После  того  как  восьмого
ноября  немцы  овладели
Тихвином,  ,  беспокойство
Федюнинского  за  судьбу
Волхова  возросло.  Он  отда¬
вал  себе  отчет  в  том,  что
захват  Тихвина  является
лишь  звеном  в  задуманной
врагом  операции,  цель  ко¬
торой  —  овладение  терри¬
торией  к  востоку  от  Ленин¬
града,  включая  ладожское
побережье.  Чтобы  предот¬
вратить  катастрофу,  необ¬
ходимо  было  остановить
противника,  рвавшегося  к
Волхову.
 А.  Маковский
 Президент  в  отчаянии  на¬
жал  на  курок  автомата  и
не  останавливался,  пока  не
опорожнил  весь  диск.
Стрельбу  начали  из  окон
обоих  этажей.  Один  за  дру¬
гим  двинулись  два  танка,
прикрытые  дымом  горяще¬
го  дворца,  смяли  главные
ворота  и  вкатились  во  внут¬
ренний  двор.  За  ними  по¬
следовали  солдаты.  Бой
завязался  у  парадной  лест¬
ницы.
 В.  Жалакявичус

библиотека
 приложение  к  журналу
-сельская  молодежь”
 (£,'  «Молодая  гвардия»,  1977  г.

издательство  цк  влксм
 "молодая

гвардия1
 Москва  1977

I
 Англичанин  и  американец  то¬
ропливо  поднимались  по  лестнице,
ведущей  на  второй  этаж  из  подъ¬
езда,  который  в  кремлевском  про¬
сторечии  именовался  «крылечком».
 Собственно,  таких  подъездов,
одинаковых,  старинных,  прикрытых
металлическими  крышами  с  резны¬
ми  козырьками,  в  этом  здании  быв¬
шего  царского  сената*  было  два.  Но
«крылечком»  почему-то  назывался
лишь  тот,  что  выходил  на  Иванов¬
скую  площадь.
 Да  и  назначение  этих  подъез¬
дов  было  различным.  На  «крылеч¬
ко»  доставлялись  наиболее  срочные
документы,  адресованные  лично
Сталину.  Отсюда  же  поднимались
на  второй  этаж  работники  Совнар¬
кома.  Вторым  подъездом,  почти
примыкавшим  к  зубчатой  стене,
отделявшей  Кремль  от  Красной
площади,  пользовались  члены  По¬
литбюро,  а  с  начала  войны  и  не¬
которые  военные.
 Существовал  и  еще  один  подъ¬
езд,  третий,  угловой,  тоже  располо¬
женный  вблизи  кремлевской  стены.
Но  это  был  подъезд,  так  сказать,
официальный,  предназначенный  для
тех,  для  кого  вызов  в  Кремль  яв¬
лялся  событием.
 Оба  иностранца  хорошо  знали
по  описаниям,  как  выглядит  имен¬
но  этот  подъезд  здания,  в  котором
работал  Сталин.  Но  их  сейчас  под¬
везли  к  другому  входу,  и  лестница,
по  которой  они  поднимались,  была
узкой  и  лишенной  какой-либо  па¬
радности.
 7

Преодолев  первые  ступени,  англичанин  и  американец  молча
переглянулись,  как  бы  спрашивая  друг  друга:  к  кому  же  все-
таки  они  идут?..
 Англичанина  звали  лорд  Уильям  Максуэлл  Эйткен  Бивер-
брук,  он  был  одним  из  крупнейших  капиталистов  Англии,  вла¬
дельцем  газетного  концерна  «Лондон  экспресс  ньюспейпер  ли-
митед»  и  активным  деятелем  консервативной  партии.
 Американец  принадлежал  к  числу  наиболее  богатых  людей
Соединенных  Штатов,  был  владельцем  или  совладельцем  многих
промышленных  компаний  и  финансовых  корпораций,  считался
одним  из  влиятельных  лидеров  демократической  партии,  и  звали
его  Аверелл  Гарриман.
 Оба  они  только  вчера  прибыли  в  Советский  Союз  в  качестве
особоуполномоченных  премьер-министра  Великобритании  Чер¬
чилля  и  президента  Соединенных  Штатов  Рузвельта,  и  ни  тот,
ни  другой  еще  полчаса  назад  не  знали,  состоится  ли  та  важная
встреча,  ради  которой  они  проделали  столь  нелегкий  в  военное
время  воздушный  путь  в  Москву.
 В  английском  посольстве,  куда  29  сентября  1941  года  во  вто¬
рой  половине  дня  приехал  Гарриман  в  сопровождении  амери¬
канского  посла  в  Москве  Штейнгарта,  чтобы  вместе  с  уже  ожи¬
давшим  его  там  Бивербруком  отправиться  к  шести  часам  вечера
в  Кремль,  царила  нервная,  тревожная  атмосфера.  Сведения  о  том,
что  немцы  концентрируют  большие  силы  на  Центральном,  Запад¬
ном  направлении,  чтобы  ударить  на  Москву,  проникли  и  сюда,
в  тихий  особняк  на  Софийской  набережной.
 Среди  иностранных  корреспондентов,  группировавшихся  во¬
круг  посольств,  вот  уже  несколько  дней  циркулировали  слухи
о  намерении  Советского  правительства  вывезти  дипломатический
корпус  из  Москвы.  И  слухи  эти  на  фоне  продолжавшейся  эва¬
куации  из  столицы  многих  промышленных  предприятий  и  уч¬
реждений  лишь  усиливали  атмосферу  неопределенности  и  напря¬
женного  ожидания  в  посольствах,  особенно  в  тех  из  них,  кото¬
рые  представляли  правительства,  находящиеся  в  состоянии  войны
с  Германией.
 В  качестве  нового  местопребывания  дипкорпуса  называлась
Самара  —  город  на  Волге,  несколько  лет  назад  переименован¬
ный  в  Куйбышев  и  расположенный  более  чем  в  тысяче  километ¬
ров  от  Москвы.
 Из  всех  сотрудников  посольства  Великобритании,  занятых  об¬
суждением  то  опровергаемых,  то  вновь  возникающих  тревожных
слухов,  пожалуй,  лишь  сам  посол  Стаффорд  Криппс  до  недавнего
8

времени  сохранял  относительное  спокойствие.  Но  в  посольстве
знали,  что  внешнее  спокойствие  посла  отнюдь  не  свидетельствует
о  его  уверенности  в  том,  что  серьезной  угрозы  Москве  не  суще¬
ствует.  Просто  холодный,  уравновешенный  Криппс  считал  ниже
своего  достоинства  поддаваться  нервозности  и  проявлять  какие-
либо  признаки  паники.
 Стаффорд  Криппс  не  был  профессиональным  дипломатом  и
считал  себя  прежде  всего  политическим  деятелем.  Он  и  в  самом
деле  до  недавнего  времени  не  имел  отношения  к  Форин  оффи-
су  —  британскому  министерству  иностранных  дел.  В  свое  время
Криппс  несколько  лет  посвятил  адвокатской  практике,  затем
был  заместителем  генерального  прокурора.  Больше  всего  его  за¬
нимала  политика.
 Либерал  по  партийной  принадлежности  и  фабианец  по  убеж¬
дениям,  он  впервые  был  избран  в  английский  парламент
в  1931  году  и  в  партии  и  в  парламенте  считался  весьма  «левым»,
поскольку  выступал  за  англо-советское  сближение,  а  перед  вой¬
ной  ратовал  за  создание  блока  демократических  государств  про¬
тив  Гитлера.  Взгляды  Криппса  показались  руководству  лейбори¬
стов  настолько  радикальными,  что  дело  кончилось  исключением
его  из  партии.
 Но  вот  разразилась  вторая  мировая  война,  к  власти  в  Вели¬
кобритании  пришел  Черчилль,  и  в  июне  сорокового  года  Стаф¬
форд  Криппс  направился  в  Москву  в  качестве  «посла  его  вели¬
чества».
 Можно  было  легко  понять,  почему  ищущий  взгляд  нового
премьер-министра  остановился  именно  на  Криппсе,  —  Черчилль,
несомненно,  считал,  что  «левый»  лейборист,  к  тому  же  исклю¬
ченный  за  свой  «радикализм»  из  партии,  не  связанный  в  про¬
шлом  с  правительством,  заклеймившим  себя  мюнхенским  сгово¬
ром,  будет  доброжелательно  принят  в  Москве.
 «Радикализм»  же  Криппса  мало  пугал  консерватора  Черчил¬
ля,  —  в  конце  концов,  он  и  сам  побывал  некогда  в  либеральной
партии  и  отлично  понимал,  что,  когда  речь  идет  об  основных
интересах  «истэблишмента»  —  Британской  империи,  голоса  кон¬
серваторов  и  лейбористов  сливаются  в  едином  хоре.
 Черчилль  не  без  основания  считал  Криппса  неглупым  чело¬
веком,  хотя  однажды  иронически  заметил,  что  грудь  его  напо¬
минает  клетку,  в  которой  две  белки  —  добросовестность  и  карье¬
ризм  —  находятся  в  состоянии  постоянной  войны.
 В  Криппсе  и  в  самом  деле  сочетались  дисциплинированность
и  чувство  ответственности  перед  оказавшим  ему  доверие  Черчил¬
лем  с  самоуверенностью  и  честолюбием.  В  душе  он  был  убеж¬
ден,  что  лучше  премьера  знает,  как  надо  руководить  государ¬
9

ством,  лучше,  чем  генералы,  разоирается  в  стратегии  и  тактике
современной  войны  и  является  лучшим,  самым  авторитетным
послом  Великобритании  в  Москве  из  всех,  кто  когда-либо  зани¬
мал  эту  должность.
 Эта  убежденность  в  сочетании  с  сознанием,  что,  в  отличие  от
прошлых  послов  —  чиновников  Форин  оффиса,  он  является
прежде  всего  политическим  деятелем,  и  помогала  Криппсу  со¬
хранять  спокойствие  и  невозмутимость,  когда  в  Москве  наступи¬
ли  трудные  дни...
 Но  в  самое  последнее  время  сотрудникам  британского  по¬
сольства  стало  казаться,  что  даже  «невозмутимый  Стаффорд»  те¬
ряет  свою  пресловутую  выдержку.
 Он  и  действительно  терял  ее.  Сознание,  что  немцы  неожидан¬
ным  рывком  могут  вплотную  приблизиться  к  Москве  или  даже
захватить  ее,  угнетало  Криппса.  Нет,  он  не  боялся  за  собствен¬
ную  судьбу,  так  как  был  уверен,  что  дипкорпус  в  последний
момент  успеют  эвакуировать,  но  мысль  о  переезде  куда-то  за
тридевять  земель,  откуда  связь  с  премьер-министром  будет  под¬
держивать,  конечно  же,  гораздо  труднее,  тревожила  посла.
 Впрочем,  не  это  было  основной  причиной  нервозного  состоя¬
ния,  в  котором  сейчас  находился  Криппс.  Все  объяснялось  куда
проще:  появление  в  Москве  Бивербрука  он  воспринял  как  удар
по  собственному  прессижу.
 Криппса  вообще  раздражал  этот  напористый,  резкий,  само¬
уверенный  человек,  к  тому  же  как  один  из  консерваторов  являв¬
шийся,  так  сказать,  его  партийным  врагом.  И  все  же  главное
для  Криппса  заключалось  в  самом  факте  приезда  Бивербрука.
До  сих  пор  Криппс  считал  себя  единственным  доверенным  лицом
Черчилля  в  Советском  Союзе.  И  то,  что  важные  переговоры  со
Сталиным  премьер-министр  поручил  проводить  не  ему,  а  этому
газетному  магнату,  вызывало  у  Криппса  чувство  обиды  и  внут¬
реннего  протеста.
 До  Гарримана  ему  не  было  дела.  Гарриман  —  это  Америка.
Но  Бивербрук!  Его  присутствие  в  Москве,  да  еще  в  качестве  лич¬
ного  представителя  премьер-министра,  отодвигало  Криппса  на
второй  план,  и  примириться  с  этим  было  трудно.
 Криппс  старался  скрыть  раздражение,  но  чувствовал,  что
выдержка  изменяет  ему.
 С  той  минуты,  как  он  увидел  Бивербрука  в  стенах  посольско¬
го  особняка,  «две  белки»  в  его  груди  начали  свою  очередную
схватку.  Сознание  важности  миссии,  с  которой  приехал  Бивер¬
брук,  поощряло  «белку  добросовестности»,  —  Криппс  старался
возможно  полнее  передать  Бивербруку  всю  ту  информацию  о  во¬
енном  положении  Советского  Союза,  которой  он  располагал.
 10

Но  честолюбие,  смешанное  с  обидой,  мешало  Криппсу  в  разго¬
воре  с  Бивербруком  и  Гарриманом  придерживаться  какого-то
определенно!  о  тона.  Его  речь  была  то  взволнованной,  то  под¬
черкнуто  официальной,  то  даже  язвительной...
 Сначала  Криппс  проинформировал  Бивербрука  и  Гарримана
об  обстановке,  сложившейся,  по  его  данным,  на  фронтах.  Он
говорил  торопливо,  и  в  голосе  его  звучала  нескрываемая  тре¬
вога.  Немцы  находятся  на  подступах  к  Москве.  Ленинград  бло¬
кирован.  Авиация  Гитлера  господствует  в  воздухе,  а  немецкие
танки  представляют  собой  огромную  ударную  силу.  Несомненно,
что  Сталин  в  беседе  попытается  скрыть  катастрофическое  поло¬
жение,  в  котором  находится  сейчас  Россия.  Однако...
 Бивербрук  и  Гарриман  сидели  в  глубоких  кожаных  креслах
и,  казалось,  внимательно  слушали.  Со  стен  посольского  кабинета
на  них  невозмутимо  глядели  несколько  поколений  британских
монархов.  Кремовые  гофрированные  шторы  «маркизы»  на  ок¬
нах  были  опущены.  Москву  уже  окутывал  хмурый  предвечерний
сумрак,  в  кабинете  горел  свет.
 Медленно  таял  лед  в  высоких  стаканах,  наполненных  раз¬
бавленным  содовой  водой  виски.  Стакан  Бивербрука  был  уже
почти  пуст.  Гарриман  к  своему  еще  не  притрагивался,  он  сидел,
откинувшись  на  спинку  кресла  и  вытянув  длинные  ноги.
 Криппс  перешел  к  вопросу  о  предстоящей  встрече  в  Кремле
и,  казалось,  овладел  собой.  Он  высказал  предположение,  что
основное  требование  Сталина  будет  связано  с  открытием  второго
фронта.  В  этом  случае  он,  Криппс,  покорно  просит  джентльме¬
нов  позволить  именно  ему  ответить  Сталину,  поскольку  пробле¬
ма  касается  непосредственно  Англии.  Кроме  того,  чрезвычайно
важно  придерживаться  единообразия  ответов.  У  него  на  этот
счет  есть  строгие  и  точные  инструкции  премьер-министра.  Ма¬
лейшие  отклонения  дадут  возможность  Сталину  возобновить
свои  претензии  и  выставить  Великобританию  основной  виновни¬
цей  создавшегося  на  германо-советском  фронте  положения.
Джентльменам,  несомненно,  известно,  что  еще  в  начале  месяца
Сталин  просил  премьер-министра  перебросить  северным  путем
на  русский  фронт  несколько  дивизий,  но  получил  отказ.  Он,
Криппс,  имеет  точные  инструкции  Черчилля  о  том,  как  следует
комментировать  отказ,  если  Сталин  вновь  вернется  к  этому
вопросу...
 Криппс  действительно  имел  такие  инструкции.  Но  сейчас  дело
было  не  только  в  них,  а  в  том,  что,  когда  Сталин  обратился
к  Черчиллю  с  предложением  послать  на  советско-германский
фронт  хотя  бы  двадцать  —  двадцать  пять  дивизий,  Криппс  по¬
торопился  довести  до  сведения  премьер-министра  свое  мнение,
11

что  делать  этого  ни  в  коем  случае  не  следует,  аргументируя
отказ  тем,  что  подобный  шаг  ослабил  бы  оборону  Англии.
 История  знает  достаточно  примеров,  когда  социал-демократ
выражал  взгляды  куда  более  реакционные,  чем  обладавший
умом  и  дальновидностью  представитель  крупной  буржуазии.
 Так  или  иначе,  но  миллионер  Бивербрук  занимал  позиции
гораздо  более  определенные  и  последовательные,  чем  лейборист
Криппс,  когда  дело  касалось  реального  военного  сотрудничества
Англии  и  Советского  Союза.
 Для  Криппса  же  вопрос  о  втором  фронте  стал  вопросом  его
личного  престижа.  Поэтому  сейчас  он  настоятельно  требовал,
чтобы  ни  Гарриман,  ни  уж,  во  всяком  случае,  Бивербрук  не
вступали  со  Сталиным  в  дискуссию  на  эту  тему,  даже  если  он
ее  затронет,  а  предоставили  бы  действовать  ему,  Криппсу.
 На  широком,  сплошь  изрезанном  морщинами  лице  Бивер-
брука  застыла  ироническая  усмешка.
 Криппс  с  раздражением  перевел  свой  взгляд  с  него  на  Гар-
римана,  сделал  короткую  паузу  и,  уже  ни  к  кому  в  отдельности
не  обращаясь,  сказал:
 —  И  последнее,  джентльмены.  Не  исключено,  что  Сталин  во¬
обще  предпочтет  уклониться  от  встречи  с  вами  и  поручит  про¬
вести  беседу  Молотову.  В  этом  случае,  —  он  слегка  скривил
свои  тонкие  губы,  —  я  завидую  вам  еще  меньше.  Если  Сталин
при  желании  может  обсуждать  любые  аспекты  ведения  войны,
то  с  Молотовым  это  исключается.  Он  будет  держаться  точно
в  рамках  полученных  инструкций.  От  сих  до  сих.
 Во  время  длинной  речи  Криппса,  сначала  торопливой  и  встре¬
воженной,  а  затем  нарочито  монотонной  и  менторской,  Бивербрук
и  Гарриман  молча  и  безучастно  смотрели  в  пространство.  Им
было  скучно  слушать  посла.  Всё,  за  исключением,  пожалуй,  по¬
ложения  на  фронтах,  которое,  если  сведения  Криппса  верны,
оказалось  еще  хуже,  чем  они  себе  представляли,  было  хорошо
им  известно.
 Что  же  касается  ссылок  Криппса  на  инструкции,  то  и  Би¬
вербрук  и  Гарриман  принадлежали  не  к  тем,  кто  покорно  вы¬
полняет  инструкции,  а  к  тем,  кто  их  создает.
 Эти  люди  не  испытывали  никаких  симпатий  к  коммунизму.
Но  они  умели  смотреть  вперед  и  не  всегда  подчиняться  законам
той  элементарной  социальной  логики,  которая  диктует  стерео¬
типные  решения.
 И  темпераментный,  циничный,  любящий  выпить  и  щеголь¬
нуть  грубым,  простонародным  словцом  газетный  магнат  лорд
Бивербрук,  и  волевой,  холодный,  сдержанный  в  речах  Гарри¬
ман,  конечно,  знали  цену  точному  расчету,  знали,  что  без  учета
12

конъюнктуры  экономической  и  политической,  без  анализа  соот¬
ношения  сил  как  в  своих  собственных  странах,  так  и  в  других,
в  тех,  на  которые  прямо  или  косвенно  распространялась  власть
или  влияние  их  банков,  их  газет,  их  армий,  их  государственного
аппарата,  достигнуть  поставленной  цели  невозможно.
 В  правительственных  кругах  Англии  и  Америки  было  нема¬
ло  людей,  способных  к  подобного  рода  тщательной  калькуляции.
Но  большинство  из  них  как  бы  завораживала  мысль,  что  Гитлер
является  самым  решительным,  самым  агрессивным  и  лучше  всего
вооруженным  врагом  коммунизма.  Тех  же,  кто  умел  смотреть
глубже,  было  значительно  меньше.  Но  именно  к  этому  меньшин¬
ству  принадлежали  Бивербрук  и  Гарриман,  убежденные,  что,
как  ни  парадоксален  союз  с  большевистской  Россией,  которую
их  правительства  совсем  недавно  с  радостью  готовы  были  с  го¬
ловой  выдать  тому  же  Гитлеру,  этот  союз  необходим  теперь,
когда  уже  не  оставалось  сомнений,  что  фюрер  явно  стремится
к  мировому  господству.
 И  в  Англии,  ведущей  борьбу  непосредственно  за  свое  суще¬
ствование,  и  в  далеких  от  поля  битвы  Соединенных  Штатах  те¬
перь  уже  понимали,  чем  грозило  бы  резкое  изменение  соотно¬
шения  сил  в  Европе,  если  бы  Гитлеру  удалось  добиться  победы
на  Восточном  фронте.
 В  том,  что  Советской  России  сейчас  надо  помогать,  сомнений
не  было.  И  конечно  же,  не  для  того,  чтобы  вести  со  Сталиным
риторические  споры  о  втором  фронте,  предприняли  Бивербрук  и
Гарриман  свое  путешествие  в  Москву.  Тем  более  что  они  отлич¬
но  знали,  ни  в  сорок  первом,  ни  в  сорок  втором  году  такой  фронт
не  откроется.
 Они  были  деловыми  людьми.  И  если  месяц  назад  предста¬
витель  Рузвельта  Гопкинс  посетил  Сталина  прежде  всего
с  целью  убедиться,  что  Россия,  несмотря  на  серьезные  неудачи
в  первые  недели  войны,  готова  продолжать  борьбу  с  Гитлером
до  победного  конца,  то  главная  цель  поездки  Гарримана  и  Би-
вербрука  была  более  конкретной:  предложить  Сталину  матери¬
ально-техническую  помощь.
 Нет,  никак  не  для  дискуссии  о  втором  фронте,  которой  так
опасался  этот  самолюбивый  и  претенциозный  Криппс,  приехали
в  Москву  Гарриман  и  Бивербрук.  Другие  проблемы  требовали
хорошо  продуманного  решения.  Даже  если  Россия  выдержит  но¬
вый  натиск  врага  и  в  конце  концов  сумеет  перейти  к  наступле¬
нию,  то  как  долго  продлится  эта  война?  И  каков  должен  быть
размер  англо-американской  помощи  Советскому  государству?
 Да,  сегодня  и  Соединенные  Штаты  и  Англия  заинтересованы
в  победе  России.  Но  так  ли  уж  необходимо,  чтобы  эта  победа
13

пришла  возможно  скорее.  Не  лучше  ли,  если,  отвлекая  немецкие
войска  с  Западного  фронта  на  Восточный  и  обеспечивая  тем
самым  «непотопляемость»  английских  островов,  Советский  Союз
будет  воевать  долгие  годы  и  обретет  желанную  победу  лишь
при  последнем  издыхании?
 Но  если  высшая  цель  состоит  именно  в  том,  чтобы  послево¬
енный  рассвет  встретили  поверженная,  разгромленная  Германия
и  обессиленная,  обескровленная  Россия,  то  и  размер  помощи,
оказываемой  сейчас,  необходимо  тщательно  скалькулировать,
чтобы  он  был  «не  меньше»,  но  и  «не  больше»...
 Именно  об  этом,  о  предстоящем  неизбежном  торге  со  Ста¬
линым,  размышляли  сейчас  Бивербрук  и  Гарриман,  делающие
вид,  что  внимательно  слушают  тривиальные  рассуждения  Крипп¬
са.  И  только  при  последних  словах,  когда  Криппс  высказал  со¬
мнение,  примет  ли  их  Сталин,  оба  насторожились.
 —  Вы  полагаете,  что  Сталин  может  уклониться  от  разгово¬
ра?  —  встревоженно  спросил  Гарриман,  весь  подавшись  впе¬
ред.  —  Но  ведь  о  нашей  встрече  имелась  предварительная  дого¬
воренность!
 —  Разумеется,  —  корректно  склоняя  голову,  подтвердил
Криппс.  —  Но  сегодня  военная  ситуация  резко  изменилась
к  худшему.  Кроме  того,  я  не  знаю  человека,  более  безразличного
к  дипломатическому  протоколу,  чем  Сталин.  Напомню  вам,  что
с  тридцать  девятого  года  до  вторжения  Германии  в  Россию  он
ни  разу  не  удостоил  посла  Великобритании  личной  аудиенции.
 —  Перестаньте,  Криппс!  —  небрежно  махнул  рукой  Бивер¬
брук.  —  Жалуйтесь  на  эго  Чемберлену.  Впрочем,  Сталину,  на¬
верное,  было  бы  любопытно  увидеть  хотя  бы  одного  британского
представителя  с  надлежащим  образом  оформленными  полномо¬
чиями.
 —  Не  я  посылал  в  Москву  британскую  военную  миссию,  —
резко  ответил  Криппс.  —  И  если  мне  не  изменяет  память,  де¬
легация  Франции  также  не  имела  надлежащего  мандата.
 —  Может  быть,  поэтому  нацисты  и  маршируют  сейчас  на
Елисейских  полях,  —  с  усмешкой  произнес  Бивербрук.  —  Если
бы  ослу  Чемберлену...
 —  Господа,  —  вмешался  молчавший  до  сих  пор  Штейн-
гарт,  —  я  думаю,  что  мы  уклоняемся  от  темы.  Насколько  я  по¬
нимаю,  Стаффорд,  у  вас  есть  сомнения  в  том,  что  встреча  со
Сталиным  состоится?
 Он  посмотрел  на  часы  и  добавил:
 —  Сейчас  уже  десять  минут  шестого!
 —  Я  не  имел  возможности  связаться  лично  с  господином
Сталиным,  —  не  без  язвительности  ответил  Криппс.  —  Может
14

быть,  вам,  Лоуренс,  повезло  больше?  —  спросил  он,  переводя
взгляд  на  Штейнгарта.
 Гарриман  резко  встал.
 —  Вот  что,  —  решительно  произнес  он,  —  я  повторяю:  день
и  время  встречи  были  согласованы  шифровками.  Если  у  вас,
Криппс,  есть  основания  считать,  что  встреча  может  не  состоять¬
ся,  то  не  гадайте,  а  снимите  трубку  вот  этого  телефона,  набе¬
рите  номер  Сталина  и...
 Криппс  предостерегающе  поднял  руку,  точно  отталкивая
от  себя  Гарримана.
 —  Это  исключается,  сэр!  Позвонить  Сталину?!  —  Он  усмех¬
нулся.  —  Единственное  место,  куда  я  могу  позвонить,  —  это
протокольный  отдел  Наркомата  иностранных  дел.  И  на  самый
крайний  случай  —  в  секретариат  Молотова.  В  наркомат  я  уже
звонил  утром.  Там  ответили,  что  о  встрече  им  ничего  не  из¬
вестно,  но  если  она  назначена,  то  нас  известят  своевременно.
 —  Тогда  звоните  Молотову!  —  нетерпеливо  сказал  Гарриман.
 —  Вы  хотите  сказать,  в  секретариат  Молотова?  Что  ж,  тогда
вместо  одного  вы  будете  иметь  два  одинаковых  ответа.
 —  Но  на  чем  же,  черт  побери,  Криппс,  —  взорвался  Бивер-
брук,  —  основаны  ваши  сомнения?
 —  На  том,  сэр,  —  ответил  Криппс,  поднимаясь  со  стула,  —
что  сейчас  уже  четверть  шестого,  а  никаких  звонков  нет.  Это
во-первых.  А  во-вторых,  на  том,  что  положение  на  фронтах  ка¬
тастрофическое  и  Сталин  вряд  ли  может  сейчас  заниматься  чем-
либо,  кроме  руководства  войсками.  И  наконец,  я  бы  на  месте
Сталина,  несомненно,  поручил  вести  переговоры  Молотову,  хотя
бы  для  того,  чтобы  сохранить  себе  свободу  рук.
 Бивербрук  одним  глотком  допил  остаток  своего  виски,  по¬
ставил  пустой  стакан  на  низкий  столик  и,  сощурив  глаза,  мед¬
ленно  произнес:
 —  Вы  и  в  самом  деле  можете  представить  себя  на  месте
Сталина,  Стаффорд?
 —  Надеюсь,  это  шутка,  милорд?  —  с  холодной  яростью
проговорил  Криппс  и  перевел  взгляд  на  Гарримана,  как  бы  ища
его  защиты.
 Но  американец  сидел  молча,  полуопустив  веки.  Казалось,  что
он  не  слышал  этой  перепалки  и  мыслями  своими  находился
где-то  за  пределами  посольства.
 Несколько  секунд  длилось  молчание.  Потом  Гарриман  под¬
нял  глаза  и,  глядя  в  упор  на  Криппса,  спросил:
 —  Вы  убеждены,  что  положение  на  фронте  столь  катастро¬
фично?  Нам  очень  важно  не  ошибиться  в  оценке  ситуации.
 —  Я  не  знаю,  сэр,  другого  слова,  которое  более  точно  харак¬
15

теризовало  бы  положение,  —  угрюмо  произнес  посол.  —  Впро¬
чем,  я  мог  бы  пригласить  нашего  военного  атташе  и...
 Он  не  договорил,  потому  что  в  дверь  постучали  и  затем  она
бесшумно  открылась.  На  пороге  стоял  невысокий  человек  с  бес¬
цветным,  чисто  выбритым  лицом.  Он  был  одет  в  черный  пиджак
и  темные  брюки  в  едва  заметную  серую  полоску.  Ему  не  хва¬
тало  лишь  котелка  и  зонтика,  чтобы  полностью  походить  на
одного  из  сотен  неразличимых  мелких  чиновников  английского
министерства  иностранных  дел,  которых  можно  увидеть  на  лон¬
донской  Уайтхолл  перед  началом  или  по  окончании  работы  ми¬
нистерства.
 —  Что  вам  надо,  Джеймс?  —  недовольно  спросил,  поворачи¬
ваясь  к  нему,  Криппс  и,  не  дожидаясь  ответа,  проговорил  при¬
вычной  скороговоркой:  —  Позвольте  представить  вам,  джентль¬
мены,  сотрудника  нашего  посольства...
 —  Вот  как?  —  не  давая  ему  закончить,  подчеркнуто  удив¬
ленно  воскликнул  Бивербрук.  —  Не  скажи  вы  нам  этого,  я  был
бы  уверен,  что  ваш  Джеймс  свалился  на  нашу  голову  прямо  из
Форин  оффиса...
 —  Простите,  сэр,  простите,  джентльмены,  —  делая  торопли¬
вый  поклон,  тихо  сказал  тот,  кого  звали  Джеймсом  и  чья  фа¬
милия  так  и  не  прозвучала  в  этой  комнате.  —  Я  бы  никогда  не
решился  прервать  вашу  беседу,  но  сейчас  уже  двадцать  минут
шестого,  а  прием  в  Кремле  назначен  на  шесть...
 —  Но  какого  черта  вы  нам  об  этом  напоминаете,  —  взорвался
Бивербрук,  —  если  до  сих  пор  нет  никаких  сведений?..
 —  Простите,  сэр,  —  учтиво  прервал  его  чиновник,  —  толь¬
ко  что  звонили  из  Кремля.  Машины  выезжают.  Здесь  всего  пять
минут  езды...
 В  пять  часов  сорок  минут  вечера  две  машины  ЗИС-101  подъ¬
ехали  к  металлической  ограде  английского  посольства.
 Город  уже  погрузился  в  полумрак.  Холодный  осенний  ве¬
тер  гнал  мелкую  рябь  по  Москве-реке.  Чуть  покачивались  в  не¬
бе  аэростаты  воздушного  заграждения,  туго  натягивая  неразли¬
чимые  во  мгле  витые  стальные  тросы.
 Два  черных  ЗИСа  остановились  у  раскрытых  ворот,  прижав¬
шись  колесами  к  бровке  тротуара.  Из  серой  деревянной  будки,
установленной  в  двух-трех  метрах  от  ворот  посольства,  показался,
милиционер,  бросил  быстрый  взгляд  на  машины,  козырнул,  вер¬
нулся  в  будку,  снял  трубку  телефона,  сказал  несколько  слов.
 Из  первой  машины  вышел  полковник  в  голубой  с  малиновым
околышем  фуражке,  взглянул  на  часы  и  стал  прохаживаться
возле  машин.
 В  пять  сорок  пять  двери  посольского  особняка  отворились  и
 16

появились  Гарриман  и  Бивербрук  в  сопровождении  Штейягарта
и  Криппса.
 Полковник  резко  поднес  ладонь  к  козырьку  фуражки,  потом
распахнул  заднюю  дверцу  первой  машины,  приглашая  туда  Гар-
римана  и  Бивербрука.
 Шофер  другой  машины  перегнулся  назад  и  резким  толчком
тоже  открыл  заднюю  дверцу.  Полковник  знаком  указал  послам
на  эту  машину.  Когда  все  расселись,  он  занял  место  в  головной
машине  рядом  с  шофером.  Машины  рванулись  вперед  по  центру
мостовой.
 На  мосту,  ведущем  к  Боровицким  воротам  Кремля,  полков¬
ник  опустил  боковое  стекло  и,  на  мгновение  высунув  руку,  сде¬
лал  знак  человеку  в  военной  форме.  Тот  козырнул,  одновременно
отступая  в  сторону.  Двое  бойцов,  стоявших  с  винтовками  у  вы¬
крашенной  в  коричневый  цвет  будки  в  нескольких  метрах  от
арки,  за  которой  начиналась  территория  Кремля,  безмолвно  вы¬
тянулись.
 —  К  «крылечку»,  —  вполголоса  приказал  полковник  шо¬
феру.
 Почти  не  снижая  скорости,  машины  промчались  мимо  зда¬
ния  Большого  Кремлевского  дворца  и,  обогнув  пустынную  Ива¬
новскую  площадь,  застыли  у  ступеней  подъезда,  прикрытого
резным  металлическим  козырьком.
 Полковник  выскочил  первым  и  поспешно  распахнул  дверцу
машины,  приглашая  Гарримана  и  Бивербрука  выйти.  Почти
в  то  же  мгновение  плотно  закрытая  дверь  подъезда,  к  которой
вели  несколько  широких  ступеней,  отворилась,  и  появившийся
на  площадке  немолодой,  одетый  в  темно-серый  костюм  человек
негромко  сказал  по-английски:
 —  Добро  пожаловать,  господа.  Прошу  вас...
 И  отступил  в  сторону,  придерживая  дверь.
 Уже  не  оглядываясь  на  сопровождавших  их  послов,  Бивер¬
брук  и  Гарриман  поспешно  поднялись  на  площадку  и  пересту¬
пили  порог  раскрытой  двери,  с  любопытством  стараясь  разгля¬
деть,  что  там  внутри.
 Оба  они  были  убеждены,  что  проезд  в  Кремль,  само  имя  ко¬
торого  было  на  Западе  окружено  ореолом  таинственности  и  недо¬
ступности,  связан  с  многократной  проверкой  документов,  теле¬
фонными  переговорами  между  постами  охраны,  и  теперь  были
даже  несколько  разочарованы  отсутствием  всех  этих  формаль¬
ностей.
 Ничего  таинственного  не  ожидало  Гарримана  и  Бивербрука
и  там,  за  дверью.  Они  оказались  в  относительно  узком,  ярко
освещенном  проходе.  У  правой  стены  помещался  небольшой  сто-
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 17

лик,  покрытый  зеленым  сукном,  на  столике  —  телефон.  Воен¬
ный  в  фуражке  с  голубым  верхом  и  малиновым  околышем,  сто¬
явший  у  столика,  посмотрел  на  иностранцев  пристальным  и  вме¬
сте  с  тем  каким-то  отрешенно-безразличным  взглядом.
 —  Пожалуйста,  господа,  наверх!  —  сказал,  быстро  проходя
вперед,  молодой  человек  в  темно-сером  костюме.
 Бивербрука  и  Гарримана  снова  ожидало  разочарование.  Вме¬
сто  широкой  дворцовой  лестницы,  о  которой  они  не  раз  слышали
от  тех  своих  соотечественников,  кому  удалось  побывать  в  Крем¬
ле,  они  увидели  самую  обычную,  довольно  узкую  лестницу.  Че¬
ловек,  встретивший  их  на  крыльце,  поднимался  первым,  время
от  времени  оглядываясь,  как  бы  желая  убедиться,  что  иностран¬
цы  следуют  за  ним.
 Поднявшись  на  второй  этаж,  они  оказались  в  огромном,  ши¬
роком  коридоре.  По  полу  стелилась  красная  ковровая  дорожка,
по  левую  сторону  коридора  располагались  на  значительном  рас¬
стоянии  друг  от  друга  высокие,  цвета  мореного  дуба  двери
с  большими  квадратными  черными  табличками.
 Ни  Гарриман,  ни  Бивербрук  не  читали  по-русски  и  не  могли
понять,  что  написано  на  этих  табличках.  Коридор  казался  беско¬
нечно  длинным.
 Они  прошли  до  угла,  где  возле  такого  же,  как  внизу,  столика
тоже  стоял  военный,  и  повернули  направо.
 Пройдя  еще  метров  пятнадцать,  человек  в  сером  костюме
остановился  у  одной  из  дверей,  отличавшейся  от  других  тем,
что  на  ней  не  было  таблички,  и  посмотрел  на  часы.  Гарриман
и  Бивербрук  машинально  сделали  то  же.  Было  без  двух  минут
шесть.
 —  Пожалуйста,  —  негромко  проговорил  сопровождающий,  —
товарищ  Сталин  ждет  вас.
 С  этими  словами  он  каким-то  осторожным,  мягким  движением
взялся  за  ручку  двери  и  потянул  ее  на  себя.  Первым  перешаг¬
нул  порог  Гарриман.  Он  был  в  полной  уверенности,  что  сейчас
увидит  Сталина.  И  хотя  ему  не  раз  приходилось  входить  в  ка¬
бинеты  «сильных  мира  сего»  и  встречи  с  ними  были  для  него
привычным  делом,  тем  не  менее  сейчас  этот  человек,  до  сих
пор  уверенный,  что  огромное  богатство  и  политическое  влияние
уравнивают  его  со  всеми  президентами,  премьер-министрами
и  королями  на  свете,  вдруг  почувствовал  непривычное  вол¬
нение.
 Однако,  оказавшись  в  небольшой  комнате  с  двумя  дверьми
в  противоположных  стенах  и  увидев  вместо  Сталина  какого-то
бритоголового  человека,  американец  мысленно  обругал  себя.  «Ну,
конечно,  —  подумал  он,  —  надо  быть  дураком,  чтобы  не  поду¬
18

мать  о  том,  что  у  Сталина  есть  секретарь,  помощник  или  кто-
нибудь  в  этом  роде».
 Бритоголовый  поднялся,  густым  басом  произнес  что-то  по-рус¬
ски,  взглянул  на  стенные  часы.  Стрелки  показывали  ровно
шесть.
 Он  подошел  к  двери,  расположенной  по  левую  руку  от  Гар-
римана,  и,  раскрыв  ее,  снова  сказал  что-то  по-русски,  обращаясь
уже  ко  всем  четырем  иностранцам.
 Гарриман  и  Бивербрук  перешагнули  порог  почти  одновремен¬
но  и  сразу  увидели  Сталина.
 Он  стоял  в  нескольких  шагах  от  двери  и,  когда  американец
и  англичанин,  войдя  в  комнату,  направились  к  нему,  нетороп¬
ливо  произнес  несколько  слов  и  протянул  руку...
 —  Товарищ  Сталин  приветствует  вас,  —  сказал  кто-то  по¬
зади  них  по-английски.  —  Он  говорит,  что  рад  вашему  благо¬
получному  прибытию  в  Москву.
 Оглянувшись,  Гарриман  и  Бивербрук  увидели  немолодого,
полного,  невысокого  роста  человека  с  широким  лицом,  в  очках
с  толстыми  стеклами  без  оправы  и  не  сразу  сообразили,  что  это
Литвинов.
 После  того  как  два  года  назад  газеты  сообщили  об  освобож¬
дении  Литвинова  от  обязанностей  наркома  иностранных  дел  «по
собственному  желанию»,  он  исчез  с  дипломатического  гори¬
зонта.
 То,  что  после  Мюнхена  и  саботажа  переговоров  с  Советским
правительством,  которым  фактически  занимались  английская  и
французская  военные  миссии,  Литвинов  ушел  в  отставку,  никого
не  удивило,—это  была  обычная  дипломатическая  практика.  По¬
пулярный  в  Америке  и  Англии,  он  должен  был  сойти  с  между¬
народной  арены,  когда  Запад  столь  вызывающе  отказался  от
союза  с  Советским  государством.
 И  хотя  сегодня  Литвинов,  судя  по  всему,  появился  в  кабинете
Сталина  пока  лишь  в  качестве  переводчика,  тем  не  менее  это,
несомненно,  было  демонстрацией  готовности  русских  укреплять
военный  союз  с  Америкой  и  Англией.
 Сталин  произнес  еще  две-три  вежливые  фразы,  осведомляясь
о  здоровье  президента  Рузвельта  и  премьера  Черчилля  —  Лит¬
винов  переводил  почти  синхронно,  —  потом  плавным,  округлым
жестом  указал  гостям  на  ряды  стульев,  стоявших  по  обе  сто¬
роны  длинного,  покрытого  зеленым  сукном  стола.
 В  этот  момент  вошел  Молотов.  Он  ограничился  общим  покло¬
ном  и  встал  за  спиной  Сталина  в  некотором  отдалении.
 Гости  заняли  места  у  ближней  к  стене  стороны  стола,  Гар¬
риман  и  Бивербрук  в  центре,  оба  посла  —  с  краю.
 2*
 19

Сталин  сел  напротив  Гарримана,  Молотов  несколько  поодаль,
Литвинов  же  поставил  свой  стул  за  спиной  Сталина.
 Когда  все  расселись,  Бивербрук  сказал:
 —  Прежде  всего  мне  хотелось  бы  вручить  господину  Сталину
личное  письмо  от  премьер-министра  Черчилля...
 С  этими  словами  он  повернулся  к  Криппсу  и  протянул  руку.
 Криппс  вспыхнул.  Только  сейчас  он  понял,  что  допустил  не¬
совместимую  с  элементарными  требованиями  протокола  оплош¬
ность:  у  него  не  было  с  собой  письма,  которое  Бивербрук  вчера
поздно  вечером  передал  ему  для  перевода  на  русский.  Письмо
начали  переводить  сегодня  утром,  затем  в  посольство  приехали
Гарриман  и  Штейнгарт,  во  время  совещания  никто  из  сотруд¬
ников  не  решался  войти  в  кабинет  посла,  потом  столь  внезапно
поступило  сообщение,  что  машины  из  Кремля  уже  выезжают...
Словом,  письмо  осталось  в  посольстве,  и  Криппс  даже  не  был
уверен,  закончен  ли  его  перевод.
 Правда,  в  послании  Черчилля  не  содержалось  ничего  особо
важного,  кроме  выражения  готовности  помогать  Советскому  Сою¬
зу  и  лестных  фраз  по  адресу  Бивербрука  и  Гарримана.
 Тем  не  менее  произошла  непростительная  накладка,  свиде¬
тельствовавшая  как  раз  о  том,  что  посол  не  был  профессио¬
нальным  дипломатом.
 Криппс  торопливо  встал  и  произнес  несколько  быстрых
фраз.  Бивербрук  метнул  в  его  сторону  уничтожающий  взгляд,  а
Литвинов  перевел:
 —  Господин  Криппс  сожалеет,  что  русский  перевод  письма
еще  не  готов.  У  специалистов  по  русскому  языку  в  посольстве
было  слишком  мало  времени,  чтобы  успеть  сделать  перевод,
полностью  адекватный  английскому  тексту.
 Сталин  выслушал  это,  не  оборачиваясь  к  Литвинову,  веж¬
ливо  наклонил  голову  и  затем,  глядя  на  Бивербрука,  мягко
сказал:
 —  Я  понимаю.  Все  мы  иногда  испытываем  острый  недоста¬
ток  времени.  Впрочем,  я  уверен,  что  в  письме  не  содержится  ни¬
чего  такого,  чего  господин  Бивербрук  не  смог  бы  передать  в  уст¬
ной  форме.
 Гарриман,  не  принимавший  участия  в  разговоре  о  письме,
неотрывно  глядел  на  Сталина.
 Он  тотчас  же  отметил  несходство  реального  Сталина  с  его
портретами  и  фотографиями.  Сталин  оказался  ниже  ростом,
с  многочисленными  следами  оспы  на  лице,  особенно  на  подбо¬
родке,  и  черные  волосы  его  были  слегка  поседевшими  на  висках.
 Но  интересовало  Гарримана  сейчас  совершенно  другое.  Он
прожил  на  свете  пятьдесят  один  год  и  больше  половины  своей
20

жизни  посвятил  большому  бизнесу  и  политике.  Ему  доводилось
наблюдать  многих  крупных  деятелей  в  критические  периоды  их
жизни.  Он  видел  людей,  казалось  бы,  железной  воли,  но  жал¬
ких  в  минуты  крушения.  Видел  кандидатов  в  президенты,  когда
им  становилось  известно,  что  соперник  получил  большинство  го¬
лосов.  Видел  банкиров  и  промышленников,  лишь  вчера  владев¬
ших  миллионами  и  распоряжавшихся  десятками  тысяч  челове¬
ческих  судеб,  а  сегодня  оказавшихся  нищими...  И  сейчас  Гарри¬
ман,  пользуясь  тем,  что  Сталин  занят  разговором  с  Бивербруком
и  Криппсом,  пристально  всматривался  в  его  лицо,  стараясь  про¬
честь  на  нем  отражение  тех  потрясений,  которые  переживала
Советская  страна,  той  смертельной  опасности,  которой  она,  не¬
сомненно,  в  эти  часы  подвергалась.
 Он  старался  уловить  на  лице  Сталина  следы  страха  или  тре¬
вожного  ожидания,  заметить  дрожь  пальцев,  пытался  хотя  бы
по  интонации  чуждо  звучащей  речи  разгадать  душевное  состоя¬
ние  этого  человека...  Но  все  было  тщетным.  Некрасивое,  хотя  и
выразительное  лицо  Сталина  было  спокойно.  Пальцы  рук  не
дрожали.  Более  того,  он  демонстрировал  странно  благожелатель¬
ное  терпение,  ободряя  допустившего  промах  Криппса...
 «Что  это?  —  спрашивал  себя  Гарриман.  —  Игра?  Стремле¬
ние  набить  себе  цену?  Желание  создать  впечатление,  что  на
фронтах  не  происходит  ничего  угрожающего?  Безразличие,  на¬
конец?!»
 Но  безразличием  это  быть,  конечно,  не  могло:  от  исхода
войны  зависело  все.  чему  Сталин  посвятил  свою  жизнь,  да  и  са¬
ма  его  жизнь.  Желание  скрыть  истинное  положение  на  фрон¬
тах?  Но  в  общих  чертах  оно  известно  всему  миру.  Что  же  по¬
могает  этому  человеку,  которого  одни  считают  гением  всех  вре¬
мен  и  народов,  другие  —  жестоким  и  коварным  восточным  дес¬
потом,  что  помогает  ему  сохранять  самообладание?
 —  Господин  Сталин,  —  сказал  Гарриман,  —  целью  нашего
приезда  являются,  как  вы  знаете,  переговоры  о  дальнейшей  по¬
мощи  Советской  России  со  стороны  Англии  и  Соединенных  Шта¬
тов  Америки.  Мой  друг  Бивербрук  представляет  здесь  премьер-
министра  Великобритании,  я  —  президента  Рузвельта.  Мы  готовы
приступить  к  конкретным  переговорам  в  любой  момент,  когда  вы
пожелаете.  Однако  —  я  беру  на  себя  смелость  сказать  это  и  от
имени  лорда  Бивербрука  —  мы  были  бы  очень  благодарны,  если
бы  вы  нашли  возможным  коротко  познакомить  нас  с  положени¬
ем  на  фронтах.  Не  скрою,  некоторые  иностранные  наблюдатели
считаю-!  ситуацию  на  советско-германском  фронте  катастрофи¬
ческой...  Но,  может  быть,  они  недостаточно  осведомлены?  —
осторожно  добавил  Гарриман.
 21

Когда  Литвинов  произнес  слово  «катастрофической»,  пример¬
но  так  же  звучащее  и  по-английски,  Гарриман  с  особой  при¬
стальностью  посмотрел  в  лицо  Сталину.  Но  его  небольшие,  ост¬
рые  карие  глаза  спокойно  встретили  взгляд  американца.  Слегка
изогнутые  брови  не  шелохнулись.
 —  Некоторые  иностранные  наблюдатели  всегда  ч-чересчур
спешили,  предсказывая  нам  к-катастрофу,  —  сказал,  как  обычно
слегка  заикаясь,  до  сих  пор  молча  сидевший  Молотов.
 —  Не  будем  слишком  строги  к  иностранным  наблюдателям.
Им  тоже  случается  говорить  правду,  —  спокойно  произнес
Сталин.
 Он  усмехнулся,  его  усы  чуть  приподнялись,  на  мгновение
открыв  крепкие,  но  желтые  зубы  курильщика.
 И  Гарриман  подумал  о  том,  что  спокойствие  Сталина  даже
теперь,  когда  разговор  непосредственно  коснулся  положения  на
фронтах,  просто  необъяснимо.
 Сталин  вынул  из  кармана  своей  наглухо  застегнутой  серой
тужурки  с  отложным  воротником  небольшую  изогнутую  трубку,
однако  не  закурил  ее,  а  положил  перед  собой  на  стол.
 —  Хорошо,  —  сказал  он,  —  знать  о  положении  на  фронте  —
законное  желание  наших  гостей  и  союзников.  Если  говорить  ко¬
ротко,  то  положение  это  крайне  тяжелое...
 Он  помолчал  и  добавил:
 —  Не  исключено,  что  оно  на  какое-то  время  станет  еще  бо¬
лее  напряженным...
 «Он  говорит  так,  как  лектор  или  ученый,  знакомящий  посе¬
тителей  с  проблемами  научной  лаборатории...  —  изумленно  по¬
думал  Гарриман.  —  Из  какого  же  материала  сделан  этот  непо¬
стижимый  человек?!»
 ...Да,  Гарриман  не  знал,  что  только  огромное  усилие  воли,
только  десятилетиями  выработанная  привычка  ничем  не  выда¬
вать  владеющих  им  чувств,  только  упорное  стремление  сохранить
в  глазах  каждого  человека  тот  образ,  который  сложился  в  пред¬
ставлении  миллионов  людей,  помогали  Сталину  в  эти  грозные
дни  сохранять  внешнее  спокойствие.
 После  тех  дней  смятения,  которые  он  пережил  в  июне,  Ста¬
лин  будто  заковал  себя  в  броню,  не  позволяя  ни  словом,  ни  же¬
стом  проявить  свое  подлинное  душевное  состояние.
 Он  понимал,  что  судьба  страны  по-прежнему  висит  на  во¬
лоске,  несмотря  на  героизм  Красной  Армии,  несмотря  на  то,  что
советский  народ  уже  заплатил  кровью  и  за  вину  Истории,  дав¬
шей  ему  столь  мало  времени  для  мирного  строительства,  и  за  его
личный,  Сталина,  просчет  в  определении  вероятного  срока  начала
войны.
 22

Уже  сотни  тысяч  вражеских  трупов  устилали  вспаханные
авиабомбами  и  артиллерийскими  снарядами  пространства  При¬
балтики,  Белоруссии,  Украины,  но  немецкая  армия  все  еще  оста¬
валась  огромной  силой,  грозящей  самому  существованию  Совет¬
ского  государства.
 От  льдов  Арктики  до  Черного  моря  война  палила  огнем  по¬
жарищ,  рушила  города,  сжигала  села.
 И  тем  не  менее  те  иностранные  наблюдатели,  которые  не  по¬
теряли  способности  к  объективному  анализу,  не  могли  не  при¬
знать,  что  план  Гитлера  покончить  с  Советским  государством
в  течение  шести-восьми  недель  провалился.  Они  видели,  что
Красная  Армия  сдерживает  натиск  гитлеровских  войск.  Знали,
что  немцы  остановлены  на  Крайнем  Севере,  на  Северо-Западе,  на
Центральном  направлении  в  районе  Смоленска.  Вместе  с  тем  это
не  могло  заслонить  от  них  тех  грозных  фактов,  что  войска  фон
Лееба  стоят  в  пригородах  Ленинграда,  на  юге  Рунштедт  рвется
к  Харькову  и  Донбассу,  а  на  западе  фон  Бок  перегруппировы¬
вает  силы,  несомненно  готовясь  к  новому  наступлению  на  Мо¬
скву.
 ...Обо  всем  этом  коротко,  сжато,  но  и  ни  в  чем  не  преумень¬
шая  опасности,  говорил  сейчас  Сталин,  и  его  спокойный,  почти
лишенный  интонаций  голос  и  плавные  движения  рукой,  кото¬
рыми  он  как  бы  подчеркивал  то,  что  считал  наиболее  важным,
казалось,  находились  в  противоречии  с  содержанием  его  речи.
 Четверо  иностранцев  слушали  с  напряженным  вниманием.
И  по  тому,  как  вел  себя  Сталин,  никто  из  них  не  мог  себе  пред¬
ставить,  что  за  последние  двое  суток  он  спал  в  общей  слож¬
ности  не  более  четырех-пяти  часов,  что  непосредственно  перед
тем,  как  они  пришли,  здесь  же,  в  этой  комнате,  командующий
Московским  военным  округом  Артемьев  окончил  свой  доклад
Сталину  о  мероприятиях  по  укреплению  ближних  подступов
к  Москве,  а  часом  раньше  начальник  Генштаба  Шапошников  и
начальник  Главного  разведывательного  управления  Голиков  по¬
ложили  на  стол  Сталину  последнюю  сводку  о  концентрации  вра¬
жеских  войск  против  Западного  фронта  —  в  районах  Духовщины,
Смоленска,  Рославля,  Шостки  и  Глухова...
 Можно  было  подумать,  что  в  этом  строгом  кабинете  всегда
царят  тишина  и  спокойствие  и  что  нет  и  не  может  быть  собы¬
тия,  которое  заставило  бы  человека  в  серой,  наглухо  застегнутой
куртке  и  гражданского  покроя  брюках,  заправленных  в  начи¬
щенные  до  блеска  сапоги,  ускорить  свою  неторопливую  речь.
 Гарриман  и  Бивербрук  не  знали  и  не  могли  знать  о  том,  что
в  течение  нескольких  предшествовавших  их  беседе  часов  Сталин
то  и  дело  связывался  с  командующими  фронтами  Центрального
23

направления  Коневым,  Буденным  и  Еременко,  с  начальником
Оперативного  управления  Генштаба  Василевским,  не  знали  и  не
могли  знать,  что  спокойного  и,  казалось,  никуда  не  спешившего
Сталина  в  приемной  ждали  вызванные  им  генералы  и  Сталин
помнил  об  этом,  хотя  ни  разу  не  позволил  себе  бросить  взгляд  на
круглые  стенные  часы.
 Да,  Сталину  дорога  была  каждая  минута,  его  ждали  срочные,
неотложные  дела.
 Но  он  хорошо  знал,  что  Красной  Армии  не  хватает  танков,
самолетов,  зенитных  орудий  и  что  от  сидящих  сейчас  в  его  ка¬
бинете  людей  во  многом  зависит,  удастся  ли  получить  хотя  бы
часть  этой  недостающей  техники  или  нет.
 —  ...Таким  образом,  —  сказал  Сталин,  заканчивая  обзор  по¬
ложения  на  фронтах,  —  успех  врага  следует  объяснять  прежде
всего  его  преимуществом  в  вооружении.  Противник  на  сего¬
дняшний  день  имеет  трех-  или  четырехкратное  превосходство
в  танках.  И  если  принять  во  внимание,  что  пехота  немцев,  несо¬
мненно,  слабее  нашей,  то  лишение  их  преимущества  в  вооруже¬
нии  имело  бы  решающее  значение.
 Сталин  умолк,  придвинул  к  себе  открытую  коробку  «Герце¬
говины  флор»  и,  кроша  пальцами  одну  за  другой  папиросы,  стал
набивать  табаком  трубку.
 —  Следовательно,  вам  необходимы  танки?  —  спросил  Гар¬
риман.
 Сталин  покачал  головой  и  сказал:
 —  Нет.  Вернее,  не  только  танки.
 Он  зажал  трубку  в  зубах,  взял  со  стола  коробку  спичек,  раз¬
жег  трубку,  тщательно  водя  спичкой  по  поверхности  табака,  за¬
тянулся,  выпустил  клубок  дыма  и  повторил:
 —  Не  только  танки.  Нам  нужны  противотанковые  и  зенитные
орудия,  броневая  сталь  и  самолеты  всех  типов.  Кроме  того,  нам
нужны  автомашины.
 —  Это  все?  Или  вам  надо  что-либо  еще?  —  быстро  спросил
Бивербрук.
 Сталин  слегка  развел  руками,  левая  его  бровь  чуть  дрогну¬
ла,  выдавая  то  ли  удивление,  то  ли  скрытую  усмешку.  Он
сказал:
 —  Ну,  если  представитель  Великобритании  готов  во  всем  пой¬
ти  нам  навстречу,  то  я  бы  мог  добавить,  что  нам  нужен  еще  вто¬
рой  фронт.
 В  этот  момент  Криппс,  до  сих  пор  понуро  сидевший  в  конце
стола,  все  еще  переживая  допущенную  им  оплошность,  решил,
что  настало  его  время.
 Чуть  подавшись  влево,  по  направлению.  к  сидящему  в  центре
24

стола  Сталину,  он,  тщательно  подбирая  слова,  отчего  они  приоб¬
ретали  еще  более  холодный  и  формальный  характер,  начал  объ¬
яснять,  что  это  требование,  как  известно  мистеру  Сталину,  сей¬
час  неосуществимо.
 —  Что  ж,  —  снова  с  едва  уловимой  усмешкой  сказал  Ста¬
лин,  —  на  нет,  как  говорит  русский  народ,  и  суда  нет.  Но,  мо¬
жет  быть,  Англия  могла  бы  послать  к  нам  десятка  два  дивизий
для  совместных  боевых  действий,  скажем,  на  Украине?
 —  Но  господин  Сталин  уже  обращался  с  этим  вопросом
к  премьер-министру,  —  торопливо,  словно  беспокоясь,  что  Бивер¬
брук  может  опередить  его,  ответил  Криппс.  —  К  сожалению,
опасность  вражеского  вторжения  по-прежнему  висит  над  Англи¬
ей,  и  в  этих  условиях  премьер-министр,  естественно,  не  в  со¬
стоянии...
 —  Одну  минуту!  —  прервал  его  Бивербрук.  —  Мне  пришла
в  голову  неплохая  мысль.  Разумеется,  Черчилль  прав,  и,  кроме
того,  транспортировка  войск  морским  путем  на  столь  далекое
расстояние  была  бы  сопряжена  с  большими  опасностями.  Воз¬
можно,  эти  дивизии  оказались  бы  на  дне  океана,  вместо  того
чтобы  высадиться  в  Архангельске.  Но,  —  Бивербрук  перегнулся
через  стол  к  Сталину,  —  у  меня  есть  неплохая  идея.  Как  из¬
вестно,  часть  наших  войск  расположена  в  Персии.  Что,  если  мы
перебросим  одно-два  соединения  оттуда  на  Кавказ?  Ведь  это  со¬
всем  рядом!
 Всего  лишь  на  мгновение  Сталин  сощурил  глаза.
 —  Это  действительно  неплохая  идея,  господин  Бивербрук,  —
медленно,  но  как  бы  подчеркивая  каждое  свое  слово,  произ¬
нес  он.  —  Только  на  Кавказе  войны  нет,  а  на  Украине  она  идет.
Давайте  же  вернемся  к  реальности,  господа.
 Криппс  многозначительно  посмотрел  на  Бивербрука,  чуть
скривив  губы  в  иронической  улыбке:  он  чувствовал  себя  от¬
мщенным.
 —  В  самом  деле,  —  нетерпеливо  сказал  Гарриман,  —  давайте
вернемся  к  реальности.
 Он  резким  движением  придвинул  к  себе  один  из  раскрытых
блокнотов,  лежавших  в  центре  стола,  вынул  из  жилетного  карма¬
на  авторучку  и  записал,  повторяя  вслух  каждое  слово:  танки,
зенитные  орудия,  самолеты,  броня,  автомашины.  Затем,  вырвав
листок  из  блокнота,  положил  его  справа  от  себя  и  спросил:
 —  Это  все?
 Несколько  мгновений  Сталин  сосредоточенно  молчал.  Потом
сказал:
 —  Пожалуй,  нет.  Нам  нужна  еще  колючая  проволока.
 На  слове  «колючая»  в  применении  к  проволоке  Литвинов  за¬
25

пнулся,  подыскивая  английский  эквивалент,  и  Сталин  слегка  на¬
хмурился.  Однако  Литвинов  быстро  справился  с  затруднением.
 —  Сколько  необходимо  проволоки?  —  спросил  Гарриман.
 —  Скажем,  четыреста  тонн,  —  без  промедления  ответил
Сталин.
 —  Колючая  проволока  не  значится  в  том  списке,  который  мы
предварительно  подготовили,  но  я  сегодня  же  свяжусь  с  Вашинг¬
тоном  и  завтра  дам  вам  ответ.
 —  В  таком  случае,  может  быть,  целесообразно  просмотреть
вначале  весь  список?  —  спросил  Сталин.
 —  Мы  не  смогли  заранее  подготовить  экземпляр,  не  зная,  ка¬
кие  именно  поставки  вы  считаете  первоочередными,  —  быстро
вмешался  Бивербрук.  —  И  кроме  того,  если  говорить  откровенно,
мы  не  были  уверены,  что  ситуация  позволит  вам  лично  занимать¬
ся  деталями.
 —  Ситуация  мне  позволяет,  —  ответил  Сталин  без  всякой
иронии  в  голосе.
 —  Тогда,  —  проговорил  Гарриман,  —  мы  просим  господина
Сталина  сделать  перерыв  до  завтрашнего  дня.  К  этому  времени
мы  уточним  наши  возможности  по  всем  перечисленным  вами
пунктам.
 —  Отлично,  —  сказал  Сталин,  когда  Литвинов  закончил  пере¬
вод,  —  давайте  встретимся  завтра.
 Он  встал  и  попрощался  с  Гарриманом,  Бивербруком  и  пос¬
лами.
 II
 В  те  первые  месяцы  фашистского  вторжения  Гитлер  обладал
таким  военным  превосходством,  которое,  казалось  бы,  должно
было  обеспечить  ему  молниеносную  победу.
 И  он  негодовал  и  впадал  в  истерику,  не  понимая,  почему,  не¬
смотря  на  значительное  продвижение  немецких  войск  в  глубь  со¬
ветской  территории,  ему  до  сих  пор  не  удалось  захватить  ни
Ленинграда,  ни  Москвы.  Он  вззяагал  вину  за  это  на  своих  фельд¬
маршалов  и  генералов,  сетовал  на  то,  что  они  оказались  недо¬
стойными  гения  их  фюрера.  Много  позже,  в  апреле  сорок  пятого,
он  обвинит  в  этом  весь  немецкий  народ.
 Яростное  сопротивление  советских  войск  лишь  удивляло  фю¬
рера.  Понять  его  причины  фашистский  диктатор  не  мог.  Ему  ка¬
залось,  что  сопротивление  советского  народа  —  явление  времен¬
ное,  что  его  можно  подазить  с  помощью  силы,  и  только  силы.
 Проиграв  в  сентябре  сорок  первого  года  сражение  под  Ленин¬
градом,  Гитлер  сделал  из  этого  единственный  доступный  ему  вы¬
26

вод:  нужно  удвоить  ставку  в  игре  и  хоть  и  с  большим  опоздани¬
ем,  но  захватить  Москву,  поднять  над  кремлевскими  башнями
флаги  со  свастикой  и  этим  восстановить  свой  престиж.  А  Ленин¬
град  —  задушить  голодом.
 Шестнадцатого  сентября  Гитлер  утвердил  план  операции
«Тайфун».  Первоочередной  целью  фюрера  стала  теперь  Москва.
 Для  удара  на  Москву  Гитлер  решил  сконцентрировать  такое
количество  войск  и  вооружения,  которое  до  сих  пор  не  решался
сосредоточивать  ни  на  одном  направлении.  Он  забрал  у  фон
Лееба  танковую  группу  Хеппнера  и  два  армейских  корпуса.  Це¬
лая  армия  и  танковая  группа,  в  свое  время  переброшенные
Гитлером  с  Центрального  направления  на  юг  Рунштедту,  чтобы
осуществить  прорыв  в  глубь  Украины  и  далее  к  кавказской
нефти,  были  ныне  возвращены  фон  Боку.  Таким  образом,  из  че¬
тырех  танковых  групп,  которыми  располагал  Гитлер,  три  нахо¬
дились  теперь  в  группе  армий  «Центр».  И  к  концу  сентября
более  миллиона  солдат,  тысяча  семьсот  танков  и  штурмовых
орудий  и  почти  тысяча  самолетов  были  готовы  ударить  по  сто¬
лице  Советского  Союза.
 Что  же  намеревался  сделать  Гитлер  с  Москвой  после  ее  за¬
хвата?  Он  решил  затопить  Москву,  создать  море  на  том  месте,
где  этот  город  стоял  восемь  столетий.  В  специально  изданном
фюрером  приказе  предусматривалось,  что  перед  затоплением
Москва  должна  быть  окружена  «столь  плотно,  чтобы  ни  один
русский  солдат,  ни  один  житель,  будь  то  мужчина,  женщина
или  ребенок,  не  могли  покинуть  ее».
 Гитлер  хотел  затопить  и  Ленинград.  Затопление  как  способ
«мести  врагу»  было  вообще  навязчивой  идей  фюрера.  Он  не¬
навидел  воду.  Трудно  сказать,  сыграли  ли  тут  свою  роль  мисти¬
ческие  пророчества  Ганса  Хербигера  с  его  апокалипсическими
видениями  «вечного  льда»  или  на  фюрера  повлияли  «теории»
постоянной  борьбы  очистительного  огня  с  водой,  но  так  или
иначе  именно  затопление  было  той  карой,  которую  Гитлер  вож¬
деленно  мечтал  обрушить  на  Ленинград  и  Москву.
 Пройдет  три  с  половиной  года,  и  одним  из  его  последних,
предсмертных  распоряжений  станет  приказ  о  затоплении  бер¬
линского  метро  вместе  с  десятками  тысяч  укрывавшихся  там
немцев...
 Но  это  будет  весной  сорок  пятого,  а  осенью  сорок  первого
фюрер  верил,  что  скоро  ему  предстоит  принимать  парад  немец¬
ких  войск  на  Красной  площади  в  Москве.
 Под  утро  тридцатого  сентября  во  всех  подразделениях  груп¬
пы  армий  «Центр»  был  зачитан  приказ  Гитлера:
 «Создана,  наконец,  предпосылка  к  последнему  удару,  кото¬
27

рый  еще  до  наступления  зимы  должен  привести  к  уничтоже¬
нию  врага.  Все  приготовления,  насколько  это  в  человеческих
силах,  уже  окончены».
 Было  ли  это  наступление  немецких  войск  неожиданностью
для  советской  Ставки  Верховного  главнокомандования?
 Предвидел  ли  его  Сталин?
 Правильно  ли  оценил  он  сведения,  которые  во  второй  по¬
ловине  сентября  стали  стекаться  в  Генеральный  штаб,  —  докла¬
ды  командующих  фронтами,  сводки  наземной  и  воздушной
разведок,  протоколы  допросов  пленных,  свидетельствовавшие
о  том,  что  противник  на  Центральном  направлении  наращивает
и  перегруппировывает  свои  силы,  сосредоточивая  их  в  районах
Духовщины,  Ярцева,  Смоленска,  Рославля,  Шостки,  Глухова?
 Сделал  ли  он  надлежащие  выводы  из  донесения  Военного
совета  Западного  фронта,  в  котором  Ставка  и  Генштаб  пред¬
упреждались  о  том,  что  противник  подвозит  резервы  по  железной
дороге  Минск  —  Смоленск  и  по  шоссе  из  Смоленска  на  Ярцево
и  Рославль?
 Никаких  сомнений  в  том,  что  рано  или  поздно  враг  попы¬
тается  захватить  Москву,  у  Сталина  не  было.  Именно  в  пред¬
видении  этого  Ставка  создала  Резервный  фронт,  расположив  его
войска  непосредственно  в  тылу  фронта  Западного  и  намного
увеличив  таким  образом  глубину  обороны.  Именно  готовясь
отразить  немцев  на  Центральном  направлении,  Государствен¬
ный  Комитет  Обороны  приказал  срочно  создать  и  новые  ре¬
зервные  армии.  Они  формировались  в  глубине  страны  с  соблю¬
дением  необходимой  секретности.  Ускоренными  темпами  велось
строительство  Волоколамского  и  Можайского  укрепленных  рай¬
онов...
 Да,  Ставка  знала  о  том,  что  немцы  готовят  новое  наступле¬
ние.  Сталин  не  сомневался,  что  после  неудачи  под  Ленинградом
Гитлер  попытается  до  начала  зимы  взять  реванш  под  Мо¬
сквой.
 Но  отличие  реальной  войны  от  маневров  заключается,  в  част¬
ности,  в  том,  что  если  во  время  маневров  высшему  командо¬
ванию  хорошо  известны  и  силы  «наступающей»  и  «обороняю¬
щейся»  армий,  и  замыслы  их  штабов,  то  в  реальной  войне  все¬
гда  остается  область  догадок,  предположений,  прогнозов,  всегда
существует  опасность  недооценить  или  переоценить  возможности
противника,  стать  жертвой  искусной  вражеской  дезинформа¬
ции  или  принять  желаемое  за  действительное.
 Войска  Красной  Армии  на  Центральном  направлении  обла¬
28

дали  вдвое  меньшим,  чем  враг,  количеством  орудий  и  миноме¬
тов.  Только  семьсот  восехмьдесят  советских  танков  противостояли
здесь  тысяче  семистам  танкам  Гитлера  и  только  пятьсот  сорок
пять  советских  самолетов,  в  основном  устаревших  конструкций,
могли  вступить  в  противоборство  с  почти  тысячью  немецких
бомбардировщиков,  истребителей  и  штурмовиков.
 Какие  возможности  оставались  у  советского  командования,
чтобы  хоть  как-то  уравновесить  соотношение  сил?
 Пользуясь  тем,  что  фронт  под  Ленинградом  как  будто  ста¬
билизировался,  перебросить  сюда,  в  центр,  54-ю  армию,  пред¬
назначенную  для  прорыва  блокады  Ленинграда  извне?  Но  это
означало  оставить  Ленинград  на  произвол  судьбы.
 Переместить  под  Москву  с  Карельского  фронта  7-ю  армию?
Но  это  значило  дать  возможность  финнам  прорваться  к  Волхову
и  соединиться  с  немцами.
 Невозможно  было  ослабить  и  Южное  направление,  где  после
захвата  врагом  Киева  создалось  крайне  напряженное  положение.
 Оставалась  одна  возможность  —  ее  потом,  в  отчаянные,
кризисные  дни,  использует  Сталин:  перебросить  под  Москву  не¬
сколько  кадровых,  полностью  укомплектованных  и  хорошо  во¬
оруженных  дивизий  из  Забайкалья  и  с  Дальнего  Востока.
 Но  кто  мог  поручиться,  что,  узнав  об  этом,  затаившийся
пока  союзник  Германии  милитаристская  Япония  не  предпри¬
мет  неожиданный  прыжок  на  советскую  территорию?..
 ...Когда  кончаются  войны  и  генералы  переходят  на  мирное
положение,  уходят  в  отставку  или  в  запас,  на  первый  план  вы¬
ступают  историки.  Они  скрупулезно  подсчитывают,  каким  коли¬
чеством  войск  и  вооружения  обладали  воюющие  стороны,  то
есть  выясняют  именно  то,  что  каждая  из  сторон  во  время  вой¬
ны  хранила  в  строжайшей  тайне,  анализируют  сражения,  исход
которых  теперь  уже  хорошо  известен.
 И  тогда  находятся  люди,  которые  начинают  недоуменно  и
требовательно  восклицать:  «Почему?!»  Почему  одна  сторона,
зная  о  преимуществах  другой,  не  уравновесила  свои  силы?  По¬
чему  такой-то  военачальник  сосредоточил  свои  войска  там-то,
ожидая  именно  здесь  прорыва  врага,  в  то  время  как  —  это
теперь  хорошо  известно  —  неприятель  лишь  создавал  впечат¬
ление,  будто  пойдет  туда,  а  на  самом  деле  двинулся  южнее
или  севернее?!
 О  это  роковое  «теперь»!  Да,  не  столь  сложно  анализировать
ошибки  и  просчеты,  когда  они  уже  совершены,  когда  улегся  по¬
роховой  дым,  умолкли  орудия,  подсчитаны  убитые,  раненые,
пленные  и  пропавшие  без  вести,  когда  стали  очевидны  итоги
сражений,  больших  и  малых!
 29

После  всего  этого  легко  говорить  о  «даре  предвидения»  или
об  отсутствии  такового,  о  том,  когда  надо  было  отступать,  а  ко¬
гда  наступать,  где  лучше  было  расположить  войска,  каких  на¬
значить  генералов.  Куда  труднее  было  решить  такое  уравнение
со  многими  неизвестными  в  ходе  войны,  тем  более  в  кризис¬
ный  ее  момент,  какой  назревал  для  Советской  страны  в  конце
сентября  1941  года...
 Итак,  на  тридцатое  сентября  была  назначена  вторая  встреча
Гарримана  и  Бивербрука  со  Сталиным.
 А  на  рассвете  этого  дня  в  соединениях  и  частях  группы
армий  фон  Бока  был  зачитан  приказ  Гитлера  о  «последнем
ударе».
 Часом  позже  группа  армий  «Центр»  —  миллионоликое  чу¬
довище,  громыхающее  танками,  завывающее  сотнями  авиацион-
ньих  моторов,  сопровождаемое  грохотом  четырнадцати  тысяч
орудий,  —  ринулись  на  восток,  к  Москве.
 Когда  Сталину  доложили  о  том,  что  немцы  начали  новое
наступление,  он  сначала  решил  отложить  назначенную  на  два
часа  дня  встречу  с  иностранцами.  Однако  тут  же  отбросил
эту  мысль:  вопрос  о  вооружении  был  слишком  важен.
 Двадцать  четыре  часа  в  сутки  работали  советские  заводы,
производящие  танки,  самолеты,  артиллерийские  орудия.  Между
выгрузкой  с  железнодорожных  платформ  станков  и  оборудова¬
ния  эвакуированных  на  восток  предприятий  и  выдачей  этими
предприятиями  готовой  продукции  нередко  проходили  лишь  дни
и  недели.  И  тем  не  менее  рассчитывать  на  то,  что  наша  про¬
мышленность  в  ближайшее  время  сможет  произвести  такое  же
количество  боевой  техники,  каким  располагал  враг,  не  прихо¬
дилось.
 Нет,  Сталин  не  тешил  себя  иллюзией,  что  Соединенные  Шта¬
ты  Америки  и  Англия  покроют  недостаток  вооружения.  Прак¬
тика,  установившаяся  после  заключения  военного  союза  с  Ве¬
ликобританией  и  августовского  визита  Гопкинса,  показала,  что
военные  поставки  союзников  даже  в  минимальной  степени  не
удовлетворяли  потребностей  Красной  Армии.
 Но,  уверенный  в  том,  что  в  результате  нынешних  перегово¬
ров  с  Гарриманом  и  Бивербруком  можно  будет  бросить  на  чашу
весов  войны  еще  какое-то  количество  танков,  самолетов  и  ору¬
дий,  Сталин  решил  не  только  не  откладывать  назначенной  на
тридцатое  сентября  встречи,  но,  как  и  вчера,  лично  принять
в  ней  участие.
 Эта  встреча  была  короткой.  Гарриман  сообщил,  что  един¬
ственное,  о  чем  он  может  заявить  уже  сейчас,  —  это  то,  что
30

вопрос  о  поставке  колючей  проволоки  решен  положительно  и
она  будет  послана  немедленно.  Что  же  касается  остальных  ма¬
териалов  и  техники,  то  ответ  по  каждому  пункту  будет  получен
из  Лондона  и  Вашингтона  только  к  завтрашнему  дню.
 Новую  встречу  решено  было  провести  на  следующий  день.
 Когда  первого  октября,  в  шесть  вечера,  Гарриман  и  Бивер¬
брук,  на  этот  раз  не  сопровождаемые  послами,  появились  в  ка¬
бинете  Сталина,  они  уже  знали  о  начавшемся  немецком  наступ¬
лении.
 Однако  Сталин,  как  им  показалось,  был  по-прежнему  споко¬
ен,  в  поведении  его  ничего  не  изменилось.
 Как  и  накануне,  он  не  спеша  поздоровался,  предложил  Би-
вербруку  и  Гарриману  сесть,  затем  сел  сам.  На  столе  перед  ним
лежала  тонкая  красная  папка.
 —  Прежде  всего,  —  начал  Бивербрук,  —  я  хотел  бы  изви¬
ниться  за  медлительность  работы  нашего  посольства  и  вручить
вам  письмо  мистера  Черчилля.
 С  этими  словами  он  вынул  из  бокового  кармана  пиджака
плотный  конверт  и  передал  его  Сталину.
 Тот  взял  конверт,  секунду  подержал  его  в  руке,  потом,  не
читая,  отложил  в  сторону  и  медленно  произнес:
 —  Вчера  немцы  начали  большое  наступление  на  Западном
фронте.
 —  Мы  слышали  об  этом  в  посольстве  по  радио,  —  сказал
Бивербрук,  —  и,  честно  говоря,  подумали,  что  вы  не  сможете
сегодня  заниматься  ничем,  кроме  военных  дел.
 —  А  разве  мы  с  вами  занимаемся  не  военными  делами?  —
приподняв  брови,  откликнулся  Сталин.
 —  Разумеется,  —  ответил  Гарриман  и,  раскрыв  принесен¬
ную  с  собой  папку,  вынул  два  сколотых  листа  бумаги  и  про¬
тянул  их  Сталину.  —  Вот  подготовленный  список.  Мы  хотели
бы,  чтобы  вы  рассматривали  это  как  вклад  Америки  и  Вели¬
кобритании  в  наше  общее  дело.
 Сталин  взял  плотные  листки,  бросил  на  них  взгляд  и,  не
оборачиваясь,  протянул  Литвинову.
 Тот  начал  вполголоса  переводить  текст.
 Когда  он  кончил,  Сталин  сказал:
 —  Итак,  вы  предлагаете  поставлять  ежемесячно  четыреста
самолетов,  пятьсот  танков,  зенитные  и  противотанковые  орудия
и  алюминий.  И  взамен  требуете  от  нас  поставок  крупных  партий
сырья...
 —  Оно  нам  необходимо  для  военного  производства,  мистер
Сталин,  —  откликнулся  Гарриман.
 31

—  Разумеется,  —  кивнул  Сталин.  —  Ваши  требования  мы
выполним.  Однако  я  хотел  бы,  чтобы  вы  знали:  предлагаемое
вами  количество  танков  и  самолетов  далеко  не  покрывает  на¬
ших  потребностей.
 Он  говорил  медленно,  мысленно  прикидывая,  когда  смогут
прибыть  эти  столь  необходимые  именно  сейчас  первые  пятьсот
танков  и  четыреста  самолетов.
 Гарриман  расценил  медлительность  Сталина  по-своему.
 —  Вряд  ли,  мистер  Сталин,  —  с  обидой  в  голосе  произнес
он,  —  нам  есть  смысл  начинать  торговаться...
 Он  осекся  и  умолк.  Умолк  не  потому,  что  Сталин  прервал
его  словом  или  хотя  бы  жестом.  Гарриман  почувствовал,  что
не  в  силах  продолжать,  потому  что  взгляд,  который  неожидан¬
но  метнул  на  него  Сталин,  был  страшен.
 Однако  уже  в  следующую  секунду  глаза  Сталина  опять  вы¬
ражали  лишь  пристальное,  вежливое  внимание.
 —  Мы  не  торгуемся,  господин  Гарриман,  —  не  повышая
голоса,  сказал  он.  —  В  торговле  дело  касается  денег.  А  сейчас
речь  идет  о  народной  крови.  Кроме  того,  пока  эти  самолеты
и  танки  будут  доставлены  морем,  пройдет  немало  времени.
А  война  не  ждет.
 —  Простите,  я  неточно  выразился,  —  несколько  смущенно
проговорил  Гарриман.  —  Я  просто  хотел  сказать,  что  названное
количество  танков  и  самолетов  является  максимальным,  боль¬
ше  поставить  мы  не  в  силах,
 Сталин  пристально  посмотрел  в  глаза  Гарриману.  На  этот
раз  во  взгляде  Сталина  не  отразилось  ничего  необычного,  но
американцу  показалось,  что  этот  взгляд  говорит:  «Неправда!
Неправда!  И  вы  сами  знаете,  что  говорите  неправду.  Но  я  по¬
нимаю  все.  И  почему  вы  вообще  решили  дать  нам  вооружение,
и  почему  даете  его  так  мало,  и  почему  сейчас  говорите  не  то,
что  думаете».
 И,  как  бы  отвечая  на  этот  взгляд,  Гарриман  сказал:
 —  Мы  могли  бы  предложить  мистеру  Сталину  уже  сейчас
пять  тысяч  автомашин  марки  «виллис».  Если  не  ошибаюсь,
ваши  военные  хорошо  о  них  отзываются.  Их  нет  в  списке,  но
я  беру  решение  вопроса  на  себя.
 —  Спасибо,  —  произнес  Сталин.  —  «Виллисы»  нам  приго¬
дятся.
 —  Мы  могли  бы  предложить  вам  еще  бронеавтомашины...  —
начал  было  Бивербрук,  но  Сталин  пренебрежительно  махнул
рукой:
 —  Нет.  Это  машины-ловушки.  Нам  нужны  грузовики-трех¬
тонки.  У  нас  достаточно  своих  полуторок,  но  нужны  трехтонки.
 32

Гарриман  кивнул  и,  как  в  первый  ра;з,  записав  что-то  в  блок¬
ноте,  вырвал  листок  и  положил  в  карман.
 Затем  сказал,  обращаясь  к  Сталину:
 —  Вы  справедливо  заметили,  что  морской  путь  долог.  По¬
чему  бы  нам  не  наладить  транспортировку  самолетов  непосред¬
ственно  через  Аляску?  —  Он  встал  и,  подойдя  к  стоявшему
в  углу  кабинета  глобусу,  прочертил  на  нем  пальцем  линию  от
Соединенных  Штатов  к  северо-восточному  побережью  Советского
Союза.  —  Это  кратчайший  и  наиболее  быстрый  путь!  Тогда
американские  экипажи  могли  бы  доставлять  вам  самолеты  пря¬
мо  по  воздуху.
 Сталин  не  двинулся  с  места.  Он  только  повернул  голову
к  Гарриману.
 —  Нет,  —  сказал  он  после  того,  как  американец  вернулся
к  столу.  —  Кратчайший  путь  не  всегда  является  самым  луч¬
шим.  Ваше  предложение  рискованно,  поскольку  это  могло  бы
подтолкнуть  Японию  на  вступление  в  войну.  Вернемся  к  спис¬
ку...  Сколько  мы  могли  бы  получить  броневой  стали?  Если  не
ошибаюсь,  в  списке  значится...
 —  Тысяча  тонн,  —  быстро  подсказал  Литвинов,  держа  лист¬
ки  перед  глазами.
 —  Вот  именно.  Тысяча  тонн,  —  повторил  Сталин.  —  Но,
насколько  я  знаю,  Соединенные  Штаты  производят  более  пяти¬
десяти  миллионов  тонн  стали  в  год.
 —  Это  верно,  но  мы  снабжаем  броней  Англию,  —  поспешно
ответил  Гарриман.  —  Она  тоже  остро  нуждается  в  танках.
Вопрос  о  вторжении  немцев  в  Англию  не  снят  с  повестки
дня.  А  быстро  увеличить  производство  стали  мы  не  в  состоя¬
нии.
 —  Вопрос  об  увеличении  выпуска  броневой  стали  легко  ре¬
шается  с  помощью  соответствующих  присадок,  —  сказал  Ста¬
лин.  —  Это  известно  каждому  металлургу.  Что  же  касается
вторжения  нехмцсв  в  Англию,  —  добавил  он  сразу  же  изменив¬
шимся,  жестким  тоном,  —  то  его  снимают  сейчас  с  повестки
дня  истекающие  кровью  советские  войска.
 Наступило  молчание.
 —  Может  быть,  —  неуверенно  проговорил  Бивербрук,  —  при¬
нимая  во  внимание  именно  это  обстоятельство,  было  бы  целе¬
сообразно  создать  нечто  вроде  объединенного  командования?..
Я  хочу  сказать,  что  наши  генеральные  штабы  могли  бы  занять¬
ся  выработкой  совместной  стратегии.
 —  Стратегия,  существующая  лишь  на  бумаге,  —  иллюзия,  —
ответил  Сталин.  —  Я  за  стратегию,  осуществляемую  на  полях
войны.  А  поскольку  совместных  англо-советских  боевых  дей-
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2.  1977  г.
 33

ствий  пока  что  не  существует,  то  какой  смысл  тешить  себя
и  наши  народы  иллюзиями?
 В  эту  минуту  раздался  резкий  телефонный  звонок.  Взгляды
всех  присутствующих  обратились  к  столику,  на  котором  в  два
ряда  стояли  телефонные  аппараты.
 Сталин  сказал:  «Извините»  —  и  не  спеша  направился  к  те¬
лефону.
 Американец  и  англичанин  напряженно  глядели  ему  вслед.
Они  не  сомневались,  что  звонок,  столь  неожиданно  раздавшийся
в  этом  кабинете,  где  во  время  их  бесед  ничто  не  нарушало  ти¬
шину,  мог  быть  вызван  только  чем-то  из  ряда  вон  выходящим.
 Но  Сталин  пересекал  большую  комнату  спокойными,  уве¬
ренными  и  вместе  с  тем  какими-то  неслышными  шагами,  будто
шел  почти  не  касаясь  пола.  Настойчивый,  пронзительный  зво¬
нок,  казалось,  не  встревожил  его.  Не  ускоряя  шага,  он  подошел
к  креслу,  стоявшему  за  письменным  столом,  не  садясь,  снял
трубку  с  одного  из  аппаратов  и  негромко  произнес:
 —  Сталин.
 Потом  чуть  громче  спросил:
 —  В  скольких  километрах?
 Несколько  секунд  он  слушал  молча.  Затем  сказал:
 —  Хорошо.  Немедленно  доложите  Шапошникову.  Я  скоро
свяжусь  с  вами  снова.
 И  опустил  трубку  на  рычаг.
 Какую-то  секунду  или  две  он  стоял,  не  выпуская  из  руки
уже  положенную  на  рычаг  трубку.  Мускулы  его  лица  напряг¬
лись,  кожа  на  щеках  вытянулась,  красноватые  рябинки  про¬
ступили  еще  более  явственно.  Он  смотрел  куда-то  в  пространство
и  мыслями  своими  был,  видимо,  далеко  за  пределами  этой
комнаты.
 Гарриман,  Бивербрук  и  Литвинов,  сами  того  не  замечая,  за¬
таили  дыхание,  точно  боясь  неосторожным  движением  нару¬
шить  ход  его  мыслей.
 Внезапно  Сталин  перевел  глаза  на  телефонный  аппарат  и
только  тогда  заметил,  что  все  еще  сжимает  трубку.  Он  разжал
пальцы,  опустил  руку  и  своей  обычной  медленной,  неслышной
походкой  вернулся  к  длинному  столу.
 Сев  на  стул,  он  сказал:
 —  Подведем  итоги.  Итак,  четыреста  самолетов  и  пятьсот  тан¬
ков  —  ежемесячно,  тысяча  тонн  броневой  стали,  четыреста  тонн
колючей  проволоки,  пять  тысяч  «виллисов».  Как  относительно
зенитных  и  противотанковых  орудий?  —  спросил  он,  обращаясь
на  этот  раз  непосредственно  к  Литвинову,  который  по-прежнему
держал  в  руке  список.
 34

Тот  быстро  перевел  слова  Сталина  на  английский*  Гарри¬
ман  ответил,  что  вопрос  о  типе  и  количестве  орудий  могли  бы
решить  советские  артиллеристы  совместно  с  американским  и
английским  военными  атташе  и  советниками.
 —  Согласен,  —  сказал  Сталин.  —  Что  же  касается  поставок
сырья  из  Советского  Союза,  то  они  будут  выполнены  точно
в  предложенные  сроки  и  в  необходимом  нашим  союзникам  ко¬
личестве.  Мы  привыкли  всегда  выполнять  свои  обязательства.
 —  Я  рад,  что  мы  обо  всем  договорились,  —  произнес  Би¬
вербрук.
 —  Хотя  мы  договорились  не  обо  всем,  —  спокойно  ответил
Сталин,  —  но  м  тоже  рад.  Недоволен,  очевидно,  будет  только
Геббельс.
 С  этими  словами  Сталин  открыл  лежавшую  перед  ним  на
столе  тонкую  красную  папку  и  вынул  из  нее  листок  бумаги
с  машинописным  текстом.
 —  Это  —  вчерашнее  сообщение  немецкого  радио,  —  сказал
он.  —  Они  передают,  что  между  вами  и  мной  возникла  ссора
ввиду  полного  несовпадения  взглядов  и  интересов.  Утверждают,
что  мы  не  могли  найти  общего  языка.
 Усмехнулся  и  добавил:
 —  Что  ж,  Геббельс  еще  раз  доказал,  что  он  большой  лжец.
Мы  перевели  их  сообщение  на  английский  язык.
 Он  протянул  листок  Гарриману.  Тот  пробежал  его  глазами
и  передал  Бивербруку.
 Прочтя  текст,  Бивербрук  заметил:
 —  То,  что  не  удалось  Гессу,  вряд  ли  удастся  и  Геббельсу.
 Сталин  нахмурился.
 Ни  в  переговорах,  ни  в  переписке  между  советскими  и  анг¬
лийскими  руководителями  имя  Гесса  ни  разу  не  упоми¬
налось.
 В  мае  немцы  опубликовали  сообщение  о  полете  в  Англию
заместителя  Гитлера.  В  сообщении  говорилось,  что  Гесс  «жил
в  мире  галлюцинаций»  и  полагал,  что  «сможет  содействовать
установлению  понимания  между  Германией  и  Англией».  С  тех
пор  этот  человек  как  бы  канул  в  небытие.  Правда,  вскоре  после
того  как  Гесс  приземлился  в  Шотландии,  на  территории  огром¬
ного  имения  герцога  Гамильтонского,  английское  правительство
заявило,  что  он  интернирован.  Но  какова  была  его  подлинная
миссия?  Имели  ли  место  переговоры  Гесса  с  английским  пра¬
вительством?  И  в  самом  ли  деле  его  арестовали?..  Этого  Сталин
не  знал.
 И  вот  теперь  Бивербрук  впервые  упомянул  о  Гессе...
 —  Так  что  же  Гесс?  —  холодно  спросил  Сталин.
 3*
 35

—  Он  интернирован,  —  поспешно  произнес  Бивербрук.  —
Покушался  на  самоубийство...
 —  Он  мертв?  —  настороженно  сказал  Сталин,  едва  Литви¬
нов  перевел  последнюю  фразу.
 —  Нет,  —  покачал  головой  Бивербрук.  —  Бросился  в  про¬
лет  лестницы,  сломал  себе  ребро,  но  остался  жив.  Мы  полагаем,
что  если  Гесс  перелетел  к  нам  и  не  по  прямому  поручению  Гит¬
лера,  то,  несомненно,  тот  знал  о  его  намерении.  Встает  естествен¬
ный  вопрос,  на  что  рассчитывал  Гесс?..
 —  Да,  такой  вопрос,  естественно,  встает...  —  медленно  про¬
говорил  Сталин.
 —  Я  прямой  человек,  —  сказал  Бивербрук,  —  и  не  скрою
своего  личного  мнения.  Я  полагаю,  что  Гесс  намеревался  ско¬
лотить  группу  влиятельных  аристократов,  издавна  связанных
с  Гитлером  взаимными  симпатиями.  Может  быть,  он  рассчитывал
с  их  помощью  добиться  ухода  Черчилля...  Словом,  Гесс  делал
ставку  на  возможность  создания  в  Англии  такого  правительства,
которое  примирится  с  Гитлером  и  договорится  с  ним  о  совмест¬
ных  действиях  против  вашей  страны.  Вот  что  я  думаю.
 Сталин  задумчиво  повторил:
 —  ...И  договорится  о  совместных  действиях  против  нашей
страны...  Что  ж,  я  тоже  так  думаю...
 Он  встал,  сделал  несколько  шагов  взад  и  вперед  по  каби¬
нету,  потом  вернулся  к  столу  и,  ни  на  кого  не  глядя,  негромко
сказал:
 —  Немцы  подходят  к  Орлу.  Мне  только  что  сообщили
об  этом  по  телефону.  Полагаю,  что  отстоять  Орел  нам  не
удастся.
 Наступила  тяжелая,  гнетущая  тишина.
 Гарриман  и  Бивербрук  молчали,  так  как  не  могли  решить,
что  следовало  бы  в  данном  случае  сказать.  Произнести  какие-то
общие  фразы  сочувствия?  Выразить  надежду  на  лучшее  буду¬
щее?  Попытаться  как-то  ободрить  Сталина?
 Но  у  каждого  из  них  сложилось  за  эти  дни  достаточно
определенное  мнение  о  характере  Сталина,  и  они  понимали,  что
любые  слова  сочувствия  были  бы  сейчас  неуместны.
 —  И  последнее,  —  проговорил  наконец  Сталин.  —  Не  счи¬
таете  ли  вы  целесообразным  обсудить  в  ближайшем  будущем
вопрос,  как  заставить  Германию  возместить  все  те  огромные
потери,  которые  понесли  страны,  подвергшиеся  немецкой  аг¬
рессии?
 Гарриман  попросил  Литвинова  повторить  перевод.
 Но  все  было  правильно.  Литвинов  и  в  первый  раз  перевел
слова  Сталина  совершенно  точно.
 36

—  Вы  имеете  в  виду...  послевоенное  время?  —  с  явным
удивлением  переспросил  Бивербрук.
 —  Вот  именно,  —  кивнул  Сталин.
 —  Но...  не  кажется  ли  вам,  —  не  скрывая  недоумения,  вос¬
кликнул  Гарриман,  —  что  сначала  надо  все  же  выиграть  войну?
 —  Вы  сомневаетесь  в  том,  что  мы  ее  выиграем?  —  глядя
в  упор  на  Гарримана,  произнес  Сталин.  —  Я  —  нет.
 Когда  иностранцы  ушли,  Сталин  вызвал  Поскребышева  и
спросил,  кто,  кроме  Еременко,  звонил  ему  в  последние  полтора
часа.  Поскребышев  положил  на  письменный  стол  листок  бумаги
с  напечатанными  на  машинке  фамилиями  и  указанием  точного
времени  каждого  телефонного  звонка.
 Сталин  взял  из  пластмассового  стаканчика  один  из  синих,
остро  отточенных  карандашей  и  стал  отмечать,  с  кем  его  надо
соединить  немедленно.
 Дойдя  до  конца  длинного  списка  людей,  с  которыми  он
встречался  или  говорил  по  телефону  почти  ежедневно,  Сталин
увидел  незнакомую  фамилию:  «Баканидзе».  На  мгновение  его
карандаш  застыл  в  воздухе.  Сталин  поднял  голову,  отрывисто
спросил:
 —  Кто  такой?  —  И  поставил  против  фамилии  Баканидзе
жирный  знак  вопроса.
 —  Утверждает,  что  знаком  с  вами...  Я  подумал...
 —  Плохо  подумал,  —  обрывая  его,  буркнул  Сталин  и,  рез¬
ким  движенивхМ  карандаша  перечеркнув  ничего  не  говорившую
ему  фамилию,  протянул  список  Поскребышеву.  —  Вызывай  лю¬
дей.  Шапошникова  и  Василевского  ко  мне,  затем  Воронова,  Ере¬
менко,  Конева  и  Буденного  —  к  телефону.  Потом  —  всех
остальных.
 Поскребышев  взял  список  и  ушел.
 «Баканидзе...  —  мысленно  повторил  Сталин.  —  Кто  такой
Баканидзе?..»
 Через  секунду  он  перестал  думать  о  нем.
 ...Немногим  более  суток  спустя  после  того,  как  танки  Гу¬
дериана  нанесли  удар  по  левому  крылу  Брянского  фронта  в  рай¬
оне  Шостки,  основные  силы  немецкой  группы  армий  «Центр»
перешли  в  наступление  против  войск  Западного  и  Резервного
фронтов.  Это  произошло  второго  октября  на  рассвете.
 Третьего  октября  пал  Орел,  и,  таким  образом,  Брянский
фронт  оказался  рассеченным.  Создалось  угрожающее  положение
на  Тульском  направлении.
 А  четверюго  октября  Сталин  прочел  перевод  речи  Гитлера
по  радио,  в  которой  Германия  и  весь  мир  извещались,  что  на
Восточного  фронте  началось  «последнее,  решающее  наступление»,
37

что  Красная  Армия  «разбита  и  уже  больше  не  восстановит
своих  сил».
 Перед  Сталиным  встал  вопрос:  блефует  ли  Гитлер?  О  том,  что
Красная  Армия  разбита,  фюрер  заявлял  уже  не  раз:  и  перед
тем,  как  потерял  десятки  тысяч  солдат  в  Смоленской  битве,  и
перед  неудавшимся  штурмом  Ленинграда.  Это  стало  для  Гит¬
лера  привычкой,  гипнотической  фразой,  рассчитанной  на  сию¬
минутный  эффект.  И  кроме  того,  почти  все  более  или  менее
крупные  операции  на  Восточном  фронте  он  неизменно  объ¬
являл  «последними»  и  «решающими».
 Однако  после  того,  как  пал  Орел  и  моторизованные  немецкие
соединения,  развивая  успех,  устремились  вдоль  шоссе  на  се¬
веро-восток,  к  Туле,  расположенной  в  ста  восьмидесяти  пяти
километрах  к  югу  от  Москвы,  ни  у  кого  в  Ставке  уже  не  оста¬
валось  сомнений,  что  не  Орел,  не  Тула  и  не  Калинин  являются
конечными  целями  этого  наступления  немецких  войск,  а  сама
Москва.
 Сталин  созвал  заседание  ГКО,  на  котором  можайская  полоса
обороны,  проходившая  в  ста  с  небольшим  километрах  западнее
Москвы,  была  определена  как  главный  рубеж  сопротивления
войск  Западного  фронта.
 К  концу  заседания  из  Генштаба  поступило  утешительное  со¬
общение:  на  Тульском  направлении  враг  остановлен  у  Мценска.
Однако  в  тот  же  день  —  четвертого  октября  —  Сталину  позво¬
нил  по  ВЧ  командующий  Западным  фронтом  Конев  и  доло¬
жил  об  угрозе  выхода  танков  противника  в  тыл  трем  его  ар¬
миям.  Колев  предлагал  отвести  эти  армии  на  линию  Гжатска.
 Сталин  колебался.  Он  хотел  задать  Коневу  несколько  допол¬
нительных  вопросов,  но  телефонная  связь  прервалась...
 Вслед  за  гем  в  Москву  стали  поступать  новые  тревожные
известия.  Из  Штаба  Московского  военного  округа  сообщили,  что
отдельные  военнослужащие  из  второго  эшелона  Резервного
фронта  утверждают,  будто  они  с  трудом  вышли  из  окружения.
Это  означало,  что  прорван  не  только  Западный,  но  и  располо¬
женный  за  ним  Резервный  фронт.
 Когда  о  полученных  сведениях  доложили  Сталину,  он  немед¬
ленно  позвонил  Шапошникову  и  потребовал  разъяснений.  Ша¬
пошников  ответил,  что  в  Генштабе  данных  о  прорыве  Резерв¬
ного  фронта  нет,  но  нет  и  связи  ни  с  Буденным,  ни  с  Ко¬
невым.
 Тем  временем  летчики  истребительного  полка  ВВС  Москов¬
ского  округа,  вылетавшие  на  очередное  барражирование,  обна¬
ружили  продвижение  колонны  танков  и  мотопехоты  противника
со  стороны  Спас-Деменска  на  Юхнов.
 38

Сталин  узнал  об  этом  не  сразу,  поскольку  командующий
Московским  военным  округом  Артемьев  доложил  результаты
воздушной  разведки  не  ему,  а  Шапошникову.
 Начальник  Генштаба  выслушал  этот  доклад  с  нескрываемым
удивлением  и  высказал  предположение,  что  летчики  ошиблись.
 Погода  в  тот  день  стояла  хмурая,  исключить  ошибку  было
нельзя,  и  Артемьев  заколебался:  звонить  Сталину  или  пока
воздержаться?  Наконец  решился  и  позвонил.
 Сталин  приказал  поднять  в  воздух  новое  подразделение  и
перепроверить  полученную  информацию...
 В  двенадцатом  часу  ночи  Сталин  направился  в  свою  квар¬
тиру,  расположенную  на  первом  этаже  того  же  здания,  где  на¬
ходился  его  служебный  кабинет,  приказав  Поскребышеву  и  на¬
чальнику  охраны  не  беспокоить  его  в  течение  ближайших  трех¬
четырех  часов,  если  не  будет  совершенно  срочных  сообщений
с  фронтов,
 С  того  момента  как  началось  немецкое  наступление,  Сталин
работал  с  огромным  напряжением.  И  наконец  почувствовал,
что,  не  отдохнув  хотя  бы  несколько  часов,  не  сможет  работать
дальше.
 В  квартире  было  пусто;  Пожилая  женщина,  экономка,  дваж¬
ды  в  день  являвшаяся  в  эту  заброшенную,  не  любимую  Стали¬
ным,  казенно  обставленную  квартиру,  чтобы  поддерживать
в  ней  чистоту  и  образцовый  порядок,  почти  не  нарушаемый  хо¬
зяином  квартиры,  давно  ушла  спать.
 Сталин  миновал  кабинет,  столовую  и  вошел  в  спальню.  Но,
увидев  аккуратно  застеленную  постель,  посмотрел  на  нее
с  неприязнью,  даже  с  ненавистью,  резко  повернулся  и  направил¬
ся  в  кабинет.
 В  глубине  души  его  все  еще  жила  надежда,  что  летчики
ошиблись.  Однако,  уже  наученный  горьким  опытом,  Сталин  те¬
перь  больше  всего  остерегался  принять  желаемое  за  действи¬
тельное.  И  хотя  отсутствие  телефонной  и  телеграфной  связи
с  Коневым  и  Буденным  не  давало  ему  возможности  составить
точное  представление  о  создавшейся  в  последние  часы  обста¬
новке  на  Западном  и  Резервном  фронтах,  Сталин  имел  все  осно¬
вания  полагать,  что  она  крайне  тревожна.
 Он  посмотрел  на  часы  —  стрелки  показывали  без  десяти
двенадцать.  В  это  время  обычно  уже  объявлялась  воздушная
тревога;  немецкие  самолеты,  как  правило,  пытались  прорваться
к  Москве  ночью.  Но  сейчас  было  необычно  тихо  —  ни  выстре¬
лов  зениток,  ни  разрывов  фугасных  бомб.
 39

Сталин  слегка  приподнял  штору  и  посмотрел  в  низкое  окно.
Небо  казалось  почти  черным,  затянутым  облаками.  Он  подумал
о  том,  что  повторная  воздушная  разведка  вряд  ли  сможет
что-либо  определить,  пока  не  наступит  рассвет.  Даже  высылать
ее  сейчас  было  бесполезно.
 С  досадой  опустив  штору,  Сталин  подошел  к  столу  и  сел
сбоку  от  него.
 На  столе  лежали  раскрытая  коробка  «Герцеговины»  и  спички.
Он  взял  папиросу  и  закурил.
 На  людях  Сталин  курил  только  трубку,  с  трубкой  же  был
запечатлен  на  десятках  тысяч  портретов.  Однако,  оставаясь
один  или  в  кругу  близких  ему  людей,  нередко  курил  и  па¬
пиросы.
 И  вот  теперь,  сделав  несколько  глубоких  затяжек,  он  поло¬
жил  папиросу  на  край  пепельницы  и  тяжело  облокотился  рукой
об  угол  стола,  подперев  ладонью  голову.
 Было  тихо.
 И  эта  тишина,  мысленно  сопоставляемая  Сталиным  с  тем,
что,  несомненно,  происходило  сейчас  на  фронте,  действовала
на  него  угнетающе.
 «Что  же  они  увидели  там,  эти  летчики?»  —  снова  поду¬
мал  он.
 ...После  доклада  Артемьева  Сталин  сразу  же  позвонил  Бе¬
рия,  вызвал  его  к  себе  и  спросил,  не  поступало  ли  по  линии
особых  отделов  каких-либо  сведений,  подтверждающих  проник¬
новение  противника  восточнее  Спас-Деменска.  Берия  ответил,  что
таких  сведений  нет  и  быть  не  может.
 Он  сидел  в  кресле  напротив  Сталина  и  уверенно  смотрел  на
него  своими  маленькими,  прикрытыми  круглыми  стеклами  пенс¬
не  глазами.
 —  Нет,  товарищ  Сталин.  Нет!  Исключается,  —  говорил  Бе¬
рия.  —  Наверное,  летчики  обознались,  приняв  нашу  колонну  за
немецкую.
 Видя,  что  это  не  убедило  и  не  успокоило  Сталина,  Берия  тут
же  выдвинул  другую  версию.  Понизив  голос  и  перейдя  на  гру¬
зинский  язык,  он  высказал  предположение,  что  доклад  воздуш¬
ной  разведки  —  не  что  иное,  как  провокация  немецких  аген¬
тов,  проникших  в  Штаб  Московского  округа  и  теперь  сеющих
панику.
 Сталин  не  сводил  с  него  пристального,  настороженного  взгля¬
да,  но  молчал.
 Тогда  Берия  уже  твердо  заявил,  что  не  сомневается:  это
провокация.
 40

Сталин  не  проронил  ни  слова,  только  кивком  головы  дал  по¬
нять,  что  разговор  окончен.
 Берия  покинул  кабинет  Верховного,  убежденный,  что  упоми¬
нание  о  врагах,  притаившихся  в  штабе  МВО,  сыграло  свою  роль.
Он  уже  мысленно  прикидывал,  какими  должны  быть  показания
этих  врагов  и,  в  частности,  что  скажет  командующий  ВВС
округа  полковник  Сбытое  после  того,  как  им  займется  Аба¬
кумов.
 Но  на  этот  раз  Берия  ошибся.
 Он  не  учел,  что  Сталин  тех  дней  во  многом  отличался  от
Сталина  предвоенных  лет.
 На  горьком  опыте  познавший  в  первые  дни  войны  страшную
цену  самоуверенности  и  просчета,  он  хорошо  теперь  понимал,
чем  грозит  пренебрежение  к  сообщению  воздушной  разведки...
 И  вот  он  сидел  в  своем  домашнем  кабинете,  время  от  вре¬
мени  поглядывая  на  часы  и  мучительно  ощущая  медленный  ход
времени.
 Подумал,  не  вернуться  ли  ему  наверх,  но  усилием  воли  за¬
ставил  себя  остаться  на  месте.  Все  распоряжения,  которые  он
мог  отдать,  были  уже  отданы.  Если  связь  с  Коневым  и  Буден¬
ным  будет  восстановлена,  ему  немедленно  дадут  знать  сюда.
Если  позвонят  из  штаба  МВО,  ему  тоже  сразу  же  доложат  об
этом...
 Правда,  оставался  один  ожидавший  его  окончательного  ре¬
шения  вопрос.
 Уже  на  второй  день  немецкого  наступления  Сталин  приказал
командованию  Забайкальского  военного  округа  подготовить  не¬
сколько  дивизий  для  переброски  на  Западный  фронт.  Элемен¬
тарная  логика  подсказывала,  что  было  бы  лучше,  если  бы  эти
дивизии  уже  находились  на  пути  к  Москве.  Но,  кроме  военной
арифметики,  существовала  еще  и  высшая  математика.  Сталин
не  сомневался,  что  переброска  войск  с  Дальнего  Востока  не
останется  не  замеченной  Японией  и  что  лучшего  момента  для
нападения  она  выбрать  не  может.
 С  другой  стороны,  Сталина  не  покидала  мысль,  что  тактика
выжидания,  промедление  с  переброской  войск  могут  привести
к  трагедии,  подобной  той,  что  произошла  в  ночь  на  22  июня.
И  эта  ненавистная  ему  мысль  не  давала  покоя...
 Он  решил  все  же  прилечь  на  кушетке  в  кабинете,  подремать,
пока  не  будут  получены  новые  данные  воздушной  разведки  или
пока  восстановится  связь  с  Коневым  и  Буденным.  Но  снова  сде¬
лал  инстинктивное  движение,  чтобы  подняться  обратно,  в  свой
служебный  кабинет.  И  опять  заставил  себя  остаться  на  месте.
 Он  понимал,  что  не  насущная  необходимость  влекла  его  сей¬
41

час  наверх,  а  тревога  и  желание  быть  ближе  к  телефонам,  к  на¬
пряженно  работающим  там,  на  втором  этаже,  людям.
 Будучи  замкнутым,  обычно  ни  словом,  ни  жестом  не  выда¬
ющим  своих  чувств  человеком,  Сталин  тем  не  менее  не  терпел
одиночества.  Он  никогда  не  обедал,  не  ужинал  один.  И  при  этом
почти  всегда  занимался  делами.  В  кремлевской  квартире.  За  обе¬
денным  столом.  За  ужином.  На  кунцевской  даче.  На  Кавказе,
в  Сочи.  Всюду...  И  люди,  которые  окружали  Сталина,  считали
естественным  в  его  присутствии  говорить  только  о  делах.  Эти
люди  менялись.  Исчезали  одни,  появлялись  другие.  Он  сам  вы¬
бирал  их  —  тех,  кто  должен  был  находиться  рядом  с  ним...
 «Я  обязан  заставить  себя  отдохнуть,  —  мысленно  произнес
Сталин,  —  хотя  бы  два  iaca,  хотя  бы  час,  пока  мое  присутствие
там,  наверху,  не  является  необходимым».
 Посмотрел  на  стоявшую  у  стены  кушетку,  но  не  двинулся
с  места.  Вспомнил,  что  ничего  не  ел  с  утра.  Разумеется,  ему  до¬
статочно  было  снять  телефонную  трубку,  и  через  десять  минут
ужин  стоял  бы  в  столовой  на  столе.  Но  есть  не  хотелось.
 Стараясь  хоть  на  какое-то  время  отвлечься  от  дел,  дать  не¬
обходимый  отдых  мозгу,  Сталин  подумал:  хорошо  было  бы
с  кем-нибудь  поговорить.  Поговорить  просто  так,  не  отдавая  при¬
казов  и  не  выслушивая  докладов.
 Но  таких  людей  вокруг  него  не  было.
 И  вдруг  в  памяти  всплыло  имя,  которое  как  будто  ничего
ему  не  напоминало:  Баканидзе.  Распространенная  грузинская
фамилия.
 Три  дня  назад  он,  не  раздумывая,  вычеркнул  эту  фамилию
из  списка,  который  передал  ему  Поскребышев.  Но  она  не  ис¬
чезла  из  памяти  окончательно,  задержавшись  где-то  в  ее  глу¬
бинах.
 «Баканидзе...  Баканидзе...»  —  повторял  сейчас  Сталин.  Нет,
он  не  знал  члена  ЦК,  наркома  или  генерала  с  такой  фамилией.
Этот  человек  был  ему  незнаком.  Но  какое-то  подсознательное
чувство  мешало  выкинуть  эту  фамилию  из  головы...
 Наконец  Сталин  снял  телефонную  трубку  и  набрал  номер
Поскребышева.  Услышав  густой  бас  своего  помощника,  спросил:
 —  Что  слышно?
 —  Пока  ничего  нового,  товарищ  Сталин,  —  ответил  Поскре¬
бышев.  —  Связь  с  Коневым  еще  не  восстановлена.  Шапошников
направил  на  Западный  двух  делегатов  связи.  Люди  Пересыпки-
на  работают  на  линии.
 Сталин  промолчал.
 —  Это  все,  Иосиф  Виссарионович?  —  спросил  после  паузы
Поскребышев.
 42

—  Подожди.  Этот...  Баканидзе...  Он  не  назвал  своего  имени?
—  Кто?
 —  Ба-ка-ни-дзе!  —  раздраженно,  по  слогам  произнес  Ста¬
лин.  —  Человек,  который  звонил  три  дня  назад.  Его  имя!
 —  Одну  минуту,  товарищ  Сталин,  —  торопливо  ответил  По¬
скребышев,  —  я  сейчас  подниму  списки..
 Наступило  короткое  молчание.  Потом  снова  раздался  голос;
 —  Его  зовут  Реваз.  Реваз  Баканидзе.
 «Реваз  Баканидзе...  —  повторил  про  себя  Сталин.  —  Реваз...
Резо...  Ну  конечно!»
 Сталин  машинально  опустил  трубку  на  колени.  Он  вспохмнил,
вспомнил  этого  человека!  Он  всегда  звал  его  просто  Резо  и  ни¬
когда  но  фамилии.  Если  бы  кто-нибудь  спросил  его,  как  фами¬
лия  Резо,  ему  и  раньше  надо  было  бы  приложить  усилие,  что¬
бы  вспомнить.  Но  Резо!..
 Более  сорока  лет  прошло  с  тех  пор,  как  они  встретились
впервые!  Они  вместе  учились  в  Тифлисской  семинарии.  Резо  был
младше  года,  кажется,  на  три  или  четыре.  Их  сдружили  книги.
Отец  Баканидзе  работал  в  публичной  библиотеке,  и  Резо  мог
брать  там  на  день-другой  книги  для  Сосо.
 Толстой  и  Достоевский.  Гоголь  и  Щедрин  были  раз  и  навсе¬
гда  изгнаны  из  семинарии.  Гектор  отец  Гермоген  вместе  с  ин¬
спектором  Абашидзе  охотились  за  любителями  запрещенного
чтения.  Однажды  они  поймали  Резо,  когда  тот  проносил  в  се¬
минарию  два  тома  Писарева,  и  посадили  его  в  карцер,  пообещав
выпустить  не  раньше,  чем  тот  признается,  кто,  кроме  него,  чи¬
тает  подобную  литературу.  Резо  просидел  пять  дней,  повторяя:
«Только  я.  Я  один».
 Потом  они  оба  жили  в  Батуми,  где  исключенный  в  конце
концов  из  семинарии  Резо  работал  токарем  на  Манташевском
заводе.  Он  был  одним  из  организаторов  забастовки  рабочих,
а  Иосиф  Джугашвили  —  руководителем  демонстрации  в  защиту
брошенных  в  тюрьму  забастовщиков..,
 Через  несколько  лет  они  случайно  встретились  в  Сибири,  на
пересыльном  пункте,  и  тому  и  другому  предстояло  отбывать
ссылку,  только  в  разных  местах...  И  скова  жизнь  свела  их  в  Ба¬
туми,  но  уже  в  1904  году...
 Что  же  потом?..  Потом  советский  нарком  по  делам  нацио¬
нальностей  Сталин,  прибывший  по  поручению  Ленина  на  раз¬
дираемый  классовой  борьбой  Кавказ,  встретил  Реваза  в  Тифлисе,
где  тот  работал  то  ли  в  ревкоме,  то  ли  в  Чека.
 В  последний  раз  они  виделись  в  Сочи,  кажется,  в  тридцать
пятом  году.  Это  была  короткая,  почти  мимолетная  встреча.  Ста¬
лин  смутно  догадывался,  что  начальник  его  охраны  заботится
43

о  том,  чтобы  ему  «не  надоедали»  бывшие  друзья.  Да  и  сам  Ста¬
лин  старался  теперь  избегать  их.  С  тех  пор  прошло  много  лет,
и  он  забыл  Реваза,  как  забыл  многих,  кого  знал  в  те  далекие
годы...
 ...Сталин  прислушался.  Ему  показалось,  что  откуда-то  доно¬
сится  чей-то  приглушенный  голос.
 Он  не  сразу  понял,  что  голос  звучал  в  телефонной  трубке,
которую  он  по-прежнему  держал  в  руке.
 Резким  движением  поднес  трубку  к  уху,  сказал:
 —  Да?..
 —  Это  я,  Иосиф  Виссарионович,  —  услышал  он  голос  По¬
скребышева.
 —  Что  тебе  надо?  —  недовольно  спросил  Сталин.
 —  Мне  показалось,  что  вы  не  повесили  трубку.
 —  Тогда  повесь  ее  ты  и  занимайся  делом!  —  грубо  сказал
Сталин.  Но  тут  же  добавил:  —  Нет,  подожди!  Привезите  ко  мне
Баканидзе.  Сюда.  На  квартиру.
 —  Но,  товарищ  Сталин,  —  раздался  неуверенный  бас,  —
я  же  не  знаю,  i  де  его  искать!  По  телефону  он  говорил,  что  на¬
ходится  под  Москвой  со  своей  частью  на  переформировании  и
дня  через  три  направится  на  фронт...
 —  Найги  и  привезти!  —  повторил  Сталин.  —  Ясно?
 И,  не  дожидаясь  ответа,  повесил  трубку.
 Был  четвертый  час  утра,  когда  он  поднялся  на  второй  этаж.
Прошел  в  свой  кабинет  через  особую  дверь,  минуя  приемную,
в  которой  сидел  Поскребышев.  Но  на  столе  у  Поскребышева  тот¬
час  же  зажглась  и  погасла  лампочка:  сотрудник  охраны  на
первом  этаже  нажал  сигнальную  кнопку.
 Все  мысли  Сталина  вновь  были  сосредоточены  на  ожидании
сообщений  о  результатах  воздушной  разведки.  Про  Баканидзе
он  снова  забыл,  но  если  бы  и  помнил,  то  не  стал  бы  спраши¬
вать,  выполняется  ли  его  распоряжение:  Сталин  никогда  не  по¬
вторял  распоряжений  дважды.
 —  Артемьева!  —  приказал  он  вошедшему  по  звонку  Поскре¬
бышеву.
 Через  минуту  тот  снова  появился  в  кабинете  и  доложил,  что
Артемьев  выехал  в  Тулу.  У  аппарата  его  заместитель.
 Сняв  телефонную  трубку,  Сталин  спросил:
 —  Есть  результаты  воздушной  разведки?
 —  Так  точно,  товарищ  Сталин,  —  услышал  он  торопливый
ответ,  —  мы  только  что  доложили  Генштабу...
 —  Что  видели  на  этот  раз  ваши  летчики?
 Он  уже  был  прежним  Сталиным  и  задавал  вопросы  спокой¬
но  и  не  спеша.
 44

—  То  же  самое,  что  и  в  прошлый,  товарищ  Сталин,  —  отве¬
тил  генерал  на  другом  конце  провода,  тщетно  стараясь  пода¬
вить  волнение,  звучащее  в  его  голосе.  —  По  шоссе  движется  ко¬
лонна  танков  и  мотопехоты  противника.
 —  Откуда  и  куда?
 —  Со  стороны  Спас-Деменска  на  Юхнов.
 —  Какова  длина  колонны?
 —  Примерно  двадцать  пять  километров,  товарищ  Верховный
главнокомандующий,  —  поспешно  ответил  генерал  и  тихо  доба¬
вил:  —  Наших  войск  перед  ней  не  обнаружено.
 —  Какие  вы  приняли  меры?  —  спросил  Сталин  после  корот¬
кого  молчания.
 —  В  Подольск  выехал  помощник  командующего  комбриг
Елисеев  для  быстрейшего  приведения  в  боевую  готовность  пе¬
хотного  артиллерийского  училища.  Ему  дано  задание  вывести
курсантов  на  рубеж  Малоярославецкого  укрепрайона,  чтобы  лю¬
бой  ценой  задержать  противника.  Кроме  того,  приказано  под¬
нять  по  тревоге  училище  имени  Верховного  Совета  и  Военно¬
политическую  академию.  Они  находятся  сейчас  в  подмосковных
лагерях.  Кроме  того...
 —  Подождите,  —  сказал  Сталин.  Он  положил  на  стол  теле¬
фонную  трубку,  взял  карандаш  и  что-то  записал  на  листке  бу¬
маги.  Затем  встал,  подошел  к  столу  заседаний.  Карты,  убирав¬
шиеся  на  время  совещаний  с  иностранцами,  теперь  вновь  были
разложены  по  всей  длине  стола.
 Сталин  выбрал  одну  из  них,  сделал  на  ней  пометку  каранда¬
шом,  вернулся  к  письменному  столу,  не  опускаясь  в  кресло,  сно¬
ва  взял  трубку  и,  услышав  в  ней  частое  и  шумное  дыхание,
сказал:
 —  Продолжайте.
 —  Помимо  частей,  о  которых  я  только  что  доложил,  —  раз¬
далось  в  трубке,  —  по  боевой  тревоге  поднимается  Военно-поли¬
тическое  училище  и  части  тридцать  третьей  запасной  стрелковой
бригады.
 —  У  вас  все?  —  спросил  Сталин.
 —  Да,  товарищ  Верховный  главнокомандующий,  —  ответил
генерал  после  короткой  паузы.
 Именно  эта  пауза  насторожила  Сталина.  Вместо  того  чтобы
повесить  трубку,  он  сказал,  произнося  слова  медленно,  почти  по
слогам:
 —  Я  спрашиваю:  это  все,  что  вы  можете  доложить?  —
И,  не  дожидаясь  ответа,  добавил:  —  Я  хочу  знать  все.
 —  Товарищ  Сталин,  —  нерешительно,  с  явно  ощутимой  ро¬
бостью  в  голосе  произнес  генерал,  —  если  верить  командиру  эс¬
45

кадрильи  и  летчикам,  вылетавшим  для  проверки  первоначаль¬
ных  данных  воздушной  разведки,  танки  противника...  уже  во¬
шли  в  Юхнов.
 Теперь  на  мгновение  умолк  Сталин.  Он  почувствовал  вдруг,
как  во  рту  у  него  пересохло.  Немцы  в  Юхнове!  Значит,  Ржевско-
Вяземский  оборонительный  рубеж  обойден  противником...
 —  Товарищ  Сталин,  разрешите  доложить,  —  снова  загово¬
рил  генерал,  —  мы  только  что  сообщили  данные  разведки  в  Ген¬
штаб,  но  там  о  прорыве  ничего  не  известно.  Командующего
ВВС  округа  полковника  Сбытова  вызвал  в  НКВД  Абакумов,  и
Сбытов  не  возвращается  уже  более  двух  часов!
 Генерал  говорил  все  торопливее,  точно  опасаясь,  что  его  не
выслушают  до  конца.  И  внезапно  умолк,  будто  испугавшись  соб¬
ственных  слов.
 —  Вы  поступили  правильно,  что  доложили.  Нам  нужна  прав¬
да,  —  произнес  Сталин  еще  спокойнее,  чем  прежде.  —  И  меры
приняли  правильные.  Надо  во  что  бы  то  пи  стало  задержать  вра¬
га  перед  Можайским  рубежом.  Вы  понимаете  меня?  Собрать  все,
что  есть,  и  задержать  во  что  бы  то  ни  стало.  Необходимо  вы¬
играть  пять-семь  дней,  пока  не  подойдут  резервы  Ставки.
Вы  меня  поняли?
 —  Так  точно,  товарищ  Сталин!  —  громко  ответил  генерал.
 —  И  еще.  Передайте  Артемьеву  мое  указание,  чтобы  возвра¬
щался  в  Москву.  Товарищи  в  Туле  сами  знают,  что  надо  делать.
И  Сбытову  передайте,  чтобы  возвращался  на  свой  КП.  Сейчас
не  время  для  бесед  с  Абакумовым.
 —  Но,  товарищ  Сталин,  ведь  его...
 —  Передайте,  чтобы  возвращался!  —  чуть  повысив  голос,
сказал  Сталин  и  повесил  трубку.
 Затем  он  снял  трубку  другого,  без  наборного  диска  телефо¬
на  и,  не  называя  себя,  резко  произнес:
 —  Где  Сбытов?
 Несколько  мгновений  он  слушал  знакомый  голос.  Затем  сухо
сказал:
 —  Пусть  Абакумов  занимается  своими  делами.  —  И  уже
гневно,  с  нескрываемым  упреком  бросил:  —  Немцы  в  Юхнове!
 Положив  трубку,  вызвал  Поскребышева  и  приказал  ему  еще
раз  попытаться  соединиться  с  командующими  Западным  и  Ре¬
зервным  фронтами.
 Однако  Поскребышев  почти  тотчас  ясе  вернулся  и  доложил,
что  связи  с  Коневым  и  Буденным  по-прежнему  нет.
 ...Несколько  минут  Сталин  молча  ходил  по  кабинету.  В  ушах
его  все  еще  звучали  слова:  «Танки  противника...  уже  вошли
в  Юхнов».
 46

Ему  не  надо  было  снова  смотреть  на  карту  для  того,  чтобы
оценить  значение  происшедшего.  И  хотя  около  ста  километров
еще  отделяло  Юхнов  от  Можайской  линии  обороны  и  свыше
двухсот  —  от  Москвы,  Сталин  не  утешал  себя  этим:  ведь  и  от
Спас-Деменска  до  Юхнова  было  почти  сто  километров.
 Он  позвонил  в  Генеральный  штаб.  Несмотря  на  раннее  утро,
Шапошников  был  на  месте.
 —  Вам  известно,  что  немцы  в  Юхнове?  —  сухо  спросил
Сталин.
 —  Да,  Иосиф  Виссарионович,  —  ответил  начальник  Генераль¬
ного  штаба,  и  в  этом  коротком  его  ответе  содержалось  все:  и
признание  катастрофичности  случившегося,  и  чувство  личной
вины,  и  страшная  усталость  уже  далеко  не  молодого  и  не  креп¬
кого  здоровьем  человека.
 —  Как  вы  расцениваете  ситуацию?
 —  Полагаю,  что  противнику  удалось  прорвать  фронт  Конева.
Видимо,  Конев  этого  и  опасался,  когда  настаивал  на  отводе  его
войск  на  новые  рубежи.
 —  Он  вам  звонил?
 —  Никак  нет.  Разговор  состоялся  по  «Бодо».  Однако  я,  зная,
что  подобного  разрешения  от  Ставки  не  поступало,  определенно¬
го  ответа  не  дал.  После  этого  прервалась  и  телеграфная  связь.
 —  Борис  Михайлович,  ответьте  на  один  вопрос,  —  медленно,
чувствуя,  что  ему  все  труднее  говорить  спокойно,  произнес  Ста¬
лин,  —  вы  можете  мне  сообщить  хотя  бы  приблизительно,  где
в  настоящее  время  находятся  командные  пункты  Конева  и  Бу¬
денного?
 То  напряжение  воли,  на  которое  был  способен  Сталин,  пони¬
мающий,  что  обязан  во  что  бы  то  ни  стало  сохранять  спокой¬
ствие,  было  не  под  силу  Шапошникову.
 —  Нет,  Иосиф  Виссарионович,  —  глухо  ответил  он.  —  В  на¬
стоящую  минуту  я  не  знаю...  Я  не  могу  доложить  вам  об  этом...
У  нас...  все  еще  нет  связи  с  командными  пунктами  этих  фронтов.
 Сталин  повесил  трубку.  Потом  подошел  к  столику  у  стены,
на  котором  стоял  графин,  налил  воды  и  сделал  несколько  глот¬
ков.  Глотать  было  нестерпимо  больно.  Только  сейчас  ощутил
жар  и  легкий  озноб.  Очевидно,  он  заболевал.
 Передернул  плечами  и  провел  рукой  по  лицу,  как  бы  пыта¬
ясь  сбросить  с  себя  так  не  ко  времени  начинающуюся  болезнь.
Снял  трубку  аппарата  междугородной  правительственной  связи,
вызвал  к  телефону  командующего  Забайкальским  военным  окру¬
гом  Ковалева  и  сказал:
 —  Прикажите  поднять  по  боевой  тревоге  дивизии,  намечен¬
ные  для  отправки  в  Москву,  и  срочно  начинайте  погрузку.
 47

Взял  со  стола  большую  лупу  и  линейку  и  склонился  над  кар¬
тами.  Через  несколько  минут  выпрямился,  сделал  несколько
медленных  шагов  взад  и  вперед  по  кабинету,  нажал  кнопку
звонка  и  снова  вернулся  к  картам.  Не  оборачиваясь,  приказал
вошедшему  Поскребышеву:
 —  Ленинград.  Жукова.  Если  нет  на  месте,  предупредить,
чтобы  был  у  аппарата  через  два  часа.
 —  Будет  сделано,  товарищ  Сталин,  —  сказал  Поскребышев.
 —  Что  еще?  —  недовольно  спросил  Сталин,  почувствовав,
что  тот  не  уходит,  и  на  этот  раз  обернулся.
 —  Товарищ  Баканидзе  у  вас  на  квартире,  —  ответил  По¬
скребышев.
 Несколько  мгновений  Сталин  пристально  глядел  на  стоявше¬
го  перед  ним  уже  немолодого,  но  еще  черноволосого,  без  про¬
блеска  седины,  начинающего  полнеть  человека.  Тот  был  в  во¬
енной  форме  с  полевыми,  защитного  цвета  петлицами  без  окан¬
товки.
 Ни  бурные  встречи,  ни  долгие  прощания  не  были  в  харак¬
тере  Сталина.  Случалось,  что  с  людьми,  с  которыми  не  виделся
уже  давно,  он  встречался  так,  будто  продолжал  только  что  пре¬
рванный  разговор.  А  прощаясь  с  собеседником,  особенно  если
тот  принадлежал  к  его  ближайшему  окружению,  обычно  лишь
кивал  головой  или  попросту  переходил  к  другим,  очередным
делам.
 Однако  сейчас  в  лице  Сталина  что-то  дрогнуло,  и  он  глухо
проговорил:
 —  Ну...  Здравствуй,  Резо!
 —  Здравствуй,  Коба!  —  негромко,  с  чуть  заметной  улыбкой
на  смуглом,  уже  изрезанном  морщинами  лице  отозвался  Бака¬
нидзе.
 Он  было  протянул  Сталину  руку,  но  тот  подошел  и  обнял  его.
 —  Мы  давно  не  виделись,  —  сказал  Сталин.  —  Очень  давно.
 —  Да.  Давно.
 —  Может,  поужинаем  или,  точнее,  —  усмехнулся  Сталин,  —
позавтракаем?  Ты,  наверное,  голоден?
 Баканидзе  покачал  головой:
 —  Через  сорок  минут  я  должен  быть  на  Белорусском  вокза¬
ле.  Начнется  погрузка  моей  дивизии.
 —  Ты  командуешь  дивизией?  —  спросил  Сталин.
 —  Нет.  Я  комиссар,  —  Баканидзе  кивнул  на  звезду  на  ру¬
каве  своей  гимнастерки.
 «Надо  спросить,  как  он  жил  все  эти  годы,  —  подумал  Ста-
 48

лин,  —  как  здоровье  его  жены  и  сына,  ведь  у  него,  кажется,
был  сын...»
 Но  не  смог.  Он  полагал,  что  с  приходом  Резо  его  на  какие-то
минуты  покинет  война.  А  она  вошла  сюда  в  образе  этого  чело¬
века  в  военной  форме,  которому  предстояло  через  сорок  минут
отправиться  на  фронт.
 —  Сядем,  —  сказал  Сталин.
 Они  сели  на  кушетку.
 —  Как  жена?
 Сталин  запнулся  перед  словом  «жена»,  потому  что  давно  за¬
был,  как  ее  зовут.  Собственно,  в  этом  не  было  ничего  удиви¬
тельного  —  он  не  видел  жену  Баканидзе  с  середины  двадцатых
годов.
 Баканидзе  чуть  удивленно  взглянул  на  него  и  ответил:
 —  Кето  умерла  в  двадцать  девятом.
 Ему  хотелось  добавить:  «Я  ведь  рассказывал  тебе  об  этом»,  —
но  он  промолчал.
 —  Да,  да,  —  нахмурился  Сталин.  Потом  спросил:  —  А  сын?
Ведь  у  тебя  был  сын?
 —  Он  погиб,  Коба!  Его  призвали  в  первый  день  войны.  Он
был  убит  ровно  через  месяц,  двадцать  второго  июля,  под  Лугой.
Так  написано  в  похоронке.
 Сталин  едва  удержался  от  того,  чтобы  не  воскликнуть:  «Как,
он  же  бы  и  совсем  мальчиком!..»
 Но  тут  же  вспомнил:  годы.  Годы!
 —  Почему  ты  так  долго  не  давал  о  себе  знать  —  почти  де¬
сять  лет?  —  задумчиво  сказал  Сталин.  —  Жалко,  что  тебя  не
было  рядом  со  мной  все  это  время.
 «А  ты  уверен,  Коба,  что  так  было  бы  лучше?  —  хотелось
спросить  Баканидзе.  —  Разве  всем,  кто  был  рядом  с  тобой,  это
принесло  счастье?..»  Но  он  промолчал.
 —  Ну...  как  сложилась  твоя  жизнь?  —  снова  спросил  Сталин.
 Реваз  пожал  плечами:
 — 	Служил  в  армии,  это  ты  знаешь.  В  тридцать  седьмом
демобилизовали.  —  Заметив,  что  в  глазах  Сталина  мгновенно
появилась  настороженность,  поспешно  добавил:  —  Нет,  нет!  По
здоровью.  Туберкулез.  Ты  ведь  знаешь...  Открылся  старый  про¬
цесс  в  легких.
 Да,  это  Сталин  знал.  Многие  ссыльные  из  теплых  краев  забо¬
левали  в  сибирских  снегах  туберкулезом.  В  том  числе  и  он  сам.
Правда,  ему  удалось  справиться  с  болезнью.
 —  А  теперь?..  —  спросил  он,  вглядываясь  в  лицо  старого
друга.
 — 	Сейчас  я  совершенно  здоров,  —  твердо  ответил  тот.  —
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 49

Прошел  переосвидетельствование  в  первый  день  войны.  При¬
знан  годным  по  всем  статьям.  А  как  ты,  Коба?
 Он  задал  этот  вопрос  и  тут  же  понял  всю  его  нелепость.
Чуть  смешавшись,  поспешно  спросил:
 —  Как  дети?  Как  Яков?
 —  Якова  нет,  —  сумрачно  ответил  Сталин.  —  Наверное,
погиб.
 Снова  наступило  молчание.
 Глядя  на  осунувшееся,  похудевшее  лицо  Сталина,  на  посе¬
девшие  его  волосы,  Баканидзе,  казалось  бы,  только  сейчас  до
конца  осознал,  каково  приходится  этому  человеку.
 —  Трудно,  Коба?  —  тихо  спросил  он.
 —  Да.  Трудно,  —  не  сразу  ответил  Сталин,  глядя  куда-то
в  пространство.  Потом  неожиданно  повернулся  к  Ревазу  и,  гля¬
дя  на  него  в  упор,  сказал:  —  Немцы  в  Юхнове.
 Он  произнес  эти  слова  резко,  отчетливо,  не  отрывая  при  этом
своего  взгляда  от  лица  Реваза,  точно  желая  проверить,  какое
впечатление  произведут  они  на  него.
 Однако  ни  один  мускул  не  дрогнул  в  лице  Баканидзе.
 «Он  всегда  был  таким,  —  с  каким-то  особым  удовлетворени¬
ем  подумал  Сталин.  —  Сдержанным,  молчаливым,  закаленным.
Он  не  изменился».
 Услышав  страшную  новость,  Реваз  не  произнес  ни  слова.
Лишь  посмотрел  на  ручные  часы,  как  бы  говоря  тем  самым:
♦  Раз  так,  мне  надо  спешить».
 —  Не  торопись,  —  сказал  Сталин,  —  успеешь.  Тебя  доста¬
вят  вовремя.
 —  Но  у  тебя  дела.  Я,  наверное,  мешаю  тебе.
 —  Ты  не  мешаешь  мне.  Посиди,  —  ответил  Сталин,  хотя  уже
чувствовал,  что  ему  не  с  чем  больше  говорить  с  Ревазом,  что
все  то,  что  не  имеет  прямого  отношения  к  событиям  на  фронте,
сейчас  не  интересует  его.  Любой  вопрос,  заданный  им  или  Ре¬
вазом,  потянул  бы  за  собой  нить  воспоминаний,  а  ему  было  не
до  воспоминаний.
 И  тем  не  менее  Сталину  не  хотелось,  чтобы  Реваз  уходил.
Хотелось  несколько  минут  посидеть  рядом  молча.
 —  Значит,  немцы  приближаются  к  Москве?  —  тихо  спро¬
сил  Реваз.
 —  Да,  —  жестко  ответит  Сталин,  —  и  очень  крупными  си¬
лами.
 Он  снова  пристально  посмотрел  в  лицо  Ревазу.  Но  тот  толь¬
ко  понимающе  кивнул  головой.
 Потом  спросил:
 —  А...  под  Ленинградом?
 60

—  Они  в  четырех  километрах  от  Путиловского  завода.  И  ес¬
ли  мы  в  ближайшее  время  не  прорвем  блокаду,  в  городе  нач¬
нется  голод.
 Сталин  говорил  по-прежнему  жестко,  резко,  точно  находил
какое-то  горькое  удовлетворение  в  обнажении  страшной  правды.
 —  А  на  юге?  —  уже  совсем  тихо  произнес  Реваз.
 —  Рвутся  к  Донбассу,  —  как-то  поспешно,  точно  боясь,  что
Резаз  не  успеет  узнать  всей  правды,  ответил  Сталин.
 Реваз  опустил  голову.
 —  У  тебя  есть  еще  вопросы?  —  с  каким-то  вызовом  в  голо¬
се  произнес  Сталин.
 Реваз  поднял  голову  и  посмотрел  на  него  внимательно,  точ¬
но  заново  узнавая.  Наконец  сказал:
 —  Да,  Коба,  вопрос  есть.  В  другой  обстановке  я  бы,  навер¬
ное,  долго  колебался,  прежде  чем  задать  его.  Но  теперь  мы  то¬
ропимся  —  и  ты  и  я.  И  если  я  уйду,  не  спросив,  то  буду  клясть
себя  за  трусость...  Коба,  ответь  мне,  как  все  это  могло  произой¬
ти?  Как  случилось,  что  немцы  под  Ленинградом  и  приближают¬
ся  к  Москве?!
 Наступило  молчание.  Потом  Сталин  медленно  поднялся.  По¬
дошел  к  письменному  столу.  Теперь  Баканидзе  видел  только  его
спину.  Всегда  державшийся  прямо,  Сталин  стоял  ссутулившись,
и  серая  куртка  на  спине  его  натянулась.
 Но  вот  он  выпрямился,  и  Баканидзе  увидел  недобрый  блеск
в  его  глазах,
 —  Ты  пришел  звать  меня  к  ответу?  —  медленно,  с  затаен¬
ной  угрозой  в  голосе  проговорил  он  по-грузински.
 —  Нет,  Коба,  нет!  —  пс-прежнему  по-русски,  но  с  явным
волнением  ответил  Реваз  и  тоже  встал.  —  Я  просто  хотел  спро¬
сить  тебя.  По-человечески!  Как  друга...  Как  коммунист  комму¬
ниста...  —  добавил  он  уже  тише.
 И  Сталин  вдруг  понял,  что  подсознательно  ждал  этого  во¬
проса,  что,  наверное,  именно  поэтому  с  такой  ожесточенной  рез¬
костью  обнажал  перед  Ревазом  положение  на  фронтах...
 И  тем  не  менее,  когда  вопрос  был  задан  вслух  и  с  такой
прямотой,  он  прозвучал  для  Сталина  неожиданно.
 Не  глядя  на  стоявшего  Реваза,  он  заходил  взад  и  вперед,  по¬
том  снова  остановился  у  письменного  стола.
 —  Хорошо,  —  глухо  произнес  он,  —  я  понял  твой  вопрос
и  не  уйду  от  него.  Ио  прежде  я  хочу  тоже  спросить  тебя...  Зна¬
ешь  ли  ты,  какая  сила  обрушилась  на  нас?
 —  Я  слушал  твою  речь  по  радио...
 —  В  ней  была  сказана  только  часть  правды.  Но  сейчас  я  мо¬
гу  тебе  сказать  всю.  По  данным  разведки,  против  нас  сражаются
4
 51

не  менее  ста  девяноста  вышколенных,  имеющих  опыт  войны
в  Европе  немецких  дивизий.  У  них  на  вооружении  пять  тысяч
самолетов,  около  четырех  тысяч  танков!..
 —  А  у  нас?  —  быстро  спросил  Баканидзе.
 —  Меньше.  Гораздо  меньше,  —  тихо  ответил  Сталин.
 —  Но  почему?!
 —  Почему?  —  повышая  голос,  повторил  Сталин.  —  А  тебе
известно,  как  росла  оборонная  промышленность  в  предвоенные
годы?
 —  Нет,  конечно.  Это  секретные  данные.
 —  Да,  секретные,  —  с  какой-то  внутренней  яростью  повто¬
рил  Сталин.  —  Но  теперь  в  этом  нет  секрета.  На  тридцать  де¬
вять  процентов  ежегодно.  Мало?!
 —  Значит...  значит,  мало,  Коба,  —  неуверенно  проговорил
Реваз.
 —  Мало?!  —  снова  с  необычайной  для  него  страстью  вос¬
кликнул  Сталин.  —  Более  двух  с  половиной  тысяч  новых  само
летов  только  за  половину  нынешнего  года  —  это,  по-твоему,  ма¬
ло?!  По  сравнению  с  чем?  С  Германией,  на  которую  работает
вся  Европа?  Или  с  тем,  что  мы  выпускали  всего  десять  лет
назад?  Отвечай!  Теперь  я  хочу  слышать  твой  ответ!
 Несколько  мгновений  Реваз  молчал.
 —  Значит,  сама  история  обрекла  нас?..  —  проговорил  он,  но
Сталин  прервал  его:
 —  Нет!  Глупости!  История  за  нас,  а  не  против  нас!  Ни  одно
государство  в  мире  не  выдержало  бы  удара  такой  силы,  кото¬
рый  обрушился  на  Советский  Союз.  А  мы  выдержали!
 Он  резко  взмахнул  рукой,  перевел  дыхание  и  уже  спокой¬
нее  продолжал:
 —  Только  за  первые  три  недели  войны  враг  потерял  почти
сто  тысяч  человек  убитыми  и  ранеными.  Уничтожены  сотни  не
мецких  танков,  самолетов,  орудий.  —  Помолчал  и  тихо  доба¬
вил:  —  А  теперь...  если  желаешь,  можешь  повторить  свой  вопрос.
 —  Да,  я  повторю  его,  —  твердо  сказал  Баканидзе.  —  Только
на  этот  раз  несколько  иначе.  Ты  прав,  мы  не  могли  прыгнуть
выше  головы,  мы  сделали  все,  что  было  в  наших  силах!  Но  по¬
чему  столько  советских  самолетов  погибло  в  первые  часы  вой
ны?  Ведь  они  были  расстреляны  на  аэродромах,  потому  что  лет¬
чики  не  получили  приказа  поднять  их  в  воздух.  И  об  этом  знаю
не  только  я,  Коба,  это  теперь  известно  многим»!  Я  встречался  не
с  одним  командиром...
 —  Ты  разговаривал  с  трусами  и  паникерами!  —  прервал
его  Сталин.  —  После  того,  как  ты  сам  приобретешь  опыт  войны...
 —  Я  уже  приобрел  его!  —  с  неожиданной  резкостью  произ¬
62

нес  Реваз,  делая  шаг  к  неподвижно  стоявшему  Сталину.  —  Вот,
смотри!  —  И  он  рванул  пуговицы  гимнастерки.  —  Вот,  смот¬
ри,  —  тяжело  дыша,  повторил  Баканидзе.  —  Я  получил  оско¬
лок  в  грудь  двадцать  четвертого  июля  под  Могилевом,  на  За¬
падном  фронте,  поэтому  я  вправе  был  спросить,  что  происходит
сегодня  на  этом  фронте!  А  сын  мой  погиб  у  Луги,  и  я  имел
право  знать,  что  же  происходит  сейчас  под  Ленинградом!  И  те¬
перь  я  хочу  знать,  кто  виноват  в  том,  что  мы  ждали  войну,  го¬
товились  к  ней,  а  она  обрушилась,  как  лавина,  и  в  первый  же
день  принесла  такие  потери!
 —  Нападающий  всегда  имеет  преимущество  внезапности,  —
тихо  произнес  Сталин.
 —  Но  мы  же  знали,  что  эта  война  неизбежна!  Значит,  она
могла  разразиться  в  любой  момент.
 «Не  все  так  просто,  Резо!»  —  хотелось  воскликнуть  Стали¬
ну.  Но  он  молчал.  Его  взгляд  был  прикован  к  ярко-красному
рубцу  на  груди  Реваза,  рубцу,  уходящему  куда-то  вниз,  под  бе¬
лую  нижнюю  сорочку.  Сталин  знал  о  тысячах  убитых  бойцов  и
командиров,  знал  из  сводок,  из  докладов  командующих,  но  во¬
очию  след  раны  на  теле  человека  видел  с  начала  этой  войны
впервые.
 Заметив  пристальный  взгляд  Сталина,  Реваз  поспешно  за¬
стегнул  гимнастерку.
 «Как  объяснить  ему  то,  что  в  нескольких  словах  объяснить
невозможно?  —  думал  в  эти  минуты  Сталин.  —  Как  доказать,
что  дело  не  только  в  просчете,  который  теперь  уже  несомненен?
Как  убедить,  что  я  стремился  выиграть  время,  что  именно  по¬
этому  принимал  все  меры,  чтобы  не  дать  Гитлеру  повода  начать
войну?  Только  ради  того,  чтобы  успеть  перевооружить  армию.
Только  ради  того,  чтобы  народ  мог  еще  год,  еще  хотя  бы  полго¬
да  видеть  над  собой  чистое  небо!..  Как  доказать  ему,  что  были,
были  все  основания  не  доверять  Англии  и  Франции,  предавшим
в  Мюнхене  всю  Европу,  открывшим  Гитлеру  путь  на  Восток?  Раз¬
ве  есть  сейчас  время  для  того,  чтобы  восстановить  во  всех  под¬
робностях  реальную  картину  международных  отношений  по¬
следних  лет,  противоречия  разведывательных  сводок,  посольских
донесений?..  И  в  состоянии  ли  мысль  Реваза  пройти  по  всем
этим  лабиринтам?..»
 Сталину  хотелось  крикнуть  стоявшему  перед  ним  человеку,
которого  с  юных  лет  он  привык  звать  просто  Резо,  крикнуть
ему,  что  он  не  прав,  тысячу  раз  не  прав,  говоря  о  трагических
следствиях,  но  не  отдавая  себе  отчета  в  их  подлинных  причинах.
 «Но  почему  я  обязан  перед  ним  оправдываться,  —  вдруг  по¬
думал  он,  —  почему?  Только  потому,  что  мы  познакомились
53

сорок  лет  назад?  Какими  особыми  правами  он  обладает?  Пра¬
вами  солдата?  Но  таких  командиров  и  солдат  сейчас  сражаются
сотни  тысяч,  сражаются  с  именем  Сталина  на  устах!  Правами
друга?  Но  политика  не  измеряется  степенью  личной  дружбы.
Да  и  друг  ли  он  мне  теперь?  Мы  не  виделись  уже  десять  лет...»
 Сталин  знал,  что  ему  достаточно  произнести  одно  резкое  сло¬
во,  сделать  лишь  жест,  чтобы  прекратить  мучительный  разговор.
Но  какое-то  новое,  доселе  незнакомое  ему  чувство  удерживало
его  от  того,  чтобы  произнести  это  слово,  сделать  этот  жест.
 Сталин  вдруг  с  особой  силой  почувствовал,  осознал,  что  рано
или  поздно  История  поставит  тот  самый  вопрос,  который  сам
он,  Сталин,  задавал  себе  тогда,  в  те  страшные  часы,  когда  си¬
дел  в  одиночестве  в  своем  кунцевском  доме,  и  который  теперь
повторил  Резо,  и  что  все  события,  происходящие  сейчас,  не  смо¬
гут  быть  оценены  правильно,  если  на  этот  вопрос  не  будет  дано
ответа.
 Он  подошел  почти  вплотную  к  Ревазу  и  сказал  глухо,  но
внятно:
 —  Мы  делали  все,  что  могли,  Резо.  Почти  все.  Однако...
у  нас  были  ошибки.  Да,  были  ошибки.  Допущен  просчет.  По
прежде  чем  сказать  это  народу,  надо  разбить  врага.
 Наступило  молчание.
 —  Это  все,  о  чем  я  хотел  спросить,  —  сказал  наконец  Ре¬
ваз.  —  И  это  гот  ответ,  который  хотел  от  тебя  услышать.  Ос¬
тальное  после  победы.  В  этом  ты  прав.  А  теперь  мне  надо  ехать.
 Расставшись  с  Ревазом  Баканидзе,  Сталин  вернулся  в  свой
служебный  кабинет  и  уже  очень  скоро  снова  почувствовал,  что
заболевает.  Боль  в  горле  все  усиливалась.
 Сталин  не  любил  лечиться,  простудам  и  иным  легким  недо¬
моганиям  вообще  не  придавал  значения,  верил  в  крепость  своего
здоровья.  Даже  на  отдыхе  весьма  неохотно  соглашался  на  какие
бы  то  ни  было  медицинские  исследования.  И  на  этот  раз  он  внут¬
ренне  отмахнулся  от  явно  начавшейся  ангины.
 Но  от  зоркого  глаза  Поскребышева  не  укрылось  состояние
Сталина,  и  к  вечеру  в  кабинете  Верховного  появился  его  врач.
 Сталин  посмотрел  на  пего  нахмурившись,  однако,  подумав,
что,  может  быть,  у  медицины  и  в  самом  деле  есть  средства  бы¬
стро  ликвидировать  этот  озноб  и  боль  при  глотании,  разрешил
врачу  пощупать  пульс  и  осмотреть  горло.
 На  предложение  врача  прекратить  работу  и  лечь  в  постель
Сталин  реагировал  раздраженным  взмахом  руки,  точно  отго¬
нял  надоедливую  муху,  и  посмотрел  на  него  с  такой  злой  усмеш¬
54

кой,  что  тому  стало  не  по  себе.  Однако  врач,  хорошо  изучив¬
ший  характер  Сталина  и  знавший,  что  воздействовать  на  него
можно  только  логикой,  сказал,  пожав  плечами,  что,  судя  по
пульсу,  температура  и  сейчас  уже  высокая  и  если  она  еще  по¬
высится,  что  вполне  вероятно  при  сильной  простуде,  то  това¬
рищу  Сталину  волей-неволей  придется  отключиться  от  работы,
а  это  будет  гораздо  хуже.
 Тем  не  менее  единственное,  на  что  согласился  Сталин,  —  это
поставить  на  горло  компресс  и  перейти  на  какое-то  время  из
служебного  кабинета,  где  было  прохладно,  потому  что  резкий
осенний  ветер  проникал  в  не  заклеенные  еще  окна,  вниз,  в  свою
квартиру.
 Он  распорядился  перенести  туда  карты,  переключить  все  те¬
лефоны,  выяснить,  когда  точно  прибудет  в  Москву  Жуков,  встре¬
тить  его  на  аэродроме  и  немедленно  доставить  в  Кремль.
 ...Самолет,  на  котором  генерал  армии  Жуков,  вызванный
Сталиным  из  Ленинграда,  прилетел  в  Москву,  приземлился  на
Центральном  аэродроме  в  сумерки.
 Второй  пилот,  поспешно  выйдя  из  кабины,  прошел  мимо  си¬
девшего  у  окна  Жукова,  сказал:  «Прибыли,  товарищ  гене¬
рал!»  —  резким  движением  откинул  металлическую  щеколду,
толчком  ноги  открыл  дверь,  с  лязгом  спустил  короткую  желез¬
ную  лестницу  и,  вытянувшись,  сделал  шаг  в  сторону,  пригла¬
шая  Жукова  к  выходу.
 Жуков  встал  и  направился  к  раскрытой  двери,  из  которой
тянуло  влажным,  холодным  осенним  воздухом.
 Он  увидел  неожиданно  пустынный  аэродром.  Метрах  в  три¬
дцати  стояла  длинная  черная  легковая  автомашина,  от  нее  к  са¬
молету  быстро  шел  человек  в  военной  форме.
 Жуков  узнал  его  еще  издали  —  это  был  начальник  управ¬
ления  НКВД,  который  уже  много  лет  являлся  фактически  на¬
чальником  охраны  Сталина.  Находился  он  при  Сталине  почти
безотлучно.
 Несколько  мгновений  Жуков  стоял  у  раскрытой  двери  самоле¬
та,  наблюдая  за  быстро  шагавшим  к  нему  генералом,  затем  стал
не  спеша  спускаться  по  трапу.
 —  Товарищ  Сталин  ждет  вас!  —  произнес  тот  и  лишь  потом
поздоровался,  не  по-военному,  предварительно  не  козырнув,
а  просто  протянул  Жукову  руку.
 Хотя  Жуков  и  не  испытывал  каких-либо  резко  выраженных
чувств  к  этому  генералу,  однако  каждый  раз,  когда  ему  прихо¬
дилось  встречать  его  в  приемной  Сталина  или  на  кунцевской
55

даче,  он  невольно  с  неприязнью  вспоминал,  что  именно  этот  че¬
ловек  долго  отказывался  подозвать  Сталина  к  телефону  в  ту
грозную  ночь  двадцать  второго  июня...
 Жуков  пожал  протянутую  ему  руку  и  коротко  ответил:
 —  Я  готов.  —  Повернулся  к  стоявшему  в  почтительном  от¬
далении  адъютанту,  державшему  в  одной  руке  портфель  Жуко¬
ва,  в  другой  —  его  серый  прорезиненный  плащ  с  зелеными  гене¬
ральскими  звездами  в  полевых  петлицах,  и  сказал:  —  Дай
портфель.  А  это,  —  он  кивнул  на  плащ,  —  не  надо.  И  поезжай
в  Генштаб.  Понадобишься  —  вызову.
 Потом  оглядел  пустынный  аэродром.  Лишь  далеко  в  стороне
стояли  два  закамуфлированных  истребителя.  Не  было  на  поле
и  людей,  если  не  считать  сержанта  с  белым  и  красным  флажка¬
ми  в  руках,  дежурившего  у  посадочного  знака  «Т».
 Заметив  выражение  недоумения  на  лице  Жукова,  генерал
объяснил  вполголоса:
 —  Решено  сохранить  ваш  приезд  в  секрете.  —  И  добавил
с  многозначительной  усмешкой:  —  От  лишних  глаз  и  ушей.
Поехали,  Георгий  Константинович.  —  Еще  раз  повторил:  —  То¬
варищ  Сталин  ждет.
 Когда  Жуков  в  сопровождении  начальника  охраны  вошел
в  маленькую  переднюю,  было  около  десяти  часов  вечера.
 Жукову  приходилось  не  раз  бывать  у  Сталина  и  в  его  крем¬
левском  кабинете,  и  на  кунцевской  даче,  и  в  маленьком  особня¬
ке  на  Кировской,  но  в  кремлевской  квартире  он  не  был  еще  ни
разу.
 —  Подождите,  —  тихо  сказал  генерал  и  исчез  за  дверью.
 И  хотя  все  мысли  Жукова  были  обращены  сейчас  к  пред¬
стоящей  встрече  со  Сталиным,  которого  не  видел  с  момента
отъезда  в  Ленинград,  тем  не  менее  он  с  невольным  любопыт¬
ством  окинул  взглядом  окрашенные  серой  клеевой  краской  сте¬
ны  прихожей  и  прибитую  слева  от  входной  двери  вешалку,  на
которой  одиноко  висела  хорошо  знакомая  Жукову  серая  полу¬
военного  образца  фуражка  с  красной  армейской  звездочкой  над
козырьком.
 Жуков  снял  свою  фуражку,  повесил  ее  на  вешалку  в  неко¬
тором  отдалении  от  сталинской,  посмотрел,  куда  бы  положить
туго  набитый  портфель,  но,  так  как  в  прихожей  не  было  ни
столика,  ни  стула,  поставил  его  на  пол,  прислонив  к  стене.
 В  этот  момент  снова  появился  начальник  охраны.  Так  же
тихо  сказал:
 —  Ждет.
 66

Привычным  движением  кадрового  военного  Жуков  одернул
китель  и,  перешагнув  порог,  громко  спросил:
 —  Разрешите?
 Оставшийся  в  прихожей  генерал  плотно  притворил  за  ним
дверь.
 Сталин  стоял  у  стола,  на  котором  были  разложены  карты.
 Жукову  было  непривычно  видеть  Верховного  в  этом  не¬
большом,  вдвое  меньшем,  чем  служебный,  кабинете,  уставлен¬
ном  непохожей  на  кремлевскую  мебелью,  такой  же,  какую  мож¬
но  было  встретить  в  любой  московской  квартире  тех  лет.  Да  и
вид  самого  Сталина  с  плотно  забинтованным  горлом  —  толстая
компрессная  повязка  резко  выделялась  над  расстегнутым  от¬
ложным  воротничком  его  серой  тужурки  —  был  необычен.
 Жуков  знал,  что  всякие  расспросы  о  самочувствии  исключа¬
лись.  Поэтому  он  ограничился  лишь  коротким  приветствием.
 Сталин  ответил  кивком  головы.  Затем  жестом  пригласил
Жукова  войти  и  повернулся  к  столу  с  картами.
 Жуков  подошел  и  встал  рядом.  Одного  взгляда  на  карту,  ле¬
жавшую  поверх  остальных,  было  достаточно,  чтобы  понять  по¬
ложение  дел  на  Центральном  направлении.  Синие  прямые  и  рас¬
ходящиеся  полукругом  стрелы,  рассекая  фронты,  нацеливались
на  Москву  с  севера,  запада  и  юга.
 На  севере  они  упирались  своими  остриями  в  Калинин,  на  за¬
паде  тянулись  к  пригородам  Москвы  —  Солнцеву  и  Кубинке,
на  юге  —  к  Серпухову,  Туле,  Кашире  и  Сталиногорску.
 Сталин  спросил:
 —  Как  дела  в  Ленинграде?
 —  Разрешите  взять  карту,  товарищ  Сталин,  —  сказал  Жу¬
ков,  —  я  оставил  портфель  в  передней.
 —  Не  надо,  —  сказал  Сталин.  —  Просто  ответьте  на  вопрос:
могут  ли  немцы,  по  вашему  мнению,  предпринять  в  ближайшее
время  новое  наступление  на  Ленинград?
 Какое-то  мгновение  Жуков  молчал,  хотя  ответ  на  этот  во¬
прос  был  у  него  давно  готов.  Он  не  раз  задавал  его  самому
себе,  не  раз  анализировал  вместе  с  Ждановым  и  Васнецовым
ситуацию,  создавшуюся  под  Ленинградом  к  концу  сентября.
И  если  сейчас  не  сразу  ответил  Сталину,  то  не  только  потому,
что  понимал,  какую  ответственность  берет  на  себя  каждый,  от
кого  Сталин  ждет  ясного  и  недвусмысленного  ответа,  но  и  по¬
тому,  что  сознавал,  какое  значение  будут  иметь  его  слова  для
принятия  правильных  решений  здесь,  на  Центральном  направ¬
лении.
 —  Полагаю,  что  нет,  не  смогут,  товарищ  Сталин,  —  твердо
сказал  наконец  Жуков.
 57

—  Почему?  —  спросил  Сталин,  глядя  на  Жукова  в  упор.
 —  Потому,  —  чуть  опуская  свой  массивный,  с  ямочкой
в  центре  подбородок,  но  глядя  прямо  в  глаза  Сталину,  ответил
Жуков,  —  что,  как  мы  докладывали  Ставке,  немцы  отводят
из-под  Ленинграда  часть  своих  танковых  и  моторизованных
войск.  Оставшимися  силами  они  не  смогут  взять  город.
 —  Так...  —  медленно  произнес  Сталин,  не  то  обдумы¬
вая  этот  ответ,  не  то  выражая  свое  согласие  с  ним,  но  Жу¬
кову  показалось,  что  в  голосе  его  прозвучала  нотка  облег¬
чения.
 —  А  где,  по  вашему  мнению,  —  снова  заговорил  Сталин,  —
могут  быть  использованы  эти  танковые  и  моторизованные
войска?
 —  Надо  полагать,  что  после  пополнения  и  приведения  в  по¬
рядок  материальной  части  они  будут  действовать  на  Московском
направлении,  —  еще  тверже  и  увереннее  ответил  Жуков.
 —  Будут?  —  с  горькой  и  в  то  же  время  злой  усмешкой
переспросил  Сталин.  —  Возможно,  они  уже  действуют  против
Конева...  Смотрите,  товарищ  Жуков,  —  сказал  он,  протягивая
указательный  палец  по  направлению  к  карте,  —  такова  сложив¬
шаяся  здесь,  у  нас,  обстановка.  —  Он  помолчал  мгновение  и
добавил  с  едва  заметным  сарказмом:  —  Предполагаемая  обста¬
новка.
 —  Судя  по  карте...  —  начал  было  Жуков,  но  Сталин  пре¬
рвал  его:
 —  Есть  опасение,  чтп  карта  уже  не  отражает  реальную  дей¬
ствительность.  У  нас  нет  связи  с  фронтами  Западного  направ¬
ления.
 Он  резким  движением  отодвинул  карту  в  сторону  и,  повер¬
нувшись  к  Жукову,  мрачно  сказал:
 —  Нам  нужно  знать  обстановку,  которая  меняется  с  каж¬
дым  часом,  знать  не  по  карте,  а  в  реальности!
 И  раздельно,  точно  взвешивая  каждое  слово,  добавил:
 —  Речь  идет  о  Москве.
 —  Какие  будут  указания,  товарищ  Сталин?  —  спросил
Жуков.
 Сталин  медленно,  словно  желая  убедиться  в  чем-то,  оглядел
его  и  сказал:
 —  Поезжайте  к  Шапошникову.  Карта  Западного  направле¬
ния  для  вас  уже  готова.  И  оттуда,  не  медля  ни  минуты,  на¬
правляйтесь  в  штаб  Западного  фронта.  Разберитесь  на  месте
в  реальном,  —  он  подчеркнул  это  слово,  —  положении  дел.
И  найдите  способ  оттуда  позвонить  мне.  В  любое  время  дня  и
ночи.
 58

Ill
 Когда  Сталин  в  разговоре  с  Ревазом  Баканидзе,  отвечая  на
вопрос  о  Ленинграде,  сказал,  что  если  в  ближайшее  время  не
удастся  прорвать  блокаду,  то  в  городе  начнется  голод,  он  исхо¬
дил  не  просто  из  теоретического  анализа  создавшегося  положе¬
ния.  Еще  три  недели  назад  в  ГКО  поступила  шифровка,  подпи¬
санная  председателем  исполкома  Ленсовета  Попковым,  в  кото¬
рой  сообщалось,  что  продовольствия  в  блокированном  Ленингра¬
де  осталось  не  более  чем  на  шесть-семь  дней.
 Эти  данные  оказались  неточными.  Строжайший  переучет,
проведенный  в  Ленинграде,  показал,  что  запасов  продовольствия
в  городе  несколько  больше.  Однако  мысль  о  необходимости  ско¬
рейшего  прорыва  блокады  не  оставляла  Сталина  ни  на  минуту.
 Посылая  в  Ленинград  на  смену  Ворошилову  Жукова,  Сталин
поставил  перед  ним  задачу  не  только  задержать  немцев  на
ленинградских  окраинах,  где  они  уже  находились,  но  и  сделать
все,  чтобы  с  помощью  54-й  армии,  занимавшей  позиции  с  внеш¬
ней  стороны  блокадного  кольца,  к  юго-востоку  от  Ленинграда,
прорвать  окружение.
 К  концу  сентября  немцы  на  подступах  к  городу  были  оста¬
новлены,  фронт  стабилизировался.  Но  все  попытки  относительно
небольшой  группы  ленинградских  войск,  основная  часть  которых
обороняла  город  с  юга  и  юго-запада,  прорваться  навстречу
54-й  армии  закончились  безрезультатно.  Единственное,  что  уда¬
лось,  —  это  отбить  у  врага  на  левом  берегу  Невы  небольшой
плацдарм,  на  котором  и  сейчас  не  затихали  бои.
 Командование  54-й  армии  не  оправдало  возлагавшихся  на
него  Ставкой  надежд  —  наступление  этой  армии  развивалось
крайне  медленно  и  не  принесло  сколько-нибудь  ощутимых  ре¬
зультатов.
 Сталин  понимал,  что  необходимо  провести  новую,  более  круп¬
ную  операцию,  результатом  которой  явилось  бы  восстановле¬
ние  сухопутной  связи  Ленинграда  со  страной.  Генштаб  получил
задание  Ставки  запланировать  эту  операцию  на  октябрь.
 И  даже  наступление  немецких  войск,  начавшееся  тридцатого
сентября  на  ЦентральнОхМ  направлении,  и  то,  что,  несмотря  на
отчаянное  сопротивление  бойцов  Западного,  Резервного  и  Брян¬
ского  фронтов,  противник  продолжал  приближаться  к  советской
столице,  не  заставило  Сталина  отказаться  от  уже  разработанной
операции  по  деблокаде  Ленинграда,  ибо  он  исходил  из  глубоко¬
го  понимания  того,  что  в  этой  гигантской,  не  на  жизнь,  а  на
смерть  битве  все  взаимосвязано.
 Ведь  прорыв  блокады  не  только  ликвидировал  бы  угрозу  го¬
69

лода,  нависшую  над  Ленинградом,  но  мог  бы  оказать  серьез¬
ное  влияние  и  на  положение  под  Москвой,  потому  что  даже
частичный  разгром  группы  армий  фон  Лееба  дал  бы  возмож¬
ность  перебросить  войска  из  7,  4  и  54-й  армий,  расположен¬
ных  с  внешней  стороны  вражеского  кольца,  на  помощь  Москве.
И,  кроме  того,  крупная  наступательная  операция  под  Ленин¬
градом,  очевидно,  заставила  бы  Гитлера  снять  часть  своих  войск
с  Московского  направления...
 Заместитель  наркома  обороны  и  начальник  артиллерии  Крас¬
ной  Армии  генерал  Воронов  был  вызван  к  Сталину  в  полночь.
 В  большой  полукруглой  комнате  на  втором  этаже  здания
Совнаркома  сидели  и  прохаживались,  вполголоса  беседуя  между
собой,  люди  в  военной  форме  и  в  штатском.  Время  от  времени
то  один,  то  другой  из  них  выглядывал  в  коридор,  по  левую  сто¬
рону  которого  находился  кабинет  Сталина,  —  все  они  ожидали
вызова  к  Верховному.
 Этот  коридор,  столь  гихий  и  пустынный  в  мирное  время,
сейчас  выглядел  совсем  иначе.  Появлялись  и  исчезали  фельдъ¬
егеря.  То  и  дело  проходили  военные.  По  их  запыленным  сапо¬
гам,  по  мятым  кителям  видно  было,  что  эти  генералы  и  полков¬
ники,  получив  срочный  вызов,  только  что  прибыли  с  фронта,
от  которого  до  Кремля  было  теперь  не  больше  двух-трех  часов
езды.
 Воронов  быстро  миновал  коридор,  поворотом  головы  или  лег¬
ким  наклоном  корректно  отвечая  на  приветствия.
 Поскребышев  сказал  генерал-полковнику,  что  Сталин  ждет
его,  и  просил  заходить  без  доклада.
 У  Сталина  шло  совещание.  Он  стоял,  склонившись  над  кар¬
тами,  разложенными,  как  обычно,  на  длинном  столе,  и  что-то
неторопливо  говорил  окружившим  его  людям.
 Услышав  звук  открываемой  двери,  Сталин  повернул  голову
и,  увидев  Воронова,  жестом  пригласил  его  присесть  на  диван
у  стены
 Опять  склонился  над  картами  и,  опершись  левой  рукой
о  стол,  снова  заговорил.
 Воронов  понял,  что  речь  идет  о  состоянии  укреплений  на
Можайском  направлении.  Несколько  недоумевая,  почему  его  не
приглашают  принять  участие  в  совещании,  он  напряженно  вслу¬
шивался  в  слова  Сталина.  Но  тот,  точно  забыв  о  присутствии
вызванного  им  Воронова,  все  так  же  не  повышая  голоса  и  время
от  времени  указывая  на  карту  мундштуком  зажатой  в  руке  по¬
гасшей  трубки,  судя  по  всему,  уже  подводил  итоги.
 60

Наконец,  сказав:  «На  этом  закончим»,  он  выпрямился  и  ото¬
шел  от  стола.
 Люди  стали  один  за  другим  покидать  кабинет.  Когда  остал¬
ся  только  Воронов,  Сталин  повернулся  к  нему:
 —  Теперь  займемся  вами.
 Воронов  хотел  встать,  но  Сталин  движением  руки  предло¬
жил  ему  остаться  на  месте.  Как  обычно,  перед  тем  как  начать
разговор,  он  сделал  несколько  шагов  по  кабинету,  затем  оста¬
новился  против  Воронова  и  объявил:
 —  Мы  приняли  решение  направить  вас  в  Ленинград  полно¬
мочным  представителем  Ставки.  Как  на  это  смотрите?
 —  Я  готов,  —  ответил,  поднимаясь,  Воронов.
 Он  произнес  эти  слова  почти  автоматически  —  так  же  бес¬
прекословно  он  взялся  бы  за  выполнение  любого  другого  зада¬
ния  Сталина.  Однако  с  легким  чувством  разочарования  поду¬
мал  о  том,  что  его  отсылают  из  Москвы  в  дни,  когда  решается
судьба  столицы.
 —  Хорошо,  —  сказал  Сталин,  направляясь  к  письменному
столу,  и  стал  сосредоточенно  выбивать  из  трубки  пепел  в  боль¬
шую  стеклянную  пепельницу.  Он  явно  хотел  дать  Воронову
время  свыкнуться  с  неожиданным  решением.
 Разумеется,  выбор  Сталина  пал  на  Воронова  не  случайно.
Не  только  потому,  что  этот  крупный  военный  специалист,  не¬
сколько  педантичный,  спокойный  человек,  выходящий  из  рав¬
новесия  лишь  в  тех  случаях,  когда  ему  приходилось  отстаивать
права  его  любимой  артиллерии,  был  в  то  же  время  волевым  вое¬
начальником.  Выбор  на  Воронова  пал  еще  и  потому,  что  тот
уже  бывал  в  Ленинграде  в  первой  половине  сентября  в  соста¬
ве  комиссии  ГКО  и  оказал  тогда  командованию  фронта  большую
помощь.
 Говорить  все  это  Воронову  сейчас  Сталин  считал  излишним.
Вообще,  объявляя  тому  или  иному  человеку  о  каком-либо  реше¬
нии,  касающемся  его  дальнейшей  судьбы,  он  обычно  лишь  из¬
лагал  суть  дела,  предоставляя  человеку  самому  разбираться
в  причинах  и  следствиях.
 Выбив  трубку  и  положив  ее  в  карман  куртки,  Сталин  вер¬
нулся  к  столу  с  картами.  Пододвинув  лежавшую  в  стороне  кар¬
ту  Ленинградского  фронта,  сказал,  не  оборачиваясь  к  встав¬
шему  рядом  Воронову:
 —  Несмотря  на  трудное  положение  на  Западном  фронте,  мы
решили  осуществить  во  второй  половине  октября  наступление
силами  войск  Ленфронта,  включая  пятьдесят  четвертую  армию.
Здесь!  —  Он  протянул  палец  к  карте.  И  добавил,  указав  на  две
61

расположенные  одна  против  другой  красные  дужки  со  стрела¬
ми:  —  Отсюда  и  оттуда.  С  двух  сторон.
 Воронов  молчал,  с  трудом  скрывая  свое  изумление.  Разумеет¬
ся,  будучи  одним  из  заместителей  наркома  обоооны,  он  знал,
что  Генштаб  получил  приказ  разработать  план  операции  по  про¬
рыву  блокады  Ленинграда.  Но  то,  что  Сталин  не  отказался  от  ее
проведения  даже  сейчас,  когда  враг  рвался  к  Москве,  было  для
него  неожиданностью,  даже  большей,  чем  собственное  назначе¬
ние  в  Ленинград.
 Сталин  стал  неторопливо  излагать  план  операции.  Воронов
слушал  его  внимательно,  в  то  же  время  мысленно  представляя
себе  конфигурацию  Ленфронта  не  на  карте,  а  на  местности,  ко¬
торую  он  хорошо  знал,  восстанавливал  в  памяти  номера  соеди¬
нений,  частей  и  имена  их  командиров.
 —  Как  вы  относитесь  к  плану  операции?  —  спросил,  взгля¬
нув  на  него,  Сталин.
 —  Мне  представляется,  что  она  задумана  правильно,  това¬
рищ  Верховный  главнокомандующий,  —  ответил  Воронов.  —  Если
и  есть  возможность  прорвать  блокаду,  то  именно  здесь.  —  Он
провел  пальцем  воображаемую  линию  на  карте.  —  Однако...
 —  Что  «однако»?  —  настороженно  перебил  его  Сталин.
 —  Единственное  мое  сомнение  заключается  в  том,  что  для
координации  действий  по  прорыву,  может  быть,  больше  подо¬
шел  бы  общевойсковой  командир.  Я  ведь  артиллерист,  товарищ
Сталин.
 Сталин  внимательно  посмотрел  на  Воронова,  чуть  заметно
усмехнулся  и  сказал:
 —  Артиллерия  —  бог  войны.
 Эти  слова,  которым  предстояло  потом  повторяться  сотни
раз  —  в  газетных  статьях,  речах  и  книгах,  были  произнесены
впервые  именно  в  эту  минуту.
 Лучшего  подарка  Воронову,  для  которого  не  было  в  жизни
ничего  дороже  столь  близкой  его  сердцу  артиллерии,  Сталин
преподнести  не  мог.
 На  сухощавом,  обычно  бесстрастном  лице  генерала  вспых¬
нула  улыбка.
 —  Это  верно!  Это  очень  правильно,  товарищ  Сталин!  —  вос¬
кликнул  он.
 —  Если  у  вас  нет  принципиальных  возражений,  —  снова
заговорил  Сталин,  сделав  ударение  на  слове  «принципиаль¬
ных»,  —  то  будем  считать  вопрос  решенным...
 И,  уже  не  глядя  на  Воронова,  медленно  произнес:
 —  От  успеха  этой  операции  зависит  очень  многое...  Преж¬
62

де  всего  жизнь  ленинградцев.  Или  мы  прорвем  блокаду,  или
в  городе  начнется  голод...
 Он  снова  умолк,  а  затем  сказал  уже  обычным,  деловым
тоном:
 —  Вам  следует  немедленно  вылететь  в  Ленинград.  Позво¬
ните  в  ВВС  и  скажите  от  моего  имени  Жигареву,  чтобы  вам
дали  самолет  и  истребители  для  сопровождения.
 —  Товарищ  Сталин,  —  сказал  Воронов,  —  может  быть,
сейчас,  когда  каждая  боевая  машина  на  учете...
 —  Речь  идет  не  просто  о  вашей  безопасности,  —  недоволь¬
но  произнес  Сталин.  —  Вы  повезете  с  собой  пакет  особой  важ¬
ности.  В  нем  будет  боевое  задание  —  план  предстоящей  опера¬
ции.  Если  пакет  попадет  в  руки  немцев...
 Он  нажал  кнопку,  прикрепленную  под  доской  стола,  и  спро¬
сил  у  вошедшего  Поскребышева:
 —  Пакет  для  Воронова  из  Генштаба  доставлен?
 —  Только  что  привезли,  товарищ  Сталин.
 —  Принесите  сюда.
 Через  минуту  Поскребышев  вернулся  с  большим  конвертом
из  серой  шершавой  бумаги,  запечатанным  в  трех  местах  мас¬
сивными  сургучными  печатями,  и  протянул  его  Сталину.
 —  Это...  что  такое?  —  спросил  тот,  закладывая  руки  за
спину.
 —  Это...  это  то,  что  в  Генштабе  подготовили  по  вашему  за¬
данию  для  Ленинградского  фронта,  —  несколько  растерянно
ответил  Поскребышев,  все  еще  держа  огромный  конверт  в  вы¬
тянутой  руке.
 —  А  известно  ли  писарям  из  Генштаба,  что  сейчас  идет
война  и  важные  документы  должны  готовиться  так,  чтобы  их
легко  можно  было  ликвидировать  в  случае  опасности?  —  с  уни¬
чижительной  усмешкой  произнес  Сталин.
 —  Я...  не  знаю,  —  еще  более  смущенно  проговорил  Поскре¬
бышев,  —  мне  передали..
 —  Вот  и  вы  передайте  об  этом  умникам  из  Генштаба,  —
прервал  его  Сталин.  —  Все  переделать.  Документ  перепеча¬
тать.  На  папиросной  бумаге.  Конверт  должен  быть  обычного,
нормального  размера.  Все  срочно  переделать!  —  повторил  он,
повышая  голос.  —  Товарищ  Воронов  будет  ждать.
 Перелет  в  Ленинград  был  трудным.
 Осложнения  начались  еще  в  Москве,  на  Центральном  аэро¬
дроме,  когда  выяснилось,  что  экипаж  военного  самолета,  выде¬
ленного  Воронову,  ни  разу  за  последние  месяцы  в  Ленинград
 63

не  летал.  К  тому  же  шел  дождь  с  мокрым  снегом  и  видимость
была  плохая.
 Воронов  позвонил  с  аэродрома  в  Управление  гражданской
авиации,  летчики  которого  регулярно  летали  в  осажденный  го¬
род  по  северо-западной  трассе  Москва  —  Хвойная  —  Ленин¬
град,  и  попросил  помочь.
 Прошло  около  двух  часов,  пока  выделили  другой  самолет,
экипаж  которого  хорошо  знал  маршрут.
 Но  теперь  возникло  новое  осложнение.  Командир  экипажа,
бывший  полярный  летчик,  буквально  умолял  Воронова  отка¬
заться  от  прикрытия  истребителей,  которые  уже  выстроились
на  взлетной  полосе,  готовые  к  старту.
 Большой,  грузный,  в  кожаном  пальто-реглане,  летчик  стоял
перед  Вороновым  и,  типично  по-граждански  взмахивая  рука¬
ми,  говорил:
 —  Не  надо  нам  этих  «ястребков»,  товарищ  генерал,  послу¬
шайте  меня  —  не  надо!  Без  них  спокойно  долетим,  я  ручаюсь!
ЗачвхМ  они  нам,  только  «мессеров»  привлекать  будут!
 Воронов  покачал  головой,  но  летчику  показалось,  что  ге¬
нерал  колеблется,  и  он  громко,  потому  что  гул  моторов  заглушал
его  голос,  с  еще  большей  настойчивостью  продолжал:
 —  По  метеосводке  видимость  —  дрянь,  туман.  Мы  над
Ладогой  на  бреющем  пролетим,  тихо-спокойно!  А  тут  чуть  не
целая  эскадрилья.  Прикажите  отставить!
 Воронов  понимал,  что  аргументы  летчика  не  лишены  осно¬
вания.  Но  что  он  мог  сделать,  если  самолеты  прикрытия  при¬
казал  направить  сам  Сталин  и  отказаться  от  этого  не  удалось?
 —  Ничего  не  могу  изменить,  —  твердо  сказал  Воронов,  —
полетим  с  прикрытием.  —  И,  чтобы  летчик  не  подумал,  что  он
просто  трусит,  добавил:  —  Таков  категорический  приказ!
 Он  нетерпеливо  посмотрел  на  часы  и  направился  к  трапу.
 ...Уже  через  полчаса  самолет  попал  в  полосу  сплошного  ту¬
мана.  Время  от  времени  он  проваливался  в  воздушные  ямы,  и
тогда  Воронов,  не  отдавая  себе  отчета  в  бесполезности  этого
движения,  хватался  рукой  —  не  за  подлокотник,  а  за  внутрен¬
ний  карман  кителя,  в  котором  лежал  боевой  приказ  Ставки,  на
этот  раз  уместившийся  в  обычном,  почтового  размера  конверте.
 До  Ленинграда  оставалось  еще  не  менее  двух  с  половиной  —
трех  часов  лёта.
 Зная,  как  настаивает  Сталин  на  соблюдении  секретности,
Воронов  не  был  уверен,  что  Военный  совет  Ленфронта  изве¬
щен  о  его  прибытии.  Он  подумал  о  том,  что  в  этом  случае
неизбежна  проволочка,  связанная  с  вызовом  машины.  Скорей
бы  попасть  в  Смольный!
 64

Он  представил  себе,  как  войдет  в  кабинет  Жданова,  как  со¬
общит  о  цели,  с  которой  приехал.  Представил  себе,  с  какой
радостью  встретят  ленинградцы  приказ  Ставки.  Все  это  будет.
А  пока  он  попытался  сосредоточиться  на  том,  что  необходимо
немедленно  предпринять  для  подготовки  предстоящей  операции.
 Воронов  хорошо  знал  положение  на  Ленинградском  фронте,
особенно  состояние  артиллерийской  обороны.  Несколько  хуже
представлял  он  ситуацию  в  54-й  армии,  находящейся  по  внеш¬
нюю  сторону  кольца  блокалы.  До  недавнего  времени  ею  коман¬
довал  Кулик.  Маршальское  звание  и  доверие,  которым  этот  че¬
ловек  пользовался  в  последние  предвоенные  годы  у  Сталина,
давали  ему  возможность  вести  себя  несколько  независимо,  тем
более  что  его  армия  подчинялась  непосредственно  Ставке.  Прав¬
да,  после  того  как  стало  ясно,  что  армия  проявляет  слабую
активность  и  все  попытки  предпринять  наступление  для  проры¬
ва  блокады  извне  заканчиваются  безрезультатно,  Жуков  со
свойственной  ему  решительностью  потребовал  у  Ставки  убрать
Кулика,  а  саму  армию  включить  в  состав  Ленинградского
фронта.
 Это  и  было  сделано.  Сейчас,  после  отъезда  Жукова  в  Моск¬
ву,  54-й  стал  командовать  опытный  генерал  Хозин,  бывший
при  Жукове  начальником  штаба  фронта.
 Но  чего  удалось  Хозину  добиться  за  этот  короткий  срок?
Какова  реальная  боеспособность  армии?
 Всего  этого  Воронов  знать  еще  не  мог.  Однако  не  сомне¬
вался,  что  от  состояния  именно  этой  армии,  ее  кадров,  мате¬
риально-технической  оснащенности  во  многом  зависит  успех
предстоящей  операции.
 Он  взглянул  на  часы,  стараясь  определить,  сколько  еще  ос¬
талось  до  Ленинграда.  Потом  посмотрел  в  окно.  Но  ничего  не
было  видно.  Туман,  сплошной  туман.
 «Истребители-то  и  в  самом  деле  были  ни  к  чему»,  —  по¬
думал  Воронов.  Он  заставил  себя  снова  сосредоточиться  на
предстоящем  и  распланировать  свои  первые  по  прибытии  дела.
 Прежде  всего  необходимо  информировать  Жданова  о  бесе¬
де  со  Сталиным,  передать  пакет.  Затем  созвать  заседание  Воен¬
ного  совета.  Поручить  штабу  фронта  на  основании  директивы
Ставки  разработать  боевой  приказ.  Затем,  очевидно,  надо  выле¬
тать  в  расположение  54-й.  Потом...  Потом  все  пойдет  так,  как
обычно  заведено:  почти  круглосуточная  работа.  Постановка
боевых  задач  командующим  армиями,  выезды  в  войска...
 И  все  это  надо  проделать  «в  темпе»,  четко,  помня,  что  до
начала  операции  остаются  не  месяцы,  не  недели,  а  всего
лишь  дни...
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 65

Воронову  показалось,  что  он  вновь  слышит  слова  Сталина:
«Или  мы  прорвем  блокаду,  или  в  городе  начнется  голод...»
 Тогда,  вглядываясь  в  карту,  внимательно  вдумываясь  в  план
предстоящей  операции,  Воронов  как-то  не  придал  особого  зна¬
чения  этому  слову  «голод».  Во  время  его  сентябрьской  коман¬
дировки  в  Ленинград  вопрос  о  снабжении  города  продовольстви¬
ем  еще  не  стоял  так  остро.
 Все  внимание  и  Ставки  и  командования  Ленинградского
фронта  было  привлечено  в  ту  пору  к  задаче  чисто  военной:
остановить  противника  на  подступах  к  городу.  А  когда  эту  за¬
дачу  выполнить  не  удалось,  встала  другая:  защищать  сам  го¬
род  от  врага,  не  дать  ему  ворваться  на  ленинградские  улицы.
 И  хотя  понятия  «блокада»  и  «голод»  были  между  собой  ло¬
гически  взаимосвязаны,  тем  не  менее  Воронов,  находясь  в  Моск¬
ве,  не  отдавал  еще  себе  отчета  в  том,  как  в  Ленинграде  обстоит
дело  с  продовольстгием...
 Он  снова  нетерпеливо  взглянул  на  часы.  Опять  посмотрел
в  окно.  Плексиглас  по-прежнему  прикрывала  непроницаемая
белесая  завеса.  Туман,  туман,  туман...
 Когда  Воронов  появился  на  пороге  кабинета  Жданова,  тот
быстрыми  шагами  направился  ему  навстречу.
 Они  обменялись  крепким  рукопожатием.
 —  Нас  не  предупредили  о  вашем  прилете,  иначе...  —  начал
было  говорить  Жданов,  но  Воронов  поспешно  сказал:
 —  Да,  да,  я  так  и  понял.
 Голос  Жданова  доносился  до  него  как  бы  издалека:  уши
все  еще  были  заложены  после  утомительного  путешествия.
 —  Летели  благополучно?  —  спросил  Жданов.  —  По  ме¬
теосводке  почти  на  всей  трассе  туман...  Проходите,  садитесь,
я  сейчас  скажу,  чтобы  принесли  крепкого  чая...
 Он  легким  движением  дотронулся  до  плеча  Воронова,  увле¬
кая  его  к  стоящим  перед  столом  кожаным  креслам.
 —  Все  в  порядке,  —  ответил  Воронов,  опускаясь  в  кресло
и  с  удовольствием  вытягивая  ноги.
 —  Рад  видеть  вас  снова,  —  сказал  Жданов,  садясь  в  крес¬
ло  напротив.  —  С  каким  поручением  прибыли?
 —  С  очень  важным,  Андрей  Александрович.
 С  этими  словами  Воронов  расстегнул  две  пуговицы  на  сво¬
ем  кителе,  просунул  руку  во  внутренний  карман  и,  вынув  став¬
ший  теплым  конверт,  протянул  его  Жданову.
 Жданов  торопливо  взял,  почти  выхватил  конверт,  достал
из  стола  ножницы  и  стал  осторожно  срезать  край...
 66

Воронов  окинул  взглядом  этот  хорошо  знакомый  ему  каби¬
нет.  Здесь  ничего  не  изменилось.  Портрет  Сталина  на  стене,
у  которой  стоял  письменный  стол,  застекленные  книжные  шка¬
фы  и  над  ними  портреты  Ленина,  Маркса  и  Энгельса.  Все  те
же  знакомые  вещи  на  столе:  письменный  прибор  из  уральско¬
го  камня  —  подарок  рабочих  Кировского  завода,  раскрытая  ко¬
робка  «Северной  Пальмиры»,  недопитый  стакан  крепкого,  поч¬
ти  черного  чая.
 Только  сам  Жданов  в  чем-то  изменился.  Его  карие  глаза
по-прежнему  были  живыми  и  зоркими,  однако  мешки  под  ни¬
ми  явно  увеличились,  кожа  на  щеках  пожелтела  еще  больше,
и  на  лице  лежал  отпечаток  страшной  усталости.
 Воронов  внимательно  следил,  как  Жданов  осторожно  вскры¬
вал  конверт,  а  затем,  уже  не  скрывая  своего  нетерпения,  раз¬
ворачивал  тонкие  листки  папиросной  бумаги.
 По  мере  того  как  Жданов  читал  напечатанное,  в  лице  его
происходила  зримая  перемена.  Казалось,  он  на  глазах  моло¬
деет.  Щеки  слегка  порозовели,  морщины  на  широком  лбу  раз¬
гладились.
 Прочитав,  он  провел  рукой  по  лицу  и  с  чувством  огром¬
ного  облегчения  произнес:
 —  Наконец-то!..
 Потом  откинулся  на  спинку  кресла  и  закрыл  глаза.
 О  чем  думал  он  в  этот  миг?  О  тех  ли  роковых  часах,  ко¬
гда  ожидал  сообщения  о  том,  что  бои  уже  идут  на  террито¬
рии  Кировского  завода,  или  о  том,  что  врагу  удалось  захва¬
тить  главную  Пулковскую  высоту  и  прорваться  на  Междуна¬
родный  проспект?  Или,  наоборот,  перед  ним  вставали  картины
ликующего,  освобожденного  от  блокады  Ленинграда?
 Так  или  иначе,  но  какое-то  время  Жданов  молчал,  опустив
свои  покрасневшие  от  бессонных  ночей  веки.
 Потом  открыл  глаза,  как-то  настороженно  посмотрел  на  Во¬
ронова  и  спросил:
 —  Как  дела  на  Западном  фронте,  Николай  Николаевич?
Как  Москва?  Ведь  вы  только  что  оттуда!
 —  Утешительного  мало,  Андрей  Александрович,  —  сказал
Воронов,  понижая  голос.  —  Немцы  рвутся  вперед.  В  полосе
сорок  третьей  армии  Резервного  фронта  им  удалось  овладеть
Спас-Деменском  и  Юхновом,  охватив  нашу  Вяземскую  группи¬
ровку.  Танковые  соединения  противника  заняли  Карачев  и
Брянск,  —  таким  образом,  армии  Брянского  фронта  оказались
рассеченными.
 —  Это  мы  знаем,  —  с  горечью  произнес  Жданов.
 —  Ничего  нового  добавить  не  могу.  Разве  только  то,  что
5*
 67

товарищ  Сталин  придает  большое  значение  операции  по  де¬
блокированию  Ленинграда.  Он  убежден,  что  она,  помимо  всего
прочего,  скует  значительные  силы  немцев  и  не  даст  Гитлеру
возможности  перебросить  их  под  Москву.
 Сказав  это,  Воронов  умолк,  размышляя,  передать  ли  ему  и
другие  слова  Сталина  —  о  том,  чю,  если  прорвать  блокаду
не  удастся,  в  городе  начнется  голод.  Но  он  не  повторил  этих
слов,  решив,  что  здесь,  в  стенах  Смольного,  напоминать  об
этом  излишне.
 —  А  каково  положение  в  городе,  Андрей  Александрович?  —
спросил  он.
 —  Тяжелое.  Очень  тяжелое!  —  сказал  Жданов.  —  Осо¬
бенно  с  продовольствием.  Вы  потом  встретитесь  с  Павловым,  он
расскажет  подробнее.  Скажу  лишь,  что  мы  приняли  решение
снова  снизить  нормы  выдачи  продовольствия.  В  третий  раз!
В  город  ведь  съехались  десятки  тысяч  людей  из  оккупирован¬
ных  районов  области...  Что  же  касается  военной  обстановки,
то  основные  бои  идут  на  «пятачке»  у  Невской  Дубровки.
Плацдарм  на  левом  берегу  мы  держим,  но  уже  ясно,  что  име¬
ющимися  там  силами  прорвать  блокаду  невозможно.  Трасса,
по  которой  мы  получаем  продовольствие  и  эвакуируем  насе¬
ление,  сейчас  действует  с  большими  перебоями:  на  Ладоге  не¬
прерывные  штормы,  не  говоря  уже  об  обстрелах  и  бомбежках.
Враг  хочет  задушить  нас  голодом,  это  всем  ясно.  Но  теперь...  —
Жданов  резко  встал  и  потряс  листками  бумаги,  которые  так
и  держал  в  руке.  —  Теперь  все  будет  иначе!
 —  Я  бы  хотел  доложить  некоторые  подробности  планиру¬
ем  ой  операции,  —  сказал  Воронов.
 —  Да,  да,  конечно!  —  воскликнул  Жданов.  —  Впрочем...
одну  минуту.
 Он  нажал  кнопку  звонка  и  сказал  появившемуся  секре¬
тарю:
 —  Срочно  попросите  ко  мне  Федюнинского,  Васнецова  —
словом,  всех  членов  Военного  совета,  кто  на  месте.  И  чаю,  —
крикнул  он  уже  вдогонку  секретарю,  —  всем  морского,  креп¬
кого  чая!
 IV
 Через  несколько  минут  находившиеся  в  Смольном  члены  Во¬
енного  совета  фронта  собрались  в  кабинете  Жданова.
 Едва  дождавшись,  пока  все  расселись  за  длинным  столом,
на  котором  лежали  карты,  и  официантка  из  смольнинской
столовой,  расставив  стаканы  с  чаем,  ушла,  Жданов  с  необыч¬
68

ным  для  него  в  последнее  время  подъемом,  звонким,  как  в  бы¬
лые  времена,  голосом  сказал:
 —  Товарищи!  Генерал  Воронов,  которого  все  вы  хорошо
знаете,  прибыл  к  нам  в  качестве  представителя  Ставки.  Перед
вылетом  он  виделся  с  товарищем  Сталиным  и  привез  приказ...
Впрочем,  товарищ  Воронов  сейчас  все  расскажет  сам.  Вам  сло¬
ве,  Николай  Николаевич!
 Воронов  встал.  Взгляды  всех  присутствующих  были  устрем¬
лены  теперь  на  этого  высокого  человека  с  генеральскими  звез¬
дами  в  ромбообразных  петлицах.
 —  Товарищи,  —  сказал  он,  —  Ставка  приказывает...
 Воронов  на  мгновение  умолк,  потому  что  ему  показалось,
что  голос  его  звучит  неуместно  торжественно,  и  повторил  уже
спокойнее,  суше,  но  делая  ударение  на  каждом  слове:
 —  Ставка  приказывает  провести  большую  наступательную
операцию  с  целью  прорвать  блокаду  Ленинграда...  Разрешите
карту  юго-восточной  части  фронта.
 Руки  сидевших  за  столом  людей  устремились  к  картам,  оты¬
скивая  требуемую.
 Когда  карта  оказалась  перед  Вороновым,  все  склонились
над  ней.  Несколько  мгновений  Воронов  молча  смотрел  на  кар¬
ту,  точно  заново  изучая  ее.
 —  Прорыв  блокады  предполагается  осуществить  здесь,  на
востоке,  в  районе  Синявина.  —  Воронов  очертил  указательным
пальцвхМ  участок  южнее  Ладожского  озера.  —  Этот  район,  как
известно,  сейчас  занят  противником.  Но  в  то  же  время  про¬
странство,  разделяющее  наши  блокированные  войска  и  пятьде¬
сят  четвертую  армию,  здесь,  как  известно,  минимальное  —
всего  двенадцать-четырнадцать  километров.  Задача  заклю¬
чается  в  том,  чтобы  окружить  и  уничтожить  шлиссельбургско’
синявинскую  группировку  немцев,  прорвать  юго-восточную  ду¬
гу  окружения  и  тем  самым  вернуть  сухопутные  коммуникт
ции,  соединяющие  Ленинград  с  остальной  частью  страны.  На
чало  операции  Ставка  назначила  на  двадцатое  октября.  Се^
годня,  как  известно,  уже  четырнадцатое...
 Теперь,  —  после  короткой  паузы  снова  заговорил  Воро¬
нов,  —  я  хотел  бы  задать  вопрос  командующему.  Иван  Ива¬
нович,  —  обратился  он  к  Федюнинскому,  —  по  данным  раз’
ведупра,  противник  к  началу  текущего  месяца  располагал  на
Северо-Западном  направлении  примерно  пятьюдесятью  тремя
дивизиями.  Сколько  из  них  находится  непосредственно  под
Ленинградом?
 Федюнинский  по  военной  привычке  встал  и  быстро  от¬
ветил:
 69

—  Полагаю,  что  непосредственно  под  Ленинградом  нахо¬
дится  не  менее  половины  немецких  войск,  сосредоточенных  на
Северо-Западном  направлении.  —  И  добавил:  —  Во  всяком
случае,  товарищ  Жуков  считал,  что  дело  обстоит  именно  так.
 —  Каковы  задачи,  поставленные  сейчас  перед  вашими  вой¬
сками?
 —  Мы  продолжаем  вести  оборонительные  бои  на  левом  бе¬
регу  Невы.  Противник  усиливает  нажим  на  этом  участке  с  це¬
лью  сбросить  наши  части  в  Неву.  На  Карельском  перешейке  и
в  районе  Ораниенбаума  войска  заняты  совершенствованием
обороны.  На  юге  положение  стабилизировалось.  Что  же  ка¬
сается  пятьдесят  четвертой  армии,  которая  теперь  подчинена
нам,  то  она  пытается  своими  главными  силами  вести  насту¬
пательные  операции  в  районе  Синявина.  Правда,  пока  безус¬
пешно.
 —  Ясно,  —  сказал  Воронов.  —  Еще  один  вопрос:  что
представляет  собой  на  сегодняшний  день  полоса,  которую  нам
предстоит  прорвать?
 —  Гнусная  полоса,  Николай  Николаевич,  —  нахмурив¬
шись,  проговорил  Федюнинский.  —  Леса  и  болота.  По  данным
нашей  разведки  —  воздушной  и  наземной,  немцы  хорошо  укре¬
пили  этот  участок.  Огневая  система  тщательно  разработана.
Между  болотами  —  минные  поля.
 —  Так...  ясно,  —  задумчиво  произнес  Воронов.  —  А  каки¬
ми  силами  располагает  там  противник?
 —  Полагаю,  что  не  менее  чем  тремя  полнокровными  ди¬
визиями,  —  ответил  Федюнинский.  —  Но  дело  не  только
в  этом.
 —  Ав  чем  же?
 —  В  том,  что  на  каждую  дивизию,  к  тому  же  усиленную
артиллерией  РГК,  приходится,  по  сведениям,  полученным  от
захваченных  «языков»,  не  более  двенадцати-пятнадцати  ки¬
лометров  фронта.
 —  А  не  врут  «языки»,  не  пугают?
 —  Пугать  им  нечего,  для  них  война  кончилась,  —  сказал
Федюнинский,  —  да,  кроме  того,  одному  «языку»  мы  бы  и  не
поверили.  Больше  десятка  фрицев  наши  бойцы  на  своих  спи¬
нах  перетаскали.  И  все  одно  и  то  же  подтверждают.
 Воронов  молчал,  что-то  обдумывая.  И  в  наступившей  тиши¬
не  до  него  донеслись  едва  слышные,  равномерные  удары,  точ-»
но  кто-то  постукивал  по  столу.  Стук  этот  раздражал  Вороно¬
ва,  мешая  ему  сосредоточиться.  Он  посмотрел  на  Жданова,  но
тот  сидел  неподвижно,  положив  обе  руки  на  стол.  Воронов
взглянул  на  остальных.  Они  тоже  сидели  спокойно.
 70

Наконец  он  догадался.  Мерное,  едва  слышное  постукивание
доносилось  из  небольшого  коричневого  ящичка,  установленного
на  письменном  столе.
 Жданов  первый  перехватил  недоуменно-ищущий  взгляд  Во¬
ронова  и  объяснил:
 —  Это  метроном,  Николай  Николаевич!  Даем  людям  в  го¬
роде  знать,  что  обстрела  сейчас  нет.  Ввели  это,  когда  вы  уже
улетели.
 —  Да-да,  я  понимаю,  —  проговорил  Воронов,  внутренне
недовольный  тем,  что  позволил  себе  отвлечься  от  главного.  —
Из  того,  что  было  доложено  командующим,  я  делаю  вывод,  что
войска,  предназначенные  для  прорыва,  должны  иметь  по  край¬
ней  мере  тройное  превосходство  над  занимающим  оборону  про¬
тивником...
 —  На  какие  подкрепления  Ставки  мы  можем  рассчиты¬
вать,  товарищ  Воронов?  —  спросил  молчавший  до  сих  пор
Васнецов.
 —  Подкреплений  не  будет,  Сергей  Афанасьевич,  —  отве¬
тил  Воронов.  —  Ситуация  под  Москвой  вам,  я  думаю,  извест¬
на.  Ставка  принимает  срочные  меры,  чтобы  стабилизировать
положение  на  Западном  направлении,  и  все  резервы  ей  необ¬
ходимы  именно  там...  Нет,  товарищи,  —  продолжал  он,  обра¬
щаясь  на  этот  раз  уже  ко  всем  присутствующим,  —  мы  долж¬
ны  рассчитывать  только  на  собственные  силы.
 Наступило  молчание.
 —  Насколько  я  понимаю,  —  произнес  наконец  Жданов,  —
мы  можем  создать  требуемое  превосходство  на  Невской  Дуб¬
ровке  только  за  счет  других  участков  нашего  фронта?
 —  Вот  именно,  Андрей  Александрович!  —  наклонил  голо¬
ву  Воронов.  —  Я  знаю,  товарищи,  что  это  будет  нелегко.  Не¬
сомненно,  если  врагу  станет  известно,  что  мы  снимаем  часть
войск  с  каких-то  направлений,  он  может  попытаться  прорвать
там  нашу  оборону.  И  все  же  другого  выхода  у  нас  нет.
 Он  обвел  глазами  людей,  сидевших  за  столом,  точно  спра¬
шивая,  может  ли  кто-нибудь  предложить  иное  решение.  Все  мол¬
чали.
 —  Таким  образом,  —  как  бы  подводя  итог,  снова  заговорил
Воронов,  —  задача  командования  состоит  сейчас  в  том,  чтобы
определить,  какие  части  и  с  каких  участков  мы  должны  бу¬
дем  снять...  Если  нет  возражений,  то  мы  и  займемся  этим  вме¬
сте  с  командующим  и  начальником  штаба.  Так,  Андрей  Алек¬
сандрович?  —  обратится  он  к  Жданову.
 Тот  молча  кивнул.
 —  Тогда,  —  сказал  Воронов,  —  я  предлагаю  собраться
71

у  вас,  Иван  Иванович,  скажем,  через  полчаса.  Вы,  я,  началь¬
ник  штаба  и  начальники  оперативного  и  разведывательного
отделов.
 ...Когда  Воронов  и  Жданов  остались  одни,  Воронов  ска¬
зал:
 —  Я  прекрасно  понимаю,  Андрей  Александрович,  что  мы
идем  на  риск,  однако  еще  раз  хочу  подчеркнуть,  что  без  трой¬
ного  превосходства  над  занимающим  столь  сильную  оборону
противником  начинать  наступление  было  бы  непростительным
легкомыслием.
 —  Сколько  времени,  по-вашему,  займет  операция  по  проры¬
ву?  —  спросил  Жданов.
 Воронов  чуть  заметно  пожал  плечами.
 —  Я  смогу  ответить  вам  после  того,  как  переговорю  с  Ко¬
зиным.  Исход  операции  в  значительной  степени  зависит  от  дей¬
ствий  пятьдесят  четвертой  армии.  Во  всяком  случае,  рассчиты¬
ваю  добиться  успеха  за  два-три  дня.
 —  Два-три  дня...  —  задумчиво  повторил  Жданов.  —  Это  зна¬
чит  к  двадцать  второму  —  двадцать  третьему  октября.  —  Он
помолчал  и  закончил  уже  как  бы  про  себя:  —  Что  ж,  еще
недели  две  мы  выдержим.
 —  Вы  имеете  в  виду...
 —  Я  имею  в  виду  продовольственное  положение  в  городе.
Переговорите  с  Павловым,  и  вам  все  станет  ясно.
 Комната,  где  работал  Павлов,  находилась  здесь  же,  на  вто¬
ром  этаже  Смольного,  напротив  кабинета  председателя  исполко¬
ма  Ленсовета  Попкова.
 Воронову  приходилось  встречаться  с  наркомом  торговли  Рос¬
сийской  Федерации  Дмитрием  Васильевичем  Павловым,  и  сей¬
час,  войдя  в  кабинет,  он  сразу  же  узнал  его.  А  Павлов,  си¬
девший  за  столом,  склонившись  над  бумагами,  не  тотчас  понял,
кто  перед  ним,  поскольку  приезд  Воронова  в  Ленинград  был  для
него  столь  же  неожиданным,  как  и  для  Жданова.
 Однако  уже  в  следующую  минуту  Павлов  узнал  генерала,
вышел  ему  навстречу  и  сердечно  пожал  протянутую  Вороновым
руку.
 —  Какими  судьбами,  Николай  Николаевич?  —  спросил  Пав¬
лов,  когда  они  сели  в  кресла.
 —  Прибыл  в  качестве  уполномоченного  Ставки.  А  вы?  Когда
и  как  вы  оказались  здесь?
 «Как  я  оказался  здесь?..»  —  мысленно  повторил  Павлов  во
прос  Воронова  и,  пожалуй,  в  первый  раз  с  того  момента,  как
72

месяц  назад  прибыл  в  Ленинград,  мыслями  своими  на  какие-то
короткие  мгновения  вернулся  к  прошлому...
 Поздним  сентябрьским  вечером,  еще  за  две  с  половиной  не¬
дели  до  начала  массированного  наступления  немцев  на  Запад¬
ном  направлении,  в  Ставку  пришла  тревожная  шифрограмма:
председатель  исполкома  Ленсовета  Попков  сообщал,  что  продо¬
вольствия  в  блокированном  Ленинграде  осталось  только  на
шесть-семь  дней.
 Сталин  тут  же  позвонил  Микояну,  сказал,  что  сейчас  пере¬
шлет  ему  шифровку,  и  потребовал  принять  экстренные  меры
для  дополнительной  переброски  в  Ленинград  продовольствия
не  только  ладожским  водным  путем,  но  и  по  воздуху,  используя
для  этого  гражданскую  и  военную  авиацию.
 —  Соедините  меня  с  Любимовым  и  Павловым,  —  сказал  Ми¬
коян  своему  секретарю,  прочитав  телеграмму.
 Союзный  и  республиканский  наркоматы  торговли  были  заня¬
ты  в  те  дни  трудоемкой  и  кропотливой  работой,  связанной  с  пе¬
реходом  на  карточную  систему  снабжения  городского  населе¬
ния,  учетом  продовольственных  ресурсов,  созданием  карточных
бюро,  разработкой  соответствующих  инструкций.  Пока  что  кар¬
точки  на  продовольственные  и  промышленные  товары  были
введены  лишь  в  Москве,  Ленинграде  и  в  отдельных  городах  и
пригородных  районах  Московской  и  Ленинградской  областей.
Однако  готовилось  введение  карточной  системы  по  всей  стране.
 В  масштабах  Российской  Федерации  этой  работой  руководил
нарком  торговли  республики  Павлов.
 Когда  Микоян  сказал  ему  по  телефону:  «Приезжайте»,  Пав¬
лов  решил,  что  дело,  по  которому  его  вызывают,  связано  именно
с  введением  карточной  системы.  Он  вызвал  помощника,  велел
ему  быстро  собрать  необходимые  материалы  и  через  тридцать
минут  был  уже  в  Кремле,  в  приемной  Микояна.
 Встретив  там  наркома  торговли  СССР  Любимова,  Павлов  на
всякий  случай  спросил  его  о  причине  вызова,  но  тот  лишь  по¬
жал  плечами.
 Увидев  входящих  наркомов,  Микоян  встал,  взял  со  стола
листок  папиросной  бумаги  и,  не  отвечая  на  приветствие,  сказал:
 —  Вот.  Читайте.
 Это  была  шифровка  Попкова.
 Любимов  взял  листок  и,  держа  его  так,  чтобы  одновремен¬
но  мог  читать  и  Павлов,  быстро  пробежал  глазами  короткие
строки.
 —  Ваше  мнение?  —  отрывисто  спросил  Микоян.
 Несколько  секунд  длилось  молчание.
 —  Странно...  —  произнес  наконец  Любимов.  —  По  нашим
73

расчетам,  продовольствия  в  Ленинграде  должно  быть  несколько
больше.
 Он  вопросительно  посмотрел  на  Павлова.  Тот  согласно  кивнул.
 —  Да?  Вы  оба  так  считаете?  —  настойчиво  переспросил  Ми¬
коян,  и  по  голосу  его  чувствовалось,  что  он  не  просто  инте¬
ресуется  мнением  наркомов,  но  очень,  очень  хочет,  чтобы  они
оказались  правы.
 —  Я,  Анастас  Иванович,  —  сказал  Павлов,  —  тоже  уве¬
рен,  что  продовольствия  в  Ленинграде  больше,  чем  утверждает
Попков.  У  меня  нет  при  себе  материалов,  я  полагал,  что  речь
пойдет  о...
 —  Срочно  подготовьте  все  данные,  —  прервал  его  Микоян.  —
Ставка  обеспокоена  продовольственным  положением  Ленингра¬
да.  —  И  добавил:  —  Не  исключено,  что  одному  из  вас  придет¬
ся  выехать  туда.
 —  Мы  готовы!  —  быстро  ответил  Любимов.
 —  Направьте  меня,  товарищ  Микоян!  —  быстро  проговорил
Павлов.  —  Товарищу  Любимову  покидать  Москву  сейчас  нельзя.
 —  Почему?  —  внимательно  посмотрел  на  него  Микоян.
 —  Анастас  Иванович,  в  стране  вводится  карточная  систе¬
ма...  Я  убежден,  что  союзный  нарком  торговли  в  такое  время  дол¬
жен  быть  на  месте!  —  ответил  Павлов,  игнорируя  обращенный
на  него  сердито-недоуменный  взгляд  Любимова.
 Любимов  начал  было  возражать,  но  Микоян  остановил  его:
 —  Хорошо.  Этот  вопрос  мы  решим.  Поезжайте  оба  к  себе  и
ждите  звонка.
 И  без  предупреждения  Микояна  Любимов  и  Павлов  направи¬
лись  бы  из  Кремля  в  свои  наркоматы.  В  коридор  они  вышли  все
вместе.  Микоян  повернул  налево.  Любимов  и  Павлов  смотрели
ему  вслед  до  тех  пор,  пока  он  не  открыл  дверь,  за  которой,  как
они  оба  знали,  находилась  приемная  Сталина.
 Если  и  в  мирное  время  из-за  привычки  Сталина  работать  до
глубокой  ночи  ответственные  работники  партийного  и  государ¬
ственного  аппарата  обычно  не  покидали  своих  кабинетов  раньше
двух-трех  часов  ночи,  то  теперь,  во  время  войны,  находясь  на  ка¬
зарменном  положении,  они  проводили  в  них  фактически  круглые
сутки,  используя  для  короткого  отдыха  диваны  или  раскла¬
душки.
 Приехав  к  себе,  Павлов  распорядился  срочно  подготовить
имеющиеся  в  наркомате  данные  о  наличии  продовольствия
в  Ленинграде  и  занялся  очередными  делами,  то  есть  вызывал  лю¬
дей,  звонил  по  ВЧ  в  областные  центры  и  по  «вертушке»  в  Моссо¬
вет  и  в  облисполком.  И  ему  звонили  —  из  других  наркоматов,
из  МК  партии...  Павлов  спрашивал  или  отвечал  на  вопросы,  тре¬
74

бовал,  соглашался,  настаивал,  запрещал,  разрешал,  но  думал
только  об  одном,  ждал  только  одного  звонка...
 В  те  дни  тяга  на  фронт  была  всеобщей.  Гапорты  о  направле¬
нии  в  действующую  армию  подавали  все:  тэдростки  и  старики,
не  подлежащие  призыву  по  возрасту,  руководители  учреждений,
рабочие  и  специалисты,  находившиеся  на  броне,  «белобилетники»,
вообще  снятые  с  воинского  учета,  курсанты  военных  училищ,  бой¬
цы  и  командиры  резервных  частей  —  все  требовали  отправить  их
на  фронт...  К  этому  времени  Ленинград  уже  стал  фронтом:  на
его  улицах  пвались  вражеские  снаряды.  Естественно,  что  тридца¬
тишести  летний  нарком  считал  для  себя  делом  чести  работать
там,  в  Ленинграде.
 Микоян  позвонил  в  три  часа  утра:
 —  Приезжайте.
 В  приемной  никого,  кроме  сидевшего  за  столом  секретаря,  не
было.
 —  А  Любимов  тоже  вызван?  —  спросил  Павлов,  стараясь  по¬
нять,  как  решен  вопрос,  кто  из  них  едет.  Может  быть,  его  вызва¬
ли  только  для  того,  чтобы  передать  часть  дел  Любимова?
 —  Любимов?  —  переспросил  секретарь.  —  А  что,  разве  он
должен...
 —  Нет,  нет,  —  прервал  его  Павлов.  И  уже  более  спокойно
спросил:  —  Анастас  Иванович  у  себя?
 —  Да.  Проводит  совещание.
 —  Ждать?
 —  Нет,  заходите.  Анастас  Иванович  сказал,  как  прибудете  —
сразу  заходить.
 Микоян  сидел  во  главе  длинного  стола,  по  обе  стороны  кото¬
рого  расположились  люди  —  гражданские  и  военные.
 Рядом  с  Микояном  Павлов  увидел  Малышева,  заместителя
Председателя  Совнаркома,  ведавшего  вопросами  оборонной  про¬
мышленности.  Незнакомый  Павлову  генерал,  держа  в  руках  блок¬
нот,  что-то  докладывал.
 Микоян  наклонился  к  Малышеву,  сказал  ему  несколько  слов
шепотом,  встал  и,  попросив  замолчавшего  генерала  продолжать,
кивком  головы  пригласил  Павлова  в  дальний  конец  кабинета.
 —  Решено,  что  поедете  вы,  —  сказал  он  тихо.
 —  Когда?  —  тщетно  пытаясь  унять  волнение,  спросил
Павлов.
 —  Завтра.
 —  Я  привез  имеющиеся  у  нас  данные  о  запасах  продоволь¬
ствия  в  Ленинграде.
 —  Не  надо.  Мы  хотим  верить  не  бумагам,  а  глазам.  Разбере¬
тесь  на  месте  и  немедленно  доложите,  как  в  действительности
75

обстоит  дело.  И  в  дальнейшем  поможете  ленинградцам  в  вопро¬
сах  продовольствия.  Передайте  товарищу  Жданову  сердечный  при¬
вет.  И...
 Микоян  обернулся,  убедился  в  том,  что  заседание  идет  своим
чередом,  и  продолжал  уже  совсем  тихо:
 —  ...скажи,  —  он  перешел  на  «ты»,  —  что  все  мы  озабочены
положением  под  Ленинградом  и  товарищ  Сталин  принимает  не¬
обходимые  меры  к  деблокаде  города.  Ясно?
 Павлов  не  стал  задавать  никаких  вопросов.  Не  потому,  что
у  него  их  не  было,  а  потому,  что  последняя  фраза  Микояна  в  эти
минуты  заслонила,  вытеснила  из  его  сознания  все  остальное.
 Несмотря  на  то,  что  война  шла  уже  третий  месяц  и  было  оче¬
видно,  что  пока  не  врагу,  а  нам  приходится  отступать,  тем  не
менее  слова  «Сталин  принимает  необходимые  меры»  произвели
на  Павлова  магически-ободряющее  действие.
 —  Все  будет  передано,  Анастас  Иванович,  —  отчеканил  Пав¬
лов.  —  Командировку  взять,  как  обычно,  в  Управлении  делами?
 —  Нет.  Отсюда  зайдите  к  Поскребышеву.  Ваш  мандат  у  не¬
го,  —  ответил  Микоян,  снова  переходя  на  официальный  тон.
 Потом  протянул  руку  и  мягко  сказал:
 —  Ну...  счастливого  тебе  пути,  Павлов.
 Поскребышев,  знавший  Павлова,  кивком  ответил  на  его  при¬
ветствие,  открыл  одну  из  лежавших  на  столе  папок,  вынул  отту¬
да  листок  бумаги  и  все  так  же  молча  передал  его  Павлову.
 Только  выйдя  в  коридор,  Павлов  прочел  мандат.  В  нем  го¬
ворилось,  что  Д.  В.  Павлов  направляется  в  Ленинград  в  качестве
уполномоченного  Государственного  Комитета  Обороны  и  что  рас¬
ходование  продовольствия  в  Ленинграде  и  на  Ленинградском
фронте  ставится  под  его  контроль.
 Подписан  мандат  был  Сталиным.
 ...Как  Павлов  и  ожидал,  продовольственных  запасов  в  Ленин¬
граде  оказалось  больше,  чем  сообщалось  в  телеграмме  Попкова.
 Однако,  чтобы  убедиться  в  этом,  пришлось  произвести  тща¬
тельный  переучет  всего  продовольствия  как  на  городских,  так
и  на  военных  складах.  Сотни  партийных  и  советских  работников
вместе  с  управлением  тыла  Ленфронта  за  двое  суток  —  десятое
и  одиннадцатое  сентября  —  провели  эту  трудоемкую  операцию,
И  двенадцатого  сентября  Павлов  уже  имел  возможность  доло¬
жить  Москве  и  Военному  совету  фронта,  что  для  обеспечения
войск  и  населения  в  городе  имеются  запасы  зерна,  муки  и  суха¬
рей  на  35  суток,  крупы  и  макарон  —  на  30,  мяса  и  мясопродук¬
тов  —  на  33,  жиров  —  на  45,  сахара  и  кондитерских  изделий  —
на  60  суток.
 И  тем  не  менее  Военный  совет  по  предложению  Павлова  при¬
76

нял  решение  вторично  —  в  первый  раз  это  было  сделано  второго
сентября  —  снизить  нормы  выдаваемых  по  карточкам  продуктов.
 Доверительные  слова  Микояна  о  том,  что  Сталин  принимает
меры  к  деблокаде  Ленинграда,  звучали  в  ушах  Павлова  и  все¬
ляли  в  него  уверенность,  что  жесткая  экономия  продовольствия
и  лишения,  испытываемые  населением  города,  —  явление  вре¬
менное,  что  блокада  вот-вот  будет  прорвана.
 Однако  шли  дни,  недели,  но  враг  по-прежнему  держал  город
в  тисках  окружения.  К  концу  сентября  немцев  удалось  оста¬
новить  на  подступах  к  городу,  однако  все  попытки  прорвать
блокадное  кольцо  заканчивались  безрезультатно.
 Первого  октября  Военный  совет  решил  вновь  урезать  нормы
снабжения  населения  продовольствием.
 Карточки,  выдаваемые  на  октябрь,  отличались  по  своей  фор¬
ме  от  сентябрьских.  Они  делились  на  мельчайшие  купюры,  по
которым  можно  было  получать  двадцать  пять  граммов  хлеба,
столько  же  мяса,  десять  граммов  жиров,  чтобы  дать  возмож¬
ность  людям  использовать  карточки  в  столовых.
 Хлеб  выдавался  теперь  лишь  на  один  день  вперед.  Выпекал¬
ся  он  с  примесями  отрубей,  соевой  муки  и  жмыхов.
 Ежедневно  имея  сводки  о  том,  сколько  продовольствия  по¬
ступило  в  Ленинград  водным  и  воздушным  путем,  видя,  как
неуклонно  снижается  количество  доставляемых  продуктов  из-за
штормов  на  Ладоге,  бомбежек,  обстрелов,  Павлов  отдавал  себе
отчет  в  том,  что,  если  блокада  в  ближайшее  время  не  будет
прорвана,  в  городе  начнется  голод.
 И  летчики,  и  моряки  Ладоги,  и  железнодорожники  делали
все  от  них  зависящее,  чтобы  доставить  в  Ленинград  драгоцен¬
ные  грузы.  И  тем  не  менее  запасы  продовольствия  в  городе  тая¬
ли  с  каждым  днем.
 Только  вера  в  то,  что  страна  не  оставит  Ленинград  на  про¬
извол  судьбы,  что  Ставка  и  лично  Сталин  наверняка  озабочены
судьбой  города  Ленина  и  не  дадут  его  многочисленному  насе¬
лению  погибнуть  голодной  смертью,  помогала  руководителям
обороны  Ленинграда,  как  и  всем  ленинградцам,  в  те  дни  жить
и  работать.
 —  Как  и  когда  я  оказался  здесь?  —  вслух  повторил  Павлов
вопрос  Воронова.  —  Получил  задание  ГКО  и  вылетел  сюда.  Ме¬
сяц  назад.  А  вы  только  сегодня?
 —  Да,  —  ответил  Воронов,  —  я  только  сегодня.
 —  С  чем  прибыли,  Николай  Николаевич?
 —  С  поручением  координировать  действия  по  прорыву  бло¬
кады.
 77

В  первое  мгновение  Павлов,  казалось,  был  не  в  силах  про¬
молвить  ни  слова.  Потом,  точно  все  еще  не  до  конца  веря  услы¬
шанному,  спросил:
 —  Значит,  есть  директива  Ставки?
 —  С  ней  и  прибыл,  —  мягко  ответил  Воронов.  И  тут  же
лицо  его  приняло  обычное,  сухо-официальное  выражение.  —
Создаем  специальную  группу  войск,  Дмитрий  Васильевич,  в  рай¬
оне  Невской  Дубровки,  —  продолжал  он.  —  К  вам  зашел  по¬
знакомиться  с  продовольственным  положением  в  городе  и  на
фронте.  В  общих  чертах,  разумеется.
 Павлов  сразу  же  помрачнел.
 —  Положение  тяжелое,  Николай  Николаевич.
 —  А  конкретнее?
 —  Можно  и  конкретнее.  Вот  посмотрите.
 С  этими  словами  Павлов  встал  и  подошел  к  карте,  висевшей
на  стене  кабинета.  Воронов  последовал  за  ним.
 —  Вот  это  железная  дорога,  по  которой  к  нам  идут  грузы
с  продовольствием,  —  Вологда  —  Череповец  —  Тихвин  и  отту¬
да  до  Волхова.  —  Павлов  с  нажимом  провел  ногтем  вдоль
тянущейся  с  востока  на  северо-запад  черной  пунктирной  ли¬
нии.  —  Здесь,  в  Волхове,  продовольствие  перегружается  из  ва¬
гонов  на  баржи  и  по  реке  доставляется  вот  сюда,  в  Новую  Ла¬
догу.  —  Он  ткнул  указательным  пальцем  в  точку,  расположен¬
ную  там,  где  Ладожское  озеро  образовывало  так  называемую
Шлиссельбургскую  губу.  —  Здесь  снова  перегрузка  —  на  озер¬
ные  баржи.  По  озеру  грузы  доставляются  вот  сюда,  к  Осиновцу.
Но  и  это  еще  не  все.  Осиновец  с  Ленинградом  связан  железной
дорогой,  значит,  надо  снова  перекантовать  грузы  —  с  барж
в  загоны.  Четыре  перегрузки!  Но  дело  не  только  в  них.  Если
баржи  не  будут  потоплены  немецкими  самолетами  и  пересекут
Ладогу,  это  еще  не  значит,  что  продовольствие  благополучно
попадет  в  Ленинград.  Дорога  от  Осиновца  до  города  находится
под  обстрелом  немецкой  артиллерии.  Вот  отсюда,  из  Шлиссель¬
бурга,  палят.  Дорога  под  постоянной  угрозой:  с  юга  —  Шлис¬
сельбург,  с  севера  нависают  финны.  Коридор  километров  в  шесть¬
десят  шириной,  не  больше.  Щель,  отдушина!  Захлопнет  ее  про¬
тивник  —  задохнемся.  Но  пока  что  дышим...
 Каким  образом  продовольствие  направляется  в  блокирован¬
ный  Ленинград,  Воронов  знал  только  в  общих  чертах.  Теперь  он
представил  себе  этот  путь  во  всей  его  жестокой  реальности.
 —  Очевидно,  потери  в  пути  большие?  —  спросил  он.
 —  Огромные!  —  воскликнул  Павлов.  —  К  тому  же  сейчас
на  Ладоге  наступает  время  штормов...  Водники  Северо-Запад¬
ного  речного  пароходства  и  моряки  Ладожской  военной  флотилии
78

делают  все,  что  в  их  силах.  Но  десятки  барж  с  грузами  и  сотни
моряков  уже  лежат  на  дне  Ладожского  озера.  Обком  вынужден
был  принять  решение  в  третий  раз  сократить  нормы.  Когда  вы
вошли  в  этот  кабинет,  я  сидел  и  думал  о  том,  что,  если  блокада
не  будет  прорвана...
 Он  махнул  рукой  и  отошел  к  столу,  не  в  силах  произнести
страшных  слов:  «...в  Ленинграде  начнется  голод*.
 Но  Воронов  понял,  что  хотел  сказать  нарком,  в  ушах  снова
зазвучали  недавние  слова  Сталина.
 —  Мы  должны  ее  прорвать,  должны  во  что  бы  то  ни  ста¬
ло!  —  громко  сказал  Воронов.  —  Сейчас  все  надо  подчинить
этой  главной  задаче:  прорвать  блокаду!  Прошу  вас,  Дмитрий
Васильевич,  —  уже  в  обычной  своей,  суховато-сдержанной  ма¬
нере  продолжал  он,  —  вместе  с  начальником  тыла  фронта
в  ближайшие  же  часы  продумать  вопрос  о  бесперебойном  снаб¬
жении  продовольствием  тех  воинских  соединений,  которые  мы
завтра  же  начнем  перебрасывать  в  район  Невской  Дубровки.
О  плане  переброски  сможете  узнать  в  оперативном  отделе  шта¬
ба.  К  утру  будьте  готовы  доложить  командующему  и  мне  свои
соображения.
 —  Что  ж,  —  сказал  Павлов,  —  это  самое  радостное  за¬
дание,  которое  я  получал  с  тех  пор,  как  прибыл  в  Ленинград.
Я  сейчас  же  свяжусь  с  Лагуновым.
 —  Имейте  в  виду:  время  не  ждет!  До  начала  операции  оста¬
лось  шесть  дней.  Двадцатого  октября  начинаем!..
 —  Значит,  двадцатого!  —  взволнованно  повторил  Павлов.  —
Теперь  с  этим  днем  будут  связаны  все  наши  надежды...
 Но  осуществиться  этим  надеждам  в  те  дни  было  еще  не
суждено.
 V
 То,  что  со  второй  недели  сентября  стали  называть  ♦блокад¬
ным  кольцом*  Ленинграда,  не  было  кольцом  в  собственном
смысле  этого  слова.  Это  были  три  огромных  дуги,  упиравшиеся
своими  концами  в  водные  пространства.  Одна  из  этих  дуг  тя¬
нулась  от  северного  берега  Финского  залива  до  восточного  по¬
бережья  Ладожского  озера,  другая  —  от  юго-западного  берега
Финского  залива  на  северо-восток,  до  Петергофа,  и,  наконец,
третья,  самая  длинная  дуга  начиналась  на  южной  окраине
Ленинграда,  в  районе  больницы  Фореля,  спускалась  ниже,  за¬
хватывая  Пушкин,  Ям-Ижору  и  Колпино,  затем  поднималась  на
79

северо-восток,  упираясь  в  юго-западный  берег  Ладожского  озера
в  районе  Шлиссельбурга,  и  продолжалась  на  противоположном,
юго-восточном  берегу  озера,  отрезая  Ленинград  от  остальной
части  страны.
 Более  трех  с  половиной  тысяч  квадратных  километров  бло¬
кировали  немцы,  и  эта  земля  стала  как  бы  советским  островом,
окруженным  врагами.  У  фон  Лееба  теперь  не  хватало  сил,  что¬
бы  захватить  этот  остров,  но  их  было  вполне  достаточно  для  то¬
го,  чтобы  держать  Ленинград  в  железных  тисках  блокады.
 Когда  Ставка  и  Генеральный  штаб  планировали  операцию
с  целью  разорвать  эти  тиски,  они  исходили  из  правильного  учета
соотношения  сил.  Жуков,  уверенно  заявивший  Сталину,  что  ли¬
шившийся  части  своих  войск  фон  Лееб  не  сможет  сейчас  штур¬
мовать  Ленинград,  был  прав.  И  Сталин,  убежденный,  что,  на¬
чав  наступление  на  Московском  направлении,  Гитлер  не  в  со¬
стоянии  одновременно  посылать  подкрепления  на  север,  тоже
был  прав.
 Предпринять  новый  штурм  Ленинграда  фон  Лееб  действи¬
тельно  не  мог.  И  Гитлер  понял  это  уже  в  конце  сентября.  Но,
обуянный  идеей  как  можно  скорее  задушить  город  голодом,  он
замыслил  совсем  другое...
 В  конце  сентября  Гитлер  объявил,  что  уезжает  в  «Берг*
хоф»,  чтобы  собраться  с  мыслями,  и  вернется  в  «Вольфшанце»
лишь  к  началу  операции  «Тайфун»,  то  есть  к  тридцатому  числу,
Время  от  времени  его  охватывала  жажда  перемены  мест.
Помимо  «Вольфшанце»,  у  Гитлера  было  еще  несколько  отлично
оборудованных  командных  пунктов  с  мрачно-романтическими
названиями:  «Фельзеннест»  —  «гнездо  в  скалах»,  «Вольф-
шлюхт»  —  «волчье  ущелье»,  «Беренхелле»  —  «медвежье  лого¬
во»,  «Адлерхорст»  —  «гнездо  орла».
 Особенно  любил  Гитлер  «Бергхоф»  —  роскошную  виллу,  рас¬
положенную  близ  Берхтесгадена,  в  отрогах  Австрийских  Альп.
 Незаурядный  актер,  Гитлер  внушал  своему  окружению
мысль,  что  там,  в  горах,  на  него  снисходит  «озарение»,  которое
помогает  ему  принять  единственно  правильное  решение.
 Одни  верили  в  это.  Другие  видели  в  отъездах  Гитлера  бо¬
лее  земную  причину  —  в  «Бергхофе»  жила  Ева  Браун,  достуи
которой  в  «Вольфшанце»  был  запрещен  раз  и  навсегда,  чтобы
не  разрушать  образ  фюрера-аскета,  во  имя  великой  идеи  отка¬
завшегося  от  личной  жизни.  Третьи  считали,  что,  уезжая
в  Берхтесгаден,  он  просто  хочет  отдохнуть,  поскольку  неудачи
на  Восточном  фронте  до  крайности  расшатали  его  нервы.
 О  Гитлере  в  Германии  было  распространено  много  легенд:
«Гитлер-полководец  —  новый  Фридрих  Великий»,  «Гитлер  —
80

аскет  и  пуританин»,  «Гитлер  —  архитектурный  гений»,  «Гит¬
лер-полубог»,  обладающий  особой  силой  провидения.
 Все  эти  легенды  с  помощью  аппарата  Геббельса  поддержи¬
вались  в  народе,  непрестанно  подновлялись,  обрастали  новыми
деталями.
 Легенда  о  Гитлере-провидце  связывалась  раньше  с  «Вахен-
фельдом»  —  одинокой,  по-спартански  обставленной  хижиной,
куда  он  время  от  времени  удалялся,  чтобы  отдохнуть  от  теку¬
щих  дел,  прислушаться  к  «внутреннему  голосу».
 Такая  хижина,  точнее,  небольшая  вилла  и  в  самом  деле  не¬
когда  существовала  в  альпийском  селении  Оберзальцберг.
 После  того  как  Гитлер  пришел  к  власти,  эта  хижина  стала
постепенно  превращаться  в  дворец.  Сначала  к  вилле  был  при¬
строен  просторный  двухэтажный  дом  с  длинным  боковым  фли¬
гелем.  Затем  из  Оберзальцберга  выселили  местных  жителей,
в  их  домах  появились  новые  хозяева  —  чины  СС,  гестапо  и
особо  преданные  Гитлеру  члены  национал-социалистской  пар¬
тии  —  участники  мюнхенского  путча.
 Неподалеку  от  резиденции  Гитлера  были  воздвигнуты  новые
постройки  —  виллы  Геринга  и  Бормана.  А  в  бывших  гостиницах
обосновались  руководитель  имперской  печати  доктор  Дитрих,  его
заместители  Лоренц  и  Зондерман,  личный  фотограф  Гитлера
Гофман,  Ева  Браун  и  ее  сестра  Гретль,  а  затем  и  адъютант  Гит¬
лера  Фегелейн,  впоследствии  муж  Гретль.
 Из  Берлина  сюда  была  проложена  правительственная  авто¬
страда:  гестаповские  заставы,  расположенные  за  много  десятков
километров  01  Оберзальцберга,  преграждали  туда  путь  посто¬
ронним.
 Все  изменилось  в  некогда  глухом  селении.  Территория,  на
которой  находилась  резиденция  Гитлера,  получила  теперь  новое
имя  —  Берхтесгаден,  а  сама  вилла  в  соответствии  с  претенци¬
озно-романтическим  вкусом  фюрера  стала  называться  «Берг'
хоф»  —  «дом  в  горах».
 Но  легенда,  старая  легенда  о  Гитлере,  время  от  времени
уединяющемся,  чтобы  в  окружении  альпийских  гор  и  пастбищ
отдохнуть  от  дел  или  дождаться  «озарения»,  услышать  тот  ми¬
стический  внутренний  голос,  который  всегда  подсказывал  ему
единственно  правильное  решение,  —  эта  легенда  по-прежнему
жила  и  крепла  в  Германии  заботами  Геббельса,  Дитриха  и  Гоф¬
мана.
 В  действительности  же  Гитлер  ездил  в  Берхтесгаден  не  для
«озарений»,  хотя  многие  из  его  страшных  решений  были  при¬
няты  именно  там.  Просто  здесь,  в  окружении  всем  ему  обязан
ных  людей,  он  чувствовал  себя  лучше,  чем  где  бы  то  ни  было.
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 81

К  тому  же  теперь,  во  время  войны,  Гитлер  обычно  вызывал
туда  из  Берлина  министров,  тех,  кто  не  имел  непосредственного
отношения  к  военным  операциям  и  в  «Вольфшанце»  не  допус¬
кался.
 Бывать  в  столице  Гитлер  старался  как  можно  реже,  так
как  вопреки  одной  из  легенд  о  нем  как  человеке,  презирающем
опасности  и  готовом  в  любую  минуту  без  колебаний  отдать
жизнь  за  Германию,  не  мог  побороть  в  себе  мучительного  чув¬
ства  страха.  Фюрер  боялся  бомбежек,  а  еще  больше  страшился
покушений.  Взрыв  бомбы  в  Мюнхене  9  ноября  1939  года  на¬
долго  вывел  его  из  равновесия.
 А  после  того  как  Гиммлер  донес,  что  гестапо  арестовало
в  Берхтесгадене  одного  из  кельнеров,  который  носил  в  кармане
револьвер  без  соответствующего  разрешения  и,  судя  по  агентур¬
ным  данным,  в  течение  долгого  времени  пытался  попасть  в  чис¬
ло  лиц,  непосредственно  обслуживавших  фюрера,  страх  смерти
у  Гитлера  еще  больше  усилился:  даже  в  любимом  «Бергхофе»
он  перестал  чувствовать  себя  в  полной  безопасности.
 Он  распорядился,  чтобы  белье,  получаемое  из  стирки,  про¬
ходило  обработку  рентгеновскими  лучами.  Просвечивались  те¬
перь  и  все  письма,  поступавшие  на  имя  Гитлера.  Сигналы  тре¬
воги  были  установлены  повсюду:  в  кабинете,  спальне,  комнате
для  заседаний...
 Да,  обычно  фюрер  ощущал  себя  полубогом.  Но  время  от
времени  им  овладевал  дикий  страх.  И  тогда  он  не  снимал  ла¬
дони  с  заднего  кармана  брюк,  в  котором  лежал  пистолет  «валь-
тер».
 Но  поскольку  в  Гитлере  сочетались  маньяк  с  расчетливым
шантажистом,  палач  с  хитрым  политиканом,  страх,  который
периодами  охватывал  фюрера,  обычно  приводил  его  к  поспеш¬
ным  поискам  козла  отпущения.
 Таким  «козлом»  предстояло  стать  фон  Леебу,  на  которого
Гитлер  возложил  вину  за  неудачи  под  Ленинградом.  Такие  же
«козлы»  должны  были  найтись  и  в  случае  каких-либо  ослож¬
нений  в  операции  «Тайфун».
 Именно  поэтому  за  несколько  дней  до  ее  начала  Гитлер
решил  покинуть  «Вольфшанце»,  предоставив  Кейтелю,  Йодлю  и
Гальдеру  самим  заниматься  всеми  техническими  вопросами
обеспечения  операции.
 Страх  и  хитрый  расчет  —  вот  что  побудило  его  сейчас  от¬
правиться  в  «Бергхоф».
 Однако,  покинув  «Вольфшанце»,  Гитлер  отнюдь  не  был  на¬
мерен  провести  эти  несколько  дней  в  праздности.  Нет,  уже
с  середины  сентября,  после  того  как  он  убедился,  что  отрезан¬
82

ный  от  страны  Ленинград  не  собирается  сдаваться  на  милость
победителя,  Гитлер  не  переставал  думать  над  тем,  как  поста¬
вить  ненавистный  ему  город  на  колени.  И  теперь  этот  новый
план  созрел  у  него  окончательно.
 Направляясь  в  «Бергхоф»,  Гитлер  приказал  вызвать  туда
генерал-фельдмаршала  фон  Лееба.
 Как  только  сопровождаемая  охраной  машина  Гитлера  выеха¬
ла  из  «Вольфшанце»  по  направлению  к  расположенному  в  вось¬
ми  километрах  аэродрому,  где  фюрера  уже  ждал  самолет,  пи¬
лотируемый  его  личным  пилотом  обергруппенфюрером  СС  Ган¬
сом  Бауэром,  об  этом  немедленно  стало  известно  находивше¬
муся  в  Берлине  рейхсфюреру  СС  Гиммлеру.  Доложено  ему  было
и  о  том,  что  в  «Бергхоф»  вызван  фон  Лееб.
 Узнав  об  этом,  Гиммлер  стал  тоже  собираться  в  дорогу...
 У  Генриха  Гиммлера  было  две  страсти:  явная  и  тайная.
 Явным  было  неутолимое  желание  властвовать  над  людьми.
Нет,  не  просто  повелевать  ими,  но  постоянно  держать  свои  тон¬
кие,  длинные  пальцы  на  чьей-то  шее,  ощущать,  как  тревожно
пульсирует  кровь  в  сонной  артерии,  и  знать,  что  в  любую  мину¬
ту  можно  сжать  пальцы  мертвой  хваткой.  Сознание,  чго  в  его
власти  жизнь  не  только  сотен  тысяч  узников  концлагерей  —
немцев,  русских,  евреев,  поляков,  англичан,  французов,  но  и  тех,
кто  пока  еще  не  посажен  за  колючую  проволоку,  доставляло
Гиммлеру  величайшее  удовлетворение.
 Палачом  и  убийцей  был,  в  сущности,  каждый  нацист.  Но  Гимм¬
лер  был  палачом  изощренным.  Подлинное  счастье  он  видел  не
в  богатстве,  не  в  обладании  женщинами,  не  в  изысканной  еде,  а
именно  в  возможности  распоряжаться  чужими  жизнями  и  право
расстрелять,  повесить  или  удушить  газом  одновременно  сто,  ты¬
сячу,  десять  тысяч  человек  не  променял  бы  ни  на  какие  сокро¬
вища.
 Гиммлер  просто  не  понимал,  как  люди,  обладающие  властью,
могут  опускаться  до  низменных  развлечений,  доступных  каждо¬
му  состоятельному  торгашу.  Однажды  он  решился  даже  доло¬
жить  Гитлеру  о  недопустимом  пристрастии  Бормана  к  алкоголю,
о  «ночах  амазонок»,  которые  устраивал  мюнхенский  гауляйтер
Вебер,  о  приступах  белой  горячки  у  наместника  в  Норвегии  Тер-
бовена.  Но  Гитлер  лишь  сощурил  свои  глаза-буравчики  и  с
усмешкой  сказал:
 —  Не  кажется  ли  тебе,  мой  верный  Генрих,  что  люди,  при¬
шедшие  к  власти,  должны  получить  от  этого  кое-что  и  для
себя?..
 6*
 83

Да,  стремление  Гиммлера,  властвуя,  убивать,  убивать  и  уби¬
вать  было  известно  всем.
 Но  другую  свою  страсть  он  до  поры  до  времени  скрывал,  и
никто  не  подозревал  о  том,  что  бывший  владелец  птицефермы,
никогда  не  бывавший  на  фронте,  втайне  считал  себя  выдающим¬
ся  полководцем.
 Эта  страсть  не  противоречила  первой,  поскольку,  по  его  убеж¬
дению,  высшее  счастье  полководца  заключалось  в  возможности
мановением  руки  обрекать  на  разрушение  целые  города  и  на
смерть  —  сотни  тысяч  людей.
 Гиммлер  считал,  что  генералы,  командовавшие  немецки¬
ми  армиями  и  группами  армий,  совершенно  бездарны,  и  не
сомневался  в  том,  что  мог  бы  с  успехом  заменить  любого
из  них.
 Но  он  не  торопился.  Хитрый,  изощренный  в  интригах,  Гимм¬
лер  решил  выждать.
 Разделяя  убеждение  Гитлера,  что  наступление  на  Ленинград
будет  не  более  чем  марш-прогулкой,  Гиммлер  вначале  сожалел,
что  не  он  стоит  во  главе  группы  армий  «Север».  Но  после  того
как  немецкие  войска  неожиданно  получили  жестокий  отпор  на
Лужском  оборонительном  рубеже  и  вынуждены  были  остано¬
виться  на  подступах  к  городу,  Гиммлер  понял,  что  крупно  вы¬
играл,  не  заняв  место  фон  Лееба.
 В  начале  августа  Гиммлеру  хотелось  быть  во  главе  группы
армий  «Центр»,  поскольку  он  не  сомневался,  что  путь  на  Москву
открыт.  Но,  узнав  о  десятках  тысяч  солдат,  потерянных  фон
Воком  в  районе  Смоленска,  пришел  к  выводу,  что  и  на  этот
пост  ему  не  следует  спешить.
 Да,  Гиммлер  был  человеком  коварным,  властным,  самоуве¬
ренным  и  при  всем  том  крайне  невежественным.  Военную  науку,
всякие  разговоры  о  стратегии  и  тактике  он  глубоко  презирал,
уверенный,  что  все  это  выдумки  чванливых  прусских  аристокра¬
тов,  схоластика,  с  помощью  которой  кадровое  офицерство  хочет
доказать  свое  превосходство  над  заслуженными  национал-социа¬
листами,  не  кончавшими  военных  академий,  но  на  деле  доказав¬
шими  свое  право  и  способность  руководить  великой  Германией.
Он  был  уверен,  что  войсками  можно  управлять  теми  же  мето¬
дами,  что  и  штурмовыми  отрядами,  сотрудниками  гестапо,  ча¬
стями  СС  и  лагерной  охраной.
 И  тем  не  менее  Гиммлер  был  достаточно  умен  и  осторожен,
чтобы  понимать,  что  ему  выгоднее  занять  высокий  армейский
пост  лишь  тогда,  когда  основная  миссия  вермахта  сведется  к
чисто  карательным  мерам  против  поверженного  врага.  Пока  же
84

он  ограничивался  систематическими  докладами  Гитлеру  об  ошиб¬
ках,  просчетах  и  неблагонадежности  того  или  иного  генера¬
ла,  чтобы  убедить  фюрера  в  непригодности  его  военачаль¬
ников.
 Сейчас  на  очереди  был  фон  Лееб.  Гиммлер  не  сомневался,  что
Гитлер  с  удовлетворением  выслушает  любую  информацию,  содер¬
жащую  порочащие  старого  фельдмаршала  данные,  так  как  знал,
что  именно  фон  Лееба  Гитлер  считает  повинным  в  том,  что  одна
из  первоочередных  целей  войны  до  сих  пор  не  достигнута.
 Поэтому,  получив  от  своих  людей  из  «Вольфшанце»  сообще¬
ние,  что  фюрер  направляется  в  «Бергхоф»,  где  собирается  встре¬
титься  с  фон  Леебом,  Гиммлер  тотчас  же  вылетел  туда  же  с  на¬
мерением  опередить  фельдмаршала.
 Прибыв  в  «Бергхоф»,  Гитлер  принял  ванну  и  облекся  в  одея¬
ние  баварского  крестьянина  —  серо-зеленую  из  плотного  сукна
куртку,  короткие  кожаные  штаны  до  колен  и  грубые  башмаки.
Эта  привычка  носить  в  «Бергхофе»  национальный  костюм  оста¬
лась  у  фюрера  с  того  времени,  когда  вокруг  еще  жили  крестья¬
не  и  он  позировал  с  ними  перед  Гофманом,  который  потом  на¬
воднял  экзотическими  фотографиями  всю  Германию.
 Гитлер  прошел  в  гостиную  и  остановился  у  своего  любимого
окна.
 Окно  это  было  гордостью  фюрера:  обычное  на  первый  взгляд,
оно  при  помощи  специального  механизма  раздвигалось  настоль
ко,  что  сквозь  пуленепробиваемое  стекло  Гитлер  мог  обозревать
не  только  высившиеся  вокруг  горы,  но  и  лежавшие  внизу
Берхтесгаден,  Унтерсберг  и  австрийский  город  Зальцбург.
 Он  еще  не  встречался  с  Евой  Браун  —  не  заходил  к  ней  и  на
приглашал  ее  к  себе.  Все  в  доме  должны  были  знать,  что,  покк
не  покончено  с  делами,  для  фюрера  не  существует  частной
жизни.
 Гитлер  вызвал  своего  адъютанта  Фегелейна  и  спросил,  здесь
ли  фон  Лееб.  Адъютант  доложил,  что  фельдмаршал  скоро  при¬
будет.
 —  Я  приказал,  чтобы  к  моему  приезду  он  был  уже  на  мв
сте,  —  недовольно  заметил  Гитлер.
 Фегелейн  объяснил,  что  на  пути  из  Мюнхена  в  Берхтесгаден
у  фельдмаршала  сломалась  машина.  Пока  вызывали  другую,
прошло  время.  Но  не  позже  чем  через  час  фон  Лееб  должен
прибыть  в  «Бергхоф».  Адъютант  добавил,  что  здесь  находится
Гиммлер,  который  просит  фюрера  принять  его.
 85

...Получив  приказ  явиться  в  «Бергхоф»,  фон  Лееб,  хорошо
знавший  характер  Гитлера  и  нравы  его  окружения,  не  сомневал¬
ся,  что  вина  за  то,  что  штурм  Ленинграда  окончился  неудачей,
будет  возложена  на  него.  Он  понимал,  что  судьба  его  висит  на
волоске  и  если  Гитлер  до  сих  пор  не  отправил  его  в  отставку,
то  только  потому,  что  отставка  командующего  означала  бы  при¬
знание  краха  всех  попыток  захватить  Ленинград.
 Но,  боже  мой,  сколько  есть  возможностей  отделаться  от  него,
фон  Лееба,  иным  путем!  Диверсия  русских  партизан,  которых,
кстати,  по  разведдонесениям,  становится  в  районе  Пскова  все
больше  и  больше.  Отравление  недоброкачественной  пищей.  Авиа¬
ционная  катастрофа,  наконец...
 Именно  о  ней,  об  авиационной  катастрофе,  с  дрожью  в  ногах
подумал  фон  Лееб,  когда  получил  приказ  Гитлера  прибыть  в
«Бергхоф».
 «Нет,  я  не  доставлю  этого  удовольствия  Гиммлеру»,  —  с  бес¬
помощным  злорадством  думал  фельдмаршал.
 И  он  решил  обмануть  гестапо,  неожиданно  вылетев  в  Мюн¬
хен  на  обычном  военно-транспортном  самолете.
 ...Узнав  о  том,  что  фон  Лееб  предпочел  вылететь  почти  тайно,
на  транспортном  самолете,  не  предупредив  никого  в  Мюнхене,
Гиммлер  внутренне  усмехнулся  дилетантским  предосторожностям
фельдмаршала.  Как  будто  что-либо  подобное  может  спасти  ста¬
рика,  когда  придет  его  черед!
 Тем  не  менее  рейхсфюрер  СС  позаботился  о  том,  чтобы  в
Мюнхене  знали  о  прибытии  фельдмаршала  и  без  промедления
предоставили  ему  машину  для  дальнейшего  следования  в
Берхтесгаден.  Машина  должна  была  довезти  его  до  места  в  пол¬
ной  сохранности,  однако...  с  небольшой,  скажем,  на  час,  задерж¬
кой  в  пути.  От  возможной  попытки  пересесть  в  другую  машину,
в  том  числе  и  в  попутную,  фельдмаршала  должны  были  предосте¬
речь,  предупредив,  что  именно  данному  шоферу  и  двум  ехав¬
шим  с  ним  из  Мюнхена  эсэсовцам  поручена  забота  о  его  без¬
опасности.
 Отдав  все  необходимые  распоряжения,  Гиммлер  вылетел  в
Мюнхен  с  расчетом  попасть  в  «Бергхоф»  еще  до  прибытия  фюре¬
ра  и,  уж  конечно,  раньше,  чем  доберется  туда  этот  глупый  фон
Лееб.
 «Возможно,  —  рассуждал  рейхсфюрер  СС,  —  Гитлеру  нужен
повод,  чтобы  разделаться  с  Леебом  так,  чтобы  внешне  это  не
было  связано  с  Ленинградом.  Что  ж,  он,  Гиммлер,  предоставит
ему  такую  возможность».
 О  старых  интригах  фон  Лееба  в  Цоссене  Гитлер  знал  лишь
в  самых  общих  чертах:  в  свое  время  Гейдрих  правильно  рассчи¬
86

тал,  ограничившись  лишь  докладом  о  слухах  и  предположениях.
Факты,  свидетельствующие  о  том,  что  в  1938  году  и  фон  Лееб,  и
заместитель  Гальдера  Штюльпнагель,  и  генералы  фон  Бок,  Виц-
лебен  и  Гаммерштейн  сходились  в  мнении,  что  Гитлера  надо
убрать,  Гейдрих  предусмотрительно  оставил  в  резерве.
 Гиммлер  и  теперь  не  был  намерен  выкладывать  Гитлеру  все.
Не  зная,  чем  кончится  запланированная  операция  <Тайфун>,  от*
крыто  нападать  на  Гальдера  и  фон  Бока  Гиммлер  не  решался.
Всему  свое  время.  Факты  являются  золотым  запасом  до  тех  пор,
пока  они  не  пущены  в  обращение.
 Однако  сообщить  Гитлеру  то,  что  касалось  фон  Лееба,  было
своевременно.  Вопроса  фюрера,  почему  об  этом  ему  не  доложили
раньше,  Гиммлер  не  боялся  —  у  него  был  заготовлен  десяток
совершенно  удовлетворительных  ответов,  включая  и  тот,  что  ули¬
чающие  сведения  об  интригах  фон  Лееба  удалось  получить  лишь
недавно.
 Гитлер  принял  Гиммлера  в  гостиной.  Когда  тот  вошел,  он
стоял  у  окна  и  задумчиво  глядел  на  снежные  шапки  гор.
 Светила  луна,  и  в  неярком  ее  свете  и  горы,  и  лежавший  в
глубокой  лощине  Оберзальцберг  были  прекрасны.
 Гитлер  стоял  в  своем  тирольском  крестьянском  костюме,  де¬
лая  вид,  что  не  слышит  шагов  Гиммлера.  Это  была  его  любимая
игра:  в  этой  комнате  каждый  заставал  фюрера  у  широкого,
почти  во  всю  стену,  окна,  в  глубокой  задумчивости  созерцаю¬
щим  горы.
 —  Хайль,  мой  фюрер!  —  негромко  произнес  Гиммлер,  оста¬
навливаясь  посредине  гостиной.
 Несколько  мгновений  Гитлер  делал  вид,  что  не  в  силах  ото¬
рваться  от  чего-то,  видимого  лишь  одному  ему,  потом  потянул
за  ручку  справа  от  окна  —  пришел  в  движение  шарнирный  меха¬
низм,  поползли  створки,  сужающие  окно  до  обыкновенных  раз¬
меров,  —  и  лишь  затем  повернулся,  небрежно  приподнял  правую
руку  с  откинутой  ладонью,  спросил:
 —  Что  нового  в  Берлине?
 Не  дожидаясь  ответа,  указал  Гиммлеру  на  стоявшие  полукру¬
гом  у  низкого  столика  кресла  и  сам  опустился  в  одно  из  них.
 Рейхсфюрер  СС  сел,  привычным  жестом  снял  пенсне,  вынул
из  кармана  ослепительной  белизны  платок  —  он  был  помешан  на
чистоплотности  и  менял  свои  платки  по  нескольку  раз  в  день,  —
протер  пенсне,  укрепил  его  снова  на  переносице.
 —  В  Берлине  все  спокойно,  мой  фюрер,  —  произнес  он  моно¬
тонным,  бесцветным  голосом.
 —  Ты  прибыл  в  «Бергхоф»  только  для  того,  чтобы  сообщить
87

мне  об  этом?  —  задал  новый  вопрос  Гитлер  и  настороженно  по¬
смотрел  на  Гиммлера.
 —  Нет,  —  спокойно  ответил  Гиммлер.  —  Но  я  не  видел  фюре¬
ра  уже  две  недели,  и  естественно,  что  моим  главным  желанием
было...
 —  Сейчас  не  время  для  сантиментов,  —  оборвал  его  Гитлер.
И  добавил  весомо  и  многозначительно:  —Я  занят  войной.  Три¬
дцатого  сентября  я  начинаю  генеральное  наступление  на  Москву.
Необходимо  позаботиться  о  том,  чтобы  русские  не  пронюхали  о
моем  замысле  до  тех  пор,  пока  уже  ничто  не  сможет  им  помочь.
В  эти  дни  любое  проникновение  вражеских  шпионов  в  наше  рас¬
положение,  любое  упоминание  в  письмах  о  предстоящем  наступ¬
лении  особенно  опасно.
 —  Шпионы...  —  задумчиво  повторил  Гиммлер.  И,  присталь¬
но  глядя  на  Гитлера,  сказал:  —Опыт  работы  по  обеспечению
безопасности  государства,  мой  фюрер,  привел  меня  к  печальной
мысли,  что  мы  должны  проявлять  бдительность  не  только  в  от¬
ношении  явных  врагов  национал-социализма,  но  и  тех,  кто,  буду¬
чи  облечен  вашим  доверием,  тем  не  менее  заслуживает  присталь¬
ного  внимания.
 —  Я  не  люблю  иносказаний,  —  снова  прервал  его  Гитлер.  —
Кроме  того,  у  меня  нет  времени.  С  минуты  на  минуту  должен
прибыть  фон  Лееб...
 —  Вот  именно,  фон  Лееб...  —  повторил  Гиммлер,  глядя  на
Гитлера  своими  тусклыми,  немигающими  глазами.
 —  Что  о  фон  Леебе?  —  резко  спросил  Гитлер.
 Гиммлер  опустил  голову  и  тяжело  вздохнул.
 —  Я  жду!  —  требовательно  произнес  Гитлер.
 —  Мой  фюрер,  —  как  бы  решившись,  начал  Гиммлер,  —  я  по¬
пытался  внимательно  проанализировать  причины  наших  неудач
под  Петербургом.  И  теперь  хочу  спросить:  не  кажется  ли  вам,
что  в  этих  неудачах  есть  своя  закономерность?
 Гитлер  резко  ударил  кулаком  по  стоящему  перед  ним  сто¬
лику.
 —  Перестаньте  говорить  загадками,  Гиммлер!
 —  О  нет,  мой  фюрер,  —  тихо  откликнулся  Гиммлер,  —  я  не
говорю  загадками.  И  если  мои  слова  кажутся  вам  неопределен¬
ными,  то  это  потому,  что  многое  еще  неясно  мне  самому...
 Он  взялся  обеими  руками  за  подлокотники  кресла,  привстав,
подвинул  его  почти  вплотную  к  креслу,  в  котором  сидел  Гитлер,
и,  понизив  голос  почти  до  шепота,  продолжал:
 —  От  того,  кто  возглавляет  дело,  зависит  его  успех.  История
Германии  была  бы  иной,  жалкой  и  бесцветной,  если  бы  она  не
имела  своего  великого  вождя.  Не  кажется  ли  вам,  мой  фюрер,
88

что  если  бы  на  месте  фон  Лееба  был  другой  генерал,  то  наша
миллионная  армия  на  севере  не  топталась  бы  почти  месяц  у  ре¬
ки  Луги,  а  сейчас  не  была  бы  вынуждена  беспомощно  остано¬
виться,  достигнув  окраин  Петербурга?..
 Если  бы  эту  беседу  слышал  кто-нибудь  из  близких  к  Гитлеру
людей,  то,  безусловно,  решил  бы,  что  Гиммлер  допустил  серьез¬
ную  ошибку,  столь  бестактно  коснувшись  самого  больного  места
фюрера.
 И  действительно,  Гитлер  вскочил,  резким  ударом  ноги  ото¬
двинул  в  сторону  кресло,  глядя  в  упор  на  вытянувшегося  перед
ним  Гиммлера,  крикнул:
 —  Я  запрещаю  вам,  Гиммлер,  рассуждать  о  Петербурге!
Этот  город  будет  задушен  петлей  блокады!  Он  обречен!
 —  Несомненно,  мой  фюрер,  —  покорно  ответил  Гиммлер.  —
В  настоящее  время  мы  готовим  списки  тех  жителей  Петербурга,
которые,  в  случае  если  они  уцелеют,  должны  подлежать  спе¬
циальной  акции  тотчас  же  после  того,  как  наши  войска  войдут  в
город.  И  тем  не  менее  я,  рискуя  снова  навлечь  ваш  гнев,  утверж¬
даю,  что  в  промедлениях  на  севере  во  многом  повинен
фон  Лееб.
 —  Это  я  знаю  сам,  —  сказал  Гитлер,  успокаиваясь.  Он  при¬
двинул  кресло  и  снова  сел  в  него.  —  Лееб  стар  и  недостаточно
решителен.
 —  А  вы  уверены,  мой  фюрер,  что  только  в  возрасте  причина
его  нерешительности?  —  произнес  Гиммлер,  как  бы  размышляя
вслух.
 —  Снова  загадки?  —  угрожающе  проговорил  Гитлер.
 —  О  нет!  Вы  помните,  в  свое  время  Гейдрих  докладывал  вам
о  привлекшей  внимание  гестапо  подозрительной  возне  среди  не¬
которых  генералов...
 —  Цоссен?  —  настороженно  спросил  Гитлер.
 —  У  вас  отличная  память,  мой  фюрер!  Да,  дело  относится
к  тридцать  восьмому  году.
 —  Это  —  давнее  дело,  и  оно  забыто,  —  угрюмо  сказал  Гит¬
лер.  —  И  кроме  того,  мне  докладывали,  что  там  не  было  ничего,
кроме  болтовни.
 —  Так  казалось  тогда  и  мне,  мой  фюрер.  Однако  теперь  на¬
шим  людям  в  Италии  удалось  захватить  и  доставить  в  Берлин
одного  близкого  к  Ватикану  священника.  Он  утверждает,  что  в
тридцать  восьмом  году  к  папе  был  послан  из  Цоссена  эмиссар
с  просьбой  стать  посредником  в  переговорах  между  некоторыми
нашими  генералами,  с  одной  стороны,  и  Парижем  и  Лондоном  —
с  другой.  Из  имен,  заслуживающих  внимания,  он  назвал  только
одно.
 89

—  Чье?
 —  Фон  Лееба,  мой  фюрер.
 Гитлер  медленно  встал.  Глаза  его  налились  кровью.  Он  подо¬
шел  к  Гиммлеру  и,  схватив  его  за  отворот  кителя,  резко  притя¬
нул  к  себе.
 —  И  вы...  молчали?  —  впиваясь  глазами  в  бледное  лицо
Гиммлера,  медленно  проговорил  Гитлер.
 Гиммлер  понял,  что  переиграл.
 —  Мой  фюрер,  я  позволю  себе  напомнить,  что  это  —  старое
дело,  трехлетней  давности.  После  этого  фон  Лееб  отличился  на
линии  Мажино,  вы  заслуженно  наградили  его  Рыцарским  кре¬
стом.  Его  имя  всплыло  сейчас  совершенно  случайно.  И  тем  не
менее  я  счел  своим  долгом...
 Гитлер  медленно  разжал  кулак.  Сделал  несколько  быстрых
шагов  по  комнате.  Подошел  к  окну  и  повернул  ручку  механизма,
управляющего  створками.  Они  медленно  поползли  в  стороны.
 Луну  прикрыла  легкая  пелена  облаков,  и  контуры  гор  как
бы  расплылись.  Снежные  вершины  были  еще  хорошо  различи¬
мы,  но  внизу  чернела  непроглядная  бездна.
 —  Видишь  ли  ты,  Генрих,  что  скрыто  там,  внизу?  —  не  обо¬
рачиваясь,  глухо  проговорил  Гитлер.
 Гиммлер  подошел  к  окну  и  встал  аа  спиной  Гитлера.
 —  Нет,  мой  фюрер,  —  после  короткого  молчания  ответил  он.
 —  А  я  вижу,  —  все  так  же  глухо  продолжал  Гитлер.  —
Я  вижу  миры,  недоступные  взгляду  обычных  людей.  Вижу,  ви¬
жу!  —  неожиданно  громко  воскликнул  он.
 Гиммлер  молчал.
 Еще  несколько  секунд  Гитлер,  скрестив  руки,  пристально
смотрел  в  окно.  Потом,  резко  повернувшись,  сказал:
 —  Нет.  Фон  Лееб  мне  еще  нужен.
 Генерал-фельдмаршал  фон  Лееб  ожидал  приема  в  большой,
устланной  пушистым  ковром  прихожей.  Фегелейн,  которому
фон  Лееб  доложил  о  своем  запоздалом  прибытии,  сообщил
фельдмаршалу,  что  у  фюрера  сейчас  Гиммлер.
 Это  не  предвещало  ничего  хорошего.  Как  и  все  в  Германии,
за  исключением,  может  быть,  нескольких  человек,  фон  Лееб
испытывал  нечто  похожее  на  дрожь  в  ногах  при  одной  мысля,
что  пути  его  и  Гиммлера  могут  каким-то  образом  пересечься.
 Тем  более  теперь,  когда  он,  фон  Лееб,  стал  опальным  фельд¬
маршалом.  А  в  том,  что  он  попал  в  опалу,  фон  Лееб  не  сомне¬
90

вался  с  того  момента,  как  в  конце  июля  был  вызван  в  салон-
вагон  фюрера,  прибывшего  в  штаб  группы  армий  «Север».
 За  два  месяца,  прошедшие  с  тех  пор,  фон  Лееб  не  раз  на¬
деялся,  что  счастье  вновь  улыбнется  ему.  Но  он  понимал,  что
судьба  его  неразрывно  связана  с  судьбой  этого  проклятого  Пе-
тербух  га.
 Что  же  будет  теперь?  Зачем  Гитлер  звал  его  сюда,  в  «Берг¬
хоф»?  Чтобы  снять  с  поста  командующего?  Но  отдать  такой  при¬
каз  фюрер  мог  и  по  телефону.
 В  том,  что  Гитлер  вызвал  его  не  в  свою  ставку  «Вольфшан¬
це»,  а  в  отдаленный  от  управления  войсками  «Бергхоф»,
фон  Леебу  виделозь  что-то  роковое.  Не  предстоит  ли  ему  исчез¬
нуть  незаметно  для  штаба  немецкой  армии?  И  не  об  этом  ли
свидетельствует  присутствие  здесь  Гиммлера?
 Может  быть,  Гитлер  расстреляет  его  на  месте,  ведь  в  свое
время  ходили  слухи,  что  тогда,  в  тридцать  третьем,  он  лично  за¬
стрелил  двух  генералов.
 Или  концлагерь...  Нет!  Только  не  это!
 Фон  Лееб  инстинктивно  дотронулся  до  кобуры  своего  писто¬
лета.  Она  была  пуста.  Каждый,  кто  въезжал  в  Берхтесгаден,  не¬
зависимо  от  должности  и  звания,  должен  был  оставлять  личное
оружие  на  контрольном  пункте.
 ...Когда  за  спиной  фон  Лееба  раздался  голос  Фегелейна,  при¬
глашавшего  его  подняться  в  кабинет  фюрера,  фельдмаршал  не
сразу  понял,  чего  от  него  хотят.  Он  был  полностью  деморализо¬
ван.  Фегелейну  пришлось  повторить  приглашение.  На  этот  раз
фон  Лееб  торопливо  ответил:
 —  Да,  да,  конечно...
 И  стал  медленно  подниматься  по  устланной  ковром  лестнице.
 Гитлер  сидел  за  письменным  столом.  На  столе  была  разостла¬
на  карта.  Справа  стоял  небольшой  глобус,  копия  того,  что  нахо¬
дился  в  кабинете  фюрера  в  новой  имперской  канцелярии.
 —  Садитесь,  фон  Лееб,  —  сказал,  не  поднимая  головы,  Гитлер
в  ответ  на  приветствие  остановившегося  на  пороге  фельдмаршала.
 Фон  Лееб  настороженно  посмотрел  на  Гитлера.  То,  что  фюрер
был  в  тирольском  крестьянском  костюме,  почему-то  несколько
успокоило  фельдмаршала.  Он  уже  более  твердыми  шагами  при¬
близился  к  Гитлеру,  однако  сесть  в  одно  из  стоявших  перед  сто¬
лом  кресел  не  решался,  ожидая  повторного  приглашения.
 Но  Гитлер  резким  движением  поднялся  сам,  вышел  из-за
стола  и  внимательно,  с  ног  до  головы,  с  какой-то  загадочной
усмешкой  оглядел  фон  Лееба.
 91

—  Как  ваше  здоровье,  генерал-фельдмаршал?  —  неожиданно
спросил  он.
 ♦  Значит,  отставка»,  —  подумал  фон  Лееб.  Он  опустил  голову,
в  глаза  ему  бросились  острые  голые  колени  Гитлера.  И  вдруг
фельдмаршал  ощутил  какое-то  странное  спокойствие.  В  сущно¬
сти,  ему  было  уже  все  равно.  Сам  того  не  замечая,  он  свыкся
с  мыслью  об  отставке,  готовясь  к  этому  каждый  раз,  когда  оче¬
редная  попытка  ворваться  в  Ленинград  оканчивалась  не¬
удачей.
 Однако  ответил:
 —  Я  здоров,  мой  фюрер.
 —  Отлично,  —  сказал  Гитлер  и,  как  показалось  фон  Леебу,
снова  чуть  усмехнулся.  —  Тогда  приступим  к  делу.  Подойдите!
 Фон  Леебу  достаточно  было  одного  взгляда,  чтобы  узнать
лежавшую  на  столе  карту  —  это  была  карта  северного  направ¬
ления.
 —  Сколько  времени,  по-вашему,  Петербург  сможет  выдержать
блокаду?  —  спросил  Гитлер.
 Фон  Лееб  готов  был  услышать  об  отставке,  готов  был  и  к  худ¬
шему.  Но  этот  деловым,  будничным  тоном  заданный  вопрос  сбил
его  с  толку.
 —  Я...  не  вполне  понял,  мой  фюрер,  —  запинаясь,  ответил
он.  —  Вас  интересуют  запасы  продовольствия  в  городе?  Полагаю,
что  их  может  хватить  на  несколько...  дней.  Может  быть,  недель...
Я  думаю,  что  в  условиях  полной  блокады...
 —  Ее  не  существует,  этой  полной  блокады!  —  выкрикнул
Гитлер  и  ударил  ладонью  по  карте.
 Фон  Лееб  недоуменно  посмотрел  на  него,  затем  опустил
взгляд  на  карту,  снова  поднял  голову  и  сказал:
 —  Если  вы  имеете  в  виду  снабжение  Петербурга  по  воздуху
или  по  водному  пути...
 —  Вот  именно!  —  воскликнул  Гитлер.  —  Ее  нет,  этой  блокады!
Нет!  Это  фикция!  Я  держу  огромную  армию  под  Петербургом,
а  большевики  спокойно  шлют  свои  транспорты  с  продовольствием
через  Ладожское  озеро!
 —  Это  не  совсем  так,  мой  фюрер,  —  стараясь  говорить  как
можно  сдержаннее,  сказал  фон  Лееб.  —  По  нашим  сведениям,
продовольственное  положение  в  городе  чрезвычайно  напряжен¬
ное.  Что  же  касается  снабжения  по  Ладэге,  то,  во-первых,  боль¬
шая  часть  транспортов  топится  нашей  авиацией,  а  во-вторых,
водный  путь  не  вечен  и,  как  только  настанет  зима...
 —  Что?!  —  в  бешенстве  закричал  Гитлер  и  сжал  кулаки.  —
Зима?  Вы,  значит,  намерены  ждать  до  зимы?!
 Он  сделал  несколько  быстрых  шагов  по  комнате,  остановился
92

у  противоположной  стены  и,  повернувшись  к  неподвижно  стояв¬
шему  фон  Леебу,  срывающимся  голосом  продолжал:
 —  Только  негодяй,  предатель,  изменник  может  полагать,  что
я  намерен  тянуть  восточную  кампанию  до  зимы!  Сейчас  конец
сентября.  Москва  будет  в  моих  руках  не  позже  середины  октяб¬
ря!  Я  собираю  все  силы  в  единый  бронированный  кулак,  чтобы
покончить  с  Москвой.  А  две  армии  —  целых  две  армии!  —  и  воз¬
душный  флот  генерал-фельдмаршала  фон  Лееба  намерены  отси¬
живаться  под  Петербургом  и  ждать  наступления  зимы?!
 —  Мой  фюрер,  —  растерянно  произнес  фон  Лееб,  чувствуя,
что  не  владеет  собой,  —  но  согласно  вашему  же  приказу  Пе¬
тербург  обречен  на  удушение  блокадой!  К  тому  же  сейчас,  когда
вы  забрали  у  меня  часть  войск,  штурмовать  город  и  в  самом
деле  бессмысленно...
 —  Я  не  говорю  о  штурме,  фон  Лееб!  Вы  уже  доказали  свою
неспособность  взять  город  штурмом!  Я  говорю  о  блокаде!  Мне
нужен  голод,  голод!  Мне  нужен  тиф,  чума  на  этот  город!  Мне
нужно,  чтобы  живые  пожирали  там  своих  мертвых!  И  я  хочу,
чтобы  это  было  уже  сегодня,  завтра,  а  не  зимой!  Мне  нужно,
чтобы  этот  проклятый  город  поднял  свои  костлявые  руки  с  моль¬
бой  о  пощаде  не  позже  чем  в  октябое,  потому  что  к  этому
времени  я  намерен  закончить  войну!
 —  Мы  усилим  бомбежки  Ладоги,  мой  фюрер...
 —  Чепуха,  полумеры!  Если  эти  люди  будут  жить  даже  впро¬
голодь,  они  не  сдадутся!  Они  не  сдадутся,  пока  будут  в  состоя¬
нии  ходить,  пока  смогут,  хоть  лежа,  стрелять  в  нас!  Только  когда
у  них  останутся  силы  лишь  на  то,  чтобы  поднять  вверх  руки,
только  тогда  наступит  конец!
 —  Так  что  же  делать,  мой  фюрер?  —  на  этот  раз  уже  с  моль¬
бой  в  голосе  произнес  фон  Лееб.
 —  Что  делать?  Я  вызвал  вас  сюда,  чтобы  сказать,  что  вам
надо  делать!
 Гитлер  быстрыми  шагами  вернулся  к  сто  ту  и  резко,  тоном
приказа  продолжал:
 —  Смотрите  на  карту!  Не  позже  чем  через  три  недели  вам
надлежит  предпринять  новое  наступление.  Не  на  Петербург,
нет,  —  на  это  вы  не  способны,  —  а  здесь,  на  востоке!  —  Он  ткнул
указательным  пальцем  в  карту.  —  Вы  бросите  своих  бездельни¬
ков,  которые  окопались  под  Петербургом  и  даром  жрут  мой
хлеб,  в  наступление  на  трех  направлениях.  Смотрите:  сюда  —
на  Тихвин,  сюда  —  на  Волхов  и  сюда  —  на  Малую  Вишеру!  Не¬
ожиданным  для  русских  ударом  вы  захватите  Тихвин  и  Волхов,
соединитесь  с  войсками  Маннергейма,  вот  здесь,  восточнее  Ла¬
доги,  запечатаете  Ленинград  вторым,  уже  непроницаемым  коль¬
93

цом  блокады,  затем  двинетесь  сюда,  на  Бологое,  и  соединитесь
с  группой  армий  «Центр».  Вам  ясно?
 Несколько  мгновений  фон  Лееб  молчал,  стараясь  осмыслить
все  сказанное  Гитлером,  прикидывая  в  уме,  какими  силами  мог
бы  он  предпринять  это  новое  наступление.  Приказ  фюрера  был
более  чем  неожиданным.
 Наконец  он  неуверенно  произнес:
 —  Я  должен  обдумать  все  это,  мой  фюрер.  Мне  необходимо
время,  чтобы...
 —  Никаких  отсрочек!  —  крикнул  Гитлер,  снова  ударяя  ла¬
донью  по  карте.  —  Я  все  продумал,  вам  остается  только  выпол¬
нить  мой  приказ!  На  тихвинском  направлении  вы  не  встретите
серьезного  сопротивления  русских,  потому  что  все  их  силы  к  то¬
му  времени  будут  израсходованы  под  Москвой!  Вы  перегруппи¬
руете  свои  войска,  нанесете  удар  через  Тихвин  на  Лодейное  Поле
и  соединитесь  с  финнами  на  реке  Свирь!  Для  этого  вам  за  гла¬
за  достаточно  вашего  тридцать  девятого  моторизованного  корпу¬
са  шестнадцатой  армии  и  первого  армейского  из  восемнадцатой!
Создавая  второе  кольцо  блокады,  вы  тем  самым  добьетесь  реше¬
ния  и  второй,  тоже  важной  задачи  —  окружения  русской
пятьдесят  четвертой  армии,  которая,  как  вам  известно,  находит¬
ся  все  еще  вот  здесь,  по  внешнюю  сторону  блокадного  кольца,  и
может  быть  в  любую  минуту  переброшена  Сталиным  на  помощь
Москве.  Итак,  слушайте!  Свой  главный  удар  вы  нанесете  силами
тридцать  девятого  моторизованного  корпуса  из  района  Чудова.
Отсюда  —  сюда,  в  стык  между  четвертой  и  пятьдесят  второй  ар¬
миями  русских.  Через  эту  брешь  вы  будете  развивать  наступле¬
ние  на  Будогощь  и  Тихвин,  пока  не  соединитесь  с  финнами  на
реке  Свирь.  Дивизии  вашего  первого  армейского  корпуса  дви¬
нутся  на  север,  по.  берегам  реки  Волхов.  В  то  же  время  часть
своих  сил  вам  надлежит  бросить  на  юго-восток,  на  Малую  Више¬
ру  —  Бологое,  с  целью  соединиться  с  левым  крылом  армий  фон
Бока.  Таков  мой  план!  Вам  ясно?..
 Память  фюрера  была  сущим  проклятием  для  окружающих.
Зная,  какое  впечатление  производит  его  осведомленность  на  ге¬
нералов  и  фельдмаршалов,  Гитлер  специально  вызубривал  те
данные,  перечислением  которых  он  хотел  поразить  подчиненных.
Позже  он  с  таким  же  апломбом  станет  оперировать  частями
и  соединениями,  которых  к  тому  времени  не  будет  существовать
на  свете...
 Ошеломив  фон  Лееба  количеством  названий,  населенных
пунктов  и  номеров  воинских  соединений,  Гитлер  заключил:
 —  Это  все,  генерал-фельдмаршал!  Наступление  начнется
94

шестнадцатого  октября!  Ни  днем  позже!  А  теперь  отправляйтесь
к  себе  и  выполняйте.
 Фон  Лееб  все  еще  молчал,  пытаясь  собраться  с  мыслями.
В  том,  что  фюрер  диктовал  ему  детали  предстоящей  операции,
для  фон  Лссба  не  было  ничего  удивительного:  Гитлер  всегда  рас¬
сматривал  командующих  армиями  и  группами  армий  как  тех¬
нических  исполнителей  своих  замыслов.  И  если  сейчас  фельд¬
маршал  был  ошеломлен,  то  в  основном  потому,  что  переход  от
состояния  обреченности  к  сознанию,  что  не  все  еще  потеряно,
что,  выполнив  новую  боевую  задачу,  он  может  еще  восстановить
собственную  репутацию,  снова  заслужить  расположение  фюрера,
был  слишком  неожиданным.
 Наконец,  овладев  собой,  фон  Лееб  сказал:
 —  Я  все  понял,  мой  фюрер!  Я  немедленно  возвращаюсь  в
Псков  и...
 —  Все  должно  быть  сохранено  в  глубокой  тайне!  —  прервал
его  Гитлер.  —  Пусть  русские  по-прежнему  ждут  наступления
где-то  здесь,  —  он  ткнул  пальцем  в  карту,  —  в  районе  Петергофа,
или  здесь,  с  юга,  у  Пулковских  высот.  И  помните,  фон  Лееб,  это
ваш  последний  шанс!  Идите!
 Фельдмаршал  сделал  уставный  поворот  и  направился  к  вы¬
ходу.
 В  дверях  он  остановился,  повернулся  к  стоявшему  у  стола
Гитлеру  и  прочувствованно  сказал:
 —  Вы  можете  не  сомневаться,  мой  фюрер!  Я  приложу  все
свои  силы...
 —  Надеюсь,  не  меньше,  чем  вы  прилагали  в  Цоссене,  в  три¬
дцать  восьмом  году!  —  медленно  произнес  Гитлер  и  посмотрел  на
фон  Лееба  с  нескрываемой  ненавистью.
 ...Фельдмаршал  медленно  спускался  по  лестнице,  с  трудом
передвигая  внезапно  одеревеневшие  ноги.
 А  Гитлер  нажал  кнопку  звонка  и  сказал  появившемуся  Фе-
гелейну:
 —  Предупредите  фрейлейн  Браун,  что  я  сейчас  к  ней  приду.
 Итак,  наступление  войск  Ленинградского  фронта  с  целью  про¬
рвать  блокаду  Ленинграда  было  запланировано  на  двадцатое
октября.
 И  начиная  с  пятнадцатого  в  район  Невской  Дубровки  коман¬
дующий  фронтом  стал  подтягивать  силы:  пехоту,  артиллерию  и
танки,  которым  предстояло  под  непрерывным  огнем  врага  пере¬
правиться  на  левый  берег  Невы,  на  плацдарм,  вот  уже  несколь¬
ко  недель  удерживаемый  советскими  войсками,  и  оттуда  устре¬
миться  навстречу  частям  54-й  армии.
 95

Но  шестнадцатого  октября,  на  три  дня  опередив  операцию
по  деблокаде  Ленинграда,  начали  свое  наступление  немцы.
 И  наступление  это  было  нацелено  на  Тихвин  —  тот  самый
железнодорожный  узел  к  юго-востоку  от  Ленинграда  через  ко¬
торый  в  осажденный  город  шли  грузы  с  продовольствием,  —  и
на  Малую  Вишеру,  скромную  железнодорожную  станцию,  рас¬
положенную  между  Ленинградом  и  Москвой.
 Но  теперь,  в  октябрьские  дни  сорок  первого  года,  захват  нем¬
цами  этих  двух  железнодорожных  узлов  означал  бы  уже  полную
изоляцию  Ленинграда  от  страны  и  дал  бы  возможность  войскам
группы  армий  «Север»  соединиться  с  армиями  фон  Бока,  веду¬
щими  наступление  на  Москву.
 Положение  на  северо-западе  советско-германского  фронта  рез¬
ко  ухудшилось...
 VI
 В  эти  октябрьские  дни  мы  жили  надеждой.
 Из  уст  в  уста  передавался  слух  о  том,  что  войска  нашего
фронта  начали  решительное  наступление  и  навстречу  им  рвутся
части  54-й  армии.
 Настроение  людей  резко  изменилось.  Если  раньше,  зная,  что
враг  подошел  почти  к  улице  Стачек  и  чуть  ли  не  к  Международ¬
ному  проспекту,  мы  боялись  худшего,  то  теперь  все  со  дня  на
день  ждали  сообщения  о  прорыве  блокады.
 Мы  с  нетерпением  разворачивали  «Ленинградскую  правду»
и  фронтовую  газету  «На  страже  Родины»,  которую  тоже  получал
наш  госпиталь.
 Вновь  поступавших  раненых,  если  они  были  не  в  очень  тяже¬
лом  состоянии,  допрашивали  с  пристрастием.  А  когда  в  сопро¬
водительной  карточке  значилось,  что  боец  или  командир  достав¬
лен  из  района  Невской  Дубровки,  ну  тогда  в  приемном  покое
собирался  чуть  ли  не  весь  медперсонал.  «Где  наши?  Где  пятьде¬
сят  четвертая?  Где  немцы?..»  —  один  за  другим  сыпались  во¬
просы.
 И  ждали  одного,  только  одногоединственного  ответа:  «Мы
соединились!»  —  или  на  худой  конец:  «Остался  один  километр...
два  километра...  три».
 И,  не  услышав  этого,  утешали  себя  мыслью,  что  раненый
может  просто  не  знать,  что  происходит  на  переднем  крае,  что  он,
наверно,  выбыл  из  строя  в  самом  начале  наступления.
 Обстрел  города  не  только  не  прекратился,  а  стал  еще  более
интенсивным.  Особенно  опасно  было  ходить  по  улицам  утром  —
как  раз  когда  люди  спешили  на  работу  —  и  вечером,  в  шесть-
 96

семь  часов,  когда  они  возвращались  домой.  Не  прекращались  и
бомбежки  с  воздуха,  хотя  от  раненых  летчиков  мы  знали,  какие
чудеса  храбрости  проявляли  наши  истребители,  чтобы  закрыть
врагу  доступ  в  воздушное  пространство  над  Ленинградом.
 В  середине  октября  в  городе  была  проведена  перерегистрация
продовольственных  карточек.  В  газетах  и  по  радио  разъясняли,
что  делается  это  для  того,  чтобы  пресечь  спекуляцию  карточка¬
ми  и  изъять  фальшивые,  которые  немцы  забрасывали  в  город,
стремясь  внести  хаос  в  систему  продовольственного  снабжения.
 Мы  не  сомневались,  что  решение  о  перерегистрации  правиль¬
ное.  Действительно,  были  негодяи,  которые  каким-то  путем  доста¬
вали  карточки,  а  потом  перепродавали  их  втридорога  или  меня¬
ли  на  ценные  вещи.
 Но  мы  знали  и  другое.  Что  многие  используют  до  конца  ме¬
сяца  карточки,  оставшиеся  после  эвакуации  родных.
 Может  быть,  я  бы  так  и  не  поступила.  А  может,  мне  потому
легко  рассуждать,  что  я  два  раза  в  месяц  сдаю  кровь  и  полу¬
чаю  донорский  паек...  Во  всяком  случае,  обвинять  этих  людей
не  решаюсь.  Ведь  нормы  снижали  уже  три  раза,  последний  раз  —
первого  октября.
 После  перерегистрации  карточек  жить  стало  еще  труднее.
Но  в  двадцатых  числах  октября  люди,  кажется,  просто  переста¬
ли  замечать  все  невзгоды.  Думали  только  об  одном:  завтра,  ну
послезавтра,  ну  еще  через  неделю  все  это  кончится!  Кончится
навсегда!..
 В  один  из  этих  дней  я  отправилась  к  Федору  Васильевичу
Балицкому.
 Еще  в  сентябре  я  потеряла  с  ним  связь.  В  городе  выключили
все  квартирные  телефоны,  и  мне  не  удалось  предупредить  Федо¬
ра  Васильевича,  что  в  очередную  субботу  не  сумею,  как  обычно,
навестить  его.  А  когда  через  несколько  дней,  отпросившись
после  дежурства  у  начальника  госпиталя,  приехала  на  Мойку,
то  Федора  Васильевича  дома  не  застала.  Долго  звонила  и  стуча¬
ла  в  дверь,  а  потом  пошла  к  дворнику,  который  сказал  мне,
что  Балицкий  два-три  дня  назад  куда-то  уехал,  предупредив,  что
отправляется  на  спецзадание.  Я  не  знала,  что  и  подумать:  какое
«спецзадание»  мог  получить  Федор  Васильевич  в  его  возрасте?
 Вернулась  в  госпиталь  и,  если  говорить  честно,  на  какое-то
время  забыла  о  Федоре  Васильевиче.  Работать  приходилось  сут¬
ками.  Раненые  поступали  беспрерывно  —  с  разных  участков
фронта  и  прямо  с  ленинградских  улиц  —  после  бомбежек  и  об¬
стрелов.  Я  до  того  измоталась,  что  у  меня  почти  постоянно  кру¬
жилась  голова,  а  перед  глазами  часто  плыли  круги.
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2.  1977  г 	97

Когда  я  в  очередной  раз  сдала  кровь,  наш  хирург  Андрей
Петрович  Волков  вдруг  сказал:
 —  Сутки  отдыха.  Все.  Выполняй  приказ.
 Я  было  отправилась  в  свою  каморку  спать,  но,  уже  сев  на
кровать,  вдруг  подумала  о  том,  что  очень  давно  не  видела  Федо¬
ра  Васильевича  и  не  знаю,  что  с  ним.  Вернулся  ли  он  со  своего
«спецзадания»,  здоров  ли?
 За  своих  родных  я  была  более  или  менее  спокойна.  Отец  пе¬
решел  на  казарменное  положение,  а  мама  перебралась  к  соседям,
жившим  в  нашем  же  подъезде,  но  двумя  этажами  выше,  —  мы
были  с  ними  очень  дружны.  Я  несколько  раз  заезжала  туда  и
знала,  что  о  маме  заботятся.  А  вот  Федор  Васильевич...
 Я  решила  снова  поехать  на  Мойку.
 С  тех  пор  как  я  впервые  пришла  к  Балицкому,  он  стал  до¬
рогим  и  близким  мне  человеком.  Федор  Васильевич  тоже  привя¬
зался  ко  мне.  Каждый  раз,  когда  я  собиралась  обратно  в  госпи¬
таль,  он  отпускал  меня  с  грустью  и  сожалением.
 Но,  может  быть,  дело  было  не  во  мне  и  не  в  его  одиночестве?
Может  быть,  видя  меня,  он  думал  о  сыне?  Может  быть,  и  я  хо¬
дила  к  Федору  Васильевичу  не  из-за  него  самого?
 Я  спрашивала  себя:  зачем  все  это,  к  чему?  Разве  я  не  реши¬
ла  твердо,  бесповоротно,  что  никогда  не  увижусь  с  Толей?..  Все
в  душе  моей  слилось  воедино:  воспоминания,  отвращение  к  се¬
бе...  Я  не  в  силах  была  даже  представить,  как  смогу  встретиться
с  Толей.  Нет,  этого  не  будет!  И  пусть  он  думает  что  хочет.
Пусть  считает,  что  я  не  люблю  его  больше,  что  предпочла  дру¬
гого,  хотя  бы  Алешу  Звягинцева.
 Но  порвать  с  его  отцом,  отрубить  последнюю  нить,  связы¬
вающую  меня  с  Толей,  я  не  могла.
 И  вот  теперь,  когда  мы  со  дня  на  день  ждали  сообщения  о
прорыве  блокады,  мне  вдруг  ужасно  захотелось  увидеть  Федора
Васильевича,  убедиться  в  том,  что  он  здоров,  поделиться  с  ним
радостными  надеждами.
 Было  часов  пять  или  шесть  вечера,  когда  я  вышла  из  госпи¬
таля.  По  дороге  к  трамвайной  остановке  увидела,  что  несколько
домов,  которые  еще  неделю  назад  были  целы,  сейчас  разрушены.
Подошел  трамвай  —  мрачный,  темный  и  полупустой.  Кондуктор¬
ша,  совсем  молодая  девушка  в  брезентовой  куртке,  взяла  у  меня
монетку  и  оторвала  билет.  Я  обратила  внимание  на  ее  худые,
костлявые,  старушечьи  пальцы  и  пожалела,  что  не  отложила  Фе¬
дору  Васильевичу  чего-нибудь  из  своего  пайка.
 Но  главное  —  застать  его  дома,  увидеть  его!
 Мне  повезло.  Я  не  только  застала  Федора  Васильевича  до¬
98

ма...  Едва  я  успела  снять  пальто,  как  он  протянул  мне  письмо  от
Анатолия!..
 И  вот  сижу  в  кресле  в  кабинете  Федора  Васильевича  и
читаю:
 «Веруня,  дорогая  моя!  Хотелось  бы  сказать  тебе  так  много...
Но  мне  не  до  длинных  писем  —  здесь,  на  передовой,  когда  каж¬
дую  минуту  подвергаешься  смертельной  опасности,  начав  письмо,
не  знаешь,  суждено  ли  его  закончить...
 Отец  писал  мне,  что  ты  была  у  него  и,  следовательно,  знаешь
обо  всем,  что  произошло  со  мной  после  той  страшной  ночи.
Наверное,  он  рассказывал  тебе  и  о  том,  что,  оказавшись  в  Ле¬
нинграде,  я  пытался  разыскать  тебя,  но  тщетно:  в  то  время  ты
еще  не  вернулась...
 Я  не  имею  права  писать,  на  каком  участке  фронта  нахожусь,
поэтому  единственное,  что  могу  сказать  тебе,  —  это  что  я  защи¬
щаю  великий  город  Ленина.
 Люблю  тебя  по-прежнему.
 Твой  Анатолий».
 Федор  Васильевич  отдал  мне  письмо  нераспечатанным  и
сказал,  что  оно  было  вложено  в  общий  конверт  вместе  с  письмом
к  нему.
 Я  перечитала  Толины  строки  дважды,  а  когда  опустила
листок  на  колени,  то  увидела,  что  старик  смотрит  на  меня  на¬
пряженно-выжидающе.  И,  не  раздумывая,  протянула  ему  письмо.
 Когда  он  жадно  начал  читать,  я  подумала,  что,  может  быть,
давать  письмо  ему  не  стоило.  Не  потому,  что  там  были  строки,
предназначенные  мне  одной,  а  потому,  что  отцу  Толя,  наверное,
не  написал,  что  подвергается  смертельной  опасности.
 А  потом...  потом  я  заснула.  Помню,  Федор  Васильевич  рас¬
сказывал  мне,  что  эти  недели  работал  на  Кировском,  налажи¬
вал  что-то,  связанное  с  водоснабжением,  что  сейчас  рисует  ка¬
кие-то  плакаты.  И  наверное,  говорил  что-то  еще,  но  я  уже  не
слышала.  Страшная  усталость  взяла  верх,  и  я  заснула  тут  же,
сидя  в  кресле.
 Федор  Васильевич  тронул  меня  за  плечо.  Я  вскочила,  не  в
состоянии  сообразить,  долго  ли  спала.
 —  Верочка,  —  тихо  сказал  он,  —  вы  ведь  получили  отпуск
на  сутки.  Идемте,  я  провожу  вас  в  спальню.
 —  Нет,  нет,  что  вы!—воскликнула  я.  —  Давно  я  заснула?
 —  Две  минуты  назад.
 —  Я  должна  идти,  Федор  Васильевич!
 —  Нет,  —  твердо  и  в  то  же  время  как-то  просяще  произнес
он.  —  Вы  сами  сказали,  что  должны  быть  в  своем  госпитале
только  завтра  вечером.  Вы  будете  спать  в  нашей  спальне,  а  я
7*
 99

устроюсь  здесь,  на  диване.  Представляю  себе,  в  каких  условиях
вы  там  живете!  А  здесь  вы  сможете  поспать  в  постели  моей
жены,  на  чистых  простынях,  в  тишине...  если,  конечно,  не  будет
обстрела.
 —  Нет,  спасибо,  нет!  —  все  еще  не  соглашалась  я,  но  чув¬
ствовала,  что  к  ногам  моим  точно  привязали  гири.  Я  снова  опу¬
стилась  в  кресло.
 А  Федор  Васильевич,  наверное,  решил,  что  мое  «нет»  отно¬
сится  к  словам  о  постели  жены,  потому  что  поспешно  сказал:
 —  Может,  вам  будет  удобнее  в  комнате  Толи?  Да,  да,  конеч¬
но,  —  повторил  он,  радуясь,  что  ему  пришла  в  голову  эта
мысль.  —  Вы  будете  спать  в  комнате  Толи.  И  больше  я  ничего
не  хочу  слушать!
 Он  помог  мне  подняться  с  кресла  и,  слегка  подталкивая,  по¬
вел  по  коридору,  потом  открыт  какую-то  дверь  и,  включив  свет,
сказал:  «Вот  здесь  жил  Толя...»
 Несколько  мгновений  я,  стоя  в  дверях,  оглядывала  комнату.
Бросилась  в  глаза  аккуратно  застеленная  кровать.  Угол  одеяла
в  белом  пододеяльнике  был  откинут,  на  большой  подушке  ле¬
жала  маленькая  «думка»  в  голубой  с  кружевными  оборками
наволочке.
 Заметив  мой  взгляд,  Федор  Васильевич  тихо  проговорил:
 —  Мать  перед  отъездом  приготовила.  На  случай,  если  он  вер¬
нется.  Чтобы  сразу  мог  лечь  спать.  Она  всегда  сама  стелила  ему
на  ночь...
 Голос  его  дрогнул.  Но  он  взял  себя  в  руки.
 Потоптался  на  месте  и  виновато  сказал:
 —  К  сожалению,  не  могу  предложить  вам  принять  ванну.
Нет  дров,  чтобы  затопить  колонку.  Устраивайтесь.  Я  сейчас
принесу  вам  халат.
 И  вышел  из  комнаты.
 «Зачем,  зачем  я  осталась?  —  подумала  я.  —  Ведь  я  нужна
там,  в  госпитале!..»
 Но  глаза  мои  слипались...
 «Побуду  до  утра,  —  сказала  я  себе,  —  прилягу  не  раздеваясь,
потом  первым  трамваем  уеду».
 Вернулся  Федор  Васильевич  с  длинным  стеганым  розовым
халатом  в  руках.
 —  Вот,  —  сказал  он,  —  это  любимый  халат  Маши...  Марии
Антоновны,  —  строго  поправился  он,  точно  осуждая  себя  за  сен¬
тиментальность.  —  А  теперь  спать.  Ложитесь  и  спите!
 Направился  к  двери,  но  остановился  и,  обернувшись,  прого¬
ворил  :
 —  Вера,  вы  слышали,  ходят  слухи,  что  блокада  со  дня  на
100

день  будет  прорвана?..  Я  вдруг  подумал...  Ведь  вы  работаете  в
госпитале.  Туда  поступают  раненые  с  фронта...  словом,  может
быть,  у  вас  есть  более  точные  сведения?..
 —  Идут  ожесточенные  бои,  —  ответила  я.
 Я  сказала  то,  что  не  раз  повторялось  у  нас  в  госпитале  на
политинформациях,  —  те  самые  слова,  которыми  нам  приказано
было  отвечать  на  расспросы  о  положении  на  фронте,  не  называя
ни  мест  боев,  ни  номеров  частей,  известных  нам  от  раненых.
 И  тут  же  мне  стало  как-то  неловко.  Зачем  я  отделалась  об¬
щей  фразой?  Разве  такого  ответа  ждал  от  меня  этот  старый  и
умный  человек?  Разве,  идя  сюда,  я  не  хотела  поделиться  с  ним
своими  надеждами?
 —  Федор  Васильевич,  —  решительно  произнесла  я,  —  идут
ожесточенные  бои  на  Невском  плацдарме.  Наши  войска  и  пять¬
десят  четвертая  армия  должны  со  дня  на  день  соединиться.
 И  без  того  прямо  державшийся  Федор  Васильевич  распря¬
мился  еще  больше,  глаза  его  оживились,  он  сделал  несколько
поспешных  шатов  ко  мне,  повторяя:
 —  Где,  вы  сказали,  где?!
 —  На  левом  берегу  Невы.  Примерно  в  районе  Синявина.
 —  Синявина?  —  переспросил  он,  морща  лоб,  видимо  напря¬
женно  стараясь  вспомнить,  где  находится  этот  населенный  пункт.
 Но  я  знала  о  тех  местах  только  по  рассказам  раненых.
 —  Это  южнее  Ладоги,  Федор  Васильевич,  наши  хотят  про¬
рвать  кольцо.  С  одной  стороны  наступают  ленинградцы,  с  дру¬
гой  —  пятьдесят  четвертая  армия.
 —  Да,  да,  понимаю,  —  точно  в  забытьи  повторил  Федор  Ва¬
сильевич.  Потом  вдруг  улыбнулся  и  воскликнул:  —Но  ведь  это
прекрасно!—Задумался  на  мгновение,  сказал:  —Подождите!  —
и  почти  выбежал  из  комнаты.
 Через  минуту  он  снова  вернулся  с  толстой  книгой  в  руках.
Это  был  том  Большой  Советской  Энциклопедии.
 Федор  Васильевич  присел  на  край  кровати,  положил  книгу
на  колени  и  стал  торопливо  листать  ее,  бормоча:
 —  Эл...  эл...  Ленинград...  Ленинградская  область...  Тут  долж¬
на  быть  карта...  Вот,  нашел!  Смотрите!  Ну,  смотрите!  Ищите,  где
тут  это  Синявино!..  Я  не  могу  разобрать  проклятый  мелкий
шрифт!
 Я  села  рядом,  взяла  на  колени  книгу  и  стала  вглядываться
в  карту.
 Нервное  возбуждение,  охватившее  Федора  Васильевича,  пере¬
далось  и  мне.  Волнуясь,  я  читала  надписи  на  карте.
 И  вдруг  неожиданно  для  самой  себя  громко  воскликнула:
 —  Синявино!  Вот!  Нашла!
 101

Федор  Васильевич  буквально  вырвал  из  моих  рук  тяжелую
книгу.
 —  Где,  где?!  —  спрашивал  он,  стараясь  разглядеть  мелким
шрифтом  напечатанное  название.
 — 	Смотрите,  —  сказала  я,  —  вот  Ладожское  озеро.  Вот
Шлиссельбург.  А  тут,  —  я  провела  ногтем  короткую  линию  от
Шлиссельбурга  на  юг,  —  Синявино!  А  еще  ниже  —  Мга.  Теперь
видите?
 —  Да,  да,  теперь  я  вижу...  —  кивнул  Федор  Васильевич,  не
отрывая  глаз  от  карты.  —  Значит,  здесь...
 —  А  вот  тут,  к  западу  от  Синявина,  почти  рядом,  на  пра¬
вом  берегу  Невы  —  Невская  Дубровка.  Нашим  удалось  перепра¬
виться  на  левый  берег,  занятый  немцами.  Вот  здесь  и  идут
бои.
 Федор  Васильевич  молча  следил  за  движением  моего  пальца.
 Потом  захлопнул  книгу  и  спросил  дрожащим  от  волнения
голосом:
 — 	И...  и  все  происходит...  успешно?  Да?  Вы  точно  знаете?..
 Что  я  могла  ответить  ему?  Я  знала,  что  там,  на  «Невском
пятачке»,  идут  очень  тяжелые  бои.  Но,  как  и  все  в  нашем  гос¬
питале,  была  уверена,  что  в  ближайшие  дни  блокада  будет  про¬
рвана.
 Поэтому  я  твердо  сказала:
 —  Да,  Федор  Васильевич!  Нам  недолго  осталось  ждать.
 Он  молча  кивнул,  схватил  свою  энциклопедию  и  вышел  из
комнаты.
 Однако  уже  через  две-три  минуты  снова  вернулся.  На  этот
раз  в  руках  у  него  были  листки  плотной  бумаги.  Он  торопливо
разложил  их  на  столе  и  сказал:
 —  Подойдите-ка  сюда,  Верочка.
 Это  были  какие-то  рисунки.  Приглядевшись,  я  увидела,  что
везде  изображен  один  и  тот  же  боец,  но,  так  сказать,  в  разных
видах.  На  одном  листке  —  в  шинели,  с  винтовкой,  на  другом  —
в  гимнастерке  с  расстегнутым  воротом,  с  повязкой  на  лбу,  на
третьем  —  со  знаменем  в  руках.
 •  Федор  Васильевич  посмотрел  на  меня,  потом  перевел  взгляд
на  рисунки  и  спросил:
 —  Какого  же  вы  мнения  об  этом,  Вера?
 Я  как-то  даже  растерялась.  Что  я  могла  сказать  ему,  извест¬
ному  архитектору,  о  том,  в  чем  ничего  не  понимала?..
 —  Мне  нравится.  Хорошо  нарисовано,  —  произнесла  я  нере¬
шительно.
 —  Нарисовано  как  раз  плохо!  Мои  художества  в  виде  пла¬
катов  вы  можете  встретить  кое  где  на  стенах  домов.  А  это  про¬
102

сто  наброски.  Я  вас  спрашиваю  не  о  качестве  изображения,  а
по  существу.
 Я  с  недоумением  посмотрела  на  него.
 —  Впрочем,  я  же  вам  ничего  не  объяснил.  Видите  ли,  еще
до  того,  как  меня  послали  на  Кировский  завод,  я  от  безделья
стал  набрасывать  эти  эскизы.  Мне  казалось,  что  старая  Триум¬
фальная  арка  у  Нарвской  заставы  могла  бы  быть...  не  снесена,
нет,  но  дополнена  новым  символом...  Или  следует  установить
другую  арку  где-то  в  ином  месте...  После  войны,  разумеется.
Может  быть,  там,  где  кончается  Международный  проспект,  перед
Пулковской  высотой.  Ну,  нечто  вроде  арки  Победы  или  просто
монумента...
 —  Это  было  бы  замечательно!  —  воскликнула  я.  —  Мне  осо¬
бенно  нравится...
 —  Подождите,  —  нетерпеливо  буркнул  Федор  Васильевич,  —
я  уже  сказал,  что  рисовал  просто  для  себя.  Но  в  это  время  ко
мне  зашел  Васнецов.
 —  Васнецов?  К  вам?  —  удивленно  переспросила  я.
 —  Да,  да,  именно  Васнецов,  секретарь  горкома!  —  с  гордостью
повторил  Федор  Васильевич,  как-то  по-петушиному  вскинув  го¬
лову.  —  Не  вижу  тут  ничего  удивительного.  Я  ему  понадобился,
и  он  пришел.  Рисунки  лежали  на  моем  столе.  Он  увидел...  вот
этот!  —  Валицкий  взял  листок,  на  котором  был  изображен  боец
со  знаменем  в  руках,  и  помахал  им  в  воздухе.  —  Васнецов  ска¬
зал,  что  идея  создать  новую  Триумфальную  арку  ему  нравится.
А  наутро  я  поехал  на  Кировский  и  забыл  об  этой...  пробе  пера.
А  сейчас  вот  вспомнил...
 Он  положил  листок  на  стол,  пристально  поглядел  на  меня  и
неуверенно  произнес:
 —  Вы  понимаете  почему?
 —  Да,  —  тихо  сказала  я.  —  Понимаю.
 —  Так,  может  быть,  сейчас  своевременно...  поработать?  А?..
Ведь  теперь  уже  скоро!..
 Он  вдруг  притянул  меня  к  себе  и  поцеловал  в  лоб.  Потом
сдавленным  голосом  произнес:
 —  Спите.  Спокойной  ночи!
 Сгреб  рисунки  со  стола  и  вышел.
 Спать  уже  не  хотелось.  Весь  этот  разговор  с  Федором  Ва¬
сильевичем  взбудоражил  меня.
 «Теперь  уже  скоро!..»  —  мысленно  повторяла  я.
 Вынула  Толино  письмо  и  снова  стала  его  перечитывать.
Неожиданно  в  голову  пришла  страшная  мысль:  «А  может
быть,  он  там,  на  «Невском  пятачке»?  Там,  где  почти  каждого
ждет  ранение  или  смерть?»
 103

Мне  стало  нестерпимо  страшно.  Неужели  Толя  может  погиб¬
нуть?!
 Я  встала,  бесцельно  прошлась  по  комнате,  снова  села  и
какими-то  другими  глазами  осмотрелась  вокруг.  Ведь  это  была
его  комната,  вот  за  этим  старинным  столом  он  сидел,  еще  буду¬
чи  школьником.  Здесь,  справа,  следы  пролитых  чернил,  а  вот
вырезанные,  наверное,  перочинным  ножиком,  полустершиеся  уже
инициалы  «А.  В.».  Все-все  в  этой  комнате  дышало  им!..
 Я  никогда  не  была  здесь  раньше.  Толя  не  приглашал  меня
к  себе  домой.  Говорил,  что  стесняется  отца,  что  отец  —  выдаю¬
щийся  архитектор,  но  самовлюбленный,  резкий,  эгоистичный  че¬
ловек.  Как  он  был  не  прав!  Как  мог  сын  настолько  не  понимать
отца?  Или  это  война  изменила  Федора  Васильевича  и  он  стал
таким,  каким  я  его  знаю  теперь?..
 Слева  от  двери,  в  простенке,  стоял  платяной  шкаф.  Я  приот¬
крыла  дверцу  и  увидела  несколько  Толиных  костюмов.  Стала
перебирать  их  —  мне  казалось,  что  материя  еще  хранит  его
тепло.
 И  вдруг  меня  охватила  дрожь.  Я  держала  в  руках  полу  того
самого  пиджака,  в  едва  приметную  красную  полоску,  в  котором
Толя  был  тогда  в  Белокаменске...
 Я  сняла  пиджак  с  вешалки.  На  нем  были  заметны  следы
пятен,  которые,  очевидно,  пыталась  вывести  мать  Толи,  когда
он  вернулся  в  Ленинград.
 Брюк  от  костюма  не  оказалось.  Наверное,  их  уже  невозмож¬
но  было  привести  в  порядок...
 И  снова  все,  все  вдруг  встало  передо  мной:  тот  страшный
чердак,  слепящий  луч  электрического  фонаря,  вопль  Анатолия,
которого  немцы  тащили  к  лестнице,  и  потом,  потом...  тьма,  горя¬
чее,  тошнотворное  дыхание  на  моем  лице...
 «Нет!  Нет!»  —  не  слыша  своего  голоса,  крикнула  я.
 И  вдруг  услышала  голос:
 —  Вера!  Веронька!  Что  с  вами,  голубушка?
 В  дверях  стоял  Федор  Васильевич  в  пижаме.
 —  Вам  нехорошо?  Вам  стало  плохо?  —  взволнованно  спра¬
шивал  он.
 И  я  поняла,  что  кричала...
 Стараясь  прийти  в  себя,  я  провела  рукой  по  лицу  и  наконец
пробормотала:
 —  Нет,  Федор  Васильевич,  что  вы!  Я...  я  уже  собралась
спать...
 Только  сейчас  сообразила,  что  держу,  прижимая  к  груди,
Толин  пиджак.  Лицо  мое  загорелось,  я  резко  отвернулась.
 —  Извините,  Веронька,  мне  показалось...  —  ласково  прогово¬
104

рил»  Федор  Васильевич.  —  В  последнее  время  это  часто  со  мной
бывает:  вдруг  среди  ночи  слышится  чей-то  крик.  Старческие
причуды.  Спите  спокойно,  Вера,  ложитесь.
 Он  вышел  из  комнаты  и  осторожно  прикрыл  за  собою  дверь.
 Какое-то  время  я  стояла  точно  в  оцепенении,  все  еще
сжимая  в  руках  пиджак.  Потом  повесила  его  обратно  в  шкаф.
«Что  ж,  надо  спать»,  —  приказала  я  себе.  Села  на  стул  и  стала
стаскивать  сапоги...
 VII
 На  «Невский  пятачок»  Суровцев  попал  девятнадцатого
октября.  До  этого  его  батальон  вместе  с  десяткаАми  других  обо¬
ронял  главную  Пулковскую  высоту.
 В  конце  сентября  накал  боев  там  ослабел.  После  неоднократ¬
ных  попыток  захватить  высоту  ударами  в  лоб,  после  закончив¬
шегося  провалом  маневра  фон  Лееба,  решившего  обойти  высоту
под  покровом  дымовой  завесы,  противник  на  этом  участке  замет¬
но  выдохся,  и  командование  42-й  армии  смогло  вывести  часть
подразделений  в  тыл  для  кратковременного  отдыха.
 Но  если  в  районе  Пулкова  и  на  ряде  других  участков  Ленин¬
градского  фронта  к  началу  октября  наступило  затишье,  то  на
«Невском  пятачке»  вот  уже  месяц  шли  кровопролитные  бои.
 ...Большинство  ленинградцев  в  довоенное  время,  да  и  в  нача¬
ле  войны,  понятия  не  имели,  что  под  Ленинградом  есть  такое
место  —  Невская  Дубровка.  Громкая  военная  история  Невской
Дубровки  началась  в  первых  числах  сентября,  когда  командо¬
вание  Ленинградского  фронта  направило  туда  дивизию  с  кате¬
горическим  приказом  —  не  допустить  врага  на  правый  берег
Невы.  Сделано  это  было  более  чем  своевременно  —  левый  берег
реки  уж  занимали  немцы,  преследовавшие  наши  части,  отхо¬
дившие  к  Шлиссельбургу.
 В  середине  сентября  Жуков  в  соответствии  со  своей  тактикой
активной  обороны  поставил  перед  дивизией  генерала  Конькова
и  подошедшей  следом  за  ней  в  район  Невской  Дубровки  морской
бригадой  задачу:  не  ограничиваться  охраной  правобережья,  а
форсировать  Неву  и  захватить  у  врага  плацдарм  на  левом  берегу
реки.
 Форсировать  Неву  именно  здесь  Жуков  решил  не  случай¬
но  —  в  это  же  время  командующий  54-й  армией  Кулик  получил
приказ  Ставки  предпринять  в  том  же  районе,  но  с  внешней  сто¬
роны  кольца  активные  действия  с  целью  прорыва  блокады.  Бло¬
кадное  кольцо  на  этом  направлении  имело  в  глубину  не  более
105

десяти-двенадцати  километров.  Но  действия  Кулика  были  не¬
уверенными.  Впрочем,  это  стало  ясно  лишь  впоследствии.
 А  пока  что  бойцы  стрелковой  дивизии,  которым  совместно
с  подразделениями  морской  пехоты  предстояло  переправиться
на  левый  берег  Невы,  буквально  в  течение  нескольких  дней  со¬
орудили  десятки  десантных  плотов,  сосредоточив  их  у  поселка
Невская  Дубровка.  И  девятнадцатого  сентября  два  батальона  и
две  роты  —  саперная  и  связи  —  под  покровом  еще  не  длинной
осенней  ночи,  в  глубокой  тишине  погрузились  на  шлюпки  и  пло¬
ты  и  поплыли  к  левому  берегу  Невы,  начав  свой  путь  к  смерти
и  в  бессмертие.
 Пройдут  всего  лишь  недели,  и  о  стрелковой  дивизии,  части
которой  первыми  переправились  через  Неву,  о  ее  командире
Конькове  возникнут  в  войсках  легенды...
 Поначалу  все  шло  благополучно.  Десантникам  удалось  неза¬
метно  высадиться  на  противоположный  берег.  Они  сразу  же
устремились  в  атаку  и,  навязав  немцам  штыковой  бой,  стали
захватывать  один  вражеский  окоп  за  другим.
 Получив  донесение  о  том,  что  русские  отбили  небольшой
плацдарм  на  левом  берегу  Невы,  фон  Лееб  сперва  не  придал
этому  особого  значения.  Однако  днем  позже,  сопоставив  этот
факт  с  активизацией  частей  54-й  армии,  фельдмаршал  не  на
шутку  встревожился.
 И  у  него  были  для  этого  серьезные  основания:  ведь  если  бы
советским  частям,  наступавшим  с  захваченного  ими  плацдарма,
удалось  соединиться  с  войсками  54-й  армии,  это  означало  бы
не  только  прорыв  самой  блокады,  но  и  окружение  шлиссельбург¬
ской  группировки  немцев.
 И  фон  Лееб  предпринял  ответные  меры.  Против  прорвавшихся
на  левый  берег  советских  подразделений  были  брошены  танки  и
самолеты.
 За  несколько  часов  немецкая  артиллерия  и  авиация  превра¬
тили  эти  несколько  квадратных  километров  земли  в  пылающий
остров.  С  трех  сторон  его  окружал  враг,  а  за  спиной  у  двух  на¬
ших  батальонов  была  Нева.  Немцам  так  и  не  удалось  сбросить
десант  в  реку.  Но  и  десанту  не  удалось  расширить  плацдарм.
Встречное  наступление  54-й  армии  тоже  закончилось  безрезуль¬
татно.
 С  тех  пор,  то  есть  со  второй  половины  сентября,  бои  на  «Нев¬
ском  пятачке*  не  затихали.  Советское  командование,  предвидя
возможность  более  активной  операции  по  прорыву  блокады  в
будущем,  делало  все,  чтобы  не  отдавать  врагу  отвоеванный
плацдарм.  Немцы  же  обрушивали  на  «Невский  пятачок»  сотни
106

бомб  и  снарядов,  чтобы  сжечь  здесь  и  втоптать  в  землю  все
живое.
 Во  второй  половине  октября,  во  исполнение  директивы  Ставки,
привезенной  генералом  Вороновым,  командование  Ленфронта
стало  спешно  подтягивать  к  Неве  новые  силы.
 С  востока  в  направлении  Синявина  опять  возобновила  свои
наступательные  действия  54-я  армия,  которой  теперь  вместо  сме¬
щенного  Кулика  командовал  опытный  военачальник  генерал-
лейтенант  Хозин.  С  запада  же,  с  Невского  плацдарма,  навстречу
ей  должны  были  ринуться  войска  специально  созданной  для
прорыва  блокады  Невской  оперативной  группы.
 Прибывающие  в  район  Невской  Дубровки  войска  старатель¬
но  маскировались,  используя  овраги  и  кое-где  сохранившиеся
побитые  артиллерией  рощицы.  От  поселка,  от  бумажного  комби¬
ната,  который  был  здесь  до  войны,  остались  одни  развалины.
 На  грузовиках,  «газиках»  и  просто  на  повозках  к  Неве  ноча¬
ми  свозились  шлюпки,  катера,  плоты,  понтоны  —  словом,  все,
что  могло  держаться  на  воде  и  выдержать  тяжесть  людей  и  бое¬
вой  техники.
 ...Батальон  Суровцева  прибыл  в  Невскую  Дубровку  вечером
девятнадцатого  октября  и  получил  приказ  сосредоточиться  в
овраге,  в  непосредственной  близости  от  невского  берега.
 Когда  комбат  вместе  с  Пастуховым  поднялся  из  этого  оврага
наверх,  глазам  их  открылись  черные,  дышащие  осенним  холодом
воды  Невы  и  на  той  ее  стороне  высокий  обрывистый  берег.  Хотя
уже  темнело,  там  можно  было  различить  уцелевшее  здание
электростанции  и  примыкавшие  к  нему  строения.  Большие  ка¬
менные  трубы  напоминали  башни,  и,  объединенные,  слитые  во¬
едино  вечерним  сумраком,  они  походили  на  мрачную  средне¬
вековую  крепость.
 Справа  от  ГРЭС  и  прямо  против  Невской  Дубровки  просмат¬
ривалась  Дубровка  Московская  —  небольшая  деревушка,  от  ко¬
торой  остались  лишь  одинокие,  казалось,  прямо  из  земли  выпи¬
равшие  печные  трубы.  Правее  Московской  Дубровки  темнели
другие  развалины  —  бывшая  деревня  Арбузово.  Отчетливо  доно¬
силась  пулеметная  и  ружейная  стрельба,  время  от  времени  за¬
глушаемая  артиллерийскими  разрывами.
 Ни  Суровцев,  ни  Пастухов  не  знали  еще  о  том,  что  от¬
воеванный  у  врага  плацдарм  на  левом  берегу  Невы  очень  не¬
велик  —  меньше  трех  километров  по  фронту  и  всего  шестьсот
метров  в  глубину.  Им  не  было  известно,  что  бойцы  86-й  диви¬
зии  уже  много  суток  ведут  бои  в  районе  ГРЭС,  а  части  другой,
265-й  дивизии  дерутся  за  северную  окраину  деревни  Арбузово,
которая  уже  несколько  раз  переходила  из  рук  в  руки...
 107

Первым  нарушил  молчание  Пастухов:
 —  Я  в  поезде  с  комиссаром  дивизии  разговаривал.  Он  го¬
ворит:  под  Москвой  плохо.
 —  Зачем  он  тебе  это  докладывал?  —  со  злостью  спросил  Су¬
ровцев.  —  Чтобы  настроение  перед  боем  поднять?
 —  Надо  полагать,  что  не  для  того,  —  спокойно  ответил
Пастухов,  —  а  для  того,  чтобы  я  провел  с  тобой  воспитательную
работу.
 —  Со  мной?!  Нет  уж,  лучше  других  воспитывай.
 —  Раз  тебя,  значит,  и  других,  ты  командир,  —  невозмутимо
продолжал  Пастухов.  —  Мы  должны  не  только  Ленинград  от¬
стоять,  но  и  Москве  помочь.  Ослабят  немцы  нажим  на  Москву,
если  мы  им  тут  большой  бой  навяжем.  Это  логика  войны.
И  очень  важно,  чтобы  каждый  наш  боец  понимал,  что  дерется
сейчас  не  только  за  Ленинград,  а  и  за  Москву.
 —  Может,  скажешь,  и  за  овладение  Берлином?  —  усмехнулся
Суровцев.
 —  И  этого  сказать  не  побоюсь.  Хотя  до  Берлина  далеко.
Очень  еще  далеко...
 —  Ну,  ты  и  на  Берлин  можешь  уже  замахиваться,  —  снова
усмехнулся  Суровцев,  —  а  у  меня  сейчас  задача  поскромнее:
пойду  посмотрю,  накормлены  ли  бойцы.
 Он  стал  медленно  спускаться  обратно  в  овраг.  Пастухов  по¬
следовал  за  ним.
 В  овраге  было  совсем  темно.  Несколько  минут  Суровцев  и
Пастухов  с  удовлетворением  прислушивались  к  тому,  как  позвя¬
кивают  котелки:  полковая  кухня  оказалась  неподалеку,  и  коман¬
диры  рот  уже  организовали  ужин.
 —  Капитана  Суровцева  —  к  командиру  полка!  —  раздался  в
темноте  чей-то  приглушенный  голос.
 —  Ну  вот,  —  тихо  сказал  Суровцев  Пастухову,  —  видать,  ра¬
ботенка  начинается.  —  И  направился  вслед  за  связным  на  пол¬
ковой  командный  пункт,  стараясь  запомнить  дорогу.
 Собственно,  командного  пункта  еще  не  существовало.  Коман¬
дир  полка  встретил  Суровцева  у  своеобразной  пешеры,  вырытой
в  склоне  оврага  прямым  попаданием  тяжелого  снаряда.  За  спи¬
ной  комполка  копошились  связисты.
 —  Бойцы  накормлены?  —  спросил  он.
 —  Заканчивают  ужин,  товарищ  подполковник,  —  доложил
Суровцев.  —  Одна  рота  уже  отдыхает.
 —  Отдыхать  не  придется.  Иди  за  мной.  —  И  подполковник
двинулся  вперед,  освещая  путь  мгновенными  вспышками  элек¬
трического  фонарика.
 Они  пробирались  между  сидевшими  и  лежавшими  на  земле
108

бойцами,  между  установленными  на  козлах  шлюпками,  разбро¬
санными  полупонтонами.  При  вспышках  фонарика,  который  ком¬
полка  прикрывал  ладонью,  чтобы  свет  не  был  виден  сверху,  Су¬
ровцев  различал  то  армейские  шинели,  то  морские  бушлаты.
Повсюду  слышались  негромкие  голоса,  глухой  стук  молотков,
повизгивание  пил...
 Наконец  подполковник,  шедший  впереди,  остановился  у  зем¬
лянки.  Часовой,  видимо  узнав  его,  отступил  в  сторону.
 —  За  мной,  капитан,  —  обернулся  комполка  к  Суровцеву  и
стал  спускаться  по  вырубленным  в  земле,  еще  не  обшитым  доска¬
ми  ступеням.
 Войдя  следом  за  ним  в  землянку,  Суровцев  на  мгновение
зажмурился  от  яркого  света  большой  керосиновой  лампы.  По¬
том  увидел,  что  за  дощатым  столом  сидят  командиры,  среди  ко¬
торых  сразу  узнал  своего  комдива.  Остальные  были  ему  незна¬
комы.  Один  из  них,  судя  по  звездам  в  петлицах,  был  генера¬
лом,  двое  других  —  военные  моряки.
 Испросив  разрешения  у  генерала,  командир  полка  доложил
командиру  дивизии:
 —  Товарищ  полковник,  по  вашему  приказанию  капитан  Су¬
ровцев  доставлен.
 Генерал  внимательно  поглядел  на  Суровцева,  потом,  обра¬
щаясь  к  комдиву,  спросил:
 —  Это  и  есть  тот  самый  комбат?
 —  Он,  товарищ  генерал.  Отлично  проявил  себя  под  Пулковом.
 —  Как,  правду  говорит  комдив?  —  сощурившись,  спросил
генерал  Суровцева,  который  стоял  вытянувшись  и  молчал,  сму¬
щаясь  под  пристальным  взглядом  широкоплечего,  лысоватого,
хотя  еще  совсем  не  старого  генерала.
 —  Садитесь,  капитан,  —  пригласил  генерал.  —  Не  робейте,
робким  на  нашей  земле  делать  нечего.  —  И  повторил  уже  тоном
приказа:  —Садитесь.  И  вы,  подполковник,  тоже.
 Суровцев  снял  фуражку  и  осторожно  присел  на  свободный
край  скамьи.  Командир  полка  сел  рядом.
 Суровцев  был  несколько  растерян.  Все,  что  он  видел  здесь,
в  районе  Невской  Дубровки,  было  для  него  неожиданным:  и  та¬
кое  скопление  войск  на  сравнительно  маленьком  участке,  и  на¬
поминающее  большую  пристань  сосредоточение  шлюпок,  лодок,
плотов  и  понтонов,  и  мрачные,  дышащие  холодом  черные  воды
Невы,  которую,  видимо,  предстояло  форсировать.  А  теперь  он
вдруг  оказался  за  одним  столом  с  генералом  и  еще  какими-то,
судя  по  знакам  различия,  большими  начальниками.
 —  Боевую  задачу  комбату  ставит  обычно  командир  полка,  —
сказал  генерал,  постукивая  карандашом  по  расстеленной  перед
109

ним  карте,  —  но  на  этот  раз  мы  решили  сделать  исключение  из
правила.  Дело  в  том,  что  сегодня  ночью  начинается  большая
операция  по  прорыву  блокады  Ленинграда.  Войскам,  сосредото¬
ченным  здесь,  предстоит  переправиться  на  восточный  берег  Невы,
чтобы,  развивая  наступление  в  направлении  Синявино  —  Мга,
соединиться  с  наступающими  нам  навстречу  войсками  пятьдесят
четвертой  армии.  Важно,  чтобы  подразделение,  высаживающееся
первым,  действовало  смело  и  решительно,  иначе  атака  может
захлебнуться.  Командир  дивизии  рекомендует  в  качестве  такого
головного  подразделения  ваш  батальон,  капитан  Суровцев.  Как
смотрите  на  это?
 Суровцев  хотел  подняться,  но  генерал  сделал  ему  знак  оста¬
ваться  на  месте.
 —  Готов  выполнить  любое  задание,  —  сдавленным  голосом
произнес  Суровцев.  Облизал  пересохшие  губы  и  добавил:—Бла¬
годарю  за  доверие.
 —  Погоди  благодарить,  —  усмехнулся  генерал.  —  Задание
трудное.  Ты  не  думай,  конечно,  что  мы  тут  до  тебя  не  воевали.
Уже  больше  месяца  бои  на  той  стороне  ведем  —  пехотинцы  и  мо¬
ряки...  Но  сейчас  задача  —  не  просто  удержать  плацдарм,  а  по¬
гнать  немца,  погнать  и  соединиться  с  пятьдесят  четвертой.  Сло¬
вом,  прорвать  блокаду!
 —  Ясно,  товарищ  генерал,  —  сказал  Суровцев.
 —  Ясно?  —  переспросил  генерал.  —  Ничего  еще  тебе  не  ясно.
Ставьте  перед  ним  задачу,  полковник,  —  сказал  он,  обращаясь  к
командиру  дивизии.  —  А  вы,  капитан,  подойдите  сюда,  к  карте.
 Суровцев  подошел  и  встал  у  торца  стола  рядом  с  сидящим
генералом.
 —  Так  вот,—  сказал  полковник,  беря  со  стола  карандаш,  —
ваш  батальон  расположен  сейчас...
 Он  вопросительно  взглянул  на  командира  полка.  Тот  поспеш¬
но  поднялся,  указал  район  на  карте:
 —  Здесь,  в  овраге.
 —  Отлично,  —  одобрил  полковник.  —  Значит,  подготовленные
для  вас  плавсредства  —  совсем  рядом.  Доставите  их  к  Неве  на
руках  —  до  берега  метров  двести,  не  больше.  Переправитесь  на
тот  берег.  Наступать  начнете  утром.  Направление  атаки  вашего
полка,  а  следовательно,  и  головного  батальона  —  вот  сюда,  на
Арбузово.  —  Он  провел  на  карте  линию  от  берега  Невы  вправо,
к  нагромождению  черных  прямоугольников.  —  Это  и  есть  дерев¬
ня  Арбузово.
 —  Я  видел  ее  на  местности,  товарищ  полковник,  —  сказал
Суровцев.  —  Налево  —  ГРЭС,  направо  —  Арбузово.
 —  Правильно,  Восьмая  ГРЭС,  —  вмешался  генерал.  —  Теперь
110

учти,  капитан,  из  деревни  этой  немцев  надо  выбить  во  что  бы
то  ни  стало.  Это  и  есть  твоя  ближайшая  задача.  Справишься  —
получишь  от  командира  полка  последующую.  И  кто  знает,  может
быть,  именно  твоему  батальону  суждено  первым  встретиться  с
пятьдесят  четвертой!..  Разумеется,  драться  не  один  будешь.  Со¬
седи  у  тебя  надежные  —  моряки.  А  теперь  о  переправе.  Важно
пересечь  реку  быстро,  пока  противник  не  обнаружил  движения.
Иначе  откроет  огонь.  Отчаливаете  в  двадцать  два  ноль-ноль.
 —  Ясно?  —  спросил  комдив.
 —  Ясно,  товарищ  полковник,  —  ответил  Суровцев  и  повто¬
рил:  —  Переправиться  на  тот  берег,  направление  атаки  на  Арбу¬
зове.  Разрешите  выполнять?
 —  Подожди,  —  остановил  его  генерал.  —  Каков  численный
состав  батальона?
 —  Сто  девяносто  восемь  человек,  товарищ  генерал.
 —  Негусто.  Вооружение?
 —  Карабины,  винтовки,  пулеметы.  Автоматов  не  хватает,
всего  по  нескольку  штук  на  роту.
 —  Минометы?
 —  Четыре  миномета,  товарищ  генерал.
 —  Негусто,  —  повторил  генерал,  подумал  немного  и  сказал
комдиву:  —Придадите  ему  пару  пушек.  Противотанковых.—
Он  посмотрел  на  часы.  —  Сейчас  двадцать  сорок  пять.  На  пере¬
броску  плавсредств  у  вас  остается  час  пятнадцать.  Действуйте!
 Из  землянки  они  вышли  вдвоем:  командир  полка  и  Суровцев.
 —  Ну  как,  все  понял?  —  спросил  подполковник.
 —  Что  ж  здесь  не  понять?  Переправа,  а  дальше  —  в  бой.
 —  Значит,  мало  что  понял,  капитан,  —  недовольно  сказал
комполка,  на  мгновение  включая  свой  фонарик  и  тут  же  гася
его.  —  По  этим  чертовым  переправам  немец  бьет,  говорят,  не
переставая...
 —  Пока  тихо.
 —  Вот  и  я  из  этого  исходил,  да  мне  разъяснили:  «Ты  еще
эту  тишину  запомнишь,  подполковник...»  Ладно.  Повторим  зада¬
чу.  Лодки  на  руках  перенесете.  Спустите  на  воду  —  чем  тише,
тем  лучше.  А  дальше  —  сил  не  жалейте,  старайтесь  перепра¬
виться  поскорее.  Следите,  чтобы  не  снесло,  пересекайте  Неву
точно  по  прямой.  Там  вас  встретят.  Я  прибуду  с  последним  ба¬
тальоном.  Все.  Дорогу  к  себе  найдешь?
 Суровцев  попытался  мысленно  восстановить  приметы,  кото¬
рые  старался  запомнить,  когда  шел  сюда.
 —  Найду.
 —  Ну...  тогда  ни  пуха  ни  пера.  Скоро  увидимся.  Вопросов
больше  нет?
 111

—  Нет.  Впрочем,  один.  Это  что  за  генерал  был,  товарищ  под¬
полковник?
 —  Генерал-то?  Командующий  Невской  оперативной  группой
Коньков.
 —  Ясно,  товарищ  подполковник.  Разрешите  идти?
 —  Как  в  старину  говорили,  с  богом.
 К  десяти  часам  вечера  сорок  пять  лодок  и  два  предназначен¬
ных  для  противотанковых  пушек  полупонтона  были  спущены  на
воду.
 По-прежнему  стояла  тишина,  нарушаемая  лишь  всплесками
воды,  хлюпаньем  сапог,  скрипом  вставляемых  в  уключины  ве¬
сел.  Стал  накрапывать  дождь.
 Суровцев  переступил  борт  лодки.  На  веслах  сидели  двое
саперов,  уже  не  раз  переправлявшихся  в  этом  месте  через
Неву.
 —  Командиры  рот!  —  вполголоса  позвал  Суровцев.  —  Как  с
посадкой?
 Из  темноты  прозвучали  три  ответа,  подтверждавшие  готов¬
ность  к  переправе.
 —  Вперед!  —  скомандовал  Суровцев.
 Всплеснули  воду  десятки  весел.
 Суровцев  испытывал  необыкновенный  душевный  подъем.  Сло¬
ва  Конькова  о  том,  что,  может  быть,  именно  его  батальону  пред¬
стоит  первым  соединиться  с  войсками  54-й  армии,  окрылили  ком¬
бата.
 По  расчетам  Суровцева,  пересечь  шестьсот  метров,  отделяв¬
шие  правый  берег  реки  от  левого,  они  должны  были  максимум
минут  за  двадцать.  А  там  —  на  Арбузове!
 Разумеется,  Суровцев  понимал,  что,  захватив  Арбузово  —  этот
расположенный  всего  в  нескольких  сотнях  метров  от  берега  на¬
селенный  пункт,  точнее,  те  развалины,  которые  от  него  оста¬
лись,  —  он  будет  еще  почти  так  же  далеко  от  передовых  частей
54-й  армии,  как  и  сейчас.  «Но  Арбузово  —  это  только  начало,  —
думал  Суровцев.  —  Овладев  им,  мы  пойдем  дальше.  Да  и  части
пятьдесят  четвертой  наверняка  не  стоят  на  месте.  Они  тоже  рвут¬
ся  вперед.  И  кто  знает,  может  быть,  уже  скоро  мы  сможем
соединиться».
 На  мгновение  перед  глазами  Суровцева  возникла  картина
бегущих  навстречу  друг  другу  бойцов  с  поднятыми  в  руках
винтовками  и  автоматами,  ему  даже  показалось,  что  он  слышит
ликующие  крики  «ура!».
 И  вдруг  где-то  высоко  над  головой  раздался  глухой  хлопок,
 112

и  в  то  же  мгновение  все  вокруг  осветилось  голубым  призрачным
светом.
 Суровцев  увидел  темную  поверхность  Невы,  ряды  лодок,  рас¬
секающих  водную  гладь,  и  противоположный  берег  —  высокий,
обрывистый,  изрытый  траншеями.
 Гребцы,  которые  и  раньше  энергично  работали  веслами,  ка¬
залось,  удвоили  усилия.
 Несколько  секунд  было  по-прежнему  тихо...  А  затем  загово¬
рила  немецкая  артиллерия.  Первый  снаряд  упал  где-то  между
лодками,  но,  кажется,  не  повредил  ни  одной.  Только  черный
фонтан  взметнулся  высоко  над  водой.
 Осветительная  ракета  погасла.
 Но  тут  же  снова  раздались  глухие  хлопки,  точно  по  большим,
наполненным  воздухом  бумажным  пакетам  наносил  удары  чей-
то  гигантский  кулак,  и  несколько  новых  ярких  фонарей  повисли
в  небе.  И  снова  открыла  огонь  вражеская  артиллерия.  Теперь
било  уже  не  одно  орудие.  Только  что  тихая  и,  казалось,  невоз¬
мутимо  спокойная  невская  вода  закипела;  на  глазах  у  Суровце¬
ва  разлетелась  в  щепы  одна  из  лодок...
 До  противоположного  берега  оставалось  метров  четыреста.
Но  теперь  Суровцеву  казалось,  что  его  отделяет  от  цели  бушую¬
щий  океан.  Шинель  была  уже  насквозь  мокрая.  Острые  брызги
били  в  лицо...  А  сидевшие  на  веслах  бойцы  неутомимо  гребли.
 Суровцев  еще  раз  взглянул  на  высокий,  отчетливо  видимый
противоположный  берег  и  во  весь  голос  крикнул:
 —  Вперед,  товарищи,  только  вперед!
 Он  понимал,  что  все  лодки  находятся  сейчас  в  поле  зрения
противника  и  единственное  для  них  спасение  в  том,  чтобы  как
можно  скорее  достигнуть  так  называемого  «мертвого  простран¬
ства»  —  оказаться  под  защитой  высокого  противоположного  бе¬
рега.  Но  для  этого  надо  еще  было  преодолеть  как  минимум
двести  метров...
 А  вокруг  ад.  Казалось,  что  десятки  подводных  вулканов
одновременно  начали  извергаться.  В  воздух  летели  обломки  ве¬
сел,  доски  разбитых  лодок.  Гром  артиллерии,  крики  и  ругань
людей  —  все  слилось  воедино...
 Суровцев  сидел  на  корме,  вцепившись  руками  в  борта.  Он  не
думал  сейчас  о  собственной  жизни.  Одна  мысль  владела  им:
спасти  от  гибели  батальон,  как  можно  скорее  вывести  лодки  в
безопасную  зону...
 Были  мгновения,  когда  Суровцеву  казалось,  что  они  не  до¬
стигнут  ее  никогда,  и  вдруг  он  с  радостью  и  облегчением  увидел,
что  снаряды  рвутся  уже  позади  лодок.  Еще  несколько  минут,
теперь  уже  бесцельно,  била  по  переправе  вражеская  артиллерия.
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г. 	ЦЗ

Потом  стрельба  прекратилась.  Одна  за  другой  гасли  в  небе  осве¬
тительные  ракеты.
 И  снова  все  погрузилось  в  мрак,  в  тишину,  нарушаемую
лишь  перекличкой  командиров  рот  и  взводов,  пытавшихся
уточнить  потери,  а  значит,  и  наличие  находящихся  в  строю
бойцов.
 Суровцев  все  еще  конвульсивно  сжимал  пальцами  борта  и,
когда  почувствовал  легкий  толчок,  не  сразу  отдал  себе  отчет  в
том,  что  лодка  уткнулась  в  берег.  Потом,  поняв,  что  переправа
закончена,  выскочил  на  скользкую,  размякшую  от  дождя  землю.
 —  Капитан  Суровцев  здесь?  —  раздался  из  темноты  чей-то
голос.
 —  Здесь,  здесь!  —  поспешно  ответил  он.
 Послышались  хлюпающие  шаги.  Суровцев  увидел,  что  к  нему
направляется  какой-то  моряк  в  черном  бушлате.
 —  Капитан-лейтенант  Сухарев,  —  представился  моряк,  протя¬
гивая  руку.  У  него  был  хриплый,  простуженный  голос.  —  Пере¬
правились  точно.  Потери  большие?
 —  Некогда  было  считать!  —  зло  ответил  Суровцев.
 —  Ладно,  —  примирительно  сказал  Сухарев,  —  сосчитаешь
потом.  А  сейчас  идем  со  мной.
 —  Никуда  не  пойду,  пока  не  соберу  батальон,  —  сказал  мо¬
ряку  Суровцев  и  крикнул:  —Комиссар  и  командиры  рог,  ко
мне!  —  Он  произнес  эти  слова  со  страхом,  боясь,  что  ему  не
ответят,  что,  может  быть,  и  Пастухов  и  командиры  рот  остались
там,  на  дне  этой  страшной  реки.
 Лишь  когда  в  ответ  прозвучали  знакомые  голоса  всех  чет¬
верых,  Суровцев  почувствовал  облегчение  и  спросил  моряка:
 —  Где  расположить  батальон?
 —  А  вот  здесь  и  располагай.  Прямо  на  берегу.  Под  обрывом.
 —  А  там...  наверху?  —  с  недоумением  спросил  Суровцев.
 —  Наверху?  —  переспросил  Сухарев.  —  Наверх,  значит,  тебе
не  терпится?-  Подождешь  до  утра.  Пошли.  —  И  крикнул  куда-то
в  темноту:  —Приступить  к  погрузке  раненых!
 —  Ты  о  каких  раненых  говоришь?  О  моих?  —  неуверенно
спросил  Суровцев.
 —  Нет,  твоим  еще  очередь  не  подошла.  Будут  грузить  тех,
кто  здесь  со  вчерашнего  дня  лежит  и  лодок  твоих  дожидается.
Такой  здесь  у  нас  конвейер,  —  с  недоброй  усмешкой  проговорил
моряк.  —  А  теперь  двинулись.
 Отдав  приказания  командирам  рот  расположить  бойцов  тут
же,  на  берегу,  подсчитать  потери  и  оказать  первую  помощь  ра¬
неным,  Суровцев  направился  за  моряком.
 Идти  пришлось  недалеко.  Землянка,  куда  привел  его  Сухарев,
114

была  крошечной  —  в  ней  едва  помещались  одноногий  стол  и  два
чурбана  по  сторонам.  На  столе  горела  коптилка.
 —  Садись,  комбат,  —  сказал,  расстегивая  бушлат,  Сухарев
и  опустился  на  чурбан.  —  Сними  шинель-то,  в  Неве,  что  ли,
искупался?  —  В  его  манере  говорить  было  что-то  снисходитель¬
ное  и  вместе  с  тем  задиристое.  —  Снимай,  снимай,  —  повторил
он,  видя,  что  Суровцев  медлит,  —  печки  нет,  вон  на  гвоздь  у
притолоки  повесь,  к  утру  обсохнет.
 Суровцев  молча  снял  шинель  и  повесил  на  гвоздь,  вбитый  в
дверную  раму.
 —  Твой  батальон  наступает  на  Арбузово.  Так?  —  спросил  Су¬
харев.
 Суровцев  кивнул.
 —  Тебе  сказали,  что  я  у  тебя  на  фланге  буду?
 —  Сказали  только,  что  тут  моряки  дерутся,  и  все,  —  ответил
Суровцев.
 —  Значит,  считай,  что  сказали  точно.  Вчера  утром  Арбузово
было  наше,  днем  стало  немецкое.  Дальше  этой  чертовой  дере¬
веньки  продвинуться  вообще  не  удавалось,  —  мрачно  продолжал
Сухарев.  —  Теперь  слушай  задачу.
 —  Задачу  передо  мной  поставили.  А  уточнит  ее  мой  коман¬
дир  полка,  когда  переправится,  —  сухо  прервал  его  Суров¬
цев.  Ни  по  званию,  ни  по  возрасту  этот  моряк  не  был  стар¬
ше  его.
 —  Так  вот,  мне  поручено  ее  уточнить,  понял?  Мне,  команди¬
ру  батальона  морской  пехоты  Сухареву.
 —  Кем  поручено?
 —  Тьфу  ты  черт!  Командиром  бригады  поручено,  а  он  с  твоим
комдивом  связывался,  понял?  Комполка  твой  то  ли  переберется
сюда  до  рассвета,  то  ли  его  немцы  по  дороге  потопят  —  это  еще
неизвестно.  А  с  рассветом  нам  наступать.
 —  Я  должен  прежде  всего  ознакомиться  с  местностью,  —
угрюмо  проговорил  Суровцев.
 —  Рекогносцировку,  значит,  провести?  —  язвительно  спросил
Сухарев.  Он  облокотился  о  стол,  подпер  голову  ладонями  и,  щуря
глаза,  продолжал:  —  Ты  понимаешь,  куда  попал,  капитан?
Про  что  говоришь?  Наверху  сейчас  тьма  египетская,  только  лам¬
почки  немец  время  от  времени  вешает.  Высунешь  башку  —  счи¬
тай,  что  в  последний  раз.  До  немца  тут  не  больше  чем  полкило¬
метра.  А  с  рассветом  —  в  бой.  Поднимешь  батальон  вверх  по
круче,  прямо  в  траншеи  и  ползи.  Впрочем,  если  так  хочешь,  по¬
пробуем  сейчас  подняться  наверх.
 —  Траншеи  отрыты?  —  спросил  Суровцев.
 —  Немец  их  отрыл  —  бомбами  да  снарядами.  Ну,  еще  не-
 8*
 115

сколько  карьеров  есть,  овражки,  вот  тебе  и  вся  топография...
Женат?
 —  Нет,  —  машинально  ответил  Суровцев.  И  недоуменно  спро¬
сил:  —  А  при  чем  тут  это?
 —  А  при  том,  —  поучительно  произнес  Сухарев,  —  что  раз  на
«пятачок»  попал,  то  одна  у  тебя  жена,  одна  мать,  один  отец:
Ленинград.  Только  о  нем  и  думай,  иначе  не  выдержишь.
 —  Слушай,  моряк,  —  едва  сдерживаясь,  сказал  Суровцев,  —
чего  ты  меня  все  учишь?
 —  Я  тебя  не  учу,  —  нахмурив  свои  белесые  брови,  ответил
Сухарев.  —  Я...  просто  знать  хочу,  какой  ты  есть,  с  кем  в  бой
пойду,  что  у  меня  за  сосед  будет.
 —  Вот  в  бою  и  узнаешь!
 —  В  бою  поздно  узнавать!
 —  Видно,  до  сих  пор  соседи  тебе  плохие  попадались.
 —  Нет,  на  это  не  жалуюсь.
 —  Тоже  морячки?  —  с  едва  заметной  иронией  спросил  Суров¬
цев,  потому  что  знал  традиционную  морскую  привычку  несколь¬
ко  свысока  смотреть  на  «сухопутных».
 —  Морячки  у  меня  только  справа,  а  слева  —  царица  по¬
лей,  —  каким-то  отрешенным  голосом  ответил  Сухарев.  Потом  по¬
дался  к  Суровцеву  и  с  плохо  скрываемым  волнением  до¬
бавил:  —  Я,  капитан,  там,  наверху,  комиссара  своего
оставил.
 —  Где?  В  боевых  порядках?  —  не  понял  Суровцев.
 —  Нет.  В  земле.  Даже  вытащить  сюда,  вниз,  не  смог.  Нече¬
го  было  вытаскивать.  И  хоронить  нечего.  В  клочья.  Мы  там  вче¬
ра  полбатальона  положили.  А  ты  знаешь,  почем  моряцкая
жизнь?!
 Сухарев  провел  рукавом  бушлата  по  лицу,  тряхнул  головой  и
уже  подчеркнуто  деловито  спросил:
 —  На  той  стороне  войск  много?
 —  Много,  —  ответил  Суровцев,  чувствуя,  что  раздражение
его  против  этого  человека  прошло.  —  И  все  прибывают.  Я  гене¬
рала  видел.  Конькова.  Он  говорит,  что  задача  —  прорвать  бло¬
каду.
 —  Здесь  эту  задачу  уже  больше  месяца  выполняют.  Каждый
клочок  земли  кровью  полит.  На  метр  в  глубину,  наверное.  Толь¬
ко  сил  у  нас  недостаточно.
 —  Теперь  сил  хватит,  —  убежденно  сказал  Суровцев,  —  не
завтра,  так  послезавтра  прорвем  блокаду.  —  Улыбнулся  и  доба¬
вил:  —  Может,  мы  с  тобой  ее  первыми  и  прорвем!
 —  Ладно,  капитан,  не  заносись,  —  сдержанно  прервал  Суха¬
рев,  но  чувствовалось,  что  слова  Суровцева  пришлись  ему  по  ду-
116

ше.  —  Давай  делом  заниматься.  Сейчас  попробую  показать  тебе
местность,  пошли.
 Следом  за  Сухаревым  Суровцев  вышел  из  землянки.  Тьма,
казалось,  стала  еще  гуще.
 —  Погоди,  моряк!—сказал  он  Сухареву  и  крикнул:  —
Пастухов!
 —  Здесь  Пастухов,  —  откликнулся  комиссар.
 Через  две-три  минуты  он  подошел  к  капитану.
 —  Потери?  —  спросил  Суровцев.
 —  Семь  бойцов.
 —  чТак.  В  бой  еще  не  вступили,  а  семерых  уже  нет.
 —  Здесь  говорят,  что  бой  с  переправы  начинается.
 —  Кто  говорит?
 —  Люди.  Тут  полон  берег  людей.  И  штабы  здесь,  и  раненые,
полчаса  побудешь  —  все  подробности  узнаешь.
 —  Как  настроение  бойцов?
 —  Теперь,  когда  переправа  позади  осталась,  ничего,  бодрое.
У  всех  одна  мысль:  в  последний  бой  идем,  не  сегодня-завтра
конец  блокаде.
 —  Значит,  так,  комиссар,  —  произнес  Суровцев,  —  наступаем
на  деревню  Арбузово.  Драться  будем  вместе  с  моряками  —  они
на  правом  фланге  от  нас.  Рядом  с  ними  —  третья  рота,  там
буду  я.  Потом  —  вторая.  Туда,  думаю,  пойдешь  ты.  Слева  —  пер¬
вая...  Сейчас  я  с  флотским  комбатом  попробую  подняться  на¬
верх.  Попытаюсь  осмотреть  плацдарм.  А  ты  иди  к  бойцам.  Надо
в  них  эту  мысль  укрепить  —  что  именно  нам  поручено  блокаду
прорвать.
 —  Слушай,  капитан,  —  взволнованно  сказал  Пастухов.  —
А  вдруг  действительно  мы  будем  первыми?  Ведь  какое-то  подраз¬
деление  соединится  же  с  пятьдесят  четвертой  первым?  Почему
не  мы?..
 —  Эй,  комбат,  где  ты  там?  —  позвал  из  темноты  Сухарев.
 —  Иду,  —  откликнулся  Суровцев  и  поторопил  Пастухова:  —
Давай,  комиссар,  к  бойцам...  Встретимся  скоро.  —  И  стал  подни¬
маться  по  скользкому  от  дождя  высокому  склону.
 Сухарев  впереди  шел  уверенно.  Видимо,  каждый  выступ  был
ему  здесь  знаком.  Вдруг  остановился  и,  обернувшись  к  Суровце¬
ву,  сказал:
 —  Давай  ложись.
 Суровцев  опустился  на  влажную,  холодную  землю.  Сухарев
лег  рядом.
 —  Теперь  слушай,  —  сказал  он.  —  Мы  почти  что  наверху.
Как  только  немец  лампочку  повесит,  поднимемся  осторожно  и
поглядим.  Понял?
 117

Пролежать  пришлось  не  менее  получаса.  Наконец  в  небе
снова  раздался  характерный  звук  —  точно  из  огромной  бутылки
выбило  пробку,  и  все  озарилось  светом.
 —  Давай  ползком  кверху,  —  тихо  сказал  Сухарев.  —  Голову
над  бугром  не  высовывай.  Фуражку  надень  козырьком  назад,
чтоб  не  блестел.  Гляди  из-за  бугра  сбоку.  Двинулись!
 Они  поднялись  еще  метра  на  два  и  снова  залегли.  Потом  Су¬
ровцев  осторожно  приподнялся  и  выглянул.  Перед  ним  было
все  то  же,  что  несколько  часов  назад  он  пристально  разгляды¬
вал  с  правого  берега.  Но  теперь  и  ГРЭС  и  остатки  Московской
Дубровки  оказались  значительно  ближе.
 Справа,  метрах  в  пятистах,  отчетливо  виднелись  развалины
деревни  Арбузово:  одинокие  печные  трубы,  обугленные  остовы
домов...  Подступы  к  деревне  были  изрыты  воронками.  Чернели
покореженные  пушки,  врытые  в  землю  разбитые  танки.  Каза¬
лось,  все  вымерло.
 —  А  где  же  люди?  —  недоуменно  спросил  шепотом  Суровцев.
 —  В  укрытиях,  —  буркнул  Сухарев.  —  Вон  там,  справа  от  де¬
ревни,  передовая  позиция  моего  батальона.  Так  вот,  слушай  еще
раз.  Ночью  тебе  занимать  исходное  положение  нельзя.  С  направ¬
ления  собьешься  и  под  огонь  попадешь  —  перебьют  твой  ба¬
тальон  за  здорово  живешь.  Лучше  выводить  бойцов  с  рассветом.
Дисциплина,  порядок  —  это  главное,  здесь  все  простреливается,
понял?  Овражек  видишь?  Там  и  накапливайся.  А  на  подходе  к
нему  каждую  воронку  используй.  В  восемь  пятнадцать  наши
артналет  произведут.  Небольшой  —  снарядов  мало.  Сумей  восполь¬
зоваться  —  быстрее  двигайся  к  исходному  рубежу  под  прикры¬
тием  огня.  Ну  и  хватит  разговоров...  Давай  спускаться  вниз.
 ...То,  что  произошло  на  рассвете,  Суровцев  вспоминал  потом
с  трудом.
 Он  помнил,  как  вывел  батальон  наверх,  как  тут  же  пришлось
залечь,  потому  что  в  воздухе  появились  немецкие  самолеты  и
началась  бомбежка,  сорвавшая,  по  существу,  предполагаемую
артподготовку.  Тем  не  менее  бойцам  удалось  прорваться  к  пере¬
довым  траншеям  противника,  забросать  их  гранатами  и  вступить
в  штыковой  бой.
 Суровцев  помнил  также,  как  выбили  немцев  из  первой  тран¬
шеи,  потом  из  второй.  Бойцы  его  батальона  вместе  с  моряками
завязали  бой  в  самом  Арбузове...  А  что  было  потом?  Этого  он
уже  не  мог  вспомнить.
 Суровцев  не  знал,  что  взрывная  волна  с  силой  кинула  его  на
землю,  а  осколок  авиабомбы  шваркнул  в  левую  руку.  Раненный
и  контуженный,  он  долго  пролежал  на  сырой,  холодной  земле  и
потерял  много  крови.
 118

Фельдшер,  оказавший  Суровцеву  первую  помощь,  решил  от¬
править  его  в  тыл,  написав  в  сопроводительном  листке  все,  что
обеспечило  бы  капитану  квалифицированную  помощь  в  одном
из  ленинградских  госпиталей.
 Очнувшись  после  наркоза,  Суровцев  не  сразу  сообразил,  что
с  ним.  Смотрел  мутными  глазами  на  склонившуюся  над  ним
девушку  в  халате  и  белой  шапочке  и  никак  не  мог  понять,
где  он.
 —  Шестьдесят  два!  —  сказала  девушка  и  опустила  его  руку.
 Суровцев  наконец  постиг,  что  он  в  госпитале,  и  почувствовал
себя  совершенно  беспомощным.
 —  Я  ранен?  Тяжело?  —  лихорадочно  спросил  он,  пытаясь
подняться.  Голова  его  закружилась,  перед  глазами  поплыли  чер¬
ные  мухи,  и  он  обессиленно  откинулся  на  подушку.
 —  Лежи,  лежи,  милый,  —  успокаивающе  ответила  девушка  и
погладила  по  плечу.
 Отдышавшись,  Суровцев  снова  приподнял  показавшуюся  ему
очень  тяжелой  голову,  перевел  взгляд  вниз,  увидел  свою  грудь
и  на  ней  необычно  большую  и  толстую,  загипсованную  руку.
В  испуге  закрыл  глаза.  Мелькнула  страшная  мысль,  что  это  уже
не  рука,  а  обрубок.  Он  поднял  глаза  и  с  трудом  выговорил:
 —  А  рука?!
 —  Рука  твоя  на  месте.  В  гипсе.  Все  хорошо.
 —  А  почему  не  болит?
 —  Наркоз  не  отошел.  Еще  наболится,  не  страдай,  —  улыбну¬
лась  девушка.
 —  А...  усыпляли  зачем?
 —  А  затем,  чтобы  осколки  вынуть.  Знаешь,  сколько  их  в
твоей  руке  было?..
 —  Как  тебя.зовут?
 —  Вера.
 —  А  давно  я  здесь?  Как  там  наши?  Прорвали  блокаду?  —
Суровцев  опять  попытался  подняться.  Но  в  глазах  все  помути¬
лось,  к  горлу  подступила  тошнота.
 —  Ну  вот,  —  услышал  он  будто  издалека  голос  Веры...
 Когда  Суровцев  пришел  в  себя,,  медсестры  уже  не  было.  По¬
вернув  все  еще  тяжелую,  точно  чужую  голову,  он  увидел  рядом
другую  кровать.  На  ней  кто-то  спал,  укрывшись  серым  армей¬
ским  одеялом.
 Суровцев  попробовал  приподнять  огромную,  тяжелую,  как
119

бревно,  руку,  и  все  его  тело  вдруг  пронзила  такая  острая  боль,
что  он  застонал.  Человек  на  соседней  кровати  откинул  одеяло,
протер  глаза  и  повернулся  к  Суровцеву.  Это  был  совсем  еще
молодой  парень  —  лет  двадцати,  не  больше,  с  белесыми,  всклоко¬
ченными  волосами  и  васильковыми  глазами.
 —  Привет  соседу!  —  сказал  парень  звонким  мальчишеским
голосом.
 —  Привет,  —  хмуро  ответил  Суровцев.
 —  Военный  или  мирное  население?
 —  Военный.
 —  Ясно,  —  удовлетворенно  ответил  парень  и  добавил,  как
показалось  Суровцеву,  ни  к  селу  ни  к  городу:  —Меня  Андреем
звать.  А  тебя?
 —  Капитан  Суровцев.
 —  Ясно,  товарищ  капитан,  —  уже  иным  тоном,  точно  изви¬
няясь,  что  обратился  так  фамильярно  к  начальству,  произнес
Андрей.
 Но  все-таки  не  угомонился.
 —  С  какого  года  будете,  товарищ  капитан?  —  спросил  он  че¬
рез  минуту.
 Несмотря  на  боль,  Суровцев  улыбнулся.  Он  вспомнил,  как
преподаватель  военного  училища  не  без  ехидства  поучал,  что
надо  говорить  на  «с  какого  года»,  а  «какого  года»,  в  отличие
от  «с  какой  цепи  сорвался».
 —  Семнадцатого,  —  ответил  он.
 —  А-а,  —  как-то  разочарованно  протянул  Андрей.  —  На  вид
постарше  кажетесь.  —  И  добавил:  —  Яс  девятнадцатого.
 Наступило  молчание.
 Но,  видимо,  парень  хорошо  выспался,  и  теперь  его  одолевало
желание  поговорить.
 —  В  руку,  значит,  садануло?  —  спросил  он,  хотя  загипсован¬
ная  рука  Суровцева  лежала  поверх  одеяла  и,  следовательно,
было  ясно,  что  ранен  он  именно  в  руку.
 Суровцев  промолчал.
 —  А  меня  в  бедро,  —  продолжал  Андрей.  —  Осколком  ка-ак
хватит!  —  произнес  он  будто  даже  с  удовольствием.  —  Сначала,
правда,  и  не  почувствовал.  Потом  вижу:  кровь  хлещет...  А  вам,
товарищ  капитан,  больно  было?
 —  Ты  давно  здесь?  —  спросил,  не  поворачивая  головы,  Су¬
ровцев.  —  Не  знаешь,  как  там,  блокаду  прорвали?
 —  Не  слыхать  пока.  Ждем  все,  но  не  слыхать.
 Только  теперь  Суровцев  понял,  что  начисто  отрезан  от  своего
батальона,  что  кто-то  другой  ведет  его  бойцов  в  бой,  а  сам  он
уже  не  комбат,  а  просто  раненый.  «Но  как  же  так?  —  с  недоуме¬
120

нием  думал  он.  —  Ведь  именно  в  эти  часы  должно  произойти
соединение  войск,  а  я  здесь?!»
 Суровцев  закрыл  глаза.  «Почему  не  приходит  эта  девушка...
Вера?»  —  тоскливо  подумал  он  и  спросил:
 —  Эта...  сестра  часто  заходит?
 —  Какая?  —  недоуменно  переспросил  Андрей.  —  Тут  их,
сестер,  много!
 —  Ну  эта...  Вера.
 —  A-а,  Вера!  Она,  товарищ  капитан,  не  сестра,  а  фельдше¬
рица.  В  общем,  полврача...  Заходит,  заботливая...
 Чтобы  не  остаться  наедине  с  выматывающей  душу  болью,
Суровцев  продолжал  не  очень-то  клеившийся  разговор  с  соседом:
 —  Ты  сам-то  из  какой  части?
 —  Я  сейчас  временно  не  военный,  —  весело  откликнулся  па¬
рень.
 —  Сейчас  —  сам  вижу,  что  не  воюешь.  Я  спрашиваю,  кем
до  ранения  был.
 —  Ну,  на  это  так  сразу  не  ответишь,  —  со  смешной  загадоч¬
ностью  произнес  Андрей.  —  До  войны  фабзайцем  был,  потом  на
заводе  работал.  Потом  на  действительную  призвали,  за  месяц  до
войны  на  завод  вернулся.  Война  началась  —  я  в  истребительный
батальон  подался.  Потом  —  в  ополчение.  Ну,  а  потом  приказ  вы¬
шел:  всех  кировцев,  кто  к  танкам  отношение  имеет,  вернуть  из
ополчения  обратно.  А  я  уж  в  то  время  младшего  лейтенанта
получил!  —  Посмотрел  на  часы  и  без  всякого  перехода  сказал:  —
Сейчас  шамовку  принесут.
 И  в  самом  деле,  дверь  открылась,  и  пожилая  санитарка
внесла  поднос,  на  котором  стояли  две  глубокие  тарелки.
 —  Есть  будем,  больные,  —  устало  сказала  она,  ставя  поднос
на  тумбочку.
 —  Мы  не  больные,  мы  раненые,  —  хмуря  переносицу,  про¬
говорил  Андрей.
 —  Это  для  нас  все  едино,  —  ответила  санитарка,  устанавли¬
вая  на  тумбочке  две  тарелки  с  супом.  Положила  у  каждой  из
них  по  кусочку  черного  хлеба,  по  ложке  и  спросила  Суровцева:
 —  Сами  справитесь  или  покормить?  Этот-то  орел,  —  она  кив¬
нула  на  Андрея,  —  сам  ест,  а  вы?..
 —  Конечно,  сам!  —  ответил  Суровцев  и  почему-то  покраснел.
 —  Ну  и  ладно,  —  удовлетворенно  произнесла  санитарка.  —
Ешьте.  Потом  второе  поставлю.  —  И  ушла.
 Суровцев  несколько  минут  лежал  неподвижно,  потом  осто¬
рожно  повернулся  на  бок,  приподнялся  над  низкой  тумбочкой  и
стал  неуклюже  хлебать  суп.
 Собственно,  это  был  не  суп,  а  горячая  водица,  в  которой  пла-
121

валЪ  несколько  кусочков  капусты.  Проглотив  две-три  ложки,  он
поморщился,  поглядел  на  Андрея,  который  уже  успел  покончить
с  супом.  Сказал:
 —  Нежирно  вас  тут  кормят,  лейтенант.
 Андрей  поставил  пустую  тарелку  на  тумбочку,  облизал  лож¬
ку,  внимательно  посмотрел  на  Суровцева  и,  сразу  посерьезнев,
ответил:
 —  Голодно  живем,  товарищ  капитан.  В  городе  три  раза
нормы  снижали.  На  фронте-то  наверняка  получше  кормят.
 —  Да,  на  фронте  получше,  —  задумчиво  проговорил  Су¬
ровцев.
 —  В  госпитале  еще  туда-сюда,  —  тихо  продолжал  Андрей,  —
а  населению  совсем  худо...
 —  Скоро  все  кончится,  —  сказал  Суровцев  и,  не  доев  суп,  с
облегчением  опустился  на  подушку.  —  Скоро  конец  блокаде!
 —  Думаете,  скоро?  —  с  надеждой  спросил  Андрей.
 —  Я  тебе  говорю,  скоро!  —  убежденно  повторил  Суровцев  и
неожиданно  для  себя  добавил:  —В  Синявине  будет  прорвана.
 И  как  только  он  сказал  это,  его  снова  охватило  чувство  до¬
сады  и  горечи.  Ведь,  может  быть,  именно  сейчас,  в  эти  минуты,
идет  решающий  бой,  может  быть,  именно  сейчас  его  бойцы  пре¬
одолевают  последние  десятки  метров,  отделяющие  их  от  пять¬
десят  четвертой  армии.  А  он  здесь,  здесь,  с  этим  дурацким  ра¬
нением?..
 «Кто  же  сейчас  командует  батальоном?  —  думал  Суровцев,
перебирая  в  памяти  фамилии  командиров  рот.  —  И  жив  ли
Пастухов?»
 Вспомнил,  как  Пастухов  давно,  еще  на  марше  к  Средней  Ро¬
гатке,  сказал:  «Меня  не  убьют.  И  тебя  не  убьют.  Это  я  тебе  как
комиссар  заявляю.  Мне  известно».
 Эти  теперь  как  бы  издалека  донесшиеся  до  Суровцева  сло¬
ва  почему-то  успокоили  его.  «Нет,  —  мысленно  произнес  он,  —
его  не  убьют.  Не  могут  убить.  Не  могут!»
 —  Слушай,  младший,  —  сказал  Суровцев,  поворачивая  голо¬
ву  к  Андрею,  —  у  вас  тут  радио  имеется?
 —  В  больших  палатах  есть.  А  вы  что,  товарищ  капитан,  на¬
счет  обстрела  думаете?  Так  у  дежурного  в  комнате  тарелка  ви¬
сит,  он  быстро  команду  даст,  чтобы  в  убежище  выволакивали.
 —  Я  не  про  обстрел...  —  с  досадой  оборвал  его  Суровцев.
 Вошла  санитарка  с  подносом  в  руках.  Убрала  глубокие  тарел¬
ки,  с  удивлением  посмотрев  на  Суровцева,  не  доевшего  суп,  и
поставила  на  тумбочку  другие,  мелкие,  на  которых  лежало  по
маленькой  котлетке  и  по  комку  пшенной  каши  из  концентрата.
 Суровцев  не  двинулся,  продолжал  глядеть  в  потолок.  Он  слы¬
122

шал,  как  сосед  его  энергично  позвякивает  ложкой  о  тарелку.
Но  самому  ему  есть  не  хотелось.
 —  Товарищ  капитан,  —  окликнул  Андрей,  —  заснули,  что  ли?
Второе  давно  принесли!
 —  Не  хочу,  —  угрюмо  ответил  Суровцев.
 —  Чего  не  хотите?  —  переспросил  Андрей.  —  Есть  не  хоти¬
те?!  —  На  этот  раз  в  его  голосе  прозвучало  такое  искреннее
изумление,  что  Суровцев  повернулся  к  нему.
 —  Давай,  Андрей,  рубай  мою  порцию.
 —  Да  что  вы,  товарищ  капитан!  —  скорее  испуганно,  чем
удивленно,  проговорил  Андрей.  —  Не  хотите  —  санитарке  ска¬
жем,  чтоб  забрала  обратно.  А  к  вечеру  разогреет  и  принесет.
 —  Я  тебе  говорю  —  рубай,  младший  лейтенант,  —  зло  провор¬
чал  Суровцев.  —  Приказы  командиров  понимать  разучился?
 Светлые  мальчишеские  глаза  Андрея  широко  раскрылись,
точно  он  никак  не  мог  понять,  с  чего  это  капитан  на  него
взъелся.  Но  Суровцев  «взъелся»  не  на  него.  Он  думал  все  о  том
же  —  что  в  решающие  для  Ленинграда  часы  лежит  здесь,  на
госпитальной  койке.
 Недоверчиво  глядя  на  Суровцева,  Андрей  взял  его  тарелку,
и  через  минуту  с  едой  было  покончено.
 Суровцев  с  жалостью  покосился  на  него.
 —  А  на  заводе-то  что  делаешь?
 —  Особое  задание  выполняю.
 Суровцев  усмехнулся:  какое  уж  там  особое!  Танки  ремон¬
тирует  или  пушки.  Кому  теперь  не  известно,  что  на  Кировском
делают!  И  снова  спросил,  просто  так,  для  продолжения  раз¬
говора  :
 —  Жалеешь,  что  с  фронта  на  гражданку  отозвали?
 Андрей  нахмурился.  Видимо,  в  нем  боролись  воспитанное  еще
в  армии  сознание,  что  все  относящееся  к  вопросам  обороны  надо
хранить  в  строгом  секрете,  и  желание  доказать,  что  он  и  на  за¬
воде  занимается  важным  и  нужным  делом.  Наконец  сказал:
 —  Я,  товарищ  капитан,  не  на  гражданку  отозван  был.  Я
командиром  танкового  взвода  являюсь.  И  на  завод  вернулся  с
предписанием  получить  танки,  набрать  людей  —  и  обратно  на
фронт.
 —  Ну  и  что  же,  получил  танки?  —  уже  с  любопытством
спросил  Суровцев.
 —  Не!  —  мотнул  головой  Андрей.  —  Нам  эти  танки  самим
собрать  надо.  Ни  орудий,  ни  башен  на  них  еще  нет.
 —  Да,  —  усмехнулся  Суровцев,  —  без  орудий  на  танках  не
повоюешь.
 —  Не  скажите,  товарищ  капитан,  —  ответил,  хитро  улы¬
123

баясь,  Андрей.  —  Вот  я  вам  такой  случай  расскажу.  Мы  на  за¬
воде  немецкого  штурма  ждали.  Немец  —  ведь  он  от  завода  рукой
подать...  Ну,  мы  оборону  в  полный  порядок  привели,  майор  там
один  из  штаба  фронта  этим  делом  руководил,  пулеметы  —  вкру¬
говую,  зенитки  —  на  прямую  наводку,  словом,  все  как  полагает¬
ся.  А  танки-то  наши  еще  без  вооружения  стояли.  Вызывает  меня
майор  и  говорит:  «Слушай,  Савельев,  есть,  говорит,  у  меня  один
планчик.  Можешь  ты  свои  танки  поближе  к  передовой  выдви¬
нуть?»  А  я  отвечаю:  «Так  они  же  огня  вести  не  могут,  товарищ
майор,  к  чему  же?»  А  он  мне:  «Для  дезориентации  противника.
Ночью  танки  выведем,  трактора  —  словом,  всю  движущуюся  тех¬
нику  —  и  взад-вперед  погоняем!  Пусть  фрицы  думают,  что  к  нам
целая  танковая  бригада  подошла.  Пока,  говорит,  немец  очухает¬
ся,  зажигалки  повесит  да  «раму»  свою  пошлет,  мы  всю  эту
технику  обратно  на  заводскую  территорию  уберем.  Выходит,  за¬
маскировалась  наша  бригада».  Ну,  я  ему  отвечаю:  «Порядок,  то¬
варищ  майор,  сделаем...»  А  что,  лихо  придумал  этот  Звягинцев!
Потом...
 —  Постой!  —  прервал  его  Суровцев  и  приподнялся,  опираясь
на  правую,  здоровую  руку.  —  Как,  ты  сказал,  фамилия  майора?
 —  Майора-то?  Звягинцев,  боевой  майор.  Его  к  нам  после  ра¬
нения  прислали  оборону  завода  наладить.  Ну,  я  ему...
 —  Да  постой,  говорят  тебе!  Какой  он  из  себя,  этот  майор?
Высокий  такой,  худощавый,  лет  под  тридцать  или  помоложе,
орден  имеет?
 —  Точно,  товарищ  капитан!  Такой  из  себя  Звягинцев  и  есть.
 —  Так  слушай  ты,  танковая  твоя  душа,  —  еще  более  возбуж¬
денно  заговорил  Суровцев,  —  ведь  этот  майор  —  мой  боевой  друг,
ясно  тебе?!  Мы  с  ним  вместе  на  Лужской  линии  воевали  чуть
ли  не  с  первого  июля!
 На  лбу  Суровцева  выступил  пот,  и  он  в  изнеможении  упал  на
подушку.
 —  Что  с  вами,  товарищ  капитан?  —  испугался  Андрей.  —
Жив  ведь  ваш  майор,  ничего  с  ним  такого  не  случилось,  он
ведь...
 —  Да  погоди  ты  трещать,  —  проведя  по  лицу  рукавом  пижа¬
мы,  проговорил  Суровцев,  —  скажи  лучше,  как  с  ним  связаться?
Ну,  телефон,  что  ли,  какой-нибудь  знаешь?
 —  Дак  его  на  заводе-то  уже  нет,  вашего  майора!  Как  немцы
в  конце  сентября  поутихли,  он  и  отбыл.  Попрощался  с  нами,  все
корпуса  заводские  обошел,  огневые  точки,  укрепления,  ну,  сло¬
вом,  все  проверил  и  отбыл.
 —  Куда,  черт  тебя  побери,  отбыл-то?  В  штаб?
 —  Дак  откуда  же  я  знаю?!  —  с  отчаянием  сказал  Андрей.  —
124

Только  не  думаю,  что  в  штаб.  Не  пойдет  он  в  штаб.  Скорее  —
куда  на  передовую...
 Суровцев  лихорадочно  думал,  что  же  делать.  Как  разыскать
Звягинцева?  Может  быть,  позвонить  в  штаб  фронта  и  спросить,
где  он  теперь?  Но  кто  Суровцеву,  безвестному  капитану,  будет
давать  такие  справки?!  Да  и  куда  звонить?  В  какой  отдел  шта¬
ба?  И  по  какому  номеру?
 Постепенно  Суровцев  успокоился.  Главное,  что  Звягинцев
жив!
 —  Да,  —  тихо  проговорил  он.  —  Это  ты,  танкист,  прав,  в  шта¬
бе  Звягинцев  отсиживаться  не  будет,  не  такой  человек.
А  знаешь,  —  Суровцев  повернулся  к  Андрею,  —  он  ведь  и  ранен-
то  при  мне  был.  Под  Кингисеппом.  Мы  с  комиссаром  его  и  в
госпиталь  отправляли.  А  потом  потерялся  след.  Думали,  что  его
и  в  живых  нет...  Ну,  лейтенант,  большую  ты  мне  радость  доста¬
вил!  Обнял  бы  тебя,  да  дотянуться  не  могу!  Одним  словом,  спа¬
сибо!
 —  Вот  бы  вам  теперь  и  заправиться  на  радостях,  —  сказал
Андрей,  —  а  еду-то  всю  я  умял.
 —  Брось  ты  со  своей  едой!  И  вот  что,  лейтенант:  хватит  мне
«выкать».  Давай  на  «ты»,  раз  уж  у  нас  общий  друг  объявился.
 —  Так  ведь  не  положено,  товарищ  ка...
 —  В  строю  ты  бы  у  меня  по  струнке  ходил,  —  усмехнулся
Суровцев,  —  а  тут  мы  с  тобой  оба  инвалиды  —  значит,  в  званиях
уравнялись.
 —  Я,  товарищ  капитан...  —  начал  было  Андрей,  приподни¬
маясь,  и  вдруг  ахнул:  —Ой,  да  что  с  вами?  —  Он  увидел,  что
лицо  Суровцева  внезапно  побледнело,  исказилось  от  боли.  —
Сестра!  Сестра!  —  крикнул  во  весь  голос,  потом  схватил  ложку
и  застучал  ею  по  пустой  тарелке.  —  Эй,  медицина,  кто  там  есть,
сюда  давайте!
 Дверь  отворилась,  и  в  палату  вошла  сестра.
 —  Позовите  Веру,  —  тихо  сказал  Суровцев.
 —  Веру?  Какую  Веру?
 —  Ну,  Веру  же  он  просит,  —  вмешался  Андрей.  —  Королеву
Веру,  не  понимаете,  что  ли?!
 VIII
 Я  сделала  Суровцеву  обезболивающий  укол,  и  в  это  время
начался  обстрел.
 По  инструкции  МПВО  полагалось  всех  ходячих  больных  не¬
медленно  направлять  в  убежища,  а  лежачих  —  переносить  туда
на  носилках.  Мужчин-санитаров  не  хватало,  и  переносить  ране¬
125

ных  приходилось  всем  —  весь  медперсонал,  за  исключением  хи¬
рургов,  был  раскреплен  по  палатам.  Убежищем  у  нас  служило
большое  подвальное  помещение,  где  раньше  была  анатомичка.
 Санитарка  тетя  Паша  и  наш  госпитальный  сторож  Орехов
вошли  в  палату,  где  я  была,  и  стали  укладывать  на  носилки
Андрея  Савельева,  раненного  в  бедро.  Я  сказала  Суровцеву:
 —  Сейчас  за  вами  тоже  придут  с  носилками.
 —  Этого  еще  не  хватало!  —  возмутился  он.  —  Дойду  на  своих
двоих.  А  ты  тоже  пойдешь  в  убежище?
 —  Нет,  —  покачала  я  головой,  —  не  пойду.
 —  Тогда  и  я  останусь.
 —  Я  сегодня  дежурю  в  приемном  покое,  —  сказала  я,  —  а  вам
надо  спуститься  в  убежище.  Таков  приказ.
 Помогла  ему  подняться  с  постели.  Голова  у  него,  видимо,
кружилась  —  типичное  постконтузионное  явление.  Он  схватился
здоровой  рукой  за  спинку  кровати.
 —  Отнесем  вас,—  сказала  я  и  отправила  тетю  Пашу  за  но¬
силками,  а  Суровцеву  велела  пока  сесть.
 —  Почему  ты  зовешь  меня  на  «вы»?  —  вдруг  спросил  он.  —
Ведь  раньше  говорила  мне  «ты>?
 Я  улыбнулась  и  ответила:
 —  «Вы»  или  «ты»  —  какая  разница,  милый?
 Произнесла  слово  «милый»  почти  машинально  —  так  я  ска¬
зала  бы  любому  из  раненых.  Но  на  этого  молодого  капитана  оно,
видимо,  произвело  какое-то  особое  впечатление.
 —  А  вечером...  зайдешь?..  —  с  надеждой  в  голосе,  но  как-то
робко  спросил  он.
 —  Зайду,  зайду,  —  торопливо  ответила  я,  думая  о  том,  что
меня  уже  ждут  внизу.
 Прошло  минут  сорок,  но  обстрел  не  прекращался.  Раненых
привезли  столько,  что  мы  втроем  уже  не  справлялись,  и  Волков
вызвал  из  убежища  еще  одну  бригаду  —  не  в  очередь.
 Я  понимала,  что  каждый  следующий  снаряд  может  угодить
в  наш  госпиталь,  но  страха  во  мне  это  уже  не  вызывало.  То  ли
настолько  привыкла  к  бомбежкам  и  обстрелам,  то  ли  потому,
что  была  очень  занята.
 Наконец  из  черной  тарелки  репродуктора  раздался  голос  дик¬
тора,  извещавшего,  что  обстрел  нашего  района  прекратился  и
движение  на  улицах  восстанавливается.  А  следом  спокойно  и
размеренно  стал  отбивать  свои  удары  метроном.
 Мы  распределили  раненых  по  палатам  и  собирались  уже
спуститься  вниз,  в  убежище,  —  помочь  выносить  обратно  наверх
лежачих  больных.  Чтобы  хоть  на  минуту  избавиться  от  едкого
запаха  крови,  йода  и  спирта,  я  вышла  на  крыльцо  и  вдруг  уви¬
126

дела  странное  зрелище.  Четыре  девушки-сандружинницы,  в  ват¬
никах,  с  красными  повязками  на  рукавах,  медленно  несли  но¬
силки.  На  носилках  лежал  кто-то,  прикрытый  шинелью.  А  за
ними  шел  командир.  В  красной  от  крови  руке  он  держал  писто¬
лет,  направив  его  прямо  в  спину  одной  из  дружинниц.
 Доктор  Волков  вышел  на  крыльцо  следом  за  мной  и  тоже  с
недоумением  смотрел  на  странную  процессию.
 Подойдя  к  крыльцу,  дружинницы  остановились  и  хотели
опустить  носилки  на  землю,  но  военный  повелительно  крикнул:
 —  Нести!
 Рука  его  с  зажатым  пистолетом  как-то  неестественно  дерну¬
лась.
 —  Эй,  вы!  —  крикнул  из-за  моего  плеча  Волков.  —  Немедлен¬
но  уберите  оружие!
 Лицо  военного  исказилось  в  какой-то  страшной  гримасе,  он
исступленно  крикнул:
 —  Я  те  уберу!  Я  те  уберу!  Нести!  —  И  потряс  зажатым  в
руке  пистолетом.
 —  Опустите  носилки  на  землю!  —  крикнула  я  и  сбежала
вниз  по  ступеням.
 Девушки,  оглядываясь  на  военного,  медленно  опустили  но¬
силки.
 Я  нагнулась  над  ними,  отвернула  шинель  и  чуть  не  вскрик¬
нула  от  ужаса.  Сначала  я  увидела  небольшой  дерматиновый
чемодан,  а  ниже  —  окровавленный  труп  женщины,  вернее,  не
труп,  а  куски  тела.  Я  с  трудом  различила  ногу,  руку  без  кисти,
размозженную  женскую  голову  с  длинными,  перепачканными
грязью,  слипшимися  волосами.
 За  четыре  месяца  войны  я  повидала  уже  немало.  Но  куски
человеческого  тела,  кое-как  сложенные  вместе,  произвели  на
меня  жуткое  впечатление.
 —  Что  это?!  —  спросила  я  безмолвно  стоявших  девушек.
 —  Вот...  —  задыхаясь  от  страха  и  волнения,  ответила  одна
из  них.  —  Ее  —  снарядом...  а  он...  не  велит...  требует  в  госпи¬
таль!
 Я  взглянула  на  военного,  рассмотрела  майорские  «шпалы»
в  петлицах.  Он  стоял  неподвижно  и  неотрывно  смотрел  на  то,
что  лежало  на  носилках.
 —  Зачем  вы  принесли  это  сюда?  —  с  отчаянием  крикнула  я.
 Майор  медленно  перевел  на  меня  взгляд,  губы  его  дрогнули,
и  он  проговорил,  с  трудом  выталкивая  слова:
 —  Но  как  же?  Ведь  это  Катя...  Катя  моя!  А  они  не  хотят...
нести  не  хотят...
 В  эту  минуту  Волков,  незаметно  оказавшийся  за  спиной
 127

майора,  резким  движением  схватил  его  за  руку  и  вырвал  писто¬
лет.  Тот,  казалось,  даже  не  заметил  этого.  Он  по-прежнему  дер¬
жал  руку  вытянутой,  будто  она  у  него  закостенела,  а  локоть
прирос  к  туловищу.  Глядя  вниз,  майор  почти  беззвучно  по¬
вторял  :
 —  Это  ведь  Катя!..  Катя  моя!..  А  они  не  хотят...
 Внезапно  он  оглушительно  крикнул:
 —  В  госпиталь  ее,  сволочи!  В  госпиталь!  На  операцию!
 Первым  овладел  собой  Волков.
 —  Хорошо,  —  сказал  он  майору,  —  мы  сейчас  сделаем  ей
операцию.  Но  вы  нам  мешаете.  Пойдемте  со  мной.  —  И  взял
майора  за  плечо.
 Тот  безропотно  подчинился.  Медленно  передвигая  ноги  и
смотря  вперед  стеклянным,  невидящим  взглядом,  он,  подталки¬
ваемый  Волковым,  поднялся  по  ступенькам  крыльца.  Через
мгновение  оба  они  исчезли  за  дверью.
 Губы  мои  пересохли.  С  трудом  произнося  слова,  я  спросила:
 —  Где  это  произошло?
 И  тогда  девушки  наперебой  стали  объяснять,  что  их  звено
получило  задание  выносить  раненых  из  разрушенных  домов.  Они
вытащили  двоих,  доставили  их  в  госпиталь  и,  возвращаясь,
увидели  вдруг  лужу  крови  на  тротуаре,  куски  разорванного  сна¬
рядом  человеческого  тела.  Хотели  пробежать  мимо,  понимая,  что
здесь  помощь  бесполезна,  но  тут  откуда-то  появился  этот  обез¬
умевший  майор  с  чемоданчиком,  выхватил  пистолет,  заставил
их  собрать  все  то,  что  осталось  от  женщины,  и  нести  в  госпи¬
таль...
 —  Судя  по  всему,  это  его  жена...  или  сестра,  —  сказала  дру¬
жинница.
 Я  велела  девушкам  отнести  останки  в  нашу  покойницкую,
взяла  с  носилок  чемодан  и  шинель,  повесила  ее  на  перила  и
вернулась  в  приемный  покой.
 Майор  сидел  на  стуле,  правый  рукав  его  гимнастерки  был
завернут.  Оля  хлопотала  у  столика  с  медикаментами,  а  Волков
держал  в  руке  пустой  шприц.  Очевидно,  он  только  что  сделал
майору  укол  морфия  или  пантопона.
 Я  поставила  чемодан  возле  стула.  Когда  майор  увидел  че¬
модан,  глаза  его  снова  стали  безумными.  Он  вскочил  со  стула
и  крикнул:
 —  А  Катя?  Где  Катя?
 —  Успокойтесь,  —  резко  сказал  Волков,  —  ей  делают  опе¬
рацию.  Вы  же  сами  этого  хотели.
 —  Да,  да...  операцию,  —  повторил  майор  и  безвольно  опус¬
тился  на  стул.
 128

Волков  внимательно  глядел  на  него,  ожидая,  пока  подейству¬
ет  лекарство.
 Прошло  минут  пять.  Все  мы  —  и  Волков,  и  Оля,  и  я  —  были
настолько  потрясены  происшедшим,  что  даже  забыли  о  необхо¬
димости  идти  переносить  раненых  из  убежища.
 —  Как  все  это  случилось?  —  невольно  вырвалось  у  меня.
 —  Вера!  —  укоризненно  произнес  Волков.
 Я  и  сама  поняла,  что  мне  не  следовало  этого  спрашивать.
 Но,  вопреки  нашим  опасениям,  майор  вдруг  заговорил  вполне
осмысленно,  только  очень  медленно.
 —  С  первого  дня  войны  не  виделись...  А  тут  отпуск  на  трое
суток  дали...  Я  через  товарища  предупредил,  что  буду  сегодня...
а  она...  встречать  вышла...  Я  ее  уже  видел...  ну,  вот  как  вас...
может,  чуть  подальше...  И...  этот  снаряд..  На  глазах...  на  глазах
моих,  понимаете?
 —  Ее,  видимо,  ударило  о  стену  дома  взрывной  волной,  —
тихо  сказал  Волков.
 —  Да,  да,  —  поспешно  согласился  майор  и  с  каким-то  удив¬
лением  в  голосе  продолжал:  —  А  я  вот...  остался...  остался
ведь,  да?  А  ведь  почти  рядом  был...  Как  же  так?
 Только  теперь,  когда  страшная  гримаса  исчезла  и  лицо  его
приняло  нормальное  выражение,  я  увидела,  что  майор  еще
молод.  Ему  было  лет  тридцать  —  тридцать  пять,  не  больше.
 Неожиданно  взгляд  его  упал  на  чемодан.
 Он  медленно  наклонился,  поднял  его,  положил  на  колени,
раскрыл.
 Все  мы  невольно  обратили  свои  взгляды  на  содержимое  чемо¬
дана.  Там  не  оказалось  ничего,  кроме  каких-то  черно-коричне¬
вых  связок,  похожих  на  странные  бусы.
 —  Вот...  грибы...  —  тихо  сказал  майор,  приподнимая  одну
из  связок  и  с  недоумением  глядя  на  нее.  —  Девчата-телефонист-
ки  собрали  и  насушили...  С  собой  взял...  хотел  Катю  подкор¬
мить...  голодно  ведь  у  вас  в  Ленинграде.
 И  вдруг  осекся,  уронил  голову  на  грудь  и  заплакал.  Плакал
он  беззвучно,  лишь  плечи  вздрагивали.
 Я  подошла  к  нему,  сняла  с  колен  чемодан  и,  подчиняясь
какому-то  непреодолимому  чувству,  сказала  Волкову  и  Оле:
 —  Уйдите.  Все  уйдите.
 Сама  не  знаю  почему,  и  Волков  и  Оля  беспрекословно  под¬
чинились.  Уже  у  двери  Волков  обернулся  и  тихо  сказал:
 —  Пистолет  его...  там,  на  столике.
 —  Как  вас  зовут,  товарищ  майор?  —  спросила  я,  когда  они
ушли.
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  р.
 129

Он,  казалось,  не  слышал  меня,  хотя  уже  не  плакал.  Голова
его  была  безвольно  опущена,  подбородок  прижат  к  груди.
 Я  испугалась,  что  он  потерял  сознание.  Подошла  сбоку,  по¬
ложила  руку  на  лоб  и  приподняла  голову.
 —  Как  вас  зовут?  —  повторила  я.
 Он  открыл  глаза,  внимательно  посмотрел  на  меня  и  безраз¬
лично  сказал:
 —  Какая  разница?..  Ведь  я  не...  убит.  —  Потом  покачал  го¬
ловой,  словно  удивляясь  тому,  что  не  убит,  и  вдруг  спросил:  —
А  ты  кто?  Сестра?
 —  Фельдшерица,  —  сказала  я.
 —  А  вот  у  меня  сестры  нет,  —  точно  не  слыша  моего  отве¬
та,  сказал  он.  —  Жена  была...  Катя...
 —  Сейчас  я  твоя  сестра.
 Майор  посмотрел  на  меня,  словно  только  увидев.
 —  Утешаешь?
 —  Да.  Утешаю.  Сейчас  утешаю.  Бывает  минута  такая,  ко¬
гда  надо  утешать.  А  потом  уже  сам  найдешь  в  себе  силы.
 —  Откуда...  ты  знаешь?  —  с  неожиданной  настороженностью
спросил  майор.
 —  Много  пережила,  вот  и  знаю.
 Я  не  выбирала  слов.  И  не  знала,  что  буду  говорить  этому
человеку,  когда  попросила  Волкова  и  Олю  уйти.  Все  произошло
как-то  само  собой.
 —  Муж  есть?  —  неожиданно  спросил  майор.
 —  Нет.
 —  Это  хорошо.  —  И  повторил,  чуть  заикаясь:  —  Эт-то  кон¬
чится...
 Он  словно  о  чем-то  задумался,  а  потом,  глядя  на  меня  в  упор,
проговорил:
 —  А  ее...  куда?  Катю?..
 —  Мы  ее  похороним.  Сами,  —  также  глядя  ему  в  глаза,
ответила  я.
 Он  молча  кивнул.  Затем  спросил:
 —-  Значит,  говоришь,  и  с  тобой...  страшное  было?
 —  Было.
 —  И...  пережила?
 •—  Вот  видишь...  Даже  еще  тебя  утешаю.
 —  Ты  у  тех  девушек...  ну,  дружинниц...  прощения  за  меня
попроси.  Обезумел  я...  поверить  не  мог.
 —  Они  сами  все  понимают.  Не  сердятся.
 —  Это  хорошо.  —  И  повторил,  чуть  заикаясь:  —  Эт-то  хо¬
рошо.
 Потом  неожиданно  встал  и  сказал:
 130

—  Ну  я  пойду.
 Одернул  гимнастерку,  провел  ладонью  по  расстегнутой  кобу¬
ре  и,  видимо,  удивился,  что  она  пуста.
 —  Где  пистолет?
 Я  подошла  к  столику,  взяла  тяжелый  ТТ  и  протянула  ему.
Майор  взял  пистолет,  задумчиво  посмотрел  на  него  и,  не  кладя
в  кобуру,  с  усмешкой  спросил:
 —  Теперь,  значит,  за  меня  не  боишься?
 —  Нет,  не  боюсь.  Немцам  подарка  не  сделаешь!  —  жестко
сказала  я.
 Он  опустил  пистолет  в  кобуру.
 —  Грибы  себе  оставь.  Оставишь?
 —  Спасибо.  Оставлю.  У  нас  голодно.
 —  Я  пойду.
 —  Сейчас  пойдешь,  подожди.
 Я  выбежала  на  крыльцо,  схватила  шинель,  которая  так  и
лежала  на  металлических  перилах,  вернулась  и  протянула  ее
майору.
 —  Вот.  Не  забудь...
 Он  взглянул  на  покрытую  кровавыми  пятнами  шинель,  и  на
мгновение  та  самая  страшная  гримаса  вновь  исказила  его  лицо,
но  только  на  мгновение.  В  следующую  минуту  он  бережно  свер¬
нул  шинель,  сказал:  «Прощай».  И  ушел.
 Вечером  я  заглянула  в  палату,  где  лежал  капитан  Суровцев.
Заглянула  потому,  что  обещала  ему.
 Главврач  госпиталя  Андрей  Григорьевич  Осьминин  приучил
нас  к  тому,  что  любое  обещание,  данное  раненому,  должно  вы¬
полняться.  Он  не  уставал  напоминать,  что  лечение  болезни  на¬
ходится  в  прямой  зависимости  от  морального  состояния  боль¬
ного.
 Сосед  Суровцева  по  палате  Андрей  Савельев,  веселый  парень
с  Кировского  завода,  лежал,  укрывшись  с  головой,  по-видимому,
спал.  Дело  у  этого  парня  идет  на  лад,  и  дней  через  десять  он,
очевидно,  сможет  уже  выписаться.
 Суровцев  лежал  на  спине  с  закрытыми  глазами.  Я  с  облег¬
чением  подумала,  что  он  тоже  спит;  могу  потушить  в  палате
свет  и  уйти,  а  завтра,  не  обманывая,  сказать,  что  заходила,  но
не  захотела  его  будить.
 Однако  Суровцев  не  спал.  Он  открыл  глаза  и  проговорил
обрадованно:
 —  Ну  вот.  Спасибо,  что  зашла.  Сядь,  посиди  со  мной.
 Я  осторожно,  чтобы  не  разбудить  Савельева,  взяла  стоявший
у  стены  стул,  перенесла  его  ближе  к  кровати  Суровцева  и  села.
 9*
 131

— 	Как  самочувствие,  товарищ  капитан?  —  спросила  я.
 Он  слегка  поморщился:
 — 	Не  называй  меня  так,  не  надо.  Все  кругом  «капитан»  да
«капитан»,  а  меня  Владимиром  зовут.  Я  уж  и  имя-то  свое  слы¬
шать  разучился...
 — 	Что-нибудь  беспокоит,  чего-нибудь  хочется?  Пить?  Или
есть?  —  продолжала  спрашивать  я.
 — 	Да.  Хочется,  —  ответил  Суровцев.  —  Уйти  отсюда!
 Он  произнес  эти  слова  с  такой  тоской,  с  такой  горечью,  что
я  даже  забеспокоилась:
 —  Разве  здесь  у  нас  плохо?
 Он  покачал  головой:
 —  Нет...  Я  не  поэтому.
 —  Тогда  надо  спокойно  лежать  и  выздоравливать,  —  нази¬
дательно  произнесла  я,  стараясь  отвлечь  капитана  от  каких-то,
несомненно  вредящих  его  здоровью  мыслей.  —  Сейчас  я  поправ¬
лю  подушку...
 С  этими  словами  я  подсунула  ладонь  под  его  затылок,  при¬
подняла  голову,  а  другой  рукой  взбила  смятую  подушку.
 —  Ну  вот,  теперь  все  хорошо.  Теперь  надо  спать.  Да?
 —  Вы...  очень  торопитесь?  —  грустно  спросил  Суровцев.
 Меня  удивило,  почему  он  вдруг  обратился  ко  мне  на  «вы».
 Я  никуда  больше  не  торопилась.  Моя  работа  на  сегодня  кон¬
чилась:  тех,  кто  дежурил  в  приемном  покое  во  время  обстрела,
отпускали  спать  пораньше.  Но  я  очень  устала  и  уже  готова
была  произнести  обычную  в  таких  случаях  фразу:  «Надо  еще
других  раненых  посмотреть».  Однако  что-то  в  его  тоне  остано¬
вило  меня,  и  я  промолчала.
 Суровцев  чуть  усмехнулся:
 —  Значит,  нет,  не  торопитесь?..  Но  все  же  идите.  Со  мной
все  в  порядке.  Температура  в  норме,  час  назад  мерили.  Рука
болит  терпимо.  Идите,  Вера.
 Я  не  поднималась  со  стула.  Раненого  нельзя  оставлять  преж¬
де,  чем  не  убедишься,  что  с  ним  все  в  порядке.  А  в  Суровцеве
меня  что-то  тревожило.
 —  Вы  сказали,  что  хотите  уйти  из  госпиталя.  Почему?  —
спросила  я.
 —  Побывали  бы  на  фронте,  увидели  своими  глазами  фашис¬
тов  —  поняли  бы,  —  ответил  он.
 Мне  показалось,  будто  кто-то  сжал  мое  сердце.  Слова  капи¬
тана  опрокинули  меня  в  прошлое.
 —  Что  с  вами,  Вера?  —  услышала  я  испуганный  голос  Су¬
ровцева.

Но  я  уже  взяла  себя  в  руки,  даже  попыталась  улыбнуться:
 —  Со  мной?  Ничего.  Откуда  вы  взяли?..
 —  Вы  как-то  побледнели,  и  лицо  стало  не  то...
 —  Не  то?  —  переспросила  я.
 —  Ну  да.  Чужое.  Непохожее.  Даже  злое.  Нет,  не  злое,  а
какое-то...  жестокое.  Вы  обиделись  на  меня?  Да?
 —  За  что  же  мне  обижаться  на  вас?  —  спокойно  ответила  я.
 —  Я  сморозил  глупость.  Вам,  наверное,  показалось,  будто  я
упрекаю,  что  вы  не  на  фронте.  А  я,  если  хотите  знать,  презираю
тех,  кто  кичится  перед  гражданскими,  что  он  фронтовик.  Мне,
когда  мы  отступали,  перед  женщинами  и  детьми  стыдно  было,
что  их  от  врага  защитить  не  сумел...  Вы  должны  понять  меня,
Вера.  Я  с  первых  дней  войны  на  фронте.  И  еще  ни  разу  не  гнал
немцев,  понимаете,  ни  разу!  Не  отступал  —  это  бывало,  на  Луге
мы  их  три  недели  держали.  И  под  Пулковом  не  пропустили.
А  назад  погнать  не  удавалось.  И  вот  теперь,  когда  не  сегодня-
завтра  прорвут  блокаду,  я  лежу  здесь...  Такая  глупость!
 И  он  чуть  приподнял  свою  покрытую  гипсом  руку,  но  тут  же
уронил  ее  на  грудь,  сморщившись  от  боли.
 —  Лежите  спокойно,  так  нельзя,  —  забеспокоилась  я,  увидя,
что  на  лбу  Суровцева  выступили  капельки  пота.
 —  Да,  —  с  горечью  признал  он,  —  сам  вижу,  что  нельзя.
 —  Где  вас  ранило?  —  спросила  я.
 —  На  «пятачке»,  —  ответил  он  сквозь  сжатые  зубы;  видимо,
боль  все  еще  не  отпускала  его.
 Вот,  значит,  он  откуда!..  Сама  не  сознавая,  что  я  делаю,  я
схватила  его  за  здоровую  руку  и  умоляюще  проговорила:
 —  Ну,  расскажите,  Володя,  расскажите!  Значит,  скоро?  Да?
Скоро  наши  соединятся,  да?!
 Наверное,  я  произнесла  это  очень  громко,  потому  что  спав¬
ший  на  соседней  койке  Савельев  заворочался  под  одеялом.
 —  А  чего  говорить?  —  хмуро  откликнулся  Суровцев.  —
Я  ведь  здесь...  А  они  там.
 —  Ну  все  равно,  —  не  унималась  я,  —  ведь  вы  только  от¬
туда,  вы  должны  знать,  где  наши,  пятьдесят  четвертая!  Ведь
она  же  идет  навстречу?
 Несколько  секунд  капитан  молчал.  Потом  сказал  умоляюще:
 —  Да  не  травите  вы  мне  душу,  Вера!  Ну  как  вы  не  пони¬
маете?..  Ничего  я  не  знаю!  С  тех  пор,  как  был  там,  прошло  двое
суток.  —  Помолчал  и  добавил:  —Если  бы  соединились,  то  объ¬
явили  бы  по  радио.
 —  Может  быть,  ждут,  пока  победа  будет  окончательно  за¬
креплена?  —  неуверенно  сказала  я.
 —  Может  быть,  —  согласился  Суровцев  и  закрыл  глаза.
 133

Некоторое  время  я  молча  сидела  на  стуле,  не  зная,  подо¬
ждать  мне  или  уйти.
 —  Вы  не  ушли?  —  внезапно  спросил  Суровцев  и  открыл
глаза.  Потом  как-то  отчужденно  сказал:  —  Идите.  Вас,  навер¬
ное,  ждут.  Вы  ведь  на  работе.
 —  Это  и  есть  моя  работа,  —  ответила  я,  пытаясь  улыбнуть¬
ся,  —  ухаживать  за  ранеными.
 —  В  уходе  я  не  нуждаюсь,  —  угрюмо  сказал  он.  —  Есть
раненые  и  потяжелее.  Идите  к  ним.  Спасибо.
 Он  повернул  голову  набок  и  снова  закрыл  глаза.
 Я  встала,  осторожно  перенесла  стул  обратно  к  стенке  и  вы¬
шла,  оставив  дверь  в  палату  приоткрытой.
 В  пустом  коридоре  было  тихо.  Слышался  лишь  размеренный
стук  метронома.
 «Почему  вдруг  такая  неожиданная  отчужденность,  даже  не¬
приязнь?  —  подумала  я.  —  Может  быть,  мне  не  надо  было  рас¬
спрашивать  его?..  Но  как  я  могла  смолчать,  когда  узнала,  что
он  был  там,  где  сейчас  решается  наша  судьба?»
 Я  немного  постояла  под  черной  тарелкой  репродуктора.  Мне
почему-то  казалось,  что  сейчас  метроном  выключат,  но  не  для
того,  чтобы  диктор  смог  объявить  тревогу,  а  совсем  для  друго¬
го...  И  вдруг  подумала:  «А  какими  будут  те  первые  слова,  кото¬
рые  прозвучат  тогда?  «Граждане...»  Нет,  «Товарищи!..  Передаем
экстренное  сообщение...»  Или,  может  быть,  так:  «Товарищи!
Друзья!  Блокада  Ленинграда  прорвана!..»  На  какую-то  долю  се¬
кунды  мне  почудилось,  что  я  и  впрямь  слышу  эти  слова.
 Но  нет.  Из  черной  фибровой  тарелки  слышался  лишь  стук
метронома.  Только  стук  метронома...
 IX
 Приближалось  утро,  когда  Федюнинский  вспомнил,  что  не
спал  уже  почти  двое  суток.  С  тех  пор  как  началась  операция
по  деблокаде  Ленинграда,  он  не  ложился  ни  на  минуту.
 Все  шло  не  так,  как  того  хотелось  Федюнинскому,  Воронову,
Жданову,  всему  Военному  совету  фронта.
 Шестнадцатого  октября  противник  неожиданно  перешел  в
наступление  в  направлении  Тихвина,  опередив  на  три  дня  за¬
планированную  Ставкой  операцию  по  прорыву  блокады.
 Теперь  расчет  Воронова  и  Федюнинского  сводился  к  тому,
что,  прежде  чем  немцы  сумеют  развить  наступление  на  Тихвин,
войска  54-й  армии  с  одной  стороны  и  Невская  оперативная  груп¬
па  —  с  другой  мощными  встречными  ударами  быстро  пробьют
коридор  и  соединятся.
 134

Однако  единственное,  чего  удалось  добиться  к  исходу  два¬
дцать  первого  октября,  —  это  несколько  потеснить  противника  и
ценой  больших  потерь  как  на  переправе,  так  и  на  самом  «Нев¬
ском  пятачке»  немного  расширить  еще  в  сентябре  отвоеванный
у  врага  плацдарм.
 Взглянув  на  часы  и  увидев,  что  стрелки  приближаются  к  по¬
ловине  пятого,  Федюнинский  решил  перейти  из  кабинета  в  ма¬
ленькую,  примыкавшую  к  нему  комнату,  где  стояла  койка.
Надо  было  прилечь  хотя  бы  на  час.  Но  в  эту  минуту  раздался
звонок  аппарата  ВЧ.
 Сняв  трубку  и  назвав  себя,  Федюнинский  услышал  знакомый
голос  заместителя  начальника  Генштаба  Василевского.
 —  Здравствуйте,  товарищ  Федюнинский.  А  товарищ  Жданов
на  месте?
 —  Андрей  Александрович  пошел  отдохнуть  к  себе  на  кварти¬
ру,  —  ответил  Федюнинский.  —  Прикажете  разбудить?
 —  Не  надо.  Доведите  до  сведения  Жданова  и  Васнецова  и
учтите  сами,  что  товарищ  Сталин  выражает  крайнее  недоволь¬
ство  медлительностью  действий  вашего  фронта.  Он  приказал
передать,  что  вы,  видимо,  не  отдаете  себе  отчета  в  исключитель¬
ной  опасности,  складывающейся  к  юго-востоку  от  Ленинграда...
 Обычно  сдержанный,  Василевский  на  этот  раз  говорил  резко,
подчеркивая  каждое  слово.  В  голосе  его,  казалось,  отдаленно
звучат  чисто  сталинские  интонации.
 —  Товарищ  генерал,  —  начал  было  Федюнинский,  но  Васи¬
левский  властно  прервал  его:
 —  Подождите.  Я  еще  не  кончил.  Мне  приказано  передать,
что  если  вы  немедленно  не  прорвете  фронт  противника  и  не  со¬
единитесь  с  пятьдесят  четвертой,  то  в  конце  концов  попадете  в
плен  к  немцам.
 Василевский  сделал  паузу  и  уже  несколько  по-иному,  более
участливо,  как  бы  подчеркивая  этим,  что  ранее  сказанные  им
слова  принадлежат  не  ему  лично,  однако  с  нескрываемой  трево¬
гой  в  голосе  спросил:
 —  Что  происходит  у  вас  на  фронте,  Иван  Иванович?  Почему
медлите?
 —  Александр  Михайлович,  —  машинально  вытирая  пот  со
лба,  ответил  Федюнинский,  —  нам  всем  больно  слышать  упрек
товарища  Сталина.  Я  прошу  заверить  его,  что  наши  бойцы  и
командиры  не  жалеют  сил  и  собственной  крови,  чтобы  выпол¬
нить  директиву  Ставки.  Мы  прочно  удерживаем  плацдарм  на  ле¬
вом  берегу,  но  не  в  силах  расширить  его,  потому  что  не  хватает
плавсредств  для  переброски  артиллерии  и  танков.  Наша  пехота
135

находится  в  отчаянном  положении,  под  непрерывным  обстрелом
противника  с  земли  и  с  воздуха.  Нам  не  хватает...
 —  Иван  Иванович,  —  сказал  Василевский,  —  не  надо  перечис¬
лять,  чего  вам  не  хватает.  Мы  знаем  это  сами.  Но  неужели  вы
не  понимаете,  что  Ставка  не  в  состоянии  сейчас  помочь  вам  ни
войсками,  ни  техникой?..  Тем  не  менее  Ставка  решила  послать
в  пятьдесят  четвертую  пополнение  в  десять  тысяч  штыков.
А  вам,  в  Ленинград,  мы  не  можем  дать  ничего.
 —  Товарищ  Сталин  приказал  передать,  —  снова  заговорил
Василевский  отчужденно  и  категорично,  —  что  если  будете
действовать  такими  же  темпами,  то  сорвете  все  дело.  У  меня  все.
 И  Василевский  повесил  трубку.
 Некоторое  время  Федюнинский  сидел  неподвижно.  Потом
сделал  резкое  движение  всем  телом,  точно  пытаясь  сбросить  с
себя  внезапно  охватившее  его  оцепенение,  нажал  кнопку  звонка
и  сказал  появившемуся  порученцу:
 —  Королева  ко  мне!  И  пусть  захватит  последние  оператив¬
ные  данные  из  Невской  группы.
 Порученец  появился  через  минуту  и  доложил:
 —  Полковник  Королев  на  узле  связи,  товарищ  командую¬
щий.  Ведет  переговоры  с  пятьдесят  четвертой.
 —  Передайте,  чтобы  явился  немедленно,  как  закончит.  Гене¬
рал  Воронов  у  себя?
 —  Никак  нет,  выехал  в  войска.
 —  Доложите,  как  только  вернется.
 Когда  порученец,  сделав  уставный  поворот,  вышел,  осторож¬
но,  но  плотно  притворив  за  собой  дверь,  Федюнинский  потянулся
было  к  телефону,  связывавшему  его  кабинет  с  квартирой  Жда¬
нова,  однако  рука  застыла  в  воздухе,  так  и  не  прикоснувшись
к  трубке.
 «Зачем?  —  подумал  он,  опуская  руку.  —  Только  для  того,
чтобы  передать  выслушанное?  —  На  мгновение  перед  его  гла¬
зами  встало  лицо  Жданова  —  отечное  от  бессонных  ночей,  серо¬
землистого  цвета...  —  Нет,  пусть  отдохнет  хотя  бы  еще  час».
 Федюнинский  с  горечью  представил  себе,  как  утром  слово
в  слово  повторит  Жданову  неумолимо  жесткие  слова  Сталина,
переданные  Василевским.
 Итак,  необходимо  принять  срочные  меры...  Но  какие?..  Все,
что  нужно  и  можно  было  предпринять  для  успеха  задуманной
операции,  сделано  в  минувшие  дни.  Военный  совет  пошел  на
риск,  сосредоточив  в  районе  Невской  Дубровки  максимум  войск,
оголив  до  предела  другие  участки  фронта.  54-я  армия  тоже  со¬
средоточила  на  Синявинском  направлении  более  семидесяти  про¬
центов  своих  сил.  Никогда  еще  боевой  дух  войск  не  был  так  вы¬
136

сок,  как  в  эти  дни.  Мысль  о  том,  что  им  предстоит  освободить
Ленинград,  разорвать  петлю  блокады,  безраздельно  владела  бой¬
цами,  рвущимися  сейчас  навстречу  друг  другу...
 И  тем  не  менее  нехватка  сил,  исключительные  трудности,  свя¬
занные  с  переброской  войск  и  техники  на  левый  берег  Невы,
и  —  самое  главное  —  начавшееся  наступление  немцев  по  ту
сторону  блокадного  кольца  и  нависающая  в  связи  с  этим  угроза
тылу  54-й  армии  спутали  все  карты.  И  хотя  противник  активи¬
зировал  свои  действия  относительно  далеко  от  границ  Ленинград¬
ского  фронта  и  оборону  там  держали  подчинявшиеся  непосред¬
ственно  Ставке  4-я  и  52-я  армии,  тем  не  менее  Федюнинский
понимал,  что  успех  немецкого  наступления  может  иметь  для
Ленинграда  далеко  идущие  последствия.
 Вся  надежда  была  на  то,  что  операция  по  прорыву  блокады
будет  проведена  стремительно.  Но  пока  желаемого  результата
достигнуть  не  удавалось.
 «Так  что  же  делать,  что  предпринять?»  —  размышлял  Фе¬
дюнинский  в  этот  ранний,  предутренний  час.
 Он  снова  резко  нажал  кнопку  звонка  и  спросил  порученца:
 —  Где  же  Королев?
 —  Заканчивает  разговор,  товарищ  командующий.
 —  Что  он  столько  времени  лясы  точит?
 В  это  время  полковник  Королев  вошел  в  кабинет.  Порученец
неслышно  удалился.
 —  Ну  что  там,  в  пятьдесят  четвертой?  —  нетерпеливо  спро¬
сил  Федюнинский.
 Королев  молча  положил  на  стол  командующему  телеграфную
ленту.
 Федюнинский  схватил  ее  и,  медленно  протягивая  между
пальцами,  прочел:
 «В  4.00  противник  силами  39  моторизованного  корпуса  нанес
мощный  удар  в  стык  между  4  и  52  армиями  из  района  Чудова
тчк  главные  силы  противника  устремясь  образовавшуюся  брешь
развивают  наступление  на  Будогощь  тчк  вынуждены  срочно
произвести  перегруппировку  целью  не  допустить  выхода  против¬
ника  наш  тыл...»
 Когда  сотням  тысяч  ленинградцев,  окруженных  кольцом  бло¬
кады  и  связанных  с  остальной  частью  страны  лишь  холодной,
сумрачной  Ладогой,  на  которой  сейчас  бушевали  осенние  штор¬
мы,  казалось,  что  победа  уже  близка,  четыре  человека  собра¬
лись  в  комнате  командующего  войсками  Ленинградского  фрон¬
та:  Жданов,  Воронов,  Васнецов  и  Федюнинский.
 С  тех  пор  как  началась  операция  по  прорыву  блокады,  они
137

собирались  здесь  каждую  ночь,  чтобы  подвести  итоги  боев  за  ис¬
текшие  сутки.
 Но  еще  не  было  у  них  встречи  столь  мрачной,  разговора  столь
тяжелого,  как  тот,  что  произошел  в  ночь  на  двадцать  третье
октября...
 —  Мы  вас  слушаем,  Николай  Николаевич,—  сказал  Жданов,
обращаясь  к  Воронову.
 Все  они  сидели  у  письменного  стола  Федюнинского:  Жданов
и  Воронов  в  креслах,  Васнецов  и  Федюнинский  —  на  придвину¬
тых  почти  вплотную  к  ним  стульях.
 —  Положение  создается  весьма  напряженное,  товарищи,  —
негромко  произнес  Воронов.  —  Я  только  что  говорил  с  Москвой.
Немцы  рвутся  к  Тихвину.  Ставка  приказывает  перебросить  с  Ле¬
нинградского  фронта  две  стрелковые  дивизии  на  Волховское  на¬
правление  в  помощь  четвертой  армии.  Кроме  того,  придется  за¬
брать  две  дивизии  у  Хозина  и  тоже  отдать  их  Яковлеву.  Сло¬
вом,  задача  заключается  в  том,  чтобы  во  что  бы  то  ни  стало
спасти  Тихвин.  Ставка  нашла  возможным,  несмотря  на  крайне
напряженное  положение  под  Москвой,  выделить  четвертой  армии
из  своего  резерва  одну  стрелковую  и  одну  танковую  дивизии.
Таким  образом,  нам  необходимо  сейчас  принять  два  решения:
о  снятии  двух  дивизий  с  нашего  фронта  и  переброске  их  в  чет¬
вертую  армию  и  о  передаче  в  ту  же  армию  двух  дивизий  из
пятьдесят  четвертой.  Это  все,  что  я  могу  сейчас  доложить.
 Наступило  тяжелое  молчание.
 С  того  памятного  дня,  когда  Воронов  сообщил  Военному  со¬
вету  Ленинградского  фронта  о  предстоящей  операции  по  проры¬
ву  блокады,  весь  Смольный  жил  радостно  пьянящей  мыслью  о
близком  часе,  когда  петля  на  шее  Ленинграда  будет  разорвана.
И  даже  известие  о  том,  что  немцы  начали  наступление  на  юго-
востоке  области,  не  могло  эту  надежду  заглушить.
 Более  того,  руководителям  ленинградской  обороны  казалось,
что,  обрушив  двадцатого  октября  мощный  удар  на  противника
с  двух  сторон,  удастся  не  только  в  течение  нескольких  часов,
самое  большее  —  суток,  пробить  немецкую  укрепленную  полосу,
отделяющую  город  от  Большой  земли,  но  тем  самым  и  приоста¬
новить  наступление  врага  на  юго-востоке.  И  хотя  ни  двадцатое,
ни  двадцать  первое  не  принесли  желанной  победы,  тем  не  ме¬
нее  вера  в  то,  что  она  будет  достигнута  часом  или  днем  позже,
но-прежнему  жила  в  их  сердцах.
 Эта  же  вера  владела  бойцами,  которые  под  шквальным  огнем
противника  продолжали  днем  и  ночью  переправляться  на  левый
берег  Невы,  чтобы  заменить  своих  убитых  и  раненых  товарищей.
Едва  высадившись  на  «пятачок»,  они  с  ходу  вступали  в  бой,
138

уверенные,  что  победа  близка  и,  сделав  два-три  сильных  рывка,
они  соединятся  с  пробивающимися  навстречу  им  войсками
54-й  армии.
 Расстаться  с  этой  верой  было  просто  невозможно.
 И  хотя  люди,  которые  собрались  сейчас  в  кабинете  Федюнин-
ского,  знали  несравненно  больше,  чем  те,  кто  сражался  на  Нев¬
ском  плацдарме,  в  их  сердцах  тоже  еще  жила  надежда  на  счаст¬
ливый  исход  боев.
 После  звонка  Василевского  Военный  совет  принял  меры,  что¬
бы  перебросить  на  левый  берег  Невы  тяжелые  танки.  Под  руко¬
водством  находившегося  в  районе  Невской  Дубровки  начальника
инженерных  войск  фронта  Бычевского  саперы  и  метростроевцы
прорыли  глубокий  ров,  чтобы  подвести  к  берегу  Невы  автокраны
и  машины  с  плашкоутами.  Переброска  на  левый  берег  танков
позволяла  рассчитывать  на  то,  что  соотношение  сил  там  изменит¬
ся  в  нашу  пользу  и  блокада  будет  наконец  прорвана.
 Но  сообщение  Воронова  положило  всем  этим  расчетам  конец.
Уменьшение  численности  войск  Ленфронта  на  целых  четыре  ди¬
визии  после  того,  как  все  те  части,  которые  можно  было  снять
с  других  участков,  находились  уже  в  распоряжении  Невской
оперативной  группы,  означало,  что  операция  по  прорыву  блокады
обречена.
 И  этот  переход  от  надежды,  пусть  уже  отчаянной,  но  все  же
надежды,  к  горькому  разочарованию  был  столь  внезапен,  что  в
первые  мгновения  никто  из  слушавших  Воронова  не  в  состоянии
был  вымолвить  ни  слова...
 —  Какие  будут  предложения?  —  сумрачно  спросил  Жданов.
 —  Я  не  очень  точно  представляю  себе  местоположение  и  со¬
стояние  четвертой  и  пятьдесят  второй  армий,  —  проговорил  Вас¬
нецов.  —  До  сих  пор  на  наших  картах  они  не  фигурировали.
 —  Должна  быть  уже  готова  новая  карта,  —  сказал  Федю¬
нинский.  —  Я  отдал  приказ  еще  вчера.  —  Он  нажал  кнопку
звонка  и  приказал  появившемуся  порученцу:  —  Полковника  Ко¬
ролева  сюда.  С  картой.
 Королев  вошел  через  две-три  минуты.
 —  Разложите  карту,  полковник,  —  сказал  Воронов,  указывая
на  длинный  стол.
 Королев  молча  выполнил  приказание.  Окинув  взглядом  стол,
взял  две  тяжелые  пепельницы,  придавил  ими  загибавшиеся  вверх
края  принесенной  им  карты  и  повернулся  к  командующему,  ожи¬
дая  дальнейших  приказаний.
 —  Все,  товарищ  полковник,  вы  свободны,  —  сказал  Федю¬
нинский.
 139

—  Одну  минуту!  —  произнес  Жданов.  —  Что  нового  на  Нев¬
ском  плацдарме?
 —  За  последние  часы  удалось  несколько  потеснить  врага.
В  направлении  Восьмой  ГРЭС  и  деревни  Арбузово.
 —  У  вас  больше  нет  вопросов  к  полковнику,  Андрей  Алек¬
сандрович?  —  спросил  Федюнинский.
 Жданов  отрицательно  покачал  головой.
 —  Вы  свободны,  —  повторил  Федюнинский.  —  Но  из  штаба
не  отлучайтесь.
 —  Итак,  попрошу  к  карте,  —  произнес  Воронов,  когда  Коро¬
лев  вышел.
 Все  подошли  к  длинному  столу.
 —  Четвертая  армия  под  командованием  генерал-лейтенанта
Яковлева  обороняет  этот  рубеж.  —  Воронов  указал  карандашом
на  карте.  —  Здесь  большое  болото  под  названием  Малуксинский
Мох.  От  него  рубеж  обороны  проходит  через  железнодорожную
станцию  Кириши  и  далее  по  правому  берегу  реки  Волхов  до
устья  вот  этой  реки  Пчевжи.  Общая  протяженность  фронта  при¬
мерно  пятьдесят  километров.
 Жданов  и  Васнецов  неотрывно  следили  за  движением  каран¬
даша.  Разумеется,  они  хорошо  знали  эти  места,  входящие  в  Ле¬
нинградскую  область.  Однако  до  сих  пор  юго-восточные  районы
области  не  привлекали  внимания  Военного  совета  фронта.
 —  Кириши  находятся  примерно  в  ста  километрах  от  Ленин¬
града,  —  задумчиво  проговорил  Жданов.
 —  Так  точно!  —  кивнул  Воронов.  —  Теперь  перейдем  к  пять¬
десят  второй.  Ею  командует  генерал-лейтенант  Клыков.  Она  рас¬
положена  вот  здесь,  южнее  четвертой,  и  обороняется  на  фронте
примерно  в  восемьдесят  километров,  по  правому  берегу  Волхова.
 Он  сделал  паузу,  давая  возможность  Жданову  и  Васнецову
вглядеться  в  карту.  Потом  продолжал:
 —  Удар  противник  нанес  в  стык  между  этими  двумя  армия¬
ми,  то  есть  из  Чудова  на  Будогощь,  с  несомненньш  намерением
продолжить  продвижение  на  северо-восток,  то  есть  на  Тихвин,
и  тем  самым  отрезать  нашу  пятьдесят  четвертую  армию.  Такова
на  сегодняшний  день  ситуация.
 Воронов  положил  карандаш  на  карту  и  выпрямился.
 Ни  Жданову,  ни  Васнецову,  не  говоря  уже  о  профессиональ¬
ном  военном  Федюнинском,  не  требовалось  много  времени,  что¬
бы  оценить,  какими  страшными  последствиями  чревата  эта  си¬
туация.  От  Будогощи  до  Тихвина  по  прямой  было  менее  восьми¬
десяти  километров.  Падение  же  Тихвина  грозило  Ленинграду
катастрофой.  Тихвин  был  той  железнодорожной  станцией,  на
140

которую  доставлялись  все  продовольственные  грузы,  направляе¬
мые  страной  в  Ленинград.
 —  Какова  боеспособность  этих  армий?  —  все  еще  не  отрывая
взгляда  от  карты,  спросил  Жданов.
 Воронов  чуть  заметно  пожал  плечами:
 —  Насколько  я  знаю,  в  состав  четвертой  армии  входят  три
стрелковые  дивизии  и  одна  кавалерийская.  Кажется,  есть  еще
один  корпусной  артиллерийский  полк  и  танковый  батальон.
Укомплектованность  частей  и  соединений  армии  невысокая;  не¬
задолго  до  моего  отъезда  из  Москвы  об  этом  докладывал  в  Ген¬
штабе  командарм  Яковлев.  У  Клыкова  же,  в  пятьдесят  второй,
имеются  две  стрелковые  дивизии,  четыре  корпусных  артполка  и
один  артиллерийско-противотанковый  полк.  Войска  армии  рас¬
тянуты,  глубины  обороны  никакой.  Несомненно,  что  этим  и  вос¬
пользовался  противник...
 Снова  наступило  молчание.
 —  Что  же  вы  советуете  делать?  —  отведя  наконец  глаза  от
карты,  спросил  Воронова  Жданов.
 —  Прежде  всего,  Андрей  Александрович,  выполнить  требова¬
ния  Ставки.
 —  Это  означает,  что  мы  должны  снять  с  нашего  фронта  че¬
тыре  дивизии?  —  резко  спросил  Васнецов.
 —  Да,  Сергей  Афанасьевич,  —  ответил  Воронов,  —  имен¬
но  так.
 —  Но  из  этого  следует...  —  с  горячностью  начал  было  Вас¬
нецов,  однако  оборвал  себя  и  умолк.
 Он,  как  и  все  остальные,  понимал,  что  приказ  Ставки  не
подлежит  обсуждению  —  его  надо  выполнять.  К  тому  же  было
ясно,  что  Тихвин  надо  спасти  во  что  бы  то  ни  стало,  его  паде¬
ние  обрекло  бы  живущий  сейчас  впроголодь  Ленинград  на  пол¬
ный  голод.  Но  примириться  с  необходимостью  ослабить  Ленин¬
градский  фронт  —  отдать  четыре  дивизии  —  было  мучительно
трудно.
 И  Воронов,  сдержанный,  методичный  и  даже  несколько  сухо¬
ватый  человек,  понял,  что  происходило  сейчас  в  душе  Васнецова,
горячего,  страстного,  вспыльчивого,  но  всем  своим  существом
преданного  тому  же  делу,  во  имя  которого  жил  он  сам.
 —  Сергей  Афанасьевич,  я  сознаю,  что  это  значит.  И  если  бы
вместо  того,  чтобы  отдать  четыре  дивизии,  была  возможность  их
получить,  я  бы  радовался  вместе  с  вами.  Однако  мы  должны  их
отдать.  Другого  выхода  нет.  Или  нам  удастся  отстоять  Тихвин,
или  Ленинград  окажется  в  двойном  кольце.
 —  Какие  части  предлагаете  отдать?  —  спросил  Жданов,  об¬
ращаясь  одновременно  к  Воронову  и  Федюнинскому.
 141

—  Полагал  бы  целесообразным,  —  после  короткого  раздумья
ответил  Федюнинский,  —  перебросить  одну  дивизию  из  восьмой
армии  и  одну  из  сорок  второй.  Если  нет  возражений,  то  я  сей¬
час  же  свяжусь  с  Трибуцем,  чтобы  готовили  транспорты  для
переброски  войск  через  Ладогу.  Что  же  касается  пятьдесят  чет¬
вертой  армии,  то  надо  срочно  посоветоваться  с  Хозиным.  Пола¬
гаю,  ему  придется  отдать  триста  десятую  и  четвертую  стрел¬
ковые.
 —  На  этом  закончим,  Андрей  Александрович?  —  спросил
Воронов.  Несмотря  на  то,  что  Воронов  был  уполномоченным
Ставки,  на  любом  совещании,  в  котором  принимал  участие  Жда¬
нов,  последнее  слово  оставалось  за  ним.
 —  Нет,  —  неожиданно  сказал  Жданов.  —  Мне  хотелось  бы
добавить  еще  несколько  слов.  Я  убежден,  что  наши  действия  по
прорыву  блокады  на  Синявинском  направлении  должны  продол¬
жаться  несмотря  ни  на  что.  Я  и  сегодня  не  исключаю,  что  про¬
рыв  может  удаться,  поскольку  немцы,  наступая  на  Тихвин,  оче¬
видно,  будут  вынуждены  снять  какую-то  часть  своих  войск,
находящихся  сейчас  в  районе  Синявина.  Это  может  изменить  со¬
отношение  сил  в  нашу  пользу.  Но  если  этого  и  не  произойдет,
то  своими  активными  действиями  с  Невского  плацдарма  мы,  во
всяком  случае,  скуем  часть  немецких  войск,  и  они  не  смогут
участвовать  в  наступлении  на  Тихвин.  Вы  согласны  со  мной?
 —  Разумеется,  —  ответил  Воронов.  —  Тем  более  что  Ставка
требует  наступление  на  Синявинском  направлении  продолжать.
Иных  указаний  не  поступало.
 —  И  не  поступит!  —  неожиданно  горячо  воскликнул  Жда¬
нов.  —  Не  может  поступить!  Если  мы  отдадим  «Невский  пята¬
чок»,  то  лишимся  единственного  плацдарма  на  левом  берегу
реки.  И  тогда  нам  снова  придется  отвоевывать  его.  И  еще  боль¬
шей  кровью!
 Слова  «снова  придется»  Жданов  произнес  с  особым  ударе¬
нием,  и  все  поняли,  что  он  имел  в  виду:  рано  или  поздно  бло¬
када  будет  прорвана.  И  прорыв  произойдет  именно  там,  в  самом
узком  месте  кольца.
 Но  когда?..
 Еще  несколько  дней  назад  каждый  из  руководителей  ленин¬
градской  обороны  был  готов  ответить  на  этот  вопрос.  Но  сегодня
ответить  на  него  с  определенностью  уже  не  смог  бы  никто...
 Вскоре  комната  опустела,  Жданов  вернулся  в  свой  кабинет,
расположенный  тут  же,  на  втором  этаже  Смольного.  Воронов  и
Федюнинский  пошли  на  узел  связи,  чтобы  переговорить  с  Хо¬
зиным.
 Васнецов  направился  в  дальний  конец  коридора,  где  находил¬
142

ся  кабинет  уполномоченного  ГКО  по  продовольственному  снаб¬
жению  города  и  войск  Ленинградского  фронта.
 Открыв  дверь,  он  молча  кивнул  поднявшемуся  навстречу
Павлову,  медленно  подошел  к  столу,  тяжело  опустился  в  кресло
и  устало  сказал:
 —  Дмитрий  Васильевич,  разговор  будет  невеселый.
 —  А  я  уж  от  веселых-то  разговоров  отвык,  —  усмехнулся
Павлов.
 Каждодневно  общаясь  с  Ждановым  и  другими  членами  Воен¬
ного  совета,  уполномоченный  ГКО  хорошо  знал  ситуацию  на
фронте.  Ему  было  известно,  что  шестнадцатого  немцы  начали
наступление  на  юго-востоке.  Однако,  будучи  человеком  штат¬
ским,  он  не  придавал  особого  значения  активизации  противника
в  районе,  отдаленном  от  Ленинграда  и  находившемся  по  ту  сто¬
рону  блокадного  кольца.  Район  этот  не  входил  в  «хозяйство*
Павлова:  маршрут,  по  которому  продовольствие  доставлялось  в
Ленинград,  лежал  намного  севернее  тех  мест.  Гораздо  боль¬
ше  волновало  Павлова  положение  на  Синявинском  направ¬
лении.
 По  лицу  секретаря  горкома  он  и  без  слов  понял,  что  никаких
радостных  событий  на  левобережном  плацдарме  не  произошло
и  не  с  хорошими  вестями  пришел  к  нему  Васнецов.  Он  терпели¬
во  смотрел  на  секретаря  горкома  и  ждал,  что  тот  скажет.
 Но  Васнецов  молчал.  Нахмурившись,  он  смотрел  куда-то
вдаль,  поверх  головы  сидевшего  перед  ним  Павлова,  и  у  того
возникло  ощущение,  что  Васнецов,  подавленный  чем-то,  просто
забыл  о  его  присутствии.
 Но  взгляд  Васнецова  не  был,  как  показалось  это  Павлову,
устремлен  в  пространство.  Просто  за  его  спиной  на  стене  висела
карта,  на  которой  красной  толстой  линией  был  проложен  марш¬
рут  доставки  продовольственных  грузов  в  Ленинград.  Именно  к
ней,  к  этой  линии,  и  был  прикован  сейчас  сумрачный  взгляд
Васнецова.
 Наконец  он  перевел  глаза  на  Павлова  и  спросил:
 —  Сколько  у  нас  на  сегодня  имеется  продовольствия?
 Павлов  встревоженно  посмотрел  на  Васнецова.  О  запасах
продовольствия  в  городе  он  ежедневно  информировал  Жданова,
хорошо  знал  о  них  и  Васнецов.  Вряд  ли  он  пришел  только  затем,
чтобы  лишний  раз  спросить  об  этом.
 Интуитивно  Павлов  чувствовал,  что  за  вопросом  Васнецова
кроется  нечто  большее,  нечто  другое,  и  еле  удерживался,  чтобы
не  воскликнуть:  «Что  случилось,  Сергей  Афанасьевич,  говори  же,
не  томи!»  Но,  взяв  себя  в  руки,  ответил  ровным  голосом:
 —  Изменений  по  сравнению  с  последней  сводкой  нет.  Два
143

транспорта  с  грузами  были  вчера  потоплены  авиацией  против¬
ника.  Таким  образом,  мы  имеем  муки  на  пятнадцать  дней,  кру¬
пы  —  на  шестнадцать,  сахара  —  максимум  на  месяц,  жиров  —
на  три  недели.
 —  А  мяса?  —  спросил  Васнецов.
 —  Мяса  совсем  мало,  Сергей  Афанасьевич.  Вы  знаете,  что
здесь  мы  целиком  зависим  от  снабжения  по  воздуху.  Предуга¬
дать,  сколько  транспортных  самолетов  будет  выделено  нам  в
ноябре,  невозможно.
 Васнецов  опустил  голову  и  о  чем-то  тяжело  задумался.
 Павлов  не  выдержал:
 —  Сергей  Афанасьевич,  что-нибудь  случилось?  Неудачи  у
Невской  Дубровки?  Что-нибудь  с  плацдармом?
 Он  вдруг  подумал,  что  немцам  удалось  ликвидировать  «Нев¬
ский  пятачок»,  сбросить  наши  войска  в  реку,  и  почувствовал,
что  лоб  его  стал  влажным.
 —  Нет,  —  медленно  покачал  головой  Васнецов,  —  плацдарм
мы  держим.  В  последние  часы  есть  даже  некоторое  продвиже¬
ние.  Немцев  удалось  еще  немного  потеснить...
 —  Так  в  чем  же  дело?!  —  воскликнул  Павлов.
 —  Посмотри  сюда,  Дмитрий  Васильевич,  —  сказал  Васнецов,
встал  и  направился  к  карте.
 Павлов  вскочил  и  последовал  за  ним.
 —  Что  будем  делать,  если  врагу  удастся  захватить  этот
район?  —  И  Васнецов  провел  ребром  ладони  восточнее  Тихвина.
 Теперь  молчал  Павлов.  Он  был  ошеломлен:  Васнецов  движе¬
нием  руки  отсек  от  Ленинграда  тот  единственный  путь,  по  кото¬
рому  страна  снабжала  город  продовольствием.
 —  Но  разве...  —  начал  Павлов,  всем  своим  существом  про¬
тивясь  страшному  предположению.
 Васнецов  прервал  его.  Он  обернулся  к  Павлову  и,  глядя  пря¬
мо  в  глаза  ему.  сказал:
 —  Немцы  захватили  Будогощь  и  продвигаются  на  северо-
восток,  к  Тихвину...
 Выполнявший  ответственнейшие  и  вместе  с  тем  жестокие
обязанности,  хорошо  сознававший,  что,  проводя  очередное  сокра¬
щение  продовольственных  норм,  он  обрекает  сотни  тысяч  людей
на  новые  лишения  и  тяготы,  Павлов  жил  все  эти  дни  одной  на¬
деждой  —  на  скорую  весть  о  прорыве  блокады.
 Ложась  спать  тут  же  у  себя  в  смольнинском  кабинете,  он
верил,  что  его  разбудит  телефонный  звонок  с  радостным  извести¬
ем.  По  утрам,  направляясь  с  очередным  докладом  к  Жданову,
он  еще  с  порога  всматривался  в  его  лицо,  чтобы  понять,  не  свер¬
шилось  ли  этой  ночью  великое  событие...
 144

Данные  о  наличии  продовольствия  в  Ленинграде  были  госу¬
дарственной  тайной,  и  только  семь  человек  в  городе,  включая
самого  Павлова,  получали  соответствующую  информацию.
 Но,  кроме  этих  цифр,  были  и  другие,  которые  Павлов,  оста¬
ваясь  один  у  себя  в  кабинете,  набрасывал  на  листке  бумаги.  Он
хранил  этот  листок  в  сейфе  отдельно  от  официальных  докумен¬
тов  и  вынимал  его,  когда  тяжесть,  лежавшая  на  его  душе,  ста¬
новилась  нестерпимой.  Там,  на  этом  клочке  бумаги,  были  расчеты
тех  новых,  резко  увеличенных  продовольственных  норм,  кото¬
рые  можно  было  бы  ввести  в  городе  на  следующий  же  день  по¬
сле  прорыва  блокады.
 Они,  эти  цифры,  оставались  пока  мечтой,  за  ними  стояли  не
тысячи  тонн  муки,  мяса,  крупы,  сахара,  а  всего  лишь  надежда...
 Теперь  она  рухнула...
 Павлов  поднял  голову  и  неуверенно  проговорил:
 —  Но,  может  быть...  до  захвата  немцами  Тихвина  мы  сумеем
прорвать  блокаду?  Или  положение  на  Синявинском  направлении
совсем  безнадежно?
 —  Я  уже  сказал:  там  идут  ожесточенные  бои,  —  сказал
Васнецов.  —  Мы  будем  продолжать  попытки  пробить  «коридор*.
Но...  —  Он  на  секунду  замолчал  и  договорил  уже  иначе,  с  явно
ощутимой  болью  в  голосе:  —  По  приказу  Ставки  мы  обязаны
перекинуть  в  угрожаемый  район  четыре  дивизии  из  состава  на¬
шего  фронта.
 Васнецов  не  прибавил  к  этим  словам  ничего.  Но  Павлов  по¬
нял:  отныне  Ленфронту  предстоит  действовать  в  ослабленном
составе,  и,  следовательно,  шансов  на  прорыв  блокады  становится
гораздо  меньше.
 —  Так...  —  тихо  сказал  Павлов.
 —  Я  предупредил  тебя,  Дмитрий  Васильевич,  что  разговор
у  нас  будет  невеселый,  —  с  горькой  усмешкой  продолжал  Вас¬
нецов.  —  И  он  еще  не  окончен.  Ты  так  и  не  ответил  на  мой  во¬
прос:  что  будет,  если  немцы  сумеют  захватить  Тихвин?  По  како¬
му  пути  пойдет  снабжение  Ленинграда?
 Павлов  посмотрел  на  карту  и  пожал  плечами:
 —  Мне  трудно  так  сразу  ответить  на  этот  сложный  вопрос.
Я  должен  посоветоваться  с  начальником  тыла.  Без  Лагунова
предложить  что-либо  не  решаюсь.
 —  Речь  идет  пока  не  о  конкретных  предложениях,  а  о  сооб¬
ражениях  общего  порядка.  Я  хочу  знать  твое  мнение:  какие  во¬
обще  имеются  возможности?
 —  Ну,  —  неуверенно  начал  Павлов,  снова  глядя  на  карту,  —
полагаю,  что,  на  самый  худой  конец,  грузы  из  страны  пришлось
бы  доставлять  сначала,  скажем,  сюда,  в  район  Заборья.  —  Он  вы-
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
145

тянул  руку  и  дотронулся  указательным  пальцем  до  едва  замет¬
ной  надписи  к  северо-востоку  от  Тихвина.  —  А  потом  уже  под¬
возить  их  к  Ладоге...
 —  На  чем?  —  резко  спросил  Васнецов.  —  Тебе  известны  эти
места?  Там,  кроме  проселочных  дорог  и  лесных  троп,  ничего
нет!  А  расстояние  от  этого  Заборья  до  Новой  Ладоги  —  более
двухсот  километров.  А  потом  по  озеру  до  Осиновца  наберется
еще  более  ста!  Всего  не  менее  трехсот  километров!  Ты  представ¬
ляешь  себе,  сколько  нужно  времени,  чтобы  этот  груз  попал  к
нам,  даже  если  его  не  разбомбят  или  не  потопят  по  дороге?
 —  Чего  ты  от  меня  требуешь,  Сергей  Афанасьевич?  —  тоск¬
ливо  произнес  Павлов.
 —  Да.  Я  понимаю...  —  сказал  Васнецов.  —  И  все  же  как  мы
станем  перевозить  грузы  к  Ладоге?  На  телегах?  На  санях?  Сот¬
ни  тонн  на  подводах  по  бездорожью?  Нет.  Это  нелепость!
 Он  нервно  зашагал  по  комнате.
 —  Сергей  Афанасьевич,  —  проговорил  Павлов,  —  но  ведь
Тихвин  не  взят,  и,  может  быть,  мы  рано  бьем  тревогу.
 —  Рано!  —  останавливаясь,  воскликнул  Васнецов  со  сдержи¬
ваемой  яростью.  —  Довольно  нам  опаздывать.  Довольно!  Мы
уже  наопаздывались,  хватит!  Некоторым  казалось,  что  и  луж¬
ские  укрепления  строить  рано:  зачем,  паника,  враг  еще  в  сот¬
нях  километров  от  Ленинграда!  А  они  нас  в  июле  спасли,  эти
укрепления!
 Он  снова  прошелся  взад  и  вперед  по  кабинету  и  продолжал
уже  спокойнее:
 —  Будем  надеяться  на  лучшее.  И  тем  не  менее  прошу  тебя
обменяться  в  предварительном  порядке  мнениями  с  Лагуновым.
И,  разумеется,  чтобы  об  этом  не  знала  ни  одна  живая  душа...  —
Помолчал  и  добавил:  —  А  я  ведь  к  тебе  не  только  за  этим  при¬
шел.  Есть  еще  одно  дело...
 Он  взял  с  письменного  стола  перекидной  календарь,  медлен¬
но  перелистал  испещренные  заметками  Павлова  листки,  поставил
календарь  на  место  и  сказал:
 —  Сядь,  пожалуйста,  Дмитрий  Васильевич,  и  постарайся  на
несколько  минут  забыть  об  этой  карте.
 Павлов,  размышляя,  о  чем  еще  может  пойти  речь,  вернулся
к  столу  и  сел,  а  Васнецов  остался  стоять,  только  облокотился
о  спинку  кресла  и,  наклонясь  к  Павлову,  заговорил  каким-то  не¬
ожиданно  робким  голосом:
 —  Хочу  посоветоваться  с  тобой...  Дело  вот  в  чем...  Скоро
Октябрьская  годовщина,  меньше  двух  недель  осталось...  Верно?
 -  Да,  —  рассеянно  кивнул  Павлов,  который  в  эти  минуты
меньше  всего  думал  о  предстоящей  дате.
 146

—  Так  вот,  —  продолжал  Васнецов,  —  мучает  меня  одна
мысль...  Неужели  мы  ничем  не  сможем  порадовать  людей?
 Павлов  пожал  плечами.
 —  Самой  большой  радостью  было  бы  узнать,  что...  —  сказал
он,  но  Васнецов  перебил:
 —  Перестань,  Дмитрий  Васильевич!  Это  я  понимаю  и  без  те¬
бя!  Может  быть,  придет  к  тому  времени  эта  радость,  а  может
быть,  и  нет...  Но  я  о  другом.  Неужели  у  тебя  нет  никаких  пред¬
ложений?..
 —  Какие  там  предложения?!  Ни  о  чем  ни  думать,  ни  гово¬
рить  сейчас  не  могу.
 —  Да  забудь  ты  об  этих  сволочах,  о  фашистах  проклятых!  —
воскликнул  Васнецов.  —  Хоть  на  две-три  минуты  забудь!  Ну,  да¬
дим  себе  пару  минут  отдыха.  Неужели  мы  его  не  заслужили?
 Он  сел  напротив  Павлова,  почти  касаясь  его  колен,  и  тихо
спросил:
 —  Слушай,  Васильевич,  тебе  в  Октябрьские  дни  бывать  у
нас  приходилось?  Ну,  на  праздники?
 —  Бывал,  конечно,  —  хмуро  ответил  Павлов.
 —  Значит,  помнишь...  Хорошо  у  нас  праздновали,  верно?..
 Он  как-то  по-детски  полураскрыл  рот,  на  лице  его  появилась
улыбка.  Казалось,  Васнецов  в  эту  минуту  и  в  самом  деле  забыл
обо  всем  и  полностью  отдался  воспоминаниям.
 —  Да,  у  нас  хорошо  праздновали,  —  повторил  он.  —
На  площади  —  военный  парад...  потом  —  демонстрация...  впере¬
ди  старые  большевики  идут,  участники  штурма  Зимнего...  за
ними  —  путиловцы,  обуховцы,  невские  машиностроители,  «Сев-
кабель»...  Сама  История  шагает!  А  на  Неве  корабли...  А  вече¬
ром,  —  помнишь,  Павлов,  как  вечером  седьмого  ноября  наш  го¬
род  выглядел!  Всюду  огни,  от  Зимнего  до  Московского  вокзала
весь  проспект  —  точно  Млечный  Путь...  А  народу,  пароду-то  —
не  протолкнешься!  Витрины  сверкают...
 —  Не  трави  душу,  Сергей  Афанасьевич...
 Но  Васнецов,  казалось,  не  слышал  Павлова.  Светлая  улыбка
не  сходила  с  его  лица.
 —  На  стенах  —  флаги  красные  полощутся...  А  в  домах  —
песни,  музыка,  танцуют...
 Васнецов  умолк  на  мгновение  и  вдруг  неожиданно  резким
движением  положил  руку  Павлову  на  колено,  сжал  его  и,  весь
подавшись  вперед,  проговорил:
 —  Слушай,  Дмитрий,  можем  мы  к  празднику  хоть  чем-то  по¬
радовать  людей?  А?  Можем?  Ну  хоть  чем-нибудь!  Ну  пусть  не
всех,  хоть  детишек  только,  а?
 10
 147

Павлов  молчал.  Слушать  Васнецова  было  для  него  пыткой.
Наконец  он  отозвался  чуть  слышно:
 —  Это  жестоко,  Сергей  Афанасьевич!  Как  ты  можешь...
 Не  договорил  и  махнул  рукой.
 —  Знаю,  все  знаю,  прости!  —  сказал  Васнецов.  —  Понимаю,
прикажи  тебе:  голодай  неделю,  в  рот  ничего  не  бери,  но  накор¬
ми  людей  —  сделаешь!  А  сейчас  от  тебя  другое  требуется  —  най¬
ти...  суметь!  Надо  что-то  придумать,  Дмитрий!  Хоть  детишкам!
Ну,  давай  вместе  в  Новую  Ладогу  слетаем,  моряков  поднимем,
они  и  в  шторм  пойдут,  если  мы  им  скажем  зачем!
 —  Ты  сам  знаешь,  что  они  и  так  почти  месяц  в  любой  шторм
выходят.  Их  агитировать  нечего...
 —  Верно,  знаю,  но  все  же!..  Неужели  мы  не  сможем  дать
людям  на  праздники  хоть  маленькую  прибавку?
 Павлов  в  упор  посмотрел  на  Васнецова.
 —  Дать  седьмого  ноября  прибавку,  чтобы  отнять  ее  восьмого,
да?  —  жестко  спросил  он.  —  Отнять,  чтобы  покрыть  перерасход?
 Васнецов  отвел  глаза.
 Наступило  гнетущее  молчание.
 Павлов  почувствовал,  что  не  в  силах  его  вынести.  Он  встал,
отошел  к  стене.  Потом  вернулся,  сел  в  кресло  за  стол  и,  глядя  в
разложенные  бумаги,  чтобы  только  не  видеть  глаз  Васнецова,
сказал  холодно  и  отчужденно:
 —  Впрочем,  ты  секретарь  горкома.  Посоветуйся  с  Андреем
Александровичем,  и  примите  решение.  Будет  выполнено.
 —  Нет,  —  покачал  головой  Васнецов  и  тихо  добавил:  —  Ты
прав...
 Павлов  поднял  голову,  посмотрел  на  Васнецова  и  увидел,  что
лицо  его  приняло  прежнее,  напряженно  жесткое  выражение.
 Несколько  секунд  Васнецов  сидел  неподвижно.  Потом  встал
и  направился  к  двери.
 —  Подожди,  Сергей  Афанасьевич!  —  неожиданно  вырвалось
у  Павлова,  когда  тот  уже  взялся  за  ручку  двери.  —  Подожди
минуту,  —  повторил  он,  —  дай  мне  подумать...  —  И  сжал  ладо¬
нями  виски.
 Стучал  метроном  в  маленьком  ящичке  на  столе.  Десять  се¬
кунд...  двадцать...  минута.
 Наконец  Павлов  резко  поднялся,  подошел  к  все  еще  стояв¬
шему  у  двери  Васнецову  и  проговорил:
 —  Может  быть,  рискнуть?..  Попробовать?..  В  порядке  край¬
него  исключения...  Доложим  Военному  совету...  По  двести  грам¬
мов  сметаны  и  по  сто  —  картофельной  муки...
 Он  произносил  эти  слова  неуверенно,  видимо  все-таки  сомне¬
148

ваясь  в  возможности  осуществления  того,  что  предлагал.  Помол¬
чал  и  уже  решительно  закончил:
 —  Только  детям!..
 —  А...  взрослым?
 —  Ничего!
 —  Павлов!
 —  Ну...  ну,  хорошо.  Найдем  по  четыре  штуки  соленых  поми¬
доров.  Ну...  по  пять.  Это  все.  Предел!..
 Генерал-майор  Федюнинский  вернулся  из  подземного  помеще¬
ния,  где  находился  узел  связи,  в  свой  кабинет  на  втором  этаже
Смольного.
 Необходимые  распоряжения  были  отданы.  Командующий
64-й  армией  получил  приказ  передать  две  дивизии  в  4-ю  армию.
Военным  советам  8-й  и  42-й  армий  было  дано  указание  выделить
по  одной  стрелковой  дивизии.  Командующему  Ладожской  флоти¬
лией  Черокову  и  штабу  ВВС  фронта  приказано  обеспечить  пере¬
броску  этих  войск,  а  также  6-й  отдельной  бригады  морской  пехо¬
ты,  со  всей  боевой  техникой  и  тылами,  через  Ладогу.
 Все,  что  должен  был  сделать  Федюнинский  после  совещания
у  Жданова,  казалось,  было  уже  сделано.  Но  командующего  не  по¬
кидала  мысль,  что  один  волновавший  его  вопрос  так  и  остался
нерешенным...
 Намерение  поставить  этот  вопрос  перед  Ставкой  появилось  у
Федюнинского  уже  на  второй  день  после  внезапного  отъезда  Жу¬
кова  в  Москву.  Однако  вскоре  в  Ленинград  прибыл  Воронов  с  при¬
казом  о  наступлении,  на  плечи  Федюнинского  легла  огромная
работа  по  подготовке  предстоящей  операции,  он  решил  повре¬
менить.  Но  теперь  мысль  о  необходимости  высказать  то,  о  чем
он  молчал  все  эти  дни,  снова  настойчиво  овладела  Федюнинским.
 ...Когда  началась  война,  Герой  Советского  Союза  Федюнинский,
тогда  еще  полковник,  командовал  корпусом  в  Киевском  Особом
военном  округе  и  был  в  числе  тех  командиров,  чьи  войска  не  дрог¬
нули,  не  отступили  под  мощными  ударами  врага  и  оставили  за¬
нимаемые  позиции  лишь  по  приказу.  А  еще  раньше,  на  Халхин-
Голе,  он  успешно  командовал  полком,  и  с  тех  пор  его  хорошо
знал  Жуков.
 В  конце  июля  сорок  первого  года,  сразу  после  вступления
Жукова  в  командование  Резервным  фронтом,  последовал  при¬
каз:  Федюнинскому  принять  командование  одной  из  армий,  вхо¬
дивших  в  состав  этого  фронта.
 Но  тут  Федюнинский,  теперь  уже  генерал-майор,  долго  не  за¬
держался,  хотя  в  первых  числах  сентября,  выезжая  на  КП  Ро¬
коссовского,  чтобы  договориться  о  взаимодействии,  он  еще  не
149

знал,  что  уже  не  вернется  на  свой  командный  пункт.  В  штабном
автобусе  Рокоссовского  ему  неожиданно  вручили  телеграмму  из
Москвы.  Телеграмма  была  подписана  Жуковым,  и  в  ней  содер¬
жалось  всего  три  слова:  «Немедленно  прибыть  Генштаб».
 Федюнинский  не  мог  понять,  что  произошло.  Почему  Жуков,
штаб  которого  находился  в  районе  Гжатска,  телеграфирует  из
Москвы?  И  почему  вызывает  в  Москву  его,  Федюнинского?  Ро¬
коссовский,  которому  генерал  показал  телеграмму,  лишь  не¬
доуменно  пожал  плечами.
 Зная  характер  Жукова,  Федюнинский,  естественно,  медлить
не  стал.  Не  заезжая  в  свою  армию,  он,  как  был  в  этот  теплый
сентябрьский  день  без  шинели  и  каких  бы  то  ни  было  личных
вещей,  на  фронтовой  «эмке»  помчался  в  Москву,  всю  дорогу
размышляя:  зачем  вызывают?
 Не  получил  он  разъяснения  и  в  Генеральном  штабе,  куда
добрался  уже  после  полуночи.  Никто  в  управлениях  не  мог  от¬
ветить  Федюнинскому,  не  только  зачем  его  вызвали,  но  и  где
находится  подписавший  вызов  Жуков.
 Наконец  Федюнинскому  повезло  —  в  коридоре  он  встретил
Василевского.  Заместитель  начальника  Генштаба,  когда  Федю¬
нинский  обратился  к  нему,  сказал,  не  останавливаясь:
 —  Знаю,  знаю,  зачем  вы  понадобились.  Но  разговаривать
некогда  —  тороплюсь  на  доклад  к  Верховному.  А  вы  поезжайте
к  Жукову  на  дачу.  Немедленно.
 С  одним  из  порученцев  Василевского,  все  в  той  же  фронто¬
вой,  испятнанной  камуфляжем  «эмке»  Федюнинский  помчался
за  город.  Машина  выскочила  на  Минское  шоссе,  забитое  дви¬
гавшимися  по  направлению  к  Кубинке  танками,  грузовиками,
колоннами  войск,  и,  часто  съезжая  на  самую  обочину,  чтобы  не
застрять  в  какой-нибудь  пробке,  добралась  наконец  до  поворота
на  Рублево.
 Здесь  было  посвободнее.  Лишь  иногда  навстречу  проносились
легковые  машины,  мигая  окрашенными  в  густой  синий  цвет,  при¬
крытыми  козырьками  фарами.  Время  от  времени  порученец,
сидевший  на  заднем  сиденье,  наклонялся  к  плечу  шофера  и  ко¬
ротко  бросал:  «Направо...  теперь  прямо...  снова  направо...»  На¬
конец  он  скомандовал:  «Стоп!»  Машина  остановилась  у  смутно
различимой  железной  ограды.
 Жукова  на  даче  не  оказалось.  Его  адъютант,  знакомый  Фе¬
дюнинскому  еще  по  Халхин-Голу,  сказал,  что  «генерал  армии
приказал  поужинать  и  ложиться  спать».
 В  столовой  был  накрыт  стол.  Федюнинскому  бросился  в  гла¬
за  нарезанный  ломтями  кроваво-красный  арбуз.  Он  присел,  на¬
скоро  поел  и  тут  же  на  диване  устроился  спать.
 150

Утром  его  разбудил  сам  Жуков.  Едва  Федюнинский  раскрыл
глаза  и  торопливо  поднялся  с  дивана,  Жуков  в  обычной  своей
резковатой,  лаконичной  манере  спросил:
 —  Зачем  вызван,  знаешь?
 —  Никак  нет,  —  ответил  Федюнинский.
 —  В  Ленинграде  тяжелое  положение.  Я  назначен  коман¬
дующим.  Летишь  со  мной.  Собирайся.
 Жуков  уже  направлялся  к  двери,  когда  Федюнинский  спро-
сил,  в  качестве  кого  ему  надлежит  лететь  в  Ленинград.
 —  Пока  будешь  моим  заместителем.  Там  посмотрим,  —  бро¬
сил  через  плечо  Жуков.  —  Собирайся,  машина  ждет,  едем  на
аэродром.  По  дороге  возьмем  Козина.
 Федюнинский  даже  не  заикнулся,  что  собирать  ему  нечего,
что  приехал  он  сюда  в  чем  был  и  все  его  имущество  —  планшет
с  картами,  блокнотом  и  набором  цветных  карандашей.
 Он  быстро  побрился,  благо  в  ванной  комнате  на  полочке  на¬
шел  бритвенный  прибор,  умылся  и  через  десять  минут  уже  схо¬
дил  с  крыльца,  у  которого  стояла  машина.  Возле  нее  нетерпе¬
ливо  прохаживался  Жуков.
 ...Так  Федюнинский  оказался  в  Ленинграде,  где  получил
приказ  вступить  в  командование  42-й  армией,  от  которой  в  те
дни  зависела  судьба  города.  А  тремя  неделями  позже  на  КП  ар¬
мии  раздался  телефонный  звонок,  и  Федюнинский  услышал  зна¬
комый  голос  Жукова.  Он  собрался  доложить  обстановку,  но  Жу¬
ков  прервал  его:
 —  Вы  не  забыли,  что  являетесь  моим  заместителем?  Приез¬
жайте  немедленно.
 Прибыв  в  Смольный,  Федюнинский  застал  Жукова  в  явно
предотъездном  состоянии.  Ящики  его  письменного  стола  были
выдвинуты,  дверца  массивного  несгораемого  шкафа  открыта,  на
столе  лежали  аккуратно  разложенные  папки  и  стопка  бумаг,
прижатая  тяжелым  пресс-папье.
 Едва  Федюнинский  переступил  порог,  Жуков  объявил:
 —  Вступай  в  командование  фронтом.  Знакомить  с  обста¬
новкой  не  буду,  знаешь  ее  не  хуже,  чем  я.  А  меня  срочно
вызывают  в  Ставку.
 С  этими  словами  Жуков  подошел  к  пустому  сейфу,  резко
захлопнул  дверцу,  со  звоном  повернул  ключ  в  замке  и  передал
его  Федюнинскому.
 С  тех  пор  прошли  считанные  дни...
 Десятки  сложнейших  и  неотложных  проблем  встали  перед
новым  командующим  фронтом.
 Еще  в  сентябре  противник  начал  ожесточенные  атаки  на
Моонзундские  острова  и  полуостров  Ханко.
 151

После  захвата  немцами  Прибалтики  эти  удерживаемые  со¬
ветскими  моряками  укрепления  оказались,  по  существу,  в  глу¬
боком  тылу  врага.  Стратегическое  их  значение  было  очень  ве¬
лико,  они  запирали  вход  в  Финский  залив  и,  следовательно,  пре¬
граждали  немецким  судам  путь  в  Кронштадт,  прикрывали  мор¬
ские  подступы  к  Ленинграду  и  сосредоточенный  в  Финском  за¬
ливе  Балтийский  флот.  На  Моонзундских  островах  были  распо¬
ложены  аэродромы,  с  которых  советские  летчики  наносили  пер¬
вые  бомбовые  удары  по  Берлину  и  другим  жизненно  важным
центрам  Германии.
 Ожесточенные  атаки  на  Ханко  и  острова  немцы  вели  бес¬
прерывно.  Еще  четырнадцатого  сентября  им  удалось  высадить
на  острове  Сааремаа  морской  десант.  Двадцать  дней  защитники
острова  вели  неравный  бой,  и  лишь  в  начале  октября  остатки
Сааремааского  гарнизона  вынуждены  были  эвакуироваться  на
остров  Хиума.
 Вскоре  немцы  предприняли  новую  попытку  овладеть  клю¬
чом  от  Финского  залива.  Это  было  как  раз  после  отъезда  Жу¬
кова  из  Ленинграда,  когда  Федюнинский  вступил  в  командо¬
вание  фронтом.  Немецкий  десант  высадился  на  остров  Хиума,
и  после  недели  ожесточенных  боев  советским  морякам  пришлось,
взорвав  береговые  батареи,  перебраться  на  полуостров  Ханко.
 Борьба  за  эту  военно-морскую  базу,  расположенную  у  се¬
верного  входа  в  Финский  залив,  приобрела  особую  остроту...
 Уже  почти  четыре  месяца  ее  героически  оборонял  немно¬
гочисленный  гарнизон  под  командованием  генерала  Кабанова.
С  запада,  юга  и  востока  полуостров  омывали  морские  волны.
С  тыла  —  с  севера  —  наступали  войска  финнов.  Маннергейм
обратился  к  гарнизону  Ханко  с  личным  посланием,  воздавая
должное  героизму  моряков  и  убеждая  их  в  бесполезности  даль¬
нейшего  сопротивления.  Защитники  Ханко  отправили  финскому
маршалу  ответное  письмо,  очень  похожее  на  то,  что  в  свое
время  послали  запорожцы  турецкому  султану.  Начиналось
оно  так:
 «Его  высочеству  прихвостню  хвоста  ее  светлости  кобылы  им¬
ператора  Николая,  сиятельному  палачу  финского  народа,  свет¬
лейшей  обер-шлюхе  берлинского  двора,  кавалеру  бриллиантового,
железного  и  соснового  креста  барону  фон  Маннергейму...»
 Однако  положение  на  Ханко  с  каждым  днем  становилось
все  труднее.  Командование  Балтфлота  и  Федюнинский  пришли
к  выводу,  что  гарнизон  базы  сделал  все,  что  было  в  человече¬
ских  силах,  и  поставили  перед  Ставкой  вопрос  об  эвакуации
защитников  полуострова...
 Это  была  далеко  не  единственная  и,  конечно,  не  главная
152

проблема,  которую  должен  был  решить  новый  командующий.
Главная,  всепоглощающая  задача  состояла  в  том,  чтобы  подго¬
товить  и  провести  операцию  по  прорыву  блокады.
 Но  теперь,  когда  немцы  вышли  к  Будогощи,  все  затмила
угроза  окружения  города  вторым  вражеским  кольцом.  Пред¬
отвратить  эту  угрозу  могли  лишь  54-я  и  4-я  армии.  Там,  за
кольцом,  решалась  теперь  судьба  Ленинграда.
 Больше  медлить  Федюнинский  не  мог.  Вопрос,  который  он
со  дня  на  день  собирался  поставить  перед  Ставкой,  не  терпел
отлагательства.
 «Я  должен  это  сделать!  —  думал  Федюнинский,  устало  под¬
перев  голову  руками.  —  Как  бы  это  ни  было  истолковано.  Обя¬
зан  сделать.  Именно  сейчас.  В  иных  случаях  нерешительность
хуже  трусости».
 И  он  резким  движением,  точно  боясь,  что  передумает,  снял
телефонную  трубку  аппарата  ВЧ  и,  стараясь  унять  волнение,
набрал  номер...
 Рано  утром  в  кабинет  командующего  неожиданно  вошел
Жданов.
 Федюнинский  сидел  за  письменным  столом.  Ему  удалось  не¬
много  поспать,  и  он  чувствовал  себя  отдохнувшим.
 Жданов  быстрыми  шагами  пересек  кабинет  и,  подойдя
к  столу  Федюнинского,  потряс  какой-то  зажатой  в  руке  бу¬
мажкой:
 —  Что  это  значит,  Иван  Иванович?!
 Федюнинский  пожал  плечами  и,  чувствуя,  что  Жданов  на¬
ходится  в  состоянии  крайнего  недовольства,  с  недоумением  от¬
ветил  :
 —  Не  могу  знать,  Андрей  Александрович!  Что  произо¬
шло?  Я...
 —  Нет,  вы  можете  знать,  вы  знаете,  товарищ  Федюнин¬
ский!  —  почти  выкрикнул  Жданов  и  резким  движением  поло¬
жил  на  стол  перед  генералом  листок  папиросной  бумаги,  на  ка¬
кой  обычно  печатались  шифровки.
 Федюнинский  поднес  листок  к  глазам  и  все  понял.  Ставка
приказывала  командующему  войсками  54-й  армии  генерал-лей¬
тенанту  Хозину  вступить  в  командование  войсками  Ленинград¬
ского  фронта,  а  генерал-майор  Федюнинский  назначался  коман¬
дующим  войсками  54-й  армии.
 —  Вы  хотите  сказать,  что  это  для  вас  неожиданность?  —  не
спуская  глаз  с  Федюнинского,  гневно  спросил  Жданов.
 Нет,  приказ  Ставки  не  был  для  Федюнинского  неожиданным.
153

Единственное,  чего  он  действительно  не  ожидал,  —  что  все
решится  так  быстро,  буквально  в  считанные  часы.
 —  Вы  можете  мне  не  отвечать,  —  продолжал  Жданов,  —
я  только  что  звонил  в  Москву  и  знаю  о  вашем  ночном  разговоре
с  Василевским.
 Несколько  секунд  Федюнинский  молчал.  Потом  тихо  сказал:
 —  Да,  Андрей  Александрович,  это  я  поставил  вопрос  о  не¬
обходимости  перемещения.
 —  Как  же  вы  могли?!  —  Жданов  хотел  что-то  добавить,  но
лишь  махнул  рукой  и  стал  торопливо  ходить  по  кабинету  от
одной  стены  к  другой,  видимо,  стараясь  успокоиться.
 Федюнинский  неподвижно  стоял  за  своим  столом,  молча  сле¬
дя  за  Ждановым.  Тот  наконец  остановился  и  повторил:
 —  Как  же  вы  могли,  Иван  Иванович?..  Как  сочли  возмож¬
ным  обратиться  в  Ставку,  не  посоветовавшись  предварительно
со  мной?  Допустим,  вы  решили  сделать  это  через  голову  члена
Военного  совета.  Но  я  ведь  еще  и  секретарь  ЦК,  а  вы  комму¬
нист!
 —  Да,  —  тихо  ответил  Федюнинский,  —  я  коммунист.  И  по¬
тому  не  мог  не  сделать  того,  что  требовала  от  меня  партийная
совесть.
 Жданов  пристально  поглядел  на  Федюнинского,  подошел  к  од¬
ному  из  стоявших  перед  столом  кожаных  кресел,  сел  и  уже
спокойнее  сказал:
 —  Я  не  понимаю  вас.  В  чем  дело?  Объясните  причины.
 Федюнинский  вышел  из-за  стола,  встал  за  широкой  прямо¬
угольной  кожаной  спинкой  второго  кресла,  против  Жданова.
 —  Разрешите  доложить,  товарищ  Жданов...  —  начал  он,  но
осекся.  Волнение  мешало  ему  говорить.  Он  сделал  короткую
паузу  и  уже  иным,  неофициальным  тоном  продолжал:  —  Андрей
Александрович,  прошу,  поймите  мои  действия  правильно!  Есть
три  обстоятельства,  которые  заставили  меня  обратиться  в  Став¬
ку  с  этой  просьбой.  Я  уже  две  недели  временно  исполняю  обя¬
занности  командующего.  Быть  временным  не  привык,  а  на  «по¬
стоянного»,  честно  вам  говорю,  не  претендую.  Полагаю,  что  не
имею  для  этого  необходимого  опыта...
 —  К  чему  такая  самокритика?  —  поморщившись,  прогово¬
рил  Жданов.
 —  Нет,  нет,  —  быстро  сказал  Федюнинский,  —  поверьте,
то,  что  я  сейчас  говорю,  мною  взвешено  и  продумано.  Вам  хо¬
рошо  известно,  что  я  вступил  в  командование  фронтом  вслед¬
ствие  особого  стечения  обстоятельств:  товарищ  Жуков  отбыл
внезапно,  а  тяжелое  положение  под  Москвой,  очевидно,  не  дало
возможности  Ставке  обстоятельно  обсудить  вопрос  о  его  преемни¬
154

ке.  Это  —  первое.  Теперь  второе.  Генерал  Хозин  по  званию  выше
меня,  он  генерал-лейтенант,  я  генерал-майор,  да  и  в  звании  этом
нахожусь  всего  два  месяца...
 —  Дело  не  в  звании,  —  снова  прервал  его  Жданов.
 —  Согласен.  И  тем  не  менее  уверен,  что  положение,  при
котором  старший  по  званию  военачальник,  к  тому  же  обладаю¬
щий  гораздо  большим,  чем  я,  командным  опытом,  находится
у  меня  в  подчинении,  ненормально.  Вы,  Андрей  Александро¬
вич,  конечно,  этого  не  знаете,  но  в  свое  время,  когда  Хозин
уже  командовал  дивизией,  я  служил  у  него  всего  лишь  комба¬
том.  Да  и  в  качестве  командующего  сорок  второй  я  совсем  не¬
давно  подчинялся  Хозину  как  начальнику  штаба  фронта.
 Федюнинский  говорил  теперь  без  запинки,  потому  что  все
эти  слова  он  мысленно  произносил  уже  не  раз  с  тех  пор,  как
уехал  Жуков.
 —  Вы  привели  две  причины,  —  сказал  Жданов.  —  Какова
же  третья?
 —  Третья?.,  Третью,  Андрей  Александрович,  подсказывает
сама  жизнь,  сегодняшний  день.  Думаю,  в  новых  обстоятельствах
многое  будет  зависеть  от  действий  пятьдесят  четвертой.
 Он  умолк.
 Жданов  слегка  развел  руками  и  сказал  с  сомнением  в  го¬
лосе:
 —  Но  производить  перемещение  в  такой  момент...
 —  Именно  в  такой  момент  это  и  необходимо,  Андрей  Алек¬
сандрович,  —  горячо  отозвался  Федюнинский.
 —  И  все  же...  я  не  уверен,  —  как  бы  размышляя  вслух,
проговорил  Жданов.
 —  А  если  враг  отрежет  пятьдесят  четвертую?!  —  воскликнул
Федюнинский.  —  Вспомните,  Андрей  Александрович,  на  долю
этой  армии  выпала  трудная  судьба.  Сначала  ею  командовал...  —
он  замялся  немного,  —  человек,  которого  Ставка  сочла  нужным
освободить.  Теперь  армия  оказалась  в  сложном  положении,  по¬
скольку  в  ее  тылу  развивает  наступление  противник.  В  нелег¬
ком  положении  и  войска  по  эту  сторону  кольца.  Ясно,  что  в  та¬
кой  ситуации  и  во  главе  фронта  и  во  главе  армии  должны
стоять  люди,  оказавшиеся  на  этих  постах  не  в  результате  слу¬
чайного  стечения  обстоятельств,  а  в  соответствии  со  своими  де¬
ловыми  качествами.
 —  Боитесь,  что  не  справитесь  с  руководством  фронтом?
 —  Я  ничего  не  боюсь,  товарищ  Жданов,  —  твердо  сказал
Федюнинский.  —  С  первых  дней  войны  я  почти  не  выходил  из
боев.  Но  я  коммунист  и  привык  говорить  честно,  в  особенности
когЖа  речь  идет  об  интересах  Родины.  Да  ведь  и  не  в  тыл  же
 155

я  прошусь,  Андрей  Александрович!..  А  за  то,  что  поторопился,
позвонил  в  Москву,  не  посоветовавшись  с  вами,  простите.  Ви¬
новат.
 Наступило  молчание.
 —  Скажите,  —  проговорил  Жданов,  —  я  спрашиваю  вас  как
профессионального  военного  и  как  коммуниста:  каковы,  с  ва¬
шей  точки  зрения,  перспективы  боев  на  левобережье?
 —  Принимая  во  внимание  создавшееся  положение,  реальной
возможности  прорыва  блокады  в  ближайшее  время  не  вижу.
 —  Так...  —  подытожил  Жданов.  —  Тогда  второй  вопрос:  а
вы  не  думаете,  что  немцы  одновременно  с  наступлением  за  пре¬
делами  блокадного  кольца  могут  снова  начать  активные  дей¬
ствия  непосредственно  под  Ленинградом?
 —  Конечно,  полностью  исключить  такую  возможность  нель¬
зя.  И  все  же  я,  как  и  Жуков,  полагаю,  что  для  серьезного  штур¬
ма  Ленинграда  у  немцев  сейчас  сил  не  хватит.  Тем  более  в  усло¬
виях  их  наступления  на  Тихвинском  направлении.
 Некоторое  время  Жданов  сосредоточенно  молчал.  Потом  пе¬
регнулся  через  стол,  взял  принесенный  им  листок  папиросной
бумаги,  бросил  на  него  взгляд,  точно  желая  восстановить  в  па¬
мяти  текст  телеграммы,  встал  и  сказал:
 —  Ладно,  Иван  Иванович.  Не  скажу,  что  вы  меня  во  всем
убедили.  Могли  бы  быть  и  другие  варианты  решения.  Но  с  од¬
ним  я  согласен:  вас  направляют  на  очень  трудный  и  ответ¬
ственный  участок.  Поэтому  возражать  не  буду.
 X
 Суровцев  лежал  поверх  одеяла  в  байковой  пижаме,  брюки  ко¬
торой  едва  доходили  ему  до  щиколоток.  Несколько  дней  назад
его  перевели  в  разряд  «ходячих».  Рана  заживала  быстро,  гипс
сняли,  и  рука  уже  не  походила  на  большой  обрубок.
 Настроение  у  Суровцева  было  скверное  —  надежд  на  то,
что  не  сегодня-завтра  по  радио  сообщат  о  прорыве  блокады,
становилось  все  меньше.
 Суровцев  пробовал  отвлечься,  пытался  читать,  но  темнело
рано,  а  свет  в  палатах  теперь  разрешали  включать  только  на
полчаса  перед  отбоем,  —  экономили  электроэнергию.
 Веру  Суровцев  видел  не  часто.  Иногда  она  заходила  к  нему
в  палату,  но,  как  правило,  ненадолго,  всего  на  две-три  минуты.
Он  целыми  днями  ждал  этих  минут,  лежа  на  койке,  не  спускал
глаз  с  двери  в  надежде,  что  вот-вот  на  пороге  появится  Вера.
 Но  когда  она  и  в  самом  деле  появлялась,  с  Суровцевым  про¬
исходило  что-то  странное.  Он  весь  внутренне  напрягался,  на
156

вопросы  о  самочувствии  отвечал  односложно,  даже  угрюмо,  точ¬
но  ему  хотелось,  чтобы  Вера  как  можно  скорее  ушла.
 А  как  только  дверь  за  ней  закрывалась,  начинал  клясть  себя
за  нелепое  поведение,  снова  с  надеждой  глядел  на  дверь,  обещая
себе,  что  если  Вера  опять  придет,  то  все  будет  иначе.
 Время  от  времени  Суровцев  выходил  из  палаты,  убеждая  се¬
бя,  что  идет  послушать  радио  или  поболтать  в  «курилке».  Но,
прослушав  очередную  сводку,  начинал  бродить  по  коридору,
каждый  раз  замедляя  шаги  у  «сестринской»  комнаты.
 Однако  стоило  ему  встретить  Веру  в  коридоре,  как  с  ним
мгновенно  происходила  обычная  перемена.  Точно  что-то  захло¬
пывалось,  замыкалось  в  его  душе,  и  он,  поспешно  кивнув,  уско¬
рял  шаг  или  просто  отворачивался  и  проходил  мимо,  делая
вид,  что  не  видит  ее.
 Суровцев  сам  не  понимал,  почему  так  странно  себя  ведет.
 А  Вера  как  будто  ничего  не  замечала.  Обращаясь  к  Суров¬
цеву,  она  разговаривала  с  ним  ровно,  даже  ласково,  точно  с  кап¬
ризным  ребенком,  и  это  еще  больше  раздражало  его.  Он  при¬
ходил  к  выводу,  что  Вера  заглядывает  к  нему  в  палату  лишь
по  обязанности,  что  если  бы  она  и  в  самом  деле  проявляла  ин¬
терес  к  нему,  то  наверняка  как-то  реагировала  бы  на  его  на¬
рочитую  сухость  и  отчужденность.  Сознание  ее  безразличия  му¬
чило  Суровцева.
 Как-то  раз  Савельев  сказал  ему:
 —  А  гы,  капитан,  к  Вере-то  нашей,  похоже,  неровно  ды¬
шишь...
 И  Суровцев,  у  которого  установились  с  Андреем  хорошие,
товарищеские  отношения,  неожиданно  взорвался:
 —  Не  говори  глупостей,  дурак!  Сейчас  война  идет!  Это
у  тебя,  видать,  одни  девки  на  уме!
 Суровцев  и  в  самом  деле  был  уверен,  что  Савельев  говорит
глупости.  Успокоившись,  он  сказал  Андрею,  по-мальчишески
обиженно  поджавшему  пухлые  губы:
 —  Прости,  лейтенант!  Издергался  я,  видать,  от  безделья.
Только  Вера  тут  ни  при  чем.
 ...И  вот  он  лежал  на  спине,  с  горечью  размышляя  о  том,
что  прошел  еще  один  бесцельно  прожитый  день,  нетерпеливо
поглядывая  на  дверь,  тайно  надеясь,  что  зайдет  Вера.
 Но  она  все  не  появлялась.
 Суровцев  посмотрел  на  свои  карманные  часы.  Те  самые,
дареные,  с  надписью,  которую  не  раз  перечитывал  Савельев,  при¬
стававший  с  расспросами,  в  чем  именно  заключалась  «отлич¬
ная  служба»  Суровцева,  за  что  конкретно  он  награжден  ча¬
сами.
 157

Стрелки  показывали  без  четверти  десять,  до  отбоя  оставалось
пятнадцать  минут.
 Сейчас  придет  из  «курилки»  Савельев  и  начнет  ныть,  что
должен  как  можно  скорее  вернуться  на  завод  к  своим  несобран¬
ным  танкам.  Как  будто  без  него  там  некому  закончить  ремонт!..
 Суровцев  спустил  ноги  с  кровати,  нащупал  стоптанные  боль¬
ничные  тапочки,  встал  и  вышел  в  коридор.
 Чуть  шаркая  спадающими  с  ног  тапочками  по  покрытому
линолеумом  полу,  Суровцев  не  спеша  шел  по  коридору.  Не  со¬
знаваясь  в  этом  самому  себе,  он  надеялся  случайно  встретить
здесь  Веру.
 Давно  уже  были  изучены  все  ее  маршруты.  Суровцев  знал,
когда  она  сопровождает  врача  на  обходе,  когда  делает  больным
перевязки,  в  какие  палаты  к  наиболее  тяжелым  больным  чаще
всего  заходит...
 Еще  не  дойдя  до  «сестринской»,  он  понял,  что  там  никого
нет,  иначе  на  пол  падала  бы  полоска  света.
 Он  был  рад  и  не  рад  этому,  потому  что  одновременно  и
стремился  к  встрече  с  Верой  и  боялся  ее.  Но  продолжал  идти
вперед,  дошел  до  «сестринской»,  убедился,  что  дверь  в  комнату
плотно  закрыта.  И  тут  вдруг  ему  захотелось  приоткрыть  дверь,
лишь  чуть-чуть  приоткрыть,  чтобы  удостовериться,  что  Веры
там  нет.
 «А  если  она  там?..»  —  с  тревогой  подумал  он.  Но  рука  уже
тихо  надавливала  на  дверную  ручку.
 Неожиданно  дверь  поддалась,  и  Суровцев  увидел  Веру.  Она
сидела  за  столом  и  что-то  писала.  Он  хотел  опять  захлопнуть
дверь,  но  в  этот  момент  Вера  подняла  голову.
 —  Вам  что-нибудь  надо,  Володя?  —  спросила  она.
 Не  переступая  порога,  он  ответил:
 —  Нет-нет.  Мне  ничего  не  надо.  Я  просто  так.  Случайно.
Не  хочу  вам  мешать.
 Теперь  можно  было  закрыть  дверь.
 Но  Вера  сказала:
 —  Вы  мне  совсем  не  мешаете.  Заходите!
 И  он  нерешительно  шагнул  в  комнату.
 В  мятой,  не  подходящей  ему  по  росту  байковой  пижаме
Суровцев  казался  себе  нелепым,  смешным.  Привычно  прижи¬
мая  к  груди  полусогнутую  руку,  он  смущенно  стоял  перед
Верой.
 —  Почему  сняли  перевязь?  —  неожиданно  строго  спросила
она,  и  голос  ее  прозвучал  как-то  необычно,  как-то  деревянно,
точно  чужой.  —  Я  же  вам  несколько  раз  говорила,  что,  если
встаете  с  постели,  рука  должна  быть  на  перевязи.
 158

—  Я  сейчас  уйду,  —  хмуро  сказал  Суровцев,  внутренне  ра¬
дуясь,  что  Вера  сама  нашла  повод  для  разговора.
 —  Подождите.
 Вера  встала,  подошла  к  стоявшему  у  стены  застекленному
шкафчику,  вынула  бинт,  оторвала  от  него  длинный  кусок,  сло¬
жила  вдвое,  связала  и,  подойдя  к  Суровцеву,  надела  ему  на
шею.
 Вера  была  гораздо  ниже  его  ростом,  Суровцев  не  догадался
наклонить  голову,  и  ей  пришлось  подняться  на  цыпочки.  Пере¬
кидывая  бинт,  она  на  какую-то  секунду  коснулась  его  всем  те¬
лом.  Суровцев  вздрогнул  и  от  неожиданности  чуть  отшатнулся.
Он  испугался,  что  Вера  заметила  его  замешательство,  покраснел,
внутренне  проклиная  себя  за  то,  что  выглядит  робким  мальчиш¬
кой,  школьником.
 Но  она,  казалось,  ничего  не  заметила,  осторожно  отвела  боль¬
ную  руку  Суровцева,  которую  он  инстинктивно  прижимал  к
груди  —  как  раз  к  тому  месту,  где  на  пижаме  не  хватало
пуговицы,  —  и  положила  ее  на  перевязь.
 —  Вот  так,  —  сказала  Вера,  —  теперь  порядок.
 Отступила  на  шаг,  оглядела  Суровцева  с  головы  до  ног,  и  он
снова  подумал,  что  выглядит  смешным  в  этой  проклятой  пи¬
жаме.
 —  Ну  что  же  вы  стоите,  Володя,  садитесь!  —  пригласила
Вера.  И  голос  ее  снова  показался  Суровцеву  каким-то  чужим.
 Она  села  за  свой  столик  и  кивнула  на  стоявшую  рядом  бе¬
лую,  покрытую  блестящей  масляной  краской  табуретку.
 Только  теперь  Суровцев  заметил,  что  глаза  у  Веры  красные,
и  вдруг  понял,  что  говорит  она  таким  неестественным,  точно
деревянным  голосом  потому,  что  старается  сдержать  слезы.
 Суровцев  сел  на  табуретку  и  встревоженно  спросил,  впервые
за  все  последние  дни  называя  ее  по  имени:
 —  Что-нибудь  случилось,  Вера?
 —  Откуда  вы  взяли?  —  поспешно  произнесла  она.
 —  У  вас  глаза...  глаза  такие...  —  неуверенно  проговорил
Суровцев.
 —  Просто  много  писала.  Эти  истории  болезни...  и  все  надо
заполнить...
 Она  кивнула  на  стопку  больших,  серого  цвета  листов.
 —  Нет,  —  покачал  головой  Суровцев,  —  неправда.  Что-то
у  вас  случилось.  —  Робость  его  исчезла.  Все  заслонила  мысль:
ей  плохо,  у  нее  какое-то  горе.  —  Вы  что-то  скрываете  от
меня,  —  сказал  он.  —  Зачем?
 В  эту  минуту  одно  желание  владело  им:  утешить  девушку,
во  что  бы  то  ни  стало  помочь  ей.
 159

—  Ничего  не  случилось,  —  ответила  Вера  чужим,  сдавлен¬
ным  голосом,  и  вдруг  с  таким  трудом  сдерживаемые  слезы  хлы¬
нули  у  нее  из  глаз.
 —  Вера,  Верочка,  что  с  вами?!  —  воскликнул  Суровцев.
 Она  выхватила  из  кармана  халата  платок  и  прижала  его
к  глазам.  Посидев  так  и  немного  успокоившись,  отняла  пла¬
ток  от  лица  и,  глядя  на  Суровцева  глазами,  все  еще  полными
слез,  сказала:
 —  Ну  чего  вы  от  меня  хотите?  Неужели  вам  непонятно,  что
происходит  в  городе?!  Ведь  те,  кто  не  погибнет  от  обстрелов,
умрут  с  голоду!
 —  Но,  Вера,  —  взволнованно  сказал  Суровцев,  —  ведь  все
это  скоро  кончится,  ведь  прорыв  блокады...
 —  Где,  где  он,  этот  прорыв?!
 —  Я  знаю,  что  это  обязательно  будет...  Я  знаю...
 —  Откуда  вы  знаете?  —  с  горечью  прервала  его  Вера.  —
Что  вы  можете  знать,  лежа  на  госпитальной  койке?
 Кровь  прихлынула  к  лицу  Суровцева.  Он  отшатнулся,  точно
от  удара.  Ему  захотелось  ответить  ей  резкостью,  даже  гру¬
бостью,  сказать,  что  очутился  здесь,  в  госпитале,  не  по  своей
вине  и  что,  несмотря  ни  на  что,  представляет  себе  положение
дел  на  фронте  лучше,  чем  иные  паникеры-тыловики...
 Но  он  промолчал.
 —  Простите,  Володя,  —  тихо  проговорила  Вера,  —  я  сказа¬
ла  глупость.  Гадкую  глупость.  Не  обращайте  внимания.  За¬
будьте.  Просто  слишком  тяжело  на  душе.  Вчера  вечером  была
у  мамы.  Ей  очень  плохо...
 —  Что  с  ней?  —  встревоженно  спросил  Суровцев,  сразу  же
забывший  об  обиде.  —  Попала  под  обстрел?  Ранена?
 Вера  покачала  головой.
 —  Ей  почти  нечего  есть,  Володя.  Ведь  у  нее  только  ижди¬
венческая  карточка...
 Суровцев  молчал.  Да,  конечно,  он  хорошо  знал,  что  в  Ленин¬
граде  голодно.  Он  уже  давно  заметил,  как  торопливо  убирала
его  тарелку  тетя  Паша,  если  на  ней  оставалась  хоть  капля
еды,  и,  заметив  это,  стал  регулярно  не  доедать  суп  и  второе.
Но  сейчас  эги  тихо  и  как-то  безнадежно  произнесенные  Верой
слова  потрясли  его.
 —  А  мама  живет  одна?  —  спросил  он,  только  чтобы  ска¬
зать  что-то,  не  молчать.  —  А  отец?  У  вас  есть  отец?
 —  Да,  —  ответила  Вера  так,  будто  думала  в  эти  минуты
совсем  о  другом,  —  он  работает  на  заводе.  И  живет  там.  На  ка¬
зарменном.
 —  Но  ведь  рабочих  снабжают  лучше?  —  продолжал  спрапш-
 160

вать  Суровцев,  подсознательно  желая  натолкнуть  Веру  на  ка¬
кую-нибудь  утешительную  мысль.
 —  Да,  —  все  так  же  монотонно  ответила  она.  —  Половину
своего  хлеба  отец  оставляет  для  мамы.  Сушит  сухари.  Но  и  ра¬
бочие  недоедают...
 Суровцев  молчал.  Чем  он  мог  утешить  ее?  Снова  сказать,
что  ждать  осталось  недолго  и  не  может  быть,  чтобы  в  ближай¬
шее  время  не  прорвали  блокаду?..
 Он  не  знал  того,  о  чем  уже  давно  знали  в  Смольном,  —
не  имел  понятия  о  том,  что  немцы  продвигаются  к  Тихвину  и
что  не  прорыва  блокады  можно  ждать  в  ближайшие  дни,  а  окру¬
жения  Ленинграда  вторым  осадным  кольцом.
 Всем  своим  существом  Суровцев  продолжал  верить,  хотел
верить  в  скорое  освобождение  города  от  вражеских  тисков.
Но  он  понимал,  что  одной  этой  безотчетной  веры  недостаточно,
чтобы  не  только  обнадежить  эту  ставшую  ему  дорогой  девуш¬
ку,  но  и  помочь  ей.
 Внезапно  у  него  возникла  простая  и,  как  ему  показалось,
спасительная  мысль.
 —  Знаете  что?  —  сказал  он,  радуясь  своей  идее  и  удивля¬
ясь,  как  она  раньше  не  пришла  ему  в  голову.  —  Я  прошу  вас
с  завтрашнего  дня  забирать  мой  хлеб.  Мне,  наверное,  уже  не¬
долго  осталось  здесь  находиться,  и  я  отлично  обойдусь  без
хлеба.
 Вера  печально  улыбнулась,  покачала  головой,  ласково  кос¬
нулась  пальцами  руки  Суровцева  и  сказала:
 —  Спасибо,  Володя.  Это  невозможно.
 Она  не  стала  объяснять,  почему  невозможно,  но  произнесла
последние  слова  столь  твердо,  категорично,  что  Суровцев  по¬
нял:  настаивать  бесполезно.
 Он  глядел  на  осунувшееся,  побледневшее  лицо  Веры  и  му¬
чительно  размышлял,  как  же  помочь  ей.
 —  А  больше...  у  вас  никого  нет?  —  неуверенно  спросил  он.
 Вера  как-то  настороженно  посмотрела  на  него.
 —  Ну,  брата,  сестры?..
 Она  отрицательно  покачала  соловой:
 —  Нет.  Я  одна.
 —  Совсем  одна?
 —  О  чем  вы,  Володя?
 Он  смешался.  Потом,  запинаясь,  проговорил:
 —  Ну...  Я  не  знаю...  Ну,  например,  друг...  Может  быть,
жених...
 Произнеся  слово  «жених»,  Суровцев  еще  больше  смутился.
Звучало  оно  старомодно  и  как-то  даже  нелепо.  Но  слово  уже
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2.  1977  с. 	161

сорвалось  с  языка,  и  Суровцев  понял,  что  ничего  в  эту  минуту
так  страстно  не  хочет,  как  услышать  отрицательный  ответ.
 Однако  Вера  промолчала.
 И  тогда  Суровцев,  кляня  себя,  что  не  удержался  и  спросил
о  том,  о  чем  спрашивать,  вероятно,  не  следовало,  сказал  пер¬
вое,  что  пришло  ему  в  голову,  с  единственным  желанием  сме¬
нить  тему  разговора:
 —  А  на  каком  заводе  работает  ваш  отец?
 —  На  Кировском,  —  сказала  Вера,  и  Суровцеву  показалось,
что  она  рада  возможности  не  отвечать  на  тот,  первый  его  вопрос.
 —  Ну  вот  видите!  —  с  явно  преувеличенным  интересом,  как
будто  ему  и  в  самом  деле  было  очень  важно  знать,  где  рабо¬
тает  отец  Веры,  воскликнул  Суровцев.  —  И  Савельев,  мой  со¬
сед,  работает  на  Кировском,  и  приятель  у  меня  там  был,  майор
Звягинцев...
 Он  с  недоумением  увидел,  как  внезапно  изменилось  лицо
Веры.  Глаза  ее  оживились,  сна  вся  подалась  вперед  и  удивлен¬
но  спросила:
 —  Вы...  знае1е  Алешу?!
 —  Алешу?..  —  переспросил  Суровцев,  стараясь  вспомнить
имя  Звягинцева.  —  Ну  да,  правильно,  его  Алексеем  зовут.  Но...
разве  вы  его  тоже  знаете?
 —  Конечно,  —  уже  явно  обрадовалась  Вера.  —  Это  мой  боль¬
шой  друг!
 Суровцев  растерянно  молчал.  Он  не  знал,  чего  ему  сейчас
хочется:  окончательно  убедиться  в  том,  что  речь  идет  именно
о  его  боевом  товарище,  или,  наоборот,  выяснить,  что  произошла
ошибка,  просто  совпали  имена  и  фамилии.
 «Кто  он  ей,  Алеша  Звягинцев,  кто?  —  растерянно  думал
Суровцев.  —  Не  может  быть,  чтобы  он  был  ей  безразличен:
она  так  оживилась,  так  обрадовалась,  когда  я  произнес  его
имя...»
 —  И  вы...  часто  встречались?  —  спросил  Суровцев,  стара¬
ясь,  чтобы  голос  его  звучал  спокойно  и  незаинтересованно.
 —  Последний  раз  видела  его  на  заводе,  когда  навещала
отца,  —  сказала  Вера.  —  Это  было  уже  давно...
 В  словах  ее  явно  прозвучало  сожаление,  и  Суровцев  не  по¬
нял,  к  чему  оно  относится.  На  всякий  случай  сказал:
 —  Савельев  говорит,  что  майора  недавно  отозвали  с  завода,
а  куда,  он  сам  не  знает.  И  вы...  тоже  ничего  не  знаете?
 Вера  покачала  головой:
 —  Нет.  Он  обещал  зайти.  Дал  слово.  Но  не  пришел...
 —  Значит,  придет!  —  заверил  Суровцев.  —  Не  такой  чело¬
век,  чтобы  обмануть...
 162

И  вдруг  понял,  что  больше  не  в  силах  сдерживать  себя,
задавать  косвенные,  наводящие  вопросы,  стараться  по  выраже¬
нию  глаз,  по  голосу  Веры  догадаться,  что  именно  связывает
ее  со  Звягинцевым...
 —  Вы...  любите  его?  —  спросил  он,  со  страхом  ожидая  от¬
вета  и  стараясь  не  встречаться  взглядом  с  Верой.
 Она  пристально  поглядела  на  Суровцева:
 —  Почему  вы  вдруг  спрашиваете  об  этом?
 —  Не  знаю,  —  сказал  Суровцев.  —  Просто  вы  с  такой
грустью  сказали,  что  он  не  пришел...
 Вера  помолчала.  Потом  сказала  как-то  очень  просто,  без
всякого  смущения  в  голосе:
 —  Нет,  Володя,  это  не  то,  что  вы  думаете.  Алеша  —  просто
мой  друг,  и  мне  очень  хотелось  бы  его  видеть.
 —  Тогда  еще  один  вопрос,  —  уже  не  сдерживая  своего  вол¬
нения,  выпалил  Суровцев.  —  Вы...  все  же  кого-нибудь  любите?
Вы...  ждете  кого-нибудь?  Да?
 Еще  неделю,  еще  несколько  минут  назад  он  и  представить
себе  не  мог,  что  когда-нибудь  решится  задать  Вере  подобный
вопрос.  Но  сейчас  он  как-то  разом  освободился  от  тех  внутрен¬
них  оков,  которые  стискивали  его  каждый  раз,  когда  встречал¬
ся  с  Верой,  и  только  одно  желание  захватило  Суровцева:  знать,
знать  все  о  ней  во  что  бы  то  ни  стало!
 И  вдруг  он  увидел,  как  снова  изменилось  лицо  Веры,  по
нему  пробежала  какая-то  болезненная  гримаса,  и  большие  глаза
ее  внезапно  сузились.
 —  Вы  спрашиваете,  люблю  ли  я  кого-нибудь!  —  отрешен¬
но,  но  жестко  проговорила  она.  —  Да.  Люблю.  Жду  ли?  Нет,
Володя,  я  теперь  не  жду  никого.
 Эти  слова  она  произнесла  с  какой-то  подчеркнутой,  вызы¬
вающей  твердостью,  точно  пыталась  убедить  в  этом  не  только
его,  Суровцева,  но  и  самое  себя.
 Однако  и  новое,  странное  выражение  Вериного  лица,  и  то,
как  она  говорила,  Суровцев  отметил  лишь  подсознательно.
Даже  слова:  «Да,  люблю»  —  он  будто  пропустил  мимо  ушей,
потому  что  главное  сейчас  заключалось  для  него  в  том,  что
она  не  ждет  никого!
 Он  порывисто  схватил  ее  руку  и  сбивчиво  заговорил:
 —  Вера,  Вера,  послушайте!..  Я...  Мне  хочется  сказать...  Ну,
наверное,  я  странно,  глупо  вел  себя  все  эти  последние  дни...
но  я  не  мог...  мне  хотелось  сказать  вам...  но  я  не  мог...  Просто
я  никогда  еще  по-настоящему...  Вы  не  сердитесь  на  меня,  нет,
не  сердитесь?..  —  И  умолк.  Только  все  крепче  и  крепче  сжи¬
мал  руку  Веры.
 11* 	163

—  Не  надо,  Володя,  —  тихо  сказала  Вера  и  мягким,  но  ре¬
шительным  движением  отвела  свою  руку.  —  Я  совсем  на  вас
не  сержусь.  Я  все  понимаю,  и  вашей  вины  нет  ни  в  чем.  Но...
все,  что  вы  хотите  сейчас  сказать,  не  для  меня.  И  больше  не
будем  об  этом.  Слишком  много  горя  вокруг.
 Она  посмотрела  на  часы  и  закончила  уже  обычным,  буд¬
ничным  голосом:
 —  Уже  полчаса  прошло  после  отбоя.  Вам  надо  идти  в  па¬
лату.  Володя,  идите  спать.  Спокойной  ночи.
 Встала,  шагнула  к  двери  и  открыла  ее.
 Несколько  секунд  Суровцев  сидел  неподвижно.  Ему  каза¬
лось,  что  все,  все  кончилось,  что  внутри  у  него  пустота,  стран¬
ная,  щемящая  пустота.  Усилием  воли  он  заставил  себя  под¬
няться  и  направился  к  двери.  Ноги  не  повиновались,  казались
ему  чужими,  точно  протезы.
 Сдавленным  голосом  он  сказал:
 —  Хорошо.  Я  пойду.  Спокойной  ночи.
 Свет  в  палате  был  уже  выключен.  Однако  едва  Суровцев
закрыл  за  собой  дверь,  как  Савельев  окликнул  его:
 —  Вернулся  наконец?  Где  пропадал?
 —  Врач  вызывал.  На  осмотр,  —  пробурчал  Суровцев,  не  от¬
давая  себе  отчета  в  том,  что  говорит:  какой  осмотр  в  это  время!
 Он  откинул  одеяло  и  лег.
 —  Темнишь!  —  с  усмешкой  проговорил  Андрей.  —  Зря,
ночь  и  без  того  темная.
 —  Отстань!
 Андрей  замолчал  —  очевидно,  обиделся.
 Суровцев  лежал  на  спине,  стиснув  зубы.  Щемящее  чувство
пустоты  все  еще  владело  им.  «Что  это  со  мной  происходит?»  —
думал  он.  Согнул  в  локте  перевязанную  руку,  ощутил  тупую
боль.  И  это  как  бы  вернуло  его  к  реальности.
 «Ну  что  ж,  —  сказал  он  себе,  —  тем  лучше.  По  крайней
мере,  все  стало  ясно...  Да  и  не  люблю  я  ее  вовсе,  просто  на-
придумывал  себе  черт  знает  что.  Раскис  от  безделья.  Теперь
все!  Ничего  не  было,  и  ничего  не  будет.  Она  же  сказала,  что
любит  кого-то.  Значит,  все,  забыть!  Ничего  не  было...»
 Но  чем  больше  Суровцев  старался  не  думать  о  Вере,  чем
чаще  повторял  про  себя:  «Все,  все!  Конец!  Отставить!»—тем
сильнее  одолевали  его  мысли  о  ней.
 Любит,  но  не  ждет...  Странно.  «Я  теперь  не  жду  никого»,  —
сказала  она.  Да,  именно  так  и  сказала.  Почему?!  И  где  он,  этот
человек?  На  фронте?  Или  уже  убит?  Да,  наверное,  убит,  по¬
164

этому  так  изменилось  лицо  Веры,  когда  он  спросил,  ждет  ли
она  кого-нибудь...
 Или  жив,  но  забыл  о  ней,  бросил,  молчит,  не  отвечает  на
ее  письма...
 Подумав  об  этом,  Суровцев  невольно  сжал  кулаки,  и  все
его  существо  наполнилось  злобой  к  этому  неизвестному  ему  че¬
ловеку.  Суровцеву  хотелось  распространить  свою  неприязнь  и
на  Веру,  которая,  видимо,  продолжает  любить  мужчину,  и  ми¬
зинца  ее  не  стоящего.  Но  заставить  себя  даже  мысленно  в  чем-
то  обвинить  ее  он  не  мог.
 Наоборот,  теперь  Суровцеву  казалось,  что  во  всем  виноват
он  сам,  виноват  в  том,  что  полез  к  ней  с  навязчивым,  сенти¬
ментальным  разговором,  полез  в  душу,  не  имея  на  это  никакого
права,  и  к  тому  же  в  тот  момент,  когда  перед  глазами  ее  стоя¬
ла  страдающая  от  голода  мать...  Как  он  мог  позволить  себе
это?  Как  вообще  дошел  до  того,  что  забыл  о  своем  батальоне,
о  своих  товарищах,  которые  в  это  время  гибнут  там,  на  левом
берегу  Невы?  Придумал  себе  черт  знает  что...  Стыдно,  позор!
Столько  горя  вокруг...  Она  была  права,  когда  напомнила  об
этом.  Как  она  сказала:  «Что  вы  можете  знать,  лежа  на  госпи¬
тальной  койке!»
 Суровцев  вспомнил  эти  слова,  и  они  снова  ударили  его,  как
хлыст.
 Он  стиснул  зубы  и  резко  повернулся  на  бок.
 — 	Ворочаешься,  капитан?  —  опять  заговорил  Савельев.
 —  Ты  почему  не  спишь,  танкист?  —  спросил  Суровцев,  ра¬
дуясь  в  душе,  что  у  него  появилась  возможность  отвлечься.
 —  А  ты?  —  отозвался  в  темноте  Савельев.
 —  Думаю,  —  сказал  Суровцев.
 —  Слышу,  что  думаешь,  вот  и  сам  не  сплю.
 —  Как  это  ты  можешь  слышать?
 —  А  так.  Сам  не  знаю  как.  Только  слышу.  Может,  помочь
думать?  Как  говорится,  взаимная  выручка  в  бою.
 —  Мы  не  в  бою,  Андрей,  —  с  горечью  сказал  Суровцев,  —
мы  с  тобой  больные.
 — 	Не  больные,  а  раненые,  —  назидательно  поправил  Са¬
вельев.
 —  А,  брось!  Какая  разница.  Валандаемся  в  госпитале,  а  там
бой  идет,  вот  что  главное!
 Наступило  молчание.  Нарушил  его  Савельев.
 —  Слушай-ка,  Владимир,  я  хочу  тебя  спросить...
 —  Спрашивай.
 —  Ты  «Трех  мушкетеров»  читал?
 —  Че-го?!
 165

—  Ну,  «Три  мушкетера».  А  потом  «Двадцать  лет  спустя».
Дюма-отец.  Их  целая  семья  была,  Дюма-отец,  Дюма-сын...  Фран¬
цузы.
 Суровцев  внутренне  усмехнулся  той  серьезности,  с  которой
этот  парень  объяснял  ему  общеизвестные  вещи.
 —  Зря  время  тратил,  —  сказал  он.  —  Другие  книги  надо
было  читать.
 —  А  я  и  другие  читал,  ты  не  думай!  —  ответил  Савельев.  —
Не  о  том  речь.  Я  тебя  спросить  хочу,  почему  это  люди  в  ста¬
рину  так  странно  сражались?
 —  Как  это  странно?
 —  Ну...  благородно,  что  ли.  «Защищайтесь,  маркиз,  где
ваша  шпага,  я  жду!..»  —  произнес  Савельев  театральным  то¬
ном.  —  Людей,  правда,  много  без  толку  убивали.  Но  в  честном
бою.  Безоружного  не  били.  Лежачего  —  тоже.  Ты  как  пола¬
гаешь:  остервенели,  что  ли,  люди  с  тех  пор?
 —  Ты  про  классовую  борьбу  что-нибудь  слышал?  —  иро¬
нически  спросил  Суровцев,  снова  поворачиваясь  на  спину.
 —  У  меня,  капитан,  батька  Зимний  брал,  если  хочешь
знать,  —  обиделся  Андрей.  —  «Ленин  в  Октябре»  смотрел?
 —  Ну,  видел.
 —  Так  вот,  там  ошибка  допущена.  Помнишь,  когда  «времен¬
ных»  арестовывают?  Так  вот  среди  тех,  кто  к  ним  в  залу  в^-
шел,  и  мой  отец  был.  Это  факт.  Надо  было  одного  из  артистов
под  батю  загримировать,  если  по  правде.  Я  ему,  как  картина
вышла,  говорил:  письмо  на  «Мосфильм»  напиши.  А  он  смеет¬
ся.  На  пенсию,  говорит,  уйду,  тогда  начну  письма  строчить.
А  сейчас,  j  оворит,  времени  пет.  Словом,  как  сказал  поэт,  со¬
чтемся,  мол,  славою,  люди  сьои...
 —  Ну,  а  к  чему  ты  весь  этот  разговор  затеял?  —  спросил
Суровцев.
 —  А  вот  к  чему.  Как  в  кровать  лягу,  свет  погашу,  так  и
думаю:  что  же  это  такое  делают  фашисты  проклятые?!  Ни  жен¬
щин  не  щадят,  ни  детей,  ни  стариков!  Ты  знаешь,  капитан,  что
мне  по  ночам  снится?  Фашисты  ползут,  тьма-тьмущая,  и  все
на  меня.  А  я  в  танке.  Полный  вперед,  прямо  на  них,  и  хрясь,
хрясь,  хрясь!..  Как  саранчу,  давлю,  только  звук  слышу  —  хрясь,
хрясь...  И  не  жалко  нисколько  —  не  люди  они,  выродки!..
 —  Ничего  ты  в  танке  на  ходу  не  услышишь,  —  угрюмо
заметил  Суровцев.
 —  Так  это  ж  во  сне!
 И  вдруг  Суровцев  рывком  сбросил  одеяло,  сел  на  постели
и  возбужденно  сказал:
 —  Слушай,  Андрей,  давай  уйдем  отсюда!
 166

—  Чего?  —  переспросил  Савельев.
 —  Уйдем  давай,  говорю!  —  взволнованным  шепотом  повто¬
рил  Суровцев.  —  Я  в  свою  часть,  а  ты  на  завод!  Хватит  нам
тут  прохлаждаться!
 —  Так  не  выпустят  же!  —  с  сомнением  проговорил  Савель¬
ев,  тоже  понижая  голос.
 —  А  мы  и  спрашиваться  не  будем,  не  в  тыл  куда-нибудь
драпаем,  а  на  фронт!
 Он  нащупал  край  кровати  Савельева,  пересел  на  нее  и,  сжав
рукой  голое  плечо  Андрея,  торопливо  продолжал:
 —  Ты  пойми,  ведь  в  городе  голод  начинается.  А  мы  здесь
лежим  пузом  кверху!  Вместо  того  чтобы  врага  бить,  лежим,
жрем,  народ  объедаем!  Я  тебе  всерьез  говорю:  давай  уйдем!
 —  В  пижамах,  что  ли?
 —  Зачем  в  пижамах?  Я  свое  обмундирование  получу,  ты
тоже,  в  чем  доставили  сюда,  в  том  и  уйдешь.
 —  А  кто  даст-то?  Ты  вон  погулять  на  улицу  просился  —
вернули  тебе  твое  обмундирование?
 —  Погоди,  не  тараторь,  —  сказал  Суровцев  и  вытер  ла¬
донью  пот,  выступивший  на  лбу,  —  это  все  продумать  надо!
Скажем  так,  я  молчу,  чтобы  подозрения  не  было,  а  ты  завтра
врачу  говоришь,  что  просишь  свое  барахлишко  хоть  на  час  вы¬
дать,  —  в  палисадничек  наш  выйти,  воздуха  свежего  глотнуть,
иначе,  мол,  не  можешь,  задыхаешься  здесь...  Или  нет,  еще  луч¬
ше,  записку  будто  тебе  передали  —  я  ее  мигом  сочиню,  —  что
в  такой-то,  мол,  день  и  час  отец  твой  или  мать  к  госпиталю
подойдут...
 —  Отец  мой  еще  летом  в  ополчение  ушел,  —  хмуро  прого¬
ворил  Савельев,  —  а  мать  в  эвакуации...
 —  Ну,  девушка,  скажешь,  любимая  подойдет.  Есть  у  тебя
девушка?
 —  Допустим...
 —  Ну  вот!  От  нее  и  будет  записка.
 —  А  кто,  скажут,  передал?
 —  Тьфу  ты  черт!  —  рассердился  Суровцев.  —  Какое  это
имеет  значение!  Да  и  кто  будет  проверять.  На  бойца  какого-
нибудь,  который  завтра  выпишется,  свалим.  Он,  мол,  перед  са¬
мой  своей  выпиской  и  передал.  А?
 Внезапно  созревший  план  захватил  Суровцева.  Лицо  его  ли¬
хорадочно  горело,  сердце  стучало,  как  метроном  во  время  об¬
стрела.
 —  Слушай,  —  воскликнул  он,  —  ведь  это  позор:  два  уже
фактически  здоровых  мужика  валяются  на  белых  прос.ынях,
167

в  то  время  как  кругом  iибнут  люди!  Сам  говорил,  что  танки
собрать  надо  и  на  фронт!  А  меня  батальон  ждет!
 —  Так  уж  и  ждет,  —  иронически  протянул  Савельев.  —
Наверно,  давно  другого  командира  назначили!
 —  Это  ты  брось!  У  меня  там  друг,  комиссар,  он  не  допу¬
стит,  чтобы  батальон  у  меня  отняли.  Временно  кто-нибудь  за¬
мещает.
 Суровцев  сознавал,  что  говорит  глупости,  что  никто  не  раз¬
решит,  чтобы  батальон  хотя  бы  час  оставался  без  командира,
но  представить,  что  его  батальоном  командует  какой-нибудь  но¬
вый  человек,  он  действительно  не  мог.
 —  А  впрочем,  —  сказал  он,  —  там,  на  месте,  разберусь!
Мне  бы  только  до  КП  дивизии  добраться!
 —  Думаешь,  сумеем  удрать?  —  все  еще  сомневался  Савель¬
ев,  но  в  голосе  его  уже  звучала  надежда,  и  Суровцев  понял:
Андрей  —  с  ним,  в  душе  он  уже  согласен,  нужно  совсем  не¬
много,  чтобы  убедить  его  окончательно.
 —  Пробьемся!  —  убежденно  сказал  Суровцев.  —  Только  ты
сыграть  сумей!  Записку,  мол,  от  любимой  девушки  получил,  жиз¬
ни  мне  не  будет,  если  не  выйду  с  ней  встретиться,  спать  пере¬
стану,  лекарства  глотать  откажусь!
 —  Послушай,  капитан,  —  приподнимаясь  на  постели,  сказа,.
Савельев,  —  ну  я,  допустим,  записку  получил,  а  ты-то  как?
Тебя-то  почему  на  улицу  выпустят?
 —  А  я  как  твой  друг  и  верный  товарищ!  С  лестницы  тебе
подсоблю  сойти,  обратно  подняться  помогу  и  вообще  без  при¬
смотра  не  оставлю.  Словом,  уж  сумею  увязаться,  без  меня  не
уйдешь!
 Некоторое  время  Савельев  молчал.  Потом  рывком  сел  на
кровати,  схватил  Суровцева  за  руку  и  чуть  не  в  голос  крик¬
нул:
 —  А  ведь  это  здорово!  Ведь  меня  же  на  заводе  ждут,  там
каждый  человек  на  учете!  Слушай,  а  может,  плюнуть  на  всю
эту  комедь,  прямо  вот  так  взять  сейчас  и  уйти,  в  коридоре
пусто...
 —  Не  дури,  —  строго  сказал  Суровцев,  —  в  пижаме  на
мороз  пойдешь,  да?  Так  вот,  Андрей  Савельев,  я  тебе  теперь
«товарищ  капитан»,  а  ты  мне  «младший  лейтенант».  И  слушай
мою  команду.  Считай,  что  с  этой  минуты  мы  в  строю.
 —  Есть!
 —  И  не  кричи!  А  теперь  давай-ка  спать.  Выспимся  как  сле¬
дует  и  начнем  операцию.
 Суровцев  лег  на  свою  кровать,  плотно  закрыл  глаза  и  попы¬
168

тался  уснуть.  Но  сон  не  шел.  Андрей  уже  спокойно  посапывал,
а  Суровпев  все  ворочался.
 «До  Финляндского  доберусь  на  трамвае,  —  размышлял  он,  —
а  там  пристроюсь  к  какому-нибудь  эшелону  или  на  товарняке
до  Осиновца  или  хоть  до  Всеволожской.  А  оттуда  до  Невской
Дубровки  рукой  подать,  проголосую  —  и  на  любой  машине,
а  нет  —  так  пешком:  десяток  километров  чепуха!»  О  том,  что
без  документов  его  наверняка  задержат  по  дороге,  Суровцев
сейчас  просто  не  думал.
 Представил  себе,  как  увидит  Пастухова,  командиров  рот,  и
на  сердце  его  стало  так  хорошо  и  радостно,  как  ни  разу  не
бывало  за  все  эти  дни,  проведенные  в  госпитале...
 «Завтра,  завтра,  завтра!»  —  мысленно  повторял  он...
 XI
 Все  разрешилось  гораздо  проще,  чем  предполагал  Суровцев.
 Еще  рано  утром  он,  раздобыв  в  соседних  палатах  несколько
листков  бумаги  и  конверты,  сочинил  адресованное  Савельеву
письмо,  в  котором  некая  девушка  по  имени  Валя  умоляла
«горячо  любимого  Андрюшу»  выйти  к  воротам.  Положил  на¬
писанное  в  конверт,  надорвал  его  и  терпеливо  стал  ждать  по¬
явления  доктора  Волкова.
 Но  использовать  письмо  не  пришлось.
 В  тот  день  Волков  почему-то  не  вышел  на  работу,  и  вместо
него  обход  делал  главврач  госпиталя  Осьминин.
 Суровцев  заметил,  что  главврач  чем-то  крайне  озабочен,  и  ему
стало  просто  неловко  морочить  Осьминину  голову  письмом.
Единственное,  на  что  Суровцев  решился,  —  это  жалобным  го¬
лосом  заявить,  что  еще  вчера  доктор  Волков  разрешил  ему  и
Савельеву  прогулку.
 Осьминин,  не  вдаваясь  в  подробности  и  видя,  что  оба  ра¬
неных  на  ногах  и  передвигаются  по  палате  совершенно  сво¬
бодно,  мельком  заглянул  в  истории  болезни  и  коротко  приказал
сопровождавшей  его  сестре:
 —  Выдать  одежду!  —  И  добавил,  уже  обращаясь  к  Суров¬
цеву:  —  Только  руку  держать  на  перевязи!
 За  полчаса  до  положенной  по  правилам  внутреннего  распо¬
рядка  прогулки  санитарка  тетя  Паша,  с  трудом  ходившая  на
опухших  ногах,  принесла  в  охапке  одежду  —  военную  и  граж¬
данскую  —  и  свалила  ее  на  кровать  Савельева.
 Таким  образом,  Суровцев  получил  свои  сапоги,  брюки  и  ши¬
нель,  ту  самую,  которой  его  укрыли  на  ПМП  перед  эвакуацией
в  Ленинград.  Хуже  было  с  гимнастеркой.  Старая,  командир¬
169

ская,  из  тонкой  диагонали,  оказалась  непригодной,  поскольку
левый  рукав  ее  превратился  в  клочья,  на  которых  засохли
сгустки  крови.  Суровцеву  выдали  чью-то  чужую,  хлопчатобу¬
мажную  с  сержантскими  треугольниками  в  петлицах,  а  вместо
фуражки,  потерянной  еще  в  бою,  —  пилотку.
 О  том,  как  странно  будет  он  выглядеть  в  шинели  без  ремня
и  летней  пилотке,  Суровцев  в  эти  минуты  не  думал.  Охвачен¬
ному  желанием  как  можно  скорее  покинуть  госпиталь,  ему  ка¬
залось,  что,  как  только  вырвется  из  этих  стен,  все  дальнейшие
проблемы  решатся  сами  собой.
 Поспешно,  с  помощью  Савельева,  переодевшись,  он  сунул
руку  в  карман  шинели,  с  удовлетворением  нащупал  там  ка¬
кую-то  мелочь  —  несколько  монеток,  которые,  несомненно,  при¬
годятся  в  трамвае,  и  теперь  нетерпеливо  смотрел  на  одевающе¬
гося  Андрея.  Тому  дали  чьи-то  брюки,  ватник,  ушанку  и  стоп¬
танные  полуботинки  без  шнурков.
 —  Ну,  к  броску  готов,  младший  лейтенант?  —  спросил  Су¬
ровцев.
 —  Порядок  в  танковых  войсках!  —  с  затаенным  волнением
бодро  ответил  Савельев.  —  Выходим  на  рубеж  атаки.
 Уже  взявшись  за  ручку  двери,  он  обернулся  и  увидел,  что
Суровцев  не  двигается  с  места.
 —  Подожди!  —  каким-то  странным,  внезапно  изменившим¬
ся  голосом  произнес  Суровцев,
 —  Ты.,,  чего,  капитан?  —  удивился  Савельев.
 Но  Суровцев  стоял,  точно  оцепенев.  Тихо  повторил:
 —  Подожди...
 —  Руку  схватило,  что  ли?  —  участливо  спросил  Савельев.
 Но  рука,  которую  Суровцев  дисциплинированно  положил  на
перевязь,  у  него  не  болела.  Дело  было  совсем  в  другом.  Поче¬
му-то  только  сейчас,  когда  ему  предстояло  выйти  из  палаты,
сделать  последние  десятки  шагов  по  коридору  и  спуститься  вниз
по  лестнице,  он  вдруг  вспомнил  о  Вере.  Только  сейчас  Суров¬
цев  понял,  что  никогда  больше  не  увидит  ее.
 Он  стоял  в  нерешительности,  не  обращая  внимания  на  не¬
терпеливо  глядевшего  на  него  Андрея.  И  не  знал,  что  делать.
Попрощаться  с  Верой  так,  чтобы  не  насторожить  ее,  Суровцеву
было  трудно,  а  малейшее  подозрение  разрушило  бы  весь  их
план.
 Он  убеждал  себя  в  необходимости  идти,  немедленно  уходить
из  госпиталя,  но  не  мог  заставить  себя  сделать  ни  шагу.
 —  Ты  идешь  наконец,  капитан?!  —  сердито  спросил  Са¬
вельев.
 170

Но  Суровцев  уже  понимал,  что  уйти,  не  повидав  Веру,  не
в  силах.
 —  Подожди,  я  сейчас!  —  пробормотал  он  и  быстро  вышел
из  палаты.
 В  коридоре  все  было  как  обычно:  медленно  прогуливались
выздоравливающие,  бросая  завистливые  взгляды  вслед  тем,  кому
уже  разрешалось  выходить  на  улицу;  сновали  сестры,  держа
в  руках  круглые  эмалированные  кипятильники,  в  которых  по¬
звякивали  шприцы,  иглы  и  пинцеты...
 Но  Веры  в  коридоре  не  было.
 «Где  она?»  —  думал  Суровцев,  рассеянно  здороваясь  со  зна¬
комыми  ранеными  и  сестрами.
 Он  прошел  до  конца  коридора  —  до  расположенных  друг
против  друга  «ординаторской»  и  «сестринской»,  заглянул  в  по¬
луоткрытые  двери,  но  Веры  не  было  и  там.
 «Что  же  делать,  как  быть?!»  —  спрашивал  он  себя,  уже  по¬
нимая,  что  не  покинет  госпиталь,  пока  не  повидается  с  Верой.
Повернулся  и  быстро  пошел  обратно,  заглядывая  поочередно
в  каждую  палату.  Веры  не  было  нигде.
 Внезапно  мелькнула  мысль:  «В  любую  минуту  могут  объ¬
явить  воздушную  тревогу,  и  тогда  выход  из  госпиталя  для  боль¬
ных  будет  немедленно  закрыт».  Он  почти  побежал  к  «курилке»,
убедился,  что  метроном  не  включен,  из  репродуктора  доносились
звуки  музыки,  снова  окинул  взглядом  длинный  коридор...  Веры
не  было  видно.
 «Все!  —  мысленно  произнес  Суровцев.  —  Надо  уходить».
 Он  направился  к  своей  палате  за  ждущим  его  там  Савель¬
евым.  И  тут  увидел  медсестру  Олю.  Она  шла  навстречу,  толкая
перед  собой  передвижной  столик  с  медикаментами.
 —  А  где  Вера?  —  спросил  ее  Суровцев.
 —  Вера?  —  замедляя  шаги,  переспросила  Оля.  —  Она
с  утра  домой  поехала.  Отпросилась.  С  матерью  ее  плохо.
 Смысл  Олиных  слов  не  сразу  дошел  до  него.  Вначале  он
уловил  только,  что  Веры  нет  в  госпитале,  и  неожиданно  для
себя  почувствовал  даже  облегчение  оттого,  что  тягостная,  как
он  предчувствовал,  встреча  не  состоится,  и  притом  не  по  его
вине.  Но  в  следующую  минуту  Суровцев  осознал,  почему  имен¬
но  ушла  Вера:  ее  матери  плохо,  может  быть,  она  умирает!..
Хотел  расспросить  Олю  поподробнее,  обернулся,  но  та  уже
удалялась  со  своим  поскрипывающим  колесиками  сто¬
ликом.
 Суровцев  мгновенно  представил  себе  Веру  такой,  какой  ви¬
дел  ее  в  последний  раз,  вспомнил  ее  глаза,  полные  невыпла¬
канных  слез,  и  ему  захотелось  остаться...
 171

Он  стоял  посреди  коридора,  глядя  в  спину  медленно  уда¬
лявшейся  Оле,  и  вдруг  почувствовал,  что  на  плечо  его  легла
чья-то  рука.
 Суровцев  вздрогнул,  обернулся  и  увидел  Савельева.
 —  Ты  что,  капитан,  шутки  шутишь?  —  зашептал  Андрей.  —
Через  тридцать  минут  из  дверей  не  выпустят!
 Только  сейчас  Суровцев  вернулся  к  действительности.  Он
торопливо  откинул  полу  шинели  и  вытащил  из  брючного  кар¬
мана  часы.  Было  уже  половина  четвертого,  в  четыре  конча¬
лось  время  прогулки.
 «Что  делать?  —  подумал  он.  —  Остаться?..»  Но  нет,
остаться  он  не  мог.  Всем  существом  своим  Суровцев  уже  снова
рвался  туда,  на  волю,  к  фронту...
 Решение  пришло  внезапно.
 —  Иди  к  выходу,  —  сказал  он  Андрею,  —  через  две  ми¬
нуты  догоню.  —  И  бросился  в  свою  палату.
 Войдя  в  комнату,  он  открыл  тумбочку,  схватил  лежавшие
там  конверты,  бумагу  и  огрызок  карандаша,  присел  на  кровать
и  несколько  мгновений  сосредоточенно  смотрел  на  листок  бу¬
маги.
 Потом  написал:
 «Милая  Вера!  Мне  только  что  сказали,  что  вашей  маме  ста¬
ло  хуже.  Хочу  верить,  что  все  обойдется  благополучно.  Крепи¬
тесь!  Вы  сами  сказали:  «Слишком  много  горя  вокруг...»  А  мы
с  Савельевым  решили  уйти,  так  что  пусть  о  нас  не  беспокоятся.
Мне  хотелось  увидеть  вас  напоследок,  но  потом  я  подумал,  что,
может  быть,  так  даже  будет  лучше.  Видеть  ваши  глаза  и  гово¬
рить  неправду  я  бы  не  смог.  Прощайте.  Спасибо  за  все.  Хотел
бы  сказать  что-то  еще,  но  после  вчерашнего  разговора  понимаю,
что  это  ни  к  чему.  Прощайте.  Владимир».
 Поставил  точку,  подумал  мгновение  и  приписал:
 «А  он  вернется.  Ждите!»
 Не  перечитывая  написанного,  Суровцев  вложил  листок
в  конверт,  тщательно  заклеил  его,  крупными  буквами  написал:
«Вере  Королевой»  —  и  положил  конверт  иод  подушку.
 Савельев  ждал  его  на  лестнице.
 —  Да  что  с  тобой  происходит,  капитан?  —  уже  не  скрывая
своего  возмущения,  воскликнул  он,  едва  Суровцев  появился  на
лестничной  площадке.
 —  Знать  много  будешь,  состаришься  быстро,  —  обрезал  Су¬
ровцев.  —  Записку  госпитальному  начальству  оставил,  а  то  по¬
думают,  что  мы  пропали,  —  назидательно  добавил  он.  —  О  лю¬
дях  надо  заботиться,  вот  что!
 172

Они  спустились  по  черной  лестнице  в  садик,  расположенный
позади  госпиталя;  этот  обнесенный  железной  оградой  небольшой
садик  предназначался  для  прогулок  выздоравливающих.
 Шел  редкий,  легкий  снег.  Он  падал  на  уже  промерзшую
жесткую  землю  —  зима  в  этом  году  была  очень  ранней,  —  осе¬
дал  на  голых  сучьях  деревьев.
 По  тропинке  вдоль  ограды  бродили  другие  раненые,  вышед¬
шие  на  прогулку.  Было  холодно,  дул  ветер,  и  гуляющие  подняли
воротники  своих  шинелей,  однако  никто  не  уходил  обратно;
после  долгого  лежания  на  больничной  койке  люди  дорожили
каждым  глотком  свежего  воздуха.
 Ворота  в  железной  ограде  были  полуоткрыты,  их  никто  не
охранял;  раненые  знали,  что  выходить  на  улицу,  точнее,  в  ту¬
пичок,  строго  запрещается.
 В  эти  ворота  и  должны  были  незаметно  прошмыгнуть  Су¬
ровцев  с  Савельевым,  а  потом  пройти  сотню-другую  шагов  по
переулку.  После  этого  они  уже  оказались  бы,  так  сказать,  на
свободе,  вне  пределов  досягаемости.
 Суровцев  посмотрел  на  часы.  Было  без  десяти  четыре.  Он
знал,  что  ровно  в  четыре  выходит  дежурный  врач  и  объявляет
об  окончании  прогулки.  Часть  гуляющих  уже  направлялась
к  дверям.
 —  Приготовились!..  —  шепотом  скомандовал  Суровцев.
 Они  медленно  приближались  к  воротам.  У  самых  ворот  оста¬
новились.  Савельев  вынул  из  кармана  пачку  «Беломора»,  выта¬
щил  папиросу  и  стал  чиркать  спичками,  делая  вид,  что  никак
не  может  закурить  на  ветру.  Суровцев  заслонял  его  от  ветра,
украдкой  поглядывая  по  сторонам.
 Выждав  момент,  когда  никто  в  и~  сторону  не  смотрел,  Су¬
ровцев  подал  новую  команду:
 —  Пошли!
 Они  проскользнули  в  ворота  и  устремились  налево  по  пере¬
улку.  Суровцев  напряженно  прислушивался.  Но  никто  не  кричал
им  вслед,  не  пытался  их  остановить.  Первый  этап  «операции*
прошел  благополучно.
 Минут  через  пятнадцать  они  вышли  на  проспект  Карла  Марк¬
са.  На  перекрестке  остановились,  перевели  дыхание,  посмотрели
друг  на  друга  и  облегченно  улыбнулись.
 —  Как  будто  выбрались,  —  сказал  Суровцев.  —  Как  нога,
ничего?
 —  Дойду,  —  махнул  рукой  Савельев.
 Суровпев  и  Савельев  молча  двинулись  дальше,  миновали
полуразрушенный  дом.  На  уцелевшей  стене  был  наклеен  огром¬
ный  плакат  —  женщина  с  искаженным  от  горя  лицом  держала
173

на  руках  мертвого  ребенка,  и  красные,  точно  кровью  написан¬
ные  слова  взывали:  «Смерть  детоубийцам!»  Соседний  дом  был
тоже  разбит,  одна  его  стена  обвалилась,  обнажив  этажи  ком¬
нат.  Клочья  обоев  трепетали  на  ветру.
 Перекресток  перегораживала  баррикада  с  проходом  для
транспорта  и  пешеходов  посередине.  Суровцев  и  Савельев  молча
направились  к  нему.  Под  ногами  похрустывали  осколки  стекла,
сквозь  тонкую  пелену  снега,  прикрывавшую  тротуар,  проступали
рыжие  пятна  кирпичной  пыли.
 На  стенах  домов  белели  листки  с  напечатанным  на  машинке
или  написанным  от  руки  текстом.  Суровцев  и  Савельев  остано¬
вились,  чтобы  прочесть,  что  там  написано.  На  всех  листках
было  одно  и  то  же  —  предложения  обменять  одежду,  обувь,  а
иногда  золотые  или  серебряные  вещи  на  хлеб  или  любые  другие
продукты.
 Над  магазинами  еще  сохранились  вывески,  кое-где  на  них
не  хватали  отдельных  букв,  иногда  целых  слов.  Вывески  напо¬
минали,  что  когда-то  здесь  продавали  фрукты,  или  мясо,  или
кондитерские  изделия.  Было  странно  и  жутко  видеть  эти  вы¬
вески  над  забитыми  наглухо  витринами,  над  провалами  в  сте¬
ках,  в  которых  виднелись  искореженные  железные  балки...
 —  Да...  Вот  что  с  Ленинградом  сделали,  сволочи!..  —  сквозь
зубы  процедил  Суровцев.
 —  Это,  капитан,  еще  что!  —  отозвался  Савельев.  —  Ты  бы
посмотрел  ближе  к  переднему  краю!..  У  нас,  за  Нарвской,  еще
когда  я  на  заводе  был,  почитай,  ни  одного  целого  дома  не  оста¬
лось...
 Они  снова  замолчали.  Идти  вместе  им  оставалось  недолго.
До  Боткинской  улицы  —  всею  два  квартала.  И  чем  ближе  под¬
ходили  Суровцев  и  Савельев  к  тому  месту,  где  им  предстояло
расстаться,  тем  медленнее  становился  их  шаг.  Оба  думали  о  том,
что,  проведя  рядом  столько  тяжких  дней,  через  несколько  минут
разойдутся  в  разные  стороны  и,  очевидно,  никогда  больше  не
увидятся...
 Дошли  до  Боткинской  улицы,  некоторое  время  постояли  мол¬
ча  у  Военно-медицинской  академии.
 —  Ну,  что  ж,  Андрей,  здесь  дороги  наши  расходятся,  —
проговорил  наконец  Суровцев  каким-то  севшим  голосом.
 —  Прощайте,  товарищ  капитан,  —  тихо  ответил  Савельев.
 —  Дал  бы  тебе  свою  полевую  почту,  —  сказал  Суровцев,  —
да  сам  еще  номера  не  знаю.
 —  А  вы  мне,  товарищ  капитан,  первым  напишите!  —  ожи¬
вился  Савельев.  —  У  меня  адрес  простой:  Ленинград,  Киров¬
ский,..  Вы  на  комитет  комсомола  пишите,  я  ведь  член  комитета,
174

меня  там  все  знают!  Так  и  пишите:  Кировский  завод,  комитет
комсомола,  Савельеву  Андрею.  Дойдет!  Или  еще  лучше  —  пря¬
мо  в  партком,  Королеву,  для  меня,  я  у  него  в  цехе  сейчас  ра¬
ботаю.
 —  Напишу,  —  кивнул  Суровцев,  только  се^Ччас  почувство¬
вав,  как  грустно  ему  расставаться  с  этим  веселым  парнем.
 —  Может,  передать  что  кому  в  госпиталь  надо,  а?  —  заго¬
ворщически  спросил  Савельев.
 —  Хочешь,  чтобы  обратно  забрали?  —  невесело  усмехнулся
Суровцев.
 —  Меня-то?!  Ну,  это  уж  дудки!  Я  как  до  завода  дойду,  ме¬
ня  клещами  не  вытащат!  А  потом  и  передам.  Запросто!
 —  Нет,  Андрей,  ничего  передавать  не  надо,  —  покачал  го¬
ловой  Суровцев.  —  Что  мог,  написал  сам..,
 —  Послушайте,  товарищ  капитан,  —  вдруг  сказал  Савель¬
ев,  и  глаза  его  заблестели,  —  мне  одна  идея  в  голову  пришла!
А  что...  если  вы  —  к  нам  на  завод,  а?  У  нас  там  для  военного
командира  работы  во  сколько!  У  нас  и  штаб  МПВО  свой  есть,
и  зенитчики,  и  пульрота,  ведь  передний  край,  в  четырех  кило¬
метрах  от  нас  немец-то!  Идея,  товарищ  капитан!  Вместе  бы  и
пошли!  А  с  военным  начальством  наши  запросто  договорятся!
Знаете,  что  такое  Кировский?  Сила!
 Савельев  говорил  теперь  громко,  почти  кричал,  видимо  весь
захваченный  внезапно  пришедшей  ему  в  голову  мыслью.
 —  Нет,  Андрей,  не  выйдет,  —  покачал  головой  Суровцев,  —
у  каждого  на  войне  есть  свое  место.  Мне  без  фронта  —  не
жизнь.  На,  хороший  ты  парень,  держи!
 И  он  протянул  Савельеву  руку.
 Но  в  этот  момент  они  услышали  звук  сирены.
 Тихий,  далекий  вначале,  он  с  каждой  секундой  нарастал,
точно  с  силой  ввинчиваясь  в  стены  домов,  заглушая  все  осталь¬
ные  уличные  шумы.
 Суровцев  нерешительно  опустил  руку.  Он  увидел,  как  мед-
ленх.о  шедшие  по  тротуарам  люди  ускорили  шаг,  некоторые
даже  побежали,  точно  преследуемые  падавшими  на  их  головы
словами,  которые  неслись  из  невидимых  репродукторов:
 ♦  Граждане!..  Воздушная  тревога!  Граждане!..  Воздушная  тре¬
вога!  Движение  по  улицам  прекратить...  Населению  укрыться!..»
 —  Этого  еще  не  хватало!  —  со  злостью  озираясь  вокруг,
проговорил  Суровцев.
 —  Ну...  я  тогда  побегу,  товарищ  капитан,  может,  про¬
рвусь...  —  торопливо  проговорил  Савельев.
 —  Стой!  —  приказал  Суровцев.  —  На  патруль  хочешь  на¬
рваться?
 175

Он  лихорадочно  обдумывал,  что  делать.
 В  эту  минуту  из  ближайшего  переулка  вышли  трое  военных
с  красными  повязкагли  на  рукавах  и  противогазами  через  пле¬
чо.  Они  задержались  на  углу,  внимательно  оглядывая  быстро
пустевшую  улицу.
 —  За  мной!  —  скомандовал  Суровцев,  хватая  Савельева  за
рукав  ватника.  Они  повернулись  и  побежали.
 Загрохотали  зенитки.
 —  Давай  за  мной!  —  торопливо  повторил  Суровцев,  отыски¬
вая  взглядом  место,  где  можно  было  бы  укрыться.
 Подъезд  ближайшего  дома  находился  от  них  метрах  в  три¬
дцати.  Когда  Суровцев  и  Савельев  вбежали  в  него,  оказалось,
что  там  уже  стоят  человек  десять.
 С  верхних  этажей  сбегали  женщины  с  детьми.  Они  не  задер¬
живались  в  подъезде,  а  спускались  дальше,  по  ведущей,  видимо,
в  подвал  узкой  и  темной  лестнице.
 К  выстрелам  зениток  присоединялись  далекие  взрывы  фуга¬
сок,  потом  бомба  разорвалась  где-то  близко,  раздался  грохот
обвала.
 —  Что  же,  граждане,  особого  приглашения,  что  ли,  жде¬
те?  —  громко  спросил  кто-го  сзади.
 Суровцев  обернулся  и  увидел  пожилую  женщину  в  ватнике,
с  красной  повязкой  на  рукаве  и  противогазом  через  плечо.
 —  А  вы,  товарищ  командир,  чего  стоите?  —  обратилась  она
уже  непосредственно  к  Суровцеву.  —  Вам  пример  населению
положено  показывать,  а  вы  нарушаете!  Вниз  давайте,  все
вниз!
 Люди,  столпившиеся  в  подъезде,  стали  спускаться  по  узким,
выщербленным  каменным  ступеням.  Суровцев  и  Савельев  мол¬
ча  последовали  за  ними.
 В  убежище  было  много  народу.  Люди  сидели  на  установлен
ных  рядами  в  глубине  подвала  скамьях,  некоторые  расположи
лись  на  матрацах,  постеленных  на  деревянные  лежаки.  Оче¬
видно,  они  были  жильцами  этого  дома.  Те  же,  кто  оказался
здесь  случайно,  стояли  у  стен.
 Суровцев  прислушался,  ему  показалось,  что  стрельба  на¬
верху  прекратилась.
 —  Наверное,  был  отбой,  —  тихо  сказал  он  Савельеву.
 —  Сейчас  проверим,  —  отозвался  тот  и  решительно  напра¬
вился  к  двери.
 —  Ку-да?  —  угрожающе  произнесла  дежурная,  приподни¬
маясь  с  табурета  и  кладя  руку  на  щеколду.
 -  Да  взглянуть,  может,  затихло?  —  неуверенно  проговорил
Савельев.
 176

—  Я  те  взгляну!  Голову  на  плечах  таскать  надоело?  Уши
есть,  радио  для  кого  установлено?
 Савельеву  пришлось  вернуться  на  свое  место,  к  стене.
 —  Куда  тебя  понесло?  —  сказал  ему  Суровцев.
 —  Да  ведь  тут,  как  в  склепе,  будто  крысы  в  мышеловке.
 —  Ничего  теперь  не  поделаешь,  придется  ждать.
 Только  сейчас,  прислушавшись,  Суровцев  различил  тихий,  но
частый  стук  метронома.  Однако  где  именно  установлен  репро¬
дуктор,  определить  в  полутьме  было  трудно.
 Донесся  звук  близкого  взрыва.  В  фонаре  дрогнул  язычок  пла¬
мени.
 Люди  в  убежище  притихли.  Они  сидели,  лежали  или  стояли
с  какой-то  молчаливой  покорностью,  видимо,  привыкнув  уже
к  пребыванию  в  таких  вот  подвалах.  Только  когда  сверху  до¬
носился  особенно  сильный  взрыв  бомбы  или  разрыв  снаряда,
все,  точно  по  команде,  поднимали  головы  и  на  несколько  секунд
застывали  в  настороженном,  тревожном  ожидании.
 Вынужденное  бездействие  раздражало  Суровцева.  Взглянув
на  часы,  он  увидел,  что  уже  половина  шестого.  Неизвестно,
сколько  продлится  тревога.  А  ведь  ему  предстоял  еще  длинный
путь,  причем  с  наступлением  темноты  опасность  быть  задержан¬
ным  патрулем  возрастала.
 От  нечего  делать  стал  постукивать  согнутым  пальцем  по
влажной  стене,  стараясь  определить  ее  толщину.  Это  легкое  по¬
стукивание  и  привлекло  к  нему  внимание  сидевшей  у  двери
дежурной.
 Она  оглядела  Суровцева,  взгляд  ее  остановился  на  его  ви¬
севшей  на  перевязи  руке  —  Суровцев  умышленно  не  снял  пере¬
вязь,  надеясь,  чго  к  раненому  патруль  будет  меньше  придирать¬
ся,  —  и  решительно  сказала:
 —  А  ну,  граждане,  дадим  посидеть  раненому  командиру!
 Люди  на  ближайшей  к  Суровцеву  скамье  потеснились,  и  на
краю  ее  оказался  кусочек  свободного  пространства.
 —  Садись,  садись,  товарищ  командир!  —  сказала  дежурная,
и  ее  грубый,  низкий  голос  прозвучал  неожиданно  мягко.  —  Я-то
от  двери  отойти  не  могу  —  дежурю,  пост  мой  здесь  по  инструк¬
ции...  А  ты  садись!  С  фронта  небось?  —  спросила  она,  когда
Суровцев  поспешил  сесть,  чтобы  только  не  привлекать  к  себе
излишнего  внимания.
 Суровцев  решил  не  вдаваться  в  подробности:
 —  Да,  с  фронта.
 —  Ну...  и  как?  Скоро  кончатся  муки  народные?  Немца-то
скоро  погоните?
 —  Идут  бои,  —  неопределенно  ответил  Суровцев.
 12  Притожение  к  жупналу  «Сепьская  мопопржь».  тпм
 177

—  Это-го  мы  и  сами  знаем!..  —  не  скрывая  разочарования,
проговорила  дежурная.
 За  все  время  войны  Суровцев  впервые  оказался  в  граждан¬
ском  бомбоубежище.  К  бомбежкам  и  артиллерийским  обстре¬
лам  он  привык,  они  казались  ему  естественным  фоном  войны.
В  боевых  условиях  просто  не  было  времени  думать,  что  фугас¬
ка  или  снаряд  могут  накрыть  КП.
 В  госпитале  Суровцеву  иногда  по  два-три  раза  в  сутки  при¬
ходилось  спускаться  в  убежище,  но  там,  среди  таких  же,  как
он,  раненых  бойцов  и  командиров,  опять-таки  все  воспринима¬
лось  иначе.  Свет  в  убежище  не  выключался,  разговоры  не
смолкали,  после  каждого  доносившегося  разрыва  раненые  на¬
чинали  спорить,  далеко  ли  упала  бомба  и  какого  она  была  ве¬
са,  старались  по  едва  различимому  гудению  самолетов  опреде¬
лить  —  наши  это  или  немецкие.  Словом,  жизнь  не  останавли¬
валась...
 Здесь  же,  в  полутемном,  мрачном,  сыром  подвале,  не  только
взрослые,  но  и  дети  сидели  тихо,  понуро,  и  беззащитность  этих
людей,  их  полная  зависимость  от  того,  в  каком  именно  месте
сбросит  немецкий  летчик  свой  смертоносный  груз,  особенно
горько  осознавались  Суровцевым.
 Неожиданно  откуда-ю  из  угла,  куда  свет  фонаря  не  достигал
вовсе,  раздался  женский  голос:
 —  Товарищ  командир,  можно  вас  спросить,  вы  из  пехоты
или  из  летчиков  будете?
 Вопрос  адресовался  явно  к  Суровцеву.
 —  Из  пехоты,  —  ответил  он.
 —  Вот  и  сынок  мой  в  пехоте  служит,  —  откликнулась  та
же  женщина,  —  сержант  он,  Трифонов  Валерий  зовут,  не  встре¬
чали?
 —  Нет,  не  приходилось.  Фронт  большой...
 —  Уже  месяц  писем  не  шлет,  —  сказала  из  темноты  жен¬
щина,  —  сама  не  знаю,  что  думать...
 В  голосе  ее  прозвучала  такая  усталость  и  такая  безнадеж¬
ность,  что  Суровцев  неожиданно  для  себя  громко  и  даже  сердито
прикрикнул:
 —  Почему  это  нету?!  В  боевой  обстановке  письма  писать  да¬
же  генералам  трудно,  не  то  что  сержантам...
 —  Ля  тебе  что  говорю,  Марья  Семеновна?  —  вдруг  встре¬
пенулся  сидевший  рядом  с  Суровцевым  старик.  —  Может  быть,
и  почта  виновата?  Я  вот  вчера  в  отделение  ходил,  думал,  вдруг
письмо  от  Васи  лежит,  тоже  третью  неделю  ни  слуху  ни  духу...
Так  ты  знаешь,  что  па  почте-то  делается?  Писем  неразобран¬
ных  —  сотни!  Пачками  в  углах  и  лежа  г!  Я  заведующей  говорю:
178

по  какому  праву  такое  безобразие  допускаете?  А  она  мне  в  от¬
вет:  у  тебя  силы  есть?  Вот  тебе  сумка,  и  ходи  разноси.  А  у  ме¬
ня,  говорит,  всего  десять  старух  осталось,  и  у  половины  из  них
ноги  опухать  стали,  квартал  пройдет,  десяток  лестниц  вверх-вниз
отмахает  и  час  стоит,  к  стене  прислонясь,  —  не  ходят  но-
ги-то!..
 —  Ты,  Марья,  не  жалуйся,  —  прозвучал  из  темноты  другой
женский  голос.  —  Тут,  почитай,  все  жены  или  матери  солдат¬
ские...  Тебе  еще  жаловаться  рано,  ты...  ты...  еще  похоронку  на
своего  не  получила,  ты...  —  Голос  прервался,  послышались  ти¬
хие  всхлипывания.
 «Матери...  жены...  дети...  —  с  горечью,  с  болью  подумал
Суровцев.  —  Да,  насколько  счастливее  те,  кто  может  встретить
врага  с  оружием  в  руках...  А  ждать,  томительно  ждать...»
 И  вдруг  Суровцев  вспомнил  о  своей  матери,  живущей  в  да¬
леком  волжском  городке,  вспомнил  о  том,  что  очень  давно  не
писал  ей.
 После  того  как  поступил  в  Ленинградское  военно-инженерное
училище,  все  связанное  с  детствохм  отошло  куда-то  на  задний
план.  Во  время  учебы  он  ездил  домой  лишь  дважды,  хотя  знал,
что  мать  одинока  —  огец  Суровцева,  командир  Красной  Армии,
умер  еще  в  начале  двадцатых  годов.
 А  с  тех  пор  как  началась  война,  послал  матери  всего  одно
или  два  письма,  перевел  на  ее  имя  денежный  аттестат...  и
только!  Суровцеву  казалось,  что  это  естественно,  что  мать  по¬
нимает  —  идет  война,  ему  не  до  писем.  Но  сейчас,  окруженный
старыми  и  молодыми  женщинами,  ждущими  весточки  от  своих
сыновей,  мужей,  отцов,  он  вдруг  вспомнил  о  матери,  и  его  охва¬
тило  горькое  чувство  стыда...
 Это  бы  а  стыд  не  только  перед  своей  матерью,  которой  он  не
удосужился  сообщать,  что  жив  и  здоров.  До  сих  пор  слова  «мир¬
ное  население»  носили  для  Суровцева  относительно  отвлеченный
характер.  А  теперь  он  вдруг  почувствовал,  что  эти  сидящие  ря¬
дом  с  ним  в  убежище  незнакомые  люди,  лиц  которых  он  не
мог  различить  в  полутьме,  очень  близки  и  дороги  ему.  И  что
он  здесь  единственный,  кто  носит  военную  форму  и,  следова¬
тельно,  как  бы  представляет  всю  Красную  Армию,  которая  пока
не  в  силах  отвести  от  сотен  тысяч  таких  же  стариков,  женщин  и
детей  угрозу  смерти.
 Он  думал  о  том,  что  сыновья,  братья  и  мужья  этих  без¬
молвно  сидящих  людей  сражаются  сейчас  на  фронте  и  для  каж¬
дого  из  них  вера  в  победу  связана  с  надеждой  вернуться  к  близ¬
ким,  которые  их  ждут,  по  ним  тоскуют,  их  любят.  И  вот  любая
дурацкая,  тупая  бомба,  металлическая  уродина,  наполненная
Г2*
 179

тротилом,  может  разом  лишить  десятки  бойцов  и  командиров  их
матерей,  отцов,  жен...  В  бессильной  злобе  Суровцев  сжал  ку¬
лаки...
 Послышались  новые  взрывы.  Язычок  пламени  в  фонаре
вздрагивал  все  сильнее...
 И  вдруг  страшный  грохот  раздался  где-то  совсем  рядом,  и
фонарь  погас.  Суровцева  с  силой  толкнуло  в  спину,  он  полетел
иа  пол,  инстинктивно  прижимая  к  груди  больную  руку.
 В  кромешной  темно!е  что-то  еще  грохотало,  обваливалось,
осыпалось.  Пронзительно  заплакал  ребенок.
 Это  послужило  как  бы  сигналом  для  других  —  вокруг  по¬
слышались  крики.
 Суровцев  лежал  на  полу.  Его  рот  и  нос  были  забиты  едкой
каменной  пылью.  Пыль  хрустела  на  зубах,  запорошила  глаза.
Однако  Суровцев  мгновенно  отдал  себе  отчет  в  том,  что  он  не
терял  сознания,  следовательно,  не  контужен.
 Трудно  было  понять,  что  произошло.  Одно  было  ясно  —  надо
немедленно  пресечь  панику.  Опираясь  на  правую  руку,  Суров¬
цев  приподнялся,  чувствуя  сильную  боль  в  спине,  и  крикнул:
 —  Тихо!  Всем  оставаться  на  местах!  Не  двигаться!  Дежур¬
ная,  вы  у  двери?
 Ответа  не  последовало,  но  люди  стихли,  прислушиваясь.
 —  Савельев,  цел?  —  снова  крикнул  Суровцев.
 —  В  порядке,  капитан,  —  отозвался  знакомый  голос,  —  по
кумполу  чем-то  шибануло,  но  крови,  кажись,  нет.
 —  Встань  у  двери  и  никого  не  выпускай!
 —  Дак  ничего  не  видно  в  темноте,  где  она,  дверь-то?
 —  Спички!  У  тебя  в  кармане  должны  быть  спички!
 Через  секунду-другую  слева  от  Суровцева  вспыхнул  огонек,
но  тут  же  погас.  Погасла  и  вторая  спичка.
 —  Осторожно  зажигай,  —  предостерег  Суровцев,  —  тут  от¬
куда-то  свежим  воздухом  тянет.  Повернись  спиной,  а  то  опять
задует.
 Он  прислушался.  Наверху  по-прежнему  стреляли  зенитки.
Люди  в  подвале,  словно  замершие  после  командного  окрика  Су¬
ровцева,  теперь  снова  задвигались.  Очевидно,  среди  них  были  и
раненые  и  ушибленные,  потому  что  слышались  стоны...
 Кто-то  звал  кого-то,  кто-то  кричал  в  темноте:  «Дверь!  Дверь-
то  откройте!..»
 —  Тихо!  —  снова  скомандовал  Суровцев.  Люди,  подчиняясь
ему,  опять  смолкли,  только  матери  чуть  слышно  успокаивали
детей.
 —  Савельев!  —  раздраженно  крикнул  в  темноту  Суров¬
цев.  —  Долго  будешь  копаться?!
 180

Наконец  Савельеву  удалось  зажечь  спичку.
 —  Теперь  ищи  фонарь!  —  приказал  ему  Суровцев  и  повторил
уже  громче:  —  Товарищи!  Пусть  каждый  пошарит  возле  себя,
надо  найти  фонарь.  Никакой  опасности  нет.  Просто  где-то  по¬
близости  разорвалась  бомба.
 Он  закашлялся:  кирпичная  пыль  попала  ему  в  горло.
 Похожий  на  светлячок  огонек  спички  медленно  перемещался.
 «Главное,  не  допустить  возобновления  паники!  —  лихорадоч¬
но  думал  Суровцев.  —  Это  может  привести  к  новому  обвалу,
кто  знает,  что  с  потолком  и  стенами...»
 Однако  вслух  он  сказал  совсем  другое:
 —  Ищите  фонарь,  не  двигаясь  с  места,  а  то  друг  друга  пере¬
давите!  И  успокойтесь.  Бомбы  в  одно  и  то  же  место  дважды  не
падают.  А  вот  передавить  друг  друга  в  темноте  можно.  Так  что
главное  —  не  вставать  со  своих  мест,  каждому  оставаться  там,
где  находится...
 Он  говорил  медленно,  с  единственной  мыслью  поддержать
в  людях  спокойствие,  пока  найдется  фонарь  и  можно  будет
осмотреться.  Однако,  когда  погасла  очередная  спичка,  не  выдер¬
жал  и  зло  крикнул:
 —  Где  фонарь,  Савельев?  Долго  будешь  копаться?!
 Вдруг  что-то  звякнуло,  и  в  ту  же  секунду  Савельев  торже¬
ствующе  воскликнул:
 —  Есть!  Нашел!..
 Спичка  снова  погасла,  и  Савельев  продолжал  уже  в  тем¬
ноте:
 —  Стекло  разбито,  капитан,  только  осколок  торчит...  Тьфу,
черт,  руку  порезал...
 —  Потом  о  руке  думать  будешь!  —  оборвал  его  Суровцев.  —
Зажигай  фонарь!  Только  осторожно,  сначала  оботри,  керосин
может  вспыхнуть.
 Савельев  снова  стал  чиркать  спичками.  Ему  удалось  зажечь
фонарь,  однако  огонек  тут  же  дрогнул  и  погас.
 —  Я  тебе  говорил,  прикрывай  огонь,  тут  дует  откуда-то!  —
раздраженно  проговорил  Суровцев.  —  Давай  фонарь  сюда.
 Он  шагнул  вперед,  стараясь  не  споткнуться  о  сидевших  на
полу  людей,  отыскал  в  темноте  Савельева  и  выхватил  у  него
фонарь.  Левой  рукой,  которую  снял  с  перевязи,  ощупал  метал¬
лическую  поверхность,  убедился,  что  керосин  не  пролился,
очистил  фитиль  от  пыли  и  приказал:
 —  Теперь  зажигай!
 Фитиль  снова  загорелся.  Суровцев  поднял  фонарь  и,  по¬
вернув  так,  чтобы  сохранившийся  кусок  стекла  предохранял  пла¬
мя  от  потока  воздуха,  осмотрелся.
 181

Сначала  трудно  было  что-нибудь  разглядеть,  —  каменная
пыль  все  еще  висела  в  воздухе.  Суровцев  выкрутил  фитиль  до
предела.  Теперь  он  смог  увидеть  тех,  кто  был  рядом.  Лица  лю¬
дей  были  серы  от  пыли  и  казались  похожими  одно  на  другое...
 «Людьми  займусь  потом,  потом,  —  приказал  себе  Суров¬
цев,  —  сейчас  главное  —  осмотреть  помещение,  выяснить,  что
случилось...»
 Он  обследовал  стену,  возле  которой  стоял,  потом,  подняв
фонарь,  оглядел  потолок.  Потолок  как  будто  был  цел,  даже  тре¬
щин  не  видно.  Суровцев  облегченно  вздохнул.  Больше  всего  он
боялся,  как  бы  не  рухнули  верхние  этажи.  Тогда  все  находив¬
шиеся  в  убежище  оказались  бы  похороненными  под  грудами
камня.
 «Осмотреть  дверь!»  —  мысленно  скомандовал  себе  Суровцев
и  вместе  с  Савельевым  направился  к  двери.  И  вдруг  остано¬
вился,  мгновенно  опустив  фонарь.  На  месте  двери  возвышалась
груда  битого  кирпича.  Выход  из  подвала  был  завален.
 —  Савельев,  —  тихо,  почти  шепотом,  сказал  Суровцев,  —
постарайся  осмотреть  завал  —  надолго  ли  тут  работы,  если  по¬
пытаться  его  разобрать.  А  я  пойду  дальше.
 Дойдя  до  противоположной  стены,  он  поднял  фонарь  и  стал
медленно  осматривать  ее.  Внезапно  увидел  большую,  почти  в
рост  человека,  нишу.  Именно  оттуда  тянуло  холодом.
 Суровцев  хотел  полезть  в  пролом,  чтобы  посмотреть,  куда
он  ведет,  но  в  это  время  за  спиной  его  раздался  пронзительный
женский  крик...
 —  Не  кричать!  —  гаркнул,  оборачиваясь,  Суровцев.  —  В  чем
дело?
 —  Марью...  Марью  Андреевну  убило!..  —  сказала  женщина
теперь  тихо  и  робко.
 Суровцев  пошел  обратно.  Там,  где  раньше  была  дверь,  а  те¬
перь  громоздился  завал,  он  увидел  то,  чего  не  заметил  в  первый
раз,  когда  быстро  отвел  фонарь,  боясь,  что  снова  начнется  па¬
ника.  Из-под  груды  разбитого  кирпича  торчали  ноги,  обутые  в
кирзовые  сапоги,  и  неестественно  вывернутая  рука  с  красной
повязкой  поверх  разорванного  рукава  ватника.
 Вокруг  стояло  несколько  женщин.
 —  Как  же  мы  выйдем  теперь?!  —  истерично  крикнула  одна
из  них.  —  Дверь-то  завалило!
 —  Спокойно!  —  одернул  ее  Суровцев.  —  Савельев!  Найди
двух  здоровых  мужчин  и  попытайтесь  разобрать  кирпич.  Может
быть,  она  жива...
 В  эту  минуту  там,  наверху,  снова  раздался  грохот  —  бомба
182

упала  опять  где-то  рядом.  По  подвалу  пронесся  шквал  воздуш¬
ной  волны.
 —  Товарищи,  —  крикнул  Суровцев,  еще  не  зная,  какие  но¬
вые  разрушения  принес  этот  взрыв,  и  опасаясь,  что  снова
возникнет  паника,  —  в  стене  есть  пролом!  Мы  все  сможем  через
него  выйти!  Только  надо  проявить  спокойствие  и  слушать  мою
команду!
 Он  вернулся  к  пролому  и  протянул  руку  с  фонарем  в  его
темную  глубину.  Но  разглядеть  что-либо  было  невозможно.
 Суровцев  перешагнул  через  остатки  стены  и,  согнувшись,  дви¬
нулся  вперед,  по-прежнему  держа  фонарь  в  вытянутой  руке.
Внезапно  что-то  звякнуло,  —  видимо,  фонарь  стукнулся  о  же¬
лезную  балку.  Суровцев  нагнулся,  чтобы  посмотреть,  и  отпря¬
нул,  едва  не  уронив  фонарь.
 В  полуметре  от  него  висела  огромная  бомба...
 Прошло  не  меньше  минуты,  прежде  чем  Суровцев  заставил
себя  приблизиться  к  ней.
 Пятисоткилограммовая  бомба,  похожая  на  чудовищную,  под¬
вешенную  за  хвост  рыбу,  застряла  где-то  в  деревянных  пере¬
крытиях,  зацепившись  хвостовым  оперением,  а  ее  нижняя  часть
находилась  на  уровне  груди  Суровцева  и  чуть  заметно  покачи¬
валась  на  весу.
 «Что  делать,  что  делать?!  —  стучало  в  мозгу  Суровцева.  —
Бросить  всех  работоспособных  на  разборку  завала  у  двери?
Но  кто  знает,  что  там,,.  Ведь  не  исключено,  что  сверху  обру¬
шилась  вся  лестничная  клетка...  Тогда  пробиться  в  подвал  смо¬
жет  только  специальная  спасательная  команда».
 Значит,  сидеть  и  ждать,  когда  кончится  воздушный  налет,
в  надежде,  что  их  рано  или  поздно  откопают?  Но  бомба,  эта
проклятая  бомба!  Опа  может  сорваться  при  любом  сотрясения
или  просто  в  силу  собственной  тяжести,  и  тогда...
 Может  быть,  все  же  рискнуть  и  вывести  людей  поодиночке
через  провал  под  бомбой?  Но  куда  он  ведет,  этот  провал?  Судя
по  проникающему  откуда-то  холодному  воздуху,  здесь  есть  вы¬
ход  наружу.
 Суровцев  крепче  сжал  проволочную  ручку  полуразбитой
«летучей  мыши»,  вобрал  голову  в  плечи,  пригнулся  и  шагнул
под  бомбу.
 И  в  эту  минуту  фонарь  погас.
 Суровцев  мысленно  выругался.  Хотел  уже  позвать  Савельева
со  спичками,  но  удержался,  подумав,  что  не  должен  и  не  имеет
права  подвергать  товарища  смертельному  риску.
 Он  понимал,  конечно,  что,  если  бомба  сорвется  и  произойдет
взрыв,  вряд  ли  кто-нибудь  в  подвале  уцелеет.  Тем  не  менее  ему
183

казалось,  что  непосредственная  близость  к  бомбе  увеличивает
опасность:  здесь  не  было  ни  одного  шанса  на  спасение.
 Продвинул  ручку  фонаря  ближе  к  локтю,  вытянул  руку  впе¬
ред  и  двинулся  в  темноту.  Сделать  удалось  только  три  шага  —
он  это  твердо  запомнил,  —  и  рука  уперлась  в  какую-то
преграду.
 Поставив  фонарь  на  землю,  Суровцев  стал  медленно  обшари¬
вать  невидимое  препятствие.  Это  была  стена,  частично  повреж¬
денная,  но  все  же  устоявшая  при  падении  бомбы.  Правда,  мет¬
рах  в  двух  от  пола  нащупывалось  какое-то  углубление.  Ширина
его  была  как  будто  достаточной,  чтобы  туда  пролез  человек.
 Но  куда  вел  этот  ход?  Может  быть,  он  замыкался  обвалом?
 Суровцев  сунул  ладонь  в  углубление  и  не  ощутил  ни  малей¬
шего  дуновения.  Ему  стало  ясно:  никакого  выхода  отсюда  нет.
А  воздух  проникает  в  подвал  сверху,  через  высокий  колодец,
который  образовался  при  падении  бомбы,  пробившей  крышу  и
верхние  этажи.  И  хотя  Суровцева  окружала  тьма,  ему  показа¬
лось,  что  он  снова  видит  перед  собой  уродливую  громадину,  чуть
покачивающуюся  и  ежеминутно  грозящую  сорваться,  разнести
в  клочья  все,  что  находится  вокруг.
 Мелькнула  утешительная  мысль:  «Может  быть,  это  дефект¬
ная  бомба?  Может,  немецкие  рабочие-антифашисты  обезвредили
ее  еще  на  заводе?  Ведь  такие  случаи  бывают,  в  газетах  не  раз
об  этом  писали!..»
 Суровцев  подхватил  фонарь,  надо  было  возвращаться.
 Он  помнит:  от  бомбы  его  отделяют  всего  три  шага.  Сделал
один  шаг...  второй...  И  в  этот  момент  услышал  оклик  встрево¬
женного  Савельева:
 —  Капитан,  1де  гы?  Что  с  фонарем?  Опять  погас?
 Голос  звучал  совсем  близко,  —  видимо,  Савельев  стоял  у
самого  пролома.
 —  Не  подходи!  —  крикнул  Суровцев.
 —  Еще  что-то  стряслось,  капитан?  —  понизив  голос,  спросил
Савельев.
 —  Я  иду  к  тебе.  Стой  на  месте  и  жди!
 Он  боялся,  что  Савельев  все  же  шагнет  в  провал  и  в  темно¬
те  толкнет  бомбу.  Сам  сделал  еще  полшага  вперед,  поставил  фо¬
нарь  и  медленно  вытянул  руку.  Кончики  его  пальцев  нащупали
тело  бомбы.  Он  опустился  на  корточки,  взял  фонарь,  осторожно
пробрался  под  бомбой.
 У  низкого  края  разрушенной  стены  столкнулся  с  Савельевым.
 —  Женщина-то  та  самая...  ну,  дежурная,  —  вполголоса  ска¬
зал  Савельев,  —  кончилась...  убита...  грудь  и  голову  раздавило...
 —  Больше  убитых  нет?  —  спросил  Суровцев.
 184

—  Нет.  Раненые  есть.  В  темноте  не  разберешь.  Что  с  фона-
рем-то?  Я  сейчас...
 —  Подожди,  отойдем.
 Только  достигнув  противоположной  стены,  Суровцев  велел
зажечь  спичку.  Когда  огонек  пробежал  по  широкому  краю  фи¬
тиля  и,  несколько  раз  дрогнув,  разгорелся  невысоким,  но  роз¬
ным  пламенем,  он  сказал:
 —  Я  сейчас  вернусь  туда,  в  провал.  Еще  раз  посмотрю:  мо¬
жет  быть,  оттуда  есть  какой-нибудь  выход.
 —  Вместе  пойдем!  —  нетерпеливо  воскликнул  Савельев.
 —  Нет,  —  категорически  заявил  Суровцев  и  добавил  первое,
что  пришло  ему  в  голову:  —  Вдвоем  там  не  повернуться.
 —  Но  как  же  ты,  с  одной  рукой!..  Я  хоть  фонарь  буду
держать!..
 —  Нет,  —  повторил  Суровцев,  —  ты  останешься  здесь.
Это  приказ.
 Снова  шагнув  в  провал,  Суровцев  приподнял  фонарь,  стара¬
ясь  загородить  его  своим  телом,  чтобы  из  подвала  нельзя  было
увидеть  бомбу.  Сам  же  внимательно  оглядел  ее.  Огромный,  мы¬
шиного  цвета,  сигарообразный  металлический  баллон  держался
на  весу  лишь  потому,  что  его  деформированное  хвостовое  опе¬
рение  застряло,  зажатое  между  деревянной  балкой  и  канализа¬
ционной  трубой.  На  корпусе  бомбы  были  видны  вмятины,  как
на  кузове  легковой  машины,  попавшей  в  аварию.
 Суровцев  еще  раз  поднял  фонарь,  стараясь  определить,  на¬
сколько  надежно  зажато  хвостовое  оперение,  и,  к  ужасу  своему,
обнаружил,  что  вдоль  балки  тянутся  трещины.
 Пол,  на  котором  стоял  Суровцев,  был  твердый,  цементный.
Если  балка  не  выдержит  и  бомба  упадет,  взрыв  неизбежен...
 «Ну  что  же  ты  стоишь?!  —  мысленно  воскликнул  Суров¬
цев.  —  Действуй  же,  черт  тебя  побери,  действуй!»
 Но  зрелище  готовой  сорваться  бомбы  на  какие-то  секунды
как  будто  парализовало  его.  Суровцев  сжал  зубы,  тряхнул  голо¬
вой,  чтобы  сбросить  охватившее  его  оцепенение.  «Действуй!  —
снова  приказал  он  себе.  —  От  тебя  зависит  сейчас  жизнь  десят¬
ков  людей!»
 До  того  как  он  стал  командиром  стрелкового  батальона,  Су¬
ровцев  был  сапером.  Он  умел  устанавливать  и  обезвреживать
мины  любых  конструкций,  но  с  неразорвавшейся  авиационной
бомбой  ему  иметь  дело  не  приходилось.
 И  сейчас  он  лихорадочно  пытался  восстановить  в  памяти
наставления  и  инструкции,  которые  во  время  учебы  в  училище
вызубривал  наизусть,  и  прежде  всего  инструкцию  по  обезврежи¬
ванию  и  уничтожению  боеприпасов  и  авиационных  бомб.
 185

Вспомнились  почему-то  только  два  требования  этой  инструк¬
ции:  «Не  трогать!»  и  «Обезвреживать  своими  силами  лишь  в
крайнем  случае».
 Сейчас  и  был  этот  самый  «крайний  случай»...
 «Спокойно!  —  сказал  себе  Суровцев.  —  Без  паники!»
 И  вдруг  подумал  о  том,  что  там,  наверху,  уже  вечер,  и  если
не  удастся  выбраться  отсюда  в  самое  ближайшее  время,  то  на¬
ступит  комендантский  час;  тогда  уже  не  останется  никакой  на¬
дежды  избежать  встречи  с  патрулем.  Эта,  казалось  бы,  нелепая
в  данной  ситуации  мысль  как-то  разом  привела  Суровцева  в  со¬
стояние  собранности  и  деловой  сосредоточенности.
 «Единственная  возможность  обезвредить  фугасную  бомбу,  —
размышлял  он,  —  это  извлечь  из  нее  взрыватели.  Взрыватели,
взрыватели!»  —  настойчиво,  точно  гипнотизируя  себя,  повторил
Суровцев.
 Но  почему  бомба  не  взорвалась?  Может  быть,  она  снабжена
механизмом  замедленного  действия?  Первое  свое  предположение,
что  бомба  дефектная,  он  решительно  откинул.
 Отведя  фонарь  в  сторону,  Суровцев  вплотную  подошел
к  бомбе,  затаив  дыхание  приложил  ухо  к  ее  корпусу.  И,  вздрог¬
нув,  отшатнулся.  Ему  показалось,  что  он  слышит  частое  ти¬
канье  часового  механизма.  «Все!  —  подумал  он.  —  Это  ко¬
нец...»
 Снова  прижал  ухо  к  металлу  и  снова  услышал  едва  разли¬
чимое  тиканье...
 Переводя  дыхание,  Суровцев  чуть  отклонился  от  бомбы.  Но
в  ушах  его  все  еще  раздавалось  это  чуть  слышное  постукивание.
«Неужели  механиз.м  стал  работать  громче?  —  подумал  он.  —
Или  мне  померещилось?»  Нет,  удары  часового  маятника  звуча¬
ли  по-прежнему...
 Догадка  пришла  внезапно:  это  же  метрономк  Обвал  каким-
то  чудом  не  повредил  проводов,  тянувшихся  сверху  к  репродук¬
тору,  установленному  в  убежище  где-то  под  потолком.  И  метро¬
ном  продолжал  стучать.  До  сих  пор  его  заглушал  гул  канона¬
ды,  да  и  вся  обстановка  в  подвале  после  того,  как  произошел
обвал,  была  не  такой,  чтобы  к  нему  прислушиваться.
 Но  теперь,  в  наступившей  тишине,  весь  превратившись  в  слух,
Суровцев  понял:  это  стучит  метроном.
 «Значит,  часового  механизма  в  бомбе  нет»,  —  с  облегчением
подумал  он  и  посмотрел  на  нее  даже  с  каким-то  чувством  бла¬
годарности.
 Но  мысль  о  том,  что  взрыватели  в  бомбе  все  же  есть,  обя¬
зательно  есть,  снова  вернула  Суровцева  к  реальности.  Но  какие
они,  какого  типа?  Механические?  Или  электрохимические?  В  по-
186

следнем  случае  где-то  в  корпусе  бомбы  запрятана  стеклянная
ампула  с  серной  кислотой...
 «Нет,  —  сказал  себе  Суровцев,  —  ампула  не  выдержала  бы
сотрясения,  разбилась,  и  бомба  уже  взорвалась  бы.  Должны  быть
взрыватели,  но  где  же  они?»
 Параграфы  инструкций  и  даже  макет  немецкой  бомбы  отчет¬
ливо  встали  перед  его  глазами.  Он  вспомнил,  что  механические
взрыватели  имеют  форму  стакана  и  что  на  внешней  стороне
каждого  из  них  должна  быть  красная  стрелка,  которая  автома¬
тически  переводится  в  боевое  положение  при  отделении  бомбы
от  самолета.  «Но,  может  быть,  бомба  не  взорвалась  потому,  что
не  сработал  механизм  перевода?!»  —  с  новой  надеждой  подумал
Суровцев.
 Он  снова  поднес  фонарь  к  самой  бомбе  и  стал  внимательно
исследовать  ее  поверхность.
 Первый  взрыватель,  боковой,  погруженный  в  тело  бомбы,
отыскал  быстро.«При  дрожащем  свете  фонаря  он  рассмотрел  его
круглую,  блестящую,  отполированную  поверхность  с  поперечным
углублением,  как  на  головке  шурупа,  окрашенным  в  красный
цвет.  Углубление  заканчивалось  стрелкой,  направленной  на  ла¬
тинскую  букву  F.  Это  была  первая  буква  немецкого  слова
«Feuer»  —  огонь.  Взрыватель  стоял  в  боевой  позиции.
 «Должен  быть  еще  один  взрыватель,  а  может  быть,  и  два»,  —
размышлял  Суровцев.  Он  пригнулся,  шагнул  прямо  под  бомбу
и  поднес  фонарь  к  ее  тупому  рылу.  Все  правильно.  Второй  взры¬
ватель,  также  стоящий  в  положении  F,  находился  возле  глу¬
бокой  вмятины  на  самом  носу  бомбы.  Третий  мог  быть  только
в  верхней  ее  части.  Суровцев  высоко  поднял  фонарь,  привстал  на
цыпочки  и  обошел  вокруг  бомбы.  Третьего  взрывателя  он  не  об¬
наружил.
 «Будем  считать,  что  их  два,  —  сказал  себе  Суровцев.  —  За¬
дача  заключается  в  том,  чтобы  эти  взрыватели  обезвредить...»
Он  был  спокоен  и  сосредоточен.
 И  вдруг  за  его  спиной  раздался  неистовый  женский  крик:
 —  Бомба!  Бомба!..  Сейчас  взорвется!
 В  подвале  разом  возник  шум,  люди  заметались...
 Суровцев  выскочил  из  провала  и  что  было  сил  крикнул:
 —  Молчать!  Никому  не  подходить!  Савельев,  принять  на
себя  командование!  Всем  отойти  к  дальней  стене  и  лечь  там!
Ясно?
 И,  переведя  дыхание,  продолжал  уже  иным,  нарочито  спо¬
койным  голосом:
 —  Товарищи!  Бомба  совершенно  безвредная,  я  сапер  и  знаю,
что  говорю.  Никакой  опасности.  Только  пару  винтиков  отвинтить
187

надо...  Все  должны  подчиняться  младшему  лейтенанту  Савелье¬
ву.  Савельев,  приказ  понятен?
 —  Так  точно,  товарищ  капитан!  —  откликнулся  из  темноты
Савельев.
 Суровцев  вернулся  к  бомбе.
 Но  теперь  ему  трудно  было  сосредоточиться.  Он  знал,  что
к  провалу  в  стене  обращены  сейчас  десятки  глаз,  знал,  что  вряд
ли  кто-нибудь  поверил  его  успокоительным  словам  и  что  люди
уверены  лишь  в  одном:  их  жизнь  зависит  от  его  действий.
 «Забыть,  забыть  обо  всем!  —  мысленно  внушал  себе  Суров¬
цев.  —  Никого  вокруг  нет.  Только  я  и  бомба.  Больше  сейчас
ничего  не  существует.  Я  и  бомба,  которую  надо  обезвредить...»
 Он  поднес  фонарь  к  боковому  взрывателю.  Поблескивающая
красным  лаком  продольная  выемка-стрелка  упиралась  своим
острым  концом  в  букву  F,  тупым  —  в  S.
 Суровцев  не  помнил,  какое  немецкое  слово  начинается  с  бук¬
вы  S,  но  знал  точно,  что  повернуть  стрелку  острием  к  этой
букве  значит  перевести  взрыватель  из  боевого  положения  в  ней¬
тральное.
 По,  может  быть,  взрыватель  установлен  на  неизвлекаемость?
Тогда  бомба  взорвется  при  любом  изменении  его  положения!
 —  Монетка  у  кого-нибудь  есть?  —  крикнул  Суровцев,  обер¬
нувшись,  и  тут  же  вспомнил,  что  у  него  была  мелочь.  —  Не  на¬
до!  —  сказал  он,  поставил  фонарь  и  нащупал  в  кармане  шинели
монету...
 Где-то  наверху  раздался  глухой  взрыв.  Суровцев  почувство¬
вал,  как  сюда,  вниз,  снова  докатилась  воздушная  волна.  И  в  то
же  мгновение  погас  фонарь.
 Суровцев  стоял  в  темноте.  За  его  спиной  замерли  люди.  Ему
казалось,  что  он  слышит  их  тяжелое  дыхание.
 Кто-то  сзади  чиркнул  спичкой.  Суровцев  обернулся  и  увидел
Савельева.  Стоя  на  корточках,  тот  подносил  спичку  к  фитилю
фонаря.  Через  мгновение  вспыхнуло  неровное,  трепещущее
пламя.
 —  Молодец,  —  сказал  Суровцев,  —  давай  фонарь  и  отойди.
 Савельев  не  уходил.  Он  не  отрываясь  смотрел  на  бомбу.
 —  Вот  это  да-а...  —  произнес  он  полушепотом,  и  трудно  бы¬
ло  понять,  чего  больше  в  его  голосе  —  страха  или  удивления.
 —  Тебе  сказано  —  иди  назад  и  ложись  у  стены.  Как  все.
Ясно?  —  резко  сказал  Суровцев.
 Он  повернулся  к  бомбе  и  опять  попытался  сосредоточиться.
И  вдруг  понял  элементарную  вещь:  он  же  не  может  одной  ру¬
кой  держать  фонарь  и  поворачивать  монеткой  стрелку.  Его  охва¬
тила  злоба.  Злоба  на  самого  себя,  на  свою  больную  руку...
 188

По-прежнему  держа  фонарь  правой  рукой,  попробовал  медлен¬
но  согнуть  и  разогнуть  левую.  Ее  пронизала  боль  от  кончиков
пальцев  до  плеча,  однако  боль  эта  была  ничто  по  сравнению
с  радостью  от  сознания,  что  кое-как  он  может  действовать  и
больной  рукой.
 Он  переложил  ручку  фонаря  в  левую  и,  превозмогая  боль,
снова  согнул  ее.  Теперь  фонарь  находился  на  уровне  груди,  и
красная  стрелка,  стоящая  на  смертоносном  F,  была  прекрасно
видна.
 Сдерживая  дыхание,  Суровцев  поднес  монету  к  продольному
углублению  на  дне  взрывателя.
 —  Капитан,  дай  я  фонарь  буду  держать!  —  услышал  он  за
собой  голос  Савельева.
 —  Кому  было  сказано  уйти!  —  не  оборачиваясь,  сказал  Су¬
ровцев.
 —  Никуда  я  не  уйду,  —  раздалось  в  ответ.  —  Дай  фонарь,
говорю!
 По  его  тону  Суровцев  понял:  Андрей  действительно  никуда
не  уйдет.
 —  Хрен  с  тобой,  держи,  если  жизнь  надоела!  —  с  отчаянием
проговорил  он,  чувствуя,  что  сейчас  выронит  фонарь  из  онемев¬
ших  пальцев.
 Савельев  взял  фонарь  и  поднес  его  к  взрывателю.
 Суровцев  молча  вложил  в  выемку  ребро  монеты.
 Надо  было  повернуть  монету  против  часовой  стрелки,  но  Су¬
ровцев  почувствовал,  что  у  него  не  хватает  решимости  сделать
это  движение,  которое  может  оказаться  роковым.  Он  впервые
вдруг  подумал,  что,  если  произойдет  взрыв,  все  кончено:  ему
никогда  больше  не  увидеть  ни  фронта,  ни  своих  бойцов,  ни
солнца,  ни  неба,  и  все  те  люди,  которые  находятся  позади  него,
будут  вместе  с  ним  погребены  в  каменной  могиле.  Погребены
только  потому,  что  у  него,  капитана  Суровцева,  не  хватило  опы¬
та,  умения,  решимости  их  спасти...
 «Действуй  же,  сволочь!»  —  зло  сказал  он  себе  и,  на  мгнове¬
ние  зажмурив  глаза,  плавко  повернул  монету.  Стрелка  сделала
полукруг  и  уперлась  в  букву  S.
 Суровцев  облегченно  вздохнул  и  в  изнеможении  опустил
руку.
 —  Порядок?  —  шепотом  спросил  Савельев.
 —  Помолчи!  —  прошипел  Суровцев.
 —  Теперь  все?  —  опять  спросил  Савельев.
 —  Нет,  не  все.  Сюда  фонарь.  Ниже!  Еще  ниже.  Вот  так.
 Савельев  опустился  на  корточки,  а  Суровцев  стал  на  колени
и  запрокинул  голову.  Теперь  и  взрыватель  на  носу  бомбы  был
189

хорошо  виден.  Уже  со  смутной  надеждой,  что  все  обойдется
благополучно,  он  той  же  монетой  перевел  красную  стрелку
нижнего  взрывателя  с  боевого  положения  в  нейтральное.  Вы¬
прямился  и  тихо,  почти  про  себя,  произнес:  «С  этим  тоже  все...»
 —  Товарищи!  —  неожиданно  звонко  крикнул  Савельев,  обо¬
рачиваясь  назад,  в  темноту.  —  Опасность  миновала,  полный  по¬
рядок!
 —  Молчи,  дурак!  —  вскипел  Суровцев.  —  Всем  оставаться
на  местах.  Работа  еще  не  окончена.
 —  Ты  что,  капитан,  —  тихо  спросил  Савельев,  —  на  всякий
случай,  что  ли?..
 Но  Суровцев  знал,  что  говорил.  Он  помнил,  как  на  занятиях
в  училище  их  не  раз  предупреждали:  до  тех  пор,  пока  из  авиа¬
бомбы  не  удалены  взрыватели,  она  опасна.  Следовательно,  если
из  этого  огромного  баллона,  наполненного  плавленым  тротилом,
не  будут  вывинчены  металлические  стаканы,  несущие  в  себе
взрывчатку  особой,  повышенной  чувствительности,  бомба  при
падении  все-таки  может  взорваться.  Но  взорваться  она  может  и
при  попытке  вывинтить  эти  стаканы,  разумеется,  в  том  опять
же  случае,  если  какой-то  из  них  установлен  на  неизвлекаемость...
 Когда  Суровцев  снова  вложил  монету  в  выемку  бокового
взрывателя,  он  заметил,  что  рука  его  дрожит  от  напряжения.
 «Нет,  так  не  годится»,  —  сказал  он  себе,  опусггил  руку  с  за¬
жатой  в  пальцах  монетой  и  прислушался.  Сверху  опять  доно¬
силась  канонада.  Он  вытащил  из  кармана  часы  и  взглянул  на
них.  Было  половина  седьмого.
 Суровцев  хорошо  помнил,  что,  когда  последний  раз  смотрел
на  часы,  было  без  десяти  шесть.  С  тех  пор,  ему  казалось,  про¬
шла  вечность.  Не  остановились  ли  часы?..  Нет,  они  шли.  Се¬
кундная  стрелка  быстро  обегала  свой  маленький  круг.  Значит,
с  момента,  когда  произошел  обвал,  прошло  не  более  сорока
минут!..
 «Надо  отдохнуть,  —  подумал  он,  лишь  сейчас  почувствовав,
что  весь  взмок,  влажная  нижняя  рубашка  прилипла  к  спине.  —
Пять  минут  перерыва.  Отдохнуть.  Ни  о  че.м  не  думать».
 —  В  чем  дело,  товарищ  капитан?  —  спросил  Савельев,  видя,
что  Суровцев  застыл  в  бездействии.
 —  Ничего.  ПохМолчи.  Поставь  фонарь,  —  приказал  Суровцев
и  закрыл  глаза.
 Но  как  только  усилием  воли  он  заставил  себя  не  думать
о  бомбе,  в  памяти  замелькали  вдруг  картины  недавних  боев,  гос¬
питаль.  снова  фронт,  лица  Пастухова,  Звягинцева...
 Суровцеву  показалось,  что  видит  Веру,  склонившуюся  .  над
письмом,  которое  он  оставил  ей,  уходя  из  госпиталя.  Потом  и
190

это  видение  исчезло.  Откуда-то  издалека  всплыло  лицо  матери;
она  что-то  шептала  ему,  только  он  не  мог  разобрать  слов  и  мо¬
лил  ее:  «Громче,  мама,  громче,  я  ничего  не  слышу!..»
 Суровцев  вздрогнул  и  открыл  глаза.  С  испугом  подумал,  не
заснул  ли  он,  и  посмотрел  на  часы.  Было  тридцать  три  минуты
седьмого,  то  есть  прошло  всего  две-три  минуты...
 —  Приступим!  —  решительно  сказал  Суровцев,  оборачиваясь
к  Савельеву.  —  Подними  фонарь!
 Опять  вложил  монету  в  выемку  и  попробовал  повернуть.  Но
стакан  не  поддавался,  красная  стрелка  по-прежнему  упиралась
своим  острием  в  букву  S.
 Он  сильнее  нажал  на  монету,  однако  стрелка  даже  не  шелох¬
нулась.  Казалось,  что  взрыватель  намертво  врос  в  тело  бомбы.
 Суровцев  в  отчаянии  опустил  руку...
 Вспомнилось,  что  существует  специальный  инструмент  для
вывинчивания  взрывателей  —  его  демонстрировали  на  занятиях
в  училище:  металлический  двузубец  с  массивной,  удобной  для
захвата  ручкой.  Ничего  подобного  здесь,  под  рукой,  естественно,
не  было.
 —  Зря  стараемся,  —  безнадежно  сказал  он  Савельеву  и  по¬
думал  о  том,  что  напрасно  не  осмотрел  как  следует  нишу  в  про¬
вале.  «Может  быть,  лаз  все-таки  существует  и  можно  выбрать¬
ся  наружу,  связаться  с  ближайшим  штабохМ  МПВО?..  —  И  сра¬
зу  оборвал  себя,:  —  Бежать  хочешь,  друг?!  Сам  —  спастись,  а
людей  оставить  наедине  с  бомбой,  беззащитных  женщин,  детей,
стариков?!»
 Он  повернулся  и,  шагнув  мимо  Савельева,  обратился  к  сидев¬
шим  в  темноте  людям:
 —  Товарищи,  мне  нужна  отвертка...  нет,  отвертка  не  годится,
нужно  что-то  вроде  сгамески...  Словом,  какой-то  инструмент
с  широким  лезвием.  Может,  есть  у  кого-нибудь  что-то  подхо¬
дящее?
 —  Дядя  Ваня?  —  раздался  женский  голос.  —  Ты  же  здесь
водопроводчиком  работал,  может,  у  тебя  есть?..
 —  Я  инструмент  с  собой  не  таскаю,  —  угрюмо  ответил  муж¬
чина.
 —  Послушайте,  дядя  Ваня,  —  сказал  Суровцев.  —  Тут  же,
судя  по  всему,  какая-то  котельная  была!  Может,  что-нибудь
найдется?  Вроде  стамески,  понимаете?!  —  Последние  слова  он
произнес  почти  с  мольбой.
 Люди  в  подвале  зашумели,  задвигались...
 —  Тихо,  не  ходить!  —  прикрикнул  Суровцев,  опасаясь,  что
от  движения  людей  произойдет  сотрясение  перекрытий,  в  кото¬
рых  застряла  бомба.  —  Сейчас  принесут  фонарь...
 191

Он  обернулся  к  Савельеву:
 —  Там,  в  углу,  1руда  железного  лома.  Иди  пошуруй,  только
быстро!
 Лучик  света  запрыгал  по  каменному  полу.  Суровцев  с  удо¬
влетворением  отметил,  что  его  приказ  выполнен:  вблизи  провала
никого  нег,  все  перебрались  к  противоположной  стене.
 Внезапно  наверху  опять  раздался  взрыв  и  снова  загрохотали
зенитки,  Суровцев  бросился  к  бомбе  и  обхватил  ее  обеими  ру¬
ками  —  здоровой  и  больной,  не  сознавая  бессмысленности  сво¬
его  стремления  в  случае  чего  удержать  бомбу  на  весу.
 Он  слышал,  что  позади  что-то  звякало.  Видимо,  Савельев
перебирал  металлическую  рухлядь.  Какая-то  женщина  радостно
крикнула:
 —  Вот  стамеска!
 —  Никакая  это  не  стамеска,  а  долото!  —  ответил  мужчина,
судя  по  голосу  —  тот  самый  дядя  Ваня.
 —  Сюда,  давайте  сюда!  —  обрадовался  Суровцев,  но  тут  же
спохватился:  —  Стоп!  Никому  не  подходить!  Савельев,  дай-ка
сюда,  чего  там  нашли.
 Через  минуту  Савельев  передал  ему  инструмент.  Это  и  впрямь
было  долото  —  старое,  покрытое  ржавчиной,  »  с  деревянной
ручкой.
 Суровцев  попробовал  вложить  широкое  плоское  лезвие
в  углубление  на  боковом  взрывателе.  Получилось.
 —  Мотай  отсюда,  —  тихо  сказал  он  Савельеву,  не  оборачи¬
ваясь.
 —  Почему?  —  недоуменно  спросил  тот.
 —  Без  разговоров!  Поставь  фонарь  и  уходи.
 —  Но  почему,  капитан?
 —  Потому,  —  со  злобой,  но  почти  шепотом  произнес  Суров¬
цев,  —  что  взрыватель  может  быть  установлен  на  неизвлекае-
мость.  Жить  тебе  надоело,  что  ли?
 —  Не  уйду,  —  упрямо  сказал  Савельев.
 —  Младший  лейтенант,  выполняй  приказ.  Назад!
 —  Не...  не  выполню,  товарищ  капитан!  —  с  каким-то  отчая¬
нием  ответил  Савельев  и  добавил,  почему-то  перейдя  на  «вы»:  —
Вам  одной  рукой  не  справиться.
 —  Ну  черт  с  тобой,  —  в  сердцах  сказал  Суровцев  и  попро¬
бовал  повернуть  долото.
 Но  и  на  этот  раз  красная  стрелка  не  сдвинулась  с  места.
 «Э-э,  будь  что  будет»,  —  мысленно  произнес  Суровцев  и  уже
с  силой  попытался  повернуть  ручку,  но  опять  безуспешно.
 —  Держите  фонарь,  —  снова  обращаясь  к  Суровцеву  на  «вы»,
сказал  Савельев.  —  Я  попробую.  Ну...  держите!
 192

И  Суровцев  понял,  что  иного  выхода  нет.  Может  быть,  все
дело  в  том,  что  он  просто  устал?  Молча  передал  долото  Са¬
вельеву  и  взял  у  него  фонарь.  Тот  вставил  лезвие  в  углубление,
спросил:
 —  Куда  поворачивать?  Вправо?  Влево?
 —  Влево.  Но  чуть-чуть!  Чтобы  только  сдвинулась...
 Он  поднял  фонарь  на  уровень  взрывателя  и  впился  глазами
в  полированную  поверхность  дна  стакана.
 Савельев  ухватил  ручку  долота  обеими  руками,  лицо  его
мгновенно  стало  мокрым  от  пота,  хотя  он  еще  и  не  пытался  ее
повернуть...
 Но  вот  он  отступил  на  полшага,  нажал  сильнее.  И  Суровцев
увидел,  как  поблескивающая  при  свете  фонаря  выкрашенная
красным  лаком  стрелка  чуть  отклонилась  от  буквы  S.
 —  Стоп!  —  крикнул  Суровцев.
 —  Что,  капитан?  Ведь  пошла!
 —  Вижу,  что  пошла!  Но  теперь  я  сам.  Все.  Уходи.  И  без
разговоров.  Обоим  погибать  ни  к  чему.
 —  Уходи  сам,  если  хочешь,  а  я  никуда  не  уйду,  —  грубо
ответил  ему  Савельев  и  поднял  фонарь.
 Суровцев  молча  повернулся,  снова  вложил  долото  в  риску
и,  в  ту  же  секунду  забыв  обо  всем  на  свете,  как  бы  слившись
воедино  с  зажатым  в  руке  долотом,  плавно  повернул  его  один
раз,  затем  —  второй.  Взрыва  не  последовало.
 Суровцев  знал,  что  радоваться  еще  рано.  Для  того  чтобы  вы¬
винтить  стакан-взрыватель,  надо  было  сделать  еще  несколько
оборотов,  и  каждый  из  них,  возможно,  грозил  смертью.
 Он  повернул  еще  и  еще  раз.
 Ранее  утопленный  в  теле  бомбы,  стакан  уже  на  сантиметр
возвышался  над  ее  серой,  мышиного  цвета  поверхностью...
 Суровцев  опять  дважды  или  трижды  повернул  долото  и,  по¬
чувствовав,  что  резьба  кончилась,  бросил  инструмент  на  пол  и,
обхватив  пальцами  гладкий  латунный  стакан,  осторожно,  береж¬
но  вынул  его...
 Голова  у  Суровцева  кружилась.  Он  стоял,  прижимая  к  груди
взрыватель.  Нетяжелый,  до  половины  покрытый  резьбой,  а
в  нижней  своей  части  совершенно  гладкий,  проклятый  этот  ста¬
кан  был  теперь  никому  не  страшен.
 Суровцев  отдал  его  Савельеву:
 —  Посмотри  игрушку.
 Оставался  еще  один  взрыватель.  Он  тоже  мог  быть  установлен
на  неизвлекаемость.  Но  чувство  опасности  у  Суровцева  уже  при¬
тупилось,  напряжение  спало.
 —  Будем  извлекать  второй,  —  как-то  равнодушно  сказал  он.
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 193

Присел  на  корточки  п,  вставив  долото  в  прорезь,  сделал  по¬
пытку  повернуть  стакан.  У  него  опять  ничего  не  вышло  —  одной
рукой  работать  было  трудно.
 Он  вылез  из-под  бомбы  и  сам  протянул  долото  Савельеву:
 —  Давай  действуй.
 Теперь,  сидя  на  корточках,  Суровцев  держал  фонарь  и  неот¬
рывно  следил  за  каждым  движением  Савельева.
 —  Не  спеши...  Спокойно.  Так...  пошла,  пошла!  Отдохни...  те¬
перь  отворачивай  дальше...
 Гладкий  полированный  стакан  медленно  вылезал  наружу.
 —  Все,  убери  долото!  —  приказал  Суровцев  и  стал  вывинчи¬
вать  стакан  пальцами.  Через  мгновение  он  уже  сжимал  взрыва¬
тель  в  руке.  Потом  поставил  его  на  цементный  пол  рядом  с  пер¬
вым,  в  отдалении  от  бомбы.
 —  Сволочь...  —  Он  глядел  на  взрыватели  и  повторял:  —Сво¬
лочь...  Вот  сволочь!
 Поднялся  на  затекших  ногах  и  усталым,  тусклым  голосом
сказал  в  темноту:
 —  Все,  товарищи!
 Затем  вытащил  из  кармана  часы.
 —  Наверное,  поздно,  капитан,  —  спросил  Савельев,  —  никуда
не  успеем?
 Андрей,  видимо,  все  еще  не  отдавал  себе  отчета  в  том,  что
выбраться  из  подвала  без  посторонней  помощи  невозможно.
 —  Без  пяти  семь,  —  сказал  Суровцев  и  прислушался.  Наверху
было  тихо.
 Он  стоял,  задумавшись  и  по-прежнему  держа  часы  на  рас¬
крытой  ладони.  Потом  неожиданно  протянул  их  Савельеву:
 —  Возьми.
 —  Чего?  —  недоуменно  переспросил  Савельев.
 —  Часы,  говорю,  возьми.
 —  Зачем,  капитан?
 —  Бери,  говорю!  —  повторил  Суровцев.  —  Ну...  на  память.
 —  Да  ты  что,  капитан!  Это  ж  боевые,  дареные!
 —  Вот  и  будут  дареные.
 —  Дак  там  же  имя  ваше  написано!
 —  Имя,  если  хочешь,  сотри.  Рашпилем.
 —  Ну...  спасибо,  —  улыбнулся  Андрей.  —  Только  имя  ваше  я
стирать  не  буду.
 Он  взял  часы  и  осторожно  опустил  их  в  брючный  карман.
 —  Теперь  что  будем  делать,  товарищ  капитан?
 —  Спать,  —  усталым  голосом  произнес  Суровцев.
 —  А  как  же  насчет?..
 —  Не  знаю.  Хочу  спать.
 194

При  свете  фонаря  они  отыскали  свободное  место  у  стены  и
легли  рядом.  Суровцев  заснул  мгновенно.
 Среди  ночи  бомба  сорвалась  с  перекрытий  и  с  грохотом  упала
на  каменный  пол.  Но  она  была  уже  безопасна.
 ...Откопали  их  только  под  утро.
 XII
 В  грохоте  вражеских  бомб  и  снарядов,  в  огне  пожарищ  встре¬
чал  Ленинград  приближающуюся  двадцать  четвертую  годовщину
Великой  Октябрьской  социалистической  революции.
 С  наступлением  темноты  высоко  в  небе  раздавался  характер¬
ный  гул  вражеских  бомбовозов.  Сотни  фашистских  самолетов  бы¬
ли  уже  сбиты  советскими  летчиками  и  зенитной  артиллерией,  но
количественное  превосходство  в  авиации  оставалось  на  стороне
противника.  Относительно  небольшие  воздушные  подкрепления,
которые  время  от  времени  направляла  в  Ленинград  Ставка,  не¬
большие  потому,  что  ожесточенным  бомбежкам  подвергалась  в  то
время  и  Москва  и  другие  города,  не  могли  кардинально  изменить
соотношение  сил.
 Нашим  истребителям  приходилось  совершать  по  нескольку
вылетов  за  ночь.  Летчики  вступали  в  бой  с  двумя,  тремя,  пятью
вражескими  самолетами,  это  стало  обычным  явлением.  В  начале
ноября  младший  лейтенант  Севастьянов  совершил  первый  в  ле¬
нинградском  небе  ночной  таран.
 Бомбы  и  снаряды  рвались  повсюду.  Они  настигали  трам¬
ваи,  превращая  их  в  месиво  искореженного  металла,  битого
стекла  и  человеческих  тел,  обрушивались  на  детские  дома,  гос¬
питали.  И  никто  в  городе,  ложась  в  постель,  не  был  уверен
в  том,  что  она  не  станет  его  могилой.
 Городские'  пожарные  команды  были  уже  не  в  силах  спра¬
виться  с  морем  огня,  заливавшего  Ленинград  каждую  ночь.
На  помощь  им  пришли  добровольцы.  Тысячи  людей,  пренебре¬
гая  опасностью,  занимались  спасением  пострадавших  от  обстре¬
лов  и  бомбежек.  По  сигналу  тревоги  они  спешили  туда,  где
рвались  бомбы,  чтобы  вынести  раненых,  раскопать  заваленные
убежища,  ликвидировать  очаги  пожаров...
 Два  с  половиной  миллиона  человек  жили  в  этом  зажатом
вражеским  кольцом,  беспрерывно  обстреливаемом,  оставшемся
почти  без  электроэнергии  городе.
 Жили?!  Нет,  люди  не  просто  жили  и  умирали.  Они  работали.
Впрочем,  и  это  слово  недостаточно  емко,  чтобы  передать  весь
смысл  того,  что  совершалось.
 Происходило  чудо,  подлинное  значение  которого  мир  смо¬
13<:
 195

жет  оценить  много  позже.  Сотни  танков,  бронемашин,  артилле¬
рийских  орудий  выходили  в  те  дни  из  ворот  ленинградских
заводов.  Минометы,  полковые  и  противотанковые  пушки,  де¬
сятки  тысяч  реактивных  снарядов  и  авиабомб  поступали  из
Ленинграда  на  вооружение  Красной  Армии.
 День  за  днем!..
 Постепенно  к  тем  неимоверным  лишениям  и  страданиям,
которые  испытывали  ленинградцы  в  осажденном  городе,  при¬
бавился  еще  и  голод.  В  отличие  от  обстрелов,  начинавшихся
внезапно,  он  подбирался  к  горлу  Ленинграда  медленно,  испод¬
воль.
 Уже  трижды  снижали  продовольственные  нормы,  и  все  ча¬
ще  люди,  стоявшие  у  станков,  идущие  на  работу  или  возвра¬
щавшиеся  домой,  ощущали  внезапные  приступы  головокруже¬
ния,  все  чаще  им  казалось,  что  невидимые,  но  тяжелые  цепи
притягивают  их  к  земле.
 Люди  слабели,  двигались  с  трудом  и  уже  почти  не  обра¬
щали  внимания  на  близость  смерти,  уже  не  спешили,  как
раньше,  укрыться  в  убежищах,  когда  на  улицах  начинали
рваться  снаряды  и  лихорадочно  стучал  метроном...
 Но  шестого  ноября  город  будто  вздрогнул  от  внезапного
толчка,  и  ленинградцы,  подчиняясь  какому-то  душевному  по¬
рыву,  сбросили  с  себя  оковы  голода  и  усталости.
 Нет,  не  жалкая  прибавка  к  празднику,  о  которой  объявили
в  «Ленинградской  правде»  и  по  радио  —  двести  граммов  сме¬
таны  и  сто  граммов  картофельной  муки  детям  и  по  пять
штук  соленых  помидоров  взрослым,  —  была  тому  причиной,
хотя  и  она  показалась  населению  Ленинграда  щедрым  по¬
дарком.
 Приближалось  седьмое  ноября,  и  с  датой  этой  столь  мно¬
гое  было  связано  в  душах  людей,  что,  как  ни  измучены  были
ленинградцы,  они  не  могли  не  откликнуться,  не  приободриться.
 Впервые  за  долгие  недели  блокады  очереди  образовались
не  у  продовольственных  магазинов,  а  у  парикмахерских  и  бань,
у  Театра  имени  Пушкина,  в  помещении  которого  давала  свои
спектакли  оперетта  —  единственный  театральный  коллектив,
работавший  в  блокадном  Ленинграде.
 Ничего  из  того,  что  было  доступно  людям  ранее,  не  оста¬
лось  у  них  теперь,  чтобы  достойно  отпраздновать  годовщину
великой  революции.  Только  лишним  снарядом,  только  отре¬
монтированным  сверх  плана  танком,  только  дополнительно
сданной  армии  пушкой  могли  они  отметить  седьмое  ноября
страшного  сорок  первого  года.
 В  Лепном  зале  Смольного  состоялось  короткое  собрание
196

представителей  партийного  и  советского  актива,  которое  нель¬
зя  было  назвать  ни  праздничным,  ни  торжественным.
 Здесь,  в  Смольном,  где  Ленин  провозгласил  победу  социали¬
стической  революции,  теперь,  почти  четверть  века  спустя,  речь
шла  о  том,  что  над  великим  государством  рабочих  и  крестьян
нависла  смертельная  опасность.
 Одно  мог  сказать  собравшимся  секретарь  Центрального  Ко¬
митета  и  обкома  партии  Андрей  Александрович  Жданов  —
горькую  правду.  И  эта  правда  состояла  в  том,  что  на  всех
фронтах  идут  тяжелые  оборонительные  бои,  что  Москва  все
еще  на  осадном  положении,  а  враг  находится  на  подступах
к  столице.  Эта  правда  состояла  в  том,  что,  по  данным  на  пер¬
вое  ноября,  в  Ленинграде  оставалось  муки  всего  лишь  на  две
недели,  крупы  —  на  шестнадцать  дней,  а  покрытая  ледяной
шугой  Ладога  перестала  быть  судоходной,  и  продовольствие
в  Ленинград  теперь  доставляется  только  по  воздуху.
 Такого  безрадостного  собрания  еще,  пожалуй,  не  видели
стены  Смольного.
 После  того  как  собрание  закончилось,  Жданов  пригласил
к  себе  в  кабинет  Воронова,  нового  командующего  войсками
Ленинградского  фронта  Хозина,  Васнецова,  Павлова  и  заме¬
стителя  командующего  по  тылу  Лагунова.
 Жданов  тяжело,  прерывисто  дышал  —  приступы  астмы
стали  повторяться  у  него  по  нескольку  раз  в  день.  Сев  за  стол,
он  не  глядя,  привычным  движением  нащупал  папиросу  в  рас¬
крытой  коробке  «Северной  Пальмиры»,  закурил  и  тяжело  за¬
кашлялся.  Откашлявшись,  виновато  взглянул  на  присутствую¬
щих,  но  тут  же  стер  с  лица  это  не  свойственное  ему  выражение
и  строго  сказал,  точно  стремясь  подчеркнуть,  что  вполне  здо¬
ров  и  работоспособен:
 —  Товарищ  Лагунов,  докладывайте,  мы  слушаем.
 На  начальника  тыла  фронта  Лагунова  была  возложена
персональная  ответственность  за  сооружение  новой  трассы,  ко¬
торая  должна  была  связать  Ленинград  со  страной  в  случае,  ес¬
ли  Тихвин  захватит  враг.
 Хотя  Тихвин  оставался  еще  в  наших  руках  и  руководите¬
ли  ленинградской  обороны  не  теряли  надежды  на  то,  что  его
удастся  отстоять,  тем  не  менее  было  принято  решение  при¬
ступить  к  строительству  автомобильной  дороги  в  обход  Тих¬
вина  с  севера  —  от  железнодорожной  станции  Заборье  до  Но¬
вой  Ладоги.  Трассу  общей  протяженностью  более  двухсот  ки¬
лометров  нужно  было  проложить  через  лесные  чащобы,  минуя
болота  и  трясины,  которыми  изобиловал  этот  край.
 Тысячи  колхозников  из  районов,  расположенных  между
197

Новой  Ладогой  и  Заборьем,  подразделения  бойцов  тыловых  ча¬
стей  Ленинградского  фронта  дни  и  ночи  работали  на  строи¬
тельстве  дороги.  И  ежедневно  Военный  совет  фронта  выслуши¬
вал  доклад  Лагунова  о  ходе  строительства...
 Не  меньшую  остроту  приобрел  и  другой  вопрос:  когда  на¬
конец  замерзнет  Ладога  и  по  ее  льду  можно  будет  пустить
машины  с  грузом?
 Жданов  собрал  у  себя  ученых  и  моряков.  Их  мнения  ока¬
зались  противоречивыми.  Лагунову  было  поручено  продолжить
консультации  с  гидрологами,  метеорологами,  гляциологами  и
обратиться  к  опыту  рыбаков,  живущих  на  ладожском  побе¬
режье...
 И  вот  сейчас  Лагунов  докладывал:
 —  То,  что  удалось  выяснить,  сводится  в  основном  к  следу¬
ющему.  Никто  систематических  наблюдений  за  температурой
воды  в  Ладоге  не  вел.  Работники  Гидрологического  института
и  гидрографическая  служба  Балтфлота  утверждают,  что  пер¬
вый  снег  над  озером  нередко  выпадает  уже  в  сентябре...
 К  Лагунову  Жданов  всегда  относился  с  большим  доверием
и  симпатией.  Однако  на  этот  раз  раздраженно  прервал  гене¬
рала:
 —  Сегодня  шестое  ноября,  товарищ  Лагунов,  и  сентябрь
нас  не  интересует.  Мы  хотим  наконец  узнать,  когда  на  Ладо¬
ге  устанавливается  твердый  ледяной  покров.  Вы  выезжали  на
побережье?
 —  Да.  Два  раза  за  истекшие  сутки.  И  тем  не  менее,  —
твердо  сказал  Лагунов,  —  я  убежден,  что  на  ваш  вопрос,  Анд¬
рей  Александрович,  с  определенностью  ответить  невозможно.
 Он  сделал  паузу,  ожидая,  что  Жданов  заговорит  снова,
но  тот  молчал.
 —  Дело  в  том,  —  продолжал  Лагунов,  —  что,  как  я  уже
сказал,  до  сих  пор  ледовый  режим  озера  систематически  не
изучался,  в  этом  не  было  практической  необходимости.  Нам
удалось  разыскать  в  архивах  доклад  смотрителя  маяка  Сухо
некоего  Захарова,  опубликованный  в  «Известиях  Русского  гео¬
графического  общества»  за  тысяча  девятьсот  пятый  год.  Кни¬
га  у  меня  с  собой,  и  я  просил  бы  разрешения  зачитать  из  нее
небольшую  выдержку.  Это  —  свидетельство  очевидца.
 Жданов  хмуро  кивнул.
 Лагунов  вынул  из  лежавшего  перед  ним  на  столе  портфе¬
ля  книгу  в  выцветшем  дерматиновом  переплете  с  торчащей
из  нее  красной  картонной  закладкой,  раскрыл  и  громко
прочел:
 —  «Озеро  без  числа  раз  замерзает,  и  лед  ломается  и  уно¬
198

сится.  И  так  в  продолжение  трех  месяцев.  Редко  когда  лед
простоит  неделю  на  одном  месте.  Все  озеро  никогда  не  замер¬
зает.  В  продолжение  тридцати  лет  я  еще  не  видел  на  нем
сплошного  льда».
 Лагунов  захлопнул  книгу.
 —  Нас  интересует  сейчас  не  все  озеро,  а  Шлиссельбург¬
ская  губа,  —  сдвигая  густые  брови,  сказал  Васнецов.
 —  Так  точно,  —  подтвердил  Лагунов,  —  к  этому  я  и  хо¬
тел  сейчас  перейти.  Согласно  наблюдениям  местных  жителей,
которых  я  опрашивал  лично,  наиболее  ранний  ледостав  в  Шлис¬
сельбургской  губе  наблюдался  в  середине  ноября,  а  самый
поздний  —  под  Новый  год.  Разумеется,  даты  эти  приблизитель¬
ные,  повсюду  льдообразование  —  процесс  сложный,  происхо¬
дящий  не  в  один  день.  Кроме  того,  в  течение  всей  зимы  на  Ла¬
доге  свирепствуют  бураны  и  штормы,  происходят  подвижки
льда.  Местные  жители  рассказывают,  что  даже  в  самые  силь¬
ные  морозы  на  льду  остаются  широкие  полыньи.  Они  утвер¬
ждают,  что  на  мелях  торосистый  лед  образует  валы  высотой
в  несколько  метров...  Разумеется,  это  —  чисто  визуальные  на¬
блюдения...
 —  Товарищ  Лагунов!  —  снова  нетерпеливо  произнес  Вас¬
нецов.  —  Нам  не  нужны  сейчас  общие  рассуждения.  Мы  хотим
знать,  когда  станет  Ладога  в  этом  году.  Вы  должны  нако¬
нец...  —  Но  тут  он  понял,  что  требует  невозможного,  и  сдер¬
жанно,  точно  извиняясь  за  резкость,  сказал:  —  Продолжайте,
пожалуйста.
 —  Удалось  установить,  —  заговорил  Лагунов,  по-прежнему
ровно  и  спокойно,  —  что  ледовый  режим  губы  аналогичен
режиму  Невы,  точнее,  тесно  с  ним  связан.  А  сведения  о  замер¬
зании  Невы  у  нас  имеются,  причем  за  очень  долгое  время...
 На  лицах  всех,  кто  слушал  его,  тревога  сменилась  надеждой.
 —  О  чем  же  говорят  эти  сведения?  —  спросил  Хозин.
 —  О  том,  товарищ  командующий,  —  ответил  Лагунов,  —
что  среднеарифметическая  дата  замерзания  Невы  —  двадцать
шестое  ноября.  Принимая  во  внимание  раннюю  зиму  нынеш¬
него  года,  можно  полагать,  что  и  Шлиссельбургская  губа  по¬
кроется  льдом  в  ноябре.
 —  Но  какой  толщины  будет  лед?!  —  воскликнул  Жданов,
нервно  гася  папиросу  о  дно  массивной  стеклянной  пепельницы.
 Лагунов  пожал  плечами:
 —  Этого,  Андрей  Александрович,  предсказать  нельзя...
 Да,  этого  предсказать  не  мог  никто.  Но  именно  от  того,  ко¬
гда  замерзнет  Ладога,  зависела  судьба  ленинградцев.  Жизнь
впроголодь,  жизнь  на  самой  границе  со  смертью,  но  все-таки
199

жизнь  —  в  том  случае,  если  лед  на  озере  станет  достаточно
прочным  хотя  бы  во  второй  половине  ноября  и  по  нему  удастся
проложить  дорогу  в  несколько  десятков  километров.  В  ином
случае  городу  угрожала  гибель...
 Две  тысячи  тонн  продовольствия  в  день  были  тем  мини¬
мумом,  который  требовался,  чтобы  поддерживать  существование
городского  населения  и  накормить  войска.  Перебросить  такой
груз  по  воздуху  было  невозможно.
 —  Значит,  —  подытожил  Жданов,  —  мы  обречены  на  то,
чтобы  ждать...  Разумеется,  ждать  сложа  руки  было  бы  престу¬
плением.  Строительство  автотрассы  Заборье  —  Новая  Ладога
остается  главной  задачей.  Но  есть  и  вторая,  не  менее  важ¬
ная,  —  приступить  к  прокладке  ледовой  дороги  по  Ладоге
в  первый  же  день,  когда  лед  достигнет  необходимой  прочно¬
сти.  Я  предлагаю  сегодня  же  обсудить  вопрос  о  руководстве
будущей  Ладожской  трассы.  Приказ  на  этот  счет  мы  издадим
позже,  непосредственно  перед  открытием  трассы,  чтобы  соблю¬
сти  необходимую  секретность.  Но  предварительно  утвердить
кандидатуры  необходимо  уже  сегодня.  Кого  вы,  товарищ  Ла¬
гунов,  предлагаете  назначить  начальником  дороги?
 —  Генерал-майора  Шилова,  —  без  промедления  ответил
Лагунов.
 —  А  комиссаром?  —  спросил  Жданов,  обращаясь  на  этот
раз  к  Васнецову.
 —  Полагаю,  что  как  только  дорога  по-настоящему  вступит
в  строй,  наиболее  подходящей  была  бы  кандидатура  бригадно¬
го  комиссара  Шикина.
 Жданов  хорошо  знал  и  того  и  другого.  Он  согласно  кивнул
и  спросил,  есть  ли  у  членов  Военного  совета  иные  мнения.
 Других  мнений  не  было.
 —  Вернемся  к  приказу,  —  сказал  Жданов,  доставая  из  ко¬
робки  очередную  папиросу.  —  В  нем  надо  предусмотреть  весь
комплекс  задач,  связанных  с  перевозкой  грузов  до  берега  Ла¬
доги  и  далее,  по  льду.
 Он  хотел  сказать  что-то  еще,  но  в  это  время  раздался  теле¬
фонный  звонок.  Звонила  смольнинская  «вертушка»  —  аппарат
внутригородской  спецсвязи.  Жданов  снял  трубку.
 Он  слушал  молча,  пднако  с  каждой  секундой  выражение
его  лица  менялось.  Казалось,  что  лежавшая  на  нем  пепельно-
серая  тень  усталости  исчезла,  на  щеках  выступил  слабый  ру¬
мянец.
 Неожиданно  звонким  голосом  Жданов  сказал:
 —  Обеспечить,  чтобы  все  шло  без  перебоев.  Это  очень,  очень
важно!..
 200

Повесил  трубку,  посмотрел  на  часы  и  обвел  глазами  при¬
сутствующих.  По  лицу  его  было  видно,  что  он  хочет  сообщить
какую-то  приятную  новость  и  сейчас  уже  как-то  по-детски  мед¬
лит,  испытывает  терпение  людей  перед  тем,  как  преподнести  им
подарок...
 —  Товарищи!  —  взволнованно  произнес  он  наконец.  —  Че¬
рез  полчаса,  ровно  в  семь,  начнется  трансляция  торжествен¬
ного  заседания  из  Москвы  в  честь  нашего  великого  праздника.
 Какое-то  время  все  ошеломленно  молчали.  Однако  уже
в  следующую  минуту  на  Жданова  обрушился  град  вопросов:
в  самой  ли  Москве  будет  происходить  заседание,  не  в  Куйбы¬
шеве  ли,  в  каком  помещении,  кто  будет  делать  доклад?..
 Жданов  развел  руками  и  с  улыбкой,  не  сходившей  с  его
лица,  отвечал:
 —  Заседание  будет  происходить  в  Москве  —  это  факт,
товарищи!  Но  где  именно  и  кто  будет  делать  доклад  —  не  знаю,
честное  слово,  не  знаю!  Ходоренко  по  своей  линии,  от  Радиоко¬
митета,  получил  указание  обеспечить  трансляцию  прямо  из
эфира,  вот  и  все,  о  чем  он  сообщил  мне.  Потерпите  еще  немно¬
го...  Я  предлагаю  сейчас  разойтись,  у  каждого  ведь  есть  неот¬
ложные  дела,  а  через  полчаса  давайте  соберемся  у  меня  и  вме¬
сте  послушаем.  Договорились?..
 Когда  Жданов  и  Васнецов  остались  в  кабинете  одни,  Васне¬
цов,  бросив  нетерпеливый  взгляд  на  круглые  стенные  часы,
спросил:
 —  Андрей  Александрович,  как  вы  полагаете,  кто  будет  де¬
лать  доклад?
 —  А  вы  считаете  —  кто?  —  в  свою  очередь,  спросил  его
Жданов.
 —  Я  считаю,  что  торжественное  заседание  есть  смысл  про¬
водить  только  в  том  случае,  если  на  нем  сможет  выступить
товарищ  Сталин.
 Жданов  замолчал.  Он  знал,  что  шестнадцатого  октября,  пос¬
ле  короткого  сообщения  в  печати  об  ухудшении  положения
на  Западном  фронте,  по  Москве  поползли  черные  слухи,  будто
правительство  во  главе  со  Сталиным  покинуло  город.  Знал  он
и  о  том,  что  в  тот  день  с  часу  на  час  откладывалось  объяв¬
ленное  по  радио  «важное  выступление»  и,  хотя  все  ждали,  что
выступит  Сталин,  в  конце  концов  к  москвичам  обратился  с  ре¬
чью  председатель  Моссовета  Пронин.  Затем  был  обнародован
приказ  об  осадном  положении,  начинавшийся  на  старинный
русский  лад  словами:  «Сим  объявляется...»  В  приказе  подчер¬
201

кивалось,  что  враг  стоит  у  ворот  Москвы,  но  столица  будет
защищаться  до  последней  капли  крови.  Из  речи  Пронина  ясно
следовало,  что  Сталин  в  Москве,  но  этого  было  недостаточно  —
именно  голос  Верховного  Главнокомандующего  хотела  слышать
страна.
 «Так  неужели  он  не  выступит  и  сейчас,  если  уж  решено
проводить  торжественное  заседание?»  —  спрашивал  себя
Жданов.
 Разумеется,  можно  было  позвонить  в  Москву  и  поговорить
с  самим  Сталиным.  Но  Жданов  не  сделал  этого.  И  не  только
потому,  что  знал:  если  его  не  информировали,  где  будет  про¬
ходить  торжественное  заседание  и  кто  выступит  с  докладом,
значит,  Сталин  решил  сохранить  все  в  полной  тайне  до  самого
начала  заседания.  Но  была  и  другая  причина,  по  которой
Жданов  не  решался,  не  мог  первым  позвонить  Сталину:  пос¬
ле  того  как  он  и  Ворошилов  получили  одну  за  другой  теле¬
граммы,  в  которых  Верховный  обрушил  на  них  упреки  за  не¬
достаточно  энергичное  руководство  боевыми  операциями,  на¬
звал  «специалистами  по  отступлению»,  личные  отношения  меж¬
ду  Сталиным  и  Ждановым  утратили  прежнюю  сердечность...
 «Да,  —  думал  сейчас  Жданов,  —  партия  и  народ  в  дан¬
ный  момент  хотят  слышать  Сталина  больше,  чем  когда-либо.
Вот  уже  четыре  месяца,  несмотря  на  крайне  неблагоприятный
ход  войны,  он  не  выступал».
 Тем  не  менее  вслух  своих  мыслей  Жданов  не  высказывал.
Прошедший  большую  школу  руководящей  работы,  он  слишком
хорошо  знал,  сколь  осторожными  должны  быть  любые  выска¬
зывания,  касающиеся  лично  Сталина...
 Жданов  хорошо  изучил  характер  этсто  человека,  которому
по-прежнему  верил  безгранично.  Знал,  что,  пока  Сталин  не  соч¬
тет  необходимым  дать  новые  оценки,  новый  лозунг,  он  высту¬
пать  не  будет.
 Третьего  июля  Сталин  попытался  ответить  на  вопросы,  ко¬
торые  мучили  тогда  каждого  советского  человека:  как  могло
случиться,  что  Красная  Армия  сдала  врагу  столько  наших  го¬
родов,  такие  обширные  районы?  Во  вред  или  на  пользу  пошел
стране  недавний  советско-германский  пакт  о  ненападении?
И  не  только  дал  свои  ответы  на  эти  жгучие  вопросы,  но  и  ука¬
зал,  что  делать  дальше,  как  разбить  врага.
 Но  что  нового,  ободряющего,  продолжал  свои  размышления
Жданов,  может  сказать  Сталин  сегодня,  когда  враг  стоит  на
пороге  Москвы  и  Ленинграда?  Еще  раз  призвать  к  стойкости?..
 Нет,  на  простое  повторение  своей  июльской  речи  Сталин  не
пойдет.  Призывную  речь,  лишь  повторяющую  основные  поло¬
202

жения  его  июльского  выступления,  он  поручил  бы  кому-то
другому...
 Те  же  мысли,  в  которые  был  погружен  сейчас  Жданов,  вла¬
дели  и  Васнецовым.
 Сергей  Афанасьевич  Васнецов  был  моложе  Жданова,  но
тоже  прошел  хорошую  школу  политической  деятельности  —
от  низового  комсомольского  работника  до  фактического  руко¬
водителя  крупнейшей  в  стране,  после  Московской,  городской
партийной  организации.  Но  Васнецов  отличался  от  Жданова  го¬
раздо  большей  непосредственностью  и  эмоциональностью.  То,
о  чем  Жданов  лишь  размышлял,  он  высказал  вслух.
 Но,  поняв  по  молчанию  Жданова,  что  тот  не  хочет  продол¬
жать  начатый  разговор,  Васнецов  умолк.  Однако  выдержки  ему
хватило  ненадолго.  И  не  только  потому,  что  Васнецов  был  «че¬
ловеком-пружиной»  и  «пружина»  эта  не  могла  долго  нахо¬
диться  в  сжатом  состоянии.  Тут  сказалось  и  другое.
 Сколь  ни  огромен  был  авторитет  Сталина,  сколь  ни  вели¬
ка  была  вера  в  его  политический  опыт,  все  же  с  того  дня,  как
разразилась  война,  в  отношении  к  нему  многих  людей  произо¬
шла  некоторая  перемена,  в  чем  они  сами  скорее  всего  не  от¬
давали  себе  отчета.  По-прежнему  имя  Сталина  символизиро¬
вало  для  них  партию  и  государство,  с  его  именем  на  устах
они  шли  в  бой,  по-прежнему,  как  и  в  мирное  время,  ждали  его
решающего  слова.  И  тем  не  менее  откуда-то  из  самых  глубин
сознания  пробивалась  мысль,  что  и  Сталин  не  столь  безгра¬
нично  всемогущ,  как  это  казалось  ранее,  что  и  ему  не  все  уда¬
лось  предусмотреть,  и  если  можно  было  бы  не  только  остано¬
вить  время,  но  и  повернуть  стрелки  часов  истории  на  год-два
назад,  он  и  сам,  наверное,  решил  бы  кое-что  иначе...
 Да  и  тот  факт,  что  с  начала  войны  Сталин  стал  более  до¬
ступным,  что  он  теперь  ежедневно  общался  с  десятками  лю¬
дей  —  военными,  директорами  крупных  заводов,  конструктора-
ми-вооруженцами,  многие  из  которых  раньше  даже  представить
себе  не  могли,  что  им  когда-либо  доведется  лично  говорить
со  Сталиным,  —  этот  немаловажный  факт  также  лишал  Ста¬
лина  прежнего  ореола  «надземности».
 До  войны  Васнецов  и  не  помышлял  о  том,  что  Сталин  будет
звонить  ему  по  телефону.  А  ныне  он  воспринимал  звонки  Вер¬
ховного  по  ВЧ  как,  разумеется,  нечто  очень  важное,  но  вместе
с  тем  и  естественное.
 А  Сталин  в  течение  последних  двух  месяцев  звонил  Вас¬
нецову  все  чаще.  Справлялся  о  положении  в  городе,  о  строи¬
тельстве  оборонительных  сооружений,  о  работе  крупнейших
предприятий,  о  настроении  рабочих,  торопил  с  ремонтом  тан¬
203

ков,  требовал  ускорить  переброску  через  Ладогу  на  другие
фронты  орудий,  которые  выпускала  ленинградская  промышлен¬
ность...  И  если  Жданов  по-прежнему  говорил  о  Сталине  только
строго  официально,  то  Васнецов  теперь  позволял  себе  выра¬
жать  свои  чувства  более  открыто.
 Поэтому,  несмотря  на  явное  нежелание  Жданова  продол¬
жать  начатый  разговор  о  том,  кто  именно  будет  выступать
на  торжественном  заседании,  Васнецов  после  короткого  молча¬
ния  снова  вернулся  к  той  же  теме.
 —  Мне  кажется,  Андрей  Александрович,  —  сказал  он,  —
что,  если  выступит  не  Сталин,  а  кто-то  другой,  это  будет  не¬
правильно  понято.  Или,  точнее,  понято  в  определенном  смысле.
 —  В  каком?  —  строго  спросил  Жданов.  Он  был  явно  недо¬
волен  этой  напористостью  Васнецова.
 Но  Васнецов  понял  вопрос  буквально.
 —  Как  же?!  —  воскликнул  он.  —  Немцы  стоят  под  Моск¬
вой.  Если  бы  в  этот  тяжелейший  для  всей  страны  момент  тор¬
жественное  заседание  не  состоялось  вообще,  все  бы  поняли  —
сейчас  не  до  праздников!  Но  поскольку  заседание  проводится,
Сталин  должен  там  выступить.  Иначе  люди  решат,  что  ему  про¬
сто  нечего  сказать!..  Во  всяком  случае,  у  нас,  в  Ленинграде,
это  будет  воспринято  именно  так,  я  уверен!
 Жданов  покачал  головой:
 —  Вы  рассуждаете  по  законам  формальной  логики,  Сергей
Афанасьевич.  Но  ведь  в  жизни  все  сложнее,  особенно  в  нашей
сегодняшней  жизни.  Если  товарищ  Сталин  решит  выступить,  —
продолжал  он,  внутренне  осуждая  себя  за  то,  что  все-таки  втя¬
гивается  в  разговор,  —  ему  придется  объявить  всему  миру
о  том,  что  происходит  под  Москвой,  под  Ленинградом...
 —  А  разве  мир  об  этом  не  знает?
 —  Знает  лишь  в  самых  общих  чертах.  О  том,  что  немцы
почти  у  Кировского  завода  и  на  подступах  к  Москве,  в  свод¬
ках  Совинформбюро  не  сообщалось.  Что  целесообразнее  —  по¬
дождать,  пока  нашим  войскам  удастся  отбросить  врага,  или  рис¬
ковать  вызвать  панику?  Ведь  если  товарищ  Сталин  выступит,
он  не  сможет  умолчать  о  том,  где  стоит  сейчас  враг...
 —  Да,  не  сможет!  —  горячо  откликнулся  Васнецов.  —
Но  он  и  не  должен  скрывать  этого!..  Паника!..  Не  будет,  не
может  быть  у  нас  в  стране  паники!  Мы  ее  опасались,  когда  на¬
чали  строить  укрепления  на  Луге.  Была  паника?  Нет!  Наобо¬
рот,  заявив  об  опасности  открыто,  мы  собрали  под  Лугу  пол¬
миллиона  человек!  А  наше  воззвание  двадцать  первого  августа?
Ведь  мы  прямо  сказали:  над  городом  нависла  непосредственная
угроза.  Непосредственная!  И  что  же?  Была  паника?!
 204

—  Я  сказал  еще  не  все,  —  произнес  Жданов,  стараясь  дер¬
жаться  как  можно  спокойнее.  —  Подумайте  о  другом.  Война
идет  уже  пятый  месяц,  а  перелом  в  нашу  пользу  еще  не  на¬
ступил.  К  несчастью,  наоборот,  —  враг  лезет  вперед.  Вы  ду¬
маете,  почему  в  последних  сводках  Информбюро  вообще  не
упоминаются  направления?  Так  какой  же  прогноз  дальнейших
событий  может  дать  сегодня  товарищ  Сталин?  Повторить,  что
наше  дело  правое  и  победа  будет  за  нами?  А  если  завтра
Ленинград  окажется  в  двойном  кольце  блокады?  Если  врагу
удастся...  —  Тут  Жданов  оборвал  себя.  У  него  едва  не  вырва¬
лось:  «вторгнуться  в  Москву...»  Но  позволить  себе  произнести
подобное  он  не  мог.
 Два  чувства  боролись  сейчас  в  его  душе.  Он  был  полити¬
ческим  деятелем,  умудренным  жизнью,  привыкшим  не  забегать
вперед,  не  высказывать  своего  мнения  по  вопросам,  находя¬
щимся  в  непосредственной  компетенции  Политбюро  и  лично
Сталина.  Но  он  был  и  просто  человеком,  коммунистом,  про¬
шедшим  за  последние  месяцы  вместе  со  своими  товарищами-
ленинградцами  трудный  путь  испытаний.  Поэтому,  понимая,  что
лучше  промолчать  —  ведь  пройдет  еще  несколько  минут,  и  все
сомнения  разрешатся  сами  собой,  —  Жданов  с  трудом  сдер¬
живал  себя:  ведь  он  тоже  страстно  хотел,  чтобы  с  докладом
выступил  именно  Сталин,  чтобы  он  дал  ответы  на  все  новые
вопросы,  которые  выдвигала  война...  Но  если  он  все  же  не
выступит?..
 В  кабинет  один  за  другим  стали  входить  Воронов,  Хозин,
Павлов,  секретари  обкома  и  горкома.
 Приемник  был  уже  включен,  но  из  него  разносился  пока
лишь  размеренный  стук  метронома.
 Взгляды  всех  были  устремлены  на  стенные  часы.  Минутная
стрелка  неуклонно  приближалась  к  цифре  12.  Метроном  бес¬
страстно  стучал,  точно  отбивая  ход  времени.
 Вдруг  он  смолк.  На  какие-то  секунды  в  комнате  воцари¬
лась  мертвая  тишина.
 В  эти  мгновения  никто  из  собравшихся  даже  не  подумал
о  том,  что  стук  метронома  прекратился,  может  быть,  потому,
что  где-то  начался  артналет  или  к  городу  приближаются  вра¬
жеские  самолеты  и  штаб  МПВО  переключил  городскую  радио¬
сеть  на  себя,  чтобы  объявить  воздушную  тревогу.  Эта  есте¬
ственная  мысль  пришла  в  голову  только  Жданову.  Он  поспешно
снял  трубку  телефона  прямой  связи  со  штабом  МПВО,  наме¬
реваясь  отдать  распоряжение,  чтобы  в  случае  тревоги  тотчас  же
205

после  ее  объявления  вернуть  все  каналы  обратно  Радиокоми¬
тету.  Но  дежурный  по  штабу  доложил,  что  в  городе  пока  спо¬
койно.
 Но  вот  приемник  опять  ожил.  Сначала  послышался  треск
атмосферных  разрядов,  потом  неясный  гул  человеческих  голо¬
сов,  как  это  всегда  бывает,  когда  включают  микрофоны,  уста¬
новленные  в  зале,  где  собралось  много  людей.
 Казалось,  что  сюда,  в  смольнинский  кабинет,  ворвался  да¬
лекий,  отстоящий  на  сотни  тысяч  километров  мир,  и  собрав¬
шиеся  у  Жданова  руководители  ленинградской  обороны  зата¬
ив  дыхание  прислушивались  к  звукам  этого  мира.
 Потом  гул  голосов  в  приемнике  смолк,  прошло  еще  мгно¬
вение,  и  вдруг  грянул  гром  аплодисментов.  И  хотя  еще  ни  одно¬
го  слова  не  было  произнесено,  сомнений  не  оставалось  —  в  за¬
ле  появился  Сталин.  Только  его  встречали  подобной  овацией...
 Каждый  из  сидевших  в  кабинете  Жданова  людей  почув¬
ствовал  внутреннее  облегчение.  Уже  одно  то,  что  сотни  моск¬
вичей  вопреки  всем  мрачным  слухам  видят  сейчас  Сталина
воочию,  было  большой  радостью  для  всех.
 Но  будет  ли  он  говорить?  Может  быть,  Сталин  решил  про¬
сто  появиться  на  этом  заседании,  чтобы  страна  знала  —  он
в  Москве...
 Аплодисменты  наконец  смолкли.  Опять  наступила  тишина,
нарушаемая  лишь  непрекращающимся  треском  атмосферных
разрядов.  Однако  на  этот  раз  она  оказалась  непродолжитель¬
ной..  Из  репродуктора  зазвучал  голос:
 —  Товарищи!..
 —  Кто  это?  —  воскликнул  нетерпеливый  Васнецов.
 Ответы  посыпались  разные:
 —  Щербаков!..
 —  Пронин!..
 —  Маленков!..
 —  Тише,  товарищи!  —  строго  произнес  Жданов.
 А  там,  в  далекой  Москве,  кто-то,  кого  взволнованные  тор¬
жественностью  момента  люди  в  смольнинском  кабинете  не  мог¬
ли  узнать  по  голосу,  говорил  о  том,  в  каких  условиях  со¬
ветскому  народу  приходится  отмечать  двадцать  четвертую  го¬
довщину  Великой  Октябрьской  социалистической  революции,
о  грозной  опасности,  нависшей  над  страной.  Короткую  свою
речь  он  закончил  словами:
 —  Торжественное  заседание  Московского  Совета  депутатов
трудящихся  совместно  с  партийными  и  общественными  орга¬
низациями  Москвы  объявляется  открытым!..
 Снова  раздались  аплодисменты,  и  наступила  пауза.  Дли¬
206

лась  она  не  более  двух-трех  секунд,  но  показалась  беско¬
нечно  долгой.
 Наконец  председательствующий  медленно,  с  расстановкой
объявил:
 —  Слово...  для  доклада...  имеет...  товарищ  Сталин.
 Жданов,  Васнецов,  Воронов,  все  сидящие  сейчас  в  напря¬
женном  молчании  у  радиоприемника  люди,  едва  сдерживая
волнение,  обрадованно  переглянулись.  Точно  какая-то  тяжесть
спала  с  их  плеч,  точно  стало  легче  дышать.
 И  если  бы  в  мыслях  этих  людей  вдруг  возник  вопрос  «по¬
чему»,  они  немедля  ответили  бы:  «Потому  что  будет  говорить
Сталин».
 Но  хотя  в  этом  ответе  была  бы  заключена  правда,  он  тем
не  менее  не  исчерпывал  всей  глубины  чувств,  которые  в  тот
момент  ощутили  не  только  руководители  ленинградской  обо¬
роны,  но  и  миллионы  советских  людей,  так  же  напряженно
вслушивавшихся  сейчас  в  каждое  слово,  доносившееся  из  реп¬
родукторов.
 Да,  то,  что  в  эти  трагические  дни  Верховный  Главнокоман¬
дующий  находится  в  центре  страны,  бессменно  стоит  на  своем
посту,  не  могло  не  вызвать  глубокого  облегчения.
 Однако  не  только  самим  фактом  появления  Сталина  на
трибуне  торжественного  заседания  вызывались  эти  чувства.
Подлинная,  глубинная  причина  и  тех  оваций,  которыми  было
встречено  объявление,  что  сейчас  будет  говорить  Сталин,  и  того
прилива  сил,  который  ошутилй  люди,  услышавшие  это,  заклю¬
чалась  в  сознании,  что  партия  по-прежнему  непоколебима,  что
весь  советский  строй,  несмотря  на  горькие  испытания,  по-преж¬
нему  противостоит  ненавистному  фашизму  и  что  нет  такой  си¬
лы,  которая  сможет  поставить  советский  народ  на  колени...
 —  Товарищи!  —  раздался  негромкий,  хорошо  всем  знако¬
мый  голос.  —  Прошло  двадцать  четыре  года  с  тех  пор,  как
победила  у  нас  Октябрьская  социалистическая  революция  и
установился  в  нашей  стране  социалистический  строй...  —  Эти¬
ми  словами  начал  Сталин  свой  доклад.
 В  первые  мгновения  люди,  собравшиеся  в  кабинете  Ждано¬
ва,  взволнованные  тем,  что,  несмотря  ни  на  что,  доклад  делает
именно  Сталин,  просто  вслушивались  в  его  голос,  стараясь  по¬
нять,  в  каком  состоянии  находится  Верховный.  В  ушах  еще
звучало  запомнившееся  с  третьего  июля  позвякивание  графина
о  стакан  с  водой,  время  от  времени  прерывавшее  тогда  речь
Сталина,  и  необычные  для  него  тревожные  интонации.  Но  сей¬
час  Сталин  говорил  спокойно.  Это  стало  ясно  после  первых  же
произнесенных  им  фраз.
 207

Слышимость  была  очень  плохая.  В  репродукторе  то  и  дело
раздавался  треск.  Непроизвольно  подавшись  вперед,  к  при¬
емнику,  все  напряженно  вслушивались,  стараясь  не  пропустить
ни  слова.
 Сталин  не  был  хорошим  оратором.  Говорил  он  с  сильным
грузинским  акцентом,  нередко  переходя  на  скороговорку  и  как
бы  проглатывая  окончания  фраз,  не  отделяя  главного  от  вто¬
ростепенного,  голос  его  звучал  монотонно.
 Но  этого  давно  уже  никто  не  замечал.  Людям  было  неваж¬
но,  как,  а  важно,  что  говорит  Сталин.  И  особенно  важно  это
было  сегодня!
 Первая  часть  его  речи  не  оставляла  никаких  иллюзий  отно¬
сительно  создавшегося  положения.  Сталин  сказал  о  том,  что
в  итоге  четырех  месяцев  войны  опасность,  нависшая  над  стра¬
ной,  не  ослабла,  а,  наоборот,  еще  более  усилилась,  что  враг
захватил  большую  часть  Украины,  Белоруссию,  Молдавию,  Лит¬
ву,  Латвию,  Эстонию,  ряд  других  областей,  что  он  проник
в  Донбасс,  черной  тучей  навис  над  Ленинградом,  угрожает
Москве...  И  хотя  бойцы  нашей  армии  и  флота  пролили  потоки
вражеской  крови,  мужественно  отбивая  атаки  озверелого  врага,
Гитлер  бросает  на  фронт  все  новые  и  новые  силы,  чтобы  за¬
хватить  Ленинград  и  Москву  до  наступления  зимы.
 Говоря  все  это,  перечисляя  шести-  и  семизначные  цифры,  ха¬
рактеризующие  наши  потери  и  потери  противника,  Сталин,  ка¬
залось,  преследовал  одну-единственную  цель:  не  скрывать  ни¬
чего,  обнародовать  все  факты,  какими  бы  горькими  они  ни
были.  Но  из  этих  фактов  он  сделал  вывод,  что  в  результате  че¬
тырех  месяцев  войны  Германия,  людские  резервы  которой  уже
иссякают,  оказалась  значительно  более  ослабленной,  чем  Со¬
ветский  Союз,  силы  которого  только  теперь  разворачиваются
в  полном  объеме.
 «А  хватит  ли  у  нас  времени  развернуть  и  использовать  эти
силы?»  —  с  тревогой  в  душе  спрашивал  себя  Васнецов,  кото¬
рый  так  же,  как  и  все  остальные,  напряженно  вслушивался
в  слова  Сталина  и  болезненно  морщился,  когда  помехи  заглу¬
шали  голос  докладчика.
 И,  как  бы  отвечая  ему,  Сталин  заговорил  о  провале  разрек¬
ламированной  немцами  «молниеносной  войны».  Напомнив,  что
Гитлер  обещал  покончить  с  Советским  Союзом  в  полтора-два
месяца,  дойти  за  это  время  до  Урала,  он  под  грохот  аплодис¬
ментов  заявил,  что  план  этот  следует  считать  провалившимся.
 Сталин  говорил,  что  план  «молниеносной  войны»  основы¬
вался  на  надежде  Гитлера  создать  всеобщую  коалицию  против
СССР,  вовлечь  в  нее  Великобританию  и  США.  В  этом  немцы
 208

жестоко  просчитались.  Гитлер  рассчитывал  и  на  то,  что  война
вызовет  конфликт  между  рабочими  и  крестьянами,  между  на¬
родами  Советского  Союза.  Однако  и  здесь  немцы  просчитались.
Под  новый  взрыв  аплодисментов  Сталин  заявил,  что  никогда
еще  советский  тыл  не  был  так  прочен,  как  теперь.  Любое  дру¬
гое  государство,  потеряв  такие  территории,  не  выдержало  бы
испытания,  пришло  бы  в  упадок.  Но  советский  строй  его  выдер¬
жал.  И  это  значит,  что  советский  строй  является  наиболее  проч¬
ным  строем.
 Сталин  не  отрицал  некоторых  временных  преимуществ  не¬
мецкой  армии  перед  нашими  войсками,  которые  вынуждены
сражаться  с  кадровыми  армиями  и  флотом,  ведущими  войну
уже  два  года.  И  все  же,  говорил  Сталин,  моральное  состояние
нашей  армии  выше,  чем  немецкой,  потому  что  она  защищает
Родину  и  верит  в  правоту  своего  дела.
 Трескучие  атмосферные  разряды  заглушили  его  голос,  но  вот
он  зазвучал  снова:
 —  Оборона  Ленинграда  и  Москвы,  где  наши  дивизии  истре¬
били  недавно  десятка  три  кадровых  дивизий  немцев,  показы¬
вает,  что  в  огне  Отечественной  войны  куются  и  уже  выковались
новые  советские  бойцы  и  командиры,  которые  завтра  превра¬
тятся  в  грозу  для  немецкой  армии...
 Он  произнес  эти  слова  спокойно,  без  пафоса,  но  они  были
наполнены  столь  большим,  жизненно  важным  содержанием,
что  в  зале  вновь  вспыхнули  аплодисменты...
 Потом  Сталин  проанализировал  причины  постигших  Крас¬
ную  Армию  неудач.  Он  сказал  об  отсутствии  в  Европе  второго
фронта  и  о  недостатке  у  нас  танков  и  отчасти  авиации  и  под¬
черкнул,  что  основная  задача  нашей  промышленности  заклю¬
чается  в  том,  чтобы  в  несколько  раз  увеличить  производство
не  только  танков  и  самолетов,  но  и  орудий  и  минометов...
 Далее  Сталин  как  бы  отвлекся  от  насущных,  выдвигаемых
войной  задач  и  перешел  к  характеристике  национал-социализ¬
ма.  Он  назвал  гитлеровскую  партию  партией  империалистов,
партией  врагов  демократических  свобод,  партией  средневековой
реакции  и  черносотенных  погромов.
 В  непрочности  европейского  тыла  гитлеровской  Германии,
непрочности  тыла  в  самой  Германии  и  в  мощи  антигитлеров¬
ской  коалиции  Сталин  видел  факторы,  которые  должны  при¬
вести  к  неизбежному  краху  фашизма.
 Обращаясь  к  тем,  кто  трудился  в  тылу,  он  призвал  рабо¬
тать  не  покладая  рук.  Выпускать  больше  танков,  самолетов  и
другого  вооружения.  Больше  хлеба,  мяса  и  сырья  для  про¬
мышленности.
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  2,  1977  г.
 209

—  Мы  можем  и  мы  должны  выполнить  эту  задачу,  —  ска¬
зал  Сталин.
 И,  сделав  паузу,  провозгласил:
 —  За  полный  разгром  немецких  захватчиков!
 За  освобождение  всех  угнетенных  народов,  стонущих  под
игом  гитлеровской  тирании!
 Да  здравствует  нерушимая  дружба  народов  Советского
Союза!
 Да  здравствует  наша  Красная  Армия  и  наш  Красный
Флот!
 Да  здравствует  наша  славная  Родина!
 Наше  дело  правое,  победа  будет  за  нами!
 Когда  Сталин  кончил  говорить,  в  зале  возникла  буря  ова¬
ций.  И  в  этой  буре,  точно  пробиваясь  на  поверхность  бушу¬
ющего  моря,  сначала  едва  слышно,  но  с  каждой  секундой  все
громче  и  громче,  зазвучала  мелодия  «Интернационала».
 Жданов  встал  первым.  Поднялись  и  остальные.  Неотрывно
глядя  на  приемник,  из  которого  неслись  звуки  великого  гимна
коммунистов,  люди  стояли  вытянувшись,  точно  на  военном  па¬
раде,  и  глаза  их  были  красными  —  то  ли  от  напряжения,  то
ли  от  сдерживаемых  слез.
 Раздался  голос  Левитана:
 —  Мы  передавали  торжественное  заседание  Московского
Совета  депутатов  трудящихся  совместно  с  партийными  и  об¬
щественными  организациями  Москвы.
 Бушующий,  гремящий  мир  снова  отдалился  на  тысячи  ки¬
лометров...
 На  мгновение  приемник  затих.  А  через  минуту  все  услыша¬
ли  привычный  стук  метронома.
 Он  смолк  внезапно.  Откуда-то  из-за  стен  Смольного  вдруг
донеслись  глухие  звуки  бомбовых  разрывов.  И  почти  тотчас
же  по  радио  объявили  воздушную  тревогу.
 Через  полчаса  после  окончания  трансляции  вернувшийся
в  свой  кабинет  Воронов  позвонил  по  ВЧ  начальнику  Главно¬
го  артиллерийского  управления  Красной  Армии  Яковлеву:  не
терпелось  узнать  подробности  о  торжественном  заседании.
 Только  что  пришедший  с  заседания  Яковлев  голосом,  преры¬
вающимся  от  волнения,  сообщил,  что  происходило  оно  в  метро,
на  станции  «Маяковская».
 Он  продолжал  что-то  говорить,  но  слышимость  стала  от¬
вратительной.  Мешала  и  зенитная  стрельба  за  стенами  Смоль¬
ного.  Зажимая  ладонью  правое  ухо  и  прижав  трубку  к  левому,
обычно  сдержанный  Воронов  оглушительно  кричал,  что  не  мо¬
жет  ничего  разобрать.
 210

Яковлев,  голос  которого  доносился  будто  с  другого  края
земли,  все  время  повторял  какое-то  слово  —  то  ли  «снаряд*,
то  ли  «заряд*,  то  ли  «аппарат».
 —  Какой  снаряд?  Какой  заряд?  —  раздраженно  крикнул
Воронов.  —  Повтори  по  буквам!..
 Он  схватил  листок  бумаги  и  карандаш.
 —  Петр!  Петр!  —  в  треске  и  шуме  доносилось  до  него.  —
Андрей...  Роман...  Александр...  Дамба...  Завтра,  завтра!..
 —  Какая  дамба?  —  уже  с  отчаянием  в  голосе  крикнул  Во¬
ронов,  механически  записавший  диктуемые  слова
 —  Дамба...  дамба...  Доронин...  Дарья!  —  прорывались  из
трубки,  казалось,  начисто  лишенные  смысла  слова.  —  Завтра,
завтра!
 Воронов  в  изнеможении  опустил  трубку  на  рычаг  и  придви¬
нул  к  себе  листок,  вчитываясь  в  записанное.  По  первым  бук¬
вам  выходило:  «парад».  Сомнений  быть  не  могло.  Последнее
слово,  которое  удалось  расслышать  Воронову,  было  «завтра».
Это  означало,  что  завтра,  седьмого  ноября,  в  Москве  состоится
традиционный  военный  парад!..
 Воронов  схватил  листок  и  почти  бегом  направился  в  каби¬
нет  Жданова.  Там  уже  никого  не  было  —  видимо,  все  перешли
работать  в  бомбоубежище.
 Воронов  быстро  спустился  вниз,  миновал  переговорный
пункт,  поспешно  прошел  по  тесному  коридору,  сбежал  по  ме¬
таллическим  ступенькам  еще  ниже.
 —  Где  Андрей  Александрович?  —  запыхавшись,  спросил  он
у  сидевшего  в  маленькой  приемной  полкового  комиссара  Куз¬
нецова.
 —  У  себя,  —  ответил  тот  и  кивнул  на  дверь  в  стене  при¬
емной.
 В  кабинете  Жданова  сидели  все  те,  кто  вместе  с  ним  пол¬
часа  назад  слушал  речь  Сталина.
 —  Андрей  Александрович,  завтра  парад!  —  взволнованно
объявил,  переступая  порог,  Воронов.
 В  комнате  все  будто  замерли.  Это  сообщение  было  слиш¬
ком  неожиданным,  почти  неправдоподобным.
 —  Я  только  что  говорил  с  Яковлевым  из  ГАУ,  —  стараясь
обрести  свой  обычный,  корректно-холодноватый  тон,  продолжал
Воронов.  —  Он  мне  сказал,  что  торжественное  заседание  про¬
ходило  в  метро,  на  станции  «Маяковская»,  и  что  завтра  в  Моск¬
ве  состоится  военный  парад.
 Жданов  пожал  плечами  и  неуверенно  произнес:
 —  Николай  Николаевич,  что  вы  говорите,  подумайте!  Ведь
парад  нельзя  провести  в  метро!
 14* 	211

—  Андр^гй  Александрович,  слышимость  была  очень  плохой,
почти  ничего  нельзя  было  разобрать,  но  это  слово  «парад»  я  по¬
просил  повторить  по  буквам.  Вот  оно!
 И  Воронов  положил  на  стол  перед  Ждановым  листок  бу¬
маги.
 Жданов  несколько  раз  перечитал  написанное  и  проговорил
все  еще  с  сомнением  в  голосе:
 —  По  первым  буквам  действительно  получается  «парад».
Но  почему  вы  решили,  что  парад  будет  завтра  и  в  Москве?
Вы  же  сами  говорите,  что  почти  ничего  не  расслышали.
 —  Речь  шла  именно  о  завтрашнем  дне,  за  это  я  ручаюсь!
 —  Подождите,  —  сказал  Жданов  и  решительно  направился
к  двери.
 Он  вернулся  минут  через  пять,  сияя  улыбкой.
 —  Вы  правы,  Николай  Николаевич.  Я  только  что  связался
с  Москвой.  Завтра  на  Красной  площади  действительно  состоит¬
ся  парад.  Я...  я  поздравляю  вас,  товарищи!  Я...
 Он  не  договорил,  потому  что  раздался  телефонный  звонок.
 Жданов  снял  трубку  и  назвал  себя.  Несколько  мгновений
слушал.  Потом  сказал:
 —  Я  сейчас  передам  об  этом  командующему.  Вам  позвонят.
 Лицо  его  изменилось.  Улыбка  исчезла.  Он  повернулся  к  Ко¬
зину:
 —  Из  штаба  МПВО  сообщают,  что  противник  сбросил  на  го¬
род  электромагнитные  морские  мины  огромной  взрывной  силы.
Некоторые  не  разорвались,  но  товарищи  полагают,  что  в  них
установлены  взрыватели  с  часовым  механизмом...
 Когда  после  окончания  трансляции  торжественного  заседа¬
ния  из  Москвы  немцы  начали  обстрел  города,  Жданов  в  пер¬
вые  секунды  ощутил  странное  чувство  облегчения.  Он  был  рад,
что  обстрел  начался  не  перед  торжественным  заседанием,  не  во
время  него,  а  именно  после,  и  сотни  тысяч  ленинградцев  смог¬
ли  услышать  речь  Сталина.
 Разумеется,  Жданов  не  знал,  что  немцы,  как  это  случалось
уже  не  раз,  стали  жертвой  собственной  педантичности.  Пред¬
ставить  себе,  что  шестого  ноября  в  находящейся  на  осадном
положении  советской  столице  состоится  подобное  заседание,
они  не  могли.  Но  о  том,  что  этот  день  является  кануном  глав¬
ного  революционного  праздника,  они  знали  отлично.  Поэтому
артобстрел  и  воздушный  налет  были  запланированы  немецким
командованием  именно  на  вечер  шестого  ноября  с  тем,  чтобы
продолжить  их  и  седьмого.  Все  соответствующие  распоряже¬
212

ния,  касающиеся  времени  начала  обстрела  и  бомбардировки,
были  отданы  авиационным  частям  и  артиллерии  заранее,  и  бы¬
стро  перестроиться  немецкая  военная  машина  оказалась  не
в  состоянии,  тем  более  что  торжественное  заседание  длилось
меньше  часа.  Поэтому  первые  бомбы  и  снаряды  упали  на  ленин¬
градские  улицы  уже  позже.
 Но,  пожалуй,  еще  ни  разу  после  массированного  налета  на
город,  предпринятого  фон  Леебом  одновременно  с  его  попыткой
обойти  Пулковскую  высоту,  не  было  такой  страшной  бомбар¬
дировки,  как  в  ночь  на  седьмое  ноября.  Морские  электромаг¬
нитные  мины,  впервые  примененные  врагом  в  Ленинграде  имен¬
но  в  ту  ночь,  обрушивались  на  город  вперемежку  с  фугасными
бомбами.  Сотни  саперов  и  электриков  тут  же,  во  время  бом¬
бежки,  пытались  обезвредить  мины  и  нередко  гибли  при  этом.
В  воздухе  кружились,  падая  на  пустынные  заснеженные  улицы,
сброшенные  с  самолетов  листовки  с  одной,  большими  черными
буквами  напечатанной  фразой:  «Сегодня  будем  вас  бомбить,
а  завтра  хоронить».
 Наутро  седьмого  ноября  бомбежка  и  обстрел  возобновились
с  новой  силой.
 Тем  не  менее  Ленинградский  радиокомитет  организовал
трансляцию  парада  с  начала  его  и  до  конца.  Сквозь  гул  вра¬
жеских  самолетов,  взрывы  бомб,  зенитную  стрельбу  громкого¬
ворители  на  улицах,  в  заводских  цехах  Ленинграда  разносили
слова  выступавшего  на  Красной  площади  Сталина.
 Он  говорил,  что  Германия  уже  потеряла  четыре  с  половиной
миллиона  своих  солдат  и  еще  несколько  месяцев,  еще  «пол¬
года,  может  быть,  годик»  потребуется  для  того,  чтобы  она
лопнула  под  тяжестью  своих  преступлений...
 В  те  страшные  дни  никто  не  мог  знать,  что  не  полгода,  не
год,  а  еще  долгие  три  с  половиной  года  предстоит  советскому
народу  вести  смертельную  борьбу  с  врагом...
 —  Пусть  вдохновляет  вас  в  этой  войне  мужественный  об¬
раз  наших  великих  предков  —  Александра  Невского,  Дмитрия
Донского,  Кузьмы  Минина,  Дмитрия  Пожарского,  Александра
Суворова,  Михаила  Кутузова,  —  неслись  из  тысяч  репродукто¬
ров  слова  Сталина.  —  Пусть  осенит  вас  победоносное  знамя  ве¬
ликого  Ленина!
 И  казалось,  именно  для  того,  чтобы  заглушить  эти  слова,
с  грохотом  взрывались  все  новые  и  новые  немецкие  снаряды  и
бомбы,  обрушивавшиеся  на  Ленинград  —  колыбель  великой  ре¬
волюции.
 Но  все  было  тщетно.  Где  бы  ни  находились  в  эти  минуты
ленинградцы  —  в  цехах  ли,  не  покидая  своих  рабочих  мест,
213

несмотря  на  вражеский  налет,  в  убежищах  или  дома,  —  они
слушали  речь  Сталина.
 А  когда  грохот  артиллерии,  взрывы  бомб  заглушали  его  го¬
лос,  люди  старались  домыслить  то.  чего  не  смогли  услышать,
вкладывая  в  уста  Сталина  те  слова,  которые  ждали  от  него.
 Восьмого  ноября  Военный  совет  Ленинградского  фронта
собрался  на  заседание,  чтобы  заслушать  очередное  сообщение
Лагунова  о  ходе  стрсительства  автотрассы  Заборье  —  Новая
Ладога.
 Едва  Лагунов  начал  говорить,  зазвонил  телефон  ВЧ.
 Сняв  трубку,  Жданов  услышал  голос  Сталина:
 —  Хозин  у  вас?
 —  Да,  товарищ  Сталин,  —  ответил  Жданов,  —  передаю
ему  трубку.
 —  Доложите  обстановку  на  восточном  берегу  Невы,  —  су¬
хо  потребовал  Сталин  от  Хозина.
 Командующий  стал  перечислять  меры,  принимаемые  Воен¬
ным  советом,  чтобы,  невзирая  на  осложнившуюся  обстановку,
попытаться  прорвать  блокаду.
 —  Подождите,  —  неожиданно  изменившимся  голосом  пре¬
рвал  Хозина  Сталин.
 Командующий  тотчас  же  умолк.  Наступила  пауза.  Члены
Военного  совета  настороженно  смотрели  на  Хозина,  по-преж¬
нему  прижимавшего  трубку  к  уху.
 Жданов  не  выдержал:
 —  В  чем  дело?
 —  Не  знаю,  —  ответил  Хозин,  прикрыв  микрофон  ладо¬
нью.  —  Приказано  подождать...
 Прошло  еще  несколько  секунд.  Хозин  осторожно  спросил:
 —  Товарищ  Сталин...  вы  меня  слышите?..
 Никакого  ответа  не  последовало.  В  трубке  раздавался  лишь
глухой  гул,  потрескивания.
 —  Товарищ  Сталин,  —  громче  повторил  Хозин,  —  доклады¬
вает  Хозин!  Вы  меня  слышите?..
 Но  тут  исчез  и  гудящий  далекий  фон.  Телефон  был  мертв.
 Некоторое  время  Хозин  еще  сжимал  в  руке  трубку.  Потом
опустил  ее  на  рычаг  и  беспомощно  развел  руками:
 —  Связь  прервана.
 Жданов  вскочил.
 —  Идемте  на  переговорный  пункт,  —  сказал  он  Хозину,  —
попытаемся  связаться  по  телеграфу.  Остальных  прошу  не  рас¬
ходиться.
 214

Жданов  и  Хозин  поспешно  спустились  в  подземное  помеще¬
ние,  где  располагался  узел  связи.
 —  Ставку!  —  приказал  Жданов  сидевшему  за  аппаратным
столиком  лейтенанту.  —  Товарища  Сталина.
 Лейтенант  включил  аппарат  «Бодо»  и  стал  выбивать  на  кла¬
вишах  привычное  «там  ли?  там  ли?  там  ли?..».  Дожидаясь  от¬
вета,  опустил  руки.  Жданов  и  Хозин  впились  взглядами
в  умолкший  аппарат.
 Наконец  он  застрекотал,  короткими  толчками  выбрасывая
ленту.  Лейтенант  подхватил  ее,  прочел  и,  не  оборачиваясь,
доложил:
 —  Связь  имеется.
 —  Передайте:  у  аппарата  Жданов  и  Хозин,  —  волнуясь,
проговорил  Жданов.  —  Просим  товарища  Сталина.
 Лейтенант  снова  застучал  по  клавишам.
 Ответ  пришел  сразу:
 —  У  аппарата  Василевский.  Товарищ  Сталин  занят.  Что  до¬
ложить?
 —  Хозин  только  что  докладывал  товарищу  Сталину  обста¬
новку,  —  продиктовал  Жданов.  —  Но  связь  прервалась.
 —  Минуту...  —  ответила  лента.
 Через  мгновение  «Бодо»  снова  застрекотал:
 —  У  аппарата  Сталин.  Враг  только  что  захватил  Тихвин.
Телефонный  провод  проходил  там.  Принимаем  меры.  Направ¬
ляем  танки  и  еще  одну  полнокровную  стрелковую  дивизию.
Теперь  вам  должно  быть  окончательно  ясно,  что  враг  хочет
создать  вторую  линию  окружения  Ленинграда.  Вы  обязаны  во
что  бы  то  ни  стало  прорвать  кольцо.  Промедление  подобно  смер¬
ти.  У  меня  все.
 Жданов  и  Хозин  молча  вернулись  на  второй  этаж.
 —  Товарищи,  —  упавшим  голосом  сказал  Жданов,  обраща¬
ясь  к  членам  Военного  совета.  —  Тихвин  захвачен  немцами.
 Наступила  гробовая  тишина.
 Все  последние  дни  руководители  ленинградской  обороны  жи¬
ли  под  угрозой  того,  что  враг  может  завладеть  Тихвином.  Тем
не  менее  слабая  надежда,  что  этот  город  удастся  отстоять,
все  же  жила  в  сердце  каждого  из  них.
 И  вот  теперь  этой  надежды  больше  не  существовало.
 Новая  трасса  Заборье  —  Новая  Ладога  —  Леднево  еще  не
была  закончена.  Ладога  еще  не  стала.  Тиски  голода  сжались
на  горле  Ленинграда.
 Жданов  медленно  подошел  к  столу  и  сел  в  кресло.  Опустив
голову,  он  продолжил:
 —  Товарищ  Сталин  указывает,  что  наше  спасение  теперь
215

только  в  одном  —  в  прорыве  блокады.  Какие  будут  предло¬
жения?
 Вее  молчали.  Да  и  какие  новые  нредложения  могли  внести
сейчас  члены  Военного  совета?  Все  возможные  меры  по  уси¬
лению  Невской  оперативной  группы  были  приняты.  Работа  на
строительстве  новой  автотрассы  велась  круглые  сутки...
 —  Разрешите  мне  слово,  —  неожиданно  сказал  Павлов.
 Жданов  кивнул.
 —  В  Ленинграде  осталось  муки  на  неделю,  крупы  на  во¬
семь  дней,  жиров  на  четырнадцать,  —  перечислил  Павлов.  —
Это  примерно  треть  всего  имеющегося  у  нас  продовольствия.
Остальные  две  трети  находятся  по  ту  сторону  Ладоги,  но  пере¬
бросить  такое  количество  грузов  самолетами  невозможно.  Надо
ждать,  пока  станет  лед...
 —  Это  мы  знаем,  Дмитрий  Васильевич,  —  с  горечью  пре¬
рвал  его  Васнецов.  —  Но  что  вы  предлагаете  именно  сейчас?
 —  У  нас  нет  сейчас  иного  выхода,  товарищи,  —  тихо  про¬
изнес  Павлов,  —  кроме  как  пойти  на  дальнейшее  ограничение
норм.
 —  Но  население  и  так  уже  живет,  мягко  говоря,  впрого¬
лодь!  —  воскликнул  Жданов.
 —  Да,  Андрей  Александрович.  Поэтому  придется,  очевид¬
но,  на  этот  раз  сократить  нормы  довольствия  личному  составу
войск  и  Балтийского  флота.  Это  позволит  растянуть  расходова¬
ние  имеющиеся  запасов  и  продержаться  до  установления  зим¬
ней  дороги  через  озеро.
 —  А  если  Ладога  не  замерзнет  в  ближайшее  время?  —
спросил  Васнецов.
 —  Тогда...  тогда  нам  придется  еще  раз  снизить  нормы
гражданскому  населению.  До  трехсот  граммов  хлеба  рабочим  и
ста  пятидесяти  —  иждивенцам  и  детям.
 —  Но  это  же  голод!  —  воскликнул  Васнецов.
 —  Да,  —  ответил  Павлов.  —  Но  иного  выхода  у  нас  нет.
 XIII
 Октябрьские  праздники  принесли  радость  сотням  тысяч  ле¬
нинградцев,  среди  них  был  и  Федор  Васильевич  Валицкий.  Ве¬
чером  шестого  ноября  он  слушал  доклад  Сталина  на  торже¬
ственном  заседании,  а  утром  на  следующий  день  —  его  речь
с  трибуны  Мавзолея.
 Слышимость  была  неважная,  и  Федор  Васильевич,  проклиная
работников  Радиокомитета,  приникал  ухом  к  черной  тарелке
репродуктора.  Он  не  знал,  что  качество  передачи  ни  от  кого
216

не  зависело  —  в  мирное  время  трансляция  из  Москвы  велась
по  проводам,  а  нынешняя  передача  принималась  Ленинград¬
ской  радиостанцией  непосредственно  из  эфира,  и  помехи  были
неизбежны.
 До  войны  Балицкий  не  испытывал  особой  симпатии  к  Ста¬
лину,  хотя  и  отдавал  должное  его  несомненному  уму  и  воле.
Но  с  тех  пор  очень  многое  изменилось  в  душе  Балицкого,  и
теперь  для  него,  как  и  для  миллионов  советских  людей,  с  име¬
нем  Сталина  связывались  такие  понятия,  как  Родина,  Крас¬
ная  Армия,  народ  —  словом,  все  самое  святое,  дорогое  каж¬
дому  человеку.
 Это  ощущение  родилось  у  Балицкого  не  сразу.  В  первые
дни  и  недели  войны  быстрое  продвижение  врага  в  глубь  нашей
территории,  неуклонное  приближение  гитлеровских  войск
к  Ленинграду  вызвали  у  старого  русского  интеллигента  негодо¬
вание,  горькую  обиду  за  то,  что  вопреки  всем  предвоенным
утверждениям  о  неизбежности  скорого  разгрома  любого  врага,
который  осмелится  посягнуть  на  советскую  землю,  он,  этот
враг,  пока  одерживал  одну  победу  за  другой.  Немалую  долю
вины  за  неудачи,  которые  терпела  Красная  Армия,  Балицкий
возлагал  на  Сталина,  не  отдавая  себе  отчета  в  том,  что,  помимо
ошибок,  допущенных  Сталиным,  существовали  объективные
причины,  по  которым  военная  ситуация  складывалась  столь
неблагоприятно.
 Но  постепенно  убежденность,  что  каждый  должен  внести
свой  вклад  в  дело  спасения  Родины,  стала  главной  для  Балиц¬
кого,  определяющей  его  мысли  и  поступки.  И  о  Сталине  он  ду¬
мал  теперь  только  как  о  человеке,  руководившем  страной  и
армией  в  этой  тяжелейшей  битве  с  вторгшимися  на  русскую
землю  гитлеровскими  ордами.
 Доклад  Сталина  и  его  речь  на  Красной  площади  Балицкий
слушал  самозабвенно.  Спокойный,  уверенный  анализ  военной  и
международной  обстановки  и  заверение,  что  война  продлится
«еще  полгода,  может  быть,  годик»,  ободрили  его...
 Девятого  ноября  Балицкий  получил  открытку,  в  которой
его  извещали,  что  он  может  прикрепить  свои  карточки  к  сто¬
ловой  Дома  ученых  и  впредь  пользоваться  ею.
 Дом  ученых  располагался  в  великолепном,  роскошно  об¬
ставленном  бывшем  великокняжеском  особняке  на  невской  на¬
бережной.  Балицкий  не  бывал  в  этом  доме  давно  и,  когда  на
следующий  день  после  получения  извещения  пришел  туда,  был
поражен,  как  все  там  изменилось.  Столовая  за  Дубовым  залом
была  погружена  во  мрак:  окон  в  этом  помещении  не  было  ни¬
217

когда,  но  раньше  оно  хорошо  освещалось,  а  сейчас  здесь
тускло  мерцали  керосиновые  лампы.
 Гнетущее  впечатление  произвел  на  Балицкого  и  внешний
вид  людей,  сидевших  за  столиками  без  скатертей.  Многих  из
них  он  хорошо  знал  —  это  были  известные  ученые,  и  Балиц¬
кий  привык  видеть  их  отлично,  со  старомодной  респектабель¬
ностью  одетыми.  А  теперь  они  сидели  в  каких-то  неуклюжих
шубах,  небритые,  в  шапках  и  башлыках...
 Балицкий  не  подумал  о  том,  что  и  сам  выглядит  не  луч¬
ше  —  в  ватнике  и  надетой  поверх  него  шинели,  полученной  еще
в  ополчении,  валенках,  которые  выменял  у  дворника  на  отлич¬
ный,  английской  шерсти  костюм.
 Но,  поговорив  со  знакомыми,  которых  он  встретил  в  столо¬
вой,  Федор  Васильевич  был  потрясен  уже  совсем  другим  —  он
узнал,  что  многие  видные  ученые,  и  отнюдь  не  только  те,  кто
непосредственно  связан  с  выполнением  чисто  оборонных  зада¬
ний,  остались  в  Ленинграде  и  продолжают  работать.  В  Физико-
техническом  институте,  например,  изучают  возможности  полу¬
чения  пищевого  масла  из  различных  лакокрасочных  продуктов
и  отходов,  а  профессора  Лесотехнической  академии  нашли  спо¬
соб  добывать  белковые  дрожжи  из  целлюлозы.
 Балицкий  с  горечью  подумал,  что  его  личный  вклад  в  дело
обороны  несравненно  меньше,  —  не  надо  быть  академиком  ар
хитектуры  для  того,  чтобы  рисовать  плакаты.
 В  последнее  время  он  был  связан  в  основном  с  художника¬
ми,  работавшими  для  «Окон  ТАССа»,  —  Серебряным,  Серовым,
Пинчуком,  Хижинским,  а  эскизы  плакатов  приносил  в  Ленин¬
градское  отделение  издательства  «Искусство»,  где  они  встречали
горячее  одобрение.
 Свои  наброски  памятника  Победе  Балицкий  не  показывал
никому.  В  глубине  души  он  считал,  что  претендовать  на  со¬
здание  подобного  монумента  ему,  не  являющемуся  профессио¬
нальным  скульптором,  нескромно.  Сам  он  был  невысокого  мне¬
ния  об  этих  набросках,  однако  продолжал  делать  их  с  упря¬
мой,  почти  маниакальной  настойчивостью  —  рисовать  и  скла¬
дывать  эскизы  в  ящик  письменного  стола.
 Его  коллеги-архитекторы  создавали  агитационные  комплексы
на  магистралях  города,  ведущих  к  фронту:  у  Московских  и
Нарвских  ворот,  у  Финляндского  вокзала,  на  Сенной  и  Крас¬
ной  площадях  и  в  центре  —  у  Гостиного  дзора.  Он  мог  бы,  ко¬
нечно,  включиться  в  эту  работу,  но  по-прежнему  все  еще  не
расставался  с  надеждой  вернуться  на  фронт,  хотя  трезво  отда¬
вал  себе  отчет  в  том,  что  теперь,  ослабевший  от  недоедания,
вряд  ли  может  принести  там  какую-нибудь  реальную  пользу.
 218

...Из  Дома  ученых  Балицкий  поплелся  к  себе  домой,  рас¬
строенный,  огорченный.  На  набережной  Невы  попал  под  об¬
стрел.  Снаряд  буквально  на  его  глазах  ударил  в  парапет,  к  сча¬
стью,  не  задев  никого  из  прохожих.  Второй  разорвался  впере¬
ди,  ближе  к  Дворцовой  площади,  почти  там  же  упал  и
третий.
 Балицкий  был  уверен,  что,  выпустив  сюда  несколько  снаря¬
дов,  противник  перенесет  огонь  на  другой  район.  Он  не  знал,  что
немцы  обстреливают  город  не  вслепую,  а  методично,  «по  квад¬
ратам»,  и  что  на  этот  раз  целью  был  район  Главного  штаба,
Зимнего  дворца  и  Эрмитажа,  который  значился  на  их  картах
как  «объект  №  9».
 Федор  Васильевич  ускорил  шаг,  но  в  этот  момент  очеред¬
ной  снаряд  разорвался  где-то  совсем  неподалеку,  грохот  раздал¬
ся  буквально  за  спиной.
 Медлить  было  нельзя.  Балицкий  побежал  трусцой,  прики¬
дывая,  где  можно  укрыться.  Ближайшим  от  него  был  служеб¬
ный,  так  называемый  «малый»  подъезд  Эрмитажа.  Федор  Ва¬
сильевич  рванул  на  себя  дверь  и  сразу  оказался  в  темноте.  Не¬
сколько  секунд  он  стоял,  стараясь  отдышаться,  прислушиваясь
к  грохоту.  Потом  стал  подниматься  по  лестнице,  осторожно  на¬
щупывая  ногами  ступени.
 Лестница  кончилась,  и  Федор  Васильевич  уперся  в  показав¬
шуюся  ему  сплошной  стену.  Стал  шарить  по  ней  руками,  обна¬
ружил  дверь  и  нажал  на  нее.  Дверь  отворилась,  Федор  Ва¬
сильевич  переступил  порог.
 Теперь  он  находился  на  широкой,  просторной  площадке.
Справа  у  стены  стоял  стол,  за  ним  сидела  пожилая  женщина
в  шубе  и  пуховом  платке,  перевязанном  на  груди  крест-на¬
крест.  На  столе  горела  коптилка,  при  слабом  свете  ее  Балиц¬
кий  разглядел,  что  вправо  от  площадки  в  глубину  здания  ухо¬
дит  коридор.  Где-то  лихорадочно  стучал  хл  етроном.
 Федор  Васильевич  нерешительно  потоптался  на  месте.  Жен¬
щина  подняла  голову  и  тихо  потребовала:
 —  Ваш  пропуск.
 —  Пропуск?..  —  переспросил  Балицкий.  —  У  меня  нет  ни¬
какого  пропуска!  Я  зашел,  потому  что  на  улице  обстрел.  Я  бы
хотел  побыть  здесь,  пока...
 —  Здесь  находиться  нельзя,  —  сказала  женщина.
 —  Вам  угодно,  чтобы  я  ушел  обратно,  под  снаряды?  —
раздраженно  проговорил  Балицкий.
 —  Нет,  что  вы,  —  мягче  сказала  женщина,  —  пожалуйста,
дайте  ваш  паспорт,  я  выпишу  пропуск,  и  вас  проводят  в  убе¬
жище.
 219

Федор  Васильевич  расстегнул  шинель,  потом  ватник,  с  тру¬
дом  протиснул  руку  во  внутренний  карман  пиджака,  достал
паспорт  и  протянул  его  дежурной.
 Она  раскрыла  серую  книжечку,  поднесла  ее  к  огоньку  коп¬
тилки  и  неожиданно  спросила:
 —  Простите...  вы  не  архитектор  Балицкий?
 —  К  вашим  услугам,  —  несколько  удивленный  и  вместе
с  тем  довольный,  что  его  фамилия  известна,  буркнул  Федор
Васильевич.
 Женщина  вернула  Балицкому  паспорт,  встала  из-за  стола  и
ушла  куда-то  по  темному  коридору.  Балицкий  слышал,  как
она  звала  кого-то:
 —  Валентин  Николаевич!
 Вскоре  дежурная  вернулась,  а  минутой  позже  в  приемной
показался  человек  в  шубе  с  барашковым  воротником,  в  перчат¬
ках,  но  без  шапки.
 Он  протянул  Балицкому  руку:
 —  Чернецов,  рад  познакомиться.
 —  Валентин  Николаевич,  —  сказала  дежурная,  —  прово¬
дите,  пожалуйста,  академика  Балицкого  в  убежище.
 —  Осмелюсь  заметить,  что  знаю  Эрмитаж  не  хуже  соб¬
ственной  квартиры!  —  сухо  произнес  Балицкий.
 —  Да,  да,  конечно,  —  согласилась  дежурная,  —  но  вы  зна¬
ли  Эрмитаж  мирного  времени...  К  тому  же  у  нас  такой  по¬
рядок.
 —  Я  провожу  вас,  —  сказал  Чернецов  и  двинулся  по  ко¬
ридору.  Федор  Васильевич  покорно  последовал  за  ним.
 Откуда-то  проникал  тусклый  свет,  и,  приглядевшись,  Балиц¬
кий  сообразил,  что  его  ьедут  по  так  называемому  директор¬
скому  коридору.
 До  войны  Федор  Васильевич  часто  бывал  в  Эрмитаже.  Рабо¬
тая  над  проектом  того  или  иного  здания  или  над  очередной
книгой,  он  консультировался  у  историков  и  искусствоведов.
Приходил  Балицкий  в  Эрмитаж  и  просто  отдохнуть  душой,  еще
раз  увидеть  любимые  картины,  в  созерцании  которых  мог  про¬
водить  долгие  часы,  каждый  раз  открывая  для  себя  что-то
новое...
 Но  здесь,  в  директорском  коридоре,  где  располагались  адми¬
нистративные  кабинеты,  Федору  Васильевичу  не  приходилось
бывать  уже  давно.  Однако  он  обладал  отличной  памятью  и  сей¬
час  сообразил,  что  если  идти  сюда  не  со  служебного  входа,
а  из  самого  Эрмитажа,  то  надо  миновать  так  называемую
«стрелку»,  затем  двадцатиколонный  зал  и  примыкающие  к  не¬
220

му  «сени»,  а  дальше  начинался  как  раз  этот  директорский  ко¬
ридор.  Теперь  они  шли  в  обратном  направлении.
 Миновав  «сени»,  Балицкий  следом  за  молчаливым  Черне¬
цовым  вступил  в  знаменитый  двадцатиколонный  зал.  Там  ца¬
рил  полумрак.  Единственным  источником  света  была  крохот¬
ная  лампочка,  укрепленная  на  полу  возле  одной  из  колонн.
Прилепившись  к  какому-то  черному  ящику,  очевидно  аккуму¬
лятору,  она  едва  освещала  основания  ближайших  колонн,  вер¬
шины  которых  были  почти  неразличимы.
 Они  миновали  «стрелку»,  и  Чернецов  открыл  какую-то
дверь.  Из  нее  пахнуло  зимним  холодом.  Балицкого  сразу  же
оглушил  грохот  зенитных  орудий,  разрывы  снарядов.
 —  Сюда,  пожалуйста,  —  пригласил  Чернецов.
 Спустились  по  узкой  лестнице  и  оказались  в  замкнутом
со  всех  сторон  стенами  Эрмитажа  внутреннем  дворе.  Прошли  по
протоптанной  в  снегу  тропинке  под  арку.  Чернецов  распахнул
еще  одну  дверь,  и  Балицкий,  переступив  порог,  очутился  в  сы¬
рой,  темной  комнате.  К  ней  примыкало  большое  помещение
со  сводчатым  потолком.  При  свете  керосиновой  лампы  Балиц¬
кий  увидел,  что  там  у  стен  стоят  кровати,  топчаны  и  раскла¬
душки,  на  которых  сидят  и  лежат  закутанные  в  шубы  люди.
Под  потолком  черными,  толстыми  змеями  изгибались  трубы  от
железных  печурок.
 —  Это  общежитие  наших  сотрудников,  —  негромко  сказал
Чернецов.  —  Большинство  из  них  сейчас  дежурит  на  чердаках
и  на  крыше,  а  тут  их  семьи.  Если  хотите,  я  сейчас  вас  позна¬
комлю.
 —  Нет,  нет,  —  торопливо  ответил  Балицкий.  —  Спасибо.
С  вашего  разрешения,  я  побуду  здесь,  у  двери.
 —  Как  хотите,  —  согласился  Чернецов.  —  Когда  обстрел
прекратится,  я  приду  за  вами.
 Балицкий  прислонился  к  каменной  стене.  Идти  туда,  где
лежали  или  молча  сидели  незнакомые  люди,  ему  не  хотелось  —
он  считал  бестактным  беспокоить  их.
 Обстрел  продолжался.  Но  теперь  немцы,  вероятно,  перенес¬
ли  огонь  куда-то  в  другое  место  —  во  всяком  случае,  звуки
разрывов  и  зенитная  пальба  стали  гораздо  глуше.
 Федор  Васильевич  посмотрел  на  наручные  часы  —  покрытые
фосфором  стрелки  и  цифры  светились  в  темноте.  Шел  шестой
час.  Балицкий  решил  выйти  и  попробовать  добраться  домой.
Толкнул  дверь,  но  она  не  поддавалась  —  видимо,  Чернецов,
уходя,  запер  ее  снаружи.
 «Ладно,  —  подумал  Балицкий,  —  на  улице  меня  все  рав¬
но  задержит  первый  же  патруль».  Пропуска  на  хождение
221

по  городу  во  время  воздушной  тревоги  или  обстрела  у  него  не
было.
 Оставалось  одно:  ждать  отбоя  и  возвращения  Чернецова.
 «Как  странно,  как  все  это  странно,  —  размышлял  Балиц¬
кий,  переступая  с  ноги  на  ногу,  —  стоять  вот  так  в  подвале
Эрмитажа,  мрачном,  похожем  на  подземелье».
 Эрмитаж  всегда  был  для  Федора  Васильевича,  как  и  для
сотен  тысяч  других  людей,  не  просто  музеем,  а  чем-то  вроде
храма,  овеществленного  символа  человеческого  гения  всех  вре¬
мен...  Но  сейчас  храм  был  пуст  и  холоден.  Война  будто  слиз¬
нула  своим  кровавым  языком  все  то,  что  украшало  его  стены,
все,  что  веками  в  муках  творчества  создавали  талантливейшие
представители  человечества.
 «Когда  я  был  в  Эрмитаже  в  последний  раз?»  —  спросил
себя  Валицкий.
 Вспомнил,  как  в  самом  начале  войны,  проходя  по  набереж¬
ной,  увидел  у  центрального  подъезда  Эрмитажа  вереницу  ма¬
шин-фургонов;  в  них  грузили  огромные  ящики,  туго  перевя¬
занные  мягкие  тюки...  «Нет,  нет,  не  то!  —  подстегнул  он  свою
память.  —  Ну  конечно!  Как  я  мог  это  забыть?!  Это  же  было
перед  самой  войной!»
 В  те  дни  в  газетах  появилось  сообщение  из  Узбекистана
о  вскрытии  саркофага  знаменитого  железного  хромца  Тимура.
В  саркофаге  был  обнаружен  скелет  с  укороченной  ногой.
 Ленинградцы  хлынули  в  Эрмитаж,  где  старинному  искусству
Средней  Азии  были  отведены  тогда  два  зала.  Там  экспонирова¬
лись,  в  частности,  резные  деревянные  двери  главного  входа
в  усыпальницу  Тимура.  Валицкий  тоже  не  мог  отказать  се¬
бе  в  удовольствии  полюбоваться  этим  чудом  восточной  архи¬
тектуры...
 И  еще  Валицкий  вспомнил,  как  уже  во  время  войны,  рабо¬
тая  на  Кировском  заводе,  прочел  в  газетах  о  том,  что  в  Эр¬
митаже  состоялось  торжественное  заседание,  посвященное
800-летию  со  дня  рождения  Низами.  Тогда  эта  заметка  не  осо¬
бенно  поразила  его:  Эрмитаж  все  еще  представлялся  ему  таким,
каким  Федор  Васильевич  знал  его  всегда.  Но  сейчас  Валицкий
подумал:  «Где  же  происходило  это  заседание?  В  пустых,  холод¬
ных  залах?  При  свете  коптилок  или  крошечных,  питаемых  ак¬
кумуляторами  лампочек?..»
 Неожиданно  услышав  скрип  открываемой  двери,  Федор  Ва¬
сильевич  вздрогнул.  В  дверном  проеме,  на  фоне  снежных  зава¬
лов,  появился  Чернецов.
 —  Мы  можем  идти,  —  сказал  он,  —  обстрел  прекратился.
 Они  молча  прошли  по  той  же  тропинке  между  сугробами,
222

поднялись  по  той  же  узкой  лестнице,  дошли  до  двадцатиколон¬
ного  зала...
 —  Одну  минуту!  —  сказал  Балицкий  своему  провожатому.
 Шагавший  впереди  Чернецов  обернулся.
 —  Вы  позволите  мне,  —  неуверенно  попросил  Балицкий,  —
немного  задержаться  здесь...  Совсем  недолго...
 Эта  просьба  вырвалась  у  Федора  Васильевича  неожиданно
для  него  самого.  Балицкого  охватило  безмерное  желание  побыть
хотя  бы  несколько  минут  в  стенах  того  Эрмитажа,  который  он
так  любил...
 —  Пожалуйста,  —  тихо  ответил  Чернецов  и  отошел  к  одной
из  колонн,  тотчас  растворившись  в  темноте.
 Федору  Васильевичу  показалось,  что  теперь  он  один,  совсем
один  в  необъятном  здании.  И  хотя  он  понимал,  что  картин  на
стенах  Эрмитажа  давно  нет,  представил  себе,  что  они  на  ме¬
сте  —  леонардовская  «Мадонна  Литта»,  «Вакх»  и  «Портрет  ка¬
меристки»  Рубенса,  тициановская  «Даная»...  Наступающие  на
Ленинград  со  всех  сторон  варварство  и  изуверская  жестокость
отодвинулись  куда-то  далеко  —  во  мрак,  в  бездну,  в  небытие...
 И  снова  Федор  Васильевич  вспомнил  о  своем  последнем  по¬
сещении  Эрмитажа.
 «Тимур...  Чингисхан...  Атилла,  —  мысленно  перебирал
он.  —  Боже  мой,  когда-то  мне  казалось,  что  развитие  человече¬
ского  духа  необратимо...  Но  все,  все  возвращается!..  Встает  из
открытой  гробницы  колченогий  деспот...  После  того  как  прошли
столетия,  после  того  как  создали  свои  шедевры  Рафаэль  и  Лео¬
нардо,  после  Рембрандта  и  Рубенса  снова  встал  из  могилы  Ти¬
мур,  чтобы  все  сжечь,  разрушить,  уничтожить!..  Теперь  его  зо¬
вут  Гитлером.  И  не  на  конях,  а  в  танках  и  бронемашинах  дви¬
жутся  его  несметные  полчища...»  Балицкий  сжал  кулаки,  охва¬
ченный  внезапным  приступом  яростной  ненависти.
 Всего  минуту  или  две  стоял  он  в  тишине  темного  двадцати¬
колонного  зала,  но,  когда  вернулся  к  действительности,  ему  по¬
казалось,  что  прошли  часы.
 —  Извините,  —  смущенно  сказал  Федор  Васильевич,  обра¬
щаясь  к  невидимому  в  темноте  Чернецову.  —  Я  заставил  вас
ждать.  Но  мне  просто  хотелось...
 —  Понимаю,  не  объясняйте,  —  ответил,  подходя  к  нему,  тот.
 —  Простите,  —  продолжил  Балицкий,  —  могу  я  узнать
о  вашей  профессии?
 —  Искусство  Средней  Азии.
 —  Вот  как!  —  обрадовался  Балицкий.  —  А  я  как  раз  толь¬
ко  что  думал  о  Средней  Азии.  Вы,  конечно,  помните,  что  нака¬
нуне  войны  вскрыли  могилу  Тимура?  Впрочем,  смешно  спраши-
 223

вать  вас  об  этом...  Но  мне  довелось  тогда  посетить  в  Эрмитаже
залы  Тимура  и  тимуридов...  Помните,  там  были  выставлены
двери?..  Деревянные  двери,  инкрустированные  слоновой  костью
и  серебром.  Кажется,  это  были  двери  мавзолея,  построенного
еще  при  жизни  Тимура,  верно?
 —  Совершенно  верно,  —  сказал  Чернецов.  —  Мавзолея  Гур-
Эмир.
 —  Вам  не  кажется,  что  в  этом  есть  что-то...  роковое?  —
продолжал  возбужденно  Балицкий.  —  Ну,  в  том,  что  могила
была  вскрыта  в  самый  канун  войны?..  Нет,  нет,  мне  чужда  вся¬
кая  мистика.  И  все  же  в  истории  есть  совпадения,  которые  дают
повод  для  ассоциаций...  —  Он  вдруг  смутился,  подумав,  что
Чернецов  примет  его  за  выжившего  из  ума  старика,  и  торопливо
закончил:  —  Впрочем,  все  это  глупости.  Расскажите  мне  о  дру¬
гом.  В  начале  войны  я  видел,  как  из  Эрмитажа  что-то  вывозили.
Удалось  ли  эвакуировать  картины,  скульптуру?
 —  К  счастью,  да.  Все  наиболее  ценное  мы  отправили  на
восток  в  самом  начале  войны.
 —  И  сокровища  ваших  бронированных  кладовых?
 —  Их  в  первую  очередь.  Однако  многое  еще  осталось  и  сей¬
час  хранится  в  подвалах...  Как  только  станет  лед  на  Ладоге,
мы  продолжим  эвакуацию.
 —  Так  что  же  вы  делаете  здесь?  Сторожите  мертвый  Эр¬
митаж?
 —  Я  считаю,  —  с  каким-то  холодным  отчуждением  произ¬
нес  Чернецов,  —  что  Эрмитаж  не  мертв.  В  настоящее  время  мы
готовимся  отметить  юбилей  Алишера  Навои.  Нечто  вроде  тор¬
жественного  собрания  или  научной  сессии,  если  хотите.
 —  Научная  сессия?!  —  потрясенно  переспросил  Балицкий.  —
Скажите,  а  Орбели,  Пиотровский  —  они  что  же,  в  Ленинграде?
 —  Разумеется.
 —  Почему?
 —  Я  не  понимаю  вашего  вопроса.  Вы  хотите  спросить,  по¬
чему  они  не  эвакуировались?  Потому  что  заняты  здесь.  Иосиф
Абгарович  продолжает  исследование  средневековой  армянской
литературы  —  басен  Вардана  и  Мхитара  Гоша.  А  Пиотровский
пишет  книгу  по  истории  культуры  и  искусства  Урарту.  Кроме
того,  и  тот  и  другой  выезжают  с  докладами  в  воинские  части.
 —  Да,  да...  конечно...  —  смутился  Балицкий.  —  Я  пони¬
маю...  —  И  снова  подумал  о  том,  что  и  сам  он  мог  бы  делать
сейчас  куда  больше,  чем  делает...
 Федор  Васильевич  давно  не  беспокоился  за  свою  жизнь.  И  ес¬
ли  ему  и  хотелось  пережить  это  страшное  время,  то  только  для
того,  чтобы  дождаться  победы,  чтоб  хотя  бы  еще  раз  увидеть
 224

Анатолия,  прижать  к  груди  Машу,  которая,  казалось  ему,  су¬
ществовала  теперь  где-то  в  другом  мире,  в  другом  измерении.
Но  после  слов  Чернецова  он  опять  —  в  который  раз!  —  ощу¬
тил  мучительный  стыд  за  то,  что  вклад  его,  Балицкого,  в  дело
победы  слишком  незначителен:  «Нужно  не  просто  дожить,  —
думал  он,  —  нужно  жить!»
 Поблагодарив  Чернецова  и  в  последний  раз  извинившись  за
причиненное  ему  беспокойство,  Федор  Васильевич  вышел  на
улицу.  Там  было  темно  и  тихо.  Балицкий  двинулся  по  направ¬
лению  к  Невскому.
 Едва  он  вышел  на  занесенный  снегом  проспект,  как  увидел
стоящий  трамвай  и  возле  него  толпу.  Трамваи  теперь  ходили
редко,  и  Федор  Васильевич  не  удивился,  что  на  остановке  со¬
бралось  много  людей.
 Однако,  подойдя  ближе,  он  понял,  что  случилось  несчастье.
Трамвай  был  искорежен.  Один  из  его  боков  вдавлен  внутрь,
в  центре  вмятины  зияла  пробоина.  А  возле  трамвая  на  снегу
лежали  обезображенные,  окровавленные  трупы.
 —  Что  это?  —  дрогнувшим  голосом  спросил  Балицкий.
 —  «Что,  что»!..  —  ответил  кто-то.  —  Снаряд  в  трамвай  уго¬
дил,  вот  что...
 По  проспекту,  завывая  сиренами,  неслись  машины  «Скорой
помощи».
 Балицкий  почувствовал,  что  тошнотворный  комок  подсту¬
пает  к  горлу.  Он  повернулся  и  быстро  зашагал  по  направлению
к  Мойке.  «Мерзавцы!..  —  повторял  он  про  себя.  —  Садисты!..
Негодяи!..»
 Федор  Васильевич  не  видел  ни  домов,  ни  встречных  людей  —
только  окровавленный,  взрыхленный  снег,  только  разорванные
человеческие  тела.
 Наконец  он  добрался  до  своего  дома.  Медленно  поднялся
по  лестнице.  Привычно  вставил  ключ  в  замочную  скважину.
Открыл  дверь.
 —  Это  ты,  отец?  —  раздалось  из  глубины  квартиры.
 Федору  Васильевичу  показалось,  что  он  сейчас  упадет.  Ему
хотелось  броситься  вперед  на  звук  этого  родного  голоса,  но  но¬
ги  точно  приросли  к  полу.
 —  Толя!  То  денька,  —  неслышно  произнес  он.  —  Это  ты?
Вернулся?..
 XIV
 Прошло  пять  дней,  как  я  была  у  мамы.  Ей  плохо,  и  боль¬
шую  часть  дня  она  лежит  в  постели.
 Сегодня  утром  Осьмин  ин  сказал  мне,  что  после  дежурства
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 225

я  могу  пойти  домой  и,  если  будет  необходимость,  остаться  там
на  ночь.  О  том,  что  мама  в  тяжелом  состоянии,  он  уже  знал.
 Когда  я  была  у  мамы  прошлый  раз,  из  госпиталя  сбежали
двое  наших  больных  —  Суровцев  и  Савельев.  Вышли  на  про¬
гулку,  которую  им  разрешил  Осьминин,  и  не  вернулись.  Под¬
нялся  переполох.  Сначала  все  думали,  что  они  погибли  —  ре¬
шили  пройтись  по  улице  и  попали  под  обстрел.  Но  потом  вспо¬
мнили,  что  в  последние  часы  наш  район  обстрелу  не  подвер¬
гался.
 Когда  я  пришла  от  мамы,  Оля  сказала,  что  перед  побегом
Суровцев  искал  меня.  Потом  меня  вызвали  к  Осьминину.  На
столе  перед  ним  лежал  распечатанный  конверт  и  рядом  —  со¬
гнутый  пополам  листок  бумаги.  Осьминин  как-то  странно  по¬
смотрел  на  меня  красными  от  бессонницы  глазами  и  сухо  про¬
говорил:
 —  Я  никогда  не  читаю  чужих  писем.  Но  это,  —  он  кив¬
нул  на  листок  бумаги,  —  обнаружили  под  подушкой-  на  посте¬
ли  капитана  Суровцева.  Хотя  письмо  адресовано  вам,  я  был  вы¬
нужден  распечатать  конверт:  исчезновение  раненого  из  госпита¬
ля  —  чрезвычайное  происшествие...  Можете  взять.
 Я  почувствовала,  что  щеки  мои  порозовели.  Схватила  кон¬
верт  и  листок,  хотела  уйти,  но  Осьминин  остановил.
 —  Прошу  вас  ознакомиться  с  письмом  здесь,  —  сказал  он
как-то  смущенно.  —  Возможно,  это  прольет  свет...  словом,  мо¬
жет  быть,  вы  сможете  что-то  объяснить...
 Пришлось  читать  там.  Я  отвернулась  от  Осьминина  и  раз¬
вернула  листок.  Там  было  всего  несколько  строк.  Я  прочла  их,
потом  перечитала  еще  и  еще  раз...
 —  Так  что  же,  —  услышала  я  голос  Осьминина,  —  можете
вы  что-нибудь  объяснить?
 Я  молчала.
 Осьминин  нервно  потер  свои  багровые  от  холода  руки  и  не¬
уверенно  начал  говорить:
 —  Меня...  гм-м...  не  интересуют  какие-то...  скажем,  личные
моменты,  хотя  мне  казалось,  что  в  такое  тяжелое  для  Ленин¬
града  время...  Ну,  словом,  простите,  это  меня  не  касается.  Как
главного  врача  госпиталя  меня  интересует  другое.  Может  быть,
вы  знаете  или  поймете  из  письма,  куда  ушли  Суровцев  и  Са¬
вельев?
 Я  задумалась.
 —  Точно  я,  конечно,  не  знаю,  но  почти  уверена,  что  Су¬
ровцев  решил  вернуться  в  свою  часть.
 —  В  свою  часть?  —  повторил  Осьминин.  —  Из  чего  же,  из¬
вините,  вы  делаете  такой  вывод?
 226

—  Не  из  письма,  —  сказала  я,  —  просто...  я  так  думаю.
 —  A-а,  понятно,  —  раздраженно  проговорил  Осьминин,  —
«вчерашний  разговор»!  Но  если  в  этом,  так  сказать,  разговоре
Суровцев  высказывал  намерение  уйти  из  госпиталя  до  выпис¬
ки,  вы  обязаны  были  немедленно  поставить  в  известность  ле¬
чащего  врача  или  меня.
 Говоря  это,  Андрей  Григорьевич  многозначительно  посмотрел
на  меня,  как  бы  предостерегая  от  необдуманного  ответа.  Но  он
зря  беспокоился:  мой  разговор  с  Суровцевым  не  имел  отноше¬
ния  к  побегу.  А  может  быть,  имел?..  Может  быть,  те  случайно
вырвавшиеся  у  меня  жестокие  слова:  «Что  вы  можете  знать,
лежа  на  госпитальной  койке!»  —  и  сыграли  решающую  роль?..
 —  Нет,  —  ответила  я,  —  о  своем  намерении  уйти  Суровцев
мне  ничего  не  говорил.  Но  я  убеждена,  что  сбежать  из  госпи¬
таля  он  мог  только  на  фронт.  А  Савельев,  очевидно,  к  себе
на  завод.  Это  можно  легко  проверить.
 —  Хорошо,  —  буркнул  Осьминин,  —  вы  свободны.  —  И  ко¬
гда  я  была  уже  на  пороге,  спросил:  —  Э-э...  как  здоровье  ва¬
шей  матушки?
 Эта  фраза,  как  бы  неожиданно  вынырнувшая  из  старого,
мирного,  даже  дореволюционного,  давно  забытого  лексикона,
показалась  мне  какой-то  странной,  не  имеющей  отношения  ни
ко  мне,  ни  к  маме  и  вообще  ни  к  чему,  происходившему  сей¬
час  в  Ленинграде.
 Я  растерянно  ответила:
 —  Как  у  всех.
 —  Д-да...  —  задумчиво  произнес  Осьминин  и  побарабанил
пальцами  по  столу.  —  Дистрофия?  Ослабление  сердечной  де¬
ятельности?..  —  И,  не  дожидаясь  ответа,  объявил:  —  Я  рас¬
поряжусь,  чтобы  вам  разрешали  отлучаться  и  навещать  мать.
Нечасто,  конечно...  А  по  поводу  тех  двух  придется  доклады¬
вать  по  начальству.
 —  Зачем?  —  резко  спросила  я.  —  Чтобы  их  нашли  и  нака¬
зали?  Суровцев  ушел  на  фронт,  я  ручаюсь  за  это.  Какой  же
мерой  будут  измерять  его  вину?
 —  Философия!  —  недовольно  откликнулся  Осьминин.  —  Он
не  долечился  и  теперь,  возможно,  всю  жизнь  будет  страдать
от  постконтузионных  явлений.  По  собственной  вине.
 —  «Всю  жизнь»?  —  с  горечью  повторила  я.  —  Он  на  «Нев¬
ском  пятачке»,  Андрей  Григорьевич.  Там  жизнь  короткая.
 —  Ах,  идите,  пожалуйста!  —  раздраженно  сказал  Осьминин.
 И  я  ушла.
 ...Все  эти  дни  я  не  находила  себе  места,  думая  о  маме.
Мне  казалось,  что  ей  стало  совсем  плохо,  что  она  умирает.
15*
 227

И  я  была  так  признательна  Осьминину,  что  он  сам  вспо¬
мнил  о  том,  что  моя  мать  нездорова,  и  разрешил  поехать
к  ней!
 Легко  сказать,  поехать!..  Всего  месяц  назад  отсюда,  с  Вы¬
боргской  стороны  до  Нарвской  заставы,  можно  было  доехать
с  пересадками  минут  за  сорок...  Но  теперь  трамваи  ходили  ред¬
ко  и  медленно.  Случалось,  что  вагон  останавливался  где-то  на
полпути  и  вожатая  объявляла:  «Дальше  не  поедем!  Тока  нет...»
И  надо  было  идти  пешком...
 Словом,  добраться  до  моего  дома  и  вернуться  обратно  за  один
вечер  было  очень  трудно,  разве  что  подбросит  какой-нибудь  по¬
путный  грузовик.  Потому-то  Осьминин  и  разрешил  мне  в  край¬
нем  случае  остаться  у  мамы  до  утра.
 За  эти  несколько  дней  я  сэкономила  три  небольших  кусоч¬
ка  ставшего  черствым  хлеба,  четверть  пшенного  концентрата,
две  чайные  ложки  сахарного  песка  и  теперь  должна  была  во
что  бы  то  ни  стало  доставить  эту  еду  маме.
 Собралась  в  путь  только  в  семь  часов  вечера,  предупредив
доктора  Волкова,  что  если  не  сумею  вернуться  назад  сегодня,
то  буду  на  месте  завтра  рано  утром.  Надела  ватник,  поверх  него
пальто,  укутала  голову  платком,  положила  продукты  в  брезен¬
товую  с  красным  крестом  сумку,  туда  же  сунула  свою  старую
сумочку,  в  которой  хранила  карточки,  паспорт  и  пропуск  на
право  хождения  по  городу  ночью  и  во  время  тревоги,  коробоч¬
ку  со  шприцем  —  на  случай,  если  маме  надо  будет  сделать
укол  камфары;  прикрутила  к  пуговице  пальто  круглую,  покры¬
тую  фосфором  бляшку,  —  теперь  почти  все  ленинградцы,  если
им  приходилось  выходить  вечером  на  улицу,  носили  такие  све¬
тящиеся  бляшки,  чтобы  не  столкнуться  в  темноте,  —  и  вышла
из  госпиталя.
 Улицы  были  пустынны,  над  Ленинградом  сгущалась  тьма.
Ветер  гнал  снежную  пыль,  срывая  ее  с  верхушек  сугробов.
 Пять  дней  назад  сугробы  были  ниже.  А  теперь  они  выросли.
Снег  никто  не  убирал.  Я  подумала:  сейчас  еще  только  ноябрь!
Что  же  будет  дальше  —  в  декабре,  январе?..
 Раньше  я  об  этом  не  задумыва  лась,  уверенная,  что  блокаду
вот-вот  прорвут.  В  конце  октября  мы  ждали  этого  события  каж¬
дый  день.  Теперь  осталась  лишь  надежда  на  будущее.  А  насто¬
ящее  —  сегодня,  завтра  —  оставалось  блокадой,  то  есть  еже¬
дневными  обстрелами  и  бомбежкой,  холодом  и  голодом.
 Я  шла  не  по  тому  Ленинграду,  в  котором  родилась  и  вы¬
росла.  Тот,  знакомый,  близкий,  светлый,  был  сейчас  невидим,
точно  чудесный  памятник,  прикрытый  мрачным  покрывалом.
И  прорыв  блокады  представлялся  мне  чем-то  вроде  взмаха  ог¬
228

ромной  руки,  разом  срывающей  это  покрывало,  сметающей  су¬
гробы  с  улиц,  зажигающей  фонари...
 Конечно,  я  понимала,  что  все  это  будет  не  так  —  ведь  про¬
рыв  блокады  еще  не  означал  бы  конца  войны.  И  тем  не  менее
тот  счастливый  день  я  видела  именно  таким  —  днем  освобож¬
дения  Ленинграда  от  снежных  сугробов  на  проспектах,  от  мра¬
ка,  от  баррикад,  воздвигнутых  на  уличных  перекрестках,  от  ру¬
ин.  Мне  хотелось  верить,  что  Ленинград  сразу  станет  прежним,
привычным,  довоенным...
 Я  шла  к  трамвайной  остановке  по  тропинке,  протоптанной
на  занесенном  снегом  тротуаре,  и  старалась  не  вглядываться
в  лица  редких  прохожих,  не  замечать  разбитых,  изуродованных
домов.  Представляла  себе,  что  где-то  совсем  рядом  сейчас  суще¬
ствует  довоенный,  родной  Ленинград,  что  сейчас  он  просто
отгорожен  от  меня  сугробами,  нагромождениями  мешков  с  пес¬
ком,  досками,  фанерными  щитами  —  словом,  стеной.  Но  мож¬
но  отыскать  в  ней  дверь...  Эта  фантасмагория  почему-то  уте¬
шала  меня.
 Еще  я  думала  о  бойцах,  которые  сейчас  сражаются  с  врагом,
и  о  том,  что  надо  набраться  терпения,  выдержать,  выстоять  и
дождаться  победы.
 О  маме  я  боялась  думать.  За  себя  я  была  спокойна,  увере¬
на,  что  выживу,  несмотря  ни  на  что.  Выживу!  Дождусь!..
Но  мама?..  Раньше  мне  казалось,  что  она  будет  жить  вечно.
Во  всяком  случае,  до  тех  пор,  пока  живу  я.  А  теперь  вдруг  по¬
няла,  что  мама  может  не  выдержать.  В  последний  мой  приход
она  поднялась  с  постели,  слабая,  маленькая,  высохшая.  Я  ви¬
дела,  что  каждый  шаг  по  комнате  дается  ей  с  трудом...
 Трамвая  пришлось  ждать  долго.  Наконец  он  появился  —
холодный,  темный,  с  окнами,  забитыми  листами  фанеры.  Про¬
ехать  на  нем  удалось  меньше  половины  пути  —  начался  об¬
стрел.
 Трамвай  остановился,  пассажиры  вместе  с  кондукторшей  и
вагоновожатой  вышли  из  вагона  —  не  выбежали,  как  это  бы¬
вало  раньше,  а  медленно  вышли,  точно  не  спасаясь  от  опасно¬
сти,  а  просто  подчиняясь  необходимости...
 Я  не  стала  искать  убежище.  Брезентовая  сумка  с  красным
крестом  служила  мне  пропуском  на  случай  встречи  с  патруля¬
ми.  Да,  кроме  того,  у  меня  был  и  официальный  пропуск.  Сна¬
ряды  рвались  где-то  близко,  очевидно  на  соседних  улицах,  но
я  решила  идти  дальше.
 Мне  повезло.  Когда  я  вышла  из  зоны  обстрела,  меня  нагнал
грузовик,  в  кузове  которого  сидели  моряки.  Я  проголосовала,
грузовик  остановился.  Проехала  с  моряками  часть  пути.  Затем
229

снова  шла  пешком...  Когда  добралась  до  своего  дома,  было  уже
около  девяти.
 Стала  подниматься  по  темной  лестнице,  и,  как  всегда,  на
площадке  второго  этажа,  где  была  наша  заброшенная  квартира,
меня  охватило  такое  чувство,  будто  я  прохожу  мимо  пепели¬
ща.  Не  останавливаясь,  поднялась  на  четвертый  этаж.  Звонок
в  квартире  Торбеевых  уже  давно  не  работал.  Я  постучала,  и
сердце  мое  заколотилось  ст  страха...
 Дверь  мне  открыла  Ксения  Ильинична,  жена  Торбеева.  Муж
ее,  рабочий  завода  «Электросила»,  в  первые  же  дни  войны  ушел
в  ополчение.
 —  Ну...  как?..  —  почему-то  шепотом  спросила  я.
 —  Ничего,  спит,  —  ответила  Ксения  Ильинична.
 Мама  лежала  в  постели,  повернувшись  лицом  к  стене,  укры¬
тая  поверх  одеяла  своей  старенькой  шубой.
 Я  взяла  из  рук  Ксении  Ильиничны  коптилку  и  бросилась
к  маме  —  мне  вдруг  показалось,  что  она  не  дышит.  Только  ко¬
гда  я  наконец  расслышала  ее  слабое  дыхание,  отлегло  от
сердца.
 —  Ты  ее  не  буди,  не  надо,  —  сказала  Ксения  Ильинична,  —
она  только  заснула.  Пойдем  на  кухню.
 Несколько  минут,  а  может  быть,  секунд  я  неподвижно  сто¬
яла  возле  маминой  кровати.  Это  было  счастье  —  знать,  видеть,
что  мама  жива,  что  она  спокойно  спит!..
 Потом  мы  пошли  с  Ксенией  Ильиничной  на  кухню.  Там  я
выгрузила  на  стол  все  свои  скудные  запасы  —  куски  черствого
хлеба,  раскрошившуюся  четвертушку  пшенного  концентрата  и
крохотный  бумажный  кулечек  с  сахаром.
 —  Ну...  так  как  же  мама?  —  спросила  я,  умоляюще  глядя
на  Ксению  Ильиничну.
 —  Что  сказать  тебе,  Вера...  —  со  вздохом  ответила  она.  —
Врать  буду  —  все  равно  не  поверишь.  Слаба  стала  очень.  Но  по¬
завчера  отец  твой  наведывался,  так  она  поднялась,  по  комнате
ходила...  Все  отчаивалась,  что  исхудал  Иван...  Себя-то  со  сторо¬
ны  не  видит...
 Ксения  Ильинична  посмотрела  на  меня  и  покачала  головой.
 —  Да  и  ты,  Верушка,  видать,  не  очень  сытно  в  госпитале-
то  своем  живешь.  Кожа  да  кости.
 —  Всем  плохо,  —  сказала  я.
 —  Одно  утешение!  —  горько  усмехнулась  она.
 Мы  сидели  у  кухонного  стола,  возле  чадящей  коптилки.
Ксения  Ильинична  была  в  шубе.  Я  тоже  не  раздевалась.
 —  Что  там  у  вас  военные-то  говорят?  —  спросила  Ксения
Ильинична.  —  Скоро  ли?..
 230

—  Идут  бои.
 —  Ay  нас  тут,  за  Нарвской,  потише  стало.  Я  Ивана  спра¬
шивала  —  может,  отогнали  немца?  Нет,  говорит,  по-прежнему
недалеко  от  больницы  Фореля  стоит...  А  я  так  думаю:  может,
немец  снаряды  тратить  не  хочет?  Надеется,  и  так  все  вымрут?..
 —  Никто  не  вымрет!  —  резко  возразила  я.  —  Не  сегодня-
завтра  прорвут  блокаду.
 И  вдруг  почувствовала,  что  последние  слова  произнесла
как-то  неуверенно,  совсем  не  так,  как  говорила  об  этом  недели
три  назад.  Скорее  уже  по  инерции.
 —  Дай-то  бог,  —  почти  шепотом  сказала  Ксения  Ильинична.
 Я  встала.
 —  Куда  ты,  Вера?  —  недоуменно  спросила  Ксения  Иль¬
инична.
 —  Надо  возвращаться  в  госпиталь.
 Еще  полчаса  назад  мне  показалось  бы  невозможным,  про¬
делав  длинный  путь  с  Выборгской  за  Нарвскую,  сразу  же  бе¬
жать  назад.  Ведь  еще  уходя  из  госпиталя,  я  решила,  что  пере¬
ночую  у  Торбеевых.  Но  сейчас,  убедившись,  что  мама  жива  и
спокойно  спит,  я  поняла,  что  не  могу  оставаться  здесь.  Эта
квартира  с  окнами,  забитыми  фанерой,  показалась  мне  скле¬
пом.  Только  там,  в  госпитале,  сознание,  что  я  делаю  важное,
нужное  дело,  отвлекало  меня  от  тяжелых  мыслей.
 —  Ночью  должны  привезти  раненых,  —  сказала  я,  будто
оправдываясь  перед  Ксенией  Ильиничной.  —  Мне  необходимо
быть  на  месте.  Постараюсь,  как  только  смогу,  снова  заглянуть
к  вам.
 С  тоской  я  подумала  о  том,  что  давно  не  видела  отца.  Спро¬
сила:
 —  А  как  себя  чувствует  папа?
 —  Говорю,  исхудал  очень,  —  повторила  Ксения  Ильинич¬
на.  И  добавила  не  то  с  завистью,  не  то  с  удивлением:  —  Толь¬
ко  ведь  он,  Иван...  железный  какой-то.  На  вид  исхудал,  а  из¬
нутри...  Ну,  словом,  точно  балка  тавровая  в  него  заложена.
Не  гнется...
 —  Спасибо  вам,  Ксения  Ильинична,  за  маму,  —  сказала
я.  —  Без  вас  она  бы...
 У  меня  не  было  сил  договорить.  Будто  кто-то  сжал  мне
горло.
 —  Чего  там,  Веруша...  —  махнула  рукой  Торбеева.  —  Столь¬
ко  лет  рядом,  как  родные,  жили...  Куда  же  ты  пойдешь-то  на
ночь  глядя?
 —  Доберусь,  —  сказала  я,  подумав,  что  ночью,  на  пустын¬
231

ной  улице  и  в  самом  деле,  может  быть,  легче  остановить  по¬
путную  военную  машину.
 Ксения  Ильинична  постояла  с  минуту  на  лестничной  пло¬
щадке,  освещая  мне  дорогу,  потом,  еше  раз  попрощавшись,  за¬
хлопнула  дверь.  Этот  звук  гулко  отозвался  в  холодных  стенах
пустого  подъезда.
 Я  стала  спускаться,  держась  за  перила,  и  вдруг  послышал¬
ся  мужской  голос:
 —  Эй,  кто  там  есть  наверху?
 Я  вздрогнула  и  остановилась.  В  госпитале,  среди  медпер¬
сонала,  ходили  слухи  об  участившихся  в  последние  дни  грабе¬
жах  —  какие-то  подонки,  пользуясь  темнотой  и  пустынностью
вечерних  улиц,  нападали  на  одиноких  людей...
 Но  нет,  не  только  страх  сковал  меня.  Раздавшийся  голос
показался  мне  странно  знакомым...
 —  Эй,  товарищ!  —  снова  услышала  я.  —  Подождите  мину¬
ту,  мне  надо  спросить...
 Раздались  гулкие  шаги.  Кто-то  быстро  поднимался  по  лест¬
нице.
 Первой  моей  безотчетной  мыслью  было  бежать  обратно,  по¬
стучать  в  дверь  Ксении  Ильиничны.  Но  не  смогла  сделать  ни
шагу.  Стояла  в  темноте,  прижавшись  к  перилам,  уже  поняв,
почувствовав,  узнав,  чей  это  голос.  А  шаги  все  приближались...
 —  Толя!  —  крикнула  я.  —  Толя!  Это  ты?..
 Через  мгновение  он  был  рядом.  Я  не  видела  ни  его  лица,  ни
обнимавших  меня  рук,  только  слышала  голос:
 —  Вера!  Веронька,  это  ты...  ты?!
 Я  молчала,  не  в  силах  произнести  ни  слова,  но  руки  мои
тоже  уже  обнимали  его.
 —  Ты  подумай,  какое  счастье,  —  говорил  он,  задыхаясь  от
волнения,  —  я  тут  полчаса  стучал  в  твою  дверь,  потом  спу¬
стился  на  нижний  этаж  и  там  стучался.  Но  никого  нет,  дом
точно  вымер.  Стоял  и  ждал,  может,  кто-нибудь  случайно  по¬
явится...  хотел  узнать...  Вдруг  слышу  —  наверху  стукнула
дверь...
 Толя  чиркнул  спичкой,  и  я  увидела  его.  Он  стоял  рядом
в  армейской  шинели,  с  вещевым  мешком  за  плечами,  и  в  паль¬
цах  его  вздрагивал  крохотный  огонек.
 И  я  забыла,  мгновенно  забыла,  как  боялась  встречи  с  То¬
лей,  как  давала  себе  слово  никогда  не  видеться  с  ним.
 Меня  охватила  безотчетная  радость  от  сознания,  что  Толя
жив,  что  он  рядом...  Я  не  думала  о  прошлом,  в  этот  момент  для
меня  вообще  не  было  никакого  прошлого,  ничего  и  никого,  кро¬
ме  Толи.
 232

—  Ну,  чего  же  мы  стоим  здесь,  на  лестнице?!  —  воскликнул
Анатолий.
 —  А  куда  мы  пойдем?  —  спросила  я,  все  еще  ничего  не  со¬
ображая.
 —  Как  куда?  —  недоуменно  переспросил  он.  —  К  тебе!  Ведь
я  же  к  тебе  пришел,  к  тебе!
 —  Да,  да,  конечно...  —  растерянно  пробормотала  я,  посте¬
пенно  возвращаясь  к  реальной  действительности,  и  подумала:
«Может,  пойти  к  Торбеевым?»
 Но  что-то  удерживало  меня,  сама  не  знаю  что.  Может  быть,
просто  не  хотелось,  чтобы  кто-то  третий  присутствовал  при  на¬
шем  свидании.  Не  хотелось  ничего  объяснять.  Никого,  кроме
Толи,  видеть.
 —  Ну  идем  же,  идем  к  тебе!  —  настойчиво  повторял  Толя
и  тянул  меня  за  рукав.
 Я  сделала  несколько  нерешительных  шагов  вниз  по  лестнице,
остановилась  и  сказала:
 —  Толенька,  у  нас  же  в  квартире  никого  нет.
 —  Вот  и  хорошо!  Мне  никто  и  не  нужен,  кроме  тебя!
 —  Подожди,  Толя.  Там  уже  недели  три  никто  не  живет.
Отец  на  заводе,  а  мама  переехала  наверх,  к  своей  старой  зна¬
комой.  А  в  квартире  у  нас  темно  и  холодно.  Я  сама  уже  дав¬
но  туда  не  заходила...
 —  Ключ-то  у  тебя  есть?
 Ключ?..  Да,  у  меня  был  ключ.  Он  лежал  в  сумочке  вместе
с  документами  и  карточками.  Я  так  и  не  вынимала  его  с  тех
пор,  как  мама  переехала  наверх.
 —  Хорошо.  Пойдем,  —  сказала  я.
 Мы  стали  спускаться  вниз.
 На  площадке:  второго  этажа  остановились,  и  я  попросила
Толю  зажечь  спичку.  Вытащила  из  брезентовой  сумки  малень¬
кую  кожаную  сумочку,  а  из  нее  ключ  и  открыла  дверь.
 Перешагнув  порог,  я  вдруг  услышала  стук  метронома.  Мет¬
роном  стучал  мерно,  глухо,  но  почему-то  мне  показалось  —
предостерегающе.  Я  остановилась  и  протянула  назад,  в  темно¬
ту,  руку,  чтобы  убедиться,  что  Толя  рядом.
 Преувеличенно  громко,  просто  чтобы  успокоить  себя,  ска¬
зала:
 —  Видишь,  даже  радио  забыли  выключить.
 Толя  зажег  спичку.  Мы  стояли  в  прихожей.  Здесь  все  было
так,  как  когда-то.  Справа  на  стене  —  вешалка  и  на  ней  —  лет¬
нее  пальто  мамы,  толстый  прорезиненный  плащ  отца,  который
он  надевал  только  в  дождливые  дни,  его  кепка...  Спичка  дого¬
рела.
 233

—  Идем  за  мной,  —  сказала  я  почему-то  шепотом  и  пере¬
шагнула  порог  столовой.  —  У  тебя  еще  остались  спички?
 —  Да,  —  ответил  Толя.  —  Только  они  в  вещмешке.  По¬
дожди,  сейчас  достану.
 Я  слышала,  как  Толя  в  темноте  снимает  свой  мешок,  шур¬
шит  чем-то.
 —  Вот,  нашел!  —  сказал  он  наконец  и  тут  же  снова  чирк¬
нул  спичкой.
 Я  окинула  взглядом  до  боли  знакомую  комнату:  обеденный
стол,  аккуратно  стоявшие  по  его  сторонам  четыре  стула,  ди¬
ван,  на  котором  любил  отдыхать  отец,  над  диваном  почти  не¬
различимые  во  мраке  фотографии:  стца  и  матери  в  день  их
свадьбы,  групповой  снимок  красногвардейцев-путиловцев  с  вин¬
товками  в  руках,  среди  которых  справа  во  втором  ряду  —  мой
отец...  Я  знала,  что  лицо  его  на  фотографии  обведено  краснььм
карандашом,  потому  что  сама  это  сделала,  когда  была  малень¬
кой...  Слева  у  стены,  как  и  прежде,  стояла  этажерка  с  кни¬
гами...
 —  Слушай,  да  тут  же  печка  есть!  —  воскликнул  за  моей
спиной  Анатолий.
 Я  обернулась.  В  углу  столовой  действительно  стояла  ма¬
ленькая  железная  печка-«буржуйка»,  согнутая  под  прямым  уг¬
лом  труба  тянулась  к  отверстию,  прорубленному  в  фанере,  ко¬
торой  было  забито  окно.
 Я  совсем  забыла  об  этой  печке  —  ее  принес  с  завода  отец
месяц  назад,  когда  мама  еще  тут  жила.
 —  Все  равно  дров  нет,  —  сказала  я.
 —  Дрова?!  —  с  усмешкой  произнес  Анатолий.  —  Да  тут
полно  дров!  Этих  стульев  вполне  достаточно,  чтобы  топить  всю
ночь!
 Мне  стало  как-то  не  по  себе  оттого,  что  Толя  с  таким  пре¬
небрежительным  безразличием  решил  судьбу  старых  венских
стульев,  которые  стояли  в  нашей  квартире  с  тех  пор,  как  я  се¬
бя  помнила.  Я  ничего  не  ответила,  но  он,  видимо,  понял  мое
состояние  и  сказал  преувеличенно  бодро:
 —  Отец  уже  сжег  половину  своего  кабинета!  Красное  де¬
рево.
 —  Ты...  был  у  отца?  —  спросила  я.
 —  Конечно,  был.  Старик  несколько  опустился,  но  все  еще
бодр,  рисует  плакатики,  призывающие  нас  раздолбать  фрицев!
Ну,  так  как  же?  Начнем?..  Честно  говоря,  я  порядком  продрог.
На  фронте  в  землянках  куда  теплее!..
 В  темноте  раздался  треск  ломающегося  дерева.  Я  сморщилась,
как  от  боли.
 234

Сколько  раз  представляла  я  себе  встречу  с  Толей.  Но  поче¬
му-то  считала,  что  если  она  и  произойдет,  то  после  победы.
 А  все  оказалось  иначе  —  эта  дышащая  холодом,  темная,
всеми  покинутая  квартира,  разговор  о  печке,  о  дровах...  Может
быть,  поэтому  я  сейчас  и  но  испытывала  того  страха,  который
каждый  раз  охватывал  меня  при  мысли  о  возможной  встрече
с  Толей...
 —  Так,  —  деловито  сказал  Анатолий,  —  дрова  есть.  Те¬
перь  нужна  растопка.  Послушай,  Веруня,  я  видел  —  тут  эта¬
жерка  с  книгами  стоит.  Я  сейчас...
 —  Нет,  нет,  я  сама!  —  почти  вскрикнула  я,  снова  ощутив
тревогу  и  боль.  Не  могла  себе  представить,  что  мои  любимые
книги  сейчас  сгорят  в  печке.  —  Зажги  спичку,  —  сказала  я,
пересилив  себя,  и  направилась  к  этажерке.
 —  Ах,  боже  мой!  —  нетерпеливо  воскликнул  Анатолий.  —
Да  бери  любую!
 Я  с  трудом  вытащила  окоченевшими  пальцами  первую  по¬
павшуюся  книжку  и  раскрыла  ее.  Это  был  томик  стихов  Лер¬
монтова.
 —  Давай,  —  сказал  Толя,  протягивая  руку.
 —  Нет,  не  эту...  —  Быстро  поставила  книжку  обратно  на
полку.  —  Зажги  еще  спичку...
 —  Послушай,  у  меня  скоро  кончатся  все  спички,  —  недо¬
вольно  проговорил  Анатолий,  однако  зажег  еще  одну.
 Я  вытащила  другую  книгу.  Это  была  «История  ВКП(б)».  Ее
я  тоже  торопливо  поставила  обратно.  Следующей  оказалась
«Пневмония  и  ее  осложнения».  Мне  было  жалко  и  эту;  едва
я  прочла  название,  как  воспоминания  об  институте,  о  мирной
жизни  нахлынули  на  меня.  Но  все  же  протянула  книгу  Ана¬
толию  :
 —  На,  бери.
 В  темноте  услышала,  как  Толя  вырывал  страницы,  как  тре¬
щал  раздираемый  переплет...
 Через  минуту  в  печке  вспыхнул  огонь.  Анатолий  сидел  на
корточках  и  сосредоточенно  дул  в  печку.  Тьма  отступила  к  сте¬
нам.  Отблески  яркого  пламени  заплясали  на  полу.
 Я  смотрела,  как  коробились,  изгибались  охваченные  огнем
книжные  страницы,  как  огненные  струйки  потекли  по  обломкам
стула,  и  мне  вдруг  стало  очень  грустно.
 Но  тут  Анатолий  поднялся  и,  повернувшись  ко  мне,  широ¬
ко  раскинул  руки.  Сказал,  улыбаясь:
 —  Ну...  здравствуй,  моя  Верочка!
 Он  обнял  меня  и  прижал  мое  лицо  к  своей  груди.  И  все,  что
пугало,  мучило  меня  при  одной  только  мысли  о  возможной
 235

встрече  с  Толей,  окончательно  исчезло.  Я  забыла  обо  всем.  Обо
воем  на  свете!  Лишь  сознание,  что  я  в  его  объятиях,  что  он  ря¬
дом,  жив,  здоров,  не  ранен,  владело  мною  в  эти  короткие  ми¬
нуты  счастья.
 Не  помню,  сколько  времени  мы  стояли  так  неподвижно.
Лицо  м-ое  было  мокрым  от  слез.  Я  сама  не  знала,  почему  пла¬
кала  в  эти  минуты.  Просто  слезы  хлынули  внезапно,  и  я  не
могла,  да  и  не  старалась  их  удержать.
 —  Ну  что  ты,  что,  Верочка!  —  повторял  Анатолий.  —  Ведь
все  хорошо,  мы  оба  живы  и  наконец  увиделись.
 Он  усадил  меня  на  диван  и  сел  рядом.  Утерев  слезы,  я  вгля¬
делась  в  его  лицо.  Оно  огрубело,  обветрилось.  Губы,  раньше  пух¬
лые,  совсем  еще  мальчишеские,  потрескались.  Выражение  глаз
стало  иным.  И  сами  глаза  как-то  сузились  и  будто  удлинились.
 Глядя  на  Толю,  я  думала,  что  ему  много,  наверное,  при¬
шлось  испытать  за  это  время.  Хотела  спросить,  как  ему  уда¬
лось  тогда  в  Клепиках  уйти  от  немцев,  но  сдержалась.  Ведь,
спросив,  я  должна  была  бы  говорить  о  себе,  обо  всем  том,  что
произошло  там,  в  Клепиках,  со  мной.
 —  Слушай,  Вера,  —  будто  спохватившись,  произнес  Ана¬
толий,  —  чего  же  мы  сидим?  Ведь  ты  же  наверняка  хочешь
есть,  а  я,  дурак,  и  не  подумал...
 Он  вскочил,  поднял  с  пола  свой  вещевой  мешок,  поставил
его  на  стол  и  стал  вынимать  из  него  свертки,  приговаривая:
 —  Вот  сало...  вот  сухари...  вот  сахар...  вот  масло...  вот
банка  сгущенного  молока.
 Я  смотрела  на  продукты  как  в  волшебном  сне.  «Боже  мой,  —
думала  я,  —  если  бы  все  это  маме!»  Мне  даже  захотелось,  не
говоря  ни  слова,  схватить  эти  свертки  и  бежать  с  ними  наверх...
 —  Ну  вот,  —  сказал  Анатолий,  разворачивая  один  сверток
за  другим,  —  сейчас  будем  ужинать...
 —  Толя,  —  не  выдержала  я,  —  можно  я  отнесу  немного
еды  маме?  Она  там,  наверху...  Я  только  что  была  у  нее,  она
спит...
 —  Ну  вот  и  прекрасно!  —  воскликнул  Анатолий.  —  И  пусть
себе  спит.  Утром  отнесешь.
 В  комнате  становилось  теплее.  Анатолий  снял  шинель,  под¬
ложил  в  огонь  еще  несколько  обломков  стула,  вынул  из  кар¬
мана  перочинный  нож  и  стал  открывать  банку  со  сгущенным
молоком.
 —  Послушай,  —  сказала  я,  —  зачем  столько  продуктов?..
И  почему  ты  не  отдал  их  отцу?
 —  Не  беспокойся,  —  ответил  Анатолий,  —  я  его  не  оби¬
дел.  А  потом,  —  с  каким-то  смешком  проговорил  он,  пробивая
233

острием  ножа  отверстие  в  банке,  —  старик  больше  живет  пи¬
щей  духовной,  чем  земной...
 Мне  почему-то  подумалось:  «Говорил  ли  ему  Федор  Василь¬
евич,  что  я  бывала  у  них  дома?  Неужели  скрыл?  Но  почему?!
Впрочем,  судя  по  письму,  которое  я  получила  от  Анатолия,  он
знал,  что  я  виделась  с  его  отцом...»
 —  Толенька,  —  начала  я,  —  ты  ведь  так  и  не  сказал  мне,
где  воюешь,  на  каком  участке,  в  какой  части?
 —  Военная  тайна,  —  усмехнулся  Анатолий  и  добавил  уже
серьезно:  —  Служу  на  Карельском  перешейке,  в  стройбате.
До  генерала,  как  видишь,  еще  не  дослужился.
 —  И  надолго  ты  в  Ленинград?
 —  Отпуск  на  двое  суток.  Это  значит...  —  он  отдернул  рукав
гимнастерки  и  взглянул  на  часы,  —  это  значит,  еще  тридцать
один  час  ноль-ноль  минут.  Однако  не  будем  сейчас  думать  об
этом.  Прошу  к  столу!
 С  шутливой  галантностью  Анатолий  отодвинул  стул,  при¬
глашая  меня  сесть.  Мне  стало  почему-то  неприятно,  что  Толя
так  торопится  за  стол.  Но  тут  же  я  одернула  себя:  «Какая  я
дура!  Как  же  я  не  поняла?  Ведь  он,  конечно  же,  знает,  на¬
сколько  голодно  сейчас  в  городе?  Он  просто  жалеет  меня,  по¬
нимает,  что  я  хочу  есть,  прежде  всего  есть!..»
 Я  взяла  бутерброд,  приготовленный  Толей,  —  сухарь,  нама¬
занный  маслом,  и  на  нем  кусок  сала.  Показалось,  что  ничего
вкуснее  я  в  жизни  не  пробовала.  Поймала  на  себе  мгновенный
взгляд  Анатолия  и  наконец  сообразила,  что  ем,  как  дикарка,
поспешно  откусывая,  набивая  полный  рот.  Отвернулась  и  стала
есть  медленнее.
 —  Не  стесняйся,  Веруня,  —  сочувственно  сказал  Анато¬
лий.  —  Знаю,  как  вы  здесь  живете.
 .  —  А  у  вас...  а  у  вас  на  фронте  кормят  хорошо?  —  спроси¬
ла  я,  делая  поспешный  глоток.
 —  Сказать,  что  хорошо,  не  могу.  Но,  во  всяком  случае,  от
голода  не  страдаем.  Послушай,  у  вас  есть  тут  где-нибудь,  чай¬
ник?  Мы  бы  вскипятили  воду  и  со  сгущенкой...
 —  В  доме  нет  воды,  Толя.  Водопровод  не  работает,  —  ска¬
зала  я.
 Он  удивленно  посмотрел  на  меня,  тихо  свистнул:
 —  Да-а...  дела!..  А  как  же...
 —  Впрочем,  в  некоторых  колонках  на  улицах,  говорят,  во¬
да  еще  есть...  Но  давай  не  будем  об  этом.  Скажи,  там,  где  ты
находишься,  опасно?
 —  Опасность  —  понятие  относительное.  Стреляют,  конечно,
и  снаряды  кидают,  и  из  минометов  шпарят.
 237

—  Но  ты...  но  тебе  приходится...  ходить  в  атаку?  —  с  зами¬
ранием  сердца  спросила  я.
 —  Всякое  бывает.  «А  la  guerre  comme  a  la  guerre»,  —  с  явно
напускным  безразличием  ответил  Анатолий.  —  Вообще-то  наш
батальон  занят  строительными  работами.  Роем  землянки,  стро¬
им  блиндажи  и  всякие  там  укрепления...  Я  ведь  все-таки  без
пяти  минут  архитектор...  Ну  а  ты,  Вера?  —  спросил  он.  —
Ты-то  как?
 —  Работаю  в  госпитале.  Фельдшерицей.
 Толя  встал,  подбросил  в  печку  еще  несколько  обломков  сту¬
ла,  потом  подошел  ко  мне,  положил  руки  на  плечи.
 —  Почему  ты  не  раздеваешься?  Ведь  уже  тепло.
 Я  и  в  самом  деле  по-прежнему  сидела  в  ватнике  и  пальто.
Толя  помог  мне  раздеться.
 Оставшись  в  одном  платье,  почувствовала  себя  как-то  непри¬
вычно  —  в  госпитале  в  последнее  время  я  носила  под  халатом
ватник  и  снимала  его,  только  когда  ложилась  в  постель.  То¬
ля  осмотрел  меня  с  ног  до  головы,  но  как-то  быстро,
украдкой.
 Мы  снова  сели  на  диван.  Некоторое  время  молча  сидели  ря¬
дом.  Я  чувствовала,  как  бьется  мое  сердце.  Толя  привлек  меня
к  себе.
 —  Ну  вот,  Веронька...  вот  мы  и  вместе,  —  прошептал  он  мне
на  ухо.
 Меня  охватила  дрожь.  То,  от  чего  я,  как  мне  казалось  толь¬
ко  несколько  минут  назад,  окончательно  избавилась,  начало
вновь  наступать  со  всех  сторон.  Прошлое,  это  страшное  про¬
шлое!  Оно  глядело  из  темноты,  со  стен,  которых  не  достигал
свет  печки...
 —  Не  надо,  Толя!  —  отстранилась  я.
 —  Но  почему?  —  спросил  он.
 —  Не  сейчас,  не  сейчас...  Не  надо  сейчас...  Дай  мне  привык¬
нуть  к  тебе...  ведь  это  все  так  неожиданно!..
 Он  опустил  руки  и  отодвинулся.
 А  я  не  могла  понять,  что  происходит  со  мной.  Еще  секун¬
ду  назад  была  готова  оттолкнуть  Толю,  вырваться  из  его  объ¬
ятий.  Но  сейчас,  когда  он  после  первых  же  моих  слов  покорно
опустил  руки,  почему-то  стало  горько  и  обидно.
 Я  вдруг  подумала  о  том,  что  очень  плохо  выгляжу.  Как  все
ленинградцы.  Вспомнила  слова  Ксении  Ильиничны:  «Кожа  да
кости...»  Взглянула  на  свои  руки  и  ужаснулась,  —  запястья
были  тонкими,  как  палочки.
 —  Ну  хорошо,  —  мягко  сказал  Анатолий,  —  ты  же  знаешь,
что  я  всегда  подчинялся  твоим  желаниям...  Ты  не  думай,  мне
238

достаточно  того,  что  я  вижу  тебя,  что  ты  сидишь  рядом  со
мной,  это  для  меня  уже  счастье.  Ведь  не  случайно  же  я  шел
искать  тебя  через  весь  город.  Я  и  отпуск-то  попросил  только
для  того,  чтобы  повидаться  с  тобой...
 Он  говорил  и  говорил,  речь  его  журчала  в  моих  ушах,  как
тихий,  ласковый  ручеек.
 И  постепенно  все  страхи  ушли.  Его  голос  как  бы  гипнотизи¬
ровал  меня.  Ни  о  чем  не  хотелось  говорить,  а  только  сидеть
вот  так,  в  тепле,  рядом  с  ним...
 Я  сама  положила  ему  голову  на  грудь,  и  он  стал  ласково
гладить  мои  волосы.
 «Только  бы  это  длилось  вечно,  только  бы  так  было  все¬
гда...  —  думала  я.  —  Всегда...  всегда...  всегда...»
 —  Ты  спишь,  Веронька?  —  раздался  голос  Толи.  —  Уже
шестой  час  утра.
 Мне  показалось,  что  я  услышала  его  во  сне.
 —  Ты  заснула,  и  я  не  хотел  тебя  будить,  —  продолжал
Толя.  —  Ты  была  такая  измученная...
 Я  открыла  глаза  и  увидела,  что  лежу  на  диване,  укрытая
Толиной  шинелью.  Печка  все  еще  горела,  около  нее  лежала
стопка  разорванных  книг.
 Заметив  мой  взгляд,  Толя  сказал:
 —  Стула  хватило  ненадолго,  а  ломать  второй  я  не  стал:
боялся  тебя  разбудить...  решил  топить  книгами.  В  конце  кон¬
цов,  высшее  предназначение  книг  —  согревать  людей,  —  доба¬
вил  он  с  усмешкой.
 Как  это  могло  случиться,  что  я  заснула?  Мне  стало  стыдно
за  свою  слабость.  После  трехмесячной  разлуки,  когда  Толе  уда¬
лось  наконец  вырваться  в  Ленинград  й  он,  оставив  отца,  бро¬
сился  искать  меня,  после  всего  этого  заснуть!
 Я  была  уверена,  что  он  обижен,  оскорблен...  Но  в  голосе
Толи  не  чувствовалось  обиды.
 — 	Я  так  рад,  что  тебе  удалось  поесть  и  поспать  в  тепле,  —
продолжал  он,  —  ты  так  измучилась  здесь,  в  этом  холодном
й  голодном  городе*
 —  Прости  меня,  Толя,  —  сказала  я.  —  Мне  вдруг  стало
хорошо,  так  спокойно,  и  я...
 —  Зачем  ты  мне  все  это  говоришь?  —  прервал  он.  —  Раз¬
ве  я  не  понимаю?
 И  посхмотрел  на  часы.
 —  Тебе  пора  идти?  —  со  страхом  спросила  я.
 — 	Да.  Скоро  придется  идти.  Только...  только  мне  надо  по¬
239

говорить  с  тобой.  Поговорить  как  с  другом.  Как  с  самым  близ¬
ким  мне  человеком.  Сейчас  я  тебе  все  объясню...
 Он  прошел  к  печке,  опустился  на  корточки  и  как-то  сует¬
ливо  стал  разрывать  книги  и  бросать  их  в  огонь.  Потом  встал,
снова  подошел  ко  мне  и  сказал:
 —  Давай  присядем.  Или,  может  быть,  ты  хочешь  сначала
поесть?
 —  Нет,  нет!  —  торопливо  ответила  я.  Сознание,  что  Толя
о  чем-то  хочет  со  мной  поговорить,  что  я,  может  быть,  чем-то
могу  помочь  ему,  мгновенно  вытеснило  из  головы  все  другие
мысли.
 —  Тогда  давай  присядем,  —  повторил  он,  взял  с  дивана
шинель,  бросил  ее  на  стул  и,  после  того  как  я  села,  опустил¬
ся  рядом.
 —  Вот  какое  дело,  Веронька,  —  сказал  он,  ласково  глядя
на  меня.  —  Я  получил  этот  двухсуточный  отпуск  с  трудом.
Но  мой  комбат  по  специальности  архитектор  и  хорошо  знает
имя  отца.  Словом,  он  разрешил  мне  взять  немного  продуктов  и
отвезти  их  отцу  в  Ленинград.
 —  Вот  видишь!  —  с  упреком  сказала  я.  —  Продукты  надо
было  оставить  отцу,  а  не  тащить  сюда.
 —  Чепуха,  —  махнул  рукой  Анатолий,  —  я  отдал  ему
больше  половины.  И  потом,  почему  я  не  могу  поделиться  едой
с  человеком,  который  мне  дороже...  дороже  всех  на  свете?..  Бы¬
ло  бы  ужасно,  если  бы  я  не  застал  тебя...  Теперь-то  понимаю,
что  у  меня  был  один  шанс  из  тысячи  встретить  тебя  здесь.
Я  счастливый...
 —  А  разве  Федор  Васильевич  не  сказал  тебе,  что  я  работаю
и  живу  в  госпитале?  —  вырвалось  у  меня.  В  первый  раз  в  при¬
сутствии  Анатолия  я  назвала  его  отца  по  имени-отчеству.
 —  Да,  да,  —  ответил  Анатолий,  —  он  говорил.  Ты  же  по¬
нимаешь,  мой  первый  вопрос  был  о  тебе,  —  отец  ведь  писал,
что  ты  несколько  раз  заходила  к  нему.  Но  в  каком  госпитале?
В  каком?!  Мой  уважаемый  родитель  всегда  пренебрегал  подоб¬
ными  мелочами.  «В  госпитале  на  Выборгской...»  Это  все,  что
он  мне  смог  сообщить.  Ха,  представляешь?  «На  деревню  де¬
душке»!  Ну,  и  я  решил  пойти  сюда.  И,  как  видишь,  не  на¬
прасно!
 Он  притянул  меня  к  себе  и  поцеловал  в  лоб.
 —  Ты  хотел  меня  о  чем-то  попросить,  Толя?  —  напомнила
я,  готовая  сделать  для  него  все.  Все,  все  на  свете!..
 —  А,  ерунда,  —  сказал  Анатолий.  —  Хотел  бы  посовето¬
ваться  с  тобой.  Видишь  ли,  мы  могли  бы  не  расставаться  еще
некоторое  время.  Ну,  двт-три  дня.  Я  мог  бы  приходить  по  вече-
 240

рам  к  тебе  в  госпиталь  или...  Словом,  мы  могли  бы  еще  побыть
вместе.
 —  Но  как?  —  недоуменно  спросила  я,  тут  же  стараясь  со¬
образить,  разрешили  бы  ему  и  в  самом  деле  приходить  в  гос¬
питаль,  когда  кончается  моя  смена,  или  мы  смогли  бы  встре¬
чаться  как-то  иначе...
 —  Как?  —  повторил  он.  —  Да  очень  просто!  Если  бы  мне
удалось  заболеть  на  несколько  дней...
 —  Заболеть?  —  удивленно  переспросила  я.
 —  Ну  да,  заболеть!  Чего  тут  такого  необычного?..  Речь  идет
о  справке,  обыкновенной  медицинской  справке...
 —  Но  ты  же...  не  болен,  —  пробормотала  я.
 —  Болен  —  не  болен,  какая  разница!  —  воскликнул  Ана¬
толий.  —  В  конце  концов,  я  три  месяца  назад  перенес  воспале¬
ние  легких,  ты  это  прекрасно  знаешь!  Любой  врач  может  легко
найти  у  меня  эти...  ну,  как  вы,  медики,  называете?..  Остаточные
явления?  Хрипы,  сипы,  плеврит,  бронхит...  Я  подумал,  что  те¬
бе,  работнику  госпиталя,  ничего  не  стоит  устроить  такую
справку.
 Он  говорил  все  это  небрежно,  слегка  сердясь  на  мою  непо¬
нятливость.
 «Что  он  такое  говорит?..  Что  он  такое  говорит?  —  мысленно
повторяла  я.  —  Справку...  устроить?..»
 —  Какую  справку?  От  кого?  —  тихо  спросила  я.
 —  Да  что  с  тобой,  Вера,  ты  не  понимаешь  элементарных  ве¬
щей!  Наплевать  —  какую  и  ог  кого!  Лишь  бы  была  подпись  —
любая  закорючка  и  печать!  Бумажка,  которая  даст  нам  воз¬
можность  еще  три-четыре  дня  пробыть  вместе!  Неужели  в  этом
твоем  госпитале  не  найдется  врача,  который  пошел  бы  тебе
навстречу?
 «Любая  закорючка  и  печать...  Любая  закорючка  и  пе¬
чать...»  —  тупо  твердила  я  про  себя.
 —  Ну  что  ты  смотришь  на  меня,  как  кролик  на  удава?  —
на  этот  раз  уже  с  нескрываемым  раздражением  сказал  Ана¬
толий.
 —  Толя,  ведь  сейчас  война!
 —  На  войне  я,  а  не  ты!  —  крикнул  он.  —  Нечего  учить
меня  политграмоте!
 Мне  показалось,  что  невидимые  в  полумраке  стены  комнаты
медленно  надвигаются  на  меня.  Наконец  я  взяла  себя  в  руки
и  проговорила  медленно,  потому  что  каждое  слово  стоило  мне
огромных  усилий:
 —  Нет,  Толя,  на  войне  все  мы.  И  то,  что  ты  придумал,’  сде¬
лать  невозможно.  Любой  наш  врач,  если  бы  я  обратилась'  к  не-
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 241

му  за  такой  справкой,  просто  не  стал  бы  со  мной  разговари¬
вать.  Он...  просто  выгнал  бы  меня.
 —  Какое  ханжество!  —  воскликнул  Анатолий.
 Он  вскочил  с  дивана  и  стал  быстро  шагать  взад-вперед  по
комнате.  Потом  остановился  против  меня  и  сказал  отчужденно:
 —  Все  понятно.  Твой  копеечный  престиж  тебе  дороже,  чем
возможность  побыть  со  мной  еще  какие-то  несчастные  три
дня.  Хорошо!  Вспомни  об  этом,  если  именно  в  эти  три  дня  я...
меня...
 Губы  его  дрогнули,  он  отвернулся.
 Я  бросилась  к  нему,  обхватила  его  плечи.
 —  Нет,  Толенька,  нет!..  Я  же  люблю  тебя.  Я  готова  сделать
для  тебя  все  —  голодать,  холодать,  пойти  вместо  тебя  на  фронт,
если  бы  это  было  возможно!..  Но  то...  то,  что  ты  сказал,  этого
нельзя  делать!  Нам  будет  потом  стыдно  —  и  мне  и  тебе!  Ведь
блокада  скоро  будет  прорвана  и...
 —  Перестань!  —  крикнул  он,  сбрасывая  мои  руки.  —  Не  по¬
вторяй  газетные  передовицы!  Я  думал  о  тебе  каждую  минуту.
Я  готов  был  бы  пойти  за  тебя  под  пули,  на  смерть,  а  ты...
 Он  умолк,  тяжело  дыша.
 —  Хорошо,  —  сказал  Анатолий.  —  Я  скажу  тебе  всю  прав¬
ду.  Всю,  до  конца.  Наш  стройбат  в  ближайшие  три-четыре  дня
переводят.  Я  узнал  об  этом  случайно.  Знаешь  куда?  На  «Нев-,
ский  пятачок»!  Ты  слышала  когда-нибудь  это  название?  Это  вер¬
ная  смерть!  Смерть  —  это  слово  ты  понимаешь?!  Мне  нужно  вы¬
ждать.  Выждать  три-четыре  дня!..  Что,  ты  и  теперь  будешь  чи¬
тать  мне  газетные  прописи?!
 —  Но...  тебе  же  все  равно  придется...  —  начала  было  я.
 —  Ничего  не  придется!  Со  справкой  из  госпиталя  я  просто
явился  бы  потом  в  комендатуру,  и  никто  бы  про  мой  батальон
даже  не  вспомнил.  Послали  бы  в  первую  подвернувшуюся
часть,  и  все.  Впрочем...
 Он  махнул  рукой  и  снова  стал  нервно  ходить  по  комнате.
 —  «Невский  пятачок»...  —  повторила  я.  —  Об  этом  месте
я  знаю.  Недавно  туда  сбежал  из  нашего  госпиталя  один  коман¬
дир.  Капитан  Суровцев.  Раненый.  Сбежал,  не  долечившись.
 —  Зачем  ты  мне  это  говоришь?  —  опять  закричал  Анато¬
лий.  —  Хочешь  попрекнуть  своим  героем?  А  я  не  герой!  Не
ге-рой!  —  по  слогам  выкрикнул  он.  —  Я  готов  воевать,  но  ид¬
ти  на  верную  смерть  не  хочу!
 Странное  дело?..  Чем  громче  он  кричал,  тем  спокойнее  ста¬
новилась  я.  Холодное,  странное,  непривычное  спокойствие...
 —  Толя,  послушай  меня,  —  сказала  я.  —  Ты  думаешь
о  будущем?  Ну,  о  том,  что  будет  после  войны?..
 242

—  Будут  жить  те,  кто  выживет,  —  не  оборачиваясь,  бро¬
сил  он.
 —  Ты  думаешь  о  том,  —  продолжала  я,  —  что  скоро  про¬
рвут  блокаду?  Именно  там,  на  «Невском  пятачке»!  И  все  бу¬
дут  радоваться,  все  буду?  счастливы...  А  ты...  как  ты  сможешь
смотреть  в  глаза  людям?  Смотреть,  зная,  что...
 —  Прорвут  блокаду?  Там?  —  переспросил  Анатолий  и  исте¬
рически  рассмеялся.  —  Это  ты  тоже  вычитала  в  газетах?
Хорошо!  Тогда  почитай  другое!
 Он  стал  шарить  в  карманах  брюк,  вытащил  оттуда  какую-
то  бумажку  и  бросил  ее  на  стел.
 —  На,  возьми  почитай!
 Я  взяла  сложенный  в  несколько  раз  листок,  развернула  его,
поднесла  к  открытой  дверце  печки  и  при  свете  догорающих
книжек  прочла:
 «Женщина  Ленинграда!  К  тебе  обращается  немецкое  коман¬
дование.  Миллионная  немецкая  армия  плотным  кольцом  окру¬
жила  Ленинград.  Вы  отрезаны  от  мира.  Вы  обречены.  Страшный
голод  вошел  в  твой  город.  Пожалей  же  своих  детей,  бедная,  ис¬
страдавшаяся  мать,  пожалей  их!  Требуй  от  властей  немедлен¬
ной  сдачи  города  немецкой  армии.  Сопротивление  бесполезно.
Если  ты  не  сдашь  город,  на  твоих  глазах  умрут  твои  дети,
умрет  твой  муж,  умрешь  ты  сама.  Пожалей  же  своих  детей.
Сдавайся!»
 Это  была  одна  из  тех  гнусных  листовок,  которые  немцы
разбрасывали  с  самолетов  над  Ленинградом.
 Я  внимательно  прочла  листовку,  перечитала  еще  раз.  По¬
том  бросила  ее  в  печку.  Посмотрела,  как  бумага  вспыхнула,  по¬
чернела  и  стала,  точно  в  конвульсиях,  коробиться,  превращаясь
в  пепел.
 Повернулась  к  Анатолию.  Он  стоял  неподвижно,  следя  за
каждым  моим  движением.
 — 	Уходи!  —  сказала  я.
 — 	Но  я  же  не  верю  в  это!  —  испуганно  проговорил  Ана¬
толий.  —  Я  просто  хотел  показать  тебе...
 —  Уходи!  —  повторила  я.
 — 	Это  же  ^лупо!  —  неожиданно  визгливым  голосом  вос¬
кликнул  он.  —  Я  просто  поднял  этот  листок  на  улице...
 — 	Уходи?  —  в  третий  раз  повторила  я.
 Что  я  могла  сказать  ему  еще?  Что  боялась  встречи  с  ним,
потому  что  любила  его?  Боялась,  чтобы  его  чистые  руки  не  при¬
коснулись  к  моему  телу,  оскверненному  липкими,  потными  ру¬
ками  немецких  солдат?  Что  я  могла  страшиться  чего  угодно  —
 16*
 243

что  он  разлюбит  меня,  отвернется,  найдет  другую?..  Но  только
не  этого!  Только  не  того,  что  я  услышала  от  него  сейчас...
 Я  подумала  о  Суровцеве,  о  моем  последнем  разговоре  с  ним.
Представила  себе,  как  он,  влекомый  неодолимым  желанием
быть  там,  где  бьются  его  товарищи,  на  этом  страшном  Невском
плацдарме,  уходит  из  нашего  госпиталя.  И  последние  слова
той  его  записки  тоже  вспомнила:  «А  он  вернется!»
 Вот  он  и  вернулся...  Я  с  ненавистью  посмотрела  на  Ана¬
толия.
 Он  как-то  неуклюже  потоптался  на  месте,  потом  стал  наде¬
вать  шинель.  Долго  не  мог  попасть  в  рукав.  Наконец  оделся  и
пошел  к  двери.
 —  Забери  свой  мешок,  —  сказала  я.  —  И  это.  То,  что  ле¬
жит  на  столе.
 Анатолий  обернулся.
 —  Отдай  матери,  —  глухо  сказал  он.
 —  Она  не  будет  этого  есть.  И  я  не  буду.  Никто  не  будет.
Возьми.
 Он  все  еще  стоял  у  двери.
 Тогда  я  схватила  со  стула  его  вещмешок  и  стала,  не  глядя,
бросать  туда  остатки  еды  со  стола.  Потом  швырнула  мешок
к  порогу.
 —  Забирай!
 Анатолий  взглянул  на  меня,  на  мешок,  поднял  его  за
лямку.
 —  Иди!  —  снова  сказала  я  и  отвернулась.
 За  спиной  у  меня  открылась  и  захлопнулась  дверь...
 XV
 Хмурым  ноябрьским  утром  в  кабинете  Васнецова  собрались
секретари  ленинградских  райкомов  партии  и  комсомола.  Оде¬
тые  в  армейские  шинели,  в  ватники,  перепоясанные  ремнями,
отягощенными  кобурами  с  пистолетами,  исхудавшие,  однако  чи¬
сто  выбритые,  они  молча  расселись  на  расставленных  рядами
стульях.
 В  Смольном  было  относительно  тепло  —  там  продолжало
работать  центральное  отопление,  но,  уже  привыкшие  к  тому,  что
повсюду  их  преследует  холод,  люди  не  раздевались,  да  и  сам
Васнецов  был  в  накинутой  на  плечи  шинели.
 Рядом  с  Васнецовым  у  торца  письменного  стола  устроился
Павлов.  Он  сидел,  сосредоточенно  уставившись  в  раскрытый
блокнот.  И  все  собравшиеся  в  комнате  с  настороженным  ожи¬
данием  переводили  взгляды  с  секретаря  горкома  на  упслномо-
244

ченного  ГКО  по  продовольствию.  Одно  присутствие  здесь  Павло¬
ва  означало,  что  разговор  будет  касаться  продовольственного
вопроса,  который  с  каждым  днем  становился  все  более  острым.
 Васнецов,  в  свою  очередь,  внимательно  вглядывался  в  знако¬
мые  лица,  так  изменившиеся  за  последние  недели.  Ему  хоте¬
лось  определить  степень  усталости  этих  людей,  понять,  каким
запасом  прочности  они  обладают,  где  предел  возможности  вы¬
держать  новые  испытания.  Именно  предел  возможности,  потому
что  в  их  готовности  отдать  делу  защиты  родного  города  не  толь¬
ко  все  свои  силы,  но  и  саму  жизнь  Васнецов  не  сомневался.
 Многократно  воспроизведенный  в  художественных  произве¬
дениях  и  кинофильмах  клочок  бумаги  с  лаконичной  надписью:
«Райком  закрыт.  Все  ушли  на  фронт»  —  со  времен  гражданской
войны  стал  символом  того,  что  коммунисты  в  любой  схватке
с  врагами  Страны  Советов  всегда  на  передовой  линии  огня.
Но  сейчас  никто  не  мог,  не  имел  права  закрыть  райком  партии
ити  комитет  комсомола,  хотя  каждый  из  горкомовских  и  рай¬
комовских  работников,  от  секретарей  до  рядовых  инструкторов,
готов  был  покинуть  свой  кабинет,  чтобы  защищать  Ленинград
с  винтовкой  в  руках.
 Перед  собравшимися  у  Васнецова  людьми  стояли  сложные
задачи.  Ведь  они  возглавляли  тысячи  коммунистов  и  комсомоль¬
цев  осажденного  города.
 Большое  число  промышленных  предприятий  Ленинграда  бы¬
ло  уже  эвакуировано  на  восток.  А  рабочие,  которые  остались
в  городе,  взвалили  на  свои  плечи  двойную,  тройную  ношу  —
они  не  только  не  снизили,  но  даже  увеличили  выпуск  оборон¬
ной  продукции.
 С  тех  пор  как  враг  начал  обстреливать  город,  в  особо  труд¬
ном  положении  оказались  заводы,  расположенные  у  южной
окраины.  Линия  фронта  проходила  в  нескольких  километрах
от  них.  С  помощью  специалистов  из  штаба  фронта  заводские
территории  были  хорошо  укреплены.  Но  и  после  того,  как  нем¬
цев  удалось  остановить,  работа  на  этих  заводах  была  связана
с  серьезным  риском  для  жизни,  так  как  они  обстреливались
особенно  интенсивно.
 Городской  комитет  партии  принял  решение  рассредоточить
предприятия,  находившиеся  в  южной  части  Ленинграда,  пере¬
вести  двадцать  восемь  фабрик  и  заводов  —  целиком  или  ча¬
стично  —  в  северную  часть  города.  В  кратчайший  срок  необхо¬
димо  было  построить  новые  цехи,  разместить  общежития,  орга¬
низовать  столовые.  Чтобы  осуществить  все  это,  требовалось  мо¬
билизовать  —  в  который  уже  раз!  —  тысячи  людей,  и,  как  все¬
гда,  в  первую  очередь  коммунистов  и  комсомольцев.
 245

Ночь,  в  особенности  если  она  была  безлунной  и  вражеские
самолеты  не  летали,  становилась  страдной  порой.  Именно  ночью
перевозилось  и  монтировалось  заново  заводское  оборудование.
 Это  было  очередным  испытанием  для  руководителей  ленин¬
градских  коммунистов  и  комсомольцев.  Они  его  выдержали.
И  вот  теперь  зти  люди  сидели  у  Васнецова,  бледные,  с  покрас¬
невшими  от  бессонницы  глазами,  мысленно  прикидывая:  о  чем
пойдет  речь  сегодня?..
 О  зимнем  обмундировании  для  армии?..  Да,  этот  вопрос  все
еще  оставался  не  решенным  до  конца,  хотя  все  пошивочные  ма¬
стерские,  меховые  и  обувные  фабрики  города  давно  переключи¬
лись  на  работу  для  армии.
 О  топливном  кризисе?..  Но  уже  две  тысячи  комсомольцев,
стоически  перенося  голод  и  холод,  валили  деревья  в  Парголов-
ском  и  Всеволожском  лесах,  одновременно  прокладывая  просе¬
ки,  чтобы  подвезти  заготовленные  дрова  к  железной  дороге.
 О  строительстве  автотрассы  от  Заборья  до  Новой  Ладо¬
ги?  Но  и  туда  уже  были  посланы  сотни  коммунистов  и  комсо¬
мольцев...
 Размышляя  о  том,  какие  новые  задачи  поставит  перед  ни¬
ми  партия,  люди  не  спускали  настороженных,  тревожных  взгля¬
дов  с  уполномоченного  ГКО.
 Как  обстоит  дело  с  продовольствием?  Что  будут  есть  ленин¬
градцы  завтра?  Этот  вопрос  был  самым  тревожным.
 Васнецов,  постучав  карандашом  по  стеклу  на  письменном
столе,  хотя  в  кабинете  и  без  того  было  тихо,  объявил:
 —  Слово  для  сообщения  имеет  товарищ  Павлов.
 Павлов  встал,  кажется,  с  трудом  оторвав  взгляд  от  своего
блокнота,  и  только  теперь  оглядел  собравшихся.
 —  Товарищи,  я  не  так  давно  вернулся  с  Большой  земли,
из  пятьдесят  четвертой  армии,  —  сказал  он.  —  Излагать  в  по¬
дробностях,  что  там  происходит,  не  моя  задача.  Скажу  лишь,
что  враг  рвется  к  Волхову.  А  ведь  вы  знаете,  наверное,  —  про¬
довольственные  грузы  в  Ленинград  шли  до  сих  пор  через  стан¬
цию  Волхов  с  последующей  перевалкой  на  пристань  Гостинопо¬
лье.  И  в  Гостинополье  скопилось...  —  Павлов  поднес  к  глазам
свой  блокнот,  —  двенадцать  тысяч  тонн  муки,  полторы  тысячи
тонн  крупы,  тысяча  тонн  мяса  и  жиров...
 Люди  как  зачарованные  слушали  эти,  такие,  казалось  бы,
обыденные  слова:  «мука»,  «жиры»,  «мясо»,  «крупа»,  «двена¬
дцать  тысяч  тонн»,  «полторы  тысячи  тонн».  На  собравшихся
здесь  они  действовали,  как  мираж  на  путника,  умирающего
в  пустыне...
 —  Перед  нами  встала  неотложная  задача,  —  продолжал
246

Павлов,  —  спасти  эти  грузы,  быстро  перебросить  их  из  Гости¬
нополья  на  берег  Ладоги,  с  тем  чтобы  потом  доставить  все
в  Ленинград.  —  Павлов  положил  блокнот  на  стол.  —  Это  бы¬
ла  трудная  задача,  товарищи.  От  Гостинополья  до  Новой  Ла¬
доги  примерно  тридцать  пять  километров.  Продукты  перевозили
на  грузовиках,  сплавляли  по  Волхову  баржами.  И  все  это  под
непрерывной  бомбежкой.  Без  самоотверженной  помощи  бой¬
цов  пятьдесят  четвертой,  а  также  речников  и  моряков  справить¬
ся  с  таким  делом  в  течение  нескольких  дней  было  бы  невоз¬
можно.  Но  сегодня  я  могу  сообщить  вам,  что  дело  сделано.
Все  названные  мной  запасы  продовольствия  находятся  уже
в  Новой  Ладоге,  хорошо  замаскированы,  и,  как  только  озеро
замерзнет,  мы  начнем  переправлять  их  в  Ленинград!..  У  меня
все.
 Все  подавленно  молчали.  Мираж,  только  что  возникший  перед
их  воспаленным  взорохМ,  исчез.  Продовольствие  имелось,  но...
оно  было  недосягаемо.
 —  Товарищи,  —  заговорил  Васнецов.  —  Мы  попросили
Дмитрия  Васильевича  проинформировать  вас  об  этом,  чтобы  вы
знали:  то  тягчайшее  положение,  в  котором  сейчас  находится
население  города,  временно.  Ваша  задача  —  все.ми  доступными
вам  средствами,  в  первую  очередь,  разумеется,  через  пропаган¬
дистскую  сеть,  довести  услышанное  здесь  до  сведения  каждого
ленинградца.  Мы,  естественно,  не  можем  написать  в  газетах,  что
в  Новой  Ладоге  сосредоточены  продовольственные  запасы  —
это  было  бы  услугой  врагу,  его  авиации.  И  вас  прошу  в  бесе¬
дах  с  населением  не  называть  никаких  географических  пунктов.
Но  о  главном  —  о  том,  что  страна  о  нас  помнит,  что  продо¬
вольствие  имеется  и  будет  переброшено  в  Ленинград,  как  толь-
то  замерзнет  Ладога,  люди  должны  знать.  Это  особенно  важно
теперь,  потому...  —  Васнецов  запнулся,  точно  слова  неожиданно
застряли  у  него  в  горле.  Он  оперся  руками  о  стол  и,  подавшись
вперед,  закончил:  —  Потому  важно,  товарищи,  что  мы  выну¬
ждены  в  четвертый  раз  снизить  населению  нормы  выдачи  по
карточкам...
 В  Ленинграде  начинался  голод.  Все  чаще  люди  падали,  те¬
ряя  сознание,  на  улице,  в  квартирах,  у  станков.  Дистрофия  —
вот  диагноз,  который  ставили  врачи.
 Не  хватало  не  только  хлеба  насущного,  недоедали  не  толь¬
ко  люди.  Голодали  электростанции,  котельные,  автотранспорт.
Их  тоже  нечем  было  кормить:  к  концу  подходили  запасы  топ¬
лива.  Вполнакала  горели  электрические  лампочки,  перед  тем
как  погаснуть  окончательно.
 247

Постепенно  пустел  и  знаменитый  Кировский  завод.
 С  первых  дней  войны  он  поставлял  не  только  Ленинград¬
скому,  но  и  другим  фронтам  тяжелые  танки  КВ,  полковые
пушки.  Но  теперь  казалось,  что  уже  совсем  немного  крови  оста¬
лось  в  артериях  и  венах  этого  еще  совсем  недавно  могучего
организма.  Да  и  она  медленно,  но  неумолимо  вытекала  капля
за  каплей...
 Из  многотысячного  коллектива  кировцев  продолжала  тру¬
диться  в  Ленинграде  лишь  небольшая  его  часть.  Уже  не  пер¬
вый  месяц  сражались  на  фронте  кировцы-ополченцы.  Многие  сот¬
ни  кировцев  дрались  с  врагом  в  составе  кадровых  соединений
Красной  Армии.  Уехали  на  восток,  сопровождая  наиболее  цен¬
ное  оборудование,  тысячи  рабочих  и  инженеров,  чтобы  постро¬
ить  в  далеком  Челябинске  гигантский  завод,  способный  обес¬
печить  потребности  фронта  в  танках.
 А  те,  кто  остался  у  станков  на  старом  заводе  —  легендар¬
ном  «Красном  путиловце»,  каждую  минуту  ждали  сигнала  тре¬
воги,  готовые  взять  в  руки  винтовки,  сесть  в  танки,  занять  ме¬
ста  у  пулеметов  и  отразить  попытку  противника  прорваться
на  заводскую  территорию.
 Постепенно  производство  новых  танков  и  пушек  стало  свер¬
тываться.  Завод  перешел  на  ремонт  искалеченных  машин  и  ору¬
дий,  доставляемых  с  фронта.
 Все  чаще  происходили  перебои  в  подаче  электроэнергии.
Бездействовала  канализация.  Все  медленнее  передвигались  по
заводской  территории  люди,  с  трудом  переставляя  опухшие  от
недоедания  ноги.  И  только  обстрел  завода  продолжался  с  той
же  силой,  что  и  в  первые  недели  блокады.  Снаряды  рвались
на  заводском  дворе,  в  цехах,  на  улице  Стачек.
 Некоторые  цехи  и  отделы  перевели  в  северную  часть  горо¬
да,  но  основную  часть  завода  перебазировать  было  невозможно.
 Литейщики,  котельщики,  рабочие  заводской  электростанции
и  во  время  обстрелов  были  вынуждены  оставаться  на  своих  ме¬
стах,  чтобы  обеспечить  непрерывность  производства.  И  часто
гибли,  несмотря  на  то,  что  вблизи  их  рабочих  мест  существова¬
ли  надежные  убежища.
 ...На  Кировский  приехал  Васнецов.  Он  провел  короткое  сове¬
щание  с  руководителями  завода,  обошел  несколько  цехов  и
поздно  вечером,  мрачный,  подавленный  тем,  что  ему  довелось
увидеть,  пришел  з  партком,  где  в  это  время  дежурил  Иван  Мак¬
симович  Королев.
 Королев  сидел  за  столом  в  брезентовой  куртке,  под  которой
угадывался  ватник,  в  валенках,  в  шапке-ушанке.  Горло  его  было
замотано  то  ли  широким  кашне,  то  ли  каким-то  женским  пухо¬
248

вым  платком.  На  столе  горела  керосиновая  лампа.  У  стены  на
полу  стоял  пулемет.
 Железная  печурка  с  трубой,  выведенной  наружу  через  от¬
верстие,  прорубленное  в  забитом  досками  окне,  уже  остыла.
 —  Ну  здравствуй,  Максимыч!  —  сказал  Васнецов.
 Королев  протянул  ему  руку  в  перчатке.
 —  Здорово,  Сергей  Афанасьевич!  —  ответил  он.  И  доба¬
вил  с  невеселой  усмешкой:  —  Прости,  не  встаю.  Силы  эко¬
номлю.
 Васнецов  тоже  присел  у  стола,  снял  перчатки,  подул  в  за¬
мерзшие  руки  и,  кивнув  на  лежавшие  возле  печки  мелко  напи¬
ленные  поленья,  сказал:
 —  Холодно  у  вас  тут!  Дрова  есть,  отчего  не  подтопишь?
 —  По  норме  расходуем,  —  сказал  Королев.  —  Я  свое  уже
израсходовал.  О  сменщике  думать  должен.  Ты  давай  гляди  на
дрова,  теплей  будет,  —  снова  невесело  усмехнулся  он.
 —  Трудно,  Максимыч?  —  тихо  спросил  Васнецов.  —  Лад¬
но,  не  отвечай,  сам  нее  вижу.
 —  С  какими  вестями  прибыл,  товарищ  Васнецов?  Как  на
фронте?
 —  Идут  бои...
 —  Вона!  —  на  этот  раз  уже  со  злой  усмешкой  произнес  Ко¬
ролев.  —  А  я-то  думал,  что  война  кончилась,  только  нам  о  том
сказать  забыли!  Может,  еще  добавишь,  что  «на  всех  направле¬
ниях»?  Как  в  газетах?
 —  Могу  и  конкретнее.  У  Невской  Дубровки  бои  не  зати¬
хают.  Это  в  кольце.  А  по  ту  сторону  еще  труднее.  Враг  рвет¬
ся  к  Волхову.
 —  Значит,  надежды  на  прорыв...  никакой?
 —  Если  смотреть  правде  в  лицо...
 —  Ты  это  «если»  для  дошкольных  ребят  оставь,  товарищ
Васнецов.  В  парткоме  Кировского  можно  говорить  без  всяких
там  «если».
 —  Хорошо.  Думаю,  что  в  ближайшее  время  на  прорыв  бло¬
кады  рассчитывать  трудно.
 —  За  что  же  люди-то  гибнут?
 —  Не  один  Ленинград  в  Советской  стране,  Максимыч.  Моск¬
ва  под  угрозой,  сам  знаешь.  Надо  сковать  врага  здесь.
 —  Как  в  басне  про  медведя?  Кто  кого  сковывает-то?
 —  Мы  сковываем,  Максимыч,  мы!  —  твердо  ответил  Вас¬
нецов.  —  Не  меньше  двадцати  пяти  немецких  дивизий.  А  мо¬
жет,  и  больше.  В  этом  и  есть  главная  правда.  И  главный  сей¬
час  наш  долг.
 Королев  молчал.
 249

—  Я  понимаю  тебя,  Максимыч,  —  заговорил  опять  Васне¬
цов,  —  трудно.  Очень  трудно  и...  горько.  Сейчас  прошел  по  це¬
хам.  Рабочие  еле  на  ноггх  держатся.  При  мне  токарь  в  ин¬
струментальном  в  голодный  обморок  упал.
 —  Мало  в  цехах  пробыл,  —  угрюмо  проговорил  Королев,
глядя  куда-то  в  сторону,  —  больше  бы  таких  обмороков  увидел.
Ты  на  ноги-то  рабочих  глядел?  Как  у  слонов  стали.  Распухли.
Сам  еле  в  валенки  влезаю.
 Чем  мог  ободрить  Васнецов  этого  старого  человека,  знавше¬
го  его  еще  юношей?  Что  из  того,  что  он,  Васнецов,  был  те¬
перь  секретарем  горкома,  а  старик  Королев  —  одним  из  де¬
сятков  тысяч  кадровых  питерских  рабочих?
 Каждому  из  ленинградцев  за  эти  месяцы  войны  не  раз
приходилось  испытывать  горечь  тяжелых  разочарований.  И  ко¬
гда  вопреки  довоенным  прогнозам  врага  не  удалось  разгро¬
мить  и  погнать  вспять  ни  на  второй,  ни  на  третий,  ни  на  деся¬
тый  день  войны.  И  когда  вспыхнувшая  у  людей  надежда,  что
немцев  удастся  задержать  и  разбить  на  Лужской  линии,  на¬
дежда,  жившая  в  их  сердцах  почти  месяц,  в  конечном  итоге  не
оправдалась.  И  когда  замкнулось  кольцо  блокады,  начался  ар¬
тиллерийский  обстрел  города...
 Но  Васнецов  переживал  все  эти  горести  и  разочарования  по-
особому.  Ведь  он  был  одним  из  тех,  кому  ленинградцы  ввери¬
ли  свои  судьбы.  Отьетственность  перед  сотнями  тысяч  людей  он
ощущал  не  только  умом,  но  сердцем,  всем  существом  своим.
 Он  чувствовал,  что  обязан  сделать  все  возможное  и  невоз¬
можное,  чтобы  облегчить  их  страдания,  помочь  им,  поддержать
в  них  веру  в  победу.
 И  вот  сейчас,  когда  Васнецов  сидел  с  Королевым  в  холодной,
едва  освещенной  подслеповатой  керосиновой  лампой  комнате
парткома  Кировского  завода,  это  чувство  с  особой  силой  охва¬
тило  его.
 Как  был  бы  он  счастлив,  если  бы  имел  возможность  ска¬
зать  сейчас  этому  старому  питерскому  рабочему  нечто  такое,
что  зажгло  бы  его,  казалось,  потухшие  глаза,  заставило  бы  ра¬
зом  помолодеть,  стать  прежним  Королевым,  запомнившимся
Васнецову  по  довоенным  собраниям  партийного  актива!..
 Но  ничего  подобного  сказать  Васнецов  не  мог.
 С  иной  целью  приехал  он  сегодня  на  завод,  другая  задача
стояла  сейчас  перед  ним,  и  он  должен  был  ее  выполнить...
 —  Я  все  видел  и  знаю,  Иван  Максимович,  —  продолжил
Васнецов,  —  и  поэтохму  мне  так  трудно  говорить  о  том,  о  чем
я  обязан  сказать.  В  городе  остались  крохи  продовольствия.  Снаб¬
жение  сейчас  поддерживается  только  воздушным  путем,  но  это
250

лишь  ничтожная  часть  того,  что  нам  нужно.  На  той  стороне
Ладоги  скопилось  много  продовольственных  грузов,  однако  до¬
ставить  их  в  город,  пока  озеро  не  замерзло,  мы  не  можем.
 Васнецов  старался  говорить  как  молено  спокойнее.  Он  лишь
перечислял  непреложные  факты.
 Вначале  Королев  слушал  его  как  будто  рассеянно,  но  посте¬
пенно  лицо  Ивана  Максимовича  становилось  все  более  насторо¬
женным.
 —  ...Мы  ведем  наблюдения  за  Ладогой  круглые  сутки.
На  лед  вышла  пешая  разведка.  Однако  грузовика  этот  лед  еще
не  может  выдержать.  Но  дело  не  только  в  этом...  Не  только!  —
повторил  Васнецов.  —  Ты  знаешь,  мы  строим  новую,  обходную
дорогу;  ее  пропускная  способность  будет  гораздо  меньше,  чем
у  старой,  да  и  сама  трасса  намного  длиннее...
 —  Не  тяни,  Сергей  Афанасьевич,  —  угрюмо  прервал  его  Ко¬
ролев.  —  На  строительство  этой  трассы  мы  тоже  выделили  лю¬
дей.  Положение  знаем.
 —  Ну  а  раз  положение  тебе  известно,  —  уже  с  большей  ре¬
шимостью  произнес  Васнецов,  —  то  ты  поймешь,  что  у  нас  сей¬
час  нет  другого  выхода,  кроме  как...
 Он  умолк,  чувствуя,  что  не  в  силах  произнести  то,  о  чем
уже  сообщил  сегодня  руководителям  завода.  Васнецов  снова
вспомнил  лежавшего  на  каменном  полу  цеха  в  голодном  обмо¬
роке  рабочего,  которого  сам  помогал  перетащить  на  одну  из  ко¬
ек,  стоящих  в  закутке...
 —  Чего  же  ты  молчишь,  Сергей  Афанасьевич?  —  почув¬
ствовав  состояние  Васнецова,  как  бы  подстегнул  Королев.  —
Говори,  не  трусь,  мы  люди,  уже  ко  всему  привыкшие.
 И  Васнецов,  не  глядя  на  Королева,  отчужденно  ска¬
зал:
 —  Обком  и  горком  партии  вынуждены  с  завтрашнего  дня
снова  уменьшить  нормы  снабжения  продовольствием.
 Королев  откинулся  на  спинку  стула.
 —  Как  уменьшить?..  Неделю  назад  ведь  уменьшили,  —  с  тру¬
дом  проговорил  он.  —  Ведь  это  в  который  раз?!
 —  В  пятый,  —  жестко  сказал  Васнецов.  —  С  двадцатого
ноября  рабочие  будут  получать  двести  пятьдесят  граммов  хле¬
ба,  а  иждивенцы  —  сто  двадцать  пять.
 Несколько  мгновений  Королев  молчал.  Потом  тихо  добавил:
 —  Это...  это  ведь  смерть,  Сергей  Афанасьевич.
 Он  произнес  страшное  слово  «смерть»  без  всякого  выраже¬
ния,  без  надрыва,  и  это  потрясло  Васнецова.
 —  Мы  должны  выдержать,  должны  выстоять,  Максимыч!  —
воскликнул  Васнецов  почти  с  мольбой.  —  Надо  разъяснить  лю¬
251

дям,  убедить  их,  что  это  временно,  что,  как  только  Ладога  за¬
мерзнет...
 —  Помрут  люди,  —  точно  не  слыша  его,  повторил  Королев.
 —  Но  этого  нельзя  допустить!  Здесь,  на  заводе,  —  цвет
нашего  рабочего  класса,  костяк  городской  партийной  организа¬
ции!  Парткому  надо  обратиться  к  коммунистам,  они  должны
поддержать  силы  в  остальных.  Пойми,  сегодня  иного  выхо¬
да  нет!
 —  Вот  что,  товарищ  Васнецов,  —  с  неожиданной  сурово¬
стью  произнес  Королев.  —  Нам  с  тобой  митинговать  ни  к  чему.
Коммунисты  Кировского,  пока  сердце  бьется,  будут  работать
и  людей  поддерживать.  А  если  знаешь,  как  прожить  при  таком
пайке,  скажи.
 —  Весной  восемнадцатого  вы  получали  паек  еще  меньше,  —
напомнил  Васнецов.  —  И  выстояли.  У  кого  ты  спрашивал  то¬
гда,  как  прожить?
 —  Тогда  хлеб  у  кулаков  был,  у  мешочников,  у  спекулян¬
тов.  Партия  сказала:  у  них  возьми.  Винтовку  в  руки  —  и  возь¬
ми.  О  продотрядах  слышал?
 —  Слышал,  Максимыч.  Впрочем,  ты  верно  сказал:  митинго¬
вать  нам  с  тобой  ни  к  чему.  Трудно,  очень  трудно  будет  людям.
Но  нужно,  чтобы  все  на  заводе  поняли:  кировцы  должны  не
только  выжить,  выстоять,  но  и  давать  оружие.  Фронт  ждет
танков.  Очень  нужны  танки!  Пусть  залатанные,  пусть  пять
раз  в  ремонте  побывавшие!
 —  До  завода  люди  дойти  не  могут,  по  дороге  падают.
 Васнецов  это  знал.  В  сводках  горздравотдела  отмечалось,
что  голодные  обмороки,  нередко  со  смертельным  исходом,  уча¬
стились  во  всех  районах  Ленинграда,  что  тысячи  людей,  в  осо¬
бенности  пожилого  возраста,  уже  не  в  силах  подняться  с  по¬
стели.
 —  Скажи,  а  учет  больных  у  вас  ведется?  —  спросил  Вас¬
нецов.
 —  Какой  учет!  —  махнул  рукой  Королев.  —  Кто  болен,  но
живет  здесь,  на  казарменном,  конечно,  учтен.  А  тех,  кто  дома,
как  учтешь?  Телефоны  квартирные  выключены.  Не  выйдет  че¬
ловек  на  работу,  вот  и  гадаешь:  то  ли  во  время  обстрела  погиб,
то  ли  с  голодухи  у  себя  в  постели  помирает.
 —  Но  это  же  неправильно,  Максимыч!  —  горячо  возразил
Васнецов.  —  Надо  немедленно,  повторяю  —  немедленно!  —  вос¬
становить  связь  со  всеми  членами  заводской  парторганизации.
А  потом  и  с  остальными  работниками  завода.  Нельзя  оставлять
людей  наедине  с  голодной  смертью!  Поднять  их  надо,  поднять!
 —  Кто  их  поднимет!
 252

—  Ты,  Мэксимыч!  И  другие,  такие,  как  ты.  Мы  договори¬
лись  с  дирекцией,  что  на  заводе  будет  организован  стационар.
Ну,  чтобы  класть  туда  на  неделю-полторы  тех,  кто  в  особо  тя¬
желом  состоянии,  немного  подкармливать.  А  рабочих,  по  не¬
скольку  дней  не  выходящих  на  завод,  надо  всех  проведать.
Пусть  за  это  дело  возьмется  молодежь.  Как  твое  мнение?  А?
Чего  молчишь?  Действовать  надо!
 Королев  покачал  головой:
 —  Действовать!..  Всегда  ты  прыткий  такой...  Ладно,  попро¬
буем  действовать.
 Он  снял  телефонную  трубку:
 —  Комитет  комсомола  мне.  Секретаря...  А  где  он?..  А  это
кто  говорит?  A-а,  это  ты,  беглый!..  Ну  давай  жми  в  партком,
быстро!
 Только  сейчас  Васнецов  заметил,  что  с  каждой  фразой  изо
рта  Королева  вырывается  клубок  пара.  В  комнате  и  в  самом
деле  было  очень  холодно;  обутые  в  тонкие  хромовые  сапоги
ноги  Васнецова  начали  мерзнуть.
 Повесив  трубку,  Королев  сказал:
 —  Секретаря  на  месте  нет,  пошел  прилечь.  Там  парнишка
один  боевой  дежурит,  член  комитета.  Сейчас  придет.  Подо¬
ждешь  его,  Сергей  Афанасьевич,  или  дела?
 —  Дел  много.  Да  и  зачем  я  нужен,  когда  ты  на  месте?
 —  Я-то  на  месте,  —  кивнул  Королев,  —  только  полагаю,
что  неплохо  бы  и  тебе  с  комсомолом  пообщаться,  раз  уж
здесь.  Объяснишь  им,  что  к  чему.  Значение  будет  иметь  для
ребят.  Как  говорится,  воспитательное.
 —  Ладно,  подожду,  —  сказал  Васнецов  и  посмотрел  на  ча¬
сы.  —  Как,  ты  сказал,  его  фамилия?  Беглый?
 —  Да  нет,  —  усмехнулся  Королев.  —  Савельев  он,  слесарь
наш.  Это  я  так,  в  шутку,  его  беглым  зову.  Из  госпиталя,  не  до¬
лечившись,  не  так  давно  удрал.  Обратно  на  завод.  До  Нарвской
добрался,  а  там  его  патруль  сцапал.  Документов  при  нем  ни¬
каких,  хотели  в  милицию  отвести,  а  он  взмолился:  доставьте,
мол,  на  Кировский...  Ну,  в  патруле-то  один  из  наших  рабочих
был...  Словом,  обошлось.  Хстели  комсомольцы  ему  выговор  вка¬
тить,  да  передумали:  не  в  тыл  же  бежал,  а,  можно  сказать,  на
передний  край...  С  тех  пор  я  его  беглым  и  прозвал.
 Дверь  открылась,  и  на  пороге  появился  Савельев.
 Прошло  не  больше  двух  недель,  как  Андрей  вернулся  на  за¬
вод,  но  за  это  время  он  очень  изменился:  сильно  исхудал,  лицо
его  стало  серо-землистым,  нос  заострился.  Однако  настроен  он
был  бодро.
 253

—  Вот  явился,  дядя  Ваня!  —  бойко  сказал  он,  входя  в  ком¬
нату.
 —  Вижу,  что  явился,  —  ответил  Королев,  —  давай  подходи
ближе,  познакомлю  тебя...
 Заметно  прихрамывая,  Савельев  подошел  к  столу  и,  скольз¬
нув  взглядом  по  знакам  различия  на  шинели  Васнецова,  вытя¬
нулся  и  отрапортовал:
 —  Здравствуйте,  товарищ  дивизионный  комиссар.
 —  Здравствуй,  товарищ  Савельев.  Моя  фамилия  —  Васне¬
цов.  Я  секретарь  горкома  партии.
 Последняя  фраза  была  явно  лишней:  кто  такие  Жданов  и
Васнецов,  в  Ленинграде  знали  все.
 К  удивлению  Королева,  на  лице  Савельева  отразилось  разо¬
чарование.  Он  даже  почему-то  вздохнул.
 —  Не  рад  знакомству?  —  спросил  Королев.
 —  Что  вы,  дядя  Ваня...  товарищ  Королев!  —  поспешно  от¬
ветил  Савельев.  —  Только  я  подумал...
 —  О  чем  подумал?  Поделись!  —  с  беззлобной  иронией  ска¬
зал  Королев,  видя,  что  Савельев  окончательно  смутился.
 —  Ну...  —  мямлил  тот,  переминаясь  с  ноги  на  ногу.  —
Я,  как  увидел  военного,  подумал:  за  мной,  на  фронт  потребо¬
вался.  А  теперь  понимаю,  дело  гражданское...
 —  Ты  это  свое  мальчишество  брось!  Тоже  мне  герой-фрон¬
товик  выискался!  —  строго  оборвал  его  Королев.  —  Думаешь,
если  тебе  одно  вольничанье  простили,  так...
 —  Ладно,  Иван  Максимович,  —  вмешался  Васнецов,  —  вре¬
мя  всем  нам  дорого.  Садись,  товарищ  Савельев,  —  кивнул  он
на  свободный  стул.  —  Тебя  как  по  имени-то?..
 —  Андрей,  —  тихо  ответил  тот,  присаживаясь  на  край
стула.
 —  Так  вот,  Андрей,  считай  это  дело,  как  тебе  больше  нра¬
вится,  гражданским  или  военным,  но  оно  касается  всего  ко¬
митета  комсмола.
 —  Ясно.
 —  Ничего  еще  тебе  не  ясно,  —  невесело  усмехнулся  Вас¬
нецов.  —  Так  вот.  Голод  начинает  косить  людей.  Некоторые  по
нескольку  дней  не  выходят  на  работу,  и  судьба  их  неизвестна.
 —  Товарищ  дивизионный  комиссар,  —  встрепенулся  Савель¬
ев,  —  если  вы  думаете,  что  по  неуважительной  причине,  так
на  Кировском  такого  не  бывает!  На  работу  не  выходят  те,  кого
уже  ноги  не  носят.
 —  Я  так  и  думаю,  —  кивнул  Васнецов.  —  Но  факт  остает¬
ся  фактом.  Часть  людей  не  появляется  на  заводе  и,  видимо,  на¬
254

ходится  в  тяжелом  состоянии.  Семьи  у  многих  из  них  эвакуи¬
рованы,  дома  помочь  некому...
 Васнецов  почувствовал,  что  ноги  у  него  совсем  замерзли,  да
и  руки  тоже.  Он  стянул  перчатки,  подул  на  пальцы.
 —  Сейчас  я  растоплю  печку!  —  с  готовностью  сказал  Са¬
вельев.
 —  Не  надо,  —  остановил  его  Васнецов.  —  Не  будем  воро¬
вать  дрова  у  тех,  кто  придет  после  нас.  Так  вот,  Андрей,  задача
такая:  нужно  сколотить  несколько  групп  комсомольцев  и  напра¬
вить  их  на  квартиры  тех,  кто  не  выходит  на  работу.  Надо  не
просто  выяснить,  что  с  этими  людьми,  но  и  помочь  им.  Ясно?
 —  Чем  помочь-то?  —  развел  руками  Савельев.  —  Им  одна
помощь  нужна:  хлеб.
 —  Хлеба  нет!  —  жестко  сказал  Васнецов.  —  Только  то,  что
полагается  по  рабочей  карточке,  —  двести  пятьдесят  граммов.
 —  Триста,  —  поправил  Савельев.
 —  Нет.  С  завтрашнего  дня  только  двести  пятьдесят...  И  все
же  способы  помочь  людям  есть.  Скажем,  воду  вскипятить  для
больного  человека.
 —  Товарищ  дивизионный  комиссар...  неужели  только  двести
пятьдесят?  —  с  тоской  спросил  Савельев  и  посмотрел  на  Ко¬
ролева,  словно  ожидая  от  него  поддержки.
 —  Ты  разве  не  понял,  что  я  сказал?  —  резко  проговорил
Васнецов.
 —  Понял...  Двести  пятьдесят...
 —  Ты  понял,  что  людям  нужно  помочь?
 —  Понял.  Воды  нагреть...  Но  водопровод-то  в  домах  не
действует!
 —  Кое-где  есть  водоразборные  колонки.  Некоторые  из  них
еще  работают.  А  где  нет  колонок,  люди  носят  воду  из  Невы.
Не  слыхал  разве  об  этом?..  Так  вот.  Воды  надо  больному  при¬
нести.  Печку  растопить...  Горком  вынес  решение  разобрать  на
топливо  ветхие  деревянные  дома,  сараи,  заборы.  Их  у  вас  за
Нарвской  хватает...  Врача,  если  надо,  вызвать  —  с  завода  по¬
звонить  в  амбулаторию  и  сообщить  адрес  больного.  Видишь,  как
много  можно  сделать?!
 —  А...  танки?..  Нам  же  говорили,  что  танки  —  главное.
 —  Да.  Ремонт  танков  —  это  главное.  Но  и  люди  —  тоже
главное.
 —  Значит,  воду,  дрова,  врача...  —  как  бы  про  себя  перечис¬
лял  Савельев.
 —  Верно.  И  это  еще  не  все.  Самое  важное  для  такого  боль¬
ного  —  слово  человеческое  услышать.  Знать,  что  товарищи  по-
 255

мнят  о  нем,  не  забыли.  Человек  должен  чувствовать,  что  он  ну¬
жен.  Нужен!  Ясно?
 —  Ясно,  товарищ  дивизионный  комиссар.
 —  Тогда,  не  откладывая,  начинайте  действовать.
 —  Доложу  на  комитете,  —  каким-то  бесцветным  голосом
ответил  Савельев.
 —  Девушек  обязательно  в  эти  группы  включите.  У  них  ру¬
ки  нежнее  наших,  верно?
 Савельев  молча  кивнул  и  стал  разглядывать  ногти  на  своих
покрасневших,  с  потрескавшейся  кожей  пальцах.
 —  Что,  не  по  душе  задание?  —  спросил  Васнецов.
 Андрей  ответил  нерешительно:
 —  Да  нет...  что  же...  Задание  важное,  товарищ  дивизионный
комиссар.  Только...  мне  ведь  что  обещали?..  —  В  голосе  его
опять  прозвучала  тоска.  —  Три  танка  со  своей  бригадой  отре¬
монтируешь,  и  в  этом,  третьем,  —  на  фронт!  А  мы  четыре  да¬
ли  —  четыре  «Клима»!..  Вы  бы  посмотрели  их  до  ремонта!
Не  танки  —  лом  металлический.  Башни  заклинены,  смотровые
щели  сплющены,  гусеницы  —  вдрызг...  А  мы  их...  ну,  как  но¬
венькие!  И  что  же  получается?  Кто  к  этим  танкам  пальца  не
приложил  —  они  на  фронт,  а  мы  дрова  и  воду  таскать?  Неспра¬
ведливо  это,  товарищ  дивизионный  комиссар!
 Васнецов  встал,  прошелся  по  комнате.
 —  Послушай,  Андрей,  —  заговорил  он,  остановившись  пе¬
ред  Савельевым.  —  Могу  тебе  по  секрету  признаться:  я  ведь
тоже  на  фронт  хочу.  Военное  звание,  как  видишь,  имею.  Смог
бы  и  задачу  боевую  выполнять,  и  Ленинграда  сегодняшнего  не
видеть.  Не  видеть  ни  развалин  его,  ни  как  люди  от  голода
пухнут...  Но  должен  быть  здесь.  В  Ленинграде!
 —  Вы  секретарь  горкома,  —  упрямо  возразил  Савельев.  —
Вас  избирали.
 —  А  тебя  не  избирали?  Ты  как  членом  комитета  комсомола
стал?  Заявление,  что  ли,  в  отдел  кадров  подал?  Или  началь¬
ник  цеха  приказ  подписал?..  Нет,  Андрей,  и  тебя  избрали.
А  раз  избрали  —  о  себе  забудь.
 Васнецов  снова  прошелся  по  комнате,  снова  надел  перчат¬
ки  и  глубоко  засунул  руки  в  карманы  шинели.
 —  Ноги  замерзли,  —  смущенно  признался  он.
 —  В  валенках  надо  ходить,  —  назидательно  сказал  Королев.
 —  Не  положено,  —  усмехнулся  Васнецов.  —  Интенданты
не  выдадут.  Валенки  на  фронте  нужны.  —  И,  снова  останав¬
ливаясь  перед  Савельевым,  сказал:  —  Ты  знаешь,  Андрей,  я
ведь  раньше  тоже  на  комсомольской  работе  был.  Хочу  тебе
один  случай  рассказать.  Собрал  нас  как-то  Сергей  Миронович
256

Киров,  ну,  работников  комсомольских  райкомов.  О  задачах
комсомола  в  первой  пятилетке  речь  шла.  Индустриализация  и
коллективизация  тогда  только  начинались.  И  вот  один  парень
из  Выборгского  райкома  задает  Кирову  вопрос:  «Скажите,  Сергей
Миронович,  в  двух  словах,  как  проверить,  настоящий  ты  ком¬
сомолец  или  нет?  По  какому  показателю?»  Киров  подумал,  ус¬
мехнулся  и  говорит:  «В  двух  словах  не  сумею,  а  если  регла¬
мент  малость  увеличите  —  попробую.  Придешь,  говорит,  домой,
сядь  и  подумай,  какие  главные  задачи  перед  страной  стоят.
И  перечисли  те  дела,  которые  ты  мог  бы  сделать.  Хоть  в  уме
перечисли,  хоть  на  бумажке  выпиши,  каждое  дело  —  отдель¬
ной  строчкой.  А  потом  перечитай  и  поразмысли.  Это  вот  дело
простое.  И  как  сделать  его,  знаю,  и  отчитаться  легко.  Оставь
его,  поручи  беспартийному  или  молодому  комсомольцу.  Другое
дело  потруднее.  Для  него  подходящего  человека  найди.  А  вот
третье  —  самое  трудное,  неблагодарное  дело.  И  как  подсту¬
питься  к  нему,  не  знаешь,  и  доверить  его  не  каждому  можно,  и
со  стороны  дело  это  невидное,  неброское,  и  времени  черт  те
знает  сколько  отнимет...  Это  дело  и  бери  на  себя.  И  так  всю
жизнь.  Вот  он,  твой  главный  показатель.  Не  хочешь?  Планы
личные  нарушает?  Тогда  не  иди  в  комсомол.  А  уж  о  партии
и  говорить  нечего».  Вот  так  нас  учили,  Андрей.  Вопросы  есть?
 Какое-то  время  Савельев  молчал.  Потом  ответил:
 —  Нет  вопросов,  товарищ  дивизионный  комиссар.
 —  Тогда  иди,  действуй.
 Савельев  ушел.
 —  Ну  и  я  поехал,  Максимыч,  —  сказал  Васнецов.  —
Береги  себя.  И  скажи  коммунистам:  надо  сохранить  рабочий
класс.  Золотой  фонд  сохранить.  Без  него  мы  ничто.  Ну...  —
И  он  стал  стягивать  перчатку.
 —  Не  снимай,  не  на  балу,  —  проговорил  Королев,  протяги¬
вая  ему  руку.  —  Прощай,  Сергей  Афанасьевич.  Про  Кирова  во¬
время  вспомнил.  Я  ведь  его  хорошо  знал...  Словом,  учтем.  По¬
езжай!
 XVI
 Было  около  пяти  часов  вечера,  когда  Королев  вышел  из  про¬
ходной.
 Уже  несколько  дней  он  не  покидал  завода.  В  последний  раз
вырвался  буквально  на  час,  чтобы  проведать  больную  жену,
больше  двух  недель  не  встававшую  с  постели.
 До  этого  Анна  Петровна  ни  разу  в  жизни  не  болела,  во  вся¬
ком  случае  не  позволяла  себе  слечь,  и  в  семье  все  привыкли
к  тому,  что  она  всегда  здорова.  Да  и  сам  Королев  никогда
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
257

к  врачам  не  обращался  и  единственное,  чем  лечился,  если  чув¬
ствовал  недомогание,  —  это  крепким  чаем  с  малиновым  ва¬
реньем.
 Когда  Вера  решила  поступить  в  медицинский  институт,  отец
и  мать  беззлобно  посмеивались  над  ней,  говоря,  что  дочь  выбра¬
ла  профессию  совершенно  бесполезную  для  семьи.
 Болезни  Королев  вообще  считал  уделом  слабых,  неверно  жи¬
вущих  людей,  больше  думающих  о  себе,  чем  о  деле.  Он  был  убе¬
жден,  что  организм  человека  самой  природой  «запланирован»  на
бесперебойную  деятельность  в  течение  определенного  ряда  лет
и  «сбивать»  его  с  ритма  лекарствами  или  разными  там  сана¬
ториями  —  значит  только  идти  против  природы.
 Но  теперь  представления  Королева  о  прочности  человече¬
ского  организма  изменились.  На  его  глазах  теряли  силы  еще
совсем  недавно  здоровые,  крепкие  люди.
 Воспоминания  о  голоде,  косившем  питерцев  в  далекие  годы
гражданской  войны,  успели  выветриться  из  памяти  Ивана
Максимовича,  и  то,  что  происходило  с  людьми  в  блокаде,  спер¬
ва  казалось  ему  противоестественным.  Впервые  столкнувшись
у  себя  на  заводе  с  рабочими,  которые  жаловались,  что  не  в  си¬
лах  выстоять  смену,  он  испытывал  к  ним  не  сочувствие,
а  глухую  неприязнь.  Ему  казалось,  что  у  этих  людей  просто
не  хватает  характера,  понимания,  в  каком  положении  оказался
Ленинград,  не  хватает  воли,  чтобы  преодолеть  телесную  не¬
мощь.  К  диагнозу  «дистрофия»,  с  которым  они  возвращались  из
заводской  поликлиники,  Королев  относился  со  снисходитель¬
ным  пренебрежением,  как  и  ко  всем  мудреным  медицинским
терминам.
 Тогда,  в  октябре,  голод  только  исподволь  подбирался
к  ленинградцам,  о  случаях  смерти  от  недоедания  еще  не  было
слышно.
 Но  с  каждым  днем  голод  становился  все  острее,  и  скоро
Иван  Максимович  понял  всю  глубину  новой  опасности,  навис¬
шей  над  Ленинградом.  Смутное  чувство  неприязни  к  теряющим
силы  товарищам  сменилось  в  душе  его  всевозрастающей  тре¬
вогой  за  их  жизнь.
 Сам  Королев  за  последние  дни  тоже  заметно  ослабел,  одна
ко  по-прежнему  был  уверен,  что  его-то  ничто  не  возьмет.  Но
здоровье  жены  беспокоило  все  больше.
 Когда  в  октябре  Анна  Петровна  перебралась  из  своей  опу¬
стевшей  квартиры  на  четвертый  этаж,  к  Ксении  Ильиничне
Торбеевой,  муж  которой  еще  в  начале  войны  ушел  в  ополчение,
Королев  был  очень  доволен:  вдвоем  женщины  не  так  тосковали
да  и  помогали  друг  другу  —  по  очереди  ходили  в  магазин
258

за  продуктами,  доставали  дрова  для  печурки,  готовили  скуд¬
ную  еду.  Иван  Максимович  время  от  времени  забегал  к  Торбе-
евым,  там  было  все  в  порядке.
 Но  однажды  он  застал  жену  в  постели.  Ксения  Ильинична
отозвала  его  на  кухню  и,  понизив  голос,  сообщила,  что  Анна
Петровна  внезапно  потеряла  сознание;  врач  сказал,  что  недо¬
едание  обострило  сердечно-сосудистое  заболевание,  которое  на¬
зывается  «коронарная  недостаточность»,  прописал  лекарства  и
советовал  поместить  Анну  Петровну  в  стационар.
 Больницы,  однако,  были  переполнены.  К  тому  же  Анна
Петровна  и  слышать  о  больнице  не  хотела.  «От  голода  не  вы¬
лечишь»,  —  говорила  она.
 Иван  Максимович  стал  регулярно,  раз  в  четыре-пять  дней,
проведывать  жену,  благо  дом,  где  жили  Королевы  и  Торбеевы,
находился  на  той  же  улице  Стачек,  что  и  завод,  хоть  и  ближе
к  Нарвской.  Обычно  приносил  с  собой  несколько  сухарей  —
часть  своего  пайка.  Тоненькие  ломтики  хлеба  он  сушил  на
железной  печурке  в  общежитии  и  откладывал  для  жены,  наде¬
ясь  хоть  чем-то  помочь  ей.  Но  Анна  Петровна  таяла  буквально
на  глазах.  За  какие-то  три  недели  она  превратилась  в  малень¬
кую,  сухонькую  старушку  и  теперь  уже  почти  не  вставала  с  по¬
стели.
 Веру  Королев  не  видел  уже  давно.  Он  понимал,  что,  рабо¬
тая  на  другом  конце  города,  часто  навещать  мать  она  не  мо¬
жет.  Иван  Максимович  и  сам  в  последнее  время  с  трудом  выры¬
вался  с  завода.
 Сегодня  у  него  план  был  такой:  сначала  посетить  фрезе¬
ровщика  Губарева  и  токаря  Егорова,  которые  уже  несколько
дней  не  выходили  на  работу,  а  потом  зайти  к  жене.
 Такие  ясе  задания  получили  и  другие  члены  парткома.  Каж¬
дому  дали  по  два-три  адреса.  Обойти  большее  количество  квар¬
тир  было  трудно:  трамвай  в  этом  районе  не  ходил,  а  сил  и
у  членов  парткома  оставалось  совсем  уже  не  так  много...
 Губарев  жил  тоже  на  улице  Стачек,  километрах  в  полутора
от  завода.  Королев  прошел  под  виадуком,  где  был  контрольно¬
пропускной  пункт,  и  двинулся  по  пустынной  улице  дальше.
 Неподвижно  стоял  безжизненный,  полузанесенный  снегом
трамвай.  Ветер  завывал  в  пустых  глазницах  вагона,  раскачи¬
вал  обрывки  свисавших  со  столба  проводов.  Из-под  снега  тор¬
чали  выгнутые,  заиндевевшие  рельсы.
 Королев  шел  медленно,  стараясь  ровно  и  глубоко  дышать.
Как  ни  трудно  было  признаться  в  этом  самому  себе,  но  Иван
Максимович  чувствовал,  что  ходить  ему  стало  тяжелее.
 Несколько  дней  назад  в  бане,  где  горячая  вода  бежала  из
17*
 259

кранов  тоненькой  нитеобразной  струйкой,  он,  с  трудом  стянув
валенки  и  размотав  портянки,  с  удивлением  заметил,  что  ноги
у  него  стали  неестественно  толстыми,  точно  разбухшими.  Иван
Максимович  попытался  убедить  себя,  что  они  просто  «затекли»
оттого,  что  вот  уже  несколько  дней  он  не  снимал  валенок.  Но
понимал,  что  дело  не  в  этом.
 Сейчас,  медленно  шагая  по  тропинке,  протоптанной  в  снеж¬
ных  сугробах,  Королев,  пожалуй,  впервые  ясно  осознал,  что  и
его  силы  не  беспредельны:  голова  кружилась,  появилась  одыш¬
ка,  точно  шел  он  не  по  ровной  земле,  а  взбирался  на  гору...
 Иван  Максимович  подумал,  что,  может  быть,  стоит  прежде
всего  зайти  к  Торбеевой,  проведать  жену,  отдать  сухари.  Но  тут
же  прогнал  эту  мысль,  боясь,  что,  оказавшись  дома,  расслабится
и  у  него  не  хватит  сил  выполнить  партийное  поручение.
 Хотя  Королев  даже  про  себя  никогда  не  произносил  таких
громких  слов,  как  «долг»,  «святая  обязанность»,  не  было  в  его
жизни  случая,  чтобы  он  не  выполнил  того,  что  мысленно  на¬
зывал  простым  словом  «дело».
 ...Дом,  в  котором  проживал  Губарев,  Иван  Максимович  ра¬
зыскал  с  трудом.  Войдя  в  занесенный  снегом  двор,  постарался
определить,  в  каком  подъезде  находится  нужная  ему  восемна¬
дцатая  квартира.  Дом  был  большой,  на  металлических  таблич¬
ках  над  дверьми  подъездов,  где  обычно  обозначались  номера
квартир,  налип  снег.
 Иван  Максимович  наугад  открыл  дверь  в  один  из  подъездов.
Там  было  темно  и  пусто.  Вытащив  из  кармана  плоский  элек¬
трический  фонарик  еще  довоенного  производства,  осветил  лест¬
ницу  с  покрытыми  инеем  каменными  ступенями,  потом  двери
квартир.  Ему  повезло  —  на  одной  из  дверей  значился  номер
14.  Восемнадцатая  должна  была  находиться  в  этом  же  подъ¬
езде,  только  выше,  на  втором  или  третьем  этаже.  Не  гася  фо¬
нарика,  Иван  Максимович  стал  медленно  подниматься  по  лест¬
нице.
 Дверь  в  квартиру  Губарева  оказалась  незапертой.  Убедив¬
шись  в  этом,  Королев  все  же  постучал  на  всякий  случай.  Но  ни
голоса,  ни  шагов  не  услышал.  Вошел  в  захламленную  перед¬
нюю.  Две  расположенные  одна  против  другой  двери  вели,  оче¬
видно,  в  комнаты.  Иван  Максимович  подошел  к  одной  из  две¬
рей,  опять  постучал.  И  опять  никто  ему  не  откликнулся.  На¬
жал  на  ручку,  но  дверь  была  заперта.  Направился  к  другой
двери,  толкнул  ее,  дверь  с  легким  скрипом  отворилась.
 Первое,  что  увидел  Королев,  был  квадратный  обеденный
стол,  заваленный  грязной  посудой;  на  дальнем  его  конце  стоя¬
260

ла  зажженная  коптилка.  Потом  разглядел  кровать  и  на  ней
человека.
 Подойдя  ближе,  он  узнал  Губарева.  Тот  лежал  на  спине  с  за¬
крытыми  глазами.  На  мгновение  Королеву  показалось,  что  Гу¬
барев  мертв.  Только  приглядевшись,  он  успокоился:  наглухо
застегнутая  телогрейка,  в  которую  был  одет  Губарев,  едва  за¬
метно  поднималась  и  опускалась  на  груди  —  значит,  дышал.
 Иван  Максимович  знал  Губарева  почти  четверть  века.  Тог
был  еще  не  стар.  Во  всяком  случае,  лет  на  десять  моложе  са¬
мого  Королева.  Когда  они  впервые  встретились  на  заседании
большевистской  фракции  завкома,  взявшего  в  свои  руки  фак¬
тическое  управление  заводом  сразу  же  после  революции,  еще
до  национализации,  Губареву  не  было  и  двадцати  пяти.  По¬
том  он  стал  одним  из  опытнейших  фрезеровщиков  завода,  не
раз  избирался  в  бюро  цеховой  партийной  организации.
 Королев  вспомнил,  что  Губарева  в  шутку  называли  аристо¬
кратом,  потому  что  даже  в  цеху  он  носил  галстук  и  сорочку,
сверкавшую  белизной  из-под  синей  спецовки.  А  теперь  вот  этот
человек  лежал  на  смятой  постели  в  ватнике,  валенках  и  надви¬
нутой  на  лоб  шапке-ушанке,  небритый,  с  заострившимся  носом
и  ввалившимися  щеками.
 —  Маркелыч!  —  тихо  окликнул  его  Королев.
 Губарев  не  шевельнулся.
 Королев  осторожно  потряс  за  плечо.
 —  Слышь,  Маркелыч!..
 Губарев  открыл  глаза.  В  них  не  отразилось  ни  удивления,  ни
радости.  Несколько  мгновений  он  пустым,  остановившимся  взо¬
ром,  казалось  не  узнавая,  глядел  на  Королева  и  наконец,  мед¬
ленно  шевеля  губами,  проговорил:
 —  Ты,  что  ли,  Иван  Максимыч?
 —  А  кто  же  —  дух  святой  вместо  меня,  что  ли?  —  грубовато
ответил  Королев.
 —  А  я  вот...  помираю.
 —  Помереть  успеешь,  —  не  меняя  тона,  сказал  Королев,  —
а  пока  живой,  в  могилу  не  торопись.  —  Кивнул  на  стоявшую  в
углу  железную  печку  и  добавил:  —Видишь,  топить-то,  наверно,
нечем,  а  ты  расход  досок  на  гробы  собрался  увеличивать.  Не  по-
хозяйски  рассуждаешь.
 Губарев  едва  заметно  усмехнулся.
 —  Нынче  и  без  гробов  похоронят,  —  тихо  произнес  он.
 —  Ты  вот  что  мне  скажи,  дорогой  друг-товарищ,  —  продол¬
жал  Королев,  присаживаясь  возле  Губарева  на  край  кровати,  —
почему  на  завод  пятый  день  не  являешься?  В  прогульщики  на
старости  лет  подался?
 261

Он  говорил  требовательно,  будто  не  замечая  состояния  Губа¬
рева.
 —  Ты  что,  Максимыч?  —  на  этот  раз  уже  несколько  громче
ответил  Губарев.  —  Сам,  что  ли,  не  видишь?
 —  А  что  я  вижу?  Что?  Лежит  на  грязной  постели  знатный
фрезеровщик  Губарев  Василий  Маркелович  и  почивает!
 Королеву  стоило  огромных  усилий  говорить  с  обессилевшим
человеком  таким  тоном.  Но  подсознательно  он  чувствовал,  что
иначе  сейчас  с  Губаревым  разговаривать  нельзя.
 —  Оголодал  я,  Максимыч,  —  сказал  Губарев,  и  голос  его
дрогнул.
 —  А  мы-то  ананасы  с  рябчиками  жрем,  что  ли?  Такую  же,
как  и  ты,  карточку  получаем,  —  сердито  произнес  Королев.
 —  Потерял  я  карточку  свою  или  в  очереди  украли.
 —  Почему  не  заявил?
 —  Смеешься,  что  ли?  Кто  теперь  в  Ленинграде  карточки
восстанавливает?  —  горько  усмехнулся  Губарев.
 —  А  на  завод  почему  не  ходишь?  Не  подкормили  бы  тебя,
что  ли?
 —  Сил  нет,  Максимыч!  Не  дошел  до  завода,  упал,  потом  еле
домой  добрался.  Соседи  вот  уехати,  к  родственникам  куда-то
перебрались,  на  Петроградскую.  Пять  сухарей  оставили  да  кусок
клея  столярного.  Ими  эти  четыре  дня  жил...  А  теперь  —  все.
Конец.  Не  пришел  бы  ты  —  наверное,  и  глаз  бы  уже  не  открыл.
 —  Ну  и  хрен  с  тобой,  помирай,  коли  такой  квелый!  —  бурк¬
нул  Королев  и,  встав  с  кровати,  заходил  по  комнате,  чувствуя,
как  трудно  ему  передвигать  отяжелевшие  ноги.
 —  На  заводе-то  как,  Максимыч,  а?  —  тихо  спросил  Гу¬
барев.
 —  На  заводе?  А  тебе-то  что?!  Ты  ведь  на  тот  свет  переез¬
жать  собрался!  —  сказал  Королев.  —  Там,  на  том  свете,  во
фрезеровщиках  сильная  нехватка  ощущается,  спеши  давай!
 —  Я  тебя  спрашиваю:  на  заводе  как?  —  настойчиво  повто¬
рил  Губарев.
 —  Танки  ремонтируем,  пушки,  —  ответил  Королев,  подходя
к  кровати.  —  Про  семидесятишестимиллиметровую  пушечку  при¬
ходилось  слышать?
 —  Издеваешься?  —  уже  со  злостью  в  голосе  проговорил  Гу¬
барев.
 —  Зачем  издеваться?  Ты  спрашиваешь  —  я  отвечаю.  Хо¬
чешь  —  подробнее  расскажу.  С  «салазками»  опять  дело  не  ла¬
дится.  Глубокое  сверление  подводит.
 —  Портачат!  —  как  бы  про  себя  произнес  Губарев.
 —  А  кому  работать?  Мальчишки  одни...  Ведь  расточить  от¬
262

верстия  по  тысяче  двести  миллиметров  глубиной  да  с  точностью
до  микрона  не  так  просто...  Товарищ  Губарев,  конечно,  это  умел.
Да  ведь  нет  его,  товарища  Губарева,  он  где-то  у  райских  врат
стоит,  своей  очереди  на  вход  дожидается...
 Губарев  молчал.  Но  Королев  понял,  что  задел  верную  струн¬
ку  в  душе  этого  обессилевшего  человека,  считавшегося  непре¬
взойденным  мастером  своего  дела.
 —  Промашку  мы  дали,  Иван  Максимыч,  —  сказал  Губарев,  —
что  перед  войной  эти  пушки  недооценили.
 Губарев  был  прав.
 Незадолго  до  войны  по  настоянию  ведавшего  в  Красной  Ар¬
мии  вопросами  артиллерии  Кулика  на  ряде  заводов,  в  том  чис¬
ле  и  на  Кировском,  прекратили  выпуск  некоторых  артиллерий¬
ских  систем  как  якобы  несовременных,  в  том  числе  и  76-мил¬
лиметровых  орудий.
 После  того  как  в  начале  июля  ГКО  принял  решение  вновь
развернуть  производство  этих  пушек,  из  заводских  архивов
были  срочно  извлечены  чертежи  и  прочая  техническая  доку¬
ментация.  Конструкторы  стали  вносить  необходимые  усовершен¬
ствования,  Леонид  Андреевич  Монаков  —  ветеран  артиллерийско¬
го  дела  на  Кировском  —  с  жаром  взялся  за  восстановление
нарушенного  производственного  процесса.  Но  драгоценное  время
было  потеряно.  Наладить  серийное  производство  пушек  можно
было  лишь  на  основе  кооперации  почти  с  сотней  различных  пред¬
приятий  Ленинграда.  С  помощью  горкома  партии  эта  сложней¬
шая  задача  была  решена.  Однако  возникла  новая  острая  проб¬
лема  —  проблема  кадров:  ведь  уже  в  первый  месяц  войны  де¬
вять  тысяч  квалифицированных  рабочих  завода  ушли  на  фронт
или  были  эвакуированы  в  тыл...
 —  Ошибки  подсчитывать  после  войны  будем,  —  пробурчал
Королев.
 —  Я-то  уж  не  буду,  —  безнадежно  вымолвил  Губарев.
 Королев  просунул  куда-то  в  глубь  своих  бесчисленных  оде¬
жек  руку,  вытащил  старинные  карманные  часы,  взглянул  на
них  и  сухо  сказал:
 —  Ладно,  приступим  к  делу.  Я  к  тебе  по  поручению  парт¬
кома  явился.  У  тебя  партбилет  при  себе?
 —  Чего?  —  удивленно  и  вместе  с  тем  встревоженно  пере¬
спросил  Губарев.
 —  Партбилет,  говорю,  где  хранишь?  —  громче  повторил  Ко¬
ролев.
 —  При  себе,  где  же  еще?!  —  ответил  Губарев,  инстинктив¬
но  поднося  руку  к  груди.
 —  Может,  мне  сдашь?
 263

— 	Это  еще  чего?!  —  угрожающе,  внезапно  окрепшим  голо¬
сом  проговорил  Губарев.
 —  Ну  чего  чего...  Ты  же  на  тот  свет  собрался,  квартира
пустая...
 — 	Живой  я  еще,  живой!  —  воскликнул  Губарев.  —  Пока
жив,  никто  права  не  имеет...  —  И  повернулся  спиной  к  Коро¬
леву,  прижав  ладони  к  груди.
 —  Да  ты  чего  взбеленился-то,  Маркелыч?  —  со  спокойной
усмешкой  спросил  Королев.  —  Что  я,  насильно,  что  ли,  отби¬
рать  буду?  Нет  у  меня  таких  прав.  А  вот  удостовериться,  что
билет  при  тебе,  и  насчет  взносов  —  это  мое  право  как  члена
парткома.  Ну,  давай  покажи!
 Губарев  медленно  перевернулся  на  спину  и  недоверчиво  взгля¬
нул  на  Королева.
 —  Ты...  чего  задумал,  Максимыч?  —  почти  прошептал  он.
 —  Ничего  я  не  задумал.  Проверю  взносы  и  отдам,  —  твердо
ответил  Королев.
 —  Ну...  —  произнес  Губарев,  —  ну...  —  И  стал  медленно
расстегивать  ватник.
 Вытащил  партбилет  и  нерешительно  протянул  Королеву.  По¬
том  приподнялся,  спустил  ноги  с  постели  и  сел,  готовый  в  лю¬
бой  момент  выхватить  партбилет  обратно.
 Делая  вид,  что  ничего  не  замечает,  Королев  отошел  к  столу,
раскрыл  партбилет  и  при  свете  коптилки  медленно  прочел
вслух:
 — 	«Губарев  Василий  Маркелович...  год  рождения  тысяча  во¬
семьсот  девяносто  пятый.  Время  вступления  в  партию  —  тысяча
девятьсот  шестнадцатый...»  Все  верно.
 Он  перелистал  странички  партбилета,  закрыл  его  и  сказал:
 —  И  со  взносами  более  или  менее  в  норме  —  по  сентябрь
включительно...  Пора  за  октябрь  —  ноябрь  платить.
 —  Давай  сюда!  —  резко  сказал  Губарев  и  встал  с  постели.
Пошатнулся,  но  устоял  на  ногах.
 —  Слушай,  Маркелыч,  а  ты  не  помнишь,  как  старые  парт¬
билеты  выглядели?  —  неожиданно  спросил  Королев.  —  Хочу
вспомнить  и  не  могу.  Память  стариковская.  Ты  помоложе...
 —  Какие  старые?  —  не  спуская  настороженного  взгляда
с  Королева,  переспросил  Губарев.
 —  Ну,  какие,  какие!  После  Октябрьской  членам  партии  но¬
вые  выдали,  в  том  числе  и  нам  с  тобой.  А  вот  какие  до  этого
были,  ну,  после  Февральской?
 —  Не  помнишь?  —  задумчиво  проговорил  Губарев.  —  А  я
помню.  Красные  такие.  Четвертушка  картона.
 —  А  куда  же  марки-то  клеили?
 264

—  Ты  и  впрямь  постарел,  Максимыч,  —  пожал  плечами
Губарев.  —  На  обороте  клеточки  были...  Там  районный  казначей
и  отмечал.  А  марки  уж  потом  ввели,  после  обмена.
 —  Верно,  —  усмехнулся  Королев.  —  Хорошая  у  тебя,  вы¬
ходит,  память,  Василий  Маркелыч.  Все,  значит,  помнишь.  И  как
в  партию  вступал,  и  как  Юденича  бил,  и  как  с  продотрядами
в  Поволжье  ездил,  и  как  завод  после  разрухи  восстанавливал...
все  помнишь,  а?
 —  Ну,  помню...  —  угрюмо  произнес  Губарев,  все  еще  не  по¬
нимая,  куда  клонит  Королев.
 —  Значит,  все  помнишь...  Но  вот  одно  забыл.  Что  комму¬
нисты  во  время  войны  не  умирают  в  постелях.  В  бою,  у  стан¬
ка  —  да!  Но  лежать  и  ждать  смерти?!
 Губарев  молчал.
 —  Держи,  —  сказал  Королев,  возвращая  ему  партбилет.
 Губарев  взял  его.
 И  тогда  Королев,  положив  руку  на  плечо  Губарева,  тихо
продолжил:
 —  Вася!  Друг!  Партия  тебя  зовет!  На  завод  зовет!  С  парт¬
билетом,  если  уж  умирать,  то  на  посту  положено,  так  ведь
нас  учили?  И  мы  молодых  так  учим!  А  у  тебя  что  же  полу¬
чается?  В  постели?!
 Губарев  запрятал  партбилет  под  ватник.
 —  Не  дойду  я,  Ваня,  —  с  сомнением  проговорил  он.
 —  Дойдешь!  —  убежденно  сказал  Королев.  —  Слушай,  —
неожиданно  для  самого  себя  добавил  он,  —  я  тебе  сейчас  сухой
паек  выдам.  Вот,  держи!
 И,  сунув  руку  в  карман,  вытащил  один  из  сухарей,  предна¬
значенных  жене.
 —  Ты...  ты...  —  делая  шаг  назад,  пробормотал  Губарев,  —
это...  как?  От  себя  отрываешь?
 —  В  благотворители  не  записывался,  —  нарочито  грубо  от¬
ветил  Королев,  —  да  и  капиталами  не  располагаю.  Это...  тебе
партком  посылает.  Ну,  бери!
 Губарев  схватил  сухарь  и  впился  в  него  зубами.  Откусил
кусок,  проглотил,  почти  не  разжевывая,  и  вдруг  опустил  руку.
 —  Прости,  Ваня,  —  сказал  он  виновато.  —  Как  зверь,  на
еду  кидаюсь.  Отощал.
 —  Жуй,  не  стесняйся.  А  я  пойду.  Мне  еще  жену  проведать
надо.  —  Помолчал  и,  глядя  в  глаза  Губареву,  спросил:  —  Зав¬
тра  придешь?
 —  Сегодня  пойду,  —  тихо  ответил  Губарев.  —  Сухарь  доем
и  пойду.
 —  До  виадука  по  тропке  иди,  —  посоветовал  Королев,  —
265

снегу  намело  много.  А  там  уж  совсем  недалеко...  На  твой  ста¬
нок  парнишку  одного  поставили.  Парень  смышленый,  но  опыта
нет,  третий  разряд.  Чем  скорее  придешь,  тем  меньше  браку  на¬
делает.,.
 Взял  Губарева  за  плечи,  на  мгновение  притянул  к  себе,  кру¬
то  повернулся  и  вышел.  На  темной  лестничной  площадке  почув¬
ствовал,  что  у  него  снова  закружилась  голова.  «Иди,  Максимыч,
иди!»  —  мысленно  приказал  он  себе  и,  освещая  путь  фонари¬
ком,  сделал  шаг  вперед  к  лестнице.
 Спустившись  во  двор,  Королев  осмотрелся.  По  тропинке
между  сугробами  медленно  шла  пожилая  женщина.  В  одной
руке  она  несла  ведро,  в  другой  чайник.  Сделав  несколько  ша¬
гов,  останавливалась,  ставила  ведро  и  чайник  в  снег,  выпрям¬
лялась,  отдыхая,  потом  снова  тащила  свою  ношу.
 Королев  поднял  воротник,  глубже  надвинул  на  лоб  шапку-
ушанку.  Вдруг  почувствовал,  как  он  голоден.  Инстинктивно  на¬
щупал  лежавшие  в  ватнике  сухари,  но  тут  же,  точно  прикоснув¬
шись  к  раскаленному  железу,  выхватил  руку  из  кармана.
 На  улице,  как  и  раньше,  было  пустынно.  Казалось,  что  яр¬
кие  звезды  мерцают  над  вымершим  городом.  Королев  шел  по
тропинке  в  снегу  и  думал  о  том,  что  должен  найти  в  себе  силы
заставить  подняться  с  постели  еще  одного  человека  —  токаря
Егорова,  конечно,  если  тот  жив...
 В  полутьме  он  разглядел,  что  навстречу  движется  странная
группа  людей.  Шедший  впереди  тащил  за  собой  на  веревке  санки,
на  которых  лежал  какой-то  длинный  ящик.  Двое  других,  со¬
гнувшись,  поддерживали  ящик  сзади.
 Иван  Максимович  не  раз  видел  расклеенные  по  городу  объ¬
явления  с  предложениями  обменять  разные  вещи,  в  том  числе  и
мебель,  на  продукты  и  решил,  что  на  санках  везут  что-то,  пред¬
назначенное  для  обмена.  Но  когда  люди  с  санками  приблизи¬
лись,  он  понял,  что  за  ящик  они  везут.  Это  был  гроб.  Тащила
его  женщина,  повязанная  по  самые  глаза  большим  платком.
Она,  видимо,  из  последних  сил  передвигала  ноги.  А  сзади,  под¬
держивая  свисающий  с  маленьких  санок  гроб,  семенили  двое  ре¬
бятишек.
 Королев  отступил  в  сторону,  в  сугроб:  на  узкой  тропинке
было  не  разойтись.  Женщина  прошла  мимо,  казалось,  не  заме¬
тив  его.
 Иван  Максимович  тихо  спросил:
 —  Кого  хоронишь-то,  мать?
 Она  остановилась,  но  не  обернулась,  стояла  точно  оцепенез.
 —  Кого  хоронишь,  спрашиваю?  —  повторил  Королев.
 266

На  этот  раз  женщина  повернула  к  нему  голову,  свободной
рукой  приподняла  почти  закрывавший  ей  глаза  платок,  и  Коро¬
лев  увидел,  что  она  еще  не  стара,  хотя  над  переносицей  залегли
две  глубокие  морщины.
 —  Муж?  Отец?  —  кивнул  он  на  гроб.
 —  Муж,  —  почти  беззвучно  ответила  она.
 Двое  ребят  стояли  теперь  неподвижно,  их  маленькие  гла¬
зенки  из-под  нависших  платков  были  устремлены  на  Королева.
 —  Отчего  помер-то?  —  спросил  Иван  Максимыч  и  тут  же
понял,  что  вопрос  нелеп.
 Женщина  чуть  скривила  в  горькой  усмешке  свои  тонкие  по¬
трескавшиеся  губы:
 —  Отчего  помирают  сейчас  люди?..
 —  Понимаю.  Прости,  —  проговорил  Королев.  —  Где  рабо-
тал-то  муж?
 —  На  Кировском.
 —  Значит,  у  нас...  В  каком  цеху?
 —  В  механическом.
 —  А  фамилия?  —  настороженно  спросил  Королев.
 —  Волков.
 Нет,  Волкова  из  механического  Королев  не  знал.  На  заводе
работали,  очевидно,  десятки  Волковых.  И  все-таки  то,  что  умер¬
ший  был  кировцем,  болью  отозвалось  в  его  сердце.  «Значит,
еще  одного  не  уберегли,  еще  одного  отдали  голодной  смер¬
ти»,  —  подумал  Иван  Максимович.
 —  Где  хоронить-то  будешь?  Куда  везешь?  —  спросил  он.
 —  Управхоз  квартиры  обходил...  —  ответила  женщина,  —
адрес  дал...  на  случай,  если  помрет  кто,  сказал,  куда  везти...
а  оттуда,  сказал,  их  уже  всех  вместе  свозить  будут...  не  знаю
куда...  на  Красненькое,  наверное...  в  могилу...  братскую.
 Говорила  она  отрывисто,  точно  с  усилием  выталкивая  слова.
А  глаза  были  сухи.  На  лицах  ребят  —  тоже  ни  слезинки.  Огля¬
нулась  на  гроб  —  не  сполз  ли  с  санок  —  и  шагнула  вперед.
Королев  знал,  что  Красненькое  кладбище  —  в  конце  улицы
Стачек.
 —  Погоди,  —  сказал  он,  сам  не  сознавая,  зачем  останавли¬
вает  женщину,  —  ребят-то  у  тебя  сколько  осталось?
 —  Сколько  видишь.  Двое.
 —  Мальчики?
 —  Девчонки.
 Женщина  снова  потянула  веревку.  Сани  со  скрипом  сдвину¬
лись  с  места.  Девочки  взялись  за  гроб,  подталкивая  его  сзади.
 Королев  вылез  из  сугроба  на  тропинку  и  нагнал  их.  Нащу¬
пав  в  кармане  оставшиеся  сухари,  он,  не  вынимая  руки,  раз¬
267

ломил  один  из  сухарей  пополам,  затем,  вытащив  половинку,
снова  разломил  ее  надвое  и,  склонившись  над  согнутыми  спин¬
ками  детей,  сказал  внезапно  севшим,  хриплым  голосом:
 —  Держите,  девчата.
 Мать  не  обернулась..  Она  продолжала  тянуть  санки  с  гробом.
Но  девочки  остановились  и  с  трудом  повернули  к  Королеву
укутанные  платками  головки.
 —  Держите,  говорю,  ну!  —  повторил  Иван  Максимович,  про¬
тягивая  на  раскрытой  ладони  два  кусочка  сухаря.
 Он  отвернулся,  чтобы  не  видеть  детских  глаз,  и  только  по
прикосновению  пальцев  к  ладони  понял,  что  сухари  девочки
взяли.
 Так  и  не  взглянув  больше  назад,  Королев  пошел  по  тро¬
пинке  своим  путем  —  к  Нарвской...
 ...Егорова  он  не  застал.  Соседи  сказали,  что  его  еще  третьего
дня  увезли  в  больницу.  Оказалось,  что  дом  этот  был  заселен
в  основном  кировцами,  но  большинство  квартир  сейчас  пусто¬
вало  —  люди  эвакуировались  в  Челябинск.
 Спускаясь  по  лестнице,  Королев  встретил  поднимавшихся  на¬
верх  двух  девушек  и  парня  с  красными  повязками  на  рукавах.
Девушки  несли  ведра  с  водой,  парень  —  охапку  дров.
 Иван  Максимович  прижался  к  лестничным  перилам,  чтобы
дать  им  пройти,  но  парень  неожиданно  остановился  и  сказал:
 —  Здравствуйте,  товарищ  Королев!
 —  Здорово,  —  ответил  тот.  —  А  ты  что,  кировский?
 —  Все  мы  кировские,  —  сказал  парень,  прижимая  к  груди
дрова.
 —  Давай  быстрее,  Валерий,  не  задерживайся!  —  крикнула
уже  сверху  одна  из  девушек  и  добавила:  —  От  комитета  ком¬
сомола  мы!
 «Значит,  комсомольцы  тоже  действуют»,  —  удовлетворенно
подумал  Королев.  Это  несколько  подняло  его  настроение.
 Задание  парткома  он  выполнил,  теперь  можно  было  зайти
домой.  Посмотрел  на  часы:  четверть  восьмого.  Нужно  торо¬
питься.
 Выйдя  из  подъезда,  Иван  Максимович  решил  идти  побыст¬
рее,  но  уже  после  двух  десятков  шагов  почувствовал  одышку
и  понял,  что  такой  темп  ему  не  под  силу.  «Сдаешь,  старик!»  —
подумал  он  с  какой-то  злобой.  Всегда  считавший,  что  характер
человека,  его  воля  способны  победить  физический  недуг,  Коро¬
лев  был  подавлен  сознанием  собственной  слабости.  Невозможно
было  примириться  с  тем,  что  от  лишнего  куска  хлеба,  тарелки
дрожжевого  супа  и  нескольких  ложек  каши  зависит  способность
268

активно  работать.  Это  унижало,  порождало  чувство  неприязни
к  самому  себе.
 Her,  Королев  не  боялся  смерти.  Он  боялся,  что  у  него  не  хва¬
тит  сил  жить  так,  как  жил  до  сих  пор,  —  нести  то,  что  слиш¬
ком  тяжело  другим,  крепко  стоять  на  ногах,  когда  другие  го¬
товы  упасть.  Но  где  же  предел  страданиям?  Когда  же  прорвут
блокаду?  Если  сегодня  Губареву  помог  он,  Королев,  то  кто  ока¬
жется  в  силах  помочь  ему  самому?!
 Поглощенный  этими  тревожными  мыслями,  Иван  Максимо¬
вич  медленно  шел  по  улице  Стачек.
 Небо  затянулось  облаками,  звезды  исчезли,  пошел  снег.  Он
падал  медленно,  крупными  хлопьями,  покрывая  черные  от  гари
сугробы,  и,  казалось,  укутывал  белым  саваном  все  —  дома
с  темными  окнами,  баррикады,  мертвые,  изрешеченные  оскол¬
ками  снарядов  трамваи...
 Добравшись  наконец  до  своего  дома,  Иван  Максимович  не
сразу  вошел  в  подъезд.  Чтобы  подняться  на  четвертый  этаж,
нужно  было  собраться  с  силами.  Несколько  минут  стоял,  присло¬
нившись  к  стене,  хватал  ртом  морозный  воздух.  Правую  руку
держал  в  кармане,  зажав  в  ладони  заледеневшие  сухари,  чтобы
они  хоть  немного  согрелись.
 Наконец  дыхание  стало  ровнее,  и  Королев,  включив  фона¬
рик,  стал  медленно  подниматься  по  лестнице.  На  площадке
второго  этажа,  у  своей  квартиры,  он  остановился,  зачем-то  по¬
дергал  за  ручку  дверь.  Затем  продолжал  путь  наверх.
 Достигнув  наконец  четвертого  этажа,  снова  постоял  немного,
стараясь  унять  одышку.  Потом  постучал.
 Никто  ему  не  ответил.  Иван  Максимович  подумал,  что  Ксе¬
ния,  очевидно,  на  кухне  и  не  слышит  там  стука,  а  жена,  воз¬
можно,  спит.  Постучал  сильнее.
 Наконец  дверь  отворилась.  На  пороге  с  коптилкой  в  руке
стояла  Торбеева.
 —  Здорово,  Ксюша,  зашел  проведать!  —  сказал  Королев.
 Но  она  почему-то  молчала  и  стояла,  не  двигаясь,  не  пригла¬
шая  войти.
 —  Да  что  с  тобой,  Ксения  Ильинична?  Не  узнаешь  сво¬
их?  —  удивился  Королев.  —  Пойдем,  а  то  совсем  квартиру  вы¬
студишь.
 —  Не  надо,  Иван  Максимович,  не  ходи,  —  почти  шепотом
проговорила  Торбеева.
 Королева  охватил  страх.  Мысль,  которая,  как  это  ни  странно,
почему-то  ни  разу  не  приходила  ему  до  сих  пор  в  голову,  вне¬
запно  пронзила  его.
 —  Уйди!  —  крикнул  он,  не  узнавая  своего  голоса,  и,  рез¬
269

ко,  даже  грубо  отодвинув  Ксению  Ильиничну  плечом,  бросился
в  комнату,  где  обычно  лежала  Анна.  Там  было  темно.  Королев
выхватил  из  кармана  фонарик,  но  никак  не  мог  нащупать  не-
гнущимися  пальцами  кнопку.
 Наконец  это  удалось  ему.  Лучик  света  ударил  в  пол.  Ко¬
ролев  поднял  фонарь  и  осветил  угол,  где  стояла  кровать.
На  мгновение  у  него  отлегло  от  сердца:  Анна  Петровна,  как
обычно,  лежала,  укрытая  одеялом.
 —  Анна!  Анюта!  —  еле  слышно  позвал  он.  Что-то  сжало
ему  горло.
 Анна  Петровна  не  шевельнулась.
 «Она  спит,  спит...  заснула,  —  стучало  в  его  висках.  —  Она
просто  заснула,  и  Ксения  закрыла  ее  с  головой,  чтобы  было
теплее...»
 —  Анна!  Нюша!  —  позвал  он  уже  громче  и,  шагнув  к  по¬
стели,  прстянул  руку,  чтобы  приподнять  одеяло.
 —  Не  надо,  Иван!  —  раздался  за  его  спиной  голос  Ксении.
Рука  Королева  повисла  в  воздухе.  Он  медленно  обернулся.
 —  Что?..  Что  не  надо?..
 Ксения  Ильинична  подошла  к  нему,  взяла  за  рукав  ватника
и  потянула  за  собой  к  двери.
 —  Да  ты...  ты  что?!  —  крикнул  Королев.
 Он  вырвался,  бросился  к  кровати,  отдернул  одеяло  и  увидел
плотно  сомкнутые,  не  дрогнувшие  от  луча  света  веки  Анны,  ее
восковое  лицо,  ставшее  совсем  маленьким,  сморщенным  и  поси¬
невшим,  полураскрытые  неподвижные  губы.
 —  Когда?..  —  сдавленным  голосом  спросил  наконец  Ко¬
ролев.
 —  Недавно.  Часа  два  назад.  Вот...  смотри.  Я  остановила
часы...  по  старому  обычаю.
 Ксения  Ильинична  подняла  коптилку,  и  Королев  увидел  на
стене  часы-ходики.  Маятник  был  неподвижен.  Стрелки  показы¬
вали  десять  минут  седьмого.  Однако  Королеву  показалось,  что
часы  идут  —  он  отчетливо  слышал  их  стук.
 —  А  часы-то...  идут,  —  проговорил  он,  не  отдавая  себе  от¬
чета  в  смысле  произносимых  им  слов.
 —  Это  радио,  Ваня,  метроном,  —  донесся  до  него  будто  из¬
далека  голос  Ксении.
 Королев  опустил  руку  в  карман,  вытащил  остатки  сухарей.
 —  А  я  вот...  я  вот...  принес...  принес...  —  повторял  он  с  ка¬
ким-то  тупым,  безысходным  недоумением.
 И  вдруг  в  голове  его  мелькнула  отчетливая,  трезвая  мысль:
«Она  умерла  в  десять  минут  седьмого.  В  это  время  я  был  у  Гу¬
барева.  Если  бы  я  пошел  не  к  нему,  а  прямо  сюда,  то...»
 270

И,  будто  поняв,  о  чем  он  думает,  Ксения  Ильинична  ска¬
зала  :
 —  Если  бы  пришел  раньше...  ну,  пораньше...
 —  Не  мог,  —  резко  ответил  Королев.  —  Дело  было.  —  И  еще
резче,  точно  убеждая  самого  себя,  повторил:  —  Не  мог!
 —  Она  совсем  не  мучилась,  Ваня...  будто  заснула...
 —  Что?  —  переспросил  Королев.  —  Да,  да...  Не  мучилась.
Я  понимаю...  Выйди,  Ксения,  на  минуту.  Я  прошу.
 Ксения  Ильинична  поставила  коптилку  на  край  стола  и  мол¬
ча  вышла  из  комнаты.
 Королев  подошел  к  постели.  Несколько  секунд  смотрел  на  не¬
подвижное  лицо  жены.  И  только  сейчас  понял,  что  с  тех  пор,
как  увидел  ее  впервые,  минули  десятки  лет.  Ушли  безвозвратно.
Ушло  то,  что  казалось  ему  вечным...
 «Она  не  умерла,  —  горько  подумал  Королев,  —  ее  убили.
Она  погибла,  а  ее  убийцы  живы.  Притаились  там,  в  темноте.  Со¬
всем  недалеко,  в  конце  этой  улицы...  Убили  ее,  а  сами  живы...»
 Сжал  кулаки  и  услышал  хруст  крошащихся  сухарей.  При¬
крыл  лицо  жены  одеялом,  подошел  к  столу,  разжал  ладонь,  вы¬
сыпал  на  стол  крохи  сухарей.
 Потом  негромко  позвал:
 —  Ксюша!
 И  когда  она  возникла  из  темноты  коридора,  сказал:
 —  Вит...  сухари...  возьми.  Поешь.  Хоронить  буду  завтра.
 XVII
 Восьмого  ноября  Гитлер,  в  последние  недели  избегавший
публичных  выступлений,  произнес  речь  в  своем  любимом  Мюн¬
хене  на  общегерманском  собрании  гауляйтеров.
 Начал  он  с  сообщения  о  том,  что  немецкими  войсками  за¬
хвачен  город  Тихвин.  Гауляйтеры  встретили  заявление  фюрера
аплодисментами  и  криками  «Зиг  хайль!»,  впрочем,  недостаточно
громкими,  поскольку  никому  из  них  до  сих  пор  не  приходилось
слышать  название  этого  русского  города.  Разумеется,  они  пред¬
почли  бы  узнать  о  падении  Москвы  или  Петербурга.
 Гитлер,  очевидно,  почувствовал  умеренность  ликования.  Он
поспешил  разъяснить,  что  захват  Тихвина  означает  окружение
Петербурга  вторым  кольцом  блокады,  и  в  который  уже  раз
предсказал,  что  «Петербург  сам  поднимет  руки,  или  ему  суж¬
дено  умереть  голодной  смертью».
 Никогда  не  отличавшийся  в  своих  публичных  выступлениях
логичностью  мышления,  фюрер  на  этот  раз,  казалось,  побил  все
рекорды  непоследовательности.  Он  говорил  о  Москве  так,  как
271

будто  она  уже  захвачена,  и  тут  же  перебивал  себя  жалобами  на
«бессмысленное  сопротивление»  русских  и  «других  монголо¬
идов»,  срочно  вызванных  Сталиным  из  непостижимых  глубин  этой
мрачной  России;  он  убеждал  гауляйтеров  в  полном  успехе  «ис¬
торического  наступления  на  русскую  столицу»  и  тут  же  пы¬
тался  объяснить,  почему  за  последние  несколько  дней  на  Цент¬
ральном  направлении  немецкие  войска  не  продвинулись  ни  на
шаг;  он  клялся,  что  восточная  кампания  будет  закончена  до
наступления  зимы,  хотя  многие  из  собравшихся  знали,  что  в  да¬
лекой  России  уже  лег  снег,  начинаются  морозы.
 Но  больше  всего  Гитлер  говорил  о  престиже  Германии.  Он
кричал,  что  никогда  еще  престиж  ее  не  был  столь  высок,  как
теперь,  стучал  кулаком  по  трибуне,  точно  желая  вбить  эту
мысль  в  головы  покорных  гауляйтеров.
 Может  быть,  не  их  раболепные  взоры  ощущал  на  себе  в  этот
момент  Гитлер,  а  устремленный  на  него  пристальный  взгляд
человечества,  глаза  миллионов  людей,  в  которых  теперь,  кроме
ненависти,  можно  было  прочесть  и  злую  иронию?
 Может  быть,  истерика  Гитлера  была  вызвана  прозвучавши¬
ми  накануне  на  весь  мир  уверенными  и  спокойными  словами
Сталина  и  не  на  гауляйтеров  хотел  обрушить  фюрер  лавину
хвастовства,  самооправданий,  очередных  пророчеств,  угроз  и  за¬
клинаний,  а  на  советский  народ,  который  осмелился  в  осажден¬
ной  столице  праздновать  годовщину  своей  революции?..  Так  или
иначе  выступление  Гитлера  показало,  что  он  находится  в  смя¬
тении  чувств.
 И  дальнейшие  события  подтвердили,  что  у  фюрера  были  для
этого  серьезные  основания.  Все  успехи  на  Восточном  фронте
как  бы  фатально  оказывались  связанными  с  неудачами.  Гитлер
никак  не  мог  добиться  «чистого»  выигрыша,  который  не  был
бы  нерасторжимо  связан  с  проигрышем.
 Да,  немецким  войскам  удалось  приблизиться  к  Москве,  но
ценой  огромных  потерь  в  личном  составе  и  технике.  Передовые
части  далеко  оторвались  от  тылов;  тылы  оказались  не  в  состоя¬
нии  регулярно  снабжать  их  боеприпасами  и  продовольствием,
что  в  условиях  осенней  распутицы,  а  затем  ранней  зимы  гро¬
зило  серьезнейшими  осложнениями.
 Да,  Гитлеру  удалось  окружить  Ленинград,  но  это  сковало  на
северо-востоке  целую  группу  армий  «Север»  и  не  дало  пока
реальных  результатов.
 Никакого  решения,  кардинально  меняющего  положение  дел,
Гитлер  принять  не  мог,  потому  что  выход  был  один  —  отка¬
заться  от  намерения  сокрушить  Советский  Союз.  Но  Гитлер  не
 272

был  бы  Гитлером,  если  бы  пошел  на  это.  Всякий  же  иной  шаг
неумолимо  приближал  его  к  пропасти.
 До  нее  было  еще  очень  далеко.  И  все  же  Гитлер  двигался
именно  к  пропасти,  потому  что  любые  осложнения,  вытекающие
из  предпринятых  ранее  действий,  он  пытался  ликвидировать
другим  действием,  аналогичным,  по  существу,  предшествовав¬
шим  и  поэтому  влекущим  за  собой  новые  осложнения.
 Когда  яростное  сопротивление  советских  войск  под  Москвой
заставило  соединения  фон  Бока  к  началу  ноября  остановиться
и  Гитлеру  пришлось  признаться  себе,  что  «последнее  и  реши¬
тельное»  наступление  на  Москву  не  достигло  цели,  он  приказал
готовить  новое  наступление  на  советскую  столицу;  оно  было
намечено  на  пятнадцатое  ноября.
 Когда  выяснилось,  что  блокада  Ленинграда  является  непол¬
ной,  поскольку  остается  ладожский  «коридор»,  Гитлер  приказал
создать  второе  кольцо  окружения.  Взятие  Тихвина  являлось
важным  звеном  в  осуществлении  этой  операции.
 Но  в  советских  руках  оставалось  побережье  Ладожского
озера.  Для  того  чтобы  полностью  изолировать  Ленинград,  ис¬
ключить  всякую  возможность  снабжения  города  продовольстви¬
ем,  нужно  было  захватить  Волхов  —  город,  находящийся  между
Тихвином  и  Ленинградом,  а  затем  прорваться  дальше,  на  се¬
вер,  к  южному  берегу  Ладоги.  И,  презрев  предостережения  столь
чтимого  в  немецких  штабах  Клаузевица,  утверждавшего,  что
«нельзя  быть  сильным  везде»,  Гитлер,  собираясь  вновь  штурмо¬
вать  Москву,  приказал  одновременно  форсировать  наступление
на  Волхов...
 Командный  пункт  генерала  Федюнинского  находился  в  лесу,
недалеко  от  небольшой  железнодорожной  станции  Войбокало.  Он
был  оборудован  здесь,  когда  готовилась  так  и  не  приведшая
к  желаемому  результату  операция  по  прорыву  блокады  в  рай¬
оне  Синявина.  Но  с  тех  пор  ситуация  резко  изменилась.  Немцы
захватили  Тихвин  и  теперь  устремились  к  Волхову.
 Оборона  Волхова  не  входила  в  задачи  54-й  армии.  Этот  рас¬
положенный  на  ее  фланге  город  должна  была  защищать  4-я  ар¬
мия,  точнее,  ее  отдельная  Волховская  оперативная  группа,  ко¬
торой  командовал  генерал-майор  Ляпин.  Но  уже  в  начале  но¬
ября  Федюнинскому  стало  ясно,  что  войска  Волховской  группы
не  выдерживают  напора  противника,  наступающего  с  юга  по
обоим  берегам  реки  Волхов.
 После  того  как  восьмого  ноября  немцы  овладели  Тихвином,
беспокойство  Федюнинского  за  судьбу  Волхова  возросло.  Он  от-
 ‘8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 273

давал  себе  отчет  в  том,  что  захват  Тихвина  является  лишь  зве¬
ном  в  задуманной  врагом  операции,  цель  которой  —  овладение
территорией  к  востоку  от  Ленинграда,  включая  ладожское  по¬
бережье.  Чтобы  предотвратить  катастрофу,  необходимо  было  оста¬
новить  противника,  рвавшегося  к  Волхову.
 В  тот  же  день  Федюнинский  направил  своего  заместителя
генерал-майора  Микульского  в  Волховскую  оперативную  группу,
чтобы  тот  реально  оценил  ее  боеспособность  и  договорился
о  совместных  действиях.
 Штаб  4-й  армии,  которому  подчинялась  Волховская  группа,
располагался  почти  в  семидесяти  километрах  от  Волхова,  се¬
вернее  уже  захваченного  врагом  Тихвина,  потому-то  Федюнин¬
ский  и  решил  связаться  непосредственно  с  Ляпиным.
 Прошло  двое  суток.  Наконец  в  полдень  десятого  ноября
адъютант  доложил  Федюнинскому,  что  вернулся  майор  из  опе¬
ративного  отдела  штаба  армии,  которого  Микульский  брал  с  со¬
бой  в  Волховскую  группу.
 —  Зови.  Быстро!  —  приказал  Федюнинский.
 Через  две-гри  минуты  в  землянке  командующего  появился
майор  Звягинцев...
 В  начале  октября,  когда  строительство  оборонительных  со¬
оружений  на  Кировском  заводе  было  закончено  и  —  что  самое
главное  —  положение  на  южном  и  юго-западном  участках
Ленинградского  фронта  стабилизировалось,  Звягинцев  был  ото¬
зван  обратно  в  оперативный  отдел  штаба  фронта.  Но  его,  уже
познавшего  радости  и  горести  непосредственного  участия  в  боях,
не  покидало  стремление  вернуться  на  передовую.
 Узнав,  что  в  районе  Невской  Дубровки  готовится  операция
по  прорыву  блокады,  Звягинцев  обратился  к  своему  старому  на¬
чальнику  и  другу  полковнику  Королеву  с  просьбой  направить
его  на  командную  должность  в  одну  из  частей,  намеченных  для
участия  в  прорыве.  Тот  не  ответил  ни  да,  ни  нет,  пообещал  толь¬
ко  иметь  желание  Звягинцева  в  виду.
 Работы  в  оперативном  отделе  было  очень  много.  Звягинцев
был  занят  с  утра  до  ночи,  и  все  личное  отошло  на  задний
план.  Адресом,  который  дала  ему  при  встрече  на  Кировском
Вера,  Звягинцев  так  и  не  воспользовался  —  в  госпиталь  к  ней
решил  не  ездить.  Он  вспоминал  о  Вере  уже  без  того  острого
чувства,  которое  раньше  всегда  охватывало  его  при  одной  толь¬
ко  мысли  о  ней.  Наверное,  «переболел»,  поняв  не  только  умом,
но  теперь  уже  и  сердцем,  что  Веру  не  связывает  с  ним  ничего,
кроме  дружбы.
 274

По  роду  своей  работы  Звягинцев  одним  из  первых  в  штабе
узнал,  что  шестнадцатого  октября  немцы  начали  наступление
на  Будогощь  —  Тихвин,  опередив  тем  самым  на  три  дня  за¬
планированную  Ставкой  Верховного  Главнокомандования  опера¬
цию  по  прорыву  блокады.  А  когда  Будогощь  оказалась  в  ру¬
ках  врага  и  немцы  стали  развивать  наступление  на  Тихвин,  од¬
новременно  нанося  удары  в  стык  4-й  и  54-й  армий,  у  Звягин¬
цева  уже  не  оставалось  сомнений  в  том,  что  осуществить  про¬
рыв  блокады  сейчас  не  удастся...
 Как-то  Королев  по  телефону  вызвал  Звягинцева  к  себе.
 —  С  картами?  —  привычно  спросил  Звягинцев.
 —  Не  нужно,  —  ответил  Королев.
 Встретил  он  Звягинцева  довольно  продолжительным  молча¬
нием.  Казалось,  не  замечал  устремленного  на  него  вопроситель¬
ного  взгляда.  Потом  обеими  руками  отодвинул  от  себя  лежав¬
шие  на  столе  бумаги  и  угрюмо  начал:
 —  Вот  какое  дело...  Да  ты  садись,  расти  уже  некуда...
 Звягинцев  сел.
 —  Бот  какое  дело...  —  повторил  Королев.  —  Сегодня  утром
назначен  новый  командующий  фронтом  —  генерал-лейтенант
Хозин.
 —  А...  Федюнинский?  —  удивленно  спросил  Звягинцев.
 —  Получил  назначение  командовать  пятьдесят  четвертой.
 Звягинцев  ждал,  что  еще  скажет  Королев,  отлично  сознавая,
что  полковник  вызвал  его  не  для  того,  чтобы  сообщить  об  этих
перемещениях.
 Но  Королев  умолк.
 —  Ставка  недовольна  ходом  операции  у  Дубровки?  —  спро¬
сил,  не  выдержав,  Звягинцев.
 —  Довольной  быть  не  с  чего.
 —  Но  я  не  вижу  здесь  никакой  вины  командования  фрон¬
том,  —  пожал  плечами  Звягинцев.  —  Если  бы  немцы  не  начали
наступления...
 —  Немцы,  значит,  виноваты?  —  мрачно  усмехнулся  Коро¬
лев.  —  С  нами  своего  наступления  не  согласовали  —  это  хо¬
чешь  сказать?
 Теперь  замолчал  и  Звягинцев.
 —  Ну,  чего  молчишь?  —  рассердился  Королев.
 —  Жду,  пока  скажете,  зачем  вызвали,  товарищ  полковник.
 —  Логично,  —  кивнул  полковник.  —  Так  вот,  имеется  за¬
дание  генерала  Федюнинского  отобрать  из  работников  штаба
фронта  несколько  человек,  которые  вместе  с  ним  отправятся
в  пятьдесят  четвертую.  Как  ты  посмотришь,  если  включим  в  эту
группу  тебя?
 18*
 275

Звягинцев  на  мгновение  растерялся:
 —  Меня  —  из  Ленинграда?..  Я  просился  на  Невский  плац¬
дарм,  а  не  в  тыл!  Пятьдесят  четвертая  —  по  ту  сторону  коль¬
ца...  Я  не  могу  покинуть  Ленинград,  пока  не  прорвана  блока¬
да!  —  уже  твердо  и  решительно  закончил  он.
 Королев  понимал,  в  каком  состоянии  находится  майор.  Он
и  сам  бы,  наверное,  так  же  реагировал  на  подобное  предложе¬
ние.  Но  позволить  себе  посочувствовать  Звягинцеву,  а  тем  бо¬
лее  отказаться  от  уже  принятого  решения  не  мог,  не  имел
права.
 —  Ты  военный  человек  или  нет?  —  строго  спросил  Королев.
 —  О  дисциплине  напомнить  хотите,  товарищ  полковник?  —
поднимаясь  со  стула,  сказал  Звягинцев.
 —  Сядь!  —  приказал  Королев.  —  Напоминать  майору
Красной  Армии  о  дисциплине  считаю  излишним.  —  И  уже  мяг¬
че  продолжил:  —  Ты  что,  сложившейся  обстановки  не  пони¬
маешь?  Не  отдаешь  себе  отчета  в  том,  что  значит  сейчас  для
Ленинграда  пятьдесят  четвертая?
 Полковник  встал,  прошелся  по  кабинету,  по  привычке  задер¬
жавшись  на  мгновение  у  висевшей  на  стене  карты.  Вернулся
к  столу  и  снова  сел  напротив  Звягинцева.
 —  Час  назад  вызвал  меня  командующий,  сообщил  о  пере¬
менах,  —  медленно,  точно  размышляя  вслух,  произнес  Коро¬
лев.  —  Ну,  я  не  удержался,  спросил:  «Почему?»  А  Федюнин¬
ский  ответил:  «Так  будет  правильнее.  Генерал  Хозин  обладает
большим  опытом  командной  и  штабной  работы».  И  все...  Но  я,
если  хочешь  знать,  ему  не  поверил.
 —  Чему  не  поверили?  —  не  понимая,  зачем  все  это  говорит
Королев,  спросил  Звягинцев.  —  Хозин  —  заслуженный  генерал.
К  тому  же  он  и  званием  старше,  чем  нынешний  командую¬
щий...
 —  Это  я  и  без  тебя  знаю,  —  оборвал  его  Королев.  —  Не  по¬
верил  я  в  то  разъяснение,  которое  мне  Федюнинский  дал.  Ду¬
маю,  что  он  сам  напросился  в  пятьдесят  четвертую.  Понимает,
что  именно  там  теперь  судьба  Ленинграда  решаться  будет.  Тих¬
вин  и  Волхов  —  вот  сейчас  главные  звенья.  А  Волхов  ведь  на
фланге  у  пятьдесят  четвертой  находится!  Соображаешь,  что
к  чему?
 Звягинцев  молча  кивнул.
 —  А  если  соображаешь,  —  повысил  голос  Королев,  —  то
громкие  свои  фразы  забудь!  «Покинуть  Ленинград  не  могу...»  —
иронически  повторил  он  слова  Звягинцева.  —  И  когда  ты  толь¬
ко  отвыкнешь  от  этого?!  В  начале  войны  рапортами  одолевал.
«На  фронт  хочу,  врага  остановить  желаю!»  Когда  на  Киров¬
276

ский  посылали  —  тоже  фордыбачил.  Неужели  и  сейчас  еще
война  тебя  не  научила  понимать,  что  каждый  военный  человек
нужен  на  своем  месте  и  не  ему  решать,  где  это  место  нахо¬
дится!
 —  Я  приказам  всегда  подчинялся.
 —  Еще  бы!..  Тем,  кто  приказы  нарушает,  место  не  в  штабе
фронта,  а  в  штрафбате.  О  другом  сейчас  речь:  неужели  не  по¬
нимаешь,  что,  выбрав  тебя,  я  и  интересы  дела  и  твое  благо  в  ви¬
ду  имел?
 —  Паек  там  побольше?!  —  съязвил  Звягинцев.
 —  Мальчишка  ты  еще,  как  я  посмотрю,  —  на  этот  раз
всерьез  рассердился  Королев.  —  Болтаешь  не  думая,  дружбой
нашей  старой  пользуешься...  Да  если  бы  я  был  уверен,  что  на
передовой  ты  нужнее,  чем  в  штабе,  не  раздумывая  под  пули
послал  бы!  Погиб  бы  —  пожалел,  но  раскаиваться,  что  послал,
не  стал  бы.  Война  есть  война,  раз  дело  требует  —  умри,  а
пока  жив,  воюй!..  Неужели  не  соображаешь,  в  каком  положении
пятьдесят  четвертая?  Ее  главные  силы  на  Синявино  направле¬
ны,  а  немцы  хотят  отсечь  ее  с  тыла!  Помочь  новому  командую¬
щему  усилить  штаб  армии  —  наша  первая  задача.  Это  хоть  те¬
бе  ясно?
 Звягинцев  понуро  молчал.  Хотел  спросить:  «Почему  именно
меня?!»  Но  понимал,  что  такие  вопросы  задавать  бессмысленно.
 Через  несколько  часов,  безлунной  октябрьской  ночью,  вместе
с  несколькими  сослуживцами  Звягинцев  погрузился  на  старый
миноносец  с  мирным  названием  «Конструктор»,  чтобы  пересечь
Ладогу.  Федюнинского  он  видел  только  мельком  —  командую¬
щий  находился  в  отдельной  каюте,  а  на  берегу  был  встречен
членом  Военного  совета  и  начальником  штаба  54-й,  которые  тот¬
час  же  увезли  его  на  КП.
 ...Сейчас  Федюнинский  сидел  за  дощатым  столом,  на  котором
была  расстелена  карта  и  стояли  полевые  телефоны.
 —  Где  Микульский?  —  встревоженно  спросил  он  Звягинце¬
ва,  едва  тот  доложил  о  своем  прибытии.
 —  Остался  в  расположении  войск  Волховской  группы,  то¬
варищ  командующий.  Оттуда  собирался  проехать  на  КП  группы
в  Плеханове.  Приказал  доложить  вам,  что  войска  группы  про¬
должают  отходить  по  обоим  берегам  реки  Волхов.
 —  Об  этом  я  знаю,  —  с  нескрываемой  злостью  прервал  его
Федюнинский.  —  Что  еще?
 —  Еще  мне  приказано  доложить,  что,  по  данным  разведки
Волховской  группы,  противник  усилил  свой  первый  армейский
корпус  частью  сил  восьмой  и  двенадцатой  танковых  дивизий.
 —  Перебросил  их  из  района  Тихвина?
 277

—  Так  точно,  товарищ  командующий.
 Федюнинский  бросил  взгляд  на  другую,  пришпиленную  к  бре¬
венчатой  стене  карту.  Потом  снова  посмотрел  на  майора:
 —  Это  все?
 —  Никак  кет,  товарищ  командующий.  Генерал-майор  Микуль¬
ский  приказал  доложить,  что  в  войсках  группы  ощущается
нехватка  продовольствия.
 —  Это  еще  почему?
 —  Насколько  можно  судить,  —  несколько  замявшись,  отве¬
тил  Звягинцев,  —  трудности  возникли  из-за  того,  что  командо¬
вание  группы  слишком  далеко  отвело  свои  тылы.  А  дороги
в  условиях  зимы...
 —  Знаю,  что  не  лето,  —  опять  прервал  его  Федюнинский.  —
Что  еще?
 —  Это  все,  что  мне  приказано  доложить,  —  сказал  Звягин¬
цев.  Однако  не  произнес  положенного  в  подобных  случаях  «Раз¬
решите  идти?»,  а  продолжал  стоять  вытянувшись.
 —  Хотите  сказать  что-то  еще,  майор?  —  настороженно,  но
вместе  с  тем  поощряюще  спросил  Федюнинский.
 —  Товарищ  командующий,  —  тихо,  но  внятно  произнес  Звя¬
гинцев,  —  немецкие  снаряды  ложатся  уже  на  окраинах  Волхо¬
ва.  Я  сам  видел  разрывы,  когда  возвращался.
 —  Та-ак...  —  протянул  в  задумчивости  Федюнинский.  —
Скажите,  майор,  вы  давно  служите  здесь,  в  пятьдесят  четвер¬
той?
 —  Никак  нег.  Прибыл  вместе  с  вами,  товарищ  командую¬
щий,  в  распоряжение  начальника  штаба  генерал-майора  Сухо¬
млина.  Работаю  в  оперативном  отделе.
 —  Значит,  ленинградец?
 —  Так  точно,  товарищ  генерал.
 —  И  все  время  на  штабной  работе?
 —  Никак  нет.  Служил  в  штабе  округа  до  войны.  С  начала
июля  и  до  ранения  был  в  строю.  На  Лужской  линии  обороны.
Потом...  —  Звягинцев  запнулся,  подумав,  следует  ли  доклады¬
вать  о  работе  на  Кировском  заводе,  и,  решив,  что  не  имеет
права  отнимать  у  командующего  дорогое  время,  закончил:  —
Потом  вернули  в  штаб.
 —  А  ну-ка  присядь,  —  неожиданно  сказал  Федюнинский  и
кивнул  на  круглый  деревянный  чурбан  у  торца  стола.
 Звягинцев  осторожно  присел.
 —  Есе,  что  тебе  было  поручено,  ты  доложил,  так?  —  не  то
спрашивая,  не  то  утверждая  проговорил  Федюнинский.
 —  Так  точно,  —  чуть  приподнимаясь,  ответил  Звягинцев.
 —  Сиди,  раз  сказал,  не  прыгай.  Значит,  доложил.  А  теперь
278

я  хочу  спросить  тебя  и  как  штабиста  и  как  строевика,  коли  ты
на  Луге  дрался:  какое  у  тебя  личное  впечатление  от  того,  что
ты  сам  видел?  Ну  там,  за  Волховом?
 Звягинцев  колебался.  Он  совсем  не  был  уверен  в  том,  что
его  соображения  будут  интересны  командующему  армией.
 —  Ну?  —  нетерпеливо  поторопил  Федюнинский.
 —  Впечатление  неважное,  товарищ  командующий,  —  решив¬
шись,  ответил  Звягинцев.  —  Честно  говоря,  не  могу  понять,  за¬
чем  надо  было  отводить  тылы  за  десятки  километров  от  дей¬
ствующих  частей.  В  Ленинграде  войска  недоедают,  потому  что
блокада.  Это  ясно  каждому.  А  здесь?..  И  не  только  это...  Дух
отступления  —  вот  что  я  ощутил  там.  На  сколько  продвинулся
немец,  на  сколько  отступили  мы  —  вот  о  чем  говорят  бойцы,
командиры.  На  обратном  пути  пришлось  задержаться  в  Вол¬
хове  —  полуось  у  машины  полетела.  Пока  нашел  авторемонт¬
ную  мастерскую,  пока  чинили,  разговаривал  с  людьми.  Ощу¬
щение  у  них  такое,  что  Волхов  не  сегодня-завтра  сдадут.  Я  и  на
ГЭС  заглянул...
 —  Зачем  туда  понесло?  —  строго  спросил  Федюнинский.
 —  Время  же  все  равно  свободное  было,  товарищ  командую¬
щий,  пока  машину  чинили.  Как  же  я  мог  не  посмотреть!  Это
же  первая  советская  ГЭС,  по  инициативе  Ленина  построена.
 —  Спасибо,  чю  разъяснил,  —  невесело  усмехнулся  Федю¬
нинский.
 —  Минирована  ГЭС!
 —  Знаю.
 —  В  саму-то  станцию  меня  не  пустили,  а  внизу  у  телефона
боец  стоял,  узбек  по  национальности.  Увидел  меня  и  говорит:
«Товарищ  майор,  разрешите  обратиться...»  —  «Обращайтесь»,  —
говорю.  А  он  мне:  «Товарищ  майор,  неужели  ГЭС  взрывать  бу¬
дем?»  —  «Что  же,  —  спрашиваю,  —  врагу  ее  отдавать?»  Мол¬
чит.  А  потом  вдруг  начал  упрашивать:  «Товарищ  майор,  рас¬
порядитесь,  чтобы  сменили  меня!  Хоть  куда,  хоть  на  передовую!
Как  же  я  жить  после  войны  буду?!  Чтобы  пальцами  показы¬
вали:  вот,  мол,  тот  Каримов,  который  ленинскую  станцию  взры¬
вал?!»
 Звягинцев  поднял  глаза  на  мрачно  глядевшего  куда-то  мимо
него  Федюнинского  и  подумал,  что  говорит,  наверное,  совсем  не
о  том,  что  интересует  генерала.  Извинился  виновато:
 —  Простите,  товарищ  командующий.
 —  Ладно,  майор.  Иди,  —  махнул  рукой  Федюнинский.
 Оставшись  один,  командующий  несколько  минут  сидел  в  глу¬
боком  раздумье.  Собственно,  ничего  нового  этот  майор  ему  не
сообщил.  Федюнинский  и  раньше  знал,  что  немцы  развивают
279

наступление,  тесня  Волховскую  группу  и  угрожая  выйти  в  тыл
54-й.  Известно  ему  было  и  то,  что  противник  перебрасывает
на  Волховское  направление  все  новые  подкрепления.
 Это  грозное  обстоятельство  могло  стать  роковым  прежде  все¬
го  потому,  что  отступающие  войска  принадлежали  не  54-й,  а
другой  армии,  даже  не  входящей  в  состав  Ленинградского  фрон¬
та.  Федюнинский  мог  выезжать  в  эти  войска,  посылать  туда
своих  представителей,  пытаться  договориться  с  командующим
Волховской  группой  генерал-майором  Ляпиным  о  совместных
действиях,  но  и  только.  Руководить  этими  войсками  он  не  имел
права.  А  ведь  положением  дел  у  Ляпина  определялось  состояние
тыла  54-й.  В  таких  условиях  Федюнинский  не  мог  развивать
наступление  на  Погостье  и  Мгу.  Более  того,  его  армии  грозило
окружение.
 «Как  же  поступить?  —  мучительно  размышлял  он.  —  Неиз¬
бежна  ли  сдача  Волхова?  Или  ее  можно  предотвратить,  если
перегруппировать  войска,  подчинить  их  единому  командованию?..
Время  не  ждет.  Уже  не  дни,  а  часы  решают  судьбу  Волхова.
А  ведь  дело  не  только  в  Волхове!  Ведь  от  этого  города  до  ла¬
дожского  побережья  всего  двадцать  пять  километров!»
 Федюнинский  снова,  в  который  раз  за  сегодня,  взглянул  на
карту  и,  подняв  голову,  резко  крикнул:
 —  Адъютант!
 Адъютант  командующего  тут  же  вырос  на  пороге.
 —  Доложи  члену  Военного  совета,  что  прошу  его  зайти.
Срочно!
 С  членом  Военного  совета  54-й  армии  бригадным  комиссаром
Сычевым  Федюнинский  совещался  недолго.  Уже  через  несколь¬
ко  минуг  оба  вышли.  Сычев  направился  к  себе,  а  Федюнин¬
ский  —  на  армейский  узел  связи.
 Узел  связи  располагался  почти  рядом,  в  блиндаже  несколько
большего  размера,  чем  землянка  командующего.  Возле  обшитых
деревом  стен  стояли  квадратные  столики  с  аппаратами  «Бодо»
и  СТ,  за  которыми  работали  девушки-телеграфистки.
 Начальник  узла  связи  вскочил  и  шагнул  навстречу  коман¬
дующему.
 —  Москву.  Ставку.  Срочно!  —  отрывисто  приказал  Федю¬
нинский  и  направился  к  одному  из  аппаратов.
 Сидевшая  там  девушка  с  сержантскими  треугольниками  в  пет¬
лицах  привычно  застучала  по  клавишам.  Федюнинский  сосре¬
доточенно  смотрел  на  тонкие  девичьи  пальцы,  выбивающие  при¬
вычное  «там  ли?..».  Секунду  спустя  аппарат  стал  толчками  вы¬
280

брасывать  ленту  с  многократно  повторяемым  «здесь...  здесь...
здесь...».
 Телеграфистка  повернула  голову  и  выжидающе  посмотрела
на  командующего.
 —  Передавайте,  —  сказал  он.  —  У  аппарата  Федюнинский.
Прошу  доложить  товарищу  Сталину  обстановку,  сложившуюся
под  Волховом...
 Он  кратко  обрисовал  ситуацию,  сделал  паузу  и,  слегка  повы¬
сив  голос,  продиктовал:
 —  Считаю  необходимым  в  интересах  дела  подчинить  отхо¬
дящие  части  правого  фланга  четвертой  армии  мне.  Если  это
будет  сделано  еще  сегодня,  спасти  положение  можно.  Завтра
будет  поздно:  Волхов  падет...  У  меня  все.
 Выстукав  на  ленте  «расдиску»-подтверждение,  что  передача
принята,  аппарат  умолк.
 Федюнинский  повернулся  и  пошел  к  выходу.  В  дверях  столк¬
нулся  со  своим  адъютантом.
 —  А  я  за  вами,  товарищ  командующий,  —•  проговорил  тот,—
там  к  вам...  представители  прибыли.
 —  Какие  еще  представители?  —  недовольно  спросил  Федю¬
нинский,  отстранил  замешкавшегося  в  дверях  адъютанта  и
вышел.
 —  Из  Ленинграда,  товарищ  командующий,  —  ответил  адъю¬
тант,  едва  поспевая  за  быстро  шагавшим  Федюнинским.
 —  Ладно,  —  не  оборачиваясь,  сказал  генерал,  —  сейчас  раз¬
берусь.
 Подходя  к  своей  землянке,  он  увидел  ожидавших  его  людей.
Один  был  в  полушубке  с  поднятым  воротником,  почти  скры¬
вавшим  его  лицо,  другой  —  в  меховом  реглане.
 Тот,  что  в  полушубке,  протянул  командующему  руку:
 —  Здравствуйте,  Иван  Иванович!..
 Другой,  подойдя,  молча  приложил  руку  к  фуражке.
 Только  сейчас  Федюнинский  узнал  прибывших  —  уполномо¬
ченного  ГКО  Павлова  и  командующего  Ладожской  военной  фло¬
тилией  капитана  первого  ранга  Черокова.
 Чероков  был  среди  встречавших  Федюнинского,  когда  тот
прибыл  в  54-ю  армию,  его  КП  находился  в  Новой  Ладоге,
в  двух  десятках  километров  от  штаба  54-й,  поэтому,  увидев  Че¬
рокова,  Федюнинский  не  удивился.  Но  зачем  сюда  прилетел  из
Ленинграда  Павлов?
 —  Какими  судьбами,  Дмитрий  Васильевич?!  —  воскликнул
Федюнинский.  —  Здравствуйте,  Виктор  Сергеевич!
 —  Решил  проводить  к  вам  на  КП  продовольственного  комис-
281

сэра,  —  с  улыбкой  объяснил  Чероков.  —  Боялся,  что  заблу¬
дится.
 —  Так  чего  же  мы  стоим?  Проходите,  товарищи!  —  пригла¬
сил  гостей  командующий  и  первым  стал  спускаться  по  обледе¬
нелым,  скользким  ступеням.
 В  землянке  было  жарко  от  раскаленной  почти  докрасна  же¬
лезной  печурки.
 —  Раздевайтесь,  товарищи,  —  говорил  Федюнинский,  с  тру¬
дом  отключаясь  от  владевших  им  мыслей.
 Снял  полушубок,  повесил  на  вбитый  в  бревенчатую  стену
гвоздь.  Павлов  и  Чероков  тоже  разделись.
 —  Ну  прежде  всего  —  поесть.  Время  как  раз  обеденное,  —
потер  руки  Федюнинский  и,  вызвав  адъютанта,  приказал:  —
Поесть  гостям!..
 —  О  нас  не  беспокойтесь,  товарищ  командующий,  —  начал
Чероков.
 —  О  вас,  капитан  первого  ранга,  я  не  беспокоюсь,  —  усмех¬
нулся  Федюнинский,  —  вы,  как  и  я,  —  на  Большой  земле.
Я  вот  Павлова  хоть  раз  досыта  накормить  хочу.
 —  О  еде  будем  думать  после,  —  сумрачно  сказал  Пав¬
лов.  —  Як  вам  за  другим,  Иван  Иванович.  По  сведениям,  ко¬
торыми  располагает  Военный  совет  фронта,  дело  с  Волховом
обстоит  очень  плохо.
 —  Да,  положение  крайне  тревожное,  —  сразу  помрачнев,  от¬
ветил  Федюнинский.
 —  Где  сейчас  находится  противник?  —  спросил  Чероков.
 —  Как  вам  известно,  мои  войска  в  районе  Волхова  непо¬
средственного  соприкосновения  с  противником  не  имеют.
Но  знаю,  что  на  сегодняшний  день  немцы  от  города  километрах
в  шести.
 —  Уже?!  —  ахнул  Павлов.  —  Когда  я  вылетал  из  Ленин¬
града,  данные  были  иные.
 —  Противник  на  месте  не  стоит...
 —  Иван  Иванович!  —  весь  подавшись  вперед,  сказал  Пав¬
лов.  —  На  побережье,  в  Новой  Ладоге,  скопилось  большое  ко¬
личество  продовольственных  грузов.  Самолетами  их  не  пере¬
бросишь.  Мы  ждем,  когда  станет  Ладога.  Надеемся  перевезти
их  в  Ленинград  по  льду.  Но  ведь  от  Волхова  до  Ладоги  —  толь¬
ко  двадцать  пять  километров!  Если  противник  захватит  Вол¬
хов...  Я  хочу  вас  спросить:  можно  ли  быть  уверенным,  что  за¬
пасы,  сосредоточенные  в  Новой  Ладоге,  не  попадут  в  руки
врага?
 —  Подойдем  к  карте,  —  предложил  Федюнинский  и  поднял¬
ся  из-за  СТОЛа.
 282

Большая  карта  висела  на  стене  землянки.  Федюнинский  по¬
казал,  где  в  данный  момент  проходит  линия  фронта,  сухо  ин¬
формировал  о  складывающейся  обстановке.
 —  Следовательно,  на  сегодняшний  день,  —  медленно  про¬
говорил  Павлов,  —  судьба  Новой  Ладоги  фактически  зависит
от  войск  четвертой  армии,  а  они  продолжают  отступать.  Так?
 —  На  сегодняшний  день  и  час  так,  —  ответил  Федюнин¬
ский.  —  Мы,  разумеется,  сделаем  все  от  нас  зависящее,  чтобы
враг  не  прорвался  к  Ладоге.  Но  ручаться  пока  что  не  могу.
 —  Как  же  быть  с  продовольствием?  —  не  отрывая  взгляда
от  карты,  спросил  Павлов.
 Федюнинский  не  ответил.  Молча  вернулся  к  столу,  сел.  Сели
и  Павлов  с  Чероковым.
 Неслышно  вошедший  ординарец  командующего  поставил  на
стол  хлеб,  большими  ломтями  нарезанную  колбасу,  консервы,
бутылку  «Московской»,  стаканы.
 Федюнинский  заметил,  что  Павлов  с  каким-то  недоумением
и  даже  испугом  смотрит  на  тарелки  с  едой.
 —  Что  глядишь,  Дмитрий  Васильевич?  —  спросил  он.  —
За  один  присест  десятидневную  норму  ленинградскую  расхо¬
дуем?
 —  Вы  сами  недавно  из  Ленинграда,  Иван  Иванович,  —  с  го¬
речью  проговорил  Павлов.  —  Но  сейчас  положение  гораздо  тя¬
желее,  чем  в  октябре.  За  первую  неделю  ноября  в  городе  заре¬
гистрировано  несколько  тысяч  —  тысяч!  —  случаев  смерти
от  голода...  Вся  надежда  была  на  запасы  продовольствия  в  Но¬
вой  Ладоге  и  на  обходную  трассу...  Но  теперь...  Что  же  нам  де¬
лать  с  этим  продовольствием?  Неужели...
 Тут  он  оборвал  себя  на  полуслове  —  высказать  вслух  му¬
чившую  его  мысль  Павлов  был  не  в  силах.  Он  не  мог  смириться
с  тем,  что,  если  немцы  овладеют  Волховом  и  устремятся  к  ла¬
дожскому  побережью,  запасы  продовольствия  в  Новой  Ладоге
придется  уничтожить.  Уничтожить  продовольствие,  облить  бен¬
зином  и  сжечь  тысячи  тонн  муки,  крупы,  сахара  в  то  время,
когда  в  Ленинграде  люди  умирают  от  голода!
 Павлов  на  мгновение  представил  себе,  как  пляшет  на  бере¬
гу  озера  пламя,  сжигающее  как  бы  саму  жизнь  ленинградцев,
и  лицо  его  исказила  болезненная  гримаса.
 Федюнинский  понял,  в  каком  состоянии  находится  уполно¬
моченный  ГКО.
 —  Ну  что  ты  меня  пытаешь?!  —  воскликнул  он.  —  Весь
Волхов  заминирован.  В  том  числе  и  ГЭС.  Ленинская  ГЭС!  Как
бы  ты  решил:  взрывать  или  не  взрывать?!
 —  Я  не  могу  тебе  ответить  на  этот  вопрос,  —  жестко  ска¬
283

зал  Павлов.  —  Это  вы  здесь  должны  дать  себе  отчет  в  том,
удержится  Волхов  или  нет.  От  этого  зависит  и  судьба  ГЭС,  и
судьба  продовольствия  в  Новой  Ладоге.  Я  должен  получить  точ¬
ный  ответ:  что  будет  с  Волховом?
 —  Я  тоже  должен  получить  ответ...
 —  Ты-то  от  кого?
 —  От  Сталина.
 —  От  Сталина?!.
 —  Вы...  запросили  подкреплений,  товарищ  генерал?  —  про¬
говорил  Чероков.
 —  Нет!  —  покачал  головой  Федюнинский.  —  Просить  сей¬
час  подкреплений  бессмысленно.  Все,  что  могли,  нам  уже  дали.
Да  если  бы  и  была  у  Верховного  такая  возможность,  все  равно
подкрепления  не  успели  бы  подойти...  Давайте,  товарищи,  вы¬
пьем  и  закусим  —  это  все,  что  я  пока  могу  вам  предложить.
 Он  разлил  водку  в  граненые  стаканы,  притронулся  своим
стаканом  к  двум  другим,  стоявшим  на  столе,  и  выпил.  Павлов
и  Чероков  тоже  молча  сделали  по  глотку.
 Федюнинский  посмотрел  на  часы.  «Доложена  ли  Сталину
моя  телеграмма?»  —  в  который  уже  раз  подумал  он.
 Представляя  себе  гигантский  объем  работы,  которой  были
заняты  и  Ставка  и  Генштаб,  Федюнинский  не  надеялся  на  быст¬
рый  ответ.  Но  пока  он  не  командовал  войсками,  обороняющими
Волхов,  он  не  мог  сказать  Павлову  ничего  определенного...
 В  15.20  прибежавший  в  блиндаж  Федюнинского  связной  до¬
ложил,  что  Москва  вызывает  командующего  к  аппарату.  Как
был  в  кителе,  Федюнинский  выскочил  из  землянки...
 Павлов  и  Чероков  напряженно  молчали.  Они  так  и  не  по¬
няли,  какого  ответа  ждал  Федюнинский  от  Сталина,  но  не  со¬
мневались,  что  в  эти  минуты  решается  очень  важный  вопрос,  а
может  быть,  и  судьба  Волхова.
 Оба  они  надеялись,  что  ответ  Сталина  будет  благоприятным,
и  боялись  в  это  поверить.
 За  два  с  половиной  месяца  работы  в  блокированном  Ленин¬
граде  Павлов  уже  привык  быть  готовым  к  тому,  что  обстоя¬
тельства  могут  сложиться  еще  более  неблагополучно.
 —  Виктор  Сергеевич,  —  обратился  Павлов  к  Черокову,  —
так  что  же  делать  с  продовольствием?  Каково  твое  мнение?
 Чероков  ответил  не  сразу.  С  тех  пор  как  Ладога  перестала
быть  судоходной,  тонны  грузов,  скопившихся  на  берегу,  стали
для  моряков  Ладожской  флотилии  немым  укором.  Морякам  не
в  чем  было  упрекнуть  себя.  Они  перевозили  продовольствие,  по¬
ка  существовала  хоть  малейшая  возможность,  —  под  бомбежка¬
ми,  в  жестокие  осенние  штормы.  Но  пройти  по  Ладоге,  уже  по¬
284

крывавшейся  льдом,  транспорты  не  могли,  и  только  отдельные
корабли  с  прочными  корпусами  пробивались  теперь  к  Оси-
новцу.
 —  Надо  смотреть  правде  в  глаза,  —  сказал  наконец  Черо-
ков.  —  Если  немцам  удастся...
 Он  не  договорил,  потому  что  открылась  дверь  и  вошел  Фе¬
дюнинский.
 —  Есть  ответ,  товарищи!  Есть!  —  крикнул  командующий  еще
с  порога.  —  Вот!  —  И  бросил  на  стол  телеграфную  ленту.
 Павлов  схватил  ее  и,  поднеся  к  свисающей  с  потолка  лампе,
прочел  вслух:
 —  «Ставка  Верховного  Главнокомандования  приказала  группу
войск  четвертой  армии,  действующую  на  Волховском  направле¬
нии  по  восточному  и  западному  берегам  реки  Волхов,  перепод¬
чинить  товарищу  Федюнинскому  и  включить  в  состав  пятьдесят
четвертой  армии...»
 Поднял  глаза  на  Федюнинского:
 —  Ты...  этого  и  хотел,  Иван  Иванович?
 —  А  то  чего  же?!  —  торжествующе  воскликнул  Федюнин¬
ский.  —  Теперь,  Павлов,  спрос  за  Волхов  с  меня!  А  тебе  я  ска¬
жу  :  возвращайся  в  Ленинград.  Грузы  пока  не  трогать!  Адъю¬
тант!  —  крикнул  он,  обернувшись  к  двери.  —  Машину!  Едем
на  КП  Волховской  группы.  Со  мной  поедут  начальник  оператив¬
ного  отдела,  начальник  инженерных  войск  и  начальник  артил¬
лерии.  Предупреди  их.  И  пусть  захватят  кого  считают  нужным.
Быстро!
 Павлов  и  Чероков  встали  с  намерением  попрощаться.
 —  Нет,  Виктор  Сергеевич,  —  сказал  Федюнинский,  —  хоть
ты  мне  и  не  подчинен,  я  тебя  не  отпущу.  Поедешь  со  мной.
Очень  прошу.  А  наркома  твой  шофер  на  аэродром  отвезет.  До¬
говорились?..
 Командный  пункт  Волховской  группы  войск  находился  в  де¬
ревне  Плеханове,  в  нескольких  километрах  к  северу  от  Волхо¬
ва.  Это  была  довольно  большая  деревня,  чудом  уцелевшая  от
вражеской  авиации.  Мирно  вились  дымки  над  трубами  доброт¬
ных  изб,  по  протоптанным  в  снегу  дорожкам  неторопливо  дви¬
гались  женщины  с  ведрами  в  руках  или  на  коромыслах,  и  толь¬
ко  плотно  прикрытые  ставни,  из-за  которых  не  пробивалось  ни
полоски  света,  да  канонада,  доносившаяся  со  стороны  Волхова,
напоминали,  что  идет  война.  Было  уже  темно,  когда  в  деревню
въехали  три  «газика».  В  первом  из  них  сидели  Федюнинский,
Чероков  и  адъютант  командующего.
 285

—  Вот  что,  —  сказал  Федюнинский,  когда  все  вышли  из
машин,  —  я  переношу  сюда  мой  КП.  Немедленно  подыщите  под¬
ходящее  помещение!  —  приказал  он  адъютанту.  —  Всем  ожи¬
дать  меня  там!  Скоро  освобожусь!
 Федюнинский  решил  пойти  к  Ляпину  один  —  предстоял  тя¬
желый  разговор,  и,  щадя  самолюбие  генерала,  Федюнинский  не
хотел  вести  его  при  свидетелях.
 Он  неторопливо  шел  к  избе,  где  размещался  штаб  Ляпина,
и  вспоминал  далекий  уже  сентябрьский  день,  когда  вот  так  же
направлялся  к  дому  на  улице  Стачек,  куда  самовольно  перенес
свой  КП  с  Пулковских  высот  командующий  42-й  армией  Ива¬
нов,  которого  ему  тогда  предстояло  сменить.
 Часовой  у  крыльца  штаба  настороженно  смотрел  на  прибли¬
жавшегося  к  нему  незнакомого  военного  в  полушубке  и  папахе.
Резко  скомандовал:  «Стой!»  —  и  предостерегающе  положил
руки  на  автомат.
 —  Я  командующий  пятьдесят  четвертой  армией.  Где  генерал
Ляпин?  —  властно  спросил  Федюнинский.
 Часовой  взбежал  на  крыльцо,  рывком  открыл  дверь  и,  про¬
сунув  голову  внутрь,  что-то  сказал  кому-то.  Из  избы,  застеги¬
вая  ремень,  выскочил  майор.  Он,  видимо,  только  что  проснул¬
ся  —  волосы  его  были  растрепаны.
 —  Оперативный  дежурный  майор  Иволгин,  —  доложил  он.
 —  Вижу,  как  вы  дежурите,  —  бросил  Федюнинский.  —  Где
Ляпин?
 —  Генерал  отдыхает,  приказал  не  беспокоить,  —  нереши¬
тельно  произнес  майор.
 —  Придется  побеспокоить,  —  зло  усмехнулся  Федюнинский
и  шагнул  к  крыльцу.
 —  Да  он  не  здесь,  товарищ  генерал,  в  том  доме!  —  сказал
майор,  указав  на  соседнюю  избу.
 Федюнинский,  повернувшись,  направился  туда.  Майор  опе¬
редил  его.  Он  бегом  устремился  к  соседнему  крыльцу  и  скрыл¬
ся  за  дверью.  Федюнинский  неторопливо  последовал  за  ним.
 Ляпин,  уже  предупрежденный  майором,  поднялся  навстречу
Федюнинскому  в  накинутом  на  плечи  кителе,  в  мягких  войлоч¬
ных  туфлях.
 Поднеся  ладонь  к  папахе,  Федюнинский  объявил:
 —  По  приказу  Ставки  вверенные  вам  войска  Волховской  опе¬
ративной  группы  четвертой  армии  вливаются  в  пятьдесят  чет¬
вертую  армию  и  подчиняются  мне.  Немедленно  сообщите  об  этом
своему  штабу  и  ближайшим  помощникам.  Распорядитесь,  чтобы
все  оставались  на  местах  и  ожидали  моих  дальнейших  прика¬
заний.
 283

—  Я  приказа  Ставки  не  получал,  —  несколько  растерянно
сказал  Ляпин.
 —  Считайте,  что  уже  получили,  —  резко  бросил  Федю¬
нинский.  —  И  отправляйтесь  в  штаб  четвертой  армии.  Сего¬
дня  же.
 Козырнув,  Федюнинский  вышел.
 Через  полчаса  на  новом  КП  54-й  состоялось  оперативное  со¬
вещание,  на  котором  были  намечены  первоочередные,  неотлож¬
ные  меры  по  укреплению  подступов  к  Волхову.  Командующий
приказал:  всю  зенитную  артиллерию,  находившуюся  в  Волхо¬
ве,  перегруппировать  в  боевые  порядки  войск,  прикрывавших
подступы  к  городу,  сюда  же  перебросить  из  54-й  армии  танковую
бригаду  полковника  Зазимко,  немедленно  подвезти  из  армей¬
ских  тылов  боеприпасы  и  продовольствие.
 Когда  совещание  подходило  уже  к  концу,  Федюнинскому  при¬
несли  телеграмму  из  Ставки.  Он  прочел  ее  и  сказал:  .
 —  Ставка  Верховного  Главнокомандования  возлагает  на  меня
ответственность  за  важнейшие  объекты  в  Волхове,  подлежащие,
в  случае  крайней  необходимости,  уничтожению.  Генерал-майор
Чекин,  немедленно  поезжайте  на  Волховскую  ГЭС!  Там  будет
ваш  КП.  Команды  подрывников  на  самой  ГЭС,  на  алюминиевом
заводе  и  на  всех  других  заминированных  объектах  с  этой  ми¬
нуты  подчиняются  вам.  Приказ  о  взрыве  может  последовать
только  от  меня.  Ясно?  Только  от  меня!  И  последнее:  подготовить
мне  наблюдательный  пункт  на  северной  окраине  Волхова.  Со¬
вещание  окончено.  Всем  приступить  к  выполнению  полученных
приказаний.
 Через  несколько  минут  в  комнате,  кроме  Федюнинского,
остался  только  Чероков.  Он  начал  было  прощаться,  но  Федю¬
нинский  остановил  его:
 —  Подожди,  капитан  первого  ранга.  Как  ты  считаешь,  для
чего  я  тебя  за  собой  таскал?  —  Он  положил  Черокову  руку
на  плечо  и  продолжал:  —  Вот  что,  Виктор  Сергеевич.  Ты
командир  самостоятельный,  флотилия  твоя  мне  не  подчинена.
Поэтому  не  приказываю  —  прошу.  Сними  пулеметы  с  кораблей
и  отдай  их  мне.
 —  Вы  что,  товарищ  командующий?!  —  не  то  удивился,  не
то  возмутился  Чероков.  —  Разоружить  боевые  корабли?  —
И  отступил,  освобождаясь  от  лежащей  на  его  плече  руки  Фе¬
дюнинского.
 —  Пойми,  Чероков,  —  сказал  Федюнинский,  —  ведь  если
немцы  прорвутся  к  Ладэге,  что  придется  делать?  Павлову  —
жечь  продовольствие,  а  тебе...  тебе  топить  корабли.  Иного  вы¬
хода  нет.  Верно?
 287

—  И  все  же  разоружать  корабли  не  могу,  —  повторил  Че-
роков.  —  Это  невозможно.
 —  А  если  они  вместе  с  пулеметами  пойдут  на  дно  Ладоги,
это  возможно?!  Слушай,  Виктор  Сергеевич,  сделай,  как  я  го¬
ворю.  Сними  пулеметы  и  вместе  с  расчетами  перебрось  их  сюда,
к  Волхову.  Ответственность  перед  Военным  советом  фронта
я  беру  на  себя.  Время  не  терпит.  Пулеметы  мне  нужны  к  утру,
не  позже...
 XVIII
 В  полночь  Федюнинский  перебрался  на  свой  новый  наблюда¬
тельный  пункт,  оборудованный  на  северной  окраине  Волхова,
в  небольшом  каменном  доме,  от  которого  после  недавней  бомбеж¬
ки  остался  лишь  первый  этаж  да  подвальное  помещение.  Но  рас¬
полагался  он  на  высотке,  местность  вокруг  была  ровная  и  хоро¬
шо  просматривалась.
 Немцы  все  еще  продвигались  к  Волхову.  Близкие  разрывы  их
снарядов  то  и  дело  сотрясали  стены  полуразрушенного  дома.  Дав¬
но  не  было  у  Федюнинского  такой  тревожной  ночи.
 Уже  занимала  оборону  непосредственно  перед  Волховом  тан¬
ковая  бригада  полковника  Зазимко.  Уже  мчались  на  дивизион¬
ные  обменные  пункты  и  прямо  в  полки  полуторки,  груженные
боеприпасами  и  продовольствием.  Уже  перебазировалась  на  по¬
левой  аэродром  близ  Плеханова  вызванная  Федюнинским  авиа¬
ция.  Уже  выехали  в  передовые  части  работники  политотдела  ар¬
мии.  И  наконец,  перед  самым  рассветом  прибыли  на  грузови¬
ках  моряки  с  пулеметами.  Их  сразу  же  распределили  по
частям.
 И  все  же  немцы  продолжали  наступать.  Правда,  продвижение
их  замедлилось,  но  бои  вот-вот  могли  перенестись  на  городские
улицы.
 Роковой  вопрос  —  придется  или  не  придется  взрывать  Вол¬
ховскую  ГЭС  и  другие  важные  объекты  —  неотступно  пресле¬
довал  командующего.
 Один  из  полевых  телефонов,  стоявших  перед  ним,  связывал
его  прямо  с  генералом  Чекиным,  находившимся  на  Волховской
ГЭС.  Время  от  времени  Чекин  зврнил,  проверяя  исправность  ли¬
нии,  которая  в  любую  минуту  могла  быть  перебита  осколком
снаряда.  И  в  каждом  таком  звонке  угадывался  немой  вопрос:
взрывать  или  подождать?
 Федюнинский  знал,  конечно,  историю  Волховской  ГЭС.  И  в
сознании  его  эта  электростанция  была  неразрывно  слита  с  именем
Ленина,  с  ленинским  планом  ГОЭЛРО.
 288

Но  Федюнинский  хорошо  знал  и  другое  —  что  уже  десятки
дорогих  сердцу  каждого  советского  человека  заводов,  электро¬
станций,  сами  названия  которых  символизировали  победы  пер¬
вых  пятилеток,  сотни  сооружений,  в  которых,  казалось,  навеки
запечатлены  труды,  воля,  творческий  гений  советского  народа,  бы¬
ли  взорваны  при  отступлении.  На  вопрос  —  уничтожить  или  от¬
дать  врагу?  —  мог  быть  только  один  ответ.
 Вчера  майор  Звягинцев  рассказывал  командующему  о  бойце,
готовом  идти  под  огонь  противника,  лишь  бы  не  стать  участником
взрыва  ГЭС.  Тогда  Федюнинский  воспринял  это  как  проявление
неуместной  в  военное  время  сентиментальности.  То,  что  человек
на  фронте  должен  выполнять  свой  долг  до  конца,  сколь  бы  трудно
и  горько  ни  было,  являлось  для  него  непреложной  истиной.
 Но  теперь,  когда  решать  вопрос  о  судьбе  ГЭС  предстояло  ему
самому,  когда  достаточно  было  повернуть  ручку  телефона,  ска¬
зать  одно  лишь  слово  Чекину,  чтобы  через  несколько  минут  от
здания  станции  остались  лишь  развалины,  командующий  почти
физически  ощущал,  как  невыносимо  тяжела  ноша,  взваленная  на
его  плечи.
 Из  донесений,  поступивших  в  9.00,  Федюнинский  сделал  вы¬
вод,  что  положение  на  подступах  к  городу  постепенно  стабилизи¬
руется.  Однако  часом  позже  Волхов  неожиданно  оказался  на  гра¬
ни  катастрофы.
 Федюнинскому  позвонил  командир  310-й  дивизии  Замиров-
ский  и  доложил,  что  немцы  теснят  его  боевые  порядки.
 Несколько  секунд  командующий  молчал.  Замировский  был
старым  его  товарищем,  когда-то  они  вместе  служили  в  Забай¬
калье.  Федюнинский  верил  в  него,  считал  опытным,  боевым
командиром.  Но  сейчас  части  Замировского  отступали.
 —  Слушай,  полковник,  —  жестко  сказал  Федюнинский,  —
ты  понимаешь,  что  зависит  сейчас  от  твоих  действий?!  Если
дашь  прорваться  врагу,  то  погубишь  Волхов.  Я  требую,  я  при¬
казываю  тебе  держаться  во  что  бы  то  ни  стало!  Это  все.
 Другие  соединения,  и  в  частности  расположенная  на  правом
фланге  б-я  морская  бригада,  держались  стойко.  Час  назад  из
штаба  бригады  звонил  выехавший  туда  начальник  оперативного
отдела  армии.  Он  докладывал,  что  моряки  успешно  отбили  все
атаки  противника.
 «Значит,  немцы  убедились,  что  там  прорваться  не  удастся,  по¬
тому  и  ударили  по  Замировскому,  —  размышлял  Федюнин¬
ский.  —  Неужели  он  не  выдержит?!»
 И  в  этот  момент  раздался  резкий  звонок  того  телефона,  кото¬
рый  лишь  недавно  командующий  с  облегчением  отодвинул  в  сто¬
рону.  В  трубке  опять  прозвучал  голос  генерала  Чекина:
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 289

—  Извините,  товарищ  командующий,  проверяю,  в  порядке  ли
связь.  Аппарат  молчит.  И  я  решил...
 —  Вам  сказано,  что  позвоню  лишь  в  том  случае,  если  будет
необходимость!
 — 	Так  точно,  товарищ  командующий,  но...
 —  Какое  еще  «но»?
 — 	В  здании  ГЭС  уже  слышна  пулеметная  стрельба.
 — 	Сидите  и  ждите  моих  приказаний,  —  резко  сказал  Федю¬
нинский.  —  И  ни  при  каких  условиях  не  проявлять  инициативы.
Вам  понятно?
 —  Ясно,  товарищ  командующий.  Буду  ждать.
 —  А  исправность  линии  проверяйте  каждые  тридцать  минут,
точно  по  часам!
 Тут  же  зазвенел  другой  телефон.  Федюнинский  услышал  голос
Замировского:
 —  Товарищ  командующий,  докладываю,  что  бой  идет  уже
вблизи  моего  командного  пункта...
 —  ЗачехМ  ты  мне  звонишь?  —  стараясь  ничем  не  выдать
волнения,  спросил  Федюнинский.
 Несомненно,  Замировский  ждал  разрешения  отойти.  Но  Федю¬
нинский  не  мог  разрешить  этого!
 —  Продолжай  драться!  —  холодно  приказал  он.  —  Если  не
сумел  удержать  врага  там,  где  положено,  дерись  на  КП!
 Замировский  молчал.  В  трубке  слышались  лишь  звуки  артил¬
лерийских  разрывов  и  пулеметная  стрельба.
 —  Замировский!  Замировский!  —  уже  не  сдерживаясь,  за¬
кричал  Федюнинский;  ему  показалось,  что  на  том  конце  про¬
вода  что-то  случилось.
 Но  связь  прервалась.  Теперь  командующий  не  слышал  уже
ничего:  ни  голоса  командира  дивизии,  ни  разрывов  снарядов,  ни
пулеметных  очередей.  Телефон  был  мертв.
 Федюнинский  бросил  трубку  на  стол.  Несколько  мгновений
сидел  неподвижно,  глядя  на  тот,  другой  полевой  аппарат,  связы¬
вающий  его  с  Чекиным.  Потом  резко  встал,  позвал  адъютанта,
спросил:
 —  Кто  из  штабных  есть?  Прислать  немедленно!
 Через  минуту  появился  Звягинцев.  Федюнинский  вспомнил
опять  вчерашний  разговор  с  ним  и  почему-то  подумал,  что  лучше
бы  пришел  сейчас  кто-либо  другой,  а  не  этот  майор.  Непроизволь¬
но  вырвался  вопрос:
 —  Где  остальные?
 Звягинцев  начал  перечислять:
 — 	Начальник  штаба  все  еще  на  старом  КП,  генерал  Микуль¬
ский  в  войсках,  замнач  оперативного  отдела  сейчас  на  проводе...
 290

—  Ладно,  —  оборвал  его  Федюнинский.  —  В  полосе  триста
десятой  угроза  прорыва.  Я  приказал  комдиву  ни  в  коем  случае
не  отходить,  но  не  знаю,  успел  ли  он  расслышать.  Связь  прерва¬
лась.  Там  бой  идет  на  командном  пункте.  Необходимо...
 — 	Разрешите  мне  отправиться  в  дивизию  и  продублировать
приказ,  —  выпалил  Звягинцев.
 — 	Тебе?..
 — 	Товарищ  командующий,  —  срывающимся  от  волнения  голо¬
сом  продолжал  Звягинцев,  —  я  в  боях  со  второй  недели  войны!
Фактически  командовал  батальоном.  Прошу  вас...
 — 	Быстро  бери  машину  и  поезжай.  Передай  Замировскому
приказ  драться  до  последнего,  но  не  отходить.  Иначе  погубим
Волхов,  и  немцы  прорвутся  к  берегу  Ладоги.  Все!  Поезжай!
Я  надеюсь...  И  во  что  бы  то  ни  стало  восстановить  связь!  —
крикнул  он  уже  вдогонку  Звягинцеву.
 КП  310-й  дивизии  находился  километрах  в  пятнадцати  к  вос¬
току  от  Волхова.  Вскочив  в  «газик»,  Звягинцев  спросил
водителя:
 —  Деревню  Заднево  знаешь?
 — 	Замировского,  что  ли,  КП?
 —  Точно!  Жми  на  всю  железку.
 Шофер  ничего  не  ответил,  даже  головой  не  кивнул.
 Звягинцев  не  любил  штабных  шоферов.  Привыкшие  возить
начальство,  они,  как  правило,  высокомерно-пренебрежительно  от¬
носились  к  тем  командирам,  которым  непосредственно  не  подчи¬
нялись.
 Машина  набрала  скорость.
 Звягинцев  искоса  взглянул  на  водителя.  Гладко  выбритое  ли¬
цо,  над  верхней  губой  щеточка  русых,  с  желтизной  от  курения,
аккуратно  подстриженных  усов,  ушанка  сдвинута  далеко  на
затылок.
 Звягинцеву  не  доводилось  встречать  его  раньше.  Очевидно,
этот  шофер  достался  штабу  Федюнинского  «по  наследству»  вместе
с  Волховской  группой.
 — 	Как  звать-то?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	По  уставу  докладывать  или  как?  —  проговорил  шофер,  не
отрывая  глаз  от  ухабистой,  покрытой  снегом,  на  котором  резко
выделялись  колеи  от  машин,  дороги.
 — 	Давай  по  уставу,  —  сухо  ответил  Звягинцев.
 —  Сержант  Молчанов.
 —  Везет  мне  на  водителей,  —  усмехнулся  Звягинцев,  —  то
Разговоров  был,  а  теперь  Молчанов.
 19*
 291

—  Потому  вы  его  и  сменили,  что  фамилия  не  нравится?
 —  Разговорова  я  менять  не  собирался.  Убили  его,  —  тихо
сказал  Звягинцев.  —  А  до  этого  он  мне  жизнь  спас.
 Молчанов  на  мгновение  повернул  голову,  бросил  взгляд  на
майора  и  снова  впился  глазами  в  дорогу.  А  Звягинцев  весь  ушел
мыслями  в  то,  что  ждало  его  впереди.
 В  сущности,  задание,  которое  он  получил,  было  элементар¬
ным:  передать  командиру  дивизии  приказ  ни  в  коем  случае  не
отступать  и  восстановить  телефонную  линию.  Первое  мог  выпол¬
нить  любой  делегат  связи,  а  о  втором  комдив  наверняка  поза¬
ботится  сам,  без  всяких  напоминаний.  Тем  не  менее  Звягинцева
не  покидало  чувство  радостного  подъема.
 ...Говорят,  что  человека,  хоть  раз  побывавшего  в  Арктике  или
пустыне,  безотчетно  тянет  туда  снова.
 Наверное,  и  военного  человека,  если  армейская  служба  являет¬
ся  его  подлинным  призванием  и  он  хоть  раз  побывал  в  бою,  власт¬
но  зовет  гул  битвы.  Его  зовет  не  только  осознанное  чувство  долга,
но  и  нечто  другое,  безотчетное,  непреоборимое.  Зовет  подобно  то¬
му,  как  моряка  влечет  к  себе  океан  с  его  бурями,  штормами,
которые  он  никогда  не  променяет  на  спокойную  береговую
жизнь.
 С  тех  пор  как  Звягинцев,  получив  ранение,  попал  в  госпиталь,
он  жил  мыслью  о  возвращении  на  фронт,  и  не  просто  на  фронт,
а  именно  на  передовую.  Рвался  туда  и  с  Кировского  завода,  и  из
штаба  фронта.  И  вот  теперь  наконец  он  мчался  в  бой...
 Как  штабной  командир,  Звягинцев  понимал,  что  бой  на
командном  пункте  дивизии  —  это  ЧП,  преддверие  катастрофы.
Но  совладать  с  охватившим  его  пьянящим  чувством,  которого
давно  уже  не  испытывал,  не  мог.
 Впрочем,  Звягинцев  до  конца  не  был  уверен  в  том,  что  бой
и  в  самом  деле  идет  на  командном  пункте.  Он  хорошо  знал,  что
иные  командиры  стараются  преувеличить  в  глазах  начальства
степень  опасности  на  случай,  если  придется  отойти.  Может  быть,
и  этот  Замировский  просто  решил  застраховать  себя  на  будущее?
 —  Правду  говорят,  что  электростанцию  взрывать  хотят?  —
неожиданно  спросил  водитель.
 —  Будет  приказ  —  взорвут,  —  рассеянно  ответил  Звягинцев,
но  тут  же  вспомнил  того  бойца,  узбека  Каримова,  и  понял  всю
бездушность  своего  ответа.
 —  Легко  это  у  вас  получается:  «Будет  приказ  —  взорвут»,  —
с  недоброй  усмешкой  сказал  Молчанов.  —  Когда  ее  Ленин  строил,
не  знал,  видно,  в  чьи  руки  отдает.
 —  Я  под  Волховом  недавно,  —  ответил  Звягинцев,  еще  острее
чувствуя  неловкость,  —  а  ты,  надо  полагать,  давно...
 292

— 	Мое  дело  баранку  крутить.  Я  войсками  не  командую.  Не
мне  за  станцию  перед  народом  ответ  держать.
 — 	Ладно,  —  хмуро  сказал  Звягинцев,  —  после  войны  разбе¬
ремся,  кому  за  что  отвечать  полагается.  А  сейчас  следи  за  доро¬
гой.  На  передовую  едем.
 И  как  бы  в  подтверждение  его  слов  неподалеку  разорвался
снаряд.
 —  Вижу,  что  не  в  тыл,  —  угрюмо  отозвался  водитель.
 —  Покажи,  как  поедем,  —  сказал  Звягинцев  и  вынул  из
планшета  карту.
 —  Не  заблужусь,  не  бойтесь,  —  усмехнулся  Молчанов.
 —  Останови  машину!  —  вскипел  Звягинцев.
 Молчанов  нехотя  затормозил.
 —  Я  приказал  показать  на  карте  маршрут.  Где  мы  сейчас
находимся?
 Молчанов  недовольно  передернул  плечами,  снял  рукавицы,
бросил  их  себе  на  колени,  взял  карту.
 —  Вот  здесь  едем,  —  сказал  он.  —  На  Мурманские  Ворота.  —
И  ткнул  пальцем  в  квадратик  к  северо-востоку  от  Волхова.
 Звягинцев  посмотрел  на  карту  и  недоуменно  спросил:
 —  Не  понимаю.  Почему  через  Мурманские  Ворота,  когда  есть
более  близкий  путь?  Вот  смотри:  вдоль  железной  дороги  на  юго-
восток,  на  деревню  Вячково,  оттуда  на  восток  к  Устью.  От  него
до  Заднева  рукой  подать!
 Молчанов,  ни  слова  не  говоря,  сложил  карту,  вернул  ее  Звя¬
гинцеву  и  включил  мотор.  Машина  тронулась  с  места.
 —  Я  жду  ответа!  —  резко  произнес  Звягинцев.
 —  Да  какой  же  вам  ответ  нужен?  —  снисходительно  произнес
Молчанов.  —  К  немцам,  что  ли,  хотите  попасть?  Карта,  она  кар¬
той  и  остается  —  бумажный  лист.  Как  я  на  Вячково  вас  повезу,
когда  там  бои  идут?!
 —  Но  Вячково  в  наших  руках!
 — 	А  то,  что  оно  уже  раза  три  из  рук  в  руки  переходило,  вам
не  докладывали?  —  огрызнулся  Молчанов.  —  Когда  выехали,
может,  было  и  наше,  а  когда  приедем...  Нет,  товарищ  майор,  на
Вячково  я  не  повезу.  Поедем  на  Мурманские  Ворота,  а  оттуда
новая  дорога  проложена.  Фашинная.  Прямо  на  Устье.
 Звягинцев  промолчал.  Он  понимал,  что  штабной  шофер,  кото¬
рому  постоянно  приходится  ездить  с  КП  армии  в  расположения
частей,  лучше,  чем  операторы,  знает  надежные  маршруты.  И  хо¬
тя,  судя  по  всему,  этот  ершистый,  угрюмый  Молчанов  заботился
не  о  том,  чтобы  быстрее  попасть  на  КП  дивизии,  а  о  собственной
безопасности,  разумнее  было  послушаться  его  совета.
 Опять  ехали  молча.  Наконец  Звягинцев  увидел  впереди  полу¬
293

разрушенное  здание  станции.  Это  и  были  Мурманские  Ворота.
На  занесенных  снегом  рельсах  стояли  покореженные,  полусож-
женные  товарные  вагоны.
 Где-то  совсем  недалеко  снова  разорвался  снаряд,  послыша¬
лась  пулеметная  очередь.  Звягинцев  насторожился.  Молчанов  же
все  так  же  неотрывно  смотрел  на  дорогу  и  на  предельной  ско¬
рости  гнал  машину  по  направлению  к  чернеющей  впереди  гро¬
маде  мертвого,  мрачно  возвышающегося  над  снежными  сугро¬
бами  леса.
 Въехав  в  лес,  круто  свернул  в  сторону.  Машину  стало  трясти
так,  что  Звягинцев  несколько  раз  ударился  головой  о  туго  натя¬
нутый  брезентовый  верх.  Он  догадался,  что  теперь  они  едут  по
фашинам.  Настильная  бревенчатая  дорога  была  проложена,  види¬
мо,  по  болоту,  которое  до  конца  не  замерзало  и  зимой,—  под  коле¬
сами  хлюпала  вода.  Через  каждые  сто-двести  метров  по  сто¬
ронам  дороги  были  сделаны  бревенчатые  площадки,  чтобы
встречные  машины  могли  разъехаться.
 Эта  скрытая  от  взглядов  немецких  летчиков  узкая  дорога  в
лесу  была  довольно  оживленной,  то  и  дело  приходилось  пропус¬
кать  грузовики.  Часто  встречались  раненые.  Одних  везли  в  ма¬
шинах  или  на  санях,  другие  шли  пешком.
 Поравнявшись  с  очередной  группой  раненых,  Звягинцев  велел
Молчанову  остановиться,  открыл  дверцу.
 —  Из  какой  дивизии,  товарищи?  —  крикнул  он.
 —  Триста  десятая,—  ответил  один  из  бойцов  с  рукой  на
перевязи.
 —  Где  идет  бой?  —  спросил  Звягинцев.
 —  А  кто  его  знает,—  ответил  боец,—  везде  бой!
 —  Отвечайте  точнее!  —  нетерпеливо  приказал  Звягинцев.
 —  А  точнее  —  сами  разберетесь,  товарищ  командир,  если  туда
доедете!
 Звягинцев  велел  Молчанову  ехать  дальше.  И  опять  они  тряс¬
лись  по  фашинной  дороге,  двигаясь  вперед  с  черепашьей  скоро¬
стью.  Прошло  не  менее  получаса,  прежде  чем  наконец  выбрались
на  опушку  леса.
 Там  огляделись.  На  снегу  лежали  обгоревшие  санитарные  фур¬
гоны,  перевернутые  вверх  колесами  полуторки.  Впереди  виднелись
развалины  поселка.
 —  Устье!  —  объявил  Молчанов.—  Можете  отметочку  на  своей
карте  сделать.  На  Заднево  курс  берем.
 Теперь  слышны  были  уже  не  отдельные  выстрелы,  а  грохот
ближнего  боя.  Казалось,  он  доносился  со  всех  сторон.
 «Газик»  нырнул  в  глубокую  колею,  едва  выбрался  из  нее.
 294

С  визгом  пролетел  очередной  снаряд  и  разорвался  настолько
близко,  что  машину  тряхнуло.
 Молчанов  резко  свернул  с  дороги  и  заглушил  мотор.
 —  В  чем  дело?  —  крикнул  ему  Звягинцев.
 —  Куда  ехать-то,  товарищ  майор?!  —  угрюмо  ответил  Молча¬
нов.—  Впереди  бой  идет,  а  мы  не  на  танке!
 Слева,  метрах  в  ста  от  машины,  снова  громыхнул  снаряд,
подняв  в  воздух  бело-черный  столб  снега  и  земли.
 Звягинцев,  казалось,  ничего  не  замечал.  Одно  стремление  вла¬
дело  им  —  как  можно  скорее  добраться  до  КП.
 —  Вперед,  я  говорю!  —  крикнул  он  водителю.
 —  Товарищ  майор,  поймите,—  отозвался  Молчанов,—  мы  же  в
машине  как  в  мышеловке!  Тут  до  Заднева  всего  с  полкиломет¬
ра  —  вон  оно,  перед  рощицей,  если  перебежками  —  за  пятнадцать
минут  добраться  можно!
 —  Ладно,  —  бросил  Звягинцев  и  в  сердцах  добавил:  —Ах  ты,
Молчанов!
 Рванул  дверцу,  выпрыгнул  из  машины  в  снег,  выбрался  на  до¬
рогу  и  побежал  вперед,  к  рощице.
 Прямо  по  дороге  разорвалась  мина,  потом  вторая.  Звягинцев
метнулся  в  сторону,  черпая  снег  голенищами  валенок;  мелькнула
мысль,  что  водитель,  отказавшись  ехать  дальше,  был,  пожалуй,
прав;  тут  же  ее  сменила  другая  —  что  этот  Молчанов  все  же
трус,—  но  и  она  мгновенно  исчезла.  Звягинцев  думал  только  об
одном  —  нужно  во  что  бы  то  ни  стало  добраться  до  КП.
 Он  снова  побежал  вперед.  Невдалеке,  на  поляне  перед  рощи¬
цей,  были  уже  видны  блиндажи  и  землянки.
 Звягинцев,  не  останавливаясь,  расстегнул  полушубок,  выта¬
щил  из  кобуры  свой  ТТ,  сунул  его  в  карман.
 —  Пистолетиком  тут  не  обойтись!  —  услышал  он  вдруг  за
спиной  и  от  неожиданности  остановился.  Обернувшись,  увидел,
что  его  нагоняет  Молчанов  с  автоматом  в  руке.
 Точно  ввинчиваясь  в  воздух,  завыла  мина.  Звягинцев  бросился
на  землю.  Как  только  прогремел  разрыв,  он  тотчас  же  вскочил  и,
обернувшись,  увидел,  что  и  Молчанов  тоже  поднимается.
 —  Ты...  зачем  здесь?  —  едва  переводя  дыхание,  крикнул  Звя¬
гинцев  и,  не  дожидаясь  ответа,  побежал  вперед.
 Молчанов  догнал  его.
 —  За  мной,  товарищ  майор!  —  крикнул  он.—  Я  знаю,  где  КП.
За  мной!  Вот  сюда,  в  этот  блиндаж  давайте!  —  И  стволом  автома¬
та  указал  влево.
 Звягинцев  увидел  выступающую  над  землей,  покрытую  толс¬
тым  слоем  снега  крышу  блиндажа.  Подбежав,  буквально  скатился
по  ступеням  вниз,  откинул  брезентовый  полог  и  оказался  внутри.
295

После  дневного  света  с  трудом  разглядел  в  полутьме  стоявшего  во
весь  рост  и,  казалось,  упиравшегося  головой  в  потолок  грузного
военного,  потом  нары  и  на  них  бойца  с  телефонной  трубкой.
 —  Где  командир  дивизии?  —  крикнул,  переводя  дыхание,
Звягинцев.
 —  Я  командир  дивизии,  чего  шумишь?  —  недовольно  отклик¬
нулся  стоявший,  мельком  взглянул  на  Звягинцева  и  повернулся
к  бойцу:  —  Продолжай  вызывать,  я  тебе  говорю,  продолжай!
 —  Товарищ  полковник,—  поднеся  руку  к  ушанке,  проговорил
Звягинцев,—  майор  Звягинцев  из  штаба  армии.
 —  Бойцы  с  тобой  есть?  —  спросил  Замировский.
 —  Никак  нет,  —  ответил  Звягинцев,  —  только  водитель.
Командующий  приказал  ни  в  коем  случае  не  отходить!  У  него
прервана  с  вами  связь  и...
 —  Знаю,  что  прервана,  —  махнул  рукой  Замировский.  —
У  меня  даже  с  полками  связи  нет!
 —  Где  идет  бой?  —  торопливо  спросил  Звягинцев.
 —  Сам  не  видел?
 Вопрос  действительно  был  излишним.  Отчетливо  слышалась
ружейная  и  пулеметная  стрельба,  огонек  коптилки  поминутно
вздрагивал  от  артиллерийских  взрывов,  с  потолка  сыпалась  ка¬
кая-то  труха.
 —  Товарищ  полковник,  я  должен  доложить  командующему
обстановку.  Прорыв  фронта  здесь  будет  означать  захват  врагом
Волхова.  Командующий  приказал...
 —  Ты  где  служишь,  майор?  —  прервал  его  Замировский.
 —  В  оперативном  отделе  армии.
 —  Значит,  по  картам  привык  боями  руководить?  —  зло  ска¬
зал  Замировский,  подошел  к  расстеленной  на  столе  карте  и  ткнул
в  какую-то  точку:  —  Вот  здесь  идет  бой!  Там,  где  ты  сейчас  сто¬
ишь,  ясно?  Какими  силами  оборону  держу?  Все  сейчас  в  бою,
все,  весь  штаб,  все  писаря,  кашевары,  парикмахер,  понял?  Де¬
сять  минут  назад  часового  у  моего  блиндажа  снял  с  поста  и
отправил  в  бой.  Скоро  сам  пойду,  понял?!
 —  Что  доложить  командующему?  —  спросил  Звягинцев.
 —  Что  видел  и  слышал,  то  и  доложи.  КП  держим  из  послед¬
них  сил.  Обороной  командует  начальник  оперативного  отделения
дивизии  подполковник  Мелкадзе.  На  подмогу  вызвано  подразде¬
ление  майора  Новикова.  Пока  КП  держим,  но  немцы  пытаются
обойти  нас  танками.
 —  «Фиалка»,  «Фиалка»!  Я  «Ромашка»,  я  «Ромашка».  «Фиал¬
ка»,  вы  меня  слышите?  —  бубнил  связист.
 —  Есть  наконец  связь?!  —  обернулся  к  нему  Замировский.
 296

— 	Нет,  товарищ  полковник,  —  виновато  ответил  боец.
 — 	Двух  связистов  только  что  на  линию  послал.  Начальник
связи  дивизии  тоже  на  линии.  Больше  посылать  некого,  пони¬
маешь,  некого!  —  сказал  Замировский  Звягинцеву  таким  тоном,
будто  тот  не  верил  ему.
 В  этот  момент,  откинув  полог,  в  блиндаж  ворвался  человек
с  карабином  в  руке.  Лицо  его  было  черно  от  копоти.
 — 	Товарищ  полковник!  —  оглушительно  крикнул  он,  точно
все  еще  находился  в  гуще  боя  и  старался  перекричать  стрель¬
бу.  —  Докладывает  ефрейтор  Хлопов!  Старший  адъютант  прика¬
зал  передать...  комбата  убили,  а  комиссар  ранен!
 — 	Не  ори!  —  оборвал  его  Замировский.  —  Говори  спокойно:
какой  батальон?
 —  Третий,  товарищ  полковник,  третий,  —  с  какой-то  стран¬
ной  радостью  в  голосе,  оттого,  видимо,  что  может  дать  команди¬
ру  дивизии  точный  ответ,  доложил  Хлопов.
 — 	Ну...  вот...  —  стиснув  зубы,  проговорил  Замировский.
 И  Звягинцев  только  теперь  со  всей  неумолимой  очевидностью
понял,  что  если  даже  он  доберется  невредимым  обратно  до  Вол¬
хова,  то  доклад  его  командующему  не  принесет  никакой  пользы...
 — 	Товарищ  командир  дивизии,  —  чеканным  голосом  произ¬
нес  Звягинцев,  —  разрешите  принять  командование  батальоном.
 Замировский  посмотрел  на  него  с  недоумением  и  переспросил:
 — 	Батальоном?
 —  Так  точно,  товарищ  полковник!  Опыт  имею.  Словом,  раз¬
решите  вступить?
 Замировский  на  секунду  задумался,  точно  решая,  кого  можно
было  бы  послать  в  батальон.  Но  послать  было  некого...
 — 	Давай,  если  ты...  такой,  —  сказал  он.  —  Давай!  Хлопов,
веди  майора!
 Прошло  почти  три  часа  с  тех  пор,  как  Федюнинский  отправил
Звягинцева  в  дивизию.  Однако  связи  с  Замировским  все  еще  не
было.  Не  возвращался  и  Звягинцев.
 Каждые  полчаса  звонил,  проверяя  линию,  Чекин.  Федюнин¬
ский  понимал,  что  тот  хочет  по  голосу  командующего  угадать,
не  приближается  ли  роковой  момент.  Отвечал  односложно:
«Жди».
 Звонили,  докладывая  обстановку,  командиры  соединений,  из
их  донесений  явствовало,  что  противник  выдыхается  и  атаки
его  становятся  слабее.  Однако  из  310-й  дивизии  никаких  сооб¬
щений  не  поступало.
 Звонок  Замировского  раздался  в  14.30.  Федюнинский  поспеш¬
но  схватил  трубку.
 297

—  Товарищ  командующий?  —  переспросил  Замировский,  хо¬
тя  Федюнинский  назвал  себя,  и  по  тону,  каким  командир  диви¬
зии  произнес  эти  два  слова,  он  понял,  что  самое  страшное  поза¬
ди...  —  Отбросили  противника!  —  кричал  в  трубку  Замиров¬
ский.  —  Примерно  на  километр  отбросили!
 —  Ладно.  Понял,  —  сдержанно  ответил  Федюнинский.  —
Если  каждые  два  часа  будешь  отбрасывать  врага  на  километр,
то,  надеюсь,  к  вечеру  твой  КП  будет  на  положенном  удалении
от  переднего  края.
 —  Так  точно,  товарищ  командующий!  —  крикнул  Замиров¬
ский.  —  У  меня  все!
 —  Погоди,  —  сказал  Федюнинский,  вспомнив  о  Звягин
цеве.  —  Я  тебе  майора  из  штаба  посылал.  Добрался  он  до
тебя?
 —  Добрался,  товарищ  командующий,  боевой  майор!
 —  Я  тебя  спрашиваю  не  какой  он,  а  почему  не  возвратился
и  не  доложил  обстановку?  Когда  он  от  тебя  выехал?
 —  Не  выехал  он,  товарищ  генерал,  —  после  короткой  пау¬
зы  произнес  Замировский,  —  здесь  он...
 — 	Так  какого  же  черта  он  там  болтается,  вместо  того  чтобы...
 — 	Товарищ  командующий,  —  сказал  Замировский,  —  он  не
болтается...  Он  командование  батальоном  на  себя  принял.
 —  Что?!  Кто  разрешил?
 —  Я  разрешил,  Иван  Иванович.  Своей  властью.  Обстановка
требовала!  У  меня  комбат  и  комиссар  из  строя  выбыли,  а  немцы
в  полутораста  метрах  от  КП  находились.  Майор  Звягинцев  по¬
просил  разрешения  принять  командование,  я  разрешил.
 —  Час  от  часу  не  легче,  —  буркнул  Федюнинский,  —  при¬
кажи  ему  немедленно  возвращаться!
 —  Не  могу,  он  бой  ведет,  товарищ  генерал!  И...  я  просил  бы
вас  оставить  его  у  меня!  Убыль  командного  состава  огромная!
Я  его  командиром  полка  сделаю,  этого  майора!
 —  Немедленно...  —  начал  Федюнинский,  но  Замировский,
боясь,  что  командующий  сейчас  бесповоротно  решит  судьбу  Звя¬
гинцева,  перебил  его:
 —  Иван  Иванович,  простите,  что  прерываю,  но  он  боевой
командир,  людей  в  атаку  повел.  Несправедливо  такого  коман¬
дира  в  штабе  держать!
 — 	Ты  моим  штабом  не  распоряжайся!  —  оборвал  его  Федю¬
нинский.  —  Ты  считаешь,  в  штабе  пентюхи  должны  работать?
Ладно,  после  с  этим  майором  решим.  А  пока  задача  одна  —  го¬
ни  немца  дальше!
 Первой  мыслью  Федюнинского,  после  того  как  он  положил
трубку,  было  позвонить  Чекину  и  сказать,  что  обстановка  изме-
298

нилась,  что  ГЭС  взрывать  не  придется.  Но  он  сдержал  себя  —
ведь  противник  пока  все  еще  находился  в  полутора-двух  ки¬
лометрах  от  КП  Замировского.
 К  утру  следующего  дня  все  попытки  врага  прорваться  к  Вол¬
хову  были  отбиты.  Из  разведотделов  соединений  стали  поступать
сведения,  что  немцы  прекратили  атаки  и,  судя  по  всему,  заняты
перегруппировкой  сил.
 В  девять  утра  Федюнинский  сам  позвонил  Чекину,  который
уже  более  суток  дежурил  в  здании  ГЭС  у  телефона.
 — 	Товарищ  командующий,  —  доложил  Чекин,  —  у  меня  все
тихо.  Пулеметной  стрельбы  не  слышно.  Обстрел  прекратился...
 — 	Вон  оно  что!  —  с  добродушной  усмешкой  произнес  Федю¬
нинский.  —  Ты,  видно,  полагаешь,  что  я  в  Ташкенте  сижу?  Сам,
что  ли,  не  слышу,  что  тихо?..  Ну  как,  спать,  наверное,  хочешь?
Ладно,  оставь  кого-нибудь  за  себя  и  возвращайся  на  НП.
 — 	А  если?..
 — 	Не  будет  «если»!  Возвращайся!
 Федюнинский  положил  трубку.  И  только  сейчас  почувствовал,
что  смертельно  устал...
 В  этот  момент  еще  многого  не  знал  командующий  54-й  ар¬
мией  генерал-майор  Федюнинский.
 Не  знал,  что  в  эти  часы  4-я  армия  под  командованием  гене¬
рала  Мерецкова  начала  наступление  на  Тихвин.  Не  знал,  что
толщина  льда  на  Ладоге  достигла  уже  десяти  сантиметров  и  бли¬
зок  тот  долгожданный  час,  когда  первая  автомашина  пройдет  по
зимней  трассе  —  «Дороге  жизни»  Ленинграда.
 Он  знал  только  одно:  Волхов  удалось  отстоять...
 Конец  четвертой  книги

КЕНТАВРЫ

Женщины  лежали  обнявшись
на  узкой  деревянной  кровати  и
плакали.  Трое  карабинеров  ходили
вокруг  сложенного  из  камней  до¬
ма,  курили  и  подмигивали  друг
Другу,  а  лейтенант  выжидающе
поглядывал  на  небо.
 Сперва  послышался  звук,  ще¬
мящий,  будто  в  каменистой  земле
кладбища  отбойный  молоток  вы¬
грызает  яму  на  двоих,  а  то  и  на
четверых,  а  потом  из-за  крыши  по¬
казался  вертолет.  Сделав  полукруг,
он  сел  в  облако  красной  пыли  над
пустырем.  Когда  опустились,  будто
обмякли,  винты,  из  дверцы  выско¬
чили  двое  мужчин.
 Орландо  IL,  директор  нацио¬
нальной  службы  расследования,
поздоровался  с  лейтенантом  кара¬
бинеров  за  руку,  представил  своего
помощника:  «Андрес»  —  и  спро¬
сил:
 —  Где  женщины?
 Подошли  к  домику.  Лейтенант
доложил:
 —  Женщину  и  дочь  ее  пятна¬
дцатилетнюю  изнасиловали  дважды.
За  ночь.  То  есть  дочь  дважды.
Во  второй  раз  мать  не  трогали.
А  беднягу  Хуана  убили.
 Вошли  в  комнату,  и  лейтенант,
усердствуя,  крикнул:
 —  Встать!  Хватит,  наплака¬
лись!
 Ему  пришлось  силой  разнимать
женщин,  которые,  кажется,  срос¬
лись  в  отчаянном  объятии.  Мать
еле  держалась  на  ногах  и,  глядя
перед  собой  невидящими  глазами,
повторяла:
 —  Ничего  не  знаю...  Не  знаю.
 Орландо  подал  ей  глиняную
кружку  с  водой.  Она  взяла  кружку
303

и  не  знала,  что  делать  с  ней  дальше.  Может  быть,  ждала  при¬
каза  или  окрика.
 —  Я  друг  Президента,  —  сказал  Орландо,  —  я  ваш  друг.
Пей.  Я  пришел,  чтобы  помочь  вам  и  защитить.
 Она  выпила  и  заговорила  сама,  без  просьб  и  понуканий:
 —  Их  было  шесть  человек...  пять.  Или  шесть.  Не  знаю.  Они
спросили:  «Где  твой  Хуан?»  Сказала:  «Не  знаю.  Хуан  поехал
на  работу».  Я  не  знала...
 Женщина  вдруг  застонала-закричала:
 —  Ах!
 Она  увидела  —  вспомнила  шестерых  мужчин  с  натянутыми
на  лицо  чулками  вместо  масок.  Один  из  них  нашел  в  разрезе
ее  платья  грудь  и,  держа  ее  в  ладони,  показывал  друзьям.
«Ах!  Где  Хуан?!»
 —  Не  знаю,  —  повторила  женщина.  —  Их  было  пять...  нет,
больше...
 Она  вспоминала,  чтоб  рассказать,  и  заново  переживала  вче¬
рашнюю  ночь...  «Потом  они  распяли  на  кухонном  столе  дочь».
Она  вспоминала,  чтоб  рассказать,  но  не  могла,  и  только  в  ее
воспаленных  блуждающих  глазах  восстанавливалась  ускользаю¬
щая  из  сознания  недавняя  реальность.
 Орландо  подумал,  что  это  похоже  на  пытку,  и  снова  налил
ей  воды.
 —  Муж  ее,  Хуан,  владелец  грузовика,  —  говорил  лейте¬
нант,  —  грузовичка.  Когда  начался  саботаж  на  транспорте,  ко¬
гда  началась  забастовка  владельцев  машин,  он  не  послушался
и  продолжал  работать  у  лейтенанта.  Он  возил  продукты.  Хлеб,
сахар.  Они  ему  угрожали  раза  три,  но  он  делал  по-своему.
 —  Где  он?  —  спросил  Орландо.
 —  У  лейтенанта.
 Женщина  схватила  Орландо  за  руку.
 —  Хуан?  —  спросила  она.  —  Он  приехал  поздно.  Позже
обычного...  Лучше  бы  он  вовсе  не  приехал...  Они  ждали  его.  Му¬
чили  нас  сколько  могли,  потом  ушли.  Сказали,  придут  завтра,
но  вскоре  вернулись.  Я  только  вымыла  Анну,  и  они  снова  во¬
шли.  Ах!
 —  Молчите,  —  сказал  Орландо.
 —  Они  снова  начали  нас  мучить...
 —  Ты  сказала,  что  во  второй  раз  только  дочь  твою,  —  вспо¬
мнил  лейтенант  карабинеров.
 —  Почему  говоришь  неправду  другу  Президента?  —  взорва¬
лась  женщина.  —  Когда  я  стала  кричать,  что  по  доброй  воле
согласна,  только  бы  они  отпустили  Анну,  они  схватили  и  меня.
Я  могу  поклясться  перед.ц
 304

—  Верю,  —  сказал  Орландо.
 —  Они  про  Хуана  и  не  спрашивали,  —  женщина  держала
Орландо  за  руку,  —  я  думала,  что  они  забыли  про  него,  поду¬
мала,  нет  худа  без  добра,  но  Хуан  сам  пришел...
 Она  вдруг  ударила  Орландо  кулаком  в  грудь.
 —  Ах!..  Они  били  его  прутьями,  потом  утащили,  увели,
оставили  нас  и  больше  не  вернулись...
 —  Так,  может  быть,  он  жив?  —  спросил  Орландо.  —  По¬
чему  говоришь,  что  его  убили?
 —  Кто  говорит,  что  его  убили?  —  вскричала  женщина.  —
Разве  и  так  мало  бед?
 Дочь  Анна  по-прежнему  лежала  на  кровати  и,  кажется,  дре¬
мала.  Карабинеры  поглядывали  на  ее  раскинутые  ноги.  Между
ногами  была  втиснута  подушка.
 —  Разве  и  так  мало  бед?
 Лейтенант  сделал  Орландо  знак,  они  вышли  во  двор,  а  от¬
туда  направились  к  водокачке.  Там  на  бетонном  полу  лежал
обезглавленный  труп  Хуана.
 —  Голову  не  нашли,  —  сказал  карабинер,  который  утром
пришел  сюда  первым.
 —  Может  быть,  они  унесли  ее  с  собой?
 —  На  что  она  им  сдалась?  —  возразил  лейтенант  и  сму¬
щенно  улыбнулся,  глядя  на  Орландо.  —  Я  не  знал,  как  посту¬
пить.  Отдашь  ей  мужа  без  головы  —  сойдет  с  ума.
 Они  вошли  в  какое-то  учреждение.  Здесь  квартировал  и
пост  карабинеров.  На  стене  висел  портрет  Президента.
 —  Есть  у  вас  связь  со  столицей?  —  спросил  Орландо.  —
Попросите  центр,  потом  дом  Президента.
 Пока  карабинер  в  углу  стучал  по  клавишам  полевого  теле¬
фона,  Орландо  завалился  в  кресло.  Прикусил  сигарету,  стал  ис¬
кать  спички.  Вдруг  подступила  тошнота,  и  Орландо  кинулся
к  окну.  Раму  заело,  и  он  долго  не  мог  ее  открыть.
 Вошел  Андрес,  волоча  за  собой  дочь  убитого.  Андрес  вы¬
ждал,  пока  Орландо  напился  из-под  крана,  и  сказал:
 —  Орландо,  она  что-то  может  сказать.
 Но  девушка  молчала.  Сейчас,  при  свете,  были  видны  очер¬
тания  ее  девичьего  тела,  длинно  га  смуглой  шеи  и  синяки  на
обеих  руках.  Девушка  молчала.
 —  Говори,  —  сказал  Андрес.
 —  Что?  —  еле  слышно  спросила  она.
 —  То  же  самое,  что  говорила  мне...  Ты  узнала  его?
 Она  кивнула.
 -  Да.
 —  Говори  же,  —  Андрес  занервничал.
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 305

Девушка  молчала.  Ее  одолевал  страх  —  вокруг  было  много
мужчин.  Протяжно  зазвонил  телефон,  и  Орландо  взял  трубку.
 —  Я  просил  дом  Президента,  сеньорита,  —  сказал  он  и
почему-то  подмигнул  девушке,  которая  стояла  перед  ним  на
длинных  худых  ногах,  упрямо  прикусив  губу.
 —  Президент  отсутствует,  —  послышался  высокий  голос
телефонистки  и  тотчас  добавил:  —  Подождите  одну  минуту,
одну  минуту...  Президент  в  парламенте.  У  телефона  сеньора,
жена  Президента-  Будете  говорить?
 —  Да.  Да,  да!  —  Орландо  машинально  повернулся  к  порт¬
рету  на  стене.  —  Добрый  день,  это  Орландо  говорит!
 —  Здравствуйте.  Он  сейчас  ТАМ.  Воюет.  С  утра.  Я  только
вернулась  оттуда.  —  Голос  ее  казался  низким,  так  как  она
говорила  размеренно  и  отчетливо,  играя  гласными.  —  Что
у  вас,  Орланде?  Что-нибудь  срочное?
 В  кабинете  Президента  тихо  играла  музыка.  Жена  Прези¬
дента  стояла  у  стола,  красивая,  элегантная,  смотрела  прямо  пе¬
ред  собой  и  время  от  времени  пальцами  сжимала  шею,  каза¬
лось,  массировала  ее.
 —  Что-нибудь  срочное?
 —  Да.  Забастовщики  убили  владельца  грузовика,  который
отказался  саботировать...  —  послышался  в  трубке  голос  Ор¬
ландо.  —  Мне  не  совсем  удобно...  вдаваться  в  подробности.
Нужно  выслать  сюда  телевидение  и  газетчиков.  Вы  могли  бы
помочь  в  этом?  Дело,  которым  я  теперь  занимаюсь,  можно  ис¬
пользовать  как  удар  по  забастовщикам.
 Женщина  дотронулась  до  шеи.
 —  Вы  думаете,  что  сегодня  еще  может  поразить  кого-ни¬
будь  смерть  одного  человека?  Нужен  апокалипсис,  чтобы  рас¬
шевелить  совесть  буржуа  и  пробудить  в  них  сострадание...
Не  слушайте  меня...  Но  вокруг  одна  подлость  и  предательство...
И  слова!  Слова  о  гуманизме,  демократии,  будущем,  справедли¬
вости,  законности,  господи!..  Я  постараюсь  сделать  что  смогу...
Вернетесь,  заходите  в  любое  время,  здесь  у  нас  не  спят...  и  не
едят.  Только  говорят...  До  встречи!  Погодите,  как  называется
это  место?  Вы  сейчас  где?
 Положила  трубку,  отошла  от  стола.  За  столом  оказался  не¬
большого  роста  усатый  человечек,  один  из  помощников  Прези¬
дента.
 —  На  чем  нас  прервали,  Елисео?  Да!  Пишите.  Революцион¬
ный  процесс  будет  крепнуть,  расти  и  развиваться  тем  скорее  и
тем  глубже,  чем  активнее  будут  участвовать  в  нем  женщины...
 306

В  деревушке,  в  комнате  карабинеров,  девушка  Анна  сказала
шепотом:
 —  Висенте.
 —  Что?
 —  Висенте.
 —  Его  имя  Висенте?
 Она  кивнула  головой.
 —  Ты  уверена,  что  это  был  Висенте?  —  вмешался  лейте¬
нант,  и  девушка  дрогнула.
 —  Когда  я  была  под  ним...  когда  они  пришли  во  второй
раз.  Я  укусила  его  за  нос.  Чулок  на  его  лице  лопнул,  и  я  его
узнала  —  Висенте.  Я  сразу  зажмурила  глаза.  Подумала,  убь¬
ют,  если  я  их  узнаю.
 —  Висенте  —  сын  нотариуса  Харпы,  —  сказал  лейтенант.  —
У  него  шесть  грузовиков-холодильников.  У  отца.
 —  Поищите,  —  буркнул  Орландо.
 В  комнате  остались  девушка  и  связист.  Орландо  написал
на  бумажке  номер  телефона  и  подал  связисту.  Молчали  в  ожи¬
дании.  Потом  появилась  муха,  и  девушка  стала  ее  преследовать
по  всей  комнате,  размахивая  шапкой  карабинера,  но  муха  по¬
бедила,  и  девушка  снова  уселась  на  скамейку.
 Привели  Висенте.  Ему  было  не  больше  восемнадцати.  На  но¬
су  у  него  были  кровоподтеки.
 —  Что  скажешь?  —  спросил  Орландо.
 —  Она  меня  заразила,  —  пожаловался  Висенте,  показывая
на  девушку.  Он  был  еще  пьян.  —  Клянусь,  все  болит.
 —  Врешь!  —  сказал  щуплый  карабинер.  Скулы  выдавали
его  индейское  происхождение.  —  Ты  давно  болен.  Еще  осенью
все  говорили,  что  ты  подцепил!
 —  Уведите  девушку  к  матери,  —  приказал  Орландо.  Потом
он  шагнул  к  парню,  и  тот  забился  в  угол.
 —  Не  бойся.  Бить  не  буду.  Ты  болен.  Пьян.  Юн.  По  закону
не  имею  права  бить  тебя.  —  Орландо  сморщился.  —  Кто  был
с  тобой  сегодня  ночью?
 —  Я  никого  не  убивал!  —  закричал  фальцетом  Висенте.
 —  Тебя  спрашивают,  не  кто  убивал,  а  кто  был  G  тобой
сегодня  ночью.
 —  Я  не  убивал.
 —  Может  быть.  Ты  только  насиловал  мать  и  дочь  и  зара¬
зил  их  гадостью.  —  Орландо  лишь  сейчас  об  этом  подумал.  —
И  своих  дружков  наградил  заодно,  не  так  ли?  Их  нужно  ле¬
чить.  Кто  был  с  тобой?
 Зазвенел  телефон.
 —  Ваш  номер  на  проводе.
 20*
 307

Орландо  не  сразу  понял.  Почувствовал  дрожь  в  руках.
 —  Сейчас,  сейчас.  Анна-Мария?!  Алло!  Это  я...  Почему
молчишь?
 Там,  в  большом  городе,  в  старом  доме,  в  неуютной  комнате
с  высоким  потолком,  на  кровати  сидела  молодая  женщина.
Кроме  брюк,  на  ней  больше  ничего  не  было  надето.  Держала
трубку  и  смотрела  в  старинное  зеркало  в  тяжелой  раме.  Шторы
были  задернуты,  и  в  комнате  стоял  полумрак.  Женщина  молча¬
ла,  и  в  трубке  снова  зазвучал  голос:
 —  Анна-Мария?!  Где  ты?
 —  Я  здесь,  —  сказала  она.  —  Где  ты?
 —  В  пекле.
 —  Я  тоже.
 —  Я  звонил  тебе  весь  день.
 —  Я  работала.
 —  Я  звонил  тебе  ночью.
 —  Я  не  слышала,  значит.  Где  ты  был  ночью?
 —  Я?  В  пекле...
 —  Я  тоже.
 —  Анна-Мария!
 —  Я  здесь.  Когда  ты  вернешься?
 —  Я?  Скоро.
 —  Ты  будешь  здесь?..  Где  ты  сейчас?..
 —  Мне  страшно,  Орландо.  —  Казалось,  она  заплачет.  —
За  мною  ходят  какие-то  люди.  Возвращайся.
 Тем  временем  Висенте  ударил  ногой  в  пах  карабинера  с  ин¬
дейскими  скулами.  Потом  он  плюнул  в  лицо  Андресу,  и  тот,
вспомнив  про  болезнь  Висен  ге,  шарахнулся  в  сторону.  Висенте
выскочил  на  улицу.
 —  Я  здесь,  —  говорила  женщина.  —  Чертовски  холодно...
Нельзя  быть  одной...  Я  здесь...  Алло!  Я  здесь...
 Тот  самый  индеец,  который  помнил,  что  Висенте  еще  осенью
«что-то  подцепил»,  и  которому  сейчас  за  это  досталось  ногой
в  пах,  выстрелил  из  автомата,  и  Висенте  споткнулся.
 В  это  время  из  пистолета  выстрелил  Андрес.  Висенте  упал
на  четвереньки,  сник  и  зарылся  лицом  в  серую,  еще  неживую,
зимнюю  траву.  Орландо  нагнулся  над  трупом,  и  в  лицо  ему
ударило  перегаром  виноградной  водки.
 —  Зачем  стрелял?  —  спросил  он  карабинера.
 —  Вы  крикнули:  «Стреляй»,  и  я  выпалил,  —  не  моргнув,
ответил  скуластый.
 —  Я  не  раскрыл  рта,  —  Орландо  щипнул  себя  за  усы.  —
Ты  убил  его  за  то,  что  он  тебя  ударил  ногой.
 308

—  Он  мерзавец,  этот  сифилитик,  —  сказал  карабинер.
 —  Да,  —  Орландо  не  спорил.  —  Вы  оба  хороши.  Я  до¬
ложу  о  тебе.  Сдай  оружие  офицеру.
 —  Слушаюсь!  —  рявкнул  карабинер  и  проводил  его  не¬
добрым  взглядом.
 Вскоре  на  нескольких  грузовиках  появились  забастовщики.
Они  уже  знали  о  смерти  Висенте,  так  как  сразу  бросились
к  трупу.  Поднялся  стон.  «Висенте  убили!  Мальчика,  ребенка
убили!»  Они  взорвали  «джип»  карабинеров.  Карабинер,  тот,  ко¬
торый  пристрелил  насильника,  окруженный  разъяренной  тол¬
пой,  объяснял:
 —  Он,  этот,  из  столицы,  скомандовал:  «Стреляй»,  и  я  был
обязан!..  Этот  высокий...
 —  Андрес,  к  вертолету!  —  приказал  Орландо.  —  Если  они
подожгут  наш  пузырь,  мы  тут  зазимуем!
 Андрес  с  двумя  карабинерами  поспешил  на  пустырь  за  до¬
мом  Хуана.  Началась  перестрелка,  и  одного  карабинера  рани¬
ли  в  ногу.  Орландо  вернулся  в  карабинерскую.
 —  Вызывай  солдат!  —  крикнул  связисту,  который  готовил
оружие  к  бою.  —  Не  будем  играть  в  Дикий  Запад!  Солдат  вы¬
зывай!
 Пока  подъехал  автобус  с  карабинерами,  все-таки  пришлось
пострелять.  В  паузе  между  стрельбой  Орландо  спросил:
 —  У  этого...  у  убитого...  у  Хуана,  было  оружие?
 —  Нет,  —  сказал  лейтенант.  —  Мы  отняли  у  него  ружье
после  издания  закона  о  разоружении  населения.
 Когда  пуля  забастовщиков  разбила  лампу  над  столом,  Ор¬
ландо  усмехнулся.
 —  По-моему,  —  сказал  он,  —  закон  о  разоружении  приме¬
нялся  частично...  Только  к  коммунистам...
 —  Да,  да!  —  согласился  лейтенант.  —  Но  не  думаю,  что
бедному  Хуану  ружье  помогло  бы...  Их  было  пять  человек...
 —  Вы  правы,  —  Орландо  устроился  за  шкафом  под  портре¬
том  Президента.  —  Вы  правы...  Пять  или  шесть.
 Забастовщики  как  внезапно  появились,  так  же  и  уехали,
заметив  приближение  карабинерской  части.  Вместе  с  ними  ис¬
чез  труп  Висенте.  Когда  подбежал  Андрес  и  сообщил,  что  на¬
летчики  увезли  труп  насильника,  Орландо  сказал:
 —  Висенте  всплывет.  Они  будут  показывать  бедного  ребен¬
ка,  убитого  мальчика  на  каждом  шагу.
 Подошли  к  дому  покойного  Хуана.  Женщины  убирались.
Дочь  вынесла  на  забор  одеяло  и  подушки.  Мать  шваброй  отмы¬
вала  порог.
 —  Андрес,  ты  останешься  здесь.  Завтра  должны  появиться
309

телевидение  и  пресса...  Найди  доктора  для  женщин,  —  гово¬
рил  Орландо.
 —  Медики  бастуют,  шеф.  Если  только  за  большие  деньги.
К  беднякам  никто  не  пойдет.  Да  еще  этот  Висенте!
 —  С  этим  Висенте  вам  выпутываться,  лейтенант,  —  сказал
Орландо.  —  Ваш  карабинер  выстрелил,  вы  и  придумывайте.
Только  не  пишите  «при  попытке  к  бегству».  Это  всегда  звучит
фальшиво,  даже  если  соответствует  истине.
 —  При  чем  тут  карабинер?  —  лейтенант  выставил  подбо¬
родок  и  удивленно  поднял  брови.  —  Вы  скомандовали  «Стре¬
ляй»,  он  и  выпалил.
 Орландо  не  спорил.  Переглянулся  с  Андресом  и  кивнул  го¬
ловой.
 —  Я  вас  понял,  —  сказал  он.  —  Договоримся  на  том,  что
Висенте  был  насильник  и  мерзавец.  Жаль  только,  мы  потеряли
нить  к  другим  преступникам.
 Загудели  моторы  вертолета.  Пора  было  идти.
 —  А  как  с  головой  быть,  лейтенант?
 Лейтенант  не  понял.
 —  Голову  Хуана  найти  бы.  Завтра  от  женщин  уже  ничего
не  скроешь.  Видите,  они  прибираются.  Они  ждут  его.
 Орландо  скрылся  в  вихре  красной  пыли,  кружившей  под
винтами  вертолета.
 Летели  молча.  Орландо  безуспешно  пытался  уснуть.  Пилот
дернул  его  за  плечо.
 —  Взгляните,  шеф,  на  Панамерикан!
 Внизу,  до  самого  горизонта,  змеей  тянулась  белая  лента
Панамерикан,  пронизывающая  всю  страну  и  весь  южный  конти¬
нент.
 -  Да.
 Это  «да»  ничего  хорошего  и  не  значило,  как  и  зрелище,
открывшееся  их  взору.  Поперек  дороги,  сколько  видел  глаз,
стояли  грузовики.  Сотни  и  сотни  автомашин  со  спущенными  ши¬
нами,  а  какие  и  просто  без  колес  торчали  на  дороге,  как  за¬
слоны,  сквозь  которые  проехать  можно  было  только  на  детском
велосипеде...  «Или  на  танке»,  —  подумал  Орландо.
 —  Вот  они,  забастовщики!
 Время  от  времени  внизу  вдоль  дороги  возникали  шатры  и
навесы.  Возле  них  дымились  костры.  Это  были  лагеря  заба¬
стовщиков,  охраняющих  свои  машины.
 —  Видны  количественные  изменения,  —  сказал  пилот.  —
В  сравнении  с  тем,  что  здесь  было  недели  три  тому  назад,  не
так  ли?  Кто-то  их  здорово  подкармливает,  а?
 Орландо  молчал.  Только  когда  у  одного  лагеря  их  встрети¬
310

ли  выстрелами  и  вертолет  резко  рванул  в  сторону  во  избежа¬
ние  неприятностей,  Орландо  сказал:
 —  Изменения  и  количественные  и  качественные.  В  тот  раз
нас  встречали  охотничьей  дробью.
 Съежился  в  кресле,  поднял  воротник  и,  готовясь  спать,  до¬
бавил  :
 —  Если  хотим  найти  отрубленную  голову  Хуана,  так  она
вот  здесь,  внизу,  под  нами...
 Орландо  вел  машину  по  вечернему  городу.  На  перекрестках
стояли  «джипы»  карабинеров  и  разгуливали  патрули.  Рядом
с  ним  сидел  Эваристо  из  бюро  расследования,  который  встре¬
тил  его  на  военном  аэродроме.  Эваристо  говорил:
 —  Я  переоделся  люмпеном  и  протолкался  в  порту  двое,
почти  трое  суток.  Военных  моряков  не  выпускают  на  берег,  кро¬
ме  как  в  патрульную  службу.  Объясняют,  что  флот  готовится
к  маневрам.  Совместным  маневрам  с  американцами.
 Городской  транспорт  не  работал  из  за  забастовки  и  нехват¬
ки  бензина,  улицы  были  полупустые,  и  машина  быстро  двига¬
лась  вниз,  к  центру.  Эваристо  говорил:
 —  Никакого  контакта  двое  суток.  Только  прошлой  ночью
машинист  катера,  отвозившего  масло  для  крейсера  «Независи¬
мость»,  передал  мне  вот  это.
 ЭТО  было  клочком  белой  материи,  возможно,  оторванным
от  нижнего  белья.  На  материи  красными  чернилами,  а  может
быть,  и  кровью  было  написано:  «Взяли  не  меньше  50  человек.
Монтьеля  тоже.  Говорят,  его  сожгли  в  кочегарке.  4  офицера  и
нас  6.  Пытают  без  сна.  Ищут  людей  Орландо.  Никогда...»
 Орландо  правой  рукой  взял  клочок,  искровавленный  орфо¬
графическими  ошибками,  прочел,  сказал:
 —  Монтьеля  нет,  —  и  спросил:  —  Твое  мнение?
 —  Во-первых,  они  очищаются  от  сторонников  Президента...
(«Да».)  Во-вторых,  морская  разведка  ищет  наших.  («Да»,  —  кив¬
нул  Орландо.)  В-третьих...  —  Запнулся  и  замолчал.
 —  Что  в-третьих?
 —  ...Они  готовятся.
 —  К  маневрам?
 —  К  войне.
 —  Война  уже  идет,  Эваристо.
 —  Это  еще  не  война,  шеф.  Война  —  это  когда  пойдут  тя¬
желые  танки  и  крейсеры.
 —  Ты  не  веришь  военным?
 311

—  Я  хочу  сказать,  —  он  остановил  машину  на  углу  Аугу-
стинас,  у  старого  дома,  —  хочу  сказать,  что  пора  определить
наше  отношение  к  военным...  Что  молчишь?
 —  Сейчас  все  будет  решаться  на  флоте,  —  сказал  Эвари-
сто.  —  Если  на  удар,  который  они  нам  нанесли,  мы  не  сумеем
ответить  тем  же,  флот,  а  за  ним  и  армия  выйдут  из  повино¬
вения.
 Это  были  только  слова.  Орландо  терпеть  не  мог  слов,  и
Эваристо  увидел,  как  шеф  сморщился.
 —  Это  только  слова,  понимаю,  —  сказал  Эваристо.
 Орландо  вошел  в  дом,  поднялся  на  лифте,  открыл  ключом
дверь  квартиры.
 Крикнул:
 —  Анна-Мария!
 Зеркало  на  столе.  Телефон.  Рядом  записка:  «Я  здесь».  Ни¬
кого  не  было.  Орландо  открыл  дверь  в  ванную,  потом  загля¬
нул  под  кровать.  Дописал  на  том  же  клочке  бумажки:  «Я  то¬
же  здесь».
 Позвонил  на  службу.
 —  Что  нового?
 —  Срочного,  шеф,  ничего.  Сводка  за  сутки  у  Эваристо.  Он
встретил  вас?..
 —  Как  курс  доллара?  —  спросил  Орландо.  Это  была  его
идея-фикс.
 —  Сегодня  на  черном  рынке  продавали  по  четыреста  за
штуку.  Значит,  курс  продолжает  падать...  Шеф,  тут  мне  пере¬
дает  дежурный,  вас  ждут  у  Президента  к  восьми  часам.
 Женские  тряпки  и  безделушки,  разбросанные  по  всей  ком¬
нате,  кричали  об  Анне-Марии.  Перед  тем  как  выйти,  он  поню¬
хал  из  флакончика  ее  духи.
 Вниз  поспешил  по  лестнице  и  у  самого  выхода  на  улицу
наткнулся  на  дуло  автомата.  Полез  было  в  карман  за  докумен¬
тами,  но  солдат  крикнул:
 — 	...уки...  еррх!
 Его  вытолкнули  на  тротуар  и  поставили  к  стенке  рядом
с  Эваристо.
 —  Могу  я  показать  свои  документы?  —  спросил  Орландо
младшего  офицера,  начальника  патруля.
 Солдаты  тем  временем  обыскивали  машину.  Лейтенант  сам
достал  документы  Орландо.  Чин  директора  национальной  служ¬
бы  расследования  офицера  нисколько  не  смутил.
 —  Это  ваша  машина?  —  спросил  лейтенант.
 - 	Да.
 312

—  На  этой  машине  вчера  в  районе  Че  Гевара  доставлялось
контрабандное  оружие.
 —  Эта  машина  вчера  стояла  в  гараже,  —  сказал  Орлан¬
до.  —  Вчера  я  весь  день  провел  в  провинции.  Значит,  вы  ошиб¬
лись  или  придумываете.
 —  Я  выполняю  свой  долг.  До  встречи,  —  сказал  лейтенант,
отдавая  оружие,  и  заглянул  в  глаза  Орландо.  Ненависть,  пре¬
зрение,  угрозу,  высокомерие  —  все  вложил  молодой  аристо¬
крат  в  слова  «до  встречи».  Козырнул  и  увел  солдат.  Орландо
снова  открыл  и  осмотрел  багажник,  потом  заглянул  под  второе
сиденье.  Принюхался.
 —  Ищешь,  не  положили  ли  они  бомбу?  —  усмехнулся  Эва-
ристо.
 —  Хочу  понять,  эго  провокация  или  на  моей  машине  кто-
нибудь  и  впрямь  возил  оружие?  Ключи  у  тебя,  но  тебя  здесь
не  было,  —  вслух  рассуждал  Орландо.  —  Ты  был  у  океана,  ме¬
ня  не  было,  у  Анны-Марии  своя  машина...
 —  Я  дал  ключи  от  твоей  машины  человеку,  имени  которого
не  скажу,  —  вдруг  заявил  Эваристо,  чтоб  прекратить  игру.
 —  Это  я  и  хотел  услышать.  —  Орландо  опустился  за
руль.  —  Ты  подвел  меня  под  удар.
 —  Виноват,  —  сказал  Эваристо.
 —  Где  ЭТО?  —  спросил  Орландо  и  прищелкнул  пальцами.
ЭТО  —  кровавая  записка  на  белой  материи  —  хранилась  у  Эва¬
ристо  в  левом  верхнем  кармане  пиджака,  где  джентльмены,
как  известно,  обычно  носят  платок.  —  Могу  я  это  взять?  —
спросил  Орландо  и  спрятал  записку  тоже  в  левый  верхний
карман  своего  пиджака.
 —  Да!  —  вспомнил  Эваристо.  —  Утром  звонила  Анна-Ма¬
рия,  сказала,  будет  ждать  тебя,  чтоб  ты  ехал  прямо  сюда.
 —  Все  в  порядке,  —  сказал  Орландо.  —  Она  здесь.  Привет
тебе  от  нее.
 Подъехали  к  президентскому  дворцу,  где,  как  обычно,  каж¬
дое  утро  и  каждый  вечер  группками  собирались  студенты.  Они
размахивали  плакатами  и  под  дирижирование  какого-нибудь  за¬
певалы  кричали:  «Президент,  мы  тебя  защитим!»  или:  «Прези¬
дент,  мы  с  тобсю!»  Сейчас  они  молчали,  ожидая  появления
Президента.
 Орландо  и  Эваристо  прошли  мимо  караула  карабинеров  и  за¬
стучали  каблуками  по  лестнице  серого  мрамора.  На  верхней
галерее,  ведущей  в  кабинет  Президента,  выстроившись  в  длин¬
ный  ряд,  стояли  бюсты  всех  бывших  президентов.  Они  возвы¬
шались  на  постаментах  в  виде  дорических  колонн.  Колонны
разной  величины,  как  и  сами  президенты  когда-то,  но  все  из
313

одинакового  белого  мрамора.  Орландо  каждый  раз,  проходя
сквозь  эту  торжественную  нелепость,  ловил  себя  на  том,  что  ста¬
рается  заглянуть  им  в  глаза.  Глаза  без  зрачков.
 В  приемной  Президента  ожидали  несколько  человек.  За  по¬
следние  три  года  они  стали  частью  интерьера  этого  дома.  У  са¬
мых  дверей,  ближе  всех  к  тому,  кого  называли  Отцом,  стоял
Аугусто,  советник  и  друг  Президента,  по  прозвищу  Верный
Пес,  которое  он  оправдывал  с  лихвой.  Орландо  хотел  пройти
в  кабинет,  но  Аугусто  его  остановил.
 —  Он  разговаривает  по  телефону.
 Орландо  сделал  вид,  что  удивился.  Эти  двери  были  всегда
открыты  для  него  не  только  из-за  поста,  который  Орландо  за¬
нимал,  подчиняясь  непосредственно  Президенту,  но  и  из-за  лич¬
ных  отношений  с  Отцом.
 —  Он  разговаривает  с  женой,  —  сказал  Аугусто.
 Из-за  дверей  доносились  звуки  Моцарта.  Проигрыватель  по¬
ставили  в  кабинет  год  тому  назад  по  настоянию  Орландо,  и  дис¬
ки  крутились  все  время,  пока  Президент  находился  в  кабинете.
 Отец  сидел  спиной  к  письменному  столу,  заваленному  бу¬
магами  и  множэством  цветных  карандашей.  Он  говорил  хрип¬
лым,  простуженным  голосом:
 —  После  обеда  я  был  на  текстильной  фабрике.  Нет  сырья,
нет  запасных  частей.  Вчера  там  произошла  перестрелка  с  сол¬
датами,  которые  хотели  разоружить  рабочую  охрану...
 В  шести  кварталах  от  дворца  в  гостиной  принадлежащего
Президенту  дома  стояли  его  жена  и  мужчина  в  черном  плаще.
Потом  она  скажет,  что  это  врач.  Она  спросила  в  трубку:
 —  Ты  простудился,  Чичо?
 —  Да,  —  сказал  Президент.  —  Слегка...  Потом  я  был  в  во¬
енном  госпитале.  Там  лежат  трое,  они  ранены  вчера  во  время
перестрелки...  Два  текстильщика  и  солдат.  Солдат  тоже  из  ра¬
бочих.
 Он  сидел,  слегка  опустив  голову,  и  под  глазами  вырисовы¬
вались  черные  круги.  Он  сам  был  врач  и  знал,  что  это  не  про¬
сто  усталость,  а  вторичные  признаки  больного  сердца.  Глаза
не  в  пример  прежним  временам  потеряли  свою  задорность  и  бе¬
гали  по  сторонам.  Был  он  наедине  с  самим  собою,  но  на  лице
застыла  вымученная  улыбка,  словно  взятая  взаймы  у  другого
лица.  Президент  был  еще  красив,  но  горбился  против  воли.  Он
знал,  что  силы  не  восстанавливаются.
 —  Через  полчаса  у  меня  Совет  безопасности.
 Она  сказала:
 314

—  Чичо,  ты  отдохни  эти  полчаса.  Это  самое  дельное,  что  ты
можешь  сделать.  Отдохни.
 —  Обязательно.  Обязательно.
 Хрипота  вдруг  исчезла.  Он  спросил:
 —  Ты  что-нибудь  успела  за  день,  милая?
 —  Нет,  —  искренне  ответила  она.  —  Сперва  писала  ста¬
тью,  потом  бегала  по  школам.  Чичо,  в  магазинах  нет  хлеба!
 —  Не  так  чтоб  совсем  не  было,  —  нетвердо  ответил  Пре¬
зидент.
 —  Молока  нет!  —  воскликнула  она.  —  Того  самого  моло¬
ка,  с  которого  началась  наша  программа:  каждому  ребенку
пол-литра  молока!  Нет  его!
 Он  знал,  чего  нет  и  чего  еще  не  станет  в  ближайшее  время.
Все  почему-то  говорили  об  этом  именно  ему.
 Она  прислушалась  и  вдруг  спросила:
 —  Ты  слушаешь  Моцарта?
 —  Я?  —  Он  испуганно  оглянулся.  —  Да!  То  есть  я  его
не  слушаю,  а  только  проигрываю.  Это  наш  Орландо  придумал.
Считает,  что  так  меньше  возможностей  подслушивать...  Только
у  меня  нет  секретов...  Говорю  то,  что  думаю,  и  думаю  то,  что
говорю...
 —  Чичо!  —  наконец  решилась  женщина.  —  Я  здесь  с  док¬
тором  Карлосом...  (Да,  да!  Привет  ему!)  Чичо,  мы  только  что
из  больницы.  С  сестрой  твоей,  с  Люсией,  очень  плохо.
 —  Конечно,  —  кивнул  Президент  и  встал,  хотел  отойти  от
стола,  но  провод  держал  его.
 —  Доктор  говорит,  что  жизнь  ее  угасает.
 —  У  нее  рак,  и  она  может  умереть  в  любой  ближайший
час,  —  сказал  Президент  твердым  голосом.  Так  судья  выносит
приговор.  —  Я  это  знаю,  и  ты  тоже.
 —  Говоришь  как  врач!  —  возмутилась  женщина.  —  Она
твоя  сестра!
 —  Я  и  есть  врач!  —  сказал  Президент.  —  Мы  обязаны,  Ан¬
гелика,  относиться  с  достоинством  к  факту  своего  исчезнове¬
ния.  Нельзя  с  таким  трагизмом  воспринимать  самое  что  ни  на
есть  естественное.
 Оба  помолчали.  Она  длинными  пальцами  дотронулась  до
своей  шеи  и,  довольная  тем,  что  он  не  видит  ее,  сказала:
 —  Отдыхай.
 Потом  зарыдала  в  объятиях  маленького  доктора  Карлоса.
 —  Сеньора  Ангелика,  —  пыхтя  бормотал  он,  —  я  вам  ска¬
жу...  Это  я  начал  чувствовать  недавно...  Знаете,  часто  хочется
быть  не  доктором,  а  священником...
 315

Орландо  переминался  с  ноги  на  ногу,  старался  стоять  ко
всем  спиной,  курил,  зажигая  сигарету  от  сигареты.  Подошел
к  окну  и  приподнял  занавес.  Студенты  стояли,  сидели  на  пара¬
петах  дворцовой  площади,  видимо,  что-то  пели.  Вдруг  один  вы¬
скочил  вперед  и  замахал  портретом  Президента.  Все  поднялись
на  ноги  и  стали  дружно  скандировать.  Даже  здесь,  за  толсты¬
ми  стенами,  слышно  было:  «Мы  с  то-бой...  то-бой!..»  Орландо
сперва  подумал,  что  они  приняли  его  силуэт  в  окне  за  силуэт
Президента.  Потом,  сообразив,  опустил  занавески,  пошел  на
Аугусто.
 —  Он  кончил  разговаривать,  —  сказал,  не  останавливаясь,
и  толкнул  двумя  руками  увесистые  буковые  двери.
 Толстый  ковер  поглотил  звуки  шагов,  Президент  его  не
услышал.  И  Орландо  стал  свидетелем  сцены:  Президент  стоял
в  темном  проеме  окна  и  приветственно  махал  рукой.  За  окном
скандировали:
 —  Пре-зи-дент...  За-щи-тим!
 Проигрыватель  терзал  ту  же  пластинку  с  Моцартом.  При¬
шлось  изрядно  подождать,  пока  Президент  опустил  штору  и  от¬
вернулся  от  окна.  Увидев  Орландо,  он  дал  волю  охватившим
его  чувствам.
 —  Может  быть,  это  сентиментально,  может  быть,  это  уже
старческие  симптомы,  но  я  каждый  раз  волнуюсь,  глядя  на
этих  мальчишек  и  девчонок,  —  подошел  мягким  быстрым  ша¬
гом.  —  Для  меня  эти  лица...  эти  слова  —  как  допинг.
 Он  искренне  волновался.  Заразительно  волновался.
 Поздоровался  с  Орландо  за  руку.  Любил  его  и  не  скрывал
это.  Он  умел  любить,  и  его  любили  за  это  его  умение.
 —  Ты  уезжал?  Ангелика  говорила,  ты  звонил.  Страшная
история  с  той  головой  и  сифилитиком.  Она  сделала,  что  ты  про¬
сил.  Есть  какие-нибудь  новости?  Я  читал  сводку.  Неутешитель¬
но.  Ты  пришел  на  совещание?  Отлично...
 —  Я  хочу  поговорить  с  вами  до  начала  совещания,  —  ска¬
зал  Орландо.
 Президент  взглянул  на  огромные  бронзовые  часы  в  углу  ка¬
бинета.  Оставалось  пятнадцать  минут.
 —  Вы  хотели  отдохнуть?  —  смутился  Орландо.
 Он  вдруг  понял,  не  осознал,  а  физически  ощутил,  что  его
с  Президентом  разделяло  добрых  тридцать  лет.
 —  Сестра  моя,  Люсия,  умирает  от  рака.  Мы  с  тобой  оба
медики,  Орландо,  и  знаем,  какая  это  мука,  —  сказал  Прези¬
дент  и  снова  взглянул  на  часы.  —  Куда  бежит  время?  Куда.
 —  Оно  бежит  от  нас,  —  сказал  Орландо.
 —  Если  ты  хотел  сказать...  Ты  не  прав,  оно  не  против
316

нас...  Нам  нужно  выстоять  месяца  три...  Нарыв  лопнет,  уви¬
дишь.  —  Он  остановился  у  проигрывателя  и  переставил
иглу  на  начало  пластинки.  —  Ты  хотел  сказать  что-то  неот¬
ложное?
 —  Да,  Отец.
 —  Почему  вдруг  Отец?  —  Кажется,  Президент  встрево¬
жился.
 —  Вас  так  все  зовут  за  глаза,  —  сказал  Орландо.  —  Вы
не  знали?  («Нет».)  Захотелось  сказать  вам  это.
 —  Спасибо,  —  Отец  старался  не  растрогаться.  —  Я  согла¬
сен  слушать.  Говори  гадости,  от  тебя  ведь  другого  не  услы¬
шишь,  —  улыбнулся.  Хотел  улыбкой  заразить  Орландо,  но  тот
опустил  глаза.
 —  Компаньеро  Президент,  —  Орландо  отключил  эмоции.
 Кратко,  телеграфным  языком  он  повторил  то,  что  узнал
от  Эваристо  об  арестах  и  резне  на  флоте.
 —  Немыслимо,  —  повторял  Президент  после  каждого  пред¬
ложения.  —  Немыслимо.
 Орландо  не  спорил.
 Президент  с  дотошностью  врача  рассматривал  кровавую
записку.
 —  Многие  заинтересованы  поссорить  нас  с  армией,  —  ска¬
зал  он  и  в  упор  взглянул  Орландо  в  глаза.  —  Такие  есть  да¬
же  в  Совете  министров...  Ты  не  принадлежишь  к  их  числу?
(«Нет».)  Значит,  ты  на  поводу  у  мелких  фактов.  («Да?»)  Наш
враг  не  наша  армия,  а  олигархия,  фашизм  и  еще  кое-что
по  ту  сторону  границы,  не  так  ли,  а  не  армия.  Будь  логичен:
если  бы  армия  хотела  меня  сместить,  у  нее  еще  вчера  было  до¬
статочно  поводов  для  переворота.  Одни  наши  экономические  за¬
труднения  уже  могут  быть  поводом,  а?  Что  ты  можешь  возра¬
зить  на  это?  Я  хочу  возложить  на  армию  часть  своей  власти
в  провинциях  и  в  решении  хозяйственных  вопросов.  Возложить
часть  власти  и  часть  ответственности.  Нет  другого  выхода  и
нет  другой  силы  для  поддержания  порядка.
 —  Должен  ли  я  понять,  что  убийства  наших  людей  на  фло¬
те  останутся  нерасследованными?  —  спросил  Орландо.  —  Мы
будем  делать  вид,  что  ничего  не  знаем?
 —  Мы  действительно  мало  знаем,  —  сказал  Президент.  —
Это  впечатляет,  —  он  вернул  Орландо  записку-тряпочку,  —  но
это  не  документ  и  не  живой  свидетель.
 —  Да,  —  кивнул  Орландо.  —  Скорее  всего  это  уже  мерт¬
вый  свидетель.
 —  Не  упражняйся,  —  сказал  Отец.  —  Я  тебе  и  твоему
бюро  запрещаю  заниматься  этим  делом.
 317

Вошел  Верный  Пес,  Аугусто,  держа  в  руках  телефонограмму.
«Союз  врачей  столицы  объявил  забастовку  в  знак  солидарности
с  бастующими  транспортниками».
 —  Немыслимо,  —  засмеялся  Президент.  —  Правда,  по  по¬
воду  наших  медиков  у  меня  никогда  не  было  иллюзий...  Но
врач,  бастующий  у  койки  умирающего,  —  это  нонсенс,  кото¬
рый...
 Не  окончив  фразу,  наклонился  над  пластинкой  и  застыл,
поглощенный  музыкой,  которую  вдруг  услышал  тем  внутренним
слухом,  какой  редко  бывает  у  тех,  для  кого  музыка  лишь  раз¬
влечение.  Стоял,  пораженный  огромным  потоком  из  множества
голосов.  Казалось,  знакомых  голосов.  Моцарт.
 —  Тяжесть,  которая  ложится  на  наши  плечи,  усугубляет¬
ся  тем,  что  нас  становится  все  меньше,  —  Президент  говорил
тихо,  как  будто  для  себя,  и  иные  слова  растворялись,  таяли
в  музыке,  —  и  больше  нас  не  станет,  а  только  меньше,  и
с  этим  мы  должны  мириться...  Не  знаешь,  кто  отвернется  от  те¬
бя  завтра...  и  закрадывается  подозрение...  бороться  с  оглядкой...
труднее  всего,  но  мы  выбрали  путь  революции,  и  спрос  с  нас
прежний,  как  в  былое  время...  —  Он  замолчал,  на  губах  по¬
явилась  гримаса  физической  боли.  Смочил  языком  губы  и  сно¬
ва  попробовал  улыбнуться.  —  Мы  употребляем  слово  «нация».
Бред!  Нет  такого  организма!  Есть  группы  людей,  которые  стре¬
мятся  к  своей  выгоде,  но  никто  не  думает  и  не  печется  о  на¬
циональном  благе.  Нет  нации!  Есть  разрозненные  враждующие
классы...  Все  помышляют  о  гражданской  войне...  Не  важны  ни
жертвы,  ни  разрушения,  лишь  бы  обеспечить  свое  благополу¬
чие...  на  чужих  костях...  Нет  нации.  Нет  идеалов  процветания
и  демократизма...  Я  начинаю  испытывать  страх,  когда  откры¬
ваю  рот,  чтоб  говорить.  Слова  потеряли  свой  первичный
смысл.  Ты  говоришь  и  видишь,  что  обращаешься  к  глухим.
Тебя  не  слышат...  и  не  видят.  Тебя  нет...  Деньги...  Эгоизм...  Вра¬
чи  бастуют,  чтоб  бесплатно  не  лечить  бедняка!  Или,  может
быть,  только  мы  такая  нация?  Ум-м?..  Орландо!  Не  смей,  —
вдруг  заговорил  решительно  и  жестко.  —  Мы  не
должны  трогать  ни  армию,  ни  флот.  Мы  должны  с  помощью
армии  выиграть  битву  с  экономическим  врагом.  Я  вам  запре¬
щаю  заниматься  расследованием  на'  флоте.  Не  имеем  права
поддаваться  провокациям.  Я  кончил.
 Поправил  усы.  Застегнул  пиджак.
 —  А  это  изнасилование  нужно  максимально  использовать
во  вред  саботажу.  Во  вред  владельцам  грузовиков...  Как  ужас¬
но  это  звучит,  а-а?  Но  это  так!..
 Увидел,  что  Орландо  его  не  слушает.
 318

—  Пора?  —  спросил  у  Аугусто,  который,  кроме  всего  про¬
чего,  был  и  его  живыми  часами.
 -  Да.
 Через  боковую  дверь  они  вошли  в  зал,  и  министры  —  члены
Совета  национальной  безопасности  —  встали.  Покашливая
в  кулак,  Президент  подошел  к  первому  ряду  и,  не  выбирая
места,  сел.  Под  тяжестью  тела  кресло  развалилось,  и  Орландо
еле  успел  подхватить  его  под  руку.
 «Рухнул,  —  подумал  Президент.  —  Упал.  Развалился.  Все
синонимы  неустойчивости  и  крушения».  Подумал,  успел  поду¬
мать,  что  сейчас  эти  образы,  должно  быть,  возникли  у  всех
присутствующих.  Разозлился  и  покраснел  от  обиды.
 Проверив  двумя  руками  прочность  соседнего  кресла,  он  рас¬
селся  в  нем  с  наигранным  удобством  и  легкостью.  Взглянул
украдкой  на  третий  ряд,  где  рядом  сидели  четыре  генерала  и
адмирал,  командующий  флотом.
 —  Еще,  слава  богу,  мы.  социалисты,  не  суеверны,  —  сказал
Президент  вполголоса,  но  достаточно  громко,  чтобы  его  слы¬
шали.  Дружный  смешок  частично  вознаградил  его  за  нелов¬
кость.  Потом,  сидя  спиной  к  большинству  в  зале,  спросил:  —
Кто  нам  сегодня  будет  показывать  кино?  Министр  внутренних
дел?
 Генерал  Боа,  длинный,  в  две  жерди,  тощий,  с  бородкой  Ры¬
царя  печального  образа,  сделав  три  шага,  одолел  расстояние
от  десятого  ряда.  Штатский  костюм  был  ему  широк  и  короток.
Он  махнул  рукой  киномеханику.
 На  лоскутном  полотне  экрана,  разделенном  несколькими
швами,  появилась  аэросъемка  дороги  Панамерикан.  Пробки  из
грузовиков.  Лагеря  бастующих.  Генерал  Боа  говорил  в  полу¬
мраке:
 —  Бастуют  двадцать  пять  тысяч  владельцев  грузовиков.
Блокированы  все  центральные  магистрали.  Города  оказались
без  продуктов  питания  и  бензина...
 Голос  Орландо  с  места:
 —  Есть  сведения,  что  к  забастовке  присоединятся  и  обе  се¬
верные  провинции.  Это  уже  петля,..
 Свет  зажегся.
 —  Я  пролетал  над  дорогой  сегодня.  Нас  обстреляли,  —  го¬
ворил  Орландо.  —  История  с  изнасилованием  и  отсечением  го¬
ловы  должна  послужить  законным  предлогом  для  борьбы
с  забастовкой.
 —  Предложения?  —  спросил  Президент.
 —  Орландо  прав,  эту  историю  необходимо  использовать.
319

Нужно  объявить  забастовку  незаконной,  —  сказал  министр
внутренних  дел.  —  Незаконной  и  преступной.  Это  во-первых...
 —  Парламент  не  подтвердит  нашего  решения,  —  сказал
Президент.  —  Моя  надежда  на  армию,  —  взглянул  на  генера¬
лов.  —  Армия  должна  сказать  свое  слово  в  защиту  порядка,
в  защиту  национальных  интересов.  Это  ее  долг  и  право.
 Генералы  закивали  головами.  Это  следовало  понять  не  как
согласие,  а  просто  как  знак,  что  они  здесь  и  они  слышали  Пре¬
зидента.  Однако  он  ждал  ответа,  и  генерал  ВВС  сказал:
 —  Армия  не  полиция.  Скажем,  я  могу  разбомбить  лагеря
бастующих.  Это  не  разрешит  проблемы,  так  как  в  результате
мы  останемся  вовсе  без  грузовиков.
 —  Почему  обязательно  разбомбить?  —  испугался  Прези¬
дент.  —  Я  имел  в  виду  совсем  другое.
 —  Что  другое?  —  спросил  генерал  ВВС.  —  Армия  не  по¬
лиция.  Армия  бомбит  и  стреляет!
 Генерал  выпрямился  в  кресле,  глаза  его  засверкали,  он,  мо¬
жет  быть,  представил  себе  взрывающиеся  бомбы,  услышал  лас¬
кающий  ухо  гул  пикирующих  самолетов.
 —  Нет!  Нет!  —  Президент  поднял  руку.  —  Только  не  это.  —
Он  презрительно  сморщился  и  склонил  голову.  —  В  этот  труд¬
ный  час  я,  избранный  по  закону  Президент,  повторяю  вам
еще  раз:  я  намерен  войти  в  историю  как  политик  с  чистыми
руками...
 Президент  поднял  вверх  руки.  Белые  чистые  руки  врача.
Снова  взглянул  на  генералов  и  на  адмирала.  Улыбнулся,  не¬
сколько  заискивающе  улыбнулся  и  закашлялся.
 —  Сегодня,  когда  затронуты  интересы  всей  нации,  —  про¬
должал  Президент,  —  когда  под  угрозой  будущее  нации,  —
увидел  улыбку  Орландо,  —  спрашиваю  наших  генералов:  мо¬
жет  ли  правительство  рассчитывать  на  верность  и  на  помощь
армии?  Об  этом  я  вас  хочу  спросить  именно  сегодня.
 Генералы  закивали.  Генерал  ВВС  поднял  правую  руку.  Это
было  похоже  на  клятву.  За  ним  последовали  остальные.  Адми¬
рал  поднял  руку  последним.  Сказал:
 —  Хочу  заметить,  каждая  партия  —  социалистов,  христиан-
демократов,  коммунистов  —  представляет  только  какое-нибудь
одно  сословие.  Армия  и  флот  представляют  всю  нацию.
 —  Наверное,  —  сказал  Президент.  —  Значит,  армии  пору¬
чаем  нормализацию  транспорта.  Договорились?
 —  Армия  не  полиция,  —  напомнил  вновь  генерал  ВВС,  —
армия  стреляет.
 —  Хватит  политики,  вернемся  к  кино,  —  пошутил  Прези¬
дент.
 320

В  былое  время  шутки  были  его  коньком.  Он  уставился  на
экран  и  стал  ждать,  пока  погаснет  свет.
 На  экране  показались  люди,  они  толпились,  ходили  вокруг
взорванных,  поверженных  столбов  высоковольтных  электроли¬
ний.  Затем  пошли  кадры  пожара  на  нефтепромыслах.  Эти  ме¬
ста  всем  были  известны,  и  никто  их  не  комментировал.  В  тем¬
ноте  зала  изредка  вспыхивали  зажигалки,  и  в  луч  от  кинопро¬
ектора  врывались  клубы  табачного  дыма.
 Президент  закрыл  глаза.  В  тайниках  лихорадящего  мозга
навязчиво  возникали  звуки  Моцарта.  Услышал  голос  генерала
Боа:
 —  Эскалация  террора  и  запугивание  достигли  угрожающих
размеров.  За  последние  четыре  дня  в  стране  совершено  347  ак¬
тов  террора  и  диверсий...
 Открыл  глаза.  На  экране  быстро  мелькали  кадры  с  изобра¬
жением  убитых  и  изуродованных  тел.
 —  ...Убит  функционер  социалистической  молодежи  Р.
Убиты  взрывом  бомбы  два  профсоюзных  руководителя  южной
провинции...
 Как  только  зажегся  свет,  командующий  вооруженными  си¬
лами  генерал  Каталон  крикнул:
 —  Хаос!  Настоящий  хаос  в  стране.
 Тихо,  как  из  под  покрывала,  прозвучали  слова  Президента:
 —  Буржуазия  готова  на  любые  преступления  во  имя  восста¬
новления  своих  привилегий...  Что  предлагаете?
 —  Разоружить  все  гражданское  население,  —  заявил  гене¬
рал  ВВС.  —  Оружие  должно  остаться  только  у  армии.
 —  И  социалистов  разоружить  тоже?  —  спросил  Прези¬
дент.  —  Тех,  которые  за  порядок,  за  нас  с  вами,  тех  тоже  разо¬
ружать?
 —  Всех,  —  генерал  опять  торжественно  поднял  руку,  кото¬
рую  все  уже  видели  пять  минут  тому  назад.  —  Всех.  Если  вы
верите  армии.  Если  не  хотим  гражданской  войны.
 —  Верю,  —  сказал  Президент.  —  Армия  Республики  всегда
была  защитницей  Конституции...  И  сегодня  вы  это  здесь  под¬
твердили.  Союз  с  армией  —  это  залог  нашего  национального
будущего...
 Никто  не  спорил.  Орландо  незаметно  выскользнул  за  дверь
и  из  кабинета  Президента  позвонил  Анне-Марии.  Ее  не  было
в  их  квартирке»  Нэ  было  в  Доме  песни,  где  она  иногда  про¬
водила  целые  вечера  и  ночи,  слушая  песни,  которые  раньше  на¬
зывали  песнями  протеста,  а  теперь  песнями  «в  поддержку».
Там  у  нее  было  много  друзей,  и  иногда  она  водила  туда  Ор¬
ландо.
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 321

—  Нет,  она  сегодня  сюда  не  заходила,  —  сказал  мужской
голос.
 В  это  время  раздался  звонок  второго  телефона,  и  Орландо
поднял  трубку.  Звонила  жена  Президента,  компаньера  Анге¬
лика.
 —  Это  вы,  Орландо?  Как  он?  Он  отдохнул?  Нет?  Ужасно.
Вчера  ночью  ему  было  плохо.  Что  будет,  Орландо?  Вы  заме¬
чаете,  он  потерял  чувство  юмора?  Куда  делись  его  шутки?  Вы
голодны,  Орландо?  Приходите,  выпьем  кофе;  я  хочу  сказать
вам  кое-что  и  кое-что  услышать  от  вас.  Он  еще  там  надолго?
Приезжайте,  я  жду.
 —  Обязательно.
 Мужской  голос  из  Дома  песни  спросил:
 —  Если  Анна-Мария  появится,  что  ей  передать?
 —  Пусть  позвонит  в  дом  Президента.
 —  Компаньеро!  —  крикнул  парень.  —  Вы  увидите  его?  Как
он?  Правда,  что  он  болен?
 —  Это  слухи,  —  сказал  Орландо.  —  Он  здоровее  прежне¬
го.  Что  у  вас  сегодня  ночью?
 —  Вечер  Кореаки.  Если  у  вас  найдется  время...
 —  Обязательно.
 В  приемной  Эваристо  болтал  с  секретаршей.
 —  Юлия,  сделайте  Отцу  чай  с  лимоном,  —  сказал  Орлан¬
до  секретарше.  —  Он  кашляет  непрерывно.
 —  Тогда  всем  нужно  подносить,  —  она  развела  руками.  —
Таков  наказ  —  или  всем,  или  никому.  А  на  всех  у  меня  нет
ни  лимона,  ни  сахара.
 —  Несите  ему  одному.  Под  мою  ответственность.  Остальные
не  кашляют...  пока.
 В  машине  ехали  молча,  Эваристо  ждал,  чтоб  Орландо  сам
заговорил.
 —  Отец  запретил  заниматься  делом  на  флоте,  —  услышал
он  наконец.  —  Он  назвал  это  провокацией  с  целью  поссорить
армию  с  правительством...
 —  Так...
 —  Что  «так»?..  —  Орландо  замолк,  испугавшись,  что  мо¬
жет  сорваться  и  излить  накипевшее  подчиненному.  Затянулся
сигаретой  и  спокойно,  чужим  голосом  спросил:  —  Эваристо,
ты  веришь  мне?
 —  Я  работаю  с  тобой,  —  он  подчеркнул  фамильярно
«с  тобой».
 322

—  Покажи,  пожалуйста,  насколько  веришь.
 Эваристо  не  знал,  как  это  показать,  и  Орландо,  отпустив
руль,  двумя  руками  изобразил  так,  как  обычно  рыбаки  пока¬
зывают  свою  удачу  на  лове.  Эваристо  засмеялся  и  показал
«большую  рыбу».  Орландо  понял.
 —  Большая  рыба.  Спасибо.  Так  слушай  меня,  вопреки  воле
и  приказу  Президента  я  не  намерен  оставить  это  дело  на  флоте.
 —  Так...
 —  Перестань  такать,  —  сморщился  Орландо.  —  Он  попытал¬
ся  разыграть  на  Совете  спектакль  с  генералами,  но  меня  это
не  убедило.  Никого  не  убедило.  Я  бы  верил  только  министру
обороны.  Но  он  один  погоду  не  сделает,  —  невесело  улыбнул¬
ся.  —  Отец  поставил  меня  в  тупик  вопросом:  почему  армия,
если  она  враждебно  настроена,  не  совершила  переворота  еще
вчера?  Логично.  Ничего  не  скажешь.  Так  вот,  чтоб  получить
ответ  на  его  вопрос,  и  я  займусь  нашим  флотским  делом.  Ло¬
гично?
 Эварисю  был  в  невыгодном  положении  —  он  слышал  сло¬
ва,  но  ход  мыслей  Орландо  от  него  был  скрыт.  Орландо  это
понимал.
 —  Ты  пойдешь  со  мной  на  это?  —  спросил  он.  —  Можешь
потерять  все.  Голову  —  это  как  минимум.
 —  Я  там  был  только  что,  —  сказал  Эваристо  осторожно.  —
Знаю  кое-кого.  Я  мог  бы  тебе  быть  полезным.  Ты  ведь  это  име¬
ешь  в  виду?  («Да».)  Я  готов.
 —  Спасибо.  Кого  еще  посоветуешь?
 —  Фигероа.
 —  Согласен.  Пока  ему  ничего  не  объясняй.  Скажи,  выезжа¬
ем  завтра  утром.  Утром  вернется  Андрес.  Он  останется  вместо
меня.
 Машина  остановилась  у  президентского  особняка.  С  балкона
свисал  трехцветный  флаг.  Вдоль  изгороди  ходили  карабинеры.
Орландо  вышел  из  машины,  размял  свои  длинные  ноги,  взгля¬
нул  на  светящиеся  окна  второго  этажа.
 —  Забирай  машину,  —  сказал.  —  Если  понадобится,  я  по¬
звоню  в  бюро.
 К  машине  шагнул  караульный  карабинер,  но,  видимо,  узнал
Орландо  в  лицо  и  отошел  в  сторону.
 Жена  Президента  поставила  на  стол  хлеб,  колбасу,  зелень.
 —  Пир,  —  сказал  Орландо.
 —  Пир,  —  согласилась  она  и,  как  бы  извиняясь,  добави¬
ла:  —  Это  нам  присылают  друзья  из  провинции.
 21*
 323

Она  села  напротив  Орландо  и  стала  читать  книгу,  не  мешая
ему  есть  вдоволь.  У  нее  всегда  в  руках  была  какая-нибудь  кни¬
га.  Это  было  лозой,  привычкой  и  необходимостью  одновремен¬
но.  Она,  как  истая  латиноамериканка,  разделяла  государствен¬
ные  заботы  своего  мужа.  Жены  генералов,  скажем,  считали
своей  обязанностью  давать  советы  в  военных  делах,  жены  агро¬
номов  —  в  деле  агрокультуры.  Жена  Президента  считала  своим
долгом  разделять  то  бремя  власти,  которое  нес  ее  супруг.  Это
здесь  считалось  в  порядке  вещей.  Когда  Орландо  положил  вил¬
ку  и  нож,  она  подняла  свою  красивую  голову  от  книги  и  спро¬
сила  :
 —  Бы  в  НЕМ  разочаровались?  Имею  в  виду,  что  дела  наши...
так  неважны?..
 Вопрос  не  застал  его  врасплох,  потому  что,  похоже,  он  сам
себя  спрашивал  об  этом  не  раз.
 —  Разве  речь  идет  о  НЕМ?  —  вместо  ответа  спросил  Ор¬
ландо.
 Она  искренне  удивилась.  Все  ее  мысли  и  дела  были  связаны
именно  с  НИМ.  Мгновение  помолчала,  прислушиваясь  к  своей
женской  интуиции.
 —  Речь  идет  о  вас,  Орландо.  Вы  разочаровались?
 —  Врагов  у  нас  чуть-чуть  больше,  чем  надобно,  —  сказал
Орландо.  —  Враги  опытнее  нас,  богаче,  сильнее,  они  более  жес¬
токи  и  меньше  думают  о  том,  как  войдут  в  историю  —  с  чисты¬
ми  руками  или  обагренными  кровью.
 Она  знала  излюбленную  фразу  Президента,  поняла  смысл,
насторожилась  и,  светски  улыбаясь,  спросила:
 —  Он  отказался  подписать  кому-нибудь  смертный  приговор?
 —  У  нас  нет  смертной  казни,  компаньера  Ангелика,  —  от¬
резал  Орландо,  смущаясь,  что  нашел  не  самый  лучший  способ
отблагодарить  за  трапезу.  Но  остановиться  не  мог.  —  Мы,  как
известно,  пишем  самую  демократическую  страницу  латиноаме¬
риканской  истории,  новую  главу  марксизма.
 —  Новую,  —  сказала  она  с  достоинством.
 —  Новую.  —  Он  не  спорил.  Он  тоже  так  думал.  Все  так
думали,  но  никто  не  знал,  что  будет  написано  на  последней
строке  этой  страницы,  если  вообще  хватит  времени  ее  допи¬
сать.  Так  и  сказал:  —  Если  нам  хватит  времени,  сил  и  терпе¬
ния  ее  дописать.
 —  ОН  мастер  терпения  и  выжидания,  —  сказала  Ангелика
не  без  гордости.  —  Это  его  главное  оружие.  Почему  я  загово¬
рила  о  нем,  а  не  о  забастовках,  социализме,  голоде?..  Он  из  тех
людей,  которые  питаются  добрыми  чувствами  других.  Пони¬
маете?  Когда  ОН  чувствует  доверие,  у  него  появляются  уверен¬
324

ность  и  сила.  ОН  как-то  один  раз  проговорился,  что  начал  впу¬
стую  расходовать  кредит  доверия.  Понимаете?  («Да».)  —  Хотела
спросить:  «Вы  ЕГО  понимаете?»  —  Это  мучает  его  больше
всего.
 Орландо  встал  из-за  стола.
 —  Его  все  любят.  —  Когда  говорил  «все  любят»,  имел  в  ви¬
ду  тех,  которые  любят.  И  не  более  того.
 На  стенах  висели  фотографии  и  плакаты,  память  о  былых
торжествах  и  демонстрациях.  Исторические  снимки  победных
дней  трехлетней  давности.  Народ  и  его  Президент.
 —  Вы  знаете,  я  люблю  Отца  с  самого  начала,  —  сказал  Ор¬
ландо  без  обиняков.  —  И  мы  умрем  с  ним  в  один  и  тот  же
день...  Клянусь!
 Она  отмахнулась  от  него  книгой:
 —  Замолчите.
 Отпила  из  чашки  кофе.
 —  Орландо,  —  сказала  она,  —  он  отлично  играет  в  шахма¬
ты.  Он  игрок.  Это  говорят  те,  кто  понимает.  Он  с  достоинством
выигрывает  и  проигрывает...  Но  он  не  авантюрист.  Вы  понимае¬
те?  А  гражданская  война  сейчас  для  нас  —  авантюра.
 —  Война  уже  идет.  —  второй  раз  за  день  повторил  Орлан¬
до.  —  И  это  сейчас  определяет  все  остальное.
 —  Нет,  Орландо,  это  еще  не  война.  —  Она  была  снисхо¬
дительна  и  искала  повод  задать  главный  вопрос.  —  Скажите,
Орландо,  охрана  его  надежна?
 —  Охрана  от  чего?  —  он  сделал  ударение  на  последнем
слове.
 —  От  убийцы,  —  сказала  вдруг,  не  скрывая  волнения,  Анге¬
лика.  —  У  всех  оружие!
 —  Будьте  спокойны.
 —  Ведь  вы  сами  сказали,  что  война  идет...
 —  Будьте  спокойны,  —  повторил  Орландо.  —  Разрешите  по¬
звонить?
 Зеркало.  Телефон.  Женские  мелочи.  Пусто.  Только  унылый
безнадежный  звонок.  И  ползучие  тени  на  занавеске  от  фар  про¬
езжающих  автомашин.
 —  Как  ваша  Анна-Мария?  —  спросила  Ангелика.  В  этом
доме  умели  интересоваться  чужими  судьбами.
 —  Не  знаю.  Хорошо,  наверное.  Ищу  ее  с  самого  утра.
 —  Она  у  матери,  думаю,  —  сказала  Ангелика.  —  Позво¬
ните.
 325

Он  удивился,  что  сам  не  подумал  об  этом.  Однако  спросил:
 —  Почему  именно  там?
 —  У  вас  дом  отапливают?  —  ответила  вопросом.  —  Нет!
У  вас  в  холодильнике  лежит  что-нибудь  съедобное?  Нет!  Где
же  ей  быть,  женщине?
 Ей  казалось  это  естественным,  но  ее  доводы  будто  ужалили
Орландо.  Даже  унизили.  Так  ему,  во  всяком  случае,  подума¬
лось.
 —  Я  туда  не  звоню,  —  сказал  он.  —  И  не  бываю  там.
 Но  Ангелика  уже  нашла  в  книге  телефонный  номер.
 —  Тогда  я,  —  сказала  она,  —  229-319.
 В  роскошной  столовой,  обставленной  старинной  испанской
мебелью,  ужинали  дичью  и  запивали  белым  охлажденным  ви¬
ном.  За  креслом  матери  стоял  слуга  в  белых  перчатках.  Ели
молча.  Девоподобный  брат  Анны-Марии  причмокивал  от  удо¬
вольствия  и,  желая  шокировать  мать,  разрывал  куски  дичи  ру¬
ками  и  вытирал  жирные  пальцы  о  скатерть,  вышитую  круже¬
вами.
 Зазвонил  телефон,  и  слуга  двумя  пальцами  поднял  трубку.
 —  Сеньора  Анна-Мария  кушают,  —  сказал  с  достоинством
и  хотел  положить  трубку,  но,  видимо,  получил  отпор  и  повер¬
нулся  к  столу.
 —  Сеньора  Ангелика  просит  сеньору  Анну-Марию,  —  объ¬
явил  он.
 Поднес  аппарат  к  столу.
 —  Я  слушаю.
 —  Это  я,  —  сказал  Орландо.
 —  Чудесно,  —  произнесла  Анна-Мария  первое  попавшееся
слово.
 —  Я  тебя  ищу.
 —  Обязательно,  —  сказала  она  невпопад,  но  дальше  скры¬
вать  было  бесполезно,  это  она  поняла  по  глазам  матери  и
спросила:
 —  Кто  эта  женщина?  Эта  Ангелика?
 —  Это  жена  одного  мужчины,  которого  я  очень  люблю.
 —  Откуда  эти  непристойные  шутки?  —  голос  ее  был  нерв¬
ный  и  чужой.  Это  была  игра  для  матери,  и  Орландо  это  понял.
Но  его  будто  снова  ужалило  в  позвоночник,  и  он  сказал
просто:
 —  Ты  придешь  ночевать...  домой?
 —  По  правде  говоря,  мать  не  совсем  хорошо  себя  чувству¬
ет.  Я  думала  тебе  завтра  позвонить.
 326

—  Мы  с  тобой  не  виделись  три  дня,  —  сказал  Орландо.
 —  Разве  я  тому  виной?
 —  Нет-нет.  Это  я  просто  так.  —  У  него  пересохло  во  рту.
Видел,  как  Ангелика  прикрыла  лицо  книгой  «Сто  лет  одиноче¬
ства».  Сказал:  —  Я  тебе  не  звонил  бы  сюда.  Ты  знаешь.  Зав¬
тра  меня  не  будет.
 —  И  долго?
 —  По  правде,  как  ты  говоришь,  по  правде,  я  рассчитывал,
что  мы  поедем  вместе.  Это  не  личное.  Мне  нужна  твоя  помощь.
Я  ищу  тебя  с  утра...  Что  молчишь?  —  он  стал  нервничать  и
знал,  что  не  остановится.  —  Ты  нужна  мне,  как,  может  быть,
никогда...  Если  поела,  поужинав,  искупалась  и  поговорила  с  род¬
ственниками,  двигайся,  я  жду!
 Поднес  трубку  к  рычагу  аппарата  и  тут  же  устыдился
этого.
 —  Перед  тем  как  бросить  трубку,  всегда  найдите  мгнове¬
ние,  чтоб  сказать  женщине  «целую»,  —  сказала  Ангелика,  по¬
тешаясь  и  не  скрывая,  что  слышала  и  видела  его  неловкость.
 —  Разве  я  не  сказал  «целую»?  —  спросил  он  вялым  голо¬
сом.  —  Я  это  подразумевал.
 А  там,  на  Провиденсии,  в  доме  Анны-Марии,  если  этот  особ¬
няк  можно  назвать  ее  домом,  молча  принялись  за  десерт.  Потом
Анна-Мария  некстати  засмеялась  и  растерянно  развела  руками.
Сказала:
 —  Я  так  и  не  поняла,  кто  эта  сеньора  Ангелика!
 —  Есть  только  одна  сеньора  Ангелика,  которая  осмелится
сюда  позвонить.  Это  жена  Президента...
 Сын,  он  же  брат,  независимая  личность  лет  восемнадцати,
выпил  компот  и  со  дна  чашки  пальцами  достал  абрикос.
 —  Повесим  на  фонаре,  —  сказал  он.
 На  его  слова  никто  не  обратил  внимания,  так  как  в  этом
доме  слушали  только  то,  что  хотели  слышать.
 Орландо  стал  прощаться.
 —  Мы  так  и  не  поговорили?
 —  Почему?  —  Она  на  минуту  отложила  книгу.  —  Погово¬
рили.
 Он  сказал:
 —  Компаньера  Ангелика,  в  самые  ближайшие  дни  может
кое-что  произойти,  что  выведет  Отца  из  себя.  Я  надеюсь  на
вашу  помощь.
 327

—  А  я  на  ваше  благоразумие,  Орландо.  —  Она  протянула
ему  руку.  —  Скажите,  Анна-Мария  развелась  со  своим
мужем?
 Орландо  не  знал.
 —  Она  развелась,  но  развод  еще  не  состоялся.  («Ах,  так?»)
Она  почему-то,  чтоб  развестись,  должна  лететь  в  Италию.  Он
теперь  там  живет...  («Да.  Конечно».)  Сейчас  для  этого  у  нас
нет  времени...  Завтра,  завтра,  —  бодро  усмехнулся.  Он  не  хо¬
тел  об  этом  говорить.  Ни  с  кем  не  любил  говорить  о  ней.  —
Самое  главное  мы  всегда  откладываем  на  завтра,  не  так  ли?
 —  Орландо,  как  бы  там  ни  было,  но  у  всех  у  нас,  у  всех
сейчас  самые  лучшие  наши  годы...  Самые  молодые.  —  Она  по¬
целовала  его  в  щеку.  —  Все  будет  отлично.  До  встречи.
 Потом  она  видела  в  окно,  как  он,  переходя  улицу,  остано¬
вился  и  взглянул  наверх.  Она  помахала  ему  рукой,  и  трудно
было  не  уловить  сходства  ее  манер  с  манерами  того,  кого  назы¬
вали  ПРЕЗИДЕНТ.
 Там,  на  Провиденсии,  сын-брат  встал  из-за  стола:
 —  Спасибо-пожалуйста,  я  сыт,  ты  сыта,  он,  она,  оно  сыты,
я  пшел,  ты  пшла...  —  Поцеловал  сестру  в  ухо.  —  ...Оно  пшло.
 Его  не  услышали,  что  парня  ничуть  не  удивило.  Хлопнул
слугу  по  плечу  и,  играя  бедрами,  кривляясь,  выпорхнул,  уле¬
тучился,  исчез.  Слуга  взял  со  стола  тарелку  и  чашку,  как  будто
его  и  не  было  здесь,  этого  Сесара  Себастьяна  Наварро,  правнука
того  освободителя,  в  честь  которого  ржавели  памятники  на  пло¬
щадях  многих  городов  Республики.
 Мать  встала,  вся  в  черном,  хрупкая,  изящная.  Сказала  ме¬
лодичным  голосом:
 —  Если  останешься  ночевать,  утром  встретимся.
 Анна-Мария  кивнула  головой,  что  должно  было  означать
«да-да»,  и  развела  руками,  что  должно  было  означать:  «Ты  ведь
плохо  чувствуешь  себя?  Не  так  ли?»
 Чмокнула  мать  в  ухо  и  снова  уселась.  Слышала,  как  хлоп¬
нуло  подряд  несколько  дверей.  Закурила.  Слуга  спросил:
 —  Разрешите  убрать  со  стола?
 —  Нет,  —  ответила  она.
 Слуга  ушел.  На  стенах  висели  картины,  изображающие  са¬
тиров  и  вакханок,  дичь  и  виноград.  В  простенке  между  окнами
висел  большой  портрет  прадеда-освободителя  на  вздыбленной
лошади.  Анна-Мария  бросила  сигарету  в  бокал  с  остатками  вина
и  услышала,  как  зашипел  затухающий  огонь.  Вдруг  вскочила
и,  развернув  салфетку,  впопыхах  стала  собирать  в  нее  остатки
328

ужина,  сваливая  вместе  и  мясо  и  фрукты  без  разбору,  обливая
скатерть  остывшим  соусом,  роняя  на  пол  крошки  и  кости.  Ко¬
гда  она  завязала  углы  салфетки  в  узелок,  услышала  за  спиной
легкое  покашливание.  Это  слуга  вернулся  и  молча  наблюдал  за
тем,  что  здесь  творилось.  Анна-Мария  остепенилась,  взяла  дру¬
гую  салфетку  и  несколько  медленнее,  с  достоинством  стала  по¬
вторять  то  же  самое.
 —  Сеньора  Анна-Мария,  —  осмелился  заговорить  человек
в  белых  перчатках.  —  Сеньора,  ваша  мать...
 Он  показал  аккуратно  запакованный  сверток,  что  держал
в  руках.
 —  ...ваша  мать  просила  подготовить  пакет  с  провизией  на
случай,  если  вы...  не  останетесь  ночевать.
 Это  было  похоже  на  мать.  В  доме  уважали  свободу,  хоть
в  это  слово  и  вкладывался  иногда  самый  неожиданный  смысл.
Анна-Мария  тут  же  забыла  думать  про  узелки.  Закурила  и  стала
самой  собою,  или,  что  точнее,  обрела  ту  привычную  для  нее
личину,  которая  была  полной  противоположностью  ее  натуры.
Взяла  из  рук  слуги  сверток.
 —  А  сигареты?  —  спросила  она.
 —  Сигареты  тоже.
 На  лице  его  лежал  отпечаток  вольной  деревенской  жизни.
—  Спасибо,  —  сказала  женщина.
 Ответа  не  последовало.  Анна-Мария  протянула  ему  руку
с  раскрытой  по-мужски  ладонью.
 —  Спасибо,  Хуан.
 Хуан  шагнул  вполоборота  назад,  не  замечая  ее  руки,  не  слы¬
ша  ее  слов.
 —  Хуан,  —  сказала  она,  —  сын  Хуана  и  внук  Хуана,  раб
и  сын  раба,  дай  руку.
 Он  поднял  руку  в  белой  перчатке,  и  она  пожала  ее,  не  по¬
чувствовав  ответа.
 —  Я  ушла,  —  сказала  она.  —  Если  спросят,  скажи,  уехала.
Но,  думаю,  не  спросят.
 Когда  она  ушла,  Хуан  налил  себе  вина,  выпил,  подобрал  си¬
гареты,  закурил  и  уселся  под  портретом  лошади  с  прадедом
в  седле.
 Орландо  шел  не  спеша,  вслушиваясь,  вглядываясь  в  ночной
город.  Он  любил  вот  так  листать  город  ночью.  Сейчас,  правда,
многое  изменилось,  и  город  любви  и  обывательской  гульбы  стал
похож  скорее  на  город  осажденный.  На  перекрестках  то  здесь,
то  там  стояли  автобусы  карабинеров.  Редкие  прохожие-полуноч¬
ники  пробегали  быстрым  шагом  вдоль  малоосвещенных,  серого
329

камня  стен  или,  наоборот,  шли  посреди  улицы,  чтоб  было  вид¬
но,  они  не  скрываются,  им  нечего  скрываться,  и  громко  отбивали
шаг.  Проезжали  какие-то  машины  с  потушенными  фарами  —
это  жил  своей  жизнью  черный  рынок.  Целые  стены  были  окле¬
ены  плакатами,  кричащими  о  верности  Народному  фронту  и
Президенту.  Плакаты  сменились  «заборной»  живописью.  Повто¬
рялись  те  же  два  изображения  —  Президента  и  Фиделя  Кастро
Рус.  Где-то  далеко  послышалась  стрельба.
 Орландо,  не  желая  этого,  наткнулся  на  троих  парней,  кото¬
рые  возились  у  стены,  выводя  красной  краской  буквы  на  лице
Президента.  Орландо  остановился  и  стал  наблюдать  за  их  рабо¬
той,  что  парней,  кажется,  никак  не  смутило.  Они  писали:
«Близится  Джакарта».  Слово  «Джакарта»  еще  не  было  окон¬
чено,  но  две  последние  буквы  уже  не  могли  изменить  смысла.
Один  из  парней  писал  одно  слово,  другой  —  второе.  Третий
держал  ведро  с  краской.  Тот,  который  писал  «близится»,  вытер
об  стенку  кисть  и,  качнув  бедрами,  спросил  Орландо:
 —  Тебе  не  нравится?  Или  ты  просто  длинноносый?  Я  хотел
сказать,  любопытный.
 —  Любопытный,  —  сказал  Орландо,  —  и  мне  это  не
нравится.
 —  А  мне  не  нравится  то,  что  тебе  это  не  нравится,  —  ска¬
зал  тот,  который  дописывал  последнюю  букву.
 Третий  держал  ведро  и  молчал.  Первый  макнул  свою  кисть
в  краску  и  шагнул  к  Орландо.
 —  Если  ты  красный,  почему  у  тебя  такое  бледное  лицо?
У  тебя  должно  быть  красное  лицо...
 Он  замахнулся  кистью,  не  скрывая  намерения  изменить  цвет
лица  своего  случайного  собеседника,  и  Орландо  стукнул  его
по  руке  пониже  локтя.  Кисть  шлепнулась  на  мостовую.  В  руках
того,  кто  занимался  словом  «Джакарта»,  вдруг  зазвенела  метро¬
вой  длины  железная  цепь,  и  он  двинулся  на  Орландо  со
словами:
 —  Тебе  узка  улица,  бледнолицый?
 —  Я  знаю,  —  сказал  первый.  —  Знаю  его  лицо.  Ты  не  ки¬
ноактер  случайно?  —  И  застонал:  —  Энрико,  он  поломал  мне
руку,  негодяй!
 Названный  Энрико  несколькими  взмахами  цепи  заставил
Орландо  отступить  к  стене.  Тот,  который  жаловался  на  поломан¬
ную  руку,  схватил  ведро  с  краской,  одержимый  навязчивой
идеей  выкрасить  «красного»  в  красное.  Он  был  в  ярости  и  кру¬
жил  вокруг,  боясь  сам  попасть  под  удар  звенящей  цепи.  Только
неосведомленность  Орландо  помешала  ему  узнать  в  парне  с  вед¬
ром  брата  Анны-Марии,  своего  в  некотором  роде  родственника.
330

Краска  и  раз  и  два  хлюпнула  на  стену,  обрызгивая  Орландо
мелкой  красной  дробью,  похожей  на  веснушки.
 Как  это  бывает  в  кино,  подоспела  помощь  —  патрульная
машина.  Двое  сбежали.  Остались  опрокинутое  ведро,  цепь  и
тот,  третий  парень,  что  молчал  до  сих  пор.  Может  быть,  ведро
было  его  собственностью,  так  как  он  вернулся  за  ним,  но,  спо¬
ткнувшись,  остался  лежать.  Орландо  подошел  к  нему  раньше
карабинеров.
 —  Что  значит  «Джакарта»?
 —  Я  ничего  не  знаю,  я  только  носил  ведро...
 —  Что  обозначает  слово  «Джакарта»?  —  повторил  Орландо.
 —  Я  ничего  не  знаю,  —  парень  собирался  плакать.  —  Раз¬
ве  я  вас  бил?..  Мне  заплатили,  чтобы  я  носил  ведро...
 Карабинеры  сперва  спросили  документы  у  Орландо.  Потом
приказали  парню:
 —  Стирай,  да  поживее!
 —  Он  не  сотрет,  —  сказал  Орландо.  —  Эта  краска  не  смы¬
вается.  Уходи,  парень...
 Парень  спросил:
 —  Могу  я  взять  ведро?
 —  Быстро!
 Парень  схватил  ведро  и  ушел.  Не  спеша.  Сержант,  накручи*
вая  на  руку  брошенную  цепь,  спросил  Орландо:
 —  Вы  ходите  без  оружия?
 —  С-с,  —  ответил  он.  —  Но  оружие  такая  штучка,  иногда
сама  стреляет.  Боязно  вынимать.
 Карабинеры  загалдели.  Да.  Да.  Это  так.  Разошлись,  разъеха¬
лись.  На  углу  у  магазина  стали  собираться  женщины.  Они  це¬
лую  ночь  будут  стоять  в  ожидании  хлеба.  Тот,  кто  придет  в  пять
утра,  будет  тысячным.
 Орландо  прошел  полквартала,  когда  услышал  совсем  побли¬
зости  крик:
 —  Джакарта!
 Увидел  парня  с  ведром.  Тот  стоял  в  подворотне  проходного
двора.
 —  Близится  Джакарта!  —  завопил  он  во  второй  раз  исступ¬
ленным  голосом.  —  Это  значит,  что  всех  марксистов  повесим
на  фонарях!..  Начиная  с  Президента.
 Орландо  вошел  в  квартиру,  в  потемках  нащупал  выключа¬
тель.  Телефон,  записки  «Я  здесь»  и  «Я  тоже  здесь».  Зеркало.
В  нем  кровать  и  Анна-Мария.  Она  сидела,  закутавшись  в  одея¬
ло,  и  глядела  на  него  добрыми,  преданными,  по-детски  шаловли-
331

еыми  глазами.  Она  всегда  так  глядела  на  него,  и  он  привык  к
этому  взгляду,  привык  считать  эту  ее  привязанность,  которую
про  себя  называл  преданностью,  сутью  Анны-Марии,  сутью  их
отношений.
 —  Где  ты?  —  тихо  завыла  она.  —  Где  ты  пропадаешь?
 Не  снимая  плаща,  он  повалился  на  кровать  и  молча  нашел
ее  губы,  ее  плечи  и  спину  и  тихо  притаился,  а  когда  встал  и
молча  медленно  стал  стаскивать  с  себя  одежду,  почувствовал
спокойствие  и  силу.  Услышал  запах  свежемолотого  кофе.  Вышел
на  кухню,  увидел  кофе  и  множество  всяческой  снеди.  Это  было
похоже  на  видение;  на  секунду  ему  подумалось,  что  в  этом  до¬
ме  есть  что-то  оскорбительное;  потом  услышал  ее  смех  за  сте¬
ной;  видимо,  она  догадалась  по  тишине  на  кухне  о  происходя¬
щем  там  и  представила  себе  его,  Орландо,  вытянутое  от  удивле¬
ния  лицо.  Как  бы  ни  было,  она  хотела  сделать  ему  приятное,  и
то,  что  все  это  она  притащила  оттуда,  из  дома,  в  который  он
не  был  и  не  будет  вхож,  сейчас  не  должно  иметь  значения.
Он  так  и  сказал  себе  —  сейчас  —  и  тоже  засмеялся,  выражая
этим  свою  радость  и  признательность  ей.
 Она  вошла,  завернутая  в  одеяло,  упала  на  низкое  обшарпан¬
ное  кресло,  нашедшее  почему-то  здесь,  в  кухне,  свою  вторую
жизнь,  и  стала  наблюдать,  как  он  стоя  ест.
 —  Правильно,  —  сказала  она.  —  Ешь  стоя,  так  больше
поместится.
 —  Ты  все  это  украла  или  получила  милостыню?  —  спросил
он,  обгладывая  телячью  косточку.
 —  Считай,  как  тебе  приятнее.  Все  будет  правдой.
 —  Так  не  бывает.  Или  —  или.
 —  Или  —  или...  или  —  или...  или  —  или,  —  запела  Анна-
Мария,  разглядывая  руки  его,  шею,  затылок.  Она  часто  ловила
себя  на  мысли,  что  хочет  запомнить  его  всего.
 —  Как  поживают  родственники?
 —  Отлично,  отлично,  отли-и-чно-о,  от-лич-ч-ч-но-о-о,  —  опять
пропела  она.
 —  А  как  твой  старший  брат?  Ваш  МОРЯК?  Ваш  Анибал?
 —  Не  разговаривай,  когда  принимаешь  пищу.  Мне  холод¬
но,  —  объявила  она.
 —  Всем  холодно.
 —  Согреть  тебе  мариско  или  («или  —  или»)  на  ночь  не
будешь?
 —  Не  буду.
 —  Ну  и  не  будь,  —  сказала  она  и  сразу  же:  —  Будь,  будь!..
Страшно,  когда  ты  одна...  И  мать  одна.  Она  говорит,  что  одино¬
чество  —  это  свобода.  В  таком  случае  я  хочу  быть  рабой.
 332

—  Как  твой  старший  брат?  —  повторил  Орландо.  —  Как
Анибал?
 —  Он  на  корабле,  ты  знаешь,  —  она  прикрыла  рот  верб¬
люжьим  одеялом,  и  голос  ее  вдруг  стал  басистым  и  далеким.  —
Раньше  он  писал  каждое  воскресенье.
 —  А  теперь?
 —  Теперь  нет,  —  глаза  ее  засмеялись.  —  Ты  хочешь  зару¬
читься  его  поддержкой  в  нашем  браке?
 —  Для  начала  —  в  твоем  разводе,  —  сказал  Орландо.
 В  дверь  внезапно  позвонили,  и  Анна-Мария  съежилась  в
комок.
 —  Не  подходи!  —  крикнула  она  в  одеяло.  —  Не  смей!
 Орландо  достал  из-под  мышки  восьмизарядный  никелирован¬
ный  пистолет,  подошел  к  дверям  сбоку  и  спросил:
 —  Эваристо?
 —  Я  и  Фигероа.
 Орландо  подмигнул  Анне-Марии  и  сказал:
 —  Порядок,  я  пригласил.
 На  лице  Анны-Марии  промелькнуло  облегчение,  но  тотчас  же
оно  сменилось  иронией.
 —  Мы  вчетвером  будем  спать?  —  спросила  она.
 Орландо  впустил  Эваристо  и  второго,  названного  Фигероа,  и
подтолкнул  их  к  кухне.
 —  О-о!
 —  О-о-о!
 —  Это  трофеи  после  нападения  на  один  дом  по  улице  Про-
виденсии,  —  сказал  Орландо.  —  Уничтожайте.
 Оба  парня  развели,  сожалея,  руками  и  в  один  голос  соврали:
 —  Спа-асибо!..  Мы  уже...
 —  За  дачу  ложной  информации  я  вас  отдам  под  суд,  —
пошутил  Орландо.
 Положил  на  стол  приборы  и,  закурив  из  пачки  «Кент»,  смот¬
рел,  как  голодные  парни  уплетали  курицу.
 —  Вы  замерзаете,  Анна-Мария?  —  вежливо  осведомился
Эваристо,  уловив  момент,  когда  у  него  был  пустой  рот.
 —  Я  голая,  —  сказала  она  и,  бессильная  скрыть  свой  про¬
тест  против  вторжения  ночных  гостей,  поинтересовалась:  —
Вы  к  нам  надолго?
 —  Они  только  поедят,  и  мы  все  вчетвером  потолкуем  о  ва¬
шем  брате  Анибале  Хесусе  Наварро,  29  лет,  старшем  лейтенанте
крейсера  «Независимость»,  —  сказал  Орландо  тем  деловым  го¬
лосом,  которого  так  не  могла  терпеть  Анна-Мария,  называя  его
противным,  полицейским,  горильим.
 На  ее  лице-маске  отразился  испуг,  это  было  заметно.
 333

—  Что-нибудь  случилось?
 —  Неизвестно.  Но  должно  случиться,  —  ответил  Орландо.
 —  Дай  мне  прикурить,  —  попросила  она.  —  Нельзя  прожить
ни  ночи...  чтоб  вдвоем!
 Он  подал  ей  сигарету.
 —  Какие  у  него  политические  убеждения,  у  Анибала?  —
спросил  Орландо.  —  Мы  никогда  об  этом  не  говорили  с  тобой.
 —  На  флоте  не  может  быть  убеждений,  —  ответила  она.
 —  Убеждения  имеют  даже  на  кладбище,  —  сказал  Орлан¬
до.  —  Спрошу  проще:  он  за  Президента,  за  социальную  револю¬
цию,  за  нас  с  тобою  или  против...  нас  с  тобой?
 —  За.  Ты  ему  нравишься.  Он  когда-то  в  газете  видел  твою
фотографию.  Сказал:  «Ни-че-го!»
 —  Без  шуток.
 —  За.  Я  это  знаю;..  Мы  распили  с  ним  шампанское  в  честь
победы  Президента.  И,  помню,  даже  мать  приветствовала  на¬
ционализацию  иностранных  компаний.  Ты  считаешь  нашу
семью  буржуазной,  и  это,  наверное,  так,  но  не  забудь  нашего
деда.  «Военная  доблесть  и  справедливость»  —  это  всегда  было
девизом  нашего  дома...  Но  сказать,  что  он,  Анибал,  привержен
к  какой-нибудь  определенной  партии?  Не  знаю...
 —  Анна-Мария!  —  Орландо  прикурил  сигарету  от  сигаре¬
ты.  —  На  флоте  убивают  наших  людей.  Тех,  скажем,  кто  имел
неосторожность  заявить  о  своих  симпатиях  правительству.
 —  Ты  думаешь,  ему  грозит...  что-нибудь?  —  Она  была  жен¬
щиной  и  думала  о  том,  что  могло  затронуть  ее  интересы.  —
Он  осторожен...  дипломатичен.  Притом  его  имя  все-таки...  —
Она  вспомнила.  —  Он  не  пишет,  господи,  я  тебе  говорила,  он
не  пишет  уже  больше  месяца.
 —  Они  готовятся  к  маневрам.  Это  в  порядке  вещей,  —  ска¬
зал  Орландо.  —  Им  запрещено  писать.
 Одеяло  стало  сползать  с  ее  плеч.  Она  оглянулась,  куда  бро¬
сить  окурок.  Забыла,  что  ищет.  Шептала  что-то.  Орландо  подал
ей  тарелку,  и  она  потушила  окурок  в  папричном  соусе.
 —  Орландо,  —  сказала  она,  —  я  должна  поехать  в  Негро-
Крус.  К  нему.  Отпусти  меня,  прошу,  отпусти.  Я  должна  его
увидеть.  Сказать  ему...  что-нибудь...  Мать  сойдет  с  ума,  если
до  нее  дойдут  какие-нибудь  слухи...  Ты  снова  скажешь,  что  я
убегаю  от  тебя,  но  прошу...  Ведь  это  страшно...
 —  Ты  права,  —  сказал  Орландо.  Он  немного  смутился,  по¬
думал,  что  все  обернулось  так,  будто  он  нарочно  вынудил  ее
принять  такое  решение.  —  Ты  должна  ехать.  Я  сам  хотел  тебя
просить  об  этом.  Я  поеду  с  тобой,  если  ты  ничего  не  имеешь
против.
 334

Она  обрадовалась,  но  радость  была  мгновенной,  так  как
довольный  Орландо  сейчас  же  добавил:
 —  И  Эваристо,  и  компаньеро  Фигероа  поедут  с  нами  тоже.
 —  Зачем?  —  Она  не  скрывала  разочарования.  —  Так  надо?
Вчетвером?
 Отсутствие  Анны-Марии  причиняло  Орландо  даже  физиче¬
скую  боль,  и  ее  ревность  в  редкие  часы,  когда  она  наконец
появлялась  в  его  доме,  была  для  него  своего  рода  компенсаци¬
ей  за  то  одиночество  и  те  сомнения,  от  которых  он  не  мог  осво¬
бодиться.  Засмеялся.
 —  Ты,  кажется,  сказала,  что  не  одета?
 Она  накинула  на  плечи  сползающее  одеяло.
 —  Не  тешьте  фантазию,  господа,  —  она  старалась  не  ду¬
мать  ни  об  Анибале,  ни  о  матери.  —  Тем  более  что  нам  пред¬
стоит  совместная  прогулка  по  побережью.
 —  Они  поедут  сами  по  себе,  —  Орландо  подмигнул.  —
А  мы  с  тобой  сами  по  себе.  Если  правда,  что  сейчас  у  нас  на¬
ши  лучшие  годы,  так  эта  неделя  должна  быть  лучшей  в  году.  —
Он  встал  у  нее  за  спиной  и  запустил  пальцы  и  ладонь  в  ее  каш¬
тановые  волосы.  —  Так  или  иначе,  а  на  побережье  уже  вес¬
на.  —  Он  взглянул  на  Эваристо  и  Фигероа.  —  Вы  хотите  что-
нибудь  спросить  у  Анны-Марии?
 —  Вы  читали  его  письма?  —  спросил  Эваристо.  —  Письма
к  матери?
 —  Да.  Не  все.
 —  Подумайте,  вспомните,  не  было  ли  в  письмах  каких-ни¬
будь  намеков,  иносказаний?  Может  быть,  раньше  вам  казалось
это  несущественным?
 —  Я  затрудняюсь...  Нет.  —  Она  понимала,  что  этих  мужчин
интересовала  не  судьба  Анибала,  а  скорее  совсем  другое,  то
что  она  терпеть  не  могла,  —  их  полицейские  дела.  Она  сосре¬
доточилась,  стараясь  вспомнить.  —  Он  писал  обычно  о  какой-
нибудь  одной  мелочи.  Каждый  раз  о  другом,  но  это  все  дей¬
ствительно  незначительно...  Что,  скажем,  услышал,  когда  захо¬
дил  пить  кофе  в  кафе  «Рома»,  где  хозяином  наш  приятель,
бывший  наш  шофер...  Или  что  увидел  во  время  патрульной
службы,  когда  ночь  напролет  ходил  по  всем  борделям  порта  в
поисках  пропавшего  моряка.  —  Она  засмеялась.  —  Это  очень
шокировало  нашу  маму...  «Мой  сын?!»  Он  в  добрых  отношениях
с  командиром  корабля.  Это  все  из-за  деда...  —  Она  вспомни¬
ла.  —  Да!  Он  раз  писал,  что  влюблен.  Мать  потребовала  отве¬
та  —  в  кого.  И  он  больше  никогда  ни  слова.  Мать  спрашивала
в  каждом  письме,  а  он  писал  ей  про  нравы  в  морском  рестора¬
335

не  «Конкон».  Он  обожает  все,  что  так  или  иначе  связано  с
океаном.  И  ни  слова  про  эту  возлюбленную...
 —  Он  пишет  только  матери?  —  спросил  Орландо.
 —  Это  традиция.  А  потом,  кому  еще  писать?  Я  ему  все
равно  отвечать  не  стану.  Письмо  —  это  всегда  неправда.  Брату
Сезарю  нашему?  Они  не  общаются.  А  почему  вы  обо  всем  этом
меня  спрашиваете?  Гм-м?  Так  надо?
 Иногда  простота  вопроса  ставит  в  тупик.  Орландо  ласкал
пальцами  ее  ухо.
 —  Если  вы  еще  что-нибудь  надумаете  спросить,  —  она  не
хотела  издеваться,  —  у  нас  будет  для  этого  достаточно  возмож¬
ностей  во  время  нашего  общего  свадебного  путешествия  по  по¬
бережью.  —  Она  вдруг  почувствовала,  что  не  хочет  ничего,
кроме  как  спать.  Спать  в  тепле,  и  только.
 —  Я  ухожу,  —  сказала  она  и  встала.
 —  Куда?  —  Орландо  держал  ладонями  ее  хрупкие  плечи.  —
Куда?
 Она  головой,  всем  телом  показала  —  туда  —  и  ушла,  на¬
ступая  на  одеяло  и  путаясь  в  нем.
 Потушила  свет  в  комнате  и  легла.  Мысли  убежали  в  завтра.
С  детским  нетерпением  спешила  она  в  завтрашний  день.  Когда
пришел  Орландо,  она  уже  мысленно  ехала  поездом.  Солнце  би¬
ло  прямо  в  глаза,  и  она  надела  очки.  Орландо  выпроводил  дру¬
зей  и  пошел  в  ванну.  Поезд  полз  в  гору,  потом  вниз,  к  океану.
Орландо  целовал  ее,  и  за  окном  выли  полицейские  «истерич¬
ки».  Они  уже  сидели  в  вагоне  вдвоем,  и  она  дремала  на  его
плече,  сквозь  сон  улыбаясь  вчерашней  ласке.  Потом  она  пошла
в  ванну,  белая,  длинноногая,  повторяя:  «Господи,  когда  же
придет  лето?»  —  вернулась  совсем  сонная,  с  закрытыми  гла¬
зами,  ощупью  ища  кровать.
 —  Где  ты?
 —  Я  здесь.
 —  Где  здесь?  Где  здесь?..  Где  здесь?..
 Эваристо  и  Фигероа  сидели  к  ним  спиной  в  другом  конце
вагона.  Анна-Мария  в  упор  глядела  на  Орландо,  и  пальцы  ее
гладили  его  грудь,  то  забираясь  под  пиджак,  то  снова  появляясь
у  его  шеи  и  подбородка.  Запомнить,  запомнить.  Запомнить.
За  окном  вагона  по-весеннему  буйствовал  океан.
 Въехали  в  город.  Сперва  появились  отели  и  виллы  вдоль
берега.  Потом  из-за  мыса  вдруг  вынырнул  порт  Негро-Крус.
Вначале  показался  рыбацкий  порт  с  множеством  разноцветных
нейлоновых  сетей  на  пирсах.  Анна-Мария  ткнула  пальцем  в
 336

стекло  окна.  Вот!  В  дымке  тумана  на  рейде  виднелись  военные
корабли.  Ближе  всех  к  порту  стоял  крейсер.
 — 	«Независимость»,  —  сказала  Анна-Мария.  —  Ты  видишь
его?
 На  перроне  поезд  встречали  патрули  морской  пехоты.
Над  зданием  вокзала  висел  большой  портрет  Президента.
Под  порывами  морского  ветра  портрет  покачивался  на  скрипя¬
щих  тросах.
 Они  стояли  на  террасе  и  смотрели  в  море.
 —  Красивые  корабли,  —  сказал  губернатор.  —  Корабли  —
всегда  красиво.
 Он  был  молод,  этот  губернатор,  и  осанист  —  смесью  кровей
и  своей  испанской,  немного  театральной  бравадой.  Облачившись
в  коричневое  пончо,  курил  длинную  самодельную  сигару,  кото¬
рую  держал  между  пальцами,  как  сигарету,  и  глядел  на  Орлан¬
до  рассеянным  взглядом.
 —  Нет  у  меня  связи  с  флотом.  Это  естественно,  —  возвел
он  взгляд  вверх,  призывая  небо  в  свидетели.  —  Я  коммунист,
и,  несмотря  на  мой  пост  губернатора  провинции,  на  кораблях
мне  мало  приходится  бывать...  Недавно  мы  устроили  прием  в
честь  Дня  Республики,  и,  увы,  к  нам  не  пожаловал  ни  один
офицер  флота.  Они  извинились  —  флот,  видите,  готовится  к
маневрам...
 И  снова  выразительно  поднял  руки  кверху.
 — 	...Ничего.  Здесь,  в  Негро-Крус,  дьести  тысяч  рабочих.
Мы  хозяева  положения.  Президент  прав,  нужно  выждать  три-
четыре  месяца,  пока  рассосется  экономический  кризис.  Буржуа¬
зия  выдохнется.  Нет  у  нее  нашего  терпения.  Нас  не  запугать
экономическим  кризисом,  вся  жизнь  рабочих  —  один  беспре¬
рывный  кризис...  Нас  не  запугать  террором  —  разве  нас  не  уби¬
вали,  не  унижали  во  все  времена?
 —  Меня  радует  ваш  оптимизм,  —  сказал  Орландо.
 —  Оптимизм  —  это  оружие.  —  Губернатор  смеялся,  кивал
головой  и  хотел  быть  убедительным.  —  Флотская  разведка  и
морская  пехота  озабочены  одним  —  чтоб  рабочие  не  получили
оружие,  —  губернатор  сделал  рукой  жест,  давая  понять,  что  на
сей  раз  имеет  в  виду  оружие  настоящее.  —  Каждую  ночь  про¬
изводят  облавы,  обыски...  Хотят  оставить  нас  пессимистами.  —
Засмеялся.
 —  Им  это  удается?  —  спросил  Орландо.
 —  День  на  день  не  приходится,  —  лукавил  губернатор,  но
Орландо  не  поверил  ему.  Город  был  отрезан  со  стороны  моря  и
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 337

с  запада.  Не  было  возможности  доставлять  оружие  не  только
для  двухсот,  но  хотя  бы  для  пятидесяти  тысяч  рабочих.
 Губернатор  уловил  недоверие  и  ироничное  отчуждение  в  гла¬
зах  Орландо.  Поглядели  друг  на  друга.
 —  Мы  превращаемся  в  молчаливый  Вьетнам,  —  сказал  гу¬
бернатор,  прощаясь.
 В  кафе  «Рома»  было  малолюдно.  Анна-Мария  увидела  за
прилавком  толстяка  Уго,  хозяина  этого  мрачноватого  и  скучно¬
го  заведения,  и  еще  с  порога  помахала  ему  рукой,  но  он,  види¬
мо,  не  узнал  ее  и  продолжал  возиться  с  какими-то  бумажка¬
ми  —  счетами.  Анна-Мария  подошла  к  прилавку  и  сказала:
 —  Вы  не  узнаете,  сеньор  Уго?
 —  Будьте  осторожны,  —  прошептал  в  усы  толстяк,  не  под¬
нимая  головы  от  бумаг,  и  вслух  спросил:  —  Что  сеньора
желает?
 —  Рыбы  хочу.  Конгрио,  корвино,  что-нибудь.  Воду  и  кофе.
 —  Сию  минуту,  сеньора,  —  сказал  хозяин  громче  необхо¬
димого  и  шепотом  добавил:  —  Может  быть,  вам  лучше  уйти
отсюда?  Здесь  полиция.  Они  выжидают  уже  полдня.  Те  двое.
За  перегородкой.
 Анна-Мария  оглянулась  и  увидела  Орландо  и  Фигероа.  Они
читали  газеты  и  помешивали,  скучая,  уже  в  пустых  чашках
из-под  кофе.
 —  Ясно,  —  сказала  Анна-Мария.  —  Это  наверняка  они.
Но  я  слишком  голодна,  чтоб  уйти,  Уго.
 Она  заняла  столик  в  нише.  Уго  сам  принес  воду  и  кофе.
 —  Тысяча  лет,  не  так  ли?  —  спросила  она,  пока  он  от¬
крывал  бутылку  газировки.  —  Вы  совсем  облысели,  Уго?
 —  Да,  —  согласился  тот,  —  плохо  идут  дела.
 —  Вы  видите  Анибала?  —  прямо  спросила  она.  —  Он  за¬
ходит  сюда?
 Уго  испугался.  Оглянулся,  точнее,  полуоглянулся  на  тех
двоих.
 —  Не  желаете  помыть  руки,  сеньора?  —  шепнул  он.
 Она  пошла  за  ним.  У  стойки  остановилась  и  спросила:
 —  Где  я  могла  бы  помыть  руки?
 —  Руки?  Пожалуйста!  —  Уго  показал.
 Она  вошла  в  туалет  и  не  знала,  что  делать.  Засмеялась  и
стала  мыть  руки.  Мыть  так  мыть.  Двери  были  исписаны  раз¬
ными  изречениями  и  непристойными  советами.  Здесь  же  губ¬
ной  помадой  было  начерчено  «Джакарта».  Послышался  стук  в
двери.  Она  снова  засмеялась.  Вошел  Уго.
 338

—  Извините,  ради  бога,  сеньора.
 —  Ну  и  ситуация,  —  сказала  Анна-Мария.  —  Что  с  Ани-
балом?  —  Она  случайно  спросила  так,  но,  спросив,  сама
испугалась.
 —  Анибал  исчез,  —  сказал  Уго  таинственным  голосом,  и
это  выглядело  смешно.  Что  бы  добродушный  Уго  ни  говорил,
все  у  него  выходило  смешно.  Анибал  как-то  раз  заметил:
«У  Уго  все  смешно,  кроме  его  шуток».  Уго  повторил:  —  Нет
Анибала.  И  ничего  не  известно.  Во  вторник  заходили  «горил¬
лы»,  думаю,  из  флотской  разведки,  от  них  так  и  разило  черной
фасолью...  Они  оставили  его  фото.  —  Уго  вытащил  из  кармана
своей  белой  застиранной  рубашки  фотографию.
 Это  было  фото  Анибала,  перепечатанное  из  какого-то  воен¬
ного  альбома.  При  всех  регалиях,  в  белых  перчатках,  с  позоло¬
ченным  кортиком.  «Фотография  трех-четырехлетней  давно¬
сти»,  —  подумала  Анна-Мария.  Поперек  фотографии  печатный
сиреневый  оттиск:  «Разыскивается  «ВМП».
 —  Уго,  его  убили?  —  почти  в  тон  его  трагической  интона¬
ции  спросила  Анна-Мария.
 —  Его  ищут,  —  сказал  он.
 —  Но  ведь  бывает,  что  ищут  мертвых?
 Они  забыли  запереться,  и  в  дверях  дамского  туалета  пока¬
залась  девушка  в  белой  наколке  над  круглым  толстоносым
лицом.  Уго  стоял  спиной  к  двери  и  сделал  первое,  что  ему
пришло  в  голову,  —  схватил  Анну-Марию  в  объятия.  Ошелом¬
ленная  и  напуганная,  она  прижалась  к  нему.  Так  они  и  стояли,
а  Уго  попробовал  выжать  из  себя  что-то  похожее  на  страст¬
ный  вопль,  но  та,  в  дверях,  видимо,  лишенная  сантиментов  и
опыта  в  таких  вещах,  постучала  пальцем  хозяину  в  спину.
 —  Сеньор,  —  сказал  она,  —  они  пришли.
 —  Кто...  пришли?  —  Уго  заволок  девушку  внутрь,  и  вдруг
сразу  стало  тесно.  —  У-м-м?
 —  Те...  Что  принесли  фотографию.  Спрашивают  вас.
 —  Сделай  им  кофе,  —  сказал  он  и,  вытолкнув  ее  обратно,
запер  двери  на  задвижку.
 —  Говорите,  —  сказала  Анна-Мария.
 —  Ничего  не  знаю.  Анибал  был  здесь  неделю  тому  назад...
Пришел  сюда  с  патрулем.  Купили  сигареты,  пили  воду.  Он  пло¬
хо  выглядел  и  говорил  чужим  голосом,  но  об  этом  я  подумал
позже.  Он  сказал,  что  хочет  поговорить  со  мной.  Я  ответил  «ко¬
нечно»,  и  тут  меня  позвали  на  кухню.  Я  забыл  про  него,  и,
когда  вспомнил,  вернулся,  их  уже  не  было.  Он  очень  устало
выглядел.  Это  я  теперь  так  думаю...
 22*
 339

—  Идите,  —  сказала  Анна-Мария.  —  Сейчас  вы  о  них  тоже
забыли.
 —  Да?!  —  Уго  не  мог  открыть  задвижку,  и  лицо  его  по¬
крылось  пятнами.  Смешными  пятнами.
 Анна-Мария  подумала,  что  Уго,  конечно,  создан,  чтоб  изве¬
щать  о  трагическом  и  непоправимом.  Потом  подумала  об  Ани-
бале  и  почувствовала  боль  в  позвоночнике.  Нужно  было  пере¬
ждать  хоть  самую  малость,  и  она  стала  гримироваться  перед
треснувшим,  мухами  загаженным  зеркалом.  Под  зеркалом  на
кронштейне  висел  яйцеобразный  сосуд  с  жидким  мылом,  и  на
мгновение  почувствовала,  что  она  снова  в  поезде  и  едет.
«Куда?»  —  подумалось  ей.
 Уго  вернулся  к  стойке.  Служанка  была  права,  это  были  те
двое,  что  приносили  фотографию.
 —  У  тебя  что,  запор?  —  спросил  один  из  них,  размешивая
кофе.  Каштановые,  обрызганные  лаком  волосы  поблескивали.  —
Ты  что,  забыл  испанский?
 Уго,  извиняясь,  развел  руками.
 —  Нет,  —  сказал  он.
 —  Можешь  сказать  что-нибудь?
 —  Нет.
 —  Правда,  что  раньше  он  здесь  частенько  бывал?
 —  Он?  Нет.  Нет...  Иногда.  Редко.
 —  Кто  эти  двое  с  газетами?
 —  Не  знаю.
 Анна-Мария  прошла  мимо,  обвеяв  их  запахом  дорогих  ду¬
хов.  Видела,  как  в  газету  зевает  Орландо  над  столом,  застав¬
ленным  добрым  десятком  чашек.  Уго  придерживался  мнения,
что  не  убраннные  со  стола  пустые  рюмки  и  посуда  —  лучшая
основа  для  расчета  с  посетителем.  Рыба  уже  стыла,  и  Анна-Ма¬
рия  принялась  за  еду.  Рыба  застревала  в  горле,  но  Анна-Мария
понимала,  что  это  не  ее,  рыбы,  вина.  И  не  повара.  Закурила,
стараясь  не  глядеть  туда,  в  сторону  стойки.  Потом  хлопнули  две¬
ри,  и  она  увидела  тех  двоих  уже  за  окном.  За  аршинными  бук¬
вами  «Амор».
 «Рома»,  «Амор»,  муж  в  Риме,  развод,  Орландо,  мать,
разыскивается  «ВМП».  Нужно  было  ждать.  Захотелось  подойти
к  Орландо,  но  подумала,  испугает  Уго,  который  ныне  переживал
период,  когда  все  вокруг  —  враги  твои.  Она  понимала  его.
 Вдруг  грохнул  взрыв  и  задрожали  окна.  Орландо  и  Фигероа
кинулись  на  улицу.  Уго  подошел  к  Анне-Марии.
 —  Вот  и  случай  поговорить  наедине,  —  сказал  он.
 340

Однако  говорить  было  не  о  чем.  Он  сказал:
 —  Вот  так,  —  он  имел  в  виду  взрыв  или,  может  быть,
вообще  все  и  всех  вокруг.  —  Вот  так  каждый  день.  В  столице
то  же  самое?
 - 	Да.
 —  Этому  нужно  положить  конец.
 - 	Да.
 —  Вы  очень...
 Он  замолк.
 —  Да.  Я  не  помолодела.  Боюсь,  что  этот  процесс  уже  не
остановить...  Что  же  с  Анибалом?
 У  го  не  знал.  Он  ведь  уже  сказал  об  этом.
 Вернулся  Орландо,  подошел  к  своему  столику,  но  не  сел,  а
взглянул  на  Анну-Марию,  и  ей  показалось,  будто  он  спрашива-
ет,  можно  ли  подойти  к  ней.  Она  махнула  ему  рукой.
 —  Сидите  и  не  пугайтесь,  Уго.  Это  мой  муж.  То  есть  еще
пе  совсем.  Для  этого  я  еще  должна  слетать  в  вашу  Италию,
чтоб  развестись...
 —  Как  вам  понравился  этот  грохот?  —  спросил  Орландо,
поклонился  и  сел  на  пустое  место  у  стены  лицом  к  двери.
 —  Хороший,  —  сказал  Уго.  Он  считал,  что  это  к  нему  обра¬
щаются.  —  Отличный  грохот...
 Он  хотел  встать.  Анна-Мария  остановила  его.
 —  Покажите  эту...  печать,  —  она  имела  в  виду  фотогра¬
фию.  —  Да  не  бойся  же,  Уго.
 Орландо  рассматривал  фотографию  долго  и  старательно,  он
даже  взглянул  на  нее  на  просвет  и,  видно  было,  никак  не  мог
оправиться  от  шока.
 —  Хорош  был  взрыв,  правда?  —  спросил  он  во  второй  раз.
 —  Наплевать  мне  на  все  взрывы,  —  почти  крикнула  Анна-
Мария,  чувствуя,  как  слезы  подступают  к  горлу.
 —  Они  взорвали  памятник  твоему  деду,  прадеду,  генералу
Курциюсу  Наварро,  —  сказал  Орландо,  —  напротив  морского
училища.  Какое  совпадение,  не  правда  ли?..  Ведь  генерал  одно¬
временно  и  прадед  Анибала?
 На  улице  слышны  были  крики  и  топот  бегущих.  Скоро  они
показались  за  окном  кафе.  Это  были  студенты.  Размахивали
флагами  и  кричали:  «Нет  —  фашизму!  Нет  —  фашизму!»
Возможно,  они  бежали  к  месту  взрыва.
 —  Где  бывал  Анибал?  —  спросил  Орландо  хозяина  «Ро¬
мы».  —  У  кого  бывал?
 —  Я  понимаю,  что  вы  имеете  в  виду,  —  Уго  старался  быть
серьезным.  —  Не  могу  сказать  ничего  стоящего.
 341

—  О  чем  он  хотел  с  вами  поговорить  в  тот  последний  раз?  —
спросил  Орландо.
 —  Так  и  не  знаю.  Меня,  я  говорил,  позвали  на  кухню.  —
Уго  вдруг  ударил  себя  кулаком  по  лбу.  —  Вспомнил,  —  крик¬
нул  он,  —  я  вспомнил  ваше  лицо,  сеньор!  Я  видел  вас  в  газе¬
тах.  Вы  из  Группы  друзей  Президента?
 —  Мы  остановились  в  отеле  «Пасифик»,  —  сказал  Орлан¬
до.  —  Это  так,  на  всякий  случай,  —  прикусил  он  губу.  —  Если
вдруг  мы  вам  понадобимся.
 Когда  они  шли  к  двери,  Уго  слегка  попридержал  Анну-Ма¬
рию  за  локоть,  и  Орландо,  очутившись  впереди,  услышал  италь¬
янскую  скороговорку.  Это  говорил  Уго:
 —  Сеньора,  вы  не  знали,  что  с  Анибалом  что-то  неладное,
но  приехали  сюда,  по-видимому,  по  делу.  Но  если  по  делу,  по¬
чему  вы  обратились  ко  мне,  а  не  в  штаб  флота?..  Хорошо,  что
не  обратились  туда,  но,  если  вы  ничего  не  знали,  почему  вы
здесь?  Простите  дураку  Уго,  я  просто  так  спросил...
 Анна-Мария  ответила  ему  также  по-итальянски:
 —  Я  приехала  сюда,  думая  не  столь  об  Анибале,  сколько  о
предсвадебном  путешествии,  друг  мой.  —  И  по  необъяснимому
женскому  наитию  она  поцеловала  его  в  висок.  Орландо  первым
вышел  на  улицу  и  остановился,  поджидая  Анну-Марию.  Пахло
соленым  морским  ветром  и  еще  чем-то  неведомым,  тревожным.
 Орландо  не  сдержал  слова.  Они  с  Анной-Марией  не  были
свободны  от  своих  спутников.  Эваристо  и  Фигероа  обосновались
в  той  же  гостинице  и  на  том  же  этаже.  Фигероа  занял  номер
напротив  Анны-Марии,  а  Эваристо  рядом  с  Орландо.  Анна-Ма¬
рия  только  спросила:  «Так  надо?»  —  и  больше  к  этому  не
возвращалась,  занятая  своей  безмолвной  бездеятельностью.
Теперь  она  переодевалась,  или,  точнее,  одевалась  после  ванны.
 Мужчины  сидели  в  соседней  комнате  и  разговаривали.
Орландо  крутил  рычаг  приемника,  и  то  музыка,  то  голос  дикто¬
ра  врывались  в  комнату,  заглушая  голоса  собеседников.
 Орландо  говорил:
 —  Жив  ли  Анибал?  Это  первый  вопрос.  Второе:  пропадает
Анибал,  и  тут  же  взрывается  памятник  его  предку.  Совпадение?
И  этот  итальянец,  этот  Уго,  под  конец  странно  себя  повел.
Допустим,  он  что-нибудь  и  знает,  а  что  толку?..  Настоящая
детективная  история...  Только  без  полицейских.  Мы  с  вами  не
профессионалы  и  даже  не  любители.  Мы  просто  партийные
функционеры,  которые,  если  понадобится,  завтра  могут  руково¬
дить  музыкальной  школой  или  водить  грузовики.
 342

Эваристо  и  Фигероа  были  о  себе  лучшего  мнения,  но  спо¬
рить  постеснялись.
 —  Будем  откровенны,  —  сказал  Орландо.  Он  любил  слово
«откровенность»,  которое  часто  помогало  скрывать  истинный
смысл  слов.  —  Будем  откровенны,  мы  не  знаем,  с  чего  начать.
Анибал  —  цель  нашего  приезда.  Анибал  с  его  фамильным  ле¬
гендарным  именем,  аристократ  и  доблестный  офицер,  он  идеаль¬
ный  свидетель  в  Совете  безопасности  и,  может  быть,  в  парла¬
менте,  чтоб  рассказать  о  заговоре  на  флоте.  Он  оптимальный
вариант.  Правнуки  национального  героя...
 —  Нужно  искать,  —  осмелился  Фигероа.
 —  ?
 —  У  женщин,  —  поднял  палец  вверх,  что  означало  «во-пер¬
вых»  или  «внимание».  —  Живут  они  на  корабле.  Надоело.
Или  думаете,  что  он  как  и  его  брат?..  («Наверно,  нет».)  Я  начал
бы  с  борделей,  где  он,  как  писал  в  письме,  делал  обыски.  По¬
мните?  У  него  возлюбленная.  Тоже  совпадение...
 —  Втроем  будем  обыскивать  город?  —  спросил  Эваристо.  —
Поднять  на  ноги  карабинеров  или  здешнее  бюро  расследова¬
ния  —  значит,  только  помогать  военно-морской  разведке...
 —  Дай  ему  говорить,  Эваристо,  —  прервал  Орландо.
 На  балкон  вышла  Анна-Мария.  Услышала  музыку,  которую
Орландо  считал  панацеей  от  всех  бед.  Увидела  в  окно  профиль
Орландо,  который  что-то  говорил,  махал  руками,  нервничал:  на
кровати  крутился  портативный  магнитофон.
 А  там,  внизу,  у  складов  отеля,  стояло  два  автомобиля,  и
несколько  пар  любопытствующих  глаз  следили  за  Анной-Ма¬
рией.  Потом  из  машин  вышли  четверо,  по  два  человека  из  каж¬
дой,  и  направились  к  черному  входу  в  отель.  Молча  оттолкну¬
ли  парнишку  —  служащего  отеля  —  и  стали  подниматься  товар¬
ным  лифтом.
 Анна-Мария  зябла,  но  оставалась  на  балконе,  пока  не  до¬
курила  сигарету.  Видела  плечо  Орландо,  первую  редкую  седину
над  ухом,  морщины,  которые  собирались  веером  над  скулой,
когда  он  говорил.  ЗАПОМНИТЬ  его  таким,  как  он  есть.  Он  по¬
чувствовал  ее,  повернулся  к  окну,  улыбнулся.
 Потушив  сигарету  о  металлическую  ограду  балкона,  Анна-
Мария  вернулась  в  свой  номер.  И  тотчас  же  мужчины  услыша¬
ли  ее  крик.  Спустя  мгновение  Орландо  уже  был  в  ее  комнате
и  увидел  женщину  в  объятиях  мужчины,  как  он  потом  вспом¬
нил,  увидел  мужскую  спину  в  пиджаке  черной  кожи  и  ее,  Ан¬
ны-Марии,  глаза.  Мужчина  повернулся  и  смерил  взглядом
Орландо.  Глаза  его  неестественно  блестели.  В  первую  минуту
343

Орландо  подумал,  что  тот  пьян.  «Разыскивается  «ВМП».
Это  был  Анибал,  ошибиться  тут  было  трудно.
 Анибал  подтолкнул  сестру  к  дверям.
 —  Выгляни  туда,  —  сказал  он,  —  ты  так  крикнула...
 Он  напомнил  об  этом  вовремя.  Когда  Анна-Мария  вышла  в
коридор,  она  увидела  трех  незнакомцев  в  кожаных  куртках,  с
небритыми  и,  как  ей  показалось,  немытыми  лицами.  Лоб  в  лоб
стояли  они  с  Эваристо  и  Фигероа.
 —  Не  стойте  здесь,  —  сказала  она.  Это  относилось  ко  всем
пятерым.  —  Идите  в  любую  комнату.
 Вернулась  и  заперла  дверь.
 —  Анибал!  —  закричала  Анна-Мария  и  заплакала.
 Произошло  редкое  и  труднообъяснимое:  она  заплакала  на
груди  Орландо.
 —  Я  думала,  что  тебя  уже  нет!..  Господи...
 —  А  разве  я  есть?  —  Анибал  развалился  на  кровати,  по¬
нюхал  подушку  и,  словно  что-то  вспомнив,  рассмеялся.  Когда  он
потянулся  за  сигаретой,  Орландо  видел,  что  рука  его  дрожала,
он  достал  сигарету  со  второй  попытки.  Анна-Мария  взяла  его
руку  в  свои  ладони,  села  рядом  с  ним  на  кровать  и  поднесла
его  руку  к  губам.
 —  Ты  меня  искала?  —  спросил  он.  —  Что-нибудь  случилось?
 —  С  нами?  Нет.
 —  Так  что?  —  Он  высвободил  руку  и  положил  ей  на  плечо.
 —  Я  могу  участвовать  в  вашей  беседе?  —  спросил  Орландо.
Он  немного  сник.  Анна-Мария  была  его,  и  только  его,  и  каждое
свидетельство,  что  есть  в  мире  люди,  имеющие  на  нее  какие-то
права,  права  на  близость  с  ней,  всегда  пробуждало  в  нем
слабость.
 —  Вы  уже  участвуете,  —  отметил  Анибал  и  прижал  сестру
к  изношенному  шоферскому  пиджаку.  —  Валяйте!  —  Он  ста¬
рался  говорить  грубо  и  подыскивал  жаргонные  словечки.
 —  Что  произошло  на  крейсере?  —  спросил  Орландо.
 —  А  именно?  —  хрипло  спросил,  в  свою  очередь,  Анибал.  —
Что  именно?
 Орландо  достал  из  кармана  уже  известную  записку  на  клоч¬
ке  белья.  Анибал  прочел,  и  что-то  нахлынуло  на  него  с  такой
силой,  что  Анна-Мария  закричала:
 —  Ани!
 Он  отмахнулся.
 —  Вы  из-за  этого  приехали?  —  еле  слышно  спросил  он.  —
Пусто!  —  С  хрипом  набрал  он  воздух  в  грудь.  —  Ничто  не  до¬
казуемо.
 344

—  Вы  можете  быть  свидетелем?  —  спросил  Орландо.  —
Свидетелем,  который  под  присягой...
 —  Нет!  Я  же  сказал,  все  не-до-ка-зу-емо!  Люди  сожжены  в
топке,  кровь  смыта  соленой  водой,  пустые  нары  заняты  новым
контингентом  с  других  кораблей  —  все  это  забудьте.  Все...  Ниче¬
го  не  было.  Я  не  свидетель,  потому  что  я  уже  не  знаю,  было
это  или  это  наваждение...  —  Он  сжал  кулаками  виски.  —  Джа¬
карта!  —  сказал  он.  —  Я  не  свидетель,  потому  что  я  дезертир.
Я  вне  закона...  Потому  что  я  наконец  свободен!
 —  Ты  пошел  к  экстремистам?  —  утвердительно  спросила
Анна-Мария.  —  Каким  образом?  Ты  и  они?
 —  Они  единственные,  кто  не  тратится  на  болтовню,  —  оска¬
лился  Анибал.  Он  устал.  Он  был  возбужден  и  плохо  координи¬
ровал  собственные  движения.  —  Они  тоже  дилетанты,  но  в  ду¬
лах  их  автоматов  есть  мысль,  понимаешь.
 Она  не  понимала,  потому  что  думала  про  другое.
 —  Ты  для  меня  единственный  во  всей  семье,  и  я  рада,  что
ты  со  мной,  что  не  потеряла  тебя.
 Анибал  встал,  сбив  со  столика  ночник.
 —  Ты  в  Италию  не  поедешь?  —  спросил  он.
 —  Все  откладываю.  Позавчера  купила  билет  (для  Орландо
это  было  новостью).  Мама  купила.  Билет  без  даты.
 —  Привет  ей,  —  сказал  Анибал.  —  Маме.
 Она  встала  и  поцеловала  его  в  лоб;  для  этого  ей  пришлось
приподняться  на  носки  и  потянуться,  и  блуза  ее  выскочила  из
брюк,  обнажив  полоску-пояс  голого  белого  тела.
 —  Ты  еще  не  успел  что-нибудь...  сделать?  —  спросила  Ан¬
на-Мария.
 —  Нет,  —  кажется,  он  сожалел.  Улыбнулся.  —  Если  не  счи¬
тать  памятник  нашему  предку,  который  мы  сегодня  взорвали!
 Она,  очевидно,  ждала  этого,  потому  что  закивала  головой  и
ничто  не  дрогнуло  в  ее  лице.
 —  Почему  ты  это  сделал?
 —  С  чего-нибудь  начинать  нужно,  —  ответил  он.
 —  Это  преступление,  которое  можно  объяснить  возбуждени¬
ем,  —  сказал  Орландо.  —  Вы  еще  можете  нам  помочь.
 —  Невозможно  помочь  тем,  кто  этого  не  хочет,  —  ответил
Анибал  уже  в  дверях.  —  Сперва  вы  взорвите  свои  памятники,  —
посоветовал  он,  не  стараясь  быть  понятым.  —  Только  знайте,
что  флот  уже  находится  в  состоянии  войны  с  Президентом  и
марксизмом.  А  как  любил  повторять  мой  адмирал:  «Флот  Рес¬
публики  еще  не  проиграл  ни  одной  войны».  Дерьмо!  —  вдруг
заключил  он  неожиданно,  что  скорее  всего  относилось  к
адмиралу.
 345

Вышел  в  коридор.  Схватился  за  ручку  одной  двери,  второй,
пока  не  попал  в  ту  комнату,  где  ждали  его  спутники.  Эваристо
и  Фигероа  сидели  на  кровати,  играли  в  шахматы  и  даже  не
обернулись,  когда  он  появился.  Трое  же  пришельцев  встретили
его  тремя  дулами  пистолетов.  Просто  так,  на  всякий  случай.
 Они  уходили  через  парадный  подъезд.  Спутники  Анибала
нервничали,  возбуждали  друг  друга  шутками  и,  вероятно,  от
желания  как-то  самоутвердиться,  старались  перещеголять  друг
друга  в  дерзости.  В  лифте  они  пощипали  боа  на  плечах  моло¬
жавой  крашеной  старухи,  которую  угораздило  попасть  с  ними
в  одну  кабину.  Она  хотела  выйти,  когда  они  ворвались  туда,
но  ее  попросили  остаться.  Между  третьим  и  вторым  этажами
она  упала  в  обморок,  а  ее  спутник  забормотал  что-то  невнятное
про  сатисфакцию.
 —  Перестаньте,  —  буркнул  Анибал,  ни  к  кому  не  обра¬
щаясь.
 Опустив  голову,  он  пошел  по  холлу,  стараясь  остаться  не
замеченным.  Мысли  его  были  заняты  разговором  с  Анной-Мари¬
ей  и  этим  типом  из  службы  расследования.  Они  не  совсем  по
нимают,  что  такое  флот.  Они  совсем  не  понимают.  Анибал  на
самую  малость  упустил  из  виду  своих  товарищей  и  в  одиночку
пробирался  к  выходу,  на  каждом  шагу  натыкаясь  на  кого-ни¬
будь  и  повторяя:  «Простите,  простите,  пожалуйста».  В  холле
было  людно.  Над  креслами  зеленой  кожи  клубился  дым  от  до¬
рогого  табака,  а  дорогу  преграждали  горы  чемоданов-сундуков.
Один  из  сопровождавших  Анибала  парней  опрокинул  чемодан
приезжего  сеньора  и  был  награжден  эпитетом,  которого,  по
собственному  мнению,  не  заслуживал.  Парень  достал  из-под
куртки  пистолет.
 —  Извините,  —  сказал  приезжий  сеньор,  —  я  ошибся,
извините.
 Парень  оставил  его  в  покое,  но  оружие  не  убрал  и  пошел,
размахивая  пистолетом,  наводя  дуло,  как  на  мишени,  то  на
одного,  то  на  другого  сеньора  (в  этом  отеле  все  жильцы  и  посе¬
тители  были  очевидными  сеньорами),  и  делал  все  так  живопис¬
но  и  не  без  чувства  юмора,  что  многие  буржуа  вначале  смея¬
лись,  считая  все  это  игрой  —  отчасти  так  и  было,  —  а  неко¬
торые  просто  ничего  и  не  заметили,  продолжая  заниматься
своими  делами.
 Анибал  уже  вошел  было  в  вертящуюся  выходную  дверь,
когда  услышал  за  собой  выстрел.
 Лишь  Эваристо  и  Фигероа,  которых  Орландо  послал  сопро¬
водить  Анибала,  видели  почти  все  и  могли  бы  рассказать  о  слу¬
чившемся  в  лицах,  если  бы  понадобилось  их  свидетельство.
346

Только  никогда  никто  их  об  этом  не  спросит,  так  как  насиль¬
ственная  смерть  стала  делом  привычным.  Когда  Эваристо  и
Фигероа  спустились  по  лестнице,  в  холле  один  из  друзей  Аниба¬
ла  опрокинул  красный  чемодан,  потом  парни  обнажили  писто¬
леты  и  стали  дурачиться,  тыкать  во  все  стороны  свои  девятые
калибры  и  упустили  из  виду  маневр  молодого  человека,  одето¬
го  в  хорошо  сшитый  костюм  из  английского  клетчатого  твида.
Он,  видно,  был  с  дороги,  о  чем  свидетельствовали  саквояж  «пре¬
зидент»  и  замшевый  плащ,  который  он  сжимал  в  кулаке,  как
полотенце.  Человек  кинул  плащ  на  стойку  портье,  раскрыл  на
нем  свой  саквояж  и  стал  вынимать  оттуда  автомат  «томсон»...
А  по  холлу  побежал  белый  пудель-карлик  и,  на  беду,  залаял,  а
когда  один  из  парней  Анибала,  длинноволосый,  рыжий,  в  ма¬
леньких  очках  в  железной  оправе,  направил  на  пуделя  писто¬
лет,  пудель  залаял  во  второй  раз;  в  это  время  завизжала  от
страха  хозяйка  пуделя,  и  несколько  человек  из  предосторожно¬
сти  попадали  наземь,  а  мужчина  в  клетчатом  твиде  достал  на¬
конец  свой  «томсон».  Как  Эваристо  отметил  про  себя,  оружием
тот  распорядился  вполне  грамотно  и  без  промедлений:  оперев
правый  локоть  о  бедро,  он  первыми  тремя  выстрелами  сшиб
того,  кто  целился  в  пуделя-карлика,  но  на  этом  и  остановился,
люди  кинулись  врассыпную,  и  он  замешкался,  боясь  попасть  в
кого  не  следовало.  Анибал  вошел  в  холл,  держа  двумя  руками
револьвер,  и  разрядил  всю  обойму  в  автоматчика.  Потом  они
схватили  под  мышки  истекающего  кровью  рыжего  и  побежали
к  машине.  И  только  когда  затих  гул  моторов,  мужчины  воин¬
ственно  зашевелились  на  полу,  а  женщины  заплакали.
 Эваристо  подошел  к  трупу  автоматчика.  Портье  по  телефону
вызывал  доктора.
 —  Доктор  ни  к  чему,  —  сказал  ему  Эваристо.  —  Вызовите
карабинеров.
 Эваристо  поинтересовался  содержимым  саквояжа  убитого.
 —  Он  был  адвокатом,  —  сказал  вслух,  —  и  для  чего  он,
бедняга,  носил  при  себе  автомат?
 —  Как  это  для  чего?  —  воскликнула  в  толпе  старушка,
взмахнув  вверх  костлявой  рукой  в  золотом  браслете.  —  Для  са¬
мозащиты!  —  Она  раскрыла  свою  перламутром  отделанную  су¬
мочку  и  вынула  никелированный  браунинг.  —  А  я  для  чего
это  ношу?
 Тело  куда-то  унесли.  Прислуга  кинулась  отмывать  пол.
 Анна-Мария  нажала  на  кнопку,  и  лифт  стал  спускаться.
 —  Он  очень  заметно  вернулся,  —  сказал  Фигероа.  —  Будто
бы  специально,  чтоб  его  заметили.
 347

—  Как  свидетель  Анибал  кончился,  —  неосторожно  выра¬
зился  Орландо  и  тотчас  был  наказан.
 —  Да,  —  сказала  Анна-Мария.  —  Для  тебя  он  теперь  по¬
терял  всякую  ценность.
 Он  покачал  головой  и  шевельнул  губами,  изображая
поцелуй.
 —  Прости,  я...
 —  Прощаю,  —  сказала  она  неправду.
 В  ней  уже  созрело  решение,  о  котором  и  сама  она  еще  не
догадывалась.
 В  холле  расхаживали  карабинеры.
 —  Не  впутывайтесь  в  это  дело,  —  буркнул  Орландо  Эваристо
и  сказал  дежурному,  сдавая  ключи:  —  Счет,  пожалуйста.  На¬
ши  планы  переменились,  и  мы  переезжаем  в  другой  отель.
(«Ах,  так?»)
 —  Вами  интересовались.
 —  Кто?  —  Орландо  положил  на  стойку  купюру.
 —  Не  сказали,  —  ответил  портье  и  стал  отсчитывать  сда¬
чу.  —  Похоже,  что  они  из  службы  флота...  Еще  до  того,  как  все
это  началось.  —  Вежливо  поклонился,  желая  удачи.  —  Вы  зря
меняете  отель,  поверьте.  Это  могло  произойти  в  любом  отеле...
Спасибо  вам...  Если  будут  спрашивать?..
 —  Скажете,  мы  в  «О’Хиггинсе»...  Или  скажете,  не  знаете.
 Прислуживающий  мальчишка  открыл  двери.  На  дверном
стекле  заискрились  свежие  пулевые  пробоины.
 Скрываться  уже  было  нечего,  и  все  четверо  сидели  в  одном
купе,  послушно  покачивая  головами  в  такт  поезду.  Анна-Мария
не  спала,  мысленно  спорила  с  Анибалом  и  матерью  и  от  этого
мучилась.  Видела,  как  Эваристо  с  Фигероа,  сидевшие  напротив,
поочередно  бодрствовали,  каждый  час  сменяя  друг  друга.  На¬
верное,  подумала  она,  так  надо.
 Утром  на  какой-то  промежуточной  остановке  по  вагону  про¬
бежал  почтовый  служащий,  предлагая  газеты.  Она  взяла  все,
что  у  него  было.  Поймала  себя  на  мысли,  что  ищет  вести  об
Анибале.  Стала  читать,  перелистывать,  стараясь  не  шуршать
страницами  и  не  двигать  левым  плечом,  на  котором  дремал
Орландо.  Может  быть,  она  вздохнула  или  дрогнула,  и  Орландо
спросил  сквозь  сон:
 —  Что-нибудь  нашла  об  Анибале?
 Она  провела  рукой  по  его  лицу,  чтоб  разбудить,  и  Орландо
прикусил  ей  палец,  а  потом  раскрыл  глаза  и  шепнул:
 —  Милая.
 348

На  первой  странице  «Эль  Сатурно»  было  его,  Орландо,  ли¬
цо,  и  жирным  шрифтом  набранный  текст  гласил:  «Детоубийца
в  облике  директора  полиции»  («Господи!»),  а  рядом  портрет
юноши.  «Висенте,  пятнадцати  летний  мальчишка,  убит  после  пы¬
ток»,  —  гласила  вторая  надпись.  И  здесь  же  еще  один  снимок
этого  Висенте  в  младенческом  возрасте,  в  белом  воротничке,  со
свечкой  в  ручонке,  снимок,  сделанный,  очевидно,  во  время  пер¬
вого  причастия.
 —  Орландо,  господи,  что  это?  —  Она  дрожала  и  от  бессон¬
ной  ночи  и  от  возбуждения.
 Орландо  старался  сообразить.  Когда  это  все  было?  Тысяча
лет  тому  назад.  Висенте?  Солдат  с  винтовкой.  Мать,  которую  в
отличие  от  дочки  изнасиловали  только  единожды.  Нет,  она
утверждала,  что  ее  тоже  дважды.
 «Марксистский  террор!»,  «Любимец  Президента  показывает
свое  отвратительное  лицо!»,  «Столичные  профсоюзы  транспорт¬
ников  требуют  суда  над  директором  Орландо!»  В  другой  газете
было  написано:  «Терпению  пришел  конец!»
 Президент  собрал  пресс-конференцию,  уступая  просьбе  своих
советников.  Не  говорить  нельзя  было,  а  говорить  легче  и  полез¬
нее  в  своем  кабинете,  нежели  во  враждебном  ему  парламенте,
где  нападки  на  главу  государства  часто  доходили  до  непри¬
стойностей.
 В  Красной  гостиной  от  обилия  света  рябило  в  глазах.  Чело¬
век  шестьдесят  представляли  оппозиционные  газеты,  радио  и
телевидение.  Несмотря  на  указание  Президента  создать  на  пресс-
конференции  большинство  из  проправительственных  журнали¬
стов,  последних  собралось  в  лучшем  случае  раза  в  два  меньше.
Это  можно  было  считать  удачей,  так  как  реальное  соотношение
поддерживающих  правительство  и  находящихся  по  отношению  к
нему  в  оппозиции  средств  информации  выражалось  1  к  5,  а  на
радио  1  к  12  (не  в  пользу  правящих),  что  было  результатом
преждевременных  гарантий  свободы  печати,  выданных  Прези¬
дентом  еще  до  вступления  в  президентский  дворец.
 Аугусто,  Верный  Пес,  он  же  советник  по  печати,  вошел  в
Красную  гостиную  и,  ослепленный  светом,  щурясь,  объявил:
 —  Президент  Республики!
 Появился  Президент  в  безукоризненно  подобранном  в  тон
сиреневой  рубашке  галстуке,  в  сопровождении  двух  «друзей
Президента»,  как  правая  пресса  окрестила  его  телохранителей.
Те,  которые  пришли  пораньше  и  сумели  запастись  стульями,
встали.
 34д

—  Господа,  будем  ценить  время  друг  друга,  —  начал  Пре¬
зидент  еще  на  ходу,  под  шарканье  стульев.  —  Мой  дом  всегда
открыт  для  людей  доброй  воли,  желающих  узнать  правду  и
вникнуть  в  процессы,  раздирающие  нашу  страну.  Есть  новости,
которыми  вы  можете  распорядиться.  Первая  —  в  кабинет  ми¬
нистров  включены  еще  двое  военных.  Генерал  Караско  назна¬
чен  на  пост  министра  горной  промышленности,  а  генерал  ВВС
Гусман  министром  транспорта...  Вторая  новость:  я  решительно
буду  настаивать  на  проведении  всенародного  референдума  для  рас¬
ширения  моих  президентских  полномочий.  Третья:  я  только  что
подписал  документ,  объявляющий  вне  закона  экстремистскую
организацию  «Антикоммунистический  альянс».  (Оживление  в
салоне  увенчалось  жидкими  аплодисментами.)  И,  наконец  —
это  я  оставил  вам  на  десерт,  —  решено  закрыть  радиостанцию
«Агрикультура»...  (В  зале  послышались  возгласы  и  смех  впере¬
межку  с  аплодисментами,  и  последующие  слова  Президент  про¬
износил  под  глухой  ропот  присутствующих.)  За  ее  гнусную  про¬
вокационную  деятельность,  направленную  на  создание  в  стране
атмосферы  недоверия  и  неповиновения,  на  разжигание  граждан¬
ской  войны.
 —  Браво!  —  послышался  иронический  возглас  из  средних
рядов.
 —  А  не  назначить  ли  какого-нибудь  генерала  министром
информации?!  А  то  эти  газеты  пишут,  что  думают!..  (Смех.)
 На  лице  Президента  была  бодрая,  несколько  снисходитель¬
ная  улыбка.  Взмахом  руки  он  попросил  тишины.
 —  Вступая  на  пост  Президента,  я  публично  гарантировал
все  гражданские  свободы,  в  том  числе  и  свободу  печати.  Разве
122  оппозиционные  газеты  не  располагают  свободой  в  ежеднев¬
ной  конфронтации  с  35  правительственными?  Еще  в  Древней
Греции  Платон  говорил,  что  чрезмерная  свобода  одних  особей
становится  рабством  для  остальных.  Не  так  ли?
 —  Что  с  детоубийцей?!  —  послышался  женский  выкрик.  —
Что  можете  сказать  о  свободе  этой  особы?!
 Это  означало  начало  боя.  Женшина  встала  и  представилась:
 —  Газета  «Женщина  и  будущее».  Я  хочу  спросить,  что
предпринимается  для  выяснения  обстоятельств  убийства  подрост¬
ка  Висенте,  совершенного  директором  полиции  компаньеро
Орландо.  —  Она  иронически  подчеркнула  «компаньеро».
 —  Дело  будет  расследовано,  —  категорически  заявил  Пре¬
зидент  и  отвернулся  от  нее,  давая  понять,  что  с  этим  вопросом
кончено.
 Встал  сероволосый  мужчина  и  отрекомендовался  корреспон¬
дентом  католической  газеты.
 350

—  Правящие  газеты  так  представили  события  вокруг  убий¬
ства  владельца  грузовика,  будто  того  якобы  убили  бастующие,
изнасиловав  притом  его  жену  и  дочь.  Однако  выяснилось,  что
бедняга  в  этот  день  не  работал,  есть  свидетели,  которые  виде¬
ли  его  в  лагере  бастующих,  значит,  неизвестно,  кто  убил.
Потом,  жена  его  совершенно  невменяема,  она  психически  боль¬
на,  ее  показания  путанны  и  противоречивы.  Подростка  Висенте
убили  без  суда  и  допроса,  просто  так,  из  ненависти  к  его  со¬
циальному  происхождению.  В  то  же  время  всю  эту  историю
власти  хотели  использовать  для  компрометации  забастовочного
движения.
 Президент  прервал  его.
 —  Я  сказал,  дело  будет  расследовано.
 Сероволосый  уважительно  кивнул.
 —  Мы  не  сомневаемся,  —  он  сказал  «мы»,  —  но  любопыт¬
но,  что  еще  до  расследования  дело  было  преподнесено  официо¬
зом  как  злодеяние  правых.  Это,  без  сомнения,  было  сделано  с
целью  организовать  соответствующее  общественное  мнение,  со¬
здать  атмосферу  недоверия,  направленную  на  разжигание  граж¬
данской  войны.  Но  свою  вину  вы  перекладываете  на  свободные
органы  информации  и  закрываете  радиостанцию  «Агрикультура».
 Аплодисменты  сопровождались  возгласами  одобрения.  Некто
спросил:
 —  Кто  намечается  новым  директором  Бюро  по  расследова¬
нию  вместо  детоубийцы?!
 Президент  отмахнулся.
 —  До  конца  расследования  изменений  на  этом  посту  не
будет.
 В  зале  снова  засмеялись.  Это  было  их  оружием.  Знали,  что
Президент  не  выносит  иронии  в  свой  адрес.  Встал  мужчина  в
светлом  не  по  сезону  костюме.  Аргентинская  газета  «Труд».
 —  Как  вы  себя  чувствуете?  —  спросил  он.
 Президент  воспользовался  случаем  для  наступления.
 —  Оптимистом,  который  готов  спокойно  встретить  любые
превратности  судьбы.
 —  Говорят,  что  вы  особенно  преклоняетесь  перед  Хо  Ши  Ми-
ном,  Мао  Цзэ-дуном,  Че  Геварой  и  Фиделем  Кастро.
 —  Да.  Перед  ними  тоже.  Но  не  только.  Я  преклоняюсь  перед
Христом,  перед  Боливаром,  О’Хиггинсом,  Мирандой,  Лениным  и
многими  другими.
 —  Но  дома  у  вас  висят  портреты  именно  Хо,  Мао,  Че  и
Кастро.
 —  Это  портреты  с  дарственными  надписями.  Я  виноват,  что
351

не  сумел  достать  фото  Иисуса  Христа  с  его  автографом.  (Зал
дружно  приветствовал  шутку.)  Простите  уж...
 Аргентинец  удовлетворился,  и  его  место  занял  корреспондент
«Эль  Сатурно».
 —  На  прошлой  неделе  усиленно  ходили  слухи  о  заговоре  в
армии.  Что  вам  известно  об  этом?
 —  Знаю,  что  правые  газеты  в  течение  нескольких  дней  на¬
мекали  на  заговор  в  армии.  Знаю,  что  первой  эту  мысль  обна¬
родовала  ваша  газета,  сеньор.  Это  я  вас  хочу  спросить:  то,  что
вы  напечатали,  было  провокационной  сплетней  или  у  вас  есть
какая-то  информация  по  этому  поводу?
 «Эль  Сатурно»  засмеялся  и  сел.  Левые  зааплодировали,  а
корреспондент  только  развел  руками  и  сказал:
 —  К  сожалению,  не  мы  первыми  это  напечатали.
 Мадридская  газета:
 —  Господин  Президент,  меняет  ли  человека  власть?
 —  О-о-о!  —  Сперва  он  хотел  отшутиться,  но  сама  мысль  его
захватила  и  заставила  призадуматься.  —  Я  понимаю,  о  чем  вы
спрашиваете...  Власть  —  это  ответственность.  Ты  идешь  у  нее
на  поводу  и  начинаешь  терять  свое  лицо.  Если  у  тебя  нет
идеалов,  ты  погиб...
 —  Какие  у  вас  идеалы  сейчас,  на  третьем  году  пре¬
зидентства?
 —  Свобода  нации.
 —  Что  вы  понимаете  под  словом,  потерявшим  в  наше  время
всякий  смысл,  под  словом  «свобода»?
 —  Свобода  —  это  хлеб,  это  мясо,  это  человеческое  достоин¬
ство,  это  когда  другой  человек  на  тебя  не  смотрит  из-за  стекла
своего  лимузина,  как  на  скот.
 —  Не  считаете  ли  вы,  что  директор  полиции  Орландо  запят¬
нал  ваши  идеалы?
 —  Не  будем  к  этому  возвращаться,  —  сказал  Президент.  —
Виновные  будут  наказаны.
 —  Вас  называют  марксистским  мессией,  думаете  ли  вы,  что
достигнете  целей,  намеченных  в  вашей  программе?
 —  Я  вовсе  не  мессия  и  тем  более  не  сотворен  мучеником.
Я  политический  борец,  выполняющий  порученную  мне  народом
задачу.  Но  пусть  знают  те,  кто  стремится  направить  историю
вспять:  не  будучи  создан  мучеником,  я  не  отступлю  ни  на
шаг.  Я  покину  президентский  дворец,  только  когда  закончится
срок,  на  который  меня  избрал  народ.  У  меня  нет  альтернативы,
и  только  в  «деревянной  пижаме»,  только  в  гробу  можно  меня
вынести  отсюда  раньше,  чем  я  выполню  программу  народа...
 —  Что  насчет  бастующих  владельцев  грузовиков?  —  вы-
 352

крикнула  женщина  в  седом  парике.  —  Можно  ли  считать,  что
преступные  деяния  вашей  полиции  заставят  правительство  пой¬
ти  на  уступки  бастующим?  Или  экономическая  война  будет  про¬
должаться?
 —  Я  повторяюсь!  Стране  нужны  хлеб  и  мясо.  Нам  нужно  на¬
учиться  уважать  человеческое  достоинство!  —  крикнул  в  ответ
Президент.  —  Вы  же  все  время  говорите  о  войне.  Если  буржуа¬
зия  хочет  войну,  она  ее  получит!  —  Он  вдруг  сказал  неожидан¬
но:  —  Директор  полиции  Орландо  с  сегодняшнего  дня  уволен.—
Услышал  аплодисменты  и  вздрогнул.  Потом  увидел,  как  Аугус¬
то,  Верный  Пес,  от  удивления  разинул  рот.
 Фоторепортеры  подловили  Орландо  у  ворот  президентского
дворца.  «Детоубийца».  Орландо  был  достаточно  осведомлен  о
газетных  нравах  и  еще  тогда,  в  поезде,  понял,  что  «детоубий¬
ца»  —  не  случайное  слово,  что  ему  приклеили  ярлык  и  будут
повторять  его  столько  раз,  сколько  потребуется,  чтобы  и  публи¬
ка,  и  он  сам,  Орландо,  признали  это  прозвище.  «Детоубийца!»  —
послышалось  сразу  несколько  голосов,  и  тут  же  журналисты
окружили  его,  щелкая  аппаратами.  Орландо  понимал,  чего  от
него  ждут,  понимал,  чего  не  должен  делать.  Он  не  отталкивал
их,  не  размахивал  руками,  старался  быть  не  очень  хмурым,  но
и  не  слишком  веселым.  Какое-то  время  удавалось  справляться  с
этой  задачей,  медленно-медленно  оттесняя  репортеров  к  воротам.
Когда  до  постового  карабинера  оставалось  метр  или  два,  кто-то
схватил  Орландо  за  полу  пиджака;  оторвалась  пуговица,  и  вид¬
ны  стали  кожаная  портупея  и  револьвер  в  кобуре  под  мышкой.
Мгновенная  растерянность  Орландо  вполне  устроила  фотоохот¬
ников.  Большего  от  «детоубийцы»  и  не  требовалось.  Завтра  лицо
Орландо  еще  раз  появится  на  первых  страницах  газет  в  сопро¬
вождении  аншлагов:  «Последний  визит  в  президентский  дво¬
рец»,  «Убийца  на  свободе  и  при  оружии»,  «Детоубийца  уходит
ненаказанным?!»
 Орландо  прошел  по  галерее  вдоль  изваяний  президентов.
Заглянул  в  комнату  «друзей  Президента».  Он  искал  Андреса.
 —  Здравствуйте,  Андрес.  Здравствуйте,  —  сказал  остальным.
 Это  было  помещение  личной  охраны  Президента.  Вдоль  сте¬
ны  вперемежку  стояли  столы  и  койки.  Кто  читал,  кто  дремал,
прикрыв  лицо  газетой  или  платком.  Орландо  отметил  про  себя,
что  на  Андресе  свежая  белая  рубашка.
 —  Как  все  это  произошло?  —  спросил  Орландо  вполголо¬
са.  —  Я  тебя  оставил  руководить  расследованием  и  встретить
прессу...
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том.  2,  1977  г. 	363

Андрес  развел  руками.
 —  Это  не  просто  ошибка,  —  сказал  Орландо.  —  Вместо  то¬
го  чтобы  иметь  еще  один  аргумент  против  саботажа  на  транс¬
порте,  мы  сами  попадаем  в  ловушку.  Это  головотяпство.
 Андрес  глянул  в  сторону.
 —  Мать  совсем  сошла  с  ума.  Она  увидела  труп...  Голову  так
и  не  нашли.  Дочь  молчит,  ни  слова...  Съехались  все  родственни¬
ки  этого  Висенте.  Появились  всевозможные  свидетели...  Потом
этот  карабинер,  который  выстрелил...  То  ли  с  испуга,  то  ли  по
чьему-то  наущению  он  под  присягой  подтвердил,  что  ты  дал
команду  стрелять...
 Орландо  кивал  головой.  Да,  конечно,  ясно,  понятно.
 —  Ты  уже  был  у  Отца?  —  спросил  Андрес.
 —  Нет.  Иду...  Ты  видел  сводку?  —  поинтересовался
Орландо.
 —  Да.  Ты  имеешь  в  виду  Родригеса?  Он  вернулся  из  Арген¬
тины  неделю  тому  назад.  Штаб  этой  банды  в  имении  его  дяди
«Кампо  бланков...  У  них  самолет,  рация  и  оружие.  Есть  сведе¬
ния,  что  он  привез  доллары  для  финансирования  забастовок.
Как  бы  там  ни  было,  долларов  в  городе  прибавилось.
 —  Взять  нужно  Родригеса,  —  сказал  Орландо.  —  Пока  он
не  закрепился.
 —  Он  уже  закрепился.
 —  Тем  более,  не  так  ли?  Начало  уже  положено.  Ты  помнишь
адвоката,  защищавшего  Родригеса  на  том  процессе?  Этакий
денди  с  немецкой  фамилией  и  биографией?
 —  Фон  Каузен.
 —  Да!  Его  пристрелили  позавчера  во  время  потасовки  в
отеле.  Он,  видимо,  вернулся  вместе  с  Родригесом.  Брать  нужно.
Ты  займешься  этим.  Под  мою  ответственность.
 Андрес  взглянул  на  Орландо,  и  тот  увидел  в  глазах  друга
нескрываемое  сожаление  и  еще  что-то  одновременно.  Не  насмеш¬
ку  ли?  Орландо  пошел  к  Президенту.
 —  Здравствуй,  Орландо...  Здравствуй,  Орландо,  —  люди  здо¬
ровались  и  выражали  при  этом  какую-то  особенную  приветли¬
вость.  Так  говорят  с  больным.  Секретарь  Отца,  компаньера
Юлия,  когда  он  подошел  к  ее  столу,  положила  свою  ладонь  на
его  руку.
 —  Глупость  какая,  —  шепнула  она  ему.
 Орландо  стал  нервничать:  он  не  понимал  всех  этих  наме¬
ков  и  не  мог  сосредоточиться,  чтобы  обдумать  это.
 —  Кто  у  него?  —  спросил.
 354

—  Делегация  профсоюзов  бастующих  медиков.
 Орландо  подошел  к  окну.  На  улице  стояли  студенты  с  пла¬
катами:  «Мы  с  тобой,  Президент!»
 Президент  улыбался.
 —  Не  буду  напоминать  клятву  Гиппократа,  которую  когда-то
все  мы  произнесли...  Однако  хотел  бы  выяснить  для  себя  неко¬
торые  тонкости  дела.  Медицина  существует  не  для  того,  чтобы
кормить  врачевателей.  Медицина  призвана  помогать  стражду¬
щим...  Нет  сейчас  у  правительства  возможностей  поднять  в  три
раза  зарплату  медицинского  персонала.  Нет.  Через  какое-то  вре¬
мя  начнется  эпидемия,  не  так  ли?  Это  не  замедлит  вырасти  в
национальное  бедствие.  Или  нет?  —  усмехнулся.  —  Или  бед¬
ствие  затронет  только  рабочих  и  бедняков?  Богатым,  наверное,
нечего  опасаться,  с  ними  все  в  порядке?
 Президент  разглядывал  сидящих  перед  ним  организаторов
забастовки.  Их  ненависть  к  его  персоне  была  бесстыдно  откро¬
венна.  Президент,  говоря,  скользил  взглядом  по  их  лицам  слева
направо,  не  останавливаясь  ни  на  ком.  Брезгливость  мешала.
Он  даже  обрадовался,  найдя  для  себя  объяснение  —  именно
брезгливость.
 —  Ваша  забастовка,  господа,  чисто  политического  характе¬
ра,  она  направлена  против  меня,  против  социальных  преобразо¬
ваний.  Диагноз  тут  простой.
 Президент  развел  руками.  Все  развели  руками.  Президент
улыбался.  Все  улыбались.  Перемирие  не  состоялось,  что  и  тре¬
бовалось  доказать.  Встали.  Президент  засунул  руки  в  карманы
пиджака  и  вежливым  кивком  попрощался.
 —  Да!  —  сделал  вид,  что  только  сейчас  это  вспомнил.  —
Некий  доктор  Артас  на  ассамблее  медиков  недавно  заявил  яко¬
бы:  «Мы  не  остановимся  до  тех  пор,  пока  не  увидим  всех  ком¬
мунистов  повешенными  на  фонарях».  Мы  не  остановимся?  Кто
это  «мы»?
 Снова  все  развели  руками.  Разошлись.  В  кабинет  вошел
Орландо.
 Сперва  была  пауза.  Потом  Президент  поставил  Моцарта.
 —  Ты  был  на  побережье?  Не  стоит  скрывать.  Не  арестовал
ты  там  какого-нибудь  адмирала?  («Нет».)  Ну  и  слава  богу.  Зна¬
чит,  так:  будем  считать,  что  непослушание,  неподчинение  мое¬
му  приказу  и  есть  причина,  по  которой  ты  должен  уйти  в
отставку.  («Нет!»)  Да!  Однако  причина  совсем  иная...
 —  ?!
 —  Ты  становишься  для  меня  опасным.  («Да?»)  Ты  стано¬
вишься  крайним  во  всех  своих  оценках.  Крайним,  понимаешь?
 23*
 355

—  Все  теперь  крайние,  —  сказал  Орландо  непослушным,
шершавым  голосом.  —  В  центре  остались  только...
 —  Заканчивай  фразу...  —  насупился  Отец  и  прикусил  конец
уса.  —  ...в  центре  остался  только  я?  Так?  Я  тоже  не  в  центре...
Только  меня  не  надо  подталкивать.  Политика  —  это  не  лесовод¬
ство.  Мы  пожинаем,  чего  не  сеяли,  и  сеем  то,  чего  ждать  не
будем...  Ничто  не  делается  за  час.  —  Вдруг  спросил:  —  Кого
предлагаешь  на  свое  место?
 —  Думаю,  Андреса.  На  первых  порах.  Потом  посмотрите.
Он  в  курсе  всех  дел...  Умеренный...
 Президент  сделал  пометочку.
 —  Куда  назначить  тебя?
 —  Никуда.  Пока  никуда.
 —  Так  не  пойдет.  Дорог  каждый  человек.  Орландо,  ты  ме¬
дик  по  образованию...  Нужно  взять  под  контроль  санитарную
службу,  не  дай  бог  нам  еще  эпидемию.  Что?
 —  У  меня  разные  незаконченные  дела,  Отец.  —  Орландо  ста¬
рался  быть  искренним.  —  Разрешите  мне  остаться  свободным?
Пока.
 —  Оставайся...
 Президент  сел  на  стол  и  вдруг  забыл  про  Орландо  и  про
санитарную  инструкцию.  Увидал  крестьян,  стоящих  вдоль  доро¬
ги  у  своих  калиток.  Они  размахивали  шляпами,  радостно  при¬
ветствуя  его.  Моцарт  замолк,  видение  исчезло,  Президент  вер¬
нулся  в  реальность.  Орландо  не  было.  Вошла  Юлия  и  принесла
чай  с  лимоном.
 —  Как  ты  вовремя  догадалась,  —  улыбнулся  Президент.
 —  Это  Орландо.
 —  Что  Орландо?
 —  Это  он  догадался,  —  сказала  Юлия.
 Орландо  нашел  Андреса  на  том  же  месте  в  комнате  охраны.
 —  Я  подал  в  отставку.
 —  Ах  так?
 —  Я  рекомендовал  на  мое  место  тебя.
 —  Спасибо.
 Он  вывел  Андреса  в  галерею.
 —  Нужно  немедля  взять  Родригеса  с  его  компанией.  Он  хо¬
роший  организатор,  и  с  его  появлением  террор  перейдет  в  воен¬
ное  наступление.  Ты  должен  начать  с  этого.  Ты  слышишь  меня?
 —  Слышу.
 —  У  меня  есть  одно  щепетильное  дело,  но  все  время  я  буду
356

дома  у  телефона.  Думаю,  буду  тебе  полезен.  Звони  через  каж¬
дый  час.
 —  Орландо,  —  Андрес  взял  его  под  руку,  и  они  медленно,
прогуливаясь,  пошли  мимо  мраморных  президентов.  —  Орландо,
я  рад,  что  ты  меня  рекомендовал...  Хочу,  чтоб  ты  правильно
меня  понял:  если  случится,  что  меня  назначат  директором  Бю¬
ро,  я  хотел  бы  быть  самостоятельным,  а  не  марионеткой  в  чужих
руках.
 —  В  чужих?
 Андрес  причмокнул,  давая  понять,  что  тут  дело  не  в  словах.
 —  Каждый,  наверное,  думает  про  себя  лучше,  чем  он  на
самом  деле...  Я  думаю,  что  способен  руководить  секретной  служ¬
бой  самостоятельно.  Я  родился  для  этого...
 Орландо  ушел  не  простившись.  Падал  мелкий  дождь.  Вдруг
ему  показалось,  что  прохожие  оглядываются  на  него.  Надел
черные  очки,  поднял  воротник  и  побрел,  опустив  голову,  никуда
не  идя,  ни  о  чем  не  думая.  На  время  забыл  и  Анну-Марию.
Оказывается,  ее  тоже  можно  забыть.  Остановился  у  цветочного
магазина.  Девушка  в  окне  улыбнулась  ему.  Она  держала  полную
ладонь  белых  бирок  и  развешивала  их  на  корзины.  Одни  бирки
снимала,  другие  вешала  —  цены  на  цветы  за  ночь  поднялись
почти  вдвое.
 Ангелика,  жена  Президента,  стояла,  пристально  вглядываясь
в  белые  стеклянные  двери.  Рядом  с  ней  топтался  Аугусто.
 —  Аугусто,  —  сказала  Ангелика,  —  сколько  можно  жить,  вот
как  мы,  на  пороховой  бочке?
 —  Другие  так  живут  всю  жизнь,  —  ответил  Аугусто.
 —  Силы  на  исходе,  —  сказала  женщина.
 Коридоры  были  пустые.  Иногда  проходила  какая-нибудь  мед¬
сестра  или  санитарка  с  горшком-уткой.
 —  Он  съел  что-нибудь?  —  спросила  Ангелика.
 —  Нет.  Я  заставлял  его  что-нибудь  проглотить,  но  тщетно,
чаю  выпил  стакан.
 —  Чай  —  это  хорошо,  —  сказала  Ангелика.  —  Сейчас  мы  что-
нибудь...  Сейчас...  Сейчас  что-нибудь...
 И  приоткрыла  двери  в  палату.  Президент  сидел  на  белом
стуле  рядом  с  кроватью  умирающей  сестры.  Они  смотрели  друг
на  друга,  и  сестра  гладила  его  руку.
 —  Я  умру,  —  сказала  она.
 —  Конечно,  —  сказал  Президент.  —  Это  участь  всех  нас.
А  как  же  иначе?  Из  этого  состояла  и  будет  состоять  жизнь.
Плоть  приходит  и  уходит...
 357

—  А  что  остается?  —  спросила  сестра.
 —  Дети.  Живая  плотская  память  о  нас.
 —  А  душа?  —  спросила  старушка.
 —  И  душа,  —  сказал  Президент.  —  Душа...  Дух.
 —  Я  тебя  мучаю?  —  спросила  она.  («Нет,  нет!»)
 В  палату  вошла  Ангелика.  Это  должно  было  означать,  что
пора.  Ангелика  поправила  в  ногах  одеяло  и,  нащупав  холодную
костлявую  ступню,  вздрогнула.
 —  Ты  столько  времени  теряешь  здесь,  у  моей  кровати,  —
забеспокоилась  сестра.  —  Спасибо  тебе,  Чичо.
 «Нет,  нет».  Он  встал.
 —  Я  учусь  у  тебя,  —  сказал  он.  —  Это  тебе  спасибо.
 Вошла  санитарка,  худая,  в  очках,  с  горшком  в  руках,  и  се¬
ла  на  освободившийся  белый  стул.
 Президент  уселся  рядом  с  Ангеликой  в  свой  голубой  «фиат»,
и  машина,  окруженная  тремя  автомобилями  с  охранниками,  дви¬
нулась  в  сторону  улицы  Мора.
 В  это  же  время  открылись  двери  министерства  обороны,  от¬
туда  вышел  длинноногий  генерал  и  нервно  оглянулся.  Динамик
над  дверью  повторил:
 —  Машину  министра  обороны  —  к  подъезду?
 Сев  в  машину,  генерал  сухо  сказал:
 —  На  улицу  Мора.
 Где-то  в  городе  на  маленьком  «фольксвагене»  ехала  Анна-
Мария.  Рядом  с  ней  сидела  ее  мать  с  роскошным  букетом  роз
на  коленях.
 Орландо  сидел  на  кровати  напротив  зеркала  и  поглядывал
на  молчащий  телефон.  Что-то  подсчитывал  карандашом  на  бу¬
маге.  Затрещал  телефон,  и  Орландо  уставился  на  него,  но  треск
не  повторился.  Он,  видимо,  подумал  об  Анне-Марии,  потому  что
его  небритое  ожесточенное  лицо  вдруг  приобрело  комически-
страдательский  вид.  Он  сам  это  почувствовал  и  раздраженно
причмокнул  левым  углом  рта.
 А  машина  генерала  Каталона,  министра  обороны  Республики,
уже  въехала  в  район  респектабельных  особняков.  Здесь  машин
было  больше:  видимо,  бензиновый  кризис  затронул  жителей
этого  района  меньше,  чем  остальных.  Вдруг  наперерез  генераль¬
ской  машине  выскочил  спортивный  автомобиль;  генерал  огля¬
нулся  и  увидел,  что  за  его  машиной  следует  еще  несколько
автомобилей,  стараясь  взять  его  «в  клещи».  Это  очень  напоми¬
нало  ситуацию  при  убийстве  генерала  Шнейдера.
 —  Покушение!  —  крикнул  генерал  шоферу  и  выстрелил  из
пистолета  в  спортивный  автомобиль.  Машины  стали  биться  одна
358

об  другую,  сигналя  что  есть  мочи,  и  наконец  их  вынесло  на
тротуар,  словно  волной  на  берег.  В  спортивном  автомобиле  си¬
дела  женщина.  Она  заплакала  от  страха,  потом  закричала  от
злости:
 —  Я  ему  всего-навсего  показала  язык,  а  он  выстрелил!
 Все  вдруг  обернулось  комической  стороной  и  стало  похоже
на  недоразумение.
 По  любопытному  совпадению  поблизости  находились  люди
с  кинокамерами.  Вокруг  собралась  толпа,  если  таким  простона¬
родным  словом  будет  разрешено  назвать  собрание  особей,  живу¬
щих  в  аристократическом  районе.
 —  И  это  наша  армия?!  —  кричали  они.  —  Это  наш  министр
обороны?!  Кто  руководит  государством  —  параноики!
 Под  свист  толпы  генерал  покинул  место  происшествия  на  так¬
си,  так  как  у  его  машины  оказались  проколоты  шины.
 Генерал,  министр  обороны,  появился  в  резиденции  Президен¬
та  настолько  возбужденный,  что  Ангелика,  которая  первой  встре¬
тила  его,  воскликнула:
 —  Что?!
 —  Все  в  порядке,  —  с  трудом  ответил  тот.  —  Я  приехал  вру¬
чить  заявление  об  отставке.  Где  ОН?
 Президент,  окруженный  грудами  книг,  сидел  в  библиотеке.
Вместе  с  Аугусто  и  еще  двумя  советниками  он  готовился  к
завтрашнему  дню.  Генерал,  запинаясь,  рассказал  о  происшедшем.
 —  Марио,  я  все  понял,  —  сказал  Президент,  —  все  понимаю.
Мы  возбуждены.  Нам  нужно  успокоиться.  Всем  нам.
 —  Она  сперва  показала  мне  язык,  как  сама  говорит,  потом
плюнула  мне  в  лицо.  Там  была  пресса...  Завтра  все  будет  обна¬
родовано  на  первых  страницах.
 Ангелика  засмеялась,  желая  разрядить  атмосферу.
 —  Право,  Марио,  я  испугалась,  вас  увидев.  Подумала,  про¬
изошло  страшное...
 —  Да,  —  сказал  генерал.  —  Они  подняли  меня  на  смех.
 —  Только  ни  слова  об  отставке,  —  Президент  поднял  руку.  —
Ведь  они  этого  и  добиваются,  не  так  ли?  НЕ  ДЕЛАЙ  УГОДНОГО
НЕПРИЯТЕЛЮ.  Кончим.  Давайте  поговорим  о  наших  делах.
Знаете,  с  чем  мы  здесь  возимся?  Мы  откопали  несколько  старых
законов,  которые  никогда  не  были  в  ходу,  но  они  есть!  Вот
здесь!  —  Ударил  по  книге.  —  Оказывается,  по  закону  520  от
1932  года  правительство  имело  право  экспроприировать  пред¬
приятие  в  случае  прекращения  работы  с  целью  саботажа.  Ду¬
маем,  как  это  использовать  против  владельцев  транспорта...  Ма¬
рио,  успокойтесь.  Ладно,  плюньте  мне  в  лицо,  если  вам  нужна
сатисфакция!  Нате,  плюньте!
 359

Генералу  не  было  смешно.  Ангелика  дала  ему  сигарету.
 —  Марио,  —  сказал  Президент.  —  В  армии  зреет  заговор.
Я  это  знаю  наверняка.  И  вы  знаете.  На  воскресенье  мы  решили,
мы  —  это  социалисты  и  коммунисты,  назначить  массовую  демон¬
страцию  рабочих.  Думаем,  что  цифра  участников  достигнет
миллиона.  Нужно  реакции...  и  парламенту,  и  армии...  показать
нашу  силу.  —  Он  заулыбался  своим  мыслям.  —  Припугнуть  на¬
до.  Выиграть  три  месяца  до  референдума...  С  забастовкой  за  это
время  справиться...
 Зазвенел  телефон.  Ответил  Аугусто.
 —  Орландо  просит  Отца,  —  доложил  он  вполголоса  Ангелике,
но  Отец  сам  услышал.
 —  Я  не  свободен,  скажи  ему,  —  резко  бросил  он,  не  обер¬
нувшись.  —  Я  занят!  —  И  снова  занялся  генералом  Марио  Ката-
лоном,  верным  и  последним  другом  в  армии.  —  Ты  не  имеешь
права  болеть,  Марио...  Ты  пишешь  историю  страны,  и  рука  не
должна  дрожать.  Успокойся,  друг...  А  тот  старый  закон,  что
мы  откопали,  это  здорово,  правда?!  —  Президент  в  самом  деле
радовался  и  всячески  демонстрировал  это  генералу.
 Потом  он  сказал:
 —  Только  силу  духа  бы  не  терять.  Это  единственное,  что,
несомненно,  сильнее  оружия.
 Генерал  Марио  Каталон  растрогался,  и  Ангелика  уже  потом
клялась,  что  видела  на  его  глазах  слезы.
 В  двери  постучали,  и  Орландо  вздрогнул.
 —  Кто?  —  спросил  он.
 —  Я.
 Это  был  Эваристо.
 —  Я  не  вовремя?
 —  ВО.  —  Орландо  ждал  Анну-Марию  и  разозлился,  что  не
мог  этого  скрыть.  —  Даже  очень  ВО.
 —  Я  подумал...
 —  Ты  правильно  подумал.  Садись.  На  сей  раз  будем  без
ужина...  За  домом  следят.  Садись  у  стенки.
 —  Самочувствие  дурное?
 —  Да.  Пройдет.  Хорошо,  что  ты  здесь.
 —  Орландо,  могу  я  говорить  прямо?  («Да».)
 —  Ты  сейчас  ищешь,  куда  приложить  свои  руки.  Время  для
всех  такое,  что...
 —  Это  ты  называешь  «говорить  прямо»?  —  перебил  его  Ор¬
ландо.
 —  Есть  оружие!  Это  по  ту  сторону  границы.  Да-а!  Арген¬
330

тинского  производства.  Целый  грузовик  всякого  добра...  И  впол¬
не  современное.  Ты  мог  бы  сделать  важное  дело,  если  бы  по¬
руководил  этой  операцией,  доктор.
 —  Ты  мне  предлагаешь  работу?  Так  я  должен  понять?
 —  Орландо,  сейчас  не  время  демонстрировать  ущемленное
самолюбие.
 Он  покачал  головой:  нет.
 —  Если  не  выгорит,  —  сказал  Орландо,  —  то  все  шишки  по¬
падают  на  Отца.  Нельзя.  («Почему?»)  Нельзя.  Дороги  пустые.
Все  машины  стоят.  Куда  ты  спрячешься  с  этим  грузовиком?
Об  этом  вы  подумали?  Это  гиблое  дело  —  грузовик  на  дороге.
 —  Жаль,  —  промолвил  Эваристо.
 - 	Да.
 —  Вчера  ночью  арестовали  брата  Анны-Марии,  —  сказал
Эваристо.
 —  Анибала?
 —  Нет.  Этого,  младшего.  Он  участвовал  в  поджоге  склада
или  магазина  с  марксистской  литературой.
 —  Что  ж...
 —  Да.  А  она  сама  где?
 —  Не  знаю.  У  мамы,  наверное.
 Он  вдруг  с  решимостью  труса  схватил  телефонную  трубку  и
набрал  номер.  Никто  не  отвечал.  Орландо  ждал  терпеливо  и
поглядывал  в  окно  на  улицу.  Обратился  к  Эваристо,  хотя  инто¬
национно  это  скорее  было  похоже  на  разговор  с  самим  собою:
 —  Недавно  Отец...  —  и  тут  же  поправился:  —  недавно  Пре¬
зидент  сказал:  «Если  военные  замышляли  бы  переворот,  они
давно  это  уже  сделали  бы.  Причин  у  них  было  хоть  отбавляй».
Это  вопрос,  на  который  мы  обязаны  ответить,  Эваристо.
 —  Это  вопрос  скорее  для  теоретиков,  —  сказал  Эваристо.
 Телефон  не  отвечал.  Орландо  забыл,  что  все  еще  держит
трубку.  Смотрел  на  Эваристо.
 —  Парадокс,  —  сказал  Орландо.  —  В  самой  сути  дела  лежит
парадокс.  Вопрос  должен  стоять  так:  почему  армия  еще  не
выступила  против  нас?  Нужно  понять,  что  им  мешает...
 —  Многое  мешает.
 — 	«Многое»—это  какое-то  пустое  слово,  а?  Что?  Консти¬
туция?
 —  Хотя  бы.
 —  Ты  мыслишь  по  прямой,  Эваристо.  Знаешь,  что  или  кто
мешает  армии  взять  власть?  БУРЖУАЗИЯ.
 —  Буржуазия  мешает  тому,  чтобы  армия  свергнула  прези¬
дента-социалиста?
 —  Да!  Цель  заговора  состоит  в  том,  чтобы  отнять  власть  у
361

социалистов  и  не  отдать  ее  в  руки  буржуазии.  Да!  «Тихий
Вьетнам»  ввергает  страну  в  хаос  при  откровенном  попуститель¬
стве  и  невмешательстве  армии.  Среди  министров  уже  пять  гене¬
ралов  со  всей  своей  военной  властью,  а  террор,  диверсии  и  заба¬
стовки  нарастают  с  каждым  днем.  Буржуазные  политические
партии  создали  в  стране  кризис,  чтобы  свергнуть  Президента,
а  армия  ждет,  пока  хаос  в  стране  станет  невтерпеж  всем.  Ждет,
пока  буржуазия  скомпрометирует  себя  до  конца.  Армия  хочет
выступить  в  роли  судьи.  Она  и  сейчас  уже  арбитр,  но  это  скорее
судья  на  футбольном  поле.  Армия  ждет  момента  стать  судьей
н  единоличным  владыкой.  Она  выступит  в  роли  спасителя  от  всех
политических  и  экономических  кризисов.  В  роли  мессии.
 —  Резонно,  —  сказал  Эваристо.  Он  думал  о  грузовике  и  о
пустых  дорогах,  о  которых  напомнил  Орландо,  и  слушал  рас¬
сеянно,  как  что-то  не  относящееся  к  нему.  —  Резонно...  Ты  упот¬
ребляешь  слово  «армия».  Ты  имеешь  в  виду  определенных  лиц?
Министр  обороны  —  старый  друг  Президента.  Он  больше  чем
лоялен.  Он  понимает  нашу  революцию  и  социальные  перемены...
 —  Один  человек  стоит  столько,  сколько  стоит  одна  пуля,—
сказал  Орландо.  Снова  поднял  к  уху  телефонную  трубку.  —  Если
ты  хочешь  от  меня  узнать  имена  заговорщиков,  так  я  могу  спро¬
сить  тебя:  а  на  что  тебе  эти  имена?  —  Засмеялся.  —  Ведь  аре¬
стовывать  их  ты  не  собираешься?
 —  Нет,  нет,  это  могло  бы  вызвать  всякие  кривотолки,  —
шуткой  ответил  Эваристо  и  так  же  весело  переспросил:  —Дело
с  аргентинским  оружием  ты  отвергаешь?
 -  Да.  Я  объяснил.
 —  Я  понял.  Положи  трубку.  Подозреваю,  что  человек,  кото¬
рому  ты  звонишь,  отсутствует.
 —  Да,  —  Орландо  положил  трубку  и  снова  взглянул  в  ок¬
но.  —  Она  много  работает.  Жалуется,  что  много  работает.  —  Стал
надевать  пиджак.  —  Подвези  меня  к  Дому  песни,  —  попросил  он
Эваристо.
 Когда  они  сели  в  машину,  Эваристо  оглянулся  по  сторонам.
 —  Ты  уверен,  что  за  тобой  следят?
 —  Нет.  Подозрение  стало  способом  мышления.
 В  прихожей  Дома  песни  стояла  охрана  из  нескольких  моло¬
дых  людей.  На  блузках  их  были  надписи:  «Защитим  Президен¬
та!»  В  глубине,  где-то  за  дверьми  и  шторами  из  сахарного
тростника,  звучала  музыка.
 —  Вы  здесь  кого-нибудь  знаете?  Вас  здесь  ждут?  —  парень
362

с  рыжей  длинной  шевелюрой  обратился  к  Эваристо,  который
первым  вошел  в  прихожую.
 —  Я  ищу  Анну-Марию,  —  сказал  Орландо  и  на  мгновение
приподнял  очки,  показывая  лицо.
 Парни  закивали,  и  глаза  их  стали  приветливыми.
 —  Да-да.  Она  здесь.  Сегодня  публики  у  нас  нет,  —  возбуж¬
денно  скороговоркой  затрещал  парень,  потряхивая  рыжей  копной
волос.  —  Сегодня  запись  для  радио.  —  Он  поднял  глаза  к  потол¬
ку,  прислушиваясь  и  показывая,  где  идет  запись.  —  Придется
подождать,  —  извинился  он,  —  до  конца  песни.
 Они  подождали.  Пел  женский  голос:
 Скажи,  девушка,  почему  ты  такая  грустная,
хотя  ты  так  красива  и  так  молода...
 Потому,  чужестранец,  что  я  голодна,  как  мышь  пустыни,
хотя  моя  страна  богаче  твоей...
 —  Я  оставлю  тебя,  —  сказал  Эваристо,  —  раз  она  здесь.
 Когда  Орландо  вошел  в  зал,  увидел  Анну-Марию  в  свете
прожектора.  Она  разговаривала  с  певицей,  а  над  их  головами
колыхались  на  журавлях,  как  две  гранаты,  круглые  микрофоны
в  мягкой  оболочке.  Орландо  остановился  и  стал  ждать,  пока  его
заметят.  У  бетонной  стены  над  магнитофоном  путался  в  лентах
механик.  Орландо  знал  его  имя  —  Давид;  рядом  возился  его
помощник,  которого  сперва  можно  было  принять  и  за  девушку,
но  нет,  это  был  парень,  и  руки  у  него  были  крупные,  рабочие.
А  за  техниками  в  зеленом  мокром  полумраке  сидели  человек
пять  иностранцев.  С  ними  разговаривала  девушка,  она  всегда
здесь  была,  звали  ее  Анна,  просто  Анна,  без  Марии,  и  говорила
она  вполголоса.  Кажется,  она  переводила  на  английский  слова
песни.  Белобрысый  верзила  выставил  вперед  свои  полуторамет¬
ровые  ноги  и  сказал  что-то  девушке,  та  хихикнула,  и  Анна-Ма¬
рия  оглянулась.  Она  увидела  Орландо  и  на  какое-то  мгновение
застыла  в  повороте,  вытянув  шею.  Потом  снова  заговорила  с
певицей-индианкой,  жестикулируя,  все  время  сгибая  руки  в
локтях.  Потом  она,  пятясь,  пошла  к  Орландо.
 —  Здравствуй,  здравствуй...
 Она  обняла  его,  и  он  почувствовал  кости  ее  худых  плеч  и
бедер.
 —  Я  звоню,  звоню,  и  тебя  все  нет.
 —  Наверное,  что-нибудь  с  телефоном,  —  сказал  Орландо.
 —  Ты  пришел  взять  меня  с  собой  или  просто  хочешь  что-ни¬
будь  сказать?  —  спросила  Анна-Мария.  —  Сказать  или  услышать?
 —  Увидеть.
 —  Тогда  я  должно,  отойти  от  тебя,  —  шепнула  она.  —  Сейчас
363

ты  меня  не  видишь.  Я  слишком  близко,  и  потому  ты  меня  не
видишь...
 —  Вижу.
 —  Ты  будешь  ждать  меня?
 —  Да.  Если  тебя  не  ждет  кто-то  другой.
 Анна-Мария  поколотила  его  кулаком  по  спине.
 —  Дурак.  Там  мексиканец  и  два  итальянца...
 —  Их  уже  двое?  Итальянцев?
 —  Дурак,  —  повторила  она  и  поцеловала  его.  —  Пойдем  к
ним.  Они  покупают  наши  песни  и  хотят  выпустить  у  себя  не¬
сколько  пластинок.  А  тот,  большой,  белобрысый,  —  корреспон¬
дент,  он  часто  заходит  сюда,  ты  его  помнишь?  Он  хочет  гово¬
рить  с  тобой.
 —  Я  на  его  месте  предпочел  бы  тебя.
 Она  снова  ткнула  его  в  спину  кулачком  и  подвела  к  ино¬
странцам.  Белобрысый  встал;  казалось,  он  не  поместится  под
сводом  зала.  Орландо  вспомнил  его.  Такого  нельзя  не  вспомнить.
 —  Я  представляю  шведскую  газету,  —  сказал  верзила.
 Орландо  было  все  равно.
 —  Неужели?  —  спросил  он.
 —  Дурак,  —  на  сей  раз  Анна-Мария  сказала  это  по-итальян¬
ски.  —  У  него  к  тебе  дело,  —  и  отошла  к  механику.
 —  Хорошо  вас  разделали.  Детоубийца,  —  сказал  швед.
 —  Вам  понравилось?  —  спросил  Орландо.
 —  Нет,  —  ответил  швед.  —  Я  ездил  туда,  на  место.  Видел,
как  это  делалось.  Женщина-мать  совсем  не  сумасшедшая.  Она  не
может  больше  говорить  о  том,  что  было...  Она  рассказывает  и
каждый  раз  заново  переживает  весь  этот  ужас.  Она  устала...
Я  написал  в  Швецию  только  правду.  Я  чувствую  к  вам  сим¬
патию.
 —  Ко  мне?
 —  Нет.  Ко  всем.  И  к  Президенту  тоже.
 —  Спасибо,  —  поблагодарил  Орландо  и  почему-то  рассердил¬
ся  на  себя.  —  Какое  у  вас  ко  мне  дело?
 —  Вы  не  любитель  читать  завтрашние  газеты?  —  спросил
швед.
 —  Я  не  всегда  читаю  даже  сегодняшние,  —  ответил  Орландо.
 Швед  вытащил  из  кармана  пиджака  газету.
 —  «Эль  Сатурно»,  —  сказал  он.—Прямо  из  типографии,—
понюхал  запах  типографской  краски.  —  Продаваться  будет  зав¬
тра  утром.  Удивительное  это  дело  —  завтрашняя  газета,  имеешь
целую  ночь  на  размышление.
 Орландо  взял  в  руки  газету.
 Заиграла  гитара,  и  он  услышал,  как  Анна  Мария  крикнула:
 364

—  Прошу  тишины!  Запись!
 —  Выйдем,  —  сказал  швед.
 Они  вышли  на  улицу  и  остановились  у  входа  под  фонарем,
где  было  больше  света.
 Первая  страница  газеты  была  посвящена  инциденту  с  ми¬
нистром  обороны  генералом  Каталоном.  Фотография  крупным
планом  изображала  женщину,  плюющую  в  лицо  министру,  ко¬
торый  не  то  защищался,  не  то  поднял  руку,  чтоб  ударить  жен¬
щину.  Ниже  фото  молодой  женщины  в  спортивном  автомобиле.
Она  явно  позировала,  показывая  в  объектив  аппарата  язык.
Снимки  толпы  с  поднятыми  кулаками  сопровождались  набран¬
ным  крупно  текстом:  «Армия,  с  кем  ты?»  А  под  ним:  «Генерала
Каталона  —  вон!»
 —  Это  у  них  не  выйдет,  —  сказал  Орландо.
 —  Глядите,  —  швед  ткнул  пальцем  в  фотографию.  —  Плюю¬
щая  женщина  —  это  жена  генерала  фон  Шовена,  а  вот  эти  две
женщины  в  толпе,  помеченные  крестиками,  тоже  жены  весьма
высокопоставленных  офицеров.  Читайте:  «Вчера  вечером,  в
21  час,  группа  генералов,  в  их  числе  и  супруги  замешанных  в
инциденте  дам,  нанесли  визит  министру  обороны  в  его  доме  и
потребовали,  чтобы  министр  подал  в  отставку  во  имя  сохранения
чести,  престижа  и  единства  армии.  Министр  —  генерал  Ката¬
лок  —  признал  свою  ошибку,  но  заявил,  что  в  отставку  не  по¬
даст.  Разговор  длился  более  двух  часов».  —  Швед  взглянул  на
свои  часы  величиной  в  два  спичечных  коробка.  Они  прибыли  туда
в  21  час  и  говорили  более  двух  часов,  а  сейчас  только  начало
двенадцатого,  и  эта  газета  у  меня  уже  более  часа.  Вам  нравятся
завтрашние  газеты?  Дальше:  «Около  полуночи  у  дома  министра
обороны  собралась  демонстрация  женщин,  среди  которых  было
много  офицерских  жен.  Они  скандировали:  «В  от-став-ку!  В  от-
став-ку!»  До  полуночи  еще  битый  час!  —  сказал  он.  —  Дальше:
«На  место  демонстрации  прибыли  карабинеры.  Между  ними
и  прохожими,  не  позволявшими  избивать  женщин,  завязался
неистовый  бой.  Ранены  несколько  человек,  в  том  числе  и  одна
женщина...»
 —  Вы  на  машине?  —  спросил  Орлачдо.  —  Давайте  подъедем
к  министру  обороны.
 —  Отлично!  —  обрадовался  швед.  —  Давайте!
 Машина  у  него  была  крошечная,  и,  чтобы  сесть  в  нее,  он  сло¬
жился,  как  перочинный  ножик.
 —  А  сеньора  Анна-Мария?  —  спросил  швед.  —  Мы  ей  ниче*
го  не  сказали.
 —  Поехали,  —  буркнул  Орландо.
 365

Генерал  Каталон  у  себя  дома  принимал  депутацию  высших
офицерских  чинов.  Он  был  в  шлафроке,  подчеркивая  этим,  что
он  у  себя  дома  и,  собственно  говоря,  никого  не  приглашал  и  ни¬
кого  видеть  не  желает.  Разглядывал  узоры  на  скатерти  из  ин¬
дийской  ткани.
 Генерал  авиации  фон  Шовен  говорил:
 —  Если  вы,  господин  министр,  признали  свою  ошибку,  честь
мундира  требует  довести  дело  до  логического  конца.
 —  Я  не  признавал  своей  ошибки,  я  только  сказал,  что  про¬
изошло  досадное  недоразумение.
 —  Вы  стреляли  в  женщину  посреди  бела  дня.
 —  Это  была  провокация,  и  я  не  видел,  кто  сидел  за  рулем.
Ваша  жена  плюнула  мне  в  лицо,  видя  и  зная,  в  кого  плюет.  Нам
с  вами,  генерал  фон  Шовен,  в  одной  армии  служить  будет  тесно.
О  чем  я  завтра  и  заявлю  командующему  ВВС.
 —  Я  говорю,  господин  министр,  о  чести  армии...
 —  А  я  говорю  о  заговоре!  —  прищурился  Каталон.
 Стало  тихо.  Кроме  Каталона  и  фон  Шовена,  в  комнате  нахо¬
дились  два  генерала  и  три  полковника.
 —  Это  звучит  как  обвинение,  —  сказал  фон  Шовен.
 —  Неужто?  —  удивился  Каталон.
 —  Нашей  стране  не  хватает  только  раскола  в  армии,  —  ска¬
зал  фон  Шовен  с  подчеркнутым  сожалением.
 —  Чтоб  этого  раскола  не  было,  вам  придется  снять  свой  мун¬
дир,  —  сказал  Каталон  и  встал,  решительно  выпрямив  свое
костлявое  тело.
 Офицеры  встали  вслед  за  ним,  и  только  фон  Шовен  несколь¬
ко  помедлил.  Он  сперва  сказал:
 —  Мундир  легче  всего  снять  с  мертвого  тела,  —  и  тоже
встал.
 Министр  кликнул  своего  адъютанта:
 —  Капитан,  проводите  офицеров  до  дверей!
 Орландо  смотрел,  как  из  особняка  вышли  друг  за  другом
шесть  офицеров,  молча  попрощались  и  разъехались.
 —  Все  идет  по  сценарию,  —  сказал  швед,  поглядывая  на  ча¬
сы.  —  Значит,  минут  через  тридцать-сорок  появятся  недовольные
женщины.  Подождем?
 —  Зайдем  в  дом,  —  сказал  Орландо.
 Они  поставили  машину  в  переулок  за  особняком  и  вернулись
к  подъезду.  Орландо  нажал  на  кнопку  сигнала,  и  калитка  от¬
крылась.  Услышали,  как  где-то  в  доме  эхом  отозвался  сигнал.
Подошли  к  дверям  дома  и  снова  позвонили.  Голос  в  динамике
за  дверью  спросил:
 —  Извините,  кто  идет?
 366

Орландо  узнал  голос  и  улыбнулся.
 —  Эктор?  («Да».)  Я  Орландо  из  Бюро  по  расследованию,  со
мной  один  корреспондент...  То  есть  нас  двое.
 —  Генерал  болен,  —  ответил  некто,  названный  Эктором.
 —  Именно,  —  кивнул  Орландо.  —  Я  доктор  по  профессии.
Вы,  может  быть,  это  знаете,  Эктор?
 Двери  сами  открылись,  и,  когда  Орландо  со  шведом  вошли
внутрь,  на  лестнице  появился  офицер.
 —  Будьте  добры  подождать,  —  сказал  Эктор.  —  Я  доложу
генералу.
 Через  минуту  вернулся.
 —  Генерал  разговаривает  с  Президентом.  Присядьте.
 Ждали  молча.
 Генерал  кивал  головой  и  на  поток  эмоциональных  воскли¬
цаний,  которые  выплескивались  из  трубки,  отвечал:  «Да,  ком-
паньеро  Президент!»,  «Да,  компаньеро...  Да,  компаньеро  Прези¬
дент!..»  Положил  трубку  и  механически  еще  раа  повторил:  «Да,
компаньеро  Презид...»
 Вошел  Орландо,  скрипнула  дверь,  и  Каталон  вздрогнул.
 —  Здравствуй,  Орландо,  —  он  пошел  навстречу  с  раскрыты¬
ми  объятиями.  Жаждал  ли  он  в  эту  минуту  общения  или  под¬
сознательно  уловил  схожесть  их  судеб  —  так  или  иначе,  генерал
был  рад  гостю.
 —  Это  швед,  корреспондент,  —  представил  Орландо  спутни¬
ка.  —  У  него  есть  подарок  для  вас.  Не  совсем  приятный,  правда,
но  полезный.
 Швед  подал  газету.  Завтрашнюю  газету.  Генерал,  нужно  от¬
дать  ему  должное,  с  достойным  хладнокровием  оглядел  фото¬
графии.
 —  Какая  мерзость,  —  сказал  он  и  неожиданно  добавил:  —
Неужели  я  уже  такой  старый?  Или  они  специально  меня  так
напечатали!
 Швед  даже  причмокнул  от  удовольствия.  Его  явно  занимала
литературная  сторона  жизни.  Генерал  стал  читать  текст  под
фотографиями.  Несколько  раз  бросил  взгляд  на  шапку,  чтоб
еще  раз  убедиться,  за  какой  день  газета.  Подошел  к  столу
и  по  пультовой  связи  сказал  спокойным  голосом:
 —  Капитан,  соединитесь  с  командующим  корпуса  карабине¬
ров...  Я  могу  взять  газету  на  память?  —  Это  относилось  к  шве¬
ду.  —  Благодарю...  Это  говорит  Каталон,  —  сказал  генерал  в
трубку.  —  У  моего  дома  готовится  провокация  с  расчетом  под¬
строить  столкновение  с  карабинерами.  Приказываю  предупре¬
дить  все  мобильные  группы  карабинеров  о  том,  чтобы  они  вы¬
шли  из  этого  района  и  не  отзывались  ни  на  какие  сигналы
367

тревоги.  Если  будет  что-нибудь  серьезное,  я  перезвоню  сам.  Бла¬
годарю,  капитан.  —  Это  уже  адъютанту  Эктору:  —  Вы  слышали
мой  разговор?  («Да».)  Обеспечьте  охрану.
 Где-то  внизу,  в  холле  или  в  подвале,  завыла  вполсилы  сирена.
 —  Нет  ли  у  вас  газеты  за  месяц  вперед?  —  спросил  генерал
шведа.
 —  Сожалею.  —  Видно  было,  тот  всерьез  сожалел.
 Стали  ждать.  Без  пяти  минут  полночь.  За  окном  послышались
визг  подъезжающих  автомобилей,  выкрики  и  звон  железной  по¬
суды.  Богатые  дамы,  которые  в  последнее  время  приобщились
к  политике  и  стали  выходить  на  свои  манифестации,  оружием
выбрали  крышки  от  кастрюль.
 —  В  ОТ-СТАВ-КУ!  В  ОТ  СТАВ  КУ!
 Сперва  хор  был  жидким,  потом  голоса  уплотнились  и  зазву¬
чали  как  армейское  «ура».
 —  Разрешите,  я  потушу  свет,  —  сказал  Орландо.
 —  Не  надо.
 —  Они  выбьют  окна,  —  настаивал  Орландо.
 —  В  таком  случае  они  выбьют  стекла  только  в  комнате,  где
горит  свет,  а  не  во  всем  доме.  Правда?..
 Орландо  все-таки  увел  генерала  в  соседнюю  комнату,  и  они
стали  наблюдать  в  окно.  У  ограды  собрались  человек  сто,  в
большинстве  это  были  женщины,  как  справедливо  отметит  завт¬
ра  фашистская  «Эль  Сатурно»,  но  среди  них  были  и  мужчины,
которые  держались  особняком,  в  стороне  от  ограды,  но  «прохо¬
жими»  их  нельзя  было  назвать.
 —  В  ОТ-СТАВ-КУ!  В  ОТ  СТАВ  КУ!
 Внимание  всех  было  обращено  к  освещенным  окнам,  однако
камней  никто  не  бросал  —  это  была  демонстрация  добропорядоч¬
ных  женщин,  заинтересованных  в  будущем  страны  и  ее  армии.
Орландо  и  генерал  смотрели  в  окно,  может  быть,  стараясь  раз¬
глядеть  знакомые  лица.  Швед,  в  свою  очередь,  изучал  генерала,
приглядываясь  к  его  реакции  на  происходящее.  Голоса  стали
затихать,  видно,  дамы  немного  приустали,  и  в  это  время  отчет¬
ливо  послышалась  сирена  карабинерской  машины.
 —  Не  может  быть!  —  крикнул  генерал.
 Автобус  въезжал  прямо  в  толпу,  и  из  задней  дверцы  стали
выскакивать  карабинеры  со  щитами  и  дубинками  в  руках.  По¬
слышались  женский  писк  и  крики  о  помощи.  Генерал  через  осве¬
щенную  комнату  выбежал  на  балкон  и  закричал  голосом,  каким
отдают  приказы:
 —  Карабинеры,  НА-ЗАД!
 Может  быть,  первый  его  крик  кто-нибудь  и  услышал,  но
свалка  уже  началась,  и  поднялся  невообразимый  гам.  Приказы
 368

и  призывы  генерала  только  дополняли  общую  картину  паники,
какая  может  случиться  разве  что  от  пожара  в  женском  мона¬
стыре.  Посыпались  стекла  карабинерской  машины,  это  мужчи¬
ны  —  те,  которые  сопровождали  женщин,  —  пустили  в  дело  же¬
лезные  прутья.  Генерал  вернулся  в  комнату  и  запер  за  собой
дверь  балкона.  Достал  из  ящика  сигару  и  сказал:
 —  За  последний  год  я  не  помню,  чтоб  какой-нибудь  приказ
или  предписание  были  выполнены  точно  так,  как  ты  того  тре¬
буешь.
 Камни  посыпались  в  освещенные  окна  дома.  Рука  генерала
дрожала,  и  он  никак  не  мог  прикурить.  Бросил  сигару  на  стол,
криво  улыбнулся.
 —  Завтрашняя  газета  тоже  не  могла...  Я  вас  не  виню...
За  последний  год  ни  один  приказ  или  предписание...
 Орландо  вошел  в  квартиру  и,  вслушиваясь  в  ночную  темноту,
аукнул:
 —  Эй,  человек,  ты  здесь?!
 Зажег  свет.  Никого.  «Как  всегда,  один»,  —  подумал  он.
 Держа  под  мышкой  книгу  «Справочник  военной  академии.
Кто  есть  кто?»  —  это  он  у  Ката  лона  взял,  —  сел  в  кухне  за  сто¬
лом  и  стал  перелистывать  страницу  за  страницей.
 Президент  завтракал,  а  Ангелика  сидела  напротив  и  следи¬
ла,  как  он  ест.  Он  заметил,  что  она  вместе  с  ним  открывает
рот.  Так  кормящие  матери  помогают  есть  младенцу.  Он  за¬
смеялся.
 —  Что,  Чичо?  —  спросила  Ангелика.
 —  Ничего.  Я  сегодня  впервые  выспался.
 —  Я  заметила.
 —  Это  видно?
 Она  кивнула  и  улыбнулась.
 —  Если  хорошо  пройдет  наша  демонстрация,  мы  сломим  ба¬
стующих,  —  сказал  он.  —  Я  тебе  не  говорил?  Армия  стала  очи¬
щать  дороги  от  блокирующих.
 Она  кивнула.
 —  Референдум  мы  обязательно  выиграем.
 Она  снова  кивнула.
 —  Парламент  опротестовал  мой  закон  против  саботажа,  но
мы  их  не  послушаем.  Пора  им  привыкнуть,  что  после  референ¬
дума  мы  их  вообще  не  будем  слушать.  Болтуны!
 Она  кивнула.
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г. 	369

—  Когда  я  подношу  вилку  ко  рту,  —  сказал  он,  —  ты  тоже
открываешь  рот.  —  Заулыбался,  довольный.  —  Ты  не  замечаешь?
 Она  покачала  головой:  «Нет».
 —  Знаешь,  —  сказала  Ангелика,  —  что  у  меня  сейчас  на
уме?
 —  Нет.  Не  знаю.
 —  Через  год  истекает  срок  твоего  президентства.  Я  думаю,
что  ты  не  собираешься  и  в  следующий  раз  баллотироваться?
 Он  оживился  вдруг  и  замахал  вилкой.
 —  Если  мы  не  закрепим  за  этот  год  наших  позиций,  вся  борь¬
ба,  все  социальные  завоевания  пойдут  насмарку.
 Она  покачала  головой:  «Нет».
 —  Я  не  говорю  «закрепить  —  не  закрепить»,  Чичо.  Я  гово¬
рю,  что  кончишь  ты  свой  срок,  и  мы  поедем  далеко  и  надолго.
 Он  покачал  головой:  «Нет».
 —  Мы  сперва  поедем  в  Грецию,  там  уже  нет  полковников.
Хочу  в  Грецию.  Потом  поедем  в  Будапешт...  Хочу  в  Будапешт.
Потом  мы  поедем,  —  говорила  она,  —  в  Ленинград...  Хочу  в  Ле¬
нинград.  Потом  мы  поедем...
 —  Потом  мы  поедем  домой,  на  президентские  выборы,  —  ско¬
роговоркой  закончил  он.
 Она  безнадежно  кивнула  головой:  «Да».
 Президент  вытер  губы,  положил  салфетку  и  поцеловал  ей
руку.
 —  Давно  так  вкусно  не  завтракал.
 Вошел  Аугусто.
 —  Он  дома,  —  сказал  он.  —  Но  я  его  не  видел.  Говорил  с
адъютантом.  Каталон  приказал  не  отвечать  на  звонки  и  никому
не  открывать  дверь.  Так  что  Эктор,  узнав  меня,  нарушил...  Гене¬
рал  предупредил,  чтобы  машину  к  нему  подали  к  двенадцати
часам,  он  поедет  в  президентский  дворец...  К  вам...  Он,  наверное,
с  утра  видел  эту  газетенку...
 —  Наверное.  —  Президент  не  собирался  терять  доброе  рас¬
положение  духа.  —  Он  мужественный  человек.  Искупается  в  ван¬
не,  и  все  пройдет.  Поехали,  друзья.
 Схватив  с  вешалки  плащ  и  одеваясь  на  ходу,  заспешил  к
машине.  Всю  дорогу,  от  дома  до  дворца  он  оглядывался  по  сто¬
ронам,  показывая  всем  свою  улыбку  и  повторяя  про  себя:  «Ты
в  прекрасном  настроении,  ты  в  прекрасном  настроении...»
 Напротив  дворца  толпились  студенты  и,  завидев  его,  стали
размахивать  полотнищами.  На  посту  стояли  карабинеры.
 —  Все  будет  хорошо.  Все  будет  хорошо,  —  сказал  он,  входя
в  приемную.
 370

Оглядел  ожидающих,  поклонился  всем  и,  весело  махнув  ру¬
кой,  вошел  в  открытую  дверь  кабинета.
 Андрес,  подражая  своему  бывшему  шефу,  появился  в  каби¬
нете  Отца  первым.  Президент  уже  привык  к  такому  порядку  за
три  долгих  года  и  считал  его  естественным.
 —  Положение  стабилизируется.  Армия  только  за  вчерашний
день  конфисковала  свыше  тысячи  грузовиков.  За  последние  три
дня  волна  террора  и  диверсий  притихла.  Может  быть,  это  явле¬
ние  временное,  но...
 —  Но,  может  быть,  реакция  немножко  поиссякла?  —  подска¬
зал  Президент.
 —  Да,  я  именно  это  имел  в  виду,  —  согласился  Андрес.
 Президент  пустил  потертую  пластинку  с  Моцартом.
 —  Хорошо,  —  сказал  он.  —  Теперь  главное  для  всех  сил  без¬
опасности  —  обеспечить  спокойствие  и  порядок  во  время
завтрашнего  марша  солидарности.  Это  должна  быть  демонстра¬
ция  наших  сил,  но  без  кровопролития.  Мобилизуйте  все  свои
силы  и  на  периферии.  Больше  половины  демонстрантов  двинутся
сюда  из  провинций.  Обеспечьте  в  столице  безопасность  район¬
ных  комитетов  социалистической  и  коммунистической  партий.
 —  Да,  компаньеро  Президент.
 —  Спасибо  вам,  Андрес.  —  Президент  уже  было  попрощался,
как  вдруг  вспомнил:  —  Чем  же  занимается  Орландо?
 —  Трудно  сказать.  Он  где-то  постоянно  пропадает.  Вчера
ночью,  правда,  его  видели  в  Доме  песни...  Ночью  он  навещал
генерала  Каталона...  Он  не  может  согласиться  с  реальностью.
 —  Я  тоже,  —  сказал  Отец.  —  Спасибо...  Все  будет  хорошо.
 Президент  па  минуту  остался  наедине  с  Моцартом.  Закрыл
глаза.  Вслушался.
 —  Парижский  клуб  благоприятно  отнесся  к  нашим  предло¬
жениям,  и  в  ближайшее  время  следует  ожидать  решения  о  сня¬
тии  эмбарго.
 Это  уже  говорил  министр  финансов.  Острые  черные  глаза,
крючковатый  нос,  большие  роговые  очки.
 —  Обстоятельства  могут  обернуться  к  нам  более  благоприят¬
ной  стороной,  —  продолжал  он  бесстрастно,  думая  о  цифрах,  ко¬
торые  не  терпят  волюнтаризма,  —  если  цены  на  медь  на  миро¬
вом  рынке  поднимутся,  как  утверждают  прогнозисты,  до  своего
прошлогоднего  уровня,  тогда  у  нас  могут  появиться  деньги.
 —  Деньги,  —  сказал  Президент.  —  Деньги...  Знаешь,  друг,
счастливейшим  периодом  в  моей  жизни  был  тот,  когда  не  было
у  меня  денег  и  даже  особых  надежд  на  их  появление...
 —  Верю,  —  сказал  министр  финансов.  —  Но  это  был,  навер¬
24*
 371

ное,  краткий  период  вашей  жизни,  иначе  у  вас  не  осталось  бы
таких  светлых  воспоминаний.
 Президент  улыбался:  «Да».
 Пришли  двое  товарищей  из  ЦК  Коммунистической  партии.
Юлия  принесла  чай,  и  все  трое  расположились  в  углу  кабинета
в  зеленых  кожаных  креслах.
 —  Что  думают  коммунисты  о  состоянии  наших  дел?  —  Пре¬
зидент  внимательно  размешивал  чай  с  лимоном  и  с  сахаром.  —
Меня  интересуют  два  факта:  состояние  на  фабриках,  на  произ¬
водстве  и  наша  готовность  к  завтрашнему  маршу  —  демон¬
страции.
 Рафаэль  Хирон,  сутуловатый  мужчина,  наклонил  к  Президен¬
ту  свою  седую  красивую  голову  и  начал  говорить  без  интона¬
ций,  будто  уже  говорит  об  этом  час:
 —  ...Знаете,  несмотря  на  нехватку  сырья  и  саботаж  транс¬
портников,  большинство  фабрик  работает  в  полную  силу.  Но  сре¬
ди  рабочих  усиливаются  экономические  требования.  Рабочие  тре¬
буют  все  большего  увеличения  зарплаты,  что  не  соответствует
возможности  нашей  экономики...  Ведь  так?  Возникла  любопыт¬
ная  ситуация,  когда  на  заводе  медицинского  оборудования  одно¬
временно  объявили  забастовку  и  реакционный  профсоюз  и  со¬
циалисты  —  вы  слышали  об  этом?  Нет?  —  и  коммунисты.
 —  Это  попытки  реакции  ослабить  единство  рабочего  клас¬
са,  —  заметил  вслух  Президент.
 —  До  единства  еще  долгий  путь,  —  сказал  Карлос  Соа,  второй
из  гостей.  Он  был  лысый  и,  разговаривая,  держал  левую  ладонь
на  макушке,  словно  шляпу,  иногда  сдвигая  ее  то  на  одно,  то  на
другое  ухо.  —  Многие  думают  только  о  своей  пользе.  Много  не¬
согласия  даже  между  социалистами  и  коммунистами...
 —  Завтра  мы  сократим  этот  путь,  —  уверил  Президент.  —
Как  вы  думаете,  сколько  людей  завтра  выйдет  на  улицу,  вклю¬
чая  провинцию?
 —  Тысяч  триста,  не  меньше,  —  сказал  Карлос  Соа,  ему  ка¬
залось  это  реальным.
 —  Может  быть,  и  все  четыреста,  —  Рафаэль  Хирон  думал,
что,  может  быть,  и  четыреста.
 —  Нет,  нет,  —  Президент  поднял  руку,  будто  останавливал
уже  идущую  колонну.  —  Меня  уверяли,  что  цифра  близка  к
миллиону,  к  тысяче  тысяч!
 Гости  не  спорили.  Они  удивились  и  даже  обрадовались.
 По  магистрали,  соединяющей  Аргентинскую  долину  с  побе¬
режьем  Тихого  океана,  мчался  рефрижератор.  На  таких  машинах
372

в  добрые  времена  —  до  начала  бунта  транспортников  —  из  Арген¬
тины  возили  говядину  и  сыр.
 Рядом  с  шофером  сидел  Эваристо.  И  еще  там  был  смуглый
парень  с  голубыми  с  поволокой  глазами.
 —  Оружие  —  это  хорошо,  —  говорил  Эваристо.  —  Никто
только  не  умеет  им  пользоваться.  Имею  в  виду  новое  оружие...
Тут  мы  обманываем  сами  себя.  Нужны  стрельбища  и  лагеря  для
подготовки  людей.  Иначе  все  пустое...
 —  Все  равно,  —  сказал  шофер.
 —  Что  все  равно?
 —  Оружие  все  равно  хорошо,  —  уточнил  тот.
 —  Еще  бы.
 Впереди  показались  грузовики,  идущие  на  запад.
 —  Встань  им  в  хвост,  —  сказал  Эваристо.  —  Кто  бы  они  ни
были,  это  прикрытие.
 Шофер  нажал  на  газ,  а  парень  с  голубыми  глазами  сказал:
 —  Если  там  солдаты,  лучше  к  ним  не  приближаться.
 —  Непохоже  на  армейские  грузовики,  —  отметил  шофер.
 Машины  оказались  полны  людей.  Они  сидели  на  скамейках
в  кузовах  и  глазели  на  догоняющую  их  алюминиевую  громади¬
ну.  Когда  холодильник  догнал  их,  на  последней  машине  кто-то
замахал  алым  флагом  с  эмблемой  серпа  и  молота.
 —  Боже  мой!  —  воскликнул  шофер.  —  Это  парни  из  селитря¬
ных  рудников.  Они  едут  на  марш  в  поддержку  Президента.
 Эваристо  и  голубоглазый  замахали  руками,  те  заметили  и
начали  что-то  скандировать,  а  другие  петь  и  размахивать  портре¬
том  Президента.
 У  километрового  столба  №  23  дежурил  военный  патруль.  Два
«джипа»,  человек  двенадцать.  Они  остановили  шумную  каваль¬
каду  выстрелами  в  воздух.
 Сержант  обходил  грузовик  за  грузовиком.
 —  На  демонстрацию?  —  спрашивал.  («Да».)  Оружие  есть?
(«Нет».)  Проезжайте...  Что  там  у  вас  под  скамейкой?  Транспа¬
ранты?  Проезжайте...  Быстрее,  быстрее...
 Подошел  к  холодильнику.
 —  Документы.  Это  ваша  машина?
 —  Нет.  Эта  машина  конфискована  армейскими  властями  у
забастовщиков.
 —  Откуда  едете?
 Шофер  назвал  небольшое  местечко  на  востоке.
 —  Разве  там  есть  излишки  мяса,  которые  можно  было  бы
оттуда  вывозить?
 —  Да-да,  —  шофер  закивал  головой.  —  Да-да.
 Сержант  вдруг  прислушался  и  сказал:
 373

—  У  тебя  не  работает  морозилка?  Сгниет  твое  мясо.
 Шофер  отчаянно  начал  возиться  над  приборной  доской.  Он
не  знал,  как  эту  треклятую  морозилку  включить.
 —  Откройте  машину,  —  сказал  сержант.
 Шофер  шепнул  Эваристо:
 —  Ты  покажи  ему  свое  удостоверение.
 —  Проклятая  твоя  морозилка,  —  услышал  в  ответ.
 Эваристо  выскочил  из  кабины  и  вместе  с  сержантом  стал  об¬
ходить  машину.  Сперва  Эваристо  выташил  деньги.  Толстую
пачку  денег.  Это  была  взятка.  Сержант  покачал  головой.  Нет,  он
не  такой.  Эваристо  показал  ему  свой  документ  —  полиция.  Бюро
по  расследованию.  Сержант  покачал  головой.  Это  не  имеет  зна¬
чения.
 —  Откройте  холодильник,  —  сказал  он.
 Тогда  Эваристо  достал  восьмизарядный  револьвер.  Сержант
покачал  головой.  Нет,  он  не  такой.  Подошел  шофер,  и  сержант
приказал  ему  отпереть  дверь  кузова,  а  Эваристо  все  держал
пистолет,  уставив  его  в  грудь  сержанта.  Шофер  стал  отпирать
дверь,  но  ключ  никак  не  попадал  в  замочную  скважину.
 —  Ты  видишь,  что  я  направил  на  тебя  пистолет?  —  заорал
оскорбленный  Эваристо.
 Сержант  покачал  головой.  Нет,  он  не  видит.  Тут  подошли  сол¬
даты  и  парень  с  голубыми  с  поволокой  глазами.
 —  Ни  шагу!  —  снова  заорал  Эваристо.  —  Я  беру  вашего
сержанта  в  заложники!
 —  Открывай  дверь,  —  настаивал  сержант.
 Эваристо  выстрелил  первым.  Подбежали  солдаты,  и  началась
пальба  в  упор;  стрелявших  друг  в  друга  разделяло  расстояние
не  более  двух  метров.
 Когда  послышался  взрыв  и  над  дорогой  взвился  столб  крас¬
ной  пыли  величиной  с  деревянную  церквушку,  грузовички  с  де¬
монстрантами  остановились,  и  парни  из  селитряных  рудников,
стоя  на  скамейках,  глядели  назад  и  терпеливо  ждали,  пока  ве¬
тер  не  рассеял  едкий  дым.
 В  приемную  Президента  вошли  генерал  Каталон  и  некий  ге¬
нерал  Пин  —  человек  без  лица.  Малоприметная  до  сих  пор  фи¬
гура  начальника  штаба  сухопутных  войск.
 —  Президент  ждет  вас,  —  сказала  секретарь  и  стала  откры¬
вать  дверь  в  кабинет
 —  Погодите,  Юлия,  —  остановил  ее  Каталон.  —  Мы  дождемся
остальных.
 Подошел  к  окну,  взглянул  вниз.  Стояли  студенты.  «Прези¬
374

дент!  Мы  с  тобой  навсегда!»  Толпились  корреспонденты,  встречая
каждого  входящего,  выходящего  из  дворца.
 Один  за  другим  подъехало  два  лимузина.  Из  машин  вышли
адмирал  —  командующий  флотом  и  генерал  —  командующий
корпусом  карабинеров.  Адъютанты  и  карабинеры  из  охраны
дворца  пробивали  им  дорогу  между  осаждающих  корреспон¬
дентов.
 На  столе  Президента  лежал  план,  испещренный  красными  и
синими  стрелками,  —  так,  может  быть,  выглядят  заготовки  пла¬
нов  армейских  генеральных  штабов.
 —  Колонны  идут  по  Авениде  О'Хиггинс  и  сразу  на  Прови-
денсию,  —  докладывал  Раймонд,  один  из  советников  Президента,
прошедший  с  ним  весь  путь  от  выборной  кампании  по  се¬
годняшний  день.
 —  Почему  сразу  на  Провиденсию?  —  спросил  Президент.  —
Пусть  пройдут  по  городу,  войдут  во  вкус...
 —  Мы  думали  так:  чтоб  пройти  по  О'Хиггинс  и  Провиден-
сии,  нужен  час...  Час  с  небольшим,  —  Раймонд,  извиняясь,  улыб¬
нулся.  —  За  это  время  появится  усталость,  колонны  уже  сами
по  себе  начнут  терять  стройность.  В  районах  буржуазии  нужно
показать  нашу  силу,  это  наша  цель,  потому  пусть  они  пройдут
эти  районы  как  можно  раньше...  А  оттуда  в  центр.  Если  мы
Провиденсию  оставим  на  конец,  думали  мы,  колонны  уже  будут
не  те,  легче  поддаться  на  провокации,  могут  возникнуть  стыч¬
ки,  а  нам  ведь  беспорядки  не  нужны...  Особенно  на  Провиден-
сии...  Возможностей  подраться  кулаками  и  палками  у  нас  каж¬
дую  ночь  хоть  отбавляй.
 Президент  услышал  бой  часов.  Полдень.  Повернулся  к  пуль¬
ту,  спросил:
 —  Компаньера  Юлия,  меня  никто  не.  ждет?
 —  Министр  обороны  и  командующие  родами  войск,  —  не¬
сколько  трагически  объявил  девичий  голос.
 Президент  отключился  от  пульта.
 —  Спасибо,  —  сказал  Раймонду.  —  Я  вас  не  буду  задержи¬
вать.  А  ты,  Аугусто,  оставайся...  Где  ты?  —  Аугусто  стоял  за  его
спиной.  —  С  чего  это  генералитет  явился  в  полном  составе?  —
И  снова  к  Раймонду:  —Марш  начинается  во  сколько?
 —  В  двенадцать.
 —  В  котором  часу  мне  выступать?
 —  Думаю,  не  позже  трех...  Неизвестно,  сколько  в  конечном
счете  будет  народу.  Но  с  речью  следует  выходить,  не  дожидаясь
конца,  она  должна  быть  не  десертом,  а  кульминацией  демон¬
страции.
 375

Президент  обнял  его  за  плечи.
 —  Ты  прав.  Беги,  —  сказал  он.
 Сам  открыл  дверь  в  приемную  и  немного  громче,  чем  следо¬
вало  бы,  радостно  воскликнул:
 —  Рад  видеть  вас  здоровым,  Марио!  Пожалуйста!
 Коварное  это  было  слово  —  «пожалуйста».  Оно  могло  отно¬
ситься  и  к  одному  вызванному  генералу  Каталону,  и  ко
всем  прибывшим,  если  у  них  была  договоренность.  Вошли  все
четверо.
 —  Садитесь.
 Остался  стоять  лишь  Аугусто.  Он  прислонился  к  деревянной
панели  рядом  с  проигрывателем,  рядом  с  Моцартом,  и  курил
трубку.  Молчание  затянулось.  Все  смотрели  на  Каталона.  Прези¬
дент  видел,  как  Каталон  сосредоточивается,  подыскивает  первые
слова,  готовится.  К  чему  готовится?  Президент  раскрыл  было
рот,  но  ничего  не  сказал.  Решил  не  мешать  генералу.  В  то  же
время  подумал,  что  и  помогать  ему  не  надо.
 —  Господин  Президент...  Компаньеро  Президент,  —  резко  на¬
чал  Каталон.  —  Я  приехал  сюда  раньше  моих  коллег  и  вошел  во
дворец  через  боковой  вход,  как  вор,  чтобы  не  встретиться  с
прессой.
 —  Не  гипертрофируйте,  Марио,  душевных  переживаний,  —
неожиданно  властным  и  спокойным  голосом  прервал  его  Прези¬
дент.  —  Для  тех,  кто  пишет  историю,  частные  страдания  —
роскошь  непозволительная.
 —  ...Я  пришел  сюда,  —  генерал  продолжал  с  прежним  напо¬
ром,  —  чтобы  в  присутствии  моих  коллег  заявить  вам,  Прези¬
дент,  о  моей  отставке.
 Президент  был  готов  к  этому.
 —  Я  отвергаю  вашу  отставку,  генерал,  по  причинам  госу¬
дарственной  важности.
 Генерал  его  не  слышал.
 —  Вместе  со  мной  уходят  в  отставку  командующий  военно-
морским  флотом  и  командующий  корпусом  карабинеров.  Это
решение  окончательное  и  разумное.  Нами  руководят  именно  го¬
сударственные  интересы.  —  На  мгновение  очертания  скул  и  под¬
бородка  на  его  лице  смягчились,  и  по  щекам  рассыпались
морщины.  —  Я  не  могу  командовать  армией,  офицеры  которой
настроены  ко  мне  враждебно...  —  Он  не  дал  себя  прервать  и
продолжал,  чеканя  слова:  —По  армейской  иерархии  мой  пост
переходит  к  начальнику  штаба  сухопутных  войск  генералу  Пи¬
ну,  —  поклонился  в  его  сторону.  —  Это  верный  своему  солдат¬
скому  долгу  офицер...  Был  молчаливым  и  преданным  моим  по¬
376

мощником  в  последний  наш  год.  В  ближайшее  время  он  назовет
новых  командующих  родами  войск.
 —  Я  еще  не  сказал  своего  слова,  генерал,  —  нахмурился
Президент.  —  Кроме  солдатского  долга  и  чести,  есть  еще  граж¬
данский  долг  и  гражданская  честь!
 —  Да,  Президент,  —  Каталон  говорил,  как  загипнотизирован¬
ный,  слушая  одного.  —  Да,  Президент...  Командующий  ВВС
остается  на  своем  посту  и  будет  сотрудничать  с  новым  мини¬
стром  обороны...  Они  давние  друзья,  и,  будем  надеяться,  это  по¬
служит  единению  армии.  И  последнее.  Я  поставил  условие  гене¬
ралу  Пину,  —  Каталон  повернулся  всем  телом  к  смиренно  и
скромно  сидящему  в  кресле  новому  главнокомандующему.  —
Все  шесть  офицеров,  вручивших  мне  вчера  ультиматум  об  от¬
ставке  и  организовавших  провокацию  с  женщинами,  должны
быть  немедленно  уволены  из  армии.
 Пин  кивнул  головой:  «Да».
 —  Да,  —  сказал  он  и  снова  кивнул.
 Потом  повернулся  к  Президенту  и  хрипловатым  негромким
голосом  сказал:
 —  Вооруженные  силы  всегда  будут  верны  Конституции  и
Президенту.  Это  я  хотел  сказать,  заверяя  вас  в  своей  предан¬
ности,  перед  тем  как  вы  примете  решение.
 Президент  взглянул  на  Аугусто,  потом  на  кончики  своих
пальцев.
 —  Кого  вы  намечаете  на  посты  командующих?  —  спросил
Президент.  —  Или  вы  еще  не  решили?
 Вопрос  был  без  адреса,  не  то  еще  к  Каталону,  не  то  уже  к
Пину.  Ответил  Пин:
 —  Адмирала  Торибио,  нынешнего  командира  крейсера  «Неза¬
висимость»,  и  генерала  карабинеров  Мендосу.
 Президент  взглянул  в  серые  неподвижные  глаза  Пина.
 —  Мендосу?..  —  вспоминал,  показывая,  что  вспоминает.  «—
Знаю  полковника  Мендосу...
 —  Он  уже  генерал,  ваше  превосходительство,  —  сказал  Пин.
 В  этом  дворце  давно  уже  не  звучали  слова  «ваше  превосхо¬
дительство».  Три  года,  по  меньшей  мере.
 —  Полковник  Мендоса  отличился,  помнится,  при  подавлении
рабочей  стачки?..
 —  Да,  —  сказал  Пин.  —  Он  выполнял  приказ  Президента...
Вашего  предшественника.  Но  ведь  сейчас  мы  тоже  подавляем  за¬
бастовщиков?  Такова  суть  власти  и  таков  долг  солдата.
 —  Не  совсем,  —  сказал  Президент.
 Он  встал  из-за  стола  и  подошел  к  генералу  Каталону.
 —  Вы  пережили  тяжелую  ночь,  друг  мой?
 377

—  Из  двух  зол  я  выбрал  меньшее,  —  неожиданно  дрогнул
Каталон.
 —  Я  вам  сочувствую,  друг,  —  он  вторично  употребил  слово
«друг»,  не  внимая  ответу.
 Все  встали.
 —  Завтра  утром  официально  приведем  к  присяге  нового  ми¬
нистра  и  командующих  родами  войск,  —  сказал  Президент  и
протянул  руку  Каталону:  —Спасибо  тебе.
 Затем  протянул  руку  Пину,  и  тот  пожал  ее  горячее,  чем
можно  было  ожидать.
 —  Завтра  будет  большой  день,  —  сказал  Президент.
 Генералы  тоже  так  думали.  Но  Президент  неожиданно  изме¬
нил  ход  их  мыслей,  сказав;
 —  Я  имею  в  виду  завтрашний  марш-демонстрацию.  Я  наме¬
рен  завтра  объявить  о  нашей  решимости  выиграть  войну  с  внут¬
ренним  врагом.  Власть  должна  быть  сильна,  и  мы  ее  упрочим.
С  завтрашнего  дня  мы  берем  инициативу  в  свои  руки.  До  завтра,
друзья.
 Он  был  уверен  в  своей  силе  и  старался  это  подчеркнуть.
До  завтра!
 Швед  позвонил  из  бистро  «Баден-Баден».
 —  Орландо?  Я  уже  здесь.  Спускайтесь.
 —  Вы  со  своего  места  видите  двери  моего  дома?
 - 	Да.
 —  Никого  там  не  видно?
 — 	Как  будто  никого.  А  кого  вы  не  хотели  бы  видеть?
 —  Гномов.
 —  Что-о?
 —  Иду.
 Орландо  вышел  на  улицу  и  не  успел  сделать  двух  шагов,
как  послышался  вопль:
 —  Детоубийца!
 Из  подъезда,  из-за  мусорных  контейнеров,  как  стая  крыс,
появились  рото,  так  по-испански  называют  подростков-обор¬
ванцев.
 —  Детоубийца!  —  кричали  они.
 Отбиваться  от  них  было  бессмысленно.  Они  были  наглые
и  бескомпромиссные,  эти  люмпены,  дети  люмпенов,  которым  кто-
то  платил  за  их  усердный  труд.
 Люди  на  улице  стали  останавливаться  и  глядеть  на  шельмов¬
ской  танец  оборванцев,  которые  кружили  вокруг  Орландо,  хва¬
тая  его  за  полы  одежды,  повторяя  одно  и  то  же  слово:  «Убий¬
ца!»  Орландо  не  пробовал  спасаться  бегством,  что  было  бы
378

вполне  естественным  в  его  положении,  так  как  машина  шведа
стояла  в  ста  метрах  от  подъезда.  Ему  плевали  в  спину,  подстав¬
ляли  подножки,  а  он  шел  ровным  шагом  и  ловил  себя  на  мысли,
что  испытывает  неведомое  ему  до  сих  пор  удовлетворение.
 Метрах  в  десяти  от  «крошки»  шведа  он  даже  остановился
и  не  спеша  закурил.  Дверцы  машины  открылись,  он  сел,  осторож¬
но  захлопнул  дверцу,  достаточно  осторожно,  чтоб  не  прихлоп¬
нуть  нос  кому-нибудь  из  карликов,  тех,  что  лезли  за  ним  в  ма¬
шину.
 —  Преследование?  —  спросил  швед.
 —  Люмпены,  —  сказал  Орландо.  Только  тут  он  увидел,  что
на  заднем  сиденье  полулежит  Анна-Мария.  —  Люмпены  всегда
с  фашистами.  Ты  здесь?  —  это  он  спросил  Анну-Марию.
 Она  дотронулась  пальцами  до  его  лица.  Хотела  сказать,  что
она  здесь  из-за  него,  и  дотронулась  двумя  пальцами  до  его  лица,
до  его  губ:  «Милый».
 —  Нильсон  искал  тебя  в  Доме  песни,  и  я  поехала  с  ним.  Ты
не  рад?
 Он  был  рад.  По-своему  рад.
 — 	Мой  младший  брат  арестован.  Ты  знал  об  этом?
 — 	Да.  Он  что-то  сжег.
 —  Что  ему  будет?
 — 	Ничего.  К  сожалению,  ничего.  Нет  у  нас  карающей  руки,
и  за  это  мы  поплатимся.
 —  Ты  так  сожалеешь  об  этом?
 В  отъезжающую  машину  карлики  успели  угодить  гнилыми
фруктами,  и  по  заднему  стеклу  пошли  желтые  потеки.
 —  Хотите,  я  вас  угощу  настоящим  обедом?  —  спросил  Ниль¬
сон.  —  У  меня  появились  какие-то  деньги...
 — 	Да-да!  —  сказала  Анна-Мария.
 —  Нет-нет,  —  сказал  Орландо.
 Он  подвинулся  поближе  к  дверце  и  прислонил  голову  к
стеклу.  Ее  рука  на  какое-то  мгновение  повисла  в  воздухе,  по¬
том  упала  на  спинку  сиденья.
 —  Вы  хотели  меня  видеть,  Нильсон,  —  сказал  Орландо.  —
Появилась  какая-нибудь  завтрашняя  газета?
 —  Вы  в  самом  деле  не  голодны?
 —  Я  очень  голоден.  Я  слишком  голоден,  чтоб  есть  хороший
обед.  Что  нового  у  вас,  кроме  моей  жены?
 —  Дурак,  —  сказала  Анна-Мария  по-итальянски.  —  Дурак.
Швед  решил,  что  ему  лучше  не  вникать  в  чужие  отношения.
 —  Я  хотел  сегодня  улететь  в  Мексику,  но  мне  отсоветовали.
 —  Зря  не  полетели,  —  сказал  Орландо.  —  Хорошая  страна.
Хорошие  дешевые  обеды.
 37  £

—  Дурак,  —  Анна-Мария  закурила  «Кент»,  и  уже  первый
выдох  заполнил  кабину  голубым,  «дорогим»  дымом.
 —  Вчера  ночью  меня  предупредили,  чтобы  с  седьмого  по
одиннадцатое  число  я  никуда  не  уезжал  —  должно  произойти
что-то  важное  и  интересное.
 —  Это  ты  его  предупредила?  —  спросил  он  Анну-Марию.
 Она  не  ответила.  Крутила  на  пальце  кольцо  с  брильянтом  и
глядела  в  окно.
 —  Нет,  это  был  мужской  голос,  —  сказал  швед.  Он  стойко
вел  роль  человека,  не  понимающего  тонкостей.  —  Они  звонили
ночь  напролет  всем  западным  журналистам...  Это  я  вам  и  хотел
сказать.  —  Потом  он  вспомнил.  —  В  «Нью-Йорк  тайме»  за  поне¬
дельник  есть  заметка,  в  которой  говорится,  что  ЦРУ  заинтере¬
совано  в  свержении  вашего  Президента.
 —  Никогда  и  не  подумал  бы,  —  Орландо  хотелось  поскан¬
далить.  Выбить  макушкой  окно  в  дверцах  или  коленом  выда¬
вить  спидометр.
 —  Операция  по  свержению  вашего  Президента  названа  «Кен¬
тавр».  —  Швед  засмеялся.  —  Янки  умеют  назвать.
 —  Да.  Они  такие.  Остановите,  —  сказал  Орландо.  —  Остано¬
витесь.
 Когда  машина  встала,  слегка  ударившись  бампером  о  борт
тротуара,  он  сказал:
 —  Спасибо.  —  Повернулся  вполоборота  к  Анне-Марии  и
повторил  то  же  самое:  —  Спасибо.
 Она  смотрела  куда-то  в  сторону,  и  это  его  взбесило.
 Спокойно,  Орландо.  Когда  открыл  дверцу,  она  вдруг  крик¬
нула:
 —  Орландо!
 —  Я  тоже  кентавр,  —  ему  свело  веко  левого  глаза,  и  он
чуть  помедлил,  перед  тем  как  захлопнуть  дверцу.  —  До  встречи.
 Пошел  поперек  улицы  —  небритый,  злой,  голодный.
 Анна-Мария  выскочила  из  машины  и  закричала:
 —  Орландо!
 Она  видела,  что  он  ускорил  шаг,  и  побежала  за  ним.  Догна¬
ла  и  пошла  в  трех  шагах  позади  него.  Вспомнила,  что  оставила
в  машине  сумочку,  думала  о  том,  что  и  она  кентавр.  Почему  бы
и  нет?  Все  мы  кентавры.  Что  в  этом  плохого?  Ты  можешь  уку¬
сить  себя  за  локоть,  если  ты  недовольна  тем,  что  ты  есть,  но  из¬
менить  ты  можешь  только  одежду  или  вероисповедание.  «Ор¬
ландо!»
 Это  был  небольшой  дом,  отделанный  так,  как  принято  в  се¬
верной  провинции.  Напротив  дома  по  газону  ходили  куры.
 —  К  кому  вы?  —  спросил  стройный  худощавый  парень.
 380

—  К  компаньеро  Луису,  —  сказал  Орландо.
 —  Что  ему  сказать?  —  спросил  парень.  Это,  видимо,  был  ох¬
ранник.  Он  неумело  улыбнулся.  —  Моя  обязанность  сообщать,
кто  приходит  и  по  какому  делу.
 —  Орландо.  Детоубийца  Орландо.  Вдвоем.
 Он  имел  в  виду  Анну-Марию.
 Парень  вдруг  узнал  его  и  снова  улыбнулся.
 Гостиная  была  побелена.  Стоял  настоящий  деревенский  стол,
скамейки.  На  стенах  висели  шерстяные  ковры.
 Компаньеро  Луис,  секретарь  коммунистической  партии,  се¬
натор,  человек,  которого  боготворила  рабочая  молодежь  и  кресть¬
яне  Севера,  глядел  на  гостей  из-под  седых  длинных  бровей.  В  его
мягком  и  добром  взгляде  было  нечто  старомодное,  и  говорил  он
размеренно  и  спокойно.
 —  Коммунистическая  партия  сознает  приближение  катастро¬
фы.  Нас  больше  всего  страшит  то,  что  многое  стало  неуправляе¬
мо  и  мы  плывем  по  течению,  поддаемся  враждебным  веяниям.
Я  еще  до  своей  болезни  встречался  с  Президентом  и  высказал
свои  опасения.  Думаю,  что  он  понимает  ситуацию  не  хуже  ос¬
тальных,  но  преувеличивает  свою  собственную  роль  в  возможной
разрядке.  Трудности  наши  реальные,  и  выход  нужно  искать  ре¬
альный,  а  не  субъективный.  История  отрицает  авторитеты  так
же  безжалостно,  как  возносит  их  временами.  Вы  улыбнулись?  —
спросил  он  Анну-Марию.
 —  Да,  но  не  вашим  словам.  Я  никогда  вас  не  видела  вбли¬
зи.  Вы  так  спокойны.
 —  Я  немного  простудился  и  немного  постарел.  Такова  эта
весна.  —  Он  туже  закутался  в  серое  пончо.  —  Четверть  моей
жизни  прошла  в  тюрьмах.  Это  приучает  к  спокойствию.
 Орландо  выложил  на  стол  четыре  страницы,  вырванные  из
справочника  «Кто  есть  кто?».
 —  Загадка  разрешается  таким  образом,  —  сказал  Орландо.  —
Взгляните  на  эти  четыре  лица  и  четыре  биографии  —  это  новый
главнокомандующий  и  его  новые  помощники...  Пин  и  адмирал
Торибио  с  шестьдесят  пятого  по  семидесятый  год  служили  вместе
в  Вашингтоне.  Один  был  военным  атташе,  другой  военно-мор¬
ским.  Командующий  ВВС  —  друг  Пина  по  академии  в  Бразилии.
Мендоса  —  просто...  «детоубийца».  Понимаете,  почему  нужна  бы¬
ла  провокация  с  генералом  Каталоном?  Они  и  без  мятежа  берут
власть  в  свои  руки.
 Компаньеро  Луис  поднес  странички  к  глазам  и  с  каким-то
ироническим  прищуром  стал  их  разглядывать.
 —  Вы  должны  повлиять  на  Президента,  —  сказал  Орландо.  —
Только  вас  он  может  послушаться.  Нужно  повременить  с  новыми
381

назначениями.  Если  нельзя  избежать  самого  Пина,  ему  нужно
найти  других  командующих.  Тут  возможна  любая  игра.
 —  А  что  мы  знаем  про  других?  —  вопросом  ответил  Луис.
Положил  свою  руку  на  руку  Орландо  и  протяжно  закашлялся.
 —  Компаньеро,  —  сказал  Орландо.  —  Адмирал  Торибио  —
командир  крейсера  «Независимость»,  на  котором  в  прошлом  ме¬
сяце  умертвили  более  ста  коммунистов.
 Кашель  прекратился.  Компаньеро  Луис  понимающе  посмотрел
Орландо  в  глаза,  потом  стал  наливать  кофе  Анне-Марии.
 —  Я  попробую.  Но  не  в  собственное  оправдание  будет  ска¬
зано,  дирижерскую  палочку  он  держит  в  своих  руках  и  к  сво¬
им  президентским  правам  относится  очень  ревниво.
 Потом  сказал:
 — 	Спасибо,  что  зашли.  Как  ваша  жизнь,  Орландо?
 —  Отлично.
 Президенту  делали  инъекцию  магнезии.  Он  обнажил  руку  и
положил  ее  на  письменный  стол  локтем  вниз.  Доктор  Карлос  пе¬
ревязал  руку  ниже  плеча  красной  резиной  и  стал  наполнять
шприц.
 —  Это  болезненно?  —  спросил  Президент.
 —  Да,  доктор  Президент.
 —  Я  знаю,  что  магнезия  болезненна.  Но  знаю  теоретически.
Никогда  не  испытывал.
 — 	Испытаем,  —  сказал  доктор.
 Президент  услышал  за  дверью  взбудораженный  голос  Анге¬
лики.
 —  Что  там,  Ангелика?  —  крикнул  он.
 Двери  прикрыли.
 Ангелика  была  красная  от  возмущения.
 —  Орландо,  замолчите!  —  кричала  она  в  трубку.  —  Вы  не
имеете  права  так  разговаривать  со  мной.  Вы  пользуетесь  нашей
любовью  к  вам...  Нет,  теперь  послушайте  меня.  Вы  еще  не  пре¬
зидент,  и  не  вы  распоряжаетесь...  Нет,  вы  не  придете  сюда.  ОН
неважно  себя  чувствует,  и  я  не  позволю...
 Орландо  там,  в  прихожей  компаньеро  Луиса,  скороговоркой
бормотал:
 —  Следующие  четыре  дня  могут  быть  решающими.  У  меня
есть  тревожные  сведения...  Пусть  Каталон  останется  на  своем
посту  хоть  месяц...  Потеряли  флот,  теряем  армию...  Мы  отсту¬
паем  ежедневно,  уже  не  зная,  кто  друг,  кто  враг...  Медлитель¬
ность  Отца  передается  всем,  как  эстафета...  Как  и  его  красноре¬
чие...
 382

—  Вы  не  смеете  так  говорить!..
 Президент  держал  трубку  параллельного  аппарата  и  подслу¬
шивал.
 Услышал  голос  Ангелики:
 —  Орландо,  вы  озлоблены  из-за  истории,  которая  на  вас  обру¬
шилась...  и  из-за  вашей  личной  неустроенности...  Я  согласна  с
вами  поговорить  и  кое-что  вам  посоветовать...
 Орландо  положил  трубку.
 Президент  повернулся  к  столу,  и  врач  заново  затянул  рези¬
новый  шланг.  Президент  с  безразличным  взглядом  следил,  как
игла  входит  в  вену.  Чувствовал,  как  густая  жидкость  расходится
по  телу.  Появилась  боль,  и  он  успокоился.
 Врач  сказал:
 —  Доктор  Президент,  если  бы  мне  пришлось  сызнова  начи¬
нать  жизнь,  я  выбрал  бы  ремесло  священника.  Клянусь,  душа
больше  ищет  целителя,  нежели  тело.
 —  Нуждается,  —  поправил  Президент.
 —  Ищет,  —  настаивал  маленький  Карлос.  —  Искать  —  это
нуждаться  сознательно.  Есть  у  вас  священник?
 —  Моя  совесть  —  мой  священник,  —  сказал  Президент.  —
И  история.
 Боль  усиливалась,  и  Президент  невольно  застонал.  Чтоб  от¬
влечься,  глядел  на  фотографии  на  стенах.  Счастливая  послевы-
борная  победная  пора.  Дети,  горняки  в  шлемах  и  он  сам  в
шлеме.  Он  и  Фидель  Кастро  на  трибуне  стадиона,  он  и  Хо  Ши
Мин  среди  девушек-солдаток.  Москва,  Георгиевский  зал.  Ма¬
ленький  Чичо  —  это  он  сам,  шести  лет,  в  белом  воротничке.
Спросил:
 —  Кто  был?  Кто  звонил?
 Ангелика  сказала:
 — 	Один...  Один  знакомый,  —  помедлила.  —  Я  была  непро¬
стительно  не  права,  я  сказала  ему  глупость,  гадость.  Я  это  ула¬
жу  сама,  Чичо.  Почему  ты  так  смотришь?  Мне  показалось,  что
он  оскорбляет  тебя,  и  я  вспыхнула.
 Он  поцеловал  ее  в  губы  и  сказал:
 —  Я  рад,  что  ты  вспыхнула.  А  этого  «одного  знакомого»  при¬
гласи  к  нам  позавтракать.  Завтра  у  нас  бешеный  день.  Пригласи
его  послезавтра  ПОЗАВТРАКАТЬ.  —  Повеселел  и  перестал  ду¬
мать  о  боли.  Господи!
 — 	Откуда  у  тебя  взялась  водка?
 —  Она  всегда  здесь.  Миллион  лет.
 —  Не  пей,  Орландо,  —  сказала  Анна-Мария.
 383

—  Разве  я  пью?  Она  здесь  миллион  лет,  и  я  ее  не  тронул.
 —  Сегодня  не  надо,  —  попросила  она.
 —  Не  буду.
 —  Тебе  хорошо  со  мной?
 —  Я  не  знал  никого,  кроме  тебя,  и  не  могу  сравнивать.
 —  Ты  сейчас  красиво  соврал.  В  любви,  наверное,  это  главное.
 —  Главное  —  это  самообман,  —  сказал  он.  —  Не  ложь,
а  самообман.
 —  Не  слышу  тебя,  —  сказала  она.  —  Будь  так.  Будь  так,  —
повторила  она.  —  Хочу  запомнить  тебя...  Как  скульптуру  запо¬
минают...  Или  запах...  Или  цвет  залива.
 —  Я  люблю  твой  запах,  —  сказал  он.
 —  Это  Диор.
 —  Наплевать.  Говорю  —  ТВОЙ  ЗАПАХ.
 —  Ты  говоришь  правду?
 —  Нет.
 —  Скажи  «да».
 — 	Да.
 —  Правда?
 — 	Нет.
 —  Я  дура.
 —  Я  знаю.  Помолчи.
 Потом  он  сказал:
 —  Я  давно  не  был  с  тобой...  Таким  свободным.  С  тех  пор.
С  начала...
 —  Правда?
 Он  снова  поцеловал  ее.  Затрещал  телефон,  и  Анна-Мария
сказала:
 —  Не  надо.  Пусть  думают,  что  мы  умерли.  Что  нас  нету.  Что
похоже  на  правду.
 Они  ждали,  но  кто-то  не  унимался,  и  она  сама  попросила:
 —  Господи,  успокой  его...  или  ее.
 Орландо  поднял  трубку.
 —  Алло?  Да...  Что?
 Говорил  швед  Нильсон:
 — 	Прости,  старина,  Анна-Мария  у  тебя?
 У  Орландо  пересохло  во  рту.
 —  Слушайте,  Нильсон,  вы  наглец.  Разве  она  должна  была
спросить  вашего  разрешения  перед  тем,  как  прийти  ко  мне?
 Швед  Нильсон  был  пьян  и  не  сразу  уловил  иронию.  Одной
рукой  он  подпирал  стену  гостиничного  номера.
 —  Нет-нет,—  сказал  он.—  Не  обязательно.  Она  оставила  у  ме¬
ня  в  машине  свою  сумочку...
 384

—  Это  не  предлог  звонить  в  три  часа  ночи,  старый  друг,—
кричал  в  трубку  Орландо.
 — 	Ты  прав,  старик.  Ты  извини,  но  в  сумке  билет  на  самолет,
АЛИТАЛИЯ,  на  Рим,  на  завтра.  На  послезавтра?  Я  пьян,  прос¬
ти...  Я  подумал,  что  на  завтра,  что  она  не  помнит,  где  оставила
сумочку...  В  самолете  —  такая  штучка,  понял,  старик?  Она  уле¬
тает  в  Италию.
 —  Прости.  Понял.  Спасибо.  До  завтра.  Ты  большой  молодец.
Я  понял.  Всего  тебе  хорошего...
 —  Перестань,—  сказала  Анна-Мария.—  Кто  там  страдает  бес¬
сонницей?  Оставь  его.
 Орландо  в  темноте  нащупывал  рычаг,  чтоб  положить  трубку.
 —  Иди  ко  мне,—  позвала  она.
 Он  налил  в  стакан  виноградную  водку.
 —  Не  пей,—  попросила  она.—  Я  хочу,  чтоб  ты  был  трезвым
и  видел  меня.
 Он  выпил.
 —  Я  сказала:  не  пей.
 —  Я  подумал,  ты  сказала  не  то,  что  думаешь,  дорогая.  Ведь
бывает,  что  ты  не  думаешь,  что  говоришь,  и  говоришь,  что  не
думаешь.  Ведь  бывает,  что  ты  женщина?!
 — 	Дурак,—  сказала  она  по-итальянски.—  Иди  ко  мне.
 Он  закурил  и  сел  на  кровать.  Когда  он  затягивался,  она  виде¬
ла  его  глаза.
 —  У  тебя  безумные  глаза.
 — 	Глаза  детоубийцы,—  сказал  он.
 —  Перестань.  Ты  хоть  изредка  не  думай  о  себе.
 —  Да,  сеньора...  какая  твоя  фамилия  по  мужу?
 —  Анна-Мария...  Иногда  мне  кажется,  что  ты  Анна,  иногда  —
что  Мария.  Кто  ты?
 — 	Ты  напился.  Я  так  этого  не  хотела.
 —  Скажи,  Анна  и  Мария,  если  б  тогда,  два  года  тому  назад,
твой  муж  не  застал  нас  вдвоем  на  вашей  вилле  и  не  бежал  так
СКОРОПОСТИЖНО,  бросив  нас,  в  Италию,  мы  с  тобой,  наверное,
и  не  были  бы  вместе?  У-мм?
 —  Ум-м?
 — 	Иди  ко  мне.
 Он  потушил  сигарету  и  осторожно  уткнулся  в  подушку.
 —  Ты  любишь  меня?  —  спросила  она.
 — 	Да.
 —  Да.  Господи,  как  мне  хорошо  с  тобой.  Дорогой  мой,  един¬
ственный,  желанный...  человек  мой...  Что  это?  Ты  плачешь?
 — 	Это  водка  выходит.  Не  иначе.  Поцелуй.
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 385

В  ночном  городе  шла  перестрелка.  «Не  хочу  жить.  Не  хочу
жить.  Не  хочу  жить».  Когда  она  встала,  он  не  слышал.  Одева¬
лась  она  на  кухне.  Он  проснулся  от  запаха  сигаретного  дыма.
Слышал,  как  она  надела  юбку,  потом  блузу.  Слышал,  как  села,
чтоб  надеть  ботинок.  Один,  потом  второй.  Знал  эти  звуки,  как
молитву.  Всегда  его  удивляло  постоянство  очередности  этих  ше¬
лестов  и  стуков  и  скрежетов  «молний».  Зазвенел  телефон,  но  это
прошло  мимо  его  сознания.
 Анна-Мария  вздрогнула,  думала,  он  встанет,  заговорит,  но  там,
в  комнате,  было  тихо  по-прежнему.  Он  приучает  себя  к  тому,  что
ее  нет?  Или  он  врал  и  она  ему  ничто?  На  кухонном  столе,  как
пасьянс,  были  разложены  выдранные  страницы  из  «Кто  есть
кто?».  Люди  в  военной  форме  выстроены  в  строгую  пирамиду,  во
главе  которой  стоит  Пин.  Анна-Мария  написала  три-четыре  сло¬
ва  на  листе  бумаги,  но  тотчас  скомкала  и  бросила  в  угол.  Снова
написала  и  снова  скомкала.  Потом  ушла,  тихо  закрыв  за  собой
дверь.  Прости  меня,  найдешь  женщину  лучше  меня,  моложе,  бо¬
лее...  Что  более?..  Орландо,  милый  мой!
 В  президентском  дворце  царило  возбуждение.  Парни  из  груп¬
пы  «друзей  Президента»  расставляли  в  Красном  салоне  телевизо¬
ры.  По  радио  передавали  песни  сопротивления.
 Скажи,  девушка,  почему  ты  такая  грустная,
хотя  ты  так  красива  и  так  молода...
 Потому,  чужестранец,  что  я  голодна,  как  мышь  в  пустыне...
 Е  приемную  вошел  министр  внутренних  дел  Боа,  и  Юлия  от¬
крыла  ему  дверь  в  кабинет.
 —  С  праздником,—  шепнула  она.
 Президент  разговаривал  с  компаньеро  Луисом.  Увидев  Боа,
они  оба  раскрыли  объятия.
 —  Не  помешаю?  —  спросил  Боа,  обнимая  Президента.
 Немного  в  стороне  стояли  Андрес  и  Аугусто.  Аугусто  надел
наушники  и  подключился  к  пульту.  Отсюда  шла  связь  с  конт¬
рольными  пунктами  марша,  разбросанными  по  всему  городу  и
округу.
 — 	Когда  присяга?  —  спросил  Боа.
 Президент  и  компаньеро  Луис  переглянулись.
 — 	Компаньеро  Луис  предлагает  повременить  с  присягой,—
сказал  Президент.
 —  Вряд  ли  эго  удастся,—  сказал  Боа.—  Военные  радиостан¬
386

ции  уже  вчера  передали  сообщение,  что  генерал  Пин  и  новые
командующие  приступили  к  своим  обязанностям.
 —  Они  не  имели  права  приступать  или  не  приступать  без  при¬
сяги  и  моего  приказа,—  сказал  Президент.
 —  Вы  сами  вчера  заговорили  о  присяге,—  напомнил  Боа.—
К  слову,  хорошие  известия:  ночью  карабинеры  разгромили  лагерь
фашистов  у  Конкона.
 — 	Не  верю  приносящим  хорошие  известия,—  сказал  компань-
еро  Луис  и  взял  Боа  под  руку.—  Я  шучу.—  Закашлялся.
 Вошел  генерал  Пин  и  щелкнул  каблуками.  Президент  пошел
ему  навстречу.
 —  Мой  Президент,—  сказал  генерал  Пин,—  мы  не  опоздали?
На  улицах  столько  народу,  еле  можно  пробраться.
 В  открытые  двери  вошли  адмирал  Торибио  и  генералы.
 —  Нет-нет,  вы  даже  несколько  рановато,—  сказал  Президент,
здороваясь  с  каждым.—  Мы  решили  с  присягой  повременить.
 Генерал  Пин  не  понял  формулировку  «повременить»  или  пред¬
почел  ее  не  расслышать.
 Люди  все  прибывали,  и  в  кабинете  стало  тесно.  Клубился  дым.
Аугусто  приподнял  наушники  и  объявил:
 — 	Марш  начался.
 —  Прошу  всех  в  Красный  салон,  —  Президент  поднял  ру¬
ку.  —  Дела  потом.
 Демонстранты  двигались  четырьмя  колоннами.  Первыми  пош¬
ли  студенты  и  текстильщики.  ЕДИНСТВО.  ПРЕЗИДЕНТ.  ПОБЕДА.
Над  марширующими  колыхались  флаги  с  серпом  и  молотом,  мно¬
гие  несли  портреты  Президента  и  компаньеро  Луиса.  Президент
сперва  сосредоточился  на  шести  экранах,  но  вскоре  стал  погля¬
дывать  на  присутствующих  в  зале.  Генерал  Пин  один  раз  уловил
его  взгляд  и  одобрительно,  может  быть,  даже  удивленно-востор¬
женно  развел  руками.
 По  бульварам  шествовали  горняки  и  крестьяне  кооперативов,
а  текстильщики  уже  вышли  на  Провиденсию.  Колонны  станови¬
лись  все  гуще,  чеканные  шаги  марширующих  и  возгласы  «Ре-фе-
рен-дум!»  затопили  город.
 Президент  закрыл  глаза.  Губы  его  слегка  шевелились,  и  лишь
Аугусто,  следивший  за  ним  неотступно,  понял,  что  Отец  уже  го¬
товится  к  речи.
 Орландо  и  Нильсон  стояли  на  перекрестке  Эстадо  и  Аугусти-
нас.  Отсюда  были  видны  оба  потока  марша.
 —  У  Президента  сегодня  большой  день,—  сказал  Нильсон.—
Он  положил  оппозицию  на  лопатки.  Всех.  И  парламент  тоже.
 —  Ре-фе-рен-дум!  —  скандировали  марширующие.
 25* 	387

На  тротуарах  кипела  своя  жизнь.  К  Нильсону  и  Орландо  по¬
дошли  двое  молодых  людей  и  подсунули  им  конторскую  книгу.
 —  Сеньоры,  мы  собираем  подписи  под  требованием,  чтобы
Президент  ушел  в  отставку,—  сказал  один  из  них  холеным  го¬
лосом.
 —  В  отставку  или  к  черту!  —  нервно  воскликнул  другой.
 —  В  отставку,—  с  достоинством  поправил  его  первый.—  Под¬
пишите,  сеньоры,  если  вы  тоже  так  считаете...  И  пусть  он  ка¬
тится...
 Голос  его  был  еле  слышен  в  рокоте  идущей  толпы.
 —  И  вы  не  боитесь  в  такой  день  выступать  против  Президен¬
та?  —  спросил  Нильсон.
 Парни  поняли  и  захохотали.
 —  Я  иностранец,  я  не  могу  подписывать  эти  бумаги,  это
ваши  дела,  —  сказал  Нильсон.
 —  Ты  иностранец?  И  ты?  —  Парень  взглянул  на  Орландо.  —
Вот  таких-то  мы  прирежем  в  первый  же  день!  Всех  иностранцев
и  кубинцев!
 Он  говорил.  Он  кричал,  этот  парень  с  холеным  голосом,  а
мимо  шли  толпы  демонстрантов  —  тысяча  за  тысячей.  В  сме¬
лости  ему  нельзя  было  отказать.  «Прирежем!»  Кто  прирежет?!
 Нильсон  выругался  по-шведски  и  похлопал  Орландо  по
плечу.
 —  Все  впереди,  —  сказал  он.  —  Да!  Анна-Мария  приходила
сегодня  утром  за  сумочкой.  Она,  оказывается,  сама  вспомнила
о  билете  и  очень  удивилась,  когда  я  сказал,  что  это  я  звонил
тебе  ночью  и  что  ты  знаешь  про  билет  на  Рим...  Она  не  знала,
что  я  звонил  ночью?  Она  едет  разводиться?
 —  Да-да,  —  сказал  Орландо.  —  Скорее  всего  разводиться.
 Студенты  пели  песню  «Команданте  Че  Гевара».  С  балконов
и  из  окон  летели  листовки.  Демонстранты  ловили  их  и,  не  чи¬
тая,  рвали  на  куски  и  бросали  под  ноги.
 —  Хотите,  —  предложил  Нильсон,  —  я  угощу  настоящим
обедом?
 —  Хочу,  —  сказал  Орландо.
 Аугусто  раскрыл  двери  на  балкон,  и  то,  что  было  изображе¬
нием  на  экране,  стало  подлинной,  осязаемой  реальностью.
 —  Социа-лизм  —  Пре-зи-дент  —  Социа-лизм!..
 Президент  встал  со  стула  и  торжественно  показал  на  бал¬
кон,  под  которым  бушевала  еще  невидимая  толпа.
 —  Членов  Совета  министров  и  генералов  прошу  за  мной  на
балкон!
 388

Аугусто,  оставшийся  у  пульта,  видел  одновременно  ЕГО  спи¬
ну  на  балконе  и  ЕГО  лицо  на  телеэкране.  Десятки  тысяч  людей
на  площади  вскинули  руки  вверх.  Цветы,  лица,  портреты.
 —  Мы  с  то  бой...
 Добрую  минуту  Президент  стоял  молча,  вкушая  волнующую
сладость  триумфа,  торжества  и  борьбы.
 Адмирал  Торибио  за  спинами  неизвестных  ему  людей  в  граж¬
данском  мучительно  кривил  рот  в  улыбке,  казалось,  он  держит
под  языком  ломтик  лимона.  Повернулся  к  командующему  ВВС
и  сказал:
 —  Такое  чувство,  что  я  у  столба  позора.
 Слова  его  утонули  в  громе  аплодисментов,  и  смысл  их  мож¬
но  было  определить  скорее  по  интонации,  но  командующий  ВВС
испугался  и  отвернулся  от  него.
 —  Я  ухожу  отсюда,  —  уже  громче  сказал  адмирал,  и  гене¬
рал  Пин  бросил  в  его  сторону  укоряющий  и  молящий  взгляд.
 Президент  поднял  руку  и  нагнулся  к  микрофону.
 —  Друзья,  товарищи,  соотечественники!  Я,  наверное,  очень
медлительный  по  натуре  человек,  и  эта  моя  медлительность
передается  другим.  Мы  не  успели  вовремя  среагировать  и  про¬
пустили  момент,  когда  реакция  начала  открытую  войну  против
законного  правительства  и  трудового  народа.  Однако  пришел  час
наверстать  упущенное.  Мы  честно  и  недвусмысленно  заявляем,
что  не  отступим  от  своей  доктрины  и  будем  бороться  до  конца
за  новое,  справедливое,  социалистическое  общество,  которое  на¬
чали  строить.  Всем  известно  о  войне,  которую  мне  приходится
вести  вот  уже  три  года  с  нашим  собственным  парламентом,  ко¬
торый  бойкотирует  всякий  социальный  закон  и  стал  оружием
в  руках  буржуазии.  В  самые  ближайшие  дни  я  обнародую  при¬
зыв  к  всенародному  референдуму  по  вопросу  об  ограничении
прав  парламента!..
 Загремели  возгласы:
 —  Ре-фе-рен-дум.  ДА!
 —  Мы  переживаем  трудное  время  борьбы  и  лишений.
Я  должен  признаться,  моей  ошибкой  и  ошибкой  всех  руководя¬
щих  товарищей  было  то,  что  мы  не  сумели  разъяснить  рабо¬
чим,  что  социальная  революция  означает  не  только  достижения,
но  и  трудности.  Мы  не  сумели  объяснить,  что  наша  собствен¬
ная  буржуазия  и  мировой  империализм  без  яростной,  беспощад¬
ной  борьбы  не  откажутся  от  своих  утерянных  привилегий.
Буржуазия  перешла  к  открытому  фашистскому  террору.  Она  не
останавливается  ни  перед  чем.  Ее  может  задержать  только  сила
народа.  Как  ваш  товарищ  и  Президент  я  говорю  вам,  мои  сооте¬
389

чественники:  мы  должны  сохранить  холодный  ум  и  горячее
сердце.  Нам  необходимо  единство,  чтобы  найти  выход  из  со¬
здавшегося  положения.  Нам  необходимо  время,  чтобы  преодо¬
леть  наши  трудности.  Нам  необходима  борьба,  чтобы  облегчить
жизнь  миллионам  людей.  Нам  необходима  вера,  чтобы  быть
достойными  нашей  грядущей  победы!..
 —  ПОБЕДА!  ПО  БЕ  ДА!  ПО-БЕ...
 Президент  отвернулся  от  микрофона  и,  вытирая  губы  плат¬
ком,  вполголоса  сказал  стоящему  рядом  компаньеро  Луису:
 —  Луис,  ты  помолодел  на  глазах  лет  на  десять!  Клянусь.
Я,  наверно,  тоже?  Нет?
 Поднял  руку,  останавливая  народ.
 — 	Женщины  и  мужчины!  Рабочие,  студенты  и  крестьяне!
Я  С  ВАМИ  ДО  КОНЦА!
 Ангелика  ему  сразу  позвонила  и  поздравила.
 —  Хорошо  говорил.  Убедительно.  Без  выспренности.  Спасибо
тебе.  —  Неожиданно  вспомнила:  —  Я  была  в  больнице  у  твоей
сестры!  Чудо!  Ей  стало  лучше,  как  ты  и  предполагал.
 —  Я  предполагал,  что  она  умрет,  —  возразил  он.  —  Я  рад
своей  ошибке.
 —  Ты  возвращаешься?
 —  Да,  —  сказал  он.  —  Только  сейчас  я  приведу  к  присяге
генералов.  («Чичо!»)  Непременно.  Пока  они  под  впечатлением,
лучшего  момента  не  дождаться.
 Присутствующие  стоя  наблюдали  за  церемонией  присяги.
 —  Я,  Клаудио  Пин...
 —  Я,  Клаудио  Пин...
 — 	...клянусь  быть  верным  букве  и  духу  Конституции...
 — 	...клянусь  быть  верным...
 — 	служить  правдой  и  верой  Республике  и  ее  законному
Президенту...
 — 	...служить...  ее  законному  Президенту...
 На  улицах  еще  продолжалось  торжество  и  звучали  жгучие,
щемящие  песни.
 Генерал  Пин  приложился  щекой  к  щеке  Президента.
 —  Я  Хосе  Торибио...
 —  Я  Хосе  Торибио...
 — 	...клянусь  быть  верным...
 — 	...клянусь...
 390

В  рабочем  квартале  пришельцы  из  горных  районов  танцева¬
ли  «кареока».  Ритмические  спиралевидные  движения  танцую¬
щих  создавали  впечатление  воздушной  пирамиды.  Нильсон  и
Орландо,  уже  изрядно  подвыпившие,  похлопывали  в  ладоши.
 Генерал  карабинеров  приложился  к  щеке  Президента,  и  оба
вытерли  платками  губы.
 —  Я  Сэсар  Мендоса...
 —  Я  Сэсар  Мен...
 —  Клянусь  быть  верным...
 —  Я  Сэсар  Мендоса,  —  повторил  тот  и  сам  удивился  после¬
довавшей  паузе.  —  Клянусь...
 —  ...быть  верным  букве  и  духу  Конституции...
 Сэсар  Мендоса  обнял  Президента.  Это  явно  нарушало  нор¬
мы  мужского  и  официального  общения,  но  присутствующие  не
осудили  его  за  это  и  дружно  зааплодировали.
 Орландо  вошел  в  квартиру  и  впервые  не  окликнул  вслух  ту,
которую  всегда  ждал  и  не  дожидался.  Открыл  холодильник,
глотнул  прямо  из  горлышка  водки  и  упал  в  постель  не  разде¬
ваясь.  На  мгновение  увидел  насильников  в  капроновых  масках
и  белое  девичье  тело.  Потом  все  исчезло,  и  разбудил  его  звонок
телефона.
 —  Орландо?
 —  Какого  черта?  —  разозлился  он  спросонья.
 После  паузы  женский  голос  сказал:
 —  Орландо,  это  говорит  Ангелика.  Вы  спите?..
 —  Да,  да,  —  он  пытался  сообразить,  почему  именно  Анге¬
лика.
 —  Орландо,  уже  утро.  Мы  уже  сидим  с  Президентом  за  сто¬
лом.  Вы  забыли?  Я  приглашала  вас  на  завтрак.
 —  Наверное,  забыл,  —  удивился  он.  —  Я  не  помню.
 —  Может  быть,  мы  встретимся  завтра?  —  сказала  Ангелика.
 —  Может  быть.  Я  запишу  на  стене.  Завтра.
 —  До  свидания,  —  сказала  Ангелика.
 —  Завтра,  —  сказал  он  и  положил  трубку.  —  Завтра,
Ангелика.
 Запомнил  и  уснул.
 Потом  его  разбудила  хозяйка  дома.  Она  позвонила  в  дверь.
Постучала.  Снова  позвонила.
 —  Это  я,  Орландо.  Сеньора  Хименес.  Я  знаю,  что  вы  дома.
Уже  обеденная  пора,  и  нечего  притворяться  спящим.  Я  пришла
391

сказать  вам,  что  для  вас  в  моем  доме  больше  места  нет.  Слы
шите?  Меня  замучили  угрозами.  Вам  придется  съехать  в  какое-
нибудь  другое  место.  Я  завтра  вручу  вам  официальное
извещение.
 Орландо  закурил.  Потом  встал  и  придвинул  к  двери  шкаф.
Лег  и  бросил  незатушенную  сигарету  на  пол.  За  стеной  или  над
потолком  играли  песню.  Ему  показалось,  что  он  знает  эту  пес¬
ню.  Может  быть,  это  одна  из  тех,  что  записывала  Анна-Мария.
Потом  ему  стало  все  равно.
 Был  вечер,  когда  позвонил  Нильсон.
 —  Как  себя  чувствуешь?  Я  препаршивейше.  Хочешь,  я  уго¬
щу  тебя  настоящим  ужином?
 —  Нет,  —  сказал  с  трудом  Орландо.  —  Нужно  сделать
перерыв.  Завтра.  Нельзя  есть  все  время...  есть  и  есть...  Завтра.
Или  послезавтра.
 Зажег  свет.  Отнес  телефон  в  кухню  и  запер  в  холодильник.
Взглянул  в  окно.  Улицы  были  пустынны.  Владельцы  магазинов
бастовали,  и  решетки  над  неосвещенными  витринами  не  подни¬
мались  уже  месяц.  Не  ходили  автобусы.  Кто-то  привез  какой-то
груз  на  велосипеде.  Кто-то.
 —  Завтра  пойдем  к  сестре.  В  больницу,  —  сказал  Пре¬
зидент.
 Она  кивнула  головой.
 —  Необходимо  съездить  на  текстильную  фабрику.  Там  вся¬
кие  конфликты  между  профсоюзами.  Там  в  основном  женщины.
Ты  поедешь  со  мной?
 Она  кивнула:
 —  Обязательно.  —  И  напомнила:  —  Ты  им  обещал  льготы
по  беременности.  Они  будут  спрашивать.  Ты  должен  быть  готов
к  ответу.
 —  Не  время,—  сказал  он.—  Они  должны  понять.  Они  пой¬
мут,  не  время...
 Она  кивнула:  «Да.  Может  быть».
 —  Ты  поедешь  в  Мексику?
 —  Позже,—  ответила  она.—  Как-нибудь  позже...
 —  Почему?  Как  раз  сейчас  и  поезжай.
 Вошел  Эрнесто,  дежурный  офицер  из  группы  охраны.  Он
обычно  работал  на  связи.
 —  Компаньеро  Президент,  Фигероа  из  Бюро  по  расследова¬
нию  сообщает:  получены  сведения,  что  флот  прервал  маневры
и  сегодня  в  полдень  из  открытого  моря  вернулся  в  порт.  Выво¬
дов  он  не  делает.  Это  только  информация.  Он  третий  офицер  по
чину  в  контрразведке.
 392

—  Запросим  морского  атташе,—  сказал  Президент  и  сосре¬
доточился,  чтоб  забыть,  что  слышал.  Его  вернул  в  реальность
голос  Ангелики:
 —  Чичо!
 Пришли  Аугусто  и  Хуан  Маркес,  его  политический  советник.
 —  Будем  работать?  —  спросил  Маркес.
 —  Если  у  вас  есть  силы,—  улыбнулся  Президент.
 Ангелика  предложила  английский  чай,  и  все  дружно  воск¬
ликнули:
 —  О-о!
 Часы  показывали  одиннадцать.
 Президент  начал  без  вступлений:
 —  Подумаем  о  референдуме.  Если  мы  обкорнаем  права  пар¬
ламента  как  следует,  нас  обвинят  в  стремлении  к  диктатуре...
Если  мы  не  воспользуемся  референдумом  и  остановимся  на  полу¬
мерах,  нам  конец.  Диктатуру  установят  они.  Совесть  —  это  чу¬
довищная  вещь,  угм?
 —  Вы  сегодня  правильно  сказали,—  раскатисто  начал  Мар¬
кес.—  «Мы  проморгали  наш  час  и  дали  буржуазии  возможность
контригры...»
 —  Я  сказал?  Не  слушайте,  что  я  говорю  в  дни  фиесты...  Мы
в  кольце!  Мы  окружены  чужим  парламентом,  чужихм  судом,  чу¬
жими  специалистами,  чужой  армией  и  полицией...  Я  НЕ  МЕД¬
ЛИТЕЛЬНЫЙ...  Я  знающий  наши  ограниченные  возможности.  И
только.
 Губы  его  были  обветрены,  и  он  облизывал  их  кончиком  язы¬
ка.  Лицо  стало  жестоким,  Аугусто  подумал  —  двухмерным.
 —  Много  приходится  прикидываться  и  прибедняться.  Это  от¬
вратительно.  Иногда  сам  начинаешь  смотреть  на  себя  как  на  ма¬
рионетку...  Власть,  которая  не  опирается  на  силу,  гибнет.  Вся¬
кая  власть.  Даже  самая  просвещенная...  Мы  не  проморгали  сво¬
его  часа,  Маркес.  Мы  не  сумели  им  как  следует  воспользоваться.
 Ангелика  развела  руками.
 —  Чичо?!
 —  Я  Чичо...  Что  Чичо?
 Потом  он  улыбнулся  в  сторону  Аугусто.
 —  Аугусто,  какие  у  нас  прецеденты  референдумов?
 В  международном  аэропорту  в  этот  час  было  безлюдно.  На
электрическом  табло  горела  единственная  надпись:  АЛИТАЛИЯ.
 Слуга  Хуан  и  братец  Сэсар  хлопотали  с  чемоданами.  Мама
занималась  билетами.  Анна-Мария  курила  в  телефонной  будке.
Терпеливо,  в  сотый  раз  она  набирала  номер,  не  подозревая,  что
393

попадает  в  холодильник.  Телефон  мстил  ей,  она  знала,  что  он
мстит  ей  за  прошлое.  «Орландо!»
 Холодильник  был  открыт.  Когда  телефон  затрещал,  Орландо
пил  водку.  Отпив  глотка  два,  он  поставил  бутыль  рядом  с  теле¬
фонным  аппаратом  и  захлопнул  дверцу  холодильника,  прищемив
шнур.  Звук  стал  далекий  и  обрывистый.  «И  холодный,—  отметил
воспаленный  мозг.—  Телефон  должен  оставаться  холодным.  Это
как  пепси.  Будь  проклят!»
 АЛИТАЛИЯ.  Буэнос-Айрес  —  Рим.
 Они  поднялись  по  трапу,  и  у  двери  в  самолет  Анна-Мария
пропустила  вперед  мать.  Захлопнулась  металлическая  ловушка,
ц  лестница  укатила  прочь.
 В  салоне  первого  класса  было  прохладно  и  пусто.  Анна-Ма¬
рия  села  впереди,  отдельно  от  родственников,  отдельно  от  свое¬
го  прошлого,  и  пристегнула  себя  к  креслу.  Самолет  начал  подни¬
маться.  В  первом  ряду,  кроме  нее,  сидел  джентльмен  в  сером
клетчатом  костюме.  Он  смотрел  в  окошко,  и  Анна-Мария  сперва
заметила  только  его  седой  затылок,  но,  когда  принесли  сок,
мужчина  повернулся  к  проходу,  и  их  руки  почти  встретились
у  подноса.
 —  Генерал  Каталон?  —  воскликнула  Анна-Мария.  Он  был
старым  другом  их  дома  еще  при  жизни  отца.—  Каталон?
 —  Анна-Мария?  —  не  сразу  отозвался  Каталон,  который  рас¬
считывал,  что  гражданский  костюм  и  черные  очки  хотя  бы  час¬
тично  скрывают  его  облик.—  Вы  одна?
 —  Там  мама  и  брат,—  она  пальцем  неопределенно  показала
на  задние  сиденья.—  Вы  хотите  поздороваться?
 —  Нет,  нет!  Пусть!  —  сказал  он,  доставая  плед.—  Не  будем
мешать.  Поспим.—  И  отвернулся  к  окну.
 Разговор  был  окончен.
 В  библиотеку  без  стука  вошел  Эрнесто  и  подождал,  пока  на
него  обратят  внимание.
 —  Да,  Эрнесто,—  сказал  Президент.
 —  Звонок  из  Сан-Фелипе.  Неизвестный  сообщает,  что  в  сто¬
рону  столицы  передвигаются  войска  южного  округа.
 —  Соедини  с  генералом  Бради.
 —  Нас  прервали...  говори,—  это  относилось  к  Маркесу.
 Однако  Маркесу  договорить  не  было  суждено.  Зазвенел  те¬
лефон.
 —  Начальник  гарнизона  генерал  Бради  слушает.
 —  Это  я,—  сказал  Президент.—  Есть  сведения,  что  со  сторо¬
ны  Сан-Фелипе  в  сторону  столицы  движутся  войска.  Чем  это
объяснить?
 394

—  Я  не  в  курсе  дела.  Выясню  и  сейчас  же  доложу.
 —  Я  вас  разбудил?
 —  Нет,  Президент,  я  еще  не  спал.
 Никто  не  спал  в  генеральном  штабе.  В  кабинете  генерала  Пи¬
на  собрались  все  действующие  лица  и  безмолвствовали,  как  ак¬
теры  в  своей  уборной  перед  выходом  на  сцену.
 Генерал  Пин  —  глава  хунты.
 Генерал  Лобос,  командующий  ВВС,—  член  хунты.
 Генерал  Мендоса,  командующий  корпусом  карабинеров,—
член  хунты.
 Генерал  ВВС  фон  Шовен.
 Генерал  Бради,  начальник  гарнизона,  который  только  что  по¬
ложил  трубку.
 На  стене  висел  портрет  Президента  с  трехцветной  лентой  по¬
перек  груди.
 Генерал  Бради  пересек  комнату  и  снова  взялся  за  рычаг.
 —  Говорит  генерал  Бради.  Передайте  Президенту,  что  слухи
ложные  и  в  гарнизоне  царит  спокойствие.  Всю  ответственность
я  беру  на  себя.
 Эрнесто  не  успел  положить  трубку,  как  женский  голос  из
центральной  сказал:
 —  Вас  вновь  просит  Сан-Фелипе.
 В  трубке  некоторое  время  слышались  только  треск  и  невнят¬
ные  гудки.  Потом  послышался  нервный  мужской  голос:
 —  Это  снова  я...  из  Сан-Фелипе.  Вы  что-нибудь  предприняли?
 —  Кто  это  говорит?  —  спросил  Президент.
 —  Мы  как-нибудь  в  другой  раз  с  тобой  познакомимся,  па¬
рень,—  сказал  голос.—  Боевые  машины  и  грузовики  с  солдата¬
ми  идут  на  столицу.  Это  движется  вторая  бригада  морской  пе¬
хоты.  Хочешь  послушать,  как  это  звучит?
 В  трубке  п  в  самом  деле  послышался  гул  моторов.
 Человек  стоял,  высунув  в  окно  телефонную  трубку,  а  про¬
ходящие  машины  фарами  освещали  его  лицо.
 —  Откуда  я  знаю,—  спросил  он,—  что  это  вторая  бригада?
Я  их  знаю  в  лицо.  Что?  Понятия  не  имею,  где  я  нахожусь,—
сказал  человек  в  трубку  и  закрыл  окно.—  Это  какая-то  деревуш¬
ка  в  десяти  километрах  от  Сан-Фелипе.  Я  говорю  с  поста  кара¬
бинеров,  если  это  тебе  интересно.  Что  карабинеры  делают?  Они
ничего  не  делают.  Они  связаны  и  сидят  на  полу.  Мое-имя?  Ани¬
бал  Наварро,  если  тебе  не  претит  это  имя...’  Ты  все  понял,  дитя
покоя?  Танки  идут!  Ах,  черт!..
 395

Кроме  Анибала,  тут  было  еще  пятеро,  не  считая  карабинеров
на  полу.  Кто-то  снаружи  властно  бил  прикладом  в  двери.
 —  Эй,  откройте!  Вымерли  вы,  что  ли?
 Один  из  карабинеров  пошевелился,  и  Анибал  погрозил  ему
пальцем.
 —  Не  надо,—  сказал  он  шепотом.—  Умереть  ты  еще  успеешь,
дружок...  Война  только  начинается.  Еще  найдешь  случай  отли¬
читься...  Да-а-а!
 Стук  прекратился,  его  сменила  ругань,  и  наконец  все  погло¬
тил  шум  гусениц.  Шли  танки.  В  трубку  послышались  частые
гудки.
 Анибал  попросил  центральную.
 —  Девушка,  соедините  еще  раз...
 Судьба  завела  Анибала  в  дом,  где  когда-то,  может,  тысячу
лет  тому  назад,  Орландо  допрашивал  Висенте,  бедного  Висенте-
сифилитика,  которого  потом  убил  вот  этот,  на  полу  сидящий  ин¬
деец-метис.
 Девушка  из  центральной  испуганно  объявила:
 —  Сеньор,  связь  со  столицей  повреждена.
 Он  сказал:
 —  Иди  спать,  Ангелика.  Не  мучайся.
 Она  покачала  головой.
 —  Я  не  усну.  Я  не  мучаюсь.  Мне  даже  нравится,  как  вы
все  это  делаете.
 —  Тебе  нравится?  —  Он  повеселел.—  Мне  —  нет.
 В  комнате,  кроме  Эрнесто,  появился  еще  один  офицер  пос¬
тоянной  охраны  —  Адольфо.
 —  Нельзя  показать  страх,—  ворчал  Президент.—  Собака  го¬
нится  за  бегущим...  Некому  звонить.  Интересная  ловушка.  Что
Каталон?  —  спросил  у  Аугусто.
 —  Телефон  генерала  Каталона  не  отвечает.
 —  Соедини  с  генералом  карабинеров  Палмой,—  обратился
Президент  к  Эрнесто.
 —  Имеем  ли  мы  право  звонить  ему  через  голову  его  началь¬
ника  Мендосы?  —  напомнил  Аугусто.—  Его  просто  уволят  за
этот  разговор.
 —  Дайте  генерала  Палму,  —  повторил  Президент.  —
И  найдите  Каталона.  Он  был  бы  сейчас  очень  кстати...  Я  вас  раз¬
будил?
 —  Кто.  это?  Да,  Президент...  Я  еще  не  сплю.—  Генерал  Пал¬
ма  сидел  в  кровати  и  ладонью  потирал  лоб.
 —  Я  нигде  не  могу  найти  генерала  Мендосу,—  соврал  Прези¬
396

дент  и  подмигнул  Ангелике.—  Ходят  слухи  о  передвижении
войск  со  стороны  Сан-Фелипе.  Вы  в  курсе  дела?
 —  Нет,  Президент.  Слово  офицера.—  Он  стал  шарить  на  ноч¬
ном  столике  в  поисках  сигареты.
 —  Я  верю  вам.  Вы  можете  на  свою  ответственность  принять
особые  меры  предосторожности?
 Возникла  пауза.  Последовавший  ответ  был  более  чем  неопре¬
деленный  :
 —  Я  постараюсь  выяснить.
 —  Я  не  прошу  выяснить,—  нахмурился  Президент.—  Я  про¬
шу  принять  меры...
 —  Я  постараюсь  выяснить,—  последовал  механический  ответ,
и  связь  прервалась.
 —  Он  боится,  что  его  телефон  подслушивается,—  сказал
Маркес.
 —  Так  вы  совсем  и  не  поработали?  —  заявила  Ангелика.
 —  Этот  шизофреник  из  Сан-Фелипе  закрутил  всех,—  извинил¬
ся  Эрнесто.
 Замолчали  и,  завороженные,  смотрели  на  расставленные  по
комнате  телефонные  аппараты.  Был  час  двадцать  ночи.  Начал¬
ся  вторник.
 В  динамике  послышался  голос  дежурного:
 —  Офицер  карабинеров  от  генерала  Палмы  к  компаньеро
Президенту.
 Вошел  капитан-карабинер.
 —  Я  от  генерала  Палмы.
 Замолк.  Может  быть,  не  ожидал  встретить  здесь  столько  на¬
роду.
 —  Генерал  спрашивает,  не  хочет  ли  компаньеро  Президент
отдать  какой-нибудь  СПЕЦИАЛЬНЫЙ  ПРИКАЗ?
 —  Специальный?—Был  слишком  поздний  час,  чтоб  сообра¬
зить  на  лету,  но  постепенно  для  Президента  стал  проясняться
скрытый  смысл  этих  слов,  и  он  испугался.—  Идите  за  мной,—
сказал  он  и  увел  офицера  в  кабинет.
 Эрнесто,  Адсльфо  и  Маркес  перезванивали  тем,  кого  считали
своими,  и  кратко  сообщали  положение.  Однако  каждый  из  них
кончал  фразой  «Это  не  проверено»  или  «Это  пока  только  слухи».
 Через  несколько  минут  показался  Президент  и  проводил  ка¬
рабинера  до  выхода.
 —  Ты  отдал  специальный  приказ?  —  спросила  Ангелика.
 —  Нет.
 Он  еще  не  мог  прийти  в  себя.  Глядел  на  друзей,  ведя  внут¬
ренний  диалог  с  каждым  из  них,  словно  проверяя,  как  они  пос¬
тупили  бы  на  его  месте.
 397

—  Что  значит  «специальный  приказ»?  —  спросил  Маркес,  и
Президенту  послышалось,  что  его  осуждают.
 —  Он  сказал,—  Президент  помедлил,  подбирая  слова  более
ясные,  чем  те,  что  услышал  сам,—  генерал  Палма  просил  пере¬
дать,  что  сию  минуту  у  него  под  командованием  две  тысячи  ка¬
рабинеров...  Нет  ли  у  меня  специальных  пожеланий...  Арестовать
кого-нибудь,  если  у  меня  возникли  подозрения...  Главарей
оппозиции  или  кого-нибудь  другого...  Может  быть,  он  имел  в  ви¬
ду  своего  шефа  Мендосу?  Взорвать  что-нибудь,  обезглавить...  На¬
пасть  на  кого-нибудь,  убить...  Словом,  сделать  переворот.  Само-
переворот.
 Стало  еще  тише,  и  тишина  тоже  прозвучала  укором.  Он  гля¬
дел  каждому  в  глаза  и  начал  злиться.
 —  Кого  я  должен  был  убить  в  эту  ночь?  —  закричал  он.
 —  Никого,—  поспешила  Ангелика.
 —  Я  сказал,  что  жду  его  завтра  утром  во  дворце,  и,  если
будут  известны  факты  нарушения  законности,  его  помощь  бу¬
дет  кстати.
 Встал  недовольный  и  повернулся  к  двери.  Вдруг  изменился
и  мягким,  обычным  голосом  сказал:
 —  Прошу  быть  готовыми  к  семи  тридцати.
 Пропустил  Ангелику  в  дверь  и  ушел.
 Аугусто  сказал  Маркесу:
 —  Ложись,  ты  измучился  вчера  ночью.  Я  посижу  у  телефо¬
на.—  Ухмыльнулся.—  Заодно  напишу  завещание.
 —  Тебе  есть  что  завещать?
 —  Оно  чисто  лирического  характера.  Специального  харак¬
тера.
 Это  было  шуткой.  Он  решил  бодрствовать.
 Пассажиры  первого  класса  спали,  когда  второй  пилот  вошел
в  салон.
 —  Через  полчаса  приземляемся  в  Буэнос-Айресе.
 Первым  проснулся  Каталон  и  напялил  черные  очки.
 —  Сеньоры,—  сказал  второй  пилот,—  если  кому-нибудь  инте¬
ресно...  Неизвестная  радиостанция  только  что  передала  сообще¬
ние:  восстал  военно-морской  флот,  требуя  отставки  Президента.
Сообщается,  что  флот  поддерживают  и  другие  рода  войск.
 Анна-Мария  раскрыла  глаза.
 —  Что?  —  сказал  Каталон.
 —  Восстал  флот,  —  повторил  пилот.
 На  задних  сиденьях  зааплодировали.  Это  был  Сэсар  Навар¬
ро.  Хлопал  высоко  поднятыми  руками,  как  в  танце.
 398

Каталон  уставился  на  Анну-Марию,  и  она  впервые  поду¬
мала,  что  он  тоже  беглец.
 Зажглось  табло:  «Пристегните  ремни.  Не  курите».
 Генерал  Каталон  встал  и  направился  в  туалет.  Самолет
качнуло,  и  Анне-Марии  стало  нехорошо.  Потом  послышался
выстрел.  Из  кабины  пилота  вышел  бортмеханик  и  вопрошающе
оглядел  салон.  Двери  туалета  раскрылись  под  тяжестью  тела,
и  оттуда  вывалился  генерал  Каталон  с  размозженным  виском.
 —  Он  застрелился!  —  закричала  сеньора  Наварро.  —  Гос¬
поди,  мы  упадем!  Он  прострелил  самолет!
 Бортмеханик  высунулся  из  туалета.
 —  Ничего  опасного,  сеньоры.  Нет  причины  для  волнений.
Тело  мы  сейчас  уберем.  Просьба  до  посадки  этим  туалетом
не  пользоваться.
 Анна-Мария  вспомнила  живых,  перекрестилась  и  зарыдала.
 Зазвенел  будильник,  и  Орландо  нажал  на  рычаг.  Рядом  с
будильником  висела  бумажка:  «8.30  —  завтрак  у  Президен¬
та».  Орландо  брился,  что-то  насвистывая.  Хотел  быть  веселым.
Часы  показывали  семь  часов.
 Президент  открыл  глаза.  Стучались  в  двери  спальни.  Прос¬
нулась  испуганная  Ангелика.
 —  Отец!  —  послышался  за  дверьми  голос  Эрнесто.  —  Зво¬
нит  генерал  Палма.  На  флоте  мятеж...  Компаньеро  Президент!
 —  Я  слышал,  —  спокойно,  вполголоса  ответил  Президент.  —
Дай  сигнал  тревоги...  Соединитесь  с  генералом  Пином  и  всеми
командующими.
 —  Что  это  значит  —  мятеж  на  флоте?  —  спросила
Ангелика.
 —  Еще  не  знаю.  —  Он  сбросил  с  себя  одеяло.
 Встал.  Подумал,  что  даже  сейчас  остается  медлительным.
Сказал:
 —  Позвони  дочерям.  Не  пугай.  Но  пусть  будут  готовы  к
худшему.
 —  А  я?  —  спросила  она.  —  А  я?
 —  Я  тебе  позвоню.
 В  глубине  дома  завыла  сирена.  Ее  звук  был  похож  на  сиг¬
нал  «скорой  помощи»,  и  Президент  на  мгновение  вновь  почув¬
ствовал  себя  врачом,  которого  вызывают  к  больному.
 Быстрым  шагом  вышел  в  холл.
 —  Ни  генерал  Пин,  ни  командующие  родами  войск  не
отвечают,  —  сказал  Маркес.
 399

Рядом  с  пультом  дежурного  спал  Аугусто.  На  коленях  ле¬
жал  автомат  Калашникова.
 —  Где  мой  автомат?  —  вспомнил  Президент.
 —  В  вашей  машине,  Отец,  —  сказал  Эрнесто.
 Автомат  лежал  на  заднем  сиденье.  Президент  сел  между
Эрнесто  и  Тони  и  взял  автомат  на  колени.  На  автомате  была
пластиночка  с  дарственной  надписью  Фиделя  Кастро:  «Моему
соратнику».
 В  7.50  кортеж  президента  из  пяти  «фиатов»  с  двадцатью  че¬
тырьмя  охранниками  и  фургона  с  оружием  прибыл  ко  двор¬
цу.  Площадь  была  пуста,  на  своих  постах  прогуливались  восемь
карабинеров,  ни  больше  ни  меньше.  Никаких  признаков  тре¬
воги.  Увидев  Президента,  стража  отдала  честь.
 —  Черт  побери,  —  сказал  Аугусто,  обращаясь  к  Марке¬
су,  —  удивительное  утро.
 —  Да,  —  сказал  Маркес.  —  Уже  сентябрь.
 Они  последними  вошли  во  дворец,  все  оглядываясь  назад,
на  площадь,  ступить  на  которую  им  больше  не  было  суждено,
на  встающее  за  гостиницей  «Каррера»  солнце.
 —  Черт  побери,  —  на  лестнице  повторил  Аугусто.  —
Хорошо!
 Президент  вошел  в  приемную.  Уборщики  возились  с
пылесосом.
 —  Работайте,  —  сказал  Президент.  —  Вы  нам  не  ме¬
шаете.
 Пошел  в  Красный  салон.
 —  Все  собрались?  —  спросил  тихо.
 Слово  «все»  ничего  не  обозначало.  Скользнул  взглядом  по
лицам  и,  кажется,  успокоился.
 —  Друзья,  возможна  попытка  военного  переворота.  Флот,
как  вы  знаете,  поднял  мятеж...  Будем  бороться,  Аугусто!  («Да».)
Предупредите  все  наши  радиостанции.  Через  десять  минут
выступлю  с  обращением  к  народу.  —  Аугусто  сразу  ушел.  —
Эрнесто!  Звоните  генералу  Палме.  Напомните,  что  «специаль¬
ный  приказ»  состоял  в  том,  чтобы  утром  он  находился  здесь.
И  второе:  разыщите  генерала  Пина  и  его  командующих  рода¬
ми  войск.  Где  они,  молчальники,  притаились?  Мы  должны
знать,  на  каком  свете  мы  находимся.  Иди...  Патрисио!  —
Это  относилось  к  офицеру  охраны,  постоянно  дежурившему  во
дворце.  —  Патрисио,  поставь  людей  на  подходе  к  кабинету  и
к  этому  салону.  Не  пропускать  сюда  ни  одного  вооруженного
человека.  Не  надо  искушать  врагов...  Маркес,  попроси  кого-ни¬
будь  на  помощь  и  перезвони  нашим...  Кто  может,  пусть  идет
ко  дворцу.
 400

—  Генерал  Палма  уже  в  дороге,  —  доложил  Эрнесто.  —
Остальные  не  отвечают.
 —  Пре-да-те-ли!  —  Президент  ставил  ударение  на  каждый
слог.
 Ничего  нового  и  неожиданного  не  произошло.  Больше  того,
он  знал  и  чуял  своим  нутром,  что  так  оно  и  обернется,  и
в  то  же  время  словом  «предатели»  подвел  черту.  Старался  сос¬
редоточиться.
 —  Маркес...
 —  Да.  —  Он  еще  был  здесь.
 —  Нужно  мобилизовать  рабочий  класс.  Нужно  за-щи-тить...
Республику.  Слышишь?
 —  Я  слышу.
 Маркес  ушел.
 —  Эрнесто!  Вызовите  карабинеров  из  резерва  управления...
Солдат  из  охраны  министерства  внутренних  дел.
 —  Эфир  готов!  —  крикнул  Аугусто  из  приемной.  Он  вол¬
новался.
 Президент  смотрел  в  окно.  Видел,  как  перед  подъездом
остановился  автобус  с  карабинерами.
 —  Эфир  готов,  —  как  эхо,  повторил  Эрнесто.
 Микрофоны  поставили  на  стол  красного  дерева,  за  которым
Президент  иногда  обедал  в  кругу  близких  друзей  и
помощников.
 —  Можно  начинать?  —  спросил  Аугусто.
 - 	Да.
 Орландо  подстригал  усы.
 —  Алло,  Орландо?!
 —  Да,  сеньора  Ангелика.  Разве  я  опаздываю  на  завтрак?
Еще  только  восемь  часов,  я  уже  почти  готов.
 —  Что  вы  делаете,  Орландо?
 —  Я  подстригаю  усы.
 —  О-о,  —  она  застонала.
 —  Что?
 —  Включите  радио.
 —  У  меня  нет  радио.
 —  Мятеж.  Слышите,  ОН  говорит?
 Она  поставила  трубку  к  приемнику.
 — 	«...  мы  находимся  перед  лицом  предательства  и  измены.
Только  решимость  всех  социалистов,  коммунистов  и  либералов
может  остановить  опасность,  надвигающуюся  на  Республику...»
 26  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г. 	401

—  Орландо,  он  один.  Нужна  помощь,  Орландо!  Откуда  ее
взять?
 —  Простите,  —  пробормотал  Орландо  и  бросил  трубку.
 Орландо  сбежал  ко  лестнице  вниз  и  наткнулся  в  подъезде
на  Нильсона.  Точнее,  Нильсон  налетел  на  него  и  чуть  не  сшиб
с  ног.  Молча  побежали  к  машине.
 —  Не  надеялся  вас  найти,  —  сказал  Нильсон.
 —  Включите  радио.
 — 	«...Учитывая  чрезвычайно  серьезный  экономический,  со¬
циальный  и  моральный  кризис,  подрывающий  страну,  а  также
неспособность  нынешнего  правительства  принять  меры,  чтобы
остановить  дальнейшее  разрастание  хаоса  и  неизбежное  вовле¬
чение  народа  в  гражданскую  войну,  вооруженные  силы  и  кор¬
пус  карабинеров  заявляют:  первое  —  Президент  Республики
должен  немедленно  передать  свои  высокие  полномочия  воору¬
женным  силам.  Второе  —  вооруженные  силы  едины  в  своей
решимости  взять  на  себя  ответственную  историческую  миссию
и  развернуть  борьбу  за  освобождение  отечества  от  марксист¬
ского  ига,  за  восстановление  порядка  и  конституционного
правления...»
 В  конце  улицы  Эстадо  машину  остановил  военный  патруль.
Орландо  приглушил  радио.
 —  Куда?  —  спросил  офицер.
 —  Полиция,  —  Орландо  показал  свой  старый  мандат.
 —  Куда,  спрашиваю?
 —  Отвечаю:  полиция.  А  коллега,  —  показал  он  на  Нильсо¬
на,  —  гражданин  Соединенных  Штатов.
 Проехали.
 —  Простите,  Нильсон,  —  буркнул  Орландо,  —  но  он  не
знает,  где  эта  ваша  Швеция  находится.
 — 	«...  население  столицы  должно  оставаться  в  своих  домах
во  избежание  гибели  неповинных  людей...»
 Машина  заехала  на  тротуар  у  бокового  входа  во  дворец.
 —  Я  пойду  с  вами,  —  сказал  Нильсон.
 Машину  Ангелики  остановили  на  улице  Театинос.
 —  Нет  проезда,  —  сказал  сержант.
 —  Взгляните  на  меня  получше,  —  сказала  жена  Прези¬
дента.  —  Не  стесняйтесь.  У  вас  нет  впечатления,  что  вы  мое
лицо  где-то  видели?
 Радио  тем  временем  передавало:
 —  «Все  население  должно  воздержаться  от  всякого  рода
402

демонстраций,  даже  в  поддержку  хунты.  Декларацию  подпи¬
сали  —  генерал  Пин,  глава  хунты...»
 —  Проезжайте,  сеньора,  —  сказал  сержант  и  откозырял.
 —  «...Адмирал  Торибио,  командующий  ВМС...»
 Ангелика  нажала  на  педаль,  и  машина  с  ревом  рванулась
ко  дворцу.
 —  «...генерал  Лобос,  командующий  ВВС,  генерал  Мендоса,
командующий  корпусом  карабинеров...»
 Люди  поднимались  и  опускались  по  лестницам,  озабочен¬
но  повторяя  им  одним  понятные  обрывки  фраз,  закрывали  и
открывали  двери  и  что-то  переносили  с  места  на  место.  За  всем
этим,  наверное,  скрывалось  сознательное  и  разумное,  но  внеш¬
не  все  это  было  похоже  на  муравейник  перед  грозой.
 И  лишь  на  подступах  к  президентскому  флигелю  ощущение
хаоса  становилось  меньше,  люди  здесь  были  молчаливее.  Начи¬
ная  с  галереи  Президентов,  где  стоял  первый  вооруженный
охранник,  за  каждым  входящим  и  выходящим  непрестан¬
но  наблюдал  глаз  «друзей  Президента».
 Генерала  карабинеров  Палму  и  сопровождающих  его  офи¬
церов  остановил  Рамон.
 —  Я  вас  слушаю,  —  сказал  он,  и  это  прозвучало  как
«стой!».
 —  Генерал  Палма,  —  представился  тот.  Понимал,  что  его
должны  знать  в  лицо,  но  не  желал  терять  времени  на  выясне¬
ние  отношений.  —  К  Президенту,  по  вызову.
 —  Оставьте  оружие.
 Генерал  и  офицеры  выложили  пистолеты  на  инкрустирован¬
ный  староиспанский  столик.
 —  Тони!  —  крикнул  Рамон.  —  Генерал  и  офицеры  к
Президенту.
 Министерство  вооруженных  сил  и  Верховный  штаб  находи¬
лись  в  трехстах  метрах  от  дворца,  и  между  ними  обычно  под¬
держивалась  пультовая  связь.
 Зажглась  лампочка,  и  Аугусто  услышал  размеренный  голос,
тембром  напоминающий  голос  механической  установки.
 —  Генерал  фон  Шовен,  начальник  штаба  ВВС,  просит  на
связь  господина  Президента.
 В  комнату  как  раз  входил  Палма  с  тремя  офицерами.  Лицо
Президента  просветлело,  но  он  тотчас  же  устыдился  этого,  на¬
хмурился,  кивнул  Аугусто.
 —  Президент  слушает,  —  сказал  Аугусто  в  динамик.
 —  Говорит  генерал  фон  Шовен  по  поручению  главы  хунты
26*
 403

генерала  Пина.  Вам,  господин  Президент,  гарантируется  непри¬
косновенность  личности.  Вам  и  вашей  семье.  На  базе  ВВС  вас
ждет  заправленный  самолет,  который  отвезет  вас  в  любую  ва¬
ми  названную  страну.  Офицерское  честное  слово  генерала
Пина.
 Президент  наклонился  к  динамику  и  не  без  удовольствия
сказал:
 —  Честное  слово  предателя  —  недостаточная  гарантия  да¬
же  в  нашей  стране,  где  лицемерие  и  измена  стали  второй  про¬
фессией,  —  вдохнул  воздух  и,  глядя  на  Аугусто,  потом  на
Палму,  продолжал:  —  Передайте  генералу  Пину,  что  Прези¬
дент  Рес-пуб-лики  не  намерен  спасаться  бегством  ни  под  каким
предлогом.  Я  буду  выполнять  свои  обязанности  и  свой  долг,
чего  и  вам  желаю,  генерал.
 Выпрямился  и  кивнул  Аугусто:  отключись.  Шагнул  к  ка¬
рабинерам.
 —  Карабинеры,  верная  защита  Президента,  что  скажете
доброго?  Почему  у  вас  такие  несчастные  лица?  Что  вы,  гене¬
рал  Палма,  скажете  мне  сегодня?
 Палма  только  покачал  головой:  «Поздно».
 —  Никогда  не  поздно  оказаться  солдатом  и  мужчиной,  —
усмехнулся  Президент.  Говорил  резко  и  быстро,  экономя
время.
 —  Мятежники  заняли  центр  радиосвязи  корпуса  карабине¬
ров,  —  сказал  Палма.  —  Там  сейчас  самолично  генерал  Мен¬
доса.  Он  приказал  присоединиться  к  армии.  Если  ночью  у  меня
еще  было  две  тысячи  человек,  то  сейчас...  к  сожалению...
 —  Я  понял.  Спасибо  вам  за  службу,  и  прощайте.  —  Подал
руку.  —  И  не  смотрите  на  меня  укоризненным  взглядом.  Если
бы  снова  настал  вчерашний  день  и  мне  пришлось  бы  решать
«специальный  вопрос»,  ответ  был  бы  таким  же.  Если  бы  я  мог
нарушить  закон  и  изменить  самому  себе,  я  это  сделал  бы  не
вчера  вечером,  а  лет  сорок  тому  назад.  Прощайте,  —  Прези¬
дент  глядел  ему  вслед  и  говорил  все  быстрее:  —  Офицеры!
Я  остаюсь  во  дворце.  Вы  вольны  поступать  так,  как  подсказы¬
вает  вам  совесть.  Нас  здесь  тридцать  человек  охраны,  два¬
дцать  сотрудников  и  около  пятидесяти  карабинеров  караула.
Вы  единственные  кадровые  офицеры  среди  нас.  Спрашиваю
каждого  в  отдельности:  капитан,  вы  готовы  защищать  Консти¬
туцию  и  законное  правительство?  Да  или  нет?  Молчите?  Спа¬
сибо.  Вы,  лейтенант?  («Нет».)  Спасибо.  Вы,  капитан?  (Это  уже
к  третьему  офицеру.)
 —  Нет,  Президент!  —  капитан  был  молод,  с  волевым  ли¬
цом  и,  очевидно,  возлагал  надежды  на  свое  служебное  буду¬
404

щее.  Говорил  громко  и  даже  несколько  заносчиво.  —  Я  полу¬
чил  приказ  вывести  из  дворца  караулы  и  намерен  это
выполнить.
 —  Хотите  сказать,  что  вы  уведете  и  эту  горстку  солдат,
которым  я  смотрел  в  лицо  в  течение  трех  лет  и  каждого  знаю
по  имени?
 —  Да,  Президент!
 Президента  трудно  было  удивить.  Он  кивнул  головой.  Пра¬
вильно.  Первый  офицер,  к  которому  обратился  Президент,  вдруг
побледнел  и  дрожащим  от  волнения  голосом  сказал:
 —  Разрешите  остаться  с  вами,  компаньеро  Президент?
 —  Нет,  —  отрезал  Президент  не  раздумывая.  —  Вы  сма¬
лодушничали  и  теперь  должны  уйти.  Будете  плохим  примером
для  остальных.  Прощайте.  Тони,  —  обратился  он  к  охранни¬
ку.  —  Оружие,  которое  у  них  отняли  при  входе,  не
возвращать.
 Офицеры  щелкнули  каблуками  и  ушли,  оставив  за  собой
открытую  дверь.  В  проеме  показался  Орландо.  Был  свежий,
выспавшийся,  побритый,  красивый,  готовый  к  завтраку.
 —  Я  здесь,  Отец.  Вы  говорили,  что  дадите  мне  работу,  что
предполагаете  холеру  или  чуму...  Словом,  эпидемию...  Я  здесь.
 Они  обнялись  и  вдруг  оба  чрезмерно  растрогались.  Велико
было  напряжение.
 —  Эфир  готов,  —  отвлек  их  Аугусто.
 —  Орландо,  —  вполголоса,  непривычной  для  себя  скорого¬
воркой  заговорил  Президент.  —  Ты  знаешь  этот  дом  лучше
всех.  Проверь.  Готовься.  Собери  оружие  и  людей.  В  подвале
оружейный  склад  карабинеров.  Не  дать  им  ничего  унести...
Людей  поубавилось?  («Нет».)  Чей  это  голос?
 Остановился  Орландо  и  заглянул  в  приемную.  Адольфо  у
окна  пристраивал  крупнокалиберный  пулемет.  Юлия  пере¬
званивала  по  телефону.  Он  уловил  несколько  раз  повторенное:
«Скорей,  скорей».  Прямо  на  ее  столе  Маркес  заряжал  обоймы
автомата  патронами.  Но  он  слышал  ЕЕ  голос.  Он  не  мог  оши¬
биться.  Ибо  для  него  не  было  во  всем  мире  другого  такого
голоса.
 —  Ангелика!
 Она  сидела  на  стуле  по  ту  сторону  дверей  его  кабинета,
поставив  на  колени  телефон.  Она  высунула  голову  и  помахала
рукой.
 —  Я  говорю  с  Сильвией,  —  крикнула  она.  —  Только  сей¬
час  ее  нашла.  Она  хочет  сюда  приехать.  Но  я  пытаюсь  вну¬
шить  ей,  что  беременную  ее  сюда  никто  не  пропустит.
 —  Почему  ты  здесь?  —  резко  спросил  он.
 405

—  Не  раздражайся,  Чичо,  —  тихо  сказала  Ангелика  и  рас¬
крыла  губы,  как  для  поцелуя.  —  Я  не  пришла  мешать  тебе.
Считай,  что  меня  здесь  нет...  Чичо,  я  успела  поговорить  с  боль¬
ницей.  Твоей  сестре  стало  немного  лучше,  и  врач  сказал,  что
появилась  надежда.
 Аугусто  торопил  знаками,  и  Президент  закрыл  дверь.
 —  Работают  на  эфир  только  две  радиостанции.  Я  слышу  в
наушниках  стрельбу.  Надо  спешить,  Отец.
 Он  подставил  Президенту  стул,  но  тот  схватил  микрофон  в
правую  руку  и  закрыл  глаза,  давая  понять,  что  он  готов.
Начали!
 —  Соотечественники!  Измена  стала  фактом.  И  вы  и  я  с
этого  момента  подвергаемся  одинаковой  опасности.  Страна  про¬
шла  долгий  путь  компромиссов.  Еще  до  вчерашнего  вечера  мы
делали  все  возможное,  чтобы  избежать  гражданской  войны.
Но  меч  поднят  над  нами,  и  выбора  нет.  Я  столько  раз  клялся
в  верности  народу,  что  отступать  у  меня  сегодня  нет  права,
нет  сил.  Я  не  подам  в  отставку,  я  не  сделаю  этого.  Я  буду
бороться  против  мятежников  любыми  средствами.  Соотечествен¬
ники!  Речь  идет  не  о  смене  одного  президента  другим,  а  о  за¬
мене  социализма  и  демократии  фашизмом!
 В  обе  двери  дворца,  которыми  обычно  пользовались  слу¬
жащие  президентуры  и  министерства  внутренних  дел,  выходили
люди,  выходили  поспешно,  опустив  голову,  стыдясь  тех,  кото¬
рые  оставались,  и  тех,  кто  поджидал  их  снаружи.  На  площади
фланировали  иностранные  журналисты  и  несколько  десятков
любопытствующих.  На  близлежащей  улице  появились  грузови¬
ки  с  солдатами,  однако  они  так  и  не  доехали  до  площади,
остановившись  в  прохладной  тени  министерства  обороны.
 Дворец  опустел.  Уходили  последние  из  тех,  кто  решил  не
оставаться.  Орландо  и  Рамон  с  галереи  президентов  наблюдали,
как  во  внутреннем  дворце  капитан  карабинеров  собирал
караул.
 —  Ты  предупредил  его,  чтобы  не  трогали  склад?  —  спро¬
сил  Орландо.
 —  Да.  Там  Эрнесто.
 Патрпсио  и  трое  охранников  по  винтовой  лестнице  подни¬
мали  оружие.  Орландо  знаком  показал  на  бюсты  президентов,
и  они  поставили  ручной  пулемет  и  два  ящика  с  амуницией  у
подножия  пьедестала.  Появился  Нильсон.  Орландо  не  видел
его  с  момента  прохода  во  дворец.
 —  Ты  здесь?  —  рассеянно  спросил  Орландо.  Он  наблюдал
406

за  карабинерами.  Те  уже  .дважды  собирались  покидать  дворец,
но  не  уходили  и  топтались  в  нижнем  вестибюле.  Было  похоже»
что  они  чего-то  недосчитываются:  то  ли  людей,  то  ли  оружия.
 —  Две  ваши  радиостанции  заняты  мятежниками,  —  сказал
Нильсон.  —  Работает  лишь  «Магальянес».
 Во  дворец  ворвались  семь  человек.  Впереди  бежал  Фигероа
из  Бюро  расследования.  Все  они  были  испачканы  известью,
задорно-веселые,  как  мальчишки  после  удачной  проделки.
 —  Орландо!
 —  Фигероа!  —  обрадовался  Орландо.
 —  Мы  пробирались  дворами  и  крышами?  —  Счастливый
Фигероа  показывал  грязные  локти  и  колени.  Увидел  карабине¬
ров  и  замялся.
 Орландо  указал  ему  наверх:  «Поднимайся*.
 —  Где  Андрес?  —  спросил  Фигероа.
 —  Нет  его.  Ушел,  —  Орландо  развел  руками.  —  Кто  мог
подумать?  Угм?
 Заговорил  динамик  путевой  связи.
 —  Генерал  Пин  хочет  говорить  с  Президентом,  —  было  по¬
хоже,  что  это  голос  генерала  Бради.
 —  Пусть  подождет,  —  сказал  Президент.  Он  глядел  в
окно.  Видел  какие-то  фигуры  на  крышах  соседних  домов.  Кто
были  эти  люди,  не  мог  разглядеть.
 —  С  армией  все  ясно,  —  сказал  он.  —  На  раскол  между
ними  надеяться  не  приходится...  Нужно  отправить  женщин,  —
вспомнил  Президент.  —  Что  хочет  наш  генерал  Пин?  Давай
его  сюда...  Женщин  пора  отправлять.
 —  Президент  слушает,  —  объявил  Аугусто.
 —  Президент,  мои  гарантии  еще  в  силе,  —  без  вступлений
начал  генерал.  —  Вас  ждет  самолет.  Это  предлагается  вам  в
последний  раз.
 —  Нет,  генерал.  Вы  со  мной  в  дурачка  не  сыграете?  —
Президент  пальцем  погрозил  в  динамик.  —  Пин,  я  выслушал
ваш  манифест  по  радио,  и  я  вас  понял.  Вы,  Пин,  метите  в  мес¬
сию,  в  спасителя  нации,  и  для  этого  вам  нужно  мое  бегство.
А  я  вас  заставлю  раздеться  здесь,  на  площади  Конституции,
как  последнюю  потаскуху,  как  продажную  шлюху,  и  показать¬
ся  во  всей  наготе  своей  измены,  трусости,  низости  перед  всем
народом  и  перед  всей  Америкой!  Пин,  твое  имя  станет  сино¬
нимом  Иуды!  В  этом  моя  победа  над  вами.  Мы  будем  защи¬
щаться  до  последнего,  и  вам  придется  опозориться,  нет  у  вас
выхода,  Пин,  вы  в  ловушке!  Начинайте  стрелять!..  ОТКЛЮЧАЙ!
 —  Через  пятнадцать  минут  я...
 —  Отключай!..
 407

Аугусто  отключил,  откинулся  назад  в  кресле  и  беззвучно
захохотал.  Президент  надел  каску  немного  набок,  как  шляпу,
взял  в  руку  автомат.
 —  Прекрати,  —  сказал  он  Аугусто,  который  задыхался  от
смеха.  —  Истерия  не  дает  положительных  эмоций.
 Вышел  на  галерею.  Внизу  к  выходу  проходили  карабинеры.
Президент  покачал  головой  и  крикнул:
 —  Прощайте,  моя  гвардия!
 В  голосе  его  звучали  ирония  и  горечь.  К  нему  шагнул
Нильсон  и  сказал:
 —  Разрешите  спросить,  пока  позволяет  время.  Я  швед,  жур¬
налист,  друг  Орландо.  Вопрос:  как  вы  представляете  себе
свое  будущее?
 —  На  это  я  вам  отвечу  завтра  утром,  —  без  промедления
ответил  Президент.
 Орландо  сказал:
 —  Посторонитесь,  Отец.
 Тот  его  не  расслышал.
 Нильсон  спросил:
 —  Думаю,  что  быть  облеченным  властью  —  это  тяжкое
бремя.  У  вас  не  возникло  желание  сбросить  с  плеч  эту  ношу  и
стать  свободным  человеком?
 —  Посторонитесь,  Отец,  —  повторил  Орландо.
 Тот  услышал  и  механически  сделал  шаг  в  глубину  галереи.
Нильсон  отвлекал  его,  необходимость  отвечать  разрядила  внут¬
реннюю  напряженность,  и  Президент  хотел  этим  вос¬
пользоваться.
 —  Когда  мне  было  восемь  лет,  —  Президент  взял  Нильсона
ва  локоть,  —  мой  дядя,  мэр  города,  привел  меня  сюда  пока¬
зать  дворец.  Мы  поднимались  вот  по  этой  лестнице.  —  Прези¬
дент  снова  шагнул  к  балюстраде,  —  и  я,  мальчишка,  вдруг
уперся  и  стал  кричать,  что  не  хочу  во  дворец.  Мой  дядя  спро¬
сил:  «Почему  ты  не  хочешь  во  дворец?  Ты  не  хочешь  быть
президентом?»  —  «Нет,  —  кричал  я,  —  не  хочу  президентом,
хочу  быть  погонщиком  скота!»
 Нильсон  не  успел  рассмеяться.  Часть  карабинеров  уже
ушла,  но  некоторые  еще  толпились  у  парадной  двери.  Двое  из
них  вскинули  винтовки  вверх  и  направили  дула  на  Президента.
Однако  Рамон,  Тони,  Фигероа  и  Орландо  оказались  проворнее.
Стреляя  из  автоматов,  они  в  мгновение  сомкнулись  вокруг
Президента.  Нужно  отдать  должное  Нильсону  —  после  первого
выстрела  швед  заслонил  Президента  своими  ста  двадцатью
килограммами.
 Карабинеры,  оставив  внизу  три  трупа,  стали  спасаться  бег¬
408

ством,  скрываясь  за  стоящими  на  площади  автомобилями.  Они
боялись,  что  их  перестреляют  из  окон.  Патрисио  и  Тони  отбро¬
сили  в  сторону  убитых  и  заперли  дверь.
 —  Да,  —  прищурился  Отец.  —  Это  могло  означать  —  на¬
чало  положено.  Начало  чему?
 На  галерее  показались  женщины.  Первой  была  Ангелика.
Она  не  сказала  ни  слова  и  держалась  немного  в  стороне.  Прези¬
дент  понял  ее  тактику.  Тридцать  пять  лет  вместе  —  срок  для
этого  достаточный.
 —  Всех  гражданских  сотрудников  и  женщин  прошу  со¬
браться  в  зале  охраны,  —  сказал  он.  —  Немедленно.
 В  это  время  послышались  выстрелы,  и  в  кабинете  Прези¬
дента  полетели  оконные  стекла.
 —  Прошу  в  зал  охраны,  —  вторично,  уже  в  полный  голос
крикнул  Президент.  Он  не  любил  повторять  дважды,  если  на¬
конец  принимал  решение.
 Орландо  и  Эрнесто  наблюдали  за  площадью  из  Красного  са¬
лона.  По  площади  цепью  двигались  морские  пехотинцы.  Все  бли¬
же  и  ближе.  Вот  они  остановились  по  команде  и  выпустили
несколько  коротких  очередей  по  второму  этажу.  Вошел  Прези¬
дент  и  встал  за  спиной  Рамона.
 У  соседнего  окна  стоял  Патрисио.  Его  выстрел  должен  был
стать  сигналом  для  остальных.
 —  Рамон,  —  спросил  Патрисио,  —  не  пора?
 Рамон  взглянул  на  Орландо.  Тот  не  решался  сказать  ни  да,
ни  нет.  Тактические  уловки  ему  были  неведомы.  Как  и  во  всем,
приходилось  полагаться  на  интуицию.
 —  Пли,  Патрисио!  —  сказал  Президент  уверенным  голосом.
 Изо  всех  окон  затрещали  автоматы,  и  над  площадью  веером
поднялась  каменная  пыль.  Часть  солдат  ринулась  вперед,  часть
валегла.  Те,  что  рванулись  вперед,  очутились  на  голом  месте
и  тут  же  дрогнули,  побежали  назад,  увлекая  за  собой  осталь¬
ных.  Наконец  все  сгрудились  за  гранитным  парапетом,  отделяю¬
щим  проезжую  часть  площади  от  газонов,  и  стали  беспорядоч¬
но  палить  по  дворцу.  Потом  затихли.  В  открытые  окна  доно¬
силась  солдатская  брань,  в  которой  то  и  дело  повторялось:
«Марксистские  собаки!»  Атака  была  отбита.  Даже  не
верилось.
 —  Первая  маленькая  победа  нашей  революции,  —  сказал
Президент.  —  Все  складывается  из  песчинок.  Песчинка  к  пес¬
чинке.  Рамон,  Орландо,  вы  служили  в  армии?
 —  Нет...
 —  Это  видно  по  вашему  коллегиальному  руководству.
Впредь  командовать  буду  я.  Вы  иронизируете,  Орландо?
 409

Он  печально  улыбнулся.
 —  Друзья,  вы  тоже  считаете  меня  этаким  сугубо  штатским
и  ожиревшим  интеллигентом?  Я  был  отменным  стрелком  в
армии...  и  чемпионом  по  пятиборью.  Плохо  вы  знаете  биогра
фию  вашего  Президента.
 Пошел  в  зал  охраны.  Войдя,  снял  каску,  видимо,  она  его
стесняла.
 —  Бой  начался,  —  сказал  он.  —  Во  дворце  останутся  толь¬
ко  те,  кто  может  его  защищать.  Женщин  и  тех,  у  кого  нет  ору¬
жия  или  кто  не  умеет  им  пользоваться,  прошу  немедленно
покинуть  дворец.
 —  Нет!  Не-ет!..
 Это  закричали  женщины.
 —  Да.  —  Он  был  тверд.  —  Здесь  ваше  пребывание  бес¬
смысленно.
 —  Нет,  —  снова  раздалось  несколько  голосов.
 Ангелика  молчала.
 —  Вы  должны  уйти,  чтобы  мы  могли  в  ближайшие  часы
не  думать  о  вас.  Вы  должны  уйти,  потому  что  будете  нужны
для  борьбы  там...  ТАМ...  Вы  должны  уйти,  потому  что  так
надо...
 —  Они  могут  взять  нас  заложницами,  чтобы  оказать  дав¬
ление  на  тебя,  —  сказала  Ангелика.  Она  считала  это  своим  ко¬
зырем.
 Президент  ответил  резко  и  быстро:
 —  Могут.  Даже  если  они  вас  убьют,  мы  не  сдадимся.
 Кажется,  это  произвело  впечатление,  и  Президент  про¬
должал:
 —  Маркес,  сдай  автомат  и  уходи.
 —  Президент?!  —  тот  подумал,  что  ослышался.
 —  Я  решил.  Ты  уйдешь.  Ты  знаешь  почему.  И  не  спорь.  —
Показал  пальцем  на  Нильсона.  —  Вы  уходите,  не  так  ди?
 —  Я  никогда  в  жизни  не  стрелял.  Я  презираю  это  заня¬
тие,  —  сказал  швед.
 —  Моралес,  —  теперь  он  обратился  к  худому  человечку
в  очках.  —  Ты  отличный  экономист  и  никудышный,  думаю,
солдат.
 —  Почему?
 —  Ты  слепой,  черт  побери,  —  обнял  его  за  плечи.  —  Ты  уй¬
дешь  обязательно.  И  ты,  Хайме...  —  Перечислил  еще  шесть
фамилий.  —  При  первой  же  возможности  без  разговоров  вы  все
покидаете  дворец.  Это  приказ.
 —  Уходить  уже  поздно,  —  пискнул  вдруг  Моралес.  —  По
шли  танки,  .
 410

Танки  въехали  на  площадь  и  уставились  дулами  на  дворец.
Четыре  танка.  Из  пулемета,  установленного  на  танке,  что  был
на  углу  Моран  до,  начали  стрелять  по  окнам  кабинета  Прези¬
дента.  Там  находился  Хосе  с  пулеметом  «30».  Он  устроил  ма¬
ленькую  дуэль  с  «шерманом»,  потом  оба  замолчали.  Было  вид¬
но,  как  за  оградой  засуетились  пехотинцы.
 Президент  обходил  комнату  за  комнатой,  задавал  защитни¬
кам  вопросы,  и  перед  ним  четко  вырисовывалась  реальная  кар¬
тина  их  положения:  47  мужчин,  20  автоматов  Калашникова,
50  карабинов,  включая  оружие  из  склада  карабинеров,  4  базу¬
ки  (к  ним  всего  15  снарядов),  5  пулеметов  тридцатого  калибра.
Кроме  того,  у  всех  были  пистолеты  или  револьверы,  но  ника¬
кого  запаса  патронов  к  ним.
 Орландо  слышал,  как  он  повторял:  «Отлично.  Отлично».  Он
знал  привычки  Отца,  это  слово  у  него  выражало  всю  гамму
чувств,  от  «прескверно»  до  «восхитительно».
 Орландо  остановил  Рамона.
 —  Рамон,  у  вас  в  группе  есть  пуленепроницаемые  жилеты?
 —  Да.  Целых  четыре.  На  Эрнесто,  на  Адольфо,  на  Хосе  и
на  Тони...  Он  ночью  дежурил.
 —  Рамон,  я  хотел  бы  у  кого-нибудь  из  них  отнять  жилет.
 —  Конечно,  Орландо.  Прости,  я  совсем  было  забыл  про
них.  —  Рамон  чувствовал  себя  неловко.  —  Тони!  —  крикнул  он.
 —  Да,  командир.
 Тони  был  один  из  самых  молодых  «друзей  Президента».
Студент  юридического  факультета,  немного  поэт,  немного  левый.
(Притом  леваком  сн  был  лишь  в  политике,  а  стихи  писал  даже
в  очень  традиционной  манере,  подражая  индейским  песням.)
 —  Да,  командир.
 —  Сними  жилет.
 —  Сейчас,  командир.
 Он  содрал  с  себя  пиджак,  красную  фуфайку  и,  сопя,  стал
вылезать  из  стальной  кольчуги.  Орландо  помог  ему.  «Спа¬
сибо».
 Тони  вернулся  на  свое  место  у  окна.  У  этого  же  окна  торчал
Моралес.  Тот,  которого  Президент  назвал  слепым  и  которому
придется  уйти,  как  только  представится  случай.  За  столиком
машинистки  на  машинке  стучал  Карлос  Хоркерра,  журналист
из  «Эль  Негро».  На  сголике  стоял  от  руки  написанный  плакатик:
«Хоркерра  не  сдается!»
 Аугусто  старался  соединиться  с  радиостанцией  «Магалья-*
нес»,  но  тщетно.
 —  Я  только  что  говорил  с  ними,  —  волновался  он.  —  Я  ска¬
зал,  что  вы  просите  еще  пять  минут  эфира...  Они  обещали.
 411

—  У  них  бои?  —  спросил  Отец.
 —  Да.  Они  все  время  передают  призывы  к  вооруженным
рабочим  двинуться  на  защиту  дворца...
 —  Бессмысленно  идтл  против  танков,  —  сказал  Отец.  —
Пусть  они  никого  не  призывают...
 —  Простите,  Отец,  —  Аугусто  не  нащупывал  связи  и  нерв¬
ничал.  —  Пусть  они  поступают  как  знают...  Сегодня  трудно  ска¬
зать,  что  надо  делать  и  чего  не  надо...  Как  вы  это  говорите?
«В  политике,  как  в  лесоводстве:  мы  пожинаем,  что  не  сеяли,  и
сеем,  что  пожнут  другие».  («Да».)  Отец,  —  сказал  Аугусто,  —
давайте  запишем  речь  на  магнитофон,  и  я  передам  в  эфир,  как
только  появится  возможность.  Это,  может  быть,  уже  последний
наш  выход  в  эфир.
 Отец  понял.  Загремели  пушечные  выстрелы.  Вошел  Орландо.
 —  Что  там?
 —  Танки  стреляют,  —  сказал  Орландо.  —  Пока  ничего
серьезного,  Отец.  —  Орландо  держал  двумя  пальцами  кольчу¬
гу.  —  Отец,  наденьте  вот  эту  штуковину.  Теоретически  она
ПУЛЕНЕПРОНИЦАЕМА.  Это  полезно.
 —  Не  надо  мне  полезного.  —  Президент,  кажется,  даже  не
взглянул  на  кольчугу.  Он  уже  думал  о  своей,  возможно,  по¬
следней  речи.
 —  Отец,  —  голос  Орландо  стал  строг,  почти  груб.  —  Отец,
мы  здесь  стоим,  пока  вы  не-вре-димы...  Пустой  дворец,  этот  ар¬
хитектурный  памятник,  никто  защищать  не  станет...
 —  Нет,  —  Президент  не  хотел  отвлекаться  от  своих  мыс¬
лей.  —  Я  буду  сражаться  как  все,  —  сказал  и  сморщился,  ис¬
подлобья  взглянув  на  жилет.  —  Не  верю  я  в  эту...  мистику.
 Два  снаряда  взорвалось  в  зале  «Тоэска».  Автоматная  стрель¬
ба  на  время  прекратилась.  Орландо  пробежал  по  коридор!у
к  «Тоэске».  Увидел  Густаво,  заряжающего  базуку.
 «Тоэска»  была  меньше  разрушена,  чем  можно  было  ожидать,
но  все  же  являла  собой  зрелище  настоящего  разрушения.  Уви¬
дев  Юлию  и  Маркеса,  склонившихся  над  лежащим  человеком:
«Кого  это?»  —  спросил  Орландо  у  Тонн.
 —  Моралес.  Из  экономического  совета.  Он  должен  был  уйти
вместе  с  женщинами.  Он  уже  не  уйдет.
 —  Нужно  бы  найти  место,  чтоб  его...  уложить...  —  Маркес
оглянулся,  ища  помощи.  Они  были  с  Моралесом  друзья.  Даже
в  смерти  мы  различаем  друзей  и  незнакомых.  —  Нужно  было
бы  найти  место...
 —  Тони,  —  Орландо  протянул  ему  кольчугу.  —  Возьми  свой
жилет  обратно.
 —  Нет-нет.
 412

—  Что  «нет-не1»?  Это  не  тебе  одному.  Это  на  двоих.  На  те¬
бя  и  на  Отца.  Брось  все  и  стань  его  тенью.  Тони,  запомни,  что
ты  не  имеешь  права  умереть  после  него.
 Телефоны  звонили  на  всех  столах.  Самое  любопытное  состоя¬
ло  в  том,  что  телефоны  в  этот  день  работали  бесперебойно,  хотя
в  день  обыденный  часто  было  проблемой  дозвониться  в  сосед¬
нюю  комнату.  Густаво  выстрелил  из  базуки.  Стрельба  возобно¬
вилась.
 Замигала  лампочка  на  пульте,  и  Юлия  включила  динамик.
 —  Секретарь  Президента  слушает.
 —  Говорит  генерал  Бради.  Через  несколько  минут  на  «джи¬
пе»  подъедут  ваши  бывшие  министры.  Три  человека.  Они  про¬
сят,  чтобы  Президент  принял  их  для  беседы.
 —  Я  передам.
 На  дворец  обрушился  шквал  пулеметного  огня.  Дважды  из
пушки  танка  угодили  в  центральный  вестибюль  министерства
внутренних  дел.  Защитники  переходили  из  комнаты  в  комнату,
меняли  места  и  стреляли  по  пехоте,  не  давая  ей  подняться  из-
за  ограды.  Вдруг  мятежники  затихли.  С  улицы  Театинос  выехал
«джип».  В  нем  сидели  трое  штатских.
 —  Женщины  и  все  остальные,  которые  должны  уйти,  во
внутренний  двор!  —  громогласно  забасил  Президент.  Он  только
что  наговорил  на  магнитофонную  ленту  свое  последнее  обра¬
щение  к  народу,  свое  завещание  и  был  доволен.  —  Ангелика!
 Ангелика  сидела  на  полу  в  покоях  охраны  и  готовила  чай.
Нильсон  ее  спрашивал:
 —  Скажите,  власть  его  изменила  как  человека?
 —  Не  знаю...  Вы  имеете  в  виду,  изменился  ли  он  в  плохую
сторону?  Нет.  Некогда  было,  —  пыталась  улыбнуться.  —  Столь¬
ко  забот  все  время...  Он  изменился  в  другом  смысле,  что  меня
больше  всего  пугает...  Он  стал  неразговорчивым  и  потерял  чув¬
ство  юмора...  Это  страшно...
 —  У  него  отличное  чувство  юмора...
 —  О-о!  Вы  не  знали  его  раньше.  Это  был  источник,  из  ко¬
торого  пил  каждый...
 —  Ангелика!
 Нильсон  помог  ей  подняться.  Они  молча  пошли  за  Прези¬
дентом.  Эрнесто  и  Тони  открыли  дверь  на  площадь,  и  в  вести¬
бюль  вошли  министр  иностранных  дел,  министр  внутренних
дел  (Рыцарь  печального  образа)  и  Флорес,  министр  промыш¬
ленности.
 —  Здравствуйте  тем,  кто  пришел,  и  до  свидания  тем,  кто
уходит,  —  Президент  старался  избежать  трагической  ноты.  По¬
дал  по-мужски  руку  Ангелике.  Она  припала  к  его  плечу.  —
413

До  свидания,  друзья,  —  говорил  Президент.  —  Спасибо  вам
за  поддержку.  Нам  необходимо  проститься  быстро  и  без  санти¬
ментов.  Тем  радостнее  будет  встреча...  Но  разве  здесь  все?
 —  Моралес...  умер,  —  сказала  Ангелика.
 Известие  о  смерти  друга  заслонило  от  Президента  факт,  что
среди  уходящих  не  было  Юлки.
 Президент  открыл  дверь  и  стал  обозрим  для  всех,  кто  был
на  площади.
 —  Чичо,  что  ты  делаешь?!
 —  Время  не  терпит.  Идите,  —  схватил  ее  руку  и  ласково
пожал  пальцы.  —  Увидишь  ФИДЕЛЯ,  скажи,  что  ты  оставила
меня  солдатом.
 —  Чичо-о!
 —  До  свидания,  Мариам,  до  свидания,  Изабелла,  до  свида¬
ния,  Фрида,  Херке...  Хуан...  Томас,  не  забудьте!..  («Нет,  нет...»)
Двери  закрылись,  и  Президент  подошел  к  министрам.
 —  Какими  судьбами,  компаньерос?
 —  Генерал  Пин  дал  нам  пятнадцать  минут  для  разговора,  —
сказал  Боа.
 —  Генерал  Пин  всегда  отличался  щедростью  и  благород¬
ством...
 —  Не  глумись  над  нами,  Чичо,  —  сказал  министр  внутрен¬
них  дел.  Он  считался  другом  семьи.  —  Мы  можем  запереться
наедине  на  эти  пятнадцать  минут?
 —  Пять  минут  мы  уже  потратили  на  женщин,  —  раздражен¬
но  сказал  Президент.  Может  быть,  настал  час,  когда  все,  остав¬
шиеся  по  ту  сторону  дворцовых  стен,  стали  казаться  неприя¬
телями?
 —  Хотите  чаю?  Ангелика  только  что  приготовила...  Приго¬
товила  и  ушла.  —  Пошел  медленно,  уводя  за  собой  тех,  которые
еше  вчера  были  министрами  и  опорой  его  власти.  Думал,  что
после  ухода  Ангелики  стал  свободным.  Даст  бог,  женщины  дой¬
дут  благополучно.
 Помешивая  ложечкой  чай,  он  глядел  на  тех,  что  три  года  —
нет,  больше,  пожалуй,  лет  пять!  —  были  его  соратниками.  Они
вместе  стояли  на  трибунах  —  не  так  ли?  —  перед  стотысячной
аудиторией  и  пели  «Интернационал».  Дети  преподносили  им
цгеты.  Женщины  улыбались  и  приветственно  махали  руками.
Больше  чем  три  года,  почти  пять.  Вопросительно  глядел  на  тех,
что  пять  лет  —  нет,  больше,  больше,  лет  восемь  —  были,  его
соратниками.
 —  Президент,  —  начал  министр  иностранных  дел,  —  мы  прэ
слушали  ваши  обращения  к  народу  с  гордостью  и  восхищением...
Наше  поражение  временное,  и  настоящая  борьба  еще  впереди^.
414

Но  реальность  очевидна,  и  мы  должны  выйти  из  нынешней  си¬
туации  с  наименьшими  потерями...
 Президент  размешал  сахар  и  нагнулся  над  чашкой.
 — 	...Наибольшей  потерей  для  рабочего  класса,  для  рево¬
люционного  движения  была  бы  потеря...  —  запнулся  неожи¬
данно.
 —  Потеря  меня,  —  подсказал  Президент.  —  Потеря  такого
известного  и  опытного  политика...  Правильно  я  говорю?
 Трое  согласились:
 —  Да.  Да.  Да.
 Затрещала  автоматная  очередь.  За  окном  посыпалась  шту-
катурка.
 —  Генерал  Пин  и  генерал  Бради...
 — 	...предоставляет  самолет  ВВС  мне,  моей  семье  и  моим
близким,  в  том  числе  и  вам,  —  подсказал  он  еще  раз.  —  Я  уже
сказал  —  нет.  Вы  знаете  это.
 —  Чичо,  —  сказал  министр  внутренних  дел.  —  Мы  думаем,
что  борьба  ваша  благородна,  но  бесполезна.  Вы  должны  жить  —
это  главное.
 Снова  затрещали  выстрелы,  пули  застучали  по  стене  ниже
окна.
 —  Это  уже  второй  сигнал,  —  сказал  Президент.  —  Вам  по¬
ра.  Вы  не  пьете  чай?  Hei?
 —  Чичо!
 —  Что?  Что?  —  Президент  овладел  собою.  —  Идя  сюда,  вы
внали,  что  я  не  сойду  с  этого  места.  Вы  пришли  узнать  поче¬
му?  Я  скажу:  хочу  подумать...  Это  не  такое  бесполезное  заня¬
тие,  как  вы  тут  выразились...  —  Встал.  —  Хотя  «полезность»  —
это  вообще  пустое  слово.  —  Протянул  руку.  —  Простимся  дру¬
зьями?
 Разрешил  себя  обнять  на  прощание.
 —  Народу  грозит  горькая  участь,  и  каждый  из  нас  в  той
или  иной  мере  разделит  ее.  Поверьте,  что  в  моем  поступке  нет
ни  капли  ложной  романтики.  Это  единственное,  что  я  прошу
вас  засвидетельствовать  тем,  кто  по  ту  сторону...  этих  стен.
 Президент  сказал  Рамону:
 —  Пока  пауза,  собери  свободных  людей.
 Защитники  собрались  вокруг  него  в  галерее  президентов.
 —  Друзья,  помощи  нам  ждать  неоткуда.  Это  все  должны
осознать.  —  Вдруг  вспомнил.  —  Моралес  погиб?  Был  всемирно
известный  экономист,  любящий  и  верный  друг.  Полуслепой.
Я  очень  хотел  его  выручить.  Больше  нет  потерь?  —  увидел  пере¬
415

вязанную  ладонь  у  одного  молодою  охранника.  Не  мог  почему-
то  вспомнить  его  имя.  —  Что  с  твоей  рукой?
 —  Порезал,  —  парень  покраснел.  —  Открывал  банку  с  кон¬
сервами,  сорвался  нож.
 Все  закачались  от  смеха,  и  Отец  смеялся  вместе  со  всеми.  По¬
том  сказал:
 —  Мы  с  вами  сегодня  переворачиваем  одну  недописанную
страницу  революции  и  начинаем  следующую.  Наш  народ  и  Аме¬
рика  допишут  остальное...  Рамон  и  Эрнесто,  на  вашу  ответствен¬
ность  первый  этаж  и  въезд  во  внутренний  двор.  Мы  с  Орландо
занимаем  второй  этаж  и  боковой  вход  с  улицы  Морандо.  Все,
друзья.  Встретимся.
 «Джип»  отъехал  от  подъезда,  но  тишина  не  нарушалась.  Там
ожидали  результатов  переговоров.  Хоркерра  печатал  что-то  на
машинке.  Аугусто  и  заместитель  министра  внутренних  дел  Вер¬
гара  разговаривали  по  телефону.  Вергара  даже  рассмеялся  и  за¬
хлопал  ладонью  по  столу.  Кто-то  завтракал.
 Бойцы  охраны  у  балконных  дверей  сооружали  баррикаду  из
шкафа  с  книгами.  В  белом  халате  прошел  доктор  Бартулин,  тот
маленький  доктор  Карлос,  который  сожалел,  что  он  не  свя¬
щенник.
 —  У  нас  нет  документов,  которые  нужно  было  бы  сжечь?  —
спросил  Орландо.
 Президент  удивился  и  даже  испугался.
 —  Нет,  а  что?
 —  Так  не  бывает,  —  сказал  Орландо.  —  Всегда  есть  НЕ¬
НУЖНЫЕ  БУМАГИ,  которые  только  тебе  одному  принадлежат.
 Президент  нашел  Аугусто.
 —  Проверь  мой  стол,  стол  Юлии,  сожги  ненужные  бумаги,
понимаешь?
 —  Понимаю,  —  сказал  Аугусто  и  встревожился.  —  А  где  их
сжигать?  Не  на  полу  же?
 Президент  тоже  не  знал.
 —  Посмотри,  может  быть,  в  кухне?
 —  В  кухне  Бартулин  сооружает  хирургический  кабинет.
 —  А  почему,  Тони,  вы  все  время  у  меня  за  спиной?  —  вдруг
спросил  Президент.  —  Вы  как  настоящая  тень.
 —  Да,  Президент.
 —  Это  все  выдумки  Орландо?
 —  Да,  Президент.
 Орландо  заглянул  на  кухню.  Она  и  впрямь  стала  похожа  на
операционную.  Вдруг  он  увидел  женщину.  Конечно,  это  была
женщина  под  этим  белым  халатом  и  зеленой  каской.
 —  Юлия!
 416

Та  вздрогнула.  Повернулась  лицом.
 —  Где  ОН?  —  спросила  она.
 По-прежнему  она  в  первую  очередь  думала  о  Президенте,  и
мысль,  что  ОН  увидит  ее  здесь,  внушала  ей  больше  страха,  не¬
жели  рвущиеся  вокруг  снаряды.
 —  Ты  не  ушла?  («Нет».)  Лучше  не  показывайся  ему  на  глаза.
 По  коридору  с  кипой  бумаг  в  двух  корзинах  плелся  Аугус¬
то.  Остановил  Симона,  генеральского  секретаря  канцелярии.
 —  Тс,  где  это  сжечь?  В  конце  концов,  это  ваша  обязанность!
 Послышался  гул  реактивных  моторов.  На  бреющем  полете
над  дворцом  пролетал  самолет.  Орландо  ожидал  этого  давно  и
даже  удивлялся,  что  так  долго  не  возникал  этот  звук.  В  окно
увидел,  что  солдаты  и  танки  стали  отходить  от  дворца.
 —  Отец!  —  крикнул  он.  —  Солдаты  отходят.  Начинается
нападение  с  воздуха.
 Президент  собрался  было  возразить,  но  тут  снова  -  послышал¬
ся  гул  моторов.
 —  Всем  на  первый  этаж!  Воздух!..  Всем  на  первый  этаж!..
 Уже  на  лестнице  он  буркнул  Орландо:
 —  Этот  дворец  —  национальная  гордость...  Они  не  осме¬
лятся...
 Эвакуация  второго  этажа  прошла  быстро  и  без  лишних  тре¬
волнений.  Природный  человеческий  оптимизм  брал  верх  и  под¬
сознательно  внушал  ощущение  временности  всего  происходяще¬
го,  что  придавало  действиям  защитников  дворца  окраску  какой-
то  полуигры.
 Ударила  волна  взрыва,  и  наконец  все  услышали,  как  в  са¬
мом  центре  здания,  в  зимнем  саду,  взорвались  две  ракеты.
 Когда  утих  звон  падающих  стекол,  Президент  спросил:
 —  Есть  жертвы?  Тони,  обойди  этаж.
 Тони  виновато  взглянул  на  Президента,  однако  с  места  не
сдвинулся  и  передал  приказ  по  цепочке:
 —  Хосе,  есть  ли  жертвы,  обойди  этаж!
 Гул  снова  надвигался.  Шло  второе  звено  самолетов.  Ракеты
снова  угодили  в  зимний  сад  и  в  бывшее  помещение  карабине¬
ров.  На  сей  раз  взорвалось  ракеты  четыре.  Первый  этаж  был
застлан  дымом.  Орландо  услышал  стон  раненого.  Или  это  сли¬
лись  в  один  несколько  стонов?
 —  Рамон,  где  ты?
 —  Я  слышу  вас,  —  где-то  совсем  рядом  прозвучал  голос
Рамона.
 —  Черт  возьми,  мы  забыли  о  противогазах.  Они  должны
быть  в  складе  карабинеров...  Не  унесли  же  они  их  с  собой...  По¬
годи!..
 27  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2,  1977  г.
 417

Снова  рявкнули  моторы,  на  сей  раз  где-то  совсем  над  кры¬
шей.  Никто  не  слышал  их  приближения,  и  считать  взрывы  уже
никто  не  успевал.  Шесть?  Восемь?  Нечем  было  дышать.  Пламя
охватило  флигель  министерства  внутренних  дел.  Оттуда  выва¬
лился  в  зимний  сад  охранник  Роберто.  Он  горел,  облитый  на¬
палмом.  К  нему  кинулись  сразу  трое,  но  сбить  пламя  было
нечем.
 —  Убейте  меня!  —  кричал  горящий.
 Ему  оторвало  кисть  правой  руки,  а  левой  он  не  мог  достать
до  пистолета.
 С  галереи  послышался  гслос  Фигероа:
 —  Бойцы  второго  этажа,  наверх!
 Президент  поднимался  по  лестнице  —  он  считался  бойцом
второго  этажа,  —  вдруг  захромал,  почувствовав  боль  в  колене.
Первой  мыслью  было,  что  он  ранен,  потом  вспомнил  —  это  он
ударился  коленом,  когда  упал  от  первой  взрывной  волны.
 —  Вы  хромаете?  —  услышал  чей-то  голос  рядом  с  собой.
 —  Я  ушиб  колено,  —  ответил  он  и  тут  же  спохватился:  —
Женщина,  кто  ты?
 Это  была  Юлия.  Она  держала  его  под  руку,  и  сквозь  немного
рассеявшийся  дым  он  увидел  ее  озабоченные  преданные  глаза.
 —  Почему  ты  здесь?  —  заорал  он.
 Сверху  послышалась  пальба.  На  дворец  пошла  пехота.
 —  Извините  меня.  Я  хотела...
 —  Нет!  Не  извиню!
 Он  освободился  от  ее  руки  и  крикнул  вниз:
 —  Рамон!  («Да.»)  Откройте  все  водопроводные  краны  на
всех  этажах!  («Да!»)
 Теперь  все  происходило  одновременно:  поднялась  из-за  огра¬
ды  пехота,  танки  прямой  наводкой  стреляли  по  горящему  двор¬
цу,  бронемашины  выехали  на  площадь  и  били  из  пулеметов
по  окнам  первого  этажа.
 Президент  попросил  у  Хосе  базуку.
 —  Я  никогда  не  стрелял  из  этой  дуры.  Но  принцип,  навер¬
ное,  одинаков,  как  у  винтовки?
 Танк  Е-28  подошел  к  воротам  дворца,  готовясь  к  тарану.  Пре¬
зидент  медлил.  Выжидал.  Целился.  Орландо  хотел  крикнуть
ему:  «Стреляй!»,  но  что-то  удержало  его.  Президент  изменил  по¬
ложение  тела.  Снова  начал  целиться.  Помедлил.  Выстрелил.
Танк  загорелся  в  пяти  метрах  от  ворот.  Ура!
 Аугусто  обливался  кровью,  получив  пулю  в  горло.  Фигероа
погиб.  Хоркерра  погиб.  («Хоркерра  не  сдается!»)  Педро  погиб.
Рихардо  погиб.  Энрике  погиб.  Дым  стал  застилать  и  второй
этаж.  Послышался  гул  самолетов.
 418

—  Воздух!  —  закричал  Орландо.  —  Все  на  первый  этаж!
Остаются  только  пулеметчики.
 Те,  кто  мог  подняться,  поднялись  и  ощупью,  в  дыму  по¬
бежали  вниз.  Президент  уселся  у  стены.  Естественно,  и  Тони
рядом  с  ним.
 —  Отец,  —  сказал  Орландо,  —  самолеты.
 —  Это  не  для  меня  команда,  —  ответил  он.  —  Орландо,  мне
как-никак  шестьдесят  лет,  и  бегать  туда-обратно  мне  не  по
силам.
 Услышав  воздух,  пехота  отхлынула  назад,  боясь  попасть
под  огонь  истребительных  ракет.  Когда  рассеялся  дым  новых
взрывов,  все  услышали  тишину.
 Удивительной  показалась  эта  тишина.  Без  выстрелов  и  кри¬
ков.  Снова  стали  слышны  не  умолкавшие  с  утра  звонки  теле¬
фонов  в  разных  комнатах  посреди  развалин,  загудел  зуммер
пультовой  связи.
 —  Ответь,  Орландо,  —  попросил  Президент.
 Орландо  подошел  к  пульту.
 —  Говорит  генерал  Бради.
 —  Давно  не  виделись,  —  ответил  Орландо.  —  Вы  хотите
зайти  в  гости?  Нет?  Мне  показалось,  кто-то  стучит  в  двери!
 —  Говорит  генерал  Бради,  —  повторил  невозмутимый  го¬
лос.  —  Вышлите  парламентеров  с  вашими  условиями.  Огонь
прекращен  на  десять  минут.
 —  Тони,  —  сказал  Орландо.  —  Сообщи  вниз,  что  перерыв
на  десять  минут.  Пусть  займутся  пожаром  и  ранеными.  Скажи,
нет  патронов  для  «Калашниковых».
 —  И  попроси  сюда  Миранду  и  Вергару,  —  добавил  Прези¬
дент.
 Он  встал,  и  Орландо  увидел  на  его  джемпере  пятна  крови.
 —  Вы  ранены,  Отец?
 —  Это  еще  осколками  стекла  при  первых  взрывах.
 —  Я  позову  врача.
 —  Не  дурачьтесь,  Орландо.  Там,  внизу,  настоящие  раненые.
 Вошли  Миранда  и  за  ним  Вергара.
 —  Генералы  просят  выслать  парламентеров,  —  несколько
торжественно  заявил  Президент.
 Все  молчали,  так  как  никто  не  понимал  сути  этого  маневра.
 —  Вы  согласны  выйти  к  «гориллам»  на  переговоры?  —
спросил  Президент.
 —  Чего  они  хотят  и  чего  хотим  мы?  —  спросил  Миранда.
 —  Неизвестно...  Мы  хотим,  скажем,  чтобы  они  прекратили
мятеж  и  вернулись  в  казармы,  —  Президент  был  в  ударе,  —
27*
 419

им,  наверное,  хотелось  бы,  чтоб  мы  никогда  не  родились  на  этой
земле,  не  так  ли?
 —  А  на  чем  мы  должны  сойтись?  —  спросил  Миранда.  Он
был  деловым  человеком,  и  ему  почему-то  казалось,  что  для  шу¬
ток  сейчас  неподходящее  время.
 —  Ни  на  чем,  —  сказал  Президент.  —  Есть  десять  минут
передышки.  Если  пойдем  на  переговоры,  еще  полчаса.  Кстати,
что  они  хотят,  мы  даже  не  знаем.
 —  Они  предложат  вам  уехать,  —  сказал  Миранда.
 —  Меня  здесь  нет,  —  отрезал  Президент,  —  и  моя  личная
судьба  не  играет  никакой  роли.  Попроси  эвакуации  раненых.
Скажи,  должен  проконсультироваться.  Послушай,  что  они  тебе
скажут.
 Миранда  переглянулся  с  Вергарой.  Хорошо.
 За  окнами  завыли  сирены.  На  подступах  к  площади  стояли
пожарные  машины.
 —  Они  собираются  нас  тушить,  —  сказал  Отец.  —  Пога¬
сить  пламя  —  это  еще  не  значит  уничтожить  следы  престу¬
пления.
 Тони  обходил  телефоны.  «Нету».  «Погиб».  «Нет  его  здесь.
Не  знаю».  «Не  знаю».
 —  Орландо,  —  крикнул  он.  —  Вас  просят  к  телефону.
 Это  был  голос  Нильсона.
 —  Орландо?  Это  Нильсен.  Как  вы?
 —  Ничего.
 —  Я  нахожусь  па  пятнадцатом  этаже  отеля.  На  вас  со  сто¬
роны  страшно  смотреть.
 —  Со  стороны  всегда  страшно.
 —  Передай  Президенту,  жену  и  трех  женщин  я  отвез  в  мек¬
сиканское  посольство.  Кубинцы  в  осаде.  Там  идет  настоящий
бой.
 —  Отец,  —  сказал  Орландо.  —  Ангелика  и  еще  три  женщи¬
ны  уже  в  мексиканском  посольстве.
 Президент  улыбнулся.  Да,  Ангелика.  Где-то  в  мире  есть
Ангелика.  Есть  дочери.
 —  Спасибо  ему.
 —  Спасибо  тебе,  —  сказал  Орландо  в  трубку.
 —  Что  будет  дальше?
 —  Ты  увидишь  сам,  раз  ты  на  пятнадцатом  этаже.
 —  Старик!  Чертовски  рад  слышать  тебя.  Я  улетаю  в  бли¬
жайшие  дни.  Лечу  через  Рим.  Если  встретится  вдруг  Анна-Ма¬
рия,  что  ей  сказать?
 —  Спроси,  какая  в  Риме  погода.
 —  Я  ведь  сам  буду  знать,  какая  там  погода.
 420

Орландо  смотрел,  как  Миранда  и  Вергара  приближаются
к  «джипу»,  стоящему  на  проезжей  части  площади.
 —  Ты  жестокий  парень,  —  снова  сказал  швед.
 —  Хорошо.  Скажи  ей,  что  я  по-прежнему  в  той  же  комна¬
тушке  и  жду  в  надежде,  что  когда-нибудь  она  появится.  Ска¬
жи,  что,  кроме  нее,  у  меня  никого  больше  нет  на  свете.  Скажи,
я  помирился  с  Президентом...  Скажи,  хочу  ее...  Только  ее.  Бы¬
вает  так...  Никого  другого...
 —  Я  скажу.  Что  еще  могу  сделать  для  тебя?
 —  У  меня  кончились  сигареты,  Нильсон.
 —  Я  БЫЛ  рад  познакомиться  с  тобой,  —  швед  сказал
«  был  ».
 В  «джипе»  стоял  капитан  Гарридо.  Его  лицо  с  низким  лбом,
оттопыренными  ушами  и  шрамом  на  скуластой  щеке  выражало
презрение,  только  презрение,  одно  презрение.
 —  Вы  мне  не  морочьте  голову.  Самолет  бывшему  Президен¬
ту,  —  сказал  он.  —  И  больше  никаких  условий  с  вашей  сто¬
роны.
 —  В  таком  случае,  —  сказал  Миранда,  —  мы  должны  еще
раз  проконсультироваться.
 Сверху  было  видно,  как  Миранда  и  Вергара  покинули
«джип»  и  повернули  в  сторону  дворца.  Они  уже  прошли  полпу¬
ти.  Капитан  Гарридо  был  снайпером.  Он  выстрелил  из  карабина,
и  Миранду  метнуло  в  сторону.  Вергара  замешкался  на  мгнове¬
ние,  потом  побежал  ко  дворцу.  Второй  выстрел  застал  его  на
ступеньках  главного  входа.
 Президент  в  отчаянии  нажал  на  курок  автомата  и  не  оста¬
навливался,  пока  не  опорожнил  весь  диск.  Стрельбу  начали  из
окон  обоих  этажей.  Один  за  другим  двинулись  два  танка,  при¬
крытые  дымом  горящего  дворца,  смяли  главные  ворота  и  вка¬
тились  во  внутренний  двор.  За  ними  последовали  солдаты.
Бой  завязался  у  парадной  лестницы.  Солдаты  ворвались
в  кухню.
 ...Последний,  кого  видела  Юлия,  был  солдат,  который  пнул
ботинком  ей  в  пах,  а  когда  она  упала,  он  ткнул  туда  же,  в  пах,
стволом  карабина.
 —  Баррикаду!  —  крикнул  Президент.  —  Прикройте  ко¬
ридор.
 На  галерее  президентов  с  прежней  гордостью  стояли  мра¬
морные  бюсты.  Эрнесто  и  Густаво  стали  валить  постаменты  и
бюсты  и  строить  из  них  заграждение.  Потом  Эрнесто  выпустил
последний  снаряд  из  базуки  и  бросил  ее  вниз  на  головы  солдат.
 —  Джакарта!  —  послышались  выкрики  внизу.  —  Джакарта!
Кто  был  где,  нельзя  было  уже  понять.  Президент,  Тони  и
421

Симон  стреляли  в  кого-то  вдоль  коридора  второго  этажа.  Стре¬
ляли  из  зала  в  зал.
 Капитан  Гарридо  искал  Президента.  Остальные  его  не  инте¬
ресовали.  Он  увидел  вождя  марксистов  через  два  дверных  про¬
ема,  в  глубине  Красного  салона.  Сперва  он  видел  только  Тони,
но,  когда  тот  сделал  полшага  влево,  глазу  Гарридо  открылся
вождь,  который  заряжал  автомат.  Гарридо  успел  выстрелить
раньше,  чем  Тони  снова  стал  тенью  того,  кого  охранял.  Прези¬
дент  уронил  автомат  и  схватился  рукой  за  грудь.  Тут  же  дверь
захлопнулась,  а  когда  Гарридо  сунулся  в  коридор,  его  встретили
огнем  с  двух  сторон.
 Симон  и  Тони  подняли  Оша  и  усадили  в  его  президентское
кресло.
 Президент  произнес  с  трудом:
 —  Простите  мне...  Вместе...  Измена...  Орландо...  Анге¬
лика...
 Тони  заплакал.  У  него  не  было  больше  сил.
 —  Доктора!  Тони,  найди  доктора,  —  молил  Симон.
 Тони  пошел  по  длинным  коридорам  здания,  не  разбирая,
где  свои,  а  где  противники.  Шел  без  ружья,  которое  уронил,  ко¬
гда  с  Симоном  переносил  Президента.  Его  пошатывало,  и  иногда
он  спирался  руками  о  стены.  Увидел  Адольфо,  прислонившегося
к  шкафу.
 —  Адольфо,  где  доктор?
 Адольфо  был  мертв.
 В  нескольких  шагах  от  него,  распластанный,  с  обнаженной
грудью,  лежал  Эрнесто.  Toe  и  заблудился  в  дыму.
 —  Тони,  почему  ты  здесь?
 Он  еле  узнал  Орландо,  измазанного  в  кровя  и  копоти.
 —  Где  доктор  Бартулин?  —  застонал  Тони.  —  Отца  ранили.
 —  Нет  Бартулина.  Я  доктор.
 Когда  они  вбежали  в  кабинет,  доктор  уже  не  был  нужен.
 Президент  восседал  в  своем  кресле,  перепоясанный  трехцвет-
вой  президентской  лентой,  глядя  перед  собой.  Даже  одна  рука
его  была  положена  на  стол  и  несколько  выброшена  вперед.  Пле¬
чи  его  были  покрыты  национальным  флагом,  сквозь  который
проступала  кровь.
 Орландо,  Тони  и  Симон  оставили  Отца  и  ушли  в  дым,  где
догорал  бой.  Потом  и  они  легли  рядом  со  своими  друзьями  нФ
изменой  отполированном  полу  президентского  дворца.
 Капитан  Гарридо  вошел  в  кабинет  Президента  и  от  страха
и  ненависти  еще  раз  выстрелил  в  сидящего  за  столом  человека.

Об  авторах
Суровая  осень
 Как  и  всякое  эпическое  полотно,  показывающее  жизнь  во
всей  ее  сложности  и  многообразии,  роман  Александра  Чаков-
ского  «Блокада»  многопланов  и  разнообразен  по  тематике  под¬
нятых  в  нем  вопросов.  В  этом,  без  сомнения,  убедились  чита¬
тели  приложения  «Подвиг»,  познакомившись  с  тремя  ранее  вы¬
шедшими  книгами  эпопеи.
 Да,  перечень  проблем,  волнующих  писателя,  обширен.  Его
глубоко  интересуют  корни  человеческого  добра  и  зла,  истоки
гражданского  мужества  в  человеке  и  глубина  его  падения,
общественные  идеи,  принципы  и  мораль.  Но  главным  объектом
исследования  писателя  является,  конечно,  война.
 Рассматривая  это  необычное  и  чуждое  человеческому  пред¬
назначению  явление,  Александр  Чаковский  анализирует  его
причины  и  движущие  силы,  его  идеологию  и  социальное  лицо.
И  этот  анализ,  покоящийся  на  классическом  определении  войны,
данном  в  свое  время  В.  И.  Лениным,  приводит  писателя,  а  вме¬
сте  с  ним  и  нас  к  верному  пониманию  и  оценке  того  траги¬
ческого  и  вместе  с  тем  исполненного  высочайшего  героизма  пе¬
риода  в  ходе  Великой  Отечественной  войны,  который  вошел  в  ее
анналы  под  названием  «блокада  Ленинграда».
 Блокада...  Не  нужно  заглядывать  в  словари,  чтобы  уяснить
себе  точное  литературное  звучание  этого  слова;  его  зловещий
смысл  угадывается  сразу,  но  нужно  очень  тонко  чувствовать  и
понимать  его  природу  вообще,  чтобы  озаглавить  так  роман.  Ибо
блокада  —  это  не  окружение,  не  изоляция,  даже  не  осада.  Нет,
семантика  этого  слева  гораздо  многозначительнее  и  глубже.
За  ней  не*  просто  одна  из  акций  войны,  но  акция  наиболее
изуверская,  варварская  —  умерщвление  голодной  смертью  це¬
лого  города.
 II  это  не  бред.  Это  конкретные  планы  немецких  фашистов.
8  ноября  1941  года  Гитлер  заявил:  «Ленинграду  суждено  уме¬
реть  голодной  смертью».
 Однако  логика  истории  безошибочна.  В  своем  развитии  она
может  отклониться  в  ту  или  иную  сторону,  однако  конечным
итогом  ее  всегда  являются  дальнейшие  прогресс  и  поступатель¬
ное  движение.  Поставив  себя  над  историей,  над  ее  объективны¬
ми  законами,  идеологи  фашизма  потерпели  полный  крах.  Но  бы¬
ло  бы  неверным  считать  этот  крах  лишь  результатом  самопро¬
извольного  исторического  процесса.  Нет.  История  —  летопись
человеческих  деяний  и  делается  людьми.  И  чем  прогрессивнее
идеология  того  или  иного  общества,  чем  выше  его  идеалы  и
цели,  тем  больше  у  него  сил  и  возможностей  отстоять  эти  иде¬
алы  и  добиться  своей  цели.  Доказательство  тому  —  шестиде¬
сятилетняя  история  Советского  государства  и  наша  победа
в  Великой  Отечественной  войне,  одним  из  этапов  которой  яви¬
лась  битва  за  Ленинград.
 Четыре  книги  «Блокады»,  опубликованные  нашим  приложе¬
нием,  это,  по  сути,  четыре  месяца  войны,  отрезок  времени
с  июня  по  октябрь  1941  годя.  Четыре  месяца  —  много  это  или
423

мало?  Немного,  если  рассматривать  месяц  как  астрономиче¬
скую  категорию,  и  бесконечно  много,  если  измерять  его  страда¬
ниями  и  потерями,  испытаниями  и  горем,  выпавшими  на  долю
героев  романа.
 Александр  Чаковский  ничего  не  приукрашивает,  ничего  не
затушевывает.  Как  летописец,  рисующий  народное  бедствие  не
с  чужих  слов,  а  зря  его  воочию,  он  страждет  вместе  с  народом,
испытывает  душевные  муки  и  боль,  испытываемые  каждым  ле¬
нинградцем,  когда  немецкие  танки  неотвратимо  двигались  к  го¬
роду  и,  казалось,  не  было  той  силы,  которая  остановит  их.
 Тревожные,  набирающие  силу  ноты  звучат  в  описании  клю¬
чевых  сцен,  но,  верный  одной  правде  —  правде  истории,  писа¬
тель  нигде  не  опускается  ниже  тех  незримых  высот,  падение
с  которых  ведет  к  истерии,  отчаянию,  панике.  Такого  не  могло
быть.  Эти  чувства  глубоко  чужды  потомственному  путиловцу
Ивану  Королеву,  его  дочери  Вере,  командиру  Красной  Армии
Звягинцеву,  секретарю  горкома  Васнецову.  И,  конечно,  корен¬
ному  ленинградцу  Чаковскому.  Именно  эти  кровные  связи  с  го¬
родом  на  Неве  и  его  революционными  традициями,  сознание  сво¬
ей  неотторжимости  от  судьбы  родных  мест  и  глубочайшая  вера
в  мужество  своих  земляков  позволили  писателю  Чаковскому
найти  единственно  правильный  тон  и  верные  слова  при  обрисов¬
ке  характера  своих  героев.  И  когда  тысячи  ленинградцев  бе¬
рутся  за  лопаты  на  линии  обороны  под  Лугой,  мы  знаем:  нем¬
цы  в  Ленинград  не  войдут.
 Но  не  будем  обращаться  к  событиям,  о  которых  уже  расска¬
зано.  Обратимся  к  очередной,  четвертой  книге  эпопеи.
 Октябрь  и  первая  декада  ноября.  Еще  далек  тот  день,  когда
плоскость  великой  войны  уравновесится,  а  затем  повернется
в  другую  сторону.  Правда,  линия  фронта  под  Ленинградом
как  будто  стабилизировалась,  но  эта  стибилизация  весьма  сомни¬
тельна  и  неустойчива.  Не  взяв  Ленинград  с  ходу,  Гитлер  ме¬
няет  план.  Он  решает  удушить  город  в  кольце  блокады.  Вы¬
званный  в  Бергхоф  фельдмаршал  фон  Лееб  получает  новые  ин¬
струкции.  Согласно  им  войска  группы  «Север»  должны  захва¬
тить  город  Тихвин  и  тем  самым  перерезать  единственную  доро¬
гу,  которая  еще  соединяет  осажденный  Ленинград  с  Москвой
и  центральной  частью  страны.  С  захватом  Тихвина  Ленинград
должен  пасть  —  в  этом  Гитлер  уверен.
 Одновременно  германский  генштаб  готовит  наступление  на
Москву.  События  достигают  критического  накала.  В  условиях,
когда  враг  вот-вот  двинет  на  столицу  бронированную  армаду,
кажется,  нет  резона  предпринимать  активные  действия  под
Ленинградом.  Но  Ставка  Верховного  Главнокомандования,  оце¬
нив  все  возможности,  именно  в  этот  напряженнейший  момент
решает  прорвать  блокаду.  Более  того:  в  помощь  осажденному
городу  направляется  часть  войск  из-под  Москвы.  Был  ли  оправ¬
дан  такой  акт?
 В  свое  время  некоторые  зарубежные  военные  историки  от¬
вечали  на  этот  вопрос  отрицательно.  По  их  мнению,  посылка
войск  из-под  Москвы  была  явным  просчетом  советского  коман¬
дования.
 С  точки  зрения  формальной  логики  эти  люди  правы.  Но  За¬
нятая  ими  позиция  как  нельзя  лучше  характеризует  классо¬
вую  ограниченность  их  взглядов  вообще  и  военного  мышления
424

в  частности.  В  факте,  о  котором  идет  речь,  как  в  капле  воды
отразились  те  идейные  принципы,  что  явились  одним  из  глав¬
ных  завоеваний  Октября.  Эти  принципы,  восходящие  к  исто¬
рии  российского  революционного  движения,  вытекающие  из  са¬
мой  сущности  коммунистического  мировоззрения,  прямым  об¬
разом  повлияли  на  приняюе  Ставкой  решение.  Иначе  и  не
могло  быть.  Ленинграду  угрожала  смертельная  опасность,  и  со¬
ветское  военное  и  партийное  руководство  принимало  все  меры
для  оказания  помощи  блокированному  городу.
 С  этой  миссией  и  прибыл  в  Ленинград  представитель  Став¬
ки  генерал  Воронов.  Читая  страницы,  рассказывающие  о  раз¬
работке  плана  прорыва  блокады,  мы  явственно  ощущаем  дина¬
мику  момента  и  одухотворенность  людей,  для  которых  отныне
слово  «прорыв»  стало  содержанием  и  смыслом  жизни.  Надеж¬
дой  жили  все,  начиная  от  рядового  бойца  и  кончая  команду¬
ющим  фронтом.
 Но  как  иногда  мгновенно  рушатся  человеческие  надежды!
Казалось,  все  предвещало  успех.  Перегруппированы  силы,  при¬
ведены  в  готовность  технические  средства,  скоординированы
предстоящие  действия.  20  октября  —  этот  день  ждут  все.  Имен¬
но  20-го  две  армии  одновременно  ударят  с  внешней  и  внутрен¬
ней  сторон  кольца  по  ничего  не  подозревающим  немцам.
 Но  военная  судьба  переменчива.  16  октября  немцы,  испол¬
няя  приказ  Гитлера,  начинают  наступление  на  Тихвин  и  Вол¬
хов.  Танковые  клинья  перерезают  железную  дорогу,  Тихвин  за¬
хвачен.  Обстановка  изменяется  молниеносно.  Теперь  часть  сил,
приготовленных  к  прорыву,  приходится  бросать  на  другие  на¬
правления.  В  опасности  Волхов  и  электростанция,  построенная
по  ленинскому  плану  ГОЭЛРО.  И  хотя  в  район  Невской  Дуб¬
ровки  советские  войска  высаживают  десант,  развить  успех  не
удается.  Слишком  мало  сил.  Так  мало,  что  неизвестно,  удаст¬
ся  ли  удержать  Волхов...
 Это  «кульминация».  Прелюдия  окончена,  начинается  само
действие  —  блокада.
 Драматичны  и  суровы  последующие  главы  книги.  При¬
зрак  голода  реально  встал  перед  людьми.  Запасов  продоволь¬
ствия  —  на  месяц.  Вновь  сокращены  и  без  того  мизерные  нор¬
мы  довольствия.  На  учете  каждая  банка  консервов,  каждый  па¬
кет  концентратов.  С  каждым  днем  тяжелеют  ноги  недоедаю¬
щих  людей.  Замедляются  движения.  И  только  высочайший
патриотизм  и  непоколебимая  вера  в  грядущую  победу  помо¬
гают  ленинградцам  идти  на  свои  посты  —  к  станкам,  к  рыча¬
гам  машин,  к  доскам  кульманов.
 Девятьсот  дней  продлятся  крестные  муки  осажденного  го¬
рода.  Еще  не  близок  час  его  торжества.  Еще  не  застыла  бурная
Ладога,  по  которой  22  ноября  1941  года  шестьдесят  автома¬
шин  выйдут  из  деревни  Ваганово  в  свой  первый  рейс  по  ледовой
«Дороге  жизни».  Все  это  впереди,  а  пока  мы  расстаемся  с  ге¬
роями  романа  Александра  Чаковского.  Мы  встретимся  с  ними
на  страницах  двух  последних  книг,  и  преклоним  головы  перед
памятью  павших,  и  вместе  с  живыми  пройдем  по  всем  кругам
ада,  перенесенного  этими  людьми,  и  еще  раз  благословим  их  за
подвиг,  совершенный  ими  во  имя  Родины  и  будущих  поко¬
лений.
 Б.  Тимофеев

Связь  времени
 И  я  снова  вижу  этот  зыбкий  рассвет,  и  туман  вижу,  и  без¬
защитно  тонкие  стволы  яблонь.  Туман  качается  над  деревней,
и  в  клочковатых,  рваных  его  проемах  идут  люди  с  винтовками.
Так  бывает,  когда  снится  страшный  сон,  когда  начинает  мучить
кошмар.  А  под  деревьями,  на  земле,  спит  старший  из  братьев
Медведей  —  Бронюс.  Через  несколько  минут  прозвучит  первый
выстрел,  начнется  бой  крестьян  с  «защитниками».  А  пока  на
экране  туман  и  темные  фигуры,  скользящие  в  нем  неслышно...
 Итак,  фильм  «Никто  не  хотел  умирать».  О  нем  много  пи¬
сали,  спорили.  Его  по  заслугам  оценили.  Жанр  этой  ленты  оп¬
ределяли  по-разному.  Амплитуда  оценок  колебалась  от  тради¬
ционного  детектива  до  психологической  драмы.  Меня  же  в
фильме  поразило  другое  —  нравственная  позиция  авторов.
Позднее,  когда  о  творчестве  Жалакявичуса  уже  много  писали
и  говорили,  то  обязательно  упоминали  о  гуманизме  режиссера.
 Многие  удивятся:  как  же  могут  уживаться  гуманизм  и
оружие?  Но  ведь  гуманизм  прежде  всего  предполагает  защиту
людей  от  зла  и  насилия.  Главная  идея  фильма  Витаутаса  Жа¬
лакявичуса  —  активный  гуманизм.  Герои  его  —  борцы.  Четве¬
ро  братьев  приезжают  в  родную  деревню  не  мстить  за  убитого
отца.  Нет.  Цель  их  более  сложна  и  более  гуманна.  Они  хотят
победить  зло.
 Когда  смотришь  эту  ленту,  то  невольно  возникают  ассоци¬
ации  со  старинными  легендами.  Давайте  вспомним  многие  из
них.  Вспомним  их  героев.  Они  тоже  приходили  помочь  людям
победить  зло.  Их  также  было  немного,  но  они  были  сильны
своей  правотой  и  любовью  к  людям.
 Действие  фильма  «Никто  не  хотел  умирать»  уносит  нас
в  далекие  послевоенные  годы.  Только  что  закончилась  война.
Но  в  лесах  прячутся  фашистские  недобитки.  Только  именуются
они  по-разному.  Буржуазно-националистическое  подполье  еще
некоторое  время  терроризировало  мирных  жителей  Прибалтий¬
ских  республик.  В  Литве  они  именовали  себя  «защитниками».
Только  по  сей  день  непонятно,  кого  и  от  кого  защищали  эти
люди,  одетые  в  форму  литовской  буржуазной  армии  и  полиции
или  в  серо-зеленые  мундиры  легиона  СС  «Норланд».  Запятнав¬
шие  себя  кровью,  обреченные  на  гибель,  они  шли  на  любое,  са¬
мое  страшное  преступление.
 Фильм  Жалакявичуса  начинается  с  убийства  председателя
сельсовета.  Его  убиваюг  ночью,  стреляют  сквозь  стекло.  Они
пришли  из  леса  и  оборвали  жизнь  честного  человека.  Они  бро¬
сили  его  на  пыльной  деревенской  улице.  Это  не  просто  убий¬
ство  —  это  предупреждение.
 Так  начинается  фильм.  Так  начинается  история  борьбы  чет¬
верых  сыновей  убитого  с  Домовым  —  главарем  банды  буржу¬
азных  националистов.
 Первая  победа  на  мельнице,  гибель  одного  из  сподвижников
Домового  —  Бороды,  арест  убийцы  отца,  —  все  это  заставляет
крестьян  поверить  в  свои  силы.  Они  берутся  за  оружие^  И  хо¬
тя  до  финала  еще  далеко,  именно  в  этой  части  фильма  мы  по
нимаем,  что  банда  «защитников»  будет  уничтожена.  .  Братья
426

Медведи  сделали  главное  —  заставили  людей  поверить  в  свою
правоту,  а  это  придало  им  силы,  помогло  победить.
 В  основу  фильма  положен  один  локальный  эпизод  борьбы
тех  далеких  лет,  но  именно  локальность  помогла  авторам
вскрыть  своеобразный  социальный  пласт:  показать,  как  новая
жизнь  позволила  простому  литовскому  крестьянину  почувство¬
вать  себя  хозяином  своей  земли.
 Я  уже  говорил  о  том,  что  многие  спорили,  пытаясь  опреде¬
лить  жанр  фильма.  Мне  кажется  прежде  всего,  что  «Никто
не  хотел  умирать»  —  лента  приключенческая,  созданная  по
всем  правилам  и  законам  этого  жанра.  Авторы  строго  ограни¬
чили  рамки  действия.  Оно  происходит  в  деревне,  на  мельнице
и  в  лесу.  Границы  как  бы  специально  сужены.  В  фильме  мы  не
находим  связи  с  событиями,  происходящими  за  этой  условной
чертой.  Все,  что  делают  братья,  решается  именно  здесь  и  имен¬
но  сейчас.  Но  зритель  видит  не  только  это.  Он  понимает,  что,
показывая  частность,  авторы  делают  глубокие  обобщения.  Эта
связь  возникает  через  отражение  общего  в  конкретном,  через
зрительное  восприятие  и  домысел.
 Когда  я  читал  сценарий  фильма,  то  не  нашел  в  нем  ни  од¬
ного  эпизода,  написанного  без  глубокого  знания  предмета.  Это
вполне  естественно.  Витаутас  Жалакявичус  родился  в  Литве  и
был  свидетелем  событий  и  преобразований,  происшедших  в  ней
с  тысяча  девятьсот  сорокового  по  тысяча  девятьсот  пятиде¬
сятый.  Именно  свидетелем,  потому  что  участником  их  он  стать
не  смог  из-за  возраста.  Но  если  он  не  мог  действовать  тогда,  то
мог  видеть,  слышать  и  запоминать.
 В  детстве  все  видится  почему-то  более  рельефно.  Запоминают¬
ся  самые  мелкие  детали,  почти  невидимые  штрихи.  Все,  мимо
чего  мы  проходим  в  зрелом  возрасте,  остается  в  памяти  ре¬
бенка.
 Я  как  сегодня  помню  июль  сорок  первого  года.  Окна  нашей
квартиры,  заклеенные  крест-накрест  газетными  полосками.
В  углу  столовой  висел  на  стене  круглый,  похожий  на  черную
бумажную  тарелку  репродуктор.  И  я  хорошо  помню  его,  даже
рваную  дырку  с  правой  стороны,  которую,  естественно,  сделал
я,  тайно  учась  стрелять  из  пневматического  ружья.
 По  сей  день  я  помню  те  песни  и  литературные  передачи,  ко¬
торые  слушал  при  помощи  этого  заслуженного  громкоговори¬
теля.  И  каждый  вечер  внезапно  обрывалась  музыка  или,  про¬
глатывая  слова,  замолкал  диктор.  Небольшая  пауза,  всего  не¬
сколько  коротких  минут,  и  потом...  «Сообщение  штаба  противо¬
воздушной  обороны.  Воздушная  тревога!»
 Сначала  мы  прятались  на  станции  метро  «Белорусская».  Мы
с  матерью  бежали  нашим  большим  и  гулким  двором,  потом
по  площади  у  вокзала,  потом  спускались  вниз  на  эскалаторе.
Я  хорошо  помню  людей,  устраивавшихся  на  перроне  станции
с  возможным  «комфортом».  Людей,  пьющих  чай  из  термосов,
играющих  в  шахматы,  читающих,  пишущих  что-то  в  блокнотах,
положенных  на  колени.
 Потом,  когда  тревоги  стали  чаще,  мы  перестали  прятаться
в  метро,  а  уходили  в  подвал  дома,  который  теперь  назывался
бомбоубежищем.  Однажды  во  время  налета  я  проскочил  мимо
зазевавшейся  дежурной  и  выбежал  во  двор.  На  всю  жизнь  за¬
помнилось  мне  это  небо.  Совершенно  черное.  В  нем  вспыхивали
427

и  гасли  разрывы  зениток.  Они  были  похожи  на  какие-то
сказочные  цветы.  И  тут  я  увидел  самолет,  он  бился  в  про¬
жекторном  кресте,  пытаясь  вырваться  из  ослепительного  огня.
А  цветы  распускались  все  ближе  и  ближе  к  нему.
 Тогда  я  еще  не  понимал,  что  стал  свидетелем  одного  мига
истории,  о  которой  так  много  услышу,  став  взрослым.  Не  пони¬
мал  я  этого,  когда  в  июне  «мессершмитты»  обстреляли  наш  по¬
езд  Кандалакша  —  Ленинград,  и  я  лежал  под  скамейкой,
а  над  моей  головой  лопалось  оконное  стекло,  и  тяжелые  пули
отчалывали  куски  дерева.  Для  меня  война  —  это  затемненная
Москва  и  первые  салюты  в  сорок  четвертом.  Мне  посчастливи¬
лось,  я  запомнил  только  это.  Другого  мне  не  дали  увидеть
мой  отец,  мои  дяди  и  сотни  тысяч  других  людей,  одетых  в  сол¬
датское  «хб».  Они  умирали,  чтобы  не  пустить  Bj?ara  к  Москве.
 Я  вспомнил  все  это,  когда  в  пустом  павильоне.  «Мосфильма»
Витаутас  Жалакявичус  рассказывал  мне  о  своем  детстве,  о  па¬
мяти  и  о  том,  как  прочно  живет  она  в  нем,  вызывая  ассоциа¬
ции,  позволяя  разграничивать  четко  понятия  любви  и  ненависти.
Он  говорил  нервно,  с  каким-то  налетом  экзальтации,  и  именно
это  помогало  мне  увидеть  картинки  его  далекого  детства.
 И  я  видел  старый  Каунас,  зеленый  и  уютный  Каунас.  Город,
в  котором  много  готики  и  зелени.  И  сад  я  видел.  Прекрасный
сад,  выращенный  отцом  Витаса.
 А  он  продолжал  свой  рассказ,  и  детали  прорисовывались
все  резче  и  резче.  И  вот  как  будто  на  экране  я  увидел  среди
тишины,  патриархальности  и  цветов  тяжелые  машины  с  пятна¬
ми  камуфляжа,  солдат  в  серых  мундирах.  Я  услышал  пение
губных  гармошек,  и  показалось,  что  бойкий  простенький  мо¬
тивчик  гамбургской  или  эрфуртской  пивной  запрыгал  где-то  со¬
всем  рядом  с  нами.
 —  Я  помню,  —  сказал  Витас,  —  холодок  раннего  утра,  ве¬
селые,  спокойные,  совсем  не  военные  лица  солдат,  аккуратные
грузовики,  которые  притягивали  нас  своей  необычной  формой  и
скрытой  мощью,  притаившейся  в  двигателях,  помню  огромную
бляху  на  груди  жандарма...  И  все  это  —  люди  в  странной
форме,  мощная  техника,  —  все  это  прибыло  к  нам  из  Германии
для  того,  чтобы  убить  десятилетнего  мальчишку.
 А  этот  десятилетний  мальчишка,  привыкший  с  раннего  дет¬
ства  к  добру  и  цветам,  стал  свидетелем  оккупации,  воочию  уви¬
дел  фашизм.  Новый  порядок  в  Европе  ознаменовался  закрытием
литовских  университетов,  изменением  школьной  программы  и
арестом  учителей.  Па  его  улице  висели  объявления  об  аресте
заложников.  За  одного  фашистского  солдата  —  сто  литовцев.
Мимо  его  окон  вели  колонны  арестованных,  их  отправляли
в  концлагерь  Штутгоф  в  Восточной  Пруссии.
 Но  была  и  другая  жизнь.  О  ней  он  знал  мало,  почти  ниче¬
го»  Видел  только  каких-то  людей,  прятавшихся  в  подвале  его
дома,  на  чердаке  и  даже  в  комнате:  там  за  шкафом  была
ниша.
 Потом  все  это  кончилось.  Немцы  ушли,  бросая  машины,  гру¬
зовики,  оружие.  Они  оставили  город  стремительно.  Немцы  ушли,
а  с  фашизмом,  вернее  с  одной  из  его  форм,  Витаутасу  при¬
шлось  столкнуться  вновь.  Два  года  после  войны  он  жил  у  род¬
ственников  в  деревне.  Ночью  и  днем  трещали  выстрелы.  Мо¬
лоденькие  семнадцатилетние  ребята  из  истребительных  отрядов
428

насмерть  дрались  с  фашистскими  последышами.  Тогда  он  уви¬
дел  много:  трупы,  выставленные  для  опознания,  сожженные
хутора,  искореженное  взрывом  железнодорожное  полотно.
 Позже  на  одной  из  творческих  встреч  Витаутас  Жалакяви¬
чус  скажет,  что  зло,  как  и  добро,  не  исчезает  бесследно.  Да,
есть  внутренняя,  живущая  в  нас  связь  времен.  Она  заставляет
человека  постоянно  думать  о  прошлом,  анализировать  его  и  по¬
стоянно  переосмысливать.
 Так  родился  его  фильм  «Никто  не  хотел  умирать».  Это  была
дань  художника  своему  прошлому,  зрелое  осмысление  ситуаций
далекого  детства.  Именно  из  него,  из  того  времени,  Жалакяви¬
чус  вынес  ненависть  к  фашизму.
 Давайте  вспомним  его  фильм  «Это  сладкое  слово  свобода».
Давайте  вспомним  улицы  города,  перекрытые  «джипами»,  лю¬
дей  в  тяжелых  башмаках  и  касках.  Они  вооружены.  У  них  пу¬
леметы,  автоматы,  пистолеты,  дубинки.  Они  вооружены,  потому
что  фашизм  вооружен  всегда,  иначе  нельзя  исповедовать  на¬
силие.  Когда  смотришь  фильм  и  вслед  за  камерой  идешь  по  ули¬
цам  латиноамериканского  городка  и  наблюдаешь  жизнь  про¬
стую  и  незатейливую,  то  кажется,  что  оператор  специально  при¬
вел  нас  в.  этот  мир  разморенных  от  солнца  улиц  и  тихих  ма¬
леньких  кафе.  Но  вот  кончается  квартал.  Сирена,  военный  авто¬
мобиль,  люди  в  касках  с  автоматами  в  руках.  Кто  они?  Фаши¬
сты,  занявшие  этот  город,  захватившие  его  улицы,  кафе,  пло¬
щади.  Надолго  ли?  Автор  фильма  отвечает  на  этот  вопрос.  Нет!
И  вместе  с  Жалакявичусом  отвечают  на  этот  вопрос  и  герои
фильма  —  коммунисты,  готовящие  невероятный  по  своей  дерзо¬
сти  побег  из  тюрьмы.
 И  пусть  ревут  сирены  полицейских  машин,  пусть  перекрыты
автоматчиками  перекрестки.  Они,  невооруженные,  сильнее  тех,
с  автоматами.  Они  сильны  своей  правдой.
 У  каждого  художника  в  творчестве  есть  своя  тема.  Есть  она
и  у  Витаутаса  Жалакявичуса.  Это  тема  борьбы  с  фашизмом.
Режиссеру  совершенно  безразлично,  в  какие  мундиры  одеты
фашисты,  какие  они  носят  погоны,  чем  вооружены.  Они  одина¬
ковы,  будь  на  них  форма  бывшей  литовской  полиции  или  ка¬
рабинеров  Пиночета.  Но  почему-то  мне  кажется,  что,  думая
о  них,  Жалакявичус  всегда  видит  то  солнечное  росистое  утро
своего  детства,  большие  грузовики,  солдат  с  «невоенными  лица¬
ми»  и  слышит  он  незатейливый  прыгающий  мотивчик,  наигры¬
ваемый  на  губной  гармошке.
 Сейчас  В.  Жалакявичус  работает  над  новым  фильмом  «Кен¬
тавры».  В  основу  его  легла  повесть,  с  которой  мы  сегодня  зна¬
комим  наших  читателей.  Это  первая  большая  прозаическая
работа  известного  кинорежиссера.  Повесть  построена  по  зако¬
нам  кинематографа,  она  динамична  и  зрительна.
 Кто  же  они,  эти  «кентавры»?  Нигде  в  тексте  читатель  не
найдет  название  страны,  в  которой  просходит  действие.  Но  да¬
вайте  вспомним  кровавые  дни  трагедии  Чили.  Вспомним,  что
операция  ЦРУ  против  правительства  Альенде  носила  кодовое
наименование  «Кентавр».
 В  своей  повести  В.  Жалакявичус  не  просто  знакомит  нас
с  событиями,  происшедшими  в  стране.  Автора  волнуют  социаль¬
ные  проблемы.  От  страницы  к  странице  он  умело  раскрывает
перед  нами  закулисную  подоплеку  переворота  и,  вскрывая  их,
429

умно  и  беспощадно  показывает  истинных  виновников  происшед¬
шего  —  фашистов  и  их  покровителей.
 Один  из  главных  героев  повести  —  Орландо.  Социалист,
друг  Президента,  человек,  беспредельно  преданный  своему  делу.
А  дело  у  него  трудное,  он  назначен  директором  национальной
службы  расследования.  Он  не  контрразведчик  и  не  полицейский.
Более  того,  он  не  юрист.  Он  врач.  Но  его  поставили  на  этот
пост,  и  он  выполняет  свой  долг  мужественно  и  честно.
 Это  очень  нелегко  —  возглавлять  политическую  полицию
в  стране,  где  против  тебя  стоит  такой  мощный  аппарат,  как  ар¬
мия,  флот  и  ВВС  и  их  контрразведывательные  органы.  Трудно
бороться  с  резидентурой  ЦРУ.  Но  все  же  Орландо  и  его  друзья
борются.  Они  делают  даже  больше,  чем  могут,  но  все  же  чув¬
ствуется  неравенство  сил.
 Безусловно,  удачей  автора  стал  образ  Президента.  В  трак¬
товке  Жалакявичуса  мы  видим  умного,  тонкого  человека,  иск¬
ренне  желающего  своей  стране  счастья.  Он  добр,  мягок,  интел¬
лигентен.  Но  в  конце  повести  мы  видим  его  мужественным  сол¬
датом,  отвергающим  любой  компромисс  с  врагом.
 Он  гибнет  от  руки  фашиста.  Но  даже  мертвый  он  внушает
страх  своим  врагам.
 «Капитан  Гарридо  вошел  в  кабинет  Президента  и  от  стра¬
ха  и  ненависти  еще  раз  выстрелил  в  сидящего  за  столом  чело¬
века».
 Так  кончается  повесть.  Даже  мертвым  Президент  внушает
страх  фашистам.  Они  боятся  его,  зная,  что  за  ним  стоит  прав¬
да,  которую  невозможно  застрелить.
 Пройдет  время,  и  на  экранах  мы  увидим  Орландо  и  Пре¬
зидента,  Аугусто  и  Анну-Марию.  Мы  станем  свидетелями  не¬
равного  боя  защитников  президентского  дворца.
 Прочитав  повесть,  я  верю  в  успех  фильма.  Верю,  что  новая
лента  никого  не  оставит  равнодушным.  Потому  что  в  самом  ав¬
торе  фильма  прекрасно  сочетаются  две  главные  черты  —  нрав¬
ственная  политическая  активность,  в  которой  он  всегда  непри¬
мирим,  и,  с  другой  стороны,  добрая  сила  человечности,  которая
двигает  все  его  творчество.
 Эдуард  Хруцкий

СОДЕРЖАНИЕ
 A. 	ЧАКОВСКИИ.  Блокада 	 4
 B. 	ЖАЛАКЯВИЧУС.  Кентавры 	300
 ОБ  АВТОРАХ 	423
 ПОД  РЕДАКЦИЕЙ:
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО

A. 	ЧАКОВСКИЙ.  «Блокада»,  кн.  IV.  Роман  Александра  Чаков-
ского  рассказывает  о  героической  обороне  Ленинграда.
 B. 	ЖАЛАКЯВИЧУС.  «Кентавры».  Повесть  известного  киноре¬
жиссера  Витаутаса  Жалакявичуса  посвящена  борьбе  патриотов
Латинской  Америки  с  фашистской  хунтой.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2.  1977  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 432  с.
 Редактор-составитель  Э.  Хрупкий
Обложка  и  рисунки  И.  Михайлова
Оформление  А.  Шипова
Художественный  редактор  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  12/IV  1977  г.  Подписано  к  печати  21/VII  1977  г.
А05090.  Формат  84X108732.  Бумага  № 	1.  Печ.  л.  13,5
 (усл.  22,68).  Уч.-изд.  л.  27,6.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.
Заказ  739.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

Читайте  в  третьем  томе
приложения  «ПОДВИГ»
произведения  советских  писателей:
Ю.  Авдеенко  —  «ОЖИДАНИЕ  ШТОРМА»
Л.  Словин  —  «ВРЕМЯ  ДОЖДЕЙ»
Э.  Хруцкий  —  «ТРЕВОЖНЫЙ  АВГУСТ».

Цена  1  руб.