Одним  махом  Звягинцев  вы¬
бросил  из  окопа  свое  боль¬
шое,  ставшее  вдруг  удиви¬
тельно  легким,  почти  невесо¬
мым  тело,  перехватил  винтов¬
ку,  молча  побежал  вперед,
стиснув  оскаленные  зубы,  не
спуская  исподлобного  взгляда
с  ближайшего  немца,  чувствуя,
как  вся  тяжесть  винтовки  сра¬
зу  переместилась  на  кончик
штыка.
 М.  ШОЛОХОВ
 И  вдруг  он  увидел,  как  кто-то
вблизи,  поднявшись  из  щели,
швырнул  в  танк  бутылку.  Но
не  добросил.  То  ли  потому,
что  до  танка  далеко,  то  ли  у
бойца  не  хватило  сил,  но  бу¬
тылка  просто  покатилась  по
земле.  В  этот  момент  напере¬
рез  танку  метнулся  еще  кто-
то,  подхватил  с  земли  бутыл¬
ку  и  с  расстояния  уже  не¬
скольких  шагов,  с  силой  раз¬
махнувшись,  швырнул  ее  пря¬
мо  в  смотровую  щель  и,  рыв¬
ком  бросившись  в  сторону,
упал  на  землю.
 А.  МАКОВСКИЙ

библиотека
 приложение  к  журналу
хельская  молодёжь-
 ©  «Сельская  молодежь»,  1975  г«

издательство  цк  влксм  "молодая

ииж
 мимш
 гвардия'
 Москва  1975

СРАЖАЛИСЬ
ЗА  РОДИНУ

Перед  рассветом  по  широкому
суходолу  хлынул  с  юга  густой  и
теплый  весенний  ветер.
 На  дорогах  отпотели  скованные
ночным  заморозком  лужи  талой
воды.  С  хрустом  стал  оседать
в  оврагах  подмерзший  за  ночь  по¬
следний  ноздреватый  снег.  Кре¬
нясь  под  ветром  и  низко  пласта¬
ясь  над  землей,  поплыли  в  черном
небе  гонимые  на  север  черные  па¬
руса  туч,  и,  опережая  их  медли¬
тельное  и  величавое  движение,  со
свистом,  с  тугим  звоном  рассекая
крыльями  повлажневший  воздух,
наполняя  его  сдержанно  радост¬
ным  гомоном,  устремились  к  ме¬
стам  вечных  гнездовий  заждав¬
шиеся  на  полдороге  тепла  бес¬
численные  стаи  уток,  казарок,
гусей.
 Задолго  до  восхода  солнца
старший  агроном  Черноярской
МТС  Николай  Стрельцов  проснул¬
ся.  Жалобно  скрипели  оконные
ставни.  В  трубе  тонко  скулил  ве¬
тер.  Погромыхивал  плохо  приби¬
тый  лист  железа  на  крыше.
 Стрельцов  долго  лежал  на  спи¬
не,  закинув  руки  за  голову,  без¬
думно  глядя  в  сумеречную  пред¬
рассветную  синеву,  вслушиваясь
то  в  порывистые  всплески  ветра,
бившегося  о  стену  дома,  то  в  ров¬
ное,  по-детски  тихое  дыхание
спавшей  рядом  жены.
 Вскоре  по  крыше  дробно  засту¬
чали  дождевые  капли,  ветер  не¬
много  притих,  и  стало  слышно,
как  по  водосточному  желобу  с  за¬
хлебывающимся  бульканьем  кло¬
кочет,  журчит  вода  и  мягко  и  тя¬
жело  падает  на  отсыревшую
землю.
 7

Сон  не  приходил.  Стрельцов  поднялся,  тихо  ступая  босы¬
ми  ногами  по  скрипящим  половицам,  прошел  к  столу,  зажег
лампу,  присел  выкурить  папиросу.  Из  щелей  между  небреж¬
но  подогнанными  половицами  тянуло  острым  холодком.
Стрельцов  неловко  поджал  голенастые  ноги*  потом  устроился
поудобнее,  прислушался:  дождь  шел,  не  только  не  ослабевая,
но  все  более  усиливаясь.
 «Хорошо-то  как!  Еще  прибавится  влаги»,  —  довольно  поду¬
мал  Стрельцов  и  сейчас  же  решил  поехать  утром  в  поле,  по¬
смотреть  озимые  колхоза  «Путь  к  коммунизму»  да  кстати  за¬
глянуть  и  на  зябь.
 Докурив  папиросу,  он  оделся,  обул  короткие  резиновые  са¬
поги,  накинул  брезентовый  плащ,  но  шапку  никак  не  мог  най¬
ти.  Долго  искал  ее  под  вешалкой  в  полуосвещенной  передней,
за  шкафом,  под  столом.  В  спальне,  тихонько  проходя  мимо
кровати,  на  минуту  остановился.  Ольга  спала,  повернувшись
лицом  к  стене.  По  подушке  беспорядочно  разметались  бело¬
курые,  с  чуть  приметной  рыжинкой  волосы.  Ослепительно  бе¬
лое  плечико  ночной  рубашки,  почти  касаясь  коричневой  круг¬
лой  родинки,  глубоко  врезалось  в  полное  смугловатое
плечо.
 «Не  слышит  ни  дождя,  ни  ветра...  Спит  так,  как  будто  со¬
весть  у  нее  чище  чистого»,  —  подумал  Стрельцов,  с  любовью
и  ненавистью  глядя  на  затененный  профиль  жены.
 Он  постоял  еще  немного  возле  кровати,  закрыв  глаза,
с  глухой  болью  в  сердце  воскрешая  в  памяти  несвязные  и,
быть  может,  не  самые  яркие  воспоминания  о  недавнем  счаст¬
ливом  прошлом  и  всем  существом  своим  чувствуя,  как  медлен¬
но  и  неудержимо  покидает  его  тихая  радость,  навеянная  вот
этим  предрассветным  дождем,  бурным  ветром,  ломающим
зимний  застой,  преддверием  трудной  и  сладостной  работы  на
колхозных  полях...
 Без  шапки  Стрельцов  вышел  на  крыльцо.  Но  не  так,  как
в  былые  годы,  воспринял  он  теперь  свист  утиных  крыльев
в  аспидном  небе,  и  уже  не  с  прежней  силой  охотничьей  стра¬
сти  взволновал  его  стонущий  и  влекущий  в  неведомую  даль
переклик  гусиных  стай.  Что-то  было  отравлено  в  его  сознании
за  тот  короткий  миг,  когда  смотрел  в  родное  и  в  то  же  время
отчужденное  лицо  жены.  Иначе  выглядело  сейчас  все,  что
окружало  Стрельцова.  Иным  казался  ему  и  весь  необъятный,
весь  безбрежный  мир,  проснувшийся  к  новым  свершениям
жизни...
 Дождь  все  усиливался.  Косой,  мелкий,  спорый,  он  по-лет¬
нему  щедро  поил  землю.  Подставив  открытую  голову  дождю  и
8

ветру,  Стрельцов  жадно  шевелил  ноздрями  в  тщетной  надеж¬
де  уловить  пресный  запах  оттаявшего  чернозема,  —  нахоло¬
давшая  земля  была  бездыханна.  И  даже  первый  после  зимы
дождь  —  бездушный  и  бесцветный  в  предутренних  сумерках  —
был  лишен  того  еле  приметного  аромата,  который  так  присущ
весенним  дождям.  По  крайней  мере  так  казалось  Стрельцову.
 Он  накинул  на  голову  капюшон  плаща,  пошел  к  конюшне,
чтобы  подложить  коню  сена.  Воронок  зачуял  хозяина  еще  из¬
дали,  тихо  заржал,  нетерпеливо  перебирая  задними  ногами,
гулко  стуча  подковами  по  деревянному  настилу  пола.
 В  конюшне  было  тепло  и  сухо.  Пахло  далеким  летом,
степным  улежавшимся  сеном,  конским  потом.  Стрельцов  за¬
жег  фонарь,  положил  в  ясли  сена,  сбросил  с  головы  капюшон.
 Коню  было  скучно  одному  в  темной  конюшне.  Он  нехотя
понюхал  сено,  всхрапнул  и  потянулся  к  хозяину,  осторожно
прихватывая  шелковистыми  губами  кожу  на  его  щеке,  но,  на¬
ткнувшись  нежным  храпом  на  жесткую  щетину  хозяйских
усов,  недовольно  фыркнул,  жарко  дохнул  в  лицо  пережеван¬
ным  сеном  и,  балуясь,  стал  жевать  рукав  плаща.  Будучи  в  доб¬
ром  духе,  Стрельцов  всегда  разговаривал  с  конем  и  охотно
принимал  его  ласки.  Но  сейчас  не  то  было  у  него  настроение.
Он  грубо  оттолкнул  коня  и  пошел  к  выходу.
 Еще  не  убедившись  окончательно  в  дурном  расположении
хозяина,  Воронок  игриво  повернулся,  загородил  крупом  проход
из  станка.  Неожиданно  для  самого  себя  Стрельцов  с  силой
ударил  кулаком  по  конской  спине,  хрипло  крикнул:
 — 	Разыгрался,  черт  бы  тебя!..
 Воронок  вздрогнул  всем  телом,  попятился,  часто  пересту¬
пая  ногами,  пугливо  прижался  боком  к  стенке.  Чувство  стыда
за  свою  неоправданную  несдержанность  шевельнулось  в  душе
Стрельцова.  Он  снял  висевший  на  гвозде  фонарь,  но  не  пога¬
сил  его,  а  зачем-то  поставил  на  пол,  присел  на  лежавшее  воз¬
ле  двери  седло,  закурил.  Спустя  немного  сказал  тихо:
 — 	Ну,  извини,  брат,  мало  ли  чего  не  бывает  в  жизни...
 Воронок  круто  изогнул  шею,  вывернул  фиолетово  поблес¬
кивающее  глазное  яблоко,  посмотрел  на  понуро  сидящего  хо¬
зяина,  потом  стал  лениво  пережевывать  хрупающее  на  зубах
сено.
 Грустно  пахло  на  конюшне  увядшими  степными  травами,
по-осеннему  шепелявил,  падая  на  камышовую  крышу,  частый
дождь,  брезжил  мутный,  серый  рассвет...  Стрельцов  долго  си¬
дел,  уронив  голову,  тяжело  опираясь  локтями  о  колени.  Ему
не  хотелось  идти  в  дом,  где  спит  жена,  не  хотелось  видеть  ее
рассыпанные  по  подушке  белокурые,  слегка  подвитые  волосы
9

и  эту  страшно  знакомую  круглую  родинку  на  смуглом  плече.
Здесь,  на  конюшне,  ему  было,  пожалуй,  лучше,  покойнее...
 Он  распахнул  дверь,  когда  почти  совсем  уже  рассвело.
Грязные  клочья  тумана  висели  над  обнаженными  тополями.
В  мутно-сизой  мгле  тонули  постройки  МТС  и  еле  видневшийся
вдали  хутор.  Зябко  вздрагивали  под  ветром  опаленные  моро¬
зами,  беспомощно  тонкие  веточки  белой  акации.  И  вдруг
в  предрассветной  тишине,  исполненное  нездешней  печали,  до¬
летело  из  вышней,  заоблачной  синевы  и  коснулось  земли  жу¬
равлиное  курлыканье.
 У  Стрельцова  больно  защемило  сердце.  Он  проворно  встал
и  долго,  напрягая  слух,  прислушивался  к  замирающим  голосам
журавлиной  стаи,  потом  глухо,  как  во  сне,  застонал,  прого¬
ворил:
 — 	Нет,  больше  не  могу!  Надо  с  Ольгой  выяснить  до  кон¬
ца...  Больше  не  могу  я!  Нет  моих  сил  больше!
 Так  безрадостно  начался  первый  по-настоящему  весенний
день  у  раздавленного  горем  и  ревностью  Николая  Стрельцова.
А  в  этот  же  день,  поутру,  когда  взошло  солнце,  на  суглини¬
стом  пригорке,  неподалеку  от  дома,  где  жил  Стрельцов,  выби¬
лось  из  земли  первое  перышко  первой  травинки.  Острое  блед¬
но-зеленое  жальце  ее  пронизало  сопревшую  ткань  невесть  от¬
куда  занесенного  осенью  кленового  листа  и  тотчас  поникло  под
непомерной  тяжестью  свалившейся  на  него  дождевой  капли.
Но  вскоре  южный  ветер  прошелся  низом,  влажным  прахом
рассыпался  отживший  свое  кленовый  лист,  дрогнув,  скатилась
на  землю  капля,  и  тотчас,  вся  затрепетав,  поднялась,  выпрями¬
лась  травинка,  одинокая,  жалкая,  неприметная  на  огромной
земле,  но  упорно  и  жадно  тянущаяся  к  вечному  источнику
жизни,  к  солнцу.
 Около  скирда  соломы,  где  почва  еще  не  отошла  от  морозов,
трактор  «ЧТЗ»  круто  развернулся  и,  выбрасывая  траками  ле¬
вой  гусеницы  ледяную  стружку,  перемешанную  с  жидкой
грязью  и  соломой,  ходко  пошел  к  загону.  Но  в  самом  начале
загона,  резко  осел  назад  и,  с  каждым  рывком  все  глубже  по¬
гружаясь  в  черную  засасывающую  жижу,  стал.  Синий  дым
окутал  корпус  трактора,  витым  полотнищем  разостлался
по  бурой  стерне.  Мотор  заработал  на  малых  оборотах  и  за¬
глох.
 Тракторист  шел  к  вагончику  тракторной  бригады,  с  трудом
вытаскивая  ноги  из  грязи,  на  ходу  вытирая  руки  паклей.
 — 	Я  говорил  тебе,  Иван  Степанович,  что  сегодня  начинать
не  надо,  —  вот  и  засадили  трактор.  Черт  его  теперь  вызволит!
Будут  копаться  до  вечера,  —  раздраженно  говорил  Стрельцов,
10

пощипывая  черные  усики,  с  нескрываемой  досадой  глядя  на
красное,  налитое  лицо  директора  МТС.
 Директор  только  крякнул  от  огорчения,  но  ничего  не  отве¬
тил.  Уже  подходя  к  вагончику,  он  сбоку  добродушно  покосил¬
ся  на  Стрельцова,  сказал:
 — 	А  ты  не  расстраивайся.  Нечего  расстраиваться  по  пу¬
стякам.  Не  утопнет  твой  трактор,  и  никакого  лешего  с  ним
не  сделается!  К  вечеру  вытянут  его  ребята,  а  через  денек  опять
будем  пробовать.  Спыток  —  не  убыток.  Когда-нибудь  надо
же  начинать,  или  будем  пыли  дожидаться?  Ты  на  озимых
был?
 — 	Был  дней  пять  назад.
 —  Ну  как?
 —  Ничего,  перезимовали.  Внизу,  около  Голого  лога,  частица
замокла.
 — 	Много?
 — 	Нет,  чепуха,  так  поменьше  двух  гектаров,  но  подсевать
придется.  Сейчас  опять  проеду  туда,  посмотрю.  А  через  день
пробовать  пахать  ты  и  не  думай,  Иван  Степанович!  Знаю,
ты  —  человек  упрямый,  но  от  этого  качества  почва  скорее  не
просыхает.  Я,  на  твоем  месте,  перебросил  бы  два  гусеничных
в  «Сталинец».  Сам  знаешь,  почва  там  серопесчаная,  пахать  сме¬
ло  можно.
 Директор  испуганно  замахал  руками:
 — 	А  перегон?  А  пережог  горючего?  Об  этом  ты  мне  лучше
и  не  говори!  Шутка  дело,  из-за  каких-то  двух  дней  гнать  трак¬
торы  за  двенадцать  километров!  Да  меня  за  это  на  бюро  рай¬
кома  живьем  скушают!  Скажут,  что  не  сумел  вовремя  расста¬
вить  силы,  недоучел,  да  мало  ли  чего  еще  там  не  наговорят
на  мою  голову!  Нет,  о  переброске  я  и  слушать  не  хочу.
 — 	Значит,  по-твоему,  пусть  лучше  тут  тракторы  простаи¬
вают?
 Директор  поморщился  и  молча  махнул  рукой,  показывая,
что  считает  разговор  оконченным.  Он  вовсе  не  желал  слушать
новые  доводы  Стрельцова  и  ускорил  шаг,  но  Стрельцов  порав¬
нялся  с  ним,  спросил:
 — 	Что  же  ты  отмалчиваешься?  Молчание  —  не  аргумент
в  твою  пользу.
 — 	Все  сказано,  и  давай  в  бригаде  без  диспутов.
 — 	Хорошо.  Перенесем  диспут,  как  ты  говоришь,  в  другое
место.
 — 	Это  куда  же,  например?
 — 	Ну,  хотя  бы  в  райком.
 Добродушие  редко  покидало  сангвинического  директора.
 11

И  на  этот  раз  он  гулко  захохотал,  хлопнул  мясистой  ладонью
по  плечу  Стрельцова:
 — 	Ох,  и  горяч  ты,  агроном  Микола!  А  на  горячих,  знаешь,
куда  ездят?  То-то  и  оно!  Попробуй,  стукни  в  райком,  так  тебе
же  первому  там  холку  намылят,  да  еще  я  нажалуюсь,  что  ты
подменяешь  меня  и  вмешиваешься  в  мои  административные
функции.  Каково?
 Неисчерпаемое  добродушие  покладистого  Ивана  Степанови¬
ча  всегда  разоружало  вспыльчивого  Стрельцова.  Не  принимая
шутки,  но  уже  значительно  мягче,  он  сказал:
 — 	Я  не  вмешиваюсь,  а  советую...
 Но  директор  прервал  его:
 — 	Главное  дело  —  не  волнуйся.  При  твоей  тощей  комплек¬
ции  для  тебя  волноваться  вредно.
 Однако,  увидев,  что  Стрельцов  нахмурился,  он  оставил  шут¬
ливый  тон  и  заговорил  по-деловому:
 — 	Черт  его  знает,  может  быть,  ты  и  прав.  Я  подумаю,  по¬
толкую  с  бригадиром,  и  если  уж  так,  если  на  то  дело  пошло,
то  в  ночь  перекинем  трактора  в  «Сталинец».  Там,  безусловно,
можно  приступать  к  пахоте.  Но  мне-то  думалось,  что  Рома¬
ненко  там  сам  управится.  Надо  ему  звякнуть,  узнать,  присту¬
пил  он  к  пахоте  или  все  еще  раскачивается.  —  И,  обращаясь
к  подошедшему  трактористу,  укоризненно  закачал  головой:  —
Ах,  Федор,  Федор!  Как  же  это  ты,  милок,  ухитрился  засадить
трактор?  А  еще  тоже,  в  танкистах  служил,  был  отличником
в  боевой  подготовке...
 Тракторист  Федор  Белявин  неспроста  был  прозван  друзьями
«Жуком  Чернявиным»:  сапоги,  черные  ватные  брюки  и  такая
же  теплушка  на  широких  плечах,  черный  треух  с  черным  ко¬
жаным  верхом,  вороная  челка,  лихо  свисающая  из-под  тре¬
уха,  и  смуглое  лицо  в  неотмываемой  копоти  и  мазуте  —  все
оправдывало  прочно  прилипшую  к  нему  кличку.
 Насмешливо  щурясь,  сверкая  синими  белками  глаз  и  бе¬
лыми  до  синевы  зубами,  он  ответил:
 — 	По  твоей  милости  засадил,  Иван  Степанович!  Говорили
тебе  все  мы  —  и  бригадир,  и  агроном,  и  все  трактористы,  что
не  пойдет  трактор,  так  разве  тебя  переспоришь?  В  одну  ду¬
шу  —  пробуй,  и  все.  А  теперь  вот  и  любуйся  на  него  да  по¬
могай  выручать.  Силенки  у  тебя  хватит.  Ты  сам  с  виду,  как
«ЧТЗ».  Откормился  за  зиму  неплохо!
 — 	Заплакал!  —  невозмутимо  и  слегка  пренебрежительно
сказал  директор.  —  Вот  уж  ты  и  слезу  пустил,  а  девчата  счи¬
тают  тебя  героем.  Напрасно  считают,  так  я  думаю...  Пойдем-
ка,  глянем,  как  ты  его  загнал.
 12

Они  вдвоем  направились  к  трактору.  Туда  же  шел  и  брига¬
дир  еще  с  двумя  трактористами.  Стрельцов  нехотя  зашагал
к  вагончику,  у  которого  был  привязан  Воронок.  Ему  не  хоте¬
лось  уезжать  из  бригады,  где  было  свободнее  дышать,  —  на
людях  и  в  работе  он  легче  переносил  свалившееся  на  него
горе;  но  посмотреть  на  озимые  в  окрестных  колхозах  было  не¬
обходимо,  и  он  медленно  шагал  по  примятой,  жухлой  траве,
глядя  себе  под  ноги  и  тщетно  стараясь  отогнать  вновь  вернув¬
шиеся  мысли  о  жене,  о  ее  отношениях  с  учителем  Овражним,
обо  всем  том,  что  последнее  время  лежало  у  него  на  сердце,
как  постыдная  и  горькая  тяжесть,  ни  днем,  ни  ночью  не  шло
с  ума  и  мешало  по-настоящему  жить  и  работать.
 — 	Оставайтесь  завтракать  с  нами,  товарищ  Стрельцов!  Та¬
кой  кулеш  сготовила,  какого  вам  в  жизни  не  доводилось  ку¬
шать!  —  крикнула  бригадная  стряпуха  Марфа,  когда  понуро
сгорбленный  Стрельцов  проходил  мимо  полевой  кухоньки,  сло¬
женной  неподалеку  от  вагончика  заботливыми  руками  какого-
то  тракториста  —  умельца  по  печному  делу.
 Стрельцов  благодарно  кивнул  ей  головой,  нехотя  улыб¬
нулся:
 — 	Налей,  что  ли,  Марфуша,  а  то  до  вечера  домой  не  по¬
паду.
 Он  присел  на  нижнюю  ступеньку  вагончика,  принял  из
рук  стряпухи  горячую  миску  с  кашей  и  только  тут  вспомнил,
что  не  ел  со  вчерашнего  утра.  Но,  отхлебнув  несколько  ложек
вкусной,  слегка  попахивающей  дымком  жидкой  каши,  -поста¬
вил  на  землю  миску  и  —  в  который  уже  раз  за  это  утро  —
снова  достал  из  старенького  кожаного  портсигара  помятую  па¬
пиросу...
 На  синем,  ослепительно  синем  небе  —  полыхающее  огнем
июльское  солнце  да  редкие,  раскиданные  ветром,  неправдо¬
подобной  белизны  облака.  На  дороге  —  широкие  следы  танко¬
вых  гусениц,  четко  отпечатанные  в  серой  пыли  и  перечеркнутые
следами  автомашин.  А  по  сторонам  —  словно  вымершая  от
зноя  степь:  устало  полегшие  травы,  тускло,  безжизненно  бли¬
стающие  солончаки,  голубое  и  трепетное  марево  над  дальни¬
ми  курганами,  и  такое  безмолвие  вокруг,  что  издалека  слы¬
шен  посвист  суслика  и  долго  дрожит  в  горячем  воздухе  су¬
хой  шорох  красных  крылышек  перелетающего  кузнечика.
 Николай  шел  в  первых  рядах.  На  гребне  высоты  он  огля¬
нулся  и  одним  взглядом  охватил  всех  уцелевших  после  боя  за
хутор  Сухой  Ильмень.  Сто  семнадцать  бойцов  и  команди¬
13

ров  —  остатки  жестоко  потрепанного  в  последних  боях  пол¬
ка  —  шли  сомкнутой  колонной,  устало  переставляя  ноги,  гло¬
тая  клубившуюся  над  дорогой  горькую  степную  пыль.  Так  же,
слегка  прихрамывая,  шагал  по  обочине  дороги  контуженый
командир  второго  батальона  капитан  Сумсков,  принявший  на
себя  после  смерти  майора  командование  полком,  так  же  по¬
качивалось  на  широком  плече  сержанта  Любченко  древко  за¬
вернутого  в  полинявший  чехол  полкового  знамени,  только  пе¬
ред  отступлением  добытого  и  привезенного  в  полк  откуда-то
из  недр  второго  эшелона,  и  все  так  же,  не  отставая,  шли  в  ря¬
дах  легкораненые  бойцы  в  грязных  от  пыли  повязках.
 Было  что-то  величественное  и  трогательное  в  медленном
движении  разбитого  полка,  в  мерной  поступи  людей,  изму¬
ченных  боями,  жарой,  бессонными  ночами  и  долгими  перехо¬
дами,  но  готовых  снова,  в  любую  минуту,  развернуться  и  сно¬
ва  принять  бой.
 Николай  бегло  оглядел  знакомые,  осунувшиеся  и  почернев¬
шие  лица.  Сколько  потерял  полк  за  эти  проклятые  пять  дней!
Почувствовав,  как  дрогнули  его  растрескавшиеся  от  жары
губы,  Николай  поспешно  отвернулся.  Внезапно  подступившее
короткое  рыдание  спазмой  сдавило  его  горло,  он  наклонил  го¬
лову  и  надвинул  на  глаза  раскаленную  каску,  чтобы  товарищи
не  увидели  его  слез...  «Развинтился  я,  совсем  раскис...  А  все
это  жара  и  усталость  делают»,  —  думал  он,  с  трудом  передви¬
гая  натруженные,  будто  свинцом  налитые  ноги,  изо  всех  сил
стараясь  не  укорачивать  шага.
 Теперь  он  шел,  не  оглядываясь,  тупо  смотрел  себе  под  но¬
ги,  но  перед  глазами  его  опять,  как  в  навязчивом  сне,  вста¬
вали  разрозненные  и  удивительно  ярко  запечатлевшиеся  в  па¬
мяти  картины  недавнего  боя,  положившего  начало  этому  боль¬
шому  отступлению.  Опять  он  видел  и  стремительно  ползущую
по  склону  горы  грохочущую  лавину  немецких  танков,  и  оку¬
танных  пылью  перебегающих  автоматчиков,  и  черные  всплес¬
ки  разрывов,  и  рассеянных  по  полю,  по  нескошенной  пшенице,
в  беспорядке  отходящих  бойцов  соседнего  батальона...  А  по¬
том  —  бой  с  мотопехотой  противника,  выход  из  полуокруже¬
ния,  губительный  огонь  с  флангов,  срезанные  осколками  под¬
солнухи,  пулемет,  зарывшийся  рубчатым  носом  в  неглубокую
воронку,  и  убитый  пулеметчик,  откинутый  взрывом,  лежащий
навзничь  и  весь  усеянный  золотистыми  лепестками  подсолну¬
ха,  причудливо  и  сграшно  окропленными  кровью...
 Четыре  раза  немецкие  бомбардировщики  обрабатывали  пе¬
редний  край  на  участке  полка  в  тот  день.  Четыре  танковые
14

атаки  противника  были  отбиты.  «Хорошо  дрались,  а  не  устоя¬
ли...»  —  с  горечью  подумал  Николай,  вспоминая.
 На  минуту  он  закрыл  глаза  и  снова  увидел  цветущие  под¬
солнухи,  между  строгими  рядами  их  стелющуюся  по  рыхлой
земле  повитель,  убитого  пулеметчика...  Он  стал  несвязно  ду¬
мать  о  том,  что  подсолнух  не  пропололи,  наверное,  потому,
что  в  колхозе  не  хватило  рабочих  рук;  что  во  многих  колхо¬
зах  вот  так  же  стоит  сейчас  ни  разу  не  прополотый  с  весны,
заросший  сорняками  подсолнух;  и  что  пулеметчик  был,  как
видно,  настоящий  парень  —  иначе  почему  же  солдатская
смерть  смилостивилась,  не  изуродовала  его,  и  он  лежал,  кар¬
тинно  раскинув  руки,  весь  целенький  и,  словно  звездным  фла¬
гом,  покрытый  золотыми  лепестками  подсолнуха?  А  потом
Николай  подумал,  что  все  это  —  чепуха,  что  много  пришлось
ему  видеть  настоящих  парней,  изорванных  в  клочья  осколка¬
ми  снарядов,  жестоко  и  мерзко  обезображенных,  и  что.  с  пуле¬
метчиком  —  это  просто  дело  случая:  тряхнуло  взрывной  вол¬
ной  —  и  посыпался  вокруг,  мягко  слетел  на  убитого  парня
молодой  подсолнуховый  цвет,  коснулся  его  лица,  как  послед¬
няя  земная  ласка.  Может  быть,  это  было  красиво,  но  на  вой¬
не  внешняя  красота  выглядит  кощунственно,  оттого  так  на¬
долго  и  запомнился  ему  этот  пулеметчик  в  белесой,  выгорев¬
шей  гимнастерке,  раскидавший  по  горячей  земле  сильные  руки
и  незряче  уставившийся  прямо  на  солнце  голубыми  потуск¬
невшими  глазами...
 Усилием  воли  Николай  отогнал  ненужные  воспоминания.
Он  решил,  что  лучше  всего,  пожалуй,  ни  о  чем  сейчас  не  ду¬
мать,  ничего  не  вспоминать,  а  вот  так  идти  с  закрытыми  гла¬
зами,  ловя  слухом  тяжкий  ритм  шага,  стараясь  по  возможно¬
сти  забывать  про  тупую  боль  в  спине  и  отекших  ногах.
 Ему  захотелось  пить.  Он  знал,  что  воды  нет  ни  глот¬
ка,  но  все  же  потянулся  рукой,  поболтал  пустую  фляжку  и
с  трудом  проглотил  набежавшую  в  рот  густую  и  клейкую
слюну.
 На  склоне  высоты  ветер  вылизал  дорогу,  начисто  смел  и
унес  пыль.  Неожиданно  гулко  зазвучали  по  оголенной  почве
до  этого  почти  неслышные,  тонувшие  в  пыли  шаги.  Николай
открыл  глаза.  Внизу  уже  виднелся  хутор  —  с  полсотни  бе¬
лых  казачьих  хат,  окруженных  садами,  —  и  широкий  плес
запруженной  степной  речки.  Отсюда,  с  высоты,  ярко  белевшие
домики  казались  беспорядочно  рассыпанной  по  траве  речной
галькой.
 Молча  шагавшие  бойцы  оживились.  Послышались  голоса:
 —  Должен  бы  привал  тут  быть.
 15

— 	Ну,  а  как  же  иначе,  отмахали  с  утра  километров  три¬
дцать.
 Сзади  Николая  кто-то  звучно  почмокал  губами,  сказал
скрипучим  голосом:
 — 	Родниковой,  ледяной  водицы  по  полведра  бы  на  брата...
 Миновав  неподвижно  распростершую  крылья  ветряную
мельницу,  вошли  в  хутор.  Рыжие,  пятнистые  телята  лениво
щипали  выгоревшую  траву  возле  плетней,  где-то  надсадно  ку¬
дахтала  курица,  за  палисадниками  сонно  склоняли  головки
ярко-красные  мальвы,  чуть  приметно  шевелилась  белая  за¬
навеска  в  распахнутом  окне.  И  таким  покоем  и  миром  пахнуло
вдруг  на  Николая,  что  он  широко  открыл  глаза  и  затаил
вздох,  словно  боясь,  что  эта  знакомая  и  когда-то  давным-давно
виденная  картина  мирной  жизни  вдруг  исчезнет,  растворится,
как  мираж  в  знойном  воздухе.
 На  площади,*  густо  заросшей  лебедой,  снова  умолк,  оборвал¬
ся  мерный  топот  пехоты.  Слышно  было  только,  как  шаркают
по  голенищам  поникшие,  тяжелые  метелки  травы,  покрывая
зеленой  пыльцою  сапоги,  да  к  удушливому  запаху  пыли  при¬
мешался  тонкий  и  грустный  аромат  доцветающей  лебеды.
 Война  докатилась  и  до  этого,  затерянного  в  беспредельной
донской  степи  хуторка.  Во  дворах,  впритирку  к  стенам  сараев,
стояли  автомашины  медсанбата,  по  улицам  ходили  красноар¬
мейцы  саперной  части,  доверху  нагруженные  трехтонки  везли
по  направлению  к  речке  свежераспиленные  вербовые  доски,
в  саду,  неподалеку  от  площади,  расположилась  зенитная  бата¬
рея.  Орудия  стояли  возле  деревьев,  искусно  замаскированные
зеленью,  на  отвалах  недавно  вырытых  окопов  лежала  увяд¬
шая  трава,  а  грозно  вздыбленный  ствол  крайнего  к  переулку
орудия  доверчиво  обнимала  широкая  ветка  яблони,  густо  уве¬
шанная  бледно-зелеными,  недоспелыми  антоновками.
 Звягинцев  толкнул  Николая  локтем,  обрадованно  ’  вос¬
кликнул:
 — 	А  ведь  это  наша  кухня,  Микола!  Подыми  нос  выше!
И  привал  у  нас  будет,  и  речка  с  водой,  и  Петька  Лисиченко
с  кухней,  какого  же  тебе  еще  хрена  надо?
 Полк  разместился  у  самого  берега  речки  в  большом  запу¬
щенном  саду.  Холодную,  чуть  солоноватую  воду  Николай  пил
маленькими  глотками,  часто  отрываясь  и  снова  жадно  припа¬
дая  к  краю  ведра.  Глядя  на  него,  Звягинцев  сказал:
 — 	Вот  так  ты  и  письма  от  сына  читаешь:  прочтешь  не¬
много,  оторвешься  и  опять  за  письмо.  А  я  не  люблю  тянуть.
Я  на  это  нетерпеливый.  Ну,  давай  ведро,  а  то  опухнешь.
 Он  взял  из  рук  Николая  ведро  и,  запрокинув  голову,  долго,
 16

не  переводя  дыхания,  пил  большими,  звучными,  как  у  лошади,
глотками.  Заросший  рыжей  щетиной  кадык  его  судорожно  дви¬
гался,  серые  выпуклые  глаза  были  блаженно  прищурены.  На¬
пившись,  он  крякнул,  вытер  рукавом  гимнастерки  губы  и
мокрый  подбородок,  недовольно  сказал:
 — 	Вода-то  не  очень  хороша,  только  в  ней  и  доброго,  что  хо¬
лодная  да  мокрая,  а  соли  бы  можно  и  поубавить.  Будешь  еще
пить?
 Николай  отрицательно  качнул  головой,  и  тогда  Звягинцев
вдруг  спросил:
 — 	Тебе  все  больше  сынок  письма  шлет,  а  от  жены  писем
что-то  я  не  примечал  у  тебя.  Ты  не  вдовой?
 И  неожиданно  для  самого  себя  Николай  ответил:
 — 	Нет  у  меня  жены.  Разошлись.
 — 	Давно?
 — 	В  прошлом  году.
 — 	Вот  как,  —  сожалеюще  протянул  Звягинцев.  —  А  дети
с  кем  же?  У  тебя  их,  никак,  двое?
 — 	Двое.  Они  с  моей  матерью  живут.
 — 	Ты  бросил  жену,  Микола?
 — 	Нет,  она  меня...  Понимаешь,  в  первый  день  войны  при¬
езжаю  домой  из  командировки,  а  ее  нет,  ушла.  Оставила
записку  и  ушла...
 Николай  говорил  охотно,  а  потом  как-то  сразу  осекся  и  за¬
молчал.  Нахмурившись  и  плотно  сжав  губы,  он  сел  в  тени  под
яблоней  и  все  так  же  молча  стал  разуваться.  В  душе  он  уже
сожалел  о  сказанном.  Надо  же  было  целый  год  носить  на
сердце  немую,  невысказанную  боль,  чтобы  сейчас,  вот  так  ни
с  того  ни  с  сего,  разоткровенничаться  перед  первым  попав¬
шимся  человеком,  в  голосе  которого  послышались  ему  сочув¬
ственные  нотки.  И  чего  ради  он  разболтался?  Какое  дело  Звя¬
гинцеву  до  его  переживаний?
 Звягинцев  не  видел  низко  склоненного,  помрачневшего  ли¬
ца  Николая  и  продолжал  расспросы:
 — 	Что  же  она,  стерва,  другого  сыскала?
 — 	Не  знаю,  —  сухо  ответил  Николай.
 — 	Значит,  нашла!  —  убежденно  сказал  Звягинцев  и  сокру¬
шенно  покачал  головой.  —  Ведь  вот  какой  народ,  эти  бабы!
Парень  ты  из  себя  видный,  получал,  конечно,  хорошее  жало¬
ванье,  какого  же  ей  черта  надо  было?  Об  детях-то  она,  сука,
подумала?
 Взглянув  внимательнее  на  затененное  каской  лицо  Николая,
Звягинцев  понял,  что  дальше  вести  этот  разговор  не  следует.
С  тактом,  присущим  простым  и  добрым  людям,  он  замолчал,
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	17

вздыхая  и  неловко  переминаясь  с  ноги  на  ногу.  А  потом  ему
стало  жаль  этого  большого  и  сильного  человека,  товарища,
рядом  с  которым  вот  уже  два  месяца  он  воюет  и  делит  горь¬
кую  солдатскую  нужду,  захотелось  его  утешить  и  рассказать
о  себе,  и  он  присел  рядом,  заговорил:
 —  А  ты  брось,  Микола,  горевать  о  ней.  Отвоюем,  тогда
видно  будет.  Главное  —  дети  у  тебя  есть.  Дети,  брат,  сейчас  —
главная  штука.  В  них  самый  корень  жизни,  я  так  понимаю.
Им  придется  налаживать  порушенную  жизнь,  война-то  разыг¬
ралась  нешуточная.  А  женщины,  скажу  я  тебе  откровенно,  са¬
мый  невероятный  народ.  Иная  в  три  узла  завяжется,  а  своего
достигнет.  Ужасно  ушлое  животное  женщина,  я,  брат,  их
знаю!  Видишь  рубец  у  меня  на  верхней  губе?  Тоже  прошлого
года  случай.  На  Первое  мая  я  и  другие  мои  товарищи  комбай¬
неры  затеялись  выпить.  Собрались  семейно,  с  женами,  гуляем,
гармошка  нашлась,  подпили  несколько.  Ну  и  я,  конечно,  под¬
пил,  и  жена  тоже.  А  жена  у  меня,  как  бы  тебе  сказать,  вроде
немецкого  автоматчика:  если  зарядит  что  —  не  кончит,  пока
все  обоймы  не  порасстреляет,  и  тоже  норовит  нахрапом  брать.
 Была  на  этой  вечеринке  одна  барышня,  очень  хорошо  «цы¬
ганочку»  танцевала.  Смотрю  я  на  нее,  любуюсь,  и  никакой
у  меня  насчет  ее  ни  задней,  ни  передней  мысли  нет,  а  жена
подходит,  щиплет  за  руку  и  шипит  на  ухо:  «Не  смотри!»  Вот,
думаю,  новое  дело,  что  же  мне  на  вечере  зажмурки  сидеть,
что  ли?  Опять  смотрю.  Она  опять  подходит  и  щипает  за  ногу,
с  вывертом,  до  глубокой  боли:  «Не  смотри!»  Отвернулся  я,  ду¬
маю,  черт  с  тобой,  не  буду  смотреть,  лишусь  такого  удоволь¬
ствия.  После  танцев  садимся  за  стол.  Жена  против  меня  са¬
дится,  и  глаза  у  нее,  как  у  кошки,  —  круглые  и  искру  мечут.
А  у  меня  синяки  на  руке  и  ноге  ноют.  Забывшись,  гляжу  я  на
эту  несчастную  барышню  с  неудовольствием  и  думаю:  «Через
тебя,  чертовка,  приходится  незаслуженно  терпеть!  Ты  ногами
вертела,  а  мне  расплачиваться».  И  только  я  это  думаю,  а  же¬
на  хватает  со  стола  оловянную  тарелку  и  со  всего  размаху  —
в  меня.  Мишень,  конечно,  подходящая,  морда  у  меня  была  то¬
гда  толстая.  Не  поверишь,  тарелка  согнулась  пополам,  а  у  ме¬
ня  из  носа  и  из  губы  —  кровь,  как  при  серьезном  ранении.
 Барышня,  конечно,  охает  и  ужасается,  а  гармонист  упал  на
диван,  ноги  задрал  выше  головы,  смеется  и  орет  дурным  го¬
лосом:  «Бей  его  самоваром,  у  него  вывеска  выдержит!»  Света
я  невзвидел!  Встаю  и  пускаю  ее,  жену  то  есть,  по  матушке.
«Что  же  ты,  говорю,  зверская  женщина,  делаешь,  так  твою  и
разэтак?!»  А  она  мне  спокойным  голосом  отвечает:  «Не  пяль
глаза  на  нее,  рыжий  черт!  Я  тебя  предупреждала».  Тут  я  успо¬
18

коился  несколько,  сел  и  обращаюсь  к  ней  вежливо,  на  «вы»:
«Так-то,  говорю,  вы,  Настасья  Филипповна,  показываете  свою
культурность?  Очень  даже  неприлично  это  с  вашей  стороны
тарелками  при  людях  кидаться,  имейте  это  в  виду,  и  дома  мы
с  вами  поговорим  по  душам».
 Ну,  ясно,  что  сорвала  она  весь  мой  праздник.  Губа  рассече¬
на  надвое,  один  зуб  качается,  белая  вышитая  рубашка  в  крови,
и  нос  распух  и  даже  покосился  куда-то  в  сторону.  Пришлось
уходить  из  компании.  Встали  мы,  попрощались,  извинились
перед  хозяевами,  всё  как  полагается,  пошли  домой.  Она  идет
впереди,  а  я,  как  виноватый,  сзади.  Дорогой  шла  она,  прокля¬
тая,  как  живая,  а  только  порог  переступила  и  —  хлоп  в  об¬
морок.  Лежит  и  не  дышит,  а  морда  у  нее  красная,  как  свекла,
и  левый  глаз  сделает  щелкой,  нет-нет  да  и  посмотрит  на  меня.
Ну,  думаю,  тут  уж  не  до  ругани,  как  бы  чего  плохого  не  слу¬
чилось  с  бабой.  Кое-как  отлил  ее  водой,  отпечаловал  от  смер¬
ти.  Немного  погодя  она  опять  —  в  обморок.  На  этот  раз  и  гла¬
зом  не  смотрит.  Опять  ведро  воды  на  нее  вылил,  она  и  отошла,
крик  подняла,  в  слезы  пустилась,  ногами  брыкает.
 «Ты,  —  говорит,  —  такой-сякой,  новую  шелковую  кофточку
мне  загубил,  всю  водою  залил,  теперь  не  отстирается!  Измен¬
ник!  На  всякую  девку  глаза  лупишь!  Жить  не  могу  с  тобой,
с  извергом!»  —  и  все  такое  прочее.  Ну,  думаю,  раз  ногами  бры¬
каешь  и  про  кофточку  вспомнила,  —  значит,  оживела,  значит,
перезимуешь,  милая!
 Присел  к  столу,  курю,  гляжу  —  любезная  моя  встала,  по¬
лезла  в  сундук,  имущество  свое  в  узелок  собирает.  Дошла  с
узелком  до  двери  и  говорит:  «Ухожу  от  тебя.  У  сестры  жить
буду».  Я,  конечно,  вижу,  что  на  ней  сатана  верхом  поехал  и
что  поперек  ей  сейчас  ничего  говорить  нельзя,  потому  и  согла¬
сился.  «Иди,  —  говорю,  —  там  тебе  лучше  будет».  «Ах,  вот
как!  —  говорит.  —  Такая,  значит,  твоя  ко  мне  любовь,  что  ты
и  не  удерживаешь  меня?  Так  никуда  же  я  не  пойду,  а  возьму
сейчас  и  повешусь,  чтобы  тебя,  сукиного  сына,  всю  жизнь  со¬
весть  мучила!»
 Оживленный  воспоминаниями,  Звягинцев  достал  кисет  и,
улыбаясь,  покачивая  головой,  стал  сворачивать  папироску.  Ни¬
колай  держал  в  руках  влажные,  горячие  от  пота  портянки  и
тоже  улыбался,  но  сонно  и  вяло.  Надо  бы  дойти  до  колодца  и
постирать  портянки,  но  ему  не  хотелось  прерывать  увлекше¬
гося  своим  рассказом  Звягинцева,  да  и  сил  не  было,  чтобы
подняться  и  идти  по  солнцепеку.  Закурив,  Звягинцев  продол¬
жал:
 —  Подумал  я  и  говорю:  «Что  ж,  Настасья  Филипповна,  ве¬
2*
 19

шайся,  веревка  за  сундуком  лежит».  Кинула  она  свой  узел,
схватила  веревку  и  —  в  горницу.  Стол  подвинула,  привязала
один  конец  к  крюку,  на  каком  когда-то  люльку  детскую  веша¬
ли,  на  другом  петлю  сделала  и  надела  себе  на  шею.  Со  стола
не  прыгает,  а  подогнула  колени,  подбородком  в  петлю  упирает¬
ся  и  хрипит,  будто  и  на  самом  деле  душится.  А  я  сижу  возле
стола,  дверь-то  в  горницу  чуть  приоткрыта,  и  мне  всю  эту  кар¬
тину  очень  даже  видно.  Подождал  я  немного,  а  потом  громко
так  говорю:  «Ну,  слава  богу,  кажись,  повесилась.  Отмучился
я!»  Эх,  как  она  даст  прыжка  со  стола  да  ко  мне  с  кулаками:
«Так  ты  рад  бы  был,  если  б  я  повесилась?!  Такой-то  ты  любя¬
щий  муж?!»  Насилу  ее  утихомирил.  Хмель  с  меня  как  рукой
сняло,  даром  что  на  вечере  почти  литр  водки  выпил.  Сижу
после  этого  сражения  и  думаю:  люди  в  Народный  дом  пошли
спектакль  смотреть,  а  у  меня  дома  —  свое  представление  бес¬
платное.  И  смех  меня  разбирает,  и  на  душе  как-то  невесело.
 Вот  на  какие  штуки  женщины  —  это  чертово  семя  —  спо¬
собны!  Да  ведь  это  хорошо,  что  детишек  дома  в  ту  ночь  не
было:  забрала  их  к  себе  родительница  моя  погостить,  а  то
ведь  могли  их  перепугать  до  смерти.
 Звягинцев  помолчал  и  заговорил  снова,  но  уже  без  преж¬
него  воодушевления:
 —  Не  думай,  Микола,  что  мы  всю  жизнь  с  женой  так  жи¬
ли.  Вот  только  последние  два  года  испортилась  она  у  меня.
А  испортилась  она,  прямо  скажу,  через  художественную  лите¬
ратуру.
 Восемь  лет  жили,  как  люди,  работала  она  прицепщиком  на
тракторе,  ни  в  обмороки  не  падала,  никаких  фокусов  не
устраивала,  а  потом  повадилась  читать  разные  художествен¬
ные  книжки,  с  этого  и  началось.  Такой  мудрости  набралась,
что  слова  попросту  не  скажет,  а  все  с  закавыкой,  и  так  эти
книжки  ее  завлекли,  что  ночи  напролет  читает,  а  днем  ходит,
как  овца  круженая,  и  все  вздыхает,  и  из  рук  у  нее  все  валит¬
ся.  Вот  так  раз  как-то  вздыхала-вздыхала,  а  потом  подходит
ко  мне  с  ужимкой  и  говорит:  «Ты  бы,  Ваня,  хоть  раз  мне  в
возвышенной  любви  объяснился.  Никогда  я  от  тебя  не  слы¬
шала  таких  нежных  слов,  как  в  художественной  литературе
пишут».  Меня  даже  зло  взяло:  «Дочиталась!»  —  думаю,  а  ей
говорю:  «Ополоумела  ты,  Настасья!  Десять  лет  живем  с  тобой,
трех  детей  нажили,  с  какого  же  это  пятерика  я  должен  тебе
теперь  в  любви  объясняться?  Да  у  меня  и  язык  не  повернется
на  такое  дело!  Я  смолоду  никому  в  нежных  словах  не  объяс¬
нялся,  а  все  больше  руками  действовал,  а  сейчас  и  вовсе  не
стану,  не  такой  уж  я  дурак,  как  ты  думаешь!  И  ты  бы,  гово¬
20

рю  ей,  вместо  того,  чтобы  глупые  книжки  читать,  за  детьми
лучше  присматривала».  А  дети  и  на  самом  деле  пришли  в  за¬
пустение,  бегают  как  беспризорники,  грязные,  сопливые,  да  и
в  хозяйстве  все  идет  через  пень-колоду.
 Подумай,  Микола,  разве  это  дело?  Я,  конечно,  не  против
культурных  развлечений  и  сам  люблю  почитать  хорошую
книжку,  в  какой  про  технику,  про  моторы  написано.  Были  у
меня  разные  интересные  книжки:  и  уход  за  трактором,  и  кни¬
га  про  мотор  внутреннего  сгорания,  и  установка  дизеля  на  ста¬
ционаре,  не  говоря  уже  про  литературу  о  комбайнах.  Сколько
раз,  бывало,  просил:  «Возьми,  Настасья,  прочитай  про  трактор.
Очень  завлекательная  книжка,  с  рисунками,  с  чертежами.
Тебе  надо  это  знать,  ты  же  прицепщиком  работаешь».  Дума¬
ешь,  читала  она?  Черта  с  два!  Она  от  моих  книжек  воротила
нос,  как  черт  от  ладана,  ей  художественную  литературу  пода¬
вай,  да  такую,  чтобы  оттуда  любовь  лезла,  как  опара  из  горш¬
ка.  И  ругал  и  добром  просил  —  не  помогло.  А  бить  ее  —  в
жизни  не  бил,  потому  что  я,  до  того  как  на  комбайнера  вы¬
учился,  шесть  лет  молотобойцем  работал,  и  рука  у  меня  стала
невыносимо  тяжелая.
 Вот  так,  братец  ты  мой,  семейная  жизненка  и  шла  у  нас
раскорякой  до  той  поры,  пока  меня  в  армию  не  призвали.
А  ты  думаешь,  сейчас  в  разлуке  мне  легче?  Как  бы  не  так!
Скажу  тебе  откровенно  и  по  секрету:  никак  переписку  со  сво¬
ей  Настасьей  Филипповной  не  налажу.  Не  выходит,  да  и  все,
хоть  слезами  плачь.  Ты  сам,  Микола,  знаешь,  каждому  из  нас
тут,  на  фронте,  приятно  получить  письмо  из  дому,  читают  их
один  одному  вслух,  вот  и  ты  мне  письма  от  сынишки  прочи¬
тывал,  а  я  жениного  письма  никому  почитать  не  могу  потому,
что  мне  стыдно.  Еще  когда  под  Харьковом  были,  получил  от
нее  раз  за  разом  три  письма,  и  каждое  письмо  начинается
так:  «Дорогой  мой  цыпа!»  Прочитаю  —  и  уши  у  меня  огнем
горят.  Откуда  она  это  куриное  слово  выковыряла  —  ума  не
приложу,  не  иначе  —  из  художественной  книжки.  Ну,  писала
бы  по-людски:  «дорогой  Ваня»  или  там  еще  как,  а  то  —  «цы¬
па».  Когда  дома  был  —  все  больше  рыжим  чертом  звала,  а  как
уехал  на  фронт  —  сразу  «цыпой»  сделался,  И  во  всех  письмах
скороговоркой,  бочком  как-то  сообщит,  что  дети  живы-здоро-
вы,  новостей  в  МТС  особых  нет,  а  потом  дует  про  любовь  на
всех  страницах,  да  такими  непонятными,  книжными  словами,
что  у  меня  от  них  даже  туман  в  голове  сделается  и  какое-то
кружение  в  глазах....
 Прочитал  я  эти  невыносимые  письма  два  раза  подряд  и
сделался  от  них  просто  вроде  пьяного.  Слюсарев  из  второго
21

взвода  подходит,  спрашивает:  что,  мол,  жена  пишет  новень¬
кого?  А  я  письма  скорее  в  карман  прячу  и  только  рукой  ему
махаю:  отойди,  дескать,  милый  человек,  не  тревожь  ты  меня.
Он  спрашивает:  «Все  ли  благополучно  дома?  По  лицу,  говорит,
вижу,  что  у  тебя  несчастье».  А  что  я  ему  скажу?  Придумал
и  говорю:  бабушка,  мол,  у  меня  померла,  ну,  он  и  успокоился,
отошел.
 Вечером  сел  я,  пишу  жене.  Поклоны  деткам  и  всем  родным
передал,  об  своей  службе  написал  все  чин  чином,  а  потом  пи¬
шу:  не  называй  меня,  пожалуйста,  разными  неподобными
кличками,  есть  у  меня  свое  крещеное  имя,  может,  лет  три¬
дцать  пять  назад  и  был  я  «цыпой»,  а  сейчас  вполне  в  петуха
оформился,  и  вес  мой  —  восемьдесят  два  килограмма  —  вовсе
для  «цыпы»  неподходящий.  А  еще  прошу,  брось  ты  про  эту
любовь  писать  и  не  расстраивай  мое  здоровье,  пиши  больше
про  то,  как  дела  идут  в  МТС  и  кто  из  друзей  остался  дома,  и
как  работает  новый  директор.
 И  вот  получаю  перед  самым  отступлением  ответ.  Беру  пись¬
мо,  руки  дрожат,  распечатал  —  и  так  меня  жаром  и  охва¬
тило!
 Пишет:  «Здравствуй,  мой  любимый  котик!»,  а  дальше  опять
на  четырех  тетрадочных  страницах  про  любовь;  про  МТС  —
ни  слова,  а  в  одном  месте  зовет  меня  не  Иваном,  а  каким-то
Эдуардом.  Ну,  думаю,  дошла  баба  до  точки!  Видно,  из  книжек
списывает  про  эту  проклятую  любовь,  иначе,  откуда  же  она
выкопала  какого-то  Эдуарда,  и  почему  в  письмах  столько  раз¬
ных  запятых?  Сроду  об  этих  запятых  она  и  понятия  не  имела,
а  тут  наставила  их  столько,  что  не  перечтешь,  у  любого  коно¬
патого  человека  на  морде  конопин  меньше,  чем  запятых  у  ней
в  одном  письме.  А  прозвища?  Сначала  —  «цыпа»,  потом  —  «ко-,
тик»,  чего  же  дальше  ждать,  думаю?  В  пятом  письме,  может,
она  Трезором  меня  назовет  или  еще  каким-нибудь  кобелиным
прозвищем.  Да  что  я,  в  цирке  родился,  что  ли?  Из  дому  захва¬
тил  я  учебник  про  трактор  «ЧТЗ»,  —  с  собой  ношу  на  случай,
если  когда  захочется  почитать,  —  так  вот  хотел  было  списать
из  этого  учебника  страницы  две  и  послать  ей,  чтобы  вышло
невестке  в  отместку,  а  потом  раздумал.  Как  раз  в  обиду  при¬
мет.  Но  что-то  надо  с  ней  делать,  чтобы  отвадить  от  этих  глу¬
постей...  Что  ты  мне  посоветуешь,  Микола?
 Звягинцев  посмотрел  на  товарища  и  огорченно  крякнул.
Николай,  запрокинувшись  на  спину,  крепко  спал.  Под  черными
опущенными  книзу  усами  его  белели  неровные  зубы,  а  в  при¬
поднятых  уголках  рта  так  и  остались  морщинки  —  тени  не
успевшей  сбежать  с  губ  улыбки.
 22

Николай  вскоре  проснулся.  Легкий  ветер  шевелил  листья
яблони.
 По  траве  скользили  причудливо  меняющиеся  светлые  бли¬
ки.  Где-то  неподалеку  ворковала  горлинка  и,  заглушая  ее.
работал  с  перебоями,  с  выхлопами  мотор  трактора.  В  переул¬
ке  послышались  голоса,  смех,  потом  кто-то  прокричал  моло¬
дым,  звучным  тенорком:
 — 	Я  говорил  тебе,  что  свеча  барахлит.  Шведский  ключ  у
тебя?  Неси  его  сюда,  миленький!  Неси,  рыбий  глаз!
 В  саду  пахло  вянущей  травой,  дымом  и  пригорелой  кашей.
Около  полевой  кухни,  широко  расставив  кривые  ноги,  стоял
приятель  Николая  бронебойщик  Петр  Лопахин.  Он  курил  и
лениво  переругивался  с  поваром  Лисиченко.
 — 	Опять  каши  наварил,  гнедой  мерин?
 — 	Опять.  А  ты  не  ругайся.
 — 	Вот  где  у  меня  сидит  твоя  каша,  понятно?
 — 	А  мне  наплевать,  где  она  у  тебя  сидит.
 — 	Ты  не  повар,  а  так,  черт  знает  что.  Никакой  выдумки  не
имеешь,  ни  одной  хорошей  идеи  у  гебя  в  голове  нет.  У  тебя
голова,  как  пустой  котел,  один  звон  в  ней.  Неужели  ты  не  мог
в  этом  хуторе  овцу  или  чушку  выпросить  так,  чтобы  хозяин
не  видал?  Щей  бы  хороших  сварил,  второе  сготовил...
 — 	Отчаливай,  отчаливай,  слыхали  мы  таких!
 — 	Три  недели,  кроме  пшенной  каши,  ничего  от  тебя  не  по¬
лучаем,  так  делают  порядочные  повара?  Сапожник  ты,  а  не
повар!
 — 	А  тебе  что,  антрекота  захотелось?  Или,  может,  свиную
отбивную?
 — 	Из  тебя  бы  отбивную  сделать.  Больно  уж  материал  под¬
ходящий,  разъелся,  как  интендант  второго  ранга!
 — 	Ты  поосторожней,  Петька,  а  то  ведь  у  меня  кипяток  под
рукой...  В  медсанбат-то  ходил?
 — 	Ходил.
 — 	Ну,  и  что?
 — 	А  ничего.
 — 	Чего  же  ты  ходил?
 Лопахин  притворно  зевнул,  помолчал.  Улыбающийся  Лиси¬
ченко,  подбоченясь,  смотрел  на  него,  ждал  ответа.
 — 	Так  просто  ходил,  знакомых  искал,  —  равнодушно  ска¬
зал  Лопахин.
 — 	А  там  одна  была  славненькая...  Не  клюнуло?
 — 	Я  и  не  старался,  чтобы  клюнуло.
 — 	Ну,  ты  это  брось!  Я  видел,  как  ты  сапоги  травой  начи¬
щал  и  медаль  свою  тряпочкой  надраивал.  Не  помогла,  стало
23

быть,  и  медаль?  Да  и  как  она  тебе  поможет?  Будь  у  тебя,  до¬
пустим,  орден  —  тогда  другое  дело,  а  то,  подумаешь,  неви¬
даль  —  медаль  за  отвагу!  Там,  браток,  не  с  такими  орденами
попадаются.
 — 	Дурак,  —  беззлобно  сказал  Лопахин.  —  Говорю  тебе,  что
и  в  мыслях  ничего  не  держал,  а  гак  просто  прошелся  по  хуто¬
ру.  После  твоих  харчей  не  очень-то  разгуляешься.  Последнее
время  я  до  того  отощал,  что  даже  жену  перестал  во  сне  ви¬
деть.
 — 	А  что  же  тебе  снится,  герой?
 — 	Постные  сны  вижу,  всякая  дрянь  снится,  вроде  твоей
каши.
 «Охота  им  языками  трепать»,  —  подумал  Николай  и  припод¬
нялся,  расправляя  затекшие  руки.
 Лопахин  подошел  к  нему,  шутовски  раскланиваясь.
 — 	Как  изволили  почивать,  почтенный  мистер  Стрельцов?
 — 	Пойди  с  поваром  поговори,  у  меня  голова  болит,  —  хму¬
ро  сказал  Николай.
 Лопахин  сощурил  светлые  разбойничьи  глаза  и  понимающе
покачал  головой.
 — 	Все  ясно:  подавленное  настроение  в  результате  нашего
отступления,  жара  и  головная  боль?  Пойдем,  Коля,  искупаем¬
ся  до  обеда,  а  то  ведь  скоро  трогаться.  Наши  ребята  из  речки
не  вылазят.  Я  и  то  ополоснул  разок  грешное  тело.
 С  Лопахиным  Николай  подружился  недавно.  В  бою  за  сов¬
хоз  «Светлый  путь»  окопы  их  были  рядом.  Лопахин  прибыл
в  полк  только  накануне,  с  последним  пополнением,  и  Николай
видел  его  в  деле  впервые.  Два  танка  зажгли  бронебойщики,
подпустив  их  на  полтораста  —  сто  метров,  но,  когда  второй
номер  расчета  был  убит,  Лопахин  задержался  с  выстрелом,  и
третий  танк,  ведя  с  ходу  огонь,  перевалил  через  окоп  бронебой¬
щиков  и  на  полной  скорости  устремился  к  огневым  позициям
батареи.  Николай,  стоя  на  коленях,  набивал  дрожащими  рука¬
ми  диск  автомата.  Он  видел,  как  из-под  гусениц  танка  хлыну¬
ла  в  окоп  Лопахина  желтая,  глинистая  земля,  и  подумал,  что
бронебойщики  погибли,  но  спустя  несколько  секунд  из  полуза-
валенного  окопа,  из  облака  желтой,  не  успевшей  осесть  пыли
высунулся  длинный  ствол  ружья,  повернутый  в  сторону  про¬
рвавшегося  танка,  хлопнул  выстрел,  и  по  темной  броне  остано¬
вившегося  вдруг  танка  ящерицей  скользнуло  пламя,  а  потом
повалил  густой  черный  дым.  И  почти  тотчас  же  Лопахин
окликнул  Николая:
 — 	Эй,  ты,  брюнет  с  усами!  Живой?  —  Николай  приподнял
голову  и  увидел  багровое,  злое,  измазанное  глиной  лицо  Лопа¬
24

хина.  —  Что  же  ты  не  стреляешь,  в  гроб  твою  душу?!  Не  ви¬
дишь,  вон  они  лезут!  —  заорал  Лопахин,  зверски  выкатив
светлые  глаза,  указывая  на  немцев,  ползком  пробиравшихся
вдоль  межи.
 Первой  короткой  очередью  Николай  срезал  белые  головки
ромашки,  росшей  на  гребне  межи,  а  когда  взял  пониже,  то
сквозь  яростную  дробь  своего  автомата  с  наслаждением  услы¬
шал  резкий,  два  раза  повторившийся  вскрик.
 После  боя  вечером  в  землянку  вошел  Лопахин.  Он  внима¬
тельно  оглядел  красноармейцев,  спросил:
 — 	А  где  у  вас  тут,  ребята,  брюнет  с  усами,  красивый  такой,
похожий  на  английского  министра  Антона  Идена?
 Николай  повернулся  лицом  к  свету,  и  Лопахин,  увидев  его,
деловито  сказал:
 — 	Нашел  я  тебя  все-таки!  Давай,  землячок,  выйдем,  поку¬
рим  на  свежем  воздухе.
 Они  присели  около  землянки,  закурили.
 — 	А  ловко  ты  последний  танк  подбил,  —  сказал  Николай,
рассматривая  в  сумерках  загорелое,  кирпично-красное  лицо
бронебойщика.  —  Я  думал,  что  вас  обоих  завалило  землей,
смотрю  —  высовывается  ружье...
 И  тогда  Лопахин  насмешливо  прервал  его:
 — 	Вот-вот,  этого  я  и  ждал...  Моей  работой  ты  восхищаешь¬
ся,  а  почему  сам  не  стрелял,  когда  по  моему  окопу  танк  топ¬
тался?  Почему  не  стрелял  по  автоматчикам  до  тех  пор,  пока
я  тебя  не  выругал?  Мне  твои  восхищения  нужны,  как  мертво¬
му  горчичники,  понятно?  Мне  дело  нужно,  а  не  восхищения!
 Николай,  улыбаясь,  ответил,  что  заминка  произошла  у  него
в  тот  момент  потому,  что  он  опорожнил  все  диски.  Лопахин,
прищурившись,  покосился  недоверчиво,  сказал:
 — 	В  бой  собрался,  а  потом  оказалось,  что  к  бою-то  ты  и  не
подготовлен?  В  наших  отношениях  с  тобой  одного  только  не
хватает:  ты  бы,  как  наши  союзнички,  совесть  в  карман  поло¬
живши,  мне  только  патрончики  подбрасывал  да  похваливал
меня,  а  я  бы  за  тебя  воевал...  Так,  что  ли?  На  красоту  были
бы  отношения!..
 Видя,  что  Николай  хмурится,  Лопахин  протянул  куцую
сильную  руку,  добродушно  сказал:
 — 	А  ты  не  обижайся.  На  правду  разве  можно  обижаться?
Раз  уж  нужда  нас  сосватала,  воевать  вместе  будем.  Давай  по¬
знакомимся,  мы  с  тобой,  кажется,  земляки.  Ты  —  Ростовской
области?  Ну  вот,  а  я  из  города  Шахты.  Будем  друзьями.
 С  того  дня  они  на  самом  деле  подружились  простой  и  креп¬
кой  солдатской  дружбой.  Насмешливый,  злой  на  язык,  бабник
25

и  весельчак,  Лопахин  словно  бы  дополнял  всегда  сдержанного,
молчаливого  Николая,  и,  глядя  на  них,  старшина  Поприщен-
ко  —  медлительный  пожилой  украинец  —  не  раз  говорил:
 — 	Если  бы  Петра  Лопахина  и  Николая  Стрельцова  превра¬
тить  в  тесто,  а  потом  хорошенько  перемесить  то  тесто  и  сле¬
пить  из  него  человека,  может,  и  получился  бы  из  двоих  один
настоящий  человек,  а  может,  и  нет,  кто  ж  его  знает,  что  из
этого  месива  вышло  бы?
 У  речки  певуче  звенели  пилы  саперов,  слышался  плеск
воды  и  довольный  гогот  купающихся  красноармейцев.  Лопахин
и  Николай  шли  рядом  по  прямой  траве,  молчали.  Потом  Ло¬
пахин  предложил:
 —  Давай  за  мост  пойдем,  там  глубже  будет.
 Он  первый  шагнул  через  поваленный  плетень,  кивком  го¬
ловы  указал  на  стоявший  на  дороге  тягач.  Двое  трактористов
в  замасленных  комбинезонах  возились  около  мотора,  им  по¬
могал  голый  до  пояса  Звягинцев.  Широченная  спина  его  и  буг-
роватые  мускулистые  руки  были  густо  измазаны  отработанным
маслом,  черная  полоса  наискось  тянулась  через  все  лицо.
Он  предусмотрительно  снял  гимнастерку  и,  довольный  пред¬
ставившимся  случаем  —  побыть  возле  машины,  ловко,  любов¬
но  и  бережно  орудовал  ключом.
 — 	Эй,  ты,  щеголь!  Возьми  у  ребят  песчанки  и  пойдем  с
нами  купаться,  как-нибудь  ототрем  тебя,  —  проходя,  сказал
Лопахин.
 Звягинцев  глянул  в  его  сторону  и,  увидев  Николая,  широко
улыбнулся:
 — 	Вот,  Микола,  тягач  так  тягач!  Сила  в  нем  невыносимая.
Видал,  какую  он  игрушку  возит?  Подержался  я  за  него  и  вро¬
де  как  дома,  в  своей  МТС  побыл...  Этот  мотор  смело  три  сцепа
комбайнов  попрет,  даю  честное  слово!
 Таким  бесхитростным  счастьем  сияло  лоснящееся,  потное
лицо  Звягинцева,  что  Николай  невольно  позавидовал  ему  в
Душе.
 Желтые  кувшинки  плавали  в  стоячей  воде.  Пахло  тиной
и  речной  сыростью.  Раздевшись,  Николай  выстирал  гимна¬
стерку  и  портянки,  сел  на  песок,  обнял  руками  колени,  Лопа¬
хин  прилег  рядом.
 — 	Мрачноват  ты  нынче,  Николай...
 -—  А  чему  же  радоваться?  Не  вижу  оснований.
 •—  Какие  еще  тебе  основания?  Живой?  Живой.  Ну  и  радуй¬
ся.  Смотри,  денек-то  какой  выдался!  Солнце,  речка,  кувшинки
26

вон  плавают...  Красота,  да  и  только!  Удивляюсь  я  тебе:  старый
ты  солдат,  почти  год  воюешь,  а  всяких  переживаний  у  тебя,
как  у  допризывника.  Ты  что  думаешь:  если  дали  нам  духу,
так  это  уже  все?  Конец  света?  Войне  конец?
 Николай  досадливо  поморщился,  сказал:
 — 	При  чем  тут  —  конец  войне?  Вовсе  я  этого  не  думаю,
но  относиться  легкомысленно  к  тому,  что  произошло,  я  не
могу.  А  ты  именно  так  и  относишься  и  делаешь  вид,  будто
ничего  особенного  не  случилось.  Для  меня  ясно,  что  произошла
катастрофа.  Размеров  этой  катастрофы  мы  с  тобой  не  знаем,
но  кое  о  чем  можно  догадываться.  Идем  мы  пятый  день,  скоро
уже  Дон,  а  потом  —  Сталинград...  Разбили  наш  полк  вдребез¬
ги.  А  что  с  остальными?  С  армией?  Ясное  дело,  что  фронт
наш  прорван  на  широком  участке.  Немцы  висят  на  хвосте,
только  вчера  оторвались  от  них  и  все  топаем  и  когда  упрем¬
ся  —  неизвестно.  Ведь  это  же  тоска  —  вот  так  идти  и  не  знать
ничего!  А  какими  глазами  провожают  нас  жители?  С  ума
сойти  можно!
 Николай  скрипнул  зубами  и  отвернулся.  С  минуту  он  мол¬
чал,  справляясь  с  охватившим  его  волнением,  потом  заговорил
уже  спокойнее  и  тише:
 — 	Ото  всего  этого  душа  с  телом  расстается,  а  ты  пропове¬
дуешь  —  живой,  мол,  ну  и  радуйся,  солнце,  кувшинки  плава¬
ют...  Иди  ты  к  черту  со  своими  кувшинками,  мне  на  них  смот-
реть-то  тошно!  Ты  вроде  такого  дешевого  бодрячка  из  плохой
пьески,  ты  даже  ухитрился  вон  в  медсанбат  сходить...
 Лопахин  с  хрустОхМ  потянулся,  сказал:
 — 	Жалко,  что  ты  со  мной  не  пошел.  Там,  Коля,  есть  одна
такая  докторша  третьего  ранга,  что  посмотришь  на  нее,  и  хоть
сразу  —  в  бой,  чтобы  немедленно  тебя  ранили.  Не  докторша,
а  восклицательный  знак,  ей-богу!
 — 	Слушай,  иди  ты  к  черту!
 — 	Нет,  серьезно!  При  таких  достоинствах  женщина,  при
такой  красоте,  что  просто  ужас!  Не  докторша,  а  шестистволь¬
ный  миномет,  даже  опаснее  для  нашего  брата  —  солдата,  не
говоря  уже  про  командиров.
 Николай  молча,  угрюмо  смотрел  на  отражение  белого  об¬
лачка  в  воде,  и  тогда  Лопахин  сдержанно  и  зло  заговорил:
 — 	А  я  не  вижу  оснований,  чтобы  мне  по  собачьему  обычаю
хвост  между  ног  зажимать,  понятно  тебе?  Бьют  нас?  Значит,
поделом  бьют.  Воюйте  лучше,  сукины  сыны!  Цепляйтесь  за
каждую  кочку  на  своей  земле,  учитесь  врага  бить  так,  чтобы
заикал  он  смертной  икотой.  А  если  не  умеете  —  не  обижайтесь,
что  вам  морду  в  кровь  бьют  и  что  жители  на  вас  неласково
27

смотрят.  Чего  ради  они  будут  нас  с  хлебом-солью  встречать?
Говори  спасибо,  что  хоть  в  глаза  не  плюют,  и  то  хорошо.  Вот
ты,  не  бодрячок,  объясни  мне:  почему  немец  сядет  в  какой-
нибудь  деревушке,  и  деревушка-то  с  чирей  величиной,  а  вы¬
ковыриваешь  его  оттуда  с  великим  трудом,  а  мы  иной  раз
города  почти  без  боя  сдаем,  мелкой  рысью  уходим.  Брать-то
их  нам  же  придется  или  дядя  за  нас  возьмет?  А  происходит
это  потому,  что  воевать  мы  с  тобой,  мистер,  как  следует  еще
не  научились  и  злости  настоящей  в  нас  маловато.  А  вот  когда
научимся  да  когда  в  бой  будем  идти  так,  чтобы  от  ярости  пена
на  губах  кипела,  —  тогда  и  повернется  немец  задом  на  восток,
понятно?  Я,  например,  уже  дошел  до  такого  градуса  злости,
что  плюнь  на  меня  —  шипеть  слюна  будет,  потому  и  бод¬
рый  я,  потому  и  хвост  держу  трубой,  что  злой  ужасно!  А  ты
и  хвост  поджал  и  слезой  облился:  «Ах,  полк  наш  разбили!
Ах,  армию  разбили!  Ах,  прорвались  немцы!»  Прах  его  возьми,
.этого  проклятого  немца!  Прорваться  он  прорвался,  но  кто  его
отсюда  выводить  будет,  когда  мы  соберемся  с  силами  и  уда¬
рим?  Если  уже  сейчас  отступаем  и  бьем,  —  то  при  наступле¬
нии  вдесятеро  больнее  бить  будем!  Худо  ли,  хорошо  ли,  но
мы  отступаем,  а  им  и  отступать  не  придется,  не  на  чем  будет!
Как  только  повернутся  задом  на  восток  —  ноги  сучьим  детям
повыдергиваем  из  того  места,  откуда  они  растут,  чтобы  боль¬
ше  по  нашей  земле  не  ходили.  Я  так  думаю,  а  тебе  вот  что
скажу:  при  мне  ты,  пожалуйста,  не  плачь,  все  равно  слез
твоих  утирать  не  буду,  у  меня  руки  за  войну  стали  жесткие,  —
неровен  час,  еще  поцарапаю  тебя...
 — 	Я  в  утешениях  не  нуждаюсь,  дурень,  и  ты  красноречия
не  трать  понапрасну,  а  лучше  скажи,  когда  же,  по-твоему,  мы
научимся  воевать?  Когда  в  Сибири  будем?  —  сказал  Николай.
 — 	В  Си-би-ри?  —  протяжно  переспросил  Лопахин,  часто
моргая  светлыми  глазами.  —  Нет,  дорогой  мистер,  в  эту  шко¬
лу  далеко  нам  ходить  учиться!  Вот  тут  научимся,  вот  в  этих
самых  степях,  понятно?  А  Сибирь  давай  временно  вычеркнем
из  географии.  Вчера  мне  Сашка  —  мой  второй  номер  —  гово¬
рит:  «Дойдем  до  Урала,  а  там  в  горах  мы  с  немцем  скоро
управимся».  А  я  ему  говорю:  «Если  ты,  земляная  жаба,  еще
раз  мне  про  Урал  скажешь,  —  бронебойного  патрона  не  по¬
жалею,  сыму  сейчас  свой  мушкет  и  прямой  наводкой  глупую
твою  башню  так  и  собью  с  плеч!»  Он  —  назад:  говорит,  по¬
шутил.  Отвечаю  ему,  что  и  я,  мол,  пошутил,  разве  по  таким
дуракам  бронебойными  патронами  стреляют  да  еще  из  хоро¬
шего  противотанкового  ружья?  Ну,  на  том  приятный  разговор
и  покончили.
 28

Лопахин  ползком  передвинулся  поближе  к  воде  и  долго
тер  влажным  зернистым  песком  огрубелые  подошвы  ног,  по¬
том  повернулся  лицом  к  Николаю:
 — 	Вспомнились  мне,  Коля,  слова  покойного  политрука  Ру¬
заева;  эти  слова  будто  бы  один  известный  генерал  сказал:
«Если  бы  каждый  красноармеец  убил  одного  немца,  —  война
давно  бы  кончилась».  Значит,  мало  мы  их,  гадов,  бьем,  так,
что  ли?
 Николаю  наскучил  разговор,  и  он  желчно  ответил:
 — 	Арифметика  довольно  примитивная...  Если  бы  каждый
наш  генерал  выиграл  по  одному  сражению,  —  война  закон¬
чилась  бы,  пожалуй,  еще  скорее.
 Лопахин  перестал  тереть  ноги  и  раскатисто  засмеялся.
 — 	Как  же  генералы  без  нас  могут  сражения  выигрывать,
чудак?  А  потом  попробуй  выиграть  сражение  с  такими  бойца¬
ми,  как  мой  Сашка.  Он  еще  до  Дона  не  дошел,  а  на  Урал  уже
оглядывается.  Генерал  без  войска  или  с  плохим  войском,  по-
моему,  то  же  самое,  что  жених  без  мужского  отростка,  а  мы
без  генерала,  что  свадьба  без  жениха.  Есть,  конечно,  и  гене¬
ралы,  похожие  на  Сашку.  Какого-нибудь  беднягу  немцы  как
начали  клевать  от  самой  границы,  да  так  до  сих  пор  и  клюют.
Ну,  он  и  уморился,  духом  упал  и  уже  думает  не  о  том,  как
бы  немца  побить,  а  о  том,  как  бы  его  самого  еще  лишний  раз
не  побили.  Но  таких  мало,  и  не  они  будут  погоду  делать.
А  у  нас  повелось  так:  чуть  где  неустойка  на  фронте  вышла  —
шепотом  генералов  ругают:  и  такие  они,  и  сякие,  и  воевать-то
не  умеют,  и  все  лихо  через  них  идет.  А  если  разобраться  по
справедливости,  то  не  всегда  они  виноваты,  да  и  ругать  бы
их  надо  помягче,  потому  что  генералы  —  самые  несчастные
люди  на  войне.  Ну,  что  ты  уставился  на  меня,  как  баран  на
новые  ворота?  Именно  так  и  есть,  как  я  говорю.  Раньше,
бывало,  по  глупости  я  сам  завидовал  генеральскому  званию.
«Эх,  думаю,  до  чего  же  чистая  жизнь!  Ходит  нарядный,  фазан
фазаном,  окопов  ему  не  рыть,  на  животе  по  грязи  не  пол¬
зать...»  А  потом,  когда  поразмыслил,  сразу  разочаровался.
 Был  я  тогда  еще  стрелком,  а  не  бронебойщиком,  и  вот  как-
то  подымают  роту  в  атаку.  Что-то  замешкался  я,  по  совести
говоря,  —  огонь  был  очень  сильный,  и  не  хотелось  от  земли
отрываться,  —  а  командир  взвода  подбегает,  наганом  грозит
и  орет:  «Вставай!..»  и  матом  меня,  понятно?  Сходили  мы  в
атаку,  после  этого  я  и  думаю:  «Ну,  хорошо,  я  —  рядовой  и
получил  за  свою  неисправность  один  матюжок;  я  отвечаю  толь¬
ко  за  одного  себя,  а  командир  дивизии  отвечает  за  тысячи
людей,  в  случае  неисправности  с  его  стороны  сколько  же  он
29

получает  матюков?  А  командующий  армией?»  Начал  подсчи¬
тывать,  и  даже  страшно  мне  стало  от  этой  арифметики.  Нет,
думаю,  извиняюсь!  Предпочитаю  быть  рядовым.
 Представь  себе,  Николай,  такую  картину.  Ночи  напролет
просиживает  генерал  со  своим  начальником  штаба,  готовит
наступление,  не  ест,  не  спит,  все  об  одном  думает;  под  глазами
у  него  мешки  от  тяжелых  размышлений,  голова  раскалывает¬
ся  от  разных  предположений;  все  ему  надо  предусмотреть,  все
предугадать...  И  вот  двигает  он  полки  в  наступление,  а  наступ-
ление-то  и  проваливается  с  треском.  Почему?  Да  мало  ли  по¬
чему!  Он,  допустим,  понадеялся  на  Петьку  Лопахина,  как  на
родного  отца,  а  Петька  сдрейфил  и  побежал,  а  за  ним  и
Колька  Стрельцов,  а  за  Стрельцовым  и  другие  такие  же  хлю¬
сты.  Вот  тебе  и  кончен  бал!  Те,  которые  оказались  убитыми,
те,  конечно,  к  генералу  претензий  не  имеют,  а  те,  которые
благополучно  отдышались  после  бегства,  ругают  генерала  на
чем  свет  стоит!  Ругают  потому,  что  искренно  думают,  будто
один  генерал  во  всем  виноват,  а  они  вовсе  тут  ни  при  чем.
Каждый,  конечно,  согласно  уставу  про  себя  ругает,  но  гене¬
ралу  от  этого  разве  легче?  Сидит  он  в  своей  землянке,  держит¬
ся  за  голову  руками,  а  вокруг  него  невидимые  матюки  —  ты¬
сячи  матюков!  —  как  бабочки  вокруг  лампы  порхают.  А  тут
еще  звонок  по  телефону.  Вызывают  бедного  генерала  по  пря¬
мому  проводу  из  Москвы.  Волосы  подымают  на  голове  гене¬
рала  красивую  его  фуражку,  берет  он  трубку,  а  сам  думает:
«Несчастная  моя  мамаша!  И  зачем  ты  меня  генералом  родила!»
По  телефону  его  матерно  не  ругают,  в  Москве  вежливые  люди
живут,  но  говорят  ему,  допустим,  так:  «Что  же  это  вы,  Иван
Иванович,  так  бездарно  воюете?  Деньги  государственные  на
вас  тратили,  учили,  обували-одевали,  поили-кормили,  а  вы
такие  номера  откалываете?  Грудному  ребенку  простительно
пеленки  пачкать,  на  то  он  и  есть  грудной  ребенок,  а  вы  —
не  ребенок  и  испачкали  не  пеленки,  а  наступательную  опера¬
цию.  Как  же  это  так  у  вас  получилось?  Потрудитесь  объяс¬
нить».  Тихий  такой  голос  говорит,  вежливый,  а  у  генерала  от
этого  тихого  голоса  одышка  начинается  и  пот  по  спине  бежит
в  три  ручья...
 Нет,  Коля,  ты  как  хочешь,  а  я  генералом  не  желаю  быть!
При  всем  моем  честолюбии  не  желаю,  и  баста!  И  если  бы
меня  вдруг  вызвали  в  Кремль  и  сказали:  «Берите,  товарищ
Лопахин,  на  себя  командование  энской  дивизией»,  —  то  я  по¬
бледнел  бы  с  ног  до  головы  и  категорически  отказался.  А  если
бы  там  стали  настаивать,  —  то  вышел  бы  я,  поднялся  на
Кремлевскую  стену  и  оттуда  в  Москву-реку  —  вот  так!
 30

Лопахин  сложил  над  головой  руки,  высоко  подпрыгнул  И
камнем  упал  в  зеленую,  плотную  воду.  На  середине  речки  ort
вынырнул,  отфыркиваясь,  дико  вращая  глазами,  закричал:
 —  Скорее  окунайся,  а  то  утоплю!
 Николай  с  разбегу  бросился  в  воду,  ахнул,  мгновенно  ощу¬
тив  обжегший  все  тело  колючий  холодок,  и,  далеко  выбрасы¬
вая  длинные  руки,  поплыл  к  Лопахину.
 —  Ты  у  меня  сейчас  поныряешь,  дьявол  кривоногий!  —
улыбаясь,  говорил  он  и  уже  готовился  схватить  Лопахина,  но
тот  скорчил  испуганно-глупую  рожу,  снова  нырнул,  мелькнув
на  секунду  смуглыми,  блестящими  ягодицами,  бешено  рабо¬
тая  под  водой  ногами.
 Купанье  освежило  Николая.  Исчезли  головная  боль  и  уста¬
лость,  и  посветлевшими  глазами  он  уже  по-иному  взглянул
на  окружающий  его  мир,  залитый  потоками  ослепительного
полуденного  солнца.
 — 	До  чего  же  здорово!  Будто  заново  на  свет  народился!  —*
сказал  он  Лопахину.
 —  После  такого  купанья  по  стопке  бы  выпить  да  хороших
домашних  щей  навернуть,  а  этот  проклятый  богом  Лисиченко
опять  наварил  каши,  чтоб  он  подавился  ею!  —  раздраженно
сказал  Лопахин  и  неуклюже  запрыгал  на  одной  ноге,  стараясь
другой  попасть  в  растопыренную  штанину.  Пойдем,  разве,
попросим  щей  у  какой-нибудь  старушки?,
 —  Неудобно.
 —  Думаешь,  не  даст?
 —  Может,  и  дасг,  но  как-то  неудобно.
 — 	Э,  черт,  а  если  б  кухни  не  было?  Какое  там  неудобство,
пойдем!  В  своей  родной  области  да  чтобы  щей  не  выпросить?
 — 	Мы  ведь  не  странники  и  не  нищие,  —  нерешительно  ска-,
зал  Николай.
 Двое  знакомых  красноармейцев  вышли  из-за  плотины.
Один  из  них  —  высокий  и  худой,  с  младенчески  бесцветными
глазами  и  крохотным  ртом  —  нес  в  руке  мокрый  узелок,  дру¬
гой  шел  следом,  на  ходу  застегивая  ворот  гимнастерки.  Синее,
как  у  утопленника,  лицо  его  зябко  подергивалось,  почернев¬
шие  губы  дрожали.  Красноармейцы  поравнялись  с  Лопахиным,
и  тот,  хищно  вытянув  шею,  спросил:
 —  Что  у  вас  в  узле,  орлы?
 — 	Раки,  —  ответил  неохотно  высокий.
 — 	Ого!  Где  вы  их  достали?
 — 	Возле  плотины.  Родники  там,  что  ли?  До  того  холодная
вода,  прямо  страсть!
 — 	Как  же  это  мы  с  тобой  не  додумались!  —  с  досадой  вос-
 31

кликнул  Лопахин,  глянув  на  Николая,  и  деловито  спросил  у
высокого;  —  Сколько  наловили?
 .  Около  сотни,  но  они  не  крупные.
 — 	Все  равно  для  двоих  это  много,  —  решительно  сказал
Лопахин.  —  Принимайте  в  компанию  и  нас.  Берусь  достать
ведро  и  соли,  варить  будем  вместе,  идет?
 — 	Сами  наловите.
 — 	Да  что  ты,  милый!  Когда  же  мы  теперь  успеем?  Угощай,
не  ломайся,  а  как  только  Берлин  займем  —  пивом  угощу,  чест¬
ное  бронебойное  слово!
 Высокий  сложил  трубочкой  мелкие  губы,  насмешливо
свистнул:
 — 	Вот  это  утешил!
 Лопахину,  видно,  очень  хотелось  попробовать  вареных  ра¬
ков.  Подумав  немного,  он  сказал:
 — 	Впрочем,  могу  и  сейчас,  по  рюмке  водки  на  нос  у  меня
найдется,  сохранял  ее  на  случай  ранения,  но  сейчас  по  поводу
раков  .придется  выпить.
 — 	Пошли!  —  коротко  сказал  высокий,  обрадованно  блеснув
глазами.
 Лопахин  уверенно,  будто  у  себя  дома,  распахнул  покосив¬
шуюся  калитку,  вошел  во  двор,  непролазно  заросший  бурьяном
и  крапивой.  Полуразрушенные  дворовые  постройки,  повисшая
на  одной  петле  ставня,  прогнившие  ступеньки  крыльца  —  все
говорило  о  том,  что  в  доме  нет  мужских  рук.  «Хозяин,  наверно,
на  фронте  —  значит,  дело  будет»,  —  решил  Лопахин.
 Около  сарая  небольшая,  сердитая  на  вид  старуха  в  поно¬
шенной  синей  юбке  и  грязной  кофтенке  складывала  кизяки.
Заслышав  скрип  калитки,  она  с  трудом  распрямила  спину  и,
приложив  к  глазам  сморщенную,  коричневую  ладонь,  молча
смотрела  на  незнакомого  красноармейца.  Лопахин  подошел,
почтительно  поздоровался,  спросил:
 — 	А  что,  мамаша,  не  добудем  ли  мы  у  вас  ведро  и  немного
соли?  Раков  наловили,  хотим  сварить.
 Старуха  нахмурилась  и  грубым,  почти  мужским  по  силе
голосом  сказала:
 — 	Соли  вам?  Мне  вам  кизяка  вот  этого  поганого  жалко
дать,  не  то  что  соли!
 Лопахин  ошалело  поморгал  глазами,  спросил:
 — 	За  что  же  такая  немилость  к  нам?
 — 	А  ты  не  знаешь,  за  что?  —  сурово  спросила  ста¬
руха.  —  Бесстыжие  твои  глаза!  Куда  идете?  За  Дон  поспе-
 32

шаете?  А  воевать  кто  за  вас  будет?  Может,  нам,  старухам,  при¬
кажете  ружья  брать  да  оборонять  вас  от  немца?  Третьи  сутки
через  хутор  войско  идет,  нагляделись  на  вас  вволюшку!  А  на¬
род  на  кого  бросаете?  Ни  стыда  у  вас,  ни  совести,  у  проклятых,
нету!  Когда  это  бывало,  чтобы  супротивник  до  наших  мест
доходил?  Сроду  не  было,  сколько  на  свете  живу,  а  не  помню!
По  утрам  уж  слышно,  как  на  заходней  стороне  пушки  ревут.
Соли  вам  захотелось?  Чтоб  вас  на  том  свете  солили  да  не
пересаливали!  Не  дам!  Ступай  отсюдова!
 Багровый  от  стыда,  смущения  и  злости,  Лопахин  выслушал
гневные  слова  старухи,  растерянно  сказал:
 — 	Ну,  и  люта  же  ты,  мамаша!
 — 	А  не  стоишь  ты  того,  чтобы  к  тебе  доброй  быть.  Уж  не
за  то  ли  мне  тебя  жаловать,  что  ты  исхитрился  раков  нало¬
вить?  Медаль-то  на  тебя  навесили,  небось,  не  за  раков?
 — 	Ты  мою  медаль  не  трогай,  мамаша,  она  тебя  не  касается.
Старуха,  наклонившаяся  было  над  рассыпанными  кизяками,
 снова  выпрямилась,  и  глубоко  запавшие  черные  глаза  ее
вспыхнули  молодо  и  зло.
 — 	Меня,  соколик  ты  мой,  все  касается.  Я  до  старости  на
работе  хрип  гнула,  все  налоги  выплачивала  и  помогала  власти
не  затем,  чтобы  вы  сейчас  бегли,  как  оглашенные,  и  оставля¬
ли  бы  все  на  разор  да  на  поруху.  Понимаешь  ты  это  своей  пу¬
стой  головой?
 Лопахин  закряхтел  и  сморщился,  как  от  зубной  боли.
 — 	Это  все  мне  без  тебя  известно,  мамаша!  Но  ты  напрасно
так  рассуждаешь...
 — 	А  как  умею,  так  и  рассуждаю...  Годами  ты  не  вышел
меня  учить.
 — 	Наверное,  в  армии  у  тебя  никого  нет,  а  то  бы  ты  иначе
рассуждала.
 — 	Это  у  меня-то  нет?  Пойди  спытай  у  соседей,  что  они
тебе  скажут.  У  меня  три  сына  и  зять  на  фронте,  а  четвертого,
младшего  сынка,  убили  в  Севастополе-городе,  понял?  Сторон¬
ний  ты,  чужой  человек,  потому  я  с  тобой  по-мирному  и  разго¬
вариваю,  а  заявись  сейчас  сыны  —  я  бы  их  и  на  баз  не  пусти¬
ла.  Благословила  бы  палкой  через  лоб  да  сказала  своим  мате¬
ринским  словом:  «Взялись  воевать  —  так  воюйте,  окаянные,
как  следует,  не  таскайте  за  собой  супротивника  через  всю
державу,  не  срамите  перед  людями  свою  старуху  мать!»
 Лопахин  вытер  платочком  пот  со  лба,  сказал:
 — 	Ну  что  ж...  извините,  мамаша,  дело  наше  спешное,  пойду
в  другом  дворе  добуду  ведро.  —  Он  попрощался  и  пошел  по
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	33

пробитой  в  бурьяне  тропинке,  с  досадой  думая:  «Черт  меня
дернул  сюда  зайти!  Поговорил,  как  меду  напился...»
 —  Эй,  служивый,  погоди-ка!
 Лопахин  оглянулся.  Старуха  шла  следом  за  ним.  Молча
прошла  она  к  дому,  медленно  поднялась  по  скрипучим  сту¬
пенькам  и  спустя  немного  вынесла  ведро  и  соль  в  деревянной
выщербленной  миске.
 —  Посуду  тогда  принеси,  —  все  так  же  строго  сказала  она.
 Всегда  находчивый  и  развязный,  Лопахин  невнятно  пробор¬
мотал:
 — 	Что  ж,  мы  люди  не  гордые...  Можно  взять...  Спасибо,
мамаша!  —  И  почему-то  вдруг  низко  поклонился.
 А  небольшая  старушка,  усталая,  согнутая  трудом  и  года¬
ми,  прошла  мимо  с  такой  суровой  величавостью,  что  Лопахину
показалось,  будто  она  и  ростом  чуть  ли  не  вдвое  выше  его
и  что  глянула  она  на  него  как  бы  сверху  вниз,  презрительно
и  сожалеюще...
 Николай  и  двое  красноармейцев  ждали  Лопахина  возле
двора.  Они  сидели  в  холодке  под  плетнем,  курили.  В  сверну¬
той  узлом  мокрой  рубахе  со  скрежетом  шевелились  раки.  Вы¬
сокий  красноармеец  посмотрел  на  солнце,  сказал:
 — 	Что-то  долго  не  идет  наш  бронебойщик,  видно,  никак
ведра  не  выпросит.  Не  успеем  раков  сварить.
 — 	Успеем,  —  сказал  другой.  —  Капитан  Сумсков  с  баталь¬
онным  комиссаром  только  недавно  пошли  к  зенитчикам  на
телефон.
 А  потом  они  заговорили  о  том,  что  хлеба  хороши  в  этом
году  повсеместно,  что  лобогрейками  трудно  будет  косить  такую
густую,  полегшую  пшеницу,  что  женщинам  очень  тяжело  будет
управляться  с  уборкой  и  что,  пожалуй,  немцу  много  достанется
добра,  если  отступление  не  приостановится.  Они  толковали  о
хозяйственных  делах  вдумчиво,  обстоятельно,  как  это  обычно
делают  крестьяне,  сидя  в  праздничный  день  на  завалинке,  и,
прислушиваясь  к  их  грубым  голосам,  Николай  думал:  «Только
вчера  эти  люди  участвовали  в  бою,  а  сегодня  уже  войны  для
них  словно  не  существует.  Немного  отдохнули,  искупались  и
вот  уже  говорят  об  урожае,  Звягинцев  возится  с  трактором,
Лопахин  хлопочет,  как  бы  сварить  раков.  Все  для  них  ясно,
все  просто.  Об  отступлении,  как  и  о  смерти,  почти  не  говорят.
Война  —  это  вроде  подъема  на  крутую  гору,  победа  —  там,
на  вершине,  вот  и  идут,  не  рассуждая  по-пустому  о  неизбеж¬
ных  трудностях  пути,  не  мудрствуя  лукаво.  Собственные  пе¬
реживания  у  них  —  на  заднем  плане,  главное  —  добраться
до  вершины,  добраться  во  что  бы  то  ни  стало!  Скользят,  обры¬
34

ваются,  падают,  но  снова  подымаются  и  идут.  Какой  дьявол
сможет  остановить  их?  Ногти  оборвут,  кровью  будут  истекать,
а  подъем  все  равно  возьмут.  Хоть  на  четвереньках,  но  доле¬
зут!»
 Николаю  было  тепло  и  радостно  думать  о  людях,  с  которы¬
ми  связала  его  боевая  друз&ба,  но  вскоре  размышления  его
прервал  Лопахин.  Потный  и  красный,  он  подошел  торопливы¬
ми  шагами,  отдуваясь,  сказал:
 — 	Ну,  и  жарища!  Прямо  адово  пекло.  —  И  испытующе
взглянул  на  Николая,  пытаясь  по  лицу  определить:  слышал  он
его  разговор  со  старухой  или  нет.
 — 	Насчет  щей  не  интересовался?  —  спросил  Николай.
 — 	Какие  там  щи,  если  раков  будем  варить!  —  раздражен¬
но  сказал  Лопахин.
 —  Что  же  ты  так  долго  там  пробыл?
 Лопахин  воровато  повел  глазами,  ответил:
 — 	Старушка  такая  веселая,  разговорчивая  попалась,  ни¬
как  не  уйдешь.  Все  ее  интересует:  кто  мы,  да  откуда,  да  куда
идем...  Прямо  прелесть,  а  не  старушка!  Сыны  у  нее  тоже  в
армии,  ну  она  увидела  военного  и,  конечно,  растаяла,  угощать
затеялась,  сметаны  предлагала...
 — 	И  ты  отказался?  —  испуганно  спросил  Николай.
 Лопахин  смерил  его  уничтожающим  взглядом.
 — 	Что  я  —  странник  или  нищий  какой,  чтобы  у  бедной
старушки  последнюю  сметану  сожрать?
 — 	Напрасно  отказался,  —  грустно  сказал  Николай.  —  За
сметану  можно  бы  было  заплатить  ей.
 Глядя  в  сторону,  Лопахин  сказал:
 — 	Я  не  знал,  что  ты  —  такой  любитель  сметаны,  а  то  бы,
конечно,  взял.  Ну  да  это  дело  поправимое:  обратно  ведра  я  не
понесу,  хватит  с  меня  этого  удовольствия,  ты  отнесешь  и  кста¬
ти  сметаны  попросишь.  Старушка  такая  добрая,  что  и  копей¬
ки  с  тебя  не  возьмет.  Ты  не  вздумай  предлагать  ей  денег,  а
то  обидишь  ее.  Она  мне  так  и  сказала:  «До  того  мне  жалко
отступающих  бойцов,  до  того  жалко,  что  готова  все  им  отдать!»
Ну,  пошли,  а  то  раки  наши  подохнут  к  черту!
 Николай  доел  кашу,  вымыл  и  насухо  вытер  котелок.  Лопа¬
хин  не  стал  есть  свою  порцию.  Он  на  корточках  сидел  около
костра,  мешал  палкой  в  ведре  и  с  вожделением  смотрел  на  ра¬
ков,  вытянувших  неподвижные  клешни  из  окутанной  паром
воды.  Приторный  запах  разваренного  укропа  стоял  возле  ко^
3*
 35

стра,  и  Лопахин  время  от  времени  шевелил  ноздрями,  вкусно
причмокивал  и  говорил:
 — 	Ну,  просто  совсем,  как  на  Садовой  в  Ростове,  в  гостини¬
це  «Интурист»:  укропчиком  пахнет,  свежими  раками...  Полдю¬
жины  пива  бы  сюда,  ледяного,  трехгорного,  и  больше  ничего
не  надо.  Ой,  держите  меня,  товарищи!  От  этих  ароматов  я
в  огонь  могу  свалиться!
 По  переулку  с  интервалами  шли  на  восток  автомашины
медсанбата.  Последней  прошла  открытая  американская  ма¬
шина*,  новенькая,  тускло  отсвечивающая  зеленой  краской,  но
уже  во  многих  местах  продырявленная  пулями,  с  изуродован¬
ным  осколками  капотом.  Прислонясь  к  бортам,  в  ней  сидели
легкораненые:  оттеняя  их  смуглые,  загорелые  лица,  ослепи¬
тельно  белели  свежие  бинты.
 — 	Хоть  бы  брезентом  накрыли  машину,  —  с  досадой  ска¬
зал  Николай.  —.Испекутся  ведь  на  такой  жаре!
 Высокий  красноармеец  проводил  взглядом  раненых,
вздохнул.
 — 	За  каким  лешим  понесло  их  днем?  Степь  голая,  налетят
самолеты,  ну,  и  наделают  лапши.  Соображения  у  людей  нету!
 — 	А  может,  они  по  необходимости  тронулись,  —  возразил
другой.  —  Вон  что-то  и  саперы  перестали  молотками  стучать,
одни  мы  прохлаждаемся.
 Николай  прислушался:  в  хуторе  стояла  нехорошая  тишина,
слышался  только  удаляющийся  шум  автомашин  да  беззабот¬
ное  воркование  горлинки,  но  вскоре  с  запада  донесся  знако¬
мый,  стонущий  гул  артиллерийской  стрельбы.
 — 	Улыбнулись  нам  раки!  —  с  отчаянием  в  голосе  восклик¬
нул  Лопахин  и  замысловато,  по-шахтерски  выругался.
 Раков,  действительно,  не  удалось  доварить.  Через  несколько
минут  полк  подняли  по  тревоге.  Капитан  Сумсков  бегло  огля¬
дел  построившихся  красноармейцев  и,  подергивая  контуже¬
ной  головой,  слегка  волнуясь,  сказал:
 — 	Товарищи!  Получен  приказ:  занять  оборону  на  высоте,
находящейся  за  хутором,  на  скрещении  дорог.  Оборонять  вы¬
соту  до  подхода  подкреплений.  Задача  ясна?  За  последние
дни  мы  много  потеряли,  но  сохранили  знамя  полка,  надо  со¬
хранить  и  честь  полка.  Держаться  будем  до  последнего!
 Полк  выступил  из  хутора.  Звягинцев  толкнул  Николая  лок¬
тем  и,  оживленно  блестя  глазами,  сказал:
 — 	В  бой  идти  со  знаменем  —  это  подходяще,  а  уж  отсту¬
пать  с  ним  —  просто  не  дай  бог!  За  эти  дни  так  оно  мне  гла¬
за  намозолило,  что  я  не  раз  думал:  «Хоть  бы  его  Петьке  Ли-
сиченко  отдали,  чтобы  он  его  с  собой  при  кухне  тайком  вез,
Зв

а  то  идем  к  противнику  спиной  и  со  знаменем».  Даже  как-то
конфузно  перед  людьми  было  и  за  себя  и  за  это  знамя...  —
Он  помолчал  немного  и  спросил:  —  Как  предполагаешь  —
устоим?
 Николай  пожал  плечами,  уклончиво  ответил:
 —  Надо  бы  устоять.  —  А  про  себя  подумал:  «Вот  она,  ро¬
мантика  войны!  От  полка  остались  рожки  да  ножки,  сохрани¬
ли  только  знамя,  несколько  пулеметов  и  противотанковых
ружей  да  кухню,  а  теперь  вот  идем  становиться  заслоном...
Ни  артиллерии,  ни  минометов,  ни  связи.  Интересно,  от  кого
капитан  получил  приказ?  От  старшего  по  званию  соседа?  А  где
он,  этот  сосед?  Хотя  бы  зенитчики  поддержали  нас  в  случае
танковой  атаки,  но  они,  наверное,  потянутся  к  Дону,  прикры¬
вать  переправу.  А  чего,  собственно,  они  околачивались  в  этом
хуторе?  Все  устремились  к  Дону,  по  степям  бродят  какие-то
дикие  части,  обстановки  не  знает,  должно  быть,  и  сам  коман¬
дующий  фронтом,  и  нет  сильной  руки,  чтобы  привести  все  это
в  порядок...  И  вот  всегда  такая  чертовщина  творится  при  от¬
ступлении!»
 На  минуту  Николай  тревожно  подумал:  «А  что,  если  окру¬
жат,  навалятся  большим  количеством  танков,  а  подкрепления
при  этой  неразберихе  не  успеют  подойти?»
 Но  настолько  сильна  была  горечь  перенесенного  поражения,
что  даже  эта  пагубная  мысль  не  вызвала  в  его  сознании  стра¬
ха,  и,  махнув  на  все  рукой,  он  с  веселой  злостью  подумал:
«Э,  да  черт  с  ним!  Скорее  к  развязке!  Если  успеем  окопать¬
ся,  —  на  фрицах  сегодня  отыграемся!  Ох,  и  отыграемся  же!
Лишь  бы  патронов  хватило.  Народ  остался  в  полку  бывалый,
большинство  —  коммунисты,  и  капитан  хорош,  —  продер¬
жимся!»
 Около  ветряной  мельницы  босой  белоголовый  мальчик  лет
семи  пас  гусей.  Он  подбежал  поближе  к  дороге,  остановился,
чуть  шевеля  румяными  губами,  восхищенно  рассматривая  про¬
ходивших  мимо  красноармейцев.  Николай  пристально  посмот¬
рел  на  него  и  в  изумлении  широко  раскрыл  глаза:  до  чего  же
похож!  Такие  же,  как  у  старшего  сынишки,  широко  постав¬
ленные  голубые  глаза,  такие  же  льняные  волосы...  Неулови¬
мое  сходство  было  и  в  чертах  лица  и  во  всей  небольшой,  плот¬
но  сбитой  фигурке.  Где-то  он  теперь,  его  маленький,  бесконеч¬
но  родной  Николенька  Стрельцов?  Захотелось  еще  раз  взгля¬
нуть  на  мальчика,  так  разительно  похожего  на  сына,  но  Ни¬
колай  сдержался:  перед  боем  не  нужны  ему  воспоминания,  от
которых  размякает  сердце.  Он  вспомнит  и  подумает  о  своих
осиротелых  детишках  и  об  их  плохой  матери  не  в  последнюю
37

минуту,  как  принято  писать  в  романах,  а  после  того,  как  от¬
бросит  немцев  от  безыменной  высоты.  А  сейчас  автоматчику
Николаю  Стрельцову  надо  плотнее  сжать  губы  и  постараться
думать  о  чем-либо  постороннем,  так  будет  лучше...
 Некоторое  время  взволнованный  Николай  шел,  глядя  пря¬
мо  перед  собой  невидящими  глазами  и  тщетно  стараясь  вос¬
становить  в  памяти,  сколько  осталось  у  него  в  вещевом  меш¬
ке  патронов,  но  потом  все  же  не  выдержал  искушения,  огля¬
нулся:  мальчик,  пропустив  колонну,  все  еще  стоял  у  дороги,
смотрел  красноармейцам  вслед  и  робко  прощально  помахивал
поднятой  над  головой  загорелой  ручонкой.  И  снова,  так  же,
как  и  утром,  неожиданно  и  больно  сжалось  у  Николая  серд¬
це,  а  к  горлу  подкатил  трепещущий,  горячий  клубок...
 Высушенная  солнцем  целинная  земля  на  высоте  была  твер¬
да,  как  кремень.  Лопата  с  трудом  вонзалась  в  нее  на  несколь¬
ко  сантиметров,  откалывая  мелкие,  крошащиеся  куски,  остав¬
ляя  на  месте  среза  глянцевито  блестящий  след.
 Бойцы  окапывались  с  лихорадочной  поспешностью.  Недав¬
но  пролетел  немецкий  разведчик.  Он  сделал  крут  над  высо¬
той,  не  снижаясь,  дал  две  короткие  пулеметные  очереди  и
ушел  на  восток.  «Теперь  вскорости  жди  гостей»,  —  заговорили
красноармейцы.
 Николай  вырыл  обчин  глубиною  в  колено,  выпрямился,
чтобы  перевести  дух.  Неподалеку  окапывался  Звягинцев.  Гим¬
настерка  на  спине  его  стала  влажной  и  темной,  по  лицу  бисе¬
ром  катился  пот.
 — 	Это  не  земля,  а  увечье  для  народа!  —  сказал  он,  бурно
дыша,  вытирая  рукавом  багровое  лицо.  —  Ее  порохом  рвать
надо,  а  не  лопаткой  ковырять.  Спасибо,  хоть  немец  не  нажи¬
мает,  а  то,  под  огнем  лежа,  в  такую  землю  не  сразу  зароешься.
 Николай  прислушивался  к  стихавшему  вдали  орудийному
гулу,  а  потом,  отдохнув  немного,  снова  взялся  за  лопатку.
 В  глаза  и  ноздри  лезла  едкая  пыль,  тяжко  колотилось  серд¬
це  и  трудно  было  дышать.  Он  вырыл  окоп  глубиною  почти
в  пояс,  когда  почувствовал  вдруг,  что  без  передышки  уже  не
в  состоянии  выбросить  со  дна  ямы  отрытую  землю,  и,
с  остервенением  сплюнув  хрустевший  на  зубах  песок,  присел
на  край  окопа.
 — 	Ну  как,  доходная  работенка?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	Вполне.
 — 	Вот,  Микола,  война  так  война!  Сколько  этой  землицы
лопаткой  перепашешь  —  прямо  страсть!  Считаю  так,  что  на
38

фронте  я  один  взрыл  ее  не  меньше,  чем  колесный  трактор  за.
сезон.  Ни  в  какие  трудодни  нашу  работу  не  уложишь!
 —  А  ну,  кончай  разговоры!  —  строго  крикнул  лейтенант
Голощеков,  и  Звягинцев  с  не  присущей  ему  ловкостью  нырнул
в  окоп.
 Часам  к  трем  пополудни  окопы  были  отрыты  в  полный
рост.  Николай  нарвал  охапку  сизой  мелкорослой  полыни,  тща¬
тельно  замаскировал  свою  ячейку,  в  выдолбленную  в  передней
стенке  нишу  сложил  диски  и  гранаты,  в  ногах  поставил  раз¬
вязанный  вещевой  мешок,  где  рядом  с  немудрым  солдатским
имуществом  россыпью  лежали  патроны,  и  только  тогда  вни¬
мательно  осмотрелся  по  сторонам.
 Западный  склон  высоты  полого  спускался  к  балке,  зарос¬
шей  редким  молодым  дубняком.  Кое-где  по  склону  зеленели
кусты  дикого  терна  и  боярышника.  Два  глубоких  оврага,  начи¬
наясь  с  обеих  сторон  высоты,  соединялись  с  балкой,  и  Нико¬
лай  успокоенно  подумал,  что  с  флангов  танки  не  пройдут.
 Жара  еще  не  спала.  Солнце  по-прежнему  нещадно  калило
землю.  Горький  запах  вянущей  полыни  будил  неосознанную
грусть.  Устало  привалившись  спиной  к  стенке  окопа,  Николай
смотрел  на  бурую,  выжженную  степь,  густо  покрытую  холми¬
ками  старых  сурчиных  нор,  на  скользившего  над  верхушками
ковыля  такого  же  белесого,  как  ковыль,  степного  луня.  В  про¬
светах  между  стебельками  полыни  виднелась  непроглядно  гу¬
стая  синева  неба,  а  на  дальней  возвышенности  в  дымке  неяс¬
но  намечались  контуры  перелесков,  отсюда  казавшихся  голу¬
быми  и  словно  бы  парящими  над  землей.
 Николая  томила  жажда,  но  он  отпил  из  фляги  только  один
глоток,  зная  по  опыту,  как  дорога  во  время  боя  каждая  кап¬
ля  воды.  Он  посмотрел  на  часы.  Было  без  четверти  четыре.
В  томительном  ожидании  прошло  еще  с  полчаса.  Николай
жадно  докуривал  вторую  папиросу,  когда  послышался  далекий
гул  моторов.  Он  рос,  ширился  и  звучал  все  отчетливее  и  гроз¬
нее,  этот  перекатывающийся,  низко  повисший  над  землею
гром.  По  проселку,  прихотливо  извивавшемуся  вдоль  балки,
длинным  серым  шлейфом  потянулась  пыль.  Шли  танки.  Ни¬
колай  насчитал  их  четырнадцать.  Они  скрылись  в  балке,  рас¬
средоточиваясь,  занимая  исходное  положение  перед  атакой.
Гул  моторов  не  затихал.  Теперь  по  проселку  быстро  двигались
автомашины  с  пехотой.  Последним  прополз  и  скрылся  за  от¬
косом  балки  приземистый  бронированный  бензозаправщик.
 И  вот  наступили  те  предшествующие  бою  короткие  и  ис¬
полненные  огромного  внутреннего  напряжения  минуты,  когда
учащенно  и  глухо  бьются  сердца,  и  каждый  боец,  как  бы  мно¬
39

го  ни  было  вокруг  него  товарищей,  на  миг  чувствует  ледяной
холодок  одиночества  и  острую,  сосущую  сердце  тоску.  Нико¬
лаю  было  знакомо  и  это  чувство,  и  источники,  порождающие
его;  когда  однажды  он  заговорил  об  этом  с  Лопахиным,  тот
с  не  свойственной  ему  серьезностью  сказал:  «Воюем-то  мы
вместе,  а  умирать  будем  порознь,  и  смерть  у  каждого  из  нас
своя,  собственная,  вроде  вещевого  мешка  с  инициалами,  на¬
писанными  чернильным  карандашом...  А  потом,  Коля,  свида¬
ние  со  смертью  —  это  штука  серьезная.  Состоится  оно,  это
свидание,  или  нет,  а  все  равно  сердце  бьется,  как  у  влюблен¬
ного,  и  даже  при  свидетелях  ты  чувствуешь  себя  так,  будто
вас  только  двое  на  белом  свете:  ты  и  она...  Каждый  человек  —
живой,  чего  же  ты  хочешь?»
 Николай  знал,  что,  как  только  начнется  бой,  —  на  смену
этому  чувству  придут  другие:  короткие,  вспыхивающие,  мо¬
жет  быть,  не  всегда  подвластные  разуму...  Прерывисто  вздох¬
нув,  он  стал  пристально  всматриваться  в  тонкую  зеленую  по¬
лоску,  отделявшую  балку  от  склона  высоты.  Там,  за  этой  по¬
лоской,  все  еще  глухо  и  ровно  гудели  моторы.  У  Николая  от
напряжения  заслезились  глаза,  а  все  его  большое,  теперь  уже
не  в  полной  мере  принадлежащее  ему  тело  стало  делать  де¬
сятки  мелких  ненужных  движений:  зачем-то  руки  ощупали
лежавшие  в  нише  диски,  как  будто  эти  тяжелые  и  теплые  от
солнца  диски  могли  куда-то  исчезнуть,  потом  он  поправил
складки  гимнастерки  и  все  так  же,  не  отрываясь  взглядом  от
балки,  немного  подвинул  автомат,  а  когда  с  бруствера  посы¬
пались  сухие  комочки  глины,  носком  сапога  нащупал  и  растоп¬
тал  их,  раздвинул  веточки  полыни,  хотя  обзор  и  без  того  был
достаточно  хорош,  пошевелил  плечами...  Это  были  непроиз¬
вольные  движения,  и  Николай  не  замечал  их.  Поглощенный
наблюдением,  он  пристально  смотрел  на  запад  и  не  ответил  на
тихий  оклик  Звягинцева.
 В  балке  взревели  моторы,  показались  танки.  Следом  за  ни¬
ми,  не  пригибаясь,  во  весь  рост  шла  пехота.
 «До  чего  же  обнаглели,  проклятые!  Идут,  как  на  параде...
Ну,  мы  вам  сейчас  устроим  встречу!  Жаль  только,  что  артил¬
лерии  нет,  а  то  приняли  бы  ваш  парад  по  всем  правилам»,—
думал  Николай,  с  тяжелой,  захватывающей  дыхание  нена¬
вистью  глядя  на  уменьшенные  расстоянием  фигурки
врагов.
 Танки  шли  на  малой  скорости,  не  отрываясь  от  пехоты,
осторожно  минуя  бугорки  сурчиных  нор,  прощупывая  пуле¬
метными  очередями  подозрительные  места.  Николай  видел,
как,  словно  от  ветра,  колыхнулся  росший  метрах  в  двухстах
40

впереди  куст  боярышника,  и,  срезанные  пулями,  с  него  посы¬
пались  листья  и  ветки.
 Танки  повели  с  ходу  и  пушечный  огонь.  Снаряды  ложи¬
лись,  не  долетая  высоты,  по  большей  части  около  кустов,  а
потом  черные  фонтаны  взрывов  стали  перемещаться,  придви¬
гаясь  к  окопам,  и  Николай  прижался  к  стенке  грудью,  гото¬
вый  в  любую  секунду  стремительно  пригнуться.
 Когда  танки  прошли  большую  половину  расстояния  и,  до¬
стигнув  кустов,  увеличили  скорость,  Николай  услышал  про¬
тяжные  слова  команды.  Почти  одновременно  открыли  огонь
расчеты  противотанковых  ружей  и  пулеметчики,  в  бубнящую
дробь  автоматов  вплелись  по-особому  сухие  и  трескучие  вин¬
товочные  выстрелы.
 Некоторое  время  отставшая  от  танков  немецкая  пехота,  не¬
ся  потери,  все  еще  продвигалась  вперед,  потом  залегла,  при¬
жатая  к  земле  огнем.
 Выстрелы  бронебойщиков  участились.  Первый  танк  оста¬
новился,  не  дойдя  до  группы  терновых  кустов,  второй  вспых¬
нул,  повернул  было  обратно  и  стал,  протянув  к  небу  дегтяр¬
но-черный,  чуть  колеблющийся  дымный  факел.  На  флангах
загорелись  еще  два  танка.  Бойцы  усилили  огонь,  стреляя  по
пытавшейся  подняться  пехоте,  по  щелям,  по  выскакивавшим
из  люков  горевших  машин  танкистам.
 Пятый  танк  успел  подойти  к  линии  обороны  метров  на  сто
двадцать,  воспользовавшись  тем,  что  прикрывавшее  центр
противотанковое  ружье  бронебойщика  Борзых  умолкло.  Но  на¬
встречу  танку  уже  полз  ефрейтор  Кочетыгов.  Прижимаясь
к  земле,  маленький,  юркий  Кочетыгов  быстро  скользил  между
бурыми  холмиками  сурчиных  нор,  и  только  полоска  слегка
колеблющегося  ковыля  еле  приметно  указывала  его  движе¬
ние.
 Николай  видел,  как,  стремительно  привстав,  Кочетыгов
взмахнул  отведенной  в  сторону  рукой  и  тотчас  же  упал,  а
навстречу  грохочущей  гусеницами  стальной  громадине,  опи¬
сывая  тяжелую  дугу,  полетела  противотанковая  граната.
 С  левой  стороны  танка  поднялся  прорезанный  косым,
бледным  пламенем  широкий  столб  земли,  словно  неведомая
огромная  птица  взмахнула  вдруг  черным  крылом,  и  танк,  су¬
дорожно  содрогнувшись,  повернулся  на  одной  гусенице  и  за¬
стыл  на  месте,  подставив  под  огонь  отмеченный  крестом  борт.
 Умолкшее  за  несколько  минут  до  этого  ружье  бронебойщи¬
ка  Борзых  снова  заговорило,  расстреливая  в  упор  подбитую,
беспомощно  завалившуюся  на  бок  машину.  После  первого  же
выстрела  из  щелей  танка  показался  дымок.  Пулемет  на  тан¬
41

ке  залился  длинной,  захлебывающейся  очередью  и  смолк.  Тан¬
кисты  не  захотели  или  не  смогли  уже  покинуть  машину:  спу¬
стя  несколько  минут  там  стали  рваться  боеприпасы,  и  осво¬
божденный  дым  хлынул  из  пробоин  и  безмолвной  башни  гу¬
стыми,  пенистыми  клубами.
 Придавленная  пулеметным  огнем,  пехота  противника  не¬
сколько  раз  пыталась  подняться  и  снова  залегала.  Наконец
она  поднялась,  короткими  перебежками  пошла  на  сближение,
но  в  это  время  танки  круто  развернулись,  двинулись  назад,
оставив  на  склоне  шесть  догорающих  и  подбитых  машин.
 Откуда-то,  словно  из-под  земли,  Николай  услышал  глухой,
ликующий  голос  Звягинцева:
 —  Микола!  Умыли  мы  их,  б...!  Они  с  хода  хотели  взять,
нахрапом,  а  мы  их  умыли!  Здорово  мы  их  умыли!  Пускай
опять  идут  —  мы  их  опять  умоем!
 Николай  зарядил  порожние  диски,  попил  немного  противно
теплой  воды  из  фляги,  посмотрел  на  часы.  Ему  казалось,  что
бой  длился  несколько  минут,  а  на  самом  деле  с  начала  атаки
прошло  больше  получаса,  заметно  склонилось  на  запад  солн¬
це,  и  лучи  его  уже  стали  утрачивать  недавнюю  злую  жгу¬
честь.
 Еще  раз  глотнув  воды,  Николай  с  сожалением  отнял  от  пе¬
ресохших  губ  фляжку,  осторожно  выглянул  из  окопа.  В  нозд¬
ри  его  ударил  тяжелый  запах  горелого  железа  и  бензина,  сме¬
шанный  с  горьким,  золистым  духом  жженой  травы.  Около
ближайшего  танка  выгорала  трава,  по  верхушкам  ковыля  ме¬
тались  мелкие,  почти  не  видимые  в  дневном  свете  язычки
пламени,  на  склоне  дымились  обугленные,  темные  остовы  не¬
подвижных  танков,  и  словно  бы  больше  стало  холмиков  возле
сурчиных  нор,  только  теперь  не  все  они  были  однообразно  бу¬
рого  цвета,  многие  из  них  отсюда,  с  высоты,  казались  более
плоскими,  серо-зелеными,  и  Николай,  всмотревшись,  понял,
что  это  трупы  убитых  немцев,  и  в  душе  пожалел,  что  серо-
зеленых  холмиков  не  так-то  уж  много,  как  хотелось  бы  ему...
 Из  балки  застучали  пулеметы.  Николай  спрятал  за  бруст¬
вером  голову;  отдыхая,  привалился  потной  спиной  к  стенке
окопа,  стал  смотреть  вверх.  Только  там,  в  этой  холодной,  ко
всему  равнодушной  синеве,  ничто  не  изменилось:  так  же  высо¬
ко  и  плавно  кружил  степной  подорлик,  изредка  шевеля  осве¬
щенными  снизу  широкими  крыльями;  белое  с  лиловым  подбо¬
ем  облачко,  похожее  на  раковину  и  отливающее  нежнейшим
перламутром,  по-прежнему  стояло  в  гените  и  словно  совсем
не  двигалось,  все  так  же  откуда-то  с  вышины  звучали  про¬
стые,  но  безошибочно  находящие  дорогу  к  сердцу  трели  жа¬
42

воронков,  лишь  слегка  прозрачнее  выглядела  туманная  дымка
на  дальней  возвышенности,  и  обрамлявшие  ее  перелески  те¬
перь  уже  не  казались  невесомыми  и  как  бы  парящими  над
землей,  а  стали  синее  и  приобрели  осязаемую  на  взгляд  гру¬
боватую  плотность...
 Николай  ждал,  что  вторая  атака  немцев  начнется,  когда
танки  и  автоматчики  предпримут  обходное  движение,  но  нем¬
цы,  видимо,  торопились  прорваться  к  скрещению  дорог  и
выйти  на  лежавший  за  высотою  грейдер:  танки  и  сопровож¬
давшая  их  пехота,  как  и  в  первый  раз,  с  тупым  упрямством
пошли  в  лоб  по  усеянному  трупами  склону.
 И  снова,  отсеченная  от  танков  огнем,  залегла  на  голом
склоне  пехота,  и  снова  вырвавшиеся  вперед  танки  на  полной
скорости  устремились  к  линии  обороны.  Двум  из  них  на  пра¬
вом  фланге  на  этот  раз  удалось  достигнуть  окопов.  Оба  они
были  подорваны  гранатами,  но  один  успел  проутюжить  не¬
сколько  ячеек  и,  уже  горящий,  все  еще  пытался  двигаться
вперед,  бессильно  и  яростно  гремел  единственной  уцелевшей
гусеницей,  вращая  башней,  вел  огонь,  а  по  накалившейся  бро¬
не  его  уже  стремительно  скользили  иссиня-желтые  светляч¬
ки,  и  на  бортах  шелушилась  от  жары,  сворачивалась  в  труб¬
ки  зловеще  темная  краска.
 Косые  солнечные  лучи  били  под  каску,  было  трудно  смот¬
реть  и  держать  на  прицеле  перебегающие  и  порою  закрытые
солнцем  фигурки.  Николай  стрелял  короткими  очередями,  эко¬
номя  патроны,  бил  только  наверняка,  но  все  же  у  него  очень
устали  ослепленные  солнцем  глаза,  и  когда  вторая  атака  бы¬
ла  отбита,  —  он  вздохнул  и  с  наслаждением  на  короткий  миг
закрыл  глаза.
 —  Опять  их  умыли...  —  зазвучал  в  стороне  глухой,  на  этот
раз  более  сдержанный  голос  Звягинцева.  —  Ты  живой,  Мико¬
ла?  Живой?  Ну  и  хорошо.  Хватит  ли  у  нас  припасу  умывать
их  до  конца,  вот  в  чем  беда.  Ты  их  бьешь,  а  они  лезут,  как
вредная  черепашка  на  хлеб...
 Он  еще  что-то  бормотал  приглушенно  и  невнятно,  но  Ни¬
колай  уже  не  слушал  его  —  низкий,  прерывистый,  басовитый
гул  летевших  где-то  немецких  самолетов  приковал  к  себе  все
его  внимание.
 «Только  этого  и  недоставало...»  —  подумал  он,  тщетно  шаря
по  небу  глазами,  проклиная  в  душе  мешавшее  смотреть
солнце.
 Двенадцать  «юнкерсов»  шли  северо-западнее  высоты,  на¬
правляясь,  очевидно,  к  Дону.  В  первый  момент  Николай,
определив  направление  их  полета,  так  и  порешил,  что  самоле¬
43

ты  идут  бомбить  переправу.  Он  даже  облегченно  вздохнул,
мельком  подумав:  «Пронесло!»  Но  почти  тотчас  же  увидел,  как
четверка  самолетов  откололась  от  строя  и,  развернувшись,  по¬
шла  прямо  на  высоту.
 Николай  опустился  в  окоп  поглубже,  изготовился  к  стрель¬
бе,  но  успел  дать  всего  лишь  единственную  очередь  навстречу
стремительно  и  косо  падавшему  на  него  самолету.  К  ревущему
вою  мотора  присоединился  короткий,  нарастающий  визг
бомбы.
 Николай  не  слышал  потрясшего  землю  обвального  грохота
взрыва,  не  видел  тяжко  вздыбившейся  рядом  с  ним  большой
массы  земли.  Сжатая,  тугая  волна  горячего  воздуха  смахнула
в  окоп  насыпь  переднего  бруствера,  с  силой  откинула  голову
Николая.  Он  ударился  тыльной  стороною  каски  о  стенку  так,
что  лопнул  под  подбородком  ремень,  и  потерял  сознание,  полу-
задушенный,  оглушенный...
 Очнулся  Николай,  когда  самолеты,  с  двух  заходов  ссыпав
свой  груз,  давно  уже  удалились  и  немецкая  пехота,  начав
третью  по  счету  атаку,  приблизилась  к  линии  обороны  почти
вплотную,  готовясь  к  решающему  броску.
 Вокруг  Николая  гремел  ожесточенный  бой.  Из  последних
сил  держались  считанные  бойцы  полка;  слабел  их  огонь  —
мало  оставалось  способных  к  защите  людей;  уже  на  левом
фланге  пошли  в  ход  ручные  гранаты;  оставшиеся  в  живых
готовились  встречать  немцев  последним  штыковым  ударом.
А  Николай,  полузасыпанный  землей,  все  еще  мешковато  ле¬
жал  на  дне  окопа  и,  судорожно  всхлипывая,  втягивал  в  себя
воздух,  при  каждом  выдохе  касаясь  щекой  наваленной  в  око¬
пе  земли...  Из  носа  у  него  шла  кровь,  щекочущая  и  теплая.
Она  шла,  наверное,  давно,  так  как  успела  наростами  засох¬
нуть  на  усах  и  склеить  губы.  Николай  провел  рукою  по  лицу,
приподнялся.  Жестокий  приступ  рвоты  снова  уложил  его.  По¬
том  прошло  и  это.  Николай  привстал,  осмотрелся  помутнев¬
шими  глазами  и  понял  все:  немцы  были  близко.
 Слабыми  руками  долго,  мучительно  долго  вставлял  Николай
новый  диск,  долго  приподнимался,  пытаясь  встать  на  колени.
У  него  кружилась  голова,  кислый  запах  извергнутой  пищи  по¬
рождал  новые  приступы  тошноты.  Но  он  преодолел  и  тошно¬
ту,  и  головокружение,  и  отвратительную,  обезволивавшую  все
его  тело  слабость.  И  он  стал  стрелять,  глухой  и  равнодушный
ко  всему,  что  творилось  вокруг  него,  властно  движимый  дву¬
мя  самыми  могучими  желаниями:  жить  и  биться  до  послед¬
него!
 Так  проходили  минуты,  измеряемые  для  него  часами.  Он
44

не  видел,  как  с  юга  по  той  стороне  балки  на  немецкие  авто¬
машины  обрушились  три  «КВ»,  сопровождаемые  пехотой  мо¬
тострелковой  бригады,  и  до  его  помрачненного  сознания  не
сразу  дошло,  почему  немцы,  лежавшие  цепью  в  каких-нибудь
ста  метрах  от  его  окопа,  вдруг  ослабили  огонь,  стали  поспеш¬
но  отползать,  а  потом  поднялись  и  беспорядочно  побежали,
но  не  назад,  к  балке,  а  на  северо-запад,  к  глубокому  оврагу.
 Они  катились  наискось  по  склону,  как  серо-зеленые  листья,
сорванные  и  гонимые  сильным  ветром,  и  многие  из  них  так
же,  как  листья,  падали,  сливались  с  травой  и  больше  уже  не
подымались...
 Только  когда  мимо  Николая,  прыгая  через  воронки,  пробе¬
жали  Звягинцев,  лейтенант  Голощеков  и  еще  несколько  бойцов
с  бледными  от  злобы  и  торжествующей  радости  лицами,  он
понял,  что  произошло.  В  горле  у  него  хрипло  заклокотало,  и  он
тоже,  как  и  бежавшие  мимо  него  красноармейцы,  что-то  за¬
кричал,  не  слыша  собственного  голоса,  он  тоже  хотел,  как,
бывало,  прежде,  вскочить  и  бежать  рядом  с  товарищами,  но
руки  его  в  бесплодных  попытках  упереться,  старчески  бес¬
сильно,  жалко  заскользили,  заметались  по  шероховатому  краю
окопа.  Выбраться  из  окопа  он  не  смог...  Николай  навалился
грудью  на  разбитый  бруствер  и  застонал,  а  потом  заплакал
от  ярости  и  досады  на  собственное  бессилие  и  от  счастья,  что
вот  оно  —  сбылось!  —  высоту  отстояли,  и  вовремя  подошла
подмога,  и  бежит  трижды  проклятый,  ненавистный  враг!..
 Он  не  видел,  как,  настигнув  у  самого  оврага  бежавших  нем¬
цев,  начали  работать  штыками  Звягинцев  и  остальные;  не
видел,  как,  далеко  отстав  от  устремившихся  вперед  красноар¬
мейцев,  тяжело  припадая  на  раненую  ногу,  шел  сержант  Люб-
ченко,  держа  в  одной  руке  неразвернутое  знамя,  другой  при¬
жимая  к  боку  выставленный  вперед  автомат;  не  видел  и  того,
как  выполз  из  разрушенного  снарядом  окопа  капитан  Сум-
сков...  Опираясь  на  левую  руку,  капитан  полз  вниз  с  высоты,
следом  за  своими  бойцами;  правая  рука  его,  оторванная  оскол¬
ками  у  самого  предплечья,  тяжело  и  страшно  волочилась  за
ним,  поддерживаемая  мокрым  от  крови  лоскутом  гимнастер¬
ки;  иногда  капитан  ложился  на  левое  плечо,  а  потом  опять
полз.  Ни  кровинки  не  было  в  его  известково-белом  лице,  но  он
все  же  двигался  вперед  и,  запрокидывая  голову,  кричал  ре¬
бячески  тонким,  срывающимся  голоском:
 —  Орелики!  Родные  мои,  вперед!..  Дайте  им  жизни!
 Николай  ничего  этого  не  видел  и  не  слышал.  На  мягком
вечернем  небе  только  что  зажглась  первая,  трепетно  мерцаю¬
45

щая  звездочка,  а  для  него  уже  наступила  черная  ночь  —  спа¬
сительное  и  долгое  беспамятство.
 Подожженные  немецкими  авиабомбами,  всю  ночь  горели  на
корню  огромные  массивы  созревших  хлебов.  Всю  ночь  впол¬
неба  стояло  багровое,  немеркнущее  трепетное  зарево,  и  в  этом
освещавшем  степь  жестоком  сиянии  войны  голубой  и  при¬
зрачный  свет  ущербленного  месяца  казался  чрезмерно  мягким
и,  пожалуй,  даже  совсем  ненужным.
 Запах  гари  вместе  с  ветром  перемещался  на  восток,  неот¬
ступно  сопровождая  отходивших  к  Дону  бойцов,  преследуя  их,
как  тягостное  воспоминание.  И  с  каждым  километром  прой¬
денного  пути  все  мрачнее  становилось  на  душе  у  Звягинцева,
словно  горький,  отравленный  воздух  пожарища  оседал  у  него
не  только  на  легких,  но  и  на  сердце...
 По  дороге  к  переправе  шли  последние  части  прикрытия,
тянулись  нагруженные  домашним  скарбом  подводы  беженцев,
по  обочинам  проселка,  лязгая  гусеницами,  подымая  золи¬
стую  пыль,  грохотали  танки,  и  отары  колхозных  овец,  спешно
перегоняемые  к  Дону,  завидев  танки,  в  ужасе  устремлялись
в  степь,  исчезали  в  ночи.  И  долго  еще  в  темноте  слышался
дробный  топот  мелких  овечьих  копыт,  и,  затихая,  долго  еще
звучали  плачущие  голоса  женщин  и  подростков-гонщиков,  пы¬
тавшихся  остановить  и  успокоить  ошалевших  от  страха  овец.
 В  одном  месте,  обходя  остановившуюся  на  дороге  автоко¬
лонну,  Звягинцев  сорвал  на  краю  поля  уцелевший  от  пожара
колос,  поднес  его  к  глазам.  Это  был  колос  пшеницы  «меляно-
пус»,  граненый  и  плотный,  распираемый  изнутри  тяжелым
зерном.  Черные  усики  его  обгорели,  рубашка  на  зерне  поло¬
палась  под  горячим  дыханием  пламени,  и  весь  он  —  обезобра¬
женный  огнем  и  жалкий  —  насквозь  пропитался  острым  запа¬
хом  дыма.
 Звягинцев  понюхал  колос,  невнятно  прошептал:
 —  Милый  ты  мой,  до  чего  же  ты  прокоптился!  Дымом-то
от  тебя  воняет,  как  от  цыгана...  Вот  что  с  тобой  проклятый
немец,  окостенелая  его  душа,  сделал!
 Он  бережно  размял  колос  в  ладонях,  вышелушил  зерно,
провеял  его,  пересыпая  из  руки  в  руку,  и  ссыпал  в  рот,  ста¬
раясь  не  уронить  ни  одного  зернышка,  а  когда  стал  жевать  —
раза  три  тяжело  и  прерывисто  вздохнул.
 За  долгие  месяцы,  проведенные  на  фронте,  много  видел
Звягинцев  смертей,  людского  горя,  страданий;  видел  разру¬
шенные  и  дотла  сожженные  деревни,  взорванные  заводы,  бес¬
форменные  груды  кирпича  и  щебня  на  месте,  где  недавно  кра¬
совались  города;  видел  растоптанные  танками  и  насмерть  по¬
46

калеченные  артиллерийским  огнем  фруктовые  сады,  но  горя¬
щий  спелый  хлеб  на  огромном  степном  просторе  за  все  время
войны  довелось  ему  в  этот  день  видеть  впервые,  и  душа  его
затосковала.  Долго  шел  он,  глотая  невольные  вздохи,  сухими
глазами  внимательно  глядя  в  сумеречном  свете  ночи  по  сто¬
ронам,  на  угольно-черные,  сожженные  врагом  поля,  иногда
срывая  чудом  уцелевший  где-либо  возле  обочины  дороги  ко¬
лос  пшеницы  или  ячменя,  думая  о  том,  как  много  и  понапрас¬
ну  погибает  сейчас  народного  добра  и  какую  ко  всему  живо¬
му  безжалостную  войну  ведет  немец.
 Только  иногда  глаза  его  отдыхали  на  не  тронутых  огнем
зеленых  разливах  проса  да  на  зарослях  кукурузы  и  подсол¬
нуха,  а  потом  снова  расстилалась  по  обеим  сторонам  дороги
выжженная  земля,  такая  темная  и  страшная  в  своей  молча¬
ливой  печали,  что  временами  Звягинцев  не  мог  на  нее  смот¬
реть.
 Тело  его  смертельно  устало  и  молило  об  отдыхе,  но  отяго¬
щенный  виденным  ум  продолжал  бодрствовать,  и  Звягинцев,
размышляя  о  войне  и  чтобы  отогнать  от  себя  сон,  чуть  слыш¬
но  заговорил:
 —  Ах,  немец,  ты  немец,  паразит  ты  несчастный!  Привык
ты,  вредный  гад,  всю  жизнь  на  чужой  земле  топтаться  и  на¬
хальничать,  а  вот  как  на  твою  землю  перейдем  с  войной,  тогда
что?  Тут  у  нас  развязно  ты  себя  держишь,  очень  даже  раз¬
вязно,  и  мирных  баб  с  мирными  детишками  сничтожаешь,  и
вот,  изволь  видеть,  какую  махину  хлеба  спалил,  и  деревни
наши  рушишь  с  легким  сердцем...  Ну,  а  что  же  с  тобой  будет,
когда  война  на  твою  фрицовскую  землю  перехлестнется?  То¬
гда  запоешь  ты,  немец,  окостенелая  твоя  душа,  на  другой  лад!
Сейчас  ты,  в  окопах  сидя,  на  губных  гармошках  играешь,  а
тогда  и  про  гармошку  забудешь,  подымешь  ты  тогда  морду
кверху,  будешь  глядеть  вот  на  этот  ясный  месяц  и  выть  дур¬
ным  собачьим  голосом,  потому  что  погибель  твоя  будет  к  это¬
му  времени  у  тебя  на  воротнике  висеть,  и  ты  это  дело  нюхом
почуешь!  Столько  ты  нам,  немец,  беды  наделал,  столько  по-
сиротил  детишек  и  повдовил  наших  жен,  что  нам  к  тебе  не¬
пременно  надо  идти  расквитываться.  И  ни  один  наш  боец  или
командир  не  скажет  тебе  тогда  милосердного  слова,  ни  одна
душа  не  подымется  на  твое  прощенье,  уж  это  точно!  И  я  не¬
пременно  доживу  до  того  дня,  немец,  когда  по  твоей  поганой
земле  с  дымом  пройдемся,  и  погляжу  я  тогда,  гад  ты  ползу¬
чий  и  склизкий,  каким  рукавом  ты  будешь  слезу  у  себя  вы¬
тирать.  Должен  я  этого  достигнуть  потому,  что  невыносимо
злой  я  на  тебя,  и  охота  мне  тебя  доконать  и  упокоить  на  веки
47

вечные  в  твоем  змеином  гнезде,  а  не  тут,  в  какой-нибудь  на¬
шей  губернии...
 Так  и  шел  он,  тихо  бормоча,  обращаясь  к  неведомому  нем¬
цу,  в  этот  момент  олицетворявшему  для  него  всю  немецкую
армию  и  все  зло,  содеянное  этой  армией  на  русской  земле,
зло,  которое  во  множестве  видел  Звягинцев  за  время  войны,
зло,  которое  и  сейчас  светило  ему  в  пути  зловещими  отсве¬
тами  пожаров.
 Мысли  вслух  помогали  Звягинцеву  бороться  со  сном,  и  как-
то  утешнее  становилось  у  него  на  сердце  от  сознания,  что  все
равно,  рано  или  поздно,  но  не  уйти  врагу  от  расплаты,  как  бы
ни  рвался  он  сейчас  вперед,  как  бы  ни  пытался  отсрочить
свою  неминучую  гибель.
 — 	Придем  к  тебе  с  разором,  собачий  сын,  придем!  Любишь
в  гости  ходить  —  люби  и  гостей  принимать,  —  чуть  погромче
сказал  взволнованный  своими  рассуждениями  Звягинцев.
 И  в  это  время  устало  топавший  сзади  Лопахин  положил  ему
руку  на  плечо,  спросил:
 — 	Что  это  ты,  комбайнер,  бормочешь,  как  тетерев  на  току?
Подсчитываешь,  сколько  хлеба  сгорело?  Брось,  не  мучайся,  на
эти  убытки  у  тебя  в  голове  цифр  не  хватит.  Тут  профессора
математики  надо  приглашать.
 Звягинцев  умолк,  а  потом  уже  другим,  тихим  и  сонным
голосом  ответил:
 — 	Это  я  сон  от  себя  разговором  прогоняю...  А  хлеб  мне,
как  крестьянину,  конечно,  жалко.  Боже  мой,  какой  хлеб-то
пропал!  Сто,  а  то  и  сто  двадцать  пудов  с  гектара  —  это,  брат,
понимать  надо.  Вырастить  такой  хлебец  —  это  тебе  не  угля  на¬
ковырять.
 — 	Хлеб,  он  сам  растет,  а  уголь  добывать  надо,  ну,  да  это  не
твоего  ума  дело,  лучше  объясни  мне,  почему  ты,  как  сума¬
сшедший,  сам  с  собою  разговариваешь?  Поговорил  бы  со  мною,
а  то  бормочешь  что-то  про  себя,  а  я  и  думаю:  в  уме  он  или
последний  за  эту  ночь  выжил?  Ты  сам  с  собой  не  смей  боль¬
ше  разговаривать,  я  эти  глупости  строго  воспрещаю!
 — 	Ты  мне  не  начальство,  чтобы  воспрещать,  —  с  досадой
сказал  Звягинцев.
 — 	Ошибаешься,  дружок,  именно  я  теперь  и  начальство  над
тобой.
 Звягинцев  на  ходу  повернулся  лицом  к  Лопахину,  угрюмо
спросил:
 — 	Это  почему  же  такое  ты  оказался  в  начальниках?
 Лопахин  постучал  обкуренным  ногтем  по  каске  Звягинцева,
насмешливо  сказал:
 48

—  Головой  надо  думать,  а  не  этой  железкой!  Почему  я  на¬
чальство  над  тобой,  говоришь?  А  вот  почему:  при  наступлении
командир  находится  впереди,  так?  При  отступлении  —  сзади,
так?  Когда  высоту  за  хутором  обороняли,  мой  окоп  был  мет¬
ров  на  двадцать  вынесен  впереди  твоего,  а  сейчас  вот  я  иду
сзади  тебя.  Теперь  и  пораскинь  своим  убогим  умом,  кто  из
нас  начальник  —  ты  или  я?  И  ты  мне  должен  в  настоящее
время  не  грубить,  а,  наоборот,  всячески  угождать.
 — 	Это,  то  есть,  почему  же?  —  еще  более  раздраженно
спросил  Звягинцев,  плохо  воспринимавший  шутки  и  не  пере¬
носивший  балагурства  Лопахина.
 — 	А  потому,  еловая  твоя  голова,  что  от  полка  остались
одни  мелкие  осколки,  и  если  еще  малость  повоевать  с  таким
же  усердием,  как  и  раньше,  отстоять  еще  одну-две  высотки,  то
как  раз  останется  нас  в  полку  трое:  ты  да  я,  да  повар  Лиси¬
ченко.  А  раз  трое  нас  останется,  то  окажусь  я  в  должности
командира  полка,  а  тебя,  дурака,  назначу  начальником  штаба.
Так  что  на  всякий  случай  ты  дружбу  со  мной  не  теряй.
 Звягинцев  сердито  дернул  плечом,  поправляя  винтовочный
ремень,  и,  не  поворачиваясь,  сдержанно  сказал:
 — 	Таких,  как  ты,  командиров  не  бывает.
 — 	Почему?
 — 	Командир  полка  должен  быть  серьезный  человек,  са¬
мостоятельный  на  слова...
 — 	А  я  разве  не  серьезный,  по-твоему?
 — 	А  ты  —  балабон  и  трепло.  Ты  всю  жизнь  шутки  шутишь
и  языком,  как  на  балалайке,  играешь.  Ну  какой  из  тебя  мо¬
жет  быть  командир?  Грех  один,  а  не  командир!
 Лопахин  слегка  покашлял,  и,  когда  заговорил  снова,  в  го¬
лосе  его  явственно  зазвучали  смешливые  нотки:
 — 	Эх,  Звягинцев,  Звягинцев,  простота  ты  колхозная!
Командиры  бывают  разные  по  уму  и  по  характеру,  бывают
среди  них  и  серьезные,  и  веселые,  и  умные,  и  с  дурцой,  а  вот
уж  начальники  штабов  все  на  одну  колодку  деланные,  все
они  —  праведные  умницы.  В  прошедшие  времена,  доложу
я  тебе,  были  такие  случаи:  командир  глуп,  как  бутылочная
пробка,  но  по  характеру  человек  отважный,  напористый,  на
горло  ближнему  своему  умеет  наступить,  кое-что  в  военном
деле  смыслит,  ну,  и,  конечно,  грудь  у  него,  как  у  старого  во¬
робья,  колесом,  усы  в  струнку,  голос  для  команды  зычный,
матерными  словами  он,  браток,  владеет  в  совершенстве,  сло¬
вом,  орел-командир,  и  больше  ничего  не  скажешь.  Но  »^войне
на  одной  бравой  выправке  далеко  не  уедешь,  ты  согласен
с  этим?
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 49

Звягинцев  охотно  согласился,  и  Лопахин  продолжал:
 — 	Вот  в  таком  случае  и  дают  командиру  умного  началь¬
ника  штаба.  Глядишь,  куда  лучше  дела  у  нашего  орла-коман¬
дира  пошли!  Высшее  начальство  им  довольно,  авторитет  это¬
го  командира  растет,  будто  на  дрожжах,  все  командира  про¬
славляют,  все  о  нем  говорят,  а  начальник  штаба  —  умный
такой  собака,  но  замухрыжистый  от  скромности,  —  под  коман¬
дирской  славой,  как  цветок  под  лопухом,  в  тени  прячется...
Никто  его  до  поры  до  времени  не  чествует,  никто  Иван  Ива¬
новичем  не  зовет,  а  всему  делу  он  голова,  командир-то  только
вроде  вывески.  Вот  какие  дела  бывали  при  царе  Фараоне.
 Довольно  улыбаясь,  Звягинцев  сказал:
 — 	Иногда  ты,  Петя,  толковые  штуки  говоришь.  Конечно,
если  мне,  скажем  к  примеру,  быть  бы  возле  тебя  вроде  как
бы  начальником  штаба,  то  уж  я  не  дал  бы  тебе  всякие  глу¬
пости  вытворять!  Все-таки  я  человек  серьезный,  а  ты,  не  в
обиду  тебе  будь  сказано,  с  ветерком  в  голове.  Понятно,  что
при  мне  у  тебя  дела  пошли  бы  лучше.
 Лопахин  огорченно  покачал  головой,  с  упреком  сказал:
 — 	Вот  какой  ты,  Звягинцев,  нехороший  человек!  Все  сло¬
ва  мои  повернул  в  свою  пользу...
 — 	Как,  то  есть,  я  их  повернул?  —  настороженно  спросил
Звягинцев.
 — 	Повернул  к  своей  выгоде,  вот  и  все.  Неудобно  так
делать!
 — 	Постой-ка,  ты  же  сам  говорил,  что  при  умном  началь¬
нике  штаба  у  командира  дела  идут  лучше,  говорил  ты  так
или  нет?
 С  лицемерным  смирением  Лопахин  ответил:
 — 	Говорил,  говорил,  я  от  своих  слов  не  отказываюсь.  Это
факт,  что  дела  идут  лучше,  когда  у  глуповатого  командира
умный  начальник  штаба,  но  у  нас-то  с  тобой  будет  как  раз
наоборот:  из  меня  выйдет  толковый  командир,  а  ты,  хоть
и  без  князька  в  голове,  все  же  будешь  у  меня  начальником
штаба.  Теперь  тебе,  конечно,  безумно  интересно  знать,  поче¬
му  я  именно  тебя,  такого  дурака,  и  вдруг  назначу  начальни¬
ком  штаба?  Сейчас  все  объясню,  не  волнуйся.  Во-первых,  на¬
значу  я  тебя  только  тогда,  когда  в  полку  из  рядового  состава
останется  в  целости  только  один  повар,  на  веки  вечные  про¬
клятый  богом  Петька  Лисиченко.  Его  я  переведу  в  стрелки,
им  буду  командовать,  а  ты  будешь  разрабатывать  всякие  мои
стратегические  замыслы,  попутно  кашку  будешь  варить  и  тя¬
нуться  передо  мной  будешь,  как  сукин  сын.  Во-вторых,  если,
кроме  Петьки  Лисиченко,  в  составе  полка  останется  еще  хоть
50

несколько  бойцов,  то  не  видать  тебе  должности  начштаба,  как
своих  ушей!  Тогда  самое  большее,  на  что  ты  можешь  рассчи¬
тывать,  —  это  должность  адъютанта  при  моей  высокой  особе.
Будешь  у  меня  по  совместительству  адъютантом  и  ординарцем.
Сапоги  будешь  мне  чистить,  за  обедом  и  за  водкой  на  кухню
бегать,  ну,  и  все  такое  прочее  по  хозяйству.
 Разочарованно  слушавший  Звягинцев  ожесточенно  сплюнул
и  промолчал.  Шагавший  рядом  с  Лопахиным  красноармеец
тихо  засмеялся,  и  тогда  Звягинцев,  как  видно,  выведенный  из
терпения,  сказал:
 — 	Балалайка  ты,  Лопахин!  Пустой  человек.  Не  дай  бог  под
твоим  командованием  служить.  От  такой  службы  я  бы  на  дру¬
гой  же  день  удавился.  Ведь  ты  за  день  набрешешь  столько,
что  и  в  неделю  не  разберешь.
 — 	А  ну,  поаккуратней  выражайся,  а  не  то  и  в  ординар¬
цы  не  возьму.
 — 	Горе  у  тебя  когда-нибудь  было,  Лопахин?  —  помолчав,
спросил  Звягинцев.
 Лопахин  протяжно  зевнул,  сказал:
 — 	Оно  у  меня  и  сейчас  есть,  а  что?
 — 	Что-то  не  видно  по  тебе.
 — 	А  я  свое  горе  на  выставку  не  выставляю.
 — 	А  какое  же  у  тебя,  к  примеру,  горе?
 — 	Обыкновенное  по  нынешним  временам:  Белоруссию  у  ме¬
ня  немцы  временно  оттяпали,  Украину,  Донбасс,  а  теперь  и
город  мой  небось  заняли,  а  там  у  меня  жена,  отец-старик,
шахта,  на  какой  я  с  детства  работал...  Товарищей  многих  за
войну  я  потерял  навсегда...  Понятно  тебе?
 — 	Вот  видишь,  какой  ты  человек!  —  воскликнул  Звягин¬
цев.  —  Этакое  у  тебя  горе,  а  ты  все  шутки  шутишь.  И  после
этого  можно  считать  тебя  серьезным  человеком?  Нет,  пустой
ты  человек,  одна  внешность  в  тебе,  а  больше  ничего  нету.
Удивляюсь  я:  как  это  тебя  бронебойщиком  поставили?  Броне¬
бойщик  —  это  дело  серьезное,  не  по  твоему  характеру,  а  харак¬
тер  у  тебя  веселый,  ветреный,  и,  скажем,  в  духовом  оркестре
на  какой-нибудь  трубе  играть,  в  медные  тарелки  бить  или
в  барабан  деревянной  колотушкой  стукать  —  было  бы  для
тебя  самое  подходящее  дело.
 — 	Звягинцев,  опомнись!  Скажи,  что  эти  глупости  ты  спро¬
сонок  наговорил,  иначе  влетит  тебе  от  меня,  —  с  притворным
гневом  прорычал  Лопахин.
 Но  Звягинцев  уже  окончательно  поборол  одолевавший  его
сон  и  продолжал  говорить  с  увлечением,  иногда  поворачиваясь
4*
 51

лицом  к  Лопахину,  заглядывая  в  его  сонные,  но  смеющиеся
глаза.
 —  А  находишься  ты  не  на  своем  месте,  Петя,  потому,  что
некоторые  военные  начальники  по  характеру  вроде  тебя:  со
сквозняком  в  голове.  К  примеру,  почему  меня  сунули  в  пе¬
хоту,  если  я  комбайнер  по  специальности  и  невыносимо  люб¬
лю  и  уважаю  всякие  моторы?  Вся  статья  мне  бы  в  танки¬
стах  быть,  а  я  в  пехоте  землю,  как  крот,  ковыряю.  Или  же
взять  тебя:  тебе  бы  только  на  барабане  бить,  людей  музыкой
веселить,  а  ты,  изволь  радоваться,  бронебойщик,  да  еще
первым  номером  заправляешь.  А  то  и  еще  лучше  истории
бывают.  Наша  часть,  в  какую  я  сначала  попал,  формирова¬
лась  на  Волге  в  одном  городке,  там  же  стоял  казачий  кавале¬
рийский  запасный  полк.  И  вот  прибыло  пополнение  с  Дона
и  из  Ставропольской  бывшей  губернии.  Казаков  и  ставро¬
польцев  определили  к  нам  в  пехоту  —-  в  саперы  пошли  каза¬
ки,  в  телефонисты,  черт  те  куда  только  их  не  совали,
а  ремесленники  из  Ростова  прибыли  мобилизованные  —  их
воткнули  в  кавалерию,  штаны  на  них  надели  казачьи  с  крас¬
ными  лампасами,  синие  мундиры  и  так  и  далее.  И  вот  ка¬
заки  топорами  тюкают,  мосты  учатся  ладить  да  вздыхают,
на  лошадей  глядя,  а  ростовские  —  все  они  мастеровые  люди
до  войны  были,  то  столяры,  то  маляры,  то  разные  и  подоб¬
ные  тому  переплетчики  —  возле  лошадей  вертятся,  боятся
к  ним  приступать,  потому  что  лошадей  в  мирное  время  они,
может,  только  во  сне  и  видели.  А  лошадей  в  полк  прислали
с  Сальских  калмыцких  степей  —  трехлетков,  неуков,  совсем
то  есть  необъезженных.  Понимаешь,  что  там  было?  И  смех  и
слезы!  Бедные  столяры-маляры  начнут  седлать  иную  необъ¬
езженную  лошадь,  соберутся  вокруг  нее  несколько  человек,
а  она,  проклятая,  визжит,  бьет  передом  и  задом,  кусается,  а  то
упадет  наземь  и  катается,  как  некоторые  непутевые  женщи¬
ны,  которые  в  обмороки  падают...  Это  что,  порядок?  Один
раз  я  возле  железнодорожного  склада  на  посту  стоял  и  видел,
как  маршевый  эскадрон  на  фронт  отправляли.  Командир
эскадрона  командует  седловку,  а  из  полтораста  бойцов  чело¬
век  сорок  вот  таких  ростовских  маляров  да  столяров  по-на¬
стоящему  седла  накинуть  лошади  на  спину  не  умеют,  ей-
богу,  не  брешу!  Эскадронный  схватился  за  голову  руками  и
ругается  так,  что  муха  не  пролетит,  а  чем  эти  столяры-маля¬
ры  виноватые?  Вот,  братец  ты  мой,  какие  дела  бывают!
А  все  это  потому,  что  иногда  командиры  такие  попадаются,
вроде  тебя,  с  ветродуем  в  голове.
 —  Тронул  я  тебя  на  беду,  —  с  нарочитым  вздохом  сказал
52

Лопахин.  —  Тронул,  а  ты  теперь  и  несешь  околесицу,  все
в  одну  кучку  собрал  и  за  здравие  и  за  упокой  читаешь,  а  все
это  для  того,  чтобы  доказать,  что  командира  из  меня  не  вый¬
дет.  Назло  тебе  командиром  стану,  вот  уж  тогда  я  из  тебя
дурь  выбью,  вытяну  тебя  в  ниточку  и  сквозь  игольное  ушко
пропущу!  Мне  Коля  Стрельцов,  перед  тем  как  в  госпиталь
его  отправили,  поручил  за  тобой  присматривать.  «Смотри,
говорит,  за  этой  полудурой,  за  Звягинцевым,  а  то,  неровен
час,  еще  убьют  его  по  глупости».  Ну,  вот  я  и  оберегаю  тебя.
Дай,  думаю,  заговорю  с  ним,  отвлеку  его  от  мрачных  мыслей.
А  теперь  и  сам  не  рад,  что  затронул  тебя.  Теперь  я  уже  ду¬
маю,  чем  бы  тебе  рот  заткнуть,  чтобы  ты  помолчал  немного...
Сухаря  пожевать  хочешь?
 — 	Дай  один.
 — 	На  два,  только  замолчи,  не  спорь  со  мной.  Ужасно  не
люблю,  когда  подчиненные  мне  противоречат.
 Звягинцев  фыркнул,  но  сухарь  все  же  взял,  с  хрустом  раз¬
жевывая  его,  сонно  заговорил:
 — 	Вот  Микола  Стрельцов  был  настоящий,  серьезный  чело¬
век,  не  то  что  ты,  пустозвон.  И  это  ты  врешь,  чтобы  он  меня
полудурой  назвал.  Он  меня  невыносимо  уважал,  и  я  его
также.  Мы  с  ним  всегда  и  об  семейной  жизни  разговаривали,
и  обо  всем  вообще.  Вот  из  него  бы  вышел  командир,  потому
что  человек  он  самостоятельный  на  слова,  шибко  грамотный,
агрономом  до  войны  работал.  Его  за  серьезность  характера
даже  жена  бросила.  А  ты  что  есть  такое?  Шахтер,  угольная
душа,  ты  только  уголь  ковырять  и  можешь  да  из  длинного
своего  ружья  стреляешь  кое-как,  с  грехом  пополам...
 Звягинцев  долго  еще  говорил  о  достоинствах  Стрельцова,
а  потом  речь  его  стала  тише,  несвязней,  и  он  умолк.  Неко¬
торое  время  он  шел,  низко  опустив  голову,  спотыкаясь,  и  вдруг
резко  качнулся,  вышел  из  рядов  и  направился  в  сторону.  Ло¬
пахин  увидел,  как  ноги  Звягинцева  на  ходу  стали  медленно
подгибаться  в  коленях,  и  понял,  что  Звягинцев  уснул  и  вот-
вот  упадет.  Бегом  догнав  товарища,  Лопахин  крепко  взял
его  за  локоть,  встряхнул.
 — 	Давай  задний  ход,  Аника-воин,  нечего  походный  поря¬
док  ломать,  —  ласково  сказал  он.
 И  так  неожиданны  были  и  необычайны  эти  теплые  нот¬
ки  в  грубом  голосе  Лопахина,  что  Звягинцев,  очнувшись,  вни¬
мательно  посмотрел  на  него,  хрипло  спросил:
 — 	Я  что-то  вроде  задремал,  Петя?
 — 	Не  задремал,  а  уснул,  как  старый  мерин  в  упряжке.
53

Не  поддержи  я  тебя  сейчас  —  ты  бы  на  бровях  прошелся.  Ведь
вот  сила  у  тебя  лошадиная,  а  на  сон  ты  слабый.
 — 	Это  верно,  —  согласился  Звягинцев.  —  Я  опять  могу
уснуть  на  ногах.  Ты,  как  только  увидишь,  что  я  голову
опускаю,  пожалуйста,  стукни  меня  в  спину,  да  покрепче,  а  то
я  не  услышу.
 — 	Вот  уж  это  я  с  удовольствием  сделаю,  стукну  на  со¬
весть  прикладом  своей  пушки  промеж  лопаток,  —  пообещал
Лопахин  и,  обнимая  Звягинцева  за  широкое  плечо,  протянул
кисет:  —  На,  Ваня,  сделай  папироску,  сон  от  тебя  и  отвалит.
Уж  больно  вид  у  тебя,  у  сонного,  жалкий,  прямо  как  у  плен¬
ного  румына,  даже  еще  хуже.
 Покорно  следуя  за  Лопахиным,  Звягинцев  нерешительно
подержал  кисет  в  руке,  со  вздохом  сожаления  сказал:
 — 	Тут  всего  на  одну  цигарку,  бери  обратно,  не  стану  я  те¬
бя  обижать.  Вот  до  чего  мы  табачком  обнищали...
 Лопахин  отвел  руку  товарища,  сурово  проговорил:
 — 	Закуривай,  не  рассуждай!  —  И,  за  напускной  суровостью
тщетно  стараясь  скрыть  стыдливую  мужскую  нежность,  за¬
кончил:  —  Для  хорошего  товарища  не  то  что  последний  табак
не  жалко  отдать,  иной  раз  и  последней  кровишкой  пожертво¬
вать  не  жалко...  А  ты  —  товарищ  подходящий  и  солдат  ни¬
чего  себе,  от  танков  не  бегаешь,  штыком  работаешь  исправно,
воюешь  со  злостью  и  до  того,  что  с  ног  валишься  на  ходу.
А  я  страсть  уважаю  таких  неравнодушных,  какие  воюют  до
упаду:  с  немецкой  подлюгой  воевать  надо  сдельно,  подрядил¬
ся  —  и  дуй  до  победного  конца,  холоднокровной  поденщиной
тут  не  обойдешься.  Так  что  кури,  Ваня,  на  доброе  здоровье.
А  потом,  знаешь  что?  Ты,  пожалуйста,  за  шутки  мои  не  оби¬
жайся,  может  быть,  мне  с  шуткой  и  жить  и  воевать  легче,
тебе  же  это  неизвестно?
 Последняя  ли  щепотка  табаку,  полученная  от  товарища
в  трудную  минуту,  ласковые  ли  нотки  дружеского  сочувствия,
проскользнувшие  в  голосе  Лопахина,  а  быть  может,  и  острое
чувство  одиночества,  которое  испытывал  Звягинцев  после  то¬
го,  как  Николая  Стрельцова  увезла  в  медсанбат  попутная  дву¬
колка,  но  что-то  толкнуло  Звягинцева  на  сближение  с  Ло¬
пахиным.
 На  заре,  когда  остатки  полка  влились  в  соединение,  заняв¬
шее  оборону  на  подступах  к  переправе,  Звягинцев  уже  иначе,
чем  прежде,  посматривал  на  ладившего  запасную  позицию
Лопахина.  Сам  он,  как  всегда,  кряхтя  и  ругая  твердый  грунт
и  горькую  свою  солдатскую  жизнь,  быстро  отрыл  окоп,  а  по¬
том  подошел  к  Лопахину,  улыбаясь  краешками  губ,  сказал:
 54

— 	Давай  пособлю,  а  то  предбудущему  командиру  полка
как-то  вроде  неудобно  в  земле  ковыряться...  —  И,  поплевав  на
руки,  взялся  за  лопатку.
 Лопахин  с  молчаливой  признательностью  принял  услуги
Звягинцева,  но  через  несколько  минут  уже  начальственно  по¬
крикивал  на  него,  донимая  непристойными  шутками,  и,  похло¬
пывая  ладонью  по  горячей  и  мокрой  от  пота  спине  нового  прия¬
теля,  говорил:
 — 	Рой  глубже,  богомолец  Иван!  Что  ты  по-стариковски  все
больше  сверху  елозишь?  В  земляной  работе,  как  и  в  любви,
надо  достигать  определенной  глубины,  а  ты  норовишь  сверху
копаться.  Поверхностный  ты  человек,  через  это  тебе  жена  и
письма  редко  шлет,  вспомнить  тебя,  черта  рыжего,  ничем  доб¬
рым  не  может...
 Сухой,  жилистый  Лопахин  работал  с  профессиональной  гор¬
няцкой  сноровистостью  и  быстротой,  почти  не  отдыхая,  не  тра¬
тя  времени  на  перекурки.  На  смуглом  лице  его,  с  въевшейся
в  поры  синеватой  угольной  пылью,  слезинками  блестели  ка¬
пельки  пота,  тонкие  злые  губы  были  плотно  сжаты.  Он  ловко
выворачивал  лопаткой  попадавшиеся  в  суглинке  камни,  а  когда
крупный  камень  не  поддавался  его  усилиям,  сквозь  стиснутые
зубы  цедил  такие  фигурные,  замысловатые  ругательства,  что
даже  Звягинцев  —  большой  знаток  по  этой  части  —  на  мину¬
ту  удивленно  выпрямлялся,  качал  головой  и,  облизывая  пе¬
ресыхающие  губы,  укоризненно  говорил:
 — 	Господи  боже  мой,  до  чего  же  ты,  Петя,  сквернословить
горазд!  Да  ты  бы  как-нибудь  пореже  ругался  и  не  так  уж
заковыристо.  Ругаешься-то  не  по-людски,  будто  по  лестнице
вверх  идешь,  —  ждешь  и  не  дождешься,  когда  ты  на  послед¬
нюю  ступеньку  ступишь...
 Лопахин  скупо  обнажал  в  улыбке  белые  зубы  и,  блестя
озорными  светлыми  глазами,  говорил:
 — 	Это,  браток,  кто  кого  привык  чаще  вспоминать.  У  тебя
вон  за  каждым  словом  —  «господи  боже  мой»,  у  меня  —  дру¬
гая  поговорка...  А  потом  ты  ведь  —  деревенщина,  на  комбай¬
не  катался  да  чистым  кислородом  дышал.  У  тебя  от  физиче¬
ского  труда  нервы  в  порядке,  с  чего  бы  ты  приучился  ругать¬
ся?  А  я  —  шахтер,  до  войны  в  забое  по  триста  с  лишним
процентов  суточной  нормы  выгонял.  Триста  процентов  выпол¬
нить  —  без  ума,  на  одной  грубой  силе,  не  выполнишь,  —  ста¬
ло  быть,  труд  мой  уже  надо  считать  умственным  тру¬
дом.  Ну  и,  как  у  всякого  человека  умственного  труда,
интеллигентные  нервы  мои  расшатались,  а  потому  иногда  для
собственного  успокоения  и  ругнешься  со  звоном  как  полагается.
 55

А  ты,  если  твое  благородное  воспитание  не  позволяет  выслу¬
шивать  мои  облегчительные  слова,  —  заткни  уши  хлопьями;
артиллеристы  в  мирное  время,  чтобы  не  оглохнуть  от  стрельбы,
так  делали,  говорят  —  помогало...
 Приготовив  запасную  позицию,  Лопахин  вздумал  соединить
оба  окопа  ходом  сообщения,  но  уставший  Звягинцев  решительно
запротестовал:
 —  Ты  что,  зимовать  тут  собираешься?  Не  буду  рыть.
 —  Зимовать  не  зимовать,  а  упереться  здесь  я  должен,  пока
остальные  не  переправятся.  Видал,  сколько  техники  к  перепра¬
ве  ночью  шло?  То-то  и  оно.  Не  могу  я  все  это  добро  немцам
оставить,  хозяйская  совесть  моя  не  позволяет.  Понятно?  —
с  необычной  серьезностью  сказал  Лопахин.
 —  Да  ты  одурел,  Петя!  Когда  же  мы  канаву  в  сорок
метров  отроем?  Упирайся  без  канавы  сколько  хочешь,  и  на
черта  она  тебе  нужна?  При  нужде,  когда  приспичит,  пере¬
ползешь  и  так,  переползешь,  как  миленький!  Ну,  что  ты  мне
лопатку  в  зубы  тычешь?  Сказал,  не  буду  рыть  больше  —
и  не  буду.  Что  я  тебе,  сапер,  что  ли?  Дураков  нет  силу  зря
класть.  Хочешь  —  тяни  сам  свой  ход  сообщения,  хоть  на  ки¬
лометр  длиной,  а  я,  шалишь,  брат,  не  стану!
 — 	А  что  же  я,  меняя  позицию,  по  этой  плешине  должен
ползти?  —  Лопахин  величественным  жестом  указал  на  голую
землю,  едва  покрытую  чахлой  травкой.  —  Меня  первой  же
очередью,  как  гвоздь  по  самую  шляпку,  в  землю  вобьют,  от¬
бивную  котлету  из  меня  сделают.  Вот  какая  людская  благо¬
дарность  бывает:  ты  его  грудью  защищаешь  от  танков,  а  он
лишний  раз  лопатой  ковырнуть  ленится...  Ступай  к  черту,  без
тебя  выроем,  только  предупреждаю  заранее:  стану  команди¬
ром,  и  представления  к  ордену  тогда  не  жди  от  меня,  как
ты  ни  прыгай,  как  ни  старайся  отличиться,  хоть  живьем  тогда
кушай  фрицев,  а  все  равно  ни  шиша  не  получишь!
 — 	Нашел  чем  напугать,  —  устало  улыбаясь,  сказал  Звя¬
гинцев,  но  все  же,  хотя  и  с  видимой  неохотой,  взялся  за
лопатку.
 Пока  он  и  второй  номер  расчета  Александр  Копытов¬
ский  —  молодой  неповоротливый  парень  с  широким,  как  печ¬
ной  заслон,  лицом  и  свисавшей  из-под  пилотки  курчавой  чел¬
кой  —  очищал  лопаты  01  прилипшей  глины,  Лопахин  вылез
из  окопа,  осмотрелся.
 Сизая  роса  плотно  лежала  на  траве,  тяжело  пригибая
к  земле  стебельки,  оперенные  подсохшими  листьями.  Солнце
только  что  взошло,  и  там,  где  за  дальними  тополями  видне¬
лась  белесая  излучина  Дона,  низко  над  водою  стлался  туман,
56

и  прибрежный  лес,  до  подножья  окутанный  туманом,  каза¬
лось,  омывается  вскипающими  струями,  словно  весною,  в  по¬
ловодье.
 Линия  обороны  проходила  по  окраине  населенного  пункта.
Сведенные  в  роту  остатки  полка  занимали  участок  непода¬
леку  от  длинного,  крытого  красной  черепицей  здания  с  при¬
мыкавшим  к  нему  большим  разгороженным  садом.
 Лопахин  долго  смотрел  по  сторонам,  прикидывая  расстоя¬
ние  до  гребня  находившейся  впереди  высотки,  намечал  ориен¬
тиры,  а  потом  удовлетворенно  сказал:
 — 	До  чего  же  обзорец  у  меня  роскошный!  Это  не  позиция,
а  прелесть.  Отсюда  бить  буду  этих  дейч-панцирей  так,  что
только  стружки  будут  лететь  с  танков,  а  с  танкистов  —  мясо
пополам  с  паленой  шерстью.
 — 	Нынче  ты  храбрый,  —  ехидно  сказал  Сашка  Копытов¬
ский,  выпрямляясь.  —  Храбрый  ты  стал  и  веселый,  когда
знаешь,  что,  кроме  нашего  ружья,  тут  их  еще  черт  те  сколько
и  противотанковые  пушки  есть,  а  вчера,  когда  пошли  танки
на  нас,  ты  с  лица  сбледнел...
 —  Я  всегда  бледнею,  когда  они  на  меня  идут,  —  просто
признался  Лопахин.
 — 	А  заорал-то  на  меня,  ну,  натурально  козлиным  голосом:
«Патроны  готовь!»  Как  будто  я  без  тебя  не  знаю,  что  мне
надо  делать.  Тоже  с  дамскими  нервами  оказался....
 Лопахин  промолчал,  прислушался.  Откуда-то  из-за  сада
донесся  женский  возглас  и  звон  стеклянной  посуды.  Рассеян¬
но  блуждавший  взгляд  Лопахина  вдруг  ожил  и  прояснился,
шея  вытянулась,  и  сам  он  слегка  наклонился  вперед,  напрягая
слух,  весь  обратясь  во  внимание.
 — 	На  кого  это  ты  собачью  стойку  делаешь,  аль  дичь  при¬
чуял?  —  посмеиваясь,  спросил  Копытовский.  Но  Лопахин
не  ответил.
 Смоченная  росой,  тускло  блестела  красная  черепичная  кры¬
ша  белого  здания.  Косые  солнечные  лучи  золотили  черепицу
и  радужно  сияли  в  окнах.  В  просветах  между  деревьями  Ло¬
пахин  увидел  две  женские  фигуры,  и  тотчас  же  у  него  созре¬
ло  решение.
 —  Ты,  Сашка,  побудь  на  страже  интересов  родины,  а  я  на
минутку  смотаюсь  в  это  черепичное  заведение,  —  подмигнув,
сказал  он  Копытовскому.
 Тот  удивленно  поднял  пепельно-серые,  запыленные  бро¬
ви,  спросил.
 —  За  какой  нуждой?
 —  Предчувствие  у  меня  такое,  что  если  в  этом  доме
57

не  школа,  и  не  туберкулезный  диспансер,  то  там  можно  до¬
быть  к  завтраку  что-нибудь  привлекательное.
 —  Там  скорее  всего  ветеринарная  лечебница,  —  помолчав,
сказал  Копытовский.  —  Ясное  дело,  что  там  ветеринарная  ле¬
чебница,  и  ты,  кроме  овечьей  коросты  или  чесотки,  ничего  там
к  завтраку  не  добудешь.
 Лопахин  презрительно  сощурил  глаза,  спросил:
 — 	Это  почему  же...  лечебница,  да  еще  ветеринарная?  При¬
снилось  тебе,  ясновидец?
 —  Потому  что  на  отшибе  стоит,  а  потом  там  недавно  коро¬
ва  какая-то  мычала,  да  так  жалобно  —  наверно,  лечить  ее
привели.
 Несколько  поколебленный  в  своем  предположении,  Лопахин
с  минуту  разочарованно  и  меланхолически  посвистывал,  но
в  конце  концов  все  же  решил  идти.
 — 	Схожу  на  разведку,  —  бодро  проговорил  он.  —  А  если
старшина  или  кто  другой  спросит,  где  Лопахин,  скажи,  что
пошел  до  ветру,  скажи,  что  ужасные  схватки  у  него  в  животе
и,  может  быть,  даже  дизентерия.
 Сгорбившись,  волоча  ноги  и  скорчив  страдальческую  рожу,
Лопахин  околесил  окоп  лейтенанта  Голощекова,  миновал  теле¬
фонистов,  тянувших  с  командного  пункта  провод,  шмыгнул
в  сад.  Но  едва  лишь  вишневые  деревья  скрыли  его  от  посто¬
ронних  взоров,  как  он  выпрямился,  подтянул  пояс,  легкомыс¬
ленно  сдвинул  набекрень  каску  и,  вразвалку  ступая  кривыми
ногами,  направился  к  гостеприимно  распахнутой  двери
здания.
 Еще  издали  он  увидел  суетившихся  возле  сарая  женщин,
ряды  отсвечивавших  на  солнце  белых  бидонов  и  пришел  к  ре¬
шительному  убеждению,  что  перед  ним  либо  маслозавод,  ли¬
бо  молочнотоварная  ферма  колхоза.  Велико  же  было  его  огор¬
чение,  когда,  ловко  прыгнув  через  плетень,  он  неожиданно  об¬
наружил  около  сарая  осанистого  старика,  что-то  приказывав¬
шего  женщинам.  Промышляя,  Лопахин  всегда  предпочитал
иметь  дело  с  женщинами.  Он  нерушимо  верил  в  доброту  и
восковую  мягкость  женского  сердца,  несмотря  на  довольно
частые  любовные  неудачи,  верил  и  в  собственную  неотра¬
зимость...  Что  касается  стариков,  то  их  он  попросту  недолюб¬
ливал,  всех  без  исключения,  почему-то  считал  скаредами  и
всячески  избегал  обращаться  к  ним  с  какими-либо  просьбами.
Но  сейчас  миновать  старика  было  просто  невозможно:  судя
по  всему,  именно  он  и  был  здесь  старшим.
 Скрепя  сердце  и  мысленно  пожелав  ни  в  чем  не  повинному
старику  скорой  и  благополучной  кончины,  Лопахин  направил¬
58

ся  к  сараю,  но  уже  не  прежней  игривой  и  развязной  походкой
завзятого  покорителя  женских  сердец,  а  строгим  строевым  ша¬
гом,  предварительно  поправив  на  голове  каску  и  погасив
в  глазах  веселые  огоньки.
 Бегло  взглянув  на  прямые  плечи  и  несутулую  спину  ста¬
рика,  Лопахин  подумал:  «Наверное,  фельдфебелем  служил,
бородатый  дьявол!  Почтительностью  его  надо  брать,  не  иначе».
Не  доходя  нескольких  шагов,  он  щелкнул  каблуками,  поздо¬
ровался  и  откозырял  так,  словно  перед  ним  стоял  по  мень¬
шей  мере  командир  дивизии.  Расчет  оказался  безошибочным:
на  старика  это  явно  произвело  впечатление,  и  он,  тоже  при¬
ложив  узловатую  ладонь  к  козырьку  выцветшей  казачьей  фу¬
ражки,  не  менее  почтительно  ответил  гулким  басом:
 — 	Здравия  желаю.
 —  Что  это  у  вас  тут,  папаша,  колхозная  конюшня?  —  спро¬
сил  Лопахин,  с  наивным  видом  указывая  на  коровник.
 — 	Нет,  это  наша  МТФ.  Собираемся  вот  в  отступ...
 — 	Поздно  вы  собрались,  —  строго  сказал  Лопахин.  —  На¬
до  было  пораньше  об  этом  думать.
 Старик  вздохнул,  погладил  бороду  и,  глядя  куда-то  мимо
Лопахина,  сказал:
 — 	Больно  скоро  вы,  лихие  вояки,  добежали  до  нашего
хутора...  Позавчера  радио  передавало,  будто  бои  идут  возле
Россоши,  а  не  успели  мы  оглянуться,  —  вы  уже  возле  на¬
ших  базов  и  германца  небось  следом  за  собой  волокете...
 Разговор  начал  принимать  явно  нежелательное  для  Лопа¬
хина  направление,  и  он  искусно  повернул  его  в  новое  русло,
озабоченно  спросив:
 — 	Неужто  коров  еще  не  переправили  за  Дон?  Коровы,
наверное,  хорошие  у  вас,  породистые?
 — 	Коровки  подходящие  в  нашем  хозяйстве,  не  коровки,
а  золото!  —  с  восторгом  отозвался  старик.  —  Их-то  мы  вплавь
переправили  еще  вчера  вечером,  а  вот  имущество  пока  пере¬
возим  и  перевезем,  нет  ли  —  не  скажу,  потому  что  на  пере¬
праве  такое  столботворение  идет,  что  не  дай  и  не  приведи
бог!  Немец  на  мост  вторые  сутки  бомбы  кидает,  рушит  его,
когда  попадет,  а  тут  военных  машин  всяких  набились  ты¬
щи,  возле  моста  командиры  один  одного  за  грудки  тягают,
где  уж  нам  со  своей  хурдой  переправиться...
 — 	Да,  это  дело  сложное,  —  подтвердил  Лопахин.  —  Но  вы
особенно  не  волнуйтесь,  дорогой  папаша,  наш  геройский  полк
взялся  держать  оборону  —  значит,  можете  быть  уверенные,
что  с  ходу  немцы  на  ту  сторону  Дона  не  перескочат.  Мы  им
еще  на  этой  стороне  кровишки  как  следует  пустим.
 59

— 	Пропадет  наш  хутор,  все  огнем  возьмется,  если  бой  тут
будет  идти,  —  дрогнувшим  голосом  сказал  старик.
 — 	Да,  папаша,  хутору  вашему,  как  видно,  достанется,  но
мы  будем  оборонять  его  до  последней  возможности.
 — 	Помоги  вам  бог,  —  истово  сказал  старик  и  хотел  было
перекреститься,  но,  искоса  взглянув  на  Лопахина,  на  укра¬
шенную  медалью  грудь  его,  не  донес  руку  до  лба  и  стал  сте¬
пенно  гладить  седую  окладистую  бороду.  —  Стало  быть,  это
ваша  часть  за  садом  окопы  роет?  —  помолчав,  спросил  он.
 — 	Так  точно,  папаша,  наша.  Роем,  стараемся  вовсю,  а  тут
во  рту  все  пересохло...  —  Лопахин  дипломатически  замол¬
чал,  но  старик,  видимо,  не  понял  намека.  Он  все  гладил  бо¬
роду,  смотрел  на  доярок,  грузивших  на  повозку  бидоны,  и
вдруг,  зверски  выкатив  глаза,  зычно  крикнул:
 — 	Глашка,  язвить  твою  душу,  почему  до  сих  пор  кобылы
нету?  Вот  как  зачнут  германцы  из  пушек  бить,  тогда  вы
засуетитесь!
 Полная,  статная  доярка  с  малиновыми  губами  и  пышной
грудью  метнула  в  сторону  Лопахина  короткий  взгляд,  что-то
шепнула  женщинам  —  и  те  тихо  засмеялись,  а  потом,  уже
не  спеша,  отозвалась:
 — 	Скоро  приведут,  Лука  Михалыч,  не  беспокойся,  успеешь
до  Дона  свою  старуху  домчать...
 Лопахин,  не  отрываясь,  зачарованно  смотрел  на  доярку
и  жмурился,  будто  от  яркого  солнца.  С  заметным  усилием  он
отвел  глаза  от  смугло-румяного  женского  лица,  вздохнул
и  почему-то  вдруг  осипшим  голосом  спросил:
 —  А  что,  папаша,  хорошо  жил  колхоз  до  войны?  Упитан¬
ность  у  вашего  народа  приличная...
 — 	Жил  преотлично,  и  школа,  и  больница,  и  клуб,  и  все  про¬
чее  было,  не  говоря  уже  про  харч,  всего  было  в  аккурат  по
ноздри,  а  теперь  все  это  свое  природное  приходится  покидать.
К  чему  вернемся?  К  горелым  пенькам,  это  уж  как  бог  свят,  —
сокрушенно  произнес  старик.
 В  другое  время  Лопахин,  может  быть,  и  посочувствовал  бы
чужому  горю,  но  сейчас  у  него  не  было  лишнего  времени,
и  он  предпринял  еще  один  шаг,  чтобы  натолкнуть  старика  на
догадку  о  цели  своего  прихода.
 — 	Вода  у  вас  в  колодезе  солоноватая.  Роем  окопы,  пить
страшная  охота,  а  вода  просто  никуда  не  годная.  Как  же  вы
хорошей  воды  не  имеете?  —  с  упреком  сказал  он.
 — 	Солоноватая?  —  удивленно  переспросил  старик.  —  Да  вы
в  каком  же  колодезе  брали?
 Лопахин  не  пил  в  этом  хуторе  воды  и,  разумеется,  не  знал,
60

где  находится  колодец,  а  потому  неопределенно  махнул  рукой
в  сторону  видневшейся  за  деревьями  школы.  Старик  удивился
еще  больше:
 — 	Дивно  это  мне!  В  школьном  колодезе  самая  распрекрас¬
ная  вода  в  округе,  на  питье  весь  хутор  там  воду  берет.  С  че¬
го  же  эго  она  могла  нынче  сгубиться?  Вчера  оттуда  воду
приносили,  легкая  вода,  хорошая  была,  сам  пробовал.
 Он  уставился  в  землю,  размышляя,  а  Лопахин  с  досадой
крякнул,  сказал:
 — 	Нам,  к  тому  же,  сырую  воду  не  разрешают  пить,  па¬
паша,  во  избежание  поносов  и  других  желудочных  проис¬
шествий.
 — 	Нашу  воду  можно  и  сырую  пить,  —  упрямо  сказал  ста¬
рик.  —  Каждый  год  колодезь  чистим,  весь  хутор  пьет,  и  сро¬
ду  никто  животом  не  хворал.
 Лопахин  исчерпал  все  возможности  деликатно  надоумить
непонятливого  старика  и,  отчаявшись,  пошел  напролом:
 —  Молочка  пресного  нельзя  ли  у  вас  добыть  или  хотя
бы  масла  сливочного?
 — 	А  это,  сынок,  вам  надо  обратиться  к  заведующей  МТФ.
Вон  она  стоит  возле  доярок,  конопатенькая  такая,  круглень¬
кая,  в  серой  шальке.
 — 	А  вы...  кто  же  вы  будете  по  чину?  —  растерянно  спро¬
сил  Лопахин.
 И  старик,  разглаживая  бороду,  с  гордостью  ответил:
 —  Я  тут  конюхом  работаю  вот  уже  третий  год.  Работаю  —
дай  бог  всякому,  и  покос  за  мной,  и  присмотр  за  худобой,
и  по  хозяйству  все  как  есть  лажу.  Премию  нонешний  год  мне
сулили...
 Он  еще  что-то  говорил,  но  Лопахин  с  досадой  шлепнул
себя  ладонью  по  каске  и,  беззвучно  шевеля  губами,  пошел
к  женщине,  покрытой  серой  шалью.
 Заведующая  оказалась  простой  и  покладистой  женщиной.
Она  внимательно  выслушала  просьбу  Лопахина,  сказала:
 —  Мы  на  госпиталь  раненым  отпустили  полтораста  литров
молока  и  масла,  кое-что  еще  осталось,  с  собой  нам  его  не  вез¬
ти.  Два  бидона  молока  вашим  бойцам  хватит?  Глаша,  отпусти
товарищу  командиру  два  бидона  молока,  вчерашнего  вечерош-
ника,  и,  если  осталось  р  леднике  сливочное  масло,  тоже  дай
килограмма  два-три.
 Довольный  и  весьма  польщенный  тем,  что  его  приняли  за
командира,  Лопахин  с  жаром  пожал  руку  доброй  заведующей,
проворно  спустился  в  ледник.  Принимая  из  рук  доярки  холод¬
ные,  отпотевшие  на  льду  бидоны,  он  восхищенно  сказал:
 61

—  Не  знаю,  как  вас,  Глаша,  по  отчеству,  но  прелесть  вы,
а  не  женщина!  Просто  взбитые  сливки,  да  и  только!  На  мой
аппетит  —  вас  целиком  можно  за  один  присест  скушать:  на¬
мазывать  по  кусочку  на  хлеб  и  жевать  даже  без  соли...
 — 	Уже  какая  есть,  —  сурово  ответила  неприступная  доярка.
 — 	Нечего  скромничать,  определенно  хороша  Глаша,  да  не
паша,  вот  в  чем  вся  беда!  И  с  чего  это  вас  так  разнесло,  не¬
ужто  с  парного  молока  или  с  простокваши?  —  продолжал  вос¬
хищаться  Лопахин.
 — 	Бери  бидоны,  пойдем.  За  маслом  потом  придешь.
 — 	Яс  вами  на  этом  леднике  согласен  всю  жизнь  проси¬
деть,  —  убежденно  сказал  Лопахин.
 Воровато  оглянувшись  на  полуоткрытую  дверь,  он  попы¬
тался  обнять  пышнотелую  доярку,  но  та  легко  отвела  руку
Лопахина,  показала  ему  большой  смуглый  кулак  и  друже¬
любно  улыбнулась:
 — 	Гляди,  парень,  от  этого  скорее,  чем  ото  льда,  осты¬
нешь.  Я  строгая  вдова  и  глупостей  этих  не  люблю.
 — 	От  такой  вдовы  согласен  нести  любой  урон,  но  отсту¬
пать  не  намерен,  и  без  того  наотступался  до  тошноты,  —
смиренно  сказал  Лопахин  и  упрямо  потянулся  к  доярке,
к  ее  смеющимся  малиновым  губам.
 Но  в  этот  момент  обитая  камышом  дверь  ледника  широ¬
ко  и  некстати  распахнулась,  в  просвете  возникла  темная
фигура,  и  зычный  стариковский  бас  зарокотал:
 — 	Гликерия!  Чего  ты  там  запропастилась?  Подолом  ко
льду  примерзла,  что  ли?  Иди  скорей,  и  чтобы  кобылу  при¬
вела  мне  в  два  счета!
 Лопахин  отпрянул  в  сторону,  чертыхаясь  вполголоса,  гре¬
мя  бидонами,  стал  подниматься  по  скользким  от  сырости
ступенькам.  Уже  на  выходе  из  ледника  он  подождал  следо¬
вавшую  за  ним  и  все  еще  лукаво  улыбавшуюся  доярку,
спросил:
 — 	За  Дон  будете  отступать  или  останетесь?  Интересуюсь
на  всякий  случай.
 — 	Сейчас  будем  уходить,  солдатик.  Может,  и  ты  —
с  нами?
 — 	Пока  не  по  пути,  —  значительно  суше  сказал  Лопа¬
хин,  но  тотчас  же  хрипловатый  голцс  его  снова  обрел  вор¬
кующую,  голубиную  мягкость:  —  А  если  придется,  —  где  мы,
Глашенька,  встретимся?
 Смеясь  и  отталкивая  Лопахина  от  двери  крутым  плечом,
доярка  ответила:
 — 	Вроде  бы  и  не  к  чему  нам  встречаться,  но  уж  если  так
G2

захочешь  повидать,  что  будет  невтерпеж,  —  в  лесу  на  той
стороне  Дона  поищешь.  Мы  далеко  от  своего  хутора
не  пойдем.
 Вздыхая  и  кляня  в  душе  непоседливую  солдатскую  жизнь,
нагруженный  бидонами,  Лопахин  побрел  к  саду.  Потянуло
его  еще  разок  взглянуть  на  вдову,  такую  суровую  на  вид,
но  с  удивительно  ласковыми,  рыжими  искорками  в  глазах.
Он  оглянулся  и  едва  не  упал,  зацепившись  ногою  за  кочку,
и  сейчас  же  впослед  ему  полетел  и  проник  до  самого  сердца
заливистый  женский  смех...
 В  окопе  Лопахин,  не  отрываясь,  долго  пил  прямо  через
край  бидона  холодную  жизнетворящую  влагу,  а  потом  —
отяжелевший  от  выпитого  молока  и  по-детски  счастливый  —
поручил  Копытовскому  распределить  молоко  среди  бойцов
роты  по  котелку  на  брата  и  строго  наказал  не  обижать
остальных,  если  останутся  излишки.  Сам  он  снова  собрался
идти,  но  Копытовский  посоветовал  не  ходить:
 — 	Старшина  будет  ругаться,  не  ходи.
 Лопахин  мечтательно  улыбнулся,  сказал:
 — 	Я,  может  быть,  и  не  пошел  бы,  но  ноги  сами  меня  не¬
сут...  Там  есть  одна  такая  доярка  Глаша,  что,  если  бы  не
война,  —  я  согласился  бы  с  ней  всю  жизнь  под  коровьим
брюхом  сидеть  и  за  дойки  дергать.
 Прищурив  глаза,  закрывая  черной  ладонью  рот,  Копытов¬
ский  спросил  прерывающимся  от  смеха  голосом:
 — 	За  чьи  дойки-то?
 — 	Это  неважно,  —  о  чем-то  задумавшись,  рассеянно  отве¬
тил  Лопахин.
 Взгляд  его  скользил  по  зеленым  купам  деревьев  и  надол¬
го  останавливался  на  красной  черепичной  крыше  МТФ.
 — 	Смотри,  как  бы  от  старшины  тебе  нынче  не  досталось.
Он  что-то  со  вчерашнего  дня  злой,  как  цепная  собака,  —
предупредил  Копытовский.
 Лопахин  махнул  рукой,  запальчиво  сказал:
 — 	Иди  ты  со  своими  советами  и  вместе  со  старшиной!  Что
он  мне  шагу  не  дает  ступить?  Скажи,  что  Лопахин  пошел  за
маслом,  молоком  его  угости,  вот  и  весь  разговор.  А  если  он
ко  мне  попробует  привязаться,  —  я  ему  отпою  панихиду!
Я  Лисиченкину  кашу  не  могу  больше  есть,  у  меня  от  нее  язва
желудка  начинается.  Пусть  дают  полностью  по  микояновскому
уставу  положенный  паек,  тогда  я  и  ловчить  не  буду.  Что
я,  психой,  чтобы  от  сливочного  масла  отказаться,  если  доб¬
рые  люди  сами  его  предлагают?  Не  противнику  же  его
оставлять?
 63

—  Ну,  если  масло  дают,  —  нечего  дремать,  иди,  —  тороп¬
ливо  согласился  Копытовский.
 Минуту  спустя  Лопахин  уже  шагал  по  знакомой  тропинке
в  саду,  прислушивался  к  утренним  голосам  птиц  и  с  наслаж¬
дением  вдыхал  пресный  и  нестойкий  запах  смоченной  росой
травы.
 Несмотря  на  то,  что  в  течение  нескольких  суток  подряд  он
почти  не  спал,  не  доедал  и  с  боями  проделал  утомительный
марш  в  двести  с  лишним  километров,  у  него  в  это  утро  было
прекрасное  настроение.  Много  ли  человеку  на  войне  надо?
Отойти  чуть  подальше  обычного  от  смерти,  отдохнуть,  вы¬
спаться,  плотно  поесть,  получить  из  дому  письмишко,  не  спеша
покурить  с  приятелем  —  вот  и  готова  скороспелая  солдатская
радость  Правда,  письма  Лопахин  в  это  утро  не  получил,  но
зато  ночью  им  выдали  долгожданный  табак,  по  банке  мясных
консервов  и  вполне  достаточное  количество  боеприпасов;  пе¬
ред  рассветом  ему  удалось  малость  соснуть,  а  потом  он,  по¬
свежевший  и  бодрый,  рыл  окопы,  уверенно  думал  о  том,  что
здесь,  у  Дона,  наконец-то  закончится  это  горькое  отступление,
и  работа  на  этот  раз  вовсе  не  показалась  ему  такой  надоед¬
ливо  постылой,  как  бывало  прежде;  выбранной  позицией  он
остался  очень  доволен,  но  еще  больше  доволен  был  -тем,  что
вволю  попил  молока  и  повстречался  с  диковинной  по  красоте
вдовой  Глашей.  Черт  возьми,  было  бы,  конечно,  гораздо  луч¬
ше  познакомиться  с  ней  где-либо  на  отдыхе  —  уж  там-то  он
сумел  бы  развернуться  вовсю  и  тряхнуть  стариной,  но  и  эта
короткая  встреча  доставила  ему  несколько  приятных  минут.
А  за  время  войны  он  привык  и  довольствоваться  малым,  и  ми¬
риться  со  всякими  утратами...
 Улыбаясь  своим  мыслям  и  тихонько  насвистывая,  Лопахин
шел  по  тропинке,  расталкивая  ногами  отягощенные  росою  по¬
никшие  листья  лопухов,  и  вначале  не  обратил  внимания  на
еле  слышный  низкий,  осадистый  гул,  донесшийся  откуда-то
из-за  горы,  но  вскоре  гул  стал  отчетливее,  и  Лопахин  остано¬
вился,  прислушиваясь.  По  звуку  он  определил,  что  идут  не¬
мецкие  самолеты,  и  почти  тотчас  же  услышал  протяжный  воз¬
глас:  «Во-о-оз-дух!»
 Лопахин  круто  повернулся,  трусцой  побежал  к  окопам.
Только  на  секунду  у  него  мелькнула  горестная  мысль:  «На¬
крылось  мое  маслице  и  Глаша  тоже...»,  а  потом,  как  ни  чув¬
ствительна  была  эта  двойная  утрата,  он  надолго  позабыл
о  ней...
 Четырнадцать  немецких  самолетов,  возникнув  чуть  выше
кромки  горизонта,  стремительно  приближались.  Лопахин  еще
 64

не  успел  добежать  до  своего  окопа,  как  из  школьного  сада
звонко  ударили  зенитки.  Темно-серые  венчики  разрывов
вспыхнули  чуть  впереди  и  ниже  первых  самолетов.  Затем
разрывы  зенитных  снарядов  стали  умножаться  и,  перемеща¬
ясь  в  безоблачном  небе,  поплыли  рядом  с  самолетами,  раска¬
лывая  их  строй,  заставляя  менять  направление.
 — 	Один  готов!  —  в  восторге  рявкнул  Сашка  Копытовский.
 Лопахин  прыгнул  в  окоп  и,  когда  поднял  голову,  увидел,
как  ведущий  самолет,  нелепо  завалившись  на  крыло,  оделся
черным  дымом  и  стал  косо  падать.  С  буревым  свистом  и  воем,
окутанный  дымом  и  пламенем,  пронесся  он  над  линией  око¬
пов  и  взорвался  на  собственных  бомбах,  ударившись  об  утрам¬
бованную  землю  хуторского  выгона.  Грохот  взрыва  был  так
силен,  что  Лопахин  на  миг  закрыл  глаза.  А  потом  повернул
к  Сашке  сияющее  лицо,  сказал:
 — 	Ну,  и  серьезная  же  начинка  у  него...  Если  бы  эти  под¬
небесные  черти,  зенитчики,  всегда  так  стреляли!
 Еще  один  самолет  от  прямого  попадания  снаряда,  развали¬
ваясь  в  воздухе  на  куски,  упал  уже  далеко  за  хутором.
Остальные  успели  прорваться  к  переправе.  Встреченные  огнем
пулеметов  и  второй  зенитной  батареи,  расположенной  у  самой
переправы,  они  беспорядочно  сбросили  бомбы,  потянули  пря¬
мо  на  запад,  обходя  опасную  зону.
 Не  успела  улечься  поднятая  фугасками  пыль,  как  из-за
горы  появилась  вторая  волна  немецких  бомбардировщиков,  на
этот  раз  уже  числом  около  тридцати  машин.  Четыре  самоле¬
та  отделились,  повернули  к  линии  обороны.
 —  На  нас  идут,  —  сквозь  стиснутые  зубы  проговорил  дрог¬
нувшим  голосом  Сашка.  —  Гляди,  Лопахин,  это  —  пикиров¬
щики,  сейчас  начнут  падать...  Вот  они,  пошли!
 Слегка  побледневший  Лопахин,  выставив  ружье  и  крепко
упираясь  ногой  в  нижний  уступ  окопа,  тщательно  целился.
Светлые  глаза  его  были  так  плотно  прижмурены,  что  Сашка,
мельком  взглянув  на  него,  увидел  только  крохотные,  словно
ножом  прорезанные  щели,  с  глубокими  морщинками  по  краям
обтянутых  черной  кожей  глазниц.
 —  На  три  корпуса...  на  три  с  половиной...  на  четыре  бери
вперед!  —  сквозь  режущее  уши,  тугое  завывание  моторов
успел  крикнуть  растерявшийся  Сашка.
 Лопахин,  как  сквозь  сон,  слышал  его  возглас  и  знакомый
надтреснутый  голос  лейтенанта  Голощекова,  на  высокой  ноте
прокричавшего  привычное:  «По  самолетам  против-ни-ка!..»  Он
успел  выстрелить  и  ощутить  плечом  и  всем  телом  весомый
толчок  отдачи,  в  какую-то  крохотную  долю  секунды  успел
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 65

осознать  и  то,  что  промахнулся.  Знакомый,  отвратительный
свист  бомбы  вырос  мгновенно,  сомкнулся  с  оглушительным
взрывом.  По  каске,  по  униженно  согнутой  спине  Лопахина,
как  крупный  град,  с  силой  забарабанили  комья  вздыбленной
и  падающей  земли,  в  ноздри  вторгнулся  и  захватил  дыхание
едкий  металлический  запах  сгоревшей  взрывчатки.  Бомбы  ча¬
сто  рвались  вдоль  линии  окопов,  но  значительно  большее  чис¬
ло  взрывов  гремело  позади  окопов,  в  школьном  саду.  Лопа¬
хин,  пересилив  себя,  поднял  голову,  сквозь  мутно-бурую  пе¬
лену  взвихрившейся  пыли  увидел  слева  взмывавший  в  голу¬
бое  небо  самолет,  различил  даже  свастику  на  хвосте  его  и
разогнулся,  словно  пружина,  в  бешенстве  скрипнув  зубами,
снова  припал  к  ружью.
 — 	Бей  же  его,  стерву!  Бей  скорее!..  —  лихорадочно  дрожа,
кричал  на  ухо  Сашка.
 Нет,  на  этот  раз  Лопахин  не  мог,  не  имел  права  промах¬
нуться!  Он  весь  как  бы  окаменел,  только  руки  его,  железной
крепости  руки  забойщика,  слившись  воедино  с  ружьем,  дви¬
гались  влево  да  прищуренные  глаза,  налитые  кровью  и  по¬
лыхавшие  ненавистью,  скользили  впереди  тянувшегося  ввысь
самолета,  беря  нужное  упреждение.  И  все  же  он  промахнулся
и  на  этот  раз...  Губы  его  мелко  задрожали,  когда  он  увидел,
как  самолет,  набрав  нужную  высоту  и  с  ревом  развернувшись,
снова  стал  пикировать  на  окопы.
 — 	Патрон!  —  клокочущим  голосом  крикнул  он.
 «Ю-87»  резко  снижался,  поливая  желтые  гнезда  окопов  ог¬
нем  изо  всех  своих  пулеметов.  Навстречу  ему,  яростно  захле¬
бываясь,  бил  ручной  пулемет  сержанта  Никифорова,  часто
щелкали  винтовочные  выстрелы,  дробно  и  глухо,  сливаясь  во¬
едино,  стучали  очереди  автоматов.  Лопахин  выжидал.  Он
неотрывно  наблюдал  за  самолетом,  снижавшимся  с  низким,
тягучим  и  нарастающим  воем,  и  в  то  же  время  слух  его  не¬
вольно  фиксировал  все  разнородные  звуки  огня:  и  обвальный
грохот  фугасок,  сыпавшихся  в  школьном  саду  возле  огневых
позиций  зенитной  батареи,  и  частые  удары  зениток,  и  заливи¬
стые  пулеметные  трели.  Ему  удалось  различить  даже  несколь¬
ко  выстрелов  из  противотанковых  ружей.  Очевидно,  не  он  один
охотился  с  противотанковым  ружьем  за  обнаглевшим  пики¬
ровщиком.
 — 	Что  ты  застыл?!  Что  застыл,  спрашиваю?  Ты  не  ране¬
ный?!  —  кричал  Сашка.
 Но  Лопахин,  не  отрывая  взгляда  от  самолета,  только  корот¬
ко  и  страшно  выругался,  и  Сашка  присел  на  шероховатое,
66

усыпанное  комками  земли  дно  окопа,  убедившись  в  том,  что
Лопахин  жив  и  невредим.
 На  втором  заходе  кипящая  пулеметная  струя,  подняв  пыль¬
цу,  начисто  сбрила  у  переднего  бруствера  окопа  низкий  по¬
лынок,  краем  захватила  и  насыпь  бруствера,  но  Лопахин  не
пошевельнулся.
 — 	Нагнись!  Прошьет  он  тебя,  шалавый!  —  громко  выкрик¬
нул  Сашка.
 —  Врешь,  не  успеет!  —  прохрипел  Лопахин  и,  выждав  мо¬
мент,  когда  самолет  только  что  выровнялся  на  выходе  из  пи¬
ке,  нажал  спусковой  крючок.
 Самолет  слегка  клюнул  носом,  но  сейчас  же  выправился  и
пошел  на  юг,  покачиваясь,  как  подбитая  птица,  медленно  и
неуверенно  набирая  высоту.  Около  левой  плоскости  его  пока¬
зался  зловещий  дымок.
 — 	Ага,  долетался,  так  твою  и  разэтак!  —  тихо  сказал  Ло¬
пахин,  подымаясь  в  окопе  во  весь  рост.  —  Долетался!  —  еще
тише  и  значимей  повторил  он,  жадно  следя  за  каждым  дви¬
жением  подбитого  самолета.
 Не  дотянув  до  горы,  самолет  закачался,  почти  отвесно  рух¬
нул  вниз.  Он  ударился  о  землю  с  таким  треском,  словно  где-
то  рядом  о  стол  разбили  печеное  яйцо,  и  только  тогда  Лопахин
с  огромным  и  радостным  облегчением  вздохнул,  вздохнул  всей
грудью,  повернулся  лицом  к  Сашке.
 — 	Вот  как  надо  их  бить!  —  сказал  он,  раздувая  побелев¬
шие  ноздри,  уже  не  скрывая  своего  торжества.
 — 	Ничего  не  скажешь,  ловко  ты  его  долбанул,  Петр  Фе¬
дотович!  —  восторженно  проговорил  Сашка,  чуть  ли  не  впер¬
вые  за  все  время  совместной  службы  величая  Лопахина  по  от¬
честву.
 Лопахин  трясущимися  руками  торопливо  свернул  папирос¬
ку,  усталый  и  какой-то  обмякший,  сел  на  дно  окопа,  несколь¬
ко  раз  подряд  жадно  затянулся.
 — 	Думал,  что  уйдет  проклятый!  —  сказал  он  уже  спокойнее,
но  от  волнения  все  еще  замедляя  речь.  —  Завалил  бы  за  бу¬
гор,  ну,  а  там  черт  его  знает  —  то  ли  упал  он,  то  ли  добрался
до  своего  логова.  А  это  —  дело  надежное,  стукнулся  о  землю,
и  гори  на  доброе  здоровье...
 Не  докурив  папиросы,  он  поднялся  и  с  минуту  удовлетво¬
ренно,  молча  смотрел  на  чадившие  вдали  обломки  сбитого  са¬
молета.  Остальные  три  самолета,  бомбившие  зенитную  батарею,
уходили  на  юг,  но  над  переправой  все  еще  кружили  хищно
бомбардировщики,  немо  хлопали  зенитки,  рвались  бомбы  и
высоко  вздымались,  радужно  отсвечивавшие  на  солнце  блед¬
5*
 67

но-зеленые  столбы  воды.  Вскоре  налет  окончился,  и  прибежав¬
ший  связной  позвал  Лопахина  к  командиру  роты.
 Все  поле  впереди  и  сзади  окопов  было,  словно  язвами,  по¬
крыто  желтыми  круглыми,  различной  величины  воронками,
окаймленными  спекшейся  землей.  Косые  просеки,  проделан¬
ные  в  саду  бомбами  и  загроможденные  поваленными  и  рас¬
щепленными  деревьями,  обнажали  ранее  сокрытые  ветвями
стены  и  крыши  хуторских  домов,  и  все  вокруг  выглядело  те¬
перь  необычно:  ново,  дико  и  незнакомо.  Неподалеку  от  окопа
Звягинцева  зияла  крупная  воронка,  у  самого  бруствера  ле¬
жало  до  половины  засыпанное  землей,  погнутое  и  отсвечивав¬
шее  рваными  металлическими  краями  хвостовое  оперение  не¬
большой  бомбы.  Но  почти  всюду  над  стрелковыми  ячейками
уже  курился  сладкий  махорочный  дымок,  слышались  голоса
бойцов,  а  из  пулеметного  гнезда,  оборудованного  в  старой,  по¬
луразрушенной  силосной  яме,  доносился  чей-то  подрагивав¬
ший  веселый  голос,  перерываемый  взрывами  такого  дружного,
но  приглушенного  хохота,  что  Лопахин,  проходя  мимо,  улыб¬
нулся,  подумал:  «Вот  чертов  народ,  какой  неистребимый!  Бом¬
били  так,  что  за  малым  вверх  ногами  их  не  ставили,  а  утих¬
ло,  —  они  и  ржут,  как  стоялые  жеребцы»...  И  сейчас  же  сам
невольно  засмеялся,  потому  что  знакомый  голос  сержанта  Ни¬
кифорова,  высокий,  плачущий  от  смеха,  закончил:
 —  ...гляжу,  а  он  раком  стоит,  головой  мотает  и  спраши¬
вает  у  меня:  «Федя,  меня  не  убили?..»  А  глаза  у  него  —  ну,
прямо  по  кулаку,  на  лоб  вылезли,  и  пареной  репой  от  него
пахнет...  Он  со  страху-то,  видно,  того...
 Кто-то  там,  в  просторном  окопе,  смеялся  устало  и  тонко,
из  последних  сил,  но  безостановочно,  словно  его,  связанного,
усердно  щекотали.  Лопахин,  все  еще  улыбаясь,  миновал  пуле¬
метчиков  и,  обходя  воронки,  догоняя  связного,  сказал:
 —  Веселый  парень  этот  Никифоров.
 —  Сейчас  кому  смех,  кому  слезы,  а  кому  и  вечная  па¬
мять...  —  мрачно  ответил  связной,  указывая  на  разрушенную
прямым  попаданием  ячейку  и  на  красноармейца  в  залитой
кровью  гимнастерке,  который  шел  вдали,  пьяно  покачиваясь,
безвольно  опираясь  на  руку  санитара.
 Лейтенант  Голощеков  встретил  Лопахина  широкой  улыбкой,
движением  руки  пригласил  спуститься  в  окоп.  Пользуясь  ко¬
ротким  затишьем,  он  только  что  наспех  позавтракал.  Голоще¬
ков  вытер  черным  от  грязи  носовым  платком  рот,  лукаво  под¬
мигнул:
 —  Ты  его  снизил,  Лопахин?
 —  Будто  бы  я,  ,  товарищ  лейтенант.
 68

— 	Чисто  сработано.  Это  у  тебя  первый  в  практике?
 — 	Первый.
 — 	Ну,  присаживайся,  гостем  будешь.  Так  говоришь  —  пер¬
вый,  но  надо  думать  —  не  последний?  —  пошутил  лейтенант,
пряча  в  нишу  котелок  с  недоеденной  порцией  каши  и  доста¬
вая  оттуда  вместительную  трофейную  флягу.
 В  окопе  лейтенанта  пахло  не  только  не  успевшей  подсох¬
нуть  влажной  глиной  и  полынью,  но  и  ременной  кожей  аму¬
ниции,  чуть-чуть  одеколоном,  уксусно-терпким  мужским  по¬
том  и  махоркой.  Лопахин  подумал  о  том,  с  какой  удивитель¬
ной  быстротой  обживают  люди  окопы,  населяя  временное  жи¬
лье  своими  запахами,  совершенно  разными  и  присущими  толь¬
ко  каждому  отдельному  человеку.  Он  некстати  вспомнил  сло¬
ва  сержанта  Никифорова  и  улыбнулся,  но  лейтенант  истолко¬
вал  его  улыбку  по-своему  и,  наливая  в  алюминиевый  стакан¬
чик  водку,  сдержанно  сказал:
 — 	Это  соседи  наши,  зенитчики,  сегодня  снабдили  горючим,
своей  у  меня  давно  уже  не  было...  Что  же,  поздравляю  с  уда¬
чей,  бери,  выпей.
 Лопахин  двумя  пальцами  бережно  принял  стаканчик,  ска¬
зал  спасибо,  но  про  себя  с  огорчением  подумал,  что  посуда  уж
больно  не  по-русски  мелка,  и,  закрыв  глаза,  медленно,  с  чув¬
ством  выпил  теплую,  пахнущую  керосином  водку.
 Лейтенант  крякнул  одновременно  с  Лопахиным,  как  бы
вместе  с  ним  разделяя  удовольствие,  но  сам  пить  не  стал,
убрал  фляжку.
 — 	А  народец-то  стал  каков  у  нас,  Лопахин,  а?  Раньше,  бы¬
вало,  как  только  самолеты,  —  все  вповалку  лежат  и  землю
нюхают,  а  сейчас  уже  не  то,  сейчас  ходи  над  нами  на  при¬
личной  высоте,  а  то  ноги  переломаем,  а?  Так  ведь,  Лопахин?
 — 	Точно,  товарищ  лейтенант.
 —  Подполковник  звонил  недавно,  спрашивал,  кто  сбил  са¬
молет.  Народ  на  тебя  указал,  да  и  сам  я  видел.  Наверное,  бу¬
дешь  представлен  к  награде.  Ну,  ступай,  скоро  надо  ждать
наступления,  смотри,  не  подкачай  насчет  танков.  Зайди  к  Бор¬
зых,  предупреди  от  моего  имени,  бой  будет  серьезный,  стоять
надо,  как  говорится,  насмерть.  Скажи,  что  я  надеюсь  на  него,
а  я  сейчас  пройдусь  на  правый  фланг.  Да,  что-то  немцы  усерд¬
ствуют  с  налетами,  дорогу  к  переправе  себе  расчищают...  Жар¬
кий  будет  денек,  так  что  смотри  в  оба!
 Лопахин  возвращался  к  себе  кирпично-красный  от  счастья
и  выпитой  водки,  но,  подходя  к  окопу  бронебойщика  Борзых,
согнал  с  губ  улыбку,  посерьезнел.
 69

Борзых  завтракал,  старательно  вычищая  хлебной  коркой
стенки  консервной  банки.
 Лопахин  прилег  возле  окопа,  спросил:
 — 	Ну  как,  сибирский  житель,  тебя  и  бомбы  не  берут?
 — 	Меня,  однако,  никакая  причина  до  самой  смерти  не
возьмет,  —  басовито  ответил  широкоплечий  и  ладный  сиби¬
ряк,  не  прерывая  своего  занятия.
 — 	Что  ж,  угостил  бы  шанежками,  что  ли,  в  гости  ведь  к  те¬
бе  пришел.
 — 	Сходи  в  гости  к  моей  жене  в  Омск,  сегодня  воскресенье,
она  обязательно  готовит  шанежки,  она  и  угостит.
 Лопахин  отрицательно  и  грустно  покачал  головой.
 — 	Далековато,  не  пойду,  прах  с  ними  и  с  шанежками
с  твоими...
 — 	Да,  далеконько,  однако,  —  со  вздохом  сказал  Борзых,  и
нельзя  было  понять,  к  чему  относится  этот  легкий  вздох:  то
ли  к  тому,  что  далеко  от  этой  голой  донской  степи  до  родного
Омска,  то  ли  к  тому,  что  так  скоро  опустела  консервная
банка...
 Не  размахиваясь,  Борзых  швырнул  в  бурьян  пустую  банку,
тщательно  вытер  руки  о  замасленные  штаны,  сказал:
 — 	Лучше  ты  меня,  Лопахин,  табачком  угости.
 — 	А  свой-то  неужели  весь  пожег?  —  удивился  Лопахин.
 — 	Зачем  пожег?  Чужой  завсегда  вкуснее,  —  рассудительно
сказал  Борзых  и,  свернув  корытцем  кусок  бумаги,  протянул
руку  из  окопа.  —  Сыпь,  не  скупись.  Если  бы  мне  пофартило
сбить  самолет,  я  бы  весь  табак  разугощал  друзьям-приятелям...
 Когда  в  молчании  глотнули  раза  по  два  терпкого  махороч¬
ного  дымка,  Лопахин  сказал:
 — 	Лейтенант  приказал  тебе  передать,  чтобы  глядел  в  оба.
Он  с  умом  парень  и  думает,  что  танки  на  нас  будут  сначала
силу  пробовать.  За  этими  высотками,  какие  против  нас,  им
хорошо  сосредоточиваться,  к  тому  же  там  и  подход  им  хоро¬
ший,  скрытный,  балочка  с  бугра  наискось  идет,  видал  ты  ее?
 Борзых  молча  кивнул  головой.
 — 	Лейтенант  так  и  сказал:  «Я,  говорит,  на  Борзых  и  на
тебя,  Лопахин,  надеюсь.  Стоять  будем  до  последнего».
 — 	Правильно  делает,  что  надеется,  —  сдержанно  сказал
Борзых.  —  Народу  у  нас  мало  осталось,  но  ребята  все  такие,
однако,  что  оторви  да  брось.  Мы-то  устоим,  вот  как  соседи?
 — 	Соседи  пусть  сами  о  себе  беспокоятся,  —  сказал  Ло¬
пахин.
 И  Борзых  снова  молча  кивнул  головой.
 70

Лопахин  поднялся,  пожал  широкую  негнущуюся  руку  то¬
варища,  сказал:
 — 	Желаю  удачи,  Аким!
 — 	Взаимно  и  тебе.
 Миновав  две  стрелковые  ячейки  и  поравнявшись  с  третьей,
Лопахин,  словно  перед  неожиданным  препятствием,  вдруг  оша¬
лело  остановился,  потер  глаза,  сквозь  зубы  негодующе  сказал:
«Миленькое  дельце!  Этого  мне  еще  недоставало  на  старости
лет...»  Из  окопа,  отрытого  по-настоящему  и  с  очевидным  зна¬
нием  дела,  из-под  низко  надвинутой  каски,  не  мигая,  смотрели
на  него  усталые,  но,  как  всегда,  бесстрастные,  холодные  голу¬
бые  глаза  повара  Лисиченко.  Полное  лицо  повара  с  налитыми,
как  антоновские  яблоки,  щеками  выглядело  необычно  моло¬
жаво,  даже  весело,  а  голубые  глаза  спокойно  и,  как  показалось
Лопахину,  вызывающе  и  бесстыже  щурились.
 Подчеркнуто  шаркающей  походкой  Лопахин  приблизился  к
ячейке,  присел  на  корточки  и,  глядя  на  повара  сверху  вниз,
сказал  шипящим  и  ничего  доброго  не  предвещающим  голосом:
 —  Здравствуйте.
 —  Наше  вам,  —  холодно  ответил  Лисиченко.
 —  Как  ваше  здоровье?  —  любезно  осведомился  Лопахин,
испепеляя  повара  пронизывающим  взглядом,  еле  сдерживая
готовое  прорваться  наружу  бешенство.
 — 	Благодарю  вас,  топайте  дальше,  к  чертовой  матери.
 — 	Я  бы  тебе  ответил  по  всем  правилам  военной  науки,  но
не  для  тебя  берегу  самые  дорогие  и  редкостные  слова,  —  вы¬
прямляясь,  сказал  Лопахин.  —  Ты  мне  ответь  на  один-един-
ственный  вопрос:  какой  дурак  посадил  тебя  в  эту  ямку,  и  что
ты  думаешь  высидеть  в  этой  ямке,  и  где  кухня,  и  что  мы
сегодня  будем  жрать  по  твоей  милости?
 — 	Никто  меня  сюда  не  сажал,  приятель.  Сам  отрыл  себе
окопчик,  сам  и  разместился  тут,  —  спокойным  и  скучающим
голосом  ответил  Лисиченко.
 Лопахин  чуть  не  задохнулся  от  охватившего  его  негодо¬
вания.
 —  Разместился?  Ах,  ты...  А  кухня?
 — 	А  кухню  я  бросил.  И  ты  тут  не  ахай,  пожалуйста,  и  не
пугай  меня  понапрасну.  Мне  возле  кухни  быть  сегодня  стало
грустно,  потому  и  бросил  ее.
 — 	Загрустил,  бросил  и  по  своей  доброй  воле  пришел  сюда?
 —  Точно.  Что  тебя  еще  интересует,  герой?
 — 	Ты  что  же  думаешь,  что  без  тебя  оборону  не  удержим?  —
скороговоркой  спросил  Лопахин,  пронизывая  Лисиченко  все
тем  же  немигающим  и  ненавидящим  взглядом.
 71

Но  не  так-то  просто  было  запугать  или  даже  смутить  бы¬
валого  и  видавшего  всяческие  виды  повара.  Спокойно  глядя
на  Лопахина  снизу  вверх,  он  сказал:
 — 	Вот  именно,  попал  в  самую  точку,  не  понадеялся  я  на
тебя,  Лопахин,  подумал,  что  дрогнешь  в  тяжелую  минуту,  по¬
тому  и  пришел.
 — 	Почему  же  ты  белый  колпак  не  надел?  У  генеральского
повара  колпак  видел  я  на  голове  —  чистый-пречистый...  По¬
чему  не  надел-то?  —  задыхаясь,  спросил  Лопахин.
 — 	Ну,  так  у  генеральского,  а  я  для  чего  же  его  надел  бы?  —
ожидая  подвоха,  нерешительно  спросил  Лисиченко.
 Лопахин  не  выдержал,  с  наслаждением,  со  вкусом  сказал:
 — 	Надо  бы  тебе  его  надеть,  чтобы  скорее  тебя,  толстого  ин¬
дюка,  тут  убили!
 Но  Лисиченко  только  рукой  махнул  и  все  так  же  невозму¬
тимо  ответил:
 — 	Меня  убьют  тогда,  когда  на  твоей  могиле,  Петя,  черто¬
полох  вырастет,  когда  тебе  земляная  жаба  титьку  даст,  не
раньше.
 Говорить  с  поваром  было  бесполезно.  Он  был  неуязвим  в
своем  добродушном  украинском  спокойствии,  словно  железобе¬
тонный  дот,  а  потому  Лопахин,  передохнув,  тихо  и  неуверенно
сказал:
 — 	Стукнул  бы  я  тебя  чем-нибудь  тяжелым  так,  чтобы  из
тебя  все  пшено  высыпалось,  но  не  хочу  на  такую  пакость
силу  расходовать.  Ты  мне  раньше  скажи  —  и  без  всяких  тво¬
их  штучек,  —  что  мы  нынче  жрать  будем?
 —  Щи.
 —  Как?
 — 	Щи  со  свежей  бараниной  и  с  молодой  капустой.
 Лопахин  проигрывал  игру,  над  ним  явно  издевались,  а  он
не  находил  таких  увесистых  слов,  чтобы  достойно  ответить.
 Снова  присел  он  на  корточки  возле  окопа,  призвал  на  по¬
мощь  все  свое  самообладание,  проникновенно  заговорил:
 — 	Лисиченко,  я  сейчас  перед  боем  очень  нервный,  и  шутки
твои  мне  надоели,  говори  толком:  народ  без  горячего  хочешь
оставить?  Гляди,  ребята  этого  тебе  не  простят.  Я  первый  могу
хлопнуть  по  тебе  прямой  наводкой,  и  мне  наплевать,  что  из
тебя  тогда  получится,  какого  цвета  будет  у  тебя  после  этого
лицо.  Ведь  ты  понимаешь,  кто  ты  есть?  Главное  и  в  наступле¬
нии  и  в  обороне  —  это  харч,  и  всякий  род  войск  без  харча  —
все  равно,  что  ноль  без  палочки.  Чего  же  ты  тут  околачива¬
ешься?  Иди,  милый,  отсюда  поскорее,  пока  тебя  за  ноги  не
выволокли,  иди,  маскируйся  как  следует  и,  пока  все  тихо  в
72

окрестностях  войны,  с  малым  дымом  вари  кашу.  Черт  с  ней,
согласен  даже  кашу  твою  есть,  без  нее  хуже,  чем  с  ней.  Кто
мы  есть  без  горячей  пищи?  Мы  —  жалкие  люди,  даю  честное
слово!  Я,  например,  без  хлебова  становлюсь  несчастней  самого
последнего  итальянца  и  хуже  самого  несчастного  румына.
И  прицел  у  меня  становится  не  тот,  и  какая-то  слабость  в  но¬
гах,  и  в  руках  дрожь  появляется...  Иди,  Лисиченко,  и  будь
спокоен,  управимся  тут  и  без  тебя.  Клянусь  тебе,  что  твоя
должность  такая  же  почетная,  как  и  моя.  Ну,  может  быть,  на
какую-нибудь  десятую  долю  только  пониже...
 Лопахин  ждал  ответа,  а  Лисиченко  медленно  достал  из
кармана  розовый,  расшитый  немыслимыми  цветами  кисет,
медленно  оторвал  от  газетного  листа  косую  и  длинную  полос¬
ку  и  еще  медленнее  стал  вертеть  козью  ножку.  Только  начи¬
нив  цигарку  табаком  и  добыв  из  трофейной  зажигалки  огня,
он  не  спеша  сказал:
 — 	Напрасно  ты  меня  уговариваешь,  герой.  С  кухней  на
спине  Дон  переплыть  я  не  могу,  она  же  меня  сразу  утопит,
переправить  ее  по  мосту  тоже  невозможно.  Подорву  я  ее  гра¬
натой,  когда  надо  будет,  а  сейчас  пока  в  котле  щи  наваристые
готовятся.  Верно  говорю.  Что  ты  на  меня  глаза  лупишь?  Убе¬
ри  их  немножко  или  придержи  руками,  а  то  они  у  тебя  на¬
земь  упадут.  Видишь,  какое  дело:  возле  моста  бомбой  овец  не¬
сколько  штук  побило,  ну,  я,  конечно,  одного  валушка  прире¬
зал,  не  дал  ему  плохой  смертью  от  осколка  издохнуть,  капу¬
сты  на  огороде  добыл,  воровски  добыл,  прямо  скажу.  Ну  и
поручил  двум  легкораненым  за  щами  присматривать,  заправку
сделал  и  ушел,  так  что  у  меня  все  в  порядке.  Вот  повоюю  не¬
множко,  поддержу  вас,  а  придет  время  обедать  —  уползу
в  лес,  и  горячая  пища  по  возможности  будет  доставлена.  Ты
доволен  мною,  герой?
 Растроганный  Лопахин  хотел  было  обнять  повара,  но  тот,
улыбаясь,  присел  на  дно  окопа,  сказал:
 — 	Ты  вместо  этих  собачьих  нежностей  одну  гранатку  мне
дай  —  может,  сгодится  на  дело.
 — 	Дорогой  мой  тезка!  Драгоценный  ты  человек!  Воюй,  по¬
жалуйста,  теперь  сколько  влезет,  разрешаю!  —  торжественно
сказал  Лопахин,  отцепляя  с  ремня  ручную  гранату  и  с  почти¬
тельным  поклоном  вручая  ее  повару.
 Лопахин,  наверное,  еще  попустословил  бы  с  поваром,  но
снова  послышался  приближающийся  гул  самолетов,  и  он  по¬
спешно  направился  к  своему  окопу.
 И  на  этот  раз  на  подходе  к  цели  самолеты  разделились:
часть  их  ударила  по  линии  обороны,  остальные,  прорываясь
73

сквозь  заградительный  огонь  зениток,  устремились  к  пере¬
праве.
 И  снова  густое  облако  бурой  пыли,  словно  туманом,  заво¬
локло  окопы,  высоко  поднялось  в  безветренном  воздухе,  за¬
крыло  солнце.  Сквозь  гул  разрывов,  воющий  свист  осколков  и
глухой  обвальный  шум  падающей  сверху  земли  Лопахин
тщетно  пытался  услышать  выстрелы  своих  зениток.  Находив¬
шаяся  в  школьном  саду  батарея  молчала,  и  Лопахин  с  го¬
речью  подумал:  «Накрыли,  гады!»  Потом  на  ум  ему  пришла
мысль,  что  батарея,  может  быть,  успела  скочевать  со  старых
позиций,  и  он  несколько  успокоился.
 В  дьявольском  грохоте,  заполнившем  все  вокруг,  он  почти
не  различал  выкриков  Сашки.  Оглушенный  и  подавленный
свирепствовавшим  над  землею  ураганом  взрывов,  он  все  же
находил  в  себе  силы  и,  отрываясь  от  стенки  окопа,  часто,  но
осторожно  высовывался  над  бруствером.  Горячие  толчки
взрывных  волн  откидывали  его  голову,  но  он  пытливо  смот¬
рел  сквозь  пелену  пыли  вперед,  стараясь  рассмотреть  —  не
идут  ли  вражеские  танки,  прикрываясь  бомбежкой  с  воздуха.
 В  одно  из  таких  мгновений,  в  прорезанной  пламенем  взры¬
вов  и  застилавшей  солнце  темноте,  он  случайно  взглянул  туда,
где  был  окоп  Звягинцева,  и  с  облегчением  и  радостью  увидел,
как  после  очередного  выстрела  чуть  вздрагивает  поднятое
вверх  дуло  винтовки,  а  потом  на  секунду  увидел  и  шевель¬
нувшуюся  каску  Звягинцева  со  знакомой  вмятиной  на  боку,
густо  запорошенную  пылью  и  теперь  уже  окончательно  утра¬
тившую  тусклый  глянец  защитной  краски.
 «Просто  молодец  парень!  —  с  восторгом  подумал  Лопа¬
хин.  —  Этого  не  запугаешь  никакой  музыкой...»
 Опасения  Лопахина  вскоре  оправдались:  не  успели  само¬
леты  после  двух  заходов  отвалить,  как  с  бугра  донесся  шум
моторов,  но  уже  совсем  иной,  прижатый  к  земле,  сплошной,
перемешанный  с  лязгом  и  железным  скрежетом  гусениц.  По¬
чти  одновременно  по  переправе  из-за  высоты  открыла  огонь
артиллерия  немцев,  и  наши  батареи  на  той  стороне  Дона  в  ле¬
су  дружно  ответили.
 —  Ну,  Сашка,  подтяни  штаны  и  держись!  —  ободряюще
улыбаясь,  сказал  Лопахин.  —  Да  поглядывай,  чтобы  ни  один
танкист  не  ушел,  когда  запалю  машину.  Как  у  тебя  настрой?
Ничего?  Вот  и  хорошо,  главное  в  нашей  вредной  профессии  —
это  чтобы  настрой  не  падал.
 Он  приник  к  ружью  и  снова,  как  и  в  тот  момент,  когда
вражеский  самолет  пикировал  на  окопы,  словно  бы  слился
со  своим  нескладно  длинным  ружьем,  не  отводя  глаз  от  задер¬
74

нутых  теперь  уже  поредевшей  пеленою  пыли  стальных  гре¬
мящих  коробок,  которые  шли  с  бугра,  построившись  уступом
и  образуя  как  бы  тупой  клин.
 Нет,  теперь-то  можно  было  дышать  полной  грудью!  Начало
этого  боя  вовсе  не  походило  на  тот  бой,  когда  остатки  разби¬
того  полка  сумели  отстоять  высоту  и  отразить  натиск  против¬
ника,  имея  всего-навсего  четыре  противотанковых  ружья  и
несколько  пулеметов.  Теперь  бой  разворачивался  совсем  по-
иному.  Не  успели  танки  продвинуться  и  на  половину  рас¬
стояния  до  намеченных  Лопахиным  ориентиров,  как  на  пути
их  уже  встал  черный  частокол  разрывов.  Била  полковая  ар¬
тиллерия,  да  так  старательно  и  толково,  что  вскоре  из  двадца¬
ти  средних  танков,  вывернувшихся  из-за  бугра,  три  застыли
на  месте,  а  четвертый  не  успел  пройти  и  десятка  метров,  во¬
лоча  за  собою  черный  шлейф  дыма,  как  следующий  снаряд
взвернул  у  правого  борта  его  лохматый  столб  земли,  и  танк
легко  и  послушно  накренился,  словно  пытаясь  зачерпнуть
краем  развороченной  башни  этой  благодатной,  черноземной
донской  земли,  которую  несколько  минут  назад  он  так  гор¬
деливо  попирал  гусеницами...
 В  восторге  от  стрельбы  артиллеристов,  Лопахин,  будто
плоскогубцами,  сдавил  пальцами  плечо  Сашки,  воскликнул:
 —  Стреляют-то...  стреляют-то  как!  Ах,  мамины  дети,  кто  их
только  учил?  Я  б  того  человека  в  маковку  расцеловал!  Гля¬
ди,  Сашка,  ведь  этак  мы  с  тобой  нынче  можем  безработными
оказаться!..
 С  левого  фланга,  из  небольшого  садика,  стала  бить  по  тан¬
кам  и  батарея  ПТО.  За  несколько  минут  было  подбито  еще
два  танка,  но  остальные  успели  прорваться  вперед  и  теперь
были  от  окопов  уже  не  далее  как  в  двухстах  метрах.
 Лопахин  отчетливо  видел  темно-серый  приземистый  корпус
танка,  шедшего  немного  наискось,  видел  и  смутные  очертания
какого-то  причудливого,  хвостатого  зверя,  намалеванного  бе¬
лой  краской  на  борту  танка,  чуть  левее  креста.  Всё  видели  его
воспаленные  и  слезившиеся  глаза,  но  он  ждал,  когда  расстоя¬
ние  сократится  хотя  бы  еще  на  полсотню  метров,  чтобы  бить
наверняка.
 Из-под  гусениц  танка  выпархивала,  низко  над  землей,  над
мелким  степным  полынком,  стлалась  серая  пыль.  Иногда  на
солнце  вдруг  вспыхивал  отполированный  трак  гусеницы,  и
опять,  словно  хлопья  волочащейся  за  танком  серой  ваты,  клу¬
билась  пыль,  а  поверх  нее  было  видно,  как  медленно  вращает¬
ся  башня,  из  дула  пушки  раздвоенным  змеиным  жалом  на
короткий  миг  вдруг  высовывается  и  исчезает  бледный  и  ост-
75

рыи  огонек,  почти  невидимым  в  лучах  яркого  утреннего  солн¬
ца,  а  затем  на  правом  фланге  роты,  впереди  и  сзади  желтых
холмиков  окопов,  вспухает  черный,  медленно  оседающий  гриб
поднятой  взрывом  земли  и  слышится  характерно  звонкий,
лопающийся  звук  разрыва.
 Со  второго  патрона  Лопахин  подбил  танк.  Почти  одновре¬
менно  загорелись  еще  два  танка...  Остальные,  круто  развора¬
чиваясь,  повернули  назад,  скрылись  за  высотой.  И  только  ко¬
гда  последний  танк  исчез  за  пыльным  гребнем  кургана,  Ло¬
пахин,  сверкнув  синеватыми  белками,  глянул  на  бледное  лицо
Копытовского,  вкрадчиво  спросил:
 — 	Что  это  ты,  Сашенька,  какой-то  серый  стал?
 — 	Посереешь  от  такой  жизни,  —  тяжело  переводя  дыхание,
ответил  Копытовский.
 Спустя  полчаса  немцы  повторили  атаку.  На  этот  раз  около
десятка  немецких  танков  уже  в  сопровождении  автоматчиков
попробовали  пробить  брешь  в  обороне  на  стыке  двух  рот,  од¬
ной  из  которых  командовал  лейтенант  Голощеков.
 Удар  пришелся  по  левому  флангу  роты  Голощекова.  Шед¬
ший  впереди  средний  танк  противника  с  ходу  налетел  на
плетневую,  обмазанную  глиной  колхозную  кузницу,  на  миг
весь  окутался  пылью  и,  вырвавшись  из-под  рухнувших  облом¬
ков,  неся  на  броне  сухой  хворост  и  осыпающийся  мусор,  рас¬
стрелял  пушечным  огнем  расчет  станкового  пулемета,  успел
раздавить  несколько  стрелковых  ячеек...  Он  шел  зигзагами,
утюжа  гусеницами  окопы,  ворочая  низко  срезанным,  тупым,
серым  рылом.  Он  быстро  приближался  к  Лопахину,  и  когда,
покрыв  всей  громадиной  окоп  ефрейтора  Кочетыгова,  вдруг
затормозил  одну  гусеницу  и  завертелся  на  месте,  стараясь  за¬
валить  землей  глубокий  окоп,  Лопахин  выстрелил.  Но  не  он
уничтожил  этот  танк:  по  грудь  засыпанный  землею,  уже  уми¬
рающий,  ефрейтор  Кочетыгов  потянулся  вверх,  и  едва  лишь
танк  сполз  с  его  разрушенного  окопа,  слабым,  детским  движе¬
нием  взмахнул  рукой.  Бутылка  тоненько,  неслышно  в  грохоте
боя  чокнулась  с  покатой  серой  бронею  танка,  звякнула  и  раз¬
летелась  на  мелкие  осколки,  а  по  литой  броне  поползли  го¬
рючее  пламя,  кучерявый,  нежно-голубой  дымок...
 Горящий  танк,  с  взревевшим,  словно  от  нестерпимой  боли,
мотором,  повернул  под  прямым  углом,  ринулся  в  сад,  пытаясь
сбить  пламя  о  ветви  поверженного  огнем  густого  вишенника.
 Ослепленный  и  полузадушенный  дымом  водитель,  навер¬
ное,  плохо  видел:  на  полном  ходу  танк  попал  в  пустой  за¬
76

брошенный  колодец,  ударился  о  выложенную  камнем  стенку
и,  накренившись,  приподняв  дышащее  перегретым  маслом  чер¬
ное  днище,  так  и  застыл  там,  обезвреженный,  ожидающий
гибели...  Все  еще  с  бешеной  скоростью  вращалась  левая  гу¬
сеница  его,  тщетно  пытаясь  ухватиться  белыми  траками  за
землю,  а  правая,  прогибаясь,  повисла  над  взрытой  землей,  бес¬
сильная  и  жалкая.
 Все  это  видел  Копытовский.  Дыша  коротко  и  часто,  следил
он  округлившимися  глазами  за  свирепым  движением  и
гибелью  вражеского  танка  и  опомнился  только  тогда,  когда
над  ухом  лопнул  знакомый  выстрел  своего,  лопахинского,
ружья.  С  птичьей  быстротой  повернув  голову,  Копытовский
увидел  справа,  в  сотне  метров  от  окопа,  танк,  шедший  неров¬
ными,  судорожными  рывками  и  через  короткое  мгновение
остановившийся,  и  почти  вплотную  возле  себя,  сбоку  —  багро¬
вое,  чужое  лицо  Лопахина.
 Два  немецких  танкиста,  словно  серые  тени,  метнулись  из
люка  остановившейся  машины.  Один  из  них  в  распахнутом
мундире,  падая  на  спину,  круто  повернулся  на  каблуках,  кре¬
стом  раскинул  руки,  второй  —  без  шапки,  темноволосый,
в  серой  рубашке  с  завернутыми  по  локти  рукавами  —  хотел
было  встать  на  колени  и  вдруг  опять  приник  к  земле,  приник
всем  телом,  пополз,  извиваясь  по-змеиному,  почти  не  шевеля
руками...
 В  это  самое  мгновение  замешкавшийся  на  секунду  Копы¬
товский  почувствовал,  как  из  рук  его  с  силой  рванули  ав¬
томат:  Лопахин,  не  сводя  завороженных  глаз  с  ползущего  тан¬
киста,  тянул  к  себе  автомат  Копытовского,  но  как  только  спра¬
ва,  из  окопа  Звягинцева,  треснул  одинокий  выстрел  и  ползу¬
щий  танкист  уткнулся  носом  в  землю,  Лопахин  опустил  ав¬
томат,  повернул  к  Копытовскому  исказившееся  от  гнева  лицо,
со  свистом  втягивая  сквозь  стиснутые  зубы  воздух,  заикаясь,
сказал:
 —  Ты...  сволочь,  раздолбанное  корыто!..  Ты  воюешь  или
как?!  Чего  вовремя  не  стрелял?  Ждешь,  когда  он  в  плен  на¬
чнет  сдаваться?!  Бей  его,  пока  он  руки  вверх  не  успел  под¬
нять!  Бей  его  с  лету!  Мне  немец  на  моей  земле  не  пленный
нужен,  мне  он  тут  нужен  —  мертвый,  понятно  тебе,  ты,  ма¬
мин  сын?!
 Уже  высоко  над  истерзанной  снарядами  землей  поднялось
в  синем  и  хорошем  небе  солнце,  уже  острее,  горше  и  милее
сердцу  стал  запах  прогретого  солнцем  степного  полынка,  когда
77

из-за  окутанных  маревом  донских  высот  снова  появились
танки  и  немецкая  пехота  снова  поднялась  в  третью  по  счету,
бесплодную  атаку.
 Шесть  ожесточенных  атак  отбили  бойцы  соединения,  при¬
крывавшего  подступы  к  переправе,  немецкая  пехота  и  танки
откатились  за  высоты,  и  к  полудню  над  полем  боя  установи¬
лось  педолгое  затишье.
 После  громового  гула  артиллерийской  канонады,  грохота
разрывов  и  пулеметно-автоматной  трескотни,  раскатами  хо¬
дившей  вдоль  всего  переднего  края,  необычной  и  странной
показалась  Звягинцеву  эта  внезапно  наступившая  тишина...
Медленным  движением  он  снял  с  головы  каску,  устало  провел
по  грязному  лицу  рукавом  гимнастерки,  отирая  обильно  стру¬
ившийся  пот,  затем,  с  удовольствием  прислушиваясь  к  не¬
громким  звукам  собственного  голоса,  сказал:
 —  Ну,  вот  и  притихло...
 Он  наслаждался  блаженной  тишиной  и  с  детским  внима¬
нием,  слегка  склонив  голову  набок,  долго  прислушивался
к  сухому  шороху  осыпавшейся  с  бруствера  земли.  Песчинки  и
мелкие  черствые  крошки  глины  желтым  ручейком  стекали
по  скату  насыпи,  отвесно  падали  на  дно  окопа,  ударялись
о  расстрелянные  гильзы,  густо  лежавшие  у  ног  Звягинцева,
и  гильзы  тоненько,  мелодично  позвякивали,  словно  невидимые,
скрытые  под  землей  колокольчики.  Где-то  совсем  близко  за¬
стрекотал  кузнечик,  Звягинцев  послушно  повернулся  и  на
этот  новый,  привлекший  его  внимание  звук.  Оранжевый
шмель  с  жужжанием,  похожим  на  вибрирующий  стон  низко
отпущенной  басовой  струны,  сделал  круг  над  окопом,  на  лету
выпустил  бархатно-черные,  мохнатые  лапки,  сел  на  торчавший
из  бруствера  стебель  ромашки.  Часто  мигая,  Звягинцев  вни¬
мательно  смотрел  на  упруго  качавшуюся  запыленную  ромаш¬
ку,  на  невероятно  нарядного  шмеля,  смотрел  так,  будто  все  это
он  видел  впервые  в  жизни,  и  вдруг  удивленно  вскинул  голо¬
ву:  легко  пахнувший  ветер  откуда-тэ  издалека  донес  до  его
слуха  чистый  и  звонкий  крик  перепела...
 И  шелест  ветра  в  сожженной  солнцем  траве,  и  застенчи¬
вая,  скромная  красота  сияющей  белыми  лепестками  ромашки,
и  рыскающий  в  знойном  воздухе  шмель,  и  родной,  знакомый
с  детства  голос  перепела  —  все  эти  мельчайшие  проявления
всесильной  жизни  одновременно  и  обрадовали  и  повергли  Звя¬
гинцева  в  недоумение:  «Как  будто  и  боя  никакого  не  было,  вот
диковинные  дела!  —  изумленно  думал  он.  —  Только  что  кру¬
гом  смерть  ревела  на  все  голоса,  и  вот  тебе,  изволь  радовать¬
ся,  перепел  выстукивает,  как  при  мирной  обстановке,  и  вся
78

остальная  насекомая  живность  в  полном  порядке  и  занимает¬
ся  своими  делами...  Чудеса,  да  и  только!»
 Растерянно  озиравшийся  Звягинцев  напоминал  в  эти  ми¬
нуты  человека,  только  что  очнувшегося  от  давившего  его  во
сне  кошмара  и  со  вздохом  облегчения  принявшего  простую  и
желанную  действительность.  Ему  потребовалось  еще  некоторое
время,  чтобы  освоиться  и  привыкнуть  к  тишине.  А  тишина
стояла  настороженная,  недобрая,  как  перед  грозой,  и  продлись
она  дольше,  Звягинцев,  наверное,  стал  бы  тяготиться  ею,  но
вскоре  на  левом  фланге  короткими  очередями  застучал  пуле¬
мет,  из-за  высоты  начали  пристрелку  тяжелые  немецкие  ми¬
нометы,  и  недолгое  затишье  кончилось  так  же  внезапно,  как
и  началось.
 Подносчик  патронов  —  молоденький,  малознакомый  Звягин¬
цеву  красноармеец  —  подполз  сзади  к  окопу,  сказал,  кряхтя  и
отдуваясь:
 —  Боепитание  доставил.  Ну  как,  борода,  заправляться  бу¬
дешь?
 Звягинцев  провел  ладонью  по  отросшей  на  щеках  медно-
красной  щетине,  обидчиво  спросил:
 — 	Какая  же  я,  то  есть,  борода!  Что  я  тебе  —  старик,
что  ли?
 — 	Старик  не  старик,  а  около  этого,  обросший  до  безобра¬
зия.  Ну,  отсыпай  свою  порцию.
 — 	Мало  ли  что  обросший...  Красоту  при  таком  отступлении
некогда  наводить,  это  понимать  надо,  а  года  мои  не  такие  уж
старые,  —  недовольно  проговорил  Звягинцев,  начиняя  патрон¬
ную  сумку  тяжелыми  и  маслянисто  теплыми  на  ощупь  пат¬
ронами.
 Не  обращая  внимания  на  поправку,  словоохотливый  под¬
носчик  сказал:
 — 	Что  ты,  отец,  гнешься  в  окопе,  как  грешная  душа?  Нем¬
ца  на  виду  нету,  стрельбы  настоящей  тоже  нету,  вылазь  на
солнышко,  разомни  старые  кости!
 Слова  «отец»  и  «старые  кости»,  очевидно,  пришлись  Звя¬
гинцеву  не  по  вкусу,  он  поморщился,  не  без  ехидства
спросил:
 —  А  почему  же  ты,  парень  молодой,  на  пузе  передвигаешь¬
ся,  если  не  видно  немца  и  огня  мало?
 — 	Это  я  по  старой  привычке,  —  смеясь,  ответил  поднос¬
чик.  —  Понимаешь,  при  моей  специальности  до  того  привык
ползком,  как  пресмыкающееся  животное,  пробираться,  что
боюсь,  как  бы  вовсе  не  разучиться  на  ногах  ходить.  Все  вре¬
мя  так  и  тянет  на  брюхе  проползти...
 79

—  Дурачье  дело  нехитрое,  вполне  мажешь  разучиться,  —
охотно  подтвердил  Звягинцев.
 От  скуки  ему  захотелось  поговорить  с  веселым  парнем,  и
он  спросил,  как  и  всегда  при  разговоре  с  молодыми  бойца¬
ми,  невольно  употребляя  тон  слегка  снисходительный  и  по¬
кровительственный:
 —  Ты,  паренек,  не  из  третьей  роты?  Личность  твоя  мне
будто  знакомая.
 —  Из  третьей.
 —  А  фамилие  твое  как?
 —  Утишев.
 — 	Ты  женатый,  Утишев?
 Парень  отрицательно  покачал  головой,  заулыбался.
 — 	Возраст  мой  молодой,  не  успел  до  войны.
 —  То-то,  что  не  успел...  Вот  будешь  подносчиком  работать,
отвыкнешь  ходить,  а  после  войны  вздумаешь  жениться  и
вместо  того,  чтобы  идти  на  своих  на  двоих,  как  все  добрые
люди  делают,  вспомнишь  военную  привычку  и  поползешь  на
пузе  к  девке  свататься.  А  она,  сердешная,  увидит  такого  же¬
ниха  и  —  хлоп  в  обморок!  А  невестин  родитель  и  учнет  тебя
поперек  спины  палкой  охаживать  да  приговаривать:  «Не  по¬
зорь  честную  невесту,  такой-сякой!  Ходи,  как  полагается!»
 Утишев  потянул  к  себе  за  лямку  патронную  коробку,  усме¬
хаясь,  сказал:
 — 	Небритый  ты,  а  хитрый...  Ты  мне  зубы  не  заговаривай,
я  слушать  —  слушаю,  а  патронам  счет  веду.  Кончилась  за¬
правка!  Стрелять  не  тебе  одному.
 Звягинцев  хотел  что-то  возразить,  но  Утишев  пополз  к  со¬
седнему  окопу  и,  не  поворачивая  головы,  вдруг  наставительно
и  серьезно  сказал:
 — 	А  ты,  борода,  стреляй  поэкономней  и  пометче,  а  то  ты,
наверное,  пуляешь  в  белый  свет,  как  в  копеечку.  Да  про  де¬
вушек  на  старости  лет  поменьше  думай,  тогда  у  тебя  и  руки
дрожать  не  будут...
 От  неожиданности  и  обиды  Звягинцев  не  сразу  нашелся,
что  ответить,  и,  только  помедлив  немного,  крикнул  вдогонку:
 — 	Бабушку  свою  поучи,  как  надо  стрелять,  сопливец  ты
этакий!
 Утишев  полз,  улыбаясь  и  не  оглядываясь,  волоча  за  собой
патронные  коробки.  Звягинцев  презрительно  посмотрел  на  его
спину  с  проступившими  на  лопатках  белыми  пятнами  соли,
на  веревочную  лямку,  перекинутую  через  плечо  и  глубоко
врезавшуюся  в  добела  выгоревшую  на  солнце  гимнастерку,
огорченно  подумал:  «Народ  какой-то  несерьезный  пошел,  про¬
80

сто  черт  его  знает,  что  за  народ!  Как,  скажи,  все  они  в  уче¬
никах  у  Петьки  Лопахина  были...  Эх,  беда,  беда,  нету  Миколы
Стрельцова,  и  поговорить  толком  не  с  кем».
 Мимолетно  погоревав  об  отсутствующем  друге,  Звягинцев
привел  в  порядок  свое  солдатское  хозяйство:  выбросил  катав¬
шиеся  по  ногам  гильзы,  поправил  скатку,  вычистил  травою  и
припрятал  в  нишу  котелок;  хотел  было  немного  углубить
окоп,  но  при  одной  мысли  о  том,  что  надо  опять  орудовать
лопаткой,  по  кусочку  отколупывать  сухую  и  твердую,  как  ка¬
мень,  землю,  все  существо  его  восстало  против  этого,  и  он
ощутил  вдруг  такую  чугунную  тяжесть  и  усталость  в  руках,
что  сразу  уже  и  бесповоротно  решил:  «Обойдется  и  так,  не  ко¬
лодезь  же  рыть,  на  самом  деле!  А  смерть,  если  захочет,  —  так
и  в  колодезе  найдет».
 Редкие  хлопья  облаков  плыли  на  восток  медленно  и  вели¬
чаво.  Лишь  изредка  белая,  насквозь  светящаяся  тучка  нена¬
долго  закрывала  солнце,  но  и  в  такие  минуты  не  становилось
прохладней;  раскаленная  земля  дышала  жаром,  и  даже  тене¬
вая  сторона  окопа  была  до  того  нагрета,  что  Звягинцеву  про¬
тивно  было  к  ней  прикасаться.
 В  окопе  стояла  духота  неподвижная,  мертвая,  как  в  жарко
натопленной  бане;  назойливо  звенели  появившиеся  откуда-то
мухи.  Разморенный  полуденным  зноем  Звягинцев,  посидев  на
свернутой  скатке,  вставал,  тер  тыльной  стороною  ладони  сли¬
павшиеся  глаза,  смотрел  на  подбитые  и  сгоревшие  танки,  на
распластанные  по  степи  трупы  немцев,  на  бурую  хвостатую
тучу  пыли,  двигавшуюся  далеко  за  высотами  над  грейдером,
что  тянулся  на  восток  параллельно  течению  Дона.  «Что-то
умышляют,  проклятые  фрицы,  —  думал  он,  следя  за  движе¬
нием  пыли.  —  К  ним,  видать,  подкрепления  идут  —  вон  какую
пылищу  подняли.  Подтянут  силенки,  перегруппировку  сдела¬
ют,  залижут  болячки  и  опять  полезут.  Они  —  упорные  черти,
невыносимо  упорные!  Но  и  мы  не  из  глины  деланные,  мы
тоже  научились  умывать  ихнего  брата  так,  что  пущай  только
успевают  красную  юшку  под  носом  вытирать.  Это  им  не  со¬
рок  первый  год!  Побаловались  сначала,  и  хватит!»  —  успо¬
каивая  себя,  размышлял  Звягинцев,  а  потом  перевел  взгляд
на  подбитый  Лопахиным  танк.
 Темно-серая,  еще  недавно  грозная  машина  стояла,  повер¬
нувшись  наискось,  зияя  навсегда  умолкшим  жерлом  приподня¬
того  орудийного  ствола.  Первый  танкист,  прыгнувший  из  люка
и  срезанный  с  ног  очередью  автомата,  лежал  возле  гусеницы,
широко  раскинув  руки,  и  ветер  лениво  шевелил  полу  его  рас¬
пахнутого  мундира;  второй  —  убитый  Звягинцевым  —  перед
G  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	81

смертью  успел  отползти  от  танка.  Сквозь  редкие  кустики  по¬
лыни  Звягинцев  видел  его  темноволосый  затылок,  выброшен¬
ную  вперед  загорелую  руку  с  засученным  по  локоть  рукавом
серой  рубашки,  отполированные,  сверкавшие  на  солнце  под¬
ковки  и  круглые,  белые,  стертые  шляпки  гвоздей  на  подошвах
ботинок.
 —  При  такой  жарище  к  вечеру  и  вот  этот  крестник  мой  и
другие  битые  обязательно  припухнут  и  вонять  начнут.  От  та¬
ких  соседей  тут  не  продыхнешь...  —  почему-то  вслух  сказал
Звягинцев  и  гадливо  поморщился.
 По  спине  его  поползли  мурашки,  и  он  зябко  повел  плечами,
вспомнив  тошнотно-сладкий  трупный  запах,  с  самого  начала
весны  неизменно  сопутствовавший  полку  в  боях  и  переходах.
 Давным-давно  прошло  то  время,  когда  Звягинцеву,  тогда
еще  молодому  и  неопытному  солдату,  непременно  хотелось
взглянуть  в  лицо  убитого  им  врага;  сейчас  он  равнодушно
смотрел  на  распростертого  неподалеку  рослого  танкиста,  сра¬
женного  пулей,  и  испытывал  лишь  одно  желание:  поскорее
выбраться  из  тесного  окопа,  который  за  шесть  часов  успел
осатанеть  ему  до  смерти,  и  поспать  без  просыпу  суток  двое
где-нибудь  в  скирде  свежей  ржаной  соломы.
 Он  без  труда  восстановил  в  памяти  духовитый  запах  толь¬
ко  что  обмолоченной  ржи,  застонал  от  нахлынувших  и  слад¬
ко  сжавших  сердце  воспоминаний  и  снова  опустился  на  дно
окопа,  откинул  голову,  закрыл  глаза.  Его  борол  сон,  и  теперь
он  с  удовольствием  поговорил  бы  даже  с  Лопахиным,  чтобы
развеять  тяжкую  дрему,  но  Лопахин  после  четвертой  атаки
немцев  перекочевал  в  запасной  окоп  и  был  далеко.
 В  забытьи,  когда  незаметно  стирается  грань  между  сном
и  явью,  Звягинцев  видел  жену,  детишек,  убитого  им  танкиста
в  серой'рубашке,  директора  МТС,  какую-то  незнакомую  мелко¬
водную  речушку  с  быстрым  течением  и  отшлифованной,  раз¬
ноцветной  галькой  на  дне...  Речушка  бесновалась  в  крутых
глинистых  берегах,  гудела  все  настойчивее,  сильнее,  и  Звягин¬
цев  нехотя  очнулся,  раскрыл  глаза:  над  ним  высоко  в  небе
шла  шестерка  наших  истребителей,  далеко  опережая  отстаю¬
щий  звенящий  гул  своих  моторов.
 Звягинцев  был  человеком  практического  склада  ума  и
любил  свою  авиацию  не  вообще  и  не  во  всякое  время,  а  толь¬
ко  когда  она  прикрывала  его  с  воздуха  или  на  его  глазах
бомбила  и  штурмовала  вражеские  позиции;  потому-то  он  и
проводил  стремительно  удалявшихся  истребителей  холодным
взглядом  из-под  сонно  приспущенных  век,  с  тихой  злостью
забормотал:
 82

—  Опять  опоздали!  Когда  нас  немцы  бомбили  и  висели  над
нашим  порядком,  как  привязанные,  —  вы  небось  кофей  пили
да  собачьи  валенки  свои  натягивали,  а  теперь,  после  шапочно¬
го  разбора,  пошли  в  пустой  след  порхать,  государственное  го¬
рючее  зря  жечь...  Истребители  бензина  вы,  вот  кто  вы  есть
такие!
 Излить  свое  негодование  до  конца  ему  не  удалось:  немцы
начали  артиллерийскую  подготовку,  и  на  передний  край  обру¬
шился  вдруг  такой  жесточайший  шквал  огня,  что  Звягинцев
вмиг  позабыл  и  об  истребителях,  и  обо  всем  остальном  на
свете...
 Сотни  снарядов  и  мин,  со  свистом  и  воем  вспарывая  го¬
рячий  воздух,  летели  из-за  высот,  рвались  возле  окопов,  взды¬
мая  брызжущие  осколками  черные  фонтаны  земли  и  дыма,
вдоль  и  поперек  перепахивая  и  без  того  сплошь  усеянную  во¬
ронками,  извилистую  линию  обороны.  Разрывы  следовали
один  за  другим  с  непостижимой  быстротой,  а  когда  сливались,
над  дрожавшей  от  обстрела  землей  вставал  протяжный,  тяжко
колеблющийся,  всеподавляющий  гул.
 Давно  уже  не  был  Звягинцев  под  таким  сосредоточенным
и  плотным  огнем,  давно  не  испытывал  столь  отчаянного,  тупо
сверлящего  сердце  страха...  Так  часто  и  густо  ложились  по¬
близости  мины  и  снаряды,  такой  неумолчный  и  все  нарастаю¬
щий  бушевал  вокруг  грохот,  что  Звягинцев,  вначале  кое-как
крепившийся,  под  конец  утратил  и  редко  покидавшее  его  му¬
жество  и  надежду  уцелеть  в  этом  аду...
 Бессонные  ночи,  предельная  усталость  и  напряжение  шести¬
часового  боя,  очевидно,  сделали  свое  дело,  и  когда  слева  не¬
подалеку  от  окопа  разорвался  крупнокалиберный  снаряд,  а
потом,  прорезав  шум  боя,  прозвучал  короткий  неистовый  крик
раненого  соседа,  —  внутри  у  Звягинцева  вдруг  словно  что-то
надломилось.  Он  резко  вздрогнул,  прижался  к  передней  стенке
окопа  грудью,  плечами,  всем  своим  крупным  телом  и,  сжав
кулаки  так,  что  онемели  кончики  пальцев,  широко  раскрыл
глаза.  Ему  казалось,  что  от  громовых  ударов  вся  земля  под
ним  ходит  ходуном  и  колотится,  будто  в  лихорадке,  и  он,
охваченный  безудержной  дрожью,  все  плотнее  прижимался
к  такой  же  дрожавшей  от  разрывов  земле,  ища  и  не  находя
у  нее  защиты,  безнадежно  утеряв  в  эти  минуты  былую  уве¬
ренность  в  том,  что  уж  кого-кого,  а  его,  Ивана  Звягинцева,
родная  земля  непременно  укроет  и  оборонит  от  смерти...
 Только  на  миг  мелькнула  у  него  четко  оформившаяся
мысль:  «Надо  бы  окоп  поглубже  отрыть»,  —  а  потом  уже  не
было  ни  связных  мыслей,  ни  чувств,  ничего,  кроме  жадно  со¬
6*
 83

савшего  сердце  страха.  Мокрый  от  пота,  оглохший  от  свире¬
пого  грохота,  Звягинцев  закрыл  глаза,  безвольно  уронил  меж¬
ду  колен  большие  руки,  опустил  низко  голову  и,  с  трудом  про¬
глотив  слюну,  ставшую  почему-то  горькой,  как  желчь,  без¬
звучно  шевеля  побелевшими  губами,  начал  молиться  .
 В  далеком  детстве,  еще  когда  учился  в  сельской  церковно¬
приходской  школе,  по  праздникам  ходил  маленький  Ваня
Звягинцев  с  матерью  в  церковь,  наизусть  знал  всякие  молит¬
вы,  но  с  той  поры  в  течение  долгих  лет  никогда  никакими
просьбами  не  беспокоил  бога,  перезабыл  все  до  одной  молит¬
вы  —  и  теперь  молился  на  свой  лад,  коротко  и  настойчиво
шепча  одно  и  то  же:  «Господи,  спаси!  Не  дай  меня  в  трату,
господи!..»
 Прошло  несколько  томительных,  нескончаемо  долгих  минут.
Огонь  не  утихал...  Звягинцев  рывком  поднял  голову,  снова
сжал  кулаки  до  хруста  в  суставах,  глядя  припухшими,  ярост¬
но  сверкающими  глазами  в  стенку  окопа,  с  которой  при  каж¬
дом  разрыве  неслышно,  но  щедро  осыпалась  земля,  стал  гром¬
ко  выкрикивать  ругательства.  Он  ругался  так,  что  на  этот  раз,
если  бы  слышал,  ему  мог  бы  позавидовать  и  сам  Лопахин.
Но  и  это  не  принесло  облегчения.  Он  умолк.  Постепенно  им
овладевало  гнетущее  безразличие...  Сдвинув  с  подбородка  мок¬
рый  от  пота  и  скользкий  ремень,  Звягинцев  снял  каску,  при¬
жался  небритой,  пепельно-серой  щекою  к  стенке  окопа,  устало,
отрешенно  подумал:  «Скорее  бы  убили,  что  ли...»
 А  кругом  все  бешено  гремело  и  клокотало  в  дыму,  в  пыли,
в  желтых  вспышках  разрывов.  Покинутый  жителями  хутор
горел  из  конца  в  конец.  Над  пылающими  домами  широко  рас¬
простерла  косматые  крылья  огромная  черная  туча  дыма,  и
к  плававшему  поверх  окопов  едкому  запаху  пороховой  гари
примешался  острый  и  горький  душок  жженого  дерева  и  со¬
ломы.
 Артиллерийская  подготовка  длилась  немногим  более  полу¬
часа,  но  Звягинцев  за  это  время  будто  бы  вторую  жизнь  про¬
жил.  Под  конец  у  него  несколько  раз  являлось  сумасшедшее
желание:  выскочить  из  окопа  и  бежать  туда,  к  высотам,  на¬
встречу  двигавшейся  на  окопы  сплошной  черной  стене  раз¬
рывов,  и  только  большим  напряжением  воли  он  удерживал  се¬
бя  от  этого  бессмысленного  поступка.
 Когда  немецкая  артиллерия  перенесла  огонь  в  глубину
обороны  и  гулкие  удары  рвущихся  снарядов  зачастили  по  го¬
рящему  хутору  и  еще  дальше,  где-то  по  мелкорослому  и  ред¬
кому  дубняку  луговой  поймы,  Звягинцев  —  осунувшийся  и  по¬
старевший  за  эти  злосчастные  полчаса  —  механическим  дви¬
84

жением  надел  каску,  вытер  рукавом  запыленный  затвор  и
прицельную  рамку  винтовки,  выглянул  из  окопа.
 Вдали,  перевалив  через  высотки,  под  прикрытием  танков,
густыми  цепями  двигалась  немецкая  пехота.  Звягинцев  услы¬
шал  смягченный  расстоянием  гул  моторов,  разноголосый  рев
идущих  в  атаку  немецких  солдат  и  как-то  незаметно  для  са¬
мого  себя  поборол  подступившее  к  горлу  удушье,  весь  подо¬
брался.  Хотя  сердце  его  все  еще  продолжало  биться  учащенно
и  неровно,  но  от  недавней  беспомощной  растерянности  не  оста¬
лось  и  следа.  Мягко  ныряющие  на  ухабах  танки,  орущие,
подстегивающие  себя  криком  немцы  —  это  была  опасность
зримая,  с  которой  можно  было  бороться,  нечто  такое,  к  чему
Звягинцев  уже  привык.  Здесь  в  конце  концов  кое-что  зависе¬
ло  и  от  него,  Ивана  Звягинцева;  по  крайней  мере  он  мог  те¬
перь  защищаться,  а  не  сидеть  сложа  руки  и  не  ждать  в  бес¬
сильном  отчаянии,  когда  какой-нибудь  одуревший  от  жары  не¬
видимый  немец-наводчик  прямо  в  окопе  накроет  его  шалым
снарядом...
 Звягинцев  глотнул  из  фляги  теплой,  пахнущей  илом  воды
и  окончательно  пришел  в  себя,  впервые  почувствовал,  что
смертельно  хочет  курить,  пожалел  о  том,  что  теперь  уже  не
успеет  свернуть  папироску  и  затянуться  хотя  бы  несколько
раз.  Вспомнив  только  что  пережитый  им  страх  и  то,  как  мо¬
лился,  он  с  сожалением,  словно  о  ком-то  постороннем,  поду¬
мал:  «Ведь  вот  до  чего  довели  человека,  сволочи!»  А  потом
представил  язвительную  улыбочку  Лопахина  и  тут  же  предус¬
мотрительно  решил:  «Об  этом  случае  надо  приправить  молчок,
не  дай  бог  —  рассказать  Петру,  он  же  проходу  тогда  не  даст,
поедом  съест!  Оно,  конечно,  мне  как  беспартийному  вся  эта
религия  вроде  бы  и  не  воспрещается,  а  все-таки  не  очень...
не  так,  чтобы  очень  фигуристо  у  меня  получилось...»
 Он  испытывал  какое-то  внутреннее  неудобство  и  стыд,  вспо¬
миная  пережитое,  но  искать  весомых  самооправданий  у  него
не  было  ни  времени,  ни  охоты,  и  он  мысленно  отмахнулся  от
всего  этого,  конфузливо  покряхтел,  со  злостью  сказал  про  себя:
«Эка  беда-то  какая,  что  помолился  немножко,  там  и  помолил-
ся-то  самую  малость...  Небось  нужда  заставит  —  еще  и  не  та¬
кое  коленце  выкинешь!  Смерть-то,  она  —  не  родная  тетка,  она,
стерва,  всем  одинаково  страшна  —  и  партийному,  и  беспар¬
тийному,  и  всякому  иному  прочему  человеку...»
 Артиллерия  противника  снова  перенесла  огонь  на  передний
край,  но  теперь  Звягинцев  уже  не  с  прежней  обостренной  чув¬
ствительностью  воспринимал  все  происходившее  вокруг  него:  и
вражеский  огонь  не  казался  ему  таким  сокрушающим,  да  и
85

снаряды  месили  землю  не  только  возле  его  окопа,  как  пред¬
ставлялось  ему  раньше,  а  с  немецкой  аккуратностью  окайм¬
ляли  всю  ломаную  линию  обороны...
 Следуя  за  огневым  валом,  немецкая  пехота  приближалась
к  окопам.  Солдаты  шли  спорым  шагом,  во  весь  рост.  Танки  би¬
ли  из  пушек  с  хода  и  с  коротких  остановок,  но  ответный  ору¬
дийный  огонь  по  ним,  как  заметил  Звягинцев,  стал  значитель¬
но  слабее.  Тогда  на  помощь  пришла  наша  тяжелая  артилле¬
рия.  Далеко  за  Доном  прокатился  счетверенный  глухой  гром,
снаряды  с  тяжким  шепелявым  шелестом  и  подвываньем  вы¬
соко  над  окопами  прочертили  в  воздухе  невидимые  дуги,  и
разом  впереди  немецкой  цепи  вымахнули  громадные,  черные,
расщепленные  вверху  столбы  земли.
 Танки  рванулись  вперед,  спеша  выйти  из  зоны  обстрела.
Не  поспевая  за  ними,  бегом  двинулась  и  немецкая  пехота.
 С  замирающим  сердцем  Звягинцев  следил  за  тем,  как,  па¬
дая  и  шарахаясь  от  разрывов,  обтекая  воронки,  быстро  при¬
ближались  расчлененные  скупо  редеющие  группы  вражеских
солдат.  Многие  из  них  на  бегу  уже  строчили  из  автоматов...
И  вдруг  ожил  до  этого  таившийся  в  молчании  наш  передний
край!  Казалось  бы,  что  все  живое  здесь  давно  уже  сметено
и  сравнено  с  землей  огнем  вражеских  батарей,  но  уцелевшие
огневые  точки  дружно  вступили  в  дело,  и  по  немецкой  пехоте
хлестнул  косой,  смертельный  ливень  пулеметного  огня.  Нем¬
цы  залегли,  однако  немного  погодя  снова  двинулись  коротки¬
ми  перебежками  на  сближение.
 Только  на  мгновение  Звягинцев  поднял  прикованные  к  зем¬
ле  глаза  —  ничто  не  изменилось  за  последние  полчаса  там,
вверху:  небо  было  по-прежнему  синее,  безмятежное  и  вели¬
чественно  равнодушное,  и  так  же  неторопливо  плыли  в  глу¬
бочайшей  синеве  редкие,  словно  бы  опаленные  солнцем  и  чуть
задымленные  по  краям  облака,  и  все  тот  же  ровный,  легкого
дыхания  ветер  увлекал  их  на  восток...  Звягинцев  увидел  крае¬
шек  этого  голубого,  осиянного  солнцем  мира,  но  все  то,  что
успел  он  охватить  одним  безмерно  жадным  взглядом,  разило
прямо  в  сердце  и  было,  как  скорбная  улыбка,  как  прощальная
женская  улыбка  сквозь  слезы...
 Совсем  близко  от  щеки  Звягинцева,  возле  его  прищуренно¬
го  глаза,  мешая  смотреть,  колыхалась  поникшая,  отягощенная
пылью  ромашка,  шевелились  сизые  веточки  полыни,  а  дальше,
за  причудливым  сплетением  травинок,  отчетливо  и  резко  вы¬
рисовывались  полусогнутые  фигуры  врагов,  с  каждой  минутой
все  более  увеличивающиеся  в  размерах,  неотвратимо  прибли¬
жающиеся...
 86

Прямо  на  окоп  Звягинцева  направлялись  восемь  немецких
солдат.  Впереди  них,  слегка  клонясь  вперед,  будто  преодоле¬
вая  сопротивление  сильного  ветра,  быстро  шагал  офицер.  Он
на  ходу  беззаботно  помахивал  палочкой,  потом  повернулся
вполоборота  и,  видимо,  что-то  командовал.  Солдаты  обогнали
его,  побежали  тяжелой  рысью.
 Звягинцев  взял  на  мушку  офицера,  на  секунду  затаил  ды¬
хание,  выстрелил.  Он  ждал,  что  офицер  упадет,  но  тот  про¬
должал  идти  как  ни  в  чем  не  бывало.  Дивясь  бесстрашию
лихого  офицера  и  негодуя  на  себя,  Звягинцев  выстрелил  вто¬
рой  раз,  третий,  спеша  и  волнуясь,  послал  еще  две  пули.  Офи¬
цер  шел  как  заколдованный,  может  быть  лишь  слегка  убыст¬
рив  шаг  и  по-прежнему  игриво,  словно  на  прогулке,  помахи¬
вал  палочкой  и  что-то  горланил  вслед  солдатам.
 «Да  он  же  пьяный,  собака!»  —  озарила  Звягинцева  догад¬
ка,  и  он,  вставляя  дрожащими  пальцами  обойму,  от  нетерпенья
и  ярости  заскрипел  зубами:  «Ну,  погоди  же...  сейчас  я  тебя
приземлю!  Сейчас  ты  на  земле  допьешь  свое...»
 Пока  он  заряжал  винтовку,  сержант  Никифоров  со  спокой¬
ной,  деловитой  неторопливостью  двумя  короткими  очередями
свалил  бравого  офицера  и  трех  солдат.  Остальные  пятеро,
отрезвленные  потерями,  поспешно  залегли  в  воронках,  нача¬
ли  с  такой  быстротой  опорожнять  обоймы  автоматов,  как  буд¬
то  хотели  сразу  расстрелять  весь  свой  боезапас.
 Танки  гремели  где-то  справа.  За  шумом  боя  Звягинцев  едва
расслышал  напряженный  до  предела,  хриплый  голос  лейте¬
нанта  Голощекова:
 —  Пропускай  танки!  Пропускай  танки!  По  пехоте  —  огонь!
 Уже  на  всем  протяжении  занятой  ротой  обороны,  а  также
и  на  соседнем  участке,  куда  нацелен  был  главный  удар  про¬
тивника,  немецкая  пехота,  отсеченная  от  танков  огнем,  за¬
легла,  а  затем  стала  вслед  за  прорвавшимися  танками  ползком
продвигаться  от  укрытия  к  укрытию,  медленно  сближаясь,  го¬
товясь  к  решающему  броску.
 Немцы  были  близко.  Звягинцев  отчетливо  слышал  слова
немецкой  команды  —  чужие  слова  ненавистной  вражеской  ре¬
чи  —  и  гулкие  удары  сердца,  заполнившего  всю  грудную  клет¬
ку.  Он  стрелял  и  в  то  же  время  тоскливо  прислушивался  —  не
застучит  ли  умолкший  неожиданно  пулемет  сержанта  Никифо¬
рова?  Но  пулемет  молчал.  «Сейчас  —  в  штыки»,  —  с  равно¬
душием  обреченности  подумал  Звягинцев,  ощупывая  потной
рукой  гранату.  От  волнения  ему  не  хватало  дыхания,  и  он
раздувал  ноздри  и  втягивал  горячий,  пахнущий  дымом  воздух
с  сапом,  словно  загнанная  непосильной  скачкой  лошадь.
 87

Минуту  спустя  немцы  с  криком  поднялись.  Как  в  тумане,
увидел  Звягинцев  серо-зеленые  мундиры,  услышал  грузный
топот  ног,  гром  рвущихся  ручных  гранат,  торопливые  хлопки
выстрелов  и  короткую,  захлебнувшуюся  пулеметную  очередь...
Он  кинул  по  сторонам  беглый,  затравленный  взгляд:  из  око¬
пов  уже  выскакивали  товарищи,  его  родные  товарищи,  побра¬
тимы  на  жизнь  и  на  смерть;  их  было  немного,  но  жидкое  *ура»
их  звучало  так  же  накаленно  и  грозно,  как  и  в  былые,  доб¬
рые  времена...
 Одним  махом  Звягинцев  выбросил  из  окопа  свое  большое,
ставшее  вдруг  удивительно  легким,  почти  невесомым  тело,  пе¬
рехватил  винтовку,  молча  побежал  вперед,  стиснув  оскаленные
зубы,  не  спуская  исподлобного  взгляда  с  ближайшего  немца,
чувствуя,  как  вся  тяжесть  винтовки  сразу  переместилась  на
кончик  штыка.
 Он  успел  отбежать  от  окопа  всего  лишь  несколько  метров.
Позади  молнией  сверкнуло  пламя,  оглушительно  громыхнуло,
и  он  упал  вниз  лицом  в  клубящуюся  темноту,  которая  мгно¬
венно  разверзлась  перед  его  широко  раскрывшимися,  обезумев¬
шими  от  страшной  боли  глазами.
 Незадолго  до  заката  солнца  измотанные  безуспешными  по¬
пытками  овладеть  переправой  немцы  прекратили  атаки,  за¬
крепились  на  высотах  и,  не  предпринимая  активных  действий,
стали  методически  обстреливать  переправу  и  пустынные  до¬
роги  луговой  поймы  артиллерийско-минометным  огнем.
 Вечером  оборонявшееся  соединение  получило  приказ  коман¬
дования  об  отступлении  на  левую  сторону  Дона.  Дождавшись
темноты,  части  бесшумно  снялись,  миновав  развалины  сгорев¬
шего  хутора,  бездорожно,  лесом,  начали  отходить  к  Дону.
 Остатки  роты  вел  старшина  Поприщенко.  Тяжелораненого
лейтенанта  Голощекова  несли  на  плащ-палатке  бойцы,  сменя¬
ясь  по  очереди.  Позади  всех  шел  мрачный,  злой,  как  черт,
Лопахин"  и  —  чуть  в  стороне  от  него  —  согнувшийся  в  дугу
Копытовский,  несший  тяжелый  мешок  с  патронами  и  ружье
убитого  бронебойщика  Борзых.
 Когда  проходили  по  месту,  где  утром  сиял  зеленой  листвою
и  полнился  звонкими  птичьими  голосами  сад,  а  теперь,  черне¬
ли  одни  обугленные  пни  и,  словно  разметанные  бурей  неви¬
данной  силы,  в  диком  беспорядке  лежали  вырванные  с  кор¬
нем,  изуродованные  и  поломанные  деревья  с  иссеченными  ос¬
колками  ветвями,  Лопахин  остановился  возле  широкого  устья
колодца,  внимательно  посмотрел  на  мрачно  черневший  в  тем-?
88

ноте  силуэт  сгоревшего  немецкого  танка.  Танк  стоял,  накре¬
нившись  набок,  подмяв  под  себя  одной  гусеницей  кусты  мали¬
ны  и  изломанный  в  щепки  обод  поливального  колеса,  при  по¬
мощи  которого  когда-то  орошались,  жили,  росли  и  плодоноси¬
ли  деревья.  В  теплом  воздухе  неподвижно  висел  смешанный
прогорклый  запах  горелого  железа,  выгоревшего  смазочного
масла,  жженого  человеческого  мяса,  но  и  этот  смердящий
запах  мертвечины  не  в  силах  был  заглушить  нежнейшего,
первозданного  аромата  преждевременно  вянущей  листвы,  не¬
доспелых  плодов.  Даже  будучи  мертвым,  сад  все  еще  источал
в  свою  последнюю  ночь  пленительное  и  сладостное  дыхание
жизни...
 Шаркая  сапогами  по  оборванным  и  спутанным  плетям  еже¬
вичника,  подошел  Копытовский,  вздохнул,  тихо  проговорил:
 — 	Эх,  жизнь  ты  наша,  жестянка!  Закурить  бы...
 — 	По  мине  соскучился?  Потерпишь  и  не  куря,  —  сухо  и
так  же  тихо  отозвался  Лопахин.
 — 	Потерпишь,  потерпишь,  —  недовольно  забормотал  Копы¬
товский.  —  Русский  солдат,  конечно,  все  вытерпит,  но  и  у  не¬
го  ведь  терпелка  не  из  железа  выструганная...  Я  и  так  нынче
до  того  натерпелся  всякой  всячины,  что  вдоль  моего  терпения
все  швы  полопались...
 Лопахин  молчал,  все  так  же  пристально  смотрел  на  тем¬
ную  громадину  танка.  Копытовский  поправил  мешок  на  спи¬
не,  приглушенно  заговорил:
 —  И  курить  страшная  охота,  а  жрать  —  не  говори!  Это
у  кого  какая  натура:  у  иного  от  страху  все  наружу  просится,
а  я  чем  больше  пугаюсь,  тем  сильнее  жрать  хочу.  А  день  нын¬
че  был  страховитый,  ой,  и  страховитый!  Как  он,  этот  прокля¬
тущий  немец,  пер  на  нас  нынче,  а?  Я  себя  уж  в  покойники
записал,  думал,  что  навек  позабуду,  как  дышать,  ан  нет,  не
вышло!
 Лопахин  не  слышал  Копытовского;  молча  указав  на  танк,
он  проговорил:
 —  Вот  она,  Кочетыгова  работа,  а  самого  уже  нету  в  жи¬
вых,  геройски  погиб...  Парень-то  какой  был!
 Без  необходимости  о  смерти  товарищей  не  принято  было
говорить,  такой  был  в  части  молчаливый  сговор,  но  тут  Ло¬
пахина  словно  прорвало,  и  он,  обычно  не  очень-то  охочий  на
излияния  подобного  рода,  вдруг  заговорил  взволнованным,  го¬
рячим  полушепотом:
 —  Огонь  был,  а  не  парень!  Настоящий  комсорг  был,  таких
в  полку  поискать.  Да  что  я  говорю  —  в  полку!  В  армии!  А  как
он  танк  поджег?  Танк  его  уже  задавил,  засыпал  землей  до  по¬
89

ловины,  грудь  ему  всю  измял...  У  него  кровь  изо  рта  хлестала,
я  сам  видел,  а  он  приподнялся  в  окопе  —  мертвый  припод¬
нялся,  на  последнем  вздохе!  —  и  кинул  бутылку...  И  зажег!
Мать  теперь  узнает,  как  это?  Понимаешь  ты,  как  она  после
этого  жить  будет?!  Я  же  стрелял  в  этот  проклятый  танк.
Не  взяло!  Не  взяло,  будь  он  проклят!  Раньше  надо  было  его
бить,  на  подходе,  и  не  в  лоб,  а  по  борту...  Дурак  я!  Старый,
трижды  проклятый  богом  дурак!  Заспешил  я,  и  вот  погиб  па¬
рень...  Еще  не  жил,  только  что  оперился,  а  сердце  —  как
у  орла!  Смотри,  на  что  оказался  способный,  на  какое  герой¬
ство,  а?  А  я...  я,  когда  таких  ребят  по  восемнадцати  да  по  де¬
вятнадцати  лет  на  моих  глазах  убивают,  я,  брат,  плакать
хочу...  Плакать  и  убивать  беспощадно  эту  немецкую  сволочь!
Нет,  брат,  мне  погибать  —  совсем  другое  дело,  я  довольно  по¬
жилой  кобель  и  жизнь  со  всех  концов  нюхал,  а  когда  такие,
как  Кочетыгов,  гибнут  —  у  меня  сердце  не  выдерживает,  по¬
нятно?  Чем  немцы  за  это  расплатятся?  Ну,  чем?  Вот  она,  не¬
мецкая  падаль,  лежит  тут  и  воняет,  а  сердце  у  меня  все  рав¬
но  голодное,  мстить  хочу!  А  за  материнские  слезы  чем  они
расплатятся?  Да  я  по  колени,  по  глотку,  по  самые  нозд¬
ри  забреду  в  поганую  немецкую  кровь  и  все  равно  буду
считать,  что  расплата  еще  не  начиналась!  Не  начиналась,
понятно?
 Косноязычная,  несвязная,  как  у  пьяного,  речь  Лопахина
несказанно  удивила  и  взволновала  Копытовского.  Вначале  он
слушал  равнодушно  и,  чтобы  не  так  хотелось  курить,  сунул
в  рот  щепоть  измявшейся  в  порошок  махорки.  Он  жевал  гор¬
чайшую  табачную  жвачку,  сплевывал  обжигавшую  небо  и  дес¬
ны  слюну  и  удивлялся,  что  это  подеялось  с  Лопахиным,  всегда
таким  сдержанным  на  любое  проявление  чувств?  На  Лопахи¬
на  это  было  совсем  не  похоже,  нет,  не  похоже!  А  под  конец
Копытовский  уже  судорожно  глотал  пропитанную  табачной
горечью  слюну  и,  всячески  стараясь  подавить  непрошеное  вол¬
нение,  тщетно  пытался  рассмотреть  в  темноте  выражение  ли¬
ца  Лопахина.  Но  тот  стоял  к  нему  вполоборота,  низко  опустив
голову,  и  в  интонациях  голоса  его,  в  наклоне  головы  было
что-то  такое,  от  чего  Копытовскому  стало  окончательно  не  по
себе.  Все  эти  рассуждения  и  воспоминания  о  погибшем  Коче-
тыгове  были  явно  не  к  месту  и  не  ко  времени,  Копытовский
был  в  этом  твердо  убежден.  И  он  поборол  волнение,  решитель¬
но  и  резко  сказал:
 —  Хватит  тебе  причитать!  Ты  сейчас  вроде  как  плохая  ба¬
ба...  Ну,  убили  парня,  да  мало  ли  их  нынче  побили?  Всех  не
оплачешь,  и  вовсе  не  наше  с  тобой  это  дело,  и  вовсе  ни  к  чс-
90

му  сейчас  этот  разговор.  Давай,  трогайся,  а  то  ребята  уже  да¬
леко  ушли,  как  бы  не  отбиться  нам.
 Лопахин  круто  повернулся,  не  сказав  ни  слова  больше,
пошел  вперед.  В  молчании  они  прошли  мимо  тонувших  в  ли¬
ловом  сумраке  развалин  МТФ,  размеренным  пехотным  шагом
протопали  по  хрустевшим  под  ногами  обломкам  черепицы,  и
только  в  лесу,  когда  присели  на  минуту  отдохнуть,  Лопахин
прервал  долгое  молчание:
 — 	А  Звягинцев  тоже...  убит?
 — 	А  я  откуда  же  знаю?
 — 	Ты  же  сказал,  что  видел,  как  он  упал.
 — 	Ну,  видел,  а  убит  он  или  ранен  —  не  знаю.  Я  его  за
пульс  не  щупал.
 — 	Может,  это  не  он?  Может,  не  он  падал-то?  Ты  ведь  мог
в  суматохе  не  разобрать...  —  с  робко  прозвучавшей  в  голосе
надеждой  снова  спросил  Лопахин.
 И  опять  в  дрогнувшем  голосе  Лопахина  проскользнула
жалкая,  незнакомая  Копытовскому  нотка,  и  Копытовский  не¬
вольно  смягчился,  уже  иным  тоном  сказал:
 —  Нет,  он  падал  —  Звягинцев,  это  я  ’видел  точно.  Мина
сзади  него  рванула,  ну,  он  и  с  ног  долой,  а  насмерть  или  как  —
не  знаю.
 —  Что  ты  знаешь?  Что  ты  только  знаешь?  Ни  черта  ты,
ничего  не  знаешь!  Тебе  и  знать-то  незачем,  аппарата  у  тебя
такого  нет,  —  раздраженно,  желчно  сказал  Лопахин.  —  Вста¬
вай,  пошли.  Расселся,  как  на  курорте,  тоже  мне  —  фигура...
 Это  говорил  уже  прежний  обычный  Лопахин,  и  голос  у  не¬
го  теперь  звучал  по-старому:  грубовато,  с  хриплым  надсад-
цем...  Копытовский,  хотя  и  обиделся,  но  смолчал:  с  прежним-то
Лопахиным  жить  было  попроще...
 Снова  они  молча  шли  в  кромешной  тьме,  спотыкаясь  об
оголенные  корни  дубков,  цепляясь  за  разлатые  ветви  кустар¬
ника,  только  по  звуку  шагов  определяя  направление,  взятое
идущими  впереди.  В  лощине  около  перекрестка  дорог  их  на¬
крыла  огнем  минометная  батарея  противника.  Несколько  ми¬
нут  они  лежали,  прижимаясь  к  похолодавшей  песчаной  земле,
а  потом  по  команде  старшины  поднялись,  бегом  пересекли
дорогу.  Огонь  был  слепой,  и  потерь  они  не  понесли.  И  еще
раз,  когда  подходили  к  полуразрушенной  дамбе,  по  которой
немцы  пристрелялись  еще  засветло,  попали  под  обстрел  и  на
этот  раз  пролежали  в  кустарнике  почти  полчаса.
 Непроглядная  темнота  озарялась  вспышками  разрывов,  на¬
сквозь  прошивалась  светящимися  нитями  трассирующих  пуль.
Иногда  далеко  на  высотах,  где  были  немцы,  загорался  белый,
91

ослепительный  свет  ракет,  отблеск  его  ложился  на  верхушки
деревьев,  причудливо  скользил  по  ветвям  и  медленно,  как  бы
нехотя,  угасал.  Ночью  в  лесу  особенно  гулко,  раскатисто  зву¬
чали  разрывы  снарядов,  и  каждый  раз  Копытовский  удивленно
восклицал:
 — 	Ну,  и  зву-у-ук  тут,  как  в  железной  бочке!
 За  дамбой  их  окликнули;  тускло  мигнул  и  погас  луч  кар¬
манного  фонарика,  прикрытого  полой  шинели;  чей-то  преис¬
полненный  мягкого  добродушия  басок  прогудел:
 —  Ну,  куда  прешь,  пехота?  Куда  прешь?  Топаете,  как  овцы,
без  разбору,  а  тут  минировано.  Держи  левее  дамбы,  на  сотей¬
ник  левее...  Как  это  не  обозначено?  Очень  даже  обозначено,
видишь,  столбики  забиты  и  люди  расставлены.  Где  граница?
А  там,  возле  лощины,  там  вас  встретят  и  укажут  дорогу,  там
вас  проводят  братья-саперы.  Саперы,  они  все  могут:  и  на  тот
свет  проводят  и  даже  дальше...  А  это  что  же  у  вас,  раненый?
Лейтенант?  Эх,  бедолага!  Растрясете  вы  его  по  такой  дороге.
Вам  надо  бы  еще  левее  брать,  там  местность  поровнее  будет.
 Обрывки  услышанного  разговора  настроили  Копытовского  на
мрачный  лад.
 — 	Слыхал,  Лопахин,  какие  у  этих  кошкодавов  порядки?  —
возмущенно  заговорил  он.  —  Про  нас  говорят  —  пехота,  дес¬
кать,  а  сами  чего  стоят?  Тоже,  кавалерия!  Всю*жизнь  на  то¬
порах  верхом  ездят  и  лопатами  погоняют,  а  туда  же,  куда  и
люди,  —  с  насмешками...  Минируют  и  какими-то  столбиками
огораживают.  Да  что  это  —  опытное  поле,  что  ли?  Черт  тут
в  такой  темноте  рассмотрит  ихние  столбики.  Тут  на  телеграф¬
ный  столб  напорешься,  и  пока  не  стукнешься  об  него  лбом,
ничего  не  разберешь.  Вот  несчастные  куроеды,  лопатошники,
кротовое  племя.  В  упор  ничего  не  видно,  а  они  столбики  за¬
бивают...  Задремал  бы  этот  саперный  жеребец  с  басом,  какой
дорогу  указывал,  и  за  милую  душу  могли  бы  мы  забрести  на
минное  поле.  Веселое  дело!  От  немца  ушли,  а  на  своих  минах
начали  бы  подрываться...  Ведь  нам  только  через  этот  прокля¬
тый  Дон  перебраться,  а  там  считай  себя  спасенным,  и  вот
тебе,  здравствуйте,  чуть  не  напоролись  на  свое  же  родное  мин¬
ное  поле.  А  такие  случаи  бывают,  сколько  хочешь!  Кажется,
вот  уже  достиг  человек  своей  цели,  и,  пожалуйста,  все  идет
к  чертовой  бабушке!  У  нас  в  колхозе  —  это  еще  до  войны  де¬
ло  было  —  колхозный  счетовод  три  года  сватал  одну  девуш¬
ку;  она  телефонисткой  при  сельсовете  работала.  Он  ее  свата¬
ет,  а  она  не  идет  за  него,  потому  что  он  ей  совершенно  не
нравился  и  никакой  к  нему  любви  она  не  питала.  Но  он,  со¬
бачий  сын,  все-таки  своего  добился:  согласилась  она  выходить
92

за  него  от  отчаяния  —  до  того  надоел  он  ей  своим  пристава¬
нием.  Вода,  говорят,  камень  долбит,  так  и  он:  долбил  три  года
и  своего  достиг.  А  она,  эта  девушка,  заплакала  и  подругам
так  и  сказала:  «Выхожу  за  него,  милые  подружки,  потому,
говорит,  что  никакого  покою  от  него  не  имею,  а  вовсе  не  по
горячей  любви».  Ну,  одним  словом,  пришло  дело  к  концу,  за¬
писались  они  в  загсе.  Вечером  счетовод  гостей  созвал.  Сидит
за  столом,  сияет,  как  блин,  намазанный  маслом,  довольный,
невозможно  гордый  собой:  как  же,  три  года  сватал  и  на  сво¬
ем  все-таки  поставил!  И  вот  он  гордился,  гордился,  а  через
полчаса  тут  же  за  столом  ноги  протянул.  И  знаешь,  по  какой
причине?  Вареником  подавился,  гад!  От  радости  или  от  жад¬
ности,  этого  я  не  могу  сказать,  но  только  глотнул  он  его  це¬
ликом,  не  жевавши,  а  вареник  и  попади  ему  в  дыхательное
горло.  Ну,  и  готов!  Его  уже,  этого  неудачного  молодого,  и  кверх
ногами  ставили,  и  по  спине  кулаками  и  стульями  били,  били,
надо  прямо  сказать,  с  усердием  и  чем  попадя,  и  квачом  в  гор¬
ло  ему  лазили,  чего  только  с  ним  там  не  делали!  Не  помогло.
Так,  за  столом  сидя,  и  овдовела,  к  своему  удовольствию,  наша
телефонистка.  А  еще  у  нас  в  колхозе  был  такой  случай..;
 — 	Закройся  со  своими  случаями,  —  строго  приказал  Ло¬
пахин.
 Копытовский  покорно  умолк.  Минуту  спустя  он  споткнулся
о  пень  и,  гремя  котелком,  растянулся  во  весь  рост.
 — 	Тобою  только  сваи  на  мосту  забивать!  —  злобно  зашипел
Лопахин.
 —  Да  ведь  темнота-то  какая,  —  потирая  ушибленное  коле¬
но,  виновато  оправдывался  Копытовский.
 Молчать  после  всего  пережитого  днем  он  был,  видимо,  не
в  состоянии  и,  пройдя  немного,  спросил:
 — 	Не  знашь,  Лопахин,  куда  нас  старшина  ведет?
 —  К  Дону.
 —  Я  не  про  то:  к  мосту  он  ведет  или  куда?
 —  Левее.
 —  А  на  чем  же  мы  там  переправляться  будем?  —  испуган¬
но  спросил  Копытовский.
 —  На  соплях,  —  отрезал  Лопахин.
 Несколько  минут  Копытовский  брел  молча,  а  потом  прими¬
рительно  сказал:
 —  А  ты  не  злись,  Лопахин!  И  вот  ты  все  злишься,  все
злишься...  И  чего  ты,  спрашивается,  злишься?  Одному  тебе
несладко,  что  ли?  Всем  так  же.
 —  Того  и  злюсь,  что  ты  глупости  одни  болтаешь.
 93

— 	Какие  же  глупости?  Как  будто  ничего  такого  особенного
не  сказал.
 — 	Ничего?  Хорошенькое  ничего!  Видишь  ты,  что  немец
по  мосту  кроет?
 — 	Ну,  вижу.
 — 	Видишь,  а  спрашиваешь  —  к  мосту  идем  или  куда?
Ты  с  твоим  телячьим  рассудком,  ясное  дело,  повел  бы  лю¬
дей  к  разбитому  мосту,  огня  хватать...  И  вообще  отвяжись
от  меня  со  своими  дурацкими  вопросами,  без  тебя  тошно.
И  на  пятки  мне  не  наступай,  а  то  я  могу  локтем  кровь  у
тебя  из  носа  вынуть.
 — 	Ты  на  свои  пятки  фонарь  навесь,  а  то  их  не  видно  в
потемках.  Тоже,  с  дамскими  пятками  оказался...  —  огрыз¬
нулся  Копытовский.
 — 	Фонарей,  в  случае  чего,  я  могу  тебе  навешать,  а  пока
ты  ко  мне  не  жмись,  я  тебе  не  корова,  и  ты  мне  не  теле¬
нок,  понятно?
 — 	Як  тебе  не  жмусь.
 — 	Держи  дистанцию,  понятно?
 —-  Я  и  так  держу  дистанцию.
 — 	Какая  же  это  дистанция,  если  ты  все  время  мне  на
пятки  наступаешь?  Что  ты  возле  меня  трешься?
 —  Да  не  трусь  я  возле  тебя,  на  черта  ты  мне  сдался!
 — 	Нет,  трешься!  Что  ты,  потеряться  боишься,  что  ли?
 — 	И  вот  опять  ты  злишься,  —  удрученно  проговорил
Копытовский.  —  Потеряться  я  не  боюсь,  а  переправляться
без  моста,  как  бы  тебе  сказать...  ну,  опасаюсь,  что  ли!  Те¬
бе  хорошо  рассуждать,  ты  плавать  умеешь,  а  я  не  умею  пла¬
вать,  совершенно  не  умею,  да  и  только!  Идем  мы  левее  мос¬
та,  лодок  там  не  будет,  это  я  точно  знаю.  А  раз  лодок  не
будет,  то  переправляться  придется  на  подручных  средствах,
а  я  уже  ученый:  переправлялся  через  Донец  на  подручных
средствах  и  знаю,  что  это  за  штука...
 — 	Может,  ты  на  время  закроешься  со  своими  разговор¬
чиками?  —  сдержанно,  со  зловещей  вежливостью  вопросил
из  темноты  голос  Лопахина.
 И  унылый,  но  преисполненный  упрямой  решимости  те¬
норок  Копытовского  откуда-то  сзади,  из-за  темной  шапки
куста,  ему  отозвался:
 — 	Нет,  я  не  закроюсь,  мне  жить  осталось  —  самые  пус¬
тяки,  только  до  Дона,  а  потому  я  должен  перед  смертью  вы¬
сказаться...  Даже  закон  есть  такой,  чтобы  перед  смертью
высказываться.  Подручные  средства  —  вот  что  такое:  уме¬
ешь  плавать  —  плыви,  а  не  умеешь  —  затыкай  пальцами
94

ноздри  покрепче  и  ступай  на  дно  раков  пасти...  Получили
мы  приказ  форсировать  Донец,  ну,  наш  командир  роты  и
дает  команду:  «Используй  подручные  средства,  за  мной,  ре¬
бята,  бегом!»  Скатил  я  в  воду  порожний  немецкий  бочо¬
нок  из-под  бензина,  ухватился  за  него  и  болтаю  ногами,
форсирую  водную  преграду  в  лице  этого  несчастного  Дон¬
ца.  До  середины  кое-как  добрался,  не  иначе  течением  или
ветром  меня  отнесло,  а  потом,  как  только  одежда  на  мне
намокла,  так  и  начал  я  от  бочонка  отрываться.  Он,  прокля¬
тый,  вертится  на  воде,  и  я  вместе  с  ним:  то  голова  у  меня
сверху,  то  внизу,  под  водой.  Один  раз  открою  глаза  —  мать
честная!  —  красота  да  и  только:  солнце,  небо  синее,  деревья
на  берегу,  в  другой  раз  открою  —  батюшки  светы!  —  зеле¬
ная  вода  кругом,  дна  не  видно,  какие-то  светлые  пузыри  ми¬
мо  меня  вверх  летят.  Ну  и,  как  полагается,  оторвался  я  от
этого  бочонка,  пешком  пошел  ко  дну...  Спасибо,  товарищ
один  нырнул  и  вытащил  меня.
 — 	Напрасно  сделал.  Не  надо  было  вытаскивать!  —  со¬
жалеюще  сказал  Лопахин.
 — 	Напрасно  не  напрасно,  а  вытащили.  Ты  бы,  конечно,
не  вытащил,  от  тебя  жди  добра!  Только  потому  я  теперь  и
норовлю  подальше  от  этих  подручных  средств  держаться.
Лучше  уж  под  огнем,  да  по  мосту.  Потому  и  подпирает  мне
под  дыхало,  как  только  вспомню,  сколько  я  тогда  донецкой
водички  нахлебался...  Ведра  два  выпил  за  один  прием,  на¬
силу  опорожнился  тогда  от  этой  воды...
 — 	Не  скули,  Сашка,  помолчи  хоть  немного,  как-нибудь
на  этот  раз  переправишься,  —  обнадежил  Лопахин.
 — 	Как  же  я  переправлюсь!  —  в  отчаянии  воскликнул  Ко¬
пытовский.  —  Оглох  ты,  что  ли?  Все  время  тебе  толкую,  что
плавать  вовсе  не  могу,  ну,  как  я  переправлюсь?  А  тут  еще
ты  этих  чертей,  патронов,  насовал  мне  в  мешок  пуда  два,  да
еще  ружье  Борзых  у  меня,  да  скатка,  да  автомат  с  дисками,
да  шанцевый  инструмент  в  лице  лопатки,  да  сапоги  на  мне...
Умеючи  плавать,  и  то  с  таким  имуществом  надо  тонуть,  а
не  умеючи,  как  я,  просто  за  милую  душу;  заброди  по  колено
в  воду,  ложись  и  помирай  на  сухом  берегу.  Нет,  мне  тонуть
надо  непременно,  уж  это  я  знаю!  Вот  только  за  каким  я  чер¬
том  патроны  и  всю  остальную  муру  несу,  мучаюсь  напосле¬
док  перед  смертью  —  не  понимаю!  Подойдем  к  Дону  —  бро¬
шу  все  это  к  черту,  сыму  шганы  и  буду  утопать  голый.  Го¬
лому  все  как-то  приятней...
 — 	Замолчи,  пожалуйста,  не  утонешь  ты!  Навоз  не  то¬
нет,  —  яростным  шепотом  сказал  Лопахин.
 95

Но  Копытовский  тотчас  же  отозвался:
 —  Ясное  дело,  что  навоз  не  тонет,  и  ты,  Лопахин,  пере¬
плывешь  в  первую  очередь,  а  мне  —  каюк...  Как  только
дойдем  до  Дона  —  безопасную  бритву  подарю  тебе  на  па¬
мять...  Я  не  такой  перец,  как  ты,  я  зла  не  помню...  Брейся
моей  бритвой  на  здоровье  и  вспоминай  геройски  утопшего
Александра  Копытовского.
 — 	Уродится  же  этакая  ягодка  на  свете!  —  сквозь  зубы
пробормотал  Лопахин  и  прибавил  шагу.
 Переругиваясь  вполголоса,  по  щиколотки  увязая  в  песке,
они  спустились  с  песчаного  холма,  увидели  в  просветах  меж¬
ду  кустами  тускло  блеснувшую,  свинцово-серую  полосу  Дона,
причаленные  к  берегу  темные  плоты  и  большую  группу  лю¬
дей  на  песчаной  косе.
 — 	Дари  бритву,  Сашка!  Слышишь  ты,  утопленник?  —  суро¬
во  сказал  Лопахин.
 Но  Копытовский  счастливо  и  глупо  захохотал:
 — 	Нет,  миленький,  теперь  она  мне  самому  сгодится!  Те¬
перь  я  опять  живой!  Плот  увидал  —  и  как  заново  на  свет  на¬
родился!
 — 	Ты,  Лопахин?  —  окликнул  их  из  темноты  старшина
Поприщенко.
 — 	Я,  —  нехотя  отозвался  Лопахин.
 Старшина  отделился  от  стоявшей  возле  плота  группы,  по¬
шел  навстречу,  с  хрустом  дробя  сапогами  мелкие  речные  ра¬
кушки.  Он  подошел  к  Лопахину  в  упор,  сказал  дрогнувшим
голосом:
 — 	Не  донесли...  умер  лейтенант.
 Лопахин  положил  на  землю  ружье,  медленным  движе¬
нием  снял  каску.  Они  стояли  молча.  Прямо  в  лицо  им  дул
теплый,  дышащий  пресной  влагой  ветер.
 Ночью  шел  дождь,  порывами  бил  сырой,  пронизывающий
ветер,  и  глухо,  протяжно  стонали  высокие  тополя  левобе¬
режной  лесистой  стороны  Дона.  Насквозь  промокший  и  про¬
дрогший  Лопахин  жался  к  безмятежно  храпевшему  Копы¬
товскому,  натягивал  на  голову  тяжелую,  пропитанную  водой
полу  шинели,  сквозь  сон  прислушивался  к  раскатам  грома,
звучавшего  в  сравнении  с  артиллерийской  стрельбой  по-до¬
машнему  мирно  и  необычайно  добродушно.
 С  рассветом  дождь  прекратился.  Пал  густой  туман.  Лопа¬
хин  забылся  тревожным  и  тяжелым  сном,  но  вскоре  его  раз¬
будили.  Старшина  поднял  всех  на  ноги,  охрипшим  от  каш¬
ля  голосом  сказал:
 96

— 	Лейтенанта  надо  похоронить,  как  полагается,  и  идти,  не¬
чего  нам  тут  без  толку  киселя  месить.
 На  поляне  возле  дикой  яблони  с  поникшими  листьями,
осыпанными  слезинками  дождя,  Лопахин  и  еще  один  красно¬
армеец,  по  фамилии  Майборода,  вырыли  могилу.  Когда  сня¬
ли  первые  пласты  земли,  Майборода  сказал:
 — 	Смотри,  какой  дождь  полоскал  всю  ночь,  а  земля  и  на
четверть  не  промокла.
 — 	Да,  —  сказал  Лопахин.
 И  больше  до  конца  работы  они  не  обмолвились  ни  одним
словом.  Последнюю  лопатку  земли  со  дна  готовой  могилы  вы¬
бросил  Майборода.  Он  вытер  ладонью  покрытый  испариной
лоб,  вздохнул.
 — 	Ну  вот  и  отрыли  нашему  лейтенанту  последний  окопчик.
 — 	Да,  —  снова  сказал  Лопахин.
 — 	Теперь  закурим?  —  спросил  Майборода.
 Лопахин  отрицательно  качнул  головой.  Желтое,  измятое
бессонницей  лицо  его  вдруг  сморщилось,  и  он  отвернулся,  но
быстро  овладел  собой,  твердым  голосом  сказал:
 —  Пойду  старшине  доложу,  а  ты...  ты  покури  пока.
 Старшина  любил  поговорить,  Лопахин  это  знал  и  больше
всего  боялся,  что  у  могилы  лейтенанта,  оскорбляя  слух,  ко¬
щунственно  зазвучат  пустые  и  ненужные  казенные  слова.  Он
с  тревогой  и  недоверием  смотрел  на  старое,  рыжеусое,  с  при¬
пухшими  глазами  лицо  старшины,  переводил  взгляд  на  рем¬
ни  и  потрепанную  полевую  сумку  лейтенанта,  которую  стар¬
шина  осторожно  прижимал  к  груди  левой  рукой.
 Только  вчера  он,  Лопахин,  пил  водку  в  окопе  лейтенанта,
всего  лишь  несколько  часов  назад,  и  эта  сумка  и  пропотев¬
шие  ремни  портупеи  плотно  прилегали  к  горячему,  ладному
телу  лейтенанта,  а  сейчас  лежит  это  же  тело  у  края  могилы,
неподвижное  и  как  бы  укороченное  смертью,  лежит  мертвый
лейтенант  Голощеков,  завернутый  в  окровавленную  плащ-
палатку,  и  не  тают,  не  расползаются  на  бледном  лице  его  ка¬
пельки  дождя;  и  вот  уже  подходит  последняя  минута  про¬
щания...
 Лопахин  вздрогнул,  когда  старшина  хрипло  и  тихо  заго¬
ворил:
 —  Товарищи  бойцы,  сынки  мои,  солдаты!  Мы  хороним  на¬
шего  лейтенанта,  последнего  офицера,  какой  оставался  у  нас
в  полку...  Он  был  тоже  с  Украины,  только  области  он  был
соседней  со  мной,  Днепропетровской.  У  него  там,  на  Украине,
мать-старуха  осталась,  жинка  и  трое  мелких  детишек,  это  я
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 97

точно  знаю...  Он  был  хороший  командир  и  товарищ,  вы  сами
знаете,  и  не  об  этом  я  хочу  сейчас  сказать...  Я  хочу  сказать
возле  этой  дорогой  могилы...
 Старшина  умолк,  подыскивая  нужные  слова,  и  уже  дру¬
гим,  чудесно  окрепшим  и  исполненным  большой  внутренней
силы  голосом  сказал:
 — 	Глядите,  сыны,  какой  великий  туман  кругом!  Видите?
Вот  таким  же  туманом  черное  горе  висит  над  народом,  какой
там  на  Украине  нашей  и  в  других  местах  под  немцем  остал¬
ся!  Это  горе  люди  и  ночью  спят  —  не  заспят,  и  днем  через
это  горе  белого  света  не  видят...  А  мы  об  этом  должны  по¬
мнить  всегда:  и  сейчас,  когда  товарища  похороняем,  и  потом,
когда,  может  быть,  гармошка  где-нибудь  на  привале  будет
возле  нас  играть.  И  мы  всегда  помним!  Мы  на  восток  шли,
а  глаза  наши  глядели  на  запад.  Давайте  туда  и  будем  глядеть
до  тех  пор,  пока  последний  немец  от  наших  рук  не  ляжет  на
нашей  земле!  Мы,  сынки,  отступали,  но  бились  как  полагает¬
ся,  вон  сколько  нас  осталось  —  раз,  два,  и  обчелся...  Нам  не
стыдно  добрым  людям  в  глаза  глядеть.  Не  стыдно...  только  и
радости,  что  не  стыдно,  но  и  не  легко!  От  земли  в  гору  нам
глаза  подымать  пока  рано.  Рано  подымать!  А  я  так  хочу,
чтобы  нам  не  стыдно  было  поглядеть  в  глаза  сиротам  нашего
убитого  товарища  лейтенанта,  чтобы  не  стыдно  было  погля¬
деть  в  глаза  его  матери  и  жене  и  чтобы  могли  мы  им,  когда
свидимся,  сказать  честным  голосом:  «Мы  идем  кончать  то,  что
начали  вместе  с  вашим  сыном  и  отцом,  за  что  он  —  ваш  до¬
рогой  человек  —  жизнь  свою  на  Донщине  отдал,  —  немца
идем  кончать,  чтоб  он  выздох!»  Нас  потрепали,  тут  уж  ничего
не.  скажешь,  потрепали-таки  добре.  Но  я  старый  среди  вас
человек  и  солдат  старый  —  слава  богу,  четвертую  войну  ло¬
маю,  —  и  знаю,  что  живая  кость  мясом  всегда  обрастет.  Об¬
растем  и  мы!  Пополнится  наш  полк  людями,  и  вскорости
опять  пойдем  мы  хоженой  дорогой  назад,  на  заход  солнца.
Тяжелыми  шагами  пойдем...  Такими  тяжелыми,  что  у  немца
иод  ногами  земля  затрясется!
 Старшина  трудно,  по-стариковски,  преклонил  одно  колено
и,  нагнувшись  над  телом  лейтенанта,  сказал  так  тихо,  что
взволнованный  Лопахин  еле  расслышал:
 — 	Может,  и  вы,  товарищ  лейтенант,  еще  услышите  нашу
походку...  Может,  и  до  вашей  могилки  долетит  ветер  с
Украины...
 Двое  бойцов  соскочили  в  могилу,  бережно  приняли  на  ру¬
ки  негнущееся  тело  лейтенанта.  Не  подымаясь  с  колен,  стар¬
шина  бросил  горсть  песчаной  земли  и  поднял  руку.
 98

Быстро  вырос  над  могилой  маленький  песчаный  холмик,
отгремел  троекратный  ружейный  салют  и,  с  удесятеренной  и
разгневанной  силой  продолжая  его,  загрохотала  расположен¬
ная  неподалеку  гаубичная  батарея.
 Никогда  еще  не  было  у  Лопахина  так  тяжело  и  горько  на
сердце,  как  в  эти  часы.  Ища  одиночества,  он  ушел  в  лес,  лег
под  кустом.  Мимо  медленно  прошли  Копытовский  и  еще  один
боец.  Лопахин  слышал,  как,  захлебываясь  от  восхищения  и
зависти,  Копытовский  говорил:
 —  ...новенькая  дивизия,  она  недавно  подошла  сюда.  Видал,
какие  ребята?  Что  штаны  на  них,  что  гимнастерки,  что  ши¬
нельки  —  все  с  иголочки,  все  блестит!  Нарядные,  черти,  ну,
просто  как  женихи!  А  на  себя  глянул  —  батюшки  светы!  —
как,  скажи,  я  на  собачьей  свадьбе  побывал,  как,  скажи,  меня
двадцать  кобелей  рвали!  Одна  штанина  в  трех  местах  располо¬
сованная,  половина  срама  на  виду,  а  зашить  нечем,  нитки
все  кончились.  Гимнастерка  на  спине  вся  сопрела  от  пота,
лентами  ползет  и  уже  на  бредень  стала  похожа.  Про  обувку
и  говорить  нечего,  левый  сапог  рот  раззявил,  и  неизвестно,
чего  он  просит,  то  ли  телефонного  провода  на  перевязку  по¬
дошвы,  то  ли  настоящей  починки...  А  кормятся  они  как?  Точ¬
но  в  санатории!  Рыбу,  глушенную  бомбами,  ловят  в  Дону;  при
мне  в  котел  такого  сазана  завалили,  что  ахнешь!  Живут,  как
на  даче.  Так,  конечно,  можно  воевать.  А  побывали  бы  в  та¬
ком  переплете,  как  мы  вчера,  —  сразу  облиняли  бы  эти
женихи!
 Лопахин  лежал,  упершись  локтями  в  рыхлую  землю,  уста¬
ло  думая  о  том,  что  теперь,  пожалуй,  остатки  полка  отпра¬
вят  в  тыл  на  переформирование  или  на  пополнение  какой-
либо  новой  части,  что  этак,  чего  доброго,  придется  надолго
проститься  с  фронтом,  да  еще  в  такое  время,  когда  немец
осатанело  прет  к  Волге  и  на  фронте  дорог  каждый  человек.
Он  представил  себя  с  тощим  «сидором»  за  плечами,  уныло
бредущим  куда-то  в  неведомый  тыл,  а  затем  воображение
подсказало  ему  и  все  остальное:  скучная,  лишенная  боевых
тревог  и  радостей  жизнь  в  провинциальном  городке,  пресная
жизнь  запасника,  учения  за  городом  в  выжженной  солнцем
степи,  стрельбы  по  деревянным  макетам  танков  и  нудные  на¬
ставления  какого-нибудь  бывалого  лейтенанта,  который  по
долгу  службы  и  на  него,  Петра  Лопахина,  уже  прошедшего
все  огни  и  воды  и  медные  трубы,  будет  смотреть,  как  на  мо¬
лодого  лопоухого  призывника...  Лопахин  с  негодованием  по¬
вертел  головой,  заерзал  на  месте.  Нет,  черт  возьми,  не  для
него  эта  тихая  жизнь!  Он  предпочитает  стрелять  по  настоя¬
7*
 99

щим  немецким  танкам,  а  не  по  каким-то  там  глупым  маке¬
там,  и  идти  на  запад,  а  не  на  восток,  и  —  лишь  на  худой
конец  —  постоять  немного  здесь,  у  Дона,  перед  новым  на¬
ступлением.  Да  и  что  его  может  удерживать  в  части,  где  не
осталось  ни  одного  старого  товарища?  Стрельцова  нет,  и  не¬
известно  куда  попадет  он  после  госпиталя;  только  за  один
вчерашний  день  погибли  Звягинцев,  повар  Лисиченко,  Коче-
тыгов,  сержант  Никифоров,  Борзых...  Сколько  их,  боевых  дру¬
зей,  осталось  навсегда  лежать  на  широких  просторах  от
Харькова  до  Дона!  Они  лежат  на  родной,  поруганной  врагом
земле  и  безмолвно  взывают  об  отмщении,  а  он,  Лопахин,  пой¬
дет  в  тыл  стрелять  по  фанерным  танкам  и  учиться  тому,  что
давно  уже  постиг  на  поле  боя?!
 Лопахин  проворно  вскочил  на  ноги,  отряхнул  с  ко¬
лен  песок,  пошел  к  старой  землянке,  где  расположился  стар¬
шина.
 «Буду  просить,  чтоб  оставили  меня  в  действующей  части.
Кончен  бал,  никуда  я  отсюда  не  пойду!»  —  решил  Лопахин,
напрямик  продираясь  сквозь  густые  кусты  шиповника.
 Он  прошел  не  больше  двадцати  шагов,  когда  вдруг  услы¬
шал  знакомый  голос  Стрельцова.  Изумленный  Лопахин,  не  ве¬
ря  самому  себе,  круто  повернул  в  сторону,  вышел  на  неболь¬
шую  полянку  и  увидел  стоявшего  к  нему  спиной  Стрельцова
и  еще  трех  незнакомых  красноармейцев.
 — 	Николай!  —  крикнул  Лопахин,  не  помня  себя  от  ра¬
дости.
 Красноармейцы  выжидающе  взглянули  на  Лопахина,  а
Стрельцов  по-прежнему  стоял,  не  оборачиваясь,  и  что-то  гром¬
ко  говорил.
 — 	Николай!  Откуда  ты,  чертушка?!  —  снова  крикнул  Ло¬
пахин  веселым,  дрожащим  от  радости  голосом.
 Руки  Стрельцова  коснулся  один  из  стоявших  рядом  с  ним
красноармейцев,  и  Стрельцов  повернулся.  На  лице  его  разом
вспыхнула  горячая  просветленная  улыбка,  и  он  пошел  на¬
встречу  Лопахину.
 — 	Дружище,  откуда  же  ты  взялся?  —  еще  издали  про¬
кричал  Лопахин.
 Стрельцов  молча  улыбался  и,  размахивая  длинными  рука¬
ми,  крупно,  но  не  особенно  уверенно  шагал  по  поляне.
 Они  сошлись  возле  недавно  отрытой  щели  с  празднично
желтыми  отвалами  свежей  песчаной  земли,  крепко  обнялись.
Лопахин  близко  увидел  черные,  сияющие  счастьем  глаза
Стрельцова,  задыхаясь  от  волнения,  сказал:
 — 	Какого  черта!  Я  тебе  ору  во  всю  глотку,  а  ты  молчишь,
100

в  чем  дело?  Говори  же,  откуда  ты,  как?  Почему  ты  здесь
очутился?
 Стрельцов  с  неподвижной,  как  бы  застывшей  улыбкой  вни¬
мательно  и  напряженно  смотрел  на  шевелящиеся  губы  Ло¬
пахина  и,  наконец,  сказал,  слегка  заикаясь  и  необычно  рас¬
тягивая  слова:
 — 	Петька!  До  чего  я  рад  —  ты  просто  не  поймешь!..  Я  уже
отчаялся  разыскать  кого-либо  из  вас...  Тут  столько  нар-р-р-
ро-ду...
 — 	Откуда  же  ты  взялся?  Тебя  же  в  медсанбат  отправи¬
ли?  —  воскликнул  Лопахин.
 — 	И  вдруг  смотрю  —  он!  Лопахин!  А  где  же  остальные?
 — 	Да  ты  что,  приоглох  немного?  —  удивленно  спросил  Ло¬
пахин.
 —  Я  вас  со  вчерашнего  вечера  ищу,  все  части  обошел!
Хотел  на  ту  сторону  переправиться,  но  один  капитан-артил¬
лерист  сказал,  что  все  оттуда  отводится,  —  еще  сильнее  за¬
икаясь,  сияя  черными  глазами,  проговорил  Стрельцов.
 Лопахин,  все  еще  не  осознавая  того,  что  произошло  с  его
другом,  засмеялся,  хлопнул  Стрельцова  по  плечу.
 —  Э,  братишечка,  да  ты  основательно  недослышишь!  Вот  у
нас  с  тобой  и  получается,  как  в  присказке:  «Здорово,  ку¬
ма!»  —  «На  рынке  была».  —  «Аль  ты  глуха?»  —  «Купила  пе¬
туха».  Да  ты  что,  на  самом  деле  недослышишь?  —  уже  зна¬
чительно  громче  спросил  Лопахин.  —  И  говоришь  как-то  не¬
ровно,  заикаешься...  Постой...  Так  это  же  у  тебя  после
контузии?  Вот  оно  что!
 Лопахин  густо  побагровел  от  досады  на  самого  себя  и  с
острой  болью  взглянул  в  изменившееся,  но  по-прежнему  улы¬
бающееся  лицо  Стрельцова.  А  тот  положил  на  плечо  Лопахи¬
на  вздрагивающую  руку,  мучительно,  тяжело  заикаясь,
сказал:
 —  Давай  присядем,  Петя.  Со  мной  трудно  разговаривать,
я  после  того  случая  с  бомбой  ничего  не  слышу.  И  вот...  ви¬
дишь,  заикаться  стал...  Ты  пиши,  а  я  тебе  буду  отвечать.
 Он  присел  возле  щели,  достал  из  грудного  кармана  заса¬
ленный  блокнотик  и  карандаш.  Лопахин  выхватил  у  него  из
рук  карандаш,  быстро  написал:  «Понимаю,  ты  удрал  из  мед¬
санбата?»  Стрельцов  взглянул  ему  через  плечо,  сказал:
 —  Ну,  как  сказать,  —  удрал...  Ушел  —  это  вернее.  Я  гово¬
рил  врачу,  что  уйду,  как  только  мне  станет  полегче.
 «За  каким  чертом?  Тебе,  дураку,  лечиться  надо!»  —  на¬
писал  Лопахин  и  с  такой  яростью  нажал  на  восклицатель¬
ный  знак,  что  сердечко  карандаша  сломалось.
 101

Стрельцов  прочитал  и  удивленно  пожал  плечами.
 ■  —  Как  же  это  —  за  каким  чертом?  Кровь  из  ушей  у  ме¬
ня  перестала  идти,  тошноты  почти  прекратились.  Чего  ради
я  там  валялся  бы?  —  Он  мягко  взял  из  рук  Лопахина  ка¬
рандаш,  достал  перочинный  ножик  и,  зачиняя  карандаш,  сду¬
вая  с  колена  крохотные  стружки,  сказал:  —  А  потом,  я  прос¬
то  не  мог  там  оставаться.  Полк  был  в  очень  тяжелом  поло¬
жении,  вас  осталось  немного...  Как  я  мог  не  прийти?  Вот  я
и  пришел.  Драться  рядом  с  товарищами  ведь  можно  и  глухо¬
му.  Верно,  Петя?
 Гордость  за  человека,  любовь  и  восхищение  заполнили
сердце  Лопахина.  Ему  хотелось  обнять  и  расцеловать  Стрель¬
цова,  но  горло  внезапно  сжала  горячая  спазма,  и  он,  стыдясь
своих  слез,  отвернулся,  торопливо  достал  кисет.
 Низко  опустив  голову,  Лопахин  сворачивал  папироску  и
уже  почти  совсем  приготовил  ее,  как  на  бумагу  упала  боль¬
шая  светлая  слеза,  и  бумага  расползлась  под  пальцами  Ло¬
пахина...
 Но  Лопахин  был  упрямый  человек:  он  оторвал  от  старой,
почерневшей  на  сгибах  газеты  новый  листок,  осторожно  пе¬
ресыпал  в  него  табак  и  папироску  все  же  свернул.
 Очнулся  Звягинцев  от  толчков  и  дикой  боли,  огнем  раз¬
ливавшейся  по  всему  телу.  Он  с  хрипом  вздохнул,  удушливо
закашлялся  —  рот  его  был  набит  землей  и  пылью  —  и  слов¬
но  со  стороны  услышал  свой  тихий,  захлебывающийся  ка¬
шель  и  глубокий,  исходивший  из  самого  нутра  стон.
 Кругом  рвались  снаряды,  мины.  Разные  по  силе,  по  звуку
удары  сотрясали  землю,  с  замирающим  визгом  и  воем  про¬
носились  осколки,  где-то  позади  длинными  очередями  хлес¬
тал  пулемет.  От  близких  разрывов  тугие  волны  горячего,  про¬
пахшего  гарью  воздуха  прижимали  к  земле  лежавшего  плаш¬
мя  Звягинцева,  клубили  и  вихрили  вокруг  него  прогорклую
пыль.  Все  еще  воспринимая  все  звуки  боя  так,  будто  они  до¬
носились  до  него  откуда-то  из  неведомого  далека,  Звягинцев
слегка  пошевелился,  удесятерив  этим  слабым  движением  жгу¬
чую  боль,  и  только  тогда  до  его  помраченного  сознания  до¬
шло,  что  он  жив.
 Уже  боясь  шевельнуться,  лопатками,  спиной,  ногами  ощу¬
щая,  что  гимнастерка  и  штаны  обильно  напитаны  кровью  и
тяжело  липнут  к  телу,  Звягинцев  понял,  что  жестоко  изра¬
нен  осколками  и  что  боль,  спеленавшая  его  с  головы  до
ног,  —  от  этого.
 102

Он  подавил  готовый  сорваться  с  губ  стон,  попробовал  вы¬
толкнуть  языком  изо  рта  мешавшую  ему  дышать  клейкую
грязь;  на  зубах  заскрипел  зернистый  песок,  и  так  оглушите¬
лен  был  этот  скрежещущий  звук,  резкой  болью  отдавшийся  в
голове,  так  тошнотно-приторно  ударил  в  ноздри  запах  соб¬
ственной  загустевшей  крови,  что  он  снова  едва  не  лишился
сознания.  А  потом  сознание,  как  бы  трепетавшее  на  тончай¬
шей,  могущей  в  любой  миг  оборваться  ниточке,  стало  креп¬
нуть,  расти,  и  тогда  он  с  запоздалым,  остро  вспыхнувшим
страхом  вспомнил,  как  когда-то,  наверное  совсем  недавно,  вы¬
скочил  из  окопа,  как  увидел  невдалеке  бегущих  прямо  на
него  немцев  и  одного  из  них  —  коренастого,  полусогнутого,  с
расстегнутым  воротом  измазанного  глиной  мундира,  с  вылез¬
шими  из  орбит  серыми  глазами...  Немец  бежал,  плотно  сжав
бледные  губы,  с  сапом  втягивая  раздутыми  ноздрями  воздух,
чуть  выставив  вперед  левое  плечо.  Он  на  бегу  пытался  втолк¬
нуть  в  гнездо  автомата  плоскую,  черную  обойму,  а  Звягинцев,
короткими,  стремительными  шагами  сближаясь  с  ним,  видел
и  серые  глаза  врага,  осумасшедшевшие  от  азарта  атаки,  и
тусклую  пуговицу  немецкого  мундира,  пониже  которой  вот-¬
вот  должен  был  с  противно-мягким,  знакомым  хрустом  войти
его  штык,  и  белое,  колеблющееся  на  бегу  и  кидающее  сколь¬
зящие  блики  жало  штыка  видел  он  в  эти  секунды...  Тотчас
же  что-то  сильно  ударило  его  в  спину  и  по  ногам,  коротко,
как  летний  гром,  прозвучал  сзади  трескучий  разрыв,  и  он,
Звягинцев,  падая  вниз  лицом,  в  страшном  последнем  падении,
когда  уже  нет  сил,  чтобы  поднять  руку  и  защитить  от  уда¬
ра  лицо,  —  понял,  что  это  —  все,  конец...
 С  усилием  Звягинцев  поднял  веки.  Сквозь  пыль,  смешав¬
шуюся  со  слезами  и  грязной  коркой  залепившую  глаза,  уви¬
дел  клочок  багрово-мутного  неба,  близко  от  щеки  проплы¬
вавшие  куда-то  мимо  причудливые  сплетения  былинок.  Его
волоком  тащили  по  траве,  очевидно  на  плащ-палатке,  и  к
сухому  и  жесткому  шороху  травы  присоединялось  тяжелое
прерывистое  дыхание  человека,  который  полз  впереди  и  с
трудом,  сантиметр  за  сантиметром,  тащил  за  собой  его  отя¬
желевшее,  безвольное  тело.
 Спустя  немного  Звягинцев  почувствовал,  как  вначале  го¬
лова  его,  а  затем  и  туловище  сползают  куда-то  вниз.  Он  боль¬
но  ударился  плечом  обо  что-то  твердое  и  снова  мгновенно
потерял  сознание.
 Вторично  он  очнулся,  ощутив  на  лице  прикосновение  ше¬
роховатой  маленькой  руки.  Влажной  марлей  ему  осторожно
прочистили  рот  и  глаза,  и  он  на  миг  увидел  маленькую  жен¬
103

скую  руку  и  голубую  пульсирующую  жилку  у  белого  за¬
пястья,  затем  к  губам  его  приставили  теплое,  металлически
пресное  на  вкус  горлышко  алюминиевой  фляжки.  Обжигая
небо  и  гортань,  тоненькой  струйкой  потекла  водка.  Он  гло¬
тал  ее  мелкими,  судорожно  укороченными  глотками  и,  уже
после  того,  как  фляжку  мягко  отняли  от  его  губ,  он  еще  раза
три  глотнул  впустую,  как  теленок,  которого  оттолкнули  от
вымени,  облизал  пересохшие  губы,  открыл  глаза.  Над  ним
склонилось  бледное,  даже  под  густым  загаром,  веснушчатое
лицо  незнакомой  девушки  в  вылинявшей  пилотке,  прикры¬
вавшей  спутанную  копну  огненно-рыжих  кудрей.  Лицо  было
явно  дурненькое,  простое,  неказистое  лицо  курносой  русской
девушки,  но  такая  глубокая  сердечная  ласка  и  тревога  про¬
глядывали  в  огрубевших  чертах  этого  лица,  такой  извечной
женской  теплотой  и  состраданием  светились  девичьи  серые,
нестрогие  глаза,  что  Звягинцеву  показалось,  что  эти  глаза  так
же  нужны,  хороши  и  необходимы,  как  сама  жизнь,  как  рас¬
кинувшееся  над  ним  бескрайнее  голубое  небо  с  грядой  перис¬
тых  тучек  в  вышине.
 От  радости,  что  жив  и  не  покинут  своими,  от  признатель¬
ности,  которую  он  не  мог,  да,  пожалуй,  и  не  сумел  бы  выра¬
зить  словами  незнакомой  девушке  —  санитарке  чужой  роты,
у  него  коротко  и  сладко  защемило  сердце,  и  он  чуть  слышно
прошептал:
 — 	Сестрица...  родная...  откуда  же  ты  взялась?..
 Водка  подкрепила  Звягинцева.  Блаженное  тепло  разлилось
по  его  телу,  на  лбу  мелким  бисером  выступила  испарина,  и
даже  боль  в  ранах  будто  бы  занемела,  утратив  недавнюю
злую  остроту.
 — 	Ты  бы  мне  еще  водочки,  сестрица...  —  уже  чуть  гром¬
че  сказал  он,  втайне  удивляясь  своему  ребячески  тонкому  и
слабому  голосу.
 — 	Какая  там  водочка!  Нельзя  тебе  больше,  никак  нельзя,
миленький!  Пришел  в  себя  —  и  хорошо.  Огонь-то  какой  они
ведут,  ужас!  Тут  хоть  бы  как-нибудь  дотянуть  тебя  до  мед-
санроты,  —  жалобно  сказала  девушка.
 Звягинцев  слегка  отвел  в  сторону  левую  руку,  затем  пра¬
вую,  странно  непослушными  пальцами  ощупал  под  боком
нагретую  солнцем  накладку  и  ствол  винтовки,  безуспеш¬
но  попробовал  пошевелить  ногами  и,  стиснув  от  боли  зубы,
спросил:
 —  Слушай...  куда  меня  поранило?
 —  Всего  тебя...  Всему  досталось!
 — 	Ноги...  ноги-то  хоть  целы  или  как?  —  глухо  спросил
104

уже  готовый  в  душе  ко  всему  самому  худшему,  но  ни  с  чем
не  смирившийся  Звягинцев.
 — 	Целы,  целы,  миленький,  только  продырявлены  немного.
Ты  не  беспокойся  и  не  разговаривай,  вот  доберемся  до  места,
осмотрят  тебя,  перевяжут  как  следует,  лечить  начнут,  навер¬
ное,  отправят  в  тыловой  госпиталь,  и  все  будет  в  порядочке.
Война  любит  порядочек...
 Не  все  из  того,  что  сказала  она,  дошло  до  Звягинцева.
 — 	Всего,  значит,  испятнили?  —  переспросил  он  и,  помол¬
чав  немного,  горестно  шепнул:  —  Сказала  тоже...  Какой  же
это  порядочек?
 Они  лежали  в  глубокой  воронке  на  жестких  грудах  откуда-
то  из  первородных  глубин  исторгнутой  взрывом  глинистой
земли.  С  низким  нарастающим  воем  над  ними  прошелестела
мина,  и  Звягинцев,  ко  всему,  кроме  своей  боли,  равнодушный,
но  все  же  краем  глаза  наблюдавший  за  девушкой,  увидел,
как  она  в  ожидании  близкого  разрыва  припала  к  земле,  сжа¬
лась  в  комочек,  зажмурилась  и  детским,  трогательным  в  сво¬
ей  наивности  движением  закрыла  грязной  ладошкой  глаза.
 За  короткие  минуты  просветления,  вспышками  озарявшего
сознание,  Звягинцев  пока  еще  не  успел  по-настоящему  осмыс¬
лить  всей  бедственности  своего  положения,  не  успел  пожалеть
себя,  а  девушку  пожалел,  сокрушенно  думая:  «Дите,  совсем
дите!  Ей  бы  дома  с  книжками  в  десятый  класс  бегать,  всякую
алгебру  с  арифметикой  учить,  а  она  тут  под  невыносимым
огнем  страсть  терпит,  надрывает  животишко,  таская  нашего
брата...»
 Огонь  как  будто  стал  утихать,  и  чем  реже  гремели  взры¬
вы,  мощными  голосами  будившие  Звягинцева  к  жизни,  тем
слабее  становился  он,  и  тем  сильнее  охватывали  его  темное,
нехорошее  спокойствие,  бездумность  смертного  забытья...
 Девушка  наклонилась  над  ним,  заглянула  в  его  одичав¬
шие  от  боли,  уже  почти  потусторонние  глаза  и,  словно  отве¬
чая  на  немую  жалобу,  застывшую  в  глазах,  в  горьких  склад¬
ках  возле  рта,  требовательно  и  испуганно  воскликнула:
 —  Миленький,  потерпи!  Миленький,  потерпи,  пожалуйста!
Сейчас  двинемся  дальше,  тут  уже  недалеко  осталось!  Слы¬
шишь,  ты?!
 С  величайшим  трудом  она  вытащила  его  из  воронки.  Он
очнулся,  попытался  помочь,  подтягиваясь  на  руках,  цепляясь
пальцами  за  сухую,  колючую  траву,  но  боль  стала  совер¬
шенно  нестерпимой,  и  он  прижался  мокрой  от  слез  щекой  к
мокрой  от  крови  плащ-палатке  и  стал  жевать  зубами  рукав
гимнастерки,  чтобы  не  оказать  перед  девушкой  своей  муж¬
10!

ской  слабости,  чтобы  не  закричать  от  боли,  которая,  казалось,
рвет  на  части  его  обескровленное  и  все  же  жестоко  страдаю¬
щее  тело.
 В  нескольких  метрах  от  воронки  девушка  выпустила  из
потной  занемевшей  руки  угол  плащ-палатки,  перевела  хрип¬
лое  дыхание,  неожиданно  проговорила  плачущим  голосом:
 — 	Господи,  и  зачем  это  берут  таких  обломов  в  армию?
Ну,  зачем,  спрашивается?  Ну,  разве  я  дотащу  тебя,  такого  ме¬
рина?  Ведь  в  тебе,  миленький,  верных  шесть  пудов!
 Звягинцев  разжал  зубы,  прохрипел:
 — 	Девяносто  три...
 — 	Что  девяносто  три?  Чего  это  ты?  —  спросила  девушка,
шумно  дыша.
 — 	Килограммов  столько  во  мне  было...  до  войны.  Теперь
меньше,  —  помолчав  и  прислушиваясь  к  бурному  дыханию
санитарки,  сказал  Звягинцев.
 Ему  почему-то  снова  стало  жаль  эту  небольшую,  выбив¬
шуюся  из  последних  сил  девушку,  и  он  сначала  отвлеченно
подумал:  «Вот  и  моя  Наташка  лет  через  шесть  такая  же  бу¬
дет:  дурненькая  с  лица,  а  сердцем  ласковая...»,  —  а  потом,  на¬
прасно  стараясь  придать  своему  голосу  твердость  и  привыч¬
ную  мужскую  властность,  с  передышками  проговорил:
 — 	Ты  вот  что,  дочка...  ты  брось  меня,  не  мучайся...  Я  —
сам...  Вот  полежу  малость  и  сам  попробую...  Руки  целы  —
долезу  как-нибудь!
 — 	Вот  еще  глупости  какие!  И  к  чему  вы,  мужчины,  всегда
всякую  ерунду  говорите!  —  сердитым  шепотом  сказала  де¬
вушка.  —  Куда  ты  годен?  Ну,  куда?  Это  я  только  так,  устала
немного,  а  как  только  отдохну,  —  снова  тронемся.  Я  еще  и
не  таких  тяжелых  вытаскивала,  будь  спокоен!  У  меня  всякие
случаи  бывали,  даже  похлеще  этого!  Ты  не  смотри,  что  я  с
виду  маленькая,  я  сильная...
 Она  еще  что-то  говорила  бодрящее  и  немножко  хвастливое,
но  Звягинцев,  как  ни  старался,  слов  уже  не  различал.  Ми¬
лый  девичий  голос  стал  глохнуть,  удаляться  и,  наконец,  ис¬
чез.  Звягинцев  снова  впал  в  беспамятство.
 Пришел  в  себя  он  уже  много  часов  спустя,  на  левой  сторо¬
не  Дона  в  медсанбате.  Он  лежал  на  носилках  и  первое,  что
почувствовал,  —  острый  запах  лекарств,  спирта,  а  затем  уви¬
дел  низкий  зеленый  купол  просторной  палатки,  людей  в  бе¬
лых  халатах,  мягко  двигающихся  по  застланному  брезентом
земляному  полу.
 «До  трех  раз  память  мне  отбивало,  а  я  все-таки  живой...
 16б

Значит,  выживу,  значит,  погодим  пока  помирать»,  —  с  расту¬
щей  надеждой  подумал  Звягинцев.
 Ему  почему-то  трудно  было  дышать,  и  он  с  опаской,  мед¬
ленно  поднес  ко  рту  черную  от  грязи  руку,  сплюнул.  Слюна
была  белая.  Ни  единого  розового  пузырька  на  ладони.  И  Звя¬
гинцев  повеселел  и  окончательно  убедился  в  том,  что  теперь,
пожалуй,  все  для  него  сойдет  благополучно.  «Легкие  целые,
по  всему  видать,  а  если  через  спину  какой  осколок  в  печен¬
ки  попал,  —  его  доктора  щипцами  вытянут.  У  них  тут  небось
разного  шанцевого  инструмента  в  достатке.  Главное  —  как  с
ногами?  Тронуло  кости  или  нет?  Буду  ходить  или  —  кале¬
ка?»  —  думал  он,  еще  раз  внимательно  и  придирчиво  раз¬
глядывая  слюну  на  большущей,  одубевшей  от  мозолей  ладони.
 Рядом  с  ним  два  санитара  раздевали  раненого  красноар¬
мейца.  Один  проддерживал  раненого  под  руки,  второй,  бе¬
режно  касаясь  толстыми  пальцами,  осторожно  распарывал
ножницами  по  шву  залитые  бурыми  подтеками  штаны,  и,
когда  на  пол  бесформенной  грудой  сползли  жесткие,  как  бре¬
зент,  покоробившиеся  от  засохшей  крови  защитные  штаны  и
бязевые  кальсоны,  насквозь  пропыленные  и  по  цвету  почти
не  отличавшиеся  от  верхней  одежды,  Звягинцев  увидел  на
правой*  ноге  красноармейца,  чуть  пониже  бедра,  огромную  рва¬
ную  рану  и  уродливо  выпиравшую  из  красного  месива,  осле¬
пительно  белую,  расколотую  кость.
 Красноармеец,  чем-то  неуловимо  напоминавший  Стрельцо¬
ва,  немолодой  мужчина  с  тронутыми  сединой  усами  над  вва¬
лившимся  ртом  и  острыми,  одетыми  голубоватой  бледностью
скулами,  держался  мужественно,  не  проронил  ни  одного  сто¬
на  и  все  время  смотрел  в  одну  точку  отрешенным,  нездеш¬
ним  взглядом,  но  Звягинцев  глянул  на  его  левую  ногу,  бес¬
помощно  полусогнутую  в  колене,  худую  и  волосатую,  дро¬
жавшую  мелкой  лихорадочной  дрожью,  и,  не  в  силах  больше
смотреть  на  чужое  страдание,  отвернулся,  проворно  закрыл
глаза.
 «Этот  парень  отходил  свое.  Оттяпают  ему  доктора  ножку,
оттяпают  как  пить  дать,  а  я  еще  похожу.  Не  может  же  быть,
чтобы  и  у  меня  ноги  были  перебитые?»  —  в  тоскливом  ожи¬
дании  думал  Звягинцев.
 В  это  время  пожилой  лысый  санитар  в  очках  подошел  к
нему,  наметанным  глазом  скользнул  по  ногам  и,  нагнувшись,
хотел  разрезать  голенища  сапога,  но  Звягинцев,  молчаливо
следивший  за  ним  напряженным  и  острым  взглядом,  собрал
все  силы,  тихо,  но  решительно  сказал:
 —  Штаны  пори,  не  жалко,  а  сапоги  не  трогай,  не  разре¬
107

шаю.  Я  в  них  и  месяца  не  проходил,  и  они  мне  не  легко  до¬
стались.  Видишь,  из  какого  они  товару?  Подошва  спиртовая,
и  вытяжки  настоящие,  говяжьи.  Это,  брат,  не  кирзовый  товар,
это  понимать  надо...  Я  и  так  богом  обиженный:  шинель-то  и
вещевой  мешок  в  окопе  остались...  Так  что  сапог  не  касай¬
ся,  понятно?
 — 	Ты  мне  не  указывай,  —  равнодушно  сказал  санитар,
примеряясь,  как  бы  половчее  полоснуть  вдоль  шва  ножом.
 — 	То  есть,  как  это  —  не  указывай?  Сапоги-то  мои?  —
возмутился  Звягинцев.
 Санитар  слегка  распрямил  спину,  все  так  же  равнодушно
сказал:
 — 	Ну  и  что,  как  твои?  Бывшие  твои,  и  не  могу  же  я  их
вместе  с  твоими  ногами  стягивать?
 — 	Слушай  ты,  чудак,  тяни...  тяни  осторожненько,  полего¬
нечку,  я  стерплю,  —  приказал  Звягинцев,  все  еще  боясь  по¬
шевелиться  и  от  мучительного  ожидания  новой  боли  расши¬
ренными  глазами  уставившись  в  потолок.
 Не  обращая  внимания  на  его  слова,  санитар  наклонился,
ловким  движением  распорол  голенище  до  самого  задника,
принялся  за  второй  сапог.  Звягинцев  еще  не  успел  как  сле¬
дует  обдумать,  что  означают  слова  «бывшие  твои»,  как  уже
услышал  легкий  веселый  треск  распарываемой  дратвы.  У  не¬
го  сжалось  сердце,  захватило  дыхание,  когда  мягко  стукнули
каблуки  его  небрежно  отброшенных  к  стенке  сапог.  И  тут  он,
не  выдержав,  сказал  дрогнувшим  от  гнева  голосом:
 — 	Сука  ты  плешивая!  Черт  лысый,  поганый!  Что  ж  это
ты  делаешь,  паразит?!
 —  Молчи,  молчи,  сделано  уже.  Тебе  вредно  ругаться.  Да¬
вай-ка  я  тебе  помогу  на  бок  лечь,  —  примирительно  прого¬
ворил  санитар.
 — 	Иди  ты  со  своей  помощью,  откуда  родился  и  даже  еще
дальше!  —  задыхаясь  от  негодования  и  бессильной  злобы,
сказал  Звягинцев.  —  Вредитель  ты,  верблюд  облезлый,  чума
в  очках!  Что  ты  с  казенными  сапогами  сделал,  сукин  сын?
А  если  мне  их  осенью  опять  носить  придется,  что  я  тогда  с
поротыми  голенищами  буду  делать?  Слезами  плакать?  Ты  по¬
нимаешь,  что  обратно,  как  ты  их  ни  сшивай,  они  все  равно
будут  по  шву  протекать?  Стерва  ты  плешивая,  коросточная!
Враг  народа,  вот  ты  кто  есть  такой!
 Санитар  молча  и  очень  осторожно  разматывал  на  ногах
Звягинцева  мокрые  от  пота  и  крови,  горячие,  дымящиеся
портянки;  сняв  вторую,  разогнув  сутулую  спину  и  не  тая
108

улыбки  под  рыжими  усами,  спросил  веселым,  чуть  хриплова¬
тым,  фельдфебельским  баском:
 — 	Кончил  ругаться,  Илья  Муромец?
 Звягинцев  ослабел  от  вспышки  гнева.  Он  лежал  модча,
чувствуя  сильные  и  частые  удары  сердца,  необоримую  тя¬
жесть  во  всем  теле  и  в  то  же  время  ощущая  натертыми  по¬
дошвами  ног  приятный  холодок.  Но  в  нем  все  же  еще  на¬
шлись  силы  и,  не  зная,  как  еще  можно  уязвить  смертельно
досадившего  ему  санитара,  он  слабым  голосом,  выбирая  сло¬
ва,  проговорил:
 — 	Сухое  дерево  ты,  а  не  человек!  Даже  не  дерево  ты,  а
гнилой  пенек!  Ну,  есть  ли  в  тебе  ум?  А  еще  тоже  —  пожилой
человек,  постыдился  бы  за  свои  такие  поступки!  У  тебя  в  хо¬
зяйстве  до  войны  небось  одна  земляная  жаба  под  порогом
жила,  да  и  та  небось  с  голоду  подыхала...  Уходи  с  моих  глаз
долой,  торопыга  ты  несчастная,  лихорадка  об  двух  ногах!
 Это  был,  конечно,  непорядок:  строгая  тишина  медсанбатов-
ской  раздевалки,  обычно  прерываемая  одними  лишь  стонами
и  всхлипами,  редко  нарушалась  такой  несусветной  бранью,  но
санитар  смотрел  на  заросшее  рыжей  щетиной,  осунувшееся
лицо  Звягинцева  с  явным  удовольствием  и  к  тому  же  еще
улыбался  в  усы  мягко  и  беззлобно.  За  восемь  месяцев  войны
санитар  измучился,  постарел  душой  и  телом,  видя  во  множе¬
стве  людские  страдания,  постарел,  но  не  зачерствел  сердцем.
Он  много  видел  раненых  и  умирающих  бойцов  и  командиров,
так  много,  что  впору  бы  и  достаточно,  но  он  все  же  предпочи¬
тал  эту,  сыпавшуюся  ему  на  голову  ругань  безумно  расширен¬
ным,  немигающим  глазам,  пораженных  шоком,  и  теперь,
вдруг  и  некстати,  вспомнил  двух  своих  сыновей,  воюющих
где-то  на  Западном  фронте,  с  легким  вздохом  подумал:  «Этот
выживет,  вон  какой  ретивый  и  живучий,  черт!  А  как  мои
ребятишки  там?  Провались  ты  пропадом  с  такой  жизнью,
глянуть  бы  хоть  одним  глазом,  как  мои  там  службу  скоблят?
Живы  или,  может,  вот  так  же  лежат  где-нибудь,  разделанные
на  клочки?»
 А  Звягинцев  уже  не  только  жил,  но  и  цеплялся  за  жизнь
руками  и  зубами;  все  еще  лежа  на  носилках,  смертельно  блед¬
ный,  с  закрытыми,  опоясанными  синевой  глазами,  он  думал,
вспоминая  свои  безвозвратно  погибшие  сапоги  и  красноармей¬
ца  с  перебитой  ногой,  которого  только  что  унесли  в  операцион¬
ную:  «Эк  его,  беднягу,  садануло!  Не  иначе  крупным  осколком.
Вся  кость  наружу  вылезла,  а  он  молчит...  Молчит,  как  герой!
Его  дело,  конечно,  табак,  но  я-то  должен  же  выскочить?  У  ме¬
ня  вон  даже  пальцы  на  ногах  боль  чувствуют.  Лишь  бы,  по
109

докторскому  недоразумению,  в  спешке  не  отняли  ног!  А  так
я  еще  отлежусь  и  повоюю...  Может,  еще  и  этот  немец-мино¬
метчик,  какой  меня  сподобил,  попадется  мне  под  веселую  ру¬
ку..,  Ох,  не  дал  бы  я  ему  сразу  помереть!  Нет,  он  у  меня
в  руках  еще  поикал  бы  несколько  минут,  пока  я  к  нему
смерть  бы  допустил!  А  этому  парню,  ясное  дело,  отрежут  но¬
гу.  Ему,  конечно,  на  черта  нужны  теперь  сапоги!  Он  об  них
и  думать  позабыл,  а  мое  дело  другое:  мне  по  выздоровлении
непременно  в  часть  надо  идти,  а  таких  сапог  теперь  я  в  жиз¬
ни  не  найду,  шабаш!  И  как  он  скоро,  лысая  курва,  распустил
их  по  швам!  Господи  боже  мой,  и  таких  стервецов  в  санитары
берут!  Ему  с  его  ухваткой  где-нибудь  на  живодерне  работать,
а  он  тут  своим  же  родным  бойцам  обувку  портит...»
 История  с  сапогами  всерьез  расстроила  Звягинцева,  окон¬
чательно  утвердившегося  в  мысли,  что  до  смерти  ему  еще  да¬
леко.  И  до  того  было  ему  обидно,  что  он,  добродушный,  не¬
злобивый  человек,  уже  голым  лежа  на  операционном  столе,  на
слова  осматривавшего  его  хирурга:  «Придется  потерпеть  не¬
много,  браток»,  —  сердито  буркнул:  «Больше  терпел,  чего  уж
тут  разговоры  разговаривать!  Вы  по  недогляду  чего-нибудь
лишнего  у  меня  не  отрежьте,  а  то  ведь  на  вас  только  пона¬
дейся...»  У  хирурга  было  молодое  осунувшееся  лицо.  За  стекла¬
ми  очков  в  роговой  оправе  Звягинцев  увидел  припухшие  от
бессонных  ночей  красные  веки  и  внимательные,  но  бесконечно
усталые  глаза.
 — 	Ну,  раз  больше  терпел,  солдат,  то  это  и  вовсе  должен
вытерпеть,  а  лишнего  не  отрежем,  не  беспокойся,  нам  твоего
не  надо,  —  все  так  же  мягко  сказал  хирруг.
 Молодая  женщина-врач,  стоявшая  с  другой  стороны  стола,
сдвинув  брови,  наклонившись,  внимательно  осматривала  изо¬
рванную  осколками  спину  Звягинцева,  располосованную  до
ноги  ягодицу.  Кося  на  нее  глазами,  стыдясь  за  свою  наготу,
Звягинцев  страдальчески  сморщился,  проговорил:
 — 	Господи  боже  мой!  И  что  вы  на  меня  так  упорно  смотри¬
те,  товарищ  женщина?  Что  вы,  голых  мужиков  не  видали,  что
ли?  Ничего  во  мне  особенного  такого,  любопытного  нету,  и
тут,  скажем,  не  Всесоюзная  сельскохозяйственная  выставка,  и
я  то  же  самое  не  бык-производитель  с  этой  выставки...
 Женщина-врач  блеснула  глазами,  резко  сказала:
 —  Я  не  собираюсь  любоваться  вашими  прелестями,  а  делаю
свое  дело.  Лежите  и  не  разговаривайте.  Удивительно  недис¬
циплинированный  вы  боец!
 Она  фыркнула  и  встала  вполоборота.  А  Звягинцев,  глядя
на  ее  порозовевшие  щеки  и  округлившиеся,  злые,  как  у  кош¬
110

ки,  глаза,  горестно  подумал:  «Вот  так  и  свяжись  с  этими  ба¬
бами,  ты  по  ней  одиночный  выстрел,  а  она  по  тебе  длин¬
ную  очередь...  Но,  между  прочим,  у  них  тоже  нелегкая  рабо¬
тенка  —  день  и  ночь  в  говядине  нашей  ковыряться».  Устыдив¬
шись,  что  так  грубо  говорил  с  врачами,  он  уже  другим,  проси¬
тельным  и  мирным  тоном  сказал:
 — 	Вы  бы,  товарищ  военный  доктор,  за  халатом  не  видно
вашего  ранга,  спиртку  приказали  мне  во  внутренность  дать.  —
Ему  ответили  молчанием.  Тогда  Звягинцев  умоляюще  посмот¬
рел  снизу  вверх  на  доктора  в  очках  и  тихо,  чтобы  не  слышала
отвернувшаяся  в  сторону  строгая  женщина-врач,  прошептал:  —
Извиняюсь,  конечно,  за  свою  просьбу,  товарищ  доктор,  но
такая  боль,  что  впору  хоть  конец  завязывать...
 Хирург  чуть-чуть  улыбнулся,  сказал:
 — 	Вот  это  уже  другой  разговор!  Это  мне  больше  нравится.
Подожди  немного,  осмотрим  тебя,  а  тогда  видно  будет.  Если
можно,  —  не  возражаю,  дам  граммов  сто  фронтовых.
 — 	Тут  не  фронт,  тут  от  фронта  далеко,  тут  можно  и  боль¬
ше  при  таком  страдании  выпить,  —  намекающе  сказал  Звя¬
гинцев  и  мечтательно  прищурил  глаза.
 Но  когда  что-то  острое  вошло  в  его  промытую  спиртом,
пощипывающую  рану  возле  лопатки,  он  весь  сжался,  зашипел
от  боли,  сказал  уже  не  прежним  мирным  и  просительным  то¬
ном,  а  угрожающе  и  хрипло:
 — 	Но-но,  вы,  полегче...  на  поворотах!
 — 	Эка,  брат,  до  чего  же  ты  злой!  Что  ты  на  меня  шипишь,
как  гусь  на  собаку?  Сестра,  спирту,  ваты!  Я  же  предупреждал
тебя,  что  придется  немного  потерпеть,  в  чем  же  дело?  Харак¬
тер  у  тебя  скверный  или  что?
 — 	А  что  же  вы,  товарищ  доктор,  роетесь  в  живом  теле,  как
в  своем  кармане?  Тут,  извините,  не  то  что  зашипишь,  а  и
по-собачьи  загавкаешь...  с  подвывом,  —  сердито,  с  долгими
паузами  проговорил  Звягинцев.
 — 	Что,  неужто  очень  больно?  Терпеть-то  можно?
 — 	Не  больно,  а  щекотно,  а  я  с  детства  щекотки  боюсь...
Потому  и  не  вытерпливаю...  —  сквозь  стиснутые  зубы  проце¬
дил  Звягинцев,  отворачиваясь  в  сторону,  стараясь  краем  про¬
стыни,  незаметно  стереть  слезы,  катившиеся  по  щекам.
 — 	Терпи,  терпи,  гвардеец!  Тебе  же  лучше  будет,  —  успо¬
каивающе  проговорил  хирург.
 — 	Вы  бы  мне  хоть  какого-нибудь  порошка  усыпительного
дали,  ну  чего  вы  скупитесь  на  лекарства?  —  невнятно  про¬
шептал  Звягинцев.
 Но  хирург  сказал  что-то  коротко,  властно,  и  Звягинцев,  за
111

время  войны  привыкший  к  коротким  командам  и  властному
тону,  покорно  умолк  и  стал  терпеть,  иногда  погружаясь
в  тяжкое  забытье,  но  даже  и  сквозь  это  забытье  испытывал
такое  ощущение,  будто  голое  тело  его  ненасытно  лижет  злое
пламя,  лижет,  добираясь  до  самых  костей...
 Чьи-то  мягкие,  наверное,  женские  пальцы  неотрывно  дер¬
жали  его  за  кисть  руки,  он  все  время  чувствовал  благодатную
теплоту  этих  пальцев,  потом  ему  дали  немного  водки,  а  под
конец  он  уже  захмелел  и  не  столько  от  водки  —  не  мог  же  он
захмелеть  от  каких-то  там  несчастных  ста  граммов  спирт¬
ного!  —  сколько  от  всего  того,  что  испытал  за  весь  этот  на
редкость  трудный  день.  Но  под  конец  и  боль  уже  стала  какая-
то  иная,  усмиренная,  тихая,  как  бы  взнузданная  умелыми  и
умными  руками  хирурга.
 Когда  забинтованного,  не  чувствующего  тяжести  своего  те¬
ла  Звягинцева  снова  несли  на  ритмически  покачивающихся
носилках,  он  даже  пытался  размахивать  здоровой  правой  ру¬
кой  и  тихо,  так  тихо,  что  его  слышали  только  одни  санитары,
говорил,  а  ему  казалось,  что  он  кричит  во  весь  голос:
 — 	...Не  желаю  быть  в  этом  учреждении!  К  чертовой  мате¬
ри!  У  меня  тут  нервы  не  выдерживают!  Давай,  куда  хочешь,
только  не  сюда!  На  фронт?  Давай  обратно,  на  фронт,  а  тут  —
не  согласен!  Сапоги  куда  дели?  Неси  сюда,  я  их  под  голову
положу.  Так  они  будут  сохранней...  До  чужих  сапог  вас  тут
много  охотников!  Нет,  ты  сначала  заслужи  их,  ты  в  них  по¬
ходи  возле  смерти,  а  изрезать  всякий  дурак  сумеет...  Господи
боже  мой,  как  мне  больно!
 Он  еще  что-то  бормотал,  уже  несвязное,  бредовое,  звал  Ло¬
пахина,  плакал  и  скрипел  зубами,  как  в  темную  воду  оку¬
наясь  в  беспамятство.  А  хирург  тем  временем  стоял,  вцепив¬
шись  обеими  руками  в  край  белого,  будто  красным  вином  за¬
литого  стола,  и  качался,  переступая  с  носков  на  каблуки.  Он
спал...  И  только  когда  товарищ  его  —  большой  чернобородый
доктор,  только  что  закончивший  за  соседним  столом  сложную
полостную  операцию,  —  стянув  с  рук  мягко  всхлипнувшие,
мокрые  от  крови  перчатки,  негромко  сказал:  «Ну,  как  ваш
богатырь,  Николай  Петрович?  Выживет?»  —  молодой  хирург
очнулся,  разжал  руки,  сжимавшие  край  стола,  привычным
жестом  поправил  очки  и  таким  же  деловитым,  но  немного
охрипшим  голосом  ответил:
 — 	Безусловно.  Пока  ничего  страшного  нет.  Этот  должен  не
только  жить,  но  и  воевать.  Черт  знает,  до  чего  здоров,  знаете
ли,  даже  завидно...  Но  сейчас  отправлять  его  нельзя:  ранка
 112

одна  у  него  мне  что-то  не  нравится...  Надо  немного  выждать.
 Он  замолчал,  еще  несколько  раз  качнулся,  переступая
с  носков  на  каблуки,  всеми  силами  борясь  с  чрезмерной  уста¬
лостью  и  сном,  а  когда  к  нему  вернулись  и  сознание  и  воля,
он  опять  стал  лицом  к  завешенной  защитным  пологом  двери
палатки  и,  глядя  такими  же,  как  и  полчаса  тому  назад,  вни¬
мательными,  воспаленными  и  бесконечно  усталыми  глазами,
сухо  сказал:
 — 	Евстигнеев,  следующего!
 По  лесу  веером  легли  и  гулко  захлопали  разрывы  мин.
За  кустами  неподалеку  от  Лопахина  кто-то  равнодушно,
с  протяжной  зевотцей  проговорил:
 — 	Пристреливается,  паразит!  Ну,  теперь  он  начнет  швырять
и  песок  месить  минами,  пока  весь  лес  не  прочешет.  Он  —
такой,  он,  гад,  лишнего  кинуть  не  постесняется...
 Но  огонь  вскоре  утих,  лишь  вдали  сухо  и  зло  трещали  ко¬
роткие  автоматные  очереди  да  с  той  стороны  Дона,  против
разрушенного  бомбежкой  моста,  как  бы  прощупывая  обман¬
чивую  тишину  леса,  с  ровными  промежутками  бил  немецкий
пулемет.
 Потом  пулемет  умолк,  и  в  наступившем  затишье  отчетли¬
вей  зазвучали  иные  голоса  войны:  приглушенный  расстояни¬
ем,  протяжный  гром  артиллерийской  стрельбы,  раскатисто  и
неумолчно  гремевший  где-то  далеко  на  востоке,  прерывистый
рокот  самолета  —  дальнего  разведчика,  ворковавшего  на
не  доступной  глазу  высоте,  и  ровный  басовитый  гул  мно¬
жества  немецких  танков  и  автомашин,  двигавшихся  по  пра¬
вому  гористому  берегу  Дона  в  направлении  на  станицу  Клет-
скую.
 Над  вершинами  дальних  тополей,  чуть  колеблемая  ветром,
вся  пронизанная  косыми  солнечными  лучами,  волновалась
тончайшая  сиреневая  дымка  тумана.  На  дремотно  склонивших¬
ся  кистях  белой  медвянки,  на  розовых  цветах  шиповника,  как
блестки  рассыпанной  радуги,  ослепительно  искрились  и  сияли
капельки  росы.
 Любуясь  помолодевшим  после  ночного  дождя  лесом,  Стрель¬
цов  задумчиво  сказал:
 — 	Красота-то  какая,  а?
 Лопахин  покосился  на  приятеля,  но  ничего  не  ответил.
Стиснув  зубы,  устремив  немигающий  взгляд  воспаленных  глаз
туда,  где  за  меловым  бугром  правобережья  бурой,  зловещей
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	ЦЗ

тучей  вставала  пыль,  он  молча  вслушивался  в  издавна  знако¬
мые,  грозные  шумы  большого  наступления.
 Лопахин  тоже  любил  природу  —  и  любил  ее  так,  как  толь¬
ко  может  любить  человек,  долгие  годы  жизни  проведший  в  тя¬
желом  труде  под  землей.  Иногда  даже  в  окопах,  в  короткие
промежутки  затишья,  он  успевал  полюбоваться  то  белым,  как
лебедь,  облаком,  величественно  проплывавшим  в  задымленном
фронтовом  небе,  то  каким-нибудь  полевым  цветком,  доверчи¬
во  приютившимся  на  краю  старой  воронки  и  казавшимся  ря¬
дом  с  грудами  мертвой,  опаленной  земли  бессмертным  в  сво¬
ей  первобытной  красоте...  Но  сейчас  Лопахин  не  видел  ни  пле¬
нительного  очарования  омытого  дождем  леса,  ни  печальной
прелести  доцветающего  неподалеку  шиповника.  Не  видел  ни¬
чего,  кроме  пыли,  вздыбленной  вражескими  машинами,  мед¬
ленно  тянувшейся  на  запад.
 Там,  на  западе,  в  синеющих  степях  Придонья,  полегли  его
убитые  в  боях  товарищи,  далеко  на  западе  остались  родной
город,  семья,  крохотный  отцовский  домик  и  чахлые  клены,
посаженные  руками  отца,  круглый  год  припудренные  угольной
пылью,  жалкие  на  вид,  но  неизменно  радовавшие  глаз,  когда
по  утрам  они  с  отцом,  бывало,  уходили  в  шахту.  Все,  что
было  в  жизни  дорого  и  мило  сердцу,  все  осталось  там,  под
властью  немцев...  И  снова,  в  который  уже  раз  за  время  войны,
Лопахин  ощутил  вдруг  тот  удушающий  приступ  немой  нена¬
висти  к  врагу,  когда  даже  ругательное  слово  не  в  силах  вы¬
рваться  из  мгновенно  пересыхающего  горла.  Так  бывало  с  ним
иногда  в  бою.  Но  тогда  он  видел  вражеских  солдат  и  эти  про¬
клятые  темно-серые  танки  с  крестами  на  броне,  и  не  только
видел,  но  и  уничтожал  их  огнем  своего  оружия.  Тогда  нена¬
висть,  мертвой  хваткой  бравшая  его  за  горло,  находила  выход
в  бою.  А  сейчас?  Сейчас  он  —  только  праздный  зритель,  сол¬
дат  разгромленной  части,  в  бессильной  ярости  издали  наблю¬
дающий  за  тем,  как  победно  пылят  по  его  земле  враги  и
неудержимо  движутся  все  дальше  на  восток,  все  дальше...
 Лопахин  выхватил  из  рук  Стрельцова  блокнот,  торопливо
написал:  «Николай,  я  в  тыл  не  пойду.  Дела  наши,  по  всему
видать,  дрянь.  Не  могу  я  сейчас  отсюда  уходить!  Думаю
остаться  на  передовой,  прибьюсь  к  какой-нибудь  части.  Оста¬
вайся  и  ты  со  мной,  Коля!»
 Стрельцов  прочитал  и,  почти  не  заикаясь,  но  и  не  делая
пауз,  проговорил:
 —  Я  сам  такого  же  мнения.  Я  для  того  сюда  и  пришел.  Вот
только  старшина  как?  Отпустит  он  тебя?  Что-то  я  сомнева¬
юсь...  Мне  проще:  я  пока  за  медсанбатом  числюсь.
 114

— 	Да  я  что  же,  на  побывку  к  жене  прошусь?  Как  это  он
меня  не  отпустит?  Хотел  бы  я  поглядеть  на  эту  кинокартину,
как  он  будет  меня  не  пускать!  —  возмущенно  сказал  Лопахин,
на  минуту  позабыв  О  том,  что  Стрельцов  не  слышит,  но,  гля¬
нув  в  Лицо  друга,  внимательное  и  исполненное,  как  у  глухо¬
немого,  напряженного  и  пытливого  выжидания,  «=•  о  досадою
умолк,  размашисто  написал  «пустит»  и  поставил  в  ряд  не¬
сколько  восклицательных  знаков  столь  внушительного  разме¬
ра,  что,  казалось,  один  вид  их  должен  был  бы  рассеять  вся¬
кие  сомнения  Стрельцова.
 На  вершине  раскидистого  ясеня  робко,  неуверенно  закуко¬
вала  кукушка.  Закуковала  и  смолкла,  словно  убедившись
в  том,  что  неуместно  звучит  ее  раздумчивый  и  немножко
грустный  голос  в  этом  лесу,  заполненном  вооруженными  людь¬
ми  и  обвальными  раскатами  доплывавшей  издали  артиллерий¬
ской  стрельбы.  И  почти  тотчас  же  Лопахин  услышал  само¬
уверенный,  противный  до  тошноты  голос  Копытовского:
 «г-  ...Ужасно  умная  птица  кукушка!  До  Петрова  дня  она  те¬
бе  и  кукует,  и  шкварчит  так  приятно,  будто  сало  на  сково¬
родке,  а  после  хоть  не  проси  —  как  ножом  отрежет.  Это  я  сей¬
час  на  нее  загадал  —  сколько  проживу  на  свете.  А  она,  про¬
клятая,  два  раза  крикнула  и  подавилась.  Тоже,  раздобрилась,
паскуда  длиннохвостая!  Но,  между  прочим,  я  на  нее  не  в  оби¬
де:  выходит  так,  что  два  года  могу  смело  воевать,  ни  черта
не  убьют!  Очень  даже  прекрасно!  Мне  больше  ничего  и  не  на¬
до.  За  два  года  должна  же  война  прикончиться?  Должна.  Ну,
а  после  войны  я  на  эту  задрипанную  кукушку  не  посмотрю
И  буду  жить,  сколько  мне  влезет.  Очень  даже  просто!
 — 	Ловко  у  тебя,  парень,  получается!  —  восхищенно  сказал
простуженным  баском  автоматчик  Павел  Некрасов.  —  Значит,
сейчас  ты  веришь  кукушке,  а  после  войны  побоку  ее  пред¬
сказанья?
 — 	А  ты  как  хотел?  —  рассудительно  ответил  Копытов¬
ский.  —  Мне,  милый  мой,  утешение  только  теперь  нужно,  а
после  войны  я  как-нибудь  и  без  утешениев  проживу,  своими
силами...
 Шагнув  из-за  куста,  Копытовский  увидел  Стрельцова  и
в  изумлении  широко  раскрыл  глаза.  На  круглом,  мясистом  лице
его  расплылась  недоумевающая,  глупая  улыбка.  Он  шлепнул
себя  по  голой  ляжке,  как  раз  в  том  месте,  где  причудливо  изо¬
рванная  штанина  спускалась  от  пояса  до  самого  колена,  гром¬
ко  воскликнул:
 — 	Стрельцов?  Вот  это  номер!..
 8*
 115

А  пожилой  и  флегматичный  от  природы  Некрасов,  не  сни¬
мая  рук  с  висевшего  на  шее  автомата,  сказал  так,  будто  они
со  Стрельцовым  расстались  всего  лишь  полчаса  назад:
 — 	Вернулся,  Николай?  Вот  и  хорошо.  А  то  уж  больно  негу¬
сто  нас  тут  осталось...  За  эти  дни  процедил  нас  чертов  немец,
просеял,  как  на  частое  сито.
 О  чем-то  глубоко  задумавшись,  низко  опустив  голову,
Стрельцов  смотрел  в  землю,  проводил  по  усам  сложенными
в  щепоть  пальцами  левой  руки  и  не  видел  подошедших  това¬
рищей.
 Лопахин  бегло  взглянул  на  его  тихо  подергивавшуюся  го¬
лову,  на  руку,  дрожавшую  мелкой,  старческой  дрожью,  и,
почти  с  ненавистью  воззрившись  в  пышущее  здоровьем  лицо
Копытовского,  сказал:
 — 	Не  ори!  Все  равно  он  не  слышит.  Оглох.
 — 	Вовсе  не  слышит?  —  еще  более  удивился  Копытовский  и
снова  хлопнул  себя  по  ляжке.
 — 	Не  слышит.  Дальше  что?  —  медленно  багровея,  повысил
Лопахин  голос.  —  Что  ты  туг  по  своему  голому  мясу  шлепа¬
ешь,  как  в  театре?  Тоже  мне,  артист  нашелся!  Он  контужен,
и  нечего  тут  удивляться  и  всякие  балеты  разыгрывать!  Вон
лучше  бы  штаны  залатал,  щеголь,  а  то  ходишь,  как  святой
в  раю,  срамом  отсвечиваешь...
 — 	Запекли  тебе  душу  мои  штаны!  —  обиженно  проговорил
Копытовский.  —  В  какой  раз  ты  мне  про  них  замечание  де¬
лаешь?  Надоел  уже!  И  как  их  станешь  латать,  когда  не  за
что  хватать?  Ты  погляди  серьезней,  что  от  них  осталось-то,
от  штанов!  В  целости  спереди  одна  мотня,  сзади  —  хлястик,
а  все  остальное  сопрело  и  сквозь  пальцы  бредет.  Тут  поневоле
святым  сделаешься  и  даже  еще  хуже...  И  ниток  нету.  Нитки
теперь  с  военторговской  палаткой,  знаешь,  где?  Небось,  аж  за
Саратовом  пылят,  а  ты  знай  одно  долбишь:  залатал  бы,  за¬
латал  бы!
 Некрасов  положил  руку  на  плечо  Стрельцова,  громко
сказал:
 — 	Николай,  здравствуй!
 Стрельцов  резко  вздрогнул,  вскинул  голову,  нахмурился,  но
сейчас  же  под  черными  усами  его  блеснули  в  улыбке  белые
неровные  зубы.  Он  раскрыл  рот,  пытаясь  что-то  сказать,  на¬
пряженно  вытягивая  шею,  подергивая  головой.  Заросший  мел¬
ким  черным  волосом  кадык  его  редко  и  крупно  вздрагивал,
неясные  хриплые  звуки  бились  и  клокотали  в  горле.
 У  Лопахина  мучительно  сжалось  сердце.  Как  всегда  в  ми¬
116

нуты  сильного  душевного  волнения,  у  него  побелели  ноздри,
и  он,  вдруг  уставившись  на  Копытовского  округлившимися  от
бешенства  глазами,  заорал:
 — 	Убери  свои  моргалки!  Что  ты  на  него  вылупился?  Он
оглох  и  заикается!  Не  гляди  на  него!  Ведь  ему  тяжело,  по¬
нимаешь  ты  это?  Отвернись  же,  черт  рваный!..
 Копытовский  растерянно  пожал  плечами.
 — 	Я  же  этого  дела  не  знал...  И  чего  ты  разорался,  Лопа¬
хин?  Тебе  с  твоей  глоткой  только  подсолнушки  на  базаре
продавать,  товар  свой  расхваливать...  Грубый  ты,  прямо  на¬
хальный  человек,  а  еще  тоже,  на  шахте  работал,  на  вечерний
рабфак  ходил.  В  тебе  культурности  —  с  гулькин  нос,  вот  сто¬
лечко!
 Возмущенный  Копытовский  ногтем  отметил  на  кончике  ми¬
зинца,  сколько,  по  его  мнению,  было  культурности  в  Лопа¬
хине.  Но  тот  не  обращал  на  него  никакого  внимания.  Вцепив¬
шись  руками  в  траву,  ерзая  от  нетерпения  по  песку,  он  то¬
мительно  ждал,  когда  же  Стрельцов  выдавит  из  себя  первое
слово.  Он  даже  слегка  порозовел  от  волнения.
 Стрельцов,  закрыв  глаза,  с  трепещущими  от  напряжения
ресницами,  кое-как  произнес  несколько  слов  приветствия,  и
тогда  Лопахин  вытер  проступивший  на  лбу  пот,  со  вздохом
облегчения  сказал:
 — 	Главное,  ему  начать  трудно,  а  потом,  как  разойдется,
он  говорит  подходяще,  не  очень  резко,  но  понять  можно,  что
и  к  чему.  Иной  оратор  на  собрании  и  тот  хуже  говорит,  даю
честное  слово!
 С  трудом  овладев  речью,  виновато  улыбаясь  и  пожимая
руки  товарищей,  Стрельцов  проговорил:
 — 	Оглох  я,  ребята,  и  с  языком  у  меня  что-то  не  в  поряд¬
ке...  Не  повинуется...  Но  врач  говорил,  что  это  —  временно...
Я  страшно  рад,  что  снова  с  вами.  Только  пока  со  мной  надо
объясняться  письменно...  Вон  мы  с  Лопахиным  какую  канце¬
лярию  тут  развели,  —  и  указал  болезненно  сощуренными,  но
улыбающимися  глазами  на  исписанные  листки  блокнота.
 Кряхтя  и  морщась  от  жалости,  Некрасов  снял  автомат,
присел  рядом  со  Стрельцовым,  сочувственно  похлопал  его  по
спине.
 — 	Та-а-ак,  —  протяжно  сказал  он.  —  Отделали  парня  на
совесть...  Окалечили  вовсе,  вот  сволочи,  а?
 На  поляне  легкий  ветерок  лениво  шевелил  траву,  сушил
на  листьях  деревьев  последние  дождевые  капли.  Пахло  на¬
гретым  солнцем  шиповником,  пресным  запахом  перестояв¬
117

шейся  на  корню  травы,  а  от  распарившейся  после  дождя  зем¬
ли  несло,  как  из  дубового  бочонка,  терпкой  горечью  прелых
прошлогодних  листьев.
 На  правой  стороне  Дона  гулко  громыхнули  взрывы,  выше
прибрежных  тополей  взметнулись  в  небо  черные,  медленно
тающие  на  ветру  столбы  дыма.
 — 	Машины  со  снарядами  и  с  горючим  рвутся.  Гибнет  пона¬
прасну  наше  добро!  —  ни  к  кому  не  обращаясь,  сокрушенно
забормотал  Копытовский.
 Еще  немного  помолчали,  а  затем  Некрасов  спросил  у  Ло¬
пахина:
 — 	Как  думаешь,  на  переформировку  теперь  нас  погонят,  а?
 Лопахин  молча  пожал  плечами.
 — 	Старшина  пошел  узнавать,  куда  нам  теперь  деваться,
может,  где  поблизости  наши  окажутся.  Кто-то  из  ребят  гово¬
рил,  будто  видали  здесь  в  лесу  начштаба  тридцать  четвертого.
Пора  бы  и  сматываться  нам  отсюда,  —  размеренно  говорил
Некрасов.  —  Люди  оборону  занимают,  блиндажи  ладят,  ходы
сообщения  роют,  каждый  при  деле,  а  мы  лодыря  корчим,  бол¬
таемся  в  лесу,  только  другим  мешаем.
 Лопахин  упорно  молчал.  Некрасов  перевел  взгляд  на
Стрельцова  и  покачал  головой.
 — 	А  Николай  зря  вернулся  из  санчасти.  Напиши,  что
ему  лечиться  надо,  а  то  он  так  и  останется  на  всю  жизнь
заикой,  так  и  будет  до  самой  смерти  головой,  как  козел,
трясти.
 — 	Я  уже  писал,  —  сухо  ответил  Лопахин.
 — 	А  он  что?
 — 	Остается  тут.
 — 	Это  он  самовольно  притопал?
 — 	А  ты  думал  как?
 — 	Эх,  напрасно!  Ты  бы  его  уломал.  Вы  же  с  ним  прия¬
тели.
 — 	Пробовал.
 — 	Ну  и  что?
 — 	Не  соглашается.  Он  нынешнюю  обстановку  понимает  не
так,  как  некоторые  другие  сукины  сыны,  —  многозначитель¬
но  сказал  Лопахин.
 — 	Скажи  пожалуйста!  —  сквозь  зубы  процедил  Некрасов,
почтительно  и  в  то  же  время  немного  иронически  взглянул  на
Стрельцова.
 Лопахин  знал  Некрасова  давно.  Они  служили  в  одной  ча¬
сти  в  тяжелые  дни  зимних  боев  на  Харьковском  направле¬
нии,  —  после  —  в  составе  одного  пополнения  —  пришли  в  этот
118

полк.  Они  никогда  не  дружили  и  не  сходились  близко,  может
быть  по  той  причине,  что  Некрасов  не  отличался  общитель¬
ностью,  но  в  бою  на  него  всегда  можно  было  положиться.  Ло¬
пахин  это  твердо  знал,  а  потому  и  сказал,  испытующе  глядя
в  бледно-голубые,  словно  бы  выцветшие  от  усталости  глаза
Некрасова:
 — 	Мы  со  Стрельцовым  так  порешили:  мы  остаемся  тут.
Не  такая  сейчас  погода,  чтобы  в  тылу  натираться.  Вон  куда
он  нас  допятил,  немец...  Стыд  и  ужас  подумать,  куда  он  нас
допятил,  сукин  сын!  Ты  как,  Некрасов,  по  старой  дружбе  не
составишь  компании?  Один  старый  боец  останется,  да  другой,
да  третий,  —  ведь  это  же  сила!  По  капле  и  река  собирается.
Мы  тут  нужнее,  чем  в  другом  месте,  верно?
 Копытовский  с  удивлением  отметил  про  себя  просительные
нотки  в  голосе  Лопахина.  Но  Некрасов,  не  колеблясь  и  не
раздумывая,  решительно  ответил:
 — 	Нет,  не  останусь.  Пущай  свеженькие  повоюют,  какие  по¬
роху  не  нюхали,  пущай  они  горюшка  лаптем  похлебают,  а  я
не  против  того,  чтобы  в  тыл  сходить.  Пока  полк  переформиру¬
ют,  пока  того  да  сего  —  я  отдохну  за  мое  почтенье,  хоть  ото¬
сплюсь  за  все  эти  каторжные  дни!  У  меня,  понимаешь  ты,  по^-
следнее  время  даже  посторонние  вошки  завелись.  От  тоски,
что  ли?
 — 	От  грязи.  Купаешься  раз  в  году,  —  негромко  сказал  Ло¬
пахин,  с  чрезмерным  вниманием  рассматривая  выпуклые  пан¬
цирно-твердые  миндалины  ногтей  на  своих  расслабленно  ле¬
жавших  на  коленях  руках.
 — 	Может,  и  от  грязи,  —  охотно  согласился  Некрасов.  —
А  купаться,  сам  знаешь,  некогда,  не  на  курортах  загораем,  да
и  малярия  мне  не  позволяет.  Так  вот  я  в  тылу  вошек  обтря¬
су  маленько,  на  время  в  зятья  пристану  к  какой-нибудь  ба¬
бенке...  К  самой  завалящей  пристану,  лишь  бы  у  нее  в  хо¬
зяйстве  корова  была!  Эх,  и  поживу  же  в  свое  удовольствие
возле  горшка  со  сметаной,  покуражусь  над  варениками  с  тво¬
рожком!  Отдохну,  как  полагается,  а  потом...  потом  и  обратно
можно  на  фронт,  не  возражаю...
 Некрасов  говорил,  мечтательно  прикрыв  прищуренные  гла¬
за  белесыми,  выгоревшими  на  солнце  ресницами,  как-то  по-
особому  вкусно  причмокивая  толстыми,  вывернутыми  губами.
А  Лопахин,  вслушиваясь  в  его  неторопливую  речь,  все  выше
поднимал  косо  изогнутую  левую  бровь  и  под  конец  не  выдер¬
жал,  с  наигранной  веселостью  воскликнул:
 — 	Да  ты,  Некрасов,  оказывается,  чудак!
 119

— 	Чудак  не  я,  а  баран:  он  до  покрова  матку  со¬
сет,  и  глаза  у  него  круглые.  А  я  какой  же  чудак?  Нет,  это  ты
по  ошибке...
 — 	Ну,  тогда  ты  уже  не  чудак,  а  кое-что  похуже...  —  про¬
говорил  Лопахин  раздельно  и  с  той  зловещей  сдержанностью,
которая  всегда  у  рего  предшествовала  вспышке  гнева.
 — 	Какой  есть,  теперь  не  переделаешь,  поздновато,  —  с  лег¬
ким  выдохом  ответил  Некрасов.  —  И  ничего  тут  чудного  нету.
Мне  один  парень  из  этой  дивизии,  какая  оборону  заняла,  рас¬
сказывал:  формировались  они  в  городе  Вольске,  и  там  при¬
сватался  он  к  одной  гаражданочке,  а  у  той  гражданки  муж
ушел  в  армию,  а  в  хозяйстве  три  дойные  козы  остались.  Так,
говорит,  не  житье  ему  было,  а  сплошная  масленица!  С  того
ли  козьего  молока  или  с  какой  другой  причины,  но  только
за  месяц  поправился  он  на  шесть  килограммов.  Вот  это,  я  по¬
нимаю,  —  оторвал  парень!  Все  равно,  как  на  курорте!
 — 	Да  ты  никак  вовсе  очумел,  —  злобно  сказал  Лопахин.  —
Ты  слышишь,  ушибленный  человек,  где  бой  идет?
 — 	Не  глухой  пока,  слышу.
 — 	Так  о  чем  же  ты  говоришь?  О  каких  зятьях?  О  каком
отдыхе?
 Лопахина  прорвало,  и  он  выругался,  не  переводя  дыхания,
так  длинно  и  с  такими  непотребными  и  диковинными  оборо¬
тами  речи,  что  Некрасов,  не  дослушав  до  конца,  вдруг  бла¬
женно  заулыбался,  закрыл  глаза  и  склонил  на  правое  плечо
голову,  словно  упиваясь  звуками  сладчайшей  музыки.
 — 	Ах,  язви  тебя!  До  чего  же  ты  складно  выражаешься!  —
с  восхищением,  с  нескрываемым  восторгом  сказал  он,  когда
Лопахин,  облегчившись,  с  силой  втянул  в  себя  воздух.
 Недавнюю  сонливую  усталость  с  Некрасова  будто  рукой
сняло,  и  он  торопливо  заговорил,  изредка  с  улыбкой  погля¬
дывая  на  Лопахина:
 —  Ну  и  силен  же  ты,  браток!  Уж  на  что  в  нашей  роте
в  сорок  первом  году  младший  политрук  Астахов  был  мастер
на  такие  слова,  до  чего  красноречив  был,  а  все’-таки  куда  ему
до  тебя!  И  близко  не  родня!  Не  удавались  ему,  покойничку,
кое-какие  коленца,  не  вытанцовывались  они  у  него.  А  крас¬
норечив  был,  словоохотлив  —  спасу  нет!  Бывало,  подымает  нас
в  атаку,  а  мы  лежим.  И  вот  он  повернется  на  бок,  кричит:
«Товарищи,  вперед  на  проклятого  врага!  Бей  фашистских
гадов!»  Мы  обратно  лежим,  потому  что  фрицы  такой  огонь
ведут  —  ну  не  продыхнешь!  Они  же  знают,  стервы,  что  не
мы,  а  смерть  ихняя  в  ста  саженях  от  них  лежит,  они  же  чуют,
120

что  нам  вот-вот  надо  подыматься...  И  тут  Астахов  подползет
ко  мне  или  к  какому  другому  бойцу,  даже  зубами  заскрипит
от  злости.  «Вставать  думаешь  или  корни  в  землю  пустил?  Ты
человек  или  сахарная  свекла?»  Да,  лежачи,  как  ахнет  по  всем
этажам  и  пристройкам!  А  голос  у  него  был  представительный,
басовитый  такой,  с  раскатцем...  Тут  уж  вскакиваем  мы,  и  то¬
гда  фрицам  солоно  приходится,  как  доберемся  —  мясо  из  них
делаем!..  У  Астахова  всегда  был  при  себе  полный  набор  са¬
мых  разных  слов.  И  вот  прослушаешь  такое  его  художествен¬
ное  выступление,  лежачи  в  грязи,  под  огнем,  а  потом  мураш¬
ки  у  тебя  по  спине  по-блошиному  запрыгают,  вскочишь  и,
словно  ты  только  что  четыреста  граммов  водки  выпил,  —  бе¬
жишь  к  фрицевой  траншее,  не  бежишь,  учти,  а  на  крыльях
летишь!  Ни  холоду  не  сознаешь,  ни  страху,  все  позади  оста¬
лось!  А  наш  Астахов  уже  впереди  маячит  и  гремит,  как  гром
небесный:  «Бей,  ребята,  так  их  и  разэтак!»  Ну  как  было
с  таким  политруком  не  воевать?  Он  сам  очень  даже  отлично
в  бою  действовал  и  штыком  и  гранатой,  а  выражался  еще
лучше,  с  выдумкой,  с  красотой  выражался!  Речь  начнет  го¬
ворить,  захочет  —  всю  роту  до  слезы  доведет  жалостным  сло¬
вом,  захочет  дух  поднять  —  и  все  на  животах  от  смеха  пол¬
зают.  Ужасный  красноречивый  был  человек!
 — 	Постой-ка,  при  чем  тут  красноречие?  —  попытался  пре¬
рвать  Некрасова  озадаченный  Лопахин,  но  тот,  увлеченный
воспоминаниями,  досадливо  отмахнулся:
 — 	Не  перебивай,  слушай  дальше!  Этого  Астахова,  ежели
хочешь  знать,  все  нации  понимали  и  уважали,  вот  какой  он
был  человек!  Даром,  что  не  кадровый,  не  шибко  грамотный  и
из  себя  пожилой,  а  боевой  был  ужасный!  Он  еще  за  граждан-,
скую  войну  орден  Красного  Знамени  имел,  так-то,  браток!  Но
и  любили  же  в  роте  этого  Астахова  —  страсть!  За  смелость
любили,  за  его  душевность  к  бойцам,  а  главное  —  за  откро¬
венное  красноречие.  Когда  похоронили  его  возле  села  Красный
Кут,  —  вся  рота  слезами  умылась.  Пожилые  бойцы  и  те  плака¬
ли,  как  малые  дети.  Все  нации,  какие  в  роте  были,  не  говоря
уже  про  нас,  русских,  подряд  плакали,  и  каждый  на  своем
языке  об  нем  сожалел.  А  ты,  Лопахин,  говоришь  —  при  чем,
дескать,  тут  красноречие.  Нет,  браток,  красноречие  при  чело¬
веке  —  великое  дело.  И  нужное  слово,  ежели  оно  вовремя  ска¬
зано,  всегда  дорогу  к  сердцу  найдет,  я  так  понимаю.
 Совершенно  сбитый  с  толку,  Лопахин  слушал  товарища,
изумленно  пожимая  плечами,  изредка  поглядывая  в  недоуме¬
нии  то  на  Копытовского,  то  на  дремавшего  Стрельцова,  и.  на
121

лице  его  явно  отражалось  так  не  свойственное  ему  выражение
растерянности.  Он  никак  не  предполагал,  что  его  ругательство
произведет  такое  впечатление,  и  не  ожидал  столь  восторжен¬
ного  восприятия  от  Некрасова,  который  всегда  казался  ему
человеком  черствым  и  равнодушным  к  яркому  слову...
 Некрасов  все  еще  задумчиво  и  мягко  улыбался,  погружен¬
ный  в  воспоминания,  а  Лопахин,  растерянно  потирая  щеку
с  въевшейся  в  поры  угольной  пылью,  уже  говорил:
 — 	Послушай,  дружище,  да  не  об  этом  разговор!  Дело  не
в  красноречии,  ну  его  к  черту  с  красноречием,  дело  в  том,  что
немец  уже  миновал  нас  и,  как  видно,  на  Волгу  режет.  А  там  —
Сталинград...  Тебе  это  понятно?
 — 	Очень  даже  понятно.  Это  он  непременно  туда,  сволочь,
нацеливается.  Это  он,  паразит,  туда  хочет  рвануть.
 — 	Ну  вот!  А  ты  о  чем  мечтаешь?  Какой  же  дьявол  в  зятья
сейчас  устраивается,  об  отдыхе  думает?  Ты  эту  дурь,  Некрасов,
из  головы  выбрось.  Это  у  тебя  помрачение  мозгов  не  иначе
оттого,  что  ты  сегодня  на  сырой  земле  спал...
 — 	А  ты  —  на  перине?  Все  нынче  на  сырой  земле  спали.
 — 	А  вот  только  тебе  одному  в  голову  ударило  —  женить¬
ся.  Нет,  как  хочешь,  но  это  у  тебя  от  сырости...
 — 	От  какой  там  к  бесу  сырости!  —  с  досадой  сказал  Некра¬
сов.  —  Оттого,  что  сильно  устал  я  за  год  войны,  вот  отчего,
ежели  хочешь  знать.  Да  что,  на  мне  свет  клином  сошелся?
Желательно  тебе  —  оставайся,  а  меня  нечего  агитировать,  я
сам  с  детства  политически  грамотный.  Ну,  останемся  мы  с  то¬
бой,  ну,  и  мокро  мы  двое  наделаем?  Фронт  удержим?  Как
бы  не  так!  Я,  Лопахин,  с  первых  дней  войны  эту  серую  беду
трепаю.  —  Некрасов  похлопал  по  скатке  широкой  ладонью,
тусклые  глаза  его  неожиданно  оживились  и  заблестели  светло
и  жестко.  —  Имею  я  право  на  отдых  или  нет?
 — 	Когда  как,  —  уклончиво  ответил  Лопахин.
 — 	Нет,  ты  не  виляй,  ты  говори!
 — 	Сейчас  —  нет.
 Лопахин  сказал  это  твердо  и  опять  посмотрел  в  глаза  Не¬
красова  прямым  немигающим  взглядом.  Некрасов  улыбнулся
немного  вкось  и,  словно  бы  ища  сочувствия  и  поддерж¬
ки,  подмигнул  Копытовскому,  внимательно  следившему  за
разговором.
 — 	Ага!  Сейчас  —  нет?  А  когда  же?  После  первого  ранения
я  и  опомниться  не  успел,  как  из  медсанбата  сразу  же  попал
в  часть,  после  второго,  уже  в  тылу  прохожу  гарнизонную  ко¬
миссию,  ну,  думаю,  теперь-то  уж  наверняка  на  недельку  до¬
мой  пустят.  Как  бы  не  так!  Беса  лысого  пустили!  С  пере¬
122

сыльного  обратно  загремел  на  фронт.  После  третьего  ранения
отлежался  в  армейском  госпитале  —  и  снова  в  часть.  Так  и
катаюсь  круглый  год  на  этой  бесплатной  карусели...  До  каких
же  пор  можно  так  веселиться  пожилому  человеку?  А  годы
мои,  учти,  не  молоденькие.
 — 	Воевать,  значит,  устарел,  а  жениться  —  самое  в  пору?
 — 	Да  разве  я  к  бабе  думаю  пристать  от  молодой  прыти?
От  нужды,  глупый  ты  человек!  Мне  эта  проклятая  пшенная
каша  из  концентратов  все  печенки-селезенки  переела!  —  с  еще
большей  досадой  вскричал  Некрасов.  —  А  тут  и  здоровьишко
после  трех  ранений  пошаливает.
 — 	Воевать,  значит,  здоровья  не  хватает,  а  в  зятья  идти  —
как  раз?  —  снова  спросил  Лопахин  и  все  с  тем  же  серьезным
видом.
 Копытовский  фыркнул,  как  лошадь,  почуявшая  овес,  и  за¬
крыл  рот  рукою.  А  Некрасов  внимательно  посмотрел  на  Ло¬
пахина,  сказал:
 — 	Слыхал  я  в  госпитале,  что  есть  одна  такая  паскудная  бо¬
лезнь,  под  названием  рак  желудка...
 Лопахин  ехидно  сощурился.
 — 	Уж  не  у  тебя  ли  рак?
 — 	У  меня  его  нету,  а  вот  ты,  Лопахин,  и  есть  эта  самая
болезнь!  Ну,  разве  можно  с  тобой  говорить  как  с  человеком?
Всегда  ты  с  разными  подковырками,  с  подвохами,  с  дурацки¬
ми  шуточками...  Желудочный  рак  ты  на  двух  ногах,  а  не  че¬
ловек!
 — 	Обо  мне  можно  не  говорить,  не  стоит,  давай  лучше  о  те¬
бе.  Чем  же  твое  здоровье  пошатнулось?  На  что  жалуешься,
бравый  ефрейтор?
 — 	Отвяжись,  ну  тебя  к  черту!
 — 	Нет,  на  самом  деле,  что  у  тебя  со  здоровьем?
 — 	Ты  же  не  доктор,  чего  я  тебе  буду  рассказывать?  —  ви¬
димо  колеблясь,  нерешительно  проговорил  Некрасов.
 Лопахин  сделал  аккуратную  крученку,  передал  кисет
Некрасову  и,  случайно  глянув  на  него,  тихо  ужаснулся:
Некрасов  оторвал  от  газеты  лист  в  добрую  четверть  длиной,
щедро  насыпал  табаку  и  уже  сворачивал  толстенную  па¬
пиросу.
 —  Постой!  —  испуганно  воскликнул  Лопахин,  хватаясь  за
кисет.  —  Этак  не  пойдет!  Что  же  ты  заделываешь  ее  такую
чрезвычайную,  в  палец  толщиной?  У  меня  своей  табач¬
ной  фабрики  в  вещевом  мешке  не  имеется.  Отсыпай  поло¬
вину!
 123

— 	А  я  тонкие  из  чужого  табаку  крутить  не  умею,  —  спо¬
койно  сказал  Некрасов.
 — 	Так  давай  я  тебе  сверну,  слышишь?
 — 	Нет-нет,  не  тронь,  а  то  рассыпешь,  я  сам.  —  Некрасов
торопливо  отвел  руки  в  сторону  и  стал  старательно  слюнить
шероховатый  край  листка,  исподлобья,  искоса  поглядывая  на
Лопахина.
 — 	Действительно,  силен  ты  на  чужбинку  сигары  вертеть...—
Лопахин  огорченно  крякнул  и  покачал  головой,  разглядывая
и  взвешивая  на  руке  сразу  отощавший  кисет.
 — 	Из  своего  я  делаю  малость  потоньше,  —  все  с  тем  же
невозмутимым  спокойствием  сказал  Некрасов  и  потянулся  за
огоньком.
 Они  прикурили  от  одной  спички.  Помолчали,  поглядывая
друг  на  друга  с  явным  недружелюбием.
 Стрельцов  в  начале  разговора  внимательно  следил  за  ме¬
няющимся  выражением  лиц  Лопахина  и  Некрасова,  но  вскоре
ему  это  наскучило.  Он  положил  под  голову  свернутую  плащ-
палатку,  прилег,  чувствуя  знакомую  нездоровую  усталость  во
всем  теле,  подкатывающую  к  горлу  тошноту.  Он  знал,  как
длительны  бывают  солдатские  разговоры  в  часы  вынужденного
безделья,  и  хотел  уснуть,  но  сон  не  приходил.  В  ушах  зве¬
нело  тонко  и  неумолчно,  ломило  виски.  Глухая,  мертвая  не¬
мота  простиралась  вокруг,  и  от  этого  все  окружающее  каза¬
лось  нереальным,  почти  призрачным.
 Стрельцов  все  еще  никак  не  мог  освоиться  со  своим  новым
состоянием,  не  мог  привыкнуть  к  внезапной  потере  слуха.  Он
видел,  как  молча  шевелились  над  его  головой  плотные,  до
глянца  омытые  ночным  дождем  листья,  как  над  кустом  ши¬
повника  беззвучно  роились  шмели  и  дикие  пчелы,  и,  может
быть,  потому,  что  все  это  проходило  перед  глазами,  лишенное
живого  разноголосого  звучания,  —  у  него  слегка  закружилась
голова,  и  он  закрыл  глаза  и  стал  привычно  думать  о  про¬
шлом,  о  той  мирной  жизни,  которая  так  внезапно  оборвалась
22  июня  прошлого  года...  Но  как  только  он  вспомнил  детей,
тревога  за  их  судьбу,  не  покидавшая  его  в  последнее  время,
снова  сжала  сердце,  и  он  вдруг  неожиданно  для  самого  себя
протяжно  застонал  и  испуганно  открыл  глаза.
 Лопахин  по-прежнему  сидел  чуть  сгорбившись,  положив  на
острые  углы  коленей  широкие,  литые  кисти  рук,  но  в  лице
его  уже  не  было  недавней  озлобленности  и  скрытого  напря¬
жения,  Светлые,  бесстрашные  глаза  его  лукаво  и  насмешливо
щурились,  в  углах  тонких  губ  таилась  улыбка.
 124

Стрельцову  было  знакомо  это  выражение  лопахинского  ли¬
ца,  и  он  невольно  улыбнулся,  подумал:  «Наверное,  этого  тю¬
леня,  Некрасова,  разыгрывает».
 Вскоре  Стрельцов  забылся  тяжелым,  безрадостным  сном,
но  и  во  сне  запрокинутая  голова  его  судорожно  подергивалась,
а  сложенные  на  груди  руки  тряслись  мелкой,  лихорадочной
дрожью.
 Некрасов  долго  смотрел  на  него,  молча  глотал  табачный
дым,  трудно  двигая  кадыком,  потом  бросил  под  ноги  обжигав¬
ший  пальцы  окурок,  сказал:
 — 	Какой  же  из  него  боец  будет?  Горькое  горе,  а  не  боец.
Погляди,  как  его  контузия  трясет,  он  и  автомата  в  руках  не
удержит,  а  ты  его  сманиваешь  оставаться  на  передовой.  Прыти
у  тебя  много,  Лопахин,  а  ума  меньше...
 — 	Ты  за  других  не  говори,  ты  лучше  про  свою  тайную  бо¬
лезнь  расскажи,  —  усмехнулся  Лопахин  и  выжидающе
посмотрел  в  загорелое,  с  шелушащимися  скулами  лицо  Некра¬
сова.
 — 	Смеяться  тут  не  над  чем,  —  обиженно  сказал  Некрасов,—
тут  смех  плохой.  У  меня,  ежели  хочешь  знать,  окопная  бо¬
лезнь,  вот  что.
 — 	Первый  раз  слышу!  Это  что  же  такое  за  штука?  —  с  ис¬
кренним  изумлением  спросил  Лопахин.  —  Что-нибудь  такое...
этакое?..
 Некрасов  досадливо  поморщился.
 —  Да  нет,  это  вовсе  не  то,  об  чем  вы  по  глупости  думаете.
Это  болезнь  не  телесная,  а  мозговая.
 — 	Моз-го-вая?  —  разочарованно  протянул  Лопахин.  —  Че¬
пуха!  У  тебя  такой  болезни  быть  не  может,  не  на  чем  ей  обо¬
сноваться,  почвы  для  нее  нет...  почвы!
 — 	Какая  она  из  себя?  Говори,  чего  тянешь,  —  нетерпеливо
прервал  снедаемый  любопытством  Копытовский.
 Некрасов  пропустил  мимо  ушей  язвительное  замечание  Ло¬
пахина,  долго  водил  сломанной  веточкой  по  песку,  по  голени¬
щам  своих  старых,  изношенных  кирзовых  сапог,  потом  нехотя
заговорил:
 — 	Видишь,  как  оно  получилось...  Еще  с  зимы  стал  я  при¬
мечать  за  собой,  что  чего-то  я  меняюсь  характером.  Разгова¬
ривать  с  приятелями  стало  мне  неохота,  бриться,  мыться  и
другой  порядок  наблюдать  за  собой  —  то  же  самое.  За  оружи¬
ем,  прямо  скажу,  следил  строго,  а  за  собой  —  просто  никак.
Не  то  чтобы  подворотничок  там  пришить  или  другое  что  сде¬
лать,  чтобы  в  аккуратности  себя  содержать,  а  даже  как-то  при¬
123

терпелся  и,  почитай,  два  месяца  бельишка  не  менял  и  не  умы¬
вался  как  следует.  Один  бес,  думаю,  пропадать  —  что  умыто¬
му,  что  неумытому.  Словом,  в  тоску  ударился  и  запсиховал
окончательно.  Живу,  как  во  сне,  хожу,  как  испорченный...  Лей¬
тенант  Жмыхов  и  штрафным  батальоном  мне  грозил,  и  как
только  не  взыскивал,  а  у  меня  одна  мыслишка,  дальше  фрон¬
та  не  пошлют,  ниже  рядового  не  разжалуют!  Как  есть  оди¬
чал  я,  товарищей  сторонюсь,  сам  себя  не  угадываю,  и  ниче-
вошеньки-то  мне  не  жалко,  ни  товарищей,  ни  друзей,  не  го¬
воря  уже  про  самого  себя.  А  весной,  помнишь,  Лопахин,  когда
перегруппировка  шла,  двигались  мы  вдоль  фронта  и  ночевали
в  Семеновке?  Ну,  так  вот  тогда  первый  раз  со  мной  это  дело
случилось...  Полроты  в  одной  избе  набилось,  спали  и  валета¬
ми,  и  сидя,  и  по-всякому.  В  избе  духота,  жарища,  надышали  —
сил  нет!  Просыпаюсь  я  по  мелкой  нужде,  встал,  и  вспомнилось
мне,  будто  я  в  землянке  и,  чтобы  выйти,  надо  по  ступенькам
подняться.  В  памяти  был,  точно  помню,  а  полез  на  печку...
А  на  печке  ветхая  старуха  спала.  Ей,  этой  старухе,
лет  девяносто  или  сто  было,  она  от  старости  уже  вся  мохом
взялась...
 Копытовский  вдруг  как-то  странно  икнул,  побагровел  до
синевы,  задыхаясь,  закрыл  лицо  ладонями.  Он  смотрел  на  Не¬
красова  в  щелку  между  пальцами  одним  налитым  слезою
глазом  и  молча  трясся  от  сдерживаемого  смеха.
 Некрасов  осекся  на  полуслове,  нахмурился.  Лопахин,  сви¬
репо  шевеля  губами,  незаметно  для  Некрасова,  показал
Копытовскому  узловатый,  побелевший  в  суставах  кулак,
сказал:
 — 	Давай  дальше,  Некрасов,  давай,  не  стесняйся,  тут,  кро¬
ме  одного  дурака,  все  понятливые.
 Отвернувшись  в  сторону,  смешливый  Копытовский  урчал,
хрипел  и  тоненько  взвизгивал,  стараясь  всеми  силами  пода¬
вить  бешеный  приступ  хохота,  потом  притворно  закашлялся.
Некрасов  выжидал,  пока  Копытовский  откашляется,  —  сохра¬
няя  на  помрачневшем  лице  прежнюю  серьезность,  про¬
должал:
 — 	Понятное  дело,  что  эта  старуха  сдуру  возомнила...  Я  стою
на  приступке  печи,  а  она,  божья  старушка,  рухлядь  этакая
шелудивая,  спросонок  да  с  испугу,  конечно,  разволновалась  и
этак  жалостно  говорит:  «Кормилец  мой,  ты  что  же  это  удумал,
проклятый  сын?»  А  сама  меня  валенком  в  морду  тычет.
По  старости  лет  эта  бубновая  краля  даже  на  горячей  печке
в  валенках  и  в  шубе  спала.  И  смех  и  грех,  ей-богу!  Ну,  тут
как  она  меня  валенком  по  носу  достала  раза  два,  я  опамято¬
126

вался  и  поспешно  говорю  ей:  «Бабушка,  не  шуми,  ради  бога,
и  перестань  ногами  махать,  а  то,  неровен  час,  они  у  тебя  при
такой  старости  отвяжутся.  Ведь  это  я  спросонок  нечаянно  по¬
думал,  что  из  землянки  наверх  лезу,  потому  и  забухался
к  тебе.  Извиняюсь,  говорю,  бабушка,  что  потревожил  тебя,  но
только  ты  за  свою  невинность  ничуть  не  беспокойся,  холера
тебя  возьми!»  С  тем  и  слез  с  приступка,  со  сна  меня  покачи¬
вает,  как  с  похмелья,  а  у  самого  уши  огнем  горят.  «Мать  чест¬
ная,  думаю,  что  же  это  такое  со  мной  получилось?  А  ежели
кто-нибудь  из  ребят  слыхал  наш  с  бабушкой  разговор,  тогда
что?  Они  же  меня  через  эту  старую  дуру  живьем  в  могилу
уложат  своими  надсмешками!»  Не  успел  подумать,  а  меня  кто-
то  за  ногу  хватает.  Возле  печки  спал  майор-связист,  —  это
он  проснулся,  фонарик  засветил,  строго  спрашивает:  «Ты  чего?
В  чем  дело?»  Я  ему  по  форме  доложил,  как  мне  поблазнилось,
будто  я  —  в  землянке,  и  как  я  нечаянно  потревожил  старуш¬
ку.  Он  и  говорит:  «Это  у  тебя,  товарищ  боец,  окопная  болезнь.
Со  мной  тоже  такая  история  была  на  Западном  фронте.
Дверь  —  направо,  ступай,  только  смотри,  куда-нибудь  на  кры¬
шу  не  заберись  со  своей  нуждой,  а  то  свалишься  оттуда  и
шею  к  черту  сломаешь».
 По  счастью,  никто  из  ребят  не  слыхал  нашего  разговора,
все  спали  с  усталости  без  задних  ног,  и  все  обошлось  благопо¬
лучно.  Но  только  с  той  поры  редкую  ночь  не  воображаю  себя
в  землянке,  или  в  блиндаже,  или  в  каком-нибудь  ином  укры¬
тии.  Вот  ведь  пропасть  какая:  ежели  по  боевой  тревоге  поды¬
мут,  —  сразу  понимаю,  что  и  к  чему,  а  по  собственной  нужде
проснусь,  —  непременно  начинаю  чудить...
 На  прошлой  неделе,  когда  в  Стукачевом  ночевали,  в  печь
умудрился  залезть.  Ведь  это  подумать  только  —  в  печь!  На¬
стоящий  сумасшедший  и  то  такого  номера  не  придумал  бы...
Чуть  не  задушился  там.  Куда  ни  сунусь  —  нету  выхода  да
и  шабаш!  А  задний  ход  дать  —  не  соображаю,  уперся  головой
в  кирпич,  лежу.  Кругом  горелым  воняет...  Ну,  думаю,  вот  она
и  смерть  моя  пришла,  не  иначе  снарядом  завалило.  Был  у  ме¬
ня  такой  случай,  завалило  нас  в  блиндаже  в  ноябре  прошлого
года.  Ежели  бы  товарищи  тогда  вскорости  не  отрыли,  теперь
бы  уж  одуванчики  на  моих  костях  росли...  И  вот  скребу  ног¬
тями  кирпич  в  печке,  дровишки  раскидываю,  помалу  шебар-
шусь,  а  сам  диким  голосом  окликаю:  «Товарищи,  дорогие!  Жи¬
вой  кто  остался?  Давайте  откапываться  своими  силами!»  Никто
не  отзывается.  Слышу  только,  как  сердце  у  меня  с  перепугу
возле  самого  горла  бьется.  Поискал  руками  —  лопатки  на
поясе  при  мне  нету.  Всем  остальным  ребятам,  думаю,  как  вид-
 127

но,  концы,  а  один  я  не  откопаюсь  голыми  руками.  Ну,  тут  я,
признаться,  заплакал...  Вот,  думаю,  какой  неважной  смертью
второй  раз  помирать  приходится,  провались  ты  пропадом  и
с  войной  такой!  Только  слышу:  кто-то  за  ноги  меня  тянет.
Оказался  это  старшина.  Вытянул  он  меня  волоком,  а  я  его
в  потемках,  конечно,  не  угадываю.  Стал  на  ноги  и  обрадовался
страшно!  Обнимаю  его,  благодарю.  «Спасибо,  мол,  великое  те¬
бе,  дорогой  товарищ,  что  от  смерти  спас.  Давай  скорее  осталь¬
ных  ребят  выручать,  а  то  пропадут  же,  задохнутся!»  Старшина
спросонок  ничего  не  понимает,  трясет  меня  за  плечи  и  шепо¬
том  потихонечку  спрашивает:  «Да  вас  сколько  же  в  одну  печь
набилось  и  за  каким  чертом?»  А  потом,  когда  смекнул,  в  чем
дело,  вывел  меня  в  сени,  матом  перекрестил  вдоль  и  поперек
и  говорит:  «Три  войны  сломал,  всякое  видывал,  а  таких  лу-
натов,  какие  не  по  крышам,  а  по  чужим  печам  лазят,  —
встречаю  первый  раз.  Ты  же  видел,  говорит,  что  хозяйка  еще
засветло  все  съестное  из  печи  вынула  и  дров  на  затоп  нало¬
жила,  за  каким  же  ты  дьяволом  туда  лез?»
 Я  очухался  и  начал  было  объяснять  ему  про  свою  окопную
болезнь,  а  он  и  слушать  не  желает,  почесался  немного,  позе¬
вал  и  медленно  так  на  своем  сладком  украинском  языке  гово¬
рит:  «Брешешь,  вражий  сын!  Завтра  получишь  два  наряда  за
то,  что  мародерничал  в  печи,  мирное  население  хотел  обидеть,
а  еще  два  наряда  —  за  то,  что  не  там  ищешь,  где  надо.  Топ¬
леное  молоко  и  щи,  какие  от  ужина  остались,  хозяйка  еще
с  вечера  в  погреб  снесла.  Солдатской  наблюдательности  в  тебе
и  на  грош  нету!..»
 Копытовский  захохотал  и,  забывшись,  снова  хлопнул  себя
по  голой  ляжке:
 —  До  чего  же  правильно  решил  старшина!  Это  же  не  стар¬
шина,  а  просто  Верховный  суд!
 Некрасов  мельком  неодобрительно  взглянул  на  него  и  все
так  же  размеренно  и  спокойно,  будто  рассказывал  о  ком-то
постороннем,  продолжал:
 —  И  какие  средства  я  ни  пробовал,  чтобы  по  ночам  не  про¬
сыпаться,  —  ничего  не  помогает!  Воды  по  суткам  в  рот  не
брал,  горячей  пищи  не  потреблял  —  один  бес!  Перед  рассве¬
том  вскакиваю,  как  по  команде  «смирно»,  —  и  тогда  пошел
блудить.  И  вот,  хотя  бы  нынешней  ночью  —  проснулся  перед
зарей,  дождь  идет,  ноги  мокрые.  Сквозь  сон,  сквозь  эту  вред¬
ную  окопную  болезнь  думаю:  «Натекло  в  землянку.  Надо  бы
с  вечера  отводы  прорыть  для  воды».  Встал,  пошарил  рука¬
ми,  —  дерево.  А  того  невдомек,  что  мы  с  Майбородой  под  то¬
128

полем  спали...  Щупаю  дерево  и  про  себя  мечтаю,  что  эго  —
стенка,  а  сам  ступеньки  ищу,  хочу  наверх  лезть.  По  нечаян¬
ности,  когда  вокруг  тополя  ходил,  наступил  этой  Майбороде  на
голову...  Эх,  и  шуму  же  он  наделал  —  страсть!  Вскочил,  от¬
кинул  плащ-палатку,  плюется,  а  сам  ругается  —  муха  не  про¬
летит!  Ты,  говорит,  псих  такой  и  сякой,  ежели  окончательно
свихнулся  и  по  ночам  на  деревья  лазишь,  как  самая  послед¬
няя  обезьяна,  так  по  крайней  мере  не  топчись  по  живым  лю¬
дям,  не  ходи  по  головам,  а  то  вот  возьму  винтовку  да  штыком
тебя  на  дерево  подсажу!  Так  и  засохнешь  на  ветке,  как  чер¬
вивое  яблоко!
 А  того  ему,  идиотскому  дураку,  непонятно,  что  наступил
я  на  него  не  в  своем  уме,  а  от  этой  проклятой  окопной  болез¬
ни.  Ругался  он,  пока  не  охрип  от  злости.  И  я  бы  ему  до  конца
смолчал,  потому  что  виноват  я,  сам  понимаю.  Но  он  собрал
свои  пожитки,  завернул  их  в  плащ-палатку  и,  перед  тем  как
идти  свежего  места  в  лесу  искать,  на  прощанье  мне  и  говорит:
«Вот  какая  она,  судьба,  —  сука:  хороших  ребят  убивают,  а  ты,
Некрасов,  все  еще  живой...»  Ну,  тут  я,  конечно,  не  мог  стер¬
петь  и  говорю  ему:  «Иди,  пожалуйста,  не  воняй  тут!  Жалко,
что  одной  ногой  на  твою  дурацкую  башку  наступил,  надо  бы
обеими,  да  с  разбегу...»  Он  ко  мне  —  с  кулаками.  А  парень  он
здоровый,  и  силища  при  нем  бычиная.  Я  автомат  схватил,
рубежа  на  два  быстренько  отступил  и  кричу  ему  издали:
«Не  подходи  близко,  а  то  я  тебя  очередью  так  и  смою  с  лица
земли!  Я  из  тебя  сразу  Январь-бороду  сделаю!»  За  малым
до  рукопашной  у  нас  не  дошло...
 — 	Слыхал  я  ночью,  как  вы  любезничали,  —  сказал
Лопахин,  —  только  к  чему  ты  все  это  ведешь,  в  толк  не
возьму.
 — 	Все  к  тому  же,  —  отдых  мне  требуется.
 — 	А  другим  как  же?
 — 	Про  других  не  знаю.  Может,  я  не  такой  железный,  как
другие,  —  уныло  проговорил  Некрасов.
 Он  сидел,  широко  расставив  ноги,  в  белесых,  обшарпанных
о  степной  бурьян  сапогах,  и  все  так  же  чертил  тоненькой  ве¬
точкой  на  песке  незамысловатые  узоры,  не  поднимал  опущен¬
ной  головы.
 Где-то  левее,  за  лесом,  в  безоблачной  синеве,  казавшейся
отсюда,  с  земли,  густой  и  осязаемо  плотной,  шел  скоротечный
воздушный  бой.  Никто  из  сидевших  на  поляне  не  видел  само¬
летов,  только  слышно  было,  как  скрещивались  там,  вверху,  по-
особому  звучные,  короткие  и  длинные  пулеметные  очереди,  пе¬
ремежаемые  глухими  и  частыми  ударами  пушек.
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 129

Из  общего  разноголосого  и  смешанного  воя  моторов  на  не¬
сколько  секунд  выделился  голос  одного  истребителя:  вначале
пронзительный  и  тонкий,  он,  словно  бы  утолщаясь,  перешел
в  низкий,  басовый  и  гневный  рев,  а  затем  внезапно  смолк.
Слышались  лишь  далекие,  неровные,  стреляющие  звуки  вы¬
хлопов  да  вибрирующее  тугое  потрескиванье,  как  будто  вдали
рвали  на  части  полотно.
 Слева  в  небе  неожиданно  возникла  косая  удлиняющаяся
черная  полоска  дыма  и  впереди  нее  —  стремительно  и  неот¬
вратимо  летящая  к  земле,  тускло  поблескивающая  на  солнце
фигурка  самолета.  Спустя  немного  на  той  стороне  Дона  по¬
слышался  короткий,  глухо  хрустнувший  удар...
 Копытовский  вдруг  заметно  побледнел,  сказал  шепотом:
 — 	Один  готов...  Мама  родная,  хоть  бы  не  наш!  У  меня  и
под  ложечкой  сосет,  и  во  рту  становится  солоно,  когда  наш
вот  так,  на  виду  падает....
 Он  помолчал  немного  и,  когда  первая  острота  впечатления
несколько  притупилась,  подозрительно  скосился  на  Некрасова
и  уже  иным,  деловитым  и  встревоженным  голосом  спросил:
 — 	Слушай  сюда,  а  она,  эта  твоя  окопная  болезнь,  не  того...
не  заразная  она?  А  то  возле  тебя  так  с  проста  ума  посидишь,
а  потом,  может,  тоже  начнешь  лазить  по  ночам  куда  не  сле¬
дует?
 Некрасов  поморщился,  сказал  презрительно  и  желчно:
 — 	Дурак!
 — 	Интересно,  почему  же  это  я  дурак?  —  несказанно  уди¬
вился  Копытовский.
 — 	Да  потому,  что  при  твоем  здоровье  к  тебе  даже  сибир¬
ская  язва  не  пристанет,  не  то  что  какая-нибудь  умственная
болезнь.
 Очевидно  польщенный,  Копытовский  молодецки  выпятил
массивную  грудь,  горделиво  сказал:
 — 	Здоровье  мое  подходящее,  это  ты  правду  говоришь.
 —•  Вот  вам,  какие  молодые  и  при  здоровье,  и  можно  вое¬
вать  без  роздыху,  а  мне  невозможно,  —  грустно  сказал  Некра¬
сов.  —  Года  мои  не  те,  да  и  дома  желательно  бы  побывать...
У  меня  ведь  четверо  детишек,  и  вот,  понимаешь,  год  их  не
видел  и  позабыл,  какие  они  из  себя...  Позабыл  то  есть,  какие
они  обличьем...  Глаза  ихние  смутно  так  представляю,  а  все
остальное  —  как  сквозь  туман...  Иной  раз  ночью,  когда  боя
нет,  до  того  мучаюсь,  хочу  ясно  их  вспомнить,  —  нет,  не  по¬
лучается!  Даже  пбтом  меня  прошибет,  а  все  равно  не  могу
их  точно  вообразить,  да  и  шабаш!  Главное,  старшенькую,  Ма-
130

шутку,  и  ту  толком  не  вспомню,  а  ведь  ей  пятнадцатый  годок...
Смышленая  такая,  первой  отличницей  в  школе  училась...
 Некрасов  говорил  все  глуше,  невнятнее.  Последние  слова  он
произнес  с  легкой  дрожью  в  хриплом  голосе  —  и  умолк,  сло¬
мал  прутик,  который  все  время  вертел  в  руках,  и  вдруг  под¬
нял  на  Лопахина  влажно  заблестевшие  глаза  и  сквозь  сле¬
зы  —  скупые  мужские  слезы  —  неловко  улыбнулся:
 — 	Про  жену  я  уже  не  говорю...  Это  дело  такое,  что  сразу
слов  подходящих  не  сыщешь...  А  только,  признаться,  тоже  дав¬
но  уже  позабыл,  как  у  нее  под  мышками  пахнет...
 Бледный,  едва  владеющий  собой  Лопахин  смотрел  на  Нек¬
расова  помутневшими  от  гнева  глазами,  молча  слушал,  а  по¬
том  неожиданно  тихим,  придушенным  голосом  спросил:
 — 	Ты  откуда  родом,  Некрасов?  Курский?
 И  так  же  тихо,  слегка  покашливая,  Некрасов  ответил:
 — 	Был  курский.  Из-под  Лебедяни.
 Лопахин  с  силою  сцепил  пальцы  и  по-прежнему,  не  сводя
глаз  с  раскисшего  лица  Некрасова,  глухо  заговорил:
 —  Жалостно  ты  про  детей  рассказываешь,  подлец!  Очень
жалостно!  Что  и  говорить  —  любящий  папаша  и  муж.  Дома
у  него  немцы  хозяйничают,  над  его  семьей  измываются,  а  он,
видишь  ты,  в  зятья  думает  приставать,  в  тылу  ему  желатель¬
но  прохлаждаться:  нашел  самое  подходящее  время...  Что  ж,
отдыхай,  наедай  шею,  развлекайся  с  чужой  бабой,  а  на  твоей
жене  немцы  пусть  землю  пашут.  А  дети  твои  пусть  с  голоду
подыхают,  как  бездомные  щенки...  Порядочек!  А  еще  гово¬
ришь,  что  позабыл,  какие  они  из  себя,  твои  дети.  Нехитро  за¬
быть,  если  вся  забота  только  о  своей  шкуре!  Да  ты  морду  не
вороти,  слушай!  Говоришь,  дома  желательно  побывать,  а  как
же  ты  думаешь  побывать  там?  На  ногах  войдешь  по  чести-со¬
вести,  как  солдат,  или,,  может  быть,  —  на  пузе,  к  немцу
в  плен?  А  потом  к  своему  порогу  приползешь,  хвостом  пови¬
ляешь,  семью  обрадуешь:  вот,  мол,  уморился  воевать  ваш  ге¬
рой,  теперь  думаю  перед  фрицем  на  задних  лапках  стоять  и
служить  ему  верой-правдой,  так,  что  ли?  Думал  я,  Некрасов,
что  ты  русский  человек,  а  ты,  оказывается,  дерьмо  неизвестной
национальности.  Иди  отсюда,  жабья  слизь,  не  доводи  меня  до
греха!
 Лопахин  говорил,  с  каждой  минутой  все  более  ожесточаясь
сердцем,  и,  наконец,  умолк,  выдохнув  воздух  с  такой  силой,
словно  в  груди  у  него  был  кузнечный  мех.
 —  Да  ты  ступай,  пожалуй,  Некрасов,  а  то  как  бы  он  тебя
по  нечаянности  не  того...  не  стукнул,  —  посоветовал  Копытов¬
9*
 131

ский,  не  на  шутку  встревоженный  еще  не  виданной  им  гроз¬
ной  сдержанностью  Лопахина.
 Некрасов  не  пошевельнулся.  Вначале  он  слушал,  медленно
краснея,  неотступно  глядя  в  голубые  лопахинские  глаза,  бле¬
стевшие  тусклым,  стальным  блеском,  а  потом  отвел  взгляд,  и
как-то  сразу  сероватая  бледность  покрыла  его  щеки  и  подбо¬
родок,  и  даже  на  шелушащихся  от  загара  скулах  проступила
мертвенная,  нехорошая  синева.
 Он  молчал,  низко  опустив  голову,  бесцельно  грогая  дрожа¬
щими  пальцами  замасленный  ремень  автомата.  И  так  тягост¬
но  было  это  долгое  молчание,  что  Лопахин  первый  не  выдер¬
жал  и,  все  еще  часто  и  хрипло  дыша,  обратился  к  Копытов¬
скому:
 — 	Ну,  а  ты,  Сашка,  как?  Остаешься?
 Копытовский  с  треском  оторвал  косой  листок  на  самокрут¬
ку,  сердито  вздернул  русую  бровь.
 — 	Вот  еще  вопрос,  даже  странно  слышать!  Что  же,  мы
с  тобой  наше  ружье  пополам  переломим,  что  ли?  Ты  остаешь¬
ся,  —  и  я  остаюсь.  Мы  же  с  тобой,  как  рыба  с  водой...  Будем
вместе  дуться  до  победного  конца.  А  бросить  тебя  я  не  могу,
ты  без  меня  с  тоски  подохнешь:  ругать-то  некого  будет.  Я  тер¬
пеливый,  а  другой  может  и  не  смолчать  тебе  —  на  какого  на¬
рвешься.
 У  Лопахина  потеплели  глаза  и  что-то  новое  скольз¬
нуло  во  взгляде,  когда  он  искоса  глянул  на  своего  второго
номера.
 —  Это  правильно,  —  одобрительно  сказал  он.  —  Это  по-
товарищески.  Что  ж,  побудь,  дорогой  мой  Сашенька,  возле
Стрельцова,  а  я  схожу  к  старшине.  Надо  доложиться
по  начальству,  что  остаемся,  не  крадучись  же  делать  такое
дело.
 Вскоре  его  догнал  Некрасов,  окликнул.
 — 	Ну,  чего  еще  тебе,  теткин  зять?  —  не  поворачивая  голо¬
вы,  грубо  спросил  Лопахин.
 Поравнявшись,  Некрасов  несвязно  забормотал:
 — 	Порешил...  так  что  и  я...  порешил  остаться  с  вами,  эко
дело!  Спамятовался!  С  устатку  да  со  зла  чего  только  не  при¬
думаешь,  с  дурна  ума  чего  не  наговоришь...  А  ты,  Лопахин,  не
всяко  лыко  в  строку...  Вместе-то  сколько  протопали,  не  чу¬
жой  же  я,  в  самом  деле...  Серчать  тут  особенно  нечего.  Петя,
слышишь?  Что  ж,  угости,  давай  закурим  мировую?
 Отходчиво  оказалось  сердце  Лопахина  к  своему  человеку...
Он  застопорил  шаг  и,  на  ходу  доставая  кисет,  уже  несколько
смягчившимся  голосом  буркнул:
 132

— 	Тебя,  дуру,  прикладом  бы  угостить  надо!  Плетет  черт
знает  что,  а  ты  его  уговаривай,  умасливай  да  последние  не¬
счастные  нервы  с  ним  трепи...  На,  да  не  забывай,  что  из  чу¬
жого  табаку  надо  крутить  потоньше.
 — 	Клянусь,  не  умею  делать  тонких!  —  воскликнул  повесе¬
левший  Некрасов.
 Лопахин  остановился,  свернул  крохотную  папироску,  молча
сунул  в  руку  Некрасова.  Тот  бережно  взял  ее  негнущимися
черными  пальцами,  критически  осмотрел  со  всех  сторон  и,
вздохнув,  так  же  молча  стал  прикуривать.
 Они  пришли  к  землянке  старшины  как  раз  вовремя:  у  вхо¬
да  —  вытянувшись,  руки  по  швам,  —  стоял  станковый  пуле¬
метчик  Василий  Хмыз,  а  старшина  Поприщенко,  свирепо  свер¬
кая  опухшими,  красными  от  бессонницы  глазками,  отчиты¬
вал  его:
 — 	...И  что  это  за  герои  пошли!  Ни  устава  не  хотят  призна¬
вать,  ни  дисциплины,  об  военной  службе  и  понятия  не  имеют,
действуют,  как  детишки  на  ярмарке:  чего  ихняя  душенька  за¬
хочет  —  вынь  да  положь  им,  хоть  роди!  Да  ты  знаешь,  что
солдат  и  кашу  есть  и  помирать  должен  только  по  приказу  на¬
чальства,  а  не  тогда,  когда  ему  самому  вздумается?
 Он  помолчал  немного,  пронзительно  глядя  в  красивое  худое
лицо  пулеметчика,  и  сразу  повысил  голос:
 —  Расхристались!  Все  вам  можно!  Ну,  с  чем  ты  пришел  до
меня,  злодий?  Что  у  меня  —  воинская  часть  или  плотницкая
артель?  Ты  в  армию  на  поденную  работу  нанимался,  что  ли?
И  какое  я  имею  право  отпустить  тебя  в  другую  часть,  ну  ка¬
кое?  Нынче  ты  уйдешь,  завтра  —  другой,  и  так  и  далее,  а
потом  что  же  получится,  спрашиваю  тебя?  Останусь  я  один  —
и  один  явлюсь  к  командиру  дивизии?  Вот,  мол,  товарищ  пол¬
ковник,  видали  вы  старого  дурня?  Честь  имею  явиться,  —
старшина  Поприщенко.  Были  в  полку  уцелевшие  от  боев  лю¬
ди,  да  я  их  всех  пораспускал  по  свиту,  как  та  плохая  квочка,
какая  без  цыплят  домой  одна  приходит...  Сымите  с  меня  вы¬
сокое  звание  старшины  и  прикажите  повесить  меня  на  са¬
мом  поганом  суку,  я  очень  даже  заслужил  себе  эти  качели...
Так,  что  ли,  Василий  Хмыз?  Такой  чести  ты  для  моей  солдат¬
ской  старости  хочешь?  А  этого  ты  не  нюхал,  чертов  бай¬
стрюк?
 Старшина  сложил  из  обкуренных  коричневых  пальцев  ду¬
лю,  некоторое  время  подержал  ее  на  весу  возле  тонкого,  с  гор¬
133

бинкой  носа  пулеметчика,  потом,  опустив  руку,  значительно
сказал:
 — 	Если  ты  с  дурной  головы  вздумаешь  уйти  самоволь¬
но,  —  считаю  тебя  дезертиром,  так  и  знай!  И  отвечать  перед
трибуналом  будешь  как  за  дезертирство!  Ступай  к  чертовой
маме,  и  чтобы  больше  ко  мне  с  такими  глупостями  не  яв¬
лялся!
 — 	Есть,  товарищ  старшина,  больше  к  вам  с  такими  глупо¬
стями  не  являться,  —  подчеркнуто  официально  повторил  Хмыз
и,  нахмурив  девичьи  тонкие  черные  брови,  повернулся  налево
кругом,  мягко  стукнул  стоптанными  каблуками.
 Старшина  проводил  его  стройную,  щеголевато  подтянутую
фигуру  долгим  взглядом,  широко  развел  руками.
 — 	Видали,  какие  умники  пошли?  —  проговорил  он,  часто
мигая  слезящимися  глазками  и  негодующе  раздувая  рыжие,
с  густою  проседью  усы.  —  Четвертый  за  утро  приходит  —  и
все  с  одной  и  той  же  песней!  Четвертый!  Не  желают  они  в  тыл
идти,  желают  тут  оставаться...  Да  я,  может,  сам  нисколько
не  желаю  в  тыл,  а  приказ  я  выполнять  должен?!  —  вдруг  вы¬
крикнул  он  высоким  сиплым  фальцетом,  но,  справившись
с  волнением,  продолжал  уже  более  спокойно:  —  Только  что
видел  майора  —  командира  тридцать  четвертого  полка.  Он  при¬
казал  немедленно  отправляться  в  хутор  Таловский,  там  штаб
нашей  дивизии.  Осмелился  у  него  спросить:  как  же  с  нами
будет?  Он  говорит:  «Не  беспокойся,  старик,  раз  сохранили  бое¬
вую  святыню  —  знамя,  значит,  полк  не  расформируют,  а
быстренько  пополнят  людьми,  комсостав  подкинут,  и  опять
двинем  на  фронт,  на  самый  важный  участок».  —  Старшина
торжественно  поднял  указательный  палец,  повторил:  —  На  са¬
мый  важный,  это  как,  понятно  вам?  Потому,  говорит  майор,
что  дивизия  наша  кадровая,  все  виды  видавшая  и  очень  стой¬
кая.  А  такая  дивизия,  хотя  она  и  сильно  потрепанная,  без  дела
долго  не  застоится.  Так  майор  сказал,  а  тут  приходят  разные
байстрюки,  голову  мне  своим  детским  геройством  морочат...
Они  хотят  свою  родную  часть  кинуть  и  болтаться  на  фронте,
как  ковях  в  проруби.  Да  где  это  видано  такое,  чтобы  из  части
в  часть  по  своему  усмотрению  бегать?  А  спрошу  я  вас,  откуда
Васька  Хмыз,  щенок  такой  молокососный,  может  знать,  где
есть  самый  важный  участок?  Может,  дивизия  какая  тут  обо¬
рону  заняла,  на  подмену  нам  до  зимы  будет  в  глухой  оборонё
стоять,  может,  тут  и  боев  никаких  не  будет,  а  так  только  —
одна  отсидка.  И  кто  больше  знает,  майор  или  этот  свистун
Васька?
 Все  шло  прахом!  Все  прежние  расчеты  и  планы  Лопахина
134

были  безжалостно  опрокинуты  неопровержимыми  доводами
старшины.  Лопахин  зачем-то  снял  каску  и  погладил  ладонью
ее  накаленный  солнцем  верх.  «Кругом  прав  чертов  старик!
Как  же  мой  котелок  этого  дела  раньше  не  сварил?  —  удручен¬
но  думал  он,  глядя  куда-то  мимо  старшины:  —  Очень  даже
просто,  что  пошлют  нас  на  ответственный  участок  и  что  тут
не  будут  фрицы  напирать.  Да  так  оно,  наверное,  и  будет!  Вон
они  режут  куда-то  мимо  нас  на  восток...  Эх,  маху  дал  я,  а
теперь  отбой  надо  бить...»
 — 	А  вы,  сынки,  чего  явились?  —  со  зловещей  вкрадчи¬
востью  спросил  старшина,  очевидно  озаренный  неприятной  до¬
гадкой,  и,  словно  петух  перед  дракой,  вытянул  вперед  морщи¬
нистую  шею,  ожидая  ответа.
 У  Некрасова  от  неожиданности  отвисла  нижняя  челюсть,
когда  Лопахин,  вытирая  рукавом  обильно  проступивший  на  лбу
пот,  равнодушно  ответил:
 — 	Пришли  узнать,  когда  выступать  будем.
 Старшина  облегченно  вздохнул.  Не  без  труда  расставаясь  со
своим  прежним  решением,  тяжело  вздохнул  и  Лопахин.
А  Некрасов  со  свистом  втянул  в  себя  воздух,  зашептал:
 — 	Чего  воду  мутишь?  Говори  ему  сразу!  Говори  прямо,  нас
он  на  испуг  не  возьмет!
 — 	Все  сказано!  —  отрезал  Лопахин.  И  повернулся  к  стар¬
шине:  —  Командуй  сбор,  а  то  как  бы  твоя  плотницкая  артель
не  расползлась  по  швам...
 Переход  в  пятнадцать  километров  сделали  с  одним  неболь¬
шим  привалом  на  полпути  и  часам  к  шести  вечера,  едва  ста¬
ла  спадать  гнетущая  жара,  вступили  в  хутор,  просторно  рас¬
кинувшийся  по  заросшему  вербами  суходолу.
 Отсюда  до  хутора  Таловского,  где  находился  штаб  дивизии,
было  всего  лишь  около  семи  километров,  но  еще  при  входе
в  хутор  старшина  Поприщенко  объявил,  что  ночевать  будут
здесь.  Кто-то  из  бойцов  недовольно  проговорил:
 — 	Рано  становиться  на  ночевку!  Перекурим,  отдохнем  ма¬
лость  и  к  заходу  солнца  притопаем  в  Таловский.  Слышь,  стар¬
шина?
 Еще  кто-то  добавил:
 —  Целый  день  не  жрали!  Там  хоть  к  комендантскому  кот¬
лу  подвалимся...
 Поприщенко  сердито  фыркнул  в  серые  от  пыли  усы,  стро¬
го  оглядел  говоривших.
 —  А  ну,  прекратить  разговорчики  и  обсуждения!  С  голод¬
ными  босяками  я  не  могу  являться  к  полковнику.  Ясно?  Ста¬
нем  на  ночлег,  и  чтобы  к  ночи  у  меня  все  было  чин  по  чи¬
135

ну:  рванье  на  обмундировании  зашить,  заштопать,  у  кого
обувка  в  жалостном  виде  —  привести  в  порядок,  оружие  —
само  собой,  до  зеркального  состояния,  а  также  помыться,  ще¬
тину  соскоблить,  чтобы  к  утру  были  у  меня,  как  стеклышки.
Строго  проверю.  Ясно?  А  что  касается  подзаправиться  —  до¬
буду  в  колхозе.  Тут  тоже  не  чужая  держава,  и  чтобы  по  дво¬
рам  у  меня  не  шастаться,  мы  не  нищие.  Ясно?  И  полк  свой
я  позорить  не  позволю,  ясно  и  понятно!
 Колхозного  председателя  застали  в  правлении  колхоза.
Старшина  вошел  в  дом,  бойцы  присели  в  холодке,  некоторые
устало  потянулись  к  колодцу.  Прошло  минут  пятнадцать,  а
в  доме  все  еще  звучали  голоса:  рассудительный  и  словно  бы
упрашивающий  —  старшины,  и  другой,  тенористый  —  как  вид¬
но,  председателя,  все  время  на  разные  лады  упрямо  повторяв¬
ший:  «Не  могу.  Сказано,  не  могу.  Не  могу,  товарищ  стар¬
шина!»
 — 	Что-то  они  никак  не  столкуются.  Иди,  Лопахин,  старику
на  выручку,  —  посоветовал  Копытовский.
 Лопахин,  давно  и  внимательно  прислушивавшийся  к  доно¬
сившимся  из  дома  обрывкам  разговора,  встал  и  решительно
зашагал  к  крыльцу.
 В  небольшой  комнатке,  у  окна,  с  крест-накрест  приклеенны¬
ми  к  стеклу  полосками  газетной  бумаги,  сидел  председатель
колхоза  —  молодой,  рослый  мужчина  в  старенькой  армейской
гимнастерке  и  сдвинутой  на  затылок,  выгоревшей  добела  пи¬
лотке  без  звездочки.  Правый  порожний  рукав  гимнастерки  был
у  него  небрежно  заткнут  за  пояс.  Старшина  поместился  против
него,  почти  вплотную  придвинув  табурет,  касаясь  своими  ко¬
ленями  колен  председателя,  и,  всячески  стараясь  придать  сво¬
ему  хриплому  баску  как  можно  больше  убедительности,  го¬
ворил:
 — 	Ты  же  бывший  фронтовик,  а  в  понятие  не  берешь  наше
положение,  рассуждаешь,  извиняюсь,  как  несознательная  жен¬
щина...
 Председатель  недобро  поблескивал  узко  посаженными  се¬
рыми  глазами  и  молча  кривил  губы.  Его  явно  тяготил  этот
разговор.  Лопахин  поздоровался,  присел  на  край  скамьи.
 — 	Ав  чем  у  вас  дело?  Об  чем  торгуетесь?
 Не  поворачивая  в  его  стерону  головы,  председатель  от¬
ветил:
 — 	А  в  том,  что  старшина  ваш  просит  выписать  ему  продук¬
тов  из  колхозной  кладовой,  а  я  не  могу  этого  сделать.
 — 	Почему?
 136

— 	Ха!  Почему?  Да  потому,  что  в  кладовой  пусто.  Ты  ду¬
маешь,  вы  первые  через  хутор  бежите?
 —  Мы  не  бежим,  —  сдержанно  поправил  его  Лопахин,  чув¬
ствуя,  как  закипает  в  нем  злость  к  председателю,  к  его  хо¬
лодным,  узко  посаженным  глазам,  к  самоуверенному  тенори¬
стому  голосу.  «Забыл,  как  на  фронте  живут,  отвоевался  вчи¬
стую,  отъелся,  а  теперь  ему  чужая  нужда  —  не  беда,  теперь
ему  и  ветер  в  спину»,  —  думал  он,  с  острой  неприязнью  глядя
сбоку  на  крутую  и  красную  председательскую  шею,  на  тугие,
чисто  выбритые  щеки.
 — 	Вы  не  первые  бежите  и,  видать,  не  последние,  —  упрямо
повторял  председатель.
 — 	Повторяю,  мы  не  бежим,  —  резко  сказал  Лопахин.  —
Это,  во-первых,  а  во-вторых,  мы  —  последние.  После  нас  ни¬
кого  нет.
 — 	А  нам  от  этого  не  легче!  Какие  раньше  вас  прочапа-
ли,  —  все  подчистили,  как  веником  подмели!
 Председатель  повернулся  лицом  к  Лопахину,  хотел  что-то
еще  сказать,  но  Лопахин  опередил  его  вопросом:
 — 	Ты  на  фронте  был?
 — 	А  руку  мне  телок  отжевал,  по-твоему?
 — 	Отступать  приходилось?
 — 	Всяко  было,  но  такого,  как  сейчас,  не  видывал.
 — 	Пойми,  дорогой  человек,  еловая  голова,  не  могу  же
я  свой  народ  голодным  оставлять,  —  сказал  старшина.  —  Я  за
каждого  из  них  в  ответе  перед  командованием.  Ясно?
Ты  пиши  накладную,  а  там  что-нибудь  найдется,  нам  много
не  надо.
 Для  вящей  убедительности  старшина  положил  руку  на  ко¬
лено  председателя,  но  тот  отодвинул  ногу,  улыбнулся  мирно
и  просто:
 — 	Эх,  старшинка,  старшинка!  Беда  мне  с  тобой,  старик!
Ведь  русским  языком  тебе  говорю:  ничего  в  кладовой,  кроме
мышей,  нет,  а  ты  не  веришь.  И  ты  меня  за  ногу  не  лапай,  я
не  девка,  да  и  нога  у  меня  на  просьбы  не  чувствительная,
на  протезе...  Вот  мое  последнее  слово:  килограмма  два  пшена
выдам  —  и  все,  а  хлеба  по  дворам  добудете.
 — 	Куда  же  мне  два  килограмма  на  двадцать  семь  активных
штыков,  считай  —  на  весь  полк?  А  заправлять  кашу  чем?  И  по
дворам  за  хлебом  я  солдат  не  пущу,  мы  не  нищие.  Ясно?
 Лопахин  взглянул  на  удрученное  лицо  старшины,  с  грохо¬
том  отодвинул  скамью.  Старшина  предостерегающе  поднял
руку:
 — 	Лопахин,  не  горячись!
 137

— 	Пошли  в  кладовую,  —  коротко  сказал  председатель.
 Твердо  наступая  скрипящим  протезом  на  половицы,  он  на¬
правился  к  выходу.  Поприщенко  охотно  последовал  за  ним.
Замыкающим  шел  Лопахин.
 Возле  амбара  председатель  пропустил  вперед  старшину,  взял
Лопахина  за  локоть.
 — 	Погляди  сам,  горячка,  что  у  нас  осталось.  Черного  амба¬
ра  не  имею  и  скрывать  от  вас  ничего  не  хочу.  Ребята  вы,  ви¬
дать,  боевые,  славные,  и  я  бы  овцы,  скажем,  не  пожалел  вам
на  варево,  но  весь  скот  —  и  крупный  и  мелкий  —  отправили
вчера  в  эвакуацию  по  распоряжению  района.  Осталось  только
то,  что  принадлежит  личному  пользованию  колхозников.  Свою
бы  овчишку  отдал,  но  у  меня  в  хозяйстве  —  только  жена  да
кошка.
 Лопахин  молча  помог  отомкнуть  большой  висячий  замок,
шагнул  в  полутемный  амбар.  Только  в  одном  небольшом  за¬
кроме,  в  уголке,  сиротливо  кучились  сметки  пшена.  Видя  не¬
решительность  Лопахина,  старшина  строго  сказал:
 — 	Действуй!
 Перегнувшись,  багровея  от  стыда  и  напряжения,  Лопахин
смел  лежавшим  на  дне  закрома  гусиным  крылом  пшено  на
середину,  выпрямился:
 — 	Тут  его  килограмма  три  будет  или  около  этого.
 — 	Ну,  и  забирайте  все,  нам  его  на  развод  не  оставлять,  —
добродушно  сказал  председатель,  не  сводя  с  Лопахина  подо¬
бревших,  почти  ласковых  глаз.
 Пока  Лопахин  горстями  ссыпал  пшено  в  вещевой  мешок,
старшина  достал  из  кармана  просолившийся  от  пота  тощий
бумажник  и,  шевеля  пыльными  усами,  стал  отсчитывать  за¬
масленные  рублевки.
 — 	Сколько  по  твердой  цене?  —  спросил  он,  исподлобья  гля¬
дя  на  председателя.
 Тот,  смеясь,  махнул  рукой.
 — 	Нисколько.  За  сметки  не  берем.
 — 	А  мы  даром  не  берем.  Ясно?  —  Старшина  положил  день¬
ги  на  край  закрома,  чинно  сказал:  —  Благодарствуем  за  ува¬
жение,  —  и  пошел  к  выходу.
 — 	Мыши  твои  деньги  съедят,  —  все  так  же  посмеиваясь,
сказал  председатель.
 Старшина  не  ответил.  За  дверьми  он  отозвал  в  сторону
Лопахина,  шепнул:
 —>  Почин  есть,  а  дальше  что?  В  сказке  солдат  из  топора
кашу  варил,  так  то  —  в  сказке,  а  мы  как  будем,  шахтер?  Жид¬
кая  кашка  без  заправки  и  хлеба  —  то  же  самое,  что  свадьба
138

без  жениха,  а  ребята  голодные  до  смерти!  Прямо  безвыходное
положение,  —  грустно  заключил  старшина.
 Безвыходное  положение?  Нет  безвыходных  положений!  Так
по  крайней  мере  всегда  считал  Лопахин,  и,  быть  может,  по¬
следняя  фраза  старшины  и  заставила  его  принять  опрометчи¬
вое  решение...  Веселые  огоньки  зажглись  в  светлых,  бесстраш¬
ных  глазах  Лопахина.  Черт  возьми,  как  он  раньше  не  поду¬
мал  об  этом,  как  мог  он  опустить  руки,  имея  на  руках  такой
козырь,  как  свой  неизменный  успех  у  женщин,  свою  неотра¬
зимость,  в  которую  верил  всем  сердцем?  Лопахин  бодро  по¬
хлопал  приунывшего  старшину  по  плечу,  сказал:
 — 	Главное,  не  робей,  Поприщенко!  Положись  во  всем  на
меня.  Сейчас  все  организуем.  На  сегодня  многого  не  обещаю,
буду  знакомиться  с  обстановкой  и  вести  разведку  боем,  а  уж
завтра  утром  накормлю  вас  всех  —  во!  —  и  приложил  ребро
ладони  к  раздувшимся  ноздрям.
 — 	А  что  ты  придумал?  —  осторожно  осведомился  старши¬
на.  —  Может,  какую  беззаконную  пакость?
 — 	Все  будет  согласно  закону,  даю  честное  бронебойное  сло¬
во,  —  заверил  Лопахин  и  широко  улыбнулся.  —  В  этом  деле
страдаю  один  я.  Придется  мне  поколебать  свои  нравственные
устои,  но  уж  поскольку  они  и  до  этого  давно  расшатанные  —
готов  пострадать  ради  товарищей.
 — 	Ты  говори  толком  и  не  морочь  мне  голову.
 — 	А  вот  сейчас  узнаешь.  Товарищ  председатель,  на  ми¬
нутку!
 Лопахин,  доверительно  касаясь  пуговицы  на  гимнастерке
председателя  и  в  упор  глядя  в  его  узко  посаженные  глаза,  за¬
говорил:
 — 	Парень  ты  свой,  и  я  с  тобой  буду  говорить  начистоту:
кормиться  нам  чем-нибудь  надо,  так?  Ты  помочь  нам  продук¬
тами  не  можешь,  так?  Тогда  помоги  в  другом  деле.
 — 	В  каком?
 — 	Есть  в  твоем  колхозе  вдова  или  солдатка,  чтобы  зажи¬
точно  жила,  чтобы  у  нее  в  хозяйстве  всякая  чепуха  была,  ну,
куры  там,  или  овцы,  или  другая  какая  мелкая  живность?
 —  Конечно,  есть  таковые.  Колхоз  наш  не  из  бедных.
 — 	Ну,  вот  и  станови  нас  на  постой  на  одну  ночь  к  такой
зажиточной  гражданке.  А  там  уже  наше  дело  будет,  как  с  ней
столкуемся.  Только,  пожалуйста,  чтобы  хозяйка  не  мордоворот
была,  а  так,  более  или  менее  на  женщину  похожая,  пони¬
маешь?
 Председатель  насмешливо  сощурил  глаза,  спросил:
 — 	И  не  старше  семидесяти  лет?
 139

Слишком  серьезный  вопрос  обсуждался,  чтобы  Лопахин
мог  принимать  всякие  шуточки.  Он  задумчиво  помолчал,  по¬
том  ответил:
 —  Семьдесят  —  это,  браток,  многовато,  это  —  цена  с  запро¬
сом,  а  на  шестьдесят,  на  худой  конец,  согласен,  куда  ни  шло!
Риск  —  благородное  дело!  Но  желательно,  конечно,  помоложе...
 —  Что  ж,  это  можно,  —  морща  в  улыбке  губы,  сказал
председатель.  —  Это  ты  по-солдатски  решаешь.  На  безрыбье,
говорят,  и  рак  рыба,  а  в  поле  —  и  жук  мясо.  Поставлю  на
квартиру,  только  чур  на  меня  после  не  обижаться...
 —  Ав  чем  дело?  —  настороженно  спросил  Лопахин.
 —  Недалеко  отсюда  живет  одна  солдатка.  Лет  ей  под  три¬
дцать.  Муж  у  нее  на  фронте,  старший  лейтенант.  В  хозяйстве
у  нее  черта  одного  нет  —  и  куры,  и  гуси,  и  утки,  и  двух  боль-
шеньких  поросят  держит,  и  овец  десятка  полтора  имеет.  Бо¬
гато  живет!  И  главное  —  одна,  ни  детей,  никого  нет.  Да  вон
дом  ее,  видишь  за  тополями  зеленую  крышу?  Это  она  самая
там  проживает.  А  муж  ее  до  войны  работал...
 —  Мне  он  по  ночам  не  снится,  ее  муж,  —  нетерпеливо  обо¬
рвал  Лопахин.  —  Ав  чем  дело?  За  что  можно  обижаться-то?
Возраст  вполне  подходящий!
 —  Строга  она,  парень,  ох,  до  чего  строга!
 — 	Ну,  это  не  страшно,  не  таких  обламывали,  веди,  —  са¬
моуверенно  сказал  Лопахин  и  повернулся  к  старшине.  —  Раз¬
решите  действовать,  товарищ  старшина?
 Поприщенко  устало  махнул  рукой
 — 	Действуй.  Только  что-то  мне  сомнительно...  Подведешь
ты  нас,  Лопахин.
 — 	Я?  Подведу?  —  возмутился  Лопахин.
 — 	Очень  даже  просто  подведешь.  Служил  я  на  действи¬
тельной  в  старой  армии,  тоже  молодой  был,  землю  копытом
рыл,  не  без  греха  жил.  Ну,  оторвешься,  бывало,  к  знакомке,
ну,  яичницу  и  бутылку  водки  охлопочешь  себе,  а  ведь  тут
двадцать  семь  человек...  Вот  я  и  думаю:  как  же  это  надо
услужить  бабе,  чтобы  она  не  на  одного,  а  на  двадцать  семь
душ  харчей  отпустила?  Тут,  шахтер,  трудиться  надо,  я  бы
сказал...
 — 	А  я  с  трудами  не  посчитаюсь,  —  скромно  уверил  его
Лопахин.
 На  западной  окраине  неба  почти  недвижно  стояла  белая,
с  розовым  подбоем  тучка.  Вокруг  неровных,  зазубренных  кра¬
ев  ее  гулял  вышний  ветер,  кучерявил  лохматую  окаемку.  Вы¬
140

ше  тучи  прошли  на  север  четыре  «мессершмитта».  Они  сва¬
лились  вниз  где-то  за  хутором,  и  спустя  немного  ветер  донес
частую  дробь  пулеметных  очередей  и  глухие  разрывы.
 — 	Кого-то  накололи  на  дороге.  Кому-то  сейчас  скучно
там...  —  сказал  высокий  длинношеий  боец,  промышлявший
за  Доном  раков.
 Лопахин  только  на  секунду  поднял  голову,  прислушиваясь
к  недалеким  разрывам,  и  снова  опустил  ее,  поплевывая  на
сапоги  и  тщательно  надраивая  их  длинной  лентой,  отрезанной
от  полы  немецкой  шинели...
 Бойцы  разместились  под  навесом  сарая.  В  грязных,  пропо¬
тевших  насквозь  исподних  рубахах  они  чинили  изорванные
в  локтях  выгоревшие  гимнастерки,  штаны  и  шинели,  мудр¬
ствовали  над  изношенными  и  худыми  сапогами  и  ботинками.
Кто-то  добыл  по  соседству  сапожный  инструмент,  пару  ста¬
реньких  колодок  и  дратву.  Копытовский,  оказавшийся  непло¬
хим  сапожником,  подбил  подметки  на  своих  сапогах  и,  не¬
довольно  поглядывая  на  сваленную  в  кучу  возле  него  обувку
товарищей,  негодующе  фыркал:  «Нашли  сапожный  комбинат!
Нашли  дурака  на  даровщину!  Так  я  и  буду  вам  молотком
стучать  до  белой  зари!»  Он  сидел  на  обрубке  дерева  в  серых,
расползшихся  на  нитки  трусах  и,  широко  расставив  толстые
ноги,  яростно  вколачивал  в  подошву  сапога,  принадлежавшего
Некрасову,  ядреные  березовые  шпильки.  Свернув,  ноги  кала¬
чиком,  рядом  с  ним  сидел  на  земле  Некрасов  и,  неумело  ору¬
дуя  изогнутой  иглой-грошевухсй,  приваривал  огромную  латку
на  штанине  Копытовского.  Бугристым  швом  ложилась  под  его
руками  суровая  нитка,  и  Копытовский,  отрываясь  от  работы,
критически  говорил:
 — 	У  тебя,  Некрасов,  одна  посадка  портновская,  а  уменья
ничего  нету.  Тебе,  по-настоящему,  только  хомуты  на  ломовых
лошадей  вязать,  а  не  благородные  солдатские  штаны  чинить.
Ну,  разве  это  работа?  Насмешка  над  штанами,  а  не  работа!
Шов  —  в  палец  толщиной,  любая  вошь  —  если  упадет  с  не¬
го  —  убьется  насмерть.  Пачкун  ты,  а  не  портной!
 — 	Это  твои-то  штаны  благородные,  —  отозвался  Некра¬
сов.  —  Их  в  руках  держать  и  то  противно!  А  я  чиню  их,  му¬
чаюсь,  вторую  сумку  от  противогаза  на  них  расходую,  но  кон¬
ца  моей  работе  не  видно...  На  тебя  штаны  из  листовой  жести
шить  надо,  тогда  будет  толк.  Давай,  Сашка,  хлястик  на  трусы
тебе  пришью,  а  штаны  сожжем,  а?
 Копытовский  закатил  глаза  под  лоб,  придумывая  ответ  по¬
язвительней,  но  в  это  время  кто-то  громко  сказал:
 141

—  Братва,  хозяйка  идет!
 Все  разом  смолкли.  Двадцать  шесть  пар  глаз  устремились
к  калитке,  только  Стрельцов,  тихонько  насвистывая,  тщатель¬
но  смазывал  разобранный  затвор  автомата,  не  поднимал  опу¬
щенной  головы.
 Неправдоподобно  высокого  роста,  огромная  дородная  жен¬
щина  величаво  подходила  к  калитке.  Она  была  по-своему
статна  и  хороша  лицом,  но,  по  меньшей  мере,  на  голову  вы¬
ше  самого  высокого  из  бойцов.  В  наступившей  тишине  кто-
то  изумленно  ахнул:
 — 	Ну,  вот  это  —  да!
 А  старшина,  испуганно  выпучив  опухшие  глазки,  толкнул
Лопахина  в  бок:
 — 	Вот  и  радуйся  теперь...  Скушали  нежданку!
 Лопахин  сразу  на  четыре  дырки  затянул  скрипнувший  ре¬
мень,  торопливо  оправил  складки  гимнастерки,  снял  каску  и
ладонью  пригладил  волосы.  Весь  подобравшись,  как  боевой
конь  при  звуках  трубы,  он  зачарованными,  светящимися  гла¬
зами  провожал  широко  шагавшую  по  двору  мощную  жен¬
щину...
 Старшина  отчаянно  махнул  рукою,  сказал:
 — 	Все  пропало!  Пойду  сейчас  этому  председателю  морду
набью,  пущай  над  нами  насмешки  не  вчиняет,  собачий  сын!..
 Лопахин  обратил  к  нему  рассеянный  взгляд,  недовольно
спросил:
 — 	Ты  чего  паникуешь?
 — 	Как  же  это  —  чего?  —  возмутился  старшина.  —  Ты  ви¬
дишь,  кто  идет?
 — 	Вижу.  Типичная  женщина.  В  юбке  и  при  всех  остальных
достоинствах.  Просто  прелесть,  а  не  женщина!  —  восторжен¬
но  сказал  Лопахин.
 — 	Типичная!  Прелесть  в  юбке!  —  яростным  шепотом  пере¬
дразнил  старшина.  —  Не  женщина,  а  памятник  идет.  Ясно?
На  нее  смотреть  и  то  страшно!  До  войны  в  Москве  на  сельско-
хозвыставке  видал  я  такую.  Стоит  при  входе  каменная  баба  на
манер  памятника,  вот  и  эта  ничуть  не  меньше...  Сотворит  же
господь  бог  такое  неподобие,  тьфу!  —  старшина,  отплевываясь
и  чертыхаясь,  потащил  Лопахина  в  угол  сарая,  шепотом  спро¬
сил:  —  Ну,  что  будем  делать  теперь?  Квартиру  менять?
 Лопахин  снисходительно  улыбнулся  и  пожал  плечами.
 — 	О  чем  речь?  И  с  какой  стати  менять?  То  же  самое  и
будем  делать,  о  чем  с  тобой  договаривались.  Задача  остается
прежняя.
 142

— 	Да  ты  протри  глаза,  Лопахин,  погляди  на  нее  хорошень¬
ко!  Ведь  ты  ей  головой  до  плеча  не  достанешь?
 —  Ну  и  что?
 — 	А  то,  что  мелковатый  твой  рост  по  ней.  Ясно?
 Глядя  на  растерянное  и  даже  немного  испуганное  лицо
старшины,  Лопахин  улыбался  уже  с  нескрываемым  презре¬
нием:
 — 	До  седых  волос  ты  дожил,  старшина,  а  не  знаешь  того,
что  знает  любая  женщина...
 — 	Чего  же  это  я  не  знаю,  дозволь  спросить?
 — 	А  того,  что  мелкая  блоха  злее  кусает,  понятно  тебе?
 Старшина,  несколько  поколебленный  в  своих  сомнениях,
не  без  скрытого  уважения,  молча  и  пристально  смотрел  на  Ло¬
пахина,  дивясь  про  себя  его  бесшабашной  самоуверенности.
А  Лопахин,  щуря  в  улыбке  светлые  глаза,  говорил:
 — 	Ты  древнюю  историю  когда-нибудь  изучал,  старшина?
 — 	Не  приходилось.  По  моей  плотницкой  профессии  она  мне
была  вроде  бы  и  ни  к  чему.  А  что?
 — 	Жил  в  старину  такой  полководец  Александр  Македон¬
ский,  так  вот  у  него,  как  потом  и  у  римского  полководца
Юлия  Цезаря,  лозунг  был:  «Пришел.  Увидел.  Победил».  Я  при¬
держиваюсь  этого  лозунга,  и  рост  этой  гражданки  меня  ни¬
чуть  не  пугает!  Разрешите  действовать,  товарищ  старшина?
 — 	Оно,  конечно,  действуй,  я  не  возражаю,  по  случаю  без¬
выходного  положения.  Но  одно  скажу  тебе,  шахтер:  не  по¬
мрешь  ты  своей  смертью...
 Старшина  сокрушенно  покачал  головой,  но  Лопахин  только
игриво  подмигнул  и  положил  тяжелую  руку  на  старчески  су¬
хое  плечо  старшины.
 — 	Все  будет  в  порядочке.  Ни  тебя,  ни  себя  я  не  подведу,
старшина!  Будь  спокоен!
 Лопахин  прилагал  героические  усилия,  чтобы  снискать  рас¬
положение  хозяйки:  он  вызвался  помочь  ей  в  поливке  огоро¬
да  и  даже  с  полными  ведрами  не  шел  от  колодца,  как  пола¬
гается  степенному  мужчине,  а  семенил  дробной,  веселой  рыс¬
цой  впереди  медлительно  шагавшей  женщины;  дрова  рубил
так,  что  из-под  топора  янтарными  брызгами  во  все  стороны
летели  сухие  ольховые  щепки;  ни  минуты  не  колеблясь,  снял
начищенные  до  блеска  сапоги,  до  колен  подсучил  штаны  и
рьяно  принялся  за  чистку  летнего  коровьего  база,  по  щико¬
лотку  увязая  в  закрутевшем  навозе...
 Хозяйка  охотно  принимала  все  эти  услуги,  поглядывая  на
143

суетившегося  Лопахина  с  веселой  хитринкой,  улыбаясь  одни¬
ми  серыми  глазами  и  лишь  изредка  отворачиваясь  и  с  тяжело¬
весной  грацией  поправляя  на  голове  белый  платочек.  Но  если
бы  только  видел  Лопахин  в  это  время  ее  откровенную  и  все¬
знающую  улыбку!..
 Бойцы  по-прежнему  сидели  под  навесом  сарая,  вполгрлоса
переговаривались.  Каждый  из  них  был  занят  своим  делом,
однако  ни  единое  движение  Лопахина  и  хозяйки  не  усколь¬
зало  от  их  неусыпного  внимания.  Но  зорче  всех  наблюдал  за
Лопахиным  старшина.  Он  примостился  на  сиденье  поломан¬
ной  косилки,  стоявшей  возле  сарая,  и  озирал  двор,  подобно
военачальнику,  следящему  за  исходом  сражения  на  поле  боя.
Пулеметчик  Василий  Хмыз,  подмигивая  бойцам,  насмешливо
сказал:
 — 	А  у  вас,  товарищ  старшина,  НП  подходящий,  прямо  как
у  генерала.  Обзорец  с  него  хоть  куда!
 Старшина  раздраженно  буркнул:
 — 	Молчи,  щеня!  Человек  для  нашей  же  общей  пользы  ста¬
рается,  а  ты  гавкаешь.
 Старшина  по-прежнему  недоверчиво  относился  к  пред¬
приятию  Лопахина,  но  когда  хозяйка  низким,  грудным  голо¬
сом  ласково  окликнула  расторопного  бронебойщика,  —  стар¬
шина  просиял:
 — 	Вот  ведь  вражий  сын!  Вот  злодий  по  бабьей  линии!  Она
его  уже  по  имени,  отчеству  величает!  И  когда  успела  узнать?
Слыхали,  Петром  Федотычем  назвала!  Ну  и  шахтер!  Этот  не
пропадет  и  в  сиротах  не  засидится.
 — 	Клюет!  —  довольно  проговорил  Некрасов,  кивая  на  хо¬
зяйку  и  слегка  подталкивая  старшину  в  бок.
 — 	Ясно,  что  наклевывается!  А  почему  бы,  спрошу  я  тебя,
и  не  клевало?  Парень  он  геройский,  а  рост,  что  же  рост...
На  пару  этой  бабе  надо  парня  прогонистого,  длиной  с  мосто¬
вую  сваю,  либо  двух  хороших  ребят  надо  гвоздями  сколачи¬
вать,  чтобы  верхний  ростом  до  нее  дотянулся.  Но  Лопахин  не
этим  берет,  собачий  сын!  Недаром  говорят,  что  мал  клоп,  да
вонюч.  Геройством  берет,  как  все  равно  этот  полководец...  —
старшина,  жуя  губами,  всмотрелся  в  лицо  Некрасова  и  вдруг
неожиданно  спросил:  —  Ты  древнюю  историю  изучал  когда-
нибудь?
 —  У  меня  низкое  образование,  —  со  вздохом  сожаления
сказал  Некрасов.  —  Я  и  приходскую  школу  не  окончил  через
©тот  проклятый  царизм  и  по  бедности  моих  родителей.  Древ¬
них  историй  я  не  знаю,  не  приходилось  с  ними  сталкиваться.
Чего  не  знаю,  того  не  знаю,  хвалиться  не  буду.
 144

— 	Напрасно  не  учил,  напрасно!  —  укоризненно  проговорил
старшина  и  с  видом  собственного  превосходства  закрутил  ус.—
Мне  разные  науки  с  детства  тоже  нелегко  давались.  Изучаешь,
бывало,  какую-нибудь  там  древнюю  или  не  особенно  древнюю
историю  или,  скажем,  такую  вредную  науку,  вроде  географии,
так,  не  поверишь,  —  иной  раз  даже  ум  за  разум  зайдет!
А  все-таки  одолеваешь  их,  и  сам  по  себе  становишься  все  обра¬
зованнее,  все  образованнее.  Ясно?
 — 	Конечно,  ясно,  —  уныло  подтвердил  Некрасов,  подавлен¬
ный  образованностью  старшины,  которую  раньше,  за  боевым
недосугом,  как-то  не  замечал.
 —-  Вот,  к  примеру,  был  в  старину  такой  знаменитейший
полководец:  Александр...  Александр...  Э,  чертова  память!  Сра¬
зу  и  не  припомнишь  его  фамилии...  Стариковская  память  —
как  худая  рукавица...  Александр...
 — 	Суворов?  —  несмело  подсказал  Некрасов.
 — 	Никакой  не  Суворов,  а  Александр  Македонсков,  вот  ка¬
кая  его  фамилия!  Насилу  вспомнил,  хай  ему  сто  чертей!  Это
еще  до  Суворова  было,  при  царе  Горохе,  когда  людей  было
трохи.  Так  вот  этот  Александр  воевал  так:  раз,  два  —  ив  дам¬
ках!  И  первая  заповедь  насчет  противника  у  него  была  такая:
«Пришел.  Увидел.  Наследил».  А  наследит,  собачий  сын,  бывало
так,  что  противник  после  этого  сто  лет  чихает,  никак  не  опо¬
мнится.  И  кого  он  только  не  бил!  И  немцев,  и  французов,  и
шведов,  не  говоря  уже  про  разных  итальянцев.  Только  в  Рос¬
сии  напоролся  и  показал  тыл,  повернул  обратно.  Не  по  зубам
пришлась  ему  Россия!
 — 	А  какой  же  он  нации  был?  —  поинтересовался  Не¬
красов.
 — 	Он-то?  Александр  этот?  —  Неожиданный  вопрос  застал
старшину  врасплох.  Он  долго  теребил  ус,  мучительно  морщил
лоб,  бормотал:  —  Э,  память  собачья!  У  старого  человека  она  —
как  у  старого  кобеля:  того  Серком  зовут,  а  он  и  хвостом  не
виляет,  позабыв  свое  прозвище...  —  Старшина  в  задумчивости
помолчал  немного,  потом  решительно  сказал:  —  У  него  своя
нация  была.
 — 	Как  же  эго  —  своя?  —  удивился  Некрасов.
 —  А  так,  своя,  и  все  тут.  Собственная  нация,  и  шабаш.
Ясно?  Так  в  древней  истории  прописано.  Была  у  него  своя
нация,  а  потом  вся  перевелась,  и  на  развод  ничего  не  оста¬
лось.  Ну,  да  это  неважно.  А  вспомнили  мы  с  Лопахиным  про
этого  Александра  по  такому  случаю:  я  ему  говорю,  смотри,
мол,  не  обожгись,  Лопахин,  с  этой  хозяюшкой,  не  подведи  нас
насчет  харчей,  а  он  смеется,  вражий  сын,  и  говорит:  «У  меня
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  1
 145

такая  привычка,  как  у  Александра  Македонскова:  пришел,
увидел,  наследил».  Ну,  говорю  ему,  дай  боже,  чтоб  наше  теля
та  вовка  зьило,  действуй,  но  уж  если  будешь  следить,  то  следи
так,  чтобы  хозяюшка  на  овечку  разорилась,  не  меньше!  Обе¬
щал  выполнить.  И  как  видно,  дело  у  него  идет  на  лад.  Слы¬
шал,  как  она  к  нему  обратилась:  «Петр  Федотович,  подайте
мне  ведра!»  Во-первых  —  по  имени,  отчеству,  во-вторых  —
на  букву  вы,  а  это  что-нибудь  означает,  ясно?
 —  Конечно,  ясно,  —  охотно  подтвердил  Некрасов.  —  А  не¬
плохо  бы  было  щец  с  молодой  баранинкой  рубануть...  Хороши
овечки  у  хозяйки,  особенно  одна  ярка  справная.  Там  курдюк
у  нее  —  килограмма  на  четыре,  не  меньше!  Ежели  раздоб¬
рится  хозяйка  на  овцу,  надо  только  эту  ярку  резать.  Я  ее
облюбовал,  еще  когда  овцы  с  попаса  пришли.
 — 	Борщ  из  баранины  хорош  с  молодой  капустой,  за¬
думчиво  сказал  старшина.
 — 	Капуста  молодая,  а  картошка  должна  быть  в  борще  ста¬
рая,  —  с  живостью  отозвался  Некрасов.  —  В  молодой  картош¬
ке  толку  нет,  на  варево  она  не  годится.
 — 	Можно  и  старой  положить,  —  согласился  старшина.  —
А  еще  неплохо  поджаренного  лучку  туда  кинуть,  этак  самую
малость...
 Незаметно  подошедший  к  ним  Василий  Хмыз  тихо  сказал:
 — 	До  войны  мама  всегда  на  базаре  покупала  баранину  не¬
пременно  с  почками.  Для  борща  это  замечательный  кусок!
И  еще  укропу  надо  немного.  От  него  такой  аромат  —  на
весь  дом!
 — 	Укроп  —  баловство  одно.  Главное,  чтобы  капуста  све¬
жая  была  и  помидорки.  Вот  в  чем  вся  загвоздка!  —  решитель¬
но  возразил  старшина.
 — 	Морква  тоже  невредная  штука  для  борща,  —  мечтатель¬
но  проговорил  Некрасов.
 Старшина  что-то  хотел  сказать,  но  вдруг  сплюнул  клейкую
слюну,  злобно  проворчал:
 — 	А  ну,  кончай  базар!  Давай,  дочищай  оружие,  сейчас  про¬
верять  буду  по  всей  строгости.  Затеют  дурацкие  разговорчики,
а  ты  их  слушай  тут,  выворачивай  живот  наизнанку...
 Большинство  бойцов  расположилось  спать  на  дворе,  возле
сарая.  Хозяйка  постелила  себе  на  кухне,  а  в  горнице,  отделяв¬
шейся  от  кухни  легкими  сенями,  легли  на  полу  старшина,
Стрельцов,  Лопахин,  Хмыз,  Копытовский  и  еще  четверо
бойцов.
 146

Хмыз  и  длинношеий  боец,  за  которым  прочно  утвердилась
кличка  «раколов»,  долго  о  чем-то  шептались.  Копытовский  на
ощупь  ловил  блох,  вполголоса  ругался.  Лопахин  выкурил  две
папироски  подряд  и  притих.  Спустя  немного  его  шепотом
окликнул  старшина:
 —  Лопахин,  не  спишь?
 — 	Нет.
 — 	Смотри,  не  усни!
 — 	Не  беспокойся!
 — 	Тебе  бы  для  храбрости  сейчас  граммов  двести  водки,  да
где  ее,  у  чертова  батьки,  достанешь?
 Лопахин  тихо  засмеялся  в  темноте,  сказал:
 — 	Обойдусь  и  без  этого  зелья.
 Слышно  было,  как  он  с  хрустом  потянулся  и  встал.
 — 	Пошел,  что  ли?  —  шепотом  спросил  старшина.
 — 	Ну,  а  чего  же  время  терять?  —  не  сдерживая  голоса,  от¬
ветил  Лопахин.
 —  Удачи  тебе!  —  проникновенно  сказал  раколов.
 Лопахин  промолчал.  Ступая  на  цыпочках,  он  ощупью  шел
в  кромешной  тьме,  направляясь  к  двери,  ведущей  в  сени.
 — 	В  доме  спят  самые  голодные,  остальные  —  во  дворе,  —
вполголоса  сказал  Хмыз  и  по-мальчишески  пырскнул,  закры¬
вая  рукою  рот.
 — 	Ты  чего?  —  удивленно  спросил  Копытовский.
 — 	Но  пасаран!  Они  не  пройдут!  —  дрожащим  от  смеха
голосом  проговорил  Хмыз.
 И  тотчас  же  отозвался  ему  Акимов  —  снайпер  третьего  ба¬
тальона,  —  желчный  и  раздражительный  человек,  до  войны
работавший  бухгалтером  на  крупном  строительстве  в  Си¬
бири:
 — 	Я  попрошу  вас,  товарищ  Хмыз,  осторожнее  обращаться
со  словами,  которые  дороги  человечеству.  Интеллигентный  мо¬
лодой  человек,  насколько  мне  известно,  окончивший  десяти¬
летку,  а  усваиваете  довольно  дурную  манеру  —  легко  отно¬
ситься  к  слову...
 — 	Он  не  пройдет!  —  задыхаясь  от  смеха,  снова  повторил
Хмыз.
 — 	И  чего  ты  каркаешь,  губошлеп?  —  возмущенно  сказал
раколов.  —  Не  пройдет,  не  пройдет,  а  он  потихоньку  продви¬
гается.  Слышь,  половица  скрипнула,  а  ты  —  не  пройдет.  Как
это  не  пройдет?  Очень  даже  просто  пройдет!
 Копытовский  предупреждающе  сказал:
 — 	Тише!  Тут  главное  —  тишина  и  храп.
 — 	Ну,  храпу  тут  хватает...
 10*
 147

—  Тут  главное  —  маскировка  и  тишина.  Если  не  спишь  от
голоду,  то  делай  вид,  что  спишь.
 —  Какая  тут  маскировка,  когда  в  живете  так  бурчит,  что,
наверное,  на  улице  слышно,  —  грустно  сказал  раколов.  —  Вот
живоглоты,  вот  куркули  проклятые!  Бойца  —  и  не  покормить,
это  как?  Да,  бывало,  в  Смоленской  области  —  там  тебе  по¬
следнюю  картошку  баба  отдаст,  а  у  этих  снега  среди  зимы  не
выпросишь!  У  них  и  колхоз-то,  наверное,  из  одних  бывших
кулаков...  Продвигается  он  или  нет?  Что-то  не  слышно.
 —  Выдвинулся  на  исходные  позиции,  но  все  равно  он  не
пройдет!  —  со  смешком  зашептал  Хмыз.
 —  Вас,  молодой  человек,  окончательно  испортила  фронто¬
вая  обстановка.  Вы  неисправимы,  как  я  вижу,  —  возмущенно
сказал  Акимов.
 —  А  ну,  кончай  разговоры!  —  сипло  зашептал  старшина.
 —  И  чего  он  шипит,  как  гусак  на  собаку?  Дело  его  стари¬
ковское,  лежал  бы  себе  да  посапывал  в  две  отвертки...
Не  старшина  у  нас,  а  зверь  на  привязи...
 —  Я  тебе  завтра  покажу  зверя!  Ты  думаешь,  я  т^бя  по
голосу  не  узнал,  Некрасов?  Как  ты  голос  ни  меняй,  а  я  тебя
все  равно  узнаю!
 Минуту  в  горнице  держалась  тишина,  нарушаемая  разно¬
голосым  храпом,  потом  раколов  с  нескрываемой  досадою  про¬
говорил:
 — 	Не  продвигается!  И  чего  он  топчется  на  исходных?  О,  за¬
раза!  Он  пока  выйдет  на  линию  огня  —  всю  душу  из  нас  вы¬
мотает!  О  господи,  послали  же  такого  торопыгу.  К  утру  он,
может,  и  доползет  до  сеней.
 Еще  немного  помолчали,  и  снова  раколов,  уже  с  отчаяни¬
ем  в  голосе,  сказал:
 — 	Нет,  не  продвигается!  Залег,  что  ли?  И  чего  бы
он  залег?  Колючую  проволоку  она  протянула  перед  кухней,
что  ли?
 Окончательно  выведенный  из  терпения,  старшина  припод¬
нялся:
 — 	Вы  замолчите  нынче,  вражьи  сыны?..
 — 	О  господи,  тут  и  так  лежишь,  как  под  немецкой  раке¬
той...  —  чуть  слышно  прошептал  раколов  и  умолк:  широчен¬
ная  ладонь  Копытовского  зажала  ему  рот...
 В  томительном  ожидании  прошло  еще  несколько  долгих
минут,  а  затем  на  кухне  зазвучал  возмущенный  голос  хсзяй-
ки,  послышалась  короткая  возня,  что-то  грохнуло,  со  звоном
разлетелись  по  полу  осколки  какой-то  разбитой  посудины,  и
хлестко  ударилась  о  стену  дверь,  ударилась  так,  что  со  стен,
148

шурша,  посыпалась  штукатурка  и,  жалобно  звякнув,  остано¬
вились  суетливо  тикавшие  над  сундуком  ходики.
 Спиною  отворив  дверь,  Лопахин  ввалился  в  горницу,
пятясь,  сделал  несколько  быстрых  и  неверных  шагов  и  еле
удержался  на  ногах,  кое-как  остановившись  посредине  гор¬
ницы...
 Старшина  с  юношескою  проворностью  вскочил,  зажег  ке¬
росиновую  лампу,  приподнял  ее  над  головой.  Лопахин  стоял,
широко  расставив  ноги.  Иссиня-черная,  лоснящаяся  опухоль
затягивала  его  правый  глаз,  но  левый  —  блестел  ликующе  и
ярко.  Все  лежавшие  на  полу  бойцы  привстали,  как  по  коман¬
де.  Сидя  на  разостланных  шинелях,  они  молча  смотрели  на
Лопахина  и  ни  о  чем  не  спрашивали.  Да,  собственно,  и  спра-
шивать-то  было  не  о  чем:  запухший  глаз  и  вздувшаяся  на  лбу
шишка,  величиною  с  куриное  яйцо,  говорили  красноречивее
всяких  слов...
 — 	Александр  Македонское!  Мелкая  блоха!  Ну  как,  скушал
нежданку?  —  уничтожающе  процедил  сквозь  зубы  бледный
от  злости  старшина.
 Лопахин  помял  в  пальцах  все  увеличивавшуюся  в  разме¬
рах  шишку  над  правой  бровью,  беспечно  махнул  рукой:
 — 	Непредвиденная  осечка!  Но  зато,  братцы,  до  чего  же
сильна  эта  женщина!  Не  женщина,  а  просто  прелесть!  Таких
я  еще  не  видывал.  Боксер  первого  класса,  борец  высшей  ка¬
тегории.  Слава  богу,  я  на  обушке  воспитывался,  силенка  в  ру¬
ках  есть,  мешок  в  центнер  весом  с  земли  подыму  и  унесу,
куда  хочешь,  а  она  схватила  меня  за  ногу  повыше  колена  и
за  плечо,  приподняла  и  говорит:  «Иди,  спи,  Петр  Федотович,  а
то  в  окно  выброшу!»  —  «Ну,  это,  говорю  ей,  мы  еще  посмот¬
рим».  Ну,  и  посмотрел...  Проявил  излишнюю  активность,  и  вот
вам,  пожалуйста...  —  Лопахин,  морщась  от  боли,  снова  по¬
мял  угловатую  лиловую  шишку  над  бровью,  сказал:  —  Да
ведь  это  удачно  так  случилось,  что  я  спиною  о  дверь  ударил¬
ся,  а  то  ведь  мог  весь  дверной  косяк  на  плечах  вынести.  Ну,
вы  как  хотите,  а  я  —  если  живой  останусь  —  после  войны
приеду  в  этот  хутор  и  у  лейтенантика  эту  женщину  отобью.
Это  же  —  находка,  а  не  женщина!
 — 	А  как  же  теперь  овца?  —  удрученным  голосом  спросил
Некрасов.
 Взрыв  такого  оглушительного  хохота  был  ему  ответом,  что
Стрельцов  испуганно  вскочил  и  спросонок  потянулся  к  ле¬
жавшему  в  изголовье  автомату.
 — 	А  находка  твоя  завтра  кормить  нас  будет?  —  сдерживая
бешенство,  спросил  старшина.
 149

Лопахин  жадно  пил  теплую  воду  из  фляжки  и,  когда  опо¬
рожнил  ее,  спокойно  ответил:
 —  Сомневаюсь.
 —  Так  чего  же  ты  трепался  и  головы  нам  морочил?
 —  А  что  ты  от  меня  хочешь,  товарищ  старшина?  Чтобы  я
еще  раз  сходил  к  хозяйке?  Предпочитаю  иметь  дело  с  немец¬
кими  танками.  А  уж  если  тебе  так  не  терпится  —  иди  сам.
Я  заработал  одну  шишку,  а  тебе  она  насажает  их  дюжину,
будь  спокоен!  Что  ж,  может,  проводить  тебя  до  кухни?
 Старшина  плюнул,  вполголоса  выругался  и  стал  натягивать
гимнастерку.  Одевшись  и  ни  к  кому  не  обращаясь,  он  угрюмо
буркнул:
 —  Пойду  до  председателя  колхоза.  Без  завтрака  не  высту¬
пим.  Не  могу  же  я  являться  по  начальству  и  сразу  просить:
покормите  нас,  босяков.  Вы  тут  поспокойнее,  я  скоро  обер¬
нусь.
 А  Лопахин  лег  на  свое  место,  закинул  руки  за  голову,
с  чувством  исполненного  долга  сказал:
 — 	Ну,  теперь  можно  и  спать.  Атака  моя  отбита.  Отступил
я  в  порядке,  но  понеся  некоторый  урон,  и,  ввиду  явного  пре¬
восходства  сил  противника,  наступления  на  этом  участке  не
возобновляю.  Знаю,  что  смеяться  надо  мной  вы  будете,  ре¬
бята,  теперь  месяца  два  —  кто  проживет  эти  два  месяца,  —
об  одном  прошу:  начинайте  с  завтрашнего  утра,  а  сейчас  —
спать!
 Но  дожидаясь  ответа,  Лопахин  повернулся  на  бок  и  через
несколько  минут  уже  спал  крепким,  по-детски  беспробудным
сном.
 Рано  утром  Копытовский  разбудил  Лопахина.
 — 	Вставай  завтракать,  мелкая  блоха!
 — 	Какая  же  он  —  блоха?  Он  —  Александр  Македонский,  —
сказал  Акимов,  чистой  тряпицей  тщательно  вытирая  алюми¬
ниевую  ложку.
 — 	Он  покоритель  народов  и  гроза  женщин,  —  добавил
Хмыз.  —  Но  вчера  он  не  прошел,  хотя  я  его  об  этом  и  пред¬
упреждал.
 — 	На  такого  покорителя  понадейся,  с  голоду  подохнешь!  —
сказал  Некрасов.
 Лопахин  открыл  глаза,  приподнялся.  Левый  глаз  его  смот¬
рел,  как  всегда,  бойко  и  весело,  правый,  окаймленный  синева¬
той  припухлостью,  еле  виднелся,  посверкивая  из  узко  проре¬
занной  щели.
 — 	Ну,  и  приголубила  она  тебя!  —  Копытовский  фыркнул  и
отвернулся,  боясь  рассмеяться.
 150

Лопахин  отлично  знал,  что  единственным  спасением  от  на¬
смешек  товарищей  послужит  только  молчание.  Насвистывая,
с  видом  абсолютно  равнодушным,  он  достал  из  вещевого  меш¬
ка  полотенце  и  крохотный  обмылок,  вышел  на  крыльцо.  Бой¬
цы  умывались,  толпились  возле  колодца,  а  в  примыкавшем
к  дому  садике  на  траве  были  разостланы  плащ-палатки,  и  на
них  густо  стояли  котелки,  тарелки,  миски.  Неподалеку  жарко
горел  костер.  На  железном  пруте  над  огнем  висел  большой
бригадный  котел.  Нарядная  хозяйка  поправляла  огонь,  скло¬
няясь  могучим  станом,  помешивала  в  котле  деревянной
ложкой.
 Все  это  было,  как  во  сне.  Лопахин  ошалело  поморгал,  про¬
тер  глаза.  «Явная  чертовщина!»  —  подумал  он,  но  тут  ноздри
его  уловили  запах  мясной  похлебки,  и  Лопахин,  пожав  пле¬
чами,  сошел  с  крыльца.  Остановившись  у  костра,  он  галантно
раскланялся:
 — 	Доброе  утро,  Наталья  Степановна!
 Хозяйка  выпрямилась,  метнула  быстрый  взгляд  и  снова
наклонилась  над  котлом.  Розовая  краска  заливала  ее  щеки,  и
даже  по  полной  белой  шее  проступили  красные  пятна.
 —  Здравствуйте,  —  тихо  сказала  она.  —  Уж  вы  меня  изви¬
няйте,  Петр  Федотович...  —  Синяк-то  у  вас  нехорош...  Небось,
товарищи  слыхали  ночью?
 — 	Это  пустое,  —  великодушно  сказал  Лопахин.  —  Синяки
украшают  лицо  мужчины.  Надо  бы  вам,  конечно,  немного  по¬
аккуратнее  кулаками  орудовать,  но  теперь  уже  ничего  не
поделаешь.  А  за  меня  не  беспокойтесь,  заживет,  как  на  ми¬
леньком.  Собака  пойдет  —  кость  найдет,  вот  и  я  к  вам  но¬
чушкой  сходил  —  синяк  с  шишкой  нашел.  Наше  дело,  На¬
талья  Степановна,  жениховское...
 Хозяйка  снова  выпрямилась,  посмотрела  на  Лопахина  яс¬
ным  взглядом,  сурово  сдвинула  густые,  рыжеватые  брови.
 — 	В  том-то  и  беда,  что  в  женихах  ходите.  Вы  думаете,
если  муж  в  армии,  так  жена  у  него  подлюка?  Вот  и  при¬
шлось,  Петр  Федотович,  кулаками  доказывать,  какие  мы  есть,
благо  силушкой  меня  бог  не  обидел...
 Лопахин  опасливо  скосил  зрячий  глаз  на  сжатые  кулаки
хозяйки,  спросил:
 — 	Извиняюсь,  конечно,  за  нескромность,  но  все-таки  ска¬
жите:  каков  ваш  муженек?  Ну,  какого  он  роста  из  себя?
 Хозяйка  смерила  Лопахина  взглядом,  улыбнулась:
 — 	А  такого  же,  как  вы,  Петр  Федотович,  немного  только
потушистее.
 —  Наверное,  обижали  вы  его?  В  зятьях  он  у  вас  жил?
 151

— 	Что  вы!  Что  вы,  Петр  Федотович!  Мы  с  ним  жили  душа
в  душу.
 Пухлые  румяные  губы  женщины  дрогнули.  Она  отверну¬
лась  и  кончиком  платка  смахнула  со  щеки  слезинку,  но  тот¬
час  же  лукаво  улыбнулась  и,  глядя  на  Лопахина  увлажнен¬
ными  глазами,  сказала:
 — 	Лучше  моего  на  белом  свете  нету!  Он  у  меня  —  хоро¬
ший  человек,  работящий,  смирный,  а  как  только  вина  нахле¬
бается,  —  лихой  становится.  Но  я  к  участковому  милиционеру
жаловаться  не  хаживала:  начнет  буянить  —  и  я  скоро  с  ним
управлялась;  больно  не  бивала,  а  так,  любя...  Сейчас  он
в  Куйбышеве,  в  госпитале  после  ранения  лежит.  Может,  после
на  поправку  домой  пустят?
 — 	Обязательно  пустят,  —  уверил  Лопахин.  —  А  по  какому
случаю,  Наталья  Степановна,  у  вас  затевается  завтрак  на  всю
нашу  брашку?  Что-то  я  не  пойму...
 — 	Тут  и  понимать  нечего.  Если  бы  вы  вчера  толком  объ¬
яснили  нашему  председателю,  что  это  ваша  часть  позавчера
билась  с  немцами  на  хуторе  Подъемском,  —  вас  еще  вчера
накормили  бы.  А  то  ведь  мы,  бабы,  думаем,  что  вы  опрометью
бежите,  не  хотите  нас  отстаивать  от  врага,  ну  сообща  и  по¬
решили  про  себя  так:  какие  от  Дона  бегут  в  тыл  —  ни  куска
хлеба,  ни  кружки  молока  не  давать  им,  пущай  с  голоду  поды¬
хают,  проклятые  бегунцы!  А  какие  к  Дону  идут,  на  защиту
нашу,  —  кормить  всем,  что  ни  спросят.  Так  и  делали.  А  про
вас  мы  не  знали,  что  это  вы  на  Подъемском  бились.  Поза¬
вчера  колхозницы  нашего  колхоза  подвозили  снаряды  к  Дону,
вернулись  оттуда  и  рассказывали:  наших  родненьких,  говорят,
много  побито  было  на  той  стороне  Дона,  но  и  немцев  на  бугре
наклали,  лежат,  как  дрова  в  поленнице.  Знатье,  что  это  вы
там  бой  принимали,  —  по-другому  бы  и  встретили  вас.  Стар¬
ший  ваш,  рыженький,  седенький  такой  старичок,  ночью
к  председателю  ходил,  рассказывал  ему,  как  вы  жестоко  сра¬
жались.  Ну,  гляжу  —  на  рассвете  председатель  чуть  не  рысью
к  моему  двору  поспешает.  Промашка,  говорит,  вышла,  На¬
талья.  Это  —  не  бегунцы,  говорит,  а  герои.  Режь  сейчас  же
курей,  вари  им  лапшу,  чтобы  эти  ребята  были  накормлены
досыта.  Рассказал  мне,  как  вы  оборонялись  на  Подъемском,
сколь  потерей  понесли,  и  я  сейчас  же  лапшу  замесила,  восемь
штук  курей  зарубила  и  —  в  котел  их.  Да  разве  нам  для  на¬
ших  дорогих  защитников  каких-то  несчастных  курей  жалко?
Да  мы  все  отдадим,  лишь  бы  вы  немца  сюда  не  допустили!
И  то  сказать,  до  каких  же  пор  будете  отступать?  Пора  бы
152

уж  и  упереться...  Вы  не  обижайтесь  за  черствое  слово,  но  сра-
мотно  на  вас  глядеть...
 — 	Выходит  так,  что  не  тот  ключик  к  вашему  замку  мы
подбирали?  —  спросил  Лопахин.
 — 	Выходит,  что  так,  —  улыбнулась  хозяйка.
 Лопахин  крякнул  от  досады,  махнул  рукой  и  пошел  к  ко¬
лодцу.  «Что-то  не  везет  мне  на  любовь  последнее  время»,  —
с  грустью  вынужден  был  признать  он,  шагая  по  тропинке.
 Командир  дивизии  полковник  Марченко,  раненный  под  Се¬
рафимовичем  в  предплечье  и  голову,  в  это  утро,  после  пере¬
вязки,  выпил  стакан  крепкого  чая,  прилег  отдохнуть.  От  по¬
тери  крови  и  бессонных  ночей  все  эти  дни  после  ранения  он
чувствовал  непроходящую  слабость  и  болезненную,  бесившую
его  сонливость.  Однако  едва  лишь  овладело  им  короткое  за¬
бытье,  —  в  дверь  кто-то  негромко,  но  настойчиво  постучался.
Не  ожидая  разрешения,  в  полутемную  комнату  вошел  нач-
штаба  майор  Головков.
 —  Ты  не  спишь,  Василий  Семенович?  —  спросил  он.
 — 	Нет,  а  что  ты  хотел?
 Преждевременно  полнеющий,  бочковатый  и  низкорослый
Головков  быстрыми  шагами  подошел  к  окну,  снял  пенсне  и,
протирая  его  носовым  платком,  стоя  спиной  к  Марченко,  ска¬
зал  дрогнувшим  голосом:
 — 	Прибыл  тридцать  восьмой...
 — 	А-а-а...  —  Марченко  резко  приподнялся  на  койке  и  со
скрежетом  стиснул  зубы:  острая  боль  в  височной  кости  чуть
не  опрокинула  его  навзничь.
 Он  снова  прилег,  собрал  все  силы,  спросил  чужим  и  дале¬
ким  голосом:
 — 	Как  же?..
 И  откуда-то  издалека  дошел  до  его  слуха  знакомый  голос
Головкова:
 — 	Двадцать  семь  бойцов.  Из  них  пятеро  легко  раненных.
Привел  старшина  Поприщенко.  Большинство  —  из  второго
батальона.  Материальная  часть  —  ты  знаешь...  Знамя  полка
сохранено.  Люди  ждут  в  строю.  —  И  совсем  близко,  над
ухом:  —  Вася,  ты  не  вставай.  Приму  я.  Не  вставай  же,  чудак,
тебе  худо!  Ты  белый,  как  стенка.  Ну,  разве  можно  так?!
 Несколько  минут  Марченко  сидел  на  койке,  тихо  покачи¬
ваясь,  положив  смуглую  руку  на  забинтованную  голову.
На  правом  виске  его  густо  высыпали  мелкие  росинки  пота.  По¬
153

следним  усилием  воли  он  поднял  свое  большое  костистое  тело,
твердо  сказал:
 —  Я  выйду  к  ним.  Ты  знаешь,  Федор,  под  этим  знаменем
я  прослужил  до  войны  восемь  лет...  Я  сам  к  ним  выйду.
 — 	Не  упадешь,  как  вчера?
 — 	Нет,  —  сухо  ответил  Марченко.
 — 	Может  быть,  поддержать  тебя  под  локоть?
 — 	Her.  Пойди  скажи  —  рапорта  не  надо.  Знамя  расчехлить.
 С  крыльца  Марченко  сходил,  медленно  и  осторожно  ставя
ноги  на  шаткие  ступеньки,  придерживаясь  рукою  за  перила,
и  когда  грузно  ступил  на  землю  —  в  строю  глухо  и  согласно
щелкнули  двадцать  семь  пар  стоптанных  солдатских  каблуков.
 Как  слепой,  сначала  на  носок,  а  затем  уже  на  всю  подошву
ставя  ногу,  —  полковник  тихо  подходил  к  строю.  Старшина
Поприщенко  молча  шевелил  губами.  В  немой  тишине  слышно
было  сдержанно  взволнованное  дыхание  бойцов  и  шорох  пес¬
ка  под  ногами  полковника.
 Остановившись,  он  оглядел  лица  бойцов  одним  незабин-
тованным  и  сверкающим,  как  кусок  антрацита,  черным  гла¬
зом,  неожиданно  звучным  голосом  сказал:
 — 	Солдаты!  Родина  и  Сталин  никогда  не  забудут  ни  подви¬
гов  ваших,  ни  страданий.  Спасибо  за  то,  что  сохранили  свя¬
тыню  полка  —  знамя.  —  Полковник  волновался  и  не  мог
скрыть  волнения:  правую  щеку  его  подергивал  нервный  тик.
Выдержав  короткую  паузу,  он  заговорил  снова:
 — 	Этому  знамени  в  тысяча  девятьсот  девятнадцатом  году
дважды  отдавал  воинскую  честь  наш  великий  Сталин,  когда
был  на  Южном  фронте,  где  сражался  полк  с  деникинскими
бандами.  Это  знамя  видел  на  Сиваше  товарищ  Фрунзе.  Раз¬
вернутым,  это  знамя  многократно  видели  в  бою  товарищи
Ворошилов  и  Буденный...
 Полковник  поднял  над  головой  сжатую  в  кулак  смуглую
руку.  Голос  его,  исполненный  страстной  веры  и  предельного
напряжения,  вырос  и  зазвенел,  как  туго  натянутая  струна:
 — 	Пусть  враг  временно  торжествует,  но  победа  будет  за
нами.  Вы  принесете  ваше  знамя  в  Германию!  И  горе  будет
проклятой  стране,  породившей  полчища  грабителей,  насильни¬
ков,  убийц,  когда  в  последних  сражениях  на  немецкой  земле
развернутся  алые  знамена  нашей...  нашей  великой  Армии-
освободительницы!..  Спасибо  вам,  солдаты!
 Ветер  тихо  шевелил  потускневшую  золотую  бахрому  на
малиновом  полотнище,  свисавшем  над  древком  тяжелыми,
литыми  складками.  Полковник  тихо  подошел  к  знамени,  пре¬
клонил  колено.  На  секунду  он  качнулся  и  тяжело  оперся
154

пальцами  правой  руки  о  влажный  песок,  но,  мгновенно  пре¬
одолев  слабость,  выпрямился,  благоговейно  склонил  забинто¬
ванную  голову,  прижимаясь  трепещущими  губами  к  краю
бархатного  полотнища,  пропахшего  пороховой  гарью,  пылью
дальних  дорог  и  неистребимым  запахом  степной  полыни...
 Сжав  челюсти,  Лопахин  стоял  не  шевелясь  и  лишь  тогда,
когда  услышал  справа  от  себя  глухой,  сдавленный  всхлип,  —
слегка  повернул  голову:  у  старшины,  у  боевого  служаки  По¬
прищенко,  вздрагивали  плечи  и  тряслись  вытянутые  по  швам
руки,  а  из-под  опущенных  век  торопливо  бежали  по  стар¬
чески  дряблым  щекам  мелкие  светлые  слезы.  Но,  покорный
воле  устава,  он  не  поднимал  руки,  чтобы  вытереть  слезы,  и
только  все  ниже  и  ниже  клонил  свою  седую  голову...

I
 В  жаркие,  раскаленные  летним
солнцем  июньские  дни  1941  года
Красная  Армия  вела  тяжелые  обо¬
ронительные  бои  по  всему  широ¬
кому  фронту  от  Балтийского  до
Черного  моря.
 Высшее  командование  немец¬
ких  вооруженных  сил  по  два  раза
в  день  торжествующе  сообщало
затаившему  дыхание,  ошеломлен¬
ному,  со  страхом  пытающемуся
предугадать  свою  судьбу  миру
о  продвижении  немецких  армий
в  глубь  советской  территории.
Но  оно  утаивало  при  этом,  что
впервые  с  начала  второй  мировой
войны  немецкие  войска  встрети¬
ли  на  своем  пути  ожесточенное  и
с  каждым  днем  все  усиливаю¬
щееся  сопротивление.
 До  сих  пор  казалось,  что  нет
на  земле  силы,  способной  противо¬
стоять  немецкой  армии.  Она  уже
господствовала  в  Австрии,  Чехо¬
словакии,  Норвегии,  Бельгии,  Гол¬
ландии,  Греции  и  Югославии.  Уже
почти  два  года  над  поверженной
Варшавой  развевалось  фашистское
знамя  со  свастикой,  чем-то  похо¬
жей  на  корчившегося  в  муках  че¬
ловека.  Такое  же  страшное  полот¬
нище  реяло  на  самом  высоком
флагштоке  Европы  —  Эйфелевой
башне.
 Пройдут  годы  и  десятилетия,  и
люди  начнут  анализировать  при¬
чины  молниеносных  побед  гитле¬
ровской  армии.  Они  будут  спорить
о  том,  в  каких  случаях  решаю¬
щую  роль  сыграла  ее  подлинная
мощь,  в  каких  —  трусость  и  пре¬
дательство  тех,  кто  в  эти  трагиче¬
159

ские  годы  стоял  во  главе  подвергшихся  нападению  государств.
 Но  факт  остается  фактом:  никто  не  смог  оказать  врагу
действенного,  решающего  сопротивления.  И  когда  в  июне
1941  года  оберкомандовермахт  под  аккомпанемент  воен¬
ных  маршей,  в  которых,  казалось,  слышалось  неотвратимое
движение  немецких  войск  —  танков  Гудериана,  Хёппнера  и
Манштейна,  лязг  гусениц,  топот  армейских  сапог  и  гул  са¬
молетов  Люфтваффе,  —  сообщал  о  продвижении  своих
войск  в  глубь  советской  территории,  миллионам  потрясен¬
ных,  запуганных  и  обманутых  людей  нашей  планеты  каза¬
лось,  что  нет  такой  силы,  которая  сможет  остановить  немцев
на  пути  к  мировому  господству.
 В  те  дни  трудно  было  предположить,  что  пройдет  меньше
месяца  с  начала  вторжения  фашистских  войск  на  советскую
землю,  и  начальнику  генерального  штаба  сухопутных  войск
гитлеровской  армии  Францу  Гальдеру,  с  механической  пунк¬
туальностью  заносящему  в  свой  дневник  события  каждого
дня  войны,  придется  сделать  первую  роковую  запись:  «Мы
недооценили  силу  русского  колосса  не  только  в  сфере  эконо¬
мики  и  транспортных  возможностей,  но  и  в  чисто  военной...»
 Но  и  об  этой  записи  Гальдера  станет  известно  гораздо
позже.  И  пройдут  еще  долгие  годы,  прежде  чем  другой  не¬
мецкий  военачальник,  фельдмаршал  Эвальд  фон  Клейст,
в  беседе  с  английским  военным  историком  Лиддл  Гартом
признается,  что  «уверенность  Гитлера  в  победе  была  во  мно¬
гом  связана  с  надеждой  на  то,  что  немецкое  вторжение  вы¬
зовет  политический  переворот  в  России...».  Фон  Клейст  гово¬
рил  это  не  без  основания,  ибо  накануне  вторжения  Гитлер
хвастливо  заявил  своему  верному  Йодлю:  «Нам  достаточно
стукнуть  в  русскую  дверь,  и  вся  их  социальная  система  не¬
медленно  развалится...»
 Но  в  те  жаркие  июньские  дни  1941  года,  когда  солнце  за¬
слонялось  дымом  пожарищ,  когда  короткие  ночи  разрывались
языками  пламени  подожженных  врагом  советских  городов
и  деревень,  —  в  те  дни  немецкие  военные  сводки  сообщали
лишь  об  успехах.  В  сводках  мелькали  километры  победно
пройденного  пути,  названия  населенных  пунктов,  перечисля¬
лись  трофеи...
 В  этих  сводках  не  говорилось  о  том,  что  на  Украине  со¬
ветские  войска  сорвали  немецкий  план  стремительного  про¬
рыва  к  Киеву.  Не  сообщалось,  что  неколебимо  стояла  осаж¬
денная  Брестская  крепость,  что  захваченный  немцами
Перемышль  был  отбит  Красной  Армией.  Они,  эти  сводки,
молчали  о  том,  как  героически  сдерживали  натиск  врага  че-
 160

тыре  советские  дивизии  в  Минском  укрепленном  районе,  как
стартовали  в  бессмертие  летчики,  таранившие  вражеские
самолеты...
 И  все  же  враг  наступал.  Для  немцев  это  были  дни  опьяне¬
ния  успехами,  ощущения  близкой  победы.  Ничто:  ни  отчаян¬
ное  сопротивление  советских  войск,  ни  замедлившееся  на
некоторых  участках  необъятного  Восточного  фронта  продви¬
жение  немецких  армий  —  не  принималось  тогда  во  внимание.
 Уверенность  в  том,  что  практически  Советский  Союз  и  его
армия  уже  разбиты,  владела  Гитлером  и  его  генералами.
 Все  окна  многокомнатного  железобетонного  бункера,  в  ко¬
тором  располагался  Гитлер,  выходили  на  север  —  фюрер  не
любил  солнечного  света.  Он  был  рад,  что  солнце  редко  про¬
никало  сюда,  в  чащу  дремучего  Растенбургского  леса,  где
находилась  тщательно  засекреченная  ставка  главнокомандо¬
вания  немецких  вооруженных  сил.
 Впрочем,  Гитлер  редко  называл  себя  главнокомандующим,
хотя  специальным  приказом  и  объявил  себя  таковым,  одно¬
временно  ликвидировав  военное  министерство.  Это  звание
казалось  ему  слишком  обычным,  будничным,  земным,  подоб¬
но  таким,  как  «президент»  или  «рейхсканцлер».
 То,  что  даже  Наполеон,  единственный  человек  в  совре¬
менной  истории,  которому,  по  мнению  Гитлера,  на  какие-то
мгновения  удалось  наиболее  близко  подойти  к  той  цели,  к  ко¬
торой  ныне  стремился  он  сам,  —  стать  властителем  мира,  —
не  устоял  и  присвоил  себе  традиционный  титул  императора,
умаляло  его  в  глазах  немецкого  диктатора.  Сверхчеловек,
полубог  не  должен  быть  падким  на  звания,  доступные  прос¬
тым  смертным.
 Слово  «фюрер»  казалось  Гитлеру  более  значительным,  все¬
объемлющим,  выделяющим  его  из  всех  сильных  мира  сего  —
королей,  президентов  и  фельдмаршалов,  поскольку  он  вкла¬
дывал  в  него  понятие  власти  не  только  земной,  обычной,  но
и  мистической,  право  не  только  командовать  людьми,  но  и
быть  властителем  их  сердец  и  мыслей.
 По  этой  же  причине  военная  резиденция  Гитлера  в  Вос¬
точной  Пруссии,  в  Растенбургском  лесу,  именовалась  в  офи¬
циальных  документах  не  просто  «ставкой  главнокомандова¬
ния»,  а  «ставкой  фюрера»;  сам  же  Гитлер  предпочитал  назы¬
вать  ее  мрачно-романтически:  «Вольфшанце»  —  «Логово
волка».
 Бетонные  бункера  —  одноэтажные  сооружения  с  бомбо¬
убежищами  под  ними  —  много  месяцев  строились  специаль-
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
161

ной  «организацией  Тодта».  Сам  Гитлер  придирчиво  обсуждал
с  Тодтом  его  проекты,  поскольку  считал  себя  не  только  вы¬
дающимся  художником,  похоронившим  свой  талант  ради  бо¬
лее  великой  цели,  но  и  первым  архитектором  Германии.
 Перед  войной  он  был  обуреваем  идеей  построить  новые
Мюнхен  и  Нюрнберг,  города-памятники  национал-социализ¬
му,  а  также  создать  новую  столицу  Германии  вместо  Берли¬
на,  климат  которого  ему  не  нравился.  Ни  одно  сколько-нибудь
значительное  публичное  здание  не  могло  быть  возведено
в  Германии  без  предварительного  одобрения  фюрера.
 В  Берлине,  в  новой  имперской  канцелярии  у  Гитлера
была  специальная  комната,  где  стоял  стол,  заваленный  архи¬
тектурными  проектами,  в  которых  безвкусно  сочетались  мо¬
дернизм  и  классика,  «ампирность»  и  средневековая  готика.
 Гитлер  был  уверен,  что  создает  особый  стиль  архитектуры,
соответствующий  идеям  «нового  порядка».  Он  не  раз  хваст¬
ливо  заявлял,  что  если  его  проекты  будут  воплощены  в  жизнь,
то  эти  сооружения  переживут  Парфенон  и  Колизей,  и  в  те¬
чение  тысячи  лет  люди  будут  восхищаться  ими.
 И  тем  не  менее  не  просто  стремление  создать  свой,  «но¬
вый»  архитектурный  стиль  вдохновляло  Гитлера  в  его  «твор¬
честве».  Его  и  здесь  опьяняла  власть,  возможность  манове¬
нием  руки,  по  своему  капризу  изменять  облик  зданий  и  це¬
лых  городов,  разрушать  их  или  возводить  новые.
 «Вольфшанце»  было  очередным  детищем  Гитлера.
 Готовясь  развязать  войну  на  Востоке,  о  которой  он  мечтал
годами,  к  которой  вожделенно  призвал  еще  в  книге,  продик¬
тованной  им  Гессу  во  время  совместного  тюремного  заклю¬
чения  в  1924  году,  Гитлер  уже  окончательно  перестал  считать
себя  простым  смертным.  Подобно  богу  Одину,  он  должен  был
иметь  свою  Валгаллу.  И  если  Гитлер  не  мог  создать  ее  на
небесах,  то  лесные  чащи  и  недра  земли  были  к  его  услугам.
Так  в  Восточной  Пруссии  появилось  «Вольфшанце».
 Сюда  трудно  было  проникнуть  настоящему  волку  и  еще
труднее  —  человеку.  Вновь  проложенные  дороги,  ведущие
к  Растенбургскому  лесу,  были  перекрыты  многочисленными
шлагбаумами,  явными  и  тайными,  хорошо  закамуфлирован¬
ными  заставами,  от  которых  по  обе  стороны  тянулось  не¬
сколько  рядов  колючей  проволоки  под  электрическим  током
высокого  напряжения.
 Для  того  чтобы  проникнуть  в  ту  зону  лагеря,  где  в  бе¬
тонных  бункерах  и  деревянных  строениях  размещались  квар¬
тиры  штабных  офицеров,  канцелярии,  залы  для  различных
заседаний,  узлы  связи,  столовые  и  гостиницы,  где  останав-
162

ливались  вызываемые  в  ставку  офицеры,  генералы  и  партий¬
ные  функционеры,  '  надо  было  многократно  предъявлять
пропуска.  Для  прохода  же  в  «зону  безопасности  №  1»,  где  по¬
мещался  бункер  Гитлера,  постоянных  пропусков  не  существо¬
вало  вообще.  Они  менялись  почти  ежедневно,  и,  кроме  того,
каждый  незнакомый  охранникам  из  «лейбштандарта»  фюре¬
ра  человек,  невзирая  на  пропуск,  подвергался  обыску.
 Гитлер  сам  установил,  где  и  как  должны  в  Растенбургском
лесу  располагаться  члены  его  штаба.
 Только  адъютанты  Гитлера  и  его  «особоуполномоченные
по  государству,  партии  и  вермахту»  жили  в  «зоне  безопас¬
ности  №  1».  Впрочем,  для  одного  офицера,  невысокого  по  зва¬
нию,  Гитлер  сделал  исключение:  им  был  подполковник
Шерф,  историограф  —  ни  одно  событие,  происходившее  по
воле  фюрера,  не  должно  было  быть  потерянным  для  по¬
томков.
 Даже  Геринг,  которого  сам  Гитлер  объявил  «вторым  ли¬
цом»  в  государстве,  был  вынужден  обосноваться  отдельно.
Впрочем,  привыкшего  к  роскоши  рейхсмаршала  это  только
радовало.  Он  оборудовал  командный  пункт  военно-воздушных
сил  по  своему  вкусу  близ  Ангенбурга,  тоже  в  лесу,  в  не¬
скольких  десятках  километров  от  «Логова».
 День  и  ночь  между  Берлином  и  «Вольфшанце»  курсиро¬
вали  поезда  и  самолеты,  поскольку  министерство  иностран¬
ных  дел  и  все  остальные  министерства  и  даже  командование
военно-морскими  силами  оставались  в  Берлине.
 Лишь  высшие  руководители  армии  и  военно-воздушных
сил  находились  там.  в  Растенбургском  лесу.  Разделенные
«зонами  безопасности»,  они  ежедневно  сходились  в  бункере
Гитлера.  Дважды  в  день  собирались  они  на  совещания,  что¬
бы  неторопливо  подсчитать,  сколько  уже  по  их  приказу  уби¬
то  людей,  сколько  сожжено  городов  и  деревень  и  сколько  ки¬
лометров  чужой  земли  вспахано  артиллерийскими  снарядами
и  авиационными  бомбами.
 Этот  лагерь,  окруженный  колючей  проволокой,  с  радиаль¬
но  расходящимися  от  него  асфальтированными  дорогами,  те¬
лефонными  и  телеграфными  проводами,  был  похож  на  гигант¬
скую  паутину.  И  на  северном  краю  этой  паутины  сидел  чудо¬
вищный  паук  —  человек  с  непропорционально  длинным
туловищем,  короткими  ногами,  вытянутым  худощавым  лицом,
на  котором  запоминались  лишь  прядь  волос,  закрывающая
часть  и  без  того  маленького  лба,  и  тускло-стальные,  злые
глаза.  Сюда,  к  нему,  сходились  все  основные  нити,  здесь  рас¬
11*
 163

полагались  главные  рычаги  той  огромной  и  безжалостной
машины,  которая  называлась  «третьим  рейхом».
 В  тот  день,  как  обычно,  в  десять  часов  утра  штурмбанн-
фюрер  СС  Гейнц  Линге,  выполнявший  обязанности  личного
лакея  фюрера,  постучал  в  дверь  спальни:  Гитлер  проснулся
не  сразу  —  страдающий  бессонницей,  он,  даже  приняв  силь¬
ную  дозу  снотворного,  с  трудом  засыпал  лишь  под  утро.
 Как  обычно,  в  первые  минуты  после  пробуждения  Гитлер
находился  в  состоянии  апатии.  Чтобы  прийти  в  привычное
возбужденно-деятельное  состояние,  он  проглотил  две  таблетки
кофеина,  запив  их  оставшимся  в  стакане  с  вечера  настоем
ромашки,  и  принял  очень  горячую  ванну.
 Завтрак  —  стакан  молока,  кусочек  мармелада  и  две  булоч¬
ки  —  уже  ждал  его  в  спальне  на  столе.  Здесь  же  лежала  вче¬
рашняя  сводка  сообщений  иностранных  агентств  и  печати,
подготовленная  Риббентропом  и  переданная  в  «Вольфшанце»
ночью  из  Берлина.
 Гитлер  жадно  пробежал  глазами  сводку,  прихлебывая  из
стакана  молоко.  Все  обстояло  прекрасно.  Не  только  газеты
Европы,  но  и  печать  Соединенных  Штатов  Америки  были
заполнены  сообщениями  о  победном  продвижении  немецкой
армии  в  глубь  Советского  Союза.  Ни  одной  статьи,  выражаю¬
щей  сомнение  в  успехе  похода  против  России.  Спорят  лишь
о  сроках  ее  падения.
 Чтение  сводок  опьяняло  Гитлера.  Он  вообще  все  эти  дни
находился  в  состоянии  некой  эйфории.  Она  начиналась
вскоре  после  того,  как  фюрер  разделывался  с  остатками  свое¬
го  тяжелого  сна,  и  неизвестно,  что  больше  способствовало
ей  —  кофеин  и  горячая  ванна  или  чтение  сводок  Риббен¬
тропа  и  утренние  военные  совещания.
 Прочитав  сводки,  Гитлер  подошел  к  висевшей  на  стене
карте.
 Скрупулезно  расчетливый,  держащий  в  своей  болезненно
развитой  памяти  номера  дивизий,  фамилии  их  командиров  и
названия  захваченных  населенных  пунктов,  Гитлер  в  то  же
время  любил  отдаваться  во  власть  апокалипсических  химер,
вызывать  в  своем  воображении  картины  невиданных  сраже¬
ний,  представлять  себе,  как  миллионы  немецких  солдат  ша¬
гают  по  колено  во  вражеской  крови,  грохот  немецких  танков
заглушает  все  иные  звуки  на  земле,  а  армады  немецких  са¬
молетов  заслоняют  бескрайнее  небо.
 В  те  дни  Гитлеру  казалось,  что  все  подтверждает  сверх¬
164

человеческую  точность  его  расчетов,  связанных  с  ходом  вой¬
ны  на  Востоке.
 Все  шло  согласно  разработанному  плану,  войска  против¬
ника  отступали  под  мощными  танковыми  и  авиационными
ударами  немецких  вооруженных  сил,  и  мысль  о  необходи¬
мости  принятия  новых  стратегических  решений,  которые  да¬
дут  возможность  выиграть  войну  даже  быстрее,  чем  предпо¬
лагалось,  стала  неотступно  преследовать  Гитлера.
 При  составлении  плана  «Барбаросса»  вопрос  о  том,  куда
направить  удар  после  выхода  немецких  войск  на  линию
Западная  Двина  —  Днепр,  —  на  север  или  в  центр,  на  Мо¬
скву,  остался  открытым.
 Генеральный  штаб  склонялся  ко  второму  варианту,  пола¬
гая,  что  с  падением  советской  столицы  война  будет  победо¬
носно  окончена.  Гитлер  же,  планируя  захват  и  уничтожение
Москвы  как  завершающий  аккорд  войны,  считал,  что  этому
должны  предшествовать  решающие  победы  на  севере  и  на
юге.  Только  тогда  падение  советской  столицы  будет  иметь  не
только  символическое,  но  и  реальное  значение.
 Но  в  декабре  1940  года,  когда  составлялся  план  «Барба¬
росса»,  этот  вопрос  был  еще  неактуален,  и  Гитлер  отложил
его  окончательное  решение.  Теперь  же,  когда  Германия  на¬
ходилась  накануне  победного  завершения  первого  этапа  рас¬
считанной  всего  лишь  на  несколько  недель  войны,  Гитлер
вновь  вернулся  к  своей  старой  идее.  Ему  нужна  была  круп¬
ная  победа  —  не  просто  километры  захваченной  земли,  но
овладение  таким  городом,  таким  центром  России,  падение
которого  имело  бы  не  только  большое  стратегическое  значе¬
ние,  но  и  парализовало  бы  волю  врага  к  сопротивлению,
сломило  бы  его  моральный  дух.  И  теперь  Гитлер  опять  скло¬
нялся  к  мысли,  что  таким  городом  должен  стать  Петербург
(фюрер  и  его  генералы  называли  Ленинград  не  иначе,  как
Петербургом).
 Снова  и  снова  Гитлер  вызывал  в  своем  воспаленном  вооб¬
ражении  этот  город,  который  он  никогда  не  видел  воочию,
но  представлял  себе  по  фильмам,  фотографиям,  книжным
гравюрам.
 Ему  уже  виделись  флаги  со  свастикой  на  шпилях  Петро¬
павловской  крепости,  Адмиралтейства,  на  ростральных  ко¬
лоннах.  Он  видел  шеренги  немецких  солдат,  шагающих  в  тор¬
жественном  марше  по  Дворцовой  площади  этого  обреченного
города,  да,  да,  именно  обреченного,  потому  что  затем  он  дол¬
жен  быть  разрушен,  русское  «окно  в  Европу»,  самонадеянно
прорубленное  Петром,  наглухо  забито,  колыбель  болыпевиз-
165

ма  превращена  в  прах,  в  пепел...  Балтийское  море  должно
стать  немецким!
 Во  всех  своих  расчетах  Гитлер  не  принимал  во  внимание
ни  мощь  Красной  Армии,  ни  волю  советского  народа  к  со¬
противлению.  Но  он  хорошо  усвоил  одну  из  аксиом  военной
стратегии:  нельзя  быть  сильным  везде.  Это  означало,  что  на
участке  фронта,  признанном  в  данный  момент  решающим,
необходима  максимальная  концентрация  войск.
 Для  того  чтобы  захватить  Петербург,  войска  фон  Лееба
должны  быть  усилены.  Но  за  счет  кого?  Бока?  Или  Рунштед-
та?  Но  тогда  замедлятся  темпы  продвижения  на  Украине.
С  другой  стороны,  если  усиленные  армии  Лееба  смогут  захва¬
тить  Петербург  в  кратчайший  срок,  то  перекинуть  высвобо¬
дившиеся  войска  на  юг  можно  будет  за  считанные  часы  и
дни.  Итак,  на  север  или  на  юг  —  вот  в  чем  заключался  во¬
прос,  который  занимал  Гитлера  в  течение  последних  суток  и
который  звучал  в  его  ушах  непрерывно  и  сейчас,  когда  он
в  пижаме  и  ночных  туфлях  стоял,  устремив  пристальный
взгляд  на  карту.
 Без  двадцати  двенадцать  Гитлер  начал  одеваться.  Свежая
рубашка  (он  сильно  потел  и  поэтому  менял  рубашки  три  ра¬
за  в  день,  хотя  говорил,  что  делает  это,  осуществляя  мечту
тех  лет,  когда  был  беден:  достигнув  высокого  положения,
иметь  несколько  дюжин  рубашек),  френч  с  Железным  крес¬
том  I  класса  на  груди  рядом  с  бронзовым  значком  за  ране¬
ние,  галстук,  булавка-заколка  с  нацистской  эмблемой,  красная
нарукавная  повязка  с  белой  свастикой  —  все  это  было  при¬
готовлено  для  фюрера  еще  с  раннего  утра.
 Когда  ровно  в  двенадцать  Гитлер,  последний  раз  оглядев
себя  в  зеркале  и  по  давней  привычке  положив  отделанный
перламутром  маленький  пистолет  «вальтер»  в  задний  карман
брюк,  появился  на  пороге  своего  кабинета,  все,  кому  надле¬
жало  присутствовать,  были  уже  в  сборе:  командующий  сухо¬
путными  войсками  Германии  Браухич,  начальник  штаба  вер¬
ховного  командования  Кейтель,  начальник  штаба  су¬
хопутных  войск  Гальдер,  начальник  штаба  оперативного
руководства,  который  фактически  являлся  и  личным  штабом
фюрера,  Йодль,  адъютанты  фюрера,  историограф  Шерф,  офи¬
церы  из  оперативного  управления  и  разведки.  Несколько
в  отдалении  сидел  Гиммлер.  Он,  как  правило,  в  военных  со¬
вещаниях  не  участвовал,  но  сегодня,  приехав  из  Берлина,
чтобы  повидать  фюрера,  присутствовал  тоже.  Не  было  толь¬
ко  Геринга:  он  опаздывал.
 166

Все  эти  люди,  собравшиеся  для  очередного  подведения
итогов  начавшейся  совсем  недавно  грандиозной  битвы,  объ¬
единенные  жаждой  власти  над  миром,  испытывали  тщатель¬
но  скрываемую  неприязнь  друг  к  другу.  Браухич,  кадровый
военный,  офицер  генерального  штаба  в  первой  мировой  вой¬
не,  опытный  штабист,  но  отнюдь  не  полководец  по  своим
способностям,  и  Гальдер,  претендующий  на  роль  главного
стратега  восточной  кампании,  —  оба  они  с  затаенной  не¬
приязнью  относились  к  Йодлю,  безвестному  артиллерийскому
генералу,  выскочке,  пользующемуся  особым  доверием  фюре¬
ра.  С  другой  стороны,  Йодль  и  Браухич  не  любили  Гальдера,
высокомерного  баварца,  попавшего  на  высокий  пост,  который
ранее  традиционно  занимали  пруссаки.  И  все  трое  с  завистью
и  тщательно  скрываемым  высокомерным  презрением  относи¬
лись  к  Кейтелю,  этому  «связному  фюрера»,  передававшему
его  указания,  которые  Гитлер  легко  мог  бы  давать  как
Браухичу,  так  и  Гальдеру  непосредственно.
 Втайне  не  любили  друг  друга  и  адъютанты  Гитлера  —
краснолицый,  огромный  обергруппенфюрер  Брюкнер,  претен¬
дующий  на  старшинство,  поскольку  он  сидел  вместе  с  Гит¬
лером  в  ландсбергской  тюрьме,  мрачный,  постоянно  носящий
черную  форму  СС  Шауб,  Фегелейн,  получавший  одно  за  дру¬
гим  военные  звания  с  тех  пор,  как  женился  на  сестре  Евы
Браун,  тайной  любовницы  фюрера.  И  все  они  втайне  завидо¬
вали  «шеф-адъютанту»  подполковнику  Шмундту  и  презри¬
тельно  относились  к  ныне  отсутствующему  Данвицу,  проме¬
нявшему,  как  им  казалось,  близость  к  фюреру  на  военную
карьеру.
 Рейхсфюрер  СС  Гиммлер,  тихий,  вежливый  человек  с  блек¬
лым,  невыразительным  лицом,  терпеть  не  мог  Геринга.  Вся¬
чески  афишируя  свой  аскетизм,  спартанский  образ  жизни,  он
в  душе  завидовал  Герингу,  который  мог  позволить  себе  опоз¬
дать  на  совещание  у  фюрера,  завидовал,  поскольку  этот
жирный,  плотоядный  боров  был  назначен  фюрером  «вторым
лицом  в  государстве».
 В  воспаленном  мозгу  шефа  гестапо  постоянно  роились  кро¬
вавые  планы,  и  он  был  уверен,  что  никто,  кроме  него,  не
в  состоянии  столь  глубоко  проникнуть  в  замыслы  фюрера  и
успешно  их  реализовать.  Воображение  Геринга  казалось
Гиммлеру  слишком  бедным,  а  страсть  рейхсмаршала  к  обжор¬
ству,  любовь  к  побрякушкам,  шумная,  наглая  манера  дер¬
жаться  раздражали  его.  Что  же  касается  генералов,  то  рейхс¬
фюрер  СС,  убежденный  в  том,  что  обладает  талантом  пол¬
ководца,  и  считающий  себя  способным  занять  самый  высокий
167

командный  пост  в  армии,  испытывал  к  ним  естественную
нелюбовь.
 И  все  эти  люди,  вместе  взятые,  боясь  признаться  в  этом
даже  самим  себе,  неприязненно  относились  к  Гитлеру.
 Это  была  особая,  до  времени  ни  в  чем  реальном  не  про¬
являющаяся  неприязнь,  особая  потому,  что  причиной  ее  были
не  какие-то  существенные  разногласия,  а  неудовлетворенное
тщеславие,  мысль,  что  другой,  а  не  он,  пользуется  большей
благосклонностью  фюрера.
 Не  любил  их  и  сам  Гитлер.  Кейтеля  он  считал  бездарным
полководцем,  Гальдеру  внутренне  не  доверял,  хотя  тот  без
конца  афишировал  свое  «национал-социалистское  мышление»,
не  доверял  из-за  его  претензий  на  роль  «главного  стратега».
Подозрительно  относился  Гитлер  к  профессиональному  воен¬
ному  Браухичу,  потому  что  вообще  сомневался  в  благонадеж¬
ности  старого  кадрового  офицерства,  хотя  оно  лезло  из  кожи
вон,  чтобы  доказать  свою  преданность.
 Противоречивые  чувства  испытывал  Гитлер  и  к  Герингу,
где-то  в  тайниках  подсознания  не  прощая  ему  популярности
среди  нацистов,  смутно  подозревая,  что  властолюбие  этого
человека  в  решающий  момент  может  возобладать  над  пре¬
данностью  фюреру.
 И  тем  не  менее  все  эти  люди,  объявившие  совесть  и  мечту
о  человеческом  равенстве  химерой,  сделавшие  насилие  и
убийство  главным  средством  достижения  своих  целей,  снедае¬
мые  честолюбием,  завидующие  друг  другу  и  раболепствующие
перед  Гитлером,  —  эти  люди  в  те  дни  были  едины  в  своих
помыслах  и  поступках.  Ибо  тогда  им  казалось,  что  цель,
которую  они  вынашивали  годами,  уже  близка.
 Итак,  ровно  в  полдень  Гитлер  появился  на  пороге  своего
кабинета  и,  небрежно  махнув  рукой  с  чуть  откинутой  ла¬
донью,  предложил  вскочившим  со  своих  мест  за  длинным,
устеленным  картами  столом  генералам  и  офицерам  садиться.
 Он  скользнул  недовольным  взглядом  по  пустующему  крес¬
лу  главнокомандующего  военно-воздушных  сил,  подошел
к  торцу  стола  и,  опершись  о  края  его  руками,  негромко,  но
повелительно  сказал:
 — 	Гальдер!
 Начальник  штаба  сухопутных  войск  поднялся  со  своего
места.
 — 	Мой  фюрер,  —  начал  Гальдер,  —  наш  расчет  полностью
себя  оправдал,  фактор  внезапности  нашего  вторжения,  несо¬
168

мненно,  еще  долго  будет  сказываться  на  действиях  русского
командования.  По  моему  мнению,  русские  вообще  не  в  состоя¬
нии  организовать  оперативное  противодействие  нашему  наступ¬
лению.  Повсюду,  где  противник  пытался  оказать  сопротивле¬
ние,  мы  откинули  его  и  с  боями  продвигаемся  вперед.  Таким
образом,  путь  нашим  подвижным  соединениям  открыт.
 — 	Говорите  конкретнее,  —  сказал,  почти  не  разжимая  сво¬
их  тонких  губ,  Гиммлер.
 Однако  Гитлер,  недовольный  тем,  что  кто-то,  кроме  него,
позволяет  себе  прерывать  докладчика,  бросил:
 — 	Дальше!
 — 	Разрешите  начать  с  действий  группы  армий  «Центр»,—
продолжал  Гальдер.  —  Несомненно,  в  ближайшие  же  дни  на¬
шим  войскам  удастся  полностью  разбить  силы  противника,
сконцентрированные  между  Минском  и  Смоленском.  Я  уверен,
что...
 — 	Мой  фюрер,  —  снова  прервал  Гальдера  Гиммлер,  на  этот
раз  обращаясь  уже  непосредственно  к  Гитлеру,  —  мы  распола¬
гаем  сведениями,  что  отдельные  русские  соединения  и  части
проявляют  упорство.
 — 	Разумеется,  —  осторожно  согласился  Гальдер,  —  такие
случаи  имеют  место.  Обреченность  порождает  отчаяние,  ко¬
торое,  в  свою  очередь,  толкает  людей  на  поступки,  трудно
объяснимые  с  точки  зрения  логики  и  здравого  смысла.  Наши
преимущества  в  количестве  войск,  видах  вооружения  и  компе¬
тентности  руководства  столь  велики,  что  русским  следовало
бы  попросту  сложить  оружие.  Однако  отчаяние  толкает  их  на
сопротивление  даже  тогда,  когда  превосходство  наших  сил  не¬
сомненно.
 — 	Я  уверен,  —  снова  вмешался  Гиммлер,  —  что  несколько
сотен  дополнительно  расстрелянных  или  повешенных  комис¬
саров,  причем  —  я  подчеркиваю  это  —  повешенных  на  глазах
пленных  русских  солдат  или  населения,  значительно  умень¬
шили  бы  упорство  русских.
 Он  откинулся  на  спинку  кресла,  блеснув  стекляшками
пенсне.
 — 	Гиммлер  прав,  —  заметил  Гитлер,  в  котором  склонность
стравливать  своих  ближних  сотрудников  взяла  верх  над  недо¬
вольством,  вызванным  вмешательством  Гиммлера.  —  Дальше!
 Гальдер  почтительно  наклонил  голову.
 — 	Таким  образом,  возвращаясь  к  положению  на  фронте
группы  «Центр»...
 Он  продолжал  свой  доклад,  с  трудом  выговаривая  непри¬
169

вычные  названия  местностей  и  населенных  пунктов,  называл
номера  дивизий  и  фамилии  командиров...
 Но  Гитлер  уже  не  слушал  Гальдера.  Ему  достаточно  было
знать,  что  наступление  развивается  успешно.  Он  уже  принял
решение,  которое  через  несколько  минут  объявит  собравшимся.
 И,  как  обычно,  когда  Гитлер  принимал  то  или  иное  реше¬
ние,  он  стал  думать  о  форме,  в  которую  его  облечет.
 Что  это  будет  —  приказ,  резкий  и  короткий,  как  выстрел,
или  речь,  начатая  издалека?..
 Он  размышлял.  До  него  по-прежнему  доносились  какие-то
цифры  и  названия,  он  рассеянно  следил  за  движением  остро
отточенного  карандаша,  которым  Гальдер  время  от  времени
делал  отметки  на  карте,  и  предвкушал  момент,  когда,  выслу¬
шав  до  конца  доклад,  произнесет  слова,  следствием  которых
будет  то,  что  тысячи  немецких  солдат,  сотни  тяжелых  орудий
изменят  свое  направление,  подчиняясь  воле  фюрера.  И  во  всех
штабах,  начиная  от  батальонных  и  кончая  генеральным,  опе¬
раторы  склонятся  над  картами,  торопливо  нанося  новые  ли¬
нии  и  стрелы!..
 Он  снова  прислушался  к  словам  Гальдера  и  вдруг,  вопреки
своему  первоначальному  намерению  дослушать  доклад  до  кон¬
ца,  не  в  силах  противостоять  охватившему  его  возбуждению,
прервал  начальника  штаба:
 — 	Почему  вы  начали  свое  сообщение  с  центральной  группи¬
ровки?  Я  хочу  знать,  что  происходит  на  севере.  Как  обстоят
дела  у  Лееба?
 Гальдер  покорно  склонил  голову  в  знак  готовности  немед¬
ленно  перейти  к  военным  событиям  на  севере,  поспешно  пере¬
листал  несколько  листков  с  отпечатанным  текстом  в  своей
папке,  которую  держал  перед  глазами.
 — 	Наступление  на  севере,  мой  фюрер,  имеющее  своей  целью
соединение  с  финскими  войсками  и  захват  Петербурга,  успеш¬
но  продолжается  на  всем  фронте!  —  произнес  он,  чуть  повы¬
сив  голос,  и  после  секундной  паузы  уже  тише  добавил:  —
За  исключением  двести  девяносто  первой  дивизии,  наступаю¬
щей  на  Либаву.
 Гитлер  удивленно  приподнял  брови,  его  усики  чуть  дер¬
нулись.
 — 	Дело  в  том,  —  поспешно  продолжал  Гальдер,  —  что  на
участке  этой  дивизии  русские  предприняли  контратаки.  Их  не
удалось  пока  выбить  из  города.  Что  касается  усиленного  пра¬
вого  крыла  группировки  фельдмаршала  фон  Лееба,  то  здесь
удалось  продвинуться  к  Укмерге...
 170

Он  опустил  папку,  взял  карандаш  и  сделал  на  большой,  за¬
нимающей  всю  середину  стола  карте  отметку.
 — 	Полагаю  необходимым  доложить,  —  сказал  Гальдер,  не
отрывая  взгляда  от  карты,  —  что  на  этом  участке  фронта  рус¬
ские  сражаются  упорно...
 —•  Глупости,  —  неожиданным  фальцетом  крикнул  Гитлер,  —
вы  говорите  глупости,  Гальдер!  Всем  известно,  что  русские
отступают  по  всему  фронту,  по  всему!  Они  не  способны  даже
на  планомерное  отступление,  а  вы  говорите  о  каких-то
контратаках!  И  вообще,  какое  значение  могут  иметь  эти
контратаки,  если  нам  хорошо  известно,  что  полное  отсутствие
крупных  оперативных  резервов  начисто  лишает  русское  коман¬
дование  возможности  эффективно  влиять  на  ход  боевых  дей¬
ствий!
 Гитлер  умолк,  тяжело  дыша.  Его  совершенно  не  беспокоили
все  эти  контратаки,  он  не  придавал  им  никакого  значения.  Он
просто  был  зол  на  Гальдера  за  то,  что  тот  своим  неуместным
замечанием  об  упорстве  русских  помешал  ему  использовать
эффектный  момент  для  объявления  своих  новых  решений.
 — 	Если  мне  будет  разрешено  заметить,  —  сказал  молчав¬
ший  до  сих  пор  Кейтель,  вынимая  из  глазной  впадины  мо¬
нокль  и  держа  его  большим  и  указательным  пальцами  правой
руки,  —  то  из  всех  сосредоточений  русских  войск  на  севере,
которые,  разумеется,  нет  никаких  оснований  считать  сколько-
нибудь  серьезными  резервами,  нам  в  настоящее  время  неясно
местонахождение  лишь  псковской  танковой  группы  русских.
По  данным  разведки,  ее  на  прежнем  месте  нет.  Возможно,
она  переброшена  в  район...
 Он  выпустил  монокль,  который  повис  на  черном  шелковом
шнурке,  взял  карандаш,  склонился  над  картой  и,  проведя
по  ней  жирную  линию,  сказал:
 — 	Вот  сюда.  В  район  между  Шауляем  и  рекой  Западной
Двиной.  Полагаю,  —  снова  выпрямляясь  и  вскидывая  мо¬
нокль,  продолжал  он,  —  если  бы  действия  нашей  авиации...
 Но  Кейтелю  не  удалось  закончить  свою  мысль,  потому  что
в  этот  момент  раздался  громкий,  раскатистый  возглас:
 — 	Кто  это  позволяет  себе  говорить  с  Люфтваффе  в  сосла¬
гательном  наклонении?!
 Все  взоры  обратились  в  сторону  двери.  На  пороге  стоял
Геринг,  огромный,  толстый,  пухлощекий.  В  руках  он  держал
папку  из  красной  сафьяновой  кожи.
 Геринг  с  самодовольно-наглой  улыбкой  оглядел  присут¬
ствующих,  вскинул  правую  руку  и  прогрохотал:
 171

— 	Хайль,  мой  фюрер!  Прошу  простить  за  опоздание.  Я  не¬
медленно  оправдаюсь.
 Затем  он  кивнул  остальным  и  широким  шагом,  позвякивая
шпорами,  подошел  к  своему  незанятому  креслу,  одиноко  стоя¬
щему  метрах  в  двух  от  того  места,  где  находился  Гитлер.  Лег¬
кий  запах  духов  пронесся  по  комнате.
 Присутствующие  едва  заметно  переглянулись.  Нельзя  ска¬
зать,  что  костюм  Геринга  —  авиационный  китель  в  сочетании
с  сапогами  из  красной  кожи  и  золотыми  шпорами  —  поразил
их.  Геринг  вообще  одевался  экстравагантно,  все  уже  привыкли
видеть  рейхсмаршала,  министра  и  главнокомандующего  воен¬
но-воздушных  сил  Германии,  премьер-министра  Пруссии,
начальника  прусской  полиции,  президента  рейхстага,  главного
лесничего  рейха  и,  что  самое  важное,  официального  преемни¬
ка  Гитлера  то  в  черном  шелковом  двубортном  фраке  в  соче¬
тании  с  голубыми  брюками,  то  в  белом  габардиновом  кителе
с  множеством  орденов  и  золотых  нашивок  и  в  кавалерийских
брюках,  заправленных  в  сапоги  с  лакированными  голенища¬
ми.  Иногда  он  носил  им  самим  придуманную  форму  главного
лесничего,  сшитую  по  средневековой  моде,  —  кожаная  жи¬
летка,  перепоясанная  широким  ремнем,  на  котором  болтался
большой  охотничий  нож.
 — 	Мой  фюрер,  я  принес  фотографии,  которые  вас,  несо¬
мненно,  заинтересуют.  Перед  вами  —  различные  районы  Пе¬
тербурга,  которые  удалось  сфотографировать  моим  летчикам.
Если  вы  внимательно  присмотритесь  и  сравните  вот  с  этими
снимками  мирного  времени,  то  увидите,  что  целые  участки
города  меняют  свое  лицо  из-за  камуфляжа.  В  Петербурге  идет
лихорадочное  строительство,  там  роют  щели  и  траншеи.  Те¬
перь  обратите  внимание  вот  на  эти  фотографии.  Здесь  засня¬
ты  подступы  к  Петербургу  с  юга.  За  исключением  передвиже¬
ния  войсковых  колонн,  вы  не  отметите  здесь  ничего  необыч¬
ного.  Таким  образом,  в  Петербурге,  судя  по  всему,  готовятся
к  нашим  воздушным  рейдам,  но  опасности  с  юга  не  ожидают.
Если  бы  наша  войсковая  и  агентурная  разведка  работала  луч¬
ше,  мы,  несомненно,  имели  бы  подтверждение  тому,  что  я
сказал.  Это  все,  что  я  хотел  доложить,  мой  фюрер.  Простите
за  опоздание  —  я  ждал  снимки.
 Кейтель,  Йодль,  Гальдер  и  Гиммлер  переглянулись.  Никто
из  них  не  верил  в  то,  что  Геринг  опоздал  именно
из-за  этих  фотографий.  Просто  рейхсмаршал,  очевид¬
но,  слишком  долго  выбирал  себе  форму  или  задержался  во
время  помпезной  церемонии,  каждый  раз  сопровождавшей  от¬
правление  четырехвагонного,  выкрашенного  в  белый  цвет  ди¬
172

зельного  поезда,  в  котором  дважды  в  день  он  прибывал  из
своей  ставки  в  «Вольфшанце».
 Но  как  бы  то  ни  было,  рейхсмаршал  знал,  что  делает.
На  его  выпад  по  адресу  сухопутной  разведки  можно  было  не
обращать  внимания  —  в  конце  концов,  каждый  из  руково¬
дителей  родов  войск  редко  упускал  возможность  подчеркнуть
свою  наилучшую  осведомленность  в  намерениях  противника.
Но  в  данном  случае  Геринг,  безусловно,  преследовал  более
серьезные  цели.  Он  хорошо  знал,  что  в  штабе  сухопутных
войск  зреет  намерение  предложить  фюреру,  в  связи  с  еже¬
дневным  отставанием  фронта  южнее  Припятских  болот,  рас¬
смотреть  возможность  поворота  основных  сил  от  центра
на  юг...
 Формально  для  такого  предложения  у  генерального  штаба
были  все  основания,  поскольку  в  свое  время  вопрос  о  направ¬
лении  главного  удара  после  завершения  первого  периода  вой¬
ны  оставался  нерешенным.  Но  каждый,  кто  общался  с  фюре¬
ром  в  эти  дни,  знал,  что  он,  опьяненный  первыми  успехами,
снова  вернулся  к  идее,  которую  высказывал,  еще  когда  состав¬
лялся  план  «Барбаросса»,  —  о  броске  на  север.
 И  вот  теперь  Геринг  явно  решил  «подыграть»  Гитлеру,
лишний  раз  доказать,  что  мыслит  так  же,  как  фюрер.
 Но,  разумеется,  никто  не  высказал  вслух  своих  сомнений,
ибо  все  знали  влияние  Геринга,  а  также  и  то,  что  его  широ  ¬
кая,  такая  добродушная  улыбка  может  мгновенно  уступить
место  беспощадному  волчьему  оскалу.  Тем  более  что  сам  Гит¬
лер  с  явной  заинтересованностью  рассматривал  фотографии.
 Наконец  он  оторвал  свой  взгляд  от  снимков  и  медленно
произнес:
 — 	Несомненно,  с  Петербургом  надо  кончать.  И  как  можно
скорее...
 — 	Прикажите,  мой  фюрер,  —  воскликнул  Геринг,  —  и
завтра  армады  Люфтваффе...
 — 	Несколько  позже,  Геринг,  —  прервал  его  Гитлер.  Он
уже  решил  приурочить  массированную  бомбежку  Ленинграда
к  моменту,  когда  войска  будут  готовы  взять  город  штурмом.
 Геринг  слегка  развел  руками  (блеснули  многочисленные
кольца  и  перстни  на  толстых  пальцах),  давая  понять,  что,
хотя  для  его  авиации  нет  ничего  недоступного,  приказ  фюре¬
ра  является  для  него  законом.  Звеня  шпорами,  он  сел  в  кресло
и  с  самодовольной  улыбкой  обвел  взглядом  присутствующих.
 Однако  улыбка  мгновенно  исчезла  с  лица  Геринга,  как
только  он  встретился  взглядом  с  Гиммлером.  Губы  рейхсфю¬
рера  СС  были  тесно  сжаты,  бесцветные  глаза  иронически  щу¬
173

рились  за  круглыми  стеклами  пенсне.  Вот  так  же  щурились
они  несколько  месяцев  тому  назад,  когда  Гиммлер  после  од¬
ного  из  налетов  англичан  на  Берлин  сказал  в  присутствии
Гитлера  со  сладкой  улыбкой  на  лице:
 — 	Если  память  мне  не  изменяет,  Геринг,  вы  обещали  фю¬
реру,  что  ни  одна  ласточка  не  перелетит  Ла-Манш  без  разре¬
шения  Люфтваффе.
 Тогда  Геринг  здорово  отбрил  его.  Ответил:
 — 	Если  память  мне  не  изменяет,  мой  Гиммлер,  в  свое  вре¬
мя  вы  обещали  фюреру,  что  некий  Димитров  будет  говорить
на  суде  то,  что  нужно,  чего  бы  это  вам  ни  стоило...
 «Проклятый  иезуит,  грязный  птичник!»  —  мысленно  про¬
изнес  сейчас  Геринг.
 Бывший  летчик,  один  из  немецких  асов  в  первой  мировой
войне,  он  не  мог  примириться  с  тем,  что  человек,  некогда
разводивший  птиц  на  своей  ничтожной  ферме,  ныне  занимал
почти  равное  с  ним  положение  в  государстве.
 Геринг  много  лет  тесно  сотрудничал  с  Гиммлером,  они  вме¬
сте  и  в  полном  согласии  разрабатывали  план  поджога  рейх¬
стага  и  все  последовавшие  за  этим  операции:  уничтожение
коммунистов,  арест  Тельмана,  еврейские  погромы...
 Но,  будучи  с  давних  пор  связанным  с  Гиммлером  кровавой
порукой,  Геринг  не  любил  его,  слегка  боялся  и  в  конечном
итоге  презирал.
 Не  любил  и  боялся  потому,  что  хорошо  знал  дьявольское
честолюбие  шефа  гестапо,  его  нежелание  примириться  с  тем,
что  не  он,  а  другой  был  назначен  фюрером  «вторым  челове¬
ком  в  государстве»,  знал  его  изощренную  страсть  к  интригам
и  заговорам.  Презирал  потому,  что  в  отличие  от  него,  Герин¬
га,  человека  земного,  любящего  женщин,  драгоценности,  день¬
ги,  хорошую  еду,  псовую  охоту,  Гиммлер  всегда  подчеркивал
свой  аскетизм.
 Это  было  непонятно,  чуждо  Герингу:  зачем  же  тогда  жить,
если  не  для  того,  чтобы  заполучить  в  свои  руки  все  богатства
мира,  самые  крупные  бриллианты,  самые  дорогие  картины,
самых  красивых  женщин?
 Геринг  мысленно  усмехнулся,  вспоминая,  как  однажды  оса¬
дил  этого  пуританина  в  своем  охотничьем  замке  под  Берли¬
ном.  Ведь  Гиммлер  явно  хотел  ему  польстить,  когда,  остано¬
вившись  у  одной  из  картин,  воскликнул:
 — 	Какая  прекрасная  копия  знаменитого  Рубенса,  Геринг!
 — 	Копия?  Это  и  есть  знаменитый  Рубенс,  мой  Гиммлер!  —
услышал  он  в  ответ...
 Впрочем,  в  самом  главном  их  страсти  совпадали.  Они  оба
174

любили  властвовать,  оба  ни  в  грош  не  ставили  человеческую
жизнь,  оба  испытывали  наслаждение,  планируя  «акции»,  пред¬
усматривающие  истребление  сотен,  тысяч,  десятков  тысяч  лкэ-
дей...
 Геринг  лениво  опустил  веки.  Ему  вдруг  стало  скучно.  Он
мысленно  перенесся  в  одну  из  своих  резиденций  —  ту,  что
принадлежала  ему  как  премьер-министру  Пруссии.  Он  пред¬
ставил  себе,  что  сидит  в  своем  любимом  кресле  из  черного
мореного  дуба  за  огромным  резным  столом,  украшенным
массивными  серебряными  подсвечниками,  в  окружении  кар¬
тин,  доставленных  сюда  из  знаменитых  музеев  покоренной
Европы,  редчайших  книг  из  десятков  библиотек  разных  стран
и  любуется  развешанной  на  стенах  коллекцией  отделанных
золотом  средневековых  мечей.
 «Что  ж,  —  подумал  Геринг,  —  очень  скоро  я  пополню  свои
коллекции.  Судя  по  репродукциям,  в  Ленинградском  Эрмита¬
же  есть  кое-что  заслуживающее  внимания...»
 Но  в  этот  момент  голос  Гитлера  оторвал  его  от  приятных
мыслей.
 — 	Сегодня,  после  того,  как  стало  ясно,  что  война  с  Россией
практически  выиграна,  я  хочу  объявить  вам  свое  важное  ре¬
шение  относительно  дальнейшего  хода  операций.
 Он  произнес  эти  слова  медленно,  по  очереди  вглядываясь
в  лица  присутствующих.
 — 	Я  объявляю  первоочередной  задачей  овладение  Финским
заливом,  с  тем  чтобы  обеспечить  свободное  плавание  по  Бал¬
тийскому  морю.  Очевидно,  если  к  середине  июля  мы  займем
Смоленск,  то  Москва  окажется  в  наших  руках  не  раньше  ав¬
густа.  Но  еще  до  этого  Лееб  должен  захватить  Петербург  и
очистить  весь  север.
 Гитлер  сделал  паузу  и  остановил  свой  колючий  взгляд  на
Гальдере.
 Генерал  ощутил  внутреннюю  дрожь.  Манера  Гитлера  оста¬
навливать  свой  взгляд  на  тех,  кто  придерживается  иного,  чем
он  сам,  мнения,  была  хорошо  известна  начальнику  штаба  су¬
хопутных  войск.  Разумеется,  фюрер  помнил,  что  в  свое  вре¬
мя  он,  Гальдер,  предлагал  основной  удар  направить  непосред¬
ственно  на  Москву.
 — 	Нам  нужен  сейчас  Петербург,  именно  Петербург,  в  пер¬
вую  очередь!  —  громко  и,  как  всегда  в  таких  случаях,  опьяня-
ясь  собственными  словами  произнес  Гитлер.  —  Нам  нужен
Финский  залив,  Балтийское  море.  Но  дело  не  только  в  этом.
Нам  необходимо  как  можно  скорее  соединиться  с  финнами
и  обеспечить  левый  фланг  для  наступления  на  Москву...
 175

Говоря  это,  Гитлер  не  сводил  своего  взора  с  Гальдера  до
тех  пор,  пока  тот  не  опустил  голову.
 — 	...Однако,  —  удовлетворенно  произнес  Гитлер,  отводя
взгляд  от  начальника  штаба  и  переводя  его  на  Браухича,  ко¬
торый,  как  он  знал,  придерживался  той  же,  что  и  Гальдер,
точки  зрения,  —  я  не  уверен  в  том,  что  войск,  имеющихся  у
Лееба,  будет  достаточно  для  выполнения  поставленной  мной
задачи...
 Теперь  настала  очередь  Браухича  покорно  склонить  голову.
Он  схватил  карандаш  и  стал  поспешно  делать  заметки  в  блок¬
ноте.
 — 	...Поэтому,  —  продолжал  Гитлер,  глядя  в  пространство,
поверх  голов  присутствующих,  —  на  вечернем  заседании
Браухич  доложит  о  возможностях  усиления  группировки  Лееба
за  счет  армий  «Центр».  Особое  внимание  следует  обратить  на
скорейшее  снабжение  танковых  групп  воспламеняющейся
смесью  для  огнеметных  танков.  А  теперь  запишите  мой  при¬
каз,  Йодль.  Кейтель,  карту!
 От  неожиданности  этого  резкого,  командного  окрика  мо¬
нокль  выпал  из  глазной  впадины  фельдмаршала.  Он  вско¬
чил,  как  школьник  при  вызове  строгого  учителя,  и  услужли¬
во,  обеими  руками  передвинул  карту  Северного  фронта  ближе
к  Гитлеру.
 — 	Итак,  —  торжественно  объявил  Гитлер,  —  фон  Леебу
немедленно  форсировать  наступление.  Подтянуть  подвижные
соединения  сюда,  —  он  ткнул  пальцем  в  карту,  —  и  продви¬
нуть  танковый  корпус  Рейнхардта  на  Екабпилс.  Подвижным
соединениям  Хёппнера  выделить  заслон  для  прикрытия  Круст-
пилса  —  вот  здесь,  —  он  сделал  ногтем  отметку  на  карте,  —
и  начать  стремительное  наступление  на  Остров  и  Плескау.
Как  это  называется  по-русски?  Псков.  Таким  образом,  совет¬
ские  войска  в  Прибалтике  будут  отрезаны  и  падение  Петер¬
бурга  станет  фактом  ближайших  дней.  Вопросы?..
 В  течение  какого-то  времени  длилось  молчание.  Затем
Гальдер  неуверенно  сказал:
 — 	Это  даже  не  вопрос,  мой  фюрер...  Я  не  знаю,  можем  ли
мы  быть  убеждены,  что  наступление  на  Петербург  будет  про¬
должаться  теми  же  темпами,  что  и  сегодня.  Несомненно,  что
рано  или  поздно  русские  поймут  наш  замысел...
 — 	Фантазия,  Гальдер!  —  крикнул  Гитлер.  —  Русские  в  Пе¬
тербурге  во  власти  своих  традиционных  представлений  о  про¬
тивнике  и  ждут  основного  удара  с  севера,  со  стороны  Фин¬
ляндии.  И,  кроме  того,  что  они  могут  сделать?!  Путь  к  Пе-
 176

тербургу  с  юга  для  нас  открыт!  Почти  треть  всех  наших  войск
мы  бросим  на  Петербург!
 И  Гитлер,  ударив  ладонью  по  карте,  резким  движением  ото¬
двинул  ее  в  сторону.
 II
 — 	...Что  же,  следовательно,  мы  знаем  о  противнике?..  —
негромко,  и  не  то  спрашивая,  не  то  размышляя  вслух,  произ¬
нес  после  долгой  паузы  Жданов.  —  Известно,  что  немцы  на¬
ступают  силами  двух  армий  —  16-й  и  18-й.  Правильно,  това¬
рищ  Евстигнеев?
 — 	Так  точно,  —  ответил  начальник  разведывательного  от¬
дела  штаба  фронта  комбриг  Евстигнеев,  небольшого  роста,
светловолосый,  лобастый  человек  лет  сорока.  Он  только  что
закончил  свой  доклад  и  все  еще  стоял,  не  отрывая  взгляда  от
лежащей  перед  ним  на  столе  разведывательной  карты.
 — 	Нам  пока  что  неизвестны  ни  численность  этих  армий,  —
продолжал  Жданов,  —  ни  номера  частей,  ни  вооружение.  А  все
это  нам  знать  необходимо,  и  как  можно  скорее!
 Евстигнеев  слегка  развел  руками.
 — 	Мы  предпринимаем  все  возможные  меры.  Вчера  заслали
дополнительно  наших  людей  с  радиосредствами  в  районы  со¬
прикосновения  противника  с  войсками  Северо-Западного  фрон¬
та.  Аналогичные  меры  приняты  по  линии  НКВД.
 Жданов  нажал  кнопку  звонка  и  сказал  вошедшему  дежур¬
ному  секретарю:
 — 	Попытайтесь  еще  раз  соединить  меня  с  Северо-Запад¬
ным  фронтом.  С  командующим.  Используйте  все  средства
военной  и  гражданской  связи.
 — 	Плохо  получается,  товарищи,  очень  плохо!  —  сказал
Жданов,  когда  секретарь  вышел.
 Все  молчали,  потому  что  собравшиеся  в  кабинете  Жданова
люди  —  секретарь  горкома  Васнецов,  командующий  Север¬
ным  фронтом  —  так  стал  теперь  называться  Ленинградский
военный  округ  —  Попов,  его  заместитель  Пядышев,  началь¬
ник  штаба  Никишев,  его  заместитель  Королев,  начальник
разведотдела  Евстигнеев  и  начальник  инженерных  войск  Бы-
чевский  —  сказали  уже  все,  что  могли.
 Было  ясно  одно:  наступающие  на  Северо-Западном  направ¬
лении  немецкие  войска  имеют  несомненное  численное  превос¬
ходство,  и  части  Красной  Армии,  обороняющие  Прибалтику,
несмотря  на  отчаянное  сопротивление,  не  выдерживают  их
рассекающих  ударов.
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	177

Из  далеко  не  полных  данных,  полученных  из  Разведыва¬
тельного  управления  Генштаба,  а  также  из  штаба  Северо-За¬
падного  фронта,  связь  с  которым  отсюда,  из  Ленинграда,  уже
к  вечеру  первого  дня  войны  стала  крайне  неустойчивой,  вы¬
текал  другой  грозный  факт:  немцы  обходят  прибалтийскую
группировку  советских  войск  с  юго-востока,  стремясь  отре¬
зать  ее  от  остальных  частей  Красной  Армии,  они  форсирова¬
ли  Западную  Двину  и  движутся  к  Пскову.
 На  финской  границе  пока  спокойно.  Но  сколько  времени
продлится  это  спокойствие?  Часы?  Дни?..
 Было  также  известно,  что  на  Крайнем  Севере  стоит  го¬
товая  к  прыжку  немецкая  армия  «Норвегия»,  включающая
в  себя  и  финские  соединения.  Ей  противостоит  наша  14-я  ар¬
мия.  Следовательно,  ее  трогать  с  места  нельзя.
 К  северу  и  западу  от  Ладожского  озера  и  Карельского  пе¬
решейка  сосредоточились  две  финские  армии.  Им  противостоят
7-я  и  23-я  наши  армии.  Значит,  связаны  и  они.
 И  кто  знает,  что  предпримут  в  эти  часы  и  дни  немцы?  Вы¬
садку  десантов?  Массированные  воздушные  налеты  на  Ленин¬
град?  Намерен  ли  враг  ограничиться  разгромом  прибалтий¬
ской  группировки  и  сосредоточить  основной  удар  в  центре
фронта  —  на  Москву?  Или  лавина  немецких  войск  продолжит
свое  движение  с  юга  на  север,  то  есть  непосредственно  к
Ленинграду?
 Таков  был  главный,  неумолимый  вопрос,  который  воз¬
никал  сейчас  перед  каждым,  кто  сидел  в  кабинете  секретаря
ЦК  и  Ленинградского  обкома  партии  Жданова  за  этим  длин¬
ным,  узким  столом  для  заседаний,  покрытым  тяжелым  темно¬
зеленым  сукном.  И  никто  из  них  не  мог  ответить  на  этот  и
многие  другие  вопросы,  касающиеся  ближайших  намерений
противника.
 Они  не  могли  ответить  на  эти  вопросы,  потому  что  мень¬
ше  недели  прошло  с  того  дня,  как  началась  война,  и  требова¬
лось  время,  чтобы  точно  определить,  с  какими  силами  врага
на  том  или  ином  участке  гигантского  фронта  приходится
иметь  дело.
 Но  тем  не  менее  никто  из  присутствующих  не  сомневался
в  том,  что  необходимо  принять  экстренные  меры  на  случай,
если  немцам  удастся  и  в  дальнейшем  развивать  свое  наступ¬
ление.
 Еще  накануне  возвращения  Жданова  члены  Военного  сове¬
та  решили  внести  предложение,  не  предусмотренное  мобили¬
зационным  планом,  предложение,  которое  не  только  накануне
178

войны,  но  и  в  первые  часы  после  того,  как  она  разразилась,
могло  бы  показаться  необоснованным  и  даже  паническим.
 Это  предложение  было  решено  высказать  Жданову  на  пер¬
вом  же  заседании  Военного  совета  с  его  участием.
 И  вот  теперь,  когда  каждый  из  находящихся  в  этой  ком¬
нате  людей  внутренне  решил,  что  не  уйдет,  пока  не  выска¬
жет  того,  что  считает  сейчас  самым  главным,  они  ждали,  что
же  скажет  Жданов.
 Но  Жданов  молчал...
 Этот  невысокий  человек  с  одутловатым,  болезненного  цве¬
та  лицом,  на  котором  выделялись  своим  живым  блеском  ум¬
ные  карие  глаза,  вообще  ничего  не  делал  поспешно.
 Многие  из  людей,  знавших  Жданова  не  близко,  считали
его,  в  отличие  от  Васнецова,  человеком  спокойным,  никогда
не  теряющим  равновесия,  и  самому  ему  очень  хотелось  не
только  казаться,  но  и  быть  именно  таким.  Однако  на  самом
деле  Жданов  был  человеком  горячим,  вспыльчивым  и  безмер¬
но  требовательным  и  к  себе  и  к  людям.
 Именно  эта  требовательность  заставляла  его  в  полной  мере
сознавать  ту  величайшую  меру  ответственности  за  Ленинград,
за  миллионы  живущих  в  городе  людей,  которая  лежала  на
нем  лично.
 И  вот  теперь,  в  те  долгие  минуты,  когда  всем  собравшимся
здесь  людям  казалось,  что  Жданов  просто  ждет,  когда  его  со¬
единят  с  командующим  Северо-Западным  фронтом,  он  напря¬
женно  размышлял  о  том,  какое  единственно  правильное  реше¬
ние  следует  принять  перед  лицом  грозных  фактов.
 Именно  Ленинграду  совсем  недавно,  во  время  войны  с  Фин¬
ляндией,  пришлось  в  течение  нескольких  месяцев  быть  не
только  прифронтовым  городом,  но  и  тем  центром,  из  которого
осуществлялось  непосредственное  руководство  боями  на  Ка¬
рельском  перешейке.  Поэтому  теперь,  когда  началась  большая
война,  Жданов  с  особой  остротой  ощутил  нависшую  над  стра¬
ной  опасность.
 По  дороге  в  Ленинград  из  Сочи,  где  его  застала  война,
Жданов  остановился  в  Москве,  чтобы  заехать  в  Кремль.  Ста¬
лин  показался  ему  спокойным  и  уверенным,  хотя  с  нескрывае¬
мой  горечью  говорил  о  том,  что  врагу  удалось  в  первые  часы
войны  уничтожить  много  наших  самолетов  непосредственно
на  аэродромах.  В  его  голосе  проскальзывали  тревожные  нотки,
когда  он  касался  положения  на  Минском  направлении.  Тем
не  менее,  судя  по  всему,  Сталин  не  сомневался,  что  в  ближай¬
шие  дни  общая  ситуация  на  фронте  резко  изменится  к  луч¬
шему.  О  судьбе  Ленинграда  вопрос  вообще  не  поднимался,  по¬
12*
 179

скольку  бои  шли  в  Прибалтике  и  городу  еще  ничего  не  угро¬
жало.
 Но  за  то  короткое  время,  что  прошло  с  момента  беседы
Жданова  со  Сталиным,  многое  изменилось.  И  Жданов,  с  од¬
ной  стороны,  все  еще  находящийся  под  впечатлением  этой  бе¬
седы,  а  с  другой  —  под  воздействием  новых,  неотвратимо  на¬
двигающихся  грозных  событий,  сейчас  думал  о  том,  какое  же
решение,  вытекающее  из  этих  событий,  следует  принять.
 Молчали  и  все  остальные.  Прежде  чем  внести  то  важное
предложение,  о  котором  договорились  накануне  приезда  Жда¬
нова,  они  хотели  быть  уверенными,  что  секретарь  ЦК  и  обко¬
ма  партии,  член  Военного  совета  фронта  высказал  все,  что
имел  им  сообщить.
 Однако  молчание  затянулось,  и,  когда,  наконец,  дверь  рас¬
пахнулась  и  в  комнату  снова  вошел  дежурный  секретарь,  все
присутствующие  невольно  с  облегчением  вздохнули.
 Секретарь  поспешно  пересек  большой  кабинет,  подошел  к
Жданову  и,  чуть  наклонившись,  сказал  вполголоса,  но  так,
что  слышали  все:
 — 	Удалось  соединиться.  Но  командующего  в  штабе  нет.
Отвечают,  что  генерал  в  войсках  и  связь  с  ним  в  настоящее
время  установить  невозможно.
 В  первое  мгновение  людям  показалось,  что  Жданов  не  слы¬
шит  обращенных  к  нему  слов,  потому  что  какое-то  время  он
сидел  по-прежнему  неподвижно,  чуть  опустив  голову.
 Затем  он  сказал:
 — 	Хорошо.  Спасибо.  Идите.
 Резко  поднял  голову,  нахмурился,  точно  упрекая  самого
себя  за  столь  долгое  молчание,  и  твердо  проговорил:
 — 	Итак,  товарищи,  запомним  главное:  юг  может  стать  для
нашего  фронта  важнейшим  театром  военных  действий.  Следо¬
вательно,  подробные  данные  о  группировке  немцев,  наступаю¬
щих  на  Остров,  должны  быть  получены  нами  как  можно  ско¬
рее.  И  еще...
 Жданов  помедлил  немного  и  продолжал:
 — 	Будем  говорить  прямо:  на  сегодняшний  день  к  встрече
врага  на  юге  мы,  ленинградцы,  еще  не  подготовлены.  Не  толь¬
ко  с  военной  точки  зрения,  но  и  психологически.  Мы  всегда
ждали  потенциального  противника  с  севера.  Боюсь,  что  сего¬
дня  кое-кто  видит  в  этом  факте  повод  для  внутреннего  само¬
оправдания.  Я  думаю,  что  с  этим  надо  кончать.  На  объек¬
тивные  причины  можно  было  ссылаться  в  мирное  время...
А  сейчас  нужно  исходить  из  реального  положения  дел,  нужно
действовать.
 180

Он  снова  умолк.  И  хотя  никто  из  присутствующих  на  эти
объективные  причины  вслух  не  ссылался,  каждый  из  них  по¬
нимал,  что  Жданов  прав.  Утешать  себя  мыслью,  что  никто  не
виноват  в  том,  что  враг  появился  там,  где  его  не  ждали  и  не
могли  ждать,  то  есть  с  юга,  было  сейчас  не  только  бесполезно,
но  и  вредно,  потому  что  дело  теперь  заключалось  не  в  оправ¬
даниях,  не  в  чьем-то  личном  престиже,  но  в  страшной,  хотя
еще  и  отдаленной  угрозе,  нависающей  над  городом.
 Именно  об  этом  думал  и  командующий  фронтом  Попов,
слушая  Жданова.
 Он  понимал,  что  совещание  близится  к  концу,  что  сейчас
Жданов  предложит  всем  разойтись,  потому  что  через  час  в  его
кабинете  должно  начаться  совещание  секретарей  райкомов,  к
которому  еще  необходимо  подготовиться.
 Но  именно  это  обстоятельство  и  тревожило  Попова.  Тре¬
вожило  потому,  что  никто  из  присутствующих,  в  том  числе  и
он  сам,  так  и  не  высказал  еще  Жданову  того  важного  предло¬
жения,  с  которым  было  решено  обратиться  к  нему,  как  только
он  вернется  в  Ленинград  и  ознакомится  с  положением  дел.
Об  этом  же  думал  начальник  инженерных  войск  фронта  пол¬
ковник  Бычевский.  Эти  же  мысли  владели  и  заместителем
начальника  штаба  полковником  Королевым.  Его  длительный
военный  опыт,  участие  в  финской  кампании  подсказывали
ему,  что  Ленинград  может  оказаться  перед  лицом  серьезной
опасности.  И,  готовый  сурово  подавить  любое  проявление  па¬
нических  настроений,  он  считал  своим  долгом  до  конца  на¬
стаивать  перед  командованием  на  том,  что  ему,  кадровому
командиру  и  коммунисту,  казалось  нужным  для  пользы  дела.
 Но  сейчас  молчал  и  Королев,  мысленно  ругая  себя  за  то,
что  годами  воспитанное  в  нем,  кадровом  военном,  чувство
субординации  не  позволяло  ему  опережать  своих  непосред¬
ственных  начальников  на  столь  ответственном  совещании.
 И  вот  теперь,  когда  Королев  едва  сдерживал  себя,  чтобы
не  заговорить,  а  Попов  с  тревогой  думал  о  том,  что  с  минуты
на  минуту  Жданов  закроет  совещание,  и  внутренне  уже  был
готов  взять  слово,  раздался  голос  Васнецова.
 —  Андрей  Александрович,  —  произнес  он,  слегка  наклоня¬
ясь  к  Жданову  и  выдвигая  вперед  свои  узкие,  острые  пле¬
чи,  —  не  знаю,  удалось  ли  вам  встретить  в  Москве  Мерецко¬
ва  —  он  прибыл  сюда  в  качестве  представителя  Главного
командования  в  воскресенье  двадцать  второго  и  был  вызван
обратно  в  Москву  в  понедельник,  —  но  перед  отъездом  Ки¬
рилл  Афанасьевич  высказал  одно  важное  соображение,  кото¬
рое  мы  считаем  необходимым  вам  доложить.
 181

Васнецов  произнес  все  эти  слова  быстро,  как  бы  не  подчер¬
кивая  их  чрезвычайного  значения.
 — 	Какое  предложение?  —  настороженно  спросил  Жданов,
поворачиваясь  к  Васнецову.
 — 	Речь  идет  о  выборе  и  рекогносцировке  оборонительных
рубежей  между  Псковом  и  Ленинградом,  —  на  этот  раз  уже
медленнее  произнес  Васнецов.
 — 	Где?!  —  переспросил  Жданов  и  обвел  взглядом  присут¬
ствующих,  как  бы  спрашивая,  не  ослышался  ли  он,  и  ожи¬
дая,  что  кто-либо  из  них  подтвердит  или  опровергнет  то,  что
сказал  сейчас  Васнецов.
 — 	Между  Псковом  и  Ленинградом,  —  твердо  повторил  Вас¬
нецов  и,  взяв  карандаш,  провел  его  тупым  концом  по  лежа¬
щей  на  столе  карте.  —  Товарищ  Мерецков  советует  немедлен¬
но  вслед  за  рекогносцировкой  развернуть  на  этих  рубежах
оборонительные  работы  и  привлечь  для  этого  не  только  инже¬
нерные  части,  но  и  местное  население.  Нам  кажется,  что  к
совету  бывшего  начальника  Генерального  штаба  стоит  прислу¬
шаться.  Это  наше  общее  мнение.
 Он  с  легким  стуком  положил  карандаш  на  стол,  откинулся
на  спинку  кресла.
 И  хотя  в  первые  мгновения  после  того,  как  Васнецов  умолк,
никто  не  произнес  ни  слова,  все  почувствовали  какое-то  внут¬
реннее  облегчение.  Над  всеми  ими  еще  довлел  годами  склады¬
вавшийся  образ  военного  мышления,  не  допускавший  даже
предположения,  что  какой-либо  из  крупных  советских  городов
может  оказаться  под  угрозой  приближения  к  нему  врага.
И  хотя  уже  в  первые  дни  войны  такая  угроза  стала  тяжелой
реальностью  и  люди  практически  делали  уже  все  от  них  за¬
висящее,  чтобы  эту  угрозу  предотвратить,  отбить  натиск  вра¬
га,  тем  не  менее  еще  далеко  не  все  решались  говорить  вслух
о  ее  размерах.
 И  поэтому  предложение  строить  оборонительные  сооруже¬
ния  севернее  Пскова,  означавшее,  что,  несмотря  на  отчаянное
сопротивление  советских  войск,  врага  можно  ожидать  в  столь
близком  от  Ленинграда  районе,  при  всем  своем  страшном
смысле  придало  нависшей  опасности  более  четкие  очертания
и,  следовательно,  большую  определенность  и  ясность  тем  за¬
дачам,  которые  стояли  перед  командованием  фронта.
 Но  если  собравшиеся  здесь  военные  руководители,  а  также
секретарь  горкома  Васнецов  уже  имели  время  для  того,  что¬
бы  свыкнуться  с  этой  мыслью,  то  для  Жданова,  хотя  он  от¬
давал  себе  отчет  в  масштабах  нависшей  над  страной  опасно¬
сти,  она  явилась  неожиданной.
 182

— 	Значит,  вы  полагаете,  что  враг  может  подойти  столь
близко?..  —  медленно,  как  бы  задавая  вопрос  не  только  при¬
сутствующим,  но  и  самому  себе,  начал  было  Жданов,  но  в
этот  момент  Попов,  внутренне  осуждавший  себя  за  то,  что  не
он  все-таки  внес  это  предложение,  поспешно  прервал  его:
 — 	Да,  Андрей  Александрович!  Немцы,  как  известно,  уже
перешли  Западную  Двину.  А  ведь  она  на  полпути  между  гос-
границей  и  Псковом.
 — 	Так...  —  задумчиво  сказал  Жданов,  придвинул  к  себе
пачку  «Северной  Пальмиры»  и  закурил.  Он  курил  молча,  и
людям,  сидевшим  за  столом,  казалось,  что  Жданов  просто  хо¬
чет  отдалить  момент  принятия  столь  серьезного  решения.
А  Жданову  в  эти  минуты  мучительно  хотелось  предугадать
замыслы  тех  немецких  генералов,  которые  где-то  там,  далеко,
в  неизвестно  где  расположенных  штабах,  склонялись  сейчас
над  картами,  планируя  дальнейший  ход  военных  операций
против  Советской  страны.  Жданов  знал,  что  Гитлер  и  расчет¬
лив  и  импульсивен,  что  успехи  кружат  ему  голову  и  успешное
продвижение  немецких  войск  на  Северо-Западном  направле¬
нии  может  толкнуть  его  на  новые,  неожиданные  авантюристи¬
ческие  решения.
 Он  с  тревогой  думал  о  том,  что  происходит  в  Прибалтике,
о  том,  что  его  уже  не  первая  попытка  связаться  с  командую¬
щим  Северо-Западным  фронтом  заканчивается  безрезуль¬
татно.
 «В  войсках...  в  войсках...  Связи  не  имеем...»  —  мысленно
повторил  он  про  себя  стереотипный  ответ,  который  и  на  этот
раз  дали  ему  из  штаба.
 Можно  ли  надеяться  на  то,  что  в  ближайшие  часы  и  дни
обстановка  кардинально  изменится  и  войска  Северо-Западно¬
го  фронта  станут  надежным  щитом  на  пути  немецких  пол¬
чищ?..
 Военную  целесообразность  внесенного  Васнецовым  предло¬
жения  Жданов  оценил  мгновенно.  Однако  он  столь  же  быстро
оценил  и  другую  его  сторону,  связанную  с  привлечением  к
строительству  широких  слоев  населения.
 Сразу  же  по  возвращении  в  Ленинград  Жданов  убедился,
что  в  городе  царит  спокойствие.  Кроме  объявлений  и  военных
плакатов  на  стенах  домов,  очередей  у  военкоматов,  он  не  за¬
метил  никаких  других  внешних  признаков  особого  положения.
 Магазины  торговали  бесперебойно,  народу  в  них  было  не
больше,  чем  обычно,  и  улицы  выглядели  по-прежнему  ожив¬
ленными,  хотя  в  скверах,  парках  и  на  бульварах  люди  рыли
183

щели,  оклеивали  окна  домов  узкими  бумажными  лентами  на
случай  воздушных  налетов.
 Но  с  мыслью  о  возможности  таких  налетов  ленинградцы
свыклись  еще  во  время  финской  войны,  когда  с  первых  же
дней  боев  в  городе  была  введена  светомаскировка.  Тем  более
оправданными  и  закономерными  должны  были  показаться
людям  мероприятия  на  случай  проникновения  вражеских  са¬
молетов  теперь,  когда  началась  большая  война.
 Однако  из  предложения,  внесенного  Васнецовым  при  несо¬
мненной  поддержке  командования  фронтом,  вытекало  нечто
другое.  Одобрить  его  —  значило  обратиться  с  призывом  к  на¬
селению  и,  следовательно,  открыто  заявить,  что  немцы  могут
угрожать  Ленинграду  отнюдь  не  только  с  воздуха,  признать
возможность  приближения  армии  врага  к  городу.
 Обо  всем  этом  напряженно  думал  сейчас  Жданов.  Он  ста¬
рался  мысленно  охватить,  предусмотреть  все  возможные  по¬
следствия  шага,  решиться  на  который  ему  предлагали.
 Васнецов  как  будто  угадал  его  мысли  и  сомнения.
 — 	Андрей  Александрович!  —  сказал  он.  —  Еще  до  того,  как
официально  была  объявлена  мобилизация,  в  военкоматы  по¬
ступили  тысячи  заявлений  от  ленинградцев.  После  речи  Мо¬
лотова  я  объехал  ряд  военкоматов.  И  в  каждый  попадал  с
трудом  из-за  очередей.  В  моральном  духе  ленинградцев  мы  не
сомневаемся  ни  минуты!
 Последние  слова  Васнецов  произнес  громко  и  даже  запаль¬
чиво.
 — 	Никто  не  сомневался  в  состоянии  морального  духа  ле¬
нинградцев,  товарищ  Васнецов,  —  строго  заметил  Жданов.
 — 	Я  понимаю,  Андрей  Александрович,  все  понимаю,  —  уси¬
лием  воли  заставляя  себя  успокоиться,  произнес  Васнецов.  —
Я  только  хочу  сказать,  что  чем  больше  конкретных  задач  по
обороне  будет  поставлено  перед  людьми,  тем  выше  будет  их
боевая  готовность.
 Он  сделал  паузу  и,  наклонясь  через  стол  к  Жданову,  про¬
должил  уже  совсем  негромко:
 —•  А  вот  если  мы  создадим  у  народа  впечатление,  что  все
сделает  только  армия  и  людям  беспокоиться  нечего,  а  потом
выяснится,  что  враг  прет  на  Ленинград,  —  вот  тогда  за  мораль¬
ное  состояние  будет  трудно  поручиться!
 Он  встал,  сделал  несколько  шагов  по  комнате,  потом  оста¬
новился  перед  Ждановым  и  сказал  уже  обычным,  будничным,
голосом:
 — 	Кстати,  горвоенком  и  секретари  Кировского  и  Москов¬
ского  райкомов  просят  решить  на  бюро  вопрос,  что  делать  с
184

добровольцами.  Их  записалось  огромное  количество,  каких-ли¬
бо  определенных  директив  нет.
 Жданов  молча,  напряженно  слушал  Васнецова.
 — 	Каково  мнение  оперативного  управления  штаба?  —  спро¬
сил  он,  когда  Васнецов  кончил.
 Встал  Королев.
 — 	Товарищ  член  Военного  совета,  —  сказал  он,  заметно
волнуясь,  —  я  служу  в  округе,  как  и  товарищ  Евстигнеев,  уже
двадцать  лет.  Здесь  же,  под  Ленинградом,  воевал  в  граждан¬
скую...
 —  Вам  нет  необходимости  напоминать  свою  биографию,  то¬
варищ  Королев,  —  перебил  его  Жданов,  —  обком  ее  знает...
 — 	Я  позволил  себе  сказать  об  этом,  товарищ  член  Военно¬
го  совета,  —  чуть  громче  произнес  Королев,  расправляя  плечи
и  одергивая  гимнастерку,  —  чтобы  напомнить  о  другом.  О  том,
что  Остров  и  Псков  —  это,  так  сказать,  традиционное  направ¬
ление  любого  вражеского  наступления  через  Прибалтику  к
Питеру.  Вспомните  Юденича,  интервентов,  историю  граждан¬
ской  войны...  Товарищ  Васнецов  прав.  Надо  строить...
 Жданов  снова  взял  папиросу,  закурил,  сделал  несколько
торопливых  затяжек  и,  положив  папиросу  на  край  пепельни¬
цы,  твердо  сказал,  обращаясь  к  Пядышеву,  в  компетенцию
которого  еще  в  мирное  время  входило  общее  руководство  раз¬
работкой  планов  строительства  укрепленных  районов  на  тер¬
ритории  округа:
 — 	Покажите  точно  район  предполагаемого  строительства.
 Все  сидящие  за  столом  оживились,  торопливо  сдвигая  в
дальнюю  сторону  стола  разведывательную  карту,  в  то  время
как  полковник  Бычевский  поспешно  расстилал  новую,  с  уже
нанесенными  рубежами  предполагаемых  укреплений.  Все
склонились  над  картой.  В  тишине  раздался  голос  Пядышева,
докладывающего,  где  намечается  создать  линию  обороны  и  ка¬
кого  рода  необходимо  строить  укрепления.
 — 	Товарищ  Пядышев,  —  прервал  его  Жданов,  —  мы  сей¬
час  говорим  о  строительстве.  Но  есть  другой  вопрос,  не  менее
важный:  кто  будет  оборонять  рубежи?  —  Он  придвинул  к
себе  карту,  взял  карандаш  и  продолжал:  —  До  сих  пор  основ¬
ные  силы  нашего  фронта  сосредоточивались  на  северном  фасе
обороны  Ленинграда,  от  Карельского  перешейка  до  Мурман¬
ска.  Верно?  —  обратился  он  к  Попову,  но  вопрос  этот  был  уже
чисто  риторическим,  поскольку  все  хорошо  знали,  что  дело
обстоит  именно  так.
 Попов  молча  кивнул.
 — 	Следовательно,  —  продолжал  Жданов,  —  мы  сможем  пе¬
185

ребросить  какую-то  часть  войск  на  новое,  южное  направление,
только  изъяв  их  откуда-то  с  северного  участка.  Вы  отдаете
себе  в  этом  отчет?  —  Он  снова  обратился  к  Попову.
 —  Несомненно,  —  подтвердил  тот.  —  Если  нельзя  рассчиты¬
вать  на  то,  что  при  вашем  содействии,  Андрей  Александро¬
вич,  Ставка  выделит  нам  что-то  из  своих  резервов...  —  Он  уви¬
дел,  как  нахмурился  Жданов,  слегка  развел  руками  и  уже
тише  сказал:  —  Тогда  нам  придется  перебросить  на  юг  хотя
бы  две  дивизии  с  Петрозаводского  направления.  Рискованно,
но  на  это  придется  пойти...
 —  Есть  еще  один  вариант,  —  вступил  в  разговор  начальник
штаба  Никишев,  —  согласно  мобплану,  мы  формируем  сейчас
две  дивизии  —  стрелковую  и  горнострелковую.  Формирование
закончится  дня  через  два.  Мы  можем  бросить  их  не  на  север,
как  предполагалось  по  плану,  а  на  новую,  южную  позицию.
Некоторые  ресурсы  придется,  видимо,  черпать  и  за  счет  воен¬
но-учебных  заведений.  Если,  разумеется...  —  Никишев  сделал
паузу.
 Жданов  настороженно  и  вопросительно  посмотрел  на  него.
 •—  Если...  —  нерешительно  сказал  Никишев  после  короткой
паузы,  —  если  не  произойдет  другое...
 — 	Что?  —  быстро  спросил  Жданов.
 — 	Ну...  если  не  произойдет  перелома  и  войска  Северо-За¬
падного  не  остановят  противника,  —  произнес,  не  глядя  на
Жданова,  Никишев.
 — 	Так...  —  проговорил  Жданов.  Потом  спросил:  —  Скажи¬
те,  товарищ  Попов,  и  вы,  товарищ  Никишев,  словом,  все  вы,
товарищи.  Скажите  со  всей  откровенностью,  как  коммунисты
и  военные  люди:  как  вы  считаете,  у  нас  есть  основания  на¬
деяться  на  такой  перелом  в  ближайшее  время?
 Наступило  молчание.
 — 	Хорошо,  —  как  бы  подводя  итог  этому  молчанию,  ска¬
зал  Жданов.  —  Пусть,  как  на  военных  советах  старого  време¬
ни,  слово  возьмет  младший  по  званию.  Ваше  мнение,  това¬
рищ  Королев?
 Королев  встал.
 — 	Товарищ  член  Военного  совета,  —  произнес  он  громко
и  решительно,  —  оперативные  данные,  которыми  мы  распола¬
гаем,  не  дают  оснований  надеяться  в  ближайшее  время  на  та¬
кой  перелом.
 Он  одернул  гимнастерку  и  сел.
 — 	Так...  —  снова  повторил  Жданов.  —  Как  остальные?
 — 	Это  наше  общее  мнение,  Андрей  Александрович,  —  не¬
громко  сказал  Попов.
 186

Жданов  встал,  подошел  к  висящей  на  стене  карте  Ленин¬
градской  области  и  долго  на  нее  смотрел.  Потом  вернулся  к
столу  и,  не  садясь,  спросил,  обращаясь  к  Пядышеву:
 — 	Значит,  вы  полагаете,  что  со  строительством  укрепле¬
ний  одним  войскам  не  справиться,  даже  если  мы  пойдем  на
срочную  переброску  двух  дивизий  с  севера?
 — 	Воинские  части  смогут  решить  эту  задачу,  —  ответил
Пядышев,  —  только  в  том  случае,  если  Ставка  даст  нам  до¬
полнительно  военно-инженерные  войска  из  резерва.  —  Он
сделал  короткую  паузу  и  добавил:  —  Однако,  насколько  мо¬
гу  судить,  на  это  надежды  нет.
 — 	Да,  на  это  надежды  нет...  —  задумчиво  повторил  Жда¬
нов.  —  Что  ж,  придется  привлечь  население,  —  решительно  и
твердо  сказал  он.
 Неожиданно  резким  движением  он  повернулся  и  направил¬
ся  к  письменному  столу,  возле  которого  был  маленький  низ¬
кий  столик  со  стоящими  на  нем  в  два  ряда  телефонами.  Сняв
трубку  одного  из  них,  он  медленно  набрал  четыре  цифры  на
диске.
 — 	Товарищ  Поскребышев?  —  спросил  он  через  мгнове¬
ние.  —  Жданов.  Хотел  бы  поговорить  с  товарищем  Сталиным.
 И  хотя  уже  в  тот  момент,  когда  Жданов  положил  руку  на
трубку  телефона,  в  кабинете  воцарилась  тишина,  теперь,  по¬
сле  первых  его  слов,  она  стала  еще  ощутимей,  весомей.
 Все,  кроме  Васнецова  и  Попова,  чуть  приподнялись,  как
бы  спрашивая,  следует  ли  им  уйти,  но  Жданов  сделал  им
знак  рукой,  предлагая  остаться.  В  течение  какого-то  времени,
показавшегося  всем  очень  долгим,  Жданов  молча  прижимал
трубку  к  уху.  Потом  слегка  склонился  над  столиком  и  сказал:
 — 	Товарищ  Сталин,  Военный  совет  полагает  необходимым
срочно  начать  строительство  оборонительного  рубежа  в  районе
Луги.
 Жданов  произнес  все  это  не  поздоровавшись,  без  всяких
вступительных  слов,  точно  продолжая  начатый  разговор.
 Несколько  секунд  он  молчал,  слушая  ответные  слова  Ста¬
лина  и  прикрывая  левой  рукой  микрофон  трубки.  Потом
сказал:
 — 	Нет.  Речь  идет  о  строительстве  рубежей  в  полутораста
километрах  к  югу  от  Ленинграда...  Вы  имеете  перед  собой
карту?..  По  реке  Луге,  почти  на  всем  ее  протяжении,  а  затем...
 Он  сделал  едва  заметное  движение  головой  в  сторону
длинного  стола,  и  Пядышев  поспешно  перенес  карту  на
письменный  стол,  возле  которого  стоял  теперь  Жданов.
 187

— 	...а  затем,  —  повторил  он,  склоняясь  над  картой,  —  по
линии  Мшага  —  Шимск,  до  озера  Ильмень.
 Жданов  снова  умолк.  Каждому  из  присутствующих  больше
всего  хотелось  сейчас  услышать,  что  говорит  в  ответ  Сталин,
но  из  трубки,  которую  плотно  прижимал  к  уху  Жданов,  до
них  не  доносилось  ни  единого  звука.
 Наконец  Жданов  сказал:
 — 	Проблема,  товарищ  Сталин,  заключается  в  том,  что  для
строительства  рубежей  такой  протяженности  у  нас  не  хва¬
тит  свободных  воинских  частей...  Нет,  нет,  я  понимаю,  на  это
мы  не  рассчитываем.  Есть  предложение  привлечь  к  строи¬
тельству  широкие  слои  населения  и...
 Жданов  неожиданно  умолк.
 И  тогда  все  увидели,  как  его  бледное,  одутловатое  лицо
стало  розоветь.  Он  медленно  выпрямился.
 И  опять  прошло  несколько  бесконечно  долгих  мгновений,
прежде  чем  Жданов  снова  заговорил:
 — 	Мы  все  понимаем,  товарищ  Сталин.  И  тем  не  менее  об¬
становка  требует  пойти  на  это.  Немцы  находятся  примерно
на  полпути  между  госграницей  и  Псковом.  По  данным,  полу¬
ченным  из  Генштаба,  и  сведениям  нашей  разведки...
 По-видиМому,  Сталин  опять  прервал  Жданова,  потому  что
он  умолк,  не  закончив  фразы.  Его  короткие  пальцы,  сжимаю¬
щие  трубку,  побелели.
 — 	Я  убежден,  —  снова  заговорил  Жданов  настойчиво,  —
что  партийная  организация  нас  поймет.  И  население  тоже.
Нам  легче  будет  объяснить  все  это  сейчас,  чем  тогда,  когда
люди  спросят,  почему  не  было  принято  необходимых  мер.  Мы
уверены,  что...
 Он  снова  замолчал.  Стало  слышно  его  тяжелое,  астматиче¬
ское  дыхание.
 Неожиданно  Жданов  произнес  громко  и  даже  резко:
 — 	Мы  все  же  полагаем  и  просим  вас...
 И  опять  Жданову  не  удалось  закончить  фразу.
 Он  стоял  молча,  потом  отнял  трубку  от  уха,  медленно  по¬
ложил  ее  на  рычаг.
 Все  напряженно  смотрели  на  него.
 Жданов  понимал:  они  ждут.  Но  не  было,  пожалуй,  ни  од¬
ного  человека,  которому  Жданов  счел  бы  возможным  в  точ¬
ности  повторить  все  то,  что  говорил  ему  сейчас  Сталин.
 Жданов  был  в  дружеских,  даже  в  близких  отношениях  со
Сталиным,  его  решения  и  мнения  считал  единственно  пра¬
вильными,  а  отрицательных  его  сторон  или  не  замечал,  или
188

никогда  не  считал  их  таковыми.  Жданов  всегда  брал  пример
со  Сталина.  Во  всем.
 Сталин  с  дружеским  доверием  относился  к  Жданову.  Но  на
этот  раз  разговаривал  с  ним  неожиданно  резко.
 Однако  не  в  этом  заключалась  причина  того,  что  Жданов
решил  никого  не  посвящать  в  детали  их  разговора,  —  вопросы
самолюбия  не  играли  для  него  никакой  роли,  когда  дело  каса¬
лось  Сталина.
 И  не  поэтому  молчал  сейчас  Жданов,  что  Сталин  не  сразу
дал  согласие  на  привлечение  гражданского  населения  к  строи¬
тельству  оборонительных  рубежей,  —  в  конце  концов  его
возражения  совпадали  с  теми,  которые  мысленно  выдвигал
сам  Жданов,  когда  тщательно  взвешивал  все  «за»  и  «против».
 Главное  состояло  в  том,  что  он  впервые  почувствовал  в
голосе  Сталина,  в  его  необычно  резком  тоне  особую  встрево-
женность,  которой  не  ощущал  во  время  недавней  личной
встречи.  «Плохо  с  Минском!  —  бросил,  повысив  голос,  Ста¬
лин.  —  Положение  очень  серьезное,  а  ты  еще  хочешь  устро¬
ить  панику  в  Ленинграде».
 И  в  этих  словах  «Плохо  с  Минском!»  и  «Положение  очень
серьезное!»  Жданову  послышалось  тревожное  обобщение:  за
то  короткое  время,  которое  прошло  с  момента,  когда  они  ви¬
делись,  положение  резко  ухудшилось.
 Обо  всем  этом  думал  сейчас  Жданов,  стоя  у  столика  с  те¬
лефонами.
 Наконец  он  повернулся  и  глухо  сказал:
 —  Товарищ  Сталин  дал  согласие...  Вопрос  о  привлечении
населения  поставим  сегодня  же  на  совещании  секретарей  рай¬
комов.  Товарищ  Сталин  предупредил,  что,  прежде  чем  начи¬
нать  такое  строительство,  надо  провести  серьезную  разъясни¬
тельную  работу.  Я  уверен,  что  ленинградцы  нас  поймут  и
поддержат.  Кроме  того,  я  хочу  вам  сообщить,  что  товарищ
Сталин  обещал  перебросить  в  район  Острова  дивизию  из  ре¬
зерва.  Положение  на  Северо-Западном  фронте  ему  известно.
Далее.  Сейчас  в  ЦК  готовится  важная  директива.  Очевидно,
мы  получим  ее  через  день-два.  Речь  идет  о  том,  чтобы  все,
что  возможно,  эвакуировать  из  прифронтовых  районов  в  глубь
страны.  А  то,  что  нельзя  вывезти,  уничтожать.  Ничего  не
оставлять  врагу.  Ничего,  что  могло  бы  его  поддержать,  уси¬
лить.  Ни  действующих  заводов,  ни  хлеба  на  полях,  ни  ско¬
та.  Взрывать,  сжигать  все,  что  не  можем  эвакуировать.  Скот
угонять.  Другого  выхода  нет,  пока  нам  не  удастся  остановить
врага  и  погнать  его  вспять...  Но  мы  погоним  его!  —  неожи-
 189

данно  звонко  воскликнул  Жданов.  —  Погоним!  Не  сегодня,  не
завтра...  но  погоним!
 Он  решительно  подошел  к  письменному  столу,  сел  в  кресло,
подвинул  к  себе  лист  чистой  бумаги  и  сказал  уже  своим
обычным  тенорком:
 — 	Вопросами  строительства  оборонительных  сооружений  по
партийной  линии  будет  заниматься  Васнецов.  Далее.  Сегодня
вечером  мы  соберемся  и  решим,  кто  будет  отвечать  за  заклад¬
ку  баз  для  партизанских  отрядов  и  диверсионных  групп  в  ты¬
лу  врага.  —  Он  посмотрел  на  круглые  настенные  часы.  —  Все.
Через  двадцать  минут  начнем  совещание  секретарей...
 Когда  все  ушли,  Жданов  нажал  кнопку  звонка.  Вошел  его
помощник  Кузнецов.  Он  увидел,  что  Жданов  сосредоточенно
и  быстро  пишет  что-то  на  листе  бумаги.
 Кузнецов  с  блокнотом  в  руках  подошел  к  письменному
столу.
 — 	Вот  что,  Александр  Николаевич,  —  откладывая  каран¬
даш  в  сторону,  сказал  Жданов,  —  позаботьтесь,  пожалуйста,
чтобы  была  обеспечена  полная  сохранность  ленинской  комна¬
ты  в  Смольном...  Ну,  на  случай  воздушных  налетов.  Надо  все,
к  чему  имел  непосредственное  отношение  Владимир  Ильич,
заранее  перенести  в  бомбоубежище.
 Он  умолк.  Кузнецов  сделал  пометку  в  блокноте,  несколько
мгновений  ждал,  не  будет  ли  какого-либо  продолжения,  по¬
том  спросил:
 — 	Это  все,  Андрей  Александрович?
 — 	Нет,  это  не  все,  —  не  сразу  ответил  Жданов.  —  Подго¬
товьте  совместно  с  товарищем  Васнецовым  проект  решения
Военного  совета...
 Он  взял  карандаш,  постучал  им  по  стеклу,  покрывающему
письменный  стол.
 — 	...Проект  решения  о  приостановлении  строительства  Ле¬
нинградского  метрополитена  и  Верхне-Свирской  ГЭС.  Меха¬
низмы  передать  в  распоряжение  штаба  фронта  для  использо¬
вания  на  строительстве  оборонительных  рубежей.
 Кузнецов  торопливо  начал  делать  пометки,  но  не  сводил
взгляда  со  Жданова.  Он  видел,  что  на  лбу  его  появились  ка¬
пельки  пота,  а  лицо  стало  еще  более  землистым,  чем  обычно.
Жданов  тяжело  дышал.
 — 	Разве  вам  что-нибудь  не  ясно?  —  спросил  он,  видя,  что
помощник  не  уходит,  и  голос  его  прозвучал  неожиданно  тихо.
 И  в  этих  словах  Кузнецов,  много  лет  проработавший  со
Ждановым,  уловил  нечто  такое,  чего  не  расслышал  бы  никто
другой:  просьбу  не  задавать  никаких  вопросов.  Но  Кузнецов
190

не  выполнил  этой  молчаливой  просьбы.  Он  считал,  что  имеет
на  это  право  не  только  как  многолетний  помощник  Жданова,
но  как  ленинградец,  как  коммунист.  Поэтому  он  спросил  так
же  тихо,  с  трудом  произнося  слова:
 — 	Значит,  положение  столь  серьезно?
 Жданов  в  упор  посмотрел  на  него.  Темные  глаза  его  сузи¬
лись,  брови  сдвинулись.
 — 	Это  война,  Александр  Николаевич,  —  глухо  сказал  Жда¬
нов,  —  война  не  на  жизнь,  а  на  смерть.  Впрочем,  смерть  нам
не  нужна.  А  за  жизнь  будем  драться.  Поторопитесь  с  проек¬
том  решения.
 Вечером  того  же  дня  работники  оперативного  и  инженер¬
ного  отделов  штаба  фронта  получили  указание  готовить  расче¬
ты  строительства  оборонительных  рубежей  на  реке  Луге.
 Среди  них  был  и  майор  Звягинцев.  Как  и  все  остальные
работники  штаба,  он  не  знал,  сколь  трудные  размышления
предшествовали  принятию  этого,  поначалу  ошеломившего  его
задания.
 И  только  поздно  ночью,  выйдя  из  кабинета  Жданова,  куда
был  столь  неожиданно  вызван,  Звягинцев  понял  размеры
угрозы,  нависающей  над  городом.
 III
 Над  расчетами  строительства  Лужской  оборонительной  по¬
лосы  работала  большая  группа  штабных  командиров  и  воен¬
ных  инженеров.
 Это  была  трудоемкая  работа.  Она  требовала  учета  рельефа
местности,  определения  необходимого  количества  рабочих  рук,
строительных  материалов,  автотранспорта,  различных  меха¬
низмов.  И  закончить  ее  надо  было  в  считанные  дни.
 На  Звягинцева  была  возложена  задача  произвести  все  не¬
обходимые  расчеты  по  строительству  оборонительных  соору¬
жений  на  центральном  участке  той  самой,  пока  существую¬
щей  лишь  на  картах,  схемах  и  в  цифрах  линии,  которой
предстояло  протянуться  на  многие  десятки  километров  от  Нар¬
вы  и  Кингисеппа  на  юго-восток  до  озера  Ильмень  и  Новгорода.
 Однако  когда  Звягинцев  сдал  свои  расчеты,  карты  и  схе¬
мы  начальнику  инженерных  войск  Бычевскому,  то  неожи¬
данно  получил  новое  задание.
 Оно  вытекало  из  решения  командования  не  только  постро¬
ить  оборонительные  сооружения  на  Лужской  позиции,  но  и
создать  перед  ней  на  ряде  участков  минное  предполье.
 191

Оборудовать  такое  предполье  перед  центральным  участком
и  было  поручено  теперь  Звягинцеву.  Минные  поля  должны
были  послужить  преградой  на  пути  противника  непосредствен¬
но  к  Лужской  оборонительной  линии.
 Звягинцев  хотел  как  можно  скорее  выехать  туда,  к  реке
Луге.  Но  отправиться  к  месту  назначения  немедленно  он  не
мог,  потому  чю  необходимого  количества  мин  и  взрывчатки
ни  на  складах  управления  инженерных  войск,  ни  во  Взрыв-
проме  собрать  не  удалось.
 Генерал  Пядышев  сказал  в  ответ  на  жалобы  Звягинцева:
 — 	Вы  прекрасно  знаете,  майор,  что  предполье  будет  стро¬
иться  не  только  на  вашем  участке.  Для  вас  мы  выделили  все,
что  было  возможно.
 — 	Но,  товарищ  генерал,  —  упрямо  возразил  Звягинцев,  —
вы  сами  говорили,  что  обратились  в  Главное  управление.  Мой
участок  —  центральный.  Дайте  мне  хотя  бы  часть  того,  что
пришлет  Москва.
 Пядышев  резким  движением  открыл  ящик  письменного
стола,  не  глядя,  выхватил  оттуда  какую-то  бумажку  и  протя¬
нул  ее  Звягинцеву  со  словами:
 — 	На,  читай,  тайны  не  делаю!
 Звягинцев  взял  бумажку,  оказавшуюся  телеграфным  блан¬
ком,  и  прочел:
 ПОКРЫТИЕ  ВАШИХ  ПОТРЕБНОСТЕЙ  ИЗ  ЦЕНТРА  ИЛИ
ПО  ПЛАНУ  ЦЕНТРА  СЕЙЧАС  НЕВОЗМОЖНО  ТЧК  ЕСТЬ
БОЛЕЕ  ВАЖНЫЕ  НАПРАВЛЕНИЯ  ЧЕМ  ВАШЕ  ТЧК  ОРГА¬
НИЗУЙТЕ  ИСПОЛЬЗОВАНИЕ  МЕСТНЫХ  РЕСУРСОВ  ТЧК
 Далее  следовала  подпись.
 Звягинцев  растерянно  пожал  плечами  и  медленно  поло¬
жил  бланк  на  стол.
 — 	Свяжитесь  с  горкомом,  —  сказал  Пядышев,  кладя  теле¬
грамму  обратно  в  стол.  —  Товарищи  Жданов  и  Васнецов  обе¬
щали  помочь.
 — 	Разрешите  один  вопрос,  товарищ  генерал.
 — 	Да.
 — 	В  батальоне,  который  назначен  в  предполье,  есть  спе¬
циальный  взвод  с  новой  техникой  —  управления  взрывом  по
радио.
 — 	Знаю  об  этом.  Что  вы  хотите?
 — 	Право  боевого  применения  этой  техники  предоставляется
только  по  специальному  решению  командования  фронтом.
Я  прошу  такого  разрешения  мне  на  чрезвычайный  случай.
 Пядышев  заколебался,  потом  махнул  рукой:
 192

— 	Хорошо.  Доложишь  об  этом  Бычевскому.  А  я  скажу
командующему  фронтом.  Но  имей  в  виду  —  только  на  чрез¬
вычайный  случай!  Приборы  береги  больше  своей  головы.
 Звягинцев  помчался  в  Смольный,  к  Васнецову.
 Измученный  круглосуточной  работой,  с  красными,  воспа¬
ленными  глазами,  Васнецов  предупредил  Звягинцева,  что  смо¬
жет  уделить  ему  лишь  несколько  минут.  Он  тотчас  же  распо¬
рядился  вызвать  заведующего  промышленным  отделом  гор¬
кома.
 Пока  того  искали,  Звягинцев  воспользовался  моментом  и
спросил  Васнецова,  каково  положение  на  соседнем  фронте.
 — 	Плохо,  —  резко  ответил  Васнецов.  —  На  правом  бере¬
гу  Западной  Двины  враг  захватил  обширный  плацдарм.  И  вы¬
бить  его  оттуда  не  удается.  Я  не  хочу  сгущать  краски.  Но  вы
должны  знать,  сколь  важны  для  нас  Лужские  рубежи.
 Он  склонился  над  столом,  приближаясь  к  сидящему  напро¬
тив  Звягинцеву,  и,  чуть  понизив  голос,  продолжал:
 — 	Двадцать  седьмая  армия  Северо-Западного  фронта  отхо¬
дит  на  Опочку,  открывая  противнику  дорогу  на  Остров.
 — 	Как,  без  боя?!  —  воскликнул  Звягинцев.
 — 	С  боями.  С  тяжелыми,  кровопролитными  боями.  Мы  не
можем  ни  в  чем  упрекнуть  ни  бойцов,  ни  командиров.  Тыся¬
чи  наших  людей  уже  предпочли  смерть  поражению.  Но  оста¬
новить  врага  пока  что  не  удается...  У  них  больше  военного
опыта.  Больше  танков.  Больше  самолетов.  Больше  автоматов.
И  скрывать  это  от  вас  я  не  хочу.  Мы  проходим  сейчас  кро¬
вавый  университет  войны.  Сегодня  у  нас  уже  больше  оружия,
чем  вчера.  Завтра  будет  больше,  чем  сегодня.  Наши  заводы
работают  день  и  ночь.  Люди  сутками  не  уходят  из  цехов.  Че¬
рез  несколько  дней  на  Лужскую  линию  выйдут  десятки  ты¬
сяч  ленинградцев.  И  если  случится  так,  что  враг  дойдет  до
Луги,  он  должен  найти  там  свою  могилу.
 Заведующий  промышленным  отделом  горкома,  которого  вы¬
звал  к  себе  Васнецов,  с  такими  же  красными  от  бессонницы
глазами,  как  у  самого  Васнецова,  но  подчеркнуто  спокойный
и  медлительный  в  разговоре,  выйдя  вместе  со  Звягинцевым
в  приемную,  неторопливо  внес  в  свою  потрепанную  записную
книжку  названные  майором  цифры  и  наименования.  Потом
сказал,  как  бы  размышляя  вслух:
 — 	Взрывчатку,  пожалуй,  еще  раз  поскребем  на  законсер¬
вированных  строительствах.  А  заказ  на  мины  попробуем  рас¬
пределить  по  городским  предприятиям.
 — 	«Распределить»?..  —  с  отчаянием  воскликнул  Звягин¬
цев.  —  Но  время,  время!..
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 193

—  Хочешь  сказать  —  дороже  денег?  —  с  усталой  улыбкой
произнес  заведующий  отделом.  —  Что  ж,  эту  истину,  надо  по¬
лагать,  сейчас  усвоили  не  только  военные...
 ...Не  прошло  и  суток,  как  взрывчатка  и  корпуса  для  мин
в  количестве,  достаточном  для  начала  работ  на  Лужской  по¬
зиции,  были  отправлены  на  склады.
 Правда,  это  были  не  обычные,  «уставные»  мины:  из-за  от¬
сутствия  готовых  специальных  штампов  не  удалось  сделать
металлические  корпуса,  и  Звягинцев  на  свой  страх  и  риск
предложил  делать  деревянные.
 Но  так  или  иначе,  менее  чем  через  двадцать  четыре  часа
рабочие  предприятий,  никогда  раньше  не  производивших
вооружение,  изготовили  корпуса,  вполне  годные  для  использо¬
вания,  и  теперь  уже  ничто  не  задерживало  Звягинцева  в  Ле¬
нинграде:  в  ближайшее  время  он  мог  выехать.
 Но  неожиданно  это  «ближайшее  время»  сжалось,  спрессова¬
лось  в  часы  и  минуты.  Ибо  именно  в  эти  часы  далеко  отсюда,
в  восточнопрусском  Растенбургском  лесу,  в  окутанном  прово¬
лочными  заграждениями,  прикрытом  густыми  кронами  сто¬
летних  деревьев  «Логове  волка»,  опьяненный  первыми  воен¬
ными  успехами  невысокий,  непропорционально  сложенный
черноволосый  человек,  столь  далекий  по  всему  своему  облику
от  милого  его  сердцу  образа  «белокурой  бестии»,  принял  ре¬
шение  форсировать  наступление  на  Ленинград.  Разумеется,  ни
командование  Северного  фронта,  ни  тем  более  Звягинцев  не
знали  и  не  могли  ничего  знать  об  этом  решении,  которое  долж¬
но  было,  по  замыслу  Гитлера,  приблизить  победоносное  окон¬
чание  войны.
 Но  вот  из  телеграфных  аппаратов  «Бодо»  и  «СТ»,  располо¬
женных  в  штабе  Северного  фронта,  точно  змеи,  стали  выпол¬
зать  узкие  бумажные  ленты  с  сообщениями,  что  активизиро¬
вались  финны.  Одновременно  Москва  предупредила  о  воз¬
растающей  опасности  с  юго-запада  и  теперь  уже  сама  потре¬
бовала  форсировать  строительство  оборонительных  линий.
 Военный  совет  Северного  фронта  во  исполнение  приказа
Ставки  принял  решение  всемерно  ускорить  строительство  обо¬
ронительных  рубежей  на  реке  Луге.  И  поэтому  Звягинцеву  при¬
шлось  выехать  к  месту  своего  назначения  немедленно.
 Перед  тем  как  покинуть  штаб  и  отправиться  в  район  Ки¬
ровского  завода,  где  в  казармах  располагался  выделенный  в
его  распоряжение  батальон  инженерных  войск,  Звягинцев  ре¬
шил  позвонить  домой  к  Вере,  спросить,  не  вернулась  ли  она.
 К  телефону  подошла  ее  мать.  Узнав,  кто  говорит,  она  обра¬
194

довалась,  но  уже  в  следующее  мгновение  расплакалась  и  дол¬
го  не  могла  успокоиться.  Она  рассказала,  что  дочери  все  еще
нет,  что  муж  —  Иван  Максимович  —  на  заводе  и  домой  почти
не  заходит,  и  она  просто  не  знает,  что  делать...  «Боязно  мне
одной,  Алеша,  милый,  —  сквозь  слезы  говорила  она,  —  третью
ночь  к  соседке  спать  ухожу...»
 Звягинцев,  как  мог,  утешил  старую  женщину,  посоветовал
дать  дочери  телеграмму  с  требованием  возвращаться  немед¬
ленно  и,  услышав,  как  она  снова  расплакалась,  стал  нарочито
спокойно  и  даже  беспечно  убеждать,  что  нет  никаких  основа¬
ний  для  волнений,  поскольку  те  места,  где  находится  Вера,  от
фронта  очень  далеки.  Эти  слова  давались  Звягинцеву  нелег¬
ко,  но  мать  Веры,  видимо,  ничего  не  заметила.
 Повесив  трубку,  Звягинцев  почувствовал,  что  не  может
справиться  с  охватившей  его  тревогой.  Он  мысленно  успо¬
каивал  себя,  убеждал,  что  Вера  вернется  самое  позднее  через
два-три  дня,  а  за  это  время,  конечно  же,  ничего  катастрофиче¬
ского  не  может  случиться...
 Но  интуитивно  Звягинцев  ощущал,  что  при  нынешнем
положении  дел  может  произойти  и  нечто  непредвиденное,  и
тогда  это  «нечто»  станет  непосредственной  угрозой  жизни  Ве¬
ры.  И  снова  все  его  мысли,  тревоги,  сомнения  сконцентриро¬
вались  в  одном  непреодолимом  желании:  ехать,  ехать,  и  как
можно  скорее.
 Все  указания  и  документы  были  получены,  со  всеми,  кро¬
ме  полковника  Королева,  которого  Звягинцев  не  застал  на
месте,  он  попрощался.
 Звягинцев  позвонил  в  гараж,  назвал  номер  машины,  кото¬
рую  выделили  в  его  распоряжение,  подхватил  маленький,  оби¬
тый  дерматином  чемодан  и  вещмешок,  взял  планшет,  снял
с  вешалки  шинель  и  вышел  из  своего  кабинета,  сознавая,  что
вступает  в  новый,  ответственный  и  тревожный  период  жизни.
 Шофером  выкрашенной  в  грязно-зеленый  цвет  «эмки»  ока¬
зался  тот  самый  молодой,  с  белесыми  глазами  и  в  лихо  сдви¬
нутой  почти  до  левой  брови  пилотке  сержант,  который  так
недавно  вез  Звягинцева  по  ночному  Ленинграду  в  Смольный,
к  Жданову,  всю  дорогу  допытываясь,  правда  ли,  что  наши
высадили  крупный  десант  под  Берлином.
 Увидев  выходящего  из  ворот  Звягинцева,  он  выскочил  из
машины  и  с  тем  особым  шиком,  который  отличает  молодых,
но  ретивых  красноармейцев,  откозырял:
 —  Товарищ  майор,  сержант  Разговоров  прибыл  в  ваше  рас¬
поряжение.
 Хотя  Звягинцев  и  был  внутренне  доволен,  что  судьба  све¬
13*
 195

ла  его  со  знакомым,  он  никак  не  проявил  этого  внешне,  хо¬
рошо  зная,  как  можно  разбаловать  подчиненного,  и  особенно
шофера,  если  с  самого  начала  признать  его  право  на  особое
положение.  Он  сказал  сухо  и  строго:
 —  Продовольствием  запаслись?
 —  Так  точно,  на  пять  суток!  —  весело  ответил  водитель.
 —  Шинель,  оружие?  —  продолжал  спрашивать  Звягинцев,
заглядывая  в  кабину  и  видя,  что  на  сиденье  ничего  нет.
 —  А  как  же,  товарищ  майор!  —  с  притворной  обидой  вос¬
кликнул  Разговоров,  но  тут  же  снова  широко  улыбнулся.  —
Не  к  теще  на  блины  едем!  Карабин,  скатка,  противогаз,  сухой
паек  —  все  там,  за  спинкой  сиденья,  где  инструмент.
 Он,  видимо,  испытывал  явное  удовольствие  от  того,  что
все  предусмотрел  и  теперь  может  ясно  и  четко  ответить  на
любой  вопрос  майора.
 — 	Место  карабина  не  за  спинкой,  а  в  кабине,  под  рукой,  —
сказал  Звягинцев  все  еще  строго,  но  с  трудом  сдерживаясь,
чтобы  не  улыбнуться.
 — 	Учту,  товарищ  майор!
 — 	Тракторную  улицу  знаешь?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	Это  в  районе  Кировского?  —  спросил  Разговоров.
 — 	Да.  Вот  давай  туда,  на  Тракторную,  в  казарму.
 — 	Есть  на  Тракторную!  —  весело  откликнулся  Разговоров
и  резким  движением  включил  зажигание.
 В  казарму  Звягинцев  прибыл  уже  под  вечер  и  был  встречен
командиром  отдельного  инженерного  батальона  капитаном  Су¬
ровцевым.
 О  том,  что  батальон  поступает  в  распоряжение  майора
Звягинцева,  капитан  знал  и  теперь  был  уверен,  что  майор
прибыл  для  предварительного  разговора.  Он  отдал  рапорт  и
доложил,  что  его  заместитель  по  политчасти  сейчас  проводит
в  клубе  политзанятия  по  разъяснению  решения  обкома  о  фор¬
мировании  частей  народного  ополчения.
 Затем  Суровцев  провел  Звягинцева  в  штаб  и,  приглашая
майора  занять  стул  командира  за  столом,  сам  устроился  сбо¬
ку,  на  табуретке.
 — 	Итак,  —  усаживаясь  и  кладя  на  стол  свой  планшет,  ска¬
зал  Звягинцев,  —  выступаем  сегодня  в  ночь.
 — 	Как?  Сразу  же  и  выступаем?  —  недоуменно  переспро¬
сил  Суровцев.
 Звягинцев  строго  поглядел  на  сидящего  рядом  с  ним  чело¬
века.  Капитан  Суровцев  был  молод;  высокий  и  худой,  с  вес¬
нушками  на  щеках,  с  большими,  чуть  оттопыренными  ушами.
 196

Заметив  на  себе  недовольный  взгляд  Звягинцева,  Суров¬
цев  покраснел  и  закашлялся.  Он  впервые  видел  этого  свет¬
ловолосого,  крепко  сбитого  и,  казалось,  вросшего  в  военную
форму  майора.  «Интересно,  сколько  ему  лет?  Вряд  ли  больше
тридцати».  Он  украдкой,  исподлобья,  оценивающе  поглядел
на  Звягинцева.  Загорелое,  обветренное  лицо,  резко  очерчен¬
ные  скулы,  густые  темные  брови  почти  сходятся  на  перено¬
сице.
 «Знаю  я  этих  штабных  майоров,  —  подумал  Суровцев,  —
сваливаются  как  снег  на  голову.  «Доложите»,  «действуйте»,
«об  исполнении  донести»,  «можете  быть  свободны»...»
 — 	Разрешите  ознакомиться  с  заданием,  —  подчеркнуто
официально  сказал  Суровцев.
 — 	Разумеется,  —  сухо  ответил  Звягинцев.  Он  был  недово¬
лен  собой,  потому  что,  бегая  по  предприятиям  и  стройкам,
не  успел  предварительно  побывать  в  батальоне,  познако¬
миться  с  командирами  и  составить  о  них  мнение,  недоволен
этим  очень  уж  молодо  выглядевшим  капитаном,  который
наверняка  недавно  получил  и  «капитана»  и  батальон.  —  Ра¬
зумеется,  —  повторил  Звягинцев,  —  но  прежде  всего  прошу
сообщить,  сколько  потребуется  времени,  чтобы  подготовить
батальон  к  выступлению.
 И  он,  отдернув  рукав  гимнастерки,  посмотрел  на  часы.
Суровцев  быстро  просунул  руку  под  полу  гимнастерки,  выта¬
щил  из  брючного  кармана  металлические  карманные  часы,
взглянул  на  них  и  сказал:
 — 	Два  часа,  товарищ  майор.  В  двадцать  два  тридцать  мо¬
жем  быть  готовы.  —  Он  спрятал  часы  обратно  в  брючный
карман  и  тут  же  добавил,  как  бы  извиняясь:  —  Понимаете,
у  командиров  —  семьи...
 — 	Хорошо,  значит,  в  двадцать  три  ноль-ноль,  —  прервал
его  Звягинцев,  сознавая,  что  два  часа  —  это  срок  минималь¬
ный,  и  накидывая  еще  тридцать  минут.  —  Надо  забрать  со
склада  взрывчатку  и  мины.  Об  инструменте,  продовольствии
ну  и  так  далее  я  не  говорю,  это  вам,  конечно,  ясно.
 Он  произнес  последние  слова  скороговоркой,  давая  понять
Суровцеву,  что  эти  отпущенные  ему  два  с  половиной  часа
должны  быть  употреблены  отнюдь  не  только  на  то,  чтобы
собрать  отлучившихся  к  семьям  командиров.
 Но  Суровцев  лишь  поспешно  кивал  головой  и,  когда  Звя¬
гинцев  кончил,  сказал:
 — 	Ясно,  товарищ  майор.
 «Все  ему  ясно!»  —  подумал  Звягинцев,  испытывая  смут¬
ное  недовольство  от  видимой  готовности  Суровцева  со  всем
197

соглашаться  и  далеко  не  будучи  уверен  в  его  способности  вы¬
полнить  все,  что  обещает.  «Знаю  я  этих  молодых  комбатов  —
«ясно,  товарищ  майор»,  «так  точно»,  «будет  исполнено»,  —
главное,  быстро  ответить,  а  там  —  разберемся...»
 Звягинцев  посмотрел  на  Суровцева.  Тот  сидел  выпрямив¬
шись,  на  лице  его  была  написана  готовность  не  пропустить
ни  одного  слова  из  того,  что  скажет  Звягинцев.
 И  вдруг  без  всякой  связи  с  предыдущим  Звягинцев  по¬
думал:
 «А  какого  черта  я  им  недоволен?  Какие  у  меня  для  этого
основания?  Откуда  этому  комбату  знать,  почему  решение
выступать  было  принято  так  поспешно  и  почему  я,  думая,
что  имею  еще  два-три  дня  в  запасе,  не  приехал  в  батальон
раньше?  И  в  конце  концов  какой  он  есть,  этот  капитан,  таков
и  есть.  Мне  с  ним  работать».
 Он  спросил:
 — 	У  тебя,  комбат,  карта  с  собой?
 — 	Так  точно,  товарищ  майор,  —  поспешно  ответил  Суров¬
цев  и  стал  расстегивать  свой  планшет.
 Вытащив  сложенную  вчетверо  карту,  он  начал  было  раз¬
глаживать  ее  на  столе.  Но  Звягинцев,  едва  взглянув  на  кар¬
ту,  сказал:
 — 	Отставить.  Нам  нужен  сейчас  не  Карельский  перешеек,
а  район  Луги  —  Пскова.
 — 	Лу-уги?  —  недоуменно  повторил  Суровцев.
 Звягинцев  промолчал.  Но  он  знал,  что  теперь  до  самого
конца  их  разговора  этот  комбат  будет  повторять  про  себя
слово  «Луга»  и  думать  только  о  нем.
 Он  станет  отвечать  на  вопросы,  произносить  уставные
формулы  и,  в  свою  очередь,  спрашивать  о  минах,  взрывчатке,
инструменте...  Но  простое,  двусложное  слово  «Луга»  будет  при
этом,  точно  дятел,  стучать  в  висках  Суровцева.  «Луга...  Луга...
Луга...»  —  станет  повторять  он  про  себя.  «Но  почему  Луга?
Какая  опасность  может  грозить  этому  городу,  расположенному
менее  чем  в  полутора  сотнях  километров  к  югу  от  Ленин¬
града?..»
 — 	Ладно,  капитан,  —  более  резко,  чем  ему  хотелось  бы,
сказал  Звягинцев,  —  удивляться  будешь  потом.  А  пока  —
гляди.
 И  он,  вынув  из  планшета  свою  карту,  развернул  ее  и  по¬
ложил  на  стол  поверх  той,  первой.
 Суровцев  оторопело  смотрел  на  него.  Он  то  раскрывал  рот,
как  бы  желая  что-то  сказать,  то  закрывал  его,  точно  выта¬
щенная  из  воды  рыба.
 198

Звягинцев  сделал  вид,  что  не  замечает  состояния  капитана.
Он  слишком  хорошо  помнил,  как  его  самого  потряс,  ошело¬
мил  приказ  Королева  приступить  к  расчетам  оборонительных
линий,  и  теперь  считал  своим  долгом  помочь  Суровцеву  пре¬
одолеть  этот  трудный  рубеж.
 — 	Так  вот,  —  продолжал  Звягинцев,  —  батальон  будет  ра¬
ботать  на  этом  участке...  здесь,  между  Псковом  и  Лугой.
Район  Струги  Красные  —  река  Плюсса.  Понятно?
 Он  показал  уже  нанесенные  на  карту  отметки  и  знаки.
 — 	Так  точно,  понятно,  —  ответил,  не  поднимая  склоненной
над  картой  головы,  Суровцев.  —  Глубина  участка?  —  дело¬
вито  осведомился  он.
 — 	Наш  район,  или,  скажем,  зона,  —  тридцать  километров
по  фронту  и  пятнадцать  в  глубину.  Задача  —  создать  на  вся¬
кий  случай  минные  заграждения,  подготовить  разрушения
дорог  и  мостов...
 — 	Но...  но  для  какой  цели?  —  изумленно  спросил  Суров¬
цев.  —  Насколько  я  понимаю,  речь  идет  о  строительстве  пред¬
полья...
 — 	Раз  понимаешь,  значит,  и  хорошо,  —  сухо  произнес
Звягинцев.
 Суровцев,  видимо,  истолковал  слова  Звягинцева  как  вы¬
говор  за  неуместное  любопытство.  Теперь  он  держал  в  руке
блокнот  и  записывал  что-то,  не  поднимая  головы,  чтобы  не
встретиться  взглядом  со  Звягинцевым.
 — 	Сколько  берем  взрывчатки,  товарищ  майор?  —  спросил,
переставая  писать,  но  не  поднимая  головы  от  блокнота,  Су¬
ровцев.
 — 	Пять  тонн.
 — 	Пять  тонн?  —  переспросил  Суровцев  и  посмотрел  на
Звягинцева.  —  Так  много?
 — 	Мало,  —  хмуро  ответил  Звягинцев,  понимая,  что  вопрос
комбата  закономерен:  ведь  он  не  мог  себе  представить  (весь
объем  работ.  —  Придется  еще  завозить,  это  ясно.
 Две  тонны  из  пяти  полученных  были  нужны  для  другой
цели,  и  сказать  о  ней  сейчас  Суровцеву  Звягинцев  считал
себя  не  вправе.  Потому  что  эти  две  тонны  взрывчатки  он
должен  был  заложить  в  тайниках  в  лесу,  возле  города  Луги,
на  случай,  если  там  придется  действовать  партизанам.  И  об
этом-то  до  поры  до  времени  Звягинцев  не  мог  сказать  ни¬
кому.
 — 	Какое  имеете  оружие?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	Карабины,  ручные  пулеметы,  —  ответил  комбат.
 —  Сколько  пулеметов?
 199

— 	Три,  товарищ  майор.
 — 	Мало...  Пулеметы,  разумеется,  взять.  Затем  продоволь¬
ствие...  скажем,  на  пять  суток  —  пока  не  подвезут  или  не
привяжут  к  чьему-нибудь  тылу.  Ну,  походные  кухни...  Сло¬
вом,  все,  что  полагается.  Еще  один  вопрос.  Спецвзвод  с  ра¬
цией  ТОС  у  вас  подготовлен,  как  ему  положено?
 —  Так  точно,  товарищ  майор,  но...
 — 	Знаю  это  «но».  Имею  разрешение.
 — 	Слушаю,  товарищ  майор.  Спецвзвод  в  боевой  готовности.
 — 	Отлично,  —  кивнул  Звягинцев.  —  Пункт  сбора  в  районе
Средней  Рогатки,  вот  здесь,  —  он  показал  на  карте,  —  дви¬
жение  туда  займет  минут  сорок  пять,  верно?  Значит,  всего
у  вас  три  часа  пятнадцать  минут.  Достаточно?
 — 	Так  точно,  товарищ  майор,  —  ответил  Суровцев.
 — 	Карту  я  вам  оставлю.  Перенесете  отметки  на  свою.  По¬
том  заберу.  А  теперь  давайте  сверим  часы.  На  моих  двадцать
один  ноль-ноль.  На  ваших?
 Суровцев  снова  вытащил  свои  большие  карманные  часы.
 — 	Минута  в  минуту,  товарищ  майор.
 — 	Почему  не  заведете  ручные?  Удобнее,  —  сказал  Звя¬
гинцев.
 — 	Дареные,  —  смущенно  ответил  Суровцев.
 Потом  он  неловко  повернул  часы  задней  крышкой  вверх.
 «Старшему  лейтенанту  В.  К.  Суровцеву  за  отличную  воен¬
ную  службу  от  командования»,  —  прочел  Звягинцев.  Он  встал,
застегнул  планшет.
 — 	Значит,  в  ноль  сорок  пять  у  Средней  Рогатки.
 — 	Обратно,  в  город,  —  сказал  Звягинцев,  усаживаясь  на
переднем  сиденье  «эмки»  рядом  с  шофером.
 — 	Забыли  чего,  товарищ  майор?  —  заботливо  спросил  Раз¬
говоров.
 — 	Поезжай  к  Нарвской  заставе,  —  как  бы  не  слыша  его,
сказал  Звягинцев.
 Разговоров  недоуменно  взглянул  на  Звягинцева,  но  тут  же
сказал  «есть»  и  тронул  машину  с  места.
 Звягинцев  сидел  как  бы  в  забытьи.  Он  уговаривал  себя,
что  едет  в  город  без  всякой  определенной  цели,  просто  чтобы
как-то  убить  свободное  время,  потому  что  батальон  выступит
еще  не  скоро,  все,  что  надлежало  сделать  по  службе,  он  уже
сделал.
 Шел  десятый  час  вечера,  приближалась  белая  ночь.  Окна
в  домах  были  открыты,  но  света  нигде  не  зажигали.
 Машина  поравнялась  с  колонной,  идущей  посреди  улицы.
 200

Шли  люди  в  обычной  гражданской  одежде,  хотя  у  некоторых
пиджаки  были  перепоясаны  широкими  армейскими  ремнями
и  шагали  они  военным  строем,  по  четыре  человека  в  шеренге.
 Разговоров  свернул  правее,  уступая  дорогу  колонне,  и  мед¬
ленно  поехал  вдоль  тротуара.
 — 	Добровольцы  идут,  —  сказал  он,  —  о-пол-чение!..
 Он  весело,  по  слогам  произнес  это  необычное,  знакомое
только  из  литературы  слово,  казалось,  вынырнувшее  из  лек¬
сикона  прошлого  века  и  вызывающее  в  памяти  толстовские
образы.
 Однако  сейчас,  после  решения  обкома  создать  из  записав¬
шихся  добровольцев  регулярные  воинские  части  и  назвать  их
дивизиями  народного  ополчения,  несовременное  слово  это
мгновенно  стало  одним  из  самых  популярных  в  Ленинграде.
 — 	У  меня  батька  в  ополченцы  записался,  —  сказал  Раз¬
говоров.
 — 	Да?  —  рассеянно  спросил  Звягинцев.  —  Сколько  же  ему
лет?
 — 	Пятьдесят,  но  он  еще  ничего,  крепкий,  —  охотно  сооб¬
щил  шофер,  —  на  «Электросиле»  мастером  работает.  У  них
там  чуть  не  ползавода  записалось...  А  на  фронт  по  какой  до¬
роге  поедем?  —  неожиданно  спросил  он.
 — 	На  Лугу,  —  машинально  ответил  занятый  своими  мыс¬
лями  Звягинцев.
 — 	Ку-да?  —  недоуменно  сказал  Разговоров,  от  неожидан¬
ности  снимая  ногу  с  акселератора.
 Машина  резко  замедлила  ход.
 — 	Следите  за  управлением,  —  строго  ответил  Звягинцев.
 — 	Но  как  же  так,  товарищ  майор?!  —  точно  не  слыша
слов  Звягинцева,  однако  выравнивая  ход  машины,  восклик¬
нул  Разговоров.  —  Разве  мы  не  на  фронт?
 — 	Я  сказал:  на  Лугу,  —  сухо  повторил  Звягинцев.
 — 	А  я-то  думал,  на  Карельский  перешеек!  —  разочарован¬
но  произнес  Разговоров.  —  Что  же,  мы  на  Северо-Западном
служить  будем?
 —  Нет.  Остаемся  на  нашем.
 —  Та-ак.  Значит,  не  на  фронт...
 — 	На  твою  долю  войны  хватит,  —  угрюмо  сказал  Звя¬
гинцев.
 — 	Какая  у  Луги  война!  —  усмехнулся  Разговоров.
 А  Звягинцев  подумал  о  том,  как  мучительно  горько  знать
то,  чего  еще  не  знают  другие.
 Он  выглянул  в  открытое  окно  машины  и  неожиданно  для
самого  себя  приказал:
 201

— 	Остановись!
 Разговоров  резко  затормозил.
 — 	Встань  здесь,  у  тротуара,  —  сказал  Звягинцев  и  вышел
из  машины.
 Именно  сюда  влекло  Звягинцева  с  той  минуты,  как  он,
выйдя  из  казармы,  сел  в  машину.  Звягинцев  не  признавался
самому  себе  в  этом  желании,  поскольку  оно  было  глубоко
личным,  а  он  считал,  что  должен,  обязан  отрешиться  от  всего
того,  что  не  имело  прямого  отношения  к  возложенному  на
него  поручению.  Приказывая  шоферу  ехать  к  Нарвской  за¬
ставе,  Звягинцев  не  имел  какой-то  ясно  осознанной  цели,
определенного  намерения.  Его  просто  влекло  туда,  влекло
чувство,  которое  было  сильнее  логики,  здравого  смысла.
 И  вот  теперь  он  стоял  на  той  самой  улице,  где  жила  Ве¬
ра.  Ее  дом  был  виден  сейчас  Звягинцеву  —  старый,  небога¬
тый  петербургский  четырехэтажный  дом  «вечной»  каменной
кладки.
 — 	Подожди,  пожалуйста,  здесь,  Разговоров!  —  сказал  Звя¬
гинцев  необычным,  смущенным  и  даже  просительным  голо¬
сом  шоферу,  который,  перегнувшись  через  сиденье,  высунул¬
ся  в  не  закрытую  майором  дверь  машины  и  глядел  на  него
с  недоумением  и  любопытством.
 Звягинцев  медленно  пошел  вдоль  тротуара.  Поравнявшись
с  тем  домом,  он  посмотрел  на  два  крайних  левых  окна  вто¬
рого  этажа.
 Окна  были  плотно  закрыты  и  зашторены  изнутри.  Звягин¬
цев  вошел  в  подъезд,  быстро,  перескакивая  через  ступеньки,
поднялся  на  второй  этаж.  Он  решил  повидаться  с  матерью
Веры,  сказать  ей  несколько  успокоительных  слов.
 Но  в  душе  Звягинцев  надеялся  на  чудо:  ведь  за  несколько
часов,  которые  прошли  с  тех  пор,  как  он  звонил  сюда  по  те¬
лефону,  она,  Вера,  могла  приехать...
 Звягинцев  постоял  в  нерешительности  на  темной  лестнич¬
ной  площадке,  потом  подошел  вплотную  к  двери  и,  приложив
к  ней  ухо,  прислушался.
 Ни  звука  не  доносилось  изнутри.
 Звягинцев  постучал  робко,  негромко  и  снова  прислушался.
За  дверью  по-прежнему  была  тишина.  Он  постучал  сильнее.
Никакого  ответа.  Его  охватила  тревога.  Но  в  этот  момент
Звягинцев  вспомнил  слова  матери  Веры.  Ведь  она  сказала,
что  уходит  ночевать  к  соседке,  —  ну  конечно  же,  как  он  мог
это  забыть?!
 Еще  несколько  мгновений  Звягинцев  постоял  на  лестнич¬
ной  площадке,  потом  стал  медленно  спускаться  вниз.
 202

Значит,  Вера  еще  не  приехала.  Да,  чуда  не  произошло.
 Вот  здесь,  у  подъезда,  он  так,  казалось  бы,  недавно  в  пер¬
вый  раз  прощался  с  Верой,  еще  не  предполагая,  какое  место
предстоит  ей  занять  в  его  жизни.  Перед  тем  как  подойти
к  дому,  они  сидели  в  скверике.  Вот  он,  этот  маленький  скве¬
рик,  виден  отсюда...
 Звягинцев  быстрыми  шагами  пошел  вперед.  Ему  нестер¬
пимо  захотелось  увидеть  скамейку,  на  которой  они  сидели
в  ту  ночь.
 Но,  уже  подойдя  к  скверу,  он  убедился  в  тщетности  своего
намерения.  Там  уже  не  было  скамеек,  ни  одной.  Вся  терри¬
тория  изрыта  траншеями  и  щелями  на  случай  воздушного
нападения
 Одна  из  траншей  была  еще  не  закончена,  тут  же  на  куче
земли  были  брошены  ломы  и  лопаты.  Над  земляной  горкой
возвышался  щит  —  кусок  фанеры  на  палке.  На  щите  красной
краской  было  написано:  «Все  силы  на  отпор  врагу!»
 Несколько  минут  Звягинцев  стоял,  глядя  на  щит,  снова  и
снова  механически  повторяя  про  себя  написанные  красной
краской  слова.  Потом  посмотрел  на  часы.  Было  без  четверти
десять,  в  его  распоряжении  оставалось  еще  два  с  половиной
часа.  Звягинцев  быстро,  почти  бегом  направился  к  ожидав¬
шей  его  машине.
 — 	В  штаб!  —  сказал  он  водителю,  опускаясь  на  сиденье  и
резко  захлопывая  дверь.
 Полковник  Королев  сидел  за  столом,  обложенный  картами,
в  облаках  табачного  дыма,  но  чисто  выбритый,  в  застегнутом
на  все  пуговицы  кителе.
 — 	Зашел  попрощаться,  Павел  Максимович,  еду,  —  сказал
Звягинцев,  отметив  про  себя,  что  с  того  дня,  как  началась
война,  полковник  стал  особенно  тщательно  следить  за  своей
внешностью  и  одеждой.
 — 	А  мне  сказали,  что  ты  уже  отбыл,  —  удивленно  сказал
Королев,  вставая  и  выходя  из-за  стола.
 — 	Выступаем  в  ноль  сорок  пять  от  Средней  Рогатки,  —
доложил  Звягинцев.
 Он  посмотрел  на  часы  и  сказал  уже  иным,  неофициальным
тоном:
 — 	Еще  около  двух  часов  осталось.  Решил  попрощаться.
Раньше  заходил  —  не  застал.
 — 	Ладно,  —  сказал  Королев,  подходя  близко  к  Звягинце¬
203

ву.  —  О  делах  говорить  не  будем,  все  уже  переговорено.  Одно
еще  раз  скажу:  очень  важное  у  тебя  задание,  майор.
 —  Знаю,  —  ответил  Звягинцев.
 —  Войска  начнут  подходить  завтра  же.  И  людей  на  строи¬
тельство  начнем  отправлять  —  призыв  обкома  тоже  завтра
будет  опубликован.  Важно,  чтобы  твой  участок  был  миниро¬
ван  как  можно  скорее...
 —  Знаю,  —  повторил  Звягинцев.
 —  Ну  тогда...  бог  в  помощь.
 Королев  оглядел  Звягинцева  с  головы  до  ног.
 —  Сапоги  кирзовые  взял?  —  неожиданно  спросил  он.
 —  В  чемодане.
 — 	Правильно,  не  на  парад  едешь.  Шпалы  смени  на  поле¬
вые,  зеленые,  интенданты  должны  были  получить...
 Звягинцев  внутренне  усмехнулся.  Он  понимал,  как  неваж¬
но  было  все  то,  о  чем  говорил  сейчас  Королев,  и  не  сомне¬
вался  в  том,  что  и  сам  Королев  понимает  это,  но  просто  не
находит  слов  для  прощания.
 —  Ну...  —  сказал  наконец  полковник  и  встал.
 «Как  же  так,  как  же  так?  —  думал  Звягинцев.  —  Ведь  мы
сейчас  расстанемся,  а  я...»
 Да,  с  той  минуты,  как  Звягинцев  сел  в  машину  и  прика¬
зал  ехать  в  штаб,  он  убеждал  себя  в  том,  что  просто  хочет
использовать  оставшееся  время,  чтобы  попрощаться  с  Коро¬
левым.
 Но  он  обманывал  себя  и  знал,  что  обманывает.  Другая
мысль,  иное  намерение  вело  его  в  те  минуты  на  площадь
Урицкого.
 Но,  войдя  в  кабинет  Королева  и  увидев  полковника,  по¬
глощенного  делами,  по  сравнению  с  которыми  все,  что  было
с  ними  не  связано,  казалось  мелким  и  несущественным,  Звя¬
гинцев  почувствовал,  как  трудно,  как  мучительно  тяжело
ему  произнести  те  слова,  ради  которых  он  вернулся  сюда.
 И,  видимо,  волнение,  которое  охватило  Звягинцева,  отра¬
зилось  на  его  лице,  потому  что  Королев  смотрел  теперь  на
него  с  некоторым  недоумением  и  настороженностью.
 — 	Ну  что  же,  майор,  давай  прощаться,  что  ли...  —  ска¬
зал  он.
 И  тогда  огромным  усилием  воли  Звягинцев  заставил  себя
заговорить:
 — 	Павел  Максимович,  я  очень  прошу...  позаботьтесь  о  Ве¬
ре.  О  Вере,  вашей  племяннице...  —  повторил  Звягинцев  и,
опасаясь  расспросов,  добавил  поспешно:  —  Она  в  районе
204

Острова,  в  Белокаменске.  А  Иван  Максимович  на  казармен¬
ном  и  дома  почти  не  бывает.
 — 	В  районе  Острова?  Верка?  —  еще  более  удивленно  пе¬
респросил  Королев.  —  А  зачем  ее  туда  понесло?
 — 	Павел  Максимович,  это  долго  рассказывать,  и  не  в  этом
сейчас  дело,  —  чувствуя,  что  ему  стало  еще  труднее  говорить,
сказал  Звягинцев.  —  Факт  в  том,  что  она  сейчас  там.  И  со
дня  на  день  откладывает  возвращение  домой.  Разумеется,  ни
она,  ни  ее  родители  не  знают,  что  этот  район  может...  под¬
вергнуться  опасности.
 Королев  внимательно  посмотрел  на  Звягинцева.
 — 	Вот  глупость-то  какая!  —  сказал  он  наконец  и  точно
про  себя.  —  Машину,  что  ли,  за  ней  послать?
 — 	Да,  да,  конечно,  —  торопливо  подхватил  Звягинцев,  —
хотя  она  дала  телеграмму,  что  через  день-два  выезжает...
 — 	Ну  тогда  гонять  машину  нечего.  Могут  разминуться,  —
уже  успокоенно  произнес  Королев.
 Звягинцев  мысленно  выругал  себя  за  вырвавшиеся  у  него
слова.  Не  надо,  не  надо  было  говорить  о  телеграмме,  тогда
Королев  наверняка  завтра  же  послал  бы  машину!  Он  не  мог
заставить  себя  сказать  Королеву,  что  отъезд  Веры  зависит
не  от  нее  самой,  что  она  и  на  этот  раз  может  задержаться...
 Королев  снова  пристально  посмотрел  на  Звягинцева.  Те¬
перь  он  смутно  начинал  понимать,  что  в  словах  майора  за¬
ключено  нечто  большее,  чем  простое  напоминание  о  Вере.
Честно  говоря,  он,  Королев,  в  последнее  время  как-то  забыл
о  существовании  племянницы  и  ни  разу  не  виделся  со  своим
братом  —  ее  отцом.
 Правда,  на  второй  или  на  третий  день  войны  он  позвонил
ему,  но  жена  ответила,  что  Иван  дома  почти  не  бывает.  О  Ве¬
ре  Королев  как-то  и  не  подумал.  Он  привык  считать,  что
с  девушкой  все  в  порядке  —  она  училась  в  медицинском
институте,  у  нее  был  свой  круг  знакомых...
 И  вот  теперь  выяснилось,  что  Веру  так  не  ко  времени
зачем-то  понесло  под  Остров.  Впрочем,  там,  кажется,  живет
сестра  ее  матери...
 Все  эти  мысли  быстро  пронеслись  в  сознании  Королева.
В  первое  мгновение  он  не  на  шутку  забеспокоился  —  ведь
судьба  Острова  вызывала  реальные  опасения  не  только  у  не¬
го...  Однако,  услышав  от  Звягинцева,  что  Вера  не  сегодня-
завтра  вернется,  Королев  успокоился:  немцы  были  еще  дале¬
ко  от  Белокаменска.
 Почему  же  тогда  так  взволновался  Звягинцев?
 Королев  по-прежнему  пристально  глядел  на  стоящего  пе¬
205

ред  ним  майора,  стараясь  прочитать  на  его  лице  невысказан¬
ные  мысли.
 Ему  всегда  нравился  этот  высокий,  всегда  подтянутый  мо¬
лодой  человек,  который  по  возрасту  годился  ему  в  сыновья.
Нравился  своей  смелостью,  честностью  и  прямотой,  хотя  в  раз¬
говорах  Королев  нередко  осуждал  майора  за  вспыльчивость
и  «завихрения».  Когда  речь  зашла  о  кандидатуре  командира
для  выполнения  ответственного  задания  на  Лужском  рубеже,
Королев  без  колебания  назвал  Пядышеву  именно  его.
 И  вот  теперь  что-то  подсказывало  полковнику,  что  не  толь¬
ко  простое  беспокойство  за  судьбу  Веры  владеет  Звягинцевым.
 — 	Послушай,  майор...  а  почему  именно  ты...
 Он  не  договорил,  потому  что  Звягинцев  прервал  его,  ска¬
зав  громко  и  даже  с  каким-то  вызовом:
 — 	Я  люблю  ее,  Павел  Максимович!
 Это  было  столь  неожиданно,  что  Королев  растерянно  пере¬
спросил:
 — 	Лю-убишь?!
 — 	Да,  люблю!  —  повторил  Звягинцев  и  внезапно  почув¬
ствовал,  что  на  душе  у  него  стало  легче.
 — 	Так,  так...  —  смущенно  проговорил  Королев.
 Но  Звягинцеву  в  этих  словах  послышалось  осуждение.
Краска  бросилась  ему  в  лицо.
 — 	Я  знаю...  Вам  кажется  нелепым  и  странным,  что  воен¬
ный  человек,  которому  поручено  важное  боевое  задание,  не
нашел  другого  времени  и  места,  чтобы  говорить  о  своих  чув¬
ствах...  —  Он  на  мгновение  умолк,  чтобы  перевести  дыха¬
ние.  —  Но  для  меня  сейчас  все  это  слилось  воедино.  И  война,
и  мое  задание,  и...  то,  о  чем  я  сейчас  говорю.  И  поделать
с  этим  я  ничего  не  могу.
 — 	Так,  так...  —  повторил  после  долгой  паузы  Королев.
 Он  сделал  несколько  шагов  по  комнате.  Потом,  снова  оста¬
новившись  против  Звягинцева,  спросил:
 — 	А  почему  ты  считаешь  необходимым  сказать  это  мне...
а  не  брату?  У  Веры  ведь  отец  имеется,  верно?
 Этот  вопрос  застал  Звягинцева  врасплох.
 <—  Почему?  Не  знаю...  —  сказал  он,  как  бы  спрашивая  и
отвечая  самому  себе.  —  Может  быть,  потому,  что  вы...  един¬
ственный  человек,  который...
 Звягинцев  оборвал  себя  на  полуслове.  Ему  хотелось  ска¬
зать,  что  он,  Королев,  кроме  Веры,  единственный  близкий  ему
человек,  что  у  него  нет  отца,  а  мать  далеко  на  Урале,  что
он  привык  говорить  с  ним  о  самом  важном,  ничего  не  скры¬
вая...  Но  он  не  сказал  этого,  потому  что  боялся  показаться
206

смешным,  сентиментальным  мальчишкой,  не  умеющим  даже
в  такое  суровое  время  сдерживать  свои  чувства.
 Наконец  он  произнес  сухо  и  отчужденно:
 — 	Забудьте  все,  что  я  вам  сказал.  Единственная  моя  прось¬
ба  —  позаботьтесь  о  ней.  До  свидания,  товарищ  полковник.
 — 	Погоди,  —  остановил  его  Королев.  —  Ну...  а  она?..
 Этого  вопроса  Звягинцев  не  ожидал.  У  него  не  было  сил
ответить.  Даже  самому  себе.
 — 	Не  знаюг  —  глухо  проговорил  он.
 — 	Значит,  не  знаешь...  —  медленно  произнес  Королев.  По¬
том  полез  в  карман,  вытащил  пачку  «Беломора»  и  протянул
ее  Звягинцеву.
 — 	Что  ж,  покурим  на  дорогу,  —  сказал  он  негромко.
 Звягинцев  взял  папиросу,  но  тут  же  скомкал  ее,  так  и  не
закурив.
 — 	Вот  что  я  тебе  скажу,  Алеша,  —  еще  тише  и  не  глядя
на  Звягинцева,  проговорил  Королев.  —  Я  человек  старый,  вы
с  Верой  молодые...  Если  ты  чувствуешь,  что  все  это  сейчас
для  тебя...  ну,  как  ты  выразился,  «едино»,  тогда...  тогда  это
хорошо.  И  не  волнуйся.  Все  с  Верой  будет  в  порядке.  А  те¬
перь  езжай.  Выполнишь  задание  —  вернешься.  Я  к  тебе
привык...
 Звягинцев  почувствовал  комок  в  горле.  Он  подумал  о  том,
что  вряд  ли  вернется  скоро,  потому  что  бесповоротно  решил
быть  до  конца  войны  там,  где  идут  бои,  но  теперь  говорить
об  этом  показалось  ему  ненужным  и  неуместным.
 На  южной  окраине  Ленинграда,  у  Средней  Рогатки,  на
обочине  дороги,  ведущей  на  Лугу,  выстроилась  колонна  гру¬
зовых  автомашин.
 Командирская  «эмка»,  закамуфлированная,  как  и  машина
Звягинцева,  в  грязно-зеленые  цвета,  стояла  впереди  —  не¬
сколько  поодаль  от  колонны.
 Капитана  Суровцева  Звягинцев  увидел  еще  издали  —  он
стоял  около  «эмки»  с  каким-то  военным,  намного  ниже  его
ростом.  Звягинцева  они  заметили,  лишь  когда  тот  вышел  из
машины.
 Суровцев  побежал  навстречу  майору,  на  ходу  вытаскивая
из  брючного  кармана  часы,  взглянул  на  них  и  отрапортовал
о  готовности  батальона  к  дальнейшему  движению.
 Капитан  уже  заканчивал  свой  рапорт,  когда  к  ним  подо¬
шел  и  второй  военный,  тот,  маленького  роста.  Он  оказался
старшим  политруком.
 207

— 	Мой  заместитель  по  политчасти,  .—  доложил  Суровцез.
 Звягинцеву  старший  политрук  Пастухов,  как  говорится,
«не  показался».  И  хотя,  оглядев  Пастухова  быстрым,  профес¬
сиональным  взглядом,  Звягинцев  ни  в  манере  его  держать¬
ся  —  тот  стоял  «смирно»,  чуть  откинув  свою  большую  голо¬
ву,  —  ни  в  одежде  не  заметил  ничего  заслуживающего  пори¬
цания,  —  он  почему-то  усомнился  в  том,  что  этот  немолодо!',
лет  сорока,  человек  —  кадровый  военный.
 — 	Значит,  порядок?  —  спросил  Звягинцев,  обращаясь  к  Су¬
ровцеву  и  Пастухову  одновременно,  хотя  из  только  что  услы¬
шанного  рапорта  вытекало,  что  все  его  указания  выполнены.
 Этот  вопрос  Суровцев  расценил  как  разрешение  говорить,
уже  не  придерживаясь  строго  рамок  субординации,  и  сказал.
 — 	Как  будто  все  в  порядке,  товарищ  майор.  Мы  с  Пасту¬
ховым  проверили.  Верно,  старший  политрук?
 Тот  ничего  не  ответил,  только  чуть  развел  в  стороны  ла¬
дони  опущенных  рук.
 — 	Что  ж,  тогда  двинулись,  —  сказал  Звягинцев.  —  Кто  по¬
едет  впереди,  вы  или  я?  —  обратился  он  снова  одновременно
к  командиру  и  его  заместителю.
 — 	Как  прикажете,  товарищ  майор,  —  ответил  Суровцев.  —
А  может  быть,  все  втроем  в  моей  «эмке»  поедем?  А  вашу  —
в  хвост  и  заместителя  моего  по  строевой  туда  посадим,  стар¬
шего  лейтенанта.  А?
 Он  произнес  эти  слова  неуверенно,  но  очень  просительно.
Звягинцев  посмотрел  на  Пастухова  и  увидел,  что  и  тот  смот¬
рит  на  него  так,  точно  крайне  заинтересован  в  положитель¬
ном  ответе.
 — 	Ладно,  —  сказал  Звягинцев,  —  поедем  втроем.  Разгово¬
ров!  —  позвал  он  своего  водителя.
 Тот  выскочил  из  кабины,  подбежал  к  Звягинцеву  и,  оста¬
новившись  шага  за  два,  вытянулся.  Лихо-замысловатым  дви¬
жением  он  поднес  ладонь  к  виску  и  тут  же  резко  опустил
руку,  неотрывно  глядя  голубыми  глазами  в  упор  на  Звягин¬
цева,  как  бы  давая  понять  всем,  что,  кроме  майора,  никого
за  начальство  не  признает.
 — 	Поедете  со  старшим  лейтенантом,  товарищ  Разговоров,
замыкающим.
 — 	А  вы,  товарищ  майор?  —  растерянно  произнес  водитель.
 — 	А  мы  впереди.  С  капитаном  и  старшим  политруком.
Ясно?  —  спросил  Звягинцев  и,  боясь  какой-либо  неуместной
выходки  со  стороны  своего  водителя,  не  дожидаясь  ответа,
сказал:  —  Исполняйте.
 208

Затем  он  повернулся  к  Суровцеву  и  приказал:
 — 	Двинулись,  товарищ  капитан.  Расстояние  до  места  при¬
мерно  сто  пятьдесят  километров.  Значит,  часа  четыре  пути.
Прикажите  следить  за  воздухом.  Командуйте.
 Суровцев  козырнул,  отбежал  на  противоположную  сторону
шоссе  и  звонким  голосом  крикнул:
 — 	По  ма-а-шинам!
 Дорога  была  пустынной,  ночь  —  светлой.  Фар  не  зажигали.
 Звягинцев  сидел  на  переднем  сиденье,  рядом  с  шофером  —
сумрачным  человеком  лет  тридцати,  Суровцев  и  Пастухов  —
на  заднем.
 Сначала  ехали  молча.  Потом  Суровцев  неуверенно  сказал:
 — 	Я,  товарищ  майор,  с  ваших  слов  примерно  обрисовал
замполиту  задачу...
 Звягинцев  повернулся  на  сиденье  и  поглядел  на  капитана  и
старшего  политрука.
 — 	И  что  же,  —  спросил  он,  —  задача  ясна?
 — 	Не  вполне,  —  неожиданно  сказал  старший  политрук.
 Звягинцев  и  сам  сознавал,  что  слишком  лаконично  обри¬
совал  Суровцеву  задачу,  решив,  что  еще  будет  время  для
серьезного  разговора.  Однако  он  сказал,  пожимая  плечами:
 — 	Чего  же  неясно-то?  Задача  определенная  —  создать  мин¬
ные  заграждения,  подготовить  к  разрушению  в  случае  необхо¬
димости  дороги  и  мосты...  Обычная  работа  инженерных  ча¬
стей.
 — 	Это  мне  понятно,  —  слегка  кивая  своей  большой  головой,
сказал  Пастухов,  —  но  у  меня  есть  вопросы...
 Он  умолк  на  мгновение,  точно  обдумывая,  как,  в  какой
форме  следует  ему  поставить  эти  вопросы,  и  продолжал:
 — 	Я  ведь,  товарищ  майор,  политработник.  Мне  важно  по¬
нять  не  только  сам  приказ,  но  и...  —  он  помолчал,  подбирая
нужные  слова,  —  но  и...  какое  он  значение  имеет.  Ведь  сами
знаете,  одно  дело  просто  сказать  бойцу:  «Окапывайся»,  а  дру¬
гое  —  если  он  будет  знать,  что  времени  у  него  в  обрез  и  с  ми¬
нуты  на  минуту  по  нему  стрелять  начнут.  Верно?
 Звягинцев  нахмурился.  В  первое  мгновение  все  эти  ино¬
сказания  показались  ему  проявлением  неуместного  желания
знать  больше,  чем  положено.  Он  хотел  было  указать  на  это
старшему  политруку,  строго  посмотрел  на  него  и...  сдержался.
Немолодой  человек  смотрел  на  него  спокойно,  без  всякого  вы¬
зова,  видно,  не  сомневаясь  в  том,  что  поделился  вполне  есте¬
ственным  сомнением  и  уверен,  что  Звягинцев  его  разрешит.
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	209

—  Товарищ  майор,  —  снова  заговорил  Пастухов,  точно  до¬
гадываясь,  о  чем  думает  сейчас  Звягинцев,  —  прошу  вас  пра¬
вильно  меня  понять.  Люди  должны  знать  свою  задачу,
Не  только  где  устанавливать  мины  и  закладывать  взрыв¬
чатку  —  это,  разумеется,  само  собой,  —  но  и  для  чего.  Если
бы  работы  производились  на  одном  из  северных  участков,  все
было  бы  ясно.  Но  мы  двигаемся  на  юг...
 Он  умолк,  отвел  взгляд  от  Звягинцева,  вынул  из  кармана
носовой  платок,  снял  пилотку  и  вытер  широкий  вспотевший
лоб,  точно  давая  понять,  что  сказал  все,  что  хотел,  а  дальней¬
шее  уже  от  него  не  зависит.
 Звягинцев  посмотрел  на  хранящего  молчание  Суровцева.
Тот  пристально  глядел  в  открытое  окно  кабины,  всем  своим
видом  подчеркивая,  что  к  словам  своего  заместителя  отноше¬
ния  не  имеет  и,  как  человек  дисциплинированный,  никаких
дополнительных  вопросов  задавать  не  собирается.
 И  вдруг  Звягинцев  понял,  что  Суровцев  с  Пастуховым  за¬
ранее  договорились  позвать  его  в  свою  машину  и  «выудить»
то,  что  их  так  интересовало.  Он  уже  собирался  сказать  ком¬
бату  и  старшему  политруку,  что  раскусил  их  нехитрый  замы¬
сел  и  что  такого  рода  хитрости  с  ним,  Звягинцевым,  не  уда¬
ются,  но,  взглянув  на  Пастухова,  переменил  намерение.
 Старший  политрук  по-прежнему  смотрел  на  Звягинцева
спокойно  и  пристально,  точно  не  сомневаясь,  что  сейчас  услы¬
шит  от  него  какие-то  важные  и  нужные  слова.
 «А  ведь  он  прав,  —  подумал  Звягинцев,  —  мы  ведь  не  на
маневры  едем,  не  на  учения.  И  все  равно  по  прибытии  на
место  я  должен  буду  созвать  командный  состав  и  рассказать,
насколько  серьезна  обстановка.  А  потом  об  этом  узнают  —
и  должны  узнать!  —  все  бойцы».
 Он  вспомнил  слова  Жданова:  «...не  на  жизнь,  а  на
смерть!..»  —  посмотрел  на  шофера,  сосредоточенно  глядящего
на  дорогу  и,  казалось,  совершенно  не  прислушивающегося
к  разговору,  и  сказал  громко,  не  понижая  голоса,  давая  по¬
нять,  что  слова  его  относятся  ко  всем:
 —  Вот  что,  товарищи.  Нас  послали  на  юг,  потому  что  до¬
рожные  магистрали  Остров  —  Псков  —  Луга  наиболее  благо¬
приятны  для  действий  танковых  частей  противника.  По  оцен¬
ке  командования  не  исключено,  что  немцы  попытаются  про¬
рваться  вперед,  пробиться  к  Луге  и  выйти  на  главную  маги¬
страль,  ведущую  к  Ленинграду...  Ту,  по  которой  мы  сейчас
едем.
 Эти  последние  слова  вырвались  у  Звягинцева  помимо  его
воли.  И  хотя  они  были  естественным  продолжением  слов
210

предыдущих,  сам  Звягинцев  почувствовал,  как  его  охватила
тревога.  С  мыслью,  что  здесь,  в  нескольких  десятках  кило¬
метров  от  Ленинграда,  могут  появиться  немцы,  примириться
было  невозможно.
 Звягинцев  мельком  взглянул  на  шофера.  Тот  невозмутимо
глядел  вперед,  но  Звягинцеву  показалось,  что  губы  его  сжа¬
лись  крепче,  вытянулись  в  сплошную  линию.
 Пастухов  молчал,  и  по  его  лицу  трудно  было  определить,
какое  впечатление  произвели  на  него  слова  Звягинцева.
 — 	Наша  задача,  —  сказал  Звягинцев,  —  выиграть  время,
дать  возможность  трудящимся  Ленинграда  и  Луги  создать
оборонительные  сооружения,  вырыть  противотанковые  рвы,
окопы,  построить  дзоты.  Призыв  обкома  и  горкома  к  ленин¬
градцам  будет  опубликован  завтра.  А  наша  задача  —  оборудо¬
вать  предполье  южнее  Лужского  оборонительного  рубежа.
 — 	Так...  —  задумчиво  сказал  Пастухов,  —  вот  теперь  все
ясно.
 Некоторое  время  они  ехали  молча.  В  открытые  окна
«эмки»  доносился  ровный  гул  следующей  за  ней  автоко¬
лонны.
 Они  проезжали  мимо  лесов  и  рощиц,  мимо  одиноко  стоящих
крестьянских  домов  с  плотно  прикрытыми  ставнями  или  за¬
навешенными  изнутри  окнами,  и  все  это  —  леса,  и  рощи,  и
дома,  и  колодцы  со  вздернутыми  над  ними  журавлями,  —  об¬
литое  призрачным  светом  белой  ночи,  казалось  врезанным
чьей-то  властной  и  сильной  рукой  в  белесый  неподвижный
полумрак,  ощущающийся  как  нечто  вещественное,  материаль¬
ное,  сливающий  воедино  и  землю  и  небо.
 И  чем  больше  Звягинцев  вглядывался  во  все,  мимо  чего
они  проезжали,  тем  более  невероятной  казалась  ему  мысль,
что  сюда  может  дойти  враг.
 Он  стал  гнать  от  себя  эту  мысль  и  старался  думать  о  том,
что  ему  предстоит  сделать  немедленно  по  прибытии  на  вы¬
бранную  позицию,  хотя  все  это  он  уже  не  раз  обдумывал  до
мелочей.
 Повернувшись  к  сидящим  позади  командирам,  он  спросил:
 — 	Давно  служите  в  армии?
 — 	Я?  —  поспешно  отозвался  Суровцев.
 — 	Нет,  —  сказал  Звягинцев,  —  я  старшего  политрука
спрашиваю.
 Пастухов,  казалось,  дремал.
 — 	Четыре  года,  —  ответил  он,  не  поднимая  век.
 — 	Значит,  кадровый?  —  снова  спросил  Звягинцев.
 14*
 211

Пастухов  наконец  открыл  глаза  и  задумчиво,  точно  выве¬
ряя  правильность  своего  ответа,  произнес:
 — 	Теперь,  пожалуй,  что  так.
 Неопределенность  его  слов  не  понравилась  Звягинцеву,  при¬
выкшему  к  военной  точности.
 — 	По  партийной  мобилизации?  —  настойчиво  спросил  он.
 — 	Да  нет...  Сначала  отсрочки  были,  потом  на  действитель¬
ную  призвали.  А  потом  так  случилось,  что  остался.
 — 	Понравилась  военная  служба?
 — 	Товарищ  майор,  —  вмешался  в  разговор  Суровцев,  —
старший  политрук  на  Халхин-Голе  воевал.  Как  раз  с  концом
его  службы  совпало.
 — 	Вот  как?!  —  произнес  Звягинцев,  не  сумев  скрыть  удив¬
ления.  И  с  еще  большей  настойчивостью  продолжал  спраши¬
вать:  —  А  образование  имеете  инженерное?
 — 	Да  нет,  —  в  своей  прежней  манере  ответил  Пастухов.  —
Попал  в  саперы,  так  и  пошло.
 — 	А  кем  работали  на  гражданке?
 — 	Я?  —  переспросил  Пастухов.  Неожиданно  его  светло-се¬
рые,  казалось,  бесцветные  глаза  чуть  сощурились,  и  он  ска¬
зал,  на  этот  раз  с  несомненным  вызовом:  —  Областным  му¬
зеем  заведовал.
 — 	Музеем?  —  разочарованно  переспросил  Звягинцев.  —  Это
каким  же?
 — 	Музеем  Ленина,  —  коротко  ответил  Пастухов.
 — 	Ин-те-ресно...  —  несколько  смущенно  проговорил  Звя¬
гинцев.
 — 	Старший  политрук  за  Халхин-Гол  медаль  имеет.  «За  от¬
вагу»,  —  сказал  Суровцев,  и  в  голосе  капитана  послышалась
обида  на  то,  что  Звягинцев  недооценивал  его  замполита.
 — 	Это  хорошо,  —  произнес  Звягинцев,  ощущая  неловкость,
и  спросил:  —  Почему  не  носите?  Скромничаете?
 —  Какая  тут  скромность!  —  усмехнулся,  пожимая  своими
широкими  плечами,  Пастухов.  —  Ленточка  износилась,  а  но¬
вых  в  военторг  не  подвезли.
 —  Так-так,  —  сказал  Звягинцев,  —  А  я,  честно  говоря,  как-
то  не  подумал,  что  вы  могли  сражаться  на  Халхин-Голе.
 —  Почему  же?  —  спокойно  ответил  Пастухов.  —  По  возра¬
сту  вы,  товарищ  майор,  меня  моложе.  Тем  не  менее  участво¬
вали  в  финской.
 —  Откуда  вы  знаете?  —  быстро  спросил  Звягинцев.
 —  А  как  же?  Справлялся  в  политуправлении.  Интересовал¬
ся,  под  чьим  началом  будет  батальон  действовать.  Для  нас
это  небезразлично.
 212

Пастухов  сказал  это  обычным,  будничным  тоном,  как  нечто
само  собой  разумеющееся.
 — 	Значит,  наводили  справки?  И  что  же,  если  бы  не  подо¬
шел,  забраковали  бы?  —  спросил  он  уже  с  явной  усмешкой.
 — 	Таких  прав  не  имеем,  —  все  так  же  спокойно  ответил
Пастухов.  —  А  вот  за  то,  что  прислали  боевого  командира,
командованию  благодарны.
 Неожиданно  он  улыбнулся  доброй,  обезоруживающей  улыб¬
кой  и  сказал:
 — 	Меня  Евгением  Ивановичем  зовут.
 — 	Евгений  Иванович?  —  переспросил  Звягинцев  и  тоже
улыбнулся  в  ответ.  —  Это  хорошо,  —  добавил  он  уже  совсем
не  к  месту  и,  чтобы  скрыть  свое  смущение,  поспешно  ска¬
зал:—  А  меня  Алексей  Николаевич.  Ну,  будем  еще  раз  зна¬
комы.  —  И  Звягинцев  протянул  через  спинку  сиденья  руку,
поочередно  Пастухову  и  Суровцеву,  и  на  душе  у  него  стало
как-то  легче.
 Теперь  он  чувствовал  явное  расположение  к  Суровцеву  за
то,  что  тот  точно  в  срок  вывел  батальон  на  исходные  пози¬
ции,  в  прошлом  был  награжден  именными  часами,  а  главное,
за  то,  что,  видимо,  гордился  своим  замполитом  и  был  способен
не  на  шутку  обидеться,  если  кто-нибудь,  даже  начальство,
недооценит  старшего  политрука.
 Что  же  касается  самого  Пастухова,  то  Звягинцева  распо¬
ложил  к  нему  не  столько  факт  участия  в  событиях  на  Даль¬
нем  Востоке,  сколько  несомненный  прирожденный  такт,  уме¬
ние  спокойно  и  открыто  говорить  то,  что  в  устах  другого
прозвучало  бы  обидно.
 — 	Кажется,  подъезжаем,  —  неожиданно  сказал  Суровцев,
глядя  на  расстеленную  на  его  острых  мальчишеских  коленях
карту.  —  Километра  два  осталось,  не  больше.
 Через  несколько  минут  машина  остановилась.  Суровцев  со¬
скочил  первым  и,  выбежав  на  противоположную  сторону  до¬
роги,  поднял  руку,  давая  знак  колонне  прекратить  движение.
 — 	Здесь,  точно,  —  удовлетворенно  проговорил  Звягинцев,  —
вот  это  и  есть  Плюсса.
 Он  показал  в  сторону  узенькой  речки.
 Их  окружали  луга  и  кустарники.  Где-то  в  кустах  начинали
свое  раннее  пение  птицы.  Издалека  доносился  стук  телеги  и
ржание  лошади.  Воздух  был  свежим,  прохладным.
 —  Трудно  поверить,  что...  —  неожиданно  произнес  Суровцев.
Он  умолк  на  полуслове,  но  и  Звягинцев  и  Пастухов  поняли,
что  хотел  сказать  капитан.
 213

«Нечего,  нечего  тут!..  —  мысленно  обрывая  и  себя  и  Суров¬
цева,  думал  Звягинцев.  —  Надо  работать,  работать!..»
 — 	Машины  укрыть  в  кустарнике,  —  приказал  он,  обра¬
щаясь  к  Суровцеву.  —  Полтора  часа  бойцам  на  еду  и  от¬
дых,  —  он  посмотрел  на  часы,  —  затем  соберем  комсостав.
В  четыре  тридцать  приступим  к  работам.  Через  час  доложите
схему  распределения  работ  —  поротно  и  повзводно.  Действуйте.
Вам,  старший  политрук,  наверное,  нужно  специальное  время,
чтобы  побеседовать  с  политсоставом  и  бойцами?  —  обратился
он  к  Пастухову.
 — 	Поговорю  во  время  еды  и  отдыха,  —  угрюмо  и  не  глядя
на  Звягинцева,  ответил  тот.
 Опустился  легкий  туман,  и  только  где-то  очень  далеко  крас¬
нел  скорее  угадываемый,  чем  видный  горизонт.
 — 	Что  это?  —  спросил,  указывая  туда  рукой,  Звягинцев.  —
Солнце?
 — 	Солнце  никогда  не  восходит  на  юге,  товарищ  майор,  —
с  горечью  сказал  Пастухов.  —  Это  —  зарево.
 IV
 Откровенность  Васнецова  произвела  на  Балицкого  глубокое
впечатление.  Ему,  старому  архитектору,  беспартийному  челове¬
ку,  секретарь  горкома  партии  прямо  сказал  о  неудачах  на
фронте  и  о  той  опасности,  которой  может  подвергнуться  Ле¬
нинград.
 Узнав  от  Васнецова  то,  чего  еще  наверняка  не  знали  мил¬
лионы  людей  в  стране,  Балицкий  ощутил  —  скорее,  правда,
интуитивно,  чем  осознанно,  —  свою  причастность  к  событиям,
которыми  сейчас  жили  не  только  ленинградцы,  но  и  весь
народ.
 Федор  Васильевич  еще  не  знал  и  внутренне  еще  не  был
подготовлен  к  решению,  что  же  должен  делать  теперь  он  сам.
Но  в  том,  что  делать  что-то  нужно,  он  не  сомневался.
 Одно  Балицкий  знал  твердо:  из  Ленинграда  он  не  уедет.
Разумеется,  он  не  получил  от  Васнецова  разрешения  остаться.
Однако  то  обстоятельство,  что  предложение  уехать  ни  в  коей
мере  не  отражало  —  как  он  думал  совсем  недавно  —  недове¬
рия  лично  к  нему  и  не  являлось  административным  приказом,
несомненно,  допускало  определенную  свободу  действий.
 Итак,  он  останется  в  Ленинграде.  Уедет  лишь  его  жена.  Ее
214

покоем,  а  может  быть,  и  жизнью  он  распоряжаться  не  вправе.
Балицкий  принял  это  решение,  так  сказать,  теоретически,  по¬
тому  что  в  течение  десятков  лет  не  разлучался  с  женой  на
длительное  время  и  практически  не  мог  себе  представить,  как
будет  жить  без  нее.
 Как  ни  странно,  но  за  судьбу  сына  Федор  Васильевич  сей¬
час  не  волновался.  В  том,  что  Анатолий  сегодня  или  завтра
вернется  домой,  Балицкий  был  уверен...  Но  неужели  он  не
задавал  себе  вопроса:  «А  что  будет  дальше?»  Неужели  не  пони¬
мал,  что  из  всей  его  небольшой  семьи  именно  Анатолию,
молодому  человеку  призывного  возраста,  предстоит  по  ло¬
гике  событий  в  дальнейшем  подвергнуться  наибольшей  опас¬
ности?
 Нет,  разумеется,  Балицкий  думал  обо  всем  этом,  в  особен¬
ности  теперь,  после  разговора  с  Васнецовым.  Но  он  был  убеж¬
ден,  что  каждый  человек  должен  в  соответствии  со  своими
знаниями,  возрастом  и  объективно  сложившимися  обстоятель¬
ствами  занимать  свое,  именно  свое  место  в  жизни,  как  бы  она,
эта  жизнь,  ни  сложилась.  Превыше  всего  ценя  в  людях  честь
и  достоинство,  Балицкий  страдал  от  того,  что  сам  он  —  не  по
своей,  конечно,  вине!  —  уже  давно  не  занимает  того  места,  за¬
нимать  которое  не  просто  имеет  право  —  дело  было  совсем  не
в  праве!  —  но  обязан,  именно  обязан  в  силу  своих  знаний,
способностей  и  опыта.
 С  Анатолием,  говорил  себе  Федор  Васильевич,  все  проще.
Он  будет  на  своем  месте,  на  том  самом,  на  котором  обязан
быть.  Как  это  ни  странно,  но  мысль  о  том,  что  это  «место»
может  стать  могилой  для  его  сына,  просто  не  приходила  Ба¬
лицкому  в  голову.
 ...После  посещения  им  Смольного  Балицкий  в  течение  двух
дней  вообще  не  выходил  из  дому,  ожидая  новых  телефонных
звонков  из  архитектурного  управления.  Но  ему  никто  не  зво¬
нил.  Наконец  не  выдержал.
 Ему  захотелось  хотя  бы  зрительно  приобщиться  к  тому,
что  происходит  вокруг,  почувствовать  себя  хотя  бы  косвенным
участником  событий.
 Медленно  идя  по  раскаленному  от  жары  асфальту,  он  вни¬
мательно  присматривался  ко  всему,  что  его  окружало,  безот¬
четно  пытаясь  сопоставить  услышанное  от  Васнецова  с  ре¬
альным  окружающим  его  миром.
 Балицкий  шел,  вглядываясь  в  лица  прохожих,  в  окна  домов,
заклеенные  узкими,  перекрещивающимися  бумажными  полос¬
ками,  в  магазинные  витрины,  заложенные  целиком  или  до  по¬
ловины  мешками  с  песком.
 215

Возле  одной  из  таких  витрин  Федор  Васильевич  остановил¬
ся  и  скептически  осмотрел  сооружение  из  мешков.  «Глупо,  —
сказал  он  про  себя,  —  глупо  и  безграмотно.  Через  день-другой
это  сооружение  неминуемо  развалится».
 Федор  Васильевич  огляделся  в  надежде  найти  кого-нибудь,
кто  имел  бы  отношение  к  этой  песчаной  стене.  Однако  увидел
только  прохожих,  озабоченно  спешивших  по  своим  делам.
 Тогда  Валицкий  решительно  вошел  в  магазин.  Там  торгова¬
ли  галантереей  и  кожаными  изделиями.  Под  потолком  горела
электрическая  лампочка  —  свет  с  улицы  сюда  почти  не  про¬
никал.  За  широким  застекленным  прилавком  стояла  девушка-
продавщица  и  сосредоточенно  наблюдала  за  светловолосым
парнем,  который  тщательно  разглядывал  брезентовый  рюкзак.
Он  вертел  его,  расправлял,  пробовал  крепость  заплечных
ремней.
 — 	Вот  что...  —  без  всяких  предисловий  начал  Валицкий,  —
скажите  тем,  кто  возводил  это  идиотское  сооружение,  —  он
мотнул  головой  в  сторону  прикрытой  снаружи  витрины,  —  что
оно  через  неделю  развалится...
 Продавщица  удивленно  посмотрела  на  длинного,  как  жердь,
странного  человека  с  галстуком-бабочкой  —  она  видела  такие
лишь  на  сцене,  в  театре  оперетты.  Парень  опустил  рюкзак  на
прилавок  и  тоже  недоуменно  посмотрел  на  Балицкого.
 — 	Я,  кажется,  ясно  сказал,  —  повторил  Валицкий.  —  По¬
ложить  в  основание  три  мешка  и  взвалить  на  них  целую  гору
может  только  идиот.
 — 	А  вы  не  ругайтесь,  гражданин...  —  с  обидой  в  голосе  ска¬
зала  девушка  за  прилавком.
 — 	Черт  знает  что!  —  еще  более  раздражаясь,  прервал  ее
Валицкий.  —  Есть  в  этом...  гм...  м...  торговом  заведении  какое-
нибудь  ответственное  лицо?
 — 	Да  в  чем  дело-то,  папаша?  —  весело  вступил  в  разговор
парень.
 — 	Не  имею  чести  быть  вашим  родственником,  молодой  че¬
ловек!  —  сверкнул  глазами  Валицкий.  —  Однако,  если  вы  спо¬
собны  что-либо  соображать,  то  должны  понять...
 — 	В  чем  дело?  —  раздался  за  спиной  Балицкого  чей-то  явно
встревоженный  мужской  голос.  —  Плохо  обслужили?
 Валицкий  обернулся  и  увидел  на  пороге  маленькой,  почти
неразличимой  в  стене  двери  лысого  мужчину  в  пиджаке,  на¬
детом  прямо  на  майку.
 — 	Я  обхожусь  без...  лакеев  и  не  нуждаюсь,  чтобы  меня  об¬
служивали!  —  отчеканил  Валицкий.  —  Я  просто  хочу  обратить
216

внимание  на  то,  что  это  нелепое  сооружение  из  мешков  с
песком...
 — 	Прикрытие  установлено  в  соответствии  с  указания¬
ми  Ленсовета,  —  начал  было  мужчина,  но  Балицкий  пре¬
рвал  его:
 — 	Тяжести  держат  не  инструкции,  а  фундамент!  Извольте
распорядиться,  чтобы  все  это  перебрали!  Основание  должно
быть  шире!  Вам  понятно?  Шире!
 Он  передернул  плечами  и,  не  дожидаясь  ответа,  вышел  из
магазина,  хлопнув1  дверью.
 Балицкий  продолжал  свой  путь,  мысленно  повторяя  разные
бранные  слова  по  адресу  тупиц  и  невежд,  которые  даже  тако¬
го  простого  дела,  как  технически  грамотно  уложить  мешки  с
песком,  не  могут  сделать.  Однако  где-то  в  глубине  души  он
был  доволен  собой.  Доволен  неосознанно,  безотчетно.
 Разумеется,  если  бы  кто-нибудь,  наблюдавший  его  со  сто¬
роны,  сказал  Федору  Васильевичу  об  этом,  он  в  ответ  только
чуть  покривил  бы  свои  тонкие  губы  и  ответил  бы,  что  все  это
сущие  глупости  и  что  он  забыл  о  дурацком  эпизоде  с  мешка¬
ми  в  ту  же  минуту,  как  вышел  из  магазина.
 Но  он  сказал  бы  неправду.  Он,  несомненно,  был  доволен  со¬
бой  и  теперь  еще  более  внимательно  вглядывался  в  окна,  вит¬
рины,  в  стены  домов,  придирчиво  оценивая  прикрытия  из
мешков  с  песком,  бревен  и  досок.
 У 	стенда  со  свежей  «Ленинградской  правдой»  Валицкий  оста¬
новился,  вспомнив,  что  еще  не  видел  сегодняшних  газет,  и  по¬
верх  голов  —  впереди  уже  стояло  несколько  человек  —  стал
читать  военную  сводку  на  первой  странице.  На  Бессарабском
участке  части  Красной  Армии  прочно  удерживали  реку  Прут.
Однако  моторизованным  отрядам  немцев  удалось  прорваться  к
Минску...
 Некий  пленный  ефрейтор  Отто  Шульц  обратился  к  немец¬
ким  солдатам  с  призывом  свергнуть  режим  Гитлера.  В  ряде
городов  Германии  участились  акты  саботажа...
 Валицкий  читал  эти  столь  неравноценные  по  значению  со¬
общения,  а  в  ушах  его  звучал  голос  Васнецова:  «Пока  враг
сильнее...»
 И  горькая  мысль  снова  овладела  Валицким.  Почему  же  так
случилось,  что  он  не  может  найти  своего  места,  не  знает,  чем
помочь  родному  городу  в  эти  грозные  дни?
 До  сих  пор,  страдая  от  изолированности,  в  которой  он  ока¬
зался,  как  был  уверен,  не  по  своей  вине,  Валицкий  убеждал
себя,  что  он  пусть  одиноко,  но  с  достоинством  и  честно  делает
217

свое  дело.  Но  теперь  все  обстоит  иначе.  Теперь  он  не  имел
права  оставаться  в  стороне.  Все  его  старые  обиды  заглушило,
отодвинуло  на  задний  план,  в  тень  сознание,  что  тупая,  мрач¬
ная,  жестокая  сила  угрожает  всему  тому,  что  является  для
него,  Балицкого,  самым  дорогим.
 Жажда  участия  в  надвигающихся  грозных  событиях  пере¬
плеталась  в  сознании  Балицкого  с  самолюбивым  стремлением
доказать  тем,  кто  недооценивал  его,  на  что  он  способен.
 Отказавшись  уехать  из  Ленинграда,  Валицкий  уже  сделал
свой  первый  шаг  в  этом  направлении.
 Но  каким  должен  быть  второй?..
 Федор  Васильевич  поспешно  отошел  от  газетной  витрины.
Ему  вдруг  показалось,  что  окружающие  его  люди  смогут  услы¬
шать  так  неожиданно  нахлынувшие  на  него  мысли.
 Но  нет,  эти  мысли  не  были  неожиданными.  С  того  момента,
как  ему  так  категорически  предложили  покинуть  город  —  нет,
еще  раньше,  после  разговора  с  Осьмининым,  когда  тот  отмах¬
нулся  от  своего  старого  друга,  сказав,  что  «занят»,  «очень  за¬
нят»,  —  Валипким  все  сильнее  овладевала  мысль  о  бессмыс¬
ленности  своего  существования.
 Он  гнал  от  себя  эту  мысль,  но  каждый  раз  она  снова  и
снова  возвращалась  к  нему.  Он  пытался  убедить  себя,  что
«и  это  пройдет»,  что  и  теперь  он  сумеет  остаться  самим
собой,  но  уже  понимал,  какой  наивной  и  даже  жалкой  выгля¬
дит  его  претензия  на  фоне  разворачивающихся  грозных  со¬
бытий.
 Ну  хорошо,  он  отстоит  свое  право  остаться  в  Ленинграде.
Но  зачем?  Что  будет  он  делать,  если  не  покинет  города?  Об  ар¬
мии  ему  нечего  думать:  он  снят  с  военного  учета  много  лет
назад  и  даже  не  помнит,  где  его  военный  билет...
 Что  же  он  будет  делать?  По-прежнему  консультировать  ар¬
хитектурные  проекты?  Но  кому  сейчас  придет  в  голову  зани¬
маться  новым  строительством?  Не  до  того.
 «Ну  хорошо,  —  продолжал  свой  диалог  с  самим  собой  Ва¬
лицкий,  —  в  конце  концов,  я  не  один.  В  городе  тысячи,  десят¬
ки  тысяч  людей  моего  возраста.  Не  может  же  быть,  чтобы  они
все  уехали.  Васнецов  сказал,  что  эвакуируют  тех,  кто  пред¬
ставляет  особую  ценность.  Ну  а  остальные?..»
 Мысль  о  том,  что  «особая  ценность»  его,  Балицкого,  ныне
официально  признана,  все  же  льстила  ему.  Он  попытался  со¬
средоточиться  именно  на  этой  мысли,  но  тщетно.  Ему  не  уда¬
валось  раздуть  этот  чуть  тлеющий,  чуть  согревающий  его  из¬
нутри  огонек.  Он  понимал,  что  успокоится  лишь  тогда,  когда
218

найдет  свое  место,  докажет  тем,  кто  пренебрегал  им  все  эти
годы,  этому  Рослякову,  тому  же  Васнецову  —  нет,  не  только
им,  но  и  тем,  кто  уверен,  что  он,  Валицкий,  может  быть  только
таким,  каким  он  был,  —  Осьминину,  сыну  своему,  наконец,  что
способен  не  только  рассуждать,  но  и  действовать.
 В  небольшом,  примыкающем  к  дому  скверике  люди  рыли
укрытие.  Человек  двадцать  мужчин  и  женщин,  пожилых  и  мо¬
лодых,  стояли  уже  по  грудь  в  траншее,  энергично  копали  зем¬
лю  лопатами,  наполняли  ею  ведра,  которые  затем  передавали
по  цепочке  наверх.  Землю  ссыпали  тут  же,  неподалеку,  а  пус¬
тые  ведра,  передаваемые  по  цепочке,  снова  исчезали  в
траншее.
 Валицкий  остановился,  несколько  минут  сосредоточенно  гля¬
дел  в  глубь  траншеи  и  вдруг  крикнул:
 — 	Прекратите!
 Поглощенные  своим  делом  люди  до  сих  пор  не  замечали
Балицкого,  но  теперь,  привлеченные  его  внезапным  резким
выкриком,  прекратили  работу  и,  как  по  команде,  подняли  го¬
ловы.  Сначала  на  их  лицах  отразилось  недоумение,  потом  по¬
явились  улыбки.
 Валицкий  и  впрямь  выглядел  комично  на  фоне  этих  полу¬
раздетых  —  их  пиджаки,  сорочки  и  кофты  лежали  тут  же,
сложенные  горкой,  —  людей.
 Один  из  тех,  кто  стоял  в  цепочке  —  пожилой  коротконогий
мужчина  с  волосатой  грудью,  —  добродушно  сказал:
 — 	В  чем  дело,  гражданин?
 Валицкий  терпеть  не  мог,  когда  его  называли  «граждани¬
ном».  Он  считал,  что  это  слово  предназначено  для  очередей,
домоуправлений  и  милиционеров  и  обращаться  с  ним  можно
только  к  обывателю.  При  слове  «гражданин»  он  всегда  вспо¬
минал  персонажей  Зощенко.
 — 	Кто  вам  разрешил  копать  здесь  эту...  яму?!  —  сердито
спросил  он.
 Улыбки  исчезли  с  лиц.  Теперь  люди  смотрели  на  Балицкого
неприязненно  и  подозрительно.
 — 	Здесь  нельзя  копать!  —  продолжал  Валицкий,  видимо,  не
замечая  впечатления,  которое  производит  на  людей  и  своей
внешностью  и  своими  словами.  —  Кто  вам  это  разрешил?  —
еще  громче  повторил  он.
 Стоящие  на  краю  траншеи  люди  поставили  на  землю  свои
ведра  и  стали  медленно  приближаться  к  Балицкому.
 — 	Да  вы  кто  такой  будете?  —  спросил  мужчина  с  волосатой
грудью,  меряя  Балицкого  взглядом  с  головы  до  ног  —  от  его
219

седой,  похожей  на  нимб  шевелюры  до  хорошо  начищенных  ту¬
фель.
 — 	Это  не  ваше  дело!  —  ответил  Балицкий.  —  Вопрос  не  в
том,  кто  такой,  а  в  том,  что  ваша  работа  есть  не  что  иное,
как...  вредительство!
 Теперь  Балицкий  стоял  плотно  окруженный  раздраженны¬
ми,  взмокшими  от  пота  людьми.
 — 	Это  кто  —  мы  вредители?  —  спросил,  задыхаясь  от  гне¬
ва,  волосатый.  Он,  видимо,  был  здесь  за  старшего.  —
А  ну,  предъяви  документы!  —  крикнул  он  и  протянул  свою
руку.
 Обращение  на  «ты»  —  это  было  уж  слишком  для  Балиц¬
кого.
 — 	Прошу  не  тыкать!  —  взвизгнул  он.  —  Я...
 — 	А  ну,  Василий,  сбегай  за  милиционером,  —  повелительно
сказал  волосатый,  обращаясь  к  парню  в  матросской  тельняшке
и  закатанных  до  колен  брюках.
 Но  оказалось,  что  милиционер  был  тут  как  тут.  Он  неожи¬
данно  вырос  перед  Балицким,  оглядел  его  и  спросил:
 — 	В  чем  дело?
 Люди  наперебой  стали  объяснять  милиционеру,  что  произо¬
шло,  он  выслушал  их  и,  обратившись  к  Балицкому,  строго
сказал:
 — 	Документы!
 Сознавая,  что  он  попал  в  глупую,  неприятную  историю,  и
вспомнив,  что  никаких  документов  он  с  собою,  как  обычно,  не
захватил,  Балицкий  произнес  растерянно:
 — 	При  чем  тут  документы?!  Это  же  нелепо...
 — 	Тогда  пройдемте,  —  еще  строже  сказал  милиционер  и  ре¬
шительно  потянулся  к  плечу  Балицкого.  Тот  отшатнулся,  как
от  удара,  и  закричал:
 — 	Вы,  вы  не  имеете  права!  Я  архитектор  Балицкий!..  Я...
я  был  в  Смольном!  Меня  товарищ  Васнецов  принимал!..
 Милиционер  опустил  руку,  недоуменно  пожал  плечами  и  не¬
уверенно  проговорил:
 — 	Вы  можете  наконец  объяснить,  что  происходит?
 — 	Конечно,  конечно,  —  заторопился  Балицкий,  уже  созна¬
вая,  что  ведет  себя  глупо,  и  стараясь  исправить  положение,  —
я  сейчас  все  объясню!  Вы  поймите:  траншея  такой  глубины
будет  угрожать  этому  дому.  —  Он  вытянул  руку  по  направле¬
нию  к  стоявшему  рядом  зданию.  —  Это  же  угроза  фундаменту,
вам  каждый  техник,  каждый  студент  подтвердит!  Фундамент
220

через  некоторое  время  неминуемо  осядет,  дом  даст  трещину,
может  произойти  обвал.
 Сам  того  не  замечая,  он  схватил  милиционера  за  портупею
и  все  сильнее  тянул  его  по  направлению  к  дому.
 Милиционер  наконец  мягко  высвободил  свою  портупею  из
цепкой  руки  Балицкого  и  спросил,  обращаясь  к  волосатому:
 — 	По  чьему  указанию  роете?
 — 	То  есть  как  это  «по  чьему»?  —  обиженно  переспросил
тот.  —  Ведь  решение  есть  —  рыть  укрытия.  Нам  управхоз  за¬
дание  дал...  Все,  кто  от  работы  свободные...
 — 	Вы  из  какого  дома?  —  спросил  милиционер.
 — 	Да  из  этого  же,  вон  из  этого,  —  загалдели  люди,  указы¬
вая  на  тот  самый  дом,  о  котором  только  что  говорил  Ба¬
лицкий.
 — 	Ну,  вы  смотрите!  —  победно  и  даже  обрадованно  вос¬
кликнул  Федор  Васильевич.  —  Ведь  они  свой  собственный  дом
подкапывают!  Бог  знает  что!
 Люди  растерянно  молчали.
 — 	Ладно,  —  наконец  решительно  сказал  волосатый,  —  пре¬
кратить  работу,  раз  такое  дело.  Я  сейчас  до  райсовета  дойду,
посоветуемся.
 — 	Ну,  конечно,  ну,  разумеется,  —  облегченно  и  даже  обра¬
дованно  подхватил  Валицкий,  —  там  же  есть  и  техники  и
архитектор!..
 — 	Понятно,  —  сказал  волосатый  и  пошел  к  горке  сложен¬
ной  одежды.
 — 	За  совет  спасибо,  —  сказал  он  на  ходу,  —  а  только  вре¬
дителями  нас  обзывать  ни  к  чему.  И  в  такое  время...
 — 	Вы  простите  меня,  —  вырвалось  у  Балицкого  по¬
мимо  его  воли,  —  но  только  для  специалиста  все  это  так  оче¬
видно...
 — 	Ясно,  —  примирительно  сказал  волосатый,  натягивая  со¬
рочку  на  свое  короткое,  широкое  туловище,  —  только  среди
нас  строителей  нет.  Слесаря  есть,  бухгалтер  имеется,  токаре
вон  тоже  есть,  —  он  кивнул  в  сторону  парня,  которого  посы¬
лал  за  милиционером,  —  а  вот  строителей  нет.  Ладно!
 Он  отряхнул  от  пыли  пиджак  и  надел  его.
 — 	Вопрос  исчерпан,  товарищ  архитектор,  можете  продол¬
жать  следовать,  —  строго,  но  явно  сдерживая  улыбку,  сказал
милиционер  и  поднес  ладонь  к  козырьку  фуражки.  —  А  до¬
кумент  все  же  надо  носить  при  себе,  —  добавил  он.  —  Время
такое...
 221

Балицкий  пошел  дальше.  «Боже  мой,  —  думал  он,  —
как  глупо,  как  нелепо  я  себя  веду!  Просто  трагикомедия  ка¬
кая-то  получается...  Я  совершенно  разучился  говорить
с  людьми...»
 Но  как  ни  старался  Балицкий  убедить  себя,  что  ощущение
неловкости  и  даже  стыда,  которое  он  испытывал,  имеет  един¬
ственной  причиной  только  что  происшедший  эпизод,  дело  было
не  в  нем,  а  в  том  главном,  что  занимало  сейчас  все  мысли  Фе¬
дора  Васильевича,  —  в  неясности  будущего,  в  нерешенности
вопроса,  что  же  ему  делать  дальше.
 Теперь  Балицкий  шагал  по  Невскому.  Он  видел,  как  роют
траншеи  в  сквере  перед  Пушкинским  театром,  и  ему  казалось,
что  все,  все  люди,  которые  встречаются  ему  на  пути,  уже  на¬
шли  свое  место,  уже  знают,  как  им  жить  и  что  делать.  Все,
кроме  него.
 Неожиданно  ему  в  глаза  бросилось  большое  объявление:
 ЗАПИСЬ  В  ДОБРОВОЛЬЧЕСКИЙ  БАТАЛЬОН
 Объявление  было  приклеено  прямо  к  гранитной  стене  боль¬
шого  старинного  здания.
 «Как  все  просто  обстоит  для  тех,  кто  молод»,  —  с  горечью
подумал  Валицкий.  И  ему  вдруг  нестерпимо  захотелось  по¬
смотреть  на  тех,  кто  записывается  в  этот  батальон.  Он  сам  не
знал  почему.
 Со  смешанным  чувством  горечи  и  любопытства  Федор  Ва¬
сильевич  вошел  в  широкий  подъезд  и  стал  медленно  подни¬
маться  по  мраморной  лестнице.  На  первой  же  площадке  он
увидел  новое  приклеенное  к  стене  объявление  —  лист  писчей
бумаги,  на  котором  тушью  было  выведено:
 ЗАПИСЬ  ДОБРОВОЛЬЦЕВ  В  КОРИДОРЕ  НАПРАВО!
 Широкая  стрела  указывала  направление.
 Валицкий  вошел  в  длинный,  освещенный  тусклым  электри¬
ческим  светом  коридор.  В  конце  его  толпились  люди.  Балиц¬
кому  захотелось  подойти  поближе,  он  уже  сделал  несколько
шагов  к  ним,  но  вдруг  подумал,  что  и  эти  люди  будут  на
него  смотреть  как  на  музейный  экспонат.  Он  повернулся  и  по¬
шел  назад,  миновал  лестничную  площадку  и  направился  в
противоположный  коридор.  Там  было  пустынно.
 Валицкий  встал  лицом  к  стене  и,  озираясь,  украдкой,  боясь,
чтобы  кто-нибудь  не  застал  его  за  этим  занятием,  поспешно
развязал  галстук-бабочку  и  сунул  его  в  карман.  Затем  так  же
222

торопливо  снял  пиджак,  жилетку,  свернул  ее  в  комок,  снова
надел  пиджак  и  расстегнул  воротник  сорочки.  Попробовал  су¬
нуть  скомканную  жилетку  в  карман  пиджака,  но  она  туда  не
влезала.  Тогда  он  зажал  сверток  под  мышкой,  снова  воровато
огляделся  и  широкими  шагами  направился  обратно,  туда,  где
стояли  люди.
 Очередь  тянулась  к  небольшому  столу,  за  которым  сидел
пожилой  военный  с  двумя  прямоугольниками  в  петлицах.
К  своему  удивлению,  Валицкий  увидел,  что  состояла  очередь  со¬
всем  не  из  молодых  людей,  как  он  предполагал,  а  скорее  из
пожилых.
 Валицкий  подошел  к  ним.  И  в  этот  момент  стоявший  к  не¬
му  спиной  человек  невысокого  роста,  в  чесучовом  пиджаке
обернулся  и  сказал:
 — 	Я  буду  перед  вами,  товарищ.  Скоро  вернусь.  Если  отлу¬
читесь,  предупредите  того,  кто  за  вами  будет...
 Валицкий  успел  разглядеть  его  морщинистое  лицо  и  щеточ¬
ку  седых  усов.  В  следующую  минуту  он  уже  увидел  его  спи¬
ну  —  тот  торопливо  шагал  по  коридору  к  выходу.
 Валицкий  хотел  было  крикнуть  ему  вслед,  что  он  сейчас
уйдет,  что  он  вообще  здесь  случайно,  но  человек  в  чесучовом
пиджаке  был  уже  далеко,  и  к  тому  же  Федору  Васильевичу
не  хотелось  привлекать  к  себе  внимание  стоявших  в  очереди
людей.  Он  нерешительно  потоптался  на  месте,  ожидая,  пока
кто-нибудь  встанет  за  ним.  Вот  тогда  можно  будет  предупре¬
дить,  что  тот,  в  чесучовом  пиджаке,  вернется,  а  самому  спо¬
койно  уйти.  Но,  как  назло,  никто  не  приходил.
 Он  стал  смотреть  в  спину  стоящего  перед  ним  узкоплечего
человека,  и  тот,  должно  быть  почувствовав  на  себе  его  взгляд,
обернулся,  поправил  очки  на  носу,  оглядел  Балицкого  с  голо¬
вы  до  ног  и  неожиданно  спросил:
 —  А  вы  кто  будете  по  специальности?
 Валицкий  уже  был  готов  сказать  привычное:  «Архитек¬
тор»,  —  но  в  последнюю  секунду  вдруг  передумал  и  ответил:
«Инженер-строитель»,  —  что  было  в  общем-то  недалеко  от  ис¬
тины.
 Он  произнес  эго  так  громко,  что  стоящие  впереди  люди
обернулись.
 — 	У  вас,  конечно,  есть  военная  специальность?  —  снова
спросил  человек  в  очках.
 — 	Гм-м...  разумеется,  —  ответил  Валицкий.  Ему  безотчетно
 223

хотелось  продлить  иллюзию  своей  причастности  к  этим  людям,
к  тому  делу,  ради  которого  они  пришли  сюда.
 — 	А  вот  я  счетовод,  —  сказал  человек  в  очках.  —  Как  вы
думаете,  запишут  меня?
 — 	Я  же  вам  уже  разъяснял,  папаша,  —  вмешался  молодой
голос,  —  в  добровольцы  зачисляют  не  по  специальности.  Здесь
люди  нужны.  Конечно,  если  есть  военная  профессия,  то  лучше.
Я,  например,  командиром  взвода  на  действительной  слу¬
жил.
 Валицкий  присмотрелся  к  говорившему.  Это  был  сухощавый
парень  лет  двадцати  пяти,  высокий  и  с  впалой  грудью.
 — 	Почему  же,  позвольте  узнать,  вас  не  призвали  теперь?  —
спросил  он  и  подумал  об  Анатолии.
 Ему  показалось,  что  парень  смутился.
 — 	Ждать  не  хочу!  —  сказал  тот  резко  и  даже  с  вызовом.
 — 	Первым  в  Берлин  желает  попасть!  —  вмешался  в  раз¬
говор  еще  один  из  стоящих  в  очереди  людей  —  мужчина  сред¬
них  лет,  лысый  и  с  маленьким  чемоданчиком  в  руке.
 — 	Судя  по  сводкам,  до  Берлина  еще  далеко!  —  вы¬
рвалось  у  Балицкого  помимо  его  воли,  и  уже  через  мгновение
он  интуитивно  почувствовал,  как  между  ним  и  остальными
людьми  образовалась  невидимая  стена  отчуждения.  Ему  за¬
хотелось  немедленно  пробить,  сломать  ее.  Он  сказал  не¬
уверенно:
 — 	Впрочем,  наши  войска  от  Перемышля  и  до  Черного  моря
прочно  удерживают  границу...
 Этого  оказалось  достаточно,  чтобы  примирить  с  ним  людей,
всем  своим  существом  жаждущих  ободряющих  известий.
 — 	Очевидно,  там  укрепления  у  нас  сильные,  —  сказал  че¬
ловек  в  очках.
 — 	Дело  не  в  укреплениях,  —  возразил  парень  с  впалой
грудью.  —  Линия  Маннергейма  считалась  неприступной,  одна¬
ко  ее  прорвали.  Дело  в  людях...
 — 	Нет,  не  скажите,  —  не  сдавался  счетовод,  повышая  го¬
лос.  —  Общеизвестно,  что  фортификации,  —  он  отчетливо  и
подчеркнуто  произнес  это  слово,  —  играют  большую  роль  в  со¬
временной  войне.  Вот  вы,  —  обратился  он  к  Балицкому,  —  как
инженер-строитель,  должны  знать...
 — 	Кто  здесь  инженер-строитель?  —  неожиданно  раздался
громкий,  всеподчиняющий  голос.
 Прошла  секунда-другая,  и  люди  расступились,  образуя  ши¬
рокий  проход,  в  конце  которого  стоял  стол,  а  над  столом,  чуть
224

приподнявшись,  навис  военный  с  двумя  прямоугольниками  в
петлицах.
 — 	Кто  из  вас  инженер-строитель?  —  снова  настойчиво
спросил  он.
 — 	Вот,  вот  этот  товарищ!  —  раздались  рядом  с  Валицким
голоса.
 — 	Прошу  подойти  сюда,  —  требовательно  сказал  майор,  об¬
ращаясь  теперь  уже  непосредственно  к  Балицкому.
 Растерянный,  нерешительно  шагая,  Федор  Васильевич  при¬
ближался  к  столу.
 — 	Вы  инженер,  товарищ?  —  спросил  майор.
 — 	Собственно,  я  архитектор...  —  начал  было  Балицкий.
 — 	Но  со  строительным  делом  знакомы?  —  прервал  его
майор.
 Подобного  невежества  Балицкий  перенести  не  мог.
 — 	Было  бы  вам  известно,  что  любой  грамотный  архи¬
тектор...  —  начал  было  он,  но  майор  и  на  этот  раз  прервал
его:
 — 	Ясно.  Где  работаете?
 — 	В  архитектурном  управлении.
 — 	Сколько  вам  лет?
 Балицкий  почувствовал,  как  загорелось  его  лицо.
 — 	Пятьдесят  шесть,  —  неуверенно  ответил  он,  убежденный,
что  его  ложь  немедленно  станет  очевидной.
 — 	Хорошо,  —  не  выказывая  никакого  удивления,  сказал
майор,  —  попрошу  ваш  паспорт.
 Балицкий  стоял,  сгорая  от  стыда  и  растерянности.  Что,  что
сказать  этому  военному?  Что  не  собирался  никуда  записы¬
ваться?  Что  зашел  сюда  случайно,  из  любопытства?  Что  ему
не  пятьдесят  шесть,  а  шестьдесят  пять?
 — 	Я...  я  не  захватил  с  собой  паспорта,  —  пролепетал  он.
 — 	Как  же  так?  —  укоризненно  покачал  головой  майор.  —
Идете  вступать  в  добровольцы  и  не  берете  с  собой  документов?
Где  проживаете?  Ваша  фамилия,  адрес?..
 Будучи  еще  не  в  силах  собраться  с  мыслями,  Балицкий  по¬
корно  отвечал  на  вопросы  майора  и  видел,  как  тот
вписывает  в  широкий  разграфленный  лист  бумаги  его  фами¬
лию  и  адрес.
 — 	Пока  все,  —  сказал  майор,  осторожно  кладя  ручку  рядом
с  чернильницей.  —  Я  записал  вас  условно.  Когда  пришлем  по¬
вестку,  явитесь  с  паспортом  и  военным  билетом.  —  Он  по¬
молчал  мгновение  и  сказал  с  усталой  улыбкой:  —  Спасибо.
Строители  будут  очень  нужны.  Следующий!  —  объявил  он  уже
громко.
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	225

Точно  в  оцепенении,  все  еще  судорожно  сжимая  под  мыш¬
кой  скомканную  жилетку,  Валицкий  медленно  спускался  по
широкой  мраморной  лестнице,  ничего  не  слыша  и  никого  не
видя  вокруг.
 «Какая  глупость  —  я  сыграл  недостойную  комедию!  —  ду¬
мал  он.  —  Это  же  нелепость,  бред  какой-то!  Ведь  когда  узнают,
сколько  мне  на  самом  деле  лет...»
 Он  ругал  себя  за  то,  что  впутался  в  эту  историю,  обманул
человека,  занимающегося  важным,  серьезным  делом,  чувство¬
вал  себя  школьником,  по-детски  нелепо  совравшим  учи¬
телю.
 Валицкий  шел  домой  и  думал  о  том,  что  необходимо  пере¬
хватить  повестку.  Но  как?  Он  ведь  никогда  не  выходил  на
звонок  к  двери.  Ее  обычно  открывала  домработница,  иногда
жена  или  Анатолий,  если  был  дома.  Что  будет,  если  им  в  руки
попадет  эта  повестка?  Глупо,  смешно.  Жена  испугается...
 Федор  Васильевич  представил  себе,  что  в  течение  ближай¬
ших  дней  должен  будет  прислушиваться  к  каждому  звонку,  к
каждому  шороху  за  дверью  и  бежать  в  переднюю,  как  маль¬
чишка,  как  гимназист,  ожидающий  любовного  письма.
 «Мальбрук  в  поход  собрался!..»  —  с  горькой  иронией  поду¬
мал  он.
 Он  был  уже  у  подъезда,  когда  вспомнил  о  своем  нелепом
виде:  в  расстегнутой  рубашке,  со  скомканной  жилеткой  под
мышкой.  Вошел  в  подъезд,  огляделся  и  стал  торопливо  сни¬
мать  пиджак...
 V
 В  начале  второй  недели  войны  как  Главному  командованию
в  Москве,  так  и  военным  и  партийным  руководителям
в  Смольном  стали  ясны  ближайшие  намерения  немцев  отно¬
сительно  Ленинграда.  Понять  эти  намерения  помогла  интен¬
сивная  разведка,  опросы  пленных  и  прежде  всего  действия  са¬
мих  немцев,  которые,  форсировав  Западную  Двину,  двигались
на  север  теперь  уже  ярко  выраженными  группировками:  одна
из  них,  наиболее  мощная,  устремилась  на  Псков,  другая  —  на
Таллин.
 Но  понять  намерения  немцев  еще  отнюдь  не  значило  пред¬
угадать  их  конкретные  шаги.  Развивая  наступление,  враг  мог
ударить  на  Лугу,  в  центр  обороны,  или  по  ее  западному
краю  —  на  Кингисепп,  мог  попытаться  прорвать  восточные
оборонительные  рубежи  в  районе  Новгорода.  Наконец,  не
исключалось,  что  главную  роль  в  захвате  Ленинграда  немцы
226

все  же  отвели  тем  своим  и  финским  войскам,  которые  кон¬
центрировались  на  северной  границе,  тем  более  что  Маннер¬
гейм,  хорошо  помнивший  недавние  уроки,  полученные  от
Красной  Армии  на  Карельском  перешейке,  и  поэтому  в  тече¬
ние  первых  четырех  дней  после  вторжения  немцев  трусливо
выжидавший  дальнейшего  хода  событий,  теперь  решил,  что
настал  и  его  час:  26  июня  Финляндия  объявила  войну  Совет¬
скому  Союзу.  А  спустя  еще  три  дня  командующий  14^й  ар¬
мией,  охранявшей  советские  границы  на  севере,  доложил
в  Смольный,  что  на  Мурманском  направлении  в  три  часа  утра
враг  после  ряда  воздушных  налетов  и  мощной  артиллерийской
подготовки  перешел  в  наступление.
 Теперь  уже  большая  часть  ленинградских  предприятий  пе¬
реключилась  на  производство  военной  продукции.  Пять  заво¬
дов  начали  выпускать  артиллерийские  орудия,  одиннадцать  —
минометы.
 В  считанные  дни  на  заводах,  фабриках,  в  мастерских,  ку¬
старных  артелях,  занятых  до  этого  выпуском  продукции  сугу¬
бо  мирного  характера  —  от  турбин  и  станков  до  примусов  и
детских  игрушек,  научились  ремонтировать  танковые  двигате¬
ли  и  авиационные  моторы,  производить  корпуса  снарядов,  мин
и  авиабомб,  огнеметы  и  армейские  радиостанции.
 Если  в  конце  июня  в  предполье  Лужской  оборонительной
полосы  работы  вели  лишь  выдвинутые  к  реке  Плюссе  кадро¬
вые  инженерные  и  саперные  части,  то  уже  в  первых  числах
июля  по  призыву  Смольного  на  строительство  оборонительных
рубежей  двинулись  десятки  тысяч  жителей  Ленинграда,  Луги
и  прилегающих  к  ним  городов  и  сел.
 Однако  не  ждал  и  враг.
 Пятого  июля  Остров,  расположенный  в  трехстах  километрах
к  юго-западу  от  Ленинграда,  был  взят  немцами.  Надежды  на
свежую  дивизию,  которую  Ставка  перебросила  из  глубины
страны,  не  оправдались,  —  едва  выгрузившись  в  самом  начале
июля  в  районе  Острова,  она  попала  под  ожесточенные  удары
немецкой  авиации  и  танков  и  отошла,  так  и  не  успев  занять
намеченные  позиции.
 Опасность,  грозящая  Ленинграду,  стала  вырисовываться  еще
яснее.  И  новые  десятки  тысяч  ленинградцев  устремились  к  ре¬
ке  Луге.  Теперь  уже  свыше  двухсот  тысяч  человек  работали
на  строительстве  оборонительных  рубежей  —  рыли  траншеи
и  противотанковые  рвы,  строили  доты  и  дзоты,  устанавливали
лесные  завалы  и  надолбы,  а  поезда  и  автомашины  ежедневно
перебрасывали  туда  все  новых  и  новых  людей,  старых  и  мо¬
15*
 227

лодых,  мужчин  и  женщин  —  всех,  кто  был  способен  держать
в  руках  лом,  кирку,  лопату.
 И  все  же  строительные  работы  были  еще  далеки  от  .завер¬
шения.
 На  следующий  день  после  взятия  немцами  Острова  не  су¬
мевшая  отстоять  его  дивизия  вместе  с  бойцами  Островского
истребительного  батальона  и  отрядов  городского  партийного
актива  попыталась  отбить  город.  Но  тщетно.  Немцы  значитель¬
но  превосходили  наши  части  в  численности  и  вооружении.
Ни  мужество  советских  бойцов,  ни  их  готовность  стоять  на¬
смерть  не  смогли  изменить  положения.  Танковые  соединения
немцев  рвались  вперед.
 И  хотя  отдельным  нашим  подразделениям  то  тут,  то  там
удавалось  замедлить  стремительное  продвижение  врага,  оста¬
новить  его  они  не  смогли
 В  соответствии  с  новыми  указаниями  Ставки  на  ближних
подступах  к  Ленинграду  началось  сооружение  еще  одной  зоны
обороны.  Военный  совет  фронта,  идя  на  огромный  риск,  снял
с  северного  —  Петрозаводского  направления  и  с  Карельского
перешейка  две  стрелковые  и  две  танковые  дивизии  и  бросил
их  на  Лужское  направление.
 Однако  положение  оставалось  угрожающим  именно  здесь,
потому  что  именно  сюда,  к  Луге,  рвались  теперь  немецкие
войска.
 Луга!  Это  слово  сотни  раз  повторялось  в  те  дни  в  Смоль¬
ном,  где  теперь  размещались  не  только  обком  и  горком  пар¬
тии,  но  и  Военный  совет,  и  на  площади  Урицкого,  в  старин¬
ном,  полукругом  расположенном  здании,  где  работал  штаб
фронта.
 Там,  на  реке  Луге,  теперь  уже  полмиллиона  ленинградцев
работали  не  покладая  рук.  Немецкие  самолеты  бомбили  их
день  и  ночь.  Люди  укрывались  тут  же,  в  только  что  вырытых
ими  траншеях  и  окопах,  и  снова  брали  в  руки  ломы  и  лопа¬
ты,  едва  затихал  гул  самолетов.
 Они  уже  знали  размеры  народного  бедствия,  знали,  что  го¬
рят,  стонут  под  немецкой  бронированной  пятой  Белоруссия,
Литва  и  Латвия,  часть  Украины.  Они  знали,  что  фронт  прохо¬
дит  теперь  у  Житомира,  Проскурова,  Могилева-Подольского,
по  красным  от  крови  рекам  Прут  и  Дунай.  Они  видели  во¬
очию,  как  отступает  Красная  Армия,  потому  что  днем  и  но¬
чью  по  оставленным  в  минированных  полях  проходам  шли
с  юго-запада  на  север  отступающие  части  Северо-Западного
фронта.
 228

Люди  старались  не  видеть,  не  замечать  тех,  кто  отступал.
Кинув  на  них  взгляд  горечи  и  осуждения,  строители  тут  же
опускали  головы  и  еще  сильнее  вонзали  в  землю  свои  лопаты,
кирки  и  ломы.
 Работали  под  вражескими  бомбами,  под  грозами  и  ливнями
по  двадцать  часов  в  сутки.  Успеть  закончить  работы  до  под¬
хода  врага!  Не  допустить  его  к  порогу  Ленинграда!  На  этом
сконцентрировались  сейчас  мысли,  воля,  вся  жизнь  тех,  кто
меньше  двух  недель  тому  назад  мирно  трудился  в  родном  го¬
роде  и  от  кого  ныне  во  многом  зависела  судьба  Ленинграда.
 К  началу  июля  батальон,  находящийся  в  распоряжении
майора  Звягинцева,  выполнил  свою  задачу.  Участок  земли
в  тридцать  километров  по  фронту  и  пятнадцать  в  глубину
превратился  в  огромную  ловушку  для  неприятельских  войск.
А  на  левом  фланге  этого  участка  были  скрыты  под  землей
тяжелые  фугасы,  которые  в  любую  минуту  могли  быть  взо¬
рваны  по  радио.  Только  узкий,  в  километр  шириной,  коридор
временно  оставался  свободным  для  прохода  отступающих
с  юга  и  юго-запада  советских  частей  и  спасающегося  от  нем¬
цев  гражданского  населения.  Все  остальное  пространство  было
густо  заминировано,  проезжие  дороги  разрыты  или  перегоро¬
жены  лесными  завалами,  и  мины,  мины  подстерегали  враже¬
ский  танк  или  автомашину  при  любой  попытке  объехать  пре¬
пятствие.
 Когда  батальон  прибыл  сюда,  в  район  Стругов  Красных,
в  тылу  его  царила  тишина.  А  сейчас  там  работали  десятки
тысяч  строителей.  Пустынно  и  тихо  было  тогда  и  на  флангах
батальона.  Теперь  на  всем  протяжении  реки  Луги,  от  Фин¬
ского  залива  и  почти  до  озера  Ильмень,  кипела  работа:  сапер¬
ные  и  инженерные  части  делали  на  своих  участках  то  же,
что  и  батальон  Звягинцева.
 И  к  концу  первой  недели  июля  войска,  которые  Военный
совет  Северного  фронта  сконцентрировал  на  центральном
участке  Лужского  направления,  имели  перед  собой  не  только
оборонительные  сооружения,  но  и  густо  минированное  пред¬
полье.
 Что  касается  Звягинцева,  то  он  выполнил  и  вторую  часть
возложенной  на  него  задачи.  Вместе  с  замполитом  Пастуховым
и  несколькими  бойцами-коммунистами  он  заложил  неподалеку
от  города  Луги,  в  пунктах,  указанных  на  карте,  запасы  взрыв¬
чатки  на  случай,  если  здесь  придется  действовать  парти¬
занам...
 229

Всю  дорогу  из  леса  обратно  в  штаб  батальона  Звягинцев  и
Пастухов  ехали  молча.
 Проводив  Звягинцева  до  его  палатки,  Пастухов  сказал:
 — 	Что  ж,  товарищ  майор,  очевидно,  вы  сейчас  будете  пи¬
сать  донесение,  а  я  пойду  к  бойцам.
 — 	Погоди,  Пастухов,  —  угрюмо  ответил  Звягинцев,  —  до¬
несение  написать  успею.  Зайди.
 В  палатке  было  темно.
 Звягинцев  зажег  фонарь  «летучая  мышь»,  стоящий  на  вби¬
том  в  землю  одноногом  столе,  и  присел  на  кровать,  застелен¬
ную  серым  армейским  одеялом.
 — 	Садись,  —  кивнул  он  Пастухову  на  табуретку  и,  когда
старший  политрук  сел,  спросил:  —  О  чем  ты  думаешь?
 Тот  слегка  развел  руками:
 — 	Помыться  надо.  Одежду  почистить.  С  бойцами  погово¬
рить.
 — 	Не  верю,  —  печально  покачал  головой  Звягинцев,  —  не
об  этом  думаешь,  товарищ  Пастухов...
 Минуло  немногим  больше  недели  с  тех  пор,  как  Звягинцев
познакомился  с  этим  низкорослым  большеголовым  человеком,
однако  казалось,  что  с  того  дня,  как  он  встретил  его  у  Сред¬
ней  Рогатки,  прошли  долгие  месяцы.
 — 	Не  верю,  старший  политрук,  другие  сейчас  у  тебя  в  го¬
лове  мысли,  —  повторял  Звягинцев.
 — 	Какие  же?  —  усмехнулся  Пастухов.  —  Задание  выполне¬
но,  время  еще  раннее,  можно  отдохнуть  пару  часов.
 — 	И  это  все?  А  о  том,  что  означает  приказ  заложить  в  лесу
запасы  взрывчатки  не  только  перед  нашими  укреплениями,  но
и  позади  них,  ты  не  думаешь?
 — 	Что  ж,  думаю  и  об  этом,  —  спокойно  ответил  Пасту¬
хов.  —  Только  я  полагаю,  что  на  войне  должна  быть  предус¬
мотрена  любая  возможность.  Пре-ду-смот-ре-на!  —  медленно,
по  слогам  произнес  он  и  добавил:  —  И  если  мы  любую,  даже
самую  страшную  возможность  не  предусмотрим,  то  нам
этого  не  простят.  Ни  народ,  ни  партия.  И  кроме  того...  есть
вещи,  которые  надо  делать,  но  о  которых  не  надо  много
говорить...
 «Как  все  просто  у  него  получается,  —  с  горечью  подумал
Звягинцев,  —  об  этом  можно  говорить,  о  том  —  не  надо,  все
для  него  ясно...  Вот  и  сейчас...  По  существу,  он,  конечно,  прав.
Разумеется,  на  войне  надо  все  предусмотреть  —  это  аксиома...
Но  ведь  есть  и  реальность,  которую  трудно  уложить  в  слова,
есть  горечь,  страдания,  которые  трудно  перевести  на  язык
формул...»
 230

У  Звягинцева  не  было  оснований  быть  недовольным  Пасту¬
ховым  —  он,  Пастухов,  не  покладая  рук  работал  вместе  с  бой¬
цами,  причем  брался  за  самую  тяжелую  физическую  работу.
 Однажды  Звягинцев  хотел  сказать  ему,  что  заместитель
комбата  не  должен  превращаться  в  рядового  бойца,  но  тут  же
понял,  что  упрек  этот  был  бы  несправедливым,  потому  что
любой  перерыв  в  работе  Пастухов  использовал  для  исполнения
своих  прямых  обязанностей.  Однако  способность  Пастухова
сводить  самые  сложные  проблемы  к  простым,  даже  элемен¬
тарным  истинам  раздражала  Звягинцева.
 «Подумать  только,  —  мысленно  негодовал  он,  —  мы  только
что  заложили  взрывчатку  в  каких-нибудь  полутораста  кило¬
метрах  от  Ленинграда,  позади  линии  обороны,  которую  сами
строим.  Ребенку  ясно,  что  это  означает.  А  он  спокойно  рас¬
суждает  о  пользе  предусмотрительности,  точно  речь  идет  об
иголке  с  ниткой,  которые  берет  с  собой  в  поход  запасливый
боец...  Конечно,  он  прав,  много  говорить  об  этом  не  надо.
Но  не  думать...»
 Не  думать  об  этом  Звягинцев  не  мог.
 — 	Разрешите?  —  раздался  голос  дежурного  по  батальону.
 Войдя  в  палатку,  младший  лейтенант  с  красной  повязкой
на  рукаве  доложил,  что  командир  отступающего  с  юга  под¬
разделения  хочет  видеть  кого-либо  из  командования,  а  ком¬
бата  на  месте  нет.
 — 	Пусть  войдет,  —  угрюмо  сказал  Звягинцев.
 Он  уже  заранее  чувствовал  неприязнь  к  этому  командиру,
который  ведет  своих  бойцов  в  тыл.
 — 	Я,  пожалуй,  пойду,  —  сказал  Пастухов,  вставая.
 — 	Нет,  погоди,  —  остановил  его  Звягинцев.  —  Погоди,
старший  политрук!  Может  быть,  попробуешь  разъяснить  ге¬
рою  насчет  предусмотрительности,  у  тебя  это  здорово  полу¬
чается!
 Пастухов  послушно  сел  на  свое  место.
 Через  мгновение  в  палатку  вошел  лейтенант.  Вскинув
руку  к  пилотке  и  тут  же  резко  опустив  ее,  он  застыл  на  по¬
роге...
 — 	Драпаете?!  —  едва  взглянув  на  него,  сказал  Звягин¬
цев.  —  Вот  закрыть  бы  проход,  чтобы  знали:  впереди  —  враг,
позади  —  мины!..
 Лейтенант  ничего  не  ответил.
 Оглядев  его,  Звягинцев  с  невольным  удовлетворением  от¬
метил,  что  человек  этот  по  своему  виду  резко  отличается  от
тех  отступающих  бойцов  и  командиров,  с  которыми  ему  при¬
ходилось  встречаться  в  первые  дни.
 231

Лейтенант  был  неимоверно  худ,  небрит,  однако  туго  пере¬
поясан,  с  автоматом  в  руках.  На  пилотке  его  темный  след  от,
видимо,  потерянной  звездочки  был  жирно  обведен  синим  хи¬
мическим  карандашом.
 — 	Откуда?  —  угрюмо  задал  вопрос  Звягинцев,  тот  самый
вопрос,  с  которым  он  уже  не  раз  в  эти  дни  обращался  к  иду¬
щим  с  юга  людям  —  военным  и  гражданским.
 — 	Из-под  Риги,  —  ответил  лейтенант.  У  него  был  хриплый,
простуженный  голос.
 — 	Из-под  Риги,  —  усмехнулся  Звягинцев  и  бросил  мимо¬
летный  взгляд  на  Пастухова.  —  Я  вас  спрашиваю,  когда  в  по¬
следний  раз  соприкасались  с  противником?  Не  от  Риги  же
вы  драпаете,  надеюсь?
 — 	Нет,  драпаем  из-под  Острова,  —  в  тон  ему  ответил  лей¬
тенант  и  посмотрел  на  Звягинцева  зло  и  отчужденно.
 — 	На  меня  крыситься  нечего,  я  не  немец,  —  сказал  Звя¬
гинцев,  —  на  врага  злость  надо  было  иметь.  Чем  командо¬
вали?
 — 	Взводом,  ротой,  батальоном.
 — 	За  какие  подвиги  такое  быстрое  продвижение?
 — 	Немец  помог,  —  прежним  тоном  ответил  лейтенант.  —
Ротного  убили  —  стал  ротным.  Комбата  убили  —  стал  ком¬
батом.
 — 	Где  в  последний  раз  вели  бой  с  врагом?
 — 	На  старой  границе.
 — 	Так  почему  же  вы  сейчас  стоите  здесь?!  Уж  если  на  но¬
вой  границе  не  остановили,  то  хоть  бы  на  старой!  —  не  в  си¬
лах  сдержать  горечь,  воскликнул  Звягинцев,  понимая  всю
бесполезность  этого  разговора.
 — 	Я  стою  сейчас  перед  вами,  товарищ  майор,  потому  что
там  не  устоял.  И  сказать  мне  вам  больше  нечего,  —  ответил
лейтенант.
 Звягинцев  пристально  посмотрел  на  него.  Лейтенант  говорил
резко,  как  человек,  который  сделал  все,  что  от  него  за¬
висело.
 Среди  отступавших  Звягинцев  видел  разных  людей.  Одни
громко  радовались,  что  вышли  к  регулярным  частям  Северно¬
го  фронта,  кое-кто  едва  сдерживал  слезы.  Другие  поспешно,
сбивчиво  и  с  явным  желанием  оправдаться  рассказы¬
вали  о  численном  преимуществе  немцев,  об  их  танках  и  са¬
молетах...
 Но  этот  лейтенант  был  совсем  иным.  Казалось,  он  был  весь
налит  злобой  —  на  врага,  на  себя,  на  Звягинцева,  который,
будучи  здесь,  в  тылу,  пытается  его  стыдить.
 232

.  —  Сколько  с  вами  людей?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	Весь  батальон.
 — 	Вот  как?!
 — 	Только  людей  в  батальоне  осталось  меньше,  чем  должно
быть  в  роте.  —  Лейтенант  криво  усмехнулся  и  добавил:  —■
Остальные  лежат.  И  больше  не  встанут.
 В  голосе  его  была  нестерпимая  боль.
 — 	Так...  —  глухо  сказал  Звягинцев.  —  Ладно,  лейтенант.
Сейчас  ваших  людей  покормят,  потом  проведут  в  тыл,  на  пе¬
реформирование.  Идите.
 — 	Я  не  за  продовольствием  пришел,  —  сказал  лейтенант,  не
двигаясь  с  места,  —  мне  доложить  надо.  Там  у  нас  один
гражданский  есть,  в  лесу  подобрали.  У  немцев  был,  теперь
в  Ленинград  пробивается.  Настаивает,  чтобы  провели  к  кому-
нибудь  из  старших  командиров.  Говорит,  задание  у  него
важное.
 — 	Ладно.  С  вами  пойдет  дежурный.  Пусть  приведет.
 Лейтенант  ушел.
 Звягинцев  вспомнил  о  безмолвно  сидящем  Пастухове.
 — 	Что  ж  молчал,  старший  политрук?  Прочел  бы  лекцию,
что  драпать  на  север...  не  положено,  что  Суворов  не  так
воевал...
 Пастухов  поднял  свою  большую  голову  и,  точно  не  слыша
слов  Звягинцева,  проговорил:
 — 	Товарищ  Звягинцев,  как  вы  могли  сказать  ему  это?
 — 	Что?  —  не  понял  Звягинцев,  удивленный  подчерк¬
нуто  гражданской  формой  обращения  к  нему  старшего  по¬
литрука.
 — 	Ну,  этому  лейтенанту.  Насчет  того,  чтобы  закрыть
проход.
 Звягинцев  уже  забыл  об  этих  в  сердцах  вырвавших¬
ся  у  него  словах  и,  не  понимая,  к  чему  клонит  Пастухов,
сказал:
 —  Нечего  придираться  к  пустякам.  Всем  ясно,  что  закрыть
или  открыть  проход  зависит  не  от  меня.
 —  Верно,  —  согласился  Пастухов,  —  но  дело  сейчас  в  дру¬
гом.  Вам  действительно  не  жалко  этих  людей?
 Звягинцев  встал,  коснувшись  теменем  брезента  палатки,  и
резко  сказал:
 —  Дело  не  в  том,  жалко  или  не  жалко!  Я  военный  человек
и  мыслю  по-военному.  Меня  учили,  кормили,  одевали  и  обу¬
вали  за  счет  народа  для  того,  чтобы  я,  когда  будет  надо,  за¬
щитил  этот  народ  от  врага.
 2эа

— 	А  если  оказались  не  в  состоянии?  Не  в  силах?  —  мяг¬
ко  спросил  Пастухов.
 — 	Тогда  —  смерть.  Мертвые  сраму  не  имут!
 — 	Красиво,  товарищ  Звягинцев,  сказано  красиво...  А  вы
их,  мертвых,  считали?  Мало,  думаете,  в  землю  легли?  —  пе¬
чально  покачал  головой  Пастухов.  —  Товарищ  майор,  поймите
меня.  У  нас  разные  дороги.  Мне  с  моим  батальоном  всю  войну
воевать,  вас,  как  работу  окончим,  наверняка  обратно  в  штаб
отзовут.  Вот  я  и  думаю,  вдруг  возле  вас  другого  Пастухова
не  окажется,  чтобы  сказать:  нельзя  так  о  людях  говорить.  Да¬
же  сгоряча  —  нельзя!
 — 	Вы  слышали  речь  Сталина,  —  сказал  Звягинцев.  —
Партия  призывает  нас  к  истребительной  войне.  Или  враг  нас,
или  мы  его.
 — 	Верно.  И  все  это  понимают.  Но  пока  что  отступают.  От¬
ступают,  товарищ  Звягинцев!  —  с  горечью  повторил  Пасту¬
хов.  —  Вы  думаете  —  почему?  Родину  свою  не  жалеют?  Власть
Советскую  разлюбили?  За  жизнь  свою  дрожат?  Ведь  не  может
же  вам  прийти  такое  в  голову!  Я  вот  за  эти  дни  с  десятками
людей  из  тех,  что  отступают,  переговорил  и  понял...
 — 	Ну,  что  ты  такое  понял,  какое  открытие  сделал,  ска¬
жи!  —  запальчиво  произнес  Звягинцев.
 — 	Простое  открытие,  товарищ  майор,  очень  простое.  Силь¬
нее  нас  пока  немец.  Вы  в  небо  посмотрите,  когда  их  самолеты
над  нашими  строителями  висят,  —  сколько  «ястребков»  на
десяток  «мессеров»  приходится?  Один?  Два?  Слишком  велик
перевес  врага.  Так  что  же  теперь,  мины  своим  в  тылу  рас¬
ставлять?  Пройдет  время,  люди  привыкнут,  научимся  воевать.
И  отступать  без  приказа  будут  только  трусы.  Но  сегодня...  Ведь
не  столько  же  у  нас  трусов,  товарищ  майор!
 — 	Не  понимаю  тебя,  старший  политрук,  вот  убей  бог  —1
не  понимаю.  Враг  к  Ленинграду  прет,  а  ты  объективные  при¬
чины  ищешь.
 — 	К  Ленинграду  мы  врага  не  пустим,  —  твердо  произнес
Пастухов.  —  Но  «мы»  —  это  не  значит  «я  и  майор  Звягин¬
цев».  Подумайте,  что  значили  бы  наши  минные  поля,  если  бы
тысячи  людей  не  строили  за  ними  оборонительные  сооруже¬
ния?  И  что  значили  бы  эти  сооружения,  если  бы  за  ними  не
стояли  наши  воинские  части?  А  теперь  я  хочу  вам  вопрос
задать,  товарищ  Звягинцев:  почему  они  не  бегут?
 — 	Кто  «они»?
 — 	Ну  вот  те,  что  строят.  Сна-отдыха  не  знают,  на  руках
волдыри  кровавые,  крыши  над  головой  нет,  дожди  их  поли¬
вают,  самолеты  немецкие  день  и  ночь  бомбят,  а  они...  не  ухо¬
234

дят.  В  чем  дело?  Люди  понимают,  нет,  не  просто  понимают,
каждой  частицей  своего  тела,  души  чувствуют,  что  за  ними  их
дети,  их  город,  их  дома,  вся  их  жизнь.  И  уйти  —  значит  отдать
и  предать  все  это.  Вот  я  и  думаю,  что,  когда  каждый  боец,  где
бы  он  ни  стоял,  почувствует,  что  за  ним  —  не  где-то  там,  а
в  двух  шагах,  рядом,  его  жена,  сын,  дочь,  его  дом,  Родина  —
все,  чем  он  жив,  —  тогда  он  не  отступит.  Где  бы  он  ни  стоял  —
все  равно  за  ним,  в  двух  шагах:
 — 	Но  когда  же,  когда?!  —  с  горечью  воскликнул  Звягин¬
цев.  —  Уже  не  первый  день  идет  война,  а  враг  все  насту¬
пает...
 — 	А  вам  не  кажется,  что  этот  лейтенант  уже  совсем  не¬
похож  на  тех  «отступленцев»,  с  которыми  мы  встречались  так
недавно?  Неужели  вы  этого  не  заметили?..  Вы  спрашиваете:
почему  я  молчал?  Да  потому,  что  не  было  необходимости  го¬
ворить.  Этому  лейтенанту  и  так  все  ясно.  Он  уже  свой  уни¬
верситет  прошел...  А  теперь,  товарищ  майор,  —  сказал  Пасту¬
хов  уже  официально,  точно  желая  подчеркнуть,  что  весь  их
предыдущий  разговор  выходил  за  рамки  военной  субордина¬
ции,  —  разрешите  идти.
 И  он  сделал  шаг  к  выходу  из  палатки.
 Звягинцев  пошел  за  ним.  Когда  они  оба  вышли,  Звягинцев
неуверенно  и  точно  извиняясь  сказал:
 — 	Что  ж,  очевидно,  вы  правы.  Но  бывают  моменты,  когда
человеку  трудно  справиться...
 —  Но  надо!  —  твердо  ответил  Пастухов.  •—  Именно  в  эти
моменты  и  надо...
 Он  приложил  руку  к  пилотке  и  ушел.
 Стоя  у  палатки,  Звягинцев  еще  издали  заметил,  как  в  со¬
провождении  дежурного  младшего  лейтенанта  к  нему  прибли¬
жается  высокий,  широкоплечий  человек.
 На  нем  был  гражданский  костюм,  весь  измазанный  за¬
сохшей  болотной  грязью,  туфля  на  одной  ноге  перевязана
веревкой,  поддерживающей  наполовину  оторванную,  щелкаю¬
щую  на  каждом  шагу  подметку,  лицо  покрывала  густая  ще¬
тина.
 Подойдя  к  Звягинцеву,  человек  этот  сказал  сиплым  голосом:
 —  Товарищ  командир,  мне  нужно  как  можно  скорее  по¬
пасть  в  Ленинград.  Я  имею  важное  секретное  задание.
 Он  произнес  эти  слова  торопливо,  точно  боясь,  что  ему  не
дадут  договорить.
 Первой  мыслью  Звягинцева  было  направить  его  в  Особый
235

отдел  дивизии.  Он  хотел  уже  отдать  соответствующее  распо¬
ряжение  стоящему  неподалеку  дежурному,  но  еще  раз  взгля¬
нул  на  стоящего  перед  ним  человека  и  вдруг,  еще  сам  не  веря
себе,  проговорил:
 — 	Вы...  Анатолий?
 Тот  отступил  на  шаг,  поморгал,  точно  пытаясь  убедиться,
что  видит  именно  Звягинцева,  и  дрожащим  голосом  прого¬
ворил:
 — 	Да...  да!  Ведь  мы  знакомы,  товарищ  майор!..
 Сам  не  сознавая,  что  делает,  Звягинцев  вцепился  Анато¬
лию  в  плечо  и,  едва  выговаривая  слова,  спросил:
 — 	Вера!..  А  где  же  Вера?..
 — 	Вера?..  —  переспросил  Анатолий.
 — 	Я  вас  спрашиваю,  где  Вера!  Ведь  вы  были  с  ней!
 Анатолий  молчал,  мучительно  решая,  что  ответить.
 С  того  момента,  как  он,  скитаясь  по  лесу,  встретил  группу
отступающих  советских  бойцов  во  главе  с  лейтенантом,  прошло
два  дня.  Разве  не  могло  быть,  что  и  Вере  удалось  каким-то  чу¬
дом  уйти  от  немцев  и  она  уже  в  Ленинграде?..  Что  же  де¬
лать,  что  отвечать?  Рассказать,  как  он  пытался  защитить
ее  от  немцев,  как  его  избили,  выволокли  с  чердака,  и  по¬
этому  он  не  знает  и  не  может  ничего  знать  о  ее  дальнейшей
судьбе?
 Анатолий  молчал.  Он  вспомнил,  как  шел  по  пустынной  де¬
ревенской  улице  в  сопровождении  немецкого  солдата.  Откуда-
то  доносились  редкие  выстрелы,  обрывки  немецкой  речи,  чей-
то  плач...
 ...Как  только  Анатолий  вышел  из  той  страшной  избы,  его
вырвало.  В  ушах  звенело,  он  стоял,  опершись  руками  о  за¬
бор,  содрогаясь  от  приступов  рвоты.  Сквозь  звон  в  ушах  до
него  доносились  слова  стоящего  за  спиной  солдата:  «О,
Schwein!  О,  russisches  Schwein!»  1  —  но  все  это  было  ему  без¬
различно.
 Несколько  минут  тому  назад  Анатолий  был  вне  себя  от  ра¬
дости.  Переводчик  сказал  ему:  «Господин  майор  Данвиц  одоб¬
ряет  ваше  поведение.  Он  дал  приказание  —  вы  есть  свободен.
Он  отпускает  вас  на  Ленинград.  Он  приказывает  вам  расска¬
зать  всем  —  вашим  родным  и  знакомым,  что  немецкий  армия
будет  Ленинград  очень  быстро.  Он  найдет  вас  там.  А  теперь  —
идите»
 Потом  переводчик  сказал  несколько  слов  по-немецки  одно¬
1  Свинья!  Русская  свинья!  (нем.)
 236

му  из  солдат,  и  тот,  подойдя  к  Анатолию,  подтолкнул  его
к  двери.
 Почувствовав  облегчение  после  того,  как  его  вырвало,  Ана¬
толий  медленно  шел,  вздрагивая  от  прикосновения  к  своей  спи¬
не  дула  автомата.  Им  овладел  страх.  Он  думал  о  том,  что  сле¬
дующий  за  ним  по  пятам  немец  наверняка  получил  приказа¬
ние  вывести  его  на  окраину  деревни  и  там  расстрелять.  То,
что  переводчик  сказал  ему,  Анатолию,  по-русски,  ничего  не
значило.  Теперь  он  был  уверен,  что  немцы  обманули  его,  про¬
сто  захотели  избавиться  от  крика,  слез,  от  мольбы  о  пощаде!
Может  быть,  сейчас  или  минутой  позже  за  его  спиной  прогре¬
мит  выстрел,  или  он  вообще  не  услышит  выстрела  —  говорят,
что  тот,  в  кого  попадает  пуля,  ничего  не  слышит,  только  чув¬
ствует  удар,  резкий  удар...
 Анатолий  замедлил  шаг  и,  с  опаской  повернув  голову,  взгля¬
нул  на  идущего  сзади  немца.  Но  тот  молча  ткнул  в  него  ав¬
томатом  и  сказал  негромко  и  равнодушно:
 —  Vorwarts!  Vorwarts!  Schnell!  1
 Они  вышли  на  окраину  деревни.  В  предутренних  сумерках
Анатолий  различал  силуэты  немецких  солдат,  приглушенную
немецкую  речь,  несколько  раз  неожиданно  появлявшиеся  из-за
деревьев  автоматчики  преграждали  ему  дорогу,  но  шедший
сзади  солдат  произносил  несколько  отрывистых  слов,  и  ав¬
томатчики  отходили  в  сторону.
 Они  вышли  на  проселочную  дорогу.  По  обе  ее  стороны  тем¬
нели  воронки,  наполненные  черной  водой,  громоздились  облом¬
ки  разбитых,  искореженных  грузовиков.  Где-то  далеко  впереди
взлетела  и  рассыпалась  зелеными  брызгами  ракета.  Откуда-то
донесся  женский  крик...
 И  тогда  Анатолий  остановился  как  вкопанный  —  в  это
мгновение  он  вспомнил  о  Вере.
 Да,  да,  он  вспомнил  о  ней  только  сейчас.  С  того  момента,
как,  кинувшись  ей  на  помощь,  он  получил  удар  сапогом  в  жи¬
вот  и  был  вышвырнут  с  чердака  на  лестницу,  Анатолий  уже
не  думал  о  Вере.  Страх  за  собственную  жизнь  вытеснил  из  его
сознания  все...
 И  лишь  сейчас  незнакомый,  протяжный,  тоскливо-безна¬
дежный  женский  крик  как  бы  связал  в  сознании  Анатолия
настоящее  с  прошлым,  и  он  с  ужасом  подумал  о  том,  что
где-то  там,  позади,  осталась  одна,  беззащитная  Вера.
 Сам  не  сознавая,  что  делает,  Анатолий  резко  повернулся  и
1  Вперед!  Вперед!  Быстро!  (нем.)
 237

бросился  назад  мимо  растерявшегося  от  неожиданности  сол-
дата.
 Он  услышал  резкое:  «Halt!  Halt!»,  потом  несколько  вы¬
стрелов,  взвизгивание  пуль  и  упал  со  всего  разбегу  плашмя,
уверенный,  что  убит.
 Но  он  не  был  убит.  Подбежавший  солдат  больно  пнул  его
ногой,  приговаривая:  «Auf!  Auf!»  Анатолий  поднялся,  удивляясь
тому,  что  жив.  Он  не  знал,  что  солдат  стрелял  поверх  его  го¬
ловы,  недоумевая,  куда  и  за  каким  чертом  бросился  бежать
обратно  в  деревню  этот  истеричный  русский  парень.  Анато¬
лий  схватил  солдата  за  рукав  и  стал,  мешая  русские  слова
с  немецкими,  сбивчиво,  захлебываясь,  говорить  ему,  что  там,
в  деревне,  осталась  девушка,  которую  надо  во  что  бы  то  ни
стало  найти,  взять  с  собой.  При  этом  он  одной  рукой  гладил
рукав  солдата,  стараясь  умиротворить  его,  а  другой  отводил
в  сторону  направленный  ему  в  живот  ствол  автомата.
 Но  солдат,  видимо,  ничего  не  понял  из  путаной  речи  Ана¬
толия.
 Несколько  мгновений  он  недоуменно  слушал  его,  потом
сказал:
 — 	Welches  Madchen?  Was  fiir  eine  Dummheit!  Schweigen!1
 Он  резко  повернул  Анатолия  в  сторону,  противоположную
деревне,  и  больно  толкнул  его  прикладом  автомата  в  спину.
 Они  прошли  по  дороге  еще  несколько  десятков  метров.  Впе¬
реди  светлела  покрытая  высокой  травой  опушка,  за  которой
густой,  неразличимой  стеной  стоял  лес.
 — 	Leg  dich  hin!  Krieche!2  —  приглушенно  сказал  немец.
 Анатолий  лег  на  живот  и  неумело  пополз  вперед.
 С  трудом  преодолев  несколько  метров,  он,  не  поднимаясь,
со  страхом  обернулся  и  увидел,  что  сзади  никого  нет.  Ветер
донес  до  него  слова  невидимого  уже  солдата:
 — 	Krieche!  Die  Russen  sind  dort!3
 Вне  себя  от  радости  Анатолий  хотел  вскочить,  чтобы  бе¬
жать  вперед,  но  тут  же  понял,  что  его  могут  убить.  Он  еще
плотнее  прижался  к  земле,  посмотрел  на  темнеющую  впереди
безмолвную  громаду  леса  и  вдруг  почувствовал,  что  у  него
нет  больше  сил  не  только  встать,  но  и  ползти.
 Он  лежал  в  тишине,  наслаждаясь  покоем  и  сознанием,  что
всего  лишь  несколько  десятков  метров  отделяют  его  от  своих.
 1  Какая  девушка?  Что  за  глупости!  Молчать!  (нем.),
 1  Ложись!  Ползи!  (нем.)
 3  Ползи!  Русские  там!  (нем.)
 238

Анатолий  представил  себе,  как  увидит  родные  русские  лица,
услышит  русскую  речь...  Он  закрыл  глаза,  прижал:  лицо
к  мягкой  душистой  траве,  и  ему  показалось,  что  он  уже
в  Ленинграде,  подходит  к  своему  дому,  видит  бегущих  ему  на¬
встречу  отца,  мать...
 И  в  это  мгновение  он  снова  подумал  об  оставшейся  там,
позади,  Вере.
 «Что  с  ней,  что  с  ней?!»  —  мысленно  воскликнул  Анатолий,
сознавая,  что  оставил  ее  там,  в  чужом,  страшном  мире,  в  этом
четвертом  измерении.  Сначала  он  подумал  обо  всем  этом  без¬
отчетно.  Но  потом  мысли  его  стали  приобретать  некую  после¬
довательность.  И  тогда  Анатолий  представил  себе,  что  уже
очень  скоро  ему  надо  будет  ответить  на  страшный  вопрос:
«Где  Вера?»
 Кому?  Он  еще  сам  не  знал  кому.  Наверное,  в  первую  оче¬
редь  Вериным  отцу  и  матери.  Ведь  ему  придется  увидеть  их
там,  в  Ленинграде.  Придется?..  Ну  конечно,  ведь  он  же  пой¬
дет  к  ним,  обязательно  пойдет,  в  первый  же  день,  как  вер¬
нется!
 Но  для  чего?  Для  того,  чтобы  рассказать  обо  всем,  что
произошло  с  ней,  об  этом  кошмаре?!  Как  он  сможет  убедить
их  в  том,  что  ничем  не  мог  помочь  Вере,  что  пытался  защи¬
тить  ее,  бросился  в  драку,  но  ничего  не  мог  сделать  один,  без
оружия...
 Но,  может  быть,  произошло  невероятное?  Может  быть,  Ве¬
ра  уже  дома?  Может  быть,  ей  удалось  тогда  выбраться  из  этой
ужасной  избы?  После  того,  что  немцы  сделали  с  Верой,  она
уже  была  им  не  нужна.  И,  может  быть,  она  сумела  уйти  из
села-  незамеченной,  пробраться  к  нашим  и  теперь  рассказы¬
вает  отцу  и  матери  о  том,  как  погиб  он,  Анатолий?
 При  этой  мысли  он  почувствовал  облегчение.  Ну,  разумеет¬
ся,  Вера  уверена,  что  его  расстреляли.  Разве  он  не  бросился
защищать  ее?  Разве  его  не  выволокли  на  ее  глазах,  избивая,
немецкие  солдаты?  Разве  она  не  слышала  выстрелов?..
 Ведь  он  только  чудом  остался  жить.  Вера  не  могла  знать,
что  произошло  потом.
 А  если  бы  знала?..
 Внезапно  события  минувшей  ночи  встали  перед  глазами
Анатолия.  Он  до  боли  жмурился,  вдавливая  лицо  в  траву,
в  землю,  чтобы  избавиться  от  кошмарного  видения,  но  оно  не
исчезало.
 Он  снова  видел  себя  в  той  ярко  освещенной  комнате.  Он
глядел  в  окровавленное  лицо  Кравцова,  в  его  остановившиеся,
239

остекленевшие  глаза,  слышал  его  слова:  «Стреляй,  ну,  стреляй
же,  сволочь!..»
 Он  видел  себя  лежащим  на  полу  и  судорожно  обхватив¬
шим  руками  сапог  немецкого  майора,  снова  и  снова  пережи¬
вал  и  страх  смерти  и  позор  унижения,  с  ужасом  сознавая,  что
был  другим,  совсем  другим,  таким,  каким  никогда,  даже  в  кош¬
марном  сне  не  мог  представить  себя.
 И  Анатолию  вдруг  почудилось,  что  все  происшедшее  ночью
наложило  на  него  какую-то  печать.  И  когда  он  окажется
среди  своих,  все  заметят  по  выражению  лица,  по  глазам  в  нем
эту  перемену,  заметят  по  каким-то  признакам,  о  которых  он,
Анатолий,  даже  не  будет  знать.
 «Нет,  нет,  я  не  стрелял  в  него,  нет!»  —  хотел  закричать
Анатолий.
 Он  сознавал,  что,  лежа  здесь,  тратит  дорогое  время,  что  ему
надо  добраться  до  леса,  пока  не  рассвело.
 Но  какая-то  невидимая  сила  прижимала  его  к  земле,  и  он
лежал  на  сырой,  холодной,  покрытой  предрассветной  росой
траве  и  думал:  «Я  трус,  я  негодяй,  предатель!  На  моих  глазах
опозорили,  обесчестили  девушку,  которая  меня  любила.  Она
верила  мне.  Видела  во  мне  единственную  защиту.  Она  спра¬
шивала:  «Ты  не  бросишь  меня?»  И  я  отвечал:  «Нет,  нет,  нет,
Вера,  родная».  А  теперь  она  там,  одна,  беззащитная,  а  я  здесь,
в  нескольких  метрах  от  своих,  жив,  здоров,  даже  не  ранен...
В  моих  руках  был  пистолет,  и  я  не  воспользовался  им,  не
убил  врага,  хотя  бы  одного,  не  выстрелил  хотя  бы  в  себя,
я  плакал,  я  валялся  на  полу  перед  немцами  и  просил  поща¬
ды,  а  потом  выстрелил  в  Кравцова,  а  потом  радовался,  что
буду  жить,  и  даже  не  пытался  найти  Веру...»
 Анатолий  лежал,  охваченный  нервной  дрожью.  Время  от
времени  он  приподнимал  голову  и  всматривался  в  суровый,
молчаливый,  неподвижный  лес,  и  ему  казалось,  что  тысячи
невидимых  глаз  смотрят  на  него  с  гневом  и  презрением,  а  он
лежит,  видимый  отовсюду,  беспомощный,  жалкий,  грязный...
 Временами  ему  хотелось  вскочить  и  бежать,  но  не  к  лесу,
а  обратно,  туда,  откуда  пришел,  вцепиться  в  горло  первому  же
встречному  немцу,  руками,  зубами  рвать  его,  душить,  очи¬
ститься  от  позора...
 Но  он  понимал,  что  никогда  не  найдет  в  себе  силы  сделать
это.  И,  в  мыслях  своих  переживая  сладость  воображаемого
очищения,  он  продолжал  лежать  неподвижно.
 Но  постепенно  другой,  ранее  молчавший  голос  стал  сначала
тихо,  а  потом  все  громче  и  громче  звучать  в  сознании  Ана¬
толия.
 240

«В  чем  твоя  вина,  в  чем?  —  спрашивал  этот  голос.  —  Раз¬
ве  ты  мог  спасти  Веру  от  насилия?  Разве  ты  принадлежал
в  тот  момент  себе,  ей,  кому-то  еще?  Нет,  на  тебе  лежало  более
важное,  более  высокое  обязательство  —  ведь  ты  не  забыл  по¬
ручения,  которое  дал  тебе  Кравцов?  Допустим,  ты  вступил  бы
в  борьбу  с  немцами,  терзавшими  Веру.  Один,  обессиленный
после  болезни,  безоружный  против  нескольких  озверелых  во¬
оруженных  фашистов.  Они  уложили  бы  тебя  первой  же  пулей.
Что  ж  ты  думаешь,  твой  труп  помешал  бы  им  надругаться
над  Верой?  Они  просто  отшвырнули  бы  тебя,  мертвого,
ногой.
 Ты  и  так  решился  на  многое  —  полез  в  драку.  Все  дальней¬
шее  от  тебя  не  зависело.  Ты  вел  себя  так,  как  должен  был
себя  вести.  Умело,  правдоподобно  рассказал  о  своем  происхож¬
дении  —  слово  в  слово,  как  учил  тебя  Кравцов.  Выдержал
экзамен  на  сто  процентов.  Теперь  ты  коришь  себя  за  то,  что,
получив  в  руки  пистолет,  не  выстрелил  в  ближайшего  немца.
Ну  и  что  было  бы?  Тебя  расстреляли  бы  через  мгновение.
Кравцов  же  все  равно  был  обречен.  Он  сам  знал  это.  Знал
с  той  минуты,  как  встретил  Жогина,  не  сомневался,  что  этот
бывший  кулак  выдаст  его.  Именно  поэтому  он  и  доверил  тебе
тайну.  И  с  этой  минуты  на  тебе  лежало  только  одно  святое,
непреложное  обязательство  —  выжить.  В  этом  заключался
твой  высший  долг.
 Но  остаться  в  живых  ты  мог,  только  подчиняясь  приказа¬
нию  майора  Данвица.  Иначе  ты  был  бы  расстрелян.  И  тогда
погибли  бы  оба  —  и  ты  и  Кравцов.  И  не  мучай  себя  мыслью,
что  это  ты  убил  Кравцова.  Во-первых,  он  сам  приказал  тебе
выстрелить.  Сам!  Он  знал,  что,  если  убьешь  не  ты,  убьет  дру¬
гой.  Но  он  понимал,  что  если  спустишь  курок  именно  ты,  то
останешься  жить.  Не  наверняка.  Может  быть,  один  шанс  из
ста.  Все  зависело  от  каприза  немецкого  майора.  Но  Кравцов
поставил  на  этот  один-единственный  шанс.  И  выиграл.  Ты
остался  жив.  Тайна  в  твоих  руках.  Приказ  выполнен.
 Да  это  и  не  ты  убил  Кравцова!  Ты  ведь  закрыл  глаза,  когда
стрелял.  Наверняка  промахнулся.  Это  Жогин  убил  его.  Жогин,
а  не  ты.
 И  уже  после  всего  того,  что  произошло,  ты  был  не  вправе
снова  рисковать  собой,  отыскивая  Веру.  Ты  больше  не  принад¬
лежишь  ни  себе,  ни  ей.  Пока  не  выполнишь  поручения  Крав¬
цова,  ты  принадлежишь  только  государству.
 А  потом...  О,  потом  ты  за  все  отомстишь  этим  проклятым
немцам!  Пойдешь  добровольцем  в  армию  в  первый  же  день,
в  первый  же  час  после  того,  как  доберешься  до  Ленинграда,
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 241

и  выполнишь  поручение.  Будешь  драться  в  первых  рядах.
Первым  пойдешь  в  разведку,  в  атаку!..  Но  пока  главное  —*
это  выжить.  Добраться  до  Ленинграда.  Прийти  в  Большой
дом  на  Литейном.  Увидеть  майора  Туликова.  Сказать  ему...
сказать  ему...»
 Анатолий  почувствовал,  как  на  лбу  его  выступил  холодный
пот.  Он  забыл  слова,  которые  должен  был  произнести  при
встрече  с  Туликовым.  Но  тут  же  вспомнил.  Напряг  всю  свою
память,  восстановил  весь  тот  разговор  с  Кравцовым  на  опуш¬
ке  леса  и  вспомнил.  Вот  они,  эти  драгоценные  слова:  «Товары
завезены,  магазин  откроется  в  положенный  час».  «Только  бы
не  забыть  их  опять,  только  бы  не  забыть»,  —  стучало  в  вис¬
ках  Анатолия.  Он  непрерывно  повторял  про  себя:  «Товары  за¬
везены...  магазин  откроется...  товары  завезены...  магазин  от¬
кроется...»
 Анатолий  успокаивался  по  мере  того,  как  произносил  эти
магические  слова.  Они  вливали  в  него  силу.  Они  придавали
иной  смысл,  иную  окраску  всем  его  поступкам.  Он  уверял
себя,  что  ни  одной  минуты  не  был  трусом!  Он  просто  вы¬
полнял  боевой  приказ.  Ради  этого  притворялся,  вынужденный
вести  с  немцами  унизительную  игру.  Разумеется,  если  бы  не
приказ,  если  бы  не  сознание,  что  ты  являешься  единственным
обладателем  государственной  тайны,  с  которой  наверняка  свя¬
зан  исход  какой-то  важной  военной  операции,  ты  вел  бы  себя
иначе.  Ощутив  в  своей  руке  пистолет,  ты  знал  бы,  в  кого
стрелять.
 Но  приказ  есть  приказ.  Дисциплина  превыше  всего.  Цель
оправдывает  средства.  Если  бы  Кравцов  воскрес,  он  бы  на¬
верняка  одобрил  твое  поведение.  С  первой  минуты  до  послед¬
ней.  Начиная  с  того  момента,  когда  ты  заплакал,  стре¬
мясь  ввести  немцев  в  заблуждение,  и  кончая  тем,  когда  вы¬
стрелил...
 Нет,  нет,  убеждал  себя  Анатолий,  ты  не  был  трусом!  Наобо¬
рот,  ты  вел  себя  как  умный,  хитрый,  предусмотрительный
разведчик.  Тебе  не  в  чем  упрекнуть  себя.  То,  что  погиб  Крав¬
цов,  то,  что  осталась  у  немцев  Вера,  —  это,  конечно,  трагично,
но  война  не  бывает  без  жертв...
 Так  говорил  себе  Анатолий,  постепенно  внутренне  приобод¬
ряясь.
 На  мгновение  при  мысли  о  Вере  его  вновь  охватил  стыд,  но
он  тут  же  подавил  это  чувство.  «Я  ничего  не  мог  сделать,  —
сказал  он  себе,  —  ничего.  У  меня  был  единственный  шанс
спастись,  и  я  не  имел  права  рисковать.  Никто  и  никогда
не  сможет  упрекнуть  меня  ни  в  чем.  Ни  Вера,  если  даже
242

узнает  все  до  конца,  ни  Кравцов,  если  бы  воскрес  из  мерт¬
вых».
 В  эти  минуты  он  верил  в  то,  что  сумеет  оправдаться  перед
собой  и  перед  людьми.
 Он  поднял  голову  и  посмотрел  на  безмолвный  лес,  на
этот  раз  посмотрел  без  страха,  без  опасения  за  свою  дальней¬
шую  судьбу.
 Почувствовав  прилив  сил,  Анатолий  энергично  пополз
вперед...
 И  вот  он  молча  стоял  перед  Звягинцевым,  со  страхом  и  от¬
вращением  вспоминая  все,  что  произошло,  и  думал:  «Нет,  нет,
ни  в  коем  случае!  Ничего  рассказывать  не  надо.  Этот  Звягин¬
цев  влюблен  в  Веру.  Он  не  простит  мне,  что  я  оставил  ее  там,
у  немцев...»
 На  мгновение  Анатолий  ощутил  чувство  мужской  гордости
от  сознания,  что  Вера  предпочла  именно  его.  Но  тут  же  вы¬
кинул  эту  мысль  из  головы.  Он  взглянул  на  Звягинцева  и  по¬
нял,  что  больше  медлить  с  ответом  нельзя.
 «Задание,  —  решил  он,  —  задание!  В  этом  сейчас  выход,
только  в  нем  якорь  спасения!»
 — 	В  данную  минуту  я  ничего  не  могу  сказать  о  Вере,  —
наконец  произнес  он,  своим  тоном  давая  понять,  что  и  она,
Вера,  каким-то  образом  причастна  к  порученному  ему  делу,  —•
я  уже  сказал,  что  имею  секретное  задание.  И  до  тех  пор,  пока
не  выполню  его,  ничего  не  имею  права  говорить.
 Он  понизил  голос  и,  наклоняясь  к  Звягинцеву,  произнес:
 — 	Мне  надо  как  можно  скорее  быть  в  Большом  доме.
 — 	Но  скажи  мне  хотя  бы  одно,  —  с  отчаянием  и  мольбой
воскликнул  Звягинцев,  —  она...  в  безопасности?..
 Ему  хотелось  спросить:  «Жива?»,  —  но  выговорить  это  слово
он  был  не  в  состоянии.
 — 	Конечно,  с  ней  все  в  порядке,  —  уверенно  сказал  Ана¬
толий,  пытаясь  этими  словами  убедить,  успокоить  не  только
Звягинцева,  но  и  самого  себя.  —  А  сейчас  прошу  вас  только
об  одном:  помогите  добраться  до  Ленинграда...
 Был  уже  полдень,  когда  попутная  полуторка  доставила
Анатолия  на  южную  окраину  Ленинграда.
 Он  вылез  из  кузова,  где  сидел  между  пустыми,  гремящими
бочками  из-под  бензина,  и,  с  трудом  передвигая  затекшие  ноги,
медленно  пошел  к  трамвайной  остановке.
 По  дороге  к  Ленинграду  он  мучительно  размышлял,  куда
ему  следует  прежде  всего  направиться:  в  Большой  ли  дом  на
16*
 243

Литейном,  туда  ли,  где  жила  Вера,  или  до  всего  этого  домой,
на  Мойку?
 С  одной  стороны,  Анатолий  понимал,  чувствовал,  что,  толь¬
ко  посетив  управление  НКВД,  он  сможет  снова  обрести  уве¬
ренность  в  себе,  так  сказать,  легализоваться  и  уже  не  бояться
смотреть  людям  в  глаза.  Основная  версия,  которой  Анатолий
решил  твердо  придерживаться,  сводилась  к  тому,  что  ему
удалось  удрать  от  немцев.  Его  выволокли  с  чердака,  заперли
в  какой-то  неохраняемый  сарай,  откуда  ему  удалось  выбрать¬
ся,  выломав  одну  из  ветхих  досок,  потом  он  ползком  про¬
брался  в  лес,  где  после  двухдневных  скитаний  и  встретил  со¬
ветских  бойцов.
 Однако  Анатолия  тревожило  то  обстоятельство,  что  он  не
знал  дальнейшей  судьбы  Веры.  Ведь  ей  каким-то  образом  мог¬
ло  стать  известно,  что  с  ним  в  действительности  произошло
после  того,  как  их  разъединили.  И  если  Вере  удалось  добраться
до  Ленинграда,  то  идти  в  НКВД,  предварительно  не  повидав¬
шись  с  ней,  было  явно  рискованно.
 И  вот  теперь  он  медленно  шел  к  трамвайной  остановке,  так
и  не  приняв  окончательного  решения,  куда  ему  направиться
в  первую  очередь.
 И  вдруг  Анатолий  заметил,  что  встречные  прохожие  смот¬
рят  на  него  внимательно  и  настороженно.  Он  не  сразу  понял,
что  причина  этих  подозрительных  взглядов  —  его  вид:  разо¬
рванные,  покрытые  грязными  пятнами  и  присохшими  кусками
болотной  тины  брюки,  такой  же  грязный  пиджак  и  много¬
дневная  щетина  на  лице.  А  когда  понял,  то  решил  немедленно:
прежде  всего  надо  ехать  домой.
 Он  представил  себе,  как  увидит  мать,  отца,  примет  ванну,
переоденется,  и  ему  подумалось,  что,  оказавшись  в  стенах
своей  квартиры,  вымывшись,  надев  свежее*  белье,  он  как  бы
отгородится  от  всего  того,  что  с  ним  произошло,  от  недавнего
прошлого,  очистится,  станет  прежним  Анатолием.
 «Домой,  скорее  домой,  потом  к  Вере,  а  уже  затем  туда,  на
Литейный!..»
 Он  быстрыми  шагами,  почти  бегом  направился  к  останов¬
ке,  сел  в  идущий  к  центру  трамвай,  нашел  завалявшуюся
в  кармане  пиджака  монетку,  взял  билет  и,  оставшись  на  зад¬
ней  площадке,  прижался  лицом  к  стеклу.
 Он  смотрел  на  город  и  не  узнавал  его.  Ленинград
был  не  таким,  каким  вспоминал  его  Анатолий  в  последние
дни.
 Он  увидел,  что  на  хорошо  знакомых  площадях  стоят  обне¬
сенные  бруствером  из  мешков  с  песком  зенитные  орудия,  что
244

в  скверах  на  высоте  трех-четырех  метров  над  землей  застыли
привязанные  тросами  огромные  диковинные  баллоны,  похо¬
жие  на  дирижабли,  а  под  ними  вповалку  спят  красноармей¬
цы,  увидел,  что  с  детства  знакомые  памятники  теперь  обшиты
деревянными  каркасами.  Несколько  раз  трамвай  обгонял  ко¬
лонны  бойцов  и  людей  в  гражданской  одежде,  но  с  винтовками
за  плечами  и  в  пиджаках,  перепоясанных  ремнями.
 Анатолию  показалось,  что  он  попал  в  какой-то  незнакомый
ему,  чужой  город,  и  стал  снова  думать  о  доме,  о  своей  квар¬
тире  —  единственном  месте,  где  наверняка  ничего  не  измени¬
лось,  где  можно  почувствовать  себя  так,  как  прежде.
 На  углу  Литейного  и  Невского  Анатолий  вышел  из  вагона
и  торопливо,  держась  стен  домов  и  стараясь  не  привлекать
к  себе  внимание  прохожих,  пошел,  почти  побежал  по  направ¬
лению  к  Мойке.  Сердце  его  заколотилось,  когда  он  увидел
знакомый  подъезд.  Несколькими  прыжками  преодолел  он  ши¬
рокую  лестницу  и  надавил  кнопку  звонка.
 ...Услышав  звонок,  Федор  Васильевич  Валицкий  бросился
в  переднюю.  Вот  уже  несколько  дней  подряд  он,  к  удивлению
жены  и  работницы,  едва  заслышав  звонок  или  стук  в  дверь,
сам  спешил  открывать.
 Так  и  на  этот  раз  он  выбежал  в  прихожую  первым,  тороп¬
ливо  повернул  защелку  старинного  английского  замка  и  рас¬
пахнул  дверь.
 Несколько  мгновений  он  стоял  ошеломленный,’  глядя  на
сына  остекленелыми  глазами,  и  вдруг  громко,  даже  визгливо
закричал:
 —  Анатолий!  Толя...  Толя!
 Все  смешалось  в  голове  Анатолия.  Как  в  тумане,  он  видел
бегущих  к  нему  мать  и  тетю  Настю...  И  внезапно  почувство¬
вал  себя  ребенком,  растерянным,  беспомощным.  Он  был  снова
дома,  все  страшное  осталось  позади.  Анатолий  всхлипнул  и
громко  зарыдал.  Он  плакал,  судорожно  ловя  ртом  воздух,  и
слезы  текли  по  его  грязному,  заросшему  щетиной  лицу.
 В  первые  минуты  Анатолия  охватило  непреодолимое  же¬
лание  рассказать  отцу  все,  что  произошло  с  ним  в  эти  дни.
 Но  он  сдержался,  а  потом,  приняв  ванну,  не  спеша  побрив¬
шись  и  плотно  позавтракав,  решил  не  торопиться  с  расска¬
зом  до  тех  пор,  пока  не  побывает  у  Веры  и  на  Литейном.  По¬
этому  он  сослался  на  неотложные  дела  и  пообещал  по  возвра¬
щении  подробно  рассказать  всю  свою  «одиссею».
 Анатолий  уже  направился  к  двери,  но  вдруг  вспомнил,  что
245

у  него  нет  никаких  документов  —  паспорт  и  студенческий  би¬
лет  остались  в  горящем  поезде.
 Вернувшись  в  свою  комнату,  он  достал  из  письменного  сто¬
ла  приписное  свидетельство,  в  котором  говорилось,  что  он,
Анатолий  Федорович  Валицкий,  1918  года  рождения,  состоит
на  военном  учете  и  имеет  отсрочку  до  окончания  высшего
учебного  заведения.  Теперь  надо'  найти  комсомольский  билет,
Анатолий  хорошо  помнил,  что  и  свидетельство  и  билет  лежа¬
ли  вместе  в  левом  дальнем  углу  ящика.  Однако  свидетельство
Анатолий  нашел  там,  где  оставил,  а  билета  не  было.  Он  стал
поспешно  рыться  в  тетрадях  и  блокнотах  с  записями  лекций,
ими  был  набит  весь  ящик,  и  вдруг  с  облегчением  увидел,  что
комсомольский  билет  лежит  с  самого  верху,  прикрытый  ка¬
ким-то  листком  бумаги.
 Анатолий  схватил  билет,  торопливо  перелистал  его,  с  удо¬
влетворением  увидел,  что  взносы  уплачены  по  июль,  —  уез¬
жая,  он  заплатил  их  за  месяц  вперед.
 Сунув  комсомольский  билет  и  свидетельство  в  карман,  он
поспешно  вышел  из  дому.
 Он  шел  к  Вере,  убеждая  себя,  что  она  вернулась,  что  он
сейчас  увидит  ее.  Он  опишет  ей  во  всех  подробностях,  как
его  били  и  истязали,  как  ему  удалось  бежать,  вырваться  от
немцев...  Он  столько  раз  уже  произносил  мысленно  эти  слова,
что  постепенно  сам  поверил  в  эту  свою  версию.  Он  почти  бе¬
жал  к  трамвайной  остановке.  В  эти  минуты  ему  казалось,
что  любит  Веру  и  действительно  готов  был  защитить  ее  даже
ценой  собственной  жизни.
 ...Быстро  поднявшись  на  второй  этаж  дома,  Анатолий  по¬
стучал  в  дверь.  Ему  никто  не  ответил.  Он  постучал  снова,  уже
настойчиво  —  никого.
 Как  же  быть?  Что  делать?  Он  не  может  уйти,  не  узнав,
вернулась  ли  Вера.  Он  снова  заколотил  в  безмолвную  дверь.
И  вдруг  услышал  за  спиной  голос:
 —  Вам  кого?
 В  испуге  Анатолий  обернулся  и  увидел,  что  дверь  в  со¬
седнюю  квартиру  открыта  и  на  пороге  стоит,  опираясь  на  ко¬
стыль,  старик  в  пижаме.  Он  недоуменно  глядел  на  Анатолия
через  сползшие  на  нос  очки  в  старомодной  оправе.
 —  Мне...  мне  Королевых!  —  поспешно  ответил  Анатолий.
 —  А  кого  именно?  Если  Ивана  Максимовича,  то  он  на  за¬
воде,  а  Анна  Петровна  ушла  куда-то,  наверное,  в  магазин.
 —  А  Вера?  —  вырвалось  у  Анатолия,  и  он  весь  сжался
^в  ожидании  ответа,  точно  игрок,  сделавший  огромную  ставку
и  теперь  боящийся  взглянуть  в  свои  карты.
 246

— 	Вера?  —  переспросил  старик.  —  Нету  ее.  Как  перед  вой¬
ной  уехала,  так  и  не  возвращалась.
 — 	Вы...  уверены?  —  чуть  слышно  произнес  Анатолий.
 — 	В  чем  уверен-то?  —  недовольно  проговорил  старик.  —
Насчет  дочки?  А  как  же!  Только  сегодня  утром  с  Анной  Пет¬
ровной  разговаривал.
 — 	Хорошо.  Спасибо...  —  пробормотал  Анатолий  и  бросился
вниз  по  лестнице.
 — 	Подождите!  —  громким  надтреснутым  голосом  окликнул
его  старик.  —  Кто  вы  будете,  как  передать-то?  Анна  Петров¬
на  скоро  вернуться  должна,  подождите!
 И  он  зачем-то  постучал  костылем  по  каменному  полу  лест¬
ничной  площадки.
 Но  Анатолий  был  уже  внизу.  Он  почти  бежал,  боясь  встре¬
титься  случайно  с  матерью  Веры.
 «Что  же  мне  теперь  делать,  как  поступить?  —  в  отчаянии
думал  Анатолий,  идя  по  улице.  —  Я  в  Ленинграде,  а  она  не
вернулась!..  Но  я  ни  в  чем  не  виноват  перед  Верой.  В  ином
случае  разве  я  пошел  бы  к  ней,  разве  стремился  бы  ее  уви¬
деть?..  Ведь  я  же  люблю  ее,  люблю!»  —  мысленно  повторял
Анатолий.
 Может  быть,  в  эти  минуты  он  и  впрямь  любил  Веру,  пото¬
му  что  воспоминания  о  ней  связывали  Анатолия  не  только
с  той  страшной  ночью,  но  с  мирным  временем,  когда  все  было
так  ясно  и  просто.  Вера  была  для  него  как  бы  мостом  в  про¬
шлое.
 Потребность  в  таком  мосте  Анатолий  ощущал  с  каждым
своим  шагом  все  больше  и  больше.  Потому  что  он  стал  чув¬
ствовать  себя  как-то  неуютно  на  ленинградских  улицах.  Он
ощущал  себя  отчужденным  от  людей  в  военной  форме,  то¬
ропливо  шагавших  по  тротуарам,  застывших  у  зениток,  от
тех,  кто  в  пиджаках  или  армейских  гимнастерках  проходил
строем  по  улицам...
 Да,  весь  этот  город,  изрытый  щелями  и  траншеями,  забар¬
рикадированный  мешками  с  песком,  деревянными  щитами,
стены  его  домов,  покрытые  военными  плакатами,  —  все  это
казалось  Анатолию  мрачным,  чужим  и  даже  глухо  враждеб¬
ным.  Он  попытался  убедить  себя,  что  через  два-три  дня  это
ощущение  пройдет,  что  все  изменится  после  того,  как  опре¬
делится  его  дальнейшая  судьба  и  он  приспособится  к  тому,  чем
живет  сейчас  Ленинград,  но,  размышляя  об  этом,  все  более
и  более  чувствовал  себя  каким-то  неприкаянным.
 И  только  тогда,  когда  Анатолий  добрался  наконец  до  боль¬
247

шого  серого  здания,  выходящего  на  Литейный  проспект  и
улицу  Воинова,  он  вздохнул  с  облегчением.  Отыскав  подъезд
с  черной  узкой  табличкой  «Бюро  пропусков»,  он  открыл  тя¬
желую  дверь.
 Он  очутился  в  большой  прямоугольной  комнате,  стены  ко¬
торой  были  окрашены  серой  масляной  краской.  В  стене,  про¬
тивоположной  входной  двери,  были  прорезаны  окошки,  полу¬
прикрытые  изнутри  деревянными  ставенками.  На  другой  сте¬
не  висели  черные  плоские  телефонные  аппараты.  Анатолий
подошел  к  одному  из  них,  снял  трубку,  услышал,  как  мужской
голос  произнес:  «Коммутатор»,  —  и,  едва  сдерживая  волнение,
робко  сказал:
 — 	Пожалуйста,  соедините  меня  с  майором  Туликовым.
 Из  здания  Управления  НКВД  Анатолий  вышел  уже  под
вечер.
 Все  оказалось  сложнее,  чем  он  предполагал.  Он  думал,  что
дело  займет  несколько  минут  —  он  повторит  сказанные  Крав¬
цовым  слова:  «Товары  завезены,  магазин  откроется  в  положен¬
ный  час»,  —  и  все.
 Ему  удалось  придумать  правдоподобную,  как  будто  исклю¬
чающую  дополнительные  вопросы  версию.  Он  и  Вера  расста¬
лись  с  Кравцовым  в  деревне.  Пошли  ночевать  в  разные  избы.
Ночью  нагрянули  немцы.  Его  вытащили  из  избы,  бросили
в  сарай.  Но  сарай  был  ветхий.  Он  сумел  выбраться,  отодрав
доску,  задами  пробраться  в  лес...
 Однако  Анатолию  пришлось  не  только  подробно  расска¬
зать  Туликову,  а  потом  еще  какому-то  человеку  в  штатском,
где  и  когда  он  и  Вера  встретились  с  Кравцовым,  но  потом  из¬
ложить  на  бумаге  все,  что  он  говорил.
 Но  и  этим  дело  не  ограничилось.  Майор  Туликов,  пожилой
усатый  человек,  скорее  похожий  на  рабочего,  чем  на  чекиста,
предложил  Анатолию  указать  на  карте  район,  где  произошла
встреча  с  Кравцовым,  и  место,  где  был  брошен  в  воду  чемо¬
дан.  А  потом  его  попросили  нарисовать  по  памяти  план  той
местности,  где  все  это  происходило.
 Тем  не  менее  все  кончилось  хорошо.  Туликов  по¬
жал  Анатолию  руку  и  поблагодарил  за  помощь.  Потом  спро¬
сил:
 — 	Ну  а  что  дальше  будешь  делать,  Анатолий?  Пойдешь
в  армию?
 —  Конечно,  в  армию!  —  с  радостным  облегчением  восклик¬
248

нул  Анатолий  и  тут  же  подумал,  что  не  худо  бы  воспользовать¬
ся  случаем  и  попросить  содействия  в  получении  новых  доку¬
ментов.  И  тогда,  сам  в  эту  минуту  веря  в  искренность  своей
версии,  он  сказал,  что,  хотя  по  указанию  Кравцова  там,  в  ле¬
су,  и  уничтожил  свой  паспорт  и  студенческое  удостоверение,
однако  комсомольский  билет  сохранил,  запрятав  его  под  под¬
кладку  пиджака.
 С  этими  словами  Анатолий  вынул  из  кармана  серую  кни¬
жечку  и  положил  ее  на  стол  перед  Туликовым.
 Майор  взял  билет,  полистал  и  медленно  произнес:
 — 	Сохранился  в  порядке...
 Сердце  Анатолия  забилось  сильнее.  «Может  быть,  мне  не
следовало  показывать  ему  билет,  —  подумал  он,  —  надо  было
только  упомянуть  о  нем,  а  не  показывать,  ведь  не  исключено,
что  он  может  как-то  определить,  носил  ли  я  этот  билет  запря¬
танным  или  нет...  И  зачем  я  заговорил  о  том,  что  уничтожил
остальные  документы?  Надо  было  сказать,  что  они  сгорели
в  поезде...»
 — 	Молодец,  что  сохранил  комсомольский  документ,  —
произнес  майор  почти  торжественно  и  протянул  билет  Ана¬
толию.
 Тот  схватил  его  обрадованно  и  стал  просить  помочь  полу¬
чить  документы  взамен  уничтоженных.
 Туликов  кивнул,  сказал,  что  поможет,  записал  номер  от¬
деления  милиции,  выдавшего  в  свое  время  Анатолию  паспорт,
и  наименование  его  института.
 Туликов  уже  протянул  руку  для  прощания,  когда  у  Анато¬
лия,  обрадованного  тем,  что  все  так  хорошо  кончилось,  вы¬
рвалось:
 — 	Если  вернется  Вера...  помогите  ей,  пожалуйста!
 Через  секунду  он  уже  ругал  себя  за  эти  помимо  его  воли
вырвавшиеся  слова.
 Однако  на  Туликова  они,  видимо,  произвели  самое  хоро¬
шее  впечатление.
 —  Не  волнуйся,  парень,  все  будет  в  порядке!  —  сказал  он
и  даже  потрепал  Анатолия  по  плечу.
 Домой  Анатолий  возвращался  уже  совсем  в  ином  настрое¬
нии.  Смело  сел  в  трамвай,  доехал  до  Невского  и  уже  не  украд¬
кой,  не  прижимаясь  к  стенам  домов,  а  не  спеша,  уверенной
походкой  направился  к  Мойке.
 Дверь  ему  снова  открыл  отец.  Анатолий  весело  кивнул  ему,
сказал  матери,  которая  звала  обедать,  что  придет  в  столовую
через  минуту,  и  пошел  в  свою  комнату,  чтобы  снять  пид¬
жак,  —  было  очень  жарко.
 249

Он  сбросил  пиджак,  галстук,  расстегнул  воротничок,  засу¬
чил  рукава  голубой  сорочки  и  удовлетворенно  оглядел  себя
в  зеркале.
 «Что  ж,  —  мысленно  произнес  Анатолий,  обращаясь
к  собственному  отражению,  —  все  хорошо,  что  хорошо  кон¬
чается».
 В  это  время  на  пороге  появился  отец.
 Федор  Васильевич  вошел  в  комнату,  осторожно  прикрыл  за
собой  дверь  и,  обращаясь  к  сыну,  сказал  вполголоса:
 —  Слушай,  Толя,  я  хотел  тебя  спросить...  Эта  девушка...
Вера...  Она  тоже  благополучно  вернулась?..
 VI
 Впервые  в  жизни  Федору  Васильевичу  Балицкому  так  силь¬
но  хотелось  изменить  свои  Отношения  с  сыном,  сделать  их  бо¬
лее  близкими,  сердечными.
 И  впервые  в  своей  жизни  его  сын  Анатолий  делал  все  от
него  зависящее  для  того,  чтобы  отношения  эти  оставались
прежними,  то  есть  холодными,  лишенными  какой-либо  сердеч¬
ности  и  доверительности.
 Отцу  хотелось  наверстать  упущенное,  расположить  к  себе
Анатолия,  почувствовать  в  сыне  друга.  С  горечью  сознавая,
что  он  сам  виноват  во  всем  и  что  положение,  которое  создава¬
лось  годами,  невозможно  изменить  за  несколько  дней,  Валиц¬
кий  отчаянно  пытался  разрушить  ту  самую  стену,  которая  так
долго  стояла  между  ним  и  сыном.  Он  не  подозревал,  что  че¬
ловеком,  меньше  всего  заинтересованным  в  том,  чтобы  эта
стена  рухнула,  был  сам  Анатолий.
 Возможно,  что,  если  бы  не  война,  у  Балицкого  никогда  не
появилось  бы  потребности  установить  новые  отношения  с  Ана¬
толием.  Но  именно  теперь,  отчетливо  ощутив  свою  ненужность,
одиночество,  испытывая  чувство  горечи  и  унижения  от  этого
сознания,  Федор  Васильевич  обратил  свой  полный  надежды
взор  к  сыну.
 Балицкому  было  радостно  сознавать,  что  Анатолий  с  честью
прошел  свое  первое  военное  испытание  и  не  только  отбился  от
немцев  и  вернулся  к  своим,  но  при  этом  еще  выполнил  какое-
то  секретное,  крайне  опасное  поручение.
 Рад  был  Валицкий  и  тому,  что  и  с  девушкой  все  благополуч¬
но,  —  ее  судьба  беспокоила  его.
 Узнав  от  Королева,  что  сын  уехал  в  Белокаменск  с  Верой,
250

Валицкий  был  недоволен  Анатолием.  Мысль,  что  его  сын  впу¬
тался  в  какую-то  романически  мезальянсную  историю,  раз¬
дражала  Федора  Васильевича.  Разумеется,  он  с  негодованием
отверг  бы  любые  попытки  подозревать  его  в  приверженности
к  сословно-кастовым  предрассудкам.  И  тем  не  менее  сознание,
что  «объектом»  Анатолия,  сына  академика  архитектуры  Ба¬
лицкого,  стала  какая-то  «фабричная  девчонка»,  совсем  не
льстило  его  самолюбию.
 Однако  по  мере  того,  как  шли  дни,  а  Анатолий  не  воз¬
вращался,  Валицкий  стал  ловить  себя  на  мысли,  что  беспоко¬
ится  не  только  о  сыне,  но  и  о  той  неизвестной  де¬
вушке,  за  судьбу  которой  его  сын  волею  обстоятельств  теперь
уже  должен  был  нести  моральную  ответственность.  Естествен¬
но,  что  он  сразу  же  после  возвращения  Анатолия  спросил  его
о  Вере.
 Ответ  вполне  удовлетворил  Федора  Васильевича:  девушка
вернулась  в  Ленинград,  она  в  безопасности.
 Теперь  ничто  не  омрачало  радости  Балицкого.  Он  был  счаст¬
лив,  что  вновь  обрел  сына,  и  всячески  старался  дать  ему  это
понять.
 Возможно,  что  перемена  в  отношении  к  нему  отца,  про¬
изойди  она  раньше,  в  другой  ситуации,  обрадовала  бы  Анато¬
лия.  Но  теперь  она  была  в  тягость  ему,  потому  что  между  ним
и  отцом  встала  новая,  невидимая  преграда  —  ложь.  Анатолий
воздвигнул  эту  преграду  в  первый  же  час  после  своего  возвра¬
щения,  утаив  то,  что  произошло  с  ним  в  Клепиках,  сказав
неправду  о  Вере.
 Очень  скоро  его  стало  беспокоить  сознание,  что  ответ  отцу
был  не  самым  удачным.  Он  понял  это,  когда  тот  рассказал  ему
о  разговоре  с  Королевым.  Ведь  если  Королев  один  раз  уже
приходил  сюда,  то  может  прийти  и  во  второй  —  и  тогда  ложь
обнаружится!  Однако  придумать  какую-нибудь  новую  вер¬
сию  после  того,  как  сказал  отцу,  что  Вера  благополучно  вер¬
нулась,  Анатолий  боялся.
 Проблема  отношений  с  матерью  не  волновала  его:  Марии
Антоновне  было  достаточно  сознания,  что  сын  вернулся  невре¬
димым,  чтобы  чувствовать  себя  счастливой.
 Но  с  отцом  все  обстояло  сложнее.  Ему  было  мало  знать,
что  сын  в  безопасности,  он  хотел  завоевать  его  душу.
 И  Анатолий  понимал  это.  Он  оказался  в  трудном,  двой¬
ственном  положении.  Вначале  ему  казалось,  что  самым  раз¬
умным  будет  держаться  замкнуто  и  стараться  реже  встре¬
чаться  с  отцом.
 251

Но  именно  замкнутость  сына  и  побуждала  Федора  Василье¬
вича  еще  более  настойчиво  пытаться  расположить  его  к  себе.
 Он  снова  и  снова  заставлял  Анатолия  повторять  свою
«одиссею».  Ему,  видимо,  доставляло  особое  удовольствие  слы¬
шать,  как  находчиво,  мужественно  вел  себя  сын,  в  трудных
условиях  оказавшийся  не  маменькиным  сынком,  а  настоящим
мужчиной.
 И  тогда  Анатолий  понял,  что  именно  на  этом  пути  ему
легче  всего  обезопасить  себя,  предотвратить  возможность  воз¬
никновения  каких-либо  подозрений.  Поэтому  он  с  каждым
разом  все  охотнее  рассказывал  о  своих  подвигах,  приводя  все
новые,  иногда  взаимно  исключающие,  чего  он  не  замечал,  по¬
дробности.  Он  следил  только  за  тем,  чтобы  вновь  не  упоминать
о  Вере.  Но  отец,  обрадованный,  что  ему  удалось  наконец,  как
ему  казалось,  расположить  к  себе  сына,  не  вдумывался  в  де¬
тали.
 Правда,  ему  представлялось  странным,  что  Анатолий  избе¬
гает  разговоров  о  Вере.  Однако  в  своем  теперешнем  стремле¬
нии  видеть  в  сыне  только  хорошее  он  объяснял  это  естествен¬
ным  нежеланием  Анатолия  распространяться  о  своих  интим¬
ных  делах.
 Однако  другая,  горькая,  мысль  все  более  и  более  угнетала
его.  Это  была  мысль  о  неизбежности  скорой  разлуки.  Каждый
раз,  когда  Федор  Васильевич  открывал  сыну  дверь,  он  ждал,
что  Анатолий  сейчас  объявит  о  своем  уходе  на  фронт.  Он  бо¬
ялся  услышать  эти  слова  и  в  то  же  время  ждал  их.
 Газеты  и  радио  —  Федор  Васильевич  потребовал  в  домо¬
управлении  установить  ему  «радиоточку»,  и  теперь  черная  та¬
релка  репродуктора  висела  в  его  кабинете  над  кожаной  ку¬
шеткой  —  каждый  день  сообщали  все  новые  и  новые  тревож¬
ные  известия.  Враг  рвался  к  Ленинграду.  Он  был  уже  под
Псковом.  С  заводов,  из  учреждений  и  институтов  на  фронт
уходили  все  новые  и  новые  тысячи  добровольцев.  Все  новые
отряды  строителей  спешили  к  Лужскому  оборонительно¬
му  рубежу  —  работы  там  не  прекращались  ни  днем,  ни
ночью.
 Федор  Васильевич  не  представлял  себе  иного  места  для  сво¬
его  сына,  как  в  первых  рядах  защитников  Ленинграда,  хотя
мысль,  что  он  может  потерять  Анатолия,  была  для  Федора  Ва¬
сильевича  нестерпимой.
 В  первые  дни,  встречая  возвращавшегося  из  института  сы¬
на,  Валицкий  испытывал  лишь  радость  и  облегчение  от  со¬
знания,  что  час  разлуки  еще  не  настал.
 252

Но  затем  это  стало  его  тревожить.  Тревога  была  еще  смут¬
ной,  безотчетной;  само  предположение,  что  его  сын  старается
избежать  фронта,  показалось  бы  Балицкому  нелепым  и  оскор¬
бительным.
 Однако  шло  время,  и  с  каждым  днем  эта  мысль  стала  при¬
ходить  Федору  Васильевичу  в  голову  все  чаще,  и  избавиться
от  нее  становилось  все  труднее.  Он  убеждал  себя  в  том,  что
его  тревога  неосновательна,  что  Анатолий  у  всех  на  виду,  ни
от  кого  не  скрывается,  к  тому  же,  по  его  словам,  выполняет
важную  работу  у  себя  в  институте.
 Но  в  то  же  время  Федор  Васильевич  понимал,  что  нет  та¬
кой  силы,  которая  могла  бы  удержать  здорового  молодого  че¬
ловека,  если  он  действительно  хочет  быть  на  фронте...
 На  другой  день  после  возвращения  в  Ленинград  Анатолий
пошел  в  свой  институт.  Однокурсников  —  Анатолий  учился  на
пятом  —  в  институте  почти  не  было  видно.  Хотя  их  и  не  мо¬
билизовывали  —  оставили  пока  доучиваться,  —  многие  ушли
на  фронт  добровольно,  других  послали  на  строительство  укреп¬
лений.  Вообще  в  институте  осталось  меньше  трети  студентов,
в  основном  те,  кто  не  подходил  для  военной  службы  по  со¬
стоянию  здоровья.
 В  комитете  комсомола  остался  лишь  один  из  заместителей
секретаря,  парень,  носивший  очки  с  толстыми  стеклами.
 Он  очень  обрадовался  Анатолию,  понизив  голос,  сказал,  что
все  о  нем  знает,  потому  что  «оттуда  уже  звонили»,  а  затем
с  возмущением  и  горечью  стал  рассказывать,  как  его  уже
дважды  «завернули»  из  военкомата  из-за  проклятых  очков
с  какой-то  немыслимой  диоптрией.
 Замсекретаря  предложил  Анатолию  поработать  в  комитете,
потому  что  один  буквально  «зашивается».
 Работы  и  впрямь  оказалось  много.  Надо  было  снимать
с  учета  комсомольцев,  уходящих  в  армию  и  в  ополчение,  по¬
могать  ректорату  составлять  списки  на  эвакуацию,  ежедневно
распределять  дежурных  по  зданию,  устанавливать  ночные  по¬
сты  на  чердаке,  следить  за  состоянием  противопожарного  обо¬
рудования...
 По  институту  быстро  распространился  слух,  что  Анатолий
находится  на  каком-то  «особом  учете»,  что  он,  рискуя  жизнью,
выполнял  важное  поручение  в  тылу  врага,  сохранив  при  этом
свой  комсомольский  билет,  только  что  вернулся  и  заслужил
право  на  короткий  отдых.
 253

Дома  Анатолия  охватывала  тревога  и  недобрые  предчув¬
ствия.  А  в  институте  он  был  героем.  Поэтому  он  старался  как
можно  реже  бывать  дома,  тем  более  что  работы  у  него  хвата¬
ло  —  и  дневной  и  ночной.
 Постепенно  он  успокоился  бы  окончательно,  если  бы  не
мысли  о  Вере.
 Домой  к  Вере  Анатолий  больше  не  ездил,  боясь  встретить¬
ся  с  ее  матерью,  а  еще  больше  с  самим  Королевым,  но  регу¬
лярно  звонил  по  телефону  в  надежде  услышать  Верин  голос.
 Однако  телефон  или  молчал,  или  слышался  голос  Анны
Васильевны.
 Обычно  в  таких  случаях  Анатолий  молча  вешал  трубку  и
только  один  раз  не  удержался  и,  изменив  голос,  попросил
к  телефону  Веру.  «Верочки  нет!  —  как-то  надрывно  ответила
ее  мать.  •—  А  говорит  кто?  Спрашивает-то  ее  кто?»
 Анатолий  и  на  этот  раз  молча  повесил  трубку.
 Шли  дни,  а  Анатолий  был  еще  в  Ленинграде.  Если  бы  его
спросили,  почему,  он  наверняка  бы  ответил,  что  ждет,  пока
восстановят  его  документы,  и  тогда  он  будет  добиваться,  что¬
бы  его  отправили  на  фронт.
 Но  где-то  в  глубине  души  Анатолий  уже  чувствовал,  что
не  хочет  покидать  Ленинград,  тем  более  что  сводки  в  газетах
с  каждым  днем  становились  все  тревожнее.
 При  одной  мысли,  что  ему  снова  придется  встретиться
с  немцами,  что  в  него  будут  стрелять,  что  там,  на  фронте,  его
уже  не  укроют  стены  домов,  Анатолием  овладевал  страх.  «По¬
чему,  собственно,  я  должен  торопиться  на  фронт?»  —  оправды¬
вался  он  перед  собой.  На  его  долю  уже  выпали  испытания,
через  которые  не  прошел  никто  из  окружавших  его  людей.
Разумеется,  чуть  позже  он  пойдет  на  фронт.  А  сейчас,  выпол¬
няя  здесь,  в  институте,  возложенные  на  него  обязанности,  он
уже  тем  самым  принимает  участие  в  войне.
 Днем  Анатолий  вызывал  студентов  в  комитет  комсомола,
уточнял  разные  списки,  снимал  с  учета,  был  непременным
оратором  на  всех  митингах  и  собраниях.  По  вечерам  он  ру¬
ководил  дежурством  —  то  в  институте,  то  в  своем  домоуправ¬
лении.  Он  вешал  через  плечо  противогаз,  надевал  на  рукав
красную  повязку  и  чувствовал  себя  уже  не  рядовым  бойцом,
а  командиром.  Резким,  требовательным  голосом  призывал  он
дежурных  по  институту  к  еще  большей  бдительности,  бранил
жильцов  за  плохую  светомаскировку,  за  попытки  увильнуть
от  ночного  дежурства  на  чердаке.  Он  разговаривал  с  людьми
уверенно-снисходительно,  как  человек,  который  уже  сделал
для  победы  над  врагом  гораздо  больше,  чем  остальные.
 254

В  своем  ослеплении  Анатолий  не  замечал,  что  отец,  откры¬
вая  ему  дверь  —  он  по-прежнему  сам  спешил  на  любой  зво¬
нок,  —  все  чаще  смотрит  на  него  с  тревожным  недоумением,
точно  тщетно  дожидаясь  ответа  на  какой-то  невысказанный
вопрос.
 Это  случилось  вечером,  когда  Анатолий  еще  не  вернулся.
В  кабинете  Федора  Васильевича  раздался  телефонный  звонок.
Незнакомый  мужчина  спросил,  не  товарищ  ли  Валицкий  у  те¬
лефона,  и,  получив  утвердительный  ответ,  произнес:
 — 	Это  говорит  Королев.  Вы  меня,  наверное,  не  помните.
Я  был  у  вас  по  поводу  дочери...
 — 	Нет,  напротив,  конечно,  помню!  —  воскликнул  Валиц¬
кий.  —  Очень  рад,  что  все  кончилось  благополучно  и  ваша
дочь  вернулась.
 — 	Моя  дочь  не  вернулась,  —  раздалось  в  трубке,  я  узнал
номер  вашего  телефона,  чтобы  спросить...  А  ваш  сын  дома?
 — 	Нет,  его  еще  нет,  —  ответил  Валицкий,  понимая,  что  го¬
ворит  неправду,  потому  что  Королев,  задавая  свой  вопрос,  имел
в  виду  совсем  другое.  Федор  Васильевич  тут  же  смешался  и
невнятно  проговорил:  —  Значит,  что-то  случилось...
 — 	Да.  Значит,  что-то  случилось,  —  повторил  Королев,  и
голос  его  на  этот  раз  прозвучал  как  бы  издалека.  —  Я  позвоню
вам  еще  раз.  На  всякий  случай...
 — 	Да,  да,  —  торопливо  проговорил  Валицкий,  чувствуя,  как
трубка  жжет  его  ладонь,  —  вы  обязательно  позвоните...  Завтра
же  позвоните...  Боже  мой,  но  как  же  это?!
 — 	Вы  не  волнуйтесь,  —  сказал  Королев,  но  Валицкий  по¬
чувствовал,  как  упал,  изменился  его  голос.  —  Я  понимаю,  вам
тоже  нелегко...  Я  еще  позвоню.  До  свидания.
 Раздался  щелчок.  Трубка  на  другом  конце  провода  была  по¬
вешена.
 Некоторое  время  Федор  Васильевич  сидел  неподвижно,  все
еще  сжимая  трубку  в  руке.  Потом  торопливо,  точно  боясь,  что
этот  черный  предмет  может  стать  источником  новых  несча¬
стий,  бросил  ее  на  рычаг.
 Машинально  вынул  платок  и  вытер  взмокший  лоб.  Почув¬
ствовал  боль  в  сердце,  но  тут  же  забыл  о  ней,  перестал  ощу¬
щать.  Одна  сверлящая  мысль  владела  теперь  всем  его  суще¬
ством,  один  вопрос  неотступно  звучал  в  его  ушах:  «Что  же
случилось?  Почему  Анатолий  сказал  неправду?»
 Федор  Васильевич  старался  успокоиться,  взять  себя  в  руки
и  трезво  поразмыслить  над  тем,  что  произошло.  Итак,  Ана¬
255

толий  сказал,  что  эта  девушка  вернулась  в  город,  хотя  на  са¬
мом  деле  она  не  возвращалась...  Но,  может  быть,  между  ними
там,  в  Белокаменске,  произошла  какая-то  размолвка?  Допу¬
стим,  они  поссорились,  и  Вера  уехала  в  Ленинград  раньше
Анатолия,  когда  ей  еще  ничего  не  угрожало.  И  он  мог  быть
уверен,  что  она  уже  в  городе.  Но  тогда  почему,  вернувшись
в  Ленинград,  он  прежде  всего  не  поинтересовался,  здесь  ли
Вера?  Впрочем,  если  они  и  впрямь  поссорились,  то  и  это  объ¬
яснимо:  оснований  для  беспокойства  у  Анатолия  не  было,  а  ви¬
деть  ее  он  не  хотел.  В  таком  случае  понятно  и  другое:  по¬
чему  Анатолий  в  рассказах  своих  не  упоминал  о  Вере.  Моло¬
дым  людям  в  романических  ситуациях  свойственно
преувеличенное,  обостренное  отношение  к  поступкам  друг
друга...
 Так  рассуждал  Федор  Васильевич,  вернее,  старался  так  рас¬
суждать.
 Но  хотя  умозаключения  его  приобретали  характер  опреде¬
ленной  последовательности,  логической  стройности,  они  тем  не
менее  не  успокаивали  Федора  Васильевича.  Чем  больше  ста¬
рался  он  мысленно  оправдать  сына,  тем  сильнее  овладевало
им  тревожное  предчувствие,  смутная  догадка,  что  Анатолий
в  чем-то  виноват,  как-то  причастен  к  исчезновению  Веры,  что
он,  следовательно,  сказал  заведомую  неправду.
 Теперь  Балицкому  стало  казаться,  что  в  поведении  Ана¬
толия  после  его  возвращения  домой  вообще  была  какая-то
неестественность.  Он  вспоминал,  что  в  рассказах  сына  каж¬
дый  раз  появлялись  какие-то  новые  подробности,  свидетель¬
ствующие  о  его  безупречном,  героическом  поведении,  но  ни¬
когда  не  упоминалась  Вера...
 Эти  невеселые,  тревожные  мысли  переплетались  с  мысля¬
ми  о  том,  что  Анатолий  все  еще  в  Ленинграде  и,  судя  по
всему,  вполне  удовлетворен  своим  неопределенным  положе¬
нием...
 От  этих  тяжелых  размышлений  Балицкого  оторвал  звонок
в  передней.  «Наконец-то!»  —  подумал  Федор  Васильевич  и
поспешно  направился  к  двери.  Он  надеялся,  что  это  вернулся
Анатолий  и  сейчас  даст  ему  ответ  на  все  вопросы,  рассеет  все
сомнения.
 Однако  это  был  не  Анатолий.  На  лестничной  площадке  сто¬
ял  почтальон,  на  плече  его,  на  широком  ремне,  висела  боль¬
шая  кожаная  сумка,  в  одной  руке  он  держал  узкую,  в  твердом
картонном  переплете  разносную  тетрадь,  в  другой  —  неболь¬
шой  серый  листок.
 —  Здравствуйте,  Федор  Васильевич,  —  на  правах  старого
 256

знакомого  сказал  почтальон,  —  тут  вам...  повестку  присла¬
ли...  Вот.
 И,  нерешительно  протягивая  серый  листок  бумаги  Балиц¬
кому,  посмотрел  на  него  недоуменно  и  выжидающе.
 Балицкий  почувствовал,  что  краснеет,  взял,  почти  вырвал
из  рук  почтальона  повестку  и  уже  был  готов  захлопнуть
дверь,  но  почтальон  сказал  быстро  и  с  обидой  в  голосе:
 — 	Расписаться  же  надо,  Федор  Васильевич!..  Вот  здесь.
 Стараясь  не  встречаться  с  ним  взглядом,  Валицкий  распи¬
сался.  Закрыв  дверь,  он  зажег  свет  в  прихожей  и  поспешно
поднес  листок  к  глазам.
 Там  было  написано:
 «Гр.  Балицкому  Ф.  В.
 С  получением  сего  Вам  надлежит  явиться  в  Штаб  дивизии
народного  ополчения  по  адресу  Балтийская  ул.,  225,  имея  при
себе  паспорт  и  военный  билет.
 За  начальника  штаба...»
 Далее  стояла  неразборчивая  размашистая  подпись  красным
карандашом.
 Валицкий  стоял,  читая  и  перечитывая  повестку.
 — 	Ну  вот,  ну  вот  и  дождался!  —  произнес  он  вслух  и  уже
про  себя  добавил:  «Какая  глупость!  Сам  устроил  нелепый
фарс...»
 Валицкий  давно  решил,  что  будет  делать,  если  получит  по¬
вестку.  Конечно,  придется  пойти  и  объяснить,  что  произошло
недоразумение,  что  ему  шестьдесят  пять  лет  и  он  давно  уже
снят  с  военного  учета.
 Но  теперь,  когда  повестка  была  у  него  в  руках,  Федор  Ва¬
сильевич  подумал:  «А  может  быть,  вообще  не  ходить?..»  Однако
он  тут  же  откинул  эту  мысль,  сказав  себе:  «Нет,  этого  делать
нельзя...  я  значусь  в  том  списке.  Меня  могут  счесть  обыкно¬
венным  трусом».
 «Может  быть,  просто  написать  письмо  по  указанному  адре¬
су,  —  пришла  ему  в  голову  новая  мысль,  —  объяснить,  что
произошла  явная  ошибка?»  Но  снова  возразил  себе:  для  под¬
тверждения  ошибки  надо  предъявить  паспорт!  Никто  не  обя¬
зан  верить,  что  ему  столько  лет,  сколько  он  укажет  в  письме...
Что  ж,  придется  пойти.
 Спрятав  повестку  в  потертый,  крокодиловой  кожи  бумаж¬
ник,  Валицкий  успокоенно  подумал,  что  теперь-то  она  уже  ни¬
как  не  сможет  попасться  на  глаза  жене  или  сыну.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	257

Вспомнив  о  сыне,  Валицкий  снова  оказался  во  власти  тя¬
желых  мыслей.  Снова  и  снова  он  восстанавливал  в  своей  па¬
мяти  то,  что  слышал  от  него.
 Итак,  Анатолий  поехал  отдыхать  не  на  юг,  который  ему
надоел,  а  в  маленький  городок  Белокаменск.
 Там  он  простудился  и  заболел  воспалением  легких.  Не¬
сколько  дней  пролежал  с  высокой  температурой.  Мучился  от
сознания,  что  идет  война,  а  он  не  в  армии.  Едва  почувствовав
себя  лучше,  сел  в  поезд,  чтобы  ехать  в  Ленинград.  В  вагоне
познакомился  с  чекистом  и  потом,  когда  поезд  разбомбили,
получил  от  него  важное  секретное  задание.  Оказался  в  какой-
то  деревеньке,  хотел  там  переночевать.  Ночью  в  нее  вошли
немцы.  Чекиста  немцы  схватили  и,  наверное,  расстреляли.
А  его  самого  избили,  заперли  в  чулан.  Но  ему  удалось  оттуда
выбраться,  потом  скрыться  в  лесу.  Там  он  встретил  наших  от¬
ступающих  бойцов  и  вышел  с  ними  к  Луге.
 Так  рассказывал  Анатолий.
 И  каждый  раз,  когда  отец  просил  его  снова  рассказать,  как
все  это  было,  Анатолий  дополнял  свой  рассказ  новыми  по¬
дробностями.  Так,  оказалось,  что  немцы  избили  Анатолия  по¬
тому,  что  он  вступил  с  ними  в  рукопашную.  Выбравшись  из
сарая,  он  оглушил  ломом  солдата-часового.
 В  следующий  раз  Анатолий  подробно  рассказал  о  том,  как,
присоединившись  к  советским  бойцам,  несколько  раз  с  вин¬
товкой  в  руках  участвовал  в  стычках  с  немцами,  даже  водил
бойцов  в  атаку,  и  его,  возможно,  представят  к  награде...
 Так  говорил  Анатолий.
 «Но  почему  же  все-таки  он  ни  разу  даже  мимоходом  не
упомянул  о  Вере?»  —  снова  и  снова  спрашивал  себя  Федор
Васильевич,  теперь  уже  сознавая,  что  те  мотивы,  которые  он
приводил  себе  в  оправдание  сына,  неубедительны.
 Валицкий  обладал  математическим  складом  ума  и  устра¬
нить  раз  возникшее  сомнение  чисто  эмоциональными  довода¬
ми  был  не  в  состоянии,  ему  нужны  были  конкретные  доказа¬
тельства.
 Где  была  Вера,  когда  Анатолий  заболел?  Почему  этот  че¬
кист  дал  именно  Анатолию,  то  есть  человеку,  с  которым  только
что  познакомился,  столь  важное  поручение?  И  почему  фаши¬
сты  так  мягко  обошлись  с  Анатолием,  если  он  был  захвачен
вместе  с  этим  чекистом  и  к  тому  же  оказал  такое  сопротив¬
ление?..
 Судьба  Веры  тревожила  Федора  Васильевича  все  больше  и
больше.
 „.Так  он  и  сидел  в  своем  кабинете,  с  нетерпением  ожидая
258

прихода  сына,  втайне  надеясь,  что  Анатолий  сумеет  разре¬
шить  все  его  сомнения,  снять  тот  тяжелый  груз,  который  так
неожиданно  лег  на  его  плечи.
 И  когда  наконец  в  передней  раздался  звонок,  Федор  Ва¬
сильевич  воспринял  его  как  долгожданное  избавление.  Он  знал,
что  это  наверняка  Анатолий  —  у  жены  и  работницы  были
свои  ключи,  —  побежал  в  переднюю,  торопливо  открыл  дверь.
 Он  не  ошибся,  пришел  Анатолий.
 Кивнув  отцу,  он  торопливо  направился  в  свою  комнату,  бро¬
сив  на  ходу,  что  зашел  на  минуту  и  должен  опять  вернуться
в  институт.
 Федор  Васильевич  твердым  шагом  пошел  следом  за  сыном
и,  войдя  в  его  комнату,  решительно  сказал:
 — 	Мне  надо  поговорить  с  тобой.
 — 	Потом,  папа,  после,  —  ответил  Анатолий,  снимая  взмок¬
шую  от  пота  рубашку,  —  такая  жара,  я  весь  мокрый,  забе¬
жал  переодеться...
 Он  прошел  мимо  отца  и  направился  в  ванную.  Валицкий
услышал,  как  зашумела  льющаяся  из  крана  вода.  Через  ми¬
нуту  Анатолий  вернулся,  на  ходу  растираясь  махровым  по¬
лотенцем,  подошел  к  комоду,  открыл  ящик  и,  вынув  свежую
рубашку,  стал  расстегивать  на  ней  пуговицы.
 Валицкий  внимательно  смотрел  на  пышущего  здоровьем  сы¬
на,  на  его  широкую,  мускулистую  спину,  чуть  вздрагивающие
мышцы  загорелых  рук.
 — 	Сядь,  Анатолий,  нам  надо  поговорить,  —  сказал  Федор
Васильевич  своим  прежним,  властным,  не  терпящим  возраже¬
ний  тоном,  от  которого  Анатолий  уже  успел  отвыкнуть.
 Поняв,  что  ничего  хорошего  это  не  предвещает,  Анатолий,
стараясь  выиграть  время,  медленно  надел  рубашку,  потом
обернулся  и  с  нарочитым  недоумением  взглянул  на  отца.
 — 	Конечно,  если  это  так  срочно,  —  нерешительно  сказал
он,  —  только  я  очень  тороплюсь.
 —  Я  хочу  спросить  тебя,  —  произнес  Валицкий,  пристально
глядя  на  сына,  —  что  все-таки  случилось  с  той  девушкой,
с  которой  ты  уехал  из  Ленинграда?
 От  Валицкого  не  укрылось,  что  в  выражении  глаз  Анато¬
лия  произошла  какая-то  едва  уловимая  перемена.  Однако  он
тут  же  пожал  плечами  и  ответил  подчеркнуто  равнодушно:
 —  Но  ты  же  меня  уже  спрашивал  об  этом.  И  я...
 — 	Ее  нет  в  Ленинграде,  —  резко  прервал  его  отец.
 — 	Как  нет?  —  с  преувеличенным  удивлением  переспросил
 Анатолий.  Потом  снова  пожал  плечами  и  сказал: 	Но  при
 чем  же  тут  я?  Она  уехала  гораздо  раньше  меня.
 17*

— 	Когда?  —  требовательно  спросил  Балицкий.
 Анатолию  показалось,  будто  потолок  комнаты  стал  ниже.
Он  уже  понимал,  догадывался,  что  в  течение  сегодняшнего  дня
что-то  произошло.  Но  что  именно?  Неужели  снова  приходил
Королев?..
 Негодуя  на  отца,  заставшего  его  так  врасплох,  на  себя  —
за  то,  что  не  может  найти  правильного,  годного  на  все  случаи
ответа,  Анатолий  обиженно  спросил:
 — 	Это  что,  допрос?
 — 	Нет.  Но  я  хочу...  Мне  важно  знать!  —  настойчиво  произ¬
нес  Балицкий.  —  Ведь  вы  уехали  из  Ленинграда  вместе?
 — 	Ну,  если  тебе  это  так  важно  знать,  —  с  иронией  ответил
Анатолий,  —  то  да.  Вместе.
 — 	Ты  приехал  в  тот  город  в  канун  войны.  На  следующий
день,  по  твоему  же  рассказу,  заболел.  Верно?
 — 	У  меня  была  справка  от  врача,  —  зло  ответил  Анато¬
лий.  —  К  сожалению,  осталась  в  поезде  вместе  с  документа¬
ми.  Не  знал,  что  она  потребуется  родному  отцу.
 — 	Анатолий,  оставь  свою  иронию,  это  очень  серьезно,  —
строго  проговорил  Валицкий.  —  Следовательно,  получается  так:
эта  девушка  бросила  тебя  больного  и  уехала  в  Ленинград
одна.  Верно?
 Такого  поворота  Анатолий  не  ожидал.  В  его  планы  меньше
всего  входило  как-то  порочить  Веру.  Однако  он  понял,  что
сам  себе  расставил  ловушку,  и  стал  поспешно  искать  из  нее
выход.
 — 	Мы  поссорились,  —  произнес  он  наконец.  —  К  тому  же
в  моей  болезни  не  было  ничего  серьезного.
 — 	Но  как  же  так?  Ты  говорил,  что  заболел  крупозным  вос¬
палением  легких,  не  мог  сделать  ни  шагу...  И,  несмотря
на/это...
 — 	К  тому  времени  мне  уже  стало  легче,  —  сказал  Анато¬
лий.  Неожиданно  улыбнулся  и  проговорил  нарочито  беспеч¬
но:  —  Не  понимаю!  Почему  ты  вдруг  решил  проявлять  такое
внимание  к  моим...  амурным  делам?
 Эти  его  слова  прозвучали  так  искусственно,  так  беспомощ¬
но,  что  Федор  Васильевич  на  мгновение  испытал  чувство  ост¬
рого  стыда  за  сына,  оказавшегося  в  столь  унизительном  поло¬
жении.
 —  Анатолий,  —  как  можно  мягче  сказал  Валицкий,  —  я
прошу  тебя,  скажи  мне  правду,  что,  наконец,  произошло?
 -  В  эту  минуту  ему  больше  всего  на  свете  хотелось  услышать
от  сына  нечто  ясное,  неопровержимое,  что  разом  уничтожило
бы  все  сомнения.
 260

Однако  Анатолий  лишь  нервно  передернул  плечами  и  отве¬
тил  резко  и  вызывающе:
 — 	Я  тоже  прошу  тебя...  прошу  объяснить,  что  все  это
значит?!
 Валицкий  почувствовал,  как  к  лицу  его  прихлынула  кровь.
 — 	Это  значит  то,  —  медленно  и  не  спуская  глаз  с  Анато¬
лия,  проговорил  он,  —  что  мне  звонил  отец  Веры  и  сказал,
что  она  до  сих  пор  не  вернулась.  Я  скрыл,  что  ты  здесь,  об¬
манул  его.  Но  он  позвонит  еще  раз.  И  я  буду  обязан  —  пони¬
маешь,  обязан!  —  сказать  ему,  что  ты  вернулся.  И  дать  ясный
ответ,  что  произошло  с  его  дочерью.
 Анатолий  молчал.
 Федор  Васильевич  подошел  к  сыну.
 — 	Ты  должен  сказать  мне  правду,  —  настойчиво  повторил
он,  —  ведь,  может  быть,  во  всей  этой  истории  нет  ничего
серьезного,  а  ты  своим  поведением  заставляешь  подозревать
бог  знает  что.  Давай  вместе  подумаем...  Ведь  я  тебе  друг!
 Федор  Васильевич  увидел,  как  дрогнули  губы  Анатолия.
Казалось,  что  сын  вот-вот  расплачется.
 — 	Я  жду,  Толя,  —  не  двигаясь  с  места,  проговорил  Ва¬
лицкий.
 — 	Ну...  Ну  хорошо,  —  с  трудом  произнося  слова,  сказал
Анатолий.  —  Если  тебе  это  так  важно  знать...  Да,  мы  уехали
из  Белокаменска  вместе.  Потом  попали  под  бомбежку...
 Он  умолк,  точно  потеряв  нить  рассказа,  и  облизал  пересох¬
шие  губы.
 — 	Ну  а  потом,  потом?  —  нетерпеливо  и  уже  весь  охвачен¬
ный  недобрым  предчувствием,  спросил  Федор  Васильевич.  —
Когда  вошли  немцы,  ты...  вы  тоже  были  вместе?
 — 	Да,  да,  вместе!  —  неожиданно  громко  и  с  истерическими
нотками  в  голосе  воскликнул  Анатолий.  —  Но  я  защищал  ее!
Я  дрался  с  немцами,  дрался!  Солдат  ударил  меня  сапогом,
тяжелым  кованым  сапогом  вот  сюда!  —  кричал  он  все  гром¬
че,  опуская  руку  ниже  живота.  —  Меня  выволокли...  Заперли
в  сарай...  Я  задыхался  от  боли,  меня  рвало!..
 —  Ну...  а  потом?  —  тихо  спросил  Федор  Васильевич.
 —  Я  рассказывал  тебе,  что  было  потом,  —  с  трудом  пере¬
водя  дыхание,  сказал  Анатолий.  —  Я  пришел  в  себя...  Ото¬
драл  доску  в  стене...  Было  темно...  Я  задами  пробрался  к  лесу...
 —  А  Вера?  —  тихо  спросил  Валицкий.  —  Она...  осталась
у  немцев?
 — 	Но  что  я  мог  сделать?!  —  снова  воскликнул  Анатолий.  —
Меня  преследовали,  стреляли  вдогонку!
 261

— 	Ты  раньше  рассказывал,  что  тебе  удалось  уйти  незаме¬
ченным.
 — 	Я  говорил  это  отцу!  Отцу,  а  не  следователю!  —  уже
с  нескрываемой  злобой  крикнул  Анатолий.
 — 	Да,  да,  я  понимаю,  —  как  бы  про  себя  проговорил  Ва¬
лицкий.
 — 	Папа,  ну  пойми  же,  что  я  мог  сделать?  —  уже  иным,
умоляющим  голосом  произнес  Анатолий.  —  Не  мог  же  я  бро¬
дить  по  деревне,  полной  немцев,  и  отыскивать  Веру!  Я  ничем
не  помог  бы  ей  и  погиб  бы  сам.  К  тому  же  у  меня  было  за¬
дание,  важное  боевое  задание,  я  ведь  тебе  говорил!  И  я  вы¬
полнил  его,  хотя,  если  бы  немцы  узнали,  если  бы  нашли  мой
комсомольский  билет,  который  я  спрятал  под  подкладку  пид¬
жака...
 — 	Да,  да,  конечно,  —  глухо  сказал  Валицкий.  Эта  новая
ложь  насчет  комсомольского  билета  как-то  мало  поразила  его,
хотя  Федор  Васильевич  хорошо  помнил,  как  однажды,  охва¬
ченный  тоской  и  тревогой  за  сына,  ночью  потихоньку  пошел
в  его  пустую  комнату,  открыл  ящик  стола  и  стал  перебирать
вещи  Анатолия.  Тогда  он  и  увидел  комсомольский  билет  сына,
раскрыл  его,  долго  смотрел  на  фотографию...
 Но  сейчас  он  как  бы  пропустил  слова  Анатолия  мимо  ушей.
Только  одна  мысль  —  о  Вере  —  занимала  Балицкого.  И  не  то
спрашивая,  не  то  утверждая,  он  произнес  будто  про  себя:
 — 	Значит,  она  осталась  там.  У  немцев...
 Анатолий  молчал.
 —  Ну  а  почему  ты  не  пошел  к  ее  родителям,  когда  вер¬
нулся?  —  устало  спросил  Федор  Васильевич.
 — 	Но  я  был  там,  в  первый  же  день!  —  торопливо  if  даже
радостно,  точно  почувствовав  твердую  почву  под  ногами,  от¬
ветил  Анатолий.  —  Только  я...  никого  не  застал.
 Валицкий  молчал,  пытаясь  осмыслить  все  то,  что  услышал
от  сына.  Да,  теперь  в  его  рассказе  была  внутренняя  логика.
Если  все  произошло  так,  как  говорит  Анатолий,  то  ему  и  в  са¬
мом  деле  трудно  было  помочь  Вере...
 Но,  размышляя  об  этом,  невольно  стараясь  оправдать  Ана¬
толия,  Федор  Васильевич  понимал,  что  непреложным  оста¬
вался  один  факт,  только  один:  Анатолий  бросил  ее.  Оставил
доверившуюся  ему  девушку  у  немцев.  Сам  спасся,  а  ее  оста¬
вил.  И,  вернувшись,  побоялся  пойти  к  ее  родителям,  расска¬
зать  все,  как  было.  Он  повел  себя  как  трус.  Трус...
 Внезапно  Балицкому  пришла  в  голову  новая  мысль.
 —  Скажи,  Толя,  —  с  надеждой  проговорил  он,  —  ты  рас¬
сказывал  мне,  что  был  там...  Ну,  в  ГПУ.  —  Он  всегда  называл
262

это  учреждение  по-старому.  —  Надеюсь,  что  ты  им  сообщил
все,  как  было?  Ведь,  может  быть,  у  них  есть  какие-нибудь
возможности  узнать,  что  с  ней  случилось,  как-то  помочь?
 — 	Я  сказал  там  то,  что  мне  было  поручено  сказать.  Или
ты  хотел  бы,  чтобы  меня  задержали  для  бесконечных  допро¬
сов  и  расследований?  Чтобы  помешали  пойти  на  фронт?..
 — 	Ты  действительно  собираешься  идти  на  фронт,  Толя?  —
спросил  Валицкий,  и  эти  слова  вырвались  у  него  непроиз¬
вольно.
 — 	То  есть?..  Я  не  понимаю  твоего  вопроса,  —  ошеломленно,
с  испугом  в  голосе  проговорил  Анатолий.
 До  сих  пор  никому  из  окружающих  Анатолия  людей  и  в  го¬
лову  не  приходило  усомниться  в  чистоте  его  намерений.  Но
теперь  такой  человек  появился.  И  человеком  этим  был  его
отец.
 И  поняв,  что  отцу  удалось  проникнуть  в  то,  в  чем  он  не
признавался  никому,  даже  самому  себе,  Анатолий  повторил,
на  этот  раз  уже  громко  и  вызывающе:
 — 	Я  не  понимаю  твоего  вопроса!
 — 	Видишь  ли,  Толя,  —  неожиданно  для  самого  себя  спо¬
койно  и  как-то  отрешенно  произнес  Федор  Васильевич,  —
очевидно,  у  нас  разные  взгляды  на  жизнь.  Или...  как  бы  это
тебе  сказать...  на  свободу  выбора.  Мне  начинает  казаться,  что
для  тебя  в  любой  ситуации  есть  альтернатива.  А  я  думаю,
что  в  жизни  каждого  человека  бывают  такие  моменты,  когда
возможности  второго  решения  нет.
 — 	К  чему  все  эти  красивые  слова,  —  сдавленным  голосом
сказал  Анатолий.  —  Тебе  не  терпится  получить  на  меня  по¬
хоронную,  стать  отцом  героя?  Альтернатива!  Ты  всю  жизнь
умел  ее  находить  для  себя,  всю  жизнь,  сколько  я  тебя  помню.
Все  вокруг  изо  дня  в  день,  из  года  в  год  критиковали  тебя,
а  ты?  Много  обращал  ты  на  эти  разговоры  внимания?  Как
же!  «Ты,  царь,  живи  один!»  И  сейчас  ты  будешь  по-прежнему
сидеть  у  себя  в  кабинете,  заперев  дверь  на  ключ  и  выключив
телефон,  чтобы,  боже  сохрани,  тебя  кто-нибудь  не  побеспоко¬
ил,  и  в  тысячу  первый  раз  читать  своего  Витрувия,  а
в  меня  в  это  время  будут  стрелять...
 Анатолий  умолк,  задохнувшись.
 Федор  Васильевич  стоял  неподвижно,  ссутулясь  и  низко
опустив  голову.  Наконец  он  сказал  едва  слышно:
 — 	Но  я  же  стар,  Толя,  и  я...  люблю  тебя!
 — 	Ах,  ты  стар!  Новый  аргумент,  последний  довод  короля!
Он,  видите  ли,  меня  любит  и  поэтому  посылает  на  смерть?  Ты
помнишь  карикатуру  в  «Крокодиле»  в  прошлом  году:  Петэн
263

обращается  к  закованной  в  цепи  Франции:  «Мадам,  я  уже
стар  для  того,  чтобы  любить  вас,  но  предать  еще  в  состоянии».
Так  вот»  гони  меня  под  пули!  В  меня  уже  стреляли,  я  знаю,
как  это  делается!
 Валицкий  молчал.  Он  чувствовал  себя  совершенно  разби¬
тым,  униженным.  Всего  лишь  полчаса  назад  он  не  сомневался
в  том,  что  имеет  моральное  право  судить  сына.  Ему  казалось,
что  сам  он  за  эти  дни,  прошедшие  с  начала  войны,  изменился,
стал  другим...  Что  же,  сын  напомнил  ему  о  его  собственном
месте  в  жизни.  Такова  расплата.
 Анатолий  же  внутренне  торжествовал.  Слова,  аргументы,
столь  вовремя  родившиеся  в  его  мозгу,  несомненно,  произвели
на  отца  такое  неожиданное  впечатление,  нанесли  такой  удар,
что  он  явно  не  может  оправиться.  И  Анатолий  вновь  почув¬
ствовал  себя  во  всем  правым,  неуязвимо  правым.  Человека
надо  судить  по  тому  главному,  что  он  сделал,  а  не  по  каким-то
деталям  и  сопутствующим  обстоятельствам.  В  данном  же  слу¬
чае  главное  заключается  в  том,  что  он  получил  важное  зада¬
ние  и  выполнил  его.  А  на  фронт  он  еще  пойдет.  Пусть  не
завтра  и  не  послезавтра,  но  обязательно  пойдет.  К  тому  же
разве  он  укрывается?  Он  студент  последнего  курса  и  имеет
право  на  отсрочку.
 Он  победно  и  с  сознанием  оскорбленного  достоинства  по¬
смотрел  на  поникшего,  сгорбившегося  отца  и  снисходительно
сказал:
 — 	Хорошо.  Не  будем  об  этом  больше  говорить.  В  конце
концов,  я  и  не  думал  тебя  обижать.  Ты  сам  начал  этот  раз¬
говор...
 Он  застегнул  наконец  рубашку,  надел  пиджак  и,  вытащив
из  кармана  красную  нарукавную  повязку,  направился  было
к  двери,  но  остановился  и  нерешительно  проговорил:
 — 	Если  снова  позвонит  Королев,  то  ты  ему  скажи...  Ну,
что  Вера  уехала  раньше,  и  я  о  ней  ничего  не  знаю...  Впро¬
чем,  нет...  —  Анатолий  умолк  на  мгновение,  подумав,  что  сно¬
ва  окажется  в  двусмысленной  ситуации,  если  Вера  вернется
и  расскажет  своему  отцу  все,  как  было  в  действительности.
 — 	Впрочем,  нет,  —  повторил  Анатолий,  —  просто  скажи,
что  я  зайду  к  нему  сам  и  все  объясню.
 Он  произнес  эти  слова,  понимая,  что  таким  образом  выигры¬
вает  время.  В  конце  концов,  судя  по  тому,  что  Королев  ни
разу  не  подходил  к  телефону,  он  почти  не  бывает  дома.  Сле¬
довательно,  всегда  можно  будет  сослаться  на  то,  что  его
трудно  застать...
 264

И  уже  успокоенный,  Анатолий  направился  в  переднюю,  на
ходу  надевая  на  рукав  повязку.
 ...Некоторое  время  Федор  Васильевич  стоял  неподвижно.
Потом  медленно  пошел  к  себе  в  кабинет.
 «Хорошо,  что  Маши  нет  дома»,  —  устало  подумал  он,  вспо¬
мнив,  что  жена  ушла  к  приятельнице.
 В  кабинете  Федор  Васильевич  окинул  рассеянным  взглядом
книжные  шкафы,  картины  на  стенах,  но  не  испытал  при  этом
привычной  радости.  Все  это:  и  картины,  и  книги,  и  любимый
письменный  стол,  и  мягкие,  потертые  кожаные  кресла  —  по¬
казалось  ему  чужим  и  ненужным.  Вернулся  в  столовую,  на¬
писал  жене  записку,  что  устал  и  раньше  ляжет  спать.  Взял
из  спальни  белье,  постелил  постель  в  кабинете  на  кушетке.
Закрыл  дверь  на  ключ.  Тяжело  опустился  в  кресло.
 Итак,  он  получил  второй  удар  с  тех  пор,  как  началась  вой¬
на.  Первый  ему  невольно  нанес  тогда,  по  телефону,  его  друг,
доктор  Осьминин.  Но  этот,  второй,  оказался  намного  сильнее.
 «Ложь,  ложь,  —  повторял  про  себя  Валицкий,  думая  о  сы¬
не,  —  во  всем  ложь!»
 «Но  как  это  могло  случиться,  —  мучительно  размышлял
он,  —  когда  это  началось?  Он  всегда  казался  мне  прямым  и
честным...  Казался,  —  мысленно  повторил  с  горечью  Федор
Васильевич.  —  Но  теперь  обнаружилось,  что  у  него  нет  сове¬
сти.  Именно  в  этом  все  дело  —  нет  совести.  Нет  того  стержня,
который  держит  человека,  заставляет  его  смело  смотреть
в  лицо  и  людям  и  испытаниям.  Жизнь  —  это  переплетение
дорог,  прямых  и  окольных.  Мой  сын  шел  по  окольной,  делая
вид,  что  идет  по  прямой.  Отдает  ли  он  себе  в  этом  отчет?
Ведь  обмануть  можно  не  только  других,  но  и  себя  самого...
 Почему  он  не  плакал,  не  кричал,  не  бился  головой  о  стен¬
ку,  сознавая,  что  та  девушка  в  руках  немецкой  солдатни?
 «Право  выбора...  альтернатива...»  —  что  я  такое  говорил,
к  чему?
 Ведь  все  это  для  него  пустые  звуки,  мертвые,  книжные  по¬
нятия.  Все  блага  мира  не  стоят  слезы  ребенка,  убеждал  До¬
стоевский.  Ха-ха,  «достоевщина»!..  Но  за  что-то  он  должен  быть
готов  умереть?!  Пусть  не  за  доверившуюся  ему  женщину,  пусть
за  комсомольский  билет.  «Спрятал  под  подкладкой  пиджака...»
Боже  мой,  ведь  его  комсомольский  билет  мирно  лежал  в  ящи¬
ке  стола!  Зачем,  зачем  он  лжет?
 И  защищается  всеми  способами...  Он  хорошо  прицелился,
ударил  отца  в  самое  уязвимое  место».
 И  вдруг  Балицкому  мучительно  захотелось  поговорить
о  том,  что  произошло,  с  кем-либо  из  близких  людей.  В  его
263

сознании  затеплилась  надежда,  что,  может  быть,  кто-нибудь
поможет  ему  найти  выход,  как-то  преодолеть  обрушившееся
на  него  несчастье...  Но  с  кем  поговорить,  посоветоваться?
С  женой?  Нет,  это  бесполезно.  И,  кроме  того,  было  бы  чрезмер¬
но  жестоко  открыть  ей  правду  о  сыне...
 Осьминин?..
 После  того  как  Андрей  Григорьевич  дал  понять  своему
старому  другу  Балицкому,  что  резко  осуждает  его  поведение,
Федор  Васильевич  ни  разу  Осьминину  не  звонил.
 Но  сейчас  ему  больше  всего  на  свете  захотелось  повидаться
с  человеком,  с  которым  его  связывала  многолетняя  дружба,
который  к  тому  же  знал  Анатолия,  когда  тот  был  еще  ре¬
бенком...
 Разумеется,  Осьминин,  несмотря  на  позднее  время,  нахо¬
дится  у  себя  в  больнице.  Валицкий  схватил  телефонную  труб¬
ку,  назвал  номер.  Ему  ответил  женский  голос.
 — 	Пожалуйста,  доктора  Осьминина!  —  поспешно  произнес
в  трубку  Валицкий.
 — 	Андрей  Григорьевич  здесь  больше  не  бывает,  —  услы¬
шал  он  в  ответ.
 — 	То  есть...  как  это  не  бывает?  —  недоуменно  переспросил
Валицкий.  —  Где  же  он?
 — 	Попробуйте  позвонить  домой.
 Федор  Васильевич  медленно  положил  трубку.  «Что  это  зна¬
чит?  —  подумал  он.  —  Неужели  Андрей  переменил  место?
Ушел  из  больницы,  в  которой  проработал  столько  лет?»
 Он  снова  снял  трубку,  назвал  номер  домашнего  телефона
Осьминина.  Голос  Леночки,  внучки  старого  доктора,  он  узнал
сразу.
 — 	Ты,  Леночка?  Это  говорит  Федор  Васильевич.  Твой  де¬
душка  дома?
 — 	Нет,  он  не  был  дома  уже  три  дня,  только  по  телефону
звонил.
 — 	Но  где  же  он,  где?!  —  нетерпеливо  воскликнул  Валицкий.
 — 	Разве  вы  не  знаете,  что  он  ушел  в  ополчение?  —  недо¬
уменно  сказала  Леночка.  —  Разве  он  вам  не  говорил?..
 Некоторое  время  Валицкий,  ошеломленный  этим  известием,
молчал.  Наконец  проговорил  растерянно:
 — 	Да,  да...  конечно...
 И  положил  трубку  на  рычаг.
 «Но  как  же  так?  —  думал  он.  —  Ведь  Андрею  почти  столь¬
ко  же  лет,  как  мне...  К  тому  же  у  него  грудная  жаба...»
 Значит,  Осьминина  нет.  Ушел  на  фронт,  даже  не  зайдя  по¬
прощаться,  не  позвонив  по  телефону...  «Значит,  я  для  него
2W

больше  не  существую,  —  с  горечью  подумал  Валицкий.  —
Пустое  место.  Никчемный,  бесполезный  человек.  Теперь  во¬
круг  меня  никого  нет.  Совсем  никого.  Пустота».
 Он  долго  сидел  неподвижно.  Из  черной  тарелки  репродук¬
тора,  висящей  на  противоположной  стене,  до  него  доносились
какие-то  слова.  Он  попытался  вслушаться.
 Диктор  говорил,  что  враг  рвется  к  Пскову  и  Луге,  ставя
своей  целью  захватить  Ленинград.  Потом  стал  рассказывать
о  летчике,  который,  расстреляв  весь  свой  боезапас,  пошел  на
таран  вражеского  самолета,  и  обе  объятые  пламенем  машины
обрушились  на  скопление  немецких  войск...  Некоторое  время
Валицкий  слушал  как  бы  два  голоса  параллельно  —  диктора
и  свой,  внутренний.  Потом  откуда-то  издали  до  него  донеслись
глухие  удары  зенитных  орудий.  «Что  это?  —  устало  подумал
он.  —  A-а,  самолеты».
 Странно,  что  он  не  слышал  сирены.
 Однако  вой  сирены  раздался  в  тот  самый  момент,  когда  он
подумал  об  этом.  И  тотчас  же  из  черной  тарелки  донесся
голос:
 —  Граждане,  воздушная  тревога!  Граждане,  воздушная  тре¬
вога!
 Федор  Васильевич  машинально  отметил,  что  свет  у  него
в  кабинете  не  горит  и  в  других  комнатах  тоже.  Следовательно,
можно  не  заботиться  о  маскировке.  Он  подошел  к  окну.  Уви¬
дел,  как  на  Невском  замедлил  ход  и  остановился  трамвай.
С  передней  и  задней  площадок  поспешно  выскакивали  люди.
Постепенно  исчезали  прохожие,  их  точно  заглатывали  подъ¬
езды  домов,  арки  ворот.
 «Надо  идти  в  подвал...  —  подумал  Валицкий.  —  Не  пой¬
ду!  —  решил  он  неожиданно.  —  Не  пойду!  Не  хочу  прятаться.
Плевал  я  на  этих  проклятых  немцев!  Пусть  бомбят!  Я  никуда
не  уйду».
 Снова  раздался  грохот  зениток,  теперь  уже  совсем  рядом.
В  воздухе  запахло  гарью.
 —  Не  уйду,  не  уйду,  не  уйду!  —  с  маниакальной  настой¬
чивостью  повторял  вслух  Валицкий,  выпрямляясь  у  открытого
окна  во  весь  свой  высокий  рост.
 Теперь  он  уже  знал,  что  ему  надо  делать.
 ...Он  встал  рано,  когда  в  доме  все  еще  спали.  Побрился,  ти¬
хо  оделся  и,  не  позавтракав,  вышел  из  дому.
 Он  никогда  не  был  там,  куда  сейчас  направлялся,  но  бы¬
стро  нашел  нужный  автобус,  а  затем  пересел  на  трамвай.  Че¬
рез  сорок  минут  он  оказался  перед  большим  четырехэтаж*
207

ным  домом.  К  подъезду  вела  широкая,  выщербленная  ка¬
менная  лестница.
 «Интересно,  кто  строил  этот  дом?»  —  машинально  подумал
Валицкий.  Он  поднялся  по  лестнице,  толкнул  дверь,  некогда
застекленную,  —  теперь  стекло  заменяла  фанера,  —  пере¬
шагнул  порог  и  оказался  в  просторном  каменном  вестибюле.
Здесь  царил  полумрак  и  было  прохладно.
 Валицкий  разглядел,  что  стены  вестибюля  увешаны  воен¬
ными  плакатами,  а  в  отдалении  стоит  черная  школьная  дос¬
ка,  к  которой  кнопками  приколоты  листки  бумаги  с  машино¬
писным  текстом.  Некоторое  время  Валицкий  нерешительно
переминался  с  ноги  на  ногу,  раздумывая,  куда  ему  следует
обратиться,  потом  поднялся  по  лестнице  на  второй  этаж  и  по¬
шел  по  коридору,  присматриваясь  к  закрытым  дверям.  Нако¬
нец  он  увидел  пришпиленный  к  двери  кусок  картона,  на  ко¬
тором  жирной  тушью  было  выведено:  «Штаб».
 Федор  Васильевич  постучал,  услышал  «входите!»  и  толкнул
дверь...
 У  окна,  за  письменным  канцелярским  столом,  заваленным
папками,  сидел,  склонившись  над  старинной,  с  огромной  карет¬
кой  пишущей  машинкой,  человек  в  гражданской  одежде,
с  красной  повязкой  на  рукаве  и  сосредоточенно  что-то  печа¬
тал,  с  силой  ударяя  по  клавишам  указательным  пальцем.
 — 	Здравствуйте,  —  сказал  Валицкий  и  поклонился.
 Человек  занес  палец  над  клавиатурой,  но  задержал  его
в  воздухе,  поднял  голову  и  вопросительно  посмотрел  на  вы¬
сокого  седовласого  человека  в  синем  шевиотовом  костюме.
 Валицкий  приблизился  к  столу,  держа  в  вытянутой  руке
серый  листок-повестку:
 — 	Э-э...  Простите  великодушно!  Куда  мне  надлежит  обра¬
титься?
 Человек  с  нарукавной  повязкой  взял  повестку  и  прочел
вслух:
 — 	Валицкий  Федор  Васильевич...
 — 	Так  точно,  —  поспешно  сказал  Валицкий,  полагая,  что
это  единственное  знакомое  ему  выражение  из  военного  лек¬
сикона  будет  здесь  наиболее  уместным.  И  тут  же,  боясь  по¬
казаться  невежливым,  спросил:  —  Ас  кем  имею  честь?..
 Сидящий  за  столом  человек  несколько  удивленно  посмотрел
на  него  и  ответил:
 — 	Моя  фамилия  Сергеев.  Помначштаба.  Ваш  паспорт  и  во¬
енный  билет.
 «Ну  вот,  ну  вот!..  —  застучало  в  висках  Балицкого.  —  Сей¬
час  все  это  и  произойдет».
 268

Он  медленно  опустил  руку  во  внутренний  карман  пиджа¬
ка,  долго  ощупывал  бумажник,  наконец  вытащил,  достал  из
него  паспорт  и  военный  билет  и  положил  документы  на  стол.
 Сергеев  взял  их  не  сразу.  Он  отодвинул  машинку,  пере¬
брал  несколько  папок  из  лежащей  на  столе  стопки,  выбрал
одну,  открыл  и  стал  перелистывать  подшитые  бумаги,  повто¬
ряя  про  себя:  «Та-ак...  Валицкий  Фе  Be...  Валицкий  Фе  Ве...»
Потом  сказал:  «Есть,  нашел»,  —  и  взял  паспорт  Федора  Ва¬
сильевича.  Он  долго  изучал  его,  перелистал  до  последней
страницы,  снова  заглянул  в  раскрытую  папку,  наконец  под¬
нял  голову  и,  глядя  на  Балицкого,  неуверенно  произнес:
 — 	Тут  какая-то  путаница,  товарищ.  Мы,  правда,  строите¬
лей  требовали...  Но  в  списках  вы  числитесь  с  тысяча  восемь¬
сот  восемьдесят  пятого  года  рождения.  А  по  паспорту  с  семь¬
десят  шестого.  Сколько  же  вам  лет?
 В  другое  время  Федор  Васильевич  обязательно  поправил  бы
человека,  говорящего  «с  года  рождения»,  ехидно  заметив,  что
буква  «с»  здесь  совершенно  лишняя.
 Но  теперь  ему  было  не  до  словесного  пуризма.  Более  того,
боясь  обидеть  Сергеева,  он,  подражая  ему,  сказал:
 — 	Я  действительно  с  тысяча  восемьсот  семьдесят  шестого
года  рождения.  Мне  шестьдесят  пять.
 Эти  последние  слова  Валицкий  произнес  таким  голосом,
будто  признавался  в  смертельном  грехе.
 — 	Но  тогда...  —  с  еще  большим  недоумением  начал  было
Сергеев,  быстро  взял  военный  билет  Федора  Васильевича,  по¬
смотрел  его  и  закончил:  —  Ну,  конечно!  Вы  же  давно  сняты
с  военного  учета!..
 Он  улыбнулся,  закрыл  военный  билет,  взял  со  стола  пас¬
порт  и,  сложив  их  вместе,  протянул  Балицкому:
 — 	Что  ж,  папаша,  пусть  повоюют  те,  кто  помоложе.  А  у  вас
года  солидные,  заслуженные...
 Валицкий  заносчиво,  срываясь  на  фальцет,  крикнул:
 —  Я  вас  не  спрашиваю,  какие  у  меня,  как  вы  изволили  вы¬
разиться,  года!  Мне...  мне  лучше  знать!  Я  получил  повестку
и  явился.  И,  насколько  могу  судить,  вы  не  уполномочены
определять  возрастной  ценз!  Мне  доподлинно  известно,  что
в  ополчение  принимают  людей  такого  же  возраста,  как  и  мой!
 — 	Не  могу  понять,  чего  вы  расшумелись,  папаша,  —  ми¬
ролюбиво  произнес  Сергеев.  —  За  то,  что  явились,  спасибо  от
лица  службы.  И  вообще  молодец,  что  готовы  бить  врага...  Но
сами  понимаете,  что...
 —  Я  ничего  не  понимаю  и  понимать  не  желаю,  кроме  од¬
ного,  —  оборвал  его  Валицкий,  —  я  явился  по  повестке,  чтобы
269

быть  зачисленным  в  ополчение!  И  со-бла-го-во-ли-те  произве¬
сти  необходимое  оформление!
 —  Но  поймите  же,  это  невозможно!  —  сказал  Сергеев  уже
сердито.  —  Вам  же  шестьдесят  пять  лет!
 —  В  речи  Сталина  не  сказано,  что  имеются  какие-либо  воз¬
растные  ограничения,  —  отпарировал  Валицкий,  довольный  со¬
бой,  что  сумел  сослаться  на  Сталина,  —  потрудитесь  перечи¬
тать  эту  речь!
 —  При  чем  тут  речь  товарища  Сталина?  .—  резко  сказал
Сергеев  и  встал.  —  Я  же  толком  объясняю,  что  принять  вас
в  ополчение  невозможно.  По  возрасту  невозможно!  В  конце
концов,  —  продолжал  он  уже  мягче,  —  вы  можете  участво¬
вать  в  обороне  иным  путем,  скажем,  дежурить  по  подъезду
или  на  чердаке,  следить  за  светомаскировкой,  оказывать  пер¬
вую  помощь  пострадавшим  от  воздушных  налетов...
 —  К  кому  мне  надлежит  обратиться?  —  прервал  его  Ва¬
лицкий  и  поджал  свои  тонкие  губы.
 —  То  есть  в  каком  смысле?  —  не  понял  Сергеев.
 —  Я  спрашиваю:  какое  руководящее  лицо  занимает  здесь
вышестоящее  положение?
 Сергеев  пожал  плечами:
 —  Начальник  штаба.  Но,  повторяю,  это  совершенно  беспо¬
лезно!  К  тому  же  его  сейчас  нет  на  месте.
 —  Но  кто-нибудь  же  на  месте  есть?  —  уже  с  отчаянием
воскликнул  Валицкий.
 —  Есть  комиссар  дивизии.  Но  я  еще  раз  повторяю,  ува¬
жаемый  Федор  Васильевич...
 —  Не  трудитесь.  Где  я  могу  найти...  э-э...  комиссара?
 —  По  коридору  направо  третья  дверь,  —  буркнул  Сергеев,
демонстративно  подвинул  ближе  к  себе  пишущую  машинку  и
ткнул  указательным  пальцем  в  клавишу.
 —  Честь  имею!  —  бросил  Валицкий.  Он  схватил  со  стола
свою  повестку  и  документы,  круто  повернулся  и  пошел  к  две¬
ри,  стараясь  идти  так,  как  ходят  военные  на  парадах,  -—  от¬
кинув  плечи,  выпятив  грудь  и  высоко  поднимая  ноги.
 Валицкий  узнал  его  сразу.  Лишь  взглянул  на  сидевшего
за  столом  человека,  на  его  изрезанное  морщинами  лицо,  под¬
стриженные  ежиком  короткие  волосы,  он  понял,  что  отец
Веры,  приходивший  к  нему  в  самом  начале  войны  и,  следо¬
вательно,  лишь  вчера  звонивший  ему  по  телефону,  и  комиссар
дивизии  —  одно  и  то  же  лицо.  Он  поспешно  сунул  в  карман
свои  документы  и,  впадая  в  состояние,  близкое  к  паническому,
270

подумал:  «Что  же  мне  делать?  Что  делать?!  Повернуться  и
уйти,  скрыться,  не  сказав  ни  слова?»  Но  пока  Федор  Василье¬
вич,  стоя  на  пороге,  тщетно  старался  принять  какое-нибудь
решение,  Королев  его  опередил.
 Он,  видно,  тоже  узнал  Балицкого,  резко  встал,  быстро,  по¬
чти  бегом  пересек  комнату  и,  остановившись  против  него,  глу¬
хо  спросил:
 — 	Что-нибудь  о  Вере,  да?  Вернулся  ваш  сын?
 «Ну  вот,  —  подумал  Валицкий,  —  круг  замкнулся».
 Говорите  же!  —  резко  и  неприязненно  сказал  Королев  и,
так  как  Валицкий  все  еще  молчал,  снова  спросил,  но  уже
иным  голосом:  —  С  ней...  что-нибудь  случилось?
 И  в  этот  момент  Федор  Васильевич  со  всей  остротой,  с  пре¬
дельной  ясностью  понял,  что  не  в  его  судьбе  —  старого  и  ни¬
кому  не  нужного  человека  —  сейчас  дело,  а  именно  в  судьбе
Веры,  и  он  не  может,  не  имеет  права  говорить  сейчас  с  Ко¬
ролевым  о  чем-либо,  что  не  связано  с  ней.
 — 	Мой  сын  вернулся,  —  проговорил  он  тихо.
 — 	Ну  а  Вера,  Вера?!
 — 	Вы  разрешите  мне  сесть?  —  спросил  Валицкий,  чувствуя,
что  ноги  плохо  держат  его.
 — 	Конечно,  садитесь,  —  быстро  сказал  Королев,  указывая
на  стул  у  стола  и  сам  возвращаясь  на  свое  место.
 Валицкий  пошел  к  стулу.  Он  двигался  медленно,  точно  же¬
лая  продлить  это  расстояние,  увеличить  его  до  бесконечности.
 Наконец  он  сел,  поднял  голову  и  встретился  глазами  с  Ко¬
ролевым.
 И  снова  Федор  Васильевич  подумал,  что  он  пришел  сюда
с  повесткой,  убежав  от  своих  мыслей,  от  сына,  которого  боль¬
ше  не  хотел  видеть,  а  первый  его  долг  заключался  в  том,
чтобы  отыскать  Королева  и  сказать  ему  то,  что  должен  был
сказать.
 —  Ваша  дочь  осталась  у  немцев,  —  выговорил  Федор  Ва¬
сильевич  на  одном  дыхании,  исключая  для  себя  возможность
какого-либо  лавирования.
 —  Как...  осталась  у  немцев?  —  ошеломленно  повторил  Ко¬
ролев.
 —  Они  возвращались  в  Ленинград,  но  поезд  попал  под  бом¬
бежку.  Они...
 И  он  коротко,  но  точно,  ничего  не  пропуская,  будто  на  суде
под  присягой,  пересказал  то  главное,  что  понял  вчера  из  рас¬
сказа  Анатолия.
 Некоторое  время  Королев  молчал.
 Потом  медленно,  точно  спрашивая  самого  себя,  проговорил:
 271

— 	Но...  почему  же  он  не  пришел  к  нам?  Ведь  он  бывал
у  нас  дома,  адрес  знает...
 — 	Анатолий  утверждает,  —  сказал  Валицкий,  —  что  прихо¬
дил  тотчас  же  после  возвращения,  но  никого  не  застал  дома.
 Он  хотел  добавить,  что  ему  самому  это  объяснение  кажется
жалкой  отговоркой,  что  Анатолий,  конечно,  мог  бы  отыскать
родителей  Веры,  оставить,  наконец,  записку  в  двери..,  Но  про¬
молчал.
 — 	Так...  —  произнес  Королев,  —  не  застал,  значит.
 И  вдруг  Валицкий  увидел,  что  огромные  кулаки  Королева
сжались  и  на  лице  его  появилось  жесткое,  суровое  выражение.
 — 	Не  хочу  его  защищать,  —  произнес  Валицкий,  —  но
я  прошу  понять...  ведь  он...  почти  мальчик...  Ему  ни  разу  не
приходилось  попадать  в  такую  ситуацию...
 Он  умолк,  понимая,  что  говорит  не  то,  что  вопреки  самому
себе  пытается  как-то  защитить  Анатолия.
 — 	Си-ту-ацию?  —  недобро  усмехнулся  Королев,  вкладывая
в  это,  видимо,  непривычное  для  него  иностранное  слово  злой,
иронический  смысл.  —  Что  ж,  теперь  ситуация  для  всех  не¬
обычная.
 — 	Да,  да,  вы,  конечно,  правы!  —  сказал  Валицкий.  —  И...
я  не  защищаю  его,  —  сказал  он  уже  тише,  покачал  головой  и
повторил:  —  Нет.  Не  защищаю...
 Королев  снял  со  стола  свои  длинные  руки.  Теперь  они  ви¬
сели  безжизненно,  как  плети.
 Но  уже  в  следующую  минуту  он  проговорил  спокойно  и
холодно:
 — 	Ладно.  Говорить,  кажись,  больше  не  о  чем.  Спасибо,
что  пришли,  однако.  Отыскали  все-таки.
 Он  умолк  и  добавил  уже  иным,  дрогнувшим  голосом  и
глядя  не  на  Балицкого,  а  куда-то  в  сторону:
 — 	Как  же  я  матери-то  скажу...
 И  тут  же,  подавляя  слабость,  сказал  снова  спокойно  и  хо¬
лодно:
 — 	Ладно.  Спасибо.  Ну  а  затем  извините.  Дел  много.
 Он  мотнул  головой,  чуть  привстал,  не  протягивая  Балицко¬
му  руки,  затем  открыл  ящик  стола  и  вынул  оттуда  какие-то
бумаги.
 Федор  Васильевич  не  шелохнулся.  Он  чувствовал,  что  если
встанет,  то  не  сможет  сделать  и  шага.
 Королев  поднял  голову  от  своих  бумаг  и,  нахмурившись,  по¬
глядел  на  Балицкого,  точно  спрашивая,  почему  он  еще  здесь.
 И  тогда  Федор  Васильевич  сказал:
 — 	Простите,  но...  я  к  вам  по  личному  делу  пришел.
 272

— 	Так  разве  вы  не  все  сказали?  —  быстро  и  с  надеждой
в  голосе  спросил  Королев.
 — 	Нет,  нет,  к  тому,  что  я  сказал,  мне,  к  сожалению,  доба¬
вить  нечего.  Только...  видите  ли,  мы  сейчас  встретились  со¬
вершенно  случайно...  Я  вам  сейчас  все  объясню,  это  займет
совсем  немного  времени,  —  поспешно  заговорил  Валицкий,
собирая  все  свои  силы.  —  Дело  в  том,  что  я  получил  повест¬
ку.  Вот...
 Он  опустил  руку  в  карман,  отделил  листок  бумаги  от
остальных  документов,  вытащил  его  и  положил  на  стол.
 Королев  взглянул  на  повестку  и  на  этот  раз  уже  с  любо¬
пытством  посмотрел  на  Балицкого.
 — 	Вы  что  же?..  Записывались?
 — 	Да,  да,  совершенно  верно,  я  записался.  Но  дело  в  том...
речь  идет  о  моем  возрасте.
 — 	Сколько  вам  лет?
 — 	Шестьдесят  пять.
 Королев  пожал  плечами  и  сказал:
 — 	Ну,  значит,  кто-то  напортачил.
 Он  снова  поглядел  на  повестку.  Потом  перевел  взгляд  на
Балицкого,  сощурил  свои,  окруженные  густой  паутиной  мор¬
щин  глаза.
 — 	Надо  полагать,  что,  записываясь  в  ополчение,  вы  сде¬
лали  это...  ну,  так  сказать,  символически.  А  теперь  удивляе¬
тесь,  что  получили  повестку.  Мы  запросили  к  себе  в  дивизию
строителей  из  городского  штаба,  вот  нам  вас  и  передали...
Что  ж,  вопрос  ясен,  товарищ  Валицкий,  бумажку  эту  вам  по¬
слали  по  недосмотру.  Сами  понимаете,  когда  вступают  десятки
тысяч  людей...  Словом,  вопроса  нет.  Тех,  кто  вас  зря  побес¬
покоил,  взгреем.  Повестку  оставьте  у  меня.
 Валицкий  побледнел.  Резкие  слова  были  уже  готовы  со¬
рваться  с  его  губ,  но  он  заставил  себя  сдержаться.  Он  вспо¬
мнил,  как  пренебрежительно  и  высокомерно  принял  Короле¬
ва,  когда  тот  пришел  справиться  о  дочери.  Точно  старорежим¬
ный  барин,  стоял  он  тогда  на  до  блеска  натертом  паркете
в  окружении  своих  картин,  книжных  шкафов  и  тяжелой  ко¬
жаной  мебели  и  неприязненно  глядел  на  этого  путиловского
мастерового...
 «Что  ж,  —  горько  усмехнулся  Валицкий,  —  можно  себе
представить,  какое  у  него  сложилось  обо  мне  мнение...»
 —  Вам  никого  не  надо  «греть»,  —  сдержанно  проговорил
Федор  Васильевич.  —  Дело  в  том,  что  я  действительно  хочу
вступить  в  ополчение.  Но  ваш  подчиненный  —  его  фамилия
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	273

Сергеев  —  решительно  мне  в  этом  отказал.  Я  знаю,  что  в  ва¬
шей  компетенции...
 — 	Паспорт  и  военный  билет  у  вас  с  собой?  —  прервал  его
Королев.
 — 	Да,  да,  конечно!
 Валицкий  снова  полез  в  карман,  чувствуя,  что  ладонь  его
стала  мокрой  от  пота,  вынул  документы  и  протянул  их  Коро¬
леву.  Тот  мельком  просмотрел  их,  положил  на  стол,  придви¬
нул  к  Балицкому  и  сказал:
 — 	Что  ж,  все  верно.  Вы  тысяча  восемьсот  семьдесят  ше¬
стого  года  рождения,  необученный,  с  военного  учета  давно
сняты.  Товарищ  Сергеев  поступил  совершенно  правильно.
 Из  всего,  что  сказал  Королев,  Балицкого  больше  всего  уяз¬
вило  слово  «необученный».  Оно  показалось  ему  оскорби¬
тельным.
 Но  он  сдержался  и  на  этот  раз.
 — 	Я  архитектор  и  инженер,  —  сказал  он  со  спокойным
достоинством,  —  и  не  сомневаюсь,  что  вам  понадобятся  не
только  те,  кто  может  колоть...  ну,  этим,  штыком  или...  э-э...
стрелять  из  пушек.  Наконец,  я  русский  человек  и...
 — 	Ничего  не  могу  сделать,  —  снова  прервал  его  Королев.
 — 	Но  вы  должны,  вы  обязаны  что-нибудь  сделать!  —  вос¬
кликнул  Валицкий,  чувствуя,  что  слова  его  звучат  неубеди¬
тельно,  беспомощно.
 Однако  он  с  удивлением  заметил,  что  именно  это  его  вос¬
клицание  как-то  подействовало  на  Королева.  Тот  слегка  на¬
клонился  к  Балицкому  и  сказал  уже  менее  сухо  и  отчуж¬
денно:
 —  Но  как  же  вы  не  понимаете,  что  на  войне  каждый  чело¬
век  занимает  свое  место!  Вы  человек...  немолодой,  видный  ар¬
хитектор.  Вас  должны  эвакуировать  в  тыл  страны...  Ваши  ру¬
ководители  явно  что-то  прошляпили.  Если  хотите,  я  позвоню
в  Ленсовет  и...
 Слышать  это  было  уже  выше  сил  Балицкого.
 — 	Вы  никуда  не  смеете  звонить!  —  взвизгнул  он,  теряя
контроль  над  собой.  —  Если  угодно  знать,  я  был  у  самого
Васнецова  и  решительно  отказался  куда-либо  уезжать!  Я  по¬
нимаю,  что  глубоко  несимпатичен  вам,  что  мой  сын...
 Федор  Васильевич  запнулся,  закашлялся  и  сказал  уже
тише:
 —  Но...  это  все-таки  не  дает  вам  права...
 Он  замолчал,  поняв,  что  говорит  совсем  не  то,  что  нужно,
что  его  слова  наверняка  оскорбили  Королева,  и  опустил  го¬
лову,  точно  готовясь  принять  заслуженный  удар.
 274

Но  удара  не  последовало.
 — 	Вот  что,  Федор  Васильевич,  —  неожиданно  мягко  прого¬
ворил  Королев,  —  про  это  сейчас...  не  надо.  Горе  у  меня  дей¬
ствительно  большое.  Единственная  дочь...  Однако  права  выме¬
щать  свое  горе  на  другом  никому  не  дано,  это  вы  правильно
сказали.  И  не  об  этом  идет  речь.  Но  сейчас  время  суровое,
враг  рвется  к  Ленинграду.  В  ополчение  и  в  истребительные
батальоны  уже  вступили  тысячи  людей.  И  еще  хотят  всту¬
пить...  Среди  них  есть  люди  и  старые  и  больные...  Вот  вы  и
подумайте:  можем  ли  мы  их  всех  принять?  Ведь  на  фронте
не  цифры  нужны,  а  люди,  боеспособные  люди.  А  цифирью  ба¬
ловаться  сейчас  не  время.  Вот  я  вас  и  спрашиваю:  как  бы  вы
поступили  на  моем  месте?
 — 	Сколько  вам  лет,  Иван  Максимович?  —  неожиданно
спросил  Валицкий.
 — 	Мне?  —  переспросил  Королев.  —  Что  ж,  лет  мне  тоже
немало...  Но  жизнь-то  моя  была,  наверное,  не  такой,  как  ваша.
Я  не  в  осуждение  говорю,  отнюдь,  просто  раз  уж  разговор
зашел.  Всю  гражданскую  довелось  на  фронтах  провести,  да  и
в  мировую  почти  четыре  года  винтовку  из  рук  не  выпускал  —
вот  как  у  меня  дела  сложились...  А  теперь,  Федор  Василье¬
вич,  хочу  вам  сказать:  за  желание  фронту  помочь  —  спасибо.
Берите  свои  документы  и  спокойно  идите  домой.
 — 	Я  не  могу»  —  почти  беззвучно  проговорил  Валицкий.
 — 	Это  в  каком  же  смысле  не  можете?
 — 	Если  я  вернусь,  значит...  значит,  мне  не  к  чему  жить,  —
все  так  же  тихо  и  будто  не  слыша  вопроса  Королева,  прого¬
ворил  Валицкий.
 — 	Ну,  —  развел  руками  Королев,  —  это  уж  я,  убейте,  не
понимаю.
 — 	...Я,  наверное,  не  все  правильно  делал  в  жизни,  —  ска¬
зал  Валицкий.  —  Вот  и  сына  не  сумел  воспитать...  Я  очень
одинокий  человек.  И  если  сейчас  я  не  буду  с  людьми,  не  буду
там,  где  решается  их  судьба,  то  жить  мне  не  для  чего.  Я  по¬
нимаю,  что  на  словах  все  это  звучит  наивно.  Но  мне  просто
трудно  сейчас  выразить  свои  мысли.  Я  хочу  сказать,  что
мне...  мне  страшно  от  сознания,  что  вы  окончательно  откаже¬
те.  Для  вас  это  вопрос  чисто  формальный.  А  для  меня...
Я  просто  тогда  не  знаю,  как  дальше  жить...
 Он  умолк  и  подумал:  «Ну  вот.  Теперь  я  сказал  все.  Все  до
конца».
 Королев  молчал.
 «Наверное,  я  не  сумел  объяснить  ему.  Не  нашел  убедитель¬
ных  слов*,  —  с  отчаянием  подумал  Валицкий.
 18* 	276

— 	Война  —  жестокая  вещь,  Федор  Васильевич,  —  загово¬
рил  наконец  Королев,  —  жестокая  и  простая.  На  войну  идут
не  для...  искупления,  а  чтобы  разбить  врага  и  защитить  Роди¬
ну.  Наверное,  вам  это  покажется  арифметикой,  ну...  вроде  как
дважды  два.  Но  только  сейчас  в  этой  арифметике  вся  суть.
Себя  искать  на  войне  —  другим  накладно  будет.  И  если...
 — 	Да,  конечно,  я  понимаю,  —  перебил  его  Валицкий,  —
я  знаю  наперед  все,  что  вы  скажете,  —  «интеллигентщина»  и
тому  подобное.  Да,  да,  согласен,  заранее  говорю:  вы  правы!
Но  сказать  вам  то,  что  сказал,  я  был  должен,  именно  вам!
Ведь  это  судьба  какая-то,  рок,  что  на  этом  месте  оказались
именно  вы!  Впрочем...  —  он  устало  и  безнадежно  махнул  ру¬
кой,  —  наверное,  я  опять  говорю  не  то,  что  нужно...
 Королев  усмехнулся.
 — 	Слово  «интеллигентщина»  сейчас  не  в  моде,  интеллиген¬
ция  у  нас  в  почете...  —  И,  сощурившись,  он  жестко  сказал:  —
Очень  много  вы  со  своей  персоной  носитесь,  товарищ  Валиц¬
кий.  —  Он  побарабанил  пальцами  по  столу  и  уже  более  мягко
добавил:  —  Что  с  вами  и  вправду  несчастье  приключилось,
я  понимаю,  вижу.  Только  вы  и  в  горе  больше  всего  о  себе
страдаете.
 Валицкий  опустил  голову.  Он  уже  чувствовал,  что  не  смог
найти  общего  языка  с  этим  суровым,  точно  из  одного  камня
высеченным  человеком,  знал,  что  через  минуту  придется  уйти,
уйти  ни  с  чем.  Что  ж,  надо  взять  себя  в  руки.  Попытаться
сохранить  достоинство.
 — 	Значит,  вы  мне  отказываете,  —  сказал  Валицкий  с  тру¬
дом,  стараясь  говорить  спокойно.  —  Что  ж,  видимо,  вы  пра¬
вы...  —  Он  помолчал  немного  и,  усмехнувшись,  добавил:  —
Вряд  ли  кому-нибудь  нужен  шестидесятипятилетний  не¬
обученный  старик.
 Королев  некоторое  время  молча  барабанил  пальцами  по
столу.  Потом  неожиданно  спросил:
 — 	Строительное  дело  хорошо  знаете?
 — 	Но...  но  помилуйте!..  Я  акаде^мик  архитектуры!  Я  строил
столько  домов...
 — 	Дома  сейчас  строить  не  ко  времени,  —  сухо  прервал  его
Королев.  —  Сейчас  дома  не  строят,  а  разрушают.  Я  спраши¬
ваю:  в  фортификационном  деле  разбираетесь?  Ну,  в  строитель¬
стве  оборонительных  сооружений,  траншей,  дотов,  заграж¬
дений?
 — 	Каждый  элементарно  грамотный  архитектор...
 — 	Хорошо,  —  снова  прервал  его  Королев.
 Он  взял  лежащую  поверх  паспорта  и  военного  билета  по¬
276

вестку  и  несколько  мгновений  смотрел  на  нее,  точно  изучая.
Потом  обмакнул  перо  в  стоящую  на  столе  школьную  черниль-
ницу-«невыливайку»  и  что-то  написал  на  уголке  серого  ли¬
сточка  бумаги.  Придвинул  повестку  к  Балицкому  и  деловито
сказал:
 — 	Пройдете  в  строевой  отдел.  Третий  этаж,  там  спросите.
 Валицкий  схватил  листок  и  прочел:  «Зачислить.  Королев».
Ниже  стояла  дата.
 Федор  Васильевич  хотел  что-то  сказать,  но  почувствовал,
что  не  может  вымолвить  ни  слова.
 Наконец  он  произнес  сдавленным  голосом:  «Спасибо»,  —
встал  и  медленно  пошел  к  двери,  сжимая  в  руках  по¬
вестку.
 У  самого  порога  он  остановился  и  так  же  медленно  вер¬
нулся  к  столу..
 — 	Иван  Максимович,  —  проговорил  он  едва  слышно,  —
я  никогда  не  видел  вашей  дочери.  И  мне  хочется...  Скажите,
какая  она  была?
 Он  увидел,  как  по  строгому,  неподвижному  и,  казалось,  не¬
доступному  для  проявления  каких-либо  эмоций  лицу  Короле¬
ва  пробежала  дрожь.
 — 	Зачем  это  вам?  —  глухо  спросил  он.
 — 	Я  хочу  знать.  Я  должен  это  знать,  —  настойчиво  повто¬
рил  Валицкий.  —  Я  хочу  представить...  видеть  ее...  я  прошу
вас  сказать...
 Королев  прикрыл  глаза  широкой  ладонью:
 — 	Росту  невысокого...  Маленькая  такая...  На  врача  учи¬
лась...
 Он  хотел  добавить  что-то  еще,  но  не  смог.  Едва  слышно  он
повторил:  «Маленькая...»  И  снова  умолк.  Потом  сделал  не¬
сколько  судорожных  глотков,  встал  и  подошел  к  окну.
 — 	Идите,  товарищ  Валицкий,  —  сказал  он  наконец,  не  обо¬
рачиваясь.  —  Ну?  Идите  же!..
 VII
 Райо  утром  11  июля  в  палатку  Звягинцева  вошел  капитан
Суровцев  и  доложил,  что  его  вызывает  командир  дивизии,  за¬
нявшей  вчера  позиции  на  центральном  участке.
 Звягинцев  удивился.
 —  Может  быть,  он  меня  вызывает?
 — 	Никак  нет,  приказано  явиться  мне,  —  ответил  Суров¬
цев,  но  пожал  при  этом  плечами,  как  бы  давая  понять,  что
277

он  и  сам  недоумевает,  почему  приказано  явиться  ему,  а  не
майору,  которому  он  подчинен.
 Суровцев  был  чисто  выбрит,  свежий  подворотничок  узкой
белой  полоской  выделялся  на  покрытой  загаром  шее,  поблес¬
кивали  голенища  начищенных  сапог  —  он  явно  готовился
к  предстоящей  встрече  с  начальством.
 «Странно,  —  подумал  Звягинцев,  —  неужели  в  дивизии  не
знают,  что  батальон  находится  в  моем  распоряжении?  К  тому
же  я  представитель  штаба  фронта,  и  об  этом  известно  пол¬
ковнику  Чорохову.  Но,  может  быть,  он  не  имеет  отношения
к  этому  вызову?»
 — 	Вам  сообщили,  зачем  вызывают?  —  спросил  он.
 Суровцев  снова  пожал  плечами.
 — 	Насколько  я  мог  понять,  для  получения  какого-то  боевого
задания.  Приказано  иметь  при  себе  все  данные  о  личном  со¬
ставе  и  вооружении.  Разрешите  взять  вашу  машину,  товарищ
майор?  На  моей  резину  меняют.
 — 	Подождите,  —  сказал  Звягинцев,  —  я  что-то  не  пойму.
Батальон  подчинен  мне,  а  я  —  штабу  фронта.  Вы  об  этом-то
сказали?
 — 	Пробовал,  товарищ  майор.  —  Суровцев  виновато  улыб¬
нулся.  —  Только  он  на  меня  так  гаркнул  в  трубку,  что  даже
в  ухе  зазвенело.
 — 	Кто  гаркнул?
 — 	Да  комдив  же!  Полковник  Чорохов.  В  моем  ты,  говорит,
теперь  подчинении,  и  точка!
 «Нелепость  какая-то!  —  с  раздражением  подумал  Звягин¬
цев.  —  Неужели  это  результат  вчерашнего?..»
 Накануне,  возвращаясь  из  района  работ  батальона,  Звягин¬
цев  решил  заехать  посмотреть,  как  идет  строительство  окопов
и  ходов  сообщения  в  недавно  прибывшей  чороховской  ди¬
визии.
 Там  он  увидел,  как  какой-то  высоченного  роста  усатый  во¬
енный  в  накинутой  на  плечи  плащ-палатке  медленно  ходил
вдоль  только  что  вырытых  окопов,  измеряя  суковатой  пал¬
кой  их  глубину.  Недавно  прошел  дождь,  и  военный  скользил
подошвами  сапог  по  раскисшей  земле.  Он  то  спрыгивал
в  окоп,  то  с  юношеской  ловкостью  выбирался  на  поверхность
и  наконец  остановился  у  пулеметной  позиции.
 Пулеметчик,  совсем  еще  молодой  красноармеец,  попытался
было  вскочить,  когда  подошел  командир,  но  тот  заставил  его
лечь,  сам  улегся  рядом,  взялся  за  пулемет  и  неожиданно  дал
длинную  очередь.
 Видимо,  пули  просвистели  прямо  над  головами  работающих
278

впереди  красноармейцев,  потому  что  все  они  поспешно  при¬
жались  к  земле.
 — 	Немцам  тоже  так  кланяться  будете?  —  гаркнул,  вставая
и  выпрямляясь  во  весь  свой  огромный  рост,  усатый.
 — 	Послушайте...  товарищ!  —  возмущенно  крикнул  Звягин¬
цев.  —  Что  это  за  фокусы  вы  тут  показываете?  Людей  пере¬
стреляете?
 Он  не  видел  знаков  различия  этого  военного,  но  его  звание
сейчас  мало  интересовало  Звягинцева.
 Командир  в  плащ-палатке  обернулся,  оглядел  Звягинцева
с  головы  до  ног,  шевельнул  длинными  усами  и  спросил:
 — 	А  ты  откуда  взялся,  майор?
 — 	Не  знаю,  обязан  ли  я  вам  докладывать...  —  начал  было
Звягинцев,  но  человек,  перед  которым  он  теперь  стоял,  резко
прервал  его:
 — 	Обязан,  раз  находишься  в  расположении  моей  дивизии.
Звягинцев  понял,  что  перед  ним  полковник  Чорохов.
 По  слухам,  Чорохов  был  когда-то  матросом,  участвовал
в  штурме  Зимнего.  Говорили,  что,  окончив  военную  академию
и  став  командиром,  он  так  и  не  расстался  с  некоторыми  при¬
вычками  матросской  юности.  Это  Звягинцев  теперь  и  почув¬
ствовал.
 Доложив  о  себе,  Звягинцев,  однако,  не  удержался,  сказал
сдержаннее,  чем  прежде,  но  все  же  осуждающе:
 — 	Кругом  же  люди  работают,  товарищ  полковник!  Ваши
же  бойцы.
 — 	Вот  именно  —  бойцы!  —  протрубил  Чорохов.  Проворчал
еще  что-то  и  пошел  дальше  вдоль  окопов,  противотанковых
рвов,  проволочных  заграждений.
 И  вот  теперь,  вспоминая  об  этом  происшествии,  Звя¬
гинцев  подумал:  «Может  быть,  между  тем,  что  произошло
вчера,  и  сегодняшним  приказом  Чорохова  есть  какая-то
связь?»
 Но  тут  же  откинул  эту  мысль:  в  то,  что  Чорохов  сводит
мелкие  счеты,  он  не  мог  поверить.
 Суровцев  вытащил  из  брючного  кармана  свои  именные  ча¬
сы,  взглянул  на  них  и  сказал:
 — 	Так  как  же,  товарищ  майор,  машину  вашу  взять  раз¬
решите?
 Звягинцев  раздумывал,  как  правильнее  поступить.  Отпу¬
стить  Суровцева  одного?  Или  протестовать?  Этот  Чорохов  яв¬
но  склонен  к  самоуправству.  Видимо,  следует  немедленно  свя¬
заться  с  генералом  Пядышевым.  Но  как?  У  Звягинцева  не
было  прямой  телефонной  связи  с  Гатчиной,  где  располагалось
279

командование  Лужской  группы  войск.  Чтобы  позвонить  туда,
все  равно  надо  ехать  в  дивизию...
 — 	Хорошо,  —  сказал  наконец  Звягинцев  нетерпеливо  пе¬
реминающемуся  с  ноги  на  ногу  Суровцеву,  —  поедем  вместе.
Какие  документы  вы  взяли?
 — 	Данные  о  личном  составе  и  вооружении.
 — 	Захватите  еще  схему  минных  полей.
 — 	Слушаю,  товарищ  майор.  Я  и  сам  думал...
 Звягинцев  сел  в  машину  рядом  с  комбатом.  Он  умышленно
сел  не  на  переднее  место,  которое  по  неписаному  армейскому
закону  обычно  занимал  старший  начальник,  а  рядом  с  капи¬
таном,  как  бы  желая  подчеркнуть,  что  в  данном  случае  не
претендует  на  старшинство.
 Настроение  у  Звягинцева  было  испорчено:  перспектива  раз¬
говора  с  Чороховым  мало  улыбалась  ему.
 Молчал  и  Суровцев,  видимо,  понимая  состояние  майора.
 Штаб  стрелковой  дивизии  Чорохова  располагался  в  городе
Луге,  то  есть  примерно  в  тридцати  километрах  от  района,  где
работал  в  предполье  оборонительной  полосы  батальон  Су¬
ровцева.
 Они  ехали  по  тому  пути,  который  относительно  недавно
проделали  в  обратном  направлении.
 Но  теперь  эту  дорогу  нельзя  было  узнать.  Пустынная,  почти
безлюдная  той  светлой  июньской  ночью,  теперь  она  была  со¬
всем  иной.  Навстречу  им  двигались  войска  —  бойцы,  идущие
строем  и  цепочками  по  дороге  и  обочинам,  военные  грузови¬
ки,  тягачи  с  орудиями.
 Разговорову  приходилось  то  и  дело  прижимать  «эмку»
к  обочине,  пропуская  воинские  колонны,  бронетранспортеры  и
танки.
 Звягинцев  смотрел  в  окно  машины,  и  настроение  его  по¬
степенно  менялось.  Он  не  знал,  принадлежат  ли  все  эти  бой¬
цы,  грузовики,  орудия  и  танки  дивизии  Чорохова  или  они  ра¬
зойдутся  по  ответвлениям  дороги  на  другие  участки  Лужского
рубежа.  Но  как  бы  то  ни  было,  вид  больших  войсковых  ко¬
лонн,  орудий  и  танков  радовал.
 — 	Сила!  —  произнес  Разговоров,  в  очередной  раз  останав¬
ливая  машину,  чтобы  пропустить  орудия  крупных  калибров  —
шестидюймовки,  длинноствольные  пушки,  короткие  гаубицы
и  противотанковые  сорокапятки.  Он  вышел  из  машины  и
стал  у  обочины,  широко  раскрытыми  глазами  глядя  на  про¬
ходящие  войска.
 280

Звягинцев  тоже  вышел  и  по  появившейся  в  последнее  вре¬
мя  привычке  взглянул  вверх.  А  если  внезапный  налет  немец¬
кой  авиации?
 Однако  сегодня  было  пасмурно,  облака  кучевые,  низкие,
уже  накрапывал  дождь.  Вероятно,  поэтому  командование  и
рискнуло  продолжать  переброску  войск  в  дневное  время.
«А  может  быть,  противнику  снова  удалось  продвинуться,  и
штаб  фронта  вынужден  спешно  перебрасывать  войска,  не  счи¬
таясь  со  временем  суток?»  —  подумал  Звягинцев.
 Работая  в  штабе  округа,  а  затем  фронта,  Звягинцев  опе¬
рировал  масштабами  дивизий,  корпусов,  армий.  А  теперь  он
превратился  в  обычного  армейского  майора,  живущего  прежде
всего  интересами  своей  части.  И  сейчас  ему  было  трудно
представить  себе  характер  предстоящих  операций.  «Что  это  за
войска?  —  спрашивал  себя  Звягинцев.  —  Переброшены  ли  они
сюда  с  других  участков  фронта  или  это  резервы,  присланные
Ставкой?  Один  факт  несомненен:  на  Лужской  линии  обороны
сосредоточиваются  крупные  силы».
 Но  раз  это  так,  то,  следовательно,  именно  здесь  решено
дать  сокрушительный  отпор  немцам,  отбросить  их,  погнать
назад,  разгромить.
 — 	Смотрите,  товарищ  майор,  а  ведь  это  курсанты!  —  обра¬
тился  к  нему  Суровцев.
 Звягинцеву  достаточно  было  чуть  приглядеться,  чтобы  по
петлицам  узнать  курсантов  артиллерийских  училищ.  Радость
сразу  померкла.  «Даже  курсанты!  —  подумал  он.  —  Значит,
всех  собрали,  всех,  подчистую!..  —  И  снова  вспыхнула  трево¬
га:  —  А  как  же  я?  Неужели  опять  стану  штабистом-тыло¬
виком?»
 — 	Слушай,  капитан,  —  еще  раз  с  тайной  надеждой  спросил
он  Суровцева,  —  ты  уверен,  что  тебе  сам  Чорохов  звонил?
 Суровцев  повернулся  к  нему.
 — 	Как  же  тут  ошибиться?  Ко  мне  из  штаба  дивизии  связь
вчера  ночью  протянули.  А  на  рассвете  сразу  звонок.  «Кто?»  —
спрашиваю.  В  ответ  бас,  точно  труба  иерихонская:  «Не  «кто»,
а  полковник  Чорохов.  Комбата  Суровцева  мне!»  Прямиком,  без
всякого  условного  кода  по  таблице.  И  фамилию  знает.
 — 	Так,  значит,  «прямиком»...  —  задумчиво  повторил  Звя¬
гинцев.
 — 	Товарищ  майор,  —  сказал  Суровцев,  и  в  голосе  его  за¬
звучало  что-то  вроде  обиды,  —  вы  уж  не  думаете  ли,  что
я  сам  в  дивизию  ехать  напросился?  Я  даже  с  Пастуховым  со¬
ветовался,  как  быть.  Он  говорит:  «Приказ  старшего  начальни¬
ка.  Ехать  надо.  Только  майору  доложи».
 281

Он  умолк.
 — 	Ты  правильно  поступил,  капитан,  —  твердо  сказал  Звя¬
гинцев  и  добавил  как  бы  про  себя:  —  Хотелось  бы  мне  уви¬
деть,  как  фашистские  танки  на  наших  минах  взрываться
будут...
 Было  около  восьми  утра,  когда  они  въехали  в  Лугу.
 Город  уже  стал  фронтовым.  Кое-где  виднелись  разбитые
авиацией  дома,  на  улицах  чернели  воронки  от  фугасных  бомб.
Связисты  тянули  провода,  то  и  дело  проходили  военные  гру¬
зовики,  на  перекрестках  дежурили  красноармейцы-регулиров¬
щики.
 Командный  пункт  дивизии  размещался  в  небольшом  до¬
мике  на  северной  окраине  города.  Над  дверью  еще  висела  вы¬
веска  «Городской  совет  Осоавиахима».  Неподалеку  стояли  два
грузовика-фургона,  прикрытые  зелеными  сетями.  Звягинцев
невольно  рассмеялся:  на  сетях  были  наклеены  потертые  изо¬
бражения  каких-то  рощиц,  озер  с  плавающими  лебедями,  —
кому-то  пришла  в  голову  идея  использовать  для  маскировки
театральные  декорации.
 У  крыльца  стоял  часовой.  Взглянув  на  петлицы  Звягинце¬
ва,  он  крикнул  в  открытую  дверь:
 — 	Товарищ  лейтенант!
 Через  минуту  на  пороге  появился  лейтенант  в  начищенных
до  блеска  сапогах.
 — 	Доложите  комдиву:  майор  Звягинцев  и  капитан  Суров¬
цев  из  инженерного  батальона,  —  сказал  ему  Звягинцев.
 Лейтенант  взглянул  на  стоящего  несколько  в  отдалении  Су¬
ровцева  и,  снова  переведя  взгляд  на  Звягинцева,  ответил:
 — 	Полковник  сейчас  занят.  Комбата  приказано  сразу  к  не¬
му...  Вы  комбат,  товарищ  майор?
 — 	Мы  по  одному  делу,  —  резко  ответил  Звягинцев  и  про¬
шел  вперед.
 Когда  они  вошли  в  комнату  командира  дивизии,  Чорохов
и  какой-то  немолодой  бритоголовый  майор  стояли  спиной
к  двери  у  прикрепленной  к  стене  большой  карты  Лужского
района.
 Звягинцев  отметил  их  покрытые  грязью  и  пылью  сапоги,
гимнастерки,  взмокшие  на  спинах,  и  понял,  что  полковник  и
майор  только  что  вернулись  с  позиций.
 Звягинцев  громко  произнес:
 — 	Товарищ  командир  дивизии,  майор  Звягинцев  и  капи¬
тан  Суровцев  прибыли.
 282

Чорохов  резко  повернулся,  оглядел  Звягинцева  с  головы  до
ног,  пошевелил  закрученными  на  концах  в  тонкие  иглы  уса¬
ми  и,  обращаясь  скорее  к  Суровцеву,  чем  к  Звягинцеву,  на¬
смешливо  спросил:
 — 	Сколько  комбатов  в  инженерном  батальоне?  А?
 Суровцев  сделал  поспешный  шаг  вперед,  краска  проступи¬
ла  на  его  лице  сквозь  загар,  он  ответил:
 — 	Я  комбат,  товарищ  полковник.  Капитан  Суровцев.
 — 	Так  почему  же  он  и  не  докладывает?  —  недовольно
спросил  Чорохов,  снова  переводя  взгляд  на  Звягинцева.  —
Я  его  вызывал,  а  не  вас,  майор.
 Стараясь  не  сорваться  и  не  ответить  резкостью,  Звягинцев
начал  было:
 — 	Разрешите,  товарищ  полковник...
 — 	Не  разрешаю...  —  отрубил  Чорохов.  —  Закончу  с  комба¬
том,  тогда  поговорю  с  вами.
 Первой  мыслью  Звягинцева  было  повернуться,  пойти
на  узел  связи,  соединиться  с  генералом  Пядышевым  и  доло¬
жить  ему  о  возмутительном,  на  его  взгляд,  поведении  ком¬
дива.
 «Но  тогда  я  не  буду  знать,  о  чем,  в  сущности,  идет  речь,—
тут  же  подумал  Звягинцев,  —  почему  Чорохов  позволяет  себе
игнорировать  представителя  штаба  фронта  и  его  задание...>
 И  хотя  Звягинцев  чувствовал  себя  отвратительно  —  на  не¬
го  больше  не  обращали  внимания,  —  он  все  же  решил
остаться.
 —  Сведения  о  личном  составе  и  вооружении  привез?  —
громко  спросил  комдив,  обращаясь  к  Суровцеву.
 —  Так  точно,  товарищ  полковник,  —  поспешно  ответил  ка¬
питан.
 —  Сдашь  потом  начальнику  штаба  дивизии.  Вот...  майору.  —
Чорохов  кивнул  на  бритоголового.
 —  У  меня  и  схема  минных  заграждений  с  собой,  —  сказал
Суровцев.  —  Вот...
 Он  потянулся  к  своему  планшету,  но  Чорохов,  точно  отма¬
хиваясь,  остановил  его  движением  руки:
 —  Да  погодь  ты  со  своими  минами!  Схемы  сдашь  в  штаб.
У  тебя  в  батальоне  все  саперы?
 —  Так  точно,  все  саперы,  —  недоуменно  подтвердил  Су¬
ровцев.
 —  Об  этом  пока  забудь,  —  сказал  Чорохов.  —  Хватит  вам
в  земле  ковыряться.  Воевать  надо,  понял?  Получай  настоящее
боевое  задание.  Передвинешь  свой  батальон  на  десять  кило¬
метров  восточнее.  Займешь  оборону  на  моем  левом  фланге,  а
 283

все  твои  теперешние  минные  поля  станут  моим  предпольем.
Ясно?
 — 	Так  точно,  ясно,  —  машинально  проговорил  Суровцев.
Но  по  тону  его  Звягинцев,  по-прежнему  стоящий  посреди  ком¬
наты,  понял,  что  капитану  ничего  не  ясно.  Да  и  сам  он  не
понимал,  что  происходит.
 «Что  он,  в  своем  уме,  этот  Чорохов,  или  просто  чудит?  —
подумал  Звягинцев.  —  Не  собирается  же  он  всерьез  посадить
в  окопы  саперную,  плохо  вооруженную  часть,  как  пехоту?  —
Звягинцев  невольно  усмехнулся.  —  Интересно,  приходилось  ли
ему  хоть  раз  слушать  лекции  профессора  Карбышева  об  ис¬
пользовании  инженерных  войск?»
 А  Чорохов,  будто  читая  его  мысли,  буркнул:
 — 	Ничего  еще  тебе  не  ясно,  саперный  комбат.  А  ну,  да¬
вай  сюда.
 Он  подошел  к  столу,  сел,  сдвинул  к  краю  прямоугольные
ящики  полевых  телефонов,  разгладил  карту  и  сказал  встав¬
шему  за  его  плечом  Суровцеву:
 — 	Смотри  на  карту.  Начальник  штаба,  объясни  ему  задачу.
 Бритоголовый  майор  встал  рядом  с  Чороховым,  склонился
над  картой:
 — 	Вот  здесь,  капитан,  восточнее  участка,  который  занимает
ваш  батальон,  находится  населенный  пункт  Ожогин  Волочок.
Видите?  —  У  майора  был  спокойный,  усталый  голос,  и  говорил
он,  точно  учитель,  разъясняющий  ученику  младших  классов
элементарную  задачу.  —  Здесь,  в  Ожогином  Волочке,  —  он
опустил  на  карту  указательный  палец  с  коротко  остриженным
ногтем,  —  оборону  займет  наш  сосед  —  дивизия  народного
ополчения.
 — 	А  какой  ее  участок?  —  спросил  Суровцев.
 — 	Какой  участок?!  —  вмешался  Чорохов  и  хлопнул  по
карте  своей  широкой  ладонью.  —  А  хрен  его  знает,  какой!
Вчера  вечером  ополченцы  вышли  на  позиции.  И  знаем  мы
только,  что  здесь  будет  их  правый  фланг.  Вот  это  и  есть  глав¬
ное,  что  тебе  надо,  как  «Отче  наш»,  запомнить!
 Он  повернул  голову  к  своему  начальнику  штаба  и  сказал:
 — 	Дай  я  уж  ему  сам  расскажу.  Он  по  молодости  лет  бо¬
жественной  науки  не  проходил.  Так  вот,  —  он  снова  перевел
взгляд  на  карту,  —  я  седлаю  основное  шоссе  и  железную  до¬
рогу  из  Пскова.  —  Чорохов  провел  ногтем  две  линии  на  кар¬
те.  —  А  теперь  что  ты  меня  должен  спросить?  А?
 Суровцев  молчал,  сосредоточенно  глядя  на  карту.
 — 	Товарищ  полковник,  —  ответил  наконец  Суровцев,  —  это
у  вас  десятикилометровка.  Но  тогда  мне  кажется,  что  между
284

ополченцами  и  вами  получается  большой  разрыв,  километров...
в  восемь-десять.  Кто  его  будет  держать?
 — 	Ах  ты  умница,  саперная  твоя  душа!  —  одобрительно  и
вместе  с  тем  как-то  зло  воскликнул  Чорохов.  —  В  самую  точ¬
ку  попал.  Так  вот,  ты  и  будешь  этот  разрыв  держать.  Ты,  по¬
нял?!  Потому  что,  кроме  твоего  батальона,  мне  эту  дырку  за¬
ткнуть  нечем,  и  так  тридцать  километров  на  мою  долю  при¬
ходится.  В  одиннадцать  верст  прореха  на  стыке  с  ополченцами
получается.  Твоим  батальоном  я  и  буду  ее  латать.
 Чорохов  исподлобья  глянул  на  Звягинцева,  молча  стояв¬
шего  посреди  комнаты,  но  тут  же  снова  повернулся  к  Суров¬
цеву.
 «Нелепо!  Неграмотно!..  Преступно!.  »  —  хотелось  крикнуть
Звягинцеву.
 — 	Сколько  у  тебя  пулеметов?  —  спросил  Чорохов.
 — 	Три  ручных,  —  механически  ответил  Суровцев,  мысли
которого  были  заняты  все  еще  тем,  что  минутой  раньше  ска¬
зал  комдив.
 — 	Ах,  будь  ты  неладен!  —  воскликнул  Чорохов.  —  Как  тебе
это  нравится,  майор?  —  обратился  он  к  начальнику  штаба  и
встал.  —  Ты  что  же,  к  теще  на  блины  или  на  войну  при¬
ехал?  —  заговорил  он,  опять  поворачиваясь  к  Суровцеву.  —
На  триста  штыков  три  пулемета?!
 — 	А  у  нас  и  штыков  нету,  товарищ  командир  дивизии,  —
уже  явно  смелее  ответил  Суровцев,  —  саперам  не  винтовки,  а
карабины  положены.
 — 	«Положены,  положены»!  Ты  что  ж,  со  своими  обрезами,
что  ли,  на  немцев  в  атаку  пойдешь?
 Он  с  силой  подергал  усы,  точно  собираясь  их  вырвать,  и
сказал:
 —  Ладно.  Начштаба,  запиши:  дать  его  батальону  три  стан¬
ковых...  Только  не  «за  так».  Ты,  капитан,  говорят,  король  по
автомобильной  части.  Так  вот:  ты  мне  даешь  пять  машин,
а  я  тебе  три  пулемета.  Затем  ты  мне  дашь...
 Звягинцев  не  выдержал:
 —  Товарищ  полковник!  Я  настаиваю,  чтобы  меня  выслу¬
шали.  На  каком  основании  вы  разбазариваете  батальон?..
 —  Отставить,  майор,  —  оборвал  его  Чорохов  и,  поворачи¬
ваясь  к  начальнику  штаба,  сказал:  —  Идите  с  капитаном  к  се¬
бе  и  дайте  письменный  приказ  о  боевом  задании.  А  вы,  капи¬
тан,  доложите  все  свои  схемы  минирования  и  забудьте  о  них.
Теперь  у  вас  новый  рубеж  и  новые  задачи.
 Несколько  мгновений  он  наблюдал  за  идущим  к  двери  на¬
чальником  штаба,  потом,  видя,  что  Суровцев,  растерянно  гля¬
285

дя  на  Звягинцева,  нерешительно  переминается  с  ноги  на  но¬
гу,  сказал,  повысив  голос:
 — 	Ну,  капитан?!  У  вас  что  —  времени  свободного  много?
Идите!
 Суровцев  сделал  уставной  поворот  и  вышел  из  комнаты.
 Звягинцев  тоже  направился  было  к  двери  (он  решил  немед¬
ленно  связаться  с  генералом  Пядышевым),  но  за  его  спиной
раздался  трубный  возглас  комдива:
 — 	А  вы,  майор,  останьтесь!..  Сюда  идите,  к  столу.  Ну,  слу¬
шаю  вас...
 Весь  горя  от  негодования  и  в  то  же  время  стараясь  сдер¬
жаться  и  не  наговорить  чего-либо  такого,  что  дало  бы  повод
Чорохову  придраться  к  нарушению  дисциплины  и  уйти  от  су¬
щества  дела,  Звягинцев  молча  подошел  к  столу.
 — 	Ну,  слушаю  вас...  —  повторил  Чорохов.
 — 	Я  полагаю,  товарищ  полковник,  —  тихо,  гораздо  тише,
чем  ему  хотелось  бы,  сказал  Звягинцев,  —  что  не  я  вам,  а,
наоборот,  вы  мне  должны  бы  объяснить,  что  все  это  значит.
Кто  я  такой  и  какое  получил  задание,  вы  отлично  знаете,
я  имел  повод  доложить  об  этом  еще  вчера,  когда  вы  открыли
стрельбу  из  пулемёта...
 Звягинцёв  умолк,  внутренне  ругая  себя  за  то,  что  не  сдер¬
жался  и  напомнил  о  вчерашнем.
 Однако  Чорохов  не  обратил  на  его  слова  никакого  вни¬
мания.
 — 	Та-ак...  —  проговорил  он.  —  Выходит,  ты  от  своего  на¬
чальства  никаких  указаний  не  получал?  Странно.  Ну  ладно,
коли  так,  слушай  меня.
 Он  оперся  обеими  руками  о  стол,  слегка  подался  вперед
к  Звягинцеву  и  медленно  произнес:
 ₽-  Позавчера  немцы  взяли  Псков.
 Усы  его  дернулись.
 — 	Ну  что  же  ты  замолчал,  майор?  —  снова  заговорил
комдив.  —  Давай  высказывайся,  раз  ты  такой  горячий...
 Но  Звягинцев  не  мог  вымолвить  ни  слова.  «Псков,  Псков,
Псков!  —  стучало  в  его  висках.  —  Последний  большой  город
на  пути  к  Ленинграду,  всего  в  трехстах,  нет,  в  двухстах  вось¬
мидесяти  километрах  от  него!  Значит,  немцев  не  удалось
задержать  и  после  Острова,  значит,  они  уже  шагают  по  Ле¬
нинградской  области,  и  Лужский  рубеж  —  последняя  прегра¬
да  на  их  пути!..»
 Наконец  он  взял  себя  в  руки.
 — 	Если  это  так,  товарищ  полковник,  я  тем  более  считаю
своим  долгом...
 we.

— 	Ладно,  —  резко  прервал  его  Чорохов.  —  Я  знаю,  что  вы
считаете  своим  долгом!  «Телегу»  на  комдива  во  фронт  нака¬
тать.  Самовольные  действия,  солдафон,  самодур,  губит  вве¬
ренную  вам  отдельную  воинскую  часть...  Так,  что  ли?  А  чем
мне  стык  с  соседом  прикрыть,  ты  мне  команду  дашь?  Те¬
лом  своим,  что  ли?  Так  я  хоть  и  длинный,  а  на  восемь  кило¬
метров  не  растянусь,  не  вымахал!
 Он  резким  движением  открыл  ящик  стола,  вытащил  ка¬
кую-то  бумажку  и,  бросив  ее  на  стол,  сказал:
 — 	На,  читай,  ответственный  представитель...
 61  ОТДЕЛЬНЫЙ  ИНЖЕНЕРНЫЙ  БАТАЛЬОН,  —  прочел
Звягинцев,  —  ЗАКОНЧИВШИЙ  МИННОВЗРЫВНЫЕ  РАБО¬
ТЫ  В  ПРЕДПОЛЬЕ  ПРИДАЕТСЯ  ВАМ  ДЛЯ  БОЕВЫХ  ДЕЙ¬
СТВИЙ  НА  СТЫКЕ  С  ДИВИЗИЕЙ  НАРОДНОГО  ОПОЛЧЕ¬
НИЯ  ПЯДЫШЕВ.
 Звягинцев  читал  и  перечитывал  не  отделенные  знаками
препинания  слова  на  узких  полосках  телеграфной  ленты,  на¬
клеенных  на  серый  шершавый  листок  бумаги.
 Содержание  приказа  не  оставляло  места  для  каких-либо
толкований.  Все  было  ясно:  батальон  передавался  в  распоря¬
жение  дивизии.
 «Но...  как  же  я?  Куда  же  мне?..  —  с  недоумением,  горечью
и  обидой  мысленно  задавал  кому-то  вопрос  Звягинцев.  —
Неужели  обо  мне  просто  забыли?  В  конце  концов,  если  по¬
ложение  столь  резко  ухудшилось  и  саперов  решено  превра¬
тить  в  пехоту,  то  я  и  сам  не  хуже  любого  другого  мог  бы
руководить  боевыми  действиями  батальона...  У  меня  опыт
финской  войны,  я  строевой  командир!..»
 — 	Ну,  вот  видишь,  майор,  —  снова  заговорил  Чорохов,  —
жаловаться  тебе  на  меня  не  приходится.  Да  и  с  тебя  вся
ответственность  снимается.  Так  что  можешь  быть  спокоен.
Понятно?
 — 	Нет,  —  тихо  ответил  Звягинцев,  кладя  телеграмму  на
стол,  —  мне  многое  непонятно.
 — 	А  мне?!  —  неожиданно  воскликнул  Чорохов.  —  Мне,
полагаешь,  все  понятно?  Три  дня  назад  на  левый  фланг  со¬
седом  кадровую  дивизию  обещали,  а  ставят  кого?  Необу¬
ченных  ополченцев!  Мне  полосу  обороны  вначале  в  пятна¬
дцать  километров  определили,  а  сейчас  она  вытянулась  поч¬
ти  в  тридцать.  А  немцы  на  носу!  Ты  мне,  что  ли,  ответишь,
что  делать?..
 В  горячих  словах  Чорохова  звучала  своя  обида  на  что-то
-267

или  на  кого-то,  и  только  теперь  Звягинцев  начал  осознавать,
что  не  тяжелый  характер,  не  упоение  властью  и  уж,  во  вся¬
ком  случае,  не  мелочность  причина  резкости,  даже  гру¬
бости  Чорохова.
 Он  понял,  что  и  сам  комдив  находится  в  очень  трудном
положении,  что  в  планах  командования  что-то  изме¬
нилось,  но  почему  это  произошло,  полковник,  видимо,  и  сам
не  знает.
 А  произошло  вот  что.
 Государственный  Комитет  Обороны  принял  решение,  по
которому  два  фронта  —  Северный  и  Северо-Западный  —  пе¬
редавались  в  оперативное  подчинение  назначенному  главко¬
мом  Северо-Западного  направления  маршалу  Ворошилову.
Отныне  эти  два  фронта  должны  были  действовать  по  едино¬
му  плану.
 Решение  это  было  принято  сразу  же  после  того,  как  нем¬
цы  захватили  Псков.
 Перед  главкомом  Северо-Западного  направления  встали
труднейшие  проблемы.  Задача  обороны  Ленинграда  требовала
максимальной  концентрации  войск  для  непосредственной  за¬
щиты  города,  и  актуальность  этой  задачи  по  мере  продви¬
жения  немцев  с  юга  и  финнов  с  севера  возрастала  с  каждым
днем.
 Но  наряду  с  этой  задачей  вставала  и  другая,  не  менее  важ¬
ная  —  необходимо  было  организовать  контрудар  на  северо-
западе,  поскольку,  захватив  значительную  часть  Прибалтики
и  вторгнувшись  в  пределы  РСФСР,  немцы  создавали  опас¬
нейшую  угрозу  и  соседнему  фронту  —  Западному.
 Маршалу  приходилось  решать  эти  две  задачи  параллельно.
 Прибыв  в  Смольный,  он  отдал  приказы,  которые  сразу
внесли  изменения  в  планы  Военного  совета  Северного  фрон¬
та.  Лишь  вчера  подчинявшееся  Ставке  —  Москве,  исходившее
из  задач  организации  обороны  непосредственно  Ленинграда,
командование  Северным  фронтом  должно  было  теперь  под¬
чинить  свои  действия  планам  главкома,  для  которого  Север¬
ный  фронт  был  лишь  частью  руководимого  им  стратегическо¬
го  направления.
 Задумав  нанести  врагу  встречный  удар  в  районе  Сольцов,
Ворошилов  приказал  передать  из  состава  Северного  фронта
Северо-Западному  две  стрелковые  и  одну  танковую  дивизии.
Это  были  те  самые  соединения,  которые  Военный  совет  Се¬
верного  фронта  предполагал  направить  с  Карельского  пере-
 286

шейка  и  Петрозаводского  участка  на  Лужскую  полосу  обо¬
роны.
 Разумеется,  Ворошилов  понимал,  что,  перебрасывая  диви¬
зии,  ослабляет  Северный  фронт,  но  другого  решения  он  при¬
нять  не  мог.
 Военный  совет  фронта  и  партийная  организация  Ленин¬
града  предпринимали  титанические  усилия,  чтобы  восполнить
вывод  трех  дивизий.  Новые  тысячи  людей  были  мобилизова¬
ны  на  строительство  укреплений  под  Лугой  и  Гатчиной.  Спеш¬
но  формировались  бригады  морской  пехоты,  отправлялись  на
фронт  батальоны  и  дивизионы  курсантов  военных  училищ.
Несколько  дивизий  народного  ополчения  получили  приказ
немедленно  выступать.  Из  отходящих  с  юга  войск  Северо-
Западного  фронта  срочно  формировались  новые  боеспособные
части  и  подразделения.
 И  все  же  первым  вынужденным  следствием  решения  глав¬
кома  явился  приказ  командирам  частей,  занимавших  оборону
на  Луге:  растянуть  свои  участки,  использовать  каждую  воин¬
скую  единицу,  каждое  подразделение,  независимо  от  того,  к
какому  роду  войск  они  принадлежали,  как  заслон  на  пути
рвущегося  к  Ленинграду  врага...
 Ничего  этого,  естественно,  не  мог  знать  майор  Звягинцев.
 Немного  было  известно  и  командиру  дивизии  полковнику
Чорохову.  Он  знал  лишь,  что  от  Пскова  на  Лугу  и,  значит,
на  его  участок  движется  танковая  лавина  врага.  Вместо  пред¬
полагаемой  кадровой  части  на  левый  фланг  Чорохова  при¬
слали  из  Ленинграда  дивизию  народного  ополчения.  К  тому
же  увеличили  ему  полосу  обороны,  и,  как  бы  ни  растягивал
он  свои  полки,  стык  с  этой  дивизией  оставался  незащищен¬
ным.  И  кое-как  прикрыть  его  сейчас  он  мог  только  плохо  во¬
оруженным  саперным  батальоном.
 Чорохов  раздраженно  и  нетерпеливо  постукивал  пальцем
по  столу,  готовый  вновь  разрядить  злость  на  этом  стропти¬
вом  майоре,  который  носится  со  своим  батальоном,  как  с
писаной  торбой,  и  все  еще  не  уходит,  хотя  говорить  больше
не  о  чем.  А  Звягинцев  спросил:
 —  Так  что  же  мне  делать,  товарищ  полковник?  В  Ленин¬
град  возвращаться?..  Батальон  будет  драться,  а  я  в  тыл?
 Он  произнес  эти  слова  тоже  с  какой-то  злостью.
 Полковник  по  своему  характеру  недолюбливал  разного  ро¬
да  представителей  из  высших  штабов.  И  он  был  уверен,  что
этот  майор,  узнав,  что  с  него  снята  ответственность  за  ба-
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 289

тальон,  ныне  обрекаемый  на  тяжелые  бои,  без  особых  эмоций
уберется  подобру-поздорову  в  свой  штаб.
 Но  последние  слова  Звягинцева  заставили  его  смягчиться.
 — 	Извини,  брат,  —  сказал  он,  —  как  видишь,  я  здесь  ни
при  чем.  Так  что  на  меня  не  сетуй.  А  если  говорить  по  со¬
вести,  то  ведь  верно,  ни  к  чему  тебе,  инженеру,  в  пехотном
строю  воевать.
 Звягинцев  ничего  не  ответил.
 — 	Если  нужна  машина  в  тыл,  скажи,  подбросим,  —  сказал
Чорохов,  истолковав  его  молчание  как  согласие.
 — 	Разрешите  идти?  —  точно  не  слыша  его  слов,  спросил
Звягинцев.
 — 	Что  ж,  бывай  здоров.  Мы  на  войне,  случаем  и  встре¬
тимся.  Мне  бы  немцам  здесь  морду  набить,  вот  о  чем  забо¬
та...  За  минные  поля  спасибо,  может,  помогут...
 «Куда  же  мне  теперь  идти?  Что  делать?  —  спрашивал  се¬
бя  Звягинцев,  выйдя  на  улицу.  —  Ехать  в  штаб  фронта?
Но  справится  ли  батальон  без  меня  с  новой  задачей?  Ведь
это  совсем  не  так  просто  —  занять  новый  участок,  заново
установить  минные  поля  и  тяжелые  фугасы...»  —  обо  всем
этом  думал  Звягинцев,  выходя  на  улицу.  Только  вчера  ему
казалось,  что  на  него,  лично  на  него  возложена  такая  задача,
от  выполнения  которой  в  значительной  мере  зависит,  скоро
ли  немцы  будут  остановлены  и  отброшены  назад.  А  сейчас
Звягинцев  понял,  что  о  нем  просто  забыли.  Все,  в  том  числе  и
Пядышев.
 Этот  переход  от  вчерашнего  гордого  сознания  своей  высо¬
кой  ответственности  к  ощущению,  что  он  отстранен  от  того,
что  является  главным  делом  его  жизни,  был  так  внезапен,
что  Звягинцев  растерялся  и  не  мог  решить,  что  же  ему  те¬
перь  делать.
 Мысль  позвонить  генералу  Пядышеву  или  просто  отпра¬
виться  к  нему  в  Гатчину  Звягинцев  откинул:  после  телеграм¬
мы,  которую  показал  ему  Чорохов,  в  этом  не  было  смысла.
 «Что  ж,  —  невесело  подумал  он,  —  может  быть,  генерал
и  прав.  В  сущности,  батальон  выполнил  свое  первоначальное
задание,  минные  поля  установлены,  проходы  могут  быть  за¬
крыты  по  первому  же  приказу...  Со  всем  остальным  спра¬
вятся  своими  силами  дивизионные  саперы.  А  то,  что  обо  мне
ни  слова  не  говорится  в  телеграмме,  означает,  что  я  должен
вернуться  в  штаб  фронта...»
 Но  то,  что  накануне  сражения  ему  придется  возвращаться
в  тыл,  никак  не  укладывалось  в  сознании  Звягинцева.  Он  был
290

глубоко  убежден,  что,  оставаясь  с  батальоном,  сможет  при¬
нести  несомненную  пользу.
 «И  кроме  того,  —  продолжал  размышлять  Звягинцев,  —
как  быть  с  радиоприборами?  Неужели  генерал  забыл,  что
именно  мне  поручено  отвечать  за  использование  ТОС?  Этого
не  может  быть!  Тогда  почему  же  я  не  получил  никаких  но¬
вых  указаний?  Нет,  я  не  могу  уехать!  Я  сейчас  снова  пойду
к  Чорохову  и  буду  просить  оставить  меня  в  батальоне.  Он
имеет  на  это  право,  раз  батальон  поступает  в  распоряжение
дивизии».
 И  как  только  Звягинцев  принял  это  решение,  все  дальней¬
шее  представилось  ему  простым  и  ясным.  Сейчас  он  пойдет
в  штаб  дивизии.  Но  не  для  того,  чтобы  звонить  Пядышеву,  а
чтобы  разыскать  Суровцева  и  ознакомиться  с  данным  ему
боевым  заданием.
 После  этого  обратно  —  к  Чорохову.  Не  исключено,  что  он
сумеет  предложить  комдиву  ценные  поправки  к  приказу.
Не  может  же  быть,  чтобы  в  дивизии  не  пригодился  в  том  или
ином  качестве  человек,  обладающий  не  только  специально¬
стью  военного  инженера,  но  и  опытом  финской  войны,  к  то¬
му  же  успевший  изучить  каждую  пядь  земли,  где  предстоят
военные  действия!
 Звягинцев  встал,  одернул  гимнастерку  и  решительным  ша¬
гом  пошел  отыскивать  штаб  дивизии.
 Однако  там,  в  штабе,  Звягинцева  ждала  новая  неожидан¬
ность.  Когда  в  поисках  Суровцева  он  ходил  из  комнаты  в
комнату,  где  размещались  различные  службы,  его  нагнал  де¬
журный  по  штабу  —  старший  лейтенант  с  красной  повязкой
на  рукаве.
 —  Вы  не  товарищ  майор  Звягинцев  будете?  —  спросил  он,
останавливаясь  на  бегу,  и,  не  дожидаясь  ответа,  добавил:  —
Мне  ваш  комбат  сказал,  что  вы  у  полковника  остались!  Я  уж
и  туда  бегал!  Вот,  получите,  телеграфисты  торопились,  даже
расклеить  не  успели.
 И  он  протянул  Звягинцеву  узенькое,  свернутое  колечко  те¬
леграфной  ленты.
 Чувствуя,  как  его  снова  охватывает  волнение,  Звягинцев
взял,  точнее,  выхватил  у  лейтенанта  бумажное  колечко,  по¬
дошел  к  окну  и  стал  торопливо  разматывать  ленту,  читая
выбитые  телеграфным  аппаратом  слова:
 ШТАБ  СД  МАЙОРУ  ЗВЯГИНЦЕВУ  ВРУЧИТЬ  НЕМЕД¬
ЛЕННО  БАТАЛЬОН  СУРОВЦЕВА  ПРИДАЕТСЯ  ДИВИЗИИ
ВРЕМЕННО  ДО  ПОДХОДА  НОВЫХ  СТРЕЛКОВЫХ  ЧАСТЕЙ
19*
 291

ВОЗЛАГАЮ  НА  ВАС  КОНТРОЛЬ  ЗА  БОЕВЫМ  ИСПОЛЬЗО¬
ВАНИЕМ  БАТАЛЬОНА  ПЯДЫШЕВ.
 Первой  мыслью  Звягинцева  было  бежать  к  Чорохову  и
показать  ему  телеграмму.  Но  тут  же  он  подумал,  что  тогда
рискует  упустить  Суровцева,  который,  получив  приказ,  может
отправиться  обратно  в  батальон.
 Поэтому  Звягинцев  окликнул  дежурного,  спина  которого
еще  виднелась  в  коридоре,  и,  когда  тот  вернулся,  торопливо
сказал:
 — 	Слушай,  старший  лейтенант,  будь  другом,  разыщи
командира  инженерного  батальона  капитана  Суровцева.  Ска¬
жи:  без  меня  никуда  не  отлучаться.
 — 	Слушаюсь,  —  ответил  дежурный,  потом  улыбнулся:  —
Куда  он  денется,  ваш  комбат!  Его  начштаба  крепко  оседлал.
 ...Чорохов  сидел  в  своем  кабинете  один.  Когда  Звягинцев
открыл  дверь  и  произнес  уставное:  «Разрешите?..»,  комдив,
едва  взглянув  на  него,  чуть  улыбнулся,  но  тут  же  спрятал
улыбку  в  усы  и  ворчливо  сказал:
 — 	Давай  входи,  майор,  знаю.  Читал  твою  ленточку.  Я  и
дежурного  искать  тебя  послал.  Думаю,  сиганет  майор  прями¬
ком  в  Ленинград  на  попутных,  как  мы  без  него  воевать
будем?
 Однако  Звягинцев  не  обратил  внимания  на  снисходитель¬
но-ироническую  интонацию,  с  какой  комдив  произнес  эти
слова.
 Растерянность,  которая  владела  им  совсем  недавно,  исчез¬
ла.  Все  стало  на  свои  места.  Теперь  Звягинцев  снова  ощущал
себя  представителем  штаба  фронта,  старшим  командиром  в
батальоне,  за  боевые  действия  которого  отвечает  и  он.
 — 	Товарищ  полковник,  —  начал  Звягинцев,  —  поскольку
из  телеграммы  следует,  что  батальон  не  вливается  в  состав
вашей  дивизии,  а  только  придается  ей,  и  поскольку  контроль
за  правильным  использованием  батальона  возложен  на  ме¬
ня,  я  хотел  бы  задать  несколько  вопросов...
 Он  увидел,  что  выражение  лица  Чорохова  мгновенно  из¬
менилось.  Взгляд  комдива  стал  жестким.  Он  сделал  движение
губами  —  пики  усов  воинственно  приподнялись  —  и  прого¬
ворил:
 — 	«Поскольку...  поскольку...»!  Что  это  ты  каким-то  интен¬
дантским  языком  стал  выражаться?  То  чуть  не  в  панику  го¬
тов  был  удариться,  то  вроде  следователя  пришел.  «Вопросы»,
«Правильное  использование»...  Какие  тут  могут  быть  вопро¬
292

сы?  Бить  и  гнать  врага  надо,  вот  тебе  и  будет  «использова¬
ние»,  и  притом  правильное!  Подойдут  свежие  стрелковые  час¬
ти  —  сменим.  А  не  подойдут,  будешь  стоять  со  своими  сапе¬
рами.  Насмерть  стоять,  до  последнего  человека!  Пулеметов  не
хватит  —  карабинами,  гранатами  станешь  отбиваться!  Патро¬
нов  не  хватит  —  лопатами  будешь  немца  бить.  Понял?!
 — 	Это  я  понял,  —  спокойно  сказал  Звягинцев,  —  и  все  же
просил  бы  вас  посвятить  меня  не  только  в  боевое  задание  ба¬
тальону,  но  и,  так  сказать,  в  общий  ваш  замысел.  Ведь  ба¬
тальон  будет  у  вас  на  фланге,  в  стыке  двух  дивизий...
 — 	Замысел,  замысел...  —  проворчал  Чорохов,  но,  видимо,
поняв,  что  так  просто  от  Звягинцева  не  отделается,  встал  и
подошел  к  висящей  на  стене  карте.  —  Гляди  сюда.  У  твоего
батальона  самостоятельный  участок  на  моем  левом  фланге.
И  широкий.  Жесткой  обороны  не  выйдет.  Железную  дорогу
и  шоссе  седлаю  я,  это  ты  слышал,  когда  я  твоего  капитана
просвещал.  Здесь  жду  главный  удар.  А  вот  дороги,  которые
от  Луги  на  Уторгош  ведут,  —  твои.  И  чтобы  по  ним  муха  не¬
мецкая  не  пролетела,  не  то  что  танк.  Надеюсь,  ты  не  зря
свои  минные  поля  устанавливал.  Ну  а  подробнее  начштаба
по  оперативной  карте  разъяснит.  Понял?
 — 	Понял.  Но  мне  придется  наскоро  устанавливать  новые
минные  поля.  Не  забудьте,  у  меня  только  три...  скажем,  те¬
перь  шесть  пулеметов.  Немцы  могут  прорваться.
 — 	Для  того  ты  там  и  стоишь,  чтобы  не  прорвались.  Твоя
задача  —  продержаться  до  подхода  наших  танков.
 — 	Так  у  вас  есть  танки?  —  радостно  воскликнул  Звя¬
гинцев.
 — 	Ну  вот,  расшумелся!  Нет  у  меня  еще  танков,  майор,  но
обещали  полк  придать,  командир  прибыл,  а  полк,  говорит,  на
подходе.  Еще  батарею  противотанковых  орудий  обещали  дать,
только  где  она,  пока  не  знаю.  А  если  немцы  тебя  завтра  ата¬
ковать  начнут?  Вот  поэтому  я  на  главное  ударение  делаю:
держать  немцев,  если  подойдут.
 Чорохов  вернулся  к  столу,  уселся  и  сказал:
 — 	По  расчетам  начальства,  они  раньше  чем  через  дня  два-
три  на  твоем  участке  не  появятся.  Опять  же  ты  на  мои  тан¬
ки  сильно  не  надейся:  они  мне  могут  и  в  другом  месте  пона¬
добиться.  Ну  вот,  ясно?  Три  пулемета,  как  обещал,  получишь.
А  машины  отдашь...
 — 	Не  дам  я  машины,  —  угрюмо  и  глядя  в  пол,  проговорил
Звягинцев.
 — 	Не  да-ашь?  —  изумленно  и  точно  не  веря  своим  ушам,
293

переспросил  Чорохов.  —  Это  как  же  понимать?!  —  прогово¬
рил  он  уже  угрожающе.
 — 	Не  дам,  товарищ  полковник,  хоть  в  трибунал  отправ¬
ляйте!  Пулеметов  у  нас  с  гулькин  нос,  автоматов  нет,  даже
винтовок  со  штыками  не  имеем.  Машины  нужны  нам,  чтобы
перебросить  батальон  на  новый  участок.  А  кроме  того,  я  знаю,
как  это  делается:  отдашь  машины,  потом  ищи-свищи.  А  ин¬
женерный  батальон  без  машин  —  все  равно  что  кавалерия
без  лошадей...  Нет,  что  хотите  делайте,  машины  не  отдам,  а
вот  бутылок  с  зажигательной  смесью  у  вас  попрошу.  С  тан¬
ками  ведь  придется  драться.
 Звягинцев  настороженно  поглядел  на  Чорохова,  ожидая,
что  тот  сейчас  взорвется.  К  его  удивлению,  никакого  взрыва
не  последовало.  Комдив  покрутил  головой,  точно  ворот  гим¬
настерки  стал  ему  тесен,  усмехнулся  и  сказал:
 — 	Оказывается,  ты  из  кулаков,  майор,  вот  что  я  тебе  ска¬
жу!  Чего  ты  на  мою  шею  навязался?  Лучше  уж  ехал  бы  се¬
бе  в  штаб  фронта...
 — 	Теперь  не  могу,  товарищ  полковник,  не  имею  прика¬
за,  —  сказал  Звягинцев,  тоже  усмехнувшись  и  уже  чувствуя
расположение  к  Чорохову.
 — 	Ишь  ты  какой  дисциплинированный!  —  проговорил  пол¬
ковник.  —  Ладно,  владей  своими  машинами.  Иди  в  штадив,
ознакомься  с  планом  обороны  дивизии.  Бутылки  дам.  Только
запомни:  не  устоишь,  пропустишь  немца  —  считай,  что  тебя
уже  нет  на  свете.  Понял?  Не  посмотрю,  что  ты  из  штаба
фронта.  Батальон-то  мне  придан.  Значит,  вместе  с  тобой.
 — 	Еще  одно  дело,  товарищ  полковник.  На  схемах,  которые
мы  сдадим  в  ваш  штаб,  помечен  участок,  где  заложены  тя¬
желые  фугасы.  Это  известно  командованию  фронта.
 — 	Ну  и  что?  —  настороженно  спросил  Чорохов.
 — 	Дело  в  том,  что  взорвать  эти  фугасы  можно  только  с
помощью  особых...  ну,  специальных  средств  с  разрешения
штаба  фронта.  Эти  средства  я  с  собой  заберу.  Новые  фугасы
буду  закладывать.  Добавить  ничего  не  могу.  Вам  надлежит
по  этому  вопросу  связаться  с  командованием.
 — 	Ладно,  свяжусь,  —  буркнул  Чорохов.  —  Все?
 — 	Нет,  товарищ  полковник.  Я  ведь  вам  хорошо  оборудо¬
ванное  предполье  сдаю.  А  какими  средствами  мне  новое  уста¬
навливать?  Словом,  прошу  подбросить  несколько  сотен  мин.
Ну,  противотанковых,  штук  триста-четыреста.
 — 	Получишь  двести,  —  недовольно  сказал  Чорохов.
 — 	Еще  мне  надо...
 — 	Все,  майор!  —  решительно  прервал  его  Чорохов  и  уда¬
294

рил  ладонью  по  столу.  —  Кто  кому  придан?  Батальон  диви¬
зии  или  наоборот?  А  теперь  —  иди.  Времени  у  тебя  в  обрез.
 Из  комнаты  начальника  штаба  дивизии  до  Звягинцева  до¬
неслись  громкие,  возбужденные  голоса.  Клубы  дыма  устре¬
мились  на  него,  как  только  он  открыл  дверь.  Начальник  шта¬
ба  сидел  за  небольшим  письменным  столом,  окруженный
кольцом  военных.  Спиной  к  двери  на  краешке  стула  примос¬
тился  Суровцев,  над  ним,  заглядывая  в  разложенные  на  сто¬
ле  карты,  нависал  очень  грузный  подполковник-танкист,  объ¬
емом  и  ростом  своим,  пожалуй,  превосходивший  даже  Чорохо¬
ва.  По  бокам  стола,  навалившись  на  него  грудью,  сидели  еще
двое  военных.
 — 	Товарищ  майор,  —  еще  с  порога  обратился  Звягинцев
к  начальнику  штаба,  —  согласно  приказу  генерала  Пядыше-
ва  я  остаюсь  с  батальоном.  Разрешите  принять  участие  в  со¬
вещании.
 Он  заметил,  как  радостно  посмотрел  на  него  Суровцев,  рас¬
крыл  рот,  видимо,  желая  что-то  сказать,  но  в  этот  момент
подполковник-танкист  выпрямился  и,  опережая  и  Суровцева
и  начальника  штаба,  воскликнул:
 — 	Послушайте,  майор,  это  вы  и  есть  тот  человек,  который
насажал  здесь  столько  цветочков?
 Он  говорил  с  каким-то  странным,  едва  уловимым  нерус¬
ским  акцентом  и  слова  произносил  мягко,  точно  где-то  в  гор¬
ле  предварительно  обкатывал  их.
 — 	Какие  цветочки?  —  недоуменно  спросил  Звягинцев,  под¬
ходя  к  столу.
 — 	Я  про  мины  говорю,  про  мины!  —  сказал  подполков¬
ник,  несколько  растягивая  звук  «и»,  отчего  «мины»  звучало
у  него,  как  «миины»,  и  ткнул  пальцем  в  лежащие  на  столе
схемы  минных  полей.  —  Как  же  мои  танки  в  атаку  пойдут?
Танк  есть  тяжелая  машина,  он  не  может  танцевать  польку
на  минах!
 — 	В  минных  полях  имеются  проходы,  вполне  достаточные
для  ваших  машин,  товарищ  подполковник.
 — 	Но  где  они,  эти  проходы,  где?!  —  снова  заговорил  тан¬
кист.  —  Кто  их  нам  будет  указывать?
 — 	Но,  товарищ  Водак,  —  с  упреком  проговорил  молчав¬
ший  до  сих  пор  Суровцев,  —  я  ведь  вам  докладывал  схемы
минных  полей  и  проходов!
 — 	Схема  есть  бумага,  —  не  унимался  танкист,  —  а  рус¬
ская  пословица  говорит:  «Хорошо  писать  бумагу,  но  .  надо  ду¬
мать  про  овраги,  потому  что  по  ним  надо  ходить!»  Нет,
295

майор,  —  снова  обратился  он  к  Звягинцеву,  —  вы  должны
поехать  в  мой  полк  и  подробно  объяснить  командирам  ма¬
шин,  где  есть  опасные  участки...
 «Что  у  него  за  акцент?  —  снова  с  любопытством  подумал
Звягинцев.  —  И  фамилия  какая-то  странная...»
 — 	Было  бы  гораздо  целесообразнее,  товарищ  подполков¬
ник,  если  бы  вы  со  своими  командирами  подъехали  в  наш
батальон  и  посмотрели  все  на  местности,  —  сказал  он.
 — 	Но  мой  полк  еще  не  прибыл!  —  возразил  подполков¬
ник.  —  А  что,  если  ему  придется  в  бой  вступить  с  ходу?
 — 	Ладно,  товарищи,  тихо!  —  вмешался  наконец  в  разго¬
вор  начальник  штаба.  —  Хочу  в  связи  с  прибытием  майора
Звягинцева  повторить  задачу.  Вот  посмотрите,  майор,  участок,
за  который  будет  отвечать  батальон  Суровцева.
 И  он,  взяв  лежащий  на  столе  раздвинутый  циркуль,  упер
его  ножки  в  две  точки  на  карте.
 — 	Вы  только  взгляните,  товарищ  майор,  —  жалобно  про¬
говорил  Суровцев,  явно  ища  поддержки  у  Звягинцева,  —
ведь  нам  и  вправду  не  меньше  восьми  километров  отводят!
Чем  мы  их  держать  будем?  Шестью  пулеметами  и  караби¬
нами?  Легко  сказать  —  «отвечать».  А  как?
 — 	А  как,  на  месте  у  себя  решишь,  на  то  ты  и  комбат,  —
жестко  ответил  начштаба.
 — 	Простите,  товарищ  майор,  —  сказал  Звягинцев  с  тайной
надеждой,  что  здесь,  в  штабе,  ему  удастся  выторговать  то,
что  не  удалось  у  Чорохова,  —  участок  следовало  бы  сокра¬
тить,  он  непомерно  растянут.
 — 	Я  его,  что  ли,  растянул?  —  повысил  голос  начштаба.  —
Вам  уже  известен  фронт  нашей  дивизии.  Словом,  за  стык
отвечаете  головой.  Идем  дальше...
 Слушая  бритоголового  майора,  Звягинцев  начал  теперь
глубже  понимать  замысел  предстоящего  боя.  Формировалась
маневренная  группа  из  танкистов,  артиллеристов  и  пехотин¬
цев.  Ей  предстояло  выдвинуться  далеко  вперед  от  главной
полосы  обороны,  в  зону  минных  полей,  и  там  встретить
немцев.
 Это  был,  безусловно,  правильный  замысел,  и  Звягинцев
тотчас  же  оценил  его  по  достоинству.
 Однако  было  очевидно  и  другое:  танки  этого  Водака  еще
не  подошли  в  расположение  дивизии,  батарею  орудий  обе¬
щают  прислать  лишь  «в  ближайшие  дни».  А  что  будет,  ес¬
ли  немцы  появятся  завтра,  если  они  преодолеют  эти  десятки
километров,  отделяющие  Псков  от  наших  позиций,  быстрее,
чем  можно  предполагать?
 296

В  таком  случае  батальону  придется  вести  с  ними  бой  лишь
собственными  силами...
 Уже  наступал  вечер,  когда  Звягинцев  и  Суровцев  выеха¬
ли  из  штаба  дивизии.  Ехали  молча,  поглощенные  своими
мыслями.
 Первым  нарушил  молчание  Разговоров.
 — 	Разрешите  узнать,  товарищи  командиры,  —  не  повора¬
чивая  головы,  обратился  он  к  сидящим  на  заднем  сиденье
Звягинцеву  и  Суровцеву,  —  какая  же  теперь  у  нас  путевка
будет?  Дан  приказ  ему  на  запад  иль  в  другую  сторону?
 — 	А  на  юг,  Разговоров,  не  хочешь?  —  угрюмо  спросил
Суровцев.
 — 	Что  ж,  можно,  хотя  для  нас  юг  теперь  не  Сочи,  —  с  го¬
товностью  ответил  Разговоров,  помолчал  немного  и,  понижая
голос,  спросил:  —  Неужто  и  правда  Псков  отдали?  А?  Или
брешут  ребята?
 — 	Гляди  за  дорогой,  сержант,  —  строго  оборвал  его  Звя¬
гинцев.
 «Трудная,  очень  трудная  ситуация...  —  думал  Звягинцев.  —
Пожалуй,  труднее  нельзя  себе  и  представить.  Всего,  что  угод¬
но,  можно  было  ожидать,  только  не  этого.  Удерживать  вось¬
микилометровый  фронт  силами  шести  пулеметов  и  карабина¬
ми!..  И  к  тому  же  имея  не  стрелковый,  а  саперный  батальон!
Воображаю,  какой  нелепостью  выглядела  бы  подобная  задача
на  занятиях  в  Инженерной  академии...  Шесть  пулеметов...
 Все  это  так,  —  перебил  себя  Звягинцев,  —  но  ведь  ты  же
жаждал  совершить  подвиг,  проявить  героизм!  Рвался  на
фронт,  подавал  рапорты,  тешил  себя  дурацкими  мечтами,  что
именно  ты  остановишь  немцев...  Ты  же  на  днях  клеймил  того
лейтенанта  за  отступление.  Помнишь,  как  хвалился  перед  Ко¬
ролевым,  что  сумеешь  умереть,  не  отступив...  Пожалуйста,
умри  —  есть  такая  возможность!  Только  будет  ли  от  этого
толк?  Немцев  надо  остановить  —  вот  главное...
 Итак,  бутылки  с  зажигательной  жидкостью  я  получил  —
нужно  будет  сразу  послать  за  ними  машину.  Бойцов  не  об¬
учали  обращению  с  этими  бутылками.  Но  наука  невелика  —
вроде  гранат.  Хоть  бы  пулеметов  было  побольше...  Самое  опас¬
ное  —  это  танки.  Надо  готовиться  к  встрече  с  танками.  Надо
заманить  их  на  минные  поля...  Но  эти  поля  предстоит  еще
заново  создать!..
 Ну  а  потом?  Ведь  не  все  же  вражеские  машины  подорвут¬
ся,  наверняка  некоторые  из  них  уцелеют  и  попытаются  про¬
297

рвать  оборону.  Чем  мы  их  остановим?  Пулеметами  и  бутыл¬
ками?  Вот  если  бы  подоспели  наши  танки!»
 Он  вспомнил  того  высокого  подполковника  с  певучим  ак¬
центом  и  спросил:
 — 	Послушай,  Суровцев,  что  это  у  него  за  акцент?
 — 	Что?  Какой  акцент?  У  кого?  —  удивленно  переспросил
капитан.
 — 	Ну,  у  этого  полковника.  Танкиста.  Он  что,  не  русский,
что  ли?
 — 	Чех  он,  товарищ  майор!  —  неожиданно  откликнулся
Разговоров.
 — 	Чех?  —  переспросил  Звягинцев.  —  А  ты  что  за  лингвист
такой?  И  откуда  тут  взяться  чеху?
 — 	А  мне  его  шофер  рассказал,  пока  вместе  у  штаба  стоя¬
ли.  Самый  настоящий  чех.  Водак  фамилия.  Не  Водак,  а  В6-
дак  по-ихнему.  Только  он  хоть  и  чех,  а  наш.  Тут,  в  России,
говорят,  после  империалистической  корпус  какой-то  чешский
болтался.  Беляки,  одним  словом.  Так  вот  этот  Водак  еще  тог¬
да  на  нашу  сторону  перешел.  В  Красную  Армию  вступил,  да
так  в  армии  и  остался.  Он...
 — 	Ладно,  ладно,  —  решил  умерить  его  словоохотливость
Звягинцев,  —  не  привыкай  заполнять  анкету  на  старших
командиров.  Это  в  штабах  делают.
 — 	Так  это  же  невозможная  для  командира  вещь,  товарищ
майор,  от  солдата  свою  биографию  утаить!  Боец  всегда  хочет
иметь  командира  с  биографией.  На  худой  конец  сам  составит!
 — 	Что  ж,  ты  и  мне  составил?  —  улыбнулся  Звягинцев.
 — 	Биография  ваша,  по-моему,  не  сегодня-завтра  начнет¬
ся,  —  уже  серьезным  тоном  ответил  Разговоров.  —  Вы  ду¬
маете,  я  зря  весь  день  у  штаба  простоял?  Язык  есть,  уши.
Близко  немцы-то...
 — 	Ну  и  что  у  тебя  на  языке?
 — 	Хотелось  бы  вас  спросить  кое  о  чем,  товарищ  майор,  —
тихо  ответил  Разговоров,  —  да  ведь  вы  поговорить  не  лю¬
битель.  А  мне  уж  фамилия  досталась  такая...
 После  короткого  совещания  комсостава,  на  котором  Звя¬
гинцев  и  Суровцев  рассказали  о  новой  задаче,  поставленной
перед  батальоном  в  штабе  дивизии,  батальон  спешно  погру¬
зился  на  машины  и  двинулся  на  отведенный  ему  новый
участок.
 И  хотя  никто  из  батальона,  кроме  Звягинцева  и  Суровце¬
ва,  не  побывал  в  штабе  дивизии  и  никто,  кроме  них,  не  знал,
чем  был  вызван  приказ,  по  которому  саперы  превращались  в
298

пехотинцев,  тем  не  менее  не  было  в  эти  часы  в  батальоне
бойца,  который  не  понимал  бы,  что  означает  этот  приказ.
 В  течение  всей  этой  ночи  и  следующего  дня  бойцы  ба¬
тальона  устанавливали  новые  минные  поля,  копали  окопы,
ходы  сообщения  и  щели  для  истребителей  танков.
 К  счастью,  в  распоряжении  Звягинцева  осталось  несколь¬
ко  управляемых  по  радио  тяжелых  фугасов,  и  теперь  их  за¬
ложили  на  восточном  фланге  того  нового  участка,  который
оборудовал  батальон.
 Пастухов  ушел  в  роты.  Он  побывал  в  каждом  взводе  и  бе¬
седовал  с  бойцами,  не  выпуская  из  рук  лопаты.
 Посланная  в  Лугу  полуторка  вернулась  со  взрывчаткой,
тремя  станковыми  пулеметами,  ящиками  с  патронами  и  сот¬
ней  бутылок  с  зажигательной  смесью.
 «Еще  бы  несколько  суток!  —  думал  Звягинцев.  —  Зарыть¬
ся  в  землю,  обучить  батальон  бою  в  обороне,  дождаться  под¬
хода  танков  и  артиллерии  —  вот  тогда,  как  говорил  Чорохов,
и  «набить  морду  фашистам».
 Звягинцев  решил  отправиться  на  машине  вперед,  километ¬
ров  на  двадцать  к  югу,  чтобы  осмотреть  рельеф  местности  —
те  естественные  препятствия,  которые  придется  преодолевать
врагу.
 Солнце  было  в  зените,  когда  Звягинцев  выехал  из  распо¬
ложения  батальона.
 «Эмка»,  которую  вел  Разговоров,  ехала  по  проходу  в  мин¬
ном  поле,  то  оседая,  то  подпрыгивая  на  ухабах,  точно  суде¬
нышко  в  штормовом  море.
 Обернувшись,  Звягинцев  к  удивлению  своему  увидел  на
заднем  сиденье  автомат  ППШ.  Этого  оружия  в  батальоне
не  было,  нужда  в  нем  всюду  ощущалась  огромная,  и  Звягин¬
цев  изумленно  спросил  Разговорова,  откуда  у  него  автомат.
 — 	А  что  же,  товарищ  майор,  зря,  что  ли,  я  в  дивизии  пол¬
дня  простоял?  Батальон  же  теперь  на  все  виды  довольствия
в  дивизии  зачислен.
 — 	Но  при  чем  тут  автомат?
 — 	Как  при  чем?  —  пожал  плечами  Разговоров.  —  Раз  на
все  виды,  значит,  распишись  в  ведомости  и  получи.
 — 	Не  морочь  мне  голову,  сержант!  Так-таки  прямо  при¬
шел  на  склад  и  тебе  выдали  этот  автомат?
 — 	Ну  зачем  «так-таки  прямо»,  товарищ  майор!  К  складу
тоже  проход  нужен,  как  в  минном  поле!
 — 	И  кто  же  тебе  этот  проход  показал?
 — 	Ну,  кореш  один  оказался...  Вместе  когда-то  голубей  го-
 299

няли.  Он  мне  еще  с  того  времени  трех  турмаков  задолжал.
 — 	А  теперь  автоматом  расплатился?
 — 	Ну  зачем  вы  так,  товарищ  майор?  —  обиженно  протя¬
нул  Разговоров.  —  На  это  оружие  я  имею  право.  Как-никак
представителя  штаба  фронта  вожу  в  боевых  условиях.  Так  и
заявил.
 — 	И  подействовало?
 — 	В  общем-целом...
 Звягинцев  усмехнулся  и  покачал  головой.
 Машина  миновала  проход.  Ехали  молча.  Звягинцев  вни¬
мательно  осматривал  местность,  время  от  времени  переводя
взгляд  на  карту-двухкилометровку,  лежавшую  у  него  на  ко¬
ленях.
 Несколько  раз  на  пригорках  он  выходил  из  машины,  что¬
бы  оглядеться.  Все  было  спокойно.
 Они  въехали  в  какую-то  не  обозначенную  на  карте  дере¬
веньку.  Она  состояла  не  более  чем  из  десятка  дворов.  Все
избы  были  разрушены  или  сожжены  дотла.  Очевидно,  вра¬
жеская  авиация  разбомбила  деревню  «по  пути»,  во  время  оче¬
редного  налета  на  Лужские  укрепления.  Кое-где  еще  вспы¬
хивали  короткие  язычки  огня.
 — 	Останови!  —  мрачно  приказал  Звягинцев  Разговорову.
 Они  оба  вышли  из  машины  и  некоторое  время  безмолвно
стояли  на  пепелище.
 Был  тихий  и  жаркий  июльский  полдень,  светило  яркое
солнце,  где-то  стрекотали  кузнечики,  и  казалось,  что  мир  и
спокойствие  окружают  это  кладбище.
 — 	Гады...  гады  фашистские,  —  тихо  проговорил  Разго¬
воров.
 — 	Мы  с  ними  сочтемся...  —  сказал  Звягинцев,  и  голос  его
прозвучал  хрипло  и  жестко.  —  Ладно,  сержант,  поехали.
 Они  проехали  еще  несколько  километров,  и  Звягинцев  сно¬
ва  остановил  машину,  чтобы  проверить  вязкость  и  глубину
тянущегося  справа  болота.
 — 	Разворачивайся,  Разговоров,  —  сказал  он,  —  я  пройду
немного  вперед,  а  потом  вернусь,  и  сразу  поедем  обратно.
 Звягинцев  думал  о  том,  какое  количество  танков  и  мото¬
пехоты  противника  сможет  одновременно  продвигаться  здесь.
Он  шел  по  краю  болота,  время  от  времени  сапогом  испыты¬
вая  топкость.  Он  решил  дойти  до  возвышавшегося  метрах  в
ста  отсюда  пригорка,  чтобы,  взобравшись  на  него,  снова
осмотреться.
 Всего  лишь  метров  пятьдесят  отделяли  Звягинцева  от  при¬
горка,  когда  он  услышал  глухой  рокочущий  металлический
300

гул.  Несколько  секунд  он  стоял  неподвижно,  стараясь  опре¬
делить,  откуда  доносится  этот  все  нарастающий  гул,  и  вдруг
увидел,  как  прямо  перед  ним,  под  углом  к  вершине  пригорка
выползает  орудийный  ствол.  Прошла  секунда-другая,  и  по¬
казалась  башня  танка.
 Люк  танка  был  открыт,  и  над  башней  возвышались  плечи
и  голова  человека  в  черном  шлеме.
 Какие-то  мгновения  Звягинцев  стоял  в  оцепенении.
 И  только  когда  танкист  внезапно  исчез  и  люк  захлопнул¬
ся,  до  Звягинцева  наконец  дошло,  что  это  немецкий  танк  и
из  него  сейчас  начнут  стрелять.
 Пригибаясь  к  земле,  петляя,  он  побежал  обратно  к  ма¬
шине.
 — 	Газуй,  газуй,  Разговоров!  —  громко,  срывающимся  голо¬
сом  кричал  Звягинцев.
 Но  Разговоров,  подняв  капот  и  склонившись  над  работаю¬
щим  мотором  автомашины,  очевидно,  не  слышал  ни  его  го¬
лоса,  ни  гула  приближающегося  танка.
 — 	Разговоров!  Сержант!  —  задыхаясь,  снова  крикнул  Звя¬
гинцев,  и  в  это  мгновение  раздался  выстрел.  Снаряд  разо¬
рвался  впереди,  метрах  в  десяти  от  него.  Звягинцев  инстинк¬
тивно  упал,  прижался  к  земле  и  в  ту  же  секунду  услышал
звук  пулеметной  очереди.
 Он  вдавил  голову  в  плечи  и  обхватил  затылок  руками.
Пули  прострочили  землю  где-то  совсем  рядом.  Звягинцев,  сно¬
ва  вскочил,  слыша,  как  за  спиной  его  все  нарастает  гул  при¬
ближающегося  танка,  и  увидел,  что  «эмка»  идет  ему  навстре¬
чу.  Машина  двигалась  задом,  левая  передняя  дверь  ее  была
полуоткрыта,  и  оттуда  высунулся  Разговоров.  Снова  почти
одновременно  раздались  выстрел  и  разрыв.  Земляной  смерч
заслонил  машину  от  Звягинцева,  но  Звягинцев  сумел  разгля¬
деть,  что  «эмка»  невредима  и  находится  уже  в  нескольких
шагах  от  него.
 Он  сделал  прыжок  к  машине,  рванул  заднюю  дверь  и  бро¬
сился  животом  на  сиденье.  Уже  ничего  не  видя,  почувство¬
вал,  как  машина  резко  остановилась,  снова  ощутил  рывок...
 Разговоров,  почти  лежа,  пряча  голову  за  спину  сиденья  и
крепко  вцепившись  руками  в  руль,  гнал,  не  выбирая  дороги,
делая  резкие  повороты  то  вправо,  то  влево.
 Снова  раздался  пушечный  выстрел,  машину  сильно  трях¬
нуло,  но  она  продолжала  двигаться.  Звягинцев  заставил  себя
приподняться  и  посмотреть  в  заднее  стекло.  Он  увидел,  что
танк  находится  метрах  в  ста  позади,  а  через  пригорок  мед¬
ленно  переваливается  второй.
 301

Звягинцев  снова  прижался  лицом  к  сиденью  и  в  ту  же  се¬
кунду  услышал  пулеметную  очередь  и  звон  разбитого  стекла
над  головой...
 Машина  резко  качнулась  и,  точно  лишенная  управления,
запетляла  из  стороны  в  сторону.
 — 	Разговоров!  —  отчаянно  крикнул,  приподнимаясь,  Звя¬
гинцев,  убежденный,  что  шофер  ранен  или  убит.  На  него
хлынул  поток  ветра  —  переднее  и  заднее  стекла  машины  бы¬
ли  выбиты.
 Разговоров  по-прежнему  полулежал  на  переднем  сиденье,
не  выпуская  из  рук  руля.
 — 	Разговоров!  —  снова  крикнул  Звягинцев  и,  перегнув¬
шись  вперед,  вцепился  руками  в  его  плечи.
 — 	Ни  хрена!  Жив  Разговоров!  —  хрипло  крикнул  в  ответ,
не  меняя  своего  положения,  шофер.
 «Что  же  я  ничего  не  делаю?  —  промелькнуло  в  сознании
Звягинцева.  —  Надо  стрелять,  стрелять!»
 Он  схватил  упавший  с  сиденья  на  пол  кабины  автомат,
выставил  его  ствол  в  разбитое  стекло  и  нажал  спуск.  Он  не
сознавал  всей  нелепости  стрельбы  из  автомата  по  танку,  да¬
же  не  слышал  звука  выстрелов,  только  чувствовал,  как  дро¬
жит  в  руках  автомат,  захлебываясь  очередями.
 «Эмку»  бросало  из  стороны  в  сторону,  она  дрожала  и  под¬
прыгивала,  но  Звягинцеву  казалось,  что  он  видит  смотровую
щель  в  башне  танка  и  может  забить  ее  свинцом.
 Патроны  в  диске  кончились.
 Отбросив  автомат,  Звягинцев  огляделся  и  заметил,  что  сле¬
ва  тянется  маленькая,  полувысохшая  речка.
 — 	Лево  руля,  давай  лево  руля!  —  крикнул  Звягинцев.
 Разговоров  резко  повернул  руль.  Там,  где  только  что  нахо¬
дилась  машина,  землю  вспорола  пулеметная  очередь.  В  сле¬
дующую  минуту  Звягинцева  опять  тряхнуло,  он  ударился  го¬
ловой  о  потолок  кабины,  а  машина  съехала,  вернее,  сползла
по  склону  боком  к  воде.
 — 	Газуй  по  речке!  —  крикнул  он.
 Речка  была  настолько  мелкой,  что  вода  не  покрывала  и
половину  колес.  «Эмка»  мчалась,  вздымая  по  обе  стороны
веера  водяной  пыли.
 Танки  как  будто  отстали.
 Минут  десять  они  ехали  молча.  Наконец  Разговоров  вы¬
прямился  на  сиденье,  обернулся  к  Звягинцеву  и  спросил:
 — 	Живы,  товарищ  майор,  не  ранило?
 — 	Все  в  порядке,  друг,  —  ответил  Звягинцев,  стараясь
унять  дрожь  в  коленях  и  заставить  свой  голос  звучать  спо-
302

койно.  —  Теперь  газуй,  не  сбавляй  хода!  Если  они  подойдут
к  берегу,  то  сверху  расстреляют  нас,  как  на  стрельбище.
 — 	Ну-у,  это  еще  бабушка  надвое  сказала!  —  с  какой-то
исступленной  лихостью  ответил  Разговоров.  —  Нам  бы  теперь
вон  до  той  рощи  доскочить...
 Звягинцев  посмотрел  туда,  куда  кивнул  Разговоров,  и  уви¬
дел,  что  примерно  в  километре  от  них  почти  вплотную  к
правому  берегу  подступают  деревья.
 На  мгновение  у  него  мелькнула  мысль:  может,  бросить
машину,  выбраться  на  берег  и  ползком  и  перебежками  доби¬
раться  до  рощи?
 Нет,  этого  делать  нельзя,  тут  же  решил  он.  Ведь  эти  тан¬
ки  —  разведка!  Их  выслали  осмотреть  местность.  Танкисты
вернутся,  доложат,  что  впереди  нет  советских  войск,  и,  сле¬
довательно,  путь  на  север  свободен!  И  тогда  немцы,  уже  не
соблюдая  предосторожностей,  ринутся  вперед.
 Необходимо  как  можно  скорее  добраться  до  батальона,
предупредить  об  опасности!
 Машина  поравнялась  с  рощей,  Разговоров  повернул  руль
вправо,  пытаясь  с  ходу  въехать  на  песчаный  берег,  но  колеса
забуксовали.  Разговоров  подал  машину  назад  и  снова  попы¬
тался  выехать  наверх,  но  опять  безрезультатно.
 — 	Подсобите,  товарищ  майор!  —  с  отчаянием  крикнул  Раз¬
говоров.  —  Если  они  нас  тут  на  подъеме  захватят...  .
 Он  не  договорил,  потому  что  Звягинцев  уже  выскочил  из
машины  и,  упираясь  руками  в  багажник,  стал  толкать  ее  на
берег.
 Но  тщетно.  Едва  достигнув  середины  подъема,  машина  ска¬
тывалась  обратно.
 Откуда-то  сверху  снова  донесся  гул  танковых  моторов.
 — 	Идут,  гады,  идут!  —  крикнул  Разговоров.  —  Толкнем
еще  раз,  товарищ  майор!  Не  дадимся  гадам!
 Может,  именно  такого  отчаянного  усилия  не  хватало  ма¬
шине  для  того,  чтобы  выбраться  на  берег,  но  на  этот  раз
«эмка»  легко  пошла  вверх  и  через  несколько  мгновений  ока¬
залась  на  берегу.
 — 	Садитесь,  товарищ  майор,  быстрее!  —  крикнул  Разго¬
воров.
 Звягинцев  вскочил  в  машину.  В  заднее  разбитое  окно  он
видел,  как  по  противоположной  стороне  речки,  метрах  в  двух¬
стах  от  берега,  медленно  ползут  все  те  же  два  немецких
танка.  Их  люки  были  закрыты.  Машину  немцы,  видимо,  не
заметили.
 303

Въехав  в  лес,  Разговоров  резко  затормозил  и  выключил
зажигание.
 — 	Все,  товарищ  майор.  Ушли!  Куда  нам  теперь?  Вы  уж
по  карте  определяйте,  куда  дальше  ехать,  а  я  пока  карету
осмотрю.
 Он  вылез  из  кабины.
 «Ехать,  ехать,  надо  ехать!  —  стучало  в  висках  Звягинце¬
ва.  —  Необходимо  как  можно  скорее  предупредить  батальон.
Ведь  там  никто  не  знает,  что  немцы  так  близко!»
 Нервничая,  он  вытащил  из  планшета  карту,  посмотрел  на
компас.  В  двух  километрах  восточнее  этой  рощи  должна  быть
проселочная  дорога,  ведущая  к  рубежу  батальона.  Однако  вы¬
ехать  из  рощи  и  двигаться  вдоль  берега  невозможно,  пока
не  уйдут  те  танки...
 Звягинцев  сделал  несколько  шагов  к  опушке.  К  радости
своей,  он  увидел,  что  танки  повернули  на  юг.  Он  подождал,
пока  они  отошли  метров  на  пятьсот,  вернулся  к  «эмке»  и  ре¬
шительно  сказал:
 — 	Едем!  Танки  ушли.
 Разговоров  поглядел  на  Звягинцева,  покачал  головой  и
сказал:
 — 	Двенадцать  пробоин  в  правое  крыло  —  в  решето.  —  Он
снова  покачал  головой,  усмехнулся  и  добавил:  —  Все-таки
есть  на  свете  бог,  товарищ  майор!
 — 	При  чем  тут  бог?
 — 	А  как  же!  Ни  одной  дырки  в  бензобаке,  радиатор  не  те¬
чет,  и  вся  резина  цела.  Чудеса?
 — 	Потом  будешь  чудеса  подсчитывать,  Разговоров,  —  ска¬
зал  Звягинцев,  —  надо  ехать!
 — 	Нет,  вы  поглядите,  —  не  унимался  тот,  —  ведь  пули-то
навылет  прошли!  Прямиком  через  заднее  стекло  —  в  ветро¬
вое.  И  не  задело.  Ни  вас,  ни  меня!  Заговоренные  мы  с  вами,
товарищ  майор!
 Разговоров  был  еще  в  состоянии  того  нервного  опьянения,
которое  овладевает  человеком,  только  что  избежавшим  смер¬
ти.  Обходя  машину,  осматривая  пробоины  от  пуль  и  оскол¬
ков,  он  говорил  и  говорил  без  умолку.
 — 	Кончайте,  Разговоров,  надо  ехать!  —  сказал  Звягинцев
гораздо  суше  и  строже,  чем  ему  самому  хотелось.
 Сержант  посмотрел  на  него  удивленно,  как-то  сразу  сник
и  ответил  понуро:
 — 	Что  ж,  ехать  так  ехать.  Садитесь  в  машину,  товарищ
майор.
 Звягинцев  закусил  губу.  «Ведь  он  меня  спас,  ему  я  обязан
 304

жизнью!  Он,  молодой,  необстрелянный  боец,  мог  растеряться
больше,  чем  я,  а  он  спас  нас  обоих...»
 Разговоров  осторожно  вел  машину,  молчал.  Звягинцев  ви¬
дел  его  розоватое  ухо  с  пухлой,  как  у  ребенка,  мочкой,  косой,
по  моде  подстриженный  висок.
 «Милый  ты,  дорогой  мой  парень!  —  думал  Звягинцев.  —
Мне  бы  обнять  тебя,  расцеловать...»
 Он  посмотрел  на  часы.  Было  без  четверти  два.  Постарал¬
ся  вспомнить,  сколько  времени  прошло  с  тех  пор,  как
он  увидел  переваливающийся  через  пригорок  танк.  Но  не
смог.
 — 	Прибавь  скорость,  сержант,  быстрее  давай,  быстрее!  —
проговорил  он.
 Разговоров  слегка  пожал  плечами  и  ничего  не  ответил.
 «Наверное,  думает,  что  трушу,  —  невесело  подумал  Звя¬
гинцев.  —  А  и  верно,  испугался  же  я...»
 ...Подъехав  к  проходу  в  минном  поле,  Разговоров  впервые
снизил  скорость.
 — 	Ну  вот  и  добрались,  товарищ  майор.
 Следом  за  Звягинцевым  он  вышел  из  машины,  окинул  ее
печальным  взглядом.
 — 	Куда  ж  мне  теперь  ее?  Тут  ведь  варить  и  латать  на  два
дня  полных  работы.
 — 	Поедешь  в  тыл  дивизии.  Там  починят.  Я  записку  напи¬
шу,  —  ответил  Звягинцев.
 — 	В  ты-ыл?  —  протянул  Разговоров.  —  Да  что  вы!  Мы  ей
в  батальоне  своими  средствами  ремонт  дадим.  Разве  можно
в  тыл,  товарищ  майор?  А  если  батальон  опять  переместят?
Тогда  вам  ни  меня,  ни  машины  не  увидеть.  А  без  машины
вам  нельзя.  Хоть  какой-никакой,  но  автомобиль.  Шофера  се¬
бе  вы  и  другого  найти  можете,  я  понимаю.  А  вот  без  ма¬
шины...
 Звягинцев  почувствовал,  что  у  него  слегка  сдавило  горло.
 — 	Слушай,  друг,  —  тихо  сказал  он,  —  гы  знаешь,  что
жизнь  мне  спас?
 — 	Что  вы!  —  с  каким-то  испугом  проговорил  Разгово¬
ров.  —  Да  что  вы,  товарищ  майор!  Тоже  скажете!  Я  ведь
свою-то  тоже  спасал,  это  уж  все  к  одному.
 Он  засопел  и  стал  смотреть  куда-то  в  сторону.
 — 	Ладно,  —  сказал  Звягинцев.  —  Не  забуду.  Дал  бы  я  те¬
бе  сутки  отдыха,  мог  бы  в  Ленинград  сгонять,  своих  пови~
дать...  И  я  бы  тебя  попросил  заодно  в  один  дом  заглянуть.
Но  нельзя.  Бой  скоро,  Разговоров.  Может,  через  два  часа,  а
может,  и  раньше.  Скоро  бой...
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  I 	3Q5

VIII
 Советским  войскам  не  удалось  остановить  немцев  и  после
того,  как  был  сдан  Псков.
 Десятого  июля  4-я  танковая  группа  генерал-полковника
Хёппнера,  состоящая  из  двух  моторизованных  корпусов,  од¬
ним  из  которых  командовал  генерал  фон  Манштейн,  а  дру»
гим  —  генерал  Рейнхардт,  сломив  сопротивление  11-й  армии
Северо-Западного  фронта,  прорвалась  в  Ленинградскую  об¬
ласть.
 По  убеждению  генерал-фельдмаршала  фон  Лееба,  никаких
серьезных  препятствий  для  последнего  броска  к  Ленинграду
больше  не  существовало.  Хотя  из  донесений  разведки  фельд¬
маршалу  знал,  что  русские  спешно  возводят  оборонительные
рубежи  на  реке  Луге,  он  не  допускал  и  мысли,  что  эти  на¬
скоро  построенные,  в  основном  силами  гражданского  населе¬
ния,  укрепления  могут  явиться  преградой  на  пути  группы
армий  «Север».
 Фон  Лееб  сосредоточил  главный  удар  на  Центральном  на¬
правлении,  видимо  считая,  что  самым  легким  путем  к  Ле¬
нинграду  является  путь  кратчайший  —  от  Пскова  через  го¬
род  Лугу...
 Двенадцатого  июля  во  второй  половине  дня,  через  несколь¬
ко  часов  после  того,  как  вернувшийся  в  батальон  Звягинцев
известил  штаб  дивизии,  что  обнаружил  неприятельскую  раз¬
ведку  в  двадцати  километрах  от  своего  участка  обороны,  пер¬
вые  немецкие  танки  появились  перед  его  участком  —  не¬
сколько  черных  точек,  быстро  увеличивающихся  в  размерах.
Звягинцев,  находившийся  на  своем  наблюдательном  пункте,
насчитал  восемь  машин,  а  за  ними  три  бронетранспортера  с
пехотой.
 По  телефону  он  сообщил  об  этом  Суровцеву  на  командный
пункт  батальона.
 Все  было  готово  к  бою.  Саперы,  ставшие  стрелками,  уже
занимали  окопы,  пулеметчики  —  свои  позиции,  истребители
танков  —  щели  и  различные  засады.
 Танки  шли  клином,  быстро  вырастая  в  размерах.  Гул  их
моторов  был  уже  слышен  в  расположении  батальона.
 Звягинцев  напряженно  смотрел  в  бинокль.  Не  более  двух
километров  отделяло  головной  танк  от  ближайшего  минного
поля.  Люки  танков  были  открыты  —  очевидно,  немцы  ожи¬
дали  встретить  советские  войска  лишь  непосредственно  у
Лужских  оборонительных  укреплений.
 306

В  бинокль  Звягинцев  разглядел  одного  из  танкистов,  на¬
половину  высунувшегося  из  головной  машины.  Опершись  ру¬
ками  о  борт  люка,  без  шлема,  в  черном  комбинезоне,  он  гля¬
дел  вперед,  ветер  раздувал  его  светлые  волосы,  и  Звягинцеву
казалось,  что  немец  улыбается  то  ли  брезгливой,  то  ли  само¬
довольной  улыбкой.
 И  на  какое-то  мгновение  Звягинцеву  почудилось,  что  так
же  как  он  четко  видит  немца,  так  и  немец  видит  его  и  имен¬
но  ему,  Звягинцеву,  адресована  эта  торжествующе-победная
улыбка.
 И  Звягинцеву  неудержимо  захотелось  нанести  скорей  удар
по  этому  надменному,  торжествующему  лицу,  сбить,  смести
подлую,  презрительную  ухмылку.
 Он  опустил  бинокль  и  приказал  укрывшемуся  рядом  свя¬
зисту  соединить  его  с  Суровцевым.  Он  уже  готов  был  крик¬
нуть:  «Прикажи  дать  пулеметную  очередь!»  —  но  тут  же  опо¬
мнился  и  поспешно  сказал:
 —  Не  стрелять,  Суровцев!  Повтори  приказание  командирам
рот  —  не  стрелять!
 И  хотя  о  том,  чтобы  не  открывать  огонь,  пока  танки  не
начнут  подрываться  на  минных  полях,  было  условлено  зара¬
нее,  тем  не  менее  Звягинцев,  только  повторив  приказание,
обрел  внутреннее  спокойствие:  он  сам  чуть  не  сорвал  свой  же
план  боя.
 Головной  танк  по-прежнему  шел  несколько  впереди  осталь¬
ных.  Уже  только  сотни  метров  отделяли  его  от  взорванного
участка  дороги,  объезды  которого  по  обе  стороны  были  мини¬
рованы.
 Звягинцев  напряженно  смотрел  в  бинокль  —  попадется  ли
этот  танк  в  ловушку,  или  его  командир  разгадает  опасность?
Тогда  этот  проклятый  немец  вызовет  по  радио  саперов,  ко¬
торые,  несомненно,  следуют  где-то  близко,  наверное  на  броне¬
транспортерах.
 Это  было  бы  самым  худшим  для  батальона:  огнем  по  сапе¬
рам  придется  раньше  времени  обнаружить  себя,  танки  пре¬
кратят  движение,  развернутся  и  откроют  огонь  из  пушек  и
пулеметов.  Разве  смогут  шесть  пулеметов  и  карабины,  кото¬
рыми  располагает  батальон,  противостоять  огню  и  броне  нем¬
цев?..
 Головной  танк  продолжал  идти,  не  замедляя  хода.
 «Иди,  иди,  еще  пятьдесят  метров,  еще  тридцать!»  —  без¬
звучно  шептал  Звягинцев.  Если  бы  он  верил  в  бога,  то,  веро¬
ятно,  молил  бы  его  внушить  экипажу  танка  продолжать  дви¬
жение.
 20*
 307

«Иди,  ничего  не  бойся,  —  мысленно  убеждал  он  немца.  —
Ты  же  видишь:  все  тихо,  спокойно,  никто  не  стреляет,  ну  что
тебе  стоит  объехать  этот  взорванный  участок,  здесь  не  может
быть  никакой  ловушки,  все  так  похоже  на  обыкновенную  во¬
ронку  от  твоей  же,  немецкой  бомбы...»
 Звягинцеву  даже  казалось,  что  те,  кто  находился  в  танке,
подчиняются  его  воле:  танк  шел  точно  на  параде...  Несколько
метров  отделяли  его  теперь  от  подорванного  участка  дороги...
Несомненно,  немец  уже  увидел  препятствие  на  пути.  Теперь
все  зависит  от  того,  какое  он  примет  решение.
 И  в  эту  минуту  головной  танк  остановился.  Остальные  же
машины  и  следующие  за  ними  бронетранспортеры  продолжа¬
ли  движение.
 Но  головной  танк  застыл.
 Белесый  немец  выбрался  из  люка.  Высокий,  туго  перетя¬
нутый  ремнем  поверх  комбинезона,  он  стоял  на  танковой
броне,  внимательно  оглядывая  взорванный  участок  дороги.
 Сейчас  он  представлял  собою  прекрасную  мишень  —  не
только  снайпер,  любой  посредственный  стрелок  мог  бы  снять
его  первым  же  выстрелом.  Звягинцев  со  страхом  подумал,
что  у  кого-либо  из  бойцов  не  выдержат  нервы.
 —  Не  стрелять,  только  не  стрелять!  —  вслух,  с  мольбой
в  голосе  проговорил  он,  хотя  никто,  кроме  связиста,  не  мог
его  услышать,  и  повторил  уже  про  себя:  «Дорогие  мои,  хоро¬
шие,  только  не  стрелять!..»
 Через  минуту  немец  опустил  ногу  в  люк,  держась  за  края
руками,  перекинул  вторую  ногу  и  скрылся  в  танке.
 «Что  он  сейчас  делает?  —  мучительно  старался  догадаться
Звягинцев.  —  Приказывает  стрелку-радисту  вызвать  саперов?»
 Но  то  ли  потому,  что  взорванные  участки  дороги  и  в  са¬
мом  деле  показались  немцам  воронками  от  авиабомб,  то  ли
их  обманула  царящая  вокруг  тишина,  но  так  или  иначе  танк
с  урчанием  подался  назад,  снова  остановился,  и  в  следующую
секунду  Звягинцев,  задыхаясь  от  охватившего  его  радостного
волнения,  увидел,  что  гусеницы  танка  медленно  поворачива¬
ются  и  он  направляется  в  объезд.
 Раздался  взрыв.
 Завеса  земли  и  пыли  заслонила  от  Звягинцева  немецкий
танк.  И  тут  же  ее  прорезало  пламя  разрыва.
 Звягинцев  видел,  как  танк  грузно,  точно  внезапно  ослеп¬
шее  чудовище,  разворачивается  на  одной  гусенице.  И  в  тот
же  момент  раздался  еще  один  взрыв,  затем  второй  и  тре¬
тий  —  это  подорвались  на  минах  еще  три  подошедших  вплот¬
ную  танка.
 308

Опять  их  прикрыла  медленно  оседающая  стена  земли  и
пыли,  а  потом  Звягинцев  и  без  бинокля  увидел,  что  из  лю¬
ков  выскакивают  черные  фигурки,  падают,  ползут  по  опален¬
ной  траве,  вскакивают  и  снова,  то  падая,  то  поднимаясь,  бе¬
гут  назад,  к  остановившимся  за  танками  бронетранспортерам.
С  них  уже  спрыгивали  солдаты.
 Раздались  частые  ружейные  выстрелы,  и  застрекотали  пу¬
леметы:  батальон  открыл  огонь.
 Разом  все  изменилось.  Давящая  тишина,  нарушаемая  до
этого  лишь  однотонным  гудением  танковых  моторов,  разорва¬
лась.  Поначалу  слышны  были  только  частые  ружейные  вы¬
стрелы  и  пулеметные  очереди,  но  через  несколько  ми¬
нут  их  стали  заглушать  разрывы  снарядов  —  это  еще  не  по¬
дошедшие  к  минным  полям  танки  открыли  ответный  огонь  из
пушек.
 Вначале  немцы  явно  били  наугад,  по  невидимым  целям,
чтобы  дать  возможность  своей  пехоте,  покинувшей  броне¬
транспортеры,  занять  боевые  позиции.
 Но  скоро  снаряды  стали  рваться  и  непосредственно  в  бое¬
вых  порядках  батальона.  Звягинцев  решил  перейти  из  окопа
в  отрытый  под  бруствером  блиндаж.  За  ним  побежал  и  свя¬
зист.
 Прильнув  к  окуляру  окопного  перископа,  Звягинцев  понял,
что  первое  замешательство  у  противника  прошло.  Танки  те¬
перь  не  двигались.  Остановившись,  они  вели  огонь  из  пушек
и  пулеметов,  а  позади  них  накапливалась  пехота.
 «Пушки,  пушки!  —  с  горечью  подумал  Звягинцев.  —  Если
бы  иметь  хоть  несколько  противотанковых  орудий!»
 Солдаты  в  серо-зеленых  мундирах  с  автоматами  в  руках
приближались  короткими  перебежками.
 «Ну  нет,  так  просто  они  не  пройдут»,  —  со  злобным  удов¬
летворением  подумал  Звягинцев.
 — 	Комбата  мне!  —  бросил  он  связисту  и  через  мгновение,
схватив  тяжелую  трубку  полевого  телефона,  услышал  хрип¬
лый  голос  капитана.
 —  Как  дела,  Суровцев?  —  крикнул  Звягинцев  и,  не  дожи¬
даясь  ответа,  продолжал:  —  Прикажи,  чтобы  экономили  бое¬
припасы!  Пусти  пехоту  на  минное  поле,  слышишь?
 В  эту  минуту  он  забыл  о  коде,  об  условных  наименованиях
противника,  мин,  пулеметов  и  карабинов.
 — 	Ясно,  товарищ  майор!  —  крикнул  в  ответ  Суровцев  так
громко,  точно  не  доверял  телефону  и  хотел,  чтобы  Звягинцев
услышал  его  непосредственно.  —  Я  прикажу  закрыть  прохо¬
ды,  иначе  они  их  нащупают!
 309

— 	Ни  в  коем  случае!  —  оборвал  его  Звягинцев.  —  Как  прой¬
дет  этот  Вбдак,  если  подоспеет?
 — 	А  где  он,  этот  чертов  Водак,  где?!  —  прокричал  в  труб¬
ку  Суровцев.
 — 	Следи  за  левым  флангом!  —  прервал  его  Звягинцев.  Он
снова  прильнул  к  перископу  и  увидел,  что  два  танка  повер¬
нули  на  восток  и  пошли  параллельно  позициям  батальона.
 Это  было  то,  чего  боялся  Звягинцев.  Там,  в  считанных  ки¬
лометрах,  находился  тот  самый  сейчас  оголенный  стык  с  флан¬
гом  дивизии  народного  ополчения,  беречь  который  пуще  зе¬
ницы  ока  приказывал  ему  Чорохов.
 Правда,  на  левом  фланге  батальона  были  установлены  тя¬
желые  фугасы,  управляемые  из  подвижной  радиостанции,
укрытой  в  роще,  километрах  в  трех  северо-восточнее  КП  ба¬
тальона.
 Но  попадут  ли  немецкие  танки  на  это  поле  или  будут  дви¬
гаться  дальше  на  восток  и,  нащупав  плохо  защищенный  стык,
попытаются  выйти  в  тылы  батальона  и  ополченцев,  миновав
главную  ловушку?
 — 	Сообщи  комбату,  что  я  пошел  обратно  на  свой  НП!  От¬
туда  лучше  видно!  —  крикнул  он  связисту,  выскочил  из  блин¬
дажа  и  по  ходу  сообщения  стал  пробираться  к  пригорку.
 Грохнуло  где-то  совсем  рядом,  Звягинцева  слегка  ударило
о  стенку  взрывной  волной,  но  он,  пригнувшись,  побежал
дальше.
 О  том,  что  его  могут  убить,  Звягинцев  просто  не  успевал
думать.  Все  его  мысли  сосредоточились  на  одном:  куда  пойдут
немецкие  танки?  Добежав  до  НП,  Звягинцев  схватился  за  би¬
нокль,  но  тут  же  опустил  его.  Простым  глазом  было  хорошо
видно,  что  уже  четыре  танка  движутся  на  восток.  Три  других
продолжают  вести  непрерывный  огонь  по  позициям  батальона.
 И  еще  Звягинцев  увидел,  что  немецкие  солдаты,  используя
подбитые  танки  как  прикрытие,  начинают  копошиться  на
минных  полях.  Это,  видимо,  были  саперы.
 «А  потом  они  снова  ударят,  —  подумал  Звягинцев,  —  и  уда¬
рят  одновременно  —  в  центре  и  с  левого  фланга.  Сознает  ли
это  Суровцев?..  Разгадал  ли  он  намерения  немцев?»
 Он  решил  немедленно  идти  на  командный  пункт,  к  Суров¬
цеву.
 ...Командный  пункт  батальона  располагался  всего  в  пяти¬
стах  метрах  от  наблюдательного  пункта  Звягинцева,  но  от¬
рытых  ходов  сообщения  туда  не  было,  и  значительную  часть
пути  Звягинцеву  пришлось  бежать  по  открытой  местности.
 Неожиданно  он  услышал  за  собой  чей-то  топот  и,  обернув¬
310

шись,  увидел  Разговорова,  бегущего  за  ним  с  автоматом  в  ру¬
ках.  И  в  этот  момент  фонтан  земли  разделил  их.  Свиста  и
разрыва  снаряда  Звягинцев,  кажется,  даже  не  слышал.  Он
очнулся  через  мгновение,  когда  Разговоров  схватил  его,  лежа¬
щего,  за  плечи  и,  с  силой  повернув  к  себе,  крикнул:
 — 	Живы,  товарищ  майор?
 — 	Что  ты  здесь  делаешь?  —  удивленно  спросил  Звягинцев,
поднимаясь  и  вытирая  землю  с  лица.
 — 	Получил  приказание  быть  при  вас,  —  задыхаясь,  произ¬
нес  Разговоров.
 — 	Чье  приказание?
 — 	Еще  снаряд,  ложись!  —  вместо  ответа  крикнул  Разго¬
воров.
 Снова  падая,  Звягинцев  услышал  на  этот  раз  резкий  свист
снаряда  и  разрыв.
 Взрывной  волной  ему  заложило  уши.  Вскочив,  он  увидел,
что  сержант  тоже  на  ногах  и  что-то  говорит,  но  Звягинцев  не
слышал  ни  слова.
 — 	Быстро  вперед!  —  крикнул  он,  уже  не  спрашивая  Раз¬
говорова,  зачем  и  по  чьему  приказу  он  находится  здесь.
 Когда  они  ввалились  в  блиндаж,  где  располагался  Суров¬
цев,  тот  сидел  на  узких  нарах,  прижимал  к  уху  телефонную
трубку,  указательным  пальцем  зажимал  другое  ухо  и  истошно
кричал:
 — 	Нету!  Никакого  Водака  здесь  нету!  Не  видел  я  его  бо¬
чек,  ни  одной!..  И  примусов  никаких  нету!
 Несколько  мгновений  он  слушал,  потом  снова  закричал  в
трубку:
 — 	Сам  знаю,  что  держаться,  а  чем?  Чем,  спрашиваю?!  Лад¬
но,  сам  знаю,  что  у  меня  позади!
 Он  бросил  трубку  связисту,  который  сидел  на  нарах,  по-
восточному  поджав  под  себя  ноги,  и  только  тут  заметил  Звя¬
гинцева.
 —  Товарищ  майор,  —  сказал  он  так  же  громко,  как  гово¬
рил  по  телефону,  —  из  штадива  сообщают,  что  танки  этого
чеха  из  дивизии  вышли.  А  батарея  —  сами  не  знают,  куда
запропастилась.  А  танки,  говорят,  скоро  подойдут.  Как  будто
немцы  их  ждать  будут!
 Голос  Суровцева  был  сиплым,  резким  и  каким-то  остерве¬
нелым.
 — 	Потери  большие?  —  торопливо  спросил  Звягинцев.  —
До  подхода  танков  продержимся?
 —  Не  считал,  не  знаю,  только...
 311

В  этот  момент  раздался  звук  телефонного  зуммера.  Суров¬
цев  вырвал  трубку  из  рук  связиста  и  крикнул:
 — 	Первый  слушает...  Знаю,  все  равно  держись!  Скоро  на¬
ши  бочки  подвезут...  Танки,  танки  подойдут  скоро...  А  я  гово¬
рю,  держись,  Ленинград  за  тобой...  Ну  и  хорошо,  что  сам  зна¬
ешь,  значит,  держись!..
 Он  бросил  трубку,  вытер  пот  со  лба  рукавом  гимнастерки
и  повернулся  к  Звягинцеву:
 — 	Командир  третьей  роты  звонит.  Говорит,  танки  накапли¬
ваются...
 — 	Связь  с  рацией  в  порядке?  —  поспешно  спросил  Звягин¬
цев,  имея  в  виду  автофургон,  укрытый  в  роще.
 — 	Полчаса  назад  звонил,  ждут  команды.  Рахметов,  вызови
еще  раз  «Автобус»!  —  приказал  он  сидевшему  на  нарах  свя¬
зисту.
 — 	Слушай,  Суровцев,  —  подходя  к  нему  вплотную,  сказал
Звягинцев,  —  если  их  танки  окажутся  на  фугасах  —  это  на¬
ше  счастье.  Еще  раз  прикажи  командиру  третьей  не  прозе¬
вать,  доложить,  если  они  там  соберутся.  Тогда  мы  их...  ахнем.
 — 	«Роза»,  «Роза».  «Зарю»  вызывают,  первый  требует,  будь
хороший  человек,  быстро  дай,  —  вполголоса  говорил,  держа
обеими  руками  трубку,  связист.
 — 	А  меня  сейчас  и  середина  беспокоит,  —  сипло  выгово¬
рил  Суровцев.  —  Если  тут  танки  прорвутся...
 — 	Не  можем  мы  их  пропустить,  Суровцев!  —  Голос  у  Звя¬
гинцева  от  волнения  тоже  стал  каким-то  сиплым.  —  Где  Пас¬
тухов?
 — 	Во  второй  роте.  Он  туда  ушел,  как  только  немецкие
саперы  вылезли  на  минное  поле.  Недавно  звонил,  говорит,  по¬
ложение  трудное.
 — 	Надо  продержаться,  пока...  —  Звягинцев  умолк  и  повер¬
нулся  к  телефонисту:  —  Ну  что,  есть  связь  с  рацией?
 Связист  долго  крутил  ручку  телефона,  потом  дул  в  труб¬
ку,  опять  крутил,  уже  ожесточенно,  нагнувшись  над  аппа¬
ратом.
 Наконец  поднял  голову,  положил  на  нары  трубку  и  неуве¬
ренно,  точно  боясь  собственной  догадки,  сказал:
 — 	Нет  связи,  товарищ  майор,  не  иначе  где-то  осколком
перебило.  Совсем  тихо...  Такое  дело...  Молчит  «Автобус».
 — 	Суровцев,  —  хватая  капитана  за  плечо,  крикнул  Звя¬
гинцев,  —  ты  понимаешь,  чем  это  грозит?!  Немедленно  восста¬
навливай  связь  с  «Автобусом».  Пошли  кого  хочешь,  но  сейчас
же,  немедленно,  иначе  танки  пройдут  по  фугасам,  как  по
ковру!
 312

— 	Я  пойду,  товарищ  майор!  —  раздался  голос  тихо  стояв¬
шего  у  дверной  притолоки  Разговорова.  —  Я  знаю,  где  «Авто¬
бус»  с  рацией,  —  он  в  Круглой  роще  спрятан.  И  какой  провод
туда  протянут,  знаю!
 Звягинцеву  хотелось  выругаться  —  уже  не  от  злости,  а  от
радости.
 — 	Беги,  сержант,  беги!  —  скомандовал  он.  —  От  этого  сей¬
час  все  зависит,  понимаешь?
 Разговоров  исчез,  будто  его  ветром  унесло.
 — 	Вдвоем  нам  здесь  незачем  быть,  —  сказал  Звягинцев
Суровцеву.  —  Я  пойду  во  вторую.  Будем  держать  связь.
 Добравшись  до  участка  второй  роты,  Звягинцев  увидел,  что
положение  там  тяжелейшее.
 Командира  роты  на  своем  месте  он  не  застал.  В  его  окоп¬
чике  лежал  младший  политрук,  и  санитар  торопливо  перевя¬
зывал  ему  окровавленное  плечо.
 Пробежав  вперед,  туда,  где  залегли  бойцы,  Звягинцев  уви¬
дел,  что  один  из  вражеских  тупорылых  танков,  ведя  огонь  то
из  пушки,  то  из  пулемета,  медленно  продвигается  вперед,  по
уже  разминированному  участку,  подминая  под  себя  кустар¬
ник,  колья,  мотки  колючей  проволоки.
 Он  спрыгнул  в  окоп,  рядом  с  пулеметчиком.  Боец  повер¬
нул  к  нему  голову,  не  отрываясь  от  дрожавших  рукояток  пу¬
лемета.  Звягинцев  машинально  отметил,  что  лицо  его  черно
от  грязи,  смешанной  с  потом.
 — 	В  щель  бей,  в  смотровую  щель!  —  истошно  крикнул
Звягинцев.
 Танк  приближался.  Не  отдавая  себе  отчета,  почему  он  это
делает,  Звягинцев  оттолкнул  пулеметчика,  перехватил  руко¬
ятки  и  стал  вести  огонь  сам,  стремясь  попасть  в  смотровую
щель.
 Он  даже  слышал,  как  шквал  пуль  барабанит  по  броне.
Но  танк  неумолимо  приближался.
 И  вдруг  Звягинцев  почувствовал,  что  пулемет  мертв  и  он
уже  бесцельно  жмет  на  гашетку.
 Второй  номер  расчета  —  молодой  боец,  тоже  с  черным  ли¬
цом,  хрипло  крикнул  над  ухом  Звягинцева:
 — 	Все,  товарищ  майор!  —  и  показал  на  груду  пустых  пу¬
леметных  лент.
 Танк  был  уже  метрах  в  пятнадцати  от  окопа.
 Звягинцев  смотрел  на  танк  снизу,  и  ему  казалось,  что  гу¬
313

сеницы  его  огромны,  еще  минута-другая,  и  они  нависнут  над
окопом.
 И  вдруг  он  увидел,  как  кто-то  вблизи,  поднявшись  из  ще¬
ли,  швырнул  в  танк  бутылку.  Но  не  добросил.  То  ли  потому,
что  до  танка  было  далеко,  то  ли  у  бойца  не  хватило  сил,  но
бутылка  просто  покатилась  по  земле.  В  этот  момент  напере¬
рез  танку  метнулся  еще  кто-то,  подхватил  с  земли  бутылку  и
с  расстояния  уже  нескольких  шагов,  с  силой  размахнувшись,
швырнул  ее  прямо  в  смотровую  щель  и,  рывком  бросившись
в  сторону,  упал  на  землю.
 По  танку  побежали  струйки  пламени.  Он  словно  споткнул¬
ся,  мотор  его  затих.  Казалось,  что  огонь  прилип  к  броне,  вце¬
пился  в  нее,  он  уже  охватил  весь  танк.
 С  лязгом  откинулся  люк.  Сначала  оттуда  повалил  дым  с
язычками  пламени,  потом  выскочили  солдаты.  Они  кричали,
махали  руками,  катались  по  земле,  пытаясь  сбить  огонь  с  за¬
горевшихся  комбинезонов.
 Звягинцев,  опомнившись,  увидел,  что  человек,  бросивший
в  танк  бутылку,  бежит  обратно,  прямо  на  окоп  пулеметчиков.
 «Да  ведь  это  Пастухов!»  —  мелькнуло  в  его  созна¬
нии.
 — 	Сюда,  Пастухов,  сюда!  —  отчаянно  крикнул  Звягинцев,
наполовину  высовываясь  из  окопа.
 Старший  политрук  спрыгнул,  вернее,  свалился  в  окоп,  тя¬
жело  дыша.  Но  сразу  приподнялся,  встал  в  окопе  во  весь
рост  и,  грозя  черным  кулаком,  закричал:
 — 	Горит!  Горит,  сволочь!
 Он  стоял,  пошатываясь,  точно  пьяный,  в  растерзанной  гим¬
настерке,  пот  струился  по  его  лицу,  смешиваясь  с  жидкой
грязью,  рядом  взвизгивали  пули,  а  он  стоял  и  продолжал  кри¬
чать:
 — 	Смотрите!  Товарищи!  Горит!  От  бутылки  горит,  сво¬
лочь!  Смотрите!  И  фашисты,  сволочь,  горят!
 Звягинцев  силой  заставил  Пастухова  пригнуться.  Он  уви¬
дел,  что  на  них  движутся  еще  два  танка.
 И  в  этот  момент  откуда-то  слева  донесся  грохот.  Казалось,
взорвались  одновременно  десятки  снарядов  и  бомб  и  земля,
дрогнув,  сдвинулась  со  своего  места.
 Поняв,  что  Разговоров  восстановил  связь  с  рацией,  что  не¬
мецкие  танки  попали-таки  на  фугасы,  Звягинцев  схватил  бол¬
тающийся  на  груди  бинокль  и  поднял  его  к  глазам.  В  покры¬
тые  пылью  окуляры  ничего  не  было  видно.  Он  со  злостью
отбросил  бинокль  и  вылез  на  бруствер,  пытаясь  разглядеть
хоть  что-нибудь.
 314

Километрах  в  полутора  слева  оседала  туча  из  земли  и
дыма.
 А  потом  стало  тихо.  На  обеих  сторонах  поля  прекратилась
стрельба.
 Возможно,  в  эти  минуты  немцам  показалось,  что  сама  чу¬
жая  для  них  русская  земля  вступила  в  бой  и  поглотила  их
танки.
 Звягинцев  почувствовал  огромное  облегчение,  почти  сча¬
стье.  Ему  показалось,  что  мощные  взрывы  тяжелых  фугасов
решили  исход  боя.  На  мгновение  он  забыл  о  тех  двух  немец¬
ких  танках,  которые  медленно,  точно  ощупывая  каждый  кло¬
чок  земли,  но  неуклонно  приближались  к  окопам.
 Но  когда  Звягинцев  снова  посмотрел  вперед,  он  увидел  не
только  эти  два  танка.  Он  увидел,  как  от  линии  горизонта  от¬
делилось  еще  несколько  черных  точек,  и  понял,  что  гитле¬
ровцы  решили  любыми  средствами  смять,  сокрушить  препят¬
ствие,  столь  неожиданно  возникшее  на  их  пути.
 Несомненно,  немцы  разгадали,  что  основную  надежду  обо¬
ронявшаяся  здесь  советская  часть  возлагала  на  минные  поля.
Ведь  стрельба  велась  только  из  пулеметов  и  карабинов,  зна¬
чит,  артиллерийских  орудий  на  этом  участке  нет.  И  немцы
решили  идти  на  штурм.
 Звягинцев  не  сомневался,  что  батальон  не  отступит,  что
если  вражеские  танки  пройдут,  то  только  по  трупам  бойцов.
 Но,  глядя  на  приближающиеся  танки,  он  мучительно  думал
о  том,  что  позади,  до  главных  Лужских  укреплений,  нет  дру¬
гих  войск  и  что,  раздавив  своими  гусеницами  пулеметные
гнезда,  пройдя  над  окопами  бойцов,  вооруженных  лишь  кара¬
бинами,  танки  немцев  выйдут  в  тыл  к  чороховской  дивизии.
 «Что  делать?!»  —  стучало  в  мозгу  Звягинцева.  Он  не  боялся
смерти,  это  казалось  ему  маловажным  по  сравнению  с  тем,
что  произойдет  после  того,  как  его  уже  не  будет  на  свете.
 — 	Пастухов!  —  крикнул  он,  хотя  старший  политрук  стоял
рядом,  почти  касаясь  его  своим  плечом.  —  Оставайся  здесь,
я  —  за  бутылками.
 Он  выскочил  из  окопа  и,  пригибаясь,  не  глядя  на  танки,
которые  были  в  ста  метрах,  побежал  к  ближайшему  окопу.
 Спрыгнув  в  него,  он  с  радостью  увидел,  что  там  на  дне
лежат  бутылки  с  горючей  жидкостью.  Он  тотчас  же  вскочил
на  ноги,  но  тут  же  был  придавлен  к  земле  сильной  рукой
бойца.
 — 	Сейчас  палить  из  пулеметов  начнут!  —  хрипло  прокри¬
чал  тот.
 — 	Слушай,  друг!  —  крикнул  Звягинцев.  —  Там,  слева  в
315

окопе,  старший  политрук,  доставь  ему  тройку  бутылок,  быстро!
 Ни  слова  не  говоря,  боец  выскочил  из  окопа.  На  дне  оста¬
валась  еще  пара  бутылок.
 Звягинцев  схватил  одну  из  них,  плотно  сжал  стеклянное
горло,  почувствовал  в  руке  тяжесть  и  внезапно  ощутил  спо¬
койствие.
 Он  почувствовал  себя  так,  точно  сжимал  в  руке  грозное,  все¬
сокрушающее  оружие,  делающее  его  могучим  и  неуязвимым.
Стиснув  зубы,  он  ждал  приближения  танков.
 «Ближе,  ближе!»  —  повторял  он,  думая  только  о  том,  как
бы  не  промахнуться,  когда  через  три,  две,  одну  минуту  вы¬
скочит  из  окопа  и  кинется  навстречу  танкам.  А  может  быть,
лучше  ждать  здесь,  бросить  из  окопа?
 И  в  этот  момент  он  услышал  артиллерийский  выстрел.
Где-то  в  стороне  от  надвигающихся  танков  взметнулась  зем¬
ля,  раздался  разрыв.
 «Что  это?  Кто  стреляет?  Откуда?»  —  пронеслось  в  его
мыслях.
 И  снова  раздался  взрыв.  На  этот  раз  взорвалось  что-то
внутри  танка.  В  первое  мгновение  Звягинцеву  даже  показа¬
лось,  что  выстрелила  пушка  этого  самого  танка!  Но  тут  же
он  увидел,  как  из  смотровой  щели  повалил  дым,  а  сам  танк,
дрогнув,  остановился.
 Второй  же  танк  продолжал  двигаться  вперед.  И  когда  уже
какие-нибудь  десять  метров  отделяли  танк  от  окопа,  Звягин¬
цев  выскочил  наверх  и  метнул  бутылку.
 Он  швырнул  ее  не  наугад,  не  с  отчаянием,  но  с  точным,  хо¬
лодным  расчетом,  прицелившись,  точно  бросая  биту,  как
бросал  ее  много  лет  назад,  в  детстве,  когда  играл  в  городки.
И  с  холодной  яростью  увидел,  как  пламя  заплясало  на  тан¬
ковой  броне.
 Раздалась  короткая  пулеметная  очередь,  но  пули  не  причи¬
нили  вреда  Звягинцеву,  оказавшемуся  слишком  близко  к
танку,  в  мертвом  пространстве.
 Он  даже  не  лег,  не  упал  на  землю,  он  стоял  и  смотрел,  как
горит  танк.  Он  слышал  глухие  удары  оттуда,  изнутри  тан¬
ка,  —  немцы  пытались  открыть  заклинившийся  люк.  Выхва¬
тив  пистолет,  он  ждал,  готовый  стрелять  по  немцам,  как  толь¬
ко  они  высунутся.
 И  только  когда  откуда-то  справа  снова  прогремели  пушеч¬
ные  выстрелы,  Звягинцев  обернулся.
 Он  увидел,  как  наперерез  дальним  немецким  танкам  мчат¬
ся  другие  танки.  Наконец  он  сообразил,  что  это  советские  ма¬
шины,  небольшие,  юркие  БТ-5  и  Т-26.
 316

И  тогда,  все  еще  стоя  перед  горящим  немецким  танком,
размахивал  рукой  с  зажатым  в  ней  пистолетом,  Звягинцев
закричал:
 —  Водак!  Чех!  Дорогой  ты  мой!  Вперед!  Бей  их,  своло¬
чей,  бей!
 Через  час  сражение  было  закончено.  На  поле  боя  рассти¬
лался  черный  едкий  дым  от  догорающих  танков.  Уйти  уда¬
лось  только  одной  из  немецких  машин.
 Два  советских  танка  тоже  были  подбиты.
 Метрах  в  пяти  от  одной  из  сгоревших  наших  машин  лежа¬
ли  обгоревшие  тела  погибших  советских  танкистов.  Одного  из
них  Звягинцев  сразу  узнал.  Это  был  командир  полка  Водак.
 ...В  эти  дни  не  только  батальон  Звягинцева  и  танкисты
Водака  вступили  в  первый  бой  на  подступах  к  Ленинграду.
Тысячи  бойцов  и  народных  ополченцев  приняли  удар  немцев
южнее  и  западнее  города  Луги.
 И  хотя  вследствие  вынужденных  решений  главкома  Воро¬
шилова  у  командования  Северного  фронта  оказалось  войск
намного  меньше,  чем  оно  рассчитывало  еще  10  июля,  —  пер¬
вые  атаки  немцев,  намеревавшихся  с  ходу  преодолеть
Лужский  рубеж,  были  отбиты  с  большими  для  них  поте¬
рями.
 Однако  в  целом  для  войск,  обороняющих  Ленинград,  поло¬
жение  создалось  крайне  сложное,  теперь  им  предстояло  вести
оборонительные  бои  одновременно  на  нескольких  направлени¬
ях:  против  группы  армий  фон  Лееба  на  Лужском  рубеже,  про¬
тив  финской  армии  Маннергейма  на  Карельском  перешейке
и  против  немецко-финской  армейской  группы  генерала  Фаль-
кенгорста  под  Кандалакшей  и  Мурманском.
 Советскому  командованию  было  ясно,  что  начавшееся
12  июля  наступление  немцев  на  Лужском  направлении  яв¬
ляется  первым  этапом  широко  задуманной  операции,  цель  ко¬
торой  —  прорыв  к  Ленинграду.
 .  И  хотя  никто  не  сомневался,  что  немцы  еще  не  раз  попы¬
таются  прорвать  советскую  оборону  именно  здесь,  на  Луге,  тем
не  менее  то,  что  они  получили  жестокий  отпор  и  были  вы¬
нуждены  отойти  для  более  тщательной  подготовки  к  прорыву,
имело  для  всех  бойцов  и  командиров,  занимавших  Лужскую
линию,  огромное  моральное  значение.  Немецким  войскам  на
этом  направлении  не  только  не  удалось  продвинуться  ни  на
шаг,  но  впервые  пришлось  отступить.
 317

Батальон  Суровцева  понес  серьезные  потери.  Лишь  созна¬
ние,  что  враг  не  прошел  и  расплатился  большим  числом  сво¬
их  мертвых  солдат  и  танками,  искореженные  остовы  которых
чернели  на  недавнем  поле  боя,  было  утешением  для  друзей
и  товарищей  погибших.
 Звягинцева  не  оставляла  мысль,  что  немцы  вот-вот  повто¬
рят  атаку  и  на  этот  раз,  может  быть,  большими  силами.  И  на
следующий  день,  решив  воспользоваться  наступившим  за¬
тишьем,  он  поехал  к  «соседу  слева»  —  в  дивизию  народного
ополчения.
 Он  взял  с  собой  Пастухова  с  тем,  чтобы  еще  один  стар¬
ший  командир,  кроме  него  самого,  был  в  курсе  тех  согласо¬
ванных  действий,  о  которых  предстояло  договориться  с  опол¬
ченцами.
 Поехали  на  слегка  залатанной  «эмке»  Звягинцева  —  ма¬
шина  комбата  могла  понадобиться  самому  Суровцеву.
 Где  находится  штаб  дивизии  народного  ополчения,  Звягин¬
цев  точно  не  знал.  Решили  предварительно  заехать  в  Лугу  к
Чорохову,  тем  более  что  Пастухов  хотел  сдать  в  штаб  наград¬
ные  листы  на  отличившихся  во  вчерашнем  бою  бойцов  и
командиров.
 Лугу,  видимо,  совсем  недавно  снова  бомбили.  Жители  ту¬
шили  пожары,  подбирали  убитых  и  раненых.  Едкий  дым  и
каменная  пыль  стлались  по  улицам.
 Домик  с  вывеской  Осоавиахима,  в  котором  только  вчера
находился  комдив  Чорохов,  был  тоже  разбит,  и  вообще  вся
северная  окраина  города  особенно  сильно  пострадала:  возмож¬
но,  немцы  узнали,  что  именно  здесь  располагался  штаб  ди¬
визии.
 С  трудом  Звягинцев  выяснил,  что  штаб  перебрался  куда-то
в  лес,  километров  пять-семь  западнее  Луги.
 Посовещавшись,  Звягинцев  и  Пастухов  решили  не  тратить
время  на  поиски  и  ехать  прямо  к  ополченцам,  чтобы  еще  за¬
светло  успеть  вернуться  в  свой  батальон.
 Они  двинулись  по  проселочной  дороге  на  Уторгош,  наде¬
ясь  в  пути  встретить  части  ополченческой  дивизии  и  выяс¬
нить,  где  ее  командный  пункт.
 Прошло  всего  минут  двадцать,  когда  Разговоров,  вдруг  рез¬
ко  затормозив,  выскочил  из  машины  и  задрал  голову  кверху.
 — 	Что  ты?  —  спросил  Звягинцев.
 — 	«Мессера»  где-то  близко,  —  ответил  Разговоров,  не  опу¬
ская  головы.
 Звягинцев  и  Пастухов  тоже  вышли  из  машины,  прислуша¬
318

лись.  Действительно,  откуда-то  сверху,  из-за  облаков,  доно¬
сился  характерный  подвывающий  звук.
 В  том,  что  это  немецкие  самолеты,  сомнения  быть  не  мог¬
ло,  все,  кто  хотя  бы  несколько  дней  провел  на  подвергавших¬
ся  непрерывным  бомбежкам  Лужских  укреплениях,  научились
безошибочно  отличать  вражеские  самолеты  от  наших.
 Некоторое  время  все  трое  стояли  у  машины,  всматриваясь
в  небо,  покрытое  кучными,  с  редкими  просветами  облаками.
 — 	Как,  товарищи  командиры,  ехать  будем  или  переждем?  —
спросил  наконец  Разговоров.
 Поедем,  —  сказал  Звягинцев.
 — 	Товарищ  майор,  я  предлагаю  переждать,  —  решительно
произнес  Пастухов.
 — 	Что  это  ты,  старший  политрук?  —  добродушно  усмех¬
нулся  Звягинцев.  —  Вчера  танка  не  испугался...
 — 	Вчера  —  дело  другое,  вчера  бой  был.  А  рисковать  по¬
пусту  не  имеем  права.  Да  и  документы  обязаны  сохранить...  —
Он  положил  руку  на  планшет,  в  котором  лежали  наградные
листы.
 В  этот  момент  раздались  глухие  разрывы  бомб.  Бомбили
где-то  впереди,  километрах  в  пяти-шести  отсюда.
 Звягинцев  уже  хотел  приказать  Разговорову  поставить  ма¬
шину  в  укрытие  —  слева  от  дороги,  метрах  в  двадцати  от  нее,
тянулся  лес,  —  но  разрывы  прекратились.  Слышен  был  лишь
постепенно  замирающий  гул  удаляющихся  самолетов.
 Они  снова  сели  в  машину.
 Однако  далеко  уехать  не  удалось.  Не  отъехали  и  десяти
километров,  как  пришлось  опять  остановиться.  Впереди  на
дороге  путь  преграждало  несколько  автомашин.  Последней
была  полуторка,  около  которой  стояло  человек  десять  бойцов
с  автоматами  в  руках,  а  впереди  —  две  пятнистые  «эмки».
 Звягинцев  выскочил  из  машины  посмотреть,  что  там  впе¬
реди  случилось,  и  увидел  у  первой  «эмки»  группу  команди¬
ров.  Приглядевшись,  он  по  росту  узнал  полковника  Чорохова.
 Звягинцев  сделал  несколько  шагов  вперед,  но  автоматчики
преградили  ему  дорогу.
 — 	Что  эго  значит?  —  громко  возмутился  Звягинцев.
 Стоявшие  впереди  командиры  обернулись,  и  в  одном  из
них,  не  веря  своим  глазам,  Звягинцев  узнал  маршала  Воро¬
шилова.  Рядом  с  ним  стоял  Васнецов.  Растерявшись,  не  зная,
что  ему  делать,  Звягинцев  стал  в  положение  «смирно»,  устре¬
мив  взгляд  на  маршала,  и  в  этот  момент  услышал  трубный
голос  Чорохова:
 —  А  вы  как  сюда  попали,  майор?
 319

Не  дожидаясь  ответа,  Чорохов  повернулся  к  Ворошилову
и  стал  что-то  ему  говорить,  а  Звягинцев  стоял,  не  зная,  до¬
кладывать  ли  ему  отсюда,  с  места,  или  подойти  ближе  к  мар¬
шалу.
 — 	Идите  сюда,  майор!  —  крикнул  Чорохов,  и  Звягинцев,
преодолевая  растерянность,  пошел  вперед.
 Он  остановился  шагах  в  трех  от  маршала.  Рядом  с  Воро¬
шиловым,  кроме  Васнецова  и  Чорохова,  стоял  еще  какой-то
генерал,  а  чуть  поодаль  —  незнакомый  полковник.  Но  Звя¬
гинцев  глядел  только  на  Ворошилова.  Вытянувшись  и  держа
руку  у  виска,  он  мысленно  произносил  слова  доклада,  чув¬
ствуя,  что  язык  не  очень-то  подчиняется  ему.
 — 	Здравствуйте,  товарищ  майор!  —  звучным  тенорком  про¬
изнес  Ворошилов.  —  Вот  полковник  говорит,  что  вчера  ваш
батальон  отлично  показал  себя  в  бою...
 — 	Служу  Советскому  Союзу!  —  выпалил  Звягинцев
и  только  сейчас  увидел,  что  Ворошилов  протягивает  ему
руку.
 Поспешно,  чуть  не  споткнувшись  на  какой-то  кочке,  он
сделал  два  шага  вперед  и  пожал  руку  маршала.
 — 	Ис  членом  Военного  совета  познакомьтесь,  —  сказал
Ворошилов,  кивнув  в  сторону  Васнецова.
 — 	А  мы  с  товарищем  Звягинцевым  еще  с  довоенных  вре¬
мен  знакомы,  —  делая  ударение  на  слове  «довоенных»,  отве¬
тил  Васнецов,  глядя  на  майора,  который  стоял  вытянувшись,
снова  вскинув  руку  к  виску.
 На  какое-то  мгновение  Звягинцев  вспомнил  последнюю
предвоенную  ночь,  когда  ему  пришлось  делать  сообщение  на
заседании  партактива  Ленинграда.
 Васнецов  покачал  головой,  как  бы  желая  сказать:  «А  ведь
ты  был  тогда  прав,  майор!»  —  и  протянул  Звягинцеву  руку.
 —  Передайте  мою  благодарность  бойцам,  —  сказал  Воро¬
шилов  и,  как  бы  предупреждая  положенный  в  таких  случаях
уставный  ответ,  добавил:  —  Они  хорошо  послужили  Совет¬
скому  Союзу.
 — 	Я  думаю,  —  снова  заговорил  Васнецов,  —  что  и  товари¬
щу  Звягинцеву,  и  всему  его  батальону  будет  важно  знать,  что
не  только  они  —  никто  вчера  не  отступил  на  Лужской  линии.
Никто!  —  повторил  он  уже  громко.
 — 	Еще  бы!  —  с  добродушной  усмешкой  произнес  Вороши¬
лов.  —  Столько  войск  на  Луге  собрали!
 — 	Войск  у  нас,  товарищ  маршал,  не  только  меньше,  чем  у
противника,  но  и  меньше,  чем  мы  рассчитывали  здесь
иметь,  —  сказал  Васнецов,  сделав  на  последних  словах  осо-
 320

бое  ударение.  —  Но  за  нами  Ленинград.  Весь  цвет  нашей  пар¬
тийной  организации  в  этих  войсках.
 — 	Знаю,  знаю,  дивизионный,  —  кивнул  Ворошилов  и  снова
обернулся  к  Звягинцеву:  —  Вот  сейчас  ваших  саперов  бы
сюда!
 Только  теперь  Звягинцев,  все  внимание  которого  было  при¬
ковано  к  Ворошилову,  заметил,  что  дорога  впереди  метров  на
тридцать  изрыта  глубокими  воронками.
 «Это  те  самые  самолеты!»  —  промелькнуло  в  его  сознании,
и  тут  же  он  со  страхом  подумал  о  том,  что  бомбы  могли  по¬
пасть  в  эти  машины,  что  опасность  угрожала  самому  маршалу.
 — 	Ну,  как  будем  дальше  двигаться?  —  нетерпеливо  спросил
Ворошилов.
 — 	В  объезд  нельзя,  товарищ  маршал,  —  поспешно  ответил
незнакомый  Звягинцеву  генерал,  —  слева  —  лес,  справа  —
болота!
 — 	Сам  вижу,  что  болота,  —  недовольно  ответил  Вороши¬
лов.  Он  нахмурился,  снова  оглядел  глубокие  воронки,  с  краев
которых  узкими  ручейками  осыпалась  земля,  и  сказал:  —
Что  же,  не  стоять  же  нам  тут,  посреди  дороги.  Пошли  вперед!
А  вы,  —  снова  обратился  он  к  полковнику,  —  организуйте
объезд.  Лес  есть,  пилы-топоры  имеются.  Придется  проложить
фашины  по  болоту  метров  на  двадцать.  Двинулись!
 И  Звягинцеву,  который  только  и  ждал  момента,  когда  Во¬
рошилов  отвернется,  чтобы  незаметно  исчезнуть,  показалось,
что  маршал  со  словом  «двинулись»  обращается  именно  к  нему.
 «Не  может  быть,  я  ошибся,  —  подумал  Звягинцев.  —  Ко¬
нечно,  он  имеет  в  виду  Чорохова,  ведь  тот  стоит  за  моей
спиной».
 Но  в  этот  момент  Ворошилов  неожиданно  положил  руку
Звягинцеву  на  плечо  и  сказал:
 — 	Ну  что  ж?  Так  и  будем  топтаться?  Пошли,  майор!
 Он  направился  вперед,  увлекая  Звягинцева,  все  еще  на
спуская  руку  с  его  плеча,  и  все  остальные  —  Васнецов,  Чо¬
рохов,  генерал,  все,  кроме  полковника,  оставшегося  у  ма¬
шин,  —  пошли  за  ними,  однако  несколько  поодаль,  шага  на
три-четыре  позади.
 От  сознания,  что  он  идет  рядом  с  маршалом,  Звягинцев
двигался  как-то  скованно.
 —  Ну  как,  с  немцами  драться,  пожалуй,  пострашнее,  чем
на  кремлевской  трибуне  стоять?  —  неожиданно  спросил  Во¬
рошилов.
 «Запомнил!..  Ну  да,  конечно,  именно  он,  Ворошилов,  пред¬
седательствовал  на  том  вечернем  заседании,  когда  я  высту-
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 321

пал!»  —  подумал  Звягинцев,  и  все  это  —  кремлевский  зал,
сидящие  на  возвышении  маршалы,  генералы  и  адмиралы,  Ста¬
лин,  не  спеша  прохаживающийся  за  рядами  президиума,  раз¬
говор  с  полковником  Королевым  в  уютном  номере  гостиницы
«Москва»  —  представилось  Звягинцеву  чем-то  очень  далеким,
как  воспоминания  раннего  детства.
 — 	Не  знаю,  товарищ  маршал,  не  думал  об  этом,  —  незамет¬
но  проведя  языком  по  пересохшим  губам,  ответил  Звягин¬
цев,  —  да  и  в  деле-то  настоящем  мне  пришлось  только  вчера
впервые  участвовать.
 Отвечая,  он  старался  не  глядеть  на  Ворошилова  —  так  ему
было  легче.
 — 	Вот  поэтому  мне  и  важно  знать  твое  мнение  о  нем¬
цах  —  ведь  ты  только  вчера  с  ними  дрался.  Кое-кто  болтал,
что  невозможно  немца  остановить,  мол,  сила  все  ломит.
В  Прибалтике  не  остановили,  под  Островом  пропустили.  Псков
отдали...  А  вот  вчера,  на  Луге,  не  прошел  немец.  И  не  только
на  твоем  участке.  Я  уже  в  двух  дивизиях  побывал  —  с  вой¬
сками  знакомлюсь.  Всюду  немца  отбили.  Как  думаешь,  по¬
чему?
 Звягинцеву  не  раз  приходилось  присутствовать  при  разго¬
ворах  старших  военачальников  с  младшими  командирами  и
бойцами,  когда  им  хотелось  одним  фактом  обращения  к  млад¬
шему  по  службе  поднять  бодрость  духа  подчиненного.  Звягин¬
цев  и  сам  усвоил  добродушно-фамильярную  манеру  такой
«внеслужебной»  беседы.
 Но  то,  что  сейчас  спрашивал  Ворошилов,  главное,  как  он
это  спрашивал,  не  имело  ничего  общего  с  ни  к  чему  не  обя¬
зывающими  вопросами,  с  какими  мог  бы  обратиться  полко¬
водец  к  командиру  столь  невысокого  ранга,  как  Звягинцев.
 Звягинцев  чувствовал,  что  маршалу  действительно  не  без¬
различно  знать,  что  именно  думает  он,  майор  Звягинцев.  Он
понял,  что  ни  один  из  приемлемых  в  аналогичных  случаях
уверенно-бодрых  ответов  не  нужен  этому  человеку  с  седею¬
щими  висками,  чье  имя  сопутствовало  и  детству  и  юности  со¬
тен  тысяч  подобных  ему,  Звягинцеву,  людей.
 — 	Не  знаю,  товарищ  маршал,  мне  трудно  так  сразу  отве¬
тить  на  ваш  вопрос,  —  ответил  он  нерешительно.
 Звягинцев  и  впрямь  еще  не  задумывался  глубоко  над  тем,
что  произошло  вчера.
 Тогда,  во  время  боя,  он,  естественно,  вообще  не  задавал
себе  никаких  вопросов,  думая  только  о  том,  чтобы  выстоять.
А  после  боя  майор  размышлял  уже  о  том,  как  быст¬
рее  установить  контакт  с  дивизией  народного  ополчения.
322

и  о  многом  другом,  о  чем  обычно  заботится  командир,  отбив¬
ший  атаку  врага  и  знающий,  что  новая  атака  неизбежна.
 Теперь  же,  идя  рядом  с  маршалом,  Звягинцев  старался
проанализировать  вчерашний  бой.  «Да,  мы  не  отступили.  По¬
чему?  Ну,  во-первых,  потому,  что  все  же  успели  подготовить
оборону.  Во-вторых,  проявили  выдержку  и  не  открыли  стрель¬
бу  до  тех  пор,  пока  танки  не  стали  подрываться  на  минных
полях.  В-третьих,  потому,  что  бойцы  не  дрогнули,  не
побежали,  когда  один  из  танков  почти  уже  прорвался  в  распо¬
ложение  роты.  В-четвертых,  подошли  танки  Водака.  В-пя¬
тых...»
 — 	Ну,  что  молчишь,  майор?  —  настойчиво  спросил  Воро¬
шилов.
 — 	Не  знаю,  —  повторил  Звягинцев.  —  Может  быть,  прав
замполит  нашего  батальона...  Он  сказал...
 — 	Что  же  сказал  старший  политрук?..
 — 	Я,  товарищ  маршал,  недавно  одного  лейтенанта  разно¬
сил,  —  медленно  начал  Звягинцев.  —  Из  тех,  что  отступали
с  юга.  В  трусости  его  упрекал.  До  каких  пор  драпать  будете,
спрашивал.  А  старший  политрук  —  он  рядом  тогда  стоял  —
после  мне  сказал:  до  тех  пор  отступать  будут,  пока  не  поймут,
что  не  только  о  рубежах  речь  идет,  а  о  жизни  и  смерти,  что
отступить  —  значит  не  просто  кусок  земли  врагу  отдать,  а
жен  своих,  детей,  все  то,  с  чем  вырос,  ради  чего  живешь...  —
Звягинцев  говорил,  все  более  волнуясь.  —  Ведь  мы  не  просто
Лужские  укрепления  обороняли,  а  Ленинград!..  Вы  поймите,
товарищ  маршал,  ведь  мне  и  самому  совсем  недавно  показа¬
лось,  что  война  если  и  будет,  то  все  равно.„  —  он  на  мгно¬
вение  умолк,  ища  слов,  стараясь  наиболее  ясно,  убедительно
выразить  свою  мысль,  —  ну,  все  равно  жизнь  наша  останет¬
ся...  Она  как  нечто  само  собой  разумеющееся  воспринима¬
лась,  эта  жизнь.  Ведь  всем  нам,  кто  при  Советской  власти  вы¬
рос,  всегда  казалось,  что  другой  жизни  просто  нет  и  быть  не
может.  Конечно,  мы  понимали,  если  война,  то  жертвы  будут,
бомбежки...  Но  жизнь-то,  жизнь  советская  останется,  потому
что  она  как  воздух,  которым  дышим,  как  небо,  как  земля,  по
которой  ходим,  ее  уничтожить  нельзя...  И  когда  в  газетах
стали  писать,  что  враг  самой  жизни  нашей  угрожает,  что  судь¬
ба  наша  решается,  это  сперва  воспринималось  скорее  умом,
а  не  сердцем,  потому  что  поверить  такому  было  невозможно..^
И  только  теперь  я  понял,  что  эти  слова  значат.  И  другие,  уве¬
рен,  поняли...  Поэтому  вчера  и  не  отступили.  Конечно,  —  до¬
бавил  он  поспешно,  —  и  подготовка  к  бою  немалую  роль
сыграла.  Оборудовали  предполье,  танки  наши  подоспели.
 21*
 323

И  все  же...  И  все  же  самое  главное  в  том,  что  поняли:  за  всю
страну,  за  весь  народ,  за  жизнь  бой  ведем...
 Он  умолк.  Молчал  и  Ворошилов.  Когда  Звягинцев  почув¬
ствовал,  что  волнение  его  улеглось,  он  исподлобья  взглянул
на  маршала,  стараясь  по  выражению  его  лица  понять  отно¬
шение  к  тому,  что  только  что  сказал.
 Но  Ворошилов  продолжал  шагать,  глядя  вперед,  и,  каза¬
лось,  забыл  о  присутствии  майора.
 «Что  я  ему  такое  наговорил?  —  с  ощущением  неловкости
подумал  Звягинцев.  —  Расчувствовался,  разболтался!  Вместо
того  чтобы  коротко  доложить,  как  планировали  и  вели  бой,
ударился  в  психологию,  забыл,  с  кем  говорю...  Ведь  это  не  с
Суровцевым  беседовать  и  даже  не  с  Васнецовым...  Это  ведь
сам  маршал,  маршал!»
 Звягинцев  снова  посмотрел  на  Ворошилова  и  снова  убедил¬
ся,  что  тот  поглощен  какими-то  своими  мыслями.
 «Наверное,  он  и  не  слышал,  что  я  ему  говорил!»  —  поду¬
мал  Звягинцев  с  горечью,  но  и  с  облегчением.
 Но  он  ошибался.  Ворошилов  все  слышал.  Более  того,  они
были  ему  нужны,  необходимы,  эти  слова.
 Отступление  Красной  Армии  в  первые  дни  войны  все  со¬
ветские  люди  воспринимали  с  болью  и  горечью.  Но  Вороши¬
лов  во  сто  крат  больнее  и  горше.  Ведь  это  была  та  самая  ар¬
мия,  во  главе  которой  он  стоял  долгие  годы!..  «Ворошиловские
стрелки»,  «ворошиловские  залпы»...  Само  его  имя  стало  сим¬
волом  несокрушимости  Красной  Армии.
 И  вот  эта  армия  отступала.
 Находясь  в  Москве,  выполняя  отдельные  поручения  Ставки,
членом  которой  он  являлся,  Ворошилов  рвался  на  фронт,  глу¬
боко  веря,  что,  лично  возглавив  войска,  сумеет  добиться  пе¬
релома.
 И  теперь,  став  главкомом  одного  из  трех  основных  направ¬
лений,  он  думал  об  одном  —  что  должен  оправдать  доверие
партии.
 И  то,  что  уже  на  третий  день  после  его  вступления  в  новую
должность  враг  получил  серьезный  отпор,  стало  для  Вороши¬
лова  источником  больших  надежд.
 Разумеется,  он  понимал,  что  успех  этот  явился  не  его  за¬
слугой,  а  следствием  героических  усилий  ленинградцев,  за  ко¬
роткий  срок  построивших  укрепления  на  Луге,  но  тем  не  ме¬
нее  это  было  добрым  предзнаменованием.  И  слова  Звягинцева
Ворошилов  воспринял  как  подтверждение  того,  что  успех  этот
не  случаен.
 И  вместе  с  тем  он  не  мог,  естественно,  забыть  о  том,  что
324

часть  Прибалтики  в  руках  врага,  что  немцами  захвачен
Остров,  что  три  дня  тому  назад  пал  Псков.  Что  значит  частный
успех  короткого  боя  на  Луге  перед  лицом  этих  страшных
фактов?..
 Ворошилов  молчал,  поглощенный  этими  своими  мыслями.
Только  когда  Звягинцев  уже  окончательно  решил,  что  маршал
просто  не  слышал  его  слов,  Ворошилов  тихо  сказал:
 — 	Поздно  начинаем  понимать...  Сколько  земли  отдали...
Сколько  советской  земли...
 Звягинцев  быстро  повернулся  к  нему,  но  увидел,  что  Воро¬
шилов  по-прежнему  смотрит  вперед  и  слова  эти  произнес,
обращаясь  скорее  всего  к  самому  себе.  И  внезапно  Звягинцев
ощутил  горячее  сочувствие  к  этому  человеку  с  лицом  русско¬
го  рабочего.  Именно  это  простое,  открытое  лицо  и  седину,  а
не  маршальские  звезды  в  петлицах  и  не  ордена  на  груди  ви¬
дел  сейчас  Звягинцев.
 — 	Товарищ  маршал,  —  сказал  он,  —  мы  разобьем  немца!
Рано  или  поздно,  но  разобьем!
 За  спиной  раздался  шум  автомобильных  моторов.
 Ворошилов  обернулся,  Звягинцев  тоже  и  увидел,  что  цепоч¬
ка  машин  быстро  приближается.
 — 	Ну  вот!  —  уже  прежним  своим  бодрым  голосом  произ¬
нес  Ворошилов  и,  обращаясь  к  остановившимся  в  не¬
скольких  шагах  от  него  командирам,  громко  сказал:  —  По  ко¬
ням!
 ...Они  не  проехали  и  двух  километров,  как  снова  глубокие
воронки  преградили  путь.
 Машины  остановились.  Разговоров,  заглушив  мотор,  обер¬
нулся  и  вопросительно  посмотрел  на  своих  пассажиров.  Звя¬
гинцев  вышел  из  машины,  увидел,  что  дорога  впереди  разби¬
та,  но  уже  не  решился  пойти  вперед  и  узнать,  какое  будет
принято  решение.
 Разговоров,  тяжело  шагая  по  целине,  стал  проверять  кре¬
пость  грунта.  Через  две-три  минуты  он  подошел  к  Звягинцеву
и  сказал:
 —  Рискнем,  товарищ  майор,  съедем  с  дороги,  а?  Думаю,  не
завязнем.  Болота  нет.
 Однако  Звягинцев  стоял  в  нерешительности.  Неудобно  было
объезжать  машину  маршала  и  выскакивать  вперед,  следовало
бы  дать  знать  полковнику,  который,  по-видимому,  являлся
адъютантом  маршала,  что  можно  проехать  и  по  целине.
 Пока  Звягинцев  раздумывал,  там,  впереди,  очевидно,  при¬
няли  такое  же  решение,  потому  что  головная  «эмка»  медленно
съехала  с  дороги,  а  за  ней  последовали  и  остальные  машины,
 325

—  Давай  за  ними!  —  приказал  Звягинцев  Разговорову,
усаживаясь  на  заднее  сиденье  рядом  с  Пастуховым.
 —  Может  быть,  отстанем  немного?  —  с  сомнением  в  голо¬
се  сказал  Пастухов.
 —  Что  ты  имеешь  в  виду?
 —  А  что  можно  иметь  в  виду  на  войне?  Зачем  таким  па¬
радом  ехать  —  три  легковые  машины  и  полуторка?
 —  Ну,  брат,  если  не  боятся  маршал  и  Васнецов,  то  и  нам
не  пристало.
 —  А  я  бы  на  вашем  месте,  майор,  и  маршала  предупре¬
дил,  раз  уж  другие  не  решаются,  что  так  ехать  опасно.  Поче¬
му  надо  думать,  что  немцы  на  войне  глупее  нас?
 —  Не  понимаю.
 —  Что  ж  тут  непонятного?  —  пожал  плечами  Пастухов.  —
Мы  для  чего  дороги  подрывали?  Чтобы  заставить  танки  в
объезд  свернуть,  а  там  мины.  А  теперь,  возможно,  немцы  нам
ловушку  расставили:  хотят  загнать  на  целину  и  разбомбить
с  воздуха.
 — 	Ничего,  быстро  проскочим,  —  неожиданно  вмешался
Разговоров,  на  мгновение  обернулся  и  добавил,  улыбнув¬
шись:  —  Когда  еще  придется  с  Маршалом  Советского  Союза
в  одной  колонне  ехать!..
 Немецкие  самолеты  появились  тогда,  когда,  судя  по  карте,
до  расположения  дивизии  оставалось  лишь  несколько  кило¬
метров.  Неожиданно  сквозь  открытые  окна  машины  до  Звя¬
гинцева  и  Пастухова  донесся  громкий  возглас  с  полуторки:
«Воздух!»
 Разговоров,  резко  затормозив,  остановил  машину.  Звягинцев
поспешно  выпрыгнул  из  нее.  Мысль  его  сразу  вернулась  к  Во¬
рошилову  —  к  опасности,  которой  он  подвергается.
 Самолеты  вынырнули  из-за  облака  —  три  «мессершмитта».
Охрана  торопливо  спрыгивала  через  борт  полуторки  на  зем¬
лю.  Высыпали  все  и  из  двух  первых  «эмок».
 — 	Убрать  машины!  Всем  в  лес!  —  услышал  Звягинцев
команду  полковника  Чорохова.
 Звягинцев  видел,  как  Пастухов,  бойцы  и  те  Командиры,
что  выскочили  из  легковых  машин,  повинуясь  резкой  команде,
побежали  к  тянущемуся  слева,  метрах  в  пятидесяти,  лесу.  Он
взглянул  вверх,  и  ему  показалось,  что  истребители,  не  заме¬
чая  движения  машин  и  людей,  пронеслись  стороной.
 Однако  он  тут  же  понял,  что  ошибся.  Ведущий  самолет
развернулся,  за  ним,  соблюдая  интервалы,  последовали  и  два
других.  Они  заходили  на  цель.
 326

Звягинцев  огляделся  и  замер,  пораженный.
 Все  находились  уже  на  полпути  к  лесу,  и  только  один  че¬
ловек  спокойно  и  неторопливо  продолжал  идти  вперед  по  до¬
роге.  Это  был  Ворошилов.
 — 	Товарищ  маршал!  —  истошно  крикнул  Звягинцев  и  по¬
бежал  к  Ворошилову.
 Услышав  возглас  Звягинцева,  остановились  и  те,  кто  бежал
к  лесу.
 — 	Товарищ  маршал,  ложитесь!  —  крикнул  генерал  и  бро¬
сился  обратно,  к  Ворошилову.  Рядом  с  ним  бежал  Васнецов.
 «Мессершмитт»  с  завыванием  пронесся  над  их  головами.
Фонтанчики  земли  забили  метрах  в  двадцати  от  того  места,
где  находился  сейчас  Ворошилов.
 — 	Товарищ  маршал!  —  срывая  голос,  крикнул  Звягин¬
цев.  —  Да  что  же  вы  делаете?!
 Ворошилов  обернулся  к  нему,  пожал  плечами  и  негромко
сказал:
 — 	Не  привык  врагам  кланяться.
 — 	Климент  Ефремович,  —  воскликнул  Васнецов,  первым
подбегая  к  Ворошилову,  —  ложитесь!  Немедленно!  Мы  тре¬
буем...
 Гул  самолетов  покрыл  его  голос.  В  этот  момент  возле  Во¬
рошилова  оказался  незнакомый  Звягинцеву  генерал;  схватив
маршала  за  плечи,  он  насильно  придавил  его  к  земле.  Звя¬
гинцев,  упавший  на  землю  почти  одновременно  с  Ворошило¬
вым,  поднял  голову  и  увидел,  что  немецкие  истребители  взмы¬
ли  в  облака,  скрылись.
 — 	Медведь  ты,  генерал!  —  услышал  он  недовольный  голос
Ворошилова,  поднимающегося  с  земли  и  отряхивающего  пыль
с  кителя.
 — 	Климент  Ефремович!  —  резко  сказал,  тоже  поднимаясь
с  земли,  Васнецов.  —  Так  нельзя!  В  конце  концов,  мы  здесь
отвечаем  за  вашу  жизнь!
 — 	Машины  горят!  —  раздался  возглас  откуда-то  сзади.
 Все  обернулись.  И  тогда  Звягинцев  увидел,  что  две  «эмки»
и  полуторка  горят.  Самолеты  подожгли  их,  застигнув  на  пол¬
пути  к  лесу.  Целой  была  лишь  «эмка»  Звягинцева.  Машины
горели  как-то  бесшумно,  языки  пламени  просто  лизали  их  со
всех  сторон.  Подбежавшие  бойцы  тщетно  пытались  сбить  огонь
плащ-палатками  и  шинелями.
 Несколько  мгновений  Ворошилов  глядел  на  горящие  ма¬
шины  и  вдруг  громким  командным  голосом  крикнул:
 — 	Отойти  от  машин!  Всем  отойти!  Сейчас  начнут  рваться!
 327

Он  крикнул  вовремя.  Бойцы  едва  успели  отбежать  от  ма¬
шин,  как  один  за  другим  раздались  три  взрыва.
 Какое-то  время  все  стояли  молча,  глядя,  как  догорают  ма¬
шины.  Наконец  Ворошилов  сказал:
 — 	Что  же,  придется  пешим  ходом.  Говоришь,  не  более
двух  километров  осталось?  —  обратился  он  к  Чорохову.
 — 	Так  точно,  товарищ  маршал,  не  более,  —  поспешно  отве¬
тил  тот.
 — 	Товарищ  маршал,  —  вырвалось  у  Звягинцева,  —  моя-то
машина  цела!
 Ворошилов  перевел  взгляд  на  Звягинцева,  потом  на  стоя¬
щую  в  стороне  невредимую  «эмку»  и  сказал:
 — 	Что  ж,  майор,  раскулачим  тебя.  Тут  недалеко,  дойдешь,
ты  помоложе.
 — 	Да,  да,  конечно!  —  радостно  и  совсем  не  по-военному
воскликнул  Звягинцев.  —  У  меня  отличный  шофер,  вполне
можете  довериться.
 — 	Не  положено,  —  угрюмо  произнес  генерал  и  крикнул:  —
Лейтенант,  поведете  машину  майора.
 Мрачно  наблюдавший,  как  догорает  одна  из  машин,  немо¬
лодой  лейтенант  козырнул  и  побежал  к  стоящей  в  стороне
«эмке»  Разговорова.
 До  штаба  дивизии  оказалось  не  два,  а  добрых  шесть  кило¬
метров,  и,  когда  Звягинцев,  Пастухов  и  Разговоров  пешком
добрались  туда,  было  уже  пять  часов  вечера.
 Пастухов  пошел  отыскивать  политотдел.  Разговоров,  всю
дорогу  раздираемый  противоположными  чувствами:  гордо¬
стью,  что  в  его  машине  уехал  сам  маршал,  и  опасением,  как
бы  «эмку»  не  «замотали»,  направился  к  коменданту  штаба.
Звягинцев  пошел  к  командиру  дивизии.  Однако  ни  командира,
ни  начальника  штаба  ему  найти  не  удалось.
 В,  штабном  блиндаже  дежурный,  старший  лейтенант  лет
сорока,  сугубо  штатской  внешности,  в  мешковато  сидевшем  на
нем  обмундировании,  однако  явно  стремящийся  соответство¬
вать  своему  военному  званию,  вытянувшись,  громко  доложил,
что  никого  из  начальства  в  штабе  нет.
 — 	Где  же  их  искать?  —  глядя  на  ручные  часы  и  с  досадой
думая,  что  засветло  уже  никак  не  вернуться  в  батальон,  спро¬
сил  Звягинцев.
 — 	Не  могу  знать,  —  отчеканил  старший  лейтенант.
 Он  явно  «темнил»  и  не  умел  этого  скрыть.  Ну  конечно  же,
он  получил  строгий  приказ  держать  в  тайне  пребывание  в  ди¬
визии  Ворошилова...
 328

— 	Послушайте,  товарищ,  —  с  улыбкой  сказал  Звягинцев,
которого  тронуло  стремление  этого  еще  недавно  глубоко  штат¬
ского  человека  выглядеть  настоящим  военным  и  строго  соблю¬
дать  устав,  —  я  командую  отдельным  инженерным  батальо¬
ном,  ваш  сосед  справа.  Вот  мое  удостоверение  из  штаба  фрон¬
та.  Прибыл  для  установления  связи,  и  каждый  час  для  меня
дорог.  Где  ваше  начальство?  С  маршалом?  Да  вы  не  скрывай¬
те,  мы  с  ним  по  одной  дороге  к  вам  ехали.
 Старший  лейтенант  мялся.  Но  Звягинцеву  все  же  удалось
вытянуть  из  него,  что  маршал  по  прибытии  провел  ко¬
роткое  совещание  с  командным  составом,  а  сейчас  в  сопро¬
вождении  комдива  и  начальника  штаба  выехал  осматривать
позиции.
 Звягинцев  выругался  про  себя  от  досады,  что  ему  не  при¬
шлось  присутствовать  на  этом  совещании  и  послушать  мар¬
шала;  еще  больше  он  сожалел  о  том,  что  не  смог  присоеди¬
ниться  к  сопровождавшим  Ворошилова  командирам  во  время
осмотра  позиций.  Было  жалко  и  зря  пропадающего  времени  —
он  понимал,  что,  пока  маршал  находится  здесь,  им,  Звягин¬
цевым,  и  его  делами  никто  заниматься  не  будет.
 — 	А  комиссар  тоже  уехал?  —  спросил  он  с  надеждой,  что
хоть  кто-нибудь  из  начальства  остался  на  КП.
 Дежурный  ответил,  что  комиссар  дивизии  тотчас  же  после
совещания  у  маршала  созвал  секретарей  парторганизаций  у
себя  в  блиндаже.
 Звягинцев  решил  направиться  туда.  Он  быстро  разыскал
блиндаж  комиссара.  Оттуда,  из  полуоткрытой  двери,  доноси¬
лись  голоса  —  видимо,  совещание  еще  продолжалось.
 Звягинцев  присел  на  пенек  неподалеку  с  намерением  до¬
ждаться  конца  совещания.
 Не  прошло  и  пятнадцати  минут,  как  из  блиндажа  стали
один  за  другим  выходить  политработники  —  их  легко  можно
было  узнать  по  красным  звездам  на  рукавах  гимнастерок.  По¬
следним  вышел  пожилой  батальонный  комиссар.  Звягинцев
спросил  у  него,  освободился  ли  комиссар  дивизии,  и,  получив
утвердительный  ответ,  спустился  по  деревянным  ступенькам
в  блиндаж.
 Перешагнув  порог,  он  вскинул  руку  для  приветствия,  но,
так  и  не  донеся  ладонь  до  виска,  застыл  от  неожиданности.
За  длинным  дощатым  столом  сидел  Иван  Максимович  Ко¬
ролев.
 —  Иван  Максимович?!  —  воскликнул  Звягинцев,  забыв  об
официальном  приветствии.  —  Вы  здесь?
 Королев  некоторое  время  недоуменно  глядел  на  Звягинцева,
329

точно  не  узнавая  его.  Наконец  медленно  встал  со  скамьи,  вы¬
шел  из-за  стола  и  произнес  удивленно:
 «—  Это  ты,  майор?
 —  Я,  я,  Иван  Максимович,  конечно,  я!  —  торопливо  отве¬
тил  Звягинцев,  глядя  на  зеленые  полевые  «шпалы»  полкового
комиссара.  —  Значит,  вы  здесь?!.  А  я  с  батальоном  занимаю
оборону  на  правом  фланге,  приехал  установить  связь.  Иван
Максимович!  Скажите,  что  с  Верой?..
 Королев  молчал,  устало  глядя  на  Звягинцева.
 —  Как  Вера?  —  повторил  Звягинцев.  —  Она  в  Ленинграде?
 Плотно  сжатые  губы  Королева  наконец  разжались,  точно
против  его  воли,  и  он  тихо  сказал:
 —  Она  не  вернулась.
 Звягинцев  молча,  будто  не  понимая  смысла  этих  трех  слов,
смотрел  на  Королева.
 — 	Но  как  же  так?!  —  проговорил  он  наконец,  точно  желая
убедить  Королева,  что  тот  ошибается.  —  Ведь  этот...  ну,  как
его...  Анатолий  Валицкий...  ведь  он  же  вернулся?!
 — 	Он  вернулся,  а  она  —  нет,  —  ответил  Королев,  на  этот
раз  твердо  и  определенно.
 Звягинцев  почувствовал  себя  так,  как  вчера,  когда  его  на¬
крыла  воздушная  волна  от  разрыва  снаряда.  На  мгновение
все  поплыло  перед  глазами.
 — 	Но  ведь  там...  —  проговорил  он,  не  слыша  собственного
голоса,  —  но  ведь  там...  в  Белокаменске  —  немцы!
 Он  выкрикнул  это  с  отчаянием  и  в  то  же  время  с  бессо¬
знательной  надеждой,  что  Королев  поймет  всю  чудовищную
нелепость  своих  слов,  —  ведь  раз  в  Белокаменске  немцы,  Ве¬
ры  там  быть  не  должно,  не  может  быть!
 — 	Да.  Там  немцы,  —  жестко  произнес  Королев.
 И  эти  слова  как  бы  полностью  вернули  Звягинцеву  слух
и  зрение.  Он  с  какой-то  режущей  глаза  отчетливостью  увидел
зажженный  фонарь,  дощатый  стол,  консервные  банки,  превра¬
щенные  в  пепельницы,  раскрытый  блокнот  и  лежащие  на  сто¬
ле  остро  очиненные  карандаши.
 — 	Иван  Максимович,  —  пытаясь  успокоиться,  взять  себя
в  руки  и  выяснить  все  до  конца,  произнес  Звягинцев,  —  я
ничего  не  понимаю.  Вы  от  меня  что-то  скрываете,  чего-то  не
договариваете.  Я  повторяю  вам,  что  видел  этого  парня!  Он
уходил  от  немцев  вместе  с  отступающими  частями  на  участке
моего  батальона.  И  он  мне  сказал,  что  Вера  уже  в  Ленин¬
граде!
 — 	Значит,  соврал,  —  угрюмо  произнес  Королев.  —  Ему  уда¬
лось  уйти.  А  ее  он...  а  она  осталась  там.
 330

Звягинцев  почувствовал,  как  его  душит  воротничок  гим¬
настерки.  Он  с  трудом,  негнущимися  пальцами  расстегнул
крючок,  покрутил  головой,  как  бы  стараясь  освободить  шею
от  сжимающего  ее  невидимого  железного  обруча,  и  медленно
опустился  на  скамью.
 «Как  же  так?  —  стучало  в  его  мозгу.  —  Почему  этот  па¬
рень  вернулся,  а  она  осталась?  Почему  он  соврал,  сказав,  что
Вера  уже  в  Ленинграде?..»
 Звягинцев  чуть  было  не  спросил,  какие  предприняты  ме¬
ры,  чтобы  помочь  Вере,  спасти  ее,  но  тут  же  понял,  сколь  не¬
леп  и  бессмыслен  был  бы  подобный  вопрос.  И  горькое  созна¬
ние  непоправимости  того,  что  произошло,  овладело  им.
 Он  сидел,  облокотившись  о  стол  локтями,  подперев  руками
голову,  и  заметил,  что  в  блиндаж  кто-то  вошел,  только  когда
с  недоумением  увидел,  как  Королев  поспешно  встал,  одерги¬
вая  гимнастерку.
 Механически  отметив,  что  Королев  сделал  это  привычным
солдатским  движением,  Звягинцев  в  ту  же  минуту  услышал
его  голос:
 — 	Товарищ  член  Военного  совета,  комиссар,  дивизии  на¬
родного  ополчения  полковой  комиссар  Королев...
 Звягинцев  поспешно  вскочил,  обернулся  и  увидел,  что  в
двух  шагах  от  двери  стоит  Васнецов,  а  за  ним,  пригибаясь,
чтобы  не  задеть  головой  низкий  потолок,  —  полковник  Чо¬
рохов.
 — 	Здравствуйте,  товарищ  Королев,  —  сказал  Васнецов,
протягивая  Королеву  руку.  —  Здравствуй,  Максимыч!  Очень
рад  снова  тебя  видеть.
 Он  скользнул  взглядом  по  застывшему  в  положении  «смир¬
но»  Звягинцеву  и  сказал:
 — 	С  вами,  майор,  мы  уже  виделись.  Добрались  благопо¬
лучно?
 Звягинцев  хотел  было  отрапортовать,  что  все  в  порядке  и
дошли  они  без  происшествий,  но  понял,  что  Васнецов  не  ожи¬
дает  от  него  никакого  ответа.
 — 	А  это,  товарищ  Королев,  —  сказал  Васнецов,  —  наш
правый  сосед,  полковник  Чорохов,  знакомься...
 И,  обернувшись  к  комдиву,  добавил:
 — 	Садитесь,  полковник,  здесь  наш  разговор  и  закончим.
 — 	Разрешите  идти?  —  обращаясь  к  Васнецову,  как  к  стар¬
шему  по  званию,  спросил  Звягинцев.
 — 	Зачем  же  вам  уходить,  товарищ  майор?  —  ответил  тот
и,  снова  поворачиваясь  к  Чорохову,  спросил;  —  Вы  говорили,
331

что  майор  на  участке  вашей  дивизии  левый  фланг  держит?
Верно?  На  стыке  с  ополченцами?
 — 	Так  точно,  товарищ  дивизионный  комиссар,  —  ответил
Чорохов.
 — 	Ну,  значит,  вместе  и  побеседуем,  —  удовлетворенно  ска¬
зал  Васнецов.  —  Я  бы  хотел,  товарищ  Чорохов,  чтобы  вы  вы¬
сказали  свои  сомнения  в  присутствии  комиссара  дивизии.  Са¬
дитесь,  товарищи!
 И  Васнецов,  перешагнув  через  скамью,  сел,  жестом  предла¬
гая  остальным  последовать  его  примеру.
 — 	Какой  же  смысл,  товарищ  дивизионный  комиссар?  —
слегка  приподнимая  свои  широкие  плечи,  сказал  Чорохов.  —
Я  свое  предложение  высказал,  получил  отказ,  вопрос  для  ме¬
ня  ясен...
 — 	Ой  ли,  товарищ  полковник?  —  проговорил  Васнецов,
чуть  прищуриваясь.  —  Формально  все  ясно,  но  в  душе,  ска¬
жите  честно,  на  ополченцев  не  очень  надеетесь?  Ведь  так?
Но  почему  же?  Организацией  их  обороны  вы,  как  говорите,
удовлетворены.  Верно?  Значит,  сомневаетесь  в  людях.  Вот  по¬
чему  я  думаю,  беседа  с  комиссаром  вам  не  повредит.  Ведь
говорят,  каков  поп,  таков  и  приход,  простите  за  старорежим¬
ную  поговорку.
 И  Васнецов  умолк,  выжидающе  глядя  на  Чорохова.
 — 	Я  могу  повторить  лишь  то,  что  уже  докладывал  марша¬
лу  в  вашем  присутствии,  товарищ  член  Военного  совета,  —
подчеркнуто  официально,  однако  с  нотками  обиды  в  голосе
произнес  Чорохов.  —  У  меня  нет  замечаний  по  организации
обороны,  которую  нам  показали.
 Он  хмуро  посмотрел  на  Королева  и,  подчеркнуто  обраща¬
ясь  не  к  нему,  а  к  Васнецову,  продолжал:
 — 	И  все  же  я  считаю,  что  при  столь  растянутых  участках
фронта  и  нехватке  войск  слева  от  меня  должна  стоять  кад¬
ровая  воинская  часть.  Дивизия  народного  ополчения,  как  яв¬
ствует  из  самого  ее  названия,  в  профессионально  военном
смысле  является  дивизией  лишь...  формально.  Вчера  немцы
попробовали  прорвать  нашу  оборону  на  центральном  участке
и  получили  по  морде.  Неизвестно,  где  они  будут  атаковать
завтра.  Не  исключено,  что  именно  здесь.  Возможно,  против¬
нику  уже  известно,  что  фронт  тут  держит  не  кадровая
часть,  —  его  разведка  тоже  ушами  не  хлопает.  Ополченцы  не
устоят  против  танков.  А  если  немцам  удастся  прорваться
здесь,  они  выйдут  в  тыл  мне,  а  возможно,  и  всей  оборони¬
тельной  полосе.  Вот  и  все,  что  я  хотел  сказать,  товарищ  член
Военного  совета,  пусть  уж  комиссар  не  обижается.
 332

Васнецов  побарабанил  пальцами  по  столу.
 — 	Ваше  мнение,  товарищ  Королев?  —  спросил  он.
 Звягинцев  увидел,  как  на  впалых  висках  Ивана  Максимо¬
вича  надулись  вены.
 — 	Дивизия  не  отступит,  —  коротко  и  глухо  произнес  он.
 — 	А  мне  этих  слов,  полковой  комиссар,  мало!  —  восклик¬
нул  Чорохов,  движением  верхней  губы  вздергивая  пики  своих
усов.  —  Ты  сколько  времени  в  армии?
 — 	Две  недели,  —  спокойно  ответил  Королев.
 — 	А  я  —  двадцать  два  года  и  три  месяца!  Разница?  Ты
танк  немецкий  перед  собой  когда-нибудь  видел?  Из  пулемета
по  тебе  строчили?  Так  вот,  когда  такой  танк  на  тебя  полезет
да  сверху  еще  авиация  прижмет,  тут  твои  две  недели  ска¬
жутся!  А  когда  твои  бойцы  от  этого  танка  побегут,  тут  уж  их
агитацией  и  пропагандой  не  остановишь,  поверь  старому  сол¬
дату!  Ты,  не  в  обиду  будь  тебе  сказано,  свои  шпалы  в  первый
день  войны,  наверное,  получил,  а  я  за  каждую  свою  кровью
да  годами  службы  платил,  вот!
 Звягинцев,  которому  в  последние  два  дня  уже  довелось
узнать  Чорохова,  еще  не  видел  его  таким  распаленным.  Так
взвинтили  его,  очевидно,  какие-то  предварительные  разговоры
с  маршалом  и  Васнецовым,  а  может  быть,  и  тот  факт,  что
Васнецов  привел  его,  комдива,  сюда  как  бы  «на  выучку».
 Королев  пристально  глядел  на  полковника,  ни  словом,  ни
жестом  не  прерывая  его.  И  только  выражение  лица  его  по¬
степенно  менялось,  морщины  становились  глубже,  вены  на
висках  вздувались  все  сильнее.
 Очевидно,  это  не  укрылось  и  от  Васнецова,  потому  что  он
сказал  комдиву  строго  и  укоризненно:
 — 	Как  вы  можете  так  говорить,  товарищ  Чорохов.  В  эту
дивизию  ленинградский  рабочий  класс  послал  лучших  своих
сынов...  Среди  них  есть  и  молодые,  есть  и  те,  кто  делал  рево¬
люцию,  громил  Корнилова,  участвовал  в  боях  с  белофиннами...
 Королев  повернулся  к  Васнецову:
 — 	Подождите,  товарищ  дивизионный  комиссар.  Разрешите,
я  уж  сам  полковнику  отвечу...  Значит,  ты,  полковник,  ни  тан¬
ков,  ни  авиации  немецкой  никогда  не  боялся?  Может,  ты  от
врага  Прибалтику  защитил?  Ты  Ригу  и  Вильнюс  отбил?  Ты
Псков  отстоял?  Ты  финна  на  северной  границе  задержал?  Ты
людей  советских,  которые  под  немца  попали,  из  неволи  вы¬
зволил?!
 — 	Товарищ  член  Военного  совета!  —  возмущенно  восклик¬
нул  Чорохов.  —  Кто  дал  ему  право  оскорблять  армию?
 — 	А  ты,  полковник,  когда  тебе  рабочий  человек  правду
333

говорит,  слушай,  на  дыбки  не  вставай!  —  сказал  Королев.  —
Ты  фактам  в  лицо  гляди!  Можешь  сам  с  немцем  управить¬
ся  —  давай  действуй,  у  нас  и  на  заводах  делов  хватает,  ору¬
жие  тебе  ковать.  А  не  можешь,  так  принимай  помощь.  И  ар¬
мию  я  не  оскорбляю,  не  приписывай.  Но  против  фактов,  до¬
рогой  товарищ,  не  попрешь.  Без  народа,  без  ополченцев,  без
партизан  в  тылу  врага  одной  армией  нам  немца  не  остано¬
вить.  Как  говорится,  горько,  но  факт...  А  насчет  шпал  —  тут
я  твой  упрек  принимаю.  Не  заработал  еще,  авансом  дали,  со¬
знаю.  Вот  так.
 И  Королев  слегка  ударил  ладонями  по  некрашеной  поверх¬
ности  дощатого,  наскоро  сколоченного  стола.
 Васнецов  усмехнулся  полудобродушно,  полуиронически  и
сказал:
 — 	Ну  вот,  знакомство  и  состоялось.  Теперь  полковник  Чо¬
рохов  будет  знать,  кто  у  его  соседей  слева  боевой  дух  подни¬
мает.  Той  самой  пропагандой  и  агитацией.  К  вашему  сведению,
товарищ  Королев  состоит  в  партии  с  шестнадцатого  года.
 —•  Анкета  моя  товарищу  полковнику  ни  к  чему,  —  угрюмо
сказал  Королев,  —  он  от  нас  дела  требует.  Что  ж,  покажем
и  дело.  Не  зайдут  к  тебе  немцы  в  тыл,  полковник,  не  тре¬
вожься.  О  своем  участке  болей.  А  мы,  пока  живы,  на  земле
стоим,  отсюда  не  уйдем.
 Чорохов  пожал  плечами  и,  резко  меняя  тему  разговора,
сказал:
 — 	Хочу  к  Военному  совету  с  просьбой  обратиться,  товарищ
дивизионный  комиссар.  В  стыке  с  этой  дивизией  я  поставил
инженерный  батальон.  Вот  этот  самый  майор  Звягинцев  с  тем
батальоном  прибыл,  чтобы  предполье  минировать.  А  я  этих
саперов  был  вынужден  в  окопы  посадить,  как  пехоту.  Во  вре¬
мя  вчерашнего  боя  у  батальона  больше  трети  из  строя  вышло.
Врать  не  хочу,  дрались  они  геройски.  Но  следующей  атаки  не
выдержат.  Надо  бы  отвести  батальон  на  пополнение.
 — 	Но  разве  для  этого  требуется  решение  Военного  совета
фронта?  —  спросил  Васнецов.
 — 	Никак  нет.  Но  поставить  мне  на  этот  участок  больше  не¬
кого.  Вот  я  и  прошу  на  его  место  замену  прислать.  Ну  хоть
стрелковый  батальон,  усиленный  артиллерией...
 — 	Не  будет  сейчас  батальона,  полковник,  —  покачивая  го¬
ловой,  сказал  Васнецов,  —  нет  у  нас  его,  лишнего.
 Он  помолчал  немного  и  спросил:
 — 	Майор  Звягинцев  тоже  к  просьбе  полковника  присоеди¬
няется?
 — 	Да  уж  куда  больше!  —  ответил,  опережая  замешкавше¬
334

гося  с  ответом  Звягинцева,  Чорохов.  —  Он  мне  чуть  глотку
не  перегрыз  за  то,  что  я  его  батальон  не  по  назначению  ис¬
пользую!
 Звягинцев  встал  и,  вытянувшись,  сухо  сказал:
 — 	Просьб  не  имею,  кроме  одной.  Поддержать  нас  противо¬
танковыми  орудиями.  Ну  и  пулеметов  добавить,  если  возмож¬
но.  Станковых.
 — 	Вот  так-то,  полковник  Чорохов,  —  с  улыбкой  произнес
Васнецов.  Потом  повернулся  к  Звягинцеву  и  сказал:  —  Ба¬
тарею  и  несколько  пулеметов  он  даст.  И  сосед  слева  еще  помо¬
жет.  Верно,  товарищ  Королев?  Теперь  у  вас  два  шефа.  Устои¬
те?  —  Он  пристально  посмотрел  в  глаза  Звягинцеву.  —  Всего
несколько  дней.  Потом  сменим.  Кстати,  я  так  и  не  спросил
вас,  майор,  почему  вы  здесь?
 — 	Прибыл  для  установления  связи  с  дивизией,  товарищ
член  Военного  совета,  —  доложил  Звягинцев,  —  но  пока  все
с  маршалом  были  заняты...
 — 	Маршал  уже  отбыл,  —  сказал  Васнецов,  —  самолет  за
ним  прислали.  И  я  сейчас  уезжаю.  Так  что  и  комдив  и  на¬
чальник  штаба  скоро  будут  свободны.  Пошли,  полковник.
До  свидания.
 У  самого  порога  он  остановился  и,  обернувшись  к  Коро¬
леву,  сказал:
 — 	Да,  вот  еще  что,  чуть  было  не  забыл.  Мы  здёсь  случай¬
но  встретили  архитектора  Балицкого.  Лазает  по  окопам  и  дзо¬
там  на  переднем  крае,  учит,  кричит  на  всех...  На  маршала  на¬
поролся,  вступил  в  пререкания...  Но  дело  не  в  этом.  Его  мо¬
жет  убить  любой  шальной  пулей.  Как  он  сюда  попал?
 Лицо  Королева  помрачнело,  однако  ответ  его  прозвучал
сдержанно  и  даже  равнодушно:
 — 	Записался  в  ополчение.  Как  все.
 — 	Но  это  неправильно,  товарищ  Королев!  —  возразил,  уже
повышая  голос,  Васнецов.  —  Старик  —  крупный  специалист.
Мы  обязаны  беречь  таких  людей.  Никакой  необходимости
идти  на  фронт  такому  человеку  не  было.
 — 	А  если  была?  —  резко  спросил  Королев.
 — 	Нет,  нет,  —  решительно  проговорил  Васнецов,  видимо
не  придавая  значения  словам  Королева.  —  Разъясните  ему...
 — 	Он  не  захочет  уехать.
 — 	Что  это  значит:  «захочет»,  «не  захочет»?..  Я  прикажу
комдиву  отправить  его  в  тыл.
 На  мгновение  Васнецов  умолк,  видимо  вспоминая  разговор
с  Балицким  у  себя  в  кабинете,  усмехнулся  и  сказал:
 335

— 	Я  знаю,  он  старик  нелегкий...  И  тем  не  менее  немедлен¬
но  откомандируйте  его  в  Ленинград.  Немедленно.
 И  он  толкнул  дверь.
 Они  снова  остались  одни  —  Звягинцев  и  Королев.
 — 	Кто  этот  Валицкий?  Однофамилец  того  парня?  —  на¬
стороженно  спросил  Звягинцев.
 — 	Его  отец.
 — 	Отец?..  Где  он  находится?
 — 	Сядь,  Алексей,  —  строго  сказал  Королев.  —  По-твоему,
только  сын  за  отца  не  отвечает?  А  наоборот?  К  тому  же,  мо¬
жет,  его  сын  и  в  самом  деле  не  виноват.
 — 	Не  виноват?!  —  сжимая  кулаки,  переспросил  Звягин¬
цев.  —  Он  уехал  с  вашей  дочерью,  а  вернулся  один  и  не  ви¬
новат?
 Королев  молчал.
 — 	Как  вы  могли  отпустить  с  ним  Веру?  Почему  вы  не  за¬
ставили  ее  вернуться  еще  тогда,  когда  я  ночью  позвонил  вам
по  телефону?  Я  позвонил  вам  через  полчаса  после  того,  как
было  решено  строить  укрепления  на  Луге.  Я  сразу  понял,  что
это  означает!
 Королев  посмотрел  на  него  исподлобья  и  сказал:
 — 	А  ты  кто  такой,  чтобы  с  меня  ответ  за  нее  спрашивать?
Ты  ей  кто?  Брат?  Сват?  Жених?  Муж?
 Эти  слова  падали  на  Звягинцева,  точно  удары.
 «Действительно,  кто  я  ей?..  —  спросил  он  себя.  —  Чужой
человек.  Она  никогда  не  любила  меня...  Но  о  чем  я  сейчас,
зачем?..  Только  бы  она  была  жива!  Пусть  живет  как  хочет,
пусть  снова  встречается  с  этим  парнем,  пусть  все  будет  по-
прежнему,  только  бы  знать,  что  она  жива!»
 — 	Почему  он  оставил  там  Веру?  —  упрямо  спросил  Звя¬
гинцев.
 — 	Не  знаю,  —  ответил  Королев.  —  Он  у  нас  после  воз¬
вращения  не  был.  Знаю  только  со  слов  его  отца...  Ехали  в
Ленинград,  поезд  попал  под  бомбежку,  должно  быть,  где-то
между  Островом  и  Псковом.  Добрались  до  какой-то  деревни.
А  ночью  туда  вошли  немцы.  Их  разделили.  И  больше  он  ее
не  видел.
 «Никакого  проблеска,  —  думал  Звягинцев.  —  Никакой  на¬
дежды!..»
 — 	Но  почему  же  вы  не  попытались  сами  разыскать  этого
парня?  Почему  не  заставили  рассказать  все  подробно?
 Королев  пожал  плечами.
 зав

— 	Я  ждал  его  со  дня  на  день.  Отец  сказал,  что  он
придет...  А  потом  дивизия  получила  приказ  немедленно  высту¬
пать.
 — 	Так...  —  упавшим  голосом  сказал  Звягинцев.  —  Ясно...
Что  ж,  Иван  Максимович,  пойду  в  штаб.  А  к  вам  зайдет  зам¬
полит  нашего  батальона  Пастухов...  Ну,  я  пойду...  —  повторил
он  устало,  совсем  уже  не  по-военному.
 — 	Подожди,  Алеша,  —  сказал  Королев,  —  не  знаю,  когда
теперь  свидимся...  А  я  ведь...  я  ведь  и  не  знал,  что  ты...
Ну,  словом...  Думал,  так,  изредка  заходишь...  Знал  бы,  может,
совет  ей  какой  ни  на  есть  дал...  А  теперь  вот  поздно...  Нету
больше  Веры...
 — 	Не  надо...  не  надо  ее  хоронить!  Она  жива...  —  прогово¬
рил  Звягинцев.
 Он  хотел  еще  что-то  сказать,  но  услышал  стук  в  дверь  и
знакомый  голос:  «Разрешите?»
 На  пороге  стоял  Пастухов.
 IX
 Поздним  вечером,  закончив  все  дела  в  дивизии,  Звягинцев
и  Пастухов  стали  собираться  обратно.
 Их  уговаривали  переночевать,  дождаться  утра,  тем  более
что  в  штаб  стали  поступать  тревожные  сведения.  Командир
одного  из  полков  доносил,  что  немцы  начали  бомбить  тылы  и
попытались  сбросить  парашютистов.  Несколько  позже  посту¬
пили  сведения,  что  разведкой  обнаружено  несколько  немецких
бронетранспортеров  с  пехотой,  двигающихся  по  направлению
к  Новгороду.
 Составить  точную  картину,  что  происходит  перед  фронтом
дивизии,  было  пока  трудно.
 Звягинцев  принял  решение  выезжать.  Мысль  о  том,  чти»
немцы  снова  предпримут  атаки  на  участке  его  батальона  и
случится  это  в  его  отсутствие,  не  давала  ему  покоя.
 Обычно  осторожный,  Пастухов  тоже  был  за  немедленное
возвращение.
 Они  разыскали  Разговорова,  он  сидел  на  пеньке  возле  сво
ей  «эмки»  и  курил.
 — 	Как  дела,  сержант,  можем  ехать?  —  спросил  Звягинцев
 Разговоров  вскочил,  отбросил  в  сторону  самокрутку  и  с
готовностью  ответил:
 — 	Хоть  до  самого  Берлина,  товарищ  майор!  Кузов  слегка
заварили,  два  ската  новых  получил  да  еще  канистру  полную
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	337
с  собой  дали.  Немецкую  канистру,  трофейную!  Сам  Вороши¬
лов,  говорят,  распорядился!
 —  Сочиняешь,  сержант!  Опять,  наверное,  дружка  на¬
шел,  —  усмехнулся  Звягинцев.
 —•  Почему  же  сочиняю,  товарищ  майор?  —  обиженно  про¬
изнес  Разговоров.  —  Машина-то  теперь  у  нас  особая,  мар¬
шальская,  сам  Клим  Ворошилов  на  ней  ездил!  Вот  кончится
война,  мы  ее  в  музей  военной  славы  сдадим.  И  дощечка  бу¬
дет  висеть:  «Такого-то  числа  в  этой  машине...»  ну  и  так
далее.
 Он  завел  мотор.  «Маршальская»  машина  стояла,  подраги¬
вая,  дребезжа  разбитыми  крыльями.
 Звягинцев  и  Пастухов  сели  на  заднее  сиденье.
 —  Той  же  дорогой  поедем,  в  объезд,  —  сказал  Разгово¬
ров.  —  Основную-то  фриц  за  день,  наверное,  еще  больше  иско¬
вырял.
 Перспектива  снова  объезжать  лес  и,  следовательно,  делать
крюк,  углубляясь  на  юг  километров  на  десять,  мало  улыба¬
лась  Звягинцеву.  Однако  он  понимал,  что  другого  выхода  нет.
Он  переглянулся  с  Пастуховым,  тот  молча  пожал  плечами,  как
бы  говоря:  «Не  хотелось  бы,  но  что  поделаешь!»
 Было  еЩе  светло,  хотя  солнце  уже  зашло  и  небо  потемне¬
ло.  Откуда-то  издалека  доносился  гул  артиллерийской  стрель¬
бы.  Слева  на  горизонте  пламенело  зарево  пожара.  Временами
в  небе  взрывались  и  медленно  гасли  сигнальные  ракеты.  Во¬
круг  было  пустынно  и  тревожно.
 Они  ехали  молча.  Разговоров  вел  машину  сосредоточенно,
искусно  лавируя  между  наполненными  водой  впадинами,  при¬
горками  и  кустами  чахлого  кустарника.  Все  чаще  попадались
воронки  —  видимо,  немцы  взяли  под  контроль  и  этот  объезд.
Разговоров  волей-неволей  был  вынужден  забирать  все  южнее.
Стало  темнеть.
 Звягинцев  развернул  на  коленях  карту  и  старался  опреде¬
лить,  где  они  сейчас  едут.  Пастухов  освещал  карту  тонким  лу¬
чиком  карманного  фонаря.  Однако  из-за  того,  что  машина
двигалась  не  по  дороге,  а  по  целине,  маршрут  можно  было
установить  лишь  приблизительно.
 — 	Ты  смотри,  Разговоров,  к  немцам  нас  не  завези!  —  ска¬
зал  Звягинцев.  Он  произнес  эти  слова  нарочито  беспечно,  как
бы  в  шутку,  но  тут  же  почувствовал,  что  голос  его,  помимо
воли,  прозвучал  тревожно.
 — 	Еще  чего  скажете,  товарищ  майор,  откуда  здесь  немцы?!
Еще  километров  пять  проковыляем,  и  лесу  конец!  Тогда  пря¬
миком.
 338

Он  проговорил  это  так  же,  как  и  Звягинцев,  преувеличенно
бодро,  но  чувствовалось,  что  тревога  передалась  и  ему.
 Стало  еще  темнее.  В  небе  уже  угадывались  неяркие  звезды.
Поднялся  ветер.  Он  прижимал  к  земле  чахлую  траву  и  ку¬
старник,  начинал  подвывать  в  открытых  окнах  машины.
 «Нам  до  поворота  на  север  осталось  еще  километра  три,  —
размышлял,  глядя  на  часы,  Звягинцев,  —  по  ровной  дороге
это  минут  пять-десять  езды.  А  по  этим  ухабам  —  полчаса
проедем...»
 Они  поравнялись  с  тем  местом,  где  их  несколько  часов
назад  застала  бомбежка.  Искореженные,  опаленные  огнем,  с
выбитыми  стеклами  кузова  машин  черными  грудами  возвы¬
шались  на  ровной  земле.
 — 	Сильно  разделали!  —  сказал  Разговоров.  Его,  видимо,  тя¬
готило  молчание  сидевших  позади  командиров.  —  Я  тогда
еле  до  леса  дотянул!  С  минуту  бы  промедлил,  и  не  бывать  у
нас  «эмки».
 Он  помолчал  секунду  и,  чувствуя,  что  ни  у  кого  нет  же¬
лания  поддержать  разговор,  продолжал:
 — 	А  маршал-то,  маршал!  Все,  как  кроты,  в  землю  уткну¬
лись,  а  он  идет  себе!  Одно  слово  —  маршал!
 «Он  не  должен  был,  не  имел  права  рисковать!  —  подумал
Звягинцев  о  Ворошилове.  —  Ведь  это  бессмысленный,  ненуж¬
ный  риск...  Но,  может  быть,  ему,  прославленному  полководцу,
виднее,  как  вести  себя  перед  лицом  опасности?..»
 В  этот  момент  неожиданно  раздался  взрыв,  и  метрах  в  два¬
дцати  от  машины  к  небу  взметнулся  черный  столб.
 Разговоров  с  силой  нажал  на  тормозную  педаль,  Звягин¬
цева  и  Пастухова  с  размаху  кинуло  грудью  на  спинку  передне¬
го  сиденья.
 В  следующие  секунды  все  трое  выскочили  из  машины  и
стали  пристально  всматриваться  в  темное  небо.
 Однако  они  не  видели  ни  одного  самолета,  не  услышали  да¬
же  отдаленного  гула.  Небо  было  чистым.  Спокойно  светили
звезды.  Стояла  полная  тишина.
 Раздался  еще  один  взрыв.  Теперь  земляной  столб  взмет¬
нулся  метрах  в  десяти  позади  машины.
 —  Ложись!  —  крикнул  Звягинцев,  падая  на  землю  и  увле¬
кая  за  собой  Пастухова.  Они  уткнулись  в  землю,  но  через
мгновение  приподнялись,  удивленно  озираясь  вокруг.
 И  снова  совсем  уже  близко  в  воздух  взлетели  комья  зем¬
ли  и,  падая,  забарабанили  по  кузову  машины.
 — 	Это  из  минометов,  майор!  —  громко  крикнул  Пастухов.
Разговоров  вскочил  и  побежал  к  машине.
 22*
 339

Включив  мотор,  он  резко  развернулся  и,  не  выбирая  до¬
роги,  то  буксуя  в  топкой  земле,  то  рывком  выбираясь  из  бо¬
лота,  повел  машину  к  лесу.
 Мина  угодила  прямо  в  машину,  когда  она  была  уже  не¬
далеко  от  спасительных  деревьев.  Раздался  взрыв,  лязг  раз¬
рываемого  металла,  вспыхнул  огонь.
 Задыхаясь  от  жара,  обжигая  руки  о  горячий  металл,  под¬
бежавшие  Звягинцев  и  Пастухов  с  трудом  отодрали  закли¬
нившуюся  дверь.
 Разговоров  лежал  грудью  на  баранке,  вцепившись  в  нее
руками,  и  для  того,  чтобы  вытащить  его  из  кабины,  при¬
шлось  разжать  его  онемевшие  пальцы.
 — 	Разговоров!  Жив?  —  крикнул  ему  прямо  в  ухо  Звягин¬
цев,  вместе  с  Пастуховым  вытаскивая  шофера  из  горящей
машины.
 Снова,  на  этот  раз  где-то  в  стороне,  разорвалась  мина.
Но  ни  Звягинцев,  ни  Пастухов  даже  не  обернулись.  Потом
откуда-то  застрочил  пулемет,  просвистело  несколько  ружей¬
ных  пуль.
 «По  нас  бьют!»  —  запоздало  подумал  Звягинцев.
 Словно  подтверждая  это,  высоко  над  его  головой  с  не¬
громким  хлопком  разорвалась  ракета.  И  сразу  все  освети¬
лось  голубым  призрачным  светом.
 Но  лес  был  уже  рядом.
 Они  сделали  несколько  шагов  в  чащу  и  опустили  Разгово-
рова  на  землю.
 Звягинцев  наклонился  над  ним  и  увидел  на  шее  большую
рваную  рану.  Из  перебитой  артерии  толчками  била  кровь.
 — 	Пастухов,  это  артерия!  —  тихо  произнес  он  и,  не  в  си¬
лах  больше  сдерживать  себя,  с  отчаянием  крикнул:  —  Вася,
милый,  ты  жив?
 Разговоров  открыл  глаза.
 — 	Машину...  машину  укрыть...  —  почти  беззвучно,  едва
шевеля  запекшимися  губами,  прошептал  он.
 — 	В  порядке,  в  порядке  машина!  —  наклоняясь  к  его  ли¬
цу,  крикнул  Пастухов.  —  Ты-то  как?
 — 	Трудно...  вам...  будет...  без  машины...
 Внезапно  тело  его  дернулось,  из  груди  донесся  хрип,  из
уголка  рта  по  подбородку  медленно  потекла  узкая  черная
струйка  крови.
 — 	Умер,  —  тихо  сказал  Пастухов.
 Но  Звягинцев,  склонившийся  над  Разговоровым,  не  слы¬
шал  Пастухова.  Его  охватило  оцепенение.
 340

— 	Майор,  ты  сам  ранен!  —  уже  громко  крикнул  Пасту¬
хов,  увидев,  что  голенище  левого  сапога  Звягинцева  разорва¬
но  и  по  нему  стекает  кровь.
 Но  и  этих  слов  Пастухова  Звягинцев  как  будто  не  слы¬
шал.  Он  не  испытывал  никакой  боли,  и  в  ушах  его  как  бы
застыла  тишина.
 — 	Звягинцев,  немцы!  —  крикнул  Пастухов.
 И  это  слово  «немцы»  разом  разорвало  в  ушах  Звягинцева
густую,  неподвижную  тишину.  Он  вскочил,  взглянул  туда,  ку¬
да  показывал  Пастухов,  и  сквозь  просветы  деревьев  увидел,
что  к  опушке  леса  короткими  перебежками  приближаются
немецкие  солдаты.
 Снова  в  небе  щелкнула  и,  подобно  хлопушке,  разорвалась
ракета.  Теперь  люди  в  серо-зеленых  мундирах  стали  хорошо
видны.  Они  надвигались,  пригнувшись,  прижав  к  животам
автоматы.
 — 	В  лес,  майор,  быстро!  —  свистящим  шепотом  произнес
Пастухов.
 — 	А  как  же  он?  —  еще  не  отдавая  себе  отчета  во  всем,
что  происходит  кругом,  растерянно  прошептал  Звягинцев  и
перевел  взгляд  на  лежащего  Разговорова.
 — 	Он  мертв!  Немцы,  майор,  быстро,  за  мной!  —  крикнул
Пастухов  и  бросился  в  глубь  чащи.
 В  лесу  было  темно.  Звягинцев  не  видел  бегущего  впереди
Пастухова,  но  слышал,  как  трещат  сучья  под  его  ногами.
 «Только  не  отставать  от  Пастухова,  бежать,  бежать!»  —
мысленно  приказывал  он  себе.  Он  сознавал,  что  бежит  из  по¬
следних  сил.
 Нога  не  сразу  дала  знать  о  себе.  Звягинцев  почувствовал
боль  только  тогда,  когда,  задохнувшись  от  бега,  замедлил  шаг.
 В  этот  момент  Пастухов  неожиданно  остановился  и  хрип¬
лым  голосом  сказал:
 —  Давай...  передохнем...  Вот  влипли!..  —  Отдышавшись  не¬
много,  он  спросил:  —  Как  нога,  товарищ  майор?
 —  Нога?  Все  в  порядке!  —  торопливо  ответил  Звягинцев.
 — 	Дай  посмотрю.
 — 	Нечего  смотреть,  ерунда,  царапина.
 — 	Да,  говорю,  посмотреть!  —  настойчиво  повторил  Пасту¬
хов.  Он  опустился  на  колено,  зажег  спичку.
 Звягинцев  напряженно  ждал  приговора,  боясь  наклониться
и  взглянуть  на  свою  ногу.
 — 	Э-э,  майор,  сильно  тебя  садануло!  —  сказал  наконец
341

Пастухов.  Спичка,  которой  он  светил  себе,  догорела,  и  Пасту¬
хов  чиркнул  новой.
 Усилием  воли  Звягинцев  заставил  себя  нагнуться.  И  тогда
он  увидел,  что  из  сапога  вырван  большой  клок,  а  остатки  го¬
ленища  покрыты  кровью,  смешанной  с  грязью.
 И  как  только  он  увидел  все  это,  боль  стала  нестерпимой.
 —  Садись,  майор,  нужно  сделать  перевязку,  а  то  хуже  бу¬
дет,  —  твердо  сказал  Пастухов,  —  на  одной  ноге  далеко  не
ускачешь.
 —  А  если  в  это  время...
 —  Садись,  говорю!
 Пастухов  попытался  стянуть  сапог  с  раненой  ноги.  Звягин¬
цев  вскрикнул  от  боли.
 — 	Ты  давай  потише...  терпи,  а  то  немцев  еще  накли¬
чешь...  —  сказал  Пастухов.  Он  вытащил  из  брючного  кармана
кривой  складной  нож  с  деревянной  ручкой,  каким  обычно
пользуются  садовники,  раскрыл  его  и,  подсунув  лезвие  под
голенище,  разрезал  его  сверху  донизу.
 — 	Выше  щиколотки  садануло,  —  сказал  он.  —  Осколком,
наверное.  В  темноте  не  разберешь.
 Он  стащил  с  себя  гимнастерку  и  рванул  подол  нижней
рубахи.
 Звягинцев  сидел,  прислонившись  спиной  к  дереву,  стиснув
зубы  и  сжимая  кулаки  с  такой  силой,  что  ногти  впивались  в
мякоть  ладоней.
 Голос  Пастухова  донесся  до  него  будто  издалека:
 — 	На  данном  этапе  все.  Встать  ты  в  состоянии?
 — 	Да,  да,  конечно,  —  проговорил  Звягинцев.  Опираясь  на
руку  Пастухова,  он  попытался  встать,  но  не  смог.
 — 	Ладно,  переждем  немного,  —  сказал  Пастухов  и  сам
опустился  рядом  на  землю.
 — 	Карта  и  компас  с  вами,  товарищ  майор?  —  снова  пере¬
ходя  на  «вы»,  спросил  Пастухов.
 — 	Карта?  —  растерянно  переспросил  Звягинцев.
 Он  отчетливо  вспомнил,  что  еще  за  секунду  до  того,  как
он  выскочил  из  машины,  сложенная  карта  лежала  на  сиденье
между  ним  и  Разговоровым,  а  компас  он  положил  перед  выез¬
дом  в  маленькую  нишу  на  передней  панели  «эмки».
 Значит,  все  сгорело  в  машине...
 — 	У  меня  ничего  нет,  Пастухов,  —  мрачно  сказал  Звягин¬
цев,  —  все  там  осталось...
 Оба  молчали.  Они  не  знали,  ни  где  находятся,  ни  в  какую
сторону  идти,  ни  где  сейчас  немцы,  ни  что  происходит  в  эти
часы  в  их  батальоне.
 342

Звягинцев  настороженно  поглядел  по  сторонам,  и,  хотя  он
не  увидел  ничего,  кроме  сливающихся  в  одну  темную,  сплош¬
ную  массу  деревьев,  ему  показалось,  что  опасность  подстере¬
гает  их  всюду.
 Откуда-то  донесся  пронзительно-жалобный  крик  ночной
птицы.  Где-то  хрустнули  ветки.
 Неожиданно  разорвалась  ракета.  Клочок  неба,  нависшего
над  кронами  деревьев,  стал  желто-оранжевым.
 Ракета  погасла,  и  небо  снова  стало  темным  и  безжизненным.
 — 	Что  будем  делать?  —  тихо  спросил  Звягинцев.
 — 	Надо  подождать  рассвета,  —  решительно  ответил  Пасту¬
хов,  —  а  то  в  темноте,  да  не  зная  дороги  на  немцев  напо¬
ремся.
 Но  Звягинцев  истолковал  слова  Пастухова  иначе.  Ему  по¬
казалось,  что  старший  политрук  сомневается  в  его  способно¬
сти  идти  дальше.  Звягинцев  двинул  ногой  и  вздрогнул  от  бо¬
ли,  пронзившей  все  его  тело.
 — 	Как  ты  думаешь,  —  спросил  он,  —  каким  образом  сюда
проникли  немцы?
 — 	Не  знаю.
 — 	Неужели  им  удалось  прорваться  и  выйти  нам  в  тыл?
 — 	Не  думаю.  Тогда  мы  услышали  бы  артиллерию,  гул  тан¬
ков.  А  я,  кроме  автоматов  и  минометов,  ничего  не  слышал.
Скорее  всего  это  десантники.  Группа  какая-то  небольшая.
 — 	Надо  немедленно  пробираться  к  батальону!  Надо  идти  в
батальон!  Здесь  не  больше  пяти-восьми  километров  по
прямой.
 — 	Но  у  нас  нет  ни  карты,  ни  компаса,  —  напомнил  Пасту¬
хов,  и,  хотя  в  тоне  старшего  политрука  не  было  и  тени  упре¬
ка  —  он  просто  констатировал  факт,  —  Звягинцев  воспринял
его  слова  как  обвинение.
 — 	Направление,  на  худой  конец,  можно  приблизительно
определять  и  без  компаса,  —  сказал  он.  —  Посмотри,  с  ка¬
кой  стороны  больше  мха  на  деревьях.  Нам  надо  на  запад.
 — 	Ненадежно.  Надо  дождаться  рассвета,  тогда  опреде¬
лимся.
 — 	Но  сейчас  только  третий  час!  —  воскликнул,  глядя  на
ручные  часы,  Звягинцев.  —  Ты  что  же,  предлагаешь,  чтобы
мы  сидели  и  ждали?!  Да  за  это  время  можно  пройти  не  во¬
семь  километров,  а  больше!
 — 	Вы  не  в  состоянии  пройти  и  двух  километров,  —  тихо
и  как-то  неохотно,  точно  его  вынудили  произнести  эти  сло¬
ва,  сказал  Пастухов.
 — 	Я  пройду!..  —  упрямо  сказал  Звягинцев,  попытался  под¬
343

няться,  но  острая  боль  снова  заставила  его  сесть.  Лицо  его
покрылось  потом.
 Да,  Пастухов  был  прав.  Он  не  может  идти.
 Некоторое  время  они  молчали.
 Снова,  на  этот  раз  совсем  близко,  раздался  жалобный,  по¬
хожий  на  стон  птичий  крик.  Откуда-то  налетел  порыв  вет¬
ра,  зашумели  деревья.
 — 	Ты  пойдешь  один,  —  решительно  сказал  Звягинцев.
 — 	Нет,  —  спокойно  возразил  Пастухов.
 — 	А  я  говорю  —  да!  —  повысил  голос  Звягинцев.  —  Счи¬
тай,  что  это  приказ!
 Пастухов  медленно  покачал  головой.
 — 	Не  могу  выполнить  такого  приказа,  майор.
 — 	Послушай,  старший  политрук,  тебя  где  воспитывали?
В  армии  или  в  институте  благородных  девиц?  —  едко  и  зло
проговорил  Звягинцев.  Он  не  сомневался,  что  Пастухов  в  ду¬
ше  признает  правильность  его  решения  и  сопротивляется
лишь  из  жалости  к  нему.
 Пастухов  усмехнулся  и  невозмутимо  ответил:
 — 	Меня  в  партии  воспитывали,  майор.  А  до  того  в  ком¬
сомоле.  Меня  учили,  что  раненого  товарища  не  бросают.  Тем
более  командира.
 — 	А  если  командир  тебе  приказывает?  —  с  горечью  созна¬
вая  свое  бессилие,  проговорил  Звягинцев.
 — 	В  данном  случае  приказу  не  подчинюсь.
 «Что  же  мне  делать?  —  думал  Звягинцев.  —  Накричать?
Пригрозить?  Или  снова  попробовать  убедить,  что  другого  вы¬
хода  нет,  что  один  из  нас  должен  как  можно  скорее  дойти
до  батальона?..  Неужели  Пастухов  этого  не  понимает?!»
 Но  Пастухов  понимал  все.  Он  знал:  на  КП  дивизии  опол¬
ченцев  Звягинцев  договорился  с  комдивом  о  том,  что,  в  слу¬
чае  если  немцам  удастся  нащупать  и  прорвать  стык  между
ополченцами  и  батальоном,  Суровцев,  используя  подвижные
средства,  быстро  отведет  батальон  километров  на  пять  север¬
нее,  чтобы  в  кратчайший  срок  установить  новые  минные  за¬
граждения  и  помешать  немцам  зайти  в  тыл  дивизии  народ¬
ного  ополчения.  Только  Звягинцеву  и  ему,  Пастухову,  было
известно  об  этой  договоренности.  И  о  ней  ничего  не  знал
Суровцев.
 «Что  будет,  если  немцы  в  ближайшее  время  начнут  новую
атаку  и  именно  на  левом  фланге  батальона?  —  думал  Пасту¬
хов.  —  Если  немцы  снова  двинут  танки,  теперь,  когда  мин¬
ные  поля  уже  использованы,  батальону  долго  не  продер¬
жаться.
 344

Но,  не  зная  о  принятом  решении,  Суровцев  не  отступит.
Нет,  он  не  отступит!  Танки  пройдут  на  север  только  по  тру¬
пам  бойцов.  Но  их  гибель  будет  напрасной.  Командование
ополченцев,  полагающее,  что  батальон  отошел  и  прикрывает
их  дивизию  с  тыла,  окажется  в  тяжелом  положении.  Удара
немцев  с  севера  оно  не  ждет...  Звягинцев  прав.  Один  из  нас
должен  немедленно  идти  в  батальон...»
 Так  размышлял  Пастухов.  Но  оставить  раненого  команди¬
ра  в  лесу,  где  были  немцы,  он  не  мог.  В  душе  он  еще  на¬
деялся,  что,  немного  отдохнув,  Звягинцев  сможет  идти  дальше.
 Точно  угадывая  его  мысли,  Звягинцев  сказал:
 — 	Хорошо.  Тогда  пойдем  вместе.  Помоги  встать.
 С  помощью  Пастухова  он  сделал  новую  попытку  поднять¬
ся.  Но  почти  затихшая  боль  снова  обрушилась  на  него.
 — 	Ну?!  —  со  злобой  и  отчаянием  проговорил  Звягинцев.—
Видишь,  куда  я  гожусь?  Что  же  ты  предлагаешь?
 Пастухов  сел  рядом,  сорвал  травинку,  повертел  ее  в  руках.
 — 	Я  предлагаю  пока  оставаться  здесь.  —  Он  посмотрел
на  часы.  —  Сейчас  без  четверти  три.  Скоро  взойдет  солнце.
Тогда  точнее  сориентируемся.
 Звягинцев  безнадежно  махнул  рукой.
 — 	А  что  толку,  если  я  все  равно  не  могу  идти?
 И  как  только  он  понял,  что  ничего  больше  не  в  силах
предпринять  и  что  по  крайней  мере  в  течение  ближайших
двух  часов  оба  они  обречены  на  бездействие,  все,  что  так
недавно  произошло,  снова  встало  перед  его  глазами.
 Звягинцеву  показалось,  что  он  видит  лицо  Разговорова  —
неподвижное,  покрытое  грязью  и  копотью  лицо  и  на  нем
узкую  черную  струйку  крови,  стекающую  из  уголка  полу¬
открытых  губ.
 «А  ведь  я  так  и  не  сказал  ему  ни  единого  доброго  сло¬
ва,  —  подумал  Звягинцев.  —  Ни  когда  он  спас  меня  от  того
танка,  ни  когда  восстановил  связь  с  радиостанцией,  ни  когда
умирал.  Не  сказал  того,  что  хотел.  Все  откладывал.  Каждый
раз  не  хватало  времени.  Он  так  и  погиб,  не  зная,  что  пред¬
ставлен  к  ордену  Красной  Звезды.  Не  хотел  ему  говорить  за¬
ранее  —  вдруг  не  дадут...»
 — 	Пастухов,  наградные  листы  тоже  в  машине  остались?  —
спросил  Звягинцев.
 — 	Нет,  —  мотнул  головой  старший  политрук,  —  со  мной.
Я  ихг  когда  из  дивизии  выехали,  из  планшета  в  карман  пере¬
ложил.  Планшет  там  остался,  в  машине.  Пустой.
 — 	На  Разговорова  можешь  лист  найти?
 Пастухов  молча  полез  в  брючный  карман  и  вытащил  свер¬
345

нутые  в  трубку  листы.  Не  спеша  разгладил  листы  на  коле¬
нях  и  стал  медленно  перебирать.
 — 	Вот,  —  сказал  он  наконец  и  протянул  Звягинцеву  один
из  листов,
 Звягинцев  зажег  спичку,  поднес  листок  к  глазам  и  стал
читать:
 — 	«Разговоров  Василий  Трифонович,  1922  года  рождения,
член  ВЛКСМ,  русский...  проявил  смелость  и  находчивость  во
время  встречи  с  немецкой  танковой  разведкой...  проявил  сме¬
лость  и  героизм,  восстановив  под  огнем  противника  связь  с
важным  боевым  объектом...»  Надо  найти  какие-то  другие  сло¬
ва,  —  сказал  он.  —  «Проявил  смелость»,  «проявил  героизм»...
У  всех  одно  и  то  же.  Человека  за  этим  не  видно.  Согласен?
 — 	Нет,  майор,  не  согласен.  Таких  слов,  которых  ты  хо¬
чешь,  вообще  нет  на  свете.
 — 	То  есть  как  это  нет?
 — 	Еще  не  найдены,  а  может,  и  вообще  еще  не  родились.
Для  одного  героя  слова  найти  легко.  А  сейчас  их  тысячи.
Или  десятки  тысяч.  И  настоящих  слов,  достойных  этих  лю¬
дей  —  живых  или  мертвых,  —  еще  нет.
 Звягинцев  молча  протянул  Пастухову  наградной  лист.  По¬
том  тихо  оказал:
 — 	Такой  парень!..  А  мы  его  даже  похоронить  не  успели.
Как  подумаю,  что  его  там  немцы  найдут...  Они  ведь  не  только
над  живыми  глумятся...  Слушай,  Пастухов,  —  сказал  он  уже
громче,  —  если  все  кончится  благополучно,  пошлем  на  то
место  наших  бойцов.  Посадим  на  полуторку  и  пошлем.  Пусть
похоронят  как  полагается.  Я  на  карте  эту  опушку  легко
отыщу.
 Он  помолчал  немного.
 — 	Так  жалко  парня...  Ты  знаешь,  у  него  отец  рабочий
с  «Электросилы».  В  ополчение  пошел.  А  кто  еще  из  семьи
остался  —  неизвестно...
 — 	Как  нога?  Болит?  —  спросил  Пастухов.
 — 	Сейчас  меньше.
 Звягинцев  говорил  неправду.  Боль  становилась  все  силь¬
нее,  и  Звягинцев  делал  отчаянные  попытки  усилием  воли  от¬
влечься  от  нее.
 — 	Я,  кажется,  выпросил  у  Васнецова  противотанковые
орудия  и  пулеметы,  —  сказал  он,  меняя  тему  разговора.
 — 	Знаю,  ты  мне  говорил,  —  ответил  Пастухов.
 — 	Может  быть,  они  уже  прибыли  в  батальон.
 — 	Будем  надеяться,  —  коротко  заметил  Пастухов  и  не¬
346

ожиданно  спросил:  —  Послушай,  майор,  ты  с  комиссаром  ди¬
визии  еще  раньше  был  знаком?
 — 	Да,  —  коротко  ответил  Звягинцев.
 — 	Еще  на  гражданке?
 — 	Да,  —  повторил  Звягинцев  и,  уступая  внезапной  внут¬
ренней  потребности,  добавил:  —  У  него  дочь  к  немцам  попа¬
ла.  Поехала  на  каникулы  и...
 Он  умолк.
 — 	Ты  и  ее  знал?  —  спросил  Пастухов.
 — 	Да.  Знал.
 — 	У  меня  вот...  тоже...  —  сказал  Пастухов,  —  отец  и  мать...
старики...  в  Минске  остались...
 Звягинцев  поднял  голову.  Он  слышал  об  этом  от  Пастухо¬
ва  впервые.
 — 	Но...  но  как  же  так?  —  спросил  он,  чувствуя,  что  слова
его  звучат  нелепо.  —  Ты  же  ни  разу  об  этом  не  говорил!
 — 	Разве?  —  пожал  плечами  Пастухов.  —  Ну...  может,  и  не
говорил...
 Всходило  солнце.  Из  бесформенной  лесной  чащи  постепен¬
но  выступали  отдельные  деревья,  стали  видны  низкие  зарос¬
ли  кустарника,  чахлая  трава...
 — 	Попробуем  определиться,  майор,  —  сказал  Пастухов,  пе¬
реходя  от  дерева  к  дереву  и  внимательно  осматривая  поверх¬
ность  коры.  —  Все  относительно  ясно,  —  деловито  произнес
он,  —  нам  следует  держаться  больше  к  западу,  значит,  ту¬
да.  —  Он  махнул  рукой,  указывая  направление.  —  Давай  ре¬
шать  проблему  передвижения.
 — 	Вряд  ли  я  смогу  идти,  —  угрюмо  сказал  Звягинцев.
 — 	Сможешь.  Раз  надо  —  значит,  надо.  Другого  выхода  нет.
Подъем,  товарищ  майор!
 И  он  пригнулся,  протягивая  ему  руку.
 Звягинцев  стиснул  зубы  и,  опираясь  на  плечо  Пастухова,
поднялся,  нерешительно  сделал  шаг.
 — 	Ну  как?  —  озабоченно  спросил  Пастухов.
 •—  Кажется,  могу  идти,  —  неуверенно  ответил  Звягинцев.
 Они  медленно  двигались,  как  им  казалось,  на  юго-запад,
уверенные,  что  не  больше  десяти  километров  отделяет  их  от
места  расположения  батальона.
 Звягинцев  с  трудом  переставлял  ноги.  Пастухов  поддер¬
живал  его,  почти  тащил  на  себе.
 Звягинцев  думал  о  том,  что  и  Пастухов  не  выдержит,  од¬
нако  тот,  казалось,  не  чувствовал  усталости.
 347

Они  ШЛИ  ДОЛГО.
 У  маленького,  выбивающегося  из-под  коряги  родничка
остановились  и  напились  холодной  прозрачной  воды.  Потом
снова  двинулись  в  путь.  Часа  через  полтора  откуда-то  сзади
до  них  донеслись  звуки  далекой  перестрелки.
 — 	Это  на  участке  ополченцев,  —  сказал,  прислушиваясь,
Звягинцев.
 — 	Видимо,  там,  —  согласился  Пастухов.
 Звягинцев  почувствовал,  что  боль  в  ноге  снова  усилилась.
Как  назло,  почва  стала  рыхлой,  местами  вязкой,  болотистой.
 Пастухов  спросил:
 — 	Хочешь  немного  отдохнуть?
 — 	Я  еще  могу  идти,  —  упрямо  сказал  Звягинцев,  чувствуя,
что  рука  его,  обхватывающая  плечо  Пастухова,  онемела.
 — 	Ты  можешь,  а  я  —  нет,  —  сказал  Пастухов.  —  Устал.
Посидим  малость.
 Бережно  поддерживая  Звягинцева,  он  помог  ему  опустить¬
ся  на  землю.  Потом  пощупал  сквозь  разрез  в  голенище  по¬
вязку  и  сказал:
 — 	Кровь  не  идет.  Запеклась.  Везучий  ты  человек.
 Звягинцев  невесело  усмехнулся.  Он  понял,  что  эту  оста¬
новку  Пастухов  сделал  ради  него  и  о  ране  говорил  столь
бодро  тоже  ради  него.
 Пастухов  посмотрел  на  свои  ручные  часы  и  спросил:
 — 	Сколько  на  твоих,  майор?
 Звягинцев  отдернул  рукав  гимнастерки.
 — 	Одиннадцать.
 — 	Вот  и  на  моих  без  трех.  Предлагаю  прилечь  здесь  до
двенадцати.  Потом  проверим,  правильно  ли  идем.
 Пастухов  был  прав.  Конечно,  в  их  положении  самым  раз¬
умным  было  дождаться,  пока  солнце  достигнет  полуденного
зенита,  и  тогда  уточнить  направление.
 «А  что  потом?  —  с  горечью  подумал  Звягинцев.  —  Когда
мы  двинулись  в  путь,  было  около  пяти  утра...  Сейчас  один¬
надцать.  И  за  это  время  мы  прошли  не  больше  четырех-пяти
километров.  Даже  если  мы  движемся  в  абсолютно  правиль¬
ном  направлении,  это  значит,  что  идти  нам  осталось  пример¬
но  столько  же».
 Звягинцев  понимал,  что  не  сможет  пройти  и  одного  кило¬
метра.  Теперь  нога  не  просто  болела  —  казалось,  ее  жгут  на
костре,  так  охватило  ее  огнем...
 Он  закрыл  глаза,  чтобы  не  видеть  окружающего  их  гус¬
того  леса,  преграждающих  путь  коряг,  сомкнутых  ветвей.
Жар  в  ноге  все  усиливался.
 348

«Не  прислушиваться,  не  думать  о  ране,  не  думать  о  пред¬
стоящем  пути,  ни  о  чем  не  думать!»  —  мысленно  внушал  себе
Звягинцев.  Он  попытался  представить,  что  кругом  снег,  что
нога  его  лежит  на  льду...
 — 	Который  час?  —  спросил  он,  открывая  глаза.
 — 	Без  двадцати  двенадцать,  —  ответил  Пастухов.  —  Ты
немного  задремал.  Сейчас  уточним  направление  и  двинемся.
 — 	Я  не  смогу  идти!
 — 	Сможешь,  —  жестко  ответил  Пастухов.
 Но  Звягинцев  вдруг  отчетливо  понял,  что  действительно
не  сможет  пройти  и  нескольких  шагов  и  никакие  усилия
воли,  никакая  поддержка  Пастухова  ему  не  помогут.
 — 	Вот  что,  старший  политрук,  —  сказал  он  твердо.  —  Ког¬
да  ночью  ты  отказался  выполнить  мой  приказ,  в  этом,  может
быть,  был  какой-то  смысл.  Но  теперь  смысла  нет.  Я  говорю
тебе  это  серьезно.  У  меня  плохо  с  ногой.  Совсем  плохо.  Я  не
смогу  идти.  Один  ты  доберешься  до  батальона  за  час,  самое
большее  за  два.  И  тогда  пришлешь  за  мной  бойцов.  У  тебя
есть  нож,  сможешь  делать  засечки  по  дороге.  Вернетесь  сюда
с  носилками.  Пять  километров  по  лесу  ты  меня  все  равно  не
протащишь.  Кроме  того,  никто,  кроме  меня  или  тебя,  не  мо¬
жет  сообщить  Суровцеву,  о  чем  мы  договорились  в  штабе  ди¬
визии.  Я  знаю,  что  тебе  трудно  сделать  то,  о  чем  я  прошу.
Но  ты  обязан.  В  конце  концов,  это  и  для  меня  единственное
спасение.  У  меня  может  начаться  и  гангрена.  Если  ты  сейчас
пойдешь,  то  к  вечеру  сможешь  вернуться  за  мной  с  бойцами.
Ясно?  А  теперь  ты  найдешь  поблизости  хорошее  укрытие,
замаскируешь  меня  ветками  и  пойдешь  один.  Ну,  решено?..
 Пастухов  ничего  не  ответил.  Он  встал,  задрав  голову  к  не¬
бу.  В  просвет  между  деревьями  солнца  не  было  видно,  но
лучи  его  отвесно  падали  на  кроны  деревьев,  и  листья  там,  на¬
верху,  стали  ярко-зелеными.
 Пастухов  расстегнул  ремешок  часов,  положил  их  на  ла¬
донь  и,  медленно  поворачивая,  направил  часовую  стрелку  к
солнцу,  потом  глухо  сказал:
 — 	Малость  сбились...  Надо  забирать  севернее...
 — 	Ну  вот!  —  скорее  обрадованно,  чем  с  сожалением,  вос¬
кликнул  Звягинцев.  —  Значит,  надо  делать  еще  крюк!  Не  те¬
ряй  времени,  Пастухов,  иди!  Чем  скорее  ты  пойдешь,  тем
быстрее  вернешься  обратно  за  мной.
 Несколько  минут  длилось  молчание.  Звягинцев  видел,  что
Пастухов  мучительно  старается  взвесить,  рассчитать  все  «за»
и  «против».  Наконец,  ни  слова  не  говоря,  он  шагнул  в  чащу
и  исчез.
 349

Через  полчаса  он  вернулся,  держа  в  руках  наполненную
чем-то  пилотку.
 — 	Значит,  решим  так,  —  сухо  и  деловито  произнес  он.  —
Здесь,  метрах  в  десяти,  есть  ручей.  Устрою  тебя  там.  Захо¬
чешь  пить  —  вода  рядом.  Здесь,  —  он  тряхнул  пилотку,  —
ягода.  Кисленькая.  Гоноболь  называется.  Говорят,  питатель¬
ная.  До  вечера  продержишься.  К  вечеру  я  вернусь.  А  теперь
давай  подниматься...
 Он  помог  Звягинцеву  встать.
 Те  несколько  метров,  которые  Звягинцев  прошел,  волоча
свою  огнем  горящую  ногу,  показались  ему  бесконечными.  Он
был  весь  мокрый  от  пота,  когда  Пастухов  уложил  его  в
узкую  лощинку,  в  которую  уже  были  набросаны  трава  и  вет¬
ки  деревьев.  Рядом  протекал  маленький  ручеек.
 Пастухов  высыпал  ягоды  рядом  —  так  что  Звягинцев  лег¬
ко  мог  дотянуться  до  них  рукой.  Ноги  и  туловище  его  он
укрыл  ветвями.  Потом  выпрямился  и  сказал:
 — 	Теперь  слушай,  Алексей.  —  Он  впервые  назвал  Звягин¬
цева  по  имени.  —  К  вечеру  я  вернусь.  Вернусь,  чего  бы  это
ни  стоило.  Ни  в  коем  случае  не  меняй  место.  И  будь  спокоен.
Лежи  и  ни  о  чем  не  думай.  Понял?  Со  мной  будут  и  бойцы
с  носилками,  и  санинструктор.  Прощаться  не  стану.  Как  го¬
ворится,  до  скорого.  Если  сможешь  —  засни.  И  запомни:  все
будет  в  порядке.  Это  я  тебе  говорю!
 Звягинцев  проводил  взглядом  широкую  спину  Пастухова  и,
когда  тот  исчез  меж  деревьев,  еще  долго  прислушивался  к
треску  валежника  под  его  ногами  и  к  шорохам  раздвигаемых
веток.
 Наконец  все  затихло.  Теперь  Звягинцев  слышал  лишь  ти¬
хое  журчание  ручейка  да  шум  деревьев,  когда  налетал  ветер.
 Он  вытащил  из  кобуры  пистолет  ТТ,  проверил  обойму,
вогнал  в  ствол  патрон,  снял  с  предохранителя  и  положил
пистолет  рядом  на  траву.
 Как  ни  странно,  но,  оставшись  один,  Звягинцев  несколько
успокоился  —  главной  его  тревогой  была  тревога  за  батальон,
и,  отправив  туда  Пастухова,  он  сразу  почувствовал  облегче¬
ние.  Он  снова  попытался  рассчитать  расстояние,  отделяющее
его  от  батальона,  чтобы  хоть  приблизительно  определить,  ког¬
да  доберется  туда  Пастухов.  Выходило,  что  самое  позднее
часа  через  три.  Сейчас  двадцать  минут  первого.  Это  значит,
что  в  три,  скажем,  в  четыре  Пастухов  будет  на  месте.  Часам
к  девяти,  то  есть  еще  засветло,  он  должен  вернуться  обратно.
В  батальоне  он  возьмет  карту  и  компас  и  обратный  путь
сможет  проделать  гораздо  быстрее.
 350

До  слуха  Звягинцева  вновь  донеслась  далекая  ружейная
и  пулеметная  стрельба.  Он  встревоженно  поднял  голову,  ста¬
раясь  определить,  откуда  доносились  звуки  перестрелки,  и
несколько  успокоился,  убедившись,  что  стреляют  где-то
на  юге.
 Звягинцев  стал  смотреть  на  небо  в  просвет  между  деревья¬
ми.  Оно  было  ослепительно  голубым,  безоблачным.  Казалось,
мир  и  спокойствие  царили  вокруг,  и  только  глухо  доносив¬
шаяся  далекая  перестрелка  напоминала,  что  где-то  идет  вой¬
на  и  каждую  минуту  умирают  люди.
 «Любопытный  человек  этот  Пастухов!  —  подумал  Звягин¬
цев.  —  Каждый  раз,  когда  создается  критическое  положение,
он  ведет  себя  так,  точно  на  нем  одном  лежит  вся  ответствен¬
ность  и  именно  он  обязан  найти  выход  из  положения...  Види¬
мо,  и  в  самом  деле  убежден,  что  является  полпредом  партии
и  имеет  особые  права!..  Нет,  не  права.  Скорее  только  одно
право:  брать  на  себя  большую  тяжесть,  чем  остальные».
 Звягинцев  попытался  пошевелить  ногой.  И  тотчас  же  все
его  тело  пронзила  жгучая  боль.
 «А  что,  если...  если  ранение  серьезное?  Что,  если  начнет¬
ся  гангрена  и  ногу  придется  отнять?..»
 На  мгновение  у  Звягинцева  появилась  мысль  самому  осмот¬
реть  рану.  Но  он  тут  же  понял,  что  делать  этого  не  следует.
Даже  если  ему  и  удалось  бы  снять  то,  что  осталось  от  его  са¬
пога,  разбинтовать  ногу,  то  наложить  новую  повязку  он  все
равно  оказался  бы  не  в  состоянии.  К  тому  же  может  снова
хлынуть  кровь.  Нет,  надо  спокойно  лежать  и  ждать  возвра¬
щения  Пастухова...
 Звягинцев  вытянулся,  стараясь  лежать  расслабленно,  не
напрягаясь.  Боль  то  исчезала,  то  снова  схватывала  ногу  рас¬
каленными  клещами.  И  каждый  раз,  когда  боль  отпускала,
Звягинцев  старался  внушить  себе,  что  она  уже  не  возвра¬
тится...
 Теперь  Звягинцев  лежал  как  бы  в  забытьи.  Его  сознание,
чувства  притупились.  Ему  казалось,  что  время  остановилось,
что  никакой  войны  нет,  что  он  и  Вера  сидят  на  скамье  парка
и  она  спрашивает  его,  тяжело  ли  было  тогда,  на  Карельском
перешейке...  И  он  отвечает  ей,  говорит,  что  да,  было  тяжело,
трудно,  а  хочет  сказать  совсем  о  другом,  хочет  предупредить,
что  скоро  начнется  война,  что  ей  никуда  не  надо  уезжать  из
Ленинграда,  что  она  не  должна  доверять  этому  парню,  Анато¬
лию,  что  немцы  скоро  возьмут  Остров...
 Потом  перед  глазами  его  проплыл  Разговоров  —  непо¬
движный,  с  почерневшим  лицом...
 351

И  вдруг  ему  почудился  какой-то  далекий  шорох,  точно
хруст  веток  под  ногами.
 «Ну  вот  и  Пастухов  возвращается!»  —  подумал  Звягинцев
с  радостью  и  облегчением,  но  подумал  как  бы  во  сне,  будучи
не  в  силах  пошевелиться.
 Хруст  веток  стал  чуть  громче.  Огромным  усилием  воли
Звягинцев  заставил  себя  очнуться.  Приподнявшись  на  локте,
он  прислушался.  Было  тихо.  Он  поспешно  посмотрел  на  часы.
Стрелки  показывали  пять  минут  второго.  «Не  может  быть!
Неужели  с  того  момента,  как  ушел  Пастухов,  не  прошло  и
часа!»
 Он  впился  взглядом  в  маленький  белый  циферблат  и  вдруг
понял,  что  часы  стоят.  Да,  да,  секундная  стрелка  застыла  не¬
подвижно,  очевидно,  он  забыл  вчера  вечером  завести  часы.
 Звягинцев  поглядел  вверх.  Небо  посерело,  и  листья  деревь¬
ев  там,  на  вершинах,  были  уже  не  ярко-зелеными,  а  темными.
 В  этот  момент  он  снова  услышал  шорох.  Кто-то  шел,  осто¬
рожно  раздвигая  перед  собой  ветви.
 «Это  Пастухов  с  бойцами»,  —  радостно  подумал  Звягинцев.
Он  хотел  крикнуть:  «Пастухов!  Я  здесь,  здесь!..»
 И  вдруг  услышал  голоса  —  обрывки  каких-то  непонятных
слов,  чей-то  смех...
 «Что  они  такое  говорят?»  —  с  недоумением  подумал  Звя¬
гинцев  и  вдруг  с  ужасом  понял:  это  немцы!  Это  немецкая
речь!
 Да,  это  были  немцы.  Переговариваясь  вполголоса,  они  при¬
ближались  к  тому  месту,  где  лежал  Звягинцев.
 В  первые  мгновенья  его  охватило  отчаяние  от  сознания
своей  беспомощности,  от  страшной  мысли,  что  немцы  сейчас
увидят  его...  Он  понимал,  что  все  кончено,  что  судьба  его
решена,  что  он  уже  никогда  не  увидит  ни  своих  бойцов,  ни
Пастухова,  ни  Веры,  что  через  несколько  минут  он  уже  не
будет  жить  и  все  для  него  исчезнет  навсегда.
 Но  страх,  оцепенение  сменились  холодной  яростью.  Мед¬
ленно,  стараясь  не  произвести  шума,  он  потянулся  к  лежа¬
щему  рядом  пистолету.  Ладонь  его  ощутила  прохладную,  шер¬
шавую  рукоятку.
 А  немцы  приближались.  Он  уже  увидел  их  и  готов  был
нажать  на  спусковой  крючок,  но  вдруг  понял:  немцы  пока  не
видят  его.
 Да,  они  проходили  буквально  в  десяти  шагах  от  лежавше¬
го  в  неглубокой  лощинке  Звягинцева,  не  замечая  его.  Трое
первых  шли  с  автоматами  в  руках,  двое  несли  на  плечах  лег¬
кие  минометы,  следом  шли  еще  три  автоматчика.
 352

Немцы  шли  так  близко,  что  Звягинцеву  было  слышно  их
тяжелое  дыхание.
 Приподнявшись  и  упираясь  в  грудь  локтем  правой  руки,
чтобы  удобнее  было  стрелять,  Звягинцев  держал  пистолет  на¬
готове.
 Но  немцы  так  и  не  заметили  его.  Они  прошли  мимо  и  че¬
рез  какие-нибудь  три-четыре  минуты  скрылись  в  лесной  ча¬
ще.  Еще  какое-то  время  Звягинцев  слышал  их  голоса,  хруст
валежника,  потом  все  смолкло.
 Этот  переход  от  уверенности,  что  все  кончено,  что  его
ожидает  смерть,  к  сознанию,  что  опасность  миновала,  был
так  внезапен,  что  Звягинцев  в  изнеможении  упал  на  спину.
 Когда  он  немного  успокоился,  то  с  ужасом  подумал  о  том,
что,  видимо,  немцам  все  же  удалось  где-то  просочиться.
Но  где,  на  каком  участке?  Какими  силами?  И  что  делают
здесь  эти  только  что  прошедшие  солдаты?  Прочесывают  лес?
Идут  на  соединение  с  другими  группами?
 Звягинцев  снова  прислушался.  Но  было  тихо.  Сумрак  по¬
степенно  окутывал  лес.  Еще  больше  потемнело  небо.
 Звягинцев  разжал  онемевшие  пальцы,  кладя  пистолет  на
землю.  Ему  захотелось  пить.  Он  повернулся  на  живот  и  под¬
тянулся  к  ручью.  Вода  была  чистая,  холодная,  леденила  зубы.
Звягинцев  сделал  несколько  глотков,  потом  зачерпнул  ла¬
донью  воду,  вылил  себе  на  лицо.  Снова  лег  на  спину.  Нащу¬
пал  пистолет,  чтобы  был  под  рукой.  Взял  несколько  ягод,  по¬
ложил  в  рот,  разжевал.
 «Который  же  теперь  час?  —  подумал  Звягинцев.  —  Пасту¬
хов  должен  был  бы  уже  вернуться,  если  в  батальоне  все  бла¬
гополучно...  Если  все  благополучно!  Но,  может  быть,  он  сбил¬
ся  с  дороги?  Или  не  застал  на  месте  батальона?  Или  шел  об¬
ратно  с  бойцами  и  натолкнулся  на  немцев?..  Надо  ждать...
Остается  ждать,  другого  выхода  нет».
 Звягинцев  стал  смотреть  вверх,  в  быстро  темнеющее  небо,
где  загорались  далекие,  еще  неяркие  звезды.
 Постепенно  его  мысли  снова  унеслись  далеко  от  этого  ле¬
са,  от  ноющей  ноги,  от  войны...
 Он  вспомнил  свою  мать,  отца,  начальника  цеха  большого
уральского  завода,  увидел  себя  в  форме  выпускника  инже¬
нерного  училища,  с  гордостью  рассматривающего  в  зеркале
новенькие  красные  кубики  в  петлицах  своей  гимнастерки...
Потом  исчезло  и  это  видение  и  появилось  другое  —  снежные
сугробы  Карельского  перешейка,  оголенные  ветки  деревьев,
качающиеся  на  ледяном  ветру...
 И  вдруг  он  отчетливо,  точно  наяву,  увидел  Веру.  Да,  да,
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 353

она  стояла  рядом,  близко,  совсем  близко  и  одета  была,  как
тогда,  когда  они  встретились,  чтобы  ехать  на  Остров,  —
узкая  из  серой  фланели  юбка,  тонкая  вязаная  кофточка,
пестрая  косынка,  повязанная  на  шее  крест-накрест...
 Потом  все  исчезло.  Звягинцев  снова  отчетливо  услышал
шорох  приближающихся  шагов.  Он  вздрогнул,  торопливо  на¬
щупал  пистолет,  сжал  рукоятку.
 «Пастухов?  Немцы?!»  —  стучало  у  него  в  висках.
 Звягинцев  напряженно  всматривался  в  темные  деревья,  но
никого  пока  не  видел.
 И  вдруг  кто-то  буквально  в  нескольких  метрах  от  него  не¬
громко  сказал:
 —  Давай  левее  забирай,  к  поляне!..
 «Свои,  свои,  русские!»
 Звягинцев  сделал  резкое  движение,  чтобы  подняться,  и
крикнул:
 — 	Товарищи!
 Шаги  мгновенно  затихли.  Раздался  лязг  винтовочных  за¬
творов.  Потом  кто-то  резким  голосом  спросил:
 — 	Кто  здесь?  Всем  оставаться  на  местах!
 Это  не  был  голос  Пастухова.
 — 	Всем  оставаться,  одному  подойти  сюда!  —  повторил  не¬
видимый  за  деревьями  человек.
 — 	Я  ранен  и  подойти  не  могу,  —  ответил  Звягинцев,  все
еще  не  выпуская  из  рук  пистолета.
 Раздался  хруст  валежника,  шум  раздвигаемых  веток,  и  по¬
казался  человек  в  брезентовой  куртке,  перепоясанной  ремнем,
в  кепке,  с  карабином  в  руках.  Он  внимательно  осматривался
вокруг,  все  еще  не  видя  лежащего  в  ложбинке  Звягинцева.
 — 	Я  здесь,  —  снова  подал  голос  Звягинцев.
 Наконец  человек  в  куртке  увидел  его.  Он  сделал  несколь¬
ко  торопливых  шагов  к  Звягинцеву,  затем  обернулся  и
крикнул:
 — 	Давайте  сюда,  ребята!  Здесь  какой-то  командир  лежит!
 Из  темноты  леса  вышли  еще  два  человека.  Они  тоже  бы¬
ли  в  гражданской  одежде,  с  карабинами  в  руках.
 — 	Что  с  вами,  товарищ?  —  спросил  первый,  опускаясь  на
корточки  рядом  со  Звягинцевым.
 — 	Я  майор  Звягинцев,  —  ответил  он,  —  мое  удостовере¬
ние  здесь,  в  кармане  гимнастерки.  Ранен  в  ногу.
 — 	Инструктор  Лужского  райкома  партии  Востряков,  —
скороговоркой  ответил  человек,  переводя  взгляд  на  ноги  Звя¬
гинцева.  —  Как  же  вас  угораздило,  товарищ  майор?  И  как
вы  здесь  очутились?
 354

Только  теперь  поняв,  что  спасен,  Звягинцев,  почувствовал
вдруг  такую  слабость,  что  почти  потерял  способность  говорить.
 С  трудом  произнося  слова,  он  объяснил  Вострякову,  что
случилось  и  как  он  оказался  здесь.
 — 	Все  ясно,  —  сказал  Востряков.  —  Идти  совсем  не  мо¬
жете?  Наша  группа  находится  метрах  в  трехстах  отсюда.  Воз¬
вращаемся  в  Лугу.  А  пока  вышли  посмотреть,  нет  ли  здесь
немцев.
 — 	Я...  видел  немцев...  —  с  трудом  ворочая  языком,  сказал
Звягинцев.  —  Они  прошли  здесь  не  так  давно...  не  могу  точ¬
но  сказать  когда.у  меня  часы  остановились.
 — 	Так,  ясно,  —  проговорил  Востряков,  встал  и,  обращаясь
к  своим  спутникам,  спросил:
 — 	Ну  что  будем  с  майором  делать,  товарищи?  На  руках
понесем  или  как?
 — 	Он,  видать,  совсем  ослаб,  —  ответил  один  из  них,  рыже¬
бородый,  невысокого  роста,  приземистый,  похожий  на  гриб.
Отвинтил  фляжку,  наклонился  над  Звягинцевым.
 — 	Хлебните-ка,  майор.
 С  трудом  приподняв  голову,  Звягинцев  сделал  большой
глоток.
 — 	Ну  вот,  первая  помощь  оказана,  —  удовлетворенно  ска¬
зал  бородатый,  вставая  и  завинчивая  фляжку.  —  Как,  по¬
легчало?
 Звягинцев  и  впрямь  почувствовал  себя  лучше.
 — 	На  ваше  счастье,  там  у  нас  в  группе  врач  оказался,  —
сказал  Востряков.  —  И  медикаменты  кое-какие  имеются.  Ре¬
шение  примем  такое.  Ты,  Голиков,  —  обратился  он  к  рыже¬
бородому,  —  и  ты,  Павлов,  давайте  обратно.  Приведите  сюда
доктора.  Пусть  захватит  с  собой  что  полагается.  А  я  оста¬
нусь  здесь  с  майором.  Ясно?
 — 	Куда  яснее!  —  сказал  бородач.  —  Пошли,  Павлов.
 Через  минуту  они  исчезли.
 —  Товарищ  Востряков.  —  сказал  Звягинцев,  —  как  могли
тут  появиться  немцы?  С  тех  пор,  как  мы  выехали  из  диви¬
зии  народного  ополчения,  прошли  уже  сутки...
 —  Мы  были  в  тылу  немцев,  переходили  обратно  линию
фронта  прошлой  ночью,  —  ответил,  присаживаясь  рядом,
Востряков.  —  На  том  участке,  где  мы  шли,  было  относитель¬
но  спокойно.  А  потом,  уже  на  своей  территории,  напоролись
на  фрицев,  отошли  тихо  сюда,  в  лес.  Очевидно,  они  выброси¬
ли  десант.  Группа  небольшая,  но  с  минометами.
 —  Ну  а  как  на  Лужской  линии?  —  нетерпеливо  спросил
23*
 355

Звягинцев,  которому  казалось,  что  с  тех  пор,  как  он  оказался
здесь,  в  лесу,  прошла  вечность.
 — 	Об  этом  узнаем,  когда  к  себе  вернемся,  —  пожал  плеча¬
ми  Востряков.  Помолчал  немного  и  добавил:  —  Партизаны
говорят,  что  немцы  подтягивают  войска  и  технику.
 Звягинцев  не  спрашивал  Вострякова,  зачем  он  и  его  лю¬
ди  ходили  в  тыл  к  немцам.  Он  понимал,  что  этот  человек
входит  в  одну  из  диверсионных  или  разведывательных
групп,  —  Звягинцев  уже  несколько  раз  получал  задание  про¬
пускать  через  минные  проходы  на  юг  такие  группы  одетых
в  гражданское  людей.  Поэтому  он  только  сказал:
 — 	Повезло  мне,  товарищ  Востряков!  Совсем  было  собрался
концы  отдать.
 — 	Концы  отдавать,  товарищ  майор,  рановато.  Нам  еще  с
немцами  разделаться  надо.
 — 	Ну  а  как  там,  на  той  стороне?
 — 	Плохо,  —  мрачно  ответил  Востряков.  —  Пытают,  стре¬
ляют,  вешают...
 Он  посмотрел  на  часы,  спросил:
 — 	Нога-то  сильно  беспокоит?
 — 	Болит...
 — 	Ну  ничего,  скоро  наши  врача  приведут.  Есть  у  нас  врач,
на  той  стороне  подобрали.  Перевязку  сделает,  укол,  ну,  сло¬
вом,  что  по  медицине  полагается.  А  потом  будем  решать,  как
Дальше  двигаться.
 — 	Но...  но  я  должен  оставаться  здесь!  —  с  отчаянием  со¬
знавая,  что  неизбежно  станет  обузой  для  отряда  Вострякова,
сказал  Звягинцев.  —  Мой  замполит  с  бойцами  именно  сюда
должен  прийти!
 — 	Ладно,  майор,  после  решим,  —  успокаивающе  ответил
Востряков.
 Некоторое  время  оба  молчали.
 Наконец  из  чащи  леса  снова  донеслись  шорохи,  шум  раз¬
двигаемых  веток.
 —  Ну  вот  и  наши  возвращаются,  —  сказал  Востряков  и
встал.
 Звягинцев  хотел  было  возразить,  что  это  может  быть  Пас¬
тухов  с  бойцами  или  снова  немцы,  но  в  этот  момент  увидел
рыжебородого  Голикова.
 —  Порядок,  командир,  доктора  привел.  Там  наши  сейчас
носилки  для  майора  сооружают,  как  сделают,  подойдут.  —
Он  обернулся  и  сказал  в  темноту:  —  Давайте  сюда,  доктор!
 Звягинцев  приподнялся,  опираясь  руками  о  землю,  и  уви¬
дел,  что  в  трех  шагах  от  него  стоит  Вера...  В  первое  мгнове¬
356

ние  он  решил,  что  это  галлюцинация.  Уверенный,  что  просто
бредит,  и  в  то  же  время  не  в  силах  сдержаться,  он  крикнул:
 — 	Вера!
 Девушка  в  порванном  платье,  в  тяжелых  сапогах,  в  косын¬
ке,  по-крестьянски  завязанной  под  подбородком,  сделала  не¬
сколько  быстрых  шагов  к  Звягинцеву,  какое-то  мгновение
стояла  растерянная,  ошеломленная  и  наконец  едва  слышно
проговорила:
 — 	Алеша!  Алеша...
 Ему  захотелось  до  конца  убедиться,  что  все  это  не  мираж,
что  рядом  стоит  Вера,  живая,  невредимая.  Он  рывком  попы¬
тался  встать,  но  тут  же  беспомощно  упал.
 — 	Алеша,  Алешенька,  ты  ранен,  —  торопливо  сказала  она,
опускаясь  на  землю  рядом  со  Звягинцевым,  —  сейчас  я  все
посмотрю,  все  сделаю...
 Как  в  полусне,  Звягинцев  слышал  обрывки  слов  перегова¬
ривавшихся  между  собой  людей,  видел  внезапно  вспыхнув¬
ший  тонкий  лучик  фонарика...  С  его  ноги  стали  стаскивать
сапог,  и  он  потерял  сознание.  Когда  Звягинцев  пришел  в  се¬
бя,  нога  была  уже  забинтована.  Вера  сидела  рядом  с  ним  на
чьем-то  подстеленном  ватнике.  Она  смотрела  куда-то  вдаль
и  не  заметила,  что  он  открыл  глаза.
 Взошла  луна,  и  в  ее  свете  было  хорошо  видно  лицо  Веры.
 Звягинцев  молчал,  наслаждаясь  тем,  что  может  смотреть
на  Веру.  Но  чем  больше  он  вглядывался  в  ее  лицо,  тем  яснее
видел,  как  изменилась  Вера.  Казалось,  то  страшное,  что  пере¬
жила  она,  навечно  осталось  запечатленным  на  ее  лице,  в  ее
глазах.
 — 	Вера!  —  тихо  позвал  Звягинцев.
 Она  вздрогнула,  повернула  к  нему  голову.
 — 	Ну  как,  Алеша?  Лучше?
 — 	Так  хорошо,  как  еще  никогда  не  было!  —  с  горькой
усмешкой  и  в  то  же  время  с  нежностью  в  голосе  ответил
Звягинцев.
 — 	Ранение,  Алеша,  не  очень  серьезное,  но,  наверное,  бо¬
лезненное.  И  крови  потеряно  немало.  Сильное  было  кровоте¬
чение?
 — 	К  черту  все  это,  Вера!  Крови  у  меня  достаточно,  на
двоих  хватит.  —  Он  взял  ее  за  руку.  —  Ты  мне  еще  ничего
не  рассказала  о  себе!  Как  ты  здесь  оказалась?
 — 	Надо  сказать  товарищам,  что  тебе  лучше,  —  не  отвечая
на  его  вопрос,  сказала  Вера,  —  они  думают,  что  ты  заснул...
 Звягинцев  повернул  голову  и  увидел,  что  Востряков  и  Го¬
ликов  сидят  метрах  в  десяти  от  них.
 357

— 	Подожди,  —  понижая  голос,  сказал  Звягинцев.  —  Давай
побудем  хоть  немного  вдвоем...  Послушай,  ты  же  была  где-то
недалеко  от  Острова,  когда  началась  война,  верно?
 — 	Да,  была,  —  проговорила  Вера.
 — 	Как  тебе  удалось  уйти?
 Какое-то  время  Вера  молчала.  Потом  заговорила  неожи¬
данно  сухо  и  отчужденно:
 — 	Возвращалась  домой  из  Белокаменска.  Поезд  разбомби¬
ли.  Дошла  до  деревни.  Ночью  туда  вошли  немцы...  Деревен¬
ские  женщины  переодели  меня...  вот  в  это  платье.  Потом
немцы  ушли  вперед,  на  север...  На  другой  день  из  леса  по¬
явились  партизаны.  Несколько  дней  была  с  ними.  Потом
встретилась  с  отрядом  Вострякова.  Они  взяли  меня  с  собой.
Обещали  довести  до  Луги.
 Вера  говорила  все  это  деревянным,  бесстрастным  голосом.
 — 	Расскажи  подробнее...  Я  хочу  знать  все,  все,  что  тебе
пришлось  пережить!  —  не  выдержал  Звягинцев.
 — 	Леша,  прошу  тебя,  никогда  не  расспрашивай  меня  об
этом!  —  не  глядя  на  него,  проговорила  Вера.
 — 	Но  как  же  могло  получиться,  что  ты...  оказалась  одна?
А  как  же  тот  парень,  Анатолий?
 — 	Его  нет,  —  глухо  ответила  она,  —  немцы  его  расстре¬
ляли.
 — 	Что?  —  воскликнул  Звягинцев.  —  Но...  но  он  сейчас  в
Ленинграде!
 Вера  вздрогнула,  точно  от  прикосновения  раскаленного  ме¬
талла.  Она  резко  обернулась,  вцепилась  обеими  руками  в  пле¬
чо  Звягинцева.
 — 	Как?!  Что  ты  сказал?  Толя  жив?!
 — 	Ну,  конечно,  жив,  —  поспешно  повторил  он.  —  Он  шел
с  юга  вместе  с  нашими  отступающими  бойцами.  Мы  встре¬
тились  на  участке  моего  батальона.
 — 	Нет,  нет,  этого  не  может  быть!  —  точно  в  забытьи  по¬
вторяла  Вера.  —  Толя  жив,  это  правда?!  Ну  почему  ты  за¬
молчал?  Где  он  сейчас?  Где?
 —  Я  же  сказал  тебе,  в  Ленинграде!
 И  вдруг  он  увидел,  что  по  лицу  Веры  текут  слезы.
 И  Звягинцев  понял,  все  понял...  Она  по-прежнему  любила
Анатолия.
 «Все,  все  по-прежнему!»  —  с  горечью  думал  Звягинцев.
Ему  хотелось  сказать  ей,  крикнуть:  «Вера,  милая,  как  же  так?
Ведь  он  бросил  тебя,  предал...  Как  можно  такое  простить?!»
Но  он  молчал.
 Наконец  тихо  сказал:
 358

*—  Твой  отец,  Вера,  здесь,  неподалеку,
 — 	Да?  —  еще  не  вникая  в  смысл  его  слов,  сказала  она  и
потом  уже  громче  переспросила:
 — 	Папа  здесь?!
 — 	Он  в  дивизии  народного  ополчения.  Комиссаром.  Я  его
видел  позавчера.  Они  стоят  километрах.^  километрах  в  пят¬
надцати  отсюда.
 — 	А  мама?
 — 	Не  знаю.  Она  по-прежнему  в  Ленинграде,  но  я  не  видел
ее.  Когда  приедешь  в  Лугу,  немедленно  дай  знать  отцу,  что
ты  жива.  Востряков  поможет  тебе  связаться.
 Звягинцев  говорил  и  слышал,  как  напряженно  звучит  те¬
перь  его  голос.  «Вот  мы  и  встретились,  —  думал  он,  —  вот  и
произошло  все  то,  на  что  я  уже  почти  не  надеялся,  она  жива,
она  здесь,  рядом.  Я  вижу  ее.  Могу  дотронуться  до  нее  рукой...
Это  счастье,  что  она  жива.  Но  ее  нет  для  меня.  Снова  нет...»
 Он  почувствовал  страшную  слабость  и  закрыл  глаза.
 ...Звягинцев  пришел  в  себя,  только  когда  над  ним  склонил¬
ся  Пастухов,  потряс  его  за  плечи  и  крикнул  почти  в  ухо:
«Мы  пришли,  майор!»  Звягинцев  очнулся.  Несколько  мгнове¬
ний  не  понимая  смотрел  на  Пастухова,  потом  обхватил  ру¬
ками  его  шею,  прижался  щекой  к  его  лицу...
 — 	Как  батальон?  —  торопливо  спросил  он.
 — 	Все  в  порядке,  майор,  батальон  на  месте,  пополнение
пришло,  пулеметы  дали,  батарею  противотанковых  .  присла¬
ли...  Сейчас  мы  тебя  погрузим  и...
 — 	Его  надо  в  Лугу,  в  госпиталь!  —  вмешалась  Вера.
 — 	Нет,  —  резко  сказал  Звягинцев,  —  в  батальон.
 — 	Алеша,  нельзя,  —  настойчиво  сказала  Вера,  —  за  ногой
нужен  уход!..
 — 	В  батальон,  —  коротко  повторил  Звягинцев.
 X
 После  того  как  немецкие  танки  впервые  попытались  с
ходу  прорвать  Лужскую  линию  обороны  и  были  отброшены,
части  генерал-фельдмаршала  фон  Лееба  снова  и  снова
возобновили  атаки.
 Фельдмаршал  неоднократно  обращался  к  своим  войскам  с
приказами,  в  которых  писал,  что  необходимо  всего  лишь  одно,
решающее  усилие  —  и  сопротивление  русских  будет  сломлено.
 Для  того  чтобы  близость  цели  стала  особенно  ощутимой,
кто-то  из  штаба  фон  Лееба  предложил  отпечатать  и  раздать
359

командирам  соединений  и  частей  билеты  с  приглашением  на
банкет  в  «Асторию».  Этот  кусочек  картона  должен  был  слу¬
жить  призывом,  наградой,  выданной  авансом,  напоминанием.
В  армии  ходили  слухи,,  что  приглашения  отпечатаны  по  ука¬
занию  самого  Гитлера.
 Однако  все  было  тщетным.  Неоднократные  попытки  про¬
рвать  Лужскую  линию  не  приносили  успеха.
 Отдавал  ли  Гитлер  себе  отчет,  что  его  план  захвата  Ле¬
нинграда  оказался  под  угрозой?  Доходили  ли  в  Растенбург-
ский  лес  правдивые  сообщения  о  неудачах  немецких  войск
на  Лужской  линии  советской  обороны?..
 Самым  любимым  временем  Гитлера  был  вечер  —  время
ужина.  Разумеется,  не  из-за  еды:  чревоугодие  не  принадле¬
жало  к  числу  его  пороков,  а  заключительную  трапезу  фюре¬
ра,  состоящую  из  чая  с  печеньем,  вообще  трудно  было  назвать
ужином.  Он  любил  вечерние  чаепития,  потому  что  в  эти  часы
ничто  не  ограничивало  поток  его  красноречия.
 Разумеется,  Гитлер  и  во  время  ежедневных  оперативных
совещаний,  которые  проводились  под  его  председательством  в
«Вольфшанце»,  мало  считался  с  регламентом.  Тем  не  менее
там  он  чувствовал  себя  стесненным  рамками  обсуждаемых
вопросов.  По  вечерам  же  Гитлер  мог  говорить  сколько  угодно
и  о  чем  угодно.
 Чаепитие  обычно  затягивалось  далеко  за  полночь:  страдав¬
ший  бессонницей  Гитлер  боялся  приближения  ночи  и  всяче¬
ски  старался  оттянуть  время  сна.  Поэтому  он  говорил,  гово¬
рил  долго,  упиваясь  собственными  словами,  на  самые  раз¬
личные  темы.
 Мартин  Борман,  ставший  после  того,  как  Гесс  оказался  в
Англии,  ближайшим  доверенным  лицом  Гитлера,  уговаривал
фюрера  разрешить  фиксировать  и  эти  его  высказывания,
чтобы  ни  одно  произнесенное  им  слово  не  пропало  для  исто¬
рии.
 Гитлер  долго  не  соглашался.  Он  испытывал  инстинктивное
отвращение  к  звукозаписывающим  аппаратам.  Может  быть,
ему  неприятно  было  сознавать,  что  та  самая  техника,  кото¬
рую  гестапо  широко  применяло  для  подслушивания  вызывав¬
ших  подозрение  людей,  теперь  будет  использована  для
записи  его  собственных  высказываний.  Но  вернее  всего  дело
заключалось  в  другом.  Гитлеру  всегда  были  нужны  слушате¬
ли,  как  кремню  необходим  камень,  чтобы  высечь  искру.  Са¬
ма  мысль,  что  рядом  может  находиться  бесстрастный  аппарат,
360

который  будет  улавливать  все  его  слова,  никак  при  этом  на
них  не  реагируя,  была  фюреру  неприятна.
 Но  в  июльские  дни  1941  года,  уверенный,  что  победа  над
Россией,  знаменующая  начало  царствования  «тысячелетнего
рейха»,  стала  вопросом  ближайших  недель,  Гитлер  пошел  на
уступки.
 Разумеется,  он  не  согласился  на  диктофоны.  Однако  дал
разрешение  на  то,  чтобы  абсолютно  доверенное  лицо,  стено¬
граф  с  солидным  стажем  пребывания  в  национал-социалист¬
ской  партии,  присутствовал  на  вечерних  чаепитиях  и,  сидя
где-то  в  дальнем  углу  комнаты,  незаметно  делал  свои  записи
для  истории.
 И  вот  со  второй  недели  июля  в  столовой  Гитлера  по  вече¬
рам  стал  неизменно  появляться  невзрачный  человек  в  эсэсов¬
ской  форме  по  имени  Генрих  Гейм  с  толстой  прошнурованной
и  скрепленной  сургучными  печатями  тетрадью  в  руке.
 Он  приходил  за  пять  минут  до  появления  фюрера  и  ухо¬
дил  последним.  Прямо  из  столовой  он  шел  в  специальную
комнату,  чтобы  продиктовать  свои  записи  одному  из  стено¬
графов  Бормана.  Поздно  ночью  стенограмма  ложилась  на
стол  самому  Борману.  Тот  читал  ее,  правил,  ставил  свою  ви¬
зу  и  сам  подшивал  в  папку,  которой  —  он  не  сомневался  в
этом  —  предстояло  стать  новым  евангелием.
 В  последние  дни  Гитлер  с  вожделением  ожидал  наступле¬
ния  вечера,  чтобы  дать  выход  клокотавшему  в  нем  фонтану
мыслей,  суждений,  пророчеств.  Сознание,  что  немцы  движут¬
ся  в  глубь  России,  пьянило  его.  Это  опьянение  было  столь  ве¬
лико,  что  14  июля  он  издал  директиву,  предусматривающую
«в  ближайшем  будущем»  сокращение  численности  армии  и
перевод  военной  промышленности  главным  образом  на  про¬
изводство  кораблей  и  самолетов  для  «завершения  войны  про¬
тив  единственного  из  оставшихся  противников  —  Великобри¬
тании  и  против  Америки,  если  об  этом  встанет  вопрос».
 Казалось,  что  «директиве»  не  хватает  только  вступитель¬
ных  слов:  «Теперь,  когда  Германия  одержала  победу  над  Со¬
ветским  Союзом...»  —  чтобы  стать  документом,  подводящим
итог  восточной  кампании.
 Но  хотя  Гитлер  и  его  генеральный  штаб  в  те  июльские  дни
были  опьянены  победами  и  убеждены,  что  «отдельные  труд¬
ности»  на  Восточном  фронте  —  просто  случайность,  несмотря
на  все  это,  какая-то  неясная  тревога  стала  с  каждым  днем
все  более  ощущаться  в  «Вольфшанце».
 «Директива»  Гитлера  от  14  июля  была  рассчитана  на  то,
361

чтобы  заглушить  тревогу  в  его  ставке,  подавить  ее  в  самом
зародыше.
 Фюрер  умел  играть  на  противоречиях  в  мире,  но  умение
это  сочеталось  у  него  с  неспособностью  к  объективному  ана¬
лизу.  новой,  непредусмотренной  ситуации.  Подобно  пьянице,
глушащему  себя  дополнительной  долей  алкоголя,  чтобы  по¬
бороть  мучительное  состояние  похмелья,  подобно  безумцу,  ко¬
торый  не  пытается  обойти  возникшую  на  его  пути  стену  или
вернуться  назад,  но  с  утроенным,  хотя  и  тщетным  усилием
карабкается  на  нее,  Гитлер  знал  только  один  путь  .—г  идти
напролом.  При  всей  своей  хитрости  и  расчетливости  он  мыс¬
лил  прямолинейно.  Факты  или  явления,  которые  не  уклады¬
вались  в  созданную  им  схему,  Гитлер  попросту  отвергал.
 В  докладах  руководителей  генерального  штаба  начинали
проскальзывать  тревожные  нотки.  Но  сам  Гитлер  не  видел
реальных  причин  для  беспокойства.  Разве  фельдмаршал  фон
Бок  с  двумя  полевыми  армиями  и  двумя  танковыми  группа¬
ми  не  преодолел  сотен  километров,  отделяющих  Белосток  от
Смоленска?  Разве  на  севере  фон  Лееб  с  двумя  полевыми  ар¬
миями,  танковой  группой  и  первым  воздушным  флотом  не
находится  вблизи  Петербурга?  Разве  на  юге  три  немецкие  и
две  румынские  армии,  венгерский  корпус  и  немецкая  танко¬
вая  группа  при  поддержке  четвертого  воздушного  флота  не
заняли  почти  половину  Украины?!
 Слушая  руководителей  своего  генштаба,  Гитлер  выделял  в
их  докладах  только  то,  что  ему  хотелось:  километры,  прой¬
денные  немецкими  войсками  в  глубь  России,  захваченные
ими  города  и  села,  победы,  победы,  победы...  Он  не  задавал
себе  главного  вопроса:  почему,  несмотря  на  обилие  побед,
война,  которая  была  рассчитана  на  месяц-полтора,  еще  так
далека  от  завершения?  Почему  Бок  потерял  десятки  тысяч
солдат,  сотни  танков  и  самолетов  под  Смоленском?  Почему
войска  фон  Лееба  не  могут  преодолеть  Лужских  оборонитель¬
ных  укреплений,  созданных  теми  самыми  большевистскими
рабами,  которые,  по  предсказанию  Геринга,  должны  были  раз¬
бежаться  после  первых  же  сброшенных  на  них  бомб?
 Разумеется,  Гитлер  знал  и  о  затруднениях  фон  Бока  на
Центральном  фронте,  и  о  том,  что  наступление  фон  Лееба  вы¬
дыхается.
 Однако  он  не  видел  в  этом  тревожных  симптомов,  счи¬
тая,  что  это  частные  неудачи  и  причина  их  в  нерадивости
тех  или  иных  генералов.  Точно  так  же  факты  всевозрастаю¬
щего  сопротивления,,  которое  оказывали,  немецким  войскам
362

как  советские  солдаты,  так  и  гражданское  население,  пред¬
ставлялись  Гитлеру  фактами  случайными.
 Но  некоторые  генералы  его  штаба  уже  в  середине  июля
1941  года  были  настроены  менее  оптимистично,  чем  фюрер.
 Пройдет  много  лет,  и  те  из  них,  которым  удастся  избежать
нюрнбергской  петли,  бросятся  в  архивы,  станут  лихорадочно
листать  свои  дневники,  выискивая  в  них  доказательства  раз¬
ногласий  с  Гитлером  еще  на  ранней  стадии  войны.
 Эти  генералы  начнут  рисовать  Гитлера  диктатором,  еди¬
нолично  ответственным  как  за  то,  что  война  вообще  разрази¬
лась,  так  и  за  ее  ведение.  И  это  будет  одним  из  самых  рази¬
тельных  примеров  фальсификации  истории,  какие  знало  че¬
ловечество.
 Нет,  эти  люди  вместе  с  Гитлером  не  за  страх,  а  за  совесть
не  только  разработали  планы  фашистской  агрессии,  но  и  осу¬
ществляли  ее.  Разногласия,  которые  время  от  времени  возни¬
кали  между  ними  и  фюрером,  никогда  не  были  разногласия¬
ми  по  существу.  Они  сводились  к  разным  точкам  зрения  на
то,  как  скорее  разгромить  Красную  Армию,  поставить  Совет¬
ский  Союз  на  колени.
 Однако  если  Гитлер  был  просто  неспособен  посмотреть  в
лицо  реальным  фактам,  то  сказать  то  же  самое  о  всех  его
генералах  был  бы  несправедливо.
 В  июле  1941  года  они  были  еще  очень  далеки  от  тревож¬
ных  обобщений  и  не  сомневались  в  скорой  победе.  Но  кое-
кто  из  этих  генералов  уже  отдавал  себе  отчет  в  том,  что  война
на  Востоке  резко  отличается  от  тех  войн,  что  они  вели  на
Западе.  На  совещаниях  у  Гитлера,  в  докладах  руководителей
генштаба  все  чаще  проскальзывали  фразы  о  «возрастающем
ожесточении  русских»,  о  «вводе  в  бой  новых  советских  ре¬
зервов».
 Эти  фразы  тонули,  терялись  среди  других,  проникнутых
уверенностью  и  оптимизмом,  однако  Гитлер  весьма  раздра¬
женно  реагировал  на  них  и  не  раз  обрывал  докладчиков,  пы¬
тавшихся  коснуться  вопроса  о  трудностях  на  Восточном
фронте.
 Итак,  на  вечерних  чаепитиях  Гитлер  отдыхал,  давая  про¬
стор  своему  болезненному  воображению,  поражая  слушателей
эквилибристикой  своих  мыслей.  Но  постепенно  он  пре¬
вратил  эти  сборища  в  своего  рода  сеансы  массового  гипноза.
 Гитлер  был  незаурядным  актером.  Он  гипнотически  дей¬
ствовал  на  слушателей.  И  тембр  его  голоса,  спокойного  в  на¬
363

чале  речи  и  достигающего  истерического  звучания  в  конце,
и  манера  говорить,  бесконечно  повторяя  каждый  раз  в  слегка
измененном  виде  одну  и  ту  же  мысль  —  ту  самую,  которую
он  хотел  накрепко  вбить  в  голову  людей,  —  все  было  на¬
правлено  на  то,  чтобы  произвести  наибольшее  впечатление.
Ему  удавалось  пробудить  в  зрителях  самые  низменные,  са¬
мые  темные  инстинкты.  Не  к  разуму  и  не  к  сердцу  апеллиро¬
вал  Гитлер,  а  именно  к  этим  низменным  инстинктам.
 Человеку,  впервые  попавшему  за  чайный  стол  Гитлера,
могло  показаться,  что  никаких  целей,  кроме  желания  пора¬
зить  слушателей  своей  компетентностью  в  самых  различных
сферах,  фюрер  не  преследует.  Он  рассуждал,  точнее,  изрекал
категорические  суждения  о  войне,  религии,  музыке,  архитек¬
туре,  об  апостоле  Павле,  большевиках,  о  короле  Фаруке,  о  до¬
исторических  собаках,  о  том,  какой  суп  предпочитали  спар¬
танцы,  о  преимуществах  вегетарианства,  о  Фридрихе  Великом
и  английском  историке  Карлейле...
 Однако  это  не  было  просто  вакханалией  неорганизованной,
болезненной  мысли.  Рассуждая,  казалось  бы,  на  самые  отвле¬
ченные  темы,  Гитлер  преследовал  определенную  цель:  подчи¬
нить  окружающих  своей  воле,  навязать  им  свою  мысль,  пода¬
вить  любые  их  сомнения  и  колебания.
 А  наличие  таких,  пусть  еще  едва  заметных,  колебаний
Гитлер  в  те  дни  уже  ощущал,  подобно  чувствительному  сейс¬
мографу.  И  причиной  их  были  задержка  продвижения  армей¬
ской  группы  фон  Лееба  и  ожесточенное  сопротивление  рус¬
ских  в  районе  Смоленска,  спутавшее  все  карты  фон  Бока.
 Было  еще  и  третье  обстоятельство:  12  июля  Англия  и  Со¬
ветский  Союз  подписали  соглашение  о  совместных  действиях
в  войне  против  Германии.
 Правда,  сам  Гитлер  считал,  что  это  соглашение  не  имеет
никакого  практического  значения.  Зная  антикоммунистиче¬
скую  настроенность  правящих  кругов  великих  империалисти¬
ческих  держав,  Гитлер  не  верил  в  реальность  союза  между
какой-либо  из  этих  держав  и  Советским  государством.
 По  этой  же  причине  он  не  придавал  значения  и  сообще¬
ниям  германского  посла  из  Вашингтона  о  том,  что,  по  слу¬
хам,  Белый  дом  склонен  оказать  Советскому  Союзу  мате¬
риально-техническую  помощь.
 Гитлер  был  убежден,  что  любые  попытки  сколотить  анти¬
германскую  коалицию  обречены  на  неудачу,  поскольку  пред¬
полагают  объединение  таких  антагонистов,  как  Советский
Союз,  с  одной  стороны,  и  Соединенные  Штаты  и  Англия  —
с  другой.
 364

Что  же  касается  затруднений  на  Северном  и  Западном
фронтах,  то,  хотя  Гитлеру  и  казалось,  что  достаточно  издать
еще  один  приказ,  произнести  еще  одну  речь,  сменить  тех  или
иных  офицеров  и  генералов,  чтобы  все  снова  пошло  на  лад,
он  тем  не  менее  не  мог  не  чувствовать,  что  затруднения  эти
оказывают  определенное  влияние  на  состояние  умов  руково¬
дителей  генерального  штаба.
 ...В  тот  день  Гальдер  и  Браухич,  выступая  на  дневном  со¬
вещании  с  обзором  военных  действий,  точно  сговорившись,
уделили  немало  времени  действиям  партизан  в  тылу  немец¬
ких  войск.  Очевидно,  оба  они  преследовали  только  одну  цель:
живописуя  трудности  на  фронтах,  косвенно  оправдать  фон
Лееба  и  фон  Бока,  а  следовательно,  и  самих  себя  за  неудачи
в  районе  Луги  и  Смоленска.
 Однако  Гитлер  был  взбешен,  усмотрев  в  их  словах  чуть  ли
не  прямую  полемику  со  своими  неоднократными  утвержде¬
ниями,  что  советское  население  покорно  встанет  на  колени,
как  только  избавится  от  страха  перед  большевистскими  ко¬
миссарами.
 И,  может  быть,  именно  под  впечатлением  этого  дневного
заседания  своей  первой  темой  на  вечернем  чаепитии  Гитлер
избрал  тему  народных  движений.
 За  большим  овальным  столом  сидели  Геринг,  Геббельс  и
Гиммлер,  Браухич  и  Йодль,  Кейтель  и  Гальдер.  Из  непостоян¬
ных  гостей  присутствовал  группенфюрер  Вольф,  который
вместе  с  Гиммлером  только  что  вернулся  с  охоты,  устроен¬
ной  для  них  в  Судетах.
 В  дальнем,  специально  затененном  углу  столовой  располо¬
жился  за  отдельным  столиком  Генрих  Гейм,  стенограф.
 Чай  в  тонкостенной,  саксонского  фарфора  чашке  давно
остыл,  а  фюрер,  откинувшись  на  высокую  резную  спинку
стула,  все  говорил,  сопровождая  почти  каждую  фразу  резки¬
ми  взмахами  рук.
 Разумеется,  Гитлер  прямо  не  касался  действий  русских
партизан  или  актов  саботажа  советского  населения  на  захва¬
ченных  немцами  землях  —  этим  он  показал  бы,  что  его
встревожили  утренние  сообщения.  Длинно  и  сбивчиво  он  разъ¬
яснял  своим  слушателям  разницу  между  национал-социалист¬
ским  движением  в  Германии,  фашистским  —  в  Италии  и
любыми  народными  движениями  в  России.
 На  первый  взгляд  могло  показаться,  что  фюрера  интере¬
сует  только  исторический  аспект  вопроса.  Оживленно  жести¬
кулируя,  Гитлер  утверждал,  что  фашизм  в  Италии,  равно  как
и  национал-социализм  в  Германии,  —  это  возвращение  к  тра¬
365

дициям  Древнего  Рима.  Упомянув  Древний  Рим,  он,  точно
забыв  о  первоначальной  теме,  произнес  целую  речь  о  том,
что  Римская  империя  погибла,  подточенная  христианством...
 Однако  сумбурность  словоизвержения  Гитлера  была  лишь
внешней.  Ибо  внутренне  его  речь  подчинялась  своего  рода
логике.  В  основе  ее  лежала  прямо  не  высказываемая  мысль
о  том,  что,  подобно  Римской  империи,  которая  была  смертель¬
но  больна,  когда  ее  завоевали  германские  варвары,  современ¬
ная  цивилизация  —  это  порождение  плутократии,  еврейства,
христианства  —  также  смертельно  больна  и  должна  быть
завоевана  новой  варварской  силой  —  современными  немцами.
 Покончив  с  Римом,  Гитлер  вернулся  к  народным  движе¬
ниям  и  с  еще  большей  экспрессией,  поминутно  ударяя  ладо¬
нями  по  полированной  поверхности  стола,  не  обращая  вни¬
мания  на  то,  что  от  ударов  расплескивается  чай  из  стоящих
перед  гостями  чашек,  стал  доказывать,  что  единственной  ор¬
ганизующей  силой  русских  всегда  была  религия,  а  сейчас  они
эту  силу  утратили  и,,  следовательно,  обречены  на  гибель.
 В  этот  момент  он  не  видел,  не  замечал  сидящих  за  оваль¬
ным  столом  людей,  слушающих  его  с  подчеркнутым  внима¬
нием.  Перед  воспаленным  взором  Гитлера  стояли  картины
боев  под  Смоленском  и  на  Луге  —  кадры  документальной  ки¬
нохроники,  не  без  задней  мысли  посланные  ему  Боком  и
Леебом  с  целью  дать  понять  фюреру,  сколь  велико  сопротив¬
ление  русских  и  с  какими  трудностями  приходится  сталки¬
ваться  немецким  войскам.
 И  вот  теперь  Гитлер  хотел  заставить  всех  проникнуться
мыслью,  что  эти  факты  сопротивления  всего  лишь  не  имею¬
щая  значения  случайность,  поскольку  русские  лишены  той
силы,  которая  исторически  сплачивала  их.
 Внезапно  он  умолк,  точно  его  на  всем  скаку  остановило
невидимое  препятствие,  отер  тыльной  стороной  ладони  обиль¬
но  выступивший  на  лбу  пот  и,  наклонившись  через  стол  к
сидящему  напротив  Гиммлеру,  глухо  бросил:
 —  Дайте  эскиз,  Генрих!
 Гиммлер  вытащил  из  черной  кожаной  папки  лист  кар¬
тона  и  протянул  его  Гитлеру.
 Тот  положил  картон  в  центр  стола  и,  указывая  на  него
пальцем,  сказал,  на  этот  раз  сухо  и  деловито:
 —  Я  решил  подготовить  директиву  о  клеймении  советских
военнопленных.  Это  будет  одновременно  и  акцией  устраше¬
ния  и  необходимой  мерой  на  будущее,  когда  при  новом  по¬
рядке  любой  русский  должен  будет  отличаться  от  немца  и  по
чисто  внешнему  признаку.  Как  видите,  клеймо  имеет  форму
366

острого  угла  примерно  в  сорок  пять  градусов,  расположен¬
ного  острием  кверху.  Так,  Гиммлер?
 Рейхсфюрер  СС,  прибывший  в  ставку,  чтобы  доложить
фюреру  проект  новых  «специальных  акций»  на  Восточном
фронте,  сосредоточенно  кивнул.
 — 	Я  еще  не  решил,  ставить  ли  этот  знак  на  лбу  пленно¬
го  или  на  ягодице,  —  как  бы  размышляя  вслух,  проговорил
Гитлер.  —  Знак  будет  наноситься  посредством  пинцета,  имею¬
щегося  в  любой  воинской  части.  В  качестве  красящего  веще¬
ства  можно  применять  обычную  тушь...
 Гитлер  сделал  короткую  паузу,  снова  откинулся  на  спинку
кресла  и  с  неожиданным  пафосом  воскликнул,  глядя  в  по¬
толок:
 — 	Да!  Мы  варвары!  Мы  хотим  быть  варварами!  Это  для
нас  почетный  титул!  Мы  хотим  обновить  мир!  —  Он  с  силой
выталкивал  из  горла  короткие,  рубленые  фразы.  —  Мир  на¬
ходится  при  последнем  издыхании.  Столетия,  отделяющие  ме¬
ня  от  Аттилы,  были  всего  лишь  перерывом  в  человеческом
развитии.  Но  сейчас  связь  времен  восстанавливается!
 Он  обвел  пристальным  взглядом  присутствующих,  неожи¬
данно  улыбнулся  и  добродушным  голосом  хозяина  спросил,
обращаясь  к  группенфюреру  Вольфу:
 — 	Как  прошла  охота?
 — 	Отлично,  мой  фюрер,  —  торопливо  ответил  Вольф,  быст¬
ро  опуская  на  стол  чашку  чая,  из  которой  только  что  наме¬
ревался  сделать  глоток.
 — 	На  кого  же  вы  охотились?  —  продолжал  спрашивать
Гитлер.  —  Львы,  орлы?
 — 	О  нет!  —  почтительно  улыбаясь,  ответил  Вольф.  —
Обыкновенные  кролики.
 —  И  это  вы  называете  охотой  на  диких  зверей?  —  не¬
ожиданно  со  злой  иронией  в  голосе  спросил  Йодль.
 Штабист  до  мозга  костей,  один  из  преданнейших  Гитлеру
генералов  новой,  нацистской  формации,  он  тем  не  менее  в
эти  минуты  не  мог  отделаться  от  мысли,  что  обстановка,  сло¬
жившаяся  на  фронте,  была  бы  сейчас  более  актуальной  темой
для  разговора,  чем  Древний  Рим  или  охота  на  кроликов.
Кроме  того,  Йодлю  хотелось  досадить  Гиммлеру,  который  в
столь  ответственное  время  позволяет  себе  охотничьи  развле¬
чения.
 —  До  некоторой  степени,  господин  генерал,  —  неуверенно
ответил  Вольф.
 — 	Может  быть,  это  следовало  бы  назвать  охотой  на  до¬
367

машних  животных?  —  не  унимался  Йодль,  будучи  не  в  состоя¬
нии  справиться  со  своим  плохим  настроением.
 — 	Спокойнее,  спокойнее,  Йодль!  —  проговорил  до  сих  пор
молчавший  Геринг.  —  Не  хотите  же  вы  и  в  самом  деле  под¬
вергнуть  опасности  жизнь  рейхсфюрера  СС,  толкая  его  на
единоборство  со  львами?!  —  Он  громко,  плотоядно  рассмеял¬
ся,  прихлебнул  из  чашки  остывший  чай  и  добавил:  —  В  об¬
щем,  охота,  Йодль,  не  ваша  профессия.  Предоставьте  судить
о  ней  специалисту.  Смею  заверить,  что  хотя  погоню  за  кро¬
ликами  вряд  ли  можно  назвать  мужской  охотой  в  подлин¬
ном  смысле  этого  слова,  тем  не  менее  она  бывает  весьма  за¬
бавной.
 И  он  с  улыбкой  перевел  свой  взгляд  на  Гитлера.
 Но  тот,  казалось,  уже  не  слышал  всей  этой  перепалки.  Он
сидел  неподвижно,  полузакрыв  глаза,  и  только  щеточка  его
усов  над  верхней  губой  чуть  подрагивала.
 Наконец  он  произнес  как  бы  в  забытьи:
 — 	Кролики...  если  бы  можно  было  перестрелять  всех  рус¬
ских,  как  кроликов...
 — 	К  сожалению...  —  начал  было  сидящий  рядом  с  Йодлем
Гальдер.
 Но  едва  он  произнес  эти  слова,  как  Гитлер  вздрогнул,  точ¬
но  очнувшись,  быстро  склонился  над  столом  и,  буравя  гене¬
рала  колючим  взглядом  своих  маленьких  глаз,  зловеще
спросил:
 — 	Что  «к  сожалению»,  Гальдер?
 Тот  пожал  плечами,  опустил  голову  и  негромко  сказал:
 — 	Я  просто  хотел  заметить,  мой  фюрер,  что  стадо  оказа¬
лось  слишком  большим...
 Гитлер  чувствовал,  что  его  охватывает  ярость.  Значит,  не¬
смотря  на  то,  что  еще  несколько  часов  тому  назад  он  резко
осудил  болтовню  о  сопротивлении  русского  гражданского  на¬
селения,  Гальдер  снова  осмеливается  возвращаться  к  этому
вопросу?  Значит,  слушая  его,  Гальдер,  а  может  быть,  и  дру¬
гие  продолжали  думать  о  неудачах  Лееба  и  Бока?!  Что  ж,
сейчас  он  поставит  их  на  место,  будет  говорить  напрямик!
 — 	Что  вы  этим  хотите  сказать?  —  еще  более  накаляясь,
повторил  свой  вопрос  Гитлер.  —  Что  у  Бока  не  хватит  соб¬
ственных  сил,  чтобы  развить  наступление  и  захватить  Моск¬
ву?  Да?  Что  ему  надо  помочь  за  счет  юга  или  севера?  Так
вот:  я  не  только  не  сделаю  этого,  но  еще  заберу  у  него  часть
танков,  артиллерии  и  авиации  и  передам  их  фон  Леебу!  Мне
нужен  Петербург,  можете  вы  это  понять?!  А  что  касается  фон
Бока,  то  я  уверен,  что  у  него  достаточно  войск,  чтобы  смять
 368

сопротивление  русских  и  дойти  до  Москвы.  Одной  пехоты  ему
хватит  для  этого,  если  правильно  ею  командовать,  —  вот  что
я  думаю!
 Гитлер  откинул  свесившуюся  на  глаза  прядь  волос  и  об¬
вел  настороженно-подозрительным  взглядом  присутствующих.
 — 	Вы  абсолютно  правы,  мой  фюрер,  —  заметил  оправив¬
шийся  от  смущения  группенфюрер  Вольф.  —  В  свое  время
Наполеон...
 Он  хотел  продолжить  свою  мысль,  но  в  это  время  Геб¬
бельс,  до  сих  пор  сосредоточенно  помешивавший  ложечкой
чай,  отчетливо  произнес:
 — 	Я  считаю  ссылку  на  Наполеона  неуместной.
 Взгляды  всех,  в  том  числе  и  самого  Гитлера,  обратились
к  этому  черноволосому  человеку  со  впалыми  щеками.  Он  улы¬
бался.  Но  все  присутствующие  знали,  что  улыбка  Геббельса,
столь  часто  играющая  на  его  бледном  лице,  отнюдь  не  сви¬
детельствует  о  хорошем  настроении  министра  пропаганды.
Подлинное  настроение  Геббельса  выдавали  его  глаза  —  чер¬
ные,  острые.  Сейчас  Геббельс  улыбался,  но  взгляд  его,  устрем¬
ленный  на  группенфюрера  Вольфа,  был  подозрительным  и
злым.
 — 	Я  вообще  полагаю,  —  звонким  голосом  продолжал  Геб¬
бельс,  —  что  сравнивать  Наполеона  с  нашим  фюрером  бес¬
тактно  и  совершенно  не  верно  по  существу.  Роковая  ошибка
Наполеона  заключалась  в  том,  что  он  считал  французов  рож¬
денными  для  мировой  гегемонии.  Французов,  а  не  немцев!
История  не  прощает  таких  ошибок.
 Он  на  мгновение  умолк,  обвел  присутствующих  присталь¬
ным  взглядом,  точно  желая  убедиться,  что  никто  не  соби¬
рается  ему  возражать,  и  продолжал:
 —  Есть  еще  одно  обстоятельство,  делающее  ссылки  на  На¬
полеона  не  только  неуместными,  но  и  вредными.  Дело  не
только  в  том,  что  он  потерпел  поражение  в  России.  Дело  еще
и  в  том,  что  с  окончательным  падением  Наполеона  связы¬
вается  так  называемый  Священный  союз,  в  который,  как  из¬
вестно,  входила  Россия...
 —  Не  понимаю,  к  чему  вы  клоните,  Геббельс?  —  прервал
его  Гитлер,  считавший  себя  высшим  авторитетом  в  вопросах
истории.  —  В  Священный  союз,  кроме  России,  входили  Авст¬
рия  и  Пруссия.
 —  Разумеется,  мой  фюрер,  —  покорно  наклонил  голову
Геббельс,  —  и,  согласно  большевистской  историографии,  он
считается  глубоко  реакционным.  Однако  я  позволю  себе  на¬
помнить,  что  к  этому  союзу  впоследствии  присоединилась  и
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 369

Франция,  а  Англия  была  непременным  участником  и  вдохно¬
вителем  всех  его  конгрессов.  Итак,  Россия,  Франция  и  Анг¬
лия...  Мне  кажется,  что  на  фоне  недавнего  англо-русского  со¬
глашения  эти  ассоциации  нам  просто  вредны.  Следует  учесть,
что  человеческая  память  несовершенна,  а  интерпретация  ис¬
тории  часто  меняется.  Но  имена,  названия  запоминаются
твердо:  Россия,  Англия,  Франция...
 Теперь  Гитлер  уже  хорошо  понимал,  к  чему  клонит  Геб¬
бельс.  По-видимому,  и  в  самой  Германии  есть  люди,  прини¬
мающие  всерьез  это  недавнее  соглашение  между  Англией  и
Советским  Союзом,  эту  фикцию,  этот  пропагандистский  трюк.
Неужели  кто-нибудь  действительно  верит,  что  Россия  в  со¬
стоянии  сейчас  помочь  Англии?  А  о  том,  чтобы  Сталин
мог  рассчитывать  на  помощь  Черчилля,  вообще  смешно  гово¬
рить!..
 Гитлер  внимательно  смотрел  на  Геббельса.  Министр  про¬
паганды  всего  лишь  два  часа  назад  прибыл  из  Берлина.  Они
даже  не  успели  еще  поговорить  наедине.
 Однако  Гитлер  знал:  этот  маленький  хромоногий  человек
ничего  не  делает  случайно.  В  преданности  его  он  был  убеж¬
ден.  Фюрер  и  сам  любил  своего  министра  пропаганды,  если
вообще  был  в  состоянии  кого-либо  любить.  Он  считал  Геб¬
бельса  вторым,  после  себя,  знатоком  человеческой  психологии.
Ведь  именно  ему,  Геббельсу,  принадлежало  авторство  в  вы¬
работке  особой  методологии  пропаганды,  принимающей  в  рас¬
чет  все,  кроме  правды.  Гитлер  не  забыл  случай,  когда  три
года  назад  иностранные  газеты  подняли  вой  по  поводу  актив¬
но  проводившихся  тогда  в  Германии  «специальных  акций».
Особенно  часто  они  воспроизводили  фотографию  разбитого
штурмовиками  магазина  на  Бернауэрштрассе.  Что  же  пред¬
ложил  сделать  Геббельс?  Не  спорить  по  существу,  не  печатать
опровержений.  Просто  опубликовать  сообщение,  что  не  толь¬
ко  подобного  магазина,  но  и  такой  улицы  в  Германии  не
существует!..
 Да,  Геббельс  знает,  что  говорит  и  что  делает.  Этой  болтов¬
не  о  возможных  союзниках  России  надо  положить  конец.
 Гитлер  обвел  взглядом  присутствующих  и  сказал:
 —  Министерство  пропаганды  должно  принять  меры  про¬
тив  нелепых  слухов.  Священный  союз  был  союзом  едино¬
мышленников.  Между  русским  царем,  Талейраном  и  Меттер¬
нихом  не  было  идеологической  пропасти.  Союз  между  Чер¬
чиллем  и  Сталиным?  Ерунда,  нелепость!  Со  стороны  Черчил¬
ля  это  жест  утопающего,  стремление  утешить  население  Анг¬
лии  мыслью,  что  у  них  теперь  есть  союзник.  Эта  свиная  туша
370

приползет  к  нам  на  коленях,  как  только  мы  возьмем  Петер¬
бург,  не  говоря  уже  о  Москве...
 — 	Но  есть  еще  Соединенные  Штаты,  —  вполголоса  заме¬
тил  Геббельс,  и  это  его  замечание  подлило  масла  в  огонь.
 — 	Рузвельт?!  —  воскликнул  Гитлер.  —  Этот  параличный
рамолик?  Конгресс  сбросит  его  при  первой  же  попытке  объ¬
единиться  с  большевиками!  Да  он  и  сам  никогда  не  решится
на  это.  И,  кроме  того,  надо  знать  психологию  Сталина.  У  него
не  хватит  ни  смелости,  ни  хитрости,  чтобы  объединиться  в
одну  упряжку  с  Черчиллем  и  Рузвельтом.  Это  было  бы  про¬
тивоестественно!  Кроме  того,  могу  вам  сообщить,  что  по  мо¬
ему  приказу  Риббентроп  отправил  в  Токио  телеграмму,  в  ко¬
торой  предлагается  оказать  всемерный  нажим  на  японцев  с
тем,  чтобы  они  немедленно  открыли  военные  действия  против
Америки.  Сама  мысль  о  возможности  антигерманской  коали¬
ции  в  этих  условиях  не  больше  чем  утопия,  блеф!  Что  же
касается  Наполеона...
 Он  замолчал,  подумав:  а  к  чему,  собственно,  Геббельс  за¬
теял  весь  этот  разговор  о  Наполеоне?  Допустим,  что  аналогии
между  сегодняшним  англо-русским  союзом  и  тем,  что  был  со¬
здан  после  отречения  Наполеона,  сколь  они  ни  бессмысленны,
у  кого-то  могут  возникнуть.  Но  при  чем  тут  Наполеон?!
 Гитлер  дернул  головой,  провел  ладонями  по  столу,  Как  бы
расчищая  перед  собой  пространство,  и  Повторил:
 — 	Что  же  касается  Наполеона,  то  он  был  слаб  как  чело¬
век.  Кроме  того,  его  доконало  предательство...  Великий  чело¬
век  может  позволить  себе  все,  но  те,  кто  предают  великого
человека,  заслуживают  жестокой  кары...
 При  этих  словах  узкие  глазки  Гиммлера  за  круглыми  стек¬
лами  пенсне  чуть  расширились.
 Гитлер  махнул  рукой,  давая  понять,  что  считает  спор  на
исторические  темы  оконченным,  перевел  глаза  на  Гальдера.
 — 	Нас  отвлекли,  и  вы  не  ответили  на  мой  вопрос,  Галь¬
дер.  Вы  ведь  знаете:  у  меня  хорошая  память.
 На  этот  раз  начальник  штаба  сухопутных  войск  встал.
 — 	Я  хотел  всего  лишь  высказать  сожаление,  мой  фюрер,
по  поводу  того,  что  русских  на  полях  сражений  значительно
больше,  чем  кроликов  в  том  лесу,  где  охотился  рейхсфю¬
рер  СС  вместе  с  группенфюрером  Вольфом.  По  данным  раз¬
ведки,  удалось  обнаружить  значительное  скопление  советских
войск  на  Центральном  направлении.
 — 	И  это  вызывает  у  вас  опасение?  —  непроизвольно  сжи¬
мая  кулаки,  холодно  спросил  Гитлер.
 Он  уже  понял,  что  вечернее  чаепитие  испорчено,  что  во¬
24*
 371

просы,  которые  ему  не  хотелось  поднимать  здесь,  тем  не  ме¬
нее  возникли,  возникли  против  его  воли.
 — 	Не  опасение,  мой  фюрер,  нет,  —  поспешно  ответил
Гальдер.  —  Я  не  сомневаюсь,  что  фон  Бок  в  состоянии  захва¬
тить  Москву,  даже  если  его  просьбы  будут  удовлетворены  на¬
половину.
 Гитлер  раздраженно  передернул  плечами.  После  того  как
он,  фюрер,  выразил  ясное  намерение  не  только  не  усиливать
группу  фон  Бока,  но,  наоборот,  забрать  из  нее  часть  войск  и
техники  для  передачи  фон  Леебу,  эти  слова  Гальдера,  не¬
смотря  на  почтительно-корректный  тон,  которым  они  были
произнесены,  показались  ему  возмутительными.
 Гитлер  резко  встал.
 — 	Я  хочу,  чтобы  все  собравшиеся  за  этим  столом  знали,  —
начал  он  тихо  и  сдержанно,  хотя  это  стоило  ему  огромных
усилий,  —  что  Балтийское  море  и  Петербург  сейчас  главная
цель.  Главная!  Вы  снова  предлагаете  усилить  фон  Бока.
Но  это  элементарное,  школьное  решение  вопроса!  Я  предлагаю
усилить  не  Бока,  а  Лееба,  забрав  с  этой  целью  у  «Центра»
третью  танковую  группу...
 Он  со  злорадством  отметил,  как  огорченно  переглянулись
Гальдер  и  Браухич,  и  повторил:
 — 	Да,  да,  танковую  группу,  и  не  только  ее!  Я  убежден,  что
и  восьмой  воздушный  корпус  тоже  надо  забрать  у  Бока  и
передать  Леебу!
 Гитлеру  доставляло  удовольствие  ощущать,  как  болезненно
воспринимает  эти  слова  Гальдер,  и  он  продолжал  еще  более
резко,  имея  в  виду  уже  не  только  самого  Гальдера,  но  и  всех
тех,  кто  позволял  себе  сомневаться  в  бесспорности  любого
из  предначертаний  фюрера:
 — 	Вы  должны  раз  и  навсегда  понять,  что  я  никогда  не  пе¬
реоценивал  значение  Петербурга  как  такового.  С  тех  пор  как
я  обратил  свой  взор  на  Россию,  на  ее  земли  и  богатства,  я
думал  прежде  всего  об  Украине  и  о  Кавказе.  Эти  цели  стоят
передо  мной  и  сейчас.  Далее.  Я  не  хуже,  чем  вы,  понимаю  зна¬
чение  Москвы.  И  она  будет  взята!  Взята  после  того,  как  падет
Петербург,  после  того,  как  Рунштедт  захватит  Украину,  отре¬
жет  Москву  от  хлеба  и  угля!  Вас,  гипнотизирует  Кремль!
В  своем  ослеплении  вы  не  можете  понять,  что,  сосредоточив
все  силы  на  Москве,  вы  добьетесь  лишь  того,  что  Сталин  от¬
ступит  на  восток,  но  отступит,  сохраняя  все  свои  северные  и
южные  коммуникации,  все  источники  снабжения!  И,  кроме
того,  чтобы  взять  Москву  сейчас...
 372

Он  вдруг  смолк,  оборвав  себя  на  полуслове,  поняв,  что  го¬
ворить  то,  что  ему  хотелось  бы  сказать,  не  следует.
 А  хотелось  ему  сказать,  что  он  действительно  не  ожидал
встретить  такого  сопротивления  советских  войск  и  что,  со¬
гласившись  усилить  западную  группировку  фон  Бока,  он  был
бы  вынужден  ослабить  войска  Рунштедта  и  Лееба.  А  это,  ’  в
свою  очередь,  не  только  сорвало  бы  планы  по  захвату  Киева
и  Петербурга,  но  дало  бы  возможность  Сталину,  не  опасаясь
за  свои  северный  и  южный  фланги,  сосредоточить  еще  боль¬
шие  усилия  на  обороне  Москвы...
 Но  позволить  себе  сказать  все  это  Гитлер  не  мог.  Это  зна¬
чило  бы  дать  понять  присутствующим,  что  и  на  него,  фюрера,
произвели  тяжелое  впечатление  трудности,  возникшие  у  Лееба
и  Бока,  что  и  он  признает  реальным  фактом  все  растущее  и
совершенно  не  предусмотренное  его  планами  сопротивление
русских.
 Поэтому,  сделав  короткую  паузу,  Гитлер  воскликнул:
 — 	Мы  должны  захватить  Украину,  мы  должны  превратить
Балтийское  море  в  немецкое!  Но  для  этого  надо  взять  Петер¬
бург  и  соединиться  с  финнами.  Петербург  и  еще  раз  Петер¬
бург  —  вот  что  мне  нужно  сейчас!  Передайте  это  фон  Леебу,
Йодль!
 Но  генерал  Йодль,  один  из  наиболее  приближенных  к  Гит¬
леру  военачальников,  фактический  руководитель  его  личного
штаба,  решался  иногда  возражать  своему  фюреру.  Он  мог  се¬
бе  это  позволить,  зная,  что  Гитлер  не  сомневается  в  его  пре¬
данности.
 Поэтому  сейчас,  после  того  как  именно  к  нему  обратил
свои  последние  слова  Гитлер,  Йодль  встал  и  сказал:
 — 	Боюсь,  мой  фюрер,  что  фон  Лееб  окажется  не  в  состоя¬
нии  выполнить  этот  приказ.  Прорыв  Лужской  линии  в  центре,
куда  фельдмаршал  бросил  свои  главные  силы,  пока  что  ему
не  удается.  Я  полагаю,  что  придется  пересмотреть  его  опера¬
тивные  планы  и  изменить  направление  атак,  сосредоточив
основные  силы  на  востоке,  в  районе  Новгорода,  или  на  запа¬
де,  под  Кингисеппом.  Но  при  всех  условиях  для  любой  пере¬
группировки  потребуется  время.
 Слушать  это  Гитлер  уже  не  мог.  То,  что  даже  Йодль  ста¬
вил  под  сомнение  возможность  осуществления  его  плана  в  на¬
меченный  срок,  привело  Гитлера  в  ярость.
 В  эти  минуты  он  уже  не  способен  был  воспринимать  какие-
либо  аргументы.  Мысли  его  путались,  на  землистого  цвета
щеках  появился  слабый  румянец,  в  уголках  рта  выступила
слюна.
 373

—  Я...  я...  —  задыхаясь,  произнес  Гитлер,  наконец,  снова
обретя  способность  говорить.  —  Я  сам  отправлюсь  в  штаб
Лееба!  Я  докажу  всем  вам,  всему  миру,  что  Петербург  может
и  должен  быть  взят  в  ближайшие  дни!..
 Девятнадцатого  июля  Гитлер  издал  «Директиву  №  33»,  со¬
гласно  которой  наступление  на  Москву  должно  было  вестись
только  силами  пехотных  дивизий.  Что  же  касается  танковых
соединений,  то  им  предписывалось  повернуть  —  одной  части
на  северо-запад,  чтобы  прервать  коммуникации  между  Мо¬
сквой  и  Ленинградом,  а  другой  —  на  юг,  в  тыл  группировке
советских  войск  на  Украине.
 И*  хотя  подлинной  причиной  появления  этой  директивы
было  опасение,  что  группы  армий  «Север»  и  «Юг»  не  в  со¬
стоянии  преодолеть  всерастущее  сопротивление  советских
войск  и  решить  поставленные  задачи  собственными  силами,
Гитлер  делал  вид,  будто  предложил  новый,  сулящий  быстрый
успех  стратегический  план.
 Да,  он  знал,  что  в  генштабе  сухопутных  войск  далеко  не
все  восхищены  его  новой  директивой.
 Браухич  и  Гальдер*  сознавали,  что  советское  сопротивление
ставит  под  угрозу  срыва  определенные  планом  «Барбаросса»
сроки  победоносного  окончания  войны.  Они  боялись  наступ¬
ления  осенней  распутицы  и  русской  зимы,  которая  хотя  и  от¬
даленно,  но  уже  маячила  перед  глазами.  Они  считали,  что
захват  Москвы  означал  бы  и  разгром  основных  советских
войск.  А  уж  если  немецкой  армии  суждено  встретить  военную
зиму,  то  где  же  лучше  и  удобнее  всего  перезимовать,  как  не
в  Москве?..
 Но  Гитлер  придерживался  иного  мнения.
 Только  ли  упрямство  и  самоуверенность  сказались  в  его
новой  директиве?
 Нет,  в  данном  случае  дело  обстояло  сложнее.  Гитлеру  был
нужен  хлеб  Украины  и  уголь  Донбасса.  Он  помнил  и  то,  что
именно  в  расчете  на  эти  богатства  помогли  ему  вооружить
армию,  открыли  неограниченный  кредит  те  люди,  без  финан¬
совой  поддержки  которых  была  бы  немыслим  &  не  только  эта
война,  но  и  сам  приход  национал-социалистов  к  власти.
Украина  нужна  была  не  только  ему/  Гитлеру.  О  ней  вожде¬
ленно  мечтали  Крупп,  Тиссен,  Феглер  —  промышленники  и
банкиры,  с  которыми  он  заключил  тайный  союз  почти  два
десятилетия  тому  назад.
 Но,  чтобы  закрепиться  на  Украине,  захватить  донбасский
уголь  и  затем  кавказскую  нефть,  нужно  было  отрезать  эти
374

южные  районы  от  центра  страны.  Эту  задачу  должен  был  ре¬
шить  резким  продвижением  на  юг  Рунштедт.
 А  чтобы  парализовать  Москву,  необходимо  было  лишить
ее  не  только  южных,  но  и  северных  коммуникаций.  Поэтому
Гитлер  придавал  столь  большое  значение  скорейшему  захвату
Ленинграда.
 ...Поздно  вечером  20  июля  особый  поезд  Гитлера  двинулся
из  Растенбургского  леса  в  штаб  генерал-фельдмаршала  Ритте¬
ра  фон  Лееба.
 Поезд  состоял  из  салона,  штабного  и  двух  спальных  ваго¬
нов.  Впереди  двигался  бронепоезд  охраны,  другой  бронепоезд
следовал  сзади.
 Впервые  с  начала  войны  Гитлер  намеревался  проехать  по
советской  территории,  ныне  занятой  немецкими  войсками.
 Пока  поезд  шел  по  Восточной  Пруссии,  Гитлер  не  подхо¬
дил  к  окну.  Приказав  дать  ему  знать,  как  только  колеса  па¬
ровоза  коснутся  советской  земли,  он  сидел  за  узким  и  длин¬
ным  откидным  полированным  столом,  склонившись  над  рас¬
стеленной  оперативной  картой  группы  войск  «Север».  Его  не¬
подвижный  взгляд  был  устремлен  на  жирную  черную  точку,
обозначавшую  на  карте  Ленинград.  Прямые  и  загнутые  стрелы
показывали  направление  ударов  частей  фон  Лееба.
 Теперь,  когда  ничто,  кроме  мерного  стука  колес,  не  нару¬
шало  тишину  ночи,  когда  не  было  свидетелей,  Гитлер  сидел
поникший,  расслабленный,  обмякший,  весь  поглощенный  тре¬
вожными  мыслями.
 «Почему?  Почему  военное  счастье  изменило  фон  Леебу?  —
спрашивал  он  себя.  —  Ведь  в  течение  первых  двух  недель
войны  почти  все  развивалось  по  намеченному  плану.  Так  что
же  случилось  теперь?  Советские  резервы?  Но  у  них  не  могло
быть  резервов!  Нелепо  даже  предполагать,  что  Сталин  до  сих
пор  не  бросил  на  фронт  все  свои  наличные  войска,  чтобы
остановить  обрушившуюся  на  его  страну  немецкую  лавину,
все  свои  силы,  за  исключением  тех,  что  скованы  Японией  на
Дальнем  Востоке.  У  русских  не  может  быть  никаких  резервов!
Так  почему  же  фон  Лееб  топчется  на  этих  скоропалительно
созданных  гражданским  населением  оборонительных  рубежах?
Тот  самый  Риттер  фон  Лееб,  которого  в  свое  время  не  оста¬
новила  даже  «линия  Мажино»,  построенная  первоклассными
инженерами  Франции?..»
 Все  эти  вопросы  в  бессильной  ярости  задавал  себе  Гитлер,
уставившись  в  гипнотизирующую  его  черную  точку  на  карте.
 И  опять-таки  именно  потому,  что  этот  человек  был  Гитле¬
ром,  он  мог  найти  только  один  ответ,  только  одно  решение:
375

«Сломить!  Заставить!  Приказать!»  Снова  фанатическая  вера
в  свое  «историческое  предначертание»,  «миссию»  заслонила  в
его  сознании  реальность  фактов.  Он  задыхался  от  злобы  к  тем
людям,  которые  оказались  не  в  состоянии  точно  и  беспреко¬
словно  выполнить  его  волю.
 Он  в  раздражении  стал  думать  о  генералах  генштаба,  на¬
ходящихся  в  плену  чисто  военных  доктрин  и  неспособных
мыслить  политически.  «Академики,  службисты,  школьники!
Они  не  понимают,  что,  ставя  перед  Рунштедтом  задачу  немед¬
ленно  захватить  Украину  и  двинуться  к  Кавказу  с  его  неф¬
тяными  богатствами,  я  одновременно  преследую  и  военные  и
политические  цели.  Я  не  только  получу  хлеб,  уголь  и  нефть,
но  заставлю  Турцию  безоговорочно  связать  свою  судьбу  с  Гер¬
манией.  Да  и  лиса  Маннергейм  окончательно  поймет,  что  ему
нечего  опасаться  мести  со  стороны  русских,  если  они  будут
окончательно  отрезаны  от  своих  жизненных  ресурсов...»
 Украина  и  Петербург  —  вот  первостепенная  задача!  Сле¬
дующей  станет  Москва.  Но  Москва,  по  артериям  которой  уже
не*  будет  течь  кровь,  Москва  обессиленная,  обескровленная,
подобная  дубу,  все  корни  которого  подрезаны.  Ошибка  Напо¬
леона  заключалась  в  том,  что  он  наступал  одной  колонной,
по  одной  вытянутой  линии  и  дал  возможность  Кутузову  от¬
ступать,  сохраняя  силу  и  мощь  своей  армии.  Поэтому  взятие
Москвы  принесло  Наполеону  не  победу,  а  стало  началом  его
гибели.  Разумеется,  ошибка  Наполеона  объяснима.  Он  не  имел
ни  моторизованных  сил,  ни  танков.  И,  кроме  того,  он  был
только  человеком...
 В  эти  минуты  Гитлер  снова  думал  о  себе  как  о  полубоге,
противостоять  которому  не  может  никто  из  простых  смертных.
 Он  оторвал  свой  взгляд  от  карты,  выпрямился,  откинул  го¬
лову.  Да,  он  положит  конец  этому  позорному  топтанию  фон
Лееба  на  месте!  Сам  факт  появления  фюрера  на  фронте  ста¬
нет  для  войск  источником  нового  наступательного  порыва...
 Так  он  сидел,  размышляя  под  мерный  стук  вагонных  ко¬
лес,  до  тех  пор,  пока  появившийся  в  салоне  адъютант  не  до¬
ложил,  что  поезд  вступил  на  землю,  всего  лишь  считанные
дни  тому  назад  принадлежавшую  Советам.  Это  сообщение  за¬
ставило  Гитлера  вскочить,  быстрыми  шагами  приблизиться
к  широкому  окну.  Он  резким  движением  отдернул  штору  и
приник  лбом  к  толстому,  пуленепроницаемому  стеклу.
 Там,  за  окном,  не  было  ничего  особо  примечательного,
В  сумраке  проносились  мимо  пустынные  поля  и  рощи,  напол¬
ненные  дождевой  водой  воронки  от  фугасных  бомб,  покосив¬
шиеся  колья  с  обрывками  колючей  проволоки,  деревья  с  об¬
376

рубленными  артиллерией  кронами.  Промелькнули  останки
обуглившихся  крестьянских  изб,  остов  русской  печи,  пустые
траншеи...
 Но  Гитлер  ничего  этого  не  видел.  Он  был  опьянен  сознани¬
ем,  что  колеса  его  вагона  попирают  советскую  землю,  ту  са¬
мую  землю,  о  которой  он  вожделенно  мечтал  почти  два¬
дцать  лет.
 В  эти  минуты  все  мысли,  которые  только  что  занимали
его,  отступили  на  задний  план,  исчезли.  Он  уже  думал  не  о
предстоящем  свидании  с  фон  Леебом,  не  о  генералах  своего
штаба,  а  только  о  новой  великой  империи  немцев,  по  земле
которой  он  теперь  едет  как  властелин,  как  победитель.  Мысли
о  «решительном  повороте  мира»,  о  «потусторонней  власти»,
которой  некогда  обладали  древние  германцы  и  которую  ныне
унаследовал  он,  «носитель  магической  силы»,  роились  в  раз¬
горяченном  мозгу  Гитлера.
 В  полумраке  июльской  ночи  он  уже  видел  не  выжженную
войной  землю,  не  обуглившиеся  дома,  не  искореженные  де¬
ревья,  но  построенные  по  его  проекту  дворцы  вождей  высшей
расы  в  окружении  стандартных  поселений  рабов...
 Губы  его  беззвучно  шевелились,  глаза  налились  кровью.
 Да,  да!  Тысячи  немецких  хозяев  сосредоточат  в  своих  ру¬
ках  всю  экономическую,  политическую  и  интеллектуальную
власть!  Они  будут  вести  жизнь  подлинных  господ.  .У  них  бу¬
дет  много  свободного  времени,  чтобы  путешествовать  по  стра¬
не  —  шоссейные  дороги  протянутся  от  Гамбурга  до  Крыма,—
они  смогут  часто  бывать  в  Германии,  восхищаться  дворцами
руководителей  партии,  военным  музеем  и  планетарием,  кото¬
рый  он,  Гитлер,  построил  в  Линце,  слушать  мелодии  из  «Ве¬
селой  вдовы»,  его  любимой  оперетты,  охотиться,  потому  что
наслаждение  стрельбой  объединяет  людей...  Таким  будет  нача¬
ло  германского  тысячелетия...  И  все  это  наступит  скоро,  очень
скоро!  Ведь  двадцати  лет  не  прошло  с  тех  пор,  как  в  книге
«Моя  борьба»  он  указал  Германии  путь  на  Восток,  указал,
еще  не  имея  ни  партии,  ни  власти...  И  вот  теперь  мечта  сбы¬
вается,  и,  чтобы  достичь  ее,  нужны  еще  один-два  сокруши¬
тельных  удара.
 Он  отпрянул  от  окна,  снова  приблизился  к  карте,  опять
впился  взглядом  в  черный  жирный  кружок  с  надписью  «Пе¬
тербург».
 «Завтра,  завтра!»  —  прошептал  Гитлер,  вспомнив  о  пред¬
стоящей  встрече  с  фон  Леебом,
 На  следующее  утро  в  девять  часов  фельдмаршал  Риттер
 377

фон  Лееб  в  сопровождении  трех  генералов  своего  штаба  под¬
нялся  в  салон-вагон  Гитлера.
 Гитлер  холодно  протянул  руку  шестидесятипятилетнему
фельдмаршалу,  коротким  кивком  поздоровался  с  его  спутни¬
ками,  никому  не  предложил  сесть  и  сам  остался  стоять.
 .  Вот  так,  стоя,  нетерпеливо  переминаясь  с  ноги  на  ногу,  он
слушал  доклад  Лееба.
 Точнее  сказать,  он  вообще  не  слушал  его.  Гитлер  предложил
фельдмаршалу  доложить  о  состоянии  дел  лишь  для  проформы,
ибо  решения  он  уже  принял  сам..
 Фон  Лееб  попытался  объяснить  фюреру,  почему  войска  до
сих  пор  не  только  не  прорвали  Лужской  линии  обороны,  но  на
ряде  участков  были  вынуждены  даже  отступить.
 Гитлер  остановил  фельдмаршала  нетерпеливым  взмахом
руки.
 — 	Я  не  хочу  всего  этого  слушать!  —  резко  сказал  он,  и  его
плечо  стало  непроизвольно  дергаться.  —  Я  наградил  вас  ры¬
царским  крестом.  Я  предоставил  вам  честь  захвата  второй  боль¬
шевистской  столицы.  Я  поставил  под  ваше  командование  две
армии  и  воздушный  флот.  А  вы...  вы  стоите  сейчас  здесь  —
почти  в  двухстах  километрах  от  того  места,  где  вам  надлежало
быть!  Вы...
 Гитлер  задыхался  от  охватившего  его  гнева.  Фразы,  слова
беспорядочно  срывались  с  его  посиневших  от  злобы  губ,  хрип¬
лое  клокотание  доносилось  из  горла.  Он  стучал  по  столу  ку¬
лаком,  пинал  ногой  привинченный  к  полу  стул,  брызгал  слю¬
ной...
 Наконец  Гитлер  умолк.
 Какое-то  время  он  еще  метался  по  салон-вагону,  потрясая
кулаками  и,  казалось,  ничего  не  видя  перед  собой,  но  приступ
ярости  стал  уже  затихать.  Гитлер  остановился  перед  столом  и,
стоя  спиной  к  фон  Леебу  и  его  генералам,  холодно  и  отчужден¬
но  произнес:
 — 	Петербург  должен  быть  взят  в  самое  ближайшее  время.
Только  в  этом  случае  советский  флот  в  Финском  заливе  будет
парализован.  Если  русские  подводные  лодки  лишатся  базы
в  Финском  заливе  и  на  балтийских  островах,  то  без  горючего
они  не  продержатся  и  самого  короткого  времени.  Кроме  того,
от  захвата  северных  коммуникаций  зависит  бесперебойная  по¬
дача  нам  руды  из  Швеции.  А  теперь  слушайте  мой  приказ.
К  карте!  —  крикнул  он  резким,  командным  голосом.
 Фон  Лееб,  еще  не  успевший  оправиться  от  шквала  угроз  и
оскорблений,  сгорающий  от  стыда  из-за  того,  что  подвергся
унизительному  разносу  на  глазах  у  своих  подчиненных,
37В

вздрогнул  и,  точно  школьник,  неожиданно  вызванный  к  доске
строгим  учителем,  поспешно  приблизился  к  столу.
 — 	Надо  прекратить  лобовые  атаки  Лужской  линии,  они
вам  не  удаются.  Ищите  обходных  путей.  Бейте  русских  у  Нов¬
города  и  Кингисеппа.  Бейте,  бейте  сэ  всей  силой!  Далее.  Ли¬
ния  Москва  —  Петербург  должна  быть  немедленно  перереза¬
на,  —  не  глядя  на  фон  Лееба,  говорил  Гитлер.  —  Здесь!  —
Он  резко  провел  ногтем  линию  в  районе  Мги.  —  Отход  русских
войск  с  вашего  фронта  на  другие  фронты  и  к  Москве  должен
быть  исключен.  Третью  танковую  группу  вы  направите  сюда.  —
Он  ткнул  пальцем  в  черную  точку  и  с  трудом  произнес  слож¬
ное  русское  название:  —  Вышний  Волочок.  Именно  здесь  ей
предстоит  пересечь  основную  железнодорожную  магистраль.  Вы
поняли?  Вам  предстоит  в  ближайшие  дни  развернуть  решаю¬
щие  для  всей  нашей  армии  операции.
 — 	Простите,  мой  фюрер,  —  поспешно  сказал  фон  Лееб,  —
означает  ли  это,  что  наступление  на  Москву  откладывается?
 —  Москва  на  сегодня  является  для  меня  лишь  понятием  чи¬
сто  географическим,  —  по-прежнему  не  глядя  на  фельдмар¬
шала,  ответил  Гитлер.  —  Кроме  того,  вашей  заботой  является
не  Москва,  а  Петербург.
 Он  помолчал  немного  и  продолжал:
 —  Очевидно,  русские  попытаются  снова  оказать  упорное  со¬
противление.  Сталину  не  может  быть  неясно,  что,  потеряв  Пе¬
тербург,  он  окажется  на  грани  полного  поражения  вообще.  По¬
этому  я  жду  от  вас  решительных  действий,  фон  Лееб.  Реши¬
тельных!  Подготовка  к  ним  должна  начаться  тотчас  же,  как
вы  покинете  этот  вагон.  Я  хочу,  чтобы  вы  не  теряли  ни  ми¬
нуты.
 Несколько  мгновений  он  молча  буравил  фельдмаршала  нет
приязненным  взглядом.  Потом  отвернулся  и  резко  сказал:
 —  Это  все.  Идите.
 Фон  Лееб  и  его  генералы  молча  направились  к  выходу.
 — 	Подождите,  —  неожиданно  остановил  их  Гитлер.  —
В  вашем  штабе  должен  находиться  мой  бывший  адъютант,
майор  Данвиц...
 —  Майор  Данвиц,  —  сказал,  поворачиваясь,  фон  Лееб,  —
согласно  его  категорическому  желанию  был  направлен  в  дей¬
ствующие  войска.  Он  возглавил  группу  прорыва  и  проявил
чудеса  храбрости  при  захвате  Острова  и  Пскова.  Получил  лег¬
кие  ранения  в  боях  на  Луге.  Однако  вчера  мы  получили  приказ
от  генерала  Йодля,  и  майор  Данвиц  вызван  сюда.  Он  ожидает
в  моем  штабе.
 —  Пришлите  его,  —  сказал  Гитлер.
 379

XI
 Передовым  отрядом  танковой  группы  Хёппнера,  которому
была  поставлена  цель  с  ходу  прорвать  в  центре  Лужские  укре¬
пления,  командовал  майор  Данвиц.  Именно  он  находился  то¬
гда  в  головном  танке  и,  наполовину  высунувшись  из  люка,
обозревал  местность,  не  подозревая,  что  через  несколько  минут
его  машине  суждено  подорваться  на  минном  поле.
 После  того  как  танк  загорелся,  Данвицу  удалось  выскочить
из  машины  и,  катаясь  по  земле,  сбить  пламя  со  своего  ком¬
бинезона.
 Санитары  вынесли  майора  с  поля  боя,  и  спустя  несколько
часов  он  оказался  в  полевом  госпитале.
 Данвиц  страдал  не  от  ранений  —  ни  одна  пуля  не  задела
его,  —  не  от  ожогов,  это  были  не  очень  сильные  ожоги.  Май¬
ора  мучило  сознание,  что  он  попался  в  ловушку,  расставлен¬
ную  ему  русскими,  погубил  танк,  не  смог  продолжать  коман¬
довать  своим  передовым  отрядом.
 О  том,  что  атака  закончилась  бесславно  и  что  отряду,  поте¬
рявшему  шесть  танков  и  не  менее  сотни  солдат  только  убиты¬
ми,  пришлось  отойти,  Данвиц  уже  знал.
 В  немецкой  армии  нашлось  бы  немало  командиров,  которые
благодарили  бы  бога  за  то,  что,  получив  легкие  ранения  в  са¬
мом  же  начале  сражения,  вышли  из  боя,  который  закончился
так  бесславно,  и  таким  образом  избавились  от  ответственности
за  поражение.
 Но  майор  Данвиц  не  принадлежал  к  их  числу.  Он  пережи¬
вал  неудачу  так,  будто  командовал  своим  отрядом  до  конца.
Его  мучило  сознание  невыполненного  долга,  тяжелой  вины  пе¬
ред  фюрером.
 И  хотя  Данвиц  понимал,  что  самому  фюреру  вряд  ли  когда-
либо  станет  известно  об  исходе  атаки,  которая,  несомненно,
была  всего  лишь  небольшим  эпизодом  на  гигантском  фронте,
это  не  приносило  ему  утешения.
 Данвиц  был  фанатиком.  В  этой  войне  он  не  искал  личной
славы  и  почти  не  беспокоился  за  свою  жизнь.  Сознание,  что
он  имел  счастье  общаться  с  фюрером,  что  является  непосред¬
ственным  исполнителем  его  воли,  его  предначертаний,  приоб¬
щен  к  осуществлению  великого  плана  создания  «тысячелетнего
рейха»,  было  для  Данвица  само  по  себе  высшей  почестью,  выс¬
шей  наградой.  Среди  солдат  и  офицеров  немецкой  армии,  среди
членов  нацистской  партии,  охваченных  жаждой  власти,  лично¬
го  обогащения  и  страхом  за  свою  жизнь,  таких  людей,  как  Дан¬
виц,  было  немного.  Но  они  были.
 380

Лежа  в  госпитале,  расположенном  в  маленьком  полуразби¬
том  городке  севернее  Пскова,  Данвиц  снова  и  снова  мыслями
своими  возвращался  к  тому,  что  произошло.
 Как  же,  как  все  это  случилось?!  —  в  десятый,  в  сотый
раз  спрашивал  себя  Данвиц.  Надо  было  не  сворачивать  в  объ¬
езд  того  взорванного  участка  дороги,  а  остановиться,  вызвать
саперов  и  проверить,  нет  ли  впереди  мин.  Он  сам  подверг  бы
серьезному  дисциплинарному  наказанию  командира,  который
не  проявил  бы  столь  элементарной  предусмотрительности.
И  тем  не  менее  факт  оставался  фактом:  не  кто  иной,  как  он,
Данвиц,  завел  танки  на  минные  поля  русских.  По  его  вине  Гер¬
мания  лишилась  нескольких  танков,  десятков  солдат.  Он  не
только  не  приблизил  победу  фюрера,  но  отдалил  ее.  Пусть
в  конечном  итоге  всего  лишь  на  час,  пусть  на  несколько  минут,
но  отдалил.  И  этот  вот  офицер,  лежащий  на  соседней  койке,
тоже,  может  быть,  умирает  по  его  вине...
 Когда  Данвица  поместили  в  эту  маленькую,  двухкоечную
комнату,  капитан  уже  лежал  здесь.  Его  хотели  убрать,  пере¬
нести  в  общую  офицерскую  палату,  чтобы  создать  максимум
удобств  для  Данвица.  Видимо,  слух  о  близости  майора  к  фю¬
реру  уже  проник  сюда,  в  госпиталь.
 Данвиц  возмущенно  сказал,  что  вышвырнет  любого,  кто  по¬
смеет  побеспокоить  капитана,  и  того  решили  не  трогать,  тем
более  что,  как  сообщил  Данвицу  на  ухо  главный  врач,  капита¬
ну  осталось  жить  совсем  уж  недолго.
 И  вот  Данвиц  лежит  на  узкой  госпитальной  койке,  не  при¬
трагиваясь  ни  к  бутылкам  со  шнапсом  и  французским  конь¬
яком,  ни  к  плиткам  голландского  шоколада,  заботливо  разло¬
женным  на  прикроватном  столике,  лежит,  погруженный  в  свои
горькие  мысли.
 Считанные  дни  остались  до  21  июля  —  той  даты,  которая
была  назначена  для  банкета  в  ленинградской  «Астории».  Билет
на  этот  банкет  лежит  в  боковом  кармане  его  кителя  вместе
с  офицерским  удостоверением,  вместе  с  фотоснимком  той  са¬
мой  гостиницы...
 Данвиц  потянулся  к  стулу,  на  спинке  которого  висел  его
китель,  забинтованными  пальцами  с  трудом  вынул  из  кармана
открытку.
 Вот  она,  справа,  эта  «Астория»  —  серое  пятиэтажное  зда¬
ние.  Слева  по  другую  сторону  площади  здание  из  красноватого
гранита,  массивное,  широкое.  Говорят,  там  когда-то  помеща¬
лось  германское  посольство.  Это  было  давно,  до  большевист¬
ского  переворота...  Прямо  в  центре  —  огромный  собор.  Его
воздвигли  в  честь  какого-то  русского  святого.
 381

Данвиц  напряженно,  до  боли  в  глазах,  всматривался  в  за¬
печатленное  на  открытке  здание  «Астории».
 У  входа  стояли  какие-то  люди,  застигнутые  фотографом
во  время  съемки.  «Кто  они,  эти  люди?  —  подумал  Данвиц.  —
И  где  они  сейчас?  Может  быть,  в  окопах?  Или  на  строитель¬
стве  оборонительной  полосы,  куда  большевики,  говорят,  согна¬
ли  почти  все  ленинградское  население?»
 И  вдруг  Данвицу  показалось,  что  он  видит  у  этого  здания
самого  себя.  Он  закрыл  глаза,  представил,  как  подходит
к  застекленной  двери,  небрежно  показывает  застывшим  по  обе
стороны  подъезда  эсэсовцам  в  черных  мундирах  билет  на  бан¬
кет.  Ему  почудилось,  что  он  слышит,  как  щелкают  каблуками
сапог  часовые,  видит,  как  распахивается  перед  ним  зеркальная
дверь...
 Данвиц  открыл  глаза,  снова  устремил  взгляд  на  от¬
крытку.
 «Боже,  —  подумал  он,  —  как  все  это  близко,  совсем  рядом,
и  как  еще  далеко!..»
 Да,  далеко.  Еще  далеко,  потому  что  он,  Данвиц,  не  выпол¬
нил  приказа  фюрера.  Допустил  преступную  оплошность,  дове¬
рился  своей  разведке,  утверждавшей,  что,  кроме  случайной  лег¬
ковой  автомашины,  ей  не  удалось  обнаружить  никаких  следов
противника.  Успокоился.  Потерял  бдительность.  Внушил  себе
мысль,  что  русские  их  ждут  только  на  оборонительной  полосе
на  реке  Луге.  Не  придал  значения  взорванным  участкам  дороги.
Не  вызвал  саперов.  Стал  виновником  гибели  своих  солдат.  По¬
терял  шесть  танков...
 Сознавать  это  было  для  Данвица  нестерпимой  мукой,  перед
которой  отступала  боль  обожженных  рук.
 — 	Вы  спите?  —  негромко  спросил  он,  желая  убедиться,  что
капитан,  переставший  стонать,  еще  жив.
 Он  увидел,  как  зашевелились,  сначала  беззвучно,  черные,
опухшие  губы  в  просвете  между  бинтами.  Прошло  какое-то
время,  и  Данвиц  услышал  слова:
 — 	Кто  это?  Вы,  доктор?
 — 	Нет,  нет!  —  теперь  уже  громче  сказал  Данвиц.  —  Я  офи¬
цер,  ваш  сосед  по  палате...  Тоже  ранен...
 Ему  стало  стыдно,  когда  он  произнес  эти  последние  слова,
они  прозвучали  как  приглушенное  самооправдание.
 — 	Ну...  а  я...  умираю.-.
 — 	Чепуха,  друг!  —  воскликнул  Данвиц,  приподнимаясь,  что¬
бы  лучше  видеть  капитана.  —  Я  спрашивал  врача.  Он  убе¬
382

жден,  что  все,  что  вам  грозит,  —  это  проваляться  здесь
с  месяц...
 — 	Нет,  нет...  не  надо,  —  проговорил  капитан,  и  казалось,  что
слова  эти  осязаемо  отделяются  от  его  черных  губ.
 Снова  наступило  молчание.
 —  Где  мы?  —  спросил  капитан.
 —  В  госпитале,  —  поспешно  ответил  Данвиц.
 — 	Где?..
 — 	A-а,  понимаю!  Я  не  знаю,  как  называется  этот  русский
городишко.  Не  мог  запомнить.  Трудное  название.  Где-то  кило¬
метрах  в  тридцати  севернее  Пскова.
 — 	Пскова?  —  с  каким-то  страхом  в  голосе  переспросил  ка¬
питан.  —  Но  ведь  Псков  давно  был...  взят...  Значит...  Мы  еще  не
у  Петербурга?
 Капитан  лежал  неподвижно,  почти  до  подбородка  прикры¬
тый  одеялом,  и  забинтованная  голова  его  безжизненно  возвы¬
шалась  на  йодушке.
 Данвицу  показалось,  что  капитан  о  чем-то  напряженно  ду¬
мает,  пытаясь  что-то  понять  и  осмыслить.
 И,  как  бы  подтверждая  эту  его  догадку,  капитан  снова  за¬
говорил:
 — 	Прошу  вас...  сообщите  семье...  адрес...  адрес  запишите...
 — 	Перестаньте,  капитан!  —  воскликнул  Данвиц.  —  Ведь  я
же  вам  сказал...
 — 	Адрес!..  —  повторил  капитан.
 — 	Хорошо,  —  согласился  Данвиц,  —  я  запишу  ваш  адрес,
но  только  для  того,  чтобы  сообщить,  что  вы  находитесь  на  изле¬
чении  в  госпитале.  Говорите.
 Он  не  мог  зажать  своими  перебинтованными  пальца¬
ми  карандаш,  но  был  уверен,  что  и  так  запомнит  адрес  ка¬
питана.
 — 	Диктуйте,  —  повторил  Данвиц.
 — 	Берлин...  —  с  трудом  произнес  капитан.  —  Бизодорф,
шестнадцать...  Вильгельм  Миллер...
 — 	Миллер?  —  с  изумлением  воскликнул  Данвиц.  —  Вилли
Миллер?  Это  вы?  Но  это  же  я,  Данвиц,  майор  Арним  Данвиц!
 Он  отшвырнул  ногой  одеяло,  вскочил  с  кровати...
 Ему  показалось,  что  голова  Миллера  чуть  дернулась.  Губы
его  беззвучно  шевелились.  Наконец  капитан  проговорил:
 — 	Ну  вот...  господин  майор...  ну  вот...  А  я  умираю.
 Данвиц  подбежал  к  двери,  пинком  ноги  открыл  ее,  выскочил
в  коридор.
 — 	Врача!
 383

Прибежал  врач.
 — 	Ему  плохо!  —  крикнул  Данвиц,  но  врач,  видимо,  не  по¬
нял  его.
 — 	Кому?  Вам,  господин  майор?  —  с  явным  испугом  в  голо¬
се  переспросил  он.
 — 	Нет,  не  мне,  а  ему,  капитану!
 — 	Но,  господин  майор,  —  понижая  голос  и  притворяя  дверь
в  палату,  проговорил  врач,  —  этот  человек  обречен!  Тяжелыми
ожогами  повреждено  почти  тридцать  процентов  поверхности
его  кожи.  У  него  развивается  сепсис...
 — 	Я...  я...  если  он  умрет...  я  перестреляю  вас  всех,  тыловые
крысы!  —  кричал  Данвиц,  сам  не  сознавая,  что  говорил,  не  за¬
мечая,  как  мгновенно  побледнело  полное,  лоснящееся  лицо
врача.  —  Я  вызову  гестапо!  Я  сообщу  фельдмаршалу!  Я  доло¬
жу  фюреру!
 — 	Но...  но,  господин  майор,  умоляю  вас,  поймите,  —  лепетал
врач,  —  мы  бессильны...  ожоги  четвертой  степени...  Это  чудо,
что  он  до  сих  пор  жив...
 Усилием  воли  Данвиц  взял  себя  в  руки.  Стараясь  не  встре¬
чаться  взглядом  с  врачом,  глядя  лишь  на  его  трясущийся  под¬
бородок,  он  сказал  высокомерно  и  холодно:
 — 	Это  мой  офицер,  понятно?!  Он  штурмовал  Лужскую  ли¬
нию.  Вы  должны  сделать  все,  что  можно...  Ясно?
 — 	Да,  да,  господин  майор,  конечно,  —  задыхаясь,  сбиваю¬
щейся  скороговоркой  проговорил  врач.  Он  рывком  отворил
дверь  и  вбежал  в  палату.
 В  то  время  как  Миллеру  делали  уколы,  меняли  кислород¬
ную  подушку,  Данвиц  неподвижно  лежал  на  своей  койке,
устремив  глаза  в  потолок,  ничего  не  слыша  и  не  видя.
 «Это  я,  я  его  убил,  —  думал  он,  —  моя  оплошность,  мое
легкомыслие,  моя  уверенность,  что  никто  и  ничто  не  в  силах
нас  остановить...  Этот  Миллер  не  был  кадровым  офицером.
До  войны  работал  на  автомобильном  заводе.  Инженер  по  спе¬
циальности.  Его  призвали  в  армию  в  тридцать  девятом.  Участ¬
ник  боев  на  Западе.  Имеет  Железный  крест...»
 Он,  Данвиц,  никогда  не  выделял  капитана  среди  других
офицеров.  Отношения  их  были  чисто  служебными.  Кроме  то¬
го,  Миллер  был  типичным  интеллигентом,  а  Данвиц  не  любил
интеллигентов.
 Но  теперь  он  воспринимал  этого  невысокого,  светлоглазого
человека,  вежливого,  так  и  не  отвыкшего  на  военной  службе
 384

от  постоянных  «битте  шён»  и  «данке  шён»,  но  вместе  с  тем  дис¬
циплинированного  и  смелого,  как  своего  лучшего  друга.  О  при¬
ближающейся  смерти  Миллера  он  думал  с  ужасом,  как  о  же¬
стокой  каре  самому  себе.
 Подумать  только!  Меньше  ста  пятидесяти  километров  отде¬
ляли  его,  Данвица,  от  Петербурга,  когда  он  со  своими  танками
и  мотопехотой  приблизился  к  Лужской  линии.  В  предыдущие
дни  ему  удавалось  проходить  с  боями  по  двадцать  —  двадцать
пять  километров.  Если  бы  он  сумел  сокрушить  Лужскую  обо¬
рону  русских  и  сохранить  прежний  темп  наступления,  то  два¬
дцать  первого  июля  сидел  бы  за  банкетным  столом  в  «Ас¬
тории».
 Но  до  обозначенного  в  пригласительном  билете  дня  осталось
меньше  недели,  а  он,  Данвиц,  лежит  на  госпитальной  койке
более  чем  в  двухстах  километрах  от  проклятого  Петербурга.-
И  рядом  умирает  офицер  его  отряда,  а  сам  отряд  не  только  не
продвинулся  вперед,  но  и  отброшен  русскими  южнее  тех  ру¬
бежей,  с  которых  начал  свою  злополучную  атаку.
 «О  черт!  —  думал  Данвиц.  —  Почему  же  тогда  я  здесь?!
Почему  лежу  на  этой  койке,  вместо  того  чтобы  быть  там,
с  отрядом!..»
 Он  посмотрел  на  свои  забинтованные  руки.  И  ему  захоте¬
лось  сорвать  повязки,  отшвырнуть  их  в  сторону,  надеть  ки¬
тель,  потребовать  немедленно  машину...
 Он  попробовал  согнуть  перебинтованные  пальцы,  но  тут  же
почувствовал  острую  боль.  Нет.  Придется  лежать  здесь...
 «Так  ли  я  представлял  себе  эту  войну  какой-нибудь  месяц
тому  назад?  —  спрашивал  себя  Данвиц.  —  Она  рисовалась  мне
романтически-кровавой  битвой.  Я  видел  себя  современным
Зигфридом,  шагающим  по  колено  во  вражеской  крови.  А  здесь
грязь  и  болота.  Солнечный  зной  и  выжженное  пространство.
Пули  не  только  в  бою,  пули  из-за  каждого  угла».
 И  вдруг  Данвицу  показалось,  что  он  стоит  на  зеленом  ковре
в  кабинете  Гитлера  в  Бергхофе.  Он  снова  видел  все  до  мель¬
чайших  подробностей:  покрытую  голубыми  изразцами  печь,
книжные  шкафы  справа  от  письменного  стола  фюрера,  на¬
стольную  лампу  с  красным  абажуром,  кресло,  обтянутое  голу¬
бой  кожей,  то  самое  окно,  у  которого  он  стоял  так  недавно,  —
огромное,  почти  во  всю  стену  стекло,  разделенное  переплета¬
ми  на  бесчисленное  количество  квадратов,  горы  вдали,  покры¬
тые  вечным  снегом...
 «Я  не  выполнил  приказ,  —  подумал  Данвиц.  —  Обманул  до¬
верие  фюрера».
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	385

«В  путь,  майор  Данвиц!  —  прозвучал  в  его  ушах  голос  Гит¬
лера.  —  В  путь,  господин  майор  Данвиц!»  Но  почему  «господин
майор  Данвиц»?  Фюрер  не  мог  так  сказать».
 Прошло  несколько  секунд,  пока  Данвиц  понял,  что  слы¬
шит  не  фюрера,  а  капитана  Миллера.  Капитан  по-прежнему
лежал  на  спине  неподвижно,  но  с  губ  его  срывались  настой¬
чивые  слова:  «Господин  майор  Данвиц...  Вы  здесь,  господин
майор?..»
 — 	Я  здесь,  Миллер!  —  поспешно  ответил,  приподнимаясь
на  локте,  Данвиц.  —  Вам  лучше,  Вилли?
 — 	Это  уколы,  господин  майор...  Со  мной  все  кончено.  Я  слы¬
шал  ваш  разговор  с  врачом...  там,  за  дверью...  Но  все  это  уже
не  играет  роли.  Сейчас  мне  очень  хорошо...  я  так  ждал  этого
часа...
 — 	Ждали,  Миллер?  —  недоуменно  переспросил  Данвиц.
 — 	Да,  да.  Хотя  бы  одного  часа  без  шума  боя,  хотя  бы  одно¬
го  отрезка  дороги  без  запаха  смерти  и  пожаров...  Вы  знаете,  что
мне  сейчас  хочется  услышать?..  Сейчас,  пока  еще  не  все  кон¬
чено?..  Смех  ребенка...
 «Он  бредит»,  —  подумал  было  Данвиц,  но  тут  же  отбросил
эту  мысль:  ни  разу  еще  за  все  эти  часы  капитан  не  произно¬
сил  слова  столь  отчетливо  и  осмысленно.
 — 	Я  хочу  спросить  вас,  господин  майор,  —  снова  заговорил
Миллер,  —  почему  все  это  произошло?
 — 	Мы  подорвались  на  их  минных  полях,  Миллер,  —  отве¬
тил  Данвиц,  и  снова  горькая  мысль  о  своей  вине  вытеснила
йз  его  сознания  все  остальное.
 — 	Ну...  а  другие?  —  спросил  Миллер.
 — 	О  чем  вы,  капитан?  —  не  понял  его  вопроса  Данвиц.
 — 	Другие...  прошли?
 — 	Не  знаю  точно,  Миллер,  —  ответил  Данвиц,  сознавая,  что
говорит  неправду,  и  радуясь,  что  капитан  не  может  видеть  его
лица.  —  Во  всяком  случае,  одно  несомненно  —  мы  будем  в  Пе¬
тербурге  и  выпьем  вместе  с  вами  в  «Астории»  за  победу.
 — 	Нет,  —  тихо  произнес  Миллер,  —  я  уже  не  выпью...
 Он  помолчал  немного.  Было  слышно  его  тяжелое,  хриплое
дыхание.  Потом  вдруг  спросил:
 — 	А  вы,  майор,  уверены?..
 — 	Конечно,  уверен,  Вилли,  —  поспешно  ответил  Данвиц.  —
Вы  будете  жить,  вы  же  сами  чувствуете,  что  вам  лучше!
 — 	Я  не  о  том...  Вы  сами,  Данвиц,  уверены,  что...  будете  пить
в  «Астории»?
 Данвиц  вздрогнул.  Его  первой  мыслью  было  ответить  резко,
 ЭВ6

но  тут  же  он  понял,  что  было  бы  чрезмерно  жестоко  говорить
так  с  человеком,  уже  стоящим  одной  ногой  в  могиле.
 — 	Мы  будем  в  «Астории»,  Миллер,  —  спокойно,  но  строго,
точно  уговаривая  ребенка,  повторил  он,  —  и  вы  и  я.
 — 	Вы  никогда  не  видели,  как  бурят  землю?  —  точно  не  слы¬
ша  его  слов,  спросил  Миллер.  —  Я  видел.  Сначала  бур  идет
легко...  потом  все  труднее,  потом  буры  начинают  ломаться,  кро¬
шиться...  все  чаще...  и  наконец  наступает  предел...
 — 	Перестаньте,  капитан,  —  на  этот  раз  уже  резко  сказал
Данвиц,  —  я  понимаю,  вы  серьезно  ранены  и...
 — 	Нет,  нет,  господин  майор,  дело  совсем  в  другом,  —  на¬
стойчиво  и  как  бы  отмахиваясь  от  его  слов  произнес  Миллер.  —
Нам  просто  казалось,  что  эта  земля...  очень  мягкая...  А  это
был  только  первый,  поверхностный  слой...  а  дальше...  дальше
гранит...
 — 	Перестаньте!  —  крикнул  Данвиц.  —  Я  приказываю  вам
замолчать!
 Он  почувствовал,  как  загорелось  его  лицо,  как  неожидан¬
но  снова  вспыхнула  боль  в  кистях  рук.
 — 	Я  замолчу,  Данвиц...  я  очень  скоро  замолчу  навсегда...  —
тихо  сказал  Миллер.
 — 	Спите,  Миллер,  вам  нельзя  много  говорить,  —  сухо
произнес  Данвиц,  —  надо  спать.  Я  сейчас  потушу  свет...
 Он  понимал,  что  покрытые  толстым  слоем  ваты  и  марли
глаза  Миллера  не  могут  видеть  света.  И  тем  не  менее  он  тыль¬
ной  стороной  забинтованной  руки  нажал  на  рычажок  выключа¬
теля  стоящей  рядом,  на  тумбочке,  лампы.  Комната  погрузи¬
лась  во  мрак.
 Так  Данвицу  было  легче.  Он  больше  не  видел  лежащую  на
подушках,  похожую  на  спеленатый  обрубок  голову  Миллера.
Ему  казалось,  что  темнота  не  только  скроет  от  него  капитана,
но  и  заглушит  его  голос,  его  слова,  срывающиеся  с  черных,
распухших  губ.
 Он  снова  лег  на  спину,  вытянул  руки.  И  вдруг  подумал
о  своем  дневнике.  Том  самом,  что  начал  вести  там,  в  Клепи-
ках...  Тонкая,  в  клеенчатой  обложке  тетрадь  лежала  в  его
планшетке.  Только  четыре  страницы  успел  заполнить  в  ней
Данвиц.  Он  писал  о  победах.  О  расстреле  того  чекиста.
О  слизняке-мальчишке,  чье  поведение  лишь  .  подтвердило
предсказание  фюрера.  О  наслаждении  чувствовать  себя  хозя¬
ином  на  чужой  земле,  знать,  что  жизнь  и  смерть  ее  обитате¬
лей  зависят  только  от  тебя...
 Но  сейчас  Данвиц  думал  не  о  победах.  К  нему  вернулось
25*
 387

чувство  смутной  тревоги,  которое  владело  им,  когда  он  сидел
в  той  комнате,  где  раньше  размещалось  правление  колхоза,
под  портретом  Сталина,  пронзенным  немецким  солдат¬
ским  ножом,  и  глядел  на  еще  не  высохшее  кровавое  пятно
на  полу.
 Это  была  даже  не  тревога,  а  скорее  недоумение,  непонима¬
ние.  Зачем,  ради  чего  взорвали  себя  те  русские  солдаты  в  бун¬
кере?  Зачем  отравил  колодец  тот  крестьянин,  которого  он,  Дан¬
виц,  приказал  повесить  там  же,  на  колодезном  журавле?..  Что
же  руководило  ими?  Тупость?  Страх?  Отчаяние?  Или...  Как  он
сказал,  этот  несчастный  Миллер  —  «второй  слой»?..
 Нет,  нет,  чепуха,  предсмертный  бред.  Просто  эта  война
не  для  таких,  как  Миллер.  Она  для  тех,  у  кого  железные  нер¬
вы.  Для  тех,  кто  не  знает  жалости.  Для  тех,  кто  под¬
чинил  все  свои  желания,  всю  волю,  всю  жизнь  великим  це¬
лям  фюрера!
 В  темноте  ночи  Данвицу  снова  показалось,  будто  он  видит
перед  собой  Гитлера,  видит  таким,  как  тогда,  в  минуты  про¬
щания...
 «Фюрер!..  —  мысленно  произнес  Данвиц.  —  Я  хочу  спросить
вас...  Почему,  потеряв  столько  земли  и  столько  своих  солдат  и
офицеров,  русские  все  еще  сопротивляются?  Как  удалось  им
задержать  наши  войска  на  Луге?  Я  знаю,  мой  отряд  потерпел
поражение  по  моей  вине.  Ну,  а  другие  части?  Ведь,  по  слу¬
хам,  на  этом  участке  не  удалось  продвинуться  никому.  Ни  тан¬
кам,  ни  пехоте  —  никому!  В  чем  же  тут  дело?  Подоспели  ре¬
зервы?  Или...  или  «второй  слой»?..
 Он  оборвал  себя.  На  какую-то  долю  секунды  ему  показалось,
что  Гитлер  и  впрямь  может  услышать  его  слова.
 Фюрер  все  еще  стоял  перед  глазами  Данвица.  Ему  чудилось,
что  Гитлер  что-то  говорит.  Потом  исчезло  и  это...  Данвиц  снова
лежал  в  кромешной  тьме.  Она  давила  его,  окружала  со  всех
сторон,  точно  броня  танка.
 «Нет,  нет,  все  это  неправда!  —  повторял  про  себя  Данвиц.  —
Не  может  быть  никакого  «второго  слоя»,  ты  не  прав,  Миллер.
Фюрер  предусмотрел  все.  Если  бы  ты  имел  счастье  говорить
с  ним,  то  одного  его  слова  было  бы  достаточно,  чтобы...»
 — 	Капитан  Миллер!  —  негромко  произнес  Данвиц.
 Ответа  не  было.
 «Он  заснул»,  —  подумал  Данвиц.  Ему  захотелось  вдохнуть
в  капитана  бодрость  духа.  Убедить,  что  все  его  мрачные  мысли
лишь  от  боли,  от  горечи  поражения...
 — 	Миллер!  —  уже  громче  позвал  Данвиц.
 388

Но  капитан  молчал.
 В  темноте  Данвиц  нащупал  настольную  лампу.  Долго  возил¬
ся  с  выключателем,  наконец  зажег  свет.
 Капитан  лежал  неподвижно.
 — 	Миллер,  Миллер!  —  снова  повторил  Данвиц,  чувствуя,
как  его  охватывает  страх.
 Он  вскочил  с  постели  и  склонился  над  капитаном.  Прошло
не  менее  минуты,  прежде  чем  Данвиц  понял,  что  Миллер
мертв.
 На  следующий  день  Данвиц  потребовал  от  главного  врача
немедленной  выписки.
 Майор  медицинской  службы  возражал.  В  душе  он  все  еще
побаивался  этого  сумасбродного  офицера,  который  пригрозил
сдать  в  гестапо  или  перестрелять  весь  медицинский  персонал
госпиталя.  Но  было  обстоятельство,  которое  теперь  помогало  врд-
чу  держаться  уверенно:  утром  позвонили  из  штаба  самого  ге-
нерал-фельдмаршала  с  указанием  держать  майора  в  госпитале
до  полного  его  выздоровления.  Приказ  было  велено  сохранить
от  майора  в  тайне.
 В  течение  нескольких  минут  врач  почтительно,  но  вместе
с  тем  настойчиво  объяснял  Данвицу,  какие  тяжелые  послед¬
ствия  могут  иметь  плохо  залеченные  ожоги  рук,  что  в  том  со¬
стоянии,  в  каком  находится  сейчас  господин  майор,  он  ника¬
кой  пользы  на  фронте  принести  не  сможет...
 Говоря  все  это,  врач  внимательно  наблюдал  за  Данви-
цем,  опасаясь  внезапной  вспышки  гнева,  но  тот  слушал  его
молча.
 От  врача  не  укрылось,  что  майор  вообще  как-то  переменил¬
ся  за  эту  ночь.  Очевидно,  смерть  Миллера  сильно  на  него  по¬
действовала.  На  лице  Дан  вица  лежала  печать  усталости  и  да¬
же  равнодушия  ко  всему,  что  его  окружало.
 Выслушав  врача,  он  произнес  только  одну  фразу:
 — 	Я  должен...  понимаете,  должен  быть  в  своей  части!
 В  душе  врач  не  поверил  Данвицу.  За  эти  недели  войны  он
уже  успел  насмотреться  на  раненых  офицеров  разных  званий.
Редко  кто  из  них  торопился  обратно  на  фронт.  Создать  впе¬
чатление  готовности  немедленно  встать  в  строй  и  при  этом
возможно  дольше  задержаться  в  госпитале  —  к  этому  своди¬
лись  их  истинные  стремления.
 То,  что  этот  майор  Данвиц,  судя  по  слухам,  был  до  войны
вхож  в  высшие  сферы,  и  то,  что  состоянием  его  здоровья  инте¬
ресовались  в  штабе  самого  фельдмаршала,  по  мнению  врача,
отнюдь  не  делало  этого  офицера  исключением  из  правила.  Как
389

раз  наоборот.  Человеку  с  такими  связями  ни  к  чему  было  лиш¬
ний  раз  рисковать  своей  жизнью...
 Убеждение,  что  он  раскусил  тайные  намерения  ДаНвица,
придало  врачу  еще  большую  уверенность.  В  конце  концов,  кри¬
чать  и  грозить  расстрелом  —  это  одно,  а  самому  лезть  под  пу¬
ли  —  совсем  другое.
 —  Нет,  нет,  господин  майор,  —  с  улыбкой,  но  твердо  ска¬
зал  врач,  —  это  невозможно!  Вы  должны  остаться  у  нас  до
полного  выздоровления.  И,  кроме  того...  на  фронте  сейчас...
временные  затруднения.  Судя  по  словам  поступающих  к  нахм
раненых  офицеров,  в  районе  Новгорода  нашим  частям  при¬
шлось  отойти...  Разумеется,  через  несколько  дней  все
снова  пойдет  на  лад.  К  тому  времени  и  вы  будете  здоровы,
и  тогда...
 О  том,  что  этого  ему  не  следовало  говорить,  врач  сообразил
лишь  в  следующую  минуту,  когда  перебинтованная  рука  Дан-
вица  медленно  поползла  к  правой  части  живота,  где  обычно
висел  на  ремне  пистолет.  Но  сейчас  Данвиц  был  одет  в  пи¬
жаму...
 — 	Негодяй...  мерзавец!  —  проговорил  Данвиц  так  тихо,  что
врач  даже  не  сразу  понял  значение  этих  слов.  —  Вы  хотите
сказать,  что...
 ...К  вечеру  в  кителе,  наброшенном  на  плечи,  с  обеими  рука¬
ми  на  перевязи  Данвиц,  поддерживаемый  приехавшим  за  ним
адъютантом,  выехал  в  свою  часть.
 — 	Здравствуй,  мой  Данвиц!  —  воскликнул  Гитлер,  увидя
застывшего  в  дверях  салон-вагона  майора.  Левая  рука  Данви-
ца  все  еще  была  на  перевязи,  а  кисть  правой  покрывала  мар¬
левая  повязка.  —  Входи!  —  Гитлер  сделал  несколько  шагов  на¬
встречу  приближающемуся  Данвицу.  —  Ты  был  ранен?  Знаю.
Расскажи...  Впрочем,  это  потом.
 Он  прошел  мимо  майора,  едва  заметно  волоча  ногу,  прибли¬
зился  к  двери  и,  полуоткрыв  ее,  тихо  сказал  кому-то  несколько
слов.  Затем  вернулся  обратно  и  остановился  против  застывшего
в  центре  салона  Данвица.
 — 	Я  награждаю  вас,  майор  Данвиц,  орденом  Железного  кре¬
ста!  —  торжественно  произнес  Гитлер.
 Данвиц  услышал  за  своей  спиной  чьи-то  шаги.  Гитлер  че¬
рез  его  плечо  взял  протянутый  ему  адъютантом  поблескиваю¬
щий  черно-серебристой  эмалью  крест  и  приколол  его  к  ките¬
лю  Данвица.  Он  хотел  торжественно  пожать  Данвицу  руку,
390

но,  собразив,  что  майор  не  может  ответить  на  рукопожатие,  по¬
трепал  его  по  плечу.  Затем  отошел  на  шаг  и  удивленно
спросил:
 — 	Почему  ты  молчишь?
 — 	Мой  фюрер!  —  тихо,  но  твердо  произнес  Данвиц,  глядя
прямо  в  глаза  Гитлеру.  —  Я  не  заслужил  этот  орден.  Мой  отряд
отступил.  Мой  танк  был  подбит.  Я  получил  ожоги  и  выбыл
из  строя...
 Несколько  мгновений  Гитлер  пристально  смотрел  на  стояще¬
го  перед  ним  офицера.  То,  что  Данвиц  в  ответ  на  оказанную
ему  великую  честь  не  поблагодарил  своего  фюрера,  не  понрави¬
лось  Гитлеру.
 Но,  может  быть,  дело  просто  в  скромности  Данвица,  в  жела¬
нии  майора  подчеркнуть,  что  вряд  ли  кто-нибудь  вооб¬
ще  достоин  чести  получить  орден  непосредственно  из  рук  фю¬
рера?
 — 	Ты  храбро  воевал,  —  снисходительно  сказал  Гитлер,  —  и
в  ближайшие  дни  у  тебя  будет  возможность  доказать,  что  ты
достоин  полученной  награды.  Сядь.
 Он  подвел  Данвица  к  креслу,  заставил  сесть.  Затем,  почти
не  поднимая  ног  и  шурша  подметками  сапог  о  ворсистый  ко¬
вер,  прошелся  взад  и  вперед  по  вагону.
 — 	Мне  нужен  Петербург,  —  проговорил  он,  останавливаясь
перед  креслом,  в  котором  сидел  теперь  Данвиц.  —  Но  он  до  сих
пор  не  взят.  Я  хочу  знать,  почему?
 — 	Но  фельдмаршал  фон  Лееб...  —  начал  было  Данвиц,  од¬
нако  Гитлер  прервал  его:
 — 	Я  знаю,  что  думает  фон  Лееб.  Генералам  всегда  не  хва¬
тает  солдат,  орудий  и  самолетов.  Меня  не  интересует  сейчас
мнение  фон  Лееба...  Я  хочу  слышать  твое  мнение,  мне¬
ние  участника  боев.  И  знаешь  почему?  Потому,  —  продолжал
он,  не  дожидаясь  ответа,  —  что  я  веду  эту  войну  не  для  фон
Лееба,  а  для  тебя.  Фон  Лееб  стар.  А  ты  молод.  Ты  заинтере¬
сован  в  нашей  быстрейшей  победе,  это  будет  твоя  победа.
Я  спрашиваю  тебя  как  фронтовика,  как  боевого  офицера,  зна¬
ющего  противника:  почему  до  сих  пор  не  взят  Петербург?  Я
велел  тебе  быть  моими  глазами  и  ушами.  Теперь  я  хочу,  что¬
бы  ты  сказал  мне  все,  что  думаешь.  Все,  что  ты  видел  и  слы¬
шал.  О  Хёппнере,  о  Рейнгардте,  о  Леебе.  Все!
 Но  Данвиц  молчал.  В  то  время  как  Гитлеру  казалось,  что
майор  просто  не  решается  критиковать  высших  военачаль¬
ников,  Данвицем  владели  совсем  другие  мысли.
 «Вот  он  стоит  рядом,  мой  фюрер,  человек,  служению  кото¬
391

рому  я  посвятил  свою  жизнь,  —  думал  он.  —  Одной  его  фразы,
одного  его  слова  достаточно,  чтобы  ответить  на  вопросы,  кото¬
рые  уже  столько  дней  не  дают  мне  покоя.  У  меня  нет  ни¬
кого  —  ни  семьи,  ни  друга.  Только  он,  мой  фюрер.  Перед  ним
у  меня  не  может  быть  тайн.  Все  эти  дни  я  мечтал  о  несбы¬
точном  счастье  снова  увидеть  его.  И  вот  эта  мечта  неожиданно
осуществилась.  Так  почему  же  я  молчу?  Чего  боюсь?  В  чем  со¬
мневаюсь?..»
 — 	Почему  же  ты  молчишь,  Данвиц?  —  уже  с  некоторым
раздражением  спросил  Гитлер.  Он  ждал  от  майора  каких-то
слов,  которые  укрепят  его  в  мысли,  что  неудачи  последних
дней  являются  следствием  нераспорядительности  Лееба,
Хёппнера,  Рейнгардта,  Манштейна,  —  ему  было  все  равно
кого,  лишь  бы  иметь  еще  одно  подтверждение  чьей-то  вины.
 Но  Данвиц  воспринял  слова  Гитлера  как  поощрение,  даже
приказ  поделиться  всеми  своими  сомнениями...
 Он  встал.
 — 	Мой  фюрер!  —  произнес  Данвиц  срывающимся  от  волне¬
ния  голосом.  —  Может  ли  это  быть,  что  мы...  недооценили
противника?  Я  не  знаю,  что  движет  им  —  страх,  отчаяние,
привычка  повиноваться  приказу  или  большевистский  фана¬
тизм.  Но  враг  сопротивляется.  И  я  не  могу  понять,  что  про¬
исходит.  Они  сопротивляются  даже  тогда,  когда  сопротивление
бессмысленно.  Продолжают  драться  в  окружении.  Дерутся,  ко¬
гда  мы  превосходим  их  количественно  вдвое  и  втрое.  Они  под¬
рывают  себя  вместе  с  окруженными  нами  дотами  —  да,  да,
расстреливают  весь  свой  боезапас  и  подрывают  себя.  На  каждо¬
го  захваченного  нами  пленного  приходится  не  меньше  трех
таких,  которые  пускают  себе  последнюю  пулю  в  лоб.  И  я  не
могу  понять:  почему?
 — 	И,  по-твоему,  это  может  служить  оправданием...  —  зло¬
веще  начал  Гитлер.
 Но  Данвиц,  целиком  захваченный  своими  мыслями,  не  за¬
мечал,  каким  тоном  прервал  его  Гитлер.
 — 	Нет,  нет,  мой  фюрер!  Не  оправданием!  Я  готов  пустить
себе  пулю  в  лоб  за  то,  что  отступил!  Но...  но  вы  приказали
мне  говорить  правду.  И  я  ее  сказал.  Научите,  —  уже  с  отча¬
янием  в  голосе  проговорил  он,  —  как  сломить  сопротивление
врага?!  Одно  ваше  слово,  и  я  все  пойму.  Только  одно  ваше
слово!..
 Было  мгновение,  когда  Гитлеру  захотелось  закричать,  за¬
ставить  Данвица  умолкнуть,  даже  ударить  его.  Этот  обласкан¬
ный  им  майор  выражал  те  же  самые  сомнения,  которые  в  за¬
392

маскированном,  сглаженном  виде  позволяли  себе  высказывать
некоторые  и  там,  в  «Вольфшанце».
 Но  перед  ним  стоял  послушный  его  воле  человек,  его  раб,
готовый  на  все,  и  сознание  этого  взяло  верх.
 Раб  ждал  повеления.  Ждал  магического  слова.  Что  ж,  он
услышит  это  слово...
 — 	Жестокость!  —  неожиданно  громко  выкрикнул  Гитлер
прямо  в  лицо  Данвицу.  —  Мы  должны  быть  настолько  жесто¬
кими,  чтобы  заставить  содрогнуться  человечество!  Мы  должны
растоптать  все  эти  жалкие  законы  старого  мира  с  его  еврей¬
ско-христианскими  традициями!  Мы  должны  стряхнуть  со  сво¬
их  ног  эту  тину!  Когда  мне  говорят,  что  нам  нужна  новая,  по¬
корная  Германии  Польша,  я  отвечаю:  нет!  Мне  не  нужна  ни¬
какая  Польша!  И  нет  никакой  Польши!  Есть  принадлежащая
Германии  земля,  которая,  к  сожалению,  еще  будет  в  течение
ближайших  лет  заселена  поляками,  но  и  только!  Пусть  на  ка¬
кое-то  время  останется  польская  рабочая  сила,  но  и  только!..
Когда  мне  говорят  о  будущей  государственности  России,
о  дружественном  Германии  правительстве,  я  отвечаю:  нет!  Мне
не  нужна  Россия,  ни  враждебная,  ни  дружественная,  мне  нуж¬
ны  просто  восточные  земли.  Поэтому  я  никогда  не  приму  ка¬
питуляции  —  ни  Петербурга,  ни  Москвы!  Я  сотру  их  с  лица
земли,  превращу  в  прах,  в  пепел,  в  гигантские,  наполненные
водой  воронки!..
 Он  умолк,  задохнувшись,  кулаки  его  поднятых  рук  неко¬
торое  время  конвульсивно  сжимались  и  разжимались.
 Данвиц  стоял  неподвижно.  Был  момент,  когда  ему  хотелось
сказать,  что  и  сейчас  он  сам,  и  его  солдаты  жестоки  до  преде¬
ла.  Он  вспомнил  повешенных  на  телеграфных  столбах,  на  де¬
ревьях,  вспомнил  заживо  сброшенных  в  колодцы,  и  ему  хоте¬
лось  сказать,  что  он  не  знает,  какие  новые  проявления
жестокости  смогли  бы  устрашить,  парализовать  русских,  но
сдержался.  Он  думал  теперь  о  том,  что  должен  поскорее  вер¬
нуться  в  войска  и  сделать  все,  чтобы  выполнить  приказ  фю¬
рера.
 — 	Петербург  должен  быть  захвачен  в  самое  ближайшее  вре¬
мя,  —  снова  заговорил  Гитлер.  —  Ради  этого  я  пошел  даже
на  то,  чтобы  несколько  ослабить  группу  «Центр»...  Новое  на¬
ступление  начнется,  как  только  фон  Лееб  перегруппирует
силы.  У  тебя  есть  какие-нибудь  просьбы,  Данвиц?
 — 	Только  одна.  Разрешите  мне  немедленно  вернуться
в  свою  часть.
 — 	Хорошо.  Иди.  —  Гитлер  кивнул  головой.
 Данвиц  пошел  к  двери.  У  порога  он  остановился,  резко  по¬
393

вернулся  и,  выкинув  вперед  правую  руку  с  забинтованной  ки¬
стью,  воскликнул:
 — 	Хайль  Гитлер!
 Он  остался  смять  с  вытянутой  рукой,  потому  что  увидел,
как  Гитлер  медленно  подходит  к  нему.  Фюрер  шел  мелкими
шажками,  казалось,  что  пушистый  ковер  мешает  ему  пере¬
двигать  ноги.
 Подойдя  к  Данвицу,  он  впился  в  него  своими  колючими,
глубоко  запавшими  глазами.
 — 	Запомни:  жестокость!  —  сдавленным  голосом  произнес
он  и  повторил:  —  Еще  и  еще  раз:  жестокость!
 XII
 Тринадцатого  июля,  в  шесть  часов  двадцать  минут  вечера
двое  американцев  медленно  поднимались  по  кремлевской
лестнице  вслед  за  указывающим  путь  советским  полковником,
чтобы  в  шесть  тридцать  встретиться  со  Сталиным.  Одного  из
этих  американцев  хорошо  знали  в  московских  официальных
кругах.  Его  звали  Лоуренс  Штейнгардт,  он  был  послом  Соеди¬
ненных  Штатов  Америки  в  Советском  Союзе.
 Второго  американца  в  Москве  лично  не  знал  никто,  хотя
имя  его  было  известно  дипломатам  из  американского  и  анг¬
лийского  посольств.  Его  звали  Гарри  Гопкинс,  и  в  Соединен-*
ных  Штатах  он  не  занимал  никакой  официальной  должно¬
сти.
 Высокий,  худой  до  крайности,  в  помятом  пиджаке  и  пузы¬
рящихся  на  коленях  брюках,  он  шел  на  полшага  впереди  оде¬
того  по  всем  требованиям  дипломатического  протокола  Штейн-
гардта,  погруженный  в  свои  мысли.
 Указывающий  путь  полковник  время  от  времени  огляды¬
вался  и,  видя,  как  медленно  движется  долговязый  америка¬
нец,  сам  невольно  замедлял  шаг.
 «Кто  он  такой?»  —  с  любопытством  спрашивал  себя  полков¬
ник.  Ему  никогда  ранее  не  приходилось  слышать  эту  смешно
звучащую  по-русски  фамилию  —  Гопкинс.  Из  того,  что  ему  бы¬
ло  приказано  проводить  этого  Гопкинса  в  кабинет  Сталина,
полковник  делал  естественный  вывод,  что  странно  выглядев¬
ший  американец  —  важная  птица.  А  то,  что  посол  почтительно
следует  несколько  позади,  лишь  подтверждало  этот  вывод.
Но  если  вылощенный,  с  галстуком-бабочкой  Штейнгардт  вы¬
глядел  в  глазах  полковника  типичным  капиталистом,  то  отно¬
сительно  Гопкинса,  неряшливо  одетого,  истощенного,  полковник
394

терялся  в  догадках.  «Может  быть,  он  представитель  американ¬
ского  пролетариата?»  —  подумал  полковник,  но  тут  же  отки¬
нул  эту  мысль  как  нелепую:  представителей  зарубежного  про¬
летариата  послы  не  сопровождают.
 Советский  полковник  был  далеко  не  единственным  челове¬
ком,  задававшим  себе  вопрос:  «Кто  же  он  такой,  этот  Гоп¬
кинс?»  В  течение  ряда  лет  такой  же  вопрос  задавали  себе  мно¬
гие  и  в  Соединенных  Штатах,  в  том  числе  даже  те,  кто  был
близок  к  Белому  дому.  Особенно  это  стало  занимать  всех  пос¬
ле  того,  как  Гопкинс,  пробыв  короткое  время  на  посту  мини¬
стра  торговли,  неожиданно  подал  в  отставку,  переехал  по  при¬
глашению  Рузвельта  на  жительство  в  Белый  дом  и,  став
неофициальным  помощником  главы  государства,  очень  скоро
проявил  себя  активным  сторонником  проводимого  тогда  пре¬
зидентом  «нового  курса».
 Одни  считали  Гопкинса  умным  и  проницательным  челове¬
ком,  другие  —  выскочкой,  интриганом,  «злым  гением»
президента.  На  него  постоянно  нападали  в  газетах  и  на  пресс-
конференциях  в  Белом  доме  те,  кто  объявлял  «новый  курс»
президента  покушением  на  свободу  частной  инициативы  и  тра¬
диционный  для  страны  культ  индивидуализма.
 Резкий,  немногословный,  энергичный,  Гопкинс  в  течение  ко¬
роткого  времени  завоевал  полное  доверие  президента  и  стал
для  него  незаменимым.
 Происходивший  из  небогатой  семьи,  воспитанный  в  религи¬
озных  традициях,  он  сочетал  в  себе  многие  противоречивые
черты.
 Убежденный  в  том,  что  американский  образ  жизни  является
наилучшим,  он  не  закрывал  глаза  на  вопиющую  нищету  в  этой
самой  богатой  в  мире  стране.  Работая  в  конечном  итоге  в  ин¬
тересах  американского  капитала,  он  сам  оставался  небогатым
человеком,  его  влекла  жажда  деятельности,  а  не  наживы.  Оста¬
ваясь  в  глубине  души  пуританином,  он  в  то  же  время  прези¬
рал  типично  американские  ханжеские  предрассудки.  Защищая
то,  что  считал  американской  демократией,  он  ненавидел  бюро¬
кратизм  и  политиканство.
 Будучи  прагматиком,  иронически  относящимся  к  любым
социальным  теориям,  Гопкинс  ценил  в  людях  ум,  способность
к  анализу  и  считал  тупицами  противников  «нового  курса»  Руз¬
вельта,  не  понимающих,  что  президент  столь  же  далек  от  со¬
циализма,  сколь  и  они  сами,  но  хочет  сделать  реальные  выво¬
ды  из  кризиса,  недавно  жестоко  потрясшего  страну.
 395

Гопкинс  сознавал,  что  Советский  Союз  никогда  не  угрожал
и  не  угрожает  Соединенным  Штатам.  В  стремлении  же  Гитле¬
ра  к  мировому  господству  Гопкинс  видел  угрозу  американским
интересам.
 В  то  время  позиции  Гитлера  в  Америке  были  довольно
сильны.  Многие  буржуазные  газеты  пели  ему  осанну,  изобра¬
жая  немецкого  диктатора  крестоносцем  в  борьбе  с  коммуниз¬
мом.  Изоляционисты  под  флагом  «истинно  американского»  пат¬
риотизма  на  все  лады  перепевали  знаменитую  доктрину  Монро
«Америка  для  американцев»,  требовали  невмешательства  в  ев¬
ропейские  дела  и,  следовательно,  предоставления  Гитлеру  и
в  дальнейшем  полной  свободы  действий.
 Влияние  изоляционистов  в  конгрессе  было  огромным.  Они
выступали  даже  против  расширения  военной  помощи  Англии,
утверждая,  что  эта  находящаяся  при  последнем  изды¬
хании  страна  никогда  не  сможет  расплатиться  за  воен¬
ные  поставки.
 Рузвельт,  будучи  умным  и  дальновидным  политиком,  пони¬
мал,  какую  потенциальную  угрозу  для  положения  и
влияния  Соединенных  Штатов  представляет  собой  немецкий
нацизм.
 Президент  был  популярен  в  стране.  Его  реформы,  умелое
пользование  либеральной  терминологией,  словесные  нападки
на  монополии,  пропаганда  социальных  реформ  привлекли  на
сторону  Рузвельта  широкие  слои  народа  и  обеспечили  ему  бес¬
прецедентную  в  истории  Соединенных  Штатов  победу:  пере¬
избрание  на  третий  срок.
 Его  поддерживали  наиболее  дальновидные  представители
капиталистических  кругов,  те,  кто  хорошо  понимал,  что  рефор¬
мы  Рузвельта,  на  которые,  подобно  быку  на  красное,  ожесто¬
ченно  нападали  «узколобые»,  в  конечном  итоге  преследуют
цель  наилучшей  организации  частнокапиталистического  хозяй¬
ства.
 И  тем  не  менее  Рузвельту  приходилось  нелегко  в  условиях
сложной  политической  жизни  страны,  с  ее  борьбой  явных  и
тайных  интересов,  коррупцией,  кулуарными  сделками.
 Президент  лавировал.  Сидя  в  своей  коляске  или  поддержи¬
ваемый  под  руки  телохранителями,  он  выступал  в  конгрессе,
на  пресс-конференциях,  по  радио,  нередко  с  противоречивыми
заявлениями.  Он  объявлял  Соединенные  Штаты  оплотом  демо¬
кратии,  давая  понять,  что  отрицательно  относится  к  гитлериз¬
му,  и  в  то  же  время  клялся,  что  ни  при  каких  условиях  не
отправит  ни  одного  американского  солдата  сражаться  за  океан.
Он  требовал  oi  конгресса  утверждения  программы,  предусмат¬
396

ривающей  огромный  рост  военного  производства,  заявлял,  что
«нет  ни  одной  существующей  оборонительной  линии,  которую
не  надо  было  бы  укреплять»,  имея  в  виду  угрозу  со  стороны
Гитлера,  но  тут  же  произносил  другую  речь,  полную  самых
тривиальных  антисоветских  нападок.  Он  оказывал  военную  по¬
мощь  Англии  и  тут  же  заверял  репортеров  в  том,  что  никаких
новых  просьб  от  этой  страны  не  поступало  и  что  ни  одного
цента  не  будет  израсходовано  безвозмездно.
 Но  если  Рузвельт,  который  все  больше  и  больше  отдавал
себе  отчет  в  растущей  угрозе  со  стороны  Гитлера,  в  ряде  слу¬
чаев  действительно  был  вынужден  лавировать,  то  его  ближай¬
ший  помощник,  формально  не  занимающий  никакой  государ¬
ственной  должности,  был  во  многом  от  этой  необходимости
избавлен.
 Уже  первые  две  недели  войны  Германии  с  Советским  Со¬
юзом  убедили  Гарри  Гопкинса  в  том,  что  Красная  Армия  от¬
личается  от  тех  армий,  с  которыми  до  сих  пор  сталкивался
Гитлер.
 И  в  то  время  как  изоляционисты  пиковали,  уповая  на  не¬
мецкого  фюрера  как  главный  оплот  в  борьбе  с  большевизмом,
в  то  время  как  военные  специалисты  утверждали,  что  русская
кампания  Гитлера  продлится  максимум  два-три  месяца,  Гарри
Гопкинс  придерживался  иного  мнения.
 Однако  ему  нужны  были  дополнительные  факты,  чтобы
в  этом  мнении  укрепиться  самому  и  убедить  в  своей  правоте
других.  Он  хотел  ближе  познакомиться  с  загадочной  Советской
страной,  больше  о  ней  узнать,  причем  узнать,  так  сказать,  из
первых  рук.
 Для  начала  Гопкинс  решил  побеседовать  с  теми  американца¬
ми,  которые  побывали  в  России.  Его  выбор  пал  на  Джозефа
Дэвиса,  бывшего  посла  Соединенных  Штатов  в  Москве.  Дэвис
уже  через  два  дня  после  нападения  Гитлера  на  Советский  Союз
заявил,  что  «мир  будет  удивлен  размерами  сопротивления,  ко¬
торое  окажет  Россия».
 Они  встретились  в  Белом  доме,  где  Гопкинс  занимал  ком¬
нату,  некогда  бывшую  кабинетом  Линкольна.
 —  Каково  ваше  мнение  о  перспективах  войны  в  России?  —
спросил  Гопкинс  Дэвиса.
 Бывший  посол  ответил,  что  эти  две  недели  войны  показа¬
ли  способность  русских  к  ожесточенному  сопротивлению.
 Но  это  Гопкинс  знал  и  сам.  Он  нетерпеливо  сказал,  что
от  человека,  который  жил  в  Москве  и  изучал  страну,  ему  хо¬
чется  получить  прогноз  дальнейшего  хода  войны.  Дэвис  пожал
397

плечами  и  ответил,  что,  с  его  точки  зрения,  все  решат  самоле¬
ты.  Если  Гитлер  будет  господствовать  в  небе,  то  вряд  ли  со¬
ветские  войска,  обороняющие  Украину  и  Белоруссию,  смогут
противостоять  и  его  наземным  атакам.
 — 	Значит,  вы  не  исключаете  возможности  оккупации  этих
территорий?  —  на  этот  раз  задумчиво  спросил  Гопкинс.
 — 	Все  решат  самолеты,  —  повторил  Дэвис.
 — 	Хорошо,  —  кивнул  Гопкинс,  —  предположим,  Гитлеру
удастся  захватить  большие  территории...
 — 	Не  забудьте,  —  прервал  его  Дэвис,  —  что  речь  идет  не
просто  о  географических  понятиях,  а  о  шестидесяти  процентах
всех  сельскохозяйственных  ресурсов  страны.  Добавьте  к  этому
шестьдесят  процентов  промышленной  продукции,  и  вы
поймете,  что  означает  для  Кремля  потеря  Украины  и  Бело¬
руссии.
 — 	Вы  хотите  сказать,  чго  война  на  этом  закончится?  —  уг¬
рюмо  спросил  Гопкинс.
 — 	О  нет,  —  покачал  головой  Дэвис,  —  напротив.
 Он  с  улыбкой  посмотрел  на  Гопкинса  и,  закурив  сигарету,
сказал:
 — 	Видите  ли,  Гарри,  мы  с  вами  не  на  пресс-кон¬
ференции  и  можем  говорить  откровенно.  Мне  не  нравится
коммунизм,  я  отнюдь  не  поклонник  Сталина.  Хотя  те  глупо¬
сти,  которые  пишут  о  России  у  нас  в  Штатах,  вызывают
у  меня  отвращение.
 Он  отхлебнул  кофе  из  чашечки.
 — 	Так  вот,  —  продолжал  Дэвис,  —  сегодня  главное  заклю¬
чается  в  том,  чтобы  быть  реалистами  и  знать,  что  если  Гитле¬
ру  и  удастся  занять  Украину  и  Белоруссию,  то  война  на  этом
не  закончится.
 — 	Вы  в  этом  уверены?  —  быстро  переспросил  Гопкинс.
 — 	Я  в  этом  убежден.  Это  будет  пиррова  победа  для  Гитле¬
ра,  потому  что  он  наверняка  столкнется  с  рядом  новых,  не
менее  сложных,  чем  чисто  военные,  проблем.  Вы,  конечно,
ознакомились  с  недавней  речью  Сталина  по  радио?
 — 	Разумеется.  Мне  она  показалась  сильной  и  энергичной,
хотя  те,  кому  удалось  ее  слышать  непосредственно,  говорят,
что  Сталин  был  очень  взволнован.
 — 	Я  бы  не  взялся  делать  выводы  о  состоянии  Сталина  на
основании  тембра  его  голоса,  —  заметил  Дэвис.  —  Я  убежден,
что  эта  речь  найде  г  огромный  отклик  в  стране.  Я  имею  в  виду
призыв  Сталина  к  партизанской  войне  и  повсеместному  сабо¬
тажу  на  занятых  немцами  территориях.  Вы  знакомы  с  исто¬
рией  наполеоновских  войн?
 398

— 	Я  не  ученый,  Джозеф,  но  если  вам  кажется  необхо¬
димым...
 — 	Нет,  нет!  Я  понимаю,  что  вам  могут  немедленно  составить
любую  справку,  —  с  легкой  иронией  остановил  Гопкинса  Дэ¬
вис.  —  Я  хотел  только  обратить  ваше  внимание  на  то,  что  На¬
полеон,  прежде  чем  он  устремился  в  Россию,  завоевал  всю  Ев¬
ропу.
 — 	И  что  же?
 — 	А  то,  чго  нигде,  кроме  Испании,  он  не  встретил  массо¬
вого  сопротивления.  В  России  же  партизаны  подстерегали  его
солдат  за  каждым  деревом.  А  в  России  очень  много  деревьев,
Гарри.
 — 	Вы  убеждены,  что  история  повторится?
 — 	История  вообще  не  повторяется.  В  данном  же  случае
позволю  себе  сказать:  я  знаю  Россию  достаточно  хорошо,  чтобы
уверенно  утверждать,  что  с  немцами  будет  воевать  весь  народ.
Их  будут  убивать  даже  там,  где  не  окажется  ни  одного  совет¬
ского  солдата.  Вот  проблема,  с  которой  столкнется  Гитлер,  если
ему  и  удастся  захватить  Украину  и  Белоруссию.
 — 	Но  в  этом  случае  власть  Сталина  уже  не  будет  распро¬
страняться  на...
 — 	Будет,  Гарри!  Даже  если  ему  придется  отступить  в  глубь
страны.  Россия  огромна,  а  Сталин  —  это  не  только  руководи¬
тель  и  человек.  Это,  если  хотите,  олицетворенная  идея.  Я  не
думаю,  чтобы  немцам  удалось  ликвидировать  его  физически.
А  против  идеи  пули  вообще  бессильны.
 — 	Вы  исключаете  возможность  внутреннего  заговора?  Из¬
мученное  кровопролитной  войной  население...
 — 	Россия  не  Южная  Америка,  Гарри.  Успешный  заговор
в  России?  Это  нереально.  Заговор  в  пользу  немцев?  Это  полно¬
стью  исключено.  К  тому  же  я  убежден,  что  военные  испытания
еще  больше  сплотят  русских.
 Гопкинс  встал  и  сделал  несколько  шагов  по  комнате.  Дэвис
глядел  на  него  с  любопытством.  Неужели  он  и  впрямь,  как  го¬
ворят  злые  языки,  по  два  дня  не  меняет  свои  сорочки?  Инте¬
ресно,  сколько  лет  подряд  он  носит  эти  стоптанные  туфли?
И  сколько  сигарет  в  день  выкуривает?  Две  пачки?  Три?
 — 	Считаете  ли  вы,  что  мы  должны  оказать  помощь  Крем¬
лю?  —  неожиданно  спросил  Гопкинс.
 — 	Полагаю,  что  да.  Но  хочу,  в  свою  очередь,  задать  вопрос:
уверены  ли  вы,  что  Советы  эту  помощь  примут?
 Брови  Гопкинса  высоко  поднялись.
 — 	Я  вас  не  понимаю,  —  сказал  он,  пожимая  плечами.  —
399

Русские  армии  истекают  кровью.  На  Гитлера  работает  вся  Ев¬
ропа.  И  вы  сомневаетесь,  что...
 — 	Видите  ли,  я  не  уверен,  что  вам  известно  о  психологии
Сталина  больше,  чем  об  истории  наполеоновских  войн...  Не  сер¬
дитесь,  Гарри.  —  торопливо  сказал  Дэвис,  поднимая  руку,  —
я  знаю,  что  вы  в  любое  время  дня  и  ночи  можете  предсказать
исход  голосования  в  конгрессе  по  любому  вопросу.  У  каждого
своя  профессия.  Вы  не  дипломат.  Ваши  глаза  были  всегда  об¬
ращены  внутрь  страны.  А  мои  —  вовне...  Итак,  попытайтесь
поставить  себя  на  место  Сталина.  Он  всегда  был  убежден,  что
Россия  окружена  врагами,  и,  говоря  между  нами,  убежден  не¬
безосновательно.  Он  не  доверял  ни  Англии,  ни  Франции.  Не  ве¬
рил  в  их  способность  и  желание  противостоять  Гитлеру,  кото¬
рого  и  раньше  ненавидел  не  меньше,  чем  теперь...
 — 	Но  это  не  помешало  ему  заключить  пакт  с  Гитлером!
 — 	Боюсь,  Гарри,  что  вы  все  еще  находитесь  под  влиянием
президентской  речи,  которую  он  произнес,  если  не  ошибаюсь,
в  феврале  сорокового.  Между  прочим,  не  вы  ли  составили  для
него  эту  речь?
 — 	Нет,  —  холодно  ответил  Гопкинс.
 — 	Допустим.  Тогда  вам  следовало  бы  понять,  что  русские,
что  бы  мы  ни  говорили  публично,  пошли  на  этот  договор  по
чисто  практическим  соображениям.  Сталин  полагал,  что  этим
обеспечит  на  какое-то  время  мир  для  России.  А  что  на  его  ме¬
сте  сделали  бы  вы?  На  кого  ему  следовало  надеяться  после
Мюнхена?  Ведь  не  на  Соединенные  же  Штаты?..  Короче  гово¬
ря:  я  не  уверен,  что  у  Сталина  хватит  решимости  перечерк¬
нуть  прошлое.  Недоверие  Советского  правительства  к  нам
слишком  велико.  Принять  помощь  Америки  —  значило  бы
связать  себя  определенными  обязательствами.  Пойдет  ли  на
это  Сталин?..
 Когда  Дэвис  покинул  Белый  дом,  обещав  изложить  свои
мысли  в  специальной  записке,  Гопкинс  еще  долго  сидел  в  крес¬
ле,  куря  сигарету  за  сигаретой.
 Он  напряженно  думал,  сопоставляя  то,  что  за  эти  дни  ему
удалось  почерпнуть  из  военных  сводок,  донесений  американско¬
го  посла  в  Москве,  со  словами  Дэвиса...
 «Дэвис  прав,  —  думал  Гопкинс,  —  Россия  будет  сопротив¬
ляться  немцам  до  последнего  человека,  это  несомненно.  Воз¬
можность  мира  между  Советским  Союзом  и  Германией  исклю¬
чена.  Любое  орудие,  любой  самолет,  который  был  бы  предостав¬
лен  Сталину  Штатами,  он  использовал  бы  по  прямому  назначе¬
нию.  Но  согласится  ли  Сталин  их  принять?
 400

Да,  этот  вопрос  не  столь  элементарен,  как  кажется  на  пер¬
вый  взгляд.  Не  решит  ли  Сталин,  что  Штаты  намерены  связать
Советский  Союз,  взять  в  кабалу,  воспользоваться  плодами  бу¬
дущей  победы  или  уже  теперь  потребовать  что-то  весьма  су¬
щественное  взамен?
 Правда,  Сталин  подписал  соглашение  с  Англией  и  привет¬
ствовал  заявление  Черчилля  о  совместной  борьбе  с  фашистской
Германией.
 Но  Англия  находится  в  тяжелом  положении  и  сама  нуж¬
дается  в  помощи.  Вряд  ли  Сталину  теперь  приходится  опасать¬
ся  ее  козней.  А  Соединенные  Штаты  —  большая,  мощная,  бога¬
тая,  не  затронутая  войной  страна...
 Что  ж,  у  русских  есть  основания  для  подозрительности.
Интересно,  какой  компенсации  потребовали  бы  и  республикан¬
цы  и  демократы,  если  сегодня  открыто  поставить  перед  ними
вопрос  о  помощи  России?..  Вряд  ли  они  способны  понять,
что,  дав  возможность  Гитлеру  разгромить  эту  страну,  мы
в  конечном  итоге  потеряем  куда  больше,  чем  любая  ком¬
пенсация...»
 Гопкинс  умел  быть  честным  с  самим  собой.  Он  понимал,  что
если  Соединенные  Штаты  окажут  помощь  России,  то*  сделают
это  далеко  не  бескорыстно.  Советский  Союз,  даже  одержав
победу  над  Гитлером,  будет  обессилен  кровопролитной  борьбой.
И  тогда  настанет  час  Соединенных  Штатов...
 Но  все  это  потом.  Сегодня  Россия  на  краю  гибели.
Сталин  должен  думать  не  о  далеком  будущем,  а  о  сегодняш¬
нем  дне.  Но  как  убедить  его  в  том,  что  сегодня  интересы  Рос¬
сии  и  Америки  во  многом  совпадают?
 ...Однако  Гопкинс  напрасно  терялся  в  догадках  и  старался
найти  аргументы,  которые  должны  были  бы  убедить  Сталина
пойти  на  союз  с  Соединенными  Штатами  Америки.
 В  таких  аргументах  не  было  необходимости.  Потому  что  за¬
дача  создания  антифашистской  коалиции  являлась  одной  из
тех  важных  задач,  которые  ставил  перед  собой  Сталин.
 Дипломатия  Советского  правительства  всегда  была  диплома¬
тией  активной.  Советский  Союз  выступал  инициатором  созда¬
ния  системы  коллективной  безопасности  еще  в  конце  двадца¬
тых  и  в  начале  тридцатых  годов,  стремясь  создать  преграду
на  пути  любого  агрессора.
 Ненависть  империалистов  к  социалистическому  государству,
их  тайная  вера  в  возможность  «умиротворить»  Гитлера  на
 26  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 401

Западе,  предоставив  ему  свободу  рук  на  Востоке,  были  причи¬
ной  того,  что  в  предвоенные  годы  создать  антигитлеровскую
коалицию  не  удалось.  Но  теперь,  в  грозные  дни  войны,  Сталин
не  сомневался  в  том,  что  горький  урок  не  пройдет  бесследно
для  тех,  кто,  подобно  Советскому  Союзу,  стал  жертвой  гитле¬
ровской  агрессии.  И  он  оказался  прав.
 Двадцать  второго  июня,  уже  через  несколько  часов  после
того,  как  радио  оповестило  затаивший  дыхание  мир  о  нападе¬
нии  гитлеровских  полчищ  на  Советский  Союз,  Черчилль  вы¬
ступил  с  речью,  в  которой  провозгласил  военную  солидарность
Англии  со  Страной  Советов.
 Сталин  никогда  не  встречался  с  Черчиллем,  но  отлично  знал
его  политическое  лицо.
 Имел  ли  он  основания  доверять  дружеским  словам  того  са¬
мого  Черчилля,  который  два  десятилетия  назад  возглавил
«крестовый  поход»  против  большевизма,  а  несколькими  года¬
ми  позже  —  ожесточенную  антисоветскую  кампанию,  привед¬
шую  к  разрыву  англо-советских  отношений?
 Можно  ли  было  вообще  верить  этому  политику,  несомненно
умному  и  решительному,  но  склонному  к  авантюрам?..
 Разве.не  он,  Черчилль,  был  автором  книги  «Великие  совре¬
менники»,  в  которую  включил  портрет  Гитлера?  Разве  не  вос¬
хищался  он  в  начале  тридцатых  годов  «настойчивостью»,  с  ко¬
торой  вел  борьбу  за  власть  фашистский  фюрер,  «преуспев
в  восстановлении  Германии  в  качестве  самой  мощной  державы
в  Европе»?  Разве  Черчилль  не  выступал  за  то,  чтобы  Германия
была  превращена  в  «бастион  против  России»?
 Правда,  в  середине  тридцатых  годов  Черчилль  понял,  что
Германия  может  ударить  не  только  на  Восток,  но  и  на  Запад.
В  отличие  от  Чемберлена,  стоявшего  за  умиротворение  немец¬
кого  фюрера  на  любых  условиях,  он  стремился  сохранить  рав¬
новесие  сил  в  Европе.  Но  Черчилль  ни  разу  не  выступил  в  ан¬
глийском  парламенте  с  резкой  критикой  Чемберлена,  когда
тот  пытался  опорочить  любое  предложение  Советского  Сою¬
за,  направленное  на  организацию  коллективного  отпора
Гитлеру.
 Разумеется,  Сталину  было  известно,  что  после  Мюнхенских
соглашений  Черчилль  охарактеризовал  эту  сделку  с  Гитле¬
ром  как  несомненное  поражение  Англии  и  накануне  второй
мировой  войны  стал  энергично  доказывать  необходимость  анг¬
ло-советского  союза.
 Однако  вся  биография  Черчилля,  вся  история  его  политиче¬
ской  деятельности  свидетельствовали  о  том,  что  этому  человеку
доверять  опасно.
 402

Но  не  только  события  прошлого  настораживали  Сталина.
 Немногим  более  месяца  до  того,  как  Гитлер  напал  на  Со¬
ветский  Союз,  его  бывший  секретарь,  а  впоследствии  замести¬
тель  по  руководству  национал-социалистской  партией,  человек,
считавшийся  тенью  немецкого  фюрера,  Рудольф  Гесс,  неожи¬
данно  вылетел  на  самолете  в  Англию  и  приземлился  в  шот¬
ландском  имении  герцога  Гамильтонского.
 С  той  минуты  он  как  бы  канул  в  небытие.
 Что  же  происходило  с  Гессом  в  действительности?  С  какой
миссией  направился  он  к  Черчиллю?  Какими  полномочиями
располагал?  И  в  самом  ли  деле  он  был  арестован,  как  объяви¬
ло  об  этом  английское  правительство?
 Все  это  оставалось  непроницаемой  тайной.  Скупой  немец¬
кий  комментарий,  объясняющий  поступок  Гесса  тем,  что  он
«жил  в  мире  галлюцинаций»  и  полагал,  что  «сможет  содей¬
ствовать  установлению  понимания  между  Германией  и  Англи¬
ей»,  лишь  усилил  подозрения  советских  руководителей.
 Сталин  имел  основания  опасаться,  что  могут  возникнуть
обстоятельства,  при  которых  Гитлер,  убедившись,  что  продол¬
жительная  война  на  два  фронта  ему  не  под  силу,  и  понимая,
что  жребий  на  Востоке  уже  брошен  и  битва  с  Советским  Со¬
юзом  может  закончиться  лишь  разгромом  одной  из  сторон,  по¬
пытается  заключить  сепаратный  мир  с  Англией.
 Как  же  следовало  в  таких  условиях  отнестись  к  нынешнему
предложению  Англии?
 При  решении  этого  вопроса  Сталин  проявил  присущие  ему
смелость  и  последовательность  в  достижении  поставленных
целей.
 Если  в  определении  возможного  срока  начала  войны  Сталин
допустил  несомненный  просчет,  который  дорого  обошелся  стра¬
не,  то  в  международных  делах  он  показал  себя  проницатель¬
ным  политиком.  Он  был  убежден  в  необходимости  создания
антигитлеровской  коалиции  и  решительно  использовал  для  это¬
го  все  имеющиеся  возможности.
 Получив  послание  Черчилля  от  8  июля,  в  котором  тот,  вы¬
ражая  восхищение  храбростью  и  упорством  советских  солдат,
заверял  Сталина,  что  Англия  окажет  Советскому  Союзу  серь¬
езную  помощь,  он  пригласил  к  себе  английского  посла  Стаф¬
форда  Криппса  и  сообщил  ему  о  готовности  Советского  Союза
подписать  декларацию  о  совместных  действиях  в  войне  против
Германии.
 12  июля  декларация  была  подписана.
 В  ней  говорилось,  что  «оба  правительства  взаимно  обязуют¬
ся  оказывать  друг  другу  помощь  и  поддержку  всякого  рода
2-5* 	403

в  настоящей  войне  против  гитлеровской  Германии».  Договари¬
вающиеся  стороны  заявляли,  что  «в  продолжение  этой  вой¬
ны  они  не  будут  ни  вести  переговоров,  ни  заключать  пере¬
мирия  или  мирного  договора,  кроме  как  с  обоюдного  со¬
гласия».
 ...11  июля,  за  день  до  того,  как  англо-советская  декларация
была  подписана,  Гопкинс  по  поручению  президента  Соединен¬
ных  Штатов  вылетел  в  Лондон,  чтобы  составить  объективное
представление  о  боеспособности  Англии  и  необходимой  ей  вег
енной  помощи.
 Неизвестно,  информировал  ли  Черчилль  Гопкинса  во  время
пребывания  американца  в  Лондоне  о  своей  переписке  со  Ста¬
линым,  скорее  всего  —  лишь  в  общих  чертах.  При  всей  любви
к  красноречивым  заверениям  английский  премьер-министр  был
склонен  к  двойной  игре  и  никогда  полностью  не  отождествлял
британские  интересы  с  американскими.  Если  бы  Гопкинс  имел
возможность  прочесть  подлинный  текст  ответа  Сталина
от  18  июля  на  второе  послание  Черчилля,  он  понял  бы,  что  от¬
ношения  между  новыми  союзниками  начинают  развиваться  да¬
леко  не  гладко.
 ...Письмо  Сталина  было  коротким,  но  определенным.  В  не¬
скольких  вступительных  строках  Председатель  Совета  Народ¬
ных  Комиссаров  благодарил  Черчилля  за  личные  послания.  Он
писал,  что  разделяет  его  удовлетворение  по  поводу  того,  что
Англия  и  СССР  стали  теперь  боевыми  союзниками.  Сообщал,
что  положение  советских  войск  на  фронте  продолжает  оста¬
ваться  напряженным.  И  далее  Сталин  со  всей  определенностью
высказал  свое  мнение  о  том,  что  открытие  второго  фронта  про¬
тив  Гитлера  могло  бы  значительно  улучшить  положение  как
Советского  Союза,  так  и  Великобритании.  Он  называл  районы,
в  которых  этот  второй  фронт  мог  бы  быть  создан:  на  Западе  —
в  Северной  Франции  и  на  Севере  —  в  Арктике.
 ...Пройдут  годы,  и  вопрос  о  втором  фронте  станет  предме¬
том  спекулятивных,  противоречивых  суждений  буржуазных  ис¬
ториков.
 Те  из  них,  кто  стремится  во  всех  случаях  доказать  правоту
мира  старого,  капиталистического,  станут  писать,  что  практи¬
ческой  возможности  открыть  второй  фронт  не  было  не  только
в  сорок  первом  и  в  сорок  втором,  но  и  в  сорок  третьем  году  и
что,  следовательно,  Советское  правительство  требовало  невоз¬
можного.
 Однако  это  будет  неправдой.
 В  своем  послании  Черчиллю  Сталин  писал,  что  представ¬
ляет  себе  трудности,  связанные  с  открытием  фронта  против
404

Гитлера  на  Западе,  однако  считает,  что  легче  всего  создать  та¬
кой  фронт  именно  теперь,  когда  основные  силы  Гитлера  отвле¬
чены  на  Восток  и  немецкие  войска  еще  не  успели  закрепиться
на  занятых  ими  позициях.
 Это  было  сугубо  деловое  письмо:  Сталин  не  терпел  много¬
словия  ни  в  речах,  ни  в  письмах,  ни  в  разговорах.
 Пожалуй,  только  один  абзац  не  имел  непосредственного  от¬
ношения  к  вопросу,  составляющему  суть  этого  письма.
 Но  он,  этот  абзац,  имел  прямое  касательство  к  другому,
весьма  острому  вопросу  и  выражал  явное  стремление  Сталина
поставить  все  точки  над  «и».  Речь  шла  о  недавнем  договоре
Советского  Союза  с  Германией,  вероломно  нарушенном  Гит¬
лером.
 Сталин  хорошо  знал,  что  договор  этот  был  широко  исполь¬
зован  буржуазной  пропагандой  для  обвинения  Советского  Сою¬
за  в  измене  интересам  демократии  и  цивилизации.
 И  в  своей  речи  3  июля  он  счел  необходимым  со  всей  откро¬
венностью  сказать  народу  о  том,  что  вынудило  Советский  Союз
пойти  на  подписание  этого  договора.
 И  вот  теперь  в  письме  Черчиллю  Сталин  еще  раз  подчерк¬
нул,  что  положение  немецких  войск  было  бы  несравненно  более
выгодным,  если  бы  советским  войскам  пришлось  принять  удар
не  на  новых  своих  границах,  а  много  восточнее,  в  районе
Одессы,  Каменец-Подольска,  Минска  и  окрестностей  Ленин¬
града.
 Для  чего  Сталин  напомнил  об  этом  письме,  посвященном
актуальным  вопросам  ведения  войны?  Несомненно,  он  хотел
с  самого  же  начала  дать  понять  Черчиллю,  что  Советский  Союз
никогда  и  ни  при  каких  условиях  —  ни  сейчас,  ни  в  буду¬
щем  —  не  допустит  каких-либо  попыток  использовать  факт  за¬
ключения  советско-германского  договора  в  целях  пропаганды
против  социалистического  государства.
 Ответ  Черчилля  пришел  через  три  дня.  И  этот  ответ  пока¬
зал,  что  напоминание  Сталина,  казалось  бы,  не  имеющее  пря¬
мого  отношения  к  делу,  было  не  напрасным.
 Английский  премьер  счел  возможным  подчиниться  голосу
фактов.  В  самом  же  начале  своего  письма  он  недвусмысленно
заявил,  что  вполне  понимает  те  преимущества,  которые  приоб¬
рел  Советский  Союз,  вынудив  врага  вступить  в  боевые  дей¬
ствия  на  выдвинутых  вперед  советских  границах.
 В  то  же  время  Черчилль  именно  этим  своим  письмом  по¬
ложил  начало  длительной  игре,  смысл  которой  заключался
ц  бесконечных,  оттяжках  открытия  второго  фронта.
 405

Английский  премьер  к  этому  времени  уже  не  сомневался,
что  предсказание  Гитлера  о  разгроме  России  в  течение  четы¬
рех-шести  недель  окажется  блефом.  Не  сомневался  он  и
в  том,  что  советские  армии  будут  сражаться  до  последнего  сол¬
дата.  Опасность  вторжения  немцев  в  Англию?  Вряд  ли  Гит¬
лер,  не  решившийся  произвести  высадку  на  Британских  ост¬
ровах  через  Ла-Манш  даже  тогда,  когда  сражался  с  Англией
один  на  один,  предпримет  этот  шаг  теперь,  когда  его  основные
силы  скованы  на  Востоке.  Таким  образом,  Англия  получает  пе¬
редышку,  во  время  которой  сможет  оправиться  от  недавних
ударов,  накопить  силы.
 То,  что  в  это  время  союзник  будет  истекать  кровью,  мало
заботило  Черчилля.
 Не  потому  ли,  что  он  уже  в  эти  первые  недели  войны  за¬
кладывал  основы  той  политики,  которую  открыто  будет  про¬
водить  позже,  прилагая  все  усилия,  чтобы  не  дать  возможности
Советскому  Союзу  воспользоваться  результатами  завоеванной
им  победы?..
 А  пока  Черчилль  писал  Сталину:
 «С  первого  дня  германского  нападения  на  Россию  мы  рас¬
сматривали  возможность  наступления  на  Францию  и  Нидер¬
ланды.  Начальники  штабов  не  видят  возможности  сделать  что-
либо  в  таких  размерах,  чтобы  это  могло  принести  Вам  хотя
бы  самую  малую  пользу».
 Правда,  Черчилль  обещал  провести  некоторые  военно-мор¬
ские  акции  на  Севере,  чтобы  лишить  врага  возможности  пере¬
возить  войска  морем  для  нападения  на  советский  «фланг  в  Арк¬
тике»,  но  тут  же  описывал  трудности  проведения  даже  таких
операций  и  подчеркивал,  что  «это  —  самое  большое»,  что  Ан¬
глия  «в  силах  сделать  в  настоящее  время».
 ...Но  так  или  иначе  «Соглашение  о  совместных  действиях»
между  Советским  Союзом  и  Англией  было  подписано.
 И  этот  факт  не  мог  не  послужить  толчком  для  развития
мыслей  Гопкинса  о  возможности  аналогичного  соглашения
между  Советами  и  его  страной.
 Находясь  в  Лондоне,  Гопкинс  со  всей  отчетливостью  осо¬
знал,  что  во  всех  своих  планах  Америка  должна  исходить  из
положения  на  советско-германском  фронте.
 Он  понял,  что  именно  там  решаются  дальнейшие
судьбы  не  только  Англии,  не  только  Европы  в  целом,  но  и
всего  мира.
 Но  не  зная,  каково  реальное  состояние  советских  войск,
достаточно  ли  обеспечены  они  вооружением,  каковы  дальней¬
406

шие  перспективы  немецкого  наступления,  невозможно  было  от¬
ветить  и  на  вопросы  о  будущем  Англии.
 Из  всех  путей  Гопкинс  всегда  предпочитал  кратчайший.
Он  послал  Рузвельту  телеграмму,  в  которой  просил  прези¬
дента  разрешить  ему  поездку  в  Москву  для  встречи  со  Ста¬
линым.
 Ответ  Рузвельта  пришел  незамедлительно.  Гопкинс  получил
его  в  Чекерсе,  загородной  резиденции  Черчилля.  Президент
одобрял  намерение  Гопкинса  и  сообщал,  что  сегодня  же  пере¬
шлет  ему  личное  послание  для  вручения  Сталину...
 В  воскресенье  27  июля  английский  гидроплан  «Каталина»
с  Гопкинсом  на  борту,  несмотря  на  неблагоприятную  погоду,
вылетел  из  Инвергордона,  с  восточного  побережья  Шотландии,
держа  курс  на  Архангельск.
 Перелет  занял  24  часа.  Самолет  не  отапливался.  Однако
очень  худой,  бледный  человек  в  серой  шляпе,  на  этот  раз  не
в  старой,  с  жеваными  полями,  какую  носил  обычно,  а  вполне
приличной,  поскольку  принадлежала  она  не  ему,  а  Черчиллю,
стоически  перенес  перелет,  хотя  изнемогал  от  болей  в  желуд¬
ке,  —  в  последние  годы  они  все  чаще  мучили  Гопкинса.
 Он  опустошил  несколько  термосов  с  черным  кофе  и  выку¬
рил  три  пачки  сигарет.  В  Архангельске  его  пришлось  выносить
из  самолета  на  руках.
 После  четырехчасового  отдыха  и  обеда  Гопкинс  на  совет¬
ском  самолете  полетел  в  Москву.
 В  американском  посольстве  он  долго  беседовал  с  послом
Штейнгардтом,  поздно  лег  спать.
 На  следующее  утро  Гопкинса  известили,  что  Сталин  при¬
мет  его  в  шесть  тридцать  вечера.
 Весь  день  Гопкинс  старался  мысленно  представить  себе  эту
встречу  и  наметить  внешнюю  линию  своего  поведения.  Там,
в  Чекерсе,  все  ему  представлялось  очень  простым  —  он  встре¬
тится  со  Сталиным,  выскажет  ему  предложения  президента,
выслушает  ответ  и  в  зависимости  от  его  содержания  или  по¬
прощается  и  улетит  обратно,  или  встретится  еще  кое  с  кем,
с  Молотовым,  например,  с  военными  экспертами.
 Но  теперь,  в  Москве,  Гопкинс  почувствовал,  сколь  сложна
его  миссия.
 Как  примет  его  Сталин?  Вернее  всего,  будет  сух,  скрытен  и
категоричен.  Возможно,  что  неудачи  на  фронте  побудят  его
пытаться  во  что  бы  то  ни  стало  сохранять  престиж  и  вести  се¬
бя  еще  более  невозмутимо,  уверенно,  чем  в  обычное  время.
 407

А  может  быть,  все  будет  иначе?  Ведь  Сталина  называют
в  газетах  не  только  стальным  диктатором,  но  и  изощренным
политиком.  И  не  исключено,  что  он  проявит  сегодня  именно
эту,  вторую,  свою  сторону  и,  сознавая  всю  тяжесть  ситуации,
в  которой  оказалась  его  страна,  попытается  выторговать  у  Со¬
единенных  Штатов  как  можно  больше...
 «Кого  же,  какого  Сталина  предстоит  мне  встретить?..  —  за¬
давал  себе  вопрос  Гопкинс.  —  И  как  он  отнесется  к  предложе¬
нию  президента,  которого,  наверное,  считает  «акулой  импери¬
ализма»?..»
 Гопкинс  не  знал,  что  Сталин  был  далек  от  того,  чтобы  оце¬
нивать  президента  США  столь  прямолинейно,  как  был  далек  и
от  его  идеализации.
 Он  считал  Рузвельта  наиболее  дальновидным  из  всех  совре¬
менных  деятелей  буржуазного  мира.
 Ведь  именно  Рузвельт  был  тем  американским  президентом,
правительство  которого  наконец  официально  признало  Совет¬
ский  Союз.  И  хотя  Сталин  не  сомневался,  что  решающими
причинами  этого  признания  были  возросшая  мощь  и  междуна¬
родное  значение  Советского  государства,  он  не  был  склонен  не¬
дооценивать  ту  роль,  которую  сыграл  в  нормализации  отноше¬
ний  между  их  странами  Франклин  Рузвельт.  Однако  у  Стали¬
на  не  было  иллюзий  относительно  политических  взглядов  пре¬
зидента  и  мотивов,  определяющих  его  поступки.
 Реально  оценивал  Сталин  смысл  мероприятий  президента,
связанных  с  «новым  курсом»,  хотя  враждебные  Рузвельту  аме¬
риканские  газеты  объявляли  этот  курс  чуть  ли  не  «социалисти¬
ческим».
 Трезво  оценивал  он  и  противоречивую  внешнюю  политику
Рузвельта  в  прошлом.
 На  Дальнем  Востоке  президент  фактически  способствовал
агрессии  Японии  против  Китая,  одновременно  натравливая  ее
на  СССР.
 Несколько  лет  тому  назад  тот  же  Рузвельт  объявил  «во¬
юющей  стороной»  испанское  республиканское  правительство,
отказался  продавать  ему  оружие  и  тем  самым  фактически  по¬
мог  Франко  и  Гитлеру.
 Он  отклонил  предложения  Советского  Союза  о  создании  ми¬
ровой  системы  безопасности  для  обуздания  Гитлера.  До  тех
пор,  пока  можно  было  надеяться,  что  политика  Мюнхена  до¬
стигнет  своей  цели,  то  есть  умиротворит  Гитлера  на  Западе
408

и  толкнет  его  на  Восток,  Рузвельт  поддерживал  эту  поли¬
тику.
 Но  теперь  ситуация  решительно  изменилась.  Инициаторы
Мюнхена  стали  его  жертвами.  Гитлер  рвался  к  мировому  гос¬
подству.  Коренные  интересы  Соединенных  Штатов  оказались
под  угрозой.
 Трудно  было  себе  представить,  чтобы  столь  крупный  и  даль¬
новидный  политик,  как  Рузвельт,  не  сделал  из  этого  необходи¬
мых  выводов...
 В  Советском  Союзе  внимательно  следили  за  всеми  публич¬
ными  выступлениями  Рузвельта.  В  Москве  не  прошло  неза¬
меченным,  что  уже  вскоре  после  нападения  Гитлера  на  Анг¬
лию  президент  заявил  на  пресс-конференции  в  Белом  доме,
что  сопротивление  этой  страны  является  в  то  же  время  и  обо¬
роной  Соединенных  Штатов.
 Несколько  позже  Рузвельт  открыто  предупредил  американ¬
ский  народ,  что  Соединенные  Штаты  не  избегнут  «ни  страха,
ни  реальной  опасности»,  если  «будут  лежать  в  постели,  натя¬
нув  одеяло  на  голову»,  и  что  в  случае  победы  Гитлера  в  Ев¬
ропе  людям  на  Американском  континенте  пришлось  бы  жить
под  угрозой  нацистских  орудий.
 Правда,  эти  заявления  носили  скорее  эмоциональный,  чем
практический  характер.  Но  Сталин  учитывал  сложность  внут¬
ренней  жизни  Соединенных  Штатов:  антисоветские  настроения
правящих  кругов,  борьбу  за  власть,  противоречивые  интересы
финансовых  олигархий.
 Сталин  верил,  что  объективная  логика  событий  в  конце
концов  вынудит  Соединенные  Штаты  к  активным  действиям
против  Гитлера,  верил  в  то,  что  антигитлеровская  коалиция  мо¬
жет  быть  создана.
 Такова  была  позиция  Сталина,  когда  он  получил  извеще¬
ние  о  намерении  Рузвельта  послать  в  Москву  своего  личного
представителя...
 И  вот  Гопкинс  медленно  идет  вслед  за  советским  полковни¬
ком  по  кремлевскому  коридору.
 Полковник  остановился  у  высокой  двери,  открыл  ее  и,  по¬
сторонившись,  сделал  движение  рукой,  приглашая  американ¬
цев  войти.
 Первым  перешагнув  порог,  Гопкинс  увидел  невысокого  бри¬
тоголового  человека  в  гимнастерке  защитного  цвета,  перепо¬
ясанной  широким  ремнем.  Тот  встал,  вышел  из-за  письменно¬
го  стола  и  молча  открыл  другую  дверь,  ведущую  в  следующую
комнату.
 Убежденный,  что  именно  сейчас  встретит  Сталина,  Гоп¬
409

кинс,  мысленно  повторяя  подготовленные  слова  приветствия,
прошел  туда,  но  вместо  Сталина  увидел  лишь  несколь¬
ких  военных,  сидящих  на  расставленных  вдоль  стены
стульях.
 Бритоголовый  все  так  же  молча  открыл  следующую  дверь
и  отошел  в  сторону.
 Гопкинс  и  Штейнгардт  оказались  в  пустой  просторной  ком¬
нате.  Первое,  что  бросилось  Гопкинсу  в  глаза,  был  большой
письменный  стол  и  стоящий  в  стороне  другой  стол,  длинный.
На  стене  висели  портреты.  Два  портрета  Гопкинс  узнал  сра¬
зу  —  это  были  портреты  Маркса  и  Ленина.  Люди,  изображен¬
ные  на  двух  других,  были  ему  незнакомы,  какие-то  русские
генералы  старых  времен.
 Гопкинс  хотел  было  спросить  Штейнгардта,  кто  эти  генера¬
лы,  но  в  этот  момент  увидел,  как  неслышно  открылась  не  за¬
меченная  им  дверь  в  противоположной  стене.
 Пересекая  комнату,  к  ним  приближался  легкой  неторопли¬
вой  походкой  человек  в  серой,  наглухо  застегнутой  куртке  и
в  мешковатых,  невоенного  покроя  брюках,  заправленных  в  до
блеска  начищенные  сапоги.
 Подойдя  к  Гопкинсу,  он  протянул  ему  руку,  произнес  что-
то  по-русски,  а  неожиданно  возникший  за  спиной  американца
переводчик  повторил  по-английски:
 —  Здравствуйте!
 XIII
 Дни,  предшествовавшие  приезду  Гопкинса,  были  для  со¬
ветского  руководства  днями  напряженнейшей  организацион¬
ной  работы.
 Созданная  в  первые  дни  войны  Ставка  Главного  командо¬
вания  10  июля  была  преобразована  в  Ставку  Верховного  Глав¬
нокомандования,  а  18  июля  Сталин  официально  принял  на  себя
и  руководство  Наркоматом  обороны.
 Вся  страна  перестраивалась  на  военный  лад.
 Надо  было  провести  грандиозную  работу  по  эвакуации  про¬
мышленности  из  западных  областей  в  глубь  страны.
 Надо  было  резко  увеличить  производство  военной  техники,
построить  новые  оборонные  предприятия  и  новые  железные
дороги.
 Надо  было  сформировать  новые  резервные  соединения
Красной  Армии.
 Сталин  выдвинул  задачу  создать  в  тылу  советского  фронта,
410

развертываемого  на  Днепре,  новый,  Резервный  фронт  из  шести
армий.
 Это  потребовало  от  Комитета  Обороны,  от  руководителей  ар¬
мии  нечеловеческого  напряжения  нервов  и  железной  вы¬
держки.
 Положение  на  фронтах  оставалось  крайне  напряженным,  хо¬
тя  было  уже  ясно,  что  план  Гитлера  —  в  считанные  недели  раз¬
громить  Красную  Армию,  захватить  Ленинград  и  Москву  и
выйти  на  берег  Волги  —  сорван.
 Однако  на  решающих  направлениях  немцы  по  числен¬
ности  войск  по-прежнему  превосходили  нашу  армию  в  три-
четыре  раза.  Особенно  велик  был  перевес  в  танках  и  само¬
летах.
 На  север  враг  бросал  все  новые  и  новые  силы,  чтобы  про¬
рвать  Лужскую  оборону,  соединиться  с  финнами  и  штурмом
взять  Ленинград.
 Тяжелая  обстановка  сложилась  на  юге.  Прорвав  обОрону
Южного  фронта,  немцы  нанесли  удар  через  Могилев-Подоль¬
ский  и  вышли  в  тыл  нашим  армиям.  На  Юго-Западном
фронте  они  прорвались  к  Запорожью,  Днепропетровску,
Одессе.
 Пятнадцатого  июля  противнику  после  упорных  боев  удалось
ворваться  в  Смоленск.
 После  захвата  Минска  потеря  Смоленска  была  для  Стали¬
на  наиболее  тяжким  ударом.
 Еще  триста  лет  назад  Смоленск  называли  «ключом  госу¬
дарства  Московского».  Этот  древний  русский  город  всегда  был
последней  грозной  преградой  на  пути  врагов  к  Москве.  И  сего¬
дня  Смоленск  был  последним  стратегическим  опорным  пунк¬
том  на  пути  к  Москве,  удобным  плацдармом  для  наступления.
Со  взятием  этого  города  черная,  зловещая  тень  немецких  пол¬
чищ  нависала  уже  над  столицей  Советского  государства.
 Сталин  негодовал,  осыпая  упреками  командование  Западного
фронта.
 Был  ли  он  прав  в  своем  гневе?  Разве  он  не  знал,  что  на  под¬
ступах  к  Смоленску  войска  генерала  Курочкина,  фактически
находясь  во  вражеском  окружении,  своим  мужественным  со¬
противлением  сковали  более  десяти  немецких  дивизий?  Разве
ему  не  было  известно,  что  части  генерала  Бакунина  двадцать
три  дня  обороняли  окруженный  вражескими  войсками  Моги¬
лев?  Разве  он  не  знал,  что  войска  генерала  Качанова  стояли
насмерть  под  Рославлем?
 Нет,  Сталин  хорошо  знал  все  это.  Сознавал  он  и  то,  что
впервые  с  начала  войны  Красная  Армия  оказала  именно  здесь,
411

в  районе  Смоленска,  сопротивление  столь  яростное,  что  врагу
пришлось  пересмотреть  свои  оперативные  планы.  После  захва¬
та  немцами  Смоленска  сражение  в  этом  районе  продолжалось
с  еще  большим  ожесточением.
 И  все  же  Сталин  в  конце  июля  предложил  снять  командую¬
щего  Западным  фронтом  Тимошенко.
 Начальнику  Генштаба  Жукову  удалось  отстоять  маршала:
слова  о  том,  что  Тимошенко  командует  фронтом  менее  четы¬
рех  недель  и,  задержав  противника  в  районе  Смоленска
почти  на  месяц,  сделал  все,  что  можно  было  сделать  на  его
месте,  как  будто  убедили  Сталина.  Тимошенко,  вызванному
в  Ставку,  было  приказано  немедленно  выехать  обратно  на
фронт.
 А  29  июля,  накануне  приезда  Гопкинса,  у  Сталина  произо¬
шло  серьезное  столкновение  с  самим  Жуковым.
 Поводом  послужило  предложение  начальника  Генштаба
оставить  Киев.  Жуков  считал  это  неизбежным,  поскольку  вра¬
гу  удалось  захватить  плацдарм  в  районе  Ельни,  который  нем¬
цы  могли  использовать  для  броска  на  Москву.  Он  предложил
Сталину  отвести  войска  Юго-Западного  фронта  за  Днепр  и,
усилив  их  за  счет  нескольких  дивизий,  создать  мощный  кулак
для  удара  по  немцам  в  районе  Ельни.
 Однако  сама  мысль,  что  Киев,  древний  Киев,  столица  Укра¬
ины,  окажется  в  руках  врага,  была  для  Сталина  нестерпимой.
К  тому  же  он  еще  находился  под  тяжелым  впечатлением  со¬
бытий  в  районе  Смоленска.
 Услышав,  что  начальник  Генштаба  предлагает  оставить  Ки¬
ев,  Сталин  гневно  обрушился  на  Жукова,  заявил,  что  тот  гово¬
рит  вздор.
 Жуков,  не  сдержав  обиды,  попросил  освободить  его  от  обя¬
занностей  начальника  Генштаба.  Присутствовавший  на  докла¬
де  начальник  Главпура  Мехлис,  явно  подыгрывая  Сталину,
подлил  масла  в  огонь.
 Уже  спокойным,  но  не  предвещавшим  ничего  хорошего  то¬
ном  Сталин  заметил,  обращаясь  к  Жукову,  что  если  тот  так
ставит  вопрос,  то  можно  обойтись  и  без  него.
 После  короткого  совещания  с  Мехлисом  Сталин  вновь  вы¬
звал  Жукова  и  сообщил  ему,  что  от  обязанностей  начальника
Генштаба  он  освобожден.  На  вопрос  Жукова  о  новом  назначе¬
нии  Сталин  ответил,  что  предлагает  ему  принять  командование
Резервным  фронтом  и  подготовить  тот  самый  контрудар  под
Ельней,  который  Жуков  столь  настойчиво  предлагал  организо¬
вать.
 412

Предложение  Жукова  об  отводе  войск  было  в  создавшейся
обстановке  единственно  верным.  Но  Сталин  сразу  не  понял  и
не  принял  его.  А  в  том,  что  Жуков  попросил  освободить  его
от  обязанностей  начальника  Генштаба,  усмотрел  проявление
уверенности  в  своей  незаменимости.
 Но  незаменимым  человеком  Сталин  считал  прежде  всего
себя.  Нетерпимость  к  любым  проявлениям  тщеславия  и  само¬
мнения  —  подлинным  или  мнимым  —  в  других  людях  соче¬
талась  в  Сталине  с  поощрением  культа  собственной  личности.
И  в  этом  было  одно  из  резких  противоречий,  которыми  изоби¬
ловал  его  характер.
 Очевидно,  Сталин  был  уверен,  что  после  того,  как  сама
жизнь  подтвердила  правильность  и  необходимость  народных
свершений,  инициатором  которых  он  нередко  являлся,  любое
его  решение,  каждый  поступок  не  может  не  быть  бесспорным
и  непогрешимым.
 Партия,  миллионы  людей  вкладывали  всю  свою  энергию
в  строительство  социализма.  И  сам  Сталин  не  забывал  пись¬
менно  и  устно  напоминать  об  этом.  Но  все  остальные  должны
были  видеть  только  в  нем,  в  Сталине,  вдохновителя  и  органи¬
затора  всех  достижений,  всех  побед.
 Требуя  оценивать  людей  прежде  всего  по  отношению  к  то¬
му  делу,  которое  он  считал  главным  в  своей  жизни,  Сталин
в  то  же  время  нередко  бывал  субъективен  и  жесток  в  своей
субъективности.
 Многие  факты  свидетельствуют  о  том,  что  уже  в  первый  пе¬
риод  войны  Сталин  стал  более  терпимым,  больше  прислуши¬
вался  к  советам  военных  специалистов;  его  просчет  в  оценке
сроков  нападения  гитлеровской  Германии,  столь  тяжело  отра¬
зившийся  на  положении  советских  войск  в  летние  месяцы
1941  года,  не  мог  не  повлиять  на  его  характер,  не  склонный
к  критическому  самоанализу.
 Пройдут  годы,  и  столь  трудно  доставшаяся,  выстраданная
партией  и  народом  Победа,  в  достижение  которой  Сталин,  как
Верховный  Главнокомандующий,  внес  значительный  вклад,
во  многом  заглушит  в  его  сознании  понимание  истинно¬
го  значения  коллективного  разума  и  коллективного  руковод¬
ства.
 Но  в  трудные  дни  1941  года,  когда  фашистские  снаряды  и
авиабомбы  терзали  советскую  землю,  когда  враг  рвался
к  Москве  и  к  городу  Ленина,  когда  сотни  русских,  украинских,
белорусских  и  прибалтийских  городов  и  сел  уже  истекали  кро¬
вью  под  немецким  владычеством,  Сталин,  очевидно,  ощутил,
что,  только  опираясь  на  опыт  многих  людей,  можно  руково¬
413

дить  гигантским  сражением,  от.  исхода  которого  зависела  судь¬
ба  страны.
 И  это  стало  решающим  обстоятельством,  определившим  су¬
щество  и  стиль  деятельности  Сталина  как  Верховного  Главно¬
командующего  Вооруженных  Сил  Советского  Союза.
 Принимая  те  или  иные  ответственные  решения,  он,  как  пра¬
вило,  опирался  на  знания  и  опыт  крупных  военачальников  и
руководящих  партийных  деятелей,  которые  входили  в  состав
Ставки,  учитывал  мнение  Генерального  штаба  и  командующих
фронтами.
 В  годы  войны  проявились  лучшие  черты  Сталина  —  его  во¬
ля,  острый  ум,  организаторский  и  военный  талант.
 И  тем  не  менее  и  в  этот  период  Сталин  подчас  бывал  субъ¬
ективен  и  несправедлив.
 Так  случилось  и  29  июля  во  время  беседы  с  Жуковым.
 Жукова  Сталин  любил,  Жукову  он  верил.
 Но  то,  что  Жуков  воспринял  его  резкие  слова  как  личное
оскорбление,  не  укладывалось  в  сознании  Сталина.  Он  был
убежден,  что  на  Сталина  нелепо,  даже  преступно  обижаться,
как  нелепо  и  преступно  обижаться  на  партию,  на  государство,
на  народ.
 Жуков  позволил  себе  в  столь  тяжелое  для  страны  время
пригрозить  отставкой,  разумеется,  будучи  уверен,  что  она  не
будет  принята.  Что  ж,  пусть  он  отучится  бросаться  словами,
разговаривая  со  Сталиным...
 Возвращаясь  в  ночь  на  30  июля  в  свой  загородный  дом,
Сталин  был  в  тяжелом  настроении  —  потеря  Смоленска,  судь¬
ба  Киева  не  давали  ему  покоя.
 Вспомнив  с  раздражением  об  инциденте  с  Жуковым,  он  ста¬
рался  не  думать  больше  об  этом  и  сосредоточиться  на  пред¬
стоящей  завтра  встрече  с  посланцем  Рузвельта  Гарри  Гоп¬
кинсом.
 ...—  Я  приехал  как  личный  представитель  президента,  гос¬
подин  Сталин,  —  сказал  Гопкинс,  садясь  на  указанное  ему  ме¬
сто  за  длинным  столом  и  стараясь  говорить  так,  чтобы  слова
его  звучали  как  можно  менее  торжественно.  —  Мне  хотелось
бы  изложить  вам  некоторые  общие  взгляды  президента  на
происходящие  события.
 Сталин,  сидевший  напротив  Гопкинса,  молча  кивнул.
 Американец  говорил  резкими,  короткими  фразами.  И  пере¬
водчик  тщательно  подражал  его  интонации,  чтобы  Сталин  мог
414

получить  полное  впечатление,  переводил  английские  слова  на
русский  почти  синхронно,  откликаясь  точно  эхо.
 — 	Президент  считает  Гитлера  врагом  человечества...  —  зву¬
чало  в  ушах  Сталина.  —  Он  видит  свой  долг  в  защите  демо¬
кратии...  Он  желает  помочь  Советскому  Союзу  в  борьбе  против
Германии...
 «Кто  же  он  все-таки  такой,  этот  Гопкинс?»  —  думал  Сталин.
Американец  импонировал  ему  своей  суховатой,  лишенной  пафо¬
са  манерой  говорить.  Но,  может  быть,  это  только  игра,  попытка
покорить  собеседника  чисто  внешними  средствами?..  Говорят,
что  этот  Гопкинс  пользуется  несомненным  влиянием  на  Руз¬
вельта.  Почему?  И  какова  подлинная  цель  его  приезда?  Вы¬
яснить,  не  находится  ли  Советский  Союз  на  грани  полного  по¬
ражения?  И  в  зависимости  от  этого  решить,  есть  ли  смысл  нам
помогать?  Каковы  подлинные  намерения  Рузвельта  и  в  какой
мере  они  согласованы  с  Черчиллем,  у  которого  Гопкинс  был
совсем  недавно?
 Сталин  слушал,  не  спуская  с  Гопкинса  внимательного,  при¬
стального  взгляда,  стараясь  не  только  не  пропустить  ни  слова
из  того,  что  тот  говорил,  но  и  проникнуть  в  его  невысказан¬
ные  мысли.
 А  Гопкинс,  делая  паузы  между  четкими,  короткими  фраза¬
ми,  говорил  сейчас  о  том,  что  не  является  дипломатом,  что
миссия  его  неофициальная  и  что  он  не  имеет  полномочий  для
заключения  каких-либо  формальных  договоров...
 Эта  фраза  насторожила  Сталина,  хотя  он  не  выдал  своих
чувств  ни  одним  движением,  по-прежнему  спокойно  и  уважи¬
тельно  слушая  Гопкинса.  Просто  его  последние  слова  напомни¬
ли  Сталину,  как  два  года  тому  назад  в  Москву  приезжали  анг¬
лийская  и  французская  делегации  якобы  для  заключения  обо¬
ронительного  союза  против  Гитлера.  В  ходе  переговоров  выяс¬
нилось,  что  полномочий  у  них  нет  никаких,  да  и  стреми¬
лись  они  к  одному  —  чтобы  переговоры  закончились  безре¬
зультатно.
 Что  же  означают  слова  Гопкинса?  Хочет  ли  он  сказать,  что
его  миссия  является  лишь  предварительной  или,  наоборот,  что
он  готов  решать  вопросы  по-деловому,  отбросив  дипломатиче¬
ские  условности?
 Гопкинс  умолк.  Переводчик  поспешно  перевел  его  последние
слова:
 — 	...президент  желает  не  только  оказать  Советскому  Союзу
всю  возможную  помощь,  но  и  сделать  это  в  максимально  ко¬
роткий  срок.
 Сталин  наклонил  голову  в  знак  того,  что  понимает  и
415

одобряет  намерения  президента,  но  продолжал  хранить  мол¬
чание.
 Гопкинс  обменялся  взглядом  с  сидящим  несколько  поодаль
Штейнгардтом,  потом  снова  внимательно  посмотрел  на  чело¬
века  в  серой,  наглухо  застегнутой  куртке.
 Он  попытался  прочесть  тайные  мысли  Сталина  на  его  лице.
Однако  это  лицо  со  следами  оспы  на  щеках  было  непрони¬
цаемо.
 Сталин  медленно  опустил  руку  в  карман  и  вынул  неболь¬
шую,  изогнутую  трубку.
 «Интересно,  какую  он  курит  трубку?»  —  подумал  Гопкинс.
Он  скользнул  по  ней  взглядом  и  убедился,  что  это,  во  всяком
случае,  не  «Донхилл»  и  не  «Чарритон».  В  Штатах  или  в  Анг¬
лии  любой  человек,  занимающий  высокое  положение,  если
бы  и  курил  трубку,  то,  конечно,  одной  из  этих  прославленных
фирм.
 Сталин  не  закурил  свою  трубку,  а  просто  зажал  ее  в  ку¬
лаке  и  снова  молча,  хотя  и  доброжелательно  посмотрел  на
американца.
 «Видимо,  он  не  доверяет  мне,  —  подумал  Гопкинс,  именно
так  истолковав  молчание  Сталина.  —  Что  ж,  по-своему  он
прав.  Я  для  него  представитель  чужого  мира.  Я  приехал  из
страны,  политические  деятели  которой,  не  говоря  уже  о  га¬
зетах,  из  года  в  год  поносили  его  самого  и  его  страну.  Сего¬
дня  они  хором  пророчат  им  гибель...
 Но,  может  быть,  —  неожиданно  пришла  в  голову  Гопкинса
мысль,  —  он  думает  сейчас  о  том,  что  если  бы  намерения
президента  были  серьезными,  то  он  прислал  бы  в  Москву
не  меня,  а  кого-либо  из  официальных  высокопоставленных
лиц?  Скажем,  государственного  секретаря  или  министра
обороны?..»
 —  Я  хочу  сказать  еще  несколько  слов,  —  решительно  про¬
изнес  Гопкинс,  —  на  этот  раз  о  себе.  Мне  трудно  объяснить  свое
место  в  нашей  стране.  Однако  президент  оказывает  мне  дове¬
рие.  И  если  бы  я  сомневался,  что  он  внимательно  прислуши¬
вается  к  тому,  что  я  доложу  ему  .по  возвращении,  то  не  сидел
бы  сейчас  здесь.  И  последнее:  намерения  президента  вполне
определенны.  Его  отношение  к  агрессии  Гитлера  вообще  и
к  его  нападению  на  Советский  Союз  в  частности  он  выразил
на  одной  из  пресс-конференций,  сказав:  «Если  в  доме  соседа
пожар...»
 Неожиданно  Сталин  сделал  движение  рукой  с  зажа¬
той  в  кулаке  трубкой,  как  бы  прерывая  Гопкинса,  и  повто¬
рил:
 416

— 	«Если  в  доме  соседа  пожар,  а  у  тебя  есть  садовый
шланг...»  Верно?
 — 	Вы  совершенно  правы,  —  поспешно  сказал  Гопкинс  и  до¬
бавил:  —  У  вас  отличная  память,  господин  Сталин.
 — 	Да,  у  меня  хорошая  память,  —  ответил  спокойно  Сталин.
 «Что  он  имеет  в  виду,  на  что  намекает?  —  подумал  Гоп¬
кинс.  —  Может  быть,  на  речь  президента,  ту  самую,  о  которой
мне  напомнил  Дэвис?»
 Но  Сталин  не  имел  в  виду  именно  ту  речь.  Он  просто  хотел
сказать,  что  внимательно  следит  за  высказываниями  президен¬
та  Соединенных  Штатов,  особенно  за  теми,  которые  относятся
к  войне.
 Сталин  был  убежден,  что  отнюдь  не  просто  гуманные  по¬
буждения  руководили  Рузвельтом,  когда  он  посылал  Гопкин¬
са  в  Москву.  Президент,  несомненно,  понимал,  что  если
кто-либо  в  мире  и  в  состоянии  сегодня  поставить  заслон  на
пути  Гитлера  к  мировому  господству,  то  только  Советский
Союз.
 Готов  ли  Рузвельт  вступить  в  антигитлеровскую  коалицию?
Понял  ли  он,  что  именно  в  этом  его  исторический  долг?  Толь¬
ко  на  этот  вопрос  хотел  получить  сейчас  ответ  Сталин.
 Гопкинс  сказал  с  неуверенной  улыбкой  на  лице:
 —  Сегодня  вы  должны  доверять  президенту.
 — 	Сегодня  я  доверяю  президенту,  —  ответил  .  Сталин  без
улыбки  на  лице,  и  слова  его  прозвучали  серьезно  и  весомо.  —
И  именно  потому,  что  я  верю  президенту,  —  продолжал  Ста¬
лин,  —  и  верю  в  возможность  создания  мощной  антигитлеров¬
ской  коалиции,  хочу  сказать  вам  следующее...
 В  нескольких  резких,  убийственно  разящих  словах  Сталин
охарактеризовал  руководителей  современной  Германии.  Подчер¬
кнул,  что  для  них  любые  переговоры  не  более  чем  бумажки,
хотя  долг  каждой  нации  —  свято  выполнять  свои  международ¬
ные  обязательства...
 Этим  он  дал  Гопкинсу  понять,  что  если  Советский  Союз  при¬
мет  помощь  Америки  на  определенных  договорных  условиях,
то  будет  неуклонно  их  выполнять.
 Затем  он  перешел  к  характеристике  событий  на  советско-
германском  фронте.  Коротко,  но  откровенно  рассказал  о  тяже-
лом  положении,  в  котором  находится  сейчас  Красная  Армия.
Твердо  и  спокойно  заявил,  что  советский  народ  никогда  не  по¬
корится  немецким  захватчикам  и  будет  сражаться  до  полной
победы.
 ...Пройдет  немного  времени,  и  Гарри  Гопкинс  изложит  свои
впечатления  о  Сталине  в  одном  из  американских  журналов,
 27  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	417

а  несколько  лет  спустя,  когда  болезнь  уже  сведет  Гопкинса
в  могилу,  другой  американец,  Роберт  Шервуд,  писатель,  близ¬
ко  знавший  как  Рузвельта,  так  и  Гопкинса,  воспроизведет
эти  строки  в  своей  документальной  книге  о  помощнике  пре¬
зидента.
 Гопкинс  писал,  что  во  время  беседы  с  ним  Сталин  ни  разу
не  повторился  и  говорил  так  же,  «как  стреляли  его  войска:
метко  и  прямо».  «Иосиф  Сталин  знал,  чего  он  хочет,  знал,  че¬
го  хочет  Россия,  и  он  полагал,  что  вы  также  это  знаете...»
 Но  эти  свои  ощущения  Гопкинс  сформулирует  несколько
позже.  А  сейчас  он  внимательно  слушал  Сталина,  думая
о  том,  что  никто  из  знакомых  ему  людей,  будучи  сейчас  на
месте  этого  человека  в  полувоенной  одежде,  не  смог  бы  так
откровенно  и,  видимо  не  заботясь  о  том,  какое  впечатле¬
ние  это  произведет  на  собеседника,  высказать  свою  точку
зрения.
 Желая  еще  раз  подчеркнуть,  что  он  является  человеком  де¬
ла,  Гопкинс  решил  поставить  перед  Сталиным  два  вопроса.  Он
хотел  знать,  в  чем  заключаются  неотложные  военные  нужды
Советского  Союза  и  что  потребуется  России,  если  война  затя¬
нется.
 Гопкинс  не  рассчитывал  на  точные  ответы,  полагая,  что
Сталин  выскажется  в  самой  общей  форме  или  отошлет  его
к  военным  экспертам.
 Но  Сталин  ответил  немедленно  и  точно.  Казалось,  он  пред¬
видел,  что  Гопкинс  спросит  его  именно  об  этом.  Он  назвал  ко¬
личество  зенитных  орудий,  пулеметов  и  винтовок,  алюминия
для  производства  самолетов  и  авиационного  бензина...  Он  гово¬
рил  открыто  и  вместе  с  тем  не  подчеркивая  своей  откровенно¬
сти,  как  бы  давая  понять,  что  считает  ее  естественной  в  раз¬
говоре  между  союзниками.
 Теперь  Гопкинс  уже  полностью  находился  под  влиянием
личности  своего  себеседника.  Он  даже  забыл  о  том,  что  совсем
недавно  старался  прочесть  тайные  мысли  Сталина  или  произ¬
вести  на  него  какое-то  особое  впечатление.  Теперь  они  разго¬
варивали  как  два  доверяющих  друг  другу  человека,  занятых
делом  огромной  важности  и  ни  о  чем,  кроме  этого  дела,  не  по¬
мышляющих.
 Они  обсудили  возможность  присылки  в  Советский  Союз  ин¬
структоров  для  обучения  советских  летчиков  вождению  тех
американских  самолетов,  которые  будут  доставлены  из  Соеди¬
ненных  Штатов,  наметили  наиболее  выгодные  и  безопасные
пути  переброски  американских  грузов...
 Наконец  Гопкинс,  впервые  за  время  этой  беседы  взглянув¬
418

ший  на  часы,  спросил,  не  злоупотребляет  ли  он  временем  гос¬
подина  Сталина  и  желает  ли  тот  в  дальнейшем  лично  обсу¬
ждать  подробности  и  технические  детали  или  поручит  это  своим
специалистам.  Лично  он,  заметил  при  этом  Гопкинс,  предпочел
бы  и  в  дальнейшем  вести  переговоры  непосредственно  со  Ста¬
линым.
 В  первый  раз  улыбнувшись,  Сталин  ответил:
 — 	Вы  наш  гость.  Воля  гостя  —  закон.
 Однако  улыбка  тут  же  исчезла  с  его  лица,  и  он  уже  серьез¬
но  добавил,  что  каждый  день  от  шести  до  семи  вечера  будет
в  распоряжении  господина  Гопкинса.
 Уже  прощаясь,  Гопкинс  сказал,  что  хотел  бы  дать  интервью
об  этой  встрече  представителям  англо-американской  прессы,  и
поспешно  добавил,  что  не  возражает,  если  сообщения  коррес¬
пондентов  из  Москвы  подвергнутся  контролю  советской  цен¬
зуры.
 Сталин  раскурил  трубку,  сделал  глубокую  затяжку  и  отве¬
тил,  чуть  сощурившись:
 —  Для  друзей  наших  и  врагов  Гитлера  у  нас  нет  цензуры.
 И,  указывая  изогнутым  мундштуком  на  Гопкинса,  добавил:
 — 	Все,  что  скажете  вы,  —  он  подчеркнул  это  «вы»,  —
не  будет  нуждаться  в  контроле.  Наше  дело  справедливое.  Мы
не  боимся  суда  истории.
 После  того  как  закончилось  заседание  Политбюро,  на  кото¬
ром  Сталин  рассказал  о  первой  беседе  с  Гопкинсом;  он  поехал
в  Волынское.  Машина  мчалась  по  пустому  Арбату.  Взглянув
в  окно,  Сталин  обратил  внимание  на  военный  патруль.  Коман¬
дир  с  красной  повязкой  на  рукаве  и  двое  бойцов  с  ав¬
томатами  на  груди  шли  вдоль  улицы  мерным,  медленным
шагом.
 —  Почему  патруль  с  автоматами,  когда  их  не  хватает  на
фронте?  —  проговорил  Сталин.
 Не  оборачиваясь  к  сидящему  на  заднем  сиденье  генералу  —
начальнику  Управления  охраны,  он  приказал  ему  напомнить
об  этом  завтра.
 Вернувшись  на  дачу,  Сталин  соединился  с  дежурным  гене¬
ралом  Генштаба.  За  истекщие  часы  на  фронтах  существенных
изменений  не  произошло.  Положение  на  Киевском  направле¬
нии  продолжало  оставаться  напряженным.
 —  Где  Жуков?  —  спросил  Сталин,  забыв,  что  Жуков  уже
не  начальник  Генштаба.
 27*
 419

*  Ему  ответили,  что  генерал  армии  отбыл  в  район  Гжатска,
к  месту  нового  назначения.
 — 	Хорошо,  —  после  паузы  сказал  Сталин  и  добавил:  —  Пе¬
редайте,  что  завтра  я  с  ним  свяжусь  во  второй  половине  дня.
 Он  положил  трубку  на  рычаг  и  вышел  в  сад.  Стояла  глубо¬
кая  ночь.  По  небу  ползали  белесые  лучи  прожекторов,  время
от  времени  вырывая  из  темноты  тела  аэростатов  воздушного
заграждения.  Было  тихо.
 XIV
 После  посещения  Ворошиловым  и  Васнецовым  дивизии  на¬
родного  ополчения  Федор  Васильевич  Валицкий  был  вызван
в  штаб,  где  услышал,  что  отчисляется  из  дивизии  и  дол¬
жен  вернуться  в  Ленинград,  к  месту  своей  гражданской
службы.
 В  тот  день  два  полка  дивизии  проводили  операцию  по  окру¬
жению  авиадесанта,  выброшенного  противником,  и  комдиву
было  не  до  Балицкого.  К  тому  же,  получив  приказ  о  Балицком
от  члена  Военного  совета  фронта,  он  считал  этот  вопрос  ре¬
шенным.  Поэтому  на  возражения  Балицкого  комдив  отвечал  не¬
охотно  и  односложно.
 Растерянный,  обиженный,  Валицкий  бросился  к  Королеву.
Но  и  тот  ничем  не  мог  ему  помочь.  Королев  разъяснил  Ба¬
лицкому,  что  приказ  об  отчислении  вызван  не  тем,  что  он,  Ва¬
лицкий,  бесполезен  в  дивизии,  а  стремлением  не  подвергать
его  жизнь  опасности.
 — 	Но  позвольте  мне  самому  распоряжаться  собственной
жизнью!  —  воскликнул  Валицкий.  —  К  тому  же  она  стоит  не
дороже,  чем  тысячи  других!  Чему  или  кому  я  обязан  этой  ос¬
корбительной  для  меня  заботой?
 Королев  не  счел  нужным  скрывать,  что  приказ  явился  след¬
ствием  категорического  указания  Васнецова,  считающего  не¬
правильным  и  ненужным  рисковать  жизнью  столь  крупного
специалиста.
 Федор  Васильевич  потребовал,  чтобы  Васнецову  через  ди¬
визионный  узел  связи  была  немедленно  послана  телеграмма
с  его  решительным  протестом.
 Королев  возразил,  что  в  армии  приказы  высших  команди¬
ров  не  обсуждаются.
 Но,  понимая,  как  болезненно  переживает  старик  свою  «от¬
ставку»,  Королев,  неожиданно  для  самого  себя  перейдя  на
«ты»,  сказал:
 420

— 	Не  огорчайся,  Федор  Васильевич!  Война  большая,  и  для
тебя  в  Ленинграде  дело  найдется.  Ты  ведь  теперь  солдат.  Ска¬
зано  идти  в  бой  —  иди.  Велят  отправляться  в  тыл  —  выпол¬
няй  и  это-т  приказ.  Вот  и  я  так  же:  послали  воевать  —  воюю.
Завтра  прикажут  на  завод  вернуться  —  вернусь  без  звука.
На  войне  как  на  войне.
 Не  сами  слова  Королева,  а  то,  что  он  говорил  сочувственно  и
дружески,  потрясло  Балицкого.  Он  был  уверен,  что  между  ним
и  Королевым  стоит  стена,  что  Королев  никогда  не  простит  ему
поведения  сына  и,  кроме  того,  в  душе  относится  к  нему  как
к  старому  барину.
 Но  теперь  Федор  Васильевич  понял,  что  ошибался,  что  сте¬
ны  этой  больше  не  существует.  Он  по-юношески  порывисто,
с  благодарностью  пожал  руку  Ивану  Максимовичу.  Ему  захо¬
телось  притянуть  к  себе  Королева,  обнять  его,  но  он
тут  же  испугался  своего,  как  ему  казалось,  сентиментального
порыва.
 Несколько  мгновений  Королев  не  выпускал  руку  Балицко¬
го,  сочувственно  глядя  на  стоявшего  перед  ним  высокого  чело¬
века  в  красноармейской  гимнастерке,  которая  была  ему  явно
не  по  росту,  в  кирзовых  сапогах.  Он  понимал,  что  делается
сейчас  в  душе  старого  архитектора,  чей  путь  так  неожиданно
скрестился  с  его  собственным.
 Он,  как  всегда,  когда  видел  Балицкого,  с  болью  подумал
о  Вере  и  с  удивлением  отметил,  что  не  испытывает  никакой
неприязни  к  отцу  Анатолия.
 Больше  того,  Королев  почувствовал,  что  судьба  Веры  теперь
их  не  разъединяет,  но  каким-то  образом  объединяет  их.
 Он  выпустил  руку  Балицкого  и  тихо  сказал:
 — 	Кланяйся  там  Питеру...  Все  за  него  сражаемся.  И  не  го¬
рюй,  не  в  Ташкент  едешь,  Ленинград  —  тот  же  фронт.
 ...На  следующий  день  Валицкий  снова  оказался  в  Ленин¬
граде.
 Полуторка  довезла  Федора  Васильевича  до  улицы  Стачек,
откуда  ему  предстояло  добираться  до  дома  уже  городским
транспортом.
 С  трудом  перекинув  ноги  через  борт  автомашины,  Валицкий
тяжело  спрыгнул  на  мостовую.  Красноармеец-попутчик  протя¬
нул  ему  сверху  небольшой  чемодан  и  шинель,  сказал:  «В  доб¬
рый  путь,  папаша!»  —  и  помахал  на  прощание  рукой.
 Полуторка  уже  уехала,  а  Валицкий,  высокий,  неуклюжий,
странно  выглядевший  в  армейской  пилотке,  из-под  которой
выбивались  седые  волосы,  в  гимнастерке,  едва  доходившей  ему
421

до  бедер,  держа  в  одной  руке  потертый  чемоданчик  из  кроко¬
диловой  кожи,  сохранившийся  у  него  еще  с  дореволюционных
времен,  в  другой  —  помятую  шинель,  все  еще  растерянно  стоял
посреди  мостовой,
 Он  очень  давно  не  бывал  в  этом  далеком,  окраинном  районе
Ленинграда  и  теперь  озирался,  стараясь  определить,  где  нахо¬
дится  трамвайная  остановка.  Заметив,  что  прямо  на  него  дви¬
жется  колонна  грузовиков,  он  поспешно  перешел  на  тро¬
туар.
 Внезапно  Федор  Васильевич  ощутил  страшную  усталость,
которую  не  испытывал  ни  разу,  пока  был  в  дивизии.
 Да,  оказалось,  что  ему,  типично  городскому,  привыкшему
к  комфорту,  не  знавшему  никаких  бытовых  забот  человеку,
армейская  жизнь  совсем  не  в  тягость.
 Он  спал,  как  и  все,  в  блиндаже,  на  нарах,  не  раздеваясь,
подложив  противогаз  под  голову  и  укрывшись  шинелью.  Он  не
раз  слышал  свист  пуль,  когда  на  переднем  крае  наблюдал  за
строительством  укреплений,  и  мысль  о  том,  что  одна  из  этих
пуль  может  стать  для  него  роковой,  даже  не  приходила  ему
в  голову.
 Душевное  спокойствие,  которое  Валицкий  обрел  там,  в
дивизии,  обрел  впервые  с  того  дня,  как  началась  война,
значило  для  него  гораздо  больше,  чем  все  лишения  походной
жизни.
 И  вот  теперь  он  медленно  шел,  с  трудом  передвигая  ноги,
и  не  испытывал  никакой  радости  от  того,  что  вновь  находит¬
ся  в  родном  городе.
 Все  те  мысли,  от  которых  он  отрешился,  которые  переста¬
ли  мучить  его  во  время  короткого  пребывания  на  фронте,  сно¬
ва  обрушились  на  Федора  Васильевича.
 Еще  вчера  он  был  уверен,  что  делает  единственно  важное
сейчас  дело.  И  вот  теперь  он  снова  никому  не  нужен.
 «Нет,  нет,  —  говорил  себе  Валицкий,  медленно  идя  по  троту¬
ару,  —  я  приехал  сюда  лишь  временно.  Я  завтра  же  пойду
в  Смольный  к  Васнецову  и  буду  требовать,  чтобы  меня  вер¬
нули  в  дивизию.  Он  не  может,  не  имеет  права  мне  отказать.
Я  честно  работал.  Ко  мне  не  предъявляли  никаких  претензий.
Я  приносил  пользу,  пользу,  пользу!..
 Но,  может  быть,  какую-то  роль  в  моем  увольнении  сыгра¬
ла  та  встреча  с  Ворошиловым  и  Васнецовым  на  переднем
крае?  Конечно,  я  вел  себя  глупо,  разговаривая  с  ними  недоста¬
точно  почтительно!  Пришел  в  ненужное  возбуждение.  И  все-та-
ки  я  был  прав,  ведь  противотанковый  ров  отрыли  такой  шири¬
ны,  что  вражеский  танк  мог  использовать  его  как  укрытие!»
 422

Валицкий  вспомнил,  как  все  стояли  навытяжку  перед  мар¬
шалом  и  только  он,  один  он,  кипятился,  размахивая  руками,
требовал  увеличить  штат  инженеров,  ни  к  селу  ни  к  городу
ссылался  на  Тотлебена  и  других  классиков  фортификационно¬
го  дела...
 «Неужели  именно  после  этого  меня  решили  отчислить?  —
снова  подумал  Валицкий.  —  Но  тогда  это  глупо,  нелепо!
В  конце  концов,  я  готов  написать  Ворошилову  письмо,  изви¬
ниться  перед  ним,  если  это  нужно!  Он  должен  понять,
что  лишь  забота  о  пользе  дела  двигала  мною  тогда,  застави¬
ла  вступить  в  спор...  Да  и  спора-то,  собственно,  никакого
не  было!
 И  тем  не  менее...  Нет,  я  завтра  же  пойду  к  Васнецову!  Но
это  завтра.  А  что  будет  сегодня?  Что  будет  через  час,  даже
меньше,  через  сорок  минут,  когда  я  переступлю  порог  кварти¬
ры?..  Как  встречусь  с  Анатолием?  Ведь  после  того  объяснения
между  нами  не  было  сказано  ни  слова.  Анатолий  даже  из  дому
ушел,  когда  я  собирался  в  ополчение,  ушел,  чтобы  не  прощать¬
ся...  Да  и  в  Ленинграде  ли  сейчас  сам  Анатолий?..»
 О  жене  Валицкий  не  беспокоился.  Уходя,  он  оставил  ей  до¬
статочно  денег  и  был  уверен,  что  в  доме  ни  в  чем  не  нуж¬
даются.
 ...Валицкий  шел  мимо  громады  Кировского  завода.  Из  от¬
крытых  ворот,  наполняя  улицу  гулом  мощных  двигателей,  мед¬
ленно  выползали  танки.  На  броне  белой  краской  было  выведе¬
но:  «Смерть  немецким  оккупантам!»
 Наконец  Федор  Васильевич  нашел  нужную  ему  остановку
и  сел  в  трамвай,  идущий  к  центру  города.
 Вскоре  трамвай  поравнялся  с  Нарвскими  воротами.  Федор
Васильевич  окинул  взглядом  это  старинное,  знакомое  ему  до
мельчайших  деталей  сооружение  и  вспомнил  неразличимые
отсюда,  высеченные  на  воротах  надписи:  «Бородино...  Тару¬
тино...  Малоярославец...  Лейпциг...  Париж...»  И  ему  вдруг  пред¬
ставилось,  что  он  видит  не  эту  каменную,  девяносто  лет  назад
построенную  архитектором  Стасовым,  а  стоявшую  некогда  на
этом  же  месте  другую  арку  —  деревянную,  воздвигнутую  вели¬
ким  Кваренги  в  1814  году  в  честь  победы  над  Наполеоном,  —
ведь  именно  отсюда  входили  в  столицу  русские  солдаты,  воз¬
вращавшиеся  из  Парижа.
 Ни  отец  Балицкого,  ни,  конечно,  он  сам  никогда  не  видели
той  арки,  она  была  знакома  Федору  Васильевичу  лишь  по  ли¬
тографиям.
 Но  сейчас  ему  казалось,  что  он  видит  ее  воочию.  Под  аркой
проходят  солдаты.  Но  не  те,  старые,  в  высоких  киверах,
423

с  длинными  ружьями  на  плечах,  а  сегодняшние,  в  пилотках,
в  пропотевших  гимнастерках,  с  развернутыми  красными  зна¬
менами...
 «Интересно,  —  подумал  Валицкий,  —  соорудят  ли  новую
Триумфальную  арку,  когда  окончится  война,  —  ведь  по  это¬
му  же  пути  будут  возвращаться  в  Ленинград  его  защитники...
Но  когда  это  будет?..»
 Кто-то  тронул  его  за  плечо.  Резко  обернувшись,  Федор  Ва¬
сильевич  увидел  девушку-кондуктора.
 — 	Билет  взяли?
 — 	Билет?  —  недоуменно  переспросил  Валицкий.  —  Ах  да,
да,  конечно,  простите...
 Он  поспешно  поставил  чемоданчик,  положил  на  него  ши¬
нель  и  опустил  руку  в  карман  своих  армейских  брюк.
 Но  там  не  было  ни  копейки.  Валицкий  вспомнил,  что,
уходя  в  ополчение,  оставил  все  деньги  жене.  И  хотя  с  тех  пор
прошло  совсем  немного  времени,  он  как-то  вообще  забыл  о  на¬
значении  денег,  не  испытывая  в  них  никакой  нужды.
 Уже  убедившись,  что  в  карманах,  кроме  носового  платка,
пары  грязных  подворотничков,  записной  книжки  и  огрызка
карандаша,  ничего  нет,  Валицкий  продолжал  шарить,  надеясь
на  чудо.
 Он  заметил,  что  люди,  стоящие  рядом  —  сержант  с  тре¬
угольниками  в  петлицах,  пожилой  мужчина  с  противогазом  че¬
рез  плечо  и  две  женщины  с  авоськами,  —  внимательно  на
него  смотрят.
 — 	Простите...  —  пробормотал  Валицкий,  чувствуя,  что  крас¬
неет,  —  но  у  меня...  я  не  захватил  с  собой  денег!  Я  сейчас  же
сойду...  Извините!
 — 	Какой  разговор,  отец!  —  весело  сказал  сержант,  су¬
нул  руку  в  брючный  карман  и  протянул  кондукторше  мо¬
нетку:
 — 	Прошу,  дорогуша!
 — 	Нет,  нет,  что  вы!  —  еще  больше  смущаясь,  воскликнул
Валицкий.
 — 	Что  значит  «что  вы»?  —  вскинул  свои  белесые  брови
сержант.  —  Взаимная  выручка  в  бою!
 Он  подмигнул  сначала  кондукторше,  потом  Балицкому,  взял
билет  и,  передавая  его  Федору  Васильевичу,  сказал  полушутя-
полусерьезно:
 — 	Прошу,  товарищ  боец,  после  войны  сочтемся!
 Балицкому  было  неловко:  первый  раз  в  жизни  незнакомый
424

человек  заплатил  за  него  в  трамвае.  Но  к  этому  чувству
неловкости  примешивалось  радостное  чувство  общности
с  этим  молодым  сержантом,  сознание,  что  оба  они  приобщены
к  самому  важному,  самому  опасному  и  почетному  сейчас
делу.
 — 	Очень  вам  обязан,  —  пробормотал  Валицкий.  Младшему
по  званию  благодарить  старшего  в  такой  форме  явно  не
полагалось.  Поэтому  сержант  не  без  иронии  в  голосе  отве¬
тил:
 — 	Служу  Совегскому  Союзу!
 Но  при  этом  уважительно  посмотрел  на  странного  седого
бойца,  который  годился  ему  в  деды.
 ...Не  по  возрасту  легко  Валицкий  взбежал  по  лестнице  и
нажал  кнопку  звонка.  «Его  откроет  мне  дверь?  Маша?  Анато¬
лий?  Тетя  Настя?»  —  старался  угадать  он.
 Но  дверь  не  открывали.
 Федор  Васильевич  непрерывно  нажимал  кнопку,  слушая,
как  там,  в  прихожей,  надрывно  звенит  звонок.  Видимо,  до¬
ма  никого  не  было.
 Только  сейчас  Федор  Васильевич  вспомнил,  что,  уходя
в  ополчение,  захватил  с  собой  ключ  от  квартиры.  Он  открыл
чемоданчик,  нашарил  в  нем  ключ.
 В  прихожей  было  темно.
 Валицкий  бросился  в  столовую.  На  большом,  овальном,
красного  дерева  обеденном  столе  белел  лист  бумаги.  Валицкий
схватил  его  и  прочел:
 «Мой  дорогой!  Пишу  на  тот  случай,  если  ты  вернешься,
а  меня  еще  не  будет.  Умоляю,  не  беспокойся.  Со  мной  все
хорошо.  Просто  упала  на  улице  во  время  воздушного  налета
и  слегка  подвернула  ногу.  Однако  взяли  в  больницу.  Я  не  хоте¬
ла,  но  одной  дома  мне  было  бы  трудно.  Настя  поступила  рабо¬
тать  на  завод,  а  Толеньку  призвали  в  армию  три  дня  назад.
На  кухне  есть  кое-какая  еда  —  консервы  и  копченая  колба¬
са,  поешь,  очень  тебя  прошу.  Деньги  —  в  серванте,  под  твоей
любимой  чашкой.  Я  в  больнице,  она  находится...»
 Придя  в  больницу,  Валицкий  узнал,  что  жена,  конечно  же,
обманула  его.  Она  не  «подвернула  ногу»,  а  была  ранена.  Ос¬
колочное  ранение  в  бедро.  Врач  сказал,  что  ей  придется  про¬
быть  в  больнице  еще  не  меньше  недели...
 Федор  Васильевич  провел  у  постели  жены  несколько  часов.
Она  лежала  маленькая,  похудевшая,  еще  больше  постаревшая.
 425

Задавала  ему  бесконечные  вопросы  —  как  жил,  где  спал,  как
питался,  было  ли  очень  опасно...  Говорила  об  Анатолии  —  как
пришла  повестка,  как  провожала  его  до  места  сбора,  на  пло¬
щади  перед  Московским  вокзалом.  И  ни  слова  о  себе.
 Валицкий  слушал  ее,  едва  сдерживая  слезы.  Ему  вдруг
стало  бесконечно  жаль  эту  маленькую,  исхудавшую  женщину,
к  которой  он  так  привык,  что  почти  не  замечал  ее.
 Когда  медсестра  выпроводила  его  из  палаты,  был  уже  ве¬
чер.  По  дороге  домой  Валицкий  зашел  в  маленькое  освещенное
синей  лампочкой  кафе-«забегаловку»,  съел  пару  крутых  яиц,
выпил  чашку  кофе.
 Дома  было  пусто  и  сумрачно.  Федор  Васильевич  проверил
маскировку  на  окнах,  зажег  свет,  прошел  к  себе  в  кабинет.
 Его  снова  окружали  привычные,  некогда  так  любимые  им
вещи.
 На  столе,  на  рамах  картин,  на  стеклах  книжных  шкафов
лежал  слой  пыли.
 Валицкий  вдруг  почувствовал,  что  не  хочет  ни  к  чему  при¬
касаться.  Ему  казалось,  будто  он  в  музее,  где  собраны  вещи,
памятные  ему-по  далекому  детству,  но  ненужные  сейчас,  став¬
шие  чужими.
 Он  сел  в  глубокое  кожаное  кресло.  Расстегнул  воротничок
гимнастерки.  Прислушался.  Было  тихо.
 «Доктор  говорит,  что  кость  не  задета,  через  неделю,  макси¬
мум  через  десять  дней  Маша  будет  здорова,  —  думал  он.  —  Ее
надо  эвакуировать,  отправить  к  дальним  родственникам  в  Куй¬
бышев.  Ленинград  может  стать  фронтовым  городом.  К  тому  же
и  я  здесь  только  временно.  Добьюсь  разрешения  вернуться
в  дивизию.
 Анатолий  на  фронте.  Что  ж,  это  хорошо.  Нет  вины,  кото¬
рую  нельзя  было  бы  искупить.  Даже  преступникам  нередко
дают  право  смыть  свой  позор  кровью...»
 Балицкому  вдруг  стало  страшно.  Он  понял,  что  сына  могут
убить.  Анатолий  может  погибнуть,  так  и  не  узнав,  как  был  до¬
рог  отцу,  считая  его  своим  врагом.
 «Нет,  нет,  этого  не  может  быть!  —  в  смятении  подумал  Ва¬
лицкий.  —  Маша  сказала,  что  Толя  обещал  написать,  как
только  узнает  номер  своей  полевой  почты.  И  тогда  я  отвечу
ему.  Немедленно  отвечу...»
 Вдруг  Федор  Васильевич  услышал  звонок.  Робкий,  настоль¬
ко  короткий,  что  Валицкий  решил,  что  ему  почудилось.  При¬
слушался.  Звонок  раздался  снова.  На  этот  раз  чуть  длиннее.
 426

«Кто  бы  это  мог  быть?  —  подумал  Валицкий,  направляясь
в  прихожую  и  на  ходу  проверяя,  хорошо  ли  замаскированы
окна,  —  дежурные  МПВО  иногда  звонили  или  стучали  в  дверь,
когда  из  окон  на  улицу  пробивался  свет.  —  Может  быть,  поч¬
тальон?  Письмо  от  Толи?..»
 Он  поспешно  открыл  дверь.  На  пороге  стояла  девушка.  Не¬
высокая,  совсем  молоденькая.  В  белом  плаще,  с  противогазной
сумкой  через  плечо.  Очевидно,  все-таки  дежурная...
 — 	Простите,  —  сказала  она  неуверенно,  —  ведь  это  квар¬
тира  архитектора  Балицкого?
 Очевидно,  ее  смутила  красноармейская  форма,  в  которую
был  одет  хозяин  дома...
 — 	Да.  Чем  могу  служить?  —  спросил  Валицкий.
 — 	Извините,  —  еще  более  робко  сказала  девушка,  —  я  хо¬
тела  бы...  Анатолий  дома?
 Валицкий  вздрогнул,  сделал  полшага  назад,  провел  языком
по  мгновенно  ставшим  сухими  губам  и  спросил,  осененный
внезапной  догадкой,  почти  шепотом:
 — 	Вы...  Вера?!
 — 	Да,  —  так  же  тихо  ответила  она,  —  я  Вера.
 «Ну  вот,  ну  вот,  —  стучало  в  висках  Балицкого,  —  вот  и
возмездие.  Она  пришла  для  того,  чтобы  сказать  Анатолию  в
глаза  все,  что  думает  о  нем!..  Это  ее  он  бросил  в  беде,  оста¬
вил,  предал!..»
 — 	Он...  на  фронте,  Толя  на  фронте!  —  торопливо  прогово¬
рил  Валицкий.
 — 	Толя  на  фронте...  —  точно  эхо,  повторила  Вера  и  доба¬
вила  уже  чуть  слышно:  —  Тогда...  простите...
 Она  медленно  повернулась  и  пошла  к  лестнице.
 «Что  я  делаю,  я  негодяй,  подлец,  —  опомнился  Валиц¬
кий,  —  ведь  эта  девушка  вернулась,  вернулась  оттуда!..  Она
спаслась,  жива,  а  я...»
 — 	Ради  бога!  —  крикнул  он,  выбегая  на  лестничную  пло¬
щадку.  —  Вера!  Куда  же  вы?!  Я  прошу,  войдите,  войдите,  по¬
жалуйста,  ради  бога!..
 Вера  обернулась.  Она  все  еще  не  понимала,  что  происхо¬
дит,  кто  этот  старик  в  красноармейской  форме,  откуда  он  ее
знает.
 — 	Вы...  отец  Толи?  —  вымолвила  она  наконец.
 — 	Да,  да,  конечно!  —  торопливо  ответил  Валицкий.  —
Но  ради  бога,  заходите,  мне  нужно  с  вами  поговорить.
 Вера  неуверенно  пошла  обратно  к  двери.
 427

— 	Я  вам  все  расскажу,  все  расскажу,  —  повторял  Валиц¬
кий,  помогая  Вере  снять  противогаз  и  плащ.
 Он  провел  ее  в  свой  кабинет,  усадил  в  кресло.
 Теперь  Валицкий  не  знал,  что  сказать.  Перед  Верой,  одного
слова  которой  было  достаточно,  чтобы  окончательно  пригвоз¬
дить  Анатолия  к  позорному  столбу,  Федор  Васильевич  вдруг
почувствовал  себя  совершенно  беспомощным.
 — 	Я  знаю,  как  вы  попали  к  немцам,  —  наконец  прогово¬
рил  Валицкий.  —  Анатолий  мне  все  рассказал.  Это  счастье,
что  вы  вернулись...  Расскажите,  пожалуйста,  что  было  с  вами
потом,  когда  Анатолия  увели  немцы.  Как  вам  удалось  спас¬
тись?
 Вера  вздрогнула.
 — 	Я  не  хочу  говорить  об  этом!  —  вскрикнула  она.  —  Ни¬
чего  не  хочу  вспоминать!  И  о  нем  не  хочу  сейчас  говорить.
Не  хочу!
 Валицкий  стоял,  потрясенный  не  только  словами  Веры,  но
и  той  резкой  переменой,  которая  в  ней  произошла.
 «Что  ж,  —  горько  подумал  он,  —  я  должен  и  через  это
пройти.  Сын  за  отца  не  отвечает.  А  отец  за  сына?..  Боже
мой,  да  захочет  ли  она  выслушать  меня?  О  чем  думает
сейчас?  Неужели  в  ее  душе  нет  ни  капли  снисхождения
к  нему?»
 Если  бы  он  знал,  о  чем  думала  сейчас  Вера!..
 С  тех  пор,  как  Вера  рассталась  со  Звягинцевым,  она  жила
мыслями  об  Анатолии,  Она  считала  его  погибшим  и,  услыхав,
что  он  жив  и  находится  в  Ленинграде,  не  могла  прийти  в  себя
от  радости.
 Но  проходили  часы,  и  к  этому  чувству  стало  примешивать¬
ся  другое,  тревожное  и  горькое.  Она  представляла,  как  они
встретятся,  и  ей  становилось  жутко.
 Горечь,  отчаяние,  отвращение  к  себе  овладели  Верой.  Она
не  могла  спать,  потому  что,  как  только  закрывала  глаза,  все
начиналось  сначала.  Ее  слепил  пронзительный  луч  фонарика,
она  ощущала  на  своем  лице  зловонное  дыхание  немца...  Ве¬
ра  в  ужасе  вскакивала.  Ей  хотелось  уйти,  убежать  от  самой
себя,  сбросить  собственную  кожу,  которая  была  ей  теперь  не¬
навистна,  потому  что  к  ней  прикасались  те  руки...
 Страшные  минуты,  которые  Вера  пережила  там,  на  черда¬
ке  дома  Жогина,  перевернули  ей  душу.  Ей  хотелось  мстить,
только  мстить.  Бездонная,  черная  пропасть  лежала  между  ее
безмятежной  юностью  и  сегодняшним  днем,  между  прошлым
и  настоящим.
 Вера  сказала  себе,  что  не  должна  встречаться  с  Анатолием.
Ей  достаточно  знать,  что  он  жив,  что  ему  удалось  спастись...
 Однако,  вернувшись  в  Ленинград,  она  в  первый  же  день
не  выдержала  и  позвонила  Анатолию.
 Вера  убеждала  себя,  что  звонит  не  для  того,  чтобы  гово¬
рить  с  Анатолием,  что  повесит  трубку,  как  только  услышит
его  голос:  ей  только  нужно  убедиться  в  том,  что  Толя  здесь,
что  он  жив  и  здоров.
 Пусть  он  не  знает,  что  она  вернулась.  Пусть  для  него  ее
не  будет  на  свете,  она  умерла,  погибла  там,  у  немцев.  Может
быть,  когда-нибудь  потом,  когда  кончится  война,  она  все  же
даст  ему  знать  о  себе.  Но  голос  его  она  должна  услышать.
Только  голос!..
 Вера  назвала  номер  и  застыла,  до  боли  сжимая  трубку.
 Никакого  ответа.
 Она  позвонила  через  полчаса  снова.  И  опять  никто  не  по¬
дошел  к  телефону.
 Вера  пошла  в  райком  комсомола.  Она  решила  просить,  что¬
бы  ее  отправили  на  фронт  медсестрой.
 Но  в  райкоме  сказали,  что  она  должна  явиться  в  свой  мед¬
институт,  где  продолжаются  занятия  по  ускоренному  курсу
обучения.
 В  институте  подруги  рассказали  Вере,  что  пока  неизвестно,
сколько  времени  они  будут  учиться,  выпустят  их  вра¬
чами  или  фельдшерицами,  все  зависит  от  положения  в  Ленин¬
граде.
 Вечером  Вера  снова  позвонила  Анатолию.  И  снова  его  те¬
лефон  молчал.
 Ложась  спать,  она  решила,  что  все  к  лучшему  и  больше
звонить  она  не  будет.  Утром  пошла  в  институт  на  занятия.
Вернувшись  домой,  позвонила  опять...
 На  следующий  день  из  института  она  направилась  не
домой,  а  к  Анатолию.  Вера  знала,  где  он  живет.  Он  не  раз
показывал  ей  тот  дом  на  Мойке,  когда  они  гуляли  по  Нев¬
скому.
 В  доме  был  всего  один  подъезд,  а  квартиру  Вера  легко  на¬
шла  по  дверной  медной  дощечке,  на  которой  старинной,  при¬
чудливой  вязью  было  выгравировано:  «Федор  Васильевич  Ва¬
лицкий».
 Нажав  кнопку  звонка,  она  испугалась,  поняв,  что  сейчас
429

увидит  человека,  встретить  которого  мечтала  и  боялась  боль¬
ше  всего  на  свете...
 Но  дверь  никто  не  открывал.
 «Ну  вот,  ну  вот,  —  повторяла  про  себя  Вера,  —  значит,
Анатолия  все  же  нет  в  Ленинграде,  а  родители  его,  наверное,
эвакуировались.  Но  где  же  он?..»
 Она  на  всякий  случай  еще  раз  нажала  кнопку  звонка.
Дверь  открылась,  и  на  пороге  появился  седой  старик  в  воен¬
ной  гимнастерке...
 Странное  поведение  отца  Анатолия,  который  откуда-то
знал  ее,  привело  Веру  в  состояние  полной  растерянности.
 Но  потом,  поняв  главное:  что  Анатолий  жив  и  здоров,  но
его  здесь  нет,  —  она  почувствовала  огромное  облегчение  и  те¬
перь  думала  только  о  том,  как  бы  скорее  уйти.
 Но  этот  старик,  отец  Анатолия,  не  отпускал  ее.
 Когда  Валицкий  с  какой-то  неистовой  настойчивостью
спросил,  что  с  ней  произошло  после  того,  как  Толю  увели  нем¬
цы,  Вере  на  какое-то  мгновение  показалось,  что  ему  известно
о  самом  ужасном,  самом  страшном,  что  ей  пришлось  пере¬
жить.  Охваченная  ужасом,  она  что-то  крикнула  ему  в  ответ,
чтобы  заставить  его  замолчать...
 Но  Валицкий  понял  ее  слова  совсем  иначе,  потому  что  все
его  мысли  были  в  этот  момент  обращены  к  сыну.
 Он  сказал  тихо  и  как-то  безнадежно:
 — 	Я  не  защищаю  Анатолия.  Нет.  Я  даже  не  прошу  вас
быть  снисходительной  к  нему...
 Вера  с  удивлением  прислушалась  к  его  словам.  Что  он  та¬
кое  говорит?  Кого  не  хочет  защищать?  Снисхождение?  К  ко¬
му?  Неужели  что-то  случилось  с  Анатолием?
 Она  спросила  встревоженно:
 — 	О  чем  вы,  Федор  Васильевич?
 Балицкому  показалось,  что  Вера  просто  щадит  его.  Он  с
горечью  усмехнулся:
 — 	Не  надо,  Вера.  С  моей  стороны  было  бы  слишком  жесто¬
ко  испытывать  ваше  благородство.
 Но  я  не  понимаю,  о  чем  вы?!  —  на  этот  раз  уже  настой¬
чиво  повторила  Вера.
 Валицкий  пристально  посмотрел  в  ее  широко  раскрытые
глаза.
 430.

—  Анатолий  —  мой  единственный  сын,  Вера.  Он  дорог  мне.
Но  поверьте,  я  нашел  в  себе  силы,  чтобы  осудить  его.
 —  Осудить?  —  с  недоумением  воскликнула  она.
 —  За  то,  что  он  оставил  вас  там,  в  этом  аду.  Сам  спасся,
а  вас  бросил,  —  медленно  и  твердо,  точно  вынося  обвинитель¬
ный  приговор,  сказал  Валицкий.
 Вера  вскочила  с  кресла.
 —  Как  «бросил»?  Откуда  вы  это  взяли?  Толя  хотел  защи¬
тить  меня!  Его  избивали  на  моих  глазах!  А  потом  увели.  Я  не
знаю,  как  ему  удалось  бежать...  А  мне...  мне  потом  помогли
женщины-колхозницы,  переодели,  спрятали...
 Валицкий  стоял  ошеломленный.  Он  вслушивался  в  сбив¬
чивую  речь  Веры,  впитывал  в  себя  каждое  ее  слово,  стараясь
понять,  говорит  она  правду  или  просто  простила  Анатолия  и
теперь  старается  защитить,  обелить  его.
 Наконец  он  произнес  почти  беззвучно,  с  надеждой,  но  все
еще  боясь  поверить  в  искренность  Веры:
 — 	Значит,  вы  думаете...  значит,  он...
 Вере  стало  жалко  старика.  Он  стоял  перед  ней,  седой,  не¬
лепый  в  своем  не  по  росту  подобранном  красноармейском  об¬
мундировании...
 Ей  показалось  даже,  что  он  пошатнулся.
 Она  схватила  его  за  руку.
 — 	Федор  Васильевич,  что  с  вами?  Вам  нехорошо?
 Валицкий  перехватил  ее  руку,  крепко  сжал.
 — 	Нет,  нет,  —  сказал  он,  —  все  хорошо.  Так,  как  никогда
не  было...
 Он  снова  умолк  и  стоял  неподвижно,  глядя  куда-то  в  про¬
странство,  по-прежнему  сжимая  руку  Веры.
 То,  что  Вера  —  именно  Вера!  —  защищала  Анатолия,  не
сомневалась  в  его  порядочности,  было  сейчас  для  Балицкого
важнее  всех  его  собственных  логических  сопоставлений.
 Страстно  желая,  чтобы  свершилось  чудо  и  сын  оказался
действительно  ни  в  чем  не  виновен,  Валицкий  в  эти  минуты
был  не  в  состоянии  снова  анализировать  поведение  Анатолия.
Он  не  думал  ни  о  чем,  кроме  одного:  «Вера,  сама  Вера  защи¬
щает  его!  Единственный  человек,  который  был  с  ним  в  те
страшные  часы.  И  она  свидетельствует  в  его  пользу!..
 Боже,  боже  мой,  я  старый,  выживший  из  ума  дурак,  су¬
харь,  деспот!  —  говорил  себе  Валицкий.  —  Как  я  посмел  за¬
подозрить  его?!  Какое  у  меня  было  на  это  право?  Мой  маль¬
чик  ушел  на  фронт,  может  быть,  на  смерть,  с  сознанием,  что
родной  отец  оскорбил  его,  унизил,  обвинил  в  поступке,  несов¬
431

местимом  со  званием  честного  человека...  И  вот  я  стою  здесь,
а  он  там,  под  пулями...»
 Наконец  он  перевел  свой  взгляд  на  Веру.  Она  показалась
ему  милой,  ласковой,  красивой...  Он  не  замечал  ни  худобы  ее
лица,  ни  потрескавшихся  губ,  ни  лихорадочно  блестевших
глаз  —  нет,  нет,  ее  светлые,  расчесанные  на  косой  пробор  во¬
лосы  были  мягкими,  нежными,  точно  у  ребенка,  и  губы  —
тоже  детскими,  и  глаза,  в  которых  стояли  слезы,  —  самыми
доверчивыми  в  мире  глазами.
 Подчиняясь  непреодолимому  желанию,  Валицкий  притянул
Веру  к  себе,  обнял...
 Прикосновение  к  ее  волосам  вызвало  в  нем  далекое,  смут¬
ное  воспоминание  о  сыне,  когда  тот  был  еще  совсем  малень¬
ким,  о  его  светлых,  мягких,  как  пух,  волосах...
 Наконец  он  резко  выпрямился  и  тихо  сказал:
 — 	Сядьте,  Веронька,  прошу  вас.  Вы  доставили  мне
большую  радость.  Может  быть,  вы...  вы  вернули  мне
сына.
 Внезапно  он  вспомнил...
 — 	Скажите,  Вера,  —  проговорил  он  торопливо.  —  Толя  рас¬
сказывал  мне,  что  получил  какое-то  важное  поручение...  Впро¬
чем...  —  его  голос  зазвучал  неуверенно,  —  вы  могли  об  этом
не  знать.
 — 	Нет,  нет,  я  знала!  —  столь  же  поспешно  откликнулась
Вера,  всем  своим  существом  чувствуя,  как  важно  Балицкому
знать  все  о  своем  сыне.  —  Это  был  человек,  с  которым  мы
встретились  в  поезде.  Я  даже  фамилию  его  запомнила:  Крав¬
цов!  Он  действительно  дал  Толе  какое-то  поручение,  только
не  знаю,  какое  именно.  Они  скрывали  от  меня,  боялись,  что
не  выдержу,  если  попаду  к  немцам...
 Валицкий  облегченно  вздохнул.  Значит,  и  это  правда!
 Теперь  он  думал  о  том,  что  если  в  рассказе  Анатолия  и
были  какие-то  несообразности,  противоречивые  факты,  если,
например,  Толя  утверждал,  что  имел  при  себе  комсомольский
билет,  который  в  действительности  оставил  дома,  то  все  это
психологически  объяснимо.  Ведь  бывает,  что  человеку,  чув¬
ствующему,  что  его  в  чем-то  напрасно  подозревают,  кажется,
что,  рассказав  чистую  правду,  он  не  сумеет  рассеять  подозре¬
ния,  и  он  невольно  старается  представить  все  в  более  красоч¬
ном  виде...
 В  эти  счастливые  для  него  минуты  Валицкий  не  мог  пред¬
полагать,  что  Вера  ошибается,  что  ей  неизвестна  вся  правда
об  Анатолии...
 432

Валицкий  торжествовал.  Сама  Вера  говорит,  что  Анатолий
не  виновен!  Если  бы  это  мог  слышать  сейчас  Королев!
 — 	Вы  видели  своего  отца,  Вера?  Он  знает,  что  вы  верну¬
лись?  —  спросил  Валицкий,  уже  через  мгновение  сообразив,
что  Королев,  с  которым  он  простился  только  вчера,  ничего  не
знает  о  дочери.
 Вера  покачала  головой.
 — 	Папы  нет  в  Ленинграде.  Он  в  ополчении,  й  я...
 Валицкий  всплеснул  руками,  не  дал  ей  договорить:
 — 	Я  отлично  знаю,  где  Иван  Максимович!  Я  только  се¬
годня  вернулся  из  той  самой  дивизии!  Могу  дать  вам  адрес,
то  есть  номер  полевой  почты,  вы  должны  немедленно  ему  на¬
писать!
 Веру  тронула  забота  этого  странного  человека  о  ее  отце,
хотя  то,  что  они  знакомы,  показалось  ей  невероятным.
 — 	Спасибо,  я  все  знаю,  —  сказала  она.  —  Хотела  погово¬
рить  с  папой  по  телефону  из  Луги,  но  не  работала  связь.
А  потом  его  не  было  на  месте.  В  дивизии  обещали  обязатель¬
но  ему  сообщить...
 — 	Вот  и  прекрасно,  вот  и  отлично!  —  приговаривал  Валиц¬
кий,  потирая  руки  и  даже  чуть  пританцовывая  на  месте.  —
Ваш  отец,  Верочка,  очень  хороший  человек!  Очень  справед¬
ливый  человек!
 Федор  Васильевич  пришел  в  радостное,  возбужденное  со¬
стояние.
 Он  обошел  вокруг  кресла,  в  котором  сидела  Вера,  снова
погладил  ее  по  голове,  затем  потрепал  по  плечу  и,  восклик¬
нув:  «А  сейчас  мы  будем  пить  чай!»  —  выскочил  из  каби¬
нета.
 Вера  осталась  одна.  Она  сидела,  утопая  в  глубоком  кожа¬
ном  кресле,  и  думала:
 «Хорошо,  что  Толи  нет  в  городе.  Было  бы  ужасно,  если  бы
я  встретила  его  именно  сейчас.  Только  бы  его  не  ранило  там,
на  фронте!  Только  бы  он  остался  жив.  Мы  еще  увидимся  ко¬
гда-нибудь.  Не  может  быть,  чтобы  это  не  прошло.
 Но  ведь  он-то  не  знает,  что  я  жива,  что  я  существую  на
свете!..  Откуда  же  ему  знать?  Я  напишу  ему.  Обязательно  на¬
пишу.  Сейчас  вернется  его  отец,  и  я  спрошу  адрес...  Его  отец...
Могла  ли  я  думать,  что  доставлю  ему  такую  радость?  Неуже¬
ли  я  еще  могу  кому-то  доставлять  радость?..»
 Валицкий  вошел  в  кабинет,  держа  две  чашки  в  вытянутых
руках,  осторожно  ступая,  чтобы  не  разлить  чай.
 28  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I 	433

Поставив  одну  чашку  на  край  письменного  стола,  он  про¬
тянул  Вере  другую  и  сказал:
 — 	Прошу  вас,  пейте!
 Она  поднесла  чашку  к  губам,  сделала  глоток.  Чай  был  го¬
рячий  и  чересчур  сладкий,  очевидно,  Федор  Васильевич  поло¬
жил  в  чашку  несколько  ложек  сахару.
 А  Валицкий  опустился  в  кресло  напротив  и  снова  стал  не¬
отрывно  глядеть  на  Веру,  забыв  о  своем  чае.
 Неожиданная  мысль  пришла  ему  в  голову:  как  было  бы
хорошо,  если  бы  Вера  осталась  здесь,  в  этом  доме,  навсегда!
Он  не  связывал  *  это  с  будущим  своего  сына,  просто  подумал
о  том,  как  было  бы  хорошо,  если  бы  эта  маленькая  девчушка
каждый  вечер  сидела  здесь,  в  этом  кресле...
 — 	Федор  Васильевич,  —  сказала  Вера,  —  можно,  я  запишу
Толин  адрес?
 Этот  вопрос  вернул  Балицкого  к  действительности.
 — 	Адрес?..  —  переспросил  он.  —  Но  у  меня  еще  нет  его
адреса!  Он  обещал,  что  напишет,  как  только  прибудет  на  ме¬
сто.  Если  придет  письмо,  я  вам  тотчас  же  дам  знать!  Разре¬
шите,  я  запишу  ваш  телефон.
 Она  нерешительно  назвала  номер,  и  Валицкий  записал  его
на  листке  настольного  календаря,  не  думая  в  эту  минуту  о
том,  что  сам  намеревался  пробыть  в  Ленинграде  очень  не¬
долго.
 Записывая,  Валицкий  взглянул  на  Веру.  Она  впилась  гла¬
зами  в  карандаш,  которым  он  выводил  цифры.  Губы  Веры
были  полураскрыты,  вся  она  подалась  вперед.
 — 	Скажите,  Вера,  —  нерешительно  спросил  Валицкий,  —
вы...  любите  Толю?
 Она  молчала.
 — 	Я  прошу  вас  понять  меня,  —  продолжал  он  смущен¬
но,  —  это  не  любопытство,  не  контроль,  мой  сын  уже  взрос¬
лый.  А  я...  я  сухой,  совсем  не  сентиментальный  человек.  —
Он  говорил,  все  более  волнуясь.  —  Вся  личная  жизнь  Толи
прошла  мимо  меня.  Но  теперь  война.  Я  не  знаю,  увижу  ли
его  снова,  нет,  нет,  я  верю,  он  останется  жив,  но  мне-то,  мне
уже  много  лет...  И  мне  надо  знать...  Я  хочу  представить  себе
его  дальнейшую  жизнь...  Вы...  вы  будете  вместе,  когда  кончит¬
ся  война,  да?
 Вера  хотела  что-то  сказать,  но  губы  не  слушались  ее.  Она
встала,  отошла  к  окну.  Плечи  ее  тряслись.
 — 	Вера,  Веронька,  милая,  что,  что  с  вами?!  —  в  испуге
проговорил  Федор  Васильевич,  подходя  к  ней.  В  эту  минуту
434

он  вдруг  вспомнил:  Анатолий  говорил  ему,  что  еще  там,  в  Бе-
локаменске,  они  поссорились.
 — 	Толя  чем-то  обидел  вас  там,  в  этом  городке,  скажите
мне,  вам  будет  легче,  скажите!  —  повторял  Валицкий.
 — 	Нет,  нет,  —  сдавленным  голосом  проговорила  Вера,  —
он  ничем  не  обидел  меня.  Мне  просто...  мне  просто  трудно
поверить,  что  все...  все  ушло...  все  кончилось.
 Валицкий  сжал  ее  мокрые  от  слез  ладони.
 — 	Родная  моя  девочка,  я  очень  старый  человек  и  уже
совсем  не  помню,  когда  я  любил  и  меня  любили.  Но  я  знаю
жизнь.  Вы  не  хотите  сказать,  в  чем  причина  ваших  слез.
Но  поверьте  мне  —  это  пройдет.  «И  это  пройдет»,  —  ска¬
зал  когда-то  мудрец.  Кончится  война,  снова  всюду  зажгутся
огни...  Неужели  вы  не  понимаете,  что  у  вас  вся  жизнь  впе¬
реди?!
 — 	Нет,  Федор  Васильевич,  спасибо  вам,  но  я...  Если
бы  я  могла  отомстить  им  за  все!  Я  хочу  жить  только  для
этого.
 — 	Я  сегодня  вернулся  с  Луги,  —  глухо  проговорил  Валиц¬
кий.  —  Мой  сын  на  фронте,  моя  жена  ранена  во  время  бом¬
бежки.  И  все  же  я  живу  надеждой.  Надеждой  на  победу  и,
значит,  на  будущее.  Может,  сам  я  не  доживу.  Но  с  ме¬
ня  хватит  веры  в  то,  что  это  будет!  Будет  победа,  будет
счастье!
 — 	Если  бы  вы  знали,  что  я  пережила,  —  безнадежно  про¬
говорила  Вера.
 Валицкий  покачал  головой.
 — 	Не  так  давно  я  пришел  к  одному  человеку  и  сказал,
что  у  меня  большое  горе  и  что  поэтому  хочу  пойти  на  фронт.
Он  мне  ответил,  что  на  фронт  идут  не  для  того,  чтобы  за¬
быть  свое  горе,  что  в  такое  время  нельзя  думать  только  о  се¬
бе.  Слишком  много  горя  кругом.  Знаете,  кто  был  этот  чело¬
век?  Ваш  отец,  Вера!  Иван  Максимович  Королев.  И  он  был
прав.
 — 	Но  я  видела  то,  что  не  может  присниться  даже  в  страш¬
ном  сне!  —  неожиданно  горячо  заговорила  Вера.  —  Вы  ко¬
гда-нибудь  видели,  как  вешают  людей?  Как  по  голове  ребенка
бьют  винтовочным  прикладом?  Слышали,  как  воет,  страш¬
но,  по-собачьи  воет  обезумевшая  мать?  Мстить!  Только
мстить!
 — 	Я  понимаю  вас,  Вера,  —  с  трудом  проговорил  Валиц¬
кий.  —  Это  очень  страшно  то,  что  вы  говорите.  Я  читал  о
подобном  в  газетах,  но  впервые  встретил  человека,  который
видел  все  сам...  Представляю  себе,  сколько  вы  натерпелись!
 28*
 435

А  ваша  матушка  дома?  —  спросил  он,  чтобы  как-то  отвлечь
Веру  от  страшных  воспоминаний.
 —  Мама  дома.
 — 	Ну  вот,  это  очень  хорошо,  —  удовлетворенно  заметил
Валицкий.  —  А  Толина  мать  в  больнице.  Я  постараюсь,  что¬
бы  она  уехала  в  тыл,  как  только  вернется  домой...  А  вам,
Верочка,  не  кажется,  что  и  для  вас  было  бы  лучше  уехать?
 Он  произнес  эти  слова  под  влиянием  внезапно  родившейся
мысли:  а  что.  если  организовать  все  так,  чтобы  они  уехали
вместе  —  Маша  и  Вера?
 — 	Куда  уехать?  —  недоуменно  спросила  Вера.
 — 	Ну...  я  имею  в  виду...  эвакуироваться.
 — 	Нет,  нет.  Ни  за  что!..
 — 	Я  понимаю...  —  кивнул  Валицкий.  —  Мне  вот  тоже
предлагали...  в  свое  время.
 — 	А  теперь  я  пойду,  спасибо  за  все,  —  сказала  Вера  и
встала.  —  Уже  поздно.  У  меня  нет  ночного  пропуска.
 «Ну  вот  и  конец!  —  с  горечью  подумал  Валицкий.  —  Сей¬
час  она  уйдет,  и  я  останусь  один.  Без  Маши.  Без  Анатолия.
Один...»
 Валицкий  посмотрел  на  часы.  Было  десять  минут  одинна¬
дцатого.
 — 	Я  провожу  вас,  —  сказал  он  неожиданно,  —  до  трамвая.
 Они  вышли  на  темный  Невский  и  направились  в  сторону
Литейного,  там  Вера  должна  была  сесть  на  трамвай,  идущий
к  Нарвской  заставе.  Ниоткуда  не  пробивалось  ни  единой  по¬
лоски  света,  только  изредка  вспыхивали  на  мгновение  за¬
тененные  фары  автомашин.
 На  улице  было  мало  прохожих,  а  те,  что  встречались,  шли
торопливо  и  молча.
 — 	Можно  мне  взять  вас  под  руку?  —  неожиданно  спро¬
сила  Вера.
 — 	Да,  да,  конечно,  Верочка,  —  несколько  удивленный,  по¬
спешно  ответил  Валицкий.
 Он  почувствовал  прикосновение  ее  руки.  Она  даже  слегка
прижалась  к  нему,  точно  ища  защиты  от  какой-то,  лишь  ею
одной  ощутимой  угрозы.
 «Или  это  мне  показалось?»  —  подумал  Валицкий.
 Но  нет.  Это  ему  не  показалось.  Здесь,  в  темноте,  она  и
впрямь  искала  защиты  у  этого  старого,  странного  человека.
Здесь  он  не  видел  ее  лица,  ее  слез.  Она  могла  не  бояться  его
расспросов...
 Они  молча  дошли  до  Литейного.  Вскоре  подошел  трамвай.
 436

Его  освещенный  синим  фонариком  номер  можно  было  раз¬
глядеть  только  вблизи.  Внутри  вагона  тоже  горели  тусклые
синие  лампочки.
 — 	Прощайте,  Федор  Васильевич,  —  чуть  слышно  прогово¬
рила  Вера.  Она  не  пожала  руку  Балицкого,  а  лишь  нежно
провела  ладонью  по  рукаву  его  гимнастерки.
 — 	Вы  будете  мне  звонить,  да?  —  сказал  Валицкий,  с  уси¬
лием  произнося  слова.  —  Вы  будете  помнить,  что  я  один,
совсем  один...  Впрочем,  наверное,  я  скоро  вернусь  в  ополче¬
ние.  И  все-таки...
 Он  не  договорил.  Раздался  звонок  трамвая,  и  Вера  вошла
в  вагон.
 ...Некоторое  время  Федор  Васильевич  молча  стоял  один.
Откуда-то  издалека  доносились  звуки  радио.  Он  прислушался.
«Врагу  удалось...»  —  говорил  диктор,  но  дальнейших  его  слов
Валицкий  не  разобрал.
 И  вдруг  его  охватил  приступ  жестокой,  всепоглощающей
злобы.  Ему  хотелось  своими  руками  убивать,  душить,  уничто¬
жать  тех,  пришедших  из  страшного,  чужого  мира,  извергов,
которые  топтали,  заливали  кровью  его  родную  землю.
 «Так  почему  же  я  здесь,  а  не  там,  где  должен,  где  обязан
быть?!  —  с  отчаянием  подумал  Валицкий.  —  В  Смольный!
Завтра  же  в  Смольный!»
 XV
 Итак,  во  второй  половине  июля  Гитлер  объявил,  что  считает
своей  главной  целью  захват  Украины  и  Ленинграда,  Москва
же  «может  подождать».
 ...Пройдет  много  лет,  бесславно  для  «третьего  рейха»  закон¬
чится  война,  и  оставшиеся  в  живых  немецкие  генералы  объ¬
явят  «роковым  просчетом»,  «нелепой  случайностью»,  «причи¬
ной  катастрофы»  многие  приказы  Гитлера,  но  ни  словом  не
обмолвятся  о  подлинной  причине  причин  этой  катастрофы  —
о  Красной  Армии,  о  советском  народе,  сорвавшем  все  планы
«третьего  рейха».
 «Фатальной  ошибкой»,  «упрямством  фюрера»  назовут  они
много  лет  спустя  и  этот  приказ  Гитлера,  объявивший  в  июль¬
ские  дни  1941  года  захват  Украины  и  Ленинграда  главной
целью  на  данном  этапе  войны.
 «Надо  было  идти  на  Москву!»,  «Фюрер  вырвал  из  наших
рук  победу!»  —  станут  много  лет  спустя  жаловаться  немецкие
генералы.
 437

Но  отнюдь  не  характерное  для  Гитлера  упрямство,  не  стра¬
тегический  просчет  были  причинами  появления  его  июльской
директивы.
 В  основе  ее  лежала  обоснованная  тревога.
 Отчаянное  сопротивление,  оказанное  немецким  войскам  на
Западном  фронте,  огромные  потери  фон  Бока,  опасение,  что
это  сопротивление  удвоится,  если  будет  решаться  судьба  Мо¬
сквы,  —  из  всего  этого  неумолимо  вытекали  роковые  во¬
просы:  как  быть,  если  к  наступлению  зимы  ни  одна  из  глав¬
ных  целей  войны  по-прежнему  не  будет  достигнута?  Не  вызо¬
вет  ли  это  разочарование  в  войсках?  Не  поднимут  ли  головы
сотни  тысяч  новых  рабов  Германии  в  порабощенных  странах
Европы?  Не  вдохновит  ли  срыв  немецкого  блицкрига  Красную
Армию  на  еще  более  отчаянную  борьбу  за  каждую  пядь  зем¬
ли?  Не  превратится  ли  из  символа  в  реальность  антигерман¬
ская  коалиция?
 «На  Украину  и  к  Балтике,  к  Ленинграду!»  —  вот  в  чем
Гитлер  видел  выход  из  создавшегося  положения.  Следующей
на  очереди  будет  Москва,  но  Москва,  уже  отсеченная  от  своих
северных  и  южных  коммуникаций,  лишенная  материальных
ресурсов,  обессиленная  и,  стало  быть,  обреченная.
 Однако  уже  ближайшие  после  подписания  этой  директивы
дни  показали,  что  «тевтонская  хитрость»  фюрера  и  на  этот
раз  не  принесла  желаемых  результатов.
 Правда,  на  юге  одиннадцатая  немецкая  армия  прорвала
оборону  советского  Южного  фронта  и,  нанеся  удар  через  Мо¬
гилев-Подольский,  выходила  во  фланг  и  тыл  трем  советским
армиям.
 Однако  на  Луге  все  попытки  пробить  советскую  оборону
оставались  безрезультатными.  Ни  личное  посещение  Гитлером
ставки  фон  Лееба,  ни  последующие  телеграммы  и  телефонные
звонки  из  «Вольфшанце»,  ни  переброска  с  запада  на  север
нового  танкового  корпуса  не  помогали:  Лужская  оборона  каза¬
лась  непреодолимой...
 Почти  целый  месяц  —  с  10  июля  по  8  августа  —  двадцать
девять  дивизий  фон  Лееба,  тысяча  двести  самолетов,
почти  полторы  тысячи  танков,  двенадцать  тысяч  орудий
штурмовали,  бомбили  и  обстреливали  укрепления,  создан¬
ные  ленинградцами  и  обороняемые  войсками  Северного
фронта.
 И  хотя  положение  Ленинграда  с  каждым  днем  становилось
все  более  угрожающим,  потому  что  еще  16  июля  финнам  уда¬
лось  прорваться  к  Ладожскому  озеру,  разрезав  тем  самым
наши  войска  На  две  части,  тем  не  менее  на  всей  лйнии
438

Лужской  обороны,  от  Новгорода  до  Кингисеппа,  части  Север¬
ного  фронта  стояли  непоколебимо.
 Около  миллиона  ленинградцев  под  непрерывным  обстре¬
лом  с  земли  и  с  воздуха  продолжали  в  июле  и  начале  августа
день  и  ночь  возводить  все  новые  и  новые  укрепления  к  югу
от  родного  города.  Эти  оборонительные  рубежи  проходили  в
лесах  и  по  топким  болотам.  Доты,  дзоты,  противотанковые
рвы  и  железные  надолбы  преграждали  теперь  путь  врагу
не  только  на  дальних,  но  и  на  ближних  подступах  к  Ленин¬
граду.
 В  течение  трех  недель  пехота  и  танки  фон  Лееба  предпри¬
нимали  все  новые  и  новые  атаки,  пытаясь  нащупать  слабое
звено  в  Лужской  линии  обороны,  усеивая  землю  Ленинград¬
ской  области  трупами  немецких  солдат.
 И  все  же  судьба  этой  оборонительной  линии  была  предре¬
шена.  Предрешена  потому,  что  сопротивление  численно  пре¬
восходящему  и  лучше  вооруженному  противнику  не  могло
продолжаться  бесконечно,  предрешена  потому,  что  все  воз¬
можные  резервы  Северного  фронта  были  уже  исчерпаны,  а
положение  на  Западном  и  Юго-Западном  направлениях  оста¬
валось  столь  напряженным,  что  помочь  Ленинграду  серьезны¬
ми  подкреплениями  Ставка  Верховного  Главнокомандования
была  не  в  состоянии.
 Восьмого  августа,  сконцентрировав  ударные  силы  на  за¬
падном  участке  Лужской  линии,  под  Кингисеппом,  при  под¬
держке  крупных  сил  авиации  немцы  прорвали  нашу  оборо¬
ну.  Спустя  еще  четыре  дня  им  удалось  осуществить  прорыв
и  на  центральном  участке.
 Вечером  того  же  дня  фон  Лееб  обратился  по  радио  к  вой¬
скам.
 «Солдаты!  —  заявил  он.  —  То,  что  вы  видите  перед  собой,
не  только  остатки  большевистской  армии,  но  и  последние  люд¬
ские  резервы  гражданского  населения  Ленинграда.  Город  пуст.
Еще  один  рывок,  и  группа  армий  «Север»  отпразднует  побе¬
ду.  Скоро  война  с  Россией  кончится!..»
 Генерал-фельдмаршал  лгал.  Не  «остатки»  армии  и  граж¬
данского  населения  защищали  ленинградскую  землю.  Город
Ленина  обороняли  десятки  тысяч  бойцов  и  народных  опол¬
ченцев,  героически  сражались  моряки  Балтийского  флота.
Вместе  с  сухопутными  силами  отражали  они  наступление  вра¬
жеской  армии,  обороняли  военно-морские  базы  и  острова,  при¬
крывали  морские  подступы  к  Ленинграду.
 И  хотя  немцам  удалось  прорвать  нашу  оборону,  каждый
439

метр  дальнейшего  продвижения  на  север  стоил  им  огромных
жертв.
 На  четвертый  день,  после  того  как  немцам  удалось  про¬
рвать  Лужскую  оборону,  советские  войска  нанесли  им  силь¬
ный  контрудар.  По  приказу  Ставки  вновь  сформированная  и
переданная  Северо-Западному  фронту  34-я  армия  совместно
с  частями  11-й  армии  перешла  в  наступление  из  района  Ста¬
рой  Руссы.  Уже  в  первые  три  дня  боев  нашим  войскам  уда¬
лось  не  только  отбросить  немцев  на  несколько  десятков  кило¬
метров,  но  создать  реальную  угрозу  окружения  их  группиров¬
ки,  находящейся  в  районе  Новгорода.
 Это  явилось  полной  неожиданностью  для  фон  Лееба,  со¬
средоточившего  свои  ударные  силы  на  противоположном,  за¬
падном,  крае  Лужской  обороны,  в  районе  Кингисеппа.  Он  сроч¬
но  перебросил  в  район  Старой  Руссы  две  моторизованные  ди¬
визии,  послал  в  «Вольфшанце»  паническую  телеграмму,  тре¬
буя  новых  подкреплений...
 Советское  контрнаступление  на  северо-западе  привело  Гит¬
лера  в  бешенство.  15  августа  он  велел  перебросить  из  района
Смоленска  в  помощь  фон  Леебу  моторизованный  корпус.
В  тот  же  день  генштаб  сухопутных  войск  приказал  дополни¬
тельно  передать  фон  Леебу  «возможно  большее  количество
соединений  из  танковой  группы  генерала  Готта»...
 Немецким  войскам  с  огромными  для  себя  потерями  удалось
отбить  советскую  контратаку.  Но  темп  их  продвижения  значи¬
тельно  замедлился.
 По  25  километров  в  день  преодолевали  немцы  до  10  июля.
Теперь  же  им  редко  удавалось  продвинуться  более  чем  на  два
с  половиной  километра  в  сутки.
 И  все  же  они  продвигались.  Непосредственная  опасность
вторжения  врага  нависла  над  Ленинградом.
 Двадцатого  августа  на  собрании  партийного  актива  об
этом  со  всей  прямотой  сказали  коммунистам  Ворошилов  и
Жданов.
 Люди,  переполнившие  огромный  зал,  затаили  дыхание,  ко¬
гда  маршал,  взяв  в  руки  деревянную  указку,  показал  на
огромной  карте  Ленинградской  области,  где  проходит  сегодня
линия  фронта.  Это  была  ломаная  линия,  немцы  врезались  в
нашу  оборону  клиньями,  и  от  острия  одного  из  этих  клиньев
на  гатчинском  участке  до  Ленинграда  было  всего  сорок  пять
километров.
 ...Тревожные,  горькие  мысли  владели  Ворошиловым  в  по¬
следние  дни.  Он  понимал,  что  не  сумел  выполнить  возложен¬
ной  на  него  титанической  задачи  —  не  только  остановить  вра¬
440

га  на  дальних  подступах  к  Ленинграду,  но  и  погнать  его
вспять.
 Выдающийся  полководец  времен  гражданской  войны,  один
из  строителей  и  организаторов  Красной  Армии,  комиссар  по
складу  своего  характера,  по  темпераменту,  Ворошилов  при¬
надлежал  к  тем  коммунистам,  которые  идут  впереди  войск  и
падают  первыми  с  верой  в  конечную  победу  и  с  боевым  при¬
зывом  на  устах.
 Не  жалея  сил,  пренебрегая  опасностью,  он  появлялся  на
переднем  крае,  спрл  урывками  в  автомашине,  возвращаясь  в
Смольный,  проводил  множество  различных  совещаний  с
командирами  и  политработниками,  снова  мчался  в  дивизии...
Но  от  военачальника,  ведущего  сражение  с  армией,  имеющей
опыт  современной  войны,  до  зубов  вооруженной,  сегодня  тре¬
бовалось  нечто  иное...
 Сознавать,  что  он  не  в  силах  совершить  то,  ради  чего  по¬
слан  сюда,  было  для  Ворошилова  нестерпимо  больно.
 Думал  ли  он  в  эти  горькие  августовские  дни  о  том,  что  в
создавшихся  обстоятельствах  поставленная  перед  ним  задача
вряд  ли  была  по  силам  кому  бы  то  ни  было?
 Он  был  слишком  требователен  к  себе,  этот  немолодой  че¬
ловек  и  старый  коммунист.  И  поэтому  не  мог  даже  мысленно
переложить  на  кого-нибудь  вину  за  отступление  руководимых
им  войск.
 Резкие  слова  Сталина,  тяжело  переживавшего  сообщение
о  том,  что  немцы  прорвали  Лужскую  линию  и  продвигаются
к  Ленинграду,  звучали  в  его  ушах.  «Специалисты  по  отступ¬
лению!»  —  бросил  Сталин  по  адресу  руководителей  ленин¬
градской  обороны...
 Но  даже  отголосок  тех  горьких  мыслей,  которые  владели
Ворошиловым  в  последние  дни,  не  прозвучал  в  его  речи.  Он
не  скрывал  нависшей  над  городом  опасности.  И  тем  не  менее
все  его  выступление  было  проникнуто  бодростью  и  опти¬
мизмом.
 Он  говорил,  что  у  советских  войск  есть  возможность  не
только  задержать  продвижение  противника,  но  и  уничтожить
его.  Призывал  выпускать  больше  снарядов,  мин  и  минометов.
Утверждал,  что  «расколотим»  врага  под  Ленинградом...
 Не  показалась  ли  эта  бодрость  чрезмерной  Жданову,  вы¬
ступившему  на  собрании  актива  после  Ворошилова?  Не  поду¬
мал  ли  он  о  том,  что  после  речи  маршала  коммунисты  все  же
не  смогут  представить  себе  реальных  масштабов  опасности,  пе¬
ред  лицом  которой  оказался  Ленинград?
 441

Так  или  иначе,  но  речь  Жданова  была  куда  более  суровой
и  горькой.
 Он  говорил  о  том,  что  надо,  откинув  всякую  утешительную
фразеологию,  готовиться  к  защите  города.  Организовать  тес¬
ное  взаимодействие  между  войсками,  защищающими  Ленин¬
град  на  подступах  к  городу,  и  артиллерийскими  и  противо¬
воздушными  частями,  находящимися  в  Ленинграде.  Немедлен¬
но  начать  обучение  ленинградцев  правилам  и  тактике  уличной
борьбы.  Провести  такую  же  мобилизацию  населения,  как  это
было  сделано  в  1918—1919  годах...
 «Враг  у  ворот!  —  говорил  Жданов,  и  высокий,  звонкий  го¬
лос  его,  казалось,  доходил  до  самых  дальних  комнат  огром¬
ного  Смольного.  —  Либо  рабочий  класс  Ленинграда  будет
превращен  в  рабов  и  лучший  его  цвет  истреблен,  либо  собе¬
рем  все  силы  в  кулак  и  устроим  фашизму  могилу  под  Ленин¬
градом...»
 ...На  следующий  день  в  ленинградских  газетах  появилось
подписанное  Ворошиловым,  Ждановым  и  Попковым  воззвание.
Оно  начиналось  словами:
 «Над  нашим  родным  и  любимым  городом  нависла  непо¬
средственная  угроза  нападения  немецко-фашистских  войск...»
 Двадцать  первого  августа  командующий  Северным  фрон¬
том  Ворошилов  получил  короткую  телеграмму  от  начальника
Генерального  штаба.  Маршал  Шапошников  от  имени  Верхов¬
ного  Главнокомандующего  предлагал  «срочно  представить  со¬
ображения  по  шану  действий».
 Военному  совету  и  штабу  фронта  было  ясно,  что  войска
фон  Лееба  пытаются  прорвать  Красногвардейский  укреплен¬
ный  район,  чтобы  соединиться  с  немецко-финскими  войсками,
наступающими  с  севера,  и  начать  штурм  города.
 На  следующий  день  план  мероприятий  по  обороне  города
был  передан  в  Москву.  При  этом  Военный  совет  обратился  в
Ставку  с  просьбой  разделить  Северный  фронт  на  два,  посколь¬
ку  при  создавшемся  положении  руководить  боевыми  действия¬
ми  непосредственно  под  Ленинградом  и  вдали  от  него  —  в
Карелии,  на  Свири  и  у  Мурманска  —  было  чрезвычайно
трудно.
 Ответ  Ставки  пришел  поздней  ночью.  Верховный  одобрил
план,  обратив  особое  внимание  Военного  совета  на  необходи¬
мость  надежно  прикрыть  железнодорожные  пути,  связываю¬
щие  Ленинград  с  востоком.  Одновременно  сообщалось  о  раз¬
делении  Северного  фронта  на  два:  Северный  и  Ленинград-
442

ский.  Задача  последнего  заключалась  в  непосредственной  обо¬
роне  города.
 Чем  еще  moi  ла  помочь  Ленинграду  Ставка,  руководившая
сражением  на  всем  необозримом  советско-германском  фронте?
Войсками?  Но  только  в  течение  предыдущей  недели  по  прика¬
зу  Ставки  для  усиления  оборонявших  Ленинград  войск  были
переброшены  с  других  направлений  три  стрелковые  дивизии
и  три  авиаполка.  Теперь  начальник  Генштаба  сообщал  Воен¬
ному  совету  Ленинградского  фронта,  что  под  Ленинград  допол¬
нительно  направляются  17  маршевых  батальонов.
 Кроме  того,  уже  22  августа  на  линии  Тихвин  —  Малая  Ви¬
шера  —  Валдай  —  Осташков  приступила  к  боевому  разверты¬
ванию  резервная  армия,  чтобы  ударить  по  наступающим  на
Ленинград  немцам  с  востока.
 И  тем  не  менее  было  ясно,  что  основная  тяжесть  борьбы
за  Ленинград  ложится  на  самих  ленинградцев.
 Вокруг  города  спешно  возводился  новый  оборонительный
вал.  Партийные  организации  отбирали  новых  добровольцев
для  партизанской  борьбы  в  тылу  врага.
 На  предприятиях  и  в  учреждениях  началось  обучение  при¬
емам  и  тактике  уличных  боев.  День  и  ночь  заводы  изготовля¬
ли  сборные  железобетонные  орудийные  и  пулеметные  огневые
точки,  артиллерийские  доты  и  противотанковые  надолбы.  Ка¬
залось,  что  руки  оставшихся  в  городе  трех  миллионов  чело¬
век  сжались  в  один  железный  кулак.
 Военный  совет  фронта  дал  секретное  указание  подготовить
минирование  важнейших  промышленных  и  военных  объектов
Ленинграда...
 Пройдет  время,  и  некоторые  из  тех  буржуазных  историков,
которые  в  течение  900  дней  ленинградской  блокады  предска¬
зывали  неминуемую  гибель  этого  города,  станут  утверждать,
что  осенью  сорок  первого  года  Ставке  и  Смольному  прорыв
врага  в  город  представлялся  неизбежным.
 Действительно,  разве  во  второй  половине  августа  и  в  нача¬
ле  сентября  в  городе  не  стали  готовиться  к  уличным  боям?
Разве  не  сооружались  на  площадях,  проспектах  и  перекрест¬
ках  мощные  узлы  сопротивления,  баррикады  и  огневые  точ¬
ки?  И  разве  Военный  совет  не  дал  указания  приступить  к  ми¬
нированию  наиболее  важных  военных  и  промышленных  объ¬
ектов  города?..  На  все  эти  вопросы  должен  быть  дан  один  ко¬
роткий  ответ  —  да,  так  было.
 Что  же  касается  утверждения,  что  Ставка  и  Смольный,  да
и  сами  ленинградцы  смирились  с  мыслью  о  неизбежной  по¬
тере  города,  то  оно  насквозь  лживо.
 448

Да,  ленинградцы  готовились  сражаться  за  каждую  пядь
земли,  за  каждый  метр  улицы,  за  каждый  дом.  Да,  в  сентяб¬
ре  сорок  первого  года  партийное  и  военное  руководство  горо¬
да  приняло  решение  о  минировании  ряда  расположенных  в
городе  объектов.  И  это  было  естественным,  необходимым,  по¬
тому  что  война  есть  война
 Но,  готовясь  к  самому  худшему,  защитники  Ленингра¬
да  знали,  что  враг  может  пройти  в  город  только  по  их
телам.
 Они  были  готовы  умереть,  защищая  свой  город,  и  непоко¬
лебимо  верили,  что  фашистам  никогда  не  удастся  его  захва¬
тить.
 ...Двадцать  пятого  августа  немцы  возобновили  наступление
вдоль  шоссе  Москва  —  Ленинград,  сосредоточив  для  этого  три
пехотные,  две  моторизованные  и  одну  танковую  дивизию  при
поддержке  основных  сил  1-го  воздушного  флота  и  авиакор¬
пуса  пикирующих  бомбардировщиков.
 Уже  понесшая  значительные  потери  в  предыдущих  боях
советская  48-я  армия  оказала  врагу  героическое  сопротивле¬
ние.  Но  силы  были  слишком  неравными.  Немцам  удалось  про¬
рвать  оборону  в  районе  Чудово  и  к  исходу  дня  овладеть^
участком  основной  магистрали  Октябрьской  железной  дороги
от  Чудово  до  Любани.
 На  следующий  день  Ставка  вызвала  к  телефону  Вороши¬
лова  и  Жданова.  Маршал  и  член  Военного  совета  не  скрывали
тяжелого  положения,  создавшегося  после  взятия  врагом  Лю¬
бани.  Они  просили  оружия.
 Ставка  разрешала  использовать  для  нужд  фронта  четырех¬
дневную  танковую  продукцию  ленинградских  заводов.
 Двадцать  девятого  августа  враг  захватил  Тосно  и  на  сле¬
дующий  день  вышел  к  Неве,  перерезав  последние  железные
дороги,  связывающие  Ленинград  со  страной.
 Но  днем  позже  немцы,  убежденные,  что  теперь  никто  и
ничто  не  в  силах  остановить  их  на  пути  к  городу,  встретили
упорное  сопротивление  55-й  армии.  С  29  августа  по  10  сен¬
тября  пытался  враг  прорвать  главную  полосу  обороны
Слуцко-Колпинского  укрепленного  района,  но  безрезуль¬
татно.
 Однако  на  другом  направлении,  там,  где  еще  25  августа
врагу  удалось  захватить  Любань,  положение  для  защитников
Ленинграда  создалось  неблагоприятное.  На  участке  Мга  —
Кириши  наши  войска  снова  отошли  к  северу...
 Четвертого  сентября  стены  ленинградских  домов  внезап¬
но  содрогнулись  от  разрывов.  Ни  радио,  ни  гул  самолетов  не
444

предупредили  жителей  города  о  воздушном  налете.  Люди  с
недоумением  глядели  на  тихое,  безоблачное  небо...
 И  никто  из  них  еще  не  знал,  что  не  авиационные  бомбы,  а
артиллерийские  снаряды  рвутся  на  улицах  родного  города.
В  тот  день  немцы,  установив  севернее  Тосно  дальнобойные
орудия,  начали  обстреливать  ленинградские  улицы.
 Восьмого  сентября  враг  захватил  Шлиссельбург  и  тем  са¬
мым  замкнул  кольцо  блокады.  В  тот  же  день  немецкая  авиа¬
ция  произвела  первый  дневной  налет  на  город...
 Все  свидетельствовало  о  том,  что  немцы  готовятся  к  штур¬
му  Ленинграда...
 ...Девятого  сентября,  вечером,  к  смольнинским  воротам
подъехала  легковая  автомашина.  Из  нее  вышли  три  генера¬
ла.  Один  из  них  —  невысокий,  широкоплечий,  большеголо¬
вый  —  шел  первым.  Двое  других  следовали  за  ним.
 Стоявший  у  ворот  часовой  потребовал  пропуск.
 — 	Я  генерал  армии  Жуков,  —  сказал  тот,  что  подошел  к
часовому  первым,  —  мы  только  что  прибыли  из  Москвы.
 На  какую-то  долю  секунды  часовой  растерялся.  Рядом  с
генералом  армии  стояли  генерал-лейтенант  и  генерал-майор.
За  свою  короткую  военную  жизнь  часовому  не  приходилось
иметь  дело  с  командирами  таких  высоких  званий.
 Он  снова  в  нерешительности  перевел  взгляд  на  Жукова.
Тот  смотрел  строго  и  выжидающе.
 — 	Не  имею  права  пропустить,  товарищ  генерал  армии!  —
громко,  с  каким-то  отчаянием  в  голосе  произнес  часовой.  —
Сейчас  вызову  начальника  караула.
 — 	*Но  это  же  генерал  Жуков!..  —  начал  было  стоявший
рядом  генерал-лейтенант,  но  Жуков,  не  оборачиваясь,  пре¬
рвал  его:
 — 	Часовой  прав.
 Прижимая  к  груди  автомат,  боец  бросил  благодарный
взгляд  на  Жукова  и  скрылся  в  будке.  Потом  показался  сно¬
ва  и  доложил:
 —  Сейчас  явится,  товарищ  генерал  армии.
 Минут  через  пять  появился  начальник  караула,  старший
лейтенант.  Вытянувшись  перед  стоящими  у  ворот  генерала¬
ми,  он  доложил  свое  звание  и  фамилию.
 — 	Я  —  Жуков,  —  повторил  генерал  армии,  —  со  мной  ге¬
нералы  Хозин  и  Федюнинский.
 Пухлые  губы  старшего  лейтенанта  чуть  дрогнули,  он  еще
больше  вытянулся  и  сказал  с  явным  усилием:
 — 	Извините,  товарищ  генерал,  я  должен  сначала  доло¬
445

жить...  Имею  строгий  приказ  без  пропуска  никого  не  допус¬
кать.
 — 	Но  это  же...  —  с  раздражением  начал  было  генерал-
майор,  но  Жуков  прервал  и  его.
 — 	Идите  и  доложите,  —  коротко  бросил  он  старшему  лей¬
тенанту.
 Тот  бегом  устремился  обратно  к  подъезду.  Прошло  не  ме¬
нее  десяти  минут,  пока  он  вернулся.
 Еще  за  несколько  шагов  до  ворот  он  поднес  руку  к  ко¬
зырьку  фуражки  и  произнес:
 — 	Пожалуйста,  товарищи  генералы!
 В  подъезде  их  встретил  полковник.  Он  сделал  шаг  по  на¬
правлению  к  идущему  впереди  Жукову  и  начал  было  рапор¬
товать,  но  тот  прервал  его  вопросом:
 — 	Где  маршал?
 — 	Товарищ  Маршал  Советского  Союза  проводит  заседание
Военного  совета,  —  понизив  голос,  доложил  полковник.
 — 	Ведите!  —  приказал  Жуков.
 Полковник  торопливо  пошел  вперед,  указывая  путь.
 На  втором  этаже  у  двери  кабинета  Ворошилова  полков¬
ник  остановился  и  сказал:
 — 	Я  сейчас  доложу...
 — 	Не  надо!  —  бросил  Жуков  и  резким  движением  открыл
дверь.
 ...В  большой  комнате  за  длинным,  покрытым  красным
сукном  столом  сидели  человек  десять.  Ворошилов  стоял  у
торца  стола.  Жданов  и  Васнецов  расположились  рядом.
 Ворошилов,  видимо,  что-то  говорил,  но,  когда  дверь  рез¬
ко  открылась,  умолк  на  полуслове,  с  недоумением  глядя  на
входящих.
 Хозин  и  Федюнинский,  перешагнув  порог,  остались  стоять
у  двери.  Жуков  же  уверенным,  твердым  шагом  направился
прямо  к  Ворошилову  и,  подойдя  к  нему,  сказал:
 —  Здравствуйте,  товарищ  маршал.  Я  прибыл.
 Ворошилов  растерянно  смотрел  на  него,  но  Жуков  уже  пе¬
ревел  взгляд  на  сидящего  рядом  Жданова  и  сказал:
 —  Здравствуйте,  Андрей  Александрович!
 Затем  он  снова  повернулся  к  Ворошилову,  опустил  руку
во  внутренний  карман  кителя  и,  вынув  оттуда  сложенный
вчетверо  листок  бумаги,  молча  протянул  его  маршалу.
 В  абсолютной  тишине,  воцарившейся  в  кабинете,  Воро¬
шилов  развернул  листок.  Пальцы  его  дрогнули  —  он  сразу
узнал  твердый  характерный  почерк  Сталина.
 446

В  записке  было  всего  несколько  слов,  но  Ворошилов  про¬
читал  ее  дважды  и  трижды,  пока  до  него  не  дошел  ее  смысл.
 Сталин  приказывал  Ворошилову  передать  командова¬
ние  фронтом  Жукову,  а  самому  немедленно  вылететь  в  Мо¬
скву,
 Конец  второй  книги
 447

ОБ  АВТОРАХ
 ЗАВОЕВАННЫЙ  МИР
 Молодому  поколению  нашей  страны  первые  шаги  Совет¬
ского  государства,  боевые  походы  против  Антанты,  битва  с
врагами  революции  представляются  в  чисто  романтическом
свете  —  развевающаяся  бурка  легендарного  Чапаева,  мощная
лавина  остросабельной  конницы,  конармейская  тачанка  во  все
ее  четыре  колеса,  бесстрашные  операции  чекистов.  Все  это  бы¬
ло.  Но  начиналось  иначе.  Романтика  была  потом.  Сперва  бы¬
ла  кропотливая  и  самоотверженная  работа  партии,  рабочего
класса,  всего  трудового  народа  по  восстановлению  разрушен¬
ного  войной  народного  хозяйства,  по  созданию  Рабоче-Кресть¬
янской  Красной  Армии,  по  обеспечению  ее  оружием  и  боепри¬
пасами.  Не  хватало  хлеба  и  угля,  винтовка  была  на  троих,
ряды  бойпов  косила  беспощадная  эпидемия  сыпного  тифа.
Битва  шла  не  только  на  фронтах  гражданской.  Она  проходи¬
ла  и  в  тылу,  где  брат  шел  на  брата,  сын  на  отца,  где  идея
братства,  счастья  и  справедливости  крепила  мощь  угнетенных,
обманутых  и  обездоленных  в  битве  с  бесправием,  голодом,  хо¬
лодом,  с  тем,  что  зловещей  тенью  покрывало  солнце  чело¬
вечности  и  что  именовалось  частной  собственностью  —  капи¬
талом.
 Наиболее  обостренной  эта  схватка  нового  мира  с  прошлым
проходила  па  Дону.  Именно  эти  годы  борьбы  за  землю,  за
свободу  и  истинное  счастье  совпали  с  годами  мужания,  вхож¬
дения  в  большую  жизнь  юного  Михаила  Шолохова.  Они-то
и  составили  такой  силы  потрясения  в  его  сердце,  которые
обусловили  неповторимый  в  своей  суровой  и  бескомпро¬
миссной  непримиримости  мир  его  художественного  творче¬
ства,  которое  с  1926  года  стало  достоянием  отечественной  ли¬
тературы.
 Именно  в  этом  году  вышел  первый  сборник  его  рассказов,
встреченный  добрым  словом  А.  С.  Серафимовича.  «Как  степ¬
ной  цветок,  живым  пятном  встают  рассказы  т.  Шолохова.
Просто,  ярко,  и  рассказываемое  чувствуешь  —  перед  глазами
стоит.  Образный  язык,  тот  цветной  язык,  которым  говорит
 448

казачество.  Сжато,  и  эта  сжатость  полна  жизни,  напряжения
и  правды».
 Беспощадная,  непримиримая  схватка  двух  миров,  воспри¬
нимаемая  не  абстрактно,  а  в  рамках  станицы,  хутора,  семьи,
обостренная  в  таком  случае  жажда  справедливости  и  человеч¬
ности  пронзили  первые  рассказы  совсем  юного  писателя  не¬
имоверной  силой  правды  жизни,  а  потому  и  глубоко  воздей¬
ствовали  на  читателя.
 «Донские  рассказы»  Михаила  Шолохова  —  это  фрагменты
великой  хроники  народной  жизни  в  годы  революции  и  граж¬
данской  войны,  это  ключи,  которые,  сливаясь,  рождали  начало
первой  революционной  эпопеи  народной  жизни,  —  бессмерт¬
ный  «Тихий  Дон»,  ставший  нерукотворным  памятником  герои¬
ческой  трагедии  нашей  революции.
 Юностт^  рождающегося  в  жестокой  и  радостной  схватке  с
рухнувшим  строем  нового  мира  связана  была  с  юностью  са¬
мой  страны,  с  революционной  молодостью  народа.  Вот  почему
самое  тяжкое,  самое  страшное,  самое  невыносимое  эта  моло¬
дость  не  только  стойко  и  мужественно  преодолевала,  не  только
наполняла  мир  романтикой  подвига,  но  и  сумела  заявить  об
этом  в  литературе  и  искусстве  своим  голосом,  своей  безудерж¬
ной  энергией  в  первых  же  талантливых  книгах  юных  худож¬
ников  революции.  Радость  и  восхищение  рождает  в  душе  Ми¬
хаила  Шолохова  поколение  юности  революции,  к  которому
принадлежал  он  сам  не  как  свидетель  свершающегося  подви¬
га  народа,  а  как  активный  участник  перестройки  всей  жизни
страны.  Позднее  он,  как  всегда,  скромно  и  немногословно  ска¬
жет  об  этом  так:  «С  1920  года  служил  и  мыкался  по  Донской
земле.  Долго  был  продработником.  Гонялся  за  бандами,  власт¬
вовавшими  на  Дону  до  1922  года,  и  банды  гонялись  за  нами.
Все  шло,  как  положено.  Приходилось  бывать  в  разных  пере¬
плетах,  но  за  нынешними  днями  все  забывается».
 Да,  память  человеческая  в  отношении  жизненных  фактов
в  чем-то  похожа  на  море,  которое  медленно,  но  верно  обка¬
тывает  камни,  шлифует  их,  стачивает  острые  углы.  Но  в  мо¬
ре  памяти  могут  оказаться  такие  факты,  над  которыми  не
властвует  время.  Это  и  были  великие  потрясения  жизни,  че¬
рез  которые  прошел  художник  по  трудным  и  героическим  до¬
рогам  войны  и  мира  вместе  со  всем  советским  народом.  На¬
всегда  в  памяти  Михаила  Шолохова  остались  те,  кто  пред¬
стал  перед  нами  в  качестве  героев  его  рассказов,  —  Николай
Кошевой  («Родинка»),  Ефим  («Смертный  враг»),  Семен  и  Ани-
кушка  («Лазоревая  степь»),  Иван  и  Данило  («Семейный  чело¬
век»),  Григорий  Фролов  («Пастух»),  батрак  Алешка  («Алеш¬
кино  сердце»),  Фома  Коршунов  («Нахаленок»)  и  многие
другие.
 Рассказывая  о  подвигах  комсомольцев,  сельской  молодежи,
о  героизме  и  стойкости  большевиков,  высвечивая  в  их  деяни¬
ях  подлинную  человечность,  молодой  писатель  утверждал  вы¬
сочайшую  справедливость  нашей  революции,  показывал  истин¬
но  народный  ее  характер.
 Резкие  и  контрастные  краски,  психологические  несовмести¬
мости,  крайние  и  полярные  точки  в  положении  героев,  реши¬
тельная  и  острая  фраза  в  исполнении  задуманного  —  таковы
в  целом  характерные  черты  его  первых  рассказов,  полных
29  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  I
 449

жажды  проникновения  во  внутренний  мир  героя,  но  еще  пока
только  в  потенции,  которая  вскоре  подтвердится  первой  книгой
«Тихого  Дона»,  затем  «Поднятой  целиной»,  «Наукой  ненави¬
сти»,  «Они  сражались  за  Родину»  и,  наконец,  «Судьбой  чело¬
века»'.  Но  контрастность,  графическая  точность  социальных  и
нравственных  примет  противоборствующих  начал  в  жизни
сохраняются  в  их  нерасторжимом  единстве  в  творчестве  Ми¬
хаила  Шолохова  как  родовая  черта  его  почерка.  Отсюда  рож¬
дается  удивительная  поэзия  его  прозы,  ибо  подлинной  поэзии
всегда  присущи  точность  и  ясность  чувств,  мыслей,  рисунка
и  музыкального  строя  фразы.  Разве  не  этими  свойствами  от¬
мечены  такие,  например,  образы  из  «Донских  рассказов»,  как:
«Через  хутор,  словно  кто  борозду  пропахал  и  разделил  людей
на  две  враждебных  стороны»,  или:  «По  главной  улице  вдоль
речки  размашисто  и  редко  поосели  дворы  зажиточных  мужи¬
ков».  Примеры  можно  было  бы  продолжать  и  продолжать.
И  если  сравнить  их  с  выдающимися  достижениями  самого
художника,  с  его  романами,  окажется,  что  Шолохов  остался
верен  не  только  принципам  художественной  организации  жиз¬
ненного  материала,  но  и  самому  стилю.  Стиль  оказался  най¬
денным  в  самом  начале  творческого  пути,  что  свидетельство¬
вало  о  незаурядных  возможностях  молодого  автора,  которому
следовало  снабдить  новизну  своего  почерка  неповторимостью
и  самобытностью  самого  содержания.  Именно  это  и  подвигло
молодого  Шолохова  к  созданию  романа  «Тихий  Дон».  Ощуще¬
ние  возможностей  продиктовало  уверенность  молодому  писате¬
лю,  который  активно  взялся  за  роман,  задуманный  им  в
1925  году,  и  уже  в  1927  году  завершает  первую  книгу.
 Такова  была  предыстория  создания  одного  из  выдающихся
произведений  двадцатого  столетия,  нелегкая,  но  прекрасная  в
сути  своей  судьба  которого  несла  в  себе  отсвет  и  жизни  само¬
го  писателя,  и  родного  ему  казачества,  и  всей  страны  на  про¬
тяжении  долгих  пятнадцати  лет  его  создания.
 А  годы  его  создания  были  полны  великих  свершений  на
родной  земле,  которые  позднее  назовут  «русским  чудом».  Без¬
лошадная,  нищая  Россия  в  гуле  пятилеток  превращалась  в
могучую  крылатую  державу,  а  раздробленное  и  распыленное
чресполосицей  ее  земледельческое  хозяйство  становилось  пе¬
редовым  —  коллективным,  социалистическим.  Эти  невиданные
по  масштабам  и  неповторимые  по  остроте  и  драматизму  собы¬
тия,  происходившие  и  в  родном  краю  писателя,  не  могли  не
взволновать  его,  не  потрясти  душу  своей  новизной  и  гранди¬
озностью,  что  вылилось  во  вдохновенную  книгу  романа  «Под¬
нятая  целина»,  которая  увидела  свет  осенью  1932  года  одно¬
временно  с  третьей  книгой  «Тихого  Дона».
 Роман  «Поднятая  целина»  до  сих  пор  не  утратил  не  только
огромного  общественного  и  художественного  значения,  но  и
своего  определяющего  звучания  в  развитии  темы  колхозной
деревни  в  современной  литературе.  Вероятно,  понять  новатор¬
скую  суть  шолоховского  романа  возможно  лишь  во  взаимо¬
связи  со  всем  литературным  процессом.  Ко  времени  выхода  в
свет  первой  книги  романа  «Поднятая  целина»  деревенская  те¬
ма  в  советской  литературе  была  далеко  не  периферийной.
Выходили  и  становились  заметными  явлениями  прозы  конца
450

20-х  начала  30-х  годов  повести  и  романы  А.  Неверова,  И.  Ма¬
карова,  К.  Горбунова  и  др.  И  в  то  же  время  уже  первые  чи¬
татели  «Поднятой  целины»  ощутили  неповторимость  и  новиз¬
ну  романа  Шолохова  как  во  взгляде  на  саму  действительность,
так  и  в  раскрытии  темы  коллективизации  средствами  художе¬
ственной  прозы.  Он  не  только  преодолел  тематическую  узость
понятия  «деревенский  роман»,  выйдя  на  простор  эпического
повествования  о  современности.  Он  первым  в  советской  лите¬
ратуре  сумел  художественно  выявить  жизненную  революци¬
онную  основу  коллективизации  как  процесса  нравственного
подвига  крестьянства.  Это  оказалось  возможным  прежде  всего
благодаря  глубинному  философскому  осмыслению  художни¬
ком  социальных  процессов,  происходящих  в  сельском  хозяй¬
стве  страны,  в  результате  чего  со  всей  очевидностью  ему  от¬
крылось  удивительное  совпадение  идеи  партии  о  создании  кол¬
хозов  с  извечной  мечтой  крестьянства  о  коллективном  содру¬
жестве  на  земле.
 Вот  почему  за  сравнительно  короткие  сроки  крестьяне  суме¬
ли  преодолеть  в  себе  привычки  частнособственнической  пси¬
хологии  и  перестроить  на  новых  началах  всю  деревенскую
жизнь.  Это-то  и  была  подлинная  революция,  настоящий  по¬
двиг,  который  возвысил  крестьянство,  поднял  весь  класс  на
высокую  ступень  исторического  творчества.
 Заслуга  М.  Шолохова  заключалась  в  том,  что  он  показал
революционный  процесс  перестройки  сельской  жизни  в  нерас¬
торжимом  единстве  с  переустройством  всей  действительности
страны.  Город  и  деревня  предстали  в  едином  порыве  к  со¬
циализму.  Поддерживая  Давыдова,  борясь  за  него,  за  его  идеи,
по  сути  дела  гремяченцы  сражаются  за  себя,  за  свои  давние
идеалы,  заваленные  грудой  пережитков  на  долгом  пути  кре¬
стьянской  жизни.  Коллективное  начало,  общественное  владе¬
ние  землей,  гуманное  отношение  к  трудовому  человеку,  имев¬
шиеся  издавна  в  сказках,  преданиях,  в  легендах,  наконец-то
начало  обретать  подлинность,  реальность.  Так,  революция  ока¬
залась  по  сути  своей  глубоко  народным,  истинно  выстрадан¬
ным  всей  жизнью  явлением  в  истории.  Воспроизведя  именно
так  происходящие  события,  М.  Шолохов  и  сумел  выйти  к  ши¬
рокому  полотну  народной  эпопеи  о  героизме  всего  советского
народа,  определив  направление  главного  поиска  советской  ли¬
тературы  о  деревне,  включая  и  сегодняшний  ее  день.
 Вот  почему  «Поднятая  целина»,  подобно  роману  А.  М.  Горь¬
кого  «Мать»,  стала  настольной  книгой  тружеников  деревни  не
только  в  нашей  стране,  но  и  во  многих  странах  мира...
 А  писатель  продолжал  между  тем  работу  над  главной  своей
темой  —  над  эпическим  полотном  «Тихого  Дона»,  писал  чет¬
вертую  книгу  романа.  В  феврале  1940  года  «Известия»  сооб¬
щали:  «На  днях  писатель-орденоносец  М.  Шолохов  сдал  из
дательству  «Художественная  литература»  две  последние  час-fM
(7-ю  и  8-ю)  «Тихого  Дона».  Седьмая  и  восьмая  части  состав¬
ляют  четвертую  книгу  романа».
 Завершился  титанический  пятнадцати  летний  труд.  Роман
стал  достоянием  не  только  отечественной  литературы.  Он  по¬
корил  весь  мир.  Социалистический  реализм  одержал  одну  из
самых  блистательных  своих  побед  и  показал  неисчерпаемые
29*
 451

возможности,  особенно  в  создании  подлинно  героического  эпо¬
са,  каким  и  является  «Тихий  Дон».
 В  нем  М.  А.  Шолохов  утверждает  беспримерный  в  истории
героизм  человека  и  народной  массы  в  революции,  развенчи¬
вает  казенные  легенды  о  подвиге,  коими  «сильные  мира  сего»
склонны  были  взвинчивать  шовинистический  дух  в  народе,
толкая  его  в  мировую  бойню.  И  все  же  главным  идейным
нервом  романа  является  мысль  о  мучительном,  крайне  проти¬
воречивом,  но  неизбежном,  необходимом  поиске  своего  места
в  жизни,  которая  оказалась  до  основания  потрясенной  рево¬
люционным  взрывом.  Именно  эти  поиски  обусловили  жизнен¬
ные  пути-дороги  не  только  отдельных  людей,  но  и  широких
масс.  В  этом-то  и  заключался  исторически-переломный  мо¬
мент  в  судьбе  страны,  который  оказался  воплощенным  в  ро¬
мане  «Тихий  Дон».  Не  будь  этого,  роман  не  воспринимался  бы
как  эпическое  полотно,  представал  бы  произведением,  повест¬
вующим  о  судьбе  казачества,  а  не  о  судьбе  нации,  не  о  судьбе
народа,  что,  несомненно,  придает  ему  и  общечеловеческий  ха¬
рактер.  Только  в  таком  понимании  сути  произведения  можно
точнее  определить,  осознать  и  постичь  сложную,  сконцентри¬
ровавшего  в  своей  мятущейся  судьбе,  казалось,  судьбу  времени
фигуру  Григория  Мелехова,  вокруг  которой  до  сих  пор  не
утихают  споры  как  в  нашем  литературоведении,  так  и  в  за¬
рубежном.
 Заурядная  личность  даже  в  трагедийной  ситуации  не  смогла
бы  вызвать  такой  глубокой,  искренней  заинтересованности  в
своей  судьбе,  какую  вызывает  к  себе  Григорий  Мелехов.  Вот
почему  до  сих  пор,  вероятно,  живут  в  читателях  неудовлетво¬
ренные  чувства  неведения  дальнейшей  жизненной  дороги
Григория.  И  как  много  было  просьб  читателей  к  Шолохову
«привести»  своего  неблагополучного,  изломанного  жизнью  ге¬
роя  в  наши  ряды,  где  бы  ему  обязательно  нашлось  место  в
общем  строю  созидателей  новой  жизни.  Вряд  ли  мог  претен¬
довать  на  такое  читательское,  человеческое  соучастие  и  со¬
страдание  в  судьбе  отщепенец,  как  пытались  и  все  еще  пы¬
таются  до  сей  поры  именовать  Григория  Мелехова  иные  кри¬
тики  и  литературоведы.  Судьба  героя  Шолохова  трагична  и
потому  глубоко  человечна.  Трагедия  —  удел  того,  кто  связан
с  народом,  не  мыслит  себя  вне  его  даже  тогда,  когда  не  мо¬
жет  отыскать  путей  к  его  правде.
 «Тихий  Дон»  М.  Шолохова,  «Хождение  по  мукам»  и  «Петр
Первый»  А.  Толстого,  «Севастопольская  страда»  С.  Сергеева-
Ценского  и  «Емельян  Пугачев»  В.  Шишкова,  «Цусима»  А.  Но¬
викова-Прибоя,  «Дмитрий  Донской»  С.  Бородина  и  многие  дру¬
гие  произведения  русских  советских  писателей,  раскрывающих
героику  ратного  подвига  человека  в  битве  за  свободу  и  честь
своей  Родины,  оказались  удивительно  созвучными  времени,
полного  грозовых  раскатов  надвигающейся  военной  угрозы  со
стороны  фашистской  Германии.
 «...Если  враг  нападет  на  нашу  страну,  —  говорил  М.  А.  Шо¬
лохов  с  трибуны  XVIII  съезда  партии,  —  мы,  советские
писатели,  по  зову  партии  и  правительства  отложим  перо  и
возьмем  в  руки  другое  оружие,  чтобы  в  залпе  стрелкового
452

корпуса...  летел  и  разил  врага  и  наш  свинец,  тяжелый  и  го¬
рячий,  как  наша  ненависть  к  фашизму».
 И  эти  слова  стали  подлинной  клятвой  советских  литера¬
торов  Родине,  партии,  народу.  Как  только  на  нашу  страну
накатился  огненный  вал  войны,  свыше  тысячи  писателей  в
первые  же  дни  войны  ушли  на  фронт,  среди  них  был  и  Ми¬
хаил  Александрович  Шолохов.  Уже  в  начале  июля  1941  года
его  можно  было  увидеть  в  окопах  под  Смоленском,  а  4  июля
1941  года  «Правда»  публикует  первый  его  военный  очерк
«На  Дону».
 В  сентябре  1941  года  Шолохов  на  короткое  время  останав¬
ливается  в  Москве  и  ждет  очередной  поездки  на  передовую,
на  фронт,  полагая,  что  это  будет  один  из  самых  ответственных
и  опасных  участков  фронта.  Высказавшему  сомнение  относи¬
тельно  того,  пошлет  ли  его  командование  туда,  куда  он  думает,
станет  ли  рисковать  жизнью  такого  художника,  как  он,  Шо¬
лохов  горячо,  прямо,  принципиально,  с  присущим  ему  задор¬
ным  огоньком  заметил  возражавшему  критику  и  литературо¬
веду  И.  Лежневу.
 —  То  есть  как  это  так?!  —  гневно  сверкнул  глазами  Шо¬
лохов.  —  Бойцы  будут  воевать,  а  я  лишь  издали,  из  штабной
квартиры,  поглядывать?  Как  же  я  смогу  писать  о  народе  на
войне  и  сегодня,  и  потом,  после  нашей  Победы?»
 Это  неиссякаемое  чувство  окончательной  победы  над  вра¬
гом,  о  котором  говорила  во  весь  голос  советская  литература
и  которым  жил  весь  народ,  нашло  свое  выражение  в  очерках
М.  Шолохова  «Военнопленные»,  «На  юге»,  в  рассказе  «Наука
ненависти»  и  в  главах  романа  «Они  сражались  за  Родину».
Объясняя  причину  того,  что  с  начала  1942  года  М.  Шолохов
почти  не  выступает  с  очерками,  а  пишет  сначала  рассказ,  а
затем  главы  из  своего  романа  о  Великой  Отечественной  вой¬
не,  М.  А.  Шолохов  говорил,  что  он  «никакой...  не  газетчик...»,
что  у  него  постоянно  присутствует  «потребность  изобразить
явление  в  более  широких  связях  —  написать  так,  чтобы  рас¬
сказанное  вызвало  в  читателе  «думу».
 О  том,  какие  думы  в  читателях  вызывали  главы  из  романа
«Они  сражались  за  Родину»  и  рассказ  «Наука  ненависти»,
многократно  и  довольно-таки  убедительно  как  количеством,
так  и  самим  содержанием  писем  бойцов  и  командиров  Крас¬
ной  Армии  к  автору  и  в  издательства  приводили  и  приводят
многие  исследователи  творчества  М.  А.  Шолохова.  Если  же
подводить  итог  этим  высказываниям,  то  главное  заключалось
в  том,  что  все  корреспонденты  писателя  отмечали  огромное
воздействие  его  художественного  слова,  его  образов  на  мысли
и  чувства  бойцов,  которые  уходили  в  бой  с  жаждой  сокрушить
ненавистного  врага,  освободить  родную  землю  от  захватчиков,
вернуться  в  родные  края,  домой,  с  победой.  К  ней  шел  наш
народ,  а  вместе  с  ним  и  наша  литература,  и  М.  А.  Шолохов
долгие  четыре  года.  Победа,  о  которой  он  говорил  в  июле
1941  года,  застала  художника  в  Москве.  10  мая  1945  года  в
«Правде»  была  опубликована  статья  «Победа,  которой  не  зна¬
ла  история».  В  ней  он  писал:  «Пройдут  века,  но  человечество
навсегда  будет  хранить  благодарную  память  о  героической
Красной  Армии».
 453

Неостывающей  памятью  о  прожитом  и  пережитом,  с  гор¬
достью  за  Отчизну,  за  народ,  одолевших  в  жестокой  битве
фашистскую  нечисть,  с  горячим  сердцем  человека,  ощутившего
радость  победы  и  неизбывную  жажду  к  мирному  труду,  пи¬
шет  М.  Шолохов  вдохновенное  и  взволнованное  «Слово  о  Ро¬
дине»,  а  вскоре  и  один  из  лучших  рассказов  современности  —
«Судьба  человека».
 Он  был  опубликован  в  «Правде»  31  декабря  1956-го  и  1  янва¬
ря  1957  года.  Принципиальная  важность  его  для  нашей  лите¬
ратуры,  рассказывающей  о  героическом  подвиге  народа  в  го¬
ды  Великой  Отечественной  войны,  заключалась  в  том,  что
большой  мастер,  блестящий  психолог,  крупный  исследователь
жизни  человека  в  мирном  и  фронтовом  ее  вариантах,  каким
предстает  перед  нами  М.  А.  Шолохов,  впервые  обратился  к
раскрытию  войны  как  трагического  явления  в  жизни,  а  не
только  как  к  борьбе  с  врагом,  как  к  столкновению  двух  армий,
двух  систем,  двух  идеологий.  Более  того,  именно  это  глобаль¬
ное  столкновение  обнаружилось  во  сто  крат  яснее,  цельнее  и
концентрированнее  именно  в  трагедийном,  взятом  в  типич¬
ном  случае  судьбы  одного  человека,  нашего  современника
Андрея  Соколова.  В  этом-то  как  раз  и  заключалось  выдаю¬
щееся  мастерство  Шолохова,  что  он  сумел  так  полно,  откры¬
то,  мужественно  рассказать  о  трагедии  жизни  человека  и
народа  в  годы  войны,  но  не  «соскользнуть»  с  высоты  трагиче¬
ского  на  ноты  жертвенности,  ноты  пацифизма.  И  прежде  все¬
го  потому,  что  остался  верен  высоким  принципам  социали¬
стического  реализма,  своей  гражданской  коммунистической  по¬
зиции  писателя,  которые  и  обусловили  выверенность  взгляда
на.  судьбу  человека  с  ее  исторической  соотнесенностью  с  судь¬
бой  всего  народа.
 Осознание  великого  подвига  народного  в  тех  невероятных
трудовых  усилиях,  какими  создавалась  крепость  нашей  стра¬
ны,  закладывался  фундамент  будущей  победы  в  Великой  Оте¬
чественной  и  той  неимоверно  дорогой  цены,  которой  мы  опла¬
тили  эту  победу,  диктовало  не  только  сокровенные,  полные
человеческого  горя  и  радости  слова  о  судьбе  Андрея  Соколо¬
ва,  но  и  несомненно  воплотилось  во  вторую  книгу  «Поднятой
целины»,  за  которую  в  1958  году  Михаилу  Александровичу
Шолохову  была  присуждена  Ленинская  премия.
 Жизнь  великого  художника  всегда  яркий  пример  беззавет¬
ного  служения  Родине,  народу.  И  если  в  условиях  бесправия
и  беззакония,  царящих  в  эксплуататорском  обществе,  люди
видели  и  видят  в  великом  художнике  своего  заступника,  за¬
щитника,  а  в  подлинной  реалистической  литературе  —  свою
совесть,  то  в  условиях  социализма  художник  становится  го¬
лосом  освобожденного  народа,  его  общественным  деятелем.
Страна,  партия,  народ  по  достоинству  ценят  труд  писателя.
Академик,  лауреат,  депутат  Верховного  Совета  СССР,  член
ЦК  КПСС,  Герой  Социалистического  Труда  —  таковы  титулы,
которые  гордо  несет  рядом  со  своим  именем  Михаил  Алек¬
сандрович  Шолохов.  Но  самое  высокое  и  гордое  имя  его  —
художник,  писатель,  мастер,  а  самая  главная  цель  в  жизни
остается  та  же,  которая  была  высказана  еще  в  юности  и  ко¬
торая  неоднократно  затем  уточнялась,  прояснялась,  обретая
форму  «конституции»  творчества:
 454

«Я  видел  и  вижу  свою  задачу  как  писателя  в  том,  чтобы
всем,  что  написал  и  напишу,  отдать  поклон  этому  народу-тру¬
женику,  народу-строителю,  народу-герою,  который  ни  на  кого
не  нападал,  но  всегда  умел  с  достоинством  отстоять  созданное
им,  отстоять  свою  свободу  и  честь,  свое  право  строить  свое
будущее  по  собственному  выбору.
 Я  хотел,  чтобы  мои  книги  помогли  людям  стать  лучше,
стать  чище  душой,  пробуждали  любовь  к  человеку,  стремле¬
ние  активно  бороться  за  идеалы  гуманизма  и  прогресса  чело¬
вечества».
 Бор.  Леонов
 455

ЛЕТОПИСЬ  МУЖЕСТВА  И  ГЕРОИЗМА
 В  этом  томе  приложения  «Подвиг»  редакция  публикует  вто¬
рую  книгу  «Блокады»  Александра  Борисовича  Чаковского.
Первая  книга  романа  была  напечатана  в  первом  томе  «Подви¬
га»  в  1974  году.  По  установившейся  традиции  и  в  первую  оче¬
редь  для  тех  молодых  читателей,  у  которых  чтение  «Блокады»
может  оказаться  первым  знакомством  с  творчеством  Чаков¬
ского,  мы  коротко  рассказываем  о  творчестве  этого  писателя.
 Александр  Борисович  Чаковский  родился  в  1913  году  в
Ленинграде  в  семье  врача.  Детство  и  школьные  годы  его  про¬
шли  в  Самаре.  Юность  будущего  писателя  совпала  с  грандиоз¬
ным  размахом  первой  пятилегки.  Ему  было  семнадцать  лет,
когда  он  поступил  рабочим  на  Московский  электрозавод.  За¬
тем  он  стал  электромонтером,  председателем  цехового  коми¬
тета,  членом  бюро  комсомольской  организации.  «События  пер¬
вой  пятилетки,  —  наш  завод  первым  в  стране  выполнил  ее  за
два  с  половиной  года,  —  вошли  в  мою  плоть  и  кровь,  —  вспо¬
минает  Александр  Борисович.  —  Именно  тогда,  сознательно
или  бессознательно,  в  душе  моей  вырабатывались  критерии
отношения  к  людям,  понятия  добра  и  зла...  Именно  тогда  в
сердце  моем  запечатлелись  образы,  воплощающие  в  себе  эти
понятия».
 В  1938  году  Александр  Чаковский  закончил  Литературный
институт  имени  Горького.  Выступая  в  печати  как  критик  и
литературовед,  он  написал  романизированные  биографии  Бар-
бюса,  Гейне  и  Нексе.  В  1939  году  его  приняли  кандидатом  в
члены  партии.  Членом  Коммунистической  партии  он  стал  в
июле  1941-го,  когда  советскую  землю  уже  топтали  полчища
фашистов.
 Военные  корреспонденты...  О  них  сложены  песни,  написаны
книги,  поставлены  фильмы.  Это  талантливое,  боевое  и  бес¬
страшное  племя  было  особым  и  полноправным  родом  войск.
Нет  таких  тягот,  которые  не  выпадали  бы  на  их  долю.  Они
поднимали  в  атаку  солдат  и  погибали  как  рядовые  великой
армии,  они  заменяли  убитых  в  бою  командиров,  а  в  проме¬
жутках  между  боями  создавали  для  своих  современников  и
потомков  историю  величайшей  из  битв,  когда-либо  потрясав¬
ших  землю.  Невозможно  перечислить  их  имена,  потому  что
высокое  звание  «военный  корреспондент»  носила,  по  существу,
вся  советская  литература,  все  советское  искусство.
 456

С  первых  же  дней  войны  стал  военным  корреспондентом
и  Александр  Борисович  Чаковский.  Он  служил  на  Волхов¬
ском  фронте  в  газете  «Фронтовая  правда».  Его  статьи  и  очер¬
ки  с  передовой  печатались  в  «Известиях»  и  других  газетах.
По  долгу  службы  Александр  Борисович  неоднократно  бывал
в  осажденном  Ленинграде,  видел  и  пережил  трагедию  блока¬
ды.  Эти  страшные  и  героические  девятьсот  дней,  к  которым
вот  уже  на  протяжении  трех  десятилетий  возвращаются  ме¬
муаристы,  публицисты  и  писатели  не  только  нашей  страны,
оставили  заметный  след  в  биографии  Чаковского.  Еще  греме¬
ли  на  фронтах  орудийные  залпы,  еще  более  года  должны  бы¬
ли  идти  к  великой  победе  советские  солдаты,  а  писатель  по
горячим  следам,  по  самым  свежим  впечатлениям  заканчивал
роман-трилогию  «Это  было  в  Ленинграде».  Первый  и  глубо¬
кий  его  подход  к  теме  выдающегося  подвига  советского  на¬
рода.
 Сам  Александр  Борисович  назвал  свою  трилогию  «лириче¬
ской  книгой».  Вероятно,  потому,  что  действие  во  всех  трех
ее  частях  протекает  в  основном  в  плане  личных  взаимоотно¬
шений  героев  —  военного  корреспондента  Савина  и  медицин¬
ской  сестры  Лиды.  Это,  собственно,  повествование  об  их  люб¬
ви.  Любви  настоящей  и,  как  справедливо  писал  критик
И.  Козлов,  «исключающей  пошлость  отношений,  породивших
поговорку:  «Война  все  спишет».  Но  поскольку  оба  героя  Ча¬
ковского,  продолжает  критик,  участники  ленинградской  обо¬
роны,  «их  волнуют  беды  великого  города,  страдания  людей,
их  сердца  вместе  с  теми,  кто  работает  сутками  на  заводах,
дежурит  на  крышах  домов  —  тушит  вражеские  «зажигалки»;
и  сами  они  совершают  то,  что  им  предписано  долгом  и  со¬
вестью  защитников  города.  Любовь  дает  им  новые  силы,  де¬
лает  выносливее,  тверже».
 Первые  три  книги  писателя  о  ленинградской  трагедии,  по
его  собственному  признанию,  не  претендуют  на  широкий  и
полный  охват  событий,  на  всесторонний  показ  военных  дей¬
ствий.  Они  как  бы  локальны,  ограничены  вполне  конкретным
восприятием  ленинградской  темы  двумя  героями.  Но  в  них
проявилось  то,  что  не  могло  не  сказаться  на  последующем
творчестве  писателя:  в  трилогии  четко  сохраняется  ощущение
времени,  ощущение  подлинности  происходящих  событий,  под¬
линности  окружающей  атмосферы.  Это  то  увиденное,  проду¬
манное  и  прочувствованное,  что  является  необходимой  состав¬
ляющей  глубинного  писательского  опыта,  отличного  знания
предмета  изображения,  характерной  черты  его  таланта.
 Мы  увидим  в  дальнейшем,  когда  писатель  вернется  к  ле¬
нинградской  теме  в  «Блокаде»,  что,  помимо  всего  прочего  —
выросшего  мастерства,  большой  эрудиции,  завидного  умения
осмысливать  исторические  явления  с  абсолютно  четких  и  не¬
двусмысленных  гражданских  и  художественных  позиций,  —
несомненный  успех  «Блокады»  и  в  доподлинности  сохраняе¬
мой  в  ней  атмосферы.  Мы  верим  Чаковскому  потому,  что  он
не  выдумывает  духа  времени.  Он  знает  и  помнит  его,  он  жи¬
вет  в  нем.  Время  присутствует  в  «Блокаде»  как  самостоя¬
тельный  герой.  Оно  многомерно  исследуется  писателем  во  всех
его  аспектах.
 После  окончания  войны  Александр  Борисович  Чаковский
457

побывал  на  Дальнем  Востоке,  Сахалине,  Курилах,  на  севере
нашей  страны.  Результатом  этих  длительных  поездок  был  удо¬
стоенный  Государственной  премии  роман  «У  нас  уже  утро»,
рассказывающий  о  жизни  сахалинских  рыбаков.  И  в  этом,
и  в  следующих  произведениях:  «Год  жизни»,  «Дороги,  которые
мы  выбираем»,  «Свет  далекой  звезды»,  «Невеста»  —  главной
темой  остается  тема  времени,  тема  становления  и  воспитания
нашего  современника.  И  она  решается  не  только  путем  иссле¬
дования  самого  процесса  выбора  им  жизненной  дороги.
В  большей  степени  в  произведениях  Чаковского  присутствует
проблема  утверждения  уже  сложившихся  человеческих  идеа¬
лов,  гуманизма,  высокой  идейной  и  духовной  убежденности  в
правоте  своего  дела  на  земле,  в  правоте  своего  призвания
быть  коммунистом.  Почти  во  всех  книгах  Чаковского  присут¬
ствует,  если  так  можно  выразиться,  тип  старого  рабочего,  че¬
ловека,  прошедшего  революцию,  воспитанного  на  ленинских
идеях  и  принципах  построения  общества.  Это  своеобразный
эталон  лучших  человеческих  качеств.  Нередко,  как,  например,
в  первой  трилогии,  в  «Годе  жизни»  и  «Дорогах,  которые  мы
выбираем»,  наконец,  в  «Блокаде»,  это  старый  питерский  рабо¬
чий,  несущий  одну  из  основных  идейных  нагрузок  в  произве¬
дении  и  утверждающей  жизненные  позиции  автора.  Всякий
раз  возвращаясь  к  близкому  по  духу  образу,  писатель  не  ко¬
пирует  его,  но  решает  на  более  глубоком  уровне,  на  более
сложном  жизненном  материале.  И  пример  тому  —  Иван  Мак¬
симович  Королев  из  «Блокады»,  герой  этого  широкого  эпи¬
ческого  полотна.
 «Королев,  —  говорит  о  нем  Александр  Борисович  Чаков-
ский,  —  один  из  моих  любимых  образов  не  только  в  «Блока¬
де»,  но  и  в  жизни.  Это,  однако,  не  значит,  что  он  «списан»  с
кого-то.  Но  я  знаю  и  помню  таких  людей.  Я  видел  их,  рабо¬
тая  на  Московском  электрозаводе.  Я  встречал  их  во  время
ленинградской  блокады...  Королев  для  меня  один  из  тех  лю¬
дей,  в  которых  воплощены  традиции  революции  и  первых  пя¬
тилеток».  Он  для  меня  гораздо  большее,  чем  просто  литера¬
турный  образ».
 О  «Блокаде»,  над  которой  автор  работает  вот  уже  более
десяти  лет,  сказано  и  написано  много.  Как  всякое  крупное,
многоплановое  произведение,  отражающее  сложнейший  период
в  жизни  государства,  произведение,  связанное  с  огромным  ко¬
личеством  широко  известных  исторических  лиц,  оно  вызвало
пристальный  и  острый  интерес  и  критики,  и  читательской
аудитории.  Такое  внимание,  разумеется,  вполне  закономерно.
И  не  только  потому,  что  в  основе  романа  лежит  рассказ  об
одной  из  величайших  битв,  не  потому  только,  что  действуют
в  нем  Сталин,  Жуков,  Жданов,  Ворошилов  и  другие  полковод¬
цы,  не  потому  даже,  что  в  романе  довольно  подробно  исследу¬
ются  Гитлер  и  его  окружение.  Писателю  Чаковскому  удалось
создать  тот  художественно-документальный  сплав,  где  и  прав¬
да  жизни  и  домысел  представляют  собой  единое  целое.  Они
неразделимы:  это,  мол,  было,  а  это  придумано.  В  «Блокаде»
автор  создает  совершенно  поразительный  «эффект  присут¬
ствия»,  при  котором  читатель  получает  и  максимум  информа¬
ции  и  как  бы  сам,  вместе  с  автором  становится  исследовате¬
лем  тех  или  иных  жизненных  и  исторических  явлений  и  со¬
458

бытий.  При  таком  естественном  содружестве  писателя  и  чита¬
теля  авторские  размышления,  его  публицистический  запал
становятся,  по  сути,  точкой  зрения,  личными  убеждениями  и
читателя.  И  в  этом,  вероятно,  один  из  секретов  интересности
прозы  Чаковского  —  «не  только  летописца,  но  и  —  солдата».
Но  главный  секрет  ее  притягательности,  ее  убеждающей  пра¬
воты,  видимо,  все-таки  в  жесткой  и  принципиальной  позиции
автора  в  его  отношении  к  художественно-документальному
жанру.
 «Когда  речь  идет  об  исторических  личностях,  независимо
от  того,  к  какому  лагерю  они  принадлежали,  я  пытаюсь  вы¬
сказать  свою  точку  зрения  на  их  характеры  и  поведение,  на
их  роль  в  истории.  Иначе  не  было  бы  смысла  браться  за  пе¬
ро.  Однако  при  этом  я  старался  быть  далеким  от  какого  бы
то  ни  было  эмоционального  субъективизма,  недопустимого  в
подобных  случаях.
 Почему  Гитлер  не  смог  войти  в  Ленинград?  Почему  он  по¬
терпел  поражение  под  Москвой?  В  таких  вопросах  я  непре¬
менно  должен  следовать  непререкаемой  правде  истории.  Но  как
был  одет  Жданов  или  что  сказал  Жданов  Жукову  —  в  этих
описаниях  я  не  должен  был,  —  если  это  не  противоречит
внутренней  логике  характеров,  —  отказываться  от  свободы
творческой  фантазии,  иначе  было  бы  вообще  невозможно  на¬
писать  роман.  Само  собой  разумеется,  что  эта  свобода  нужна
мне  для  того,  чтобы  как  можно  лучше  и  правдивее  передать
поведение  исторических  личностей,  их  характеры».  Такова
точка  зрения  самого  автора,  его  творческая  позиция,  под¬
твержденная  практически  всем  повествованием  «Блокады».
 Итак,  перед  вами  вторая  книга  романа.  Она  охватывает
сравнительно  небольшой  отрезок  времени  —  июль  и  август
41-го.  Но  какими  страшными  были  эти  два  месяца!  Гитлеров¬
цы  рвались  на  Восток,  полчища  танков  двигались  к  Ленин¬
граду,  они  должны  были,  по  замыслам  фюрера,  стереть  с  ли¬
ца  земли  этот  город  —  город,  который  был  назван  «колыбелью
революции».  Фашисты  были  уверены,  что  «с  Ленинградом  бу¬
дет  утрачен  один  из  символов  революции,  остававшийся  наи¬
более  важным  для  русского  народа  на  протяжении  последних
24  лет,  и  что  дух  славянского  народа  в  результате  тяжелого
воздействия  боев  будет  серьезно  подорван,  а  с  падением  Ле¬
нинграда  может  наступить  полная  катастрофа».  Да,  фашисты
были  полностью  уверены  в  своей  скорой  победе,  ибо  их  на¬
стольная  книга  «Майн  кампф»  пророчествовала  словами  Гит¬
лера:  «Если  мы  сегодня  говорим  о  новых  землях  и  террито¬
риях  в  Европе,  мы  обращаем  свой  взор  в  первую  очередь  к
России...  Это  громадное  государство  на  Востоке  созрело  для  ги¬
бели...  Мы  избраны  судьбой  стать  свидетелями  катастрофы,
которая  будет  самым  веским  подтверждением  правильности
расовой  теории».  Они  были  настолько  уверены,  что  в  своем
секретном  плане  предусмотрели  и  такой  пункт,  который  не¬
возможно  не  привести:  «Как  только  русские  войска,  находя¬
щиеся  восточнее  линии  Днепр  —  Двина,  будут  в  своей  массе
разбиты,  операции  надо  будет  продолжать  по  возможности
только  моторизованными  соединениями,  а  также  теми  пехот¬
ными  соединениями,  которые  окончательно  останутся  на  рус¬
ской  территории.  Основная  часть  пехотных  соединений  долж¬
459

на  в  начале  августа(!)  после  достижения  линии  Крым  —  Мо¬
сква  —  Ленинград  приступить  к  обратному  маршу...  Войска,
сверх  потребности  оккупации,  которые  окажутся  связанными
операциями  и  должны  будут  быть  возвращены  значительно
позже,  займут  на  обратном  марше  зимние  квартиры  в  запад¬
ной  части  России».  И  все  это  было  разработано  и  утверждено
15  июля  1941  года.  Как  раз  в  те  дни,  когда  лежащий  в  госпи¬
тале,  умирающий  капитан  Миллер  говорил  раненому  майору
Данвицу:  «Нам  просто  казалось,  что  это  земля...  очень  мяг¬
кая...  А  это  был  только  первый,  поверхностный  слой...  а  даль¬
ше...  дальше  гранит...»
 Вот  этому  граниту  и  посвящена  вторая  книга  «Блокады».
 В  книге  «Воспоминания  и  размышления»  Маршал  Совет¬
ского  Союза  Г.  К.  Жуков  писал  о  ленинградцах,  которых  он
увидел  в  первые  недели  блокады:  «В  это  время  ленинградцы
переживали  крайне  трудные  дни.  Обстановка  для  войск  и  жи¬
телей  была  настолько  тяжелой,  что,  кроме  советских  людей,
никто  бы  ее,  пожалуй,  не  выдержал.
 Вспоминая  это,  мы,  оставшиеся  в  живых,  с  глубоким  ува¬
жением  склоняем  свои  головы  перед  светлой  памятью  тех,  кто
отдал  самое  драгоценное,  что  есть  у  человека,  —  жизнь  за
свою  Родину,  за  будущее  своих  детей».
 Мы  не  ставим  своей  целью  подробно  пересказывать  дей¬
ствие  второй  книги  романа.  Заметим  лишь,  что  в  ней  в  пол¬
ную  силу  заговорили  главные  герои  всего  повествования:  май¬
ор  Звягинцев  и  его  духовный  и  идейный  антипод  майор  Дан¬
виц.  И  хотя  они  оба  —  живые  люди,  со  своим  внутренним
миром,  со  своими  убеждениями,  —  они  несовместимы,  как  не¬
совместимы  идеи  гуманизма  и  человеконенавистничества.
Здесь,  на  Лужском  рубеже,  произошла  их  первая  встреча,
крещение  огнем.  Здесь  еще  туже  завязались  сюжетные  узлы,
составляющие  основу  этого  произведения.
 Возвращается  отпущенный  немцами  Анатолий  Валицкий,
а  его  отец,  старый  архитектор,  прозревший  и  понявший  свою
неоплатную  вину  перед  людьми,  уходит  в  ополчение.  Вместе
с  ним  отправляется  на  передовую  комиссар  ополчения  Иван
Максимович  Королев,  так  и  не  дождавшийся  возвращения  до¬
чери.  Прилетает  в  Москву  к  Сталину  личный  представитель
Рузвельта  Гарри  Гопкинс.  Гитлер  посещает  группу  войск  «Се¬
вер»...  Кажется,  не  так  уж  и  много  событий  описано  Чаков-
ским  во  второй  книге.  Но  приглядитесь  внимательнее,  и  вы
почувствуете,  что  действие  этой  части  романа  подобно  пру¬
жине,  которую  дожимают  до  конца,  до  предела,  и  сейчас,  сле¬
дом,  должно  последовать  ее  мгновенное  расширение,  взрыв.
Все  повествование  сводится  к  одной  точке  —  к  Ленинграду.
Немцы  уже  на  подступах,  напряжение  достигло  критической
черты,  и  с  минуты  на  минуту  начнется  то  страшное,  что  лю¬
ди  назвали  девятисотдневной  блокадой.
 Проследите,  как  меняется  и  сам  язык  автора.  Вот  —  до
конца  книги  еще  три  десятка  страниц  —  Федор  Васильевич
Валицкий  возвращается  в  Ленинград  с  передовой.  Он  рас¬
сматривает  триумфальную  арку  Нарвских  ворот,  он  едет  в
трамвае,  он  размышляет,  думает  о  том  времени,  когда  кон¬
чится  война.  И  вот  последние  страницы:  «Четвертого  сентяб¬
ря  стены  ленинградских  домов  внезапно  содрогнулись  от  раз¬
460

рывов.  Ни  радио,  ни  гул  самолетов  не  предупредили  жителей
города  о  воздушном  налете.  Люди  с  недоумением  глядели  в  ти¬
хое,  безоблачное  небо...  И  никто  из  них  еще  не  знал,  что  не
авиационные  бомбы,  а  артиллерийские  снаряды  рвутся  на
улицах  родного  города...»
 Язык  писателя  протокольно  сух  и  точен.  Пружина  сжата
до  предела.  Дальше  —  взрыв.
 Закончить  этот  небольшой  разговор  о  творчестве  Героя
Социалистического  Труда  Александра  Борисовича  Чаковского
хотелось  бы  словами  Георгия  Константиновича  Жукова,  обра¬
щавшегося  к  советским  писателям:
 «О  героической  обороне  Ленинграда  написано  много.  И  все-
таки,  мне  кажется,  о  Ленинграде  в  годы  войны,  так  же  как  и
о  всех  наших  городах-героях,  следовало  бы  создать  специаль¬
ную*  серию  книг-эпопей...  Пусть  молодежь  в  образах  героев
узнает  своих  отцов  и  матерей,  пусть  за  новыми  кварталами,
площадями  и  проспектами  видят  они  окропленные  кровью
улицы  и  переулки,  разбитые  стены,  вздыбленную  землю,  с  ко¬
торой  был  сметен  сильный  и  жестокий  враг...  И  если  верно,
что  нужно  как  можно  скорее  стирать  с  лица  земли  следы
войны  и  разрушений,  не  омрачать  ими  жизнь  живущих,  то
так  же  необходимо  передавать  поколениям  облик  и  дух  на¬
шего  героического  времени».
 Публикуя  все  пять  книг  «Блокады»  в  приложении  «Подвиг»,
редакция  поставила  перед  собой  благодарную  цель  —  поста¬
вить  на  книжные  полки  сельских  читателей  героическую  эпо¬
пею  о  великом  народном  подвиге.
 Виктор  Вучетич
 Ml

СОДЕРЖАНИЕ
 М.  ШОЛОХОВ.  Они  сражались  за 	Родину 	 5
 А.  ЧАКОВСКИЙ.  Блокада 	157
 Об  авторах  , 		448
 462

Ответственный  за  издание
 О.  ПОПЦОВ
 468

Роман  М.  ШОЛОХОВА  «Они  сражались  за  Родину»  расска¬
зывает  о  героизме  советских  воинов  в  начальный  период  Ве¬
ликой  Отечественной  войны.
 Вторая  книга  романа  А.  ЧАКОВСКОГО  «Блокада»  продол¬
жает  рассказ  о  самоотверженности  и  мужестве  защитников
Ленинграда,  отстоявших  родной  город  от  фашистского  наше¬
ствия  и  разрушения.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1.  М.,  «Мо¬
лодая  гвардия»,  1975  г.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
 Обложка  Н.  Михайлова
 Рисунки  Н.  Михайлова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  17/Ш  1975  г.  Подписано  к  печати  20/VI  1975  г.
А08162.  Формат  84X108732.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  14,5  (усл.  24,36).
Уч.-изд.  л.  28,6.  Тираж  300  000  экз.  Цена  94  коп.  Заказ  469.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».
Адрес  издательства  и  типографии:  103030,  Москва,  К-30,
Сущевская,  21.

Читайте  во  втором  томе  приложения
«ПОДВИГ»
произведения  советских  писателей:
Юр.  КОРОЛЬКОВ,  «Кио  —  ку  —
мицу»,
 М.  БАРЫШЕВ,  «Вороний  мыс».