Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины ХIХ века (Русская потаённая литература) - Некрасов Н.А., Ранчин А.М., Тургенев И.С., Дружинин А.В., Шумахер П.В., Лонгинов М.Н., Абаза Э.А., Мещеринов Д.В., Сапов Никита, Шувалов А.П.

Author: Некрасов Н.А. Ранчин А.М. Тургенев И.С. Дружинин А.В. Шумахер П.В. Лонгинов М.Н. Абаза Э.А. Мещеринов Д.В. Сапов Никита Шувалов А.П.

Tags: поэзия русская потаенная литература

ISBN: 5-86218-122-9

Year: 1994

Similar

Повести. Дневник (Литературные памятники)

Повести. Дневник

Письма к А.В. Дружинину (1850—1863). Летописи. Кн.9

Некрасов Н.А. Том 1. Стихотворения 1838-1855

Text

РУССКАЯ
ПОТАЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА
---« €> Ф *

СТИХИ
НЕ ДЛЯ ДАМ
*

——— р

Cmuxu
не для дам

Русская
нецензурная

ПОЭЗИЯ
Второй нолоВинъ!

XIX Века

ИЗДАНИЕ
ПОДГОТОВИЛИ
А.РАНЧИНи Н.СЛПОВ

НАУЧНО ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР
«ЛАДОМИ Р»
МОСКВА

1994
Художник

Д. ШИМИЛИС

4702010100-041
593(03)-94

Без объявления

ISBN 5-86218-122-9

Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом без договора
с издательством запрещается
”Со6ременника«

ЧЕРТОВСКИЕ СРАМОСЛОВЦЫ

------------

«Несколько дней тому назад проводил я от себя петербургских го-
стей Тургенева и Некрасова, с которыми провел время, начиная с про-
шлой пятницы <...>. В свободные минуты занимались чернокнижной
словесностью, как-то: сочинением «Послания к Лонгинову» и ответа на
оное, «Гимна Боткину» и так далее в том же роде. Результатом тру-
дов вышла забавная тетрадь, исполненная сквернословия»,— записал
А. В. Дружинин в дневнике 31 июля 1854 г.1. Плоды визита петер-
бургских гостей в дружининское имение Мариинское сохранились, хотя
по ясным причинам до недавнего времени не могли быть — без неиз-
бежных купюр — преданы тиснению (впрочем, печаталось с сокраще-
ниями лишь написанное Некрасовым и Тургеневым и, может быть, Дру-
жининым, «Послание к Лонгинову»; «Разговор» Тургенева в случае изъя-
тия непристойных выражений попросту утратил бы всякий смысл, а по-
тому это стихотворение и не издавалось; Дружинин не попал в круг
классиков, и его сквернослот ные сочинения лишь скупо упоминались
в научных комментариях...).

Такая участь непристойной поэзии Дружинина, Некрасова, Тургене-
ва была ею заслужена: ни «Послание к Лонгинову» и ответ на оное, ни
Теснь Васиньке» не создавались для того, чтобы быть напечатанными.
Чернокнижие трех литераторов журнала «Современник» первой поло-
вины 1850-х годов было рассчитано на «подпольное» существование и на
первый взгляд вроде бы было предназначено удовлетворять «подполь-
ные» инстинкты. Тем не менее стихотворения, составившие тетрадь
«Для Чернокнижных вдохновений», нельзя отнести к порнографиче-
ским сочинениям, во множестве писавшимся на протяжении прошлого
столетия. Прежде всего, срамное чернокнижие — это лишь одна, пота-
енная часть «чернокнижной» словесности, бытовавшей в кругу прозаи-
ка, переводчика и критика Александра Васильевича Дружинина
(1824—1864). Слово «чернокнижие» в своем особенном, принятом среди
друзей Александра Васильевича, значении характеризовало не только не-

1 ДружининА. В. Повести. Дневник. М., 1986, с. 308.
пристойную словесность, но и просто юмористические и сатирические
произведения. Слово восходит к циклу рассказов Дружинина «Сенти-
ментальные путешествия Ивана Чернокнижникова по Петербургским
дачам» (1850), фрагменты которого печатались в «Современнике»1. Хотя
некоторые читатели, знакомые автора, и обнаруживали в сочинениях
этого цикла фривольность, Дружинин нигде не выходил за рамки при-
личий (да и не мог выйти: на откровенное неприличие обратила бы вни-
мание цензура). Тщетное стремление обделенного женской любовью
и благосклонностью героя к эфемерной красавице, влекущее его на ски-
тания и поиски по Петербургу и окрестностям, выстраивает сюжет ци-
кла, составленного из нескольких эпизодов — юмористических или сати-
рических зарисовок петербургской жизни.

Преемственность названия — «чернокнижие» — свидетельствует об
общей шутовской, комической природе и подцензурной дружининской
прозы, и непечатных стихотворений, созданных им и друзьями. «Бла-
жен, кто свету не кадит и дерзает хохотать во все горло, когда ему весе-
ло! Суровый писатель ученого свойства подобен флюсу,—полнота его
односторонняя. Мы с вами никогда не были ходячими флюсами, а отто-
го нам милы и Прутков, и Матвей Хотинский, и Мильгофер, и Буйнови-
дов»,— писал Дружинин 25 декабря 1855 года2 библиографу «Современ-
ника» и автору нецензурных стихов М. Н. Лонгинову3, перечисляя
в одном ряду, с одной стороны, героев и персонажей «приличных» шут-
ливых, юмористических произведений,—«поэта и мыслителя» Козьму
Пруткова, созданного А. К. Толстым и братьями Жемчужниковыми,
Буйновидова — героя собственных прозаических сочинений, а с дру-
гой — действующих лиц непристойных поэм Лонгинова «Бордельный
мальчик» («Мильгофер») и «Матвей Хотинский» (текст этого произведе-
ния утрачен).

Написание непристойных стихотворений для их авторов, возмож-
но, было и средством освобождения от собственных комплексов «сексу-
альной неполноценности». Известна робость Дружинина перед женщи-
нами, неуверенность в себе, в успехе любовных домогательств (свиде-
тельства такого рода рассеяны в дневнике автора «Полиньки Сакс»)4.
В непристойной словесности мог найти выход и «темный» эрос Некрасо-
ва и Тургенева, изгнанный из их «легального» творчества. Контраст осо-
бенно разителен, если мы вспомним романтически-возвышенное изоб-

1 «Чернокнижная» проза собрана в изд.: Дружинин А. В. Со-
чинения, т. VIII. СПб., 1867. Об этих произведениях см. в книге:
Бройде Анмартин Михал. А. В. .Дружинин: Жизнь и творчество.
Copenhagen, 1986, с. 165—182.

2 РГАЛИ, ф. 167, оп. 3, ед. хр. 210, л. 1 (машинописная копия).

3 Очерк о Лонгинове и его непристойные стихотворения см. в наст,
изд.

4 Дружинин А. В. Повести. Дневник; ср.: Бройде Анмартин
Михал. А. В. Дружинин.
ряжение любви и женщины в повестях и романах Тургенева и высокий
элегизм любовных стихов Некрасова, лишенных черт обыкновенного
в других произведениях поэта «просторечного» слога и примет быта.

Впрочем, при особенном желании в непечатной словесности удаст-
ся найти выражение самых разнообразных чувств, вовсе не эротического
свойства: ведь разъяснял же Тургенев, что в сочинении такого рода поэм
и стихотворений находит выход стесненная тяжелой общественной ат-
мосферой энергия протеста.

Слово «чернокнижие» имеет в непристойной словесности дружи-
нинского круга смысл, не сводимый к понятиям «шутливость» и «непе-
чатность». «Чернокнижие» — в исконном значении — колдовство, гада-
ния и магические обряды, совершаемые колдуном по отреченным, бе-
совским книгам, при помощи нечистой силы. Черной магии, бесовским
обрядам соответствует своя особенная система предписаний, исполне-
ния ритуалов и норм, во многом зеркально, «перевернутым образом»
отражающая «дневные», установленные церковью предписания: пере-
крещивание молящегося дьяволу крестом «наоборот», призывание бе-
совских сил. Обряды черной магии можно назвать, используя термин
Б. А. Успенского, «анти-поведением».

Анализируя русские «заветные» сказки, Б. А. Успенский замечает,
что «непристойным, эротическим текстам приписывается антиклери-
кальная направленность, и вместе с тем рассказы, высмеивающие попов,
непосредственно ассоциируются с рассказами непристойного содержа-
ния. Для понимания этого феномена необходимо иметь в виду, что тек-
сты того и другого рода принадлежат к сфере ант и-п оведения,
т. е. обратного поведения, поведения наоборот — поведения, сознатель-
но нарушающего принятые социальные нормы.

Анти-поведение всегда играло большую роль в русском быту. Очень
часто оно имело ритуальный, магический характер, выполняя при этом
самые разнообразные функции (в частности, поминальную, вегетатив-
ную ит. п.). По своему происхождению это магическое анти-поведение
связано с языческими представлениями о потустороннем мире. Оно со-
относилось с календарным циклом и, соответственно, в определенные
временные периоды (например, на святки, на масленицу, в купальские
дни) анти-поведение признавалось уместным и даже оправданным (или
практически неизбежным).

Будучи антитетически противопоставлено нормативному, с христи-
анской точки зрения, поведению, анти-поведение, выражающееся в со-
знательном отказе от принятых норм, способствует сохранению тради-
ционных языческих обрядов. Поэтому наряду с поведением антицерков-
ным и вообще антихристианским здесь могут наблюдаться архаические
формы поведения, которые в свое время имели вполне регламентиро-
ванный, обрядовый характер; однако языческие ритуалы не воспринима-
ются в этих условиях как самостоятельная и независимая норма поведе-
ния, но осознаются — в перспективе христианских представлений —
именно как отклонение от нормы, т. е. реализация «неправильного» по-
ведения. В итоге анти-поведение может принимать самые разнообраз-
ные формы: в частности, для него характерно ритуальное обнажение,
сквернословие, глумление над христианским культом»1.

Описывая поведение святочных ряженых, исследователь обращает
внимание на его «откровенно антихристианский и во многих случаях
прямо кощунственный характер; важную роль играли при этом как эро-
тика, так и пародирование церковных обрядов. Ср. описание святочных
ряженых в челобитной нижегородских священников, поданной в 1636
году патриарху Иоасафу I: «...на лица своя полагают личины косматыя
и зверовидныя и одежду таковую ж, а созади себе утвержают хвосты,
яко видимыя беси, и срамная удеса в лицех носяще и всякое бесовско
козлогласующе и объявляюще срамные уды...»; описанные здесь призна-
ки в точности соответствуют иконографическому образу беса, для кото-
рого также характерны хвост, косматость, мена верха и низа (лица и по-
лового органа). Характерным образом в этом же контексте говорится
и о сквернословии: «Да еще, государь, друг другу лаются позорною
лаею, отца и матере блудным позором <...> безстудною самою позор-
ною нечистотою языки свои и души оскверняют».

Кощунственное глумление над церковью в святочных играх описы-
вается в челобитной вяземского иконописца старца Григория царю Але-
ксею Михайловичу 1651 года. Григорий сообщает, что у них в Вязьме
«игрища разные и мерзкие бывают вначале от Рождества Христова до
Богоявления всенощные, на коих святых нарицают, и монастыри дела-
ют, и архимарита, и келаря, и старцов нарицают, там же и женок и де-
вок много ходят, и тамо девицы девство диаволу отдают». Итак, ряже-
ные изображают в данном случае монахов, которые занимаются распут-
ством...»2

Чернокнижная словесность из дружининской тетради также, подо-
бно архаическому магическому «чернокнижию» и вообще анти-поведе-
нию,— «перевернутая», «обратная» по отношению к легальной, «днев-
ной» словесности: сквернословные сочинения Дружинина и его прияте-
лей описывают своеобразное непристойное анти-поведение как некий
ритуал и как бы включают в анти-поведенческие обрядовые действа ав-
торов и адресатов.

«Чернокнижное» и нормальное поведение (и словесность этих ро-
дов) были разграничены очень четко, по крайней мере у Дружинина:
свободно допуская ненормативную лексику в свои потаенные стихотво-

1 Успенский Б. А. «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева.— От
мифа к литературе: Сборник в честь семидесятипятилетия Елеазара Мо-
исеевича Мелетинского. М., 1993, с. 119—120.

2 Т а м ж е, с. 119.
рения, Александр Васильевич исключает все непристойные слова в цита-
тах из поэмы Лонгинова «Матвей Хотинский», которые записывает
в своем дневнике1. Недопустимые в интимном дневнике неприличия
нимало не коробят и не стесняют Дружинина, занимающегося черно-
книжием в кругу добрых знакомцев и соавторов: чернокнижный «жанр»
диктует иную модель поведения.

Столь же показателен еще один случай. В дружининском непри-
стойном стихотворении «Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении
духа» упомянут знакомый Александра Васильевича, офицер Финлянд-
ского полка Павел Петрович Жданович (ум. 1853): тень покойного Жда-
новича появляется в борделе и, кивая, приветствует подвиги героя — са-
тира-сладострастника Гущина (Михайлова). Между тем Дружинин,
как свидетельствует его дневник, очень тяжело переживал раннюю
смерть товарища2 . Он посвятил умершему скорбное стихотворение —
элегию «7 апреля 1853 г.», напечатанную в М 5 журнала «Современник»
за 1855 год3. В двух литературных и культурных контекстах, сфе-
рах — «дневной» и «ночной», чернокнижной — образ Ждановича отра-
зился по-разному.

В стихотворениях, вошедших в тетрадь «Для Чернокнижных вдох-
новений», кощунственная ситуация задана уже местом сочинения этих
текстов: под открывающими цикл некрасовскими стихами «Мы посетив
тебя, Дружинин...» сделана приписка, называющая это место — деревня
Чертово. (На самом деле Некрасов, Тургенев и Дружинин начали эту
тетрадь в имении Александра Васильевича Мариинском; перемена на-
звания не случайна: истинное название места написания лишено «бесов-
ских» коннотаций, оно более напоминает о Христе, чем о дьяволе: Ма-
риинское — Преев. Мария). Чертово — «урочище» черта, в слове «чернок-
нижие» начинает проступать бесовское, черное, чертово имя. Нечистое
место диктует свои перевернутые нормы поведения. Так, общение с бе-

1 Запись под 11 октября 1853 г.—Дружинин А. В. Повести.
Дневник, с. 229; ср. в оригинале: РГАЛИ, ф. 167, оп. 3, ёд. хр. 108,
л. 109об. Ср. цитируемое Дружининым стихотворение, посвященное
офицеру Финляндского полка П. С. Банковскому; матерные слова Дру-
жинин опускает или сокращает (РГАЛИ, ф. 167, оп. 3, ед хр. 108, л.
114об. 29 окт. 1853 г.). Показательно, что Дружинин нередко вымарыва-
ет откровенные.описания своих сексуальных отношений с женщинами
(12 февраля 1854 г.—там же, л. 134), пропускает непристойные
выражения и в других случаях (определение смысла жизни—11 мая
1854 г.—там же, л. 145). Иногда, впрочем, непристойные слова
в дневник попадают (о писателе кн. В. Ф. Одоевском — «Одоевский был
пиздовиден» — 6 декабря 1855 г.—там же, л. .185; «Пожалуй, назовут
меня грязным блядуном» —29 октября 1853 г.—там же, л. 115). Но
такие случаи очень редки; скорее, это исключения.

2 Дружинин А. В. Повести. Дневник, с. 197.

3 Ср. там ж е, с. 468—469.
совской силой в нечистом месте — бане — начиналось обязательным сня-
тием нательного креста (отголоски представления о бане как бесовском
месте сохраняются у «чернокнижников» Дружинина, Некрасова и Турге-
нева: баня —место действия в срамной «Песни Васиньке»; в купальне
проводят время, сидя голышом, Лонгинов и его друзья — см. «Послание
к Лонгинову» и «Ответ Лонгинова Тургеневу»). Пером Дружинина и его
гостей, поселившихся в «Чертове», «водит черт», распаляя воображение
и рисуя перед их взором искушающие срамные видения. «Вдохновение»
в старом значении, унаследованном от церковнославянского языка,—
освящение деяний Божественным Духом; боговдохновенные (богодух-
новенные) книги —книги Св. Писания. В заглавии цикла — «Для Чер-
нокнижных вдохновений» — и в строках «И лист бумаги положил // Для
чернокнижных вдохновений» из некрасовского «Мы посетив тебя, Дру-
жинин...» чернокнижное вдохновение — антитеза этому Божественному
вдохновению. Сам же Дружинин в некрасовских стихах напоминает Ан-
тихриста, таящего дьявольскую сущность под личиной Мессии («Хотя
ты с виду благочинен, // Но чернокнижник по душе»). Дружинин живет
«наоборот», поступает вопреки привычным представлениям: «Серьезно
предан ты безделью, // А дело делаешь шутя».

В этих строках отражена действительная противоречивость натуры
«чертовского» хозяина и двойственность его поведения. «Бывший паж
и гвардеец, сам, по словам Лонгинова, одетый как денди и отличавший-
ся изяществом манер1, Дружинин ненавидит хороший тон, если он
проявляется не в деликатности по отношению ко всем и каждому, не
в высшей культуре, а в погоне за модою<...>, в презрении ко всему
родному, начиная с языка, и в особенности в страхе уронить себя перед
бессмысленным общественным мнением. Он преследует этот хороший
тон чуть ли не на всех 750-ти страницах своих фельетонов. Нет возмож-
ности удержаться от смеха, читая, как Чернокнижников и его приятели,
нарядившись в теплые фуражки и подпоясавши кушаком скверные шу-
бы, ловили своих великосветских знакомых и позорили их своим сооб-
ществом»,— писал о Дружинине один из его знакомых, А. В. Старчев-
ский2. Мемуарист пишет и об остроумии Дружинина и его роли в дру-
жеских беседах, пересыпаемых солеными шутками и фривольными
анекдотами. Осторожный, робкий, замкнутый, Дружинин «умел развле-
кать честную компанию разными фривольными рассказами, замечани-
ями и анекдотами из современной жизни»3. Сходный портрет Дружи-
нина нарисовал и М. Н. Лонгинов, на очерк которого ссылался Старчев-
ский: «<...> мы все были тогда молоды или еще молоды, и вы не

1 Имеется в виду заметка М. Н. Лонгинова о Дружинине «Вместо
предисловия».—Дружинин А. В. Сочинения, т. VIII, с. IX.— А.Р.

2Старчевский А. В. Александр Васильевич Дружинин (Из
воспоминаний старого журналиста).—Наблюдатель, 1885, No 5, с. 223.

3 Там ж е.—Наблюдатель, 1885, N3 6, с. 259.
удивитесь, что мрачное настоящее (атмосфера последних лет николаев-
ского царствования.— А.Р.) не могло вытеснить из этих бесед шутки
и веселия, которое и стало выражаться все-таки в литературной форме,
именно стихотворной. Пародии (тогда еще не сделавшиеся обыкновен-
ною вещью, как теперь), послания, поэмы и всевозможные литератур-
ные шалости составили наконец в нашем кругу целую рукописную лите-
ратуру. При самом начале Дружинин принял живое участие в этих
забавах, сопровождавшихся уморительными рассказами, анекдотами
и даже пресмешными похождениями <...>. Несколько чопорный с ви-
ду, Дружинин оказался первым двигателем на этой арене остроумия
и резвой шутки, изливая в нее весь избыток молодых умственных сил»1.

Оба мемуариста сильно смягчают фривольный характер дружи-
нинских литературных забав и разговоров, в которых «изливался» пре-
жде всего избыток не умственных молодых сил, но сил «сексуальных».
Письма к А. В. Дружинину, а также записи в его дневнике свидетель-
ствуют, что предметом дружеских бесед были похождения в борделях
(рассказываемые с подчеркнутой «грязнотцой»), сексуальные «неудачи»
(представляемые предельно откровенно), известные питерские разврат-
ницы. Особенно красноречивы адресованные Александру Васильевичу
письма прозаика Дмитрия Васильевича Григоровича (1822—1899/1900),
извещавшего о состоянии своих души и тела в таких выражениях: «точ-
но обошел меня бес, принявший вид Приапа» (письмо от 1 ноября 1856 г.)2.
Не случайно в этом письме дружининского приятеля соединение бе-
совского мотива с уведомлением о сексуальных проблемах адресанта.
Столь же значимо и появление имени античного бога сладострастия
и педерастии, «отца» и «царя», адресата стихотворений особого жан-
ра—приапей, которые писали Катулл, Вергилий, Гораций, Марциал...

Дружеские встречи и беседы, кутежи-оргии Дружинина и его при-
ятелей происходили, быть может, именно «под знаком Приапа», антич-

1 Лонгинов М. Н. Вместо предисловия.— Д ружинин А. В.
Сочинения, т. VIII, с. XI.

2 Письма к А. В. Дружинину (1850—1863). М., 1948, с. 95 (Летопи-
си Гослитмузея, вып. 9). Ср. письма Григоровича от 22 августа (1854 г.)
о его, Панаева и Боткина приключениях с публичными женщинами
(там же, с. 86—87) и от 19 мая (1856 г.) (там ж е, с. 94). Ср. запись
Дружининым под 28 декабря 1853 г. рассказа Григоровича о его и Бот-
кина московских эротических похождениях и известие о поездке Дру-
жинина и Григоровича к гризетке «Марье Петровне» (Дружи-
н и н А. В. Повести. Дневник, с. 260—261). О вечере с гризетками —
«доннами», заполненном «подлыми остротами», фривольными танцами
женщин и т. д., см. запись от 28 октября 1853 г. (т а м же, с. 237—238).
Тон и содержание «чернокнижных» бесед Дружинина и его знакомцев
отразились, вероятно, и в письме Некрасова Дружинину от 14 февраля
1857 г. из Рима, автор которого подробно сообщает, как легче всего
и дешевле найти в Италии девицу известного сорта (Письма к А. В.
Дружинину, с. 224).
ного бога, в христианское время «ставшего» одним из бесов. «Полу-
плешивость» Дружинина, упоминаемая в некрасовском «Мы посетив те-
бя, Дружинин...», и «плешивость» критика и литератора Василия Петро-
вича Боткина (1811/1812—1869), о которой сказано в «Песни Васиньке»,
сочиненной Дружининым и Некрасовым,—не только «эмблема», метка
неумеренного разврата. Называя Дружинина «полуплешивое дитя», Не-
красов как бы рисует своего друга Александра Васильевича впавшим
в детство стариком.

Этот портрет Дружинина напоминает иконографический образ
Приапа. «Наиболее распространенный иконографический тип Приапа —
старичок с фаллообразной головой (один из эпитетов Приапа — triphalli-
us, где третий фаллос — голова Приапа), одной рукой поддерживающий
полу или корзину с овощами, фруктами и зеленью, а другой — фаллос
(свидетельство тому — бесчисленные терракотовые статуэтки, мрамор-
ные рельефы, геммы, фрески, амулеты)»1. Уподобление плешивой го-
ловы фаллосу, а сладострастника — Приапу поддерживалось устной
и письменной непристойной словесностью. У Баркова и в барковиане
плешь — иносказательное наименование крайней плоти. (Это уподобле-
ние встречается и в современных анекдотах.)

Значимость образа и культа Приапа для «чернокнижников» очевид-
ны во втором стихотворении цикла — тургеневском «Разговоре», напи-
санном в жанре античных эпиграмм, антологической лирики (его мож-
но считать даже первым, так как некрасовское посвящение Дружини-
ну—своего рода вступление, предисловие к циклу). Желание Марии
отдаться лишь мужчине — обладателю двух фаллосов напоминает также
о приапическом мифе, в котором повествуется, что Приап рождается
с двумя фаллосами. Представление героини «Разговора» об обладании
двумя фаллосами как об обладании богатством, возможно, также соот-
носится с приапическим культом: Приап —не только бог сексуальной
силы, но и плодородия, урожая.

Культ Приапа и приапической любви обнаруживается и в других
чернокнижных текстах. В «Подражании Данту» его отголосок слышится
в рассказе о попе-содомите (причем поведение попа-«жопоеба» описано
не только как «неправославное», но и как «нерусское»); в «Выписке из га-
зеты» мотив содомии повторен: та же противоестественная склонность
приписана чиновнику министерства уделов И. П. Арапетову (1811 —
1887), знакомому Дружинина по Английскому клубу. И наконец, в чер-
новом незаконченном варианте «Ответа Лонгинова Тургеневу» запечат-
лены содомитские утехи Лонгинова и его друзей:

Коль верить перестал судьбе,
Людей превратному участью, * В

1 Гусейнов Г. Ч. Приап.— Мифы народов мира: Энциклопедия.

В двух томах, т. 2. К — Я. М., 1982, с. 336.
Приди, укажем мы тебе
Дорогу к истинному счастью.
Кто нас счастливей на земле,
Как на заблеванном столе
Уляжемся во сне глубоком?
Как тихо все в зловонной мгле!
Лишь разве бзднет кто ненароком.

Спешим мы все... Куда? Пойдем,
Мы к счастью путь тебе укажем!
День в наслажденьи проведем,
А ночью снова рядом ляжем1.

Естественно, в чернокнижных стихотворениях описаны не действи-
тельные содомитские игры дружининских приятелей, но некая «идеаль-
ная» анти-поведенческая модель. Литературные забавы такого рода не
переходили в поступки, хотя и приписывались участникам чернокниж-
ного кружка именно в качестве реально совершенных.

Приапические игрища Дружинина и его товарищей предстают
в стихах продолжением античного эротизма; они овеяны античным ге-
донистическим мироощущением. «Времен новейших сладострастный
грек» —так назван Боткин в «Песни Васиньке». Античность, античный
эрос противопоставлены пристойному поведению, предписанному со-
временной моралью. Противопоставлен античный эрос и христианскому
духу. С точки зрения христианства первых столетий и средневековья,
античность с ее культом плоти и наслаждения — «ложное состояние»,
пребывание в «бесовской тьме», а античные боги — обличья нечистых ду-
хов. Дружинин и его приятели рисуют собственное или приписываемое
себе анти-поведение как бесовство, в соответствии со «средневековым»
христианским вйдением, но при этом меняют ценностные знаки — «ми-
нус» на «плюс».

В этом отношении представленное в чернокнижной словесности
анти-поведение глубоко отличается от архаического ритуального народ-
ного анти-поведения, «...сами участники святочных, масленичных и тому
подобных обрядов воспринимали свое поведение как греховное: пред-
полагалось именно, что в «нечистые» дни необходимо грешить —при
том, что грехи требуют в дальнейшем покаяния и очищения. Так, участ-
ники святочного обряда по окончании святок должны были искупаться
в иорданской проруби (устраиваемой в праздник Богоявления) и тем са-
мым искупить свою вину: с этой же целью участники купальских обря-
дов должны были искупаться в Петров день и т. п. Повседневная жизнь

1 ОР РНБ, ф. 1000, оп. 3, ед. хр. 625; ср. наст, изд., с. 353—354.
представала тем самым как постоянное чередование «правильного» (нор-
мативного) и «неправильного» поведения (т.е. анти-поведения). Разуме-
ется, очень часто приходится наблюдать экспансию анти-поведения, ко-
торое никак ситуационно не обусловлено. Но даже и в этих случаях
анти-поведение не приобретает самостоятельный ценностный статус: ан-
ти-поведение остается обратным, перевернутым поведением, т.е. вос-
принимается как нарушение принятых норм»1.

Бог Приап, как заметил Григорович в цитировавшемся выше пись-
ме к Дружинину,—воплощение беса. Приап в чернокнижной тетра-
ди не появляется под своим именем, но зато в стихотворении
«Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении духа» мы встречаемся
с другим сладострастным «бесом» — Сатиром «А.Д.Г<у>щ<и>ным»
(настоящее имя «Сатира» — Алексей Дмитриевич Михайлов, домовладе-
лец, друг Александра Васильевича, предоставлявший свои апартаменты
для чернокнижных литературных чтений и «оргий»; прозвище «Сатир»
было его устойчивым «чернокнижным» анти-именем). Сатир, как и При-
ап,—своеобразное олицетворение сладострастия.

«Анти-православное» поведение попа-содомита из дружининского
«Подражания Данту»:

Не знает он, что по законам русским
Того, кто тычет хуй по жопам узким,
Во всех церквах проклятью предают

И, повестив печатно всю Европу,
Спустив порты и оголивши жопу,
Треххвостником на площади дерут —

мерзко, греховно по христианским представлениям2, но не является из-
вращением для античного сознания и даже имеет своего освящающего
сей акт бога-педераста — все того же Приапа.

Анти-поведение чернокнижников порой находит выражение в пря-
мом кощунстве и богохульстве.

1 Успенский Б. А. «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева.—От
мифа к литературе, с. 121.

2 Сами наказания, которым подвергают попа-педераста сначала вла-
сти земные, а затем — адские, основаны на средневековом принципе зер-
кального возмездия за преступление подобной же казнью: так, напри-
мер, по русскому Уложению царя Алексея Михайловича, фальшивомо-
нетчикам заливали раскаленным свинцом рот и т. п. Попа же содомита
сначала палачи бьют треххвостником по заду, а потом бесы втыкают
в зад церковный подсвечник. (Церковный подсвечник используется ко-
щунственно, становясь подобием фаллоса.) Многие наказания грешни-
ков в «Божественной комедии» Данте Алигьери построены тоже по
принципу «зеркала».
Мария, увенчай мои желанья.
Моею будь —и на твоих устах
Я буду пить эдемские лобзанья,—

эти строки тургеневского «Разговора» обращены к героине, чье имя едва
ли случайно совпадает с именем Приснодевы Марии; выражение
«эдемские (райские) лобзанья», в другом контексте остававшееся бы чи-
стым поэтизмом, поддерживает кощунственное сближение тургенев-
ской героини с Богоматерью.

Мена «верха» и «низа», «лица» и «зада» совершается в ритуале, дейст-
ве, переворачивающем, принятое, привычное поведение. (Впрочем, кар-
навал, на примере которого М. М. Бахтин исследовал эти трансформа-
ции, не всегда является анти-поведением в собственном смысле слова).
Такие превращения-«извращения» происходят и в стихах черкокниж-
ников.

Зад не без успеха исполняет дело уст, рта:

Как пердежом гасили девки свечи...

Ты помнишь ли? —но не забудем мы!

«Песнь Васинъке»

Рот тоже не внакладе:

Пердел устами и дрочил.

«Ответ Лонгинова Тургеневу»

Анти-поведение торжествует: персонажам стихотворений приписы-
ваются и зоофилия (Лонгинов и еж в «Ответе Лонгинова Тургеневу»),
и онанизм, и беспробудное пьянство (Приап ведь, по одной из версий
мифа,— сын Диониса), и готовность «без зазору // В грязи, в говне, на
груде вшей // Паршивейшую из блядей // <...> уеть во всяку пору!»,
и смущение «чинных светских дам // Рыганья величавым звуком»
(там же).

Бордель и баня становятся местом произнесения возвышенных ре-
чей. Философия в борделе — «Песнь Васиньке», «Ал. Дм. Г.щ.н в элеги-
ческом расположении духа».

Прекрасен ты — как даровитый странник,
Но был стократ ты краше и милей,
Когда входил в туманный передбанник
И восседал нагой среди блядей!

Какие тут меж нас кипели речи,
Как к ебле ты настраивал умы,
Ты помнишь ли? —но не забудем мы!
Среди блядни и шуток грациозных,
Держа в руке замокнувший гондон,
Не оставлял и мыслей ты серьезных,
И часто был ты свыше вдохновлен.
Мы разошлись... иной уехал в Ригу,
Иной в тюрьме1, но помнит весь наш круг,
Как ты вещал: люблю благую книгу,
Но лучшее сокровище есть друг!!!

«Песнь Васинъке»

Нагой Боткин в туманном предбаннике — античный бог в храме,
овеваемый благовонным дымом курильниц. И он же —бес, которому
служат черную мессу шлюхи, гася «пердежом свечи» (не церковные
ли?..). Но, кроме того, Боткин, обращающий свои вдохновенные речи
оратора то ли к умам, то ли к фаллосам сое... собеседников — еще и ан-
тичный философ и ритор: чем деревенская баня не термы, в которых
встречались мыслители, поэты и «блядуны воинственного Рима»
(«Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении духа»). Вертеп разврата,
блудилище, притон... Бордель чернокнижников заставляет вспомнить об
античных романах, в которых описаны философские беседы, происхо-
дящие в притонах («Сатирикон» Петрония Арбитра и т. д.).

Чернокнижники противопоставляли античное сладострастие хри-
стианским ценностям, философию кутежей и любовных похождений
во славу Бахуса и Приапа — «благой книге» («благая весть» — дословный
перевод греческого «Евангелие»).

«Подражание античности» проявляется не только в темах, в семан-
тике, но и в поэтике чернокнижных стихотворцев. Поэтика этих сочи-
нений, конечно, имеет с подлинной античностью еще менее общего,
чем их скабрезное и непристойное содержание. Античная словесность
дает некие «жанровые знаки» тургеневскому «Разговору» (антологиче-
ское стихотворение, эпиграмма), «Песни Васиньке» (гимн, послание)
и «Посланию к Лонгинову» (послание), «Парголовским идиллиям»
(идиллия), стихотворению «Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении
духа» (элегия). Античные жанры для чернокнижников интересны не са-

1 Сообщение о заключении кого-то из чернокнижников в тюрь-
му— анти-поведенческий чернокнижный поэтизм: не стоит искать-сего
факта в реальных биографиях Дружинина, Некрасова, Тургенева и их
друзей. «Условность» этого известия подчеркнута соседством с другим
известием — об отъезде еще одного чернокнижника «в Ригу», явля-
ющимся эвфемистическим описанием «рвотного рефлекса»...— А.Р.
ми по себе, но как образцы классической, высокой литературы1. Для
этого же нужна и дантовская «Божественная комедия». Дружинин и его
приятели травестируют, перелицовывают «классику», классические па-
мятники и жанры. Они заменяют классику своей непристойной словес-
ностью. На место литературы издевательски «подкидываются» «антили-
тература», «антитексты» — подобно тому, как пристойное поведение
в стихотворениях из чернокнижной тетради Дружинина, Некрасова
и Тургенева вытесняется анти-поведенческой моделью.

Чернокнижные стихотворения перенасыщены реминисценциями из
классических сочинений, прежде всего из Пушкина, и перекличками
с ними.

Вот дружининское «Подражание Данту»:

Когда ж во ад отыдет подлый грешник,
Пятьсот бесов, церковный взяв подсвечник,
В широкий зад преступника воткнут.

И, накалив металл его докрасна,
Беснуясь и ликуя велегласно,
Подсвечник тот там трижды повернут.

И лопнет зад —и будут своды ада
Исполнены зловония и смрада.

И крикнет поп: миряне, караул!

А вот пушкинское подражание Данте (именно под таким названи-
ем, как второе «Подражание Данту», оно было впервые опубликовано
В. А. Жуковским в 1841 году2) «И дале мы пошли...», называемое неко-
торыми исследователями пародийным из-за подчеркнутой натурали-
стичности описания казней и шутливого портрета бесенка:

И дале мы пошли —и страх обнял меня.
Бесенок, под себя поджав свое копыто,
Крутил ростовщика у адского огня.

1 Впрочем, связь стихотворения «Ал. Дм. Г.щ.'Н в элегическом рас-
положении духа» с жанром элегии (но не античной, а новоевропейской)
затрагивает и смысловую сферу. Дружининское оплакивание прежних,
безвозвратно прошедших времен с их дружескими кутежами и оргия-
ми соответствует традиционной элегической антитезе: «утраченное
счастливое прошлое — безрадостное настоящее», «утраченная молодость
чувств — наступившая старость души».

2 Первым «Подражанием Данту» Жуковский назвал стихотворение
«В начале школу жизни помню я...».
Горячий капал жир в копченое корыто,
И лопал на огне печеный ростовщик.

Тут звучно лопнул он — я взоры потупил.

Тогда услышал я (о диво!) запах скверный;

Как будто тухлое разбилося яйцо

Иль карантинный страж курил жаровней серной.

Рискованность дружининского описания казни попа-педераста напо-
минает описания казней у самого великого флорентийца (кстати, среди
казнимых грешников в первой кантике «Божественной комедии» есть
и содомиты):

Нагнув багор, бес бесу говорил:

«Что, если бы его прощупать с тыла?»

Тот отвечал: «Вот, вот, да так, чтоб взвыл!»

«Ад», XXI, 100-1021

Тут бесы двинулись на левый вал,
Но каждый, в тайный знак, главе отряда
Сперва язык сквозь зубы показал,
А тот трубу изобразил из зада.

Там же, 136—139

И как во рву, расположась вдоль края,
Торчат лягушки рыльцем из воды,
Брюшко и лапки ниже укрывая,—

Так грешники торчали в две гряды,
Но, увидав, что Борода крадется,
Ныряли в кипь, спасаясь от беды.

«Ад», XXII, 25-30

Не так дыряв, утратив дно, ушат,
Как здесь нутро у одного зияло
От самых губ дотуда, где смердят:

1 Здесь и далее «Божественная комедия» цитируется в переводе
М. Лозинского.
Копна кишок между колен свисала,
Виднелось сердце с мерзостной мошной,
Где съеденное переходит в кало.

«Ад», XXVIII, 22-271

Пародическая перелицовка Данте и Пушкина Дружининым ни
в коей мере, естественно, не свидетельствовала о критическом отноше-
нии Александра Васильевича к итальянскому и русскому поэтам. И Дан-
те и Пушкин — непревзойденные образцы для Дружинина — литератур-
ного критика. «У Пушкина всему было место, и душа его была способна
давать свой отзыв не на одни только громкие призывы, не на одни яр-
кие картины. Поэт строил свои здания из материалов, находившихся
у него под руками, не оставляя идеала для действительности, а действи-
тельности для идеала. С Дантом уносился он за дивной покровитель-
ницей сурового изгнанника <...>»,— писал Дружинин в статье
«А. С. Пушкин и последнее издание его сочинений» (1855)2.

Появляется в «Подражании Данту» и пародически обыгранная ре-
минисценция из лермонтовского «Мцыри» (бой с барсом).

Подсвечник тот там трижды повернут.

«Подражание Данту»

Ко мне он кинулся на грудь,
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье... <...>

«Мцыри»

Впрочем, в чернокнижном цикле более всего реминисценций имен-
но из Пушкина:

Тебе ли пьянство осуждать

И чернокнижные поступки,
Которым суждено блистать
От Петербурга до Алупки?

1 Между прочим, мотив обладания двумя фаллосами («Разговор»
Тургенева) имеет также соответствие в «Божественной комедии» (пре-
вращение одного из грешников: «Ад», XXV, 115—117).

2 Дружинин А. В. Литературная критика. М., 1983, с. 64. Ср.:
высокую оценку Данте в другом фрагменте статьи (там ж е, с. 75). Ин-
тересно, что в этой же статье Дружинин среди «поэтов любви и весе-
лия» упоминает Рабле (там ж е, с. 82); чернокнижное поведение,
по-видимому, во многом перекликается с «раблезианством» и «панта-
грюэлизмом» французского писателя.
(Читатель ждет за сим залупки.
На, вот, бери, ебена мать!)

«Ответ Лонгинова Тургеневу».
Окончательная редакция.

Цитируется «Евгений Онегин» (глава IV, строфа XLII):

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей...
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот, возьми ее скорей!)

Пушкин пародирует штамп, играет на ожиданиях читателя, привык-
шего к традиционным клишированным элегическим рифмам, черно-
книжники обыгрывают ожидания своего читателя, уверенного, что
к слову «Алупка» подходит лишь одна, непристойная, рифма и что одно
непристойное слово немедленно потянет за собой другое. Читатель чер-
нокнижия заранее предугадывает единственно возможную рифму. Пуш-
кин как бы обнажал, показывал ограниченность русского рифменного
словаря, сочинители «Ответа Лонгинова Тургеневу» делали то же —но
в другой словесной материи, в русской матерной лексике. Банальной, се-
мантически стертой рифме Пушкина соответствует столь же семантиче-
ски блеклая «антирифма» «Ответа...».

Приведем менее очевидную реминисценцию:

Как тихо все в зловонной мгле.

«Ответ Лонгинова Тургеневу». Черновая редакция

Ужасен он в окрестной мгле.

«Медный всадник», часть вторая

Вместо Медного всадника, памятника великому царю, у чернокниж-
ников — «заблеванный стол».

Чернокнижные сочинения из тетради Дружинина — не пародий-
ные, а пародические (в терминах Ю. Н. Тынянова1), они не направлены
против литературных систем или конкретных произведений, которые
подвергаются комическому «выворачиванию» и перелицовке. Впрочем,
присутствие чисто пародийного начала в некоторых из этих стихотворе-
ний также исключить нельзя: «непотребная» «античность» в дружинин-
ских сочинениях, может быть, метит в А. Н. Майкова или, например,

1 О пародии.— Т ы н я н о в Ю. Н. Поэтика. История литературы.
Кино. М., 1977, с. 284-310.
Н. Ф. Щербину,—поэтов, создававших эстетизированный образ греко-
римской древности в своих «подражаниях» и «стилизациях»1.

Пародическое переосмысление, «извращение» классических литера-
турных образов и образцов, цитат, жанров — черта не только Дружини-
на и его соавторов. Близкий в середине'1850-х годов к дружининско-не-
красовскому кругу М. Н. Лонгинов создает пародическую поэму «Бор-
дельный мальчик» (1852), в которой «перелицована» поэтика романтиче-
ской поэмы, и сатиру на Н. В. Кукольника «Свадьба поэта» (1853), обле-
ченную в форму баллады а 1а Жуковский.

Пародические игры диктовало не простое шутовство, но стремле-
ние выдать свои сочинения за некий «мировой поэтический антитекст».
Очернить классику, если угодно.

«Превратное», «перевернутое», «обратное» использование образцо-
вых (священных) текстов распространено и в культуре подлинного, ар-
хаического «чернокнижия»: переиначивание молитв и «белых» заговоров
и т. д. Чернокнижники образца 1854 года не исполняют магические ри-
туалы. Они воссылают к небу не молитвы, но замаранный лопушник
(«Парголовские идиллии») или дурные ветры, алчут «водки, как Мессии»
(«Ответ Лонгинова Тургеневу»). Они кощунствуют в литературе.

Отношения чернокнижных стихотворений Дружинина, Тургенева
и Некрасова с предшествующей и современной словесностью не своди-
лись к пародическому переиначиванию, к травестии. В непародическом
облике предстает в чернокнижных «Парголовских идиллиях» реминис-
ценция из пушкинской непристойной сказки «Царь Никита и сорок его
дочерей».

Казалось, и самые птицы

Бежали картины сея,
Лишь робко младые девицы
Смотрели на кончик хуя.

«Парголовские идиллии»

Ты им только покажи —
Сами все слетят наверно.

«Царь Никита и сорок его дочерей»

Не случайно у Дружинина и соседство-противопоставление «девиц»
и «птиц»,— в пушкинской сказке в птиц превращаются гениталии сорока

1 Ср. пародийные «античные» и «греческие» стихотворения этого
же времени у создателей Козьмы Пруткова (в том числе с мотивом
«мыслитель в бане» — «Философ в бане», 1860).

Пародическое «преобразование» Дружининым жанра идиллии мо-
жет быть связано и с общей антидидактической направленностью сочи-
нений чернокнижников: жанр идиллии обладал дидактической функ-
цией. См.: Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху романтизма.—Рус-
ский романтизм. Л., 1978, с. 119—120.
дочерей царя Никиты, и незадачливый слуга пытается приманить этих
птиц с помощью той самой вещи, которая приковывает йзоры парго-
ловских барышень.

Реальное поведение Дружинина и его знакомцев по чернокнижию
строилось как своеобразный текст. «После кофе, ликеру и коньяку, ча-
сов в 9, часть компании надела каски и двинулась за мною — куда? О том
говорить нечего. Дети мои (я думаю, не родные, а крестные), которым
попадется этот дневник в руки, пожалуй, назовут меня грязным бляду-
ном, но пусть они не произносят приговора, не подумавши о нравах на-
шего времени. Мы развратничаем так, как, например, англичане про-
шлого столетия пьянствовали en masse [все поголовно (фр.). — А.Р.]. Тут
не столько действует внутренняя испорченность, как обычай, воспита-
ние, остатки удали, праздность (вечер после пира есть вечер, погибший
для всего дельного). С переменой общего духа мы будем сами смотреть
на эту моду как на безумие, а дети наши будут наслаждаться и реже,
и умнее, и пристойнее. Но довольно морали, тем более, что предмет не
совсем морален»,—записал Дружинин в дневнике 29 октября 1853 года1.

Чернокнижная компания не имела устойчивого состава; помимо ли-
тераторов круга «Современника» и знакомцев Дружинина, А. Д. Михай-
лова («Сатира») и Степана Струговщикова, в нее входили бывшие и ны-
нешние чиновники Военного министерства (Михайлов в прошлом тоже
состоял там на службе), в котором сам Александр Васильевич служил
в 1846 — начале 1851 года: правитель канцелярии Комиссариатского де-
партамента Военного министерства, переводчик (в частности, Байрона)
и критик Дмитрий Иванович Каменский (1818—1880), чиновник воен-
но-походной канцелярии Андрей Николаевич Кирилин и другие. При-
ятельские отношения с бывшими сослуживцами сохранились у Дружи-
нина после ухода в отставку («Обедали у меня обломки нашей канцеля-
рии — Салтыков, Толстой, Сатир и Каменский. Было весело <...>. Бол-
тали и смеялись до 9 часов <...>»— запись в дружининском дневнике
от 18 января 1856 г.2). Частная жизнь и чернокнижие как ее своеобраз-
ная квинтэссенция для Дружинина и его приятелей — противополож-
ность службе, оцениваемой негативно: «В Москве, т. е. в лучших ее кру-
гах, если я не ошибаюсь, довольно силен дух светской независимости,
без которой нельзя жить на свете. У нас всякий служит и оттого портит-
ся для общежития,—возьму в пример отличных здешних людей: Ка-
менского, Пейкера <...>»3. (Николай Иванович Пейкер, 1809—1894,—
знакомый Дружинина, цензор).

1 РГАЛИ, ф. 167, оп. 3, ед. хр. 108, л. 115; Д р у ж и н и н А. В. По-
вести. Дневник, с. 239 (с купюрой).

2 Дружинин А. В. Повести. Дневник, с. 372.

3 Там ж е, с. 330 (запись под 21 января 1855 г.).
Душою компании был Сатир-Михайлов («С Сатиром, например,
я готов ехать на край света, не переставая болтать и веселиться ни на
минуту. <...> В нем много чернокнижия, элемента высокого в жизни!
<...> для сатирических похождений я бы встал и с одра болезни»1).
Дружеские встречи обыкновенно начинались пирушкой и заканчивались
поездкой к девицам, у которых устраивались танцы в дезабилье, под ме-
лодии, которые игрались музыкантами с завязанными глазами, и т. д.2.

Часто на этих встречах рассказывались фривольные анекдоты, сочи-
нялись экспромтом, читались и обсуждались чернокнижные стихотворе-
ния3. «Нередко Дружинин и Лонгинов читали свои юмористические,
превосходными стихами написанные, карикатурные поэмы. Забавнее
всего, что в одной из таких поэм у Лонгинова в самом смешном и жал-
ком виде человек, пробирающийся утром по петербургским улицам,
был списан с Боткина. Всем хорошо был известен стих: «то Боткин
был». А между тем сам Боткин пуще других хохотал над этим стихом,
в котором при нем Лонгинов подставлял другое имя»,— вспоминал
А. А. Фет4. Сам Фет в присутствии Григоровича, Каменского и брата
хозяина, офицера Григория Васильевича Дружинина, с «девицей»
«Олинькой» «читал свои стихи и начало «Подражания Данту», где, меж-
ду прочим, рифмуют codex и podex [т. е. кодекс и зад (лат.). — ЛР.]>—
мысль весьма счастливая»5.

Кутежи и оргии с «доннами» проецировались участниками на ситуа-
ции из литературных произведений («<...> ужин и весь вечер совер-
шенно были достойны Поль де Кока или Ивана Чернокнижникова»6).

Постоянным местом времяпрепровождения чернокнижников, сво-
его рода «клоакой», «дном» и «пропастью ада», пещерой был тоннель
Пассажа — недавно открытого торгово-зрелищного комплекса (ныне:
Невский просп., 48 — ул. Ракова, 19). В Пассаже были кондитерские,

1 ДружининА. В. Повести. Дневник, с. 186 (запись под 11 июня
1853 г.).

2 См.: Там ж е, с. 237 (запись под 28 октября 1853 г.), 239 (29 ок-
тября 1853 г.).

3 Там ж е, с. 229 (11 октября 1853 г.), 239 (29 октября 1853 г.), 351
(27 октября 1855 г.).

4 Ф е т А. Мои воспоминания. 1848—1889, ч. I. М., 1890, с. 39—40.

5 ДружининА. В. Повести. Дневник, с. 269 (запись под 17 янва-
ря 1854 г.). Стихи сочиняли и декламировали не только профессиональ-
ные литераторы, но и С. Струговщиков (там ж е, с. 351). Чтение не-
пристойных стихов сопровождалось обыкновенно «почти гомериче-
ским» хохотом.

6 Т а м ж е, с. 229; ср.: «Бродили в Пассажа, подобно ерыганам»
(там же, с. 234, 23 октября 1853 г.), «играли в кегли в тоннеле Пасса-
жа!» (там ж е, с. 321, 4 октября 1854 г.).
кофейни, ресторан; в здешнем концертном зале выступали цыганские
хоры и давались концерты. Развлечения в Пассаже неоднократно упоми-
наются и в чернокнижных сочинениях, и в дневнике Дружинина.

В конце 1850 —начале 1860-х гг. чернокнижный кружок оконча-
тельно распадается: Дружинин отходит от «Современника», не согласив-
шись с его литературной и общественной программой; радикализм
взглядов и «утилитаризм» эстетических теорий пришедших в «Совре-
менник» Н. А. Добролюбова и Н. Г. Чернышевского вынудит несколь-
ко позже к такому же шагу и Тургенева. Лонгинов в мае 1854 г. получа-
ет назначение на должность чиновника особых поручений при москов-
ском генерал-губернаторе и переезжает в Первопрестольную. «Совре-
менник» его начинает разочаровывать, он предпочитает дружининскую
«Библиотеку для Чтения». Позднее, в 1867—1871 гг. на посту орловского
губернатора, и в 1871 и до смерти в 1875-м на должности начальника
Главного управления по делам печати,—он снискал у прежних друзей
дурную славу ретрограда и мракобеса. «Лонгинов <...> сквернейший
по всей Руси губернатор, публично лаявший на царя за эмансипацию,
сделан начальником нашей несчастной прессы!! Ничего хорошего ожи-
дать нельзя <...>. Он будет злобствовать <...> со всею ехидностью ре-
негата»,—писал Тургенев Я. П. Полонскому 18 декабря 1871 г.1. Шут-
ливые предсказания авторов «Послания к Лонгинову», казалось, в чем-то
сбылись...

Но все это будет потом. А пока, июльскими днями и вечерами,
в дружининском имении Мариинском, «Чертове то ж», три чернокниж-
ника заполняли тетрадь гостеприимного хозяина2. Вдохновляли черно-
книжников не Аполлон и музы, а Приап с девками —бог чернокниж-
ной «антипоэзии».

Именно эта намеренно «антипоэтическая» и «переиначивающая»
установка и делает сочинения из чернокнижной тетради не порногра-
фией, а несомненной частью литературы.

Андрей РАНЧИН

1 Цит. по: Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем
в 30-ти томах. Сочинения в 12-ти томах, т. 12. М., 1986, с. 659.

2 Произведения, включенные в тетрадь «Для Чернокнижных вдох-
новений», писались в разное время, в том числе некоторые и позднее,
чем основной корпус (см. датировку под текстом «Ал. Дм. Г.щ.н...»
и т. д.). Но включение их всех в чернокнижную тетрадь не случайно:
таким образом создавался единый цикл, а написание произведений при-
урочивалось к «нечистому» пространству деревни «Чертово».
А. В. Дружинин Н.А.НекрасоВ
И.С.Тургенеб

Для Чернокнижных
Вдохновений

Н. А. Некрасов

Мы посетив тебя, Дружинин,
Остались в верном барыше:
Хотя ты с виду благочинен,
Но чернокнижен по душе:
Научишь каждого веселью,
Полуплешивое дитя.

Серьезно предан ты безделью
И дело делаешь шутя.

Весьма радушно принимаешь
Ты безалаберных друзей,
И ни на миг не оставляешь
Ты аккуратности своей.

В числе различных угощений
Ты нам охоту снарядил
Среди наследственных владений...
И лист бумаги положил
Для Чернокнижных вдохновений.

28 июля 1854
Чертово
И. С. Тургенев
РАЗГОВОР

— Мария, увенчай мои желанья.

Моею будь — и на твоих устах

Я буду пить эдемские лобзанья.

— Богаты вы? — Нет — сам без состоянья.

Один, как говорится, хуй в штанах!

— Ну нет — нельзя,— ответствует уныло
Мария,— не пойду — нет, если б два их было!
Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев
(и А. В. Дружинин?)

ПОСЛАНИЕ К ЛОНГИНОВУ

Недавний гражданин дряхлеющей Москвы,
О друг наш Лонгинов, покинувший — увы! —
Бассейной улицы приют уединенный,
И Невский, и Пассаж, и клуба кров священный,
Где Анненков, чужим напоенный вином,
Пред братцем весело виляет животом,
Где, не предчувствуя насмешливых куплетов,
Недолго процветал строптивый Арапетов,
Где, дерзок и красив, и низок, как лакей,
Глядится в зеркало Михайло Кочубей,
Где пред Авдулиным, играющим зубами,
Вращает Мухортов лазурными зрачками,
Где, о политике с азартом говоря,
Ты виртембергского пугал секретаря
И не давал ему в часы отдохновенья
Предаться сладкому труду пищеваренья.—
Ужель, о Лонгинов, ты бросил нас навек?
Любезнейший поэт и редкий человек!
Не ожидали мы такого небреженья.

Иль мало мы к тебе питали уваженья?
Иль полагаешь ты, что мы забыть могли
Того, кем Егунов был стерт с лица земли,
Кто немцев ел живьем, как истый сын России,
Хотинского предал его родной стихии,
Кто верно предсказал Мильгофера судьбу,
Кто сукиных сынов тревожил и в гробу,
Того, кто, наконец,— о подвиг незабвенный —
Поймал за жирный хвост весь причет наш
священный?

Созданье дивное! Ни времени рука,
Ни зависть хитрая лаврового венка
С певца Пихатия до той поры не сдернет,
Пока последний поп в последний раз не пернет!
И что же! нет тебя меж нами, милый друг!
И даже —верить ли? —ты нынче свой досуг
Меж недостойными безумно убиваешь,
В купальне —без штанов —с утра ты заседаешь;
Кругом тебя сидят нагие шулера,
Пред вами водки штоф, селедка и икра.
Вы пьете, плещетесь и пьете вновь до рвоты!
Какие слышатся меж вами анекдоты!

Какой у вас идет постыдный разговор!
И если наконец вмешаешься ты в спор,
То подкрепляешь речь не доводом ученым,
А вынимаешь член и потрясаешь оным!
Какое зрелище! Но будущность твоя
Еще ужаснее... Так, вижу, вижу я:
В газетной комнате, за «Северной Пчелою»,
С разбухшим животом, с отвислою губою,
Среди обжорливых и вялых стариков,
Тупых политиков и битых игроков
Сидишь ты, то икнешь, то поглядишь сонливо...
«Эй, Вася! трубочку!» — проговоришь лениво,
И тычет в рот тебе он мокрым янтарем,
Не обтерев его прилично обшлагом.
Куря и нюхая, потея и вздыхая,
Вечерней трапезы уныло выжидая,
То в карты взглянешь ты задорным игрокам,
То Петербург ругнешь, за что не знаешь сам...
А там, за ужином, засядешь в колымагу —
И повлекут домой две клячи холостягу —
Домой, где всюду пыль, нечистота и мрак,
И ходит между книг хозяином прусак.
И счастие еще, когда не встретит грубо
Пришельца позднего из Английского клуба
Лихая бабища — ни девка, ни жена.
Что ж тут хорошего? Ужели не страшна,
О друг наш Лонгинов, такая перспектива?
Опомнись, возвратись! Разумно и счастливо
С тобою заживем, как прежде жили, мы.
Здесь бойко действуют кипучие умы:
Прославлен Мухортов отыскиваньем торфа,
Из Вены выгнали барона Мейендорфа,
Милютина проект ту пользу произвел,
Что в дождь еще никто пролеток не нашел,
Языкова процесс отменно разыгрался:
Он без копейки был — без денежки остался.
Европе доказал известный Соллогуб,
Что стал он больше подл, хоть и не меньше глуп,
А Майков Аполлон, поэт с гнилой улыбкой,
Вконец оподлился — конечно, не ошибкой...
И Арапетов сам —сей штатский генерал,
Пред кем ты так смешно и странно трепетал,
Стихами едкими недавно пораженный,
Стоит, как тучный вол, обухом потрясенный,
И с прежней дерзостью над крутизной чела
Уж не вздымается тюльпан его хохла!
А. В. Дружинин и Н. А. Некрасов

ПЕСНЬ ВАСИНЬКЕ

Доброе слово не говорится втуне.

Гоголь

Хотя друзья тебя ругают сильно,
Но ты нам мил, плешивый человек.
С улыбкою развратной и умильной
Времен новейших сладострастный Грек.
Прекрасен ты —как даровитый странник,
Но был стократ ты краше и милей,
Когда входил в туманный передбанник
И восседал нагой среди б ляд ей!
Какие тут меж нас кипели речи,
Как к ебле ты настраивал умы,
Как пердежом гасили девки свечи...
Ты помнишь ли? — но не забудем мы!

Среди блядни и шуток грациозных,
Держа в руке замокнувший гондон,
Не оставлял и мыслей ты серьезных
И часто был ты свыше вдохновлен.
Мы разошлись... иной уехал в Ригу,
Иной в тюрьме, но помнит весь наш круг,
Как ты вещал: люблю благую книгу,
Но лучшее сокровище есть друг!!!1
О дорогой Василий наш Петрович,
Ты эту мысль на деле доказал,
Через тебя ерливый Григорович
Бесплатно еб и даром нализал.

* * *

Тот, кто умел великим быть в борделе —
Тот истинно великий джентльмен.
Еби сто раз, о друг наш, на неделе,
Да будет тверд твой благородный член.

1 Читатель не должен судить по этим стихам о наших чувствах
к одному из первых друзей наших. Истинный литератор не должен жа-
леть отца ради красного слова. (Примеч. авт.)
Пускай, тебя черня и осуждая,
Завистники твердят, что ты подлец.
Но и в тебе под маской скупердяя
Скрывается прещедрый молодец.

О, добр и ты!.. Не так ли в наше время,
В сей блядовской и осторожный век,
В заброшенном гондоне скрыто семя,
Из коего родится человек.

2—3751
Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев
(и А. В. Дружинин?)

ОТВЕТ ЛОНГИНОВА ТУРГЕНЕВУ

Тургенев! кто тебе внушил
Твое посланье роковое?
Я здесь беспечно ел и пил,
Пердел устами и дрочил,
Позабывая все земное.

И вдруг — послание твое
В купальне круг наш так смутило,
Как будто всем нам копие
Воткнули в жопу или шило!
Тебе ли пьянство осуждать
И чернокнижные поступки,
Которым суждено блистать
От Петербурга до Алупки
(Читатель ждет за сим залупки.
На, вот, бери, ебена мать!)
Тебе ль, кто, жив лет тридцать пять,
Доныне не окреп в рассудке,
Стыдиться нагишом плясать
И всенародно хуй встрясать
Под видом грациозной шутки?
Скажи, ебал ли ты ежа,
Его в колени положа,
Как действуют сыны России?
Любил ли водку всей душой?

И в час похмелья — час лихой,
Алкал ли рюмки, как Мессии?
Хвала тому, кто без зазору
В грязи, в говне, на груде вшей
Паршивейшую из блядей
Готов уеть во всяку пору!
И тот велик, кто по утрам,
Облопавшись икрой и луком,
Смущает чинных светских дам
Рыганья величавым звуком.
Блажен, кто свету не кадит,
Жеманных дам не посещает,
Купался, в воде пердит
И глазом весело глядит,
Как от него пузырь всплывает
И атмосферу заражает,
Но наслажденью не вредит!
А. В. Дружинин
ПАРГОЛОВСКИЕ ИДИЛЛИИ

Насрал я в тени сикоморы,
Подтерся лопушником я
И слышал кругом разговоры,
Что я и подлец, и свинья.
Прошел тут какой-то ядрило,
Меня он свирепо ругнул.
Но сам, поскользнувшися, рыло
В мое изверженье воткнул.
Казалось, и самые птицы
Бежали картины сея,
Лишь робко младые девицы
Глядели на кончик хуя.

А с розой шиповник шептался,
Зефиры порхали кругом.
И к небу, виясь, поднимался
Лопушник, покрытый говном.

1850
А. В. Дружинин

ПОСЛАНИЕ КНЯГИНЕ БУТЕР

Мы, плебеи, пришли издалека
Поглядеть на владенья твои.

Нет в кармане у нас ни бойока*,
Но здоровы и толсты хуи.

Покажи нам дворец твой блестящий,
Где так много чернил и статуй.

Мы ж за то тебе —вечно стоящий
Обнаружим ядреный наш хуй.

Ты стара и богата не в меру,
Мы же в бедности гнусной живем.

Наеблась ты Полье и Бутеру,
А теперь мы тебя заебем.

1 Мелкая неаполитанская монета. (Примеч. авт.)
А. В. Дружинин

ПОДРАЖАНИЕ ДАНТУ

(писано в Парголове в бурный вечер)

Из всех людей, пристрастных к жепендясу,
Один лишь поп, подняв бесстыдно рясу,
Ебет при всех, за небольшую мзду.

Давно уж он в борделях не бывает,
И женский род открыто презирает,
И бранию рыгает на пизду.

Не знает он, что по законам русским
Того, кто тычет хуй по жопам узким,
Во всех церквах проклятью предают

И, повестив печатно всю Европу,
Спустив порты и оголивши жопу,
Треххвостником на площади дерут.

И, накалив металл его докрасна,
Беснуясь и ликуя велегласно,
Подсвечник тот там трижды повернут.

Смотреть на казнь смердящей сей особы
Все дрочуны придут и жопоебы.

И весь в огне предстанет Вельзевул.

И лопнет зад —и будут своды ада
Исполнены зловония и смрада,
И крикнет поп: миряне, караул!
А. В. Дружинин

АЛ. ДМ. Г.Щ.Н В ЭЛЕГИЧЕСКОМ
РАСПОЛОЖЕНИИ ДУХА

Элегия

Однажды наш любезнейший Сатир
Вошел в бордель с Кирилиным Андреем
И, портеру хватив, вещал: «Наш мир
Стареется, и сами мы стареем!

Друзья, друзья! полезли вы в чины
(Хоть чин высокий нездоров для хуя!),
И прежние лихие блядуны
Трудятся для наград и почечуя!

Увы! увы! согнувшися, сидит

За картами Каменский наш плешивый.
Мантилии он больше не винтит,
Он стал Штабс-Рат и дилетант спесивый!
Заходится лишь ухо у него тогда,
Как де Лагранж отдернет трель синицей,
В бездействии висит его елда,
Зато болит всечасно поясница!

Где Лонгинов, сей сердцу милый хлыщ,
Достойный бард бордельного лакея?

Умчался он от клуба и блядищ
В Москву, отчизну водки и елея!
А Пейкер? Уж его не обвинит
Наш Федька-дрянь1 в деяньях непристойных!
О милый друг, не лучше ль во сто крат
Быть прежним безалаберным Андреем?

О милый друг, не лучше ль по ночам
Иль в бурный день являться средь столицы,
С банкротами ходить по хересам
И оставлять платки свои девицам?2
Хвала тебе, Степан Струговщиков!

И ты, меньшой из канцелярских братий!

1 Известен анекдот об Андриевском Федьке, предостерегавшем мо-
лодых чиновников от дружбы с Пейкером, Гущиным и Кирилиным.
(Примеч. авт.)

2 Похождение А. Гущина в Гессен-Дармштадте. (Примеч. авт.)
Дружинин наш, любитель портеров,
Так оба вы пример для всех сооратий!
И молоды обоим лета вам.

И с дракой бал, и кегли средь Туннеля,
И нагишом кадриль среди борделя.
И блядовство по грязным Чердакам!
На зло годам, на зло вестям из Крыма,
Собачий кляп Судьбе сулите вы,
Так блядуны воинственного Рима
Перед судьбой не гнули головы!
Враги чинов и с ними почечуя,
Вы любите веселие одно!

Зато ваш дух бодрей монашья хуя:
Цветете вы —а мы —давно Говно!!»1

* * *

Ушел Сатир. А вся бордель рыдала,
Кирилина блевало в уголку.

И тень Ждановича привет свой посылала
Любезнейшему старику!

2 ноября 1854

Из известного письма. (Примеч. авт.)
А. В. Дружинин

ПРАВИЛА КОМПАНИИ
ДЛЯ АБОНЕМЕНТА
ЗАСЦВИНЕК [?],
ПУПЕРОК, БЕЛОНОЖЕК
И ДОНН ВСЯКОГО СОРТА

ОСНОВАНИЯ

1) Каждый порядочный человек более или менее ну-
ждается в девчонках.

2) Каждая девчонка нуждается в покровителе.

3) По случаю похода, в Петербурге много вакантных
донн.

4) По случаю разных обстоятельств, у нас денег мало.

5) Поэтому требуется сближаться с девчонками при
наименьшей трате капиталов. С сей целью и учреждается
Компания.

СОСТАВ КОМПАНИИ

1) Число произвольное — от 5 — 10.

2) Каждый член платит по 50 р. серебром [зач.: еже-
месячно].

3) За эту цену каждый член может видеть несколько
сот девиц и, проведя время приятно, обзавестись одною
из них.

ПРАВИЛА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

1) Каждый член должен представить списки сводням
и девицам, у которых собираются подруги.

2) С общего согласия выбирается одна таковая и або-
нируется на месяц.

3) В этом месяце она обязана показать компании всех
своих прихожанок.
3)1 Для того чтобы прихожанки являлись охотно
и время текло веселее, ей дается известная сумма на по-
купки чая и устроение вечеринки без танцев.

4) Пересмотрев всех донн у абонированной особы, пе-
реходят к другой и также ее абонируют.

5) Приблизительно говоря, в месяц можно абониро-
вать до 8 ми домов, что должно стоить около 40 р. с.

6) По истечении года вся блядовская статистика Пе-
тербурга будет известна Компании, и она обогатится дра-
гоценными приобретениями.
А. В. Дружинин
ВЫПИСКА ИЗ ГАЗЕТЫ

Высочайшим приказом по Гражданскому ведомству,
изданном в Петергофе 27 июля 1854 года, Директор Кан-
целярии Министра Уделов Статский Советник Арапетов
за физическое и душевное безобразие, столь долго выра-
жавшееся в строптивости, отвратительных телодвижени-
ях и иных неблагонадежных поступках, ссылается на веч-
ные времена Гдовского уезда в деревню Пустынку.

Штат и правила содержания Арапетова приложены
при 54 № «Сенатских Ведомостей»:

ВЫПИСКА ИЗ «СЕНАТСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ»

Для надзора за арестантом полагается

Временная комиссия Распорядителей

из пяти членов
Председатель: П. В. Анненков
Члены
Н. Н. Тютчев
(зач.: А. Н. Егунов)
С. А. Авдулин

Заседающий с правом голоса: один из чиновников
Канцелярии Министра Уделов, служивший под началь-
ством арестанта.

Лица для постоянного надзора

Жандармский прапорщик Егунов,
Монах из валаамского подворья,
Инспектор полковник Огарев,
Два заплечных мастера из Управы Благочиния.
Обязанности комиссии Распорядителей

1) Рассмотрение просьб арестанта о смягчении его
участи.

2) Выбор назидательных книг для чтения.

3) Назначение наказаний арестанту: свыше 1000 уда-
ров кнутом.

4) Допущение льгот в случае добропорядочного пове-
дения арестанта, как-то: приглашение армянского священ-
ника, позволение собирать полевые цветы, петь духовные
гимны, вышивать гладью и бисером, пить снятое молоко
и встречать восхождение солнца. Каждая льгота допуска-
ется вследствие большинства голосов, по личной просьбе
арестанта.

5) Использование средств к улучшению поведения сей
наказанной особы и к смягчению его безобразного нрава.

Обязанности надзирателей

1) Исполнение предписаний Распорядителей Думы.

2) Телесные наказания и их назначение (менее 1000
ударов кнутом), назначение поста и покаяния, меры каса-
тельно временного заточения арестанта в темную комнату
и усмирения его буйства всякими иными путями.

3) Попечения о пище, одежде и занятиях арестанта.

4) Предохранение мужского населения и младенцев
дер. Пустынки от его сладострастных притязаний.

5) Общие заботы о здоровьи и довольствии его же.

Свод правил содержания арестанта

1)
Круг
’’Современника^

«СТИХИ НЕ ДЛЯ ДАМ»
М. Н. ЛОНГИНОВА

Михаил Николаевич Лонгинов (1823—1875)—библиограф, критик,
сочинитель водевилей — был известен современникам также и как автор
шутливых стихотворений непечатного характера.

Пишу стихи я не для дам,
<Все больше о п...е и х.е?>
Я их в цензуру не отдам,
А напечатаю в Карлсруэ1,—

писал сам Лонгинов о своих непристойных стихотворениях. Сообщения
о сборнике произведений такого рода, якобы в самом деле изданном
Лонгиновым в Карлсруэ, скорее всего не соответствуют действительно-
сти и восходят к этому четверостишию. По крайней мере, поиски книги
в зарубежных и отечественных библиотеках, предпринятые С. А. Рей-
сером и продолженные в последние годы рядом исследователей, не да-
ли никаких результатов. Существуют, однако, сведения, подтвержда-
ющие известие о выходе сборника Лонгинова, выпущенного, правда,
позднее, в 1872 году. Это донесение полицейского агента за ноябрь
1872 года о том, что в целях дискредитации Лонгинова (начальника
Главного управления по делам печати) в Лейпциге была издана книжка
стихотворений Михаила Николаевича «Приключения дяди Пахома»,
тираж которой в количестве двух тысяч экземпляров был скуплен
автором с целью уничтожения (справка 3. И. Перегудовой по данным
ЦГАОР для статьи «М. Н. Лонгинов» в словаре «Русские писатели.
1800—1917» издательства «Большая Российская энциклопедия»). С про-
сьбой достать ему сборник Лонгинова обращался к одному из кор-
респондентов известный революционер-народник П. Л. Лавров.

Любопытно, что о желании устроить «злую шутку» Лонгинову пи-
сал 18 января 1873 года И. С. Тургенев П. В. Анненкову: «взять да на-

1 Опубликовано с заменой второй строки точками в: 3 о т о в В. Пе-
тербург в сороковых годах.—Исторический Вестник. 1890, N5 6, с. 53.

О Лонгинове см. статью: Чуковский К. Миша.—Некра-
сов Н. Тонкий человек и другие неизданные произведения. М., 1928,
с. 217—287. См. также в кн.: Собиратели книг в России. М., 1988Г
печатать его стихотворения за границей». Знал ли Тургенев, что такая
акция уже была предпринята, неизвестно.

Возможно, впрочем, что основанием для полицейского донесения
и просьбы Лаврова послужили распускаемые недоброжелателями Лон-
гинова слухи, а на самом деле книга издана не была1.

♦ * *

В конце 1840 —начале 1850-х годов Лонгинов сближается с кругом
«Современника»: Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, А. В. Дружини-
ным, И. С. Тургеневым. Отойдет он от журнала в 1856—1857 гг., вслед
за Дружининым и на несколько лет раньше Тургенева, не приняв прово-
димых Чернышевским и Добролюбовым радикальных идей и не разде-
ляя принципов «реальной критики».

В 1854 г. Лонгинов регулярно публикует на страницах «Современ-
ника» цикл статей «Библиографические записки», печатает (под псевдо-
нимом «Серебрицкий») повесть «Широкая натура» из жизни театралов.
Но Лонгинова сблизил и подружил с литераторами «Современника» не
только интерес к истории российской словесности, но и любовь к юмо-
ру, шутке, пародии —к «чернокнижию»2.

Чернокнижная словесность, которой занимались Дружинин и его
друзья, носила в значительной своей части «порнографический» харак-
тер и не предназначалась для печати. Этим занятиям члены кружка на-
ходили идейное оправдание: в ответ на упрек в цинизме Тургенев разъ-
яснял, что в сочинении такого рода поэм и стихотворений находит
выход стесненная тяжелой общественной атмосферой и цензурными за-
претами энергия протеста. «Чернокнижной» поэзии Дружинина, Некра-
сова и Тургенева действительно не чуждо политическое фрондерство.

Среди персонажей сквернословных стихотворений оказался и сам
Лонгинов. «Несколько дней тому назад проводил я от себя петербург-
ских гостей Тургенева и Некрасова, с которыми провел время начиная
с прошлой пятницы <...>. В свободные минуты занимались черно-

1 О безрезультатности розысков С. А. Рейсера сообщается в ком-
ментарии Б. Ф. Егорова в кн.: Дружинин А. В. Повести. Дневник.
М., 1986, с. 473. См. также письмо В. Н. Смирнова П. Л. Лаврову от
23 февраля 1873 г. в кн.: Лавров. Годы эмиграции. Архивные мате-
риалы / Отобрал Б. Сапир. Dordrecht — Boston, 1974, т. 2, с. 12 (указано
А. К. Рябовым).

Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 30-ти томах. Письма
в 18-ти томах, т. 10, с. 62.

2 О «чернокнижной» словесности см.: наст, изд., с. 7—26. Пись-
ма М. Н. Лонгинова Дружинину см. в изд.: Письма к А. В. Дружини-
ну. М., 1948 (Летописи Гослитмузея. Вып. 9); Лонгинов и его непри-
стойные стихотворения неоднократно упоминаются в дневнике
А. В. Дружинина.
книжной словесностью, как-то: сочинением «Послания к Лонгинову»
и ответа на оное, «Гимна Боткину» и так далее в том же роде. Результа-
том трудов вышла забавная тетрадь, исполненная сквернословия»,— за-
писал Дружинин в дневнике 31 июля 1854 года1. В «Послании к Лонги-
нову», печатавшемуся в полных собраниях сочинений Н. А. Некрасова
и И. С. Тургенева с неизбежными доселе купюрами, перечислены
основные нецензурные сочинения «любезного друга Михаила Николае-
вича». Знакомые литераторам и окололитературной публике 1840—
1860-х годов, эти непристойные поэмы известны сейчас только по назва-
ниям даже исследователям. Однако этот пробел может быть отчасти
заполнен.

В черновике «Послания к Лонгинову» упоминается об удачном
выпаде «приятеля Миши» против Нестора Васильевича Кукольника
(1808—1868), автора трескуче-величавых ультраромантических драм
(первой из них была драматическая фантазия «Торквато Тассо»), в боль-
шинстве из которых проводились официозно-патриотические идеи:
«Кем не был пощажен певец Торквата Тасса». Комментаторы «Посла-
ния...» в Полном собрании сочинений и писем И. С. Тургенева увидели
в этой строке аллюзию на резко отрицательную рецензию Лонгинова
(«Современник», 1854, N5 2, отд. IV, с. 36—38) на драму Кукольника
«Морской праздник в Севастополе»2.

Но контекст «Послания...», в котором названы исключительно
«сквернословные» сочинения, предполагает скорее иное истолкование:
не подразумевали ли Дружинин, Некрасов и Тургенев какого-то ска-
брезного сочинения против Кукольника?

Такой текст разыскан нами в Отделе рукописей РНБ. Речь идет
о списке баллады «Свадьба поэта». Это произведение, упоминаемое,
по-видимому, под названием «Свадьба» в пьесе Некрасова «Как убить ве-
чер»,— выпад против «угодливой», «продажной», «торгашеской» литера-
туры, олицетворенной фигурами издателя газеты «Северная Пчела» Фад-
дея Венедиктовича Булгарина (1789—1859) и Н. В. Кукольника, извест-
ного изречением: «Прикажут — буду акушером».

И Булгарина и Кукольника отличали неприязнь к «литературной
аристократии», пушкинскому кругу, с одной стороны, и нападки на «Сов-
ременник» с его «вредным» и «антиэстетическим» направлением — с дру-
гой. Лонгинов, причислявший себя к аристократам и постоянно сотруд-
ничавший в «Современнике», не мог не увидеть в Булгарине и Куколь-
нике своих естественных врагов, заслуживающих убийственной сатиры.
Тем более что многое в нравственном облике обоих само просилось
в сатиру. Кукольник, «за пьянство свое прозванный Клюкольник», «не

1 РГАЛИ, ф. 167, оп. 3, ед. хр. 108, л. 151; Дружинин А. В. По-
вести. Дневник, с. 308.

2 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 30-ти томах. Соч.,
т. 12, М., 1986, с. 600 (автор комментария — Е. А. Гитлиц). См. также
примеч. к «Посланию...» в наст, изд., с. 381—387.
отличался нравственностью»,—вспоминал современник, посещавший
дружеские пирушки поэта1.

Примерно с 1836 по 1840 год Нестор Васильевич устраивал литера-
турно-музыкальные «среды», на которых собиралась многочисленная
и самая разношерстная публика2. Вечера, непременными участниками
которых были друзья Кукольника М. И. Глинка и К. П. Брюллов, от-
личались богемной атмосферой; часто они переходили в пьяные оргии.
Один из кукольниковских знакомых оставил красочное описание празд-
нования именин Нестора Васильевича в обществе Глинки и скульптора
Н. А. Рамазанова на даче графа Кушелева-Безбородко.

«Ночью второго дня оказался положительный недостаток в вине
и водке, посылали в единственный в то время в Кушелевке погреб: ока-
залось, что все вино в погребе истощилось, благодаря именинам Куколь-
ника <...>. Тут хозяин экспромтом, невзирая на то, что был «еле можа-
хом», прочел следующий сочиненный им куплет:

Дом Безбородки—

Подлая земля:
Ни вина, ни водки
В ней найти нельзя!

Успех экспромта был колоссален: Рамазанов заставил Глинку играть
«Камаринскую» и пустился плясать вприсядку; Кукольник вздумал де-
лать то же, но тотчас же упал, и мы подняли его с большим трудом (он
был как пень грузен), чтобы положить на диван. Но, слава Богу, все обо-
шлось благополучно, за исключением нескольких синяков, вследствие
которых почтенный Нестор Васильевич не мог отправиться, по обязан-
ностям службы, к военному министру»3.

С ультраромантическим костюмом, в который любил рядиться «пе-
вец Торквата Тасса», комически контрастировала непрезентабельная
внешность; на образ «одинокого певца» накладывалось реальное поведе-
ние Кукольника, вступившего в позорный альянс с Булгариным, Плюша-
ром и прочими одиозными личностями, гордящегося вниманием шефа
жандармов Л. В. Дубельта и самого императора Николая Павловича.

В «Свадьбе поэта» изображен скабрезный антиобряд, гнусный ша-
баш литературной нечисти. Похабное венчание, совершаемое в при-
сутствии булгаринской тли и при благословении самого Фаддея,—удач-
но найденный гротескный образ: на самом деле, по воспоминаниям

1 Соколов П. П. Воспоминания.—Исторический Вестник, 1910,
N5 8, с. 403.

2 Ср. о вечерах Кукольника: Шубин В. Ф. Поэты пушкинского
Петербурга. Л., 1986.

3 АрсеньевИ. А. Слово живое о неживых (из моих воспомина-
ний).— Исторический Вестник, 1887, N° 2, с. 356.
A. H. Струговщикова, «Н. Кукольник был обвенчан без особой церемо-
нии, без гостей, в предобеденное время»1.

Баллада «Свадьба поэта» — глубоко литературна.

Ощутима в произведении «низкая» бурлескная традиция, восходя-
щая к XVIII веку (В. Майков). В «Свадьбе поэта» в пародийном освеще-
нии предстает поэтика романтической баллады: мотив несчастной, роко-
вой или ложной свадьбы традиционен для этого жанра. В роли жениха
нередко выступал пришелец из дьявольского мира, мертвец и т. д;
у Лонгинова все персонажи — духовные мертвецы и уроды.

Стихотворный размер произведения Лонгинова отчасти напоминает
метр «Леноры» В. А. Жуковского (различна строфика) и сходен с тем,
которым написаны поэмы Жуковского «Двенадцать спящих дев», «Пе-
вец во стане русских воинов» и «Певец в Кремле», неоднократно паро-
дийно «перелагавшиеся» в литературно-полемических целях в 1830—
1840-е годы.

Отразился в «Свадьбе поэта» и жанр литературной эпиграммы. Сти-
хи «Мы в сорта высшего говно // Должны ступить ногою» — бесспорно,
реминисценция из эпиграммы В. А. Соллогуба и А. С. Пушкина «Коль
ты к Смирдину войдешь...», которая оканчивается «Иль в Булгарина на-
ступишь». Прозаизированной интонацией доверительного разговора
Лонгинов обязан также Пушкину — автору «Евгения Онегина», «Графа
Нулина», «Домика в Коломне».

Поэма М. Н. Лонгинова «Бордельный мальчик» (ее герой Мильго-
фер фигурирует в стихотворении А. В. Дружинина (?), Н. А. Некрасо-
ва и И. С. Тургенева «Послание к Лонгинову»; она же упоминается под
названием «Мильгофер» в пьесе Некрасова «Свадьба») — травестийно пе-
реосмысленная романтическая поэма. Все признаки данного жанра лег-
ко обнаружимы. Это и мотив отчужденности героя от мира, от окруже-
ния, в котором он вынужден пребывать; мотив утраты прежнего счастья
и безмятежности. Традиционна для романтической поэмы и форма ис-
поведи героя, часто как бы обращенной в никуда... Романтический пер-
сонаж (одинокий скиталец, пленник, разбойник) появляется внезапно,
прошлое его неизвестно, скрыто мраком, таинственно; он неожиданно
открывает себя. Он непохож на других людей: порою странно одет,
у него высокий «задумчивый», «мечтательный» лоб — «чело»2.

1 СтруговщиковА. Н. Михаил Иванович Глинка. Воспомина-
ния. 1839—1841.—Русская Старина, 1874, № 9, с. 710—711 (примеч.).
(Сохранился анекдот о женитьбе Кукольника, записанный Лонгиновым:
«Кукольник бросил свои литературные бредни для службы в сороковых
годах (это не вполне верно.—И. Р), а потом женился на публичной
девке Амалии. С... (Сводня? —Л. Р.) Жанета Кондратьевна говорила:
«хороши ваши литераторы; вот Кукольник из моего же дома взял жену,
а после свадьбы хоть бы плюнул с визитом».—Тетрадь Лонгинова,
1858 г.— ИРЛИ, архив М. Н. Лонгинова, 25. 085 / CIXVI б. 1, л. 12об.,
ср. другой вариант этого анекдота на л. 9.)

2 О романтической поэме см.: Манн Ю. В. Поэтика русского ро-
мантизма. М., 1975; Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пуш-
кин и западные литературы. Л., 1978.
В лонгиновской поэме все «общие места», топосы жанра сохранены.
Герой появляется в мрачный ночной час, внезапно:

В дверях, рисуясь в полумраке,
Пред ним стоял в дырявом фраке
Борделя сумрачный жилец.

Его прошлое никому не ведомо:

Откуда он? Никто не знает,
Живет уж он в борделе год
И никому не поверяет
Своей минувшей жизни род.

Он дичится людей («И никому он даже спьяна // Не вверил повести
своей»), и лишь одному завсегдатаю борделя поведал о себе (ср. испо-
ведь героя романтических поэм, например, у М. Ю. Лермонтова). Его
преследует жестокая судьба («Есть грозный рок: он проявленья // Всегда
различные берет. // И нас иль в горние селенья, // Или на съезжую ве-
дет») так же, как и романтического персонажа («и я гоним судь-
бою»—говорит о себе русский черкешенке в «Кавказском пленнике»
А. С. Пушкина). Его портрет подчеркнуто «цитатен» («И грустная мель-
кала дума // По бледному его челу»). Одиночество несчастного Мильго-
фера, как и подобает романтическому несчастному, абсолютно, «мета-
физично». Его горестный рассказ остается неуслышанным:

Умолк! И безотрадным взором
Вокруг себя Иван повел,
Но страха этим приговором
Ни на кого он не навел.

Пред ним печальную картину

Огарок сальный озарял:
В постеле бздела Акулина
И ебарь наш во сне рыгал.

На этом сходство с романтической поэмой заканчивается. Приемы
поэмы, ее «форма» наполнены совсем не романтическим смыслом, се-
мантикой. «Снижено» все: место действия, герой и его конфидент...
Душевные горести, разочарование в мире и людях подменены вполне
тривиальными злоключениями: потерей состояния промотавшимся
светским жуиром и кутилой. Собственно, ни разочарованным, ни непо-
нятым лонгиновский бордельный мальчик не является; отчуждения, уда-
ления героя от мира не происходит. Мильгофер не противостоит окру-
жению: но «изгоняется» из него. Он теряет деньги, состояние,— на язы-
ке лонгиновского бордельного слуги это значит: теряет все.
Комическое, пародическое обыгрывание обветшалых романтиче-
ских схем потребовало заменить романтические антитезы и «двоемй-
рие», отрицание обыденного существования весьма практичным и рассу-
дительным морализаторством. Мильгофер произносит «исповедь» на
языке героев «восточных» поэм Байрона и «южных» поэм Пушкина, но
содержание исповеди и «урок», извлеченные им из своей судьбы (под-
линный романтический герой никогда не учит) чрезвычайно «плоскост-
ны», прагматичны: неумеренные кутежи губительны для кошелька,
в итоге вивер и мот, оставшись ни с чем, будет лишь вспоминать о свет-
ских барышнях и дорогих ресторанах, найдя последний приют в бор-
деле. Уже не как желанный гость, но как «мальчик на побегушках».

В литературности, иронической цитатности лонгиновских опытов
в непристойном стихотворстве проявилась склонность автора к словес-
ным курьезам, «забавам», интерес к текстам с «двойным дном», интерес,
проявившийся и в библиографических статьях. Только такой стиль мог
передать парадокс эротического неприличия, «бордельной темы», за-
крепленных за запрещенной лексикой, но неустранимых из культурного
сознания и существования человека.

Вытесненная на литературную периферию романтическая традиция
и не допущенное в приличную словесность неприличие нашли друг дру-
га. Так мат и похабщина приобщались к литературе.

* * *

С конца 1850-х годов Лонгинов все более обнаруживает склонность
к консерватизму, постепенно переходящую в ретроградство. В 1871 го-
ду он был назначен начальником Главного управления по делам печати
и на этом посту снискал известность цензурными преследованиями (в
частности, сатирических и юмористических изданий). Бывшие друзья от
него отвернулись.

В последние годы жизни Михаила Николаевича сопровождала не
только репутация «чудовища» и «тирана», но и двусмысленная слава авто-
ра «замечательных по форме, но отвратительных по цинизму» стихов1,
сочинителя непристойной литературы, которая «своим содержанием
могла бы возбудить зависть в Баркове»2.

Известный поэт-сатирик Д. Д. Минаев (1835—1889) адресовал наше-
му герою следующее послание:

За что —никак не разберу я —
Ты лютым нашим стал врагом.

1 Никитенко А. В. Дневник. (Л.), 1956, т. 3, с. 219 и др.

2 Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. М.,
1991, с. 33.
Ты издавал стихи в Карлсруэ,
Мы —их в России издаем.
Мы шевелить старались вместе
Ты — мозг спинной, мы — головной;
Читает нас жених невесте,
Тебя же муж перед женой
Читать, наверно, побоится
И только, может быть, хмельной
Иным стихом проговорится.
За что ж накладывать на нас
Ты любишь цензорскую лапу?
За то ль, что новый наш Парнас
Не служит более Приапу?
Иль, наконец, твоя вражда
В различьи наших свойств таится?
Так мать-блудница иногда
На дочь невинную косится.

На смерть М. Н. Лонгинова он откликнулся следующим четверости-
шием:

Стяжав барковский ореол,
Поборник лжи и мрака,
В литературе раком шел
И умер сам от рака1.

Андрей РАНЧИН

1 М и н а е в Д. Д. Избранное. Л., 1986, с. 199.
М.Н.Лонгино6

Cmuxu не для дам

БОРДЕЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК

Поэма

Поев. И. И. Панаеву

Nej sum maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nell a miseria.

Dante1

Уж ночь над шумною столицей
Простерла мрачный свой покров.
Во всей Мещанской вереницей
Огни сияют бардаков.

В одном из этих заведений
Вблизи Пожарного Депа
Уж спит от винных испарений
Гуляк наебшихся толпа.
Из них один лишь, нализавшись,
Не спал, как истинный герой;
С распутной девкой повалявшись
И поиграв ее дырой,
Оставил он ее в постеле,
Уселся возле на диван,
Решился ночь провесть в борделе
И принялся за свой стакан.
Все окружавшее нимало
Его теперь не занимало:
В постеле, заголив пизду,
Развратная, как Мессалина, * В

1 «Тот страждет высшей мукой, // Кто радостные помнит времена //

В несчастии...» (Данте. Божественная комедия. Ад, V, 121 — 123, перев.
М. Лозинского). В эпиграфе итальянский язык искажен. (Примеч. сост.)
И недоступная стыду,
Лежала девка Акулина.
Две титьки, словно две мошны,
Величиной, как два арбуза,
Блевотиной орошены,
У ней спустилися до пуза.
Огарок сальный у окна
Бросал на все свой блеск унылой...
Но наш герой, хотя без сна,
Не видел сей картины милой.
И задремал он наконец...

В дверях, рисуясь в полумраке,
Пред ним стоял в дырявом фраке
Борделя сумрачный жилец.

Откуда он? Никто не знает,
Живет уж он в борделе год
И никому не доверяет
Своей минувшей жизни род.
Носились слухи, что близ Банка
Со сводней он когда-то жил,
Но выгнан был, потом ходил
Он с тамбурином за шарманкой.
Что б ни было. В борделе той
Ему был хлеб не даровой.
Его заслуживал он потом:
У девок вечный был фактотум
И не роптал на жребий свой.
Он ставил в кухне самовары,
В бордель заманивал ебак,
С терпением сносил удары
Лихих бордельных забияк.

Когда ж все в доме было пьяно
И сонм блядей плясать хотел,
Для них играл на фортепьяно
И песни матерные пел!

Под скромной кличкою Ивана
Скрывался незнакомец сей,
И никому он даже спьяна
Не вверил повести своей.
Ill

И так Иван, глядя угрюмо,
Стоял насупившись в углу,
И грустная мелькала дума
По бледному его челу.
И, видно, тяжкое страданье
Не мог он больше превозмочь:
Он сделал к ебарю воззванье
И начал вдруг повествованье.
Вот вам слова его точь-в-точь:

«Ты думаешь, блядун вседневный,
Кого здесь часто вижу я,
Что рок всегда мой был плачевный,
Что от рожденья я —свинья,
Что бегать в лавку за селедкой
Для девок я лишь сотворен
И сводню звать своею теткой
От колыбели осужден.

Нет, нет! Не знаешь ты Ивана!
Ты исповедь узнай мою.
И хоть теперь наебся спьяна,
Дрожи за будущность свою!

И я ходил в белье голландском,
И я обедал у Дюме.

И трюфли заливал шампанским,
Не помышляя о тюрьме.

Я франтом лучшего был тона,
С князьями дружество водил,
И титло громкое барона
В танцклассах с гордостью носил.
Всю жизнь кутил и бил баклуши,
Вставлять умел лорнетку в глаз,
И имя нежное Ванюши
От девок слыхивал не раз.
Беспечно развалясь в карете,
Катался по Большой Морской.
Досель в плохом моем жилете
Заметен щегольской покрой...
Узнай же все: перед тобой
Мильгофер!..

Обо мне немало
Ты, верно, слыхивал давно,
О том, какой лихой был малой
Тот, кто теперь, увы! говно.
Есть грозный рок: он проявленья
Всегда различные берет.
И нас иль в горние селенья,
Или на съезжую ведет.
Однажды мне нещадный fatum
В лице квартального предстал
И с стражи городской солдатом
Меня под каланчу послал.

В моей беспечности блаженной
Забыл я, что успел прожить
Все то, что мой отец почтенной
Успел на скрипке напилить.
Необходимость научила
Меня займам под векселя.
И тут судьба не упустила
Мне дать внезапно киселя.
Оставлен знатными друзьями,
Тотчас Цирцеями забыт,
На смрадной съезжей дни за днями
Влачил я, потеряв кредит.
Единственный пальто дырявой
Мог прикрывать меня едва,
И я, танцклассных буйств глава,
Навек с своей простился славой.
И молча гас...

VII

Как я потом

Обрел постылую свободу,
Терпе ., попал в бордельный дом,
Со сводней прожил больше году
И ею выгнан был... что в том?
Я не хочу сих ран сердечных
Напрасно снова открывать!
Довольно уж того, что вечно
Я должен здесь себя скрывать.
И пусть бы в этом заведенье
Я жил на сводника правах!
Завидно это положенье!
Но нет! я обратился в прах.
Невольник бандерши капризов,
Слуга покорнейший блядей,
Я знаю в качестве сюрпризов
Одни побои в жизни сей...

VIII

Итак, неопытный гуляка,
Да вразумит тебя пример:
Того, кто тоже был ебака,
В танцклассах первый кавалер.
Смотри, чтоб и тебе порою
О прошлых днях не потужить
И, с жизнью распростясь лихою,
Бордельным мальчиком служить!..»

Умолк! И безотрадным взором
Вокруг себя Иван повел,
Но страха этим приговором
Ни на кого он не навел.
Пред ним печальную картину
Огарок сальный озарял:
В постеле бздела Акулина
И ебарь наш во сне рыгал.

Кончено 29 октября 1852 года
СВАДЬБА ПОЭТА

Сиял уже свечами храм.

На клиросе блеяли.
Венчался с блядью гнусный хам,
Хлыщи венцы держали.
Противу двери от двора
Стояли пред амвоном
Четы позорной шафера:

Ярыжкин наш с Платоном.
Давно уж вам знаком майор,
Платон же величавый —
Брат Кукольнику, сущий вор,
Не малое укравый.

И книжников был целый клир

При бракосочетаньи;

И тот, кто днесь убог и сир,
Присущ был в сем собраньи.
О Жернаков! речь о тебе!

Блеснул ты метеором
И, смело вверяся судьбе,
Сначала не был вором.
Ты не был жертвою заклан

В те дни еще Фаддеем,
Не вовсе пуст был твой карман
И слыл ты грамотеем.
И ты весь в бархате, в бобрах,
О Ольхин! был во храме.
Служил ты прежде в сторожах,
Женился вдруг на даме,
Открыл богатый магазин,
И зажил припевая,
Прохлад и нег роскошный сын,
Невзгод не ожидая.

Но днесь, увы, объявлен ты,
Друг, злоственным банкротом.
И не спасен от нищеты

Булгарина оплотом.
И ты, на эскимосский лад
Французский прощелыга,
Плюшардий! был бы уж богат,
Да погубила книга.

В ее ль семнадцати томах
Лежат твои приходы?
Не в двадцати ль борделях, ах!
Их прожил ты в те годы?

И он, и он был в их строю,
Лисенков оный смелый,
Кто пал с Булгариным в бою
На щит осиротелый.

Меж них и твой тюрбан блистал,
Кондратьевна Жанета,

Кого наш век лишь сводней знал,
Но блядью — древни лета.

Твоей бордели наш поэт
Амалией обязан —

И к алтарю ее ведет,
Навеки с нею связан.

И ты, Бернет, там предстоял
И видел все в тумане,
Как будто ты предузнавал
Судьбу свою заране.

Но чья седая голова
Виднеется во мраке?

Кто движется в толпе едва
В мундирном новом фраке?

Как лучезарная звезда,

Ланит румянец яркий,—
Чело, как бритая <пизда>
Дряхлеющей татарки,
Все, все вещает в нем гостям:
Грядет во храм вельможа!
И шлет поклон по сторонам
Предательская рожа.

Се тот, кто сочетать решил
Видока с Совестдралом

И бездну мерзостей успел
Вместить в сем теле малом.

Се ты, любимцем русских муз,
Булгарин необъятный,
Пришел благословить союз
Четы сей благодатной!

Почетной стражи целый строй
Явился за Видоком, [Фаддеем]

То тли был необъятный рой,
Назвать ее посмеем:
Алеша Греч, меньшой из чад
Гнезда пчелы поганой.

И телом, и душою гад
Вонючий и засраный.

И мелкий червь из-под Москвы —
Межевич — цвет собранья —

С задором, но без головы,
Пустившийся в писанье.

Другие... но пора давно
Вернуться нам к герою.

Мы в сорта высшего говно
Должны ступить ногою.

И вот уж начался обряд.
Терзаемый изжогой,
Бросает Нестор гордый взгляд
На лик Жанеты строгий.

Невеста чуть жива стоит,
Упреков ожидая:

Увы! теперь ей предстоит
Обязанность иная.

Теперь, вступая в высший свет,
Супруге Бригадира,
Ей посетить уж льготы нет
Приют любви и мира,
Где сладко жизнь вела она

В кругу блядей здоровых
И, вечной кротости полна,
Е<бла>сь за пять целковых.
И вот похабная чета

Меняется перстнями,

И се —- священные уста

Разверз лися словами:

«Раб Божий Нестор обручен,
Обручена Амалья!»

И забасил «аминь!» не в тон
Ярыжкин наш каналья.

Вокруг налоя молодых
Ведут рука с рукою,
И вдруг разнесся сзади их
Какой-то смрад струею.
Бежит церковный с тряпкой страж —
И вдруг узрели что же?

Произвести такой пассаж

Ни на что не похоже!

Ярыжкин, выпуча глаза,

В неслыханной натуге,
Как будто получив туза,
Блевал на шлейф супруги.
Но все счастливо обошлось,

Страж вытер все тряпицей,
И поздравленье началось

Сей притчи во языцех.

Тогда почетный гость Фаддей
Ступил на середину
Благословить своих детей:
Они согнули спину,
А он над ними длань простер,
Как патриарх маститый,
И, чмокнув их, пошел на двор
С своей достойной свитой.

Теперь перенесемся в дом
Близ церкви Вознесенья,
Где страшный поднялся содом
Во славу обрученья.

И загремел венчальный пир
С приправой жирных брашен:
Но брюху русскому сей жир
Отраден, а не страшен.

Портвейн от Фохтса заиграл
Вслед русской кулебяки,
Хозяин пьяный закричал:
«Долой штаны и фраки!»
Развеселил собою Брант
Своих собратий мрачных.

Элькан пропел хвалебный кант
Во славу новобрачных.

В углу возник горячий спор
Меж пьяными гостями,
И поселился вдруг раздор
Меж сими господами.
Ругнул нечаянно Бернет
Жандармов благородных

И закричал, что в мире нет
При них идей свободных.

Ярыжкин крикнул: «Не болтай,
Ты их узнаешь силу!» —
И как-то дернул невзначай
Смирновского по рылу.

Смирновский громко возопил
И, яростью пылая,
Хватил майора со всех сил,
Куда и сам не зная.

Майор схватился за м<уде>
И дал туза кому-то.

И драка вдруг пошла везде
В единую минуту.

И все слилось в какой-то сброд
Каких-то харь разбитых,
Расквашенных носов, бород
И фонарей подбитых.

К скандалам не привыкнув сим,
Кондратьевна Жанета
Кричала с ужасом тупым:
«Где, где моя карета?»

И не взирая ни на что,
Хоть драка унялася,
Она сыскала свой пальто
И тотчас уплелася.

Когда волненье унялось,
Тот тер виски и ляжки,
Другой примачивал свой нос,
Иной чинил подтяжки.

И вот настало наконец
Священное мгновенье,
Когда Гимена новый жрец
Изыдет на служенье.

На брачной комнаты порог
Ступили молодые

И преклонилися до ног
Перед Фаддея выей.

Но, выпив с лишком полведра,
Не мог жених подняться —
И на полу он, как гора,
Был принужден остаться.
Майор позвал скорей людей,
И Нестора подняли,
С трудом стащили до дверей
И на постель расклали.

Меж тем Амалия вошла
В дезабилье красивом,
К супругу робко подошла
В неведенье счастливом.

И вдруг... о ужас! перед ней
Свершилось в очью чудо:
Внезапно появилась ей
Облеванная груда.

О ложе неги, пое<бк>ов
И всяческих даваний!
Тебе ли местом быть блевков

И бзд<ох>ов и рыганий?

Но долг супруги превозмог:

Амалия решилась

И, кое-как в постель, близ ног
Супруга поместилась.

Как провели супруги ночь
В облеванной постели

И как е<блись>? о том точь-в-точь
Сказать мне не сумели.

Но это, право, все равно

И им, и вам, читатель:

Амалию уж е<б> давно
До свадьбы наш приятель.

Он с ней теперь семь лет живет
И, блядь свою целуя,

Ее он маменькой зовет:

Так посулим им < хуя >!

20 января 1853 г.

3—3751

”Со8ременника«

ТЕАТРАЛЬНАЯ ПОЭМА

Пародия «Еще «Руслан и Людмила» на либретто оперы М. И. Глин-
ки написана примерно спустя два месяца после премьеры оперы. Паро-
дийная поэма (назовем этот текст так условно) принадлежит перу трех
авторов: Лонгинова, Эраста Агеевича Абазы (1819—1855), впоследствии
обер-прокурора Сената, и кавалерийского офицера Дмитрия Васильеви-
ча Мещеринова (1818?—1855), памятного молодежи 1840-х годов «бой-
кой жизнью», надоевшей «наконец <... > ему своею пустотой и никчем-
ностию»1.

Абаза и Мещеринов, судя по тексту пародии, волочились за хоро-
шенькими воспитанницами Театральной школы, вращались в кругу сто-
личных балетоманов2.

Но общий замысел пародии и авторство наиболее изощренных ин-
вектив в адрес театрального и полицейского начальства принадлежат,
вероятнее всего, Лонгинову.

В начале 1840-х годов Лонгинов, по воспоминаниям Д. В. Григоро-
вича, был заядлым, «профессиональным» театралом: «Несмотря на моло-
дость, он считался главою театралов. Они собирались в приисканной
Лонгиновым квартире <...>, там велись оживленные беседы, но под
условием штрафа, если кто-нибудь коснется предмета, не имеющего от-
ношения к балету, говорились речи на темы, предлагаемые обыкновен-
но Лонгиновым, пелись песни и куплеты, сочиняемые опять тем же вос-
приимчивым, несокрушимым весельчаком и душою общества — Лонги-
новым» 3.

Известия о кружке театралов дошли до полиции, заподозрившей,
что под покровом театральных бесед скрывается политическое обще-
ство. За Лонгиновым и его товарищами было установлено наблюдение.
Впрочем, вскоре все разъяснилось: «Они только думают о театре, дышат

1 Русский Инвалид, 1857, N5 48, 2 марта (очерк о Мещеринове пере-
печатан из газеты «Кавказ»).

2 Слово «театрал» в 1840-е годы обозначало именно балетомана
(см.: Зотов В. Петербург в сороковых годах. — Исторический Вестник,
1890, N5 3, с. 40).

3 Григорович Д. В. Литературные воспоминания. Л., 1928,
с. 92.
театром и потому и называются театралами. Ныне говорят, что они име-
ют намерение устроить постоянное, правильное общество театралов,
принимать в оное членов по баллотировке и выдавать на это звание дип-
ломы

Храм Мельпомены, условно разделенный на сцену и зрительный
зал, представлял физическое пространство, где искусство переплескива-
лось в жизнь, а действительность подражала представлению. Актрисы
возникали перед театралами сразу в двух амплуа — самих себя и героинь
балетов и опер. Их поклонники тоже играли две роли — влюбленных
кавалеров, мечтающих о благосклонности, и молодых шалопаев и дон-
жуанов, добивающихся этой благосклонности за цветы, конфеты, укра-
шения и деньги... Любовные торги имели свои ритуал и язык, расписан-
ные не менее подробно, чем балетные па и оперные арии1 2. (Если же
взаимная симпатия увенчивалась законным браком, место ожидаемого
трогательного дуэта нередко занимали семейные свары и склоки.) Театр
для молодых театралов 1840-х годов был особым миром, а чувства вол-
шебной сцены были не только легкими, но и часто более чем серьезны-
ми. В. Р. Зотов рассказывает о молодом театрале Головине, умершем
в начале 1843 года от безответной любви к подававшей надежду, но
в конце концов отвергшей его актрисе. Хоронили его человек двенад-
цать театралов. «...Шли мы за гробом вовсе не в печальном настроении:
одним театралом меньше — явятся другие! Сначала шли разговоры
о случаях, подобающих к настоящему <...>. Кто-то нашел, что подоб-
ные беседы не ведутся у гроба и свежей могилы, но большинство реши-
ло, что театралу и мертвому приятны разговоры о театре»3.

Театральный свет содержал в себе как бы в свернутом виде реаль-
ный, но «наоборот». На похоронах театрала шутят, а не скорбят (брен-
ная жизнь бледнеет перед чудом сцены) и говорят только о храме ис-
кусств и любви, а не о Боге. Перед нами своего рода,религиозный культ
со своими ритуалами, но вывернутыми наизнанку, с кощунственными
для профанного, «нетеатрального» сознания обрядами. Театр восприни-
мался в противопоставлении церкви. Возможное религиозное кощун-
ство театралов часто соседствовало с кощунством политическим и эро-
тическим. Ведь власти относились к театру не менее серьезно, чем те-
атралы, но иначе: императорский театр для правительства был делом
государственным. Сатира в поэме на шефа III Отделения (1839—1856)
Леонтия Васильевича Дубельта (1792—1862), высмеивающая его эроти-
ческие неудачи в домогательствах артистки Людмилы, не случайна. Ду-
бельт возглавлял Управление драматической цензуры и к своим обязан-

1 ГА РФ, ф. 109, 1 эксп., 1848 г., д. 375.

2 О языке любовных жестов и «торгов», с помощью которого ар-
тистка со сцены объяснялась с поклонником, см.: Панаева (Головаче-
ва) А. Я. Воспоминания. М., 1986, с. 59.

3 Зотов В. Петербург в сороковых годах.— Исторический Вест-
ник, 1890, N5 3, с. 40-41.
ностям относился ответственно. Критика в адрес опер — спектаклей
и исполнителей — подвергалась особенно суровой цензуре, воспринима-
ясь как нарушение прав неприкосновенности, которыми обладали импе-
раторские театры.

Вместе с тем интерес Дубельта к театру находил и иные проявле-
ния: любвеобильный генерал не обделял своим вниманием хорошень-
ких артисток.

Эротическая атмосфера вообще была неотделима от театра, и заяд-
лого поклонника Мельпомены мог ожидать холодный прием в строгих
светских гостиных.

«Скажу вам о себе важную новость (так как я знаю, что все вас инте-
ресует): я совершенно бросил свой род жизни —а именно Театр [под-
черкнуто в оригинале.— А. Р.] и езжу в оный только для музыки, и то
весьма редко, но все глупости оставил и хочу <... > ездить в свет: надое-
ло быть в холостой компании и больно, ибо я сам чувствую, <...>что
могу быть приятным в обществе хорошем, и притом, когда посмотрю
теперь разницу между женщинами умными и образованными и хоро-
шенькими личиками балетной труппы, у которых только одни лица,
а в голове солома,— то мне делается стыдно вспоминать, что я, бывши
пошлым дурачком, мог целый год таскаться по театрам, чтобы увидеть
в окошко или в щелку... но Бог с ними. Не думайте, что это нашла ми-
нута счастливого рассуждения,—нет, я уже с самого лагеря начал ску-
чать театральными проделками и надеюсь, что больше не буду ими
прельщен»,—сообщает в письме от 16 (августа?) 1836 года отцу, Алек-
сандру Яковлевичу, острослов и шалун, легендарный повеса, карикату-
рист и автор эпиграмм Константин Александрович Булгаков (1812—
1862) \ изображенный в поэме «Еще «Руслан и Людмила» в образе
Баяна, корифея хора театралов.

Константина Булгакова друзья прозвали Скарроном по имени фран-
цузского писателя XVII века, автора фарсово-комедийных и скабрезных
романов из актерского быта.

Ничто во мне, друг, не умалит
Любви к поэзии святой.

1 ОР РГБ, ф. 41, карт. 50, ед. хр. 19, л. 1об —2об. Характеристи-
ку К. А. Булгакова и многочисленные анекдоты о нем см.: Соко-
лов П. П. Воспоминания.—Исторический Вестник, 1910, № 8,

с. 406—407; П ы л я е в М. И. Замечательные чудаки и оригиналы.
СПб., 1898, с. 52—59 и др. (ошибочно назван Константином Яковлеви-
чем); Панаева А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 93—96; Литератур-
ные салоны и кружки: Первая половина XIX века. М.-Л., 1930,
с. 406—407; Звенья: Сборники материалов и документов по истории ли-
тературы, искусства и оощественной мысли XIX—XX вв. Кн. I. М.—Л.,
1932, с. 57—76 (статья А. Л. Вейнберг о Данзасе и Булгакове). Ср.:
Бороздин К. А. Из моих воспоминаний.—Исторический Вестник,
1889, Ne 6, с. 694 и др.
Во имя этой старой девы
И звонких песен, звонких чаш
Я шлю привет в тот угол, где Вы
Субботний правите шабаш.

Скаррон второй! твоя подруга
Любовь к искусству —та любовь,
Что с хмелем дружеского круга
В тебе упорно греет кровь,—

обращался в 1850-х или начале 1860-х годов к Булгакову, собиравшему
в Москве дружеские литературные «субботы», прозаик В. А. Соллогуб \

Адъютант великого князя Михаила Павловича, прощавшего своему
любимцу все рискованные «шалости», Костя Булгаков пренебрегал все-
ми требованиями воинских уставов ради театра. Так, будучи дежурным
офицером, он покинул свой пост во время балета, но был замечен в те-
атре великим князем. Не веря своим глазам, Михаил Павлович тотчас
же сам поспешил, чтобы проверить исполнение приказа. К изумлению
великого князя, первым офицером, встретившим его, был Булгаков. На
недоуменный вопрос Михаила Павловича, как тот успел обогнать его,
Костя чистосердечно рассказал, что ехал на запятках великокняжеских
саней... и, как всегда, был прощен1 2.

Булгаков, талантливый музыкант, был другом не только Лонгинова,
но и Глинки; Булгаков и другой персонаж поэмы «Еще «Руслан и Люд-
мила» А. Л. Невахович часто бывали на дружеских пирушках Глинки.
Задолго до премьеры «Руслана и Людмилы» композитор посвятил Ко-
стю в свой замысел3. Цитаты из любимой оперы — иногда шутливо обы-
гранные— украшают письма Булгакова Глинке 1850-х годов4. Глинка
посвятил другу-остроумцу романс «Люблю тебя, милая роза» (1842).

Круг театралов в поэме Абазы, Мещеринова и Лонгинова противо-
поставлен высокому театральному начальству в лице директора импера-
торских театров (1833/1834—1858) Александра Михайловича Гедеонова
(1791—1867). Гедеонов, гордившийся дружбой с Дубельтом и содейство-
вавший тому в приоберетении благосклонности хорошеньких артисток,
держал себя в театре с актерами, как помещик с крепостными: угрозы

1 Гр. В. Соллогуб. Константину Булгакову. — Зритель общест-
венной жизни, литературы и спорта, 1863, N3 6, с. ИЗ; ср.: РГАЛИ,
ф. 46, оп. 2, ед. хр. 456.

2 Панаева А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 94—95; Ср.: Пы-
ля е в М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. Указ, изд., с. 57—58.

3 См.: Глинка М. И. Поли. собр. соч., т. 1. М., 1973, с. 311—312,
400 и др.; т. 2(A), с. 69 и 74 (примеч.).

4 Там ж е, т. 2(Б), с. 333 (письмо от 7 июня 1856), 343 (письмо от
24 декабря 1856).
ареста и аресты, «распекания», после которых певица навсегда теряла го-
лос, произвольное урезание жалованья в ответ на робкую просьбу от
увеличении были для него обыкновенны1.

Предметом особенного внимания Гедеонова (который, впрочем, сам
вовсе не отличался аскетизмом, а также способствовал любовным домо-
гательствам светских тузов) была нравственность актрис и воспитанниц
Театральной школы: он отгонял пылких поклонников от карет с артист-
ками перед началом и после представления, приказывал проверят» го-
стинцы, приносимые в школу родственниками воспитанниц, и уничто-
жать любовные записки «с воли». Окна в коридоре школы были закра-
шены на половину высоты, и одна из несчастных девушек стояла на
подоконнике, следя за улицей и переговариваясь знаками с подъезжаю-
щими или подходящими знакомыми, в то время как другие «стояли на
страже». Условным паролем, предупреждавшим о появлении смотрите-
ля, как вспоминает А. Я. Панаева, было восклицание: «Девицы, стра-
сти!»2 Эти же слова поет хор воспитанниц в поэме «Еще «Руслан и Люд-
мила». И бывшая выпускница школы, и театралы, по-видимому, «записа-
ли» фрагмент фольклора школы.

Принимаемые Гедеоновым меры не спасали его подопечных. «Золо-
тая молодежь <...> постоянно сопровождала кареты с воспитанницами
и на репетиции, и с репетиции, и на спектакль, и со спектакля, так что
приходилось прибегать к помощи жандармов, которые не без труда от-
бивали «ученические караваны» <...>. Впрочем, ухаживатели не смуща-
лись препятствиями и для свидания с «предметами» переодевались в ко-
стюмы полотеров, ламповщиков и проч., благодаря чему свободно про-
никали на женскую половину. Юные головки воспитанниц слишком
рано оказывались вскруженными»3.

Воздыхатели не всегда ограничивались томными взглядами сквозь
стекло или украдкой сорванным поцелуем. Одна из воспитанниц, деви-
ца Кох, была похищена поклонником и укрыта им в своих имениях4.

1 Характеристику Гедеонова и истории о его самодурстве см. в изда-
ниях: Воспоминания В. А. Инсарского. Тревога в театральном управле-
нии. 1853.—Русская Старина, 1874, N3 10, с. 307; Воспоминания артиста
А. А. Нильского.—Исторический Вестник, 1894, N3 2, с. 350—352; Вос-
поминания актера А. А. Алексеева. М., 1894, с. И, 23 и др.; Панае-
ва А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 36—38, 54—56, 76; Караты-
гин П. А. Записки. Л., 1930, т. 2, с. 27—28, 38, 49. Записки актера
Щепкина. М., 1988, с. 10—11 (впрочем, ряд мемуаристов — Алексеев,
Каратыгин, Нильский — отмечают доброту Гедеонова и говорят о любви
к нему актеров).

2 П а н а е в а А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 58.

3 Воспоминания артиста А. А. Нильского.—Исторический Вест-
ник. 1894, N5 1, с. 133.

4 Об этой истории см. в «Воспоминаниях» Панаевой (указ, изд.,
с. 34—35) и мемуарах Нильского (Исторический Вестник, 1894, № 1,
с. 133).
Из театральных чиновников «гедеоновского» времени наиболее из-
вестными были Александр Дмитриевич Киреев (1796—1857), управляю-
щий С.-Петербургской театральной конторой с 1832 по 1853 год, и Кру-
тицкий, писец театральной конторы, затем заведующий театральными
сборами. Оба отличались по части хищения казенных денег. Гедеонов,
не желавший «выносить сора из избы» и отдавать подчиненных под
арест, не раз увещевал нечистых на руку администраторов. Нотации за-
канчивались такой фразой: «Впрочем, воруйте!.. Воруйте, черт вас возь-
ми... Воруйте, пока я еще здесь...»1 Крутицкий, «ходивший босиком, что-
бы не износить свои сапоги», «продолжая свою службу при театре, на-
жил себе два домика и дачу, его жена ходила в соболях и бархате, он
задавал пиры с разливным морем шампанского»2 3. Ходили слухи, что он
украл даже бронзовые статуи, украшавшие Александринский театр. Про
жену Крутицкого распускали сплетни, будто бы она промышляет день-
ги, заманивая в свои любовные сети волокит.

Ревизия 1853 года, положившая конец счастливой жизни расхитите-
лей, выявила: «ежегодно дефициты доходили до 400 000 рублей, чинов-
ники <...> жили крезами <...>. Артисты по месяцам не получали жа-
лованья» \

Были среди театральной администрации и хорошие знакомцы Лон-
гинова—Федор Николаевич Обер (1800—1863), управляющий Театраль-
ным училищем с 1842 по 1853 год, и Александр Львович Невахович
(1810—1880 или 1884), заведующий репертуарной частью (1837—1853).
Лонгинов, вспоминавший в конце жизни о «веселости, остроумии и раз-
нороднейших познаниях» Обера-собеседника, признавал, что дела учи-
лища при нем шли из рук вон плохо. «Никто из служащих при театре
не был <...> так чужд интересам, интригам, событиям театрального
мира, как Обер»4.

«С подчиненными ему воспитанницами старался он иметь как мож-
но меньше сношений и лишь изредка отпускал мимоходом которой-
нибудь из них шутку или намек насчет ее обожателя»5. Соглас-
но воспоминаниям В. А. Инсарского, инспектировавшего училище
в 1853 году, Обер «считался, как говорилось, самым ловким и усердным

1 Воспоминания артиста А. А. Нильского.— Исторический Вест-
ник, 1894, N3 2, с. 532.

2 Панаева А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 17, 52.

3 Вольф А. И. Хроника петербургских театров. СПб., 1877, т. 1,
с. 166.

4 Лонгинов М. Н. Ф. Н. Обер. Из петербургских воспомина-
ний 1840-х гг.—Русская Старина, 1874, N3 И, с. 554, 556.

5 Там же, с. 556.
устроителем отношений театральных воспитанниц с сильными мира
сего»;1 впрочем, Лонгинов категорически отвергал это утверждение.

А. Л. Невахович, человек, близкий Оберу по, духу, в молодости пи-
сал для театра. Добрый малый, Александр Львович был страшно рассеян
и никогда не исполнял своих обязанностей с должным усердием2.
Собственно, в делах театрального репертуара он был дилетант. На
должность заведующего Невахович поступил, прожив все свои деньги
(а когда был женихом певицы Корбари, то «рвал сторублевые ассигна-
ции ей на папильотки»3).

Его младшего брата, Михаила Львовича Неваховича (1817—1850),
приятеля Лонгинова, содержателя, а с 1842 года мужа балерины,
артистки петербургских театров (1834—1854) Татьяны Петровны Смир-
новой (во втором браке Ивановой; 1818—1871), отличал талант остро-
умного и безжалостного карикатуриста, в частности, автора ярких поли-
тических и порнографических рисунков. Его карандаш был сильным
орудием Смирновой в борьбе против любовницы Гедеонова балерины
Андреяновой и против самого директора. На Обера Михаил Львович
рисовал дружеские шаржи. «Речь его была беспрерывная импровизация,
живая, картинная. Он не только мгновенно настигал и мастерски отде-
лял смешную сторону какого-нибудь предмета, но сам воспроизводил
капризы своей фантазии на степень действительности, которой нельзя
было не верить: так она казалась осязательною. Ум его был изумительно
гибок, эпиграммы злы, как его карандаш»,— писал Лонгинов в некроло-
ге Неваховича4.

С женою Невахович жил сложно; характер Татьяны Петровны был
не ангельский. Даже на сцене «Смирнова танцевала с таким сердитым
видом, что хотелось сказать ей: «возьми хоть еще полтора рубля за крес-

1 Воспоминания В. А. Инсарского. Тревога в театральном управле-
нии. 1853.—Русская Старина, 1874, № 10, с. 303.

2 Об А. Л. Неваховиче см. в воспоминаниях Каратыгина («всегда
вежливый и благоосмотрительный на службе», «всегда веселый и любез-
ный в обществе» — «Записки», т. 2, с. 288), Зотова («добрейший, госте-
приимный; путавший все и всех в своем управлении. Если дела театра
шли хорошо в сороковые годы, то потому что в них не мешался Алек-
сандр Львович, предоставляя все режиссерам» — Исторический Вестник,
1890, No 4, с. 103). См.: также: Панаева А. Я. Воспоминания. Указ,
изд., с. 32. Анекдоты о Неваховиче см.: Русский литературный анекдот
конца XVIII —начала XIX века. М., 1990, с. 204—205.

3 См.: Панаева А. Я. Воспоминания. Указ, изд., с. 32.

4 Лонгинов М. Н. Сочинения, т. 1. М., 1915, с. 23 (впервые:
Современник, 1850, т. XXIII).
ло, только, пожалуйста, не сердись»1. Любил Михаил Львович друже-
ские пирушки и был одержим картежною страстию.

♦ ♦ ♦

Поэма «Еще «Руслан и Людмила» создана из обрывков анекдотов,
любовных объяснений, актерских скандалов. Поэма Лонгинова, Абазы
и Мещеринова — в строгом смысле слова не пародия на либретто глин-
ковской оперы; это насмешка над театром, соединяющим в себе роман-
тизм и прозу жизни, сверкание сцены и грязь закулисных коридоров.
И это же —гимн храму Мельпомены, месту отдохновения и любви.

Андрей РАНЧИН

1 Зотов В. Петербург в сороковых годах.—Исторический Вест-
ник, 1890, N3 1, с. 41-42.
Э.А.Абаза М.Н.Лонгино6
Д.В.Меи|ериноВ

Еше «Руслан и Л1одмила«

Косте Булгакову

Вот бред нелепо вдохновенный
Нелепо-милых прошлых дней,
Когда беспечный и влюбленный
Я пировал в кругу друзей.
Ты хочешь вспомнить, как, бывало,
«Руслана» глупые слова
Мое перо пересоздало
И охмелялась голова.

Прими ж поэму шутовскую,
Где все вранье, галиматья.
И вспомни молодость былую
Со всею прелестью ея.
Те дни, когда еще новинкой
«Руслан» наш несравненный был
И звуки, созданные Глинкой,
Невольно всякий затвердил.
Пускай состарели нас лета,
Судьбе спасибо и за то,
Что в нас жива способность эта
Не забывать, что прожито,
И, времени на посмеянье,
Мы в глубине души своей
Храним, как клад, воспоминанье
И пепел чувств минувших дней.

Москва
17го августа 1854
После смерти Кости Булгакова (8 декабря 1862) руко-
пись эта перешла к брату его Павлу, по смерти которого
(..-)1 она досталась племянику его Соломирскому и
4 мая 1872 возвращена мне в Петербурге через графа Бо-
риса Алексеевича Перовского.

М. Лонгинов
ЕЩЕ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

ВОЛШЕБНО-ПРАВДИВАЯ ОПЕРА
В 5 ™ ДЕЙСТВИЯХ,

СОЧ. Э. А. АБАЗЫ, Д. В. МЕЩЕРИНОВА
И М. Н. ЛОНГИНОВА.

Музыка М. И. Глинки

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Светозар, В<еликий> князь Киевский — Ф. Н. Обер, инспектор
Театр < ального> Уч<илища>.

Людмила, дочь его — собирательная воспитанница Т < еатрального >
У < чилища >.

Руслан, жених ее — собирательный театрал.

Ратмир, кн<язь> Хазарский — М<ихаил> Л<ьвович> Не -
в а х о в и ч, отставной штабс-ротмистр.

Баян — К. А. Булгаков, л <ейб>-г<вардии> Московского полка
подпоручик.

Горислава, пленница Ратмира — Т. П. Смирнова, Iя танцовщи-
ца.

Финн, добрый волшебник — А<лександр> Л<ьвович> Не -
в а х о в и ч, начальник репертуарной части.

Наина, злая волшебница — Румянцева, классная дама Т<еатраль-
ного > Училища.

Голова —А. М. Гедеонов, директор импер<аторских> театров.

Черномор, злой волшебник — Л. В. Дубельт, г<енерал>-м<ай-
ор> свиты Его И < мператорского > В < еличества >.

Театралы, воспитанницы, слуги, жандармы
и проч.

Действие в С.-Петербурге.

Танцы: в 3 д. Тени Федора и Ваньки — pasde deux1 — с кордебалетом
разных привидений.

В 4 д. г-жа Данилова — лезгинку.

При чтении не мешает следить за настоящим либретто «Руслана».

1 Па-де-де (букв, «танец вдвоем»; фр.) — одна из основных музыкаль-
но-танцевальных форм в балете. (Примеч. сост.)
Январь 1843
Интродукция

Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой!
Ну что же ты, Булгаков, пей!
В тебе заметен дар высокой,
Ты пьешь и песнею своей
Твердишь о старине далекой.

Булгаков

Теперь блаженство на земли.

Теперь для Школы дни златые.
И театралы удалые

В ней счастье ныне обрели.

Хор

Да здравствует Обер наш милый,
Проклятье, Федоров1 подлец!
Теперь прелестныя Людмилы
Всем бедствиям нашли2 конец.

Булгаков

Да из девиц тогда печали
Никто, никто уйти не мог.
Хотя они и отвечали,
Но как страдали, ах, мой Бог!

Оденется с зарею
Девица, а за нею
Глаза устремлены
Уж гувернантки-дуры.
И все ее амуры
Сокрыты быть должны.

Ее воспламененный
Любовник упоенный

1 Дмитрий Яковлевич Федоров, предшественник Обера. (Примеч.

авт.)

2 Так в тексте. (Примеч. сост.)
Лишь мимо Школы шаг,
А там мадам уж злая,
Воспитанниц ругая,
Воюет так, что страх.

Жеребцов

Ты не уйдешь теперь, ей-ей,
Подлец Обер, моих когтей.

М. Невахович

(Булгакову)

Душа ты общества, скорей
Бокал другой себе налей.

Обер

Что может быть девиц милей,
Без них что в жизни мне моей?

Руслан

О! верь моей любви, Людмила!
Нас грозный рок не разлучит.

Людмила

Руслан! верна твоя Людмила.
Но Дубельт все меня страшит.

ДЕЙСТВИЕ I

Столовая в Школе, огромный стол en fer a cheval1, за ним сидят: Обер,
Руслан, Людмила, Жеребцов, Булгаков, М. Невахо-
вич, множество театралов и воспитанниц. Слугй и
музыка в глубине.

Булгаков

Да! я уверен, о прелесть Людмила,
Друга с тобою не разлучить!

1 В форме конской подковы (фр.). (Примеч. сост.)
Теперь Обер могучий
Разгонит злые тучи
И козней ков сотрет.

Руслан

Пора домой, моя Людмила,
Уж полночь на дворе гудит.

Людмила

Ах, страсти! я готова, милый,
Пора уж праздник прекратить.

Булгаков

Я счастлив, что девица эта
Любовью разогрета.

Я греюся вином.

Хор

Мир и блажество, чета молодая!
Первый пример вы тому,
Как при Обере Дирекция злая
Стала покорна уму.

М. Невахович

(слугам)

Лейте полные кубки ему!

Пей же, Булгаков, что же ты, ну!

Жеребцов

Стало быть, буду счастлив и я,
Ты попадешься, Обер, мне, свинья!

Обер

Лейте ж полней стаканы гостям.

Слава девицам!.. Здравие Вам!
Хор

Ура! Оберу здравие и слава!
Горестям Школы конец!

В силе твоя процветает держава,
Ты всем девицам отец.

Корифеи

Пусть к Рюхиной милой

Хор

Вернется наш Яшвиль драгой.

Корифеи

Пусть небо дарует

Хор

Им всем дочерей и сынов.

Корифеи

Театр их чарует

Хор

И вместе к искусству любовь.

Обер и часть хора

Счастье златое любовников дом

Хор

Пусть озарит.

Обер и часть хора

Дайте им в здравие светлым вином

Хор

Рюмки налить.
♦ ♦ ♦

Радость-девицы,
Кто красотой
Здесь под луной
С вами сравнится?
Вы лишь одни
Красите дни.

Прежде могучий Дубельт седой
Ныне дрожит:
Как прах летучий,
Сорван грозой,
Так он дрожит.

♦ ♦ ♦

(Встают из-за стола.)

Ликуйте, гости дорогие!

И пусть Дирекции весь дом
Обретший снова дни златые,
Поставлен будет кверху дном!
Да здравствует чета младая,
Краса Людмила и Руслан.

Пример счастливый всем давая,
Им должно подражать и нам!

Людмила

Каватина

Грустно мне, подруженки мои!..
Как во сне, мелькнули с вами дни!
Как скажу: «протекция».

Или [?] ах! девицы, страсти!
Ах, протекция.

С милым сердцу чуждый край
Будет рай.

В доме я своем далеком
Как и здесь порой.
Я скажу, как будто дорогой,
Миленькой подружке.
Ах, девицы, страсти,
Вдоль по улице широкой
Ходит волокита светлоокой.

Девицы

Не тужи, подружка милая!
Будто все земные радости
Телеграфами лишь тешиться
За закрашенным окошечком.

Хор

О воспитанница нежная,
Дома не страшись далекого,
Где ты будешь с другом жизнь вести:
Он тебе одной, красавица,
Все отдаст свои сокровища
И всем будет утешать тебя.

Девицы

Не тужи, дитятко,
Будешь жить радостно,
Девицы, страсти!
Ах, протекция!

Людмила

(Жеребцову, с усмешкою)

Не дивись, генерал,
Что девице прихотливой
Не понравился ты,
Что же делать, мой свет?
Выбирая из вас,
Быть хочу справедливой;
Мне в тебе приманки нет!
Генерал Жеребцов!

Будь с другой посчастливей;
Для любви ты явился на свет.
Хор

Пусть старый хрен уйдет на тот свет.
Здесь же ему подруженки нет.

Людмила

(М. Неваховичу)

Поздно уж, твоя Татьяна
Сиротеет по тебе,
Обними скорей Руслана
И иди домой себе;
Скоро мы уедем сами,
Я уверена, она
Плачет горькими слезами,
Что оставлена одна.

(Обращается к Руслану.)

Посмотри: Жеребцов
Вдруг повесил как нос!
Ты, мой милый Руслан,
Всех милей для меня.
Я ему лишь несу
Сердца первый привет,
Счастья верный обет!
О, мой милый Руслан,
Я навеки твоя.

Ты всех в свете милей для меня.

Хор

Сильный Бог,
Будь вечно с нею.
Дай ей счастья
Полны дни!

Людмила

Сильный Бог,
Будь вечно с нами,
Дай нам счастья
Полны дни
И усеяй их цветами,
Долги будут пусть они.
Хор

И даруй им в утешенье
Деток, в счастливые дни.
Сильный Бог (и проч.).

Финал

Обер

Дети любезные! Я вам доставил всю радость.
Будет вам счастье! я верный вещун!

Хор

Будет Людмиле Руслан жизни сладость.
Не Жеребцов он, не старый пердун.

Руслан

(Оберу)

Клянусь, Обер мне Ъечно милый,
Услуги не забыть твоей.

И верным другом быть Людмилы
По самой смерти час моей.

Людмила

О ты, инспектор незабвенный!
О, как покинуть мне тебя
И Школы дом благословенный,
Где так была счастлива я.

Руслан

Ты за любовь в награду
Клянись мне верной быть,
И пусть твои желанья,
Улыбка, милый взгляд,
Со сцены отвечанья
Лишь мне принадлежат!
Я твой, моя Людмила.
Клянусь тебя одну любить,
Пока во мне еще есть сила
Малейшая в театр ходить.
Людмила

(Руслану)

Прости мне, друг мой милой,
Невольную печаль!

Всем, всем с твоей Людмилой
Проститься в Школе жаль.
Но я твоя отныне,
Весь забываю мир!

О, верь, Руслан! твоя Людмила.
Клянусь тебе, пока есть сила,
Театр не покидать.

Обер

Боги вам

Счастья дни
И любви
Ниспошлют.

М. Невахович

Ах! хоть я и славный малый,
Глуп, что взял Татьяну я;

Может быть, сонм дев волшебный
Был теперь бы для меня;

Право, жить со стервой горе.
Рюхина, уж вот краса!
О! скорей в театра сени,
Мыкать горе легче там,
Сидя в кассе, в тихой лени
Фокусничать по столам.

Жеребцов

Торжествует надо мною
Ненадолго недруг мой!
Нет! не будет ей с тобою
От меня. Постой, постой!
Я все Дубельту сфискалю,
Гедеонову дам знать.
И Обера, как каналью,
Стану со света сживать.
Будешь ты моей, Людмила!
Будешь знать, кто я таков.
Ты мою узнаешь силу,
Будешь знать, кто Жеребцов!

Хор

Боги им

Счастья дни ниспошлют.

Балет единственный,
Удивительный!
Ты восторги льешь
В сердце нам.
Славим власть твою
И могущество
Неизбывные
На земли.

Ура! Театр, балет!

Корифеи

Ты печальный мир
Превращаешь вдруг
В сцену радостей
И утех.

Ночь глубокую
Представляешь нам
Или роскоши
Всей земли.

Ты волнуешь грудь
Сладострастием.

Коль улыбку шлешь
С сцены нам.

Ура, театр, балет!

Хор

Но театр большой
Ты — дом ревности:
Ты вливаешь в нас
Мщенья жар.

Коль преступная улыбка вдруг
Заблестит врагу
Из кулис.
Школа милая,
Скорбь и радости
Все в тебе одной
Для нас всех.
Ура, театр, балет!
Балет единственный (и проч.).

Удар грому.

Хор

Что случилось?

2 й удар.

Мы не знаем!

3 й удар. Во мраке является пожарная труба, запряженная 4МЯ минотав-
рами, у коих человеческие части одеты в жандармскую форму, ею пра-
вит Дубельт с огромными усами, который схватывает Людмилу
и с нею уносится на трубе, повергнув прочих воспитанниц в сон манием
руки, в коей театральная трубка; оцепененье театралов; мрак постепен-
но исчезает.

Руслан

Какое гнусное явленье!

Здесь Дубельт был! Что хочет он?

Что сделал, подлое творенье?
Не видно было зги кругом!

Обер, Невахович

Какое (и проч.).

(Приходят мало-помалу в чувство.)

Хор

Что с нами?

Ужель седыми он усами
Грозить бедою хочет нам
И между школьными стенами
Вновь воцарит позор и срам?
Руслан

Где Людмила?

Хор

Где, где она?

Руслан

Ехать здесь домой спешила
Тотчас с нежностью она!

Обер

Девицы все без чувств, смотрите!

Скорей за Мауне побегите

И мне Людмилу отыщите;

Поставьте Школу всю вверх дном!

Хор

О, Боже мой, что будет с нами?
Девиц объял он страшным сном.

Руслан

О, горе мне!

Хор

О, горе нам!

Обер

О, сжальтесь, други,
И вспомните мои заслуги.
Не быть уж мне девиц отцом.

Хор

Бедняк Обер!

Обер

Опять нам Дубельт стал опасен.

Конец уж власти здесь моей!
Хор

Что слышим?

Обер

Спасемся, может быть, от них.

Хор

Спасемся!

Обер

Кто ж готов?., кто?

Хор

О! кто теперь

Найдет ее?., кто?

М. Невахович, потом Руслан, Обер,
Жеребцов

Души общества,
Ее ищите в Школе!

Может, он

Недалек.

Я ж бегу
Искать ее на воле.

Как стрела,
Я легок.

Верно, он

Взял путь нам не известный,
Чтоб ее

От нас скрыть;

Должно нам

Людмиле путь прелестной
Поскорей наследить!

Хор

Пока вы

Ищите прелестной,
Мы девиц воскресим!
Поскорей
За врачом
Поспешим.

Обер, Руслан, Невахович

Дубельт, мать твою ети!

Разрушим козни мы твои.

Хор

Любовь к искусству их храни в пути.
Силу их подкрепи.

ДЕЙСТВИЕ II

Дом Алекс <андра> Л<ьвович>а на Фонтанке; на воротах надпись:
«Продается с публичного торгу». Руслан, читая ее, видит А<лек -
с а н д р а > Л<ьвовича>, ходящего с отчаянием под воротами.

БАЛЛАДА

А<лександр> Л <ьвович>

Добро пожаловать, мой друг!
Я наконец дождался дня,
Давно желаемого мною.
Мы вместе сведены судьбою.
Известно мне: тебе мешает
Мошенник старый генерал.
Еще никто вполне не знает,
Как Дебольцова он взодрал.
Но ты не трусь, всё ничего,
Держи лишь ухо ты остро!

Руслан

Прости нескромный мне вопрос!

Скажи мне, А<лександр>Л<ьвович>,
Любезный друг мой Невахович,
Кой черт в беду тебя занес?
А<лександр> Л<ьвович>

Любезный друг!

Уж я забыл обетованный
Родимый край. Природный жид,
В занятьях, нам одним известных,
Провел я много дней чудесных.
Но знать лишь счастие в игре
Дано недолго было мне.
Тогда близ храма наслаждений
Жил Шишмарев, картежный гений.
С ним тщетен был весь навык мой.
К нему я съездил. Ой, ой, ой!
За пылкость я нашел награду,
И я беду узнал душой,
И, проигравшись, без отрады
Я поплелся пешком домой.

Умчалась года половина,
И я сказал жене своей:
«Я проиграл, Александрина,
Хоть застрелиться мне, ей-ей!
Александрина не внимала,
Лишь денежки свои любя,
И равнодушно отвечала:
«Нет, врешь, не проведешь меня!»
И все мне гадко, скверно стало:
Родная кухня, суп-пюре,
Азартны игры, тентере
По маленькой не утешали.
Я вызвал смелых игроков
Искать опасностей и злата,
И за труды нам были платой
Не долго деньги простаков.
Сбылися пылкие желанья,
Сбылись давнишние мечты.
Минута сладкого свиданья
С Афоней — мне блеснула ты.
К столу зеленому, смущенный,
Я нес свой банк ассигнацьонный,
Жены брильянты и жемчуг.
Начался банк; я, воспаленный,
Реванша ждал, и, угнетенный,
Поставил тройку и вокруг
Смотрел понтерам я послушным.
Направо тройка улеглась,
Афоня ж молвил равнодушно:
«Убита, поздравляю вас!»
К чему рассказывать, мой друг,
Чего пересказать нет силы?
Ах! и теперь, как вспомню вдруг,
Коробит холодом все жилы,
И проклинаю карты я,
Хотя доселе всё играю,
Но вам скажу, душа моя:
Фортуне уж не доверяю.
Но знаешь: в должности моей
Есть много разных мелочей,
О коих я один лишь знаю.
Примером будучи сказать:
Актеру скоро срок выходит,
А я его ну в шею гнать!
Он, делать нечего,— приходит,
Несет ко мне златую дань.
И дам ему я в помощь длань.
Прошли так месяцы и годы.
Настал давно желанный час,
Я денег вволю уж припас
И думал, что я —царь природы.
Однажды я лежу с женой
В восторге пылкого желанья,
Как вдруг в передней шпор бряцанье,
Зову людей. Вдруг предо мной
Жандарм с предлинными усами:
«Пожалуйте тотчас за мной!»
Ой, плохо, плохо, Боже мой!
Попались мы, Киреев, с вами,
Что будет с нашей головой?
О, злополучная картина!
Подштанники, Александрина!
Вот я оделся, прискакал,
Взошел... и Дубельт закричал:
«Возможно ль, Невахович, ты ли?
Попался! Где твоя киса?

Скажи, ужели небеса
Тебя так щедро наградили?»
Увы! мой друг, все воровство
Напрасно было, по несчастью,
К нему пылало нежной страстью
Его Превосходительство.
Хоть он все взял, но гневом вечным
С тех пор преследует меня;

Душою черной дев любя,
Томясь желаньем бесконечным,
Как волокиту, он, конечно,
Возненавидит и тебя.

Но ты, Руслан,
Жандарма злого не страшись!
Любовью в сердце ты богатом
Пустого страха не питай!
Смелей с нагайкою и златом
Свой путь ты к Школе пробивай.

Руслан

Как в том деле ты мне будешь покровитель,
Тебе с охотой вексель подпишу.

Не страшен мне кисы твоей хищитель!

Высокий подвиг я свершу!

Но горе мне!.. Вся кровь вскипела!

Вся Школа в власти пердуна...

И ревность сердцем овладела!

Но горе, горе мне. Полиции сила,
Верно, погубит цвет Школы всей.
Ревность вскипела!.. Где вы, девицы,
Где ты, ненавистный жандарм?

А<лександр> Л<ьвович>

Спокойся, друг мой! эта сила

Не победит девиц твоих:
Невинны в Школе все девицы,
Жандарм бессилен против них.

Вместе

Что ж медлить? В театр далекий.
ттт друг мой ,

Там ждет вся Школа, ——------------------ , прости!

' ’ ТТЛЧТТАПаТТТТТ ТТЖ

почтенный
Канцелярия директора. Большой стол, на котором лежит трико,
и пустые шкапы.

Жеребцов

(вбегает)

Я весь прозяб и, если б не пальто
Непромокаемый, конечно,
Сухим не быть мне.

Мне Гедеонов надоел!

Не смеет ничего и мелет сущий вздор,
А Дубельт процветает в Школе.

Но кто там?

Старая Румянцева зачем идет сюда?

Румянцева

(входит)

Я знаю, здесь чего ты хочешь,
Теперь напрасно ты хлопочешь!
Стал Школой Дубельт управлять!
Его власть безгранична стала!

Ступай в Москву,
Я все свершу.

Уж Дубельту служить
Недолго, должен он

В отставку подавать.

Жеребцов

Что хочешь ты?

Я человек, который знает,
Как награждает за услуги,
И денег в этом не считает.

Скажи же мне,
Что хочешь ты?

Румянцева

Да, надо тысяч пять!

Дай мне их и послушай.

Ступай в Москву (и проч.).
Жеребцов

Вот торжество и радость мне!
Коль Дубельт место оставляет,
Причины нет бояться мне его.
Знай, милый друг мой,
Что, если ты можешь,
Получишь наконец
Шесть тысяч ты!

Румянцева

И так ты знай,
Что все тебе устрою я!

Жеребцов

О, радость!

Румянцева

У Дубельта должна

Снискать я благосклонность.

Ступай в Москву.

Уверен будь.

Как победит его Руслан
Или он пост оставит свой,
Тебе доставлю я подругу.
Теперь он всемогущ покамест,
Все в Школе пало ниц пред ним.
Но он погибнет скоро.

(Уходит.)

Жеребцов

О, старость! как жаль!

Я к целкам неспособен,
И мне не суждено
Свершить столь славный подвиг.

Рондо

Близок уж час торжества моего,
Хоть давно, чтоб ломать целочек, я и пас!
Мной будут средства употреблены,
Чтоб скорей, скорей мне, Людмила моя,
проломить тебя!
Людмила, вотще подо мною ты стонешь.
Я вижу теперь уж, как слезы ты льешь.
Ни вопли, ни слезы —ничто не поможет!
Ты скоро пред мною смириться должна.

Руслан, забудь ты о Людмиле!
Соперник твой одержит верх.
При ожиданьи недруг твой
Тараканов уж глотает
И заране ощущает
Жар от них в своей крови.
Я в страшной тревоге
Теперь с ожиданья,
Но был всегда храбрый,
Известен я свету,
И с Турками драки
Бывали на славу,
Теперь не страшусь.
Я, немного позаботясь,
Непослушный хуй воздвигну
И спокойно ожидаю
Я стояния шматины.

Недалек желанный день,
День восторга и любви.

Угол Министерства внутренних дел против окон Дирекции, которые
темны. Улица освещена салом и пуста. Руслан входит задумчиво.

Ария

О Школа, Школа! кто тебя
Усеял столькими цветами,
Кто тротуар твой не топтал
С Директором в час грозной битвы
И к небесам не воссылал
О выпуске девиц молитвы?

Зачем же, Школа, смолкла ты
И окна преданы беленью?
От ламп дежурных темноты,
Быть может, нет и мне спасенья!
Быть может, буду я найден
На репетиции «Руслана»,
И гнусная толпа буянов
Руадзи донесет о том!
Однако мне извощик нужен,
Без трубки взор мой безоружен
И пал мой конь на проводах,
И санки разлетелись в прах!
Дай, Bautni, мне трубку по глазам,
Трубку выдвижную, в волокитстве уж бывалую.

Чтоб воспитанниц
За кулисы гнать,
Чтоб толпою их
За кулисы гнать.
Нет, недолго ликовать врагу.
О девицы! свет такая гадость,
Коль вы жизни не дарите счастья!
Но смягченный рок отдаст мне
И любовь одной из вас, и ласки.

Распушу я в прах
Всю Дирекцию.
Стены Школьные
Не защита ей.
Помоги мне Бог
Гедеона вздуть.
Его подлости не смутят меня!
Дай, Bautni (и проч.).
О девицы (и проч.).

Тщетно директора подлость
Тучи сдвигает на нас,
Может, уж близок, девицы,
Сладкий выпуска час!

В сердце, любимом Людмилой,
Место тоске я не дам.
Дубельта свергну я силу,
Лишь бы мне трубку по глазам!

При последнем rinforzando открывается форточка директорского каби-
нета и показывается голова Гедеонова в остроконечном спальном кол-
паке и мало-помалу открывает глаза.

Г олова

Кто здесь горланит, мазурик проклятый?
Прочь, не тревожь генеральского сна!
Руслан

Встреча поганая,
Вид препротивный.

Голова

Прочь, не тревожь (и проч.).

Рассерженный Руслан берет лестницу у фонарщика, подлезает к фор-
точке и дает Гедеонову оплеуху: он, отшатнувшись, обнаруживает труб-
ку, кот<орую> схватывает Руслан.

Голова

Побит я!

Руслан

Bautni желанный,
Я чувствую в длани
Всю цену тебе!

Но как же ты

Выпуск смел отложить?

Г олова

Нас ведь здесь двое:
Дубельт и я.

Я бы и сделал,
Да он сильнее,
Он не хотел.
Дубельт-мошенник,
Злой генерал;
Чудною силой
В длинных усах
Он одарен.

Руслан

Дубельт-мошенник,
Злой генерал,
Чудною силой
В усах одарен?
Голова

Он на Захарьевской
В доме своем
Спрятал Людмилу.
Уж он так много
Накрыл девиц.

Но чтоб быть честным,
Злой генерал
Отдать под суд
Обера велел,
Людмилу когда
Скоро не найдет он.
Ведой неминучей
И мне рок грозит,
Если узнают
Все беспорядки!

Руслан

Дубельт поганый,
Я в дом твой развратный
Войду ж наконец.

ДЕЙСТВИЕ III

Комната у Михайлы Львовича.

Федор, Ванька и горничные

Вернется, верно, он домой
Нескоро, барин наш проклятый.
Уж, кажется, есть час второй.
Он, чай, воротится в девятом.

♦ ♦ ♦

Что за житье нам, Боже мой,
Нет, это просто наказанье.

Он ждать себя дал приказанье,
А сам является с зарей.
♦ * ♦

Несносен барыни нам вой!
Об чем тут слезы и рыданья?
Как будто без его прощанья
Идти не может на покой?

♦ ♦ ♦

Теперь у немцев, Боже мой,
Я чай, такое пированье!

Пойдет на ум тут целованье
И нежничание с женой!

♦ ♦ ♦

Вернется (и проч.).

Румянцева
(показывается)

Все идет прекрасно,
Скоро их поссорю!
Ну уж я умею
Сводничать на славу!
Как Тат яну бросит,
Я уже доставлю
Ему проволочку,
Себе доходец.

(Исчезает; люди уходят.)
Смирнова

Каватина

Какие подлые он штуки
Теперь со мной творит.

Я лезу на стену всю ночь от скуки,
Он с картами сидит.
Проигрывает он
Все деньги Вильдеману

И Гротусу

И заставляет ждать Татьяну
В шестом часу.
♦ * *

Его огромная елда меня не тешит никогда.
О Миша мой,
Спеши домой!

Тебя здесь ждут,
Тебя зовут.

Ужель тебе

Охоты нет
Меня поеть,
О Миша мой.
Мне для тебя постылой стала
Невинность милая моя!
И я, пугливость затая,
Ни разу даже не вскричала,
Когда в покорность я тебе
Трико снимала в тишине.

О Миша мой (и проч.).

Ты насадил мне даже брюхо
И скоро будешь уж отцом;
О, возвратись скорей домой!
Ужель ремизы и два шлема
И выигрыш нескольких рублей
Игры в лото тебе милей?

(Уходит.)

Михаил Львович входит пьяный и измученный.

Ария

Пора домой.

Наступит скоро день!

Весело мои проходят ночи.

А потом дома мне прескучно!
Засни, о общества душа,
Проиграл опять сегодня я.

♦ ♦ ♦

Нет, сон бежит!

Театра вновь кругом мелькают тени.
И в памяти зажглась

Мне сетелевка вновь!
И рой этих видений
О фокусах забытых говорит.

Но что, что? халата нет...

Сюда! ей, Ванька, Федор, где вы?
Скорей сюда ко мне, вы, сукины сыны,
Бегите, подлые, ей, где вы, где вы?

♦ ♦ ♦

Славный малый хоть куда
Стал теперь, ей-богу, я.
Видят всё вдвойне глаза,
И четыре уж часа!

Вильдеман, Гротус и Роп!

Ей, где вы, ах, мать вашу еб.

Ах, поиграйте!

Не покидайте
Вашего друга
С Татьяной в свидания час!
Да, побьет меня, ей-ей!
Но теперь в душе моей
Кассы вдруг явился вид.

В ней Никита Лаврентьич сидит!
Здраствуй, Криницын, друг мой;
Что сын твой теперь не с тобой?
Но что-то аневрисм мой?

Ах, поиграйте,
Милые немцы,
В проигрыша час.
Славный малый (и проч.).

Спать пора мне, уж невмочь.
Никто нейдет мне помочь.

Ну что же, бегите,
Ну же спешите,
Ванька и Федор,
Сюда все сейчас.

Скорей сюда.

Скорей ко мне.

Бегите, подлые хамы мои!

(Ложится.)
Тени Федора и Ваньки с привидениями, которые он спьяна видел, танцу-
ют балет.

Смирнова

(входит)

Ага! пришел ты наконец домой.
От игроков своих,
От немцев этих скверных, еб их мать!
Такие-то творишь ты нынче штуки!
Как ты переменился вдруг
К прежней любви.

Чего не сделала я для тебя?

Ужель любовь, страданье...
Но ты не слушаешь меня!
Тебя блюет и дрыщет.

М. Невахович

Как в карты весело играть,
Семерка, кажется, сдана!
Смирновой этой красоты
Несносней с часу мне на час.

Невидимый хор духов, подвластных
Румянцевой

Милый друг Михайло Львович,
Радуемся за тебя.

Вот пристойное названье,
«Славный малый», для тебя.
Поругайся, милый, с нею
И начни ее ты бить;

Будешь счастливей с другой,
Эта стерва, как Бог свят!
Без нее ты беззаботно
Будешь жизнь свою вести.

(Они начинают драться.)

Смирнова

Смей еще ездить к немцам проклятым!
Смей оставлять меня вечно одною,
Я тебя, гадкий, вздую еще.
Хор

Хорошенько кулаками
Поскорей ее уйми,
Без того ты беззаботно
Жизнь не будешь ты вести!

Руслан
(входит)

Скоро ль я найду
Хищного врага
И проникну в его обитель!

(Видит драку, кидается разнимать, но драка продолжается до
прихода А<лександра> А<ьвовича>,)

Еду мимо.

Свет здесь вижу
И здесь что же
Нахожу!

Смирнова

Нет, это тщетно!

Он проигрался;

Он страшно пьян!
С немцами в карты
Ночь всю продулся!
Я его вздую,
Я не позволю
Этот дебош!

Хор

Хорошенько
Отгрызайся.
Поддаваться
Просто срам!
Что ж ты, что ж ты
По мусалам
Ей острастки не даешь?
Смирнова

Что все это значит!
Вздумал он драться!
Смел еще мне отвечать!
Тебя я любила,
Тебя я ласкала,
А ты, ах, мерзавец,
Ах, подлая рожа,
Не любишь, не помнишь
Своей ты Татьяны!

Я все на жертву
Тебе принесла.
Отдай мне невинность,
Когда ты таков.

Руслан

Это просто вздор.
Все пройдет до завтра.
Скоро я с своей
Милой жду сближенья;
Мой план удастся мне...
Я прекрасно все обдумал,
Но на всякий случай
Его я помощь жду.

И о том просить просить1 я!

М < ихаил > Л <ьвович>

(опять начинает бить Смирнову)

Вот я тебя, еб твою мать,
Раскрою рыло до ушей!

Смирнова

Ах ты, каналья,
Ах ты, мошенник.

М<ихаил> Л <ьвович>

Смотри, ты будешь криворотой,
Калекой людям всем на смех.

1 Так в тексте. (Примеч. сост.)
Я изуродую...

Как в карты (и проч.).

Смирнова

Боже мой! сжалься
Над мною, несчастной.
Зажги ты вновь в Мише
Прежние чувства.

Руслан

Это просто вздор (и проч.).

Смирнова

(огрызаясь на М<ихаила> Л<ьвовича>)

Боже мой, отнялись ноги.

Чтобы черт побрал его!
Как ужасно он дерется,
Все лицо мое в крови.

Михаил Львович

(продолжает)

Вот тебе! Вперед не смей
Наставленья мне читать;
Завтра ж я с тобой разъедусь.
Будешь помнить ты меня.

Руслан

Нет, уж я не в силах боле
Жалость в сердце превозмочь.
Перестань, М<ихайла> Л<ьвович>.
Что ты? убирайся прочь.

Хор

Горе, горе же
Неваховичу,
Коли он ее
Не отпустит прочь.
Все усилия
Не помогут вам.
Не избавят вас
От драк и ссор.
Лучше взял бы ты
Из воспитанниц
Деву милую,
Чем со стервой жить.

Михаил Львович опять начинает драться, но входит А<лек -
с а н д р> Л<ьвович>, разнимает их, и М < ихаил > Л < ьвович > его
пугается.

Александр Львович

Брат Михаил Львович, ты — скотина,
Что смеешь так свою Татьяну бить!
Пора вам думать о ночлеге
И ссору вашу позабыть!

(Они целуются.)

Внимайте, Дубельта судьба
Счастливой завтра быть кончает!
Страстной любовью, Руслан, укрепляйся,
Дубельту завтра за все ты отмстишь.
Крепче держи за усы лишь болвана
И обруби их, и он тогда твой!

Всего лишится он силой Руслана.

Все

о тт он принесет

Завтра Людмилу — в Школу —--------.

я принесу

он сотрет

Жандарма силу и козни---------.

г 3 я сотру

Вы ж

—----в путь опасный

Мы ж

Зреет бой прекрасный

за ним
------мной должны

за

спешить.

ему

—- мне на помощь
и

быть!
ДЕЙСТВИЕ IV

Театр представляет волшебные горы начальника 3 го Отд<еления>
Собств < енной > Е<го> И<мператорского> В<еличества> Канцеля-
рии. Небывалые фрукты, цветы и деревья. Фонтаны, в глубине ворота.

Людмила

Я здесь томлюсь одна в неволе
И думать лишь могу о Школе,
Где так легка Обера власть,
Которая девиц лелеет.

Невидимый хор фискалов и жандармов

Страсти нежным увереньям
Покориться ты должна!
Будет с Третьим отделеньем
Жизнь твоя утех полна.

Людмила

Как? чтоб во мне такая гадость,
Как Дубельт, мог зажечь любовь?!
Нет! я узрю Руслана вновь,
Былую он отдаст мне радость.
Наступит скоро сладкий день.
Найду вновь счастье от Руслана,
Теперь поблекшее, как Тень,
Когда ее танцует Грана.

(Садится и задумывается.)

Хор

Нет! Радоваться ты должна!
Огнем пылает Дубельт страстным.
Вся Полицейская страна,
Фискалы все тебе подвластны.

Да, радоваться ты должна!
Пленен он навеки тобою!
Данилову бросит с собою,
Готов за тебя все отдать!
Жизнь другим здесь девицам иная,
Он к ним не имеет любовь,
Из прихоти лишь их питая.
Они будут рабыни твои!

Из цветов выходят похищенные девы и стараются утешить Людмилу,
балет.

Людмила

Адажио

Ах ты, доля моя, доленька,
Доля моя жалкая!

Похищена она подлостью,
Полицейской хитростью;
Здесь томлюсь неволею.
Не видать мне более
Ни Обера-батюшки,
Ни Руслана милого,
Ни моих подруженок.
Мое счастье кончилось!

Является из земли стол с богатыми подарками. Куранты.

Не нужно мне твоих даров,
Ни подлой рожи, ни усов.
Тебя душевно презираю,
Давно я знаю, ты каков.

Хор

Вся полицейская страна,
Фискалы все тебе подвластны!

Все, что здесь есть, несет1 все Дубельт страстный
В дар любви.

Людмила

Дубельт мошенник,
Погубишь Обера.
Я знаю всю подлость
И все ухищренья
Жандармского сердца,

1 Было: поверь; исправлено: несет. (Примеч. сост.)
А я буду плакать
В бессонные ночи
О милом Руслане.
Но знай же, мошенник,
Тебе казнь готова.

И рано иль поздно,
За все ты заплатишь.

Хор

Напрасны слезы,

Гнев напрасен:

Смиришься, гордая княжна,
Перед властью Генерала!

Людмила падает в обморок. Три жандарма ухаживают за ней.

Марш

Жандармы, полицейские, похищенные девы. Наконец сам Дубельт,
которого усы несут на подушке: Крутицкий, Унгебауер, Лебедев
и Каменский. Людмила приходит в себя, Дубельт возле нее садится и,
чтоб завлечь ее, приказывает начать танцы. Данилова после общих тан-
цев пляшет лезгинку. После того Дубельт, видя у ворот Руслана, бе-
жит туда, чтобы наказать его за дерзость, и перед тем погружает Люд-
милу в сон. Несколько раз видно, как поединщики, борясь, проходят за
воротами. Руслан держит Дубельта за усы.

Хор

Погибнет, погибнет Леонтий подлец!

Дай Боже! пришел чтоб конец его козням.

Но силою Дубельт опасен своей.

Быть может,

Руслана

Побьет он

И снова

Под властью

Злодея

Томиться

Мы будем.

С ним наша тяжела судьба.

Гнев каждый день его настигнет
Кого из нас —и тот погибнет.
О, чем окончится борьба.

из
Те же, М. Невахович, Смирнова, Руслан-победитель.
Усы Дубельта обвиты около шляпы его.

Руслан

Победа, победа, Людмила!

Усов он лишен!
Что вижу я здесь?
Что значит твой сон?
Все действует Дубельта сила!

М. Н<евахови>ч и Смирнова

Ужасный сковал ее сон.
Не весь Дубельт был поражен,
И гибнет Полиции сила!

Руслан

(стараясь разбудить Людмилу)

О жизни отрада,
Младая подруга,
Ты плача не слышишь
Несчастного друга!
Отмстить за нее
Так сердце и рвется!
Жандарм издыхает
Вон там в воротах.
Но как отомстить?
Смерть его обнимает!
Быть может, кто знает?
К жандарму улыбка летит,
И сердце по нем лишь дрожит.

М. Невахович

Напрасная ревность
Тебя возмущает!

Смирнова

Кто любит, тот ревность
Невольно питает.
Хор

Напрасная ревность

Его возмущает.

Вот в Школе девицы
Его презирают.

Руслан

(с отчаянием)

О! други! может быть, она
Притворно лишь меня любила,
И здесь неверная Людмила
Рукам предалась колдуна.

♦ * ♦

Людмила, Людмила,
Скажи лишь мне: «Нет,
Его не любила,
Но только тебя»1.

Оба

Знать все будут (и проч.).

А<лександр> Л <ьвович>

В этой склянке есть напиток.
Он Людмилу лишь спасет,
И Людмиле и Руслану
Счастье новое блеснет.

(Отдает ему ее.)

С склянкой сей чудесной
К Школе спеши.

У моста ты встретишь Руслана.

Напиток разбудит
Людмилу от сна,

1 Здесь недостает одного листа, кон<ца> 4-го и 5-го актов. (При-
меч. авт.)
И Школе на радость проснется она,
Мила и прекрасна, как прежде.

М < ихаил > Л < ьвович >

Скорее склянку я в Школу несу
И Руслану вручу на дороге.

Напиток разбудит (и проч.).

А<лександр> Л<ьвович> и М<ихаил>
Л < ьвович >

Пусть знает, что старый подлец

Расстроил бы счастье златое

Двух полных любовию, нежных сердец,
Коль склянкой владел бы он тою,
Но, к счастью, не он владел ей.

Александр Львович

Ступай же, беги же ты в Школу скорей.

Михаил Львович

Да! В Школу скорей!

Танцевальная зала в Школе. Людмила стоит. Обер, Жеребцов
и хор воспитанниц и театралов.

Хор

Милая Людмила!

Пробудись, проснися.
Ах, зачем ты
Прелестные очи,
Будто после смерти,
Милая подружка,
Школе всей на горе,
Милая, закрыла?
Горе нам!
Оно в нас
Сердце рвет,
Мы рыдаем.
Как дивно,
Как долго
Спит она!

Обер

О, Жеребцов, лишь безответный труп
Людмилы ты принес к Оберу,
Ее тебе я не отдам.

Жеребцов

Все изменило!

Румянцева все мне наврала!
И мне Людмила не дается.
Румянцева надуть
Успела, деньги взяв.

Хор

Жеребцов!

Горе-богатырь!

Разбуди ж ее

Словом молодецким!
Не проснется она вовсе,
Если друга не увидит.
Не проснется, не очнется!
Что же делать остается?

Ах, Людмила,
Друга сила
Пробудить тебя
Может лишь одна!

Обер

Но он не мог сон этот кончить!
Попробуем же, пошлем за ним.

Жеребцов

Тебе мне плюнуть стоит в очи!

Румянцева, подлая, мать твою еб!
Хор

Ей помочь еще старайся ты,
Еще докторов сзови.

А стоишь здесь, Жеребцов,
Прямым ты ротозеем.

♦ ♦ ♦

Не проснется (и проч.).

♦ ♦ ♦

Ах, Людмила,
Не могила —
Друг твой молодой
Сон нарушит твой.

(Слышит шум за сценой.)

Но вот сюда идут;

То, кажется, идет Руслан!

Руслан, Невахович, Смирнова,
Хор и Обер

Руслан! о радость!

Жеребцов

Руслан! о ужас!

(Бежит вон.)

Руслан вливает Людмиле питье.

Очнется прекрасная
Тотчас для любви;

Щечки уж румянятся
Кровью нежной вдруг.

Хор

Что будет с нею?
Руслан

Вот уж просыпается.

О сладкое мгновенье!

Проснись совсем, прекрасная,
На радость нам.

Все

Вот оживает!

Людмила

(как бы во сне)

Что я?

(просыпается.)

О сладкое мгновение.

Ах! где я? что со мной?

Здесь Руслан — мой друг!

Хор

Как всех оживает нас,
Что проснулась ты!

Людмила

Ах! этот тягостный сон
Дубельтом был наведен!
Здесь Обер, второй отец.
Несчастью конец!

М. Невахович и Смирнова

Слава Богу, слава!

Кончено теперь!

Им для соединенья препятствий нет.

Злобную Румянцеву он также победил.
Руслан

Слава Богу,
Кончено теперь.
Все свершилось!
Я счастлив снова,
И все простил
Теперь Жеребцову!

Обер

Слава Богу!

Радость нам!
Все свершилось,
Всему конец.

Хор

Слава Богу,
Слава Богу,
Радость нам!

Людмила

Ах! как сердце бьется!
Навсегда ты мой.
Веселье зарей
Снова нам цветет.

Обер, Руслан, Невахович, Смирнова

У всех радость на устах.
Все в Школе оживает.

Двери открываются; новые толпы театралов входят и обнимают Руслана.

Хор

Радость великая нам!

Погиб, погиб Дубельт седой!
С Людмилой своей молодой
Пусть процветает

В полной силе и красе
Многая лета
Милый наш Руслан!
Да воссияет

Всех девиц красотой
Милая Школа,
На вечны времена!
Вы, о злодеи ее, все смотрите,
Как был наказан подлец Жеребцов.
Другой раз не посмеет
Театралов враг
На милых барышень восстать!

Гадость
Дубельт
Ныне в пример.

М. Невахович и Смирнова

Дубельта все ныне свержены ковы!
Будьте ж вечно счастливы, о друзья!
Мы же бить не будем больше друг друга.
Помирились навсегда.

В жизни вашей солнце не зайдет,
Злое горе места не найдет!

Прочь память скорбных дней,
Как Дубельт злой!

Хор

Радость великая нам!

Погиб, погиб Дубельт седой.

В Школе вкусим покой!

Да промчатся
Звуки славы
Милой Школы
В отдаленные страны!
Да процветает же в девиц красе
Родная Школа в вечны времена!
Каждый новый враг
Погибнет пусть ее,
И на всей на земле
Школе пусть прогремит:
Слава, слава, слава!

Конец

”Со6ременника«

ОТ СОСТАВИТЕЛЕМ

Поэма И. С. Тургенева «Поп» была написана в начале лета 1844 го-
да, которое писатель проводил в дачном предместии Петербурга Парго-
лово, где тесно общался с Белинским, жившим рядом на даче Лесного
института. По не имеющему конкретного подтверждения преданию, Бе-
линский даже принимал участие в сочинении «Попа». Петербургским
друзьям, по свидетельству А. Я. Панаевой, Тургенев сообщил из Парго-
лово, что «он ухаживает, не без успеха, за хорошенькой дочерью свя-
щенника и постоянно там <в доме попа> сидит».

В предисловии к подготовленному им изданию поэмы Н. Л. Бродс-
кий замечает: «Можно смело утверждать, что в не совсем скромный сю-
жет Тургенев вложил немало своего, личного, тургеневского». По жан-
ру и стилистической манере «Поп» непосредственно связан с сочиненны-
ми тогда же поэмами Тургенева «Параша» (1843), «Андрей» (1845, так
же как и «Поп», написана октавами), «Помещик» (1845), открыто следу-
ющими пушкинским традициям («Евгений Онегин», «Граф Нулин», «До-
мик в Коломне»; «Сашка» М. Ю. Лермонтова и др.).

Поэма широко рапространялась в списках, а в 1887 году была пол-
ностью опубликована за границей, где выдержала целый ряд изданий.
Однако в 1910 году биограф Тургенева Н. М. Гутьяров решительно за-
явил, что автором «Попа» является М. Н. Лонгинов, и это мнение полу-
чило определенную поддержку у некоторых исследователей. Поводом
для такой атрибуции стали слова из письма Тургенева к Я. П. Полонс-
кому от 18 декабря 1871 года, где Тургенев так характеризовал прияте-
ля своей молодости: «Лонгинов, автор «Попа...», сквернейший по всей
Руси губернатор <...>».

Эту ошибочную атрибуцию убедительно опроверг Н. Л. Бродский
в предисловии к первому подцензурному изданию «Попа» в России (М.,
1917). Проанализировав язык, стилистику и образный ряд поэмы, он по-
казал наличие в них характерных «тургеневских» элементов. Анализ
биографических материалов и обстоятельств публикаций фрагментов
«Попа» в России также подтверждал истинность авторства Тургенева;
о том же свидетельствовала правка в беловом тургеневском автографе,
поступившем в Публичную библиотеку. Н. Л. Бродский же смог верно
интерпретировать характеристику Лонгинова как автора «Попа...», ука-
зав, что в письме Тургенева отточием обозначена редакторская купюра
и имеется в виду действительно лонгиновское произведение «Поп Пиха-
тий» (по версии Бродского, «Поп Пихака»), подразумеваемое и в «По-
слании к Лонгинову» (см. текст в настоящем издании). Догадка
Н. Л. Бродского подтвердилась при обращении к подлиннику турге-
невского письма: в тексте на самом деле стоит «Поп Пихатий» (как это
место и печатается в новейших изданиях писем Тургенева).
Поэма

Смиренный сочинитель шутки сей
В иных местах поделал варианты
Для дам, известных строгостью своей,
Но любящих подобные куранты.

Бывало, я писал стихи — для славы,
И те стихи, в невинности моей,
Я в Божий мир пускал не без приправы
«Глубоких и значительных» идей...

Теперь пишу для собственной забавы,
Без прежних притязаний и затей —
И подражать намерен я свирепо
Всем... я на днях читал «Pucelie» и «Верро».

Хоть стих иной не слишком выйдет верен —
Не стану я копаться над стихом:

К чему? — скажите мне на милость? — Скверен
Мой слог — зато как вольно под пером
Кипят слова... Внимайте ж: я намерен,
Предупредив читательниц о том,
Предаться (грубая во мне природа!)
Похабностям различнейшего рода.
Читатели найдутся. Не бесплодной,
Не суетной работой занят я —
Меня прочтет Панаев благородный
И Веверов почтенная семья.

Белинский посвятит мне час свободный,
И Комаров понюхает меня...

Языков сам, столь важный, столь приятный,
Меня почтит улыбкой благодатной.

Итак, друзья, я жил тогда на даче,
В чухонской деревушке, с давних пор
Любимой немцами... Такой удаче
Смеетесь вы... Что делать! Мой позор
Я сам глубоко чувствовал, тем паче,
Что ничего внимательный мой взор
Не мог открыть в числе супруг и дочек,
Похожего на лакомый кусочек.

Вокруг меня все жил народ известный,
Столичных немцев цвет и сок. Во мне,
При виде каждой рожи глупо-честной,
Кипела желчь... Как русский... не вполне
Люблю я честность... Немок пол прелестный
Я жаловал когда-то... Но оне
На уксусе настоянные розы
И холодны, как ранние морозы.

И я скучал, зевал и падал духом;
Соседом у меня в деревне той
Был кто же? Поп, покрытый жирным пухом,
С намасленной коротенькой косой,
С засаленным и ненасытным брюхом.
Попов я презираю всей душой...

Но иногда, томясь несносной скукой,
Травил его моей легавой сукой.
Но поп — не поп без попадьи трупердой,
Откормленной, дебелой... Признаюсь,
Я человек и грешный, и нетвердый,
И всякому соблазну отдаюсь.

Перед иной красавицею гордой
Склоняюсь я... но все ж я не стыжусь
Вам объявить (известно, все мы слабы):
Люблю я мясо доброй русской бабы.

А моего соседушки супруга
Была ходячий пуховик, ей-ей!..
У вашего чувствительного друга
Явилось тотчас множество затей...
Сошелся я с попом... и спился с круга
Любезный поп — по милости моей;
И вот, пока сожитель не проспится,
В блаженстве я тону, как говорится.

Так что ж? скажите мне, какое право
Имеем мы смеяться над таким
Блаженством? — Люди неразумны, право:
В ребяческие годы мы хотим

Любви «святой, возвышенной» — направо,
Налево мы бросаемся, крутим...

Потом, угомонившись понемногу,
Кого-нибудь еб < ем > — и слава Богу.

Но Пифагор, Сенека и Булгарин

И прочие философы толпой

Кричат, что человек неблагодарен,
Забывчив... вообще подлец большой!..

Действительно: как сущий русский барин,
Я начал над несчастной попадьей
Подтрунивать... и на мою победу
Сам намекал почтенному соседу.

Но мой сосед был человек беспечный,
Он сытый стол и доброе вино
Предпочитал «любови скоротечной»;
Храпел, как нам храпеть не суждено...
Уж я хотел, томим бесчеловечной
Веселостью, во всем сознаться... но
Внезапная случилась остановка:
Друзья, к попу приехала золовка.

Сестра любовницы моей дебелой —

В весне, в разгаре жизни пышной, молодой,
О, Господи! была подобна спелой,
Душистой дыне на степи родной,
Созревшей в жаркий день. Оторопелый
Я на нее глядел — и всей душой,
Любуясь этим телом, полным, сочным,
Я предавался замыслам порочным.

Стан девственный; под черными бровями
Глаза большие; звонкий голосок;

За молодыми влажными губами
Жемчужины — не зубки, свежих щек
Румянец, ямочки на них, местами,
Под белой, тонкой кожицей — жирок;
Все в ней дышало силой и здоровьем...
Здоровьем, правда, несколько коровьим.

Я некогда любил все «неземное» —
Теперь, напротив,—более всего
Меня пленяет смелое, живое,
Веселое... земное существо.

Таилось что-то сладострастно-злое
В улыбке милой Саши... Сверх того,
Короткий нос с открытыми ноздрями
Недаром обожаем блядунами.

Я начал волочиться так ужасно,
Как никогда ни прежде, ни потом
Не волочился... даже слишком страстно.
Она дичилась долго, но с трудом
Всего достигнешь... и пошли прекрасно
Мои делишки... Вот я стал о том
Мечтать: когда и где? — Вопрос понятный,
Естественный и очень деликатный.

Уж мне случилось, пользуясь молчаньем,
К ее лицу придвинуться слегка...

И чувствовать, как под моим лобзаньем,
Краснея, разгоралася щека

И губы сохли... трепетным дыханьем
Менялись мы так медленно... пока...
Но тут я, против воли, небольшую,
Увы! поставить должен запятую.

Все женщины в любви чертовски чутки.
(Оно понятно: женщина-раба)
И попадья-злодейка наши шутки
Пронюхала, как ни была глупа.
Она почла, не тратив ни минутки,
За нужное — уведомить попа...

Но как она надулась, правый Боже!

Ей поп сказал: «Еб<ет> ее, так что же?..»
Но с той поры не знали мы покоя
От попадьи... Теперь, читатель мой,
Ввести я должен нового героя,
И впрямь; он был недюжинный «герой»...
«До тонкости» постигший тайны «строя»,
«Кадетина», «служака записной»
(Как лестно выражался сам Паскевич
О нем) —поручик Пантелей Чубкевич.

Его никто не вздумал бы ловласом
Назвать... огромный грушевидный нос
Торчал среди лица, вином и квасом
Раздутого... он был и рыж и кос.
И говорил глухим и сиплым басом
Ну, словом — настоящий малоросс!

Я б мог сказать, что был он глуп, как мерин,
Но лошадь обижать я не намерен.

Его-то к нам коварная судьбина
Примчала... я, признаться вам, о нем
Не думал или думал: «Вот скотина!»
Но как-то раз к соседу вечерком
Я завернул... о, гнусная картина!
Поручик между Сашей и попом
Сидит перед огромным самоваром
И весь пылает непристойным жаром.

Перед святыней сана мы немеем,
А поп сановник — я согласен — но
Сановник этот сильно под шефеем...
(Как слово чисто русское, должно
«Шефе» склоняться)... Попадья с злодеем,
С поручиком, я вижу, заодно...

И нежится, и даже строит глазки,
И расточает «родственные» ласки.
И под шумок их речи голосистой,
На цыпочках подкрался сзади я...
А Саша разливает чай душистый,
Молчит —и вдруг увидела меня...
И радостью блаженной, страстной, чистой
Ее глаза сверкнули... О, друзья!

Тот милый взгляд проник мне прямо в душу...
И я сказал: «Сорву ж я эту грушу!»

Не сватался поручик безобразный

Пока за Сашей... да... но стороной

Он толковал о том, что «к жизни праздной

Он чувствует влеченье, что с женой

Он был бы счастлив... Что ж? он не приказный
Какой-нибудь!» Притом поручик мой,
У «батюшки» спросив благословенья,
Вполне достиг его благоволенья.

«Ну погоди ж,—я думал,—друг любезный!
О попадья-плутовка! погоди!

Мы с Сашей вам дадим урок полезный...

Жениться вздумал!., время впереди...

Но все же мешкать нечего над бездной».

Я к Саше подошел... в моей груди
Кипела кровь... поближе я придвинул
Свой стул и сел... Поручик рот разинул.

Но я, не прерывая разговора,
Глядел на Сашу, как голодный волк...
И вдруг поднялся... «Что это? так скоро!
Куда спешите?» — Мягкую, как шелк,
Я ручку сжал... «Вы не боитесь вора?..
Сегодня ночью».—«Что-с?» Но я умолк;

Ее лицо внезапно покраснело...
И я пошел и думал: ладно дело!

А вот и ночь... торжественным молчаньем
Исполнен чуткий воздух... мрак и свет
Слилися в небе... Долгим трепетаньем
Трепещут листья.—Суета сует!

К чему мне хлопотать над описаньем?
Какой же я неопытный поэт!

Скажу без вычур: ночь была такая,
Какой хотел я: темная, глухая.

Пробило полночь... Время... Торопливо
Пришел я в сад к соседу... Под окном
Я стукнул... растворилось боязливо
Окошко... Саша в платьице ночном,
Вся бледная, склонилась молчаливо
Ко мне...—«Я вас пришел просить...» — «О чем?
Так поздно... ах! зачем вы здесь? скажите?

Как сердце бьется... Боже! нет! уйдите!..»

«Зачем я здесь? О Саша! как безумный
Я вас люблю».—«Ах, нет,—я не должна
Вас слушать...»—«Дайте ж руку...» Ветер шумный
Промчался по березам... Как она
Затрепетала вдруг! — Благоразумный
Я человек, но плоть во мне сильна,
А потому внезапно, словно кошка,
Я по стене вскарабкался в окошко.

«Я закричу»,—твердила Саша. (Страстно
Люблю я женский крик и майонез.)
Бедняжка перетрусила ужасно,
А я — злодей, развратник — лез да лез.

«Я разбужу сестру, весь дом...»—«Напрасно...»
(Она кричала... шепотом) —«Вы бес!..» —
«Мой ангел, Саша, как тебе не стыдно
Меня бояться... право —мне обидно...»

Она твердила: «Боже мой!., о Боже!»
Вздыхала,— не противилась,— но всем
Дрожала телом. Добродетель все же
Не вздор... по крайней мере, не совсем,—
Так думал я; но «девственное ложе»,
Гляжу, во тьме белеет... О, зачем
Соблазны так невыразимо сладки!!!

Я Сашу посадил на край кроватки.

К ее ногам прилег я, как котенок;
Она меня бранит, а я молчок —
И робко, как наказанный ребенок,
То ручку, то холодный локоток
Целую, то колено... Ситец тонок,
А поцелуй горяч... И голосок
Ее погас — и руки стали влажны,
Приподнялось и горло... Признак важный!..

И близок миг... над жадными губами
Едва висит на ветке пышный плод...
Подымется ли шорох за дверями,
Она сама рукой зажмет мне рот...
И слушает... И крупными слезами
Сверкает взор испуганный... И вот
Она ко мне припала, замирая,
На грудь и, головы не поднимая,
Мне шепчет: «Друг, ты женишься?» Рекою
Ужаснейшие клятвы полились.

«Обманешь... бросишь...» — «Солнцем и луною
Клянусь тебе, о Саша!» Расплелись
Ее густые волосы... змеею

Согнулся тонкий стан... «Ах да... женись...»
И запрокинулась назад головка...

И... мой рассказ мне продолжать неловко.

Читатель милый! Скромный сочинитель
Вас переносит в небо. В этот час
Плачевный... ангел, Сашин попечитель,
Сидел один и думал: «Вот те раз!»
И вдруг к нему подходит Искуситель:
«Что, батюшка? Надули, видно, вас?»
Тот отвечал, сконфузившись: «Нисколько!
Ну, смейся, зубоскал! Подлец — и только».

Сойдем на землю.— На земле все было
Готово... то есть, кончено... вполне...
Бедняжка то вздыхала так уныло,
То страстно прижималася ко мне,
То тихо плакала —в ней сердце ныло...
Я плакал сам,— и в грустной тишине,
Склоняясь над обманутым ребенком,
Я прикасался к трепетным ручонкам.

«Прости меня»,—шептал я со слезами.—
«Прости меня...» — «Господь тебе судья...» —
«Так я прощен?!» (Поручика с рогами
Поздравил я.)—Ликуй, душа моя!

Ликуй! —Но вдруг... о, ужас! перед нами
В дверях, с свечой — явилась попадья!..
Со времени татарского нашествья
Такого не случалось происшествья!
При виде раздраженной Гермионы
Сестрица с визгом спрятала лицо
В постель... я растерялся... панталоны
Найти не мог... отчаянно в кольцо
Свернулся... жду —и крики, вопли, стоны,
Как град — и град в куриное яйцо —
Посыпались... В жару негодованья
Все женщины приятные созданья...

«Антон Ильич! сюда!.. Содом, Гоморра!
Вот до чего дошла ты, наконец,
Развратница! Наделать мне позора
Приехала... А вы, сударь, подлец!
И что ты за красавица — умора!
И тот, кому ты нравишься,— глупец!
Картежник, вор, грабитель и мошенник!»
Тут в комнату ввалился сам священник.

«А, ты! ну полюбуйся,— посмотри-ка,
Козел ленивый! видишь, старый гусь,
Не верил мне!.. Не верил? ась? Поди-ка
Теперь ее сосватай... Я стыжусь
Сказать, как я застала их... улика,
Чай, налицо (in naturalibus,—
Подумал я). Измята вся постелька!..»
Служитель алтаря был пьян как стелька.

Он улыбнулся слабо... Взор лукавый
Провел кругом... слегка махнул рукой
И пал к ногам супруги величавой,
Как юный дуб, низринутый грозой...
Как смелый витязь падает со славой
За край — хотя подлейший, но родной:
Так пал он, поп достойный, но с избытком
Предавшийся крепительным напиткам.

Смутилась попадья... И в самом деле,
Пренеприятный случай! Я меж тем
Спокойно восседаю на постеле.

«Извольте ж убираться вон!» — «Зачем?» —
«Уйдете вы?» —«На будущей неделе,—
Мне хорошо: вот видите ль,—я ем
Всегда, пока я сыт; а ем я много...»
Но Саша мне шепнула: «Ради Бога!»

Я тотчас встал: «А страшно мне с сестрицей
Оставить вас...» —«Не бойтесь — я сильней!» —
«Эге! такой решительной девицей
Я вас не знал... но вы в любви моей
Не сомневайтесь, ангелочек...» Птицей
Я полетел домой... и у дверей
Я попадью таким окинул взглядом,
Что, верно, жизнь ей показалась адом.

Как человек, который «внес повинность»,
Я спал, как спит наевшийся порок
И как не спит голодная невинность.—
Довольно! — может быть, я вас увлек
На миг,—и вам понравилась «картинность»
Рассказа,— но пора... с усталых ног
Сбиваю пыль. Дошел я до развязки
Моей весьма немногосложной сказки.

Что ж сделалось с попом и попадьею?
Да ничего. А Саша, господа,
Вступила в брак с чиновником. Зимою
Я был у них, обедал, точно, да,
Она слывет прекраснейшей женою,—
И не дурна,—толстеет — вот беда!

Живут они на Воскресенской, в пятом
Этаже, в номере пятьсот двадцатом.

16 июня 1844. Парголово

МеЖду друзьями

СБОРНИК «МЕЖДУ ДРУЗЬЯМИ»
И П. В. ШУМАХЕР

Случай с М. Н. Лонгиновым — достаточно редкий: автору, бесспор-
но существовавшему, распространявшему свои стихи в кругу друзей
и приятелей, упорно приписывают книгу, которой, видимо, никогда не
было, хотя в справочниках и комментариях настойчиво повторяется:
«Книга стихов вышла в 1872 году, в Карлсруэ». Таким образом получа-
ется, что с Лонгиновым «все просто»: чтобы убедиться в его талантах
скабрезного стихотворца, надо только посмотреть книгу. А посмо-
треть-то и некуда... Автор есть, есть устойчивая репутация, но нет самих
текстов. Примерно так же долгое времы бытовал и «барковский миф»,
с той лишь немаловажной разницей, что он был «тотальным»: из домыс-
лов и преданий складывалось не только «творчество», но и образ самого
автора — получалась чистая культурная мифологема (именно поэтому
столь жизненная и притягательная). Лонгинов же (хотя и его фигура
подвергалась известной мифологизации) был вполне конкретен и исто-
ричен.

В известном смысле обратный случай представляют собой две са-
мые знаменитые книги русской эротической поэзии, вышедшие во вто-
рой половине XIX века. Это «Русский Эрот не для дам» (Женева, 1879)
и «Между друзьями. Смешные и пикантные шутки домашних поэтов
России. Первое полное издание» (Царьград). Книги эти реально сущест-
вуют, но таинстенной и непонятной является их история: точные место
и время выхода в свет, составители, издатели, авторы. Тут все намерен-
но утаено или зашифровано, все приходится расследовать и разгадывать.

Больше намеков и «улик», помогающих такому разгадыванию, со-
держится в «Русском Эроте». Основу этого сборника составляют три ав-
торские подборки: «юнкерские» тексты М. Ю. Лермонтова, произведе-
ния А. Ш. и стихотворения П. А. Каратыгина. К ним добавлено незна-
чительное количество других произведений, собранных из рукописной
«барковианы». Все тексты, кроме принадлежащих А. Ш., имели доста-
точно широкое распространение в списках в середине XIX века. Только
составляющие большую часть объема сборника четыре произведения
А. Ш. ранее были известны в относительно узком кругу, с которым со-
прикасался так до сих пор и не раскрытый составитель книги1. Но мы

1 О времени и месте издания «Русского Эрота» см.: Бессмерт-
ны х Л. В. О некоторых изданиях эротических стихотворений
А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова.—Новое литературное обозрение,
NS 6, 1993—1994, с. 299.
знаем авторов, по крайней мере, большинства текстов, время и обстоя-
тельства их создания. Этого нельзя сказать о стихотворениях, вошедших
в сборник «Между друзьями».

На титуле книги после заглавия значится: «Царьград. В книжном
магазине Симониус и К° (Галата)», те же данные повторены и на по-
следней странице: «Царьград, в типографии Симониус и К°». Однако
сборник вышел не в Константинополе (Царьграде) у мифического Си-
мониуса в безвестной фирме «Галата», а, как установил Л. В. Бессмерт-
ных, был напечатан в 1883 году лейпцигским издателем Э. Л. Каспро-
вичем в веймарской типографии Г. Ушмана1. Вымышленные выходные
данные, возможно, не издательская «маскировка», а своеобразный эле-
мент поэтики сборника, изобретенный его составителями. Вслед за этой
книгой последовала и вторая, как продолжение «серии»: «Между друзья-
ми. II. Юмор русского народа в сказках», с теми же выходными данны-
ми. В нее вошли 74 произведения из числа «Русских заветных сказок»
А. Н. Афанасьева, ранее выпущенных двумя изданиями русскими изда-
тельствами в Европе, причем оба раза в качестве выходных данных зна-
чилось: «Валаам. Типарским художеством монашествующей братии. Год
мракобесия». Большая смысловая и пародийная нагрузка подобного ука-
зания, по сравнению с «царьградским Симониусом», косвенно свидетель-
ствует о различии культурного уровня и вкуса первых издателей собран-
ных Афанасьевым сказок и составителей сборника «Между друзьями».
Кто были эти последние, нам неизвестно.

Описывая первый сборник «Между друзьями», Л. В. Бессмертных
так характеризует его содержание: «В книге 80 стихотворений, в неко-
торых использованы сюжеты «Русских заветных сказок». Все стихи ано-
нимны, но имеют заглавия, датировка предположительно:
1850—1870 годы. Написано в традициях И. С. Баркова: оды мужским
и женским гениталиям. Все это —в пародийном, юмористическом пла-
не. Автором большинства стихотворений является, видимо, П. В. Шу-
махер (1817—1891)»2. Хотя традиция давно и прочно связывает данный
сборник с именем Шумахера, но, как нам кажется, назвать его в строгом
смысле автором книги нельзя.

* * *

Петр Васильевич Шумахер происходил из немецко-польской семьи,
отец его был военным. Родился поэт в Нарве, учился сначала в иезуите -

1 Бессмертных Леонид. Нецензурные сюжеты: Об изданиях
«Русских заветных сказок» А. Н. Афанасьева.— Эрос, № 1, 1991,
с. 23—24; Он же. Об изданиях «Русских заветных сказок» А. Н. Афа-
насьева (История. Гипотезы. Открытия).— Русские заветные сказки
А. Н. Афанасьева. М., «МИРТ»; Париж, «Русь», 1992, с. XXXIX.

2 Бессмертных Леонид. Указ, соч., с. 24; Он же. Указ, соч.,
с. XL-XLI.
кой школе в Орше, затем в петербургском Коммерческом училище.
Крестным Шумахера был будущий министр финансов граф Е. Ф. Кан-
крин, протежировавший его первым шагам на службе в 1830-е годы
в качестве чиновника Военного министерства и Министерства финансов.
В 1840-е годы Шумахер работает управляющим на различных сибир-
ских золотых приисках, составляет себе некоторый капитал, женится на
купеческой вдове А. П. Прен, возвращается в начале 1850-х годов в Пе-
тербург, а затем путешествует по Европе (Франция, Италия, Германия).
Вернувшись из-за границы, он с 1855 года поселяется в Нижнем Новго-
роде, где ведет жизнь на широкую ногу, выступает на любительских
постановках как актер и чтец. Резко ухудшившееся материальное по-
ложение заставляет Петра Васильевича поступить в 1860-е годы на
службу и вновь вернуться в Сибирь чиновником при генерал-губерна-
торе.

Жизненное поведение и самый облик Шумахера были чрезвычайно
колоритны. Высокий и тучный, с густой шевелюрой, не поседевшей до
старости, он вел жизнь шумную и веселую, зная толк в удовольствиях,
еде и питье. Современница, знакомая с Шумахером в 1860-е годы по
Иркутску, вспоминала: «Водку иначе он не пил, как большими чайными
стаканами. С своими друзьями, фотографом Брюн-де-Сент-Ипполитом
и доктором Персиным, за один присест обыкновенно выпивали чет-
верть ведра. Несмотря на невероятное количество выпиваемых им
спиртных напитков, я пьяным его никогда не видела. Это была сильная
и закаленная натура. Выходя на улицу, он не одевал ни шубы, ни пальто
и в самые сильные морозы щеголял в одном сюртуке. Домашний ко-
стюм его был —длинная женская рубашка, и больше ничего».

В стихотворении «Былое» сам поэт признавал не без гордости:

Бывало, в дружеской попойке
Пропустишь водки целый штоф
И, дернув за город на тройке,
Глотаешь пойла всех сортов.
Бывало, в бешеную пору
Увидел юбку —и беда!

Влюблялся в женщин без разбору:
Был их поклонником всегда.

По свидетельству той же мемуаристки, «несмотря на то, что он вос-
питывался у ксендзов, он был полнейший атеист. Литературу и ино-
странные языки он знал великолепно. Для общества это был незамени-
мый человек. Он очень любил рассказывать. Когда он начинал говорить,
пересыпая речь шутками и остротами, все умолкали. <...> К сожале-
нию, он был большой циник и, не стесняясь присутствием женщин, го-
ворил непозволительные вещи. Утверждая, что необходимо серьезное
мешать с весельем, он постоянно выкидывал разные дурачества». Отно-
сительно увлекательных рассказов Шумахера: «Вообще он всегда так го-
ворил, что трудно было уловить, правду ли он говорит или врет.

Врать он любил вообще».

Вероятно, в поведении поэта были сильны элементы намеренной
стилизации, своеобразной знаковости поступков и образа. В «Записках
о прошлом» П. П. Суворов вспоминал: «Раз в неделю он [Шумахер] со-
вершал шумные поездки в баню. Как Вакх, он возлежал в глубине ко-
лесницы; кругом помещались нимфы и обмахивали его вместо лавро-
вых ветвей березовыми вениками. Песни неслись с экипажа...»

Выйдя в отставку, Шумахер проводит 1870-е годы в Петербурге.
Давно разъехавшись с женой, он живет один, вращаясь в литературных
и театральных кругах, участвует в вечерах «Артистического кружка»,
хлопочет об организации своих концертов в столице и в Москве. Сборы
от этих концертов стали основным источником пополнения его скром-
ного бюджета. Современник вспоминал о неизменном успехе шума-
херских декламаций, когда он «под гром аплодисментов читал собствен-
ные злободневные куплеты, всегда свежие и остроумные».

Шумахер никогда не находился в эпицентре развития большой ли-
тературы, хотя, по его же собственным словам, с конца 1830-х годов
был «свой» в литературных кругах и знал литературную жизнь столиц
изнутри. Не только постоянные разъезды, долгое пребывание в Сибири,
но и сам характер его дарования и темперамента делали фигуру поэта
как бы «маргинальной».

Почти все стихотворения Шумахера принадлежат к двум жан-
рам — это обличительные сатиры и памфлеты и подчеркнуто домашнее,
кружковое стихотворство. Отличительная черта и того и другого ро-
да—избегание «высокого», скептический и подчеркнуто прозаический
взгляд на жизнь, часто строящийся на контрасте кажущегося и действи-
тельного, на разрушении мечты и иллюзии. Как крушение былых над-
ежд и упований осмысляет Шумахер в стихах итоги и уроки пройденно-
го им самим жизненного пути.

О первых своих публикациях (в 1840-е годы в журнале «Репертуар
русского и пантеон всех европейских театров») Шумахер позднее отзы-
вался как о случайных, чуть ли не вопреки авторской воле. Больше он
печатается в 1860-е — 1870-е годы в период проведения российских ре-
форм, когда сатирическая поэзия и журналистика становятся заметным
литературным явлением. Именно сатирический талант определял в гла-
зах современников литературное значение нашего героя. В некрологе,
помещенном в еженедельнике «Артист», отмечалось: «Шумахер был по
преимуществу сатирик —и только именно в этом роде творчества его
нельзя не признать поэтом самостоятельным. Во многих вещах этого
жанра он как по направлению, так и по легкости стиха и тонкой игриво-
сти напоминает знаменитого Беранже». Из отзыва В. С. Курочкина:
«Стихотворения его, всегда оригинальные по форме, иногда исполнены
глубокого юмора, многие из них имеют в высшей степени серьезное об-
щественное значение как резкие сатиры».

Общественно-политическая сатира Шумахера («Сказка про белого
царя», «Изображенье Российского царства», «Сердце царево в руце Бо-
жией» и др.) была в общем-то типичной для своего времени бурного
расцвета стихотворной памфлетистики, широко распространявшейся
в списках, а затем объединявшейся в заграничных изданиях «вольных
русских типографий». Так складывались целые антологии: «Лютня: Со-
брание свободных русских песен и стихотворений», «Свободные русские
песни», «Из-за решетки», «Вольный песенник» и др.

Шумахер, однако, не был в числе авторов этих оппозиционных из-
даний, потому, вероятно, что не принадлежал к оформившимся круж-
кам русских революционеров и нелегалов, хотя сам запрещенной лите-
ратурой интересовался, читал издания Герцена (в Нижнем Новгороде
познакомил с ними Т. Г. Шевченко), был в курсе дел русской эмигра-
ции в Европе.

В 1872 году в Петербурге был отпечатан сборник стихов Шумахера
«Для всякого употребления», но по требованию суда тираж книги унич-
тожили, а автора подвергли судебному разбирательству (уцелевший эк-
земпляр книги из собрания Н. П. Смирнова-Сокольского ныне хранит-
ся в Российской государственной библиотеке). Хлопоты по изданию
книги Шумахера взял на себя постоянно проживавший за границей
И. С. Тургенев, которому удалось договориться с немецким издателем
И. Боком, и в 1873 году в Берлине вышла небольшая книжка стихов
«Моим землякам», а после долгих переговоров и финансовых разбира-
тельств там же в 1880 году был оттиснут и второй ее выпуск под тем
же заглавием, включивший новые стихотворения поэта. В этом пред-
приятии Шумахером двигали скорее коммерческие надежды, чем ав-
торское самолюбие, хотя гонорар был скромным и остался недоплачен-
ным. Но поэта все явственней обступала нужда, и в начале 1878 года он
переселяется в Москву.

Тут Шумахер живет помощью и гостеприимством своих друзей
Н. X. Кетчера, доктора П. Л. Никулина, московского гражданского гу-
бернатора В. С. Перфильева и его жены Прасковьи Федоровны. Шума-
хер — непременный гость пикулинских обедов, где собираются писатели
и ученые: Б. Н. Чичерин, А. В. Станкевич, И. Е. Забелин,
Е. Ф. Корш, А. А. Фет, К. Д. Кавелин, К. Т. Солдатенков и др. Близ-
кая дружба завязывается у него с племянником Никулина, известным
коллекционером П. И. Щукиным, который регулярно снабжает нового
знакомца газетами, книгами, собирает его стихотворения. Поэт еще пы-
тается играть роль стареющего Вакха, но его либертинаж становится все
более умозрительным. Письма к Щукину полны характерными шутка-
ми: «Бросаю перо и стремлюсь на бульвар. Не удается больше рассказать
Ивану Яковлевичу Никулину (конечно по секрету), каких я там встречаю
девиц и какие свожу с ними интриги, водя по две и по три мамзели
в номер гостиницы! Сюблим!» Поводами для размышлений становятся
прочитанные книги: «О половых органах не читал. Эта книга из гаупт-
вахтных (для меня). В мои цветущие лета я только под хмельком иду
в гости к Эроту; а Гаммон говорит, что вино для любви вредно? Не глу-
пее его были древние. Конечно, они не пили водки».

В Москве в 1879 году выходит единственный прижизненный сбор-
ник стихов Шумахера, изданный на родине, «Шутки последних лет».
В этом же жанре «домашнего», «шутливого» стихотворства он упражня-
ется в основном и в 1880-е годы. В письме к П. Ф. Перфильевой он да-
ет такое самоопределение своего творчества: «Меня очень позабавило
обращение в письме Вашем: «Cher poete». Какой я поэт? Я —певчий
скворец. Без лирики нет поэзии. У меня больше шутки в стихах» (ср.
стихотворение 1880 г. «Какой я, Машенька, поэт?»). Одновременно не-
изменно ироническое отношение вызывает у Шумахера «чистая лирика»
А. А. Фета, А. А. Майкова, диссонирующая с ежедневными картинами
окружающей жизни.

По кругу чтения Шумахера этих лет и по его оценкам прочитанно-
го, регулярно сообщаемым в письмах к П. И. Щукину, ясно видно, что
стихотворец глубоко погружен в культуру прошлого, особенно близок
ему французский XVIII век и традиции европейской нравоописатель-
ной, фривольной, подчас «скабрезной» литературы, отличным знатоком
которой он был. Шумахер перечитывает французскую эротическую поэ-
зию, «этюдирует и смакует» новеллы Маргариты Наваррской, немецкие
и итальянские фацеции; значительное внимание уделяет он историче-
ской литературе, посвященной главным образом обычаям и нравам да-
лекого прошлого, стра1>»эт Востока.

Так и не имея в Москве своего постоянного угла, перебираясь из до-
ма Перфильевых на дачу к Пикул иным, Шумахер в конце 1881 года по-
селяется в странноприимном доме графа С. Д. Шереметева на Сухарев-
ке, где ему выделяют отдельную просторную комнату. Тут он и умирает
11 мая 1891 года.

* * *

Какой-либо крупной подборки «пикантных» стихов П. В. Шумахе-
ра в настоящее время не известно. Н. Ф. Бельчиков, изучавший руко-
писное наследие поэта, дал самую общую характеристику доступных
ему текстов: «Шумахер был также большим мастером фривольной ма-
каронической поэзии, избирая порой сюжеты весьма пикантного свойст-
ва. В этом смысле он — прямой продолжатель традиции Баркова и др.».
Обращение поэта к эротической и «плотской» поэзии (определяемой,
не совсем ясно почему, как «макароническая») исследователь объяснял
нарастающим пессимизмом Шумахера, обусловленным периодом об-
щественной «реакции». «Совершенно понятна поэтому склонность Шу-
махера в последние годы к макаронической поэзии как средству проти-
вопоставить ненавистной светской лжи изображение грубых, но искрен-
них страстей. Эротика Шумахера нам представляется своеобразной са-
мозащитой его от «ужасов» российской реальности. Стихотворения это-
го рода («Отречение», 1880, «Идиллия с элегией», 1882, «Современный
этюд», 1882 и др.) не только эротичны: сквозь эротику сатирик высме-
ивает глупость и тупость тогдашнего офицерства, или клеймит прогнив-
шего насквозь бюрократа, или преследует атеистическую цель. К сожа-
лению, среди этих стихотворений есть грубо-циничные. Шумахер в уго-
ду друзьям спускался подчас до уровня самой плоской эротики»1.

Но и по поздним письмам Шумахера, и по описанию его жизни
в 1880-е годы, оставленному П. И. Щукиным, ясно, что поэт уже был
далек от постоянных собственных упражнений в барковианском роде.
Теперь его стиль определяется «эротическим намеком», элегической су-
блимацией в стихах, обращенных к идеальной поэтической героине
«Машеньке».

Вероятно, активное творчество в «смешном и пикантном» роде при-
шлось на более ранние годы, начиная с 1840—1850-х и сфера его быто-
вания была иной, чем московский кружок Кетчера — Никулина. Следует
обратить внимание на устойчивые связи Шумахера с театральной сре-
дой, в частности, с известным актером М. П. Садовским, одно из дру-
жески-откровенных писем к которому сохранилось в ИРЛИ. Это была
именно та среда, где во второй половине XIX века активнее всего со-
хранялись и поддерживались традиции рукописной барковианы и имел-
ся большой опыт составления и распространения различных сборников
и подборок такого рода2. До Шумахера регулярно доходили новинки
фривольной актерской музы. В 1884 году он сообщал П. И. Щукину:
«Дали мне пародию на «Горе от ума», какого-то актера Дольского. Гово-
рят даже, что Минаева. Скелет стихосложения не Минаева, потому что
женские и мужские рифмы неправильно и не фонически распределены,
чего умелый стихотворных дел мастер не допустит. Будьте добры пере-
дайте или перешлите Павлу Лукичу < Пикул ину > »3.

1 Бельчиков Н. Народничество в литературе и критике. М.,
1934, с. 222; Он же. П. В. Шумахер.—Ш у м а х е р П. В. Стихотворе-
ния и сатиры. М.— Л., 1937, с. 17—18.

2 См. отдельные указания в кн.: Под именем Баркова. Эротическая
поэзия XVIII — начала XX века. М., Ладомир, 1994, с. 354, 378—380.

3 Речь идет об одной из версий непристойной перелицовки «Горя
от ума», ср. публикацию текста в кн.: Под именем Баркова.
Показательна и вовлеченность Шумахера в процесс распростране-
ния эротической поэзии, и его осведомленность в ней. Одновременно
и его собственные стихи циркулировали «между друзьями». Его знако-
мый, ученый-хиМик Д. В. Каншин, сообщал 21 апреля 1884 г. из Пе-
тербурга: «Стихи Ваши заставляли смеяться всех, кому я читал их,
— юмор Ваш не стареет, а, напротив, кажется добрее и сильнее прежне-
го, а если «друг печальный мой» не тот, то что прикажете делать —это
удел наших лет, но и этому можно всегда помочь — стоит только разбу-
дить воображение чтением литературы, посвященной Эросу».

Очевидна внутренняя связь ряда стихотворений из сборника «Меж-
ду друзьями» с текстами, вошедшими в рукописные своды второй поло-
вины XIX века — здесь прослеживается значительное жанровое, темати-
ческое, стилистическое родство. Весьма близки, например, стихотворе-
ния «малых жанров»: эпиграммы, акростихи, буриме; аналогичную под-
борку, восходящую к «Еблематическо-скабрезному Альманаху», находим
в книге «Венок Венере» (Токио, 1986). Новелла «В деревне» близка
в описательной части к анонимному стихотворению «Деревня» (коллек-
ция барковианы РГАЛИ). «Исповедь» сочетает в себе мотивы несколь-
ких ранних «басен», неоднократно обрабатывавшихся в XIX веке («Ис-
поведь подьячего», «Пожар»). По привычным законам перелицовок по-
пулярных стихотворений и песен строятся травестии Пушкина, Лермон-
това, Сурикова и др. («Совет», «Кучка говна», «Песня», «Вопросы» и др.).
Отдельные строки и образы связывают такие стихотворения, как «Ци-
рульник», «Хуй», с одной стороны, с «Лукой Мудищевым», а с другой — с
более ранней анонимной поэмой «Вдова», часто фигурирующей в спи-
сках под именем Н. М. Языкова.

Но все же, при известной близости сборника «Между друзьями»
к массовой барковиане XIX века, его нельзя признать обычной антоло-
гией подобных текстов, наравне с многочисленными «изборниками» или
выпущенной в начале XX века «Эротической хрестоматией». Причина
этого в явственной гетерогенности сборника. Вошедшие в него тексты
распадаются на несколько групп, несхожих и даже контрастных между
собой.

Одну группу составляют типичные невзыскательные поделки впол-
не в стиле массовой барковианы с повышенным и часто самоценным
вниманием к обсценной лексике и «откровенности» описаний, с отсутст-
вием оригинального сюжета, индивидуального предметного ряда и сти-
ля. Им легко подыскиваются аналоги среди произведений анонимных
«альманахов» середины XIX века. Сюда относятся прежде всего акро-
стихи, стихотворения «Две сестры», «Ебака», «Хуерык», «Дифирамб»,
близки к этому ряду «оды» «Хуй», «Пизда», «Сранье», «Понос». Послед-
ние, однако, намечают связь с другой многочисленной группой произве-
дений, объединенных темой «физиологических облегчений». Эти те-
ксты, в свою очередь, не однородны, и более «поэтичная» их часть («Вес-
на», «Кучка говна» и др.) смыкается с группой «элегических» стихотворе-
ний сборника («Элегия», «Четыре времени года», «Домик в уездном го-
роде Н.» и др.), по отношению к которым с наибольшей степенью мож-
но предполагать авторство П. В. Шумахера.

Действительно, темы «телесного низа», сублимация физиологиче-
ских затруднений, внимание к «опрощенным» сторонам быта были ха-
рактерны для поэзии Шумахера, являлись важной составляющей ее «пе-
чатной» части. Вот несколько примеров из стихотворений 1870-х годов,
включенных в подготовленный автором незадолго до смерти сборник,
вышедший в 1902 году под заглавием «Стихи и песни».

РЕЦЕПТ

Когда в тебе горит огонь в крови
И хочешь ты, чтоб страсть твоя погасла,
Чтоб лютый жар остыл в твоей крови,—
Прими, мой друг, касторового масла.

МАТЬ-ПРИРОДА

На дворе метель и вьюга:
Под застрехой за лубьем
Принахохлились два друга,
Воробьиха с воробьем.
«Видно, плохо греет шубка;
Поплотней, что ль, рядом сесть?
Кабы нам теперь, голубка,
Да горячего поесть!..»
Только вымолвил мужчина,
Как от них невдалеке
Покатил в санях купчина
На орловском рысаке.
Самка мигом увидала:
У гнедого на бегу
Что-то мягкое упало
И дымится на снегу.

Вот слетели быстрым махом,
Стали весело клевать...

Ах, и к самым малым птахам
Как добра природа-мать!
В «карикатуре» «Красный и сивый» рефреном повторяется строка
«Я ничего не знаю, у меня глисты!».

С удовольствием упражнялся Шумахер в снижении популярных ли-
рических образцов, в низведении «возвышенного» к «плотскому». Так
строится его «Российская идиллия (Подражание А. Майкову)»:

Мерзавцы комары забрались под полог
И искусали мне все руки и лицо.

Пить до смерти хочу, бужу в чулане Марью,—
Раскинувшись лежит... во мне смутился дух...

А ужин? борщ, сычуг, грибы и простокваша,—
Какая благодать! какая благодать!

Здесь сходство стиля с такими произведениями сборника «Между
друзьями», как «Элегия» и под., очевидно. Знаковым обозначением этого
стиля позднее стало для Шумахера имя Э. Золя, приобретшего в Рос-
сии на рубеже 1870—1880-х годов славу писателя «грязного», «порногра-
фического». К его стихотворению «Зимняя любовь» дается подзаголо-
вок: «А-ля Золя». Но сами традиции не были связаны с французским
романистом, а восходили к опыту отечественной словесности XIX века,
к «натуральной школе», «физиологическому» очерку и фельетону.

Как указание на внутреннюю целостность и обособленность цикла
«пердежных» стихов внутри сборника можно расценивать строку из сти-
хотворения «Пердеж», где упомянут «сборник мой «Кислобздей». И тут
мы находим почти прямое свидетельство авторства Шумахера, содержа-
щееся в письме актера Н. С. Стромилова, сообщавшего о приезде поэта
в Москву в середине 1860-х годов: «Шумахер все тот же, выпил в Со-
кольниках два штофа водки и читал нам свои кислобздёшные оды».
Можно полагать, что точное совпадение ключевого слова не случайно
и речь идет об одном и том же комплексе стихотворений.

Но другая важная группа текстов сборника была написана, вероят-
но, позднее. Это обработки сюжетов «Заветных сказок» А. Н. Афа-
насьева («Батрак», «Зарубки», «Две жопы» и др.). Представляется, что тут
непосредственной опорой служило именно печатное издание (первое
попало в обращение с начала 1870-х годов, второе вышло в 1879 г.): его
текст порой воспроизводится дословно (ср. начало стихотворения «Хуй
и поп»: «Жил-был мужик, и посеял он просо...»), чего бы просто не мог-
ло быть при общей ориентации на фольклорную традицию. Возмож-
ность авторства Шумахера для этих обработок неясна, как и для самой
многочисленной группы повествовательных стихотворений, «новелл»
(«Ночлег», «Корнет», «Волки» и др.). Думается, что сборник составлялся
коллективными усилиями, на что и указывает множественное число
«поэтов» в его подзаголовке, однако первоначальную основу книжки со-
ставили подборки текстов Шумахера, к которому восходит и заглавие:
ср. названия его книг — «Моим землякам», «Шутки последних лет», его
устойчивую самономинацию как поэта-«шутника».

В 1885 году Шумахер писал П. И. Щукину: «Всякий цинизм или
по-русски похабщина тогда хороша, когда набросана или написана если
не высоким, то хорошим художником». До конца разобраться в стихо-
творной «похабщине» Шумахера еще предстоит, тогда и выяснится,
сколь «хорошим художником» в «смешном и пикантном» роде поэзии
он был.

Никита САПОВ
МеЖду друзьями

Смешные и пикантные шутки
домашних поэтоВ России

ЭЛЕГИЯ

Подражание древним

Под сводом зелени на мягкой мураве,
От зноя скрывшись в тень, с венком на голове,
Старательно убрав предательские роги
И ветвями прикрыв уродливые ноги,
Лежит лукавый Пан1.— Улыбка на устах;
Прищурен хитрый глаз; в раскинутых руках
И многоствольная виднеется волынка,
И прохладительной здесь земляники крынка.
Лежит и сторожит резвушек из села,
Охотниц до грибов, до ягод ароматных,
И, в ожидании минут благоприятных,
Надрачивает хуй до твердости кола.

Весна — пора любви. Лови ее, лови,
Пока жар юности еще горит в крови!
Где молодость моя? Куда ты улетела?
А сколько совершил любезного я дела
Весною и в лесу? Единственный приют!
Ебаки лучшего, я чаю, не найдут.

1 Пан — лесное божество греческой мифологии, весьма ебливое.
(Примеч. авт.)
Жилище тайны здесь... Нет, молодой повеса
Ничем не заменит таинственного леса.

И молодость всегда охотно в лес бежит,
С ее мечтаньями листов созвучен ропот,
Он согласит с собой легко влюбленных шепот
И поцелуя звук нескромный заглушит.

III

Позднее, уж дожив почти что до седин,
Остепенившийся серьозный семьянин,
Блуждал я по лесу совсем с другою целью,
И не дрочил уж Пан меня своей свирелью.
Я для гербария растенья собирал
И на блуждающих в лесу не обращал
Внимания блядей... Неслышными стопами
Нечаянно набрел, блуждая меж кустами,
На двух ебущихся, и этой я ебне
Не позавидовал, но, в гнев пришедши жалкий,
Любовника огрел по жопе сильно палкой:
Беднячка застонал... и стало жалко мне.

Теперь разумнее я о таких делах
Сужу; приятно мне, когда в моих глазах
Младая парочка с младым ебется пылом,
Махая жопами, как будто кто их шилом
Колол намеренно. И мыслю я тогда,
Что мне уж не ебать так больше никогда.
Но этот жар чужой, но этот сап ебливый
Магнетизируют меня забытой силой,
И снова прихожу в былую ярость я,
И снова брякнет хуй, муде клубятся рьяны,
И вспоминаются лесистые поляны
И улетевшая вся молодость моя!
НОЧЛЕГ

Новелла

Через город шли солдаты,
В городе ночевка —
Добрался солдат до хаты,
Лег уснуть: не ловко.
Он из дальнего похода
Мирно возвращался
И, без малого, полгода
Как уж не ебался.
Вот забрался на полати,
На печи хозяйка,
Ни души нет больше в хате,
А поеть-то дай-ка.

Хоть хозяйка и старуха,
Больно непригожа,
Мало зренья, мало слуха,
Кости лишь да кожа.
Но солдату с голодухи
Разбирать нет дела,
И не медля он к старухе
Под бок лезет смело.
Та туда, сюда... нет мочи
Совладать с солдатом.
Что тут делать? Хочь не хочешь,
Не сопхнешь ухватом.

— Греховодник, не замай-ка!
Сорок лет вдова я! —
Говорит ему хозяйка,
Слабо отпихая.

— Эта штука для солдата
Вовсе не безделка,
Ведь твоя теперь пизда-то
Стала словно целка.—
И солдат в жару охоты
В жопу всунул хуя.

— Э, постой! такой работы
Вовсе не хочу я.

Ты ведь в хлебницу забрался,
Поднимай-ка выше! —
Но служивый не унялся:
Знай ебет да дышет.

— Все равно; тут больше жиру,
Веселее дело;

Ведь с квартиры на квартиру
Мне уж надоело

Целый век перебираться...—
А старуха злится:

— Нет, служивый, баловаться
Этак не годится.

— Что? аль плохо? —вынув хуя,
Говорит служака.—
Ведь соблюл тебе манду я,
Что за важность срака? —
Но труба уж сбор играет...

— Бабка! будь здорова!

— Провались ты! — отвечает,
И затем ни слова.
БАТРАК

Новелла

Жил-был в селе один поп домовитый,
Сеял он много пшеницы и жита,
Проса, гречихи, ячменя, овса...
Живности тоже было у отца
Много, и коней, коров и овечек,
Птицы... Зажиточный был человечек,
Всяким хозяйством обиловал дом.
Жил он с попадьею лет двадцать вдвоем,
Дочку одну лишь на старость имея,
Пухлую, белую, будто лилея,
Только лишь мало была учена,
Выросла дома в деревне она.

Трудно управиться с этим хозяйством,
Рук не добудешь всегда попрошайством,
В доме ж работа весьма нелегка.
Поп нанимает на двор батрака.

Благо, попался здоровый детина,
Ражий, досужий и в месяц — полтина.
— Ну, так и ладно, иди, поживешь.
Как твое имя? — Тогда доебешъ.

«Экая притча! — и Поп сплюнул даже.—
Скверное имя, не слыхивал гаже,—
Так он подумал.—Но что за нужда?
Лишь бы работал усердно всегда».
Стала работа люба батракова,
Всем он доволен, не вымолвит слова,
Все по хозяйству толчется весь день,
Малому, видно, работать не лень.

— Как тебя звать? — попадья раз спросила.
— Черна-пизда. — «Что за вражая сила? —
Думает так же себе попадья.—
С нужды то имя не вымолвлю я,
Кличка-то эта уж больно скоромна».
Как-то о том же спросила поповна.

— Судорга, — ей отвечает батрак:
Три он названия выдумал так.
Осень прошла, и зима наступила,
Спать батраку на дворе запретила,
Спит он с семейством поповым в избе,
Спит и забаву придумал себе.
Думает он: «Ведь нельзя полюбовно
Сладить насчет еботухи с поповной,
Этой ведь штуки не сделаешь днем,
Ну, значит, нужно раскинуть умом,
И уж тогда увернется едва ли...»
Раз перед праздником крепко все спали,
Только на сон попадья и чутка,
Слышит в светелке она батрака.

— Батюшка, слышишь? — попа она будит.—
Черна-пизда там на дочери блудит.—
Поп же спросонья не все разобрал.

— Экая важность!—жене он сказал.—
Девке уж стукнуло лет восемнадцать,
Нечего делу тому удивляться.—
Дочку меж тем разбудила возня.

— Маменька! Судорга мучит меня.

— Бог с тобой, дочка! Скорее крестися,
Да хорошенько возьми протянися.—
Так, не смекнувши в чем дело, совет
Дочери мать посылает в ответ.
Матери воли нарушить не смея,
Целкой она угостила злодея.

В окна меж тем пономарь застучал,
Поп, то услышав, тотчас закричал,
Сладко на ложе еще потягаясь,
Утреню в церкви служить собираясь:
— Вынеси ключ-то, а после уснешь!
Как бишь тебя там? Тогда-доебешъ!
воля

Новелла

Жили Ванька да Анютка,
Слуги барыни одной,
Живши вместе, не на шутку
Грызлись часто меж собой.
На конюшне их за это
Кучер парывал не раз,
Но росла меж тем Анетта
И наделала проказ.

В рукавицах тех ежовых
Также вырос и Иван.
Оба были из дворовых;
Вдруг указ о воле дан.
Не всегда они бранились,
Лишь прошел о воле слух,
Зла не помня, помирились,
Хоть два тела —один дух.
Двухгодичный только было
Надо срок им переждать:
Ей пятнадцать лет пробило,
Тот тринадцать стал считать.
Госпожа их раз на рынок
Посылает, чтоб купить:
Решето, молочных крынок,
Петуха, чтоб кур давить.
Петуха купив, обратно
Ванька чрез пустырь идет;
Место тут благоприятно,
Крапива одна растет.
И Анютка, догоняя,
В бок толкнула простака.
— Что ты балуешь, шальная?
Сам я дам те тумака! —
Хоть ответ и был неловкий,
Но, приняв веселый вид,
Вот затейница-плутовка
Так Ивану говорит:
— Вижу, вижу, ты дурное
Держишь, Ванька, на уме...
— Говори сейчас, какое?
Что дурное думать мне?
— Хочешь ты меня, я знаю,
Повалить да заголить...

— Петуха ж куда деваю?
Что пустое говорить!

— Ишь! как будто и не знает,—
Говорит она на то.—
А уж сам давно смекает:
Да сюда, под решето! —
Девке выдумка такая
Удалась —и кончен бал...
Крапива была густая,
И никто их не видал.
Ваньке баловство слюбилось,
Вот назавтра, сдав обед,
Как с чулком она возилась,
Он Анютке шлет привет.
Говорит ей Ванька: — Ну-тка,
По-вчерашнему опять
В крапиву пойдем, Анютка,
Этак с часик полежать.

Благо, нет теперь помехи...—
Но Анютка говорит:
— Погоди, от той потехи
Сцачка у меня болит...—
Скоро воля наступила,
Двухгодичный вышел срок,
И влюбленных разлучила,
Жизни их увлек поток.
Чем сказалась воля эта
Для дворовых тех крестьян?
В бардаке теперь Анетта,
В кабаке теперь Иван.

6—375!
ОБЕТ

Басня

Поп раз в лугу косил
И выбился из сил,
Однако молодец
Еще ебать хотел,
А потому, что был вдовец.

Он сильно употел,
Присел,
Обедать же ему работница носила.

И поп кладет обет:

Поеть того, кто принесет обед —

В поповском слове — сила.

Глядит, ан дочь пришла.

Что делать, еть иль нет?

Попа досада тут взяла,
Нельзя нарушить свой обет.

Размыслил поп тогда,
Что можно и не еть, пример один представить.
И дочку удалось заставить
Лечь навзничь. Заголил. Пизда
Прельстила взор попов, и хуй его поднялся.

Поп взял распоясался
И мыслит: не поддамся я греху,
А только на духу
Свой подержу елдак.
Приправился, а овод тут как был,
Попа за жопу укусил.

Поп жопой дрогнул так,
Что очутился хуй в манде,
Остались лишь муде.
— «Проклятый ты овад!
Отправил душу в ад!» —
Тогда воскликнул поп,
Как дочь уже поеб.

Не надо никогда слепых давать обетов:
Избегнешь не таких курбетов.
КОРНЕТ

Новелла

Удивительный случай не нынешних лет
В свое время известен всем был.
Молодой и пригожий уланский корнет
Всем девицам головки кружил.

До мужской, настоящей солидной красы
В это время корнет не дорос,
Над губами еще не пробились усы,
Цвет лица спорил с нежностью роз.

И девицы и дамы вздыхали по нем,
Пресчастливейший был сердцеед,
Управлял как артист молодецким конем,
И учен и умен был корнет.

Оттого выделялся рельефнее он
Из среды сотоварищей всех,
Ведь улан что болван, вертопрах, пустозвон,
Полированный лишь пустосмех.

Во вражде ум и молодость вечно живут,
Не творил молодым кто проказ,
Того издавна рыбою люди зовут,
В том и я убедился не раз.

Исключением не был корнет молодой,

Не бежал он любовных утех,
До забвения мог увлекаться пиздой
И ебни не считал он за грех.

Женский есть монастырь; старый русский магнат
В память битвы его учредил,
В нем достаток всего, и церквей, и палат,
И у знатных он лучшим прослыл.

При большой слободе монастырь тот стоит:
Эскадрон в ней улана стоял.

Наступила зима —и вояка шалит,
В это время он просто нахал.
Мало дела военным о зимней поре,
Жди от праздности должных плодов.

В слободе — мужичье, зато в монастыре —
Все монахини знатных родов.

Монастырь посетил наш корнет уж не раз,
Уповательно не для молитв,

А от скуки; не мог он прожить без проказ,
Без любовных интриг и без битв.

В это время беличка, княжна-сирота,
Затмевала там всех красотой,
На искус двухгодичный она принята,
Чин принять собираясь святой.

Не замедлил княжну меж монахинь корнет
В посещенья свои отличить,

Ей шестнадцать лишь только исполнилось лет,
Так мила, что нельзя не любить.

Страстный юноши взор поразил и ее,
Молодая волнуется кровь,
И забыла она обещанье свое,
Загорелась^ как пламень, любовь.

Вдруг обедни корнет перестал посещать,
Ждет-пождет изнывая она,

Ни молиться, ни есть, ни трудиться, ни спать
От томленья не может княжна.

Раз девица одна в монастырь забрела

И сказалась она сиротой,

Молода и стройна, в обхожденьи мила,
С замечательною красотой.

У игуменьи просит: «Ваш тихий приют

Так прельстил несказанно меня,

Что до смерти желала б остаться я тут,
Свою душу изведала я:

Поразил мои мысли обещанный ад,
Согрешить, живши в мире, боюсь,
Так примите...» — Значительный делает вклад —
И взята в монастырь на искус.
Увидала княжна сироту, как во сне
Ей знакомый почудился вид;
Поступает в послушницы скоро к княжне
И в одной с нею келии спит.

Завязалася тихая дружба у них,
Сироту вопрошает княжна:
Кто она, и откуда, и нет ли родных,
И сама ль для родни не нужна?

Сирота отвечает, что есть у ней брат,
Молодой, разудалый корнет,
Что он добр как никто, что он очень богат,
Но что ей опротивел сей свет.

В восхищеньи ее обнимает княжна:
«Говори мне побольше о нем,
Признаюсь, я в него уж давно влюблена,
Предо мной он и ночью, и днем».

Поцелуям, объятиям нету конца...

Но читатель узнал наверняк

В той послушнице нашего уж молодца,
И ее будем числить мы так.

В молодой что таилося нежной душе,
Для корнета теперь не секрет,
И возможным свершить оказалось уже,
Что задумал отважный корнет.

На постели одной вот однажды они
Поместились вдвоем помечтать,
Пред иконами тускло мерцали огни...
Как корнета восторг описать?

Он признался во всем, не сердилась она,
Мрак ночной их любовь покрывал,
Безмятежная царила там тишина,
И никто ничего не видал.

Между тем время быстро бежит да бежит,
Безвозвратно несясь как стрела,
У любовников сердце трепещет, дрожит —
И младенца княжна родила.
Заглушивши природы естественный глас,
Хоть и стоило горьких то слез,
При рожденьи дитя задушивши тотчас,
Он его в смрадный нужник отнес.

А как нужник был полон почти и нечист,
Как в России ведется досель,
То был нанят почистить его говночист
С небольшим через девять недель.

Ночью делом занялся старик, ворота
Оттого незаперты стоят...

Поднялась вдруг по кельям везде суета,
Будят всех, все в трапезну спешат

По приказу игуменьи; хочет она
Всех монахинь своих осмотреть,
Нахожденьем ребенка она сражена,
Преступленья не хочет терпеть.

Что тут делать? Княжне очищения срок
Вышел, нечего ей горевать;

А корнету? Он рад бы отправиться в полк,
Да осмотра нельзя избежать.

Отправляясь в трапезну, тесьму он выскал
Да из пороных ниток шнурок
И по голому стану тесьму повязал,
Смастерив из нее поясок;

На залупу накинув петлю из шнурка,
Между ног он ее пропустил,
И назад притянув из всех сил елдака,
К пояску тот шнурок прикрепил.

Оттого стало спереди гладко тогда,
Нет ни хуя, не видно мудей,
А волос на лобке, что твоя борода,—
Все устроил искусно злодей.

Вот в трапезну монахини все собрались,
Мрачно там, лишь свеча в ней одна,
По приказу игуменьи все поднялись,
Заголилася также она;

Взявши в руки свечу и надевши очки,
Всем внимательно смотрит меж ног;
У нее лишь волос оставались клочки
На пизде и подпиздок был плох;

Но зато сколько пиздочек тут молодых
С восхищеньем корнет увидал,
Хоть и трусил корнет в тот критический миг,
Но уж хуй у него восставал.

Как осмотра его приближался черед,
Елдачина набрякнула так,
Что, плохого шнурка пересилив оплот,
Вдруг игуменью по носу: крак!

И очки зазвенели, упавши на пол,
И свечу упустила она...

А корнет в темноте поскорей убежал,
И помог в том ему сатана.
ЭКСПРОМТ
НА ЗАДАННЫЕ РИФМЫ

Попам за исповедь ты не клади гроши:
Коль хочешь каяться, на это есть молитва,
Очистит скверну всю с тоскующей души
Она.—Так волоса соскабливает бритва.
НА БАЛЕ

Новелла

Наши русские войска
В Польше квартируют,
Усмиряя поляка,
Лихо там пируют —
Хоть доводится подчас
И под нож попасться,
Да ведь принято у нас
Этим не смущаться.

Офицера было два
На одной квартире,
И друзей таких едва
Сыщешь в целом мире.
Был один меж тем из них
До балов охотник,
В волокитстве был он лих,
В ебле — греховодник.
А другой был домосед,
Аккуратен, точен,
Увлеченья юных лет
Уважал не очень.

Говорить, читать, писать
Мог он по-французски,
Но любил сие скрывать —
Резал все по-русски.

— Что сидишь все дома ты?
Что за прелесть польки!
Благосклонны, развиты,
Не горды нисколько.

У соседа-поляка
Дочка — загляденье,
А победа — так легка,
Просто удивленье!
И сегодня ввечеру
Все сказать решилась...
Я тебя с собой беру.
Может, полюбилось
И тебе б, как нам, порхать,
Мирные победы,
Поцелуи здесь срывать
И съедать обеды.
Сделай это для меня,
Едем веселиться,
Здесь не в редкость и ебня,
Может все случиться.

Без охоты домосед
С другом уж на бале,
Но ему веселья нет
В освещенной зале,
И, сердясь на друга, он
Все зевал в досаде,
Притаясь в тени колонн,
Будто как в засаде.
Перед ним садится вдруг
С панною хозяйской
Полковой квартирный друг...
(Вечер был уж майский)
По-французски говорит
Шепотом соседка:
— Там, в саду, в конце стоит
У ручья беседка;

Там немного погодя
Буду дожидаться,
Ты же свистни, подходя,
Чтоб не обознаться...

И угрюмый домосед
Зал тотчас оставил,
Он отправился в буфет,
Заговор составил,
Чтоб того на полчаса
(Нужно-де мне это)
Задержали молодца
Около буфета.

Все пришлось как нужно в лад
(Сделаю заметку):
Офицер выходит в сад
И бежит в беседку.

Свистнул — входит — никого;
Мрак да тишь немая.
Возвратился, ничего
Он не понимая.

Входит в залу, за трельяж
Заглянул —там панка...

Молодец воскликнул наш:
— Что ж, моя коханка!

Издеваться надо мной
Вздумала? Кокетка!..
— Что же это, милый мой,
Значит? А беседка?

Я ничем, кажися, там
Не подорожила,
Для тебя и стыд и срам —
Все я позабыла...

Тут смекнул он: домосед
Слышать мог условье,
Заплатить бежит в буфет
За обиду кровью.
Отыскавши там его,
Он кричит безмерно:
— По-французски вы, того,
Говорите, верно?

Дружбу нашу к чорту прочь!
Вас спросить я смею?..
— Говорить я не охоч,
А свистать умею,—
Домосед так отвечал;

Все захохотали

И за дружеский скандал
Драться им не дали.
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Я готов любоваться природой

От утра до другого утра:

Ясно, тихо ли, дождь, непогода,
День ли в небе, ночная ль пора.

ЛЕТО

Летом: ясное утро —отрада,
Воздух чист, неподвижна река,
Ароматами дышет тень сада,
И тоска от души далека.

В полдень лес меня манит прохладный:
Говор листьев, чиликанье птиц,
И я слушаю, слушаю жадно
Жизни пир вкруг себя без границ.

И усталое тело спокоит

Вечер тихий с прохладой ночной,
Ослабевшие силы удвоит,
Очарует закатом, луной.

Набегают ли на небо тучи,
Буря ль воет во мраке ночном,
Молний блеск, и в раскатах могучих
Загремит ли стремительно гром:

Предаюся ожившей душою

Я восторгу неведомых чувств;

Древний грек так склонялся главою
Пред святыней изящных искусств.

И, свободно места выбирая,
Каждый день все на новых серу,
Жопу мягкой травой подтирая,
Сберегаю бумагу перу.
ОСЕНЬ

Освежительный запах соломы
И тумана сребристого пыль
Мне в осеннее утро знакомы,
Как недавно прошедшая быль.

О полудне слежу вереницы,
Улететь бы хотелось и мне
Вслед, куда перелетные птицы
Улетают навстречу весне.

Да возы, нагруженные хлебом,
Да плодов всех сортов благодать...
Под открытым лишь изредка небом
В это время удастся посрать.

В жопу дует, и нужно терпенье,
Чтоб Россию тогда не проклясть;

Уж такое у нас заведенье:

Нужник — скверность, мученье, напасть.

Вечереет, и ветер завоет,
Нескончаемый дождь застучит,
Безболезненно сердце заноет,
Только думу мою горячит.

Ночью думать и думать — отрадно,
Вдохновенье объемлет меня,
И тогда воспеваются складно
И сранье, и пердеж, и ебня.

ЗИМА

Зимним солнцем вполне я доволен,
Ярок луч на равнинах снегов...

Галок крик на крестах колоколен,
Визг саней, скрип поспешных шагов.

И блистанье замерзшего пара,
И румяные лица людей,
Их движения, полные жара,
Ветер резкий, мороз-лиходей.
И поэзии полные вьюги,
Ветра буйного свист или вой,
И одетые, крепче кольчуги,
Реки льдом, как корой голубой.

Звезды в небе, при месяце полном,
Долу звезды, на белом снегу.

И сугробы, подобные волнам:
Это все не любить —не могу.

Хоть сурова родная природа,
Неприветлива зимней порой,
Но бодрит она силы народы,
Шевелит темперамент сырой.

Богатырской нацелится силой,
На морозе привыкнул кто срать,
И не скоро в холодной могиле
Доведется его зарывать.

ВЕСНА

Возрожденье весною природы,
Вновь облекшейся в пышный убор,
Через меру разлитые воды
Поневоле чаруют мой взор.

Птиц и крики, и трели, и пенье,
Благовоние сочной травы,
Свежесть воздуха, чувств пробужденье,
Никогда не прискучите вы!

Голубой опрокинувшись чашей,
Приковали мой взор небеса,
И тому, кому горько жить даже,
И тому их понятна краса.

Позабывши заботу и горе,

В поле, в лес с наслажденьем идешь
И, как летом, опять на просторе
Одинок, беззаботно сернешь.

Встрепенутся ожившие силы,
И тяжелая жизнь не горька,
Всюду жизнь разлита, и могила
Устрашает тогда бедняка.

Так тут серется как-то приятно
И пердится, и бздится легко...
Ждать не долго уже —до возвратной
Ведь весны не совсем далеко.
РАЗНОСЧИК

Новелла

Под окошком дамочка
Рубашечку шила.
На щечках же ямочки,
Глазки смотрят мило.
Уморилась душечка,
Шитье отколола
От стальной подушечки.
Взгляд у ней веселый.
Ну, посмотришь, кажется:
Вот порхнет как пташка.
Ветр пахнул — и валится
За окно рубашка.

— Ах! — и губки дуются,
К ним приставлен палец,
А меж тем на улице:
— Яйца! — крикнул малец.
Крик привлек тот пташечку,
Просит она мальца:
— Подними рубашечку,
Покажи-ка яйца! —
И детина, вящего
Слушаясь приказа,
Яйца настоящие
Вынул для показа.

Можно ль за буквальное
Исполненье злиться?

Дело хоть скандальное,
Нужно помириться.
И окно захлопнула,
Будто бы от срама,
С смеху ж чуть не лопнула.
Ну, и верь тут дамам.
НЕУДАЧА

Новелла

В беседке на скамье с красоткой франт столичный
Сидел, обнявшися довольно неприлично,
Рукой за пазуху бесцеремонно лез,
А ропот заглушал вокруг шумящий лес;

Она ж, кокетствуя, не слишком защищалась,
Глаза потупивши, на перстень любовалась
У франта на руке. И франт ее склонял
Лечь навзничь и уже ей юбки поднимал.
— Оставь, бессовестный!— красотка говорила.—
Для этих глупостей тебя б не полюбила
Я, если знала бы все это наперед.—
Однако молодца задор такой берет,
Что он употребил последние усилья
И дело б порешил; но опустил вдруг крылья,
Поникнул, присмирел, рукам дает покой
И призадумался; а ей исход такой,
Всей раскрасневшейся, куда не полюбился;
Она в смущении; на выручку явился
Попавшийся в глаза ей перстень дорогой.
Внушительно толкнув любовника ногой,
За руку с перстнем взяв, в нем камень разглядает,
Трепещет, и горит, и франта вопрошает,
На все согласная, нахмуривши чело:
— Что это у тебя, опал? — Ах, нет, стекло! —
Франт отвечает ей, иное разумея.

С чем и оставлю я сидеть прелюбодея.
ПАТРИОТ

Был вечер чудесный,
И солнце садилось,
А в узкой и тесной
Ложбине катилась
Река. Все спокойно,
Торжественно было:
Шум смолкнул нестройный —
С полей, как с кадила,
Неслись ароматы
От свежих покосов.

Вот сельские хаты...

— Не нужно льяносов,
Пампасов всех разных
Заморских степей! —
Воскликнул приказный
Р.... Сергей.—

К реке подойду я
И сяду над кручей,
И разом серну я
С натугой могучей,
Чтоб треснула жопа
В честь летних красот.
Пусть знает Европа,
Как любит народ
Россию родную всей силой души,
А ты этот подвиг, поэт, запиши!
ЦИРУЛЬНИК

Новелла

В матушке нашей Москве белокаменной
Жил-проживал бородатый купец,
Летами стар, зато с похотью пламенной;
Был по второй уж жене он вдовец.
Деток всего лишь сынишка двухлеточек —
Жалко его, а достаток велик:
Стало б с избытком на дюжину деточек,—
И оженился на третьей старик.

Взял молодую — сидит она взаперти,
Кормится, точно свинья на убой,
В церковь пойдет, постоит лишь на паперти —
Больше ж с двора никуда ни ногой.

Хоть и дрожал старикан над копейками,
Но для жены и рубля не щадил:
Семь сундуков у ней шуб с душегрейками,
Прочей одежды —так дом завалил.
Года уж три прожила, откормилася
Жонка; ей нужен бы был молодец,
Так, чтоб от ебли кровать развалилася,
Но экономен на еблю купец.

— Я не для ради-де блуда поганского,—
Скажет,—влагаю в тебя естество,
В распространение лишь христианского
Рода.—Ха, ха! Каково ханжество?
Раз он из бани пришел, ухмыляется,
Чай пьет — смеется; дивится жена,
И у сожителя осведомляется,
Что за причина веселью, она.

Долго старик отбивался, осилила,
Бес любопытства помог в том жене,
Из самовара последнее вылила...
— Вот что сегодня случилося мне
Видеть,—он молвил.—Цирульник там парился,
Так у него естество, просто страх,
Я на него дивовался и зарился
Все на уме, побери его прах!

Прибыл недавно из города дальнего,
Тут подле нас заведенье открыл,
Сам молодец, только виду нахального,
Всех он там в бане людей удивил.
Экой природа снабдила машиною!
Право, не меньше, как у жеребца,
Будет вершков от восьми с половиною!..—
И рассердилась жена на купца,
Плюнула даже, скраснела по малости.
— Полно пустое болтать,—говорит;
А у самой кровь вскипела от ярости,
Только не видно, как <секель> зудит.
Дней так чрез десять беда приключилася:
Стонет купчиха, ну моченьки нет!
Зуб разболелся —и вырвать решилася...
В лавку купец —к ней цирульник-сосед.
В спальню идет с ним и там затворилася,
Пасынок, бегая, в щелку смотрел,
Все разглядел, что там только творилося,
И не по летам смышлен был пострел.
Только к обеду отец возвращается,
Смотрит: жена уж совсем здорова,
Весело так об обеде старается,
Нежные молвит супругу слова.

— Тятя! — и сын сообщает вдруг тятеньке: —
К нам приходил нынче кто-то такой,
Дергал он долго из жопы зуб маменьке,
Красный да длинный, вот будет какой.—
Тут он ручонки раскинул. Семейная
Драма затем у купца началась.

То не видала и лавка питейная,
Спора да драка какая стряслась.
в гостиной

Новелла

Разговор в гостиной жаркий,
Только слышно: ах да ох!
Недовольна та кухаркой,
А у той гусак издох,
Плох там выводок куриный...
— Как же? —дама говорит
Четырем другим в гостиной
И храня серьозный вид: —
Я наседку посадила
Яйцах, так, на двадцати,
Три недели выходило —
И осталась при пяти.—
Там сидел студент угрюмый,
Разговор его бесил,
Он, свои прервавши думы,
Даме вот что возгласил:
— Вы дивитесь! неужели?
Все же вывелось хоть пять,
И притом чрез три недели,
Что же лучшего желать?
У меня ж на яйцах часто
Двадцать лет сидит блоха,
А приплоду нет —и баста,
Вот досада! Ха, ха, ха!
РОДНЯ

Новелла

У немца русская жена
Связалась с подмастерьем,
Раз целовалась с ним она,
А немец с недоверьем,
Увидя то, им говорит:
— Проклятая то штука!
Вы, значит, мать вашу ебит,
Вы, значит, жонка —сука! —
Она ж, смеясь, на то ему:
— Ведь это брат мой, дурень!
Дивиться нечего тому,
Тебе, выходит, шурин! —
И немец удовлетворен
Был жениным ответом,
Теперь спокойней мыслит он
О случае об этом.
Однажды немец выезжал
И утром возвратился,
Он на кровати их застал,
На них смотря, дивился.
Ночной работой утомясь,
Любовники лежали:
Она —по горло заголясь,
Он —без порток, и спали.
Недавно вынутый лежал
Елдак у ней на ляжке,
И на заре поколыхал
Уже подол рубашки.
Казалось, тут была ебня,
Как не перепихнуться?
Но немец думает: «Родня;
И близко —не ебутся».
САМОДУР

Новелла

Самодур, богатый барин,
Одинокий жил,
Он в халате, как татарин,
Целый век ходил;

И жениться не намерен
Был, затем — нигде
Отыскать, он был уверен,
Белых на манде

Он волос не мог наверно,
И живет один,
А богат-то был безмерно
Этот господин.

Девка как-то ухитрилась:
Красит волоса

И пред барские явилась
Ясные глаза.

Разглядевши все, что надо,
Удовлетворен,

Брак свершает; девка рада,
И доволен он.

Вот четыре уж недели
Он жену ебет

И однажды на постеле
Делает осмотр.

Кой-где краска полиняла,
Волос почернел,
И его досада взяла,
Он позеленел.

«Мать твою ебу я в душу! —
На жену кричит.—
Если так, я брак разрушу...»
Но веселый вид
Сохраняя, преспокойно
Говорит жена:

«Так сердиться недостойно,
Пробудись от сна;

Сядь-ка, докажу тебе я,
Что права во всем...»
Удалися ей затеи
С этим молодцом.

Под подушкой сохранялось

У нее яйцо,

Девка им тут догадалась
Мужа хвать в лицо.

И на лбу у мужа вскоре
Сделался синяк,

А жена, при этом горе,
Объяснилась так:

«Бьешь ты с месяц уж наверно,
Ну, как бил сейчас,

Яйцами двумя примерно,
Я ж одним —и раз,
Да и то по лбу, он твердый,
Там же слаб сосуд...»

И жена с осанкой гордой
Поцьку кажет тут.

Удалося объясненье,
Помирился муж,
И богатое именье
Ей досталось уж.
волки

Новелла

В обширном именьи майор отставной
Богато, роскошно живет,
Он ранен жестоко последней войной,
И жизнь и богатство клянет.

К семейной он жизни наклонность имел,
Нужна б молодая жена,

Но в этом желаньи навеки предел
Ему положила война.

И вот холостым он живет потому,
Что роком назначено так,
Отрезать хирург принужден был ему
Совсем и муде, и елдак.

Майор, поселившись в именьи, таил
Несчастье свое как секрет,
Один лишь денщик, что в походе с ним был,
Все знал, но соблюл он запрет.

Майор был красавец, еще молодой;

Ну, как тут прожить одному?

Нельзя помешаться как прежде мандой,—
Нужна хоть подруга ему.

А можно ль такую жену отыскать,
Об ебле не слышала чтоб?

Возьмешь — непременно начнет блядовать,
Что пользы тут? Мать ее еб!

Казался майору мир словно пустырь...

Он к выпуску в Питер спешит
И, в Смольный явившися там монастырь,
Начальнице так говорит:

«Богат я, безроден, наследников нет,
Так нет ли здесь сирот у вас?

Подайте одной из них добрый совет
Со мной обвенчаться сейчас,
Как выпуск окончится...» Дело на лад
Пошло, и женился майор;

Красавицу взял и поспешно назад
Приехал в именье на двор.

Он нежным вниманьем ее окружил
И с ней неразлучно живет,
Ничем ей для прихотей не дорожил,
Знакомств лишь одних не ведет.

Смолянка не ведала таинств любви,
Так года уж с три протекло,
Без пыла страстей, без волненья в крови,
Ясна их жизнь —словно стекло.

В соседстве именье богатое, в нем
Никто не живет из господ,
Хотя там обширный построен был дом
И душ состояло семьсот.

И вот управитель весною приказ
Из Питера вдруг получил:

К приему господ подготовить тотчас
Все в доме —и барин прибыл.

Он прибыл на лето с женой молодой,
У них же двухлетний сынок.

Вот как-то узнала жена стороной,
Живет здесь почти бок о бок

Подруга ее, монастырка.—Она
Ей делает с мужем визит...

И тишь меж супругами возмущена,
Майор изнывает, дрожит.

Майорша с подругой почти каждый день
Видаются — весело им;

При ней неотлучно майор, будто тень,
Предчувствием горьким томим.

Лаская, целуя подруги сынка,
Майорша сказала ей раз
(От мысли, конечно, дурной далека):
«Откуда амурчик у вас?»
Вопрос щекотливый замявши кой-как,
Та в спальню ее отвела.

«Ну что за наивность? — промолвила так:

Ты в краску меня привела;

Возможно ль в гостиной о том говорить,
Как будто не знаешь сама?»

Майорша ж: «Меня перестань ты корить,
Ведь я от детей без ума;

Где ж взять их — не знаю...» — «Ну, полно
шутить,
Плутовка! А муж-то на что?

Его это дело, вели смастерить;

Не спрашивай больше про то».

К майору тогда приступает жена
И просит наделать детей.

«Не нужно теперь,—умоляет она,—
Других никаких мне затей!..»

И плача, целует, умильно глядит,
Все просит его об одном,
Капризы явились, сердится, грустит...
И в доме пошло все вверх дном.

Что делать майору? — «Послушай, мой друг! —
Жене он на то говорил.—

Когда бы жестокий, коварный супруг
Я так же как прочие был,

Давно бы тебе понаделал детей,
И много; скажу напрямик:
Пред делом тем нужно отведать плетей,
Я ж драться с тобой не привык».

«Хоть бей, да наделай!..» Хоть из дому вон
Пришлося майору бежать;

Вот в спальню отводит жену свою он
И молча кладет на кровать.

Китайкой по жопе он стал ее бить,
Сам плачет, крепится жена...

«Довольно! не буду детей я любить...—

Ему возвещает она.—
Тот подвиг, как видно, снести не дано
Мне, бросим о том горевать;

С детьми, без детей ли, не все ли равно?
Как прежде давай поживать!»

«Вот это — так дело!» — майор отвечал.

Здоровьем он крепко был плох:
Так годик, другой он еще скоротал

И более жить уж не мог.

Как траур прошел, молодая вдова —
Завидный кусок женихам —

Отвсюду любезные слышит слова,
Знакомых уж множество там.

И стали руки добиваться вдовы,
Но каждому краткий вопрос:
«А делать детей мне намерены вы?» —
«Да!» — скажет — и тут ему нос.

Узнав все такую причуду ея,
Дивились, оставивши клад.

И вот одиноко красотка моя
Скучает средь пышных палат.

Денщик молодой, что с покойником был
В походах и знал весь секрет,
Отпущен на волю, но все у них жил,
Ему был поручен буфет.

Обдумавши все, предложенье свое
Он смело вдове изложил:

«Изныло любовью-де сердце мое...»
И жалость к себе возбудил.

Вдове на обычный вопрос отвечал:
«Да разве я варвар какой?..»

Она согласилась, их поп повенчал;
Дивились все свадьбе такой.

Живут этак с месяц, вдвоем вместе спят,
На еблю денщик терпелив,
За ней, как майор, лишь ухаживать рад,
Любезен, безмерно учтив.
Им как-то не спалось, ворочаясь, он
Толкнул ее хуем под бок:
Та щупает, шарит с обеих сторон:
«Ах! что это, милый дружок?

Тут гладко совсем у майора было.

А ну-ка, зажги-ка огня!

Посмотришь, сличишь, уж куда там ни шло,
И ты между ног у меня».

Сличили; жене объясняет денщик,
Что это —родимый нарост,
Бывает он мягок, бывает как штык,
Зовется же мужеский хвост.

Не всякий имеет его между ног,
А тех, у кого только есть
(И тут испустил он задумчивый вздох),
Тех волк собирается съесть.

«Одно лишь спасенье — засунуть тогда
(Жену за манду он берет)

Как можно подальше, плотнее сюда
И двигать то взад, то вперед».

Жена подивилась; умолк разговор,
И стали они засыпать;

Муж будит: «Пробралися волки на двор
И стали уже завывать.

Сейчас я услышал...» — «Ну что ж, не горюй!» —
И навзничь ложится она.

Тот разом задвинул по яйца ей хуй,
Лишь вскрикнула только жена.

Задвигал —и тайна открылась любви,
Зашлося —и млеет вдова,
Огонь в молодой загорелся крови,
В устах занемели слова.

Он отдых дает, собирается спать,
Одной лишь не спится жене:

В подушку уткнулась, давай завывать —
И снова супруги в ебне.
Но нечего в этом завидовать им,
А вот что вдруг выдумал я,
Рассказ этот кстати мы так заключим:
Пойдемте ебаться, друзья!
диво

Новелла

Раз был в деревне одной
Зимний солдатский постой —
Наш же солдат не святой,
Бредит всегда он пиздой.
Двор, так примерно — один,
Этак примерно — другой,
На межнику же овин...
Вот сговорился с женой
Правою левый солдат;
Был он блядун разлихой,
А уж на выдумки — хват.
Дал он совет ей такой:
Вечером быть на гумне,
Муж чтоб не видел, кобель,
Ты постояльца шинель
Вскинь на себя —и ко мне.
Сделано; муж подсмотрел,
Как два солдата сошлись,
И лишь едва утерпел,
Чтоб промолчать, как еблись.
Утром с соседом сойдясь,
Кажется, что в кабаке,
Долго он трясся, смеясь,
Рюмку сжимая в руке,
И говорит так ему:
«Диво! еби его мать!
Твой-то солдат к моему
Ходит, я видел, ебать».
ЗАРУБКИ

Новелла

Вечер; нет лучины в хате;
Был конец субботы.

Кто забрался на полати...

Скучно без работы.

Дочь же с матерью болтает,
Возле печи лежа:
— Отчего, как муж ебает,
Больно уж пригоже

Так бывает? —Дочь спросила.

— У! не знает, дура! —

Мать на то проговорила.—
На хую ведь шкура

Залупляется, за нею

С краю есть зарубка.

Ну, так нас и тешат ею,
Как ебут, голубка!

— А как две б зарубки было?
То-то б смак утробе?

— Ну, вестимо,—говорила
Мать; вздохнули обе.

Но с энергией обычной,
Услыхавши вздохи,
Им отец с полатей зычно
Крикнул: —Ах вы, плёхи!

Дожидайтесь, беспременно,
Брёх ваш не терплю я,
Разве Бог для вас, примерно,
Станет портить хуя?
китайское предание

На лазурный небосвод
Поднялось уже из вод
Солнце, царь меж всех светил:
Свет сияющий облил
Половину всей земли,
И — рожденные в пыли —
Люди взялись за дела.
Летняя пора была.

Просыпается Нань-Дзин.
Там по стогнам мандарин
Уж за взятками идет.
Шумно движется народ,
Озабоченный нуждой,
Эгоизмом и враждой,
Суетою гордеца,
Сребролюбием купца,
Хитрой наглостью воров,
Самовластием шаров
На чиновных головах.
Вот на маленьких ногах
Чуть китаянки плывут.
В паланкинах здесь несут
Знатных баринов; а там
Отворился легкий храм.
Чудно все; пестрит в глазах,
Будто звезды в небесах.

Вот пробило два часа;
Раскалились небеса,
Дня немолчный говор, шум
Поражает робкий ум.
Все смешалось, все слилось
В беспорядок и хаос.
Но вниманья зоркий глаз,
Над толпою пронесясь,
Зрит в хаосе этом смысл —
Жизни тайну, жизни мысль.

Башня в городе том есть,
И тому, кто строил, честь
Это чудо принесло:
Вся блистает, как стекло,
Смело унеслася в высь;
В чудных формах зодчий мысль,
Недоведомую нам,
Передать хотел векам;

И полет времен над ней
Не тягчил руки своей.

Там, под башней, был подгал,
И его не всякий знал:
Богдыханский лишь совет
Знал его, и с давних лет
Этот выход был стрегом,
Но впоследствии об нем
Позабыли. Из полка
Два лишь дряхлых старика
Оставались в башне той,
Так, для формы лишь пустой.
В нем был в самый ад проход.

Час четвертый настает —
Тихо в башне; все молчит,
Лишь гнилая дверь скрипит,
В ад ведущая. Старик,
Над работой морща лик,
В башне сидя, что-то шьет
И народный гимн поет.

«Шигямуни, бурхан!

Пусть живет Богдыхан1
Многи лета меж нас.

Пусть его светлый глаз
Нас от бед стережет.
Пусть он долго живет!

Чу-дзей! ля-ля-ни!
Ты его сохрани!

Пусть врагов он разит,
Пусть его крепкий, щит
Устоит против стрел.
Всяк да гибнет пострел,

1 Слова, напечатанные расширенными буквами в этом гимне, суть
разные проименования китайского императора. (Примеч. авт.)
Пораженный, от ран.
Пусть живет Богдыхан!

Чу-дзей! ля-ля-ни!
Ты его сохрани!

Шигямуни большой!
Солнце брат твой меньшой,
А луна твоя дочь,
Не отринь нам помочь!
Богдыхана спаси
И врагов порази!

Чу-дзей! ля-ля-ни!
Ты его сохрани!

Наш Отец, Неба Сын,
Всей земли властелин,
Десять тысяч пусть лет
Покорит целый свет!

Пусть вкушает он рай,
Сохраняя Китай!

Чу-дзей! ля-ля-ни!
Ты его сохрани!

Обрати ты лицо
На Высоко крыльцо
И щитом нас покрой,
Шигямуни большой!
Всех блаженных любя,
Призываю тебя!

Чу-дзей!..

Ай-ай-ай-ай-ай!

Сильно так не покрывай!..» —
Закричал старик седой:
У себя над головой,
Лишь оканчивал куплет,
Шум большой услышал дед.
Не успел он отскочить,
Как уж кем-то был накрыт
И повергнут им на пол.
Новый шум произошел:
Дед барахтался с трудом
С неизвестным под столом,
И пока с него тот встал,
Дед штаны все обдристал,
Наконец на воле он.
Затаив невольный стон,
Несмотря на старость лет,
С полу встал поспешно дед;
Осмотрелся: близ стола,
Где работа вся была,
Неизвестный муж стоял
И безмолвно вкруг взирал.

Епанча была на нем,
На главе надет шелом,
За спиной колчан и лук,
Медью кованный каблук,
Плеть в руках, копье, усы —
И на шлеме две косы...

Виден был во всем монгол.
Дед-китаец подошел
К неизвестному и рек:
«Старший брат сюда притек,
Вероятно, за нуждой?»
«Шигямуни я большой! —
Неизвестный отвечал:
С высоты я прилетал
От лазоревых небес,
Где растет дубовый лес,
Где от века предо мной
Предлежал фольянт большой,
Там судьба всех сметных чад
Мне открыта. Очень рад
Был я, слышав песнь твою,
Милость днесь познай мою:
Я за то, что ты здесь пел,
Посадить тебя велел
После смерти в теле пса.
Что ж ты выпучил глаза?»
«О, бурхан! — старик вскричал:
Я того не ожидал!

Смел ли думать —пыль и прах —
О живущем в небесах,
Твой усердный раб, Чу-ху...»
«Перестань врать чепуху!

Знаю я, что мыслишь ты,
Лучше дай-ка мне воды!»
«О, позволь мне покурить».
«Говорю: давай мне пить!»
«Что потребует бурхан,
Чаю ль, рису ли стакан?»
«Что за чорт? давай воды!
Доживешь ты до беды!»
«Тотчас, мигом принесу».—
И ушел старик.

В носу
Незнакомец почесал
И вполголоса сказал:
«Эй, приятель, ну, слезай!
Если хочешь, будет чай...»
И ступени башни той
Затрещали: молодой
Человек с верхушки лез.
«Ну,—сказал он,—что за бес?
Как ты, братец, так упал?
Ты меня перепугал.
Что, ушибся или нет?»
«Ничего, не бойсь, мой свет!
Все придет как нужно в лад.
Что упал я —очень рад:
Здесь китайский дуралей
Богом счел меня, ей-ей.
Кстати, скоро он придет
И тебя со мной найдет.
Так, чтоб не было беды,
Назовись Хормуздой ты».
«Ладно, ладно»,— был ответ.
Он был точно так одет,
Как и первый молодец,
Лишь из маленьких колец
Панцирь был на нем стальной,
При бедре же меч большой,
А в руках был самострел;
Серьги он в ушах имел
И статней, чем первый, был.

Страшно воздух вдруг завыл:
Бубны, таз, колокола...
Просто музыка была,
Хоть и уши затыкай.

«Что, брат, это? Ай-ай-ай! —
Младший так пришлец сказал:
Посмотри, чтоб кто не дал
Нам еще здесь карачун».
«Настоящий ты каплун,—
Старший с гневом отвечал: —
Я никак не ожидал,
Чтобы трусил ты, мой друг!
Но молчи; тут недосуг
Нам с тобою толковать;
Приготовься роль играть...»

Отворилась настежь дверь,
Что ж представилось теперь?
Впереди Чу-ху идет
И, склонясь, в руках несет
На подносе дорогом
Золотой бокал с вином;
Вслед за ним идут жрецы,
На подбор все молодцы,
Смирной, ладаном курят
И молитвы говорят;

Дальше движется народ...
«Околел бы ты, урод! —
Старший с гневом проворчал:
Вишь, чертей их натаскал».
Между тем вошел старик.
Вдруг его почтенный лик
Страх большой изобразил.
«О, бурхан! — он возгласил.—
Кто, скажи, стоит с тобой?»
«Я Хормузда, милый мой!» —
Отвечал другой пришлец.
В это время главный жрец,
Обоих узря богов,
Вдруг как бы лишился слов.
Наконец в себя пришел
И такую речь повел:
«Что я вижу? Ай-ай-ай!
Ты, Чу-ху, брат, негодяй!
Как ты смел тревожить нас?
Иль в башке твоей нет глаз,
Что разбойников, воров
Принимаешь за богов?
Вон, бездельники! Иль нет...
Обморочить этак свет!
Так не будь я Ху-ля-мин...
Где наш главный мандарин?
Стража! бей скорей набат!
Нет, постой немного, брат,
Не уйдешь от наших рук
И отведаешь бамбук!..»
Так жрец в ярости кричал.
Неизвестный отвечал
Оплеухою ему
И, не внемля ничему,
К старику он подскочил,
Золотой бокал схватил,
Все до капли вылил в рот
И —пошел разить народ.
Первый вышел на него
Славный витязь Фо-ли-го;
Но лишь саблей он махнул —
Шигямуни вдруг кольнул
Прямо витязя в живот:
Тот, раскрыв ужасно рот,
Рев пронзительный издал,
С полсекунды постоял —
И на землю рухнул вдруг,
Испустив навеки дух.
Вот его сменил Цянь-янь.
Обнажив свой ятаган
И зажмуривши глаза,
Налетел он, как гроза,
Думав страху лишь нагнать;
Но приплося повстречать
Не китайца в том враге:
Тот, держа стрелу в руке,
Натянуть сбирался лук
И противнику из рук
Дал в лицо удар стрелой.
Взор открыл тогда герой
И узрел свирепый взгляд,
Обратился вмиг назад
И постыдно побежал.
Шигямуни поражал
Многих витязей таких,
Но пред ним стоит Ри-дзих.
Щит свой выставив вперед,
Он к противнику идет.
Был он воин, и на нем
Епанча была, кругом
В соболях, и меч в руках;
Храбрость видится в глазах,
На главе железный шлем:
Он от ярости был нем.
Вот к врагу он подошел
И удар уже навел,
Но противник не плошал
И удар ужасный дал
Копием —и меч из рук
У Ри-дзиха выбил вдруг.
Тот, спокойствие храня,
Быстро кинулся, стеня,
И схватился со врагом.
Вот они уже вдвоем
Страшно возятся в борьбе.
«Нет, погибнуть же тебе!» —
Шигямуни закричал —
И врага ужасно сжал
Он в объятиях своих,
Приподнял его — и вмиг
Бросил о земь, а потом
Проколол его копьем.
После этого Бей-ду
Потерял свою елду.
Так он многих победил.
Бей-мин-джаня поразил,
Фу-чу, Лянь-фу, Чу-цянь-ви
Перед ним лежат в крови.

И Хормузда не дремал,
Очень ловко помогал.
Он трех стражей задушил,
Мандаринов трех убил,
Семь жрецов отправил в ад:
Дело их пошло на лад.
Кроме знатных тех чинов
Триста граждан без голов
Были жертвой злости их,
Но жар крови не утих.
Крик, стенанья, голоса,
Чуть не тьмятся небеса.
Всех катают молодцы.
Стража, люди и жрецы
Вон из башни той бегут
И кричат: «Секут! секут!»
Снова кинулись в народ
Двое витязей — и вот
Блеск копья и палаша
Виден; храбростью дыша,
В шлемах сквозь толпу летят,
Стрелы мимо их свистят,
Шум, ругательства, содом,
Ужас царствует кругом.
Всяк, кто ноги лишь имел,
Прочь от витязей летел,
А они как будто львы:
Космы вьются с головы,
Шлемы блещут, медь звенит...
Страшен был героев вид.
Много славных молодцов
Пало здесь от храбрецов;
Много доблестных граждан
Умирало здесь от ран;

Много пало здесь мужей
Без елды и без мудей;

Здесь был целый полк разбит
И его значок отбит —
Пал начальник их Цяй-ня.
Хормузда, достав огня,
К увеличенью тревог
Мандаринский дом зажег.
Многих тут огонь пожрал:
Шигямуни побросал
Многих дерзких в пламя тут...
С улиц, площадей бегут...
Звучно вкруг гремит набат —
И в Нань-Дзине целый ад.
Дым окрестность всю покрыл,
Солнца чуть не затемнил.
Жар, усиленный огнем,
Калит воздух и кругом
Льется топленый свинец.

Вопль, стенанья... Наконец
Площадь начала редеть:
Перестала медь звенеть,
Вдруг —о чудо! витязь тот,
Что постарше, вмиг берет
Молодого за муде
И — сокрылся в высоте,
Поднимаясь в небеса...
Протирали все глаза,
Трепет, ужас всех объял,
А пожар все бушевал.

Много лет после того
Протекло, но никого
Не нашлося, кто б не знал,
Как ту башню посещал
Шигямуни с Хормуздой;

Как Нань-Дзинский жрец большой,
Не узнавши тех богов,
Насказал им дерзких слов;

Как он без вести пропал;

Как потом Сын Неба взял
Старика Чу-ху в дворец;

Как был этот молодец
Мандарином при царе,
Хлопотал при алтаре,
Что в дворце поставлен был,
Где он каждый день кадил
С Сыном Неба и богов
Умолял, чтоб свой покров
Не отняли бы от них.

Словом, множество таких
Там носилось повестей,
И из разных областей
Все стекалися туда,
Где случилася беда,
Где не признан бог их был,
Где он тысячи побил,
И с товарищем своим
Где исчез он, будто дым.
Впрочем, был там еретик —
То придверник был старик:
Он под башнею сидел
И в тот день в подвале зрел,
Как та дверь, что в ад вела,
Отворилась и дала
Свет двум витязям, как те
Быстро скрылись в высоте,
Пробираясь под стеной
По ступеням башни той;
Как ему на ум пришло
Рассказать все, как было,
И начальству заявить,
Но случилось позабыть.
А теперь, как он смекал,
Так один из них упал,
Оборвавшись, на Чу-ху...
Но такую чепуху
Там никто не одобрил —
И старик повешен был.

Так однажды, в первый раз,
Выслал ад в недобрый час
Злоключенье на Китай.

На земле вкушая рай
Безмятежной тишины,
Он, по ковам сатаны,
Позабыл уже покой
И нередкою войной
Занят часто, но шутя.
Вот что значит простота!
ДОМИК В УЕЗДНОМ ГОРОДЕ Н.

Вот домик чистенький, снаружи так он светел —
Я между прочими давно его заметил.
Вхожу калиткою: под окнами цветник,
Решеткой обнесен, пространством невелик;
Но, Боже мой! чего заботливые руки
В час отдыха, когда иные тонут в скуке,
Не насадили здесь? Вот золотой тюльпан,
Весною на окне поставленный в стакан,
Украсит первый он смиренную обитель,
Степей Даурии здесь приютился житель,
Пурпуровый пион, и льющий аромат
Прелестной простотой нарцисс чарует взгляд.
А вот по жердочкам спиралью вьется вольной
Здесь крученый панич, цветущий по утрам.
Четыре кустика сирени по углам,
Красоли грядочка, любистку куст ветвистой,
Клубники заросли и руты золотистой
Виднелись стебельки с приземистой фиалкой,
Кануфер, и шалфей, и ряд шток-розы яркой.

Двор чисто выметен; в сторонке под навесом
Укромный уголок валежником и лесом
В порядке замещен; невдалеке сарай,
Обмазан глиною, а вот домашний рай,
Где по краям плетня две приютились клети,
Где тыква цепкие развешивает плети,
Откуда с ветерком несется аромат:
Уютный огород, за ним тенистый сад.
Здесь соловьям весной приют гостеприимный,
И, благодарные, за то музыкой дивной
Пленяют слух они в вечерний тихий час;
Но поворотимся: хозяева ждут нас.
Крылечко крытое с окошком на фронтоне;
Здесь безмятежного спокойствия на лоне
На полочке вверху воркуют голубки,
Их кормит иногда хозяин из руки,
Сзывая по утрам любимцев космоногих;
Найдете вы таких красавцев не у многих.
И пары дружные летят на зов кормильца
И веют крыльями на доброго счастливца.
Вот сени светлые; налево кладовая:
Здесь, от умеренных избытков собирая,
Хозяйка под замком хранит припасов клад.
Направо поверну; войти туда я рад,
В приют пленительный спокойствия и мира.
Без лишней роскоши, но чистая квартира
Мне, любопытному, попалась на глаза:
В углу под фольгою виднелись образа
И теплился елей в фарфоровой лампаде.
Хозяйка в утреннем и простеньком наряде
С ребенком на руках сидела пред столом;
Какое-то шитье разложено на нем;
Лепечет на полу, чуть ползая, малютка,
Но ухо матери к неясным звукам чутко,
С любовью нежною она склонила взор.
Не пышен, не богат той комнаты убор:
Шесть стульев, стол, диван, гардины на окошках,
Комод и зеркало на двух качалось ножках.
Чиновник здесь живет, не знатный, не богатый,
На бедной девушке три года как женатый.

Под кровлей домика, нажитого трудами,
Супруги — редкие счастливцы между нами.
Однообразные текут для них года,
Полны житейских нужд, забот, но без следа
Упадка бодрых сил, отчаянья иль горя.

В взаимных действиях они, друг другу вторя,
Выносят бремя нужд, по скользкому пути
Согласно и в любви стараяся идти,
Для всех пришельцев в мир, к святой единой цели,
На жизненном пути не страшны им мятели,
Невзгод житейских строй, ничто их не собьет,
Ни радость ясных дней их вкривь не увлечет.
Их жизнь, как озера поверхность голубая
В весенний тихий день, струей не колыхая,
Ясна как зеркало, в ней отразился мир —
Прозрачной глубины не возмутит зефир
И ила грязного страстей не приподнимет,
Старательно на дне сокрытого не вскинет,
Лишь только зарябит, но жидкость подвижная
Сровняется опять, мир Божий отражая.

Давно уж то было. По воле злой судьбины,
Изъездив более России половины,
Уж много постарев и сделавшися сед,
В тот город завернул я через двадцать лет.
И вспомнил я тогда про домик тот приютный,
Куда я бегивал из дома поминутно,
Как на вакации на лето наезжал,
И в счастливой семье душою отдыхал
Я от домашних дрязг, от мачехи все пьяной.
Хозяин умерял советом гнев мой рьяный:
И добрые слова, как будто бы елей
Целительный, текли. Укромных тех аллей
Уж нету и следа, и палисадник тоже
Исчезнул и стоит, как дом, без огорожи.
Однако я вхожу; все тот, как прежде, вход,
Лишь только кислый смрад мне в нос ужасно бьет;
Вот отворяю дверь: стоят там две постели,
Вдова чиновника хозяйкою бордели.
Воспоминания все разлетелись прахом,
Насилу я ушел, стыдом объят и страхом,
Едва отделавшись от пакостных блядей —
И стало страшно мне, мне страшно за людей.
НЕМЕЦ

Новелла

Солдат из немцев к мужику,
Хохлу, поставлен на квартиру.
Досадно стало бедняку,
Клянет он «чортову невиру».
Однако бойкая жена
Совсем не то о немце мыслит,
Тайком бессовестно она
К нему на шею часто виснет.
Обжился немец и ебет
Хозяйку где уж ни попало;
Не замечает муж. И вот
У них какое дело стало:
Жена лежала на полу,
У стенки муж, она же с краю,
И спали, а солдат в углу
На лавке (верно то не знаю).
Подкрался немец вот к жене
И стал ее пендрячить сзади,
Мужик почувствовал во сне,
Чего жена толкает ради?
Проснулся, шутку разобрал.
— Проснись скорей! — кричит он,— жинка!
Не слышишь? Немец сблядовал.

— Нет, кажется, свободна дырка,
А впрочем, дай-ка я лапну.
И справды: ось его кабака,
Но я никак не отпихну...—
И жинка выпятила сраку.

— Та ну-бо,— говорит мужик,—
Вить лихо! вот какая шкода!
Ишь, немец сзади еть привык,
У бусурман такая мода!
Смотри, попортит он края,
Скажи, пусть вымет, до облаю.
— Скажи ты сам ему, а я
Ведь по-немецкому не знаю.
ХУИ и поп

Сказка

Жил-был мужик, и посеял он просо,
Выросло меньше куриного носа;
Только то просо мужик увидал,
К чорту его неразумно послал.
— Чорт бы побрал тебя! —молвил он злобно.—
Что за хуевина? жать неудобно.—
Чорт же, подслушавши это тайком,
Думает: дай пошучу мужиком.

Осенью поздно мужик вновь приходит,
Сторожем чорта у проса находит,
Крикнул: — Вот диво-то, братцы мои!
Где мое просо? Торчат здесь хуи.—
Точно: хуи на покинутой ниве
Мощно росли и в последнем наливе,
Толстые, длинные, лишь без мудей.
Вот к мужичку подошел Асмодей
И говорит: — Не дивися, детина,
Ты на чужое! Моя десятина,
Что захотел, то на ней и ращу
И посторонних сбирать не пущу.
Ты добровольно отдал просо чорту,
Я же имею честь к этому сорту
Лиц поминаемых принадлежать.
— Ловко подслушал, ебу твою мать! —
Крикнул мужик.—Да за что же браниться?
Можно, пожалуй, еще помириться,
Можешь себе получить здесь барыш,
Мне же, быть может, останется шиш.
Слушай условье, его не нарушу:
Или ты мне запродашь свою душу,
Иль за тобою останется сбор
С нивы. Но только такой договор:
Выехать завтра сюда похлопочешь
Ты на чем знаешь и на чем хочешь,
Должен же это я все угадать.

Это ж добро, как его не продать
(Тут на хуи указал он ногою)
Женскому полу изрядной ценою! —
Все мужичок это сообразил,
С чортом условье рукою забил.
Жонке о том сообщает он дома.
— Э! не тужи и не бойся, Ерема,—
Мужу Матрена-жена говорит.—
Сделаю так, что и чорт убежит.—
Только желанное утро настало,
В хлопотах важных супругов застало:
Едет мужик на Матрене верхом,
Жопой вперед и с лицом под хвостом,
То, волоса расчесавши с затылка,
На четвереньках ступает кобылка.
Чорт, их увидев, давай оглядать:
Спереди смотрит — не может узнать,
Сзади под хвост заглянет —и дивится,
Кажется, будто знакомые лица,
Где-то он порознь и видывал их,
Что ж за скотина — никак не постиг.
— Экую важную штуку, детина,
Ты раздобыл! Дорогая скотина.
Делать-то нечего, нива твоя;

Только пропала забота моя,—
Чорт говорит, точно был он в угаре.—
Впрочем, мне грешниц на этом товаре
Ты раздобудешь изрядный процент
И годовой подкрепишь контингент.—
Тут мужика он привел в удивленье,
Жатвы открывши той употребленье,
Как те хуи и почем продавать
И на утеху их как потреблять.
Справился с нивой мужик до мороза,
Двадцать четыре пришлось свезти воза
Самых отборных, ядреных хуев,
Мелочи ж больше полсотни возов.
Вот он на пробу наклал их в лукошко
И по деревне пошел под окошки.
Странный раздался на улице крик:
«П6-хуи!» — зычно горланит мужик.
Все всполошилось; на улице словно
Ярмарка. То услыхавши, поповна
Мигом работнице тайный приказ:
К ней тот товар принести на показ.
Эта с успехом приказ выполняет;
Наша поповна глядит, выбирает,
Вся не своя, разгорелись глаза —
И сторговала за четверть овса,
Трубку холста да деньжонок полтину
Просто на диво, на выбор хуину.

— Что же с ним делать, любезный дружок? —
Начал ей так объяснять мужичок:
«Если-де важной ты хочешь потехи,
То приложи его к ентой прорехе,
Что у тебя между ног спереди,
Но! — закричи и комедии жди;

А как натешишься тем, что случится,
Тпрру!—говори —и комедь прекратится.—
Только ушел мужичок со двора —
Сделано дело! Давай столяра!
Нужно шкатулку для этакой штуки.
Двадцать раз в сутки берет его в руки,
Моет и маслит головку ему —
Кажется все веселее в дому
Девке моей после этой покупки:
Все бы смеялась да скалила зубки,
Все б баловалась с обновкой она.
Поп был вдовец; народила жена
Двух только деток ему и скончалась.
Старшая дочь уж давно обвенчалась
С дьяконом и по соседству живет,
Младшей же только семнадцатый год
Вышел. Настали вот зимние святки:
Поп, обобравши в селе своем взятки,
С дочерью к зятю поехал гостить,
Только случилось поповне забыть,
Как собиралась, шкатулку с елдою.
Вот, опечалена этой бедою,
Просит сестру за шкатулкой послать:
— Тут недалеко, всего лишь верст пять.—
Батюшка сам, натянувшись сивухи,
— Ладно! — ей молвил.— Слетаю я духом.—
Сел и поехал; шкатулку сыскал
И под сиденье ее закопал

В сено. На санки он снова садится,
Дернул возжами, а конь горячится.

— «Но!» — он прикрикнул и хлыстнул кнутом —
И очутился тотчас за двором.

Едет; а хуй из шкатулки — да в сраку,
Задал попу за дорогу он маку.
Поп от досады хлестал да хлестал,
— «Но!» — беспрестанно на лошадь кричал.
Вынуть чтоб хуя, он как ни старался,
Все без успеха, пока не примчался
К зятю и, лихо подъехав к крыльцу,
— «Тпрру!» — закричал своему жеребцу.
Стал жеребец, да и хуй усмирился,
Мигом в шкатулку опять уложился,
Поп, догадавшись о всем, промолчал,
Дочке шкатулку с елдою отдал,
Лишь на нее погрозившися пальцем;
Жопу ж от ссадин стал смазывать смальцем.
Дальше ж, не знаю, что было потом...
Ну, и закончу я сказку на том.
ИСПОВЕДЬ

Новелла

Батрак жену попову ёб
И на духу ему признался.
Обидясь, рассерженный поп
Едва-едва не обругался.

— Ах, нечестивец! — он сказал.—
Грешнее нет на свете дела.

И вас чорт обоих не взял?
Земля под вами не горела?
— Горела, батюшка! — батрак
Тогда с смиреньем отозвался.—
Она вертела жопой так,
Что я едва на ней держался.
ДВЕ СЕСТРЫ

Ах, сестрицы! на постели
Без рубашки я лежу,
Блохи всю меня изъели,
Слушай, что тебе скажу:
Скинь и ты свою рубашку
И пупком потри пупок,
А потом, раскинув ляжки,
Пощекочем секелек.

Это, в сущности, пустяк,
Но премиленькая штука,
Лучше выдумай что, ну-ка!
А ведь, в сущности, пустяк.

Нам, девицам, полагаю,
Можно век жить без мужчин,
Мать не терпит же, я знаю,
Нам терпеть же нет причин.
Ну, иди ж скорее, Вера,
Отчего не пошалить,
Если и без кавалера
Можно похоть утолить?

Это, в сущности, пустяк,
Но премиленькая штука,
Лучше выдумай что, ну-ка!
А ведь, в сущности, пустяк.

Наслаждаясь без последствий,
Ждать мы будем женихов,
Впереди ведь много бедствий
Предстоит нам от родов.
Так теперь, по крайней мере,
Насладимся без хлопот:
Лиза пощекочет Вере,
Лизу ты наоборот.

Это, в сущности, пустяк,
Но премиленькая штука,
Лучше выдумай что, ну-ка!
А ведь, в сущности, пустяк.
Только маменьке не надо
Говорить про наш секрет;
Как вдова, она с досады
Строгий сделает запрет.
И на исповеди даже
Ни гугу духовнику.
Что бывает в мире слаже?
Ну, беда пуховику!

Это, в сущности, пустяк,
Но премиленькая штука,
Лучше выдумай что, ну-ка!
А ведь, в сущности, пустяк.
РОМОДАНОВСКИМ

Новелла

Петр раз Великий с женою,
Сидя в своем кабинете
И озабочен войною,
Думал о важном предмете.
Тут Ромодановский верный
Только один был в совете,
Старец с привычкою скверной...
Долго уж живши на свете,
Слаб был весьма на уторы.
Часто он бегивал в залу,
Бзднет —и, потупивши взоры,
Вновь возвратится, немалу
Дозу уж вони принесши.
Петр промолчит —и за дело,
Екатерина ж, не снесши
Этого, не утерпела.

«Князь! — удержавши за полу,
Так восклицает царица.—
Знаете, женскому полу
Нюхать ваш бздёх не годится.
Бздните-ка тут, не стесняйтесь
(Люди свои, не осудим),
С вонью же в зал отправляйтесь,
Мы дожидаться вас будем».
ПРОСТИТУТКА

Еще твоею в колыбели
Все любовались красотой,
Хвалебные все гимны пели,
Молились, будто бы святой.
Когда ножонки и ручонки
Смеясь раскидывала ты,
Не мог тогда твоей пизденки
Я не заметить красоты.
И с тайной грустию, бывало,
Я эту прелесть созерцал.
Тебя что в жизни ожидало? —
Не раз угрюмо я мечтал.
Я знал, что маленький достаток
Тебя не удовлетворит,
Как пол ваш на наряды падок,
Нужды как нестерпимо гадок
Красавицам и самый вид.
Не знатна ты и не богата,
Однако без нужды росла.
Родителей простая хата
И самьуй род их ремесла
Тебе противными казались,
Лишь только стала разуметь;
Они холерой вдруг скончались,
Когда тебе тринадцать лет
Неполных было. Сиротою
Пошла в прислуги ты, а там
Своей блестящей красотою
Бесила богатейших дам.
На волокитство модных франтов
Ты беззаветно поддалась,
Тебе хотелося брильянтов —
И жизнь другая началась.
Тебя заезжий фат в столицу
Увез четырнадцати лет —
И новую увидел львицу
Камелий петербургский свет.
Солидных много состояний
Ты сокрушила; и не мог
Твоих волшебных обаяний
Бежать неистовый порок.
И предалась ты сладострастью
И неге роскоши тогда —
Все хорошо бы, но, к несчастью,
Изъездилась твоя пизда.
Любовникам уже пониже
Досталась ты, прибыток мал,
Нужда все кралась ближе, ближе —
И злополучный день настал.
С разубранной своей постели,
Однажды после ебли встав,
Ты очутилася в бордели.
По тысячам брадъ перестав,
Пятирублевою ценою
Недолго пользовалась ты,
Оттуда вышла ты с сумою,
Без денег и без красоты.

И грустно вспомнить, как когда-то
Ты ослепительна была,
Как королем твоя пизда-то
Меж пизд отборнейших слыла,
Как разорялися магнаты,
И старики и молодежь,
А ныне и отцовской хаты
Уже ты не приобретешь!

И похоть ныне, даром даже,
Никто не удовлетворит,
Затем, что нет творенья гаже,
Пугает всех безносый вид.
А ведь томят еще желанья?
Тебе нет лет и тридцати,
Но говночист из состраданья
Не вздумает тебя ети;

И, может быть, что под забором
Твой труп найдут... ужасный вид!
И полицейский страж с укором
Его презреньем заклеймит.

А жизнь могла бы быть иною...
Но что об этом толковать!
Скажите: кто тому виною?
Кто виноват? — Еоена мать!
НЕУСТРАШИМОСТЬ

Новелла

Раз в деревню барыня,
Долго жив в столице,
Больше ж на целительных
Водах за границей,
Летом прибыла... Осмотр
Делает именью.

И с приказчиком своим
Едет по селенью.
Оба, знаете, верхом,
Дама в амазонке,
И, дивяся, мужики
Жмутся все к сторонке.
В поле выехали; вдруг
Лошадь испугалась,
Закусила удила
И стрелой помчалась,
А за ней приказчик вслед.
Барыня свалилась,
Удержавши повода,
Только заголилась.
Вот, оправясь, барыня,
И коня ретивость
Удержав, садится вновь.
— Что, неустрашимость
Видел ты сейчас мою? —
Спутника спросила.

— Видел,—этот отвечал
И глядит уныло.

— Что ж, признайся, какова? —
Вновь к нему с вопросом.
Но на барские слова
Тот лишь крутит носом
И, приняв веселый вид,
Все еще стесняясь,
Наконец он говорит,
Глупо ухмыляясь:
— О, великая! У нас,
Впрочем, ей другое
Есть название.— Сейчас
Говори, какое?
Откровенен будь всегда...
— Я плохой рассказчик,
А у нас зовут пизда! —
Отвечал приказчик.
В ДЕРЕВНЕ

Новелла

Скучно в деревне зимою,
Женскому ж полу —досада,
Дом становится тюрьмою,
Бабам в пизде — перессада:
Ночи уж больно как длинны,
Днем без занятий все естся,
А особливо мужчины
Только и знают, что еться.
Девкам и этого нету.

В окна смотреть надоело,
Мало проходит в них света,
Шляйся день целый без дела;
Хоть бы тревоги немножко,
Случай какой чрезвычайный...
Барышня смотрит в окошко,
Стол собираючи чайный,
Видит: мужик дрова рубит,
Скорчившись, ходят индюшки,
Псарь на кормежку в рог трубит —
Ставят овсянку старушки,
Скоком собаки смычками
К корму с конур выбегают,
Завтра все то же... За днями
Дни без следа улетают.

Вдруг дровосек повалился
Навзничь — ногами дрыгает...
— Эй, поскорей, Василиса! —
Барышня девке вещает.—
Выдь-ка, спроси, что такое
Сделалося с Емельяном?

Видишь, махает рукою
И повалился как пьяный! —
Девка, исполнив веленье,
Звонко смеясь, прибежала.
— Барышня! там удйвленье,
Что приключилось,—сказала.—
Вам и самим было видно,
Ну, так смекайте, в чем дело,
Мне ж доложить о том стыдно!
— Да не стесняйся и смело
Все расскажи — дозволяю;
Хоть под политикой, что ли.
— Барышня, право, не знаю,
Как угодить вашей воле.
Видите: как над дровами,
Значит, Омелька трудился,
Вот и дрыгает ногами,
Что до беды он добился.
Хм! Под политикой?.. Щепка
(Дворней мы всей не столкуем)
В шарики треснула крепко,
Что у Омельки... под хуем.
МУШКИ

Новелла

Возвратившись с развода, угрюмо сидел
На квартире своей гренадер.

Здоровяк, и елдак он отменный имел,
И по гвардии был офицер.

В это время мундир не скрывал хуя вид;

Ездят дамы затем на развод;

Отчего же красавец угрюмо сидит,
Что волнует его и гнетет?

Он последний вчера проиграл в карты грош,
Все именья в залоге давно,

И просрочен процент; ну, так жить для чего ж?
Жизнь ли, смерть — для него все равно.

А ведь жизнь, между тем, так приятна, сладка
Для того, кто во цвете всех сил,
Кто еще утолить не успел елдака,
Мало сердцем и еблею жил.

Размышляя о смерти, вдруг слышит звонок
(Денщика не случилось тогда),

Он о смерти писал, извещая свой полк,
Как уж водится это всегда.

Делать нечего, встал он и дверь отворил:
Незнакомец вдруг в маске вошел.

«Что угодно?» — его офицер мой спросил,
И тот вкрадчиво речь так повел:

«Испугать вас, конечно, не может мой вид,
Эта маска —лишь только секрет.

Красотою дворянский ваш род знаменит,
Недостатка и в храбрости нет.

Сверх того (в откровенность позвольте войти),
Вас природа снабдила сама

Елдачиной такой, что нигде не найти,
Дамы все от нее без ума».
«Ну, так что же?» — «А вот: вам сегодня развод
Несказанное счастье принес,

Не угодно ль в ночной собираться поход

И поспать на постели из роз?

Дама знатная, видевши ваш инструмент

На разводе, любовью горит
(Не сочтите, пожалуйста, за комплимент):

Вам прибыток большой предстоит.

Будут сыпаться деньги, валиться чины,
Лишь узнать не старайтесь ее —
Вот условье, его сохранить вы должны,
Остальное все дело мое.

Не должны также вы и еще говорить

Никому о свиданьях своих
И о том, что изволите там получить».

Офицер изумленный притих.

«Хорошо!— говорит.—Я оденусь сейчас,
Принимаю условье на честь...»

Незнакомец опять: «Предваряю я вас:
Завяжу вам глаза, как отвезть».

«Ничего!» — офицер расхрабрясь отвечал

И оделся в минуту он тут:
На глаза тот повязку ему повязал,
И к подъезду под руку идут.

Там карета закрытая ждала уж их —

Усадились, заперлись на ключ;

Незнакомец молчит, офицер тоже тих,
Чует, счастья блеснул ему луч.

Вот приехали: маска под руку опять
Офицера берет и ведет.

На подъезде прошли ступеней тридцать пять,
А шагам своим в комнатах счет

Офицер потерял. Перед дверью одной

Незнакомец его удержал:

«Ну, теперь вы на время расстаньтесь со мной».

Ввел, повязку ему развязал
И, ушедши, на ключ запер там одного
Офицера; кругом тот глядит:

Полумрак очень тусклый, одна лишь всего
Со щитком там лампада горит;

А в покое большом, в отдаленных углах
Уж совсем ничего не видать.

Офицер, осмотрясь и отбросивши страх,
Стал ходить и нащупал кровать.

Никого —лишь готова. Кругом аромат
Самый тонкий повсюду разлит,
И всей роскоши, неги богатых палат
Он, хоть ощупью, чувствует вид.

Меж разбросанной мебелью долго бродя,
Офицер мой присел наконец,
Призадумался он и, с часок погодя,
Взял, разделся совсем молодец,

До постели добрался и в гагачий пух
Повалился, сперва утонув,

Но ведь пух тот упруг и вояку он вдруг
Приподнял, как пружиной толкнув.

Вот для ебли угодье, еби его мать!

Кто же блядь? офицер размышлял;

Но разнежила воина эта кровать,
Он, закрывши глаза, засыпал.

Вдруг виденье: как в облаке, в тонком белье
Вот сильфида явилась пред ним.

Ароматами веет так дезабилье
И сквозит оно, точно как дым.

И под бок вот к нему приютилась она,
Формы тела он все изучил:

Как атлас вся и в меру стройна и полна...
Полумрак их восторги прикрыл.

Поцелуям нет счету во время проказ,
Вновь с горячностью к ней он приник,
Не умаявшися от двенадцати раз,
Созерцая едва милый лик.
Но сильфида поспешно от ложа встает,
«До свидания! — шепчет ему.—
Одевайся!» Бумажник претолстый дает
И исчезнула вдруг как в дыму.

Офицер мой оделся — и маска опять
Появилась с повязкою вновь,

Тем же самым порядком отправились вспять,
Сам-третей, только с ними любовь.

Очутясь на квартире, разделся герой,
Предаваясь волшебным мечтам.

Открывает бумажник; что это? Бог мой!
Двадцать тысяч наложено там.

А назавтра развод; отличен молодец:
Лишь окончился только развод,
Ординарцем герой мой назначен в дворец,
Послезавтра чин высший берет.

Через день к незнакомке вновь тайный визит,
Наслажденьям не виден конец;

Сотня тысяч в кармане за пять раз лежит,
Да два чина схватил молодец.

Продолжается ебля, герой закутил,
Деньги сыплет, как будто бы Крез,
Третий чин он недавно опять получил,
Без войны в кавалеры залез.

Он в полгода полковник, и есть ордена,
А в кармане почти миллион
(Невзирая на трату). Так страстно она
Влюблена, да и сам он влюблен.

Между тем в той стране был суровый король,
И приметил вот он наконец,

Что играет он сам недостойную роль,
В чьих руках же, не знал молодец.

Он начальника главного тайно призвал
Офицера того, говоря:

Разузнать тоже тайно, где тот денег взял
И как в милость попал у царя.
И начальник, такой исполняя приказ,
Призывает того в кабинет,

Объяснить он ему предлагает тотчас,
Как до жирных дошел эполет,

Где он денег добыл и швыряет как прах,
Ну и прочее. Наш же герой

Хоть от этих вопросов почувствовал страх,
Но за тайну стоял он горой —

Говорил, что начальству удобнее знать
Насчет скорых чинов, орденов,

А про деньги, что счастливо начал играть.—
Но начальник твердит свое вновь.

Пригрозил ему даже, что царь приказал,
Запираться, так значит пропасть...

Офицер все, что знал, тут ему рассказал:
Знать, его устрашила напасть.

Вот с докладом начальник к царю поскакал.
«Что же знаем мы? — царь говорит.

На лице пусть значок ей положит нахал
И тотчас же тебя известит».

И начальник все точно исполнить велел,
Как поедет в ближайший к ней раз.

Офицер загрустил и совсем оробел,
Не исполнить нет средства приказ.

Незнакомец, все в маске, так дня через два
Заезжает, а тот сам не свой

И отправиться к милой собрался едва:
Их любви был нарушен покой.

Он булавку в рубашку себе заколол
И меж делом, игрючи с ней,
Невзначай будто, в щечку ее уколол,
Даже вскрикнула та: «Ах, злодей!»

Что ты сделал? Ну, как покажуся теперь?»
Но лукавый изменник ее

Обнимает, целует... «О, друг мой, поверь!
Сам скорблю за несчастье твое».—
И он снова, ласкаясь, балуется с ней,
Даже жарче, как было сперва,
И не помнит уже тех враждебных затей,
Поцелуями тушит слова.

И лишь только домой возвратился, тотчас
Лошадей заложить он велел,

Проклиная в душе тот жестокий приказ,
Но к начальнику все ж полетел.

Рассказал, где заметка; а этот к царю.
Разослали билеты на бал,

Завтра пышный назначен приезд ко двору,
Всех, кто вхож во дворец, царь созвал.

Два часа уж, и знатные тех, кто знатней,
Посещают: томит новизна.

А красотка моя их встает попоздней,
Занята туалетом она.

Собралось в будуаре и дам и девиц
Штук под тридцать, и все молодых,
Все знатнейших фамилий, отъявленных львиц.
Смеху, резвости много у них.

Героине моей чтоб в беде помогти,
Не разнилась от всех чтоб она,
Согласились они в моду мушки ввести,
Хоть та мода — уже старина.

На одной чтоб и той же на щечке у всех
И на месте чтоб даже одном,

Налепить всем по мушке; серебряный смех
Раздавался в собрании том.

«Ах, как мило!» — от радости все чуть не сцат,
Так затея их та заняла.

Героини моей проясняется взгляд,
Становится сама весела.

Вот и бал наступил; через несколько уст
От подъезда летят имена.

Царь в приемной уж зале, хоть зал еще пуст:
Этикета прошли времена.
С генералом царь важным пред входом стоят
И входящих всех видят они,
Выжидают, за каждою дамой следят

И одною вдруг поражены:

Не из самых богатых и знатных была,
Удивлялись с царем генерал...

Вдруг другая с такою же мушкой вошла,
Шепот в зале тотчас пробежал.

Вот и третья, десятая... Дальше считать
Царь с досады совсем перестал.

«Обманули,—шепнул он.—Ебу их я мать!»
Генералу приказ новый дал.

Лишь окончился бал, офицер увидал,
Что приехал за ним посланец...

На постели знакомой он снова лежал
И дождался ее наконец.

В первый раз перед ним появилась она
В одеяньи, как следует быть,

И несчастного, должным отмщеньем полна,
Начинает в измене корить.

За неверность ему объявляет разрыв
И свиданьям конец навсегда.

Овладел им раскаянья поздний порыв,
Но она все твердит: никогда!

«Вы бесчестный,— сказала ему,— кавалер,
Не доверились силе моей...»

И меж шелковых скрылась внезапно шпалер;
Появилось же восемь людей.

Тут они офицеру ввалили пятьсот
И ушли преспокойно опять.

Он крепился кой-как, одеваться встает
И отвезен по-прежнему вспять.

На прощанье еще получил он пакет,
Сотня тысяч в него вложена,
Да еще на придачу разумный совет
Не отыскивать уж, кто она.
Только в комнату он — посланец там другой:
От начальника. Едет, а тот:

«Чтобы все ухищренья, любезнейший мой,
Устранить, мы придумали вот...»

«Поздно, поздно уже,— офицер перебил,—
Погубил я карьеру свою.

От нее я отставку сейчас получил,
Посмотрите вы в жопу мою».

Тем и кончилось все, но ведь женский язык
И теперь, и всегда, как и встарь,

Тайн держать под секретом никак не привык:
От затейниц виновницу царь

Без труда разузнал — и ужасно вспылил,
Но, остынув, махнул он рукой.

Офицер лишь отставку тотчас получил

И отправлен домой на покой.
ЦЫГАН

Новелла

Однажды кобылу гнедую
Магнату цыган променял,
Магнат же был польский; такую
С цыганом он шутку сыграл:
Заметив развязность в цыгане,
От быдла к какой он привык,
Своей сообщает вот панне
Затею спесивый старик.
Цыгана он в дом приглашает
И в зале его посадил,
Закуской его угощает...

Обеденный час наступил.

Доложен обед —и с семейством
Сажает цыгана за стол:
Гордится цыган пред лакейством
И в большую храбрость вошел.
Ест, пьет он, как будто бы дома,
И с паном толкует, как свой,
Как бы обстановка знакома
Вся та ему с детства... «Постой! —
Пан молвил (подали жаркое,
Пред ним поросенок стоит).—
Тебя за нахальство такое
Сейчас собираюсь казнить.

На, режь поросенка, как знаешь,
И то, что ты сделаешь с ним,
Сейчас и себе получаешь.

И помни —я неумолим».

Цыган поросенку свой палец
Под хвост, там, где жопа, воткнул
И с пальца повысмоктав смалец,
На пана спокойно взглянул.
И, этак раз пять повторяя,
Промолвил: «У, у! какой смак!
(Сам внутренний смех усмиряя)
А ну, и меня, пане, так!»
ДВЕ ЖОПЫ

Новелла

Мужику-вдовцу попалась
В жены баба-дура,
Каждый день ей доставалось,
Лишь трещала шкура,
Особливо же за хлебы:
Печь их не умела.

Долго мучилась бабенка —
И не утерпела.

Стала спрашивать соседок,
Хлебы как поставить,
Как месить их, печь? Чтоб только
Мужика заставить
С ней такое обхожденье
Изменить на ласку.

И пошло о том сужденье
По селу в огласку:
Долго, долго рассуждали
Все об этом бабы;

Ведь на разные советы
Больно они слабы.

Заключение такое
Вышло неизбежно:
Чтоб запенилося в сраке,
Так месить прилежно.
Баба, хлеб поставив, месит;
Пасынок-ребенок

Тут сидел; лет пять, примерно,
Вышел из пеленок,
Говорить же научился,
Многое бормочет,
Есть иль пить себе попросит
Иль как срать захочет.

Баба месит, месит, месит,
Жопу заголяет,
Рук своих не обтирая,
За нее хватает.

Чтоб запенилось, не слышно.
Сыну приказала
Глянуть: есть ли пена в жопе?
Да и показала.

На своем тот сидя месте,

Поглядел и молвил:
«Мама! тут две жопы вместе,
И обей в тесте».
ПРОГУЛКА

Гулял один я по равнине
Вечерней летнею порой.
А соловей пел на калине
В саду над тихою рекой.
От острога говном воняло,
И где-то песня мужика,
Как медь разбитая, звучала,
Конечно уж, у кабака.
Но на такую обстановку
Вниманья я не обращал,
В мечтах я русую головку
Перед собой воображал:
Звучали бальные мотивы,
Я мнил и блеск и аромат,
Любви тревожные порывы...
В душе был рай —вокруг же ад.
Все эти праздные мечтанья
Вочью сйершалися давно,
Но посреди воспоминанья
Вступил я вдруг ногой в говно.
И проклял я тогда засерю,
Который на дороге срал,
Уподоблял его я зверю,
Покамест ногу обтирал.
Потом унесся я мечтою
В далекий, неизвестный край,
Там все дышало красотою,
Казалося, попал я в рай;

Там тени не было злодейства,
Там всяк душой как ангел чист.
Как вижу вдруг: у казначейства
Какой-то срал канцелярист.
Конечно, что по хладнокровью
Мне было это все равно,
Но как же бредить тут любовью,
Когда вокруг говно, говно!
И возвращался я уныло
В свой незатейливый приют —
Но прежде все, что только было,
Я на равнине высрал тут.
поклоны

Новелла

Зима; рождественские святки;

Стоит безмолвен хуторок.

Уж поздно, не слыхать колядки,
В одной лишь хате огонек.

Ветха просторная избушка,
Но виден барский обиход:
Вдова-помещица, старушка,
Одна с прислугой в ней живет.

Уж лет пятнадцать проводила

Учиться сына, а потом
Она и мужа схоронила,
О сыне думает одном.

Теперь он офицером служит,
Письмо недавно ей прислал
Быть к Рождеству. Старуха тужит:
Канун рождественский настал.

Ждет-подождет — и нет терпенья,
Затем огни и зажжены...

У ней было обыкновенье:

Подол задравши до спины

Одежд всех, греться на лежанке,
А чтоб подол тот не держать,
Она всегда своей служанке
Его прикажет подвязать.

Так и теперь она сидела;

Ждет-подождет — терпенья нет;

Уж поздно, никакого дела,
Старушка делает обет:

Когда сегодня сын примчится,
Поклонов сорок положить.

Вдруг слышит, кто-то в дверь стучится...
Как радость сердца изъяснить?
Спросили: точно, гость желанный...
Старушка в угол, к образам —
И принялась класть неустанно
Поклоны счетом небесам.

Сын входит: странное явленье!

Старуха опустить подол
Забыла —и на удивленье
Ему свой выставила пол.

И сын, увидев штуку эту,
Спросил, что значит этот вид.
«Постой, сынок, то по обету»,—
Мать офицеру говорит.
В СТЕПИ

Сухая степь пуста; лишь изредка на ней
Полынь торчит или татарник, чернобыльник,
Да на щетинистой поверхности полей
Блестящей стелется сетями паутинник.
То одинокие, то свитые в шнурки
По воздуху летят бесчисленные нити,
И путешествуют в эфире пауки,
А небеса стоят торжественно открыты.
Блестящий солнца шар приветливо глядит,
Потухнул летний жар, а под лазурным небом
Разлита тишина и ветер не шумит,
Ни с белым ковылем, ни с золотистым хлебом.
Теперь, припав к земле, заметишь не всегда,
Как пар трепещет там под опаленной далью:
Так воздух тонкими струями иногда
Мерцает и дрожит над раскаленной сталью.
Зеленый некогда, в угрюмой синеве,
Далекий лес рябит разнообразьем красок,
Прошли те времена, как, лежа в мураве,
Заслушивался я его немолчных сказок.

Вот стадо журавлей, углом пронзая высь
Тяжелым взмахом крыл, на юг стремится дальный...
Вдруг все смешалися, свились и развились,
И крик их слышится нестройный и печальный.
Зачем же кружатся? и так их путь далек!

То рвется молодежь назад к лугам родимым;
Но снова опытный вожатый их увлек
Вслед за собой к странам, всегда весной любимым.
Приятна нам весна, вся в зелени, в цветах;
Свои приятности имеет также лето;
Кому не нравится на ухарских конях
Промчаться по снегу пушистому; но это
Мне время осени спокойствие дает:
Все страсти улеглись, ничто души не двинет,
Ничто не тяготит, пока времен полет
Умчит отрадный день и дождь холодный хлынет.
Далекой осени я вспомнил чудный день:
На долгих ехал я и в хуторок уютный
Заехал ночевать, когда на землю тень
Уже ложилася и небо стало мутно.
Хозяин мой, шинкарь, женатый молодец,
По приказанию мне самовар поставил;
Достал из брички я дорожный погребец,
Яичницу еще изжарить их заставил.
Мне нимфа сельская, прислуга шинкаря,
Услуживала тут; красотка — хоть в столицу;
Я был молодчиком и, похотью горя,
Как спать все улеглись, обнял сию девицу.
Без прекословия все сделал в тишине —
И дерзость пылкая успехом увенчалась,
Какого ожидать не думалося мне.
Девчонка целкою на диво оказалась.
ЗИМА

Седоволосая, стопою ледяною

Зима идет, за ней мятелей рой летит:
И спряталась река под твердою корою,
И птица в роще не кричит.

Зеленые листы на опустевших ветках
Пушистым инеем везде заменены,
И хмель на сумрачных в саду моем беседках
Засох; решетки их сквозят, обнажены.

И по стволам дерёв, весною столь могучих,
Не бродит жизни сок, коренья замерли;

И небо пасмурно, и нет громов гремучих:
Замерзли звуки их вдали.

И негде высраться, не заморозив сраки,
И не подлижут мне теперь уж, как было
По лету, задницу дворовые собаки,
Их тоже снегом замело.

Не вечно хмурится суровая природа:

Опять проснется жизнь с могучею весной,
Повеет теплый ветр — и ясная погода
Зацарствует опять над радостной землей.

Тогда, как молод был, я в лес бежал зеленый...
О, не забуду я, покамест не умру!

Что там я испытал с Анютою, с Аленой...

Теперь же только там серу.
ТОСКА

В теплой комнате сижу я,
Ветер воет на дворе,
И мятель сильней бушует
О полуночной поре.

Тихо в комнате; докучно
Только маятник стучит...
На душе тоски тяжелой
Бремя тяжкое лежит.

Длится ночь как бесконечность.

Легкий сон ко мне слетел...

Вдруг среди полночой бури
Грохот громко прогремел:

То из заднего прохода
У старушки сорвалось,
Что уснула на лежанке,
Табаком набивши нос.

Тихо снова; тяжелее

Грусть томит... Ах! скоро ль день?
Озарит он скоро ль светом
И души и ночи тень?
ЗАГАДКА

Акростих

Холят дам и девиц,
Ублажают цариц
И похожи на сприц.
АКРОСТИХ

Пойди сюда, моя милашка,
И покажи мне свой секрет!
Задрав подол, раскинь-ка ляжки
Да расстегни скорей корсет!

А там —сам знаешь что, поэт?
ДИФИРАМБ

Лежу один я на постеле,
Горит все тело, ум молчит,
Восстанья плоти надоели,
Уж два часа елдак торчит.
И на постеле одинокой
Мечусь как угорелый я,
То лик мелькнет голубоокой,
То черноокая моя.

Глаза мечты спустились ниже,
С лица скользнули по груди,
К заветной цели ближе, ближе...
Мечта проклятая, уйди!

Я мучаюсь ебни томленьем
И в мраке тщетно я ловлю,
Кого мое воображенье
Рисует и кого люблю.
Глаза напрасно закрываю
И успокоиться хочу —
Ясней ее воображаю,
Крылатой мыслью к ней лечу.
Мне кажется: на мягком ложе
Она раскинувшись лежит,
И что-то сладкий сон тревожит,
Улыбки примечаю вид.

И батистовая рубашка
Скользнула у нее с плеча,
Дрожит атласистая ляжка,
Пизда как пламень горяча;
В венке курчавых с завитками,
Едва раскрывшись, зев манды,
Как будто двигает губами
И множит пыл моей елды.
Восторг, восторг невыразимый!
О, не смущай меня, мечта!
Не то я, страстию палимый,
Дойду до ярости скота.
Об этом странном положеньи
Приятель раз мне говорил.
Завидное воображенье
И ярости завидный пыл!
II

Назывался он Авдеем
И Марьяну обожал...
Полька-душка! полька-фея!
По тебе и я вздыхал.

И красавица-кокетка
Истомила молодежь,
Стал ходить уж к ней я редко —
Ничего там не возьмешь.

Но приятель неотступно

Все преследовал ее

И — что было недоступно —
Стал считать он за свое.

То есть: он на ней женился
И хоть путь нашел открыт,
Но он так в нее влюбился,
Что не сделался сердит,
А напротив, вот в какие
Разговоры с ней вступал
(Те слова его лихие
Я тогда же записал):

ОН

О мой рай! мое блаженство!
Верь! ценю безмерно я
Все Марьяны совершенства,
И пылает страсть моя.
Для Авдея Балемана
Нет на свете красоты
Лучше, краше, как Марьяна,
И милей одна мне ты!
Никогда душа героя
Не склонялася к любви,
Никогда с такой жарою
Не пылал огонь в крови;
Никогда елдак Авдея
Так упорно не стоял,
Никогда не еб блядей я,
Никого так не ебал,
Как тебя, мою отраду,
Как тебя, мой милый друг,
И за то тебе в награду
Буду верный я супруг!
Неразрывно нас с тобою
Съединил любви союз,
Не щадя ничуть собою,
Я до смерти заебусь!
Пусть рекою льется семя
С елдака тебе в манду!
Жизни нашей кратко время:
Нынче —здесь, а там — в аду.
Так спеши, спеши, Марьяна,
Наслаждением любви
И Авдея Балемана
Пыл страстей скорей лови!
Пролетят года младые
И притупится елдак,
И восторги удалые
Потеряют весь свой смак:
Не теряй же время даром!
Ляг скорей! — елдак стоит!
Пусть ебня своим угаром
Наши члены очадит!

ОНА

Слышу, слышу; я послушна!
Уж когда ебаться нам,
То ебаться нужно дружно:
Лихо я тебе поддам!

О, прижмись ко мне плотнее!
Суй повыше, под лобок!
Я люблю, люблю Авдея,
Ты мой милый голубок!..
Ну, теперь еби потише,
Мне уж стало доходить.
Раз, два, три... толкни повыше...
Так!.. Не может лучше быть!..

И Марьяна задрожала,
Жар по членам пробежал,
Тяжко грудь ее дышала,
Но огонь в глазах сверкал.
И, в восторге замирая,
Трепетал на ней Авдей,
И в пизду уже густая
Брызжет влага из мудей...
Что за сладость эта влага
Для девицы юных лет!
И вкусней она, чем брага,
Слаще фруктов и конфект;
И не надобно варенья
(Стоит думать о говне!),
Как сольются два творенья
В упоительной ебне.

Вот где лакомство и сладость!
Вот где вкус и аппетит!
Вот прямая жизни радость!
Вот где час, как миг, летит!
Этим только наслажденьем
На земле и жизнь красна,
Как дерёв и трав цветеньем
Благовонная весна!

Так, ебни узнав всю цену,
От зари и до зари,
Невзирая на измену,
Встарь еблись богатыри.
СОВЕТ

В минуту жизни трудную,
Когда стеснится грудь,
Храни ухватку чудную
И постарайся бзднуть:

Есть что-то столь приятное,
Как облегчишь живот,
Что радость непонятная
Вдуг на сердце найдет.

С души как бремя скатится,
Томленье далеко,
Хохочется и плачется,
И так легко, легко.
ГАДАНЬЕ

Новелла

Зимние святки, и девки
Любят в ту пору гадать,
Брошены с прялками цевки,
Время настало гулять.
Да и гуляют, шельмовки!
Любо и вчуже взглянуть.
Хоть и мужички, а ловки,
Знают, как мать обмануть.
С парнями спят, и нередко,
Не дожидаясь венца,
Жарко и через заметку
Лезут на хуй молодца.
Барышни наши построже
Держат себя, ведь оне
Не люди; еться негоже,
А загадать о ебне

Можно. Что, замуж пойду ли
В нынешнем, дескать, году?
Но вы меня не надули:
Вижу, как чешут манду.
Скрып под окном раздается:
Барышня из дому — шмыг,
И за ворота; плетется
Парень в тот радостный миг.
Парень здоровый, румяный,
Только шатается он,
Сразу уж видно, что пьяный,
Ловко-таки нагружен.

Барышня парню: — Здорово!
Как тебя, миленький, звать? —
Тот, поглядевши сурово,
Крикнул: — Ебу твою мать!
ШЕСТЬ АКРОСТИХОВ

Единственная вещь! тебя я днесь пою:
Любезна бабам ты и тешишь жизнь мою,
До поздней старости будь неизменным другом,
А в гробе хоть согнись, пожалуй, полукругом!

Млея в восторге, всяк вас забывает:
Участь такая всех скромных всегда.
Да от кого же и сласть получает
Ебля? Спросите — что скажет пизда?

III

Манит вид меня твой милый,
А натешусь —не гляжу;

Никнет мой елдак унылый,
Да и сам как пласт лежу,
А чтоб дурно —не скажу.

Целовать ее можно, покуда
Еблей губок не выпачкал ей;
Любо глянуть, ну что за посуда?
Краше всяких японских затей,
А пойди, посмотри у блядей!

Есть дело сладкое, его желает всякий,
Будь то богач или бедняк;

Нашел его у баб над сракой
Я —и вполне изведал смак.
VI

Егор однажды Катерине,
Любовь желая доказать,
Давай с ней еться на перине,
А та пустилась поддавать.
И вот от этакой потехи
Пошли у них, ебена мать,
Из той чувствительной прорехи
Задор да сованье, да смехи,
Да вышло дело наплевать.
А что такое? я не знаю,
Извольте сами отгадать,
За них ведь я не отвечаю,
Одно твержу: — Ебена мать!
Долой издельные одежды!
Навыкат подавай манду!
Открой сластолюбиво вежды!
Горячую возьми елду!
Особенным притом манером
Головку в устье заложи!
Не бойся, с этим кавалером
Ебись — и под конец дрожи!
Задам пизде твоей пирушку,
Да и свою натешу душку!
А ну-ка, ляжки разложи!
В БОРДЕЛЕ

Новелла

Кутят на ярмарке купцы,
Женатые и холостые,
Приказчики и молодцы
(Есть в лавках должности такие).
В то время в бардаках содом,
Как будто в доме сумасшедших,
Дрожит, трясется блядский дом
И удивляет мимошедших,
Конечно, тех, кто не бывал
И оргий этаких не знает:
Там пьют, ебутся наповал,
Скандалов множество бывает.
Женатый раз в бордель купец
Ебать отправился в субботу,
А за такую молодец
Не взялся дома бы работу.
Вот, выбрав блядь, ее ведет
В покой с постелью, с образами,
Там запирается, кладет
И сладострастными глазами
Уж на продажные красы
Глядит; кафтан, штаны скидает —
И вот, разгладивши усы,
Взвалился; благовест внимает
К вечерне... Пламенный герой
Ебать тотчас остановился —
И что ж! Волк дуй его горой!
Он набожно перекрестился.
СРАНЬЕ

Ода

Пускай в чаду от вдохновенья
Поэты рифмами звучат,
Пускай про тишь уединенья
И про любовь они кричат,
Пускай что знают воспевают,
Пускай героев прославляют;
Мне надоело их вранье:
Другим я вдохновлен предметом,
Хочу я новым быть поэтом
И в оде воспою сранье.

Глаза и уши благородным
Нас восхищением дарят,
От благовоний превосходных
Мы носом различаем смрад
И познаем чрез ощущенье
Вещей вне нас распространенье,
Порой и таинства любви;

Тогда сильнее сердце бьется
И час, как миг один, несется,
И жаркий огнь горит в крови.

Но, утомясь от тех волнений,
Мы слабость чувствуем всегда,
И силы чем для ощущений
Возобновляем мы тогда?
Тогда мы вкус свой упражняем,
Желудок же освобождаем
Мы благовременным сраньем.
Что силы наши возвышает?
Что тело наше обновляет?
Не то ль, что пищею зовем?

Когда я сыт — я всем доволен,
Когда я голоден — сердит,
Не сравши долго —буду болен,
И яств меня не манит вид.
Я мыслю: даже в преступленье
Способен голод во мгновенье,
Без размышления увлечь;
Еда ж всему дает порядок...
Голодный стал творцом и взяток,
И он же выдумал и меч.

Пылая кровожадной страстью,
Войну всем сердцем возлюбя,
Герой одною сей напастью
Не может накормить себя.
И чем бы он с пустым желудком,
Когда ему приходит жутко,
В штаны мог надристать подчас?
Чужим провьянтом завладевши,
Он ждет, как будто был не евши
С неделю, чтоб иметь запас.

Богач, до старости доживший,
Скучая средь своих палат,
Четыре чувства притупивший,
До самой смерти кушать рад;
Ничто его не восхищает,
Он ничего не ощущает,
Как будто умерло все в нем:
Но хоть при помощи лекарства,
А вкусные не может яства
Не видеть за своим столом.

Бедняк, трудящийся до поту,
С утра до вечера, весь день,
Как может век тянуть работу?
На землю только ляжет тень,
Он перед сном не забывает
Наесться плотно; засыпает
И к утру бодрым встанет вновь:
Ведь сытый и душой бодрее,
И в гробе смотрит веселее,
Способней чувствует любовь.

Но вот принята смертным пища,
Едва он переводит дух,
Живот отвис до голенища
И тверд как камень он и туг,
Чуть-чуть его не разрывает,
Пыхтит несчастный и рыгает,
Казалось бы, пришла беда?
Но, чтоб избыть такое бедство,
На то отличное есть средство:
Друзья! садитесь срать тогда.

Какое чудное мгновенье,
Поевши, в добрый час сернуть!
И чтобы это ощущенье
Опять для чувств своих вернуть,
Мы с аппетитом полным, свежим
Опять свой вкус едою нежим —
И снова в нужник срать пойдем.
Возможно ли, чтоб в мире этом
Смеялись над таким предметом,
Который мы сраньем зовем?

Сранье — внушительное слово!

Из уст поэта целый век
Тебе гора похвал готова,
Почет ему, о человек!
И если ты, не размышляя,
Толпе безумной подражая,
Ему презренья бросишь взор,—
Улыбку сменишь одобреньем,
Почтишь сранье ты удивленьем,
Припоминаючи запор!
ПЕСНЯ

У пизды-злодейки
Секель раззудился,
У младого парня
Хуй в штанах взъярился.
И молчат бедняжки,
Изнывая оба:

Здесь томит восстанье,
Там горит утроба.
Предрассудков бремя
Всех нас обуяло:
Поеблись бы только,
Как рукою б сняло,—
Да нельзя... А лучше ль
Эти несть невзгоды?
Воли нет послушать
Голоса природы,
Храбрости нет сбросить
Светские приличья
И кумир повергнуть
Глупого обычья.

Девка ж выдет замуж,
Парень станет мужем...
Так о чем же, люди,
Попусту мы тужим?
Ах! когда же время
Умное настанет
И стесняться еблей
Всякий перестанет?
Скоро ль беззаветно
Оба пола разом
Будут еться смело,
Забывая разум?

Будут еться вволю,
С всяким, где попало,
Только бы свободно
Ебли плоть желала?
Вот, хвалю мормонов
За прогресс огромный,
Там пизду не числят
За кусок скоромный,
Там ебутся вольно,
Ревность не известна,
Блядовать открыто
Вовсе не бесчестно.
Верю: век настанет
И у нас веселый...
Начинайте, девки!
Заголяй подолы!
Не робейте, парни!
Плотно жмите к хую!
И тогда я песню
Запою иную;
Запою и звонким
Голосом зальюся,
А теперь покуда
Дай-ка поебуся!
ПЕРДЕЖ

Все сранье да сранье,
Брошу это вранье
На минуту, а петь буду что ж?

Сборник мой «Кислобздей»,
Воспевай же скорей,
Муза, звонкий, веселый пердеж!

Всякий знает из нас,
Как приятно подчас
Нам бывает чихнуть иногда,
Для меня ж, признаюсь,
В пердеже есть свой вкус,
И милей он мне чоху всегда.

Если скука меж нас
Пробралась хоть на час,
Как в беседе серьезной сидим,
Отыщись кто-нибудь,
Чтобы звонко стрельнуть,—
И исчезнет вдруг скука, как дым.

Тут в собрании том
Хохот будто бы гром
Пердежу тотчас вслед загремит,
Свободит от морщин
Лица дам и мущин,
Разговор веселей закипит!

А тому, кто пердел,
За скандал тот в удел
Облегченье придет в животе —

Дома я хоть пержу,

Но в гостях только бзжу,
Потому что здесь люди не те.

Здесь никто не поймет,
Даже в толк не возьмет,
Как опасно пердеж затаить,
Лишь одна здесь была,
Да и та умерла,
Дама, знавшая это ценить.

Вечер был у нее,
А здоровье мое
В это время в разладе было;

Меж девиц и меж дам
Придержался я там —
И желудок к груди подвело.

Прежде весел я был,
А потом загрустил,
Побледнел, посинел, как мертвец,
И готов был набздеть,
Да охоты уж нет —
Ветры сперлись, приходит конец.

То приметив, она,
Благородства полна,
В кабинет свой меня отвела,
Расспросив все вполне,
Капель гофманских мне
В рюмку с водкой она налила.

Без девиц и без дам

В отдаленьи я там
Разразился вдруг беглой пальбой:

И томленье прошло,
Разъяснилось чело,
И доволен я стал сам собой.

Вылетайте ж стрелой,
Треск и грохот и вой,
Никогда я уж вас не сдержу!

И хоть нечего есть,
Но шампанского в честь
Поднимаю бокал пердежу.

В назиданье же вам

Я совет преподам
Лишь один: берегитеся бздеть!

Стыд, позор... это —ложь!

Не воняет пердеж,
Но уж бзда невозможно терпеть.
Так пердите ж, друзья!

Буду вторить вам я,
А затем что-нибудь напишу.

А на нынешний раз

Будет этого с вас:

Так пойду же теперь попержу...
ХУИ

Ода

Парю и зрю душевным оком:
Миры несутся предо мной
В неизмеримом и высоком
Пространстве, ум смущая мой.
Все дивно, чудно, стройно это!
Вот длиннохвостая комета,
Вот лучезарная звезда...

А вот венец всего — пизда.
Пизда сокровище есть девы,
Сперва явилася у Евы,
Адаму ж дьявол крикнул: «Суй!» —
Пизда попалася на хуй.

И вот Адам младую деву
Прижал безжалостно ко древу,
Хоть древо мощное трещит,
А Ева между тем пищит,
Адама ж хуй как кол стоял,
Он целку мигом проломал.

И вот, склоняся голым телом
К нему на лоно, шепчет смело
Младая дева: «Не жалей!
Валяй еще, еще, скорей!
О, хуй! —веселье и услада,—
Кричит вновь Ева вне себя.—
Мне райских яблоков не надо,
Хочу лишь одного тебя!»
Зато и первый человек
Такою обладал шматиной,
Какой нам не видать во век,
Как только разве у скотины.
О, боги! что я зрю потом?
Ряд патриархов величавых
На сестрах, дочерях верхом,
Возящих в пиздах кучерявых.
Вот, например, хоть Мафусал:
Он малафейки набросал
В пизду, я чаю, ведер с сто —
Пре дивно было естество!
Сей ряд собой венчает Ной,
Который хуй имел такой,
Что даже черномазый Хам
Не верил собственным глазам.
И вот я вижу Авраама:
Он хуй имел такой, что встарь
Ему дивилась Сарра-дама,
Да и раба ее Агарь.

А, по сказанию Талмуда,
Однажды даже Авраам
В угоду сих прелестных дам
Не пощадил родного уда,
Конец его он отрубил,
Затем, что длинен крепко был.
Потом и прочие евреи,
Доселе злые лиходеи,
Обрезывают хуя край
И мнят чрез то вселиться в рай.

Сын Авраама и Агари,
Благообразный Измаил,
Измаилитян наплодил
От стран Синайских до Сахары.
Хуй оыл его как у отца,
Почти что как у жеребца.
Вот настоящее блаженство!
Затем у них и многоженство.

Еблась Ревекка с Исааком
С не менее задорным смаком;
Иаков тоже был не прост,
Двум женам залупляя хвост,
Нередко Лии и Рашели
Такие воздвигал качели
Из их горе поднятых ног,
Что вряд ли кто бы так возмог.
И, не довольствуясь женами,
Рабынь он несколько ебал,
Ебнею не пренебрегал
Старик, покрытый сединами.
Сей род еврейский, знаменит
Издавна дивными хуями,
И даже ныне всякий жид
Возможет им поспорить с нами.
Жена Пентефрия, как блядь,
Хуи умела выбирать;
Тому пример Иосиф был,
Хотя ее и не накрыл.

Хороший был еврейский суд,
Когда в хуях судей был зуд
И, сверх того, еще такой,
Что просто крикнешь: ой, ой, ой!
Вот двое, например, судей:
Измерить их нельзя мудей;
По мановению руки
Их воздымались елдаки;
Торчали, будто некий кол,
Упругости, величине
Их мог завидовать осел
(Что неприлично седине).
Взамен, чтобы судить других,
Раз случай был такой у них...
Но что рассказывать вам стану?
Довольно помянуть Сусанну.

У Гедеона столь нелепа
Была елда, что он ее
Употреблял заместо цепа,
В бою ж —как верное копье.
Нередко осаждая грады,
Он стены рушил без пощады
Ударами своих мудей;
Враги, то видя, ужасались
И тем от смерти лишь спасались,
Что выставляли полк блядей.

Сампсон ебать ходил Далилу:
В своем огромном елдаке
Такую чувствовал он силу,
Какой не встретишь и в руке.
Бывало, чудная потеха!
Достойно слез, достойно смеха,
Как, настромив на мощный кляп,
Чрез головы швырял он баб.
Ему еврейки не давались,
Язычницы одни ебались.

А Илий-судия, хоть стар,
Не малый тоже был угар.
Когда Офни и Финееса
На брани вечная завеса
Смежила вежды навсегда,
Восстала вдруг его елда,
Потомство мня восстановить,
Но власть судьбы не изменить:
Упал внезапно навзничь он,
Сваливши свой лифостротон.
Елдак при том стоял как кол,
Что даже опрокинул стол,
Пред коим старец восседал
И мнил, что будто уж ебал,
Не ожидая лютых бед,
А между тем сломил хребет.

Схвативши Иов хуерик,
Кричал всечасно: «Бог велик!
Он может и без докторов
Спасти от ран хоть сто хуев».
И точно: победила вера,
Хотя проклятая Венера
Его повергла в стыд и смрад,
И целый издевался град
Над муками сего страдальца,
Но ни единого и пальца
Ебливый муж не потерял,
Здрав стал и снова так ебал,
Что вновь потомство возымел.
Вот, значит, так не оробел!

Руфь, видя, как старик Вооз
Подваживал раз хуем воз,
Чтоб смазать оси и колеса,
Швырнула в сторону колосья,
В то время бывшие в руке,
На том торчала елдаке.
Ее подруга Поемин,
Узревши то, кричит: «Аминь!»
Так брак Вооза совершился,
От коего Овид родился.

Давид, раз сидя на балконе,
В то время, как его жиды
Дрались упорно при Хевроне,
Смотрел на дальние пруды.
Взнесясь коронами высоко,
Лес пальм не мог претить далеко
Царю окрестность озирать.
Час утра был; ему ебать
В то время страшно захотелось.
И вдруг он видит: забелелось
Нагое тело у пруда
И, мнится, видится пизда.
Рельефно груди, жопа, ляжки
Обрисовались у милашки,
Курчавый волос от пупа,
Как борода был у попа.
Елдак царев утерпевал,
Так медлить было бы негоже —
И вот Вирсавия на ложе
С Давидом прутся наповал.
Потом все каждому известно,
И продолжать здесь неуместно.

Плод этой ебли, Соломон,
Имел несчетно много жен,
И всех он удовлетворял,
А после плакал и вздыхал
(Про это знает целый свет),
Крича: «О суета сует!»

В седую древность мысль проникла,
Далеко, в баснословный мир,
Гораздо ранее Перикла,
Гомера, Гезиода лир.

Я рылся и у Фукидида,
И в Книгах Царств, у Ездры-жида,
И Ботта, и Роулинсон,
Диодор, Санхониатон
Завесу мрака поднимали
И много чудных дел являли.
Все рассказать — громадный труд!
А что-нибудь припомню тут.

Красавица Семирамида
По муже плакала для вида,
Вышла же еться охоча,
Нашла такого богача,
У коего в штанах елдак
Одну лишь плешь имел в кулак.
Не раз в садах ее висящих
Их в ебле видели стоящих,
И запах роз, гвоздик и лилий,
Нарциссов, ландышей, жонкилий
Превозмог™ никак не мог
Ту вонь, что у нее меж ног
В то время сильно испарялась,
Тогда как всласть она ебалась.

Был Бальтасар; его чертоги,
Казалось, выстроили боги,
Где он безмерно пировал;
А в промежутках той трапезы
Девиц отборнейших ебал
И был богат побольше Креза.
Столы ломилися его

От злата чаш, и вин, и брашен —
А хуй в то время у него
Торчал горе длиною в сажень.
Звяцай кимвал, греми тимпаны!
Все гости возлегают пьяны,
Кружится девиц хоровод,
Блестя едва прикрытым телом...
Вдруг с ложа Бальтасар встает,
Как будто бы за важным делом,
И зрит: мани, факел, фарес...
В то время как на девку лез,
Краснели огненные буквы
Ярчей раздавленныя клюквы
Его чертога на стене.

Ебню оставя в стороне,
Царь призывает Даниила
И хочет знать, что в них за сила.
Лишь только доблестный пророк
Всю правду истинну изрек,
Враги ввалилися внутрь града...
А дальше сказывать не надо.

А у царя Сарданапала
Ебня по сорок раз бывала
В течение одних лишь суток;
Его бесчисленных блядей
Меж ног зияя промежуток
Просил и хуя и мудей.
А он, женоподобный царь,
Имея в жреческий кидарь
Одну лишь плешь, ебет, пирует,
Прядет с блядями, в ус не дует;
Весь в локонах и умащен,
Проводит дни в чертогах жен.
Вдруг вестник —враг на < стенах > града,
Все колет, рубит, жжет —пощада
Ему от сердца далека.

Не дрогнула царя рука:
В своих чертогах живо, смело
Он мечет в груду то и дело
Свои сокровища —и вот
Возжженный факел он берет,
Берет —дворец он поджигает
И хуем уголья мешает,
Как баба в печке кочергой.
То видя, жены страшный вой
Подняли о пропаже кляпа,
Но царь был воин, а не баба,
И только враг приспел в дом, он
Без страха кинулся в огонь.

Царя Навуходоносора
Не можно вспомнить без усера.
Оставив трон, оставив жен,
На четвереньках ползал он,
Оброс по телу волосами,
Земли касаяся мудами
И долу опустив главу,
В полях скитаясь, ел траву.
Был наподобие скотины,
Сберегши хуй свой в два аршина.
А жены плачут день и ночь,
Нельзя им похоть превозмочь,
И, что попало в пизды суя,
В знак памяти царева хуя
И пудовых его яиц,
Лежат и млеют на досуге,
А он столицы той в округе
Ебет коров и кобылиц.

Прославленный на целый мир,
Могучий царь персидский Кир,
Царств многих грозный покоритель,
Был также мирных дел строитель;
Он знаменитый хуй имел,
А потому не оробел

И в первый год издал указ:
Бордели завести тотчас.

А Сезострис, хоть был вояка,
Не меньше славен как ебака;
Он в разных дальних сторонах
Хуй иссекал свой на скалах.
Всечасно дома и в походах
Он еб на суше и на водах!
О том свидетель обелиск,
Где семени из хуя прыск
Досель отчетно изражен,
Как объяснил нам Шампольон.
Эллады пышныя гетеры
Хуям не полагали меры,
Хоть будь хуй с виду как бревно,
Для них то было все равно.
Ксантиппа бедного Сократа,
Как хуй его был невелик,
Так била, что берет досада,
За то, что славный был мужик.
Аспазия ж Алкивиаду
Нередко давывала сзаду,
Лишь оставались бы муде,
А хуй пусть весь торчит в манде.
Кто был в кунсткамерах столичных,
Из тех, конечно, знает всяк,
Что много есть там штук античных,
О них скажу без всяких врак.
Вот светоч тут во форме хуя,
А вот Приапова статуя,
Нутро которого яец

Коробкой служит для колец;

Вот амфори с фигурной крышкой,
На ней Сатир с торчащей шишкой;
Для стиля вот футляр-елда,
А вот елейница-пизда.

Не помню: в Вене иль в Берлине,
В натуре или на картине
Хранился редкий древний щит,
Там представлялся Трои вид:
Стояла стража на стенах,
Вдали же, в греческих шатрах,
Вожди ебали пленных дев,
На хуй воинственно их вздев.
В одной палатке был Ахилл,
Он по пизде тогда грустил:
Агамемнон ее отнял —
И витязь доблестный вздыхал.
Здесь также зрелся Менелай,
Он, потеряв в Елене рай
Восторгов, этак от тоски
Ярил, схвативши в две руки,
Свой толстый как полено кляп.
Тут воины ебали баб
В различных позах по шатрам,
Да то же было в Трое: там
Вдали виднеется Парис,
С Еленою они сплелись
И наслаждались наповал;
И Гектор тоже не дремал,
С женой прощаяся своей;
Его огромнейших мудей
Страшась, ебливая жена,
Лишиться, грустию полна,
Их держит трепетной рукой:
Так Андромаха мужа в бой
Не отпускала от себя,
Ебаться страстно с ним любя.
И много сцен было на том
Щите рельефном дорогом.
Виднелся здесь и лютый Марс,
Минерву там ебал Аякс,
Лежал он сверху, а под низ
Пробрался хитростный Улисс,
Кусок поуже отыскал,
Афину в жопу он ебал.
Но что за странная картина?
Меркурий, Зевса посланец,
Венеру нежит до яец,
Поставив раком. Вот скотина!
А в стороне стоит Амур,
Всех поощряя этих дур.

Тот щит был взят Наполеоном —
С тех пор он без вести пропал,
Вазари лишь учебным тоном
О нем статью нам написал.
Царь Македонский, сын Филиппа,
До бабьего был лаком сипа,
Нередко жопы раздирал.
Ах, побери его провал!

У богача лидийца Креза
Дыра бывала у портшеза,
Куда он опускал свой кляп,
Которым еть не мог он баб;
Себе он выписал слоних
И только их ебал одних.
Когда до Капуи добрался
Победоносно Аннибал,
Весь штаб его там так ебался,
Что, видя то, и он ебал.
Сей черномазый африканец,
Отбросив меч и снявши ранец,
Схвативши свой почтенный кляп,
Ярил во ожиданьи баб.

И вот отборные девицы,
Матроны важные римлян
Влекли отвеюду: из столицы,
Из ближних и далеких стран.
Пока бесстрашные купчины
Свои точили елдачины,
Рим знаменитый не дремал —
И побежден был Аннибал.
Краса античного театра,
Когда бы на него взошла,
Царица-шлюха Клеопатра
Себе приличный хуй нашла;
В объятиях ее Антоний,
Достойный смеха и ироний
Легионариев своих,
Заснул —и рок его постиг.

Рим, торжествующий, надменный,
Оставив праотцев завет,
Рабами-греками растленный,
Дождался неисчетных бед.
Заглохнул форум знаменитый,
Трибун умолкнул навсегда,
И благо общее забыто,
И потеряла честь пизда.
Дидаскалы из греков скоро
Там педерастию ввели,
Не снесши этого позора,
Матроны блядовать пошли.
И посреди тех оргий блядских
Спасти Рим вольность не умел:
Ряд императоров солдатских
На шею миру игом сел.
Тут блядовство пошло на диво,
Что разве в сказках рассказать,
И счастие, что в век ебливый
Венеры было не слыхать.

Читал я в гидах иностранных,
Чтоб в Кельне осмотреть собор,
Где в переходах склепов странных
Сидит нетленно до сих пор
Карл I, прозванный Великим,
Который веру саксам диким
Мечом нещадным навязал
И этим миру показал
Ряд подражательных явлений,
Чрез что и славится как гений.
И вот нетленно он сидит,
От носа вверх на пол-аршина
Елдак его горе торчит...

Что значит царская шматина!
Но духовенство деньги любит
И знаменитый хуй сей губит.
Для ладонок, как талисман,
Его немилосердно стружит
И с богомольцев за обман
Берет наживу и не тужит —
Вот тысяча уж с лишком лет,
А хую убыли все нет.

У папы Юлия II
Была ученая корова,
Манда ее была гола
И папе этому мила.
Из хроник видно, что, бывало,
Она ему и поддавала

В то время, как играл орган,—
Так что из самых дальних стран
Католики толпой стекались
И ебле этой удивлялись.
Благоговейно и пристойно
Архидиакон хвост держал,
Когда по такту, мерно, стройно
Святой отец ее ебал,
С главы отбросив колпачок,
К корове легши под бочок.
И не один на диво кляп
Бывал еще у многих пап.

А у Ричарда Сердце Львино
Была отменная шматина;

Меч сокрушив, сломив копье,
Ее он обращал в дубье
И бил нещадно сарацин
Среди неведомых пустынь.

Тож Барбаросса Фридрих, славный,
Имел в штанах елдак исправный,
И пылкой яростью томим,
Как воевал Ерусалим —
В свое не возвратился царство,
А принял там магометанство,
Чтоб жен с полтысячи иметь
И их беспрекословно еть.

Зрю Генриха я Птицелова
(Охотник знаменитый был),
Он часть из своего улова
Для пап нисколько не щадил.
В грехах ебливых разрешенье
Он ежегодно получал,
И в мире не было творенья,
Какого б муж сей не ебал,
Лишь только б засадить елдак,
А там наверно будет смак.

А вот XIV счетом

Людовик: тот с рогатым скотом
Сойтися не пренебрегал,
Жену оставив и любовниц,
Он подговаривал коровниц
Водить телушек и ебал
Скотин с немалым наслажденьем.
Но мир не обладал уменьем
В то время репу прививать,
И королю околевать
От сей заразы привелось
В то время, как совсем зашлось.

Великий Петр раз в пьяном виде
Мощь хуя своего на жиде,
Быв в Польше, миру заявил:
Он в ухо так его хватил
Наотмашь хуем, что еврей
Не прожил даже и трех дней.

Аники, гайдука Петрова,
Елдак в кунсткамеру попал,
А потому, что уж такого
Давно мир новый не видал.
Его нередко пел Барков,
Как славу русских елдаков.

Потемкина был хуй таков:
Двенадцать старых пятаков
На нем укладывались вольно,
Раз выеоет, и то довольно.

Бывало, .мать-Екатерину
Как станет еть, так та перину
Нередко жопой провертит
Да после целый день кряхтит.

Семен Иваныча Баркова

Как вспомнишь, не найти такова
И не видать ебак таких
Меж нами. Вот ебать был лих!
Он сряду еб раз пятьдесят
Собак, индюшек, поросят,
Не утоляя елдака,
Так страсть была в нем велика.
Бывало, гирю взяв в два пуда,
Лукин, известнейший силач,
Навешивал на кончик уда
И с ней пускался бегать вскачь.

У нас в России духовенство
Ебней прославилось давно,
И для попадей все равно:
Поповский хуй — в раю блаженство.
Когда поповича, бывало,
Учиться в город привезут,
Чтобы дитя не баловало,
Его сначала посекут,
И порют малого, пока
Сквозь пол не встромит елдака.
Хотя предание о том
Свежо —но верится с трудом.

Мои напрасны все старанья,
Ебак я всех не опишу,
Не лучше ли на сем сказаньи
Свою я оду завершу?

Из мрака древности, из рая
Ебня возникла меж людей
И, чувство плоти услаждая,
Плодит меж бабами б ляд ей.
Пизда отличная машина,
Но, там что хочешь кто толкуй,
Она раба, за господина
Один поставлен мощный хуй.
О, хуй! любезных дел творитель,
Блаженства дивный инструмент,
Пизды всемощный покоритель,
Прими бессмертия патент!
Тебе его я днесь вручаю
И оду эту посвящаю,
Прими, восстань и возъярись!
На легионы пизд вонючих,
Слезливых, жарких и скрипучих
Вновь с новым жаром устремись!
Ебнею до скончанья века
Тешь чувства бренна человека,
Свой долг исполнить ты люби,
А в оный день кончины мира
Ты под конец последня пира
Пизду последню заеби!
АНТОН ШУТОВ

Баллада

Раз полночной порой

Ото сна мой герой
Вспрянул

И из жопы своей,

Как из пушки, ей-ей,
Грянул;

И, надевши халат,
Побежал из палат
Духом;

Этот знаем рассказ

По дошедшим до нас
Слухам.

Говорят, будто он
Назывался Антон
Шутов,

На ночь много едал

И ужасно как срал
Круто.

Прибежал он на двор

И внимательный взор
Водит

По сараям — и там

Он по разным углам
Ходит.

Не приметил, знать, днем,
Где он с братом вдвоем
Срали,

А в полночной тиши

В доме все до души
Спали.

Ну, итак, ходит он:

Только жалобный стон
Слышен,

Дело, видите, в том,
Что объелся он днем
Вишен!

Он их с ядрами ел...

Вдруг Антон запердел
С ревом,

Будто гром прогремел,
Будто он пламенел
Гневом.

Прокатилось затем

Там по улицам всем
Эхо.

Но, знать, крепко всяк спал,
Что никто не поднял
Смеха.

Лишь Антон все стонал,

Наконец он сыскал

Место,

Где лежало говно,
Как бы в пост сварено
Тесто,

Что готовят и жрут,
Солодухой зовут
Бабы,
Но нельзя есть его,
Нервы чуть у кого
Слабы.

Предварительно бзднув,

Шутов, ноги согнув,
Жмется,

Но не твердый кусок

И не жидкий поток

Льется —

Лишь натуги одне,
Сидя он на говне,
Деет,

И для этих натуг
Издержал он весь дух,
Млеет —
Нет уж более сил,

И Антон наш вскочил
Вскоре

(Он в решеньях был скор),
Зная то, что запор —
Горе!

Вспомнил вдруг, что в столе,
Что в передней, в угле
Было

Блюдечко, а на нем
Преизряднейший ком
Мыла.

Наш Антон побежал

И его отыскал,
Стружит —
При занятии том
О несчастьи своем
Тужит.

Спичку сделав в вершок,
Он заткнул тот кусок
В сраку,
А кругом тишина,
И была ночь полна

Мраку.

Вновь уж он на дворе

И сидит на норе
Братской,
Собираясь тотчас
Все повысрать за раз
Хватски.

И не долго сидел:
Страшно вдруг запердел,
Дрищет,

Дробью дернет, потом

Будто вдруг соловьем
Свищет.

Эта дробь, этот свист

В лесе с дерева лист
Валит,
А ему нипочем,

Залп за залпом, как гром,
Палит.

На насесте петух,
Приведенный в испуг
Сильный,

Поднял с курами крик,
А в дороге мужик
Пыльной —

Будто слыша грозу,
Задрожал на возу
С страху,

Конь, что в стойле стоял,
Оторвался и дал
Маху —

На цепи был там пес,
Взял от страха понос
Серку,

А Антон, дивный муж,
Высрал целую уж
Мерку.

На востоке из туч
Проглянул солнца луч
Первый,

Шутов срал и пердел

И вокруг насмердел
Стервой.

Люди, птица, скоты

Стали от духоты

Дохнуть,

Так что даже иной
Не успел раз-другой
Охнуть.

Все легли наповал,

И последним пропал
Шутов,

Навернув пред концом
Кучу целую с дном
Круто.
Запустела страна
И смердела она
Веки;

Тишина, как в ночи,
Там иссякли ключи,
Реки —

Только вольный порой
Заведет ветер вой,
Свищет,
Да, до трупов охоч,
Волк голодный в полночь
Рыщет.
ЖУК И СТРЕКОЗА

Басня

По пыльному пути однажды пред грозою
Жук черный странствовал с резвушкой-стрекозою
Из города в поля, а в город их завез
Мужик на ярмарку, укравши сена воз.
Торопятся они, чтоб от дождя уйти.
Известно — стрекоза быстрей жука в пути,
Да, вишь, товарища покинуть не хотела,
А буря между тем внезапно налетела.
Клубится легкий прах, сокрылся солнца луч
От пыли взбившейся и от набега туч,
И грянул гром. И зрят они: середь дороги
Спит баба пьяная, углом раскинув ноги,
И видят путники: у бабы между ног
Две дырки значатся, вокруг же черный мох.
Гроза меж тем летит все ближе, ближе, ближе,
Не время рассуждать: в ту дырку, что пониже,
С немалым хоть трудом, залез, однако, жук,
В то время как из той дыры раздался звук,
А в верхнюю дыру и стрекоза засела,
Особенных трудов при этом не имела.
Сидят они и ждут, пока гроза пройдет,
И солнце выглянет, и ветер вой уймет.
Случилось, шел солдат по этой же дороге,
У бабы видевши раскинутые ноги,
Он случая поеть никак не упустил,
Спустил свои штаны и бабу ту накрыл.
Наебшись досыта, пошел своей дорогой,
Оставивши пятак той пьянице убогой
На память о себе, она ж, как прежде, спит.
Меж тем гроза прошла и снова ясный вид
Природа приняла. С обмокшими крылами
Вылазит стрекоза, чуть двигая ногами,
За ней и жук ползет, ни в чем как не бывал.
«Ну что, любезный кум, как ты квартировал?» —
Спросила стрекоза. «Да не совсем-то ладно...
В квартире у меня хотя было прохладно,
Затем что изнутри нередко ветер дул,
Но чуть было я там не крикнул караул!
Два круглых толстяка каких-то волосатых
С азартом у дверей моей стучались хаты.
Но я ведь не дурак, я дверь не отворил,
С тем и назад пошли»,— так жук проговорил.
«А долго ль был тот стук?» — спросила стрекоза.
«Да так, без малого, что будет в полчаса.
Ты как?» — «Да что, любезный куманек!
Забилась я себе в укромный уголок,
Сижу и думаю о нашем общем горе,
О буре, о дожде и скоро ль на просторе
Опять в родных полях задребезжит мой крик;
Смотрю: в нору мою ползет ко мне старик,
Весь лысый, страшная такая образина,
А рожа у него краснее, чем малина.

Я дальше от него,, а он за мной вдогон,
Чуть-чуть не достает, и будто выдет вон,
Да с новой яростью как бешеный наскочит,
Ну, так и кажется, что съесть меня он хочет.
Скакал как на цепи, то взад он, то вперед,
А я уж чуть жива, и лихорадка бьет,
Забилася себе я в угол самый дальний
И жду там с трепетом судьбы себе печальной.
Однако до меня он доскочить не мог —
Все время у него не видела я ног.
Наверно, кто-нибудь держал его снаружи,
Не знаю, к лучшему то было или хуже,
Старик в неистовстве так под конец вспылил,
Что восемь плюнул раз —и так меня облил
Как будто бы белком, что видишь, как хожу я!»
Что в заключение сей басни вам скажу я,
Читатели? Иной, как жук и стрекоза,
О многом умствует, не зная ни аза.
НАСЛАЖДЕНИЕ

Люблю я с часок на диване
Понежиться после обеда,
Мила мне, как деньги в кармане,
Со всяким живая беседа.

Смотрю на природу с улыбкой,
Приятны мне звуки музыки,
И девы стан стройный и гибкий,
И запах роскошной гвоздики,

И девственных персей на бале
Почти что открытые волны,
Когда их хозяйки по зале
Летят, упоения полны.

Пристрастен к прекрасному полу,
Везде красоту обожаю,
Дрожу, прикасаясь к подолу,
И, кажется, воображаю...

Восторги... Но лучше, милее
Всего, что я только исчислил,
Когда становлюсь веселее,
Когда проясняются мысли!

То это в такие мгновенья,
Когда в тишине у забора
Желудок по пищевареньи
Очищу и легко и скоро.

Когда ветерок шаловливый
Уносит от носа смрад гадкий,
А я, одинок, молчаливый,
В тиши наслаждаюсь украдкой.
ПИЗДА

Oba

Пизда, пизда! как это слово,
Хоть для меня уже не ново,
Волнует, возмущает ум!
При свете дня, в тумане ночи
Она является пред очи,
О ней я полн ебливых дум.
Ну, так и кажется, что ляжки
Атлас я слышу под рукой,
И шелест задранной рубашки,
И взор краснеющей милашки,
И трепет груди молодой...

Пизда — венец всех наслаждений,
Пизда — вместилище утех,
Предмет для вольных песнопений,
Пизде и кланяться не грех.

Пизды и самый вид приятен;
О совершенный инструмент!
Вид хуя, точно, бодр и статен,
Почтенный кажется... но нет!
Ну что за милые пизденки
У девочек лет десяти,
Как не пробились волосенки
Еще... Ах, мать их разъети!

Пизда — волшебное созданье,
Творенья жизни в мире сем
Как бы последнее сказанье,
Как бы поэма из поэм.

Волос курчавый треугольник
Совсем от самого пупа
Один знакомый мой, покойник,
Любил как бороду попа;
Их под рукою тихий шепот
Желанья в нем тотчас будил,
И жертвы был напрасен ропот,
Когда в экстаз он приходил.

С невинностью недавней лежа,
Еще не потерявшей стыд,
Не раз на холостом я ложе
Румянец чувствовал ланит —
Рукой медлительной рубашку
Не торопясь я поднимал,
Трепал атласистую ляжку
И шевелюру разбирал,
Колебля тихо покрывало,
Внимал я воздух пиздяной,
Елда же между тем вставала,
Кивая важно головой.

А груди? Чудная картина
У девушки в шестнадцать лет,
Сосочки!.. Что твоя малина!
Отбрось перо скорей, поэт!
Восторг, восторг невыразимый!
О, не волнуй меня, мечта!
Не то я, страстию палимый,
Дойду до ярости скота.
Добившись случая такого,
Чтоб только их в руках держать,
Нельзя тогда не задрожать,
Не млеть... и более ни слова.

Но что же я пизду оставил?
Давно пора вернуться к ней.
О, если б я ее прославил
Превыше хуя и мудей!
Безумие существ разумных
И их источник жизни ты,
Пизда!.. не надо зрелищ шумных,
Твоей довольно наготы!

Лишь только б злобная судьбина
Продлила время нам ебать,
Вставал чтоб долго елдачина...
А впрочем, что тут горевать?

Когда любовная охота
Притупится или пройдет,
Не призывай на помощь чорта,
На это глух он —не придет.
Конечно, невстаниха — бедство,
Но есть отличнейшее средство
Беде и горю помогти:
Раздвинь пизду тогда руками,
Изведай глубь ее глазами —
И снова будешь ты ети.

Пизды раздвинутой смотренье
Желанья возбуждает вновь,
Бросает чувства в опьяненье —
И к бляди чувствуешь любовь,
Любовь плотскую разумею,
Но, если правду вам сказать,
Свершив ебливую затею,
Скорей стараюсь я бежать.

Не раз у горничных, случалось,
Поутру, летнею порой,
Пизду мне видеть удавалось
Вразрез... Ах, волк их дуй горой!
Волос раздвинутых порядок
Чертовски кровь волнует вдруг,
Мне мил, приятен, дорог, сладок
Пиздяный специальный дух.

Все это, впрочем, пред ебнею,
При виде чаемых утех,
Я мню: согласен всяк со мною,
Что, вволю насладясь пиздою,
В нее и наплевать не грех.
Вот, кстати, что бы за причина?
Девицы любят навзничь спать:
Должно быть, снится им мужчина
И удается узнавать,
Не ебшись, сладостное чувство
Во сне; весь тот ебливый смак,
Которого воспеть никак
Не может явственно искусство.

Пизда, пизда! опять взываю,
Опять желаньем изнываю,
О ней я не могу писать;
Бурлят во мне и бродят страсти,
Но для себя их за напасти
Не буду никогда считать;
Не смолкнет петь моя их лира...
Я знаю: при кончине мира
Пизда — наш идол и кумир —
Последняя оставит мир.

Так с корабля последний сходит
В его крушенье капитан,
Он взор кругом себя обводит,
Но никого уж не находит —
Пред ним пучина-океан!..
НЕОБЫКНОВЕННАЯ
ИСТОРИЯ

Эх ты, жизнь ли моя незавидная,
Злополучная доля моя!

Иль судьбы то насмешка обидная,
Что несчастлив на свете сем я?
Неудача во всем мне жестокая.
Помню, был я еще невелик,
Полюбила меня черноокая,
Поступь важная, ангельский лик.
Очень долго за ней я ухаживал,
Вся душа пламенела огнем;
Я сначала под окнами браживал,
Прежде ночью, а после и днем.
Наконец добиваюсь свидания,
Но какой же случился конец?
Средь нежнейшего к милой признания
Перднул звонко я... Вот молодец!

Раз приятели шумно заехали,
Чтоб отправиться вместе на бал.
Я был молод, так бал не утеха ли?
С удовольствием я поскакал.
Входим: общество самое модное,
Настоящая, так сказать, знать,
И убранство везде превосходное...
Мы пустились тотчас танцовать.
Любовался я милыми лицами,
Вихрем несся то с этой, то с той,
Но меж всеми на бале девицами
Возвышалась одна красотой.
Многочисленной будто бы свитою,
Кавалерами окружена,
И косой, жемчугом перевитою,
И брильянтами блещет она;

А сама-то, сама — восхитительна!
Нет красавицы лучше ея,
Десять раз подходил я почтительно,
Танцовать собираясь с ней я,
Но добиться никак не мог случая,
Потому что известно и вам,
Что на бале красавица лучшая
Нарасхват приглашается там.
Дочь посланника, этак испанского,
И красавица —ей ли сидеть?

Я для храбрости выпил шампанского,
И тут мне захотелось пердеть;

Но такое в себе неприличие
Силой воли я вмиг заглушил...
Вдруг в мазурке она мне отличие
Оказала: я всех удивил.

О, с каким сердца радостным трепетом
По паркету я с нею лечу,
Гармоническим нежуся лепетом,
Как послушною жертвой верчу!
Я мечтал уж: ну, если да влюбится?
Просто буду я графом тогда,
Титло это ведь тестем мне купится.
О, свети же мне счастья звезда!
Но судьба-то моя горемычная
Не спустила и тут, как назло,
И с мечтою красотка отличная —
Все как дым улетело, прошло.

Я летел по паркету с ней скользкому
И выделывал разные па —
По обычаю, знаете, польскому;

И на нас загляделась толпа.

Вдруг (вам скажут об этом приятели)
Как под музыки чудный мотив
Расчахнулися ноги, предатели,
И я перднул, оркестр заглушив.

Роковое мгновение, лютое!

Будто гром посредине упал...
Все собрание пышно-надутое
Поспешило оставить вдруг зал;
Лишь мужчин с сотню с лишком осталося,
Началася расправа тогда...

Что мне, бедному, только досталося!
Буду это я помнить всегда.
Ill

После этого, знаете, случая
Время мне подоспело служить,
Но судьба в нападеньях могучая
Не забыла и тут насолить.
Отправляясь с покорным прошением,
Не забыл я наполнить карман,
Подал, но, пораженный смущением,
Обратился почти в истукан,
Онемел, как пришлося отсчитывать...
И на грех разболелся живот...
Не случалось ни видеть, ни читывать,
Чтоб кого прошибал такой пот.
И вдобавок ко всем злоключениям
Удержаться никак я не мог,
Не дождавшись еще заключения,
Обосрался от жопы до ног.
Ну, известно, засерю столь дерзкого
Вмиг, как следует, выгнали вон
И, как чина был не офицерского,
По шеям угостили за вонь.

Не для нас, видно, царские должности,
Не служить, знать, таким серу нам!
Я затем добивался возможности
Поступить хоть к богатым панам —
К Шереметеву, что ль, управляющим,
Тысяч за десять рубликов в год;
И к палатам его я блистающим
Раз направил под вечер поход.
Доложен, и как следует приняли,
Посмотрели ученый диплом
И внимательным взором окинули —
Я ж отвесил нижайший поклон.
Разговором потом удостоили,
Посадили поодаль на стул,
Планы разные строили, строили:
Я все слушал — и глаз не мигнул;
Наконец дали и обещание,
А затем принялися зевать,
Тут смекнул я: пора на прощание
Ручку графскую поцеловать.
Усмехнулися, руку отдернули,
Потрепали меня по плечу
(Вы бы, верно, читатель, тут перднули
Но я опытен уж — и молчу).

Напоследок оставили ужинать,
Мало — даже оставили спать.
Не одна уничтожена дюжина
Вин —и вот предо мною кровать.
Вот уж роскошь! Да дело вестимое,
Просто прелесть, как водится уж,
Ведь богатство-то несовместимое,
Ведь сиятельный доблестный муж!
Я уснул после сытного ужина
Как убитый; но тут-то беда:
Все, что было там только покушано,
Мне приспело извергнуть тогда.
Ночью, в доме обширном, неведомом
По роскошным я залам бродил
И, хозяина там я без ведома,
Просто ужас уж как накадил;
Наконец в кабинете сиятельства,
Где и сесть я боялся бы днем,
Мне приспичило от обжирательства
Разрешиться постыдным сраньем.
Что за этим потом приключилося?
Не хочу даже и говорить;

Страшно, если бы это приснилося,
А не то, чтобы вновь повторить.

Доносились ко мне слухи разные,
О моих приключеньях шел спор:
Рассуждали дворяне, приказные,
И купцы и мещане с тех пор,
Говорили, что, будто как женится,
Чему верить боялся лишь я,
Без сомненья уже переменится
И не будет такая свинья.
Стороной то все люди проведали,
О чужой горевали беде,
Соберутся на вечер, беседа ли,
Разговор, так, пустячный — везде
Мое имя вертелось несчастное
На досужих людей языках...
Помню: утро стояло ненастное,
Дождик лил из ведра, просто страх:
Вдруг заходит старушка почтенная,
На макушке повязан платок,
На лице же улыбка бессменная,
Говорит — как читает урок:
«Что-де, барин, вы этак осунулись,
Как такому, как вы, молодцу
Горевать? Вы, я чай, не надумались
В вашем горе прибегнуть к венцу,
А у нас есть товар небракованный,
Краля-девка, дородна, скромна,
И у ней сундучок есть окованный,
А нарядов, как чаша полна —
Целый дом; ищут лишь благородного,
Потому что родитель-отец,
Понажившись с подряда доходного,
Стал и сам сановитый купец.
Все свое после смерти имение
Предоставит тебе наверняк,
Лишь возьми на минуту терпение,
Придержись, не перди, как дурак;
А покуда схоронишь ты старого,
Только сам не плошай, будь умен,
В сундучке-то у крали без малого
Припасен для тебя миллион...»
Голова у меня закружилася,
Заподозрил я даже свой слух.
Эко счастие с неба свалилося!
И я в ноги старухе той —бух!

Что сказать ей, не знаю сам. Бабушка!..
Ах!.. А дальше коснеет язык...
«Не робей, разутешит разлапушка!
Ты, знать, к счастью еще не привык.
Так согласен? Смотри ж, меня в случае
Не забудь! А теперь не горюй,
Я одежу пришлю тебе лучшую,
А назавтра: Исаия—ликуй!»
Как случилось все это —не ведаю,
Вправду счастье то или напасть?
Вот назавтра сижу и обедаю,
Размышляю, а бабушка — шасть!
А за ней узел с разною разностью...
«Одевайся; готово, уж ждут.

Будешь тешиться целый век праздностью».
Не сказал я ни слова ей тут.

Едем; дом-то? взглянуть — шапка валится;
Входим; роскошь такая видна;

Поп нас встретил уж в ризах и пялится
На известного всем пердуна.

Оробел в роковое мгновение,
Захолонуло все в животе...
Поразило меня удивление,
Как явилась невеста в фате —
Печью печь, а меж тем так разряжена,
Вся в брильянтах, горбата, крива...

Что мне делать? А дело-то слажено;
Закружилась моя голова.

На ковер вот нас рядом поставили,
Поп молитву уже прочитал,
На невесте одежу оправили,
И родитель икону уж взял,
Сваха булку с солонкой... Как следует,
Стал, крестяся, творить я поклон
(Плохо —кто перед браком обедает),
Вдруг пустил я из жопы трезвон:
Тра-та-та! тра-та-та!.. Изумления
Тех людей не могу описать.

Я, поднявшись, во время смятения
Без задержки пустился бежать.
Да и там обо мне не печалились,
Приписали примете дурной,
От испугу шептаньем поправились,
Как я слышал потом стороной.

Вот такими-то рока ударами
Загнан был я в питейную часть,
Свел знакомство с лихими угарами
И —судьбы прекратился власть.
Там уже я для пищеварения
Начал пенник стаканами пить
И — представьте мое удивление —
Перестал я скандалы творить.
БЛЯДЬ

Ветхая избушка,
Нет двора, ворот,
Бедная старушка
В ней сам-друг живет;
У старушки дочка,
Забывая стыд,
Что денек, что ночка,
С парнями лежит;
Не хотелось честно
Хлебец добывать,
Ну, уже известно,
Надо блядовать;

Наш же город бедный,
Где тут богачи?

Здесь за грошик медный
Еть все охочи.

И живет бедняжка
Нынче как вчера:
Ветхая сырмяжка,
На дыре дыра;

Схожая с скелетом,
Вечно держит пост,
Собирая летом
По лесу хворост,
Только лишь зимою
Как бы не пропасть,
И стучит с сумою
К ним в избу напасть:
Наклонясь, избушка
Просится в дрова,
На печи старушка
Чуть лежит жива,
Облегли как море
Этот уголок
И нужда, и горе,
И порок, порок...
КУЧКА ГОВНА

Ночевала кучка под забором,
Что насрал я с вечера в охоту,
И никто не удостоил взором
Эту кучку: ну, ее, мол, к чорту!
Только месяц кроткими лучами
Грел ее, да звезд мигали глазки,
Трепеща немолчными листами,
Ей осина сказывала сказки,—
Да поутру свинка, шедши в поле,
На заре, когда еще все спали,
Забрела на двор —и тут на воле
Съела кучку. Поминай как звали!
ПЕСНЯ СЕРУНА

Уж кутить так кутить!
Сяду срать, так и быть,
Сяду срать под плетнем,
Позабыв обо всем.
Жизнь сраньем хороша!
Что в мошне ни гроша —
Я хотел наплевать,
Лишь бы легко посрать.
Съев вплотную, всяк рад
Все извергнуть чрез зад:
Там что хочь говори,
А поди —посери.
Здесь засел геморрой,
Хоть уж волком завой;
Этот бледный скелет
Уж не срал десять лет,
Съест ли, выпьет ли он —
Ртом извергнет все вон;
Здесь —запор запретит,
Там — изжога томит,
Словом: срать всякий рад,
Но сранье, будто клад,
Подается не всем;

Я ж здоров —и затем
Всем назло богачам
Буду срать по ночам,
Утром, вечером, днем
И, забыв обо всем,
В день, в который умру,
Под себя насеру.
говно

Ода

Пою не громкие победы,
Не торжество, не славный пир,
Не баснословные обеды,
Не золото — людей кумир;
Я славить не хочу героев
И петь не буду Громобоев —
Все то наскучило давно.
Что мне вельможа или воин?
Предмет иной похвал достоин —
То драгоценное говно!

Забытое, в пренебреженьи,
Гонимое из словарей,
Ругательное выраженье
В беседах между писарей,
Говно любви ничьей не знает,
Как парий в мире пребывает,
Бросает в обмороки дам;
Но философ спокойным взором
Взглянул и указал с укором,
Что и говно полезно нам.

Не раз в гостинице губернской,
Зашедши в нужник, чтоб посрать,
Я думал в атмосфере мерзкой:
Ого, какая благодать!

Да, это не пустое слово:
Давно для химиков не ново,
Что жатва на говне сильней,
Что им удобренное поле,
Неплодородное дотоле,
Даст урожай всегда верней.

Для земледельческих народов
Говно и золото — равны,
Приумножения доходов
Для них с говном сопряжены;
На нем почили их надежды:
И хлеб, и посконь для одежды
Мужик добудет из говна,
Взращенной на говне соломой
Он кормит скот, и кроет домы,
И барынь рядит. Вот те на!

Продукты поля! Где вы ныне?
Где ваш прелестный, милый вид?
То у людей, то у скотины
В желудках гроб вам предстоит;
Оттоле вышедшее снова,
Нив плодородная основа,
Говно появится опять
И снова летом хлебом станет:
Премена эта не престанет,
А будет ввек существовать.

Так о говне предрассуждая,
Смиримся в горести своей,
Его вниманьем награждая,
Распорядимся поумней:
На деньги нужники откупим,
А после с дурней втрое слупим
И превращенным вдруг говном
Надутое накормим чванство,
Его ж в столовое убранство
Мы в виде скатертей внесем.

Хвала, говнэ! Хвала без лести!
Воняй, дружище, чорт возьми!
Презри позор — добьешься чести,
Превознесешься ты вельми!
Себя, конечно, уважая,
И выскочкам не подражая,
Ты и в почете будь скромно!
Какой земной был прочен житель?
Сегодня — хлеб ты, я смотритель,
А завтра? — Оба мы говно!..
понос

Все в говне да в говне,
Надоела уж мне
Ты, моя беспокойная срака!

Навязался понос,
Видно, чорт сам принес
Посреди полуночного мрака.

Не прошел еще час,
Как пятнадцатый раз
Босиком я на двор выбегаю:
Подрищу, подрищу,
На собак посвищу,
Что мне делать, и сам я не знаю.

И уж снова бурлит,

Будто жопу сверлит,
Будто возятся черти в желудке;

Вот пришлось пропадать!

Серешь — хочется срать.

Ну, протянется если на сутки?

С неба смотрит луна,
Ночь тиха, ночь ясна,
Ветер спит и листом не колышет,

А говно подо мной,
Разливаясь волной,
Прямо в нос смрадом варварским пышет.

В третий раз уж петух
Прокричал во весь дух
У меня под навесом сарая,
Все бледней небеса,
И горит полоса
На востоке уже золотая.

И пары вдалеке

Поднялись на реке,
Говор дня пробуждается всюду,
Но и в этой поре
Я серу на дворе

И до вечера, верно, срать буду.
РЕЦЕПТ

Если кто желает срать,
Должен вот что предпринять:
Аккуратно и без лени
Ты согни свои колени,
Локти ты на них уставь,
Руки же к щекам приставь;
И ручаюсь, что тогда
Будешь срать ты без труда.
НАПРАСНОЕ УЧАСТИЕ

Я видел ужасные муки:
Черты исказились лица,
Страдалец, опершись на руки,
Похож был на труп мертвеца.

И хриплые звуки нередко
Неслись из отворенных уст,
Забился он, будто наседка,
В сирени развесистый куст.

На ближнего страшные муки
Не могши спокойно взирать,
К нему простираю я руки,
Чтоб помощь в беде оказать;

И только увидел тогда я,
Но все ж с удивленьем узнал:
Была эта мука простая,
Что этот страдалец лишь срал.
СЕМЕН

Истинная биография

При незначущей реке
В нанковом лишь сюртуке
И в набойчатых штанах
Да в юфтовых сапогах
Проживал канцелярист.
Он был на руку нечист,
Взятки преискусно брал,
Капиталец наживал.
А как был он дворянин,
То вломился скоро в чин,
Хоть и глуп был как бревно,
Но ведь это все равно
Для фортуны — та слепа
И не видит ни кляпа.
Дуракам всегда везет,
Им и деньги и почет;
Умным —с бедностью сума,
Лучше жить-то без ума.

Муж сей, именем Семен,
Простотою наделен
От природы быв в башке,
Счастие нашел в мешке,
Что описывал Крылов.
Вот чрез несколько годов
Он на выборы попал
И большой персоной стал.
Как ни был Семен наш глуп,
Но оставил он тулуп.
Даже нанковый сюртук
За полтину сбыл он с рук,
Ибо стал он торговать,
Чем попало промышлять,
Что лишь только под рукой,
Дом имел он за рекой,
Где и вымостил паркэ,
А в именьи при реке
Разводил хлеб, конопель...
И ярлив был как кобель.
Девок, баб в деревне той
В дом вели к нему толпой.
Сластолюбец, истый кот,
Их поставит в хоровод,
Оком масленым следит
И добычу сторожит.
Чуть захочет он поеть,
То описывать не след,
Что, бывало, он творил,
И за это получил
От судьбины злой сюрприз:
Весь его распухнул низ,
В пузыре же мочевом
У него явился ком,
То есть каменный недуг.
Задушил своих он слуг
Вонью, сцавши кажду ночь.
Стала наконец невмочь
Эта мерзость и ему,
Потому что кутерьму,
С ним дней пять сопряжена,
Подняла его жена.

Едет он во град Москву,
Затаив в душе тоску,
Предвкушая смертный час,
Как возмездие проказ.
Но у этого скота
И здоровие кота,
Хоть его ты с крыши сбрось,
Не убьется он, не бойсь.
Там альфонский анатом
Камень вырезал ножом:
Хоть чрез хуй выходит кал,
А мочиться жопой стал,
Но такой переворот
Вскоре стал наоборот.
Возвратившись здрав, как скот,
Он с женой прожил лишь год
(Вероятно, заебал),
Сам же вот как жить начал:
Деньги для него кумир,
Голодай там целый мир,
Жадный к деньгам торговец
Настоящий тут подлец;

Но, вломившись в спесь и в знать,
Как он станет торговать?
Наши русские купцы
По торговле — шельмецы,
Будь лишь денежки в руках,
То торгуют — просто страх.
Падкость русского к займам
Он давно заметил сам
И, как будто бы еврей,
Многих соблазнил людей.
Ссыпка хлеба, конопли
В житницы его текли,
Торговал он и скотом,
Салом, дегтем, полотном,
Делал клепку, медь скупал,
Ничего не пропускал.
И, как некий злобный дух
Иль паук несчастных мух,
Оплетал агентов он,
В интерес свой погружен.
Одному ему барыш,
А товарищам — все шиш.
И по пальцам можно счесть,
Сколько в городе том есть,
Что с рыданием домой
От него пошли с сумой.
Был еще один простак:
Удержаться он никак
В картах сроду не умел,
Потому и прогорел;
Полновесный капитал
Простака Семенов стал.

В доме, где Семен наш жил,
Рогоносцем сотворил
Он хозяина, потом
Приобрел его он дом.
И Семен одет как лев,
Дом изящен, прежний хлев,
Где с свиньями вырос он,
Из ума уж вышел вон.
Но кого ж теперь ебет
Этот нравственный урод?
Прежний юности предмет,
У которого хребет
Изогнулся, как дуга,
Вся суха, как кочерга,
Экономка — иногда,
Как стоит его елда,
Услаждает старика,
Ревновать же далека,
А посводничать не прочь
Из корысти; вся точь-в-точь
Жаждет денег, как сей пес:
Пару эту дьявол снес.
Молода, стройна, мила
(С мужем года три жила),
Экономки той родня
Черного дождалась дня:
Полонил ее гамен.

Сколько ныне перемен
В этой вдовушке? Она
Злой чахоткой сражена.
О, ужасный, мерзкий вид!
Старец с младостью лежит
И морщинистой рукой
Губит он пизды покой.
Млеет бедная, а он,
Страстью мало возбужден,
Поелозит по краям
И велит итти к хуям.
Ах ты, мать твою ети!
Где же тех хуев найти?
Не любовь же и не страсть
Ту вдову ввели в напасть,
Бедность, бедность! Вот в чем толк:
Значит, бедность есть порок.
Ты же, старый лиходей,
Ловишь бедных все людей,
Будто оный древний бес.

Вклады делаешь, как Крез,
Печи строишь в храмах ты,
Банк открыл, но срамоты
Ты душевной не омыл:
Умысел другой тут был.
Гордость: я-де из говна
Как поднялся! Вот те на!
Эка штука! А зачем
Вычитаешь между тем
У заемщиков долги
И хоть грош, на сапоги,
Злой накладываешь рост?
Нет, ты в хитростях не прост!
А ебня все на уме
И ярлив по старине.

Раз он вечером сидит,
Сиплым голосом кричит
Экономке: «Быть беде!
Посмотрите, как муде
Сильно сморщились мои.
Что ж мне? —в дальние край
Иль поехать в Киев-град,
Там есть доктор Амурат»,—
Так невежа искажал
Имя доктора. Сказал —
И яга муде вертит
Между пальцев: странный вид!
«Близорука я, патрон».
«Так за братом шлите —он
Знатоком в сем деле слыл:
Вишь, детей нагородил!»
Собирается совет;

Не избыть гамену бед:
Родственник его Орлов
Предложил без дальних слов
Из сукна мешочек сшить
И муде туда вложить,
Посыпая их золой,
Чтоб недуг исчезнул злой.
Только хуже все пошло.
Правда, яйца как стекло
Стали вовсе без морщин,
Как собачьи,— у мужчин
Я не видывал таких:
Вот какой случился стих.
«Ну, так еду в Киев-град,
Там поможет Амурат.

Чтоб в дороге не скучать,
Можно захватить и блядь;
И обеих: ведь вдову
Уебет тут наяву
Переезжий всякий сброд...»
И он двинулся в поход;
А воротится назад —
Продолжать рассказ я рад.
УТРО

На востоке блистает денница

И рубинами небо горит;

Чистит носик на дереве птица
И навстречу заре полетит.

Над рекою клубятся туманы,

Убегает до вечера тень,
Упадает роса на поляны,
Их осушит блистательный день.

По заре так для уха все чутко,
Различит слух внимательный мой:
В камышах встрепенется ли утка,
Заплескает ли рыба струей.

Через речку из рощи душистой
Переносится трель соловьев:
Там, над гнездушком, в чаще тенистой,
Им поется звончей про любовь.

Но не долго в тиши молчаливой

Эти звуки я буду ловить;

Суетой человек горделивый
Постарается их заглушить.

Над рекою все выше и выше
Улетают пары в небеса,
Соловьиные песни все тише
Испаряются, будто роса.

Появился рыбак над рекою,
Пастуха раздается рожок,
И ленивой и важной стопою
Выступают стада на лужок.

А на самом краю небосвода
Встало солнце в венце из лучей,
Ото сна пробудилась природа;

Огласили вот гуси ручей,
Уж давно петухи в перекличку
По деревне кричат там и сям,
Утро манит веселую птичку
Унестись к голубым небесам...

А вблизи под плетнем у соседа
Баба серег, задравши подол.
Хоть завидно, но ближе обеда
Я в то утро посрать не пошел.
ЖОПА

Жопа —барыня большая,
Жопа —птица не простая,
Жопа — шельма, жопа — блядь,
Жопа любит щеголять!

Жопу рядит вся Европа,
В кринолинах ходит жопа,
Жопой барыни вертят,
Жопы дуются, пыхтят,
Жопа чванится не в меру,
Приближаясь к кавалеру,
Нужно жопу почитать
И не сметь руками брать —
Впрочем, это и не диво,
Жопа слишком щекотлива,
Много смыслу в жопе есть,
Жопе — слава, жопе — честь,
Жопе дал почет обычай,
Вовсе б не было приличий,
Обратились мы в ничто б,
Если б вдруг не стало жоп!
БЗДУН

Баллада

Тихонько слуга перед барином бздел:
Он тайную злобу к владельцу имел.
Владелец все нюхал и долго молчал:
Он свинство в лакее^ своем изучал.
Объявлена воля, разверстан надел,
И бздун в своем доме как собственник сел.
Сильна в нем привычка: он бздит и теперь,
И вонь пробралась за дубовую дверь,
Воняет и в сенях, смердит на дворе,
Особенно едко слышна на заре.

Изба вся протухла, промозгла вся бздом:
В овин он заходит — и бзднул пред огнем:
Гремучие газы вдруг пламень объял —
И с треском ужасным бздуна разорвал.
Наутро в овин заглянула жена
И вскрикнула, страшной тоской сражена:
Там был лишь один обгорелый скелет,
Чернелися кости, а мужа уж нет.
Овин тот заброшен; исполнился год —
И стал непокоен крещеный народ.
Раз мимо овина два шли мужика
Осеннею ночью домой с кабака —
И видели ясно, как бздун тот летал
Над этим овином и сильно вонял;
Да слышала баба (конечно, не ложь)
В овине с полуночи страшный пердеж;
Пердеж тот был слышен вплоть до петухов.
С тех пор тень пугает в селе мужиков.
В ночи над овином прокатится гром,
Откликнется эхо, все смолкнет потом —
И вздрогнет мужик на печи близь жены,
И грезит тяжелые, страшные сны,
Со страху пердит он всю ночь напролет
И днем в тот овин ни за что не пойдет.
ЕБАКА

Раздвигай-ка ляжки,
На простор манду,
Расстягнув подтяжки,
Еть тебя пойду!

Или дай-ка сзади,
Раком становись,
Будешь не внакладе,
Только берегись!

Раз... два... три... и смело
Приступил я к ней,
Всунул тело в тело
Плотно, до мудей;
Девка только, плёха,
Подпустила бзда,
Да еще немного
Хлюпает пизда;
А хуище грудый,
Просто чудеса,
Внутрь впирает губы,
Даже волоса.

Соку подпустила,
Разбирает, знать,
Пеной взбилось мыло...
Эх, люблю ебать!

Оком любострастным
Наблюдать при том,
Как в пизде несчастной
Ходит хуй колом.
Приступ истеченья
Чувством я слежу,
Больше наслажденья,
Если погожу.
С расстановкой суя,
Вдруг я захрапел,
Напряженье хуя
Перешло предел.
Больше нет терпенья,
Зачастил опять...
Жалкое творенье
И пизда и олядь!

Раз последний двинул,
Уж невмоготу,
И повисший вынул
Хуй свой, весь в поту...
Новелла

Я сбоку жил пономаря.
Однажды утром, чуть заря,
Надевши туфли и халат,
Я вышел в свой тенистый сад.
Цвели черемуха, сирень,
Зашел я в их густую сень,
И с них, как чистая слеза,
Дождила на меня роса.
А в стороне, в тени ветвей,
Свистал и щелкал соловей.
Блеснуло солнце из-за туч,
И царь земли, велик, могуч,
Торжественно над миром всплыл,
Верхи дерев озолотил,—
От них далеко пала тень,
А я укрылся под плетень,
Служил который межняком
Меж мною и между дьячком.
К нему я сквозь плетень глядел
(В руках я тросточку имел
И ею пред собой копал,
Сидел и с расстановкой срал):
Капуста там посажена,
Торчал кочан от кочана
Почти что на один аршин,
И опрокинутый кувшин
Меж ними тряпкою накрыт.
Известный деревенский вид!
Как вдруг я слышу скрип ворот:
Вошла соседка в огород —
Она своею красотой
В округе славилася той,
Бела, румяна и полна,
И грудь вздымалась, как волна.
Меня не видя в бурьяне,
Она приблизилась ко мне,
Подол задравши до спины,
Под тенью села бузины
Отдать и свой природе долг.
И кто ж бы вытерпеть тут мог?
А я ведь тоже не святой,
Я, ослепленный красотой,
Которую сейчас узрел,
И двух минут не утерпел,
Просунул тросточку —и вдруг
Ее в какой-то черный круг
Толкнул... О, незабвенный вид!
Как схватится, как побежит
Моя соседка от плетня,
Не оглянувшись на меня.
И страх такой я ей навел —
Забыла опустить подол
И без разбору по грядам
Бежать пустилась к воротам.
А я от хохота не мог
Дрожавших порасправить ног,
И оглянуться не успел,
В свое говно так жопой сел,
Как бы в возмездие проказ...
И тем окончу свой рассказ.
ДРАКА

На базаре у нас
Приключилася раз
Драка.

У торговки одной
Распердись под пиздой

Срака.

Странно схож был тот звук
Кобелей или сук

С брехом —

И селедочный дух
Разлетелся вокруг

С бздехом.

Вонь достигнула вмиг

До купцов городских

Лавок,

До гостиных рядов,

До бараков и до

Ставок,

Где стоят пекари

От зари до зари

С хлебом,
Где клянутся купцы
В день сто раз, подлецы,

Небом.

И до мест даже тех,

Где стегали при всех
Плеткой,

Где звонит пономарь,
Где торгует шинкарь

Водкой!

Тут в уездном суде
Вспомнил вдруг о манде

Всякой.

И кобель, что бежал

Мимо, тут замахал

Сракой.
Но, однако же, бздех

Вонь сельдей превозмог

Вскоре,

Всем он бросился в нос,
И тогда началось

Горе.

Полно уж торговать.

«Разъеби твою мать!» —
Слышно.

И ватага купцов,
На подбор молодцов,
Вышла.

Впереди всех боец

Был Купрюшка, купец

Бравый;

Рукава засучил

И в словах не щадил

Нравы.

Он к торговкам летит,

И кричит, и разит

Сзади:

«Мать хочу вашу еть!

Кто тут смеет пердеть,
Бляди?»

Угодит кого в лоб,
То и «мать твою еб!»

Скажет;

«Триста тысяч хуев!» —
И кого-нибудь вновь

Смажет.

А за ним промеж баб

Вдруг ворвался арап

Евский,
И какой-то один
Прибежал мещанин

Севский.

Был там Беликов хват

И цыган-конокрад

Трошка,
И проезжий был жид

По прозванью Хамид
Мошка.

Страшный визг там идет,
Где Купрюшки мелькнет
Шапка,

Всех же больше визжит,

Что в ушах дребезжит,
Гапка.

Шевелюра горой

И — Мегеры второй
Номер,

На Купрюшку летит,

Тот бледнеет, дрожит,
Обмер.

Уцепилась она,

Будто сам сатана,

В рыло,

И, вися на носу,

Как волчица в лесу,
Выла.

Поражен был всех слух

Тут на площади вдруг
Треском,

И пердела она,

И отмщеньем полна
Зверским —

В руку серет —и вот

Неприятелю в рот
Тиснет,

А кто в помощь ему

Подойдет —и тому
Дриснет.

Разбежался народ,
Тишина настает

Снова...

Я сажусь за бюро

И выводит перо

Слово:
Как случилася раз

На базаре у нас

Драка,

Как у бабы одной

Залп дала под пиздой
Срака.
РАЗГОВОР ХУЯ С САПОГОМ

Басня

— Что это за житье? Терпенья, право, нет!
До самой старости от юношеских лет
Мне и покоя нет, не только что почета.
Тут к жизни пропадет малейшая охота,
Свет опротивеет... Вот хую так житье!
Что ни суббота, он с мудами на мытье
Везется барином в натопленную баню,
Что ночь —ему ведут то Настеньку, то Таню,
То Машу иль еще кого-нибудь из баб,
Чтоб, вышед из штанов, счастливчик не озяб.
А я? Настанет день, вдруг явится лакей

И грубою рукой своей
Меня и брата он тут за уши ухватит,
В переднюю снесет, а там об лавку хватит.
Рукой нечистою, чесавшею елду,
Вновь схватит он меня, на горе, на беду,
И, будто бы палач, засадит мигом в глотку
До внутренностей мне дубовую колодку;
Какой-то жидкости достанет в черепке,
Чернее сатаны, и с щеткою в руке
Той жидкостью лицо измажет, сукин сын,
Другой же щеткою, исполненной щетин,
Как будто на еже, он примется потом
Досуха вытирать, хоть пот с него ручьем
Течет, а он все трет, поплевывая в рыло,
Чтобы как зеркало блистало и светило,
И в спальню к барину за уши отнесет.
Другой мучитель мой тот барин: лишь встает,
С пренебрежением в нас с братом ноги всадит
И так злохитростно приладит,
Что целый день никак не думай соскочить,
И примется он в нас, ебена мать, ходить:
По грязи, нужникам, по мостовой, по пыли,
Топочет, шаркает, едва хватает силы.
Случалося не раз — ночь целую нас возит
Он в танцах по паркэ, всю грудь так изъелозит,
Что рад бы как-нибудь, лишь только отдохнуть,
Да не удастся, знать, и чуточку уснуть.
Вот и теперь лежу, с ног сброшенный, избитый,
Нет и постели мне, а хуй спит как убитый,—
Под стулом лежа, так сапог раз говорил.
— Эх ты, ебена мать! — ему хуй возразил.—
Тебе ли не житье? Завидует он хую!
Да если я тебе порядком растолкую,
Как жизнь я провожу — наверное, вперед
Тому завидовать, как бедный хуй живет,
Не станешь.— Расскажи, желал бы очень я
Узнать, чья жизнь сносней — твоя или моя.
— Ну, слушай! Только день покажется в окно,
Засадят тут меня в претолстое сукно,
По-ихнему, штаны, и трусь я там безмерно,
А если барину захочется, примерно,
Проехаться верхом —тогда совсем беда!
От тренья и толчков нет умолку тогда,
Со всех сторон прижат, с мудями вместе преешь,
Набрякнешь весь, как кол, как рак весь покраснеешь,
А пульс как молотом, вот так и бьет в виски,
А тут тебя штаны сжимают как тиски.
И без езды весь день не малая работа.

Придет ли барину ебливая охота

При встрече с женщиной: опять меня толкать
И кровью голову мою переполнять
Начнет намеренно, и хоть поеть не чает,
А то и знай меня в штанах своих качает.

Ну, день прошел кой-как! тут лег бы да уснул,
Согласен бы залезть к тебе под бок под стул,
Чтоб только подышать вечернею прохладой,
Но барин рассудил, что отдыхать не надо.
И всадит он меня в вонючую манду,
Там мокро как в реке и жарко как в аду,
И станет там совать меня он до угару;

От вони, мокроты, от сованья, от жару
Измучишься совсем и места не найдешь
И даже наконец не сдержишь —и сблюешь.
Да этак иногда бывает в ночь раз пять,
Случается и днем, и сонному блевать —
Затем, что иногда

Мерещится во сне вонючая пизда.

Вот жизнь-то какова! А ты хоть ночь на воле.
Так не завидуй же моей несчастной доле!

Нравоучением таким вся басенка полна:
Чужая никому болячка не больна.
ОБОСРАННЫЁ ПОДШТАННИКИ

Аполог

Однажды поутру я срать пошел к сараю
И вздумал: пердну позвончей,
Надулся —и белье в минуту обсераю.
Кто это испытал — тот сделался умней.
ВЕСНА

Нахмурилось небо, туманом одеты

Леса —и от теплых сторон
Повеял, не северным солнцем согретый,
Предвестник весны — Аквилон.

Летит; под могучим его дуновеньем

Бледнеют и тают снега,
И шумных потоков повсюдным стремленьем
Исполнились рек берега.

И вижу я: кучки говна под сараем

Оделися льдистой корой,
Так сахаром фрукты мы впрок обливаем,
Чтоб нежить вкус зимней порой.

Под крышами кошки концерт свой проклятый
Дают уж всю ночь напролет;

И страстью ебливой природа объята,

И щепка на щепку ползет.

Но ветер свои умеряет порывы,

И ясно с лазурных небес
Весеннее солнце глядит на разливы,
На долы, на горы, на лес.

Сокрытая долго под снежным покровом,
Умывшись, явилась земля;

В убранстве опять зеленеются новом,
Как в бархате пышном, поля.

Тепло — и в лесу расцветает фиалка

И сладостный льет аромат;

И вывела в трубах проказница-галка
Крикливых своих галченят.

Уже монотонно кукует кукушка,
А роза раскрыла шипок;

Нестройно в болоте щекочет лягушка,
И в листья оделся лесок.
Любовники роз соловьи прилетели,
И звучно по ясным ночам

В садах раздаются их чудные трели;
Деревья цветут по лесам.

И тут-то раздолье — сери, где попало,
Уж вони совсем не слыхать...

Ах! скоро ли я засеру, как бывало,
Там в лесе зеленом опять?
КИРГИЗСКАЯ ЛЕГЕНДА

Ветер стих, не шумит,

Конь по степи бежит,
Высоко воздымая ковыль.

А на небе нет туч,
Воздух сух и гремуч...
Расскажу я вам, батыри, быль.

Над У рал ом-рекой

Жил киргиз разлихой,
Он носил светло-синий чапан;

Жил он долго без бед,

Чуть не семьдесят лет,
Санай-батыря был он чабан.

Жил — и горя не знал,

Много ел, круто срал,
Стадо пас и был весел всегда;

Жил так долго кайсак,

Был он храбр как казак,
Но вдруг с ним приключилась беда.

Стал чабан примечать,
Кто-то начал таскать
По ночам понемногу овец.

Долго думал, гадал,

Долго думать устал,
Видно, туп был умом молодец.

Вот к шаману идет

И барана несет

Для подарка, ему говоря:

— О, почтенный шаман,

Всех чертей атаман,
Помоги! Что ни день, ни заря —

В стаде нашем овец

Крадет что за наглец,
Отгадай и, что делать, скажи.

— Хорошо, Сакалбай!

Ну, барана подай,
Руку правую мне покажи!
Так шаман отвечал.

Сакалбай руку дал,
Посмотрел тот, тряхнул головой:

— Плохо, друг, но не бойсь!

Страх напрасный отбрось,
Ты ж, кажися, не робок душой.

То сказав, он идет,
Двое бубнов берет
Да волшебный свой жезл костяной;

Рукава засучил,

В бубен хуем забил,
То одной, то другою рукой.

— Ну-ка, хуй надрочи

И по юрте скачи
Ты за мною теперь, Сакалбай,
В бубен бей елдаком,
Я уж с этим знаком,
Ну, так ты лишь за мной примечай!

И, сказавши, жезлом

Повернул он кругом
И пустился по юрте скакать.

Сакалбай не отстал,
Хуй его уже встал
И он начал ему подражать.

Гром от бубнов гудит,
Сизый сокол летит,
Черный беркут взвился в облака...

А шаман в бубен бьет,
Заклинанья поет,
Голос шумен его как река.

Долго так он скакал,

Сакалбай уж устал,
Пот с него уже градом течет;

Стонет бедный чабан;

Наконец и шаман
Постепенно и сам устает.

Его голос дрожит,
Семя с хуя бежит...
И внезапно он пал на косьму.
Сакалбай обомлел
И за ним полетел,
Не внимая уже ничему.

Наконец встал шаман,
Грязный весь как кабан.

— Ну, внимай же теперь, Сакалбай:
Отправляйся домой
И порою ночной

Ты за стадом своим примечай.

Ночи три ты гляди,
Никуда не ходи
И не спи, лишь овец береги;

А увидишь кого,

То хватай вмиг его,
Скинув прежде свои сапоги.

Тот отвесил поклон

И пошел тотчас вон;

Ночью он уж меж стадом лежал,
Нюхал важно табак
И, сморкаясь в кулак,
Осторожно кругом примечал.

В небе утро горит,

Но чабан наш храпит:
Он спокойно на страже заснул,
Просыпается — день,
Ночи скрылася тень —

Семь овец кто-то уж подтянул.

Покачал головой

Наш киргиз: «Ой, ой, ой!

Вишь, как дернул назло колдуну!

Да и я же — дурак!

И зачем было так

Пред рассветом предаться мне сну?»

Вот другая уж ночь:

Чтобы сон превозмочь,
Набивает он нос табаком;

Но не долго он бдел,
Через час захрапел
И до утра окован был сном.
Просыпается — свет;

Десяти уже нет.

Кто же шутит с таким молодцом?

Днем он шило достал
И лишь ночь, он лежал,
В жопу шило заправив концом.

Вот лежит так всю ночь.

Скоро тень уже прочь
Убежит — но все тихо кругом.

Стадо все мирно спит,
Ветер в поле молчит,
Не играя с зыбучим песком.

Вдруг... внимает чабан:
Будто дальний буран
Свою песню заводит вдали;

Вот глухой слышен скок,
Мчится полем ездок,
Он, как в облаке, был весь в пыли.

Прямо к стаду летит;

Страшен был его вид,
От него все кругом как в огне;

Строен был его стан...

То был главный шайтан,
И сидел он на черном коне.

Конь под ним без узды,
А во лбу две звезды
(Жеребца то горели глаза),
Хвост трубою висит,
Он несется, храпит,
Из ноздрей дым идет в небеса.

Вот ездок подскакал

Вмиг аркан размотал...

Три барана уж были на нем.
Сакалбай, как не спал,
Это все увидал .

И подумал: «Добро! подождем!»

Вот аркан вновь летит,
Сакалбай все следит,
За петлю он схватился рукой.
Дернул чорт за аркан —
И пред ним вдруг чабан...
Растерявшись, чорт стал сам не свой.

Сакалбай был не прост:

Прямо вора за хвост
Ухватил — и с коня потянул,
Тот ужасно взревел,
Запыхтел, запердел —
И с киргизом под небо махнул.

Носит он его с час.

Уж пятнадцатый раз
Облетел он всю землю вокруг.

Наконец он устал,
Обернувшись, сказал
Сакалбаю: — Послушай, мой друг!

Не устану я ввек,

Ты же ведь человек,
Ты и есть ведь захочешь, и пить;

Так смотри, берегись,
Полетишь скоро вниз,
Не хочу я тебя погубить.

Так вступлю в договор...

— Замолчи, подлый вор!
Не хочу я с тобой тратить слов.

Поезжай, не боюсь,

Я ведь крепко держусь,
Целый век я летать так готов.

Бедный чорт замолчал

И быстрее помчал,
И крутясь, и вертясь, как буран.

Сакалбай не робел,
Хвост держать он умел.
Вот опять ему молвил шайтан:

— Батырь! все, что ты хочь,
Дать тебе я не прочь,
Лишь хвоста моего не держи.

Что же, да или нет?

Мой любезный сосед,
Слово лишь ты одно мне скажи!
— Да! —сказал Сакалбай.—

Ты мне тотчас же дай
Сто верблюдов и триста коней,

Десять тысяч овец...

Да смотри, молодец,
Это выполнить мигом сумей!

— Все я дам! — рек шайтан

И тотчас, как буран
Закружившись, на землю летит;

Крикнул — сотни чертей

Из далеких степей

Быстро мчатся; чабан лишь глядит.

Чорт приказ отдает,
Поле дико ревет —
И вся степь занялася скотом.

— На, возьми, Сакалбай!

И меня вспоминай!

Ну, теперь же расстанься с хвостом!

— Хорошо,— рек чабан.—

Ты исправный шайтан,
Не воруй же вцеред... не люблю!

А не то, в другой раз

Как натворишь проказ,
Не задумавшись хуй отрублю!

Ветер стих, не шумит;

Конь по степи бежит,
Высоко воздымая ковыль;

А на небе нет туч,
Воздух сух и гремуч...
Рассказал я вам, батыри, быль.
ПЕСНЯ

Что ты бздишь, мужичок,
Лежа все на печи,
Хоть теперь и зима,—
Выдь на двор, подрищи!

Ведь от разных скотов
Хлевом стала изба,
Дети бздят наповал,
Прорвало и тебя!

Вонь такая всегда,
Что нигде не найти,
От говна и от сцак
Нету места пройти.

Здесь капуста с водой
Приготовлена впрок,
Бздехом душит она,
Так не бзди ж, мужичок.

Вон Иванька-сынок

В квас потрафил насрать,
Но сцедить решетом
Ты прикрикнул на мать.

Ангел он, говоришь,
Ах ты, дурь-борода!

Да ведь ангелы срать
Не могут никогда.

Я пойду до попа,
До земли поклонюсь,
Чтоб тебя поучил,
Со слезами взмолюсь.

Только я заглянул
Лишь в попово жилье,
Обмануло меня
Ожиданье мое.
Та же вонь, та же грязь,
Лишь изба просторней,
Да побольше телят,
Птиц, овец и свиней.

Видно, русский мужик
Век с скотами изжил,
Так уж к вони привык
И попов приучил,

Что и в церковь зайдешь,
Хоть и ладан там жгут,
Пробираясь в толпе,
Вонь услышишь и тут.

Вонь повсюду ползет,
Как с плохого куля,
Все проникла она:
Пробралась на поля

И посевам хлебов
Пригодилася впрок,
Любо глянуть вокруг,
Ну, так бзди ж, мужичок!

Труд не страшен тебе,
Добывай серебра!..

Правду мир говорит:
Худа нет без добра!..
СКАНДИНАВСКАЯ САГА

Раз на вершине горы поднебесный

Асы1 собрались толпой

В пышной Валгале2 и речи чудесные
Дружно вели меж собой.

— Много нас, мощных людей повелителей,
Сделаем праздничный пир.

Всех созовем мы бесстрашных воителей,
Всех, населяющих мир,—

Молвил Один3 шлемоблещущий, взорами
Всех окидая богов.—

И ведь не все ж заниматься нам спорами.
Что же, друзья? — Я готов! —

Молвил держащий перун сокрушительный
Тор-громовержец4 в ответ.—

Сделаем пир мы людям упоительный,
То есть напоим весь свет!

— Все мы согласны! — так боги воскликнули.

— Ладно! — промолвил Один.

Тотчас Валгала приспешников кликнули;

К ним так взывал властелин:

— Слуги! внимайте приказу властителя:

Пир приготовить тотчас,

Пир для людей, от раба до воителя!

Вот повеление Ас.

Всем чтоб довольно было приготовлено.

Слушать приказа богов!

Меду б наварено, рыбы наловлено

Вдоволь... Ступайте без слов!

1 Асы — дети Бора, скандинавские боги. (Здесь и далее примеч. авт.).

2 Валгала — жилище богов.

3 Один, или Оден — бог войны и начальник всех богов.

4 Т о р — сын Одина, бог грома, сильнейший из скандинавских бо-
гов, в битвах употребляет волшебные рукавицы, отчего мощь его усили-
вается, и огромный молот.
Рек и, рукой поведя повелительно,
Взоры от них отвратил.

С слугами долго болтать унизительно —
Этого он не любил.

Но меж слугами заметно смятение,
Шопот невнятный шумит:

— Рады б исполнить Одина веление,
Но... —Тут один говорит:

— Где нам сосудов достать совместительных?

— Нет у нас разве котлов? —

Молвил Один —и в очах повелительных
Гнев уж был вспыхнуть готов.

— Есть, повелитель, но все бы ничтожными
Были для пиршества Ас.

Ты не сочти уж слова мои ложными.

Есть один, правда, где квас.

Делали прежде, но он весь решительно
Ржою изъеден, в дырах

И ни к хуям не годится...—Презрительно
Один взглянул — и в очах

Вспыхнул огонь.— Раб презренный! как вздорами
Смеешь ты Ас занимать? —

Крикнул он грозно, сверкаючи взорами.—
Расперееб твою мать!

Боги! кто знает из вас, где б посудину
К этому пиру добыть?

Чтобы было наварить в чем нам студеню,
Чтобы гостей угостить?

Локи1 звенящим как золото голосом

Рек так Одину в ответ:

— Фреи2 супруг, пред которого волосом
Глуп и ничтожен весь свет!

1 Локи — бог зла и хитрости, противник всех богов, с которыми,
впрочем, заседает в Валгале. Дети его для богов страшнее его самого;
они суть: Гела, богиня смерти и владычица ада, огромный волк Фенрис,
имеющий некогда истребить всех богов, и великий Змей Мидчарский,
окружающий всю землю.

2 Фрея, или Фригга — супруга Одина, богиня красоты, скандинав-
ское солнце.
Знаю огромный котел я; находится

Где, тож могу указать;

Но уж достать нам его не приходится,
Должен и то я сказать...

— Как? — тут воскликнул Один и могучею
Топнул ногою; земля

Вздрогнула страшно, поднялась пыль тучею,
Скрывши луга и поля.

— Так! — отвечает тут Локи язвительно.—

Он у гиганта1 в дому,

И не советую, Асы, решительно
С ним ратовать никому.

— Что? — Тор воскликнул, сверкая перунами.—
Силу забыл ты мою?

Ты, друг любезный, не с девами юными,
А меж богов, что в бою,

Клясться готов Все-Отцем2, с исполинами
Будут иметь перевес.

Только с такими, как ты, брат, скотинами
Власть не страшна им небес.

Тотчас иду! Кто со мною отправится?

Асы! кто хочет со мной?

Сила пусть к силе еще поприбавится...

— Тор, я иду за тобой! —

Тюр3 восклицает, в борьбе превышающий
Смертных и даже богов.—

Слух опровергнуть готов унижающий,
Локи коварного ков.

— Ну, расскажи, отыскать <как> властителя
Этой посудины нам?

1 Гиганты — дети Имера, убитого сыновьями Бора, или богами,
с которыми они за это находятся в непримиримой вражде.

2 Все-Отец, Allfater — бесконечное и безначальное существо, со-
здавшее богов и великанов, но потом вовсе не входящее в дела мира.

3 Т ю р — бог борьбы; волк Фенрис откусил ему правую руку.
Пусть испытает громов повелителя
Руку, что кара врагам!

— Одина сын! —ему Локи ответствует.—
Есть там на юге страна,

Вечный огонь где Суртура1 свирепствует,
Солнце не знает где сна,—

Там обитает Визил2 сокрушительный,
Мощь его знает весь свет,

И у него тот котел удивительный,
Больше которого нет!

— Ну, хорошо,— и с борцом отправляется
Тор к властелину котла.

Вечер — и солнце за горы скрывается,
Ночь над землею взошла.

Мантией звездной сверкая над долами,
Взявши в десницу луну,

Мирно покров распахнула над селами,
Тварь побуждая ко сну.

Путники наши спешат, не оглянутся;

Начал восток золотеть;

Скоро со сном уже люди расстанутся;

Птицы уж начали петь.

Видит вдали Тор пещеру великую,
К Тюру так речь обратил:

— Видишь ли массу гранита ты дикую?
Должен быть там наш Визил!

Грозной грядой воздымается каменный
Перед богами хребет;

Свищет пожар наверху бурнопламенный
Многое множество лет.

А у подошвы в ущельи извилистом,
Где ни темно, ни светло,

Там вдалеке, на откосе отрывистом,
Видно пещеры жерло.

1 С у р т у р — такое же безначальное и бесконечное существо, как
и Allfater, живет в огненной земле, враг богов.

2 Визил (Визин) — имя одного из гигантов.
Боги в раздумьи стоят молчаливые,
Но уж отваги порыв

Взоры заставил блистать горделивые
И —перед ними обрыв.

— Что же? войдем мы в пещеру глубокую? —
Тор восклицает.—Идем!

Выдержать битву, быть может, жестокую
Нам доведется вдвоем.

Рек, и подняв булаву тяжковесную,
Над головою взмахнул.

Бросился быстро в пещеру безвестную
И в темноте потонул.

Долго они по проходам незнаемым
С Тюром блуждали во тьме.

Смутно сраженьем, давно ожидаемым,
Всяк занимался в уме.

Вот наконец очи их поражаются
Светом, блеснувшим вдали,
Быстро и храбро они приближаются...

Пламя идет из земли —

Грозно оно к потолку подымается,
То языком, то струей,

И перед пламенем тем изгибается
Старая корча дугой.

И перед нею, в огне нагревался,
Медный поставлен котел,
Облаком пар из него вырывался,
Быстро клубами вверх шел.

Тор, удивленный тем странным явлением,
Ласково бабе вещал:

— Диким прельщался уединением,
Кто здесь обитель избрал?

Быстро старуха к нему обратилася,
Взор сожаленьем блестит,
В пояс обоим она поклонилася

И наконец говорит:
— Жаль мне вас, странники, в этой обители
Днесь предстоящими зреть;

Многие пали уже здесь воители,
Вам суждено умереть:

Здесь обитает Визил сокрушительный,
Страшный противник богов;

Страшен он силой своей удивительной,
Нет для которой оков.

— Кстати! — ответил ей Тор улыбаяся.—
Знать, он мне враг по плечу;

И потому я его, не пугаяся,
Здесь дожидаться хочу.

— Кто же,— вскричала старуха смущенная,—
Ты, неизвестный герой?

Ты ль не боишься того, что вселенная
Ас называет грозой?

— Пусть он могуч своей силой громадною,
Нет для которой оков,

Но запоет песню он не отрадную
Пред властелином громов.

— Тор! — в изумлении вскрикнула старая,—
Ты ли к супругу притек?

Ты ли постигнешь его своей карою?..—
Тор ее быстро пресек:

— Тише! я слышу дыхание сильное,
Знать, великан твой идет;

Крови прольются потоки обильные,
Боем пещера взревет.

Рек и, надев рукавицы с насечкою,
Гордо вокруг он взглянул,
Молот поднял на плечо и пред печкою
Стал. Вдруг послышался гул.

Ближе и ближе он к ним приближается,
Страшно пещера гудит;

С Тюром Визила бог Тор дожидается
И — наконец его зрит.
Страшно рыгая, громада огромная
Тяжко к котлу подошла

И, как рычаг иль машина подъемная,
Легко котел подняла.

К пасти огромной края приближаются,
Страшный уж зев растворен;

Боги безмолвно глядят, удивляются...
Вдруг раздался страшный звон.

К низу котел упадает стремительно:
Ас увидав, великан,

Что ему думать, не знает решительно,
Молча стоит как болван.

— Асы? Ужель? — он вскричал в изумлении.—
Вы за какой здесь нуждой?

Али забыли, как древле в сражении
Вас я разил булавой?

— Имера сын!—Тор ответил презрительно.—
Ты, брат, забывчив порой!

Что ж не сказал, кто в борьбе удивительной
Поле имел за собой?

Лучше покончить вражду нам давнишнюю
Миром. Совету внимай:

Нам на неделю посудину лишнюю
К пиру великому дай.

Слышали мы: у тебя удивительный
Есть преогромный котел...

Что же? Ответ ты давай нам решительный,—
Речь громовержец так вел.

— Ладно! — промолвил гигант, улыбаяся.—
Но любопытен я знать,

Кто-то из нас обоих, наедаяся,
Сможет побольше сожрать.

Есть у меня семь быков здесь упитанных —
Тюр их пускай всех убьет,
И пусть на опыте будет испытано,
Кто из нас больше сожрет.
Сказано — сделано. Сели отважные,
Бой между ними кипит:

Молча глотают куски они влажные,
Лишь за ушами трещит.

Против соперника страшно топорщится

Мощный гигант, но куда?!

Ест громовержец быков и не морщится,
Съел он троих без труда.

Бедный Визил уж не ест, а лишь давится,

Есть уже стало невмочь,

И, не желая едою бесславиться,
Стол отдвигает он прочь.

— Экая важность! С неделю, наверное,
Ты, друг любезный, не ел,

Я же количество столь непомерное
Только поутру поел.

Дай-ка, потешимся в море спокойною

Ловлею рыб: кто из нас

Вытянет большую рыбу, достойную
Лучшего пиршества Ас?

— Ладно! — Идут. На удах колыхаются
Два преогромных вола;

Сели противники, в ловлю пускаются.

Зыбь поднялась и легла.

Вдруг взбунтовалось пространство бездонное

Вкруг великана уды:

Тянет он к берегу чудо огромное,
Рыбу-кита из воды.

— Что, громовержец? — он молвил с усмешкою.—
Большую рыбу поймай!

— Ладно! —Тор молвил и тут же не мешкая
(Берега дрогнул весь край)

Змея Мидгарского, чудище лютое,
Страшного вытянул он;

В уду вцепилася челюсть сомкнутая,
Виден зубов легион.
Быстро подняв булаву тяжковесную,

Змея он в лоб поразил:
Тот застонал и лесу бесполезную
Будто как нить раскусил.

— Вижу, ты счастлив; сдержу обещание:
Можешь котел получить.

— Ладно! Дай руку теперь на прощание,—
Ласково Тор говорит.

Рек и, поднявши котел, на могучую

Голову быстро надел;

Быстро покинул пещеру дремучую,
С Тюром назад полетел.

Стал удивленный гигант наш как вкопанный,
Руки подняв к небесдм:

— Просто теперь я совсем как отшлепанный!

Как? Я свидетель был сам

Силы могучей своей посрамления!

Как? Тот котел, что и мной
Был поднимаем не без затруднения,
Он удержал головой!

Нет, я помчусь, отниму!.. Я в сражении
Силен, то знает весь свет! —

И, заревевши, гигант в исступлении
Быстро пустился вослед.

Уж достигает богов — и могучею

Дланью котел ухватил.

Брови у Тора насупились тучею:

— А! Это ты, друг Визил?

Слова не держишь. Напрасно! — И молотом

В яйца его он огрел.

Тело Визила покрылося холодом,
Пал он и тут околел.

— Асы! здорово! Свертил поручение:

Вот вам огромный котел,—
С речью такою, окончив сражение,
Тор в заседанье вошел.
— А, громовержец! — так Локи ответствует.—
Знать, нет Визила в дому?

Видно, на ловле медведей свирепствует

Он? Не дивлюсь я тому...

Молча котел Тор вручивши приспешнику
(Кто его знает, взял где?),

Грозно взглянул — и в лицо пересмешнику
Бросил гиганта муде.
ГРОЗА

Уже клубится пыль, вздымаясь до небес,
Качаясь и треща, шумит и стонет лес;

Обрывки облаков несутся, словно птицы,
Померкнул солнца луч, и день как ночью тмится.

Вот, почернев, река как бы в котле кипит —
Еще мгновение — и буря зашумит.

Полнеба охватив гигантскими руками,
Летит, несомая незримыми крылами!

С огнем и грохотом, и в дикой красоте,
Над жалкою землей в небесной высоте —

Чреватая дождем, широко грудь напуча,
Молниеносная, чернеющая туча;

В туманном воздухе кружится дольний прах;

Все дышет ужасом, везде боязнь и страх!

Сверкнули молнии блистательным зигзагом

И — разразилася над глинистым оврагом.

Что за величие! Какая красота!

Однако мысль моя не этим занята.

Застигнутый в лесу, в овраге преглубоком,
Ищу убежища испуганным я оком!

От страху, знаете, мне захотелось срать,
Нет удержу совсем. Что за ебена мать?

Но мирной пасеки курень я вижу вскоре:
И высрался я там отлично на просторе —

Укрытый от дождя, не внемля тем громам,
Потом я закурил и папироску там —

И растянувшися на сене, на примосте,
Не чувствуя к грозе теперь уж прежней злости —
Довольный я мечтал... Хозяин куреня,
Вдруг отворивши дверь, так и застал меня.

Увидевши говно, мне указал икону;

Ну, думаю, задаст теперь он мне трезвону...

Но все окончилось полтинником одним.

И то уж хорошо; не жалко мне, чорт с ним.

Из случая того я, право, в затрудненье,
Какое вывести теперь нравоученье.

Читатель! в том с меня примера не бери
И никогда в чужой ты хате не сери.
ВОПРОСЫ

Рондо

Видали ль вы такого серуна,
Который бы, посравши, не взглянул
На кучку теплую еще говна,
Что только что с отрадой навернул,
Видали ль вы?

Случалось ли в прогулках на селе
Наткнуться сзади огорода
На серуна, когда природа
Готова утонуть была во мгле,
Случалось ли?

Встречали ль вы нередко в городах
На тротуарах у забора
Знакомца давнего для взора,
Говно в спиралях, в кренделях,
Встречали ль вы?

Вздохнули ль вы, как, облегчив живот,
Возились вы уже с штанами,
Увидевши, что свинка уж жует
Говно, извергнутое вами,
Вздохнули ль вы?
говночист

Что б это значило? Ночью по городу

Поздно я ехал домой:

Вдруг повстречал я какую-то бороду,
Должно быть, сам домовой.

Сбоку тележка какая-то катится,

Кляча в нее впряжена,

Вспомнишь — теперь еще страшно как гадится,
Так уж смердела она.

Прежде хоть ночью по городу пыльному
Воздух на диво был чист;

Видно, причиной зловонию сильному
Стал мужичок-говночист.

Едет — кругом на пространство далекое
Тучею носится смрад.

В городе ж тихо, молчанье глубокое.

Выехал я невпопад.
НА ЗАРЕ

На заре ты ее не буди:
На заре от нее так смердит,
Пот струится у ней по груди,
Между ляжек по складкам катит;
Зев разинув, селедкой манда
Так и пышет теперь у нея,
На краях же пизды завсегда
Позасохла заебин струя.

И подушка ее горяча,
И тяжел перерывистый сон,
И рубашка, скользнувши с плеча,
Грудь открыла с обеих сторон.
А вчера ведь она ввечеру
На перине под пологом тут
Раз пятнадцать вступала в игру,
Что учтивее свайкой зовут,—
И чем ярче блистала луна,
И чем чаще ебалися с ней,
Холодней поддавала она,
Утомляясь сильней и сильней.
Оттого на раскрытой груди,
На ланитах пот лужей стоит,
Не буди ж ты ее, не буди,
На заре она сильно смердит.
ХУЕРИК

Чтобы нынче зайти
И тебя поети,
Дай словечко!

Знаю я, что пизда
У тебя завсегда
Как колечко.

Уж ебать так ебать,
Даром хуя марать

Не пристало,
Чтоб запыхалась блядь
И совсем поддавать

Перестала.

Чтоб раз десять воды
Напилась и елды

Не хотела,
Чтобы, жопой вертя
И пыхтя и кряхтя,

Запердела.

Чтоб трещали края,
Елдачина ж моя

Пировала,
Чтоб надолго затем
Еться женщинам всем

Заказала.

С первого чтоб раза
Лезли рогом глаза

От угару,

Чтоб прошиб градом пот
От работы, хлопот

И от жару.

Заболело луно,
От заебин оно

Запотело.

Баста! хочется спать.

До свиданья! И блядь
Захрапела.
Черт с тобою! усни!
Сладко после ебни
Будет спаться.

Но смотри, в другой раз
Не пришлось бы подчас

И усраться.

А наутро —беда!

От колечка елда

Покраснела:
Получил хуерик,
Но к нему я привык,
Что за дело?

И затем, рад не рад,
Пью миндальный оршад,
Ожидая

Дня, как хуй залечу
И пред еблей хвачу
Сиволдая.
ТЕТРАДКА И БЗДУН

Аполог

Тетрадку эту я бздуну давал для чтенья,
Он возвратил ее почти что через час,
И что же? От нее смердит, что нет терпенья:
Дурное завсегда знакомство губит нас.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Гостеприимством, хлебосольством
Издавна славится русак;

Готов делиться он довольством
И в обхождении простак;

Дитя теперешнего века,
Комфорт ему уже знаком,
Но редко встретишь человека,
Который бы удобный дом
Имел, к тому имея средства.
Не всякий может рассчитать,
Какие истекают бедства
Из неудобства, где посрать.
На что мне роскошь кабинета,
На что изысканный обед,
На что вся обстановка эта
И даже искренний привет?
Когда, поев, меня прислужник,
Во фраке, при часах, завит,
В преотвратительнейший нужник
Ведет... О, как уж я сердит!
И тут еще и так случалось,
Что даже нужно подождать:
Там дама срать уже собралась —
Как не сказать ебену мать?
Людей что больше занимает?
Ведь нечего греха таить:
Блажен, кто вкусно, ест, ебает,
Здоров и может покутить;
В науках удовлетворенье
Я жажде знаний нахожу,
Изящное произведенье
В душе с отрадой обсужу;
Но эти наслажденья духа
Имеют цену лишь тогда,
Когда мое довольно брюхо,
Удобно срать могу когда.
Да. Нужник дело не пустое.
Кому приятна вонь говна?
А если в жопу дует, вдвое
Моя душа возмущена.
Такому я Амфитриону
Подчас, слезая с рундука,
Загну, не глядя на персону,
Всегда сквозь зубы ебука.
В элементарном обученьи,
Когда бы власть к тому имел,
Такое я нравоученье
Поставить во главе велел:
«Комфортом дорожить умея,
Не забывай, ебена мать!
Хороший нужник — не затея,
И должен всяк удобно срать».
И если скажут, не логична
Моя заметка —не беда,
Зато она гигиенична
И не наделает вреда.
Зато читатель беспристрастный,
Тетрадку эту прочитав,
Под вечер осенью ненастной,
Быть может, мой похвалит нрав.
Такая лестная надежда
Меня сильнее вдохновит,
Пускай презрением невежда
Мой труд посильный заклеймит.
Не знаю, кстати иль некстати,
Но много мыслей новых тут,
Еще боящихся печати,
Я свету отдаю на суд.
Иди ж, любимое созданье
Моей скучающей мечты,
Среди бездействия, страданья
И жизни этой пустоты.
Благословенье в путь широкий
Тебе я от души даю;

Быть может, время недалеко,
Иные песни я спою.

Прощай! Последний взор бросаю
И книжку эту закрываю.
Другие редакции

Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев
(и А. В. Дружинин?)

ПОСЛАНИЕ К М. Н. ЛОНГИНОВУ

(Редакция списка из архива А. А. Краевского)

Недавний гражданин дряхлеющей Москвы,
О друг наш Лонгинов, покинувший, увы!
И Невский, и Пассаж, и Клуба кров священный,
Где Анненков, чужим наполненный вином,
Пред братцем весело виляет животом;

Где, не предчувствуя насмешливых куплетов,
Недолго процветал строптивый Арапетов;
Где, дерзок, и красив, и низок, как лакей,
Глядится в зеркало Михайла Кочубей;

Где пред Ав дул иным, играющим зубами,
Вращает Мухортов лазурными зрачками;
Где, о политике с азартом говоря,
Ты виртембергского пугал секретаря;
И не давал ему в часы отдохновенья
Предаться сладкому труду пищеваренья!
Любезнейший поэт и редкий человек!
Не ожидали мы такого небреженья...
Не мало мы к тебе питали уваженья!
Иль ты подумать мог, что мы могли забыть
Того, кто предсказал Мильгофера судьбу,
Кто сукиных сынов тревожил и в гробу,
Того, кто наконец-—о подвиг незабвенный! —
Поймал за жирный хвост весь причет наш священный?..

Созданье дивное! Ни времени рука,
Ни зависть хищная лаврового венка
С певца Пихотия до той поры не сдернет,
Пока последний поп в последний раз не пернет!

И что же! нет тебя меж нами, милый друг!
И даже верить ли? ты ныне свой досуг
Меж недостойными безумно убиваешь!

В купальне, без штанов с утра ты заседаешь;
Кругом тебя сидят нагие шулера.

Пред вами водки штоф, селедка и икра.
Вы пьете, плещетесь —и пьете вновь до рвоты.
Какие слышатся меж вами анекдоты!
Какой у вас идет постыдный разговор!
И если, временем, пускаешься ты в спор,
То подкрепляешь речь не доводом ученым,
А вынимаешь член —и потрясаешь оным...
Какое зрелище! Но будущность твоя
Еще ужаснее! Так, вижу, вижу я —

В газетной комнате, за «Северной Пчелою»,
С разбухшим животом, с отвислою губою,
В кругу обжорливых и вялых стариков,
Сидишь ты —то икнешь, то поглядишь сонливо.
«Эй, Вася! трубочку!» — проговоришь лениво...
И тычет в рот тебе он мокрым янтарем,
Не обтерев его пристойно обшлагом.

Куря и нюхая, потея и вздыхая,
Вечерней трапезы уныло поджидая,
То в карты глянешь ты задорным игрокам,
То Петербург ругнешь —за что, не зная сам...
А там, поужинав, залезешь в колымагу,
И повезут домой две клячи холостягу,—
Домой, где всюду пыль, нечистота и мрак,
И бродит между книг хозяином прусак,
И счастие еще, когда не встретит грубо
Пришельца позднего из Аглицкого клуба
Лихая бабища — ни девка, ни жена...

Что ж тут хорошего? Ужели не страшна,
О друг наш Лонгинов, такая перспектива?
Опомнись, воротись! Разумно и счастливо
Ты с нами заживешь, как прежде жили мы.
Здесь бойко действуют кипучие умы:
Прославлен Мухортов отыскиваньем торфа,
Из Вены выгнали барона Мейендорфа,
Милютина проект ту пользу произвел,
Что в дождь еще никто пролеток не нашел,
Языкова процесс примерно разыгрался:
Он без копейки был, без денежки остался,
Европе возвестил известный Соллогуб,
Что стал он больше подл, хоть и не меньше глуп,
А Майков Аполлон, с гнилой своей улыбкой,
На днях оподлился — конечно, не ошибкой...

И Арапетов сам, тот статский генерал,
Пред кем ты так смешно и странно трепетал,
Стихами меткими недавно пораженный,
Стоит, как тучный вол, обухом потрясенный,
И с прежней дерзостью над крутизной чела
Уже не высится тюльпан его хохла!
А. В. Дружинин (и Н. А. Некрасов?)

ПОСЛАНИЕ ЛОНГИНОВА
К ТУРГЕНЕВУ

(Черновая редакция)

Тургенев! Кто тебе внушил
Твое посланье роковое?
Я здесь беспечно ел и пил,
С друзьями весело дрочил,
Позабывая все земное.
И вдруг послание твое
В купальне всех нас так смутило,
Как будто каждому копье
Воткнули в жопу или шило!
Тебе ли пьянство осуждать
И чернокнижные поступки,
Которым суждено блистать
От Петербурга до Алупки...

Тебе ль, кто жив лет 35,
Доныне не окреп в рассудке,
Не смеет в бардаках плясать
И всенародно хуй встрясать
Под видом грациозной шутки?
Скажи, ебал ли ты ежа,
Его в колени положа,
Как действуют сыны России?
Любил ли водку всей душой
И в час похмелья роковой
Алкал ли рюмки, как Мессии?
Ты сетуешь, что по утрам
От нас разит вином и тиной,—
Но чем же, братец, пахнуть нам,
Ужель, по-твоему, малиной?
Коль верить перестал судьбе,
Людей превратному участью,
Приди, укажем мы тебе
Дорогу к истинному счастью.
Кто нас счастливей на земле,
Как на заблеванном столе
Уляжемся во сне глубоком?
Как тихо все в зловонной мгле!
Лишь разве бзднет кто ненароком.
Но чуть Аврора за муде
На сцену дня потянет Феба,
Опять мы в сладостном труде,
Хвативши водки, съевши хлеба.
Спешим мы все... Куда? Пойдем,
Мы к счастью путь тебе укажем!
День в наслажденьи проведем,
А ночью снова рядом ляжем.
Дополнения

ПЛУТОВКА НАДЯ

Поэма

Месяца три подбирал я квартиру
Ближе к аптеке, пивной и трактиру,
Пусть хоть каморка и будет мала,
Ссудная касса чтоб рядом была.
Но наконец на одном из окошек,
Где красовался герань и горошек,
Мне удалось со стараньем прочесть
«Для одинокого комната есть».

Я позвонился... Является дворник,
Грубой политики явный поборник.
— Что тебе надо? —он дерзко спросил,
Я ему дело свое объяснил.

— Это туда, под ворота налево! —
Он мне ответил почти что без гнева.—
Там ты, милейший, найдешь коридор,
В нем тебе дверка придется в упор.
Это и будет 13-й номер,
Муж ейный будет полгода как помер.

III

Я зашагал и нашел эту дверь.
Помню ее я отлично теперь!
Через минуту сидел я на стуле.
Но ожиданья меня обманули,
Вместо подержанной хилой вдовы
Я увидал... не поверите вы!

Шельму какую-то, прелесть, плутовку,
Точно художника греза, головку.

Тут уж плохая из скверных квартир,
Где бы отсутствовал даже сортир,
Будет роскошною княжеской виллой,
Иначе надо быть разве гориллой.
IV

Вдовушка тотчас меня повела,
Упомянув, что плохие дела,
Комнату съемную вмиг показала —
В целую сажень квадратное зало,
В месяц просила она пять рублей,
Я бы и десять отсыпал, ей-ей.

— Как ваше имя? — спросил я любовно.
Мне отвечали: — Надежда Петровна!

— Значит, Надежда Петровна, я —ваш,
Лишь через час притащу свой багаж.

— Рада за то я, что есть постоялец,
Мне веселее работать у пялец.
Пять-то рублей на полу не найдешь,
Нынче так дорог разломанный грош.—
Я переехал и с вдовушкой вскоре
Время делили в пустом разговоре.
Правда, сначала для этого слов
Труден, как водится, был наш улов.
Темой служила нам речь о погоде
Или подобное в этом же роде,
Крикнешь из комнаты, сморщивши лоб:
— Видите, тащут по улице гроб! —
Или с серьезною миной, бывало,
Скажешь, что сильно мука вздорожала.
И, занимаясь работой в тиши,
С Надей мечтал я сойтись от души.

Ночью бывало особенно гадко,—
Как-то досадно, и грустно, и сладко.
Это, конечно, постигнете вы,
Если поймете соседство вдовы.
Время ли спать наступает Надюше,
Слышат мои навостренные уши,
Как по подушке раздастся: хлоп, хлоп!
Как отворяется дверь в гардероб.
VII

К маленькой щелочке я припадаю
И в полутьме кое-что разбираю:
Платье долой и кладется на стул,
Юбка за ним... а потом караул:
Вот поднимается правая ножка
И обнажается тело немножко,
Вот и другая — ботиночек нет!
Надя снимает роскошный корсет.
Из-за сорочки торчат буфера,
Их описать не жалею пера!

Пара каких-то огромных бананов,
Что превращает мужчин всех в баранов!
Вот до чулочек доходит черед,
Ручка чулочек за пятку берет,
И открывается пухлое тело,
Мысль между ножек как будто узрела...
Нет! Не могу я всего передать,
Это все надо самим увидать.

VIII

Как-то проснуться мне ночью случилось,
В ту же минуту, как Надя мочилась.
Слыша журчание Надиных ссак,
Мигом вскочил мой огромный елдак.
Смолкло журчанье — урыльник убрали,
Но возбужденно колени дрожали.
Разве забывши и совесть и честь,
Силой что надо себе приобресть.

Я ведь совсем не безумный ублюдок.
Женская честь в наши дни предрассудок.
Мысль растерялась, бессилен и ум
Сделать оценку бесстыднейших дум.

Часто решался я двинуться к двери
С остервенением дикого зверя,
Но по дороге стояла вода,
Выпьешь глоток — и поможет всегда.
Дальше да больше —и время настало,
Надя ко мне кой-куда забегала,
Или же я, оставляя свой труд,
К ней заходил на 15 минут.

Помню, один раз с кухмистерской утки
Я приобрел возмущенье в желудке,
Сиречь донельзя здоровый понос,
Скверно мне в этот денек привелось.
Только успеешь засесть за работу,
Пернешь уныло, подобно фаготу,
Значит, беги поскорее туда,
Где обнажаемся мы без стыда.

После обеда раз десять до чаю
Опорожнился примерно я, чаю,
Только успеешь вернуться назад —
Снова бежать я обратно уж рад.
Даже, поверьте, устали и руки
С задницы стаскивать модные брюки,
В это-то время случился скандал:
Надю в сортире я как-то застал!

Наш «кабинетик» лишен был запора.
Он не боялся вторжения вора,
Правда, в нем нечего было и взять,
Если с бумагой кулька не считать.
Только покинул я вонь кабинета,
Снова бурчанье и бздохов ракета.
Я снова [резво] туда поскакал,
Опорожниться я вновь пожелал.

Дверь отворил... и явилась картина:
На стульчаке восседала Надина.

Ноги раздвинуты... между же ног
Нади пизденку увидеть я мог:
С черной, кудрявой, лохматой опушкой,
Мне показалась пиздушка игрушкой,
Секель торчал из-за розовых губ,
Сверху виднелся кокетливый пуп.
Надя смутилась, как рак покраснела,
Сзади у Нади витушка висела.
Я не смущаясь урыльник схватил,
Тут же при Наде в него навалил.

XII

После того мы побольше недели
Весть разговоров взаимных не смели.
Мало-помалу забылся скандал,
Я уж Надюше конфект покупал,
В комнате с ней проводил вечерок:
Надя вязала ажурный чулок,
Я же читал ей любовный роман,
Сев на просторный Надюшин диван.
Раз я прочитывал ей Поль де Кока,
Томные глазки раскрылись широко,
Слушала Надя «Веселенький дом»,
Этот пикантный игривенький том.
Мы, прочитавши, вели разговоры,
Страстью дышали взаимные взоры.

XIII

И под конец я у Надиных ног,
Даже дышать я как будто не мог,
Губы слились, зазвучали лобзанья,
Кончились муки и грусти терзанья.
Все мне дозволено с этой поры,
Без опасенья за это кары.

Пробило полночь. Мы вместе разделись.
Я ей раздеться кой-как помогал.
Даже чулок впопыхах разорвал.

После на Надиной мягкой постели
Делали [с нею] мы все, что хотели.
Даже не знала волшебница ночь,
Кто нами сделан [был] — сын или дочь.

Конец
ГУВЕРНАНТКА

Была мать нежная, любила
Чрезмерно так своих детей,
Сама их в сад гулять водила
Все время ясных светлых дней...

Она с терпеньем отвечала

На каждый детский их вопрос.

Потом, наскучив, отпускала
С своими няньками гулять.
Сама под тению садилась
Вязать чулки иль за шитье.
И, одинокая, сердилась
На очень скучное житье.

Но что ж при роскоши мешало

В кругу семьи столь скучной быть?

Увы! она припоминала,

Как было прежде сладко жить!
Как, сбросив девственны оковы,
Впервые мужа обняла
И сладострастья чувства новы
С приятной болью познала.

Как после муж с живым участьем
В ней перемены замечал —
И будущим нельстивым счастьем
Ее в унынье утешал.

Теперь всему уж хладнокровный
Из дому часто он езжал,
И без жены весьма спокойный
Он зайцев с гончими гонял.

И тот восторг припоминала,
Который в муже виден был,
Когда страдания скончала
И их Творец благословил.

Малюткою прекрасным сыном.

Как любовался, как лобзал

И романтическим Эдвином

Он первенца любви назвал.

Теперь об этом-то Эдвине
Хочу я честно говорить
И, не замеченну поныне,
Ошибку маменьки явить.
Сколь страшно отроков мадамам
Иль юным на руки давать:
Как раз воспользуются правом
И долг супругов познавать!..

Когда Эдвину совершилось
Четырнадцать приятных лет,
То с ним мадам не разлучилась —
Она за ним всегда вослед.

Его поступки наблюдает,
Мораль при матери твердит,
И он с мадамой не скучает,
Он смело ей в глаза глядит.
Мадам мать очень восхищает,
Что так Эдвином занята
И что так скоро приучает
К терпенью пылкие лета.

И что в поступках уж развязка
Открылась смелостью лихой.
Но подождите, друзья, сказки
Развязкой кончится покой.

Эдвин собою был прекрасный,
Еще невинностью дышал,
Как купидончик сладкогласный
Уж что-то сердцу прошептал.
Все к одиночеству стремилась
Его душа,— но, как порой
Мадам прекрасная садилась
К нему, он оживал душой.

И уж текли невольно речи,
Пылали щеки, как в огне,
И кудри пышные на плечи
В небрежной пали красоте.
Она испытанной рукою
Играет локоном его.

Но сделать с робкою душою
Она не в силах ничего.

Она лукаво замечала

Движенье пламенных страстей,
И как рука его дрожала,
Нечаянно коснувшись к ней.
Она в нем видела страданье,
И девы робкую любовь,
И сладострастное желанье,
Желаннее самих богов.
Он сердцем тяжело дышал.
Ему чего-то все хотелось.
Чего ж? Он сам не понимал.

Мадам то ножку выставляла
Или, к плечу склонясь главой,
Его стан тонкий обвивала
Своей губительной рукой.

На месте если бы Эдвина
С мадамою случился быть
Довольно опытный мужчина,
Он знал бы, с ней как поступить.

Эдвин лишь в сладостном забвеньи
На плечи руку класть дерзал
И то в ужаснейшем движеньи
Назад, опомнясь, отнимал.

Он хочет снова прикоснуться,
Но нежная рука дрожит.

Устами хочет к устам прильнуть,
Но в жилах холод пробежит.

Ему и страшно и приятно
Ее к груди своей прижать
И ей лобзанием понятно
«Люблю» желанное сказать.
Желанья грешного волненьем
Мадам прекрасная горит —
И с тайным в сердце сожаленьем
Одна прелестница стоит.

Перед нею зеркало сияет,
Блестяще-чистой полосой,
И лик приятный отражает
В себе кокетки молодой.
Она в нем смотрится приятно,
И говорит: «Я не дурна!»
Эдвин может легко плениться,
Бела, румяна и полна.

По плечам локоны виются,
И мягче нежныя волны.

Уста и дышат и смеются,
А груди мягки и полны.

Под ними бьется сердце страстно,
Волнует буря грудь мою.

И говорит она всечасно:
«Зачем Эдвина я люблю?»
И вдруг, трепеща, подымает
Исподник нежною рукой.
И смотрит то, что занимает
Всех милых девушек порой.

Глядит, как нежно пух растется [клубится],
Как ширится приятно щель,
Меж тем в ней сердце стало биться,
И хочет только лечь в постель.

Как вдруг вбежал Эдвин мальчишка
И за собой дверь притворил.

Она кричит: — Зачем, плутишка,

Сюда пришел, что здесь забыл? —

И быстро платье опустила,
Приняв наставницы вдруг вид.

С притворной важностью спросила,
Кто же здесь быть ему велит?

Пред нею на колени пав,—
Питомец наш еще не знает
Таинственных природы прав.
— С одной поры во мне волнует
Мой дух непостижимой < силой >.
Зефир ли нежно, тихо дует,
Когда в мечтании унылом

Сижу под липою густой,
Ваш лик божественный и милый
Вдруг предстает передо мной,
Полусерьезный, полуунылый.

К нему я руки простираю,
Хочу обнять — исчезнет вновь.
Скажите мне, ах! я не знаю,
Как это звать? — [Как звать?] Любовь.

— Любовь,—она [в ответ] сказала,
Простер объятия к нему.—
Любовь, Эдвин! — и замолчала,
Склонив в смущении главу.

— Я вас люблю, любить желаю,—
Сказал восторженный Эдвин,—
Но я иное ощущаю,
Как нахожусь при вас один.

Чтоб вас любить, этого мало,
Хочу чего-то свыше сил.
Чего-то мне недоставало,
Когда в саду я с вами был.
Теперь, в щель двери примечая,
Как вы, пред зеркалом стоя
И нежно тело обнажая,
Шептали что-то про себя,
Я зрел меж вашими ногами
Совсем не то, что есть у нас,
Куда прелестными перстами
Пихали бережно сейчас.

Боготворимая! скажите,
Как вещь мою и вашу звать,
Хоть краткой речью объясните,
Как должно с ними поступать?

— Ах, негодяй! —Она вскричала.—
Зачем тишком смотрел ты в щель?
Теперь, плутишка, я узнала
Внезапного прихода цель.

Нет, нет, Эдвин, ступай учиться.

Я не здорова, я усну.

— Имею вам... но что случится
Вдруг с вами здесь,— я помогу.

— Сиди же смирно, друг мой милый,
Дай мне покой на полчаса.—
И вдруг с улыбкой полуунылой
Закрыла страстные глаза.

Эдвин в раздумьи молчаливом

У ног прелестницы сидел
И взором страстным, боязливым
Под платье пышное глядел.

Там что-то дивное пестрело,
Блестя волнистой чернотой,
И там меж влас едва светлела
Тропинка — алой полосой.

То взор в приятную обитель
Эдема к нежной Еве был,
Где ныне бедный мира житель
Отраду с горя находил.
Куда цари, рабы стремятся,
Достигнувши Эдвина лет,
Топясь в восторге, веселятся,
Невинности теряя цвет.

Туда его всего манило,
Туда его всего звало,
Непостижимой, чудной силой
Под платье руку привлекло.
Нагого тела он коснулся
Едва трепещущей рукой
И на колени к ней склонился
В смущеньи робкой головой.

Она же сонная лежала,
Ничем не могши шевельнуть.
Лишь что-то с бурностью вздымало
Ей алебастровую грудь.

Но что-то очень убеждало,
Что хитрая мадам не спит
И в сонном виде ожидала,
Что будет делать фаворит.

Ее сном крепким ободренный,
Он больше платье приподнял
И, нежной страстью распаленный,
Нагие ноги лобызал.

Меж тем рука его касалась

Уже заветной черноты,
И вещь упругая вздымалась,
Которой мы одарены.

Что в женщинах кокетство строит?

Чего не вздумает оно?

Им только повод лишь дать стоит —
От них давно уж решено.

Им дай заметить лишь желанье

Себя решимым показать,
А сами женщины старанье
К концу привесть употребят.

Так и мадам, прикосновенье
Услышав нежныя руки,
Как бы в случайном сновиденьи
Спустила руку до ноги.

Как будто мошка укусила
Ей под коленком, став чесать,
Она побольше заголила
И так оставила опять.

Ну кто иметь мог уверенье,
Друзья, здесь в это время быть
И, видя деву в обнаженьи,
Чтоб с ней чего не сотворить?

Эдвин и пылкий и смущенный,
Желанием любви горя,
Свой пальчик твердый, разъяренный
Засунул в алые края.
И там едва лишь начинает —
Сжиманье слышит он и жар.
Как очи быстро раскрывает
Его мадам — какой удар!

— О Боже мой,— она шепнула.—
Эдвин, опомнись, что с тобой? —
Он, не давая ей закрыться,
Держа за платье, говорил:

— Мадам, позвольте насладиться,
Уж я совсем достигнул был
Ко входу сей прекрасной щели,
Где мой... тем воздухом дышал.

Я с вами на одной постели
Лежать в объятьях помышлял,
Но вы, прекрасная, проснулись,
Меня отвергнули опять.

А если б вы ко мне коснулись,
Как был бы весел я, как рад...—
И вдруг мадам он обнимает,
Опять бросается в постель.

И милый отрок раздвигает
Наставницы искусно щель.
И безымянный член влагает
Для измеренья мадам в цель.

— Шалун... оставь... ах! как не стыдно?

Я... маменьке скажу... Эдвин!

Бесстыдник... Ну уж так и быть...

Ну продолжай! Вложи с уменьем! —

И оба яростным движеньем
Взаимно горячили кровь.

— Ма... дам! не... бой... тесь, нас не... ви... дно,
Я с ва... ми здесь... о... дин!..

— Эдвин!., потихоньку...

Я... е... ще... не... множ... ко...

Ах, плут... сам с мошку...

А как искусно горячил!

А... а... плутишка, ты молчишь! —

Но уж Эдвин, лишившись сил,
В мечтаньи горестном лежал
И свой предмет науки милой
Рукой усталою держал.

Мадам его поцеловала

В глаза, и губки, и лобок
И с тихой нежностью сказала:

— Кажись, ты опять начинаешь, дружок.—
Эдвин прелестный лишь впервые
Любови торжество узнал,
И снова он красы нагие
В самозабвении лобзал.

То руку в пылком восхищеньи
Он прижимал к груди своей,
То сердца женского биенье
Рукою ощущал своей.

То с жаром к груди прижимался,
То испускал тяжелый вздох
И чуть устами не касался
Волшебных врат, что между ног.
Эдвин наш, страстью разъяренный,
Горя желаньем, трепетал
И к груди пышной, обнаженной
Мадам младую прижимал.

Его ручонки обнимали

Стан наставницы младой,
Она сама уж направляла
Член милый в щель своей рукой.
И вот минуты чарованья!..

Свершились гладко наконец.

Как вдруг средь тихого лобзанья
Приходит с матерью отец!

Мадам с косою распущенной
С постели кинулась бежать,
Стыдясь, рукою разъяренной
Стремится двери отворять.

— Бесстыдник,— мать ему сказала,
Кидая злости яркий взор.—
Скажи, как я тебя застала?

Ах, что за срам, какой позор!

— Благодарю, мадам! — сказала,
Взбесясь, младая госпожа.—
Что вас с Эдвином я застала
Одних в постели [воз]лежа...

Вы с ним, конечно, уж познали
Науки все и всех родов,
А вот теперь вы толковали
Ему обязанность отцов.

Небось, как в спальне тихомолком
С Эдвином быть не стыдно вам?
Совет разумный я вам дам:

Мадам, вы б знали книжку да иголку.
— Постойте,—с гневом муж кричит,—
Вас надобно [бы] [про] учить.
С утра до вечера толкуют,
Спроси, сударыня, об чем?
Как с женами мужья ночуют
И сами пробуют потом.

— Сейчас же вы, мадам, идите:
Что следует за целый год,
Сейчас от мужа получите
И отправляйтеся в поход.

— Я виноват, maman, простите!

— А будешь ты вперед когда?

— Извольте, слово вот возьмите.

Ей-ей, не буду никогда! —
И шалость [эту] мать простила,
Обет дала не вспоминать,
Потом на сон благословила
И в детскую прогнала спать.

Но что достойно замечанья,
Бывало, [розно] спят они,
Сегодня ж свыше ожиданья
Вдвоем они опять легли.
Они слугу свою прогнали
И положились в тишине...
Потом что делали — не знаю,
Но ныне уж сказали мне,
Быть так извольте, по секрету
Что слышал от служанки я:

Она тихонько по секрету,
Когда не стало там огня,
Подкралась к двери и внимала
Какой-то mon ange, mon dieu!1
Но этого она не понимала.

Но поцелуй когда раздался
Ужасный, жаркий на устах
Он уже с девой не стеснялся.
Он был услышан тот [же] час,
Когда же песню затянула
Свою скрипучая кровать,

1 Мой ангел, Боже мой! (фр.). (Примеч. сост.)
Она занятье их смекнула,
То, что легко уж отгадать.

Эдвин, жалея о потере,
Из детской тихо пробежал,
С служанкой встретился у двери
И нежно деву обнимал.

Он как умел, как только мог,
С ней повторил наставницы урок.
СЦЕНА В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ

Лиза, молоденькая невеста 17-ти лет. Очень хорошенькая.

Ваня, жених 22-х лет.

Аксинья, няня, старуха 70-ти лет.

Действие происходит в хорошо убранной спальне, освещенной ночной
лампой.

Лиза

(одна, в ночном наряде, держится за ручку двери в нерешительно-
сти—запереть или нет, обращается к другой комнате)

Ах, няня, няня! я запрусь,
Что маменька сказала мне.
Ах, Боже мой, как я боюсь,
Неужто это не во сне?

(Хватает себя за голову и повертывает ключ.)

Няня

(входит)

Что ты, голубка, что с тобой?

Лиза

(со слезами)

Неужто муж сюда придет?

Что будет делать он со мной?

Няня

Э, вздор, поспит и прочь уйдет.

Лиза

(начиная раздеваться)

Ах, няня, нет, сказала мама,
Что завтра я уж буду дама,
Он что-то сделает со мной.
Няня

Ну что ж такое, Бог с тобой!

Лиза

Я слышала, что будет больно,
Что будет мне терпеть невмочь,
Что буду мучиться невольно,
Что это роковая ночь.

Няня

Вот насказали, это глупо,
Его ты любишь, он тебя,
На ласки будете не скупы,
И он все сделает шутя!

Лиза

Да что же все, скажи мне, няня,
Ведь ты же замужем была.

Неужто мой захочет Ваня,
Чтоб я со страху умерла.

Няня

Он поцелует раз пяточек,
Тебя к груди своей прижмет.

И в эту дырку с ноготочек
Свою он палочку воткнет.

(Показывает между ног полураздетой Лизе.)

Лиза

Откуда ж палочка такая?
Он раньше показать бы мог.

Няня

У всех мужчин уж есть такая.

И также носят между ног.
Лиза

А велика она бывает,
А входит она глубоко?

Няня

Да разные —и прах их знает.
Иные входят нелегко.

Лиза

(уже в постели)

А ты какую получила,

Как замуж вышла? —мне скажи,
Хоть так примерно покажи!

Няня

(увлекаясь воспоминаниями)

Мой муж-покойник бес был сущий,
Хоть ростом был немножко мал,
Но член имел такой большущий,
Что только к утру проломал.

Как бы вчера мне сон приснился,
Так помню все, хоть и давно,
Как он всем телом навалился
И всунул целое бревно.

Лиза

(вставая с постели)

Ах, няня, няня, что за страсти!
Неужто велики они?

Избавь меня от злой напасти,
В мою ты дырочку взгляни.

Н я н я

(опомнясь, щупает между ног Лизы)

Ах! Нет, голубка, успокойся,
Мой муж на все село такой
Один лишь был, а ты не бойся,
Лишь дырочку расправь рукой.

Слышится легкий стук в дверь.

Она достаточно велика.

Легко два пальца тут пройдут.

(Про себя.)

Борьба тут будет! ух Лизета!
А дырки просто нету тут!

Стук в дверь усиливается.

Ну что ж, впустить, голубка, что ли?
Ведь он страдает бедный там,
Ведь нет завидней вашей доли,
И как отрадно будет вам.

Лиза

(призывающим голосом)

Ах, няня, страшно... разик надо,
Скажи мне правду, потерпеть?

Ня ня

Клянусь, лишь раз, а там отрада,
Чтоб мне на месте умереть.

Лиза

Ах, няня, не уйди далеко,
Потом ведь, няня, ничего?
Зачем люблю я так глубоко?

Ах, няня, уж впусти его!

Ваня входит. Занавес опускается.
А. П. Шувалов
ОРФЕЙ

Баллада

Как тень блуждает он и дико

На всех глядит,

Певец, просравший Евридику,
Твой жалок вид. >

Там во владениях Плутона

Она живет.

И тот, тайком от Персефоны,
Ее ебет.

Орфей, тоскуя о супруге,
Взмолился так:

— О боги! гибну от натуги,

Стоит елдак.

Изнемогают мои силы,

Мне не стерпеть,

К тебе стремлюся, призрак милый,
Чтобы поеть.

К мольбам моим не будьте строги,
Хочу я жить.

Мне возвратите ее, боги,
Чтоб не дрочить! —
Певца печали боги вняли,
Быть по сему.

За Евридикой пропуск дали

В Аид ему.

К чертогам мрачного Плутона
Орфей плывет

И, сидя в лодке у Харона,

В мыслях ебет.

И пред Плутона грозны очи
Орфей предстал.

И изо всей, что было, мочи

Ему сказал:

— Грозных богов ареопага
Слушай приказ,
Вот в доказательство бумага,
Чтобы тотчас

Была отпущена обратно

Моя жена,
Тоска моя тебе понятна.

Она должна

Опять со мной соединиться

И быть моей.

— Богам я должен покориться!

Слушай, Орфей:

Я Евридику возвращаю.

Словам внимай,
Еть до земли я запрещаю,

В том клятву дай,
Что на нее даже и взгляда

Не кинешь ты,
Осуществишь за то в награду

Свои мечты.

Сольешься с нею в грешном мире,
Здесь не дерзай.

И путь обратный свой на лире

Пой и играй.—

Но не пришлось сдержать Орфею

Свои слова,

Рассудка страсть была сильнее
И божества.

Презрев завет, на Евридику

Он кинул взгляд,
И вмиг она с ужасным криком

Умчалась в ад.

Орфей с досады, то понятно,
Словца загнул

И всех родителей тут внятно
Он помянул.

И дал обет, прокляв Плутона,
Баб не иметь

И в жопу стал против закона
Мальчишек еть.

И стал отцем педерастии

Певец Орфей,
Те семена дошли благие

До наших дней.

И вот теперь по всей вселенной

И там и тут,

То знает всякий несомненно,
В жопу ебут.
И так кончаю я балладу

И слова жду,

Что вы мне скажете в награду:

«Ступай в пизду!»

Тени твоей на утешенье,

О, сквернослов,

Я посвящаю сочиненье,
Иван Барков.

Играя пусть в загробном мире

Среди теней,

Вновь воспоет тебя на лире
И мой Орфей.

1898

Сочинено на званом обеде у Бахрушина
Примечания

КРУГ «СОВРЕМЕННИКА»

А. В. ДРУЖИНИН, Н А. НЕКРАСОВ, И С ТУРГЕНЕВ
ДЛЯ ЧЕРНОКНИЖНЫХ ВДОХНОВЕНИЙ

Тексты печатаются по автографу, хранящемуся в РГАЛИ (ф. 167,
оп. 3, ед. хр. 19). Большая часть тетради заполнена Дружининым. Те-
ксты «Песнь Васиньке», «Мы посетив тебя, Дружинин...» вписаны
Н. А. Некрасовым (вторая половина стихотворения); черновой авто-
граф «Послания к Лонгинову» (л. 11 об.—10) принадлежит И. С. Тур-
геневу; строки 35—38 в этом тексте написаны рукой Н. А. Некрасова.
Беловой автограф «Послания...», как и других сочинений,— рукой
А. В. Дружинина (л. 7—8).

Н А. Некрасов

«Мы посетив тебя, Дружинин...»

Варианты:

строка 1

«Кто поживет с тобой, Дружинин...» (зачеркнуто).
строка 2

«Тот будет...» (зачеркнуто).

строка 13

вместо «В числе различных угощений» — «Среди различных угоще-
ний...» (зачеркнуто).

Н А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?)
Послание к Лонгинову

В комментарии к стихотворению использованы примечания к «По-
сланию...» в издании: Тургенев И. С. Полное собрание сочинений
и писем в 30-ти томах. Сочинения в 12-ти томах, т. 12. М., 1986,
с. 658—663 (автор —Е. А. Гитлиц). Стихотворение написано в период
с 23 по 31 июня 1854 года, когда Некрасов и Тургенев гостили в дружи-
нинском имении Мариинском. Поводом к написанию «Послания...» по-
служил отъезд Лонгинова в Москву, переведенного 22 мая 1854 года на
службу в число состоящих при Московском военном генерал-губернато-
ре чиновников (ЦГИАМ, ф. 4, Моск, депутат, собр., оп. 10, д. 1215,
форм, список 1858 г., справка М. И. Кустовой).
Варианты чернового автографа И. С. Тургенева и Н. А. Некрасова:
строка 1

Недавний гражданин стареющей Москвы;

строка 8

а) [Спокойно] процветал строптивый Арапетов,

6) [Недавно] процветал...;
строка 10

[Смотрелся] в зеркала Михайла Кочубей;

строка 12

Вращает Мухортов [прекрасными] зрачками;
строка 17

а) [Ужели вправду] ты оставил нас навек,

6) Ужель, о Лонгинов, ты кинул нас навек;
между строками 22 и 23

Кем не был пощажен певец Торквата Тасса,

Того, под чьей рукой не раз трещала касса,
Пока грабителя седого Адлерберг,
Щадя родной театр, в отставку не поверг.
строка 26

Кто <пропуск> подлецов тревожил и в гробу;
строка 31

С <главы избранника> до той поры...;
строка 34

И даже [говоря<т>] ты ныне свой досуг...;
строка 47

а) начато: [С отвисшею губой],

6) В газетной комнате, над «Северной Пчелою»;
после строки 47

И тычет себе в рот он мокрым янтарем,
Не обтерев его [как должно] обшлагом;
вместо строк 55—56

[Не зная, как убить томительное время] <пропуск> [бремя];
строка 57

[Посмотришь] в карты <нрзб> игрокам;

строка 63

И бродит [среди] криг хозяином прусак;

строка 64

Пришельца позднего из Английского клуба;

после строки 65

Которой жизнь твоя с тех пор отравлена;

строка 69

Ты с нами заживешь [обычной чередой...];

строка 71

Уже Мухортов [открыл в России груды] торфа;

строки 75—78 вписаны на полях в другом порядке: 77—78, 75—76;
строка 79

а) [Твой] Майков [наш поэт], которым ты [гордился],

б) А Майков Аполлон, с которым ты носился;
строка 80

не без намеренья публично осрамился.

Строки про гр. В. А. Соллогуба и «Языкова процесс» в черновом тексте
вписаны на полях рукой Тургенева.

С. 382. Кем не был пощажен певец Торквата Тасса...— Е. А. Гитлиц, ав-
тор комментария к «Посланию к Лонгинову» в издании: Тургенев
И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах. Сочинения
в 12-ти томах, т. 12 (с. 660—661) — поясняет эту строку так: «Имеются
в виду два лица: Н. В. Кукольник (1809—1868) — <...> автор опублико-
ванной в 1833 г. драматической фантазии «Торквато Тассо», и А. Д. Ки-
реев, (1797—1857)—управляющий с 1832 г. Петербургской конторой
императорских театров, издавший анонимно в 1833 г. драму «Торквато
Тассо». Лонгинов поместил в «Современнике» (1854, № 2, отд. IV, с.
37—38) рецензию на «патриотическую» драму «неутомимого пера»
Н. Кукольника «Морской праздник в Севастополе» (СПб., 1854), где на-
звал автора бездарным, а его пьесу — антихудожественной. Во втором
стихе четверостишия уточняется, что авторы «Послания...» имеют в виду
главным образом А. Д. Киреева, с именем которого был связан скандал
в театральном управлении. В 1853 г. министр двора В. Ф. Адлерберг
(1791 — 1884), в ведении которого находились императорские театры, на-
значил комиссию, обнаружившую, что А. Д. Киреев нажил за казенный
счет большой капитал, «касса была почти всегда пуста, артисты по меся-
цам не получали жалованья, а денежный дефицит конторы ежегодно
доходил до 400 тысяч рублей» (ВольфА. И. Хроника Петербургских
театров с конца 1826 до начала 1881 года, ч. 1. СПб., 1877, с. 38, 166;
Писарский В. А. Тревога в театральном управлении.— Русская Ста-
рина, 1874, Nq 10, с. 303—314). Киреев был смещен с должности, после
чего с ним сделался удар (П а н а е в а А. Я. Воспоминания. М., 1956, с.
19, 20, 52) — обстоятельство, побудившее, видимо, авторов «Послания...»
исключить эти стихи». Эта интерпретация требует уточнения. Автором
анонимно изданной в 1833 году драмы «Торквато Тассо» был не
А. Д. Киреев, а его брат Михаил; однако современники (в том числе,
видимо, и авторы «Послания к Лонгинову») обыкновенно считали, что
это сочинение написано Александром Дмитриевичем. «Певец Торквата
Тасса» — действительно устойчивое перифрастическое наименование Ку-
кольника, прославившегося именно своим первым произведени-
ем — драматической фантазией об итальянском поэте. Однако грамма-
тическое строение двух первых строк фрагмента («певец Торквата Тас-
са, // Того, под чьей рукой...») заставляет отнести и первую строку не
к Кукольнику, а к А. Д. Кирееву, о котором говорится в придаточном
предложении. Собственно, местоимение «тот» указывает не на «певца»,
но на самого Тассо — получается, что разворовывал театральные деньги
Торквато... Скорее всего, именно неудачное согласование слов привело
к исключению строк из окончательного текста, а не возможное чувство
неловкости перед пострадавшим и заболевшим расхитителем: «Посла-
ние к Лонгинову» ведь не предназначалось для печати и, кроме того,
в его итоговом тексте немало очень резких выпадов в адрес иных
лиц.

Быть может, неудачное согласование в этих строках действительно
объясняется желанием авторов назвать обоих певцов Тассо — и Куколь-
ника и Киреева — одним и тем же выражением. Вряд ли, однако, под
выпадом «друга Миши» против «величавого Нестора» подразумевается
рецензия в «Современнике»: контекст «Послания...», в котором названы
исключительно «сквернословные» сочинения, предполагает скорее иное
истолкование: речь идет о сатирической непристойной балладе Лонги-
нова «Свадьба поэта», написанной в 1853 г. и нацеленной против Куколь-
ника. Произведения Лонгинова против А. Д. Киреева неизвестны;
впрочем, А. Д. Киреев сатирически изображен в пародической поэме
«Еще «Руслан и Людмила» (1843), созданной Лонгиновым в соавторстве
с Э. А. Абазой и Д. В. Мещериновым. См.: наст, изд., с. 77—121.

С. 29. ...клуба кров священный... — Имеется в виду аристократический
петербургский Английский клуб; Лонгинов был его членом с 1851 г.

Где Анненков, чужим напоенный вином, И Пред братцем весело виляет жи-
вотом...— Дружеский шарж на критика и историка литературы Петра Ва-
сильевича Анненкова (1813—1887). Стихи бытовали также в виде от-
дельной эпиграммы на П. В. Анненкова (см.: Ф е т А. Мои воспомина-
ния, ч. I. М., 1890, с. 39). «Братец» Анненкова — Иван Васильевич Аннен-
ков (1814—1887) — полковник, флигель-адъютант, вице-директор ин-
спекторского департамента Военного министерства; генерал-адъютант.
Был хорошим знакомым генерала Н. Н. Ланского, за которого вышла
замуж Н. Н. Пушкина, и содействовал приобретению Петром Василье-
вичем прав на издание сочинений А. С. Пушкина (см.: П а н а е-
в а А. Я. Воспоминания. М., 1956, с. 24; С.-Петербургская столичная по-
лиция: Краткий исторический очерк. СПб., 1903, с. 210).

...не предчувствуя насмешливых куплетов, <...> строптивый Арапе-
тов.— Иван Павлович Арапетов (1811—1887)—чиновник министерства
уделов, успешно продвигавшийся по бюрократической лестнице, завсе-
гдатай Английского клуба; знакомый Тургенева, Некрасова, Панаева,
Дружинина. Незадолго до «Послания к Лонгинову» Дружинин, Некра-
сов и Тургенев написали эпиграмму на Арапетова «Загадка», в которой
высмеивали притязания Арапетова на либерализм, сочетавшиеся с кре-
постническими привычками и чинопочитанием.

...Низок, как лакей, <... > Михайло Кочубей... — Кочубей Михаил Викто-
рович (1816—1874) — гофмаршал, вице-президент придворной конторы.
...пред Авдулиным <... > Вращает Мухортое лазурными зрачками... — Му-
хортов Захар Николаевич (1820—1876) — гофмейстер двора, чиновник
особых поручений при начальнике Главного морского штаба, за-
тем — вице-президент Вольного экономического общества. Кочубей, Ав-
дулин, Мухортов — приятели Лонгинова по петербургскому Английско-
му клубу, члены интимного кружка («семейства»), известного «выдумка-
ми» и «изобретательством» (см. мемуары Лонгинова: Столетие С.-Петер-
бургского Английского клуба. СПб., 1870, с. 35—36).

Ты виртембергского пугал секретаря... —Видимо, говорится о диплома-
тическом представителе Виртембергского графства (Германия).

...кем Егунов был стерт с лица земли...— Егунов Александр Николаевич
(1824—1897) — статистик; как и Лонгинов, сотрудничал в библиографи-
ческом отделе «Современника». Слова «стерт с лица земли» — возмож-
но, шутливо намекают на деятельность Лонгинова-библиографа, превзо-
шедшего числом опубликованных работ часто печатавшегося Егунова.

Кто немцев ел живьем, как истый сын России... — Намек на антигерман-
ские настроения и выпады Лонгинова. См., например, его стихотворе-
ние «Послание к графу Дмитрию Андреевичу Толстому», датированное:
«Казань, 24-го февраля 1849» (ИРЛИ, № 23.057, л. 2—боб.).

Хотинского предал его родной стихии... — Матвей Степанович
(1813—1866) — популяризатор естественных наук, сотрудник «Современ-
ника», автор книг по естествознанию и астрономии. Лонгинов написал
о нем «чернокнижную» поэму «Матвей Хотинский», 25 февраля 1854 г.
прочитанную на обеде у Тургенева (Тургенев И. С. Полное собра-
ние сочинений и писем в 28-ми томах. Письма в 13-ти томах, т. 2. М.,
1961, с. 217, 527; Дружинин А. В. Повести. Дневник. М., 1986,
с. 279—280). В эпилоге утраченной поэмы Лонгинова, по-видимому,
описывалось, как тело Хотинского попадает в смрадную клоаку и сме-
шивается с нечистотами (Дружинин А. В. Повести. Дневник,
с. 229).

Кто верно предсказал Милъгофера судьбу... — Имеется в виду поэма
М. Н. Лонгинова «Бордельный мальчик» (1852), описывающая судьбу
Ивана Мильгофера, промотавшегося щеголя, ставшего слугой в борделе.
Поэма упоминается в пьесе Н. А. Некрасова под названием «Мильго-
фер». См. наст, изд., с. 55—59.

...о подвиг незабвенный — И Поймал за жирный хвост весь причет наш свя-
щенный? --iВероятно, подразумевается лонгиновская поэма «Отец Пиха-
тий», в которой, согласно А. В. Никитенко, «кощунство и безнравствен-
ность» были доведены до «пес plus ultra» (Н и к и т е н к о А. В. Дневник.
[Л.,] 1956, т. 3, с. 217).

С. 29—30. И что же! нет тебя <... > То Петербург ругнешь, за что не
знаешь сам... — Сатира на московский Английский клуб (Лонгинов пере-
ехал в Москву в мае 1854 г.). В либеральных западнических кругах мо-
сковский Английский клуб считался олицетворением «барской, пошлой,
тупоумной Москвы» (отзыв Т. Н. Грановского.—П а н а е в И. И. Лите-
ратурные воспоминания. М., 1950, с. 227—228). В этих же строках обы-
грывается и традиционное к середине 1850-х годов противопоставление
«западнического» Петербурга «славянофильской» Москве.

С. 30. «Эи, Вася! трубочку!»—Реминисценция из повести И. И. Па-
наева «Родственники» (1847): «лежат целые дни <...> с янтарем в зубах,
изредка прерывая чтение или мечту ленивым криком: «Васька, трубку!»
(Русские повести XIX в. 40—50-х годов. М., 1952, т. 1, с. 452).

То Петербург ругнешь, за что не знаешь сам... — Цитата из лермонтов-
ского стихотворения «Родина» (1841): «Но я люблю,—за что, не знаю
сам...»

Прославлен Мухортов отыскиваньем торфа. — 8 июля 1854 г. «С.-Петер-
бургские Ведомости» писали о важном «при современных обстоятель-
ствах» Крымской войны открытии 3. Н. Мухортовым залежей торфа
в Боровиковском уезде Новгородской губернии.

Из Вены выгнали барона Мейендорфа...— Петр Карлович Мейендорф
(1818—1872) — русский посол в Австрии с 1850 г. Был отозван русским
правительством 1 июля 1854 г. в связи с начавшейся Крымской войной
(в которой Австрия выступала против России), так как находился
в свойстве с австрийской аристократией через жену (сестру австрийско-
го первого министра графа Буля) и проводил проавстрийскую политику.

«Про барона П. К. Мейендорфа один из петербургских сановников
<...> сказал весьма справедливо: <...> он знает все в мире, кроме Рос-
сии, о коей понятия не имеет! Наконец даже Незабвенный [т. е. Нико-
лай I] и граф Нессельроде спохватились <...> и на его место <...>
в июле 1854 года назначен князь Горчаков» (Долгоруков П. В. Пе-
тербургские очерки. М., 1934, с. 153).

Милютина проект... —;За подписью Николая Алексеевича Милютина
(1818—1872), в 1854 г. директора хозяйственного департамента Мини-
стерства внутренних дел и за подписью министра Д. Г. Бибикова были
изданы «Правила для промышляющих извозом в С.-Петербурге на 1854
год», устанавливающие три размера таксы на извозчиков; проект не
увенчался успехом.

Языкова процесс...— Третейский суд, на котором судьями были Турге-
нев и П. В. Анненков, занимавшиеся решением дела о денежных отно-
шениях своих двух знакомцев Михаила Александровича Языкова
(1811 — 1885), в 1850-х годах — директора императорского стекольного
завода в Петербурге, и Николая Николаевича Тютчева (1815—1878), пере-
водчика, сотрудника журнала «Отечественные Записки», в 1852—1853 гг.
управляющего имениями Тургенева; Языков и Тютчев основали «Комис-
сионную контору для провинциальных жителей» (1847 г.); предприятие
субсидировалось Языковым. Как вспоминает А. Я. Панаева, «выставив
свою дворянскую фамилию на вывеске конторы», Языков «очень
гордился своим демократическим поступком», так как «русское дворян-
ство считало унижением пускаться в коммерческие дела» (Панае-
ва А. Я. Указ, соч., с. 207—210, 424). Однако дело велось столь бесхо-
зяйственно, что закончилось банкротством; Языков потерял весь свой ка-
питал.

Европе возвестил известный Соллогуб, И Что стал он больше подл, хоть и не
меньше глуп... — Писатель Владимир Александрович Соллогуб
(1814—1882) опубликовал 11 июня 1854 г. в «Journal de Saint-Petersbourg»
казенно-патриотическое письмо (перепечатанное 18 июня 1854 г.
в «С.-Петербургских Ведомостях»), которым отреагировал на статью во
французском журнале «L’illustration» (29 апреля 1854 г. н. ст.). Недоволь-
ство Соллогуба вызвало использование в этой статье его повестей 1840-х
годов как материала для критики дворянства и крепостнических поряд-
ков в России. Назвав свои повести данью дурной французской моде,
Соллогуб охарактеризовал дворянство как «цвет русского общества», за-
служивающее «дань самого восторженного удивления», восхищался его
воинской доблестью и готовностью в «единой семье» с народом «жить
и умереть... за Веру, Царя и Отечество»; Соллогуб предсказал также «не-
сомненное торжество России» в Крымской войне.

А Майков Аполлон, поэт с гнилой улыбкой, И Вконец оподлился... —Вероят-
но, подразумеваются официозно-патриотические стихотворения Апол-
лона Николаевича Майкова (1821 —1897), посвященные Николаю I («Ко-
ляска», «Арлекин»). О восприятии этих стихов Некрасовым (прозвав-
шим Майкова «благонамеренным трупом»), а также о реакции Майкова
на строки из «Послания...» (заявившего, в частности, что Россия в резуль-
тате Крымской войны (которая, как известно, была проиграна) достиг-
нет «такой степени величия, до которой не достигали ни Древний Рим,
ни один из новейших народов») см.: Гитлиц Е. А. (Комментарий
к «Посланию к Лонгинову»).— ТургеневИ. С. Полное собрание со-
чинений и писем в 30-ти томах. Сочинения в 12-ти томах, т. 12, с. 663;
Майков А. Н. Избранные произведения. Л., 1977, с. 642, 647—654
и 858—859, примеч. Л. С. Гейро. «Гнилая улыбка» — намек на плохие
зубы Майкова.

А. В. Дружинин и Н. А. Некрасов
Песнь Васиньке

Начало (до строки «Тот, кто умел...») — рукой Дружинина, вторая
часть (от строки «Тот, кто умел...» и до конца) —рукой Некрасова.

Варианты.

Эпиграф первоначально читался: «Доброе слово не говорится да-
ром».
Вместо строки: «Ты эту мысль на деле доказал» —«... подтвердил»
Вместо строки: «Еби сто раз, о друг наш, на неделе» — было: «Да по
сту раз ебешь ты...»

С. 32. Доброе слово не говорится втуне. Гоголь.— Цитата из «Выбран-
ных мест из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя.

Прекрасен ты —как даровитый странник... —Видимо, намек на любовь
В. П. Боткина к путешествиям; свое путешествие по Испании в авгу-
сте — сентябре 1845 г. Боткин описал в цикле очерков «Письма об Испа-
нии» («Современник», 1847, N5 3, 10, 12; 1848, № 11; 1849, Ne 1, 11;
1851, Ne 1). См: Боткин В. П. Письма об Испании. Л., 1976.

Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?)
Ответ Лонгинова Тургеневу

С. 34. Пердел устами и дрочил... —'Тема «испускания газов» вообще из-
любленная в чернокнижных разговорах и сочинениях Дружинина (ср.
ниже: «Купаяся, в воде пердит...»). «Пердун» — устойчивый эпитет друзей
Александра Васильевича в его дневнике (в издании: ДружининА. В.
Повести. Дневник. М., 1986 —в этих местах сделаны купюры). Ср.:
«бесценному пердуну Трефорту» (12 сентября 1853 г.—РГАЛИ, ф. 167,
оп. 3, ед. хр. 108, л. 102об.), «в сообществе доброго старого бздуна Ан-
ненкова» (2 декабря 1853 г.—там же, л. 119об.), «добрый старый
бздун!» (3 декабря 1853 г.—о бывшем сослуживце Дружинина Ребинде-
ре—там ж е, л. 120), «Трефорт, мой милейший пердун» (27 декабря
1853 г.— там ж е, л. 125), «После обеда чернокнижие и пердословие»
(1 марта 1854 г.— там ж е, л. 136), «и после обеда предавался перде-
нию языком вместе с Лонгиновым, Арапетовым, Н. А. Милютиным...»
(23 апреля 1854 г.— там ж е, л. 141), «милый пердун Трефорт» (25
июня 1854 г.—там ж е, л. 148), «Хозяин наш, пердун милейший, гово-
ря о Н<адежде> Д<митриевне> (Мусиной-Пушкиной. — Л.Р.), выраз-
ился почти так: «и я, с моим единственным яйцом, готов был погрешить
с нею!» (18 июля 1854 г. — там же, л. 150об.), «пердун Трефорт» (17
августа 1854 г.— там же, л. 154об.), «щепетильная Petronelle или Пер-
дунелла» (22 января 1855 г.— там ж е, л. 167).

А. В. Дружинин

Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении духа

Элегия

Варианты.

Вместо: «Увы! увы! согнувшися сидит...» — было первоначально: «О
горе нам! согнувшися сидит...»
Вместо «Так оба вы пример...» — было: «Вы оба есть пример...»

С. 39. Ал. Дм. Г.щ.н --Iбесспорно, А. Д. Михайлов, в прошлом один
из чиновников канцелярии Военного министерства (см. вступ. ст.).

Увы!увы! согну вшися сидит <... > Он стал Штабе-Рат и дилетант спеси-
вый!— Игра слов: работе Каменского с военными картами противопоста-
влены заброшенные им карточные игры (мантилия, винт — карточные
термины).

Достойный бард бордельного лакея? — Подразумевается непристойная
поэма М. Н. Лонгинова «Бордельный мальчик» (1852). См. наст. изд.

Умчался он от клуба и блядищ II В Москву, отчизну водки и елея! — Дру-
жинин обыгрывает традиционное в литературе противопоставление
хлебосольной, православной, «азиатской», славянофильской Москвы за-
падному и западническому Петербургу. Лонгинов, завсегдатай петер-
бургского Английского клуба, побуждавший вступить в него Некрасова
и И. И. Панаева, переехал в Москву в мае 1854 г. по делам службы. См.
также «Послание к Лонгинову».

Андриевский Федька—Андриевский Федор Акимович, начальник ре-
гистратуры канцелярии Военного министерства.

Строка «Так оба вы пример для всех собратий» первоначально чита-
лась: «Вы оба есть»...»

КРУГ «СОВРЕМЕННИКА»

М. Н. ЛОНГИНОВ
СТИХИ НЕ ДЛЯ ДАМ

Бордельный мальчик

Поэма

Текст печатается по авторизованному списку из частного собрания
(г. Орел). Публикация А. Н. Муравьева. Лонгиновым сделана каран-
дашная приписка сбоку листа: «Это поэма, известная также под названи-
ем «Мильгофер». Эпиграф из Данте и посвящение знакомому
М. Н. Лонгинова беллетристу и критику, соиздателю журнала «Совре-
менник», приятелю чернокнижников Н. А. Некрасова и А. В. Дружи-
нина Ивану Ивановичу Панаеву (1812—1862), отсутствующие в этом спи-
ске, воспроизводятся по списку из архива В. П. Гаевского, писателя
и критика, принимавшего участие в «чернокнижных« развлечениях
А. В. Дружинина и М. Н. Лонгинова (ОР ИРЛИ, N5 18.075/CXV66;
ОХ, оп. 2, ед.хр. 46). Ряд списков разной степени исправности — в РГА-
ЛИ и ГИМ.
С. 55. Во всей Мещанской вереницей И Огни сияют барЬаков. — На
Мещанской улице в Петербурге располагались многочисленные публич-
ные дома.

Развратная, как Мессалина... — Валерия Мессалина (ок. 23—48) — тре-
тья жена римского императора Клавдия, имя которой стало нарицатель-
ным обозначением развратницы.

С. 57. ...Катался по Большой Морской.— Большая Морская — петер-
бургская аристократическая улица.

Свадьба поэта

Текст печатается по списку из фонда А. А. Краевского (ОР РНБ,
ф. 391, ед. хр. 16, л. 2об.—8). Внесены исправления по смыслу («блевал»
вместо «плевал»).

С. 60. Ярыжкин наш с Платоном. — Под именем майора Ярыжкина
(если это не чисто литературный собирательный образ) представлен
один из кукольниковских гостей-офицеров. На устраиваемых писателем
литературно-музыкальных «средах» собирались офицеры Преображен-
ского полка. Домашними друзьями поэта были «зрелый не по чину
штабс-капитан с померанцевым воротником, состоявший членом ка-
кой-то эротической городской комиссии, прозванный за то Султаном, да
совершенно черный, точно из донского антрацита вытесанный, казачий
майор. Намозоленный мозг (выражение самого Н. В. Кукольни-
ка.— Примеч. мемуариста) хозяина уходил в отпуск к этим людям. Рас-
крыли стол и разобрали карты. Детский плач Кукольника почти не уни-
мался от острот Султана и тяжелых, как молот, шуток казака, прозван-
ного Атаманом. Этот Атаман не понимал решительно ничего, и надо
было вбивать всякое понятие в него, как сваю. Хозяин и вбивал с осо-
бенным вкусом. —Я люблю первобытных людей,—говорил он,—они
становятся редки» (Ковалевский П. М. Стихи и воспоминания.
СПб., 1912, с. 222-223).

Платон — вероятно, в образе Ярыжкина выведен жандармский офи-
цер (среди знакомых Кукольника был литератор В. А. Владиславлев,
служившей в первой пол. 1840-х годов в майорском чине в корпусе
жандармов, но едва ли он мог быть прототипом Ярыжкина, человека
«нелитературного», явно не относящегося к кругу литераторов).

Платон же величавый — Кукольник Платон Васильевич (ум.
1849) — брат Н. В. Кукольника, «...пользовался не совсем лестной репу-
тацией по управлению им делами Новосильцевых» (Струговщиков
А. Н. Михаил Иванович Глинка. Воспоминания.— Русская Старина,
1874, № 4, с. 702). Согласно Струговщикову, именно Платон (а не Нес-
тор) отрицательно влиял на М. И. Глинку, К. П. Брюллова, вовлекая
их в необузданные кутежи и попойки. Струговщиков пишет, что от Пла-
тона Кукольника исходила инициатива приглашения высоких полицей-
ских чинов (в частности Л. В. Дубельта) на устраиваемые братом лите-
ратурные вечера (там ж е, с. 708).

Жернаков — петербургский типографщик; издавал сочинения Ку-
кольника.

Олъхин Матвей Дмитриевич (1800/ок. 1806—1853) — книготорговец
и комиссионер Министерства финансов и Министерства внутренних
дел. В 1842 г. открыл книжный магазин на Невском проспекте. См.
о нем мемуары Н. Г. Овсянникова (Материалы для истории русской
книжной торговли. СПб., 1879, с. 33—34). Ольхин был «высокий тощий
старик с курносым носом и на нем забытыми очками <...>, из-под об-
шлага выглядывала звезда. Плюшар представил <...> <М.Д.> Ольхи-
на, бывшего курьером Министерства финансов и вдруг каким-то чудом
сделавшегося издателем русских авторов. Ольхин низко кланялся, вы-
двигая, вместе с тем, жену, толстую расфранченную женщину. Греч
(Николай Иванович. — A.P.J сделал шаг вперед, потрепал ее бесцеремон-
но за подбородок и проговорил старческим, дребезжащим голосом: «Да
она у тебя, братец, еще молоденькая!» —приветствие, после которого
Ольхин, казалось, расплылся от счастья» (Григорович Д. В. Литера-
турные воспоминания. Л., 1928, с. 120).

...Французский прощелыга, И Плюшардий! — Плюшар Адольф Алексан-
дрович (1806—1865) — книгопродавец и книгоиздатель, владелец типо-
графии. Издатель «Энциклопедического лексикона» (1835—1841, вышло
17 томов), в котором публиковался Лонгинов. Из-за неквалифицирован-
ной редактуры литератора Шенина и выпуска в свет нескольких неряш-
ливо подготовленных О. И. Сенковским томов «Энциклопедический
лексикон», приносивший первоначально большую прибыль и пользовав-
шийся успехом у публики, стал убыточным, и Плюшар был вынужден
прекратить издание. См. подробнее: Г р е ч Н. И. Записки о моей жиз-
ни. М. —Л., 1930, с. 599, 613—623 и 822—825 (коммент. Иванова-Раз-
умника и Д. М. Пинеса). Ср. у Д. В. Григоровича: «Плюшар, которого
Погодин (литератор и историк.— А.Р.) звал почему-то Плюхардием,
олицетворял тип обедневшего вивера, жуира, полное расстройство его
дел не вылечило его от старых привычек; не владея далеко прежними
средствами, он продолжал посещать театр, занимая всегда место в пер-
вом ряду кресел, обедал в лучших ресторанах и одевался франтом с иго-
лочки. <...> Бедствия и неудачи свои приписывал он невежеству рус-
ской публики, не дозревшей до оценки важности энциклопедического-
лексикона <...>. Благодаря <...> знакомству с Кукольником, Гречем,
Булгариным и книгопродавцами он еще кое-как держался <...>»
(Григорович Д. В. Литературные воспоминания. Указ, изд., с.
107-108).

Ср. с лонгиновской характеристикой портрет Плюшара в мемуарах
В. П. Бурнашева: «Красивый мужчина, впрочем, чересчур театрального
и эффектного вида, занимавшийся до приторности своею внешностью
и не пропускавший ни одного зеркала, чтоб не взглянуть в него на свою
напыщенно-величавую фигуру, смахивавшую, надо сказать, на восковую
парикмахерскую вывеску» (Литературные салоны и кружки. Первая по-
ловина XIX века. М.—Л., 1930, с. 250—251) «Плюшар был <...> в числе
близких, или, как говорится, «своих», людей в доме Н. И. Греча» (там
же, с. 251). Про происхождению Плюшар являлся французом.

С. 61. Лисенков Иван Тимофеевич (1795—1881) — книгопродавец
и издатель. Участвовал в тяжбе с Булгариным по поводу получения с по-
следнего неустойки за не представленный в срок роман; тяжба была вы-
играна Лисенковым (см.: Книга: Исследования и материалы, т. 42. М.,
1981, с. 186—189, публ. С. В. Белова). Иван Тимофеевич получил двой-
ную неустойку; однако дальнейшие претензии Лисенкова удовлетворе-
ны не были. Тон булгаринских писем к Лисенкову по поводу тяжбы ви-
ден по следующей цитате: «Молю Бога, да воздаст тебе за все твои
подлости, гнусности, лжи и клеветы <...>. Презирающий и гнуша-
ющийся тобою» (ОР РНБ, ф. 436, ед. хр. 33, л. 16. Письмо от июля
1839).

Выражаем признательность А. Б. Рогачевскому за сообщение сведе-
ний о тяжбе Лисенкова с Булгариным. См. также: Материалы для исто-
рии русской книжной торговли, с. 61—70; РогачевскийА. Б. Разго-
вор книгопродавца с прозаиком. — Новое литературное обозрение, 1993,
N5 2, с. 147—155.

Кондратьевна Жанета — содержательница публичного дома, из кото-
рого Н. В. Кукольник взял Амалию.

Бернет Е. (наст, имя и фамилия — Александр Кириллович Жуков-
ский, 1810—1864) — поэт и прозаик: «Это одна из той сотни литератур-
ных надежд, которым— увы! — не суждено было сбыться» (Пана-
е в И. И. Литературные воспоминания. М., 1988, с. 95).

Се тот, кто сочетать решил И Бидока с Совестдралом...— Видок Эжен
Франсуа (1775—1857) — в молодости преступник, впоследствии началь-
ник парижской сыскной полиции. Имя Видока стало прозвищем Булга-
рина. Участие в войнах с Наполеоном в составе русской армии и участие
в наполеоновском походе 1812 г. в Россию в составе польского легиона
французской армии, слухи о том, что Булгарин был доставлен в Петер-
бург под полицейским конвоем, слухи о том, что он женился на публич-
ной женщине; его доносы на литераторов в III Отделение, наконец,
обыкновение надевать одновременно французский орден Почетного ле-
гиона и маленькую саблю — российскую воинскую награду; обвинения
в воровстве — подобные детали биографии и репутации Булгарина по-
служили основанием для выведения его под маскою Видока в статье
Пушкина «О Записках Видока» (1830). Видоком назван Булгарин также
в эпиграммах Пушкина «Не то беда, что ты поляк» и «Не то беда, Авдей
Флюгарин», а также в стихотворении «Моя родословная». Эпиграмма
«Не то беда, что ты поляк» была напечатана самим Булгариным вместе
со своей заметкой, но с изменением «Видок Фиглярин» на «Фаддей Бул-
гарин» (Сын Отечества, 1830, N5 17). Попытка А. А. Дельвига опублико-
вать в «Литературной газете» подлинный текст эпиграммы при собствен-
ной заметке против Булгарина не удалась: имя Видока не было пропу-
щено цензурой, наложившей запрет на упоминание о нем. О Булгарине
и Видоке как его устойчивом нарицательном имени см. также: Дель-
виг А. И. Мои воспоминания, т. 1. М., 1912, с. 101 —102. Существует
также малодостоверный рассказ Бурнашева о том, что Лисенков якобы
продавал в своем магазине литографированный портрет Булгарина тем,
кто просил портрет Видока (Заря, 1871, Ne 4, с. 19).

Совестдрал — герой авантюрного и эротического романа «Похожде-
ния нового увеселительного шута и великого в делах любовных плута
Совест-Драла Большого Носа» (первое изд.—не ранее 1775, второе, с из-
менениями,—М., 1781, шестое изд.—1798), являющегося переводом-пе-
реложением польского сочинения «Sowizrazal krotochwilny у smieszny.
Pocz^tek, zywot i dokonanie iego dziwne» (автор перевода — возможно,
А. И. Апухтин), которое восходит к немецкой народной книге о Тиле
Уленшпигеле («Ein kurtzweiling lesen von Dil Ulenspiegel», Страсбург,
1515). См. подробнее о «Похождениях <...> Совест-Драла <...>»:
Мочалова В. В. Трансформация воспринимаемого в процессе лите-
ратурных связей.—Функции литературных связей. На материале сла-
вянских и балканских литератур. М., 1992, с. 233—247.

С. 62. Алеша Греч—Ъреч. Алексей Николаевич (1814—1850) —
младший сын Н. И. Греча, соиздателя Булгарина по газете «Северная-
Пчела», литератор. «Неимоверно длинный и тощий господин, у кото-
рого от сухоты кожа лупилась на всем лице, на ушах и на шее <...>.
Плюшар рассказывал, что, когда А. Н. Гречу минуло тридцать лети он
в первый раз выбрился, операция сопровождалась семейным тор-
жеством: отец, мать, тетки —все ходили в радостном волнении, обни-
мались и восклицали со слезами на глазах: «Алеша выбрился! Алеша вы-
брился!» (Григорович Д. В. Литературные воспоминания. Указ,
изд., с. 111).

Межевич Василий Степанович (1814—1849) — литератор. В 1830-е го-
ды — в журнале «Телескоп», затем в «Отечественных Записках», в 1840 г.
перешел в лагерь Булгарина, публиковал статьи и фельетоны в газете
Булгарина и Н. И. Греча «Северная Пчела». Редактировал газету «Ведо-
мости С.-Петербургской городской полиции» (до 1849 г.). «Межевич
был небольшого роста, белокур, с незначительными чертами, с мутными
подслеповатыми глазами и в очках, которые он поправлял беспрестан-
но. В манерах его было что-то нерешительное и даже робкое, говорил
он не совсем складно о самых обыкновенных предметах. В его движе-
ниях, словах, взглядах была такая неуверенность в самом себе, которая
даже возбуждала сострадание. Межевич имел сердце мягкое, расплывав-
шееся, характер совершенно слабый и мелкий. Он чувствовал боязнь
к уму, к убеждениям, ко всякой моральной силе и впоследствии почти
тайком ускользнул из редакции «Отечественных Записок», сошелся
с Булгариным, начал писать статейки в «Пчелу», вдался в мелкую литера-
туру <...> и, наконец, добился редакторства «Полицейских ведомо-
стей». <...>. В этом последнем приюте он нравственно упадал с каж-
дым днем» (Панаев И. И. Литературные воспоминания. Указ, изд.,
с. 170).

Ср.: «Черты его лица были вообще непривлекательны, а гнойные
воспаленные глаза, огромный рот и вся фигура производили неприят-
ное впечатление. Голос у него был грубый, отрывистый, говорил он не-
складно, как бы запинаясь на словах» (П а н а е в а А. Я. Воспоминания.
Указ изд., с. 106). См. также: Кармазинская М. Литературный по-
денщик, или Превращения Межевича.—Лица: биографический альма-
нах, вып. 4. М.—СПб., 1994, с. 35—53.

С. 63. Близ церкви Вознесенья. — Вероятно, скрытое ироническое сопо-
ставление свадьбы Кукольника с венчанием А. С. Пушкина, проходив-
шим в московской церкви Большого Вознесения. Кукольник (а в 1830-е
годы и многие почитатели его таланта) сравнивал себя с Пушкиным, ви-
дя превосходство своей поэзии в «энергии мысли». См.: О хо-
ти н Н. Г., Р анчин А. М. Кукольник Н. В.—Русские писатели.
1800—1917. Биографический словарь. М., 1994, т. 3, с. 213.

Брант (Брандт) Леопольд Васильевич (1813—1884) — критик, белле-
трист. Литературная и общественная позиция Бранта сближала его
с Булгариным. В 1840-е годы Брант выступал на страницах «Северной
Пчелы» с нападками на «натуральную школу», с критикой произведений
Н. А. Некрасова и И. С. Тургенева. Скандальную известность получил
роман Бранта «Жизнь как она есть. Записки неизвестного», ч. 1—3
(1843), в одной из глав которого в пасквильной форме изображены пе-
тербургские литераторы: Н. А. Некрасов, И. И. Панаев и др.; написа-
ние главы объяснялось «уязвленным самолюбием автора, озлобленного
на критиков, не оценивших его «дарования» (Мостовская Н. Н.
Брант.— Русские писатели. 1800—1917: Биографический словарь, т. 1.
М., 1989, с. 325). Сочинение Бранта пародируется в романе Некрасова
«Жизнь и приключения Тихона Тростникова», а также в памфлете Па-
наева «Литературный заяц» (Отечественные Записки, 1846, № 2).

По характеристике Бурнашева, Бранта отличали «жизнь настави-
тельная и самовосхвалительная, движения медленные и плавные,
усмешка, старающаяся быть остроумною и глубокомысленною. Слыл
литератором, потому что печатал в журналах различные статейки до-
вольно сомнительных качеств и издал какой-то роман. Он являлся по-
стоянно, словно на службу, к Гречу по четвергам <...> и к Куколь-
нику по субботам» (Литературные салоны и кружки. Указ, изд.,
с. 280).
Элькан Александр Львович (1786—1868) — театральный критик и пе-
реводчик; в Департаменте путей сообщения и публичных зданий слу-
жил переводчиком. Агент III Отделения. Возможный прототип Заго-
рецкого в «Горе от ума» и Шприха в «Маскараде» Лермонтова.

С. 64. Смирновский Платон — беллетрист и журналист 1830—1850-х
годов, «сочинявший безграмотные статьи лакейским слогом» (Пана-
е в И. И. Литературные воспоминания. Указ, изд., с. 170). Сотрудничал
в «Ведомостях С.-Петербургской городской полиции» у В. С. Меже-
вича.

«Где, где моя карета?» — Пародическая перефразировка реплики Чац-
кого из «Горя от ума» А. С. Грибоедова.

С. 65. Он с ней теперь семь лет живет... — Вероятно, неточность. Со-
гласно Струговщикову, венчание Кукольника и Амалии Ивановны прои-
зошло летом 1843 г., т. е. за десять, а не за семь лет до написания балла-
ды Лонгинова (1853). См.: Русская Старина, 1874, № 4, с. 708—709, при-
меч.

Ее он маменькой зовет... — Кукольник звал жену «муменькой» и «му-
мочкой». Ср. в мемуарах П. М. Ковалевского, описывающего беседы
«Султана» и «Атамана» с Нестором Васильевичем за картами в присутст-
вии его жены: «мумочка» визжала и приговаривала: «ах, фуй! Какой
смишной!», призывая на помощь «Несторхена» всякий раз, когда не
в меру русская соль играющих становилась не под силу ее филологии.
Несторхен <...> разъяснял, и маленькие его глазки слезились от смеха»
(Ковалевский П. М. Стихи и воспоминания. Указ, изд., с. 223).

КРУГ «СОВРЕМЕННИКА»

Э. ЛАБАЗА, М. Н. АОНГИНОВ, Д.В.МЕЩЕРИНОВ

ЕЩЕ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

Текст пародии «Еще «Руслан и Людмила» печатается по рукописи
(частично рукой М. Н. Лонгинова), хранящейся в РГАЛИ (ф. 229, on. 1,
ед. хр. 25). Рукою Лонгинова, в частности, сделаны текст послания
к К. Булгакову и приписка на обороте лицевой стороны обложки.

С. 78. Булгаков Павел Александрович (1823—1873)—чиновник
канцелярии наместника на Кавказе. Заядлый театрал, он был известен
скандальной выходкой: любовнице Гедеонова балерине Андреяновой
(Павел Александрович принадлежал к «партии» ее соперницы) бросил
на сцену дохлую кошку с привязанной к хвосту запиской, на которой
было написано: «Первой танцовщице». См.: КаратыгинП. А. Запи-
ски. Л., 1930, т. 2, с. 114-118.

С. 79. Данилова Александра Петровна (1822—?)—балерина, уча-
ствовала в балете в опере «Руслан и Людмила», на премьере Т1 ноября
1842 г. См. портрет Даниловой и других «корифеек» 1840-х годов в ме-
муарах хорошего лонгиновского знакомого «по театру» В. Р. Зотова
«Петербург в сороковых годах»: «лица <...> были чисто русские: пух-
ленькие, свеженькие, полненькие, при виде которых приходила охота
взять их за щечки, как ребят» (Исторический Вестник, 1890, Ne 1, с. 41).

С. 83. Рюхина — артистка петербургской труппы. См. о ней: Зо-
тов В. Р. Петербургский театрал: Куплеты с 8-ю ил., рис. В. Тиммом.
СПб., 1843.

Яшвилъ — вероятно, князь Владимир Владимирович Яшвиль
(1813—1864), гвардейский офицер. За убийство соперника, кн.
А. Н. Долгорукова, на дуэли в июне 1842 г. был разжалован в солдаты
и переведен в егерский полк на Кавказ. Впоследствии дослужился до ге-
неральского чина. Изображен в очерках Н. С. Лескова «Мелочи архи-
ерейской жизни» (1878, 1879). См.: Лесков Н. С. Собрание сочине-
ний в 11-ти томах, т. 6. М., 1957, с. 524—528 (гл. 15).

С. 94. Уж я забыл обетованный И Родимый край. Природный
жид... — По-происхождению Неваховичи были детьми еврея, принявше-
го православие.

С. 99. Шматина (от «шмат» — кусок) — обозначение мужского по-
лового члена в непристойной поэзии И. С. Баркова (1732—1768)
и в барковиане.

С. 100. Bautni — по-видимому, название театральной зрительной
трубки и имя основателя фирмы.

Rinforzando —деепричастие от и т. rinforzare — здесь: «усиливать,
форсировать звук». В рукописи, по-видимому, описка: rinforkando.

С. 104. Мне сетелевка вновь!— Сетелевка — карточный термин.

С. 111. Гран Люсиль (1819—1867)—датская артистка балета роман-
тического направления; в 1843 г. на гастролях в Петербурге («Жизель»
и др.).

С. ИЗ. Унгебауер — смотритель (гувернер) в Театральной школе, по-
мощник Ф. Обера. «Воспитанники называли его «обезьяной», на кото-
рую, говоря откровенно, он был похож складом лица. <...> В движени-
ях его была заметна военная выправка. Он постоянно кашлял и говорил
отрывистым, резким голосом. <...>
— Я ведь,—говорил У<нгебауе>р <...> — в прежние-то годы за-
ведовал здесь и драматическим классом. У меня, батюшка, было не то,
что нынче у вас. У меня на сцене ни любовник, ни комик, ни зло-
дей— никто не смел <...> размахивать руками да держать себя вольно.
<... > Бывало, хоть десять человек стоят на сцене и все, как один, руки
по швам, во фронт <...>. Зато вот и выходили актерики!» (Воспомина-
ния артиста А. А. Нильского.—Исторический Вестник, 1894, N5 1,
с. 134).

Лебедев Михаил Семенович (ум. 1854) — инспектор и режиссер рус-
ской оперной труппы петербургской сцены (1830—1848).

Каменский Павел Павлович (1810/ок. 1811 —1871) — беллетрист, ав-
тор повестей, подражающих романтическим повестям А. А. Бестужева
(Марлинского). Служил в III Отделении под начальством Дубельта
в 1840-х гг.; «пошел в шпионы» (А. И. Герцен); с апреля 1841 г. «по-
мощник цензора драматических представлений», с конца 1841 г. на
службе при императорских театрах (см. коммент. А. А. Ильина-Томича
к переписке В. И. Даля с М. П. Погодиным.— Лица: Биографический
альманах, вып. 2. М.—СПб., 1993, с. 327—328), числился переводчиком
при Петербургской конторе императорских театров, откуда был уволен
в 1849 г. за «неявку из отпуска». Имел репутацию «лихого танцора и ку-
тилы» (Лернер Н. О. Предисловие <...>.—Каменская М. Вос-
поминания. М., 1991, с. 337).

КРУГ «СОВРЕМЕННИКА»

И. С. ТУРГЕНЕВ

ПОП

Поэма

Фрагменты из поэмы печатались в кн. «XXV лет. 1859 —1884. Сбор-
ник, изданный комитетом Общества для пособия нуждающимся литера-
торам и ученым». СПб., 1884, «Стихотворения И. С. Тургенева». СПб.,
1885, в журнале «Русская Старина», 1885, No 11. Первое полное изда-
ние-Тургенев И. С. Поп. Эротическая поэма. Женева, 1887. Не-
однократно переиздавалась за границей и в русских бесцензурных изда-
ниях. Первое легальное издание в России — Тургенев И. С. Поп.
Поэма. С предисловием и примечаниями Н. Л. Бродского. М., 1917.
С тех пор неоднократно входила в собрания сочинений и стихотворе-
ний И. С. Тургенева.

Начиная с издания Н. Л. Бродского текст печатается по автографу
Тургенева (РНБ), женевское же издание закрепило тот текст поэмы, ко-
торий широко распространялся в списках во второй половине XIX в.
В настоящей публикации за основу также взят текст женевского изда-
ния, в ряде мест исправленный по редакции автографа РНБ. В самом ав-
тографе содержатся исправления и варианты отдельных слов и строк (в
частности, эвфемизирующие прочтения, о которых идет речь в автор-
ском четверостишии — предуведомлении к поэме); наиболее полно раз-
ночтения приведены в указанном издании Н. Л. Бродского, правда, без
цитации обсценных вариантов.

В автографе после 3-й строфы следует еще одна, позднее зачеркну-
тая автором (и не получившая распространения в списках):

Ну —к делу! Начинайся, пышный эпос,—
Пою попа-соседа, попадью,

Ее сестру... Вы скажете: «Нелепо-с

Воспеть попов»... но я попов пою;

Предмет достойный эпоса —не репа-с

В наш подлый век... но что я говорю?

И мне ли, мне ль при жизни Комаришки

В политику пускаться, вроде Жишки?

Кроме того, в строфе 14-й к имени героини было дано стихотвор-
ное примечание:

Мою поповну звали Сашей,

Прошу внимательных друзей
Ее не смешивать с Парашей,
Побочной дочерью моей.

Параша — героиня одноименной поэмы Тургенева, написанной за
полтора года до «Попа».

С. 127. Куранты — здесь в значении «шутки, штуки», от ф р. cou-
rante.

«Pucelle», «Верро» — поэмы Вольтера «Орлеанская девственница»
и Байрона «Беппо»; отсылка к ним у Тургенева «вторична», ориентирова-
на на традицию упоминания этих произведений как «образцов» в рус-
ских иронических и бытовых поэмах (ср. у А. С. Пушкина).

С. 128. Веверов почтенная семья. — ।Среди знакомых Тургенева была
некая «Веверша» (М. Н. Вевер?).

Комаров А. С.— военный инженер, был знаком с кругом «Современ-
ника»; И. И. Панаев вспоминал, что Комаров «выучивал наизусть либе-
ральные стишки и декламировал их на дебаркадерах железных дорог
и на гуляньях, бегал по знакомым с политическими новостями, хвастал
тем, что он все, что делается в Европе, узнает первым <... > приставал
ко всем с своим либерализмом, вмешивался некстати во все разговоры
политические, ученые и литературные... В голове этого господина была'
страшная путаница; его пустота и легкомыслие превосходили все грани-
цы» (Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950, с. 260).

Языков М. А. (ум. в 1883) — приятель Тургенева и его друзей.

С. 129. Пифагор (ок. 580—500 до н. э.) — древнегреческий матема-
тик и философ.

Сенека (ок. 3 до н. э.— 65) — римский писатель и философ.

С. 132. Паскевич Иван Федорович (1782—1856) — генерал-фельдмар-
шал, наместник Польши.

Ловлас — волокита, обольститель, по имени героя романа С. Ричард-
сона «Кларисса Гарлоу».

С. 137. Гермиона — дочь спартанского царя Менелая и Елены, неве-
ста Пирра, которого она ревновала к вдове троянского героя Гектора
Андромахе (см. трагедию Еврипида «Андромаха» и одноименную траге-
дию Расина).

In naturalibus (л а т.) — в естественном виде, т. е. голые.

С. 139. Воскресенская — улица в Петербурге.

МЕЖДУ ДРУЗЬЯМИ

Тексты печатаются по изданию: Между друзьями. Смешные и пи-
кантные шутки домашних поэтов России. Первое полное издание. Царь-
град. В книжном магазине Симониус и К° (Галата). < Лейпциг:
Э. Л. Каспрович, 1883 >. Точные выходные данные книги установлены
в статье: Бессмертных Леонид. Нецензурные сюжеты. Об издани-
ях «Русских заветных сказок» А. Н. Афанасьева.—Эрос, 1991, N° 1,
с. 23—24. В начале XX века в России было осуществлено нелегальное
переиздание сборника в шести небольших брошюрах: Между друзьями.
Б.м., Мар. б.г., ч. 1—6. Семь стихотворений книги («Неудача. Новелла»,
«Домик в уездном городе Н.», «Проститутка», «Неустрашимость», «По-
клоны. Новелла», «В степи», «Тоска») вошли в издание: Запрещенные
и пикантные стихотворения Лермонтова, Пушкина, Баркова и др. Фло-
ренция, б.г. Здесь тексты даны с некоторыми разночтениями, исключе-
нием или эвфемизацией обсценной лексики.

С. 156. Ночлег. Новелла. — Сюжет стихотворения неоднократно
разрабатывался в фольклоре и ранней барковиане; ср. «притчу» «Драгун
в тереме» из «Девичьей игрушки» и др.

С. 158. Батрак. Новелла. — Также распространенный барковианс-
кий сюжет; «игра с именем» часто приписывается крестьянам и батракам
в фольклоре; ср. в «Русских заветных сказках» Nq LXXII «Странные име-
на», N° LXXVI «Каков я!».

С. 162. Обет. Басня. — Схожий сюжет встречается в более ранней
барковианской «притче» «Овад» (собрание барковианы РГАЛИ), где
действуют баба и поп. Заканчивается «притча» так:

Я за тебя молюсь,— сказал святой отец
И тут же вставил он крестьянке до яец
И ну пошел трудиться,
И та —давай молиться:
Лядвями шевелит
И жопой вся дрожит.
Но тут вдруг злой овад,
С цветка поднявшися, попа кусает в зад.
Поп с криком с бабы слез,
А та еще всей сласти не вкусила
И недовольная попа спросила:
— Что ж скоро так дошла молитва до небес?
— Какое! —поп в ответ.—Тут строит козни бес,
Он хочет заточить тебя, видать, во ад.—
А сам трет жопу: — Злой овад!

...курбет —от фр. courbette — прыжок, трюк.

С. 163. Корнет. Новелла. — Сюжет проникновения героя в мона-
стырь под видом женщины используется в итальянской и французской
новеллистике Возрождения.

С. 169. На бале. Новелла.

...Усмиряя поляка... — iВ XIX в. русские войска подавляли восстания
в Польше в 1830—1831 гг. и в 1863 — 1864 гг.; к последним событиям
относится стихотворение П. В. Шумахера «Клеветникам России»
(1864).

С. 178. Патриот.

...льяносы (от и с п. llanos) — травянистые равнины в Южной Аме-
рике.

С. 179. Цирульник. Новелла. — Параметры описания «естества»
цирульника («Право, не меньше, как у жеребца, // Будет вершков от
восьми с половиною!») представляют собой стандартные образы барко-
вианы XIX в., ср. в «Луке Мудищеве»: «Не меньше, чем восьмивершко-
вый, <...> У жеребца и то короче!» Также распространенный мо-
тив — «остраненный» рассказ сына об увиденном («Дергал он долго из
жопы зуб маменьке, // Красный да длинный, вот будет какой»), ср.
в «Девичьей игрушке» «Черкас и маленькой сын» и др.

С. 192. Зарубки. Новелла. — На основе «сказки» «Семейные разго-
воры» («Русские заветные сказки», No XIX). Ср.: «<...>

— Отчего же, матушка, так сладко и где у них эта сладость?

— Ах ты какая глупая! Вить ты ходила маленькою с отцом в ба-
ню-то?

— Ходила,—говорит дочь.

— Ну, видела у отца на конце зарубку?

— Видела, матушка!

— Вот это и есть самая сласть.

А дочь говорит:

— Коли бы эдак зарубить зарубок пять, тады б еще слаще было!

Отец лежал, лежал на полатях, слушал, слушал, не утерпел и закри-
чал:

— Ах вы разбойницы! Хуй вам в горло! Про что говорят! Мне для
вашей сласти не разрубить своего хуя на мелкие части. <...>»

С. 193. Китайское предание.

Нанъ-Дзин —вымышленное название китайского города; манда-
рин — чиновник в Китае; паланкин —укрепленные на двух шестах носил-
ки с сиденьем; подгал — подпол, подвал; богдыхан — правитель; Шигямуни,
бурхан — имена бога (Будды) в буддийской мифологии; в шаманском
пантеоне монгольских и маньчжурских народов — заклинательные име-
на, используемые при обрядовых призываниях; Хормузда — верховное
небесное божество монгольской мифологии.

С. 204. Домик в уездном городе Н.

Степей Даурии... — Даурия — русское название Забайкалья.

С. 208. Хуй и поп. Сказка. — На основе «сказки» «Посев хуев»
(N5 XXXI); эпизод с угадыванием «кобылки», на которой мужик выехал
на поле, восходит к другому тексту — «Мужик и черт» (N5 XXVI):
«<...> Мужик согласился. На другой день он взял с собой жену и, по-
дойдя к полосе, поставил ее раком, заворотил подол, воткнул ей в пизду
морковь, а волоса на голове растрепал. <...> Стал черт узнавать: «хо-
дил, ходил кругом и говорит:

— Волоса —это хвост, а это голова, а ест морковь!

Тут черт совсем спутался.

— Владей,—говорит,—мужик, репою! <...>»

С. 215. Ромодановский. Новелла.

Ромодановский Федор Юрьевич (ок. 1640—1717) — сподвижник
Петра I, возглавлял Посольский приказ.
С. 222. Мушки. Новелла.

Сильфида— дух воздуха; Крез — легендарный царь Лидии, славив-
шийся своим богатством.

С. 231. Две ж о п ы. Новелла. — На основе «сказки» «Догадливая хо-
зяйка» (№ XXII); ср. окончание: «<...> Часа два так месила, всю жопу
выпачкала, а узнать не может, мокра ли у ней жопа или нет. Вот она
подняла подол, стала раком и говорит сынишке:

— Подь сюды, посмотри, не видать ли, мокра ли моя жопа или
нет?

Мальчик посмотрел и говорит:

— Эге, матушка! У тебя две дырки вместе, да обе в тесте! <...>»

С. 246. С о в е т.—Травестия стихотворения М. Ю. Лермонтова
«Молитва» (1839), на текст которого был написан популярный романс
М. И. Глинки ( 1855).

С. 247. Гаданье. Новелла. — Аллюзия к эпизоду святочного гада-
ния в пятой главе «Евгения Онегина» («Как ваше имя? Смотрит он //
И отвечает: Агафон».— «Таким образом узнают имя будущего жени-
ха».— Примеч. А. С. Пушкина).

— насадка на веретено поверх кружалки.

С. 248. Шесть а к р о с т и х о в.—Шестой акростих составляет
начальные строки известной с XVIII в. барковианской «частушки» (с за-
меной первого слова):

Хуй и пизда

Из одного гнезда,

Как сойдутся,
Так ебутся.

С. 251. Сранье. Ода.

Хочу я новым быть поэтом... —С конца 1840-х годов «Новый по-
эт» — популярная маска-псевдоним И. И. Панаева, выпустившего
в 1855 г. пародическое «Собрание стихотворений Нового поэта» (при
участии Н. А. Некрасова).

С. 259. Хуй. Ода. — Ода строится как пародическое освещение ми-
ровой истории сквозь призму основной приапической «доблести». После
«грехопадения» Адама и Евы поминаются ветхозаветные патриархи: Ма-
фусаил, сын Эноха, проживший 969 лет; его внук Ной, замыкающий до-
потопный период истории. Согласно Книге Бытия (IX, 19—27), один из
его сыновей, Хам (родоначальник темнокожей расы), посмеялся наготе
отца, когда Ной лежал пьяный в своем шатре. (Этот эпизод вспоминает
П. В. Шумахер в стихотворении «Ной праведный» (1886), но «заслугой»
Ноя тут названо изобретение вина). Авраам, патриарх еврейского наро-
да, по указанию Бога ввел обрезание мальчиков на восьмой день от ро-
ждения как знак принадлежности к богоизбранному народу. Первона-
чально бездетная жена Авраама Сарра предложила ему для заведения
потомства взять в жены ее служанку египтянку Агарь, от которой родил-
ся Измаил, отец двенадцати князей измаильских. Сын же Авраама и Сар-
ры, Исаак, женился на месопотамке Ревекке, и их сын Иаков стал родона-
чальником израильского народа. Будучи удален в Месопотамию, Иаков
женился на двух дочерях своего дяди, Лии и Рахили, а затем взял в же-
ны еще и двух служанок, Валлу и Зелфу. Любимый его сын, невинный
и благочестивый Иосиф, был продан завистливыми братьями в рабство
и попал в дом к египтянину Потифару, сладострастная жена которого
стала его соблазнять, но Иосиф отверг ее домогания. В Книге Пророка
Даниила рассказана история оклеветанной иудеянки Сусанны, неправед-
но осужденной старейшинами к смерти. Израильский судья Гедеон (имя
его значит «разрушитель») спас свой народ от ига мадианитян, выступив
против них с 300 безоружными воинами (Суд., VIII, 4 — 21). После Ге-
деона осталось 70 сыновей. Одаренный от Бога чудесной силой, Самсон,
вопреки желанию родителей, женился на филистимлянке и жил в этой
языческой стране; он был влюблен в блудницу Далилу, выведавшую
у Самсона тайну его необыкновенной силы. Израильский судья Илий
был наказан Богом за потворство и плохой надзор за сыновьями, раз-
гульными Офни и Финеесом: в битве с филистимлянами сыновья были
убиты, узнав о чем 98-летний Илий упал со своего каменного помоста
(лифостротона) и переломил хребет, «ибо он был стар и тяжел» (I Цар.,
IV, 18). По наущению Сатаны Бог испытывал веру и смирение благоче-
стивого Иова, сначала лишив его богатства и всех детей, а затем позво-
лив поразить его тело лютой проказой, «от подошвы ноги его по самое
тело» (Иов, II, 7), но Иов остался тверд в вере и восхвалил Господа, по-
сле чего выздоровел, вновь стал богат и нажил многочисленное семей-
ство. Когда овдовевшие иудеянка Ноеминъ и ее сноха моавитянка Руфь
вернулись в Вифлеем, Руфь, придя на поле собирать колосья, познако-
милась с богатым родственником своей свекрови Воозом и потом — с по-
мощью советов Ноеминь — вышла за него замуж; их сын Овид был де-
дом израильского царя Давида, помазанного на царство в городе Хевро-
не. Давид прельстился женой своего полководца Урии Вирсавией и со-
вершил с ней прелюбодеяние, после чего, подстроив смерть Урии, же-
нился на ней (ср. поэму «Вирсавия» в кн. «Под именем Баркова». М.,
Ладомир, 1994). Сын Давида и Вирсавии Соломон царствовал мудро и ро-
скошно; он имел 700 жен и 300 наложниц; им были составлены бого-
вдохновенные книги «Книга Притчей», «Песнь Песней» и «Екклезиаст»
и «Книга Премудрости Соломона».

Перикл (ок. 420—429 до н. э.) — афинский военачальник.

Гомер и Гезиод (8—7 вв. до н. э.) — первые эпические поэты Греции.
Фукидид (ок. 460—400 до н. э.) — греческий историк.
Ботта Поль-Эмиль (1802—1870) — французский археолог, автор ра-
бот об ассирийских древностях; его отец — известный итальянский исто-
рик.

Роулинсон Генри (1810—1895) — английский востоковед, один из
основателей ассириологии.

Диодор Сицилийский (ок. 90—21 до н. э.) — автор «Исторической
библиотеки» в 90-та книгах.

Санхониатон — древнефиникийский мудрец и писатель, живший до-
Троянской войны, автор «Финикийской истории»; в 1836 г. была издана
поддельная «История» в 9-ти книгах, якобы принадлежащая Санхони-
атону.

Семирамида—легендарная вавилонская царица, с именем которой
связывают одно из семи чудес света — висячие сады.

Бальтасар — последний халдейский царь Вавилона; при осаде города
персами и мидянами устроил в своем дворце грандиозный пир, во вре-
мя которого на стене появилась таинственная надпись, прочитанная му-
дрецом Даниилом как «мене, мене, текел, упарсин» и истолкованная как
предрекающая конец Вавилонского царства, в ту же ночь завоеванного
неприятелями. Другой вавилонский царь, Навуходоносор, был наказан Бо-
гом за свою чрезмерную гордость: «был отлучен от людей, ел траву как
вол... волосы у него выросли как у льва и ногти как у птицы» (Дан.,
IV, 30).

Кир Великий (ум. 530 до н. э.) — первый царь государства Ахемени-
дов; завоевал Мидию, Лидию, значительную часть Малой и Средней
Азии.

Сезострис — легендарный египетский царь, завоеватель и строитель
государства.

Шамполъон Жан Франсуа (1790—1832) — французский ученый, осно-
ватель египтологии, автор трудов по истории и мифологии Египта.

Ксантиппа — греческая гетера, жена Сократа (469—399 до н. э.),
женщина умная, но очень сварливая.

Аспазия — жена Перикла.

Алкивиад (ок. 451—404 до н. э.) — афинский политик, полководец.

Рам представлялся Трои вид... — Мотивы Троянской войны были рас-
пространенными сюжетами различных орнаментальных украшений;
барковианскую травестию троянского мифа см. в поэме «Блядиада, или
Троянская война» в сб. «Под именем Баркова».

Вазари Джорджо (1511 —1574) — итальянский художник и архитек-
тор, автор «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, скульп-
торов, архитекторов».

Александр Македонский (356—323 до н. э.) — царь Македонии, вели-
кий полководец, сын царя Филиппа II.

Аннибал (Ганнибал) (247/246 — 183 до н. э.) — карфагенский полко-
водец, был разбит римлянами у Капуи. Клеопатра (69 — 30 до н. э.) — по-
следняя царица Египта, любовница Юлия Цезаря, а с 37 г. до н. э.-же-
на римского полководца Марка Антония (ок. 83—30 до н. э.), вместе
с которым она покончила с собой.

Дидаскалы — греческие учителя.

Венеры было не слыхать...—'Тут в значении венерических заболева-
ний.

Карл Великий (742—814) — франкский король, создатель обширной
империи.

Юлий II (1443—1513) — римский папа, покровитель наук и искусств.

Ричард Львиное Сердце (1157—1199) — английский король.

Фридрих Барбаросса (ок. 1125—1190) — германский король, импера-
тор Священной Римской империи.

Генрих Птицелов (876—936) — немецкий король.

Людовик XIV (1638—1715)— король Франции.

Аника — герой «трагической безделки» «Пиздрона», написанной на
рубеже XVIII — XIX вв. и распространявшейся под именем И. Баркова;
тут обыгрывается подзаголовок пьесы: «Трагическая безделка, сочинен-
ная по случаю воздвигнутия памятника в кунсткамере большому хую
Аники» (см. в сб. «Под именем Баркова»).

Лукин Владимир Игнатьевич (1737—1794) — русский драматург, из-
вестный силач.

Потемкин Григорий Александрович (1739—1791) — государствен-
ный деятель, фаворит императрицы Екатерины II (1729—1796).

С. 292. Кучка г о в н а.—Обыгрывается стихотворение
М. Ю. Лермонтова «Утес» («Ночевала тучка золотая...») (1841).

С. 294. Говно. Ода.

И петь не буду Гр омобоев...—«Громовой» (1810) — первая часть балла-
ды В. А. Жуковского «Двенадцать спящих дев».

Продукты поля! Где вы ныне? — Отсылка к строке А. С. Пушкина «Ах,
ножки, ножки! где вы ныне?» («Евгений Онегин», гл. I, XXXI).

С. 299. Семен. Истинная биография.

Счастие нашел в мешке, И Что описывал Крылов... — Мешок с червонца-
ми из басни И. А. Крылова «Мешок».

С. 312. Драка.

...Мегеры второй И Номер. —Мегера., согласно греческой мифологии,
одна из трех эринний, богинь мести.

С. 319. Весна.

Аквилон — по римской мифологии, северный ветер.

С. 327. Песня («Что ты бздишь, мужичок...»).—Обыгрывается
стихотворение И. 3. Сурикова «Что ты спишь, мужичок...».
С. 329. Скандинавская сага.—В основу стихотворения по-
ложен сюжетный эпизод из «Песни о Хюмире» («Старшая Эдда») о до-
бывании Тором у великана Хюмира котла для варки пива.

Змей Мидгарский (правильнее Мидгардский) — иначе Ёрмунганд, чу-
довище, плавающее в океане, окружающем обитаемую землю.

С. 341. Вопросы. Рондо. — Травестия стихотворения А. С. Пуш-
кина «Певец» (1816).

С. 343. На з а р е. —Травестия стихотворения А. А. Фета «На заре
ты ее не буди...» (1842).

С. 347. Вместо эпилога.

Амфитрион — в греческой мифологии муж Алкмены, воспитатель
Геракла; обозначение хозяина дома.

Под вечер осенью ненастной — из стихотворения А. С. Пушкина «Ро-
манс» (1814).

Иди ж, любимое созданье — отсылка. к строкам Пушкина из «Евгения
Онегина» (гл. I, LX).

ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ

Н А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?)
Послание к М. Н. Лонгинову

(Редакция списка из архива А. А. Краевского)

Текст печатается по списку, хранящемуся в ОР РНБ (ф. 391, ед.
хр. 26).

А. В. Дружинин (и Н. А. Некрасов?)
Послание Лонгинова к Тургеневу

(Черновая редакция)

Текст печатается по черновому карандашному автографу (скорее
всего Дружинина), хранящемуся в ОР РНБ (ф. 1000, оп. 3, ед. хр. 625).
В каталоге ОР и на папке рукописи авторство текста ошибочно приписа-
но самому Лонгинову.
ДОПОЛНЕНИЯ

Плутовка Надя

Поэма

Текст поэмы печатается по списку из тетради непристойных и ска-
брезных стихотворений и поэм (нач. XX в.?), хранящейся в РГАЛИ
(ф. 1346, on. 1, ед. хр. 641, л. 46—49).

Варианты списка:

С. 357. Строфа I. Вместо: «Пусть хоть каморка и будет ма-
ла» — «Пусть хоть каморка была и мала».

Строфа II. Вместо: «Я ему дело свое объяснил» — «Я ему дело свое
объявил».

Вместо: «Там ты, милейший, найдешь коридор» — «Там ты, миляга,
найдешь коридор».

Вместо: «В нем тебе дверка придется в упор» — «В нем тебе двери...
придутся в упор».

Вместо: «Это и будет 13-й номер» —«Это и будет 12-й номер».

Строфа III. Вместо: «Через минуту сидел я на стуле» — «Через се-
кунду сидел я на стуле».

С. 358. Строфа IV. Вместо: «В целую сажень квадратную зало» — «В
целую сажень светлое зало».

Строфа V. Вместо: «Нынче так дорог разломанный грош» —«Ныне
так дорог...»

Вместо: «Время делили в пустом разговоре» — «Время делилось в пу-
стом разговоре».

Гувернантка

Текст поэмы печатается по списку из тетради, хранящейся в РГАЛИ
(ф. 1346, оп. 2, ед. хр. 129, л. 134— 140об; 1870-е годы?).

Варианты списка:

С. 363. Вместо: «То с ним мадам не разлучалась— // Она за ним все-
гда вослед» —«То что бы с ним ни случилось, // Мадам за ним всегда
вослед».

С. 366. И там меж влас едва светлела...—В рукописи: «И там между
влас...»; слова «между влас» вписаны над строкой.
С. 367. «Лишь что-то с бурностью вздымало // Ей алебастровую
грудь» —В рукописи: «Лишь что-то с бурностью вздыхала // Ей алеба-
стровую грудь»; «вздыхала» перечеркнуто и исправлено на «вздымало».

Сцена в одном действии

Печатается по тому же источнику, что и предшествующая поэма
(л. 31об.—33). В «Сцене» травестируется разговор Татьяны Лариной
с няней («Евгений Онегин», гл. 3).

А. П. Шувалов
Орфей

Баллада

Баллада печатается по списку из тетради непристойных и скабрез-
ных стихотворений и поэм, хранящейся в РГАЛИ (ф. 1346, on. 1, ед.
хр. 641, л. 53—54об.). В архивной описи имя автора расшифровано как
«Андрей Петрович», однако возможно, что автором «Орфея» был Ан-
дрей Павлович Шувалов, живший в Москве в собственном доме на Ку-
лаковской набережной, вблизи дома братьев Бахрушиных. В 1880-е годы
А. П. Шувалов состоял членом Собрания выборных московского ме-
щанского сословия. Баллада была, по всей вероятности, сочинена на зва-
ном обеде у Алексея Петровича Бахрушина (1853—1904), купца и кол-
лекционера, либо у Алексея Александровича Бахрушина (1865—1829),
принадлежавшего к этому же роду и создавшего на основе своих кол-
лекций знаменитый литературно-театральный музей. А. П. Бахрушин
являлся знакомым другого коллекционера-библиофила, Алексея Ивано-
вича Шувалова (1857—1924) (см. о нем: Из записной книжки А. П. Бах-
рушина. Кто что собирает. / Примечания М. Цявловского. М., 1916,
с. 11-12, 98).
СОДЕРЖАНИЕ

КРУГ «СОВРЕМЕННИКА»

1
Андрей РАНЧИН. Чертовские срамословцы.................... 7

А. В. ДРУЖИНИН, НА. НЕКРАСОВ, И С. ТУРГЕНЕВ.
ДЛЯ ЧЕРНОКНИЖНЫХ ВДОХНОВЕНИЙ

Н. А. Некрасов. «Мы посетив тебя, Дружинин...»...........27

И. С. Тургенев. Разговор.................................28

И. А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?). Послание к Лон-
гинову ..............................................29

А. В. Дружинин и Н. А. Некрасов. Песнь Васиньке .........32

Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?). Ответ Лонгинова

Тургеневу............................................34

А. В. Дружинин. Парголовские идиллии.....................36

А. В. Дружинин. Послание княгине Бутер...................37

А. В. Дружинин. Подражание Данту.........................38

А. В. Дружинин. Ал. Дм. Г.щ.н в элегическом расположении духа.
Элегия...............................................39

А. В. Дружинин. Правила Компании для абонемента засцвинек [?],
шуперок, белоножек и донн всякого сорта..............41

А. В. Дружинин. Выписка из газеты........................43

2
Андрей РАНЧИН. «Стихи не для дам» М. Н. Лонгинова .... 47

М. Н. АОНГИНОВ.
«СТИХИ НЕ ДЛЯ ДАМ»
Бордельный мальчик. Поэма................................55

Свадьба поэта............................................60
3

Андрей РАНЧИН. Театральная поэма...........................69

Э. А. АБАЗА, М. Н. АОНГИНОВ, Д. В. МЕЩЕРИНОВ.

ЕЩЕ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА» ................................... 79

От составителей ..........................................125

И. С. ТУРГЕНЕВ. ПОП. Поэма................................127

МЕЖДУ ДРУЗЬЯМИ

Никита САПОВ. Сборник «Между друзьями» и П. В. Шумахер . 143

МЕЖДУ ДРУЗЬЯМИ. СМЕШНЫЕ И ПИКАНТНЫЕ ШУТКИ
ДОМАШНИХ ПОЭТОВ РОССИИ

Элегия. Подражание древним................................154

Ночлег. Новелла...........................................156

Батрак. Новелла...........................................158

Воля. Новелла.............................................160

Обет. Басня...............................................162

Корнет. Новелла...........................................163

Экспромт на заданные рифмы................................168

На бале. Новелла..........................................169

Четыре времени года.......................................172

Разносчик. Новелла........................................176

Неудача. Новелла...........................................ТП

Патриот...................................................178

Цирульник. Новелла...................................... 179

В гостиной. Новелла.......................................181

Родня. Новелла............................................182

Самодур. Новелла..........................................183

Волки. Новелла............................................185

Диво. Новелла.............................................191

Зарубки. Новелла..........................................192

Китайское предание........................................193

Домик в уездном городе Н..................................204

Немец. Новелла............................................207

Хуй и поп. Сказка ........................................208

Исповедь. Новелла.........................................212
Две сестры....................................................213

Ромодановский. Новелла........................................215

Проститутка...................................................216

Неустрашимость. Новелла.......................................218

В деревне. Новелла............................................220

Мушки. Новелла................................................222

Цыган. Новелла ...............................................230

Две жопы. Новелла 231

Прогулка......................................................233

Поклоны. Новелла............................................ 234

В степи.......................................................236

Зима .........................................................238

Тоска.........................................................239

Загадка. Акростих ............................................240

Акростих («Пойди сюда, моя милашка...»).......................241

Дифирамб .....................................................242

Совет.........................................................246

Гаданье. Новелла..............................................247

Шесть акростихов..............................................248

В борделе. Новелла............................................250

Сранье. Ода...................................................251

Песня.........................................................254

Пердеж .......................................................256

Хуй. Ода......................................................259

Антон Шутов. Баллада..........................................273

Жук и стрекоза. Басня.........................................278

Наслаждение ..................................................280

Пизда. Ода....................................................281

Необыкновенная история........................................285

Блядь.........................................................291

Кучка говна...................................................292

Песня серуна..................................................293

Говно. Ода....................................................294

Понос.........................................................296

Рецепт........................................................297

Напрасное участие.............................................298

Семен. Истинная биография.....................................299

Утро .........................................................304

Жопа..........................................................306

Бздун. Баллада................................................307

Ебака.........................................................308

В саду. Новелла............................................. 310

Драка.........................................................312

Разговор хуя с сапогом. Басня.................................316

Обосранные подштанники. Аполог................................318
Весна..................................................319

Киргизская легенда.....................................321

Песня («Что ты бздишь, мужичок...»)....................327

Скандинавская сага ....................................329

Гроза..................................................339

Вопросы. Рондо ........................................341

Говночист..............................................342

На заре................................................343

Хуерик.................................................344

Тетрадка и бздун. Аполог...............................346

Вместо эпилога.........................................347

ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ

Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев (и А. В. Дружинин?) Послание
к М. Н. Лонгинову (Редакция списка из архива А. А. Краевс-
кого)..............................................351

А. В. Дружинин (и Н А. Некрасов?) Послание Лонгинова к Тургене-
ву (Черновая редакция).............................353

ДОПОЛНЕНИЯ

Плутовка Надя. Поэма...................................357

Гувернантка............................................362

Сцена в одном действии ................................372

А. П. Шувалов. Орфей. Баллада..........................376

ПРИМЕЧАНИЯ.............................................381
Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия
второй половины XIX века / Сост., подгот. текстов,
статьи, примечания А. Ранчина, Н. Сапова; Худож.
Д. Шимилис.—М.: Ладомир, 1994, 416 с., ил. (Рус-
ская потаенная литература)

ISBN 5-86218-122-9

В сборник включены два больших раздела: в первом из них
представлены произведения писателей, группировавшихся вокруг
журнала «Современник» в первой половине 1850-х годов: впер-
вые целиком публикуемый комплекс текстов А. В. Дружинина,
Н. А. Некрасова и И. С. Тургенева, собранный ими в тетради
«Для Чернокнижных вдохновений». К нему примыкают стихо-
творные опыты еще одного члена этого кружка —М. Н. Лонги-
нова, получившего громкую и скандальную славу «непристойно-
го» поэта. Здесь же впервые без купюр печатается «эротическая
поэма» И. С. Тургенева «Поп». Второй раздел полностью воспро-
изводит самый значительный сборник русской нецензурной по-
эзии XIX века «Между друзьями. Смешные и пикантные шутки
домашних поэтов России», основу которого составили стихотво-
рения поэта-сатирика П. В. Шумахера.

4702010100-041

С 593(03Й4 Бе3 обьявления

ББК84 Р1-5
Научное издание

СТИХИ НЕ ДЛЯ ДАМ

Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века

Редактор

Ю. А. МИХАЙЛОВ

Художественный редактор

Е. В. ГАВРИЛИН

Технические редакторы

Г. Н. ТАКТАШОВА, И. И. ВОЛОДИНА

Корректор

О. Г. НАРЕНКОВА

ЛР № 063160 от 14.12.93 г.

Сдано в набор 10.05.94. Подписано в печать 26.10.94.

Формат 84х108’/52. Гарнитура «Гарамонд».

Печать офсетная. Бумага офсетная №1.

Печ.л. 13,0. Тираж 25000 экз. Зак. № 3751

Научно-издательский центр «Ладомир»
при содействии ТОО «ВРС»

103617, Москва, К-617, кор. 1435

ТОО ПФ «Полиграфист»

160001, г. Вологда, ул. Челюскинцев, 3
В серии
«РУССКАЯ ПОТАЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
готовится к изданию сборник
РУССКИЙ ЭРОТ

РУССКАЯ НЕЦЕНЗУРНАЯ ПОЭЗИЯ
конца XVIII —первой половины XIX века

Книга представляет собой антологию русской
фривольной, эротической и обсценной поэзии по-
следней трети XVIII —первой половины XIX века.
В ней представлены произведения А. В. Олсуфьева,
Д. П. Горчакова, А. М. Брянчанинова, И. С. Сель-
ского, А. В. Дьякова, Н. В. Гербеля и др., «юнкер-
ские поэмы» М. Ю. Лермонтова, эротические «эле-
гии» Н. М. Языкова, альбом «свободных стихотворе-
ний» С. А. Неелова, тексты из сборника «Русский
Эрот не для дам».

В «Приложения» включены стихотворения и по-
эмы, ошибочно приписывавшиеся в рукописной тра-
диции Н. М. Языкову и А. И. Полежаеву. Жанро-
вый и стилистический диапазон текстов многообра-
зен: от бурлеска XVIII века, обработок фривольных
басен Лафонтена, юмористического «домашнего»
стихотворства до «реалистических» описаний в по-
эмах молодого Лермонтова и «бытовых повестях»
1830—1840-х годов.
В серии
«РУССКАЯ ПОТАЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
готовится к изданию сборник

РУССКИЙ ЭРОТИЧЕСКИЙ ФОЛЬКЛОР

Обряды. Обрядовая и необрядовая лирика.
Заговоры. Загадки. Частушки

Из-за ложной стыдливости собирателей и публи-
каторов русского фольклора, а также цензурных
ограничений и гонений доселе оставались неведомы
целые пласты народной словесности. Издаваемые
тексты, несмотря на их подчас эпатирующий харак-
тер, глубоко укоренены в традиционных формах бы-
та и сознания русских крестьян и отражают более
естественное и свободное отношение к сексуаль-
но-эротической сфере, чем то, которое было харак-
терно для городской культуры XIX—XX вв.

Большинство материалов, включенных в том,
публикуется впервые. Они извлечены из архивов из-
вестных фольклористов XIX —первой трети XX в.
(П. В. Киреевского, братьев Б. М. и Ю. М. Соко-
ловых, Д. К. Зеленина и др.) или записаны в по-
следние десятилетия участниками различных фоль-
клорных и этнографических экспедиций. Впервые
печатаются тексты из знаменитого сборника Кирши
Данилова, опубликованные доныне лишь со значи-
тельными купюрами. Песни и произведения других
жанров сопровождаются описаниями семейных
и календарных обрядов, в ходе которых они испол-
нялись. В томе помещены также обширные собра-
ния эротических загадок, заговоров и частушек.

Тексты публикуются в соответствии с принятыми
эдиционными нормами и сопровождаются научным
комментарием.

Cmuxu
не для дам

Русская
нецензурная
поэзия
Второй полоВины
XIX Века