История психологии - Ярошевский М.Г.

Глава 1. Зарождение психологической мысли в странах Древнего Востока

Глава 2. Античная психология
Общий очерк развития античной психологической мысли

Материальный субстрат психических явлений

Глава 3. Учение о душе в феодальном обществе

Развитие психологических идей в арабоязычной науке

Психологические идеи средневековой Европы

Глава 4. Психологическая мысль в период перехода от феодализма к капитализму

Психология в эпоху итальянского Возрождения

Эмпирическое направление психологии в Испании

Глава 6. Господство эмпиризма и ассоцианизма в психологии XVIII в
Ассоциативная психология

Развитие учения о нервно-психических функциях

Материалистическая психология во Франции

Зарождение материалистического направления в русской психологии

Прогрессивные психологические концепции в США

Зарождение идеи о культурно-исторических законах духовной жизни людей

Глава 7. Психология в первой половине XIX в
Рефлекторное учение

Глава 8. Философские учения о психической деятельности в середине XIX в. Создание диалектико-материалистических основ психологии
Позитивизм

Материалистическое учение русских революционных демократов

Диалектико-материалистическое учение о психике и сознании

Г лава 9. Естественнонаучные предпосылки преобразования психологии в самостоятельную науку
Физико-химическая школа в биологии

Ассоциативная психология в середине XIX в

Г лава 10. Программы построения психологии как опытной науки

Психология как наука о непосредственном опыте

Психология как учение об интенциональных актах сознания

Психология как учение о происхождении психических деятельностей

Глава 11. Развитие отраслей психологии в конце XIX — начале XX в
Экспериментальная психология

Социальная и культурно-историческая психология

Глава 12. Школы психологии
Кризис психологии

Глава 13. Психология в капиталистических странах в 30—40-х годах XX в

Глава 14. Развитие советской психологии
Общее состояние психологической пауки в предреволюционные годы

Разработка естественнонаучных основ психологии

Поиски путей построения марксистской психологии

Развитие психологии в конце 30-х и в 40-х годах

Author: Ярошевский М.Г.

Tags: психология история психологии

Year: 1976

Similar

Развитие и современное состояние зарубежной психологии. Серия «Основы психологии»

История психологии. От Античности до наших дней

История психологии. От истоков до наших дней

Психология и психофизиология индивидуальных различий: избранные психологические труды

Text

> история
психологии
М.Г.ЯРОШЕВСКИИ
^История
психологии
Второе переработанное издание
о
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ» МОСКВА 1976
РЕДАКЦИИ
ФИЛОСОФСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
„ 10508-175
я 57'76
© Издательство «Мысль». 1976
ВВЕДЕНИЕ
Психологическое познание столь же древне, как сам человек.
Он не мог бы существовать, не ориентируясь в мотивах пове-
дения и свойствах характера своих ближних. Переход от эмпи-
рических к теоретическим представлениям был связан с укреп-
лением принципа всеобщей зависимости наблюдаемых явлений
от естественных причин. Этот принцип, названный детерминиз-
мом, придал объяснению психики научный характер.
Первая система психологических понятий изложена в трак-
тате Аристотеля «О душе». Но как самостоятельная наука
психология сложилась только около ста лет назад. Длительное
время она считалась философской (и богословской) дисципли-
ной. Иногда она фигурировала под другими названиями. Ее
называли ментальной философией*, душесловием, пневматоло-
гпей. Было бы, однако, ошибочно представлять ее прошлое по
книгам с этими заглавиями и искать се корни в одной только
философии. Концентрация психологических знаний происходила
на многих участках интеллектуальной работы человечества.
Поэтому история психологии (до того момента, когда она стала
самостоятельной экспериментальной наукой) не совпадает с эво-
люцией философских учений о душе (так называемая метафизи-
ческая психология) или о душевных явлениях (так называемая
эмпирическая психология).
Информацию о прошлом психологии хранят не только сме-
нявшие друг друга философские системы, но и естественные
науки (в особенности биология), а также медицина, педагогика,
социология.
Невозможно адекватно отобразить становление психологи-
ческих проблем, гипотез, концепций, абстрагируясь от развития
естествознания и социологической мысли, а также игнорируя
обширные области практики, которые воздействовали на чело-
века. Даже предварительное ознакомление с источниками, осве-
щающими историческую проблематику, обнаруживает ее связь
с актуальными запросами психологической теории.
* Ментальный (от лат. mental)—психический. Мнения историков о том.
кто изобрел слово «психология» («псюхе» — душа, «логос» — знание, изучение),
расходятся. Одни считают его автором соратника Лютера Ф. Меланхтона
(33, 1), другие — философа Гоклениуса (28, 155). До XIX в. это слово не упо-
треблялось ни в английской, ни во французской литературе (32, 200).
1
3
В XX в. можно выделить несколько периодов обострения
интереса к прошлому психологии, путям ее развития. Таковыми
были: начало 10-х, конец 20-х — начало 30-х, начало 60-х годов.
Эти годы являлись для развития психологии переломными.
Они характеризуются важными идейно-теоретическими сдви-
гами.
Начало 10-х годов —период резкой критики господствовав-
шей до того системы воззрений на предмет и методы психологии.
Расшатывается до основания представление о том, что предме-
том этой дисциплины служат феномены, или акты сознания,
а методом — экспериментально контролируемое самонаблюде-
ние. Зарождаются бихевиоризм и гештальтизм. Развивается
психоанализ с его притязанием на раскрытие динамики бессо-
знательных душевных процессов. В эти годы выходят первые
очерки всеобщей психологии (см. 17; 23; 28).
На рубеже 30-х годов психология в капиталистических стра-
нах вновь оказалась в ситуации кризиса. Распались главные
школы предшествующего периода. Но это не означало консоли-
дации исследований: напротив, на обломках прежних школ
возникает множество новых. Наряду с этим предпринимаются
попытки синтезировать идеи различных направлений. Резко
возрастает интерес к методологическим проблемам психологи-
ческого познания. С этим коррелировало появление крупных
историко-психологических работ (см. 18; 25; 26; 34; 35; 43).
В начале 60-х годов нарастает новая — третья в нашем сто-
летии—волна историко-психологических исследований. Научно-
техническая революция вызвала количественные, качественные
и структурные изменения в научной деятельности, в том числе
в области изучения человека, его поведения и личностных
свойств. Проблемы эффективности и интенсификации науки, вы-
бора наиболее перспективных направлений, возможно более
быстрого превращения экспериментально-теоретических выво-
дов в программы практического воздействия на поведение,
информационного поиска в условиях нарастания лавины новых
идей — все это усиливает внимание к историческому опыту (см.
24; 27; 29; 39; 40; 41; 42; 45). В трудах советских психологов во-
просы развития психологической мысли рассматривались в 40—
60-х годах с иных идейно-теоретических позиций, чем в работах
американских и западноевропейских историков (см. 2—16).
Для советских исследователей руководящим служит марк-
систский подход к истории науки. Он содержит ряд принципов
построения историко-научного знания.
1. Принцип историзма. Он требует «не забывать основной
исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения
того, как известное явление в истории возникло, какие главные
этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зре-
ния этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»
(1,39, 67).
4
Марксизмом разработано историко-материалистическое по-
нимание общественной жизни как закономерного процесса,
в котором материальная, производственная деятельность людей
первична по отношению к их мышлению, в том числе научному.
2. Принцип отражения. Марксизм исходит из положения об
отражательной природе мышления, его логических форм и кон-
струкций. Это означает, что и построение научного знания
о психике имело своим действительным объектом на протяже-
нии всей истории психическую реальность как специфический
способ взаимодействия человека с окружающей физической и
социальной средой.
Понятия о душевных, сознательных, бессознательных и дру-
гих функциях, — это умственные модели, воспроизводящие с
различной степенью адекватности то, что существует независи-
мо от них.
3. Роль практики. Признание того, что источник мысли от
нее не зависит, делает несостоятельным утверждение, что ста-
новление знания есть движение от понятия к понятию, идущее
якобы из глубин человеческого ума (филиация идей).
Взаимодействие с объектом — первейшее условие этого дви-
жения. В марксизме сам объект оценивается под принципиально
иным углом зрения, чем в предшествующих материалистиче-
ских системах. Постижение реальности осуществляет не «чи-
стое» мышление, созерцающее или конструирующее свои пред-
меты, а социальные существа, которые способны изменять и
творить мир идеально лишь потому, что изменяют его реально,
на практике. Понятия о психических явлениях порождаются
общественной практикой и вне ее причинно истолкованы быть
не могут.
Успехи психологии во все эпохи находились в прямой зави-
симости от нужд практики, прежде всего медицинской и педа-
гогической. Само ее превращение в самостоятельную науку
было стимулировано практическими нуждами капиталистиче-
ского производства, требовавшего наиболее эффективно исполь-
зовать «человеческий фактор» (задачи обучения и отбора
кадров, интенсификации труда и т. д.).
4. Борьба материализма с идеализмом. Согласно марксист-
скому учению, социальные коллизии отражаются в конечном
счете в столкновении противоположных мировоззрений — мате-
риалистического и идеалистического. Поскольку психология
находится на стыке общественных наук и естествознания, в ней
ярко выражено это столкновение. Материализм служит идей-
ным двигателем идущей в недрах естествознания разработки
различных-областей явлений, в том числе нервно-психических.
В. И. Ленин подчеркивал «неразрывную связь стихийного мате-
риализма естественников с философским материализмом как
направлением, давным-давно известным и сотни раз подтвер-
жденным Марксом и Энгельсом» (1, 18, 367).
5
С тех пор как на определенной стадии общественного разви-
тия люди обрели способность к рефлексии, к анализу внутрен-
него плана своего поведения, идеализм стал рассматривать
мысль как особую, притом первичную, реальность. Свойства пси-
хики он принял за нечто изначальное, ничем не определяемое и
даже способное объяснить все остальное. Материализм искал
общее между явлениями сознания и объективной действительно-
сти, выводя первые из вторых. Именно ему научное исследова-
ние психических актов обязано своими главными достижениями.
5. Диалектика. Познание реальности носит сложный и про-
тиворечивый характер. Одним из проявлений диалектики позна-
ния выступают кризисные ситуации и революции в науке.
Психология также пережила ряд кризисов и революций.
Вопрос о кризисах науки был специально изучен В. И. Лепи-
ным, показавшим на анализе революции в физике XX в. их
философский и социальный смысл. Ленинские выводы дают
ключ к пониманию кризисов психологии как науки, связанных
с переходом от одной картины психической деятельности к дру-
гой.
В свете ленинских выводов отчетливо виден один из коренных
недостатков историко-психологической работы в капиталистиче-
ских странах — игнорирование зависимости движения научных
идей от общественной практики, от конфронтации мировоззрений.
Диалектика процесса познания (соотношение в нем абсолютной
и относительной истин, инвариантного и вариативного, эволюци-
онного и революционного) либо полностью выпадает из сферы
исторического вйдения зарубежных исследователей, либо тракту-
ется неадекватно исторической реальности. Резко выступает сла-
бость позиции этих исследователей при переходе от описания
к объяснению. Конечно, и описание никогда не может быть сво-
бодно от предварительно принятой историографом методологи-
ческой схемы, незримо регулирующей отбор и группировку
фактов. Но при исторической реконструкции, когда мы обраща-
емся к событиям, которые бессильны повторно вызвать к жизни,
с тем чтобы удостовериться в правильности нашего представле-
ния о них, роль интерпретации становится более ответственной,
чем в экспериментальных науках.
Длительное время в буржуазной историографии доминиро-
вали два подхода: «персоналистский» и «контекстный».
«Персоналистский» подход. Поскольку научные гипотезы,
открытия, заблуждения имеют авторов, имена которых сохра-
няет история, сложилось мнение, будто последней причинной
инстанцией в развитии науки являются воля и разум («вспышки
гения») отдельных личностей. Влияние этой концепции, восхо-
дящей к Карлейлю (22) с его «культом героев», сказалось и на
историко-психологических работах. Однако в настоящее время
даже те, кто говорит о «великих психологах» (вышедшая тремя
изданиями книга американского историка Р. Уотсона иазы-
6
вается «Великие психологи от Аристотеля до Фрейда»), пыта-
ются выяснить обстоятельства, которые обусловили их величие,
а не ограничиваться общим, бессодержательным представле-
нием о спонтанном генерировании идей.
«Контекстный» подход. Многие факты (например, одновре-
менное открытие какого-либо феномена или закона несколькими
исследователями независимо друг от друга, факт «преждевремен-
ных открытий», т. е. открытий, получивших признание лишь
в следующую эпоху, и др.) говорят о том, что ход научных
идей подчинен объективной закономерности, что отдельный уче-
ный— представитель своего времени, он ограничен в своих
творческих порывах «интеллектуальным климатом» своей эпохи.
Открытие не может произойти без подготовивших его идей. Оно
также не может оказать влияние на научный прогресс без бла-
гоприятной для его восприятия социальной и культурной атмо-
сферы. Какова же в таком случае функция отдельных личностей,
именами которых принято обозначать теории (трехкомпонент-
ная теория цветного зрения Юнга — Гельмгольца), открытия
(открытие Павловым закономерностей образования условного
рефлекса), школы (структурная школа Титченера), направле-
ния (фрейдизм) и т. д.?
Один из главных сторонников «контекстного» подхода, аме-
риканский психолог Э. Боринг, считает, что история науки
должна придерживаться взгляда, высказанного Львом Толстым,
который в «Войне и мире» назвал великих людей «рабами исто-
рии». Их имена лишь ярлыки, нужные для того, чтобы разли-
чать эпохи, школы, направления, важные исторические эпизоды
(19). По мнению Боринга, «контекстный» подход позволяет
утвердить применительно к эволюции познания принцип детер-
минизма как незыблемый постулат любого объяснения, претен-
дующего на научность: «контекст», «дух времени», а не личность
порождает и определяет движение научной мысли.
Другой американский психолог, Шульц, считает, что оба
подхода к историческому процессу—«персоналистский» и «кон-
текстный» («натуралистский»)—дополняют друг друга. «Исто-
рия не оставляет сомнений в том, что имеются великие люди,
но имеются также и великие события. Оба ряда переплетаются
и влияют друг на друга. Представляется, однако, что дух вре-
мени играет более важную роль, ибо, каким великим ни был бы
человек, если он слишком далеко отстоит от климата времени,
он и его прозрения погибнут безвестно» (44, 14).
Концепция «контекста» не имеет серьезного объяснитель-
ного значения из-за неопределенности ее основных понятий:
«интеллектуальный климат», «дух времени», «социокультурная
атмосфера», «психосоциальная матрица» *. Она не выводит за
* Боринг считает, что вместо термина «дух времени», предложенного
Гёте, целесообразно применить оборот: «психосоциальная матрица». «Общая
сцена научного действия — психосоциальная матрица» (19, 15).
7
пределы констатации того, что научное достижение коррелирует
с социально-психологическими обстоятельствами, к которым Бо-
ринг относит следующие: взаимодействия между людьми, между
мыслителем и его воспоминаниями, навыками его ума (19, 15).
Обращение к столь неопределенным детерминантам не продви-
гает нас вперед ни в понимании движущих сил развития науч-
ной мысли, ни в понимании ее объективной исторической
логики. Ведь смена одного контекста другим не влечет за
собой исчезновения научного результата, имеющего основания
также в свойствах самого знания, объясняемых теорией отра-
жения.
Неудовлетворенность «контекстным» подходом породила по-
пытки найти другие способы интерпретации истории психоло-
гического познания. Смысл этих попыток сводится к выявлению
его стабильных регуляторов.
Принцип «контрастирующих пар». Первые попытки открыть
общие линии в движении психологических идей выразили схемы,
согласно которым этому движению свойственна полярность.
Воспользуемся термином, предложенным американским истори-
ком Робертом Уотсоном, и назовем такую трактовку принципом
«контрастирующих пар».
Предлагались разнообразные «списки диад». Г. Мёрфи, на-
пример, характеризует различие между общим обликом психо-
логических исследований в 10—20-е годы нынешнего столетия
по четырем «контрастирующим парам»: «структура — функция»,
«часть — целое», «качественное — количественное», «экспери-
ментальное— генетико-статистическое», утверждая, что в 10-е
годы доминировал первый член антитезы, в 20-е — второй (36).
Проанализировав американские психологические журналы за
50 лет, Д. Брунер и Г. Олпорт обобщили материал в «диадах»:
«рациональное — эмпирическое», «телеологическое — механиче-
ское», «качественное — количественное» и др. Они сделали вы-
вод, что главная тенденция состоит в возрастающем удельном
весе второго термина каждой пары (21). Несколько позже,
вновь обсуждая вопрос о психологических «антиномиях», Ол-
порт разделил все теории на две группы: а) следующие прин-
ципу детерминизма (бихевиоризм, кибернетика, учение об
условных рефлексах, ортодоксальный психоанализ и др.) и
б) акцентирующие ориентацию личности на свое будущее (пер-
сонализм, экзистенциализм, феноменология, учение об уровне
притязаний, самоактуализации и др.). За этим стоит «диада»:
«детерминизм — телеология». От принципа «диад» отправлялся
также Р. Уотсон в своей концепции «предписаний», которой мы
дальше коснемся.
Психологические системы как «супертеории». В развитии
психологии имеется одна особенность, побудивший историков
ввести в описание этой науки наряду с характеристикой ее
фактов и теорий понятие о системах. Психологические системы
8
трактуются как «супертеории». Их возникновение ряд авторов
связывает с теоретической незрелостью психологии. «Наука
воздерживается от спекуляций, которые не были бы пронизаны
и упрочнены фактами. Но в науке психологии в целом недоста-
точно фактов, чтобы образовать «единую прочную систему»»,—
писала в 1933 г. американский психолог Эдна Хайдбредер. Про-
цитировав через 40 лет это суждение, американские психологи
Мельвин Маркс и Вильям Хиликс отмечают, что оно все еще
остается в силе. По мнению этих авторов, функция системы —
«директивная»: система указывает психологу, с какими объек-
тами и какими методами ему работать (32, 68).
Сама по себе характеристика систем как «супертеорий»
является сугубо описательной и не раскрывает ни их происхож-
дения, ни их роли в прогрессе научно-психологического позна-
ния.
Понятие о системе соотносится с понятием о школе как объ-
единении ученых, следующих предписаниям этой системы в про-
тивовес другим школам или научному сообществу в целом.
Конфронтация альтернативных концепций необходима для нор-
мального роста науки. Однако в ситуации противостояния
систем каждая из них утверждала свой особый предмет иссле-
дования и свой способ его разработки. Тем самым утрачива-
лось единство изучаемой области. Нельзя было более говорить
о психологии в единственном числе. «Психологии 1925 года»,
«Психологии 1930 года» — так назывались изданные Марчесо-
ном книги (37; 38). В ту пору было много психологий и число
их продолжало расти.
Столь необычная картина, казавшаяся свойственной одной
только психологии, утратила видимость уникальности после того,
как американский историк физики Томас Кун выдвинул учение
о парадигме.
Парадигмальный подход. В книге «Структура научных рево-
люций» (30) Кун представил привлекшую к себе широкое вни-
мание схему закономерного движения научных идей, соглас-
но которой в этом движении имеются различные периоды. На
ранних стадиях (предпарадигмальный период) между отдель-
ными исследователями нет общего согласия по поводу границ,
проблем, методов, основных понятий изучаемой ими области.
Но когда наука достигает высокой степени зрелости, склады-
вается парадигма как «общепринятый образец актуальной
научной практики». Парадигма, согласно Куну, достаточно
сильна, чтобы пленить на длительное время умы ученых, отвле-
кая их от поиска альтернативных направлений. Вместе с тем
она достаточно открыта, чтобы в ее пределах шла обычная для
«нормальной науки» работа — решение «кроссвордов», задавае-
мых природой.
Парадигма включает законы, теоретические выводы и спо-
собы их приложения к новым задачам. До поры до времени все
9
работающие в данной науке следуют принятой парадигме как
единственно возможной. Не совместимые с ней факты (факты-
аномалии) либо вообще игнорируются, либо «рационализи-
руются»— подстраиваются под ее каноны. Однако эти факты
в конце концов ее расшатывают и создают ситуацию кризиса.
Наступает нечто подобное предпарадигмальному периоду: разно-
гласия школ, столкновения несовместимых теорий и т. п. Эпоха
«нормальной науки» кончается. Происходит революция, и воца-
ряется новая парадигма. Представление о парадигме у Куна
нераздельно связано с представлением о научном сообществе,
единство которого удерживается именно благодаря ей. Появле-
ние же школ и систем, согласно Куну, показатель распада как
сообщества, так и парадигмы.
Д. Палермо, приложив куновский анализ к психологии, вы-
сказал мнение, что ее исторический путь определили две пара-
дигмы—интроспекционистская и бихевиористская. Переход от
одной к другой означал научную революцию. Сейчас бихевио-
ризм в состоянии кризиса. На очереди его замена другой пара-
дигмой. Наиболее вероятный претендент «парадигма Хомско-
го» (39).
Возражая против такой интерпретации новейшей истории
психологии, Л. Брискман указывает, что ни пнтроспекционпзм,
ни бихевиоризм не являлись «общепризнанным научным дости-
жением», не служили моделями исследовательской практики
для психологов (20). За признание психологии «парадигмаль-
ной наукой» высказались М. Маркс и В. Хиликс. Они допус-
тили, что в этой науке одновременно действует несколько пара-
дигм, среди которых, как они полагают, наиболее сильной
в наши дни становится парадигма «опсрантного обусловлива-
ния» американского бихевиориста Скиннера.
Идея о сосуществовании в одну эпоху нескольких парадигм
разрушает принятый авторами куновский образ «нормальной
науки» и само понятие о парадигме. Смысл этого понятия в том,
чтобы выделить образец деятельности, сплачивающий всех ис-
следователей в одно общество.
Куновская концепция, вызвавшая широкий резонанс в исто-
рико-научных исследованиях, справедливо подвергалась критике
за отщепление внутренней логики развития науки от воздейст-
вующих на нее социально-экономических факторов, а также за
отрицание преемственности между различными стадиями в ста-
новлении научного знания.
Концепция «предписаний». Приняв куновские критерии пара-
дигмальности, Роберт Уотсон отнес психологию к предпарадиг-
мальным наукам, поскольку она не выдерживает испытание
этими критериями. Вместе с тем он предпринял попытку найти
в структуре и динамике психологического познания некоторые
инварианты (контрастирующие пары-диады), предписывающие
исследователям их методологическую ориентацию (46).
10
Детализация списка «диад» не спасает исходную концепцию
Уотсона от слабых сторон, обусловленных тем, что пары рас-
сматриваются как внеисторические по своему содержанию и
внеположные предметному развитию психологии. Любая из пар
может быть понята только в конкретно-историческом контексте.
Такие, скажем, «предписания», как «детерминизм», «объекти-
визм», «механизм», приобретали совершенно различный смысл
в системе идей французских материалистов или Сеченова, Леба
или современной кибернетики. Поэтому подобные «диады» ни
сами по себе, ни в сочетаниях не образуют «матрицу», которая
позволила бы упорядочить исторический материал соответст-
венно особенностям его действительной динамики и логики.
Схема Брунсвика. В работе «Концептуальный фокус некото-
рых психологических систем» Эгон Брунсвик* предложил клас-
сификацию основных психологических концепций, исходя из
обшей схемы «организм и его окружение».
Главные компоненты этой схемы следующие: с — отдаленное
прошлое организма; в — физические тела, которыми манипули-
рует организм (пли дистальные стимулы, т. е. объекты среды,
находящиеся на известном расстоянии от организма); а — про-
ксимальные стимулы (раздражители, которые приходят в непо-
средственный контакт с рецепторами); О — организм; А — про-
ксимальные реакции (мышечные движения); В — дистальные
эффекты реакций, т. е. изменения, производимые организмом
в среде; С — отдаленные последствия деятельности.
Эту общую схему Брунсвик соотносит с отдельными истори-
чески сложившимися направлениями. Структурализм (концеп-
ция, считающая задачей психологии выявление основных эле-
ментов сознания и структурных связей между ними) и гешталь-
тизм (концепция, трактующая сознание как преобразование
целостных «полей») ограничиваются отношением «проксималь-
ные стимулы — организм». «Классический» бихевиоризм (счита-
ющий предметом психологии двигательные реакции на стимулы)
ограничивается связкой «проксимальные стимулы — прокси-
мальные реакции (а — Л)». Фрейдизм сосредоточивается на за-
висимости организма от его отдаленного прошлого (с — О),
функционализм — на отношении объектов среды к операциям
с ними (в—Л). Исходя из этой схемы, Брунсвик отметил, что
каждая из перечисленных теорий — один из фрагментов целост-
ного процесса. Она абсолютизирует свои представления и пре-
вращает их в единственный предмет психологии. Однако для
анализа истории психологического познания схема Брунсвика
* Брунсвик Эгон (1903—1955)—венгерский психолог, с 1937 г. — профес-
сор в США, основные экспериментальные исследования относятся к области
константности зрительного восприятия. Развил положение о том, что законы
психологии носят вероятностный характер и должны учитывать «человеческую
экологию», т. е. своеобразие среды, в которой совершается действие. Теорию
Брунсвика иногда называют «пробаблистским функционализмом».
11
непригодна: причин генезиса и распада теорий опа нс ра-
скрывает.
«Систематология». Датский психолог К. Мадсен, исходя из
необходимости подвергнуть научному анализу саму науку, пред-
ложил разработать сравнительное учение о психологических те-
ориях, названное им «систематологпсй» (31). Под «теорией»
вслед за шведским философом Г. Гёрнебомом он понимает
«научный текст», или «рассуждение» (письменное и устное),
а под «метатеорией»—теоретический анализ этого текста. В ор-
ганизации текста выделяется несколько уровней, или страт:
а) дескриптивная (описательная), б) гипотетическая (объясни-
тельная) и в) метастрата, которая включает суждения исследо-
вателя (автора текста), о том, что такое знание, истина, метод,
модель и т. п., а также его представления о корреляциях между
психическим и телесным. Разделив научный текст на эти страты,
«спстематолог» вычисляет «коэффициент гипотетичности», т. е.
соотношение между чисто теоретическим составом научного
текста и содержанием, доступным прямой эмпирической про-
верке. Мадсен предполагает, что с помощью этой методики
может быть оценено такое важнейшее свойство теории, как ее
«объяснительная сила» (31, 71).
В основу «спстематологии» Мадсен положил постулат об
«экономии мышления» — это ложное позитивистское убеждение
в том, что «непосредственно наблюдаемое» составляет реаль-
ное, истинное содержание научного знания. Исходя из этого
постулата, Мадсен отдает предпочтение теориям, имеющим наи-
меньший «коэффициент гипотетичности». Например, теория нео-
бихевиориста Халла, имеющая, по подсчетам Мадсена, «коэф-
фициент гипотетичности» 0,30, значительно более эмпирична и
менее спекулятивна, чем теория необихевиориста Толмена (в ней
указанный коэффициент равен 1,43). Он разработал программу
для вычисления ценности психологических теорий на компьюте-
рах. Но видимость математической точности и объективности
«систематологического» анализа, его мнимой независимости от
вкусов и пристрастий историка лишь маскирует его коренные
изъяны, обусловленные позитивистской методологией.
* * *
С позиций материалистической диалектики становится возмо-
жен научно-категориальный анализ психологического познания.
Категории — наиболее общие, устойчивые, взаимосвязанные и
друг к другу несводимые формы и организаторы работы мысли.
Они не ее спонтанное творение, а активное отображение неза-
висимой от нее реальности, в психологии — психической реаль-
ности. Учение о философских категориях (таких, как форма и
содержание, количество и качество и т. п.), как и учение о грам-
матических категориях, имеет длительную историю. Чго ка-
12
сается категорий конкретной науки, действительных только
в отношении определенной предметной области, то они остаются
малоизученными. Сами приемы научно-категориального (в от-
личие от философско-категориального и грамматико-категори-
ального) анализа еще не разработаны. Между тем категори-
альный подход, как мы полагаем, открывает широкие перспек-
тивы для исследования динамики научных идей, логики их
развития, разработки коренных проблем истории, теории и орга-
низации исследовательской деятельности. Применительно к про-
блемам истории науки категориальный подход позволяет трак-
товать как дополнительные (а не несовместимые) следующие
антитезы.
Содержательное — формальное. Поскольку вклад
ученого в запас знания является неповторимым, задача исто-
рика состоит в описании уникальных признаков этого вклада.
Без такой содержательной характеристики представление о
прошлом сведется к тощим абстракциям. Но, реконструируя кон-
кретные события, историк не может их оценить, не сопоставляя
с другими, не разнося по разрядам, имеющим общее значение.
Эти две нераздельные операции исторической мысли оказались
неадекватно отображенными в теориях, отдающих приоритет
либо содержательному, либо «формальному». В них содержа-
тельное отождествлено с потоком неповторимых событий в исто-
рически необратимом времени, а «формальное» — с принципами
и конструкциями, извне накладываемыми на это содержание и
имеющими силу для всех времен. В отличие от концепций «ди-
ад» и т. п. — с одной стороны, а с другой—от концепций, сво-
дящих задачу историка к «непредвзятому» полному пересказу
«всего, что было», категориальный анализ интерпретирует дви-
жение научных идей и содержательно (категории имеют пред-
метное содержание), и «формально» (это содержание рассмат-
ривается в формах, присущих множеству неповторимых вариан-
тов) .
Индивидуальное — социальное. Научное познание
изначально социально. Вместе с тем каждый отдельный иссле-
дователь имеет собственную программу и стремится к цели,
которой еще никто не достиг. Но притязания каждого на уни-
кальность были бы бессмысленны, если бы не существовало
общепринятой системы отсчета. Она определяется по уровню
категориального развития, сложившемуся в данный историче-
ский период. По сдвигу в этом уровне оценивается индивиду-
альный вклад.
Система категорий («категориальная сетка») является кол-
лективным творчеством и достоянием. Можно перечислить авто-
ров теорий, но категории, как и язык, «безымянны». Они входят
в состав тех принципов и опорных понятий, которые, будучи
приняты всем сообществом исследователей, регулируют дея-
тельность каждого из них.
13
Актуальное — историческое. Категории науки (как
и языка) являются историческим продуктом. Их содержание
изменяется от эпохи к эпохе. Категориальный строй в своем раз-
витии проходит ряд стадий. Смена стадий может носить рево-
люционный характер. Но эти преобразования совершаются не
по типу «катастроф», в которых гибнут все прежние достиже-
ния. Применительно к различным эпохам в развитии познания
категории выступают как единство инвариантного и вариатив-
ного. Речь идет о том, что в самой системе категорий как тако-
вой представлены различные уровни. Их соотношение приобре-
тает смысл «инвариантного — вариативного», поскольку каждая
из категорий, отражая диалектику относительной и абсолютной
истины, развивается в результате все более полного проникно-
вения познающего ума в психическую реальность.
Между эмпедокло-демокритовским взглядом на чувственные
образы как эманацию материальных частиц от внешних пред-
метов, учением средневекового арабского натуралиста Ибн-Хай-
сама о возникновении ощущений по законам движения светового
луча, ассоциативной трактовкой восприятия как продукта «пси-
хической химии», концепцией «бессознательных умозаключений»
Гельмгольца и Сеченова и современными воззрениями на меха-
низмы переработки сенсорной информации имеются нс только
существенные различия, но и глубокое родство. Оно прослежи-
вается на категориальном уровне, где выступают различные
стадии разработки одной и той же катен ории образа.
Раскрывая в развитии научных идей связь актуального (при-
сущего данной эпохе) и исторического (присущего всему исто-
рическому процессу), категориальный анализ разрешает анти-
номию «антикваризма — презентизма» с новых позиций. Для
«презентизма» (от лат. present — настоящий) характерна уста-
новка на то, чтобы рассматривать прошлое науки с точки зре-
ния современных представлений и соответственно отвергать как
ненаучное все, что им не соответствует. Антикваризм, напротив,
предлагает начисто отрешиться от «бремени» сегодняшних воз-
зрений, чтобы понять прежнюю эпоху, строй ее мышления ис-
ходя из се собственных критериев и норм.
Обе тенденции препятствуют построению адекватной кар-
тины движения научных идей. Антикваризм рассекает живую
связь эпох. Каждая из них оказывается замкнутым в себе ми-
ром, познание которого становится по существу бесполезным для
современной науки. Но и презентизм не способен се окрылить
и стимулировать.
Инвариантное в категориях обусловливает то, что они дей-
ствуют в течение длительного исторического периода не только
прошлого, но также настоящего и будущего. Тем самым истори-
ческие исследования приобретают взамен «антикварного» акту-
альное значение, позволяя психологу понять внутреннее родство
14
своей мысли с мыслью прежних и грядущих эпох, и освобож-
дают от «презентпстской» иллюзии.
Поскольку работе мысли присуща «вопросо-ответная» струк-
тура, категории неотделимы от проблем, в бесчисленных попыт-
ках решить которые они складываются и развиваются. Не видя
за «таблицей категорий» проблем, мы бессильны понять ее
смысл и содержание. В этом случае таблица выглядит как спи-
сок решений неизвестных нам задач. Чтобы уяснить, например,
значение категории образа, необходимо проследить обращение
психологической мысли к вопросам, касающимся зависимости
образа от представленного в нем объекта (психогностическая
проблема — от греч. «гносис» — познание), от нейромсхапизмов
его построения (психофизиологическая проблема), от его роли
в регуляции действия (психопрактическая проблема — от греч.
«пракспс» — действие).
Категориальный подход к истории психологического позна-
ния позволяет по-новому осветить ее коренные вопросы, в част-
ности и обстоятельства, придавшие психологии статус самостоя-
тельной науки. К ним принято относить применение экспери-
мента, появление специальных лабораторий, периодических
изданий и т. д. Между тем при всей важности этих событий их
смысл определялся глубинными процессами — кристаллизацией
категориального аппарата, сквозь призму которого психическая
реальность открылась в ее самобытном строении. Другой суще-
ственный вопрос касается распада психологии на школы и
системы. Такой распад (влияние которого сказывается поныне)
был обусловлен тем, что одни блоки категориального аппарата
стали средоточием экспериментально-теоретической работы в
ущерб другим (категория образа доминировала в гештальтизме,
действия — в бихевиоризме, мотива — во фрейдизме и т. д.), по-
лучив при этом неадекватную теоретическую интерпретацию.
Категории представляют не разрозненную совокупность,
а систему. Поэтому невозможно мыслить о конкретно-научном
объекте «в одной категории» (например, представлять психи-
ческое только в категории образа или мотива). В силу истори-
ческой поуровпевой природы этой системы се звенья могут
функционировать на различном уровне, т. е. представлять раз-
личные эпохи в развитии научного познания. Но в любом случае
исследователь направляет на свой предмет весь аппарат (по-
добно тому как за каждым высказыванием стоит вся система
грамматических категорий). Если, например, бихевиористы
видели в психической реальности преимущественно феномены,
отображаемые категорией действия, а фрейдисты — категорией
мотива, то это вовсе не означает, что другие категории не рабо-
тали в их теориях. Они функционировали в редуцированной
форме (в бихевиоризме в качестве мотива выступало подкреп-
ление, во фрейдизме действие трактовалось на уровне житей-
ского, а не научного понятия).
15
Объектом категориального анализа служат познавательные
формы развития науки. Но это развитие не серия внутренних
«мутаций» мысли. Оно производно от общественно-исторической
практики. Так, подъем капиталистического производства, обу-
словив научную революцию в естествознании, изменил в связи
с этим (а также в связи с новым положением индивида в соци-
альном мире) весь строй представлений о личности, ее поведе-
нии и сознании.
С победой Великой Октябрьской социалистической револю-
ции в нашей стране на основе марксизма произошла радикаль-
ная теоретическая переориентация психологических исследо-
ваний.
На поворотных пунктах истории научного познания особенно
ясно обнажается его объективная зависимость от социально-
идеологических стимуляторов.
Приступая к изучению истории психологии, необходимо опре-
делить критерий, руководствуясь которым можно было бы про-
извести отбор в созданной человечеством необозримой массе
представлений о психическом. Среди множества проблем и воз-
можных подходов следует выделить аспект, позволяющий про-
следить в неисчислимых рядах фактов и событий основную
историческую связь. Для автора этой работы отправной точкой
служила идея детерминизма. Научное познание есть детерми-
нистское, т. е. такое, которое вскрывает закономерную причин-
ную обусловленность явлений взаимодействием материальных
факторов. Именно благодаря принципу детерминизма оно отли-
чается, по выражению И. П. Павлова, «предсказанием и вла-
стностью». Идея причинного и закономерного характера изу-
чаемых связей, их контролируемости опытом и логическим
мышлением остается единственным критерием, отделяющим на-
учные взгляды на психику от всех других. Книга, лежащая
перед читателем, представляет попытку рассмотреть историю
психологии с точки зрения прогресса детерминистского знания.
Часть первая
ПСИХОЛОГИЯ
В НЕДРАХ
ФИЛОСОФИИ
И ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ
Глава 1
ЗАРОЖДЕНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
В СТРАНАХ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА
За несколько тысячелетий до нашей эры на Востоке склады-
ваются великие цивилизации: египетская, индийская, китайская
и другие, в недрах которых зародились идеи, приведшие к со-
временному научному знанию. Основой этого движения служил
относительно высокий уровень производственной деятельности,
материальной культуры. Развитие производительных сил при-
вело, как известно, к классовому расслоению общества, возник-
новению рабовладельческих государств. В них господствовала
религиозная идеология, неотъемлемым компонентом которой
является миф о бессмертии души, способной покидать тело,
странствовать, перемещаться ио ту сторону видимого мира.
Вместе с тем дошедшие до нас источники запечатлели не только
религиозные воззрения па психическую деятельность. Опп содер-
жат и ростки естественнонаучного знания о пей.
Предпосылкой этого знания бы по общее представление о том,
что живое тело находится в зависимости от внешней природы,
а деятельность души в свою очередь — от организма.
В пределах телеолого-мифологического способа объяснения
вещей созревали представления, вступавшие с ним в противоре-
чие. Происходил процесс рационализации мифов, субъектопо-
добиые силы постепенно становились безличными. Старые поня-
тия приобретали новые признаки. И хотя божество по-прежнему
оставалось верховным владыкой, его воздействие на человече-
скую жизнь оказывалось все более опосредованным. Это,
в частности, можно проследить по описанию механизма психи-
ческой деятельности в египетском так называемом «Памятнике
мемфисской теологии» (конец четвертого тысячелетия до н. э.).
Согласно этому произведению, устроителем всего существую-
щего, вселенским архитектором является бог Птах. Что бы люди
ни помышляли, ни говорили, их сердцами и языком ведает он.
Значение органов чувств, например, таково: боги «создали зре-
ние глаз, слух ушей, дыхание носа, дабы давали они сообщение
сердцу» (цит. по: 2, 542). Что касается сердца, то оно «всякому
сознанию дает восходить»* (цит. по: 2, 543). Иначе говоря, уже
в этом древнем папирусе содержался вывод о том, что условием
* Естественно, что здесь за словом «сознание» стояло иное представление
о психической функции, чем современное.
18
«всякого сознания» является деятельность центрального телес-
ного органа.
Чтобы открыть соотношение «периферия — центр» примени-
тельно к познаваемой деятельности человека, требовалась высо-
кая степень обобщения эмпирического материала. Не менее
важным с точки зрения естественнонаучного понимания психики
был и высказанный в рассматриваемом сочинении взгляд на
слово. Как известно, слово воспринималось сознанием древних
людей как двойник вещи, владение им приравнивалось к овла-
дению предметом, его считали средством магического воздейст-
вия и т. д.
Но в «Памятнике мемфисской теологии» мы встречаем нечто
иное. Там утверждается: «Язык же повторяет то, что замыслено
сердцем». Стало быть, порождения языка лишь повторяют то,
что производится тем же самым телесным органом, куда сте-
каются сообщения от органов чувств и где «восходит сознание».
По мнению одного древнего автора, так созданы были все ра-
боты, все искусства, делание рук, хождение ног и т. д. Созданы-
то они были пресловутым Птахом, но планы свои он реализовал
с помощью тела, действующего в силу собственного устройства.
В этом устройстве периферические органы соединены с цент-
ральным, из которого исходят сознание и речь.
Так рождались взгляды, которые, оставаясь в целом в пре-
делах теологического мировоззрения, вели к причинному пони-
манию отдельных явлений. Такое понимание не могло иметь
тогда другой опоры, кроме достижений древневосточной ме-
дицины. Однако большим препятствием для се развития были
религиозные предрассудки, запрещавшие анатомировать тело.
Схема организма неизбежно выглядела фантастически и пере-
давалась в таком виде из поколения в поколение.
Во всех странах Востока (а затем и в Древней Греции)
решающее значение отводилось кровообращению, а основой
жизненности считались два начала: жидкость крови и ее воз-
дух.
В китайских медицинских источниках («Книга о внутрен-
нем», основной текст которой принято относить к VIII в. до
и. э.) главным органом, «князем тела» также считается сердце,
а за основу жизненных отправлений принимается воздухообраз-
ное начало —цп. Смешиваясь в организме с другими состав-
ными частями, ци наряду с физиологическими выполняет и пси-
хические функции. Оно сообщает человеку дар речи и «движет
мыслями». Если мысли локализовывались в сердце, то чувст-
ва — в печени.
По мнению медиков Древней Индии, главный орган психи-
ческой деятельности также помещался в сердце. Лишь впослед-
ствии наряду с «сердцецентрической» появляется «мозгоцентри-
ческая» схема.
19
От медиков идет и учение о темпераментах. Оно выражало
стихийно-материалистическое понимание причин индивидуаль-
ных различий между людьми. Обоснование этих различий гумо-
ральными особенностями вытекало из учения об элементах тела.
За основу темперамента индийские и китайские врачи прини-
мали три элемента: воздухоподобное начало (у китайцев ци),
желчь (иногда кровь) и слизь. Соответственно люди в зависи-
мости от преобладания одного из элементов разделялись на
несколько типов.
Китайские медики выделяли следующие типы людей:
1. С преобладанием желчи (или крови): сильный, храбрый,
сходный с тигром.
2. С преобладанием ци: неуравновешенный, подвижный, по-
добен обезьяне.
3. С преобладанием слизи: медлительный, малоподвижный.
Хотя развитие естественнонаучных знаний о человеческом
организме и сковывалось различными религиозно-моральными
запретами, рациональное объяснение психофизиологических яв-
лений пробивало себе путь. Оно выразилось в представлениях
о воздухе как носителе душевных процессов, непосредственно
соединяющем живое со средой; в идее о зависимости души от
жизни тела; в объяснении свойств этого тела (в том числе пси-
хических) смесью в нем природных элементов.
Новые социальные запросы обусловили появление философ-
ских школ, хотя и тесно связанных с религией, но вместе с тем
перешедших к рациональному, логическому обсуждению корен-
ных вопросов человеческого существования и его отношения
к миру в целом. Философские направления складываются в Ин-
дии и Китае в середине первого тысячелетия до н. э. в обста-
новке острой социально-политической борьбы.
Эти школы исходили из прежде сложившихся категорий и
представлений, перерабатывая их соответственно новым идеоло-
гическим запросам. Для Индии исходными стали тексты Вед
(второе тысячелетне до н. э.), завершением которых считались
Упанишады (ок. 1000 г. до п. э.). Загадочный язык Вед откры-
вал широкий простор для далеко расходящихся интерпретаций.
Проблема души обсуждалась прежде всего как этическая
с точки зрения правильного поведения, усовершенствования
личности, достижения блаженства. Общепринятыми являлись
догматы о переселении душ, воздаянии и избавлении.
В этом плане складывалось основное содержание возникших
в VI в. до н. э. религиозных учений джайнизма и буддизма.
Решая этические проблемы, оба направления выражали опре-
деленные взгляды на душевные явления в их отношении к те-
лесным. Джайнизм считал тело источником несвободы души.
Буддизм отрицал душу как особую сущность: психическое —
поток неповторимых мгновений, сменяющих друг друга состоя-
ний.
20
Возникшие позже философские школы (Санкхья, Веданта,
Йога, Миманса, Ньяя, Вайшешика) также подчиняли изучение
души метафизико-этическим задачам.
Веданта развивала субъективно-идеалистические тенденции
Упанишад. Настоящее Я — это не бренное тело, не субъект как
носитель впечатлений в состоянии бодрствования или во сне,
а особое интуитивное сознание. В нем субъект и объект, внеш-
нее и внутреннее не различаются. Это Атман, который тождест-
вен Брахману — бесконечному космическому сознанию, основе
мира. Индивидуальная душа отличается от Атмана. Ее боже-
ственная природа скрыта за потоком чувственных восприятий
и телесных стремлений. Путем познания и строгой моральной
дисциплины она избавляется от них, становясь идентичной
Брахману.
Другая школа — йога — учила, что для достижения истин-
ного познания необходимо подавить все виды затемняющей его
психической деятельности. Йога выработала систему приемов
(так называемый восьмиричный путь), включающих сперва ре-
гуляцию телесных функций (поза, дыхание и др.), а затем и
внутренних психических актов — внимания и мышления. Стрем-
ление разрешить этико-психологические вопросы определило
живой интерес к психологии индивида. Разрабатывались спе-
циальные приемы расчленения психических состояний и даже
управления ими.
Этической направленностью отличаются также и школы,
сложившиеся около середины первого тысячелетия до и. э.
в Китае. В качестве глав этих школ почитались Лао-цзы,
Конфуций и Мо-цзы.
Полулегендарному Лао-цзы (конец IV — начало V в. до
и. э.) приписывается создание книги «Дао дэ цзпн»—выдаю-
щегося памятника мировой философии. В ней натурфилософский
взгляд на бытие, восходящий к древнему понятию о дао*, со-
единяется с постулатами, предписывающими человеку опреде-
ленный способ поведения по отношению к дао, а именно не-
деяние (у-вей).
Если даосизм требовал постичь путь мирового процесса
с целью следовать ему, то другое течение китайской философ-
ско-религиозной мысли — конфуцианство — имело иную направ-
ленность: размышления о традициях, обычаях, нравах. Дао для
него — это сила, которая действует в нравственном общении
людей, в поведении правителей и истории государства. Конфу-
цианством была поставлена проблема соотношения врожден-
ного и приобретенного в человеческой психологии. Основа-
тель школы Конфуций (551—479 до и. э.) учил, что знания и
* «Дао» (путь, дорога) относится к важнейшим категориям древнекитай-
ского мышления. В представлении о нем запечатлелась идея всеобщей зако-
номерности, правящей землей и небом, всем происходящим в мире. ‘
21
психические качества являются врожденными. Человек по при-
роде добр, портят его внешние обстоятельства. Стало быть,
нужно преодолеть их вредоносное влияние, воспитывая способ-
ность к самоуглублению и внутреннему совершенствованию. Эту
точку зрения отстаивал крупнейший последователь Конфуция —
Мэн-цзы (ок. 372—289 до н. э.). Но в конфуцианстве возникло и
другое течение, представленное Сюнь-цзы (ок. 298—238 до н. э.).
Отрицая врожденность таких положительных моральных ка-
честв, как сострадание, скромность и другие, он считал, что
человек по природе зол, доброта же — продукт воспитания.
Если было бы иначе, то людей не нужно было бы воспитывать.
Для чего стремиться к тому, чем владеешь? Характер человека
подобен сосуду, в который горшечник превращает глину.
Этико-религиозный идеал школы Мо-цзы (ок. 480—400 до
н. э.) отличался от мистических тенденций даосизма, конфуци-
анского самоуглубления, которому противопоставлялось актив-
ное воздействие на жизнь.
В основе ряда индийских теорий умственной деятельности
лежит идея неразрывной связи органа познания с объектом по-
знания. Эти теории рассматривали несколько форм связи ощу-
щающего органа с объектом. Так, пьяики выделяли: а) общение
со всеми индивидуальными объектами данного класса; б) обще-
ние с объектом через его образ, оживляемый в памяти; в) об-
щение с тончайшими прошлыми и будущими объектами, вызы-
ваемое путем углубленного размышления. Под первым спосо-
бом имелось в виду созерцание общего, под вторым — ассо-
циация (зрительное восприятие сандалового дерева вызывает
«общение» с его запахом), под последним — йоговское воспри-
ятие.
Обратим внимание на толкование познавательного акта: он
не только направлен на какую-либо объективную сферу, но и
неотделим от нее. Считалось, что познающее может появиться
только совместно с внеположным ему познаваемым.
В индийской литературе издавна различались две формы
восприятия: неопределенное (нирвикалпа) и определенное (са-
викалпа). Первое — чисто сенсорное, дающее непосредственное
впечатление о предмете при его контакте с органом, второе —
расчлененное, воплощенное в речевых структурах. Представи-
тели школы Веданта понимали под неопределенным восприя-
тием хаотическую массу чувственных впечатлений, в которой не
содержится ни индивидуального, ни общего. Восприятие стано-
вится определенным благодаря понятию. Понятия же, согласно
одному из главных комментаторов Веданты, Шанкаре (конец
VIII — начало IX в.), — это архетипы, по образцу которых копи-
руется чувственный мир.
Буддисты утверждали, что определенное восприятие — это
уже не восприятие, так как оно испорчено влиянием интеллекта,
подводящего его в практических целях под категорию субстан-
22
ции, рода и т. д. Слово как произвольный знак множества
объектов искажает образ, препятствует созерцанию вещи в ее
неповторимости.
Ряд представителей школы Миманса критиковали и ведан-
тистов, и буддистов, утверждая, что неопределенное восприятие
имеет два аспекта — родовой и специфический, которые, од-
нако, еще не представлены в нем расчлененно. Родовой признак
присущ многим индивидуальным объектам, специфический —
только данному. При неопределенном восприятии объект не
может быть осознан в своей единичности, ибо для этого тре-
буется отграничить его от других. Но он не может быть осознан
и как родовой аспект, поскольку для этого он должен быть
объединен с другими, что достигается лишь благодаря речи,
разделяющей и обобщающей то, что свойственно вещам самим
по себе.
В античной психологии, как мы дальше увидим, также шел
поиск переходных моментов от ощущения к мышлению. Но здесь
центром анализа стали представления, т. е. образы, сохраняю-
щиеся после воздействия предмета на органы чувств. В индий-
ской психологии основное внимание уделялось восприятию как
таковому, различным преобразованиям внутри чувственного об-
раза.
Большое место в психологических учениях индусов занимал
вопрос об иллюзиях восприятия, галлюцинациях, сновидениях,
а также возможностях особого, сверхчувственного восприятия,
изучаемого Ногой. Ряд буддистских философов исходил из того,
что не существует ничего, кроме серии непосредственно пере-
живаемых образов. Тем самым различение реального и иллю-
зорного восприятий по существу теряло смысл.
Но это было вовсе нс господствующее и тем более не един-
ственное представление индусов об иллюзорно-галлюцинаторных
явлениях. Мистическим взглядом противостояли естественнона-
учные. Реальность или иллюзорность образа, как учил Бхатта —
один из крупнейших философов школы Миманса, должна опре-
деляться исходя из характера отношений между органом и
внешним объектом. Если эти отношения по каким-либо причи-
нам извращаются, восприятие становится иллюзорным. При-
чины расстройства могут быть либо периферические (органы
чувств), либо центральные (манас). При неправильном функ-
ционировании манаса образы памяти проецируются во внешний
мир. Тогда возникают галлюцинации. Сновидения есть также
не что иное, как своего рода галлюцинации, представляющие
оживление подсознательных впечатлений, вызванных прежними
восприятиями (3, 275).
Вопрос о переходных моментах в динамике психической
жизни представлял для индийских философов несравненно боль-
ший интерес, чем для западноевропейских. Ни у кого, пожалуй,
понятие о Я в его различных формах не было до нового
23
времени предметом столь пристального размышления, как у ин-
дусов. Это было непосредственно связано с их религиозно-мета-
физическими исканиями. Но вместе с тем предпринимались по-
пытки разобраться во вполне реальных вопросах: как возможно
познание субъектом деятельности собственного ума, осознается
ли при восприятии только объект или также сам психический
акт, тождественно ли сознание самосознанию, постигается ли
Я непосредственно или через его проявления в мышлении, чув-
стве и т. д.
Если при изучении восприятия, памяти, речи индийские
школы строили свои обобщения и вели дискуссии на почве
реального наблюдения и эмпирического знания, то сложная про-
блема сознания и самосознания личности, к которой не было
других подходов, кроме самонаблюдения (к тому же изощрен-
ного с целью внутреннего сосредоточения), открывала широкий
простор для спекуляций.
Религия накладывала табу на любое размышление о чело-
веке в ином плане, чем тот, который она предписывала. Тем не
менее материалистические элементы содержатся во многих си-
стемах Востока. Более того, в определенных социально-эконо-
мических условиях возникали учения, открыто противопостав-
лявшие религиозным мифам материалистическое понимание пси-
хической деятельности.
В Индии учение Локаяты (чарваков) в борьбе с мистикой
и религиозной метафизикой вообще отвергло понятие о Я как
самостоятельной сущности. Аргументация чарваков сводилась
к тому, что органы чувств нам ничего не говорят о Я, а косвен-
ное значение, полученное путем вывода, не может быть досто-
верным. Сознание — побочный продукт четырех основных эле-
ментов природы.
Об учении чарваков дошло очень мало сведений. Известно,
что оно разрабатывалось четырьмя школами. Одни отождест-
вляли сознание с организмом в целом, вторые — с жизненной
силой (вероятно, имелось в виду общебиологическое начало),
третьи — с деятельностью органов чувств, четвертые — с мана-
сом, т. е. с психическим в широком смысле слова (3, 233). Чар-
ваки были одними из первых в истории психологии борцов
с принципом субстанциональности сознания *.
В Китае крупнейшим представителем материализма был Ван
Чун (27—104)—автор полемического труда «Критические рас-
суждения». Он жил в правление династии Хань, когда на тер-
ритории Китая рабовладельческий строй начал уступать место
феодализму. В этот период конфуцианство и даосизм приобрели
махрово-мистическую окраску; началось проникновение в Китай
буддизма.
* На Западе понятие о сознании в отличие от понятия о душе сложилось
позже.
24
Религиозно-телеологическим идеям Ван Чун противопоста-
вил учение, которое было связано с достижениями естествозна-
ния и медицины и отражало взгляды передовых социальных
групп. Он выступил против тех, кто, «пытаясь познать небо,
исходит из человека», т. е. переносит на природу признаки це-
ленаправленного человеческого поведения. Китайский философ
доказывал, что единственно правильным является противопо-
ложный путь. Закономерность природы — средство познания че-
ловеческой психики. Он выступал также против постулата
о врожденности знания, что имело не только теоретический, но
и практический смысл. Объектом критики являлись реальные
общественные силы, приписывавшие себе особые интеллекту-
альные преимущества. Критика Ван Чуна — яркое свидетель-
ство связи психологических идей с социально-политической
борьбой.
То же можно сказать и о другом крупнейшем мыслителе —
Фань Чжэне (450—515), которому принадлежит замечательное
сочинение об уничтожпмости духа, оказавшее глубокое воздей-
ствие на умы современников. Этот трактат написан в виде отве-
тов на возражения, выдвигаемые против материалистических
взглядов на психическую деятельность. В нем блестяще защи-
щается идея о том, что психика, будучи функцией материаль-
ного тела, неотделима от него: «Тело — это материя духа; дух —
это функция тела... Названия различны, но сущность одна...
Дух для материи то же, что острота для ножа... Название
«острота» не есть нож. Название «нож» не есть острота. Есте-
ственно, что без остроты нет ножа, а без ножа нет остроты.
[Никто] не слышал, [чтобы] нож исчезал, а острота сущест-
вовала. Разве [можно] допустить, что тело умирает, а дух
[продолжает] существовать?» (1, 311). Приводя сравнения из
вещественного мира, Фань Чжэнь вместе с тем указывал, что
дух присущ не всякой, а только определенным образом устроен-
ной материи.
Между различными культурами издавна происходил обмен
материальными и духовными ценностями, но в настоящее время
в отношении многих идей утрачена возможность выяснить,
возникли ли они на почве данной культуры или оплодотворили
ее, будучи усвоены от других. Так, например, представление
о кровообращении как главном факторе телесной и психической
жизни разрабатывалось в Вавилоне, Египте, Китае, Индии, Гре-
ции. Но кому принадлежит приоритет и каковы были пути пе-
редачи этого учения (в том случае, если оно не возникло
у одного народа независимо от другого), остается невыяс-
ненным.
То же можно сказать и про учение об основных элементах
мира, определяющих материальный состав организма и харак-
тер его функций.
25
Общие закономерности развития психологических идей на
Востоке и на Западе одни и те же: Повсюду зарождение и эво-
люция научных представлений находились в зависимости от
опытного изучения организма как части природы. Повсюду эти
представления пробивались сквозь мистико-религиозную догма-
тику, подавляющую свободное исследование.
Вместе с тем из-за слабого развития производительных сил
и соответственно естествознания на Востоке не сложилась меха-
нико-математическая модель мира как основа п прообраз мо-
дели живого организма и его различных функций, в том числе
психических. Первоначальная форма причинного объяснения
природы в целом (а не только се отдельных частных связей)
зародилась и на Востоке, и на Западе в виде учения о том, что
все объекты, включая человека, возникают путем смешения
и перемещения основных частиц, причем на Востоке, возможно,
это учение появилось раньше. Во всяком случае оба философа,
представлявшие его в Греции,— Эмпедокл и Демокрит — были
непосредственно связаны с восточной наукой.
Безотносительно к возможным влияниям общее направление
поисков было однотипным у индийских, китайских, греческих
мыслителей. Смешением и перемещением частиц объяснялись
различия в ощущениях, темпераменте и других особенностях ду-
шевной жизни. Однако первоначальная «элементаристская»
форма причинного объяснения была лишь подготовительным
этапом к более совершенной детерминистской схеме, согласно
которой организм представляет машину, приводимую в движе-
ние внешними силами и вместе с тем не распадающуюся под
их действием. Эта схема утверждается с развитием капитали-
стических отношений, потребовавших внедрения в производство
принципов механики.
Новое понятие об организме позволило истолковать его
функции, в том числе психические, как производное от воздей-
ствия внешних стимулов на внутреннюю организацию («машину
тела»). В рабовладельческих и феодальных обществах такое
понимание не было достигнуто ни на Востоке, ни на Западе.
Между тем только после победы механистических воззрений на
психику научная мысль смогла подняться к более высоким уров-
ням причинного анализа. Таким образом, благодаря преобра-
зованиям в общем складе научного мышления, в свою очередь
обусловленным переворотом в производстве и социальных отно-
шениях, развитие психологии в европейских странах пошло
в новое время иным путем, чем на Востоке, застывшем на ста-
дии феодальных отношений.
Глава 2
АНТИЧНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
ОБЩИЙ ОЧЕРК РАЗВИТИЯ
АНТИЧНОЙ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
С древнейших времен происходило взаимодействие культур;
идеи и духовные ценности, сложившиеся в недрах одной куль-
туры, оказывали воздействие на другие. Поэтому особенности
древнегреческой цивилизации не должны рассматриваться изо-
лированно от достижений Востока.
Это относится и к античной философии, охватывавшей всю
совокупность научных взглядов. Зарождение ее было обуслов-
лено коренными изменениями в материальной жизни людей,
своеобразной «промышленной революцией», связанной с перехо-
дом от бронзы к железу в сфере производства.
Широкое применение в производстве получает рабский труд.
Происходит интенсивный рост торгово-ремесленных элементов,
возникают полисы (города-государства), ремесло отделяется от
сельского хозяйства. Широко развернувшаяся классовая борьба
между старой аристократией и новыми социальными группами
привела к установлению нового типа рабовладельческого об-
щества — рабовладельческой демократии.
Радикальные общественные изменения, развитие товарно-де-
нежных отношений, быстрое расширение экономических связей,
установление морской гегемонии — все это производило глубо-
кие преобразования в жизни и сознании древних греков, от
которых новые обстоятельства требовали предприимчивости,
энергии, инициативы. Расшатываются прежние верования и ле-
генды, быстрыми темпами идет аккумуляция положительного
знания — математического, астрономического, географического,
медицинского. Укрепляется критический склад ума, стремление
к самостоятельному логическому обоснованию мнений. Мысль
индивида устремляется к высоким обобщениям, охватывающим
мироздание в едином образе. Появляются первые философские
системы, авторы которых берут за первооснову мира, рождаю-
щую все неисчерпаемое богатство явлений, тот или иной вид
материи — «воду» (Фалес), неопределенное бесконечное ве-
щество —«апейрон» (Анаксимандр), «воздух» (Анаксимен),
«огонь» (Гераклит).
Душа, которая на уровне мифологического мышления пред-
ставлялась в виде особого двойника тела, трактуется теперь
как «искорка», частица материальной стихии, как природное
естественное явление. Тем самым совершался решительный
27
поворот к новому представлению о психической жизни, ставшему
исходной точкой всего последующего научно-психологического
знания. Смысл этого поворота состоял в том, что природа в це-
лом воспринималась под принципиально новым углом зрения.
Ее причинное начало усматривалось в ней самой, а не в дейст-
вии сил, обитающих по ту сторону чувственного мира и следую-
щих собственной прихоти, непостижимой ни для логического
анализа, ни для опытного изучения (наблюдения).
С возникновением первых материалистических систем совер-
шился радикальный методологический сдвиг, придавший особую
направленность всей познавательной деятельности, на какие бы
объекты она ни простиралась. Непременным условием возник-
новения новою мировоззрения, сквозь призму которого воспри-
нимались теперь конкретные феномены окружающего мира,
являлось такое обобщение эмпирического богатства сведений
о природе (накопленных преимущественно в Вавилоне и Егип-
те), которое было свободно от догматов и запретов религиозной
идеологии. Л это в свою очередь стало возможным благодаря
изменению внутренней позиции личности в силу определенных
социально-экономических причин — крушения устоев родового
общества и развития нового, рабовладельческого строя.
Новые учения возникают не в континентальной Греции с ее
землевладельческим укладом, а в греческих колониях на побе-
режье Малой Азии: в Милете и Эфесе — крупнейших торгово-
промышленных и культурных центрах того времени. С утратой
этими центрами политической самостоятельности восток древ-
негреческого мира перестает быть средоточием философского
творчества. Им становится запад. Возникают учения Парменида
(конец VI в. до и. э.) в Элее и Эмпедокла (490—430 до н. э.)
в Агригенте на острове Сицилия, распространяется философия
полумифического Пифагора с острова Самос.
После греко-персидских войн (V в. до н. э.) экономический
подъем и развитие демократических институтов способствовали
новым успехам философии и науки. Наиболее крупные из них
связаны с деятельностью Демокрита из Абдер, создавшего ато-
мистическую теорию, Гиппократа с острова Кос, воззрения
которого на организм имели значение не только для медицины,
но и для философии, Анаксагора уроженца Клазомен, который,
придя в Афины, учил, что природа построена из мельчайших
материальных частиц — «гомеомерий», упорядочиваемых внут-
ренне присущим ей разумом.
Афины в V в. до н. э. — центр интенсивной работы философ-
ской мысли. В этот же период развернулась деятельность «учи-
телей мудрости»— софистов. Их появление было обусловлено
расцветом рабовладельческой демократии. Возникли учрежде
ния, участие в которых требовало красноречия, образованности,
искусства доказывать, опровергать, убеждать, т. е. эффективно
воздействовать на сограждан не внешним принуждением, а пу-
28
тем влияния на их интеллект и чувства. Софисты за плату
обучали этим умениям. Они превращали диалектику в виртуоз-
ные логические упражнения, лишенные серьезного познаватель-
ного значения (софистику). Это, однако, нс дает оснований
отрицать важность их вклада в разработку ряда философско-
психологических проблем, прежде всего специфически челове-
ческих. В центре их интересов — человек как познающий и дей-
ствующий индивид в его отношении к другим людям. В их
учениях обсуждались многие психологические «сюжеты»: зави-
симость познания от интересов субъекта, соотношение между
мышлением и речью, между чувственным и логическим и др.
Социальные противоречия в рабовладельческом обществе
обострялись. Против софистов, доказывающих относительность
и условность человеческих понятий и установлений, выступил
Сократ, который учил, что в понятиях и ценностях должно быть
общее, незыблемое содержание.
Два великих мыслителя IV в. до н. э. — Платон и Аристотель
создали системы, которые на протяжении многих веков оказы-
вали глубокое влияние на философско-психологическую мысль
человечества. Платон — родоначальник европейского идеализма,
создавая взамен традиционной древнегреческой мифологии но-
вую— философскую, вел напряженную борьбу с материалисти-
ческим направлением, вершиной которого в период античности
являлось атомистическое учение Демокрита. Именами Платона
и Демокрита В. И. Ленин обозначил две основные философские
линии, непримиримость которых пронизывает всю историю миро-
воззренческих разногласий от античности до наших дней.
Известная картина Рафаэля «Афинская школа» изображает
Платона указывающим рукой на небо, Аристотеля — на землю.
Здесь схвачено существенное различие концепций и методов
двух философов. Платон учил, что истинная реальность, како-
вой он считал сферу вечных, бестелесных, чуждых всему мате-
риальному идей, постигается устремленным к этому высшему
миру чистым умозрением. Философию Платона подверг критике
его ученик Аристотель. «Критика Аристотелем ,,идей“ Плато-
на,— отмечал В. И. Ленин,— есть критика идеализма как иде-
ализма вообще... подрыв ... основ идеализма» (2, 255).
Хотя в философии Аристотеля и содержались идеалистиче-
ские постулаты (прежде всего постулат о том, что перводвига-
телем мира является высшая бестелесная форма), его психо-
логическое учение имеет биологическую направленность, в нем
доминируют материалистические тенденции. Аристотель пола-
гал, что идейное богатство мира воплощено в конкретных, чув-
ственно воспринимаемых вещах и раскрывается только благо-
даря земному общению с ними в процессе эмпирических ис-
следований.
С возвышением Македонии (IV в. до н. э.) создается гран-
диозная империя, после распада которой начинается новый
29
период — эллинистический. Для него характерно укрепление
тесных связей между греческой культурой и культурой народов
Востока, а также расцвет в некоторых эллинистических цент-
рах (особенно в Александрии) опытного и точного знания.
Основные философские школы этого периода представляли: пе-
рипатетики — последователи Аристотеля, эпикурейцы — после-
дователи Эпикура (341—270 до н. э.) и стоики.
Философским учениям эллинистического периода свойст-
венна сосредоточенность на этических проблемах. Положение
личности в обществе коренным образом изменилось. Свободный
грек утрачивал связь со своим городом-полисом и оказывался
в водовороте бурных событий. Его положение в изменчивом
мире становилось непрочным, что порождало индивидуализм,
идеализацию образа жизни мудреца, неподвластного якобы игре
внешних стихий.
Росло недоверие к познавательным способностям человека.
Возник скептицизм, родоначальник которого Пиррон проповедо-
вал полное безразличие ко всему существующему («атарак-
сию»), отказ от деятельности, воздержание от суждений о чем
бы то ни было. В идеологическом плане учения стоиков, эпи-
курейцев, скептиков утверждали покорность индивида по отно-
шению к военным рабовладельческим монархиям, возникшим
после распада империи Александра Македонского. Мудрость
усматривалась не в том, чтобы познавать природу вещей,
а в том, чтобы вырабатывать правила поведения, позволяющие
сохранить невозмутимость в круговороте социально-политиче-
ских и военных потрясений. Вместе с тем появляются новые
центры культуры, где взаимодействуют различные течения за-
падной и восточной мысли. Среди этих центров выделялась
Александрия (в Египте), где были созданы в III в. до и. э. при
Птоломеях библиотека и музей.
Музей представлял по существу исследовательский институт
с лабораториями, комнатами для занятий со студентами, бота-
ническим и зоологическим садом, обсерваторией. Здесь был про-
веден ряд важных исследований в области математики (Эвк-
лид), географии (Эратосфен), механики (сюда приезжал из
Сиракуз Архимед), анатомии и физиологии (Герофил и Эрази-
страт), грамматики, истории и других дисциплин. Нарастает
специализация научного труда, складываются объединения лиц,
занятых научной деятельностью (научные школы). Совершенст-
вование техники анатомических исследований ведет к ряду
открытий, важных не только для медицины, но и для психо-
логии.
Древний Рим, развитие культуры которого непосредственно
связано с достижениями эллинистического периода, выдвинул
таких крупнейших мыслителей, как Лукреций (I в. до н. э.)
и Гален (II в. н. э.). Позднее, когда восстания рабов и граждан-
ские войны начали сотрясать Римскую империю, широкое рас-
30
пространение получили упаднические взгляды, враждебные ма-
териализму и опытному изучению природы (Плотин, неопла-
тонизм).
Появившаяся на исторической арене христианская религия
становится в руках эксплуататорских классов орудием духов-
ного порабощения, преградой к научному познанию человека.
Работы Августина (IV—V вв. н. э.) и других так называемых
отцов церкви культивировали негативное отношение к реаль-
ному миру и интровертивную (обращенную внутрь) установку —
человек должен остаться наедине с собой, чтобы устремиться
к всевышнему. Зарождалась концепция «внутреннего опыта»,
обладающего будто бы наивысшей достоверностью.
Опыт, обращенный к внешнему миру, и рациональное иссле-
дование, приподнявшее завесу над структурой и механизмом
психической деятельности, поглощались мраком религиозной
догматики. Так, начав с интеллектуальной революции, которая
взорвала мифологически-религиозное миропонимание и при-
несла миру величайшее идейное богатство, философская мысль
рабовладельческого общества в эпоху его социально-экономи-
ческого краха деградировала, стала превращаться в служанку
богословия.
Психологические воззрения периода античности внутренне
связаны с борьбой и сменой философских идей, отражавших
запросы общественного развития, с опытным изучением чело-
века и его социальной практикой, а также с успехами биологии
и медицины.
ВОЗЗРЕНИЯ НА ПРИРОДУ ПСИХИЧЕСКОГО
В родовом обществе господствовало мифологическое представ-
ление о душе. Каждая конкретная чувственно воспринимаемая
вещь наделялась сверхъестественным двойником — душой (или
многими душами). Такой взгляд называется анимизмом (от
лат. anima — душа). Окружающий мир воспринимался завися-
щим от произвола этих душ. Первоначальные воззрения на
душу поэтому относятся не столько к истории психологического
знания как такового (в смысле знания о психической деятель-
ности), сколько к истории общих воззрений на природу.
Принципиально новый подход выразило сменившее анимизм
учение о всеобщей одушевленности мира — гилозоизм, осмысли-
вавшее природу как единое материальное целое, наделенное
жизнью. Решительные изменения произошли, первоначально не
столько в фактическом составе знания, сколько в его общих
объяснительных принципах. Те сведения о человеке, его телес-
ном устройстве и психических свойствах, которые создатели
древнегреческой философии и науки почерпнули в учениях мыс-
лителей Древнего Востока, воспринимались теперь в контексте
нового освобождавшегося от мифологии миропонимания.
31
Сдвиги в понимании природы и человека, совершавшиеся
в VI в. до н. э., стали поворотным пунктом в истории представ-
лений о психической деятельности. Они интересны для раскры-
тия как генезиса древнегреческих учений о душе, так и общей
проблемы соотношения теоретических воззрений на психику и
эмпирического знания о ней. Невозможно назвать конкретные
факты, установление которых дало бы толчок зарождению науч-
ных представлений о психике. Древнегреческие философы, рас-
суждавшие о душе, располагали теми же фактами, что и их
предшественники, мыслившие еще мифологически. 11о подход
к фактам стал принципиально иным.
Это не означает, что сдвиг в теоретических представлениях
происходит спонтанно, самопроизвольно, независимо от наблю-
дения и изучения отдельных явлений и ситуаций. Древнегрече-
ские мыслители смогли перейти к принципиально новой интер-
претации окружающего мира только потому, что обобщили
итоги реальной деятельности людей по преобразованию и пости-
жению этого мира.
Успехи в области материального производства и социально-
экономические изменения позволили выработать новую методо-
логию, которая в свою очередь стимулировала эмпирическую
работу по изучению окружающей природы и деятельности чело-
века в ней. Эта методология, ознаменовавшая преобразование
мифологического способа мышления в причинный, зиждилась
на идее о том, что единство мира определяется его материаль-
ной первосущностью, порождающей по внутренне свойственным
ей законам все неисчерпаемое многообразие явлений.
С точки зрения Вундта, Клемма и других авторов, разде-
лявших психологию на метафизическую и эмпирическую, исто-
рия научного психологического знания начинается с метафизи-
ческой установки на выведение отдельных психических фактов
из общего понятия о душе. Однако истинное начало совсем
иное и лежит в утверждении принципа выводимости психиче-
ского (души и ее проявлений) из общих законов материального
мира. Это означало, что для познания души нужно идти в глубь
мироздания. «По каким бы дорогам ты ни шел, не найдешь
границ души, так глубок ее логос». Этот афоризм, ярко выра-
зивший идею нераздельности «искорки» индивидуальной души
и космоса, принадлежит Гераклиту из Эфеса (530—470 до н. э.).
По его учению, все вещи суть модификации огня. Все сущест-
вующее, в том числе телесное и душевное, непрерывно изме-
няется, безостановочно течет. «Наши тела и души текут как
ручьи». В микрокосме организма повторяется общий ритм пре-
вращений огня в масштабах всего космоса. Огненное начало
в организме и есть душа — психея. Она рождается из водного
состояния и в него возвращается: «Психеям смерть — стать
водою, воде же смерть — стать землею; из земли же вода рож-
дается, а из воды — психея» (8, 44).
32
Душа, согласно Гераклиту, испаряется из влаги. Вновь воз-
вращаясь во влажное состояние, она гибнет (см. 8, 42—48).
Но между состояниями «огненности» и «влажности» имеется
множество переходов. Так, опьяневший муж «не замечает, куда
идет, ибо психея сто влажна» (8, 52). Напротив, чем душа суше,
тем она мудрее и лучше (см. 8, 52). «Огненность» и «влаж-
ность» непрерывно порождают одно другое. Каждое из состоя-
ний является одновременно и самим собой, и другим.
Гераклит не только утверждал вслед за своими предшест-
венниками— философами VI в. до н. э., принадлежавшими к так
называемой милетской школе,— Фалесом, Анаксимандром, Ана-
ксименом идею единства, нераздельности внешней природы и
души, но и впервые в истории психологической мысли произвел
ряд важных разграничений: он разделил психические и допси-
хические состояния в организме, переходящие одно в другое.
Внутри самого психического вычленяются чувственное познание
и мышление, а также уровни понимания, которые ставятся в за-
висимость от приобщения индивидуальной души к «космиче-
скому огню», как закону и первооснове реального мира.
Переходы от «влажности» к «огненности» в отдельном орга-
низме определяются всеобщим законом (Логосом), который
«правит всем через все», но усваивается с различной степенью
адекватности. К этому закону человек приобщается в состоянии
бодрствования. «Для бодрствующих существует единый и все-
общий космос, [из спящих же каждый отвращается в свой соб-
ственный]» (8, 49).
Гераклитовы афоризмы запечатлели не только новую кар-
тину мира, но и новую картину человека. Индивид выводился
из-под власти мифологических существ, обитающих на Олимпе.
Перед ним открывалась перспектива постижения закона бытия
посредством наблюдения и логической работы ума, позволяю-
щей следовать всеобщему. Поведение человека получало осно-
вание в присущей каждому способности мышления: «Всем
людям свойственно познавать самих себя и мыслить» (8, 51).
Принимая решение, индивид уже не мог полагаться на сверхъ-
естественные силы. Ему оставалось руководствоваться собствен-
ным планом, ценность которого определялась степенью бли-
зости к миропорядку.
Гераклитовы идеи о неразрывной связи индивидуальной
души с космосом, о процессуальном характере (течении, изме-
нении) психических состояний в единстве с допсихическими,
о различных, переходящих один в другой уровнях душевной
жизни (зачатки генетического подхода), о подчиненности всех
психических проявлений непреложным законам материального
мира навсегда вплелись в ткань научно-психологического зна-
ния.
Гераклитово учение намечало определенный способ объясне-
ния закономерной изменчивости мира. Однако нарисованная
33
Гераклитом схема превращения огня не содержала ключа
к объяснению причинной связи явлений, в том числе и психи-
ческих. Она выражала принцип детерминизма лишь в его исход-
ной форме. Детерминация мирового процесса и состояний души
отдельного индивида понималась только в одном смысле—как
закономерное, необходимое изменение, как неотвратимая смена
одного состояния другим. Между тем принцип детерминизма
не исчерпывается этим важнейшим признаком. Понятие о зако-
номерном развитии явлений еще не соединялось у Гераклита
с понятием о причинах, в силу которых эти явления изменяются.
Общий вывод, скрытый в метафорических суждениях Гераклита
о подчиненности всего сущего вечному изменению космического
«мирового огня», «мерами вспыхивающего, мерами угасаю-
щего», был великим синтезом, подготовившим следующий шаг
детерминистской мысли. «Искорка» души у Гераклита преоб-
разуется в «огненные атомы» души у Демокрита. Смысл этого
преобразования состоял в том, что если у первого «огненное»
вещество изменяется согласно далее неконкретизпруемой все-
общей необходимости (мировому закону, Логосу), то у второго
эта необходимость приобретает форму причинного взаимодейст-
вия (столкновения, сцепления) атомных потоков.
В иной форме идея причинности и не могла первоначально
выступить. Но чтобы перейти к этому новому пониманию детер-
минации души, потребовалось развитие другого направления
мысли, отличного от гераклитовского, но столь же плодотвор-
ного. У истоков этого направления стоял один из крупнейших
древнегреческих философов — Парменид из Элеи в Южной Ита-
лии. В истории философии с именем Парменида и философами
элеатской школы, к которой он принадлежал, связано прове-
дение принципиального различия между чувственно познавае-
мым миром и миром умопостигаемым. Первый отличается
текучестью, зыбкостью, вечной изменчивостью. Второй — непод-
вижностью, однородностью, законченностью.
Концепция тождественного самому себе бытия выражала
принцип его сохранения. Она имела важное значение в эволю-
ции представлений о развитии и изменении вещей. Отправляв-
шиеся от нее последующие мыслители отвергли возможность
возникновения вещей «из ничего» и их исчезновения «в ничто»,
а всякое изменение стремились свести к соединению и разделе-
нию элементов, общая сумма которых в природе, как предпо-
лагалось, всегда остается одной и той же (т. е. идентичной
неизменному и тождественному самому себе бытию). Поскольку
же психическое трактовалось как свойство телесной субстанции,
то и многообразие психических явлений выступало как произ-
водное от различных форм смешения элементов этой суб-
станции.
Эмпедокл переработал «теорию первоначала» в учение о че-
тырех «корнях» существующего (огонь, воздух, вода, земля) —
34
этих неизменных, вечных и живых первоэлементах, вступаю-
щих в бесконечное множество разнообразных соединений под
действием двух весомых и протяженных начал — «Любви и
Вражды». Все бесчисленные свойства тел, в том числе и пси-
хические, выводились из смешения в различных пропорциях
указанных четырех элементов.
Анаксагор (500—428 до н. э.), считая мир состоящим из
бесчисленного множества качественно различных частиц (гомео-
мерий), учил, что их движение упорядочивается благодаря уму.
Термин «ум» («нус») был одной из главных категорий древне-
греческой философии. Он указывал на начало, придающее
процессам природы и человеческому поведению (включая мыш-
ление) закономерный характер. Заблуждением было бы соеди-
нять этот термин с возникшими значительно позднее взглядами
на ум как особую бестелесную сущность, внешнюю по отноше-
нию к материальным телам и организму, в котором она прояв-
ляется. Именно исходя из этих позднейших взглядов, некоторые
авторы пришли к выводу, будто приоритет в подчинении мате-
риальных и психических явлений высшему разуму (духу) при-
надлежит Анаксагору (так полагал, например, известный
немецкий психолог Клагес). В действительности же Анаксагор
шел общим путем древнегреческих материалистов, стремясь
найти в самой природе, в характере ее движения и законов
основу тех явлений, которые представляют сферу разума.
Анаксагор считал ум «принципом всего», который присут-
ствует как в безраздельном хаосе вещей, так и в возникшем
из него космосе. Но эта сущность не духовная сила, а «тончай-
шая и чистейшая из всех вещей». О материалистической направ-
ленности взглядов Анаксагора говорит также их критика со
стороны идеалиста Платона. В платоновском диалоге «Федон»
говорится, что положение Анаксагора: разум устраивает все
и есть причина всего — вызвало первоначально восторг у Со-
крата, сменившийся, однако, разочарованием, когда выясни-
лось, что «разум у него остается без всякого применения и...
порядок вещей... приписывается — совершенно нелепо — воздуху,
эфиру, воде и многому иному» (цит. по: 10, 265).
Человеческое поведение, продолжает Платон, можно объяс-
нить либо физической причинностью (устройством организма,
соотношением костей, мышц, жил и пр.), либо исходя из спо-
собности «добровольного выбора». Он сетует, что Анаксагор,
говоря об уме, вводит в заблуждение, так как в действитель-
ности придерживается первого пути. Платона разочаровал,
стало быть, естественнонаучный подход Анаксагора. Этот под-
ход дал впоследствии повод говорить, что под термином «ум»
у Анаксагора скрывалась особая тонкая материя. Но ни во
фрагментах, оставшихся от сочинений Анаксагора, ни в свиде-
тельствах тех, кто его читал, не содержится оснований для
такого утверждения.
2*
35
Разумность природы выражена, по Анаксагору, в способе
построения и движения тел. Ум — это принцип их организации.
Он материален не в том смысле, что идентичен одной из веще-
ственных стихий, как полагали милетцы, или же их смеси, как
считал Эмпедокл, а лишь в качестве способа организации ве-
щества. Анаксагор принял в качестве критерия различий между
формами жизни совершенство их организации: чем совершеннее
организация тела, тем в большей степени представлен в ней
«ум».
При всей неопределенности критерий «совершенство» вносил
элемент объективного подхода к описанию «ума». Ведь речь
шла о совершенстве телесной организации, существующей и
познаваемой объективно. «Человек,— говорил Анаксагор,— яв-
ляется самым разумным из животных вследствие того, что он
имеет руки» (7, ч. 3, 150). Этот вывод вызвал возражение
Аристотеля, полагавшего, что здесь действует прямо противо-
положное отношение (т. е. что разум определяет характер
использования человеком передних конечностей). В утвержде-
нии Анаксагора, как нам представляется, нужно видеть нечто
большее, чем удачный афоризм. В нем запечатлелось общее
направление его мысли — поиск объективных критериев ра-
зумности с целью различения уровней организации живых су-
ществ.
Анаксагор впервые осознал необходимость для натуралиста
мыслить природу в форме закономерной упорядоченности се
вещественных компонентов, а не только их механического сме-
шения и перемещения. Поэтому «нус» не может быть одной из
частей материи среди других. Душа у Анаксагора действительно
является производной от «ума», но, поскольку «ум» представ-
ляет способ организации тела, она оставалась вторичной по от-
ношению к материальному (не хаотически смешанному, а упо-
рядоченному) .
Тем самым Анаксагор обогатил принцип детерминизма новой
идеей. К необходимости был присоединен принцип упорядочен-
ности. Роль Анаксагора в разработке идеи детерминизма со-
стояла в том, что он в объяснении закономерностей природы не
ограничился идеей необходимости (воплотившейся в геракли-
товском образе закономерных вспышек мирового огня), а впер-
вые в истории философско-психологической мысли утвердил
принцип организации, упорядоченности, зависимости частей от
целого, который присущ вещам по природе.
Демокрит (ок. 460—370 до н. э.) вслед за Левкиппом (пред-
пол. 500—440 до н. э.) разработал атомистическую модель
мира, воплотившую в себе принцип причинности. В беспредель-
ном пространстве, сочетаясь в несчетное множество миров, дви-
жутся по неизменным законам неделимые и непроницаемые
частицы, среди которых наиболее подвижными являются легкие
и шарообразные атомы огня, образующие душу. Душа, таким
36
образом, лишь одна из разновидностей вещества среди других.
Физический закон рассеяния применим и к телу, и к душе, кото-
рая тоже является телесной. Поэтому Демокрит отвергает бес-
смертие души.
В понятие о душе во времена Демокрита включались как
признаки общей жизненности тела, так и известная из опыта
способность тела ощущать, мыслить, стремиться к чему-то. Но
обе группы признаков, представлявшиеся гилозоистам первич-
ными, далее неразложимыми (хотя объективными и материаль-
ными) свойствами всех физических объектов, выступили у Де-
мокрита как подчиненные общим закономерностям движения
атомов.
Успехи, достигнутые древнегреческими материалистами в по-
нимании души, были огромны. Они обусловили крупный скачок
от мифологического мышления к научному. Принципы необхо-
димости (Гераклит), упорядоченности (Анаксагор), причинности
(Демокрит) были утверждены применительно не только к физи-
ческой природе, но и к психической деятельности. Материали-
стическое направление явилось методологической основой есте-
ственнонаучного объяснения конкретных психических проявле-
ний: чувственных восприятий, индивидуальных различий, снови-
дений, памяти, аффектов и др. Оно разрушало мифологические
воззрения на действительность, отстаивало принципиально но-
вую трактовку природы, физического мира. Человек выступал
как частица этого мира, живущего по естественным законам,
построенного из воды, огня или воздуха, из анаксагоровских
гомеомсрий или демокритовских атомов.
Этому направлению противостояли школы, главные психоло-
гические доктрины которых строились на мифологических пред-
ставлениях о бессмертии и перевоплощении душ. Две школы
приобрели наибольшую популярность в Древней Греции —Пи-
фагора и Платона. Пифагорейская школа (об основателе кото-
рой нет достоверных сведений) была религиозно-мистическим
союзом, проповедовавшим учение о вечном круговороте душ,
о том, что душа прикреплена к телу в порядке наказания. Но не
это учение, связанное с древневосточными религиями, опреде-
ляет значение пифагорейства в истории философско-психологи-
ческой мысли. Мироздание, согласно пифагорейцам, имеет не
вещественную, а арифметически геометрическую структуру. Во
всем существующем — от движения небесных сфер до грамма-
тики— царит гармония, имеющая числовое выражение. Душа
также гармония — гармония противоположностей тела. Количе-
ственные закономерности действительности предстали в пифаго-
рействе в мистифицированном виде. Их нетождественность
качественному взаимодействию вещей была абсолютизирована,
что дало повод мыслить числа имеющими основание в самих
себе. Так возникла гносеологическая предпосылка отчуждения
математических понятий от человеческого разума.
37
Первоначально в пифагорейской школе (просуществовавшей
свыше 200 лет — VI—IV вв. до н. э.) доминировало понимание
числа, близкое к натуралистическому, т. е. число мыслилось не
только как самое мудрое и существенное в вещах, но и как
неотличимое от них. Числа, например, делились на квадратные,
прямоугольные и т. д. Но постепенно они «дематериализуются»,
отделяются от вещественных явлений и превращаются в их при-
чины.
Противопоставление мыслимого чувственному и признание
за первым роли главной причины бытия достигают апогея
у Платона. Прежде чем рассмотреть его учение, коснемся со-
циальных и идеологических обстоятельств, стимулировавших
развитие философского идеализма. Школа Платона сложилась
в Афинах в период, когда это государство-полис, бывшее про-
мышленным, торговым и культурным центром Эллады, вступило
в полосу острого социально-политического кризиса, военных не-
удач, разложения рабовладельческой демократии. Все резче и
откровеннее в поучениях софистов звучали субъективистские и
анархистские выводы об условном характере человеческих по-
нятий и установлений.
В этой социальной обстановке философские интересы пере-
местились с натурфилософских па человеческие проблемы. Пе-
ред познающим умом обнажилась область явлений, где нет
непреложной необходимости, подобной законам космического
огня или движения атомов, но где действуют исторически пре-
ходящие факторы и условные правила. Интерес к человеку,
созданный ситуацией, в которой действовали софисты, привел
к интенсивному обсуждению различных аспектов человеческой
жизни, как интеллектуальных, так и нравственных.
Субъективизм и релятивизм софистов встретили решитель-
ную оппозицию со стороны одного из самых замечательных
мыслителей древнего мира — Сократа (470—399 до и. э.).
Сын ваятеля и акушерки, он, получив общее для афинян
того времени образование, стал философом, обсуждавшим про-
блемы теории познания, этики, политики, педагогики с любым
человеком, согласившимся отвечать на его вопросы в любом
месте — на улице, на рыночной площади, в любое время. Сократ
в отличие от софистов не брал деньги за философствование, и
среди его слушателей были люди самого различного имущест-
венного положения, образования, политических убеждений,
идейного и нравственного склада. Смысл деятельности Сократа
(она получила название диалектики — нахождение истины с по-
мощью беседы) состоял в том, чтобы с помощью определенным
образом подобранных вопросов помочь собеседнику найти истин-
ный ответ (так называемый сократический метод) и тем самым
привести его от неопределенных представлений к логически
ясному знанию обсуждаемых предметов (обсуждению подвер-
гался обширнейший круг «житейских понятий» о сираведли-
38
вости, несправедливости, добре, красоте, мужестве и т. д.).
Девиз Сократа гласил: «Познай самого себя». Но ошибочно
было бы истолковывать это знаменитое выражение в том смыс-
ле, что Сократ впервые в истории психологии обратился
к интроспекции как особому методу познания*.
Под познанием самого себя Сократ разумел не обращение
«вовнутрь» — к собственным переживаниям и состояниям созна-
ния (само понятие о сознании к тому времени еще не вычлени-
лось), а анализ поступков и отношений к ним, нравственных оце-
нок и норм человеческого поведения в различных жизненных
ситуациях. Это вело к новому пониманию сущности души. Если
софисты приняли за исходный пункт отношение человека не
к природе, а к другим людям, то для Сократа важнейшим стано-
вится отношение человека к самому себе как носителю интеллек-
туальных и нравственных качеств.
Было очевидно, что невозможно совместить натуралистиче-
ское объяснение души с такими явлениями, как способность че-
ловека мыслить в абстрактных понятиях, как его стремление
к возвышенным целям, принятие решений в соответствии с голо-
сом совести. Но ведь эти способности существуют реально, обра-
зуя совокупность особых человеческих качеств. На них и сосре-
доточил свое внимание Сократ, мысля под термином «душа»
прежде всего психические качества индивида, свойственные ему
как разумному существу, умеющему действовать согласно нрав-
ственным идеалам. Этот термин в древнегреческом мышлении
все определеннее становится обозначением признаков, которые
выступают в тех случаях,когда поведение человека рассматрива-
ется с точки зрения его волевой и интеллектуальной регуляции **.
Новое толкование души, а также трудности предшествующего
античного детерминизма использовал Платон (428—348 дон.э.),
в философской системе которого отразились идеологические и
политические устремления реакционной части рабовладельче-
ского общества. Платон выступил в бурный период истории
Аттики. Начиналась Пелопоннесская война, резко обострившая
внутренние противоречия рабовладельческой Греции и борьбу
политических партий. Враждебность материализму, пронизываю-
щая философию Платона, имела политические основания. От ма-
териализма, утверждал Платон, молодежь впадает в безбожие
и подрываются устои общественного порядка.
* По мнению американского историка психологии Роберта Уотсона, сточки
зрения перспектив психологии «это был один из первых случаев, если не пер-
вый, систематического использования интроспекции, которая служила впослед-
ствии главным психологическим методом» (14, 19).
** Главным двигателем человеческого поведения, согласно Сократу, дол-
жен быть разум, ибо продукты разума в отличие от изменчивых чувствований
обладают непреходящей прочностью. Из-за незнания человек принимает за
реальное добро то, чго таковым не является. Зная, как надо поступать, чело-
век не отступит от этого правильного знания. Добродетель есть знание или
мудрость.
39
О системе Платона мы имеем несравненно более достовер-
ную информацию, чем об учениях других античных мыслителей.
По существу до нас дошло полное собрание его сочинений,
тогда как от работ его предшественников, в том числе таких
великих, как Демокрит, сохранились фрагменты, к тому же зача-
стую полученные из вторых рук. У Платона нс имелось сочине-
ний, специально посвященных психологическим вопросам. Эти
вопросы обсуждаются во многих диалогах: «Федоне», «Тимее»,
«Федре», «Законах», «Меноне», «Горгии» и др.
Материализм в Древней Греции, как и во всей истории челове-
ческой мысли, был внутренне связан с изучением природы, с ма-
териальным производством. Приобретая власть над явлениями
природы, человек убеждался в их подчиненности естественным
причинам, постигаемым чувственным опытом и размышлением.
Материалистическое мировоззрение обусловило переход от мифа
к Логосу.
Философский идеализм, родоначальником которого в запад-
ном мире был Платон, развивался на другой почве. Для него
исходной была область морально-этических явлений, которых
еще не коснулось научно-детерминистское объяснение. Это и
благоприятствовало типичному для Платона смешению мифа и
Логоса. Он считал, что чувственное и умопостигаемое принадле-
жат к двум не сопоставимым пи в каком отношении мирам.
Стремление расчленить чувственно воспринимаемые и мыслимые
предметы, которое наметилось в учениях философов VI—V вв. —
Гераклита, Парменида, Пифагора, Демокрита, Сократа, не было
заблуждением. Логическое мышление имеет особый состав и
структуру, которые позволяют постигнуть устойчивое, существен-
ное, закономерное за картиной того, что дано в ощущениях и
чувственных образах. Приобретение логически достоверного зна-
ния имеет особую ценность, засвидетельствованную всей практи-
кой использования математических и других общезначимых
формул и схем, позволяющих овладеть бесконечным многообра-
зием изменчивых частных ситуаций.
У входа в платоновскую академию было написано: «Незнаю-
щий геометрии — да не войдет сюда!» Геометрические фигуры
и их преобразования являлись особым объектом — и зримым,
и незримым. Они, с одной стороны, чувственно воспринимались,
с другой — требовали интеллектуальных усилий, сложной си-
стемы умственных операций. В итоге этих усилий и операций
человек овладевает знанием любых вещей, в которых представ-
лены эти фигуры.
Уже в сознании пифагорейцев математические понятия вы-
росли в нечто сверхъестественное. Число отъединялось от вещей,
вне которых оно в действительности не существует, и востор-
женно почиталось как их сущность и причина. Платон через
несколько лет после казни своего учителя Сократа совершил
путешествие в Южную Италию и Сицилию, где общался с пифа-
40
горейцами. Пройдя школу Сократа, он усвоил метод диалек-
тики — беседы, ведущей от смутных и непродуманных мнений
к точному и твердому знанию о существенном. Теперь это направ-
ление соединилось с пифагорейской трактовкой числа как самого
существенного, как первопричины и прообраза преходящих
вещей. Основа миропорядка у пифагорейцев — числа. Платон
представил ее как сферу вечных форм, скрытых за небосводом
в виде царства идей. Это царство незыблемо и нетленно, тогда
как все чувственное — от неподвижных звезд до непосредственно
ощущаемых предметов — лишь сокращенные и затемненные
идеи, их несовершенные, слабые копии.
Перед нами столь последовательный идеализм, какой только
может быть. Идеи первичны, действительность, в которой живет
человек, вторична, призрачна, эфемерна. Нс идеи — продукты
человеческого разума, а, напротив, разум стремится им подра-
жать. Они существуют объективно, независимо от людей и от
вещей. В целом картина бытия выступает у Платона в следую-
щем виде: идеи причастны к космическому уму (нусу), а миро-
вая душа, которая является принципом самодвижения всего
сущего, объединяет космический ум и пассивную бесформенную
материю. Идеализм обнажил и обострил реальные трудности на
пути проникновения научной мысли в область психического.
Противопоставляя различные порядки явлений, выдвигая во-
просы, которые до того не появлялись в поле философского ана-
лиза, делая упор иа уязвимых пунктах, он стимулировал поиски
новых решений, завершенные учением Аристотеля (384—
322 до и. э.).
Уроженец Стагиры (Северная Греция), сын медика при ма-
кедонском царе, Аристотель готовился к врачебной профессии, и
его первоначальное образование носило естественнонаучный
характер. Семнадцатилетним юношей он пришел в Афины, где
шестидесятилетний Платон возглавлял академию, с которой
Аристотель вначале был тесно связан, но вскоре порвал. Уехав
через 20 лет из Афин, он жил в различных городах Малой Азин,
где не только учил, но и занимался научными исследованиями,
преимущественно в области биологии. Он был воспитателем
Александра Македонского, который впоследствии, во время по-
ходов, приказал отправлять своему старому учителю (в Афины,
где он основал свою школу-лицей) образцы растений и живот-
ных из завоеванных стран.
У Платона доминировала ориентация на математику, у Ари-
стотеля— на биологию, изучение объектов которой имело древ-
ние материалистические традиции. Учение Аристотеля о душе
с материалистических позиций преодолевало ограниченность
демокритовской трактовки души. Но и платоновские уроки под-
готовили аристотелевский синтез. Его нельзя считать чисто ло-
гическим разрешением противоречий предшествующих периодов
развития философско-психологической мысли, ибо он был
41
осуществлен на естествоведческом материале, на огромных
пластах фактов — экологических, эмбриологических, сравнитель-
но-анатомических, зоологических и других, объем которых не-
обычайно возрос в эпоху походов Александра Македонского,
когда перед греческим естествоиспытателем стало раскрываться
невиданное доселе разнообразие и богатство животного мира
в разнообразных природных условиях.
Биологический, генетический, экологический подход к орга-
низму— вот что определило аристотелевское понимание природы
психического. Направленное против платоновского дуализма, оно
восстанавливало — при колебаниях в некоторых пунктах —
единство, нераздельность души и тела и тем самым возвращало
психологическую мысль на естественнонаучную почву.
Аристотель приходит к выводу, что душа как «начало живых
существ» (общее мнение древних) есть форма реализации спо-
собного к жизни тела: «Необходимо душу признать сущностью,
своего рода формой естественного тела, потенциально одарен-
ного жизнью» (5, 36). «Правильно думают те,— указывает Ари-
стотель,— кому представляется, что душа нс [может] существо-
вать без тела и нс является телом» (5, 41). Решительный итог
размышлений Аристотеля — «души от тела отделить нельзя»
(5, 38)—сразу же делал бессмысленными все вопросы, стояв-
шие в центре учения Платона: о прошлом и будущем души, спо-
собах ее соединения с телом и т. д.
Будучи формой, неотделимой от материи, душа не может
быть внешним по отношению к живой системе двигателем, ни
материальным, ни идеальным. Поэтому Аристотель отклоняет
как механистические, так и идеалистические представления. Он
разбирает, в частности, вопрос о возможности «смоделировать»
действие живого тела но образцу работы механического устрой-
ства. Такая «кибернетическая» конструкция, но преданию, была
изобретена знаменитым Дедалом, который «сделал подвижным
деревянное [изваяние] Афродиты, влив [в пего] ртуть» (5, 17).
Аристотель не принимает также демокритовское учение об
атомах души, толкающих другие атомы тела и тем самым пере-
мещающих его в пространстве. Наиболее подробно разъясняет
он несостоятельность взгляда на душу, изложенного в «Тимее»
Платона. Считая тело инертным и пассивным, Платон вложил
в него в качестве двигателя нематериальную душу. Поэтому
Аристотель относит его к исследователям, которые «стараются
только указать, какова душа, о теле же, которое должно принять
душу, они больше не дают никаких объяснений, словно возможно
любой душе облечься в любое тело, как [говорится] в пифаго-
рейских мифах» (5, 20).
Исходную модель для изучения психических актов Аристо-
тель почерпнул в области общебиологических связей организма
со средой (а не идеального и этического, как Платон). Анализи-
руя процесс питания (обмен веществ), он показывает, что его
42
причиной не может быть какой-либо физический процесс сам по
себе, например огонь, как полагали некоторые прежние исследо-
ватели. Ведь огонь неупорядоченная стихия. Что касается орга-
низованных тел, то для их величины и роста «имеются граница
и закон» (5, 47). Питание происходит за счет внешнего веще-
ства, но оно поглощается живым телом иначе, чем неорганиче-
ским, а именно путем целесообразного распределения «в преде-
лах границы и закона». Такой специфический для живого
организма способ усвоения внешних тел и есть душа. Она — не
отделенная от организма сущность, а деятельность организма,
имеющая различные формы или уровни. Ниже мы рассмотрим
эти уровни, когда перейдем к аристотелевскому учению о спо-
собностях души.
Душа, согласно Аристотелю, — это целесообразно работаю-
щая органическая система. «Если бы глаз был живым существом,
душою его было бы зрение» (5, 37). Здесь глаз трактуется как
модель целостного живого существа — организма. Мысль, чув-
ство, стремление так же неотделимы от тела, как зрение от глаза.
В свою очередь орган, не выполняющий свои функции, перестает
быть живым. Виталисты в дальнейшем объявили Аристотеля
своим прародителем. Основанием для этого было аристотелев-
ское определение души как энтелехии, целеполагающего начала.
Необходимо различать аристотелевское понятие энтелехии как
имманентно присущей органическим телам целостности и целе-
сообразности поведения и последующие бесчисленные интерпре-
тации энтелехии, придавшие этому понятию смысл особого имма-
териального начала. Аристотель окончательно покончил с гило-
зоизмом — учением об одушевленности (жизненности) всех
физических тел. Душа представляет неотъемлемое начало орга-
нической жизни, но не материального мира в целом. Специфика
этого начала выражена в целесообразности, в способности живых
тел стремиться к цели и реализовывать ее.
Дать причинное объяснение целесообразности живого Ари-
стотель (как и все последующие натуралисты до Дарвина) не
мог, но он в отличие от Платона, бравшего за образец человече-
ское целеполагание, трактовал целесообразность высшего, созна-
тельного уровня поведения как завершение предшествующих
биологических форм материального взаимодействия организма
с внешней средой, а не как результат вмешательства внепрн-
родных начал. В трактатах «О душе», «О частях животных»,
в так называемых мелких психологических сочинениях («О па-
мяти», «О сновидениях» и др.) Аристотель изложил систему
психологических понятий, выработанных на основе объективного
и генетического методов. Во всех случаях он рассматривал слож-
ные и более высокие проявления жизнедеятельности как продукт
многоступенчатого развития элементарных структур, доступных
наблюдению и эмпирическому анализу. Лишь при объяснении
высшего уровня умственной активности (в учении о «нусе») он
43
покидал естественнонаучную почву и склонялся к дуализму
(подробно об этом ниже).
Вместе с тем его учение в двух отношениях препятствовало
утверждению последовательно-монистического миропонимания.
В качестве принципа жизни душа выступила у Аристотеля как
первичное, далее неразложимое понятие. В силу этого управляе-
мые душой органические явления оказались противопоставлен-
ными неорганическому миру. На другом полюсе, где организм
приобщается к абстрактным понятиям, эти органические явления
оказались противопоставленными разуму как уникальной спо-
собности.
Восстановить единство в обоих направлениях, в плане соеди-
нения организма с неорганической природой и в плане его
объединения со сферой отвлеченного мышления, стремились как
последователи Аристотеля — перипатетики, так и два других
главных учения эллинистического периода — эпикурейское и
стоическое. Эти направления, определявшие на протяжении не-
скольких веков общий философско-психологический «климат»
эллинистического мира и Древнего Рима, в трактовке природы
психического исходили из воззрений своих великих учителей —
Гераклита (стоики), Демокрита (эпикурейцы) и Аристотеля
(перипатетики). Высшим достижением классической Греции
в понимании детерминации психических явлений следует при-
знать, как мы отмечали, биопсихологию Аристотеля, в кото-
рой сомкнулись три подхода: гераклитовский (идея необходи-
мости), демокритовский (идея причинности) и анаксагоровский
(идея упорядоченности).
В постаристотелевский период философско-психологическая
мысль античности не могла удержаться на достигнутом Аристо-
телем уровне. Произошла регрессия к прежде достигнутым фор-
мам детерминистского объяснения. Стоики вернулись к идее
необходимости, которая, будучи «отщеплена» от принципа при-
чинности, приобрела телеологический характер. Мир рассматри-
вался как огромный организм, управляемый имманентно прису-
щей ему рациональной душой (синонимами которой были
«пневма» и «Логос»). Душа придает миру целесообразность,
неотвратимый разумный ход. Казалось бы, стоицизм — материа-
листическая доктрина, поскольку душа отождествлялась с тон-
чайшей и чистейшей материей, сгустками которой (различной
степени напряженности) являются вещи, мысли и поступки.
Во времена Гераклита представление о Логосе как правящем
всем сущим мировом огне было безусловно материалистическим,
поскольку античная мысль еще не проделала работу по отра-
ботке категории причинности, по отчленению ее от другой кате-
гории— цели, по противопоставлению материальных процессов
(причина движения которых скрыта в них самих) идеальным
формам. Не было еще ни Протагора, ни Пифагора, ни Демо-
крита, ни Платона. Стоики вышли на философскую сцепу после
44
того, как все эти членения и сопоставления были произведены.
Их идеи могли быть восприняты античным мышлением, прошед-
шим трехсотлетнюю шлифовку (после Гераклита), не иначе как
телеологические, несовместимые с материалистическим понима-
нием причинности *.
Такое понимание проповедовали эпикурейцы, внесшие в него
существенный корректив по сравнению со своим учителем Де-
мокритом. Они допустили возможность самопроизвольного от-
клонения атомов от путей, предопределенных их предшест-
вующим движением. Возможность спонтанных изменений в
природе объясняла свободу человеческой воли, непредопреде-
ленность выбора. Это было достижением онтологического
порядка. Проблема структуры, упорядоченности, организации
в плане биопсихическом (т. е. в плане решения вопроса о неот-
делимости «материи» живого тела от уровней его организации)
вообще была снята эпикурейцами с повестки дня. Поэтому до-
стигнутое Аристотелем оставалось непревзойденной вершиной.
Не лучше было положение и у учеников самого Аристотеля.
Трудности, связанные с понятием о душе как энтелехии, им пре-
одолеть не удалось. Они отказались от души как принципа
структурной упорядоченности живого тела и возвратились к до-
аристотелевскому, более примитивному, но зато и более «осязае-
мому» воззрению на душу как разновидность вещества.
Вопреки Аристотелю перипатетики признали душу, имеющую
собственного, отличного от других элементов материального
носителя, способного к движению во внутрителесном простран-
стве. Эта сила и этот носитель представлялись как нечто сугубо
материальное, идентичное ио своей сущности веществу и движе-
нию природы. Этим объединяющим началом явлений считалась
писвма (Стратон), «пятая субстанция» (квинтэссенция)—эфир
(Критолай и его ученик Диодор). Бессмертие души в противовес
последователям Платона отвергалось.
Вместе с тем из поля философского анализа выпадали две
важнейшие проблемы, поставленные Аристотелем в связи с изу-
чением свойств психически регулируемой жизнедеятельности
в ее отличии от апсихического взаимодействия природных про-
цессов: проблема своеобразия детерминации органических и (пси-
хических) функций и проблема приобретения индивидуальным
человеком знания о всеобщих истинах. Намеченный Аристотелем
новый подход к этим проблемам был утрачен как перипатети-
ками, так и другими школами, выдвинувшимися в эллинистиче-
ский период. В то же время естественнонаучные установки
этих школ привели к важным изменениям в общем пони-
мании природы психического. Именно в эпоху эллинизма был
* Философия стоиков, считая мировую пневму идентичной мировой душе,
складывалась на крайней границе гилозоизма, от которого был один шаг до
идеализма.
45
сделан следующий шаг в направлении разработки более
дифференцированного понимания души. Это понятие начинает
указывать только на определенные формы жизни, а именно на
те, которые Аристотель в своем разграничении душевных функ-
ций считал «животными» (сенсомоторными) и разумными. Во-
прос о предпосылках этого важного сдвига в содержании
понятия о душе еще неясен. Вероятно, здесь сыграли роль две
особенности эллинистического периода: успехи естествознания
и новые философско-психологические запросы. Что касается
успехов естествознания, то они все отчетливее выявляли разли-
чия между растительным и животным миром.
Аристотель сосредоточился на общем, стремясь в целостном
взгляде представить всю живую природу как различные уровни
развития единого «организма». Его ученик и преемник Теофраст
(которого называют отцом ботаники) основные усилия направил
на изучение растительного мира. Другой перипатетик, Стратон,
был организатором научного института в Александрии. Там
велась интенсивная работа по изучению строения и функций
организма человека и животных. Нараставшая специализация
научного труда вела ко все более определенному пониманию
различий между теми формами жизни, которые Аристотель
объединял общим термином «душа». Предпосылкой изменений
содержания этого термина могли быть также этико-психологиче-
ские запросы. Растительные организмы не сталкиваются с про-
блемами, которые приходится испытывать существам, склонным
к аффектам, страху, стремящимся избежать боли и т. д. А ведь
именно этот аспект больше всего заботил тех, кто продолжал
размышлять о природе души в эллинистический период.
Изменения в трактовке души отражаются в появлении новых
терминов.
Последователь Демокрита Эпикур заменяет демокритовское
представление о душе как разновидности огненных атомов кон-
цепцией, которая, сохраняя принципы атомистической филосо-
фии, отделяла начало общебиологических явлений от психиче-
ских. Утверждалось, что материал души неоднороден и состоит
из четырех элементов. Каждый из них имеет свое назначение:
огонь — основа тепла, испарение (пневма)—движения, ветер —
охлаждения и, наконец, четвертый безымянный элемент пред-
ставляет «душу души», являясь носителем всех проявлений пси-
хической деятельности, начиная от ощущений. Ученик Эпикура
в Древнем Риме Лукреций (ок. 99 — ок. 55 до н. э.) нашел тер-
мин для обозначения неизъяснимо тонкой безымянной материи
Эпикура. Он назвал ее animus (дух) в отличие от anima (душа).
Разграничение это свидетельствовало о том, что созрело новое
понятие. Это понятие, объясняемое в главном труде Лукреция
«О природе вещей» (основную задачу которого автор видел
в том, чтобы развеять религиозные суеверия), указывало на раз-
личие форм движения в едином материальном «атомарном»
46
мире. «Жизненность» и «психичность» организма различаются,
но и одно и другое вещественны по своей сути; оба представляют
движущиеся материальные частицы. Будучи разновидностью
материи, душа, по Лукрецию, активна, деятельна, способна под-
чинить себе тело, состоящее из более грубой материи. Поэтому
материализм не совпадает с мнением о рабской зависимости
высших психических проявлений от низших. Этому постулату
придавалась особая важность, прежде всего в связи с решением
этических задач. Вместе с тем Лукреций решительно отвергал
чрезвычайно популярные в ту эпоху представления стоиков
о том, что вся природа пронизана разумом. Есть только атомы,
учил Лукреций, движущиеся по естественным законам, из кото-
рых нужно выводить и сам разум.
Как видно, века напряженной интеллектуальной работы
(стимулируемой успехами конкретно-научного изучения при-
роды и запросами социальной практики) преобразовали поня-
тие о душе. Из мифологического двойника тела она сперва пре-
вращается в имманентное свойство природы (гилозоизм), за-
тем трактуется как организующий принцип живого, и только жи-
вого (Аристотель), и, наконец, приобретает значение термина,
охватывающего не все, но лишь определенные формы жизни
(начиная от уровня, названного Аристотелем «животной душой»).
Следует при этом иметь в виду и два существенных мо-
мента, отличавших это уже изменившееся понятие от современ-
ных представлений о психической деятельности. Во-первых,
душа идентифицировалась с веществом («пятой субстанцией»,
пневмой, атомами). Во-вторых, еще пе запечатлелось пи в раз-
мышлениях о ней, ни в соответствующих терминах различие
между душой сознательной и бессознательной. Потребовалось
несколько столетий, чтобы такое различие было проведено. По-
этому, пользуясь термином «душа», как и другими терминами,
отобразившими искания древних, не следует соединять с ними
содержание, близкое к современному.
Следующим шагом стала дифференциация внутри самого
психического, зарождение понятия о сознании. К этому вели
достижения в изучении органов чувств и регуляции движений.
Эти достижения подготавливали разграничение уровней психи-
ческой деятельности. Важную роль играли также дальнейшая
индивидуализация личности, осознание ею собственной актив-
ности.
Вплотную к понятию о сознании подошел знаменитый рим-
ский врач Гален (129—199). Его главным объяснительным по-
нятием при анализе нервно-психической деятельности являлась
уже знакомая нам «нневма».
Стопки, в традициях которых воспитывался Гален, разли-
чали пневму «психическую» и «растительную». У Галена наме-
тилось разграничение «психической» пневмы на перифери-
ческую (ею наполнены нервные каналы) и центральную,
47
непрерывно движущуюся в мозгу. Воздействие на орган чувств
изменяет состояние «психической» пневмы в органе, но этого
недостаточно, чтобы возникли впечатления, о которых индивид
способен дать себе отчет. Необходимо, чтобы с периферической
«психической» пневмой соединилась центральная (также «пси-
хическая», но теперь уже другого рода). В этом случае телес-
ное изменение, предполагающее «психичность» органа, где оно
происходит, начинает распознаваться душой, также являю-
щейся разновидностью пневмы. «Распознавание» в учении Га-
лена, как полагает немецкий историк психологии прошлого
века Зибек, есть нечто близкое к современному понятию о со-
знании (12, 366).
Возникшая в эпоху начавшегося краха рабовладельческого
общества идеологическая атмосфера придала зарождавшемуся
понятию о сознании особую окраску. В обстановке нарастания
идеологической реакции это понятие было использовано с целью
укрепления и распространения догматов христианской религии,
появившейся на авансцене истории. Проповедуя абсолютную
имматериальность души, Плотин (ок. 203 — ок. 269) утверждал,
что душа обладает способностью направляться нс только
«вверх», к божеству и «вниз», к низменному материальному
миру, но и к самой себе, воспринимая тем самым свою собст-
венную деятельность.
Во многом сходны с плотииовскими психологические воззре-
ния Августина (354 — 430). Как и Плотин, он с фанатической
последовательностью проповедовал спонтанную активность
души, ее гетерогенность всему материальному, включая тело,
с которым она временно соединена. Все знание, по Августину,
заложено в душе, которая живет и движется в божестве. Зна-
ние не приобретается сю, а извлекается из самой себя благо-
даря направленности воли на реализацию внутренних сил.
Основанием истинности является внутренний опыт: душа пово-
рачивается к себе, постигая с предельной достоверностью соб-
ственную деятельность и ее незримые продукты.
Решая теологические, а не психологические задачи, Авгу-
стин тем не менее развернул всю систему аргументов, которая
на века стала путеводной нитью для интроспективной психо-
логии. Здесь и самодеятельность души, независимой от тела, по
использующей его в качестве своего орудия, и внутренний опыт
как непогрешимое средство познания психического. Именно под
этими лозунгами шли бои против естественнонаучной психоло-
гии вплоть до XX в.
К важнейшим достижениям античного периода относятся
переход от глобального представления о душе к более диффе-
ренцированному, появление категорий, разделяющих поведение
органических и неорганических тел, открытие специфики пси-
хической формы жизни по сравнению с общебиологической,
зарождение понятия о сознании как особой форме существо-
48
вания душевных явлений. Разделение живого и неорганиче-
ского, живого и психического, психического и сознательного
вовсе не является самоочевидным, непосредственно данным.
Если и в XX столетии продолжаются дискуссии о критериях
жизни, психики и сознания, то что говорить об античных мы-
слителях, во времена которых опытное знание по существу
только зарождалось. Различия, обнаруженные ими, стали пред-
посылкой для последующего изучения психической деятельно-
сти, ее форм и уровней.
Однако членения, о которых идет речь, проводились антич-
ными философами в пределах целостного представления о душе
в ее единстве с мирозданием. Душа — это огонь, воздух, число,
движущееся начало, принцип организации, пневма, квинтэссен-
ция (т. е. «пятая субстанция» как материальное дополнение
к четырем основным элементам). Во всех случаях под душой
подразумевалось нечто самое существенное не только для жизни
человека, но и для всего бытия. Говоря современным язы-
ком, психология была частью физики (в онтологическом
смысле, а не в смысле отдельной науки). Принцип нераздель-
ной связи человека с космосом определял понимание того, что
сейчас называется психикой, разумом, сознанием.
Этот принцип разрушался идеализмом, который, противопо-
ставив человека физической природе, доказывал, что понятия,
сложившиеся при ее изучении, неприложимы к душе как осо-
бой сущности, обладающей уникальными свойствами, такими,
как способность постигать внсчувственные истины, подчинять
поступки этическим идеалам, превращать в объект анализа
самое себя. Эти реальнейшие свойства человеческой души, дей-
ствительно не выводимые ни из метаморфоз огня, ни из потоков
атомов, ни из сгустков пневмы, ни из каких-либо других фи-
зических «моделей», разработанных античным умом, получили
в идеалистической философии фиктивное объяснение. Его фик-
тивность не только в неомифологических конструкциях (сменив-
ших старую языческую мифологию) типа платоновского над-
звездного мира идей или плотиповской картины эманации инди-
видуальной души из мировой, ио и в утверждении, будто самые
сокровенные — интеллектуальные и мотивационные — проявле-
ния человеческой натуры не имеют никакого аналога во вселен-
ной и потому не подвластны причинному объяснению.
Поворот интересов к психологии человека как таковой на-
чался задолго до Плотина. Однако лишь кризис рабовладель-
ческого общества придал этому повороту смысл отрешенности
от реального мира. Правда, представление о сознании еще не
было истинно интроспективным, с чего начинается история пси-
хологии нового времени. Поскольку у Плотина индивидуальные
души происходят от мировой души, постольку субъект еще нс
имеет оснований в самом себе. Активность души направлена,
во-первых, к мировому разуму (еще одно свидетельство того,
49
что индивид не мог полагаться на собственные интеллектуаль-
ные силы), во-вторых, к чувственному миру (включая тело) и,
в-третьих, к самой себе. Если первые два направления унаследо-
ваны им от Платона, то последнее было собственно плотнпов-
ским.
Выделив обращенность души на себя в качестве одного из
направлений ее активности, Плотин понимал психическое дей-
ствие любого уровня как чисто духовное. Не только «чистое»
мышление, но и все другие проявления жизни трактуются как
производное души.
Уже в ощущениях душа действует, а не только испытывает.
В процессах памяти, где пет непосредственной зависимости от
внешнего, она получает полный простор. Память — это не запас
впечатлений, она есть нс что иное, как знание души о своих
прежних действиях, поэтому возможно помнить о том, чего не
было. Но душа обладает не только памятью на совершенные
действия. Ей свойственно знание и о тех актах, которые опа
производит в данный момент, будь то акты чувственного или
интеллектуального характера. В пей возникает образ, отобра-
жение ее собственной активности. К се действиям как бы при-
соединяется особый отражательный аппарат, дублирующий ра-
боту души в виде представления о ней.
Мифология Платона н Плотина представляет для нашего
времени антикварный интерес. Преодоление постулата о непод-
властности сознания материальным причинам имеет к совре-
менной мысли прямое отношение, ибо детерминистское, кон-
кретно-научное объяснение логического мышления, нравствен-
ной мотивации и аппарата самосознания и самоконтроля
остается ее высшей задачей.
МАТЕРИАЛЬНЫЙ СУБСТРАТ
ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИИ
Как отмечалось, рост естественнонаучных представлений о пси-
хике на протяжении всей истории человеческой мысли тесно
связан с успехами в познании ее органического субстрата.
Издавна было выработано важное обобщение: живое тело
находится в зависимости от внешней природы, а деятельность
души в свою очередь от жизни тела. Главным фактором телес-
ной и психической жизни было признано кровообращение. Это
учение разрабатывалось в Вавилоне, Египте, Китае, Индии,
Грузии. Очень древним является также понятие о пневмо —
особом, подобно разогретому воздуху, тончайшем веществе,
якобы проносящемся по кровеносным сосудам, по отличном от
крови и выполняющем функции носителя психических актов.
Понятие о пневме играло огромную роль в воззрениях лю-
дей не только древнего мира, ио и средневекового общества.
На нем зиждились философские системы. Оно широко исполь-
50
зовалось как древневосточными религиями, так и христианским
богословием. Сугубо гипотетический характер понятия о пие-
вме, его нсироверяемость эмпирическими средствами создавали
предпосылки для фантастических взглядов и суеверий. Вместе
с тем нельзя забывать и о том, что в античном обществе науч-
ный опыт коснулся (притом весьма поверхностно) лишь морфо-
логического субстрата нервно-психических явлений. Предста-
вление о пневме удовлетворяло в течение многих веков стре-
мление естественнонаучной мысли попять природу материаль-
ного носителя душевных процессов. В медицинских кругах
ппевма мыслилась как факт, а не как теория.
Канадский историк психологии Бретт отмечает, что пред-
ставление о пневме у древних было чем-то напоминающим со-
временные представления о паре в локомотиве: законами ее
расширения и сжатия объяснялась жизнь как механическая си-
стема работы. При этом необходима существенная оговорка:
ппевма мыслилась как носитель души в различных се разновид-
ностях, как органических (если пользоваться современным
термином), так и собственно психических. Поэтому термин
«механизм» применительно к древнему способу объяснения
нельзя употреблять без учета того, что истинно механическое
понимание причинности, до которого мысль древних возвыситься
нс смогла, тогда еще не сложилось. Вместе с тем понятие
о пневме, «моделью» которого служило движение теплого воз-
духа, придавало физическую направленность попыткам объяс-
нить динамику психических явлений. Это позволило преодолеть
в известных пределах чисто организменный подход — более
телеологический, чем физический (хотя пад античной физикой
также довлел телсологизм). Мнение о том, что психическое
есть ппевма, поддерживалось безотносительно к философским
соображениям о функциях, выполняемых ею в мироздании. Как
только были открыты нервы (это произошло в эллинистический
период), их немедленно начали считать каналами для пиевмы.
Представления о пневме стали прообразом будущего нервного
процесса.
Как говорилось, в медицинских кругах зародилось учение
о темпераментах. Люди разделялись исходя из идеи о преобла-
дании одной из жидкостей в общей их смеси на несколько ти-
пов. Китайские медики выделяли три главных типа, греческие —
четыре.
По дошедшим до нас сведениям, первым из греческих фило-
софов, развивших учение о четырех темпераментах, был Эмпе-
докл (предложивший схему построения мира из четырех эле-
ментов, или «корней»). Равномерностью смеси четырех элемен-
тов пли преобладанием в ней одних элементов над другими,
величиной, связью и подвижностью этих элементов он объяснял
уровень умственных способностей и характерологические осо-
бенности личности. Сообразительность или тупость сходным
51
образом ставятся в зависимость от смешения и движения ос-
новных частиц.
Эмпедокл был непосредственно связан с одной из греческих
медицинских школ. Деятельность врачебных школ, сложив-
шихся в различных частях Греции, не ограничивалась реше-
нием конкретных лечебных задач. Разрабатывались и теорети-
ческие взгляды на организм, его устройство и зависимость от
факторов внешней среды (пищи, воды, метеорологических усло-
вий), на его изменяемость в ходе онтогенеза, на корреляцию
между физиологическими и психологическими признаками
и т. д. Формировались эти взгляды под прямым влиянием фи-
лософских представлений, однако поиски и результаты работы
медицинской мысли накладывали в свою очередь отпечаток на
«картину человека», какой она рисовалась в общих системах.
Формулы, касающиеся всего космоса, врачам приходилось пе-
реводить на свой язык, чтобы использовать их соответственно
тому, что говорило эмпирическое наблюдение.
Школа Гиппократа (ок. 460—377 до н. э.), известная нам
по так называемому «Гиппократову сборнику», рассматривала
жизнь как изменяющийся процесс. Среди ее объяснительных
принципов мы встречаем воздух в роли силы, которая поддер-
живает неразрывную связь организма с миром, приносит извне
разум, а в мозгу выполняет психические функции. Единое ма-
териальное начало в качестве основы органической жизни от-
вергалось. Если бы человек был единым, то он никогда бы не
болел. А если бы болел, то исцеляющее средство должно было
бы быть единым. Но такового не существует.
Учение о единой стихии, лежащей в основе многообразия
вещей, заменялось учением о четырех жидкостях (кровь,
слизь, желчь желтая и желчь черная). Как полагал Гиппократ,
«из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бы-
вает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда
эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении
в отношении силы и количества и когда они наилучше переме-
шаны» (6, 198—199). Их нормальное, свойственное природе
данного тела сочетание определяет не только здоровье, но и
конституционные особенности организма в целом, а также его
психические качества. Главное же, что отличало гиппократов-
скую школу, состояло не в замене одного телесного субстрата
несколькими, а в том, что общий принцип сочетался с опытным
изучением дифференциальных причин.
С именем Гиппократа соединяют учение о четырех темпера-
ментах, которое, однако, в «Гиппократовом сборнике» не изло-
жено. Лишь в книге «О священной болезни» различаются в за-
висимости от «порчи» мозга желчные люди и флегматики
(см. 6, 510). И все же традиция относить понятие о темпера-
менте к Гиппократу имеет основание, ибо сам принцип объяс-
нения соответствовал Гиппократову учению.
52
Поворот греческой мысли ко всему, что касается человека,
отразил глубокие изменения в общественной жизни греков
периода расцвета рабовладельческой демократии, когда повы-
силась ценность человеческой личности, ее жизни и свободы
(конечно, речь идет о свободных гражданах полисов). На
проблеме индивидуальности сосредоточивается и врачебное
мышление, выработавшее новые нормы и принципы подхода
к больному.
Реальная активизация личности побуждала исследовать
характер ее связей с природным и социальным мирами. Соот-
ношение этих двух миров становится одной из главных теоре-
тических тем эпохи. Приводя в качестве примера образ жизни
некоторых азиатских народов в книге «О воздухах, водах и
местностях», Гиппократ доказывал, что обычай, т. е. человече-
ское установление, может изменить природу организма. Это
были первые попытки обсудить вопрос о соотношении соци-
ального и биологического в человеке.
Гуморальная направленность мышления древнегреческих
медиков вовсе не означала, что они игнорировали строение
органов, специально предназначенных для выполнения психи-
ческих функций. Издавна как на Востоке, так и в Греции кон-
курировали между собой две теории — «сердцецентрическая»
и «мозгоцентрическая».
Мысль о том, что мозг есть орган души, принадлежит
древнегреческому врачу Ллкмеону из Кротоны (VI в. до н. э.),
который пришел к этому выводу в результате наблюдений и
хирургических операций. В частности, он установил, что из
мозговых полушарий «идут к глазным впадинам две узкие
дорожки...» (7, ч. 1, 207). Полагая, что ощущение возникает
благодаря особому строению периферических чувствующих
аппаратов, Алкмеон вместе с тем утверждал, что имеется пря-
мая связь между органами чувств и мозгом.
Таким образом, учение о психике как продукте мозга заро-
дилось благодаря тому, что была открыта зависимость ощу-
щений от строения мозга, а это в свою очередь стало возмож-
ным благодаря накоплению эмпирических фактов. Но ощуще-
ния, по Алкмеону, исходный пункт всей познавательной работы.
«Мозг доставляет (нам) ощущения слуха, зрения и обоняния,
из последних же возникают память и представление (мнение),
а из памяти и представления, достигших непоколебимой
прочности, рождается знание, являющееся таковым в силу
этой (прочности)» (7, ч. 1, 207—208). Тем самым и другие
психические процессы, возникающие из ощущений, связыва-
лись с мозгом, хотя знание об этих процессах в отличие от зна-
ния об ощущениях не могло опираться на анатомо-физиологи-
ческий опыт. Вслед за Алкмеоном Гиппократ также трактовал
мозг как орган психики, полагая, что он является большой
железой.
БЗ
Из медицины эти представления перешли в философию.
Нужно, однако, иметь в виду, что как в те времена, так и впо-
следствии решение вопроса о телесной локализации души не-
посредственно зависело не только от анатомических знаний,
но и от философско-психологических представлений. Платон,
разделивший душу на три части, соответственно искал для
каждой из них свой орган. Идеально-умственную часть (разум)
он помещал в голове (руководствуясь соображением о том,
что она ближе всего к небесам, где пребывает царство идей),
«гневливую» (мужество)—в груди, а чувственную (вожделе-
ние) — в брюшной полости.
Открытие Ллкмеоном мозга как органа психики в течение
нескольких столетий рассматривалось только как гипотеза.
Аристотель, который сам прошел медицинскую школу в Север-
ной Греции, возвращается к «сердцецентрической» схеме. Мозг,
по его мнению, не орган психики, а аппарат, охлаждающий,
регулирующий жар крови. Будучи фантастическими с точки
зрения физиологической реальности, эти представления вместе
с тем вносили совершенно новый момент в трактовку централь-
ного органа психической деятельности.
Аристотелю принадлежит понятие об «общем чувствилище»,
воспринятое последующей физиологией и медициной и всерьез
обсуждавшееся вплоть до XIX в. Согласно Аристотелю, для
актуализации чувственных образов вещей (а с этого начина-
ется, как он полагал, сенсомоторная деятельность организма)
необходимо, чтобы тело обладало двумя специальными устрой-
ствами: органами чувств и центральным органом. Благодаря
деятельности центра познаются качества, которые «косвенно
воспринимаются нами при каждом ощущении, таковы — дви-
жение, покой, фигура, величина, число, единство...» (5, 80).
Важнейшей его операцией является далее различение ощуще-
ний: «Невозможно различить посредством отдельных чувств,
что сладкое есть нечто отличное от белого, но и то и другое
должно быть ясным чему-нибудь единому» (5, 86).
Какова же природа этого центра, где лежат жизненные
корни «общего чувствилища»? Они уходят, по Аристотелю,
в область прямых связей организма со свойствами среды (су-
хим и влажным), ибо центральный орган является одновре-
менно и органом осязания. «Тело представляет собою среду,
приросшую к осязающему [органу], через нее возникают ощу-
щения во всем их разнообразии» (5, 70). Аристотелевская
гипотеза об «общем чувствилище» направляла в дальнейшем
работу физиологов вплоть до Галлера и Прохазки, искавших
в центральной нервной системе отделы, в которых оно могло бы
быть локализовано.
С Аристотелем связана также первая попытка определить
физиологический механизм ассоциаций. Он полагал, что душа
обладает способностью посредством центрального ощущающего
54
органа — «общего чувствилища» восстанавливать в органах
чувств в уменьшенном объеме следы прежних движений,
стало быть, и прежних впечатлений в том порядке, в каком
они производились внешними объектами.
Запечатление образа предмета он объяснял тем, что дви-
жение, возникшее в органе, не исчезает сразу же, но сохраня-
ется (застаивается). Иногда ему противодействует другое дви-
жение, способное устранить сохранившийся след. Движения
могут быть сходными, противоположными и следующими одно
за другим, что и служит основанием для разграничения основ-
ных видов ассоциаций: по сходству, контрасту и временной
последовательности. Идеи Аристотеля о видах ассоциаций и о
том, что им соответствуют процессы в организме, говорили о
его большой прозорливости. Однако в силу своей умозритель-
ности они не смогли продвинуть позитивное знание о физиоло-
гическом субстрате психического.
Существенных успехов в опытном изучении этого субстрата
добились два врача, работавшие в Александрии в III в. до
и. э.,— Герофил и Эразистрат, которым принадлежит ряд круп-
ных анатомических открытий, и прежде всего открытие нервов.
До них нервы не отличали от связок и сухожилий. Напомним,
что в Александрийском музее культивировалась установка на
специализацию исследований, на тщательное наблюдение и
изучение фактов. Александрийские врачи производили вскры-
тие человеческих тел (что в дальнейшем категорически запре-
щалось). Это позволило им детально описать устройство мозга
и других органов. Предполагалось, что воздух, поступивший
нз легких в сердце, образует «витальные духи», разносимые
артериями по всему телу. В свою очередь в мозгу образуется
второй вид пневмы — «животные духи», напоминающий нервы,
которыми снабжены органы чувств и движений.
Употребление термина «пневма» для обозначения как
«растительных», так и «животных» процессов в организме го-
ворило о том, что «душевные функции» (ведь пневма рассмат-
ривалась как их материальное воплощение) по-прежнему счи-
тались свойством всего организма не только психического
(в современном понимании), но и витального уровня. Диффе-
ренциацию вносило разграничение «духов» (пневмы) на ви-
тальные (органические) и животные. Но и те и другие тракто-
вались как разновидности пневмы (души), и, стало быть, все
тело считалось управляемым особой материализованной силой
(пневмой).
В вопросе об органе «животной души» оба александрийца
разошлись с Аристотелем и вернулись к Алкмеону. Но у Алк-
меона еще не было дифференцированного подхода, тогда как
александрийцы считали, что «животная душа» локализуется
в определенных частях мозга. Герофил главное значение при-
давал мозговым желудочкам. И это мнение удерживалось много
55
веков. Эразистрат же обратил внимание на кору, связав бо-
гатство извилин мозговых полушарий человека с его умствен-
ным превосходством над другими животными. Эразистрату
принадлежит заслуга открытия различия между чувствитель-
ными и двигательными нервами. Это открытие, вскоре забытое,
было вновь сделано в XIX в.
Успехи врачей-александрийцев были обусловлены сопостав-
лением анатомических данных о строении нервной системы
с экспериментальным изучением зависимости функций от
раздражений и разрезов различных частей мозга. Филопон
(VI в. н. э.) сообщает об опытах, в которых путем раздражения
оболочек мозга вызывались двигательные параличи и поте-
ря чувствительности. Имеются сведения, что опыты ставились
и над живыми людьми (приговоренными к казни преступни-
ками).
Использовав опыт александрийских врачей и последующей
медицины, Гален синтезировал достижения античной филосо-
фии, биологии и медицины в детально разработанную систему.
В молодости он изучал философию Платона, Аристотеля, сто-
иков, эпикурейцев, а затем, занявшись медициной, посетил
Александрию, где познакомился с работами некогда знамени-
той врачебной школы. Его дальнейшая деятельность протекала
в Римс. Им написано свыше 400 трактатов по философии и
медицине, из которых сохранилось около 100 (преимущественно
по медицине). Гален синтезировал достижения античной пси-
хофизиологии в детально разработанную систему, служившую
основой представлений об организме человека на протяжении
последующих столетий.
В Александрии к тому времени было запрещено анатоми-
рование человеческих тел. Строение и функции органов изу-
чались на обезьянах и других млекопитающих. Став хирургом
у гладиаторов, Гален смог существенно расширить свои ана-
томические познания.
Органами души он считал мозг, сердце и печень. Каждому
из них приписывалась одна из психических функций соот-
ветственно разделению частей души, предложенному Платоном:
печень — носитель вожделений, сердце — гнева и мужества,
мозг — разума. В мозгу главная роль отводилась желудочкам,
в особенности заднему, где, по Галену, производится высший
вид пневмы, соответствующий разуму, который является суще-
ственным признаком человека, подобно тому как локомоция
(имеющая свою «душу», или пневму) типична для животных,
а рост (опять-таки предполагающий особую пневму) —для
растений.
Нервная система представляет ветвистый ствол, каждая
из ветвей которого живет самостоятельной жизнью. Нервы по-
строены из того же вещества, что и мозг. Они служат ощуще-
нию и движению. Галеном различались: чувствительные, «мяг-
56
кие» нервы, идущие к органам, и связанные с мышцами «твер-
дые» нервы, посредством которых выполняются произвольные
движения.
Дальнейшее развитие получило у Галена учение о темпера-
ментах. Оно так же, как и у Гиппократа, базировалось на гу-
моральной концепции. Гален полагал, что смешение основных
четырех «соков» обусловливает здоровье или болезнь тела,
а уже на этой основе возникают различные психические свой-
ства. Главное различие проводилось между нормальным тем-
пераментом (соответствующим родовым признакам человека
в отличие от других живых существ) и всеми разновидностями
отклонений от него. Абсолютно нормальное смешение «со-
ков»— это идеал, в реальности же одни «соки» (и качества)
преобладают над другими. У Галена нет еще ставших потом
классическими четырех темпераментов (он полагал, что их
тринадцать), но материалы к этой схеме подготавливались.
Так, например, темперамент с преобладанием теплого он опи-
сывает как мужественный и энергичный, с преобладанием хо-
лодного— как медлительный и т. д.
Вместе с тем Гален видел не только медико-физиологиче-
ский, но и философский смысл учения о темпераментах, его
несовместимость с платоновской идеей бессмертия души. Если
душа определяется сочетанием в определенной пропорции те-
лесных частей, то как она может пребывать вне этой пропор-
ции после ее разрушения? Что касается высшей формы дея-
тельности души — разума, то и она, будучи не чем иным, как
смешением четырех элементов в головном мозгу, подобна осталь-
ным функциям души и исчезает вместе с распадом смеси.
Кроме автоматизмов сердца, сосудов и других внутренних
систем, все остальные движения Гален считал произвольными.
Мышца приводится в движение нервом посредством пронося-
щейся по нему психической (т. е. душевной) пневмы. Зависи-
мость любого мышечного движения от участия психического
фактора—души казалась безусловной не только Галену, но и
всем поколениям после него, пока не был открыт механизм
рефлекса.
Развитие психофизиологических представлений в античном
мире приостановилось на уровне системы представлений Га-
лена. Лишь через полтора тысячелетия научное знание об ор-
ганизме начало свое дальнейшее развитие, использовав дости-
жения арабоязычной культуры.
Психологические поиски древних существенно определили
анатомо-физиологические находки. Более того, сами физиоло-
гические схемы порождались запросами психологической
мысли, исходившей из общего принципа зависимости души от
организма. Учение о локализации души в различных частях
организма возникло после того, как в составе самой души
были вычленены различные «части».
57
Чтобы физиологически объяснить психологию, нужно иметь
знание о ней. И это остается верным нс только применительно
к древней эпохе, когда и физиологии-то по существу не было,
но и ко всем последующим фазам научного прогресса. Аристо-
тель не пришел бы к своим умозрительным (фантастическим)
рассуждениям о «пневматическом» механизме ассоциаций,
если бы сперва не выделил сами ассоциации как особые формы
запоминания и воспроизведения. Это же относится и к аристо-
телевскому понятию об «общем чувствилище» как главном
психическом «центре». В течение многих веков анатомы и фи-
зиологи подыскивали для него место в организме, исходя из
психологических соображений о том, что деятельность отдель-
ных органов чувств сама по себе недостаточна для познания
общих качеств вещей, для сопоставления ощущений различных
модальностей и т. д.
Учение о физиологической основе темпераментов опять-таки
отправлялось от психологической типологии, связанной с инте-
ресами медицинской практики. Ведь все построения, касающи-
еся элементов («соков»), образующих тип, были насквозь умо-
зрительными, ибо являлись не обобщением фактов, а производ-
ной учения о четырех «корнях» всего существующего (в гре-
ческой философии). Топкий психологический анализ привел
Демокрита к различению четырех вкусовых качеств — слад-
кого, соленого, кислого и горького. Через две с лишним тысячи
лет экспериментальная психология пришла к такому же вы-
воду. Но Демокрит не ограничился феноменологией ощущений.
Он искал их материальный субстрат в различии структуры
атомов (сладкий вкус он считал порождением относительно
больших круглых атомов, соленый — атомов с острыми углами
и т. и.). Описание различий в атомах было чисто спекулятив-
ным, тогда как описание различных видов вкусовых ощущений
соответствовало реальности.
Вправе ли мы, однако, делать вывод о том, что испытание
временем выдержали лишь те мнения, которые касались пси-
хологических фактов (ощущений, ассоциаций и т. д.), а выра-
ботанные древними греками физиологические представления
не имеют никакого значения для современного научного мыш-
ления?
Если рассматривать указанные физиологические представ-
ления сами по себе, безотносительно к категориальной функ-
ции, которую они выполняли в общем движении научных идей,
то можно сделать такое заключение. Если же учесть эту
функцию, то окажется, что принципиальные подходы древних
не так уж далеки от современных проблем, дискуссий и пои-
сков. Установка древних на выяснение физиологической (ор-
ганической) основы психики в принципе являлась правильной.
Наивно выглядят их ответы. Но вопросы, поставленные ими,
сохраняют актуальность.
58
Проблема отношений психических процессов к нейрогумо-
ральным остается по-прежнему одной из самых острых вопреки
попыткам современных позитивистов выдать се за псевдопроб-
лему. Учение о локализации психических функций, несмотря
на успехи нейрофизиологии, нейрогистологии, нейропсихологии
и других дисциплин, вооруженных электронными микроскопа-
ми, телеметрическими и биохимическими методами, электронно-
вычислительными машинами и другой новейшей эксперимен-
тальной аппаратурой, содержит в настоящее время еще больше
белых пятен, чем в античные времена.
Конечно, представления о физиологическом механизме
ассоциаций существенно преобразовались по сравнению с ари-
стотелевской схемой движения потоков писвмы. Но и сегодня
о динамике нервных (или нейрогуморальных) процессов в
мозгу при актах запоминания и воспроизведения по ассоциации
(нс говоря о более сложной—смысловой памяти) известно
очень мало. Проблема физиологического механизма ассоциа-
ций, поставленная Аристотелем, находится в центре интересов
многих самых современных лабораторий, изучающих нейрофи-
зиологию и биохимию памяти.
Что касается еще одного важнейшего приобретения древ-
ней психологии — учения о темпераментах, то порожденные им
понятия «холерик», «флегматик», «меланхолик», «сангвиник»
продолжают жить и в современном языке, что, конечно, было бы
невозможно, если бы они не «подкреплялись» реально наблю-
даемыми различиями человеческих типов. Но не в характери-
стиках самих этих типов категориальный смысл учения Гип-
пократа— Галена. За конкретными (психологической и физио-
логической) оболочками этого учения просвечивают некоторые
общие принципы, «работающие» в мышлении современного
исследователя. Первый из них выражен в идее о том, что не-
сколько исходных телесных признаков образуют — при различ-
ных сочетаниях — основные типы (или комплексы) индивиду-
альных различий между людьми. Эта идея остается руково-
дящей для современных концепций в области дифференциаль-
ной психологии. Можно подставлять различные значения под
термин «исходные признаки» и использовать для их диагно-
стики любые экспериментальные и математические методики,
но общий смысл этих операций не может состоять ни в чем
ином, кроме следования той категориальной схеме, у истоков
которой стоял Гиппократ и другие древние медики*.
Древнюю теорию темпераментов отличала еще одна особен-
ность. За основные элементы организма принимались жидко-
сти («соки»). Эту точку зрения принято называть гуморальной
(от греч. — жидкость). В этом плане ей созвучно учение о зави-
* Напомним, что И. П. Павлов соотносил свое учение о типах высшей
нервной деятельности с учением Гиппократа.
59
симости темперамента от желез внутренней секреции, от «хи-
мизма» тела (а не только от его устройства или свойств нервной
системы).
Мы имели возможность убедиться, что хотя основные кате-
гории научно-психологического мышления в античный период
еще не сложились, но именно тогда были открыты проблемы,
остающиеся центральными для современной психологии.
ПСИХИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ
От общих представлений древних о душе и ее отношении
к телу мы переходим к возникшим в период античности раз-
граничениям различных разрядов душевных явлений и харак-
теристике этих разрядов.
Одно из первых разграничений имело гносеологический
смысл. Оно касалось способов познания окружающего мира.
Деятельность органов чувств отделялась от деятельности мыш-
ления. Это разграничение зародилось у Гераклита. У Парме-
нида оно перешло в решительное противопоставление. Мыс-
ленное и чувственное, по Пармениду, принципиально различны.
Эмпедокл, напротив, утверждал, что ощущение и мышление —
одно и то же. Широкое распространение в доаристотелевский
период получает учение о частях души. Разграничение психи-
ческих функций мыслилось как их пространственное разделе-
ние. Для каждой из них указывалась определенная часть тела.
В пифагорейской школе возникло представление о трех
частях души * — «разумной», «мужественной» и «алчущей».
Его приняли и Демокрит (помещавший разум в голове, муже-
ство в груди, чувственное вожделение в печени), и Платон.
У Платона учение о частях души приняло резко выраженный
этический характер. Соотношение между этими частями пояс-
нял знаменитый платоновский миф о вознице на колеснице,
в которую впряжены два коня — некрасивый, дикий, рвущийся
идти собственным путем и породистый, благородный, поддаю-
щийся управлению. Возница стремится управлять этими конями
соответственно цели, которая ведома только ему, но это удается
ему с большим трудом.
Возница символизировал рациональную часть души, кони —
две иррациональные части: высшую и низшую. В этом мифо-
логическом образе были выражены важные психологические
идеи. Проводилось различие не только между уровнями поз-
навательной деятельности (сенсорным и интеллектуальным),
но также между мышлением (разумом) и мотивацией, в свою
очередь расчлененной на высшую и низшую. Согласование
низменной и благородной мотиваций возлагалось на разум,
который при этом испытывает, согласно Платону, большие
* Его приписывают Арезасу из Кротоны.
60
трудности, поскольку порывы двух иррациональных частей
души несовместимы *. Тем самым в сферу психологического
анализа были введены две важнейшие проблемы: мотивацион-
ный конфликт и роль разума в преодолении этого конфликта,
в интеграции поведения (как трехкомпонентного образова-
ния).
Аристотель, для которого, как мы уже знаем, душа озна-
чала способ организации живой материи, отверг общепринятое
до него мнение о делимости души на части: ведь она, по Аристо-
телю, принцип жизни и развития, а не вещь. Вместе с тем она
проявляется в различных деятельностях, которые, будучи
«в реальности» нераздельными функциями единой души, раз-
граничивались «в понятии» следующим образом: питательная,
чувствующая, движущая, разумная. Преимущество аристоте-
левской схемы перед платоновской (основанной на религиозно-
этических, а не на естественнонаучных соображениях) состо-
яло в том, что у Аристотеля преобладала позиция натуралиста.
Его схема, будучи выдающимся обобщением эмпирического
материала, утверждала целостный и генетический подход
к жизнедеятельности.
Первая функция души (питательная, вегетативная) рассмат-
ривалась как специфическая для растений, вторая и третья
(сенсомоторная) —для животных, четвертая (разумная) —
для человека. О них можно говорить как об отдельных душах
только в том смысле, что могут быть организмы, наделенные
одной функцией, несколькими или всеми. Высшие функции
предполагают низшие, возникают из них и па их основе. Тем
самым аристотелевская классификация приобретала генетиче-
ский смысл. Функции души становились уровнями се эволю-
ции. Идея развития возникла при первых же попытках увидеть
в микрокосме организма повторение пути, проходимого космо-
сом (Гераклит). У Аристотеля идея воспроизведения всеобщего
в индивидуальном переходит в гораздо более близкую к ре-
альности версию, предвосхищавшую биогенетический закон.
Человеческая душа повторяет развитие нс космоса в целом,
а органического мира с его различными уровнями: раститель-
ным, животным, разумным. Аристотель, в частности, сопостав-
ляет неразвитую душу ребенка с животной душой.
Если Платон утверждал, что между ощущением и мышле-
нием, чувственным вожделением и благородным побуждением
не может быть иного отношения, кроме полярности и несовме-
стимости, то у Аристотеля эти душевные проявления выступают
как ступени единого генетического ряда — высшая предпола-
гает низшую и возникает только на ее основе.
* Р. Уотсон видит иронию истории в том, что главный вклад в психоло-
гию Платона — человека, прославлявшего разум,— состоял в показе иррацио-
нального в человеке (14, 35).
61
Принципиально важное значение имело применение Ари-
стотелем к объяснению функций души философских катего-
рий— возможности и действительности. Способность (или
функция) души присуща телу только потенциально. Она акту-
ализируется лишь тогда, когда соотносится со своим объектом.
Поэтому «до исследования [деятельностей и действий] следует
выяснить объекты, [которые воздействуют на душевные спо-
собности]... по этой самой причине сначала необходимо было бы
разобраться [в этих объектах], каковы пища, ощущаемое и мы-
слимое» (5, 45). Под «способностями» Аристотель понимал
не внутренние «силы» души (именно такую интерпретацию
приобрело представление о способностях в новое время), а по-
тенции одушевленного тела, реализуемые на соответствующих
этим способностям объектах.
Новый, «объектный» подход был утвержден Аристотелем
как в отношении сенсорных, так и более сложных (возникаю-
щих на основе ощущений) психических процессов. В доари-
стотелевские времена древнегреческие философы и врачи вы-
двинули несколько теорий ощущений. Любимый ученик Ари-
стотеля— Теофраст, давая обзор этих теорий, разделил их па
две группы в зависимости от того, что кладется в основу:
пр ин цп и постижения «подобного подобным» пли «противопо-
ложного противоположным». Стало быть, в качестве признака,
кладущего водораздел между теориями, Теофраст избрал рас-
хождения между «составом» органа и «составом» ощущаемого
предмета. Сходство или противоположность? — таков корен-
ной вопрос.
Из идеи подобия вызывающего ощущение внешнего физи-
ческого процесса устройству органов чувств исходил Эмпедокл.
Он говорил «одинаково обо всех ощущениях», т. е. выдвинул
общую теорию деятельности органов чувств, непосредственно
связанную с его общей картиной природы. Мы находим у него
ряд важных положений, и прежде всего мысль о необходи-
мости физического контакта воздействующего па орган объ-
екта с самим органом для возникновения всех видов ощуще-
ний— не только контактных, но и дистантных. У него зароди-
лось предположение о том, что различие между ощущениями
зависит от устройства воспринимающих органов.
Эмпедокл, подобно Гераклиту, высказывает эти мысли
нс в логически расчлененной, а в образной, поэтической форме.
Но его воображение решало, как и у Гераклита, не поэтиче-
ские, а научные задачи. Мы увидим, что и в дальнейшем фи-
лософы использовали поэтические формы. На рубеже новой
эры римлянин Лукреций создал поэму «О природе вещей» —
классический памятник античного материализма. За столетия,
отделяющие Лукреция от Эмпедокла, философская мысль вы-
работала средства строго логического выражения своих посту-
латов. Поэтому у Лукреция поэтическая форма использовалась
62
по существу в дидактических целях. У Эмпедокла же, как и
у Гераклита, Пифагора, Парменида, выступавших в эпоху,
когда философская работа предполагала напряженное преодо-
ление тысячелетних пластов мпфологически-образного позна-
ния, образ — это не средство пояснения готовой мысли, а ин-
струмент, без которого она вообще не могла бы быть выражена.
Какая сила абстракции требовалась, чтобы за бесконечным
многообразием чувственно воспринимаемого увидеть четыре
главных элемента мира, соединяемых и разъединяемых Лю-
бовью и Враждой! Но не меньшая сила абстракции требова-
лась и для постижения главных принципов чувственного по-
знания, о которых только что шла речь, — принципа причин-
ного воздействия внешнего стимула на воспринимающий орган
(в том числе зрительный, слуховой, обонятельный рецепторы)
и принципа зависимости сенсорного эффекта от устройства
этого органа. Разве не лежат эти идеи (для пас аксиоматиче-
ские, само собой разумеющиеся, а для V в. до п. э.— великие
откровения и обобщения) в основе всех современных представ-
лений о природе чувственного познания?
Эмпедокл поставил еще один важнейший вопрос, решение
которого и в наше время остается предметом дискуссий: каков
характер отношений между физическим объектом и физиоло-
гической основой его чувственного познания? Эмпедокл ут-
верждал, что это отношение подобия, сходства: «Подобное
познается подобным». «Землю землею мы зрим, а воду мы ви-
дим водой». Подобие доведено до тождества—одни и те же
«физические» элементы и воздействуют на орган, и, входя
в его состав, воспринимают это воздействие.
Если смотреть на эмпедокловскую схему, изображающую
реальные отношения между внешним источником ощущений и
ощущающим органом, как па рисунок, поясняющий описание
механизма, то нарисованная им картина может быть отнесена
к одному из плодов его буйной фантазии. Но не только к пред-
ставлениям древних мы не должны прилагать наши каноны и
критерии. Мы не должны их прилагать и к свойствам мысли-
тельной деятельности, порождавшей эти представления. Образ-
ная иллюстрация к логически расчлененному изложению ста-
новится возможной тогда, когда интеллект способен развести од-
но и другое, когда логическое и изобразительно-зрительное уже
расщепились и могут соотноситься как самостоятельные ряды.
Выраженные Эмпедоклом в образной форме положения
о совпадении четырех элементов мира и основных элементов
воспринимающего этот мир органа были не метафорой, а кон-
статацией существа дела — идеи о том, что зависимость ощуще-
ний от органа чувств соотносится с другой, ие менее важной за-
висимостью— соответствием ощущений основным «корням» при-
роды.
63
Архаичным являлся облик, в котором впервые выступила
идея соответствия, а не она сама. По поводу этой идеи лома-
лись копья не в одном столетии. Дискуссии о ней продолжаются
и в наши дни и будут вспыхивать в последующие эпохи, по-
скольку с каждой новой эпохой изменяется понимание причин,
в силу которых чувственно воспринимаемая картина мира, бу-
дучи продуктом нервно-психической организации, способна вос-
производить свойства и структуру этого мира. Эмпедокл пред-
полагал, что соответствие ощущений (чувственной формы)
вещи ей самой обеспечивается сходством между ее веществен-
ным материальным составом и вещественным составом органа.
Гносеологическое подобие основано на онтологическом — та-
ков глубокий реальный смысл его кажущегося наивно-детским
афоризма, что «воду мы видим водой».
Демокрит, развивая линию, намеченную Эмпедоклом, исхо-
дит из гипотезы об «истечениях», о возникновении ощущений
в результате проникновения в органы чувств материальных ча-
стиц, испускаемых внешними телами. Но Демокрита отделяло
от Эмпедокла несколько десятилетий стремительного наращи-
вания античной философией и наукой интеллектуального по-
тенциала. Четыре «зримых» элемента, движимые, согласно
Эмпедоклу, Любовью и Враждой, уступают место атомам, про-
носящимся по вечным и неизменным законам,— неделимым
мельчайшим частицам, которым уже совершенно чужды такие
качества, как цвет и тепло, вкус и запах. «[Лишь] в общем
мнении,— учил Демокрит,— существует сладкое, в мнении —
горькое, в мнении — теплое, в мнении — холодное, в мнении —
цвет, в действительности же [существуют только] атомы и
пустота» (8, 76).
Какая сила ума требовалась, чтобы за бесконечным много-
образием чувственных явлений увидеть их существенную ма-
териально-причинную основу! Расчленение чувственного и мыс-
лимого бытия совершалось до Демокрита в элеатской (Парме-
нид) и пифагорейской школах, хотя пифагорейцы, открыв, что
истинным (существенным) в структуре мира являются одни
только числа, представляли их первоначально как своего рода
вещи, а не абстрактные количества. Это еще не освобожденное
полностью от чувственности математическое мышление уже зна-
меновало разграничение того, что существует «во мнении» и
«в действительности». Преимущество позиции Демокрита, про-
двинувшегося к новым рубежам, по сравнению с элеатами и
пифагорейцами было двояким. Считавшееся «мыслимым»
(скрытым за покровом чувственного) выступало как выраже-
ние самой сути действительности, независимой от мышления,
от субъекта, от свойств души, которая, по Демокриту, сама
есть поток огненных атомов.
Вместе с тем, расчленяя в общем составе человеческого
знания то, что представляет реальность, и то, что существует
64
только «во мнении» (и тем самым положив начало доктрине
о двух категориях качеств — первичных, присущих самим ве-
щам, и вторичных, возникающих при действии вещей на ор-
ганы чувств), Демокрит вовсе не считал, будто качествам, су-
ществующим «во мнении», ничего не соответствует в действи-
тельности. За их различием стоят различия в объективных
свойствах атомов. «Цвет |тела| зависит от положения [ато-
мов, его составляющих!» (8, 89)—так характеризует Демо-
критову теорию ощущений Аристотель.
Разделение качеств вещей на первичные и вторичные пока-
зывает, что с древнейших времен тугим узлом связаны между
собой онтологические (относящиеся к бытию), гносеологиче-
ские (относящиеся к познанию) и психологические (относя-
щиеся к механизмам познания п их продуктам) вопросы. Из
физической картины мира устранялись определенные чувствен-
ные качества, и тогда неизбежно изменялся их онтологиче-
ский craiyc. Они признавались теперь присущими не сфере
реальных предметов, а сфере взаимодействия этих предметов
с органами ощущений. Тем самым расчленялась и гносеологи-
ческая ценноегь различных разрядов знания — познание умст-
венное становилось выше чувственного.
Однако Демокритово решение психогпостической проблемы
не исчерпывается членением чувственных качеств на первич-
ные и вторичные. Среди самих чувственных продуктов он вы-
деляет две категории: цвет, звуки, запахи, которые, возникая
иод воздействием определенных свойств мира атомов, ничего
н нем не копируют, и целостные образы вещей («эйдола»),
воспроизводящие структуру объектов, от которых они отде-
ляются. «Эйдола» — тонкие оболочки, или «пленки», проникаю-
щие в организм через чувственные поры. «Инкому не приходит
пи одно ощущение пли мысль без попадающего в него образа»
(8, 80),— гласит одни из фрагментов Демокрита. Образы,
с одной стороны, возникают ио такому же типу, как ощущения,
с другой — подобно мышлению, относятся к области достовер-
ного знания, а не «мнения».
Если учение Демокрита об ощущениях как эффектах атом-
ных воздействий было первой причинной концепцией возникно-
вения отдельных сенсорных качеств, то его представление об
оболочках («эйдола») было первой причинной концепцией вос-
приятия. Опа пользовалась большой популярностью у естество-
испытателей вплоть до начала XIX в., когда успехи физиологии
(разработка принципа специфичности сенсорных нервов) по-
требовали других объяснений механизма «уподобления» орга-
нов чувств свойствам внешнего мира.
В середине V в. до и. э. объяснение человека и его позна-
вательных возможностей в основном базировалось на восходя-
щем к милетцам и Гераклиту убеждении в том, что человече-
ская душа — частица вечного круговорота природных стихий.
3 М. Ярошевский
65
Вместе с тем возникает представление, что природе (стало
быть, человеку и его телесным органам) имманентно присуще
организующее начало (ср. «ум» у Анаксагора) и что поэтому
вещи различаются не только но своему составу, по и по спо-
собу организации. Это представление стало предпосылкой
взгляда на органы чувств как па телесные придатки, способ-
ные противодействовать потокам непрерывно бомбардирующих
их внешних частиц.
Рассмотренные теории ощущений исходили из принципа
«подобное познается подобным». Однако была другая группа
мыслителей, которая отвергала этот постулат, считая, что слад-
кое, горькое п другие чувственные свойства вещей нельзя по-
знать с помощью их самих. Так считал, например, Анаксагор
(см. 7, ч. 3, 148). Сам по себе контакт внешнего объекта
с органом недостаточен, чтобы возникло чувственное впечатле-
ние. Нужно противодействие органа, наличие в нем контраст-
ных элементов.
Аристотель разрешил антиномию подобного — противопо-
ложного, над которой бились предшествующие мыслители,
с новых общебнологических позиций. Уже у истоков жизни, где
течение неорганических процессов начинает подчиняться зако-
нам живого, сперва противоположное действует па противо-
положное (например, пока пища не усвоена), но затем «по-
добное питается подобным» (5. 49). Этот общебиологический
принцип распространяется Аристотелем на ощущающую спо-
собность, которая трактуется как уподобление органа чувств
внешнему объекту. Ощущающая способность воспринимает
форму предмета. «Ощущение есть то, что способно принимать
формы чувственно воспринимаемых [предметов] без [их] ма-
терии, подобно тому как воск принимает оттиск печати без
железа и без золота» (5, 73). Предмет ощущения лежит вне
его, и весь смысл сенсорной функции состоит в «ассимиляции»
этого предмета, в приобщении к нему. Но «ведь камень в ду-
ше не находится, а [только] форма его» (5, 102). Первичен
предмет, вторично его ощущение, сравниваемое Аристотелем
с оттиском, отпечатком, оставленным внешним источником. Но
этот отпечаток возникает только благодаря деятельности «сен-
сорной» («животной») души. Деятельность, агентом которой яв-
ляется организм, превращает физическое воздействие в чув-
ственный образ.
В предшествующих рациональных объяснениях ощущений
и восприятий проникновение «истечений», «оболочек» или дру-
гих материальных процессов в орган чувств считалось доста-
точным условием возникновения сенсорного эффекта. Аристо-
тель признал это условие необходимым, но недостаточным. По-
мимо него непременным фактором является процесс, исходя-
щий не от вещи, а от организма. Недостаточность принципа
физического движения и физического взаимодействия (движе-
66
ний воздуха, трансформаций огня, смешения четырех элементов,
истечений от предметов, сгущения и разряжения пневмы, рас-
сеяния и концентрации атомов и др.) для объяснения психиче-
ских феноменов могла обнаружиться не ранее, чем возникла
потребность осознать особую, в определенном смысле противо-
стоящую стихиям природы активность человека.
Эта активность существует реально, независимо от каких
бы то ни было философских исканий. Однако реальность явле-
ний нс гарантирует автоматически их отражение в мышлении
людей. Для этого необходимы определенные (выявляемые спе-
циальным историческим анализом) предпосылки как в уров-
не развития этого мышления, так и в мотивационных условиях
мыслящих индивидов, из характера жизненных отношений ко-
торых и возникает мотивация. Происходившая в Элладе в V в.
до и. э. в условиях рабовладельческой демократии интенсивная
индивидуализация сознания выразилась, как мы видели, в по-
явлении философских концепций, утверждавших, что «человек
есть мера всех вещей» (Протагор).
Напомним, что основным для софистов (среди которых был
Протагор) стал вопрос нс о месте человека в космосе, а о спо-
собах выработки представлений и убеждений, а также приемах
их передачи от одного человека к другому. Вырабатывая кон-
цепцию индивида как самостоятельного центра интеллектуаль-
ных сил, софисты игнорировали зависимость его умственной
работы от общезначимых понятий. Сократа, стремившегося
отстоять эту общезначимость, объединяла с софистами уста-
новка на акцентирование зависимости познания от человека,
а не от природных стихий.
Ученик Сократа Платон углубил положение о деятельном
начале познания. Он считал, что работа мышления отличается
от ощущений не только по характеру ее зависимости от объек-
тов (этот вывод за несколько поколений до Платона сделали
элеаты и пифагорейцы), но и но производимым субъектом дей-
ствиям. Состояние души на уровне мышления, по Платону, не
пассивная рецепция, свойственная ощущениям, а собственная
внутренняя работа, носящая характер беседы души с самой
собой. «Мысля, она (душа. — А1. Я.) делает не что иное, как
рассуждает, сама себя спрашивая и отвечая, утверждая и от-
рицая» * (9, 289).
Идеи (форма, сущность) вещей нс воспринимаются непо-
средственно, подобно ощущаемым качествам. Они требуют
усилий, сосредоточенности и напряженности мысли. Для Ари-
стотеля, прошедшего школу Платона, положение о том, что
в душе представлено деятельное начало, стало уже незыбле-
мым. За плечами Аристотеля, однако, стояли не один лишь
платоновские уроки, пронизанные ненавистью к материализму
* Тем самым была открыта роль внутренней речи в процессе мышления.
3* 67
и откровенным стремлением раздваивать все, что только воз-
можно: идеальное н материальное, ощущаемое и мыслимое,
тело н душу н, наконец, саму душу. Аристотель смог исполь-
зовать также весь опыт античного естествознания. Активность
разумной души выступает не как уникальное, ни с чем не со-
поставимое явление, а как частный случай общей активности
живого. Принцип перехода возможности в действительность,
т. е. активизация внутренних потенций, имеет одинаковую силу
как для постигающего высшие формы вещей разума, так и для
обмена веществ в растениях.
Связанное с именем Аристотеля понимание природы психи-
ческого получило резонанс в веках. Оно и сегодня сказывается
в представлениях о способностях, психических функциях и ак-
тах. Ум естествоиспытателя искал реальное основание для лю-
бых порождений сознания. И не удивительно, что искал он его
вовне, ибо эти порождения неизменно сохраняют предметную
отнесенность. Субъективное в ощущениях и представлениях
еще не могло быть познано прежним материализмом как зави-
сящее не только от внешних вещей и процессов, но и от дея-
тельности сознания. Поэтому Демокрит считал, что даже у фан-
тастических образов (например, в сновидениях) непременно
должны быть незамечаемые магернальпые двойники во внеш-
нем мире.
Согласно Демокриту, без непрерывного проникновения ма-
териальных истечений извне, без прямого контакта организма
с источником этих образов вообще нс существует. Платон своим
учением об идеальных формах мистифицировал субъективный
аспект образов, воздвигнув барьер на пути к их естественнонауч-
ному объяснению.
Аристотель преодолевает ограниченность схемы Демокрита
с материалистических позиций. Он ищет реальное основание
для представляемых (вторичных) образов вещей внутри орга-
низма. Важность такого подхода была огромна. Впервые про-
дукты познавательной деятельности трактовались как такие
феномены, которые, с одной стороны, передают знание о внеш-
нем и с другой — производятся самим субъектом. Под субъек-
том же понималось индивидуальное одушевленное тело, а не
бесплотная, противостоящая телу душа.
Область представления (по аристотелевской терминоло-
ги и — <чфантазп!Г>) была открыт как объект научного иссле-
дования Аристотелем. Если до него в познавательном процессе
различались две формы — ощущение и мышление, то Аристо-
тель показал, что этими формами не исчерпывается работа по-
знавательного механизма. Важная роль в нем принадлежит
представ пениям. Аристотель не только выделил представление
объектов как специфический уровень познавательной актив-
ности. Он разработал гипотезу о том, что представления соеди-
няются по определенным правилам, названным через много
68
воков законами ассоциации (связи представлений по смеж-
ности, сходству и контрасту). Тем самым он стал родоначаль-
ником одной из самых могучих психологических теорий — ассо-
циативной.
Самоочевидные факты возникновения образов без видимого
внешнего воздействия (например, при воспоминании) внушали
мысль об их самопроизвольном зарождении. Разработка пред-
ставления об ассоциации позволяла выводить эти — казав-
шиеся спонтанными— образы из тех же материальных причин,
которыми объяснялись ощущения и другие процессы, завися-
щие от прямого контакта организма с вещами. На этой основе
явления репродукции, воспроизведения, воспоминания, приобрет-
шие у Платона мистический смысл, получали естественнона-
учное объяснение. Учение Платона о воспоминании было
тесно связано с его гносеологической схемой. Из ощущений
самих по себе логическое знание, считал он, не может быть
извлечено. Откуда же в таком случае оно является душе? По
Платону — из воспоминаний души о вечных и совершенных
идеях. Ощущения лишь повод для этого.
Аристотель в противовес Платону отнес субстрат воспоми-
нания не к душе, а к телу. Об ассоциациях говорил и Платой
(например, при виде лиры, принадлежащей любимому чело-
веку, вспоминают его образ), но лишь у Аристотеля ассоциа-
ции получили причинное обоснование. Одно из порождений
«фантазии» (способности воображения) — сновидения, неиз-
менно дававшие пищу для суеверий н иррациональных выво-
дов, также получили у Аристотеля естественнонаучное толко-
вание. Телесные движения, несущие образы, различаются по
величине и силе. В состоянии сна движения большой силы ис-
чезают, и тогда, подобно слабому огню, который становится
заметным при отсутствии яркого света, незначительные дви-
жения, возникшие еще в дневное время, овладевают душой.
Каждое движение сталкивается с другими, сочетается с ними,
видоизменяется, давая в итоге причудливые видения. Пред-
восхищение во сне реальных событий - это суеверие, как
известно, играло огромную роль в жизни греков, в том числе
и при решении общественных вопросов,— возможно не иначе
как случайное совпадение*.
С появлением понятия о познавательных формах, охватыва-
емых термином «фантазия^ (в современном понимании к нему
относится вся область представлений, воображения и памяти),
существенно расширились возможности анализа психических
* Древнегреческая мысль выработала три варианта трактовки сновидений.
Демокриг считал, что в сновидениях образы залетают в организм извне. Пла-
тон— что в этих образах выражаются низменные влечения, в том числе сек-
суальные (это даст основание считать платоновский взгляд в какой-то мерс
предвосхищением фрейдовского) (11, 55). Третья — аристотелевская — трак-
товка наиболее близка к современной.
G9
процессов и взаимодействия между ними, возможности изуче-
ния диалектики перехода от ощущения к мысли.
Касаясь соотношения между воображением (фантазиен) и
мышлением, Аристотель отмечает, что без воображения невоз-
можно никакое составление суждения и вместе с тем «ясно, что
воображение не есть ни мысль, ни составление суждения»
(5, 89). Воображение — материал мысли, а не она сама. По-
чему? Как совместить отрицание того, что воображение входит
в состав «разумной души», с категорическим выводом о том,
что «душа никогда не мыслит без образов > (5, 100)?
Прежде всего обращает па себя вн ixianne трактовка во-
ображения как такого состояния, которое* зав’ь'чг «от нас са-
мих, когда мы хотим [его вызвать]» (5, 89). Стало быть, вооб-
ражение субъективно и произвольно. Оно связано с реально-
стью по своему происхождению от вещей (через ощущения), ио
для сопоставления его с самими вещами нужна дополпптельпая
умственная деятельность.
Какими средствами располагал Аристотель для изображе-
ния и анализа этой деятельности?
При объяснении таких функций души, как питание и ощу-
щение, теоретический синтез был достигну г иод контролем
доступных опыту фактов. Но для объяснения разумной функ-
ции (теоретического мышления) конкретно-научного материала
у Аристотеля нс было. Оставалось идти «снизу вверх» — пред-
ставить эту функцию по типу более элементарных душевных
способностей (питания и ощущения). Эти способности характе-
ризовались соотношением возможного и действительного, по-
тенциального и осуществленного. Сходная характеристика
давалась «разумной душе». По здесь возникла проблема, ко-
торую Аристотель не мог решить. Пн питание, ни ощущение
невозможны без внешних, независимых от организма объектов.
Организм (в отличие от предметов неорганического мира)
потенциально способен развиваться и ощущать. Реализуется
же его потенциал только под действием внешних тел. Если счи-
тать, что разумная способность души однотипна по своей при-
роде с другими способностями, то и у отвлеченного мышления
должны быть своп внешние объекты, без которых эта — выс-
шая— способность исреализуема. Каковы же эти внешние
объекты? Каков их способ воздействия на организм?
Аристотель, декларировав нераздельность души и способ-
ного к жизни тела, смог реализовать эту идею лишь до опреде-
ленного уровня, за которым обрывалась линия естественнона-
учного объяснения психического и начинал действовать другой
принцип. Но тем самым на аристотелевскую систему легла
печать дуализма, хотя и отличного от дуализма Платона, но,
несомненно, отразившего его влияние. Центром, откуда исхо-
дили идеи, несовместимые с материалистическим монизмом,
была область разума. Правда, следуя своей исходной генетиче-
70
ской установке, Аристотель стремился и для этой области
определить подготавливающий ее уровень, приблизившись
в ходе поисков к тому, что сейчас называется наглядно-дейст-
венным мышлением.
Интересна, в частности, попытка усмотреть чувственно-дей-
ственный прототип некоторых форм мышления в элементарных
актах жизнедеятельности. Так, «утверждению и отрицанию
в мышлении соответствует в стремлении влечение и отвраще-
ние» (3, 108). Ио вместе с тем разум («нус») как таковой ре-
шительно противопоставляется всем остальным формам жизне-
деятельности, выводится за пределы тела и, следовательно, де-
терминистского способа объяснения. Постулировалось, что
разум (в его высшей форме) есть нечто отличное от тела, не
смешивающееся с ним.
Осмысливая в общих категориях «потенциальное» и «осу-
ществленное» специфически человеческий уровень душевной
активности, Аристотель разграничивает разум страдательный,
испытывающий действие умопостигаемых предметов, и разум
деятельный, уподобляющийся нм. Мыслительная работа, таким
образом, определялась по своей объектной сфере. Но в этом
пункте детерминистские возможности аристотелевской концеп-
ции исчерпывались. Если при уподоблении ощущающего ор-
гана ощущаемому объекту последний не терял независимого
бытия (ведь не отождествлялись же камень и его отпечаток),
то непременным условием уподобления мысли своему предмету
становилась их идентификация (см. 3, 97). За пределами вза-
имодействия одушевленного тела с внешним миром ум обретал
собственные надприродные объекты — вечные категории и
истины, постигаемые в деятельном состоянии («деятельным ра-
зумом») .
Иерархия форм познавательной деятельности завершалась
«верховным разумом», который «мыслит самое божественное
и самое достойное и не подвержен изменениям» (4, 315). Это
чистая форма и вместе с тем цель всеобщего развития. Так
возник догмат о «божественном разуме», извне входящем
в психофизиологическую организацию человека. Этот догмат
сложился на почве определенных идейно-гносеологических
обстоятельств, средн которых одно из самых важных — невоз-
можность объяснить возникновение абстрактных понятий и ка-
тегорий теми же естественнонаучными принципами, опираясь
на которые удалось раскрыть детерминацию чувственных вос-
приятий и представлений.
К открытиям Аристотеля в области психологии мышления
относится разграничение двух видов разума: теоретического и
практического. «Теоретический ум не мыслит ничего относяще-
гося к действию и не говорит о том, чего следует избегать и чего
надо домогаться» (5, 105). Для решения практических задач
нужна другая способность.
71
Принципом разграничения послужило различие между
функциями мышления не по объекту или способу его познания,
а по отношению к реальному поведению. Аристотель открыл
область, где умственная деятельность приобретает особую
структуру, подчиненную задаче практического овладения объек-
тами, или ситуациями, причем своеобразие этой структуры не
только в том, что теоретическое знание соединяется с реаль-
ными двигательными актами, по прежде всего в психологи-
чески ином типе самого мышления. Вместе с тем психологиче-
ское разграничение двух разумов предполагало с гносеологи-
ческой точки зрения ошибочное прозивопоставлепие теорети-
ческого знания практической активности. Постижение общих
принципов трактовалось как отрешенное от реального поведе-
ния созерцание.
Аристотель, сближая психическую деятельность человека и
животных во многих ее проявлениях (включая способность
представления), в то же время проложил непроходимую грань
между ними своим учением о гетерогенном (по отношению
к другим функциям) разуме. Его последователи — перипате-
тики, отстаивая монистический взгляд, устраняют эту грань,
рассматривают разум как продукт естественного развития, а не
как извне проникающее начало (Теофраст). Они категорически
утверждают, что все живые существа обладают разумом
(Стратой). Восприятие и мышление — нераздельные способно-
сти, ибо нельзя рассуждать без чувственных образов, а ощу-
щая предмет, человек не только его замечает, но и обязатель-
но при этом мыслит. Мышление же, подобно другим деятель-
ностям души, один из видов движения. Внешнее движение
вызывает сперва чувственное впечатление', а затем движение
души, которое в свою очередь дает толчок движению мысли-
тельному. Оно происходит тогда, когда, например, из представ-
лений об отдельных лицах складывается родовое' понятие о че-
ловеке (Секст).
Школа стоиков трактовала ощущение как непосредствен-
ное «принятие» предмета с помощью органа чувств. Душа —
лист без письмен, воск, восприимчивый к внешним воздейст-
виям. Термином «фантазия» стоики обозначали уже не пред-
ставление в его отличии от восприятия (если воспользоваться
современной терминологией), как Аристотель, а всякий чув-
ственный образ. Он рассматривался одновременно и как стимул
душевной деятельности, и как ее продукт. Он содержал в себе
также элемент разумности, поскольку, согласно доктрине стои-
ков, среда, откуда черпаются перерабатываемые впечатления,
не что иное, как насыщенная разумом пневма.
Этот общий подход обусловил важный вклад стоиков в пси-
хологию— установление и изучение интеллектуальных форм и
операций, предваряющих тот уровень умственной деятельности,
на котором она приобретает характер строго логического рас-
72
суждения. Стоики выделили и детально проанализировали
способы и формы переработки чувственных образов в абстракт-
ные понятия. В предшествующий период, начиная с Сократа,
предметом изучения являлись всеобщее и необходимое, логи-
ческие формы и категории, постигаемые путем очищения мысли
от спутанных и недостоверных чувственных впечатлений.
У стоиков же необходимый характер приобретали чувственные
впечатления, а приемы их соединения и преобразования — силу
всеобщности логических операций. Среди этих приемов выде-
лялись аналогия, композиция, отрицание, противопоставление
и др. Сюда относилось многое из того, что впоследствии стало
называться приемами воображения, ассоциациями и т. д. При
этом у стоиков речь шла о мыслительной деятельности в стро-
гом смысле слова, дающей всеобщие, обязательные для всех
людей продукты, а не их индивидуальные варианты.
В поисках критерия истинности представлений стоики вы-
делили среди различных видов «фантазии» особую — «каталеп-
тическую фантазию», т. е. такое напряжение души, при кото-
ром представления осознаются нс как субъективные образы,
а как нечто соответствующее самой природе вещей. Ненадеж-
ность подобного критерия сделала его объектом критики со
стороны так называемых скептиков (Лркесилай, Карнеад), ука-
завших, что непреклонное убеждение в достоверности своих
знаний свойственно человеку и в тех случаях, когда он заблуж-
дается. Впрочем, скептики считали, что для практических це-
лей вполне достаточна субъективная уверенность в правильно-
сти знаний.
Согласно эпикурейцам, фундаментальной способностью ду-
ши, от которой происходят все остальные, является ощущение.
Оно вызывается прямым воздействием истечений внешних ча-
стиц на воспринимающий орган. Поэтому все ощущения, вклю-
чая дистантные, есть разновидность осязания. Так, зрение воз-
никает при контакте образов, непрерывно испускаемых пред-
метами, с глазом. Эти образы, вылетая с огромной скоростью,
толкают впереди себя атомы воздуха, проникающие сквозь зра-
чок, и тем вызывают ощущение. Оно возникает в самом органе,
приспособленном к восприятию атомов определенной конфигу-
рации. Видит глаз, а не душа посредством его.
Общий, единый для всех видов ощущений принцип их воз-
никновения был положен в основу объяснения множества фе-
номенов— зрительного восприятия, эмоционального топа ощу-
щений и т. д. Например, время, затрачиваемое на прохожде-
ние образов от внешнего объекта до глаза, служит показателем
расстояния между ними. Предметы, имеющие углы, видятся
издали круглыми из-за того, что на пути к органу их образы
под влиянием атомов воздушной среды сглаживаются. Этим
же влиянием объяснялись и другие искажения предметного
восприятия — не только зрительного, но и слухового: когда
73
нарушается естественный порядок движения атомных потоков —
звуки расстраиваются.
Стало быть, соответствие восприятия внеш и нм объектам
определяется чисто физическими условиями. Физиологическому
же фактору придавалось значение в других модальностях ощу-
щений— вкусовых и обонятельных. Считалось, что норы в ор-
ганах этих ощущений у различных людей варьируются, что и
объясняет индивидуальные различия чувствительности.
Безусловное доверие свидетельствам органов чувств как ка-
налам непосредственной причнииой связи души с внешним ми-
ром — таков непреложный постулат эпикурейской теории и
психологии познания. В отличие от Демокрита, отдававшего
предпочтение разуму, Эпикур и его последователи твердо
стояли на том, что краеугольным камнем достоверного знания
могут быть только чувственные образы. Последующая позна-
вательная работа опирается па них, и если усомниться в их на-
дежности, то немедленно теряют почву все остальные умствен-
ные построения. Восприятие само по себе есть критерий
истины.
После того как сенсорная основа была упрочена, эпикурей-
цы приступили к характеристике ее дальнейших преобразова-
ний. Основные контуры учения эпикурейцев о преобразова-
ниях, происходящих на уровне представлений («фантазии»),
во многом сходны с трактовкой «фантазии» перипатетиками и
стоиками. Продукты «фантазии» характеризуются как резуль-
таты применения различных приемов реконструкции исходного
чувственного материала. Даются описания и самих приемов, и
полученных с их помощью результатов. Тут и объединение по
сходству, и изменение пропорций, и сочетание разнородного и
т. д. Вся эта комбинаторика идет своим естественным ходом,
наподобие того, как «паук ткет паутину» (Лукреций). Когда
же к ней присоединяется разум со способностью суждения, то
возникает разграничение истинного и ложного в зависимости
от того, соответствует ли утверждение иля отрицание реаль-
ному соотношению вещей.
Нельзя недооценивать разработку эпикурейцами и стоиками
учения о познавательных способностях души. Сделано было
ими немало, в особенности в плайе преодоления трудностей,
связанных с проблемой перехода от чувственных впечатлений
к мышлению, устанавливающему твердые истины. Вместе
с тем нужно иметь в виду, что главные интересы философов
эллинистического периода были сосредоточены па проблемах
мотивации, изучение которых связывалось с задачей поиска
средств, позволяющих индивиду отстоять внутреннее благополу-
чие перед непрерывными внешними потрясениями. Сам поиск
твердых истин имел определенный этический подтекст. Истины,
касающиеся миропорядка, непосредственно соотносились с пра-
вилами повседневного поведения.
74
Старая религиозно-мифологическая этика была подорвана,
новая еще не сложилась. Потребность в рациональном обосно-
вании программы поведения, дающей возможность справиться
с тревогами, отрицательными эмоциями, страхом и различ-
ными, как бы мы сейчас сказали, «стрессовыми состояниями»,
была очень острой. Философствование в те времена означало
общение с людьми, посвящаемыми в тайны мироздания и при-
роды человека,— общение, соединяемое с обучением. В эллини-
стическую эпоху главной темой обучения стало искусство жить.
Зачастую оно приобретало психотерапевтический характер, фи-
лософ становился духовником-врачевателем души.
Как отмечает историк философии А. Роджерс, «он (фило-
соф) занимал позицию, сходную во многих отношениях с ролью
современного священника. Особенности одеяния и внешнего
вида — его мантия и длинная борода — выделяли его среди
остальных людей. Иго приглашали, чтобы посоветоваться при
обсуждении трудных моральных проблем. Во многих римских
семьях он был своего рода домашним священником. Беседы,
которые он вел, весьма походили на современную проповедь и
исторически, действительно, связаны с ней» (13, 170).
Философ при выполняемых им новых, сравнительно с клас-
сической Грецией, социальных функциях неизбежно должен
был обсуждать преимущественно этико-психологические воп-
росы, среди которых важнейшим является вопрос о побужде-
ниях человека. Побуждения осмысливались под углом зрения
соотношений между разумом и аффектами. Каков механизм
управлення поведением?
В эллинистический, как и в предшествующий, эллинский
(древнегреческий), период господствовала идея примата ра-
зума, уверенность в том, что только на основе ясного и
отчетливого знания возможно истинное счастье. По Со-
крату, человек не достигает счастья, потому что не знает,
в чем оно состоит. Платон, признавая, что в поведении
имеют место необузданные влечения, оставлял верховенство
за разумом. Аристотель учил, что каждой ситуации соответст-
вует определенный правильный аффект. «Всякий в состоянии
гневаться и это легко, также и выдавать деньги и тратить их,
по не всякий умеет и нелегко делать это по отношению к тому,
к кому следует, и насколько и когда следует, и ради чего и как
следует» (3, 36). Так например, если аффект (эмоциональное
состояние) н действие адекватны ситуации, то, например, «рас-
ходование денег принято называть щедростью», если неадек-
ватны (дурные, порочные) —то «либо расточительством, либо
скупостью». Оптимальный способ реагирования необходимо
вырабатывать пхнем опыта, посредством изучения других и са-
мого себя, в упорном труде. Ответы иа все эти вопросы (по от-
ношению к кому, насколько, когда, ради чего и как) дает
разум.
76
На разум ориентировались также эпикурейцы и стоики.
В классической Греции разрабатывалась модель гармоничной
личности, полноценная жизнь которой предполагает в качестве
непременных компонентов аффекты, страсти, влечения. В элли-
нистическую эпоху, когда на людей обрушивались невзгоды,
порождавшие страх, неудовлетворенность, тревогу и другие от-
рицательные чувства, оценка роли аффектов и позиция лич-
ности по отношению к ним становятся другими.
Эпикурейцы выдвигают негативную формулу: положитель-
ное эмоциональное состояние — это отсутствие отрицательного.
Стоики же объявляют войну любым аффектам, рассматривая
их как «порчу разума», поскольку они возникают при непра-
вильной деятельности мышления. Удовольствие и страдание —
это ложные суждения о настоящем, желание и страх — о буду-
щем. От аффектов нужно лечить как от болезней. Их нужно
с корнем вырывать из души. Только разум, свободный от ка-
ких бы то ни было эмоциональных потрясений (положитель-
ных или отрицательных), способен правильно руководить пове-
дением, и тогда человек выполнит свое предназначение.
Сложившиеся в античный период взгляды па различные
виды психических явлений определили опорные пункты и маги-
стральные линии последующего психологического поиска. Раз-
личия между ощущением и чувством, чувством и стремлением,
памятью и воображением, представлением и абстрактным мыш-
лением должны были быть вычленены из потока житейских на-
блюдений и непосредственных переживаний и выражены в сис-
теме соотносимых понятий. Если бы эти различия были самооче-
видны, не потребовалось бы усилий многих поколений, чтобы их
установить, и не было бы повода для не умолкающих по сей
день споров о классификации психических явлений и об их
взаимоотношен иях.
* * *
Окинем взором общую историю психологических идей в ан-
тичном обществе за тысячу лет — от Фалеса до Августина. Чем
обогатилось за этот период позитивное знание о психическом?
Эпоха античности выступает как период огромной, напря-
женной работы философской и естественнонаучной мысли над
основными психологическими проблемами. Предпосылкой этой
работы являлись глубокие преобразования в социально-эконо-
мических отношениях людей — распад родового общества и воз-
никновение новой формации, в условиях которой шел интенсив-
ный процесс накопления научного знания о человеке, его месте
в мире, его зависимости от естественных сил и законов природы.
Вокруг ряда проблем, открытых древнегреческой мыслью,
сосредоточилась работа последующих поколений исследовате-
лей психического. Известно, что в общей динамике научного
76
поиска постановка задач не менее важна, чем попытки их ре-
шений. «Именно приемы постановки вопросов, как бы пробные
системы были у греков...» — отмечал В. И. Ленин (2, 326).
Мы находим у древних греков многие из проблем, которые
п сегодня направляют развитие психологических идей. Древне-
греческие мыслители предполагали, что душа не может быть
понята из нее самой. В их объяснениях ее генеза и структуры
обнаруживаются три направления поиска тех больших, неза-
висимых от индивида сфер, по образу и подобию которых
трактовался микрокосм индивидуальной человеческой души.
Первым направлением служило объяснение психики из за-
конов движения и развития материального мира. Здесь в ка-
честве руководящей выступала идея об определяющей зависи-
мости душевных проявлений от общего строя вещей, их физи-
ческой природы. (Вопрос о месте психического в материальном
мире, осмысленный впервые древними мыслиiелями, навсегда
останется стержневым для психологической теории.)
Зависимость от физической среды является определяющим
фактором психического. Эту зависимость древнегреческие мыс-
лители пытались выразить в форме конкретных представлений
о том, что содержание психических процессов черпается извне,
путем проникновения в организм вещества физической среды.
Такое представление прилагалось не только к сенсорным про-
цессам как продуктам «истечений», но в некоторых системах
даже к деятельности мышления. Предполагалось, что свой ра-
зум (логос) человек черпает извне, подобно воздуху при дыха-
нии. Психофизическая проблема всегда будет одной из важ-
нейших для психологии. То, что именно с нее начиналась
разработка научных представлений о душе, нельзя считать
исторической случайностью. Здесь историческое выступает и
как логически исходное.
Только после того как была понята производиость жизни
души от физического мира, их внутреннее родство, а тем самым
и необходимость изучать психику, исходя из того, что говорят
опыт и размышление о взаимосвязи материальных явлений,
психологическая мысль смогла продвинуться к новым рубе-
жам, где открылось своеобразие ее объектов. Это второе на-
правление античной психологии было создано Аристотелем.
Оно ориентировалось не на природу в целом, а на живую при-
роду. Для него исходным служили свойства органических тел
в их отличии от неорганических. Поскольку психика является
формой жизни, выдвижение на передний план психобиологи-
ческой проблемы было крупным шагом вперед. Оно позволило
трактовать психическое не как обитающую в теле душу, имею-
щую пространственные параметры и способную (как у мате-
риалистов, так и у идеалистов) покидать организм, с которым
она внешне связана, а как способ организации поведения жи-
вых систем.
77
Третье направление ставило душевную деятельность инди-
вида в зависимость от форм, которые создаются не природой,
а человеческой культурой: а именно от понятий, идей, этиче-
ских ценностей. Эти формы, действительно играющие огром-
ную роль в структуре и динамике психических процессов,
были, однако, начиная от пифагорейцев и Платона, отчуждены
от материального мира и представлены в виде особых духов-
ных сущностей, противостоящих материальным, чувственно
воспринимаемым телам. Открытие того, что деятельность ло-
гического мышления и этическая регуляция поведения певыво-
димы из закономерностей психофизического и психобиологиче-
ского порядков, превратно преломилось в идеалистических
доктринах, сложившихся под действием рассмотренных соци-
ально-идеологических обстоятельств.
Выдвигая общие вопросы о природе души, ее функциях, ее
отношении к организму и макрокосму, античные мыслители
внесли вклад не только в «проблемологию» науки, т. с. в учение
об основных проблемах данной области знания. Их попытки дать
содержательный ответ на поставленные вопросы также не про-
шли бесследно, так как накопленные ими фактические сведе-
ния о деятельности человека стали отправным пунктом и пред-
посылкой последующей эмпирической работы. Так, например,
Аристотель, рассматривающий как биолог-систематизатор не
только устройство органических тел, ио и феномены психиче-
ского развития и изменения, описал и последовательные об-
разы, н явления сенсорной адаптации, и иллюзии восприятия
(в частности, фигурирующую ныне во всех учебниках «иллю-
зию Аристотеля» — восприятие единичного объекта, осязаемого
скрещенными средним и указательным пальцами, как двух
объектов).
Многие из древних философов (Демокрит, Анаксагор, Гип-
пократ, Аристотель, Теофраст, Гален и др.) являлись естест-
воиспытателями в самом строгом смысле слова. Их суждения
и гипотезы базировались на наблюдаемых фактах, па тщатель-
ном изучении организма (конечно, в тех пределах, в каких это
позволяли сделать имевшиеся в их распоряжении средства).
Общая установка на то, чтобы предположения подтверждались
эмпирией, доминировала в их мышлении и тогда, когда они
ошибались. Так, Аристотель отвергал учение о том, что органом
психики является мозг, исходя нс из умозрительных соображе-
ний, а из установленного нм факта: поверхность больших полу-
шарий не обладает чувствительностью.
Иногда рациональный ход мысли выражался в формах, ка-
жущихся сейчас совершенно фантастическими. Нам представ-
ляется, например, курьезной уверенность древних в том, что
мышление локализовано в выдыхаемом человеком воздухе, но
и за этим стояло отражавшее реальность представление о том,
78
что мышление неотделимо от речи. Среди подлинных фактов,
добытых в период античности, есть относящиеся нс только к фи-
зиологическим основам поведения (например, открытие нервов),
но и к психической деятельности как таковой (открытие Плато-
ном роли внутренней речи в процессах логического познания,
открытие Аристотелем «фантазии», разработка стоиками
и эпикурейцами области чувственно-образного мышления
II Др.).
В ряде случаев в последующие эпохи перенимались поня-
тия древних греков, получавшие новое содержание. Так об-
стояло, например, с понятиями о темпераментах, аффектах,
способностях, «фантазии» и др. Каждое понятие имеет слож-
ную структуру. В нем, как в любом компоненте общей струк-
туры знания, запечатлены различные слон или уровни, свойст-
венные этой системе в целом. Наиболее устойчивым является
категориальный уровень. Именно достигнутое на этом уровне
сближает современную мысль с интеллектуальными достиже-
ниями далекой античности.
Но, восстанавливая структуру психологических понятий,
выработанных в античном мире, необходимо иметь в виду се
отличие от последующих преобразований, тем более что впос-
ледствии использовались термины, хотя и образованные древ-
ними греками, однако получившие иной смысл. Сходство тер-
минов не должно давать повод к смешению различных направ-
лений мысли. Прежде всего это относится к таким фундамен-
тальным понятиям, как тело и душа. С ними античность
соединила некоторые признаки, элиминирование которых стало
важнейшей задачей нового времени. Процессы, происходящие
в живом теле, еще не представлялись существующими на соб-
ственных основаниях (подобно процессам в неорганической
природе). Их источником считалась душа.
Это было общей особенностью мышления древних филосо-
фов, как идеалистов, так и материалистов, различие между
которыми состояло в том, что первые считали душу ведущей
свое происхождение (по крайней мере в высших ее проявле-
ниях) от сверхъестественных, невещественных начал, тогда
как вторые учили, что ее сущность исчерпывается движением и
преобразованием материальных стихий. Но ни те ни другие нс
могли представить возможность функционирования живого
тела без направляющего и регулирующего воздействия души.
Этот взгляд был преодолен лишь в эпоху утверждения меха-
нистического детерминизма, когда стал очевиден псевдообъ-
яснитсльный характер концепций, придававших душе смысл
причинного агента жизненных процессов (кровообращения
II др.).
Идеализм стремился освободить душу от тела. Действи-
тельный же прогресс состоял в том, что тело было освобож-
дено от души. Лишь после того как совершилась новая интел-
79
лектуальная революция *, открылась перспектива принципи-
ально иного, чем в эпоху античности, объяснения души и ее
проявлений. Эти радикальные сдвиги на уровне теоретического
мышления были обусловлены глубокими преобразованиями в
материальном производстве, зарождением капиталистической
формации, открывшей простор развитию производительных
сил, появлением машин, по типу целесообразной работы кото-
рых начинают объяснять и целесообразное функционирование
организма. Такие изменения, направляя философию и естест-
вознание по новому пути, создавали идейно-теоретическую ат-
мосферу, в которой душа утрачивала приданное ей антич-
ностью назначение — быть принципом жизни, организатором и
двигателем процессов, совершающихся в органических телах.
Тело не нуждается в ней, так же как и машина, — таков был
вывод Нового времени. Тело апсихично. Оно работает по зако-
нам механики, доступным строжайшей математической и
эмпирической проверке и предполагающим, что изменение
тела нс может иметь никакой иной причины, кроме предшест-
вующего материального воздействия другого тела.
Аристотелевские «форма» и «цель» как детермипацпонные
факторы жизнедеятельности был и ниенровер гнуты. Этот гео-
метромеханпстический взгляд охватывал внешнюю, физиче-
скую природу и организм как се часть. Но он неотвратимо вел
к пересмотру взглядов на душу, на психические процессы че-
ловека, побуждал объяснять не тело посредством действий
души, а душу посредством механики работы тела. Зачатки
учений об ассоциациях, «вторичных» качествах и других пси-
хических феноменах возникли, как мы знаем, уже в эпоху ан-
тичности. Теперь они трансформируются в важнейшие психо-
логические теории, имеющие своим основанием картину мира
как огромного механизма.
Представления о внешней природе и о психическом «уст-
ройстве» человека на протяжении всей истории мысли нераз-
рывно связаны. Вместе с тем в теоретических воззрениях па
душу преломляются нс только достижения в познании физи-
ческого мира, но и социальные изменения, как мы это видели,
когда касались ряда узловых пунктов развития античной пси-
хологической мысли (переход от мифологического объяснения
человеческого поведения к рациональному в эпоху становле-
ния рабовладельческой формации, появление учений софистов
и Сократа в период расцвета рабовладельческой демократии и
философии Платона в связи с се начавшимся упадком, отражение
в психологических воззрениях эллинистического периода изме-
нившегося положения личности в условиях новых крупных ра-
бовладельческих монархий и социальных потрясений, возник-
* Первая интеллектуальная революция привела к замене мифологического
способа объяснения психических явлений рациональным.
80
новение в эпоху краха рабовладельческой системы идеалисти-
ческих концепций души у Плотина и Августина и др.).
Радикальное преобразование на заре капитализма взгляда
на душу определялось нс только сложившейся под воздейст-
вием детерминистской механики концепцией тела как апсихи-
ческой системы. Понятие о душе преобразуется в понятие
о сознании, оказавшее огромное влияние на весь последующий
ход движения психологических идей. Утверждение этого
взгляда стало возможным в условиях нарождавшейся капита-
листической формации, когда наметился переход от убеждения
в том, что сознание лишь средство контакта со всевышним,
к представлению о первичности мыслящего субъекта. Этот
взгляд, который в XVII в. нс мог получить иного выражения,
кроме идеалистического, стал отправным пунктом «светского»,
нерелигиозного учения о сознании, неведомого античности.
Взгляд на тело как на механизм, а на душу как на созна-
ние, отождествленное со способностью субъекта знать о своих
собственных мыслях, стремлениях и т. д., породил множество
трудностей, с которыми еще не сталкивалась античная психо-
логия. По сравнению же с предшествующим периодом этот
взгляд был крупным шагом вперед, подготовившим развитие
современных научных исследований поведения и сознания, по-
добно тому как античная психология была широкой и прочной
ступенью к поразительным достижениям Нового времени.
Воззрения древних греков на душу сложились задолго до
того мощного умственного движения, которое было вызвано
во всех областях жизни и познания триумфом новой механики.
Это обусловило не только слабость их позиции, ио и известные
преимущества. Стихийная диалектика, отсутствие тех противо-
положений души и природы, психики и жизни, процесса позна-
ния и его объекта, которые сковали впоследствии философско-
психологическую мысль, позволили античным мыслителям вы-
работать концепции, отличающиеся удивительной пластич-
ностью.
«Греки, — писал Маркс, — навсегда останутся нашими учи-
телями благодаря этой грандиозной объективной наивности,
выставляющей каждый предмет, так сказать, без покровов,
в чистом свете его природы, хотя бы это был и тусклый свет»
(1, 205).
Глава 3
УЧЕНИЕ О ДУШЕ
В ФЕОДАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ
Па развалинах античного мира утвердилось феодальное обще-
ство. Новый способ производства возникал в условиях резкого
упадка культуры и образованности. Города почти исчезли. Де-
ревни и поместья с нещадно эксплуатируемым, забитым
крестьянством и сплошь безграмотными феодалами опреде-
ляли в первые столетня средневековья экономический облик
Европы, а тем самым и особенности ее политической, культур-
ной и духовной жизни, подчиненной диктату христианской
церкви. Церковь подбирала крохи античной образованности,
используя их для украшения своих догматов. Естественнонауч-
ное исследование природы и человека приостановилось. Рели-
гиозные спекуляции и мистические взгляды сменили опытное
изучение организма и его психической деятельности.
Разрушение выработанных передовой мыслью античности
критериев психологического познания позволило на место дей-
ствительных фактов и объяснений поставить продукты рели-
гиозной фантазии. О познании реальных психических явлений
вообще не было речи. Душа трактовалась как сущность, веду-
щая двойную жизнь — в теле и божестве, причем лишь второй
способ ее существования признавался истинным. Фнлософско-
нсихологическпе представления о душевной деятельности вна-
чале полностью поглощались теологией. В VIII в. зарождается
схоластика. Это была философия, которую преподносили в
средневековой школе для спекулятивно-логического обоснова-
ния богословия.
Видимость рационального описания и объяснения служила
укреплению авторитета священного писания в обстановке,
когда начавшееся оживление экономической жизни стало про-
буждать умственные интересы. Главный метод схоластики со-
стоял в изложении и комментировании текстов. Ее обычные
приемы сводились к перечислению и разграничению различ-
ных групп явлений: в психологии, например, видов чувств,
волевых качеств, добродетелей и т. д. Запас своих представле-
ний о душе схоластика пополняла первоначально за счет нео-
платонизма. В дальнейшем же (начиная с XIII в.) ее кумиром
и величайшим авторитетом становится Аристотель. Но это
был, как говорил А. И. Герцен, «Аристотель с тонзурой», в ко-
тором схоластика убила все живое, в том числе и полное
82
жизни учение о душе, сильное своей связью с эмпирическим и
детерминистским знанием. Телеологические и дуалистические
моменты этого учения были чудовищно преувеличены, естест-
веннонаучный метод Аристотеля отброшен. Орудием «разра-
ботки» представлений о психической деятельности стали
вместо опыта споры и доводы, основанные на авторитете и
обычае. К этому нужно добавить, что с Аристотелем долгое
время знакомились лишь по латинским и арабским переводам,
запечатлевшим собственное понимание переводчиков и ошибки
переписчиков. За несколько веков до того, как, облаченный
в схоластическую мантию, Аристотель стал главной фигурой в
духовной жизни Европы, аристотелевские идеи воспринял ара-
боязычный Восток.
Античная трактовка души была неприемлема для повой идео-
логии но многим основаниям. Феодальное мировоззрение, реа-
лизуя задачу социально-экономического порабощения народ-
ных масс, подчиняло земное поведение людей ирреальным
целям. Сердцевина личности, ее Я соотносилось с потусторон-
ним миром, в общении с которым усматривался смысл сущест-
вования. Мы видели, что античность выработала три главных
способа объяснения психики — за источник и основу души при-
нимались либо процессы физического мира, либо биологиче-
ская организация, либо сфера духовно-культурных ценностей,
воплощенная в созерцаемых предметах.
Ни одно из этих направлений не могло быть принято хри-
стианской церковью, поскольку «привязывало» человека к «гре-
ховной» действительности, от которой ему надлежало отрешиться,
чтобы прийти в соприкосновение со всевышним. Античная
«картина души» не устраивала идеологов феодализма и по
другим причинам. Она предполагала логическое понимание и
эмпирическое наблюдение реальных явлений, тогда как церковь,
отвергая и одно и другое, внушала, что уповать можно только
на особый источник познания — откровение. Античные пред-
ставления были опасны не только своим позитивным содержа-
нием, закрепившим результаты фи л ософско-научной работы,
но и возможностью приобщения к мотивам, критериям и при-
емам этой работы.
Воздействие научной деятельности на людей не исчерпы-
вается передачей ее итогового результата — готового знания.
Вместе с этими результатами в сознание могут «впечатывать-
ся» схемы деятельности и мотивационные установки. Мотива-
ция, которую навязывала религиозная идеология (ради чего
надлежит производить умственные усилия), не имела ничего
общего с мотивами интеллектуального поведения мыслителей
Древней Греции, устремленных к познанию мира, каков он
сам по себе, а не к «спасению души». Эта установка но отноше-
нию к внешней действительности предполагала определенную
83
позицию личности: се иссковаиность авторитарными влияниями,
идеологическим диктатом.
Феодальная идеология исключала возможность сохранения
личностью самостоятельной позиции, а тем самым и адекват-
ных характеру научной деятельности мотивов и операциональ-
ных схем (анализа, критики, доказательства). Никакого пози-
тивного развития научных идей (в том числе касающихся проб-
лем психологии) на этой почве произойти не могло. В даль-
нейшем, в более поздний период эволюции феодального обще-
ства, зарождается соцналыю-детермннпрованиая потребность в
рациональном понимании вещей. Тогда же и появляется докт-
рина о «двойственной истине». Ее сторонники защищали версию
о том, что наряду с религиозными истинами (недоказуемыми
и неопровержимыми), имеющими особый предмет, познаваемый
особым методом (откровением), имеются истины, относящиеся
к компетенции разума, а не веры. Смысл этого учения состоял
в том, чтобы отбить у церкви плацдарм для самостоятельной
интеллектуальной работы.
Концепция «двойственной истины», имевшая важное значе-
ние и для разработки психологических вопросов, возникла при
определенных исторических обегоятельствах. Она не нужна
была Древней Греции, где весь смысл философско-научных
исканий состоял в том, чтобы открыть единственную твердую
истину, обнажающую сокровенное устройство мироздания.
То, что осталось от античной образованности, преподава-
лось в церковных школах под названием «Семь свободных ис-
кусств», все примитивное содержание которых подчинялось
богословским целям. В течение нескольких столетий в евро-
пейском феодальном обществе, распавшемся на ряд замкну-
тых в политическом и экономическом отношении мирков, никто
ничего не знал о достижениях древнегреческой п александрий-
ской науки. Не были известны также «ассимилированные»
в дальнейшем церковью произведения Платона н Аристотеля
(если не считать одного диалога Платона п пары логических
трактатов Аристотеля). Любое проявление свободомыслия ка-
ралось. Церковная догма была исходным моментом и основой
всякого мышления.
РАЗВИТИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ИДЕЙ
В АРАБОЯЗЫЧНОЙ НАУКЕ
Переориентация философского мышления в направлении сбли-
жения с эмпирией, с позитивным знанием о природе соверша-
лась в этот период в недрах другой культуры — арабоязычной,
расцветшей на Востоке в VIII—XII вв.
После объединения в VII в. арабских племен возникло го-
сударство, имевшее своим идеологическим оплотом новую
религию — ислам. Под эгидой этой религии началось завоева-
84
тельное движение арабов, приведшее к образованию Хали-
фата, на территории которого жили народы, обладавшие древ-
ней культурой. Государственным языком Халифата стал араб-
ский, но культура, которая сложилась в огромном государстве,
включала достижения многих населявших его народов, а также
эллинов, пародов Индии, Китая.
Развитие производительных сил, прогресс в сельском хо-
зяйстве, отделение ремесла от сельского хозяйства, появление
феодального города как центра товарного производства, ши-
рокий товарооборот между странами, находившимися под вла-
дычеством арабов, и другими государствами — все это создало
социально-экономические предпосылки расцвета естественно-
научной мысли. В культурные центры Халифата стекалась ли-
тература со всех концов цнвнлнзованного мира. При Аббаси-
дах (VIII—XIII вв.), например, в Багдад прибывали караваны
верблюдов, навьюченных книгами, написанными чуть ли не на
всех известных тогда языках. Именно здесь, на Востоке,
ростки точного знания, зародившегося в эллинистический пе-
риод, получают дальнейшее развитие.
Идеологическим орудием арабской государственности была
мусульманская религия. Однако социально-экономические по-
требности заставляли собирать и изучать сочинения «неверных»,
поддерживать рост и распространение научных представлений
о природе, а в связи с развитием медицины — и о человеке. Идеи
и открытия греческих философов и ученых становились достоя-
нием арабоязычных народов. Труды Платона и Аристотеля, Га-
лена н Архимеда переводились и переписывались, распростра-
няясь на арабском языке от Средней Азин и Индии до Пиреней-
ского полуострова и стимулируя формирование собственной
культуры, философии и науки, в особенности физико-математи-
ческой и медицинской.
Естественнонаучное направление мысли, стремление к
опытному познанию природы и открытию ее законов заставили
в конечном счете отдать предпочтение Аристотелю перед Пла-
тоном. К тому же аристотелевские представления о божестве
как неподвижном перводвигателе казались аргументом в
пользу совместимости науки с Кораном. Новые почитатели
Аристотеля не были продолжателями перипатетиков. Перед
ними стояли другие идейно-теоретические задачи, с точки зре-
ния которых они и интерпретировали великого философа. Его
формулы в контексте их мысли преобразовывались, приобре-
тали другое содержание.
Среди ученых и философов того периода, воззрения кото-
рых сложились под воздействием аристотелевских идей, выде-
ляются два крупнейших ума, творившие в разных концах
арабской державы: один на Востоке — Ибн-Сина (Авиценна),
другой на Западе — Ибн-Рошд (Аверроэс). В их учениях скон-
центрировались достижения арабоязычных мыслителей в раз-
85
личных областях знания, прежде всего в естественных пауках.
Оба ученых приобрели огромную популярность в Европе. Соз-
данный Иби-Синой «Канон» обеспечил ему «в течение пяти
столетий самодержавную власть во всех медицинских школах
средних веков» (3, 251). Ибн-Рошд стоит у истоков умствен-
ного движения, подточившего европейскую схоластику и при-
ведшего к созданию новой картины мира и человека. Но, на-
зывая два прославленных имени, нельзя забывать о множестве
астрономов, географов, химиков, ботаников, врачей Востока,
труды которых (на протяжении ряда поколений) сделали воз-
можным смелый и блистательный взлет научной мысли в по-
следующие века.
Завершив и обобщив эти устремления, Ибн-Снна и Ибн-
Рошд смогли выдвинуть учения, содержавшие идеи о том, что
природа вечна (совечна божеству), что ее законы не меняются
произвольно, что существование души обусловлено деятель-
ностью тела, что ее бессмертие в качестве индивидуальной сущ-
ности невозможно, п ряд других идей, несовместимых с дог-
матами ислама.
Ибп-Сппе (980—1037) принадлежало самое значительное
после Галена учение о психофизиологических функциях. Оно
отделялось от философской теории души. У пего, таким обра-
зом, имелись как бы две психологии — естественнонаучная и
метафизическая. Он неизменно разграничивает их, говоря
о двух несовпадающих точках зрения на душу — медицинской
(читай: естественнонаучной) и философской. Более того, он
считал, что для врача точка зрения «искателя истины» (фило-
софа) необязательна. Применительно к психологическим проб-
лемам Ибн-Снна выработал своеобразную концепцию «двой-
ственной истины» в смысле отделения философского знания от
естественнонаучного внутри самой светской науки. Такой под-
ход позволял еще больше обезопасить изучение органической
природы от вредоносного воздействия религии.
Философское учение о душе становилось своего рода «про-
слойкой» между наукой и религией. Оно представляло уровень,
на котором достигается их согласование, по за пределами ко-
торого оставалось ноле свободного исследования. Такая уста-
новка позволила Иби-Сине широко развернуть опытное иссле-
дование психофизиологических фактов и давать им объясне-
ния, несовместимые с верой в бессмертие и имматериальиость
души.
В медицинской психологии он отнюдь не считал необходи-
мым согласовывать свои воззрения с высокопочитавшимся нм,
так же как и его современниками, авторитетом древних. Его
взор был обращен к опыту, практике, реальным достижениям
восточной медицины, переживавшей в этот период пору рас-
цвета и резко контрастировавшей с царившим в средневековой
86
Европе невежеством. Связью с эмпирической работой восточных
натуралистов было сильно учение Ибп-Снны.
Исходя из двух психологий, Иби-Сина разработал и два
учения о душе. Учение, выражавшее точку зрения медика,
изложено в «Каноне». Оно является но своему основному на-
правлению материалистическим. Идея о зависимости психики
в целом от мозга проводилась в «Каноне» неуклонно. Аффек-
тивную сторону душевной жизни Ибн-Снна также непосредст-
венно связывал с телесными изменениями. В этом он следовал
прочно установившейся в психофизиологии традиции. Но со-
вершенно новаторским следует считать его исследовательский
подход к аффектам. Предание рассказывает, как ему удалось
определить душевную причину телесного истощения одного
юноши. Говоря ему ряд слов, он зафиксировал ио изменению
его пульса, какие из них провоцируют аффект, вызвавший за-
болевание. Возможно, это был первый в истории психологии
случай психодиагностики, причем принцип, на котором она
строилась, предвосхищает последующий ассоциативный экспери-
мент, «детектор лжи» и другие сходные приемы поиска эмоцио-
нального комплекса по экспериментально вызванным изменени-
ям в вегетативной сфере.
С именем Иби-Сины связывают еще одни опыт, также
имеющий непосредственное отношение к психологии эмоций.
Двум баранам давали пищу, одинаковую по количеству и ка-
честву, ио если один из них находился в обычных условиях, то
неподалеку от другого был на привязи волк. Несмотря па нор-
мальное питание, второй стал худеть и погиб. Неизвестно,
какое объяснение давалось этому опыту, однако его схема
говорит о понимании роли «сшибки» противоположных эмо-
циональных установок в возникновении глубоких соматических
сдвигов. Сказанное даст основание видеть у Иби-Сины зачат-
ки экспериментальной психофизиологии аффективных состо-
яний.
Он был также зачинателем возрастной психофизиологии,
подробно изучившим наряду с физическим развитием орга-
низма изменение его психологических особенностей. Решающее
значение он придавал воспитанию. Именно посредством воспи-
тания осуществляется, по Ибн-Сиие, воздействие психического
на устойчивую структуру организма. Чувства, изменяющие те-
чение физиологических процессов, возникают не спонтанно, а
в результате воздействия па ребенка окружающих людей.
Вызывая в нем те или другие чувства, взрослые формируют
его натуру (см. 2). Эти идеи входили в состав медицинской пси-
хологии Иби-Сины, наряду с которой он выдвигал философскую,
содержавшую близкое к неоплатонизму учение о бессмертии
души и другие соединенные с религией постулаты.
В своем успешно реализованном стремлении к отитному и
экспериментальному изучению психических явлений Ибн-Снна
87
нс был одинок в арабоязычном мире, выдвинувшем фалангу
замечательных натуралистов. Назовем, в частности, знамени-
того иранского медика Закарию Рази (865—925), призывав-
шего строить науку на наблюдении и эксперименте, а не слепо
следовать Галену. Среди многих сочинений Рази имелись и
специально посвященные психологическим вопросам, в част-
ности исследования, непосредственно направленные против га-
леновской концепции зрительного акта.
Другое важное направление, вносившее существенно новые
идеи в психофизиологию, было представлено арабским ученым
Ибн аль-Хайсамом (Альгазспом) (965—10<39). С одной сто-
роны, он, как и Ибн-Сина, занимался исследованием возникаю-
щих в организме психических феноменов, а именно продуктов
деятельности глаза (зрительных ощущений). С другой сто-
роны, он использовал для объяснения этих продуктов принцип,
которого у Ибн-Сины не было. Изучая законы отражения и
преломления света, он подошел к органу зрения как к оптиче-
скому прибору.
В античных представлениях о зрительной функции можно
выделить две основные концепции. Зрительные ощущения и
восприятия объяснялись либо «истечениями» от предмета,
либо «истечениями» из глаза. Имелись и компромиссные те-
ории, предполагавшие, что в зрительном акте сочетаются оба
вида «истечений». Мнение о том, что для зрительного воспри-
ятия необходимо распространение из глаза по направлению
к предмету некоторого вещественного начала (огня, пневмы),
сложилось в силу невозможности понять исходя из одного
только воздействия извне, каким образом глаз постигает
не результат этого воздействия, а его источник — внешний
предмет.
Иби аль-Хайсам преодолел эти трудности, приняв за
основу зрительного восприятия построение в глазу по законам
оптики образа внешнего объекта. То, что в дальнейшем стали
называть проекцией этого образа, т. е. его отнесенностью
к внешнему объекту, Ибн аль-Хайсам считал результатом
дополнительной умственной деятельности более высокого
порядка. В каждом зрительном акте он различал, с одной
стороны, непосредственный эффект запечатления внешнего
воздействия, с другой — присоединяющуюся к этому эффекту
работу ума, благодаря которой устанавливается сходство и раз-
личие видимых объектов. «Способность (зрительного) разли-
чения,— писал он, — порождается суждением» (7, 377—378).
Ибн аль-Хайсам полагал, что такая переработка происходит
бессознательно. Это утверждение позволило считать Хайсама
отдаленным предшественником учения о роли «бессознательных
умозаключений» (к которым в дальнейшем обратился Гельм-
гольц) в построении зрительного восприятия. Хайсам разделял
непосредственный эффект воздействия световых лучей на глаз
88
и дополнительные психические процессы, благодаря которым
возникает зрительное восприятие формы предмета, его
объема и т. д.
Ибн аль-Хайсамом были изучены такие важные феномены,
как бинокулярное зрение, смешение цветов, контраст и т. д.
Он указывал, что для полного восприятия объектов необхо-
димо движение глаз — перемещение зрительных осей. Он под-
верг анализу зависимость зрительного восприятия от его дли-
тельности, введя таким образом в качестве существенного
фактора время. При кратковременном предъявлении могут
быть правильно восприняты лишь знакомые объекты. Это он
связывал с тем, что условием возникновения зрительного об-
раза служат не только непосредственные воздействия световых
раздражителей, но и сохраняющиеся в нервной системе следы
прежних впечатлений (5, 329).
Схема Иби аль-Хайсама не только разрушала несовершен-
ные теории зрения, доставшиеся арабам от античных авторов,
но и вводила новое объяснительное начало. Исходная сен-
сорная структура зрительного восприятия рассматривалась
как производное от имеющих опытное и математическое осно-
вание законов оптики, а также от свойств нервной системы.
Это направление противостояло одному из главных догматов
схоластики, как мусульманской, так и христианской, — учению
о том, что душа во всех ее проявлениях есть особого рода
сущность, причастная падприродпому миру.
Изучением функций глаза занимались и другие ученые той
эпохи. К достижениям средневековой психофизиологии отно-
сится открытие того, что чувствующей частью органа зрения
является не хрусталик, как предполагалось прежде, а сетчатая
оболочка. Эго открытие приписывают Ибп-Рошду (1126—
1198), который, более чем кто либо из арабских философов,
оказал глубокое и длительное влияние на философскую мысль
Западной Европы. Влияние это определялось прежде всего но-
ной трактовкой аристотелевского учения о душе, точнее,
о высшей способности души — разуме («нусе»). В коммента-
риях к трудам Аристотеля Иби-Рошд дал материалистическое
объяснение отношений души к телу. Индивидуальная душа,
считал он, обладает некоторыми особенностями, коренящимися
в чувственности, которые позволяют ей воспринимать тот бо-
жественный разум («нус»), о котором писал Аристотель. По-
добно солнцу, действующему на зрение, «нус» аффинирует ин-
дивидуальные души. Тогда-то в них и проявляется ум — потен-
циальный и актуальный. С исчезновением тела и присущих
ему психических способностей низшего уровня то, что было
приобретено божественным умом в результате его актуализации
в данной душе, не исчезает бесследно, а поглощается им и про-
должает существовать как момент универсального разума,
свойственного всему человеческому роду.
89
Два положения концепции Ибп-Рошда, принципиально не-
совместимые пп с Кораном, ни с Библией, стали обьектом ост-
рейшей идеологической борьбы и а протяжении нескольких
столетий. Во-первых, его положение об унпчтожимостп индиви-
дуальной души и, во-вторых,— о богоподобпн человека. Разру-
шающимся вместе с телом частям души аверронсты противо-
поставили универсальный для всех разум, а отсюда следовал
вывод о равенстве людей по интеллектуальным способностям,
который был несовместим с представлениями феодального об-
щества. Так, апология космического божественного разума
превращалась в защиту земного достоинства человека.
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ
СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЕВРОПЫ
Тринадцатый век ознаменовался в Европе резким обострением
классовой борьбы. Могущество католической церкви начало ко-
лебаться, появились еретические движения. Была учреждена
инквизиция п созданы церковные ордены — доминиканский и
францисканский, призванные любыми средствами оберегать ор-
тодоксальную доктрину. Ес философское обоснование было за-
вершено «классическими» схоластическими системами Альбер-
та фон Болынтедтского и Фомы Аквинского (1225—1274).
Систему Фомы (томизм) католическая церковь в дальней-
шем канонизировала как единственную правоверную. От уче-
ния Аристотеля в томизме остались внешние атрибуты, главные
жизненные нервы его были разрушены. Переработанным
в теологических интересах оказалось и аристотелевское учение
о душе. Аквинат и другие ортодоксальные схоласты, излагая
свою версию аристотелевской психологии, вели борьбу с тем ее
истолкованием, в котором сближались психическое и мате-
риальное*. Но наибольшую опасность ортодоксы видели в авер-
роизме, все глубже пускавшем корни в западноевропейских
странах.
Аверроизм разделил разум и душу. Схоласты отстаивали
моиопсихизм — неотделимость разума от человеческой души.
Ибн-Рошд учил, что человек связан с божеством не прямо,
а посредством божественного разума; на поверку же выходило,
что под этим разумом имелось в виду интеллектуальное
богатство, созданное человеческим родом. Перед томизмом,
призванным философски обосновать христианскую доктрину,
стояла задача защитить бессмертие индивидуальной души, дог-
мат о грехопадении, о непосредственной зависимости каждого
отдельного человека от божьей милости и о личной ответствсн-
* Они резко нападали на французских философов XIII в. Давида Дипант-
скою (последователя Александра Афродизийского) и Сигера Брабантского
(последователя Иби-Рошда).
90
ности перед всевышним. Именно религиозным целям служила
концепция монопсихизма, дуалистически разделяющая «еди-
ную» душу и тело (а не душу и разум, как у Ибн-Рошда).
У Аристотеля душа была формой, способом организации
материального тела. У Фомы Аквинского она становится «чи-
стым» субъектом, не обладающим ничем, кроме способности
сознавать. Чувственные образы, которые Аристотель трактовал
как отпечаток вещи, у Фомы полностью дематериализовались,
стали чисто духовным явлением. Он пришел к своеобразной
форме идеализма: в отличие от идеализма Платона Фома Ак-
винский субстантивировал пе понятия, а чувственные образы,
по в отличие от последующего идеализма Беркли полагал, что
образы эти актуализируются благодаря специальной операции
сознания, а не создаются самим индивидом. Через много ве-
ков этот взгляд оживет в феноменологической концепции
Брентаио, в современной неотомистской психологии. Если уже
чувственные образы становились чисто духовными сущностями,
основанными па интенции (направленности) сознания, то еще
легче было распространить принцип интенции на продукты
мышления.
Одной из определяющих особенностей томистской психоло-
гии является принцип расположения всех явлений в ступенча-
том ряду — от низшего к высшему. Каждое явление имеет свое
место. Проведены грани между всем существующим и одно-
значно определено, чему где быть. В ступенчатом ряду распо-
ложены души (растительная, животная, человеческая). Внутри
самой души располагаются способности и их продукты (ощу-
щение, представление, понятие). Низшее подчиняется высшему
п служит ему. Фома считал эту картину переложением взгля-
дов Аристотеля.
Что касается принципа телеологнзма у Аристотеля и
у Фомы, то и здесь их идейно-философская позиция пе совпа-
дала. Телеологизм Аристотеля огображат специфику живого,
тогда как у Фомы — специфику идеологии феодального обще-
ства с его пезыбпемым каноном: младший существует ради
блага старшего. Томистская психология, будучи классическим
образцом схоластики, лишь внешне напоминала основанную па
опытном и естественнонаучном исследовании психических явле-
ний систему Аристотеля.
РОДЖЕР БЭКОН.
НОМИНАЛИЗМ
Линия интроспекциопизма, начатая Плотином и Августином,
достигла у Фомы Аквинского своей кульминации. Однако ею
вовсе не исчерпывались психологические учения европейского
средневековья. Брожение умов, начавшееся в связи с нараста-
нием освободительного движения угнетенного крестьянства и
91
усилением прогрессивных социальных элементов в городах,
породило и новые идеи. Несмотря на господство религии, воз-
никала установка на опытное изучение природных процессов.
Это направление развивалось под влиянием арабоязычной
философии и науки. В Англии новые идеи защищали профессор
Оксфордского университета Гроссетест (1175—1263) и его уче-
ник Роджер Бэкон (ок. 1214—1292), который, бесстрашно вы-
ступив против схоластической рутины, настаивал на том, что
опыт, эксперимент и математика должны быть положены
в основу всех наук. Его психологические представления опира-
лись на Аристотеля. В отличие от схоластических ортодоксов
Бэкон, стремясь восстановить истинный смысл аристотслизма,
трактовал душу как единство формы и материи, а нс как чи-
стую форму. Особое внимание, однако, заслуживает наметив-
шееся у Бэкона принципиально новое направление психологи-
ческого анализа, которое восходило уже не к Аристотелю, а к
Ибн аль-Хайсаму. В составе главного бэконовского труда нахо-
дился трактат о «перспективе», которым он особенно гордился.
Термин «перспектива» имел широкий смысл. За ним стояла
не только оптика как один из разделов физики, но и универ-
сальное учение, охватывающее геометрическую, астрономиче-
скую и вообще всю естествоведческую проблематику, посколь-
ку природа в целом мыслилась в оптико-геометрических катего-
риях. «Перспективу» Бэкон ставил впереди всех наук по
гносеологическим соображениям, поскольку «зрительные ощу-
щения сообщают о различиях вещей, а на этом основано наше
знание о вещах природы» (7, 570). Бэкон продолжил намечен-
ный Ибн аль-Хайсамом путь объяснения душевных явлений,
исходя из физико-математических, а нс биологических понятий.
Поворотным к детерминизму пунктом было предположение,
что движение светового луча, подчиненное математически
точным законам, является первичным по отношению к произ-
водимому им в органе чувств сенсорному психическому эф-
фекту. Это было твердое экспериментально проверяемое знание,
далеко оставившее позади по степени научной достоверности
древнюю теорию эйдосов («образов»). Но эта теория продол-
жала держаться (как в ее демокритовском варианте, так и
в изощренной форме «интенциональных образов» томистской
психологии).
Новый мощный удар но пей нанес номинализм, представ-
лявший своеобразное выражение матерналпстических тенден-
ций в средневековой схоластике. Обычно позиция сторонников
этого направления объясняется в связи с популярными в схо-
ластике диспутами о природе общих — родовых и видовых —
понятий (универсалий). Номинализм отвергал восходящее
к Платону учение реализма, согласно которому универсалии
суть реалии, существующие независимо от индивидуальных яв-
лений и до них. Наряду с множеством конкретных шарообраз-
92
ных, конусообразных и тому подобных вещей, доказывали
реалисты, имеются общие понятия шара или конуса как архе-
типы, обладающие тем же онтологическим статусом, что и
сами конкретные вещи. Номиналисты отказывали общим по-
нятиям в независимом от индивидуальных явлений бытии. Эти
понятия, учили они, относятся к области названий, имен (лат.
noniina — отсюда и термин «номинализм»), а не реалий. В ус-
ловиях средневековья номинализм явился «первым выражением
материализма» (1, 142).
Номиналистское движение, о котором говорит Маркс, исхо-
дило из Англии, феодальный облик которой начал меняться
под влиянием роста товарно-денежных отношений, развития
ремесел, подъема городов.
Вслед за Гроссетестом и Р. Бэконом почву для материали-
стического подхода к психике подготавливали оксфордские про-
фессора следующих поколений — номиналисты Дунс Скот
(1265 -1308) и Уильям Оккам (ок. 1300—ок. 1349).
Оккам принимал за исходное нс акты и порождения души,
а знаки. Уже ощущения он рассматривал как своего рода
знаки. Распространение категории знака (почерпнутой в свой-
ствах языка как знаковой системы) па непосредственное сен-
сорное познание таило опасность субъективизма. Ведь знаку
присущ момент условности, тогда как чувственный образ
передает содержание, которое не зависит от исторически
складывающихся форм и средств связи между людьми.
Однако в условиях средневековой Европы обращение к катего-
рии знака позволило произвести крутой поворот от интроспек-
ции к экстроспекцни, от наблюдений души за собой к наблюде-
нию за речевыми операциями, за поведением знаковой системы
как основы умственной жизни, т. е. перейти от субъективного
«внутреннего опыта» к объективному анализу знаковых отно-
шений. Что же касается присущего этим отношениям момента
условности, релягивиости, то в рассматриваемых исторических
обстоятельствах он расшатывал веру не в возможность познать
внешний мир, а в незыблемость, аподиктичиость тех представ-
лений об этом мире (включая человека и его душу), которые
стремилась увековечить церковная машина *. В дальнейшем
с освобождением от феодального порабощения крепнет само-
сознание индивида как независимого субъекта познания. Без
такой личностной установки мысль не смогла бы прорваться
сквозь идеологические барьеры средневековья к познанию при-
роды вещей.
Критическое отношение к традиции (предполагающее убеж-
дение в относительности знания) становится через два-три
века параметром умственной деятельности отдельного индивида,
* Оккам был обвинен в ереси, осужден папской курпен, заточен в Авиньон,
но через несколько лет спасся бегством.
93
берущего на себя личную, не освященную ничьим авторите-
том ответственность за оценку чужих идей и за отстаиваемую
истину. В социально-идеологических условиях XIV в., когда
творил Оккам, такая установка еще не могла сложиться и на-
правлять индивидуальное поведение — ни внешнее, ни внутрен-
нее. Этим, по нашему мнению, и объясняется, что идея отно-
сительности знаний *, без которой невозможен свободный иссле-
довательский поиск, выступила первоначально в форме учения
о знаковом характере познания. Ведь знаковая система явля-
ется надындивидуальной, безличной и вместе с тем допускаю-
щей известную свободу по отношению к обозначаемому содер-
жанию, поскольку, как это видно на примере многообразия
языков, сходные предметы могут обозначаться различными
словами. Весь народ при создании и употреблении языка вы-
ступает в качестве «великого философа, великого мыслителя»
(Потебня). Система знаков в трактовке Оккама являлась свое-
образным безличным «субъектом», со свойствами которого
соединялась функция, выражающая идею относительности зна-
ния. В рассматриваемую эпоху отдельная личность еще не от-
важивалась взять на себя эту функцию.
Знаковость расковывала движение мысли. Томизм и другие
ортодоксальные доктрины соответственно общему складу
средневекового мировоззрения видели и в чувственных вос-
приятиях, и в понятиях своего рода вещи застывшие, непод-
вижные, раз навсегда данные, как и весь сотворенный мир.
В этом плане не было различий между средневековым реализ-
мом в обоих его вариантах — трансцендентном (универсалии
существуют до вещей) и имманентном (универсалии заложены
в самих вещах)—и средневековым концептуализмом, разме-
щавшим неизменный набор универсалий внутри ума, а нс вне
его. Во всех случаях содержание мысли оставалось известной
константой. Номинализм встал на путь расшатывания этой
константы.
Имена, обозначавшие общие понятия, он рассматривал как
знаки, значение которых складывалось благодаря их приложе-
нию ко многим сходным объектам. Исходная точка всего про-
цесса— восприятия (чувственные знаки), которые посредством
речи преобразуются в общие понятия. Последние, таким обра-
зом, утрачивали свой априорный характер и выступали в каче-
стве продуктов речевых операций (а не интенциональных ак-
тов души). «Оккам ввел проблему универсалий в эмпирически
ориентированную психологию научения и мышления» (4, 155).
* Научным толкованием этого принципа является диалектико-материали-
стическое, которое исходя из неисчерпаемости реального мира и из теории
отражения трактует процесс движения познания как все более адекватное
отражение сущности явлений. Преувеличение момента относительности в на-
ших знаниях’ ведет к субъективизму и агностицизму, игнорирование этого
момента — к догматизму.
94
Сопоставив оккамизм с томизмом, мы видим, что решаю-
щее различие между ними положило не признание или отрица-
ние общих понятий, а расхождение во взглядах на детермина-
цию умственных содержаний и действий. У Фомы — интенции
души, у Оккама — речевые операции. У Фомы — интенциональ-
ные образы, не зримые ни для кого, кроме порождающего их
субъекта, у Оккама — независимые от индивидуального созна-
ния знаки, оперируя которыми субъект строит общие понятия.
У Фомы основа всего — «телеология» души и ее внутренний
опыт. У Оккама — зачатки объективного, эмпирического и де-
терминистского подхода к психической деятельности.
Преодолению телеологнзма способствовала и знаменитая
оккамовская «бритва» — положение о том, что следует отсекать
сущности или предполагаемые силы там, где можно обойтись
меньшим их числом. А сущностей таких (форм, скрытых ка-
честв и т. д.) схоластика наплодила множество. «Бесполезно
делать посредством многого то, что можно сделать посредст-
вом меньшего»,— утверждал Оккам. Этот оккамовский прин-
цип «экономии мышления» подрывал томистскую концепцию
интенциональных образов. Ощущение, по Оккаму, это знак,
произведенный внешним предметом. Но тогда томистская трак-
товка ощущений, за основу которых принимались душа и ее
интенции, подлежала «отсечению» как «умножавшая сущности
без надобности». Душа вообще оказывалась принципом избы-
точным (и, стало быть, бесполезным) для рационального
объяснения психических явлений. Но какая же сущность в та-
ком случае служит их носителем? Предшественник Оккама
английский номиналист Дунс Скот склонялся к мнению, что
этой сущностью является материя. «Материализм,— писал
Маркс, — прирожденный сын Великобритании. Уже ее схола-
стик Дунс Скот спрашивал себя: «не способна ли материя
мыслить?»» (1, 142). Так в XIII в. был нанесен первый истори-
ческий удар по учению о субстанциональности психики.
В предшествующих материалистических концепциях психи-
ка понималась как разновидность вещества или материи, как
физическое тело. Дунс Скот впервые поставил вопрос: не яв-
ляется ли мышление свойством материи (а не души)? С тех
пор этот вопрос стал центральным для всего материалистиче-
ского направления.
Мы рассмотрели некоторые важные для будущего психоло-
гии положения, сложившиеся в недрах схоластики в пору се
наивысшего расцвета. Но результаты умственной деятельности,
как уже неоднократно отмечалось, теснейшим образом связаны
с ее процессами и операциями. Схоластика не могла бы при-
нести никаких позитивных результатов, если бы исчерпывалась
теми особенностями, с которыми неизменно связывается пред-
ставление о ней,— опорой на авторитеты, возведением изощрен-
ных, но лишенных реального смысла логических конструкций
95
и т. п. Эти особенности схоластики («школьной мудрости»)
действительно опустошали интеллектуальную работу, подме-
няли позитивное изучение предмета вербальными ухищре-
ниями.
Вместе с тем схоластические диспуты способствовали ста-
новлению культуры логического мышления, выработке4 умений
анализа понятий и способов их выражения, поиску слабых
сторон в аргументации противника. Совершенствование логи-
ческого и вербального аппарата осуществлялось путем обсуж-
дения проблем, которые в огромном большинстве случаев яв-
лялись псевдопроблемами. Но без такого совершенствования
европейская философско-научная мысль, пе имевшая многове-
ковой школы, подобной пройденной древними греками до Ари-
стотеля, не смогла бы решать и реальные проблемы.
Известный историк схоластики Маккейн характеризует дея-
тельность философа-схоласта вопреки традиционным стереоти-
пам следующим образом: «Обычная критика схоластики как
решения проблем со ссылкой па один только авторитеты не
имеет оснований. Хорошим схоластом считался тот, кто мог
найти свидетельство авторитета в пользу каждой из сторон
обсуждаемого вопроса и кто был убежден, что истина лучше
всего может быть открыта путем исследования взаимодействия
таких, возможно противоречащих друг другу, утверждений...
Призыв к авторитету являлся буквально призывом к выясне-
нию того, что авторы прошлого говорили об обсуждаемом
предмете. Быть свободным от авторитета означало быть несве-
дущим относительно истории вопроса. Постоянный призыв
к авторитетам в средневековых трудах не сковывал воображе-
ние и пе порабощал разум. Скорее, он позволял автору взо-
браться па плечи древних, с тем чтобы видеть дальше, чем он
мог увидеть собственными невооруженными глазами п при соб-
ственном росте» (6, XV).
Отрицательные оценочные суждения, имплицитно заложен-
ные в термине «схоластика» при его современном употребле-
нии, обусловлены тем, что схоластика стала барьером па пути
свободного, опытного исследования природы. По к этому тер-
мину нужно подходить исторически, если мы хотим выявить
роль обозначаемых им реально существовавших явлений в ум-
ственном развитии человечества. Пример схоластики говорит
о существенном различии между формальнологическими и
предметно логическими схемами научной деятельности. Каким
бы изощренным и утонченным ни был логический аппарат, он
сам по себе бессилен продвинуть позитивное знание о реаль-
ности (в юм числе психической). Это становится возможным
лишь тогда, когда сила логического аппарата реализуется
в предметно-категориальном содержании познания.
Чем же обогатилось это содержание в эпоху средневековья?
Психологическая мысль в условиях феодального общества
96
была скована диктатом церкви — христианской и мусульман-
ской. И все же крайне односторонним был бы вывод о том, что
«лысячелетяя ночь» средневековья являлась периодом беспро-
светного невежества и мракобесия, полного отсутствия пробле-
сков свободного поиска. Там, где развитие производительных
сил, ремесла, экономических связей пробуждало потребность
в опытном познании реального мира, появлялись и новые пси-
хологические идеи.
Важным соединительным звеном между античностью и Но-
вым временем явилась арабоязычная культура. Выдвинутые ее
лучшими представителями идеи о том, что природа не сотво-
рена, но вечна (совечна божеству), что ее законы нс изменя-
ются произвольно, что душа обусловлена деятельностью тела,
что ее бессмертие в качестве индивидуальной сущности невоз-
можно и др., были не совместимы пи с Кораном, пи со священ-
ным писанием.
Целостная нерелигиозная теория психических явлений, по-
добная теориям античности, в тех исторических условиях вы-
двинута быть не могла. Тем нс менее уже не в плане теории,
а на категориальном уровне происходили важные сдвиги, роль
которых может быть в подпой мерс оценена, если учесть по-
следующие события, связанные с переходом от аристотелев-
ской трактовки психики к причинно-механистической. Этот пе-
реход, получивший теоретическое осмысление через несколько
столетий в учениях о психической деятельности великих мате-
риалистов XVII в. (включая материалистическое учение Де-
карта-физика), подготавливался исподволь.
Никакой существенно новый шаг вперед пе возможен без
ассимиляции достижений предшествующего уровня; чтобы со-
вершить этот шаг, нужно сберечь уже добытую информацию.
Арабоязычные и усвоившие итоги проделанного ими лати-
ноязычныс авторы начинали свой путь там, где оборвалась ли-
ния античной мысли. Если бы исчезли интеллектуальные бо-
гатства античной культуры, арабоязычная наука, так же как
и западноевропейская, должна была бы — может быть»по сокра-
щенной или видоизмененной, но по своим основным констан-
там той же схеме — повторить путь, пройденный древними
греками. К счастью богатства античной мысли сохранились.
Постепенно благодаря естественнонаучным тенденциям жиз-
недеятельность организма (в том числе определенная группа
ее психических форм) стала трактоваться как независимая от
регуляции со стороны души.
Обращение при исследовании зрительных восприятий к за-
конам оптики переключало мысль с биологической колеи на
физико-математическую. Использование схем и понятий оптики
для объяснения того, как строится изображение в глазу (т. е.
психический феномен, возникающий в телесном органе), ста-
вило физиологические и психические факты в зависимость от
4 М. Ярошевский
97
общих законов физического мира. Эти законы в отличие от не-
оплатонической спекуляции по поводу небесного света, излуче-
нием (эманацией) которого считалась человеческая душа, прохо-
дили эмпирическую проверку (в частности, путем использова-
ния различных линз) и получали математическое выражение.
Трактовка живого тела (по крайней мере одного из его орга-
нов) как среды, в которой действуют физико-математические
законы, была принципиально новым подходом, которого не
знала античная наука.
Опираясь на оптику, передовые мыслители и естествоиспы-
татели (Ибн аль-Хайсам, Гроссетест, Р. Бэкон) преодолевали
телеологический способ объяснения. Движение светового луча
в физической среде зависит от свойств этой среды, а не на-
правляется заранее данной целью, как это предполагалось
в отношении движений, совершающихся в организме (напом-
ним, что субстратом органической активности считалась целе-
сообразно действующая пневма).
Новый способ мышления в естествознании изменял характер
трактовки психических явлений. Но однажды утвердившись,
этот способ как более совершенный, более адекватный природе
явлений уже не мог исчезнуть. Напротив, под его власть под-
падала одна область явлений за другой. Мы сталкиваемся
здесь со своеобразной формой детерминистского объяснения
психики. Это уже не античный предмсханистический, но вместе
с тем еще и не механистический детерминизм. Его можно было
бы назвать «оптический», поскольку его схема отразила про-
цессы, сложившиеся при изучении законов оптики, подобно
тому как для механистического детерминизма опорными слу-
жили принципы другого раздела физики — механики. «Оптиче-
ский» детерминизм подготовил почву для механистического и,
несомненно, оказал на него влияние.
Понятие о рефлексе, ставшее, как известно, краеугольным
камнем детерминистской трактовки поведения, принято счи-
тать кристаллически ясным воплощением принципа механисти-
ческого детерминизма. Между тем это понятие запечатлело
влияние «оптического» детерминизма, о чем свидетельствует
этимология термина. Рефлекс означал отражение, совершаю-
щееся по типу отражения светового луча от поверхности. Именно
таким представлялся рефлекс родоначальнику этого поня-
тия— Декарту. Продолжавший в том же XVII в. линию Де-
карта известный английский невролог Т. Виллис считал, что
носителем нервного процесса являются «анимальпые частицы»,
природа которых сходна с природой света. Распространяясь
по нервам, подобно лучам, они отражаются и преломляются
средними частями мозга, напоминающими систему оптических
зеркал.
Итак, психологические учения средневековья подготовили
представления, направляющие научные искания психолога но-
98
вейшего времени. Учение таджикского философа и врача
Ибн-Сины о воздействии психических (аффективных) состоя-
ний на глубинные органические процессы, учение о «бессозна-
тельных умозаключениях» арабского физика и физиолога
Ибн аль-Хайсама, предположение Дунса Скота о том, что мыш-
ление есть свойство материи, знаковая теория ощущений (в ту
эпоху утверждавшая материалистический подход) и «бритва»
Оккама — все это были концепции, которых еще не знала ан-
тичность.
Для новой психологии они имели не реликтовый, а рабочий
смысл. Они не смогли бы, пройдя через столетия, его сохра-
нить, если бы не запечатлели определенные грани психической
реальности, впервые выступившие в эпоху средневековья.
Стало быть, нельзя трактовать эту эпоху как полосу, в густом
мраке которой исчезли сокровища античности, вновь засвер-
кавшие в свете развеявшего мрак Возрождения. Достижения и
проблемы психологических учений средневековья принесли но-
вое по сравнению с античностью, став необходимой предпо-
сылкой последующего развития позитивного знания о человеке.
В период феодализма под пластами чисто рассудочных
построений, чуждых реальным особенностям психической дея-
тельности, назначение которой теократия учила видеть в том,
чтобы готовиться к неземной, «истинной» жизни, бил ключ но-
вых идей, обращавших мысль к опытному познанию души и ее
проявлений.
В противовес принятым схоластикой приемам выведения
отдельных психических явлений из сущности души и се сил,
для действия которых нет других оснований, кроме воли
божьей, складывалась другая методология, сердцевиной кото-
рой являлся опытный и детерминистский подход. Социально-
экономический прогресс обусловил укрепление, а затем и окон-
чательное торжество этого подхода в следующий исторический
период.
Глава 4
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
В ПЕРИОД ПЕРЕХОДА
ОТ ФЕОДАЛИЗМА К КАПИТАЛИЗМУ
Переходный период от феодальной культуры к буржуазной по-
лучил название эпохи Возрождения. Идеологи этого периода
считали его главной особенностью возрождение античных цен-
ностей. К античности обращались люди прежних эпох, решая
каждый раз собственные проблемы. Без античных сокровищ не
было бы ни арабоязычной, ни латиноязычной культур.
Мыслители Возрождения полагали, что они очищают антич-
ную картину мира от искажений «средневековых варваров».
Восстановление литературных памятников древности в их под-
линном виде действительно стало важным компонентом нового
идейного «климата». Однако воспринималось в этих памятни-
ках прежде всего то, что помогало утвердить образ жизни, прин-
ципиально отличный не только от средневекового, но и от
древнегреческого. Начинался «величайший прогрессивный пере-
ворот из всех пережитых до того времени человечеством»
(1,346).
Развитие мануфактурного производства с широким исполь-
зованием наемной силы, усложнение и усовершенствование ору-
дий труда, прогресс в горном и военном деле, возникновение
больших национальных монархий, падение влияния католиче-
ской церкви, новые мощные религиозные движения, великие ге-
ографические открытия, возвышение бюргерства, отстаивавшего
свои права в ожесточенной политической борьбе, - все эти про-
цессы обусловили изменение реального положения человека, а
на этой почве и его представлений о мире н о самом себе.
Сквозь призму новых представлений осмысливались н до-
стижения древности. Философской вершиной этих достижений
явилось учение Аристотеля, ставшее центром интеллектуальной
жизни средневековья. К его приверженцам относили себя и му-
сульмане, и христиане, и иудеи. К его авторитету обращались и
фанатики-католики, и те, кого они преследовали как еретиков.
И одни и другие настаивали, что именно их комментарии к Ари-
стотелю являются его единственно правильным прочтением.
История философско-психологической мысли Возрождения
также начиналась со споров по поводу аристотелевского учения
о душе. Но мотивация и смысл этих споров определялись не
аристотелевскими текстами, а социалыю-идеологнческнми за-
просами эпохи кризиса феодализма и зарождения капиталисти-
100
ческих отношений. Аристотель превратился в символ свободо-
мыслия (в противовес ортодоксальной томистской интерпрета-
ции) в концепциях аверроистов и александристов — двух груп-
пировок, столкновение которых открывает философскую борьбу
в Италии — главном очаге европейского Возрождения.
ПСИХОЛОГИЯ в ЭПОХУ
ИТАЛЬЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ
Зачатки капиталистического способа производства появились
в отдельных городах европейского Средиземноморья в XIV—
XV вв. Шел процесс освобождения личности от феодальных пут,
сопровождавшийся ожесточенной борьбой с церковно-богослов-
ской концепцией души. Отношением к этой концепции опреде-
лялся характер любого учения.
Первоначальной формой борьбы с теологией стал пантеизм,
обусловивший переход к открыто материалистическому миро-
объяснепию. Идея единства человека и природы, направленная
против дуализма и иерархизма христианской теологии, приняла
форму учения, в котором космос сливался с божеством, а чело-
век— с космосом. Мироздание мыслилось но тину одушевлен-
ного организма, живой частицей которого является человеческое
тело с присущими ему психическими свойствами. Это подгото-
вило представление о том, что индивидуальное поведение подчи-
нено всеобщим законам природы, трактовавшейся как огромный
механизм, а не органическое тело.
11аптепстические идеи проникли в Италию первоначально
с учением Ибн-Рошда. Приверженцы этого учения, спасаясь от
религиозных преследований, бежали из Испании, найдя прибе-
жище в Падуанском университете, ставшем в XIII—XIV вв.
крупным центром свободомыслия. Венеция, под покровитель-
ством которой находился Падуанский университет, вела борьбу
с римской курией и потому активно поддерживала все, что под-
рывало идеологическую твердыню папской власти. С падуан-
скими аверропстами вели полемику неоплатоники, создавшие
академию во Флоренции. Ио вскоре приверженцев арабского
философа стали атаковать «слева». Начало этим атакам поло-
жил трактат Пьетро Помпонацци «О бессмертии души» (1516).
Помпонацци (1462—1525) отверг поправку Ибн-Рошда к
тому толкованию аристотелевского учения о душе, которое пред-
ложил в свое время Александр Афродизийский. Утверждение
Александра о том, что индивидуальная душа, включая интел-
лект, уничтожается вместе с телом, должно быть, согласно Пом-
понацци, восстановлено. Высшие психические способности чело-
века, подобно низшим, предполагают реальные телесные про-
цессы и невозможны без них. Мышление нуждается в чувствен-
ных впечатлениях, а воля — в телесном предмете, в котором она
могла бы проявиться. «Аристотель,— писал Помпонацци,—
101
никогда не думал о такой бессмыслице (как отделенное от тела
мышление. — М. Я.). Человеческая душа, высшая и наиболее со-
вершенная из материальных форм, начинает и прекращает свое
существование вместе с телом, она никогда не может каким-либо
образом действовать или существовать без тела» (цит. по: 7,
76—77).
Трактат Помпонацци вызвал движение александристов, в ко-
тором антиклерикальные мотивы звучали значительно решитель-
нее, чем у аверроистов. Оба направления в целом сыграли важ-
ную роль в создании новой идейной атмосферы. Оба «проложили
путь научному эксперименту и современному исследованию при-
роды» (3, 34).
Собственных обобщающих конструкций неокрепшая естест-
веннонаучная мысль первоначально выработать не могла. Она
обратилась к древним, заимствуя созвучное духу Возрождения
стремление к эмпирии, к чувственному познанию реальности.
Возглавил эмпирико-натуралистическое направление Бернарди-
но Телезио (1509—1588). Получив образование в Падуе, он со-
здал в Неаполе общество естествоиспытателей, по образцу кото-
рого возникли научные общества и в других городах Италии.
Все познание, по Телезио, основано па запечатлении и вос-
произведении тонкой материей души внешних воздействий. Из
сравнения и связи чувственных впечатлений складывается разум.
Даже геометрия, имеющая славу независимой от чувственности
науки, нуждается в опыте, ибо она построена на сравнении
фактов и их переработке путем аналогии (8, 43).
Материя, движимая силами разряжения и конденсации, дей-
ствует целесообразно, имея только одну цель — сохранение до-
стигнутого состояния. Поскольку же психическое также есть
определенное состояние материи, то и ум, чувства и т. д. подчи-
нены закону самосохранения. Исходя из этого, Телезио разрабо-
тал теорию аффектов, предвосхитившую последующие материа-
листические воззрения. В положительных аффектах проявляется
сила стремящейся к самосохранению души, в отрицательных
(печаль и родственные ей чувства) —ее слабость.
Принцип самосохранения выражал в противовес феодально-
иерархическому буржуазно-индивидуалистический взгляд на лич-
ность как высшую ценность. Вместе с тем Телезио полагал, что
само по себе движение материи пе может объяснить особое по-
ложение человека, и склонялся к тому, чтобы признать душу
бессмертной. Взгляды Телезио были типичны для начинающейся
эпохи подъема естественных наук. Сходные представления о ди-
намике психических процессов в ее зависимости от материаль-
ных факторов выдвигали Дж. Фракасторо (1478—1553), Т. Кам-
панелла (1568—1639) и др.
Одним из титанов Возрождения был Леонардо да Винчи
(1452—1519). Как отмечал Ф. Энгельс, люди, основавшие совре-
менное господство буржуазии, были кем угодно, но только не
102
людьми буржуазно ограниченными. Леонардо воплотил в своем
творчестве новый тип отношений к действительности, для кото-
рого характерен синтез чувственного созерцания, теоретиче-
ского обобщения и практического действия. Леонардо не только
запечатлел этот новый подход в своих художественных творе-
ниях, научных идеях, инженерных проектах и моделях, но и
стремился его осмыслить в единой методологической концепции.
Так возникло представление Леонардо об особой всеобщей на-
уке, проявлениями которой выступают разнообразные конкрет-
ные формы человеческого познания и действия. Он назвал ее на-
укой живописи. Слово «живопись» означало для Леонардо не
только работу и творения художника, но и все созидаемое че-
ловеком благодаря союзу глаза и руки.
С древних времен на роль «царицы наук» претендовала фи-
лософия. Леонардо передает эту роль «божественной науке жи-
вописи». Продукты, ею порождаемые, и заключают в нераздель-
ности образное, логическое и практическое. «Живопись,— гово-
рил Леонардо,— распространяется па философию природы»
(4, 43). Она, таким образом, должна быть не натуралистическим
копированием непосредственно зримого, а исследованием мира
с целью воссоздания его картины (не только в эстетическом
смысле, но и в смысле, близком к современному философскому
пониманию термина «картина мира»). Растущие, хотя и сдер-
живаемые феодализмом общественные силы испытывали потреб-
ность в новом понимании мира, которое открывало бы простор
развитию естественнонаучного знания, необходимого для даль-
нейшего прогресса производства и экономики.
Леонардо одним из первых начал делать «заготовки» для
такого понимания. Он выразил тенденции, которых не могло
быть ни в рабовладельческом, ни в феодальном обществах. Ан-
тичность восхищалась красотой мира, но в одном только разуме
видела инструмент познания причин и законов. Для католиче-
ской ортодоксии любое отклонение от учения о ничтожности и
произвольности чувственных явлений считалось ересью. У Лео-
нардо созидаемая человеком «живопись» (в указанном смысле)
выступает как средство познания закономерного строя вещей.
Так высоко поставить собственные творения мог только человек,
освободившийся от запретов феодальной идеологии. И уже со-
вершенно кощунственным с точки зрения этой идеологии, вну-
шавшей, что мир — произвольное порождение божества, было
убеждение в способности человека, следующего природе, пре-
взойти ее саму. Глаз, по Леонардо, превосходит природу тем, что
«природные вещи конечны, а произведения, выполненные ру-
ками по приказу глаза, бесконечны» (4, 51). Посредником между
сознанием и реальностью выступали не слова, таящие, как по-
казала схоластика, опасность забвения природы, а творения
«живописи», построенные на основе подражания природе, спо-
собные воспроизвести все неисчерпаемое богатство действитель-
103
ности. Они служат и орудием познания самого человека, притом
не только его внешнего, чувственно воспринимаемою облика, но
и внутренней сущности.
Здесь позиция Леонардо вновь оказывалась в непримиримом
конфликте с христианским мировоззрением. Ведь оно считало
внутренней сущностью человека бестелесную душу, которая по-
знает свою деятельность только благодаря тому, что, отвлекаясь
от всего внешнего, устремляет «внутренний взор» в собственные
глубины. Леонардо, чтобы проникнуть в механизм человеческого
поведения, берется за анатомический нож. Его анатомо-физио-
логические исследования были ориентированы па выяснение
структуры «четырех всеобщих человеческих состояний» - радо-
сти, плача, распри п физического (трудового) усилия (см. 5,
255- 256).
Особое значение Леонардо придавал строению и свойствам
двигательного аппарата, его биомеханике. Здесь на передний
план выступал инженерно-технический аспект его многогран-
ного мышления. Он полагал, что превосходство п польза меха-
ники по сравнению с другими пауками в том, что опа способна
обнять в единых формулах как неживую, так и живую природу.
И не удивительно, что он оказался у истоков рефлекторной кон-
цепции. Об этом говорит одни из его фрагментов: «Природа
пришла па помощь зрительной способности, которая, будучи по-
ражаема чрезмерным светом, имеет возможность сокращать
зрачок глаза и, поражаемая различной темнотой, шире раскры-
вать это светлое отверстие, наподобие отверстия кошелька... И
природа прибегает здесь к постоянному выравниванию, непре-
станно умеряя и устрояя, увеличивая и уменьшая зрачок сораз-
мерно названным градациям темноты и света, непрестанно перед
ним возникающим» (5, 209). Этот фрагмент нельзя оцепить
иначе как точное описание зрачкового рефлекса. Правда, Лео-
нардо говорит о «зрительной способности». «Способность» же
мыслилась не только в его времена, но и много позже как при-
надлежность души. Однако в приведенном описании душа ни-
какой роли не играет: зрачок изменяется в силу того, что «так
устроена природа». Первопричина телесных изменений — дейст-
вующий извне свет. Физический раздражитель — свет вызывает
ответную реакцию мышц глаза, которые автоматически настраи-
ваются на выгодный организму режим. Это ли не классический
пример саморегуляции? Такими жемчужинами полны психофи-
зиологические заметки Леонардо, набросанные рукой натура-
листа, художника, механика.
Воспевая высокое назначение глаза и ставя его деятельность
в зависимость от общих законов природы, Леонардо, как никто
другой до него (а после него разве только Гёте), стремился к
возможно более детальному описанию феноменов зрительного
восприятия человека во всей их полноте и подлинности. В его
«Трактате о живописи» содержится множество положений, при-
104
пятых современной психофизиологией. Так, например, он харак-
теризует зависимость восприятия величины предмета от расстоя-
ния, освещенности, плотности среды. Он дает образцовое описа-
ние зрительного контраста, иррадиации и многих других законо-
мерностей в этой области.
Еще одна выдающаяся особенность Леонардо: в его сознании
стремление к предельно точному, достоверному воспроизведению
природы не отделялось от идеи се творческого преобразования.
Он разработал правила тренировки воображения, указывая, что
даже пятна па старых степах позволяют художнику разглядеть
контуры своего будущего произведения, подобно тому как звуки
колоколов дают возможность услышать в них имена и слова,
которыми полон поэт. В силу своей неопределенности эти пятна
и звуки дают толчок самостоятельной творческой работе души,
по привязывая ее к конкретным вещам.
Со времени Аристотеля понятие о фантазии содержало при-
знак «дурной» субъективности. Образы, которые появляются
в индивидуальном сознании, как полагали, приобретают позна-
ва гельпую ценность лишь благодаря мышлению, источником
которого, однако, считался внеположный субъекту «божествен-
ный разум». Теперь же высшая ценность признавалась за теми
созданиями субъекта, которые построены самим человеком на
основе подражания природе.
Здесь уже речь шла не только о воображении как одной из
психических способностей, но и о новой концепции субъекта
в целом. Он представлялся по образу его деятельности, направ-
ленной на преобразование природы. Революционные изменения
в действительной жизни личности явились предпосылкой пони-
мания субъекта как центра направленных вовне (в противопо-
ложность ретигиозной, августипо-томистской интроспекции)
духовных сил, воплощающихся в реальные, чувственные (в про-
тивоположность христианской чистой духовности) ценности.
ЭМПИРИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
ПСИХОЛОГИИ В ИСПАНИИ
В начале XVI в. Испания переживала экономический подъем,
связанный с колониальными завоеваниями и зарождением капи-
талистических отношений. Эти изменения обусловили развитие
передовой общественной и естественнонаучной мысли. Развер-
тывается борьба против произвола феодалов, фанатизма церков-
ников и обскурантизма схоластической философии. Раздаются
голоса в защиту интересов народных масс, нрав и достоинства
человека. Ставится вопрос о необходимости новых, основанных
на опыте рациональных методов познания.
Творчество передовых испанских ученых и просветителей от-
личало стремление сблизить теоретическое знание с жизнью,
превратить науку в орудие добывания истин, приносящих
105
практическую пользу. Это стремление ярко выразил Хуан Луис
Вивес (1492—1540), который одним из первых в новое время
противопоставил эмпирико-психологическое познание метафизи-
ческим учениям о душе. В книге «О душе и жизни» (1538) он
выдвинул новаторскую для своего времени идею о том, что инду-
ктивный метод есть единственно надежный путь приобретения
такого знания о людях, которое может быть использовано для
усовершенствования их природы. Не метафизическая «сущность»
души, а ее реальные явления должны стать главным объектом
анализа.
Новое понимание задач обучения и воспитания, направлен-
ное против религиозно-схоластической доктрины, обусловило
интерес к чувственной основе деятельности ума, закономерным
связям его явлений. Вивес формулирует закон ассоциации как
общий принцип этой связи. Ассоциация впечатлений определяет,
по его мнению, природу памяти. На этой же основе возникают
простейшие понятия, дающие материал для всей последующей
работы интеллекта. Наряду с сенсорной стороной душевной дея-
тельности важное значение придавалось эмоциональной, эффек-
тивной. Христианская религия проповедовала подавление телес-
ных чувств разумом.
В противоположность ей Вивес доказывал, что самым верным
способом управления чувствами является вытеснение одного
аффекта другим, более сильным. Вивес был тесно связан с об-
щим гуманистическим движением в Европе, поддерживал дру-
жеские отношения с Томасом Мором и Эразмом Роттердамским.
Он получил образование вне родины, и влияние его идей широко
расходилось за пределами Испании. Психологическая концепция
Вивеса служила обоснованием его гуманистической педагоги-
ческой теории, оказавшей влияние на Яна Амоса Комен-
ского.
Во второй половине XVI в. обстановка в Испании существен-
но изменилась. Экономика в связи с конкуренцией со странами,
где развивался капитализм, приходила в упадок. Абсолютизм
терпел одно военно-политическое поражение за другим. В то же
время усилилась власть римско-католической церкви как реак-
ция на распространение свободомыслия. Свирепствовала инкви-
зиция. В этих условиях в 1575 г. вышла книга врача Хуана Уар-
те (1529—1592) «Исследование способностей к паукам», принес-
шая автору всеевропейскую славу.
Уарте рисовал перспективу небывалого усиления могущества
Испанской империи при условии оптимального использования
природных дарований людей. Это была первая в истории психо-
логии работа, ставящая в качестве специальной задачи изучение
индивидуальных различий в способностях с целью профессио-
нального отбора. Поэтому Хуапа Уарте можно считать зачина-
телем направления, названного в дальнейшем дифференциаль-
ной психологией. В своем исследовании он ставил четыре вонро-
106
са: «какими качествами обладает та природа, которая делает
человека способным к одной науке и не способным к другой...
какие виды дарования имеются в человеческом роде... какие
искусства и науки соответствуют каждому дарованию в частно-
сти... по каким признакам можно узнать соответствующее даро-
вание» (6, 20).
Одно перечисление этих проблем говорило о принципиально
новом подходе. И хотя Уарте па каждой странице обращается
к советам и наблюдениям древних, их соображения включались
в совершенно необычную для предшествующей психофизиологии
структуру. Анализ способностей сопоставлялся со смесью четы-
рех элементов в организме (темпераментом) и с различием в
сферах деятельности (медицина, юриспруденция, военное искус-
ство, управление государством и др.), требующих соответствую-
щих дарований.
Основными способностями признавались воображение (фан-
тазия), память и интеллект. Каждая нз них объяснялась опреде-
ленным «темпераментом» мозга, т. е. пропорцией, в которой
«смешаны в нем главные соки». В свою очередь науки и искус-
ства оценивались с точки зрения того, какой из трех способно-
стей они требуют. Это направило мысль Уарте на психологиче-
ский анализ деятельности полководца, врача, юриста, теолога и
т. д. Зависимость таланта от природы (мы бы сказали сейчас:
наследственности) не означает, по его мнению, бесполезности
воспитания и труда. Однако здесь надо иметь в виду большие
индивидуальные и возрастные различия. Существенную роль
в формировании способностей играют физиологические факторы,
в частности питание. Не случайно инквизиция внесла труд
испанского врача в список запрещенных книг.
Уарте считал, что особенно важно установить внешние при-
знаки, по которым можно было бы различать качества мозга,
определяющие характер дарования. И хотя его собственные на-
блюдения о соответствиях между телесными признаками и спо-
собностями очень наивны (он, например, выделял в качестве
таких признаков жесткость волос, особенности смеха и др.),
сама идея о корреляциях внутреннего и внешнего являлась, как
показал последующий путь дифференциальной психологии,
вполне рациональной. Уарте мечтал об организации профессио-
нального отбора в государственном масштабе: «Для того чтобы
никто не ошибался в выборе той профессии, которая больше
всего подходит к его природному дарованию, государю следо-
вало бы выделить уполномоченных людей великого ума и зна-
ния, которые открыли бы у каждого его дарование еще в неж-
ном возрасте; они тогда заставили бы его обязательно изучать
ту область знания, которая ему подходит...» (6, 19). Нужно ли
говорить, сколь кощунственно звучала в феодальной Испании
мысль о том, чтобы расставить людей в обществе по их природ-
ным способностям.
107
Другим замечательным испанским мыслителем XVI в. был
врач Гомес Перейра (1500—1560). 20 лет он работал над кни-
гой «Антоииана Маргарита» (1554). Ее главным выводом было
отрицание чувствующей души у животных. Впервые в истории
науки животные были представлены как «ансихические» тела,
управляемые не душой, а прямыми воздействиями внешних объ-
ектов и следами этих воздействий (по терминологии автора —
«фантазмами»). Номиналистская традиция перешла у Иерейры
из области познания в область поведения. Оккампсты учили, что
не только понятие, ио и чувственный образ — знак вещи. Со-
гласно Перейре, животные ничего не слышат, не видят, вообще
не чувствуют. lie чувственные образы, а знаки движут их пове-
дением. Вывод Иерейры противоречил учению католической
церкви о животных как низших душах. От инквизиции его спас-
ло резкое противопоставление животных человеку как богопо-
добному существу с бессмертной душой.
Отрицание целесообразно действующих душевных способно-
стей у животных подготавливало рефлекторную концепцию. На
смену религиозно-схоластическим представлениям шло опытное
изучение психических явлений. Конечно, и древние мыслители,
в том числе кумиры средневековья Аристотель и Гален, исхо-
дили из опыта. По его проверка и дальнейшее накопление ве-
ками находились под запретом.
В эпоху гуманизма и Возрождения пробудилось свободное
исследование всех явлений природы и общества. Оно захватило
как телесный механизм душевной деятельности, так и ее прояв-
ления. Гуманистическое движение резко обострило интерес к че-
ловеческой личности как таковой. Несмотря на ограниченность
первоначальных результатов, общая направленность этого дви-
жения соответствовала идеологической позиции восходящего
класса — буржуазии п способствовала развитию новых общест-
венных отношений.
Рассматриваемый период ознаменовался расцветом матема-
тического знания, в котором остро нуждались производство и
другие области практической деятельности — мореплавание
эпохи Великих географических открытий, военное дело эпохи
формирования централизованных национальпых государств и
др. Преклонение перед математикой, вера в то, что она обла-
дает ключом ко всем загадкам мироздания, характерны для мно-
гих мыслителей эпохи Возрождения (Николай Кузапский, Кар-
дано, Скалпгер, Патрпцп и др.). Это преклонение имело земные
причины — формировавшиеся общественные потребности в точ-
ном знании. Математика в XVI в. получает специфическую на-
правленность: ее объектом становится механическое движение
тел. Именно благодаря «привязанности» к доступным опыту ре-
альным движениям тел математика вскоре покидает сферу не-
опифагорейских спекуляций (процветавших, в частности, в шко-
ле итальянских неоплатоников во Флоренции).
108
Говоря об опыте, следует иметь в виду нечто иное, чем пред-
ставлялось тем мыслителям сенсу а листе кого направления,
взгляды которых мы рассмотрели. Для них апология опыта
означала возвеличивание чувственности, восстановление в пра-
вах телесного, материального мира, попранного религией как
низменного и презренного. Опыт понимался сугубо сепсуалист-
ски, по типу физического воздействия иа индивид непосред-
ственно ощущаемых им вещей. Сыграв свою роль в ниспровер-
жении «форм», «целевых причин», «скрытых качеств» и других
фиктивных детерминант, сенсуализм не смог осмыслить и обо-
сновать новые установки научного мышления, вызванные к
жизни общественным производством. Для сенсуализма опыт
являлся синонимом чувственности, а рассудочное мышление,
если только оно не выводилось из ощущений,— синонимом схо-
ластической силлогистики.
По в реальном исследовательском труде, решавшем задачи,
которые выдвигала социальная практика этого бурного времени,
опыт означал экспериментирование, а не только накопление чув-
ственных впечатлений; мышление же, разрабатывая математи-
ческие методы и планируя эксперименты, доказывало на прак-
тике (а нс в ходе схоластических диспутов) свое могущество.
Принципиально новый тип исследователя являл собой Лео-
нардо. Он представлял науку, которая складывалась вне универ-
ситетов, в мастерских художников и скульпторов, бывших также
инженерами, математиками, изобретателями, строителями —
«живописцами» в том смысле, который вкладывал в этот термин
Леонардо. В подходе этих людей к действительности происхо-
дили интенсивные преобразования, которые в конце концов при-
вели к современной экспериментальной пауке. Производствен-
ный опыт строителей, инженеров, ирригаторов служил отправ-
ной точкой новых воззрений па причинную связь вещей. Преоб-
разуя природу реально, он изменял п способ ее изображения в
мышлении, в том числе и в представлении о поведении живых
тел, включая человека.
* * *
В анатомии и медицине авторитет Галена был сперва поколеб-
лен, а затем низвергнут, в особенности после появления трак-
тата Л. Везалия (1514—1564) «О строении человеческого тела».
Этот труд был опубликован в том же 1543 г., когда вышла книга
Коперника «Об обращении небесных сфер», произведшая
переворот ис только в астрономии, по и в мировоззрении людей.
Костры инквизиции не могли истребить освобождавшуюся от
гнета феодальной идеологии мысль, движимую новыми социаль-
ными силами. Вместе с тем эта мысль еще не окрепла и только
поднималась к детерминистскому пониманию мира и человека.
Ни представление об ассоциации, использованное итальянскими
109
сенсуалистами и ставшее важным принципом у Вивеса, ни
утверждения Везалия о телесном субстрате души, а Перейры —
об «апсихичности» животных не имели истинно причинного осно-
вания.
Новатор в анатомии, Везалий полагал, что носителем психи-
ческого являются «животные духи», которые вырабатываются
в желудочках мозга (см. 2, 807—818). Этот взгляд напоминал
теорию Галена, ибо указанные «духи» были всего лишь пере-
именованной «психической пневмой» древних. Идея телесности
душевных явлений еще не обеспечивала их подлинно причинного
объяснения. Такое объяснение стало возможным благодаря
развитию новой физики, соединившей принцип необходимости,
выраженный в математическом знании, с принципом механиче-
ского взаимодействия тел.
Глава 5
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ XVII в.
XVII век — время коренных изменений в социально-политиче-
ской жизни европейских народов — предстает перед нами как
переломная эпоха в развитии взглядов на психику.
Приоритет в разработке новой картины психической деятель-
ности переходит от Италии, утратившей свою экономическую
мощь, к тем западноевропейским странам, где развитие капита-
лизма пошло несравненно более быстрыми темпами, где подъем
производительных сил неотвратимо сметал социальные отноше-
ния, препятствовавшие прогрессу культуры, философии и науки.
Глубокие преобразования происходили во всем строе мировоз-
зрения. Происходила научная революция, разрушавшая тради-
ционную картину мира. В астрономии, механике, физике, биоло-
гии, во всех естественных науках новые идеи одерживали одну
победу за другой.
Одним из первых великих провозвестников новой методоло-
гии стал Галилей, но он жил в стране, где под воздействием
коптрреформации утверждалась реакция. «Завершение выпол-
нения этой задачи должны были взять на себя два человека,
происходивших из менее развитых в культурном отношении, но
значительно более активных северных стран, — Бэкон и Декарт»
(2, 240).
Опыт становится знаменем времени. Растет стремление по-
кончить с пренебрежением к опыту, царившему в средние века.
Для схоластики были безразличны как процесс приобретения
знаний, открытия неизвестного в самих вещах, так и использо-
вание открытого и изобретенного с целью преобразования мира,
практического воздействия на него. Но именно эти качества ума
высоко ценят идеологи новых общественных сил. Уже Телезио,
Вивес, Леонардо да Винчи и другие активно призывают к опыт-
ному изучению природы, включая природу человека.
Самым выдающимся пропагандистом опытного знания высту-
пил английский философ XVII в. Френсис Бэкон (1561 —1626).
Он провозгласил имевшие в те времена революционный смысл
идеи о том, что человек есть слуга и истолкователь природы, что
знание становится силой (подобной силам природы), когда
люди от книг обращаются к реальным явлениям, от умозре-
ния — к эксперименту.
111
Призыв к эмпирии, к опытному изучению мира приобретает
у Бэкона новое содержание. Решающую роль он придает экспе-
рименту— не созерцанию н наблюдению, а изменению явлении
посредством действий с использованием инструментов, орудий,
приборов. Человек обретает впасть над природой, искусно за-
давая ей вопросы и вырывая у нее тайпы с помощью специально
изобретенных орудий. В бэкоповском понимании опыта, сущест-
венно отличавшемся от сенсуалистских взглядов на эмпириче-
ское познание, свойственных мыслителям эпохи Возрождения,
отразилось реальное изменение характера исследовательской
деятельности. Природа предстает как огромный механизм, без-
гранично открытый для вычислений, наблюдений, эксперимен-
тов с помощью различных приборов (термометров, барометров,
микроскопов, маятников и др.). Складываются принципы науч-
ного метода. С природных тел они распространятся на чело-
века.
В XVII в. восторжествовал тот тип детерминизма, который
мы в настоящее время называем механистическим. Это, как из-
вестно, была исторически ограниченная форма детерминизма,
сложившаяся под влиянием успехов механики в период перехода
передовых западноевропейских стран к мануфактурному произ-
водству. В процессе производственной деятельности проверялось
новое воззрение на причинную связь вещей, преимущество
которого перед средневековой натурфилософией становилось все
более очевидным.
Наряду с механистическим детерминизмом определяющим
признаком рассматриваемого периода является рационализм.
Убеждение в том, что природа — грандиозный механизм, все
части которого, включая человеческое тело, действуют по непре-
ложным физическим законам, сочеталось с убеждением в пре-
восходстве умственного (интуитивного н дискурсивного) знания
над эмпирическим, сенсорно-ассоциативным. Однако именно
чувственное знание, считавшееся в ту эпоху наименее совершен-
ным, оставалось по существу единственным объектом детерми-
нистских объяснений. Только оно выводилось из общих начал
природы. Что касается высших форм мыслительной активности,
то никто из философов XVII в., кроме Гоббса, даже не пытался
поставить вопрос о том, каким образом можно вывести эту
активность из принципа механического взаимодействия, опреде-
ляющего жизнь природы.
Вера во всеобщность этого принципа пронизывает все фило-
софско-психологические системы XVII в. Опа обусловила как
огромные достижения нового этапа в развитии научных пред-
ставлений о психике, так и его ограниченность. Важнейшие при-
чинные теории в области психического, и прежде всего теории
ощущений, рефлекторных действий и ассоциаций, определялись
принятым механикой способом объяснения динамики материаль-
112
пых тел, преимущество которого повсеместно утверждала обще-
ственно-производственная практика.
Наряду с учениями о механизмах тела мыслители XVII в.
интенсивно разрабатывали проблему аффектов (страстей) как
телесных состояний, являющихся могучими регуляторами психи-
ческой жизни. В учениях о страстях получило концентрирован-
ное выражение понимание личности, освобожденное от феодаль-
ных представлений. Высшим благом было признано ее влечение
к самосохранению, к деятельной реализации потенций, необхо-
димо данных природой.
Итак, своеобразие психологической мысли XVII в. раскрыва-
ется в разработке учений: а) о живом теле (в том числе чело-
веческом) как механической системе, которая не нуждается для
своего объяснения ни в каких скрытых качествах и душах;
б) о сознании как присущей индивиду способности путем внут-
реннего наблюдения иметь самое достоверное, какое только воз-
можно, знание о собственных психических состояниях и актах;
в) о страстях (аффектах) как заложенных в теле в силу его
собственной природы регуляторах иоведения, направляющих
человека к тому, что для него полезно, и отвращающих от того,
что вредно; г) о соотношении физического (физиологического)
п психического.
У истоков этих учений стоит Декарт (1596—1650), далее сле-
дуют такие замечательные мыслители, как Гоббс (1588—1679),
Спиноза (1632—1677), Лейбниц (1646—1716), Локк (1632—
1704).
ПРИРОДА ПСИХИЧЕСКОГО
Как уже отмечалось, представления о душе претерпели ряд ме-
таморфоз. Но какие бы топкие дифференциации ни проводились
внутри сферы психического, незыблемым оставалось убеждение
в том, что душа является движущим началом жизнедеятельно-
сти. Успехи механистического естествознания разрушили это
убеждение.
Начиная с Декарта*, термины «тело» и «душа» наполняются
новым содержанием. Под первым уже понимается автомат-си-
стема, организованная по законам механики. Во всех предшест-
вующих теориях устройство организма мыслилось подобным лю-
бому другому неорганическому телу. Упорядочение этого состава
возлагалось на душу. Декарт показал, что не только работа
внутренних органов, но и поведение организма — его взаимодей-
ствие с другими внешними телами — не нуждается в душе как
организующем принципе. Оно нуждается только во внешних
* Из сочинений Декарта наиболее важными для психологии являются
«Правила для руководства ума» (1628—1629), «Начала философии» (1644),
«Страсти души» (1649) и позднее опубликованный трактат «О человеке».
113
толчках и соответствующей материальной конструкции. Что ка-
сается сущности тела, то она, согласно Декарту, состоит в про-
тяженности. Тело является протяженной субстанцией. Душа так-
же является субстанцией, т. е. особой сущностью. Она состоит
из непротяженных явлений сознания—«мыслей». «Под словом
мышление... — пишет Декарт,— я разумею все то, что происхо-
дит в нас таким образом, что мы воспринимаем его непосред-
ственно сами собою; и поэтому не только понимать, желать, во-
ображать, но также чувствовать означает здесь то же самое,
что мыслить» (5, 429). Стало быть, к мышлению отнесены не
только традиционные интеллектуальные процессы (разум), но
и ощущения, чувства, представления — все, что осознается. Тем
самым прежнее разграничение души на различные ее формы —
рациональную, сенситивную (чувствующую), движущую, расти-
тельную— отклонялось. Единство души достигалось за счет со-
знания, перед внутренним взором которого все психические
феномены равны.
Интроспективное понятие о сознании зародилось в недрах
религиозной метафизики «внутреннего опыта» Августина. У Де-
карта оно освобождается от религиозной интерпретации и ста-
новится светским.
Согласно августипо-томистской концепции, индивид, концен-
трируясь на собственном сознании, обретает способность всту-
пить в контакт с всевышним как с неколебимой реальностью.
У Декарта же единственным бесспорным объектом интроспекции
становится личная мысль. Можно сомневаться во всем — естест-
венном или сверхъестественном, однако никакой скепсис не мо-
жет устоять перед суждением «я мыслю», из которого неумолимо
следует, что существует и носитель этого суждения — мыслящий
субъект. Так возникло знаменитое cogito ergo sum — «Я мыслю,
следовательно, я существую».
Из этой концепции вытекало, что бессознательных форм ду-
шевной деятельности не существует. Иметь представление или
чувство и сознавать его в качестве содержания мысли — одно и
то же. Поскольку мышление (в декартовском понимании) —един-
ственный атрибут души, постольку душа всегда мыслит. Для
нее перестать мыслить — значит перестать существовать.
Рассматривая вопрос о свойствах души в одном из своих глав-
ных психологических сочинений—«Страсти души», Декарт, раз-
деляет эти свойства иа два разряда: а) активные, деятельные
состояния, б) страдательные состояния (страсти души). «Стра-
стями можно вообще назвать все виды восприятий или знаний,
встречающихся у нас, потому что часто не сама душа наша де-
лает их такими, какими они являются, а получает их всегда от
вещей, представляемых ими» (5, 605). Стало быть, несмотря на
свою субстанциальность, душа определяется (детерминируется)
не только собственной активностью субъекта, но и воздействием
внешних вещей на «машину тела». Дуализм Декарта проявля-
114
ется как в учении о том, что душа и тело — самостоятельные
субстанции, так и в разделении самих душевных актов на две
группы, имеющие принципиально различную детерминацию,—
деятельные и страдательные.
Термин «страсть», или «аффект», в современной психологии
указывает на определенные разряды эмоциональных состояний.
У Декарта же его значение совсем иное: оно охватывает не
только чувства, но и ощущения и представления (т. е. явления,
которые мы сейчас относим к категории образа). Если в каче-
стве первоисточника активных состояний души выступал сам
субъект, то страсти трактовались как продукт работы телесного
механизма. Иначе говоря, не только мышечные реакции, но и
ощущения, представления, чувства ставились в зависимость от
деятельности тела. По Декарту, без участия души они не могут
возникнуть, но душа в этом случае выступала не как порождаю-
щий деятель, а как начало, которое осознает, созерцает то, что
производится организме внешними воздействиями.
Последовательной реализации детерминистского идеала пре-
пятствовали ограниченность механистической схемы и взгляд на
интроспекцию как на единственный источник знания о психиче-
ском. Согласно Декарту, воспринимать, представлять, желать и
иметь прямое, непосредственное знание об этих психических про-
цессах и их продуктах — одно и то же. Иначе говоря, психику
Декарт приравнял к сознанию, а сознание отождествил с ре-
флексией как знанием о непространственных феноменах, для ко-
торых нет никакого аналога в окружающей действительности.
Последующее развитие представлений о психике перечер-
кнуло оба Декартовых равенства. В противовес положению о
том, что психическое тождественно сознаваемому, возникает по-
нятие о бессознательной психике. Учению о том, что объектами
сознания служат имманентно присущие ему явления, противопо-
ставляется принцип изначальной направленности сознания на
внешний объективный мир. Однако и понятие о бессознательной
психике, и отчленение рефлексии как «внутреннего отражения»
от осознания внешних предметов (в форме идеально-данного, а
не только чувственно воспринимаемого) вошли в состав фило-
софско-психологических идей благодаря предварительно проде-
ланной Декартом работе.
Проблема бессознательного возникла лишь после того, как
сложилось понятие о сознании. Отделение рефлексии как спо-
собности субъекта к самоотчету о производимых им действиях
от осознанного отражения бытия могло произойти лишь после
того, как сложилось понятие о рефлексирующем мышлении. Те
свойства человеческого сознания, которые дали Декарту повод
противопоставить его физическому миру,— активность, рефлек-
сивность, способность к умственному экспериментированию, по-
строению аксиоматического знания — не фиктивны. Вместе
с тем их невозможно вывести из вихревого движения физических
115
частиц, из общей Декартовой модели космоса. Под впе-
чатлением этой модели формировались воз прения философов,
главные устремления которых были направлены на преодоле-
ние картезианского дуализма, на общую перестройку мышления
о мире и человеке исходя из идеи о единой материальной субстан-
ции. Проблема сущности психического, его отношения к природе
вещей получает радикал ьпо-материалистическос развитие у
Гоббса и Спинозы.
В XVII в. Англия и Голландия становятся центрами передо-
вой философии и пауки. Быстрое развитие капиталистических
отношений обусловило подъем материального производства, а
на этой основе расцвет пауки и разработку адекватной се по-
требностям методологической стратегии. И Гоббс, и Спиноза
решительно отвергли постулат о субстанциальности сознания.
В качестве единственной субстанции у них выступила природа,
в понимании которой они стояли на общей для всего XVII в.
почве механицизма. Различия между ними касались воззрений
не па законы мироздания, а па место п значение психического.
Гоббс считал, что в материальном мире нет ничего, кроме дви-
жущейся материи. Психические качества — это своего рода при-
зраки, эпифеномены, не имеющие реального влияния на ход
вещей во Вселенной. Согласно Спинозе, психическое (мышле-
ние) столь же реально, как и физическое (протяжение). Оба —
атрибуты бесконечной природы.
Коренной сдвиг в понимании природы психического, произ-
веденный Гоббсом и Спинозой, выражали их новаторские,
впервые в истории пауки выдвинутые идеи: а) о принципиаль-
ной неотделимости души от тела и, стало быть, о ложности трак-
товки души как самостоятельного (в каком бы то ни было
смысле) но отношению к телу «начала»; б) о том, что предметом
психологического познания должны служить конкретные пси-
хические явления, а не душа как целостная сущность (или
субстанция); в) эти явления безостаточпо объяснимы универ-
сальными законами природы, и поэтому учение о психике —
часть общего учения о материальном мире; г) законы природы
являются строго причинными, поэтому телеологизм (воззрение
на психику как целесообразно действующую силу, или способ-
ность) необходимо устранить из психологии с такой же реши-
тельностью, как из механики. Эти принципиальные достижения
материализма XVII в. стали методологической предпосылкой
всего последующего развития конкретпо-научпых явлений о пси-
хической деятельности.
В основном материалистическими, хотя и непоследователь-
ными, были взгляды другого крупнейшего мыслителя этого пери-
ода— Дж. Локка, о котором Маркс писал, что он «представлял
новую буржуазию во всех ее формах... и... даже доказывал в од-
ном своем сочинении, что буржуазный рассудок есть нормальный
человеческий рассудок» (1, 13, 62). Маркс упоминает о работе
116
Локка «Опыт о человеческом разуме». В следующем веке это
сочинение стало евангелием эмпиризма, провозгласившего, что
источником идеи служит опыт. Эта концепция противостояла ра-
ционализму, сторонниками которого были и дуалист Декарт,
и материалист Спиноза, и идеалист Лейбниц.
11ринцнпиалы1ые расхождения между рационалистами и
эмпириками касались вопроса о возможности вывести из инди-
видуального опыта (в своей основе, как признавалось всеми,
чувственного) абстрактное и аксиоматическое знание, такое,
например, как знание истин геометрии и механики, общих зако-
нов человеческой психологии и т. д. Рационалисты отрицали та-
кую возможность, эмпирики, напротив, доказывали, что другого
пути постижения мира и человека, кроме опыта, вообще не
существует.
Между самими рационалистами имелись существенные рас-
хождения в трактовке мыслительной деятельности, хотя все они
единодушно отстаивали приоритет разума. Так, Декарт выдви-
гал положение о врожденных идеях, тогда как Лейбниц считал,
что в душе существует известное предрасположение, благодаря
которому в дальнейшем из нее могут быть извлечены внеопыт-
ные истины. «Это, — писал он, — подобно разнице между фигу-
рами, произвольно высекаемыми из камня или мрамора, и фи-
гурами, которые прожилками мрамора уже обозначены или
предрасположены обозначиться, если ваятель воспользуется
ими» (б, 75). Этот образ он противопоставил образу «чистой
доски», па которую опыт наносит своп письмена (термин «чис-
тая доска» принадлежал Аристотелю). Модель «чистой доски»
отстаивал Локк, выступивший главным критиком картезианской
концепции врожденных идей.
За решительной критикой врожденных идей осталось неза-
меченным внутреннее родеiво локковского учения о сознании
с декартовским. Оба строились на предположении, что единст-
венным предметом разума (понимания) служат находящиеся
«внутри пас» идеи, а пе внешние объекты. Вместе с тем не мо-
жет быть мыслей (образов, представлений и т. д.), о которых
сам человек пе имел бы знания. Локковская «идея» являлась
внутренним психическим объектом, эквивалентным декартов-
ским «мыслям». Природу психического оба понимали идентично.
От Декарта к Локку перешел постулат: «Сознание есть восприя-
тие того, что происходит у человека в его собственном уме»
(7, 138), ставший символом веры интроспекционизма. Опыт,
согласно Локку, образуется из двух источников: ощущений и
рефлексии. Термин «рефлексия» обозначал «внутреннее вос-
приятие деятельности нашего ума, когда он занимается приоб-
ретенными им идеями» (7, 129).
Против отождествления психики и сознания выступил Лейб-
ниц, одним из важнейших нововведений которого явилось поня-
тие о бессознательном. «Убеждение в том, что в душе имеются
117
лишь такие восприятия, которые она сознает,— подчеркивал
он,— является величайшим источником заблуждений» (6, 106).
Он разделил психическое явление и его представленность на
уровне сознания. И при отсутствии сознания, считал он, непре-
рывно продолжается незаметная деятельность психических сил.
Правда, писал Лейбниц, нелегко представить, чтобы какая-ни-
будь вещь могла мыслить и не чувствовала этого, но ведь люди
не сознают и реальность корпускул.
Исходя из идеи непрерывной градации представлений, Лейб-
ниц внес важное разграничение. Он различил перцепцию и ап-
перцепцию, понимая под первой презентацию какого-либо содер-
жания («многого в едином»), под второй — его осознание, пред-
ставляющее такой же динамический процесс, как и все осталь-
ное во внутреннем развитии монады. Осознание (апперцепция)
включает внимание и память. Понятие о бессознательных пред-
ставлениях (перцепциях) противостояло картезианскому взгля-
ду на сознание, согласно которому за пределами того, что дано
интроспективно, могут быть только материальные, физиологи-
ческие процессы.
Лейбниц, доказывая, что существующее в сознании обуслов-
лено не физиологическими, а бессознательными психическими
актами, стал родоначальником учения о психической причин-
ности, квазидетерминистского но своей сущности, но содержав-
шего рациональный момент, поскольку в отличие от феномена-
листических концепций оно ставило вопрос о реальной динамике
психических явлений, существующей независимо от того, что
и как представляется рефлексирующему сознанию.
Как известно, наряду с Ньютоном Лейбниц открыл диффе-
ренциальное и интегральное исчисление, в котором нуждалась
быстро развивавшаяся физика, в свою очередь движимая потреб-
ностями техники. Это открытие глубоко повлияло на способ изо-
бражения Лейбницем элементов душевной жизни и их преобра-
зований. Картина сознания выступила у него в виде интеграла,
а не арифметической суммы. Введенное Лейбницем понятие
о малых перцепциях (неосознаваемых восприятиях) позволяло
объяснить психическую динамику по типу исчисления бесконеч-
но малых величин.
Говоря об ограниченности интроспективной концепции соз-
нания, нельзя упускать из виду ее исторический смысл. Истори-
ческая критика не может при оценке какой-либо теории или
гипотезы исходить только из современного научного контекста.
В конкретно-исторических условиях XVII в. разработка нетеоло-
гического понятия о сознании, противостоявшего той форме
интроспекции, которую культивировала христианская религия,
была крупной вехой на пути к эмпирическому изучению внут-
реннего мира человека. Слабостью этого понятия вскоре вос-
пользовалась идеалистическая философия, трактовавшая непо-
средственно воспринимаемые человеком феномены как конеч-
118
ные элементы бытия. В экспериментальной психологии конца
XIX — начала XX в. этот взгляд трансформировался в учение
о психических элементах как особых сущностях (или «экзистен-
циях»— по терминологии Титченсра), из которых соткан внут-
ренний мир человеческого сознания. И так как построить психо-
логию как точную науку исходя из этого взгляда не удалось,
разочарование в старой концепции сознания стало одним из
факторов, обусловивших появление бихевиоризма, который
объявил понятие о сознании пережитком средневековья и схо-
ластики.
Однако проблема сознания как особой формы психической
реальности вопреки бихевиористскому вето вновь и вновь вы-
ступала в психологических исследованиях. Открыл эту проблему
Декарт. С возникновением понятия о сознании появилась по-
требность в том, чтобы выделить в особый разряд те психиче-
ские явления, которые скрыты от самонаблюдения. Так зароди-
лось понятие о бессознательном, которого еще не могло быть
в преддекартовскую эпоху. Тем самым на горизонте научного
видения появилась проблема соотношения между осознавае-
мыми и бессознательными процессами, между различными уров-
нями их организации.
УЧЕНИЕ О РЕФЛЕКСЕ
К крупнейшим открытиям XVII в. относится открытие рефлек-
торной природы поведения.
Понятие о рефлексе возникло в физике Декарта. Оно было
призвано завершить общую механическую картину мира, вклю-
чив в нее поведение живых существ. Концепция Декарта сложи-
лась в эпоху, когда рассмотрение под новым углом зрения
организма и его функций произвело настоящий переворот в ана-
томо-физиологических исследованиях. Сокрушительный удар по
средневековой биологии, считавшей «сущности» и «формы» опре-
деляющими факторами явлений, нанесло открытие Гарвеем меха-
низма кровообращения. Открытие Декартом рефлекторной при-
роды поведения — продукт той же установки, той же идей-
ной атмосферы. Правда, уровень знаний о нервной системе еще
не позволил придать рефлекторной гипотезе столь же прочное
фактическое основание, каким обладала новая теория кровооб-
ращения.
По идейно-научной значимости, однако, психофизиологиче-
ская теория Декарта не только не уступала учению Гарвея, но
в известном отношении еще в большей степени укрепляла прин-
цип материалистического детерминизма. Труды Гарвея утверж-
дали этот принцип применительно к одной из внутриорганиче-
ских функциональных систем, тогда как Декарт распространил
его па взаимоотношение живых существ с внешним миром, на
процесс поведения, открыв тем самым эру внедрения новой
119
детерминистской методологии в самую сложную сферу жизне-
деятельности.
Декарт исходил из того, что взаимодействие организмов
с окружающими телами опосредовано нервной машиной, со-
стоящей из мозга как центра и нервных «трубок», расходящихся
радиусами от него*. Отсутствие сколько-нибудь достоверных
данных о природе нервного процесса вынудило Декарта пред-
ставить его по образцу процесса кровообращения, знание о ко-
тором приобрело надежные опорные точки в опытном исследо-
вании. Декарт полагал, что ио движению сердца и крови «как
по первому и самому общему, что наблюдают в животных,
можно легко судить и обо всем остальном» (5, 293).
Нервный импульс мыслился как нечто родственное—по со-
ставу и способу действия — процессу перемещения крови по
сосудам. Предполагалось, что наиболее легкие и подвижные
частицы крови, отфильтровываясь от остальных, поднимаются
согласно общим правилам механики к мозгу. Потоки этих час-
тиц Декарт обозначил старинным термином «животные духи»,
вложив в пего содержание, вполне соответствовавшее механи-
стической трактовке функций организма. «То, что я здесь назы-
ваю «духами», есть пе что иное, как тела, пе имеющие никакого
другого свойства, кроме того, что они очень малы и движутся
очень быстро» (5, 600). Хотя термин «рефлекс» у Декарта
отсутствует, основные контуры этого понятия намечены
достаточно отчетливо. «Считая деятельность животных, в про-
тивоположность человеческой, машипообразной,— отмечает
И. П. Павлов,— Декарт... установил понятие рефлекса как ос-
новного акта нервной системы» (8, 153).
Рефлекс означает отражение. Под ним Декарт понимал отра-
жение «животных духов» от мозга к мышцам ио типу отраже-
ния светового луча. В этой связи напомним, что понимание
нервного процесса как родственного тепловым и световым явле-
ниям имеет древнюю и разветвленную генеалогию (ср. представ-
ления о пневме). Пока физические законы, касающиеся явлений
тепла и света, проверяемые опытом и имеющие математическое
выражение, оставались неизвестными, учение об органическом
субстрате психических проявлений находилось в зависимости от
учений о душе как целесообразно действующей силе. Картина
начала меняться с успехами физики, прежде всего оптики. До-
стижения Ибн аль-Хайсама и Р. Бэкона уже в период средневе
ковья подготавливали вывод о том, что сфера ощущений (име-
ются в виду зрительные ощущения) находится в зависимости
не только от потенций души, но и от физических законов движе-
ния и преломления световых лучей.
Таким образом, появление понятия о рефлексе — результат
* Напомним, что в те времена главное значение придавалось желудочкам
мозга.
120
внедрения в психофизиологию моделей, сложившихся под влия-
нием принципов оптики и механики. Распространение на актив-
ность организма физических категорий позволило понять ее
детерминистски, вывести се из-под причинного воздействия души
как особой сущности.
Согласно Декартовой схеме, внешние предметы действуют
на периферическое окончание расположенных внутри нервных
«трубок» нервных «нитей», последние, натягиваясь, открывают
клапаны отверстий, ведущих из мозга в нервы, по каналам ко-
торых «животные духи» устремляются в соответствующие мыш-
цы, которые в результате «надуваются». Тем самым утвержда-
лось, что первая причина двигательного акта лежит вне его: то,
что происходит «на выходе» этого акта, детерминировано мате-
риальными изменениями «на входе».
Основой многообразия картин поведения Декарт считал
«диспозиции) органов», понимая под этим не только анатоми-
чески фиксированную нервно-мышечную конструкцию, но и ее
изменение. Оно происходит, по Декарту, в силу того, что поры
мозга, меняя под действием центростремительных нервных «ни-
тей» свою конфигурацию, не возвращаются (из-за недостаточ-
ной эластичности) в прежнее положение, а делаются более рас-
тяжимыми, придавая току «животных духов» новое направление.
После Декарта среди натуралистов все более прочным ста-
новится убеждение, что объяснять нервную деятельность силами
души равносильно обращению к этим силам для объяснения
работы какого-либо автомата, например часов.
Исходное методологическое правило Декарта состояло в сле-
дующем: «То, что мы испытываем в себе таким образом, что
сможем допустить это и в телах неодушевленных, должно при-
писать только нашему телу» (5, 596). Под неодушевленным те-
лом в этом контексте имелись в виду не предметы неорганиче-
ской природы, а механические конструкции, автоматы, построен-
ные руками человека. Поставив вопрос о том, насколько широко
простирается возможность моделировать чисто механическими
средствами процессы чувствования, памяти и т. д., Декарт при-
ходит к выводу, что только два признака человеческого поведе-
ния не поддаются моделированию: речь и интеллект.
Декарт предпринимает попытку, исходя из рефлекторного
принципа, объяснить такую фундаментальную особенность пове-
дения живых тел, как их обучаемость. Из этой попытки выросли
идеи, дающие право считать Декарта одним из предвестников
ассоцианизма. «Когда собака видит куропатку, она, естественно,
бросается к ней, а когда слышит ружейный выстрел, звук его,
естественно, побуждает ее убегать. Но тем не менее лягавых
собак обыкновенно приучают к тому, чтобы вид куропатки за-
ставлял их остановиться, а звук выстрела, который они слышат
при стрельбе в куропатку, заставлял их подбегать к ней. Это
полезно знать для того, чтобы научиться управлять своими
121
страстями. Но так как при некотором старании можно изме-
нить движения мозга у животных, лишенных разума, то оче-
видно, что это еще лучше можно сделать у людей и что люди
даже со слабой душой могли бы приобрести исключительно
неограниченную власть над всеми своими страстями, если бы
приложили достаточно старания, чтобы их дисциплинировать
и руководить ими» (5, 623).
Через столетие предположение о том, что связи мышечных
реакций с вызывающими их ощущениями можно изменять, пе-
ределывать и тем самым придавать поведению желательное на-
правление, ляжет в основу материалистической ассоциативной
психологии Гартли. «Мне представляется... — писал Гартли,
определяя место своей концепции среди других систем,— что
Декарт имел бы успех в осуществлении своего замысла в том
виде, как он предложен в начале его трактата «О человеке», если
бы он вообще обладал достаточным количеством фактов из
области анатомии, физиологии, патологии и философии» (3,
301).
Гартли казалось, что Декарт не смог последовательно про-
вести свой замысел из-за недостатка фактов. Действительные
причины непоследовательности Декарта, его дуализма (ярко
проявившегося в представлении о двойной детерминации пове-
дения: со стороны души и со стороны внешних раздражителей)
носили методологический характер. Учение о механической
основе поведения живых тел, развитое Декартом, революциони-
зируя умы натуралистов, освобождало исследование нервно-мы-
шечной системы и ее функций от идеалистических заблужде-
ний. «...Картезианский материализм, — отмечал Маркс, — влива-
ется в естествознание в собственном смысле слова...» (1,2, 145).
От теории «нервной машины» идет целое направление,
стремящееся представить се работающей только благодаря
материальным регуляторам. Главными противниками этого на-
правления выступили виталисты, стремившиеся подорвать реф-
лекторную концепцию, развитие и распространение которой
имело не только специально научное, но и мировоззренческое
значение.
Поход против рефлекторного принципа возглавил немецкий
врач и химик Г. Э. Шталь (1660--1734). Он утверждал, что
между жизненными процессами и фактами физики и химии
имеется только поверхностное сходство и что ни одна органи-
ческая функция не осуществляется автоматически, по все конт-
ролируются чувствующей душой. Декарт ограничил функции
души мышлением — ясным и отчетливым созерцанием идей.
Шталь возложил на нее работу по непосредственной регуляции
жизнедеятельности — все то, для чего, согласно Декарту, доста-
точно телесного устройства и движения материальных частиц.
Первая попытка установить с противоположных витализму
позиций качественное различие между реакцией организма и
122
движением неорганических тел принадлежала английскому
врачу и мыслителю Глиссону (1597—1677). Среди биологов
в то время общепринятым было декартовское мнение об увели-
чении объема мышцы при ее сокращении. Глиссон, проверив это
мнение экспериментально, опроверг его (современное плетисмо-
графическое доказательство сходно с глиссоновским). Но тем
самым оказалась под ударом вся традиционная концепция «жи-
вотных духов», изображавшая сокращение мышцы в виде неко-
торого прибавления к ней передающегося по нерву вещества.
Поставленный Глиссоном критический эксперимент доказал не-
достоверность механистического взгляда. Способность мышцы
производить в ответ на стимуляцию «внутреннее жизненное дви-
жение» Глиссон обозначил термином «раздражимость»*. Уро-
вень развития естествознания в XVII в. еще не позволил от-
крыть вслед за раздражимостью другие свойства органической
материи и продолжить начатое Глиссоном заполнение пропасти
между двумя намеченными Декартом полюсами — механикой
природных тел (включая организм) и самосознающей мыслью.
СЕНСОРНО-АССОЦИАТИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ
Как только началось очищение картины природы от субъекти-
визма, от отождествления реальности самой по себе с ее субъ-
ективным образом, немедленно возникла проблема корреляции
между действительностью, какой ее изображает геометризовап-
ная механика, не знающая никаких чувственных качеств, и
действительностью, непосредственно данной органам чувств.
Несовпадение этих двух картин дало повод выдвинуть уче-
ние о двух категориях качеств: первичных (объективных) и вто-
ричных (не свойственных вещам самим по себе, но возникаю-
щих при их действии па орган). Мы уже сталкивались с этим
учением, когда рассматривали философию Демокрита, также
исходившего из механистического взгляда на природу и взаи-
модействие ее частиц.
В XVII в. вслед за Галилеем за это учение энергично ратуют
Декарт, Гоббс, Локк. Оно стало предпосылкой концепции ощу-
щений (восприятий), получившей название «причинной». Силь-
ной стороной указанной концепции являлось разрушение гос-
подствовавшего в схоластике учения о «специях», «видах»,
«формах» объектов, таинственным образом воспринимаемых
органом ощущений. Теперь схоластическую трактовку сменило
проверяемое опытом всеобщее отношение причины и эффекта:
ощущение (восприятие) есть эффект, произведенный внешним
предметом в телесном устройстве.
* В отличие от Декарта, который по существу разработал понятие о реф-
лексе, но не ввел соответствующего термина, Глиссон не только объяснил яв-
ление раздражимости, но и обозначил его этим термином.
123
Но рассматриваемая концепция имела и уязвимые стороны
как в плане гносеологическом (отрицалась возможность какого
бы то ни было подобия между внешним объектом и его чувст-
венным образом, что вело к агностицизму), так и в плане уяс-
нения реальной, а не фиктивной роли ощущений в детерминации
поведения.
Ощущение, согласно «причинной» теории, является только эф-
фектом, следствием. Оно не может быть причиной, не может
оказывать влияния на жизнедеятельность. Оно оказывается ее
бесполезным придатком — эпифеноменом. Именно к этому вы-
воду приходит Гоббс, суровый критик так называемой теории
образов, которая, по его свидетельству, продолжала царить во
всех университетах христианского мира, где философы, основы-
ваясь на некоторых текстах Аристотеля, учили, что «видимая
вещь посылает во все стороны visible species, что по-английски
означает призрак, аспект или видимое видение, проникновение
которого в глаз есть зрение» (4, 52).
В действительности, согласно Гоббсу, «так называемые чув-
ственные качества являются лишь разнообразными движениями
материи» (4, 51), и поскольку «движение производит лишь дви-
жение», то и в теле, на которое оно действует, не возникает
ничего, кроме перемещений бескачествеиных частиц. Ощущение
поэтому — нечто кажущееся. Оно призрачно по своему субъек-
тивному образу, но реально как процесс в теле, имеющий внеш-
нюю причину.
Различение первичных и вторичных качеств, принятое Га-
лилеем, Декартом и другими, приобрело в Европе большую по-
пулярность благодаря локковскому «Опыту...», где оно описы-
валось следующим образом: первичные качества (плотность,
протяженность, форма, движение и др.) совершенно не отде-
лимы «ни от какой частицы материи», вторичные (цвета, звуки,
вкусы и т. д.) —«па деле не находятся в самих вещах, но пред-
ставляют собой силы, вызывающие в нас различные ощущения
своими первичными качествами» (7, 155).
Трактовка большой группы воспринимаемых качеств как
вторичных имела своей предпосылкой механистический взгляд
на взаимодействие вещей с органами чувств. В конечном эф-
фекте взаимодействия по остается ничего от особенностей источ-
ника. Преодолевая механистический взгляд на взаимодействие,
полагая, что в каждой монаде воспроизводится с различной сте-
пенью отчетливости и адекватности жизнь всей Вселенной,
Лейбниц стремился найти иное, чем господствовавшее в его век
(да и позднее), решение проблемы первичных и вторичных
качеств. И опять-таки отправным пунктом для него служила
физико-математическая интерпретация психической деятель-
ности.
Возражая Локку, Лейбниц отказывался признать, что вторич-
ные качества «произвольны и не имеют отношения к своим нри-
124
чинам или естественной связи с ними... Я скорее сказал бы, что
здесь имеется известное сходство — не полное и, так сказать,
in terminis, а в выражении expressive или в отношении порядка —
вроде сходства между эллипсом и даже параболой или гипербо-
лой с кругом, проекцией которого на плоскости они являются,
так как есть некоторое естественное и точное отношение между
проецируемой фигурой и ее проекцией, поскольку каждая точка
одной соогветствует, согласно определенному отношению, каж-
дой точке другой» (6, 117).
Стало быть, как предполагал Лейбниц, отрицание объектив-
ности чувственных качеств вовсе не является единственной аль-
тернативой схоластической теории «специй». Здесь возможны и
другие решения, в частности применение принципа взаимно-од-
нозначного соответствия (изоморфизма). Лейбниц, насколько
нам известно, впервые использовал в психологическом объясне-
нии идею изоморфизма, открывшую перед современной психо-
логией новые перспективы детерминистского анализа.
Если понятие об ощущениях относилось к сфере непосред-
ственного контакта организма с внешними телами, то ассоциа-
ция обозначала внутрителесную проекцию прежних контактов
как основу накопления и воспроизведения опыта. Этот меха-
низм, как и механизм рефлекса, считался не зависящим от учас-
тия души. Предполагалось, что сознание на уровне ассоциаций
следует за тем порядком внешних раздражителей, который за-
фиксировало динамическое устройство тела.
От такого маиппюобразпого воспроизведения образов Декарт
резко отграничивал их чисто умственное построение, безраз-
личное к телесной детерминации. Напротив, Гоббс впервые пе-
редал последней безраздельную власть над душевными явле-
ниями. У него ассоциация становится универсальным началом
психической жизни. Соединения представлений образуют мысли,
следующие друг за другом в том порядке, в каком прежде воз-
никали ощущения.
Па язык галилеевской механики Гоббс пытается перевести
и все остальные психологические понятия. Связь представлений
бывает двоякого рода. Иногда опа упорядочивается целью,
иногда же никаким определенным намерением не скреплена.
Однако и во втором случае «в этой беспорядочной скачке мыс-
лей часто можно открыть определенное направление и зависи-
мость одной мысли от другой» (4, 60). Взяв какую-либо на
первый взгляд случайную или неожиданную мысль, можно пу-
тем анализа проследить ускользнувшие от ума включения, обус-
ловившие ее появление при данных обстоятельствах.
Спиноза формулирует закон ассоциации еще более отчет-
ливо, чем Гоббс: «Если человеческое тело подверглось однажды
действию одновременно со стороны двух или нескольких тел,
то душа, воображая впоследствии одно из них, тотчас будет
125
вспоминать и о других» (9, 423). Этот закон позво шл каузально
понять, как развертывается движение мыслей в >ависпмости от
того, что испытывало прежде тело. «Всякий переходит от одной
мысли к другой, смотря по тому, как привычка расположила
в его теле образы вещей» (9. 424).
Но ни Декарт, ни Гоббс, ни Спиноза — истинные создатели
механистической модели ассоциации — еще не нашли для нее
соответствующего термина. Он был предложен Локком, введ-
шим в 4-м издании своего «Опыта...» (1790) специальный па-
раграф «Об ассоциации идей». С тех пор термин «ассоциация»
и становится одним из самых употребительных в психологическом
лексиконе. Механизм ассоциации Локк трактовал по-декар-
товски. «Все они,— писал он про ассоциации,— есть, по-ви-
димому, лишь цепи движения в жизненных духах, которые, пу-
щенные однажды в ход, продолжают идти теми путями, к ко-
торым привыкли» (7, 396). Однако связи идей по ассоциации
Локк противопоставлял связям на основе разума и роль первых
в общей механике душевной жизни оценивал как пагубную.
В них Локк видел «неверные и неестественные сочетания идей»
(7, 400), «некоторый вид сумасшествия» (7, 395).
Ассоциации происходят от случая или обычая и пе имеют
разумного основания. Они наблюдаются, когда «идеи, сами по
себе вовсе не родственные, в умах некоторых людей соединяются
так, что очень трудно разделить их. Они всегда сопровождают
друг друга, и, как только одна такая идея проникает в разум,
как сейчас же появляется соединенная с ней идея; а если таким
образом соединено более двух идей, то вместе показывается все
неразлучное всегда скопище» (7, 396).
Ассоциациями как противоестественными сочетаниями идей
Локк объяснял религиозные предрассудки, непримиримые про-
тиворечия между философскими школами и политическими пар-
тиями. Считая их причиной большей части (если не всех) за-
блуждений в мире, Локк призывал педагогов и политиков пред-
упреждать появление ассоциаций, расторгать их во имя разума.
Однако предубеждение Локка против ассоциаций как связей,
противоположных разуму, было преодолено, и они на два
столетия заняли господствующее место в психологической
теории.
Итак, согласно ассоциативным теориям XVII в., не душа
формирует ассоциации, а они по общим законам механики скла-
дываются в ряды телесных явлений, осознаваемых как душев-
ные. Ассоциация, однако (если не считать учения Гоббса), еще
не стала всеобщей категорией, какой она выступила в середине
XVIII в. В XVII в. предполагалось, что регулируемое ею поведе-
ние не совпадает с истинно интеллектуальным. Считалось, что
в ассоциации, создаваемой взаимодействием материальных тел,
высшие принципы этого взаимодействия сознанию пе откры-
ваются. Они постигаются только сверхассоциативиым путем
126
благодаря «ясному свету разума», интеллектуальной интуиции.
Высшие познавательные процессы (в отличие от сенсорно-ас-
социативных) детерминистского объяснения, как отмечалось,
еще не получили.
ПОБУДИТЕЛЬНЫЕ СИЛЫ ПОВЕДЕНИЯ
Новая трактовка сознания соединилась в XVII в. с индивидуали-
стической трактовкой поведения личности, ее побудительно-аф-
фективных сил.
Гоббс одним из первых проповедовал тезис об «естественном
человеке», ставший краеугольным камнем буржуазной концеп-
ции личности. Он утверждал, что человек от природы наделен
неистребимым стремлением к самосохранению и к собственной
выгоде. Естественное состояние — это «война всех против всех»,
которая вынуждает людей построить искусственное тело — госу-
дарство и передать ему свои права. Воля является, согласно
Гоббсу, производной от двух основных чувственных мотивов:
стремления и отвращения. Иногда в человеческой душе они
попеременно сменяют друг друга по отношению к одному и
тому же предмету. Человек то порывается действовать, то сдер-
живается. Пока это состояние продолжается, оно называется
обдумыванием (взвешиванием). Такое обдумывание и обозна-
чает границы, в которых поступок непредопределен. За их пре-
делами никакой свободы воли не существует.
Гоббс и Спиноза покончили с волей как самостоятельной си-
лой. Но это вовсе не означало превращения личности в пассив-
ный субстрат, автоматически управляемый внешними толчками.
Материалистам важно было переместить источник активности
из сферы бесплотной, непротяженной духовной субстанции, где
его локализовали Декарт и Лейбниц, в сферу телесную, имма-
нентно наделенную у живых существ чуветвенным стремлением,
которое и является главным двигателем человеческого поведе-
ния. Отрицая индетерминизм, свободу воли в ее христианском
понимании, Гоббс вместе с гем полагал, что в известных пре-
делах человек может выбирать между различными мотивами и
способами действия.
Спиноза учил, что «воля и разум ...одно и то же» (5, 447).
Иллюзия свободы воли — результат незнания предшествующих
причин. Взамен спонтанного волевого импульса, идущего из
сферы сознания, выдвигалось влечение.
Желание относилось к разряду основных аффектов, которые
включали наряду с ним еще две побудительные силы — удоволь-
ствие и неудовольствие. Первое увеличивает, второе уменьшает
способность тела к действию. Кроме них, подчеркивал Спиноза,
«я не признаю никаких других основных аффектов... и
остальные аффекты берут свое начало от этих трех» (9, 466).
И он предпринимает удивительную попытку внести строгость
127
геометрического анализа в беспорядочную массу традиционных
сведений о человеческих эмоциях и чувствах, вывести их все из
одного принципа (стремления вещи пребывать в своем сущест-
вовании) и нескольких далее неразложимых аффектов. Дока-
зывая, что «аффекты ненависти, гнева, зависти и т. д., рассмат-
риваемые сами в себе, вытекают из той же необходимости и
могущества природы, как и все остальные единичные вещи»
(9, 455), Спиноза вносил принцип материалистического детер-
минизма в психологию чувств. При этом чувства не просто упо-
рядочивались. Они рассматривались в их объективной роли
регуляторов человеческого поведения. За исходный пункт при
характеристике чувств принимались не свидетельства интро-
спекции, не субъективные переживания, а независимая от созна-
ния реальная система отношений между человеком и миром.
Независимость от сознания не означала слепоты эмоций. Влече-
ние, удовольствие, неудовольствие в трактовке Спинозы невоз-
можны без идеи, в которой представлены объекты этих чувств.
По существу имеется столько аффектов, «сколько существует
видов тех объектов, со стороны которых мы подвергаемся аф-
фектам» (9, 501). Объект и дай в виде идей, разлнчающихся
по степени адекватности. Таким образом, результат взаимодей-
ствия человеческого тела с другими телами оказывался, соглас-
но Спинозе, двояким. Он всегда выражен в идее вещи, а в тех
случаях, когда возникшее состояние увеличивает или уменьшает
способность тела к действию, он выражен также и в аффекте.
Материалистическое учение об особых чувственно-побудитель-
ных состояниях — аффектах как детерминантах поведения сви-
детельствует о стремлении объяснить реальную функцию психи-
ческого, не покидая почвы детерминизма.
Аффект — это состояние, испытываемое организмом. Будучи
включено в цепь причин, оно является не первичным, а произ-
водным. Вместе с тем оно само имеет причинное значение. Ог
характера аффекта зависит большая или меньшая способность
тела к действию. Тем самым психическое выступало не только
как продукт, результат взаимодействия организма с природой,
но и как фактор, активно влияющий на это взаимодействие.
ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
Проблема соотношения души и тела приобрела особую остроту
после того, как поведение органических тел стало мыслиться по
образцу механического движения. Душа была лишена способ-
ности увеличивать или уменьшать количество движения в мире,
включая также и движение живого организма.
Отнеся душу и тело к принципиально разнородным областям
бытия, Декарт попытался объяснить их эмпирически очевидную
связь посредством гипотезы взаимодействия. Чтобы объяснить
возможность взаимодействия двух субстанций в пределах орга-
128
низма, Декарт предложил гипотезу о том, что в организме име-
ется специальный орган, обеспечивающий это взаимодействие,
а именно так называемая шишковидная железа (эпифиз), кото-
рая служит посредником между телом и сознанием. Эта железа,
по Декарту, воспринимая движение «животных духов», в свою
очередь способна благодаря колебанию (вызванному акцией
души) воздействовать па их чисто механическое течение. Декарт
допускал, что, не создавая новых движений, душа может изме-
нять их направление, подобно тому как всадник способен из-
менить поведение коня, которым он управляет.
Реальность взаимодействия между душой и телом была от-
вергнута воспитанными па картезианском учении Спинозой,
окказионалистами (Мальбрапшем), Лейбницем. Спиноза прихо-
дит к материалистическому монизму, Лейбниц — к идеалисти-
ческому плюрализму. Признав атрибутивное (а не субстанци-
альное) различие между мышлением и протяжением и вместе
с тем их нераздельность, Спиноза постулировал: «Ни тело не
может определять душу к мышлению, ни душа не может опре-
делять тело ни к движению, ни к покою, ни к чему-либо другому
(если только есть что-нибудь такое)» (9, 457).
Убеждение в том, что тело движется или покоится под воз-
действием души, сложилось, согласно Спинозе, из-за незнания,
к чему оно способно как таковое, «в силу одних только законов
природы, рассматриваемой исключительно в качестве телесной»
(9, 458). Тем самым вскрывался один из гносеологических исто-
ков веры в способность души произвольно управлять поведением
тела, а именно незнание истинных возможностей телесного
устройства самого по себе. «Когда люди говорят,— продолжает
Спиноза,— что то пли другое действие тела берет свое начало
от души, имеющей власть над телом, они не знают, что гово-
рят, и лишь в красивых словах сознаются, что истинная при-
чина этого действия им неизвестна, и они нисколько этому пе
удивляются» (9,458—459).
Эта атака на «красивые слова», подменяющие исследование
реальных причин, имела историческое значение. Она направляла
па поиск действительных детерминант человеческого поведения,
место которых в традиционных объяснениях занимала душа
(сознание, мысль) как первоисточник. Акцентируя роль при-
чинных факторов, скрытых в деятельности тела самого по себе,
Спиноза вместе с тем в отличие от Гоббса отвергал тот взгляд
на детерминацию психических процессов, который в дальней-
шем получил имя эпифеномснализма—учения о том, что пси-
хические явления — это призрачные отблески телесных. Ведь
психическое в качестве мышления является, согласно Спинозе,
таким же атрибутом материальной субстанции, как и ее протя-
женность. Поэтому, считая, что душа не определяет тело к дви-
жению, Спиноза утверждал, что и тело не может определять
душу к мышлению.
б М. Ярошевский
129
Чем был мотивирован этот вывод? Согласно Спинозе, он
вытекает из юоремы: «Всякий атрибут одной субстанции дол-
жен быть представляем сам через себя» (9, 367). То, что спра-
ведливо в отношении атрибутов, то справедливо и в отношении
модусов, т. е. всего многообразия единичного, которое соответ-
ствует тому или иному атрибуту: модусы одного не заключают
в себе модусов другого. Душа как вещь мыслящая и тело как
ia же самая вещь, но рассматриваемая в атрибуте протяжения
не могут определять друг друга (взаимодействовать) не в силу’
своего раздельного бытия, а в силу включенности в один и тот
же порядок природы.
Спиноза выдвинул глубочайшую идею о том, что имеется
только одна «причинная цепь», одна закономерность и необхо-
димость, одни и тот же «порядок» и для вещей (включая такую
вещь, как тело), и для идей. Затруднения возникают тогда, когда
спппозовская трактовка психофизической проблемы (соотноше-
ние психического с природой, физическим миром в целом) пере-
водится па язык психофизиологической проблемы (соотношение
психических процессов с физиологическими, нервными). Тогда-
то и начинаются поиски корреляций между индивидуальной ду-
шой и индивидуальным телом вне всеобщей универсальной зако-
номерности, которой неотвратимо подчинены и одно и другое,
включенные в общую причинную цепь.
Знаменитая 7-я теорема 2-й части «Этики»: «Порядок и связь
идей те же, что порядок и связь вещей» — означала, что связи
в мышлении и пространстве по своему объективному причин-
ному основанию тождественны. Соответственно в схолии к этой
теореме Спиноза указывает: «Будем ли мы представлять при-
роду под атрибутом протяжения, или под атрибутом мышления,
или под каким-либо иным атрибутом, мы во всех случаях най-
дем один и тот же порядок, иными словами, одну и ту же связь
причин, т. е. что те же самые вещи следуют друг за другом»
(9, 407—408).
Философской ориентации, противоположной спинозовской,
придерживался последователь Декарта окказионалист Н. Маль-
брапш (1638—1715). Он учил, что удостоверяемое опытом соот-
ветствие физического и психического создается божественной
силой. Душа и тело — абсолютно независимые друг от друга
сущности, поэтому их взаимодействие невозможно. Когда воз-
никает известное состояние в одной из них, божество производит
соответствующее состояние в другой. Окказионалисты (а не Спи-
ноза) были истинными родоначальниками психофизического
параллелизма. Именно их концепцию принимает и далее разви-
вает Лейбниц, отклонивший, однако, предположение о непре-
рывном участии божества в каждом психофизическом акте. Муд-
рость божественная проявилась, по его мнению, в предуста-
новленной гармонии. Обе сущности — душа и тело — совершают
свои операции независимо и автоматически в силу своего внут-
130
реннего устройства. Но так как они запущены в ход с величай-
шей точностью, то складывается впечатление о зависимости
одной от другой. Они подобны паре часов, которые всегда пока-
зывают одно и то же время, хотя и движутся независимо. Учение
о предустановленной гармонии делало бессмысленным изучение
телесной детерминации психического. Оно ее просто отрицало.
«Нет никакой пропорциональности,— категорически заявлял
Лейбниц,— между бестелесной субстанцией и той или иной мо-
дификацией материи» (6, 106).
Нигилистическое отношение к телу как к субстрату душевных
проявлений тяжело сказалось на концепциях немецких психо-
логов, ведущих свою родословную от Лейбница (Гербарт, Вундт
и др.). Еще раз отметим, что в XVII в. соотношение души и
тела понималось именно как психофизическая проблема, а не
психофизиологическая, какой опа выступит в следующем столе-
тии. Речь шла о включенности души (сознания, мышления)
в общую механику мироздания, о ее связях с общим порядком
вещей во Вселенной.
Различие между этими проблемами — психофизической и
психофизиологической — очень важно. МыслителЯхМ XVII в. как
материалистического, так и идеалистического направления свой-
ственно стремление объяснять место психического (сознания,
мышления) в целостной картине мира. Для мыслителей XVIII в.
характерно иное: они ищут пути понимания связей между пси-
хическими и нервными процессами в пределах обособленного
организма. Но такое превращение психофизической проблемы
в психофизиологическую неизбежно повлекло за собой сущест-
венные сдвиги в трактовке соотношений материального и духов-
ного. На место зависимостей психики от всеобщих сил и зако-
нов природы была поставлена ее зависимость от процессов, ко-
торые происходят в нервном субстрате. И тогда утвердился не
психофизический, как его обычно называют, а психофизиологи-
ческий параллелизм в двух вариантах— материалистическом
(Гартлп) и идеалистическом (Христиан Вольф).
11дейно-теоретическая работа, проделанная мыслителями в
XVII в., ознаменовала новую эпоху в развитии психологического
знания. Все кардинальные проблемы, над которыми бились мыс-
лители предшествующих эпох, были переосмыслены с позиций
механистического детерминизма. Обычно, характеризуя меха-
нистический материализм XVII в., главное значение придают
идее объяснения всего сущего одними и теми же законами
столкновения и перемещения частиц вещества. Между тем не на
физико-химические понятия, а на принцип организации меха-
нических систем ориентировалась психологическая мысль
XVII в. Организация и системность как свойства технического
устройства (автомата) —таковы были имплицитные (катего-
риальные) особенности повой объяснительной модели. Понятие
об организации, присущей искусственно созданному материаль-
5*
131
ному телу (машине), оттесняло древнюю идею о том, что регу-
лятором процессов в организме служит душа.
Если рассматривать один только теоретический план дис-
куссий последекартовского периода и не касаться категориаль-
ного, то эти дискуссии сведутся к противоположности между
физико-химическим и виталистским объяснениями жизненных
явлений. Для развития же категориального строя биологиче-
ского и психологического мышления существенное значение
имел момент, оставшийся за порогом теоретической рефлексии
споривших сторон. Этот момент — усвоение принципа организа-
ции, подспудно внедрявшегося в научное понимание поведения
живых тел. Объяснять рефлекс или ассоциацию «расположе-
нием органов» (Декарт), внутренней связью дискретных частей
организма, взаимодействие которых носит объективно целесо-
образный характер, значило придерживаться системных пред-
ставлений. Понятие о нервной машине и явилось синонимом сис-
темы.
Категория действия, подобно другим основным категориям
психологического познания, приобрела статус научной в стро-
гом смысле слова лишь на рубеже XX в. Это было подготовлено
ее длительным преднаучиым развитием, в котором важнейшей
вехой выступает учение о рефлексе. Поэтому, хотя указанное
учение принято считать физиологическим, в действительности
оно, представляя новый уровень понимания детерминации, орга-
низации и регуляции телесного действия, явилось вместе с тем
узловым пунктом в общей истории разработки психологической
категории действия. Действию присуща организация, характе-
ризующая его объективную (независимую от сознания) струк-
туру. Пока регулятором поведения считалась произвольно дей-
ствующая душа, эта организация не могла выступить в ее
реальных структурных компонентах и объектнвно-нрнчинных
динамических характеристиках.
Зарождавшееся понятие о рефлексе решительно изменило
ситуацию. Оно не произвело бы столь глубокий и непреходящий
эффект, если бы было непосредственно дедуцировано из общей
теории природы как совокупности бескачественных, движущихся
по законам геометризованной механики частиц. (Именно такой
представала природа в передовых физических учениях XVII в.)
Истинной категориальной предпосылкой учения о рефлексе
служила модель автомата, т. е. механически организованной
системы.
Стремясь объяснить действиями тела возможно более широ-
кий круг психических проявлений, Декарт, Гоббс, Спиноза пре-
образовали ассоциативную схему (хотя самого термина «ассо-
циация», как и термина «рефлекс», у них еще нет). Связь
представлений, объяснявшаяся прежде актуализацией способ-
ностей души, выступает теперь в виде действий тела самого по
себе.
132
Для выполнения рефлекторных и ассоциативных действий
организм, согласно приверженцам детерминистской линии
в XVII в., не нуждается в информации о свойствах окружающей
среды, так же как не нуждается в ней любой другой автомат*.
Сильная сторона такого подхода состояла в объяснении пове-
денческого акта воздействием внешних материальных процессов
на материальную конструкцию, слабая — в том, что познава-
тельное отношение к объекту (воспроизведение объекта в об-
разе) выпадало из всеобщей причинной связи явлений мате-
риального мира.
Представление о вторичных качествах имело прямое отноше-
ние не только к гносеологии, но и к учению о причинной
обусловленности жизнедеятельности. Химерические вторичные
качества как остаточный продукт работы телесной машины
не могли претендовать на роль реальных детерминант. Коэф-
фициент их полезного действия в поведении по существу
оказывался равен нулю. Поскольку же эти качества суть
первые элементы знания, возникающие при непосредственном
контакте нервной системы со средой, поведение тела и знание
превращались в два независимых ряда явлений не только
па уровне абстрактного мышления (сведенного рационалистами
XVII в. к ясному и отчетливому созерцанию идей безотноси-
тельно к целям и потребностям практической деятельности),
но уже у самых истоков взаимодействия организма с приро-
дой.
При всей ограниченности механистического воззрения оно
оказало позитивное влияние на исследование категории образа
в том отношении, что поставило вопрос о реальных причинных
основаниях субъективно данных феноменов. Чувственное вос-
приятие предмета (или его свойств) есть данность, которая
сама по себе ничего не говорит о своих психофизиологических
предпосылках. За сенсорным эффектом скрыты порождающие
его физические и физиологические процессы. Представление
о вторичных качествах развело сенсорный феномен и его мате-
риальный источник. И только после этого могла встать задача
изучить их отношения.
Не менее важной являлась и другая задача — выяснить ха-
рактер зависимости ощущения от его телесного субстрата.
В представлении о вторичных качествах имплицитно содержа-
лась мысль об этой зависимости. Если так называемые вторич-
ные качества нс могут быть уподоблены геометризованно-меха-
нической природе, то какие реалии им соответствуют? Какова
связь между сенсорным продуктом и телесным устройством,
в котором он возникает? Эти важнейшие для разработки кате-
* Здесь обнаруживается принципиальная ограниченность всех докиберне-
тических учений о машинообразности поведения органических систем.
133
гории образа вопросы еще не стали предметом обсуждения
в рассматриваемый период.
Что касается категории мотива, то под названием «аффекта»,
или «страсти», она становится одной из центральных в интер-
претациях природы человека, выражая новое воззрение на
него — противоположное феодальному. Страсти и влечения не
греховны, не низменны, не враждебны истинно человеческим
побуждениям, напротив, они «приучают душу желать признан-
ного природой полезным и никогда не менять своего желания»
(5, 624).
Если Декарт, высоко поставивший страсти, признавал на-
ряду с ними еще один разряд побуждений — волевые стремле-
ния, исходящие из сферы мышления (сознания), а не тела, то
Спиноза утверждал, что единственным двигателем человеческого
поведения является влечение, которое «есть не что иное, как
самая сущность человека» (9, 464). Влечение — это психофи-
зиологический феномен. Оно относится и к душе и к телу.
«Желание,— подчеркивал Спиноза,— есть влечение с сознанием
его» (9, 464). Тем самым то, что представлено в сознании, уже
нс могло быть исходным пунктом анализа человека и его сущ-
ностных сил.
Согласно Спинозе, все многообразие аффектов вытекает из
неукротимого стремления к самосохранению как универсаль-
ного закона существования и изменения любой конкретной вещи
телесного мира. «Всякая вещь, насколько от нее зависит, стре-
мится пребывать в своем существовании (бытии)... она... про-
тиводействует всему тому, что может уничтожить ее существо-
вание» (9, 463).
Со времен стоиков принцип самосохранения принимался
многими философскими школами и направлениями за могучий
побудительный импульс. По Гоббсу, самосохранение — конечная
цель, к которой устремлен каждый и во имя которой одни инди-
вид вынужден наносить ущерб другому. У Спинозы влечение
к самосохранению (желание) внутренне связано с двумя дру-
гими основными аффектами — радостью и печалью*. Эти аф-
фекты отражают переход человека от меньшего совершенства
к большему (радость, удовольствие) и от большего совершен-
ства к меньшему (печаль, неудовольствие). Положительные
аффекты увеличивают способность тела к действию, а души —
к пониманию, отрицательные — уменьшают. Поэтому влечение
к самосохранению (самоактуализации) означает в контексте
спинозовской трактовки мотивации стремление нс к равновесию
(сохранению достигнутого), а к «саморасширепию», к повыше-
* В русском издании «Этики» радость переводится как удовольствие,
печаль — как неудовольствие, но русское значение этих терминов нс вполне
адекватно передаст понимание Спинозой аффектов, которому чужд гедони-
стический подход к мотивации.
134
пню, нарастанию, усилению активности как в отношении тела,
так и в отношении души *.
Аффективность, страстность, мотивационная направленность
н напряженность должны, согласно Спинозе, рассматриваться
с объективной точки зрения, с позиций геометра, изучающего
плоскости п липин. Ведь люди «свои действия... сознают, а при-
чин, которыми они определяются, нс знают» (9, 4G0). Тем самым
последующим векам завещался объективно-причинный подход
к мотивации.
* Следует обратить внимание на то, что и в современном понимании мо-
тивации принцип самосохранения означает либо стремление достичь равно-
весия со средой, либо стремление активно преодолевать сопротивление среды.
Вторая трактовка, близкая трактовке Спинозы, приобретает ныне все больше
и больше сторонников.
Глава 6
ГОСПОДСТВО
ЭМПИРИЗМА И АССОЦИАНИЗМА
В ПСИХОЛОГИИ XVIII в.
XVIII век ознаменовался дальнейшим укреплением и развитием
капиталистических отношений в передовых странах. Произо-
шла индустриальная революция, превратившая Англию в могу-
щественную державу. Глубокие экономические изменения при-
вели в конце века к политической революции во Франции.
Расшатывались феодальные устои в Германии. Социально-эко-
номические сдвиги порождали идеологические формы, проти-
востоявшие теологическому мировоззрению. В борьбе с ним
расширялось движение, получившее название «Просвещение».
Оно было направлено против всего, что препятствовало росту
науки и научного мировоззрения. Укреплялась концепция «есте-
ственного человека», сложившаяся в XVII в. и воплотившая
принцип формального буржуазного равенства. Сенсуализм и
эмпиризм становятся в противовес рационализму и априоризму
главными методологическими заповедями. В этой атмосфере и
складывалась психологическая мысль. Образцы для своих детер-
министских схем опа черпала в методологии ньютоновской меха-
ники.
АССОЦИАТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Ньютон завершил построение механической модели мира, кото-
рая до конца XIX в. считалась вечной. В умах просветителей
имя Ньютона неизменно связывалось с именем Локка. Оба они
стояли у истоков ассоциативной психологии, определив ее меха-
ницизм и сенсуализм.
Правила ассоциаций и возможные сферы их действия были
изучены еще индийскими и греческими мыслителями. В XVII в.
ассоциация приобретает истинно детерминистское значение бла-
годаря тому, что за ее основу было принято машинообразное
сочетание телесных процессов. Однако такого рода связь счи-
талась в то время в принципе отличной от порядка, устанав-
ливаемого разумом.
Впервые ассоциация превращается в универсальную кате-
горию, объясняющую всю психическую деятельность, у англий-
ского врача Гартли (1705—1757). В молодости Гартлп гото-
вился к теологической карьере, но неожиданно отказался от нее
136
и занялся медициной. Его книга «Наблюдения над человеком»
(1749) положила начало классическому ассоцианизму.
Стремление вывести поведение человеческого организма из
материальных начал (законов физики) сближает учение Гартли
с декартовской психофизиологией. Но в отличие от нее при-
чинный анализ перехода от элементарных познавательных и
двигательных актов к самым сложным не оставлял места ни
для души, ни для рефлексии, ни для каких бы то ни было иных
внетелесных сил. Декарт опирался на собственную физику, Гар^
тли — на ньютоновскую.
Помимо Ньютона укажем на другие истоки гартлианского
учения, от которого начинается все мощное и разветвленное
течение ассоцпанизма. Влияние Спинозы сказалось в идее экви-
валентности психического и физического, неотделимости одного
от другого; влияние Локка — в учении о производности высших
интеллектуальных явлений от элементарных сенсорных; влияние
Лейбница — в разделении психического и сознательного. Гартли
опирался также на успехи медицины (он был практикующим
врачом) и нейрофизиологии, связанные с различением уровней
нервной деятельности. Все эти идейные направления вошли в его
психологическую систему под воздействием столь же огромного,
сколь и несбыточного социального замысла: па основе точных
законов научиться управлять поведением людей с целью сфор-
мировать у них твердые морально-религиозные убеждения и тем
самым усовершенствовать общество.
Гартли считал себя противником материализма. Такая уста-
новка определялась особенностями идейно-политической жизни
Англии XVIII в. Но хотя его концепция и содержала теологи-
ческий привесок, ее материалистическая сущность нс вызывает
сомнений. Законы психического он выводил не из него самого,
а из процессов материального взаимодействия.
Гартли указывал, что именно ньютоновские труды «Оптика»
и «Начала...» привели его к основной идее — учению о вибра-
циях, па котором базируется учение об ассоциациях. Нервная
система — это система, подчиненная физическим законам. Соот-
ветственно и продукты ее деятельности включались в строго
причинный ряд, ничем нс отличающийся от действия причин во
внешнем, физическом мире. Этот ряд охватывал поведение всего
организма — от восприятия вибраций во внешней среде (эфире)
через вибрации нервов и мозгового вещества к вибрациям
мышц. Тем самым, так же как и у Декарта, объектом объяс-
нения становилось поведение целостного организма, а не его
отдельных органов или частей. И поскольку психические про-
цессы признавались неотделимыми от своей физиологической
основы, они также ставились в однозначную зависимость от
характера вибраций.
Все нервные вибрации Гартли разделял па два вида: боль-
шие и малые. Малые возникают в белом веществе головного
137
мозга как миниатюрные копии (или следы) больших вибраций
в черепно-мозговых и спинномозговых нервах. Учение о малых
вибрациях объясняло возникновение идей в их отличии от ощу-
щений. Поскольку же первичными считались большие вибрации
в нервной системе, возникающие под воздействием на нее «пуль-
саций» внешнего эфира, «внутренний мир» идей выступал как
миниатюрная копия реального взаимодействия организма с ми-
ром внешним. Однажды возникнув, малые вибрации сохра-
няются и накапливаются, образуя «орган», который опосредст-
вует последующие реакции па новые внешние влияния. Благо-
даря этому организм в отличие от других физических объектов
становится обучающейся системой, имеющей собственную исто-
рию.
Основа обучаемости — память способна запечатлевать и вос-
производить следы прежних воздействий. Она для Гартли общее
фундаментальное свойство нервной организации, а не один из
психических познавательных процессов (каковой оказалась на-
мять в некоторых современных классификациях). «Гартлпан-
ская вибрационная неврология мисмичсских процессов,— заме-
чает американский историк науки Клейн,— нс так уж чужда
воззрениям нейрофизиологов XX столетия» (11, 627). Равно оши-
бочными были бы два предположения: а) считать, что система
Гартли — это прямой перенос в психологию одной из естествен-
нонаучных гипотез с целью выведения психологических законо-
мерностей из физических; б) считать, что гипотеза вибраций
заимствована из физики с целью проиллюстрировать законо-
мерность, установленную помимо нее, придать этой закономер-
ности видимость строгого естественнонаучного обоснования.
Гартли решал задачи, выдвинутые логикой развития категори-
ального строя психологии, а пе оптики или механики. Важней-
шей средн этих задач являлось преобразование взгляда на
психическое как тождественное совокупности осознаваемых
субъектом феноменов, т. е. декартово-локковской концепции со-
знания.
Врач Гартли отобрал в ньютоновской физике те представ-
ления, которые были восприняты им как наиболее подходящие
для решения психологических задач. Если бы не было «вибра-
торной» гипотезы Ньютона, психологам ньютоновского направ-
ления пришлось бы ее выдумать. Либо душа, либо нервная
система — третьего не дано. Схема Гартли была не «настоящей»,
а воображаемой физиологией мозга. Но в условиях XVIII в. она
давала единственную возможность представить объективную
динамику психических процессов, не обращаясь вслед за Лейб-
ницем к душе как объяснительному понятию.
Ни учение о происхождении идей из ощущений, ни представ-
ление о способности идей возбуждаться но ассоциации не явля-
лись новым словом. Почему же в таком случае Гартли пишет
о большой «сложности, широте и новизне предмета» (1, 200)?
138
Почему он потратил 18 лет на обоснование своей гипотезы?
Ее действительно новаторский характер выражало последова-
тельно материалистическое объяснение бессознательных психи-
ческих процессов и выведение из их закономерного хода всего,
что считалось уникальной деятельностью сознания,— интеллек-
туальных и волевых актов. Учение Гартлп— это первая мате-
риалистическая концепция бессознательного. Детерминирую-
щими факторами, по Гартлп, являются смежность во времени и
частота повторений.
Материальное воздействие на орган чувств нс завершается
колебаниями в веществе мозга, а передается ио тем же самым
законам ньютоновской механики органам движения, вызывая и
в них вибрации. Гартли подробно описывает двигательные
акты, соответствующие каждому виду ощущений — зрительным,
слуховым и пр. В тех случаях, когда при возбуждении процесс
вибрации в мышцах незаметен, он все же происходит, хотя и
в ослабленной форме. Это дает основание признать за Гартли
приоритет в разработке двух важных идей, прочно вошедших
в современную психофизиологию: а) идеи о том, что рецептор
(орган чувств) должен рассматриваться нс сам по себе, а как
компонент системы, включающей наряду с воспринимающим
(афферентным) устройством приданные ему мышечные «сна-
ряды»; б) идеи о том, что следующие за раздражением рецеп-
тора движения мышц могут происходить в незаметной для
внешнего восприятия форме («микродвижения»). Но что пред-
ставляет собой закономерный переход чувственного возбужде-
ния через нервные центры к мышцам, если не рефлекс? Учение
Гартлп представляло вторую после Декарта выдающуюся попыт-
ку соединить рефлекс с ассоциацией. (Третьей попыткой стало
учение Сеченова.)
По теории Гартли, волевое поведение возникает у человека
благодаря соединению сенсомоторных реакций с речью. Слово
(его физический базис — вибрация) присоединяется (по ассо-
циации) к чувственным впечатлениям, а затем уже само по
себе без этих впечатлений начинает вызывать тот же мышечный
акт, который некогда вызвали только они. У ребенка связь
между словом и поступком сперва устанавливают взрослые,
а затем он совершает этот поступок по собственной команде.
Слово и воля неразрывны. Точно так же неразрывны, согласно
Гартли, слово и абстрактное мышление. Общие понятия возни-
кают путем постепенного отпадения от ассоциации, остающейся
при переменчивых обстоятельствах неизменной, всего случайного
и несущественного. Совокупность постоянных признаков удер-
живается как целое благодаря слову, выступавшему в данном
случае как могучий фактор обобщения.
Гартли был пионером в исследовании роли речевых реакций
в организации волевого контроля и развитии абстрактного мыш-
ления.
139
Вслед за Гоббсом, Спинозой и другими Гартли признавал
только две мотивационные силы: удовольствие и страдание.
Поскольку же объекты приложения этих сил нс могут явиться
ниоткуда, кроме окружающего мира, программа Гартли пре-
дусматривала отбор и подачу на «вход» нервной системы со-
циально ценных объектов, с которыми и должны путем повто-
рения на основе законов ассоциаций связаться соответствующие
чувства. Свойственная всему домарксовому материализму идея
формирования людей с учетом их природы, естественных чувств,
прав и т. д. являлась «сверхзадачей» психологического учения
Гартли.
Теория Гартли — вершина материалистического ассоциа-
иизма XVIII в. Ее влияние как на континенте, так и в самой
Англии было исключительно велико, причем оно распростра-
нялось не только на психологию, но и на многие другие отрасли
знания: этику, эстетику, биологию, логику, педагогику. Ассо-
цианизм становится во второй половине XVIII в. господствую-
щим направлением.
Активными защитниками материалистического ассоцианизма
выступили в конце XVIII в. немецкие просветители Ирвинг,
Абель, Маас и др. Следуя за Гартли, они доказывали, что лю-
бая связь представлений выводима из ощущений и оставленных
ими следов в мозгу (9, 395—396). Для материалистов принципы
ассоциации служили орудием борьбы с концепцией спонтанной
активности души. Закономерные связи внутри сознания счита-
лись частным проявлением законов природы.
Вместе с тем материалистический ассоцианизм, сыгравший
важную исторически прогрессивную роль в укреплении естест-
веннонаучных взглядов на психику, страдал существенным не-
достатком, обусловленным его механистической методологией:
он игнорировал как соответствие образа, пли идеи, внешнему
объекту, так и реальное предметное действие, которое обуслов-
ливает это соответствие.
Механицизм и сенсуализм своеобразно преломились в субъ-
ективно-идеалистических учениях Беркли и Юма. Если у Локка
«идеи ощущения» служили посредниками между сознанием и
физическим миром, то у Беркли и Юма из посредников они
становятся объектами, за которыми никакой другой познавае-
мой реальности не существует. Реально только то, что дано
сознанию в виде непосредственно воспринимаемых феноменов.
Из них Беркли и Юм рассчитывали вывести мир ньютоновской
механики. Этот мир движется в пространстве, существующем
вне и независимо от сознания. Беркли (1685—1753) начинает
с анализа представления о физическом пространстве с целью
доказать его производность от сознания. Реальность, постигае-
мая посредством ощущений, отождествлялась с самими этими
ощущениями. В труде «Новая теория зрения» (1709) Беркли
140
противопоставил геометрическое пространство чувственному
знанию о пространственных отношениях. Такое знание, по
Беркли, складывается из различных ощущений — чисто зри-
тельных, мышечных, осязательных. Отношения между ними и
создают протяженный мир, принимаемый за объективно дан-
ный.
Анализ чувственных признаков, необходимо участвующих
в построении образа вещи, се формы, движения и т. д., затра-
гивал мало изученные в прежних теориях особенности восприя-
тия, по этот анализ служил у Беркли основанием его субъек-
тивно-идеалистической доктрины о том, что esse est percipi
(быть — значит быть в восприятии). Философская концепция
Беркли, возродившись в форме махизма, оказала огромное
влияние на западноевропейскую и американскую психологию
периода империализма.
Давид Юм (1711 — 1776), заняв последовательно скептиче-
скую позицию, провозгласил единственным объектом познания
опыт. Он отбросил рефлексию как источник познания. Когда
мы непосредственно вглядываемся в себя, писал он в «Иссле-
довании о человеческом познании», то никаких впечатлений пи
о субстанции, ни о причинности, ни о других понятиях, будто
бы выводимых, как учил Локк, из рефлексии, вовсе нс полу-
чаем. Единственно, что замечаем,— это комплексы перцепций,
сменяющих друг друга. Опыт, по Юму, построен, во-первых, из
впечатлений, к которым относятся (ио современной терминоло-
гии) ощущения, эмоции (страсти), и, во-вторых, из «идей»—
копий впечатлений.
Локковская «идея ощущения» имела двойственную природу.
Она означала как отнесенность к внешнему объекту, так и
содержание сознания. Юм изменил это локковское понятие. Он
выделил два класса феноменов внутри самого сознания, устра-
нив вопрос о соответствии образа внешнему предмету. Впечат-
ления и идеи разграничиваются по субъективным признакам:
живости, силе и другим качествам, о которых сообщает одпа
только интроспекция. Иден (факты сознания) зависят от впе-
чатлений (других фактов сознания) и следуют друг за другом
по определенным правилам. В этом течении «идей», согласно
Юму, пет никакой необходимости. Вера же в необходимость —
результат привычки, которая учит пас, что за одним феноменом
обычно появляется другой.
Ассоциация — пе продукт причинной связи вещей, как пред-
ставлялось Гоббсу, Спинозе и др. Напротив, по Юму, мнение
о существовании такого рода связи — продукт ассоциации.
В изображенной Юмом картине течения ассоциативных про-
цессов исчезали не только объекты реального мира, но и ре-
альный субъект—целостная и активная человеческая личность,
действиями которой только и могут быть воссозданы связи ве-
щей. Оставалась динамика психических «атомов».
141
ПСИХОЛОГИЯ СПОСОБНОСТЕЙ
Раздробленность Германии в XVIII в. препятствовала развитию
капиталистических отношений. Это и определило компромис-
сный характер складывавшихся на немецкой почве передовых
для своего времени психологических учений. Наибольшую по-
пулярность среди пих приобрела психология способностей уче-
ного-энциклопедиста Христиана Вольфа (1679—1754).
Господствовавшей в умственной жизни Германии схоластике
и мистике Вольф противопоставил философию разума. Вольфу
принадлежат также большие заслуги в разработке немецкой
психологической терминологии, заменившей прежнюю, латин-
скую. Само слово «психология» стало в Европе общеизвестным
после выхода книг Вольфа «Эмпирическая психология» (1732)
и «Рациональная психология» (1734). На долю первой относи-
лось описание фактов, наблюдение за явлениями. Перед рацио-
нальной психологией была поставлена задача дедуктивно выво-
дить явления из сущности и природы души. В качестве объясни-
тельной основы выдвигалось понятие о способности (Уегпюцеп).
С ним соединялась идея спонтанной активности души. Главной
силой считалась способность представления, выступающая
в виде познания и желания.
Вольф, описав с большой педантичностью различные классы
психических явлений, разделил их на иерархически располо-
женные группы. Возникал своеобразный «анатомический театр
человеческой души»: для каждой из групп предполагалась соот-
ветствующая способность как ее причина и основание.
X. Вольф, считавший себя преемником Лейбница, стремился
устранить из его монадологии мистические тенденции. Но
вместе с ними он устранил диалектику. Лейбниц видел в соот-
ношении души и тела лишь частный случай соотношения монад
во Вселенной. В каждой монаде представлена жизнь всего ми-
роздания. По Вольфу, есть лишь одна монада—душа — н прин-
цип параллелизма применим только к ее соотношению с живым
организмом. Тем самым душа-монада отделялась от Вселенной
п получала в качестве коррелята уже не безграничное много-
образие мира, а единичное тело. Психофизическая проблема
(отношение психических явлений к природе в целом) была пре-
вращена Вольфом в психофизиологическую (отношение психи-
ческих явлений к мозгу).
В дальнейшем вольфианское учение было подвергнуто со-
крушительной критике Гербартом. Но и отвергая понятие
о способностях, немецкая идеалистическая психология неиз-
менно находилась под влиянием доктрины о спонтанной актив-
ности души, порождающей в силу собственных творческих
потенций весь мир представлений и стремлений. Идея психи-
142
ческой причинности перешла от Лейбница через Вольфа и
Гербарта к Вундту.
Шотландская школа. Другой вариант психологии способно-
стей выдвинула так называемая шотландская школа. (Ее пред-
ставители были профессорами университетов в Шотландии.)
С целью защиты религиозных догматов они подвергли критике
как материалистический взгляд на происхождение знания из
чувственного опыта, так и идеалистический сенсуализм и ассо-
циаиизм Беркли и Юма.
Основатель школы Томас Рид (1710—1796) ориентировался
в своем изображении психической деятельности на концепцию
«здравого смысла», ставшую в XVIII в. популярной у «трезвой»
английской буржуазии. Согласно этой концепции, каждый чело-
век рождается с запасом принципов и истин, позволяющих ему
независимо от опыта различать прекрасное и безобразное, дур-
ное и хорошее. Религиозные верования также относились
к истинам, дарованным природой.
Опираясь на теорию изначальных сил (или инстинктов)
человеческой природы, Рид выдвинул положение о том, что каж-
дый сенсорный процесс заставляет признать существование
внешнего объекта. Ощущение — простое состояние, которое су-
ществует только в уме познающего. Восприятие в отличие от
ощущения содержит понятие об объекте и твердую непосредст-
венную уверенность (belief) в том, что существует независимо
от пас. Эту точку зрения Рид противопоставил берклиаиской,
согласно которой в восприятии нс содержится ничего, кроме
ощущений как феноменов сознания и знакового отношения
между ними. Полемика Рида с Беркли стала отправным пунк-
том для последующего разграничения понятий об ощущении
как простейшем акте и о восприятии как чувственно-предмет-
ном образе.
Последователем и популяризатором Рида был Дюгальт Стю-
арт (1753—1828). Он также критиковал Юма и Беркли с пози-
ций учения о «здравом смысле» («Элементы философии чело-
веческого ума», 1792). Основным выводам Юма — отрицанию
объективного характера причинности, единства личности :i дру-
гим — Стюарт противопоставил концепцию «самоочевидных
истин», хотя и недоказуемых, но навязываемых нашему уму
с такой силой, что сомневаться в них невозможно.
Идеи шотландской школы имели успех за пределами Англии,
в особенности в Соединенных Штатах, где они пользовались
широкой популярностью чуть ли не до конца XIX в. На про-
гресс психологии эта школа существенного влияния не оказала.
Ее концепция врожденных сил духа и основных законов веры
была несовместима с естественнонаучным анализом механизма
познания.
143
РАЗВИТИЕ УЧЕНИЯ
О НЕРВНО-ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЯХ
Крупнейшим физиологом века был швейцарский ученый Аль-
брехт Галлер (1708—1777). Его «Основы физиологии» (1757)
оцениваются историками науки как «разграничительная линия
между современной физиологией и всем, что происходило
прежде» (10, 204). Галлера отделял от Декарта вековой опыт
развития физиологии и медицины. Когда Декарт конструировал
свою «нервную машину», он имел в виду объяснить поведение
целого организма. Уже в XVII в. экспериментальное изучение
мышц и нервов, удаление отдельных участков мозга, наблюде-
ния над анэнцсфалами, вся неврологическая практика, подтвер-
ждая в определенном отношении декартовскую схему, поста-
вили под сомнение ряд ее пунктов. Оказалось, что отдельные
части нервно-мышечной машины, будучи изолированы друг
от друга, могут справляться с работой, на которую, согласно Де-
карту, они способны благодаря своей связи с целым. В част-
ности, эксперименты выдающегося голландского физиолога
Сваммердама с изготовленным нм нервно-мышечным препара-
том показали, что для мышечного сокращения достаточно раз-
дражения изолированного нерва.
Галлер пошел еще дальше, сделав иа основании эксперимен-
тов вывод об автономном характере мышечной сократимости.
Введенное Глиссоном понятие раздражимости выступает у Гал-
лера под названием мышечной силы (vis insita) —особой силы,
присущей мышечным волокнам как таковым (в отличие от ос-
тальных тканей организма). Это самостоятельная сила, по она
связана с другой силой — нервной (vis nevrosa), иод которой
понималась способность нерва приводить мышечные волокна
в деятельное состояние. Обе эти силы ио своей сущности мате-
риальны и действуют так же закономерно, как и остальные
силы природы.
От детерминацпонного влияния души Галлер считал необ-
ходимым освободить нс только чисто нервные явления, но и
значительную часть психических явлений. Согласно его взгляду,
эти явления непосредственно участвуют в сложных движениях
ходьбы, мигания и т. д. Галлер называл психические элементы
этих сложных движений «темными восприятиями». При этом
смутно осознаваемые психические явления Галлер трактует
в противовес виталистам не как движущую силу жизни, а как
элементы работы нервного механизма, подчиненного естествен-
ным законам.
Несмотря на положения, свидетельствующие о компромиссе
с теологией, физиологическая система Галлера в целом пред-
ставляла важное звено в развитии материалистических взгля-
дов па нервно-психические явления. Объясняя эти явления
природой самого тела, а не посторонними по отношению к нему
144
факторами, она дополняла декартовскую схему новыми элемен-
тами. Опыт раскрывал специфические свойства организма, столь
же реальные, столь же доступные объективному изучению, как
и другие атрибуты материи. Галлеровская живая машина ста-
новилась в отличие от декартовской носителем сил и качеств,
которых нет у автоматов. Тем самым создавались естественно-
научные предпосылки важного сдвига в развитии психологиче-
ской мысли — перехода к пониманию психики как свойства
организованной материи. Не механика, а биология становилась
основой детерминистского анализа сознания.
Эта переориентация на биологию обусловила развитие на
новых началах представлений о рефлексе. Если у Декарта и
Гартли это представление строилось на принципах физики, то
у продолжившего линию Галлера чешского физиолога Прохазки
(1749—1820) оно получило биологическое основание.
Популярным физиологическим представлением, выражаю-
щим идею связи психической деятельности с телесной, являлось
на протяжении многих веков учение об «общем чувствилище» —
ощущающей части мозга. Это «чувствилище» искали в продол-
говатом мозгу, полосатом теле, мозолистом теле, четверохолмии
и др. На поисках отразилось Декартово мнение о том, что для
нспространственной души достаточно небольшого участка мозга,
чтобы осуществлять свою деятельность. Прохазка обозначает
этим термином отдел центральной нервной системы, функцио-
нирующий ио принципу перехода (отражения) чувственных
впечатлений в мышечные сокращения, т. е. но принципу реф-
лекса. «Внешние впечатления, возникающие в чувствительных
нервах, очень быстро распространяются по всей их длине до
самого начала. Там они отражаются по определенному закону,
переходят на определенные и соответствующие им двигатель-
ные нервы и по ним чрезвычайно быстро направляются к мыш-
цам, посредством которых производят точные и строго ограни-
ченные движения» (5, 91). Это описание рефлекса в дальнейшем
было признано классическим.
Прохазка не ограничивается характеристикой рефлекса как
закономерного нервного акта, совершающегося с правильностью
и необходимостью, свойственной всем явлениям природы, как
это было установлено Декартом. Он исходит из того, что зако-
номерность рефлекторных действий не тождественна простому
физическому отражению.
Рефлекс, по Прохазке, вызывается не любым внешним раз-
дражителем, но только таким, который превращается в чувст-
вование. Чувствование же повсеместно независимо от того,
становится оно актом сознания или нет, имеет одно и то же
общее значение «компаса жизни»: «Ощущение, сопровождаемое
сознанием, и чувствование, не сопровождаемое сознанием, яв-
ляются как бы компасом жизни, который указывает нам на
потребности жизни, даст возможность распознать полезные и
145
вредные воздействия» (12, 86). Развивая эту линию, Прохазка
не только ощущение, но и более сложные формы психической
деятельности подчиняет задачам приспособления организмов
к условиям жизни.
В работе «Физиология, пли учение о человеке» Прохазка
утверждал, что понятие о рефлексе должно объяснить деятель-
ность всей нервной системы в целом *. Здесь его схема расхо-
дилась с господствовавшим на рубеже XVIII—XIX в. представ-
лением (его первоначально придерживался и Прохазка), со-
гласно которому по тину рефлекса функционируют лишь низшие
отделы нервной системы.
Идея неразрывной связи организма с внешней природой
выводилась первоначально пз принципов механистического ми-
ровоззрения. Так, Декарт исходил из принципа сохранения
количества движения. Этот закон по мог бы претендовать на
универсальный характер, если бы живое тело творило из себя
силы. Оно, согласно Декарту, и не творит их, по безостаточпо
зависит в своем поведении от внешних тел.
Прохазка также исходил пз идеи тотальной зависимости
организма от природы, неразрывной связи с ней. Однако в ка-
честве основания этой связи и зависимости от него выступает
по закон сохранения количества движения, а закон самосохра-
нения живого тела, который выполняется только при условии
осуществления избирательных реакций на воздействия внешней
среды. Такого рода реакции в свою очередь предполагают спо-
собность различать свойства внешнего мира и оценивать их по
отношению к потребностям организма. Эта способность, со-
гласно Прохазке, и есть психическое.
Тем самым учение о рефлекторной структуре поведения было
обогащено рядом новых идей: понятием о биологическом назна-
чении этой структуры (биология, а не механика), о пригодности
се для анализа всех уровней психической деятельности (монизм,
а не дуализм), о детерминирующем влиянии чувствования (ут-
верждение активного участия психики в регуляции поведения,
а не эпифеномепалпзм).
МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
ВО ФРАНЦИИ
Расцвет материалистической мысли во Франции был подготов-
лен ньютоновской картиной природы и локковской картиной
сознания. Пропагандистами опытного знания, острыми крптп-
* В процессе жизнедеятельности, писал он, «впечатления, произведенные
на органы чувств, должны ощущаться, одно от другого отличаться, сравни-
ваться с прошлым ощущением и оцениваться. Нужно также решать, чего сле-
дует избегать, а что искать и удерживать. Эгн необходимые для самосохране-
ния животного и его потомства функции называют душевными, а орган, слу-
жащий для этого, есть мозг, объему и сложности которого соответствует сте-
пень совершенства душевных функций» (12, 77).
146
ками метафизики и схоластики во Франции были прежде всего
Вольтер (1694—1778) и Кондильяк (1715—1780).
В «Трактате об ощущениях» (1754) Кондильяк поставил
перед собой ту же задачу, которую решали, правда по-разному,
Юм и Гартли: преодолев непоследовательность Локка, свести
рефлексии) к ощущению. Ои предложил модель статуи, не обла-
дающей первоначально ничем, кроме чистой способности к осо-
знанию чувствований. Допустим, что статуя получает первое
ощущение, даже такое, вклад которого в содержание наших
знаний наименьший,— обонятельное. Один запах сменяет дру-
гой, и этого достаточно для того, чтобы сознание приобрело все
то, что Декарт относил за счет актов души и врожденных идей,
а Локк — за счет рефлексии. Сильное и неожиданное ощущение
порождает внимание; когда это ощущение возвращается
вновь — перед нами память; два ощущения дают сравнение, раз-
личие, суждение и т. д. вплоть до самых сложных действий
интеллекта. Каждое ощущение имеет чувственный тон: оно при-
ятно пли неприятно. Отсюда возникает волевой импульс поло-
жительной пли отрицательной направленности. Осязание вносит
новый момент, сообщая, что существует нечто внешнее, тем
самым давая повод различить субъективное и объектив-
ное.
Статуя Кондильяка отличалась от животной машины Де-
карта тем, что се тело пе имело никакого значения для се
психических отправлений. Сенсуализм Кондильяка носил фено-
меналистический характер. Общественная жизнь Франции тре-
бовала последовательно материалистического мировоззрения,
революционные выводы из которого были бы направлены на
разрушение старых порядков.
Французский врач Ламетри (1709—1751) соединил сенсуа-
лизм с учением Декарта о машипообразности поведения живых
тел. Он утверждал, что разделение Декартом двух субстанций
представляло не более чем «стилистическую хитрость», приду-
манную для обмана теологов (см. 3, 179—182). Душа действи-
тельно существует, однако ее невозможно отделить от тела;
поскольку тело — машина, то и человек в целом со всеми его
душевными способностями всего лишь чувствующий, мыслящий
и стремящийся к наслаждениям автомат. Под словом «машина»
имелась в виду материально-детерминированная система.
К середине XVIII в. нервно-мышечная физиология опытным
путем доказала вовлеченность элементарных психических явле-
ний в общую механику тела. Тем самым подготавливалась почва
для того, чтобы включить в эту механику и высшие формы
психической деятельности, рождающиеся из элементарных. Ре-
шиться на такой шаг можно было лишь в благоприятной соци-
альной обстановке. Ведь подчинить волю и сознание закономер-
ностям земного мира значило сокрушить одно из центральных
положений теологической догмы.
147
Воспитанник янсенистской школы Ламетри становится бес-
страшным атеистом. В 1745 г. он опубликовал «Естественную
историю души», в которой, используя выводы сравнительной
анатомии, доказывал, что телесное сходство между людьми и
животными свидетельствует о том, что есть много общего и
в их психической деятельности. Способность чувствования
трактовалась Ламетри как функция материального тела: любые
бесплотные сущности он решительно отрицал.
В 1748 г. в Лейдене был издан трактат англичанина Шарпа
(псевдоним Ламетри) «Человек — машина», само название ко-
торого звучало как вызов. Вокруг книги поднялась буря. Замы-
сел ее состоял в утверждении принципа полной подчиненности
сознания и характера людей природной необходимости.
Трактат Ламетри ознаменовал крутой поворот в развитии
французской философско-психологической мысли к воинствую-
щему материализму. Исследования нервно-мышечной физиоло-
гии не прошли для философского материализма даром. И, рас-
пространив принцип машинообразности на всю человеческую
психику, Ламетри свел картезианское «сознание» к телесной
субстанции, понятой нс столько по-декартовски, сколько по-гал-
леровски. Не случайно свои труды Ламетри посвятил Галлеру.
Отправным пунктом анализа Ламетри становится не механи-
ческое перемещение бсскачественных частиц, а способность
материи ощущать, обнаруживаемая только в «организованных
телах» (см. 3, 55). После успехов сенсуализма значительно
облегчалось новое понимание высших психических функций. Они
рассматривались как результат усложнения присущей телу спо-
собности ощущать, а тем самым преодолевалась пропасть между
материей и мыслью. Нс только элементарные, но и развиваю-
щиеся из них сложные психические процессы выступали как
свойства организованных тел.
Материя, по мнению Ламетри, способна мыслить в силу
своей организации. Понятие об организации явилось симптомом
важного сдвига в общем истолковании принципа детерминизма,
который более не отождествлялся с физикалистским взглядом
на природу (безразлично, в декартовском или в ньютоновском
варианте). Идею зависимости психики от организации приняли
все французские материалисты.
У современника Ламетри Гартли человек по существу также
трактовался как машина, но английский мыслитель склонялся
к параллелизму. По его схеме, психика сопутствует предпола-
гаемым вибраторным процессам, невозможна без них, но ими не
производится, тогда как у Ламетри она — продукт особым обра-
зом устроенного тела. Это в свою очередь требовало выяснить
характер участия организма как физиологической реальности
в построении психических процессов.
Нс видя возможности вывести чувствительность из других
свойств материального мира, французский материализм в лице
148
Робине, Дидро и других пришел к признанию ее извечности.
Однако в стремлении к цельной картине мира, отличной от
геометро-механической и динамической моделей предшествую-
щего естествознания, он выдвинул принцип развития, трансфор-
мации природы, ее естественной истории.
В 1740 г. появился первый выпуск огромной «Естественной
истории» Бюффона, изображавшей путь, пройденный нашей
планетой за «семь эпох»—от ее возникновения до появления
человека. Жизнь и разум включались в общий процесс эволю-
ции. Идея развития захватывает Дидро, Мопертюи, Робине и
других мыслителей. С разработкой гипотезы эволюции появ-
ляются ростки нового способа причинного рассмотрения явле-
ний. Поэлементный анализ и представление о механическом
взаимодействии тел уступают место более сложным способам
интерпретации.
В человеке передовые французские мыслители видели венец
природы. Этот вывод выразил оптимизм восходящей буржуазии.
Столь же оптимистичными были и предположения о заложен-
ных в каждом индивиде неисчерпаемых возможностях совершен-
ствования. Если человек плох, то вину за эго нужно возлагать
не на его греховную телесную природу, как проповедовала цер-
ковь, а на противоестественные внешние обстоятельства. Че-
ловек— дитя природы, поэтому существующий социальный
порядок должен быть приведен в соответствие с потребностями
и правами, которыми природа его наделила. Французские мате-
риалисты подходили к человеку с точки зрения естественной,
а не общественной истории, в этом была их ограниченность,
однако материалистическая направленность этих учений слу-
жила исторически прогрессивным целям.
Теория «естественного человека» придала крайнюю остроту
проблеме соотношения между прирожденными особенностями
индивида и внешними условиями, в которые включалась наряду
с географическими, климатическими и другими условиями так-
же социальная среда. Главная практическая идея французского
материализма состояла в утверждении решающей роли воспи-
тания и законов в формировании человека. Соответственно
обязанности но усовершенствованию общества возлагались на
воспитателей и просвещенных законодателей. Яркое и страстное
обоснование этой идеи содержалось в сочинениях Руссо (1712—
1778) и Гельвеция (1715-1771).
Руссо утверждал, что человек от природы добр, но его
чудовищно испортила цивилизация. Гельвеций защищал тезис
о том, что интеллектуально-нравственные качества человека
создаются обстоятельствами его жизни. В противоположность
Руссо он доказывал неоспоримое преимущество культуры и об-
щественного воспитания. Вместе с тем, увлеченный критикой
реакционной идеологической доктрины, защищая принцип есте-
ственного равенства всех людей во всех отношениях, Гельвеций
119
в своих книгах «Об уме» (1758) и «О человеке» (1773) пришел
к односторонним выводам. Воспитательное воздействие он воз-
вел в степень силы, способной лепить из людей что угодно.
Такой взгляд, выражая новое, буржуазное понимание человека,
противостоял феодальному. Вместе с тем Гельвеций изымал лич-
ность из общественно-исторического процесса, из сложной си-
стемы факторов, обусловливающих ее способности и характер.
Непосредственно испытываемые ею телесные потребности и
страсти, чувственный контакт с окружающим он превращал
в главного двигателя умственного развития человечества.
Иначе решал проблему лидер французских материалистов,
глава их боевою органа «Энциклопедия» Дидро (1713—1784).
Его возражения Гельвецию свидетельствуют о стремлении рас-
сматривать психическое развитие индивида с широкой биоло-
гической и исторической точки зрения. «Он (Гельвеций.—
М. Я. )говорит,— замечал Дидро,— воспитание значит все. Ска-
жите: воспитание значит много. Он говорит: организация не
значит ничего. Скажите: организация значит меньше, чем это
обычно думают» (2, 215).
Важным моментом в критических замечаниях Дидро было
разграничение условий развития отдельной личности и обще-
ства. Если особенностям телесной организации отдельного че-
ловека он придавал значение существенной детерминанты его
психических качеств, то умственное состояние народа в целом
ставил в зависимость не от биологических, а от социальных
обстоятельств. «Скажите,— указывал Дидро,— что законы, нра-
вы, правительства являются главными причинами различий,
представляемых народами, и что если этого общественного вос-
питания недостаточно для уравнения отдельных индивидов, то
оно все же уравнивает между собой большие массы людей...»
(2, 166).
Дидро не принимал также выдвинутого Гельвецием культа
непосредственного чувствования и индивидуалистической моти-
вации. Гельвеций не знал другой детерминанты, кроме внешнего
толчка. Отсюда его концепция случая. Гениями или глупцами
людей делают обстоятельства, в которых они случайно оказы-
ваются. Для Дидро же «случай» лишь условие, эффект которого
зависит от возможностей «человеческой машины». Откуда же
берется се конструкция? Она, по Дидро, продукт естественной
истории.
В «Мыслях об объяснении природы» (1754), «Разговоре Да-
ламбера с Дидро» (1769) и других произведениях Дидро
отстаивал единство материального мира, взаимосвязь его раз-
личных областей, разделенных классифицирующим естествозна-
нием XVIII в. на независимые «царства». Но это уже не было
единство типа спинозовской субстанции, открытой человеку
лишь в двух атрибутах — протяжении и мышлении. Дидро вы-
сказывал гипотезу, что по всей материи рассеяны живые моле-
150
кулы — носители чувствительности, образующие в процессе
развития синтезы нарастающей степени сложности: «От моле-
кулы до человека тянется цепь существ, переходящих от состоя-
ния живого оцепенения до состояния максимального расцвета
разума» (2, 431).
Представление о различных уровнях интеграции органов
«человеческой машины» развил Кабанис (1757—1808). Приехав
в Париж из провинции, он посещал салоны и кружки энцикло-
педистов, а когда грянула революция, был се непосредственным
участником. Конвент поручил ему выяснить, не причиняет ли
нож гильотины физические страдания. Он ответил отрицательно.
Сознательные ощущения после отсечения головы невозможны.
Движения же обезглавленного тела носят чисто рефлекторный
характер. Этот вывод базировался на выдвинутом Кабанисом
представлении о трех уровнях поведения: рефлекторном, полу-
сознательном II сознательном. Для каждого имеется своя си-
стема органов. Преемственность между ними выражена в том,
что низшие центры при отпадении высших способны к само-
стоятельной активности.
К Кабанису перешли методологические принципы, вырабо-
танные предшествующим поколением материалистов, главой
которых был Дидро. Это прежде всего непоколебимая уверен-
ность в том, что сознание и тело нераздельны и, стало быть,
влияние психического (морального) на организм нс может озна-
чать ничего иного, кроме «влияния мозговой системы как органа
мысли и воли па другие органы» (8, 522).
Соединение учения об ощущениях как первоэлементах ума
с физиологическим представлением о чувственном раздражении
как первоэлементе рефлекторной мышечной реакции было вто-
рым важным принципом, унаследованным Кабанисом от Дидро,
учившего, что «чувствительность есть нс что иное, как движе-
ние животного вещества, необходимое дополнение его» (8, 356).
Чувствительность, из которой, согласно ставшему к тому вре-
мени общепринятым убеждению, синтезируются все человече-
ские идеи, соединялась нс только с мозгом, но и с ответной
двигательной активностью тела. В соответствии же с «теорией
уровней» возникал вопрос о применимости способа объяснения,
принятого для элементарных уровней, к высшему.
Обсуждая вопрос о природе мышления, Кабанис предложил
следующую формулу: «Чтоб получить правильную идею о дейст-
виях, результатом которых является мысль, мы должны рас-
сматривать мозг как особый орган, специально предназначенный
для ее производства, так же как желудок и кишки предназ-
начены для пищеварения, печень — для очищения желчи, слюн-
ные железы—для изготовления слюны. Впечатления, достигаю-
щие мозга, приводят его в деятельное состояние, подобно тому
как пищевые продукты, попадая в желудок, вызывают выделение
151
в достаточном количестве желудочного сока и движения,
благоприятствующие их растворению» (8, 153—154).
Эта формула ознаменовала новый шаг в естественнонаучном
объяснении сознания. Впервые однозначно утверждалось, что
сознание не есть локализованное в мозгу духовное начало суб-
станциального или феноменального характера, а функция этого
телесного органа, не уступающая по степени реальности и те-
лесности другим функциям организма.
Общей у этой функции с другими является, по Кабанису,
принципиальная схема переработки поступающего извне мате-
риала в новые продукты. Процесс мышления осуществляется
следующим образом. «Впечатления достигают мозга посредст-
вом нервов: в то время они еще изолированы и бессвязны. Мозг
приходит в активное состояние; он начинает действовать: и
вскоре обращает их в идеи, которые получают внешнее выра-
жение в языке мимики и жестов или в знаках слов и письма»
(8, 522). Противники материализма, игнорируя позитивное
содержание естественнонаучных трудов Кабаниса, приписали ему
вульгарно-материалистическую идею о том, что мозг выделяет
мысль, как печень желчь. Это было искажением его позиции,
согласно которой внешним продуктом мозговой работы является
объективация мысли в слове и жесте.
Слабость позиции Кабаниса была обусловлена тем, что он
обособлял идейный продукт не от мозга (представляя его
якобы как выделяемое, секрет), а от объекта и реального дейст-
вия с ним. Без познавательной и действенной связи с объектом
психическое невозможно ни на одном уровне. Относя перера-
ботку идей за счет внутримозговой механики, Кабанис стано-
вился на путь физиологпзации не только индивидуального, по
и общественного сознания.
ЗАРОЖДЕНИЕ
МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ
В РУССКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Экономический и культурный подъем России после реформ
Петра I способствовал формированию передовой общественно-
философской и научной мысли.
Россия выдвигает одного из крупнейших натуралистов ве-
ка— М. В. Ломоносова, защищавшего естественнонаучный под-
ход к психике человека. Прогрессивных для своего времени
воззрений на душевную деятельность придерживались русские
просветители Я. П. Козельский (1728—1793), Н. И. Новиков
(1744—1818) и др. В Российской академии наук 27 лет работал
Каспар Вольф (1734—1794), труды которого нанесли сокруши-
тельный удар по теории извечности органических форм.
Труды Л. Н. Радищева (1749—1802) отразили обострение
классовых противоречий в русском обществе. Борьба народных
152
масс против крепостничества обусловила подъем передовой об-
щественной мысли, самым выдающимся деятелем которой и был
А. Н. Радищев. В Сибири, куда он был сослан как автор «Путе-
шествия из Петербурга в Москву» (1790), он пишет трактат
«О человеке, его смертности и бессмертии» (1792—1796), в кото-
ром излагает систему материалистических по своей сути взгля-
дов на психическую деятельность. Трактат распадался на две
части. В двух первых книгах развивалось учение о том, что все
душевные явления «суть поистине свойства вещества (курсив
мой. — М. Я.) чувствующего и мыслящего» (6, 344). Во вторых
двух книгах приводились доводы в пользу бессмертия души.
Столь разительное несоответствие между двумя частями трак-
тата породило его различные оценки и интерпретации. Мы
в данной связи подчеркиваем лишь те положения трактата,
которые дают основание считать его продуктом передовой мате-
риалистической мысли XVIII в.
Определяя место психических явлений в мироздании, Ради-
щев исходил из принципов материалистического монизма и
детерминизма. «...Бытие вещей независимо от силы познания
о них и существует по себе» (6, 315). Все подчинено «законам
естественности». И хотя ои в поисках высших, конечных причин
обращается к божеству, в истолковании этого понятия он сле-
дует не за деистами XVIII в., а за последовательными материа-
листами XVII в. Гоббсом и Спинозой. «Но то истинно,— пишет
Радищев,— что когда разум, а паче сердце страстями пезат-
мснио, вся плоть, все кости ощущают над собою власть, их
превышающую. Называй сие кто как хочет; но Гоббс, но Спи-
ноза ее ощущали; и если ты не изверг, о, человек! то отца
своего ты чувствовать должен, ибо он повсюду; он в тебе живет,
и, что ты чувствуешь, есть дар вселюбящего» (6, 313). Мы не
отступим от исторической правды, если скажем, что у Радищева
термины «всевышний», «вселюбящий» и другие означали при-
роду в се глубоко материалистическом, спинозовском пони-
мании.
Вместе с тем Радищев разделял позиции материалистов,
живших после Спинозы, которые преодолели трактовку мышле-
ния и протяженности как двух самостоятельных атрибутов.
В своей работе ои учел также все, что было достигнуто бла-
годаря внедрению принципа развития в трактовку жизни и пси-
хических явлений. Будучи материалистическим монистом, Ради-
щев полагал, что психические явления совершаются в прост-
ранстве, воплощены в пространственных структурах. «Дав
протяженность мысленности твоей, дадим ей образ, сколь ни
нелепо тебе то кажется; ибо, поелику образ есть определение
протяженности, мозг есть протяжен, а потому и все, содержа-
щееся в нем» (6, 346). Тем самым он отвергал противопостав-
ление психического физическому по признаку непротяженности,
царившее в психологии Нового времени со времен Декарта.
153
Радищев размышляет о «исисчислснпом вещественности разно-
образии», о «единой лествнцс», в которой различается мно-
жество сил и свойств: «Свойства мысленного вещества, или
явления, кон к действию его относиться могут, суть: жизнь,
чувствование, мышление. Сии свойства суть нечто более, нежели
просто движение, притяжение и отражение, хотя сии силы
в произведении сих свойств много участвуют, вероятно» (6,347).
Взгляд на жизненность, чувствование и мышление как сту-
пени единой материальной «лествицы» говорил о соединении
принципа материалистического монизма, выдвинутого в XVII в.,
с принципом развития, утвержденным в XVIII в. Считая, что
мышление есть «наисвойственнсйшсс качество» человека (G,
314), Радищев критикует Гельвеция за игнорирование качест-
венных различий между мышлением и чувствованием. Он рас-
ходится с Гельвецием также во взглядах на детерминацию
умственных способностей. Соглашаясь с тем, что «воспитание
делает все», он подчеркивает в труде «О человеке...»: «В сем
случае мысль наша разнствует от Гсльвециевой» (6, 322). Из
различий в потребностях и темпераментах, различий в нервном
строении и раздражительности неминуемо вытекает, что «и силы
умственные должны различествовать в каждом человеке неми-
нуемо» (6, 323).
Подобно Дидро, Радищев указывает, что формирование
умственных качеств индивида зависит не только от воздействия
внешней среды, но и от телесной организации. Так же как и
Дидро, он разделяет умственное развитие народа в целом и
отдельного человека. Первое определяется иными обстоятель-
ствами, чем второе. По возможности совершенствования один
народ равен другому. «Но совсем иначе судить должно о раз-
личии разумов между единственными человеками, и, сколь
Гельвеций ни остроумен, доказательства его о сдииосилии ра-
зумов суть слабы» (6, 315).
Мы не знаем другого материалиста в XVIII в., кроме Дидро,
которого можно было бы поставить рядом с Радищевым по глу-
бине понимания материальной сущности психических явлений,
своеобразия их развития, зависимости от природных и социаль-
ных факторов. Поскольку работы Дидро предшествовали трак-
тату Радищева, может возникнуть предположение относительно
их влияния на него. Вероятность такого влияния не исключена
(хотя в «Трактате» среди многих иностранных имен Дидро не
встречается). Но о том, что его расхождения с Гельвецием
в трактовке психических способностей совпадают с позицией
Дидро по этим вопросам, Радищев, безусловно, не мог знать,
ибо Дидро, чтобы не дать оружие идейным противникам, не
опубликовал свои критические замечания по поводу книг Гель-
веция «Об уме» и «О человеке». Совпадения во взглядах Ради-
щева и Дидро говорят лишь об общей логике развития мате-
риалистической мысли.
154
Плеханов отмечал, что Радищев ищет ключ к психологии
людей в условиях их общественной жизни (см. 4, 352—354).
При этом имелась в виду не психология индивида в ее зависи-
мости от социальных причин, но прежде всего психология боль-
ших групп людей — общественная психология.
Анализ социально-психологических явлений Радищев подчи-
нял генеральной идее борьбы против крепостничества и его
различных порождений. Радищев стремился выяснить внутрен-
ние психофизиологические факторы, опосредствующие явления
социально-психологического характера. С одной стороны, он
подчеркивает, что от внешних условий зависит содержание пси-
хических процессов (притом содержание, свойственное созна-
нию целого народа), с другой — ищет предпосылки взаимодей-
ствия людей в специфичности нервно-психической организации
человека в се отличии от организации всех других существ.
«Следствием нежности в нервенном сложении и раздражи-
тельности в сложении фибров человек паче всех есть существо
соучаствующее» (6, 308). Из этой особенности его нервной
деятельности вытекает то, что он есть «существо подражатель-
ное» (6, 310). Подражание происходит «машинально». Дейст-
вия, основанные на подражании, совершаются по иному типу,
чем действия, регулируемые рассуждением. Подражание исполь-
зовали многие правители для «управления толпы многочислен-
ные». Этим же свойством Радищев объясняет гипнотическое
внушение «месмеризм»*.
ПРОГРЕССИВНЫЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
КОНЦЕПЦИИ В США
Во второй половине XVIII в. развернулась борьба американ-
ских колоний против колониальной зависимости от Англии. Это
обусловило коренные сдвиги в идейной жизни страны. Подни-
мается мощное просветительское движение с его апологией
естественных прав людей и «света разума». Отстаивавшим
религиозные истины философским концепциям Джонсона
(1696—1772) н Эдвардса (1703 — 1758) противопоставляются
учения нового склада. Их отличало понимание человека как
природного существа, психика которого имеет земное происхож-
дение и подвержена общим законам материального мира. Есте-
ственнонаучная направленность свойственна работам Б. Фран-
клина (1706—1790), Т. Пейна (1737—1809), Джефферсона
(1743—1826), Бенджамена Раша (1745—1813) и др.
Американский врач Б. Раш получил медицинское образова-
ние в Шотландии в Эдинбургском университете. Теория способ-
ностей шотландской школы, ассоцпанизм Гартли, идеализм
* Месмер Франц (1734—1815)—австрийский врач, выдвинувший теорию
«животного магнетизма».
155
Беркли, этическое учение Шефтсбери — таков был круг идей,
в котором сформировались воззрения Раша на психическую дея-
тельность. Они складывались в водовороте бурных политических
событий. Б. Раш был активным участником войны за независи-
мость, главным хирургом революционной армии, одним из тех,
кто подписал Декларацию независимости, инициатором многих
экономических и просветительских начинаний молодого буржу-
азного государства, «отцом» американской психиатрии.
Наиболее важной с точки зрения научной психологии яв-
ляется его работа «О влиянии физических причин на моральную
способность человека» (1784). Б. Раш искал иной способ детер-
министского объяснения психики, чем принятый ассоцпанистами.
Для него исходным служило понятие не о физических вибра-
циях нервного вещества, а о его особых свойствах — возбуди-
мости (excitability) и чувствительности (sensibility). Хотя эти
свойства исконно присущи живому телу (химическому, как по-
лагал Раш, по своей природе), для их проявления необходимы
внешняя и внутренняя стимуляция, так же как воздух для пла-
мени. «Человеческое тело,— подчеркивает Б. Раш,— это не ав-
томат и нс самодвижущаяся машина, но оно живет и движется
при постоянном воздействии па пего стимулов» (7, 279).
Признание специфичности жизненного процесса сочеталось
у Б. Раша с утверждением определяющей роли внешних впечат-
лений: «Животная жизнь во всех ее многочисленных формах
и модификациях точно так же является результатом внешних
впечатлений (impressions), произведенных па специфические
виды материи, как звук — результатом удара молотком по коло-
колу, а музыка — движения смычка по струнам скрипки» (7,
279).
Детерминистская направленность учения Раша выражена и
в его трактовке мышления и воли. Он подчеркивает, что про-
цесс мышления совершается с естественной необходимостью,
свойственной всем другим функциям, предлагая тому, кто сом-
невается в этом, попробовать по своему желанию приостановить
операции ума. Это удастся не больше, чем задержать деятель-
ность сердца или движение планет. Что касается воли, то она
без мотивов так же невозможна, как зрение без света или слух
без звука (7, 289—290).
С одной стороны, Раш доказывал первичность материальных
причин по отношению к душевным процессам и свойствам,
с другой — обратное влияние (re-action) психических состояний
на телесные. Иначе говоря, он отстаивал психофизическое взаи-
модействие. Под неразрывной связью психических и физических
процессов имелось в виду их влияние друг на друга, а по парал-
лельность. Эту идею Раш, как врач, положил в основу психоте-
рапии. Но вместе с тем она имела для пего политический смысл.
Свобода личности при демократическом способе правления рас-
ценивалась как фактор, который благоприятствует (посредст-
156
вом деятельности души) физическому благополучию организма.
Философские трудности, заключенные в проблеме взаимодейст-
вия, Раша мало беспокоили. Ему важно было сблизить общую
трактовку психических явлений с насущными социально-поли-
тическими задачами.
Раш отрицал врожденные идеи, но нс врожденные способ-
ности души, понятие о которых выдвинула шотландская школа.
Особое значение вслед за этой школой он придавал морально-
религиозной способности, считая ее неразвитость злом, которое
должно излечиваться душевной терапией. Эта часть учения
Раша, содержавшая защиту религиозной ортодоксии и критику
атеизма, отражала противоречивость мировоззрения американ-
ской буржуазии.
Ученик Б. Раша Бьюкенен (1785—1829) отверг понятие
о врожденных способностях. В книге «Философия человеческой
природы» (1812) он доказывал, что сознание — интегральная
часть человеческого организма, результат развития возбу-
димости, продуктом которой являются чувства как единственный
источник действий. Связь чувств с действиями может быть уста-
новлена искусственно путем воспитания. На этой идее Бьюкенен
построил программу реформы образования. Управляя чувст-
вами, воспитатель может создать людей с любыми талантами.
Его взгляды выражали свойственное в ту эпоху идеологам бур-
жуазии оптимистическое понимание человека и возможностей
его интеллектуального прогресса.
ЗАРОЖДЕНИЕ ИДЕИ
О КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ЗАКОНАХ
ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ ЛЮДЕЙ
В эпоху восходящего капитализма его идеологи представляли
общество как продукт интересов и потребностей отдельных инди-
видов (Макиавелли, Гоббс, Локк и др.). При этом взаимодейст-
вие людей считалось в соответствии с механической моделью
природы подчиненным закону инерции, из которого выводилось
извечное стремление каждого индивидуального тела к самосох-
ранению.
В XVIII в. появляются ростки историзма. Жизнь общества
начинают осмысливать в виде закономерного, однако уже не
механического, а исторического процесса. Родовые факторы вы-
ступают как первичные но отношению к деятельности индивида.
Хотя они не могли быть подвергнуты историко-материалистиче-
скому анализу, однако поиск их сыграл важную роль в про-
грессе не только социологической, но и психологической мысли.
Итальянский мыслитель Вико (1668—1744) в трактате
«Основания новой науки об общей природе вещей» (1725) вы-
двинул идею, что каждое общество проходит последовательно
через три эпохи: богов, героев и людей. Несмотря на фанта-
157
стичность этой картины, подход к социальным явлениям с точки
зрения их закономерной эволюции был новаторским. Счита-
лось, что это развитие происходит в силу собственных внутрен-
них причин, а не игры случая или предопределений божества.
Что касается психических свойств человека, то они, согласно
Вико, возникают в ходе истории общества. В частности, появле-
ние абстрактного мышления он связывал с развитием торговли
и политической жизни.
К Вико восходит представление о надындивидуальной духов-
ной силе, свойственной народу в целом и составляющей перво-
основу культуры и истории. На место культа отдельной личности
был поставлен культ народного духа. Утверждая приоритет
исторически развивающихся духовных сил общества ио отноше-
нию к деятельности отдельной личности, Вико открыл новый
аспект в проблеме детерминации психического.
Ряд французских и немецких просветителей XVIII в. при-
дали этому аспекту первостепенное значение. Французский про-
светитель Монтескье (1689—1755) выступил с книгой «О духе
законов» (1748), занесенной католической церковью в список
запрещенных. В ней вопреки учению о божественном промысле
утверждалось, что людьми правят законы, которые в свою оче-
редь зависят от условий жизни общества, прежде всего геогра-
фических условий. Важная роль отводилась также этническим
особенностям населения, характеру народа.
Другой знаменитый французский просветитель — Кондорсе
(1743—1794) в «Эскизе исторической картины прогресса чело-
веческого разума» (1794) изобразил историческое развитие
в виде бесконечного прогресса, обусловленного как внешней
природой, культурными достижениями (открытия, изобретения),
так и взаимодействием людей. Он не отрицал роль внутренних
побуждений человека, но в качестве двигателя истории у него
выступали не отдельные личности, а массы.
В Германии философ Иоганн Гердер (1744 —1803), отстаи-
вая в четырехтомпой работе «Идеи философии истории челове-
чества» (1789—1791) мысль о том, что общественные явления
изменяются закономерно, трактовал эти изменения как необхо-
димые ступени в общем становлении народной жизни. При этом
в качестве определяющего начала выдвигалось развитие не од-
ного только разума (ср. Кондорсе), но широко понятой гуман-
ности, человечности, достигнутой благодаря взаимному влиянию
людей друг на друга.
Духовная активность, отличающая человека от животных,
проявляется, но Гердеру, прежде всего в языке. В сочинении
«О происхождении языка» (1770) он попытался развить исто-
рический взгляд на языковое творчество и вместе с тем связать
его с психологией мышления. Язык не есть нечто готовое; его
развитие — динамический, творческий процесс. Разингне инди-
видуального сознания в этих концепциях ставилось в зависи-
те
мость от культурно-исторического формирования народа. Оно
переставало быть явлением, соотносимым лишь с физическими
телами и со своим физиологическим субстратом — устройством
и функциями организма.
Идеалистический взгляд на общество препятствовал разви-
тию идеи историзма на позитивной, детерминистской основе.
Но уже само ио себе выдвижение на передний план историче-
ского аспекта человеческой жизнедеятельности было крупным
достижением.
ИТОГИ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГИИ В XVIII в.
Итак, XVIII век внес существенную лепту в прогресс психологии.
Физика Ньютона и физиология Галлера определили естествен-
нонаучный облик этого века.
Нервно-мышечная физиология обогатила учение о жизнеде-
ятельности важными представлениями. Геометризованиый орга-
низм, каким он некогда рисовался детерминистски мыслившим
естествоиспытателям, становился машиной, наделенной специ-
фическим и свойствами. Принцип многообразности сочетался
с учением о качественно новых признаках живой природы —
раздражимости и чувствительности.
В общем направлении мышления рационализм XVII в. сме-
нился эмпиризмом — убеждением во всемогуществе опыта.
В биологических пауках доминировала установка на возможно
более подробное описание явлений с целью их размещения
в классификационных схемах. Фаза описания служила предпо-
сылкой поиска новых объяснительных понятий. Отход от осно-
ванной на геометрическом принципе модели природы в соедине-
нии с итогами описательно-классификационной работы дал
импульс к зарождению идеи развития. На этот раз она высту-
пала как средство нс только объяснения генезиса структурно-
определенного мира из хаотической массы вещества (Лаплас,
Кант), по и познания качественно различных, сменяющих друг
др\га форм жизни (Бюффон, Робине, Дидро). Таким образом,
только учитывая сдвиги, происшедшие в естествознании, можно
уяснить характер психологических течений, отличающих XVIII в.
от предшествующего.
Все направления психологической мысли стремились приме-
нить свои понятия и схемы к решению актуальных идеологи-
ческих, этических и педагогических задач. Эти задачи при-
обрели особую остроту в идущей к буржуазной революции
Франции, где материалистическая мысль выработала новые
представления о психической деятельности, отличные от двух
главных доктрин века — ассоцианизма и психологии способно-
стей. Здесь разрабатывалась идея о социальной обусловленно-
сти сознания и поведения людей, причем в трактовке самой
социальности возникают элементы историзма (хотя и идеалисти-
159
ческого). На основе принципа развития был найден материали-
стический подход к человеческой психике как интегральному
образованию, объединяющему различные уровни реагирования
организма. Рефлексы в связи с этим перемещаются в разряд
двигательных реакций элементарного уровня, над которым стро-
ятся более сложные.
Если во Франции материалистическое направление приоб-
рело в силу указанных причин бескомпромиссно воинствующий
характер, то в Англии, России, США, Германии материализм
был менее последователен. Зачастую он принимал форму де-
изма.
Антиподом ассоциативной психологии выступила в XVIII в.
психология способностей.
Под знаменем эмпиризма — строго опытного исследования
психики — выступали школы и направления, стоявшие на раз-
ных идейно-научных полюсах. Объяснение этому следует ис-
кать в неопределенности понятия «опыт». С точки зрения од-
них, опыт есть «непосредственно данное» в смысле феноменов,
постигаемых интроспекцией. Другие считали, что опыт психоло-
гического познания ничем не отличается от опыта естественных
наук.
Эмпирическая психология в трактовке Беркли, Юма, пред-
ставителей шотландской школы и школы X. Вольфа сущест-
венно отличалась от эмпирической психологии Гартли и фран-
цузских материалистов. Поэтому нам представляется истори-
чески более правильным, проводя разграничения между психо-
логическими течениями рассматриваемого периода, исходить не
из традиционной дихотомии: ассоциативная психология — пси-
хология способностей, а из другой дихотомии: эмпирическая
психология, базировавшаяся на «внутреннем опыте» (интро-
спекции), и эмпирическая психология, опирающаяся из «внеш-
ний опыт» в смысле изучения душевной деятельности с помо-
щью принятых естествознанием понятий и приемов.
Если принять эту классификацию, то станет очевидно, что
психология способностей, выступавшая в виде антипода ассо-
цианизма, в действительности являлась таковым лишь по отно-
шению к его материалистическому крылу. Что касается ее пре-
тензий на строго эмпирический подход к душевным актам, то
в этом она стояла на общей почве с идеалистическим ассоциа-
иизмом Беркли — Юма, а именно на точке зрения, согласно ко-
торой истинно психологический опыт добывается благодаря спо-
собности субъекта постигать состав собственного сознания.
В XVIII в. психофизическая проблема становится психофи-
зиологической, т. е. ограничивается отношением психических
процессов к нервным.
Намечаются четыре подхода к ней:
1. Психофизический параллелизм Гартли и следовавших за
ним ассоцианистов восходил к учению Спинозы, которое, одна-
160
ко, взамен монистской получило параллелистскую интерпрета-
цию: соотношение мышления и его телесного субстрата рассмат-
ривалось не с точки зрения порядка и связи вещей природы
в целом, а только как корреляции между психическим и нер-
вным в пределах обособленного организма. Отличительная осо-
бенность параллелизма Гартли заключается в утверждении
первичности нервных процессов (нервных вибраций, вызванных
вибрациями внешнего эфира) и производности возникающих
в соответствии с ними связей между идеями. В гарлианском
варианте параллелизм был формой материализма и детерми-
низма.
2. Психофизический параллелизм Вольфа, хотя и предпо-
лагал неотделимость души от физиологического субстрата, на-
делял душу спонтанной активностью, тем самым лишая зна-
ние о телесном субстрате какой бы то ни было объяснительной
ценности. В вольфианском варианте параллелизм был формой
идеализма и индетерминизма.
3. Психофизическое взаимодействие в трактовке Б. Раша
означало двойную зависимость: физические причины действу-
ют на моральную способность души, а от этого в свою очередь
зависит благополучие тела. Важнейшим фактором благотвор-
ного влияния души на телесное здоровье считались религиозные
идеи. Принцип активности сознания Раш использовал для за-
щиты религиозного мировоззрения. Вместе с тем материалисти-
ческие тенденции учения Раша выразились в том, что взаимо-
действие души и тела мыслилось не как взаимодействие двух
сущностей, а как частный случай свойственной органическим
телам взаимной зависимости одной системы от другой.
4. Психофизическое взаимодействие в трактовке француз-
ских материалистов противопоставлялось религиозно-идеали-
стическому взгляду, а не примирялось с ним, как у Раша. Ис-
ходя из принципа развития, они стремились понять организм
как образование, включающее различные уровни жизнедея-
тельности. Соответственно утверждение о том, что душа влия-
ет на тело, означало в концепции Дидро и Кабаниса активное
воздействие более сложной физиологической системы на эле-
ментарные.
Подход к психофизической проблеме определялся не только
степенью ее естественнонаучной разработки, но и обществен-
ными запросами. Идея о том, что телесные функции, влияя на
психические, в свою очередь зависят от них, приобретала со-
циально-политический смысл, поскольку сама душевная жизнь
воспринималась под углом зрения ее социальной детерминации.
Имелись в виду не идеи как элементы сознания, безразличные
к их идеологической, нравственной «нагрузке», а именно психи-
ческое содержание и те способности, которые находятся в не-
посредственной зависимости от социальных факторов (полити-
ческих, религиозных, моральных и т. д.) и тем самым приобре-
6 М. Ярошевский
161
тают социальную ценность. Характер влияния идеи на тело
соотносился со смыслом этой идеи, свойственным не ей самой,
а почерпнутым из другого детерминационного ряда (обществен-
ной среды).
Острая идейно-политическая борьба, отражавшая социаль-
но-экономические изменения эпохи победы капитализма во
Франции и США, наложила отпечаток и на трактовку соотно-
шения физического и психического. Во имя физического, телес-
ного благополучия Б. Раш требовал психического здоровья, ко-
торое связывал с политической свободой, добытой США в войне
за независимость.
Французские материалисты требовали создания социальных
условий, благоприятных для телесной жизни. Материалисти-
чески осмысливая природу в целом и природу организма в ча-
стности, они были идеалистами в трактовке общества, его ин-
ститутов и порядков. Под обществом они подразумевали только
его надстроечные (политические, правовые и др.) явления,
не видя их зависимости от способа производства матери-
альных ценностей. Поэтому, хотя французские материалисты
и отвергали эпифеноменализм и отстаивали реальность созна-
ния и идей как активных факторов жизнедеятельности, после-
довательно материалистического понимания этой активности
у них не было. Социальная ситуация побуждала признать в че-
ловеке деятеля, ведомого (стимулируемого) не одними обще-
биологическими потребностями, но и идеями, которые порожда-
ются общественными условиями.
Идеалистическое понимание этих условий, а тем самым и со-
здаваемых ими продуктов сознания сталкивалось с материали-
стическим пониманием телесного механизма, схема которого
была заимствована от детерминистской психофизиологии. Ис-
ходя из этой схемы, французские материалисты впервые поняли
психику как функцию мозга, а не параллельный ему процесс.
Учение об обусловленности идей социальной средой и о пси-
хике как телесной функции, сходной по типу со всеми другими
функциями организма, создавало коллизию, известную под на-
званием «двойная детерминация». Взгляд на человека как на
точку пересечения двух детерминационных рядов препятство-
вал реализации принципа психофизического монизма, за кото-
рый передовые французские мыслители ратовали в своей фило-
софской теории.
На следующем этапе развитие учения о психике как фун-
кции мозга повело психофизиологию вперед, к новым откры-
тиям.
Глава 7
психология
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
РЕФЛЕКТОРНОЕ УЧЕНИЕ
Анатомическое изучение нервной системы создало предпосыл-
ки для дальнейшего развития и укрепления рефлекторной кон-
цепции *. Одним из пионеров такого изучения был английский
невролог Чарлз Белл (1774—1842). В 1811 г. он распростра-
нил в кругу своих друзей трактат, содержавший проект разра-
ботки «новой анатомии мозга».
Критикуя традиционные воззрения и ссылаясь на свои опы-
ты, Белл указывал, что единый нерв представляет в действи-
тельности связку различных нервов, имеющих каждый собст-
венное качество. Оно определяется участком мозга, к которому
примыкает нервное волокно. Отсюда проект Белла: просле-
дить все нервные волокна, берущие начало в мозгу, и тем са-
мым познать структуру самого мозга как носителя ощущений.
Он рассчитывал при помощи скальпеля расчленить душевную
жизнь на ее первичные элементы. В качестве инструмента ана-
лиза выступала нс интроспекция, как у Юма, а хирургический
нож. До головного мозга Беллу добраться не удалось, но на
уровне спинного он сделал важное открытие, установив разли-
чие в функциях задних и передних корешков спинномозговых
нервов. Благодаря этому открытию Белл превратил понятие
о рефлексе как закономерном двигательном ответе на раздра-
жение сенсорных нервов в естественнонаучный факт. Догадку
о различной функции корешков задолго до Белла высказывали
многие. Белл экспериментально доказал это различие. Прой-
дет некоторое время и в учебниках физиологии появится тер-
мин, которым Белл еще не пользовался,— «рефлекторная дуга».
Так как Белл описал свое открытие в трактате, предназна-
ченном для узкого круга лиц, оно некоторое время оставалось
* В развитии рефлекторной концепции наблюдается цикличность — синте-
тический подход сменяется анатомическим, который в свою очередь уступает
место новому синтезу. После Декарта, объяснявшего поведение всего орга-
низма как целостной системы, неврологические исследования сосредоточи-
ваются на се отдельных фрагментах (Виллис, Сваммердам); после Гартли,
который также охватывал целостное поведение, главное внимание уделяется
отдельным «силам» (Галлер, Витт); после Прохазки появляется учение об
отдельных «рефлекторных дугах» (Белл, Мажанди, Лсгалуа, Холл и др.);
после Сеченова нейрофизиология устремляется с «макроуровня» на «микроуро-
вень» (Введенский), с тем чтобы вернуться к целостному поведению в учениях
Павлова, Бехтерева и Ухтомского.
6*
163
малоизвестным и превратилось в общенаучное достояние лишь
после того, как независимо от Белла к аналогичным выводам
пришел французский физиолог Ф. Мажанди (1783—1855). Пе-
реход нервного импульса по афферентным нервам через спин-
ной мозг на эфферентные нервы получил название закона Бел-
ла— Мажанди. Его сравнивают по значению для физиологии
с открытием Гарвеем кровообращения. Постепенно складыва-
лось представление о локализации рефлекторных путей. Оно
легло в основу классического учения о рефлексе как принципе
работы спинномозговых центров в отличие от высших отделов
головного мозга.
Наиболее последовательно учение о рефлексе было развито
английским врачом Маршаллом Холлом и немецким физиоло-
гом Иоганнесом Мюллером (1801 —1858) в 30—40-х годах
XIX в.
Холл отнес к рефлексам только такие акты, природа кото-
рых апсихнчна. Чтобы отграничить рефлексы от движений, вы-
званных ощущениями, он выдвигает положение о том, что зад-
ние корешки спинного мозга состоят пз двух совершенно раз-
личных нервов — сенсорных и экептомоторных. Он настаивал
на том, что «рефлекс вызывается возбуждением не чувствитель-
ных волокон, а независимых от них экептомоторных нервов»
(5, 4). Введением нового понятия Холл надеялся исключить
любой намек на причастность к рефлекторной деятельности
каких бы то ни было психических моментов.
Мюллер считал, что Холл заходит слишком далеко, отрицая
связь между рефлекторным движением (вызываемым раздра-
жением окончаний афферентных нервов) и движением, которое
сопровождается ощущениями (например, при чихании, кашле
и т. д.). Но, несмотря на некоторые расхождения между Мюл-
лером и Холлом, их взгляды, как справедливо отметил Боринг,
по существу совпадали. Благодаря авторитету Мюллера и вли-
янию его «Учебника физиологии человека» (1833) эти взгляды
прочно утвердились в физиологии нервной системы.
В медицинских кругах теорию рефлекса встретили с энту-
зиазмом. Она открывала новые перспективы в изучении нер-
вных болезней. Она освобождала мысль от понятия о душе и
безостаточно выводила телесную реакцию из взаимодействия
внешнего стимула и связи нервов. Однако полностью объяснить
все уровни поведения исходя из рефлекторного принципа
(в трактовке Холла) было невозможно. Представление о реф-
лексе как механическом движении, предопределенном анатоми-
ческим строением организма и не зависящем от того, что про-
исходит во внешней среде, заставляло искать силу, выбираю-
щую нужные в данных обстоятельствах рефлекторные дуги
и синтезирующую их в целостный акт поведения соответственно
объекту или ситуации. Такую силу Холл и его сторонники ис-
кали там, где некогда поместил ее Декарт,— в особой субстан-
164
ции сознания. У Холла картезианский дуализм трансформиру-
ется в дуализм спинного и головного мозга: первый трактуется
им как чистый механизм, второй — как носитель сознания. Ду-
ализм концепции Холла — Мюллера препятствовал ее продук-
тивному использованию в психологии.
УЧЕНИЕ ОБ ОРГАНАХ ЧУВСТВ
Работы Прохазки, Белла и Мажанди по исследованию рефлек-
торных механизмов жизнедеятельности имели непосредственное
отношение не только к физиологии мышц, но и к физиологии
органов чувств. В этой области они утверждали принцип спе-
циализированности нервных элементов, раздражение которых
дает только один эффект — ощущение (чувствование).
Было установлено, что сенсорные процессы — продукты мор-
фологически различных нервных структур не только рецепто-
ра, но н проводящих путей и, как предполагали Прохазка, Белл
и не очень уверенно Мюллер, специализированных участков
мозга. Разделение двигательного и сенсорного отделов нервной
системы привело к возникновению психофизиологии органов
чувств.
До XIX в. сенсорные процессы, среди которых наибольший
интерес в связи с развитием оптики вызывала зрительная ре-
цепция, изучались преимущественно математиками и физиками,
открывшими ряд важных явлений (аккомодацию, смешение
цветов и др.). В первые десятилетия XIX в. начинается ин-
тенсивное изучение деятельности глаза как жизненной функ-
ции, как физиологической системы.
В физиологии органов чувств, однако, возникали свои про-
блемы, с которыми не сталкивались исследователи других фи-
зиологических объектов. Ведь эти органы дают сенсорную, т. е.
познавательную, информацию о свойствах вещей. Эта инфор-
мация выступает в сознании человека в виде доступных внут-
реннему наблюдению чувственных феноменов. Хотя расцвет
психофизиологии органов чувств и был связан с широким ис-
пользованием приемов самонаблюдения (интроспекции), есте-
ственнонаучный анализ деятельности этих органов не мог ог-
раничиться описанием субъективных феноменов как таковых.
Он требовал найти их основание и причину. Оптика и акусти-
ка соотносили психические явления с физическими процессами
во внешнем мире. Новая физиология объясняла эти явления
свойствами и строением нервной системы.
Принцип «специфической энергии органов чувств», сформу-
лированный независимо друг от друга И. Мюллером и Ч. Бел-
лом, послужил теоретическим основанием нового подхода. Ни
Белл, ни Мюллер не отрицали того, что причиной ощущений яв-
ляется материальное воздействие извне на соответствующий те-
лесный орган. Но они отрицали, что полученная информация
165
воспроизводит по своему качеству что-либо иное, кроме свой-
ства самой нервной системы. Именно поэтому Мюллер утвер-
ждал, что «у нас не может возникнуть посредством внешнего
влияния ни один модус ощущений, который не мог бы появить-
ся и без него» (8, 251). Различие в модальностях ощущений
объяснялось тем, что каждому органу чувств свойственна своя
«специфическая энергия»: скрытая в органе, она разряжается
под действием внешних стимулов. В. И. Ленин охарактеризо-
вал физиологический идеализм как тенденцию к «идеалистиче-
скому толкованию известных результатов физиологии» (1,322).
Мюллер и его последователи идеалистически интерпретиро-
вали данные физиологии, представлявшие в свое время новое
слово в науке.
Без принципа «специфической энергии органов чувств» не
было бы ни трехкомпонентной теории цветового зрения Юн-
га— Гельмгольца, ни учения Э. Вебера о «кругах ощущений»,
ни других плодотворных гипотез. Этот принцип мог объяснить
различия в модальностях ощущений: для каждой из них пред-
полагался свой вид «энергии» нервов. Но ои не позволял объ-
яснить возникновение более общих форм чувственного познания
в частности пространственных образов вещей. Мюллер по-
лагал, что здесь физиологию может выручить трансценденталь-
ная эстетика Канта: пространственная схема является априор-
ной, присущей сознанию изначально. Мюллер как бы «фнзи-
ологизирует» этот взгляд, превращая пространство из формы
чистого созерцания, какой оно являлось у Канта, в свойство
телесного органа (сетчатой оболочки), способного порождать
пространственные ощущения. «Сетчатая оболочка видит в каж-
дом поле зрения только самое себя в своем пространственном
протяжении при состоянии возбуждения» (7, 55). На ее поверх-
ности располагаются образы в двух измерениях, и только ощу-
щение глубины возникает благодаря тому, что присоединяется
осязание. В дальнейшем учение о прирожденное™ пространствен-
ных ощущений было названо нативизмом в противоположность
эмпиризму, отводящему главную роль индивидуальному опыту.
Нативизм возник не только под влиянием кантовских идей.
Его предпосылкой явилось господство «анатомического нача-
ла» в физиологии. Его сторонники видели причины различий
между ощущениями в анатомических различиях нервных путей
(волокон и стволов). Такое представление неизбежно вело
к предположению, что основные сенсорные единицы и отноше-
ния между ними являются прирожденными. В дальнейшем на-
тивизм подвергся критике как мнимообъяснительный принцип:
утверждая, что какая-либо форма существует извечно, мы ничем
не обогащаем наше причинное знание о ней.
В начале XIX в. немецкий физиолог Штейнбух подверг кри-
тике кантианство с естественнонаучных позиций. Он доказывал,
что восприятие пространства не есть априорная форма созерца-
166
ния: оно вырабатывается постепенно благодаря связи между
продуктами деятельности органов чувств и двигательными ре-
акциями. Сетчатка сама по себе не способна ощущать простран-
ственную смежность и раздельность точек в воспринимаемой
картине. Эту способность она приобретает благодаря тому, что
при освещении ее различных пунктов меняется характер дви-
жения глазных мышц. В результате каждый ее пункт все проч-
нее ассоциируется с определенным двигательным ощущением.
Двигательная «развертка» создает схему для познания посред-
ством сетчатки пространственных параметров.
Аналогичным образом возникает, по Штейнбуху, представ-
ление пространства при осязании. Благодаря мышце рождается
«идея движения», лежащая в основе наших понятий о плоско-
сти и измерениях. Геометрическое мышление поэтому не может
считаться априорной способностью, оно складывается на осно-
ве сенсомоторного опыта. Штейбух, таким образом, противопо-
ставил кантианской доктрине учение, согласно которому зна-
ния о пространственных отношениях имеют чувственное про-
исхождение.
Сходные взгляды развивал Чарлз Белл, считавший, что про-
странственный образ вещи складывается благодаря непроиз-
вольной (мы бы сейчас сказали рефлекторной) деятельности
глазных мышц. Тем самым устанавливалась зависимость субъ-
ективного образа от объективного нервно-мышечного механиз-
ма, работающего по принципу рефлекса. Выдвинутая Беллом
гипотеза о «нервном круге», соединяющем мозг с мышцей и
мышцу с мозгом, была замечательной догадкой о рефлекторной
природе чувственного познания. Она впервые вводила идею
«кольцевой» связи между сенсорным и мышечным процессами,
о воздействии двигательного акта на построение чувственного
образа.
В дальнейшем Белл выдвигает положение о том, что не
только зрительные, .по и слуховые восприятия тесно связаны
с упражнением соответствующих мышц. «Установлена,— пишет
он,— теснейшая связь между обладанием чувством слуха и уп-
ражнением мышечного чувства» (4, 208). Белл выступил с кри-
тикой установки на то, чтобы искать основу ощущений исклю-
чительно в микроанатомической структуре рецептора. Он на-
стаивал на том, что способность ощущений зависит не только
от количества нервных окончаний: «Эта способность является
результатом соединения чувствительности и движения» (2,362).
Опытное изучение зрительного восприятия получило новый
сильный импульс благодаря открытию в 1833 г. английским фи-
зиком Уитстоном (1802—1875) диспаратности сетчаточных об-
разов и бинокулярного параллакса, т. е. феноменов, которые
лежат в основе восприятия трехмерного пространства. Уитстон
проверил свои выводы с помощью изобретенного им стереоско-
па. Вскоре другой выдающийся английский физик, Брюстер
167
(1781 —1868), усовершенствовал прибор и придал ему форму,
в которой он используется и поныне.
Исследования зрения с помощью стереоскопа показали, что
глаз нельзя рассматривать как чисто оптический инструмент
и чисто анатомический орган. Они привели к анализу нервно-
психических отношений в зрительной системе, которые не даны
изначально, а складываются благодаря опыту, упражнению,
т. е. факторам, которые ни оптика, ни нейроанатомия не при-
няли во внимание. Интересно в этой связи отметить мнение
И. М. Сеченова, который считал, что от работ Уитстона нужно
датировать начало психологии как опытной науки.
Наряду с объяснением чувственных феноменов строением
и работой нервных аппаратов зарождается тенденция описания
этих феноменов как таковых в их непосредственной данности
субъекту. Появляются исследования по феноменологии зри-
тельных— световых и цветовых — ощущений.
В XVII в. Ньютон начал экспериментально-физическое изу-
чение цвета, завершив его знаменитой «Оптикой», где излага-
лись законы, которые стали основой последующих представле-
ний о цветоощущении. Юнг (1773—1829), английский физик и
врач, выдвинул в 1801 г. гипотезу о том, что сетчатка содержит
три вида волокон, каждый из которых реагирует на световой
луч соответственно его составу, давая ощущения красного, зе-
леного и синего цветов. Против физико-физиологического ана-
лиза выступил немецкий поэт и естествоиспытатель И. В. Гёте,
отдавший изучению цветоощущений несколько лет напряженно-
го труда и ставивший свою работу в этой области выше своих
поэтических творений. Результаты были им изложены в книге
«К теории цветов» (1805—1810).
Гёте отверг ньютоновское доказательство разложения белого
цвета призмой на несколько простых. Возвращаясь к аристоте-
левским представлениям, он считал, что простыми цветами яв-
ляются черный и белый. В образовании остальных цветов уча-
ствуют, по его мнению, промежуточные среды, например воздух.
Солнце в зависимости от мутности среды воспринимается как
белое, оранжевое и даже красное. Хотя основная идея Гёте
была неверна, она культивировала тщательное наблюдение
за непосредственным переживанием цветов. Под влиянием
Гёте изучением цветного зрения занялся молодой И. Мюллер.
Именно Гёте посвятил другой молодой психофизиолог, чех Ян
Пуркинье (1787—1869), одну из своих первых книг. Пуркинье
открыл ряд капитальных фактов в области зрительных ощуще-
ний. Эти факты были названы его именем: «фигура Пуркинье»
(видение теней кровеносных сосудов сетчатки), «образы Пур-
кинье» (отражения от роговицы и поверхности хрусталика),
«феномен Пуркинье» (изменение светло-синего и красного цве-
тов при сумеречном зрении). Проверив данные Юнга о грани-
цах поля зрения, Пуркинье описал, как изменяются цвета ощу-
168
щаемого раздражителя в направлении от центра сетчатки к пе-
риферии.
Достижения Пуркинье в исследовании субъективной сторо-
ны зрительной перцепции объясняются не только тем, что он об-
ладал удивительным даром интроспективного анализа. Руко-
водствуясь материалистической установкой, Пуркинье стремил-
ся чисто субъективные ощущения (зависящие от органа, и толь-
ко от него) возможно более тщательно отделить от ощущений,
соответствующих внешней реальности.
Если Мюллер считал так называемые обманы зрения основ-
ными «зрительными истинами», которые якобы и приводят к
выводу об «обитающих в самих нервах энергиях», то Пуркинье
прямо характеризует эти «истины» как фантомы. Для жизнен-
ного обихода достаточно знать, указывает Пуркинье, что они
принадлежат исключительно органу чувств н потому искать
соответствующий им объект вне ощущающего тела не сле-
дует.
Идеалистической реакцией на достижения физиологии орга-
нов чувств были работы немецкого философа Г. Лотце (1817—
1881), который в «Медицинской психологии» (1852) выдвинул
гипотезу о «локальных знаках». Согласно Лотце, само по себе
ощущение не содержит пространственных признаков и отлича-
ется от других ощущений только качеством и интенсивностью.
Зато каждому данному пункту ощущающего субстрата (кожи,
сетчатой оболочки глаза) свойствен особый «локальный знак».
Разрозненные знаки, пусть даже и несмешиваемые друг с дру-
гом, еще не составляют упорядоченной системы. Последняя со-
здается благодаря движениям, которые нервная система стре-
мится произвести по способу рефлекса. Но движения матери-
альны, тогда как пространственный образ способна воспри-
нять, по Лотце, лишь непространственная сущность — душа.
УЧЕНИЕ О ГОЛОВНОМ МОЗГЕ
Недостаток позитивных знаний, игнорирование научных крите-
риев, острый интерес к практическому использованию сведений
о деятельности мозга породили своеобразный продукт в виде
френологии. Ее основателем был австрийский врач и анатом
Ф. Галль (1758—1828), исходивший из представления о лока-
лизации способностей в различных участках головного мозга.
Попытки доказать, что память, ум и другие функции «заклю-
чены» в мозговых желудочках, предпринимались неоднократно.
Давно шли споры и о местонахождении «общего сенсориума».
Галль впервые попытался разместить в извилинах больших по-
лушарий все «умственные силы» и качества, какими их изобра-
жала психология способностей.
Кора головного мозга — а не его желудочки — стала рас-
сматриваться как субстрат психической деятельности. Галль
169
и его последователи предложили карту мозга, па которой для
каждой способности указывали особый орган. К этому присо-
единялось предположение, что развитие отдельных участков
коры и мозга в целом якобы влияет на форму черепа, и поэто-
му исследование его поверхности позволяет диагностировать
индивидуальные особенности личности. Для различных склон-
ностей, чувств, характерологических и умственных свойств
Галль, а еще с большим усердием его ученики во главе со
Шпруцгеймом находили соответствующие «шишки», величину
которых они считали коррелирующей с развитием способностей.
Френология приобрела небывалую популярность. Она придала
остроту вопросу о локализации функций, побудила обратиться
к его экспериментальному изучению.
Взгляды Галля подвергались критике с различных позиций.
Идеалисты нападали на него за подрыв постулата о единстве
и нематериальное™ души. Французский физиолог Флуранс
(1794—1867), не отступая от учения о мозге как органе мысли,
показал, что френология не выдерживает экспериментальной
проверки. Используя метод экстирпации (удаления) отдельных
участков центральной нервной системы, а в ряде случаев воз-
действуя на центры наркотиками, Флуранс пришел к выводу,
что основные психические процессы — восприятие, интеллект,
воля — являются продуктом головного мозга как целостного
органа. Мозжечок координирует движения, в продолговатом
мозгу находится «жизненный узел», с четверохолмием связано
зрение, функция спинного мозга состоит в проведении по нер-
вам возбуждения. Работы Флуранса сыграли важную роль
в разрушении созданной френологией мифологической карти-
ны работы мозга.
АССОЦИАТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Учение об ассоциациях уходило корнями в плодотворную поч-
ву новой механики. Утверждая естественнонаучный взгляд,
оно вопреки попыткам Беркли и Юма превратить ассоциацию
в имманентное свойство сознания объясняло порядок и связь
психических явлений действием материальных, телесных при-
чин.
Убеждение в том, что закономерный переход от одного фак-
та сознания к другому определяется нейродинамикой (понятой
либо как движение «животных духов», либо как вибрация нер-
вных волокон), оставалось господствующим. Этому благоприят-
ствовал идеологический климат, отражавший подъем социаль-
ных сил, заинтересованных в поддержании материалистических
представлений о психике.
На рубеже XIX в. ситуация существенно изменилась. При-
зрак французской революции преследовал господствующие
классы. Усилились нападки на материализм как направление,
170
ведущее к разрушению религии, нравственности и государст-
венного порядка. Но не только под действием социально-поли-
тических обстоятельств изменялись общий облик и пути разви-
тия ассоциативного направления. Под влиянием успехов новой
опытной физиологии сложившиеся в XVII и XVIII вв. умозри-
тельные представления о телесном субстрате ассоциаций посте-
пенно рассеивались. Утверждения о нервном механизме ассо-
циаций не имели реальной физиологической опоры. Когда
на рубеже XIX в. физиология принялась «разбирать» этот
механизм и выяснять характер взаимодействия его частей,
стала очевидной шаткость физиологических схем (подчерпну-
тых в физике сперва Декарта, а затем Ньютона), на которых
базировалась ассоциативная теория.
Гартлпанскпе представления о том, что деятельность нервных
волокон подобна вибрациям струн, которые, сливаясь по зако-
нам ассоциации, создают «симфонию» психической жизни, не
могли быть приняты в эпоху быстрого умножения реальных зна-
ний об этих волокнах. Сыграв непреходящую эвристическую
роль, воображаемая физиология Гартли и других ассоцпанпстов
материалистического направления сошла со сцены. В этой ат-
мосфере выдвигаются учения, трактующие ассоциацию как им-
манентно-психический, а не телесно-психический принцип ор-
ганизации и закономерного хода умственных и волевых про-
цессов.
Итак, социально-идеологические обстоятельства, с одной сто-
роны, и конкретно-научные события — с другой, привели к тому,
что в первой половине прошлого века доминирующей стано-
вится трактовка ассоциации как имманентного свойства ума,
а не тела.
Обратимся к произведениям, где наиболее четко запечатле-
на эта трактовка. Прежде всего следует отметить «Лекции о
философии человеческого ума» (1820) Томаса Брауна (1778—
1820). Брауна, врача по образованию, профессора философии
Эдинбургского университета и поэта, принято относить к шот-
ландской школе, которая, как мы помним, энергично отстаи-
вала в противовес ассоциаппзму учение о «способностях души».
Лекции Брауна действительно отразили трансформацию шот-
ландской школы, ее сближение с ассоциативным направлением,
полемикой против которого она некогда была поглощена. Пред-
посылкой сближения служила отмеченная выше общая идейная
основа «психологии способностей» Рида и идеалистического
ассоцианизма Беркли и Юма. Сторонники обоих направле-
ний утверждали, что стоят на почве строгого эмпиризма
в изучении и объяснении фактов сознания. Но то, что понима-
лось ими под опытным исследованием души, базировалось
на уверенности в том, что самонаблюдение представляет
единственно непогрешимый источник сведений о психической
жизни.
171
Представители как шотландской школы, так и идеалисти-
ческого ассоцианизма учили, что психическое может быть по-
нято только из пего самого, без обращения к чему бы то ни
было внешнему. Эта установка и позволила Брауну синтезиро-
вать тенденции двух направлений: объединить защищавшийся
шотландской школой принцип спонтанной активности души
с выдвинутым Юмом взглядом на внутренний опыт как на ком-
бинацию элементов сознания — ощущений.
Переход Брауна на позиции ассоциативной психологии за-
ставил его искать в составе феноменов сознания сенсорный эк-
вивалент для тех особенностей психической деятельности, кото-
рые побудили представителей шотландской школы использовать
в качестве главного объяснительного принципа понятие об из-
начальных способностях, пли силах, ума (души, сознания).
Напомним, что предшественники Брауна по шотландской
школе обращались к этим силам, или способностям, с целью из-
бежать, сохраняя верность идеализму, солипсистского тупика
берклианства и скептицизма Юма. Особенно опасной для рели-
гии представлялась сторонникам шотландской школы философия
Юма, поставившая под сомнение реальность и внешнего мира,
и души в качестве самостоятельной субстанции. Рид и его по-
следователи стремились восстановить в правах имматериаль-
ную душу с изначально присущими ей способностями.
Отграничив ощущение (как чувствование) от восприятия
(как образа внешнего объекта), Рид отнес предметность вто-
рого за счет прирожденной способности — веры (belief) в реаль-
ность внешних предметов *. Браун доказывал, что для различения
внутреннего и внешнего нет необходимости вводить особые силы
ума и выходить за пределы потока субъективно воспринимаемых
феноменов. Он выделяет среди этих феноменов ощущения осо-
бого рода — мышечные. Именно они, по Брауну, порождают
чувство реальности окружающего мира.
Поскольку с термином «ассоциация» прочно соединилось ма-
териалистическое воззрение на динамику идей, Браун предпо-
чел вообще отказаться от этого термина и заменить его (вслед
за Беркли) словом «суггестия». Тем самым в описание поряд-
ка и законов, по которым сменяют друг друга психологичес-
кие явления, вводилась мысль об их подчиненности независи-
мым от сознания факторам. Браун специально пояснял в одной
из своих лекций, почему он считает целесообразным вместо не-
удачного, по его мнению, выражения «ассоциация идей» гово-
рить о «суггестии». Важная роль в брауновской аргументации
отводилась критике учения о том, что идеи сочетаются и воспро-
изводятся только благодаря их смежности в пространстве и
времени.
* В связи с этим впервые в истории психологии были терминологически
различены понятия «ощущение» (sensation) и «восприятие» (perception).
172
Последующая история ассоцианизма полна дискуссий по по-
воду того, базируется ли понятие об ассоциации на принципе
смежности (как полагали Гоббс, Спиноза, Гартли), или оно
должно включать также несводимые к нему другие принципы,
прежде всего сходства.
Для материалистического направления смежность выступала
не как сочетание психических явлений, последовательно (одно
за другим) испытываемых субъектом, а как эффект независи-
мого от субъекта перехода от одного телесного процесса к дру-
гому. Иначе говоря, ассоциация по смежности означала, что
психический процесс развертывается в пространстве (нервной
системы). За этим стояло предположение, что динамика психи-
ческих процессов по типу идентична нейродинамике (в свою
очередь мыслившейся по образу взаимодействия физических
объектов, в частности, как у Гартли, движения акустических
волн). Придерживаясь этих позиций (единственно детерминист-
ских в ту эпоху), ассоциацию можно было трактовать только
исходя из принципа смежности.
Между тем реальной умственной деятельности свойственны
такие признаки, которые невозможно объяснить исходя из од-
ного только взаимодействия процессов внутри телесного устрой-
ства, производящего эту деятельность. Принцип смежности как
пространственной близости, обусловленной переходом одного
телесного процесса в другой, совершенно недостаточен, чтобы
понять смысловые связи в сознании, не говоря уже о творче-
ской работе человеческого ума. Именно па эти признаки психи-
ческой динамики указывал Браун в своей критике учения об ас-
социации идей, имевшего механо-детерминистскую основу. Ас-
социация по смежности, подчеркивал он, недостаточна, чтобы
однозначно предсказать, какая именно идея сменит данную.
Классический ассоцианизм XVIII в., вдохновленный предска-
зательной силой ньютоновской механики, рассчитывал именно на
такое объяснение. Браун доказывал, что поэтические метафоры,
научные сравнения, творческие находки нуждаются в ином объя-
снительном принципе. Законами ньютоновской физики (служив-
шими образцом для ассоциативной психологии) невозможно
объяснить интеллектуальную работу открывшего их Ньютона.
Переход ньютоновской мысли от восприятия падающего яблока
к системе мироздания следует, согласно Брауну, объяснять не
ассоциацией, а «суггестией» — одно представление «суггестиро-
вало» (внушило) другое.
Законы ассоциаций-«суггестий» Браун разделил на первич-
ные («суггестии» по смежности, сходству и контрасту) и вто-
ричные. Первичные законы изначально присущи сознанию, эле-
менты которого независимо от опыта и обучения связываются
между собой, либо когда они следуют друг за другом, либо ког-
да они сходны между собой в каком-нибудь отношении, либо
когда они противоположны.
173
Первичные законы ассоциаций необходимы, но недостаточны
для объяснения обстоятельств, в силу которых за данным пси-
хическим феноменом (образом, мыслью, желанием) в сознании
появляется из множества возможных именно такой, а не другой.
Чтобы решить эту задачу (центральную для всего ассоциатив-
ного направления), нужно, согласно Брауну, к первичным зако-
нам присоединить вторичные. Их девять (законы частоты, но-
визны, длительности первоначального ощущения, конституцио-
нальных различий между индивидами и др.). Чем чаще осозна-
ются психические феномены, чем более сильные эмоции они вы-
зывают, чем свежее впечатление о них, чем они необычнее и т. п.,
тем больше шансов на установление связи между ними, вслед-
ствие чего в дальнейшем появление одного из них влечет за со-
бой закономерно связанную вереницу других.
Методологический изъян брауновской концепции состоял не в
постановке вопроса об этих закономерностях (первичных и вто-
ричных законах ассоциаций), а в их трактовке в качестве при-
сущих индивидуальному уму и тем самым не укорененных ни
в чем внешнем, объективном, материальном. Такой же недоста-
ток характерен и для других предпринятых в рассматриваемый
период попыток трансформировать ассоциативную схему
с целью ее «чисто» психологической интерпретации.
В те же 20-е годы прошлого века, когда вышли «Лекции...»
Брауна, была опубликована книга Джемса Милля «Анализ фе-
номенов человеческого ума» (1829), обычно оцениваемая как
наиболее прямолинейная и бескомпромиссная реализация меха-
нистического подхода к психике с позиций «жесткого» ассоцна-
низма. Заметим, что связанное с именами Гоббса и Локка поло-
жение об атомарной природе опыта (сложные психические обра-
зования возникают по законам ассоциации из простейших, да-
лее неразложимых элементов) Браун поставил под сомнение*.
Милль вновь отстаивает это положение как единственно воз-
можный способ объяснения того, как работает человеческое со-
знание, представляющее, по Миллю, своего рода машину, не
имеющую никаких врожденных структур и содержаний. Отри-
цать врожденность опыта еще пе значит принимать его материа-
листическую трактовку, характерную, скажем, для Гоббса, Спи-
нозы, у которых порядок и связь идей идентичны порядку и свя-
зи вещей, а также для Гартли, считавшего, что порядок и связь
идей определяются нервными процессами. У Дж. Милля ассоци-
ация не имеет за собой никаких иных оснований, кроме свойств
* Браун говорил о «спонтанной химии сознания», понимая иод этим воз-
никновение в результате ассоциации («суггестии») новых продуктов, в кото-
рых их исходные компоненты неразличимы. Браун также доказывал, что
в некоторых случаях сознание изначально релятивно, а нс атомарно, т. е. из-
начально схватывает не отдельные чувственные элементы, а отношения между
ними. «Чувствование отношений» переживается непосредственно.
174
самого сознания, единственным орудием анализа которого он
считал интроспекцию.
В Германии идеи ассоциативной психологии своеобразно пре-
ломились в концепции Гербарта (1774—1841). В этой стране
господствовал иной идеологический климат, чем в Великобрита-
нии, что было обусловлено особенностями ее исторического пути.
Важное значение имели также философские традиции. От Лейб-
ница до Канта и Гегеля немецкую философию отличало стрем-
ление утвердить изначальную активность субъекта, акценти-
ровать динамизм, противоречивость, интегральный характер его
внутренней жизни.
Эта общая установка сказалась на новых концепциях, воз-
никших в эпоху, когда трансцендентализм дал глубокие трещины
и стала очевидной необходимость спуститься с его высот на поч-
ву эмпирического изучения конкретных явлений. Молодое поко-
ление увидело в философских системах Фихте, Шеллинга и Ге-
геля нечто антитетичное позитивной науке, естественнонаучному
опыту, практике реального общения с действительностью. Боль-
шинство представителей этого поколения, учитывая социальные
запросы, испытывало тягу к новым воззрениям на природу и
человека. На уровне теории немецкий классический идеализм
был решительно отвергнут. Но его критики и ниспровергатели
не напрасно прошли его школу.
Отмеченная тенденция трактовать душу как активное, дина-
мичное начало сказалась па концепциях, в которых общая ло-
гика развития психологической мысли проявилась иначе, чем
в Великобритании. Эта логика потребовала отвергнуть априо-
ризм, учение о душе как особой сущности и о ее изначальных
способностях. На место целесообразно действующей души ста-
вились отдельные явления, на место способностей как произ-
вольно действующих сил — законы динамики элементов созна-
ния (ассоциаций).
Мысль о том, что психика развивается путем постепенного
объединения исходных элементов, выступала не только как фи-
лософско-психологический тезис, направленный против априо-
ризма и веры в приоритет интуитивного познания, но и как
идейный стимул педагогики, призванной рационально, опираясь
на опыт, воздействовать на развитие ума.
В тесной близости к этим запросам педагогической прак-
тики сложились в Германии концепции Гербарта и другого фи-
лософа—Бснеке. Ориентировка на практические задачи ослаб-
ляла метафизический элемент, побуждала искать реальные
связи фактов. Гербарт выступил против популярной психологии
способностей Христиана Вольфа, «прикрывавшего огромные
трудности объяснением названий», и против Канта, в философии
которого, по мнению Гербарта, замаскированные способности
выступают под именем трансцендентальной апперцепции, актов
разума и т. д.
175
Гербарт резко критикует своих предшественников за то, что
их теории делают бессмысленным управление обучением и вос-
питанием. Признать врожденность основных сил, или способ-
ностей души,— значит исключить возможность направленного
воздействия на них. Понятие о «душевных способностях», по
Гербарту,— продукт поспешного, поверхностного самонаблюде-
ния. Последнее выхватывает психические факты из необходи-
мой связи и беспорядочно их обобщает, не останавливаясь до
тех пор, пока это обобщение не дойдет до самых высших ро-
довых понятий — представления, чувства, желания. Если к этим
житейским понятиям присоединить предположение о способно-
стях как их реальном основании, то «психология превращается
в мифологию» (6, 3). Подмеченные житейской практикой раз-
личия между видами и родами психических актов трактуются
как результат действия скрытых сил, т. е. совершенно так же,
как древний человек объяснял непонятные ему явления внеш-
ней природы. Поэтому Гербарт считал, что способности должны
быть изгнаны из психологии, как из химии флогистон.
В противовес психологии способностей Гербарт и Бенеке
выдвигают положения, близкие к ассоциативной доктрине. За
исходное они принимают- нс способности, а психические эле-
менты, взаимодействие которых носит закономерный характер и
доступно эмпирическому изучению. Законы психологии, по их
мнению, должны быть поняты из внутренней динамики душев-
ной жизни самой по себе без обращения к скрытым, беспоря-
дочно действующим силам (способностям) души как мнимой
причине феноменов, данных в опыте. Вместе с тем ни Гербарт,
ни Бенеке не считали душу пассивно-отражательным аппаратом.
Активность сохранялась за ней в качестве неотъемлемого при-
знака, а Бенеке к тому же признавал изначалыюсть некоторых
первичных свойств, играющих роль задатков последующего
развития. Влияние Гербарта было несравненно более значитель-
ным, но и Бенеке в свое время, в 30-х годах прошлого века,
когда в философской жизни Германии еще царил трансценден-
тализм, воспринимался как трубадур опытного изучения душев-
ной деятельности.
Бенеке требовал преодолеть непоследовательность кантиан-
ства и вывести из опыта не только содержание знания, но и его
категориальную структуру. Для решения такой задачи необхо-
дима, согласно Бенеке, реформа психологии. Только отказав-
шись от умозрения и руководствуясь внутренним опытом, пси-
хология сможет примкнуть к естественным наукам и даже опе-
редить их. Гарантию этого Бенеке видел в том, что психология
обладает перед другими науками одним принципиальным пре-
имуществом: она благодаря самонаблюдению познает свой
предмет непосредственно, тогда как естествознание должно до-
вольствоваться косвенным знанием о результатах действий ве-
176
щей на субъект *. Идя эмпирическим, индуктивным путем, пси-
хология, надеялся Бенеке, откроет первичные психические эле-
менты и силы и тогда сможет, став генетической наукой, объ-
яснить, как постепенно возникает развитое сознание со всеми
его свойствами, кажущимися априорными.
Главный труд Гербарта назывался «Психология, по-новому
обоснованная на метафизике, опыте и математике» (1816). Под
метафизикой понимались философские, неэмпирические предпо-
сылки новой психологической системы. В душе нет ничего из-
начального— в этом Гербарт объединяется с ассоцианистами.
В отличие же от них он сохраняет понятие о душе, полагая, что
иначе немыслимо объяснить единство психической жизни и пер-
воначальный источник ее активности. Вместе с тем душа, со-
гласно Гербарту,— это непознаваемая сущность. Поэтому она
не может быть предметом науки. Им являются феномены.
В «классическом» ассоцианизме первофеноменом было ощу-
щение. Его по-разному трактовали материалисты, видевшие в
ощущении эффект внешнего, независимого от субъекта воздей-
ствия, и идеалисты, считавшие ощущение конечным элементом,
не имеющим за собой никакой основы, кроме свойств самого
сознания. У Гербарта исходный «атом» души не ощущение, а
представление. Понятие об ощущении соотносило простейший
компонент психической жизни с деятельностью органов чувств.
Оно побуждало разграничить ощущение и идею как его копию.
У Гербарта это разграничение теряет силу. Имеется лишь один
исходный элемент, который порождается душой в силу прису-
щего ей стремления к самосохранению (в противовес внешним
возмущениям). Представления — это акты души, возникающие
еще до того, как пробудится самосознание субъекта. Они нака-
пливаются во всевозрастающем богатстве, образуя индивиду-
альный опыт. Представление не только имеет некоторое содер-
жание (в этом случае оно совпало бы с «идеей» у Локка или
«ощущением» у Кондильяка), но и является «энергетической»
(силовой) величиной.
Исходя из этой посылки, Гербарт разрабатывает учение
о «статике и динамике представлений». Представления должны
быть или полностью или частично противоположны друг дру-
гу. В результате они взаимно задерживаются. Между ними
складываются отношения конфликта, противоборства. Они те-
снят друг друга, стремятся удержаться в «жизненном простран-
стве» сознания и не быть вытолкнутыми за его пределы в об-
ласть бессознательного. Психодинамика представлений выра-
жена в их противоположности (когда одно вытесняет другое),
сходстве (ведущем к слиянию) и компликации (объединении,
при котором сохраняется их раздельность).
* Сходные воззрения развивал впоследствии один из главных теоретиков
новой экспериментальной психологии — Вундт.
177
Гербарт возвращается к лейбницевской категории «бессо-
знательного» и соответственно к идее градации представлений,
их динамике. Но Лейбниц понимал под монадой сущность, в ко-
торой отражается Вселенная, у Гербарта же представление —
феномен индивидуальной души, т. е. явление, которое исчерпы-
вается тем, что дано субъекту как таковому. Хотя Гербарт и
предполагал, что для этих феноменов атрибут осознаваемости не
является непременным, его объединяло с другими ассоциани-
стами феноменологической ориентации понимание природы пси-
хического. Ведь бессознательное представление у пего ничем не
отличается от сознательного, кроме того, что оно в данный мо-
мент не воспринимается субъектом. Никакими другими содер-
жательными признаками по сравнению с тем, что дано интро-
спективно, оно не обладает.
В идеалистическом ассоцианизме феномены сознания счита-
лись взаимодействующими по законам, которые не зависят ни
от чего внешнего, т. е. пи от реальной связи объектов, ни от
связей физиологических. Таков же и взгляд Гербарта. Его «ста-
тика и динамика представлений» сама себя детерминирует, как
будто речь идет о взаимодействии реальных физических тел.
Объем сознания, по Гербарту, не совпадает в объемом вни-
мания. Последний и есть апперцепция. Запас представлений,
силой которых удерживается преимущественно данное содержа-
ние, был назван им «апперцептивной массой». У Канта наряду
с эмпирической появляется трансцендентальная апперцепция,
которая структурирует чувственное содержание посредством
форм и категорий, независимых от опыта, но делающих опыт
возможным. Гербарт говорит об «апперцептивной массе». Кан-
тона трансцендентальная апперцепция изначальна. Напротив,
«апперцептивная масса», состоящая из представлений, каждое
из которых приобретается в индивидуальном опыте, может быть
сформирована, «запрограммирована» воспитателем. В понятии
об «апперцептивной массе» достижения передовой педагогики
(Гербарт непосредственно изучал опыт Песталоции) отрази-
лись односторонне. Педагогика исходила из первичности чув-
ственно-действенных контактов ребенка с миром.
Будучи воодушевлен стремлением внести в психологию
«нечто похожее на изыскания естественных наук», Гербарт вы-
двигает гипотезу о том, что представления в качестве силовых
величин могут быть подвергнуты количественному анализу.
В свое время Кант утверждал, что психология лишена возмо-
жности стать точной наукой из-за непрпложимости к ней мате-
матических методов, поскольку эти методы требуют не менее
двух переменных, явления же сознания изменяются только во
времени. Гербарт снял наложенное Кантом вето. Он исходил
из того, что каждое представление обладает интенсивностью
(субъективно воспринимаемой как ясность) п каждому свойст-
венна тенденция к самосохранению. Взаимодействуя, они ока-
178
зывают друг на друга тормозящий эффект, который может
быть вычислен.
Несмотря на всю фантастичность математических изыска-
ний Гербарта, его тезис о принципиальной возможности мате-
матического анализа отношений между психическими фактами
был воспринят Фехнером в работах по психофизике и Эббин-
гаузом при исследовании мнемпческих процессов. Как отме-
чает Боринг, Гербарт снабдил Фехнера понятием о пороге, ко-
торое он сам получил от Лейбница (3, 35). Имелось, однако, не
только сходство, но и существенное различие между представ-
лением о пороге у Гербарта и у Фехнера, так же как и между
смыслом вычислений, которые производили два исследователя.
Гербарт ставил задачу: вычислить, насколько сильным должно
быть представление, чтобы при двух пли нескольких еще более
сильных представлениях удержаться па пороге сознания. Фех-
нер же вычислял не соотношение между представлениями как
силами, а соотношение между физическими раздражителями и
простейшими фактами сознания — ощущениями. Это обуслови-
ло реальную ценность фехнеровского вклада в эксперименталь-
ную психологию. Ряд других понятий, разработанных Гербар-
том, в частности понятия об апперцепции ио компликацип, так-
же были использованы (в преобразованном виде) психологами
последующей эпохи, в особенности школой Вундта.
Влияние Гербарта не ограничивается этим. В литературе
давно уже обсуждается вопрос о том, не следовал ли Фрейд
высказанным за 70 лет до него идеям Гербарта. Понятия о бес-
сознательной психике, о вытеснении, о конфликтах, о сочета-
ниях представлений (комплексах), хотя и неосознаваемых, но
тем не менее способных воздействовать на процессы, в отноше-
нии которых индивид способен дать себе отчет,— все это дей-
ствительно может рассматриваться как свидетельство влияния
Гербарта на Фрейда, несомненно знакомого с гербартианской
системой.
Ассоциативное направление, включая примыкавшие к нему
концепции Гербарта и Бепске, выступило в первой половине
прошлого века как афизпологпческое. Этим оно существенно
отличалось от ассоцнапизма XVII—XVIII вв., пафос которого
состоял в том, чтобы объяснить связь и смену психических яв-
лений объективной динамикой телесных процессов, понимав-
шейся сперва по типу механики, затем — акустики.
Умозрительность, несовместимость с эмпирией представле-
ний о физиологическом механизме ассоциаций в соединении со
стремлением понять своеобразие процессов, характерных для
психической жизни в ее отличии от чисто телесной привели к
учению об ассоциации как имманентном принципе сознания.
Утвердилась идея психической причинности. Сознание оказыва-
лось причиной самого себя. Таким оно выступает как у Т. Бра-
уна, Джемса Милля, так и у Бенеке.
179
Вместе с тем в концепциях афизиологического ассоцианиз-
ма (и близкого к нему гербартианства) при всей их ограни-
ченности и слабости выступала проблема особых закономерно-
стей душевной деятельности, не идентичных физиологическим.
Не возникни такая проблема, не появилась бы идея построения
психологии как самостоятельной науки, ибо не может претендо-
вать на роль отдельной науки совокупность таких знаний, объ-
екты которых не имеют собственных законов существования и
развития. Афизиологический ассоциапизм поставил вопрос об
этих законах, после чего только и стал возможен их поиск. Но
вопреки представлениям тех. кто полагал, будто самобытность
психического раскрывается лишь в его противопоставлении ак-
там телесной жизни, действительный прогресс в познании свое-
образия душевных явлений сравнительно с физиологическими
происходил там, где психологические проблемы решались на
естественнонаучной почве с использованием физиологических
методов и с опорой на биологические модели.
Часть вторая
РАЗВИТИЕ
ПСИХОЛОГИИ
КАК
САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ
НАУКИ
Глава 8
ФИЛОСОФСКИЕ УЧЕНИЯ
О ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
В СЕРЕДИНЕ XIX в.
СОЗДАНИЕ ДИАЛЕКТИКО-
МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ ОСНОВ
ПСИХОЛОГИИ
ПОЗИТИВИЗМ
В первой половине XIX в. появляются системы, призванные ней-
трализовать настойчивое стремление натуралистов материали-
стически осмыслить открытия естествознания. Наиболее значи-
тельной среди них была философия позитивизма, провозгла-
сившая принципиальную непознаваемость сущности и причин
явлений, потребовавшая от научного мышления ограничиться не-
посредственно наблюдаемыми фактами и их постоянными зави-
симостями. Первая программа позитивизма была изложена
Огюстом Контом (1798—1857) в шеститомном «Курсе позитив-
ной философии» (1830—1842).
Конт предлагал новую классификацию наук, среди которых
психология вообще отсутствовала. Психические явления в каче-
стве объекта позитивного исследования разделялись между дву-
мя дисциплинами — физиологией и социологией. Конт подверг
критике субъективный, интроспективный метод. Психологию, ба-
зирующуюся на нем, он считал лишенной научной ценности.
Идея Конта о том, что внутренний мир станет предметом на-
учного рассмотрения только тогда, когда будет оставлена бес-
плодная почва интроспективного анализа, выражала реальную
потребность психологии в преодолении субъективизма. Конкрет-
ную реализацию этой идеи он видел в том, чтобы наблюдать
операции сознания на доступных объективному описанию фактах
социальной жизни, исходным началом которой является взапмо-
общенне, взаимодействие людей. В этом взаимообщепин созна-
ние возникает, а не существует до него в качестве замкнутой
сферы, где ход событий имеет у каждого индивида собственную
систему отсчета. Социальный организм составляет объективную
основу фактов сознания.
Представляя общество в виде организма, а семью как мель-
чайшую его клеточку, Конт переносил в область социальной
науки модель, заимствованную у биологии. В 30-х годах XIX в.,
когда складывалась его «позитивная философия», биология еще
ие стала эволюционной. Поэтому, чтобы объяснить развитие об-
щества, ему пришлось в поисках движущей силы этого развития
182
выйти за пределы биологических аналогий и обратиться к глав-
ной объяснительной категории идеализма — разуму. Согласно
контовской схеме (заимствованной от утопического социалиста
Сен-Симона, секретарем которого Конт был некоторое время),
разум проходит три фазы эволюции: теологическую, метафизи-
ческую и позитивную. Эти фазы закономерны как для отдельно-
го индивида, так и для человечества в целом.
Конт внес новый момент в учение о детерминации психиче-
ских актов у отдельного индивида. Беря за исходное процесс
общения, он рассматривал динамику сознания субъекта как про-
изводное от объективных форм его взаимодействия с другими
людьми. Конт не видел, что человеческое взаимодействие осно-
вано на процессе труда, но само по себе выделение общения
в качестве специфической детерминанты психического было его
важной заслугой. В дальнейшем под влиянием Конта формиро-
валась социальная психология.
Иначе нужно оценить позитивистское отношение Конта к на-
учному мышлению. Он считал, что научное мышление должно
ограничиться непосредственно данными феноменами. Это вело
к агностицизму и субъективизму. Понятие о «непосредственно
данном», невыводном знании было подхвачено сторонниками
субъективного метода, уверявшими, что нет ничего более непо-
средственно познаваемого, чем факт сознания.
Коптовскнй позитивизм в соединении с берклианским постула-
том «быть — значит быть в восприятии» породил доктрину Маха.
ИРРАЦИОНАЛИЗМ И ВОЛЮНТАРИЗМ
К наиболее реакционным направлениям буржуазной философии
принадлежит учение А. Шопенгауэра (1788—1860). Оно при-
дало понятию о бессознательной психике новый смысл. В кон-
цепциях, идущих от Лейбница, бессознательный психический акт
рассматривался как интеллектуальный по своей природе, как акт
представливания какого-либо содержания. Его неосознаваемость
означала, что он лежит за пределами сознания, но не интеллекта.
Шопенгауэр противопоставил знание (представление) воле,
провозгласив ее слепым и бесцельно действующим началом,
сущностью мира. Он утверждал, что внешние тела, равно как
и представления о них, суть объективации воли. Здоровый сле-
пец, несущий на плечах немощного зрячего,— так описывалось
отношение волн к познанию в главном сочинении Шопенгауэра
«Мир как воля и представление» (1819—1844). Учение о том,
что бессознательная воля — это перводвигатель природы, жизни
и человеческого поведения (волюнтаризм), получило широкое
распространение в эпоху империализма. В психологии оно ока-
зало влияние на Вундта, Джемса, Бергсона и др. Представление
о бессознательном как слепой мотивационной силе, в услужении
которой находится интеллект, было воспринято 3. Фрейдом.
183
ВУЛЬГАРНЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ
В середине столетия в Германии вспыхнула дискуссия о природе
души между естествоиспытателями, пытавшимися защитить ее
бессмертие (Руд, Вагнер, Либих и др.), и сторонниками мате-
риализма. Энергично отстаивал понимание психики как функции
мозга Фохт (1817—1895), поддержанный Молешоттом (1822—
1893), Бюхнером (1824—1899) и одно время Чольбе (1819—
1873). Сочинения этих авторов способствовали распространению
материалистических воззрений. Однако в целом их значение для
научной психологии было ничтожно.
Весь ход развития науки вел к детерминистскому объяснению
высшего уровня взаимодействия организма со средой, на кото-
ром выступает специфичность психических явлений в их отличии
от чисто физиологических, тогда как Фохт, Молешотт и другие
материалисты, названные из-за примитивности их подхода к пси-
хическому вульгарными, отрицали эту специфичность. Ложность
их позиции заключалась не в том, что мышление считалось
функцией мозга, а в ошибочном понимании самого мозга как ма-
шины, в работе которой нет ничего, кроме тех же энергетических
превращений, которые совершаются в общем круговороте при-
роды. Но при таком подходе сознание оказывалось лишь
отголоском физико-химических процессов в нервных цент-
рах.
Вульгарным материалистам принадлежала формула «мысль
находится почти в таком же отношении к головному мозгу, как
желчь к печени». Ее несостоятельность видят иногда в том, что
мысль изображалась чем-то вроде секрета мозговой железы.
Между тем никто из защитников приведенной формулы до такой
крайности, приписанной им противниками материализма, нс дохо-
дил. Речь шла о типе детерминации психических явлений. Работа
мозга в качестве органа мысли происходит по иному типу, чем
работа других органов. Мозг является не столько энергетиче-
ской, сколько прежде всего, как мы бы сейчас сказали, инфор-
мационной машиной. Из его собственной молекулярной меха-
ники никакими силами невозможно извлечь воспроизводимое
в образах богатство предметного мира. Стремление отстоять уче-
ние о том, что единство мира состоит в его материальности, ока-
залось ложно направленным. Вульгарные материалисты не ви-
дели, что в едином материальном мире имеются различные типы
детерминационпых отношений.
Развитие научного знания о человеке требовало новых
философских обобщений, принципиально отличных от вульгарно-
материалистических.
184
МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ
РУССКИХ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ДЕМОКРАТОВ
Новый вклад в материалистическое объяснение личности, ее
поведения и сознания внесли русские революционные демократы
В. Г. Белинский (1811 — 1848), А. И. Герцен (1812—1870),
Н. А. Добролюбов (1836—1861), Н. Г. Чернышевский (1828—
1889). Они выступили в эпоху назревания крестьянской револю-
ции, резкого обострения социально-классовых противоречий
в России. Их философско-психологическая концепция соответ-
ствовала задаче коренного преобразования социального строя.
Решить ее по их замыслу должны «новые люди», поведение ко-
торых предопределено высшим идеалом бескорыстного служения
народу. В свете такой политической программы становится
очевидной неприемлемость для революционных демократов ме-
ханистического понимания поведения. В то же время, будучи
убежденными материалистами, они отстаивали принцип детерми-
низма как незыблемую основу научного мировоззрения.
Возникло своеобразное противоречие, названное впоследст-
вии П. Л. Лавровым главной антиномией эпохи. Отмечая, что из
числа материалистов вышли лучшие самоотверженные герои
современности, готовые всем жертвовать, но не отступать ни на
йоту от своих нравственных убеждений о достоинстве человека,
гражданина, мыслителя (см. 5), Лавров объявил такую позицию
несовместимой с проповедуемым материалистами учением о не-
обходимой связи причин и следствий.
«Антиномия», о которой писал Лавров, действительно имела
место в домарксистском материализме и нс могла быть разре-
шена в его пределах. Но Лавров заблуждался, приписывая ма-
териалистам— революционным демократам мнение о том, что
деятельность людей детерминирована, подобно орбите планеты
пли форме кристалла. Сочетание принципа активности личности
(именно такое понимание человека как самоотверженного «вои-
на народа русского» соответствовало запросам социальной си-
туации) с принципом детерминизма придало своеобразную на-
правленность психологической концепции революционных демок-
ратов.
В предреформенной атмосфере России конца 50-х — начала
60-х годов разгорелась острая полемика между журналом «Сов-
ременник»— главным органом революционных демократов и ли-
берально-крепостнической прессой. Центром полемики стала ста-
тья Чернышевского «Антропологический принцип в философии»
(1860), в которой доказывалось, что психические акты неотде-
лимы от явлений, изучаемых естествознанием, ни со стороны
сущности, ни со стороны познаваемости. По своей сущности
психика — одна из форм жизнедеятельности, и она доступна
объективному изучению в такой же степени, как и другие фено-
мены природы.
185
Антропологический принцип в трактовке Чернышевского вы-
ражал материалистическое учение о единстве человеческой при-
роды. Чернышевский показал, что достижения в области объек-
тивного исследования жизненного (биологического) процесса для
психологии важны в двух отношениях. В позитивном плане они
дают понятие об общем характере тех явлений, которые пока не
изучены естественнонаучными средствами. Но еще большее зна-
чение Чернышевский придавал отрицательным выводам, самый
главный из которых состоит в установлении того, что «никакого
дуализма в человеке не видно» (6, 185).
Этот вывод, которому Чернышевский придал, опираясь на
критерий практики и весь опыт естествознания, силу аксиомы,
подрывал в самой основе идеалистическое учение о том, что че-
ловеческое сознание есть эманация другой натуры, обнаружи-
ваемой внутренним опытом, или интроспекцией. Недаром про-
тивники Чернышевского во главе с философом-идеалистом
П. Д. Юркевичем, считая, что указанный вывод составляет сущ-
ность всей теории революционного демократа, посвятили его оп-
ровержению значительную часть своих критических усилий. Тре-
бованию изучать сознание по его объективным проявлениям они
противопоставляли обветшалую догму, «семинарскую мудрость»
о внутреннем опыте как единственном источнике знания о пси-
хическом.
Чернышевский подчеркивал, что эта догма есть подоплека
индетерминистской трактовки сознания. Откуда, как не из внут-
реннего субъективного восприятия, рождается мнение, будто
воля ничем не обусловлена, будто конечную причину поступка
надо искать в самом субъекте. Действительной же основой воли
являются потребности, которые складываются в процессе жизни.
Чернышевский отвергал принцип, на котором зиждется как ре-
лигиозная, так и кантианская эгика,— учение об антагонизме
моральных норм и естественных стремлений. «Все разнообразие
явлений в сфере человеческих побуждений к действованию,—
подчеркивал он,— как и во всей человеческой жизни, происхо-
дит из одной и той же натуры, по одному и тому же закону»
(6, 239). Когда предпочитается одна из потребностей другим,
в качестве фактора, определяющего выбор, выступает не бес-
страстная воля (хотение), а значимость для личности данной
потребности в их общей иерархии.
Учение о роли потребностей противопоставлялось идеалисти-
ческим заверениям, будто обновление общества должно идти пу-
тем нравственного самоусовершенствования, внутренних преоб-
разований в духовной сфере. На первый план ставилось тре-
бование реального освобождения человеческой личности от
самодержавно-крепостнического гнета. Это требование и обусло-
вило то, что в центре антропологической теории Чернышевского
стоит нс бесплотное Я — существо, о котором ничего не известно,
кроме того, что оно имеет представления, а земной человек
186
(«простолюдин»), испытывающий нужду в реальных благах.
Этико-психологическая концепция Чернышевского определялась
его теорией крестьянской революции.
Новым содержанием обогащалась и проблема детерминации
психического. Потребность выступала в качестве необходимо-
го звена в детерминационном ряду, идущем от влияний окружа-
ющего мира к ответному действию. Она характеризовалась
как внутреннее условие, без которого нет внешнего пове-
дения.
Противники Чернышевского настаивали на том, что мате-
риальная обусловленность поведения постижима не иначе как
в категориях механики. Психология и физиология, писал
П. Д. Юркевич, говорят на разных языках, причем перевести
с одного из них на другой невозможно. Физиология должна сле-
довать путем, указанным Декартом. Для нее глаз — камера-
обскура, мышцы — рычаги. Лишь вмешательство души приводит
в действие эти механизмы. Нервный и психический процессы
разводились к разным полюсам: нервный — в сторону механики,
психический — в сторону актов самосознания. Чернышевский и
его последователи, обобщая ростки нового в естествознании, на-
правляли свои усилия на сближение нервного и психического
в общем биологическом контексте. Они отвергали механический
взгляд на рефлекс, подготовив почву для новой, сеченовской,
модели психической деятельности.
Говоря о прогрессивности антропологической философии ре-
волюционных демократов, необходимо вместе с тем отметить се
ограниченность. Хотя Чернышевский и критиковал с материа-
листических позиций Монтескье, Гердера и других мыслителей,
выдвигавших идею исторического развития культуры и миросо-
зерцания народа, он не мог в силу отсталости русской жизни
перейти к историко-материалистическому объяснению единства и
развития человеческой личности, ее потребностей и сознания.
Это было сделано диалектическим материализмом, созданным
Марксом и Энгельсом.
ДИАЛЕКТИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ
О ПСИХИКЕ И СОЗНАНИИ
Теория Маркса возникла «как прямое и непосредственное про-
должение учения величайших представителей философии, поли-
тической экономии и социализма» (3, 23, 40), писал В. И. Ленин.
Эти три учения выразили в различной форме идею социальной
обусловленности индивидуального сознания, но ни одно не смог-
ло осмыслить ее материалистически.
Диалектический идеалист Гегель (1770—1831) в своих про-
изведениях «Феноменология духа» (1807), «Философия духа»
(1817) и других утвердил принцип историзма в интерпретации
187
сознания. Не история должна быть объяснена из духовных осо-
бенностей отдельных индивидов, но эти особенности из истории.
Он считал процесс общественного развития объективацией духа.
Под реальный ход истории подставлялось «чистое» мышление,
логическая идея, сама себя порождающая и к самой себе
возвращающаяся. Однако в гегелевских конструкциях скрыва-
лось реальное содержание. Представление о том, что сознание
индивида определяется в своей динамике историческими фор-
мами общественной жизни, открывало важную страницу в уче-
нии о детерминации психического.
Историзм Гегеля разрушал (с идеалистических позиций) ин-
троспективную концепцию. Ведь гегелевское абсолютное само-
сознание— это родовое, внеличностное начало, развивающееся
по собственным законам. Оно детерминирует интеллект и волю
отдельной личности. Ф. Энгельс отметил, что феноменология
духа у Гегеля является «отображением индивидуального созна-
ния на различных ступенях его развития, рассматриваемых как
сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных
человеческим сознанием...» (2, 21, 278). Гениальным, хотя и ми-
стифицированно выраженным, было открытие Гегелем того, что
сознание формируется в деятельности, причем моделью, с ко-
торой он писал свою картину деятельности, служил труд. В
«Феноменологии духа», указывает Маркс, Гегель «ухватывает
сущность труда и понимает предметного человека... как резуль-
тат его собственного труда» (1, 627).
Если гегелевская теория сознания в целом была насыщена
новаторскими идеями, то взгляды Гегеля на психологию ограни-
чивались ее трактовкой в качестве одного из разделов учения
о субъективном духе (индивидуальном сознании), причем и
в исследовании индивидуального он считал достойным внимания
только всеобщее. Познание человеком самого себя, указывал он,
неизбежно вырождается «в самодовольное нянченье индивиду-
ума со своими ему одному дорогими особенностями», если оно
только не становится познанием «всеобщей интеллектуальной и
моральной природы человека» (4, 26).
Гегель различал четыре разновидности психологии: а) жи-
тейскую, направленную на «случайную единичность духа»,
б) рациональную и в) эмпирическую (в вольфианском смысле),
которым противопоставлялась г) истинно философская психоло-
гия, постигающая субъективный дух (индивидуальное сознание)
«как осуществление идеи» (см. 4, 25—29).
Гегелевская критика рациональной и эмпирической психоло-
гии была справедливой и касалась, в частности, их антиисто-
ризма и неспособности объяснить необходимую связь душевной
жизни с предметным миром и миром культуры. Но его собствен-
ная программа создания новой психологии была в самой своей
основе несостоятельной. Трактовка реального развития общест-
венного и индивидуального сознания как ступеней «возвышения
188
духа» носила умозрительный характер и вскоре скомпромети-
ровала себя перед действительными достижениями опытного ис-
следования этого развития.
Маркс прошел школу гегельянской философии. В его осво-
бождении от идеализма важную роль сыграли работы ученика
Гегеля Л. Фейербаха (1804—1872), который смело порвал с ге-
гельянством, подверг острой критике подстановку духа на место
физической природы и «взял,— по словам Ленина,— за основу
природу без всякой «подстановки»» (3, 18, 244).
Фейербах называл свою философию антропологической. Под
девизом материализма выступали тогда те, кто считал мышле-
ние чисто молекулярным процессом, одной из форм химических
реакций в мозгу. Фейербах не хотел связывать направление, ко-
торое он отстаивал, с этим именем. Термин «антропологизм»
был избран с целью указать, что центральным для нового, про-
тивоположного идеалистическому подхода к сознанию и бытию
является понятие о реальном человеке как части природы.
О влиянии книг Фейербаха «Сущность христианства» (1841)
и «Основные положения философии будущего» (1843) на
Маркса и Энгельса свидетельствует их первое совместное произ-
ведение «Святое семейство, или Критика критической критики»
(подготовлено в 1844 г., опубликовано в 1845 г.), где говорится:
«Кто поставил на место старой рухляди, в том числе и на место
«бесконечного самосознания» — не «значение человека» (как
будто человек имеет еще какое-то другое значение, чем то, что
он человек!), а самого «человека»? Фейербах и только Фейер-
бах» (2, 2, 102). Но уже в то время, когда Маркс писал эти
строки, в его сознании назревали принципиально важные идеи,
развитие которых позволило вскоре «рассчитаться» с Гегелем
не с антропологических, а с историко-материалистических пози-
ций.
Взамен человека, хотя и рассматриваемого как реальное зем-
ное существо, однако относимого только к физическому миру и
потому неизбежно абстрактного, выступил общественный —
субъект истории. Чтобы совершились эти сдвиги в концепции че-
ловека, недостаточно было синтезировать рациональные эле-
менты материалистического антропологизма Фейербаха и идеа-
листического историзма Гегеля. Требовался принципиально
новый способ исследования природы, общества и сознания. Эти
перемены в свою очередь были обусловлены изменением соци-
альной позиции Маркса. Он становится идеологом рабочего
класса, создателем философии, призванной объяснить мир
с целью его преобразования.
Приняв за исходное исторически изменчивый способ матери-
ального производства, смену форм производственных отноше-
ний, Маркс и Энгельс открыли специфически человеческий уро-
вень детерминации психического. Прежний материализм исхо-
дил из природы как таковой, объясняя со времен Гоббса и
189
Спинозы ее явления в категориях механического движения.
С учением Дарвина на смену механистическому детерминизму
пришел биологический, радикально изменивший представление
о психических явлениях. Но дарвиновская концепция не смогла
раскрыть тайну порождения истинно человеческих механизмов
жизнедеятельности.
Логика исследования требовала перейти от биологического
детерминизма к историческому. Этот революционный поворот
произвела теория Маркса. Общая для материализма всех эпох
идея о том, что существует лишь одна субстанция — материя,
была исходной и для этой теории. Человек, по определению Эн-
гельса, «позвоночное, в котором природа приходит к осознанию
самой себя» (2, 20, 357).
Психика животных служит необходимой предпосылкой по-
явления существ, поведение которых регулируется волей, теоре-
тическим мышлением, самосознанием. Единый ряд простирается
от «ощущающей раздражения протоплазмы низших организмов
и кончая мыслящим мозгом человека. А без этой предыстории
существование мыслящего человеческого мозга остается чудом»
(2, 20, 512). «...У нас есть уверенность в том, что материя во
всех своих превращениях остается вечно одной и той же, что
ни один из се атрибутов никогда нс может быть утрачен и что
поэтому с той же самой железной необходимостью, с какой она
когда-нибудь истребит на Земле свой высший цвет — мыслящий
дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом
месте и в другое время» (2, 20, 363).
Переход от животной жизни к человеческой совершается
с «железной необходимостью» в силу возникновения новых форм
отношений между индивидами и тем миром, в котором они дей-
ствуют, отстаивая свое существование. На предчеловсческом
уровне эволюция нервных аппаратов происходит по тем же зако-
нам, которые определяют общую трансформацию живых систем.
С человеком во Вселенной появилась новая форма детермина-
ционных отношений, основой которой служит производственная
деятельность — труд.
Принцип материалистического монизма не умозрительная
конструкция. Он отражает глубинные особенности человеческого
существования. Чувство единства человека и природы, духовно-
го и телесного оказалось, согласно Энгельсу, попранным не из-за
того, что субъект, вторгаясь в естественный ход вещей, ощу-
тил свое могущество над ними и потому склонился к лож-
ному противопоставлению пассивной материи активному созна-
нию. Напротив, ограниченность его творческих возможностей,
неспособность учитывать «более отдаленные общественные по-
следствия нашей производственной деятельности» (2, 20, 497) —
вот что стало почвой для возникновения «бессмысленных и про-
тивоестественных», говоря словами Энгельса, дуалистических
представлений.
190
Энгельс выражал уверенность в том, что успехи естествозна-
ния и промышленного производства неизбежно разрушат эти
представления и укрепят вслед за непосредственным пережива-
нием людьми своего единства с природой (без чего немыслимо
практическое действие) также и осознание ими этого единства,
т. е. его отображение в научных понятиях, над которыми не дов-
леет противоположение психического физическому и духовного
природному. Чтобы выстроить такие понятия, нужна была новая
методология. В «Тезисах о Фейербахе» К. Маркс указывал:
«Главный недостаток всего предшествующего материализма —
включая и фейербаховскнй — заключается в том, что предмет,
действительность, чувственность берется только в форме объ-
екта, или в форме созерцания, а нс как человеческая чувствен-
ная деятельность, практика, не субъективно» (2, 3, 1). Созер-
цательный подход неотвратимо следовал из механистической
концепции детерминизма. Если трактовать человека только как
объект, взаимодействующий с другими объектами природы, его
познавательное отношение к миру неизбежно приобретает фор-
му внутреннего созерцания следов, которые одно тело запечат-
левает при воздействии на него других.
С переходом от механической к биологической трактовке
взаимодействия живых существ с природой на передний план
выступило активное начало их поведения. Однако активность
свелась к адаптации, к изменению действий организма в целях
выживания в наличной среде, по нс создания мира культуры.
Этот мир социален, ибо возникает в системе общественных от-
ношений, и сущность человека не что иное, как совокупность
этих отношений.
Трудовое действие и познавательная активность представ-
ляют, согласно марксизму, единое целое. Обмен информацией
между живыми существами — одно из важнейших проявлений
активности их поведения. В неорганическом мире объекты вза-
имодействуют, но нс общаются. Лишь анализ труда открыва-
ет качественное своеобразие человеческого общения, роль речи
как особого орудия, опосредующего создание и использование
орудий труда и становление на этой основе принципиально но-
вых психологических структур.
В своей исходной форме общение представлено в непосред-
ственном взаимодействии индивидов. В ходе исторического раз-
вития оно принимает все более сложные и опосредованные
формы. И за пределами прямого контакта с другими индивида-
ми человек действует как существо изначально социальное, т. е.
с необходимостью вовлеченное в систему общения (см. 1,590).
Принцип социальной детерминации психики неотделим в
марксистской философии от учения о закономерностях разви-
тия материальной жизни общества, его классовой структуры.
В антагонистических формациях сознание и поведение конкрет-
ных индивидов обусловлены противоборством классовых сил.
191
Иногда смысл и суть диалектико-материалистического объяс-
нения детерминации психических явлений видят в том, что в
противовес механистическим схемам, отрицавшим роль внут-
ренних факторов, оно выдвинуло принцип, по которому «внеш-
ние причины действуют через внутренние условия». Однако за-
висимость эффекта внешних воздействий от свойств и устрой-
ства испытывающей их системы всегда предполагалась как
механистической, так и биологической концепциями. Главное —
в другом. В качестве детерминанты истинно человеческого в че-
ловеке здесь выступила предметная деятельность — обществен-
но-историческая практика.
Разъясняя характер марксистского понимания взаимоотно-
шений человека и природы, Энгельс указывал: «Как естество-
знание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали
исследованием влияния деятельности человека па его мышление.
Они знают, с одной стороны, только природу, ас другой — толь-
ко мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой челове-
ческого мышления является как раз изменение природы чело-
веком, а не одна природа как таковая, и разум человека разви-
вался соответственно тому, как человек научался изменять при-
роду» (2, 20, 545). В ходе воздействия человека иа вещество
природы происходит двойной детермнпационный эффект: изме-
няя природу, человек изменяется сам. Перед нами, стало быть,
говоря современным языком, «обратная связь»—результаты
действия изменяют состояние производящей его системы.
Эффект человеческого труда не ограничивается упражне-
нием органов, более совершенной координацией движений и
т. д. Он выражается в таком изменении внешней природы, ко-
торое приводит к появлению «предметного бытия промышлен-
ности», продуктов человеческой культуры. Создавая их, чело-
век формирует присущие ему психические качества. Порождая
творения, приобретающие объективную ценность, он тем самым
порождает и самого себя. Это один процесс, а не два. Не «вне-
шнее через внутреннее», а одновременное порождение и «внеш-
него» (в котором воплощены сущностные силы человека), и
«внутреннего» (как сущностных сил, которые немыслимы без
объективации в независимых от индивидуального сознания
предметах) —таково диалектико-материалистическое понима-
ние детерминации психики.
При этом не в сфере сознания самой по себе, а в сфере по-
требностей людей сосредоточены движущие силы человеческо-
го поведения. «Люди привыкли объяснять свои действия из сво-
его мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих по-
требностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове,
осознаются)» (2, 20, 493). Потребности людей и являются тем
динамическим фактором, который обусловливает развитие про-
изводства. Но потребности — это не беспредметная психическая
«энергия», готовая разрядиться на любых объектах и направ-
192
лениях. Они определяются в своем развитии производством
предметов, способных их удовлетворить.
Идея изначальной предметности потребностей, чувств, всех
модификаций человеческой психики коренным образом изменяла
исходный пункт ее причинного объяснения. Маркс показал не-
применимость механистического взгляда для объяснения исход-
ных сенсорных процессов человека, не говоря уже о более слож-
ных психических проявлениях. Не физические раздражители,
взятые сами по себе в их абстрактных характеристиках (т. е.
безотносительно к предметному значению), порождают богат-
ство отражаемых человеком сенсорных качеств, а предметы,
вовлеченные в процесс производства. — «Лишь благодаря пред-
метно развернутому богатству человеческого существа разви-
вается, а частью и впервые порождается, богатство субъектив-
ной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствую-
ющий красоту формы глаз,— короче говоря, такие чувства, ко-
торые способны к человеческим наслаждениям и которые ут-
верждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не
только пять внешних чувств, но и так называемые духовные
чувства, практические чувства (воля, любовь и т. д.),— одним
словом, человеческое чувство, человечность чувств,— возника-
ют лишь благодаря наличию соответствующего предмета, бла-
годаря очеловеченной природе» (1, 593—594).
Мы видим, что активность и предметность, трактуемые иде-
алистами как первозданные, ни из чего не выводимая преро-
гатива бесплотного, бессубстратного сознания, имеют глубокие
земные корни в «очеловеченной природе». Сознание является
исключительно человеческой особенностью. Это, однако, не дает
оснований считать вслед за Декартом, будто лишь оно кладет
водораздел между регуляцией поведения человека и живот-
ных. Приняв такое предположение, легко склониться к выводу,
что одно только сознание характерно для высшего уровня пси-
хической жизни. В действительности этот уровень, согласно
марксизму, представляют «сущностные силы человека» как про-
дукт всемирной истории.
Из нового понимания природы человеческой психики сле-
довало новое понимание предмета психологии как науки.
«...История промышленности и возникшее предметное бытие
промышленности являются раскрытой книгой человеческих сущ-
ностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой
психологией...» (1, 594). Поэтому «такая психология, для кото-
рой эта книга... закрыта, не может стать действительно содер-
жательной и реальной наукой» (1, 595).
Коренной поворот, произведенный Марксом в трактовке пред-
мета психологии, выводил научное исследование далеко за пре-
делы не только субъективной, но и биологически ориентирован-
ной объективной психологии. Движения, реакции, адаптивные
7 М. Ярошевский
193
акты, хотя они и даны объективно, не являются сами по
себе той «книгой», в которой чувственно представлена психика
человека, его сущностные силы. Чтобы получить психическое
в его реальной полноте, следует выйти за пределы не только
«внутреннего пространства» сознания, но и за пределы реаль-
ных контактов организма с окружающей природной средой, на
простор исторических связей личности с миром развивающей-
ся культуры.
Исторический характер всех модификаций человеческой пси-
хики— от ее сенсорной «фактуры» до высших проявлений
интеллектуальной активности — обусловлен развитием общест-
венного производства. Изменениями в материальной жизни об-
щества объясняется процесс формирования способностей из при-
родных задатков. Маркс в «Экономическо-философских руко-
писях 1844 года» обратил внимание на мысль А. Смита о том,
что различие природных дарований у индивида есть не столько
причина, сколько следствие разделения труда. Эта мысль обо-
гатилась в «Нищете философии» (1847) и «Капитале» (1867)
конкретным содержанием. Так, в «Капитале» была показана
зависимость развития способностей от специфики трудовых
операций в исторически сложившихся формах производства
(см. 2, 23, 354—363). Тем самым вводился новый фактор, неве-
домый прежним психологическим теориям (в том числе мате-
риалистическим), которые ограничивались в своем объяснении
индивидуальных различий обращением к природным предпо-
сылкам и воздействиям среды.
Противники марксизма утверждают, будто историко-мате-
риалистический подход породил новую форму эпифеномена-
лизма—учения о том, что сознание может быть только продук-
том, но никогда — деятельным агентом. Они пытаются дока-
зать, что на смену прежнему энифеномсналпзму, относившему
психические явления в разряд отходов от работы мозговой ма-
шины, пришел новый взгляд, согласно которому эти явления —
лишенные действенной силы отходы общественного производ-
ства. Социальные взаимодействия людей действительно скла-
дываются объективно, т. е. независимо от сознания и воли от-
дельных лиц. Но подобно тому как исходный материалистиче-
ский постулат о первичности материи — вторичности сознания
интерпретируется марксизмом в том смысле, что сотворенный
природой человек сам становится ее творческой силой, воп-
рос о соотношении социального и личностного рассматривает-
ся марксизмом с точки зрения активной, деятельной ро-
ли в общественном процессе его конкретных участников.
«...Как само общество производит человека как челове-
ка,— подчеркивал Маркс,— так и он производит общество»
(1, 589).
Развитое Марксом представление о человеке как субъекте
исторического творчества противостояло сложившемуся в эпо-
194
ху капитализма индивидуалистическому взгляду на личность и
ее психические функции.
Сила детерминистской концепции марксизма определяется
тем, что для таких уникальных человеческих свойств, как ак-
тивность личности, сс способность к творчеству и саморазви-
тию, указываются принципиально иные основания, чем в идеа-
листических доктринах. Эти свойства не редуцируются, как
в механистических и биологических схемах, но впервые высту-
пают в их действительном историческом значении.
Итак, в середине XIX в., в эпоху, когда под психологией по-
нималось учение о душе и ее явлениях, марксизм обосновал но-
вый подход к исследованию человека. Он открыл тот уровень
детерминационных отношений между человеком и природой, на
котором решающее значение в становлении его психических
свойств приобретает предметная деятельность. Психология вы-
ступила как наука объективная, социальная и историческая.
Глава 9
ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ
ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ПСИХОЛОГИИ
В САМОСТОЯТЕЛЬНУЮ НАУКУ
ФИЗИКО-ХИМИЧЕСКАЯ ШКОЛА В БИОЛОГИИ
Выделение психологии в самостоятельную науку было подго-
товлено крупными успехами опытного и детерминистского ис-
следования природных явлений.
В середине прошлого века в физиологии произошел вели-
кий переворот. По словам русского физиолога Н. Введенского,
«виталистическое воззрение, тормозившее почти два столетия
прогресс научных исследований, было вытолкнуто из физиоло-
гии» (1, 558). Переворот был подготовлен рядом открытий,
среди которых первым нужно поставить распространение за-
кона сохранения энергии на живую природу. Осуществленный
Ф. Велером в 1824 г. синтез мочевины разрушил представление
о принципиальном различии между органической и неоргани-
ческой природой. Идея о том, что живое тело представляет
собой физико-химическую среду, где указанный закон выпол-
няется неотступно, в корне подрывала витализм. Рушилось
мнение об организме как замкнутой «монаде», существующей
и развивающейся за счет собственных внутренних сил. Дока-
зывалось, что он черпает энергию извне и в нем самом нет
ничего, кроме превращений различных видов энергии.
Принцип неуннчтожимости энергии стимулировал стреми-
тельный расцвет физиологических исследований. По словам
историка биологии Норденшелда, в то время «торопились
к возможно большему числу органических явлений применить
новое понимание, которое приводило все феномены бытия, как
одушевленного, так и неодушевленного, в одну единую простую
и ясную причинную связь и которое возбуждало надежды, что и
сложнейшие жизненные проявления можно будет свести к про-
стым, применимым в физике и химии объяснительным принци-
пам» (13, 416).
В 40-х годах группа молодых учеников виталистски ориен-
тированного И. Мюллера дала в противовес своему учителю
торжественную клятву (подписав ее собственной кровью)
объяснять все явления живой природы исключительно в кате-
гориях физики и химии. Эти ученики (среди них были Гельм-
гольц и Дюбуа-Реймон — будущие корифеи физиологии XIX в.)
образовали «незримый колледж», вошедший в историю под
именем физико-химической школы. Они разрушили виталист-
196
скпе предубеждения и отказались от установки на исключитель-
ность психического в общей системе природы.
Вожди этой школы — Гельмгольц, Дюбуа-Реймон, Карл
Людвиг, Брюкке и другие — были учителями и вдохновителями
тех, кто в последующий период сделал психологию опытной
наукой. Представление об организме как молекулярно-энерге-
тической подсистеме, включенной в общую энергетику природы,
приобрело для психологии значение в нескольких отношениях:
а) на его основе детерминистский взгляд на жизнедеятель-
ность получил новое выражение, утверждавшее единство орга-
низма и среды на уровне энергетического, а не макромехани-
ческого взаимодействия;
б) начались поиски способов совместить новый закон
с реальностью психических процессов.
Сперва единственно совместимым с законом сохранения и
превращения энергии представлялся психофизический парал-
лелизм, уже известный нам по прежним механистическим уче-
ниям о природе. Допустить способность психики приводить тело
в движение и регулировать направление этого движения зна-
чило бы изменить указанному закону.
Вместе с тем учение об отделимости сознания от мозга
также не могло быть принято людьми естественнонаучного
склада ума. Оставалось признать, что единственно мыслимым
отношением между психическим и нервным является их парал-
лельность. Физико-математический подход к органическим
явлениям, который культивировала новая школа, создал пред-
посылки для приложения экспериментальных и математических
методов к анализу нервно-психических актов.
Всеобщие законы природы, сохраняя свою непреложность по
отношению к объектам качественно иным, чем неорганические
тела, приобретают на биологическом уровне специфический
образ действия. Законы нервно-психической деятельности по-
этому не могут быть непосредственно дедуцированы из физико-
химических.
Между тем Гельмгольц, Дюбуа-Реймон и их соратники не
видели другой возможности, кроме прямой дедукции. И по-
скольку она не удавалась в силу своеобразия самого объекта,
они пришли к неутешительному для детерминизма выводу о не-
возможности объяснить сознание материальными причинами.
Дюбуа-Реймон объявил, что здесь человеческий ум наталки-
вается на «мировую загадку», разрешить которую он никогда
не сможет.
ДАРВИНИЗМ
Для физико-химической школы детерминизм был идентичен
понятию о механической причинности, каким его принимала
наука со времен Галилея и Кеплера. Впервые эти понятия
197
разделило учение Дарвина, открывшее специфическую детерми-
нацию систем более сложного порядка, чем механические. Это
учение видвинуло новый объяснительный принцип, согласно
которому движущая сила развития живого организма лежит
не в механических, а в приспособительных взаимоотношениях
со средой.
С проблемой соответствия организма (и отдельных его
органов и систем) условиям обитания человек сталкивался
с древнейших времен: нет более очевидного признака живого
тела, чем целесообразность его жизнедеятельности. Огромной
научной победой было включение организма в механическую
картину природы. Однако с развитием естествознания все яснее
становилось, что биологические факты не могут быть исчерпаны
категориями механики. В самих науках о неорганическом мире
утверждались эволюционные идеи.
Дарвин («Происхождение видов», 1859) объяснил целесооб-
разность, не прибегая к представлению о цели. Некогда с по-
мощью этого представления, взятого из непосредственного опыта
сознательного поведения человека, объяснялось течение бессо-
знательной органической жизни. Теперь первичным становился
биологический процесс. Он, как и движение неорганических тел,
был подчинен необходимости, нс зависящей от целей отдель-
ных существ. Психика трактовалась как производное от
него.
Говоря о влиянии дарвинизма на психологию, обычно вы-
двигают на первый план идею развития постепенного услож-
нения исходных форм. Однако гипотеза о преемственной смене
жизненных, в том числе психических, процессов существовала
задолго до Дарвина. И прежде считалось, что психические со-
держания и функции изменяются и развиваются. Вспомним
учение ассоцианистов о возникновении сложных идей из про-
стых или гегелевскую концепцию, мпстпфицироваиио отразив-
шую диалектический ход развития сознания.
В чем же в таком случае заключалось преобразовательное
воздействие дарвиновского учения?
Переворот, который произвел дарвинизм в научном мышле-
нии, заключался в разработке новой схемы детерминистских
отношений между организмом и средой. Для предшествующих
концепций среда имела значение стимула, который (по типу
соударения механических тел) производит в телесной организа-
ции эффект, соответствующий ее изначально заданному неиз-
менному устройству. Теперь же среда оказывалась силой, спо-
собной не только вызывать, но и видоизменять жизнедеятель-
ность. Внутренняя динамика и спонтанность уступали место
непрерывному воздействию внешних условий, неумолимо унич-
тожающих все, что не способно к ним приспособиться. При этом
среда выступала не только как источник воздействий на орга-
низм, но и как объект действий организма, которые помогают
198
ему сохранить необходимое для выживания соответствие внеш-
него и внутреннего.
Изменилось и понятие об организме: предшествующая био-
логия считала виды неизменными, а живое тело — своего рода
машиной с раз и навсегда фиксированной физической и психи-
ческой конструкцией. Оказалось, что организм есть продукт
взаимодействия со средой в фило- и онтогенетическом развитии
и присущие ему внутриорганические особенности обусловлены
законами эволюции. Жизнь вида посредством механизма на-
следственности становилась важнейшей детерминантой жизни
особи.
Рассматривая все телесные процессы и функции в качестве
продукта и орудия приспособления к внешним условиям жизни,
дарвиновская теория выдвинула новую модель анализа поведе-
ния в целом, его компонентов (включая нервно-психические)
в частности. Как и в предшествующих моделях, она объясняла
психическое исходя из действующих вне его факторов, однако
за исходное брала взаимоотношения целостного организма
с условиями его существования при определяющей роли по-
следних. Акцентировав внимание на важности психических
функций в процессе жизни, дарвиновская теория нанесла
серьезный удар по эпифеноменализму, который, как известно,
сопутствовал механической картине мира.
Подготавливая книгу «Происхождение человека» (1870),
Дарвин решил сравнить выразительные движения, которыми
сопровождаются эмоциональные состояния у животных и чело-
века. Сперва он предполагал включить свои наблюдения в одну
из глав книги, но затем написал об этом специальную работу
«Выражение эмоций у животных и человека» (1872). Он искал
ответ на вопрос: имеют ли внешне наблюдаемые изменения
мимики, пантомимики, голоса при аффектах какой-либо объек-
тивный приспособительный смысл, служат ли и они целям вы-
живания? Он выдвинул гипотезу о том, что первоначально
выразительные движения имели практический смысл: животное
скалит зубы перед тем, как броситься на врага; его вырази-
тельные движения являются частью оборонительной или агрес-
сивной реакции. Рудиментами этих движений, когда-то целесо-
образных, являются те мимические или пантомимические акты,
которые современный человек рассматривает в качестве выра-
жения чувств: сжатие кулаков или оскал зубов в состоянии
гнева у современного человека — пережиток тех эпох, когда они
означали готовность к схватке. Дарвин считал, что этим дейст-
виям, так же как и инстинктам, человек не научается, а совер-
шает их бессознательно. Эмоциональные состояния тем самым
оценивались в связи с побуждением к действию, а не исходя из
того, как они переживаются и осознаются субъектом.
Гипотеза Дарвина имела тот же коренной дефект, что и тео-
ретические представления, которые игнорировали качественное
199
различие между человеческой и животной психикой. Чело-
веческие эмоции и выражающие их телесные реакции (мимика,
пантомимика, интонация и др.)—продукт социально-историче-
ского развития, радикально преобразовавшего исходные биоло-
гические формы. Но по отношению к традиционным субъек-
тивно-идеалистическим представлениям о сфере эмоций дарви-
новская гипотеза обладала огромным разрушительным потен-
циалом. Она подготовила почву для объективно-научной трак-
товки этой сферы, как и поведения в целом, в частности
в плане объяснения его телеологического характера (когда в ка-
честве детерминанты явлений, совершающихся в организме
в данный момент, выступают возможные будущие ситуа-
ции).
Из нераздельности организма и среды исходили и биологи
физико-химического направления, считавшие живое тело вклю-
ченным во всеобщий круговорот вещества и энергии. Но они не
принимали во внимание филогенез организма, закономерности
естественноисторического развития. Рассматривая телесные
реакции организма, они полагали, что есть единственный спо-
соб объяснить их, не изменяя принципу причинности,— тракто-
вать их как результат воздействия актуальных раздражителей.
Эволюционный подход открывал возможность рассматривать
актуально наблюдаемую реакцию не только как ответ на дейст-
вующие в данный момент причины, но и как реакцию, установ-
ленную на возможно более успешное поведение в предстоящих
обстоятельствах. Эта преднастройка на будущее выступала не
в качестве имманентного свойства живого (точка зрения вита-
лизма), а как эффект естественного отбора.
Распространение эволюционистских представлений на об-
ласть сознания ознаменовало сближение психических и органи-
ческих явлений с точки зрения их реального биологического
родства. С тех пор психология стала черпать свои детерминист-
ские идеи не у механики, а у эволюционной биологии, под
влиянием которой был выдвинут ряд ключевых проблем (адап-
тация к среде, филогенетическая обусловленность функций,
индивидуальные вариации, роль наследственности, преемствен-
ность в развитии между психикой животных и человеческим
сознанием, соотношение структуры и функции и др.). Изменился
весь стиль психологического мышления. Важнейшим результа-
том происшедшего сдвига явилось внедрение объективного, ге-
нетического и статистического методов, а также возникновение
категории поведения.
Прямое приложение принципов наследственности, изменчи-
вости и естественного отбора к изучению психического оказа-
лось недостаточным, а в области человеческого поведения и
реакционным, но новый взгляд на организм и его место в при-
роде, существенно расширяя возможности научного познания
200
психической деятельности, стал такой же необходимой сту-
пенькой к детерминистской психологии, какой в свое время
являлась механика по отношению к самой биологии.
УЧЕНИЕ О РЕФЛЕКСЕ
Дарвинизм синтезировал то, что нарождалось в различных
областях биологического знания. Накапливались факты, в том
числе и в области исследования рефлекторных актов, которые
противоречили утвердившемуся в эпоху господства «анатоми-
ческого начала» взгляду на организм как на постоянную и не-
изменную структуру. Напомним, что Холл и Мюллер рассмат-
ривали рефлекторную дугу как неизменную и однозначную
связь нервных путей и поэтому были вынуждены объяснять
согласованность реакций с изменяющейся средой вмешательст-
вом сознания.
Утверждение, что рефлекторное движение принципиально
отличается от движения, которое регулируется психикой, при-
дало рефлекторной схеме сугубо физиологический смысл.
Учитывая неопределенность тогдашних психологических по-
нятий, унаследованных от идеалистических теорий, следует
признать, что новая концепция означала известный успех на
пути укрепления детерминизма в нейрофизиологии, но успех
этот достигался дорогой ценой: нервная система рассекалась на
два яруса — спинной и головной мозг, первый из которых счи-
тался центром, работающим по законам физиологии, второй же
ставился в зависимость от нематериальной души. Получался,
говоря словами И. П. Павлова, «половинчатый организм».
В 1853 г. замечательный немецкий физиолог Э. Пфлюгер
(1829—1910) экспериментально доказал несостоятельность
рефлекторной концепции Холла. Он обезглавил лягушку, т. е.
лишил ее органа, из которого, как предполагалось, исходят
психические влияния. Казалось, оставшийся фрагмент целост-
ного организма должен вести себя как простой рефлекторный
автомат. Однако реакции обезглавленной лягушки не соответ-
ствовали прогнозу, вытекавшему из учения Холла. Она произ-
водила целесообразные оборонительные реакции: стремилась
освободиться от вредного раздражителя, ползая по столу, обхо-
дила препятствия и т. п. Короче — она проявляла все признаки
поведения, обычно относимые за счет психических действий
головного мозга.
Стало очевидным, что чисто физиологическое учение о реф-
лексе в его механическом варианте бессильно объяснить адап-
тивные реакции обезглавленного позвоночного. Следовательно,
здесь участвует дополнительный фактор. Пфлюгер назвал его
«сенсорной механикой», а свою работу озаглавил «О сенсорных
функциях спинного мозга позвоночных» (1853). Вокруг пфлю-
геровского вывода поднялась буря. Психические (сенсорные)
201
функции, считавшиеся свойством души, оказались присущими
спинному мозгу лягушки. Этот вывод был получен не в ходе
теоретических рассуждений, а на лабораторном столе.
Философы-идеалисты (в Германии — Г. Лотце, в России —
П. Д. Юркевич и др.) выступили против Пфлюгера, предста-
вив его сторонником мифической «спинномозговой души», хотя
ни о какой душе он не говорил и пользовался термином «сен-
сорная функция»*.
Пфлюгер показал, что объективный подход к целесообраз-
ному поведению позвоночных, даже обезглавленных, требует
сенсорной регуляции, а не одной лишь анатомической связи
нервов. Он писал, что тезис о противоположности между маши-
нообразностью реакций, опосредованных спинным мозгом, и
деятельностью высших нервных центров основан на предвзя-
том предположении. Вместе с тем он подчеркивал, что сенсор-
ные функции спинного мозга столь же закономерно реализуют-
ся в поведении, как и чисто рефлекторные.
Идея о подчиненности психических процессов определенным
законам, конечно, нс являлась новшеством. Для будущего пси-
хологии важно было другое: объективно наблюдаемое поведе-
ние— а не только свидетельства сознания — вынуждает при-
знать реальную регуляторную роль психического.
К 60-м годам прошлого века традиционная концепция реф-
лекса как уникального принципа работы спинного мозга теряет
сторонников в естественнонаучных кругах. Укрепляется идея
о том, что не только спинной, но и головной мозг — это орган
отражения чувственных воздействий, их автоматического пере-
хода в двигательные реакции. Возникает понятие «бессозна-
тельно?! церебрации», т. е. не осознаваемой, но психической
деятельности головного мозга.
Приоритет во введении этого понятия принадлежал профес-
сору практической медицины в Эддинбурге Томасу Лейкоку
(1812—1876), отстаивавшему в книге «Психика и мозг» (1859)
положение о том, что физиология мозга является базисом для
науки о психическом, из которой мистицизм должен быть
изгнан с такой же решительностью, как из наук о природе.
В 1844 г. Лейкок выступил в Британском обществе с сообще-
нием, в котором ставил вопрос о необходимости распростра-
нить принцип рефлекса на деятельность головного мозга.
«Нервные узлы, заключающиеся в черепе,— говорил он,— как
продолжения спинного мозга управляются относительно своей
реакции против внешних агентов законами, тождественными
с теми, которые управляют узлами спинного мозга и их анало-
гиями у низших животных» (цит. по: 2, 2, 188). В подтвержде-
* К сожалению, придуманная философами-идеалистами в середине прош-
лого века версия о том, что Пфлюгер выступил как апологет «спинномозговой
души», все еще принимается на веру многими современными историками.
202
ние этого вывода приводился больной, у которого конвульсив-
ные движения глотки вызывались не только непосредственным
раздражением водой, но и видом и звуком воды, т. е. раздра-
жителями, адресованными высшим нервным центрам.
Мысль о том, что головной мозг можно трактовать как реф-
лекторный аппарат, Лейкок воспринял у Прохазки, произведе-
ния которого он перевел на английский язык. Следуя за Про-
хазкой, Лейкок вновь начинает трактовать рефлекс как психо-
физиологический, а не апсихический акт. Центрами рефлекса
признаются ганглии спинного и головного мозга. Из этого вы-
текало представление о различных уровнях рефлекторной дея-
тельности, об их иерархии.
Подобно Лейкоку, другой английский врач и физиолог,
В. Карпентер (1813—1885), развивает тезис о бессознательной
работе головного мозга. Он вводит понятие об идеомоторном
акте, т. е. движении, которое автоматически вызывается не
раздражением нервных окончаний самих по себе, а идеей,
образом, психическим. В. Карпентер стал лидером целой школы,
неформального объединения группы исследователей, развивав-
ших намеченное им направление. Сам он назвал это направле-
ние «психологической физиологией». К нему примыкали «коро-
левские лекари», один из которых был хирургом у короля
Георга V, а среди пациентов другого значились шесть премьер-
министров и королева Виктория. Они являлись авторами ряда
книг, посвященных проблеме, которая ныне называется психо-
соматической, т. е. касающейся влияния психических состояний
на физиологические функции организма. Чтобы адекватно оце-
нить их роль в подготовке почвы для развития научных пред-
ставлений о психике, следует иметь в виду, что в тот период
френология и месмеризм приобрели в Англии огромную по-
пулярность. «Месмерическая мания 1851 г.»—так назывался
памфлет Дж. Беннета, в котором высмеивались два американца,
называвшие себя профессорами новой науки—«электробиоло-
гии», позволяющей будто бы управлять сознанием людей.
В противовес объяснению феноменов гипнотизма действием
особых электрических флюидов Лейкок еще в 1837 г., наблюдая
«месмерические» манипуляции, объектом которых были две
девушки, твердо заявил, что в действительности здесь имеют
место «рефлекторные действия головного мозга». Вскоре дру-
гой врач, Брэд, опубликовал книгу, в которой охарактеризовал
месмеризм как «вид расстройства состояния цереброспиналь-
ных нервов».
Эта установка на естественнонаучное объяснение гипнотиз-
ма сыграла роль в разделении понятий о психике и сознании,
причем психически регулируемый, но неосознаваемый уровень
поведения трактовался как обусловленный центрами головного
мозга, работающими по принципу рефлекса (отражения чувст-
венных воздействий на двигательном аппарате). Реальное
203
физиологическое знание об этих центрах было ничтожным. Но
следует иметь в виду, что представление о различных уровнях
деятельности центральной нервной системы противостояло фре-
нологической картине мозга.
Уже отмечалось, что френология базировалась на представ-
лении о психических способностях, изначально детерминируе-
мых различиями в строении коры больших полушарий. Пере-
ход к поуровневой характеристике нервной деятельности тре-
бовал заменить понятия о психической способности понятием о
психомоторном акте — рефлекторном по способу совершения.
Тем самым складывались предпосылки для распространения
детерминистского склада мышления, присущего рефлекторной
концепции, на психические явления.
Идеологическая ситуация в викторианской Англии препят-
ствовала решению этой задачи. Психическое и сознательное
разделялись. Это имело важное значение для становления на-
учной психологии. Но в поуровневой характеристике психиче-
ского, разработанной английскими неврологами, «бессознатель-
ная церебрация» как процесс рефлекторного типа считалась
присущей лишь более элементарному — идеомоторному — уров-
ню. Что касается уровня сознания и воли, то он трактовался
в качестве имеющего принципиально новую детерминацию, не-
постижимую естественнонаучными средствами.
В учении о «бессознательной церебрации» на смену дуализ-
му рефлекса и сознания (типичному для концепции Холла —
Мюллера) пришла новая форма дуализма — бессознательного
психического акта как рефлекторного по типу совершения и
сознательно-волевого акта, исходящего от субъекта, не имею-
щего оснований ни в чем, кроме как в самом себе. С этой но-
вой дуалистической схемой впервые покончили два выдающих-
ся исследователя: в Соединенных Штатах — Джеймс Раш
(1786—1869), в России —И. М. Сеченов (1829—1905).
Учение Сеченова мы подробно рассмотрим позднее, здесь
же остановимся на теоретических воззрениях Раша, выдвинув-
шего самобытный план преобразования психологии, основан-
ный на рефлекторном принципе (понятом как единство отра-
жения и действия). Этот план излагался в двухтомном труде
«Краткий анализ человеческого интеллекта» (1865).
Д. Раша иногда называют «первым американским бихевио-
ристом». По мнению американского историка психологии Ро-
бека, он произвел в психологии первую революцию до Уотсона.
Это верно в том смысле, что его программа предусматривала
радикальный поворот к объективной психологии. Но Уотсон
если бы и прочитал труд Раша (по непонятным причинам этот
труд отсутствует в крупнейших библиотеках США, в том числе
библиотеке конгресса), то нашел бы в нем мало созвучного
своим взглядам. Д. Раш оперировал как психологическими, так
и физиологическими понятиями. Ни те ни другие истинных би-
204
хевиористов не устраивали. Д. Раш явился совершенно необыч-
ной и в некотором смысле неожиданной фигурой для Соеди-
ненных Штатов, где царил усиленно подогреваемый церковью
страх перед материализмом, а в философии чуть ли не до 80-х
годов безраздельно господствовала старомодная концепция
шотландской школы. И все же материалистические традиции
получили яркое выражение в психологической системе
Д. Раша.
Врачу по образованию и специальности, Д. Рашу принесла
популярность книга «Человеческая речь» (1827), выдержавшая
семь изданий. Что касается его главного труда, то он не произ-
вел эффекта ни в 60-е годы, ни в последующую эпоху. Система
Раша строилась на двух фундаментальных принципах: отраже-
ния (он употреблял именно этот термин) и реального дейст-
вия. В «зеркале» органов чувств и мозга, согласно Рашу, от-
ражаются объекты природы и искусства. Если сетчатая обо-
лочка глаз животных, построенная из материальных точек, от-
ражает внешние предметы, то почему же нельзя предположить,
что и клетки мозга могут быть своего рода точками, способными
отражать образы вещей? «Сенсорная и церебральная материя
при некоторых ее своеобразных формах или условиях могут
отражать или воспринимать объект» (цит. по: 12, 236).
Раш подчеркивал, что термином «отражение» он пользует-
ся не в его физическом значении, а только как «ободряющей
аналогией», что нужна опытная проверка и строгая демонстра-
ция с помощью физических средств «того, как образы и типы
(под типами имелись в виду образы невизуального характе-
ра.— М. Я.), выполняя свои функции в мозгу, являются не
только ближайшей причиной мысли, но и самой мыслью» (цит.
по: 12, 236). При этом под образами и мыслями понимались
не явления или акты, возникающие «внутри» сознания, а яв-
ления, включающие в качестве конституирующего момента дви-
гательную активность организма. По проекту Раша, вся пси-
хологическая терминология должна быть переписана заново,
чтобы включить работу мышц во внутреннюю структуру интел-
лекта. Не забудем, что попытка реализовать эту идею предпри-
нималась свыше 100 лет назад в атмосфере, где безраздельно
господствовало учение о душе как носителе способно-
стей.
Важную роль в структурировании человеческой психики Раш
отводил речевым знакам, как внешним, так и внутренним. Он
подробно описал механизмы речевой коммуникации, их гене-
зис и развитие, сделав вывод, что не только логическое, но и
чувственно-образное знание обусловлены процессами общения.
Выработать историко-материалистический взгляд на человека
Раш не мог, и единственным фактором, обусловливающим раз-
личие между человеком и животным, считал лишь речевое
205
действие. Важно, однако, подчеркнуть, что у Раша принцип
перехода образа в реальное действие (понятый как рефлектор-
ный принцип) был распространен на построение человеческого
поведения в целом.
ПСИХОФИЗИОЛОГИЯ ОРГАНОВ ЧУВСТВ
Психофизиология органов чувств, подобно учению о рефлек-
торных актах, длительное время находилась под преобладаю-
щим воздействием механистического детерминизма. Внешний
толчок (раздражение) как провоцирующий момент и анатоми-
ческое устройство как механизм — таковы были факторы, ко-
торыми исчерпывалось детерминистское знание о двигатель-
ных и сенсорных актах.
В каждом случае механицизм порождал свои коллизии.Для
учения о рефлексах камнем преткновения оказались целесооб-
разность и вариативность двигательных реакций, для учения
об органах чувств — предметность восприятия, его проецирован-
ность вовне. Причинная теория рассматривала ощущение как
эффект воздействия вещи на воспринимающий орган. Пути же
перехода от эффекта к выступающей в сознании информации
о самой вещи не обнаруживались в материальном взаимодей-
ствии раздражителя и органа. Их искали за пределами этого
взаимодействия, относя к деятельности сознания. Правда, уже
у некоторых психофизиологов первой половины XIX в. (Штейн-
бух, Белл, Вебер, Пуркинье) зарождалась мысль о тесной свя-
зи между сенсорной и двигательной сферой и о том, что имен-
но эта связь, представленная в способе функционирования те-
лесного механизма самого по себе, обусловливает осознание
физического объекта как лежащей вне тела причины ощуще-
ний.
Дальнейшее экспериментальное изучение деятельности раз-
личных рецепторов расширило возможности естественнонауч-
ного анализа происхождения чувственных образов. Выяснилось,
что опыт, упражнение могут объяснить многое относимое преж-
де на долю рефлектирующего ума. Упражнение для физиолога
выступало как доступная объективному наблюдению и конт-
ролю активность материального органа.
С развитием физиологии органов чувств дискуссия о соот-
ношении между двумя детерминирующими восприятие факто-
рами— структурой органа и его упражнением — приобретает
большую остроту. Возникает антитеза «нативизм—эмпиризм»,
которая особенно резко выступила в спорах о природе прост-
ранственного видения. В центре дискуссий стоял вопрос: яв-
ляется ли это видение в своей основе прирожденным (нати-
визм) или приобретенным из опыта (эмпиризм)? Дискуссии
между эмпириками и нативистами были симптомом того, что
206
само понятие о прирожденной организации нуждается в пере-
стройке. Этого требовали и успехи физиологии органов чувств,
новую эпоху в развитии которой открыл Герман Гельмгольц
(1821 — 1894).
С его именем неразрывно связана коренная реконструкция
физиологических представлений в XIX в. Мы уже называли
его классические работы по математическому обоснованию за-
кона сохранения энергии. Новое мощное направление исследо-
ваний открыло измерение им скорости распространения воз-
буждения в нервном волокне. Его последующие труды — «Уче-
ние о слуховых ощущениях как физиологическая основа теории
музыки» (впервые вышла в 1863) и «Физиологическая оптика»
(1867) —составили фундамент современной физиологии орга-
нов чувств. Резонансная теория слуховых ощущений и трех-
компонентная теория цветового зрения (истоки которой восхо-
дят к идеям английского физика Томаса Юнга) и по сию пору
сохраняют свою высокую продуктивность.
Важнейшей заслугой Гельмгольца как физиолога было рас-
пространение объяснительных принципов и методов физиоло-
гии на явления, которые до того относились к монопольным
владениям одной из философских дисциплин. «Слава Гельм-
гольцу за его шаг в психологическую область — из него вырос-
ла наиболее разработанная часть современной физиологической
психологии» (5, 374), — писал Сеченов.
Мировоззрение Гельмгольца противоречиво. Как естество-
испытатель, он тяготел к материализму. С этим сочеталась
ориентация на философию Канта и концепцию И. Мюллера, со-
гласно которой каждый орган чувств представляет аппарат,
заряженный «специфической энергией». Ощущение возникает
в результате высвобождения этой энергии под действием ка-
кой-либо физической причины. Исходя из этой концепции,
Гельмгольц принимает существование исходных сенсорных эле-
ментов, присущих органу как таковому. Правда, осознание
ощущений в «чистом виде», признает Гельмгольц, крайне зат-
руднено из-за того, что их естественное назначение — служить
целям ориентировки в окружающем мире. Поэтому осознается
обычно нс ощущение как таковое, а чувственное качество пред-
мета.
Как же тогда связать ощущение с внешними условиями, ес-
ли заранее принята мысль, будто оно заложено в не зависящем
от этих условий анатомическом устройстве органа? По мнению
Гельмгольца, проблему разрешает теория символов: отношение
ощущений к объективному миру имеет форму символа, или зна-
ка, в содержании которого нет ничего сходного с реальными
свойствами предметов, но который достаточен, чтобы обеспе-
чить успех действия. Он не мог теоретически осмыслить, какую
опасность для естественнонаучного изучения органов чувств
действительно таила мюллеровская доктрина, и видел ее
207
преимущественно в утверждении прямой причинной связи между
физическим раздражением, процессом в нервном веществе и
сенсорным актом. Эта теория Гельмгольца противоречила ма-
териалистической направленности его работ по психофизиоло-
гии органов чувств. И все же поспешным было бы мнение, что
мюллеровская схема направляла конкретно-экспериментальные
исследования Гельмгольца, что она вполне устраивала его в
методологическом отношении.
Свои расхождения с Мюллером Гельмгольц разъяснял, про-
тивопоставляя идеи нативизма эмпиризму. Расхождения каса-
лись прежде всего понимания механизма восприятия простран-
ства, но за этим стояли более глубокие различия в общих
воззрениях на детерминацию психических явлений.
По Мюллеру, в органе чувств заложены простейшее сенсор-
ное качество, а также его пространственная характеристика,
и, стало быть, внеположность субъекту, локализация вовне и
все другие признаки, свойственные целостному восприятию.
В роли главной детерминанты выступало изначально данное
органическое устройство, содержащее в преформированном ви-
де основные контуры воспринимаемой субъектом картины мира.
В противовес этому взгляду Гельмгольц определяющим факто-
ром формирования пространственного образа вещей провозг-
лашал опыт. На долю прирожденных нервных структур, из
«энергии» которых Мюллер выводил образ мира, оставалось
ничтожно мало. Доказывалось, что этот образ не дан имманен-
тно и что детерминирующие его построение факторы относятся
к взаимодействию нервно-психической организации с внешни-
ми раздражителями.
Важнейшим моментом, выявившимся в экспериментах
Гельмгольца, оказалась зависимость сенсорной деятельности от
внешних объектов, на которые она направлена. Во всех слу-
чаях обнаруживалась потребность в отчетливом видении пред-
мета, в возможно более ясном п адекватном его восприятии.
Оптическая цель выступала в качестве если не единственного,
то во всяком случае самого могущественного фактора в детер-
минации деятельности зрительного аппарата.
Фактор предметности восприятия объяснял многие феномены
физиологической оптики. Его ведущее значение особенно резко
проявлялось в тех случаях, когда закономерности психофизиче-
ского порядка вступали в конфликт с закономерностями психо-
логическими, например, при разрушении обычной связи между
органами чувств и предметом путем введения каких-либо оп-
тических помех.
Среди многих опытов Гельмгольца в этом направлении мож-
но было бы упомянуть использование различного рода призм,
искажающих визуальный образ, складывающийся в естествен-
ных условиях видения. Несмотря на то, что преломление лучей
дает искаженное восприятие предмета, испытуемые очень скоро
208
научались видеть сквозь призму правильно. Это достигалось
благодаря опыту, состоящему в многократной проверке дей-
ствительного положения объекта, его формы, величины и т. д.
посредством движений глаз, рук и всего тела. Эксперименты
неоспоримо доказывали, что чувственное восприятие подчиня-
ется не непосредственному сенсорному эффекту, возникающему
по законам оптики, а предмету, каким он существует сам по се-
бе. Вскрывалась новая система детерминационных отношений,
причем выяснилось, что важную функцию в этой системе вы-
полняют мышечные движения, деятельность субъекта, обус-
ловливающая структуру того, что для самосознания представ-
ляется непосредственно данным.
Другим решающим моментом, выступившим перед Гельм-
гольцем при изучении специфики детерминации психических яв-
лений, была зависимость непосредственного восприятия внеш-
них объектов от предшествующего опыта, влияние которого
сплошь и рядом оказывалось столь принудительным, что не
могло быть преодолено сознательной рефлексией. Обобщая от-
носящиеся к этой области факты, Гельмгольц выдвигает учение
о «бессознательных умозаключениях». В нем содержалась пло-
дотворная идея о существовании фундаментального пласта пси-
хических процессов, формы и законы протекания которых скры-
ты от интроспекции и потому могут быть установлены только
опосредствованно, путем объективного анализа.
Еще один ценный вывод, содержащийся в теории «бессоз-
нательных умозаключений», был связан с констатацией обус-
ловленности нового психического акта всей совокупностью
сходных обстоятельств. Гельмгольц нашел структуру «бессоз-
нательного вывода» во много раз повторявшейся и потому уп-
рочившейся ассоциации представлений. И. П. Павлов впослед-
ствии спрашивал: «Сами знаменитые «бессознательные заклю-
чения» Гельмгольца... не суть ли истинные условные рефлек-
сы?» (4, 161).
Появление категории умозаключения, выработанной логи-
кой, в физиологических исследованиях не расшатывало их ес-
тественнонаучных устоев, так как механизм умозаключения
объяснялся сенсомоторными реакциями, контролируемыми эк-
спериментально. Так, например, умозаключение о величине
предмета выводилось из связи между величиной изображения
на сетчатке и степенью напряжения мышц, производящих при-
способление глаза к расстояниям. Учение Гельмгольца явилось
важным шагом в сторону преодоления разрыва между сенсор-
ными и интеллектуальными компонентами познавательного про-
цесса, ибо содержало идею единства умственных актов. В
структуре предметного восприятия усматривались признаки, го-
ворящие о его внутреннем родстве с самыми высокими и слож-
ными интеллектуальными образованиями.
Для учения о «бессознательных умозаключениях» характер-
209
но представление, согласно которому операция «делания выво-
дов» осуществляется не умом как особой причинной сущностью,
а является продуктом сопоставления сенсомоторных актов. В
этом процессе, по Гельмгольцу, непременно участвуют двига-
тельные реакции. Тем самым намечалось преодоление еще од-
ного разрыва, типичного для мюллеровской психофизиологии,—
разрыва между органами чувств и органами движений.
За гипотезой Гельмгольца такие выдающиеся деятели но-
вой психологии, как Сеченов и Вундт, признали важное объяс-
нительное значение. Но наряду с идеями, существенно обога-
щавшими научное знание о деятельности органов чувств и ее
детерминации, в теории «бессознательных умозаключений»
имелась и другая сторона, на которой акцентировали внима-
ние приверженцы идеалистической философии от Шопенгауэра
до Челпанова. Они истолковали концепцию Гельмгольца как
вариант представления о том, что предметный мир конструи-
руется работой не осознающего своих операций интеллекта.
Для самого Гельмгольца такой поворот оказался неожидан-
ным, и в дальнейшем, как он сам указывал, в его трудах вы-
ражение «бессознательный вывод» употребляется возможно
реже, дабы не быть смешанным с совершенно неясным и неоп-
равданным представлением, которое Шопенгауэр и его последо-
ватели обозначили этим термином.
Другим уязвимым, несовместимым с детерминизмом пунк-
том являлась гипотеза об «ощущениях иннервации». Гельм-
гольц защищал предположение о существовании особого клас-
са ощущений, возникающих в тех случаях, когда индивид пос-
редством волевой направленности иннервирует свои мышцы.
В гипотезе «иннервационных ощущений» ярко проявилась
противоречивая природа его учения. Единственным голосом в
пользу «ощущений иннервации» мог быть только «голос само-
сознания». Никакого объективного критерия доказательства их
участия в регуляции произвольного действия не существовало.
Гельмгольц постоянно подчеркивал ненадежность интроспек-
ции. Именно потому он и отвергал традиционную психологию,
противопоставляя ей физиологию органов чувств, что первая
не знает других приемов, кроме самонаблюдения. И в то же
время иллюзии интроспекции оказывались единственной опорой
ряда пунктов его теории.
Итак, в системе Гельмгольца сводилось до минимума влия-
ние прирожденной организации, обосновывалась ведущая роль
опыта, выяснялась зависимость чувственного познания от его
материального источника, утверждалось единство интеллек-
туальных и сенсорных моментов в построении образа предмета.
Вместе с тем Гельмгольц экспериментальным исследованием
показал, что психическое в определенной сфере жизненных
проявлений не эпифеномен, а деятельность, имеющая свои соб-
ственные законы. «Какого бы взгляда ни придерживаться на
210
психические деятельности и с какими трудностями ни было бы
связано их объяснение, во всяком случае они фактически име-
ются и их законы в известных границах нам известны из по-
вседневного опыта» (8, 798).
Достижения гельмгольцевской психофизиологии органов
чувств проливали свет на специфические признаки детермина-
ции психических явлений, подготавливая создание науки, по-
стигающей эти явления в понятиях, отличных как от философ-
ских, так и от физиологических.
ПСИХОФИЗИКА
Идея о том, что психические явления подчинены определенной
закономерности, которая доступна опытному изучению и мо-
жет быть выражена математически, была подтверждена иссле-
дованиями в направлении, получившем название психофизики.
Инициатором его выступил немецкий физиолог Густав Фех-
нер (1801 —1887). Точное знание и метафизические спекуляции
причудливо сочетались в его мышлении. В 20—30-х годах он
преподавал физику в Лейпциге и вел успешные исследования
в области электричества. Тогда же у него зародился интерес
к психологическим вопросам. После тяжелого заболевания, со-
провождавшегося расстройством зрения, что было вызвано рас-
сматриванием сквозь цветные стекла Солнца с целью изуче-
ния зрительных последовательных образов, он обратился к фи-
лософии, выступив с апологией объективного идеализма в
шеллингианском варианте. В эпоху подъема естественных наук
и презрения к метафизике это звучало анахронизмом. Он ут-
верждал, что сознание разлито по Вселенной, небесные тела
одушевлены, а материя лишь оборотная, теневая сторона пси-
хического. Он задумывается над возможностью доказать это
с помощью математики и эксперимента.
В свое время, как мы знаем, жестокую неудачу потерпела
попытка Гербарта подвести психическую жизнь под математи-
ческие формулы. Она не удалась из-за фиктивности самого
материала вычислений, а не слабости математического аппара-
та. Иной была участь работ другого физиолога, Э. Г. Вебера
(1795—1878). Экспериментально изучая кожную и мышечную
чувствительность*, Вебер открыл опеределенную, математически
формулируемую корреляцию между физическими стимулами и
* Первый классический опыт заключался в определении порога различения:
фиксировалось расстояние между двумя одновременно раздражаемыми точ-
ками кожи, когда субъект впервые ощутил различие этих точек. Схема опыта
содержала идею порога чувствительности — центральную для психофизики.
Другой классический опыт Вебера касался изучения не кожной, а мышечной
чувствительности. От испытуемого требовалось определить едва заметное раз-
личие между взвешиваемыми на руке предметами. Было установлено, что
последующий вес должен находиться в определенном отношении к первона-
чальному (1:40), чтобы испытуемый впервые заметил разницу между ними.
211
сенсорными реакциями. Он обнаружил, что добавочный разд-
ражитель должен находиться в постоянном для каждой модаль-
ности отношении к данному, чтобы возникло едва заметное раз-
личие в ощущениях. Значение этого вывода (в дальнейшем на-
званного Фехнером законом Вебера) было огромно. Вебер не
только показал упорядоченный характер зависимости ощуще-
ний от внешних воздействий, но и сделал (имплицитно) мето-
дологически важный для будущей психологии вывод о под-
чиненности числу и мере всей области психических явлений в
их обусловленности физическими.
Первая работа Вебера о закономерном соотношении между
интенсивностью раздражений и динамикой ощущений увидела
свет в 1834 г. Но тогда ученый мир не проявил интереса к
революционной идее о математической зависимости между
ощущениями и раздражителями. В то время эксперименты Ве-
бера оценивались физиологами высоко не из-за открытия ука-
занной зависимости, а в силу утверждения опытного подхода
к кожной чувствительности, в частности изучения ее порогов,
варьирующих по величине на различных участках поверхности
тела. Это различие Вебер объяснял степенью насыщенности со-
ответствующего участка иннервируемыми волокнами.
Веберова гипотеза о «кругах ощущения» (поверхность тела
представлялась разбитой на участки-круги, каждый из которых
снабжен одним нервным волокном; причем предполагалось, что
системе периферических кругов соответствует их мозговая про-
екция) * приобрела в те годы исключительную популярность.
Фехнер, размышляя о том, как опровергнуть господство-
вавшее среди физиологов материалистическое мировоззре-
ние, пришел к выводу, что если у Вселенной — от планет до
молекул — есть две стороны — «светлая», или духовная, и «те-
невая», или материальная, то должно существовать функцио-
нальное отношение между ними, выразимое в математических
уравнениях. Для обоснования своей мистико-философской кон-
струкции он избрал экспериментальные и количественные ме-
тоды. Формулы Фехнера не могли не произвести на современ-
ников глубокого впечатления. Таблица логарифмов оказалась
приложимой к феноменам психической жизни.
Фехнер стремился доказать в противовес материалистам,
что душевные явления реальны и их реальные величины мо-
гут быть определены с такой же точностью, как и физические.
* Из этого следует ошибочное мнение, будто физиология органов чувств,
от которой ответвилась экспериментальная психология, являлась «рецептор-
ной» в силу того, что признавала лишь зависимость ощущений от деятельно-
сти рецептора, и стала «рефлекторной» после того, как была признана также
роль мозга. Считать мозг непременным звеном сенсорного механизма недоста-
точно, чтобы перейти к рефлекторному пониманию ощущений и восприятий.
Такое понимание предполагает обращение к двигательной (мышечной) актив-
ности как детерминанте чувственного образа.
212
Материализм, с которым дискутировал Фехнер, считал психику
эпифеноменом — не имеющим собственной ценности остаточ-
ным продуктом мозговой деятельности. Это был материализм
в его ограниченной, вульгарной форме. Фехнер рассчитывал
сразить его средствами точной науки. Но в действительности,
как признал современный американский психолог Джеймс
Миллер, «вместо того, чтобы эмпирически доказать, что ощу-
щения реальны, так как они могут быть измерены в физических
единицах, он (Фехнер) подготовил такой путь рассуждения
о них, который является совершенно материалистическим»
(10, 82).
Разработанные Фехнером методы едва заметных различий,
средних ошибок, постоянных раздражений вошли в экспери-
ментальную психологию и определили на первых порах одно
из ее главных направлений. «Элементы психофизики» Фехнера
(1860) оказали глубокое воздействие на все последующие тру-
ды в области измерения и вычисления психических явлений
вплоть до наших дней. Психология заговорила математическим
языком — сперва об ощущениях, затем о времени реакции, об
ассоциациях и о других феноменах душевной деятельности.
Выведенная Фехнером всеобщая формула, согласно которой
интенсивность ощущения пропорциональна логарифму интен-
сивности раздражителя, стала образцом введения в психологию
строгих математических мер. В дальнейшем обнаружилось, что
эта формула не может претендовать на универсальность. Опыт
показал границы ее приложимости. Выяснилось, в частности,
что ее применение ограничено раздражителями средней интен-
сивности и к тому же она действительна не для всех модаль-
ностей ощущений. Разгорелись дискуссии о смысле формулы, о
ее реальных основаниях. Но безотносительно к этому Фехне-
рова формула (и предполагаемый ею опытно-математиче-
ский подход к явлениям душевной жизни) стала одним из крае-
угольных камней новой психологии.
Направление, зачинателем которого являлся Вебер, а тео-
ретиком и лидером — Фехнер, вышло за пределы общего русла
физиологии органов чувств, хотя на первый взгляд оно как
будто относилось именно к этому ответвлению физиологичес-
кой науки. Объясняется это тем, что закономерности, откры-
тые Вебером и Фехнером, реально охватывали соотношение
психических и физических (а не физиологических) явлений.
Сам Фехнер делил психофизику на внешнюю и внутреннюю,
понимая под первой закономерные соответствия между физи-
ческим и психическим, под второй — соотношения между пси-
хическим и физиологическим.
Однако зависимость второго плана (внутренняя психофи-
зика) осталась в контексте установленного им закона за пре-
делами опытного и математического обоснования. Таким обра-
зом, своеобразное направление в изучении деятельности органов
213
чувств, известное под именем психофизики, ставшее одной из
основ и составных частей нарождавшейся в качестве само-
стоятельной науки психологии, представляло область, отличную
от физиологии. Объектом изучения психофизики являлась
система отношений между психологическими фактами и доступ-
ными экспериментальному контролю, варьированию, измерению
и вычислению внешними раздражителями.
Этим психофизика принципиально отличалась от психофи-
зиологии органов чувств. В психофизике деятельность нервной
системы подразумевалась, но не изучалась. Знание об этой дея-
тельности не входило в состав исходных понятий. Корреляции
психических явлений с внешними, физическими, а не внутрен-
ними, физиологическими агентами оказались при существовав-
шем тогда уровне знаний о телесном субстрате наиболее
доступной сферой экспериментальной разработки фактов и их
математического обобщения.
Сходная картина наблюдалась в развитии другого направ-
ления, придавшего психологии облик экспериментальной точной
науки. Оно имело своим объектом время реакции человека на
внешние раздражители. Зародившись в физиологической лабо-
ратории, оно, так же как и психофизика, направило мысль
в сторону изучения корреляций между стимулами и внешними
реакциями, а не стимулами и процессами в нервном субстрате.
ИССЛЕДОВАНИЯ ВРЕМЕНИ РЕАКЦИИ
До середины XIX в. физиологический процесс возбуждения
в нерве считался не только протекающим с огромной быстротой
(порядка скорости света), но и вообще недоступным измерению.
Так считал, например, И. Мюллер. Но его ученик Гельмгольц
в 1850 г. решил эту задачу. По скорости мышечной реакции
(которая записывалась на изобретенной им кимограф) при
раздражении участков нерва, отстоящих от мышцы на различ-
ном расстоянии, он определял скорость распространения нерв-
ного процесса (сперва на нерве лягушки, а затем на сенсорных
нервах человека). Она оказалась сравнительно небольшой — по-
рядка нескольких десятков метров в секунду. Результаты были
настолько ошеломляющими, что Мюллер в них не поверил и от-
казался послать сообщение Гельмгольца для публикации
в научном журнале.
Опыты Гельмгольца касались не только важной физиоло-
гической проблемы. Они имели непосредственное отношение
к психологии. С выводом о неотделимости психики от нервной
системы соединялся другой: процессы в нервной системе, как
и все другие физиологические процессы, протекают с определен-
ной, доступной опытному изучению скоростью. Оба этих выво-
да означали, что психические процессы, будучи неотделимы
от нервных, совершаются во времени и пространстве. Физиоло-
214
гия нанесла еще один удар по концепции единой бестелесной
души.
Гельмгольц, определив скорость передачи возбуждения
в нерве, вскоре оставил дальнейшие эксперименты. Поиск
какой-либо закономерности в индивидуальных вариациях его
не привлекал. Между тем задолго до открытия Гельмгольца
проблема индивидуальных различий во времени реакции за-
интересовала астрономов в связи с определением времени про-
хождения звезды через меридиан. Решение этой задачи вопреки
мнению о ее простоте требовало сложной системы нервно-пси-
хических актов. Момент прохождения звезды определялся
следующим образом. В телескопе имеется ориентирующая сетка
из ряда вертикальных линий, средняя из которых совпадает
с астрономическим меридианом. Астроном должен был, следя
за движением звезды, отсчитывать удары секундного маятника.
Поскольку момент прохождения звезды обычно не совпадает
с визирной линией, он должен был также запомнить положе-
ние звезды дважды: при ударе секундного маятника до про-
хождения этой линии и при втором ударе маятника после про-
хождения. Сопоставляя затем эти точки по отношению к визир-
ной линии, он определял, в какую долю секунды звезда ее
пересекла.
Метод считался точным. Но в конце XVIII в. произошло
событие, вскрывшее ненадежность «человеческого фактора»
в определении точности измерений. В 1796 г. директор Гринвич-
ской лаборатории Масклайн уволил по причине предполагаемой
небрежности ассистента Киннбрука, который определял время
прохождения звезды чуть ли не на секунду позже него. Через
некоторое время знаменитый немецкий астроном Бессель, за-
интересовавшись конфликтом Масклайна с его сотрудником,
снял с последнего обвинение в недобросовестности. Он пришел
к выводу, что нет двух астрономов, в наблюдениях которых не
было бы непроизвольных различий. Разница в показаниях
между отдельными наблюдениями была названа «личное
уравнение».
Так практика астрономической работы выявила важный для
психологии феномен. Астрономы занялись его проверкой, экспе-
риментальным изучением и математической обработкой резуль-
татов. Они воспроизводили в упрощенных условиях основные
компоненты деятельности наблюдателя, использовали различ-
ные точные приборы, чтобы фиксировать скорость реакции,
ставили опыты с искусственной звездой и, наконец, изобрели
аппарат, с помощью которого было произведено в дальнейшем
великое множество экспериментально-психологических исследо-
ваний,— хроноскоп Гиппа. Этот прибор состоит из двух цифер-
блатов: верхний показывает тысячные доли секунды, нижний —
десятые. Подавая раздражитель, экспериментатор замыкает
ток, и стрелки хроноскопа приходят в движение. Испытуемый,
215
восприняв раздражитель, нажимает на ключ (или отнимает
палец от ключа, если он предварительно лежал на нем), и
•стрелки останавливаются, указывая время реакции.
В 60-х годах XIX в. две линии, идущие от Гельмгольца и
астрономов, сомкнулись в работах голландского физиолога
Ф. Дондерса (1818—1889). Он тщательно проверил собранные
астрономами данные о времени реакции на различные чувст-
венные раздражители, затем разработал схему, предназначен-
ную для вычисления скорости психических процессов как про-
явлений мозговой деятельности. Если первоначально время
реакции (ВР) принималось как величина, которая образуется
непроизвольно, то в дальнейшем увеличение ВР стало тракто-
ваться как признак усложнения процесса, развития в нем
дополнительных фаз, которые, предполагалось, могут быть вы-
членены путем специальной процедуры.
Первым пришел к этому выводу Дондерс, исходивший из то-
го, что время, затрачиваемое на реакцию сверх установленной
Гельмгольцем скорости проведения нервного импульса, нужно
отнести за счет психических процессов. Затем Дондерс стал
разделять сами эти процессы. Он разграничил несколько типов
реакций. Реакцией А он назвал такую, при которой испытуемый
знает, какой раздражитель поступит и какой реакцией нужно
на него отвечать. Это простая психическая реакция. Она
осложнялась двумя другими — В и С. При В на различные
раздражители испытуемый отвечает различными движениями,
ВР удлиняется. Вычитая из него время простой психической
реакции (Л), Дондерс получал цифры, показывающие, по его
мнению, скорость таких психических процессов, как представ-
ление и выбор. Тип С характеризовал время различения раз-
дражителя: нужно было при предъявлении нескольких сигналов
реагировать только на один из них (одним и тем же движе-
нием). Как и следовало ожидать, ВР при С было меньше, чем
при В. Когда ВР при А вычиталось из ВР при С, получалось
время различения, когда ВР при С вычиталось из ВР при В —
время выбора.
Исследования Дондерса были продолжены физиологом
Экснером, который стремился трактовать ВР как явление,
рефлекторное по структуре, величина которого колеблется
в зависимости от различных физиологических обстоятельств.
Работы Дондерса и Экснера объединяла установка на объек-
тивный анализ ВР. Они вовсе не думали, что изучают чисто
нервные явления, но, напротив, вдохновлялись именно тем, что
забрезжила, как им казалось, возможность уверенно определить
закономерный ход психических процессов.
Таково было еще одно направление, влившееся в общий
поток, в котором формировалась новая психология. Его сбли-
жали с другими направлениями две внутренне связанные уста-
новки, оказавшие решающее влияние на выделение психологии
216
в самостоятельную область знания: признание психики реально-
стью, включенной в систему взаимоотношений между воздейст-
вием внешних объектов и ответной деятельностью организма,
и разработка методов, способных перевести эту реальность
в научные понятия и модели.
Дондерс, Экснер и другие физиологи, говоря о различении,
представлении, выборе и т. п., полагали, что они изучают
реальные акты, имеющие телесную основу. Но что они могли
сообщить об этой основе? Знание о нервных процессах, обуслов-
ливающих психический эффект, было ничтожно малым. Оно
не возросло ни после психофизических опытов, ни после опытов
на определение ВР. Но если физиологию эти опыты ничем не
обогатили, то для психологии выигрыш был огромен.
Область психического становилась предметом особой дис-
циплины, отличной от физиологии и вместе с тем подвластной
(в отличие от философии) экспериментальному контролю.
АССОЦИАТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ В СЕРЕДИНЕ XIX в.
Процесс консолидации психологии в самостоятельную науку
шел не только в недрах физиологических исследований, но и
в области философской: в главной теории психической деятель-
ности — ассоциативной. Наиболее видными представителями
этого направления являлись английские философы Джон Стюарт
Милль (1806—1873), Александр Бэн (1818—1903) и Герберт
Спенсер (1820—1903).
Д. С. Милль был сыном Джемса Милля. Оба Милля были
сторонниками использования в «ментальной философии»
(область психологического познания по тогдашней английской
терминологии) методов естественных наук. Милль-старший
говорил об «интеллектуальной физике», Милль-младший —
о «ментальной химии», сравнивая расчленение сознания на
предполагаемые исходные элементы с процедурами быстро
развивавшейся в тот период химии. Аналогия с химией позво-
лила объяснить возможность появления умственных продуктов,
ничем не напоминающих свои исходные сенсорные компоненты.
Синтез этих компонентов дает, как и в химических реакциях,
качественно новые результаты. По свидетельству Вудворта,
«Психическая химия» объясняла, почему многие ощущения,
такие, например, как звук скрипки или так называемый вкус
апельсина (который является в действительности в значитель-
ной степени запахом), воспринимаются в виде простых и
единых, хотя они обусловлены сложными стимулами, подобно
тому как вода представляется столь же простой и единой, как
и кислород и водород, из которых она состоит» (15, 7). Это
воззрение существенно повлияло на программу работы пер-
вых психологических лабораторий. Предполагалось, что пу-
тем экспериментального анализа удастся вычленить «атомы»
217
сознания и получить в психологии нечто подобное менделеев-
ской таблице.
Принимая за исходное начало всех порождений человече-
ской культуры работу индивидуального сознания, Д. С. Милль
выступил как сторонник направления, которое получило имя
психологизма. Экономика, политика, мораль, право, воспитание
и другие рассматривались в качестве эффектов действия психо-
логических законов. Ассоциация трактовалась как ключ ко
всем человеческим феноменам и проблемам. Однако наиболь-
шее влияние на психологию оказала не идея Милля о «мен-
тальной химии», а его «Логика», первое же издание которой
(1843) принесло автору всеевропейскую славу. Это произведе-
ние расценивается как одно из наиболее значительных явлений
философской мысли прошлого века в силу того, что выдвинуло
на передний план проблемы методологии научного исследова-
ния. «Если историк науки в девятнадцатом столетии должен
был бы назвать философский труд, который в середине этого
столетия и вскоре после этого имел влияние, он несомненно
отдал бы пальму первенства «Логике» Милля. Этот труд... был
впервые рекомендован Либихом немецкому ученому миру, в то
время мало интересовавшемуся философией, и к нему часто
обращались, когда приходилось обсуждать философские во-
просы. Так, работы Гельмгольца решающим образом развива-
лись под знаком миллевской логики» (9, 375).
Вопреки психологизму Д. С. Милль выводил в «Логике»
познавательную работу человеческого ума не из «великого
закона ассоциации идей», а из своеобразия логических структур.
Именно эти надындивидуальные структуры выступали в качест-
ве регулятора процессов в индивидуальном сознании. Под влия-
нием «Логики» Милля возникает концепция «бессознательных
умозаключений» Гельмгольца, в которой чувственный образ
предмета (прежде всего его пространственный образ) рассмат-
ривался как продукт деятельности механизма, соединяющего
(непроизвольно, бессознательно) ощущения по правилам, по-
добным правилам логического вывода. Эта концепция стала
в свою очередь отправной для «Элементов мысли» И. М. Сече-
нова.
Не логическое объяснялось субъективно-психологическим,
но, напротив, порядок и связь идей ставились в зависимость
от законов уже не механики и не индивидуальной психологии,
а логики. В этом плане становится очевидным, что установка,
охарактеризованная выше как психологизм, при всей ее исто-
рической ограниченности содержала позитивный момент.
Важно было не то, что сознание рассматривалось сквозь
призму ассоциативной схемы (здесь Милль не был оригинален),
но то, что оно в его конкретном психологическом функциониро-
вании ставилось в зависимость от логики. Сближение логики
218
с психологией и дало тот междисциплинарный синтез, о продук-
тивности которого свидетельствовали учения Гельмгольца и
Сеченова.
Такое сближение произошло только потому, что вопреки
традиции Милль не ограничился трактовкой логики как фило-
софской дисциплины, а поставил вопрос, как реализуется логи-
ческое в субъективном мире индивида. Его «Логика» опро-
вергала априоризм и последовательно отстаивала постулат
о том, что единственным источником познания служит опыт.
Из этого следовало, что психология должна стать опытной
наукой.
Аргументация Милля сводилась к двум тезисам: имеются
законы ума, отличающиеся от законов материи, но сходные
с ними в отношении однообразия, повторяемости, необходимости
следования одного явления за другим; эти законы могут быть
открыты с помощью опытных методов — наблюдения и экспе-
римента. Ставя вопрос о создании особой эмпирической «науки
об уме», Д. С. Милль отражал назревшую историческую
потребность. Его концепция была попыткой теоретически
осмыслить реальные процессы, совершавшиеся в практике науч-
ного исследования, где все явственнее выступала роль психики
как особой детерминанты жизнедеятельности.
Однако Милль, говоря о необходимости сблизить психологию
с естествознанием, решительно противопоставлял феномены
сознания материальным процессам и по сущности, и по позна-
ваемости. Он подчеркивал, что именно строгие принципы логики
побуждают его настаивать на этом. Стремление построить
теорию ума на данных физиологии проистекает, по его мнению,
из грубой логической ошибки. «Я не постесняюсь утверждать,
что, какой бы несовершенной ни была бы наука об уме, она
находится на значительно более продвинутом уровне, чем та
часть физиологии, которая ей соответствует, и отбрасывать
первую ради второй представляется мне нарушением истинных
правил индуктивной философии, нарушением, которое должно
вести и в действительности ведет к ошибочным выводам водной
из самых важных областей науки о человеческой природе»
(11, 439). Милль вовсе не отрицал того, что «законы ума могут
быть производными от законов животной жизни», что «влияние
физиологических состояний или физиологических изменений на
психические является одним из наиболее важных разделов
психологических исследований» (11, 439). Но вместе с тем
«нельзя предполагать, что последовательности, которые сущест-
вуют среди психических феноменов, могут быть выведены из
физиологических законов нашей нервной организации. Все
реальное знание о них в течение длительного времени, если не
всегда, следует продолжать искать в прямом изучении путем
наблюдения и опыта психической последовательности самой по
себе» (11, 438).
219
Но какой смысл могло иметь «прямое изучение психической
последовательности» (т. е. последовательной, закономерной
смены одного феномена сознания другим), кроме ее анализа
путем самонаблюдения? По своей форме, по внешнему подобию
методы наблюдения и эксперимента, за применение которых
в психологии ратовал Д. С. Милль, походили на естественно-
научные. По содержанию же своему они лишались естественно-
научного смысла. Ведь в качестве объекта их приложения вы-
ступали феномены, чуждые всему внешнему.
Взгляды Милля оказали серьезное влияние на первых тео-
ретиков западноевропейской экспериментальной психологии,
в частности Вундта, воспринявшего у Милля идею о том, что
психология — это наука, которая, используя наблюдение и эк-
сперимент, изучает имманентные законы сознания.
В отличие от Д. С. Милля Александр Бэн в своих двух
главных трудах, пользовавшихся на протяжении многих лет
широкой популярностью,— «Ощущения и интеллект» (1855) и
«Эмоции и воля» (1859) последовательно проводил курс на
сближение психологии с физиологией. Он особое внимание
уделял тем уровням психической деятельности, связь которых
с телесным устройством очевидна, а зависимость от сознания
минимальна: рефлексам, навыкам и инстинктам. Не случайно,
подготавливая проект новой медицинской психологии, базирую-
щейся на исследовании нервной деятельности, Сеченов писал:
«Для медиков нужна психол[огия] с физиологическим] направ-
лением], вроде, напр[имер], сочин[нения] Вэна» (3, 245).
Перенося акцент с внутренних состояний сознания на дви-
гательную, объективно наблюдаемую активность организма,
Бэн вновь сталкивался с древней дихотомией непосредственных
(рефлекторных) и произвольных (зависящих только от самого
субъекта) действий. Рефлекс в то время мыслился как стерео-
типная детерминация двигательного ответа внешним раздра-
жителям и потому, как мы видели, был недостаточен, чтобы
объяснить гибкость, вариативность поведения. Понятие о про-
извольном действии, к которому обращались с целью объяснить
эту вариативность, не имело за собой серьезных причинных
оснований. Указание на «волю» или «хотение» как конечную
причину действия не могло устроить тех, кто искал совмести-
мое с научными стандартами объяснение.
Бэн в поисках выхода из ловушки, созданной дихотомией
рефлекторного — произвольного, выдвинул представление
о «пробах и ошибках» как особом принципе организации пове-
дения. Между «чисто» рефлекторным и «чисто» произвольным
имеется обширный спектр действий, благодаря которому посте-
пенно, шаг за шагом, иногда дорогой ценой достигается иско-
мая цель. Концепцию «проб и ошибок» ожидало большое
будущее. Этому правилу, предполагал он, подчиняется не
только внешнедвигательная, но и внутреннемыслительная
220
активность. Так, процесс мышления может рассматриваться
как отбор правильной (соответствующей искомой цели) комби-
нации слов, который производится по тому же принципу, что и
отбор нужных движений при обучении плаванию и другим
двигательным навыкам. «Во всех трудных операциях, кото-
рые совершаются ради намерения или цели, правило «проба
и ошибка» является главным и конечным прибежищем»
(6, 574).
Понятие о «пробах и ошибках» сложилось первоначально
в теории вероятностей. Оно несомненно составляло одну из
существенных предпосылок учения Дарвина, запечатлевшего
общебиологическую вероятностную закономерность, хотя он и
не говорил о его значении в своих теоретических высказываниях.
У Дарвина «пробует и ошибается» природа, элиминирующая
«ошибки» благодаря естественному отбору. Но принцип ва-
риативного регулирования действует и в поведении отдельной
особи, где на его основе отбираются адекватные внешним усло-
виям двигательные ответы. Построение этих ответов Бэн отнес
к особой разновидности ассоциации, по его терминологии —
«конструктивной ассоциации». К творческим моментам психи-
ческой деятельности (служившей камнем преткновения для
«жесткой» механистической схемы) обращались и прежние
ассоцианисты. В их объяснениях творческое начало человече-
ской психики выступало как имманентное свойство сознания,
придающее ему уникальность, «бесподобность», несопостави-
мость ни с чем внешним. Правда, Браун говорил о «спонтанной
химии». Д. С. Милль — о «ментальной химии», да и его отец
Джемс Милль, как отмечает историк Бретт, «кокетничал с хи-
мией» (7, 204).
Реальная смысловая нагрузка слова «химия» в их концеп-
циях сводилась к идее возникновения из простейших психиче-
ских элементов качественно новых продуктов. Никакими допол-
нительными возможностями причинного объяснения своих
явлений психология не обогащалась. Напротив, поскольку
«химия» противопоставлялась «механике», утрачивались при-
обретения, связанные с внедрением в психологию почерпнутых
в физике приемов детерминистского анализа. Ведь именно
благодаря механике Галилея, Декарта, Ньютона понятие об
ассоциации приобрело строго причинное значение, вытеснив
душу и рефлексию из разряда главных объяснительных прин-
ципов.
Бэна не устраивало «кокетство с химией». Объясняя «конст-
руктивные ассоциации» не «спонтанной химией сознания»,
а «пробами и ошибками», он вводил в психологию вероятност-
ный принцип объяснения явлений, утвердившийся в биологии.
Тем самым деятельность сознания сближалась с деятельностью
организма. Закономерности, присущие всей органической при-
роде, оказывались также и закономерностями «внутреннего
221
мира». Таков объективный, категориальный смысл нововведе-
ний Бэна. Они были симптомами назревавших изменений.
Все более насущной становилась потребность в том, чтобы
сомкнуть психологию с учением о биологической эволюции.
Первой попыткой удовлетворить эту потребность явились
«Основы психологии» Герберта Спенсера. Они сыграли важную
роль в преобразовании психологии на основе учения о биоло-
гической адаптации. Первое издание этой книги осталось неза-
меченным. И не удивительно, ибо на первый взгляд она пред-
ставляла очередной трактат в защиту ассоциативной психоло-
гии. Утверждалось, что развитие интеллекта в огромной сте-
пени зависит от закона, который гласит: когда два психических
состояния следуют одно непосредственно вслед за другим, то
при воспроизведении первого имеется тенденция к тому, чтобы
второе непременно последовало за ним.
То, что ассоциация оказалась у Спенсера поставленной в за-
висимость от факторов, неведомых прежней ассоциативной пси-
хологии, внимания не привлекло. Это стало ясно лишь тогда,
когда в мире идей разыгралась буря, вызванная дарвиновским
учением. Спенсер сразу же оказался одним из апостолов теории
эволюции. И второе издание двухтомных «Основ...» (1870—1872)
принесло автору славу создателя эволюционистской психологии.
Понятие об эволюции может быть истолковано очень ши-
роко, если под ним подразумевать всякое развитие. Именно та-
ким и мыслил его Спенсер. Все существующее, согласно его
философии, определяется общей формулой: от неопределенной
несвязной гомогенности к определенной связной гетерогенности.
Но не это универсальное положение само по себе, а соединение
психологических задач с истинами новой эволюционной биоло-
гии позволило Спенсеру разработать план преобразования
психологии.
Жизнь, согласно Спенсеру, есть «непрерывное приспособле-
ние внутренних отношений к внешним». С этой точки зрения
должен рассматриваться и психический процесс как разно-
видность жизненного. Сознание тем самым анализировалось
в плане биологической адаптации. Его существование и разви-
тие не может иметь иного смысла, кроме приспособительного.
Если бы оно не служило этой цели, не способствовало борьбе
за жизнь, его появление и развитие было бы чудом. Естествен-
ный отбор создает его с неумолимой необходимостью, и оно
служит одним из орудий выживания.
Во всех предшествующих вариантах ассоциативной психоло-
гии, начиная от Аристотеля, поиск зависимости связей в созна-
нии от материального субстрата был направлен на процессы,
происходящие в организме. Исследователи, исходившие из идеи
о неотделимости психического от телесного, не видели иной
возможности причинно объяснить порядок явлений в сознании,
кроме обращения к порядку явлений в нервной системе, будь то
222
животные духи, вибрации, сочетания фибров или нервных
клеток.
Спенсер взял курс на анализ фактов сознания в их корре-
ляции не с внутрителесными (нервными), а с внешними по
отношению к организму связями, т. е. связями во внешней
среде. По Спенсеру, «психологию отличает от других наук, на
которых она базируется, то, что каждое из ее положений охва-
тывает в одно и то же время как связанные между собой внут-
ренние явления, так и связанные между собой внешние явле-
ния, к которым они относятся» (14, 132). Соотношение между
внутренними явлениями — предмет физиологии, между внеш-
ними— других наук. Предмет психологии «не есть отношение
между внутренними явлениями, не есть также соотношение
между внешними явлениями, но есть отношение между этими
двумя отношениями» (14, 132).
Трудно переоценить значительность такого поворота в пони-
мании предмета психологии. К нему относилось теперь взаимо-
действие организма со средой, а не внутренние бессубстратные
процессы, определяющий признак которых — переживаемость
субъектом. Однако у Спенсера методология позитивизма ней-
трализовала этот важный вывод. Объективная психология, со-
гласно его мнению, не может существовать как таковая, не
заимствуя свои данные у субъективной психологии, орудие
которой — «заглядывающее внутрь себя сознание». Тем самым
вопреки новой биологической ориентации утверждался приоритет
древней интроспекции.
Стержнем ассоциативной концепции являлся закон частоты,
гласивший, что упрочение связи есть функция ее повторения.
Спенсер распространил его на филогенез. Тем самым индиви-
дуальное сознание ставилось в определяющую зависимость от
родового. Проблема опытного и внеопытного получала новое
решение. Сознание отдельной особи не «чистый лист». Оно
полно предуготованных ассоциаций и форм, попавших туда в
силу действия великого закона наследственности.
Биологическая теория наследования приобретенных призна-
ков распространялась на психическую жизнь как проявление
органической. Отсюда и последовали все те выводы, которые
придали идеям Спенсера, воспевавшего безграничный прогресс,
реакционную направленность. Он утверждал, что в силу закона
наследственности европеец наследует от двадцати до тридцати
кубических дюймов мозга — больше, чем неевропеец. Иначе
говоря, поработителям народов колониальных стран приписы-
валось особое устройство мозга, якобы придающее им интел-
лектуальное превосходство над этими народами. Этот реакци-
онный в идеологическом плане вывод имел гносеологической
предпосылкой ложное понимание детерминации психических
актов. На протяжении всей истории психологии острые кол-
лизии порождались невозможностью вывести усваиваемые
223
каждым отдельным индивидом интеллектуальные богатства из
его психофизиологической организации. Теория Спенсера была
еще одной неудачной попыткой такого рода, хотя индивид и
трактовался в ней как аккумулятор опыта расы.
Чем же в таком случае объяснить влияние «Основ психоло-
гии» Спенсера на натуралистов и философов различных направ-
лений — как материалистических, так и идеалистических? Среди
них мы встречаем имена Сеченова, Джемса, Павлова, Торн-
дайка. По оценке Сеченова, учение Спенсера «представляет
первую серьезную и систематически проведенную попытку объ-
яснить психическую жизнь не только со стороны ее содержания,
но и со стороны прогрессивного развития, из общих начал орга-
нической эволюции» (5, 419). У Спенсера психические явления
выступили как различные формы приспособления организма
к среде. Это был шаг вперед из «поля сознания» в «ноле
поведения».
Ассоциативная концепция претерпевала коренные преобра-
зования. Их смысл соответствовал тому, что совершалось в фи-
зиологии органов чувств, психофизике, исследованиях времени
реакции. В физиологии органов чувств знаковая теория ощуще-
ний Гельмгольца приобрела небывалую популярность в силу
того, что представляла попытку объяснить, каким образом воз-
никающие в организме (внутренние) сенсорные эффекты по-
зволяют различать окружающие предметы и успешно действо-
вать по отношению к ним. В психофизике изучалась зависи-
мость феноменов сознания ощущений от внешних раздражите-
лей. Время реакции измерялось по объективно фиксируемому
двигательному ответу на внешний сигнал.
В отличие от «психической химии» Милля (мыслившейся
как имманентный синтез атомов сознания) «пробы и ошибки»
у Бэна означали реальные двигательные акты (в том числе ре-
чевые), у Спенсера психика в целом выступала уже как инст-
румент приспособления организма к среде обитания.
Таким образом, естественнонаучная мысль повсеместно со-
относила внутреннее и внешнее, обнажала зависимость всего
того, что считалось интимным и неотчуждаемым достоянием
субъекта, от внешних, доступных объективному наблюдению
факторов.
Глава 10
ПРОГРАММЫ ПОСТРОЕНИЯ психологии
КАК ОПЫТНОЙ НАУКИ
Нет ничего более ошибочного, чем полагать, будто психо-
логия, приобретая статус самостоятельной дисциплины, высту-
пила в качестве науки о сознании. Это мнение укрепилось под
влиянием программных установок первых теоретиков новой пси-
хологии Вундта, Брентано и др., полагавших, что только бла-
годаря следящему за собой сознанию открывается собствен-
ный предмет психологии, никакой другой наукой не исследу-
емый.
Для изучения сознания как высшей, социально-исторически
обусловленной формы организации жизнедеятельности человека
у рождавшейся психологии не было ни концептуальных, ни исто-
рических ресурсов. Наукой о сознании она еще не могла стать
и начинала свой путь в качестве новой дисциплины с исследо-
вания иных реалий. «Бессознательные умозаключения» (Гельм-
гольц), «бессознательные эмоции» (Дарвин), «бессознательная
церебрация» (Карпентер), «бессознательные ощущения» (Се-
ченов)— все эти термины отражали происшедшее в эпоху ста-
новления новой психологии расщепление понятий о психике и
сознании. Это расщепление определялось данными естественно-
научного анализа, а нс спекулятивными соображениями, по ко-
торым понятие о бессознательной психике вводилось Лейбницем,
Гербартом, В. Гамильтоном и другими философами. Психиче-
ское в его фундаментальных понятиях (категориях), таких, как
образ («едва заметное различие» и «порог» у Фехнера, «чувст-
вование— сигнал» у Сеченова), действие («бессознательный вы-
вод» у Гельмгольца, «реакция различения» и «реакция выбора»
у Дондерса, «идеомоторный акт» у Карпентера, ассоциация сен-
сомоторных реакций у Эббингауза), мотив (инстинкты и эмо-
ции у Дарвина) —вот что определило действительный предмет
новой науки.
Могут возразить, что при эмпирическом изучении психиче-
ских явлений использовались осознаваемые реакции испытуе-
мых. Однако в этих случаях добывалась информация не о стро-
ении сознания, а о фактах, имеющих объективную (стало быть,
независимую от сознания) ценность. Опыты проводились над
людьми, сообщавшими о том, что они испытывают при дейст-
вии на них различных раздражителей. Для физиологов эти
сообщения были не обычными фактами. Ведь натуралист
8 М. Ярошевский 225
привык иметь делос тем, что дано объективно, что можно наблю-
дать извне, измерять и т. п. Тем не менее указанные факты
являлись такими же реальностями, как запись на кимографе или
показания гальванометра. Эти факты добывались посредством
экспериментальных наблюдательных и количественных методов.
Говоря современным языком, они могли быть определены опе-
рационально, проверены любым независимым наблюдателем,
ничего не знающим о процессах, происходящих «внутри» созна-
ния субъекта.
Когда наметилась возможность изучать психические функ-
ции естественнонаучными средствами, ускорился процесс
эмансипации психологии. Процесс этот шел объективно. В ис-
следовательской практике формировались первые категории
собственно психологического мышления, отличного от физиоло-
гического. Тогда и появилось несколько теоретических планов
построения психологии как самостоятельной опытной пауки.
ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА
О НЕПОСРЕДСТВЕННОМ ОПЫТЕ
Наибольший успех имела первоначально программа, разрабо-
танная Вильгельмом Вундтом (1832—1920). Вундт родился
в Маннгейме в семье пастора, после окончания гимназии учился
на медицинском факультете сперва в Тюбингене, а затем в Гей-
дельберге. Отказавшись от карьеры практического врача, он
после семестра, проведенного в Берлине у Иоганна Мюллера,
защитил в 1856 г. в Гейдельберге докторскую диссертацию и
занял в этом же университете должность преподавателя физио-
логии. В его обязанности входило проводить практические заня-
тия со студентами в качестве ассистента профессора Гельмголь-
ца, с которым, однако, как вспоминал впоследствии сам Вундт,
у него дружеских отношений не сложилось.
Тот факт, что Гельмгольц и Вундт, много лет работая вместе,
не сблизились, объясняется не только различием в их темпера-
ментах. Имелись и более глубокие причины, связанные с разли-
чием в складе мышления, в мировоззренческих установках.
Гельмгольц оставался верен идеалам детерминистской физики,
тогда как Вундт все более удалялся в область идеалистической
философии (профессором которой он стал в дальнейшем).
В область психологии Вундта влекли физиологические заня-
тия. Его первой книгой было «Учение о мышечных движениях»
(1858), второй — «Материалы к теории чувственного восприя-
тия» (1858—1862). Обе темы — движение и ощущение — были
в то время очень популярными в физиологии; и обе они неиз-
бежно сталкивались с влиянием непривычного для физиологи-
ческого мышления психологического фактора. В частности,
в этих ранних вундтовских работах важное значение придава-
лось рефлексу. Но он уже оказывался не чисто мышечной функ-
226
цией, а участником построения восприятия, т. е. психического
продукта.
Здесь же у Вундта встречается и гельмгольцевское понятие
о «бессознательных умозаключениях», инородное для физиолога,
привыкшего объяснять процессы в организме в терминах физи-
ки и химии. Строго следуя физико-химическому направлению
в физиологии (о чем говорят его учебники по этому предмету),
Вундт в то же время намечает для себя новый план работы.
Он читает в Гейдельбергском университете курс на тему «Пси-
хология с точки зрения естествознания» (1862), а в 1863 г.
выходят его «Лекции о душе человека и животных». В этих
лекциях содержалась программа построения двух психологий—
экспериментальной и социальной (культурно-исторической).
Вся последующая карьера Вундта как психолога представляла
собой реализацию этой программы. Прошло десятилетие.
В 1873—1874 гг. выходят его «Основы физиологической психо-
логии»— труд, который на ряд лет стал главным компенди-
умом новой науки.
С 1875 г. Вундт — профессор философии в Лейпциге. Однако
наряду с преподаванием философии он организовал первую
в мире лабораторию экспериментальной психологии (1879),
вскоре преобразованную в институт, ставший Меккой для всех,
кто отважился посвятить себя опытному изучению душевной
деятельности. Труды лаборатории публикуются в созданном
Вундтом первом психологическом журнале, называвшемся «Фи-
лософские исследования» (выходил с 1881 г.). Вокруг Вундта
постепенно складывается большая интернациональная школа,
равной которой история психологии не знает*.
Прошедшие эту школу исследователи создают по образцу
лейпцигской новые лаборатории в различных университетах
мира. Психология утверждается в статусе самостоятельной опыт-
ной науки. И в этом историческая заслуга Вундта. Вундт поме-
стил в лабораторию не лягушку и собаку, а человека с его
«таинственной» душой. Это было революционное событие, всю
значительность которого мы, привыкшие к достижениям экспе-
риментальной психологии, теперь с трудом можем оценить.
* Тематика исследований в этой школе первоначально определялась тремя
главными направлениями, иа пересечении которых возникала эксперименталь-
ная психология: а) изучение ощущений и восприятий (восходит к физиологии
органов чувств), б) психофизика, в) изучение времени реакции. В дальнейшем
к этим темам прибавились еще две: ассоциации и чувства. Любопытно, что
создатель экспериментальной психологии сам не был истинным лабораторным
работником. По свидетельству его первого американского ученика — Кеттелла,
больше 5—10 минут в день в лаборатории он не проводил. Метод обучения
творчеству в его лаборатории был своеобразным. Он выходил к стоявшей
перед ним группе учеников с пачкой листков, на которых расписывались экс-
периментальные задания, и раздавал их безотносительно к интересам исполни-
телей. Затем он проверял их отчеты и сам их оценивал, решая вопрос о пуб-
ликации в издаваемом им журнале.
8*
227
Постепенно складывалось сообщество исследователей, ра-
ботников новой области знания, имеющей собственные органи-
зационные структуры — лаборатории, кафедры, журналы, обще-
ства, а начиная с 1899 г. — и международные конгрессы.
Под воздействием достижений физиологии органов чувств
Вундт выдвинул свою психологическую программу. Напомним,
что одним из этих достижений была картина «сенсорной мо-
заики».
Согласно Вундту, эта «мозаика» и есть та «материя», из ко-
торой построено сознание. Если первоначальный смысл новых
идей в физиологии состоял в установлении объективных (т. е.
независимых от сознания) отношений между стимулами и пси-
хическими реакциями, то право психологии на самостоятель-
ность Вундт обосновывал совершенно иными соображениями,
а именно принципиальным отличием сознания от всего внеш-
него и материального. Психология, по Вундту, имеет уникаль-
ный предмет — непосредственный опыт субъекта, постигаемый
путем самонаблюдения, интроспекции. Все остальные науки
изучают результаты переработки этого опыта *.
Интроспекционизм — древняя концепция и, как говорил
исторический опыт, совершенно бесперспективная для научного
исследования психологических фактов. Но Вундт вносил в нее
коррективы, с помощью которых, как он считал, преодолевались
слабости старого интроспекционизма. Обычное самонаблюдение
бесконтрольно и хаотично. Контроль и порядок в исследование
сознания способны, по Вундту, внести экспериментальные про-
цедуры физиологии. Опыт физиологический — объективный по-
зволяет, считал он, расчленить опыт непосредственный — субъ-
ективный и тем самым реконструировать в научных понятиях
архитектонику сознания индивида. Такова была главная идея
Вундта. Она лежала в основе его замысла создать опытную
психологию, которую он называл физиологической. Вместе с
тем, будучи сторонником психофизического параллелизма,
Вундт считал, что в физиологии как таковой не содержится
никаких данных, расширяющих возможности психологического
объяснения. Психические процессы параллельны телесным, но
не определяются ими.
Приборы для изучения органов чувств и двигательных реак-
ций были непременным инструментарием лейпцигской лабора-
тории. Но столь же непременным «орудием» являлась интро-
спекция. Не тривиальное самонаблюдение, а специально трени-
руемое. В начале Вундт считал, что интроспекция обнаруживает
в составе непосредственного опыта два класса элементов —
ощущения и представления. В дальнейшем к ним были при-
соединены чувства.
* Тем самым выдвигался тезис о том, что психология лежит в основании
всех других наук. Это направление получило название психологизма.
228
Практика работы вундтовской и других сходных с ней по
ориентации лабораторий показала крайнюю ненадежность
интроспекции. Энтузиазм, с которым молодые исследователи
изощрялись в интроспекции (субъективном методе), был обус-
ловлен надеждой на то, что о душевной жизни удастся получить
столь же точное знание, как и о телесной. Однако протокольные
записи экспериментов не выдерживали испытания на научность
знания. Между показаниями различных испытуемых не было
согласия. Лаборатории, где практиковался субъективный метод,
не сделали никаких открытий, не выработали серьезных при-
чинных объяснений исследуемых явлений. Создать новый язык,
на котором можно было бы говорить о структуре сознания, а
не о внешних объектах, не удавалось*.
Причиной неудач сторонников субъективного метода явля-
лись программные установки Вундта: феноменализм, т. е. пред-
ставление о сознании как совокупности чуждых всему внешнему
феноменов, «атомизм», ннтроспекционизм, квазидетерминизм,
т. е. убеждение в том, что психическое детерминируется только
психическим. Его громоздкую систему отличал эклектизм. «Ато-
мистское» строение внутреннего мира субъекта он дополнял
«законом творческого синтеза», согласно которому из элемен-
тарных ощущений возникают качественно новые продукты.
Представление о сознании как совокупности разрозненных эле-
ментов дополнялось учением об апперцепции — особой внут-
ренней силе, локализованной в лобных долях головного
мозга **.
Не удивительно, что одни считали Вундта сторонником
естественнонаучного, материалистического понимания психики
(в России одно время, в середине 60-х годов XIX в., цензура за-
претила его книгу «Лекции о душе человека и животных»), дру-
гие— защитником учения о бессубстратном сознании (напри-
мер, К. Д. Кавелин в полемике с И. М. Сеченовым). Поэтому,
рассматривая вопрос о том, чему обучались будущие психологи
в вундтовской школе, следует иметь в виду, что, овладевая
методами новой науки, они работали в теоретической атмосфере,
пронизанной эклектическими представлениями. Джемс сказал
про систему Вундта, что она напоминает червя: если рассечь
* Сознание человека изначально предметно. Язык, без которого оно не
может работать, воплотил эту предметность.
** Под апперцепцией Вундт первоначально понимал ясность и отчетли-
вость представлений в отличие от смутных перцепций (ср. Лейбниц и Гербарт).
Апперцепция — центр сферы сознания. Затем она становится определяющей
для чувства, которое объясняется как «знак реакции апперцепции на сенсор-
ное содержание», для мышления, поскольку только апперцепция приводит
феномены в логическую связь в противовес ассоциациям, и, наконец, для воли,
в качестве главного проявления которой она начинает фигурировать. Превра-
щение апперцепции в универсальный объяснительный принцип (она все объяс-
няет, сама не нуждаясь в объяснении) означало полный разрыв с детерми-
низмом.
229
его на части, каждая из них будет продолжать ползать. В вунд-
товской системе нет жизненного центра, уколом в которой мож-
но было бы с ней покончить.
Эклектический характер вундтовской программы опреде-
ляется тем, что естественнонаучные тенденции нарождавшейся
психологии преломились в ней сквозь призму идеалистических
представлений о сознании и его отношении к материальному
миру. Апология субъективного метода (интроспекции) не выте-
кала из логики развития психологического познания. Она была
обусловлена определенными обстоятельствами социально-идео-
логического характера. Идейная атмосфера, сложившаяся в
немецких университетах, требовала от профессора филосо-
фии противостоять материалистическому воззрению на чело-
века.
Свой первый психологический практикум (из которого и вы-
росла лаборатория) Вундт проводил в виде экспериментальных
демонстраций к курсу философии. Вполне понятно, что демонст-
рации могли иметь единственный смысл—доказать на опыте
правильность той идеалистической концепции, которая излага-
лась в университетском курсе. Соответственно и проводившиеся
им эксперименты — опыты по определению порогов ощущений,
времени реакции и др.— приобретали иное истолкование, чем
в естественнонаучных исследованиях. Так, если для Фехнера
психофизический закон означал закономерную связь между
силой раздражения и интенсивностью ощущения, то, по Вундту,
этот закон следует считать чисто психологическим: для милли-
онера, например, рубль представляет бесконечно малую вели-
чину, тогда как его прибавка к жалованью рабочего может
стать ощутимой. Здесь, по мнению Вундта, проявляется отно-
шение между ощущением и психологическим суждением о нем,
а не ощущением и реальным раздражителем.
Точно такому же пересмотру, при котором исключалась
реальная связь психических актов с внешними стимулами, под-
верглась в лаборатории Вундта и дондеровская схема времени
реакции. Выдвигалось предположение о том, что в период меж-
ду действием раздражителя и двигательным ответом на него
в сознании совершаются, сменяя друг друга, различные психи-
ческие процессы.
Все откровеннее подчинял Вундт психологическую работу
укреплению своей философской доктрины. На рубеже века он
вообще оставил экспериментальные занятия. Иногда это объяс-
няют тем, что намеченная в молодые годы программа создания
физиологической психологии была Вундтом выполнена и он пе-
решел к разработке второй части своего замысла—созданию
социальной (культурно-исторической) психологии, изучающей
высшие функции не с помощью лабораторных приборов и интро-
спекции, а по объективным продуктам культуры (язык, миф,
230
искусство и т. д.) *. В действительности же, как мы вскоре уви-
дим, не Вундт покинул экспериментальную психологию, а она
покинула его. Как показал весь последующий ход событий, ни
одно из положений вундтовской программы не выдержало
испытания временем. Тем пе менее Вундт и его школа сыграли
важную историческую роль.
В вундтовской школе формировалось первое поколение про-
фессиональных психологов. Сравнение вундтовской программы
с другими показывает, что ее решающее преимущество было
связано с утверждением эксперимента в качестве главного ры-
чага превращения психологического знания в научное.
ПСИХОЛОГИЯ КАК УЧЕНИЕ
ОБ ИНТЕНЦИОНАЛЬНЫХ АКТАХ СОЗНАНИЯ
Совершенно иначе, чем Вундт, ответил иа запросы времени
австрийский философ Франц Брентано (1838—1917). Католи-
ческий священник, он отказался от сана после того, как Вати-
кан принял доктрину о папской непогрешимости. Брентано пере-
шел в Венский университет, где с 1874 г. в течение 20 лет пре-
подавал философию. Его кумиром был Аристотель, учению ко-
торого о душе посвящено первое исследование Брентано. При
этом благодаря своему образованию он был превосходно ориен-
тирован во всех толкованиях аристотелевских текстов в средне-
вековой схоластике.
Исходя из аристотелевских идей, Брентано разрабатывает
план новой психологии в оставшейся незаконченной книге «Пси-
хология с эмпирической точки зрения» (1874). В учении Ари-
стотеля содержались идеи, которые с успехом противостояли
тем представлениям о природе сознания, на уяснение которых
Вундт ориентировал экспериментальную работу. У Аристотеля,
как мы помним, еще не было понятия о сознании. В его толко-
вании душа — способ организации живого тела, возможности
которого актуализируются только под воздействием внешних
объектов.
В схоластическом истолковании эта модель превратилась
в призрачную схему, где реальный организм оказался подменен-
ным познающим субъектом, а реальный предмет — идеальным
объектом. Тем не менее за сознанием оставались в качестве не-
пременных признаков активность (без которой потенциальное
не может стать актуальным) и объектность (без внеположного
субъекту объекта эта активность нереализуема). Такое понима-
ние природы сознания, по Брентано, дает возможность опреде-
* Этой проблематике посвящена его 10-томная «Психология народов»
(1-й том вышел в 1900 г.).
231
лить предмет психологии, найти «демаркационный критерий»,
позволяющий отграничить ее от наук о физическом мире.
Отвечая на вопрос, чем именно психические явления отлича-
ются от всех остальных, Брентано писал: «Каждый психический
феномен характеризуется тем, что средневековые схоласты на-
зывали интенциональным сосуществованием объекта... ориента-
цией по отношению к объекту (который не должен пониматься
как реальный), или имманентной объектностью... Мы можем
определить психические явления, сказав, что это такие явления,
которые интенционально содержат в самих себе объект» (5,116).
Стало быть, согласно Брентано, психический процесс харак-
теризуется тем, что в нем всегда сосуществует его объект. Это
«сосуществование» выражено в трех моментах: а) идеация,
т. е. представливание объекта в форме образа; б) суждение о
нем как истинном или ложном; в) эмоциональная оценка его
как желаемого или отвергаемого. Область психологии — это не
сами по себе ощущения или представления, а те акты, «дей-
ствия», которые производит субъект (акты представливания,
суждения и эмоциональной оценки), когда он превращает нечто
в объект осознания. Вне акта объект не существует. Акт в свою
очередь с необходимостью предполагает «направленность на»
так называемую интенцию.
Когда человек слышит, например, какое-либо слово, то
«сквозь» ощущаемые звуки его сознание устремляется к пред-
мету, о котором идет речь. Понимание значения есть психиче-
ский феномен, который разрушается, если брать порознь акусти-
ческий раздражитель и обозначенную им вещь. Раздражитель
и вещь уже не психические, а физические явления и, стало быть,
к области психологии не относятся.
Брентано стоял у истоков направления, получившего назва-
ние функционализма. Оно противостояло вундтовской концеп-
ции, в дальнейшем названной структурализмом. Поскольку тер-
минам «функция» и «структура» придается самый различный
смысл, необходимо разъяснить, какое именно содержание свя-
зывалось с ними в рассматриваемый период развития психоло-
гических идей.
Вундта относят к структуралистам на том основании, что
главной для его программы была задача выяснить, из каких
компонентов построено сознание и каков характер их структу-
рирования. Для Брентано исходным являлось понятие не об
элементе сознания, а о его акте, понимаемом как функция
субъекта, выраженная в его направленности на объект. Поэтому
психолог, согласно Брентано, должен исследовать не элементы
(ощущения различного качества, интенсивности и т. д.), а акты,
благодаря которым эти элементы становятся объектом осо-
знания.
Мы видим, таким образом, что центральная для психологии
проблема субъектно-объектных отношений получила у Брен-
232
тано существенно иную интерпретацию, чем у Вундта. Оба исхо-
дили из того, что предметом психологии является сознание. Оба
интерпретировали его с позиций интроспекционизма. Но Вундт
рассчитывал выяснить с помощью изощренной интроспекции и
вспомогательных физиологических приборов состав сознания:
какова его (сенсорная в своей основе) «фактура». Брентано
полагал, что задача психолога состоит в том, чтобы тщательно
описывать не само по себе содержание, а связанные с ним акты,
действия, внутренние операции.
Вундт делал упор на то, что психология — наука опытная
и экспериментальная, Брентано — что она — опытная, но наблю-
дательная. С точки зрения Брентано, принятая в лабораториях
физиологической психологии процедура анализа сознания укла-
дывает в прокрустово ложе реальные процессы сознания, кото-
рые следует тщательно наблюдать в их естественном течении
и составе.
Поэтому и субъективный (интроспективный) метод приобрел
у тех, кто отправлялся от Вундта, одну направленность, от Брен-
тано— другую. В обоих случаях утверждался феноменологиче-
ский подход (объект анализа — феномены сознания). Различие
же состояло в том, что последователи Вундта устремлялись
к гипотетическим структурным элементам, недоступным неиску-
шенному наблюдателю, тогда как воспитанники Брентано куль-
тивировали исследование сознания в его целостности и допод-
линности, свободной от предвзятых теоретических схем.
Идеи Брентано оказали глубокое влияние на психологиче-
скую мысль капиталистического Запада в различных направле-
ниях. В частности, рождение гештальтпсихологии непосредст-
венно связано с феноменологией Гуссерля — ученика Брентано.
Принцип активности субъекта был воспринят от Брентано евро-
пейскими функционалистами*. Среди обучавшихся у Брентано
философии был Фрейд, в учении которого понятие об интенции
преобразовалось в идею о направленности психической энер-
гии на внешние объекты (включая собственное тело субъекта).
Но это произошло впоследствии.
Сознание человека направлено на реальный независимо от
него существующий предмет. У Брентано же объект не реален,
а феноменален, поскольку его бытие мыслится зависящим от
актуализации его сознанием субъекта. Сам субъект в свою оче-
редь сведен к системе актов, имеющей основание в самой себе,
а ни в чем внешнем. Тем самым реальная активность поведе-
ния была превращена в чисто духовную, не имеющую никаких
корней в практических связях человека с миром.
♦ У Брентано учились и под воздействием его идей находились многие
западноевропейские психологи: К. Штумпф, Т. Липпе — в Германии; А. Мей-
нонг, X. Эренфест — в Австрии; Д. Уорд, Г. Стаут — в Англии и др.
233
ПСИХОЛОГИЯ КАК УЧЕНИЕ
О ПРОИСХОЖДЕНИИ
ПСИХИЧЕСКИХ ДЕЯТЕЛЬНОСТЕЙ
В одной исторической работе читаем: «В 1874 г. молодой иссле-
дователь, стремившийся стать психологом нового стиля, стал-
кивался с двумя определенными альтернативами: либо «Основы
физиологической психологии» Вундта, либо «Психология с эм-
пирической точки зрения» Брентано» (8, 65). Имелась и еще
одна альтернатива, не известная ни историку, чьи слова мы
процитировали, ни западноевропейским молодым людям, же-
лавшим сделать научную карьеру в новой области. В 1873 г.
были опубликованы «Психологические этюды» Сеченова, где
предлагался новый план разработки психологии как объектив-
ной науки. В ее основе лежала материалистическая методоло-
гия.
Сеченов вышел из помещичьей семьи (мать его была кресть-
янка). Он окончил в Петербурге военное Инженерное училище,
получив высшее инженерно-техническое образование, а затем
медицинский факультет Московского университета. На третьем
курсе он увлекся психологией, считавшейся тогда философской
дисциплиной, и эта, как он ее назвал, «московская страсть к
философии» сыграла впоследствии важную роль в его творче-
стве. Окончив университет, он отправился в Германию в лабо-
ратории Гельмгольца, Людвига, Дюбуа-Рсймона и др. Вернув-
шись в 1860 г. на родину, Сеченов создал в петербургской Ме-
дико-хирургической академии первую русскую физиологическую
школу, имевшую поначалу физико-химическое направление.
В России в тот период рушились старые экономические
устои, противоборство классовых сил нашло выражение в оже-
сточенной полемике по всем коренным мировоззренческим во-
просам. Среди них были вопросы, касающиеся природы чело-
века, его организма и психических функций. Один из главных
противников Чернышевского и Сеченова, философ-идеалист
П. Д. Юркевич, писал: «В настоящее время физиология... до-
вольно сильно определяет наши ежедневные суждения о жизни,
ее явлениях и условиях» (3, 912). В противовес П. Д. Юркевичу
и его сторонникам журнал «Современник» отстаивал последо-
вательно материалистический взгляд на физиологические и пси-
хические явления. И. М. Сеченов был близок к революционно-
демократической интеллигенции, к Чернышевскому, заключен-
ному вскоре в Петропавловскую крепость и написавшему там
роман «Что делать?». Ходили слухи, что прототипом одного из
героев этого романа — доктора Кирсанова — Чернышевскому
служил Сеченов. Эта версия недостоверна, однако философское
родство Сеченова с Чернышевским бесспорно.
В накаленной атмосфере споров о душе И. М. Сеченов при-
ступает к экспериментам над мозгом, в ходе которых открывает
234
так называемые тормозные центры, т. е. локализованные в та-
ламической области нервные центры, раздражение которых за-
держивает двигательную активность. Это было великое откры-
тие. Оно не только начинало новую главу в физиологии голов-
ного мозга, но изменяло всю систему представлений о функциях
этого органа. Оно ввело в физиологическое мышление понятие
о торможении (прежде нервная физиология знала только один
процесс — возбуждение), а с ним и обширный комплекс проблем
нейродинамики, касающихся соотношений между торможением
и возбуждением. Но то было позднее*.
Для Сеченова в тот момент самым важным было доказать
на опыте, что воля, веками считавшаяся исходящей от души
силой, производится маленьким кусочком мозгового вещества.
Ведь самый верный признак волевого поведения — умение про-
тивостоять раздражителям, задерживать нежелательные им-
пульсы. И все эти признаки, как свидетельствовал эксперимент,
зависят от центров в мозгу. Используя это открытие, Сеченов
пишет для «Современника» свой первый психофизиологический
трактат «Рефлексы головного мозга» (1863).
Идеи сеченовской статьи разошлись далеко по земле рус-
ской, какая-то купчиха в Красноярске спрашивала у ссыльного
Пантелеева: правда ли, что в Петербурге профессор Сеченов
доказывает, что души пет, а существуют одни только рефлексы?
Слово «рефлекс» имело в ту пору единственный смысл: меха-
ническая реакция, подобная движению ножки лягушки при раз-
дражении ее кислотой. Приравнять человека с его душой и сво-
бодной волен к этой лягушке (а именно па ней ставил Сеченов
свои опыты) казалось кощунством.
Как мы знаем, традиционное понятие о рефлексе после его
критики Пфлюгсром и другими передовыми биологами было
сильно расшатано. Тем не менее именно на нем Сеченов строил
психологическую систему. Он смог отважиться на это лишь по-
тому, что радикально преобразовал это понятие. Он набрасы-
вает эскиз «мозговой машины», понимая под ней не простое пе-
редаточное устройство внешнего раздражителя на двигательные
снаряды, а механизм, снабженный несколькими центральными
придатками, от деятельности которых зависит конечный эффект
внешнего импульса. Один придаток — это тормозной центр, ко-
торый ставит барьер на пути импульса к исполнительным орга-
нам. Другой придаток усиливает движение. Он служит суб-
стратом чувств, побуждений. Третий позволяет сохранять следы
прежних воздействий. Это память «мозговой машины». И нако-
нец, четвертый выполняет «предуведомительную роль», он улав-
ливает и усиливает раздражители, с тем чтобы отреагировать
на них прежде, чем они успеют нанести ущерб организму.
* Понятие о торможении получило широкий резонанс и в психологии,
в частности в учениях о задержке реакций, вытеснении из сознания и др.
235
Наделенная такими свойствами «машина» способна, по Сечено-
ву, объяснить основные свойства человеческого поведения.
В этот первоначальный эскиз впоследствии были внесены важ-
ные коррективы *.
Но главное было сделано — намечен новый естественнонауч-
ный способ объяснения психических актов, выступивших как
действия «мозговой машины», а не бессубстратной души.
Сеченов стал кумиром целого поколения передовой русской
интеллигенции не только потому, что в его трактате намечалась
новая, созвучная материалистическому мировоззрению схема
работы мозга, но и потому, что эта схема непосредственно соот-
носилась с жизненно важной для шестидесятников проблемой
причинной обусловленности человеческого поведения. Социаль-
но-политическая программа революционно-демократического ла-
геря предполагала, что движение народных масс к раскрепо-
щению должны возглавить «новые люди», свободные от гнета
религиозно-христианской морали, непоколебимо преданные выс-
шим нравственным идеалам.
Сеченов надеялся, что, руководствуясь научными представ-
лениями о мозге, удастся «создать» людей-«рыцарей», как он
их называл, людей, которые пе могут нс делать добро, которые
совершают высоконравственные поступки с неотвратимостью
зрачкового рефлекса на свет. Это была, говоря современным
языком, «сциентистская» иллюзия. Но она отражала социаль-
ный смысл экспериментов Сеченова над мозгом.
После «Рефлексов головного мозга» Сеченов опубликовал
«Физиологию нервной системы» (1866) и «Физиологию органов
чувств» (1867). Работа по физиологии органов чувств непосред-
ственно направляла мысль Сеченова в область психологии, где
на рубеже 70-х годов, как уже отмечалось, происходили собы-
тия, которые привели к утверждению независимости этой пауки
не только от философии, но и от физиологии.
Против Сеченова выступил профессор юрист К. Д. Кавелин,
опубликовавший книгу под программным названием «Задачи
психологии». Отвечая на книгу Кавелина, а также в статье
«Кому и как разрабатывать психологию?» (1872) Сеченов
наметил свой план построения психологии как опытной
науки.
Он считал, что разработку психологии следует передать
физиологам. Надо помнить, что это мнение относится к началу
* В частности, мысль первоначально определялась Сеченовым как реф-
лекс, не имеющий двигательного завершения, как «две трети рефлекса». К со-
жалению, эта формула (не очень удачная, поскольку мышление описывалось
только отрицательно, как «обрыв действия») приобрела большую популяр-
ность и затмила гораздо более содержательные и перспективные представле-
ния, высказанные Сеченовым в «Элементах мысли», где он определяет мысль
уже как систему действий, строящихся по типу умозаключения («бессозна-
тельного вывода»).
236
70-х годов, когда психологов по профессии еще не было и на
решение психологических проблем претендовали исключительно
философы.
Противники Сеченова истолковали его позицию так, будто
он лишает психологию самостоятельности, превращает ее в при-
даток физиологии. Истинный же смысл его проекта состоял в
том, чтобы построить новую психологию на тех началах, кото-
рыми руководствовались естествоиспытатели: на принципе де-
терминизма и объективном методе. Этим требованиям отвечает
учение о рефлексе. Оно, согласно Сеченову, должно было стать
основой для разработки понятия о психическом акте.
Это понятие Сеченов радикально преобразовал. Он назвал
отождествление психики и сознания величайшим заблуждением.
Тем самым в разряд заблуждений попали концепции Вундта и
Брентано. Однако о бессознательной психике до Сеченова (и
тем более до Фрейда) уже говорили Лейбниц, Гербарт, Шопен-
гауэр, Гельмгольц и др. Заслуга Сеченова заключалась не в том,
что у него психическое простирается «далеко за пределы созна-
ния», а в том, что он принципиально по-новому представил само
психическое.
За основу своей программы Сеченов принял постулат
о «родственности» психического и физиологического «по спосо-
бу происхождения», т. е. по механизму совершения. Такая ори-
ентация дает психологии ее основную аксиому, которую Сеченов
сформулировал следующим образом: «Мысль о психическом ак-
те, как процессе, движении, имеющем определенное начало, те-
чение и конец, должна быть удержана как основная» (3, 251 —
252). Содержание же психологии составляет ряд учений «о про-
исхождении* психических деятельностей» (2, 256). На первый
взгляд это может показаться тривиальным. Ведь любой про-
цесс имеет начало, течение и конец. Новаторскую суть сеченов-
ской идеи раскрывает его разъяснение: указанная аксиома пред-
ставляет собой «лишь дальнейшее развитие мысли о родстве
психических и нервных актов» (2, 252). Начальные, производя-
щие моменты нервных актов — это «физические или смешанные
явления», завершаются эти акты движениями, целесообразны-
ми «в смысле доставления телу каких-нибудь польз».
Какова же, по Сеченову, архитектоника психического акта?
Подобно нервному, психический акт имеет наряду с централь-
ной фазой начальную и конечную, непосредственно соединяю-
щие его с внешней средой. Триединый психический акт принци-
пиально нерасщепим. Это своего рода монада. Стало быть,
предметом психологического исследования как такового должен
стать процесс, развертывающийся не в сознании (или в сфере
* Следует помнить, что «происхождение» у Сеченова означало протека-
ние процесса (как происходит процесс?), его совершение. В современном языке
под этим термином понимается только генезис, возникновение.
237
бессознательного), а в объективной системе отношений, как мы
бы сейчас сказали — процесс поведения (во времена Сеченова
научного термина «поведение» еще не было).
Начальную фазу всего процесса составляют внешние влия-
ния. Идея первичности внешних влияний является исходной для
всех материалистических теорий. Из нее исходил и Сеченов.
Но у него внешний импульс становится производящей причиной
процесса, лишь превратившись в чувствование. Только в каче-
стве чувствования он способен детерминировать целостный про-
цесс, который завершается действием, обращенным на предмет-
ный мир.
Главными психическими элементами, по Сеченову, являются,
таким образом, чувствование и действие, а принципом построе-
ния поведения — согласование действия с выполняющим сиг-
нальную роль чувствованием. Для традиционной психологии
чувствование — это процесс, или явление, сознания. Для Сече-
нова же это объективный феномен, регулирующий поведение
безотносительно к тому, в какой форме он осознается субъектом
и отображается системой самонаблюдения. Различение и управ-
ление — конституирующие признаки чувствования. «Чувствова-
ние всегда и везде имеет только два общих значения: оно слу-
жит орудием различения условий действия и руководителем
соответственных этим условиям (т. е. целесообразных или при-
способительных) действий» (2, 416). Очистив понятие о чув-
ствовании от признака представленности в сознании субъекта,
Сеченов трактует его как сигнал, точнее, как одну из разновид-
ностей сигнала. Оно ставится в один ряд с другими автоматиче-
скими регуляторами, начиная от регуляторов в машинах (типа
предохранительного клапана в паровиках Уатта). Регуляция
осуществляется по тину обратной связи. Мозг получает сигналы
не только от внешних предметов. К нему непрестанно поступает
информация о результатах работы мышечной системы. В соот-
ветствии с этой информацией строится поведение. Без сигна-
лов о произведенных эффектах оно не могло бы быть целесооб-
разным. Это подтверждало, в частности, описанное Сеченовым
поведение атактиков — больных с расстроенной мышечной чув-
ствительностью. Он наблюдал их в клинике своего друга, зна-
менитого врача С. П. Боткина. Координация действий у этих
больных нарушалась из-за того, что их мышцы не посылали
сигналов обратной связи и поэтому больные нс знали, правиль-
но ли они решают двигательные задачи.
Психическое — один из уровней сигнальной регуляции пове-
дения. Таков важнейший вывод Сеченова. Руководствуясь им,
он поставил в «Элементах мысли» (1878) задачу «согласить
Гельмгольца со Спенсером», т. е. объяснить развитие познава-
тельной деятельности органов чувств, исходя из эволюционного
учения, из принципа адаптации организма к внешней среде.
238
Адаптация предполагает двигательную активность, органом ко-
торой служит мышца. Но мышца, по Сеченову, не только рабо-
чий орган и не только орган, осведомляющий мозг о результа-
тах действия. Она является также инструментом познания сре-
ды. Ее сигналы передают самую достоверную информацию о
внешнем мире, его пространственно-временных координатах*.
Производимые посредством мышцы операции сравнения, ана-
лиза, синтеза и являются теми «элементами мысли», из которых
строится интеллектуальная деятельность.
Новаторский характер конкретно-научного анализа Сечено-
вым мышечной чувствительности определялся его философской
позицией, твердой защитой материалистической теории позна-
ния. В начале 90-х годов он публикует серию статей («Впечат-
ления и действительность», «Предметная мысль и действитель-
ность» и др.), в которых выступает против субъективизма, пре-
вращающего чувственно познаваемый мир в мираж, созданный
нашей нервно-психической организацией. Во втором издании
«Элементов мысли» (1903) Сеченов подчеркивал, что к катего-
рии «недоступных органам чувств реальностей должны быть
отнесены все акты сознания, какого бы порядка они ни были»
(2, 516).
Так завершилась напряженная полемика Сеченова со сто-
ронниками субъективного метода. Явления сознания недоступ-
ны органам чувств. Но этот бесспорный факт приверженцы
субъективной психологии превратили в краеугольный камень
учения о «внутреннем зрении». Их аргументация гласила: по-
скольку психическое не воспринимается посредством органов
чувств, должен существовать другой орган (или способ) его
познания. Для Сеченова недоступность психических процессов
непосредственному чувственному восприятию означала, что они,
подобно таким реальностям внешнего мира, как движение Зем-
ли вокруг оси или Солнца, познаются только опосредо-
ванно.
В основу психологического познания Сеченов положил гене-
тический метод — исследование развития сложных психических
форм из элементарных. Высшие интеллектуальные и волевые
действия выводились из общих начал рефлекторной теории,
притом не умозрительно, но опираясь на факты. Какая же эм-
пирия имелась в распоряжении Сеченова? Ведь физиология,
почти ничего не знавшая о головном мозге, не могла здесь ему
* Поэтому сеченовская трактовка мышечного чувства отличается от его
трактовки как проприоцептивного, утвердившейся в физиологии после Шер-
рингтона. Разделив все ощущения на три категории — экстероцептивные, ин-
тероцептивные и проприоцептивные (проприоцептивный — ощущающий самого
себя), Шеррингтон обозначил последним термином ощущения, сигнализирую-
щие о состоянии мышц, сухожилий и т. п. Мышечное чувство, согласно Сече-
нову, передает информацию о пространственно-временных свойствах внешней
среды, воссоздавая контуры воспринимаемой субъектом картины мира.
239
помочь. Главный материал, которым оперировал Сеченов,—
развитие поведения ребенка от простейших хватательных и
глазодвигательных рефлексов до речемыслительных и нравст-
венно-волевых актов. Картину эволюции поведения Сеченов
воспроизводит, используя содержательные и детальные наблю-
дения за ребенком. «Сочинить» эти наблюдения он, конечно,
не мог. Литература по психологии ребенка (работы Дарвина,
Прейера и др.) появились лишь в конце 70-х — начале 80-х го-
дов. Поэтому можно предположить, что он сам вел системати-
ческое и целенаправленное изучение психического развития де-
тей от младенчества до юношеского возраста. При этом Сече-
нов не только на десятилетие опередил исследователей по дет-
ской психологии, но и ввел в общую психологию, отправляясь
от детской, новые объяснительные понятия, в частности прин-
цип, который в дальнейшем был назван принципом интериори-
зации.
Сперва мысль (типа умозаключения) выражается в реаль-
ных действиях организма, в его прямых, открытых «жизненных
встречах» с предметами окружающего мира *. Затем, пройдя
эту школу, она «свертывается, становится внешне незаметной»,
но сразу же возникает при каждой новой встрече с этими пред-
метами. Видимость се бесплотности, бестелесности Сеченов
объяснял тем, что производимые мышцами операции сравнения,
анализа, синтеза не осознаются индивидом из-за слабости мы-
шечных ощущений. Что касается воли и Я, то эти психические
образования, согласно сеченовской трактовке, также результат
интериоризации, но уже не отношений индивида к вещам, а его
отношений к другим людям. «Ребенок делает тьму движений
с чужого голоса, по приказанию матери или няньки; образы по-
следних по необходимости должны представляться ему какими-
то роковыми силами, вызывающими в нем действия, и раз это
осознано, мерка переносится и на случаи действий, вытекающих
из своих собственных, внутренних побуждений, причем эквива-
лентом приказывающей матери или няньки может быть только
Я, а никак не смутное желание, не имеющее с матерью и нянь-
кою ничего общего» (2, 305). По образцу людей, регулировав-
ших своими командами его действия в первую пору жизни, ре-
бенок выкраивает представление о самом себе как внутреннем
центре, откуда исходят собственные команды. Так возникает
иллюзорное представление о том, что первоисточником волевых
актов является ничем не обусловленное Я.
В своей программе преобразования психологии в самостоя-
тельную опытную науку Сеченов возлагал главные надежды на
объективный метод — наблюдения за генезисом и эволюцией
* Ср. учение Гельмгольца о «бессознательных умозаключениях» глаза,
т. е. о том, что движущийся, работающий глаз производит операции сопостав-
ления предметов, констатирует их сходства и различия и т. д.
240
индивидуального поведения. Об экспериментальном методе в его
программе речи не было*. Между тем именно эксперимент
сыграл решающую роль в становлении новой психологии, ее ка-
тегориального строя. Сеченов не смог преобразовать свою теоре-
тическую модель в экспериментальную программу. В этом за-
ключалась слабая сторона его плана разработки психологии.
Поисками экспериментальной программы занялись его последо-
ватели.
План разработки объективной психологии Сеченов выд-
винул за 40 лет до так называемой бихевиористской революции,
низвергшей сознание с пьедестала, на котором оно находилось
в течение веков в качестве официального предмета психологи-
ческого исследования. Сейчас зарубежные историки признают,
что Сеченов первым произвел этот переворот.
Говоря о зарождении объективной психологии, американский
историк Э. Боринг пишет: «Сеченов стал русским пионером
рефлексологии... Мы должны, кроме того, помнить, что он был
далеко впереди западноевропейской мысли в этом вопросе»
(4, 636). Анализируя появление бихевиоризма, другой историк,
Робек, полагает, что его главные идеи были заложены русски-
ми. «Это действительно удивительно,— пишут другие американ-
ские историки,— что основная философская и методологическая
позиция Сеченова почти идентична по своей объективности по-
зиции Уотсона (родоначальника американского бихевиориз-
ма.— М. Я )» (6, 171). От американских историков, считающих
сеченовскую программу первым вариантом бихевиоризма,
ускользнул ее подлинно новаторский смысл.
Объективная психология представлялась Сеченову в отли-
чие от бихевиористов совершенно иной наукой. Устранив из по-
ведения психические регуляторы типа чувствований — сигналов
(представляющих категорию образа), бихевиоризм оставил от
действия связку «стимул-реакция». Но тем самым реальное дей-
ствие оказалось деформированным. Из него выпал образ, в ко-
тором представлен предметный мир, определяющий посредст-
вом мотивов субъекта ориентацию и построение этого действия.
Последующий ход развития психологического знания пока-
зал смысл переворота, произведенного Сеченовым. Он состоял
в радикальном перемещении отправного пункта анализа с непо-
средственно данных феноменов сознания, веками считавшихся
для познающего ума первой реальностью, на объективное пси-
хически регулируемое поведение, познаваемое подобно другим
явлениям науки только опосредованно.
* Архивные данные говорят о том, что в конце 60-х годов у Сеченова воз-
ник план «психологических опытов». Есть основания предполагать, что под
«психологическими опытами» Сеченов имел в виду ассоциативный экспери-
мент, вскоре приобретший в психологических лабораториях огромную попу-
лярность.
241
* * *
Рассмотрев порознь три программы построения новой психоло-
гии, мы их сопоставим. Прежде всего следует обратить внима-
ние на то, что Вундт, Брентано и Сеченов разрабатывали их не-
зависимо друг от друга, но одновременно. Это исторический
факт, из которого следуют важные выводы.
Феномен одновременных открытий давно привлек внимание
историков, социологов и науковедов. Гельмгольц, Майер и
Джоуль почти одновременно открыли закон сохранения энер-
гии, Белл и Мажанди — различие между функциями задних и
передних корешков спинномозговых нервов и т. д. Социолог
Мертон даже доказывает, что одновременность открытий — ско-
рее правило, чем исключительное явление. Имеется объектив-
ный, независимый от творческих возможностей отдельных инди-
видов вектор движения познания. Мы часто пользуемся выраже-
нием «время созрело». Под этим, конечно, подразумевается не
чисто календарное, но «событийное» время, т. е. концентрация
в определенную эпоху событий, неотвратимо порождающих
определенный эффект.
В начале 70-х годов прошлого века созрело время для при-
обретения психологией независимости. Требования времени и
превратили конкретных индивидов в авторов различных про-
грамм. При всей неповторимости их предшествующего пути в
науке, склада ума и т. д. они восприняли одну и ту же заявку
истории — отграничить собственную область психологии, опре-
делить природу изучаемых ею явлений, ее предмет п ме-
тоды.
Повсюду вспыхивали очаги конкретно-психологической рабо-
ты. Изучались пороги ощущений, время реакции, механизмы
восприятия, сенсорные регуляторы движений и многое другое,
благодаря чему психическая реальность оказывалась доступной
научно-эмпирическому анализу (а не только житейскому, эсте-
тическому, философскому, религиозному, как в предшествующие
века).
Научно-эмпирическое знание о психике предъявляло права
на самостоятельность в самой практике исследовательской ра-
боты задолго до того, как сложились теоретические проекты
консолидации этой области исследований в особую науку. Эти
проекты не появились бы, если бы для этого не созрели пред-
посылки в научной атмосфере эпохи.
Вместе с тем содержание проектов расходилось с характе-
ром процессов в сфере тогдашней исследовательской практики:
и у Вундта, трактовавшего психологию как науку о непосред-
ственном опыте; и у Брентано, понимавшего под пей эмпири-
ческое наблюдение за актами сознания; и у Сеченова, считав-
шего ее наукой о происхождении (совершении) психических
деятельностей.
242
Такое рассогласование ставит ряд вопросов, ответить на ко-
торые нелегко. Если первые теоретики психологии (кроме Сече-
нова) понимали под ней науку о сознании, а в реальной иссле-
довательской работе (объективная логика которой породила
идеи этих теоретиков) изучалось нечто совсем иное, то не сле-
дует ли понимать столь странную историческую ситуацию в том
смысле, что эмпирическая работа представляла добротную
позитивную фиксацию фактов, успешности которой теоретиче-
ские схемы могли лишь воспрепятствовать? Чем объяснить, что
в этих схемах эмпирия отразилась столь превратно? Какие об-
стоятельства обусловили разительное несовпадение программ,
если все они сложились в ответ на одни и те же запросы разви-
тия психологического познания?
Как бы ни оценивались эти программы, как бы ни интерпре-
тировалось соотношение эмпирического и теоретического, реаль-
ного и программного, историческим фактом является то, что
в последней четверти прошлого века психология утвердилась
в качестве самостоятельной науки. Этого бы не произошло, если
бы она не имела собственного предмета и адекватных ему мето-
дов. Но тогда каковым является этот предмет в действитель-
ности?
Попытаемся дать хотя бы предварительные ответы на вопро-
сы, столь важные для понимания становления психологии.
Прежде всего, как мы уже имели возможность убедиться, нет
однозначного соответствия между теоретической рефлексией
о предмете или проблеме (т. е. как этот предмет осмысливается
в теоретических воззрениях исследователя) и действительным
смыслом, реальной ценностью добытого знания.
Это дает основание разграничить два нераздельно связан-
ных, но не идентичных уровня движения мысли — теоретический
и категориальный. Система категорий является плодом коллек-
тивного творчества. Она разрабатывается сообществом ученых.
Оперируя категориями, исследователь не задумывается над их
строением, их соотношением между собой и т. д. (подобно тому
как мы, рассуждая о каком-либо предмете, нс анализируем па-
радигмальиый строй нашей речи, соотношение между грамма-
тическими категориями и т. д.). Приняв эту точку зрения, мож-
но ответить на первый из поставленных выше вопросов иначе,
чем сторонники позитивистской философии, внушающие есте-
ствоиспытателям недоверие к теории. Прогресс психологии шел
не за счет накопления «чистых» фактов, ибо таковых в науке
вообще не бывает. Факт не может стать научным, если он не
соотносится с системой знания, не служит ответом на вопросы,
поставленные логикой развития этого знания.
Первые «разработчики» психической реальности в предпро-
граммный период (т. е. до появления теорий, претендовавших
на обобщающую картину этой реальности в границах науки, а
не спекулятивной философии) вовсе не являлись собирателями
243
фактов, «незамутненных» умозрительными конструкциями. Их
эмпирическая работа приобретала новый, категориальный
смысл. Зарождались собственно научно-психологические (уже
не философские и не физиологические) категории, прежде всего
категории образа и действия. Они только начинали склады-
ваться и обозначались различными именами, как древними
(ощущение, чувствование, представление), так и новыми (едва
заметное различие, реакция выбора, сигнал). Но благодаря им
исследователь все увереннее продвигался в психической реаль-
ности, добывая все новые факты и укрепляя эмпирический фун-
дамент психологической науки.
Чем же объяснить, что эмпирия, данная в категориальных
схемах, на «программном» уровне неадекватно отразилась? Та-
ков был наш второй вопрос. Частично мы уже на него ответили,
когда касались мотивов, побудивших лидера экспериментальной
психологии Вундта представить ее как науку о феноменах со-
знания, а автора конкурирующей программы Брентано — как
науку об актах сознания.
Поскольку в психофизических опытах, опытах по измерению
времени реакции и т. д. раздражителями служили разрознен-
ные сигналы, а реакции на них — речевые или двигательные —
не могли быть иными, как осознанными, отчеты испытуемых
выдавались за информацию о поэлементном составе сознания,
его психической «материи». Такая интерпретация создавала мно-
жество трудностей. Во-первых, исчезал сам субъект как автор
самоотчетов. От него оставались «безличные» элементы. Во-
вторых, невозможно было объяснить, как сознание совершает
«прыжок» от внутренних элементов к реальным внешним объ-
ектам и действиям с ними *.
Брентано казалось, что он, используя идеи Аристотеля, обо-
шел все эти трудности. Субъект изначально активен, а его со-
знание изначально «транзитивно», т. е. направлено на объект.
Однако никаких причинных оснований ни для активности со-
знания, ни для его «транзитивности» не усматривалось. Эти
признаки трактовались как дар, а не как продукт. За объясне-
ние принималось именно то, что как раз нуждалось в причин-
ном объяснении.
И Вундт и Брентано были в плену идеалистической методо-
логии. Они исходили из сознания, как если бы оно было само-
стоятельным живым индивидом. Это, по сути своей, мифологиче-
ский способ мышления**. Итак, воздействием идеалистической
философии с ее постулатом о «самостоятельном начале» психи-
* Это и побудило впоследствии Вундта ввести апперцепцию в качестве
силы, которая, с одной стороны, исходит от субъекта, с другой — синтезирует
элементы сознания в целостности, программирует действие и совершает мно-
жество других «прыжков», непосильных для психических «атомов».
** При идеалистической трактовке человека, отмечают Маркс и Энгельс,
«исходят из сознания, как если бы оно было живым индивидом» (1, 25).
244
ческих явлений и их непосредственной познаваемости объясня-
ется изначальная слабость программных установок Вундта и
Брентано.
Сеченов шел по другому пути. Для него первичными явля-
лись взаимодействия организма и среды, а психические про-
дукты— производными от них. Однако методологические ре-
сурсы сеченовской программы также были ограничены: сознание
человека непостижимо вне его общественно-исторической детер-
минации. Сеченов же знал только один вид детерминации —
биопсихический. Поэтому перспективность его замыслов ограни-
чивалась пределами сигнально-психической регуляции поведе-
ния организма.
Третий поставленный нами вопрос заключался в следующем:
чем объяснить существенные различия в содержании программ,
если все они возникли под влиянием общих запросов логики
развития научного познания? Частично мы на него уже отве-
тили. Вундт и Брентано следовали традициям идеалистической
философии, Сеченов — материалистической. Это в свою очередь
было обусловлено различием общественно-исторических усло-
вий, в которых формировались рассмотренные нами программы.
Вместе с тем обратим внимание еще на один момент, доста-
точно существенный для понимания генезиса и структуры про-
грамм. Их различала не только философская, но и биологиче-
ская ориентация. Психологические представления отображали
биологические: три концепции организма, сложившиеся в раз-
личные исторические эпохи. Нам эти концепции уже известны —
аристотелевская, декартовская, дарвиновская.
Брентано опирался на Аристотеля. Он был убежден, что
великий грек предвидел решения, над которыми бились иссле-
дователи психики в середине XIX в. Брентано смотрел на Ари-
стотеля глазами средневековых философов, для которых душа
выступала в качестве хотя и активной, объектно-ориентирован-
ной, но самостоятельной сущности. Эта трактовка была преврат-
ным прочтением аристотелевского учения, но именно аристоте-
левского, а не какого-либо иного. А оно в свою очередь было
синтезом достижений античной биологии — домеханистической
п потому наделенной нс только слабостями, но и преимущества-
ми сравнительно с пришедшей ей на смену моделью организ-
ма — машины.
Даже в такой возведенной в мир бестелесных сущностей
форме следы биологической модели Аристотеля позволяли ориен-
тироваться на активность и предметность как неотъемлемые
признаки психического. Это обусловило преимущества брента-
новской психологической концепции перед вундтовской.
Как естествоиспытатель, Вундт воспринял идеи физико-хи-
мического направления, которые последовательно проводил в
своих физиологических трудах. Исходным пунктом этого на-
правления была модель Декарта. Применительно к психическо-
245
му эта модель предполагала, что оно может быть только эффек-
том внешних воздействий, страдательным состоянием. Ощуще-
ния— это следы, оставляемые внутри тела внешними толчками;
ассоциации — связи этих следов, укрепляемые частотой повто-
рений и т. д. Вся психическая динамика разыгрывается в пре-
делах замкнутой системы тела. Чтобы выйти за ее пределы и
подойти к взаимодействию организма со средой, Вундту при-
шлось вводить дополнительные внутрипсихические силы (типа
апперцепции) и перейти тем самым с естественнонаучной почвы
на мифологическую.
Психологическая программа Сеченова базировалась на Дар-
виновской модели организма как системы, неотделимой от среды
и активно адаптирующейся в ней. Внутреннее не дано изна-
чально, но является производным от внешнего, объективно
наблюдаемого.
Итак, различие программ зависело не только от расхожде-
ний в философской ориентации их авторов. Существенное зна-
чение имели также традиции естественнонаучной, биологической
мысли, которыхм они следовали, предлагая свои проекты превра-
щения психологии в опытную науку.
Если из этих проектов (а других теоретических программ,
имевших рабочее значение, в ту эпоху не выдвигалось) не-
возможно составить адекватное представление об исторически
реальном предмете психологии, появление которого преврати-
ло ее в науку (не «непосредственный опыт», не «интенциональ-
ные акты», не «происхождение психических деятельностей»), то
каков же все-таки он был в действительности? Таков наш чет-
вертый вопрос. Чтобы ответить на него, вспомним сказанное
о категориальном аппарате научного познания.
Возникнув в определенный момент развития физического ми-
ра в качестве его свойства, психика является столь же незави-
симой от способов ее осознания, как и сам этот мир. Она — ре-
альность. Как известно, материалистическое и идеалистическое
воззрения на психику разделяет нс то, что первое отрицает эту
реальность, а второе признает, но то, что для этой реальности
указываются принципиально различные основания.
Психическая деятельность выступает как объект житейского,
эстетического, научного познания. Из объекта она становится
предметом науки благодаря выработке специального исследо-
вательского аппарата, инвариантами которого являются наибо-
лее общие понятия — категории. Предмет психологии конститу-
ируют ее категории, воспроизводящие (отражающие) сущест-
венные признаки психической реальности. Тем самым намеча-
ется ответ на вопрос о том, когда психология приобрела свой
предмет, отличный от предмета философии и физиологии, иначе
говоря, когда она приобрела статус самостоятельной дисцип-
лины.
246
Обычно главная роль в становлении психологии придается
эксперименту. Подчеркивание важности опытных (эксперимен-
тальных, количественных) методов указывает на средства, с по-
мощью которых изначально строился предмет этой науки, но
еще ничего не говорит о его содержании и структуре. Стало быть,
само по себе указание на эксперимент недостаточно для того,
чтобы определить водораздел между психологией как самостоя-
тельной наукой и преднаучным периодом ее развития. Очевидно
также, что формы организации научной работы (лаборатории,
кафедры, периодические издания, конгрессы и т. д.) закрепляют,
отражают и стимулируют процессы, которые развертываются
на глубинном уровне научного познания. Поэтому вести ле-
топись психологии как самостоятельной науки от таких,
пусть очень важных, событий, как организация лейпцигской ла-
боратории в 1879 г. или созыв Первого международного психо-
логического конгресса в Париже в 1889 г., можно весьма услов-
но: они приобрели реальное значение для будущего психологии
лишь потому, что в ходе исследований вычленялся собственный
предмет психологии.
Приняв положение о том, что предмет психологии конститу-
ируют ее категории, можно отграничить преднаучную психоло-
гию от научной не по объекту (во всех случаях им является
психическая реальность), не по методическим средствам (экспе-
римент, психометрия, психодиагностика и др.), не по теоретиче-
ским программам и не по организационным формам (лабора-
тории, кафедры и т. д.), а но предмету этой науки. Психология
стала превращаться в самостоятельную науку, когда начал
складываться ее категориальный аппарат. На протяжении
столетия происходит формирование этого аппарата, дифферен-
циация и интеграция его блоков, совершенствование его «разре-
шающей способности». В итоге воспроизводимая наукой пано-
рама психической жизни становится все более отчетливой и
детализованной и соответственно возрастают возможности науч-
ного подхода к человеческим проблемам.
Разобранные нами программы имели глобальный и дирек-
тивный характер. Они определяли область новой науки и пред-
писывали, какие феномены следует в нее включать. Они претен-
довали также на прогностнчность. Каждая из них полагала, что
намеченная именно ею стратегия обеспечит успешное развитие
молодой психологии.
Нет более надежной проверки на жизнеспособность и про-
дуктивность идей, чем историческое время. Оно показало наи-
меньшую жизнеспособность программы Вундта. По началу ка-
залось, что Вундт и его школа создали в основных контурах
новую экспериментальную психологию. Однако все более оче-
видным становилось несоответствие между огромными усилиями,
которые вкладывались в реализацию этой программы, и достиг-
нутыми результатами. Время стерло знак равенства, поставлен-
247
ный первоначально между ней и экспериментальной психоло-
гией в целом. Следовавшая вундтовским курсом структурная
психология оказалась тупиковым направлением. Это особенно
ярко проявилось в работах, которые направлялись самым вер-
ным учеником Вундта, Титченером.
Идеи Брентано первоначально не были столь широко извест-
ны, как вундтовские. Их воздействие сказалось в дальнейшем.
Понятие об интенциональном акте как основной собственно
психологической единице сознания было воспринято различными
концепциями. Отправляясь от идей Брентано, его ученик, Карл
Штумпф (1848—1936), выдвинул учение о психических функ-
циях *. Возникает понятие об установке как направленности
субъекта на задачу (вюрцбургская школа). Влияние Брентано
проявилось в попытках заменить процедуру расщепления соз-
нания на элементы описанием его целостных переживаемых
структур (этот подход распространялся под влиянием другого
ученика Брентано, Гуссерля).
Фрейд, также обучавшийся философии у Брентано, не упо-
минает о нем в своих автобиографических записках. Тем не ме-
нее в литературе высказываются предположения о том, что
Фрейд воспринял брентановский принцип интенциональности,
согласно которому психический акт указывает «сквозь» содер-
жание сознания на скрытые за этим содержанием духовные
сущности (7). За «свободными ассоциациями» своих пациентов
Фрейд искал динамические силы (побуждения), направляющие
ход мыслей и получающие в содержании этих мыслей символи-
ческое выражение.
Сеченовская программа построения психологии как объек-
тивной, естественной пауки — «родной сестры физиологии» —
стала отправным пунктом учений Бехтерева и Павлова, дав-
ших мощный импульс движению мировой научной мысли в на-
правлении объективного и детерминистского исследования ме-
ханизмов психически регулируемого поведения.
* Штумпф выделил четыре класса духовных образований: сенсорные со-
держания сознания (ощущения, образы), психические процессы (функции,
акты), отношения и имманентные объекты (эйдосы). Предметом психологии
в противовес Вундту он считал не сенсорные содержания сами по себе,
а функции, реализуемые посредством этих содержаний.
Глава 11
РАЗВИТИЕ ОТРАСЛЕЙ психологии
В КОНЦЕ XIX-НАЧАЛЕ XX в.
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
С внедрением в психологию эксперимента открывается ее ле-
топись в качестве самостоятельной науки. Именно благодаря
эксперименту поиск причинных связей и зависимостей в психо-
логии приобрел твердую почву. Открылась перспектива мате-
матически точной формулировки реальных (а не воображаемых,
как у Гербарта) психологических закономерностей.
Опыт радикально изменил критерии научности психологиче-
ского знания. К нему стали предъявляться требования воспроиз-
водимости в условиях, которые могут быть вновь созданы лю-
бым другим исследователем. Объективность, повторяемость, про-
веряемость становятся критериями достоверности психологиче-
ского факта и основанием для его отнесения в разряд научных.
Центрами психологической работы становятся специальные
лаборатории, возникшие в различных странах. Первоначально
приоритет принадлежал немецким университетам. Параллельно
интенсивные исследования проводились в России и Соединен-
ных Штатах Америки, в меньших масштабах — во Франции,
Англии, Италии и Скандинавских странах. В конкретной на-
учно-исследовательской практике культивировались направле-
ния, объединение которых оснастило полную наступательного
духа молодую науку экспериментальным оружием (психофизи-
ология органов чувств, психофизика, психометрия).
Большинство экспериментальных работ было посвящено
исследованию сенсорных функций. Союз психологического зна-
ния с физиологическим был особенно прочен на этом участке.
Для всего, что делалось в области изучения зрительных ощу-
щений и восприятий, образцом служила «Физиологическая оп-
тика» Гельмгольца. Описанные в ней феномены продолжали
приковывать внимание психологов. В вундтовской и других ла-
бораториях изучались периферическое и бинокулярное зрение
(Киршман, Э. Титченер и др.), зрительная адаптация (Г. Ауберт,
А. В. Фолькман), контраст, последовательные образы, цвето-
ощущения и др. В 1894 г. И. Крис открыл различие в функциях
палочек и колбочек и в этом же году А. Кениг — роль зритель-
ного пурпура.
Вторым после Гельмгольца авторитетом в области физиоло-
гии органов чувств длительное время был Эвальд Геринг
(1834—1918), профессор физиологии в Праге. Он изобрел ряд
249
приборов и приспособлений, вошедших в обязательный для
экспериментально-психологической лаборатории минимум. Он
вел с Гельмгольцем спор по принципиальным вопросам теории
зрительных ощущений и восприятий, противопоставив гельмголь-
цевскому эмпиризму (видимый образ — продукт опыта и т. д.)
теорию нативизма, согласно которой сетчатка изначально наде-
лена способностью пространственного видения. Каждой ее точке,
согласно Герингу, присущи три локальных знака, позволяющие
безотносительно к упражнению (движениям глаз) воспринимать
высоту, правую — левую позицию и глубину. Чтобы объяснить
стереоскопическое видение, он предположил, что локальный
знак для глубины может быть как позитивным, так и негатив-
ным.
Геринг выдвинул также новую концепцию цветоощущений.
Напомним, что Гельмгольц вслед за Т. Юнгом предполагал, что
в каждом из цветоощущающих элементов имеются три волокна,
доставляющие порознь ощущения красного, зеленого и фиолето-
вого цветов. Все остальные цвета и их оттенки — продукт сов-
местного возбуждения этих волокон под действием соответст-
вующих лучей. Геринг в основу объяснения цветоощущения по-
ложил диссимиляцию и ассимиляцию нескольких химических
субстратов, которые вызывают ощущения бело-черного, красно-
зеленого и желто-синего. При диссимиляции возникает одно из
ощущений, при ассимиляции — противоположное ему. Много-
образие цветов выводилось, как и у Гельмгольца, из различной
комбинации физиологических процессов. Обе теории удовлетво-
рительно объясняли определенные группы явлений, и обе стал-
кивались с непреодолимыми трудностями при попытке объяс-
нить другие явления. Обе в течение десятилетий находились
в центре дискуссий, касающихся проблем цветного видения.
Все явственнее обнаруживалось расхождение между иссле-
дователями различной методологической ориентации. Поучите-
лен в этом плане конфликт между учениками Вундта и Брен-
тано. И те и другие продвигались в русле интроспекционизма.
А это означало сосредоточенность на феноменах сознания. Но
Вундт и его последователи строго придерживались курса на
искусственный анализ, на поиск первоэлементов сознания, от-
крываемых изощренной интроспекцией. Брентано считал, что
феномены сознания следует наблюдать в их непосредственной
данности, без специальной работы субъекта над этим материа-
лом. Приступив к изучению слуховой чувствительности,
К. Штумпф выбрал в качестве испытуемых специалистов музы-
кантов. Их самонаблюдение давало иную информацию, чем у
испытуемых, тренированных по вундтовским инструкциям.
Штумпф отверг данные вундтовской лаборатории как искус-
ственные, не соответствующие реальности сознания. Между
ним и Вундтом вспыхнула полемика. Результаты своих исследо-
ваний Штумпф изложил в капитальном двухтомном труде по
250
психологии восприятия музыкальных звуков (1883—1890) *.
Столкновение между лабораториями Вундта и Штумпфа любо-
пытно в том плане, что исходная программа расщепления со-
знания на его структурные компоненты стала разрушаться
в самой практике исследования, а не из-за слабости теоретиче-
ской схемы. Лицам, занимающимся профессиональной деятель-
ностью в определенной сфере культуры, доверялось больше, чем
«чистым» психологам. Анализ сознания ставился в зависимость
от новой переменной — реальной деятельности личности.
В 90-х годах к изучению слуховых ощущений приступили
в вундтовской лаборатории Скрипчур и Крюгер. Из ощущений
других модальностей внимание экспериментаторов привлекли
кожные и осязательные (Блике, Голльдшайдер, Фрей и др.).
В тот же период появились крупные работы по обонятельным
(Цваардемакер) и вкусовым (Кизов) ощущениям.
Изучение функций рецепторов лежало на границе с физио-
логией. Вундт и другие психологи стремились подключить и
к этому периферическому уровню более сложные центральные
факторы, но, поскольку последние плохо поддавались экспери-
ментальному контролю, их исследование пошло опосредствован-
ным путем, через сенсомоторные акты, где можно было объек-
тивно фиксировать оба звена процесса — как его «вход», так и
«выход». Наиболее типичным и разработанным в этом плане
был эксперимент на определение времени реакции. Сперва его
схема применялась к доречевому уровню (начало реакции —
сенсорные сигналы различных модальностей, завершение —
двигательные ответы). Затем был сделан шаг вперед: в схему
опыта включалось слово — специфически человеческий раздра-
житель.
Немецкий психолог Людвиг Ланге (1825—1885) установил
в вундтовской лаборатории различие между ВР при реакциях,
которые он назвал сенсорной и мышечной. В первом случае
внимание оказывалось направленным на стимул (ВР — длин-
нее), во втором — на предстоящее движение. Работа Л. Ланге
стала объектом многолетних споров. Ее исторический эффект
состоял в том, что была обнаружена детерминационная роль
предварительной установки испытуемого, выражающейся во
внимании.
Однако сам фактор внимания нуждался в объяснении. Вундт
считал его проявлением апперцепции как имманентной силы
души. Такое объяснение противоречило основной, каузальной
тенденции экспериментальной психологии. Поэтому оно не было
принято большинством психологов, в том числе и теми, кто
учился у Вундта. Среди них имелись «стажеры» из России —
* До этого исследования он приобрел известность как автор книги «О пси-
хологическом происхождении представлений о пространстве» (1873), где дока-
зывалось, что не только цвет, но и протяженность изначально входит в состав
зрительных ощущений.
251
страны, где в обстановке резкой поляризации социальных сил
вопросы психологии вызывали такой жгучий интерес и такие
жаркие дискуссии, как ни в какой другой. Именно здесь сложи-
лось и получило безоговорочную поддержку прогрессивных
кругов общества учение Сеченова, наиболее последовательно
выразившее естественнонаучные устремления мировой психоло-
гической мысли. В ряде русских лабораторий научное понима-
ние психики ассоциировалось с именем Сеченова, с его учением
о рефлекторной природе психики. Таких же взглядов придер-
живались В. М. Бехтерев, С. С. Корсаков, А. А. Токарский —
первые энтузиасты экспериментальной психологии в России.
Правда, вундтовская программа также нашла в России своих
приверженцев, причем именно среди противников сеченовской
программы (Г. И. Челпанов и др.).
В Новороссийском университете (Одесса) в физиологиче-
ской лаборатории ближайшего ученика Сеченова, А. Спиро,
в 80-х годах начал работу в качестве психолога-эксперимента-
тора Н. Н. Ланге, возвратившийся из Германии, где он зани-
мался у Вундта. Следуя сложившейся традиции, он избрал в
качестве исходной схемы своих опытов определение ВР. Однако
как первый, так и второй члены отношения «раздражитель —
реакция» интерпретировались им по-новому. Под раздражите-
лем понимался воспринимаемый объект, под реакцией — акт
приспособительного характера, имеющий сложную историю
в жизни организма. Трактовка стимула как объекта реакции
направила мысль Н. Ланге на экспериментальный анализ того,
как строится образ этого объекта, т. е. из каких операций
складывается процесс восприятия. Он выдвигает гипотезу о фа-
зах (ступенях) восприятия, названную им законом перцепции:
«Процесс всякого восприятия состоит в чрезвычайно быстрой
смене целого ряда моментов или ступеней, причем каждая пре-
дыдущая ступень представляет психическое состояние менее
конкретного, более общего характера, а каждая следующая —
более частного и дифференцированного» (10, 1). Индикатором
того, на какой ступени находится в данный момент восприятие,
может служить, по Ланге, продолжительность ВР. Чем ВР дли-
тельнее, тем ступень выше.
Исходя из этой посылки, Н. Ланге объяснял и открытое его
однофамильцем различие в типах реакций — двигательной и
сенсорной: ВР при двигательном типе короче не потому, что
создается направленность внимания (установка) на мышечное
движение как таковое, но в силу того, что стимулом для этого
движения служит недифференцированный «толчок» в сознании
(первая фаза восприятия). Реакция же, отнесенная Людвигом
Ланге к сенсорному типу, предполагает расчлененный чувствен-
ный образ (последующие фазы восприятия).
Мы встречаемся здесь вновь с принципом зависимости дви-
жения от чувствования, знакомым нам по сеченовской теории,
252
равно как и с принципом усложнения чувствования в ходе эво-
люции сознания. Столь же важным был вывод об участии мыш-
цы в осознании образа; на этом выводе базируется моторная
теория внимания Н. Ланге. Она антипод индетермипистской
трактовки внимания, выраженной вундтовской теорией аппер-
цепции. Исходной и фундаментальной является, согласно
Н. Ланге, непроизвольная реактивность организма, имеющая
биологический смысл (оптимизацию условий перцепции внеш-
них объектов).
Н. Ланге сделал предметом тщательного экспериментального
изучения замеченные Урбанчичем непроизвольные колебания
внимания при зрительном и слуховом восприятиях. Этот фено-
мен и его объяснение, предложенное Н. Ланге в 1888 г., вызвали
в психологической литературе оживленную дискуссию (Вундт,
Джемс, Селли, Болдуин, Рибо и др.).
Итоги своих опытов Н. Ланге изложил в «Психологических
исследованиях» (1893)—книге, свидетельствующей о крупных
сдвигах в экспериментальной психологии, происшедших с тех
пор, как Вундт провозгласил первую программу ее разработки.
В экспериментальную психологию начинает внедряться генети-
ческий и биологический подходы. Одним из пионеров на этом
пути и был Н. Ланге. Как перцепция, так и внимание — две ка-
тегории психических актов, находившихся тогда в центре инте-
ресов психологической лаборатории,— вводились им в русло
биологической детерминации с ее главным принципом — приспо-
соблением к среде. Именно этот принцип, согласно Ланге, опре-
деляет переход и от нерасчлененной перцепции к расчлененной,
и от рефлекторного внимания к волевому. Нетрудно заметить,
что направление, в котором работал Ланге, имело своей конеч-
ной целью преодолеть разрыв между «низшими» и «высшими»
психическими процессами, неизбежность которого для экспери-
ментальной психологии Вундт считал аксиомой.
Переориентация лабораторного исследования, начатая в ра-
ботах Н. Ланге, строилась на иной оценке интроспекции, чем
вундтовская. Психическая реальность выступала как самостоя-
тельный объект экспериментального изучения (в отличие от
реальности физиологической) не только по признаку ее интро-
спективной данности. Роль самонаблюдения как источника све-
дений о психической жизни не отвергалась. Но объектом, изу-
чаемым в лаборатории, оказывались не феномены «непосредст-
венного опыта», а приспособительные психомоторные действия
испытуемого как существа, имеющего родовую и индивидуаль-
ную историю. Предполагалось, что следы этой истории в виде
фаз восприятия и типов внимания могут быть вскрыты при
соответствующей организации эксперимента.
Труды Н. Ланге, выражая новые тенденции в эксперимен-
тальной психологии, оказали известное влияние на западноевро-
пейских исследователей, в частности на Т. Рибо (1839—1916),
253
выдвинувшего вслед за Н. Ланге моторную теорию внима-
ния.
Нужно, однако, отметить, что модель ВР, с которой рабо-
тал Ланге (и которая вообще занимала тогда одно из почетных
мест в психологической лаборатории), не могла обеспечить
экспериментальное причинное изучение более сложных психиче-
ских форм, чем те, для анализа которых она была изобретена.
Модель ВР обнадеживала перспективой объективного, экспери-
ментального, количественного анализа динамики психических
явлений, но итоги ее использования во всех лабораториях мира
в течение двух десятилетий принесли разочарование. Даже
в физиологических работах по определению скорости проведе-
ния нервных процессов на периферических участках нервной
системы получались несовпадающие результаты.
Данные бесчисленных опытов свидетельствовали не только
о ненадежности субъективно-психологической методики, культи-
вировавшейся школой Вундта, но и о принципиальной невоз-
можности получить достоверные показатели, если игнорируются
те реальные психологические факторы, которые то тут, то там
заявляли о себе в реакциях испытуемых. Речь могла идти с точ-
ки зрения критериев научной объективности не об исключении
субъекта как предмета исследования, а о новом способе его
объективного изучения — ином, чем интроспективный.
Нельзя думать, что работа, затраченная на выяснение и
проверку ВР, была бесполезной. Схема опыта (напомним, что
ее подсказала практика человеческой деятельности) была пло-
дотворной, позволяющей подвергнуть экспериментальному и
в известных пределах детерминистскому анализу акт человече-
ского поведения. Новая линия наметилась, когда основными
терминами исходной схемы стали речевые компоненты (слово-
раздражитель и слово-реакция). Вполне закономерным явился
переход к экспериментальному исследованию речевых ассоциа-
ций. Со времен Гоббса и Гартли слова трактовались как зве-
нья определяющих поведение человека ассоциативных цепей.
Переход к эксперименту сразу же породил мысль о возможно-
сти опытной проверки речевых ассоциаций.
Широкую известность ассоциативный эксперимент приобрел
лишь после опытов Френсиса Гальтона (1822—1911), резуль-
таты которых были опубликованы в 1879 г. Он составлял списки
из 75 слов, подкладывал их под книгу и, как только восприни-
мал первое слово, включал секундомер. После того как слово
вызывало какое-либо представление (несколько представлений),
останавливался секундомер и записывался результат. По срав-
нению с прежней системой фиксации ВР методика Гальтона
была гораздо менее совершенной, но она распространяла хро-
нометрию на внутренний план умственной активности. Интро-
спективная установка Гальтона (испытуемый наблюдал за фак-
тами собственного сознания) была вполне созвучна взглядам
254
Вундта, сразу же использовавшего эту методику, хотя он и счи-
тал «высшие» функции не подлежащими эксперименту (у Галь-
тона же по существу за неопределенным выражением «ассоциа-
ции идей» стояли мыслительные процессы).
Вундт упростил структуру опыта, использовав хроноскоп
Гиппа. Хроноскоп включался одновременно со словом-раздра-
жителем. Испытуемый должен был в тот момент, когда под впе-
чатлением предъявленного слова у него возникает какое-либо
представление (т. е. иное, чем значение слова-раздражителя),
возможно быстрее нажать на ключ. Стрелки хроноскопа оста-
навливались, и циферблат показывал время, которое, как пред-
полагалось, требуется для установления ассоциации между
представлениями. Время оказывалось различным, что относи-
лось за счет характера ассоциаций, а не индивидуальных осо-
бенностей испытуемых или каких-либо других факторов.
Обобщая полученные в этих экспериментах (они проводи-
лись Траутшольдом, 1883) результаты, Вундт предложил клас-
сификацию основных типов ассоциаций: а) «словесные», возни-
кающие в результате упрочившейся связи слов; б) внешние
и в) внутренние (основанные на логических отношениях зна-
чений). С появлением в экспериментально-психологической ла-
боратории такого объекта, как слово, начались важные измене-
ния в характере и направленности ее работы.
Методики и экспериментальные установки, с которых начи-
налась жизнь психологии как опытной науки, имели физиоло-
гическое происхождение. Они были предназначены для изуче-
ния сенсомоторных актов, доступных наблюдению и контролю
со стороны их периферического звена. Конечно, и слово вклю-
чает сенсомоторную фазу: оно воспринимается посредством ор-
ганов чувств п воспроизводится в форме мышечной реакции. Но
оно не можег стать словом, не выйдя за пределы чувствитель-
ности и реактивности организма. Наличные средства психологи-
ческой лаборатории были пригодны лишь для изучения этих
функций. То, что лежало между ними — область человеческого
сознания в ее открывающемся субъекту своеобразии,— находи-
лось вне экспериментального контроля. Тем легче было Вундту
и его последователям утверждать, что требование для психо-
логии такого объективного метода, который исключал бы интро-
спекцию, является бессмыслицей.
Вслед за чувственными образами, служившими первичным
материалом анализа, в этот зыбкий поток самонаблюдения по-
падали речевые компоненты сознания. Эти компоненты всегда
наделены значением, поэтому смысловыми отношениями связа-
ны не только те речевые ассоциации, которые Вундт поместил
в разряд внутренних, но и все остальные. Между тем именно
смысловой момент и определял неоднозначность результатов.
Ведь для его объективного учета и анализа эксперименталь-
ная психология никакими средствами не располагала. Чтобы
255
придать изучению речевых ассоциаций объективность, нужно
было сперва изъять из них значение, получить их в «чистой»
культуре.
Эту задачу разрешил немецкий психолог Герман Эббингауз
(1850—1909), труд которого, «О памяти» (1885), открыл новую
эпоху в развитии экспериментальной психологии. Сам Эббин-
гауз считал, что своими основными идеями он обязан Фехнеру,
«Элементы психофизики» которого натолкнули его на мысль об
экспериментально-математическом изучении памяти. Это сви-
детельство поучительно для понимания факторов научного про-
гресса. Фехнеровская психофизика не владела ключом к рас-
крытию явлений памяти, но она содержала нечто большее, чем
конкретные методы определения соответствий между раздражи-
телями и ощущениями,— общий принцип подхода к психиче-
скому. Она имела не только специально методическое, но и на-
учно-методологическое значение, создавала интеллектуальный
«режим», в котором в дальнейшем началась работа в других,
отстоящих от нее областях. Мы увидим, что таким же методо-
логическим, а не только методическим был эффект исследова-
ний и самого Эббингауза.
Материалом для этих исследований послужили так называе-
мые бессмысленные слоги — искусственные сочетания речевых
элементов (двух согласных и гласной между ними), образован-
ные таким образом, чтобы не вызывать никаких смысловых ас-
социаций. Очищенные от смысла квазиречевые «кванты» лишь
внешне походили на действительные элементы человеческой ре-
чи. Но чтобы проникнуть в область высших психических про-
цессов, нужно было сперва вычленить общий для всех них мо-
мент научения, усвоения. Лишь после этого можно было выра-
ботать понятия, охватывающие их специфику.
Сила ассоциативной теории состояла в том, что она уло-
вила самые общие закономерности приобретения организмом
опыта, осмыслив их первоначально в «механических» катего-
риях. Частота повторений и их временной порядок — таковы
были координаты, в которых размещалось многообразие опыта.
И эти координаты не являются фикцией—они действительно
универсальны для всех процессов поведения. Слабость ассоциа-
низма была обусловлена тем, что он, не различив общего и спе-
цифического, прямолинейно их отождествил. При каждом но-
вом столкновении со специфическим вспыхивала неудовлетво-
ренность исходной картиной, дававшая повод противникам при-
чинного воззрения ставить его в целом под сомнение.
Изобретение Эббингауза позволило перейти от теории к
эксперименту. По существу оно было первым собственно психо-
логическим методом, созданным психологом, поскольку всеми
предшествующими методами экспериментальную психологию
снабдили другие области, главным образом физиология. Века-
ми психология руководствовалась учением об ассоциации. Те-
256
перь оно поступило в лабораторию на экспериментальную про-
верку.
Гальтон и Вундт занялись этой проверкой почти одновремен-
но с Эббипгаузом, а результаты своих опытов опубликовали
даже раньше его. Но на стороне Эббнпгауза было принципи-
альное преимущество. Оно состояло в переходе к объективному
методу. Вундт считал устранение интроспекции из психологии
бессмыслицей. На такую «бессмыслицу» и решился Эббпнгауз.
Требования передать объективному методу неограниченные
полномочия выдвигались и до пего. Он первым разработал
этот метод как экспериментальный. Заметим, что в своих теоре-
тических взглядах он вовсе не отказывался от интроспекцио-
нистских представлений, а, напротив, именно на них строил
свою психологическую систему (см. его «Основы психологии»
(1897—1902), «Очерк психологии» (1908)). Но самосознание
исследователя и его реальные действия (так же как интроспек-
ция человека и действительный смысл его психических актов)
не всегда однозначны. При изучении ассоциаций в вундтовской
п других лабораториях опыты ставились над многими испытуе-
мыми. Эббпнгауз все исследование провел на самом себе. Он
применил но отношению к себе объективный метод в ту эпоху,
когда по отношению к испытуемым применялся субъективный
метод. Составив список более чем из 2300 бессмысленных сло-
гов, он приступил к их усвоению, пользуясь несколькими прие-
мами.
Метод заучивания состоял в следующем: после однократ-
ного прочитывания рядг» слогов предпринималась попытка их
воспроизвести. В случае неудачи она повторялась столько раз,
сколько требовалось для безошибочного воспроизведения. Число
повторений принималось за коэффициент запоминания. При
другом методе (он был назван методом сбережения) через опре-
деленный промежуток времени, после того как ряд был заучен,
вновь предпринималась попытка его воспроизвести. Когда из-
вестное количество слогов ие могло быть восстановлено в па-
мяти, ряд снова повторялся до точного воспроизведения. Число
повторений (или время), которое потребовалось для восстанов-
ления полного знания ряда, сопоставлялось с числом повторе-
ний (или временем), затраченным при первоначальном заучи-
вании.
Были разработаны и другие методы как самим Эббингаузом,
так и психологами, продолжившими намеченную им линию
экспериментального изучения памяти. Среди них выделяется
Г. Мюллер (1850—1934), руководитель лаборатории в Геттин-
гене, второй по значению в Германии (после вундтовской).
После фундаментальных работ по психофизике («К обосно-
ванию психофизики», 1878) Г. Мюллер совместно с Шуманом,
опираясь на достижения Эббингауза, провел серию столь же
9 М. Ярошевский
257
фундаментальных работ по памяти («Экспериментальные ма-
териалы к исследованиям памяти», 1893).
Эббиигауз и те, кто пошел за ним, изучали ассоциации
между нс имеющими конкретного значения сенсомоторными
элементами речи, а не феноменами сознания. Поэтому и полу-
ченные ими результаты не зависели от интроспекции испытуе-
мых и, стало быть, удовлетворяли требованию объективности.
Испытуемый не иптроснектировал — он действовал. И его дей-
ствия отражались в кривых, показывавших реальные зависимо-
сти количества усвоенных единиц от частоты их повторения,
распределения во времени, объема заучиваемого материала и
т. д. Такова была, в частности, знаменитая «кривая забывания»
Эббингауза, говорившая о том, что наибольший процент забы-
того надает на период, который следует непосредственно вслед
за заучиванием. Эта кривая приобрела значение методического
образца, ио типу которого строились в дальнейшем кривые вы-
работки навыка, решения проблемы и др.
Самая высокая оценка работы Эббингауза с точки зрения
ее воздействия па экспериментальную психологию не может
быть преувеличенной. Даже такой убежденный иптроспекцио-
иист, как Тнтчепер, считал «бессмысленные слоги» наиболее
важным событием в психологии после Аристотеля. Независимо
от намерений самого Эббингауза его метод коренным образом
изменил характер деятельности экспериментатора, которого на-
чинают интересовать не столько высказывания испытуемого
(отчет о составе собственного сознания), сколько его реальные
действия. В иптроспекциопизме образовалась брешь, быстро
расширявшаяся потоком новых экспериментов.
Эббиигауз открыл путь экспериментальному изучению на-
выков. По существу ведь и сам он уже стоял у его истоков, ибо,
как мы говорили, ассоциации, избранные' им в качестве объекта
заучивания, являлись столько же сенсорными, сколько и мотор-
ными. Опп охватывали самый общий аспект приобретения орга-
низмом новых сочетаний сенсомоторных реакций в результате
специально организованного упражнения. Но вместе с тем они
еще не были компонентами поведения, каковыми являются
истинные навыки, ибо поведение всегда объектно, т. е. органи-
зуется соответственно значимым для организма предметам и
их связям.
Категорию значения слова Эббиигауз устранил. Это и обус-
ловило его успех. Изучение сенсорных процессов ставило целью
открыть первичные элементы — ощущения, которые сами по себе
предметным значением не обладают. Предполагалось, что они
приобретают его лишь благодаря дополнительным операциям
сознания. Проблемы значения не существовало и для психофи-
зики— важнейшей составной части экспериментальной психоло-
гии той эпохи, поскольку все закономерности устанавливались
на непредметных феноменах: ощущениях как таковых.
258
Что касается работ по ВР, то и здесь от схемы, которая сло-
жилась в обсерватории в ходе изучения значимой деятельности
наблюдателя-астронома, остался контур, предполагающий абст-
рактную непредметную реакцию на абстрактный непредметный
стимул (Н. Н. Лапге, предпринявший попытку соединить ВР со
стадиями восприятия, остался в одиночестве).
Описанную выше ситуацию решительно изменили опыты
американских психологов Брайяна и Хартера по выработке на-
выка приема и посылки телеграмм. Их работа явилась второй
после опытов Эббингауза важнейшей вехой на пути экспери-
ментального исследования процесса научения. С приближением
динамичного XX в. реальной моделью для психологии стано-
вится не реакция астронома, фиксирующего движение звезд, а
деятельность человека, включенного в коммуникативные си-
стемы, в которых скорость передачи информации выступает как
существенный фактор социально-экономического прогресса.
Брайян н Хартер получили кривую, которая показывала, как
формируется навык телеграфиста: сколько единиц телеграфного
текста он научается посылать и принимать в единицу времени.
Эти опыты как бы сблизили эксперименты относительно ВР
с экспериментами Эббингауза: требовались как срочные двига-
тельные реакции на сенсорные сигналы, так и опыт работы. Но
с реальной деятельностью вошли в эксперимент и новые фак-
торы.
Испытуемые Брайяна и Хартера оперировали со значимыми
сигналами, процесс усвоения которых, как показывали кривые,
протекал своеобразно. Прогресс достигался не путем постепен-
ного нарастания достижений, а скачкообразно. Обнаруживались
периоды, когда кривая шла горизонтально (так называемое
плато). Анализ этих периодов показал, что они служат для ис-
пытуемого как бы фазой подготовки к качественно иной системе
операций, овладение которой и позволяло продвинуться вперед.
Если, например, первоначально испытуемый оперировал отдель-
ными буквами, то затем ступень «буквенного» навыка сменя-
лась ступенью «словесного», когда схватывались слова как це-
лостные единицы. Но что представляет эта более крупная но
сравнению с отдельной буквой единица, как не комплекс, имею-
щий значение? Следующая ступень, ведущая от плато вверх,
в свою очередь достигалась при овладении еще более слож-
ными структурами — сочетаниями слов и т. д.
В этих экспериментах выступала п другая важная особен-
ность осознанного поведения, которая ускользала при господст-
вовавшем до того иптроспекциоппзме. Оказалось, что успеш-
ность выполнения навыка зависит от умения воспринять отре-
зок текста, который еще не стал объектом реакции, но станет им
в следующий момент времени. Сознание как бы забегает впе-
ред, перекрывая сенсорное поле за пределами непосредственно
9*
259
вызывающего двигательную реакцию сигнала и организуя
в соответствии с этим поведение.
Выводы из опытов Брайяпа и Хартера сближались в ряде
пунктов с тем, что было установлено затем в классических
экспериментах американского психолога Д. М. Кеттела (1860—
1944), изучавшего в 90-х годах объем внимания и навык чтения.
С помощью тахитоскопа Ксттел определял время, необходи-
мое для того, чтобы воспринять н назвать различные объекты —
формы, буквы, слова и т. д. Объем внимания колебался в пре-
делах пяти объектов. Он оставался таким же и тогда, когда
этими объектами были не отдельные разрозненные буквы, а
знакомые испытуемому целые слова и даже предложения, т. е.
речевые или смысловые единицы, состоящие из значительно
большего числа букв или знаков. При экспериментах с чтением
букв и слов на вращающемся барабане Кеттел зафиксировал,
так же как Брайян и Хартер, феномен антиципации, «забегания»
восприятия вперед. Новые результаты влияли на статут не толь-
ко экспериментальной психологии, но н общей психологической
теории, ибо оба направления всегда нераздельно связаны.
Недоверие к интроспекции неоднократно высказывали мно-
гие философы и натуралисты. Но негативное отношение к ней
само но себе еще не могло лишить ее главной роли, поскольку
она одна «работала» в психологической лаборатории. Теперь
положение менялось. Были получены результаты, важные для
теории и практики, без обращения к интроспекции. Тем самым
экспериментальная психология выходила на независимые от
субъективного метода рубежи.
Кривая Брайяпа — Хартера как бы демонстрировала огра-
ниченность кривой Эббнпгауза. «Плато» свидетельствовало
о том, что усвоение — это не только функция числа повторений
и времени. Дополнительным фактором являлось овладение прие-
мами, способами действия.
Мы видим, таким образом, что работы Эббнпгауза, Кеттела,
Г. Мюллера, Н. II. Ланге, Брайяпа, Хартера и других легли в
основу направления, отличного от физиологической психологии
Вундта. Новое направление открыло собственно психологиче-
ские феномены и закономерные связи между ними, специфич-
ность которых основана на объективных особенностях деятель-
ности человека. Тем самым позиции психологии как науки
существенно укреплялись. Это направление не опиралось на
физиологические понятия, но ведь и в вундтовской школе они
никакой объяснительной силы не имели, а если и использова-
лись, то лишь для того, чтобы придать правдоподобие шатким
субъективно-психологическим гипотезам.
Школа Вундта строила свою экспериментальную программу
по схеме, почерпнутой из психофизиологии органов чувств и
психофизики, трактуя формулу «раздражитель — реакция» как
единственный эталон экспериментальной работы, причем к об-
2G0
ласти психического, согласно вундтовской интерпретации этой
формулы, относится только ее вторая часть — реакция, под ко-
торой понимался данный в самонаблюдении факт сознания. Его
предполагаемая уникальность и служила главным доводом
в пользу независимости психологического исследования от фи
энологического. Новое экспериментальное направление на более
прочных объективных основах утверждало самостоятельность
психологических понятий, их песводимость к физиологическим.
В экспериментальной психологии, таким образом, происхо-
дило расслоение, важное для будущего этой науки. Мы увидим
дальше, что преемники Вундта — Кюльпе (вюрцбургская шко-
ла) н Титченер («структурная психология») продолжали куль-
тивировать субъективный метод. Но рядом с ним успешно
отстаивал свои права объективный метод. Способ изучения явле-
ний, как учит история науки, неотделим от понимания их при-
роды. Утверждаясь в лаборатории, объективный метод вел к
изменению воззрений на сам психологический факт.
Хотя мы и отнесли экспериментальную психологию к одной
из отраслей нарождавшейся науки, такое толкование может
быть принято только условно. Экспериментальный метод утвер-
ждается в психологии на рубеже XX в. повсеместно, во всех ее
отраслях. Он прилагается к различным объектам и для реше-
ния различных задач. Эксперимент начинает определять харак-
тер психологической науки в целом.
ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Опытное исследование психических явлений ориентировалось
первоначально па понятия и методы наук о физическом мире.
Поэтому главным вектором экспериментального поиска яв-
лялись общие закономерности психических процессов. Между
тем с древнейших времен социальная практика заставляла чело-
веческий ум выделять в психологическом облике окружающих
людей прежде всего тс признаки, которые отличают одного ин-
дивида ог другого. Переход от эмпирического решения этого
жизненно важного вопроса к его разработке с помощью экспе-
риментальных и математических методов привел к образованию
специальной отрасли знания — дифференциальной психологии.
Ее предмет — индивидуальные различия между людьми или
группами людей, объединенных по какому-либо признаку (либо
совокупности признаков).
Проблема, о которой идет речь, издавна привлекала внимание
философов, моралистов, художников, врачей, педагогов. В Древ-
ней Греции любимый ученик Аристотеля, «отец ботаники» Тео-
фраст, набросал живые и меткие описания различных типов лю-
дей в трактате «Этические характеры», пользовавшемся боль-
шим успехом в течение многих веков. Тонкие наблюдения содер-
жались в высказываниях мыслителей XVI—XVIII вв., в
261
особенности Монтеня («Опыты», 1580), Лабрюйера («Характе-
ры Теофраста». 1688), Ларошфуко («Сентенции и максимы о
морали», 1665) и др. Отнести их произведения к истории науч-
ной психологии можно лишь с большой долей условности.
Попытки перейти от житейской мудрости к научному зна-
нию, содержавшиеся в учениях о темпераментах и о способно-
стях (ср. Хуан Уарте), сыграли свою прогрессивную роль. Но
только с внедрением в психологию эксперимента и появлением
новых критериев научности ее представлений создаются предпо-
сылки для зарождения соответствующих этим критериям зна-
ний об индивидуальных различиях между людьми. Подчеркнем,
что дифференциально-психологическое изучение человека вовсе
не было простым логическим развитием экспериментально-пси-
хологического. Оно складывалось под влиянием запросов прак-
тики, сначала медицинской и педагогической, а затем и инду-
стриальной. В системе самого Вундта учение об индивидуальной
психологии отсутствовало, поскольку предполагалось, что вся-
кая экспериментальная психология и есть индивидуальная (в
отличие от «психологии народов», в которой экспериментальный
метод якобы неприменим). Но уже у первых учеников Вундта —
Крепелина, Кеттела и других — зарождается установка па пе-
реориентацию эксперимента, на его приложение к индивидуаль-
ным особенностям людей.
Э. Крепелин (1856—1926) перенес экспериментально-психо-
логические методы в психиатрическую клинику. Некоторое время
он работал в России, где создал в Дерптском университете при
психиатрической клинике лабораторию типа вундтовской.
В дальнейшем ею руководил русский психиатр и психолог
В. Ф. Чиж (1855—1936). Клиника и побудила Крепелина изме-
нить направленность эксперимента, подчинить его задаче выяс-
нения индивидуальных признаков и способов их сочетания в
целостные картины душевной жизни, отличающие одного чело-
века от другого. Эту задачу он выдвинул в статье «Психологи-
ческий опыт в психиатрии».
В тс же годы появляется другая статья об индивидуальной
психологии, авторами которой являлись французские ученые
Бине и Анри. Альфред Бине (1857—1912), по образованию врач,
в сотрудничестве с неврологом Шарко провел эксперименталь-
ное исследование лиц, обладающих способностью запоминать
большие числа. Различия между ними были истолкованы как
подтверждение предложенного Шарко разделения типов па-
мяти на зрительный, слуховой и двигательный. К такому разде-
лению он пришел, опираясь па клинический материал, а также
на уже сложившееся тогда учение о локализации сенсорных
функций в различных участках мозга.
В 1897 г. в выходившем под редакцией Бехтерева «Обозре-
нии психиатрии» была опубликована статья молодого врача Ла-
зурского «Современное состояние индивидуальной психологии».
262
В ней рассматривались первые достижения этой науки, целью
которой считалось исследование того, «как видоизменяются ду-
шевные свойства у различных людей и какие типы создают они
в своих сочетаниях» (8, 351). В 1900 г. вышла работа В. Штерна
«О психологии индивидуальных различий (идеи о дифферен-
циальной психологии)». Термин «дифференциальная психоло-
гия» приобрел с тех пор права гражданства. Штерн, однако,
строго ограничивал предмет этой отрасли психологии анализом
отдельных сторон личности, отклоняя как типологический под-
ход, так и изучение личности в целом.
В работах Крепелина, Бинс, Апри, Шарко, Лазурского,
Штерна зарождалась новая дисциплина, отличная и от экспе-
риментальной психологии, и от культурно-исторической. В ней
экспериментальный метод применялся к объекту, не интересо-
вавшему вупдтовскую школу. Параллельно с новым направле-
нием в эксперименталыюм изучении психики складывались
иные (отличные от фехнеровских) приемы приложения матема-
тических методов к психологии индивида. Заслуга их разра-
ботки принадлежит Гальтопу.
Неистощимо изобретательный ум Гальтона породил мно-
жество новаторских идей в различных областях — от метеоро-
логии до антропологии. В психологии его заслуга состояла
в создании техники изучения индивидуальных различий, и преж-
де всего внедрении статистического метода. Мышление Гальтона
формировалось в общем русле складывающихся тогда экспери-
ментально-психологических направлений. Изучая пороги чувст-
вительности, ВР, ассоциации и другое, он внес ряд усовершенст-
вований и новых приемов, среди которых можно отметить
изобретение специального свистка для определения верхнего
порога слуховых ощущений (Гальтоиов свисток), изобретение
приспособления для оценки мышечного чувства и др.
Во всех опытах Гальтона интересовал совершенно необыч-
ный в то время аспект — генетическая (наследственная) основа
индивидуальных различий между испытуемыми. Именно этот
интерес побуждал его изобретать экспериментальные модели
и планы. Он предложил, в частности, так называемый метод
близнецов с целью выяснить соотношение между наследствен-
ностью и внешними влияниями. Для изучения воображения
Гальтои придумал специальный вопросник. Испытуемому дава-
лось задание представить определенный объект, а затем отве-
тить па вопросы об особенностях возникших у него представле-
ний, сопоставить эти представления с восприятиями в отноше-
нии их яркости, определенности. И здесь Гальтона интересовала
прежде всего наследственная обусловленность обнаруженных
различий: каково, например, сходство образов у братьев и
сестер.
На индивидуальные различия наталкивались и многие экспе-
риментаторы (в работах по психофизике, ВР и др.). Они
2G3
рассматривали их, однако, как варианты общего закона, кото-
рые должны быть нивелированы, чтобы получить его в «чистом
виде» (как, например, формула Фехпера). Гальтоп же искал
способ, позволяющий математически oinicaiь закономерность,
которой подчинены сами индивидуальные вариации. В качестве
методического орудия он использовал статистку.
Еще в молодости Гальтоп изучил работы одного из создате-
лей современной статистики — бельгийца Адольфа Котле
(1796—1874). В книге «Социальная физика» (1835), произвед-
шей глубокое впечагление на умы современников и вызвавшей
острые споры, Кетле, опираясь на теорию вероятностей, пока-
зал, что ее формулы позволяют обнаружить подчиненность по-
ведения людей некоторым закономерностям. Анализируя ста-
тистический материал, он получил постоянные величины, даю-
щие количественную характеристику таких человеческих актов,
как вступление в брак, самоубийство и др. Эти акты считались
произвольными. Теперь же выяснялась известная регулярность
их совершения. Противники концепции свободной воли воспри-
няли «социальную физику» Кетле как свидетельство правоты
своих взглядов. Сам Кетле исходил в интерпретации получен-
ных результатов из идеи «среднего человека», типично буржу-
азной по своей классовой сути. Ои предполагал существование
извечной человеческой природы как своего рода идеала, от
которого люди отклоняются соответственно нормальной кривой
вероятностей. Именно поэтому средняя величина есть наиболее
частая. По закону Гаусса — Лапласа божественная мудрость
все уравновешивает как в физическом мире, так и в морально-
интеллектуальном.
Хотя концепция Кетле была неразрывно связана со свойст-
венным буржуазному мировоззрению метафизическим подходом
к общественным явлениям, она вносила ряд новых моментов.
Если среднее число является постоянным, то за ним должна
стоять реальность, сопоставимая с физической (ср. метеороло-
гия), благодаря чему становится возможным предсказывать яв-
ления на основе статистических законов. Для познания же этих
законов безнадежно изучать каждого индивида в отдельности.
Объектом изучения поведения должны быть большие массы лю-
дей, а методом — вариационная статистика. Кетле установил, как
распределяются различные отклонения от средней величины, по-
казав, что, чем такое отклонение больше, тем оно встречается ре-
же, причем этому можно дать точное математическое выражение.
В 1869 г. вышла книга Гальтоиа «Наследственный гений».
В ней давался статистический анализ биографических фактов
и излагался ряд остроумных соображений в пользу приложи-
мости закона Кетле к распределению способностей. Подобно
тому как люди среднего роста составляют самую распростра-
ненную группу, а более высокого роста встречаются тем реже,
чем чаще они отклоняются от нормы, точно так же, полагал
264
Гальтон, люди отклоняются от средней величины и в отноше-
нии умственных способностей. Но чем детерминированы эти от-
клонения? Кетле объяснял их «игрой случая». Гальтон же под
влиянием дарвинизма утверждал, что они строго определяются
фактором наследственности.
Мы встречаемся здесь с еще одним направлением мысли,
возникшим в психологии под влиянием эволюционной теории.
Принцип приспособления к среде был одним из аспектов этой
теории, но в ней имелся и другой аспект — принцип естествен-
ного отбора, в свою очередь предполагающий действие меха-
низма наследственности. Приспособление вида достигается за
счет генетически детерминированных вариаций индивидуальных
форм, образующих вид.
Под влиянием этого общебиологического подхода Гальтон
выдвигает положение о том, что индивидуальные различия пси-
хологического порядка, подобно различиям телесным, могут
быть объяснены только в категориях учения о наследственности.
Позитивное значение этого вывода состояло в том, что выдвига-
лась новая важная проблема — проблема генетических предпо-
сылок развития психических способностей. Наносился еще один
удар по концепциям, противопоставлявшим телесные качества
человека душевным.
Но биологическая детерминация не является для людей ни
единственной, ни тем более определяющей. Гальтон же отвергал
какие бы то ни было другие существенные причины. Изучив
и статистически обработав огромный биографический материал,
касающийся родственных связей выдающихся личностей Анг-
лии, Гальтон утверждал, что высокая даровитость определяется
степенью и характером родства. Из четырех детей, например,
шанс стать талантливым, но подсчетам Гальтона, имеется толь-
ко у одного.
Для изучения вопроса о происхождении умственных качеств
Гальтон использовал наряду с биографическим методом анкет-
ный. Он разослал крупнейшим английским ученым обстоятель-
ную анкету, но материалам которой была написана монография
«Английские люди науки: их природа и воспитание» (1874).
II вновь решающая роль приписывалась наследственности,
влияние же внешних условий, воспитания считалось незначи-
тельным, а иногда и отрицательным.
К анкетному изучению индивидуальных различий было при-
соединено экспериментальное. На Международной выставке
в Лондоне в 1884 г. Гальтон организовал антропометрическую
лабораторию (в дальнейшем переведенную в Южно-Кенсинг-
тонский музей в Лондоне). Через нее прошло свыше 9 тыс. ис-
пытуемых, у которых измерялись наряду с ростом, весом и т. д.
различные виды чувствительности, ВР и другие сенсомоторные
качества. Объяснение результатов оставалось неизменным:
наследственность предопределяет эти качества с такой же не-
265
отвратимостью, с какой она предопределяет рост и вес тела или
цвет глаз. Эта же идея лейтмотивом проходит через другие
работы Гальтона, опубликованные под общим заглавием «Ис-
следования о человеческих способностях и их развитии» (1883).
Однако анализ индивидуальных различий не был для Галь-
тона самоцелью. Он подчинял его реакционной социально-поли-
тической доктрине. Диагносцирование вариаций в психологи-
ческих качествах людей рассматривалось как средство и пред-
посылка отбора наиболее приспособленных. Провозглашалось,
что человеческий род может быть улучшен тем же путем, каким
выводится новая порода собак и лошадей, т. е. посредством
соответствующих браков в течение ряда поколений.
Это направление получило имя «евгеника». Ее задачу Галь-
тон видел в том, чтобы «содействовать размножению рас, наибо-
лее способных мыслить и подниматься по ступеням высокой
благотворной цивилизации, вместо того чтобы по ложному
инстинкту оказывать помощь слабым и задерживать размноже-
ние сильных и энергичных личностей» (цит. по: 21, 52—53). Так
ложный взгляд на детерминацию психических способностей ста-
новился орудием расистской идеологии.
Сопоставив представление Кетле и Гальтона, можно просле-
дить сдвиги, происшедшие в буржуазном мировоззрении. Для
Кетле, выступившего в первой половине века, идеалом являлся
«средний человек», для Гальтона — «супермен» — сильная лич-
ность, отобранная путем размножения тех, кто наиболее резко
отклоняется от среднего уровня в сторону высокой одаренности.
Надвигалась эпоха империализма, резко обострявшая антаго-
нистические противоречия между капиталом и рабочим классом,
между колониальными империями и порабощенными народами.
Нараставшая враждебность буржуазии общественному про-
грессу получила яркое выражение в гальтоновском проекте раз-
вития цивилизации путем искусственного отбора. Не имевшие
доступа к благам цивилизации народные массы (лишенные тем
самым условий для развития способностей) браковались как
биологически неполноценные. Статистическое и эксперименталь-
ное исследование психических качеств человека подчинялось
антигуманистической доктрине.
Однако не следует отождествлять конкретно-научные дости-
жения этого исследования с политической концепцией, для
которой их пытались приспособить. Приемы вариационной стати-
стики, разработанные Гальтопом, вооружали психологию важ-
ным методическим средством. Среди этих приемов наиболее
перспективным оказался метод исчисления коэффициента кор-
реляции между переменными. Этот метод, усовершенствованный
английским математиком Пирсоном и другими последователями
Гальтона, внес в психологическую пауку ценные математиче-
ские методики, в результате использования которых возник фак-
торный анализ.
266
Гальтон преследовал своими работами определенные соци-
ально-политические цели. Но практика буржуазного общества
требовала решать более злободневные вопросы, чем усовершен-
ствование человеческого рода. Рост промышленности, вовлече-
ние в производственный процесс больших масс людей, необхо-
димость их обучения, создания квалифицированных кадров и
наиболее рационального использования быстро развивавшейся
техники — все это побуждало обратиться к проблеме способно-
стей с иной точки зрения. Задача отбора людей не в целях со-
здания породистого потомства, а в целях извлечения макси-
мального экономического эффекта дала мощный толчок диффе-
ренциальной психологии. Идея тестов и статистические приемы,
предложенные Гальтоном, начинают применяться для решения
новых вопросов. Особенно активный интерес к изучению инди-
видуальных различий проявляли психологи в Соединенных
Штатах: здесь промышленный прогресс шел ускоренным темпом
и американская буржуазия не скупилась на поддержку начи-
наний, сулящих непосредственную практическую выгоду.
Существенный численный перевес американских психологи-
ческих лабораторий над лабораториями в других странах был
обусловлен широко распространившейся верой в возможность
использовать достижения психологии для решения практических
проблем. В Западной Европе объектом практического приложе-
ния психологических выводов стала преимущественно область
обучения, где также происходили изменения, вызванные эконо-
мическим развитием капиталистических стран.
Неудовлетворенный тем, что Вундт игнорировал проблему
индивидуальных различий, молодой американский психолог Кет-
тел покинул лейпцигскую лабораторию и переехал к Гальтопу.
С особым энтузиазмом он воспринял его приемы определения
индивидуально-психологических качеств и статистической обра-
ботки результатов.
Гальтон называл испытания, проводившиеся в его антропо-
метрической лаборатории, умственными тестами (от англ, test —
испытание). Этот термин приобрел вскоре на. Западе популяр-
ность, как никакое другое психологическое понятие. Он вошел в
широкий оборот после статьи Кеттела «Умственные тесты и изме-
рения», опубликованной в 1890 г. в журнале «Mind» с послесло-
вием Гальтона. «Психология,— писал Кеттел,— не сможет стать
прочной и точной, как физические науки, если не будет базиро-
ваться на эксперименте и измерении. Шаг в этом направлении
может быть сделан путем применения серии умственных тестов
к большому числу индивидов. Результаты могут иметь значи-
тельную научную ценность в открытии постоянства психических
процессов, их взаимозависимости и изменений в различных об-
стоятельствах» (23, 373). Таким образом, статистический под-
ход— применение серии тестов к большому числу индивидов —
267
выдвигался как средство преобразования психологии в точную
науку. Наряду с чисто научной ценностью такого подхода Кет-
тел подчеркивал и его возможное практическое значение в от-
ношении упражнений, образа жизни и указаний на болезнь.
Никаких упоминаний о генетической программе отбора наи-
более одаренных, ради которой Гальтоп придумывал умствен-
ные тесты, в статье Кеттела не содержалось. Вместе с тем в пей
высказывалось предположение о том, что «научная и практиче-
ская ценность таких тестов могла бы значительно возрасти,
если бы была принята однообразная система, с тем чтобы опре-
деления, полученные в различное время и в различных местах,
можно было сравнить и объединить» (23, 373). Практика тес-
тологической работы заставила вскоре реализовать эту мысль.
Кеттел предложил в качестве образца 50 тестов, включавших
различного рода измерения чувствительности, ВР, времени,
затрачиваемого на называние цветов, количества звуков, воспро-
изводимых после однократного прослушивания, и др. Вернув-
шись в США, он немедленно начал применять тесты в устроен-
ной им при Колумбийском университете лаборатории (1891).
Почти одновременно другие американские лаборатории также
начинают применять метод тестов, вскоре затмивший все
остальные. Не прошло и нескольких лет, как возникла необхо-
димость организовать специальные координационные центры.
В 1895—1896 гг. в США были созданы два национальных
комитета, призванных объединить усилия тестологов и придать
общее направление появлявшимся, как грибы после дождя,
тестологическим работам. В конструировании тестов принимают
активное участие Бине, Эббиигауз, Штерн, Торндайк, Мюнстер-
берг, Г. Мюллер, Иеркс и многие другие психологи из различ-
ных стран. Тесты используются для нужд школы, медицины,
производства. Совершенствуется техника обработки данных об
индивидуальных различиях и корреляциях между ними.
Английский психолог Спирмен, занимаясь этой техникой,
пришел к выводу, что в тех случаях, когда имеется позитивная
корреляция между тестами на различные способности (напри-
мер, математические и литературные), ими измеряется некото-
рый генеральный фактор. Он обозначил его буквой G (от англ,
general — общий). Помимо фактора, общего для всех видов дея-
тельности, в каждом из них обнаруживается специфический
фактор, свойственный только данному виду (факторы S2
и т. д.). Вокруг этого вывода шли длительные дискуссии. Мно-
гие психологи отвергли существование общего фактора, предпо-
ложив, что и он может быть разложен на несколько других
факторов.
В качестве тестов использовались первоначально обычные
экспериментально-психологические испытания. По форме они
походили на приемы лабораторного исследования, но смысл их
был принципиально иным. Задачей эксперимента являлось вы-
268
Яснение зависимости психического акта от внешних и внутрен-
них раздражителей и физиологических механизмов, длительно-
сти ВР — от внутренних операций (различения, выбора, уста-
новки), запоминания — от частоты и распределения повторений
и т. д. Эксперимент своей методологической предпосылкой имеет
постулат причинности. Экспериментатора интересует детермина-
ционная зависимость наблюдаемых факторов от производящих
их причин. Он испытывает набор условий, чтобы установить,
функцией каких переменных является данный феномен.
При тестировании в отличие от экспериментирования психо-
лог фиксирует, что люди делают, не варьируя условий их дея-
тельности. Он изменяет полученные результаты при помощи не-
которого критерия, регистрируя количественные вариации. Здесь
переменными являются индивидуальные различия. Дифферен-
циальная психология с самого начала складывалась как коли-
чественная дисциплина, изучающая не каузальную (причин-
ную), а стохастическую (вероятностную) закономерность. Это,
однако, еще не дает оснований считать ее менее важным или
менее перспективным направлением, чем психология экспери-
ментальная. Статистическая закономерность позволяет пред-
сказывать явления в силу того, что вероятностные связи свойст-
венны самой природе вещей, а не привносятся в нее произволь-
ными операциями ума. Но таблицы, графики, формулы сами по
себе немы. Они приобретают конкретное значение, когда мате-
матические величины соотносятся с реальностью, в психоло-
гии— с психической реальностью.
Переходя от стохастических моделей к каузальным объяс-
нениям, дифференциальная психология также вынуждена была
принять некоторые предположения о природе, характере и ос-
новании того, что измеряется. Гальтон полагал, чго индивиду-
альные вариации детерминированы эволюционно-биологическим
потенциалом испытуемых. Законы индивидуальной психологии
истолковывались тем самым как воспроизведение общебиоло-
гических законов наследственности. Эта трактовка прочно уко-
ренилась в западноевропейской и американской психологии. Она
доминирует в ней и поныне. Концепция генетически фиксиро-
ванного интеллекта легла в основу тестологии. II тогда сразу же
вся техника применения тестов и их статистического анализа
приобрела определенную идейную направленность, подчинилась
реакционной доктрине о генетической предопределенности пси-
хологических различий между людьми.
Не улучшила в принципе положения и другая концепция, из
которой исходил А. Бине, автор самой популярной системы
тестов. До Бине, как правило, тестировались различия в сенсо-
моторных качествах — чувствительности, быстроте реакции
и т. д. Но практика требовала информации о «высших» психи-
ческих функциях, обозначаемых обычно терминами «ум», «ин-
теллект». Ведь именно эти функции прежде всего обеспечивают
269
приобретение знаний и успешное выполнение сложной приспо-
собительной деятельности.
В отмеченной выше статье Бине и Анри об индивидуальной
психологии (1896) пе только высказывалась неудовлетворен-
ность методиками, применявшимися в немецких психологиче-
ских лабораториях, ио и подчеркивалась необходимость найти
объективную основу для определения уровня интеллекта. Вскоре
педагогическая практика придала актуальность эксперименталь-
ной разработке этого вопроса. Бине получил в 1904 г. задание
заняться им в связи с созданием специальных школ для умст-
венно неполноценных детей. Требовалось отделить детей, спо-
собных к учению, ио ленивых и не желающих учиться, от стра-
дающих прирожденными дефектами.
Бине в сотрудничестве с Симоном провел серию эксперимен-
тов по изучению внимания, памяти, мышления у детей различ-
ных возрастов (начиная от трех лет). Проведенные на многих
испытуемых (и тем самым подчиненные статистическим крите-
риям), эти эксперименты превратились в тесты и стали рассмат-
риваться как средство определения уровня умственного разви-
тия. В результате тестологическое движение приобрело новое
направление, очень быстро ставшее господствующим. Индиви-
дуальные различия испытывались уже не сами ио себе, а в их
отношении к возрастному ряду.
Было установлено, как коррелируют с этим рядом задания
возрастающей степени трудности. Для каждой из его градаций
подбирались определенные тесты. Они считались соответствую-
щими данной возрастной ступени, если оказывались слишком
легкими для большинства детей более старшего возраста и
слишком трудными для большинства детей предшествующего
возраста.
Бине и Симон несколько раз пересматривали изобретенную
ими шкалу. Они стремились устранить все задания, которые
требовали специального обучения. Иначе говоря, они исходили
из предположения о том, что умственное развитие как таковое
представляет процесс, независимый от обучения. Это развитие
мыслилось как созревание, происходящее по общим принципам
биологического изменения организма в различные фазы его
существования.
Если после Гальтона тестология приобрела в качестве сво-
ей причинной основы концепцию генетически фиксированного
интеллекта, то после Бине она базировалась на концепции био-
логически детерминированного развития в онтогенезе. Обе точки
зрения были проявлением общей методологической линии, сло-
жившейся в результате трактовки психической детерминации
как частного варианта детерминации биологической.
Мы уже говорили о том, что фактор наследственности, вве-
денный в психологическую теорию Гальтоном, обогатил ее но-
вой проблемой, реальное значение которой может отрицать
270
только тот, кто считает психику независимой от тела сущностью.
То же самое следует сказать о факторе созревания. Вопрос о его
соотношении с развитием является одним из основных при изу-
чении психики в онтогенетическом плане. Но роль обоих ука-
занных факторов не может быть адекватно осмыслена в лоне
ложной методологии при ошибочном понимании детерминации
психических явлений. Об этом свидетельствует вся история тес-
тологического движения. Напомним, что первоначальная за-
дача, которую решал Бине, состояла в том, чтобы найти объек-
тивный критерий для отделения нормально развивающихся де-
тей от неспособных к учению из-за дефектов развития. Эти
дефекты в силу понимания развития как созревания относились
за счет органических причин.
Если ребенок справлялся с заданиями, выполняемыми боль-
шинством его сверстников, он считался нормальным. Но в ряде
случаев эти задания оказывались для него либо слишком лег-
кими, либо непосильными. Это побудило ввести понятие об
умственном возрасте — МА (от англ. Mental Age) в отличие от
хронологического возраста — СА (от англ. Chronological Age).
Их несовпадение считалось показателем либо умственной от-
сталости (МА ниже СЛ), либо одаренности (МА выше СЛ).
В. Штерн в 1911 г. назвал их соотношение коэффициентом
интеллекта (Intelligence quotient — IQ). Этот коэффициент по-
лучается от деления умственного возраста на физический и ум-
ножения полученного результата па 100. Если, например, ребе-
нок в 10 лет имеет МА 15, го его IQ составляет 1,50.
Одной из догм тестологии стало положение о константности
/Q, т. е. о том, что на протяжении всего онтогенеза существен-
ных изменений в уровне интеллекта нс происходит. Ребенок
отстает от других детей или превосходит их независимо от
внешних воздействий и воспитания. Такая догма была прямым
выражением веры в биологическую предопределенность разви-
тия психики. Ее придерживался, в частности, Тсрмен, провед-
ший совместно с сот рудниками Станфордского университета
обширную работу но проверке и стандартизации тестов. Видо-
изменив шкалу Бине — Симона, он предложил в 1916 г. новый
вариант, вошедший в историю иод именем Бппе-Станфордской
шкалы. Она была популярна в США в течение двух десяти-
летий.
Направленность тестологии па оперативное решение практи-
ческих задач обусловила се быстрое и широкое распростране-
ние. Процедура измерения интеллекта воспринималась как
средство, позволяющее па основе данных психологии, а нечисто
эмпирически подойти к вопросам обучения, профотбора, оценки
достижений и т. д. Низкое /Q рассматривалось как показатель
необходимости обучать ребенка в специальной школе. В высо-
ком IQ видели основание, чтобы направить ребенка в школу
для одаренных.
271
Г. Мюнстерберг (1863—1916) предложил тесты для проф-
ориентации и профотбора, которые создавались следующим об-
разом: сперва они проверялись па группе рабочих, достигших
лучших результатов, а затем им подвергались вновь принимае-
мые на работу. Очевидно, что предпосылкой этой процедуры
служила идея корреляции между психическими структурами, не-
обходимыми для успешного выполнения деятельности, и теми
структурами, благодаря которым испытуемый справляется
с тестами. Корреляция же могла быть достоверной только ста-
тистически, поскольку природа самих структур оставалась зага-
дочной.
Тесты на профпригодность требовали испытания иных ка-
честв, чем тесты на умственное развитие. Наряду с чисто вер-
бальными заданиями, основанными на оперировании словесными
символами, появляются мануальные (ручные) тесты. Массовый
характер тестирования побудил перейти от индивидуальных
тестов к групповым. Крупным мероприятием американских
психологов явилось тестирование 1750000 новобранцев в пер-
вую мировую войну *.
Тестология являлась мощным и господствующим, но не един-
ственным течением дифференциальной психологии. Предприни-
мались поиски других решений проблемы индивидуальных раз-
личий. Русский психолог А. Ф. Лазурский пришел к выводу
о необходимости трактовать эту проблему с позиций научной
характерологии (см. 7). А. Ф. Лазурский считал аналитическую
задачу хотя и важной, но подготовительной для достижения
основной цели индивидуальной психологии — «построить чело-
века из его наклонностей», а также составить возможно пол-
ную естественную классификацию характеров.
Неудовлетворенность лабораторно-экспериментальным и ме-
тодами для реализации этого замысла побудила Лазурского
искать другие подходы. Он выступал за естественный экспери-
мент, при котором преднамеренное вмешательство в жизнь че-
ловека совмещается с естественной и сравнительно простой об-
становкой опыта. Благодаря этому исследуются не отдельные
психические процессы, как это обычно делалось, а психические
функции и личность в целом.
В курсе лекций «Общая и экспериментальная психология»
(1912) Лазурский утверждал, что темперамент и характер со-
ставляют эндогк пхнческую, прирожденную сторону личности.
Другая сторона — экзонснхическая характеризует отношение
человека к окружающей действительности (см. 6, 59).
Введение категории отношения было шагом вперед по срав-
нению с механистическим представлением, согласно которому
воздействия среды на организм происходят но типу внешних
* Во вторую мировую воину в США тестам подверглось около 2Q млн.
военнослужащих.
272
толчков. А ведь именно такое представление доминировало
тогда в дифференциальной психологии, не знавшей никаких
других факторов, кроме наследственности и механистически
понятой среды.
Другому русскому ученому, Г. И. Россолимо (1860—1928),
принадлежит идея количественной оценки ингредиентов душев-
ной жизни с целью воссоздания ее индивидуально своеобразного
профиля у здоровой или больной личности. Россолимо выделил
одиннадцать психических процессов, которые в свою очередь
разбивались на пять групп: внимание, воля, восприимчивость,
запоминание, ассоциативные процессы (воображение и мышле-
ние) .
По каждому из этих процессов давалось десять заданий, в
зависимости от выполнения которых «сила» процесса оцени-
валась по десятибалльной шкале, т. е. испытуемый получал выс-
шую оценку, если отвечал правильно на все десять вопросов.
Сумма положительных ответов отмечалась соответствующей
точкой графика: соединение точек давало «психологический
профиль» индивида.
Задания варьировались по категориям испытуемых (для
детей, взрослых интеллигентных и взрослых неинтеллигентных).
Россолимо предлагал также формулу перевода профилей с гра-
фического языка на арифметический. Он указывал, что предло-
женный им метод позволит разработать вопросы о типах пси-
хических индивидуальностей, об умственной отсталости, о диаг-
ностировании болезненных симптомов в области психики и др.
(см. 17). Появившиеся в 1910 г. «Психологические профили»
Россолимо были переведены на немецкий язык и вызвали инте-
рес в Западной Европе и США. По своим идейным позициям
Россолимо был близок к тестологам. Однако его концепции
было свойственно чуждое тестированию стремление к целостной
оценке личности, «к синтетическому способу изображения ее
сильных и слабых сторон», как справедливо отмечает француз-
ский историк психологии М. Роклин (26, 58).
ДЕТСКАЯ И ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Интерес к особенностям детской психики в связи с задачами
обучения и воспитания свойствен всей передовой научно-педа-
гогической мысли Нового времени, начиная от Вивеса, Комен-
ского и Локка. Во второй половине XVIII в. этот интерес, резко
обострившийся в связи с подъемом экономической жизни и по-
требностью в новых формах образования, запечатлели труды
Руссо н Песталоцци. Последний прямо указывал, что хочет
построить весь процесс обучения па психологической основе. Но
такая основа еще не была подготовлена наукой.
Первая проба подробного и последовательного описания
психического развития ребенка связана с именем немецкого

философа Тидемана, опубликовавшего в 1787 г. «Наблюдения
за развитием душевных способностей ребенка». Указывая, что
искусство воспитания до сих пор не опиралось на изучение раз-
вития душевных свойств с точной датировкой его периодов,
Тидеман представил результаты своих наблюдений за поведе-
нием одного мальчика от рождения до трех лет. Он фиксиро-
вал, как постепенно, неделя за неделей, месяц за месяцем про-
исходят изменения в сенсорике и двигательной области, как на
восьмой неделе возникают аффекты, на седьмом месяце — про-
извольная артикуляция звуков и т. д. (24, 544—547).
Значительно более детальную картину поведения ребенка-
дошкольника нарисовал в середине XIX в. А. Кусмауль. Напом-
ним, что это было время, когда традиционное ассоциативное
учение о психической жизни стало приобретать направленность
на анализ се фактического состава. В идее постепенного услож-
нения душевных явлений под действием закона ассоциации на-
чинали видеть не столько философскую доктрину, сколько ин-
струмент эмпирической работы.
К детской психике, как наиболее доступному объекту такой
работы, обращались Л. Бен, И. Теп и др. Тепу принадлежало
описание процесса усвоения речи своей дочкой в сопоставлении
с историческим развитием языка (1876). Основой обоих процес-
сов считался универсальный механизм ассоциации. Не сама по
себе эволюция психологических идей, а насущные потребности
педагогики привели к интенсивному изучению детской психики.
В России эти потребности проявились особенно отчетливо
в период ее перехода на путь капитализма. Выразителями пе-
редовых взглядов на развитие детей н его психолого-педагогиче-
ские основы выступили Ушинский, Пирогов и революционные
демократы. Система взглядов Ушинского изложена в его труде
«Человек как предмет воспитания» (1867), в предисловии к ко-
торому указывалось: «Если педагогика хочет воспитывать чело-
века во всех отношениях, то она должна прежде узнать его тоже
во всех отношениях» (20, 23).
Педагогика может, ио Ушинскому, успешно разработать план
воспитания целостной личности, только опираясь на весь комп-
лекс наук о человеке, в центр которого ставилась психология.
Задавшись мыслью, «нельзя ли внести в наше только что про-
буждающееся педагогическое мышление сколь возможно точ-
ное и ясное понимание тех психических и психофизических явле-
ний, в области которых это мышление необходимо должно вра-
щаться» (20, 40), Ушинский стремился отобрать все наиболее
важное и перспективное. Правда, в философской части своей
педагогической теории он провозгласил полярность нервной
системы как чистого механизма и души как самостоятельной
сущности. Но в конкретном научном исследовании он не оста-
новился на этом и искал способ заполнить пропасть между ма-
274
шинообразно работающим мозгом и бестелесной, произвольно
действующей душой.
Фундаментальной категорией Ушинский считал полуреф-
лексы, к которым относилось все многообразие навыков и при-
вычек. Им отводилось выдающееся место в воспитательном
процессе. Вряд ли кто-нибудь в мировой литературе охаракте-
ризовал с такой полнотой и красочностью педагогическое зна-
чение навыков и привычек, как Ушинский. Различие между реф-
лексами и полурефлексамп заключается не в степени зависимости
(большей или меньшей) от нервной системы, а в том, что пол-
ные рефлексы установлены самой природой в организации на-
шего тела, тогда как полурефлексы есть результат воспитания,
упражнения. Открытие Сеченовым центрального торможения
служило Ушинскому опорой в представлении о иейромеханизмах
полурефлекса (см. 20, 192), хотя в целом сеченовское учение
о рефлексах головного мозга он не принимал.
Считая привычку «усвоенным рефлексом», Ушинский видел
всю «обширность возможности через посредство привычки вно-
сить в нервный организм человека существенные изменения,
дающие ему те способности, которых он не имел от природы»
(20, 206), т. е. решать главную задачу педагогики. При этом па
передний план выдвигалось нравственное значение привычки:
«Добрая привычка есть нравственный капитал, положенный че-
ловеком в свою нервную систему» (20, 228). Тем самым нравст-
венная детерминация, идущая, согласно Ушинскому, от общих
устоев жизни народа, выступала как решающая сила в построе-
нии специфически человеческого уровня деятельности нервной
системы. Благодаря такому широкому подходу открылась воз-
можность преодолеть механицизм и создать естественнонаучное
«обеспечение» для передовой педагогики, задача которой, по
Ушинскому,— физическое, нравственное и умственное совершен-
ствование человека.
Вопросам педагогической психологии, физического образо-
вания, семейного воспитания, индивидуальным и типологическим
различиям между детьми был посвящен ряд работ русского
ученого П. Ф. Лесгафта (1837—1909). Руководствуясь принци-
пом сенсомоторного единства, он разработал теорию физическо-
го образования, в качестве главной цели которого утвержда-
лась «сознательная физическая работа» (12, 311). Однако
неправомерно ограничиваться гимнастическими методами, на-
правленными на то, чтобы развивать одни лишь физические
силы человека: «Имея в виду задачи физического развития де-
тей в школе, мы находим такой прием неудовлетворительным,
потому что школа должна развить в ребенке пе только силы,
но главным образом умение управлять ими, умение целесооб-
разно применять их к деятельности» (12, 298). Тем самым физиче-
ские упражнения подчинялись более широкой задаче общего пси-
хофизического формирования личности. Не развитие мышечного,
275
Исполнительного аппарата самого по себе, а в первую голову
развитие умения нм управлять становилось ключевым для тео-
рии и практики физического воспитания.
Управление телом — категория сенсорно-интеллектуального
порядка. Мышечные движения необходимо предполагают зна-
комство с пространственно-временными отношениями. Оно на-
чинается в сфере элементарной чувствительности, а в дальней-
шем переходит к свойственней человеку сознательной регуляции
движения, для которой характерно оперир'ование словесными
значениями. Сознательное управление поведением возможно, со-
гласно Лесгафту, только на основе слова. Отсюда и его принцип
учить ребенка управлять движениями посредством слова. Спо-
собность перейти от чувственно-образной регуляции к словес-
ной рассматривалась как важнейшее условие воспитания само-
стоятельности поведения.
Важное место Лесгафт отводил реальным действиям, при-
знавая за ними роль проверочного средства умственных дейст-
вий: «Всякая умственная работа, не проверенная действием, не
в состоянии способствовать усвоению причинной связи замечае-
мых явлений настолько, чтобы понять эту связь и выяснить
законы, лежащие в основании их проявлений» (12, 289).
Физическое образование поэтому выступает в системе Лес-
гафта не только как предпосылка воспитания умственного в том
смысле, что физически развитый и закаленный организм — бла-
годатная почва для духовной деятельности. Такой организм спо-
собен сознательно управлять мышечными актами, менять в слу-
чае необходимости стратегию поведения, сравнивать и контроли-
ровать как его отдельные звенья, так и их взаимодействие.
Иначе говоря, воспитание ума и воспитание тела — один про-
цесс, а не два.
Интерес к изучению (исследованию) детского возраста резко
усилили успехи эволюционной биологии. Наблюдение биологов-
эволюционистов за детской психикой было новым подходом как
в методическом отношении, так и с точки зрения интерпретации
наблюдаемых фактов. Биолог выделял прежде всего объектив-
ные проявления психической активности, стремясь понять их
приспособительный смысл в жизни как индивида, так и всего
вида. Мысль о единстве эволюции этих двух форм жизни —
онтогенетической и филогенетической — вызвала специальный
интерес к изучению детской психики. Отдельный эпод по дет-
ской психологии принадлежал Дарвину (1877) *. Затем высту-
пил немецкий физиолог В. Прейер (1841 —1897,) книга которого
«Душа ребенка» (1881) открыла новый этап в изучении
* Дневник наблюдений за развитием одного из своих детей Дарвин вел
в 30—40-х годах. Статья Тена, о которой говорилось выше, дала Дарвину
повод пересмотреть этот дневник и опубликовать свои наблюдения.
276
Психического развития детей. Эта книга—итог многолетних
наблюдений за развитием ребенка, проводившихся ежедневно
не менее трех раз в день: утром, в полдень и вечером.
Систематические наблюдения вели и до Прейера, например
Тидеман, Кусмауль, Тен. Прейеровские записи отличала не
только свойственная натуралисту точность. Они возникли в ходе
его эмбриологических исследований, как попытка перейти от
изучения жизненных процессов в утробный период к их ана-
лизу в первые годы жизни. Важнейшей особенностью внеут-
робной жизни Прейер признал психогенезис — возникновение и
развитие актов, относимых к категории психических. Принци-
пиально новым в их трактовке было обращение к фактору на-
следственности, который, согласно Прейеру, играет в психо-
генезисе такую же важную роль, как личная деятельность са-
мого ребенка. С этой точки зрения был подвергнут критике тра-
диционный эмпирически ассоциативный взгляд на развитие дет-
ской души. Она не могла больше рассматриваться как «чистая
доска», исписываемая личным опытом.
Модель «чистой доски» сложилась, как помнит читатель,
в борьбе с учением о «врожденных идеях» и выражала в свое
время прогрессивное понимание возникновения психических яв-
лений. Теперь эта модель подвергалась атакам не со стороны
чуждой детерминизму теории изпачалыюсти умственных форм,
а со стороны передовой детерминистской биологии. Прейер пи-
сал: «Еще до рождения ребенка белый лист нервно-психиче-
ской организации его исписан уже множеством неясных, нераз-
борчивых и невидимых знаков, представляющих собой следы
чувственных восприятий, испытанных давно минувшими поколе-
ниями» (16, 10). Свою книгу он рассматривал как попытку
отыскать ключ к «иероглифам души ребенка».
После Прейера становится популярной тщательная и систе-
матическая запись наблюдений за последовательностью воз-
никновения и усложнения двигательных, эмоциональных и рече-
вых реакций ребенка. Такого рода запись вел, в частности,
в 80-х годах молодой невролог В. М. Бехтерев, составивший,
наблюдая за своим сыном Петей, перечень эмоциональных
реакций полугодовалого ребенка. Из других русских исследова-
телей можно назвать А. И. Сикорского и Н. Н. Ланге. Послед-
ний прочитал в Новороссийском университете две лекции о душе
ребенка (опубликованы в 1891), взяв за основу наблюдения
Прейера. Ланге подчеркивал, что новый подход к изучению ре-
бенка связан с коренными изменениями в общем направлении
психологии. «Душа ребенка,— писал он,— стала доступной ис-
следованию лишь с того времени, как изверились в методе ста-
рой психологии — исключительном самонаблюдении... Вопрос о
душе ребенка был поднят с появлением новой, или объектив-
ной, психологии» (9,6).
277
В Соединенных Штатах проблема перестройки школы встала
особенно остро в связи с ускоренным экономическим прогрес-
сом этой страны, вступившей в стадию империализма.
Первым американским учеником Вундта, начавшим у него
работать в год открытия лейпцигской лаборатории, был Стенли
Холл (1846—1924). У Вундта Холл изучал роль мышечной чув-
ствительности в восприятии пространства. Вернувшись на ро-
дину, он под давлением актуальных общественных запросов пе-
решел от «академической» экспериментальной психологии к
педагогической, непосредственно связанной с нуждами школы.
Чтение лекций учителям потребовало описания фактического
содержания детской психики. Для этого Холл использовал не
экспериментальные методики, усвоенные им в вундтовской ла-
боратории, а вопросники, которые раздавались учителям с целью
сбора сведений о том, как дети представляют окружающий мир.
Вскоре эти вопросники были расширены. В них включались во-
просы, отвечая на которые школьники должны были сообщать
о своих чувствах (в частности, моральных и религиозных), от-
ношении к другим людям, ранних воспоминаниях и т. д. Затем
тысячи полученных ответов статистически обрабатывались
с целью представить целостную картину психологических осо-
бенностей детей различных возрастов.
Используя собранные материалы, С. Холл написал ряд ра-
бот, из которых наибольшей популярностью пользовалась
«Юность» (1904). Ему принадлежала идея создания специаль-
ной науки о детях, названной им педологией. Этот проект уже
в своей первоначальной форме строился на ненадежных методи-
ческих и ложных методологических основах. Изучение психики
детей с помощью вопросников вносило в педагогическую психо-
логию приемы, выработанные в соответствии с интроспективной
концепцией, с ее принципиально ошибочной исходной версией,
что единственно достоверный психологический материал дают
свидетельства сознания о самом себе. Если применительно к со-
знанию взрослого такой подход несостоятелен, то в еще боль-
шей степени это относится к сознанию ребенка.
Факты, собранные с помощью сомнительных методик,
С. Холл объединил, опираясь на теорию рекапитуляции, соглас-
но которой ребенок в своем индивидуальном развитии повторяет
вкратце главные этапы истории человеческого рода. Эта теория
сложилась по образу биогенетического закона, выдвинутого
Э. Геккелем и гласившего, что история развития индивидуаль-
ного организма сжато повторяет основные стадии развития всего
ряда предшествующих форм.
С аналогией между своеобразием психики ребенка и психоло-
гическими особенностями древних цивилизаций мы встречаемся
у Тена, где утверждалось, что «ребенок в переходном состоянии
обладает умственными свойствами, встречающимися-в постоян-
ном виде в первобытных цивилизациях, почти точно так же, как
278
человеческий зародыш в переходном состоянии обладает физи-
ческими свойствами, встречающимися в постоянном виде у низ-
ших животных» (19, 22). Но Теп имел в виду параллель между
детским мышлением и культурной историей человечества, тогда
как С. Холл вел речь о биологической детерминации детской
психики, формирование которой представлялось в виде перехода
от одной фазы к другой, совершающегося в соответствии с основ-
ным направлением эволюционного процесса. Характер ранних
детских игр, например, объяснялся изживанием охотничьих ин-
стинктов первобытных людей, а игры подростка считались вос-
произведением образа жизни индейских племен.
Из применения биогенетического закона к психологии детей
вытекали глубоко реакционные выводы для педагогической
практики, которые и сделал С. Холл. Он настаивал, в частности,
на том, что детям нужно предоставлять возможность проходить
через анимистическую, религиозную и другие стадии в своем
развитии. В начале нашего века биогенетический закон в различ-
ных вариантах становится общепринятой концепцией в детской
и педагогической психологии. Его принимают в качестве объя-
снительного принципа В. Штерн, Э. Клапаред и др. Хотя детская
психология в рассматриваемый период и находилась под опре-
деляющим воздействием бпологизаторских идей, в ней склады-
вались различные течения, отличные от откровенно реакцион-
ного биологизаторства С. Холла.
Швейцарский психолог Э. Клапаред (1873—1940) интерпре-
тировал биогенетический закон не в смысле рекапитуляции, а как
свидетельство того, что имеется общая логика развития созна-
ния в онто- и филогенезе. Немецкий психолог Карл Гросс (1861 —
1946) противопоставил учению о том, что игра по своей сущно-
сти является будто бы атавизмом, остаточным явлением, напо-
минающим о далеком прошлом вида, свою концепцию, согласно
которой игра обращена не к прошлому, а к будущему и служит
школой подготовки организма к жизненным испытаниям. Она
упражняет функции для будущего. Несмотря на преимущество
этой концепции по сравнению с холловской, и от нес осталась
скрытой социальная сущность игровой деятельности. Ценность
игры ограничивалась целями биологического приспособления.
Критическое отношение к позиции С. Холла высказали и дру-
гие психологи, как американские, так и европейские. Методике
выспрашивания детей о собственных психических состояниях
дал отрицательную оценку Т. Рибо. Он противопоставил ей за-
рождавшийся метод тестов как объективный, позволяющий вы-
носить суждение об умственном развитии детей не на основании
того, что они сами о себе говорят, а исходя из реального выпол-
нения ими специально подобранных заданий. Антропометриче-
ские и психологические тесты начинают после Кеттела широко
культивироваться в США уже в 90-х годах (Боас, Болтон, Яст-
ров, Джпльберт и др ). В начале XX в. они становятся в этой
279
стране главным каналом приобретения научной информации
о детской психике. Их преимущество по сравнению с холлов-
скими вопросниками было очевидно.
Как уже отмечалось, психология сближалась со школьной
педагогикой под давлением насущных общественных запросов.
Недостатки традиционной дидактики породили стремление за-
менить ее данными экспериментальной психологии. Под давле-
нием этой установки развернулись исследования в различных
странах. В Германии активно работал Э. Мейман (1862—1915),
в России — А. П. Нечаев (1875—1943) с большой группой после-
дователей, в том числе учителей. Приборы и методики, создан-
ные в университетских лабораториях, переносились в класс и
прилагались к решению конкретных учебных и воспитательных
задач.
Считая, что экспериментальная психология демонстрирует
«ярко выставленный ею идеал точности и доказательности ис-
следования» (14, 221), Нечаев надеялся преобразовать с ее по-
мощью далекую от такого идеала педагогику. Он наметил про-
грамму экспериментально-психологического решения спорных
вопросов методики и дидактики, предлагая пересмотреть с этих
позиций учебные планы, методы, существующую систему упраж-
нений, формы проверки знаний и т. д.
Эволюционно-биологический способ объяснения психического
развития ребенка стал на рубеже XX в. господствующим, но не
единственным. Ряд психологов стремились дополнить его куль-
турно-историческим: соотнести детскую психику с развитием
общественных форм и явлений (Д. Болдуин, Н. Ланге, Т. Рибо,
Д. Мид и др.). Широкие культурно-исторические параллели про-
водил Болдуин. Мид выдвинул мысль о том, что психические
реакции ребенка изначально производны от его взаимодействия
с другими людьми. Каптерев написал специальные очерки по
истории ума, предпосылкой которых являлась идея параллель-
ности в развитии психических способностей ребенка, свойств со-
временного «дикаря» и наших далеких предков. Не только мы-
шление и речь, но и «различение цветов детьми,— согласно
ему,— представляет полную аналогию различению цветов дики-
ми племенами» (5, 69).
Попытки применить к изучению детской души культурно-
исторический подход не увенчались успехом, так как само об-
щество, его строение и история понимались идеалистически, а
психика ребенка рассматривалась вне определяющей роли во-
спитания и обучения. Вместе с тем нельзя игнорировать сущест-
венные сдвиги, происшедшие в представлениях о развитии по
сравнению с предшествующим периодом, когда за исходный
пункт принималась динамика явлений индивидуального созна-
ния. Теперь индивид, его свойства, структуры и процессы высту-
пали как воспроизведение надындивидуальных законов, управ-
ляющих миром природы и миром культуры. Эта установка, це-
280
смотря на историческую ограниченность, а иногда, как мы ви-
дели, и на реакционность теоретических взглядов, с которыми
она соединялась, сыграла важную роль в прогрессе психологи-
ческого знания. Благодаря изучению особенностей детского по-
ведения возникла необходимость создания всеобщей теории раз-
вития психики.
К ее решению стремились психологические направления по-
следующего периода — функционализм, бихевиоризм, фрейдизм,
гештальтизм и др. Каждое из них обращалось к детской психике
как к объекту, на котором в первую очередь может быть испы-
тана верность общих концепций.
ЗООПСИХОЛОГИЯ
Стремление к объективному методу получило существенную под-
держку со стороны сравнительной психологии — отрасли знаний,
имеющей своим объектом сопоставление различных ступеней
психического развития в эволюционном ряду. Активный научный
интерес пробудило к ней дарвиновское учение.
Наряду с классической работой «Выражение эмоций у жи-
вотных и человека» (1872) Дарвином были написаны насыщен-
ный фактами и идеями этюд «Инстинкт», а также «Биографиче-
ский очерк одного ребенка» (1877)—важная веха в изучении
детского поведения.
Дарвиновские работы стали для психологии основополагаю-
щими в нескольких аспектах. Они реализовывали объективный
метод применительно к биопсихическим феноменам, правда в
форме наблюдения, а не эксперимента; но наблюдение естество-
испытателя может не уступать другим приемам исследования,
о чем свидетельствовал триумф самого дарвиновского учения.
Используя метод объективного наблюдения, Дарвин тщательно
проанализировал, опираясь на обильный запас фактов, много-
образие выразительных движений (главным образом при аф-
фектах) у человека и животных и пришел к выводам об общем
механизме их происхождения.
В центре интересов Дарвина находилось не чувство, как испы-
тываемое особью переживание, а двигательная активность, его
выражающая, т. е. то, без чего эмоциональная реакция не может
произвести полезный эффект в окружающей среде. Выразитель-
ные движения — это лишь отдельные моменты поведения в об-
щем процессе непрерывной и жестокой борьбы за существова-
ние. Оскаленные резцы, взъерошенная шерсть, раскрытый рот
и т. д. — все это средства воздействия и приспособления. У чело-
века они — рудименты, напоминающие о тех временах, когда за
сжатыми кулаками следовала физическая схватка, а вставшие
дыбом волосы производили на противника устрашающее впечат-
ление. Благодаря ассоциативному сдвигу они перешли к
281
современному человеку, у которого в угрожающих или опасных
ситуациях замечаются фрагменты некогда реального действия.
Гипотеза Дарвина при всей ее ограниченности и неспособно-
сти объяснить социально-историческую природу человеческих
эмоций вносила принцип объективного анализа в область тех
актов, которые считались наиболее субъективными. Объяснял их
Дарвин, обращаясь к реальному жизненному процессу, а не
к заглядывающему внутрь себя сознанию.
Идея развития психики в различных вариантах существовала
до Дарвина, он доказал, что психическое у человека — лишь
одно из ответвлений общего эволюционного древа. Это и стиму-
лировало подъем сравнительной психологии. Обращение к по-
ведению животных произошло после крушения стены, которую
религия воздвигла между человеком и живой природой.
Полные энтузиазма последователи Дарвина повсеместно ис-
кали то, что соединяет человека с органическим миром. Что ка-
сается области психологии, то здесь в атмосфере войны с реак-
цией, защищавшей «богоподобно» человека, не обошлось без
преувеличений, обусловленных неразработанностью объективно
психологического знания об умственной деятельности.
Дарвин доказал преемственность н родство животных и чело-
века в отношении внешнего выражения эмоций. Противники же
его учения, отвергая преемственность, спекулировали на свое-
образии человеческого интеллекта. Это вынуждало дарвинистов
обосновывать трактовку интеллектуальных особенностей чело-
века как явлений, характерных для высшей фазы единого, ка-
чественно однородного эволюционного ряда. Первым обратился
к этой задаче друг и сподвижник Дарвина Джон Романее
(1848—1894), чье сочинение «Интеллект животных» (1882)
приобрело большую популярность. 11деалистнческая критика
стремилась использовать уязвимые места этой книги для обви-
нения автора в том, что он антрономорфнзирует душевную
жизнь животных и культивирует «метод анекдотов».
Слабость позиции Романеса в его подходе к психике живот-
ных была обусловлена ненадежностью представлений о психике
человека, отразивших влияние интроспективной концепции. Ес-
ли Дарвин ушел из-под этого влияния благодаря тому, что со-
средоточился на объективном изучении телесных реакций при
эмоциях, то Романесу этого избежать не удалось. Объективных
критериев интеллектуальности не существовало. Оставалось
ориентироваться на ее традиционную трактовку в психологии
(в Англии — ассоциативной психологии).
Романее, отбиваясь от критиков, в своих последующих рабо-
тах «Умственная эволюция у животных» (1883) и «Умственная
эволюция у человека» (1887) обвинял их в недопустимом прие-
ме: они исходят из сознания современного, цивилизованного че-
ловека и, сопоставляя его с психикой животных, немедленно на-
ходят множество отличительных признаков, создающих впечат-
282
ление качественного несходства. Однако если спуститься «вниз»,
сравнив животных — предков человека (человекообразных
обезьян) и детей, то обнаружится, что различие между детской
психикой и более примитивными психическими явлениями у жи-
вотных существует «по степени, но не по роду».
В целом Романее выступал как натуралист, стремившийся
утвердить преемственность и единство психики на протяжении
всего эволюционного процесса и вовсе не игнорировавший раз-
личия между отдельными циклами и вариантами этого процесса.
Он остро ощущал нужду в объяснении ступенчатости фило- и
онтогенетического развития сознания. Однако его собственные
гипотезы носили умозрительный характер. Они касались интел-
лекта как комбинирования идей — простых и сложных, кон-
кретных и абстрактных. Лишь в сознании человека возникают
абстрактные «понятийные» идеи, которых нет ни у одного дру-
гого живого существа. Историческая ограниченность взглядов
Ромапеса состояла именно в том, что он применительно к пси-
хике защищал эволюцию без дарвинизма. Он представлял ра-
боту интеллекта по-локковски, а не по-дарвиновски, видя в ней
усложнение элементов сознания, а не регуляцию поведения в
проблемных жизненных ситуациях.
Волна работ по сравнительной психологии, поднятая дарви-
новским учением, непрерывно возрастала. Особенный интерес
начиная с 80-х годов вызывают «социальные» формы поведения
беспозвоночных, в которых видели прототип человеческих отно-
шений. Сюда относятся труд Д. Леббока «Муравьи, осы и пче-
лы» (1882), известные энтомологические работы Ж.-А. Фабра
в последние десятилетня века, исследования Августа Фореля,
в особенности его «Опыты и критические замечания об ощуще-
ниях насекомых» (1887), и др.
Зоопсихологи стали широко использовать психологические
понятия, не прошедшие естественнонаучной проверки. Биологи
незамедлительно на это отреагировали двумя направлениями.
Оба направления существенно укрепили объективный метод изу-
чения поведения в прошвовес субъективному. Одно возглавил
Жак Леб, другое — Конвей Ллойд-Морган.
Ллойд-Морган (1852— 1936), профессор зоологии и геологии
в Бристоле, сыграл важную роль в укреплении престижа срав-
нительной психологии. Он выдвинул «закон экономии» (его при-
нято называть каноном Ллойд-Моргана), согласно которому
недопустимо объяснять поведение, исходя из более высокой пси-
хической способности, если оно может быть объяснено способ-
ностью, стоящей ниже в эволюционно-психологической шкале.
Этот здравый взгляд, направленный против антропоморфизма,
был изложен во «Введении в сравнительную психологию» (1894).
Он подкреплялся большим количеством фактических сведений
о поведении животных в различных ситуациях. Некоторые из
них специально создавались автором.
283
Ллойд-Морган полагал, что в ряде случаев животные дей-
ствуют по методу проб и ошибок. Они достигают цели не сразу,
но лишь после того как перепробуют наугад другие возможно-
сти. В его понимании этот способ вовсе не означал «слепого»
реагирования. Животное ищет путь, будучи вооружено опреде-
ленными психическими средствами, недостаточными, однако, для
вполне осмысленного действия.
История свидетельствует, что новую психологию «делали»
первоначально физиологи. К концу века настал черед зоологов.
Перейдя к изучению приспособительного поведения, они попыта-
лись разобраться в его механизмах. Вновь с еще большей силой
разгорается дискуссия, начатая биологом Пфлюгером и фило-
софом-идеалистом Лоте. Но на этот раз в ней появляются но-
вые оттенки, в которых отразились изменения, произведенные
Дарвином в понятии об организме и характере его взаимоотно-
шений со средой.
В центре дискуссии стоял вопрос о вариативности поведения.
Напомним, что Пфлюгер и Лотце относили ее за счет пси-
хических факторов, с тем, однако, существенным различием,
что Пфлюгер понимал под этими факторами «сенсорную
механику» как свойство серого вещества головного и спин-
ного мозга, а Лотце — бессубстратную душу. В то же время
оба оценивали рефлекторную дугу одинаково. Оба видели
в ней автоматически срабатывающий и сам по себе (без
вмешательства психики) не подверженный изменениям меха-
низм.
Теория эволюции заставила по-новому оценить возможности
всех систем организма, в том числе и нервно-мышечной. Ее ла-
бильность, изменчивость, подверженность общим законам эво-
люции становились все более очевидными. Школа Сеченова,
а затем и школа Шеррингтона преобразуют механистическое
воззрение на рефлекс в биологическое. В 80-х годах появляются
работы американских физиологов Ломбарда (1881, 1887), Болд-
виша и Уоренна (1890), в которых доказывалось, что даже ко-
ленный рефлекс нельзя рассматривать как неизменный и изо-
лированный феномен.
Мнение о том, что вариативность мышечных реакций детер-
минируется психикой как таковой, теряло своих сторонников.
Теперь уже телесное устройство само по себе считалось способ-
ным к адаптивным и интегрированным актам без содействия со
стороны психического начала, традиционная трактовка которо-
го вносила нетерпимый для натуралиста налет субъективизма.
Под давлением этих стремлений к трактовке адаптивного (ва-
риативного) поведения, как противоположного психическому,
сложилась теория ученика Гольца, Жака Леба (1859 — 1924),
который сформировался в школе Шиффа (где считалось,
что нервный процесс подчинен законам механического движе-
ния) .
284
Леб также представлял механистическое направление. Нуж-
но, однако, иметь в виду, что само это направление не остава-
лось со времен Декарта неизменным. Формула «организм — это
машина» наполнялась одним содержанием у Леонардо да Винчи,
Галилея, Декарта, Гартли, Ламетри и совсем иным — в биоло-
гии, где утверждались идеи дарвинизма, и опять-таки другим
в век кибернетики.
Каждая эпоха имеет свои задачи. Задача, которую решал
Леб, состояла в том, чтобы объяснить, исходя из принципа ма-
шинообразности, приспособительную деятельность живых су-
ществ, их способность изменять поведение и научаться. К реше-
нию этой задачи Леб приступал с позиций, которые были неве-
домы его предшественникам. За исходное он брал не заранее дан-
ную конструкцию организма, приводимую в действие толчками,
идущими из среды, а самое физико-химическую среду, силовые
воздействия которой определяют, направляют и преобразуют эту
конструкцию. Идея единства всего органического мира привела
к открытию такой фундаментальной формы жизни, по отноше-
нию к которой все остальные являются производными. Ее Леб
обозначил термином «тропизм».
Теория тропизмов сложилась в обстановке, когда многие
приверженцы дарвиновского учения стремились совместить его
с физико-химическим пониманием жизни. В 80-х годах Леб про-
водит ряд биологических исследований, давших фактическое
обоснование теории тропизмов, провозглашенной в книге «Ге-
лиотропизм животных и его соответствие гелиотропизму расте-
ний» (1890). Тропизм по своей структуре напоминает рефлекс,
поскольку представляет закономерную и неотвратимую реакцию
живого па внешнее воздействие. Однако он несравненно универ-
сальнее рефлекса, так как определяет характер поведения нс
только живых существ, еще не обладающих нервной системой,
но и растений. Рефлекс как самостоятельный тип реакции, про-
изводимой специализированным устройством, растворялся в об-
щих физико-химических закономерностях протоплазмы.
В описание организма как «химической машины» вносились
два существенных корректива. В качестве эквивалента того, что
традиционно считалось ощущением, выступала действительно
фундаментальная для сенсорной сферы функция разпнчения;
к ней присоединялась не менее фундаментальная мнемчческая
функция, представление о которой как о всеобщем свойстве жи-
вого было выдвинуто еще в 1870 г. физиологом Герингом в речи
«Память как общая функция организованной материи». Геринг
имел в виду способность запечатления и воспроизведения. Леб
также говорил об этом своеобразном свойстве, которое, по его
словам, может быть имитировано машиной, подобной фонографу.
Но этого, с точки зрения Леба, недостаточно для приобретения
организмом опыта. Необходимо, чтобы два процесса, происходя-
щие одновременно или в быстрой последователъности,оставляли
285
следы, которые сливаются вместе, так что, если затем повторя-
ется какой-либо процесс, необходимо должен повториться и
другой.
Этот механизм, названный «ассоциативной памятью», объяс-
няет, почему данный стимул способен вызвать не только эффект,
соответствующий его природе и специфической структуре сти-
мулированного органа, но и произвести дополнительный эффект,
который прежде вызывали другие причины.
Наиболее решительно выступил против теории тропизмов
американский зоолог Г. С. Дженнингс (1868—1947), сделавший
на основании своих многочисленных экспериментов вывод о не-
возможности объяснить адаптивные, легко модифицируемые ре-
акции простейших с помощью физико-химических категорий.
Между стимулом и поведенческим эффектом нет однозначной
связи, подчеркивал Дженнингс. В промежутке между ними дей-
ствуют дополнительные факторы.
В целом ситуация, сложившаяся на рубеже XX в., напоми-
нала то, что происходило в середине XIX в. Правда, биологи-
ческий объект был другой: тогда — обезглавленная лягушка,
теперь— инфузория. Но картина была сходная. Расхождения
касались не фактов, в достоверности которых никто не сомне-
вался, а их истолкования.
Кардинальный вопрос был сформулирован в заглавии статьи
немецкого зоолога А. Бете «Должны ли мы приписывать му-
равьям и пчелам психические качества?» (1898). Сам Бете отве-
чал на этот вопрос отрицательно и в следующей статье совмест-
но с Т. Бером и Икскюлем изложил проект «объективирующей
номенклатуры в физиологии нервной системы» (1899). Проект
предусматривал переделку всей традиционной психологической
терминологии в строго физиологическую (ощущение заменялось
термином «рецепция», память—«резонанс» и т. и.). Расчет был
на переход к вполне объективному анализу. Предпосылкой же
проекта служило мнение, что психические явления недоступны
естественнонаучному, объективному изучению. Однако оно не
встретило сочувствия у ряда натуралистов, в частности у Лес-
гафта, который, выступая с резкой критикой Бете, Икскюля,
Циглера и других биологов, подчеркнул, что любой односторон-
ний анализ физиологических и психических явлений разрывал
органически слитое и приводил к совершенно ложным выводам.
Дженнингса же совершенно не соблазнила перспектива до-
стигнуть объективных стандартов в изучении поведения живых
существ ценой игнорирования психики. Размышления Дженнинг-
са напоминают уже не дискуссию Пфлюгера с Лотце, а проис-
шедшую через несколько десятилетий дискуссию Толмена со
«строгими» бихевиористами. Дженнингс хорошо понимал, что
препятствием является вопрос о природе факторов, которые
действуют между стимулом и реакцией («промежуточных пере-
менных», по терминологии Толмена). По какому типу следует
286
их мыслить? Леб утверждал, что по типу физико-химических
процессов, его противники — по типу психологических. Бете и
его соавторы заняли агностическую позицию: объективного опи-
сания достаточно для целей зоолога, так как субъективное не-
познаваемо.
Дженнингс не принял пн учение о троппзмах, пи позицию
игнорирования внутренних факторов. Но можно ли инфузории
приписать сознание? Дженнингс пытался пройти мимо Сцил-
лы— механицизма и Харибды—антропоморфизма. И хотя он
этого пути нс нашел, сам поиск говорил о рождении новых
тенденций. Два момента были выделены Дженнингсом в регуля-
ции вариативного поведения. Прежде всего обмен веществ. Ре-
акции на внешние силы в значительной своей части могут быть
объяснены влиянием этих сил на обменные процессы внутри ор-
ганизма. Опыты показывали, что с изменением характера пита-
ния менялось и внешнее поведение. Но по какому принципу
происходит это изменение? И тут Дженнингс высказал положе-
ние, совпавшее с уже известной нам точкой зрения Ллойд-Мор-
гана: животное действует способом проб и ошибок. Он повторил
па инфузориях ставший широко известным опыт Киннемана
с макаками, которые должны были найти корм в одном из со-
судов одинаковой величины, но различной формы. Инфузории
и макаки решали задачу однотипно. Животное действовало ха-
отично, пока случайно не наталкивалось на нужное направление.
Тогда число проб, ведущих к цели, и соответственно время, за-
трачиваемое на ее достижение, начинало падать.
Ллойд-Морган и Дженнингс были зоологами, но логика ис-
следования вынудила их решать психологические задачи. Они
приступали к ним без предвзятой интроснекцнонистской уста-
новки. Они исходили нз объективных проявлений жизнедеятель-
ности и вместе с тем считали характер этих проявлений свиде-
тельствующим о действии причин психологического, а не только
физиологического порядка. Оба внесли существенный вклад
в подготовку почвы для утверждения объективного метода
в психологии.
Наряду с формами поведения, приобретенными в индиви-
дуальном опыте, объектом естественнонаучного анализа ста-
новятся инстинкты как системы действий, которые свойственны
целому виду, отличаются постоянством и коренятся в общем
механизме наследственности. Здесь также возникли коллизии,
отразившие в общем виде столкновение механистического спо-
соба объяснения с субъективно-психологическим и неудовлет-
воренность передовой естественнонаучной мысли обоими этими
подходами.
Постоянство, машипообразность инстинктов говорили как
будто в пользу их безразличия к психическим моментам. Этот
механистический взгляд укреплялся в силу убеждения в его
полном соответствии той картине мира, которую создало
287
детерминистское естествознание. Положение, однако, осложня-
лось возникновением новой, детерминистской теории -- дарвинов-
ской биологии, с точки зрения которой невозможно было при-
знать возникновение и развитие каких бы то пи было жизнен-
ных феноменов, не выполняющих полезной для организма
работы. Поскольку психическое понималось как сознательное,
дарвинисты, взявшиеся за изучение инстинктов, признали в ка-
честве их непременного фактора деятельность сознания.
Как уже отмечалось, вскоре этих дарвинистов (Романеса
и др.) стали обвинять в том, что они насаждают «метод анек-
дотов» — приписывают животным сугубо человеческие формы
переживаний, мышления, воли и т. д. Но «метод анекдотов»
вовсе не был порождением невежества или дилетантизма. Он
возник из попытки преодолеть несовместимое с дарвинизмом
декартовское представление о животных как чистых автоматах
и утвердить реальную ценность психического в эволюции
жизни.
Поскольку, однако, дарвинисты в сравнительной психоло-
гии не имели первоначально никакого иного воззрения на пси-
хику, кроме выработанного в лоне интроснекционизма, их
утверждения о наличии сознания у животных неизбежно ста-
новились антропоморфическими, а тем самым и несовмести-
мыми с критериями научности. Отсюда возникала дилемма —
либо механицизм, либо интроспекцпонизм, которая может быть
здесь (как и во всех других разделах психологии) преодолена
только путем преобразования самого понятия о психическом.
Мы видели, как логика развития научного знания влекла к пре-
одолению этой дилеммы тех зоологов, которые изучали инди-
видуально-вариативное поведение животных.
В области изучения инстинктов на рубеже XX в. над ней
бился зоолог В. Л. Вагнер (1849—1934) -- основоположник
зоопсихологии в России. Отстаивая эволюционный подход, он
провел цикл экспериментальных исследований инстинктивной
деятельности животных, главным образом при возведении ими
различных построек: о строительных инстинктах у пауков
(1894), о водяном жуке-серебрянке (1900), о городской ла-
сточке и ее постройках (1900), о жизни шмелей (1907). Все
эти работы служили обоснованием выдвинутой автором про-
граммы построения зоопсихологического знания, исходя из
объективного метода (см. 3).
Проблема познаваемости психических актов приобрела
в связи с изучением поведения животных новый смысл, какого
она не имела прежде иа уровне изучения человека. Сперва эта
проблема решалась в традиционно-интроспективном плане. Ро-
манее подчеркивал, что, кроме суждения по аналогии, нет иной
возможности познать психику не только животных, но и других
людей. Как полагал этот натуралист, мы соотносим свои умст-
венные состояния с действиями нашего собственного организма,
288
а затем, наблюдая сходные действия других существ, решаем,
что у этих существ имеются аналогичные внутренние процессы.
С развитием зоопсихологии, ориентировавшейся на точное и
объективное исследование поведения, метод аналогии скомпро-
метировал себя, выродился в «метод анекдотов». Но тем самым
лишалось объяснительной ценности и породившее его общее
представление о путях познания психической активности любого
организма, рассматриваемого как объект наблюдения и экспе-
риментирования со стороны другого. И очень скоро сдвиги,
совершившиеся на почве естественнонаучного анализа психики
животных, оказали необратимое воздействие на анализ психики
человека.
СОЦИАЛЬНАЯ И КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Философские идеи о социальной сущности человека, его связях
с исторически развивающейся жизнью народа получили в XIX в.
конкретно-научное воплощение в различных областях знания.
Потребность филологии, этнографии, истории и других обще-
ственных дисциплин в том, чтобы определить факторы, от кото-
рых зависит формирование продуктов культуры, побудила
обратиться к области психического. Это внесло новый момент
в исследования психической деятельности и открыло перспек-
тиву для соотношения этих исследований с исторически разви-
вающимся миром культуры. Начало этого направления связано
с попытками немецких ученых (Вейц, Штсйнталь) приложить
схему Гербарта к умственному развитию не отдельного инди-
вида, а целого народа.
Реальный состав знания свидетельствовал о том, что куль-
тура каждого народа своеобразна. Это своеобразие было объяс-
нено первичными психическими связями «духа народа», выра-
жающегося в языке, а затем в мифах, обычаях, религии, народ-
ной поэзии. Возникает план создания специальной науки, объ-
единяющей историко-филологические исследования с психологи-
ческими. Она получила наименование «психология народов».
Первоначальный замысел был изложен в редакционной статье
первого номера «Журнала сравнительного исследования языка»
(1852), а через несколько лет гербартианцы Штейнталь и Лаза-
рус начали издавать специальный журнал «Психология наро-
дов и языкознание» (первый том вышел в 1860 г., издание
продолжалось до 1890 г.).
Мы уже отмечали, что Вундт после того, как его физиоло-
гическая психология зашла в тупик, обратился к психологии
народов. Но ни гербартовская, ни вундтовская концепции ие
могли сомкнуть психологию с историей культуры, так как обе
эти концепции отличал субъективизм и антиисторизм.
Сторонником «психологии народов» как самостоятельной
отрасли выступил в России А. А. Потебня. «Психология
Ю М. Ярошевскнй
289
народов,— писал он в книге «Мысль и язык»,— должна показать
возможность различия национальных особенностей и строения
языков как следствие общих законов народной жизни» (15, 48).
Потебня не принял ни гербартовской, ни штейнталевской схемы.
В своих исследованиях («Из записок по русской грамматике»,
1874) он преодолевает психологизм и становится на позиции
историзма: история мышления русского народа характеризуется
исходя из смены объективных структур языка, а не из эволю-
ции гипотетических душевных элементов. Этот исторический
подход был утрачен последователями Потебни (Овсянико-Ку-
ликовским и др.), ставшими на путь психологизации, а тем са-
мым и субъективизации явлений языкового и художественного
творчества.
В Англии Спенсер, придерживаясь контовского учения о том,
что общество является коллективным организмом, представил
этот организм развивающимся не по законам разума, как пола-
гал Конт, а по универсальному закону эволюции. Позитивизм
Конта и Спенсера оказал влияние на широко развернувшееся
в преддверии эпохи империализма изучение этнопсихологиче-
ских особенностей так называемых нецивилизованных, или «пер-
вобытных», народов. В сочинениях самого Спенсера («Прин-
ципы социологии») содержался подробный обзор религиозных
представлений, обрядов, нравов, обычаев, семейных отношений
и различных общественных учреждений этих народов. Что ка-
сается интерпретации фактов, то эволюционно-биологический
подход к культуре вскоре обнаружил свою несостоятельность
как в плане социально-историческом, так и в психологиче-
ском.
Другое направление в изучении зависимости индивидуальной
психики от социальных влияний связано с развитием невроло-
гии. В частности, хотя и в необычном виде, элемент социалыю-
психологических отношений выступил в феноменах гипноза и
внушаемости. Эти феномены показывали не только зависимость
психической регуляции поведения одного индивида от управля-
ющих воздействий со стороны другого, но и наличие у этого
другого установки, без которой внушение нс может состояться.
Установка захватывала сферу мотивации. Так, изучение гипно-
тизма подготавливало существенные для психологии представ-
ления. Их разработка велась во Франции двумя психоневроло-
гическими школами — нансийской и парижской.
Клиникой в Нанси руководил Льебо, а затем Берпгейм.
Нансийская школа, сосредоточившись на психологическом ас-
пекте гипнотических состояний, вызывала их путем внушения и
связывала с деятельностью воображения. Занимаясь лечением
истерии, представители этой школы объясняли симптомы этого
заболевания (паралич чувствительности или движений без орга-
нических поражений) внушением со стороны другого лица (суг-
гестия) или самого пациента (автосуггестия), полагая, что и
290
внушение, и самовнушение могут происходить бессознательно.
Гипноз — специальный случай обычного внушения.
Парижскую школу возглавлял Шарко (1825—1893), утверж-
давший, что гипнозу подвержены только лица, предрасположен-
ные к истерии. Поскольку истерия, как полагал Шарко,— это
нервно-соматическое заболевание, постольку и гипноз, будучи
с ней связан, представляет патофизиологическое явление.
Спор между Нанси и Парижем история решила в пользу
первого. Вместе с тем обсуждение ставших предметом спора
феноменов оказалось плодотворным не только для медицины,
но и для психологии. Понятие о бессознательной психике, аб-
сурдное с точки зрения интроспекциоиизма, отождествлявшего
психику и сознание, формировалось (помимо влияния философ-
ских систем Лейбница, Гербарта, Шопенгауэра и др.) на основе
эмпирического изучения психической деятельности. Его поро-
ждала медицинская практика.
Вопросы структуры личности, соотношения сознания и бес-
сознательного, мотивов и убеждений, индивидуальных различий,
роли социального и биологического в детерминации поведения
подвергались анализу на патопсихологическом материале в ра-
ботах французских ученых П. Жане (преемника Шарко),
Т. Рибо, А. Бинэ и др.
Под влиянием представлений о роли внушения в социальной
детерминации поведения складывалась концепция Г. Тарда
(1843—1904). В книге «Законы подражания» (1893) он, исходя
из логического анализа различных форм социального взаимо-
действия, доказывал, что их основу составляет ассимиляция
индивидом установок, верований, чувств других людей. Внушен-
ные извне мысли и эмоции определяют характер душевной
деятельности как в состоянии сна, так и при бодрствовании.
Это позволяет отличить социальное от физиологического, ука-
зывал Тард в другой книге — «Социальная логика» (1895). Все,
что человек умеет делать, не учась на чужом примере (ходить,
есть, кричать), относится к разряду физиологического, а обла-
дать какой-либо походкой, петь арии, предпочитать определен-
ные блюда — все это социально (см. 18, 3). В обществе подра-
жательность имеет такое же значение, как наследственность
в биологии и молекулярное движение в физике. Как результат
сложной комбинации причин возникают «изобретения», которые
распространяются в людских массах под действием законов
подражания.
Под влиянием Тарда Болдуин становится одним из первых
пропагандистов идей социальной психологии в США. Он разли-
чал два вида наследственности — естественную и социальную.
Чтобы быть пригодным для общественной жизни, человек дол-
жен родиться со способностью к обучению, великий метод вся-
кого обучения — подражание. Благодаря подражанию происхо-
дит усвоение традиций, ценностей, обычаев, опыта, накопленных
10*
291
обществом и внушаемых индивиду. «Социальная наследствен-
ность выдвигает на передний план подражание, гений... иллюст-
рирует изобретение» (2, 160).
В обществе непрерывно происходит «обмен внушениями». Во-
круг индивида с момента рождения сплетаются «социальные
внушения», и даже чувство своей собственной личности разви-
вается у ребенка постепенно, посредством «подражательных
реакций на окружающую его личную среду» (2, 158).
Тард, Болдуин и другие сосредоточились на поиске специфи-
ческих психологических предпосылок жизни отдельной личности
в социальном окружении, механизмов усвоения ею обществен-
ного опыта, понимания других людей и т. п. Во всех случаях
в центре анализа находилась психология индивида, рассматри-
ваемая с точки зрения тех ее особенностей, которые служат
предпосылкой взаимодействия людей, превращают организм
в личность, обеспечивают усвоение социальных фактов. Иным
путем пошел Э. Дюркгейм (1858—1917), выделивший в качестве
главной задачи изучение этих фактов как таковых, анализ их
представленности в сознании коллектива в целом безотноси-
тельно к индивидуально-психологическому механизму их усвое-
ния.
В работах «Правила социологического метода» (1894),
«Индивидуальные и коллективные представления» (1898) и дру-
гих Дюркгейм исходил из того, что идеологические («нравст-
венные») факты — это своего рода «вещи», которые ведут само-
стоятельную жизнь, независимую от индивидуального ума. Они
существуют в общественном сознании в виде «коллективных
представлений», принудительно навязываемых индивидуальному
уму.
Мысли Конта о первичности социальных феноменов, их не-
сводпмости к игре представлений внутри сознания отдельного
человека развились у Дюркгейма в программу социологических
исследований, свободных от психологизма, заполонившего обще-
ственные науки — филологию, этнографию, историю культуры и
др. Ценная сторона программы Дюркгейма состояла в очище-
нии от психологизма, в установке на позитивное изучение идео-
логических явлений и продуктов в различных общественно-исто-
рических условиях. Под ее влиянием развернулась работа
в новом направлении, принесшая важные конкретно-научные
плоды.
Однако эта программа страдала существенными методоло-
гическими изъянами, что, естественно, не могло не сказаться
и на частных исследованиях. Дюркгеймовские «коллективные
представления» выступали в виде своего рода самостоятельного
бытия, тогда как в действительности любые идеологические про-
дукты детерминированы материальной жизнью общества. Что
касается трактовки отношений социального факта к психологи-
ческому, то и здесь позиция Дюркгейма наряду с сильной сто-
292
роной (отклонение попыток искать корни общественных явлений
в индивидуальном сознании) имела и слабую, отмеченную Тар-
дом: «Какую пользу находят в том, чтобы под предлогом очи-
щения социологии лишить ее всего ее психологического, живого
содержания» (18, 2—3).
Дюркгейм, отвечая Тарду, указывал, что он вовсе не возра-
жает против механизмов подражания, однако эти механизмы
слишком общи и потому не могут дать ключ к содержатель-
ному объяснению «коллективных представлений». Тем не менее
противопоставление индивидуальной жизни личности ее соци-
альной детерминации, безусловно, оставалось коренным недо-
статком дюркгеймовской концепции.
Эта ошибка определяла дуалистические тенденции исследо-
ваний Блонделя, первых работ Пиаже и других психологов,
испытавших влияние Дюркгейма. Выводя особенности познания
из характера общения, Дюркгейм и его последователи (Леви-
Брюль, Гальбвакс и др.) неизбежно вставали на путь игнори-
рования определяющей роли объективной реальности, сущест-
вующей независимо от сознания, как индивидуального, так и
коллективного.
Вместе с тем антипсихологизм Дюркгейма имел положитель-
ное значение для психологии. Он способствовал внедрению идеи
первичности социального по отношению к индивидуальному,
притом утверждаемой не умозрительно, а на почве тщательного
описания конкретно-исторических явлений. Относительная про-
грессивность взглядов Дюркгейма станет еще более очевидной,
если их сопоставить с другими социально-психологическими кон-
цепциями, типичными для рассматриваемого периода. Эти кон-
цепции отличались открытым иррационализмом и телеологиз-
мом. Оба признака характерны для двух направлений конца
XIX — начала XX в.: концепции ценностей и концепции инстинк-
тов.
Ограниченность физиологического объяснения свойств лич-
ности побудила Г. Мюнстерберга отстаивать мнение, что изуче-
ние характера человека, его воли и мотивов должно осущест-
вляться в особых категориях, главной из которых является
категория ценности, лежащая за пределами наук о природе,
следовательно, п естественнонаучного изучения психики.
Философское оправдание идеи двух несовместимых «психо-
логий» дали неокантианцы В. Виндельбанд и в особенности
Г. Риккерт, считавшие, что принятый естествознанием способ
образования понятий хорош для ассоциативной психологии,
изображающей сознание как лишенную индивидуальных качеств
механику «атомов», но непригоден для описания социально-
исторической жизни, которая требует особых «идеографиче-
ских» понятий, обозначающих индивидуальное, неповторимое.
Успехи научно-психологического знания разрушали, как мы
видели, механистический ассоциапизм, ведя к более адекватным
293
взглядам на детерминацию психического. Идеалистическая фи-
лософия поддерживала его как единственно совместимую с нау-
ками о природе доктрину, рядом с которой должна возвыситься
другая психология, объясняющая истинное человеческое в лич-
ности путем обращения к царству стоящих над пей вечных,
духовных ценностей.
Если Мюнстерберг и Рпккерт исходили из Кайта, то другой
немецкий философ, Дильтей (1833 — 1911), воспитывался на
гегелевском учении об «объективном духе». В статье «Идеи
описательной психологии» (1894) он выступил с проектом со-
здания наряду с психологией, которая ориентируется на науки
о природе, особой дисциплины, способной стать основой наук
о «духе». Дильтей назвал ее «описательной и расчленяющей»
психологией. Конечно, термины «описание» и «расчленение»
сами по себе еще не раскрывали смысла проекта. Это дости-
галось их включением в специфический контекст. Описание про-
тивопоставлялось объяснению, построению гипотез о механиз-
мах внутренней жизни; расчленение — конструированию схем из
ограниченного числа однозначно определяемых элементов.
Взамен психических «атомов» новое направление предла-
гало изучать нераздельные, внутренне связанные структуры, на
место механического движения — поставить целесообразное раз-
витие. Так Дильтей подчеркивал специфику душевных проявле-
ний. Как целостность, так и целесообразность вовсе не были
нововведением, появившимся впервые благодаря «описательной
психологии». С обоими признаками мы сталкивалась неодно-
кратно в различных системах, стремившихся уловить своеобра-
зие психических процессов сравнительно с физическими. Новой
в концепции Дильтея явилась попытка вывести эти признаки не
из органической, а из исторической жизни, из той чисто челове-
ческой формы жизнедеятельности, которую отличает воплоще-
ние переживаний в творениях культуры.
В центр человеческой истории ставилось переживание. Оно
выступало не в виде элемента сознания в его традиционно-ин-
дивидуалистической трактовке (сознание как вместилище непо-
средственно данных субъекту феноменов), а в виде внутренней
связи, неотделимой от ее воплощения в духовном, надындиви-
дуальном продукте. Тем самым индивидуальное сознание соот-
носилось с миром социально-исторических ценностей. Этот мир,
как и неразрывные связи с ним человека, Дильтей трактовал
сугубо идеалистически. Уникальный характер объекта исследо-
вания обусловливает, по Дильтею, уникальность его метода.
Им служит не объяснение явлений в принятом натуралистами
смысле, а их понимание, постижение. «Природу мы объясняем,
душевную жизнь мы постигаем» (4, 8). Психология поэтому
должна стать «понимающей» (verstehende) наукой.
Критикуя «объяснительную психологию», Дильтей объявил
понятие о причинной связи вообще неприменимым к области
294
психического (и исторического): здесь в принципе невозможно
предсказать, что последует за достигнутым состоянием. Путь,
на который он встал, неизбежно повел в сторону от магистраль-
ной линии психологического прогресса, в тупик феноменологии
и иррационализма. Союз психологии с науками о природе раз-
рывался, а се союз с науками об обществе не мог быть утверж-
ден, поскольку и эти науки нуждались в причинном, а не
в телеологическом объяснении явлений. «Понимающая пси-
хология» Дильтея была направлена, с одной стороны, против
материалистической теории общественного развития, с другой —
против детерминистских тенденций в экспериментальной психо-
логии.
Вызов, брошенный Дильтсем «объяснительной психологии»,
не остался без ответа. С решительными возражениями выступил
Эббиигауз. Он указал, что нарисованная Дильтсем картина со-
стояния психологии целиком фиктивна. Она напоминает лишь
«мифологемы» Гербарта. Требование отказаться от гипотез и
ограничиться чистым описанием звучит особенно неубедительно
в эпоху, когда эксперимент и измерение резко расширили воз-
можность точной проверки психологических гипотез (25, 198).
Источник раздоров между психологами, «войны всех против
всех»,— нс гипотезы, а первичные факты сознания. «Нена-
дежность психологии пи в коем случае не начинается впервые
с се объяснений и гипотетических конструкций, по уже с про-
стейших установлений фактов... Самос добросовестное спраши-
вание внутреннего опыта одному сообщает одно, другому же
совершенно другое» (25, 200).
В этих возражениях Эббиигауз отмечал как недостатки инт-
роспекции, так и бесперспективность дильтеевского взгляда на
приобретение достоверного знания о «могучей действительности
жизни» путем внутреннего восприятия, которое основано на
«прямом усмотрении, на переживании... того, что дано непосред-
ственно» (4, 39). Программа объяснительной психологии све-
лась к интуитивному и телеологическому истолкованию внут-
ренней жизни, не имеющему объективных критериев и причин-
ных оснований и тем самым неизбежно выпадающему из общей
системы научного знания о человеке.
В то же время в концепции Дильтея содержался рациональ-
ный момент. Она соотносила структуру отдельной личности
с духовными ценностями, создаваемыми народом, с формами
культуры. На эту идею ориентировался ученик Дильтея Шпран-
гер (1882—1963), автор книги «Формы жизни» (1914). В ней
описывалось шесть типов человеческого поведения в соответст-
вии с основными областями культуры. В качестве идеальной
характерологической модели (Jdealtypus) выступал человек
(личность) — теоретический, экономический, эстетический, со-
циальный, политический и религиозный. Переживания индивида
рассматривались в их связях с надындивидуальными сферами
295
«объективного духа». Феноменологический описательный под-
ход, предложенный Дильтеем взамен причинно-аналитического,
оказал влияние и на ряд немецких психологов-идеалистов, на-
пример Пфендера (1870—1941), Крюгера (1874—1948) и др.
Другое социально-психологическое направление выдвинуло
в качестве основы общественных связей не культурные ценно-
сти, а примитивные, темные силы. Во Франции Лебон (1841 —
1931) выступил с сочинением «Психология толпы», в котором
доказывал, что в силу волевой неразвитости и низкого умствен-
ного уровня больших масс людей (толп) ими правят бессозна-
тельные инстинкты. В толпе самостоятельность личности утра-
чена, критичность ума и способность суждения резко снижены.
Свою теорию Лебон использовал для нападок па социализм,
объявленный им порождением инстинкта разрушения. Пере-
ехавший в США английский психолог Мак-Дугалл в работе
«Введение в социальную психологию» (1908) использовал поня-
тие об инстинкте для объяснения социального поведения че-
ловека. Его концепция носила воинственно телеологический ха-
рактер. Под инстинктами имелись в виду внутренние, прирож-
денные способности к целенаправленным действиям. Организм
наделен витальной энергией, и пе только общие ее запасы, но
и пути ее «разрядки» предопределены ограниченным репертуа-
ром инстинктов, превращенных Мак-Ду галлом в единственный
двигатель поступков человека как социального существа. Ни
одно представление, ни одна мысль не может появиться без
мотивирующего влияния инстинкта. Все, что происходит в об-
ласти сознания, находится в прямой зависимости от этих бес-
сознательных начал. Внутренним выражением инстинктов яв-
ляются эмоции (так, ярость и страх соответствуют инстинкту
борьбы, чувство самосохранения — инстинкту бегства и т. д.).
Концепция Мак-Дугалла приобрела огромную популярность
на Западе, в особенности в Соединенных Штатах. Ею руковод-
ствовались социологи, политики, экономисты. По книге «Введе-
ние в социальную психологию» обучались, как свидетельствует
историк психологии Мерфи, сотни тысяч учащихся колледжей.
В его теории видели воплощение «дарвиновского подхода» к про-
блемам социального поведения. Но дарвиновский подход, строго
научный в области биологии, сразу же приобретал реакцион-
ный, антиисторический смысл, как только его пытались исполь-
зовать для объяснения общественных явлений, в том числе и
общественной психологии. К этому нужно добавить, что дар-
виновский подход к инстинкту был несовместим с телеологией.
Мак-Дугалл считал спонтанное, независимое от материальной
детерминации стремление к цели определяющим признаком жи-
вого. Превращение инстинктов, иррациональных, бессознатель-
ных влечений в движущую силу истории индивида и всего чело-
вечества типично для реакционных тенденций психологической
мысли эпохи империализма.
296
Итак, на рубеже XX в. различные течения социальной психо-
логии разрушали понятие об изолированном внесоциальном
индивиде. Свои методологические представления эти течения чер-
пали либо в идеалистической философии Канта, Гегеля и Конта,
либо в эволюционной биологии. Марксистское учение о социаль-
ной детерминации психических явлений, противостоявшее всем
этим направлениям, было либо неведомо исследователям, либо
неприемлемо для тех, кто следовал канонам буржуазной идео-
логии.
Вместе с тем психологам на Западе приходилось считаться
с марксизмом и его растущим влиянием. Болдуин в своей «Исто-
рии психологии» (1913) называет «Капитал» Маркса в числе
работ, под воздействием которых произошел кореннной пере-
ворот во взглядах на соотношение индивидуального и общест-
венного сознания (22, 104). В то же время буржуазные иссле-
дователи выступали против марксистской теории, выставляя ее
в ложном свете. Лебон, например, изображал Маркса догма-
тиком, якобы проповедовавшим мнение о том, что «руководит
обществами не жажда справедливости или равенства, а по-
требность в пище» (11, 101).
Действительное богатство марксистских идей для социаль-
ных психологов различных направлений осталось недоступным.
Они считали, что первичность социальных факторов в формиро-
вании личности может быть раскрыта безотносительно к пер-
вичности материальных условий жизни общества. Социальность
без материальности—такова была исходная точка широко рас-
пространившихся с началом эпохи империализма социологиче-
ских и социально-психологических концепций.
Мы видели, что с развитием социальной психологии усили-
вались тенденции, нарождавшиеся в других ответвлениях психо-
логической науки. Психические факты выводились не из интро-
спективно данного «потока сознания» индивида, а из системы
общения между людьми. Интроспективная концепция тем са-
мым подрывалась еще с одной стороны.
Благодаря исследованиям в этой области психологии, так
же как и в других ее областях, ассоцианизм, «атомизм»
(в смысле представления о том, что все содержание внутрен-
него мира складывается из психических элементов), интеллек-
туализм, психофизический параллелизм утрачивали былое влия-
ние. Выдвигались новые проблемы, в частности связанные со
специфическим характером психической деятельности индивида,
когда ее объектом служит не физическая вещь, а другой че-
ловек. Большая группа проблем относилась к области, назван-
ной Спенсером «компаративной» (сравнительной) психологией.
Здесь имелось в виду сравнительное изучение (с эволюционной
точки зрения) уровней сознания, которые предшествуют его
высшим формам (сознание первобытного человека, невротика,
ребенка).
297
ПСИХОТЕХНИКА
На протяжении веков педагогика и медицина представляли две
главные области практического приложения психологических
знаний. На рубеже XX в. индустриальный прогресс, обратив
интересы психологии к производственной, трудовой деятельно-
сти, обусловил зарождение психотехники (термин введен
В. Штерном), под которой понималось использование психоло-
гии в экономике и промышленности. В 80-х годах XIX в. аме-
риканский инженер Фредерик Тейлор (1856—1915) разработал
систему интенсификации труда для рациональной организации
производства. Эта система (тейлоризм), по оценке В. И. Ленина,
«соединяет в себе утонченное зверство буржуазной эксплуата-
ции и ряд богатейших научных завоеваний в деле анализа меха-
нических движений при труде, изгнания лишних и неловких
движений, выработки правильнейших приемов работы, введе-
ния наилучших систем учета и контроля и т. д.» (1, 189 — 190).
Научная организация производства, проектирование трудовых
процессов требовали точных знаний о нервно-психическом по-
тенциале рабочих и возможностях его эффективного использо-
вания.
Тот же фактор, который породил тейлоризм, а именно непо-
средственная экономическая заинтересованность предпринима-
телей, стимулировал развитие психотехники. Для ее построения
использовались достижения экспериментальной и дифференци-
альной психологии. Диапазон применения психотехники стано-
вится очень широким. Предпринимаются попытки определить
оптимальную продолжительность рабочего времени. Разверты-
ваются экспериментальные исследования проблемы утомления
(инициатором этого направления стал Крепелин), создаются
методы анализа профессий и профессиональной пригодности
(Штерн, Липпман). Приобретает популярность так называемая
профориентация. Здесь пионером выступил Парсон, автор книги
«Выбор профессии», организовавший в Бостоне (США) спе-
циальное бюро. В задачу профориентации входило: а) помочь
личности с помощью тестов приобрести возможно более досто-
верную информацию о своих психических свойствах; б) озна-
комиться с требованиями, которые предъявляются к психофи-
зической организации человека различными профессиями, а за-
тем, в) сопоставив эти две группы сведений, дать рациональную
рекомендацию.
Широкий план разработки индустриальной психологии (пси-
хотехники) содержала книга Г. Мюнстерберга «Психология
промышленной производительности» (1913). Она стала важной
вехой на пути сближения психологии с практикой. В ней рас-
сматривались вопросы научного руководства предприятиями,
профотбора и профориентации, производственного обучения,
приспособления техники к психологическим возможностям чело-
298
века и другие факторы повышения производительности рабо-
чих и доходов предпринимателей. Мюнстерберг установил непо-
средственную связь с крупными американскими промышлен-
ными и транспортными компаниями. Они охотно направляли
в его лабораторию испытуемых и руководствовались его реко-
мендациями при отборе рабочих и служащих. Преимущество
экспериментально-психологических показателей по сравнению
с интуицией и житейским опытом было очевидно. Заинтересо-
ванность предпринимателей в решении экономических задач
психологическими средствами быстро возрастала, расширяя
масштабы ассигнований и лабораторных работ.
Поворот психологии к промышленному производству совер-
шился под давлением требований капиталистической эконо-
мики. Но последствия этого поворота для психологии имели зна-
чение, выходящее далеко за пределы целей, ради которых капи-
талистические фирмы субсидировали повое направление. Сред-
ства, созданные в лабораторных условиях для изучения общих
закономерностей душевной жизни задолго до рождения психо-
техники, проходили испытание практикой, безжалостной к отор-
ванным от реальности теоретическим построениям. Практика
стала одной из главных разрушительных сил по отношению
к старой концепции сознания.
Мюнстерберг, как и другие исследователи, создававшие пси-
хотехнику, вел первоначально работу в двух направлениях.
С целью диагностики для профотбора он, исходя из предполо-
жения, что психическая деятельность каждого человека пред-
ставляет комплекс функций (память, внимание, общий интел-
лект, быстрота реакции и т. д.), определял с помощью тестов
уровень развития этих функций, необходимый для успешного
выполнения данной работы. Здесь применялись логика и техника
дифференциальной психологии.
Другое направление исходило из анализа требований про-
фессии к нервно-психическим функциям. Новаторским подходам
отличалось изучение Мюпстербергом деятельности вагоновожа-
того с целью уменьшения аварийности на транспорте. Чтобы
воспроизвести в лабораторных условиях соответствующую си-
туацию, Мюнстерберг сконструировал модель (карту), изобра-
жавшую в виде знаков-символов поле восприятия и действия
вагоновожатого. Испытуемые из числа водителей, направленных
компанией на обследование, оперируя с моделью, единодушно
свидетельствовали, что они испытывают те же ощущения, что и
при вождении трамвая по оживленной улице. Время, затрачен-
ное на решение экспериментальной задачи, и количество совер-
шенных при этом ошибок подсчитывались. Удовлетворительный
результат рассматривался как показатель профессиональной
пригодности.
В программе этой серии экспериментов Мюнстерберга содер-
жались моменты, существенно отличающие ее от традиционной
299
схемы, общепринятой в «академической» экспериментальной
психологии. Прежде всего в качестве исходной бралась задача,
выдвинутая практикой. «Экономическая психология,— согласно
Мюнстербергу,— должна быть психотехнической. Там, где пси-
хическое и экономическое вступали в соприкосновение друг
с другом, необходимо было брать хозяйственное явление, как
осуществление определенной задачи и затем привлекать психо-
логию...» (13, 196). Исходя из того, что задано производствен-
ным процессом, нужно воспроизвести условия, в которых он
осуществляется, т. е. смоделировать жизненную ситуацию. Пре-
имущество модели в том, что она изоморфна символически обо-
значаемой реальности. Реакции испытуемого на символы в своих
структурных особенностях также подобны действительным про-
изводственным операциям.
Все эти признаки перешли в дальнейшем из психотехники
в инженерную психологию. Это означает, что, находясь в зави-
симости от общей психологии, ее теоретических и эксперимен-
тальных ресурсов, психотехника в свою очередь воздействовала
на изменение общего характера психологической теории. Это
изменение совершалось в том же генеральном направлении,
которое отличало переход от прежней системы научных воззре-
ний на сознание к новой.
Переход от искусственных условий обычной лаборатории
физиологической психологии к моделированию естественных
условий деятельности внес в лабораторные методы заметные
перемены. Главная из них — оттеснение на второй план показа-
ний самонаблюдения. Они не интерпретировались, но использо-
вались лишь в качестве индикатора соответствия внутренних
состояний испытуемых при выполнении лабораторного задания
их состоянию в обычном трудовом процессе. Таким образом,
сближая лабораторное исследование с производством, психотех-
ники наталкивались на реальные особенности психической дея-
тельности, для анализа которых традиционные схемы были
непригодны. Своей конкретной работой они не только упрочи-
вали социальную значимость психологии, не только представ-
ляли на всеобщее научное обозрение поток новых фактов, но
и преобразовывали теоретический облик психологической науки.
Роль задачи в реализации психических функций, их своеобраз-
ное сочетание в целое, несводимое к расчлененным компонен-
там, отказ от взгляда на интроспекцию как на единственный
канал приобретения собственно психологического знания — эти
мотивы все отчетливее звучали во всех областях психологии,
вступившей в полосу кризиса.
Глава 12
школы психологии
кризис психологии
С быстрым развитием опытной психологии резко контрастиро-
вала теоретическая ситуация в этой новой науке.
У тех, кто понимал под психологией науку о сознании, его
элементах, или актах, почва под ногами становилась все более
зыбкой. Крах первоначальных представлений о предмете этой
науки становился очевидным. Но крах представлений не озна-
чал исчезновения предмета. Напротив, предмет психологии
существенно укрепился и развился. Новым содержанием обога-
тились психологические категории, зародившиеся в эксперимен-
тальных исследованиях перцептивных процессов, порогов ощу-
щений, времени реакции, ассоциативной памяти и др. Причиной
кризиса явилось не столкновение слабых теорий с неподатли-
выми фактами, а несоответствие этих теорий запросам катего-
риального развития науки.
В теории предмет психологии понимался первоначально
в пределах формулы «сознание и феномены». Исследователь-
ская мысль открывала закономерные связи явлений и их зави-
симости, несовместимые с этой формулой. Господствующей вер-
сией являлся психофизический параллелизм, в пользу которого,
в частности, высказалось большинство участников III Между-
народного конгресса психологов в Мюнхене (1896 г.). Но о ка-
ком параллелизме могла идти речь, когда в своей исследова-
тельской практике психолог только и делал, что непрерывно
устанавливал зависимости между внешним и внутренним, объ-
ективным и субъективным.
Революцию произвело дарвиновское учение. Оно взорвало
механическую модель и всю систему идей, с ней связанную.
На смену формуле «сознание и его феномены» пришла новая:
«активно действующий, заинтересованный в выживании орга-
низм и его среда». Предмет психологии резко расширился. Он
включал теперь не только внутренние феномены и акты, но и
реальные телесные действия. Для прежней, интроспективной
психологии действие могло быть только внутренним актом —
интенцией сознания, апперцепцией и т. п. Переход к формуле
«организм — среда» переносил центр тяжести на реальное
301
(а стало быть, и доступное объективному наблюдению) дейст-
вие, устремленное к среде.
Если прежде это действие считалось производным от интел-
лектуальных, эмоциональных, волевых операций сознания, то
теперь сами эти операции выступили в качестве производных
от мышечных процессов. Возникают «моторные» теории не
только воли как сложного продукта подготавливающих ее не-
произвольных движений (эту гипотезу предлагал еще Гартли),
но и эмоций, внимания и даже сознания в целом. Мышца рас-
сматривается как инструмент, который посредством внешнете-
лесных приспособлении обеспечивает внутреннеисихические.
Рибо, Джемс, Мюнстерберг, Болдуин развивали этот взгляд
применительно к различным формам психической деятельности.
Уже в дарвиновской трактовке выразительных движений при
эмоциях вопрос об их «переживаемости» стал второстепенным
по отношению к значению их мышечных формул. Вскоре возни-
кает теория, по которой эти формулы вообще идентичны внут-
реннему эмоциональному состоянию: в чувствах нет ничего, чего
бы не было в мышечных, сосудистых и других изменениях тела.
Эту теорию выдвинули одновременно Джемс и датский физио-
лог Г. Ланге. Вслед за эмоциями настал черед внимания —
явления, которое идеализм со времен Августина выдвигал в ка-
честве самоочевидного свидетельства спонтанности сознания.
Теперь внимание ставится в причинную зависимость от мышеч-
ной «аккомодации», приспособления двигательного аппарата
к восприятию раздражителей. Этой теме были посвящены ра-
боты Н. Н. Ланге, Т. Рибо, Дж. Болдуина и др.
Вошедшее в психологию вместе с дарвинизмом представле-
ние о развитии означало применительно к телесным действиям
построение их новых форм. Ассоциация, считавшаяся связью
феноменов сознания, превращается теперь во всесильный прин-
цип организации поведения (понятого как сенсомоторная ра-
бота организма). Первые шаги на пути к этому были сделаны
в физиологии органов чувств Гельмгольцем и Сеченовым, пока-
завшими, что мышца обучает глаз. Затем за проблему научения
с позиций экспериментальной психологии принялся Эббпнгауз.
В России наступление на эту проблему принесло всемирную
славу двум преемникам Сеченова — Бехтереву и Павлову. Пер-
вое сообщение об условных рефлексах — речь на одном из об-
щих собраний Международного медицинского конгресса в Мад-
риде в апреле 1903 г. — И. П. Павлов назвал «Эксперименталь-
ная психология и психопатология животных». Стало быть,
условнорефлекторное поведение организма рассматривалось
И. П. Павловым первоначально как область эксперименталь-
ной психологии, а не физиологии.
Труд В. М. Бехтерева, в котором методика выработки новых
рефлексов хотя и отличалась от павловской, но строилась на
сходных идеях, назывался «Объективная психология» (1907).
302
Ни у Павлова, ни у Бехтерева, следовательно, с самого начала
не было сомнений в том, что они изучают психические, а не
чисто физиологические или чисто нервные явления. И если
в дальнейшем Павлов отнес свои исследования к учению о выс-
шей нервной деятельности, а Бехтерев — к рефлексологии, то
объяснялось это терминологическими мотивами, а не отказом
от изучения психической реальности. Как тот, так и другой
стремились к эмансипации научного мышления от интроспектив-
ных представлений, которые еще сохранялись в традиционных
терминах.
В предисловии к своему главному труду «Двадцатилетний
опыт объективного изучения высшей нервной деятельности жи-
вотных» И. П. Павлов, отметив, что под влиянием Сеченова он
решил заняться поведением, писал: «Только спустя несколько
годов после начала наших работ по новому методу я узнал, что
в этом же направлении экспериментируют па животных в Аме-
рике— и не физиологи, а психологи. Затем я познакомился
более полно с американскими работами и должен признать, что
честь первого по времени выступления на новый путь должна
быть предоставлена Торндайку, который на два-три года преду-
предил наши опыты и книга которого должна быть признана
классической как по смелому взгляду на всю предстоящую гран-
диозную задачу, так и по точности полученных результатов»
(3, 15). Концепции Павлова и Торндайка складывались под
различными идейными влияниями. Но обе, отражая требования
науки, определялись «предстоящей грандиозной задачей».
Целесообразность поведения означает соответствие исполни-
тельских эффектов цели. Уже в простейшем рефлексе обез!дав-
ленной амфибии (опыты Пфлюгера) обнаруживается это
свойство. Но новое психологическое течение вводило в процесс
приспособления к среде весь организм, а не только его фраг-
ментарные реакции. Целостный организм устремляется к цели
под действием мотива, лежащего за пределами его мышечных
механизмов. Необходимость выживания определяет эти мотивы
в биологическом царстве. Она действует с непреложностью лю-
бого закона природы и, следовательно, не зависит от характера
ее осознанности.
Намечается поиск объективных, скрытых в самом процессе
жизни мотивационных детерминант поведения, а не их суррога-
тов, которые предлагала интроспективная психология сознания.
Процесс выработки навыков (научение) трактуется как реше-
ние проблемы и тем самым тесно сближается с мышлением,
утрачивающим отныне свой привилегированный статус в иерар-
хии психических актов. Общие сдвиги, происходившие по всему
фронту лабораторной работы, требовали адекватного теорети-
ческого отображения. Потребность покончить с дуализмом,
субъективизмом, параллелизмом ощущалась повсеместно.
303
В этот момент на философской сцене появились Э. Мах
(1838—1916) и Р. Авенариус (1834—1896). Их популярность
объяснялась созданной ими иллюзией избавления позитивной
науки от действительно изживших себя воззрений. Эти фило-
софы выступили за единый опыт, за мир, который не расколот
на тело и душу и который поэтому не навязывает псевдопроб-
лем, созданных дуалистами и параллелистами. Но сам махизм
оказался псевдорешением реальных проблем, в том числе пси-
хологических.
Эрнст Мах, профессор математики (в Граце) и физики
(в Праге), в начале 60-х годов занимался экспериментальными
исследованиями зрительных и слуховых восприятий, а также чув-
ства времени и ощущений равновесия. В 1875 г. он опублико-
вал «Учение об ощущениях движения», а в 1886 г. — «Анализ
ощущений», где, возвращаясь к Юму, утверждал, что человеку
даны только ощущения и от сознания навсегда скрыто, стоит
ли за ними какая-либо иная реальность.
Вундт полагал, что с ощущениями как таковыми работает
только психология — наука о непосредственном опыте. Соглас-
но Маху, и у естествознания нет другого предмета. «Комплексы
ощущений» образуют «нейтральную» материю опыта, из кото-
рой в одном случае можно «выкроить» психическое, в другом —
физическое. В этой философии испарялся реальный объект не
только физики, но и психологии. Два кардинальных параметра
психического — отнесенность к внешнему миру и к организму,
стимулятором и регулятором поведения которого оно являет-
ся,— лишались смысла, поскольку и внешний мир, и организм
как его часть оказывались по своему составу идентичными ощу-
щениям. Все растворялось в призрачном «веществе» опыта.
Авенариус написал специальную работу о предмете психо-
логии *. В ней, отвергая мнение, согласно которому предметом
этой науки служат феномены сознания как «бесплотные обита-
тели» черепной коробки, он утверждал, что в действительности
эти феномены (например, ощущения) по своей природе ней-
тральны к разграничению психического и физического. Считая
психику свойством мозга, мы, согласно Авенариусу, производим
недопустимую «интроекцию» (вкладываем в нервные клетки то,
чего там нет,— образы, подменившие в Авенариусовой филосо-
фии внешние объекты) и становимся тем самым на позиции
субъективизма и дуализма. Казалось, в противовес интроспек-
тивному учению, которое переносило внутрь субъекта и замы-
кало в пределах его головы все богатство внешнего мира, во-
сторжествовал объективный подход (поскольку утверждалось,
что ощущения — это не феномены сознания, а феномены вне-
шней по отношению к субъекту среды). Но какова действитель-
♦ Она в числе других махистских сочинений критически анализируется
В. И. Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме».
304
ная цена этой объективности? Перед нами опустошенное соз-
нание, лишенное своего предметного содержания и внешняя
среда, где реальные вещи подменены удаленными из сознания
образами. В условиях, когда постулат о психической причин-
ности, согласно которому одни явления сознания определяются
другими, оказался подорванным, вопрос о реальных детерми-
нантах этих явлений приобрел большую остроту. В. И. Ленин
показал тщетность попыток решить его, исходя из какой-либо
всеобщей, лишенной конкретно-исторического содержания за-
кономерности. Он подверг критике четыре варианта такого
подхода.
Первый из них заключался в попытке ввести понятия, уни-
версальность которых доводилась до уровня, на котором ис-
чезал их предметный смысл. В частности, философ Петцольд
полагал, будто «самый существенный признак всех целей на-
шего мышления и творчества есть устойчивость» (цит. по: 1,
339). Применительно к психологии эта тенденция выражалась
в том, что во всяком органическом существе глубоко заложено
«стремление быть настойчивым во взятом раз направлении
деятельности вплоть до достижения естественной цели» (цит.
по: 1,339—340).
Отметим, что в аргументации Петцольда фигурируют дан-
ные, относящиеся также к психологии восприятия и воли. Его
замечания о том, что для многих нестерпимо видеть на стене
картину, если она висит криво, или о том, что, человек подни-
мается на горы не только в поисках эстетических эмоций, но и
под давлением острой потребности в достижении цели, пред-
восхищали идеи гештальт-психологии о «хорошей форме»
(М. Вертгеймер) и о мотивационном напряжении, создаваемом
представляемой целью (К. Левин). Выдвигая эти идеи, геш-
тальтпсты придавали им объяснительный смысл. Они считали,
что речь идет о генеральном законе поведения — внешнего и
внутреннего, индивидуального и социального.
Если гештальтизм и родственные ему направления опериро-
вали чисто формальными схемами, приложимыми к любым по-
рядкам явлений именно в силу своей формальности, то другие
попытки подвести психическое под некоторый всеобщий закон
связаны с использованием естественнонаучных понятий. Рас-
смотрим в связи с этим второй подход — «энергетический».
По мнению Оствальда, если «освободить» представление об
энергии от материалистического понимания, то физическое и
психическое удастся включить в единый детерминационный
ряд. Ленин показал идеалистический смысл оствальдовского
«энергетизма», так же как и применения терминов «энергия» и
«сила» русскими махистами Богдановым и Суворовым. Суво-
ров выдвинул на роль универсального закона развития «закон
экономии сил». Ленин писал по этому поводу: «Замечательно
легко пекут «универсальные законы» наши «позитивисты» и
305
«реалисты»!» Выданное за закон — «бессодержательная, напы-
щенная фраза» (1, 352). Если проникнуть за эту фразу, то ее
единственным реальным остатком окажется закон, установлен-
ный физикой *, но не имеющий отношения к психологическим и
социальным процессам. Термин «энергия» применим к опреде-
ленному порядку явлений природы, за пределами которого он
утрачивает объяснительный смысл. Между тем в психологии он
стал широко употребляться именно в качестве объяснительного
принципа (а нс метафорического оборота) при анализе мотива-
ционной сферы после того, как Фрейд ввел его в эту науку под
названием энергии «либидо». «Естественнонаучное» звучание
этого понятия создавало иллюзию перехода на почву детер-
минизма в зыбкой области исследования человеческих побужде-
ний.
Третье направление поисков универсального ключа к тайнам
человеческого бытия было связано с успехами дарвиновской
биологии. Ленин цитирует одно из писем Маркса Кугельманупо
поводу Ланге, который «сделал великое открытие». Всю исто-
рию можно подвести под единственный великий естественный
закон. Этот естественный закон заключается в фразе «Struggle
for life» — «борьба за существование» (выражение Дарвина
в этом употреблении его становится пустой фразой) (см. 1,
349). Опять всеобщий закон и опять он оказывается бессодер-
жательным, когда им пытаются объяснять явления, имеющие
совершенно иную детерминацию. Стремление вывести особен-
ности человеческого поведения общественно-исторического по
своей природе из биологических принципов — адаптации, го-
меостазиса, борьбы за существование и др. — одна из главных
характеристик психологии в капиталистических странах на
протяжении всей ее эволюции в новейшее время.
Четвертый идеалистический подход к проблеме детерми-
национных отношений между психикой человека и его социаль-
ным бытием Ленин проанализировал в связи с утверждением
Богданова, что «общественное бытие и общественное сознание,
в точном смысле этих слов, тождественны» (цит. по: 1, 342).
На первый взгляд может показаться, что, вводя фактор созна-
тельного общения («без сознания нет общения») в качестве
конституирующего признака человеческой психики (в отличие
от реакций животных), А. Богданов переходит от замкнутого
в самом себе индивидуального сознания, каким оно предста-
влялось субъективистам, к социальным «включениям» челове-
ка как важнейшим детерминантам его деятельности. Но ото-
ждествление объективной логики человеческих отношений (ко-
ренящейся в общественно-исторической практике) с «общением
* «Никакой «экономии сил», помимо закона сохранения и превращения
энергии, сюда применить... вам не удастся» (1, 352).
306
умов» лишало это общение детерминационпых оснований. Оно
оказывалось причиной самого себя.
Несмотря на фиктивность махистских решений, их влияние
испытало большинство психологических школ капиталистиче-
ского Запада. По оценке Боринга, именно под впечатлением
Маха «Кюльпе и Титченер установили законность интроспек-
ции как научного метода» (7, 395). Они возглавили новые пси-
хологические школы — вюрцбургскую и корнельскую. Под
влиянием махистской философии находились также две другие
крупнейшие? школы — гештальт-психология и бихевиоризм. Пер-
вая восприняла установку на идентификацию непосредственно
данных субъекту образных структур его сознания со структу-
рой реальных вещей. Почву для бихевиоризма подготовил Аве-
нариус своей трактовкой организма как аисихического устрой-
ства и идеей о том, что образные элементы сознания суще-
ствуют независимо от субъекта.
Со сходными взглядами выступили американские философы,
назвавшие себя неореалистами. Если образ принадлежит
внешней среде, а не субъекту, то психологии, естественно,
с ним делать нечего. Бихевиористы потребовали избавить пси-
хологию от «алхимии» образов.
Различные блоки категориального аппарата психологии ока-
зались расщепленными. В гештальтизме образ отъединялся от
действия — психологической единицы, имеющей собственную
структуру и механизмы порождения. В бихевиоризме — дей-
ствие от образа, который, воспроизводя реальность, не может
быть сведен к приспособительным реакциям.
Переход от старой, механистической, к новой, биологиче-
ской, картине психической деятельности совершался в сложной
социальной обстановке. Крушение прежних воззрений на отно-
шение сознания к организму и миру создало благоприятную
среду для культивирования субъективно-идеалистических кон-
цепций, под влиянием которых складывались в эпоху импери-
ализма новые психологические школы на Западе.
СТРУКТУРНАЯ ШКОЛА
Первая треть двадцатого века отмечена в истории психологии
появлением нескольких крупных научных школ. При всей мно-
гозначности понятия «научная школа» оно отражает две нераз-
дельные функции науки. Школа предполагает обучение творче-
ству, без чего невозможна преемственность в развитии позна-
ния. Эта функция внутренне связана с другой — исследователь-
ской, поскольку обучение, о котором идет речь, возможно толь-
ко в процессе производства новых знаний, а не в репродукции
уже добытых. Поэтому школа в науке — это всегда коллектив-
ное творчество.
307
В определенных исторических обстоятельствах школы при-
обретают характер особых направлений. Они претендуют на то,
что именно в их программе наиболее адекватно представлена
магистральная линия научного прогресса. В одних случаях
приверженцы этих направлений связаны непосредственным об-
щением и группируются вокруг своих лидеров. Складываются
исследовательские коллективы с высокой степенью сплоченно-
сти. Они совместно отстаивают кредо школы в противовес дру-
гим концепциям, циркулирующим в сообществе ученых. Неред-
ко они имеют собственные средства информации (печатные
органы и замкнутый круг общения). В других случаях к на-
правлению примыкают исследователи, которых не связывает
между собой ничего, кроме определенного подхода, отличного
от других подходов, утвердившихся в науке в данный истори-
ческий период. Школа представляет собой необходимый компо-
нент нормального развития науки: она культивирует научный
талант и определяет направление исследований.
Каковы причины возникновения школ, рассматриваемых
в этой главе? Их своеобразие обусловлено тем, что они реши-
тельно расходились в понимании предмета и методов психоло-
гии. В 20—30-х годах уже трудно говорить о психологии как
единой науке. «Психологии 1925 г.» назывался сборник, вышед-
ший под редакцией Марчесона. Через несколько лет Эдна
Хайдбредер опубликовала книгу «Семь психологий». В ней со-
держалась характеристика главных направлений, но уже тогда
внутри этих направлений в свою очередь появились «микро-
школы» и число их постоянно возрастало. Чтобы проникнуть
в глубинные причины коренных разногласий в психологии по
поводу природы изучаемых явлений, надежности методов ит. п.,
следует проанализировать эволюцию основных школ.
Рассмотрим прежде всего так называемую структурную
школу — прямую наследницу направления, лидером которого
являлся Вундт. Представители ее называли себя структурали-
стами, так как считали главной задачей психологии экспери-
ментальное исследование структуры сознания. Понятие струк-
туры предполагает элементы и их связь, поэтому усилия школы
были направлены на поиск исходных ингредиентов психики
(отождествленной с сознанием) и способов их структурирова-
ния. Это была вундтовская идея, отразившая влияние механи-
стического естествознания.
С крахом программы Вундта наступил и закат его школы.
Опустел питомник, где некогда осваивали экспериментальные
методы Кеттел и Бехтерев, Анри и Спирмен, Крепелин и Мюн-
стерберг. Многие из учеников, утратив веру в идеи Вундта,
разочаровались и в его таланте. Компилятор, которому не при-
надлежит ни один существенный вклад, кроме, быть может,
доктрины апперцепции — так отзывался о Вундте Стенли
Холл — первый американец, обучавшийся в Лейпциге. «Это
308
было трагедией Вундта,— писал Мюллет-Фрайенфелос,— что он
привлек так много учеников, но удержал немногих» (26, 84).
Однако один ученик продолжал свято верить, что только в ру-
ках Вундта психология превращается в настоящую науку. Им
был англичанин Эдвар Тптченер.
Окончив Оксфорд, где он изучал философию, Титченер че-
тыре года работал преподавателем физиологии. Сочетание фи-
лософских интересов с естественнонаучными приводило многих
в область психологии. Так случилось и с Титченером. В Англии
в 90-е годы он не мог заниматься экспериментальной пси-
хологией и отправился в Лейпциг. Пробыв 2 года у Вундта, он
надеялся стать пионером новой науки у себя на родине, но там
не было потребности в исследователях, экспериментирующих
над человеческой «душой». Титченер уезжает в Соединенные
Штаты, где психологические лаборатории росли как грибы после
дождя. Он обосновался в 1893 г. в Корнельском университете.
Здесь он проработал 35 лет, неуклонно следуя совместно с пре-
данными учениками (число которых у него с каждым годом
возрастало) программным установкам, усвоенным в Лейпциг-
ской лаборатории. Он публикует «Экспериментальную психоло-
гию» (1901 —1905), выдвинувшую его в ряд самых крупных пси-
хологов эпохи.
Перед психологией, по Титченеру, как и перед любой другой
наукой, стоят три вопроса: «что?», «как?», «почему?».
Ответ на первый вопрос — это решение задачи аналитиче-
ского порядка: требуется выяснить, из каких элементов построен
исследуемый предмет. Рассматривая, как эти элементы комби-
нируются, наука решает задачу синтеза. И наконец, необходимо
объяснить, почему возникает именно такая их комбинация, а не
иная. Применительно к психологии это означает поиск простей-
ших элементов сознания и открытие регулярности в их сочета-
ниях (например, законов слияния тонов или контраста цветов).
«На вопрос «Почему?» психолог отвечает, объясняя психические
процессы в терминах параллельных им процессов в нервной
системе» (31, 101).
Процитированные строки взяты из «Учебника психологии»
Титченера, вышедшего в 1909 г. Они воспроизводили вундтов-
ские каноны полувековой давности и в новом идейном климате
звучали анахронизмом. Но Титченер неотступно им следовал,
настаивая на том, что другого плана построения научной психо-
логии нет и быть не может. Он был слеп к историческому
опыту. Сколько усилий было положено до него на то, чтобы
расщепить с помощью тахи.лоскопов, хроноскопов п других при-
боров структуру сознания, найти ее первоэлементы и законы их
связи. Уже все психологи отказались от этой задачи. Все, кроме
Титченера. Давно была поколеблена вера во всемогущество
интроспекции, а Титченер считал, что психологии не на что на-
деяться, кроме как на нее в сочетании с экспериментом. В кор-
309
нельской лаборатории субъективный метод культивировался
в такой изощренной форме, какой история психологии не знала
ни до Титченера, ни после него.
Психологию Тптченер трактовал как науку об опыте, зави-
сящем от испытывающего его субъекта. Поскольку определить,
что относится к субъекту, и только к нему,— задача не из лег-
ких (ибо захватывающая сознание «злоба дневи» погружает
человека в мир внешних вещей), то обычное самонаблюдение,
не подготовленное к решению научно-психологических задач,
нуждается в специальной упорной тренировке, превращающей
его в изощренную интроспекцию, способную описывать психо-
логические факты в «чистой» культуре. Только такому натрени-
рованному наблюдению и может доверять психология, если она
надеется познать свои реалии.
Под сознанием, учил Титченер, нужно понимать совсем не
то, о чем сообщает банальное самонаблюдение, свойственное
каждому человеку. Сознание имеет собственный строй и мате-
риал, скрытый за поверхностью его явлений, подобно тому как
от обычного, ненаучного взгляда скрыты реальные процессы,
изучаемые физикой и химией. Чтобы высветить этот строй, ис-
пытуемый должен справиться с неотвязно преследующей его
«ошибкой стимула». Она выражена в смешении психического
процесса с наблюдаемым внешним объектом (стимулом этого
процесса). Знание о внешнем мире оттесняет и затемняет «мате-
рию» сознания, «непосредственный опыт». Это знание оседает
в языке. Поэтому вербальные отчеты испытуемых насыщены
информацией о событиях и предметах внешнего мира. (Напри-
мер, о стакане, а не о светлоте, о пространственных ощущениях
и других психических компонентах, сопряженных с его воздей-
ствием на субъекта.) Научно-психологический анализ следует
очистить от предметной направленности сознания. Нужен такой
язык, который позволил бы говорить о психической «материи»
в ее непосредственной данности.
В этой материи различались три категории элементов: ощу-
щение (как простейший процесс, обладающий качеством, интен-
сивностью, отчетливостью и длительностью), образ и чувство.
Никаких «надстроек» над ними не признавалось. Когда вюрц-
бургская школа сообщила, что к чувственным единицам созна-
ния должна быть прибавлена еще одна —внечувственная «чи-
стая» мысль, свободная от образов, Тптченер не принял этого
взгляда, противопоставив ему свою «контекстную теорию зна-
чения».
Испытуемые в вюрцбургской лаборатории впадали, как он
считал, в «ошибку стимула». Их сознание поглотили внешние
объекты. Поэтому они и уверовали, что значение этих объектов
представляет особую величину, нерастворимую в сенсорном со-
ставе опыта. В действительности, по Титченеру, если брать
сенсорный контекст в целом, то феномен, принимаемый за неза-
310
виспмое от образов значение, безостаточно выводим из соотно-
шения между различными частями этого контекста.
Представление о каком-либо объекте строится из совокуп-
ности чувственных элементов. Значительная их часть может
покидать сознание, в котором остается лишь сенсорная сердце-
вина, достаточная, чтобы воспроизвести всю совокупность. Если
испытуемый при решении умственной задачи не осознает чувст-
венно-образного состава значений, которыми он оперирует, то
это ему не удается только из-за недостаточной тренированности
его интроспекции. Указанные моменты непременно участвуют
в процессе мышления в трудно уловимой форме «темных» мы-
шечных или органических ощущений, составляющих сенсорную
сердцевину неосознаваемого контекста.
В «контекстной теории значения» мы вновь встречаемся
с логикой, которой некогда следовал Беркли. Если в сознании
реальные объекты не представлены, то значением вещи может
быть только некоторое множество ощущений, часть которого
способна брать на себя функцию заместителя целого, его знака.
(Например, запах розы — знак всего комплекса связанных с ней
ощущений, принимаемого за внешний предмет.) Любопытно,
однако, что в качестве такого рода знаков Титченер выделял
прежде всего мышечные ощущения, т. е. «знаки», неотделимые
от телесных действий организма. И хотя структурная психоло-
гия трактовала их сугубо интроспективно, вопреки ее установ-
кам, в область «чистого» сознания врывались реальные мышеч-
ные акты.
Перепалка между «корпельцами» и «вюрцбургцами» по по-
воду состава «непосредственного опыта» привела к еще большей
компрометации субъективного метода. Именно к нему апелли-
ровали и те и другие как к единственно компетентному эксперту
в вопросе о структуре сознания. «Эксперт» же высказывал по
одному и тому же вопросу противоположные суждения — то
признавая важную роль несенсорных познавательных компонен-
тов, то отрицая само их существование. Поскольку и «кор-
нельцы» и «вюрцбургцы» получали свои факты в условиях лабо-
раторного эксперимента, обе группы претендовали на строгую
научность выводов.
Результатом полемики между ними явилось не признание
правоты одних и неправоты других, а нараставшее сомнение
в возможности вообще получить сколько-нибудь достоверное
экспериментально контролируемое знание, если соединять лабо-
раторный опыт с интроспективным анализом. Под впечатлением
этой полемики находились молодые исследователи, объявившие
вскоре войну психологии сознания и субъективному методу.
Но Титченер продолжал следовать взятым им в молодости
курсом, не теряя надежды на то, что сочетание интроспекции
с экспериментом и математикой в конце концов приблизит пси-
хологию к стандартам естественных наук. Между тем уже при
311
жизни Титченера продуктивность исследований его школы стала
падать. Историк Р. Уотсон отмечает, что в течение последних
15 лет существования тптченеровской лаборатории ее резуль-
таты не напоминали ранние работы ни по объему, ни по глубине.
Причину упадка тптченеровской школы следует искать в объек-
тивных обстоятельствах развития психологии. Школа эта сло-
жилась на зыбкой почве интроспекционизма и потому неизбежно
шла к распаду. В 30-х годах многие из ее воспитанников про-
должали активно работать, но никто уже не следовал про-
грамме структурализма.
ВЮРЦБУРГСКАЯ ШКОЛА
В начале двадцатого века в различных университетах мира
действовали десятки лабораторий экспериментальной психоло-
гии. Только в Соединенных Штатах их было свыше сорока. Их
тематика различна: анализ ощущений, психофизика, психомет-
рия, ассоциативный эксперимент. Работа велась с большим рве-
нием, но существенно новых фактов и идей не рождалось.
Джемс обращал внимание на то, что результаты огромного
количества опытов не соответствуют вложенным усилиям. Но
вот на этом однообразном фоне сверкнуло несколько публика-
ций в журнале «Архив общей психологии», которые, как ока-
залось впоследствии, повлияли на прогресс не в меньшей
степени, чем фолианты Вундта и Титченера. Публикации эти
исходили от группы молодых экспериментаторов, практиковав-
шихся у профессора Кюльпе в Вюрцбурге (Бавария). Профессор
был мягкий, доброжелательный, общительный человек с широ-
кими гуманитарными интересами. После обучения у Вундта он
стал его ассистентом (приват-доцентом)—вторым ассистентом
после разочаровавшегося в своем патроне Кеттела. Вскоре
Кюльпе стал известен как автор «Очерка психологии» (1893),
где излагались идеи, близкие к вундтовским. И если судить по
этой книге (единственной его книге по психологии), ничего но-
вого в Вюрцбург, куда он переехал в 1894 г., он не привез.
Почему же в таком случае его лаборатория вскоре резко
выделилась среди множества других, а проведенные в ней не-
сколькими молодыми людьми опыты оказались для первого
десятилетия нашего века самым значительным событием в экс-
периментальном исследовании человеческой психики? Чтобы
ответить на этот вопрос, надо обратиться к логике развития
психологического познания и соотнести с ней то, что произошло
в вюрцбургской лаборатории.
В наборе экспериментальных схем этой лаборатории пона-
чалу как будто ничего примечательного не было. Определялись
пороги чувствительности, измерялось время реакции, проводился
ставший после Гальтона и Эббпнгауза тривиальным ассоциа-
тивный эксперимент.
312
Все началось с небольшого, на первый взгляд, изменения
инструкции испытуемому (в его роли обычно выступали попе-
ременно сами экспериментаторы). От него требовалось не
только, например, сказать, какой из поочередно взвешиваемых
предметов тяжелее (в психофизических опытах), или отреаги-
ровать на одно слово другим (в ассоциативном эксперименте),
но и сообщить, какие именно процессы протекали в его сознании
перед тем, как он выносил суждение о весе предмета или перед
тем, как произносил требуемое слово. Почему такого типа за-
дачи прежде не ставились? Потому что иной была направлен-
ность исследовательского поиска. В психофизике, скажем, требо-
валось определить «едва заметное различие» между ощущени-
ями. Отчет испытуемого рассматривался как информация
о простейшем элементе сознания. В ассоциативном экспери-
менте нужно было выяснить, какой образ вызывает слово или
сколько раз следует повторять раздражители, чтобы закрепи-
лась связь между ними и т. д. Во всех случаях экспериментато-
ра интересовало только одно — эффекты действий испытуемого,
а не сами эти действия (психические акты) как таковые. Эф-
фекты же в свою очередь считались отражающими структуру
интрапсихической сферы. Не удивительно, что при такой ориен-
тации исследований идеи структурализма об «атомистическом»
строении сознания казались прошедшими строгую эксперимен-
тальную проверку.
Изменение в инструкции, обусловившее новаторский стиль
вюрцбургской лаборатории, переносило акцент с эффектов по-
ведения испытуемого* на производимые им действия (операции,
акты). Напомним, что в эру господства иитроспекционпзма счи-
талось, что сведения об этих действиях возможно почерпнуть
только пз того же источника, что и сведения об их эффектах
(структурных компонентах сознания), т. е. пз показаний само-
наблюдения. Испытуемых просили зафиксировать не результат,
а процесс, описать, какие события происходят в их сознании
при решении какой-либо экспериментальной задачи.
Подчеркнем еще раз, что эти задачи первоначально были
самые обычные, тысячи раз повторявшиеся. Но на обычное су-
мели взглянуть с необычной стороны, увидели в нем акт сужде-
ния, а не только ощущение тождества или различия. Тем самым
казавшийся элементарным психофизический опыт сразу же пере-
мещался (в качестве акта суждения) в тот же разряд, к кото-
рому относились так называемые высшие психические процессы.
Именно в изменении направленности психологического вйдения
заключалась новизна подхода.
Все последующее, связанное с усложнением эксперимен-
тальных заданий, было предопределено в этом поворотном
пункте. Первые опыты, проведенные по измененной инструкции,
* Представленных в сознании в виде ощущений, образов и т. и.
313
оказались неутешительными. Испытуемые при самом тщатель-
ном наблюдении за собой могли зафиксировать лишь некоторые
смутные, неопределенные состояния. Эти состояния ничем не
напоминали чувственные элементы (образы), из которых счи-
талось построенным сознание, а процесс, протекающий в созна-
нии, ничем не напоминал сопоставление, сравнение образов *.
Напрашивался вывод о том, что в сознании имеются не только
сенсорные, но и несенсорные компоненты, принятые же решения
(акт суждения)—особый процесс, имеющий неведомую психо-
логам детерминацию. В поисках новых детерминант вюрцбургцы
вышли за пределы принятой тогда экспериментальной модели
(направлявшей работы и в психофизике, и в психометрии, и
в ассоциативных экспериментах). Эта модель ограничивала
опыт двумя переменными: раздражителем, воздействующим на
испытуемого, и его ответной реакции. Теперь была введена еще
одна особая переменная: состояние, в котором находится испы-
туемый перед восприятием раздражителя.
На зависимость реакции от этого фактора эксперименталь-
ные психологи наталкивались и прежде. Так, Людвиг Ланге
открыл, что время реакции зависит от направленности испы-
туемого либо на восприятие стимула, либо на предстоящее дви-
жение (во втором случае время реакции короче). Данные
о влиянии готовности к реакции на результат психофизических
опытов были получены Г. Э. Мюллером и Шуманом. При много-
кратном сравнении двух неравных по весу предметов у испы-
туемых возникает иллюзия: тела одинакового веса начинают
восприниматься как неравные. Мюллер описал этот феномен
как эффект «моторной установки». Проблемой готовности заин-
тересовался и Кюльпе, одно время работавший в лаборатории
Мюллера. Он, вероятно, и обратил внимание своих молодых
практикантов на эту проблему. Во всяком случае в одной из
первых публикаций лаборатории появляется термин «установка
сознания». Это было уже нечто новое сравнительно с мюлле-
ровской «моторной установкой», поскольку теперь речь шла
не о состоянии мышечной системы, а о том, что сознанию как
таковому присуща преднастройка на раздражитель и на опре-
деленный тип реакции.
В качестве феномена сознания установка должна была быть
прослежена интроспективно. Ведь не существует состояний со-
знания, о которых индивид не мог бы дать себе отчет. Но вли-
яние установки выявлялось только ретроспективно, т. е. уже
после того, как экспериментальное задание было выполнено.
Поэтому в вюрцбургской лаборатории общепринятый тогда ин-
троспективный метод был трансформирован в «систематическую
* Согласно традиционным представлениям, в психофизических опытах
(например, при суждении о том, какой из поочередно взвешиваемых предме-
тов тяжелее) у испытуемого сперва возникает образ одного раздражителя, а
затем другого. Образцы сопоставляются, и выносится суждение
314
экспериментальную интроспекцию». Систематическим такой ме-
тод назывался потому, что ход выполнения задания разбивался
на интервалы (при этом опять-таки использовался хроноскоп)
и каждая из «фракций» (подготовительный период, восприятие
раздражителя, поиск ответа, реакция) тщательно прослежива-
лась посредством «внутреннего зрения», с тем чтобы выяснить
ее состав.
Задания усложнялись и приобретали логический характер.
В ассоциативном эксперименте требовалось, например, в ответ
на слово, обозначающее часть какого-либо объекта, произнести
слово, обозначающее объект в целом, т. е. установить логиче-
скую связь между понятиями. Впоследствии испытуемые дол-
жны были проследить путь своей мысли при решении еще более
сложных логических задач (хроноскоп в этих случаях нс при-
менялся).
Различные варианты экспериментов показывали, что в под-
готовительный период, когда испытуемый получает инструкцию,
у него возникает установка — направленность на решение за-
дачи. В интервале между восприятием раздражителя (напри-
мер, слова, на которые нужно ответить другим) эта установка
регулирует ход процесса, но не осознается. Что касается функ-
ции чувственных образов в этом процессе, то они либо вообще
не замечаются испытуемым, либо если и возникают, то сколько-
нибудь существенного значения для решения задачи не имеют.
К важным достижениям вюрцбургской школы следует от-
нести то, что изучение мышления стало приобретать психологи-
ческие контуры. Прежде считалось, что законы мышления — это
законы логики, выполняемые в индивидуальном сознании со-
гласно правилам образования ассоциаций. Поскольку же ассо-
циативный принцип является всеобщим, специфически психо-
логическая сторона мышления вообще не различалась. Теперь
же становилось очевидным, что эта сторона имеет собственные
свойства и закономерности, отличные как от логических, так
и от ассоциативных.
Особое строение процесса мышления относилось за счет
того, что ассоциации в этом случае подчиняются детермини-
рующим тенденциям, источником которых служит принятая
испытуемым задача *.
Вюрцбургская школа вводила в психологическое мышление
новые переменные:
— установку (мотивационную переменную), возникающую
при принятии задачи;
— задачу (цель), от которой исходят детерминирующие
тенденции;
* Или цель действия в случае волевого акта. Предполагалось, что мысли-
тельный и волевой акты строятся по общему принципу: реагирование в ответ
на раздражитель нажатием на ключ (волевой акт) не отличается от реагиро-
вания словом (мыслительный акт).
315
— процесс как смену поисковых операций, иногда приобре-
тающих аффективную напряженность;
— несенсорные компоненты в составе сознания (умствен-
ные, а не чувственные образы).
Эта схема противостояла традиционной, согласно которой
детерминантой процесса служит внешний раздражитель, а сам
процесс — «плетение» ассоциативных сеток, узелками которой
являются чувственные образы (первичные — ощущения, вто-
ричные — представления).
Иногда самым важным достижением вюрцбургцев считают
открытие мышления без образов, «чистого» мышления. В лите-
ратуре даже встречается термин «Вюрцбургская школа безо-
бразного мышления»*. Такое мнение сложилось под впечатле-
нием дискуссий, вспыхнувших вокруг вопроса о том, сущест-
вует ли мышление, свободное от образов. Возникли споры по
поводу того, кто из психологов первым открыл несенсорный
состав сознания — вюрцбургцы или Бине и Вудворс, пришед-
шие в своих экспериментах независимо друг от друга к сход-
ным выводам.
Критики учеников Кюльпе сделали главный упор именно
на этом пункте. Но, то что является главным в сознании ка-
кого-либо поколения исследователей, вовсе не выступает тако-
вым в исторической перспективе.
Наиболее существенным у вюрцбургцев, как мы полагаем,
являлось введение категории действия как акта, имеющего
свою детерминацию (мотив и цель), операционально-аффектив-
ную динамику и состав. Они вводили эту категорию «сверху»,
отправляясь от высших форм интеллектуального поведения.
Но параллельно (а может быть, и воздействуя на работу вюрц-
бургцев) шел процесс внедрения этой категории «снизу», на
уровне исследования элементарного приспособительного поведе-
ния живых существ. И здесь дарвиновская революция вела к
новой трактовке интеллекта, для которого детерминантой яв-
ляется проблема, а не сам по себе раздражитель (ср. понятие
о задаче (цели) и создаваемых целью детерминирующих тен-
денциях у вюрцбургцев). Эта проблема возникает лишь при
наличии у организма потребности (ср. понятие об установке
у вюрцбургцев). Что касается вопроса о том, возможно ли
мышление без образов, то он имел значение не столько в пози-
тивном плане (как следует из представления о том, что за-
слуга учеников Кюльпе состоит в открытии мысли, не сопря-
женной с чувственными образами), сколько в плане разруше-
ния той картины сознания, которую предложил структурализм.
С развитием категории действия намечался важный сдвиг
в общем строе психологического познания. Это был категори-
альный сдвиг, в силу которого деятельность «малой группы»,
* Этим термином пользовался ранее и сам автор.
316
каковой являлась вюрцбургская школа, оказалась более эффек-
тивной для разработки экспериментальной психологии чело-
века, чем множества других лабораторий (в рассматриваемый
исторический период). Можно ли вюрцбургскую школу назвать
школой Кюльпе, если американскую структурную психологию
принято называть школой Титченера? Это вопрос не праздный.
Он связан с оценкой роли лидера исследовательского коллек-
тива. Мы умышленно, говоря о вюрцбургцах, поименно их не
упоминали, так как стремились описать школу в целом. Теперь
настало время назвать их имена: ведь каждому принадлежал
собственный штрих в общей схеме.
К вюрцбургской школе принадлежали К- Марбе (1869—
1953), И. Орт, А. Майер, Г. Уатт (1879—1925), А. Мессер
(1867—1937), Н. Ах (1871 — 1946), К. Бюллер (1879—1963).
Какую же функцию выполнял сам Кюльпе в этом коллективе?
Была ли у него (как, скажем, у Титченера) собственная иссле-
довательская программа, с которой он начал работу в Вюрц-
бурге и итогом реализации которой оказались уже рассмотрен-
ные достижения?
Он начал профессорствовать в Вюрцбурге в качестве иссле-
дователя «структурной» ориентации. Но он изменил ей. Все
три корифея тогдашней экспериментальной психологии высту-
пили против вюрцбургцев — Вундт, Г. Э. Миллер, Титчинер*.
Они выступили против питомцев Кюльпе, но не против него
самого. Ведь он сам не предложил ни новой программы,
ни теории, которая обобщила бы взрывоопасные для структу-
ралистов факты. Он был, как сейчас принято говорить, «гене-
ратором идей», участником экспериментов и испытуемым
в этих экспериментах, но свести концы с концами, разработать
концепцию, которая адекватно осмыслила бы новые аспекты
психической реальности, не смог.
Поэтому то, что ныне именуется концепцией этой школы,
есть плод реконструкции, произведенной историками, а не из-
ложение взглядов руководителя. Тем не менее именно Кюльпе
стал центром консолидации группы психологов-эксперимента-
торов. Она распалась после того, как Кюльпе в 1909 г. пере-
ехал из Вюрцбурга сперва в Бонн, а затем — в Мюнхен. Каж-
дый из вюрцбургцев пошел в дальнейшем собственным путем.
Перспектив экспериментального анализа мышления Кюльпе
больше не касался. В Вюрцбурге он нарушил «табу» вунд-
товской школы, приступив к лабораторному исследованию
* Вундт критиковал вюрцбургцев за грубое отступление от общеприня-
тых стандартов научного эксперимента. Их опыты он назвал пародией на экс-
перимент. Тптченер, как отмечалось, отстаивал учение о сенсорной «фактуре»
сознания. Мюллер отвергал представление о «детерминирующих тенденциях»,
считая, что феномен, обозначенный этим термином, не что иное, как известная
психологам «персеверация», т. е. назойливое повторение одних и тех же об-
разов.
317
высших психических функций человека. Но, как заметил Бо-
ринг, «он не успел убедительно показать миру, был ли Вундт
не прав или прав, когда говорил, что невозможно ставить
эксперимент над мыслью» (7, 360).
Можно предположить, что причиной (или во всяком случае
одной из существенных причин) незавершенности исканий
Кюльпе послужило несоответствие между его методологиче-
скими установками и объективным (категориальным) смыслом
открытых в Вюрцбурге фактов и зависимостей.
Детерминирующие тенденции, ставшие одним из глав-
ных понятий школы, относились к детерминизму лишь по
названию, ибо под этими тенденциями имелось в виду влияние
задачи (цели), которое само нуждалось в детерминистском
объяснении. Неясны были ни происхождение «очищенных» от
чувственности мыслей, ни их статус в структуре психической
деятельности. Они напоминали платоновские сверхчувственные
идеи.
Субъективно-идеалистическая трактовка сознания, прису-
щая структурализму, сменялась объективно-идеалистической.
Это и воспрепятствовало дальнейшей позитивной разработке
проблемы детерминации умственной активности человека.
функционализм
В АМЕРИКАНСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Функционализм — это не школа типа психологических центров
в Лейпциге, Корнелле или Вюрцбурге. Это и не теоретическая
система, если понимать под таковой вслед за Макгечем «связ-
ную и полную, хотя и динамичную, организацию и интерпрета-
цию фактов и специальных теорий данного предмета» (24, 2).
Не являясь ни школой, ни системой, функционализм стал од-
ним из главных течений американской психологии. Его рожде-
ние было эффектом взаимодействия запросов логики развития
науки с социальной практикой.
Особо обостренная чувствительность к возможности исполь-
зовать достижения психологии на практике была характерна
для исследователей поведения США, где нараставшие темпы
промышленного подъема и обострение капиталистической кон-
куренции создавали культ практицизма, предприимчивости и
личного успеха. Здесь и сложилось функциональное направ-
ление*. Его программа определялась задачей — изучить, ка-
* Один из его лидеров, Роберт Вудворте, назвал функциональной психо-
логией такую, которая стремится дать возможно более точные ответы па воп-
росы: «Что люди делают?» и «Почему они это делают?» (39, 13). По справед-
ливому замечанию американских историков, «при такой слабой спецификации
границ функционализма это направление будет существовать до тех пор, пока
не исчезнет наша лингвистическая привычка спрашивать «как?» и «почему?»»
(23, 139).
318
ким образом индивид посредством психических функций при-
спосабливается к изменчивой среде, и найти способы возможно
более эффективного приспособления.
Структурализм с его стерильным анализом сознания был
бессилен решить эту задачу. Но вопреки структуралистской
теории быстро развивавшиеся отрасли психологии — тестоло-
гия, патопсихология, зоопсихология, детская психология и дру-
гие— «наводили мосты» между внутренним и внешним, субъ-
ективным и объективным. В гуще исследовательской работы
шла стимулируемая эволюционно-биологическим подходом пере-
ориентация психологической мысли, требовавшая новых теоре-
тических форм. Эти тенденции — социальные и научные — и за-
печатлело функциональное направление.
У его истоков стоял Вильям Джемс (1842—1910). Он ро-
дился в Нью-Йорке, в обеспеченной семье. Впечатлительный,
неуравновешенный, с широкими переменчивыми интересами,
он увлекался в юности то искусством, то естественными нау-
ками (химией, биологией). Его обучение прерывалось поезд-
ками в Западную Европу. (Он часто болел, а отец его придер-
живался мнения, что при заболевании нужно не ложиться
в госпиталь, а путешествовать.) В 1867 г., будучи в Берлине,
он слушал лекции по физиологии и сделал из них вывод, что
«психология начинает превращаться в науку» (4, 140). Идея
создания психологии как самостоятельной пауки созревала
прежде всего в Германии. Именно здесь физиология (в особен-
ности физиология органов чувств) развивалась наиболее ин-
тенсивно, создавая предпосылки для опытной разработки пси-
хических явлений.
Напомним, что в этом же 1867 г. во время командировки
в Германию Сеченов набрасывает проект «медицинской пси-
хологии» и размышляет о постановке психологических опытов.
Уже вышли «Элементы психофизики» Фехпера, вундтовские
«Лекции о душе человека и животных», классические исследо-
вания Гельмгольца о слуховых и зрительных ощущениях.
Но Джемса не удовлетворял тот подход к душевным явлениям,
который складывался под воздействием психофизики и физио-
логического изучения рецепторов. Он обращается к эволюцион-
но-биоло! пческому объяснению психического (утвердившемуся
первоначально не в Германии, а в Англии).
В 1872 г. Джемс становится преподавателем анатомии и
физиологии в Гарварде, а через несколько лет читает курс
«Об отношениях между физиологией и психологией», руковод-
ствуясь «Основами психологии» Спенсера. В этот же период
Джемс примкнул к группе молодых «интеллектуалов», образо-
вавших в Гарварде «метафизический клуб». Душой клуба был
философ Чарльз Пирс.
В статье «Как сделать наши идеи ясными?» (1878) Пирс
предложил следующий ответ: постройте гипотезы о том, какие
319
эффекты могут вызвать в объекте наши операции над ним.
Совокупностью представлений об этих эффектах исчерпывается
истинное значение объекта, дается полное понятие о нем *.
Пирс полагал, что тем самым удастся преодолеть субъек-
тивно-идеалистическую интерпретацию объекта как комплекса
ощущений. Ведь за исходное принимались не элементы созна-
ния, а практические действия. Действие в отличие от элемента
сознания доступно внешнему наблюдению. Каждый может его
повторить и проверить, тогда как происходящее в сознании
субъекта не способен проследить никто, кроме него самого.
Перенос акцента с образа на действие позволял, казалось,
выйти за пределы заколдованного круга феноменов сознания.
Но это была иллюзия, поскольку само действие мыслилось
производным от интересов, гипотез, верований индивида **.
Подобная субъективистская трактовка действия пронизы-
вает все творчество Джемса как в области психологии, так и
в философии, где он выступил одним из лидеров прагматизма
(от греч. «прагма» — действие) —идеалистического течения,
широко распространившегося в Соединенных Штатах и оказав-
шего влияние на функционализм и бихевиоризм в психологии.
Оба эти психологические направления утвердили культ дейст-
* Пирс предполагал, как отмечает Дж. Миллер, что тем самым преодоле-
ваются трудности «британского эмпиризма» берклиапского типа. Для Беркли
и его последователей значение объекта идентично образу. По концепция
«образа» беспомощна перед проблемой «общих идей», г. е. абстрактных понятий.
Значение треугольника, например, не сводится к чувственным представлениям
о нем, которые у разных субъектов различны. Чтобы установить значение
этого понятия, следует построить ряд гипотез о возможных результатах неко-
торых действий: если сосчитать количество углов, образуемых тремя пересе-
кающимися прямыми линиями, их окажется три, если сложить градусы этих
углов, их окажется 180 и т. и. «При этом, согласно прагматику Пирсу, для
значения этого понятия совершенно безразлично, можно или нельзя найти
в снаряжении ума абстрактный образ. В 1878 году (год публикации статьи
Пирса. — Л1. Я.) сознание все еще расчленялось интеллектуальными потомками
Беркли на элементарные ощущения, образы, чувствования. Вклад Пирса в ло-
гику имел поэтому потенциально большое значение для психологии» (25, 78).
Это значение состояло в критике взгляда на сознание как «вместилище» обра-
зов. Поскольку, однако, никакой позитивной трактовки психологической «ипо-
стаси» сознания не предлагалось, открывался простор для концепций, лишав-
ших сознание предметного содержания, подменявших умственный образ
объекта системой операций. По этому пути пошли сперва Джемс, а затем и
бихевиористы.
** Здесь в философском плане отображение реального объекта (образ)
подменялось действием, а действие ставилось в зависимость от интересов лич-
ности. Поэтому знание субъективировалось — истиной считалось все, что соот-
ветствует интересам индивида. Если понятие «работает» в смысле обеспечения
этих интересов, то оно является истинным. Мы отмечали, что Пирс, перенося
упор с образа на действие, надеялся избежать ловушку субъективизма.
Толкование действия Джемсом показало, что поскольку автором действия
является заинтересованный субъект, то лишь в контексте учения об общест-
венно-исторической практике возможно преодолеть субъективизм в интерпре-
тации активности личности. Пирс стремился отмежеваться от Джемса и в этих
целях переименовал свою концепцию в «прагматицизм», надеясь, что этот тер-
мин «достаточно безобразен, чтобы быть похищенным обманным путем».
320
вия, созвучный идеологическим запросам капиталистической
Америки.
В 1890 г. вышли двухтомные «Основы психологии» Джемса
(16). В них психология определялась как естественная, биоло-
гическая наука, предметом которой служат «психические
(ментальные) явления и их условия». Уже само определение
говорило о несогласии Джемса с господствовавшими тогда
среди западноевропейских психологов представлениями. Сфера
психологических исследований существенно расширялась. Она
включала теперь и «условия», т. е. нечто лежащее за преде-
лами сознания. Какие условия имелись в виду? Историки вы-
сказывают мнение, что Джемс под условиями подразумевал
телесную, нервную структуру сознания. «Признание воздейст-
вия мозга на сознание — одна из наиболее уникальных
особенностей подхода Джемса к психологии» (28, 135). Со-
гласно другим авторам, «для него (Джемса. — Л4. Я.) условия
означают нервную систему» (23, 145). В этих оценках верно
только то, что Джемс неустанно указывал на взаимосвязь
психического и телесного, на важность обращения исследова-
теля сознания к выводам физиологии.
Но во-первых, в те годы это было общим местом в психо-
логической литературе. Ведь даже такой бескомпромиссный
интроспекционист, как Титченер, полагал, что за ответом на
вопрос «почему?» психологу надлежит обращаться к сведениям
о нервной системе. Во-вторых, единственно оригинальным фи-
зиологическим нововведением Джемса являлось его учение
об эмоциях. Однако именно оно показывает, что под «услови-
ями», которые включались им в состав психологии, следует по-
нимать не только внутрителесные процессы (они остаются
предметом физиологического познания), по также явления,
представляющие иную, действительно психологическую кате-
горию— категорию действия.
Учение Джемса об эмоциях, удивившее своей парадок-
сальностью, было первоначально изложено в 1884 г. в журналь-
ной статье под названием «Что такое эмоция?». Вопреки ка-
завшемуся неоспоримым представлению о том, что эмоция
служит источником физиологических изменений в различных
системах — мышечной, сосудистой и др., Джемс предложил
рассматривать ее не как первопричину, а как результат этих
изменений. Внешний раздражитель вызывает в организме
(мышцах и внутренних органах) пертурбации, которые пере-
живаются субъектом в форме эмоциональных состояний. «Мы
опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что
бьем другого» (2, 288). Почти одновременно датский анатом
Г. Ланге высказал сходную гипотезу, предположив, что мы
обязаны нашим радостям и печалям, нашим несчастливым и сча-
стливым часам вазомоторной (сосудистой) системе. И Джемс,
и Ланге предлагали своим возможным оппонентам убедиться
11 М. Ярошевский
321
в справедливости нового воззрения простым способом: вычесть
из эмоции все сопутствующие ей телесные реакции. В резуль-
тате такой операции от нее ничего не остается.
Одновременное появление одних и тех же концепций, вы-
двигаемых независимо друг от друга различными авторами,—
показатель обусловленности динамики научных идей объек-
тивной ситуацией в развитии познания. Пафос выступлений
Джемса и Ланге состоял в том, чтобы превратить эмоциональ-
ные состояния в объект, доступный естественнонаучному пости-
жению*. Решили они эту задачу путем редукции (сведения)
субъективно переживаемого к телесному. Их гипотеза носила
умозрительный характер**, по в свое время она сыграла
роль катализатора новых воззрений на эмоциональные про-
цессы.
Между тем в поисках телесного механизма «страстей чело-
веческих» Джемс лишил эмоции издавна признанной за ними
роли могучего побудителя поведения. Он перевел их в разряд
явлений, не имеющих отношения к мотивации. Он снял с по-
вестки дня поставленный Дарвином вопрос о биологическом
(адаптивном) смысле эмоций. Не категория мотивации, а ка-
тегория действия владела мышлением Джемса при разработке
этой гипотезы.
Действие заинтересованного субъекта — такова ось, вокруг
которой вращалась вся совокупность психолого-философских
воззрений Джемса. Применительно к эмоциям это представле-
ние о возможности управлять внутренним через внешнее: при
нежелательных эмоциональных тенденциях субъект способен
* Напомним, что другие психические феномены- ощущения, восприятия,
действия — уже стали к тому времени объектом естесгвеннонах’чюго анализа.
** Первым проверил эту гнпогез\ эксиеримепталыю Ч. lileppninion. Он
рассекал спинной мозг и нервы вагуса у собак, прерывая связи iоловиого
мозга со всеми внутренними органами. После операции у всех животных, не-
смотря на отсутствие импульсов, щ счет которых /Джемс и Ланге относили
эмоциональное поведение, наблюдались реакции ярости, cipaxa, отвращения.
В дальнейшем другой выдающийся физиолог --ученик Джемса У. Кеннон
проверил гипотезу на симпатоэкгомированных животных (т. е. животных
с удаленным симпатическим отделом нервной системы). Оперированная кошка
в присутствии собаки поднимала лапу с выпущенными когтями, издавала угро-
жающие звуки, оскаливала з\бы. Джемс писал: «Я совершенно не могу пред-
ставить себе, что за эмоция страха останется в пашем сознании, если устра-
нить из него чувства, связанные с усиленным сердцебиением, коротким дыха-
нием, дрожью губ, с расслаблением членов и... с возбуждениями во внутренно-
стях^ (2, 291).
Взглянув на симпатоэктомнрованную кошку в кенноиовской лаборатории,
Джемс мог бы убедиться в том, что это животное проявляло аффект страха,
не испытывая (из-за удаления симпатических ганглиев) никаких изменений
в сосудистой системе, дыхании и других телесных системах. Кеннон, которого
многие счшали приверженцем теории Джемса — Данге, выступил с ее крити-
кой, противопоставив ей вслед за Бехтеревым (от работ которого он отправ-
лялся) гипотезу о том, что субстратом эмоций является таламус (по совре-
менным представлениям гипоталамус, или «висцеральный мозг»).
322
их подавить, совершая внешние действия, имеющие противо-
положную направленность. Если, скажем, он разгневан, но
производит действия, характерные для человека, который на-
ходится в благодушном настроении, его гнев должен пройти.
В качестве конечного причинного фактора в новой физиологи-
ческой схеме, утверждавшей обратную связь между двигатель-
ным актом и эмоцией, выступала древняя «сила воли», не име-
ющая оснований ни в чем, кроме как в самой себе.
Это же характерно и для другого любимого детища
Джемса—учения об идеомоторном акте. Любая мысль пере-
ходит в движение, если этому не препятствует другая мысль.
Лежащий утром в постели человек не встает сразу же лишь
потому, что мысленно подаваемая команда «Встать!» тормо-
зится другими представлениями. Гипотеза о прямом переходе
идеи о движении в реальное движение возникла в недрах реф-
лекторной теории (ее высказал В. Карпентер). Джемс, ставя
вопрос о причинах, по которым одна из нескольких идей оттес-
няет другие и благодаря этому овладевает мышечным аппара-
том, оставляет последнее слово за волевым усилием. Субъект
говорит: «Да будет!» — и ему подчиняется «машина тела». На-
учной психологии нечего было делать с такой формулой.
Попытка Джемса выйти за пределы феноменов сознания
и включить в круг научно-психологических объектов несводи-
мое к этим феноменам реальное, устремленное к внешней среде
предметное действие, не удалась. Она не удалась из-за несов-
местимых с принципами научного познания философских уста-
новок— индетерминизма и субъективизма. Тем не менее в
психологическую теорию вводилась чуждая структуралистам
проблема адаптивного двигательного акта, в связи с которой
Джемс по-новому подходит к проблеме сознания. Его вдохнов-
ляла воспринятая от Спенсера идея о предназначении сознания
в выживании вида.
Сознание вообще не могло бы возникнуть, если бы не вы-
полняло биологически важной функции, не служило инстру-
ментом приспособления. Оно бесполезно, когда для приспособ-
ления (предполагающего двигательные контакты организма
со средой) достаточно наличного запаса реакции (рефлексов,
навыков и привычек). Оно вступает в игру, когда возникают
трудности адаптации. В этом случае оно начинает выполнять
ряд важных работ: фильтрует стимулы, отбирает из них зна-
чимые, сопоставляет их между собой и регулирует поведение
индивида в новой, непривычной ситуации. Понятие о проблем-
ной ситуации и сознании как орудии ориентации в ней стало
в дальнейшем ключевым в функциональной психологии *.
* К нему, как мы видели, идя другим, интроспективно-экспериментальным
путем пришли вюрцбургцы.
11* 323
Другим аспектом анализа сознания у Джемса являлась
установка на то, чтобы соотнести сознание не только с адап-
тивным действием, но и со структурой личности. Относя
к личности «все, что человек считает своим», Джемс вычленяет
четыре формы Я (Self): материальное Я (мое тело, одежда,
имущество и т. д.), социальное Я (все, что относится к притя-
заниям на престиж, дружбу, положительную оценку со сторо-
ны других), духовное Я (процессы сознания, психические спо-
собности) и, наконец, чистое Я, или чувство личной идентич-
ности, основой которого служат органические (висцеральные
и мышечные) ощущения. Тем самым оп сделал шаг вперед
от чисто гносеологического понимания Я к его системно-
психологической трактовке, к его поуровневому ана-
лизу.
Понятие о социальном Я (которому Джемс отвел в на-
меченной им иерархии среднюю позицию) указывало на
включенность индивида в сеть межличностных отношений.
Эта форма Я определяется, по Джемсу, осознаваемыми мной
реакциями других лиц на мою персону. Одним я кажусь де-
тям, другим — моим коллегам и т. д. Поэтому у каждого чело-
века имеется несколько социальных Я. Все они распадаются
па разряды соответственно числу групп, мнением которых я
дорожу и в глазах которых стремлюсь утвердиться.
Обсуждая вопрос о самооценке личности, о факторах, опре-
деляющих чувство собственного достоинства, удовлетворен-
ность или неудовлетворенность человека жизнью, Джемс пред-
ложил ставшую популярной формулу: самоуважение равно ус-
пеху, деленному на притязания. Это означает, что степень са-
моуважения ставилась в зависимость от возрастания чис-
лителя (успеха) либо от уменьшения знаменателя—уровня
притязаний. Иначе говоря., предполагалось, что оценка лич-
ностью самой себя будет возрастать как при действитель-
ном успехе, так и при отказе от стремлений к нему. Джемс
отдавал предпочтение второму пути: «Всякое расширение на-
шего Я составляет лишнее бремя и лишнее притязание»
(2, 139).
Этот вывод звучал парадоксально в сопоставлении с праг-
матическими установками Джемса, с его исходным стремле-
нием утвердить культ действия и личного успеха. Однако за
внешней парадоксальностью имелась определенная логика.
Если успех понимать чисто формально — только как стремле-
ние оказаться впереди других, безотносительно к содержанию
достигаемых целей, — то ни о каком обогащении личности,
ее «расширении» путем практических действий в реальных
социальных ситуациях и речи быть не может. И Джемс соот-
ветственно этой логике делает вывод о бессмысленности рас-
ширения эмпирического социального Я, перенося источник
324
подлинных ценностей личности в область религии*. Эмпири-
ческому социальному Я он противопоставляет «особое потен-
циальное социальное» Я, которое реализует себя лишь в«соци-
уме мира идеального» (см. 2, 143), в общении со всевышним,
с Абсолютным Разумом. «Этот вид личности и есть окончатель-
ный, наиболее устойчивый, истинный и интимный предмет
моих стремлений» (2, 143). Речь идет, таким образом, о не-
коем особом социальном Я, отличном от эмпирического соци-
ального Я с его референтными группами, уровнем притязаний.
В своем анализе Джемс выдвинул ряд положений, предвосхи-
тивших современные представления об уровне притязаний,
о мотиве достижения успеха, самооценке и ее динамике, ре-
ферентной группе и др. Что касается личностного уровня, то
здесь его мысль поглощал мистический туман, закрывавший
горизонты научно-психологического познания.
Вместе с тем стремление Джемса трактовать личность как
духовную тотальность, созидающую себя «из ничего», оказа-
лось в дальнейшем созвучным умонастроениям приверженцев
экзистенциализма. «Именно Джемс был тот, кого мы сегодня
должны назвать экзистенциалистом»,— утверждает один из
американских авторов (18, 5).
Итак, оставаясь в пределах психологии сознания с ее субъ-
ективным методом, Джемс придал трактовке сознания новую
ориентацию, соотнеся его с телесным действием как инстру-
ментом приспособления к среде и с особенностями личности
как системы, несводимой к совокупности ощущений, представ-
лений и т. п.
Это было несовместимо с вундтовской традицией, блестя-
щим критиком которой выступил Джемс. Он подчеркивал, что
никаких дискретных психических элементов, погоней за кото-
рыми в ту эпоху были заняты десятки лабораторий, нс суще-
ствует, что сознание представляет поток (отсюда оборот: «по-
ток сознания»), членить который так же бессмысленно, как
«резать ножницами воду». В этот поток невозможно вступить
дважды. Эксперимент же предполагает повторение, воспроиз-
ведение явлений. Из этого вытекало, что бесполезно экспери-
ментировать над сознанием. Традиционная экспериментальная
психология оказывалась пустым занятием. Наряду с устойчи-
выми («субстантивными») состояниями сознания Джемс выде-
лял переходные («транзитивные»). Сознание подобно полету
птицы. Обычно психология замечает лишь «остановки в
* Прямая связь прагматизма с религией подчеркнута В. И. Лениным.
Отмечая реакционность прагматизма, который «превозносит опыт и только
опыт... и... преблагополучно выводит изо всего этого бога в целях практиче-
ских, только для практики, без всякой метафизики, без всякого выхода за пре-
делы опыта», Ленин цитирует Джемса как типичного представителя этого
направления (1, 363).
325
полете» — дискретные чувственные образы или идеи, но не ме-
нее важны их обертона.
Однако сколь бы остро и тонко Джемс не критиковал
структуралистов, он в понимании сознания как сущности, ко-
ренящейся в самом субъекте, стоял на той же позиции. И если
в «Основах психологии» он стремился передать динамизм и
неповторимость сознания, его жизненную значимость для субъ-
екта и т. п., то через полтора десятилетия он задается вопро-
сом: «Существует ли сознание?» Так были озаглавлены его ста-
тья и доклад на V Международном психологическом конгрессе
в Риме (1905). Вопрос этот не был неожиданным. Он следовал
из общей логики движения субъективистской мысли. Задолго
до Джемса он возник у Авенариуса, обвинившего нормальных
людей в «интроекции»—в том, что они вкладывают («интроеци-
руют») в мозг все богатство познаваемого мира. Считающееся
принадлежностью сознания (чувственные образы), согласно Аве-
нариусу, а затем Джемсу, идентично реальным вещам и должно
быть возвращено на «свое» место.
В воображении субъективного идеалиста независимые от со-
знания предметы превратились в комплексы ощущений. Что же
тогда осталось на долю сознания, опустевшего после того, как из
него оказались изъятыми эти комплексы (образы) ? «Транзитив-
ные», летучие, беспредметные состояния *. Вслед за материей
исчезло сознание, а с ним и предмет психологии. Таков был итог
ложной философской версии, отрицавшей различие между обра-
зом и предметом, игнорировавшей отражательную природу со-
знания. Эта версия вскоре выступила в облике так называемого
неореализма. В психологии же разрушительная работа, проде-
ланная Джемсом, готовила почву для учения, потребовавшего
покончить с сознанием как предметом психологии.
Нужно различать личное и надличное в пути исследователя.
Разочаровавшись в психологии **, Джемс оставил ее и на два де-
сятилетия погрузился в разработку философии прагматизма.
Но выдвинутые им проблемы не исчезли бесследно, так как они
не являлись фиктивными. Их унаследовали молодые психологи
* Испытывая неудовлетворенность столь эфемерным остатком, Джемс
выдвинул «моторную теорию сознания», в которой моторный акт (переживае-
мый в форме мышечных ощущений) выступал как эквивалент изгнанного из
сознания образа. Подобно тому как у Джемса в теории эмоций моторный акт
(квазидействие) подавил мотив, в теории сознания он подавил образ. Воззре-
нию на мир как конструкцию индивида был придан моторно-биологический
характер. Утверждалось, что в структурах и категориях познания не отра-
жается ничего, кроме особенностей нашего биологического устройства.
** Он издал после «Основ психологии» их сокращенный вариант в виде
учебника (1892), а также популярные «Беседы с учителями о психологии»
(1899). Остальные работы носили философский характер. С 1889 г. он был
профессором психологии в Гарварде, но для руководства лабораторией при-
гласил из Германии Г. Мюнстерберга, которого резко критиковал Вундт, а для
Джемса это было лучшей рекомендацией.
326
следующего поколения. Те из них, кто вместе с проблемами вос-
принял и Джемсову интерпретацию сознания, образовали функ-
циональное направление.
Наряду с Джемсом предтечей этого направления принято
считать Джона Дьюи (1859—1952). Приобретя в XX в. боль-
шую известность как философ и педагог, он начинал свою карь-
еру в XIX в. в качестве психолога. Его книга «Психология»
(1886) была первым американским учебником по этому пред-
мету. Но не она определила его влияние на психологические
круги, а небольшая статья «Понятие о рефлекторном акте в
психологии» (1896) (9). В ней он резко выступил против пред-
ставления о том, что основными единицами поведения служат
рефлекторные дуги.
Никто в психологии это представление и не отстаивал. Тем
не менее Дьюи требовал перейти к новому пониманию предмета
психологии, признать таковым целостный организм в его неуго-
монной, адаптивной по отношению к среде активности. Созна-
ние— один из моментов в этом континууме. Оно возникает, когда
координация между организмом и средой нарушается, и орга-
низм, чтобы выжить, стремится приспособиться к новым обстоя-
тельствам.
В 1894 г. Дьюи был приглашен в Чикагский университет, где
под его влиянием формировалась группа психологов, вскоре объ-
явивших себя в противовес исследователям Вундта и Титченера
функционалистами. Их теоретическое кредо высказал Джеймс
Энджелл (1869—1949) в президентском адресе к Американской
психологической ассоциации — «Область функциональной психо-
логии» (1906) (6). В нем функциональная психология определя-
лась как учение о психических (mental) операциях в противовес
структуралистскому учению о психических элементах. Операции
выполняют роль посредников между потребностями организма и
средой. Главное назначение сознания — «аккомодация к новому».
Организм действует как психофизическое целое, и поэтому пси-
хология не может ограничиться областью сознания. Ей следует
устремиться в различных направлениях ко всему многообразию
связей индивида с реальным миром и возможно более тесно
сблизиться с другими науками — неврологией, социологией, ан-
тропологией, педагогикой.
Эти общие соображения не представляли ни новой теории
(на ее создание Энджелл и не претендовал, утверждая, что
функциональная психология представляет собой давнишний под-
ход, подорванный структурализмом Титченера), ни новой иссле-
довательской программы. Тем не менее они привлекли в Чика-
го большое количество студентов, желавших специализировать-
ся в области психологии. Сложилась так называемая чикагская
школа, из которой вышли десятки американских психологов.
Во главе ее после Энджелла стал Гарвей Кэрр (1873—1954).
Позиции школы запечатлены в его книге «Психология» (1925).
327
В ной эта паука определялась как изучение психической дея-
тельности (mental activity) (8, 1). Этот термин, по Кэрру, явля-
ется «общим именем для таких деятельностей, как восприятие,
память, воображение, мышление, чувство, воля. Психическая
деятельность состоит в приобретении, запечатлении, сохранении,
организации и оценке опыта и его последующем использовании
для руководства поведением» (8, 1).
Что касается методов, то в чикагской школе считалось целе-
сообразным применять и интроспекцию, и объективное наблюде-
ние (эксперимент трактовался как контролируемое наблюдение),
и анализ продуктов деятельности (язык, искусство). Чикагская
школа Энджелла — Кэрра являлась научно-образовательной в
том смысле, что в ней готовились в большом количестве кадры
исследователей. Существенно новых теоретических идей и мето-
дов она не выдвинула, открытиями не прославилась. Ее идеи вос-
ходили к Джемсу, который экспериментами не занимался и, по
собственному признанию, лабораторные занятия ненавидел.
В Чикаго шла повседневная эмпирическая работа. Она имела
иную направленность, чем в бастионе интроспекцнонизма — Кор-
нелле, у Титчепера, благодаря чему укреплялось влияние объек-
тивного метода, и психология успешно продвигалась в сближав-
ших ее с практикой проблемах, таких, как научение, психодиаг-
ностика и др.
Наряду с чикагской школой к функциональному направлению
относят колумбийскую, которую возглавил Роберт Вудворте
(1869—1962). Его главные труды «Динамическая психология»
(1918) (38) и «Динамика поведения» (1958). Интересно, что,
так же как п Энджелл, он порицал существование в психологии
школ, понимая под ними теоретические системы, претендующие
па монополию в науке. Нс являясь приверженцем пи одной из
таких систем, он откровенно относил себя к эклектикам. Перво-
начально он занимался физиологией, работал некоторое время
(в начале века) в Англин под руководством Шеррингтона. Эти
занятия несомненно отразились на его психологических воззре-
ниях. В противовес приобретшей в американской психологии
в 20-х годах огромную популярность формуле «стимул — реак-
ция» (S — R) он вводит в эту формулу важную переменную —
организм (вудвортсовская формула: S — О — R). Он разделяет
мотивацию и механизмы поведения, а сами механизмы считает,
вслед за Шеррингтоном, складывающимися из двух звеньев —
подготовительного (установка) и «консумматорного» (завер-
шающей реакции, благодаря которой достигается цель). Моти-
вация активирует механизм, приводит его в действие, но, когда
потребность удовлетворена, применение механизма как тако-
вого может приобрести мотивационную силу. То, что было сред-
ством, превращается в цель. Приведенные положения Вудвор-
тса вели от неопределенной трактовки действия как функции
328
сознания к конкретно-научной разработке этой категории. Они
не утратили значения и в современной психологии.
Функционализм стремился рассмотреть все психические про-
явления под углом зрения их приспособительного, адаптивного
характера. Это требовало определить их отношение к условиям
среды, с одной стороны, к потребностям организма — с другой.
Понимание психической жизни по образцу биологической
как совокупности функций, действий, операций было направле-
но против механической схемы структурной психологии, видев-
шей свою задачу в том, чтобы членить сознание до его послед-
них элементов и структур. Ни отношение психических функций
к организму, ни их отношение к среде не интересовало струк-
турную психологию, относившую организм только к физиоло-
гии, а среду только к физике.
Функциональная психология рассматривала проблему дейст-
вия под углом зрения его биологически адаптационного смыс-
ла, его направленности на решение жизненно важных для инди-
вида проблемных ситуаций. Но в целом функционализм (как
в «чикагском» варианте, так и в «колумбийском») оказался
теоретически несостоятельным. Понятие «функция» в психоло-
гии (в отличие от физиологии, где оно имело прочное реальное
основание) не было продуктивным. Оно не являлось нн теоре-
тически продуманным*, ни экспериментально обоснованным, и
справедливо отвергалось как отравляющее психологическое по-
знание древним телеологизмом. Ведь под функцией понимался
исходящий от субъекта акт (восприятия, мышления и др.), из-
начально направленный на цель или проблемную ситуацию.
Детерминация психического акта, его отношение к нервной си-
стеме, его способность регулировать внешнее поведение — все
это оставалось загадочным.
В атмосфере нараставшей слабости функционализма зарож-
дается новое психологическое течение. На смену американскому
функционализму приходит бихевиоризм.
БИХЕВИОРИЗМ
Бихевиоризм, определивший облик американской психологии
в 20-м столетии, радикально преобразовал всю систему представ-
лении о психике. Его кредо выражала формула, согласно кото-
рой предметом психологии является поведение, а не сознание.
(Отсюда и название — от англ, behavior — поведение.) Посколь-
ку же тогда было принято ставить знак равенства между пси-
хикой и сознанием (психическими считались процессы, которые
* «Функционализм сперва употребляет понятия, а затем начинает их опре-
делять, и такая последовательность событий характерна для этого движения...
Функционализм никогда не был склонен определять и систематизировать свои
основания» (11, 258). Он «занят больше функциональным взаимодействием
переменных, чем теоретическими суперструктурами» (23, 162).
329
начинаются и кончаются в сознании), возникла версия, будто,
устраняя сознание, бихевиоризм тем самым ликвидирует пси-
хику. Его стали называть «психологией без психики».
Истинный смысл событий, связанных с генезисом и стреми-
тельным развитием бихевиористского движения был иным и
заключался не в аннигиляции психики, а в изменении понятия
о ней. Во время появления бихевиоризма под психологией пони-
малась наука о сознании. Как известно, превратить сознание
в предмет детерминистского и экспериментального анализа она
из-за ограниченности своих методологических средств не смогла.
Ни структурализм, ни функционализм не создали науки о со-
знании. Их концепция сознания была сопряжена с субъектив-
ным методом, разочарование в котором нарастало повсеместно.
В итоге все то, с чего психология, как это казалось многим,
начинала свой путь в качестве самостоятельной науки, станови-
лось призрачным: ее предмет (сознание), ее главная проблема
(из чего построено сознание), ее метод (интроспекция), ее объ-
яснительный принцип (психическая причинность как обуслов-
ленность одних явлений сознания другими). Ощущалась потреб-
ность в новом предмете, новых проблемах, методах, принципах.
Особенно остро это ощущалось в Соединенных Штатах Аме-
рики, где в силу своеобразия исторического развития страны,
господствовал утилитаристский подход к исследованию чело-
века и его нервно-психических ресурсов. Об этом свидетельст-
вовало уже функциональное направление, в центре интересов
которого находилась проблема адаптивного действия, возможно
более эффективного приспособления индивида к среде. Но функ-
ционализм, который исходил из воззрения древних на сознание
как на особую, устремленную к цели сущность, был бессилен
дать причинное объяснение регуляции человеческих поступков,
построения новых форм поведения.
Скомпрометировавший себя субъективный метод уступал
позиции объективному. В этом важную роль сыграло появление
в экспериментальной психологии новых испытуемых — живых
существ, неспособных к интроспекции. Первоначально экспери-
мент и инстроспекцня мыслились нераздельно. Их расщепление
произошло в конце XIX в., когда от наблюдений над животными
перешли к экспериментам над ними. Эффектами воздействий
экспериментатора являлись теперь не самоотчеты испытуемых
о своих состояниях, а двигательные реакции — нечто сугубо
объективное. В протоколах экспериментов появилась информа-
ция принципиально нового типа. Следует, однако, отметить, что
на трактовке объективного метода сказывалось влияние фило-
софии позитивизма.
Такова была идейно-теоретическая ситуация, в которой за-
рождался бихевиоризм. Одним из пионеров бихевиористского
движения был Эдвар Торндайк (1874—1949). Сам он называл
себя не бихевиористом, а «коннексионистом» (от англ, «кон-
330
нексия» — связь). Однако об исследователях и их концепциях
следует судить не по тому, как они сами себя называют, а по
их роли в развитии познания. Функция Торндайка определялась
тем, что его работы открыли первую главу в летописи бихевио-
ризма. Торндайк увлекся психологией под впечатлением Джем-
совых «Основ...». Бихевиоризм складывался на почве, подготов-
ленной функционализмом. Так выглядит его появление в кон-
тексте эволюции идей безотносительно к индивидуально-непов-
торимому пути отдельного исследователя. Но рассматривая
этот путь, можно более зримо и конкретно представить логику
движения познания. Прочитав книгу Джемса, Торндайк напра-
вился к ее автору в Гарвардский университет.
В первой экспериментальной работе Торндайка — незавер-
шенной и неопубликованной (о ней известно из его автобиогра-
фии) — испытуемыми были дети-дошкольники. Экспериментатор
мысленно представлял различные слова, объекты, числа. Сидя-
щий против него ребенок должен был угадать, о каких вещах
думает экспериментатор. В случае успеха ребенок получал кон-
фету.
Схема опыта не была досужей игрой торндайковского ума.
Она отражала новые веяния в психологии. В те годы представ-
ление о непосредственной связи мысли и слова стало общепри-
нятым. Слово является также и моторным актом. Из этого сле-
довало, что в случае мышления «про себя» должны происходить
незаметные изменения мышц речевого аппарата. Обычно они
не осознаются самим субъектом и не воспринимаются окружаю-
щими. Но нельзя ли повысить чувствительность к ним других
людей с целью «прочтения» речевых микродвижений, а тем са-
мым и соответствующих мыслей? В качестве средства усиления
чувствительности к этим микродвижениям Торндайк избрал та-
кой рычаг, как заинтересованность в отгадке, создаваемую под-
креплением. Вместе с тем он предполагал, что чувствительность
в ходе опытов постепенно обостряется (впоследствии обучае-
мость восприятию была названа «перцептивным научением»).
Для схемы этих опытов молодого Торндайка существенно то,
что, во-первых, исключалось обращение к сознанию (ведь реак-
ции экспериментатора, а именно изменения в мышцах его лица
при думании «про себя» возникают непреднамеренно, и испы-
туемый, отгадывающий эти реакции, не знает, какими призна-
ками он руководствуется, пытаясь их различить); во-вторых,
исследовалось научение, приобретение опыта; в-третьих, вводил-
ся фактор положительного подкрепления. Все эти моменты
определили в дальнейшем экспериментальные искания Торндай-
ка. Опыты над детьми ему пришлось прервать, так как админи-
страция университета их запретила. Тогда Торндайк занялся
опытами над животными. Он стал обучать цыплят навыкам про-
хождения лабиринта. Цыплят негде было держать, и Торндайк
устроил импровизированную лабораторию в подвале дома
331
Джемса. Это была первая лаборатория экспериментальной зоо-
психологии. Вскоре, захватив корзину с двумя хорошо обучен-
ными цыплятами, он переехал в Колумбийский университет
к Кеттелу — горячему приверженцу объективного метода в пси-
хологии. Здесь Торндайк продолжал исследования над кошками
и собаками и изобрел специальный аппарат — «проблемный
ящик», в который помещались его подопытные животные. Попав
в ящик, они могли выйти из него и получить подкормку лишь
тогда, когда приводили в действие специальное устройство (на-
жимали на пружину, тянули за петлю и т. д.).
Поведение животных было однотипным. Они совершали
множество движений: бросались в разные стороны, царапали
ящик, кусали его и т. д., пока одно из движений случайно не
оказывалось удачным. При последующих пробах число беспо-
лезных движений уменьшалось, животному требовалось меньше
времени, чтобы найти выход, пока наконец оно не научалось
действовать безошибочно.
Ход опытов и результатов изображались графически в виде
кривых, где на оси абсцисс отмечались повторные пробы, на осп
ординат — затраченное время (в минутах). Характер кривой
(«кривая научения») дал Торндайку основание утверждать, что
животное действует методом «проб и ошибок», случайно доби-
ваясь успеха. Резких падений кривой, которые свидетельство-
вали бы о том, что животное внезапно поняло смысл задачи,
почти не наблюдалось. Напротив, иногда кривая резко подска-
кивала вверх, т. е. при последующих пробах затрачивалось
больше времени, чем при предшествующих. Произведя однаж-
ды правильное действие, животное в дальнейшем совершало
множество ошибочных.
Свои факты и выводы Торндайк изложил в 1898 г. в доктор-
ской диссертации «Интеллект животных. Экспериментальное ис-
следование ассоциативных процессов у животных»* (29). Тер-
мины Торндайк употреблял традиционные — «интеллект», «ас-
социативные процессы», но содержанием они наполнялись новым.
То, что интеллект имеет ассоциативную природу, было из-
вестно со времен Гоббса. То, что интеллект обеспечивает ус-
пешное приспособление животного к среде, стало общеприня-
тым после Спенсера. Но впервые именно опытами Торндайка
было показано, что природа интеллекта и его функция могут
быть изучены и оценены без обращения к идеям или другим
явлениям сознания. Ассоциация означала уже связь нс между
идеями или между идеями и движениями, как в предшествую-
щих ассоциативных теориях, а между движениями и ситуа-
циями.
* Эту работу И. П. Павлов и считал пионерской в объективных исследо-
ваниях поведения. После защиты диссертации Торндайк, начиная с 1899 г., на
протяжении 50 лет работал преподавателем учительского колледжа. Он опуб-
ликовал 507 работ по различным проблемам психологии.
332
Весь процесс научения описывался в объективных терминах.
Торндайк (вслед за Ллойд-Морганом * и Дженингсом) исполь-
зовал идею Бена о «пробах и ошибках» как регулирующем
начале поведения. Выбор этого начала имел глубокие методо-
логические основания. Он ознаменовал переориентацию психо-
логической мысли на новый способ детерминистского объясне-
ния своих объектов. Уже отмечалось, что, хотя Дарвин специ-
ально и акцентировал роль понятия о «пробах и ошибках»,
оно несомненно составляло одну из предпосылок его эволюци-
онного учения. Поскольку возможные способы реагирования на
непрестанно меняющиеся условия внешней среды не могут быть
заранее предусмотрены в структуре и способах поведения орга-
низма, согласование этого поведения со средой реализуется
только на вероятностной основе.
Эволюционное учение потребовало введения вероятност-
ного фактора, действующего с такой же непреложностью, как
и механическая причинность. Вероятность нельзя было больше
рассматривать как субъективное понятие (результат незнания
причин, по утверждению Спинозы). Принцип «проб, ошибок и
случайного успеха» объясняет, согласно Торндайку, приобрете-
ние живыми существами новых форм поведения па всех уровнях
развития. Преимущество этого принципа достаточно очевидно
при его сопоставлении с традиционной (механической) рефлек-
торной схемой. Рефлекс (в его досеченовском понимании) озна-
чал фиксированное действие, ход которого определяется так же
строго фиксированными в нервной системе путями. Невозможно
было объяснить этим понятием адаптивность реакций организма
и его обучаемость.
Торндайк принимал за исходный момент двигательного акта
не внешний импульс, запускающий в ход телесную машину
с предуготованными способами реагирования, а проблемную
ситуацию, т. е. такие внешние условия, для приспособления к
которым организм не имеет готовой формулы двигательного от-
вета, а вынужден ее построить собственными усилиями. Итак,
связь «ситуация — реакция» в отличие от рефлекса (в его един-
ственно известной Торндайку механистической трактовке) ха-
рактеризовалась следующими признаками: 1) исходный пункт —
проблемная ситуация; 2) организм противостоит ей как целое;
3) он активно действует в поисках выбора и 4) выучивается
путем упражнения.
Торндайковская модель обладала явными преимуществами
не только сравнительно с механистической трактовкой рефлекса,
но и с телеологической трактовкой действия у функционалистов,
следовавших за Дьюи. Как известно, Дьюи выступил против
схемы рефлекторной дуги в 1896 г., т. е. именно в те годы, когда
* Будучи студентом, Торндайк слушал лекции Ллойд-Моргана, приез-
жавшего в США.
333
Торндайк начал разрабатывать свою концепцию. Торндайк так-
же отверг традиционное представление о рефлексе, но и за
Дьюи он не пошел.
Первая книга Торндайка, как упоминалось, называлась
«Интеллект животных». Понятие об интеллекте претерпело су-
щественные изменения, смысл которых оттеняет сопоставление
позиции Торндайка со взглядами на сознание, выдвинутыми
функционалистами из чикагской школы. Общим у Торндайка
с ними было представление о том, что интеллектуальный акт
есть решение проблемы и что это решение достигается не созер-
цанием, а активными действиями индивида, благодаря которым
устанавливается наиболее выгодная координация со средой.
Функционалисты стояли на телеологических позициях: они
считали направляющим фактором поведения сознательное
стремление к цели, тогда как Торндайк отверг этот фактор и
тем самым встал на путь естественнонаучного объяснения пове-
дения. Прогрессивность его подхода по сравнению с подходом
Дьюи и других чикагцев очевидна, ибо сознательное стремле-
ние к цели принималось ими не за феномен, который нуждается
в объяснении, а за причинное начало. По Торндайк устранил
сознательное стремление к цели, удержал идею об активных
действиях организма, смысл которых состоит в решении проб-
лемы с целью адаптации к среде.
Он оказался перед альтернативой: либо детерминизм в его
механистическом варианте, либо телеологическая концепция, не-
совместимая с детерминизмом (а тем самым и с критериями
научности). Он выбрал детерминизм, однако не механистиче-
ский, а вероятностный —дарвиновского типа,— выраженный
в формуле «пробы, ошибки и случайный успех». Но «естествен-
ный отбор» полезных действий у индивида происходит на иных
основаниях, чем в эволюции вида. Эти основания Торндайк
сформулировал в нескольких законах:
а) закон упражнения, согласно которому при прочих равных
условиях реакция на ситуацию связывается с ней пропорцио-
нально частоте повторения связей и их силе. Этот закон сов-
падал с принципом частоты повторений в ассоциативной психо-
логии;
б) закон готовности: упражнения изменяют готовность орга-
низма к проведению нервных импульсов;
в) закон ассоциативного сдвига: если при одновременном
действии раздражителей один из них вызывает-реакцию, то
другие приобретают способность вызывать ту же самую реак-
цию.
Эти законы утвердились в ассоциативной психологии со вре-
мен Гартли. Новизна позиции Торндайка заключалась в том,
что акцент переносился с установления связей (ассоциаций)
внутри нервной системы (свойствами которой объяснялись и
роль упражнения, и готовность к действию, и ассоциативный
334
сдвиг) на установление связей между движениями и внешними
ситуациями.
Анализ творчества Торндайка позволяет проследить, как в
мышлении отдельного исследователя изменялось соотношение
между различными представлениями о детерминации психиче-
ских явлений. Макрологика развития науки своеобразно пре-
ломлялась в микрологикс движения торидайковских идей. Ста-
рый ассоцианизм запечатлел принципы механистического детер-
минизма. Частота внешних воздействий, их сила и сложность —
этим исчерпывались его объяснительные возможности. Указан-
ные факторы перешли в торндайковские законы упражнения,
готовности и ассоциативного сдвига. Но Торндайк не ограни-
чился наследием механистического детерминизма. Он соединил
его с новым детерминизмом — биологическим, перенеся свой
анализ пз «пространства» организма в «пространство» взаимо-
действия организма со средой и введя принцип «проб и оши-
бок». Однако и на этом он не остановился.
Он совершил еще один шаг — от биологического детерми-
низма к биопсихическому. Этот шаг отобразил четвертый торн-
дайковский закон научения—«закон эффекта». Если частота,
сила и смежность являлись механическими детерминантами,
пробы и ошибки — общебиологическими, то под «эффектами»
понимались особые состояния, присущие биопсихическому уров-
ню детерминации поведения. Торндайковский закон эффекта
гласил: «Любой акт, вызывающий в данной ситуации удовлетво-
рение, ассоциируется с ней, так что если она вновь появляется,
то более вероятным, чем прежде, становится и появление этого
акта. Напротив, любой акт, вызывающий в данной ситуации
дискомфорт, отщепляется от нее, так что, когда опа вновь воз-
никает, появление этого акта становится менее вероятным»
(30, 203). Из «закона эффекта» следовало, что не случайные
«пробы и ошибки» сами по себе, а некоторые полярные состоя-
ния внутри организма («удовлетворение — дискомфорт») слу-
жат детерминантами научения.
По поводу «закона эффекта» разгорелись длительные, оже-
сточенные дискуссии. Из этого закона следовало, что результат
действия оценивается организмом и в зависимости от этой оцен-
ки связи между стимулами и реакциями либо закрепляются,
либо элиминируются. В дальнейшем торндайковский «закон
эффекта» стал трактоваться как аналогичный павловскому
«подкреплению». Независимо от представлений самого Торндай-
ка он включал в объяснение поведения фактор мотивации. А это
уже был нс механический (закрепление ассоциаций как функ-
ция частоты повторений) и не чисто биологический («пробы и
ошибки»), а собственно психологический (или, точнее, биопси-
хический) фактор. Психология не могла бы претендовать на
самостоятельность в качестве науки, если бы не вводила свои
детерминанты, неведомые другим областям исследований.
335
Исходя из этого, интроспективная концепция культивировала
понятие об особой психической причинности, чуждой всему
телесному и поддерживаемой лишь «голосом самосознания».
Торндайк представлял направление, показавшее, что самостоя-
тельность психологии основана на иных началах, а именно на не-
сводимой ни к механике, ни к биологии биопсихнческой детер-
минации поведения, контролируемой объективным, экспери-
ментальным методом.
Итак, Торндайк существенно расширил область психологии.
Он показал, что она простирается далеко за пределами созна-
ния. Раньше предполагалось, что психолога за этими пределами
могут интересовать только бессознательные явления, скрытые
в «тайниках души». Торндайк решительно изменил ориентацию.
Сферой психологии оказывалось взаимодействие между орга-
низмом и средой. Прежняя психология утверждала, что связи
образуются между феноменами сознания. Она называла их
ассоциациями. Прежняя физиология утверждала, что связи об-
разуются между раздражением рецепторов и ответным движе-
нием мышц. Они назывались рефлексами. По Торндайку, кон-
нексия—это связь между реакцией и ситуацией. Очевидно, что
это новый элемент. Говоря языком последующей психологии,
копнексия — это элемент поведения. Правда термином «пове-
дение» Торндайк не пользовался. Он говорил об интеллекте, о
научении. Но ведь и Декарт не называл открытый им рефлекс
рефлексом, а Гоббс, будучи родоначальником ассоциативного
направления, еще не употребил словосочетание «ассоциация
идей», изобретенное через полстолетия после него Локком. По-
нятие созревает раньше термина.
Работы Торндайка не имели бы для психологии пионер-
ского значения, если бы не открывали новые, собственно психо-
логические закономерности. Но не менее отчетливо выступает
у него ограниченность биопсихпческих схем в плане объяснения
человеческого поведения, регуляция которого совершается по
иному типу, чем это представлялось Торндайком и всеми после-
дующими сторонниками так называемой объективной психоло-
гии, считавшими законы научения едиными для человека и
остальных живых существ. Такой подход породил новую форму
редукционизма. Присущие человеку закономерности поведения,
имеющие общественно-исторические основания, сводились к био-
психическому уровню детерминации, и тем самым утрачивалась
возможность исследовать эти закономерности в адекватных на-
учных понятиях.
Торндайк, больше чем кто бы то ни было, подготовил возник-
новение бихевиоризма. Вместе с тем, как отмечалось, он себя
бихевиористом не считал, поскольку в своих объяснениях про-
цессов научения пользовался понятиями, которые возникший
позднее бихевиоризм потребовал изгнать из психологии. Это
были понятия, относящиеся, во-первых, к сфере психического
336
в ее традиционном понимании (в частности, понятия об испыты-
ваемых организмом состояниях удовлетворенности и диском-
форта при образовании связей между двигательными реак-
циями и внешними ситуациями), во-вторых, к нейрофизиологии
(в частности, «закон готовности», согласно Торндайку, предпо-
лагает изменение способности нервной системы проводить им-
пульсы). Бихевиористская теория запретила исследователю по-
ведения обращаться и к тому, что испытывает субъект, и к фи-
зиологическим факторам.
Теоретическим лидером этого направления стал Джон Бра-
адус Уотсон (1878—1958). Его научная биография поучительна
в том плане, что показывает, как в становлении отдельного
исследователя отражаются влияния, определившие развитие
основных идей направления в целом. Он обучался в Чикагском
университете — главном центре функционализма. Его учителем
по психологии был Энджелл. Именно к бихевиоризму перешли
проблемы, которые в школе Энджелла остались нерешенными,
прежде всего проблема научения, адаптивного действия. Уот-
сон увлекался экспериментальной психологией, по его испытуе-
мыми были не люди, а животные*. Он работал некоторое время
с.Робертом Иерксом (1876—1956) * **. Совместно они изобрета-
ли средства определения способностей животных к различению
зрительных раздражителей. По необходимости здесь использо-
вался объективный метод.
В 1909 г. Иеркс и его русский студент Маргулис опублико-
вали статью с изложением павловских опытов по условным реф-
лексам (17). В дальнейшем Уотсон положил павловскую схему
(бихевиористски интерпретированную) в основу своей экспери-
ментальной программы. Уотсон обучался также в Чикаго у
Жака Леба, требовавшего описывать жизнедеятельность в фи-
зико-химических терминах. Леб утверждал строгий детерми-
низм, но дорогой ценой — психология превращалась в придаток
физической химии. Энджелл отстаивал независимость психоло-
гии, ио ценой отказа от детерминизма. Эти альтернативные на-
правления тяготели в начале века над психологией, логика раз-
вития которой побуждала к поиску новых путей.
Итак, научный микросоциум, в котором созревал Уотсон,
представлял в лице Энджелла, Леба, Йеркса различные направ-
ления, сомкнувшиеся в мышлении Уотсона: функционализм,
детерминизм, поиски объективных методов изучения психики
животных. К этому необходимо присоединить воспринятую Уот-
соном в Чикаго философскую установку: философии Уотсон
обучался у Джона Дыои. И хотя сам Уотсон впоследствии в
автобиографии писал, что'он никогда нс мог понять, чему же
Его докторская диссертация (1903 г.) была посвящена развитию пове-
дения белых крыс.
** Впоследствии Иеркс стал одним из крупнейших исследователей по био-
логии и психологии приматов.
337
все-таки учит Дьюи, прагматизм наряду с неореализмом явился
философской подоплекой бихевиористской программы.
«Бихевиоризм — это прагматическая теория психики» (25,
82), — констатирует Дж. Миллер, разъясняя свой вывод следую-
щим образом. Согласно главному постулату прагматизма
(вспомним тезис Пирса), наше точное и ясное понятие о вещи
исчерпывается теми практическими эффектами, которые наблю-
даются при воздействии на нее. Применительно к понятию о
сознании — центральному в психологии — это может быть изло-
жено так: когда говорят «Джон обладает сознанием», то по-
добное высказывание следует перевести на другой, прагматиче-
ский язык и выразить суждениями: «Если я окликаю Джона, он
отзывается», «если я стою на пути у Джона, он обходит меня»
и т. д. Иначе говоря, воздействуя какими-то стимулами, я по-
лучаю такие-то реакции, и этим полностью исчерпывается до-
стоверное знание о явлениях, которые принято считать психиче-
скими.
«Стимул — реакция» — так прозвучал девиз бихевиоризма,
основные идеи которого Уотсои изложил в статье «Психология,
какой ее видит бихевиорист» (32). Эта статья, опубликованная
в 1913 г. в «Психологическом обозрении», в дальнейшем была
названа «бихевиористским манифестом». Программа бихевио-
ризма сводилась к нескольким четко сформулированным пунк-
там: предмет психологии — поведение. Оно построено из секре-
торных и мышечных реакций б^зостаточно детерминированных
внешними стимулами. Анализ поведения должен носить строго
объективный характер и ограничиться, как и во всех остальных
естественных пауках, внешне наблюдаемыми феноменами.
Подобно тому как астрономия разделалась с астрологией,
нейрология — с френологией, химия — с алхимией, психологии,
призывал Уотсон, надлежит отвергнуть представление о созна-
нии как бестелесном, причудливо действующем внутреннем
агенте, о котором известно лишь из показаний интроспекции.
Все традиционные понятия о внутренних, психических процес-
сах необходимо перевести на новый, бихевиористский, язык, а
это значит — свести к объективно наблюдаемым стимул-реак-
тивным отношениям. Первой попыткой представить психологию
с этой точки зрения была книга Уотсона «Поведение. Введение
в сравнительную психологию» (1914) (33). Резонанс уотсо-
новских идей в американской психологии был очень велик. В
1915 г. в возрасте 37 лет он был избран президентом Американ-
ской психологической ассоциации. К тому времени он уже вос-
принял основные положения учений И. П. Павлова и В. М. Бех-
терева *. Влияние этих учений па бихевиоризм бесспорно. По
* Книга Бехтерева «Объективная психология» вышла в 1913 г. в немецком
и французском переводах Уотсон предпочел бехтерсвскую методику выра-
ботки двигательных реакций павловской, но термин «условный рефлекс» считал
более удачным, чем бехтеревский «сочетательный рефлекс».
338
в соответствии с позитивистской методологией Уотсон и его по-
следователи устраняли из психологии какие бы то ни было
представления о физиологических механизмах поведения. От-
вергался также восходящий к Сеченову принцип сигнальности,
как отображения свойств внешних объектов в форме чувство-
ваний.
Антифизиологизм и отрицание роли образа в регуляции по-
ведения остались определяющими признаками программы Уот-
сона. Прослужив в период первой мировой войны в военно-воз-
душных силах, Уотсон после демобилизации вновь занялся
экспериментально-психологическими исследованиями, но уже
не на белых крысах, а на людях, реализуя свою идею о том, что
поведение всех живых существ подчинено одним и тем же зако-
нам, что поэтому человека также можно трактовать как стимул-
реактивную машину. Он приступил к изучению эмоций. Каза-
лось бы, гипотеза Джемса о первичности телесных изменений,
вторичности эмоциональных состояний должна была его устро-
ить. Но он решительно ее отверг на том основании, что само
представление о субъективном, переживаемом должно быть
изъято из научной психологии. В эмоции, по Уотсону, нет ни-
чего, кроме внутрителесных (висцеральных) изменений и внеш-
них выражений. Но главное он усматривал в другом — в воз-
можности управлять по заданной программе эмоциональным
поведением. Сочетая нейтральный раздражитель (например,
вид кролика) с одной из основньЬс эмоций (например, страхом),
Уотсон экспериментально продемонстрировал (совместно с Ро-
залией Рейнор), что этот раздражитель, а также любой другой,
сходный с ним, сам по себе начинает вызывать состояние
аффекта. Опыты ставились над младенцами (страх вызывался
громким звуком или внезапной утратой опоры). Дополнением
к этой экспериментальной программе явилась еще одна серия
опытов — задача состояла в том, чтобы переучить испытуемых
и вновь превратить раздражитель в эмоционально-нейтраль-
ный.
Сперва он испробовал (совместно с Мэри Джонс) различ-
ные традиционные способы борьбы с чувством страха: уговоры,
неприменение в течение длительного периода времени вызываю-
щего страх условного раздражителя либо, напротив, непрерыв-
ное его применение, демонстрация позитивной социальной
модели (другого человека, не реагирующего на этот раздражи-
тель) и т. д. Но этими методами устранить отрицательную
эмоцию не удавалось. Тогда был использован другой прием (эм-
пирически известный с древних времен): отрицательное чувство
элиминировалось посредством положительного. Вызывающий
страх условный раздражитель (например, кролик) ребенок вос-
принимал на значительном расстоянии в момент, когда этому
ребенку давали вкусную пищу. Затем расстояние постепенно
сокращалось и, наконец, ребенок мог брать в руки животное,
339
один вид которого порождал прежде бурный отрицательный
аффект.
Из этих экспериментов Уотсон сделал вывод о том, что страх,
отвращение и другие эмоции взрослых людей возникают в дет-
ском возрасте на основе условнорефлекторных связей между
внешними раздражителями и несколькими базальными аффек-
тами. Подробно развито это положение в книге «Психология
с точки зрения бихевиориста» (1919) (34).
Принцип «обусловливания» (условнорефлекторной детерми-
нации) Уотсон распространил также и на мышление, предложив
«периферическую теорию», согласно которой мышление иден-
тично субвокальному (неслышному) проговариванию звуков
громкой речи, а сами эти звуки являются условными сигналами
обозначаемых ими объектов. Говоря уотсоновским языком, мыш-
ление— это «навык гортани», и его органом служит пе мозг, а
гортань *.
В начале 20-х годов академическая карьера Уотсона оборва-
лась из-за семейных обстоятельств. Он был в расцвете сил, но
занятия научной психологией вынужден был оставить, и до
1945 г. являлся вице-президентом крупной рекламной фирмы.
Некоторое время он читал популярные лекции, опубликованные
в книге «Бихевиоризм» (1925), которая вызвала огромный инте-
рес далеко за пределами научного мира.
В молодости Уотсона воодушевляла мысль о возможности
превратить психологию в науку, способную контролировать и
предсказывать поведение. Теперь, развивая эту мысль, он вы-
двинул план переустройства общества на основе бихевиорист-
ской программы. Согласно Уотсону, манипулируя внешними
раздражителями, можно «изготовить» человека любого склада,
с любыми константами поведения. Отрицалось значение не
только прирожденных свойств, но и собственных убеждений
личности, ее установок и отношений — всей многогранности ее
внутренней жизни. Дайте мне, обещал Уотсон, дюжину нор-
мальных детей и специфическую среду для их воспитания, и я
гарантирую, что, взяв любого из них в случайном порядке, я
смогу превратить его в специалиста любого типа—доктора,
юриста, артиста, купца или же нищего и вора — безотносительно
к его таланту, склонностям, тенденциям, способностям, призва-
нию, а также расе его предшественников.
* «Периферическая теория» мышления Уотсона породила большое коли-
чество экспериментальных исследований, в которых применялись различные
средства усиления токов действия в мышцах при возникновении образов
(включая галлюцинаторные), мыслей (в форме так называемой внутренней
речи) и т. д. Пионером этого направления стал Эдмунд Джекобсон (15).
Казалось, что по записям этих биотоков удастся расшифровать внутренние
психические содержания, узнать, что видит человек во сне, о чем думает
и т. д. Однако дальнейшее развитие этого направления пошло в сторону опре-
деления не психических содержаний, а напряженности организма и возмож-
ностей ее устранения путем создания у индивида состояния релаксации.
340
На первый взгляд принцип всемогущества внешних воздей-
ствий утверждал оптимистический взгляд на человека и на воз-
можности его развития. Достаточно, однако, выяснить, какой
результат предусматривался бихевиористской программой, что-
бы сразу же стал очевиден ее антигуманизм. Ведь эта програм-
ма строилась с расчетом на то, чтобы путем повторения внеш-
них воздействий заложить в организм не сумму впечатлений
или идей, как это на протяжении веков предполагалось сенсор-
но-ассоциативным учением, а только одно — набор двигательных
реакций. Никакие другие свойства и проявления во внимание
не принимались. Они просто игнорировались. Подобный взгляд
на человека мог быть привлекателен только для тех, кого инте-
ресовали в поведении лишь его исполнительские эффекты. Идея
машинообразности поведения, возникшая в поисках путей его
строго причинного анализа, в социально-практическом плане
приобретала реакционную идеологическую функцию. Мы оста-
новились на взглядах Уотсона, поскольку он первым (притом
наиболее резко и прямолинейно) выразил идеи нового направ-
ления.
Но главные критики Уотсона в капиталистической Америке
выступили с еще более реакционных позиций. Его основным
оппонентом стал переехавший в США из Англии в 1920 г.
Вильям Мак-Дугалл (1871 —1938), «Введение в социальную
психологию» которого (1908) служило пособием по этому пред-
мету в американских колледжах. Согласно концепции Мак-Ду-
галла, которая известна как «гормическая психология» (от греч.
horme — побуждение), главной пружиной любого поведения,
в том числе социального, являются инстинкты. Мак-Дугалл
рассматривал человека как существо, движимое прирожденными
«глубинными» силами. Это соединялось с реакционными идеоло-
гическими представлениями о сверхиндивидуальной националь-
ной душе («Групповая душа», 1920), предопределенной консти-
туцией расы.
С иных позиций бихевиоризм критиковался в марксистской
психологии, показавшей, что борьба за объективный метод и
детерминистское объяснение поведения получила в этой концеп-
ции превратную направленность. Это выразилось в игнорирова-
нии отражательной природы психики и общественно-историче-
ской обусловленности человеческого сознания. Под влиянием
философии позитивизма за объективное было принято непосред-
ственно наблюдаемое, а детерминистский пафос этого направле-
ния утрачивал смысл, поскольку вне причинного анализа ока-
зывались кардинальные особенности психической деятельно-
сти— ее направленность на цель, представленную в образе, ее
регулируемость социальной мотивацией и др.
В бихевиоризме неадекватно отразилась выдвинутая логи-
кой развития научного знания потребность в расширении пред-
мета психологических исследований. Бихевиоризм выступил как
341
антипод субъективной (интроспективной) концепции, сводив-
шей психическую жизнь к «фактам сознания» и полагавшей, что
за пределами этих фактов лежит чуждый психологии мир. Кри-
тики бихевиоризма в дальнейшем обвиняли его сторонников
в том, что в своих выступлениях против интроспективной пси-
хологии они сами находились под влиянием созданной ею вер-
сии о сознании. Приняв эту версию за незыблемую, они пола-
гали, что ее можно либо принять, либо отвергнуть, но не пре-
образовать. Вместо того чтобы взглянуть на сознание по-новому,
они предпочли вообще с ним разделаться.
Эта критика справедлива, но недостаточна для понимания
гносеологических корней бихевиоризма. Они заключены не
только в отрицательном влиянии ложных взглядов на сознание.
Если даже вернуть сознанию его предметно-образное содер-
жание, превратившееся в интроспекционизме в призрачные
«субъективные явления», то и тогда нельзя объяснить ни струк-
туру реального действия, ни его детерминацию. Как бы тесно
ни были связаны между собой действие и образ, они не могут
быть сведены одно к другому. Нссводимость действия к его
предметно-образным компонентам и была той реальной особен-
ностью поведения, которая гипертрофированно предстала в би-
хевиористской схеме.
Уогсон стал наиболее популярным лидером бихевиористско-
го движения. Но один исследователь, сколь бы ярким он ни был,
бессилен создать научное направление. «Взрыв», произведен-
ный Уотсоном, явился синтезом элементов, рассеянных в идей-
ной атмосфере начала 20-х годов нашего века. Важнейшим сре-
ди этих элементов являлся философский. Сам Уотсон, как от-
мечалось, учился у Дьюи. Философскими учителями других
бихевиористов были Макс Майер, Эдгар Артур Зингер, Эдвин
Холт. Макс Майер (1873—1967) требовал превратить психоло-
гию в науку о «другом человеке», о человеке, рассматриваемом
с внешней стороны, а не со стороны, открытой для «внутреннего
зрения». В труде «Основные законы человеческого поведения»
(1911) он отстаивал строго объективный взгляд на психику.
Учеником Майера был один из самых радикальных бихевиори-
стов, Альберт Вайсс (1879—1931), полагавший, что все психиче-
ские явления объяснимы в физико-химических терминах («Тео-
ретический базис человеческого поведения», 1925). Э. Зингер,
выступая в Американской философской ассоциации в 1910 г.,
настаивал на том, что сознание — это не внутренний план внеш-
них действий, по которым, как думали функционалисты, мы
можем судить о нем. Оно само есть не что иное, как поведение.
Учеником Зингера был другой радикальный бихевиорист,
Эдвин Газри (1886—1959), профессор университета в Вашингто-
не. Он доказывал, что все научение основано на принципе смеж-
ности стимула и реакции. Существует, согласно Газри, единст-
венный закон научения, который гласит: «Если комбинация
342
стимулов, сопровождаемых движением, вновь повторяется, она
создает тенденцию к тому, чтобы вызвать это же движение»
(10, 26). Получалось, что смежность стимула и реакции сама
по себе, без каких бы то ни было дополнительных факторов
типа торндайковского «закона эффекта» или павловского «под-
крепления», достаточна, чтобы объяснить построение любых
форм поведения.
Эдвина Холта (1873—1946)—профессора в Принстоне —
историк Боринг назвал «полуфилософом, полуэкспериментато-
ром». В книге «Понятие о сознании» (1914) (13) Холт тракто-
вал сознание как способ реагировать на значимые физические
объекты. Он первым попытался сомкнуть бихевиористское отри-
цание сознания с фрейдистской концепцией бессознательного
(«Фрейдианское понятие о влечении и его место в этике» (1915)
(14). Холт оказал большое влияние на бихевиористов новой
формации, так называемых необихевиористов, в особенности на
Толмена.
Среди сподвижников Уотсона по крестовому походу против
сознания выделялись крупные экспериментаторы: У. Хантер
(1886—1954) и К. Лешли (1890—1958). Первый изобрел в
1914 г. экспериментальную схему для изучения реакции, которую
он назвал отсроченной. Обезьяне, например, давали возмож-
ность увидеть, в какой из двух ящиков положен банан. Затем
между ней и ящиками ставилась ширма, которая через несколь-
ко секунд убиралась, обезьяне надо было произвести выбор.
Она успешно решала эту задачу, доказав, что уже животные
способны к отсроченной, а не только к непосредственной реак-
ции на стимул.
Учеником Уотсона был Карл Лешли, работавший в Чикаг-
ском и Гарвардском университетах, а затем в известной лабо-
ратории Йеркса по изучению приматов. Он, как и Уотсон, Вайсс,
Газри и др., считал, что сознание безостаточно сводится к те-
лесной деятельности организма. «Атрибуты психики (mind), о
которых свидетельствует интроспекция, являются в точном
смысле слова атрибутами сложной физиологической организа-
ции человеческого тела» (22, 352).
Известные опыты Лешли по изучению мозговых механизмов
поведения строились по следующей схеме: у животного выраба-
тывался какой-либо навык, а затем удалялись различные части
мозга с целью выяснить, зависит ли от них этот навык. В итоге
Лешли пришел к выводу, что мозг функционирует как целое и
его различные участки эквипотенциальны, т. с. равноценны и
потому с успехом могут заменять друг друга («Механизмы
мозга и интеллект», 1929). Всех бихевиористов объединяла
убежденность в бесплодности понятия о сознании, в необходи-
мости покончить с «ментализмом».
Но единство перед общим противником — интроспективной
концепцией — утрачивалось при решении конкретных научных
343
проблем. Уже упомянутые экспериментальные работы верных
сподвижников Уотсона свидетельствуют о том, что исходная
-бихевиористская схема не была прочным монолитом. Так, в пред-
ставлении Хантера об отсроченной реакции выявлялась роль
установки, предшествующей «открытому» поведению и выра-
жающей направленность организма на определенный стимул.
Установка вклинивалась между раздражителем и реакцией,
ставя под сомнение уотсоновский принцип прямой детерминацп-
•онной связи между ними. Анализ Лешли мозговых механизмов
поведения трудно было совместить с уотсоновским требованием
изучать только то, что доступно прямому внешнему наблюде-
нию. Уотсон называл мозг «таинственным ящиком», куда психо-
логия прячет свои проблемы, чтобы создать видимость их реше-
ния. О внутрителесном, считал Уотсон, неизвестно ничего, кроме
наблюдаемых внешних реакций на объективно контролируемые
стимулы.
Хотя в своих декларациях радикальный бихевиоризм отри-
цал необходимость обращаться к физиологическим понятиям,
фактически они незримо присутствовали в его представлениях
о связи стимула и реакции. Эта связь была переводом па другой
язык выработанного с помощью физиологических методов по-
нятия об условном рефлексе как основе научения. Опыты Леш-
ли были направлены против представления о коре больших
полушарий как «распределительном щите», где проис-
ходит переключение сенсорных импульсов на двигательные пу-
ти *. Увлеченный критикой этой механической картины, Лешли
отверг какую бы то ни было локализацию в мозгу механизмов
приобретения новых форм реакций. Но тем самым обессмысли-
вался поиск физиологических коррелятов поведения, как расчле-
ненного и организованного системного образования.
В конкретной идейно-научной ситуации 20-х годов опыты
Лешли подрывали «атомизм» уотсоновской схемы, предпола-
гавшей, будто поведение построено из разрозненных единиц,
каждая из которых представляет однозначную связь стимула с
реакцией (бихевиористский аналог рефлекторной дуги). Лешли
противопоставил уотсоновскому «атомизму» аморфную целост-
ность. В дальнейшем он, отойдя от этих воззрений, пришел к
учению о серийной и иерархической организации актов поведе-
ния. И в экспериментальной работе, и на уровне теории в пси-
* Именно так односторонне (игнорируя введенные И. П. Павловым по-
нятия о снгнальности и подкреплении) Лешли интерпретировал павловское
учение о высшей нервной деятельности. Он выступил с критикой И. П. Павлова
на IX Международном психологическом конгрессе (1929) в присутствии са-
мого создателя учения об условных рефлексах. Павлов немедленно ему отве-
тил. Он говорил столь темпераментно, что переводчик, не успевая следить за
аргументацией, вынужден был ограничиться следующим резюме: «Профессор
Павлов сказал нет!» Смысл павловских возражений в дальнейшем был под-
робно изложен в статье «Ответ физиолога психологам», где наряду с Лешли
был подвергнут критике и Газри.
.344
хологпи совершались изменения, приведшие к трансформации
бихевиоризма. Система идей Уотсона в 30-х годах уже нс была
более единственным вариантом бихевиоризма.
Распад первоначальной бихевиористской программы гово-
рил о слабости ее категориального «ядра». Категория действия,
односторонне трактовавшаяся в этой программе, не могла
успешно разрабатываться при редукции образа и мотива. Без
них само действие утрачивало свою реальную плоть. Образ со-
бытий и ситуаций, на которые всегда ориентировано действие,
оказался у Уотсона низведенным до уровня физических раздра-
жителей. Фактор мотивации либо вообще отвергался (о чем
свидетельствуют нападки Уотсона на торндайковский «закон
эффекта»), либо выступал в виде нескольких примитивных аф-
фектов (типа страха), к которым Уотсон вынужден был обра-
щаться, чтобы объяснить условнорефлекторную регуляцию
эмоционального поведения. Попытки включить категории обра-
за, мотива и психосоциального отношения* в исходную бихе-
виористскую программу привели к ее новому варианту — нео-
бихевиоризму, о котором речь пойдет дальше.
ГЕШТАЛЬТ-ПСИХОЛОГИЯ
В те же годы, когда в Соединенных Штатах вспыхнул бихе-
виористский «мятеж» против психологии сознания, в Германии
другая группа молодых исследователей отвергла психологиче-
ский «истаблишмент» с пеменьшей решительностью, чем Уот-
сон. Эта группа стала ядром новой научной школы, выступив-
шей под названием гештальт-психологии (от немецкого «Ges-
talt»— форма, структура). Ядро образовал триумвират, в ко-
торый входили: Макс Вертгеймер (1880—1943), Вольфганг
Келер (1887—1967) и Курт Коффка (1886—1941). Они встрети-
лись в 1910 г. во Франкфурте-на-Майне в Психологическом
институте, где Вертгеймер искал экспериментально ответ на
вопрос о том, как строится образ восприятия видимых движе-
ний, а Келер и Коффка были нс только испытуемыми, но и
участниками обсуждения результатов опытов. В этих дискус-
сиях зарождались идеи нового направления психологических
исследований.
Схема опытов Вертгеймера была проста. Вот один из вари-
антов. Через две щели — вертикальную и отклоненную от нее
* Хотя радикальные бихевиористы претендовали на создание научных прин-
ципов переустройства общества, его закономерности ими игнорировались, а
социальные влияния мыслились по -rtiny действия физических раздражителен.
Так, страстный приверженец бихевиоризма Флойд Олпорт (5) утверждал,
что само по себе восприятие испытуемым других людей, занятых той же самой
работой, служит для этого испытуемого стимулирующим («динамогенным»)
фактором.
345
на 20—30 градусов — пропускался с различными интервалами
свет. При интервале более 200 миллисекунд два раздражителя
воспринимались раздельно, как следующие друг за другом.
При интервале менее 30 миллисекунд — симультанно, при ин-
тервале около 60 миллисекунд возникало восприятие движе-
ния. Вертгеймер назвал это восприятие фи-феноменом. Он ввел
специальный термин, чтобы выделить уникальность этого явле-
ния, его несводимость (вопреки общепринятому в ту эпоху
мнению) к сумме ощущений от раздражения сперва одних
пунктов сетчатки, а затем других. Сам по себе результат опы-
тов был тривиален. Вертгеймер использовал давно уже изобре-
тенный стробоскоп, позволяющий при вращении с известной
скоростью отдельных дискретных изображений создать види-
Mocib движения — принцип, приведший к созданию кинопроек-
тора. Вертгеймер видел смысл своих опытов в том, что они
опровергали господствующую психологическую доктрину: в сос-
таве сознания обнаруживались целостные образы, неразложи-
мые на сенсорные первоэлементы.
Вспоминая об идейной атмосфере, в которой проводились
эти опыты, один из их участников, Келер, писал 30 лет спустя:
«Мы все испытывали большое уважение к точным методам,
посредством которых в то время исследовались определенные
сенсорные данные и факты памяти. Но мы также очень
сильно ощущали, что работа такого небольшого объема ни-
когда не сможет дать нам адекватную психологию реальных
человеческих существ. Одни были убеждены, что основатели
экспериментальной психологии крайне несправедливы по отно-
шению ко всем высшим формам психической жизни. Другие
подозревали, что в самом основании новой науки скрыты неко-
торые посылки, делающие их работу стерильной» (цит. по: 23,
212).
Стало быть, ставя опыты, касающиеся частного вопроса,
будущие гештальтисты ощущали как сверхзадачу необходи-
мость преобразования психологии. Они занялись этой наукой,
будучи воодушевлены ее экспериментальными достижениями.
Они и сами прошли хорошую экспериментальную выучку
(Вертгеймер — в Вюрцбурге у Кюльпе, Келер и Коффка —
у Штумпфа в Берлине). И вместе с тем они испытывали
неудовлетворенность ситуацией в психологии. В чем при-
чина?
Как видно из воспоминаний Келера, одни видели ее в том,
что высшие психические процессы оставались вне точного экс-
периментального анализа, который ограничивался сенсорными
элементами и принципом ассоциации. Хотя Вертгеймер полу-
чил в 1904 г. (в самый разгар споров о внеобразном мышле-
нии) докторскую степень в Вюрцбурге, где изучал именно эти
высшие процессы, и тем не менее пути к новой психологии, как
346
«науке о реальных человеческих существах», не нашел. Зна-
чит, верны подозрения, что стерильность психологических ис-
следований коренится в ложности их исходных посылок. Тогда
нет нужды идти экспериментальной психологии «вверх» —
к актам мышления и воли. Следует пересмотреть ее основания,
начиная от трактовки простейших чувственных феноменов.
Одним из них и оказался открытый Вертгеймером целостный
фи-феномен. Результаты его изучения были изложены в статье
«Экспериментальные исследования видимого движения» (1912)
(35). От этой статьи принято вести родословную гештальтизма.
Его главный постулат гласил, что первичными данными психо-
логии являются целостные структуры (гештальты), в принципе
не выводимые из образующих их компонентов. Гештальтам
присущи собственные характеристики и законы. Свойства час-
тей определяются структурой, в которую они входят. Мысль
о том, что целое больше образующих его частей, была очень
древней. Чтобы объяснить характер ее влияния на психологию,
следует рассмотреть общий исторический фон (весь научно-тео-
ретический «гештальт»), в пределах которого складывалась
новая школа.
Прежде всего заслуживает внимания факт одновременного
возникновения гештальтизма и бихевиоризма: Вертгеймер и
Уотсон выступили с идеей реформы психологии почти одновре-
менно в условиях нараставшей неудовлетворенности господст-
вовавшими воззрениями на предмет, проблемы, объяснительные
принципы психологии. Остро чувствовалась необходимость ее
обновления. Как известно, в движении научного познания
имеются как эволюционные периоды, так и периоды крутой
ломки общепринятых представлений. Продуктом коренных
сдвигов в психологическом познании явились и бихевиоризм, и
гештальтизм. Их одновременное появление — показатель того,
что они возникли как различные варианты ответа на запросы
логики развития психологических идей. И действительно, оба
направления были реакцией на сложившиеся научные стерео-
типы и протестом против них. Эти стереотипы выражали
уже рассмотренные нами школы — структурную и функцио-
нальную.
Бихевиоризм выступил не только против структурализма,
представленного в США несгибаемым Титченером, но также
против функционализма Джемса — Энджелла. Оценивая геш-
тальтизм, историки обычно подчеркивают, что для него глав-
ной мишенью служил структурализм с его трактовкой созна-
ния, как сооружения из «кирпичей (ощущений) и цемента
(ассоциаций)». Однако при более пристальном рассмотрении
выясняется, что гештальтисты с неменьшей решительностью
отвергли и функционализм.
Обратим внимание на то, что ряд положений, сходных
с гештальтистскими, высказывали некоторые функциона-
347
листы*. В частности, А. Мейнонг (1853—1920)—ученик Брен-
тано, возглавивший так называемую грацкую школу в психо-
логии, учил, что в акте восприятия складываются сенсорные
структуры, целостность которых определяется именно этим
актом, а не комбинацией ощущений самих по себе. Сходные
идеи высказывал ученик Мейнонга Бенусси. Рассматривая воп-
рос о том, почему гештальтисты добились успеха, а их пред-
шественники потерпели неудачу, Хельсон вспоминает об одной
из бесед с Коффкой. Он указал Коффке, что группа Бенусси
придерживается по существу леворадикальных гештальтист-
ских взглядов, поскольку считает, что целостные структуры
восприятия создаются процессами более высокого уровня, чем
ощущения. «Нет, — возразил Коффка, — мы более радикальны,
поскольку отрицаем такие процессы» (12, 1 007). Гешталь-
тисты сделали следующий шаг сравнительно с функционали-
стами, а именно отказались от дополнительных элементов (или
актов), которые извне упорядочивают сенсорный состав созна-
ния, придавая ему структуру, форму, гештальт, и утвердили
постулат о том, что структурность изначально присуща самому
этому составу.
Сведения об идейной генеалогии школы (и ее отдельных
приверженцев) проливают свет на ее функцию в прогрессе по-
знания. Гештальтисты были преемниками европейского функ-
ционализма (Вертгеймер вышел из вюрцбургской школы,
проделавшей, как мы видели, эволюцию от концепции «содер-
жаний сознания» к концепции «актов»; Коффка и Келер обу-
чались психологии у функционалиста Штумпфа), подобно
тому как бихевиористы являлись преемниками американского
функционализма (напомним, что учителем Уотсона был
Энджелл).
Функционализм, противопоставляя себя структурализму, от-
крыто отвергал его. Поэтому структуралистский подход был
изначально неприемлем как для будущих гештальтистов, так
и для будущих бихевиористов. Они впитали убеждение в его
бесперспективности от своих учителей: американцы — от
Джемса и Энджелла (главного оппонента Титченера), немцы —
от Штумпфа (одного из главных оппонентов Вундта). По су-
ществу структурализм был для них вчерашним днем. Логика
развития науки требовала от них справиться со слабостями не
столько структурализма, сколько функционализма, иначе го-
воря, преодолеть просчеты, которые они видели в способе
мышления своих учителей.
* К предшественникам гештальтистов относят также Э. Маха, утверждав-
шего, что наряду с отдельными ощущениями (звука, света, и т. д.) существуют
независимые от них ощущения формы (например, геометрической фигуры), и
X. Эренфельса (1859—1932), предложившего понятие о «качестве формы» (на-
пример, восприятие мелодии сохраняет свое качество и тогда, когда она
играется в различном ключе и, стало быть, вызывает различные ощущения).
348
Весьма интересен для анализа судеб психологии вопрос
о том, почему, будучи воспитаны на определенной системе
идей (в данном случае — функционалистских), две группы ини-
циативных, молодых исследователей превратились из ее вер-
ных адептов в ее бескомпромиссных противников. Нужно было
пройти школу функционализма, понять и пережить его труд-
ности, убедиться в его слабостях, чтобы покончить с ним.
Отвергнув мозаику элементов сознания и версию об их при-
тяжении по законам механики, функционализм, как отмеча-
лось, не мог противопоставить этой картине ничего, кроме по-
ложения о том, что центральной фигурой психологии является
активный и целеустремленный субъект. В вакуум, созданный
уходившим в прошлое механицизмом, стали быстро просачи-
ваться телеологические представления. Телеологический под-
ход, несовместимый с установкой на превращение психологии
в точную науку, выражала принятая функционализмом кон-
цепция «гомупкулюса» — бестелесного «маленького чело-
вечка», сидящего внутри организма и дирижирующего ходом
мыслей и действий. Этот идол субъективной психологии (скры-
вавшийся под разными именами — субъекта, Я, сознания и др.)
появлялся каждый раз, когда требовалось объяснить, как ре-
шается проблема, производится анализ и синтез раздражите-
лей, регулируется действие и т. д. Ведь потому бихевиористы
и обрушились на понятие о сознании, что считали его псевдо-
нимом все того же незримого «гомупкулюса» — загадочной
внутренней сущности, которая, все объясняя, сама в объясне-
нии не нуждается.
Между тем «гомункулюс» прочно закрепился в учении не
только о действии, но и об образе. Представление об ощуще-
ниях как исходных, непредметных элементах сознания допол-
нялось представлением об особой силе, соединяющей их в
предметный образ. Гештальтисты выступили против этого спо-
соба объяснения, противопоставив ему принцип изначальной
упорядоченности сенсорно-интеллектуальных структур и их ди-
намических преобразований.
Преодоление антиномии механицизм — телеологизм стало
исторической задачей, решить которую были призваны новые
психологические школы — бихевиористская и гештальтистская.
Это их роднило, это объясняет факт их одновременного зарож-
дения. Другой вопрос — как они с ней справились.
Их решительно разделяло отношение к проблеме сознания.
Бихевиористы считали ее псевдопроблемой — сознание устра-
нялось из психологии, из научных объяснений поведения. Геш-
тальтисты, напротив, усматривали главную задачу в том,
чтобы дать новую интерпретацию фактам сознания как един-
ственной психической реальности. Гештальтистская критика
«атомизма» в психологии являлась предпосылкой переориента-
ции эксперимента с целью выявления в сознании образных
349
структур, или целостностей. Достичь эту цель без самонаблюде-
ния было невозможно. Но и два прежние варианта интроспек-
тивного метода пришлось отвергнуть (вундтовский, требовав-
ший от испытуемого отчета об элементах «непосредственного
опыта», и метод членения сознания на «фракции», выработан-
ный вюрцбургской школой).
Гештальтисты приняли третий вариант интроспективного ме-
тода, получивший название феноменологического. Этот метод
восходит к Брентано, который, считая «вундтовскую интро-
спекцию искусственной, предвосхитил гештальтистский метод
интроспекции и создал уважительное отношение к прямому, бе-
зыскусственному выражению переживания» (23, 208). В поис-
ках путей проникновения в реальность душевной жизни во
всей ее полноте и непосредственности предлагалось занять по-
зицию «наивного» наблюдателя, не отягченного предвзятыми
представлениями об ее строении.
Эту точку зрения приняли не только гештальтисты, но и
другая группа молодых исследователей, работавших в одном
из главных центров экспериментальной психологии того вре-
мени— в Геттингенском университете. Они следовали не
столько за своим учителем психологии маститым Г. Э. Мюлле-
ром, сколько за профессором философии этого университета
Э. Гуссерлем (1859—1938), который вслед за Брентано учил,
что феномены сознания достойны быть рассмотрены сами по
себе в их непосредственной интуитивной данности.
Гуссерль видел свою задачу в том, чтобы реформировать
логику *, а не психологию. Но выдвинутая им идея феномено-
логического метода как «непредвзятого», освобожденного, сво-
бодного от банальных стереотипов описания психической
реальности произвела глубокое впечатление на молодых сот-
рудников Г. Э. Мюллера, занимавшихся экспериментально-пси-
хологической работой. Среди них выделялись Д. Катц и Е. Ру-
бин. В -работах Катца «Построение мира цветов» и «Построе-
ние мира осязательных восприятий» было показано, что
зрительный и осязательный опыт несравненно полнее и само-
бытнее, чем его изображение в психологических схемах, которые
ограничиваются такими понятиями, как светлота, насыщен-
ность и т. д., и что поэтому образ следует изучать как само-
стоятельный феномен, а не как простой эффект стимула. Важ-
* Для этого, по плану Гуссерля, логика должна быть превращена в фе-
номенологию, цель которой — раскрыть фундаментальные феномены и идеаль-
ные законы познания. Абстрагируясь от всего, что связано с существованием
человека как естественного существа, и пользуясь методом интуитивного ана-
лиза сознания, феноменология, полагал Гуссерль, постигает «чистые» сущно-
сти. Исходя из этой идеи, развернутой в его книге «Логические исследования»
(1900—1901), Гуссерль подверг критике психологизм — учение, которое искало
для логических законов психологические основания. В современной буржуаз-
ной философии идеалистическая феноменология является одним из основных
направлений.
350
ным свойством образа, считал Катц, в частности, является его
константность, т. е. постоянство при изменяющихся условиях
восприятия. Так, лист бумаги воспринимается как белый при
различном освещении: и в сумерках, и при ярком солнечном
свете. Условия варьируют, чувственный образ остается посто-
янным. Вместе с тем константность разрушается, если объект
воспринимается не в целостном зрительном поле, а изолиро-
ванно от него.
Важные факты, говорящие о целостности восприятия и
ошибочности представления о нем как о мозаике ощущений,
были получены датским психологом Рубином, изучавшим фе-
номен «фигуры и фона». Фигура воспринимается как замкну-
тое, выступающее вперед целое, отграниченное от фона конту-
ром, тогда как фон кажется простирающимся позади. Об их
различии убедительно говорят так называемые двойственные
изображения, когда рисунок воспринимается то как ваза, то
как два профиля.
Катц, Рубни и другие психологи-экспериментаторы, пере-
шедшие от «атомистского» понимания чувственного восприя-
тия к целостному, проводили свои исследования в те же годы,
когда складывалась гештальтистская школа, и эта школа
впоследствии их широко использовала. В частности, открытый
Рубином феномен «фигуры и фона» занял почетное место
среди основных законов гештальта. Однако, хотя гсштальти-
стов и сближала с геттингенскими психологами ориентация на
новое, феноменологическое применение интроспекции, их прог-
рамма были значительно шире и перспективнее. Их вдохнов-
ляла идея трансформации психологии в точную науку, строго
следующую общим стандартам естествознания. Уже в первой
работе Вертгеймера характеристика фи-феномена не ограничи-
валась его описанием: предполагалось, что он имеет физиоло-
гическую основу, которая усматривалась в «коротком замыка-
нии», возникающем (при соответствующем временном интер-
вале) между зонами мозга.
Установка на то, чтобы строить психологическое знание по
типу физико-математического, отличала гештальтизм от дру-
гих феноменологических концепций. Соратник Вертгеймера
Келер имел наряду с психологической хорошую физико-мате-
матическую подготовку. Он обучался физике у одного из ее
преобразователей, создателя теории квантов Макса Планка.
Широкие естественнонаучные интересы отличали также Верт-
геймера, у которого впоследствии установились дружеские от-
ношения с Эйнштейном, даже принимавшим участие (в ка-
честве интервьюируемого) в вейтгеймеровских опытах.
И бихевиористы, и гештальтисты надеялись создать новую
психологию по типу наук о природе. Но для бихевиористов мо-
делью служила биология, для гештальтистов — физика. Физи-
кализм определил характер гештальтистских схем. В физике
351
же совершались революционные изменения. В теории электро-
магнитного поля Максвелла, в новых физических идеях геш-
тальтисты видели предпосылки построения новой картины пси-
хических функций организма. В прежние времена физика Гали-
лея и Ньютона определяла склад мышления сторонников ассо-
циативной психологии: изолированные частицы, движущиеся и
соединяющиеся по законам механики, служили образцом, по
которому выкраивались «атомы» души. Теперь физика выра-
ботала другой образец, и ориентация на него, как представля-
лось гештальтистам, сулила реконструкцию психологического
познания. Посредником между физическим полем и целостным
восприятием должна была стать, по их мнению, новая физио-
логия, не физиология изолированных нервных элементов и пу-
тей— верная союзница психологии элементов сознания и ассо-
циаций между ними, а физиология целостных и динамичных
структур — гештальтов. Понятие о гештальте не считалось, та-
ким образом, уникально-психологическим, приложимым лишь
к одной области сознания. Оно было предвестником общего си-
стемного подхода ко всем явлениям бытия. Зарождался новый
взгляд на соотношение части и целого, внешнего и внутрен-
него, причины и цели.
Новые идеи распространялись во всех областях научного
знания. В психологии они овладели сознанием группы моло-
дых исследователей, вскоре создавших самостоятельную науч-
ную школу. Последние сдружились перед первой мировой
войной. В годы войны двое из них были вынуждены заняться
прикладными темами: Вертгеймер изучал способы обнаруже-
ния вражеских подводных лодок; Коффка работал в госпитале
над проблемами растройств речи у раненых. Лишь Келер про-
должал свои «мирные» общепсихологнческие занятия. За не-
сколько месяцев до начала войны но предложению Прусской
академии наук он отправился па испанский остров Тенериф
(на Канарских островах) для изучения поведения шимпанзе.
С началом войны он был интернирован и продолжал свои ис-
следования, итоги которых были опубликованы в 1917 г. (20).
В ставших классическими опытах Келера центральное место
заняло доказательство роли «инсайта» (внезапного схватыва-
ния отношений) при решении интеллектуальных задач.
Обезьяны должны были решить задачи типа подтягивания
банана с помощью палки. Иногда для этого требовалось соста-
вить длинную палку из двух коротких. Успех решения ста-
вился в зависимость от видения ситуации в целом, от «геш-
тальтирования» поля восприятия. Понятие об инсайте (от англ,
insight — усмотрение) стало ключевым в гештальт-психоло-
гии. Ему был придан универсальный характер. Оно стало
основой гештальтистского объяснения адаптивных форм поведе-
ния, которые Торндайк и бихевиористы объясняли принципом
«проб, ошибок и случайного успеха».
352
Так произошла первая конфронтация двух молодых, только
еще зарождавшихся психологических направлений — гешталь-
тизма и бихевиоризма. (Она породила обширную литературу.)
Смысл конфронтации обычно видят в характере ответа на воп-
рос, постепенно или мгновенно решается интеллектуальная
(поведенческая) задача. В одном случае при инсайте нужный
вариант действия находится сразу же, в другом он отбирается
путем длительных поисков. Такое объяснение упускает из виду
категориальные основания различий между двумя психологи-
ческими школами.
Ведь инсайт означал для гештальтистов переход к повой,
познавательной, образной структуре, соответственно которой
сразу же меняется характер приспособительных реакций. Пер-
вично понимание (сдвиг в образном «поле»), вторично двига-
тельное приспособление (перестройка в исполнительских
звеньях действия). Концепция «проб и ошибок» игнорировала
понимание (т. е. образно-орнентировочную основу действия),
каким бы оно ни было— мгновенным или постепенным. Адап-
тация считалась достижимой за счет тех же факторов, которые
обеспечивают приспособление организма к среде на всех уров-
нях жизнедеятельности, в том числе и на уровнях, где образ
вообще отсутствует.
Водораздел между гештальтизмом и бихевиоризмом соз-
дала также, по общепринятому мнению, проблема целого и
части. Гештальтизм отстаивал идею целостности в противовес
бихевиористскому взгляду на сложную реакцию как сумму
элементарных. Гештальтизм действительно положил немало
сил па борьбу с «атомистскими» представлениями о сознании
и поведении*. Но если ограничиться этим теоретическим ас-
пектом, то остаются в тени различия более существенного, ка-
тегориального порядка.
Бихевиоризм, как отмечалось, игнорировал образ, видя в
нем не психическую реальность, нс регулятор поведения, а не-
уловимый, призрачный продукт интроспекции. Для гешталь-
тизма учение о двигательных актах, лишенных образной ори-
ентации по отношению к среде, представлялось изымающим из
психической деятельности ее сердцевину. Однако на стороне
бихевиористов было важное преимущество. Они могли дать
своим фактам детерминистское объяснение. Двигательная реак-
ция неизменно трактовалась ими как эффект, производимый
объективно контролируемыми независимыми переменными. Геш-
тальтизм, следуя интроспективной традиции, считал единствен-
ными психологическими фактами непосредственно испытываемые
* При этом гештальтисты нередко утрировали позицию своих противни-
ков, сводя ее к трактовке стимула как одиночного раздражителя, а реакции —
как одиночного мышечного ответа на этот стимул. Между тем даже самый
радикальный бихевиорист Уотсон понимал под реакциями целостные действия
типа игры в бейсбол или строительства небоскреба.
12 М. Ярошевский
353
субъектом феномены сознания. Ощущая несовместимость этой
традиции с естественнонаучным подходом, гештальтисты пыта-
лись соотнести феноменальный «мир» с реальным, физичес-
ким.
В этом пункте наметились различия между близкими
к гештальтистам психологами из геттингенской лаборатории
(Катцем, Рубином), считавшими неправомерным выходить за
пределы свидетельств самонаблюдения, и гештальтистским
триумвиратом, который надеялся перестроить психологию по
типу физики.
Сказанное проливает свет на несколько странный факт:
первый программный труд гештальт-психологии, принадлежав-
ший Келеру, был посвящен вопросам физической химии и на-
зывался «Физические гештальты в покое и стационарном сос-
тоянии» (1920) (21). Психолог, занимавшийся до этого акусти-
ческими ощущениями и зоопсихологией, обратился к коллоид-
ной химии нс из-за прихотливых изменений в профессиональ-
ных интересах. Теория гештальта не могла претендовать на
серьезную роль без естественнонаучного обоснования. Поэтому
она и начинается с келеровской книги о физических гешталь-
тах. Келеру и его научным друзьям представлялось, что прин-
цип гештальта — единый для различных порядков явлений —
позволит по-новому решить психофизическую проблему, при-
водя сознание в соответствие с физическим миром и в то же
время не лишая его самостоятельной ценности. Это решение
выразилось в понятии изоморфизма.
Изоморфизм означает, что элементы и их отношения в од-
ной системе взаимно однозначно соответствуют элементам и их
отношениям в другой. Физиологическая и психологическая сис-
темы, согласно гештальтистскои гипотезе, изоморфны друг дру-
гу. (Подобно тому как топографическая карта соответствует
рельефу местности.)
Конечно, изоморфизм как математическая категория сам
по себе не является ни материалистическим, ни идеалисти-
ческим. Но он не может устранить вопрос об отношении
психической реальности к физической. В трактовке этого
вопроса гештальтисты возвращались к древнему паралле-
лизму.
Вслед за работой Келера о физических гештальтах вышла
книга Коффки «Основы психического развития» (1921) (19),
а затем программная статья Вертгеймера «Исследования, от-
носящиеся к учению о гештальте» (1923) (36). В этих работах
была изложена программа нового направления, которое орга-
низовало свой журнал «Психологическое исследование» (до
его закрытия при гитлеровском режиме вышло 22 тома). Ке-
лер занял после Штумпфа кафедру в Берлинском универси-
тете. К гештальтистскому триумвирату были близки доцент
354
этого университета Курт Левин, создавший самостоятельную
школу, крупный невролог Курт Гольдштейн и др.
20-е годы ознаменовались серьезными экспериментальными
достижениями гештальт-психологии. Они касались главным
образом процессов восприятия, притом зрительного. Было
предложено множество законов гештальта (Хельсон насчитал
их 114). К ним, в частности, относились уже знакомые нам
«фигура и фон» и «транспозиция» (реакция не на отдельные
раздражители, а на их соотношение). Принцип «транспозиции»
иллюстрирует следующий модельный эксперимент, проведен-
ный Келером над курами, у которых вырабатывалась диффе-
ренцировка двух оттенков серого цвета. Куры научались кле-
вать зерна, разбросанные на светлом квадрате, отличая его
от находившегося рядом темного. В контрольном опыте тот
квадрат, который служил положительным раздражителем, ока-
зывался рядом с квадратом еще более светлым. Куры и выби-
рали этот последний, хотя прежде он никогда не подкреп-
лялся. Они, таким образом, реагировали нс на абсолютную
светлоту, а на соотношение светлот (на «более светлое»).
Их реакция, по Келеру, определялась законом «транспозиции».
Были предложены и другие законы. Так, под прегнант-
ностью имелась в виду тенденция воспринимаемого образа
принять законченную и «хорошую» форму. («Хорошей» счита-
лась целостная фигура, которую невозможно сделать более
простой или более упорядоченной.) Константность означала
постоянство образа веши при изменении условий ее восприя-
тия. Под «близостью» понималась тенденция к объединению
элементов, смежных во времени и пространстве. Под «замыка-
нием»— тенденция к заполнению пробелов в воспринимаемой
фигуре и т. д.
Если первоначально свои критические стрелы гештальтисты
направляли против традиционной «атомистской» трактовки
сознания, то в дальнейшем, как уже говорилось, главной ми-
шенью стал бихевиоризм. Пытаясь показать его односторон-
ность, неспособность охватить своими объяснительными поня-
тиями образно-смысловую регуляцию поведения, гештальтизм,
однако, сам оказался беспомощным перед этой регуляцией,
ибо он так же, как и его противник, разъединил образ и дей-
ствие. Ведь образ у гештальтистов выступал в виде сущности
особого рода, подчиненной собственным имманентным законам
(прегпантности, константности и т. п.). Его связь с реальным,
предметным действием оставалась ничуть не менее загадоч-
ной, чем соотношение между действием и образом у бихевио-
ристов.
Идея имманентной трансформации «когнитивного (познава-
тельного) поля» безотносительно к реальной предметной дея-
тельности создала тупиковую ситуацию и в гештальтистских
исследованиях мышления человека. Этой проблеме была
12*
355
посвящена оставшаяся незаконченной книга Вертгеймера «Про-
дуктивное мышление» (1945) (37). Опыты проводились над
детьми. Были использованы также интервью с Эйнштейном.
Исходя из общего положения гештальтистов, что подлинное
мышление является «инсайтным», а инсайт предполагает
схватывание целого (например, принципа решения проблемы),
Вертгеймер выступил против традиционной практики обучения
в школе.
В основе этой практики лежала одна из двух ложных кон-
цепций мышления — либо ассоцианистская (обучение строится
на упрочении связей между элементами), либо формально-ло-
гическая. Обе препятствуют развитию творческого, продуктив-
ного мышления. Вертгеймер, в частности, подчеркивал, что
у детей, обучавшихся геометрии в школе на основе формаль-
ного метода, несравненно труднее выработать продуктивный
подход к задачам, чем у тех, кто вообще не обучался. Он стре-
мился выяснить психологическую сторону умственных операций
(отличных от логических операций). Она описывалась в тра-
диционных гештальтских терминах: «реорганизация», «группи-
ровка», «центрирование» и т. п. Детерминанты этих преобра-
зований оставались невыясненными *.
Американские психологи получили первую информацию
о гештальтизме в 1922 г., однако вначале встретили ее без-
различно. Правда, именно в том же 1922 г. Толмен, присту-
пив к своим многолетним исследованиям поведения крыс в ла-
биринте, заменил понятие о раздражителе понятием о знако-
вом гештальте. Но он был одинок. Кругом победно развева-
лись знамена бихевиоризма.
Вскоре американские психологи смогли познакомиться
с идеями новой школы непосредственно от ее лидеров.
В 1924 г. в Корнельский университет был приглашен для чте-
ния лекций Коффка. В 1925 г. в Гарвардский университет —
Келер. Идеи гештальтизма существенно повлияли на преобра-
зование первоначальной бихевиористской доктрины и подго-
товили почву для необихевиоризма, который стал склады-
ваться на рубеже 30-х годов. К этому периоду главные
представители гештальтистского направления, спасаясь от на-
цизма, иммигрировали в Соединенные Штаты Америки и уст-
роились в различных университетах и научных центрах. Это
было внешним обстоятельством, обусловившим окончательный
распад школы. Но имелись и внутренние причины.
* Иногда слабость гештапьтистской позиции видя г в игнорировании «ак-
тивной роли субъекта». Но пока понятие о субъекте не наполнено позитивным
конкретно-научным содержанием, это возражение бьет мимо цели. Весь пафос
гештальтизма (как и бихевиоризма) состоял в том, чтобы избавить психоло-
гическое познание от мифологического «гомункулюса», каким бы именем он пи
прикрывался.
356
Главная объяснительная схема гештальтистов казалась
квазидетерминистской, лишь по видимости напоминающей
принципы естественных наук, близостью ее к которым геш-
тальтисты особенно гордились. В их интерпретации психиче-
ские гештальты превращались в сущности особого рода, про-
слеживаемые посредством эксперимента и «непредвзятого»
слежения за «пространством» сознания. Эти сущности, сог-
ласно гештальтистской идее изоморфизма, коррелируют с те-
лесными процессами, но причинным отношением с ними не
связаны.
Принципы организации трактовались гештальтистами как
имманентные свойства «психологического поля», понятие о ко-
тором лишь по видимости вводило в исследование сознания
точность, присущую физическому мышлению. Аналогия с физи-
кой ничуть не расширяла возможности причинного объяснения
психических явлений. И когда впоследствии известный физик
Роберт Оппенгеймер, выступая на собрании Американской пси-
хологической ассоциации, сказал, что науке известна физиче-
ская теория поля, но с термином «психологическое поле» он
никакой идеи соединить не может, в зале раздались смех и ап-
лодисменты. Касаясь аналогий в науке, Оппенгеймер сказал:
«То, что сделали псевдоньютонианцы с социологией, — просто
смехотворно. Это же относится к объяснению психических яв-
лений в механических понятиях. Когда я слышу, как слово
«поле» употребляется и в физике, и в психологии, я испыты-
ваю нервозность, которую полностью объяснить не могу» (27,
136).
Слово «поле» (в качестве синонима гештальта) стало
в психологии на Западе очень модным. Но, имея субъективист-
ский смысл, оно полезной рабочей нагрузки не несло. Психиче-
ские гештальты выступили как причина самих себя. Что каса-
ется физических структур и полей, то они действительно не
имеют другого основания, кроме физического взаимодействия.
К сознанию такой подход неприменим. Сознание не является
самостоятельным миром, и его динамика не может быть на-
учно объяснена из него самого. Ложные методологические ре-
шения привели к распаду некогда продуктивной гештальтист-
ской исследовательской программы.
ФРЕЙДИЗМ
Ни одно направление не приобрело столь громкую известность
за пределами психологии, как фрейдизм. Это объясняется
влиянием его идей в странах Запада на искусство, литературу,
медицину, антропологию и другие области науки, связанные
с человеком.
Названо это направление по имени Зигмунда Фрейда (1856—
1939). Сам Фрейд обозначил его термином «психоанализ».
357
3. Фрейд родился в Моравии (Чехословакия) в семье неудач-
ливого мелкого коммерсанта. Поступив на медицинский фа-
культет в Вене, Фрейд наряду со слушанием лекций не-
сколько лет с большим усердием работал в Физиологическом
институте Эрнста Брюкке — одного из создателей физико-хи-
мической школы в физиологии.
Фрейд усвоил символ веры этой школы — принцип строжай-
шего детерминизма * и взгляд на организм как на энергетиче-
скую величину. В 1881 г. он получил степень доктора меди-
цины и из-за того, что евреям в Австро-Венгрии путь к акаде-
мической карьере был закрыт, занялся частной практикой**.
В 1895 г. его захватила идея реформы психологии. Он ра-
ботал над «Проектом научной психологии», в котором предла-
гал объяснять внутренние психические явления в объективных,
количественных понятиях. «Цель психологии, — писал он
в этом незаконченном проекте, — представить психические про-
цессы в количественно определяемых состояниях специфиче-
ских материальных частиц» (цит. по: 28, 319). «Проект...» яв-
лялся первой попыткой Фрейда осмыслить в границах теории
эмпирический материал, имевшийся у него как врача-невро-
лога. Довольно обширная практика ставила перед ним и за-
ставляла решать клинические задачи, которые невозможно
было осмыслить в традиционных представлениях.
Напомним о ситуации в медицине. До Вирхова мнение о том,
что переживания человека отражаются на состоянии его здоро-
вья, принималось многими медиками. Но успехи патологии при-
вели к убеждению, что если под микроскопом невозможно об-
наружить изменений в клетках, то нет оснований говорить
о болезни.
Между тем пациенты доктора Фрейда действительно стра-
дали: нельзя было понять причины их страданий исходя из
устройства нервной системы, нельзя было их избавить от стра-
даний, воздействуя на это устройство физическими средствами.
Фрейд познакомился с другим практикующим врачом, Иоси-
фом Брейером (1842—1925), с успехом лечившим истерию.
Для этого заболевания характерны различные расстройства
движений, речи, зрения, памяти и др., которые, однако, явля-
ются функциональными, поскольку больного можно от них из-
бавить с помощью психотерапии. Брейер использовал гипноз.
Учение о гипнозе начало привлекать внимание ученых бла-
годаря работам английского хирурга Джеймса Бреда (1795 —
1860). Он применял гипноз для обезболивания и предложил
для обозначения гипнотических состояний взамен скомпроме-
тировавшего себя месмеризма термин «нейрипнология» (от ко-
торого и происходит термин «гипноз»). Брейер не занимался
* В пределах закона сохранения и превращения энергии.
** Френд к тому времени уже был известен в научных кругах серьезными
исследованиями по анатомии нервной системы.
358
специально вопросом о природе гипноза (как известно, этим
вопросом занимались парижская и нансийская школы). Он
просто применял его в лечебных целях. Находясь в состоянии
гипноза, больной вспоминал о событиях, которые предположи-
тельно вызывали тот или иной симптом. При этом оказыва-
лось, что сам по себе рассказ о них иногда избавлял от симп-
тома. Брейер назвал описанный феномен древнегреческим
термином «катарсис», примененным некогда Аристотелем для
обозначения «очищения души» при восприятии трагедии.
Из совокупности связанных с лечением и изучением исте-
рии фактов вытекало, что: а) аффективно окрашенные впечат-
ления, вытесненные в силу каких-то причин из сознания, про-
должают оказывать влияние на человека и могут придать его
поведению патологический характер; б) источник патологиче-
ских изменений для самих больных неизвестен, ими в обычных
условиях неосознаваем; в) чтобы добиться лечебного эффекта,
нужен гипнотический сон, при котором возможно освобожде-
ние от травмирующих эмоций путем «катарсиса». Какие-то
мысли или импульсы оказываются неприемлемыми для инди-
вида. Но они не исчезают. Их заместителем становятся симп-
томы истерии. Но если этим мыслям или импульсам предоста-
вить возможность вновь появиться в сознании, наступает
облегчение и заменявшие их симптомы либо исчезают, либо ста-
новятся менее резкими.
В этой картине можно различить намеки на многие пред-
ставления будущего психоанализа: и о бессознательных им-
пульсах, про которые индивид не знает пе из-за слабости
своей памяти, а из-за их несовместимости с установками его
личности, и о динамике этих импульсов, прорывающихся
в виде странных расстройств движений или чувственных вос-
приятий, и об очистительной роли воспоминаний о ситуациях,
нанесших травму.
Но из фактов как таковых и даже приемов их добывания
(таким приемом, в частности, было использование Брейером
гипноза) сами по себе теоретические идеи не возникают.
За объяснением демонстраций доктора Брейера и своего соб-
ственного, врачебного опыта Фрейд поехал в Париж к Шарко,
который, как отмечалось, не признавал других причин исте-
рии, кроме органических, чисто телесных. Как-то вечером в ча-
стной беседе Шарко сказал Фрейду, что странности в пове-
дении невротика могут иметь сексуальные основания. Роль сек-
суальных моментов в этиологии неврозов отмечалась и дру-
гими врачами. Никто из них, однако, не акцентировал эту
роль и тем более не считал сексуальное влечение главным
двигателем поведения, как вскоре начал утверждать Фрейд.
Признать роль сексуального фактора еще не значило опреде-
лить свою позицию в столкновении двух течений в невроло-
гии— «органического» и «психологического». Ведь влияние
359
этого фактора можно было объяснить чисто соматическими
причинами — функционированием половых желез, нервных
центров и т. д.
Вернувшись от Шарко, Фрейд продолжал использовать в
качестве терапевтического средства гипноз, правда без осо-
бого успеха. Он попытался также применить электротера-
пию— причиняющий страдания орган раздражался электриче-
ским током. Успех оказался незначительным. Мы упоминаем
об этом, чтобы подчеркнуть, что ни предположение о бессозна-
тельных переживаниях (на которое наталкивала неврологиче-
ская практика), ни использование гипноза с целью обнару-
жить вытесненные из памяти аффекты, ни упор на сексуаль-
ный фактор — ни один из этих моментов сам по себе (или в
совокупности) еще не привел Фрейда к его идее об особой
психической детерминации, хотя и готовил почву для этого.
Более того, все, что наблюдалось им в поведении пациентов и
что требовало его вмешательства как врача, долгое время еще
не осмысливалось им в виде общей теоретической схемы.
Когда же была предпринята первая попытка осмысления, то
исходными для Фрейда, как свидетельствует «Проект...», ока-
зались не психологические, а физиологические принципы.
Дилемма, возникавшая тогда перед каждым мыслящим
врачом, была того же типа, что и дилемма, с которой сталки-
вались натуралисты при изучении мозга, органов чувств, мы-
шечных реакций. Естественнонаучное объяснение означало
в ту эпоху только одно: выведение психических явлений из
устройства тела и совершающихся в нем физиологических (фи-
зико-химических по природе) процессов. Психические явления
темны, неопределенны, запутаны. Ища их причину в строении
нервных клеток (нейрогистология, с изучения которой Фрейд
начинал свою карьеру, быстро развивалась в рассматривае-
мый период), врач остается на твердой почве. Обращаясь
к психическому как таковому, он попадает в зыбкую область,
где нет опорных точек, которые можно было бы проверить
с помощью микроскопа и скальпеля. Но естественнонаучный
опыт вынуждал признать за психическим самостоятельное зна-
чение. Именно этого мнения придерживались такие исследова-
тели, как Пфлюгер, Гельмгольц, Дарвин, Сеченов, в строго на-
учном складе мышления которых никто нс сомневался.
Какую позицию занять натуралисту и врачу при столкно-
вении с фактами, не укладывающимися в привычные анатомо-
физиологические представления? Традиция могла предложить
единственный выход: вновь вернуться к понятию о сознании.
Но в эпоху, когда указанное понятие не приобрело серьезного
научного содержания, это значило вновь оказаться в бесплод-
ной области идеалистической, субъективной психологии. Для
Гельмгольца вопрос звучал так: если образ нсвыводим из уст-
ройства сетчатки, а старое представление о сознании как кон-
360
структоре образа не может быть принято, чем заменить это
представление? Для Сеченова вопрос имел исходный смысл, но
применительно к действию, а не к чувственному образу: если
целесообразное действие невыводимо из простой связи нервов,
а старое представление о сознании и воли как регуляторах
действия не может быть принято, чем заменить это представ-
ление? Аналогичный вопрос, но уже в отношении другого пси-
хического явления — мотива — возникал у неврологов, постав-
ленных перед необходимостью понять побуждения своих пациен-
тов. П. Жане, обучавшийся у Шарко, который не признавал
другой детерминации, кроме органической, отступает от символа
веры своего учителя и выдвигает понятие о психической энергии.
Логика развития позитивного, экспериментально контро-
лируемого знания о различных аспектах психической реаль-
ности привела к тому, что возникла новая альтернатива ана-
томо-физиологическому объяснению этой реальности — отлич-
ная от субъективно-идеалистической концепции сознания. Эта
альтернатива, разводя понятия о психике и сознании, вела
к учению о бессознательной психике. Мы уже имели возмож-
ность убедиться в том, что, складываясь в недрах естествозна-
ния (прежде всего физиологии), оно явилось подлинным откры-
тием психической реальности. На него указывали такие тер-
мины, как «бессознательные умозаключения» (Гельмгольц),
«бессознательные ощущения или чувствования» (Сеченов),
«бессознательная церебрация» (Кариентер). По звучанию они
походили на понятие о бессознательном, восходящее к Лейб-
ницу, воспринятое Гербартом и приобретшее глубоко реакци-
онный иррациоаналистский смысл у философов Шопенгауэра
и Гартмана. Но только по звучанию. В действительности бес-
сознательное у Гельмгольца, Сеченова и других натуралистов
принципиально отличалось от своих философских псевдодвой-
ников позитивным естественнонаучным содержанием.
Сказанное важно для понимания притязаний Фрейда. Он
усматривал свою заслугу в том, что создал психоанализ как
«науку о бессознательных психических процессах». С именем
Фрейда прочно ассоциируется понятие о бессознательном. Мно-
гие авторы справедливо’ подчеркивают, что это понятие имеет
длительную дофрейдовскую историю. Но эту историю запол-
няют обычно только философские учения, что может лишь ук-
репить убеждение в том, что бессознательное в качестве пред-
мета эмпирического конкретно-научного исследования впервые
выступило у Фрейда. Между тем психологические категории
образа и действия, складываясь в качестве научных до
Фрейда, не имели своим неотъемлемым признаком представ-
ленность отображаемых объектов в сознании. Следует также
иметь в виду, что две главные школы экспериментальной пси-
хологии — структуралистская и функционалистская — вопреки
их программным притязаниям создать науку о сознании не
361
смогли. Учитывая эти моменты, нетрудно понять вывод фрей-
дистов, будто до Фрейда психологии как науки вообще не су-
ществовало.
Однако концепцию Фрейда необходимо рассматривать в
том идейно-научном контексте, в котором она возникла и раз-
вивалась. Тогда становится очевидным, что понятие о бессо-
знательной психике ко времени, когда Фрейд сделал его своим
девизом, уже прочно утвердилось на естественнонаучной почве
в противовес интроспективно трактовавшемуся сознанию. По-
учительна в этом плане научная биография Фрейда. Долгие
годы его мысль следовала канонам физиологического объясне-
ния всех жизненных процессов. Уже накопив большой опыт
изучения истерических симптомов, гипнотических состояний и
г. п., он, ученик Брюкке, продолжал считать единственно сов-
местимым с научным подходом к этим явлениям физико-хими-
ческий. В 1895 г. вышла его первая книга, написанная совме-
стно с Брейером, «Исследование об истерии». От нее принято
вести историю психоанализа.
Следует отметить, что «Проект...», где проводился ради-
кально редукционистский взгляд на психику, он начал писать
после «Исследований...». Дилемма—л ибо «чистая» физиология,
либо обращение к сознанию как источнику стремлений, целей
и т. д. — все еще не была им решена. И это было в середине
90-х годов, когда передовая психофизиология уже выработала
концепцию, альтернативную древнему дуализму сознания и
тела. Вскоре, однако, произошел перелом в воззрениях автора
«Проекта...». Биографы объясняют это различными личными
обстоятельствами жизни Фрейда: разрывом с Брейером *; тя-
желой депрессией и невротическим состоянием, от которого,
как он полагал, его спас упорный, каждодневный анализ соб-
ственных переживаний, комплексов, сновидений; смертью
отца **. В этих объяснениях отчетливо выступают субъективизм
и антиисторизм, изначально присущие психоаналитическому
мышлению: постулируется, будто источник любых идей, кон-
цепций, переходов от одних представлений к другим может
быть только один — внутриличностные пертурбации и конф-
ликты.
За несколько лет, разделяющих «Проект...» Фрейда и его
книгу «Толкование сновидений» (1900), где излагалась первая
психоаналитическая программа, в его личном развитии денст-
* «Яблоком раздора» был вопрос о роли сексуального фактора, которому
Фрейд стал приписывать всемогущую роль в этиологии неврозов. По этим же
причинам он впоследствии решительно порвал отношения со многими своими
учениками.
** По мнению главного биографа Фрейда, Джонса, это обстоятельство
позволило Фрейду освободиться от комплекса, создаваемого ролью отца
в бессознательной жизни личности. Главная книга по психоанализу «Толкова-
ние сновидений» была написана через два года после кончины ртпа Фрейда.
362
вительно произошли серьезные изменения. Но личное отражало
социальное и идейно-научное.
Зарождение и развитие психоанализа было обусловлено
сложным взаимодействием социально-идеологических и логико-
научных обстоятельств. Наступила эпоха империализма, резко
обострившая все социальные противоречия. В философии стали
доминировать иррационализм, мистика, учение о том, что перед
голосом инстинктов бессилен ничтожный голос сознания. Не-
стабильность экономической и политической жизни порождала
в мелкобуржуазной среде чувства беспокойства, подавленно-
сти, неуверенности в будущем. В этой атмосфере и складыва-
лась система взглядов Фрейда на строение и динамику психи-
ческой деятельности.
Представление о том, что поведением людей правят ирра-
циональные психические силы, а не законы общественного раз-
вития, что интеллект — аппарат маскировки этих сил, а не
средство отражения реальности, позволяющее ориентироваться
в ней, что индивид и социальная среда находятся в состоянии
извечной и непрерывной тайной войны,— все эти представле-
ния говорили о том, что философия психоанализа шла в фар-
ватере реакционных идеологических течений эпохи империа-
лизма. Философская доктрина психоанализа деформировала
его конкретно-научные факты, методы и модели. В результате
деформированным оказался и ответ на запросы логики разви-
тия науки. Они заключались в необходимости разработки ка-
тегориального строя научно-психологического мышления, в ча-
стности категорий мотивации и личности. Ответ на эти за-
просы и искал Фрейд, когда в его взглядах совершился
перелом, выразившийся в переходе от физиологических объяс-
нений к психологическим, от представлений о нейродинамике
к представлениям о психодинамике.
Подобно появившимся через десятилетие бихевиористам и
гештальтистам, Фрейд выступил против традиционной психо-
логии с ее интроспективным анализом сознания. Основной
проблемой психоанализа являлась проблема мотивации. По-
добно тому как образ (главный предмет гештальтистов) и
действие (главный предмет бихевиористов) суть реалии, вы-
полняющие жизненные функции в системе отношений инди-
вида и мира, а не внутри замкнутого в самом себе рефлекти-
рующего сознания, одной из главных психологических реалий
является мотив.
Интроспективная психология отождествила образ с феноме-
нами сознания, действие — с операциями «внутри ума», а мо-
тив соответственно представила в виде актов воли, желания,
хотения, исходящих от рефлексирующего субъекта как конеч-
ной причинной инстанции. Этой концепции издавно противо-
стояло естественнонаучное воззрение, стремившееся свести
363
образ к следам внешних раздражителей, действие — к рефлек-
сам, мотивацию — к биологическим импульсам.
Психология рождалась, преодолевая расщепление жизне-
деятельности, перебрасывая мосты между сознанием и орга-
низмом, вырабатывая собственные категории. В психоанализе
превратно отразилась потребность в разработке категории мо-
тива, в исследовании объективной динамики мотивации, которая
неидентична ни ее интроспективной представленности, ни се
физиологическому субстрату. Переход Фрейда от строго физио-
логических объяснений в «Проекте...» к строго психологической
интерпретации поведения в «Толковании сновидений» запечат-
лел на уровне творчества отдельного исследователя события,
происходившие в масштабах истории психологического позна-
ния. Поэтому попытки объяснить этот переход обстоятельст-
вами личного характера несостоятельны. Он был подготовлен
предшествующим опытом Фрейда как врача-невролога, его изу-
чением истерии, использованием психотерапевтических средств,
наблюдениями, наводившими па мысль о роли сексуальных мо-
ментов в этиологии некоторых неврозов и др.
Опыты с гипнозом (в частности, изучение так называемого
постгипнотического внушения) показали, что чувства и стрем-
ления могут направлять поведение субъекта, даже когда они
не осознаются им. Так, если внушить пациенту, чтобы он по
пробуждении от гипнотического сна раскрыл зонтик, то он вы-
полнит эту команду. Однако адекватно объяснить мотив своих
действий не сможет и попытается придумать фиктивную вер-
сию. Подобного рода феномены подготавливали представление
Фрейда о том, что сознание маскирует непостижимые для ин-
дивида мотивы его поступков. В дальнейшем от гипноза как
метода психотерапии он отказался. Обычно это объясняют тем,
что Фрейд в отличие от Брейера не мог столь же удачно поль-
зоваться этим методом. Возможно, однако, что имелись и дру-
гие основания: при гипнозе внушаются команды, исходящие от
врача, а это может оказать блокирующее воздействие на спон-
танные, свободные от чьего бы то ни было внешнего давления
тенденции личности.
Вместо гипноза Фрейд стал широко применять методику
«свободных ассоциаций». К пей он пришел в ходе своих психо-
терапевтических сеансов. Первоначально во время этих сеан-
сов он быстро задавал вопросы пациентам, время от времени
перебивая их ответы своими замечаниями. Однажды он столк-
нулся с пациенткой, которая протестовала против того, что ей
мешали беспрепятственно излить поток своих мыслей. После
этого случая Фрейд изменил тактику и перестал вмешиваться
в спонтанный рассказ больного. Он начал требовать, чтобы
пациенты, находясь в расслабленном состоянии (например,
лежа на кушетке), не ставя перед собой никаких интеллек-
туальных задач, непринужденно высказывали любые мысли,
364
приходящие им в голову, какими бы странными они им ни ка-
зались.
Очевидно, что за измененной тактикой психотерапии стояли
определенные взгляды на детерминацию речевых ассоциаций.
Предполагалось, что их течение не случайно и не хаотично,
а определенным образом детерминировано. В самом по себе
мнении о строго причинном характере ассоциаций ничего ори-
гинального не было. С момента своего возникновения ассоциа-
тивная теория являлась не чем иным, как распространением
принципа причинности на область психических явлений. Мы
отмечали, что Эббиигауз в целях раскрытия закономерностей
научения устранил из этих ассоциаций смысловое содержание,
изобретя «бессмысленные слоги».
Фрейд прибег к «свободным ассоциациям» с совершенно
иной целью. Ему важно было проследить ход мысли своих па-
циентов, скрытый не только от врача, но и от них самих. Поэ-
тому для него самым важным в ассоциациях являлось именно
то, что мешало Эббннгаузу найти «чистую культуру» сенсомо-
торных связей, именно смысловое содержание. Эббиигауз, как
мы помним, его устранил, Фрейд же искал в нем ключ к бес-
сознательному. Он пытался выяснить, чему соответствуют ас-
социации не в мире внешних объектов, а во внутреннем мире
субъекта. Любые связи мыслей, взятые не отрешенно от лич-
ности, а как частичка ее подлинной жизни, имеют двойную от-
несенность: и к предметной реальности, существующей на соб-
ственных основаниях, и к реальности психической, воспроизво-
дящей (отражающей) первую и вместе с тем наделенной соб-
ственными признаками. Фрейд искал в ассоциациях смысловое
содержание, но не предметное, а личностное. Очевидно, что эта
задача была не из легких, поскольку внутреннее строение лич-
ности не менее сложно, чем строение мира, в котором она
живет.
У Фрейда ассоциации выступили не как проекция объектив-
ной связи вещей, а как симптомы мотивационных установок
личности. Особое внимание он обратил на замешательство, ко-
торое (неожиданно для самих себя) порой испытывали его па-
циенты при свободном, неконтролируемом ассоциировании слов.
В этом замешательстве он искал намек на события, некогда
нанесшие человеку душевную рану. Предполагалось, что осо-
бый механизм блокирует травмирующее представление, не до-
пускает его в сознание. События прошлого не всплывают в па-
мяти не из-за слабости ассоциаций (обусловленной недоста-
точной частотой повторения, непрочностью «следа» в мозгу и
другими не зависящими от мотивации субъекта причинами), а
из-за нежелания вспомнить. Трудности ассоциирования Фрейд
и отнес за счет этого неосознанного нежелания. В пунктах, где
испытуемый начинал запинаться, где он отказывался от даль-
нейшего ассоциирования, Фрейд искал кончик нити, ведущей
365
к вытесненным влечениям, на которые бдительное сознание на-
ложило табу.
Занявшись анализом собственной психики, Фрейд не мог
использовать ни гипноз, ни свободные ассоциации. Он выбрал
другие психические феномены — сновидения, в которых увидел
«царскую дорогу к бессознательному». В свое время, работая
с Брейером, он предполагал, что возвращение пациента с по-
мощью гипноза к неприятным эпизодам прошлого ведет к очи-
щению души от патогенных эмоций. Теперь Фрейд изменяет
свою точку зрения на образы прошлого. Он выдвигает положе-
ние об их символическом характере. Идея символики сновиде-
ний была очень древней. Фрейд предложил новый взгляд на
эту символику. В ней, по его мнению, иносказательно подает
о себе весть мир бессознательных потаенных влечений.
Образ должен рассматриваться как символ мотивационного
напряжения (влечения), которое само по себе «безъязычно».
Древние толкования, относившие сновидения или иллюзии па-
мяти за счет деятельности души как внетелесной сущности, не
могли быть совмещены с естественнонаучным подходом к жиз-
ни. Их оттеснили физиологические схемы: картины сновиде-
ний— это прихотливая игра физиологических импульсов в от-
дельных нервных клетках или общей пониженной активности
мозга, забывание — заторможенность «следов» в коре и т. д.
Фрейд пришел к выводу, что за кажущимися бессмысленными
образами и действиями скрыта работа психологического меха-
низма, решающего определенные задачи, значимые для лич-
ности. Его просчет, хорошо видимый с позиций современной
науки, состоял не в указании на важность психической детер-
минации, не совпадающей с чисто физиологической, а в пре-
вратных представлениях о самой психике, о механизмах ее
развития, о ее зависимости от социальных и физиологических
факторов.
Первоначально Фрейд представил психическую жизнь, со-
стоящей из трех уровней: бессознательного, предсознательного
и сознательного. Источником инстинктивного заряда, придаю-
щего мотивационную силу человеческому поведению (как в его
моторных, так и в мыслительных формах) является бессозна-
тельное. Оно насыщено сексуальной энергией (Фрейд обозна-
чил ее термином «либидо»). Эта сфера закрыта от сознания
в силу запретов, налагаемых обществом. В предсознательном
теснятся психические содержания, которые без особого напря-
жения могут стать предметом осознания. Наконец, сознание.
Оно не является пассивным отражением процессов, которые
совершаются в сфере бессознательного, но находится с ними
в состоянии постоянного антагонизма, конфликта, вызванного
необходимостью подавлять сексуальные влечения. Эта схема и
была приложена к объяснению клинических фактов, получен-
ных в результате анализа поведения невротиков: симптомов
366
истерии, забывания травмировавших событий (амнезия), ка-
тарсиса и др. Затем она была перенесена на некоторые обыч-
ные проявления психической жизни, а именно на сновидения,
обмолвки, шутки и т. д.
Во всех случаях предлагалась одна и та же интерпрета-
ция: либидо как мощное мотивационное начало прорывается
сквозь цензуру сознания, ищет различные обходные пути и
разряжается в формах, внешне нейтральных, а по существу
имеющих второй, символический план. Подавление влечения
проявляется в бодрствующем состоянии в виде различных об-
молвок, описок, забывания определенных вещей и т. д. Для
всех этих явлений объяснение, согласно Фрейду, нужно искать
не в недостатках памяти и не в случайных, не имеющих отно-
шения к системе мотивов личности, отклонениях от двигатель-
ных стереотипов, а в той же области функционально напря-
женных импульсов, сдержанных цензурой сознания, но полу-
чивших выражение в явлениях, которые приобретают смысл
симптома и символа. Наконец, шутки или каламбуры также
есть не что иное, как мгновенная разрядка напряжения, создан-
ного ограничениями, которые накладывают на субъекта соци-
альные нормы, в том числе логико-грамматические. Такая раз-
рядка вызывает чувство удовлетворения.
Фрейд не ограничился выводом о том, что сновидения,
ошибки памяти и т. п. нужно соотносить не только с физиоло-
гическими, но и прежде всего с психологическими (мотиваци-
онными) механизмами, посредством которых решаются значи-
мые для личности задачи. Саму мотивацию он выставил в лож-
ном свете, как и динамику се развития. Центральной для
Фрейда становится идея метаморфоз, претерпеваемых сексу-
альным инстинктом в онтогенезе.
Согласно фрейдистской концепции об инфантильной сексу-
альности, ребенок до 5—6-летнего возраста проходит ряд фаз:
оральную, анальную и фаллическую. ЛАсжду шестью годами и
юностью — период, когда половой инстинкт находится в латен-
тном, скрытом, состоянии. Задача психоаналитической про-
цедуры усматривалась в том, чтобы «раскопать» в раннем дет-
стве различные слои, где возникают те сексуальные нарушения,
которые становятся источником невроза. Особое место отводи-
лось «Эдипову комплексу», под которым понималась опреде-
ленная мотивационно-аффективная формула отношений ребенка
к своим родителям. В греческом мифе о царе Эдипе, убившем
своего отца и женившемся на матери, скрыт, по мнению
Фрейда, ключ к якобы извечно тяготеющему над каждым муж-
чиной сексуальному комплексу: мальчик испытывает влечение
к матери, воспринимая отца как соперника, вызывающего од-
новременно и ненависть, и страх.
Психоанализ не О1раничил своих притязаний областью пси-
хического развития индивида. Он распространил их на всю
36?
историю человеческой культуры, ища в ней (мифах, обычаях,
памятниках литературы, искусства, науки) воплощение все тех
же комплексов, все тех же сексуальных сил. Фрейд рассчиты-
вал, что тем самым благодаря использованию обширного ма-
териала, почерпнутого из совершенно другой, чем сновидения,
поведение невротиков и т. д., области, будет подтверждена
общезначимость психоаналитических схем. В действительности
распространение объяснительных приемов психоанализа на
историю культуры, представив последнюю в совершенно мисти-
фицированном виде, лишь усугубило давно уже сложившееся
в научных кругах недоверие к самим этим приемам.
В 20-х годах в психологических воззрениях Фрейда про-
изошли некоторые изменения. Они коснулись, в частности, воп-
роса об основных побудительных силах поведения. После пер-
вой мировой войны, истребившей множество людей и культур-
ных ценностей, породившей неврозы особого рода, Фрейд
присоединяет к инстинкту самосохранения и половому ин-
стинкту инстинкт разрушения (служащий мотивом агрессив-
ного поведения). Представление об исконной агрессивности че-
ловека было использовано затем апологетами реакционной
доктрины о неотвратимости войн. Оно еще резче обнажило ан-
тиисторизм и антигумапизм фрейдистской концепции, прони-
занной неверием в общественный прогресс, в возможность
устранить причины, порождающие агрессию и насилие.
Известные изменения претерпевают в этот период взгляды
Фрейда и на структуру человеческой личности. Напомним, что
первоначально Фрейд представлял личность в виде иерархии
бессознательного, предсознательного и сознательного. В даль-
нейшем в работах «По ту сторону принципа удовольствия»
(1920) и «Я и Оно» (1923) он предлагает иную модель, ока-
завшую существенное влияние на психологические учения
о личности.
Теперь он утверждает, что личность состоит из трех основ-
ных компонентов, обозначенных терминами «ид» (оно), «эго»
(Я) и «супер-эго» (сверх-Я). Ид — наиболее примитивный ком-
понент, носитель инстинктов. Будучи иррациональным и бес-
сознательным, ид подчиняется принципу удовольствия. Вынуж-
денное служить требованиям ид, эго (Я) вместе с тем следует
принципу реальности, а не удовольствия. Оно учитывает осо-
бенности внешнего мира, его свойства и отношения. Наконец,
супер-эго служит носителем моральных стандартов, это та
часть личности, которая выполняет роль критика и цензора.
Если эго примет решение или совершит действие в угоду ид,
но в противовес супер-эго, оно испытывает наказание в виде
чувства вины, укоров совести. Поскольку требования к эго со
стороны ид, супер-эго и реальности несовместимы, неизбежно
его пребывание в ситуации конфликта, создающего невыноси-
368
мое напряжение, от которого личность спасается с помощью
специальных «защитных механизмов» — вытеснения, рациона-
лизации, регрессии, сублимации и др. Вытеснение означает не-
произвольное устранение из сознания чувств, мыслей и стрем-
лений к действию. Перемещаясь в область бессознательного,
они продолжают мотивировать поведение, оказывают на него
давление, переживаются в виде чувства тревожности, проры-
ваются в симптомах и т. д. Регрессия — соскальзывание на бо-
лее примитивный уровень поведения или мышления. Сублима-
ция— один из механизмов, посредством которых запретная
сексуальная энергия разряжается в виде деятельности, прием-
лемой для индивида и общества. Разновидностью сублимации
является творчество.
В интроспективной психологии было принято считать, что
работа сознания сводится к «внутреннему восприятию» своих
содержаний. Фрейд же доказывал, что опа жизненно важна
для сохранения личности, человеческого Я. Тем самым он вво-
дил представление о психических механизмах, обслуживающих
систему личности с целью се сохранения, решения ее собствен-
ных задач, а нс только задач чисто предметного характера *. Это
был путь к преодолению взглядов, отождествлявших личность
с ее самосознанием или с ее индивидуальными психофизиоло-
гическими особенностями (ср. Гальтон и тестологическое дви-
жение).
Известно, что в науке имеются псевдопроблемы. Но есть
также псевдоответы на реальные вопросы. Таковыми перена-
сыщено учение Фрейда. Вопрос о мотивации как реальной де-
терминанте поведения — один из важнейших в психологии.
Однако, выдвинув его на передний план, Фрейд дал ложный
ответ: мотивация выступила в облике психической энергии,
циркулирующей в замкнутой системе организма, определяю-
щей самое себя и имеющей единственный вектор — устремлен-
ность к рассеянию, к разряду. Реальной является проблема
многоплановости мотивационных структур человеческого пове-
дения, но у Фрейда она превратилась в мифологический образ
борьбы трех различных существ (ид, эго и супер-эго).
Важную роль в формировании мотивационной сферы и ха-
рактера человека играет период детства. У Фрейда он свелся
к различным стадиям сексуальных пертурбаций, якобы одно-
значно определяющих характер и установки взрослой лично-
сти. Мотивационный и познавательный аспекты психической
деятельности не идентичны. Их различие Фрейд истолковал
* В предшествующей психологии психические механизмы (главным обра-
зом механизм ассоциации, которым объяснялись восприятие, память, мышле-
ние, воображение) считались работающими только над решением предметных
задач.
369
как извечный антагонизм. Он противопоставил энергетическую
сторону психики информационной: энергия у него слепа, а ин-
формация не способна управлять.
И в образе, и в двигательном акте его интересовала пре-
имущественно одна сторона — их служебная роль по отноше-
нию к энергии мотива, к возможности ее разрядить. Не слу-
чайно поэтому Герберт Уэллс, один из поклонников Фрейда,
видел его заслугу в доказательстве того, что человеческий ин-
теллект не в большей степени приспособлен к отысканию исти-
ны, чем свиное рыло.
Мы уже знаем, что альтернатива—либо физиологическое
объяснение мотивации, либо психологическое — является лож-
ной. Все ошибки и тупиковые ходы Фрейда возникли не из-за
признания причинной роли психических явлений (мотивов,
структуры личности), а из-за ее неправильной интерпрета-
ции.
Абсолютизировав психическую причинность, Фрейд расши-
рил ее действие далеко за пределы того отрезка жизнедея-
тельности, в котором она действует.
Психический фактор (представленный в ложном свете)
оказался определяющим для законов как телесной, так и об-
щественной жизни. Но тогда-то его трезвое осмысление стало
невозможным, ибо только в системах физиологических и со-
циальных связей детерминируемое ими психическое выполняет
свою реальную функцию. У Фрейда психическая энергия, с од-
ной стороны, подменила биологические основания мотивации,
с другой — выступила в роли главного регулятора социальных
связей и отношений личности.
Нередко дефекты теории, слабость ее идейного потенциала
ярко обнаруживаются при стремлении ее сторонников воспол-
нить пробелы первоначального, «классического» варианта но-
выми представлениями, призванными привести этот вариант
в соответствие с прогрессом знаний и требованиями времени.
Ничто так не обнажило методологическую несостоятельность
фрейдизма, как бесчисленные попытки его модернизировать.
Более чем полувековая история учений, ответвившихся от «ка-
нонического» фрейдизма, наглядно продемонстрировала его
бесперспективность.
В 1908 г. была организована Международная психоанали-
тическая ассоциация. Одним из наиболее активных ее деятелей
становится К. Юнг (1875—1961)—швейцарский психиатр,еще
до сближения с Фрейдом приобретший известность изобретен-
ным им тестом на ассоциацию слов. Тест требует от подвер-
гаемого испытанию лица возможно более быстрой реакции на
предъявляемое слово любым другим словом. Заторможенность
этой реакции, непонимание слова-раздражителя или его меха-
ническое повторение (совместно с другими реакциями, в част-
370
мости изменением пульса, электрического сопротивления ко-
жи и т. д.) * рассматривались как «индикатор комплекса», т. е.
как указание на эмоционально окрашенные представления,
сообщение о которых является для испытуемого нежелатель-
ным.
Юнг работал под руководством известного психиатра
Е. Блейлера **, а также под руководством Жане. Мысль о том,
что ассоциации могут быть использованы для изучения скрытых
тенденций личности, а не только памяти и мышления, носилась
тогда в воздухе. Юнг пришел к ней независимо от Фрейда.
Познакомившись же с теорией Фрейда, он стал применять ее
в психиатрической клинике.
Через несколько лет Юнг разошелся с Фрейдом, выдвинув
собственную систему, названную им «аналитической психоло-
гией»***. Одним из ее центральных пунктов стало «учение
о коллективном бессознательном». Подобно инстинктам жи-
вотных, у человека, согласно Юнгу, врожденными для различ-
ных рас являются архетипы, представляющие не индивидуаль-
ное, а коллективное бессознательное. Архетипы — априорные
организаторы нашего опыта, невидимый ультрафиолетовый ко-
нец психического спектра. Они обнаруживаются в сновидениях,
фантазиях, галлюцинациях, психических расстройствах, а также
в творениях культуры. В качестве объекта своих спекуляций
Юнг выбрал историю алхимии, символы которой, по его мне-
нию, запечатлели стремление к «индивидуации», выражающей
потребность индивидуальной души синтезировать присущее ей
коллективно-бессознательное начало с элементами собственного
сознания.
Характерный для всего психоаналитического движения ан-
тиисторический подход не только к индивидуальному созна-
нию, но и к развитию культуры ярко выступил в юнговской
концепции. Эволюция культурных ценностей выводилась
Юнгом из мифических вневременных свойств человеческой
души.
Если юнговское учение об архетипах, коллективном бессоз-
нательном и т. д. не было принято научной психологией, то раз-
* Изменение электрического сопротивления кожи как своеобразная реак-
ция на небезразличные для испытуемого раздражители получила название
психогальванического рефлекса (открыт русским ученым И. Р. Тархановым и
французским физиологом Фере). Эта методика широко используется в экспе-
риментальной психологии и в настоящее время.
** Блейлеру принадлежат большие заслуги в изучении душевных болезней,
в особенности шизофрении. Он ввел и сам термин «шизофрения».
*** Юнг отказался от трактовки полового влечения как стержня личности
и источника конфликтов. Он предложил понимать под либидо любую потреб-
ность, а не только сексуальную. Фрейд обвинил Юнга в десексуализации пси-
хоанализа, увидев в этом измену школе.
371
работанная им типология характеров приобрела популярность
и поныне используется в исследованиях личности. Юнг разде-
лил человеческие типы на экстравертивный (обращенный
вовне, увлеченный социальной активностью, чуждый самосозер-
цанию) и интравертивный (обращенный внутрь). Концепция
Юнга ничем позитивно не обогатила понятие о мотивации,
зато ликвидировала важное разграничение двух ее аспектов —
энергетического и смыслового — и провозгласила послед-
ний изначально, генетически заложенным в конструкции
мозга.
Другой крупный представитель психоаналитического движе-
ния, А. Адлер (1870—1937), так же как и Юнг, отверг пансек-
суализм Фрейда и выдвинул ряд идей, повлиявших на зарож-
дение неофрейдизма. Среди этих идей отметим принцип един-
ства личности (в противовес ее разделению на ид, эго и супер-
эго) и подчеркивание роли социального, а не биологического
фактора в мотивационной структуре человека. Согласно уче-
нию Адлера (названному «индивидуальной психологией»), ин-
дивид из-за дефектов в развитии его телесных органов испы-
тывает «чувство неполноценности». Стремясь преодолеть это
чувство и самоутвердиться среди других (здесь и выступает
социальный фактор), он актуализирует свои творческие воз-
можности. Компенсация и сверхкомпенсация — таковы движу-
щие силы психического развития. Иногда попытки освобо-
диться от чувства неполноценности ведут к невротическим
срывам: чтобы добиться превосходства над другими людьми,
личность провоцирует у них симпатии к своей персоне. Сверх-
компенсацпя — это особая форма реакции на чувство неполно-
ценности. Она порождает людей, отличающихся исключитель-
ными достижениями. Так же как и Фрейд, Адлер считал, что
формирование характера падает на первые пять лет, когда у
ребенка развивается свой стиль поведения, определяющий об-
раз его мыслей и действий во все последующие периоды.
Хотя Адлер и настаивал на том, что индивид не может рас-
сматриваться независимо от общества, представление о со-
циально-исторической природе человеческой личности было ему
так же чуждо, как и Фрейду. Он видел в личности продукт ее
собственного индивидуального творчества, стимулируемого ее
незащищенностью перед враждебным миром, неполноцен-
ностью, стремлением укрепиться путем превосходства над дру-
гими.
Само по себе утверждение Адлера о том, что личность су-
ществует только в «социальном контексте», не способно про-
лить свет на реальные движущие силы человеческого поведе-
ния, пока остается нераскрытой природа этих отношений и ме-
ханизм их воздействия на личность. Ведь и у Фрейда в роли
источников конфликтов выступала динамика мотивов ребенка
372
как существа не изолированного, а непрестанно сталкивающе-
гося с запретами ближайшего социального окружения.
Определяется ли социализация личности вытеснением вле-
чения и переключением энергии на санкционированные обще-
ством объекты (Фрейд), рассматривается ли она как резуль-
тат стремления личности компенсировать и даже сверхкомпен-
сировать свою неполноценность (Адлер)—и в одном и
в другом случае за исходное принимается извечный антагонизм
между индивидом и «контекстом социальных отношений», чем
затемняется подлинная картина их взаимоотношений.
Глава 13
психология
В КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ СТРАНАХ
В 30—40-х годах XX в.
В конце 20-х — начале 30-х годов мир капитализма потряс же-
сточайший экономический кризис. Сильнее всего он поразил Со-
единенные Штаты Америки: началась массовая безработица,
шло разорение и обнищание широких слоев населения, обо-
стрилась классовая борьба. Все это существенно изменило идео-
логическую атмосферу, в которой развивалась психология.
В этой обстановке происходит переориентация исследований
в различных областях. Появляются новые направления. Резко
возрастает интерес к социальной психологии и проблемам мо-
тивов поведения. Психотерапия используется не только для ле-
чения невротиков, ио и с целью помочь личности избавиться от
внутренних конфликтов. Широкую популярность приобретает
психологическое консультирование. По свидетельству Британ-
ской энциклопедии, «большая депрессия 30-х годов была перио-
дом расширяющейся активности (психологов.—М. Я.)... Про-
фессиональное консультирование распространялось на безработ-
ных, анализировались покупательные привычки населения, и
изучение мнения стало вспомогательным средством при форму-
лировании политики правительства» (10, 690).
Улетучился оптимизм предшествующего периода, когда каза-
лось, что перед каждым человеком открыта возможность без-
граничного успешного приспособления, когда, как обещал Уот-
сон, любого индивида можно было снабдить, используя откры-
тия научной психологии, набором надежных адаптивных реак-
ций. В статье, написанной для Большой! советской энциклопедии,
Уотсон утверждал, что «бихевиоризм полагает стать лаборато-
рией общества» (1, 436). Однако план управления социаль-
ным поведением на основе сочетаний стимулов с реакциями
оказался химерическим. «Мы можем в большинстве случаев
управлять руками, ногами и вокальными органами людей,
только управляя их желаниями» (24, 119), — подчеркивал вид-
нейший американский психолог Р. Вудворс. Представление о мо-
тивах, установках, ценностных ориентациях личности направ-
ляло внимание исследователей на феномены, недоступные внеш-
нему непосредственному наблюдению. Для Уотсона и его сто-
ронников все недоступное прямому наблюдению не может слу-
жить объектом опытного, экспериментального познания. «Внут-
рипсихическое» отвергалось как ненаучная фикция.
374
То, что считалось фикцией применительно к рефлексам кры-
сы, оказывалось реальностью социальной жизни человека. В
мышлении самых правоверных бихевиористов, таких, например,
как Флойд Олпорт, при первых же попытках объяснить социаль-
ное поведение зарождается понятие об установке как особом
внутреннем факторе, влияющем на характер внешней реак-
ции (5).
Внутренние факторы были в центре интересов двух других
школ — фрейдистской и гештальтистской. Но обе игнорировали
общественную природу сознания человека, его целей, надежд,
побуждений, т. е. тех явлений, которые действуют между сти-
мулом и реакцией. Между тем в накаленной атмосфере кризиса
внимание привлекли именно эти внутренние детерминанты по-
ведения, без овладения которыми активное участие психологии
в решении проблем социального поведения было невозможно.
Оба западноевропейских учения — и фрейдизм, и гешталь-
тизм — приобрели на американской почве своеобразную направ-
ленность. Иммигрировавший из Германии Курт Левин распрост-
раняет способ объяснения, близкий к гештальтистскому, на ана-
лиз мотивации групповой деятельности. Преемники фрейдистской
схемы присоединяют к ее биологическим константам социальные.
Возникает неофрейдизм.
Не только американская психология, где в 20-х годах доми-
нировал уотсоновский бихевиоризм, впитала «менталистские»
концепции западноевропейских исследователей. Сами эти иссле-
дователи преобразуют установки своих школ под влиянием тре-
бований американской жизни. В период экономического кризиса
30-х годов и после него связи психологии с практикой распро-
страняются далеко за пределы медицины, педагогики и трудо-
вых операций, как это было в первые десятилетия века. Психо-
логия впервые в истории приобретает в качестве объекта непо-
средственного приложения своих понятий и методов область
общественно-политической практики. Она привлекается к изуче-
нию общественного мнения, составлению рекомендаций для
монополий и государственных органов. Ее союз с социологией
оказывается столь тесным, что грани между двумя дисципли-
нами в ряде пунктов вообще исчезают.
Процесс, о котором идет речь, был вызван общественно-исто-
рическими обстоятельствами, но он привел к важным сдвигам
во всей системе построения и разработки психологии как науки.
В частности, он выдвинул на передний план исследование соци-
альной детерминации психической деятельности. Для перехода
к се исследованию прежние бихевиористские, гештальтистские
и фрейдистские концепции оказались непригодными.
В конце 20-х — начале 30-х годов в психологии вновь сложи-
лась острая кризисная ситуация. Борьба между школами в пси-
хологии достигла апогея. Успешное развитие эксперименталь-
ных исследований сочеталось с резким теоретическим антаго-
375
низмом. В 1927 г. вышло первое издание книги Карла Бюлера
«Кризис психологии». Ее название совпадало с названием книги
Вилли, появившейся в конце прошлого столетия. В отличие от
Вилли Бюлер говорил уже не о том, на какую философскую те-
орию сознания следует ориентироваться, а о том, как добиться
единства психологической науки, распавшейся, по его мнению,
на три основных направления: психологию сознания, психологию
поведения и психологию духа. Выход, по Бюлеру, состоял в объ-
единении всех подходов с целью создания единой системы поня-
тий. Рациональной в этом анализе являлась мысль о том, что
в каждом из направлений отражался один из реальных аспектов
психической деятельности. Однако с самого начала была очевид-
на эклектичность бюлсровского проекта и последующая история
показала его неосуществимость.
О тревожном положении свидетельствовали регулярно про-
ходившие международные психологические конгрессы, где пред-
ставители различных направлений не могли найти общего языка.
Когда президента IX Международного конгресса (впервые про-
ходившего в США) Джеймса Кеттела попросили поделиться
общими впечатлениями об этом конгрессе, он заметил, что пси-
хология напоминает ему огромную медузу. «Ей следовало бы
придать хотя бы немного костей», — добавил он. На следующем
конгрессе, в 1932 г., в Копенгагене выступил один из главных
гештальтистов, В. Келер, и сказал, что психология окончательно
распадется, если не удастся найти связующие ее нити.
Кризисное состояние определялось рядом обстоятельств. Мы
уже отметили роль общественно-экономических потрясений и
обусловленных ими новых запросов к психологическому позна-
нию. Психология не могла удовлетворить их, поскольку игнори-
ровала социально-личностные факторы поведен ня человека.
Обращение к этим факторам требовало преобразовать прежние
детерминационныс схемы. В этой связи намечаются попытки
преодолеть их ограниченность, перейти к изучению детерминант
более высокого уровня. Важная особенность этих детерминант
состоит в том, что они придают индивидуальному поведению
целесообразный характер. Биология благодаря Дарвину смогла
причинно объяснить телсологичность живого, исходя из законо-
мерностей эволюции вида. От психологии же требовался при-
чинный анализ целесообразности осознанных действий индиви-
да. Эту проблему пытался устранить радикальный бихевиоризм.
Но регулируемость индивидуальных действий внутренней
целью является объективной реальностью, а пе мифом функци-
онализма, как полагал Уотсон и др. Вместе с тем возвращение
к внутренним регуляторам объективно наблюдаемого поведения
могло оказаться регрессом, если бы эти регуляторы вновь трак-
товались с точки зрения давно скомпрометировавшей себя ин-
троспективной концепции. В этом случае весь трудный опыт
борьбы за объективный метод оказался бы бессмысленным. И
376
наконец, чтобы превратить целесообразное поведение в предмет
серьезного, научного исследования, следовало синтезировать
те основные понятия, которые в силу уже известных нам причин
оказались расщепленными: действие отщепилось от образа и
мотива в бихевиоризме, образ от действия и мотива — в гс-
штальтизме, мотив от остальных категорий — во фрейдизме.
Это были задачи теоретические. Однако необходимость их реше-
ния определялась, как мы видели, требованиями социальной
практики. Проблемы научения и психодиагностики по-нрежнему
занимали центральное место, а «предсказание и контроль» все
так же служили основным девизом. Отличие от предшествую-
щего периода состояло в том, что развеялись иллюзии о возмож-
ности предсказывать и контролировать человеческое поведение
по Уотсоновской программе. Это направляло на поиск новых
программ. Нельзя было выйти из кризисной ситуации, соединив
обломки прежних теорий. «Сам фундамент психологии должен
быть перестроен»,— писал в 1932 г. советский психолог Выгот-
ский.
ЭВОЛЮЦИЯ БИХЕВИОРИЗМА
Психологи капиталистического Запада по-прежнему ориентиро-
вались на идеалистическую методологию. Выход из тупика и
предпосылку достижения искомого единства не на вербальной,
а на реальной, эмпирически контролируемой основе они видели
в новом варианте позитивистской философии — операциона-
лизме.
Операционализм сложился под влиянием бихевиористских
идей. Он представляет собой своеобразную картину взаимодей-
ствия концепции человеческого поведения с концепцией дея-
тельности ученого. Благодаря Уотсону и другим бихевиористам
приобрело популярность представление о том, что первичным пси-
хическим элементом следует считать не ощущение (как полага-
ли Вундт, Мах, Титченер и др.), а двигательную реакцию. Но
ведь и научное исследование есть своего рода «поведение». Этот
вывод и сделал из бихевиористских идей гарвардский математик
и физик П. Бриджмен. В том же 1927 г., когда Бюлер заговорил
о кризисе психологии, он выдвинул концепцию, согласно которой
основные элементы научного значения — понятия не содержат
ничего, кроме системы операций (действий), доступных наблю-
дению ученого, посредством которых эти понятия устанавлива-
ются.
Такая точка зрения (от нее впоследствии сам Бриджмен ре-
шительно отказался) была изложена им в книге «Логика совре-
менной физики» (1927). Бриджмен, в частности, писал: «Поня-
тие о длине определяется (фиксируется), когда определяются
(фиксируются) операции, посредством которых длина измеря-
ется. Поэтому понятие о длине содержит не более чем группу
операций. Понятие является синонимом соответствующей группы
377
операций» (6, 5). Речь шла о понятиях физического мира, пре-
терпевших коренные изменения с переходом от классической
(ньютоновской) физики к релятивистской (эйнштейновской).
Бриджмен предполагал, что точным определением лабораторных
процедур удастся спастись от субъективизма, поскольку эти про-
цедуры доступны контролю, повторению, внешнему наблюдению
(в отличие от образов, неотчуждаемых от субъекта).
В действительности опсрационализм лишал понятия отража-
тельного характера и оставлял в качестве их единственного ре-
ального коррелята измерительные, наблюдательные и т. и. акты
субъекта. У Бриджмена речь шла о понятиях физического мира.
Поскольку же психологи всегда воспринимали физику как идеал
и образец для своих построений, они стали присматриваться
к учению о том, что основа научного знания, его логический ко-
стяк не имеют за собой никакой иной ценности, кроме измери-
тельных процедур и других объективно проверяемых операций
исследователя.
В психологии не происходило столь радикальной ломки поня-
тий, как в науках о физическом мире. Но ситуация в ней явля-
лась глубоко кризисной. Опсрационализм обещал покончить
с субъективизмом, придать понятиям естественнонаучную стро-
гость. Его сторонниками становятся видные американские пси-
хологи: Толмен, Боринг, Макджеш, Скиннер, Стивенс и др.
В специальной работе (31) Стивенс изложил следующие посту-
латы операционализма как руководящие для психологии:
а) все высказывания о явлениях (эмпирические предложе-
ния) сводятся к таким простейшим терминам, в отношении ко-
торых достижимо общее согласие (социальный критерий);
б) опыт отдельной личности исключается;
в) изучается кто-либо другой (организм или личность), но не
сам экспериментатор;
г) экспериментатор может анализировать события, происхо-
дящие в нем самом, но в этом случае он их трактует так, как
если бы они совершались другой личностью;
д) признаются только такие предложения (суждения), истин-
ность или ложность которых может быть по требованию про-
верена путем применения конкретных операций;
е) основной операцией является различение. Оно играет ту
же роль, какую у Маха выполняли ощущения;
ж) четко различаются формальные и эмпирические предло-
жения, чтобы избежать бесконечной путаницы.
Как указывал Стивенс, опсрационализм — это не новая шко-
ла в психологии, не система правил для проведения эксперимен-
тов и даже не гарантия согласия, хотя его целью и является до-
стижение согласия. Все психические реалии сводятся к опера-
циям, посредством которых они наблюдаются.
Программа операционализма не содержала в методологиче-
ском плане ничего существенно нового, но тем не менее идея
378
распространения бихевиористской процедуры (применявшейся
до того к подопытным животным) на деятельность самого ис-
следователя поведения была встречена в 30-х годах в американ-
ских психологических кругах с большим энтузиазмом. Лишь
в следующем десятилетии развеялось иллюзорное представле-
ние, будто верификация (проверка) психологических «предло-
жений» путем их сведения к операциям, посредством которых
они были установлены, превратит психологию в точную науку
и избавит от «псевдопроблем».
Опсрационализм стал философским компасом для реформа-
торов поведенческой психологии, среди которых наиболее зна-
чительными фигурами были Эдвард Толмен (1886—1959) и
Кларк Халл (1884—1952). Они возглавили направление, полу-
чившее название необихевиоризма.
Когнитивный бихевиоризм. Толмен, имея инженерное образо-
вание, некоторое время занимался психологией в Германии
у Коффки до того, как его учитель вошел в гештальтистский
триумвират. В начале 20-х годов, работая преподавателем пси-
хологии в Калифорнийском университете (Беркли), Толмен во-
сторженно встретил уотсоновскую программу. Гештальтистская
школа повлияла на него в двух отношениях: он усвоил идею
целостности и убеждение, что главным в поведении является его
внутренний план. Бихевиоризм устранил этот план по мотивам
его принципиальной недоступности объективному прямому
наблюдению. Здесь бихевиоризм был полностью солидарен
с гештальтизмом, который также исходил из мнения, что вну-
трнпснхнческое, будучи доступно одному только субъекту, обра-
зует его феноменальное поле.
Онерационалпзм, казалось, открывал перспективу перевести
феномены, никому кроме самого субъекта не доступные, на язык
объективно наблюдаемых операций исследователя этих фено-
менов.
Все эти соображения производили впечатление и на тех пси-
хологов, которые видели дефекты бихевиоризма, но в то же время
считали невозможным изгнать из психологии образ, мотив и
другие фундаментальные понятия и проблемы. Они задумыва-
лись над возможностью распространить методологию бихевио-
ризма на игнорируемые нм стороны психической деятельности.
Инициатором такого исследования внутренних процессов, со-
вершающихся между стимулом и реакцией, и выступил Толмен.
Он исходил из того, что для этих процессов должны существо-
вать столь же объективные показатели, какими пользуются при
изучении стимулов и реакций, доступных внешнему наблюдению.
Свой вариант бихевиоризма Толмен изложил в книге «Целе-
направленное поведение у животных и человека» (33). Понятие
о цели было главным камнем преткновения для Уотсона и его
последователей. Направление их поисков заключалось в том,
чтобы в противовес функционалистской психологии с ее телеоло-
379
гическим способом мышления утвердить присущий естественным
наукам детерминизм. Понятие о цели в психологии предполагает
образ и мотив (а не только раздражитель и органическую по-
требность). Эти категории и ввел Толмен, сохранив уверенность
Уотсона в том, что психология, чтобы стать наукой, должна
ограничиться объективно наблюдаемым. Свой бихевиоризм Тол-
мен называл «молярный». Этот термин был избран с целью
противопоставить взгляд на поведение как на целостный процесс
«молекулярному» бихевиоризму, трактующему поведение как
совокупность изолированных двигательных актов.
Толмен ввел понятие о промежуточных переменных (interve-
ning variables), под которым понималась совокупность позна-
вательных и побудительных факторов, действующих между непо-
средственными стимулами (внешними и внутренними) и ответ-
ным поведением. Промежуточные переменные — это детерми-
нанты, которые опосредствуют двигательную реакцию (зависи-
мая переменная) на раздражитель (независимая переменная) *.
Сперва Толмен исходил из двух классов промежуточных пе-
ременных: потребностных (потребность в пище и безопасности,
а также сексуальное влечение) и познавательных (восприятие,
умение и др.). В дальнейшем (1951) он пересмотрел свой подход
и выделил три группы: потребностная система, система ценност-
ных мотивов (предпочтений одних объектов другим) и бихевио-
риальное поле (ситуация, в которой совершается действие) (35).
Концепция Толмена расшатала бихевиористские постулаты и
стимулировала разработку новых экспериментальных программ
исследования научения. Формула «стимул — реакция» в ее ис-
ходном варианте удержаться более не могла.
По Толмену, поведение регулируется центральными детер-
минантами. Используя объекты среды, организм вырабаты-
вает по отношению к ним установку, готовность соотнести
средства и цели еще до того, как совершается открытая реак-
ция. Он выучивается не «коннексиям» (стимулам — реакциям),
а знанию о том, «что ведет к чему». Он руководствуется «мат-
рицей ценностей — убеждений», представляющей иерархию ожи-
даний об объектах. Все это были «менталистские» понятия. Тол-
мен этого и не отрицал. Но он претендовал на то, что ему уда-
лось перевести их на бихевиористский язык. Толмен поставил
большое количество экспериментов над крысами, доказывая,
что объяснить, как они приобретают лабиринтные навыки,
можно только с помощью промежуточных переменных. Так,
в процессе научения животное обнаруживало своего рода изо-
бретательность, решая проблему, оно намечало и проверяло
«гипотезы». У него были ожидания, установки и готовность
реагировать.
* К независимым переменным были также отнесены физиологическая
потребность, наследственность, прежний опыт и возраст.
380
По-новому были оценены Толменом два главных закона би-
хевиоризма, сформулированные Торндайком: закон упражне-
ния и закон эффекта. Закон упражнения, если его трактовать
как закрепление реакции в силу ее более частого повторения,
по сравнению с другими не имеет, с точки зрения Толмена, боль-
шой объяснительной ценности. Истинный смысл упражнения
состоит не в упрочении связей (коннексий) между раздражите-
лем и двигательным ответом, а в образовании определенных
познавательных структур. Крыса научается, например, нахо-
дить в лабиринте путь к пище благодаря тому, что у нее скла-
дывается «познавательная карта» этого пути, а не простая
сумма двигательных навыков. Устремленное к цели животное
различает сигналы среды, связывая с ними свои ожидания
(expectations). В случае, если ожидание не подтвердится, пове-
дение изменяется. Усвоенная животным «познавательная карта»,
следовательно, подкрепляется ожиданием и его подтверждением,
а не самим но себе удовлетворением органической потребности.
Толменом было введено также понятно о латентном науче-
нии, которое понималось как скрытое, ненаблюдаемое научение,
при известных условиях проявляющееся в действии. Оно свиде-
тельствует о том, что закон эффекта (полагающий, что без пря-
мого подкрепления каждого движения состоянием удовлетворен-
ности (или дискомфорта) оно не сохраняется) не может пре-
тендовать на универсальность. Процесс научения происходит и
в тех случаях, когда подкрепление отсутствует. Животное как
бы исследует ситуацию возможного действия. У него форми-
руются познавательные структуры («знаковые гештальты»),
с помощью которых в дальнейшем достигается оптимальный
эффект. Этот вывод опирался на следующий эксперимент. Срав-
нивалось поведение в лабиринте различных групп крыс. Одна
группа регулярно получала пищу, тогда как другая в течение
многих проб не находила в кормушке пищи и получала ее лишь
через 10 дней. Кривая научения второй группы показывала, что
и в период, когда отсутствовало подкрепление, животное все же
обучалось. Оно за этот период обследовало лабиринт, узнавало
характер расположения в нем коридоров, строило познаватель-
ные структуры и поэтому, получая подкрепление, сразу же де-
лало меньше ошибок.
Эти положения Толмена дали повод назвать разработанную
им концепцию научения «познавательной» («когнитивной»).
Вводя в противовес прежним бихевиористам внутренние фак-
торы, Толмен, однако, не смог предложить их детерминистское
объяснение. Между реальным телесным действием и «познава-
тельной картой», «матрицей ценностей — убеждений» и другими
внутренними ориентирами этого действия в его теории зияла
пропасть. Толмен, как заметил Газри, изобразил своих крыс
«погруженными в мысли», но он бессилен был объяснить, исходя
из системы своих понятий, как же они все-таки добираются до
381
кормушки. Образ — мотив, с одной стороны, и реальное телесное
действие — с другой, по-прежнему оставались расщепленными.
Коренной причиной слабости позиции Толмена являлась его
операционалистская методология. Он был убежден, что полу-
чает достоверную информацию о внутреннем плане поведения,
исходя из объективных данных, а не из субъективных соображе-
ний, когда на реальное поведение организма переносятся све-
дения, которые почерпнуты человеком из своего донаучного
опыта. Но под объективными данными он понимал, согласно
предписаниям операциопализма, эффекты своих собственных
процедур. Конечно, в этих эффектах отражалась реальность, но
она неизбежно ограничивалась частным фрагментом поведения.
Невозможно было склеить из этих фрагментов целостную, су-
ществующую независимо от исследовательских операций психо-
лога картину целесообразной регуляции поведения. Для этого
требовалась новая теория. Создать таковую Толмен не смог.
Чем же объяснить глубокое, длившееся не одно десятилетие
влияние его исследовательской программы на американскую
психологию? Подобно тому как сам Толмен в начале 20-х годов
почувствовал облегчение после того, как Уотсон развеял сте-
рильную атмосферу интроспекционизма, американские психо-
логи в начале 30-х годов почувствовали облегчение от «очисти-
тельной» работы Толмена, который преодолел прямолинейность
мысли Уотсона, вычеркнувшего из психологии ее важнейшие
понятия и проблемы.
«Промежуточные переменные» вводили познавательный и
мотивационный факторы в качестве необходимых моментов, при
выпадении которых адаптивное взаимодействие организма со
средой становится невозможным. И то, что экспериментальный
анализ этих факторов привел к понятиям, сходным с выработан-
ными на другом материале и другими методами (см. отмеченные
выше исследования навыков, внимания, восприятия, мышления),
говорило о соприкосновении с психической реальностью, которая
и воспроизводилась в таких терминах, как «установка», «зна-
ковая структура», «задача», «антиципация» и др. Многие из
этих терминов, как помнит читатель, возникли в эксперимен-
тальной психологии в результате открытия явлений, имеющих
ценность безотносительно к интроспекции. Но они были открыты
при анализе фактов психической деятельности человека. Толмен
пришел к ним в результате опытного изучения крысы в лаби-
ринте— объекта, неспособного к вербальному отчету о собствен-
ных состояниях. Поэтому своеобразие работ Толмена состояло
еще и в том, что они запечатлели некоторые особенности обще-
психического уровня детерминации жизнедеятельности, т. е.
уровня более высокого, чем тот, на котором замкнулся кругозор
«старого» бихевиоризма.
Вместе с тем обе бихевиористские концепции объединяли
догмы позитивизма. Обе отождествляли закономерности поведе-
3S2
ния человека и животного, т. е. являлись редукционистскими.
Существо вопроса не менялось от того, что основанием для ре-
дукции служили не стимулы и реакции, а «знаковые струк-
туры», «гипотезы» и «ожидания». В течение тридцати лет Тол-
мен ставил опыты над крысами, полагая, что, хотя присущие
человеческому поведению «успехи, устойчивые особенности и
социально неприемлемые отклонения... сформированы в конеч-
ном счете специфическими культурами, тем не менее остается
верным, что лежащие в основе общие законы интеллекта, моти-
вации и нестабильности могут изучаться на крысах с таким же
успехом, как на человеке и к тому же на них это делать легче»
(34, 1G5). В значительной степени благодаря Толмену в амери-
канской психологии 30—40-х годов стало привычным тракто-
вать человека как большую белую крысу.
Гипотетико-дедуктивный бихевиоризм. Другим, еще более
влиятельным теоретиком необихевиоризма был Кларк Леонард
Халл. Его теория также явилась реакцией па уже рассмотрен-
ные нами запросы логики развития психологии, своеобразно
преломившиеся в новой кризисной ситуации в этой науке на
рубеже 20—30-х годов: смягчить крайности первоначального
варианта бихевиористской концепции, но сохранить ее посту-
латы, касающиеся детерминизма и объективного метода; пост-
роить единую теорию, которая сомкнула бы бихевиористский
подход с гештальтистским (принцип целостности) и фрейдист-
ским (принцип мотивационной динамики); ввести в эту теорию
идеи, объясняющие целеустремленность поведения, а примени-
тельно к человеку — его социальные параметры. Толменовский
ответ на эти запросы мы знаем. У Толмена человек оказался
«большой белой крысой», у Халла — «маленьким роботом» со
своеобразной необихевиористской программой.
Так же как Толмен, Халл, прежде чем заняться психологией,
получил инженерное образование, и это сказалось на складе его
ума. Его психологические интересы перемещались с проблемы
мышления на изучение способностей (в плане профориентации),
а затем — гипноза. Его книга «Гипноз и внушаемость» (1933)
(13) получила широкую известность, как выдающаяся попытка
изучить гипнотические явления посредством объективного ме-
тода. Слабое здоровье (он с детства плохо видел, а затем пе-
ренес полиомиелит) не мешало Халлу отдавать много энергии
обучению постоянно окружавшей его молодежи. Он создал
в йельском университете крупную научную школу, из которой
вышли такие видные американские психологи, как К. Спенс
(1907—1967), Нил Миллер (р. 1909), О. Маурер (р. 1907) и др.
Теоретические воззрения Халла формировались в атмосфере,
когда в центре интересов психологического мира оказались идеи
Уотсона. Но Халл внимательно изучал и программы других
школ. Он пригласил для чтения лекций Коффку, а в 30-х годах
его ученики занимались экспериментальным изучением фено-
383
менов, на которые направил внимание Фрейд. Но наибольшее
впечатление на Халла произвело учение об условных рефлексах.
В те годы крупным событием в американской психологии был
перевод па английский язык павловских работ *. Издание вышло
в 1927 г., через два года после уотсоновского «Бихевиоризма»,
и глубоко повлияло на крупнейших бихевиористов новой фор-
мации— Халла и Скиннера. Все понимали, что павловская
трактовка поведения отличается от торндайковской. Различие
между ними дало впоследствии повод Скиннеру, продолжав-
шему линию Торндайка, противопоставить условный рефлекс
так называемой оиераитиой реакции. Халл исходил из того, что
серьезная психологическая теория должна устанавливать общие
законы, из которых любые формы поведения выводятся в ка-
честве частных случаев. Для этого, но Халлу, ей следует к пред-
писаниям бриджменовского оиерациоиализма и к толмеиовскому
понятию о промежуточных переменных присоединить созданный
точными пауками гнпотетико-дедуктивный метод. Это значит,
что психология, подобно геометрии Евклида и механике Нью-
тона, должна начинать с нескольких общих постулатов и теорем,
выводить из них более частные положения, экспериментально
проверять их и преобразовывать в другие, если они этой про-
верки не выдерживают. Психология опиралась па количествен-
ные методы с первых самостоятельных шагов. Но к математи-
ческому выражению закономерной связи своих фактов она шла
начиная от Вебера, индуктивным путем. Халлу принадлежит
первая попытка построить дедуктивно-математическую теорию
поведения. Он вдохновлялся убеждением, что гипотетнко-дедук-
тивный метод позволит покончить с разбродом, воцарившимся
из-за противоборства школ, и превратить психологию во всеобъ-
емлющую, но вместе с тем точную пауку.
Сперва Халл с группой сотрудников попытался испытать
своп новые идеи (используя аппарат математической логики)
на материале исследований ассоциативной памяти, восходящих
к Эббингаузу. Затем он использовал в целях формализации и
квантификации всей системы психологических понятий павлов-
ское учение об условных рефлексах («Принципы поведения»,
1943) (15). Главный халловский замысел состоял в том, чтобы
перевести знание о поведении на физико-математический язык **.
* И. П. Павлов приобрел к тому времени авторитет крупнейшего психо-
лога мира. Именно психолога, а не только физиолога, каким он прославился
уже в начале века, после присуждения Нобелевской премии за работы по
пищеварению.
** «Прогресс должен состоять в том, чтобы записывать одно за другим
сотни уравнений, в том, чтобы экспериментально определять одну за другой
сотни эмпирических констант, содержащихся в уравнениях, в том, чтобы изобре-
тать практически применимые единицы для измерения количества, выраженных
этими уравнениями... в строгой дедукции одна за другой тысяч теорем и корол-
лариев из первичных определений и уравнений, в тщательном проведении тысяч
критических количественных экспериментов»,— писал Халл (16, 401).
384
Почему же в таком случае он перешел от эббингаузовского
материала к павловскому? Ведь заучивание бессмысленных сло-
гов (каждый из которых представлял равную другим единицу,
а число этих единиц, частота их повторения, интервалы между
заучиванием и воспроизведением и все остальные переменные
подлежали точному количественному учету) являлось значи-
тельно более благодатным объектом для математических обоб-
щений, чем динамика процессов возбуждения и торможения
в центральной нервной системе. Объяснение следует искать
в том, что модель Эббингауза была выстроена на принципах
механистического детерминизма, тогда как модель Павлова —
биологического.
Ключевой задачей необихевиоризма являлось детерминист-
ское объяснение механизмов построения новых форм адаптив-
ного целесообразного поведения (научения). Эббингауз и психо-
логи, следовавшие его тактике, изучали процесс научения, но
ни адаптивность, ни целесообразность не были присущи (соот-
ветственно их механистической схеме) этому процессу, тогда
как учение о высшей нервной деятельности объясняло указанные
признаки, руководствуясь дарвиновским представлением о взаи-
модействии между организмом и средой. Стало быть, постулаты,
которые выдвигались Халлом в качестве априорных (с тем,
чтобы затем дедуцировать из них совокупность подлежащих
экспериментальной проверке положений), извлекались в конеч-
ном счете из учений (сперва Эббингауза, затем Павлова), про-
веренных тысячами и тысячами опытов и потому уже имевших
обширную и надежную эмпирическую основу.
Ставшие аксиоматическими геометрия Евклида или меха-
ника Ньютона, уподобляясь которым психологическая теория
по замыслу Халла сможет приобрести искомую универсальность
и предсказательную силу (столь важную и для практики), были
продуктом многовекового развития предшествовавших им бес-
численных менее совершенных теоретических проектов и систем.
Психология не имела такой традиции, какую имели геометрия
или физика. И скачок от добытого благодаря прежним достиже-
ниям к вершинам универсальной теории, с высоты которой уда-
лось бы объять неисчислимое многообразие феноменов пове-
дения (с целью предсказания и контроля), не мог произойти*.
Тем не менее Халл своим энтузиазмом заразил многих аме-
* Критики справедливо указывали на ненадежность халловских обобще-
нии, которые, претендуя на универсальность, имеют за собой крайне ограни-
ченные эмпирические основания (17, 41). Халл вводил в свои постулаты в ка-
честве констант (действительных для любых форм поведения) величины, полу-
ченные в частных экспериментальных ситуациях при выработке условных реф-
лексов. Он, например, предложил принять за одну из поведенческих констант
(он назвал ее «уотом» в честь Уотсона) «стандартное отклонение данного
потенциала реакции у стандартной белой крысы в возрасте 90 дней, обучаю-
щейся простому манипулятивному акту, который требует нажатия 10-грам-
мового рычага при подкреплении пищей весом в 2,5 грамма» и т. д. (16, 295).
13 М. Ярошевский
385
риканских психологов, и в 30—40-х годах в списке чаще всего
цитируемых авторов он значился первым. Халла сближал с Тол-
меном поиск промежуточных переменных, отразивший ра< над
радикального бихевиоризма. Как и Толмен, Халл не оынрг
«внутрипсихические» факторы, а искал их доступные объектив-
ному контролю эквиваленты. В состав указанных факторов он
ввел такие, как сила навыка (опа считалась функцией коли-
чества проб, т. е. попыток совершить реакцию) «драив» (по-
требность), под которой понималась величина, производимая от
депривации (лишения пищи, воды и т. п.), подкрепление и др.
Как и у Толмена, «промежуточные переменные» у Халла суть
нечто недоступное прямому наблюдению. По они устанавли-
ваются с не меньшей объективностью и точностью, чем непо-
средственно фиксируемые взором экспериментатора физические
раздражители и ответные двигательные реакции.
В отличие от Толмена Халл придал своей системе высокий
уровень формализации, стремясь однозначно определить каж-
дую промежуточную переменную, в том числе и количествен-
но*. Вместе с тем различие между двумя главными вариан-
тами необихевиоризма состояло не только в этом. Они расходи-
лись также и в категориальной ориентации. Концепцию Толмена
в историко-научной литературе принято называть «познаватель-
ной», и мы видели, что особо важное значение в регуляции
поведения Толмен придавал «когнитивным» структурам, способ-
ности организма «знать как», «что ведет к чему» и т. и.
Для Халла основная детерминанта поведения — «редукция
потребности». В глубинах организма возникает какая-либо
потребность (пищевая, сексуальная, потребность в сне, дея-
тельности, температурной регуляции и др.). Энергетнзпруя по-
ведение, она разряжается посредством внешних стимулов, бла-
годаря чему подкрепляется реакция, которая ведет к ее удов-
летворению. Постепенно нарастает потенциал реакции (sEr).
Это понятие занимает центральное место в халловской системе.
Стало быть, если Толмен попытался внедрить в бихевиорист-
ский строй мышления категорию образа, то Халл — категорию
мотивации **.
Важным нововведением Халла было различение первичного
и вторичного подкреплений. Потребность всегда связана с раз-
дражителями, ослабление силы которых в свою очередь играет
роль подкрепления, но уже вторичного. Голодный ребенок пере-
стает кричать, когда мать берет его на руки. В этом случае
изменение положения тела само по себе начинает приобретать
* Следует помнить, что «промежуточные переменные», которые полагалось
включать в теорию лишь после экспериментальной проверки и математической
обработки результатов опытов, были призваны покончить с представлении м
о «гомункулюсе».
** В ее трактовке Халл стремился объединить павловский принцип под-
крепления с торндайковским «законом эффекта».
386
мотивационную силу и на основе этого приобретенного (вторич-
ного) подкрепления могут быть выработаны новые навыки. Тем
самым наметился переход от представления о том, что все при-
обретенные реакции укоренены в одной и той же основной по-
требности (например, пищевой), к взгляду, предполагающему,
что сами потребности могут изменяться и развиваться.
Различия категориального порядка определили расхождения
между Толмсном и Халлом в подходе к проблеме, ставшей для
необихсвиоризма центральной под давлением требований логики
развития детерминизма. Это была проблема целенаправлен-
ности поведения, которую «уотсонизм» просто-напросто игнори-
ровал, поскольку для него устремленность к цели и причинноегь
выступали как несовместимые понятия. Термин «целенаправлен-
ное поведение» Толмен поставил в заголовок своего главного
труда. Это поведение объяснялось познавательными способно-
стями к построению гипотез, предвосхищению будущего резуль-
тата и т. п. Халл также полагал, что теория поведения обязана
включить в свой состав понятия, которые позволили бы объяс-
нить такие неотъемлемые признаки поведенческих реакций, как
их регулируемость ожиданием, намерением и т. и. Согласно
Толмену, крыса, попадая в лабиринт, строит гипотезы. Согласно
Халлу, она производит частичную «антиципирующую реакцию»,
т. е. незаметно реагирует на целевой объект (например, пище-
вое подкрепление) до того, как его достигнет.
Требуя от психологов, чтобы они подходили к любым изу-
чаемым ими объектам как к роботам, машииообразпо поддер-
живающим свое существование, Халл соединял с понятием
о «роботе» свойство целесообразности (14). Живая машина
у Халла способна действовать целесообразно, изменять поведе-
ние соответственно изменившимся условиям, быть движимой
исконными и приобретенными потребностями. Такие машины
механике неведомы. Идея машинообразиой целесообразности
была важным новшеством. Она требовала объяснить роль цели
в детерминации поведения на иных началах, чем было принято
веками, когда эта роль мыслилась лишь в той форме, в какой
она присуща сознательному цслсобразоваппю и целеполаганию
у человека.
Именно в тс годы, когда Халл размышлял о возможности
перевести понятие о цели на язык объективной психологии,
создавались новые машины, способные действовать «целесооб-
разно». Это были кибернетические машины. Информационный
принцип, лежащий в основе их работы, был Халлу неведом.
Тем не менее складывавшиеся в недрах необихевиоризма пред-
ставления воздействовали на атмосферу, в которой зарождалась
кибернетика. Наряду с обращением к понятию о цели Халла
отличало от радикальных бихевиористов стремление преодолеть
их «атомизм». Его завершающий труд назывался «Система по-
ведения» (1952). Принцип целостности, хотя и в аморфнохм виде,
13*
387
выдвигали гештальтисты. У Халла целое выступает не как не-
расчлененное «поле», а в виде связного взаимодействия пере-
менных, «семейства навыков» и иерархии мотивов.
Известные различия между толменовской и халловской мо-
дификациями бихевиоризма имелись и в вопросе о реальности,
стоящей за понятием о промежуточных переменных. Как из-
вестно, задолго до необихевноризма Вудворс ввел формулу «сти-
мул— организм — реакция». На первый взгляд «промежуточные
переменные» соответствовали среднему члену этой формулы.
Однако верность необихевиористов операционалистской методо-
логии препятствовала такому выводу.
Между сторонниками концепции «промежуточных перемен-
ных» разгорелись споры по поводу того, являются ли эти пере-
менные «внутриорганизменными» (указывающими на процессы,
которые реально совершаются в организме) или «внутритеорети-
ческими» (т. е. действительными в пределах принятой теоретиче-
ской системы). «Без сомнения, Халл и его коллеги многие сотни
часов дискутировали по поводу того, разумно ли придать конструк-
там своей теории физиологическую интерпретацию» (22, 293).
В итоге дискуссий Халл склонился к мнению, что промежуточные
переменные указывают на некоторые телесные процессы. Вместе
с тем необихевиоризм отверг представления, согласно которым
субстратом этих процессов служит головной мозг.
Исследования Павлова, оказавшие глубокое и стойкое влия-
ние на бихевиористское движение, в методологическом плане
были с ним несовместимы. (Начиная от первоначальных вари-
антов типа концепции Газри, подвергнутой критике Павло-
вым, до утонченных необихевиористских построений.) Халл не-
устанно работал над тем, чтобы придать своей теории более
строгий характер. Тем не менее она постепенно утрачивала
влияние.
Некоторые историки объясняют это тем, что «Халл стал до
некоторой степени жертвой страстного интереса к математике.
Он использовал любую возможность, чтобы квантифицировать
свои суждения, доводя иногда вопрос до абсурда» (36, 124).
Нараставшая слабость необихевноризма заключалась не в его
стремлении к формализации и квантификации своих понятий и
схем, а в становившейся все более очевидной их неадекватности
психической реальности. Халл поставил задачу создать гло-
бальную теорию поведения млекопитающих, включая человека.
Решить же ее он не мог из-за принципиальной слабости методо-
логических позиций. Поведение не сводится к навыкам, а на-
выки человека не идентичны условнорефлекторным действиям
животных. Извлекая из опыта исследования этих действий
в школе Павлова некоторые общие идеи, возводя их в посту-
латы, из которых затем дедуцировалось объяснение любых пси-
хических проявлений, Халл следовал общей для всего бихевио-
ризма редукционистской ориентации.
388
За дедукцией скрывалась редукция: не выведение частных
положений из общих законов, свойственное точным наукам, а
сведение присущих человеку социально-детерминированных пси-
хических форм к формам хотя и психическим (а не механиче-
ским или биологическим), но определяемым на основе единст-
венного принципа — адаптации к среде с целью удовлетворения
органических потребностей.
Халл выстроил последнюю бихевиористскую макротеорию.
С ее распадом «век теорий» в американской психологии, по
свидетельству Зигмунда Коха, закончился. Появляются «мини-
системы», т. е. концепции, касающиеся отдельных процессов
и проблем: научения, восприятия, эмоций, личности и др.
Оперантный бихевиоризм. Роль лидера американской пси-
хологии переходит к Бурхусу Фредерику Скиннеру (р. 1904),
приобретшему репутацию «антитеоретика»*. Скиннер разъяс-
нил, в каком смысле он отрицательно относился к теории. Под
теорией он понимал объяснение наблюдаемых фактов путем
обращения к процессам, которые происходят либо в нервной
системе, либо в «концептуальной системе»**, либо в области
сознания. Теории, объясняющие научение этими процессами,
дают, согласно Скиннеру, ложную уверенность в нашем знании
о том, как строится поведение. Вместе с тем, возражая против
оценки его концепции как антитеоретической, Скиннер подчер-
кивал, что всегда являлся сторонником теории, но «в другом
смысле». Всегда — это значит с начала 30-х годов, когда опе-
рационалнстское движение увлекло и Скиннера.
В 1931 г. он опубликовал статью «Понятие рефлекса в опи-
саниях поведения». Здесь впервые условный рефлекс тракто-
вался не как реальный акт жизнедеятельности, присущий ей
самой по себе, а как производное от операций эксперимента-
тора. Впоследствии Скиннер остыл к операционалистскому
плану превращения психологии в строгую науку. Но печать по-
зитивизма лежит в той или иной степени на его последующих
трудах: «Поведение организмов» (1938), «Наука и человеческое
поведение» (1953) (28), «Вербальное поведение» (1957) (30),
«Кумулятивная запись» (1961), «Обстоятельства подкрепления»
(1969).
В одной из работ Скиннер писал, что за всю свою жизнь
он имел только одну идею, и эту идею выражает термин «уп-
равление». Имелось в виду управление поведением. Справиться
с этой задачей экспериментатор способен лишь в случае, если
контролирует все переменные, под влиянием которых склады-
* Скиннер стал широко известен в 30-х годах своими новаторскими иссле-
дованиями «оперантного» поведения. Но его влияние в тот период на амери-
канскую психологию было менее значительным, чем Толмена и Халла. Оно
резко возросло после разочарования во «всеохватывающих теориях типа хал-
ловской» (22, 302).
** Под «концептуальной системой» имелась в виду система понятий типа
толменовской.
389
вается и изменяется поведение организма. Он утрачивает
власть над своим объектом, когда допускает его зависимость
от гипотетических, ускользающих от прямого наблюдения внут-
ренних факторов. Поэтому интерес для науки представляют
только непосредственно фиксируемые функциональные отно-
шения между предшествующими экспериментально контроли-
руемыми стимулами и последующими реакциями. «Скиннеров-
скис функции,— замечает Боринг,— это простые юмистские кор-
реляции дискретных переменных, а не каузальные последова-
тельности, и о Скиннере однажды шутливо было сказано его
друзьями, что он изучает пустой организм» (7, 650). Но разве
не очевидно, что «пустой организм» — это не научный факт, а
порожденная позитивизмом теоретическая конструкция?
К гипотезам и дедуктивным теориям, по мнению Скиннера,
наука вынуждена прибегать там, где ее объектами являются
микро- или макроявленпя, недоступные прямому восприятию.
Психология же находится в более выгодном положении. Взаи-
модействие факторов, порождающих поведенческие реакции,
можно непосредственно увидеть. Для этого, однако, требуются
специальные экспериментальные установки и схемы. Они по-
добны оптическим приборам, позволяющим обнаружить собы-
тия, скрытые от невооруженного глаза. Таким прибором Скин-
нер считал изобретенный им экспериментальный ящик (на-
званный впоследствии, вопреки протестам самого Скиннера,
«скинперовским ящиком»), в котором белая крыса (или голубь),
нажимая па рычажок (или кнопку), получает подкрепление.
Рычаг соединяется с самописцем, регистрирующим движение.
Нажим на рычаг рассматривается в качестве образца и само-
стоятельной единицы «оперантной реакции» — очень удобной
для фиксации, поскольку всегда можно однозначно определить,
произошла она или нет. Дополнительные устройства позволяют
соединять подкрепление с различными сигналами (звуковыми,
световыми и т. д.).
Схема опыта может быть усложнена. Например, вместо од-
ного рычажка перед крысой находятся два, ставя ее тем самым
в ситуацию выбора. Из этого довольно простого набора эле-
ментов составляются самые разнообразные планы управления
поведением. Так, крыса нажимает на рычаг, но получает пищу
только тогда, когда загорается лампочка. В результате в даль-
нейшем при свете лампочки скорость реакции заметно возрас-
тает. Или пища выдается лишь при нажиме с определенной
силой. В дальнейшем движения требуемой силы появляются
все чаще и чаще. Можно соединить движения в цепи (скажем,
реакция па зеленый цвет ведет к появлению нового раздражи-
теля— красного цвета, двигательный ответ на который подкреп-
ляется). Экспериментатор может также широко варьировать
время и порядок положительного и отрицательного подкрепле-
ний, конструируя различные «планы подкрепления» (например,
390
подкрепляется только первая реакция, которую организм про-
изводит через определенный интервал времени, или подкреп-
ляется только первая реакция после определенного количества
других и т. п.).
Скиннер отрицательно относился к статистическим обобще-
ниям, считая, что лишь тщательная фиксация реакций отдель-
ного организма позволит решить главную задачу психологии—
предсказывать и контролировать поведение конкретных инди-
видов. Статистические данные, касающиеся группы (выборки),
недостаточны для выводов, имеющих предсказательную силу
в отношении каждого из ее отдельных членов. Частоту реакций
и их силу запечатлевают кривые, которыми, по Скиннеру, исчер-
пывается все, что позитивная наука способна сказать о поведе-
нии. В качестве образца такого типа исследований предлагалась
работа Ферстера и Скиннера «Планы подкрепления», где были
сведены в 921 диаграмму данные о 250 миллионах реакций, не-
прерывно производившихся подопытными голубями в течение
70 000 часов.
Подобно большинству бихевиористов Скиннер полагал, что
обращение к физиологии бесполезно для изучения механизмов
поведения. Между тем его собственная концепция «оперантпого
обусловливания» сложилась под влиянием учения И. П. Пав-
лова. Признавая это, Скиппер разграничил два типа условных
рефлексов. Ои предложил отнести условные рефлексы, изучав-
шиеся павловской школой, к типу S. Это обозначение указывало
на то, что в классической павловской схеме реакция возникает
только в ответ на воздействие какого-либо стимула (S), т. е.
безусловного или условного раздражителя. Поведение же
в «скнннсровском ящике» было отнесено к типу R и названо
оперантным. Здесь животное сперва производит реакцию (/?),
скажем, крыса нажимает на рычаг, а затем реакция подкрепля-
ется. В ходе экспериментов были установлены существенные
различия между динамикой реакций типа R и выработкой слю-
ноотделительного рефлекса по павловской методике. Так, в опы-
тах Скиппера угасание рефлекса происходило иначе, а именно
при ненодкреплепнп реакции ее частота и сила возрастали, а не
уменьшались, частичное подкрепление давало больший эффект,
чем полное, и т. д.
Тем самым была предпринята попытка учесть (с бихевио-
ристских позиций) активность («произвольность») приспособи-
тельных движений, понять функцию раздражителя не в качестве
силового агента, вызывающего двигательный ответ по типу ме-
ханического толчка (как это происходит, например, при колен-
ном рефлексе), а в качестве условия, по поводу которого совер-
шается реакция. Считая формулу «стимул — реакция» недоста-
точной для решения проблем управления поведением, Скиннер
полагал, что оба варианта необихевиоризма — толмеповский и
халловский — стремились ее спасти. Ограниченность этой фор-
391
мулы, по его мнению, состоит в том, что она не учитывает влия-
ния результатов реакции на последующее поведение. Реакция
рассматривается только как производное от стимула, только как
следствие, но не как детерминанта, которая модифицирует орга-
низм. Адекватная формула о взаимодействии организма со сре-
дой, писал Скиннер, должна всегда специфицировать три фак-
тора: 1) событие, по поводу которого происходит реакция,
2) саму реакцию, 3) подкрепляющие последствия. Эти взаимо-
отношения являются несравненно более сложными, чем отно-
шения между стимулом и реакцией.
Намечался переход от «линейного» представления о поведе-
нии к утверждению роли обратной связи в построении форм
реакций. В этой роли выступало подкрепление, производящее
отбор и модификацию мышечных движений. Разработанная
Скиннером и его последователями техника «опсрантного обу-
словливания» получила в Соединенных Штатах широкое при-
менение в различных областях практики, в частности в педаго-
гике *.
11 ноября 1953 г., посетив урок арифметики в школе, где
занималась его дочь, Скиннер, как он вспоминает в автобиогра-
фии, пришел в смятение. «Внезапно ситуация представилась
мне совершенно абсурдной. Не ощущая своей вины, учитель раз-
рушал почти все, что нам было известно о процессе научения»
(26, 406). Под впечатлением этой картины Скиннер стал раз-
мышлять о факторах подкрепления, которые можно было бы
использовать для улучшения преподавания школьных предме-
тов, и спроектировал серию обучающих машин. Так возникло
направление, названное программированным обучением (29).
Его быстрое развитие отвечало запросам эпохи научно-техни-
ческой революции. Но сама по себе идея оптимизации обучения
и использования в этих целях специальных машин нс соединена
нераздельно с какой-либо единственной психологической концеп-
цией. Что касается концепции Скиннера, то она смогла (в от-
личие от других психологических систем) направить поисковые
* Установка на то, чтобы приложить принципы оперантного бихевиоризма
к решению практических задач, придала этому направлению широкую попу-
лярность далеко за пределами психологии. Оперантную технику стали исполь-
зовать при воспитании умственно отсталых детей, лечении невротиков и пси-
хически больных. Во всех случаях модификация поведения достигается путем
постепенного подкрепления. Больной вознаграждается за каждое действие,
ведущее шаг за шагом к цели, предусмотренной схемой лечения. В период вто-
рой мировой войны Скиннер работал над проектом использования голубей для
управления стрельбой по вражеским самолетам.
В новелле «Walden two» (27) Скиннер изобразил в беллетристической
форме перспективы создания с помощью техники оперантного обусловлива-
ния нового справедливого социального устройства — очередной план излече-
ния капиталистического общества от его пороков, исходя из психологических
(бихевиористских) представлений о механизмах человеческого поведения,
столь же несостоятельный, как и предшествующие, поскольку во всех этих
проектах игнорируются действительные закономерности общественно-истори-
ческого развития.
392
работы по программированному обучению в силу того, что вво-
дила принцип членения процесса решения учебной задачи на
отдельные операции, каждая из которых контролируется под-
креплением, служащим сигналом обратной связи.
Мы уже отмечали, что скиннеровское понятие об оперантной
реакции как особом типе «обусловливания» восходит к Торн-
дайку: двигательные акты совершаются хаотично и упорядочи-
ваются после множества случайных проб благодаря тому, что
организм в конце концов испытывает либо удовлетворенность,
либо дискомфорт. Но эти итоговые глобальные переживания
(выполняющие функцию сигналов обратной связи) относятся
Торндайком к завершающему моменту всего процесса, который,
стало быть, контролируется лишь в пределах этого момента,
тогда как все предшествующие действия (операции) никакому
контролю не подлежат, иначе говоря, являются неуправляемыми.
Главные коррективы, внесенные в торпдайковскую схему
Скиннером, связаны с вычленением простейшей оперантной реак-
ции как единицы процесса поведения (научения). Это позволяло
превратить каждую из частей процесса в объект управления.
Отсюда и возможность программирования процесса на всем
его протяжении, без чего машины в обучении неприменимы.
Вместе с тем скиннеровская «технология обучения» вносила
в педагогическую теорию и практику присущую всему бихе-
виоризму идею об идентичности механизмов модификации пове-
дения у всех живых существ. Предполагалось, будто принци-
пиальных различий между научением у человека и у остальных
позвоночных нс существует. Особенно резко обнажилась несо-
стоятельность этого положения в скипнеровской трактовке тех
высших форм психической деятельности, которые издревле при-
нято считать чисто человеческим достоянием, а именно речевых
актов.
В книге «Вербальное поведение» Скиппер развивает концеп-
цию, согласно которой овладение речью происходит по общим
законам образования оперантных условных рефлексов. Когда
один организм производит речевые звуки, другой организм их
подкрепляет (положительно или отрицательно), контролируя
тем самым процесс приобретения этими звуками устойчивых
значений. Последние, по Скиннеру, могут относиться к одному
из двух разрядов — указывать либо на предмет, в котором гово-
рящий индивид испытывает потребность, либо на предмет, с ко-
торым этот индивид соприкасается.
С критикой Скиннера выступил известный американский
лингвист Н. Хомский (8), показавший, что попытки объяснить
порождение речи по типу оперантных реакций крысы, нажи-
мающей на рычаг, не только несовместимы с лингвистической
трактовкой языка как особой системы, но и обессмысливают
ключевые для бихевиоризма понятия о стимуле, реакции,
подкреплении. Полемика лингвиста Хомского с бихевиористом
393
Скиннером обнажила глубинный конфликт между двумя на-
правлениями в понимании детерминации человеческой психики.
Хомский был прав, настаивая па том, что вербальное поведение
развертывается по принципиально иному тину, чем телесные
реакции, приобретаемые организмом в поисках подкрепления,
а именно по законам, присущим языку как таковому. Подчи-
няясь этим законам, поведение организма включается в новый
детермипациоппый ряд. Оно преодолевает тяготение биологи-
ческого поля.
Хомский отщепил язык и от реальной истории, и от людей,
которые ее творят. Это объединяло его со Скиннером. В итоге
при первой же попытке объяснить, каким образом язык стано-
вится регулятором поведения конкретных индивидов, Хомский
вместо социальной детерминации опять-таки склонился к биоло-
гической, притом в ее более архаичном варианте, чем у Скин-
нера, а именно к так называемому преформизму. Речевые и
мыслительные структуры, равно как способы их преобразова-
ния, имеют, по Хомскому, доопытное происхождение. Это озна-
чало возврат к декартовским «врожденным идеям». Хотя кон-
цепция Хомского, продуктивная в лингвистике, не содержала
применительно к психологии новаторских решений, критика им
основных бихевиористских понятий произвела иа американских
психологов большое впечатление.
В начале 70-х годов даже авторы, симпатизирующие бихе-
виоризму, касаясь полемики между Хомским и Скиннером, пи-
сали: «Представляется, что в настоящее время маятник истории
качнулся в направлении вердикта Хомского» (22, 314). Стали
раздаваться голоса о том, что концепция Хомского знаменует
начало новой революции в психологии. И поскольку смысл
научных революций представлялся, по Куну, как переход от
одной парадигмы к другой, то к учению Хомского стали при-
сматриваться как к наиболее вероятному претенденту па новую
парадигму, призванную сменить бихевиористскую.
В действительности концепция Хомского по отмеченным при-
чинам не могла преобразовать строй научных представлений
о поведении. Она не породила ни одной исследовательской про-
граммы в области психологии. Но она показала, что успешная
разработка этой области предполагает обращение к опреде-
ляющим истинно человеческое поведение надындивидуальным
интеллектуальным структурам, которые бихевиоризм с его ори-
ентацией па элементарные биологически обусловленные формы
реакций начисто игнорировал.
Прослеживая перипетии бихевиористского направления, мы
обнаруживаем за всеми его вариантами и фазами воздействие
общих методологических установок—позитивистской интерпре-
тации научного познания и редукционистской философии чело-
века, согласно которой детерминанты поведения крысы иден-
тичны детерминантам поведения человека в «лабиринте жизни».
394
Социобихевиоризм. Американский философ Джордж Мид,
работавший в Чикагском университете (главном центре функ-
циональной психологии), попытался учесть своеобразие детер-
минации человеческого поведения в своей концепции, названной
социальным бихевиоризмом *. Ее близость к бихевиоризму опре-
деляется тем, что,, согласно Миду, психическое должно объяс-
няться в терминах объективно наблюдаемого поведения.
Вместе с тем Мид подверг критике две установки ортодок-
сальной бихевиористской доктрины: индивидуализм и антпмен-
тализм (т. е. отрицание реальной значимости внутренних пси-
хических процессов). Он противопоставил им положение об из-
начально социальном характере человеческого действия. «Мы
пытаемся,— писал Мид, — объяснить поведение индивида в тер-
минах организованного поведения социальной группы. Социаль-
ный акт необъясним, если его конструировать из стимулов и
реакции... Он должен быть взят как динамическое целое, ни
одна пз частей которого не может быть рассмотрена либо по-
нята сама по себе...» (23, 7).
Мид полагал, что просчет Уотсона состоял в сведении «пере-
живаемого мира» к нервно-мышечному приспособлению, тогда
как за исходное следует принять групповое действие, имеющее
особый смысл, отличный от реакций типа проб и ошибок или
условных рефлексов. Элементарные формы коммуникаций
имеются и у животных, как это хорошо показал Дарвин в своем
анализе выразптельпых движений. У человека телесный акт
в составе группового действия превращается в «значимый
жест», плн символ. В чем же своеобразие выразительного дви-
жения у человека? В том, что оно, будучи обращено к другому
индивиду с целью вызвать у пего желаемую реакцию, вызывает
в скрытой форме такую же реакцию у того, кто ее производит.
Содержание жеста (наиболее удобной формой реализации
которого оказались движения органов речи) определяет те или
иные реакции адресата. Но чтобы предвосхитить поведение ад-
ресата (ведь жест производится с целью воздействовать на это
поведение), «отправитель» должен запять его позицию, принять
па себя роль этого другого. И в то же время в силу того, что
в процессе общения автор жеста вынужден учитывать восприя-
тие своего сигнала другими, он начинает смотреть на себя гла-
зами других, т. е. как на социальный объект. В общении с дру-
гими возникает не только способность мыслить в абстрактных
понятиях, по и осознавать себя в качестве особого лица, отличного
от других индивидов. Я человека — продукт «социального
* Мид выступил как ведущий теоретик направления, на концепциях и
подходах которого, по свидетельству А. Роуза, «воспитывалась, вероятно, по-
ловина социологов в США» (25, VII). Это направление не имеет определенного
названия. Для его обозначения иногда используют такие термины, как «теория
ролен» или «чикагская традиция» (поскольку его лидеры — Мид, Дыои и Парк
работали в Чикагском университете).
395
опыта». Этот опыт приобретается первоначально в детских иг-
рах. Играя, ребенок как бы раздваивается: он исполняет различ-
ные роли и благодаря этому отделяет себя от других людей и
вместе с тем становится на их позицию, научаясь смотреть на
себя со стороны. В играх по правилам он воспринимает свою
индивидуальность уже не только с точки зрения отдельных лиц,
роли которых попеременно исполняет, а с точки зрения обоб-
щенных «обезличенных» установок (норм, ценностей) всей груп-
пы, к которой он принадлежит. Для обозначения этих установок
Мид вводит понятие «обобщенный другой». В форме «обобщен-
ного другого» внешний социальный процесс детерминирует внут-
ренний мир индивида. Мы видим, что решающее значение в фор-
мировании психики Мид придаст детскому ролевому поведе-
нию. В отличие от фрейдистов (считающих психический склад
человека предопределенным детскими травмами) он пе при-
знает ничего изначального. Внутренний мир личности, ее Я за-
рождается в групповом действии. Индивидуальное сознание
изначально межличностно. Его исходный пункт — не интроспек-
ция, а складывающаяся в общении с другими людьми способ-
ность индивида взглянуть на себя «со стороны», воспринять себя
как объект для «обобщенного другого» (9).
Это были новые объяснительные принципы по сравнению
с тяготевшими над умами американских психологов — как бихе-
виористов, так и необихевиористов — теоретическими схемами.
Психическое в человеке (в отличие от других позвоночных)
интерпретировалось через такие детерминанты, как ролевое по-
ведение, символическая коммуникация, «обобщенный другой».
Эти теоретические инновации переключали анализ индивиду-
ального поведения в русло выявления его зависимости от социо-
генных, а не биогенных факторов. И все же концепция Мпда
не решила ею же поставленных проблем. И нс только потому,
что ее теоретические постулаты не были переведены автором
с философского языка на язык эмпирической психологии, не
«работали» на уровне конкретных методик *. Слабость этой
концепции определялась причинами методологического по-
рядка.
Мид исходил из идеалистического воззрения на общество,
историю, культуру. Картина общества в его схеме исчерпыва-
лась взаимодействием исполняющих различные роли индивидов.
Социальный процесс сводился к «чистому» общению, тогда как
его реальной основой служат практические связи людей, детер-
минируемые конкретными социально-экономическими усло-
виями.
* В американской психологии 50—60-х годов возникло сильное движение
за перевод идей Мида со спекулятивного языка на эмпирический. Это движе-
ние получило отражение в сводной работе «Человеческое поведение и социаль-
ные процессы» (25), а также в книге Т. Шибутани «Общество и личность» (32)
(в русском переводе: Г. Шибутани. Социальная психология. М., 1969).
396
Столь же ложной в методологическом отношении, как и ми-
довская, является концепция американского психиатра Гарри
Салливена (1892—1949), которого обычно относят к неофрей-
дистам. Между тем его психологические воззрения в такой же
степени близки и к социальному бихевиоризму. По Салливену,
личность — продукт межличностных отношений и существует
только в системе этих отношений. Наряду с реальными персо-
нами в эту систему могут включаться фиктивные, воображае-
мые. В развитии личности, считает Салливен, играют роль три
процесса: динамизм — отношения (дружеские или враждебные)
индивида к другим людям и самому себе, персонификации —
образы, в которых эти люди (и сам индивид) осознаются, и по-
знавательные процессы—прототаксис, паратаксис и синтаксис.
Прототаксис — инфантильный тип восприятия, когда поток идей
непосредственно переживается субъектом. Паратаксис — это
процесс соединения идей безотносительно к их логическому зна-
чению. Логическая связь характерна для способа мышления,
названного Салливеном синтаксисом. В этом случае термины,
которыми оперирует человек, приобретают устойчивое и рацио-
нальное содержание, поскольку все участники процесса общения
понимают их однозначно.
Цель человеческих поступков усматривалась в избавлении
от напряжения, создаваемого чувством тревожности, которым
ребенок «заражается» в детстве от взрослых (прежде всего от
матери). Освобождаясь от этого чувства (при психических за-
болеваниях — с помощью врача), индивид достигает равновес-
ного состояния (гомеостазиса). Тем самым детерминация, при-
сущая органическим потребностям (гомеостазис), возводилась
в определяющее начало мотивов и целей социального поведе-
ния личности.
НЕОФРЕЙДИЗМ
Лидерами неофрейдизма принято считать К. Хорни (1885—
1953) и Э. Фромма (р. 1900). В 20-х годах Хорни была прак-
тикующим психоаналитиком в Берлине. Она испытала в из-
вестной степени влияние марксизма. Действительный смысл
марксистского мировоззрения, его революционная сущность ос-
тались, однако, ею непонятыми. Тем не менее знакомство с
марксистской теорией не прошло бесследно. Оно побудило Хор-
ни подвергнуть критике фрейдистский постулат о фиксирован-
ных биологических влечениях и акцентировать роль социальных
факторов.
В начале 30-х годов группа западноевропейских аналитиков
переехала в США. Это был период крупных потрясений в миро-
вой системе империализма. В Германии пришел к власти фа-
шизм. Соединенные Штаты только что пережили жесточайший
экономический кризис. Во всем капиталистическом мире клас-
397
совые и идеологические противоречия приобрели исключитель-
ную остроту. Общественно-политическая атмосфера придала ис-
следованиям психической деятельности новую нанравканюль.
Быстрыми темпами развивается социальная психология, став-
шая на путь эмпирического изучения «человеческих отношений»,
анализа общественного мнения, выявления установок и т. д.
Практика изучения людей (в том числе страдающих невро-
тическими расстройствами) говорила о зависимости их душев-
ных травм нс от сексуальных пертурбаций в детстве, а от ре-
альной угрозы благополучию в условиях фашизма и экономиче-
ского кризиса. Перед глазами психоаналитиков проходили люди
с совершенно другими симптомами, чем те, от которых стра-
дали пациенты Брейера и Фрейда в конце прошлого века. Сме-
хотворно было искать источники их тревог в инфантильной сек-
суальности, когда фашисты установили режим тотального
террора, когда прокатилась эпидемия самоубийств разоривших-
ся держателей акций, когда экономические и политические по-
трясения угрожали самим основам капиталистического обще-
ства.
Карен Хорни организовала американский психоаналитиче-
ский институт и опубликовала ряд книг («Невротическая лич-
ность нашего времени» (1937), «Наши внутренние конфликты»
(1945), «Неврозы и развитие человека» (1950)), где подвергла
критике биологическую ориентацию Фрейда, выраженную в его
трактовке влечений, в утверждении приоритета прирожденных
психических сил.
Чтобы раскрыть причину неврозов, считает Хорни, следует
обратиться к социальному окружению, которое обусловливает
поведение, принимаемое за невротическое*. Всем невротикам
свойственны ригидность реакции (неспособность быстро приспо-
собиться к новым условиям), а также разрыв между потен-
циальными возможностями и реальными достижениями. Источ-
ник этих симптомов не «Эдипов комплекс», а базальное чувство
тревоги. Оно возникает у ребенка, ощущающего себя изолиро-
ванным и беспомощным в потенциально враждебном мире. Тре-
вожность становится стойкой, если родители ее нс элиминируют
своей любовью, лаской, защитой от угроз со стороны других
людей. Потребность в безопасности и свободе от страха, а не
сексуальные или агрессивные импульсы — вот что изначально
движет человеческим поведением. Описанные Фрейдом сексу-
альные извращения и агрессивные тенденции, по мнению Хорни,
не причина невроза, а его результат.
Чувство тревоги порождает в качестве способов защиты
от него невротические потребности. Главные из них: движение
* По мнению Хорни, разделяемому многими неофрендистами, поведение,
считающееся нормальным в одних культурах, вовсе не признается таковым
в других.
398
к людям, от людей и против людей. При стойком доминирова-
нии в поведении индивида одного из этих векторов склады-
вается невротическая личность — либо услужливая, ищущая
любви и одобрения любой ценой, либо пытающаяся отрешиться
от общества, либо агрессивная, жаждущая престижа и власти.
Поскольку все эти формы реакций на базальную тревогу
являются неадекватными, создается порочный круг. Тревож-
ность не устраняется, а нарастает, порождая все новые и новые
конфликты. В поисках спасения невротик строит иллюзорный
образ собственной личности («идеализированное Я»). Этот об-
раз па время маскирует аффективную напряженность, в дейст-
вительности же ее усугубляет. Поскольку конфликт возникает
в системе взаимоотношений индивида с социальным окружением
(а не как эффект конфронтации с этим окружением ищущих вы-
хода, изначально заложенных в организме психических сил), то
на перспективы избавления людей от неврозов следует, по Хор-
ни, смотреть более оптимистично, чем представлялось Фрейду.
Ведь воздействовать на межличностные отношения легче, чем на
генетические детерминанты поведения.
Обращение к социальным факторам, признание за человече-
ской средой с ее культурными ритуалами и ценностями первич-
ной роли в становлении личности, отказ от «Эдинова комплекса»
и от идеи о всесилии сексуальных влечений — все это, казалось
бы, вело к решительному разрыву с Фрейдом. Почему же в та ком
случае воззрения Хории (и близкие к ним) оцениваются как
неофрейдизм?
Дело в том, что, с одной стороны, за незыблемые принима-
лись такие постулаты Фрейда, как полярность индивида и чуж-
дого ему социального мира, бессознательный характер мотивов
поведения этого индивида, который совершенно безотчетно пы-
тается спастись от реальности посредством механизмов «защи-
ты» («рационализации», проекции и др.). С другой — главным
инструментом психотерапии служили фрейдовские процедуры,
смысл которых в том, чтобы побудить личность осознать свои
потаенные комплексы. Вместе с тем само социальное, за кото-
рым признавалось определяющее влияние на индивида, утра-
тило в неофрейдизме реальное содержание, поскольку испари-
лось в «чистое» межличностное общение.
Большую популярность среди интеллигенции капиталистиче-
ских стран приобрели работы другого неофрейдиста, Э. Фромма.
Эмигрировав в 1933 г. в США, он работал в Чикагском психо-
аналитическом институте, а с 1951 г. — в Мексике. Если Фрейд
считал единственным двигателем поведения примитивные био-
логические силы, то Фромм рассуждал иначе: «Хотя и имеются
некоторые потребности (need), общие для всех людей, такие, как
голод, жажда, секс, но те потребности (drive), которые создают
различия в характере человека,— любовь и ненависть, вожделе-
ние власти и стремление подчиняться, наслаждение чувствен-
399
ным удовольствием и страх перед ним — все это продукты соци-
ального процесса. Наиболее прекрасные и самые безобразные
склонности человека представляют собой не компоненты фикси-
рованной и биологически заданной человеческой природы, а ре-
зультаты социального процесса, который творит людей» (11, 12).
На этом основании некоторые авторы считают Фромма сторон-
ником марксистской теории личности (12, 130).
Однако понимание Фроммом характера социального процес-
са и его творческой роли по отношению к психике свидетель-
ствует об антиисторизме его концепции и верности фрейдист-
скому принципу первичности бессознательных психических
тенденций и механизмов. Выделившись из животного царства,
человек, согласно Фромму, навсегда становится рабом «дихото-
мии существования» («экзистенциальной дихотомии») .Он имеет
много потенций, по не в состоянии их реализовать за короткую
жизнь, он часть общества, но никогда не живет в гармонии
с ним, поскольку представляет отдельную сущность.
В первобытном обществе его спасают идентификация с груп-
пой или кланом, мифология и магия. В истории европейской
цивилизации, по Фромму, периодом солидарности и социальной
безопасности было средневековье: каждый знал свое место в со-
циальной системе и не испытывал поэтому чувства одиночества,
оторванности от других. Ренессанс и Реформация разрушили
стабильность средневековья. Человек обрел свободу, по утратил
социальную безопасность. Резко усилилась зависимость инди-
вида от других, от того, как он будет ими принят. Это привело
к возникновению механизмов «бегства от свободы». Их четыре:
садизм, мазохизм, деструктивизм и автоматический конформизм.
Садизм проявляется в стремлении иметь неограниченную власть
над другими, мазохизм — подчинить себя другим, деструкти-
визм — разрушить мир, чтобы он нс разрушил меня, конфор-
мизм— быть в таком согласии с социальными нормами, которое
отрицает все оригинальное.
Эта схема искажает как социально-историческую, так и пси-
хологическую истины. Конечно, на протяжении веков человече-
ские характеры изменялись, и эти изменения были обусловлены
образом жизни людей. Но реальная история ничем не напоми-
нает умозрительную конструкцию Фромма, в которой средневе-
ковье предстает в виде эпохи всеобщего благоденствия и согла-
сия, а Возрождение, давшее титанов действия и мысли, рисуется
как период разрушения связей между личностью и социальным
миром. Развитие индивидуальности оказывается не признаком
прогресса, а всего лишь источником извращенных наклонностей
к насилию, агрессии, подавлению творческого начала. Выводя
из ложно интерпретированного исторического процесса патоло-
гические механизмы «бегства от свободы», Фромм затем совер-
шает «маневр» в обратном направлении — к общественным явле-
ниям и процессам. Фашизм он объясняет не классово-историче-
400
скими обстоятельствами, а мнимой психологической готовностью
людей отказаться от свободы с целью обеспечить свою безопас-
ность. Культивируемый буржуазным обществом конформизм вы-
водит опять-таки из действия психологических, а не социальных
факторов — желания спастись от постылой свободы путем без-
думного, автоматического подчинения лидеру или принятым нор-
мам.
По Фромму, в личности нет ничего прирожденного. Все пси-
хические проявления — эффект ее погруженности в различные
социальные среды. Но идея изначальной одинокости этой лично-
сти и представление о бессознательной динамике мотивов ее по-
ведения остаются для Фромма столь же незыблемыми, как и
для всего фрейдистского движения.
На фрейдистской почве возникло еще одно течение, сторон-
ники которого попытались истолковать в понятиях психоана-
лиза своеобразие культурно-исторического облика различных
народов. Согласно одному из главных сторонников этого напра-
вления, американскому психиатру и этнологу Кардинеру, лич-
ность человека формируется культурой. Кроме естественной
среды существует нематериальная среда, состоящая из мифов,
верований, легенд, рационализированных влечений. Под ее дей-
ствием складывается «основная структура личности», свойствен-
ная всем индивидам, принадлежащим к данной культуре. Эта
«основная структура»—продукт специфического для каждой
культуры способа воспитания в детстве. Психологическое «стро-
ение» человека многопланово. Оно содержит уровень простей-
ших биологических потребностей. Над ним надстраивается
«основная структура личности», заданная культурой, в которой
воспитывается человек, и уже на базе этого второго уровня
складывается индивидуальный характер.
Кардинер исходил из фрейдистского понимания механизма
развития личности и ее строения, дополнив его предположением,
что влечения, отнесенные Фрейдом к разряду изначально прису-
щих человеческому роду, свойственны отдельным формам куль-
туры.
Изучением этнопсихологии занимались также Маргарет Мид,
Рут Бенедикт, Р. Линтон и др. Такие свойства характера, как
агрессивность, стремление к насилию, подозрительность, лжи-
вость, они считали присущими целым народам и связывали эти
свойства с особенностями культуры. При этом использовались
термины, выработанные в психиатрии для описания патологи-
ческих симптомов, а также учение психоанализа о вытеснении,
об «Эдиповом комплексе», о замещении, персеверации и др.
С этих позиций американскими авторами было рассмотрено
около 20 различных культур, преимущественно «туземных», и
сделаны выводы о своеобразной психологической «структуре»
каждого народа.
Сторонники этого направления полагали, что их работы до-
14 М. Ярошевский
401
называют, вопреки Фрейду, бесконечную вариативность психо-
логии человека, решающую роль культурных норм, а не при-
рожденных побуждений. Фактически работы этнопсихологов
приобрели реакционную идеологическую направленность. Кар-
дипср, например, утверждал, будто колониальные народы
в силу своих психологических особенностей (обусловленных ре-
жимом кормления детей и методами их воспитания) испытыва-
ют потребность в том, чтобы быть порабощенными более силь-
ными этническими группами (т. е. иначе говоря, империалисти-
ческими государствами). Так на смену биологическому расизму
пришел более утонченный, но не менее реакционный психора-
сизм.
ТЕОРИЯ «ПОЛЯ» КУРТА ЛЕВИНА
В 1933 г. вместе с волной эмигрантов, спасавшихся от нацизма,
в Соединенные Штаты Америки прибыл доцент Берлинского
университета Курт Левин (1890—1947). Он работал два года
в Стенфордском университете, затем в университете Иова.
В 1944 г. Левин стал руководителем центра по изучению
групповой динампкп при Массачусетском технологическом ин-
ституте *. Докторскую степень Левин получил в 1914 г. в Бер-
лине, затем ушел па военную службу и, возвратившись в Бер-
линский университет, сблизился с обосновавшимися там геш-
тальтистами. Подобно последним, он искал опору для своих
психологических представлений в новой, некласспческой физи-
ке. К этой науке в ту пору были направлены взоры всех, кто
задумывался над источником силы научного познания. У фи-
зика Бриджмена, как отмечалось, бихевиористы заимствовали
идеи, которые привели к учению о промежуточных неременных.
В середине 20-х годов зарождается неопозитивизм (логический
эмпиризм)—идеалистическое философское течение, провозгла-
сившее язык физики единственно научным, на который должны
быть переведены также все суждения о психологических фактах.
Левин смотрел на физику по-другому. Его интересовали в
пей не операциональные процедуры, не перспективы сведения
неопределенных психологических понятий к физическим терми-
нам, а интеллектуальные приемы, обеспечившие триумф этой
науки. Он работал над «Сравнительной наукой о науках» и
стал автором работы, касающейся различий между аристотелев-
ским и гегелевским способами объяснения явлений природы.
Восприняв мысль философа-неокантианца Кассирера о том, что
симптомом прогресса естествознания является переход от
«вещных» понятий к «реляционным» (относительным), Левин
* В этот период, занимаясь общей теорией регуляции человеческого пове-
дения, Левин был связан с возглавляемым Винером научным коллективом,
разрабатывавшим принципы кибернетики.
402
полагал, что психология также должна перейти на новый режим
мышления и интерпретировать свои явления не в категориях
изолированных «вещей», а в категориях «отношений».
Наука, по Левину, проходит три стадии: спекулятивную
(когда опа стремится охватить несколькими глобальными кон-
цепциями всю действительность), дескриптивную (когда она
с большой скрупулезностью описывает факты) и конструктив-
ную (когда опа открывает законы, которые позволяют предска-
зать каждое единичное явление), Анализ проблем, касающих-
ся общего строя мышления, Левин соотносил с запросами эк-
спериментально-психологического изучения человека. Направле-
ния, господствующие в психологии в период, когда Левин
пришел в эту пауку, структуралистское и функциональное, он
отверг как несовместимые с методологией нового естествозна-
ния.
В 1917 г. ои опубликовал экспериментальную работу «Психи-
ческая деятельность при задержке волевых процессов и основ-
ной закон ассоциации» (18). Опа содержала критику понятия
о детерминирующих тенденциях, сложившегося в вюрцбургской
школе и примененного Н. Ахом к трактовке волевого акта, ко-
торый объяснялся способностью субъекта преодолевать привыч-
ные ассоциации. Иначе говоря, предполагалось, что имеется
двойная детерминация процессов сознания: ассоциации детерми-
нированы своими законами (частоты, смежности и др.), но им
противостоит субъект, ставящий перед собой цель (в психоло-
гических опытах цель задается инструкцией), от которой исхо-
дят особые детерминирующие тенденции, противоположные ас-
социативным. Эта схема весьма наглядно отражала двойствен-
ную природу исследовательской программы вюрцбургской шко-
лы как переходной от структурализма к функционализму. В пей
на равных нравах выступали ассоциации (главный объясни-
те.! ьный принцип структурной школы) и целеустремленный
субъект (исходное понятие функционализма).
Левин отклонил версию о двойной детерминации. С его точки
зрения, ассоциация лишь «звено в сцеплении» и в качестве та-
кового сама по себе не может быть движущей силой психиче-
ского механизма. Но признать, что этой силой является целе-
устремленный субъект, не имеющий оснований ни в чем, кроме
как в самом себе, значило бы отречься от детерминизма.
Центром гештальтистских объяснений стало выработанное
физикой понятие о динамическом поле, где каждый пункт
взаимодействует с другими и изменение напряжения в одном из
пунктов порождает тенденцию к устранению этого напряжения
и восстановлению динамического равновесия. Это понятие род-
нило Левина с Вертгеймером, Келером, Коффкой. Однако
в отличие от других гсштальтистов, занимавшихся проблемой
перцептивных структур (категория образа), Левин сосредоточил
внимание на проблеме человеческих побуждений (категория мо-
14*
403
тпва). Это и определило своеобразие его исследований сравни-
тельно с гештальтистскими.
Интроспективная психология «упрятала» мотивацию в зам-
кнутое сознание субъекта, фрейдизм — в «глубины» бессозна-
тельного. Левин полагал, что мотивами являются объекты —
различные районы «жизненного пространства» в их отношении
к индивиду, испытывающему в них потребность, или квазипо-
требность— намерение. У Аха и других интроспекционистов
детерминирующие тенденции исходят от целеустремленного
субъекта. По Левину, сами предметы окружающей среды стано-
вятся мотивами в силу «потребностного» отношения к ним
индивида. Динамическая система у Левина означает нс поле
сознания, а поле поведения. Но это поведение своеобразно детер-
минировано. Согласно структуралистам, функционалистам и
фрейдистам, оно определяется впутрипсихическими силами. Со-
гласно бихевиористам — внешними раздражителями. По Левину,
оно функция психического поля как системы, которая находится
под напряжением, возникающим, когда нарушается равновесие
между индивидом и средой. Напряжение порождает «локомо-
ции» (любые изменения, происходящие с субъектом, а нс только
реальные действия), направленные на избавление от него.
Исходя из этого очень общего н далеко не оригинального по-
ложения, Левин создал серию интересных психологических ме-
тодик. Первую из них подсказало наблюдение в одном из бер-
линских ресторанов за поведением официанта, который хорошо
помнил сумму, причитавшуюся с посетителей, но сразу же за-
бывал ее, после того как счет был оплачен. Полагая, что в дан-
ном случае цифры удерживаются в памяти благодаря «системе
напряжения» и исчезают с ее разрядкой, Левин предложил своей
ученице Б. В. Зейгарник экспериментально исследовать разли-
чия в запоминании незавершенных (когда «система напряже-
ния» сохраняется) и завершенных действий. Эксперименты
подтвердили левиповский прогноз. Первые запоминались при-
близительно в два раза лучше* *. Был изучен также ряд других
феноменов. Все они объяснялись исходя из общего постулата
о динамике напряжения в психологическом поле**.
Принцип разрядки мотивационного напряжения объединял
многие психологические школы. Он лежал в основе и бихевио-
ристской концепции (ср. постулат Халла о «редукции потреб-
* Установленная зависимость приобрела в психологии известность как
«эффект Зейгарник» (или «коэффициент Зейгарник», выражающий отношение
завершенных действий к незавершенным). Изучению этого эффекта посвящена
большая литература.
*+ К этим феноменам относится, в частности, «эффект замещения», когда
мотивационный потенциал действия, которое пе удалось завершить, побуждает
произвести другое действие: «эффект насыщения», когда уровень напряжения
в системе падает из-за частого повторения одного и того же действия, и др.
404
ности»), и психоанализа Фрейда с его представлением о прису-
щем каждому организму «квантуму»—стремящейся рассеяться
психической энергии. Левиновский подход отличало два момен-
та. Во-первых, он перешел от представления о том, что энергия
мотива замкнута в пределах организма, к представлению о си-
стеме «организм — среда». Индивид и его окружение выступили
в виде нераздельного динамического целого. Во-вторых, в проти-
вовес трактовке мотивации как биологически предопределенной
константы Левин полагал, что мотивационное напряжение мо-
жет быть создано как самим индивидом (у которого появляется
намерение, названное Левиным квазипотребностыо), так и дру-
гими людьми (например, экспериментатором, который предла-
гает индивиду выполнить задание). Тем самым за мотивацией
признавался собственно психологический статус. Она не своди-
лась более к биологическим потребностям, удовлетворив кото-
рые организм исчерпывает свой мотивационный потенциал.
Это открыло путь к новым методикам изучения мотивации,
в частности уровня притязаний личности, определяемого по сте-
пени трудности цели, к которой она стремится. Уровень притя-
заний устанавливался самим испытуемым, принимающим реше-
ние взяться за задачу другой степени трудности, чем уже
выполненная им (за которую он получил от экспериментатора
соответствующую оценку). По его реакции на успех или неуспех,
связанный с выполнением новой задачи и последующими выбо-
рами (когда им выбираются либо еще более трудные, либо, на-
против, более легкие задачи), определяется динамика уровня
притязаний. Эти опыты позволили подвергнуть эксперименталь-
ному анализу ряд важных психологических феноменов: принятие
решения, реакцию па успех и неуспех, поведение в конфликтной
ситуации и др. Во всех случаях полученные результаты интерпре-
тировались Левиным, исходя из почерпнутой в физике концепции
динамического поля. Но какое отношение имела физика к пси-
хологическим феноменам? Ведь Левин вовсе не был редукцио-
нистом типа раннего Фрейда (до того, как Фрейд стал автором
психоанализа) или радикального бихевиориста Альберта Вайса,
убежденною, что в качестве раздела физики психология дол-
жна обсуждать свой предмет в понятиях материи, энергии
и т. д.
Связь концепции Левина с физикой оказалась весьма при-
зрачной (если не считать принципа «поля», лишенного в этой
концепции реального физического смысла), и он от физики пе-
реходит к геометрии, позволявшей представить психологические
феномены в более обобщенных и отрешенных от реальности
формах. Он пытается мыслить о поведении (и учит этому своих
последователей) не в терминах предметного языка, а в геомет-
рических категориях. Сперва он использовал топологию — раз-
дел геометрии, изучающий преобразования пространства. Психо-
логическое «пространство» изображалось с помощью графиче-
405
ских символов, как имеющее границы и барьеры, разделенное
на районы, изменяющее свои формы. К топологии Левин при-
соединил специально разработанную им геометрию «годологп-
ческого пространства» (от греч. hodos — путь). Она исполь-
зовалась для описания векторов движения субъекта в психо-
логическом поле и его представления о том, «что ведет к
чему?».
Свои теоретические взгляды Левин изложил в книгах «Дина-
мическая теория личности» (1935) и «Принципы топологической
психологии» (1936) (19; 20). Эти книги вышли в Соединенных
Штатах, где у Левина сложилась новая исследовательская про-
грамма, отразившая актуальные социальные запросы. От ана-
лиза мотивации поведения индивида, одиноко перемещающегося
в своем психологическом пространстве, Левин переходит к ис-
следованию группы, перенося па этот новый объект своп преж-
ние схемы. Он становится инициатором разработки направле-
ния, названного «групповой динамикой». Теперь уже группа
трактуется как динамическое целое, как особая система, ком-
поненты которой (входящие в группу индивиды) сплачиваются
под действием различных сил. «Сущность группы,-- отмечал
ои,— не сходство или различие ее членов, а их взаимозависи-
мость. Группа может быть охарактеризована как «динамическое
целое». Это означает, что изменения в состоянии одной части
изменяют состояния любой другой. Степень взаимозависимости
членов группы варьирует от несвязной массы к компактному
единству» (20, 54).
Экспериментальное изучение внутригрупповых отношений,
роли лидера-организатора этих отношений, психологического
«климата» и ряда других моментов, характеризующих коллек-
тив как своеобразное целое, лишь тогда может представить
серьезный научный интерес, когда базируется на адекватной
методоло! ни. Работы Левина и его школы пронизывала несо-
вместимая с научным пониманием закономерностей человече-
ского поведения установка па психологизацию социальных про-
цессов и отношений.
Он исходил из ложной идеи, будто, изучая конфликтные
ситуации в лабораторных или полевых условиях, удастся найти
средства спасения общества от неразрешимых противоречий и
конфликтов. Как и большинство психологов капиталистического
мира, он смешивал психологические факторы с социально-исто-
рическими. Это методологическое смешение имело определен-
ную классовую основу. Если признать, что источник человече-
ского неблагополучия не имеет иных причин, кроме структуры
«поля», межличностных отношений или стиля лидерства в «ма-
лой группе», то нужна реорганизация этих полей, структур и
групп, а нс коренное преобразование общественного строя —
всей социальной системы, в конечном счете определяющей
жизнь и группы, и личности.
406
УЧЕНИЕ ПИАЖЕ О РАЗВИТИИ ИНТЕЛЛЕКТА
Психологические воззрения швейцарского психолога Жана
Пиаже (р. 1896) сложились на основе общего биологического
понимания процесса развития как взаимосвязи ассимиляции и
аккомодации. При ассимиляции организм как бы накладывает
на среду свои схемы поведения, при аккомодации перестраивает
эти схемы соответственно особенностям среды. Из этого следо-
вало и определенное понимание развития интеллекта. Оно мыс-
лилось не как выявление изначально заложенных форм (априо-
ризм, преформизм), но и не по типу «чистой доски» (эмпиризм,
представление о том, что развитие — накопление отпечатков
среды), а как «единство ассимиляции и аккомодации». Этот
взгляд направлял па раскрытие моментов, зависящих не от
запрограммированных в телесном устройстве факторов и не от
внешних влияний, а от актов, посредством которых организм
адаптируется к своему окружению. Для человека таким окру-
жением, как полагал первоначально Пиаже (под влиянием соци-
олога Дюркгейма), служат порождаемые обществом п фиксируе-
мые в языке «коллективные представления». Тем самым, во-
преки уверенности Пиаже в том, что он исходит из принципа
нераздельности организма и среды, его теоретическую установку
изначально пронизывал дуализм: индивид с его собственными
психическими ресурсами противостоял социальному миру, све-
денному к совокупности идей.
Первые книги Пиаже вышли в 20-х годах: «Речь и мышле-
ние ребенка» (1923), «Суждение и умозаключение у ребенка»
(1924), «Представление ребенка о мире» (1926), «Физическая
причинность у ребенка» (1927). Именно эти работы имел в виду
Выготский, когда писал: «Исследования Пиаже составили це-
лую эпоху в развитии учения о речи и мышлении ребенка, о его
логике и мировоззрении... В то время как в традиционной пси-
хологии детское мышление получало обычно негативную харак-
теристику, составляющуюся из перечня тех изъянов, недостат-
ков, минусов детского мышления, которые отличают его от
взрослого мышления, Пиаже попытался раскрыть качественное
своеобразие детского мышления с его положительной стороны...
В центр внимания было поставлено то, что у ребенка есть»
(3, 56- 57).
На пути от младенца к взрослому мысль претерпевает ряд
качественных преобразований — стадий, каждая из которых
имеет собственную характеристику. Пытаясь раскрыть их,
Пиаже сосредоточился первоначально на детских высказыва-
ниях. Он применил метод свободной беседы с ребенком, стре-
мясь, чтобы вопросы, задаваемые маленьким испытуемым, были
возможно ближе к их спонтанным высказываниям: Что за-
ставляет двигаться облака, воду, ветер? Откуда происходят
сны? Почему плавает лодка? и т. д. Нелегко было найти во
407
множестве детских суждений, рассказов, пересказов, реплик
объединяющее начало, дающее основание отграничить «то, что
у ребенка есть», от познавательной активности взрослого. Та-
ким общим знаменателем Пиаже считал своеобразный эгоцент-
ризм ребенка. Маленький ребенок является бессознательным
центром собственного мира. Он не способен стать на позицию
другого, критически, со стороны взглянуть на себя, понять, что
другие люди видят вещи по-иному. Поэтому он смешивает
субъективное и объективное, переживаемое и реальное. Он при-
писывает свои личные мотивы физическим вещам, переносит
внутренние побуждения на независимую от них причинную связь
явлений природы. В его мышлении обнаруживается и своеоб-
разная магия — словам и жестам придается способность воз-
действовать на внешние предметы, анимизм — эти предметы на-
деляются сознанием и волей, артпфициализм — явления окру-
жающего мира считаются изготовленными людьми для своих
целей и т. д. Все это отражается в детской речи. В присутствии
других ребенок рассуждает вслух, как если бы он был один. Его
не интересует, будет ли он понят другими. Его речь, выражаю-
щая его желания, мечты, «логику чувств», служит своеобразным
спутником, аккомпанементом его реального поведения. Но жизнь
вынуждает ребенка выйти из мира грез, приспособиться
к среде, сменить, говоря языком Фрейда, «принцип удовольст-
вия» на «принцип реальности». И тогда детская мысль утра-
чивает свою первозданность, деформируется и начинает подчи-
няться другой, «взрослой» логике, почерпнутой из социальной
среды, т. е. пз процесса речевого общения с другими человече-
скими существами.
В 30-х годах в подходе Пиаже к проблемам развития пси-
хики произошел коренной перелом. С целью описания струк-
туры интеллектуальных актов он разрабатывает специальный
логико-математический аппарат. Иными становятся стадии, их
содержание и смысл. Иным представляется и направление раз-
вития. Если прежде речь шла о переходе ребенка от собствен-
ной эгоцентрической точки зрения к социализированному мыш-
лению, то теперь умственное развитие оказывается устремлен-
ным к логико-математическим структурам. Не общение с дру-
гими людьми, не лингвистическая связь, а операция занимает
теперь ключевую позицию в детерминации познавательной ак-
тивности ребенка. Наступает, как в шутку сказал Пиаже, «опе-
рациональный» период в его развитии (имелось в виду, что и
у ребенка стадия операций возникает позже), начало которого
обозначили две книги — «Генезис числа у ребенка» (1941, сов-
местно с А. Шеминской) и «Развитие количества у ребенка»
(1941, совместно с Б. Инельдср).
В центре второй работы — вопрос о том, как ребенок откры-
вает инвариантность (постоянство) некоторых свойств объектов,
как его мышление усваивает принцип сохранения вещества, веса
408
п объема предметов. Выяснилось, что принцип сохранения фор-
мируется у детей постепенно, причем сперва они начинают по-
нимать инвариантность массы (к 8—10 годам), а затем веса
(к 10—12 годам) и, наконец, объема (около 12 лет). Чтобы
прийти к идее сохранения, детский ум, согласно Пиаже, дол-
жен выработать логические схемы, представляющие уровень
(стадию) конкретных операций. Эти конкретные операции
в свою очередь имеют длительную предысторию. Умственное
действие (возникающее из внешнего, предметного действия и,
стало быть, интериоризованное) — это еще не операция. Чтобы
стать таковой, оно должно приобрести совершенно особые при-
знаки. Операции отличает обратимость и скоординированность
в систему. Для каждой операции имеется противоположная,
или обратная, ей операция, посредством которой восстанавли-
вается исходное положение и достигается равновесие. Взаимо-
зависимость операций создает устойчивые и вместе с тем под-
вижные целостные структуры. Постепенно у ребенка нарастает
способность к дедуктивным умозаключениям и построению ги-
потез. Мышление ребенка после 11 лет переходит на новую
стадию — формальных операций, завершающуюся к 15 годам.
В ряде трудов Пиаже и его сотрудников концепция опера-
ционального интеллекта получила в 40-х годах новое экспери-
ментальное освещение и дальнейшую теоретическую разработку.
Общий итог тех взглядов на умственное развитие, к которым
пришел Пиаже в рассматриваемый период, представлен в его
трактате «Психоло!пя интеллекта» (1946) (4).
Стадиальной схеме формирования умственных действий и
операций, разработанной Пиаже, присущи, как писал француз-
ский психолог Валлон, недостатки «любой психологии, сфера
изучения которой ограничивается индивидуумом, а в индиви-
дууме абстрагированными от пего проявлениями сознания» (2,
60). Здесь указаны три наиболее уязвимых пункта концепции
Пиаже. Во-первых, объект анализа —не целостное психофизио-
логическое существо, а познающий ум, развитие которого опи-
сывается безотносительно к созреванию ребенка, биологическим
факторам, неврологическим механизмам. Во-вторых, у Пиаже
речь идет об интеллекте как таковом, о чисто умственном обще-
нии с предметами и их знаками, тогда как действительная ин-
теллектуальная жизнь неотделима от мотивационной, аффек-
тивной. И наконец, индивид, в трактовке Пиаже, остается один
па один с окружающим миром. Но ведь даже в условиях экспе-
римента, искусственно создающего подобную ситуацию, пове-
дение испытуемого регулируется другим человеком — экспери-
ментатором.
Просчет Ппаже обусловлен тем, что его руководящий прин-
цип— адаптация индивида, а не историческое творчество об-
щества. Девиз Пиаже — взаимодействие. Исходный пункт
409
познания не субъект и не объект, а их нерушимая взаимосвязь.
Такую точку зрения можно назвать диадической, поскольку
процесс познания (мышления) считается исчерпывающе пред-
ставленным отношением (взаимодействием) двух членов. Диа-
дическая схема, однако, не позволяет перейти в мир истории,
где поведение личности конституируется не диадическим, а три-
адическим отношением: субъект (социальный индивид)—про-
цессы созидания и усвоения этим субъектом посредством
выработанных обществом орудий (и знаков) продуктов истори-
ческого творчества—объект (материальный мир, преобразуемый
практикой).
«История творений», определяющая развитие индивидуаль-
ной мысли, совершается по своим законам, отличным от инди-
видуально-психологических. За этой историей стоит обществен-
ная практика, производственная деятельность людей, природу
которой открыл марксизм.
Глава 14
РАЗВИТИЕ СОВЕТСКОЙ ПСИХОЛОГИИ*
ОБЩЕЕ СОСТОЯНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ
В ПРЕДРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ГОДЫ
В начале XX столетия в России наблюдается интенсивное раз-
витие психологической науки. Развертывается деятельность
экспериментальных психологических лабораторий в Петербурге,
Москве, Казани, Юрьеве, Харькове и других городах, органи-
зуются крупные психологические съезды (в 1906, 1909, 1910, 1913
и 1916 гг.), начинают издаваться специальные журналы («Во-
просы философии и психологии», «Вестник психологии, крими-
нальной антропологии и гипнотизма», «Обозрение психиатрии,
неврологии и экспериментальной психологии» и др.). В образо-
ванной части общества возрастает интерес к вопросам психо-
логии, ведется острая полемика вокруг се важнейших методо-
логических проблем. Возникают прикладные отрасли психологии.
Психологические проблемы разрабатывались в атмосфере
острой идейной борьбы. Крайне правую группировку в психо-
логии того времени составляли философы-психологи (Л. И. Вве-
денский, Л. М. Лопатин, Н. О. Лосский), проповедовавшие иде-
ализм. Психология — в их интерпретации — сннритуалнстская,
интроспективная паука.
В разработке психологических проблем умозрительной психо-
логии объективно противостояло направление, связанное с ма-
териалистической традицией русского естествознания. Его осно-
вателем был И. М. Сеченов. Это естественнонаучное направле-
ние прежде всего раскрывало биологические механизмы,
лежащие в основе психической деятельности (И. П. Павлов,
В. М. Бехтерев, В. А. Вагнер, И. И. Ланге, А. Ф. Лазурский,
П. Ф. Л есгафт и др.). Свойственный этому направлению есте-
ственнонаучный материализм, будучи применен к проблемам
психологии, создавал благоприятные условия для борьбы с ре-
акционными идеалистическими концепциями, способствовал на-
коплению достоверных знаний о природе душевной жизни.
С естественнонаучным материализмом была связана и извест-
ная односторонность указанного направления. Социальная обу-
словленность личности игнорировалась его сторонниками или
* Данная глава написана академиком АПН СССР А. В. Петровским. Бо-
лее подробное освещение истории русской советской психологии см. в книге
А. В. Петровского «История советской психологии». М., 1966, а также в книге
А. А. Смирнова «Развитие и современное состояние психологической науки
в СССР». М., 1975.
411
трактовалась неверно, в связи с чем не moi ли получить адек-
ватного решения проблемы характерологии, эмоций, мотивов
деятельности.
Промежуточное положение между умозрительным н естест-
веннонаучным направлениями в развитии психологии занимала
группа ученых, отличавшаяся стремлением отгородить психоло-
гию как область эмпирического знания от философской борьбы
и представить задачу психологического исследования ограничен-
ной рамками изучения душевных явлений, игнорируя их сущ-
ность. Тяготея в понимании предмета психологии к идеалисти-
ческим построениям умозрительной психологии, в особенности
к неокантианству, позитивизму и махизму, они использовали
экспериментальные методы исследования, заимствованные пз
естественных наук, обнаруживая двойственность своей методо-
логической позиции. Этим объясняется тот факт, что деятель-
ность этих ученых постоянно была предметом жестокой критики
как слева (И. П. Павлов, Н. Н. Ланге, В. А. Вагнер и др.),
так и справа (С. Л. Франк, А. И. Введенский и др.).
Такова была расстановка сил в русской психологии нака-
нуне Октября. Очевидно, что пи одно из указанных направле-
ний и научных школ не могло вывести психологию пз методоло-
гического кризиса, который был характерен для данной эпохи.
В эти же годы в философских трудах В. И. Ленина (в особен-
ности в «Материализме и эмпириокритицизме», 1909) формули-
руются основные положения, исходя пз которых можно было
дать марксистское обоснование психологической науки. Однако
лишь в советской психологии была широко использована сокро-
вищница научных идей, содержащихся в трудах В. И. Лепина.
Итоги развития наиболее прогрессивных тенденций в рус-
ской психологии начала XX в. получили отражение в книге
Н. Н. Ланге «Психология», написанной в годы, непосредственно
предшествовавшие революции. Ланге развивает генетический
взгляд на психику, в которой он видел продукт развития жизни,
жизненное приспособление, служащее важным фактором
в борьбе за существование организма. Причину эволюции и
совершенствования психики Ланге находит в ее биологической
полезности. Не признавая душевную жизнь человека чем-то
исключительным, Ланге, однако, не становится на вульгарно-
биологическую точку зрения и подчеркивает общественную
сущность человека. Психический мир человека — лишь некото-
рая стадия в эволюции живых существ. Человек—«существо
общественное и историческое»—занимает высшую ступень пси-
хического развития, на которую его поднимают «общественный
быт и исторический прогресс». Преемственность в психической
жизни животных обусловлена лишь физиологической наследст-
венностью их органического типа, а у «исторического», «обще-
ственного» человека выступает совсем иной фактор преемствен-
ности— традиция в широком смысле слова, передача от одного
412
поколения к другому всей совокупности достигнутой культуры
при помощи языка, через подражание, обучение и т. д. «Душа
человеческой личности на 99% есть продукт истории и общест-
венности» (13, 27).
Если в конце XIX в. экспериментальная психология в Рос-
сии, несмотря на создание ряда лабораторий (В. М. Бехтере-
вым, В. Ф. Чижом, П. И. Ковалевским и др.), с большим тру-
дом отстаивала право на самостоятельное существование,
встречая ожесточенное сопротивление со стороны идеалистиче-
ской университетской психологии, то в XX в. необходимость
экспериментальной разработки вопросов психологии становится
общепризнанной. Причиной этого являлись не только успехи
опытного изучения психической жизни и материалистического
их понимания, но и попытки противников материализма «при-
ручить» экспериментальную психологию. В этом отношении ха-
рактерна деятельность Г. И. Челпанова, пытавшегося создать
в экспериментальной психологии своего рода форпост идеа-
лизма. Излагая историю Московского психологического инсти-
тута, он писал: «В 1888 году, в марте, я прочел в Московском
психологическом обществе доклад, в котором я доказывал фи-
лософам, что экспериментальная психология не ведет к мате-
риализму» (16, 138).
Г. И. Челпанов был основателем и директором первого
в России Московского психологического института, лаборатор-
ное оборудование которого было лучше, чем во всех аналогич-
ных научных учреждениях не только в Европе, но и во всем
мире. На основе опыта исследовательской работы в этом инсти-
туте им была написана книга «Введение в экспериментальную
психологию» (1915), в которой обобщались современные ему
методы психологического изучения. Собрав вокруг себя способ-
ную молодежь (К. Н. Корнилов, Н. А. Рыбников, Б. Н. Север-
ный, В. М. Экземплярский и др.), Челпанов сумел создать им
условия для научного творчества. Однако несомненные заслуги
Челпанова перед русской психологической наукой не позволяют
игнорировать тот факт, что он стремился оторвать эксперимен-
тальную психологию от материализма и подвести под нее иде-
алистическую базу. В результате его усилий экспериментальной
психологии грозило превращение в «экспериментальную мета-
физику» (как замечал в связи с этим К- А. Тимирязев).
Краеугольным камнем психологической концепции Г. И. Чел-
панова была теория «эмпирического параллелизма» души и
тела, восходящая к психофизическому параллелизму Вундта
(см. 17). В этом позиции Г. И. Челпанова сближались с пози-
циями А. И. Введенского, петербургского психолога и философа-
иеокаитианца, автора книги «Психология без всякой метафи-
зики».
Точка зрения «эмпирического параллелизма» находит отра-
жение и в отношении к экспериментальному методу, вокруг
413
которого в те годы не затихала научная полемика. Г. И. Челиа-
нов, считая самонаблюдение «единственным источником по-
знания психических явлений», отводил эксперименту лишь
вспомогательную роль, усматривая вслед за Вундтом его основ-
ное значение в том, «чтобы сделать самонаблюдение более точ-
ным» (18, 38). Если простейшие, «элементарные» психические
процессы изучались Челпановым в соответствии с принципами
вундтовской физиологической психологии, то высшие умствен-
ные процессы предлагалось исследовать путем «эксперименталь-
ного самонаблюдения», предложенного вюрцбургской школой.
Указанные теоретические положения Г. И. Чел панов стре-
мился реализовать в практике экспериментальной работы воз-
главляемого им института. Взгляды его, еще в дореволюцион-
ный период вызывавшие к себе критическое отношение со
стороны представителей естественнонаучного направления
(Н. Н. Ланге, В. М. Бехтерева и др.), становятся объектом
острой критики в первые послереволюционные годы.
НА ПОДСТУПАХ К МАРКСИСТСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Под влиянием социалистической революции в России в созна-
нии ученых произошли глубочайшие перемены. Об этом можно
судить по деятельности П. П. Блонского (1884-1941), труды
которого отражают насыщенную смелыми идеями, напряжен-
ными поисками и острыми противоречиями эпоху революцион-
ных преобразований в психологии.
В эти годы в психологии происходит своего рода перегруп-
пировка сил. Умозрительная психология утрачивает свое гос-
подствующее положение. Ее место на правом фланге заняла
возглавленная Г. И. Челпановым группа пспхоло! ов-экспери-
менталистов (Л. П. Нечаев, Ю. В. Португалов п др.), которая
усиливает сопротивление марксизму, используя более тонкие
приемы борьбы, чем откровенная проповедь спиритуализма.
Характерен переход Г. И. Челпанова в этот период на позиции
защиты чисто эмпирической психологии. В то же время сторон-
ники естественнонаучного направления приступают к реализа-
ции программы построения психологической науки, которая сло-
жилась еще до революции внутри отдельных, связанных с ним
научных школ. В этих условиях П. П. Блонский решительно
переходит в лагерь естественнонаучной психологии и стремится
реформировать психологию на основе принципов, близких кон-
цепции объективной психологии (рефлексологии) В. М. Бехте-
рева (см. 7).
Блонский еще до Октябрьской революции выражал неудо-
влетворенность состоянием психологической науки. Однако,
ощущая необходимость коренной реформы психологии и пони-
мая ее общее направление — движение к материализму, даже
самые передовые психологи, к которым в первую очередь сле-
414
дует отнести Блонского, не видели тогда конкретных путей ре-
организации психологической науки. И хотя Блонский первым
среди психологов указал в 1920 г., что «научная психология
ориентируется на марксизм» (7, 34), задача ее перестройки еще
не была по существу сформулирована.
В ранних психологических трудах П. П. Блонского утвер-
ждаются принципы «поведенческой», или «объективной», психо-
логии, ставшие ведущими для первого послереволюционного
периода истории советской психологии. «Научная психология
изучает движения, поступки, вообще поведение живого существа
в их функциональных зависимостях от различных условий» (4,
11). Блонский резко критикует взгляд на человека как на неиз-
менное существо, присущий традиционной идеалистической пси-
хологии. «Поведение человека есть изменчивое явление, и за-
дача научной психологии состоит в том, чтобы установить, ка-
ким образом и в зависимости от чего изменяется человеческое
поведение, чем и как обусловлено человеческое поведение» (4,
12). Поведение человека выступает для него как производное
общественных отношений. Но так как общество изменяется со
временем, то и общественные отношения должны в свою оче-
редь изучаться как функция времени, генетически, как процесс,
т. е. в своем историческом развитии. «Таким образом, научная
психология есть прежде всего генетическая психология» (4, 13).
Генетическая, или историческая, точка зрения отныне ста-
новится основной предпосылкой творчества П. П. Блонского.
Она обусловливает его интерес к вопросу о происхождении пси-
хической деятельности и пристальное внимание к проблемам
возрастного развития. Не только вышедшие в 1927 г. «Психоло-
гические очерки», но и его более поздние произведения—«Па-
мять и мышление» (1935), «Развитие мышления школьника»
(1935), «Очерки детской сексуальности» (1935) —проникнуты
идеей развития, стремлением подходить к каждому психиче-
скому явлению с точки зрения его истории. В «Автобиографии»
(1928) П. П. Блонского мы читаем: «...основной тезис моей пси-
хологии—«поведение понятно лишь как история поведения»»
(3, 44). Не случайно другой известный советский психолог,
Л. С. Выготский (1896—1931), делает эту мысль лейтмотивом
своих исследований.
Уже в первые годы Советской власти во всех отраслях и
течениях психологии назревает потребность в единой теоретиче-
ской платформе, которая ста па бы базой построения научной
психологии. На I Всероссийском съезде по психоневрологии
(январь 1923 г.) в докладе К. Н. Корнилова впервые в истории
мировой психологической науки выдвигается требование при-
менить марксизм в области психологии.
Корнилов подчеркнул, что психические процессы — это свой-
ство высокоорганизованной материи и что такое понимание
определяет решение вопроса о предмете психологии. В его
415
докладе содержалось требование строить на основе диалектиче-
ского материализма методы психологии *. Корнилов считал, что
система современной психологической науки не должна замы-
каться в узкие рамки только индивидуальной психологии,
а должна включать в себя социальную психологию, основыва-
ющуюся на теории исторического материализма.
В этот период два общих марксистских методологических
принципа принимаются почти всеми передовыми представите-
лями советской психологии: ставший прочным фундаментом на-
учных построений материализм п детерминизм в объяснении
человеческого поведения, предполагающий учет пе столько био-
логических, сколько социальных и классовых факторов.
Однако, несомненно, положительный и исторически прогрес-
сивный факт признания материализма и детерминизма в ка-
честве методологической основы психологии не следует отож-
дествлять с перестройкой психологии на основе марксизма.
Материализм в психологии остался бы механистическим и ме-
тафизическим, а детерминизм свелся бы к механистически по-
нимаемому взаимодействию факторов наследственности и среды,
если бы советская психология не обогатила свой методологи-
ческий фонд еще одним важнейшим принципом, поставив (хотя
и не решив его в то время) вопрос о роли диалектического
метода в психологии.
Способствуя освобождению психологии от вульгарного мате-
риализма, энергетизма и эмпиризма, К. Н. Корнилов прибли-
зился к марксизму, но еще не овладел им. Диалектику он
воспринял формально, исторический материализм освоил недо-
статочно. Это стало источником многих его серьезных ошибок,
нашедших отражение в предложенной им реактологической
концепции психологии, о которой будет сказано дальше. Утвер-
ждая необходимость использования принципов диалектики,
Корнилов вместе с тем не столько пересматривает под углом
зрения диалектического метода уже сложившиеся в психологии
(в том числе и в эмпирической, и даже в умозрительной)
взгляды и мнения, сколько берет их на вооружение, признавая
их соответствие принципам диалектики.
Трудности развития советской психологии, которые отчет-
ливо выявились в этот период и которые усугублялись рядом
теоретических ошибок Корнилова, ни в какой мере не могут
заслонить значения его борьбы и сотрудничавших с ним психо-
логов с идеализмом Челпанова, которая была с успехом завер-
шена в период I и II съездов по психоневрологии.
Вокруг Московского психологического института, возглав-
ляемого с 1923 г. Корниловым, группируются молодые научные
* Высказанное первоначально в самом общем виде, это требование полу-
чило развитие в его же докладе иа 11 съезде ио психоневрологии в Ленинграде
в 1924 г.
416
работники, стремящиеся реализовать программу построения
марксистской психологии (Н. Ф. Добрынин, А. Н. Леонтьев,
А. Р. Лурия и др.). Этот научный коллектив налаживает разно-
сторонние контакты с исследовательскими учреждениями, где
работают П. П. Блонский, М. А. Рейснер и другие психологи,
активно борющиеся за марксизм в психологии.
РАЗРАБОТКА ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ ОСНОВ ПСИХОЛОГИИ
В ближайшие после Октября годы (1922—1923) советские
психологи проявляют повышенный интерес к естествознанию.
При этом отчетливо выявляются две линии, по которым уста-
навливаются творческие связи. Это, во первых, стремление
уяснить сущность физиологических основ психической деятель-
ности (отсюда интерес к трудам И. П. Павлова, Н. Е. Введен-
ского, А. А. Ухтомского), а также ее физико-химических основ
(ионная теория возбуждения П. П. Лазарева); во-вторых, тен-
денция вобрать в психологию фонд эволюционных дарвиновских
идей, разрабатываемых отечественной биологической наукой
(Н. А. Северцов, В. А. Вагнер). Обе эти линии остаются доми-
нирующими на протяжении всей истории советской психологии.
1922—1923 годы были ознаменованы выходом в свет ряда
работ естествоиспытателей, в связи с которыми указанные тен-
денции выявились с большой определенностью. Эти работы —
очень разные и в отношении подхода к задачам психологиче-
ского исследования, и в отношении общих методологических
установок, и в отношении общественного и научного резонанса,
ими вызванного,— имеют некоторые общие черты: в них реали-
зуется стремление приблизить естественные пауки к психологии
таким образом, чтобы сделать естествознание (физиологию,
биологию, физику и химию) се прочным фундаментом. Не слу-
чайно, что в этих работах мы можем найти ссылки на И. М. Се-
ченова, что в них развиваются его идеи.
Исключительную роль в развитии психологии, физиологии
и психиатрии сыграла публикация павловского «Двадцатилет-
ием опыта» (1923). Книга Павлова дала максимум того, что
могла тогда дать физиология больших полушарий для понима-
ния нервных механизмов психической деятельности. Психоло-
гия получила громадное богатство мыслей, материала, иллю-
страций к теории материалистического понимания работы
высшего отдела мозга. В дальнейшем почти ни один серьезный
исследователь психологии не обходился без ссылок на клас-
сические труды великого физиолога, без попыток определить
свое отношение к павловскому учению в целом или к отдельным
его сторонам.
Тесно связаны с трудами И. П. Павлова работа А. А. Ухтом-
ского «Доминанта как рабочий принцип нервных центров» и
работы его сотрудников. Отправляясь от идей Н. Е. Ввсден-
417
ского* и И. П. Павлова, А. А. Ухтомский выдвигает принцип
доминанты, понимая под последней «господствующий очаг воз-
буждения, предопределяющий в значительной степени характер
текущих реакций центров в данный момент», причем внешним
выражением доминанты признавалась «стационарно поддержи-
ваемая работа или рабочая поза организма». Ухтомский считал,
что принцип доминанты является «физиологической основой
акта внимания и предметного мышления», а в «инертности гос-
подствующего возбуждения» (т. е. «доминанте переживаемого
момента») видел источник «предубеждений», «навязчивых обра-
зов», «галлюцинаций» (см. 15). С точки зрения Ухтомского, вся-
кое «понятие» и «представление», всякое индивидуальное психи-
ческое содержание, которым мы располагаем и которое мы
можем вызвать в себе, есть след от пережитой некогда доми-
нанты.
В работах И. П. Павлова и А. А. Ухтомского содержалась
развернутая система задач, которые предстояло решить психо-
логам совместно с физиологами. Проблема физиологических
основ психических процессов разрабатывалась с этого времени
строго научно, и ее решение входит в советскую психологиче-
скую науку в качестве естественнонаучного основания. В «Учеб-
нике психологии, изложенной с точки зрения диалектического
материализма», К. Н. Корнилов (см. 11) намечает следующие
пять основных принципов деятельности мозговых полушарий:
1) принцип ассоциации, или выработки, условных рефлексов;
2) принцип иррадиации и концентрации возбуждения, установ-
ленный в школе Павлова; 3) принцип господствующего, доми-
нирующего возбуждения («доминанты»), или наилучшей, «опти-
мальной» возбудимости**; 4) принцип проторения нервных пу-
тей и 5) принцип торможения (фактически речь идет о взаим-
ной индукции нервных процессов).
В «Очерках научной психологии» П. П. Блонский писал:
«Учение об условных рефлексах объясняет очень многое в пове-
дении животных. Так, например, оно объясняет изменение обыч-
ного поведения живого существа посредством приручения (так
называемое воспитание рефлексов). Далее, оно объясняет воз-
никновение новых связей в индивидуальном опыте живого су-
щества (так называемая ассоциативная память)» (4, 37). Уче-
ние Павлова об условных рефлексах является ключом к пони-
манию высших форм поведения животных. Широко используя
работу Павлова «Двадцатилетпий опыт», Блонский дает развер-
нутую интерпретацию ряда психологических явлений (привы-
чек, ассоциаций и т. д.) на основе учения Павлова об условных
рефлексах.
* А. А. Ухтомский подчеркивал, что принцип доминанты своим происхож-
дением во многом обязан «идейному и фактическому наследству», оставлен-
ному II. Е. Введенским.
** Этот принцип установлен почти одновременно Ухтомским и Павловым.
418
Стремление превратить психологию в объективную науку,
в область точных знании стимулировало интерес советских пси-
хологов к биофизическим идеям академика II. П. Лазарева.
Считая изучение механизма высшей нервной деятельности одной
из интереснейших проблем, над решением которой трудились
лучшие умы человечества, Лазарев писал, что эксперименталь-
ный метод, проникая в сложные области «нервной физики и
физиологии», создает первые опорные пункты для работ, «кото-
рые должны связать физику и физиологию, с одной стороны, и
психологию — с другой» (12, 3). Продвигаясь именно в этом
направлении, он показал приложимость ионной теории возбуж-
дения к работе центральной нервной системы. Оп разработал
и экспериментально проверил теорию адаптации органов чувств
к действующим па них раздражителям (особенно глубоко изу-
чались им вопросы световой п темновой адаптации глаза). Им
была предложена новая теория сумеречного зрения, учитываю-
щая квантовый характер природы света и дискретный характер
световоспрпппмающпх элементов сетчатки. Труды П. П. Лаза-
рева, которые относятся к 1921 —1923 гг., положили начало раз-
работке смежных проблем биофизики, физиологии органов
чувств и психологии ощущений и восприятий (С. В. Кравков,
К. X. Кекчеев и др.).
Другая тенденция в психологии того времени — попытка при-
общить психологию к эволюционной теории — связана с тру-
дами видных биологов Л. II. Северцова и В. А. Вагнера. Цент-
ральная проблема, возникшая в этой связи, заключалась в выяс-
нении роли психики (по Вагнеру, «психических способностей»)
не только в индивидуальной жизни животных, по и в процессе
их эволюции. А. II. Северцов в работе «Эволюция и психика»
(1922) анализирует форму приспособления организма к среде,
которую он называет способом приспособления посредством
изменения поведения животных без изменения их организации.
Это приводит к рассмотрению различных типов психической
деятельности животного в широком смысле этого слова.
Как показал Л. И. Северцов, эта эволюция шла по двум
главным путям и в двух типах животного царства достигла
своего высшего развития. В тине членистоногих прогрессивно
развивались, закрепляясь посредством наследственности, такие
механизмы поведения, как инстинкты. Но этот сложный и со-
вершенный аппарат инстинктивной деятельности является
вместе с тем крайне косным: к быстрым изменениям среды
животное приспособиться не может. У хордовых эволюция по-
шла по другому пути: инстинктивная деятельность не достигла
здесь очень высокого развития, ио зато приспособление посред-
ством индивидуального изменения поведения стало развиваться
прогрессивно и в высшей степени повысило пластичность орга-
низма. 11ад наследственной приспособляемостью появилась
целая надстройка индивидуальных механизмов поведения.
419
У человека эта надстройка достигла высшей ступени развития,
благодаря чему он стал существом, приспособляющимся к лю-
бым условиям существования, создающим себе, так сказать,
искусственную среду — среду культуры и цивилизации. С биоло-
гической точки зрения нет существа, обладающего большей спо-
собностью к приспособлению, а следовательно, большим коли-
чеством шансов на выживание в борьбе за существование, чем
человек.
На этой же позиции находился В. А. Вагнер, разделяя с Се-
верцовым достоинства и недостатки «биологической точки зре-
ния» при рассмотрении человеческой психологии. Он высказал
ряд прогрессивных идей, полагая, что научное изучение психо-
логии может идти только в соответствии с эволюционным уче-
нием: от простого к сложному, от животных к человеку, а не
наоборот. По мнению Вагнера, после того как эволюционное
учение из гипотезы превратилось в научно установленный факт,
нельзя делать из пего исключения, хотя бы только для человека.
Вагнер при этом отнюдь не считал, что психологию человека
надлежит аннулировать, передав решение ее задач в ведение
биопсихологии или сравнительной психологии. Однако только
тогда, когда психология, специализировавшаяся на изучении
психики человека, усвоит законы эволюции психических способ-
ностей, она получит возможность научно освещать имеющийся
в ее распоряжении материал.
Вагнер следующим образом формулирует задачи психологии:
«Новый порядок вещей в изучении психологии принудительно
требует: 1) включения психологии человека в область исследо-
вания сравнительной психологии... 2) поставить изучение психо-
логии животных в условия исследования по объективному ме-
тоду точных наук, а не решения своих задач методом аналогий
и мерою их психики масштабом психологии человека». И далее:
«Физиология вообще, и нервной системы в частности, представ-
ляет базу психологии, материалом которой последняя пользу-
ется в том объеме, в каком это ей может понадобиться» (8,
49—50).
Приведенные выше соображения В. А. Вагнера представляли
значительную ценность для развития психологических знаний па
основе эволюционного учения и в дальнейшем органически были
включены в психологию, составив содержание ее филогенети-
ческих разделов. Подход к психике человека с позиций эволю-
ции, свойственный Северцову и Вагнеру, способствовал преодо-
ленью эпифеноменалистской трактовки роли психики в процессе
жизнедеятельности и поведения. Вместе с тем эволюционная
концепция Северцева и Вагнера сама по себе не создавала пред-
посылок для правильного историко-материалистического и под-
линно научного взгляда на развитие человеческой психологии.
Отводя психологии человека («гомопсихологии») место
в ряду биологических наук, Вагнер оказался неспособным по-
420
нять человека как продукт истории, а не только биологии, пусть
даже обогащенной идеями эволюции. Как и все представители
естественнонаучного направления, Вагнер не мог перебросить
мост от биологии к изучению общественно-исторической сущно-
сти человека.
ПОИСКИ ПУТЕЙ ПОСТРОЕНИЯ
марксистской ПСИХОЛОГИИ
Задача построения марксистской психологической науки требо-
вала разрушения традиционной психологии, которая до самого
последнего времени являлась опорой и пристанищем идеализма
и метафизики. Важнейшим фактором развития психологии и ре-
шающим условием преодоления методологического кризиса ста-
новится в эти годы критика и самокритика, которая принимает
различные формы, но неизменно благотворно сказывается на
развитии науки. В этот период определяются два основных ва-
рианта программы перестройки психологии — рефлексология и
реактология.
Рефлексология являлась естественнонаучным направлением
в психологии, получившим развитие главным образом в России
в начале XX в., но в дальнейшем оказавшим значительное влия-
ние на разработку проблем американского бихевиоризма. Осно-
вателем рефлексологии был В. М. Бехтерев (1857—1927), изло-
живший план се построения в статье «Объективная психология
и ее предмет» (1904). Основные принципы, сформулированные
в ней, сохраняются Бехтеревым в работах последних предрево-
люционных лет, где «объективная психология» уже именуется
«психорефлексологией», а также в трудах, относящихся к по-
слеоктябрьскому периоду («Общие основания рефлексологии»,
1918; «Общие основы рефлексологии», 1923 и 1926), в которых
и утверждается рефлексология как особая «биосоциальная
наука».
В основе рефлексологической теории находилось, несомненно,
связанное с идеями И. М. Сеченова положение о том, что нет
вообще ни одного сознательного или бессознательного процесса
мысли, который не выражался бы рано или поздно в объектив-
ных проявлениях (см. 2, 730). В связи с этим предметом изуче-
ния рефлексологии становятся все рефлексы, протекающие
с участием головного мозга («соотносительная деятельность»).
Рефлексологи стремились использовать исключительно объ-
ективные методы как «твердую точку опоры» для научных вы-
водов. Здесь имелась в виду не только регистрация рефлексов,
по и соотнесение их с теми внешними раздражениями, которые
служили первоначальным источником реакции. При этом устра-
нялись термины, употреблявшиеся в субъективной психологии
(вместо «внимание» использовалось понятие «сосредоточение»,
вместо «память» — «следы» и т. д.). В противоположность
421
субъективной психологии, отрывавшей психические процессы от
мозга, в рефлексологии рассматривалась психическая деятель-
ность в связи с нервными процессами. При этом для объясне-
ния привлекались материалы физиологии высшей нервной дея-
тельности и широко использовался богатый фонд неврологиче-
ских исследований Бехтерева.
Рефлексология разрабатывалась большим коллективом
научных работников в Ленинграде (Психоневрологический ин-
ститут, позднее Институт мозга), в Харькове (Психоневрологи-
ческая академия) и других городах. Свои труды рефлексологи
до революции публиковали в журналах «Вестник психологии,
криминальной антропологии и гипнотизма», «Обозрение психи-
атрии, неврологии и экспериментальной психологии», а после
революции — в журнале «Вопросы изучения и воспитания лич-
ности» и др. Возникнув первоначально в области психологии,
рефлексология в первые годы после Октября проникает в педа-
гогику, психиатрию, социологию, искусствоведение («рефлексо-
логическая педагогика и ортопедия», «генетическая рефлексоло-
гия», «рефлексология масс», «рефлексология искусства и твор-
чества» и т. п.). Наибольшую популярность рефлексология
имела в середине 20-х годов *.
Основанная па принципах естественионаучпого материализ-
ма, рефлексология являлась передовым направлением по срав-
нению с субъективной идеалистической психологией, вызывая
со стороны приверженцев последней многочисленные нападки.
Однако, выступая против субъективистской психологии, рефлек-
сологи нс могли преодолеть механистической трактовки психи-
ческих процессов как эпифеноменов актов поведения. Игнорируя
проблему сознания, рефлексологи закрывали себе доступ к ис-
следованию сколько-нибудь сложных научных вопросов. Основ-
ная предпосылка рефлексологии (построение «психологии без
психики») представляла собой вывернутый наизнанку дуализм
субъективной психологии.
К концу 20-х годов, в связи с тем что механистический мате-
риализм становится главной опасностью на философском фрон-
те, научная криiика рефлексологии значительно усиливается
(см. 9). В результате рефлексологи осознают несовместимость
механистических основ своей теории рефлексологии с прокла-
дывающими дорогу в советской психологии диалектическими
концепциями развития психической деятельности. Отказ от раз-
работки рефлексологии как особого течения в психологии, разу-
меется, ни в какой мере не означал отрицания рефлекторных
основ психической деятельности. Рефлекторный принцип начи-
ная с 20-х годов составляет одну из важнейших методологи-
ческих предпосылок советской психологии.
* В 1927 г. в вузах Украины преподавание психологии было заменено
преподаванием рефлексологии.
422
Другим направлением, отразившим начальный этап поисков
научной методологии в психологии, была реактология, идеи
которой сформулировал К. Н. Корнилов. Подобно рефлексоло-
гии, реактология трактовала психологию как «науку о поведе-
нии» живых существ (в том числе и человека). Центральное
звено реактологии составило понятие «реакция», которое рас-
сматривалось как универсальное для живых существ (сюда
включались все ответные движения любых организмов, включая
одноклеточных), как ответ целого организма, а не одного ор-
гана. Реакции у высших представителей животного мира и че-
ловека считались наделенными психическими свойствами.
В задачу реактологии входило изучение быстроты, силы и
формы протекания реакции, выявление постепенно усложняю-
щейся гаммы реакций (реакция натуральная, мускульная, сен-
сорная, выбора и пр.) с помощью хронометрического, динамо-
метрического и моторно-графического методов. Эксперименталь-
ные данные, полученные в результате исследования реакций,
составили существенный вклад в советскую психологию. Пере-
работав понятие «рефлекс» и расширив его до категории «реак-
ция», реактологн полагали осуществить «синтез» субъективной
психологии, которая, исследуя психическое, субъективное, игно-
рировала анализ движений и поведения в целом, и объективной
психологии (бихевиоризм, рефлексология), которая, игнорируя
психику, занималась исключительно ответными движениями.
В этом соединении реактологн видели путь к диалектике.
Реактология строилась путем эклектического сочетания мар-
ксистских принципов с некоторыми механистическими и энерге-
тическими идеями (например, «закон однополюсной траты энер-
гии»), впервые сформулированными в работе Корнилова «Уче-
ние о реакциях» (1921). В результате в реактологии наметилось
и вскоре выявилось противоречие между правильно поставлен-
ными задачами новой психологии (перестройка па основе марк-
сизма, помощь социалистическому строительству) и скуднейшей
программой ее конкретного содержания (изучение скорости,
силы и формы реакции). Сущность этих противоречий была
вскрыта в психологических дискуссиях начала 30-х годов («ре-
актологическая дискуссия»), что привело к отказу от реактоло-
гических схем и устранению понятия «реактология» из психо-
логии.
Новая программа построения советской психологической
науки должна была создаваться на путях преодоления механи-
стической ограниченности как рефлексологии, так и реактологии
при творческом освоении и правильном понимании марксистско-
ленинской теории. Научную основу перестройки советской пси-
хологии составила ленинская теория отражения.
Если в работе В. И. Ленина «Что такое «друзья парода»
и как они воюют против социал-демократов?» выражено пони-
мание задач психологической науки, то в его книге «Материализм
423
и эмпириокритицизм» и в «Философских тетрадях» разрабо-
тана теория отражения, составляющая философскую основу
диалектико-материалистической психологии. С позиций этой те-
ории то, что именуется психикой, есть высший продукт особым
образом организованной материи. Характерная особенность
психики состоит в том, что она является отражением реального
бытия. Вне нас существует мир, действующий на мозг через
органы чувств и тем самым вызывающий ощущения — субъек-
тивные образы объективного мира. Теория отражения опреде-
лила принципиальные возможности решения важнейших психо-
логических и гносеологических проблем, и прежде всего вопроса
о сущности психического и об отношении психики к мозгу (пси-
хофизическая проблема), отражения к отражаемому, ощущения
к мышлению и многих других.
Изучение произведений В. И. Ленина, прежде всего «Мате-
риализма и эмпириокритицизма» и «Философских тетрадей»,
оказало уже в начале 30-х годов глубокое влияние на разра-
ботку важнейших теоретических положений советской психоло-
гии. Используя ленинскую идею об активном (незеркальном)
характере отражения, о формировании сознания в трудовой дея-
тельности, о сущности личности как совокупности общественных
отношений, советские психологи разрабатывают принцип актив-
ности личности и сознания.
ОТРАСЛИ СОВЕТСКОЙ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ
Как важную особенность советской психологии в сравнении
с дореволюционной следует отметить выдвижение на первый
план ее прикладных отраслей: психологии труда и психотех-
ники, педагогической психологии, судебной психологии, патопси-
хологии, социальной психологии и др. Советские психологи ак-
тивно участвуют в работе множества научных н практических
учреждений, занятых проблемами перестройки производства,
научной организации труда (НОТ), социального воспитания,
культурно-массовой работы и т. д. Практическая деятельность
психологии характеризуется стремлением откликаться на наибо-
лее актуальные запросы развития народного хозяйства и куль-
туры в СССР.
В этих условиях значительное развитие получила психоло-
гия труда и психотехника (труды И. Н. Шпильрейна, С. Г. Гел-
лерштейна, Н. Д. Левитова, А. А. Толчинского и др.)» нашедшая
применение в ряде разделов народного хозяйства, и прежде
всего в промышленности, на транспорте, в торговле, на пред-
приятиях связи, в системе профессионального обучения, в поли-
технизации средней школы и т. д. Особый се раздел составила
военная психотехника, или военная психофизиология (Ю. Фро-
лов, А. Таланкин, Г. Хахаиьян), имевшая широкую сферу при-
ложения в Красной Армин. Развивается также авиационная
424
психология (Н. М. Добротворский, С. Е. Минц, К. К. Платонов
п др.), включавшая проблемы професснографии летного труда,
авиационной психогигиены, психологические вопросы методики
летного обучения. Психология спорта (П. А. Рудик, А. Ц. Пуни,
3. И. Чучмарев) также тесно смыкалась с психотехникой, в осо-
бенности в связи с вопросом о формировании двигательных на-
выков и реакций.
Во многих городах Советского Союза работали психотехни-
ческие лаборатории, готовились кадры психотехников, было
создано Всесоюзное общество по психотехнике и прикладной
психофизиологии, издавался журнал «Советская психотехника»
(1928—1934), проводились конференции и съезды. В 1931 г.
в Москве проходила VII Международная психотехническая кон-
ференция. В статье «Очередные задачи Советской власти»
В. И. Ленин писал: «Осуществимость социализма определится
именно нашими успехами в сочетании Советской власти и со-
ветской организации управления с новейшим прогрессом капи-
тализма. Надо создать в России изучение и преподавание си-
стемы Тейлора, систематическое испытание и приспособление
се» (1, 190). В свете этого указания Ленина понятен особый
интерес к психологии труда и психотехнике, перед которыми
вставала важнейшая цель—помочь повышению производитель-
ности труда.
Как особая отрасль советской психологии психотехника ор-
ганизационно оформляется к 1927—1928 гг. Вместе с тем тогда
же получил распространение теоретически порочный тезис, что
психотехника относится лишь к «техническим усовершенство-
ваниям», что она стоит вне философской борьбы, что она «над-
партийна» и «внеклассова». В 1930—1932 гг. начинается пере-
смотр методологии советской психотехники, явившийся следст-
вием марксистско-ленинской перестройки психологической
пауки. Советские психологи и психотехники наметили перспек-
тивный план дальнейшего развития прикладных отраслей пси-
хологии и конкретной помощи социалистическому строительству.
Характерной чертой психологии труда к середине 30-х годов
становится перенесение центра тяжести в исследовательской ра-
боте с проблемы профотбора на поиски рациональных методов
политехнического и профессионального обучения, организацию
трудового процесса, формирование навыков и умений.
Развитие другой важной отрасли психологической науки —
педагогической психологии — стимулировали задачи социаль-
ного воспитания. В центре внимания значительного коллектива
ученых, занятых в этой области, находились психологические
вопросы возрастного развития детей, формирования коллектива,
влияния общественной среды на личность, эффективности обу-
чения и т. д. (П. Блонский, Л. Выготский, М. Басов, А. Леон-
тьев, Н. Рыбников, А. Смирнов и др.).
В 20-е и 30-е годы в области педагогической психологии
425
было выполнено огромное количество научных работ, содержа-
щих богатейший исследовательский материал, который вошел
органической частью в состав современной психологии. Тогда
же складывается ряд психолого-педагогических концепций, на-
учная ценность которых не только не утрачена в настоящее
время, но и, напротив, осознается сейчас с большей ясностью
и определенностью, чем когда-либо. В этой связи следует упо-
мянуть систему взглядов на личность ребенка и детский коллек-
тив, сформулированную А. С. Макаренко, которая впоследствии
становится отправной точкой для развертывания целого ряда
психологических исследований, посвященных проблемам разви-
тия личности и коллектива (В. Н. Колбановский, А. Л. Шнир-
маи и др.).
В тс же годы оформляется научная концепция развития пси-
хики ребенка, предложенная Л. Выготским (теория развития
высших психических функций). В ходе ее разработки склады-
ваются научные коллективы, в которые наряду с Л. Выготским
входили его ближайшие сотрудники — А. Леонтьев, А. Лурия,
Л. Заиков, П. Гальперин, А. Запорожец, Д. Эльконнн, Л. Бо-
жович, Ж. Шпф и многие другие ученые Москвы, Ленинграда,
Харькова п других городов. Начавшееся в рамках концепции
еще в конце 20-х годов исследование, проведенное видным со-
ветским психологом А. Леонтьевым, выявило новые перспек-
тивы создания теории развития психики (см. 14).
Разработка педагогической психологии осложнялась тем, что
она во второй половщк' 20-х — первой половине 30-х годов ока-
залась в сфере влияния так называемой педологии. Содержание
педологии представляло собой механическую совокупность пси-
хологических, физиологических, биологических концепций раз-
вития ребенка. Возникшая в конце XIX — начале XX в.
(С. Холл, Мейман, Нрейер — на Западе; Бехтерев, Нечаев, Рос-
солимо— в России) и обусловленная проникновением эволю-
ционных идей в психологию, педология в СССР к концу 30-х
годов начинает претендовать па роль единственной «марксист-
ской пауки о детях», монополизируя право на изучение ребенка,
оттесняя педагогику и поглощая психологию и физиологию дет-
ского возраста.
Педология была задумана как комплексная паука, охваты-
вающая результаты исследований отдельных научных дисцип-
лин, изучающих развивающегося человека. Несомненно, ком-
плексное, синтетическое изучение детей, как и выдвижение
проблемы развития психических функций в центр исследова-
тельской работы, было ценным завоеванием психологической и
педагогической мысли. Но подлинно научный синтез не был
осуществлен в педологии в связи с тем, что она нс смогла пред-
варительно проанализировать данные психологии, анатомии, фи-
зиологии и педагогики, а также ввиду того, что основу синтеза
педологи видели в механистически понимаемом учете действия
426
«двух факторов» (среда и наследственность), якобы непосред-
ственно определяющих развитие психики.
Сводя качественные особенности развивающегося человека
к биологической характеристике и подменяя изучение личности
ребенка «социологическим» изучением среды, педологи игнори-
ровали марксистско-ленинский этап развития психологии и про-
должали видеть в ней науку о субъективном в психике. Столь
же враждебно педология относилась к педагогике, третируя ее
как «эмпирику». Идеалистические и механические установки
педологов, их антипсихологизм, увлечение необоснованными
тестами, при помощи которых определялся так называемый
коэффициент умственной одаренности учащихся (IQ), тяжело
сказались на психологии и педагогике и в особенности много
вреда причинили школе. В этой связи еще в начале 30-х годов
началась принципиальная критика многих положении педоло-
гии (проблемы предмета педологии, био- и социогспсза, тестов
и др.). Эта марксистская критика получила завершение в по-
становлении ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. «О педологических
извращениях в системе наркомпросов».
Критика педологии проходила в сложной обстановке второй
половины 30-х годов и нередко сопровождалась отрицанием
всего положительного, что было сделано советскими учеными,
так или иначе связанными с педологией, но вместе с тем твор-
чески развивающими педагогику и психологию. Резкая и по
большей части справедливая критика педологии вызывала за-
частую и отрицательное отношение ко всей проблематике воз-
растного развития. Выдающийся советский педагог Н. К. Круп-
ская проявляла в этот период заботу о том, чтобы проблема
возрастных психологических особенностей и проблема возраст-
ного развития в целом, в трактовке которой педологи допус-
кали серьезные ошибки, не утратили своего значения для педа-
гогики и педагогической психологии.
Одной из областей психологической науки являлась пато-
психология, в которой теснее, чем где-либо, соединились усилия
психологов, физиологов и врачей. Успехи в разработке проблем
патопсихологии в СССР в 20-е и 30-е годы в значительной сте-
пени определялись тем, что ведущая роль в осуществлении
основных задач этой отрасли психологии принадлежала выдаю-
щимся советским ученым — И. П. Павлову, В. М. Бехтереву и
Л. С. Выготскому.
Во второй половине 20-х — начале 30-х годов И. II. Павлов
и его ближайшие сотрудники непосредственно переходят к раз-
работке проблем патопсихологии, выдвигая ряд конструктивных
принципов, и среди них идею двух сигнальных систем, учение
о тинах высшей нервной деятельности, с позиций рефлекторной
теории критикуют представления Жане, Кречмера и др. В кли-
никах, руководимых С. П. Давидепковым и 1\. Г. Ивановым-
Смоленским, Павлов-до последних дней своей жизни занимался
427
анализом психологических состояний. Эти клиники стали экспе-
риментальной базой для изучения сложной картины различных
психических и нервных заболеваний человека, проанализиро-
ванной в ряде работ И. П. Павлова, написанных начиная
с 1930 г.
Труды В. М. Бехтерева содержали богатейший материал
патопсихологических исследований, в особенности относящийся
к области психической симнтомологии, где психология и психи-
атрия теснейшим образом сближаются. Бехтерев исследовал
проблему галлюцинаций, сумев показать роль внешних раздра-
жителей в проекции галлюцинаторных явлений; изучал слухо-
вые иллюзии; выяснил характер психоанестезий, выражающихся
в более или менее явном ослаблении чувственного восприятия
как в сфере общей чувствительности, так и в сфере органов
чувств, и многие другие вопросы психической симнтомологии.
Деятельность В. М. Бехтерева и его многочисленных учеников
(среди них следует назвать К. И. Платонова, автора книги
«Слово как физиологический и лечебный фактор», неоднократно
переиздававшейся), несмотря на попытки последних направить
патопсихологию по пути рефлексологии, составила заметный
вклад в науку о психических состояниях личности больного че-
ловека.
В этот период Л. С. Выготский стал инициатором ряда ра-
бот, в которых изучалось смысловое и системное строение пси-
хической деятельности в развитии. Влияние его идей отразилось
на патопсихологических исследованиях, которые развертыва-
ются после завершения методологических дискуссий начала
30-х годов. Если изучение генезиса высших психических функ-
ций составило, как было отмечено выше, одно из важнейших
направлений в детской и педагогической психологии, то изуче-
ние распада высших психических функций, выяснение того, как
они нарушаются на различных ступенях развития, становится
содержанием патопсихологических исследований. Воззрения
Л. С. Выготского получили развитие в трудах Ф. В. Бассина,
Р. М. Боскис, Б. В. Зейгарник, Р. Е. Левиной, А. Р. Лурия и
многих других.
Одним из убедительных свидетельств высокого уровня раз-
вития патопсихологии в 30-е годы является большая и успешная
работа советских психологов во время Великой Отечественной
войны в специальных госпиталях по восстановлению боеспособ-
ности и трудоспособности раненых (Б. Г. Ананьев, С. Г. Геллер-
штейн, А. В. Запорожец, А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия и др ).
О том же свидетельствуют успехи советской дефектологии
(И. А. Соколянский, И. И. Данюшсвский).
428
РАЗВИТИЕ ПСИХОЛОГИИ
В КОНЦЕ 30-х И В 40-х годах
К концу 30-х — началу 40-х годов советские психологи достигли
серьезных успехов. Продолжается работа по теоретическому
обоснованию психологической науки, широко развертывается
исследовательская работа. В теоретическом оформлении основ
советской психологии существенную роль играло становление
некоторых диалектических концепций, оказавших большое влия-
ние на ее дальнейшую историю. Сюда относится прежде всего
теория происхождения, структуры и развития высших психиче-
ских функций (JI. С. Выготский), заложившая основы истори-
ческого подхода к изучению психики человека.
В основе развиваемой Выготским теории развития высших
психических функций лежат две гипотезы: об опосредован-
ном характере психической деятельности и о происхождении
внутренних психических процессов из деятельности первона-
чально внешней и «иитерпсихичсской». Исходя из положения
Энгельса, Выготский выдвигает предположение, что в психоло-
гии человека существует особенность, соответствующая топ
роли, которую играет труд, употребление и создание орудий
в его производственной деятельности. Эта особенность — в опо-
средованном характере психической деятельности людей. Так,
в концепции Выготского возникает гомология орудия и знака,
основу которой составляет опосредующая функция, принадле-
жащая тому и другому. Применение знаков (слов, числовых
обозначений и т. и.), т. е. переход к опосредующей деятель-
ности, перестраивает всю психическую деятельность, наподобие
того, как применение орудий видоизменяет естественную дея-
тельность органов и усиливает и расширяет систему психиче-
ской активности человека.
С разработкой марксистской теории связана и другая карди-
нальная мысль Выготского — идея интериоризацпи. Выготский
попытался найти диалектическую закономерность формирова-
ния человеческой психики, которая отражала бы сущность раз-
вития не только отдельных функций, но и всей личности в це-
лом. Так возникает проблема соотношения внешних и внутрен-
них психических функций. «Общий генетический закон культур-
ного развития» Выготский формулирует следующим образом:
«Всякая высшая психическая функция необходимо проходит
через внешнюю стадию в своем развитии, потому что она яв-
ляется первоначально социальной функцией» (10, 197). Это
дает возможность не только выяснить генезис психических про-
цессов, но и попять общий ход развития человеческой личности.
Историзм в трактовке психики человека получает дальней-
шее развитие в работах А. Н. Леонтьева и его сотрудников.
Психическая деятельность рассматривается ими как особая
форма деятельности, продукт внешней материальной деятель-
429
пости, которая преобразуется в ходе общественно-исторического
развития во внутреннюю деятельность сознания (см. 14). В кни-
гах П. П. Блонского развивается опирающаяся на принципы
диалектического подхода генетическая теория развития памяти
и мышления (см. 5; 6). В фундаментальном труде С. Л. Рубин-
штейна «Основы общей психологии» (1940) было теоретически
обосновано учение о единстве сознания и деятельности, в кото-
ром преодолевались как интроспективная концепция психики,
восходящая к Декарту, так и поведенческая концепция *. В ука-
занном труде С. Л. Рубинштейна па основе идеи о том, что все
психические процессы не только проявляются, но и формируются
в деятельности, был обобщен богатейший конкретно-научный
материал, накопленный как отечественными, так п зарубежными
исследователями. Особое внимание уделялось философским во-
просам психологии, а также критическому анализу зарубежных
концепций: бихевиоризму, гештальтизму и др. Разрабатывая
проблему развития психики, С. Л. Рубинштейн опирался на до-
стижения сравнительной психологии, обогащенные в 30-х годах
трудами Н. И. Ладыгиной-Колс, Г. 3. Рогинского, II. 10. Вой-
тонпса и др.
На основе развития рефлекторных идей И. М. Сеченова и
И. П. Павлова в середине 30-х годов складываются предпо-
сылки новых научных представлений о наличии в мозгу таких
структур и процессов, которые обеспечивают оптимальные усло-
вия для управления деятельностью в результате активного вы-
бора информации, поступающей из внешней среды (концепция
«фундаментальной системы» и «афферентного синтеза»
П. К. Анохина, концепция «рефлекторного кольца» II. А. Берн-
штейна), в результате чего задолго до развития кибернетики
в научный оборот вводились понятия, адекватные се neiriраль-
ному звену — «обратной связи».
Перестройка психологии на основе ленинской теории отра-
жения выдвинула на первый план разработку проблемы струк-
туры познавательных процессов. Важное значение приобретает
изучение переходов от ощущения к мышлению и интеллекту-
ального опосредования ощущений (Б. Г. Ананьев), исследова-
ние зрительных ощущений (С. В. Кравков), чувствительности
к сенсибилизации органов чувств (К. X. Кскчеев), слуховых
ощущений (Б. ЛА. Теилов) и т. д. Возникнув в области изучения
восприятий, все более широкий размах приобретают исследо-
вания, связанные с теорией установки (Д. Н. Узнадзе), которые
дали возможность осуществить интересный и оригинальный под-
ход к проблемам активности личности н бессознательного.
* В дальнейшем С. Л. Рубинштейн развивает свое понимание природы
психическою, выясняя его /кчермипацшо общественным бы гнем и обуслов-
ленность поведения характером психики (С. Л. Рубинштейн. Бытие и созна-
ние. М., i957; его же. Принципы и нуги развития психологии. М, 1959).
430
В предвоенные годы заметные сдвиги наблюдаются в разра-
ботке ряда вопросов общей психологии: исследования в области
навыков (Л. М. Шварц, Е. В. Гурьянов н др.), внимания
(Н. Ф. Добрынин), памяти (А. А. Смирнов, Н. А. Рыбников),
мышления (П. А. Шс варев, Н. А. Менчипская). Тогда же наме-
чаются предпосылки для создания концепции способностей и их
развития в процессе деятельности (Б. М. Теплов), которые сы-
грали важную роль в формировании теории индивидуально-пси-
хологических особенностей личности. Заметное внимание к пси-
хологии личности, определившееся в это время, связано с расту-
щим интересом к учению А. С. Макаренко о развитии личности
в коллективе.
Всеобщее признание получает понимание общественно-исто-
рической обусловленности сознания человека. Это выдвинуло на
первый план исследование личности и различных форм ее ак-
тивности: направленности личности (С. Л. Рубинштейн), уста-
новок как модификаций личности (Д. Н. Узнадзе), отношений
(В. 11. Мясищев) и др.
В советской психологии прочно утверждается принцип раз-
вития: психика животных и сознание человека могут получить
адекватное объяснение лишь в том случае, если они рассмат-
риваются в развитии. Преодолевая дуализм сознания и дея-
тельности в такой же мере, как их отождествление (идеалисти-
ческое — у спиритуалистов, механистическое — у бихевиори-
стов), советские психологи утверждают их единство, находя
таким образом основу объективного познания психики и полу-
чая возможность правильного решения вопроса о методах пси-
хологии. Исследуя структуру человеческого сознания, психоло-
гия начинает нащупывать межфупкцпопалы!ые связи и отно-
шения, преодолевая функционализм в трактовке психических
процессов. Задача преодоления функционализма нс была, од-
нако, решена и главным образом потому, что ее решение
требовало перестройки самой системы понятий в психологии:
теоретически утверждаемый принцип единства психической дея-
тельности вступал в противоречие с традиционной схемой
изолированных психических функций. Разрешение этого проти-
воречия становится одним из факторов дальнейшего развития
советской психологии.
В годы Великой Отечественной войны советского народа про-
тив немецкого фашизма в психологии развернулись научные
работы в плане оборонной тематики, связанные с проблемами
противовоздушной маскировки, полевой разведки, восстановле-
ния нарушенных психических функций и т. д., сама возможность
постановки которых исключалась бы, если бы в довоенное время
не были достигнуты большие успехи в области изучения усло-
вий повышения чувствительности зрения и слуха, патопсихоло-
гии и т. д. Среди других оборонных работ могут быть названы
предложенные руководителем лаборатории психофизиологии
431
Московского психологического института К. X. Кекчеевым ме-
тоды борьбы с ослеплением глаз светом прожекторов, методы
борьбы со снеговой ослепляемостью (С. В. Кравков), методы
повышения чувствительности и эффективности наблюдения па
постах ПВО (Л. Л. Шварц). Советские психологи создают в это
время методы ускорения периода адаптации к темноте, сенси-
билизации слуха и зрения, уточнения глазомерной оценки рас-
стояния, методы тренировки различения быстро движущихся
объектов, методы звукомаскировки и т. д. Оказывая непосред-
ственную помощь Советской Армии, психология, в данном слу-
чае психология и психофизиология органов чувств, продемон-
стрировала свою теоретическую и методическую зрелость и
подготовленность для разрешения тех задач, которые встали
перед пей в связи с запросами военного времени.
Еще до войны психология сближается с педагогикой, что
ведет к интенсивному развитию проблематики детской и педа-
гогической психологии. Создание в 1943 г. Академии педагоги-
ческих наук явилось важным фактором, способствовавшим
широкому участию психологов в разработке проблем обучения
и воспитания. Дальнейшее развитие педагогической психологии
характеризовалось многообразием тем, относящихся к процессу
обучения (усвоение понятий и овладение мыслительными опе-
рациями, выработка навыков и умений, ошибки учащихся и их
причины, мотивы учения и т. п.), воспитания (личность школь-
ника в условиях воспитания в коллективе, влияние мотивов
деятельности па характер ее протекания и т. п.), и значитель-
ным числом научных работников, занятых в этой отрасли пси-
хологии. В первые послевоенные годы советская психология
развивалась преимущественно как педагогическая психология.
С 1950 г. происходит дальнейшее интенсивное развитие пси-
хологии в СССР. На трех Всесоюзных совещаниях но психоло-
гии (в 1952, 1953 и 1955 гг.) подводятся итоги исследований,
проведенных в послевоенный период. Успешная разработка
психологического аспекта рефлекторной деятельности мозга,
осуществленная советскими учеными, была связана с преодо-
лением догматического отношения к павловскому учению и
нигилистического подхода к предмету психологии и ее методам.
В 1957 г. было учреждено Общество психологов при Академии
педагогических паук РСФСР. В 1959 г. состоялся I съезд Об-
щества психологов, показавший, что советские психологи внесли
существенный вклад в фонд научных завоеваний.
Для советской психологии в конце 50-х — первой половине
60-х годов характерны развитие отраслей, в которых испыты-
вает нужду народное хозяйство и культура строящей комму-
низм страны (педагогическая, социальная, инженерная, косми-
ческая психология и др.), тесный контакт со смежными нау-
ками (логикой, педагогикой, кибернетикой, теорией информа-
ции, социологией и т. д.), широкое использование электроники
432
ii новейшей экспериментальной техники, факториального ана-
лиза, моделирования психических функции. Эти новые черты
советской психологической науки нашли отражение в содержа-
нии работы II съезда Общества психологов (1963) и ряда дру-
гих региональных съездов и конференций. Потребности социа-
листического общества и ширящиеся контакты психологии со
смежными областями знания создают тенденцию осуществле-
ния всестороннего, комплексного познания человека средствами
современной науки.
Заметно расширяются и углубляются связи советских и за-
рубежных психологов. Это выражается, в частности, в совме-
стном участии в международных съездах и конференциях, пе-
реводе и издании книг, использовании и проверке эксперимен-
тальных методик и т. д. Основной теоретический фонд совет-
ской психологии получает отклик в мировой психологической
мысли. Учение И. М. Сеченова и И. П. Павлова о рефлектор-
ном происхождении психических процессов, а также идеи
Л. С. Выготского, наметившего в своей теории исторического
развития психической деятельности пути объединения социаль-
ных и психологических исследований, получают международное
признание, их непреходящая ценность осознается с должной
глубиной и полнотой.
Советская психологическая паука, находящаяся в настоящее
время на подъеме, принимает активное участие в решении важ-
нейших задач коммунистического строительства.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Чтобы история научного познания служила разработке его тео-
рии (а тем самым рождению новых исторических событий и
прогрессу конкретно-психологических исследований), опа, эта
история, сама должна быть теоретически переосмыслена. Про-
цесс переосмысления предмета и задач исторического анализа
требует определить систему вопросов, с которыми мы обраща-
емся к прошлому науки и на которые ищем ответ в се бесчис-
ленных текстах. Марксизм показал превратность трактовки раз-
вития научного познания по типу спонтанной развертки интел-
лектуальных структур. Движение научной мысли производно от
общественно-исторической практики. Вместе с тем оно имеет
свою «ритмику», свои стадии, связанные с этой практикой не
прямолинейно, не однозначно, но через сложную систему опос-
редований.
В историко-научной литературе в капиталистических странах
принято характеризовать этапы развития психологии следую-
щим образом: «В своей преднаучной фазе как часть философии
психология была занята преимущественно душой... В XVII веке
фокус психологии сдвинулся с души па психику (mind), ее при-
роду и ее функции» (5, 460). С отделением от философии «пред-
метом новой психологии оставалась психика и природа сознания
и субъективного опыта (experience). Ее принципиальным мето-
дом не могло быть ничто, кроме интроспекции. Критическим для
последующего развития психологии явились зарождение и влия-
ние двух мощных движений—бихевиоризма и психоанализа.
Они изменили курс и характер психологии» (5, 460). Новый
курс состоял в том, что психология перестала быть наукой
о сознании, превратившись в исследование поведения и бессоз-
нательных процессов. Это представление об основных периодах
истории психологии, общепринятое на Западе, кратко выразил
автор статьи о ней в Британской энциклопедии: «Бедная, бед-
ная психология, сперва она утратила душу, затем психику, затем
сознание и теперь испытывает тревогу по поводу поведения»
(4, 682). Опасность «потерять поведение» связана прежде всего
с притязаниями на него кибернетики. С этой точки зрения исто-
рия выступает как серия утрат. Между тем предполагаемые ут-
раты имели оборотной стороной крупные приобретения, благо-
даря которым позиция психологии в кругу других наук станови-
лась все более прочной и ответственной.
434
Психическая реальность, кажущаяся человеку чем-то более
всего знакомым из его непосредственного опыта общения с дру-
гими людьми и из собственных переживаний, лишь на очень вы-
соком уровне развития научной мысли начала выдавать одну
тайну за другой благодаря стимулируемому общественной прак-
тикой проникновению этой мысли в причинные связи мира
внешних объектов — природных и сотворенных человеком. Про-
слеживая длительный исторический процесс (одним из преходя-
щих моментов которого является картина психической деятель-
ности, рисуемая современной наукой), мы обнаруживаем его
стадийный характер.
В переходе от одной стадии к другой выражается логика
развития психологии. Опа не сводится к цепочке душа — психи-
ка— сознание — поведение. Вектор ее движения представлен в
наращивании объяснительной и предсказательной силы се поня-
тий и категорий. Главный жизненный нерв научного познания
образует принцип детерминизма как закономерной причинной
целесообразной и системной обусловленности явлений взаимо-
действием материальных факторов. Только благодаря этому
принципу наука, говоря словами И. П. Павлова, обладает
«предсказанием и властностью». В качестве объяснительного
принципа научного познания детерминизм не является раз на-
всегда данным, неизменным для всех эпох. Он сам трансформи-
руется, углубляется, обогащается под воздействием обществен-
ной практики, включая практику научных исследований. Ориен-
тируясь па приицни детерминизма как «демаркационный
критерий» различения основных уровней (пли стадий) развития
научно-психологического познания, мы выделяем несколько
крупных, закономерно сменявших друг друга периодов.
Ирсдмеханистический детерминизм. Первым шагом на пути
к детерминизму был гилозоизм — учение о всеобщей одушевлен-
ности материи. Ои пришел на смену анимизму — воззрению, на-
делявшему сверх ьестественным двойником, душой, каждую
конкретную чувственную вещь. Гилозоизм ознаменовал настоя-
щую интеллектуатьиую революцию. Природа трактовалась как
единое материалыюе целое, наделенное жизнью *. Гилозоизм
включал понятие о душе, но под пей теперь понималось нечто
имманентно присущее природе, неотделимое от круговорота ее
материальных стихий. Это подготавливало первую форму пред-
мехаинстичсского детерминизма, представленную учением Де-
мокрита, который поставил душу (как разновидность атомов)
в неотвратимую зависимость от физических законов. Цвета, за-
пахи и другие ощущаемые свойства вещей возникают в результате
прямого контакта атомов с органами ощущений, а «образы
'• Принцип материалистического монизма, выраженный в лом воззрении,
делал < г< ‘ привлек-пельным для передовых мысли клей значительно более
поздних эпох (Телезио, Дидро, Геккель и др.).
15* 435
вещей» (также построенные из атомов) залегают в чувственные
поры. Эта первая причинная гипотеза о механизме чувствен-
ного познания держалась вплоть до начала XIX в. В русле
формы предмеханистического детерминизма, объяснявшей инди-
видуально-психологические свойства взаимодействием матери-
альных частиц, сложилось учение Гиппократа о темпераментах.
Вторая форма предмеханистического детерминизма запечат-
лена в теории Аристотеля. Под душой он понимал форму орга-
низации живого тела, специфический для этого тела способ
усвоения внешнего в пределах «границы и закона» (2, 47).
Переход к принципиально новому пониманию детерминации
психических феноменов— хотя и механистическому, но неизме-
римо более высокого уровня — был обусловлен глубинными из-
менениями в характере производственной деятельности людей.
И на Востоке, и на Западе первоначальной формой причинного
объяснения душевных процессов являлся предмехапистический
детерминизм, ставивший ощущения, темпераменты и другие
психические свойства в зависимость от перемещения, смешения,
кипения материальных частиц. Но Запад в причинном анализе
психической деятельности шагнул далеко вперед. Объяснение
этому следует искать нс в том, что западная психология зани-
малась исследованием организма, а восточная (индийская, ки-
тайская) — спекуляциями о супернатуральной душе, как считает
канадский историк Бретт, а в особенностях общественно-эконо-
мического развития. На Западе между человеком и внешней,
неорганической природой (из наблюдений за которой только и
могли черпаться сведения о материальных и телесных причинах
душевной деятельности) появилась машина. Те, кто ее создавал
и использовал, вступали в новые отношения не только с приро-
дой, но и друг с другом. Зарождается капиталистическая фор-
мация, а вместе с ней — новые идейно-научные стереотипы. Ра-
дикально изменяется понятие об организме, о его закономерных
связях с природой и внутреннем устройстве. Теперь изучение
этого устройства направляли принципы механики.
Благодаря преобразованиям в общем складе мышления, в
свою очередь обусловленным переворотом в производстве и со-
циальных отношениях, развитие психологии в капиталистиче-
ских странах пошло в Новое время иным путем, чем на Востоке,
застывшем на стадии феодальных отношений.
Механистический детерминизм. В мышлении натуралистов и
философов Нового времени сложилась интеллектуальная схема,
сконцентрировавшая достижения нескольких веков развития
естествознания и техники. Одним из первых отобразил ее в сис-
теме научных понятий Галилей. Он полагал, что единственным
путем реализации научно-детерминистского идеала служит гео-
метрическое объяснение явлений. В геометрпзованпой природе
Галилея незримо присутствует практическая деятельность чело-
века как средство проверки истинности постулируемых связей,
436
Все психологическое наследие античности — учения об ощу-
щениях, движениях, ассоциациях, аффектах, сложившиеся в
границах прежних форм детерминационных воззрений, — осмыс-
ливается сквозь призму новых форм. Их ядром служила трак-
товка организма не как смешения и взаимодействия материаль-
ных частиц, а как своего рода машины, т. е. определенным об-
разом организованной и автоматически действующей системы.
Сотворенная человеком машина, опосредующая связь между
ним и природой, выступила в виде модели объяснения и чело-
века, и природы. «Жесткая» системность в сочетании с механи-
стической причинностью и определили своеобразие детерми-
низма Нового времени *.
Механистический детерминизм прошел несколько стадий
в своей эволюции, среди них пять главных.
Первая наиболее выразительно представлена учением Де-
карта. Его концепция «организм-машина» стала источником де-
терминистских воззрений на двигательные, сенсорные, эмоцио-
нальные проявления жизнедеятельности, которые трактовались
как эффект воздействия внешних раздражителей па тело, имею-
щее определенную «диспозицию органов», а также способное
сохранять и оживлять следы прежних впечатлений. Все, что
считалось свойством души, выводилось из устройства мате-
риальной системы. Так сложились две важнейшие для психоло-
гии теории: рефлекторная и ассоциативная. К Декарту восходит
и так называемая причинная теория восприятий как изменений,
произведенных в телесном органе внешним воздействием.
Достижения первой стадии мехаподетермипистского истол-
кования психики использовали п углубили в XVIII в. английские
(Гартли) и французские (Ламетри, Дидро, Кабанис) материа-
листы. С их деятельностью связана вторая стадия разработки
этой формы детерминизма.
У их предшественников — как непреклонных материалистов
(Спиноза), так и дуалистов (Декарт) —конкретно-причинное
объяснение получили лишь сенсорно-ассоциативио-рефлсктор-
ные процессы. Будучи строгими рационалистами, эти мыслители
считали, что над указанными процессами, рождающимися
в «вихрях» взаимодействий органического тела с другими те-
лами, царят высшие интеллектуальные (и волевые) акты.
Но представление об отношениях полярности между машиной
организма и беспрострапственным разумом упорно и неук-
лонно подрывалось успехами естествознания и логикой разви-
тия материалистической мысли. На смену формуле «чсловск-по-
лумашииа» приходит другая: «человек-машина».
* «Привязка» к конструкции — неотъемлемая особенность этой формы
детерминизма, которую нельзя трактовать как сведение психических процессов
к физико-химическим.
437
Идея машинообразности (причинность, соединенная с сис-
темностью) сохранялась. Но представление о машине во все
большей степени из модели превращалось в метафору. Ни «виб-
раторная» машина Гартли, ни чувствующий и мыслящий «чело-
век-машина» Ламетри не имели никаких аналогов в мире
автоматов. Машина органического тела становится носительни-
цей психических свойств, притом не только элементарных, но
и любых, какими только обладает человек. Опыт все настойчи-
вее побуждал признавать за организмом такие свойства, кото-
рых нет у создаваемых людьми технических устройств. Сначала
они выступали в виде элементарных свойств жизнедеятельности
(раздражимость, чувствительность). Затем возникают представ-
ления о том, что мысль и воля в свою очередь могут быть объ-
яснены по образцу этих свойств (в качестве новых приобрете-
ний телесных субстратов), тем более что убеждение в проис-
хождении высших психических проявлений из элементарных
(интеллектуальных продуктов из чувственного опыта) стано-
вится общепринятым.
Том самым принцип машинообразности действий телесной
системы вовсе не утрачивал свое стержневое значение. Как вся-
кое великое интеллектуальное приобретение, он мог быть только
прообразован, но нс отменен. Но теперь телесная машина ста-
новилась (взамен декартовской гомогенной) иерархически орга-
низованной системой, где психические свойства расположены
по возрастающей степени сложности, включая самые высшие.
Это общее воззрение характерно и для английских, и для
французских материалистов XVIII в. У Гартли — два уровня ор-
ганизации жизненных актов, у Кабаниса — три (рефлекторный,
полурефлекторный, идсационный). Дидро полагал, что этих
уровней может быть значительно больше.
У французских материалистов причинное объяснение пси-
хики начинает изменять свою направленность. Из строго меха-
нистического оно во все большей степени приобретает «организ-
менные» оттенки. Складывается третья — переходная от физики
к биологии — форма механистического детерминизма. Причин-
ность все еще понимается по-картезиански, как механическое
столкновение (или по-ньютоновски, как притяжение) тел. Но
теперь естественнонаучная мысль устремлена на поиск осно-
ваний развития живого. Наиболее дальновидные из француз-
ских мыслителей приходят к выводу, что каждый отдельный че-
ловек представляет микроконию естественной истории органиче-
ского мира.
Четвертая форма механодетерминистской трактовки психики
сложилась в атмосфере крупных успехов нервно-мышечной фи-
зиологии, где в первой половине прошлого века воцарилось,
говоря словами Сеченова, «анатомическое начало». Его господ-
ство означало установку на выяснение зависимости жизненных
явлений от особенностей строения организма, его морфологиче-
438
ски различных субстратов и структур. В трех главных направ-
лениях, связанных с психологией,— в учениях о рефлексе, об ор-
ганах чувств и о работе головного мозга — сложился один и тот
же стиль научного объяснения. За исходное принималась анато-
мическая обособленность органов. Это неизбежно создавало
сложные идейные коллизии. Под воздействием анатомического
«начала» возникли основные психофизиологические концепции
рассматриваемого периода: схема рефлекторной дуги, принцип
специфической энергии органов чувств и френологическая карта
коры головного мозга.
Организм в этих концепциях оказывался рассеченным на две
половины— автоматически управляемую раздражением нервов
и подчиненную сознанию, которое появлялось, как говорил
И. П. Павлов, «ни оттуда, ни отсюда». Они не могли причинно
истолковать целесообразную вариативность поведения. К кар-
тине целостного организма естественнонаучную мысль возвра-
тило открытие закона сохранения и превращения энергии. На-
иболее прямолинейно мыслившие натуралисты стали утверж-
дать, что психические процессы подчинены законам, по которым
совершаются физико-химические реакции в нервных клетках.
Так возникла еще одна (пятая) мсхаиодетермииистская форма
трактовки психики, а именно вульгарно-материалистическая.
Тем временем в ситуации, созданной открытием закона сохра-
нения энергии, наметилась другая альтернатива. Она вырази-
лась в концепции психофизического параллелизма: психическое
и телесное — нераздельны, ио воздействовать друг на друга нс
способны. Казалось, что найдено решение, позволяющее избе-
жать: а) отождествления процессов в сознании и мозгу
(за каждым сохранялось — вопреки вульгарному материализ-
му— самостоятельное значение); б) представлений, несовмести-
мых с законом сохранения энергии (отвергалась способность
сознания приводить тело в движение); в) допущения о незави-
симости сознания от нервной системы (постулировалась их не-
раздельность) .
Но дальнейший ход событий показал, что параллелизм, вы-
ступив под естественнонаучным флагом, утвердился в психоло-
гии как вариант индетерминизма. Параллелистская схема была
принята в надежде отстоять самостоятельное значение процес-
сов сознания. Однако эта попытка вылилась в концепцию пси-
хической причинности, согласно которой сознание не может оп-
ределяться ничем телесным. Оно представляет замкнутый детер-
мниационный ряд, где психическое порождается только психи-
ческим.
В условиях, когда ресурсы детерминистского анализа стано-
вились все более скудными, на авансцене появляются ученые,
провозгласившие, что для превращения психологии в науку до-
статочно использовать методологию естествознания (расчленять
сложное па простое, следовать правилам индукции и т. п.).
439
Такой подход отражен в «интеллектуальной физике» Милл я -
старшего, «ментальной химии» Мплля-младшего, «статике н ди-
намике представлений» Гербарта. Эти исследователи стремились
подвести психическое под законы, аналогичные открываемым
физикой и химией. Но аналогия не выводила за пределы замк-
нутого мира психических феноменов. Между тем, лишь разомк-
нув этот круг (как учил исторический опыт), можно было вновь
направить психологическую мысль на работу в детерминистском
режиме.
Взоры психологов от механики обращаются к биологии, где
в середине столетия происходили революционные преобразова-
ния, которые и стали необходимой предпосылкой формирования
психологии как самостоятельной науки.
Общебиологический детерминизм. Понятие об организме су-
щественно изменилось под воздействием двух великих учений —
Дарвина и Бернара. Было установлено, что жизнь имеет своп
законы. Ей присуща целесообразность — неистребимая устрем-
ленность ее отдельных целостных субстратов к самосохранению
вопреки разрушающим воздействиям среды. И Дарвин, и Бер-
нар объясняли эту телеологичность действием естественных при-
чин. Первый — отбором и сохранением форм, случайно оказав-
шихся приспособленными к условиям существования. Второй —
особым устройством органических тел, позволяющим заблаго-
временно включать механизмы, способные удержать основные
биологические процессы на стабильном уровне (впоследствии
Кеннон, соединив бернаровские идеи с дарвиновскими, назвал
это явление гомеостазисом). Детерминация будущими собы-
тиями, которые определяют процессы, происходящие в орга-
низме как системе в данный момент, — такова особенность об-
щебнологического детерминизма в отличие от механистиче-
ского *.
Вероятностный принцип, легший в основу учения Дарвина,
стимулировал развитие двух направлений, которые сомкнули
психологию с практикой. Мы имеем в виду исследования науче-
ния (начиная от концепции Торндайка о пробах, ошибках и
случайном успехе) и исследования индивидуальных различий
(начиная с Гальтона, разработавшего статистические методы,
ставшие опорой тестологии).
С появлением учения о естественном отборе, сохраняющем
только то, что способствует выживанию, психическое не могло
более трактоваться как избыточный продукт природы. Оно вы-
ступило в виде развивающегося «органа», без которого невоз-
можна адаптация живого тела к условиям существования. Идея
о том, что ход биологических процессов зависит от психики как
фактора, имеющего самостоятельное значение, возрождала по-
* Дарвин показал, что детерминация будущим применительно к поведе-
нию индивида обусловлена историей вида.
440
нятие о психической причинности, однако на принципиально
иных основаниях, чем прежде. А там, где открывается форма
причинной связи, отличная от других, становится необходимым
построение специальной научной дисциплины, отображающей ее
особенности, — в данном случае научной психологии.
В эту переломную эпоху произошла конфронтация двух кон-
цепций психической причинности—вундтовской и сеченовской.
Концепция Вундта продолжала традицию, восходящую к Гер-
барту (а еще далее — к Лейбницу), согласно которой основания
психики заложены в ней самой и ни в чем внешнем.
Научно-психологическое знание зарождалось в ходе экспе-
риментально-физиологических исследований сенсорных и двига-
тельных функций у человека. Единственным, строго причинным
подходом к ощущениям считалось открытие эффектов, произво-
димых внешними раздражителями в анатомически раздельных
нервных элементах — периферических и центральных. (Вспом-
ним «новую анатомию мозга» Чарльза Белла, гипотезу о «кру-
гах ощущений» Вебера, резонансную теорию Гельмгольца, сог-
ласно которой различие слуховых ощущений определяется нерв-
ными волокнами кортиева органа и др.) Сведения о сенсорных
элементах черпались из речевых реакций испытуемых. Объек-
том этих реакций служили элементарные разрозненные раздра-
жители, но из этого вовсе не следовало, что и сами реакции по
своей психологической природе элементарны, что расчленен-
ности элементарных раздражителей соответствует поэлементное
строение сознания. Превратив сознание в самостоятельный мир,
имеющий собственное строение и собственные причинные связи,
Вундт обрек психологию на бесплодие.
Сеченов работал в ином направлении. Он принял за исход-
ное нс человеческое сознание, способное к самонаблюдению и
являющееся вершиной психического развития, а простейшие
акты жизнедеятельности организма, реализуемые посредством
чувс'1 вованпй — сигналов. Психическая причинность выступала
как бпопсихнческая. Тем самым была открыта новая форма де-
терминации психики.
Биопсихический детерминизм. Открытие этой формы причин-
ных связей, характерной для более высокого уровня организа-
ции жизнедеятельности, чем общебиологнческий, произошло
на пересечении двух направлений — дарвиновского и бернаров-
ского. Учение Дарвина внедряло в биологическое мышление но-
вое понимание «телеологии живого» — причинного характера
жизненных процессов в масштабах изменчивости видов, учение
Бернара — новое понимание организма как саморегулирую-
щейся системы. Вновь, как и в эпоху Декарта, принцип причин-
ности соотносился с принципом системности, но оба наполни-
лись новым содержанием.
Система в трактовке Бернара означала не устройство типа
машины, а организацию, способную благодаря специальным
441
регуляторам активно отстаивать в противовес разрушительным
влияниям среды постоянство своих основных «узлов». Учение
о саморегуляции «растительных процессов» (общебиологический
уровень) открывало путь к объяснению по ее образцу саморегу-
ляции процессов более высокого в шкале эволюции порядка.
Это был путь Сеченова.
Считая, что организм снабжен специальными регуляторами,
Сеченов сгруппировал их следующим образом: механические,
нервные и нервно-психические. Для этих регуляторов он нахо-
дит термин — сигнал. «Машина тела», снабженная сигнальными
регуляторами, выступала в принципиально новом качестве, чем
организм-машина в понимании всех предшествующих материа-
листов. Сеченовская машина оказывалась способной различать
в форме чувствований—сигналов условия действия и соответст-
венно этому изменять свой ход. Понятие о сигнале являлось
великим обобщением. Оно позволило выстроить в один ряд как
простейшие регуляции на допсихичсском уровне («растительные
процессы») *, так и собственно психические регуляции возра-
стающей степени сложности — от ощущений до расчлененных
образов и интеллектуальных продуктов («элементов мысли»).
Учение Дарвина направило сеченовскую мысль на то, чтобы
роль главной детерминанты в построении образов-сигналов от-
вести внешней среде, а также на приложение принципа эволю-
ции к объяснению иерархии различных сенсомоторных синтезов
(по Бернару, организм стремится к стабильности, а не к разви-
тию). Психическое Сеченов выводил из закономерностей, дейст-
вующих за его пределами. Однако это были закономерности
мира биологии, а нс механики. Переход к биологии, развивав-
шейся в русле дарвиновского учения, потребовал трактовать
психическое не только как продукт эволюции, по и как ее само-
бытный фактор. Психическое тем самым выступало в качестве
причины, действующей в системе материальных связей орга-
низма с окружающим миром, а не в роли особой сущности, спо-
собной либо влиять на эту систему извне («со стороны»), либо
действовать параллельно телесному причинному ряду. Этим
сеченовская «психическая причинность» радикально отличалась
от вундтовской. Сеченов продвигался «снизу вверх», от общеби-
ологических (гомеостатических) регуляций к биопсихическим.
Вундт же начинал с «вершин». Он считал первоэлементом пси-
хологии данный в самонаблюдении феномен человеческого соз-
нания, т. е. чрезвычайно поздний продукт исторического разви-
тия психики. Здесь позиция вундтовской (структуралистской)
школы совпадала с позицией функциональной психологии, хотя
и объявившей войну этой школе, но, так же как и она, исходив-
* В более широком плане саморегуляция на уровне живого выступала
у Сеченова как частный случай саморегуляции в любых (в том числе техниче-
ских) системах, где сигнальные устройства (типа предохранительного кла-
пана в паровике Уатта) заменяют оператора (машиниста).
442
шей из сознания, как если бы оно было самостоятельным жи-
вым индивидом.
Функционализм ориентировался на дарвиновскую теорию,
па идеи об эволюции сознания и о его важной роли в биологи-
ческом приспособлении. Но объяснение «телеологии» человече-
ского сознания лежало за пределами детерминистской схемы
дарвинизма, имевшей силу лишь применительно к «телеологии»
живого. Полому функционализм все явственнее выступал как
п н детерм и п истекая концепция. Связанные с функционализмом
нововведения, такие, как понятия о задаче (проблемной ситуа-
ции), установке (мотиве), адаптивном психическом акте (умст-
венном действии и др.), указывали на отличительные признаки
психически регулируемого поведения, для причинного объясне-
ния которого на уровне человека (а функционализм имел дело
прежде всего именно с этим уровнем) требовалось выйти за
пределы биопсихичсского детерминизма.
Функциональная психология утрачивает влияние, и па ее об-
ломках возникают школы, стремившиеся покончить с сознанием
как верховным, целенаправленно действующим агентом в пси-
хологии. Главные среди них—психоанализ, гештальтизм и би-
хевиоризм. Все они вышли из функциональной психологии. Пси-
хоанализ поставил сознание в зависимость от трансформаций
психической энергии, гештальтизм заменил понятие о сознании
как причинном агенте понятием о динамике структур в «фено-
менальном поле», бихевиоризм исключил понятие о сознании из
психологического лексикона.
История показала превратность этих решений. В поисках
причинного объяснения психических феноменов эти школы
(к ним можно присоединить школу Пиаже, учителем которого
был функционалист Клапаред) явно или неявно обращаются
либо к физическим представлениям об энергии и поле, либо
к биологическому принципу гомеостазиса. Иначе говоря, они
возвращаются к прежним уровням детерминистского объясне-
ния психики — механистическому (в его энергетическом вари-
анте) и к общебиологическому (берпаровскому).
И в бихевиористских моделях (ср. «закон эффекта» у Торн-
дайка, принцип «редукции потребности» у Халла, «подкрепле-
ние» у Скиннера), и во фрейдистских представлениях о стрем-
лении психической энергии к разряжению, и в теориях
поля, согласно которым двигателем психики являются не-
равновесные «системы напряжений», и в учении Пиаже о том,
что уравновешивание организма со средой (достигаемое посред-
ством ассимиляции и аккомодации) определяет интеллектуаль-
ное развитие, содержалось некоторое общее воззрение па детер-
минацию человеческого поведения. Авторы указанных концеп-
ций, с одной стороны, разрабатывали с помощью эмпирических
методов область психических явлений, внося свой вклад в раз-
витие категорий образа, мотива, действия. С другой — искали
443
основания для этих явлений в сфере, которая лежит за преде-
лами психического. Иным и пе может быть путь детерминист-
ской мысли. Однако методологическая слабость обусловила
квазпдетерминистский характер тех схем, которыми опериро-
вали психологические школы, пришедшие па смену функциона-
лизму.
Если в естествознании понятия об энергии, поле и гомеоста-
зисе отображали реальность, то в психологических исследова-
ниях они превратились в ее призрачные подобия. Ведь когда
говорилось об энергии мотива, напряжении поля или стремле-
нии системы к равновесию, то это вовсе не предполагало выве-
дение психологических фактов из законов физики и физиологии.
Крах функционализма, который (в силу прямого переноса
эволюционно-биологических схем на сознание человека) ока-
зался в тупике телеологии, побудил сменившие его школы
искать причинные основания поведения во взаимодействии фак-
торов, которые сами по себе психическими не являются и вме-
сте с тем позволяют объяснить своеобразие человеческой пси-
хики. Однако на место реальных детерминант были поставлены
фиктивные. Это неизбежно привело к тому, что школы, оттес-
нившие функционализм, постигла та же участь, что и это тече-
ние. В поисках новых решений наметилось движение к тому
уровню детерминизма, который может быть обозначен как со-
циопсихический.
Социопсихический детерминизм. Идея о том, что душевным
устройством человека правят социальные силы, является очень
древней. Однако само социальное трактовалось как иммате-
риальное. Поэтому его причинное воздействие па психику нс
могло быть исследовано с позиций принципа детерминизма, тре-
бующего выводить сознание из взаимодействия материальных
факторов. В результате человеческий индивид расщепляется па
сущности, причастные двум самостоятельным мирам — природ-
ному и культурному. «Организменному» человеку противостояло
существо, психические акты которого объяснялись действием
«социокультурных сил». Поскольку эти силы оказывались хотя
и надындивидуальными, но все же психическими, то мысль
вновь замыкалась в безысходном круге психической причинно-
сти. Согласно этим концепциям, не «ход вещей» определяет
«ход идей», а идеи одного порядка (коллективные) определяют
идеи другого порядка (индивидуальные). Детерминация нс
только идей, регулирующих поведение индивида, но и его моти-
вов представлялась по такому же типу. Считалось, что имеются
социальные мотивы, присущие всему человеческому роду,—
«инстинкт самоутверждения» (Мак-Дугалл), «Эдипов комп-
лекс» (Фрейд) и др., которыми исчерпываются энергетические
ресурсы каждого из его неисчислимых экземпляров.
Наряду с этой формой квазидетерминистского объяснения
существовала другая, согласно которой истинно человеческое
444
рождается только в социальном процессе как взаимодействии
индивида с себе подобными. Первичным в этом случае оказы-
вался социальный процесс, производным — внешний и внутрен-
ний аспекты поведения отдельного человека. Этот способ объяс-
нения был шагом вперед по сравнению с попытками вывести
свойства индивидов из общих законов научения (бихевиоризм),
трансформаций психической энергии (фрейдизм), «систем на-
пряжений» (гештальтизм). Правда, и в указанных концепциях
содержалось подобие социального процесса, когда Фрейд искал
источник психических травм в общении ребенка с родителями,
Скиппер объяснял вербальное поведение подкреплением рече-
вых реакций со стороны собеседника, а Левин ставил локомо-
ции отдельного члена группы в зависимость от «социального
поля». Хотя в этих схемах и протягивались нити от отдельного
человека к его окружению, отличие законов, по которым живет
это окружение, от законов подкрепления, вытеснения, гешталь-
та и т. и. во внимание не принималось. Поэтому к соционсихи-
ческому уровню детерминации поведения исследовательская
мысль еще не поднялась.
Когда же она продвинулась к нему, то первоначально со-
циальный процесс как внепсихическая детерминанта, воздейст-
вием которой объясняется поведение индивида, выступил в ка-
честве процесса общения. Тако-вым, в частности, он представ-
лялся Пьеру Жане и Джорджу Миду. Критикуя Дюркгейма и
Фрейда, Жане развил мысль о том, что первичным является
действие, возникающее в процессе сотрудничества между
людьми. Затем оно из реального становится вербальным, пере-
ходит из громкой речи в беззвучную (внутреннюю) и, наконец,
превращается в кажущийся бесплотным умственный акт. Все
внутренние акты суть преобразованные внешние. Но такое пре-
образование не может произойти у отдельного персонажа, оно
требует сотрудничества. Также и у Мида человек обретает соз-
нание и собственное Я лишь в групповом действии, беря на
себя роли других.
Групповое действие и сотрудничество вошли в психологию
в качестве новых детерминант. Однако на трактовку поведения
оказали влияние стереотипы биологического детерминизма. Так,
для Мида моделью поведения человека служило дарвиновское
объяснение выражений эмоций у животных (рудиментарные
формы этих выражений перешли к человеку). Отправляясь от
Дарвина, Мид высказал предположение, что на смену реак-
циям типа оскала зубов или рычания в ходе эволюции пришли
«значимые жесты», ставшие материалом для построения чело-
веческого сознания. У Жане понятие сотрудничества также еще
не получило историко-материалистической интерпретации.
В этимологии русского термина «сотрудничество» заложена
идея совместного труда. Но роль труда как великого преобра-
зователя всего строя психической жизни человека впервые
445
обосновал марксизм, на основе которого только и можно было
объяснить истинное своеобразие соционспхического уровня де-
терминации поведения и сознания человека. Еще в конце про-
шлого столетия В. И. Лепин подчеркивал: «Вывод (материа-
лизма.— М. Я.) о зависимости хода идей от хода вещей
единственно совместим с научной психологией» (1, 137). «Ход
вещей», по Ленину,— это взаимодействие не природных тел,
а людей в конкретной социально-исторической ситуации. Это
прежде всего отношения, которые складываются в производ-
ственной деятельности — основе человеческого существования.
Термин «вещь» означал лишь то, что эти отношения так же
материальны, независимы от сознания индивида, его представ-
лений и целей, как предметы физической среды. Материальные
отношения, о которых идет речь, не могут выражаться пи в чем,
кроме действий людей — существ, обладающих чувствами, по-
мыслами, сознанием. ««Ход вещей», — подчеркивал Ленин,— н
состоит в действиях и «влияниях» людей и ни в чем больше»
(1, 417).
Будучи по своей природе (онтологически) представлено
в действиях, психическое в них и познается. «По каким при-
знакам судить нам о реальных «помыслах и чувствах» реальных
личностей? Понятно, что такой признак может быть лишь
один: действия этих личностей...» (1, 423—424). Действие лич-
ности является по своей сущности социальным, стало быть,
включенным в принципиально новый детермннациониый ряд.
Оно представляет мир истории. «История вся и состоит из дей-
ствий личностей,— подчеркивал Ленин,— и задача обществен-
ной науки состоит в том, чтобы объяснить эти действия» (1,
415).
На уровне биопсихпческой детерминации психическое, бу-
дучи порождением отношений, присущих органическому миру,
само становится фактором развития этого мира. На уровне
социопсихической детерминации обусловленность психики си-
стемой социальных включений личности предполагает, что
сама эта личность (ее действия, мотивы, образный строй со-
знания, совокупность отношений с другими людьми и собст-
венный неповторимый психический склад) пе только произ-
водное этой системы, по и ее непременный деятельный агент.
Полемизируя в конце прошлого столетня с «друзьями народа»,
утверждавшими устами Н. К. Михайловского, что из идеи
исторического детерминизма следует, будто «общественные
деятели заблуждаются, считая себя деятелями, тогда как они
«деемые», «марионетки, подергиваемые из таинственного под-
полья имманентными законами исторической необходимости»»
(цит. по: 1, 158), В. И. Лепин решительно утверждал: «Идея
исторической необходимости ничуть не подрывает роли лично-
сти в истории» (1, 159).
446
Личность созидается с исторической необходимостью в ак-
тах ее деятельного, опосредованного орудиями и продуктами
культуры общения с реальностью, включая и других лично-
стей, а не потому, что «внешние причины преломляются через
внутренние условия» (ибо подобная формула приемлема и для
механистического детерминизма).
На основе принципа историзма и понимания сознания как
активного отражения реальности, детерминированного социаль-
но-практической деятельностью, строятся работы советских
психологов. Все больший интерес к марксизму проявляют ис-
следователи поведения на Западе. Как свидетельствует анг-
лийский историк психологии Петерс, «психологи все больше
стали понимать, что люди весьма существенно отличаются от
животных не потому, что у них есть душа, которой нет у жи-
вотных, по потому, что они имеют очень сложную социальную
среду. Они начали признавать, что имеется значительный эле-
мент истинности в положении Маркса о том, что не сознание
человека определяет его с\ шествование, но его социальное су-
ществование определяет его сознание» (3, 737).
В настоящее время, когда все определеннее выявляется свое-
образие различных типов детерминации поведения на двух ос-
новных уровнях — биопсихическом и социопсихическом, про-
гресс психологии зависит от конкретно-научного изучения ди-
намики регуляций внутри каждого уровня и их взаимодействия
в целостном процессе жизни.
* * *
Непосредственная взаимосвязь между теорией науки и ее исто-
рией общеизвестна. Без обращения к историческим корням
научного знания не может быть адекватно осмыслена система
идей и категорий, образующая его современный план. История
не только предостерегает от воспроизведения прежних ошибок
и повторного открытия одного и того же, она показывает также
направление движения — откуда и куда мы идем. «Память»
науки, подобно памяти человека, сберегается ради будущего.
Это относится, разумеется, и к прошлому психологической
мысли.
ЛИТЕРАТУРА К ВВЕДЕНИЮ
1. Ленин В. И. Поли. собр. соч.
2. Ананьев Б. Г. Очерки истории русской психологии XVIII и XIX веков.
М., 1947.
3. Анцыфероза Л. И. Материалистическая мысль в психологии капитали-
стических стран. — «Современная психология в капиталистических странах».
М., 1963.
4. Бсчоришвили А. Т. Принципиальные вопросы психологии, т. I—III.
Тбилиси, 1957—1962 (на гр. яз.)
5. Будилова Е. А. Борьба материализма и идеализма в русской
психологической пауке. М., 1960.
6. «Очерки истории отечественной психологии». Киев, 1955.
7. Петровский А. В. История советской психологии. М., 1967.
8. Прангишвили /1. С. Очерки по истории психологических знаний в Грузии.
Тбилиси, 1957.
9. Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959.
10. Смирнов А. А. Пути развития советской психологии. М., 1956.
11. Смирнов А. А. Развитие и современное состояние психологической науки
в СССР. М., 1975.
12. Соколов ЛЕ В. Очерки истории психологических воззрений в России
в XI—XVIII веках. М., 1963.
13. Теплое Б. М. Советская психологическая наука за 30 лег. М.. 1947.
14. Тутунджян О. ЛЕ Психологическая концепция Анри Валлона. Ереван,
1966.
15. Брошевский ЛЕ Г. Проблема детерминизма в психофизиологии XIX века.
Душанбе, 1960.
16. Брошевский ЛЕ Г. Психология в XX столетии. М., 1971; 2-е дополи,
изд. М., 1974.
17. Baldwin J. ЛЕ History of Psychology. A Sketch and ап Interpretation,
vol. I—II. New York — London, 1913.
18. Boring E. G. A History of experimental Psychology. New York, 1950.
19. Boring E. G. Eponim as Placebo.—«Proceeding XVII-th International
Congress of Psychology». Amsterdam, 1964.
20. Briskmann L. B. Is a Kuhnian Analysis applicable to Psychology. —
«Science Studies», 1972, 2.
21. Bruner I. S. and G. W. Allport. Fifty years of change in American Psycho-
logy. — «Psychological Bulletin», 1940, vol. 37.
22. Carlyle T. On Heroes, Hero Worship and the Heroic in History. London,
1840.
23. Dessoir M. Abriss der Geschichte dcr Psychology. Leipzig, 1911.
24. Esper E. t\ History of Psychology. Philadelphia, 1964.
25. Elugel /. A Hundcrd Years of Psychology. London, 1933.
26. Heidbreder E. Seven Psychologies. New York, 1933.
27. Kantor 1. The scientific evolution of Psychology. Chicago, 1963.
28. Klemm 0. Geschichte der Psychologic, 1911.
29. Klein D. B. A History of Scientific Psvchology. New York — London,
1970.
30. Kulm T. S. The Structure of scientific Revolution. Chicago, 1962; 1970,
448
31. Madsen К. Modern Theories of Motivation. Copenhagen, 1974.
32. Marx M. and Hillix W. Systems and theories in Psychology. New York,
1973.
33. Men I. T. A History of european thoughtin the Nineteenth Chentury, vol.
III. New York, 1965.
34. Misiak H. and Sexton V. A History of Psychology. New York — London,
1966.
35. Muller-Freienfels R. The evolution of modern Psychology. New Haven,
1935.
36. Murphy G. Historical Introduction to modern Psychology. New York —
London, 1932.
37. Murchison C. (ed.). Psychologies of 1925. Worchestcr, 1928.
38. Murchison C. (ed.). Psychologies of 1930. Worchestcr, 1930.
39. Palermo D. S. Is a scientific Revolution taking Place in Psychology? —
«Science Studies», 1971, 1.
40. Pongratz L. Probleingeschichte der Psychologic. Bern and Munich, 1967.
41. Reuchlin M. Histoire de la Psychologic. Paris, 1963.
42. Roback A. A History of Psychology and Psychiatry. New York, 1961.
43. Spearman Ch. Psychology dawn the Ages, vol. 2. London, 1937.
44. Schultz D. A History of modern Psychology. New York, 1975.
45. Watson R. /. The great Psychologists, 1963; 3 cd. Philadelphia, 1971.
46. Watson R. I. Psychology: a prescriptive Science. — «American Psycholo-
gists», 1967, 22.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 1
1. «Ежегодник Музея истории религии и атеизма». М. —Л., 1957.
2. Францев 10. П. У Пешков религии и свободомыслия. М. — Л , 1959.
3. Sinha J. Indian Psychology. Calcutta, 1958.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 2
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.
2. Ленин В. И. Ноли. собр. соч., т. 29.
3. Аристотель. Этика. СПб., 1908.
4. Аристотель. Сочинения, т. I. М., 1975.
5. Аристотель. О душе. М., 1937.
6. Гиппократ. Избранные книги. М., 1936.
7. Маковельский ,4. О. Досокрагики, ч. 1—3. Казань, 1914—1919.
8. «Маlepiia.nicrbi древней Греции». М., 1955.
9. Платон. Сочинения в ipex юмах, т. 1. М., 1968— 1970.
10. Рожанский II. Д. Аиаксаюр. М., 1972.
11. Klein I). В. A history of scientific Psychology. New York — London, 1970.
12. Siebeck II. Gcschichte der Psychology. Bd. I. Gotha, 1880.
13. Regers A. K. A Student’s History of Philosophy. New York, 1915.
14. Watson R. J. The great psychologist. Philadelphia — New York, 1963.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 3
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. т. 2.
2. Ибн-Сина. Канон врачебной науки, кн. I. Ташкент, 1954.
3. Ковнер С. Г. История средневековой медицины. Киев, 1893.
4. Klein D. В. A History of scientific Psychology. New York — London, 1970.
5. Klemm 0. Gcschichte der Psychologie. Leipzig, 1911.
6. Me Keon R. (Ed.). Selections from Medivial Philosophers, vol. I. New York,
1957.
7. Ubera*egG. Grundriss dcr Gcschichte der Philosophic, t. 2, 10 AufL Berlin,
1915,
449
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 4
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20.
2. Везалий А. О строении человеческого гела, т. 2. ДА., 1954.
3. Лей Г. Очерк истории средневековою материализма М., 1962.
4. Леонардо да Винчи. Избранное. М., 1952.
5. Леонардо да Винчи. Избранные произведения, т. I. М. —Л., 1935.
6. Уарте X. Исследование способностей к наукам. М., 1960.
7. Randall J. A Career of Philosophy. New York, 1962.
8. Uberweg G. Grundriss der Gcschichtc der Philosophic, t. 3, 12 Aufl. Berlin,
1924.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 5
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.
2. Бернал Д. Наука в исюрии общества. М., 1956.
3. «Английские материалист XVIII в.», т. 2. М.» 1967.
4. Гоббс Т. Избранные произведения в двух томах, г. 2. М., 1964.
5. Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950.
6. Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. М. — Л., 1936.
7 Локк Д. Избранные философские произведения в двух юмах, г. 1. М.»
1960.
8. Павлов П. П. Поли. собр. соч., rT III. М., 1951.
9. Спиноза Б. Избранные произведения, т. 1. М., 1957.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 6
1. «Английские материалисты XVIII в.», т. 2. АТ, 1967.
2. Дидро Д. Собрание сочинений, т. 2. М. —Л., 1935.
3. Ламетри. Избранные сочинения. М. —Л., 1925.
4. Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. Соч., т. XXII.
М. — Л., 1925.
5. Прохазка Г. Трактат о функциях нервной системы. Л., 1957.
6. Радищев А. П. Избранные философские и общее!венно-политческие
произведения. М., 1952.
7. Anderson Р. and Fisch М. Philosophy in America. New York — London,
1939.
8. Cabanis P. J. G. Rapports du phvsique et du morale de I’homnie. Paris,
1805.
9. Despair M. Geschichte der neueren deutschen Psychologic. Berlin, 1902.
10. Garrison F. H. A introduction to History of Medicine. London, 1914.
11. Klein D. B. A history of scientific Psychology. New York — London, 1970.
12. Prcchaska G. Physiologic oder Lehre von Natur des Mcnschen. Wien, 1820.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 7
1. Ленин В. И. Поли. собр. соч., г. 18.
2. Bell Ch. On the necessity of the sense of muscular action the full exercise
of the organs of the senses. Proc. Royal Soc. Edinburgh, 1812.
3. Boring I:. G. Sensations and Perceptions in the History of Psychology. New
York, 1942.
4. Carmichael L. Sir Charles Bell. —«Psychological Review», 1926.
5. Hall M. Memoir on the Nervous System. London, 1837.
6. Herbart J. Lehrbuch dor Psychologic. Leipzig, 1834.
7. Muller J. Zur Vergleichende Physiologic des Gesichtsinnes des Mcnschen
und der Thiere. Leipzig, 1826.
8. Muller J. Handbuch der Physiologic des Menschen, Aufl. 4. Coblenz,
1840.
450
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 8
1. Маркс К. 11 Энгельс Ф. Из ранних произведений. Лк, 1956.
2. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.
3. Ленин В. И. Поли. собр. соч.
4. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Философия духа.—Соч.,
т. III. AV, 1956.
5. Лавров //. Л. Моим критикам. — «Русское слово», июнь 1861 г.
6. Чернышевский //. Г. 11збранные философские сочинения, т. 3. Лк, 1951.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 9
1. Введенский II. Е. О современных течениях в физиологии. — «Избранные
произведения». Лк, 1952.
2. Льюис Д, Г. Физиология обыденной жизни. Лк, 1876.
3. «Научное наследство», т. III. Лк, 1956.
4. Павлов И. П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. —
Поли. собр. соч., т. IV. Лк, 1951.
5. Сеченов II. М. Избранные философские и психологические произведения.
Лк, 1947.
(). Bain А. Л1еп1а1 and moral science. London, 1868.
7. Brett G. S. A History of Psychology, vol. III. London, 1921.
8. Ilebnhultz II. llandbuch der physioiogischen Optik. Leipzig, 1867.
9. Merz J. A. A histoiy of European Thought in the Nineteenth Century, vol.
III. Now York, 1965.
10. Miller J. Psychology: Study of mental Life. New York, 1962.
11. Mill J. S. A System of Logik. London, 1875.
12. Roback A. A History of amcrican Psychology. New York, 1952.
13. Лordenskold E. Geschichte dor Biologic. Wien, 1926.
14. Spenser II. The Principles of Psychology, vol. I. New York, 1885.
15. Woodworth R. Contemporary schools of Psychology. New York — London,
1948.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 10
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3.
2. Сеченов //. М. Избранные философские и психологические произведения.
М., 1947.
3. Юркевич П. Д. Язык физиологов и психологов. — «Русский вестник»,
1862, т. 38.
4. Borina Е. G. A History of experimental Psychology. New York, 1950.
5. Brentuno E. Psychologic vom empirischen Standpunktc. Leipzig, 1874.
6. Marx M. IE, Hillix W. A. Systems and theories in Psychology. New York,
1973.
7. Merlan P. Brentano and Trend. —«Journal of History of Ideas», 1945, 1.
8. O'X’eil W. M. The beginings of modern Psychology. Penquin book, 1968.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 11
1. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36.
2. Болдуин Д. М. Введение в психологию. Лк, 1902.
3. Вагнер В. А. Вопросы зоопсихологии. СПб., 1896.
4. Дильтей В. Описательная психология. Лк, 1924.
5. Каптерев П. Ф. Из истории души. СПб., 1890.
6. Лазурский А. Ф. Общая и экспериментальная психология. СПб., 1912.
7. Лазурский А. Ф. Очерк науки о характерах. СПб., 1908.
8. Лазурский А. Ф. Современное состояние индивидуальной психологии. —
«Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии». СПб.,
1897, № 5.
451
9. Ланге Н. Н. Душа ребенка в первые годы жизни. СПб., 1892.
10. Ланге Н. Н. Психологические исследования. Одесса, 1893.
И. Ле Бон Г. Психология социализма. СПб., 1908.
12. Лесгафт /7. Ф. Собрание педагогических сочинений, т. I. М., 1951.
13. Мюнстерберг Г. Психология и экономическая жизнь. М., 1924.
14. Нечаев А. П. Современная экспериментальная психология в ее отношении
к вопросам школьного обучения. СПб., 1901.
15. Потебня А. А. Мысль и язык. Харьков, 1892.
16. Прсйср Б. Душа ребенка. СПб., 1891.
17. Россолимо Г, И. Психологические профили. СПб., 1910.
18. Тард Г. Социальная логика. СПб., 1901.
19. Тэн И., Дарвин Ч. Наблюдения над жизнью ребенка. СПб., 1900.
20. Ушинский К. Д. Человек как предмет воспитания. — Собр. соч., г. 8.
М — Л., 1950.
21. Филипченко Ю. А. Гальтоп и Мендель. М., 1924.
22. Baldwin J. М. History of Psychology, vol. П. New York — London, 1913.
23. Cattell J. Mental 1сД and measurements. — «Mind» New York, 1890.
24. Devoir M. Gcschichte der ncurcn deutschen Psychologic, Bd. I. Berlin,
1902.
25. Ebbinghaus H. Ueber erklarende und beschrcibcndc Psychologic. — «Zeit-
schrift fiir Psychologic und Physiologic dcr Sinncsorgane», Bd. IX, 1895.
26. Renchlin M. Histoire de la psychologic. Paris, 1957.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 12
1. Ленин В. Н. Поли. собр. соч., т. 18.
2. Джемс В. Психология. Пг., 1922.
3. Павлов И. П. Поли. собр. соч., т. III, кн. I. М., 1951.
4. Allen G. W. William James. New York, 1967.
5. Allport F. H. Social Psychology. Boston, 1924.
6. Angell J. R. The province of functional Psychology. — «Psychological
Review», 1907, 4.
7. Boring E. G. A History of experimental Psychology. New York., 1950.
8. Carr H. A. Psychology. A study of mental activity. New York. 1925.
9. Dewey J. The relex are concept in psychology. — «Psychological Review»,
1896, N 3.
10. Guthrie E. R. The psychology of learning. New York, 1935.
11. H^idbreder E. Seven Psychologies. New York, 1933.
12. Helson H. Why did their precursors fail and the Gestalt Psychologists
succed? — «American Psychologists», 1967.
13. Holt E. B. The concept of consiousness. New York, 1910.
14. Holt E. B. The Freudian wish and its place in ethics. New York, 1915.
15. Jacobson E. Progressive relaxation. Chicago, 1929.
16. James W. A. The Principles of Psychology, vol. 1, 2. New York, 1890.
17. Yerks К. M. and Morgulis S. The method Pavlov in animal Psychology.—
«Psychological Bulletin», 1909, 6.
18. «Existential Psychology», ed. by R. May. New York, 1969.
19. Koffka K. Grundlagen der psychischen Entwicklung, 1921.
20. Kohler W. Intelligenzpriifungen an Menschenaffen, 1917.
21. Kohler W. Die physischen Gestalten in Ruhe und im stationare Zustand.
Erlangen, 1920.
22. Lashley K. S. The behavioristic interpretation of Consuiousness. —«Psy-
chological Review», 1923.
23. Marx M. H. and Hillix W. A. Systems and theories of Psychology. New
York, 1973.
24. McGeoch J. A. The formal criteria of a systematic Psychology. — «Psycho-
logical Review», 1933.
25. Miller G. A. Psychology. The science of mental life. Penguin books, 1967.
452
26. M tiller-Freinfels R. The evolution of modern Psychology. New Haven,
1935.
27. Oppenheimer R. Analogy in science. — «American Psychologist», 1956.
28. Schultz D. A history of modern Psychology, 2cd. London — New York,
1975.
29. Thorndike E. L. Animal intelligence. --«Psychological Review», Mono-
graph Supplement, 1898.
30. Thorndike E. L. The elements of psychology. New York, 1905.
31. Titchener E. B. Text-book of Psychology. New York, 1910.
32. Watson J. B. Psychology as the behaviorist viewsit. — «Psychological Re-
view». 1913.
33. Watson J. B. Behavior: An Introduction to comparative psychology. New
York, 1914.
34. Watson J. B. Psychology horn the standpoint of a behaviorist. Philadelphia,
1919.
35. Wertheimer M. ExpcriincnHIo Studicn fiber das Sehen von Bewcgnng. —
«Zcitschrift fur Psychologic», 1912.
36. Wertheimer M. Untersucbungcn zur Lchrc von der Gestalt. — «Psychologi-
schc Forschung», 1923, N 4.
37. Wertheimer Al. Productive Thinking. New York, 1945.
38. Woodworth R. S. Dynamic Psychology. New York, 1918.
39. Woodworth R. S. Contempoiary schools of Psychology. New York, 1948.
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ 13
1. Уотсон Д. В. Бихевиоризм. БСЭ. г. 6. М., 1930.
2. Валлон А. От действия к мысли М., 1956.
3. Высот'кий JL С. Избранные hchxo.ioi ичсскис исследования. М., 1956.
4. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. М., 1969.
5. Allport F. Social Ps\d’ologv. Boston, 1924.
6. Вrid(fmen P. HZ. The Logic of modern Physics. ?\'e\\ York, 1927.
7. Boring E. (i. A History of experimental Psychology. New York, 1950.
8. Chonbku N. Review of Verbal Behavioi bv B. F. Skinner. -- «Language»,
1959.
9. Dautsch AL, K’auss R. Theories in Social Psychology. New York — London,
1465.
10. Encicloped’a Britannica, vol. 18, 1963.
11. Fromm E. Escape from feedorn. New York, 1941.
12. Hall С., I.indrey CL Theoi ies of Personality. New York, 1970.
13. Hull C. L. Hypnosis and Suggestibility. An experimental approach. New
York, 1933.
14. Hull C. L. Mind, machanism and adaptive behavior. — «Psychological
Review», 1937.
15. Hull C. L. Princip’es of behavior. New York, 1943.
16. Hull C. L. Essential of behavior. New Haven, 1952.
17. Koch S. Review of C. L. Hull. Principles of behavior. —«Psychological
Bulletin», 1944.
18. Leuin K. Die psychische Tatigkeit bei der 1 lemmung on Wil lens vorgangen
und das Grundgeset/t der Association. —«Zeitschrift fur Psychologic», 1917.
19. Leuin /<. A Dynamic Theory of Personality. New York, 1935.
20. Leuin K- Principles of topological Psychology. New York, 1936.
21. Leuin K. Resolving Social Conflicts. New York, 1948.
22. Marx M. H., Hillix W. A. Systems and Theories in Psychology. New York,
1973.
23. Mead G. Mind, Self and Society. Chicago, 1934.
24. Murchison C. (ed.). Psychologies of 1925. New York.
25. Rose A. (cd.). Human behavior and social processes. Boston, 1962.
26. Skinner B. F. Autobiography. In: E. G. Boring and G. Lindzey (Eds).
A History of Psychology in autobiography. New York, 1967.
453
27. Skinner В. F. Walden two. New York, 1948.
28. Skinner B. F. Science and human behavioi. New York, 1953.
29. Skinner B. F. Teaching machines. — «Science», 1958, 128.
30. Skinner B. F. Verbal behavior. New York, 1957.
31. S'evens S. S. Psychology and science of science. —«Psychological Bulle-
tin», 1939.
32. Shibutani T. Society and Personality. New Yoik, 1961.
33. Tolman E. C. Purposive behavior in animals and men. New York, 1932.
34. Tolman E. C. A stimulus-expectancy need cathexis psychology. — «Science»,
1945.
35. Tolman E. C. Collected papers in Psychology. Berkeley, 1951.
36. Wolman B. Contemporary theories and Systems in Psychology. New York,
1960.
ЛИТР.PATS PA К ГЛАВЕ 14
1. Ленин В. И. Поли. собр. соч., г. 36.
2. Бехтерев В. М. Обьекгивная психология и се предмет. —«Вестник
психологии», 1904, № 9, 10.
3. Блонский П. П. Избранные педагогические произведения. М., 1961.
4. Блонский II. П. Очерк научной психологии. М., 1921.
5. Блонский П. IE Память и мышление. М., 1935.
6. Блонский II. П. Развитие мышления школьника. М., 1935.
7. Блонский IF II. Реформа па\кп. М., 1920.
8. Вагнер В. А. Биопсихология и смежные пауки. Пг., 1923.
9. Выготский Л. С. п др. Основные 1еченпя современной психологии.
М. — Л., 1930.
10. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1969.
11. Корнилов К. IE Учебник психологии, изложенной е точки зрения диалек-
тического материализма. М.—Л., 1929.
12. Лазарев IE IE Физико-химические основы высшей нервной де я тел вно-
си!. М., 1922.
13. Ланге Н. Н. Психология —«Итоги науки», т. VIII, |б.г|.
14. Леонтьев А. IE Проблемы развития психики. М., 1959.
15. Ухтомский А А. Доминанта как рабочий принцип нервных центров. —
«Русский физиологический журнал им. Сеченова», 1923, г. VI.
16. Челпанов F. И. Задачи и организация Московского психологического
института. — «Труды Всероссийского съезда по экспериментальной педагогике».
СПб., ‘1912.
17. Челпанов /'. И. Мозг и душа. Критика материализма и очерк современ-
ных учений о душе. М., 1912.
18. Челпанов Г. И. Об экспериментальном методе в психологии. — «Новые
идеи в философии», сб. 9. СПб., 1913.
ЛИТЕРАТУРА К ЗАКЛЮЧЕНИЮ
1. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1.
2. Аристотель. О душе. М., 1937.
3. Brett's. History' of Psychology. Ed. by Peters. London — New York, 1962.
4. Encyclopedia Britannica, vol. 18, 1963.
5. Misiak H., Sexton V. History of Psychology. New York, 1966.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абель Я. МО
Августин А. 30, 49, 76. 81, 91, 114, 302
Авенариус Р. 304, 307, 326
Аверроэс (Ибн-Рошд) 85, 86, 89, 90,
91, 101
Авиценна (Иби-Сниа) 85--89
Адлер А. 372/373
Аквинат 90
Александр Афродизийский 90, 101
Александр Македонский 30, 41, 42
Алкмеоп 53—55
Альберт фон Больдин едский 90
Альгазен (Иби аль-Хайсам) 88, 89,
92, 98, 99, 120
Анаксагор 28, 35—37, 65, 78
Анаксимандр 27, 33
Анаксимен 27, 33
Ананьев Б. Г. 429, 431
Анохин П. К. 431
Анри В. 262, 263, 270, 308
Аристотель 3, 7, 29, 30, 36, 41—48,
54-59, 61—72, 75, 78, 79, 82-85,
89—92, 100, 101, 105, 108, 117, 124,
222, 231, 244, 245, 258, 261, 359, 436
Аркссилай 73
Архимед 30, 85
Ауберт Г. 249
Афродита 42
Ах И. 317, 403, 404
Басов М. Я. 426
Басси и Ф. В 428
Белинский В. Г. 185
Белл Ч. 163 -165, 167, 206, 242, 441
Бенедикт Р. 101
Бенеке 175 -177, 179
Беннет Дж. 203
Бенусси 318
Бер Т. 286
Бергсон А. 183
Беркли Л. 140, 141, 143, 156, 160, 1/0
171, 172, 311
Бернар К. 440 - 412
Бер и гейм И. 290
Бернштейн И. А. 431
Бессель Ф. 215
Бете А. 286, 287
Бехтерев В. М. 163, 248. 252, 262, 277,
302, 303, 308, 338, 411, 414, 421,
422, 427, 428
Бине А. 262, 268, 269—271, 291, 310
Блейлер Е. 371
Блике М.251
Бл он дель Ш. 293
Блонский П. И. 414, 415, 417, 418,
426, 430
Боас Ф. 279
Богданова А. 305, 306
Божович Л. 426
Болдвиш 284
Болдуин Дж. 253, 280, 291, 292, 297,
302
Болтон Ф. 279
Боринг Э. 7, 164, 179, 241, 307, 318,
343, 378, 390
Боскис Р. М. 429
Боткин С. П. 238
Брайян В. 259, 260
Браун Т. 171-174, 179, 221
Брейер И. 358, 359, 362, 364, 398
Брентано Ф. 91, 225, 231, 232, 233, 234,
237, 242, 244, 245, 248, 250, 348, 350
Брегт Г. 51, 221, 436
Бриджмен И. 377, 378, 402
Брискман Л. 10
Брунер Д.8
Брунсвик Э. 11, 12
Брэд Дж. 203, 358
Брюкке Э. 197, 358, 362
Брюстер 167
Бхатта 23
Бьюкенен Д. 157
Бэкон Р. 91—93, 98, 111, 120
Бэкон Ф. 111
455
Бэн А. 217, 220, 221, 222, 224, 274, 333
Бюлер К. 317, 376, 377
Бюффон Ж. 149
Бюхнер Л. 184
Вагнер В. А. 288, 411, 412, 417, 419,
420, 421
Вагнер Р. 184
Вайсс А. 342, 343, 405
Ван Чун 24, 25
Введенский А. И. 411, 412, 413
Введенский II. Е. 163, 196, 417, 418
Вебер Э. Г. 166, 206, 211, 212, 213,
384, 441
Везалий А. 109, ПО
Вейц Т. 289
Велер Ф. 196
Вертгеймер М. 305, 345—348, 351, 352,
354, 356, 403
Вивес X. 106, НО, 273
Вико 157, 158
Виктория 203
Виллис Т. 98, 163
Виндельбапд В. 293
Випер 402
Витт Р. 163
Войтоннс Н. 1О. 430
Вольтер Ф. 147
Вольф К. 152
Вольф X. 131, 142, 1G0, 161. 175
Вудворте Р. 217, 316, 318, 328, 338,
374
Вендт В. 32, 131, 143, 177, 179, 183,
210, 220, 225, 226—234, 237, 242,
244, 245, 247, 248, 250—255, 257,
260, 261, 262, 267, 278, 289, 304, 308,
309, 312, 317, 318, 326, 377, 441, 312
Выготский Л. С. 415, 426, 428, 429,
430,433
Газри Э. 342, 344, 381, 388
Гамильтон В. 225
Гален К. 30, 48, 56, 57, 59, 78, 85, 86,
88, 108, 109, НО
Галилей Г. 111, 123, 197, 285, 352, 436
Галлер А. 54, 144, 145, 148, 159, 163
Галль Ф.169
Гальперин П. Я. 426
Гальбвакс М. 293
Гальтоп Ф. 254, 255, 257, 263—268,
270, 312, 369, 440
Гарвей У. 119
Гартли Д. 122, 131, 136—140, 145, 147,
148, 155, 160, 161, 163, 171, 173, 174,
254, 285, 302, 334 437, 438
Гаусс 264
Гегель 175, 187, 188, 189, 221, 297
Геккель Э. 278, 435
Геллерштейн С. Г. 424, 429
Гельвеции К. А. 149, 150, 154
Гельмгольц Г. 7, 166, 196, 197, 207,
208, 209, 210, 214—218, 219, 224—
226, 234, 237, 238, 240, 242, 249, 250,
302, 319, 360, 361
Георг 203
Гераклит 27, 32, 33, 34, 37, 40, 44, 45,
60—63, 65
Гербарт И. 131, 142, 143, 175—179,
211, 225, 229, 237, 249, 289—291, 295,
361, 440, 441
Гердер И. 158, 187
Геринг Э. 249, 250, 285
Герофпл 30, 55
Гете И. 104, 168
Герцен А. II. 82, 185
Гнпп М. 215, 255
Гиппократ 28, 52, 53, 57, 59, 78, 436
Глиссон Ф. 12?»
Гоббс Т. 113, 116, 123-127, 129, 132,
134, 140, 141, 153, 157, 173, 174, 189,
254, 322, 336
Гоклеипус Р. 3
Голльдшайдер А. 251
Гольд штейн 1\. 355
Гольц Ф. 284
Гросс 1\. 279
Tpoccei ее г 92, 93, 98
Г5 рьяиов Е. В.431
Гуссерль Э. 248, 350
Давид Дпнантскнй 90
Давидспков С. 11. 428
Дапюшевскпй II. II. 429
Дарвин Ч. 43, 190, 198, 199, 221, 225,
240, 276, 281, 282, 306, 322, 333, 360,
376, 395, 440- 442
Дедал 42
Декарт Р. 97, 98, 111, ИЗ—I 15, 117,
119, 120-127, 129, 132, 134, 137,
139, 145—147, 150, 153, 16?», 161,
171, 187, 193, 221, 245, 285, 336, 430,
437, 441
Демокрит 26, 28, 29, 34, 36, 37, 40,
44—46, 58, 60, 63, 65, 68, 74, 78, 123
Д/кекобсоп Э. 340
Джемс В. 183, 213, 224, 229, 253, 302,
312, 319—326, 327, 328, 331, 332, 339,
347 348
Дженнингс Г. С. 286, 287, 333
Джефферсон Т. 155
Джнльберт Д. 279
Джонсон С. 155, 362
Джонс Мэри 154
Джоуль 242
Дидро Д. 149—151, 154, 159, 161, 435,
437, 438
Днльтей В. 294, 295, 296
Диодор К. 45
Добролюбов Н. А. 185
Добротворский Н. М. 425
456
Добрынин И. Ф. 417, 431
Дондерс Ф. 216, 225
Дыои Дж. 327, 333, 337, 338, 342, 395
Дюбуа-Реймон Э 196, 197, 234
Дюркгейм Э. 292, 293, 407, 445
Евклид 30, 384, 385
Жане И. 291, 361, 371, 428, 445
Запков Л. В. 426
Запорожец Л. В. 426, 429
Зейгарник Б. В. 404, 429
Знбек 49
Зингер Э. 342
Ибн аль-Хансам (Лльгазен) 88. 89,
92, 98, 99, 120
Ибн Рошд (Аверроэс) 85, 86, 89, 90,
91, 101
Ибн-Снна (Авиценна) 85, 86, 87, 88,
99
Иванов Л. Г. 428
Иорке Р. 337
11кскюль И. 286
Инельдср А. 408
Ирвинг 140
Кабанис П.-Ж. 151, 152, 161, 137,
438
Кавелин К. Д. 229, 236
Кампанелла Т. 102
Кайт И. 159, 166, 175, 178, 207, 294,
297
Кардано 108
Кардннер 401
Карлейль 6
Карнеад 73
Карпентер В. 203, 225, 323, 361
Кассирер 402
Катц Д. 350, 351
Кекчссв К. X. 419, 432
Келер В. 345, 316, 348, 351, 352,
354-356, 376, 403
Кёниг А. 249
Кеннон У. 322
Кеплер И. 197
Кетле 264—266
Кегтсл Д. М. 227, 260, 262, 267, 268,
308, 3I2, 376
Кнппбр>к Д.215
Кирншап А. 249
Клагес 35
Клапаред Э. 279, 443
Клейн 138
Клемм О. 32
Ковалевский П. И. 413
Козельский Я. П. 152
Кондорсе Ж. 158
Колбановский В. Н. 426
Комепский Я. 106, 27?>
Кондильяк Э. 117, 177
Конт Огюсг 182, 183, 290, 292, 297
Конфуций 21, 22
Коперник И. 109
Корнилов К- И. 413, 415, 416, 418, 423
Корсаков (7. С. 252
Коффка К. 345, 316, 348, 352, 354, 356,
?>79, 383, 384, 403
Кох 3. 389
Кравков С. В. 419, 431. 432
Крепелин Э. 262, 263, 298, 308
Кречмер Э. 428
Крис И. 249
Кри тол ай 45
Крюгер 251, 296
Кузанекий И. 108
Крупская Н. К. 427
Кvгсльман 306
Кун Т. 9, 10, 394
Кусмауль А. 274, 2/'7
16рр Г. 327, 328
Кюльпе 0. 261, 307, 312, 314, 316, 317,
318, 346
Лабрюйср Ж. 262
Лавров П. Л. 185
Ладыгпна-Котс И. И 430
Лазарев П. И. 41 7, 4 1()
Лазурский А. Ф 262, 263. 272, 289. 411
Ламетри Ж. 147, 148, 285, 437 438
Ланге Г. 302, 322
Ланге Л. 251, 252, 314
Ланге И. II. 252—254. 259. 260 277
280,302,306,411,412,414
Лао-ты 21
Лаплас П. 159
Ларошфуко Ф. 262
Леб Жак 11, 283-285, 287, 337
Леббок Д. 283
«Исбои Г. 297
Леви-Брюль Л. 293
Левин К. 305. 355, 375, 402—406, 445
Левина Р. Е. 429
Левитов Н. Д. 424
Левкипп 36
Л era Jiva 163
Лейбниц Г. 113, 117, 118, 124, 125,
127, 129, 130, 131, 137, 178, 179 183
225, 229, 237, 291, 361. 441
Лейкок Т. 202, 203
Ле... В. И. 5. 6, 29, 77, 166, 187, 298
304—306, 325, 412, 423—425. 446
Леонардо да Винчи 102, 103, 109
Леонтьев А. Н. 417, 426, 429, 430
Лесгафт П. Ф. 275, 276, 286, 311
Лешли К. 343, 344
Либих Ю. 184, 218
Линтон Р. 401
Липпман 298
457
Липпе Т. 233
Ллойд-Морган К. 283, 284, 287, 333
Локк Дж. 113, 116, 117, 12:>, 124, 126,
136, 137, 141, 147, 157, 174, 177, 273,
336
Ломбард 284
Ломоносов М. В. 152
Лопатин Л. М. 411
Л осеки н 11. О. 311
Лотце Г. 169, 202, 286
Лукреции 30, 46, 47, 62, 74
Лурия А. Р. 417, 426, 429
Льебо А. 290
Людвиг К. 197, 234
Люгер 3
Мадсен К. 12
Мак-Дугалл 341, 444
Марбе К. 317
Маргулис 337
Маркс К. 5, 81, 95, 116, 122, 187,
188—190, 191, 193, 194, 297, 306, 447
Маркс М. 9, 10
Марчесон 9, 308
Масклайн Н. 215
Маурер О. 383
Мах Э. 183, 304, 307, 348, 377, 378
Меймаи Э. 280, 427
Мейнопг А. 233, 348
Меланхтон Ф. 3
Менчииская II. А. 431
Мертон 242
Мёрфи Г. 8, 296
Мессер А. 316, 317
Мид Д. 280, 395, 39G, 445
Мид М. 401
Маккнавели 157
Миллер Дж. 213, 320, 338
Миллер Нил 383
Милль Дж. 174, 179, 221, 440
Милль Джон Стюарт 217, 218, 219—
221, 224, 440
Минц С. Е. 425
Михайловский Н К. 446
Мо-цзы 21, 22
Молешотт 184
Монтень 262
Монтескье 158, 187
Моиертюи 149
/Мор Томас 106
Мэн-цзы 22
Мюллер Г. Э. 257, 260, 268, 314, 317,
350
Мюллер И. 164—166, 168, 169, 19G,
201, 204, 207, 208, 214, 226
М ю л л с т - Ф р а й е 11 ф е л ьс 309
Мюнстерберг Г. 268, 272, 293, 29-1,
298, 299, 300, 302, 308, 326
Мясищев В. 11. 431
Нечаев А. П. 280, 427
Новиков Н. И. 152
Нирдепшелд 196
Ньютон 136, 137, 159, 171, 173 221
352, 385
Овсянннко-Кулпковскнй Д. Н. 290
Оккам У. 93, 94, 95
Олпорт Г. 8
Олпорт Ф. 345, 375
Оппенгеймер Р. 357
Орт И. 317
Павлов И. П. 7, 16, 120, 163, 201, 209,
224, 248, 302, 303, 338, 344, 385, 388,
391, 411, 412, 417, 418, 428, 433, 435,
439
Палермо Д. 10
Парк 395
Парменид 28, 34, 40, 60, 63
Парсон 298
Патрицн 108
Пейн Т. 155
Перейра Г. 108, НО
Несталоцци 273
Петерс 447
11етровскпй А. В. 411
Петцольд 305
Пиаже Ж. 293, 407, 408, 409, 443
Пирогов Н. И. 274
Пирс Ч. 319, 320
Пирсон К. 266
Пифагор 28, 37, 40, 44, 63
Планк М. 351
Платон 29, 35, 37, 38, 39, 40, 43, 44,
45, 50, 56, 60, 61, 67, 69, 75, 79, 80,
81, 84, 85. 91, 92
Платонов К. 11. 428
Платонов К. 1\. 425
Плотин 49, 91
Помпонацци П. 101, 102
Португалов 10. В. 414
Потебня А. А. 289, 290
Прейер В. 240, 276, 277, 427
Протагор 44, 67
Прохазка И. 54, 145, 146, 163, 165, 203
Пуни А. Ц. 425
Пуркинье Я. 168, 1G9, 206
Пфендср А. Ф. 296
Пфлюгер Э. 201, 202, 235, 285, 28G,
303, 360
Радищев А. Н. 152— 155
Рази Закарий 88
Раш Бенджамен 155—157, 161, 162
Раш Джеймс 204, 205, 206
Рафаэль 29
Рейнор Розалия ?>39
Рейснер М. А. 417
Реклин М. 273
458
Рибо Т. 253, 279, 280, 291, 302
Рид Томас 143, 172
Рикксрт Г. 293, 294
Робек 204, 241
Робине 149, 159
Рогинский Г. 3. 430
Роджерс А. 75
Романее Дж. 282, 283. 288
Россолимо Г. II. 273, 427
Роуза Л. 395
Рубик Е. 348, 351
Рубинштейн С. Л. 430, 431
Рудик П. А. 425
Руссо 149, 273
Рыбников II. А. 413, 426, 431
Салливен Г. 397
Сваммердам Я. 163
Северный Б. М. ИЗ
Северной И. Л. 417, 419, 420
Секст 72
Селли 253
Сен-Симон А 183
Сеченов И. М. 11, 163, 168, 204, 207,
210, 218, 219, 220, 224, 225, 229,
234—243, 245, 246, 252, 284, 302,
319, 339, 360, 361, 371, 421, 433, 442,
443
Сигер Барабанiскин 90
Сикорский А. II. 277
Симон Т. 270
Скали гер 108
Скиннер Б. К), 378, 384, 389—392, 394,
445
Скот Д\ нс 93, 95, 99
Скрипчур Э. 251
Смирнов А. А. 426, 431
Смирнова Л. А. 411
Смит А. 194
Соколяпский 11. А. 429
Сократ 35, 38, 39, 40, 41, 45, 46. 67,
72, 73, 75. 80
Спенс К. 383
Спенсер Г. 217, 222 -224, 238, 290,297,
319, 323
Спиноза Б. 113, 116, 117, 126—130,
132, 134, 135, 137, 140, 141, 160, 173,
189, 333, 437
Спирмен Ч. 268, 308
('пиро А. 252
Ста гут Г. 233
Стивенс С. 378
('гратон 72
Стюарт Д. 143
Суворов 305
Сюнь-цзы 22
Таланкин А. 129
Тард Г. 291. 292, 293
Тарханов 11. Р. 371
Тейлор Ф. 298, 425
Телезно Б. 102, 111, 435
Тен II. 274, 276 279
Теофраст 26, 46, 62, 72, 78
Тенлов Б. М. 431
Термен Л. 271
Тёрнебом 12
Тидеман 274, 277
Тимирязев К. А. 413
Тптченер Э. 7, 119, 248, 249, 258, 307,
310—312, 317, 321, 327, 328, 347,
348, 377
Токарскнй А. А. 252
Толмен Э. 12, 286, 343, 356, 378—383,
386, 387, 389
Толстой Л. Н. 7
Толчпнский А. А. 424
Торндайк Э. 224, 268, 303, 330, 331 —
337, 352, 381, 384, 393, 442
Траутшольд Г. А. 255
Уарте X. 106, 2(52
У а гт 238, 317, 442
Узнадзе Д. 11. 431
Уитстон Ч. 167
Уорд Д. 233
Уорен Г. 284
Уотсон Дж. 204, 241, 337 345, 348,
353, 374, 376, 377, 3/9, 382, 383, 385,
395
Уоюон Р. 6, 8, 10, 39, 312
Урбанчич 253
Ухтомский А. А. 163, 417, 418
Уэллс Герберт 3/0
Ушинский К. Д. 274, 275
Фабр Ж.-А. 283
Фалес 27, 33, 76
Фань Чжэнь 25
Фейербах Л. 189, 191
Фере 371
Ферстер 391
Фехнер Г. 179, 211-213, 225, 256, 264,
319
Фнлопон 56
Фнхте И. 175
Флуранс Ж.-П. 170
Фольк май А. В. 249
Фома Аквинский 90, 91, 95
Форель А. 283
Фохг К. 184
Фракасторо Дж. 102
Франк С. Л. 412
Франклин Ф. 155
Франц Месмер 155
Фрей М. 251
Френд 3. 7, 179, 183. 218, 306. 357—
373, 38.5, 381, 398, 399, 402, 401, 405,
408, 444,4 15
459
Фролов Ю. П. 424
Фромм Э. 397, 399, 400, 401
Хайдбредер Э. 9, 308
Халл К. 12, 201, 201, 379, 383—389,
404, 443
Хартер Н. 259, 260
Ха ха пьян Г. 424
Хсльсон X. 348, 355
Хиликс В. 9, 10
Холл ДА. 163—165
Холл С. 278, 279, 308, 427
Холт Э. 343
Хомский Н. 10, 393, 394
Хорни К. 397—399
Цваардемакср 251
Циглер 286
Челпапов Г. И. 210, 413, 414
Чернышевский И. Г. 185, 186, 187, 234
Чиж В. Ф. 262, 413
Чольбе Г. 184
Чучмарев 3. 11. 425
Шанкара 22
Шарко /К. 262, 263, 291, 359-361
Шарп 148
Шварц -Л. Л. 432
Шварц Л. ДА. 431
Шеварев Г1. А. 431
Шеллинг Ф. 175
Шсминская А. 408
Шеррингтон Ч. 239, 284, 322, 328
Шибутани 396
Шиф Ж. 426
Шнирман А. Л. 426
Шопенгауэр А. 183, 210, 237, 291, 361
Шпильрейн И. Н. 424
Шпрангер 295
Шталь Г. Э. 122
Штейналь Г. 289
Штейн6vх И. 167, 206
Штерн В. 263, 268, 271, 279, 298
Штумпф К. 233, 248, 250, 251, 346,
348, 354
Шульц 7
Шуман Ф. 257, 314
Эббингауз Г. 179, 190, 225, 256-260,
268, 295, 302, 312, 365, 384, 385
Эдвардс 155
Эдип 367
Эйнштейн 351, 356
Экземплярский В. Д\. 413
Экспер 216, 217
Эльконнн Д.426
Эмпедокл 26, 28, 34, 36, 60, 62, 63. 64
Энгельс Ф. 5, 103, 187, 189, 192, 429
Энджелл 327, 328, 337. 347. 348
Эпикур 30, 46, 74
Эразнс । рат 30, 55, 56
Эразм Роттердамский 106
Эраюсфеп 30
Эреифельс X. 348
Эренфсст 233
Юм Д. 140, 141, 143, 147, 160, 163,
170, 171, 172, 304
Юнг К. 370, 371, 372
Юнг Т. 7, 166, 168. 207. 250
Юрксвич П. Д. 186, 202, 234
Яс 1 ров 279
СОДЕРЖАНИЕ
Введение ....................................................... d
Часть первая
ПСИХОЛОГИЯ в НЕДРАХ
ФИЛОСОФИИ И ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ
Глава /. Зарождение психологической мысли в странах Древнего
Востока ... ... ................................ 18
Г лава 2. Античная психология...................................... 27
Общий очерк развития античной психологической мысли . . —
Воззрения на природу психического............... . . • 31
Материальный субстрат психических явлений...................... 50
Психические процессы........................................... 60
Глава ?. Учение о душе в феодальном обществе .... 82
Развитие психологических идей в арабоязычной пауке 84
Психологические идеи средневековой Европы .... 90
Роджер Бэкон. Номинализм.................... . 91
Глава 4. Психологическая мысль в период перехода от феодализма
к капитализму............................... ... 100
Психология в эпоху итальянского Возрождения ... 101
Эмпирическое направление психологии в Испании . . . 105
Глава г>. Психологические учения XVII в........................... 111
Природа психического......................... .... 113
Учение о рефлексе.................. . . 119
Сенсорно-ассоциативные процессы . . .... 123
Побудительные силы поведения ... .......... 127
Психофизическая проблема.................................... 128
Главе 6. Господство эмпиризма и ассоцианизма в психологии XVIII в. 136
Ассоциативная психология ..........................................
Психология способностей ...................................... 142
Развитие учения о нервно-психических функциях................. 144
Материалистическая психология во Франции...................... 146
Зарождение материалистического направления в русской психо-
логии ......................................................... 152
Прогрессивные психологические концепции в США................. 155
Зарождение идеи о культурно-исторических законах духовной
жизни людей.................................................... 157
Итоги развития психологии в Will в........................ 159
461
Глава 7. Психология в первой половине XIX в. 163
Рефлекторное учение . . —
Учение об органах чувств ...................................... 165
Учение о головном мозге........................................ 169
Ассоциативная психология ...................................... 170
Часть вторая
РАЗВИТИЕ ПСИХОЛОГИИ
КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ НАУКИ
Г лава 8. Философские учения о психической деятельности в середине
XIX в. Создание диалектико-материалистических основ психоло1ии 182
Позитивизм .................................................... —
Иррационализм и волюнтаризм.................................... 183
Вульгарный материализм......................................... 184
Материалистическое учение русских революционных демокраюв 185
Диалектико-материалистическое учение о психике п сознании . 187
Глава 9. Естественнонаучные предпосылки преобразования психологии
в самостоятельную науку........................................ 196
Физико-химическая школа в бпологни . . . . —
Дарвинизм................................................ . . 197
Учение о рефлексе........................................ . . 201
Психофизиология органов чувств ... . . 206
Психофизика.............................................. . . 211
Исследования времени реакции .......... . . 214
Ассоциативная психология в середине XIX в . . 217
Глава 10. Программы построения психологии как опытной науки 225
Психология как наука о непосредственном опыте................ 226
Психология как учение об интенциональных актах сознания . . . 231
Психология как учение о происхождении психических деятельно-
стей ........................................................ 234
Глава 11. Развитие отраслей психологии в конце XIX —начале XX в. 249
Экспериментальная психология .............................. . __
Дифференциальная психология................................ . 261
Детская и педаго! пческая психология....................... . 273
Зоопсихология......................................... . . 281
Социальная и культурно-историческая психология ... . . 289
Психотехника.......................................... . . 298
Г лава 12. Школы психологии ... ... . . 301
Кризис психологии ............................................ __
Структурная школа.............................................. 307
Вюрцбургская hi кола........................................... 312
Функционализм в американской психологии ....................... 31#
Бихевиоризм........................................ ... 329
Гештальт-психология ................................. . . 345
Фрейдизм....................................................... 357
Г лава 13. Психология в капиталистических странах в 30—40-х годах
хх в......................................................... . 371
Эволюция оихевноризма ... .............. . 377
Неофрейдизм................................................ 397
462
Теория «поля» Курта Левина .... 402
Учение Пиаже о развитии интеллекта . 407
Глава 11. Развитие советской психоло! ии............................ 411
Общее состояние психологической пауки в предреволюционные годы —
На подступах к марксистской психологии.......................... 414
Разработка естествеииоиахчпых основ психологии...................417
Поиски путей построения марксистской психологии ................ 421
Отрасли советской психологической науки ........................ 424
Развитие психологии в конце 30-х и в 40-х годах................. 429
Заключение..................................................... 434
Литература 448
Указатель имен .... ................. 455
Ярошевский М Г.
Я 77 История психологии. 2-е псрераб. изд. М., «Мысль•>, 1976.
463 с.
Данное издание книги (первое вышло в 1966 г ) содержи! новый магерна
накопившийся ia истекшее десятилетне. Автор рассма i рпвае i нс lopnio' пснхол
ГИИ от древних времен до середины XX в., прослеживае! >во нощш, [ц ц\оло1
чески\ знании, анализирует отрасли психологии. Он нок.1<ывае| вк ид cobcicki
ученых в развитие психологии и аргументированно кр|инкусг реакционные п
правтепия психологии в капиталистических странах.
„ 10508-175 „
Я 004(01)-76 ’ 7 76
15
МИХАИЛ ГРИГОРЬЕВИЧ
ЯРОШНВСКИП
История психологии
Второе переработанное издание
Заведующая редакцией В. Е. Викторова
Редактор М. /1. Рыжова
Младший редактор Е. С. Дых
Оформление художника В. В. Сурикова
Художественный редактор Т. К. Самигуаии
Технический редактор А. В. .'lapuua
Коррекюры В. С. Матвеева н В. С. Фенина
Сдано в набор Я апреля 1976 i. Подписано в печать К) а ш уста 1976 г Формат GO '9О'/|в.
Г>ум;на inn. I- Уел. печатных листов 29,0. Уче1 по шла te.Ti.cKiix лисюв Я.98.
Тираж 75 000 jkj. А06346. Зака! Х<> 581. Цена 2 р. 26 к.
11 »да гельство «Мысль». 117071. Москва. В-71. Ленинский проспект, 15
Ордена Трудового Красного Знамени Лепин! радское upon ibojic i венно-техническое обь-
едннение «Печатный Двор» имени А. М. Горького Сою июлн1 рафпрома при Государ-
ственном комитете Совета Минис!ров СССР по делам изда 1ельств, полиграфии и книж-
ной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Гатчинская ул., 26.