Спонсор этого номера

АОЗТ «РЕДЭС ЛТД>
ведущий в России производитель
цилиндрических и коническо-цилиндрических
редукторов.
тел.: (812) 213 6573
факс: (812) 213 0186

Генеральный директор
Михаил Бениаминович Казаков

РЕЧИТАТИВ
Автор концепции и создатель журнала
Андрей Крыжановский

Санкт-Петербург
1996

РЕЧИШИВ
№ 3 1996 (7)
СОДЕРЖАНИЕ
Редакция:
Михаил Дайнека
(главный редактор)
Диана Вежина
(ответственный секретарь)
Наталия Крыжановская
(учредитель журнала)

Дизайн и изготовление
оригинал-макета
Андрей Белокрылое

Адрес редакции:
199406, Санкт-Петербург, а/я 209

Рукописи не возвращаются
и не рецензируются
Перепечатка материалов
допускается только
с разрешения редакции

Спонсор номера:
АОЗТ «РЕДЭС ЛТД»
Генеральный директор
Михаил Бениаминович
Казаков

Михаил Дайнека.
«Когда-нибудь закончится зима...*

...................4

Майя Борисова. Стихи.......................................... 6

Трое из...
(Из истории французской поэзии.)
Публикация Михаила Яснова.............................. 8
Валентин Семенов.
Поэзия и общество................................................ 25

Виктор Кривулин. Стихи.................................... 27

Евгений Эрастов. Стихи.................................... 31
Александр Олейников.
Магия поэзии и проза событий........................ 36
Диана Вежина. Стихи........................................ 55

Октавио Пас. Стихи.
Перевод и публикация Всеволода Багно . .

62

Марина Темкина.
Обзор рецензий на книги о браке
Льва Николаевича и Софьи Андреевны . .

68

Борис Лежен. Стихи............................................ 77

Александр Етоев. Стихи.................................... 81
Журнал зарегистрирован
14 июля 1995 г.
Северо-Западным региональным
управлением комитета РФ
по печати (Санкт-Петербург)
Свидетельство № II - 1550

Сдано в набор 08.04.96
Подписано к печати 07.05.96
Формат 60x84/8. Усл. п. л. И
Печать офсетная.
Тираж 3000 экз.

Оригинал-макет изготовлен
при содействии
Финансовой Группы

и издательства

TERRA FANTASTICA
Санкт-Петербург

Дмитрий Волошенюк. Стихи............................ 84
Информация. Реклама........................................ 86

Иллюстрации
Михаила Дайнеки, Дианы Вежиной,
Александра Филиппова (обложка, стр. 5),
Егора Федюкина (стр. 30),
Андрея Пчелина (стр. 61)

К читателю

Зима закончилась. Поэзия российская пережила ее, понеся ряд тяжелых
утрат. Ушли из жизни Иосиф Бродский, Юрий Левитанский, Майя
Борисова... Каждый оставил свой след, каждому — в памяти людской —
воздастся по заслугам его.
Это было непростое время и для нашего журнала. «Речитатив» выжил.
Параллель между человеческой судьбой и судьбой журнала не случайна —
и то и другое суть бытие одушевленное. Представляя собой живую и
жизнеспособную, а следовательно — развивающуюся систему, «Речитатив»
продолжает движение в заданном направлении, по-прежнему ориентируясь
на сочетание высокого профессионального уровня публикуемых материалов
с принципом открытости журнала для самых разнообразных произведений,
различных мнений, суждений, оценок.
Сохраняя и расширяя круг наших авторов, мы приглашаем к сотрудни­
честву всех, кому не безразличен как сам факт существования российской
поэзии, так и тенденции ее развития.
Журнал есть и будет. И не только он: уже осенью появятся заплани­
рованные сопутствующие издания, в частности, книгой Андрея Крыжановского будет продолжена серия «Арте-факт». Не исключено, что со следу­
ющего года «Речитатив» будет выходить не ежеквартально, как сейчас,
а шесть раз в год и станет подписным.
Одним из самых любопытных и, наверное, спорных нововведений станет
коммерческий раздел, который появится уже в следующем номере; подроб­
ности — на рекламно-информационных страницах в конце журнала. Третий
за этот год и по существу дебютный для нового состава редакции номер —
перед вами.

Редакция.

Михаил Дайнека

Когда-нибудь закончится зима,
Как ненароком кофе растворимый.
Зима пройдет, как мы проходим мимо
Самих себя, чтоб не сойти с ума...

Тяжелая, как осложненный грипп,
Громоздкая, как дедов шкап в прихожей,
Зима была на маятник похожа:
То дождь, то снег,
То хлюп, то всхлип, то скрип
Шагов туда-сюда...
Всё как всегда,
Бишь черт-те что с паскудным постоянством.
И маятник в отмеренном пространстве
Скрипел свое:
Сюда — туда — куда —
Когда — всегда
Кончается зима.
Конкретное, как хворость, преходяще —
И походя всё сложится. Но чаще
Наш результат не сумма, а сума.

Не нищета, но бедность не порок.
Она могла бы требовать отваги,
Когда бы на линованой бумаге
Как прежде не писалось поперек.
Служенье муз всё стерпит как-нибудь,
Прекрасное должно быть — и довольно.
Так нам судьба как будто бы невольно,
Как маятник, расчерчивает путь.
Во всяком знании есть некая печаль —
И пусть ее. В конце концов, не горе,
Что в заполошном воробьином хоре
Два ангела, нахохолившись, смолчат.
Всё суета — и это суета.
Когда без нас судьба черту подводит,
Харон ладью ведет по половодью,
«Когда-нибудь» равняя с «никогда».
1996

4

1

поэзия
Памяти Майи Борисовой
(1932-1996)

Майю Борисову нет нужды представлять как поэта, переводчика, автора
книг для детей, журналиста. Сколько бы лет ни должно было исполниться
ей 21 мая 1996 г., можно сказать, что она умерла молодой — так много
талантливого интереса к жизни было в ней до последнего дня. Она любила
перемены, даже если они были связаны с житейскими хлопотами и неуря­
дицами, так как по-детски верила, что любые перемены — к лучшему...
Последнее в своей жизни лето прошлого года Майя Борисова провела в
глухой Псковской деревне, где почти не осталось местных жителей, зато
очевидно первородное равенство всякого живого существа любому другому.
Поэтому антропоморфизм цветов, сорняков или корнеплодов в ее последних
стихах воспринимается так же естественно, как уподобление поэта
явлению природы, энергетическому полю бесконечного радиуса: можно сойти
на нет, но исчезнуть нельзя.

Наталья Абельская

Майя Борисова
КУКУШЕЧКА КУКОВАЛА
Кукушечка куковала
на латышской стороне,
я ее и не пытала,
сколько жить осталось мне.
Здесь, в Пыталовском районе,
где посеяна беда,
на свои гадать не клонит
суверенные года.
Вроде те же луг и пожня,
переправы и мосты.
Но — застава, но — таможня,
проверяльные посты.
Под кустом кемарят трое:
водка здешняя горька.

6

Вьется Риттупе-Утроя —
пограничная река.
Выросшие дети манят,
все — на берегу на том.
Уезжает баба Маня,
заколачивает дом.
Яковличу срок не долог:
не засажен огород.
А сосед Василий пчелок
чуть не даром отдает.
Слушать речь его неловко.
«Хорошо, как дом сгорит,
оправдается страховкам,—
так Василий говорит.
Зарастут ольхой поляны
и дороги зарастут,
золотые одуваны
все дворы позаметут.
Лет утруска, дней усушка.
Все не то и все не те.
Сколько же годков кукушка
напророчит пустоте?

* ♦ *
Раздольный щедрый край судьбу свою итожит:
пустеют хутора, дома забиты сплошь.
И этот — нежилой, он позаброшен тоже
и все же на дома другие не похож.
Чьи руки через раз меняли ритм движенья?
Кто доски прибивал на окна не впритык?
Но полнят этот дом отныне отраженья
всего того, к чему за годы он привык.
Когда б он сам себе желал альтернативы,
он этот вариант нашел бы средь иных,
где круглый год глядят вприщур из окон ивы,
то в шалях на плечах, то в платьицах сквозных.
В хлеву скотины нет, хозяева далече,
трухлява дранка крыш, зарос крапивой двор,
но в предзакатный час горят в том доме свечи,
а при дожде стекло закрыто шелком штор.
Иллюзия жилья, обманная отрада,
но путника душа согреется на миг.
Смиренница душа, как ей немного надо:
чтоб доски на окне забиты — не впритык.

7

НСТОРИЯ

трое из...
(Из истории французской поэзии)

В 1884 году, когда были написаны и опубликованы все главные поэтические
сборники Поля Верлена, вышла крохотная книжка его литературно-критических
эссе под названием «Проклятые поэты» — в нее вошли три статьи: о Тристане
Корбьере, Артюре Рембо и Стефане Малларме. Именно эта книжка принесла
первую широкую известность Верлену-критику (а следом и популярность Верле­
ну-поэту). Впоследствии, в издании 1888 года, автор расширил его за счет
Марселины Деборд-Вальмор, Огюста Вилье де Лиль-Адана и себя самого.
Время скорректировало этот список. Малларме стал признанным классиком фран­
цузского символизма, творчество его ушло в другое русло, нежели устремления
«проклятых». Марселина Деборд-Вальмор писала задолго до появления «прокля­
тых», мотивы неприкаянности в ее творчестве были далеки от эстетики поэтов конца
XIX века, да и самим Верленом она упомянута скорее как их предтеча. Вилье де
Лиль-Адан остался в истории литературы прежде всего как прозаик и публицист. С
точки зрения исторической перспективы (да еще и при жизни Верлена) к «проклятым»
примкнули Шарль Кро и Жермен Нуво, близкие к Рембо и Верлену; Жан Рипшен,
который некоторыми из «проклятых» воспринимался как учитель; Жюль Лафорг,
схожий с «проклятыми» и судьбой, и литературной репутацией.
Сегодняшняя подборка составлена с оглядкой на эту перспективу: Корбьер,
Лафорг, Малларме.
Тристан Корбьер (1854—1875) не случайно упоминается Верленом в первых
рядах поэтов-современников. В его поэтике основные мотивы «проклятых» резко
подчеркнуты: с одной стороны, это изображение изнанки жизни, острые муки
непризнанности, с другой — трогательные, реалистические по сути картины жизни.
В 1873 году Корбьер выпустил за свой счет единственный сборник стихов «Желтая
любовь» и умер на тридцатом году от туберкулеза. Непризнанный при жизни, он
был открыт в восьмидесятые годы Верленом (эссе о нем Верлен впервые напечатал
в газете «Лютеция» в 1883 г.), который увидел в нем «брата по гению» и прочно
закрепил его имя в литературе.
При жизни Жюля Лафорга (1860—1887) были опубликованы три сборника его
стихов: предвосхищая главные направления в поэзии XX века, он вплотную
подходит к освоению свободного стиха, придает известным узаконенным формам
подчас неожиданный смысл и звучание. Когда в октябре 1878 года в Париже
открылось литературное кафе «Гидропаты», о котором упоминает в публикуемом
отрывке Гюстав Кан, мало кто предполагал, что сделан первый шаг к рождению
нового течения, которому спустя восемь лет Жан Мореас найдет название:

8

символизм. Лафорг тоже оказался «выходцемъ из «Гидропатов», хотя его принад­
лежность к символизму обнаружилась уже посмертно.
Стефан Малларме (1842—1898) стал известен в литературных кругах еще в
шестидесятые годы: в апреле 1864 г. поэт Эммануэль Дезессар послал его стихи
Альберу-Мари Колиньону, директору «Нового журнала». Именно по просьбе
Колиньона Малларме обратился к стихам в прозе — жанру, который принес ему
славу. По столетней давности определению Зинаиды Вегеровой, Малларме стал
первым «диссидентом» парнасской школы и первым символистом в современном
толковании его значения. В отличие от «проклятых», к которым его причислил
Верлен, Малларме уже при жизни стал мэтром и, судя по всему, прекрасно
осознавал ту роль первооткрывателя новой поэтики, которую ему отвела история.
Все произведения в нашей подборке публикуются впервые — включая переводы
В.Я.Парнаха, любезно предоставленные нам Е.Г.Эткиндом из своего архива.
Михаил Ясное

Тристан Корбьер
ЭПИТАФИЯ
За исключением любовников которые изначально и
конечно вожделеют начать с конца существует столько
вещей кончающихся началом что начало в конце концов
начинает окончательно становиться концом и начиная
с этого конца любовники и все прочие в конечном
итоге первоначально снова начнут с этого начала ко­
торое конечно будет всего лишь возобновленным кон­
цом и в заключение начнется вечность не имеющая ни
конца ни начала до скончания мира и кончится все
тем что окончательно исчезнет разница между началом
конца и концом начала что является естественным
концом всякого начала подобного естественному началу
всякого конца а это уже есть законченное начало
бесконечности оканчивающейся изначальной нескончаемостью — то есть эпитафия то есть начало начал и
наоборот.
Народная мудрость

Себя он пылкостью и ленью изничтожил.
И если жил, то не живя; и подытожил:
— Жаль только одного — он до себя не дожил!..

Он жил, родившись мертвяком,
Он против ветра был влеком,
Он был объедком за столом,
Суждением всех обо всем.
Он был ничто — но был никак;
Был золотым — имел медяк;
Был крикуном — но молчаливым;
Был из порыва — но с надрывом;

9

Он был душой — но мертвеца;
Был мучеником — без венца;
И многоликим — без лица.
Без толку был во всем толков он;
Он был как рифма,— несрифмован;
Не оживая — умирал;
Не находя себя — терял.
Поэт — по части буриме;
Философ — не в своем уме;
И виртуоз в ни бе ни ме.
Фигляр в искусстве несмешного;
Актер, не знающий ни слова;
Художник, он играл на цитре,
И композитор — на палитре.

Без головы, зато — башка!
Был слишком псих для дурака;
Был словом «очень» озабочен:
Был очень лжив — и очень точен.
Один из тысяч и — хоть брось;
Все годный делать — вкривь и вкось,
Но хорошо — дурное дело;
Мужик, хотя порою — дева.
Как блудный сын он жил по притче,
Но сына блудного попрытче.
И грязи всяческой страшась,
Он сам был всяческая грязь.

Любил взирать — но был незрячим;
Был темным, сам себе — тем паче;
Он пел навзрыд, рыдал с улыбкой,
Был безошибочной ошибкой.
Никто, нигде, ни явь, ни греза,
Он был естественным, как поза:
Себе позировал стократ;
Был непристойно простоват;
Не веря — всем себя вверял
И вкус к безвкусью проявлял.

Так провариться он старался,
Что навсегда сырым остался,
И так скучищей развлекался,
Что напоследок просыпался.
Плыл — без руля и без ветрил,
Но так к земле и не приплыл...
Был слишком САМ, чтобы стерпеть,
Был слишком трезвым, напиваясь,
Был слишком тленным, чтоб истлеть,—

10

Он умер, жить приготовляясь,
Как жил, готовясь умереть.
Здесь брошен в землю дух без духа,
Он уродился — вот проруха!
Перевел Михаил Ясное

НЕКОЕЙ ДЕВИЦЕ
Для голоса и фортепиано
Скелетовый оскал, зуб твоего «Эрара»*
И пилит, тренькая, и мелет, и толчет.
Другие клавиши, твоих зубов удары,
Со струнами волос разъединенный счет.
Кошмары мельника — твоя «Девичья греза»!
Писк — «Первая любовь», мышиный твой дуэт!
Ты переложена на трюки «Ариозо».
Во всех твоих значках — действительности нет!

Так разбери ж теперь мой вопль на фортепьяно.
Музыкотелеграф, ты все исполнишь рьяно.
Кость — крик и хруст, и лязг. Сверлит со всех сторон.
Но никогда! Ключ «соль» — еще не ключ от рая,
Ключ «до» — еще не слог от слова: дорогая,
И полустона два — не настоящий стон!
Перевел Валентин Парнах

СЕРЕНАДА ИЗ СТЕКОЛ
Ах, если знаете в Толедо
Вы мастеров,
Чтобы создать витраж из бреда,
Прочней щитов,
В Толедо жаркую молитву
Пойду разжечь,
В Толедо править эту бритву,
Мой верный меч.

Вас не умаслить, вы суровы?
Так что ж, так что ж!
Точу о кожи всей Кордовы
Лобзаний нож.

«Эрар» — марка фортепиано, по фамилии знаменитого производителя французских
музыкальных инструментов Себастиена Эрара (1752 — 1831)

11

Итак, кто лопнет, сдастся первый?
Ваш слух? Мой стих?
Струна моих кишок иль нервы
У вас самих?
Что треснет: эти кастаньеты
Иль зуб — у вас?
Песчаный идол иль скелеты
Со сверлом глаз?

Чему растаять от сиянья —
Свинцу? Свечам?
Иль станет девственным зиянье
Разбитых рам?
А вы, играя роль голубки
Среди лилей,
Вы станете ль без вашей юбки
Чуть-чуть голей?

Здесь твой палач! Открой же, рухни
В окно гарротГ
Здесь Фигаро! Открой же с кухни
Свой черный ход!
Твой номер спеть в гипшанском роде
Ты мне позволь!
Ведь во французском переводе
Он — только НОЛЬ!
Перевел Валентин Парнах

Поль Верлен
ТРИСТАН КОРБЬЕР
(Фрагменты)

Тристан Корбьер был aes triplex“ — бретонец, моряк, но, прежде всего,
гордец. Он был бретонцем, вовсе не будучи ревностным католиком, но веруя в
дьявола; он был моряком, но не военным и уж тем более не торговым,— он
яростно любил море, пускаясь в него только в бурю, необузданный на этом
самом необузданном из коней (рассказывают, что он совершал чудеса безумной
храбрости). Он до такой степени пренебрегал Успехом и Славой, что, казалось,
бросает вызов двум этим недоумкам за то, что в какой-то миг они вызвали в
нем жалость!
Пройдем мимо человека, который был так громкогласен, — поговорим о поэте.
По части рифм и просодии в нем нет ничего безупречного, или, что то же
самое, убийственно скучного. Никто из великих не был безупречен, так же, как
* Гаррота — смертная казнь через удушение в Испании.
** троякий (лат.). Зд.: един в трех лицах
12

и он,— начиная с Гомера, который подчас дремлет на ходу, и кончая очень
человечным Гете, не говоря уже о более чем неправильном Шекспире. Безупреч­
ные — это... такие-то и такие-то. Деревянные, деревянные и еще раз деревянные.
Корбьер же был донельзя живым, из мяса и костей.
Его стих живет, смеется, изредка плачет, отменно насмехается, а еще лучше
высмеивает. К тому же, горький и соленый, как его любимый Океан, он никогда
не убаюкивает, как порою случается этому неугомонному другу, но подобно ему
катит лучи солнца, луны и звезд в фосфоренции зыби и бешеных волн!
На одно мгновение он стал парижанином, но отвергнув грязный и пошлый
разум последнего, — икота, рвота, дикая и щегольская ирония, желчь и лихорадка,
гениально преувеличенные и до какого же веселья!
Пример:

ВЫЗВОЛЕНИЕ С БОЕМ
Если гитара,
Дитя угара,—
Трижды мне кара:
Дикарский яд,
Пытка и длинный
Нож гильотинный —
Что за пучины
Струны таят! —
Если я в звуки
Нежной науки
Все мои муки
Вложить бы смог;

Если сигара
Горит так яро,
Но вместо жара
Тлеет дымок;
Если угрозы
Мои, как грозы:
Высохнут слезы
И взвоет ночь;
И если в споре
Ветров и моря
Меня и горю
Согреть невмочь,—
Пошел-ка я прочь!

Прежде чем перейти к тому Корбьеру, которого мы предпочитаем, впрочем,
страстно любя в нем и все. остальное, остановимся на Корбьере-парижанине,
Гордеце и Насмешнике надо всем и надо всеми, в том числе, и над самим
собой...
Вот о друге, умершем «от шика, пьянства и чахотки»:

Как он насвистывал придуманный мотивчик!

13

Вот, вероятно, о нем же:

Как был хорош собой, как в нем бродила соком
Неистовая жизньі Как грезил о высоком!
Как весело он мог грустить и горевать!

Наконец, этот неистовый сонет с таким прекрасным ритмом:

ЧАСЫ
Грош — походя — убогим: нате!
Смертельный взгляд — на смертный взгляд!
И нож на нож, и яд на яд —
В моей душе нет места благодати!

Я — как безумец из Памплоны,
Мне страшен хохот иступленный
Луны, одетой в траур... Жуть!
Весь мир спешит во мраке утонуть.

В ночи я слышу хруст и скрежет,
Как будто по живому режут
Часы — и бьют, и бьют, и бьют опять...
Четырнадцать ударов — или
Слезинок... Сердце, и в могиле
Не плачь... Но — пой!.. И прекрати считать!
Будем же смиренно восхищаться — замечу в скобках — этим сильным, простым
в своей прелестной грубости, удивительно правильным языком, этой подспудной
точностью стиха, этой редкой и даже чрезмерно богатой рифмой <...>
(1883)
Перевел Михаил Ясное

Жюль Лафорг
ВЕЧЕР КАРНАВАЛА
В Париже фейерверк. Как колокольный звон,
Несется бой часов. Жизнь коротка. Пляшите!
Все в мире суета — и по своей орбите
Холодная луна обходит небосклон.
Всеобщая судьба! Так все блеснет и минет,
Прельщая нас на миг любовью, красотой,
И дальше мы бредем, покуда шар земной
Не лопнет, как пузырь, и в космосе не сгинет.

Где царства отыскать, которых имена
Фанфары по земле трубили горделиво?

14

Мемфис и Вавилон, Афины, Рим и Фивы —
Лишь ветер по земле разносит семена.
А мне — о, сколько лет мне жить еще на свете?
И я к земле припал, дрожу и плачу я;
Из равнодушной тьмы, из тьмы небытия
Не вызволит никто века златые эти!

Но тишину пронзив, терзает ухо мне
Бессмысленный напев и шаг в ночи туманной.
Там с праздника идет рабочий, в стельку пьяный,
Вблизи родных трущоб плутая при луне.

Печальна эта жизнь, печальна и уныла!
И в праздниках, увы, мне утешенья нет.
Повсюду суета! Всё суета сует!
О, где певец Давид? О, где его могила?

ВНУТРИ
Снаружи — ночь, и дождь, и ветра вой протяжный.
На стенах над огнем — слой копоти очажной.
А в очаге горит последний огонек.
Из темного угла, печален, одинок,
Шлет жалобы сверчок, и поминает лето,
Житье свое в траве, и яркий луч рассвета,
И то, как поутру спускается на луг
Алмазная роса — и вспыхивает вдруг.
А пламя в очаге высвечивает скупо
Склонившихся крестьян, в огонь глядящих тупо,
Их жалкие тела, и контуры голов,
Их сонные глаза нажравшихся волов.
У очага сидит с вязанием старуха.
Шум ветра и дождя привычно ловит ухо.
У ног ее клубком играет черный кот.
Проворно пара спиц в худых руках снует.
Трясется голова. С минуту ей поспится,
Потом она себе почешет темя спицей
И вновь погружена в вязанье до зари.
А я отрывок сей назвал бы так: «Внутри».

ПОРЫВ ВЕСНЫ
Пыль, солнце и тепло, и запахи весны,
От солнца в тень зонтов укрылись парижанки.
Дельцы, бродяги, псы, фиакры на стоянке
И древние одры — все по весне пьяны.
А в парке малыши паяцем пленены,
И духовой оркестр играет на полянке.
Внимает медных труб веселой перебранке
Толпа чахоточных — забыли, что больны.

15

А в лавках продавцы хлопочут над товаром.
Изящный господин, чтобы проверить счет,
С достоинством очки у кассы достает.

И все бегут, спешат, и всяк живет недаром!
Лишь я брожу, как тень: мне все не по нутру,
И будит жизнь во мне брезгливость и хандру.

АПРЕЛЬСКОЕ БДЕНИЕ
Идет к полуночи. Последний шум затих.
Пора срывать цветы в долине сновидений.
Теперь, измучившись от вечных угрызений,
Из сердца капли рифм я выжму золотых.

И вот уже мотив звучит в мечтах моих,
И нет мелодии нежней и сокровенней,
Чем этот менуэт, вернувшийся из тени,
Из давешних времен, невинных и простых.
Я отложил перо. И жизнь мою листая,
Любви и чистоты не нахожу следа я.
В бесстрастных «почему» я заблудился вдруг.

Сижу над россыпью листов бумаги белых,
И смутно слышится в полуночных пределах
Фиакра позднего вдали бесстыдный стук.

ХАНДРА
Проклятая хандра! Опять гляжу в окно.
Густая сеть дождя всё небо пронизала.
И копоть между крыш висит, как покрывало,
И тени вдоль домов, и луж полным-полно.

Мне думать лень, мой мозг бездействует давно.
Уставясь в темноту, лениво и устало
На вымокшем стекле рисую что попало.
Пойду-ка погулять! Куда? А, всё равно!
Ни новых книг. Ни лиц. Прохожие-тупицы.
Фиакры, холод, грязь да ливень проливной...
Темнеет. Фонари. И я плетусь домой.
Зеваю и жую, листаю книг страницы.
Все спят. И только мне не спится до утра.
И спать мне не дает проклятая хандра!
Перевела Елена Баевская

16

Гюстав Кан
О ЖЮЛЕ ЛАФОРГЕ
(Из книга «У истоков символизма»)

<...> «Гидропаты» были, можно сказать, клубом, куда часто захаживал Шарль
Кро. Он читал там свой «Смычок» и нередко — по просьбе слушателей —
«Копченую сельдь»... Мельком я там видел еще одного молодого человека, который
выделялся тем, что смахивал на протестантского пастора и выглядел пристойнее
прочих. Этому юноше, запомнившемуся даже при столь беглом взгляде, суждено
было стать моим лучшим другом по искусству; то был Жюль Лафорг.
Итак, я обратил на него внимание благодаря его внешнему виду; к тому же
казалось, что он ходит в клуб только ради того, чтобы послушать стихи: его серые
невозмутимые глаза вспыхивали, а щеки розовели, ¿ели услышанные строки
вызывали в нем хотя бы мало-мальский отклик... Лафорг мне поведал, что хочет
всего себя посвятить истории искусства, а также обдумывает план пьесы о
Савонароле. Он не возражал против того, чтобы вновь увидеться; мы поделились
друг с другом своими литературными достижениями — он уже написал небольшой
лирический этюд о Ватто, несколько безупречных сонетов, заметки о необычных
уличных встречах, о детях в линялых рубашках и наиболее важные тезисы своей
весьма серьезной космогонической философии. С большим вниманием он выслушал
мои соображения о ритмике и хотел незамедлительно обсудить важность этой
проблемы; однако он все еще продолжал писать сонеты и сложил из них маленький
томик; это были совершенно новые стихи, вскоре, мне кажется, поспешно унич­
тоженные. Некоторые из них он прочитал как бы в одобрение моих опытов; это
было во время длительных пеших прогулок в самые удаленные уголки Парижа —
неопровержимая дань нашему тогдашнему увлечению натурализмом.
Вот одно из самых дорогих для меня воспоминаний о летних вечерах 1880 года.
Меня бесконечно завораживал образ мыслей этого ученого юноши, его удивительная
восприимчивость, его чрезвычайная чуткость к связям и аналогиям. Во время этих
прогулок с книгами в руках
^аким-нибудь дурным Тэном от искусства или
потрепанным философским сочинением, которые, казалось, оттеняли его умозак­
лючения, — мы обменивались идеями.
Он мне рассказывал о влиянии буддизма на творчество Казалиса, а я знакомил
его с Корбьером, которого сам только что открыл в разговорах с одним из его
кузенов, печатавшим за подписью «Пол Калиг» поверхностные стихи, а также
пытавшимся разобраться, и небезуспешно, в «Желтой любви». Мы нашли Корбьера
восхитительным со всех точек зрения. Лафорг нахваливал мне Анатоля Франса,
у которого он особенно выделял «Книгу моего друга», и Бурже, чье творчество
считал достопримечательным; мы во многом не сходились, но были едины, когда
речь заходила о необходимости пересмотра взглядов, особенно на все, что касалось
свободного стиха и философии бессознательного.
В пылу всех этих литературных забот я совершенно забросил учение, которое
давало мне отсрочку от армии. Вот почему в один прекрасный день меня вместе
с толпой моих сограждан погрузили на корабль и отправили в Африку защищать
интересы нашей родины. Лафорг мне писал, посылал стихи, я отвечал тем же,
но куда реже, поскольку военные занятия мало согласуются с эпистолярными...
У меня не было никакой возможности вести литературную жизнь — пока
однажды меня не вернул к ней внезапный зов судьбы. Я был причислен к
телеграфному ведомству и как-то раз, с ножницами в руках, распаковывал, по
приказу администрации, бандероли с газетами; конверт с бумагами привлек мое
внимание — мне попалась на глаза страница из «Современной жизни»... Взгля­
нув на газетную полосу, я увидел стихотворение, написанное свободным стихом
или своеобразно напечатанное, стихотворение в прозе или верлибр, на первый
17

взгляд, точь-в-точь как мои собственные опыты. Подпись не оставляла сомнений,
а сам текст, несмотря на мое отсутствие, полностью соответствовал моей эстетике:
это уже была школа <...>
Осенью 1886 года я встречал Восточный экспресс, на котором Жюль Лафорг
приехал из Германии, решив назад уже не возвращаться; он женился, остался в
Париже и пробовал зарабатывать на жизнь литературным трудом. Отказавшись от
наследства в пользу своих младших, совсем еще юных сестер, он оказался без
гроша в кармане и без каких-либо сбережений. Кое-какие деньги, взятые под залог,
позволили ему разве что снять жилье. Его слабое здоровье было подорвано зимней
поездкой в Англию, где состоялось его бракосочетание, и решительным воцарением
в плохо подготовленной к жилью квартирке, продуваемой декабрьскими сквозня­
ками. Ему удалось пристроить всего несколько статей в приложении к «Фигаро»,
в «Газете изящных искусств» да в ежемесячной хронике «Независимого журнала» —
за это платили скудно и нерегулярно... И вскоре они с женой впали в нищету —
без лекарств и без друзей, которым было бы по силам оказать им помощь. Это
была нужда, гордая и благопристойная, жизнь поддерживалась постепенной рас­
продажей альбомов, домашних коллекций, редких книг; затем — все обостряющаяся
болезнь. Он уже готов был согласиться на неплохо оплачиваемую должность в
одной из южных стран, в Алжире или в Египте (не могло быть и речи о том,
чтобы еще одну зиму он провел в Париже...), когда внезапно, в одну из ночей,
его настигла смерть, и, проснувшись, госпожа Лафорг обнаружила подле себя
мертвого мужа.
Ах, унылые похороны, желтоватое и влажное утро, горьковато-соленый, туман­
ный день; скромные похороны, никаких траурных лент у дверей, поспешное отбытие
в восемь часов, ни минуты задержки, чтобы подождать нескольких опоздавших
друзей,— нас была горстка позади гроба... и медленный, медленный подъем по
улице Плант мимо гнусных нищих кварталов, неряшливых и равнодушных, где
преступность сочилась из каждого окна, завешенного грязным бельем, на фасадах
цвета бычьей крови; замкнутые, молчаливые, темные улочки, без проблеска
разума,— город, извергнутый отгороженными шикарными кварталами, глухими и
самовлюбленными; затем мы быстро миновали два-три монастыря, таких же
самовлюбленных и отгороженных от мира, за стенами которых несколько ветвей
с ободранной корой истекали той воскресной, той осенней тоской, о которой
говорится в «Жалобах»; и вот почти в безмолвии мы добираемся до кладбища
Баньё, тогда еще нового, пустого и от этого более зловещ^ о, со своими покойниками
под узкими грядками с деревянными крестами — «временное место захоронения»,
как идиотски выражается официальный язык,— а там, на свежей могиле, рядом
с похоронной процессией, усердный столяр, которому поручили сколотить дере­
вянный крест, громко и многословно осведомляется, подходит ли его работа для
новоприбывшего клиента, а в фиакре госпожа Лафорг разражается мучительным
кудахтающим смехом, без слез, и, видя это крушение двух жизней, никто из нас
не мог и подумать о надгробной риторике.
Для литературы смерть Лафорга оказалась невосполнимой утратой; с ним из
нашего движения исчезло изящество, исчез тот оттенок человечности и философской
мудрости, который был присущ разнообразным проявлениям его духа; среди нас
это место остается незанятым. Он был бедным Йориком, который умел так прекрасно
улыбаться <...>
(1936)
Перевел Михаил Ясное

18

Стефан Малларме
ЦВЕТЫ
От золотых лавин лазури, от снегов
Укрывших вечные небесные светила,
Ты зачерпнула свет, ты девственный покров
Земли безоблачной им щедро окропила:
Вот богоравный лавр,— изгнания венок,
Вот гладиолус на лебяжьей тонкой шее,
Румян, как херувим, что пальчиками ног
Касается зари, безгрешно розовея.
Вот мирт, вот гиацинт в сиянии любви,
И плотью женскою в прекрасной гуще сада
Сияющая, вся омытая в крови
Вот роза грозная, цветок-Иродиада!

Ты даже создала тех лилий белизну
Кровоточащую, что тихо и упрямо
Сквозь океан тоски несет свою волну
К луне, рыдающей над струйкой фимиама.

Тебе, Пречистая, поет осанну лимб,—
В кадильницах тебе осанна и на систре!
А смолкнет — воссияй восторгом каждый нимб
В небесных вечерах, в закатной каждой искре!
Животворящая, ты в тонкий аромат
Тех чашечек влила — хвала тебе за это! —
Тот смертоносный, тот благоуханный яд,
Что вечным сном сморит усталого поэта.

ОПЯТЬ ВЕСНА
Весна тщедушная уныло гонит прочь
Трудолюбивую и творческую зиму,
Все клонит в сон, но кровь бурлит неодолимо,
А скулам долгого зевка не превозмочь.

Железным обручем, как древняя могила,
Сжат бедный череп мой, и плавают мозги
В белесых сумерках, где не видать ни зги,
А в поле буйствует растительная сила.
Едва вернусь домой, проваливаюсь в сон
И снится — в теплый дерн вжимаюсь без усилий,
Кусаю, запахом цветенья истощен,

19

Комки сырой земли и стебли свежих лилий,
Жду приступа тоски... Как смех лазури чист,
Как за моим окном назойлив птичий свист!

ТРЕВОГА
На что мне, хищница, твое нагое тело,
Греховный твой сосуд, доступный всем подряд,—
И, кудри сальные с тоскою застарелой
Губами ворошить сегодня я не рад.

Прошу я о другом — в альков к тебе забиться,
Где мукам совести встает преградой грех,
Всю ложь твою испить и тяжким сном забыться
С тобой, небытие познавшей глубже всех.
Давно о чистоте мы позабыли оба —
Бесплодием Порок отметил нас с тобой,
Но в каменной твоей груди царит покой,

А предо мной в ночи встает виденье гроба,
И в одиночестве я не смежаю век:
Мне страшно, что, уснув, я не проснусь вовек.

КАК ГОРЕК МОЙ ДОСУГ...
Как горек мой досуг — он не в ладу со славой,
Что в детстве я избрал, сбежав от величавой
Лазури, солнечной, от роз в моем саду,
Но горестней стократ, что на свою беду
Я в собственном мозгу бесцельно и упрямо
Обязан что ни ночь долбить за ямой яму,
Взрезая заступом бесплодную кору,—
Ну что Авроре я отвечу поутру,
Когда со стайкой роз она нагрянет в гости
И ряд пустых могил увидит на погосте?

Искусство хищное, тиранящее нас,
Отрину, улыбнусь — хоть попрекнут не раз
Друзья и прошлое, и дар мой, дар поэта,
И лампа, казнь мою видавшая до света —
И сяду подражать китайцу не спеша,
Тому, кто истово и тонко, чуть дыша,
На чашке матовой и лунно-белоснежной
Изображает смерть цветка, чей запах нежный
В младенчестве его настиг — но до сих пор
Дути прозрачной чист лазоревый узор.
И если даже смерть есть то, что видит, скажем,
Во сне мудрец,— ну что ж, бесхитростным пейзажем
Займусь рассеянно и берега пруда

20

Намечу синевой на чашке, а вода
Останется белеть фарфором обнаженным
Под полумесяцем, зеркально отраженным
Среди клубящихся молочных облаков
Близ ярких трех ресниц — лучистых тростников.

НАКАЗАННЫЙ ПАЯЦ
Глаза, два озера, надеются спроста:
Иное бытие, чем жалкий жест фигляра,—
С пером, с кенкетами, в безумии угара...—
Окошко прорубил я в стенке из холста.

Пловец бессовестный — размножит пустота
Бессчетные мои прыжки; о, мы не пара
Со скверным Гамлетом! — взрываю воздух яро:
Спи в этом рву, моя былая чистота.
А солнце золотом литавров гулко грянет
По наготе моей — и сумрачно проглянет
Сквозь перламутровый мой грим, золы темней,

Та ночь, когда — глупец! — блажа в смешной отваге,
Не знал, что слой белил, мой царственный елей,
Наутро будет смыт струей коварной влаги.

Поль Верлен
СТЕФАН МАЛЛАРМЕ
Стефан Малларме, французский поэт, родился 18 марта 1842 года в Париже,
на улице, которая теперь называется пассаж Лаферьер. Семьи его отца и матери
со времен революции производили на свет непрерывную вереницу высокопостав­
ленных чиновников для Управления косвенными налогами, и сам он с пеленок
был предназначен для этой карьеры, от которой уклонился, предпочтя в двадцать
лет уехать в Англию и поселиться там, чтобы усвоить правильное произношение,
имея в виду затем, изучив английский язык, читать, а в дальнейшем и переводить
Эдгара По, а также, получив образование в тамошнем университете, обеспечить
себе источник литературной независимости.
У нескольких его родственников по восходящей линии мы отмечаем тяготение
к перу, причем отнюдь не в смысле составления казенных бумаг. Один, задолго
до того, разумеется, как было учреждено Управление косвенными налогами, был
при Людовике XVI синдиком книгопродавцов, и его имя красуется внизу свиде­
тельства о выданной королем привилегии, предпосланного оригинальному фран­
цузскому изданию «Ватека» Бекфорда* — впоследствии эта книга была переиздана
нашим поэтом. Другой пописывал шутливые стихи для «Альманахов муз» и
«Батек» — роман английского писателя Вильяма Бекфорда (1759—1844). Был написан
по-французски, затем переведен самим автором на английский язык.

21

рождественские поздравления дамам. В детстве, в семейном лоне старинной
французской буржуазии, поэт свел знакомство с г-ном Маньеном, своим троюродным
или четвероюродным братом, который выпустил в свет безудержно романтический
томик «Ангел и дьявол» — его название и поныне можно отыскать в наиболее
полных букинистических каталогах.
Поэт вспоминает, как в самом нежном возрасте повстречал в доме у друзей
Беранже и втайне мечтал, что когда-нибудь заступит его место в литературе. Это
стремление запечатлено в сотне тетрадок, которые у него то и дело конфисковывали
в разных пансионатах и лицеях...

Сегодня Малларме, после лет, проведенных вдали от дома, давно и окончательно
обосновался в Париже; он живет в кругу семьи, среди любимой старинной мебели,
и, ежели того не требуют его занятия, выходит из дому лишь ради художественных
выставок, а также всякий раз, когда где-нибудь дают балет или играют • на
шарманке — о Танец, о Божественный музыкальный инструмент! На первый взгляд
эти две его страсти противоречат одна другой, но тому, кто мыслит как поэт, то
есть настоящему философу, их смысл ясен как день. Да взять хотя бы первый
попавшийся пример: разве важная, приверженная форме, незыблемая, мрачнейшая
Испания во время празднеств Тела Господня, в своих феерических соборах, под
звуки небесных голосов и мелодичных флейт, среди чарующих ароматов гигантских
кадильниц, бесконечной чередой раскачивающихся под высокими сводами, среди
клубов розового дыма, не преподносит нам урока, предлагая полюбоваться на
подростков, богато и нарядно одетых и отплясывающих веселые менуэты без
малейшего страха перед грозным таинством Святого Причастия, творимым в алтаре?
Когда умственная усталость и досуг увлекают Малларме на свежий воздух, за
город, он спешит на берега Сены, в самые безлюдные места, какие можно отыскать
в лесу Фонтенбло, и там неистово предается речной навигации. Славная река
раскрывается навстречу его ялику из красного дерева, и по ее течению уплывают
целые дни, а поэт не ведает ни сожалений, ни угрызений совести из-за брошенной
работы, к которой он вернется, окрепнув и посвежев после отдыха. Там он, простой
любитель речных прогулок, нередко впадает в ярость из-за пришедшего в негодность
парусника и изрядно гордится своей флотилией.
Но поэт предается любви к природе не только на лоне речных пейзажей.
Прочтите вот эту, нигде не напечатанную, блистательную страницу, воздающую
хвалу деревьям, да какую трепетную и торжественную хвалу! И сколько здесь
воистину поэтической горделивости!

ЗАПИСИ ИЗ МОЕГО БЛОКНОТА
Слава
Слава! Я узнал ее только вчера, и мне безразлично, что именуют этим же
словом другие люди.

Едва тронулся с места состав, как по сотне афиш, заполонивших все городские
окраины, пропитанных непонятым золотом дней и предательством букв, пробежал
мой взгляд вровень с линией горизонта — и сосредоточился наконец на той смутной
гордыне, что подступает с приближением леса в пору его наивысшей славы.
Чей-то крик, столь неуместный в эти исполненные высокого восторга минуты,
исказил знакомое имя, возвестив, что череда тающих вершин — это и есть
Фонтенбло; и мне подумалось: хорошо бы разнести кулаком вагонное стекло и
сдавить глотку рупору: «Заткнись! На потребу дверям, которые, хлопая под

22

вдохновенным и уравнивающим всех и вся ветром, изрыгают вездесущих туристов,
не разглашай своим равнодушным тявканьем того, что склубилось в моем уме.
Обманчивый душевный покой роскошных лесов сеет повсюду свои удивительные
миражи, а ты — о чем ты мне твердишь, добросовестный, самодовольный крикун?
Сообщаешь, что эти вот пассажиры ныне ринулись из столицы на твой вокзальчик;
а между тем я, и не думая разделять со всеми упоение совместными щедротами
Природы и Государства, жду от тебя только одного — молчания, достаточно
долгого, чтобы из компании посланцев города переметнуться под сень этих листьев,
оцепеневших в экстазе и таких неподвижных, что кажется, вот-вот налетит ураган
и взовьет их все в воздух».

Некто в униформе рассеянно приглашает меня к турникету, и я, ни слова не
говоря, вместо презренного металла, пригодного для подкупа, предъявляю билет.

Тем не менее я подчиняюсь, да, я готов под ногами видеть только асфальт,
никем не затоптанный, ибо все еще не могу вообразить, что нынче, когда на дворе
торжествует месяц октябрь, вобравший в себя миллионы жизней, что громоздят
друг на друга свою пустоту, порожденную необъятным навязчивым однообразьем
столицы, чья власть развеивается здесь по свистку, прозвучавшему в тумане,— ни
один тайный беглец, кроме меня, в этом году, среди горьких и светоносных
рыданий, среди робко покачивающихся на воде мыслей, что облетают с прихотей
случая, словно с ветвей,— не уловил этой зябкой дрожи и всего, что твердит нам
об осени, пришедшей на землю.
Никто! И недоверчиво, руки держа на отлете, подобно тому, кто несет удел
тайного величия, трофей слишком бесценный, чтобы выставлять его напоказ, я не
бросился очертя голову в это полдневное бдение бессмертных стволов, до краев
переполненных сверхчеловечьей гордыней (напомним, пожалуй: вполне законной),
и не переступил порога, за которым рослая гвардия факелов истребляет в своем
огне все прежние помыслы и озаряет пурпуром отражающееся в облаках всемирное
коронование царственного иноземца, который должен прийти и которого ждут не
дождутся,— нет, прежде, чем объявиться, я подождал, пока не уменьшится вдали
до размеров ребяческой грезы, уносящей из этого мира в иные края, неторопливо
набравший привычную скорость поезд, который высадил здесь меня одного.

Для завершения этих кратких биографических заметок уместно будет добавить,
что некоторое время тому назад Малларме основал и совершенно один стал издавать
газету с гордым названием «Последняя мода». Как же занимательны — надо ли
добавлять, что и крайне интересны? — должны быть статьи в этой газете, сочиненной
таким мастером и касавшейся отнюдь не только тончайших нюансов желаемых, в
совершенстве понятых и подробно расписанных советов и суждений по части
туалетов, драгоценностей, мебели, и даже театров, и даже обеденных меню.
Обращаем на это внимание самых сообразительных и удачливых библиофилов!
С некоторых пор имя Малларме, уже известное немногочисленной элите, которая
ценит его творения и наслаждается ими, прогремело в полемике, где ему посчас­
тливилось стяжать ненависть, а еще более — восхищение читающей публики.
Горстка молодых людей, принадлежащих к нынешнему вдумчивому поколению,
признали в Малларме новатора и властителя дум, художественных и философских,
потому что в нем, в этом прежде всего и главным образом изысканном поэте,
таится глубокий философ, ученый, автор дерзких исследований, тщательных и
совершенно понятных каждому, кто умеет смотреть. Эти свидетельства должны
послужить ему достаточным утешением — ежели не столько его гордости, сколько
безупречно незыблемой, а потому ранимой убежденности нужны утешения — в
тех жалких нападках нескольких ничтожных и безликих борзописцев, изрыгающих
каждый день, каждую неделю и каждый месяц столько глупостей.

23

Сейчас Малларме готовит обширную книгу, которая подтвердит истинность того,
что я высказываю здесь без тени сомнения. Это будет (передаю вам, или, вернее,
делюсь с вами тем, что свято сохранил в памяти из давних и недавних бесед с
поэтом, который работает над этой книгой уже десять лет) — итак, это будет
книга в нескольких томах, выстроенная по законам архитектуры, по обдуманному
замыслу, то есть не просто сборник; это будет орфическое истолкование земли,
каковое и составляет единственный долг поэта, а более всего литературная игра,
поскольку самый ритм стихотворения, живой при всей своей безличности, и все
прочее, вплоть до нумерации страниц, накладывается на уравнения этой мечты
или, иначе, Оды.
Параллельно этому большому Исследованию Малларме намерен продолжать,
опус за опусом, свой блистательно начатый труд, озаглавленный «Альбом стихов
и прозы», труд простой и изысканный, намерен собрать по порядку эти чудеса
стиля, шедевры пластики и музыки, которые нам так дороги и воистину бесценны
как для нас, так и для тех, кто придет нам на смену! Что же касается того, что
поэт именует делом своей жизни, то есть Книги, о которой говорилось выше, то
Малларме рассчитывает опубликовать ее по всей видимости анонимно, ибо текст,
по его разумению, будет говорить сам за себя, без посредства авторского голоса.
И чтобы как можно лучше завершить этот набросок, который мне так приятно
было бы развернуть в большое полотно, я предложу вам нечто новенькое — сонет,
написанный совсем недавно, сущий цветок, сущую жемчужину,— в надежде, что
славный издатель Ванье выставит — ах, поскорей бы, право! — в своей витрине
целый ларец драгоценностей, целый букет, чтобы витрина его преобразилась, как
по волшебству!

СОНЕТ
Навстречу гибели, с улыбкой, вновь и вновь,
Сквозь стоны, алый блеск, беспамятство блажное! —
Так было сотни раз! — на брань с могильной тьмою
Одна, совсем одна, встает моя любовь.
Увы! К полуночи закатных красок кровь
До капли вытекла в безмолвие ночное,
И свет иссяк — но все мерцают предо мною
Шальные локоны и дерзостная бровь —

Твои, сокровище мое, твои, плутовка!
Весь мой трофей — твоя беспутная головка:
В ней, запрокинутой под гордым шлемом кос,
Вечерних буйных битв еще жива частица,
И шлему маленькой воинственной царицы
Недостает, по мне, лишь венчика из роз!
(1885)

Перевела Елена Баевская

24

ТЕОРИЯ
Валентин Семенов

ПОЭЗИЯ И ОБЩЕСТВО:
компьютерный анализ профессора К.Мартиндейла

Как в общем и целом, так и е частностях тема «поэзия и общество
*
является для «Речитатива
*
одной из основных. Заметка Валентина Се­
менова, члена-корреспондента Международной Академии психологических
наук, заведующего лабораторией НИИКСИ Петербургского университета,
затрагивающая социально-психологический аспект этой темы, предполагает
ее продолжение и самое широкое развитие сюжета в следующих номерах
нашего журнала.
Редакция

В ноябре 1995 г. Петербург посетил президент Международной Ассоциации Эм­
пирической Эстетики (IAEA), главный редактор журнала «Эмпирические исследо­
вания искусства», профессор психологии Колин Мартиндейл (США). Профессор
Мартиндейл — выпускник Гарвардского университета, где одним из его учителей
был великий российский и американский социолог Питирим Сорокин,— является
известным специалистом по когнитивной психологии и психологии искусства, а также
компьютерному контент-анализу. Он автор множества научных работ, в том числе
монографий «Романтическое движение: психология истории литературы» (1975),
«Познание и сознание» (1981), «Часовой механизм музы: прогнозирование изменений
в искусстве» (1990)
.
*
Последняя книга особенно интересна и содержит колоссальную
социопсихологическую информацию об искусстве, прежде всего результаты компью­
терного, количественного анализа массивов художественных произведений разных
веков, в том числе французской, английской и американской поэзии.
К.Мартиндейл сделал в Петербурге два доклада о своих исследованиях: для
искусствоведов в Русском музее и на секции психологии в Доме ученых им.
М.Горького, где ему было задано множество вопросов и возникла весьма острая
полемика между присутствующими. Этот второй доклад назывался весьма эксцент­
рично: «Инновации, нелегитимная рождаемость и индивидуализм» и был посвящен
результатам компьютерного анализа английской поэзии почти за семь веков
(1290-1949 гг.).
Одной из задач исследования было сопоставление содержания поэтических
текстов с некоторыми процессами в обществе. Английская поэзия за указанные

* Martindale C. The Clockwork Muse: The Predictability of Artistic Change. N.Y. Basic
Books. 1990. 411 p.

25

столетия была разбита на 33 двадцатилетиях периода, в каждый из которых
включались стихотворения обычно семи поэтов. Например, в 28-ой период (1830—
1849 гг.) входили произведения А.Ч.Суинберна, Томаса Гарди, Уильяма Морриса,
Г.М.Хопкинса, Джеймса Томпсона, Кристины Россетти и Роберта Бриджеса.
Стихотворения отбирались в антологиях английской поэзии по критерию наиболь­
шего числа страниц, отведенных данным поэтам по сравнению с другими. Таким
образом, всего анализировались стихотворения 170 английских поэтов.
Стихотворные тексты (более полумиллиона слов) вводились в компьютер и
анализировались в различных аспектах по программам, разработанным К.Мартин­
дейлом.
В своем докладе он остановился только на некоторых результатах своего
исследования, касающихся статистических, неслучайных зависимостей между оп­
ределенными характеристиками английской поэзии и общественными явлениями в
Великобритании. Он сопоставил 54 характеристики стихотворных текстов с 12
проявлениями социально-экономической жизни общества, в результате чего были
выявлены любопытные связи между некоторыми из них.
Оказалось, что в периоды времени, когда английская поэзия имеет более
выраженный индивидуалистический характер (это определяется по количеству
личных местоимений — «я», «мне», «мое» и т.п., а также по другим индикаторам),
в обществе преобладает материалистическая (сенсуалистская) философия, много
инноваций в науке и технике, растет промышленное производство, одновременно
цены обгоняют зарплату и увеличивается число внебрачных детей (то есть ослаб­
ляются моральные нормы). И наоборот, в эпохи, когда в поэзии преобладают
просоциальные, общественные мотивы, в обществе господствует идеалистическая
философия и религия, уменьшается количество инноваций, снижается производство,
но зарплата соответствует ценам и растет, а число внебрачных детей снижается
(то есть моральные нормы укрепляются).
Докладчик пояснил, что индивидуалистическую поэзию, пользуясь концепцией
К.Леви-Стросса, можно отнести к классу «сырого» (асоциального, первобытного и
т.п.), а общественно ориентированную — к классу «вареного» (цивилизованного,
окультуренного).
Что же предпочтительнее — эпохи общего процветания, коллективизма и
конформизма или периоды инноваций, творчества и индивидуализма — спрашивает
профессор Мартиндейл. И отвечает, что это дело вкуса.
Мне кажется, что он несколько заострил проблему. Более совершенное решение,
как всегда, посередине. Почему общество должно быть или творчески-индивидуалистическим и неравноправно-аморальным или нетворчески-коллективистским и
уравнительно-нравственным? Неужели нет более оптимальных решений?
Но в любом случае исследование Колина Мартиндейла несомненно очень
интересно и вызывает большое желание провести нечто подобное на российском
материале. К тому же, как мне кажется, американскому профессору не слишком
пришлось по душе то, что происходит с нами, нашей культурой и искусством
сейчас. Возможно, зависимости между содержанием российской поэзии и нашей
социальной действительностью более сложны и весьма отличаются от английских
закономерностей.

26

поэзия
Виктор Кривулин

Как нам стало известно, Виктор Кривулин, которого нет необходимости
представлять читательской аудитории, сравнительно недавно, в марте,
закончил работу над новой книгой. Мы надеемся, что в самом ближайшем
будущем она увидит свет, а тем временем предлагаем нашим читателям
авторскую подборку поэта ШЕСТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ, ОСТАВШИХСЯ
ЗА ПОЛЯМИ КНИГИ «КУПАНИЕ В ИОРДАНИ И 39 ДРУГИХ НОВЫХ
ТЕКСТОВ ВРЕМЕН ЧЕЧЕНСКОЙ КАМПАНИИ».
Редакция

ВСТРЕЧА В ПУСТОТЕ
нажитая пустота
обнажается внезапно
и назначено на Завтра
на дороге у креста
Встрече не достанет места
в стародавнем дне моем
встроенном как полудом
в метафорику отъезда

в метафизику убытья

ИЗ РАЗГОВОРА
— хотели как бы Штаты...
— да что ты!
— что получили?
— полу-Чили
идиоты

27

ДОН КИХОТ КОЩЕИСТЫЙ
что Кощей? он бессребренник пуганый
Дон кихот он гонимый взашей!
и страдая чужими недугами
на обочине мира вещей
он со штабеля досок неструганых
с яйценосною смотрит тоской
как друзья его в опелях угнанных
уплывают во мрак воровской

возвратятся ли? разве что клубами
выхлопных невысоких дымков...
и под всеми своими скорлупами
защищенная от мудаков
задрожит в нем иголка бессмертия
словно сам он — пришпиленный жук
помещенный в Музей милосердия
Академии хищных наук

ПАЖ И ГОСПОЖА
«госпожа!...» — гас пажа голос
и шаги его по каменным плитам
звенели все тише редкой монеткой
менестрантом оброненной или нищим
время больших соборов уже не грозит вернуться
воспроизвести легко а попробуй впервые —
чтобы снова стало просторно и воздуху больше чем надо
кипарисовой Матери Божьей
«госпожа!...» — высота испуга доступна
только в отрочестве, худший говорят возраст
но что за крестовые своды какие узкие окна
никаких глаз не хватает

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС
ездили за город жадно смотреть на комету
издали со стороны монастырской луки
дымом дохнуло — и пляшущие огоньки
рваной построясь цепочкой пошли побежали по следу
Кого-то невидимого кто к ним
поднимался дыша задыхаясь ломая кустарник...
небо над ними казалось расшитым крестами,
дыбом стояло, неверно-светящийся нимб

28

окружал трепетавшую дырку — и все это было похоже
на полет осьминога над разоренным гнездом
кукушачьим... но лишь за границей, потом

обнаружатся родинки россыпь созвездий по коже,
состоящий из точек спаленный родительский дом
и тамбовского космоса черный источник в изножьи

КИЕВ ЗИМОЙ
под снегом киев как во сне
и век бы спать ему и свет мешая с ватой
спохатываться с вечностью хвостатой
в обнимку на днепровском дне

что видно снизу? взгорья да холмы
под снегом как во сне в пещерные утробы
все возвращается от ежедневной злобы
от холщевитой банковской сумы
и нищета приняв парадный вид
над спящим материнским городищем
распяливает руки шевелит
губами жестяными и по тыщам,
чьих, рыща хоть по дну, имен уже не сыщем,
молитву поминальную творит

29

&

поэзия
Евгений Эрастов

Нижегородец Евгений Эрастов родился в 1963 году. Закончил Горьковский
медицинский институт. Участник IX Всесоюзного совещания молодых
писателей. Стихи публиковались в журналах «Молодой коммунист», «Вол­
га», альманахах «Истоки», «Современники», а также в областных, город­
ских и районных газетах. Автор книги стихов «Облако». На страницах
«Речитатива» печатается в первый, но, надеемся, не в последний раз. Мы
будем рады видеть этого поэта в числе постоянных авторов нашего
журнала.
Редакция

* * *
Сирени взволнованной мокрый листок
Июньское небо прорвет ненароком —
Уже созреванья кончается срок,
Но нам не пристало гоняться за сроком.

Что будет, то будет. Нельзя искушать
Судьбу-полуночницу низким гаданьем,
При помощи гущи кофейной решать,
Что будет с тобой и твоим мирозданьем.
А в маленьком садике буйство цветов,
Нарциссы в нарядах стоят белоснежных.
Здесь столько скрывается звуков и слов —
Жужжащих, сверкающих, свежих и нежных.
Не будем спешить! В оглушенной листве
Причудливых призраков бегают тени,
Букашка-дурашка ползет по траве,
И дождь лепестков покрывает колени.

И белого облака робкий комок
На небе эмалевом тает и тает,

31

И этот таинственный жизненный срок,
Как легкий дымок, из трубы вылетает.
* * *

Вот я снова в притихшем саду,
Где краснеет созревшая вишня.
По заросшей дорожке иду,
И постылого шума не слышно.

Сколько вишни упало вчера!
Под ногами кровавая каша.
Я не верую в силу добра —
Мир ущербен, и выпита чаша.
Мир ущербен. И флоксам моим
Тихий голос мой даже не слышен.
Спит под кустиком мой серафим
В красных пятнах от падавших вишен.
Только капля дрожит на листке,
Только привкус мучительно кислый
Да оскомина на языке.
И ни капельки высшего смысла.

Но в смешении темных кровей
Есть какая-то тайная нота,
И ползет по стволу муравей,
И легко на душе отчего-то.
Был и нет. Разве в этом беда?
В выключении верхнего света?
Тихо с листьев сползает вода.
Тишина. Окончание лета.

* ♦ ♦
Районный город с грязью и тоской.
Часовенка, пивнушка с нею рядом —
Пейзажик деревенско-городской
С кирпичным надоедливым надсадом.
Над головою росчерки стрижей,
У магазина очередь за водкой,
И на фанерке, возле гаражей,
Все тот же профиль с маленькой бородкой.

На пустыре растет чертополох,
И важно ходят наглые вороны,
И каждый выдох здесь, и каждый вдох
Давно пронизан духом похоронным.

32

И в сиплом горле снова встанет ком,
И не спасут ни знанья, ни таланты.
На площади, где раньше был райком,
Свинцовая улыбка коммерсанта.
И мелкий дождик льет который час,
Как наказанье общему безверью,
Как будто Бог обиделся на нас
И, уходя, с досады хлопнул дверью.

♦ * *
Педантичность и точность на свете важнее всего.
Я встаю ровно в шесть. Я смотрю на восход анемичный.
В этом свете больном коренится мое существо —
Он такой равнодушный, холодный, приличный, привычный.
Слово «надо» я сразу сумел прочитать в букваре.
Я ребенком трех летним из кубиков выложил: «надо».
Я к морозам привык. И в темнейшем своем январе
Я не верю теплу, я не верю приветному взгляду.

Выхожу на мороз, к остановке постылой иду,
В душегубку автобуса, словно в обойму, я лезу.
И ларьки коммерсантов маячат в тифозном бреду,
И решетки растут, и теснится железо к железу.
Кто я в этой стране? Шестеренка бездушных часов,
Что секундную стрелку упрямо по кругу гоняет,
Что закрыта от мира на хитрый немецкий засов,
Но с предсмертными хрипами точности не потеряет.

И к тому же уверен, что после своих похорон
Буду так же я точен, дубовые доски ломая.
И когда подплывет к переправе усталый Харон,
Я уже буду ждать, пять копеек в ладони сжимая.

* * *
Скоро кончится краткая жизнь,
И смешаются вехи и даты,
И со мною уйдут миражи
В дальний мир, тишиною объятый.
Кто сказал, что травинкой живой
Прорастешь ты сквозь доски гнилые
В мир любимый, изученный, свой,
В солнца луч и струи дождевые?

Мне не надо травинок слепых
И всего, что придумали люди,
Потому что я знаю без них —
Ничего уже больше не будет.

33

Ну а если и вспомнят меня,
Назовут мое имя поспешно —
Что есть имя? Лишь отблеск огня,
Доходящий из бездны кромешной.

УТРО
В руках озябших гаснет спичка —
Слезами горю не помочь.
Кричит соседка-истеричка
На подрастающую дочь.
Еще темно, Еще в тумане
Горят ночные фонари,
И стынет бледный чай в стакане —
Бледнее северной зари.

И дворник ржавою лопатой
Дробит потрескавшийся лед,
И от зарплаты до зарплаты
Живет обиженный народ.
Еще темно. Но в мире жестком
Уже оплачен счет долгам.
На очумевшем перекрестке
Бьет уркагана уркаган.
Свистит заезжая синичка:
«Уйти, забыться, умереть».
В руках озябших гаснет спичка —
Не хочет, подлая, гореть.

• * *

Между рамами дохлые мухи,
А за рамой — белесый рассвет.
Далеко нам до полной разрухи,
Хоть и много печальных примет.

Как снежинки скрипят на морозе!
Как беснуется ветер крутой!
А от русской возвышенной прозы
Кто-то ключ потерял золотой.

Нет ключа. Не откроется дверца.
Вместо Слова — назойливый крик.
Не получит душа иноверца
Этот снежный, суровый язык.
Своевольный, мучительный, яркий,
Весь еловый, сосновый, сквозной,

34

Словно солнце весеннее — жаркий,
Словно реки зимой — ледяной.
Ну а мне остается дремота
Да постылая пена у рта,
Вместо трепетной мысли — зевота,
И на тысячу лет немота.

Мне в постылой возне захлебнуться,
Прикусить неискусный язык,
С верным словом своим разминуться
И обжечь неумелый кадык.

И, почувствовав гомон железный,
Через ширму опущенных век
Ощутить, как несется над бездной
Девятнадцатый сказочный век.
И слова, прозвучавшие прежде,
Серебром заблестят вдалеке,
Не оставив ни сна, ни надежды,
Ни синицы в озябшей руке.

35

ИСТОРИЯ
Александр Олейников

МАГИЯ ПОЭЗИИ
И ПРОЗА СОБЫТИЙ
Александр Олейников — поэт, литератор, лингвист, естествоиспыта­
тель. Автор многих научных и литературных публикаций. Доктор геолого­
минералогических наук, профессор. Исследователь поэзии русского авангарда
20—30-х годов; составитель, текстолог и комментатор книг стихов и прозы
Николая Олейникова; инициатор и редактор поэтических сборников «Друза*
(1990) и «Гравитация* (1993). Популярная научно-философская книга «Гео­
логические часы* выдержала ряд изданий и переведена на восточные языки.
В числе лингвистических работ — «Финско-русско-английский словарь по
вычислительным методам* и «Многоязычный тезаурус наук о Земле*.

В начале 90-х годов восемнадцатого столетия один из комиссионеров графа А. И. Му­
сина-Пушкина приобрел у отца Иоиля, бывшего архимандрита Спасо-Ярославского
монастыря, рукописный сборник. В числе прочих сочинений в него было вплетено
поэтическое произведение, написанное сплошной строкой, без разделения на слова
и фразы. Это было «Слово о полку Игореве, Игоря Святославля, внука Ольгова».
По некоторым палеографическим особенностям рукописи специалисты предпо­
ложили, что найденный список изготовлен во второй половине XVI столетия на
северо-западе России, возможно, во Пскове. Вместе с тем, было очевидно, что
исходный текст значительно древнее и относится к концу двенадцатого, в крайнем
случае — к самому началу тринадцатого века.
В 1796 году по просьбе Екатерины Великой была изготовлена рукописная копия
этого манускрипта, а в 1800 году А.И.Мусин-Пушкин, при содействии лучших
археографов того времени — Н.Н.Бантыш-Каменского и А.А.Малиновского, опуб­
ликовал текст «Слова» и первый его перевод.
С тех пор не увядает слава этого сокровища древней словесности. Многие сотни
научных и литературных работ посвящены исследованию его достоинств. И хотя
рукопись «Слова» не сохранилась (она сгорела в 1812 году вместе с домом
А.И.Мусина-Пушкина при пожаре Москвы), вновь и вновь появляются публикации,
в которых обсуждается лексика, корректируются толкования фактов и высказыва­
ются различные гипотезы относительно упомянутых в поэме географических пунк­
тов, исторических лиц и реалий древнерусского быта.
На протяжении почти двух столетий поэзия «Слова» покоряет русского читателя
могучей силой своего гипнотического воздействия, заставляет почувствовать дыхание
отдаленной эпохи и поверить страстным стихам, насыщенным магической силой.

36

Поэтика «Слова» чрезвычайно сложна и до сих пор должным образом не
проанализирована. К ней пытались приложить многие системы стиха, ритма и
гармонии. Но ни одна из них не была адекватна подлиннику. И это вполне
объяснимо. «Слово» не подчинено единому ритму или размеру. Это — симфони­
ческое произведение, построенное на сочетании мелодий, ритмических строев и
сопряженных с ними систем стихосложения. Поэтические приемы полумифического
Бояна соседствуют здесь с элементами русского эпического лада и нечетной
строфикой скандинавской светской поэзии.
Не подлежит сомнению, что автор «Слова» — талантливый поэт, прекрасно
знавший историю Руси и сложности политических коллизий своего времени.
Тем не менее, «Слово о полку Игореве» — это литературное произведение,
подчиненное особенностям жанра героической поэмы, и не может быть безоговорочно
принято в качестве документального свидетельства о событиях, произошедших в
XII веке. Об этом иногда забывают.
В третьем томе «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин отмечал, что
«гибель дружины северской, плен князей и спасение Игоря описаны со многими
обстоятельствами в особенной исторической повести, украшенной цветами вообра­
жения и языком стихотворства».
Посчитав поэму «исторической повестью», Н.М.Карамзин щедро украсил третью
главу упомянутого тома своей Истории «цветами воображения», извлеченными из
«Слова», и создал картину грандиозного похода, конечной целью которого было,
якобы, стремление достигнуть Великого Дона.
Между тем, задолго до Карамзина, В.Н.Татищев, основываясь на документальном
материале, по-иному рассказал о походе Игоря. Во втором томе его «Российской
истории», который вышел в свет в 1774 году, не упоминается ни о Великом Доне,
ни о синем море. Зато с полной определенностью названы места событий: Донец,
Оскол, Сальница и река Суугли, или Сюурлий (древнее название Орели), на
которой произошло столкновение русичей с половцами.
Неправомерность построений Н.М.Карамзина была очевидна уже для его
современников, знакомых с летописными источниками и с трудом В.Н.Татищева.
В серьезной литературе гипотезы приверженцев Карамзина окончательно исчезли
после опубликования в 1885 году исследования Н.П.Барсова — «Очерки русской
исторической географии». Однако, в популярных изданиях они сохраняют жи­
вучесть по сей день.
Литературные достоинства поэмы бесспорны. Нынешнему поколению со школь­
ной скамьи известно, что «Слово о полку Игореве» зовет славянские народы к
единению в борьбе против внешнего врага, а князь Игорь представляется едва ли
не национальным героем.
Так ли это? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит вновь перечитать поэму и
строки летописей, сообщающие «о полку» (то есть о походе) Игоря.
Для удобства набора во всех приводимых далее цитатах буква «ять» заменена
на «е», «и десятиричное» (с точкой) — на обычное «и», «юс малый» — на «я».
«Ер» и «ерь» (ъ и ь) сохранены, поскольку они обозначали собой звуки и
произносились как краткие «о» и «е» соответственно.

Пролог
В заключительной строфе вступительной части поэмы утверждается, что муже­
ственный Игорь
Наведе своя храбрыя плъки
на землю Половецкую
за землю Рускую.

Эти строки невольно вызывают в памяти хрестоматийную картину великого
противостояния цивилизованной Руси и варварского Дикого Поля.
Что же было в действительности?
Задолго до образования Киевского княжества совершилось великое переселение
славянских народов. Летописи сообщают, что одна из этнических групп славян,
обитавших на западе Полесья, двинулась на юг и «пришедше седоша по Днепру
и нарекошася — Поляне».
Приблизительно в то же время другая группа славян, живших на Дунае,
образовала два миграционных потока.
Один из них дошел до озера Ильмень; выходцы с Дуная основали здесь город
Новгород и сохранили свое исконное этническое наименование — Словене.
Представители другого потока поселились по берегам Десны, рейма и Сулы «и
нарекошася — Севера».
Поначалу словене (новгородцы) платили дань варягам, а поляне-севера —
хазарам. Но вскоре варяги, сперва Аскольд и Дир, а затем — родичи Рюрика,
обосновались в Киеве, взяли под свой щит полян и, не забывая взимать дань с
новгородцев, обложили данью Северу.
Вдоль Днепра разрослась гирлянда мелких, зависимых от Киева княжеств,
скандинавские владетели которых претендовали на господство над потомками
дунайских славян, сохранившими и после крещения Руси многие элементы своей
древней культуры.
Полянам внушалось, что Севера — народ второго сорта: «живутъ в лесехъ,
якоже и всякый зверь, ядуще все нечисто, срамословие в нихъ предъ родители <...>
и схожаются на игрища и на вся бесовьскаа плясания, а ту умыкаютъ себе в
жены, с нею же кто съвещавъ преже». Инкриминировалось северянам и то, что
«имяхуть же по две и по три жены». При этом варягам многоженство отнюдь не
возбранялось. В Патриаршей летописи можно прочесть, что у «Старого Владимира»,
от которого начинает свою песнь автор «Слова», было пять жен и «бе у него
наложниц 300 в Вышегороде, а 300 в Белегороде, а 300 в Родне граде, а 200 в
Берестовом сел ищи».
Посадив своих родственников княжить над Северой, Рюриковичи заставляли
северских славян участвовать во многих военных походах. При этом северские
войска использовались в тех случаях, когда требовалось ценою значительных потерь
обескровить противника. Показательный пример,— в 1024 году черниговский князь
Мстислав, выставив Северу против варяжской дружины новгородского князя
Ярослава, приговаривал после битвы: «Кто сему не рад? Се лежит северянин, а
се — варяг, а дружина своя цела!»
К концу XII века северские славяне занимали территорию, ограниченную с запада
и юга долинами Десны и Сейма, с востока — водоразделами Северского Донца и
Дона, а с севера — рубежом, проходившим приблизительно по широте Брянска.
На севере и на западе соседом Северы было Черниговское княжество, а на
юге — княжество Переяславльское, — буферное государство, созданное Владимиром
Великим для защиты киевских земель от кочевников. В него входило, в частности,
упоминаемое в «Слове» Посулие — исконные северские владения, захваченные
Киевом в начале XI века.
Вдоль северной границы Переяславльского княжества располагалась полоса
земли, которую населяли оттесненные половцами кочевые тюркоязычные племена,
постепенно переходившие к оседлому образу жизни. Их называли коуями, ковуями
или ковягами.
Лишь сравнительно небольшая по протяженности восточная граница отделяла
северян от половецкого Поля.
Половцы пришли с востока, по-видимому, в самом конце X века. Они завладели
старинными хазарскими городами, расположенными по Дону и Донцу, оттеснили
обитавших в южных степях и Поднепровье печенегов, ясов, торков и на протяжении
почти двух столетий угрожали Киеву.

38

Судя по топонимике, одна из групп печенегов была вытеснена в северную часть
Дикого Поля, где их потомки, склонясь к оседлости, основали ряд постоянных
поселений.
Отношения Руси со Степью были достаточно сложными, но вполне определен­
ными. Половецкие племена, поселившиеся западнее До.ца, враждовали с Киевом.
В XII веке, начиная с правления великого князя Ярополка (1132—1139 гг.),
разгорелась непримиримая вражда между династиями Мономашичей и Ольговичей,
претендовавшими на Киевский престол. В этой политической и военной борьбе
половцы неизменно выступали на стороне Ольговичей.
С 1140 по 1146 годы, когда у власти в Киеве пребывали Ольговичи, половецкие
войска поддерживали правителей Киева. Но стоило вновь воцариться Мономашичам,
отношение половцев к киевскому престолу снова становится враждебным.
В 1146 году киевские и черниговские князья попытались захватить северские
земли, принадлежавшие отцу Игоря, Святославу Ольговичу. В это трудное для
северян время половцы остались верны военному союзу и пришли на помощь
Святославу.
В последующие годы половцы продолжают тревожить Киевские и Переяславльские земли, подвластные Мономашичам, но не трогают северских городов. При­
граничные грабежи, имевшие место с обеих сторон, по этическим нормам тех
времен не считались серьезным нарушением, могущим поколебать долгосрочный
дипломатический союз.
Что же касается потомков Мономаха, то они не гнушались использовать наемные
отряды половцев в своих родственных дрязгах и с помощью степняков периодически
жгли города своих ближайших родичей. Об этом однозначно свидетельствуют
бесстрастные хроники летописцев.
Ко времени похода князя Игоря в памяти северян едва ли изгладилось
воспоминание о тех днях, когда киевские войска овладели Новгородом Северским,
разграбили княжеский дворец, взяли города Брянск, Козельск и Дедославь...
Уж не за эту ли «землю Русскую» повел Игорь свои полки в Половецкую
степь?
Безусловно — нет. Игорь собирался женить своего сына Владимира на дочери
Кончала, одного из высших военачальников половцев, и в 1184 решительно отказался
от участия в походе киевских войск против Поля.
Так что же произошло в 1185 году?

Замысел Игоря
Начиная с 1176 года, благодаря блестящему дипломатическому ходу князя
Всеволода Большое Гнездо, на Киевском престоле одновременно воссели два
князя-соправителя: Рюрик Ростиславич (Мономашич) и двоюродный брат Игоря —
Святослав Всеволодович (Ольговпч). По стратегии Всеволода, такое соправительство
должно было умерить недовольство Ольговичей, расколоть лагерь этих претендентов
на киевское княжение и, хотя бы отчасти, поставить их под контроль потомков
Мономаха. План удался. Святослав отдалился от своих родичей, стал проводить
политику Мономашичей. И, естественно, сделался врагом половцев.
В 1184 году киевские князья предприняли большой поход и разбили половецкие
войска на реке Орель. Игорь не пошел с ними. Однако, не преминул воспользоваться
благоприятными для него обстоятельствами. Призвав к себе сына и племянника,
он сказал им: «Половцы» прослышав о русских князьях, все на них обрятятся, а
по Донцу жилища их останутся с женами и детьми; того ради отведаем мы идти
на их станы!»
Соединенные дружины трех северских князей двинулись по правобережью Сейма
и встретили половецкие вежи за Мерлом (приток Ворсклы). Не приняв боя,

39

половцы бежали. Северяне преследовали их, «многих побита и плени та», а затем
спешно отступили в свои пределы.
В январе 1185 года Святослав послал вниз по Днепру отряд берендеев
(тюркоязычное племя, обосновавшееся вблизи Киева). Берендеи вышли на лево­
бережье Днепра, напали на половецкие станы и, захватив большой полон, вернулись
восвояси.
Предполагая нанести повторный удар, Святослав отправился вверх по Днепру
собирать войска...
Тем временем, северские князья, зная по опыту, что часть половецких войск
должна быть оттянута к югу, навстречу возможному движению киевлян, решили
вновь совершить набег на сопредельные владения половцев.
Устами князя Игоря автор «Словам оглашает следующий боевой план:
...Искусити Дону великаго.
...Копие приломити
конецъ поля Половецкаго.
...Испити шеломомъ Дону.
После этого

трубы трубятъ въ Новеграде,
стоять стязи въ Путивле,
и брат Всеволод призывает Игоря седлать своих борзых коней.
Вслед за Н.М.Карамзиным, некоторые комментаторы усматривают в приведенных
выше стихах желание Игоря дойти до дальних границ половецких степей и
достигнуть Великого Дона.
Но сборы северских князей были непродолжительны и, располагая малыми
силами, русичи могли рассчитывать лишь на успех неглубокого стремительного
рейда. Отдаляться от своих рубежей в Приазовские степи было бы подлинным
безумием, в коем нельзя заподозрить осторожного Игоря. Тем более неразумным
было бы для него вторжение в земли Кончала, потенциального тестя своего сына.
Стало быть, речь могла идти только о приграничном набеге, объектом которого
должны были стать кочевья хана по имени Гзак.

Начало похода
В «Слове» говорится:
Тогда въступи Игорь Князь
въ златъ стременъ
и поеха по чистому полю

солнце ему тьмою
путь заступаше...

Ипатьевская летопись рассказывает (здесь и далее объемные выдержки из
летописей даются в переводе):
«Святославич Игорь, внук Олегов, поехал из Новгорода, месяца апреля в 23
день, во вторник, взяв с собою брата Всеволода из Трубечка (Трубческа), и
Святослава Олеговича, племянника своего из Рыльска, и Владимира, сына своего
из Путивля, и у Ярослава (князя Черниговского — А.О.) испросил в помощь
Ольстина Олексича, Прохорова внука, с коуями черниговскими; и так шли
неспешно, сбирая дружину свою: ибо кони у них вельми тучны были.

40

Когда же подходили к Донцу реке, в час вечерний, Игорь, воззрев на небо,
увидел солнце, стоящее яко месяц».
Бояре и дружина посчитали это недобрым знамением. Но Игорь, положась на
волю Господню, «перебрел Донец, и тако пришел к Осколу и ждал два дня брата
своего Всеволода, который шел иным путем из Курска; и оттуда пошли к Сальнице».
Стремясь уточнить маршрут дружин Игоря, различные исследователи пытались
определить местоположение давно исчезнувшей реки Сальницы. В 1877 году
Н.А.Аристов, ссылаясь на Хлебниковскую летопись, где вместо Сальницы названа
«Сольница», предлагал искать эту речку в бассейне реки Тор, где известны
соляные озера. В 1878 году П.Е.Ваденюк отождествил Сальницу с рекою Сухой
Торец.
Между тем, истинное положение Сальницы было впервые установлено еще в
XVIII веке В.Н.Татищевым, положившим в основу своих построений достаточно
надежный документ, носящий название «Книга Большому Чертежу».
«Книга Большому Чертежу» была составлена Государевым Разрядным Приказом
в 1627 году. Это — пояснения к двум географическим картам. Одна из этих карт
изображала территорию Московского государства во время царствования Бориса
Годунова. Другая, названная «Чертеж Полю», охватывала площадь, расположенную
между Днепром и Доном, а также Крымский полуостров.
Известно не менее 37 рукописных копий «Книги». На основании нескольких
наиболее представительных вариантов этого документа В.Н.Татищев подготовил к
печати его полный текст, который был издан Н.И.Новиковым в 1773 году.
В «Книге Большому Чертежу» имеется следующая информация о Сальни­
це: «Сия река впадает в Донец Северский с правой стороны ниже Изюма. А ниже
тое — Изюмец». И там же: «А ниже Изюма — Изюмец, а меж ними версты с
две».
Таким образом, положение Сальницы определяется со значительной точностью.
С таким местонахождением этой реки согласны большинство современных иссле­
дователей, в том числе один из лучших знатоков материала — Б.А.Рыбаков.
Именно здесь, на Сальнице, откуда Игорь вторгся в половецкие степи, Владимир
Великий одержал в 1111 году победу над половцами.
Стало быть, на протяжении всего перехода до Сальницы войска русичей
двигались вдоль Оскола по направлению к Донцу.

Игорь к Дону вой ведетъ I
О том, что Северский Донец нередко именовался Доном, вполне определенно
говорит Н.П.Барсов в своих «Очерках русской исторической географии». Это же
отмечают и многие другие исследователи. «Сия же ошибка, что Донец — Доном
называется, есть древняя»,— писал В.Н.Татищев в «Истории Российской с «древ­
нейших времен». В поэтическом произведении такая вольность тем более допустима.
В Ипатьевский летописный список включены заимствования из Черниговской
летописи о походе Игоря. Приведенные в дальнейшем ссылки даны по первому
из этих документов.
Ипатьевская летопись свидетельствует, что Игорь загодя послал за Донец
разведчиков — «языка ловить». Когда войска русичей перешли Донец и вышли
к Сальнице, разведывательный отряд возвратился к ним и предупредил, что
противник находится в боевой готовности^ и потому «да или поедете борзо или
возвротися домовь, яко не наше есть время».
Игорь приказал наступать.
А Половци неготовами дорогами
побегоша къ Дону великому.

41

Повстречав отряд северских разведчиков, половцы, по-видимому, приняли ра­
циональное решение — не дожидаясь подхода основного войска русичей, отвести
часть своих вежей и обозов к югу (в направлении «к Дону великому»). При этом
было вполне логично отправить «телега» не по торговому тракту, проходившему
вдоль Донца, а степью («неготовыми дорогами»), где русская конница, начав
преследование, была бы вынуждена рассредоточиться.

Ночной переход и первая битва
Стремясь захватить основной лагерь половцев, русичи двинулись в западном
направлении.
Длъго ночь мрькнетъ
Русичи великая поля
чрьлеными щиты прегородиша

С зарания въ пятокъ
потопташа поганыя
плъкы Половецкыя
Лаконичное сказание Ипатьевской летописи позволяет уточнить некоторые по­
дробности. Приведем этот текст без перевода:
«И ехаша чересъ ночь; заутра же, пятъку наставшу, во обеднее веремя, усретоша
полки половецькие. Бяхуть же до них доспеле (поскольку их настигли — А.О.),
веже свое пустили за ся, а сами собравшеся отъмала и до велика, стояхуть на
оной стороне рекы Сюурлия».
Таким образом, после встречи с разведчиками, Игорево войско шло остаток дня
и всю ночь и на следующий день вышло к полкам половецким. Отведя свои вежи
в тыл («за ся»), половцы выстроились за рекой Сюурлий (древнее название
Орели).
Слова «обеднее веремя» указывает час, когда обозначилось противостояние
войск. В древнерусском языке «обед» — один из синонимов слова «полдень». Не
на рассвете («с зарания»), как говорит поэт, а около полудня сошлись русичи с
половецкими войсками.
Если предположить, что движение «через ночь» началось до начала сумерек, около
6 часов пополудни, то форсированный марш русского войска мог продолжаться
приблизительно 18 часов. Чтобы сохранить боеспособность конницы, полки Игоря
должны были сделать за это время три часовых привала. За оставшиеся 15 часов
при средней скорости, равной 5 верстам в час, войско могло пройти около 75 верст.
Но расстояние, разделяющее по прямой берега Северского Донца и Орели-Сюурлия,
несколько больше. К тому же, движение полков, с учетом рельефа местности, не
могло быть строго прямолинейным. Стало быть, марш русских войск должен был
начаться задолго до наступления темноты и, видимо, продлился около суток.
Согласно летописи, Игорь «изрядиша полков 6», расположив их в три линии:
свой полк — в середине, справа от него — полк Всеволода, слева — полк
Святослава; перед ними — полки Владимира и Ольстина, а впереди — сводный
полк лучников, «иже бяхуть от всихъ князий выведени».
Половцы построили свои силы в четыре линии. На берегу Орели была поставлена
конница, способная противостоять первому натиску русичей, если бы они решились
предпринять лобовую атаку. За этой линией разместились лучники, которые в надле­
жащий момент могли выйти на передовую позицию и, обстреляв неприятеля, вернуться
под прикрытие полков первого эшелона. Третий эшелон составили полки, размещен­
ные на значительном удалении от Орели,— «силы половецкие, что далече рекы сто-

42

яхуть». И, наконец, четвертый эшелон — отведенные в тыл вежи, при которых без­
условно было оставлено боевое охранение, а возможно, и резервные силы.
Кончак был, бесспорно, талантливым военачальником. Он решил завлечь
русские войска на междуречье Орель-Берестовая и, окружив, уничтожить про­
тивника.
Обстреляв северские полки на переправе, половцы поспешно отступили.
Князь Игорь не разгадал замысла своего свата. Полки молодых князей —
Святослава и Владимира, вместе с ковуями и лучниками стали преследовать
половцев, а Игорь и Всеволод со своими войсками медленно продвигались за
наступавшими («помалу идяста, не распустяста полку своего»), невольно помогая
Кончаку в осуществлении его плана.
Не принимая боя, половцы отступали и оставили свои вежи, вместе со всем
добром, с женами и детьми.
Опьяненные мнимой победой, русичи стали делить добычу.

И рассушясь стрелами по полю
помчаша красныя
девкы Половецкыя
а съ ними злато и паволокы
и драгыя оксамиты.
Обремененные полоном, четыре Игоревых полка поздно вечером возвратились
к резервному корпусу старых князей.
Оценив численное превосходство половцев, Игорь понял, что противник не
замедлит предпринять попытку «отполонить» захваченное русичами. Поэтому он
предложил немедленно отступать:
— «Се же видехомъ — полки половецькии оже мнози суть. <...> Ныне же
поедемы черезъ ночь!»
Однако, князь Святослав воспротивился:
— «Далече есмь гониль по половцехъ, а кони мои не могуть!»
И русское войско вынуждено было расположиться на ночлег.

Дремлетъ въ поле
Ольгово хороброе гнездо
далече залетело...
А тем временем, под покровом ночи, половецкие полки окружали лагерь русичей.

Вторая битва и поражение русичей
На рассвете северяне поняли, что они окружены.

Другаго дня велми рано <...>
стязи глаголютъ
Половци идутъ
отъ Дона и отъ моря
и отъ всехъ странъ
Рускыя плъки оступиша.
Ипатьевская летопись уточняет:
«Светающи же суботе, начаша выступати полци половецкий, якъ борове (словно
леса — А.О.); изумешася князи рускии, кому ихъ которому поехати (кому с кем
сразиться — А.О.), бысть бо ихъ бещисленое множество».

43

Взглянув на стяги, приближавшиеся «ото всех стран», Игорь горестно конста­
тировал:
— «Собрахомъ на ся землю всю: Концака (Кончака), и Козу (Гъзу) Бурновича,
и Токсобица Колобича, и Етебича, и Терьтробича...»
Автор «Слова» многократно повторяет, что Игорь попал в беду «в земле
незнаемой». Но сам же себе противоречит. Еще в прологе поэмы князь Всеволод
утверждает, что его воины подготовлены к походу на Степь, ибо

пути имь ведоми
яругы имь знаеми...

Северским князьям, помимо топографии местности, были прекрасно известны
имена половецких вождей и их боевые знамена. И немудрено: на протяжении
столетия Половцы и Севера были союзниками.
Русичи держали военный совет и решили: сойти с коней и пробиваться к Донцу
в пешем строю.
Это решение выглядит весьма странным: от Орели до Северского Донца — не
менее 90 верст, а надо было еще с боем дойти до Орели. Только конный прорыв
мог спасти русское войско.
Летописец, стремясь облагородить Игоря, влагает в уста князей такую мотивировку:
— «Оже побегнемь, утечемъ сами, а черные люди оставимъ, то отъ Бога намъ
будетъ трехъ».
Однако, очевидно, что подоплека принятого решения была иной.
В войске Игоря не было пехотинцев. И сотню-другую «черных людей»,
прихваченных в поход для обустройства лагеря, починки амуниции и приготовления
пищи, вполне можно было посадить на тех же самых «заводных» коней,-на которых
они доехали до Орели. Но... все запасные лошади были тяжело нагружены
«полоном»: драгоценности, утварь, шелка-паволоки, бархаты-оксамиты и, конечно,
красные девки половецкие. Жалко бросить.
И русичи предпочли пробиваться пещим строем. А «черные люди» вели в
поводу коней, груженых трофеями.
На протяжении всей субботы и последующей ночи северяне с боем отступали
к востоку. Игорь был ранен в левую руку, которая с тех пор перестала действовать
(«умертвиша шюйцю его»).
В воскресенье на рассвете, как утверждает летопись, «возмутились» ковуи и
«побегоша».
Осуждая ковуев, летописец отступает от истины. Ковуи не имели возможности
«побежать», поскольку русское войско шло в плотном кольце окружения. По-ви­
димому, Ольстин Олексич приказал своему полку бросить полон и, посадив воинов
на коней, рискнул прорваться в конной атаке.
Увидев это, Игорь потребовал себе коня и, несмотря на ранение, попытался
догнать ковуев, убеждая их возвратиться в общий строй. Но безуспешно. Только
один из воинов, по имени Михалко Гюргович, вернулся к русскому войску.
На обратном пути к своему полку, не доехав до него на полет стрелы («един
перестрел» — то есть около 200 шагов), Игорь был схвачен половцами. Уже
будучи полоненным, он видел, что брат его Всеволод продолжает сражаться,
пытаясь продвинуться вдоль берега озера.
Игорь плъки заворочаетъ (попытка вернуть ковуев — А.О.)
жаль бо ему
мила брата Всеволода
Бишася день бишася другый
третьяго дни къ полуднию
падоша стязи Игоревы

44

ту ся брата разлучиста
на брезе быстрой Каялы...
Из летописной хроники следует, что вторая битва началась в субботу утром и
трагически окончилась для Игоря в воскресенье. Но, судя по тексту «Слова»,
можно допустить, что остатки русских войск продержались еще сутки.

Хронология событий
Материалы Ипатьевской летописи и астрономические расчеты, позволяющие
установить день празднования Пасхи, предшествовавший началу похода Игоря, а
также день, когда весной 1185 года произошло солнечное затмение, позволяют
установить следующую хронологию событий, имевших место во время кратковременного похода, который продлился всего три недели.
Праздник Святой Пасхи.
21 апреля, воскресенье.
Выступление войск Игоря из Новгоро­
23 апреля, вторник.
да Северского.
Неспешное движение войск по направ­
24 апреля, среда —
лению к верховьям Северского Донца.
30 апреля, вторник.
Присоединение дружин из Трубческа,
Путивля и Рыльска.
1 мая, среда.
Солнечное затмение. Переход через Се­
верский Донец.
2 мая, четверг.
Марш к долине реки Оскол.
3 мая, пятница — 4 мая, суббота.
Ожидание курской дружины Всеволо­
да.
5 мая, воскресенье.
Соединение войск Игоря и Всеволода.
6 мая, понедельник — 8 мая, среда.
Марш вниз по Осколу до Изюмского
брода.
9 мая, четверг.
Переправа через Северский Донец близ
устья реки Сальницы. Встреча с раз­
ведчиками. Начало форсированного
марша в направлении на реку Орель.
10 мая, пятница.
Завершение форсированного марша. В
полдень — соприкосновение с войска­
ми половцев. Отступление половцев.
Поздним вечером — возвращение мо­
лодых князей «с полоном».
И мая, суббота.
Окружение войск Игоря. Начало вто­
рого сражения.
12 мая, воскресенье.
Попытка ковуев выйти из окружения.
Пленение русских князей.
13 мая, понедельник.
Окончательный разгром русичей.

Поиски Каялы
В рассказе о втором сражении Игоря четырежды упоминается река Каяла.
В первый раз с припевкой — «у Дона великого» (поэтический прием, имеющий
целью подчеркнуть масштабы и значение похода северских князей).
Во второй раз — в лирическом отступлении, посвященном битве на Нежатиной
Ниве, состоявшейся в 1078 году:

45

Съ тоя же Каялы
Святоплъкъ полелея
отца своего
междю Угорьскими иноходци
къ Святей Софии къ Киеву.

Из контекста явствует, что здесь «та же» (или «такая же») Каяла — это Канин
(приток Десны близ Чернигова), а возможно и сама река Десна, на водосборе
которой погибли противоборствовавшие князья Борис Вячеславич и Изяслав
Ярославич, Великий Князь Киевский, отец Святополка.
В этой строфе поэт неточен. С поля битвы тело отца привез в Киев не Святополк,
а брат его — Ярополк. И не «между венгерскими (угорскими) иноходцами», а в
ладье. И не ко «Святой Софии», а ко храму Богородицы. Святополк же находился
в это время на своем уделе — в Заволочье. Почему же здесь назван Святополк?
Вероятно, по той причине, что с 1093 по 1112 годы он был Великим Князем
Киевским, а Ярополк до конца своих дней так и не добился киевского престола.
Третья цитата была приведена выше: грустные строки о том, что братья были
разлучены «на бреге быстрой Каялы».
И, в заключение повествования о битве, Каяла названа «рекой Половецкой».
В 1878 году, выступая на III Археологическом съезде, П.Е.Ваденюк утверждал,
что слово «Каяла» — не топоним (географическое название), а лишь поэтическое
наименование реки или местности, связанное с понятиями «окаянный», «каять»
или «каяться».
Исходя из того, что Каяла, «река Половецкая», была помещена поэтом «у Дона
великого», Н.М.Карамзин, по созвучию, отождествил Сальницу с притоком Дона —
Салом, а Каялу — с южной рекой Кагальником.
После выхода в свет исследования Н.П.Барсова (1885 г.) эта гипотеза была
отвергнута, и специалисты обсуждали в дальнейшем лишь два основных варианта
движения северских войск на правобережье Донца.
Один из них основывается на летописных материалах и «Истории» В.Н.Татищева. Используя эти данные, Н.А.Аристов в своей работе «О земле Половецкой»,
опубликованной в 1877 году, показал, что до встречи с половцами русские войска
должны были наступать к западу, в направлении на Орель.
По мнению этого автора, первое сражение русских с половцами произошло близ
слияния Орели с Орелькой (левый ее приток), а река Каяла должна быть соотнесена
с верховьями реки Кальмиус. Через 60 лет, в 1937 году К.В.Кудряшов повторил
это предположение.
Но за сутки с небольшим не пройти в пешем бою 170 верст от устья Орельки
до Кальмиуса. И в 1956 году В.Г.Федоров посчитал, что Каяла — это пересохшая
ныне Кривель (протока, вернее — прорва), еще в конце прошлого века соединявшая
течения Орели и Орельки близ их слияния.
Согласно второму варианту, летописные сведения о встрече русских войск с
половцами на Орели игнорируются, и в основу кладется допущение, что после
второго перехода через Донец русичи двинулись в южном или юго-восточном
направлении.
По этой гипотезе, первое столкновение с половцами могло произойти на реке
Тор (П.Е.Ваденюк), на слиянии Сухого и Казенного Торца возле города Славянска
(К.В.Кудряшов), на одном из притоков реки Каменки, впадающей в Северский
Донец (В.А.Афанасьев), либо в верховьях реки Самары (А.В.Лонгинов, 1892;
Б.А.Рыбаков, ныне).
А.В.Лонгинов полагал, что Каяла — это Сухие и Мокрые Ялы близ верховьев
Калчика. В 1946 году К.В.Кудряшов, отказавшись от прежних предположений,
посчитал Каял ой реку Макатиху. В.А.Афанасьев отождествил Каялу с левым
притоком Северского Донца, рекой Быстрой (основанием послужила строка из
«Слова» — «на бреге быстрой Каялы»).

46

В науке правомерны дискуссии. Но войско Игоря не могло, сражаясь в пешем
строю, пройти за полтора дня 90 верст от Славянска до Кальмиуса. И расстояние
от Сальницы до Макатихи (приток реки Голая Долина, впадающей в Сухой Торец)
превышает возможную протяженность суточного продвижения Игоревых войск. Нет
убедительных доказательств и в пользу того, что гибель северских полков могла
произойти в верховьях реки Самары. А для подтверждения гипотезы о реке Быстрой
изможденные войска Игоря должны были бы в ходе битвы форсировать полно­
водный Северский Донец в нижнем его течении.
Казалось бы, ситуация ясна. Но даже в 1991 году можно было встретить в
солидном литературном журнале любительскую публикацию, утверждающую, что
реку Орель (!) следует «отождествить с одним из протоков Миуса или Тузлова».
Все события последних дней Игорева похода развивались на правобережье
Орели. Стало быть, и Каяла, если действительно была река, носившая это название,
должна была находиться на территории междуречья Орель — Берестовая.
О том, что Каяла могла существовать как реальный орографический объект,
свидетельствует хроника: «И тако в день Святаго Воскресения наведе на ня Господь
гневъ свой <...> не реце Каялы».
Любители этимологических изысканий нередко вспоминают, что, в дополнение
к русским значениям слова «Каяла», тюркская фонема сходного звучания может
быть переведена как «скалистая»...

Итоги битвы
Игоря полонил некто Чилбук из рода Таргоров.

Ту Игорь Князь выседе
изъ седла злата
а въ седло кощиево
Здесь же, на поле боя, Кончак незамедлительно взял своего свата на поруки,
ссылаясь на его тяжелую рану.
Были взяты в плен и Буй Тур Всеволод, и Святослав Ольгович, и сын Игоря —
Владимир.
Попытка ковуев прорваться — не удалась. Почти все они погибли. И мало кто
из русичей сумел выйти из окружения, ибо «яко стенами сильнами огорожены
бяху полкы половецьскими». Пройти сквозь вражеское кольцо удалось лишь
немногим: «русь — с 15 муж, а ковуев — менее». Прочие же, согласно Ипатьевской
летописи,— «в море истопоша».
Как уже говорилось, летописец отметил, что в последние минуты боя Всеволод
сражался на берегу озера («езера»). В древнерусском языке словом «море»
обозначались не только солоноводные акватории, имеющие связь с океаном, но и
любые водоемы, у которых не виден противоположный берег. Так что упоминаемые
в летописи «озеро» и «море» вполне могли быть одним и тем же объектом.
На современных картах в бассейне Орели не найти крупных озер. Это, однако,
не исключает возможности существования таких водоемов в прошлом.
На карте Южной России, составленной в XVI веке Герардом Меркатором, у
истоков Орели показано громадное озеро. Можно было предположить, что это и
есть то «море», о котором говорится в летописи. Но это — только одно из
возможных предположений. Сравнительно недавно в бассейне Орели имелись и
другие большие водоемы.
В Санкт-Петербурге в Отделе рукописей и редких книг Российской национальной
библиотеки под шифром «отд. IV, д. № 116» хранятся путевые заметки стольника
Василия Тяпкина, который, вкупе с дьяком Никитой Зотовым и писарем Семеном
47

Раковичем, в 1680 году был послан Московским государем в Крым для ведения
переговоров о мире. В дневнике этой миссии отмечено, в частности, следующее:
«Шли <...> до вершины речки Берестовой <...> и, отдохнув там малое время,
шли степью и пришли за час до вечера на Орельские озера и там переночевали.
...От того стану шли весь день до Озер Больших реки Орели <...>, а та Орелъ <...>
часто вынуряется из земли озерами большими даже до самого Днепра».
Реликт одного из этих «больших озер» существовал еще в конце XVIII века в
районе села Перещепино, близ впадения в Орелъ реки Калчик (Килчинка). Он
изображен на карте, датированной 18 июля 1775 г., находящейся на хранении в
Бюро карт Московской публичной библиотеки.
Таким образом, проясняются упомянутые в «Слове» направления, с которых
были нанесены удары половецких войск: «от Дона» — с юга, и «от моря» — с
востока, со стороны Орели.
Надо сказать несколько слов и о выражении «в море истопоша». Едва ли
следует понимать его как «потонули» или «были утоплены» в море.
Дополнительную информацию по этому поводу дает Лаврентьевская летопись.
Здесь можно найти такую запись о разгроме Игоревых войск:
«И бишася три дня стрелци, а копья ся не снимали <...> а къ воде не дадуче
имъ итти <...>, изнемогли бо ся бяху безводьемъ и кони, и сами въ зное <...>,
и поступиша мало къ воде; по три дня бо не пустили бяху ихъ къ воде».
Согласно этому свидетельству, можно заключить, что русичи, действительно,
продолжали сражаться после пленения Игоря еще на протяжении суток. Половцы
стремились уклониться от ближнего боя и непрестанно обстреливали северян из
луков, не позволяя им приблизиться к воде, пригодной для питья. Когда же кони
и воины были измучены жаждой, половцы «устремишася на ня, и притиснуша ихъ
къ воде, и бишася с ними крепко <...>, и побеждены были наши гневомъ Божьимъ».
Несмотря на приписываемую им жестокость, половцам не было смысла унич­
тожать потерявших боеспособность русичей. За пленного можно было получить
выкуп, а до того — он представлял собой даровую рабочую силу и возможный
предмет выгодного обмена.
Как отмечает В.Н.Татищев, в распоряжении которого, по-видимому, имелись не
дошедшие до нас документальные источники, после битвы в бассейне Орели половцы
взяли в плен около пяти тысяч русских воинов. Победители потребовали за Игоря
выкуп в 2 тысячи гривен, за других князей — по тысяче, а за воевод (в зависимости
от ранга) — по 200 или по 100 гривен. Деньги по тем временам огромные. Но
большинство пленных, включая простых воинов, о «цене» которых сведений не
сохранилось, были впоследствии выкуплены северянами.

Сон и «златое слово» Святослава
Поэт рассказывает, что князь Святослав увидел «в Киеве на горах» смутный
сон, исполненный зловещих предзнаменований, и бояре дают толкование этому
сновидению:
Два сокола слетеста
с отня злата стола...

Уже соколома
крильца приспешили
поганыхъ саблями...
Два солнца померкоста <...>
И съ нима молодая месяца —
Олегъ и Святъславъ.

48

Раздел поэмы, посвященный сну Святослава, сделан с блестящим мастерством.
Но Черниговская хроника вновь заставляет вспомнить о том, что происходило в
действительности.
Не в Киеве, а в Новгороде-Северском, возвращаясь из Корачева, узнал Святослав
о военной экспедиции Игоря. Не в Киеве, а в Чернигове принес ему боярин
Беловолод Просович весть о поражении русичей. И участвовал в походе не Олег,
малолетний сын Игоря, а старший его брат — Владимир. Но все это — допустимые
поэтические вольности.
Любопытны другие подробности, о которых «Слово» умалчивает.
Услышав о поражении северских князей, Святослав немедленно послал в Посемье
своих сыновей — Олега и Владимира, под предлогом усмирения якобы вспыхнув­
шего там восстания. Обеспечив таким образом свою власть над северскими землями
на случай возможной гибели их законных владетелей, Святослав вернулся в Киев
и, предвидя ответный удар половцев, стал собирать военные силы.
Не рассчитывая на поддержку наследников князя Владимира, младшего сына
Мстислава Великого, земли которых располагались вблизи столицы, Святослав
призвал на помощь смоленского князя Давида, родного брата своего соправителя —
Рюрика Ростиславича.
Тем временем половцы, разделив свои воинские силы, предприняли наступление
в двух направлениях.
Одна группа войск, во главе с Кончаком, двинулась вдоль Днепра и осадила
Переяславль.
Одновременно другое войско, которое возглавил Гзак, прошло по долине Сейма,
«волости и села пожгоша», уничтожило деревянный острог Путивля и, не тронув
Черниговских поселений, вернулось в свои пределы.
Восстав ото сна, Святослав изрекает «златое слово» — программную полити­
ческую речь, облаченную стихотворцем в красочные художественные одеяния.
Кого же и к чему зовет князь Киевский?
Проследуем по строкам «Слова».
Поначалу Великий Князь корит Игоря и Всеволода за несвоевременность их
набега:
Рано есте начала
Половецкую землю мечи цвелити... (тревожить — А. О.)
Укор, действительно, справедлив. Не соверши Игорь своего похода, Святослав
мог бы основательно пограбить половцев, ударив по их южным землям, пока
Кончак кочевал за Орелью. И не пришлось бы сейчас Киеву держать оборону
своих восточных форпостов.
Затем Киевский князь пеняет Ярославу Черниговскому, что тот не остановил
действий северян и даже помог им, выставив полк ковуев.
А уже не вижду власти <...>
брата моего Ярослава...

И в данном случае возмущение Святослава можно понять. Мало того, что
Ярослав придал Игорю полк Ольстина Олексича, он не двинул свои войска на
юг, чтобы помочь Киеву отразить нападение Кончака, а держал их на восточных
рубежах Черниговского княжества, в готовности противостоять агрессии Гзака.
Половцы не тронули черниговских земель. А на юге события развивались драма­
тически.
Се у Римъ (у города Римова — А. О.) кричатъ
подъ саблями Половецкыми
а Володимиръ подъ ранами
туга и тоска
сыну Глебову!

49

При вылазке из осажденного Переяславля был тяжело ранен Владимир Глебович,
князь Переяславльский. Он послал гонцов к Святославу, Рюрику и Давиду:
— «Се половци у мене, а помозите миі»
Но смоленская дружина Давида отказалась идти на выручку осажденным.
Потеряв время в ожидании смолян, Святослав и Рюрик выступили с опозданием.
Получив известие о движении киевских войск, половцы сняли осаду Переяславля,
штурмом взяли город Римов и, «ополонишася полона, пойдоша восвояси».
Вступительная часть «золотого слова» завершается обращением ко Всеволоду
Большое Гнездо, благодаря которому Святослав получил возможность воссесть на
Киевском престоле. Это не призыв, а скорее — почтительное напоминание о себе,
с превознесением достоинств Всеволода, который может «и Волгу веслами расплес­
кать, и Дон шеломами вычерпать».
И, наконец, звучит пространное воззвание к прочим князьям, то и дело
сопровождаемое рефреном:

За землю Рускую
за раны Игоревы
буего Святъславлича!

Кого же зовет Святослав, вернее — автор «Слова», сплотить свои ряды?
Прежде всего — сыновей Ростислава — Рюрика и Давида Мономашичей.
Рюрика Ростиславича, вообще говоря, звать незачем. Он прочно сидит вместе
со Святославом на киевском престоле и оборона вверенных ему земель — его
прямая обязанность. А вот Давиду, который позволил своей дружине собрать вече
и воспротивиться приказу идти на помощь Переяславлю, стоит напомнить, что
негоже, когда у родных братьев «розно копья поют».
После этого следует обращение к галицкому Ярославу Осмомыслу, отцу Ефро­
синьи, выданной за князя Игоря. Что же предлагается тестю северского князя
совершить «за раны Игоревы»? Ни много, ни мало — «стрелять Кончака». Того
самого Кончака, на которого напал Игорь, который на поле боя спас Игоря от
неминуемой смерти и доводится тестем сыну его — Владимиру. Иезуитская
дипломатическая попытка поссорить Северу с Красной Русью!
_ Далее Святослав зовет семерых правнуков Мстислава Великого: Романа, Мсти­
слава, Ингваря, Всеволода и «всех трех Мстиславичей» (то есть малолетних детей
Мстислава Храброго),— Давида, Владимира и Мстислава, который в будущем
получит прозвание — Удалой.
Вместе с тем, Святослав не зовет потомков Владимира, третьего сына Мстислава
Великого. Эта ветвь вообще не упоминается в «златом слове». Почему? По простой
причине: Владимир был сыном Мстислава от второй жены, и другие братья, не
желая признавать его, вечно враждовали с ним.
Где же пресловутая забота о единстве Руси, о которой на протяжении двух
столетий твердят бесчисленные толкователя «Слова»?
К единению зовется лишь небольшая компания близких родственников, земли
которых расположены на Волыни и на Смоленщине. Не к единству славянских
народов, а к поддержке территориальных притязаний Киева призывает поэт.
В подтверждение этого «золотое слово» завершается порицанием Всеслава
Полоцкого и его династии, которые умели поддерживать добрые взаимоотношения
и с западными странами, и со Степью и последовательно отстаивали свою
независимость от Киева. Один лишь Изяслав, сын Васильков, вступивший в
конфликт с Литвой, заслуживает сочувствия поэта.
Киев — против половцев, Киев — против Северы, одного из истоков Великой
Руси, Киев — против Белой Руси, Киев — за союз с Красной Русью (Галицией),—
таков лейтмотив «золотого слова».
История циклична. Не прослеживается ли нечто подобное и в наши дни?

50

Плач Ярославны
Под этим условным названием известен один из наиболее совершенных в
художественном отношении разделов поэмы. Однак о, поэтические образы «Слова»
и здесь не всегда совпадают с исторической реальностью.

Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале...

Известно, что деревянные укрепления Путивля были сожжены войсками Гзака.
Но поэт поднимает из пепла боевую преграду города и возводит на нее дочь
Ярослава Осмомысла.
Монолог Ярославны построен по принципу языческих «окликаний» сил природы.
Это — заклинания, призванные возыметь магическую силу.

Полечю рече
зегзицею (кукушкою, то есть бездетной вдовой — А.О.)
по Дунаеви
омочю бебрянъ рукавъ
въ Каяле реце...
Ярославна просит родину предков, «Дунай», дать ей силы перенестись к месту,
где был ранен ее супруг. Использован типичный и весьма простой прием белой
магии, широко распространенный в былые времена среди славянских народов.
Странно, но некоторые исследователи «Слова» не заметили этого и, восприняв
текст буквально, пытались отнести место табели полков Игоря далеко на запад,
где никогда не летовали вежи Кончака и Гзака Бурновича.
Обращаясь к Днепру, Ярославна просит вернуть ей мужа,

а быхъ не слала к нему
слезъ на море рано.
Упоминание о море — вновь чисто поэтический образ. Ярославна прекрасно
знала, что супруг ее находится на значительном удалении от моря, в урочищах
реки Тор.
Заключительное окликание обращено к Солнцу. Напоминая Светилу о табели
русичей, Ярославна спрашивает:

«Чему Господине <...>
в поле безводне
жаждею имь луци съпряже? (жаждою им луки замкнул — А.О.)

Казалось бы, что и здесь имеется несоответствие. Оба сражения Игоря с
половцами происходили на весьма обводненной территории. При описании первой
битвы поэт прямо говорит о том, что воины «мосты мостили по болотам и грязевым
топям». А Ипатьевская летопись свидетельствует, что вторая битва происходила
вблизи большой воды.
И тем не менее, упоминание о «безводном поле» вполне реалистично.
В бассейне Орели немало солончаков. Даже в питьевых колодцах нынешней
Полтавской области вода зачастую не отличается высоким качеством и по степени
минерализации превышает допустимые нормы. С отсутствием воды, пригодной для
питья, несомненно должно было столкнуться русское войско.
Поскольку степные народы издавна кочевали в этом районе, изобиловавшем
рыбными реками, нельзя усомниться в том, что найти здесь питьевую воду не

51

составляло проблемы. Но, как сказано в Лаврентьевской летописи, на протяжении
трех дней половцы не давали русичам возможности приблизиться к пресной воде.
Поле поистине стало для русского войска «безводным».
В 1956 году В.Г.Федоров воспроизвел в своей книге, посвященной «Слову»,
карту XVII века, не указав, к сожалению, ее составителя и место хранения. На
этой карте, выполненной в весьма странной проекции, между верховьями реки
Берестовой и Северским Донцом помещена латинская надпись: Deserta sine aqua
(то есть пустыня без воды). На этом основании В.Г.Федоров посчитал, что войскам
Игоря удалось при отступлении выйти за левый берег Орели и продвинуться на
некоторое расстояние в направлении на Донец.
Это предположение представляется неубедительным, поскольку на упомянутой
карте «безводная пустыня» располагается со стороны правого берега Орели. К
тому же, на междуречье Орелъ — Донец нет и не было водоемов, которые могли
бы быть названы «морем».
Таким образом, остается утвердиться в мысли, что русским полкам не удалось
выйти за пределы цепи Орельских озер, и оставшиеся в живых воины были
пленены на правобережье Орели, где и следует искать реальную (или символи­
ческую?) реку Каялу.

Возвращение Игоря
Из текста «Слова» создается впечатление, что полоненный Игорь был увезен
половцами в задонские степи, ибо готовясь к побегу он

...мыслию поля мерить
от Великаго Дону до Малаго Донца.
Ипатьевская летопись позволяет установить иное. Раненого князя не повезли
«за Дон Великий», а поместили на правобережье реки Тор (правый приток
Северского Донца), где располагалась зимняя ставка Кончака. Игорю предоставили
относительную свободу, окружили должным почтением, позволили держать при
себе священника, которого специально выписали из Руси «со святою службою»;
разрешили охотиться и пользоваться помощью нескольких личных слуг.
Далее события развивались следующим образом.
Некий половчанин по имени Лавор (Лавур, Овлур) предложил Игорю бежать,
сказав: «Пойду с тобою в Русь». Поначалу Игорь не доверял Лавору. Однако,
состоявшие при князе конюший и сын тысяцкого убедили его в необходимости
побега, разъяснив ему, что возвратясь из похода, половцы (а в их числе был Гзак
— А.О.) могут потребовать смерти Игоря.
Игорь послал к Лавору своего конюшего с наказом: «Перееди на ону сторону
Тора съ конемъ поводнымъ».
Поздно вечером,, когда половецкие стражи посчитали, что пленник уснул, и, по
обыкновению своему, напились кумыса, Игорь «пришедъ к реце и перебредъ
(перешел вброд) и вседе на конь»:
Комонь въ полуночи
Овлуръ свисну за рекою <...>
а Игорь Князь поскочи
горностаемъ к тростию (к тростникам — А.О.)
и белымъ гоголемъ — на воду
въвръжеся на бръзъ комонь <...>
и потече къ лугу Донца.
52

Поэт верно отмечает, что беглецы помчались к пойме («лугу») Донца. Но
двигались они не от Дона — к Донцу, а от среднего (?) течения реки Тор — к
правому берегу Донца.
Летопись фиксирует, что побег князя состоялся вечером в пятницу. В.Н.Татищев
дополняет, что Игорь бежал из плена «сам пять», то есть, кроме Лавора, с ним
было еще трое спутников.
Вскоре русичи и их провожатый загнали своих коней:
претръгоста...
своя бръзая комоня.

О дальнейшем маршруте побега в «Слове» не говорится. Летопись уточняет
его: «И шел [Игорь] пеш И дней до города Донца, оттуда пошел в свой Новгород
(Северский), и обрадовались ему; из Нова-города ко брату Ярославу в Чернигов,
...оттуда же поехал ко Киеву, к великому князю Святославу. И рады были ему
Святослав, а также Рюрик, сват его».
Солнце светится на небесе
Игорь Князь во Руской земли...

Игорь едеть по Боричеву
къ Святей Богородици Пирогощей
страны ради
гради весели.

Прибытием Игоря в Киев завершается сюжетная линия «Слова». И становится
очевидным,— почему этот северский князь, потерпевший поражение в неудачном
набеге, стал объектом проелавления: Игорь, лидер династии Ольговичей, повелитель
Северских земель, склонил голову под власть Киева!
Некоторые авторы полагают, что Игорь пробыл в плену около года. Однако,
срок его пребывания у половцев был, по-видимому, значительно короче.
Вся повесть о походе Игоря, включая рассказ о его побеге и возвращении,
помещена в Ипатьевской летописи в одной записи, датированной годом 6693 (то
есть 1185). Игорь бежал из плена незадолго до возвращения половецких войск из
походов на русичей. А походы эти были окончены в том же 1185 году. При этом
в летописи отмечено, что Игорь «перебрел» Тор. Значит, переправа совершалась
по текучей воде («поскочи... белымъ гоголемъ на воду»), до начала осеннего
ледостава.
Таким образом, создание поэмы могло быть завершено не ранее осени 1185
года. Однако, здравица, звучащая в конце поэмы, позволяет заключить, что это
произошло позднее.
Слава Игорю Святъславличю
буй туру Всеволоду
Владимиру Игоревичу!

Сын Игоря Владимир женился в плену на дочери Кончала. Петь ему славу
было бы уместно лишь по возвращении князя в русские земли. Столь же неэтичным
выглядело бы восхваление Буй Тура Всеволода, взятого в плен сыном Гзака.
Всеволод Святославич и Владимир Игоревич, вместе с молодой женой, вернулись
на Русь в 1187 году. Стало быть, поэт мог пропеть им славу не ранее этого года.
Точнее установить возможное время появления «Слова» казалось задачей неразре­
шимой. Высказывались разные предположения: конец 80-х годов, 90-е годы, начало
XIII века...

53

Между тем в самой поэме таится ответ, позволяющий разрешить споры иссле­
дователей.
В «Златом слове» Святослава содержится обращение к галицкому Ярославу
Осмомыслу, выдержанное грамматически в настоящем времени:

грозы твои по землямъ текутъ,
отворяеши Киеву врата
стрелявши <...> салътани за землями
стреляй господине Кончала!

В такой форме слова эти могли быть обращены только ко здравствующему
могущественному князю. С тем, чтобы дойти до него.
Но... Ярослав Василькович Галицкий не дожил до конца 1187 года.
Таким образом, устанавливается и самый поздний из возможных сроков завер­
шения работы над «Словом» — 1187 год.

54

поэзия
Диана Вежина

Время после первой книги для поэта не только столь же определяющее,
как и время до этого события, но и более сложное. Особенно если собранная
почти «с голоса» книжка не залежалась ни в издательстве, ни на полках
книжных магазинов. Она подобна первой строке в тексте, а «первая строка
определяет все — и ритм, и рифму, и порою суть», как сказано в одном
из стихотворений Дианы Вежиной. В этом смысле — или в этих смыслах —
название ее дебютного сборника «Время жить» (С-Пб, «Корвус», 1995)
оказалось исключительно точным: теперь — время жить, не обольщаясь
и не огорчаясь, время искать и находить.
Михаил Дайнека

* * ♦
В своем кругу
Привычных образов и слов
Я все могу,
Мне в жизни крупно повезло.
Создав свой мир,
Отгородившись от людей —
Еще, пойми,
Мне остается много дел:

Забыв беду
И щедрым паводком плеснув,
В моем году
Четырежды встречать весну,
Раскрыть окно
И выпустить на волю птиц,
Разъяв блокнот
На сто исписанных страниц,

Раздвинуть мир
До горизонта — и еще,

55

Не я, но мы,
Кто в жизнь изгнанником вошел,
Ее творим,
Как плащ, по-своему, кроим
На плечи Вечности,
Скрывая штопки шов.

* * *
Еще не время для смеха,
А слез пора миновала.
Заштопав жизни прореху,
Для смерти шьем покрывало.

Перед последней примеркой
Отделываем детали.
Полуденный свет меркнет
Для разгадавших тайну.

Ведь шов у одной слева,
А у другой справа,
Еще не время для гнева,
Пока рассуждаешь здраво.
Но выверни наизнанку
Парчи золотой лоскут —
Пожалуй, и не узнал бы
За блеском внешнего лоска.
Подкладка иначе сшита,
И лишь выдает — штопка,
Прошу вас, не обманитесь —
Но, право, вдумайтесь только.

У Вечности — два лика.
Один из них открывая —
Еще не время для крика,
Пора молчать миновала.

УРОКИ ГЕОМЕТРИИ
(отрывки)

«В каком мы прекрасном
и бедственном мире живем.»
А. Кушнер
Ты не зовешь — я прихожу
В ту ночь, ослепшую от боли,
Где все понятно и ежу,
А мне, раз я не еж, тем более.

И где ненужные слова
Не защитят нас друг от друга,

56

Дыханье теплится едва,
Мы загнаны судьбою в угол.

Там, где раскрытая постель
Остыть от тел не успевает,
И я в простынную метель
Лечу, сережек не снимая.
И яд, который для меня
Не смерть, а шаг к освобожденью.
За гранью завтрашнего дня
Граница боли и терпенья.
За гранью смерти — только жизнь —
Без нас — а кто учтет пропажу?
Держись, наездница, держись,
Гляди, не растеряй поклажу —
То, с чем предстанешь пред судом —
Вся боль, спрессованная в строчки.
В конце пути любого — дом,
В конце строки должна быть точка.

Я не стану твоею спутницей.
Это — как диагноз сопутствующий,
А быть основным в истории
Всей жизни твоей — тем более,

О Господи, как не хочется.
Но та пройдоха и бестия,
Что нас зовет не по отчеству,
Что с нами ночами бесится —
Любовь? Назови хоть так ее,
Теперь-то какая разница?
Мы сыты своими страхами,
От суммы остались разности.

Ведь две параллельные линии
Сойдутся лишь в бесконечности.
Ах, как у нас на Васильевском
Квадратами все расчерчено —
И как проводами троллейбусными
Судьба расколота прочерком.
Но все шарады и ребусы
Мужским записаны почерком.

Давай же их
Решим напоследок.
Ведь ты же психолог?
Ну так исследуй...
57

Осень
Году
Подводит
Итоги.
Осень
Бросает
Под ноги
Дороги
В листьях опавших —
Желтые,
Красные —
Лягут на землю,
Как карты пасьянсные.

Гадаю —
Которая мне суждена?
Годами
Хранилась бутылка вина
Замшелая
В погребе духа и сердца.
Пей, друг мой,
Пусть это поможет согреться
На дальней дороге,
Дороге осенней,
Мы выпьем с тобой
За счастливые семьи,
За наше «невместе»,
За право на «врозь»,
За одиночество
Верное —
Гвоздь
В сердце,
Как в стену —
Вернее не станет.
Счастлив ты был?
Отвечаешь: «Местами».
Листья
Опавшие
В кучу
Сгребают,
В воздухе
Мокрыми
Пахнет
Грибами.
Чисто промыто осеннее небо,
Жизнь моя — малость,
Судьба моя — небыль.
Со дна
Не достанешь потерю свою,
Одна,
Как Иов перед Богом стою,

58

И вот —
Как Иов —
Покинувши кров —
В путь без друзей и без слов...
* * *

Ночи простуженной синь.
Город — подарок рождественский.
Ах, как заносит такси
На улице Достоевского!
Луны оранжевый шар
На крышу вползает медленно.
Где ты гуляешь, душа,
Отродье упрямое ведьмино?
В какой из каминных труб
Твое помело припрятано?
Мороз окрепнет к утру,
Запахнет каплями мятными.

Как мне тебя отыскать,
Душа — беглянка, отступница?
Такси, сугробы, тоска...
Заиндевевшая улица.
Вернись, кому говорят!
Все. Нечем платить по счетчику.
И только скрип фонаря
Назойливый и отчетливый.
* * *

Мы долго были невпопад —
Как запоздалый листопад,
Как красный клен среди зимы,
Не в лад так долго были мы.
Как
Как
Как
Мы

осыпается листва,
кружат желтые слова,
мокрых крыш блестит графит!
снова упустили ритм.

Какой мучительный разлад —
Мы все же не попали в такт,
И, вскрикнув мимо нотных строк,
Опять мы не успели в срок!

На город рушится метель
Синкопами замерзших тем.
Меж нами пауза легла,
Длиной в «одну восьмую» мгла.

59

Я отстаю, а ты спешишь.

Пластами снег сползает с крыш,
И падает в финал аккорд,
А мне еще так далеко...

* * *
Твой город мне стелил листву,
Встречал меня соленым ветром,
Срывал слова у самых губ
И наземь рассыпал их щедро.
Твой город был велеречив,
Как престарелый волокита,
И провожал меня в ночи
Теплом шершавого гранита.

Он уши прижимал, как пес,
Ласкался кошкою бродячей
И доводил меня до слез
Своей галантностью незрячей.

А проводив, вильнул хвостом
Во тьму спешащего состава,
Свернулся, охраняя дом,
Где я с тобою не осталась.
Слой облаков был снят с небес,
Над городом звезда застыла.
Он весь принадлежал тебе,
А мне в нем места не хватило.

* * *

Когда фонарь разделит тьму и свет,
И город, дрогнув, выплывет из ночи,
Печаль и память оживут в листве,
Распавшись на ряды коротких строчек.

Не каждому скажу, как беден кров,
Не каждому скажу, как жизнь жестока.
Но вслушиваясь в шепот мокрых крон
И листья вороша у водостока —
Уже не страшно подводить итог,
Крест-накрест все перечеркнув сердито.
И кажется еще, что дом далек,
Неверен адрес, и ключи забыты.

60

ПЕРЕВОДЫ

Октавио Пас

В своем самом первом номере «Речитатив» уже обращался к творчеству
мексиканского поэта Октавио Паса, нобелевского лауреата за 1990 год.
Мы хотим расширить представление читателей об этом значительном
явлении мировой литературы и предлагаем ряд стихотворений, ранее на
русском языке не публиковавшихся.
Редакция

ВСЛУШАЙСЯ В МЕНЯ, КАК В ДОЖДЬ
Вслушайся в меня, как в дождь,
и так же слушай — полуотрешенно,
капель, шуршание,
вода как воздух, и как воздух время,
не закатился день,
не наступила ночь,
личины сумерек
за поворотом,
личины времени
в изгибе притормозившего стиха,
вслушайся в меня, как в дождь,
услышь, не слыша,
и вглядись в себя,
уснув, когда настороже все чувства,
накрапывает слогов капель,
дуновенье воды и невесомых слов:
мы, те, что были, те, что есть,
дни, годы, этот миг,
легчайшее время, безмерная тоска,
вслушайся в меня, как в дождь,
все так же блестит влажный асфальт,
пар поднимается и плывет,
опускается ночь твоим колеблемым станом,
вглядываясь в меня твоими глазами,

62

ночи подобно лицо твое,
оплывающей молнии подобны волосы твои,
перебежав улицу, ты входишь в меня,
каплями скатываешься с моих век,
вслушайся в меня, как в дождь,
блестит асфальт, ты перебегаешь улицу,
это туман плывет по улицам,
это ночь прикорнула в твоей кровати,
это прибой твоего дыхания,
твои пальцы стекают по моему лбу,
твои пальцы сжимают мои глаза,
твои пальцы приподнимают веки времени
к все новым встречам и воскресениям,
вслушайся в меня, как в дождь,
годы проходят, возвращаясь в каждом мгновении,
слышишь свои шаги где-то рядом?
мы слышим их и там, и здесь,
в том времени, и нашем, и другом,
вслушайся в шаги времени
по дорогам, что исчезают без следа,
слушай, как по террасе барабанит дождь,
ночь набирает силу в аллее,
луч свил гнездо в листве,
сад, вздрагивая, скользит
— входи, твоя тень легла на страницу.

КОЛОННЫ
Как мала эта площадь
с пересохшим фонтаном.
Плесневелые стены,
две скамьи почернелых,
искореженный ясень.
Вдалеке раздается
рокот улиц центральных.
Ночь бесшумно струится
и стирает фасады.
Фонари загорелись.
Среди волн полумрака
в закоулках, в подъездах
вырастают колонну
из трепещущей жизни,
в замирании пары
сплетены воедино,
в бормотаньи недвижном.

В полушарии южном
ночи с женщиной сходны,
плодовитой и влажной.
Острова, что пылают
в океанах небесных.
Тень банановой пальмы
зеленеет от листьев.

63

Вот и неотторжимы
друг от друга мы стали,
словно дышащим древом.
И плющом зарастают
оба тела сплетенных.
Бормотание листьев,
среди спящих травинок
скрип сверчков неустанных,
звезды лезут плескаться
в лужу к скромным лягушкам
лето впрок наполняет
все кувшины водою,
незаметным движеньем
ветер дверь отворяет.
Месяц высветил лоб твой,
предпочтя всем террасам.

Словно вечность мгновенье,
а весь мир на ладони.
Раз твоими глазами
на тебя же смотрю я,
я в твоих потерялся,
ты в мои погрузилась.
Нет имен больше — пепел,
и слились с горизонтом
наших тел силуэты,
что от нас отдалились.

Недвижимые пары
то ли в Мексике, в парке,
то ли в Азии где-то:
безучастные звезды
над мильоном причастий.
Целой гаммой касаний
снизу кверху, и снова
вниз и вверх, и сначала,
то в корней королевство,
то в республику крыльев.

Два сплетенные тела
о душе нам пророчат:
я глаза закрываю,
пальцев легким касаньем
в твоем теле читаю
мироздания книгу.
Привкус мудрости вечной
вкус земли нам напомнит.
Еле видимый лучик,
осветив нас, сметает;
ослепляющей почкой
разрождается семя.
Этим вечным качаньем
меж концом и началом

64

кровь пульсирует в арке,
что над небытием.

Тела в молнию свились
и застыли навек.

1930: ВЫХВАЧЕННЫЕ КАДРЫ
Куда и зачем меня влекло? Я ничего не искал, я никого не искал, я искал все
и для всех:
буйную растительность голубых куполов и белых колоколен, стены цвета
запекшейся крови;
пиршество форм, окаменевшую пляску под облаками, набегающими, рассеива­
ющимися и своей изменчивостью обещающими все новые очертания,
охряные камни, меченые взбешенным светилом, камни, освежаемые лунной
влагой;
парки и площади, населенные поющими тополями и молчаливыми вязами,
ребячливых воробьев и пересмешников,
сгрудившихся стариков — шушукающий сухостой, и других, усаженных на
скамейки, иссохших как мумии, дрожащих под лучами раскаленного добела диска,
безжалостного солнца плоскогорья;
улицы, без конца и начала, исхоженные, как зачитанная книга или заласканное
тело;
внутренние дворики, с жимолостью и геранью, свисающей с балюстрады,
развешанную одежду, никчемное пугало, болтающееся на ветру под аккомпанемент
похабных междометий сернистоглазого попугая, прорезываемых внезапно искро­
метной трелью кенаря;
лазурные кабаки и лиловые винные погреба, запах опилок на кирпичном полу,
ослепительную стойку, сомнительный алтарь, на котором прикорнули, в разно­
цветных бутылках, коварно-могущественные гении;
ярмарочный балаган, чревовещателя и его нахальных марионеток, малокровную
танцовщицу, окорокообразную гитарку и сиплого щеголя;
ярмарку и палатки с фритангой, где, в жару и в чаду, корицеокие жрицы
справляют браки снеди и свершают метаморфозы запахов и вкусов, разделывают
мясо, распыляют соль и простодушный сыр над нопалем, режут навевающий сон
салат-латук, мелют солнечный маис, кадят играющими на солнце пучками перца;
фрукты и сладости, румяные горы мандаринов и техокот, золотистые бананы,
кровоточащую смокву, охряные холмы грецких и земляных орехов, сахарную лаву,
башни восторга, сквозные пирамиды туалетной бумаги, кокосовую халву, скромную
орографию земных соблазнов, плац фужеров, бледные хикамы в землистых туниках,
бодрящие лимоны: прохлада искристых улыбок женщин, купающихся в студеной
реке;
бумажные гирлянды и трехцветные флажки, многоцветье магазинов игрушек,
эстампы с видами Гвадалупе и с изображением святых, мучеников, героев, чемпионов
и кинозвезд;
гигантскую афишу ближайшей премьеры и неотразимую улыбку — застывшая
бухта — актрисы, обнаженной и круглой, как луна, скользящей по крыше и
скатывающейся в простыни по похотливым взглядам;
табуны подростков, стада отроковиц, голубок и воронов, племена развлечений,
кораблекрушения одиночеств, стариков и старух, обламывающиеся ветви дерева века;
мелодийки скрипящих каруселей, мелодийки, прокручивающиеся в памяти, как
незаконченный стих, ищущий свою рифму;

65

а перебегая улицу, без причины, как удар волны или порыв ветра в поле маиса,
как луч, взрезавший тучу: внезапная радость, обжигающее счастье — жить,
надломить гранат этого часа и насладиться каждым его зернышком!;
сумерки — это суденышко, теряющееся вдали и все никак не скрывающееся за
горизонтом; луч, бросающий якорь на церковном портике, и медленный прибой
усмиренного часа, полирующего каждый камень, каждую грань, каждую мысль,
добиваясь полной растворенности всего и во всем;
старый незаживающий шрам, капля, которая все буравит, рубец, который в
памяти оставляет время, безликое время — предчувствие головокружения и падения,
время, которое ушло и не думало уходить, которое здесь неотлучно, пара глаз,
глядящих откуда-то из глубины: примета появления на свет;
стремительный обвал ночи, которая стирает лица и фасады, черные чернила,
из которых выплывают клыки и когти, щупальца и дротики, присоски и ланцеты,
четки какофоний;
ночь, обжитую шепотом, и где-то рядом женские голоса — листва, носимая
ветром;
слепящий свет фар в стену напротив, режущий свет, позорящий свет, оплеванная
реликвия;
жутковатое лицо крестящейся и быстро закрывающей окно старухи, скорбный,
как незаживающая рана, вой собаки на пустыре;
пары, на скамейках в парках или в подворотнях, переплетенные четыре руки,
накаленные добела деревья, раскинувшиеся над теми, кто ночью спит;
пары, леса трепещущих колонн, обволокнувшихся дыханием зверя, тысячеокого
и тысячерукого, но лишь с одним желанием, накрепко застрявшем в мозгу;
неподвижные пары, с закрытыми глазами, снова и снова падающие в самих
себя;
перехватывая дыхание и не давая писать, из памяти всплывает подросток,
и снова блуждает, всеодинокий в своем единомножестве, по улицам и площадям,
исчезающим, стоит лишь их произнести,
и растворяется снова, в поисках всего и для всех, ничего и не для кого.

ПРОИЗНЕСТИ: СОЗДАТЬ
Роману Якобсону

1
Между тем, что вижу и говорю,
между тем, что вижу и таю,
между тем, что таю и о чем грежу,
между тем, о чем грежу и что забываю:
поэзия.
Она колеблется
меж да и нет:
произносит
то, что утаиваю,
утаивает
то, что произношу,
грезит
о том, что забываю.
Она не произносится,
а создается.
Создается тем,

66

что произносится.
Поэзия
в словах, в звучаньи слов:
сама реальность.
Но стоит лишь произнести:
сама реальность,
как она истает.
Став еще реальней?

2
Осязаема мысль,

слово
неосязаемо:

поэзия

снует

меж тем, что есть
и чего нет.

Прядет из отражений пряжу
и распускает.

Поэзия
глазами страницу засеивает,
а глаза — словами.
И если говорят глаза,
глядят слова,
а взгляды мыслят,
то наши раздумья
услышат,
слова увидят,
а самую сокровенную мысль
познают»
на ощупь.
Смежаются
глаза —
слова распахнутся.
Перевел Всеволод Багно

67

ИГЕИІТИКА
Марина Темкина

ОБЗОР РЕЦЕНЗИЙ НА КНИГИ О БРАКЕ
ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА И СОФЬИ АНДРЕЕВНЫ

Марина Темкина родилась в Ленинграде в 1948 году. Окончила Ленинград­
ский университет; училась сначала на кафедре Средних веков, затем на
кафедре Истории искусства. Эмигрировала с семьей в 1978. Проведя полтора
года в Европе, поселилась в Нью-Йорке. В Отечестве до эмиграции попыток
публиковаться практически не делала, сознавая, что голос был не зрел и,
главное, «не созвучен* условиям тогдашней литературной жизни. С 1981 года
ее стихи, статьи и переводы печатались в большинстве периодических
эмигрантских изданий: в альманахе «Руссика-81 *, в антологиях «Голубая
лагуна* и русских поэтов-эмигрантов «Третья волна*, в журналах «Конти­
нент*, «Грани*, «Новый журнал*, «Двадцать два*, «Встречи*, «Стрелец*,
«Страна и мир*, «Слово*. С 90-х годов появились первые публикации в России,
в журнале «Знамя* и «Петрополь*.
Книги стихотворений «Части часть* в 1985-м году и «В обратном
направлении* в 1989-м году вышли в издательстве «Синтаксис* в Париже.
Третья книга — авторская «Геомнезическая обсерватория* на русском,
английском и французском языках в соавторстве с французским художником
Мишелем Жераром — увидела свет во Франции.
Марина Темкина несколько лет работала внештатным сотрудником на
радиостанциях «Голос Америки* и «Свободная Европа*, а также принимала
участие в работе комитетов ПЕН-клуба, членом которого состоит. Пере­
водила эссе Иосифа Бродского, стихи Томаса Венслова, английских поэтов
Альфреда Корна и Энтони Хехта. В 1989-м году получила литературную
награду «Пергамон-пресс* фонда Карла Джерасси; в 1994-м году удостоена
National Endowment for the Arts — Государственной премии США по
искусству.
Строго говоря, в рамки ни одной из наших рубрик жанр этого любо­
пытного текста не укладывается. Что ж, тем хуже для рамок.
Редакция

68

Материалов для понимания,
что происходило в их взаимоотношениях, не перечесть.
И сами они фиксировали, следили, чтобы ничего не упустить,
фильтровали, что предложить вниманию потомков
в стерилизованном виде, а что выпустить из виду, чтобы не просочилось,
но друг с другом договаривались не слишком точно, не кооперировались,
взаимопонимание у них хромало, отсюда создаются возможности
интерпретации. Неудобно было высказать друг другу,
что каждый думал, боялись обидеть, скрывали, сор из избы не выносили,
но в напряженные моменты, натурально, не выдерживали,
и что накапливалось, целиком тогда и выплескивалось.
В дневниках отражена доподлинно каждым,
вплоть до мелочей пищеварения и симптомов состояния здоровья странных,
вся их жизнь, а также они писали письма друг другу и записки.
Их дети тоже писали письма папа-с-мама и о папа-с-мама;
и потом не останавливались, писали воспоминания и те, кто остались дома,
и те, кто жил за границей. А также писали его секретарь, друзья дома,
деятели культуры, писатели, поэты, многочисленные посетители,
студенты и наезжавшие с визитом проездом, и гостившие в доме.
Отношения в семье были сложными,
страсти накалялись и подспудно кипели. Напряжение сменялось
разрядкой, спокойствием, благодушием, порой перемежаясь разрывами,
истериками, объяснениями. Прослеживается со всей очевидностью
между супругами большая близость и порой страдание
от непереносимости этой близости, желание быть как можно дальше.
Уже ранние биографы писателя замечали этот феномен,
называя его закорачиванием друг на друге, взаимозавязанностью
слишком тесной, сковывающей друг друга. То, что их притягивало
друг к другу и то, что их друг от друга отталкивало,
превратилось постепенно во все усиливающуюся,
как аддукция, полную зависимость.
В итоге, оба ощущают совместную жизнь
телами, подвешенными на крюке в ожидании боли,
словно непереносимое испытанье. Накопление в огромных количествах
взаимного раздражения, обид и унижений, высказанных под горячую руку
в оскорбительной форме. Слава Богу, до рукоприкладства не доходило,
в отличие, например, от семейства Фета, все-таки аристократы: граф, графиня.
Все усилия вовлеченных в этот брак направлены были
на создание ему условий работать. В этот механизм автоматически
затягивались все окружающие, как будто у них ничего на уме,
кроме: «Ах, лишь бы он писал свои книги», впутывая домашних,
детей, родственников, знакомых, прислугу. Понимание до известной степени
и непонимание друг друга тоже имело место, и со временем
увеличивалось как то, гак и другое.
В старости он записал в дневнике: «Она мне
никогда этого не простила». Представьте сами: прямо из церкви
с новобрачной в карете по тряской дороге в неблизко лежащую Ясную Поляну,
и тут-то он ее невинности и лишает. Сейчас бы мы это иначе назвали,
а тогда она хоть и сопротивлялась, но слабо, не в полную силу,
сказать «нет» потверже боялась, думала, он опомнится, повременит,
поймет, пожалеет. Да и как в 18 лет сопротивляться взрослому дяде,
боялась, подумает, что она его, мужа, недостаточно пылко любит,
да какая ж тут любовь-то, мало приятного на сиденье в пыльной карете,
в одежде. Для него это было демонстрацией силы, бушующей страсти
и геройской славы подавить сопротивление раз и навсегда.

69

А жить-то потом как вместе, когда у нее, кроме отвращенья...
К концу жизни оба они уже догадывались о том,
что способ мышления, восприятия и чувствования у женщин и мужчин разный,
и приоритеты, и ощущение себя в конфликте, и подход к его решению
тоже различны, а главное, к свободе личной,
к соединению с другим индивидуумом и к отъединению от другого,
но еще не формулировали этого точно. Возможно, каждый из них полагал,
что есть какой-то один правильный путь. Отсюда их взаимная
и каждого по отдельности беспомощность в понимании
друг друга: ни представить свои отличия, ни объясниться,
и потеря надежды, что это вообще возможно.
Принадлежность к традиционному мышлению
вообще различий между людьми не предполагает. Традиция
стоит на единстве, однородности одной масти. Для традиции главное
счастье в похожести, в одинаковости, а чего там мужчина, женщина,
муж и жена: кто на это внимание обращает. В сходстве-то
различия и начинают проявляться, это ж по тем временам эволюционный шаг
свободного сознания, взять да и согласиться, что мы разные,
это ж меры какие-то практические принимать придется.
Женщина тогда сама о себе еще не писала,
как будто выразить, какая она, не было у нее надобности,
как бы вовсе это было не ее дело, а писателя-мужчины касалось,
а может было ему описывать ее сподручней, было у него на это время и место,
а ее не спрашивали, как будто и не спрашивая, как им нравится, трактовали,
отсюда возникла взаимная мифология, недоумение по поводу друг друга
и полная неизвестность.
Собственно, так тогда жили все люди,
включая прототипов героев его романов. Перефразируя его мысль,
выразившую по сути одно из долгих коллективных заблуждений,
все несчастливые семьи несчастливы одинаково,
каждая счастливая семья счастлива по-своему.

Что и есть большая редкость, так как счастье это тяжелая работа.
Несчастье устроить легче простого, а трагедию и подавно — она вообще
без усилий происходит: взял, к примеру, да и совсем спился
или жену ножичком прирезал.
Уж лучше, думали оба, болезненных вопросов
не касаться, не трогать, образумиться, а в душе кипело.
Да и как их не трогать, когда оші — суть жизни, плюс деньги,
которые, как некоторые уверяют, часто рассматриваются как эквивалент эмоций
и доверия друг к другу. Уж тут сословие не выручит, жить-то надо на что-то
и детям оставить. В этом браке делались искренние попытки
движения навстречу друг другу и ложные шаги тоже,
закончившиеся разрушением друг друга, его уходом и смертью,
что, впрочем, в таком возрасте не редкость.
Не имея намеренья упрощать, в одном согласимся,
как подсказывает здравый смысл и жизненный опыт: кто такой
или более-менее сходный брак не испытывал? Другое дело,
не каждый умудрился описать его столь художественным образом.
Интерес к проблеме перерос рамки русской литературы,
славистики, специфики романа, типологии реализма,
психологии творчества, социологии семейной жизни,
культурологии и многих других предметов гуманитарного знания.
Разумеется, это случилось не потому, что брак
стал осознаваться людьми как насущность, испытываемая ежедневно каждым,
напротив, эта форма отношений меняется довольно сильно и продолжает,

70

но замечено, что войны и прочие неприятности среди людей
начинаются в семье. Отсюда проблематика брака как-то связана
с наступившими впоследствии историческими событиями в этой отдельно взятой
стране, так что неплохо бы пенять, как именно это происходило.
В конце жизни, перевоплотившись
в действительности как бы в собственного героя
и как будто предлагая читателям очередную главу романа,
слегка потрафляя представлениям о себе как о великом эксцентрике
и тем самым удовлетворяя общественным ожиданьям,
но также и в порыве отчаянья к свободе из этого ада семейной жизни,
который он наполовину сам создал, и не без эффектного нарциссизма
он исполняет красивый конец. Литература такого не может себе позволить.
Пружина драмы однако та же: исключительная личность,
романтический бунт и вызов, наказанье, отмщенье,
а ее, их всех оставить мучиться до конца виною.
Плюс опять-таки дети, воспитанные
в обстановке благоговения перед отцом: он «гений», он «великий»,
«мыслитель» — Ахматова, не будучи его дочерью, взяв на себя смелость,
запросто его дураком называла — а своим-то детям ни ослушаться невозможно,
ни спрятаться от нотаций, от нравоучительности его постоянной,
от давления отцовским авторитетом. Это, утверждают биографы,
обычная картина семьи в то время, существует даже идея,
что революция, произошедшая семь лет спустя с его смерти,
была бунтом детей, подавляемых с рождения и волной прорвавшейся ярости
против отцов как носителей вертикальной иерархии социума вышестоящих.
Итак, в Штатах в последние годы вышли четыре книга.
Луиза Смолуховски «Лев и Соня: история брака Толстого»,
А.Н.Вильсон «Толстой», Джей Парини «Последняя остановка: рассказ
о последнем годе жизни Толстого» и самая среди них компилятивная
В.Шраера «Любовь и ненависть». По прочтении этих книг,
собрав воедино мнения авторов, складывается картина, что Толстой Л.Н.
был личностью чрезвычайно уязвимо^, содержащей в себе
сложное переплетение болезненных, внутренне конфликтующих клубков,
первым доказательством чему является тот факт, что смолоду ему была свойственна
фиксация на появление любой юбки, из простонародья или представительниц света.
Причиной этому являются неразрешенные отношения с матерью,
в данном случае это подтверждается характерной его сословию
в раннем возрасте оторванностью от родительницы и подчиненным положением
ее суррогата — няни, для которой главное: лишь бы барыня были довольны.
Об осознавании этой фиксации говорит
его попытка бороться с самим собой, будучи в браке, способом
воздержания, реальной причиной чему являлись беременности жены,
но что в жизни вызвало принятие им обета и произвело такой подъем самоубеждения,
что он начал кампанию публичного морализирования по этому поводу,
создания ученья и проповеди воздержания во всем обществе.
Отмеченная авторами неслучайность
физиологически точно переданного ужаса в эпизоде из «Детства»
о мальчике, которого били, приводит их к предположению,
что ему приходилось в детстве наблюдать жестокости по отношению к тем,
к кому он был привязан, на попечении кого находился и с кем, в силу этой близости
и своего тоже субординирующего положения родительской воле, идентифицировался,
с их страданием и болью. Речь идет о нередких в те времена
телесных наказаниях домашних слуг.
Авторы отмечают невозможность «вырасти»
в обстоятельствах подобного детства, почувствовать себя взрослым,

71

уверенным в себе и дееспособным, отсюда постоянная необходимость
доказывать свою ценность и зашкаливание неуемных амбиций,
объясняющие многочисленные попытки Толстого в молодости
казаться «настоящим мужчиной», на войне храбрым офицером,
тем самым компенсируя не оставляющее его, словно сосущее под ложечкой
чувство внутренней несостоятельности. Что в свою очередь
провоцирует стремление к новому достижению, но по совершении его
не делает достигнувшего счастливее и лечением от мучительно переживаемых
отношений с самим собой не является. Подобная жизнь является одной из иллюстраций
и одновременно толкованием никогда не удовлетворяемой жажды успеха.
Биографами также подчеркиваются
его крайне болезненная обидчивость, плоховыносимые состояния
находящегося в постоянном возбуждении мысли мозга,
не дававшего ему покоя, плохой сон, отсутствие аппетита,
чрезвычайная импульсивность, легкость в перемене решений п мнений,
сочетающаяся с маниакальным упрямством, даже догматизмом,
азартная натура игрока, страстное желание в молодости победить в споре,
доказать, кто прав, явные проблемы с юмором и ощущение себя святым,
никогда не сомневающимся в своей правоте, борющимся
со всем неправедным светом, оборачивавшееся часто псевдопророчествами.
Авторы разделяют мнение о том, что надо тем не менее
отдать ему справедливость, ибо он был одним из немногих
в России представителей правящего класса, пытавшихся хоть что-то предпринять
и повлиять на ситуацию, сложившуюся в отечестве. Косность империи,
инертность, неспособность правительства принять решение, сделать выбор,
отсутствие либеральных реформ и экономических льгот для нуждающихся в них
слоев населения, произвело события невиданного до того
размаха долгосрочного террора.
Опрощение, в котором наряду с демократическими
идеалами и чаяниями справедливости, авторы усматривают некоторую зависть
утомленного аристократа к отсутствию формальностей в жизни крестьянина,
они связывают опять-таки с его личной незрелостью, с ностальгией по детству.
Внутренний конфликт писателя, накапливающийся годами, проявился в том,
что не находя из создавшихся тягот семейной жизни никакого выхода
на рациональном уровне и ощущая жизнь, которую ведет как саморазрушение,
он приходит в такое отчаяние, что радикально отказывается
от всего им содеянного и публично обвиняет свои произведения
во всех грехах человеческих. Возможно такую форму
на подсознательном уровне принял импульс самоубийства.
Было бы неверным истолковывать эти противоречия
в плане двойственности его характера или как проявление эгоизма
раздражительного писателя, считающего, что его труд,
состояние духа и правота важнее всего окружающего,
в том числе, его близких, а на другом конце бросающемся
в другую крайность: к самоуничижению. Не стоит также
объяснять его действия ложностью отношений между супругами,
такой подход устарел и неадекватен.
Исходящее из уст человека, не способного практиковать
ничего сходного с любовью хотя бы в минимальных количествах
по отношению к близким, призывание общества к братской христианской любви,
по мнению авторов, свидетельствует все же о его поисках позитивной эмоции,
могущей спасти в первую голову его самого, живущего в атмосфере
мелочной враждебности и ежедневных взаимных обвинений.
В этом плане жизнь его не отличалась от героев его главного конкурента,
Достоевского. В силу происхождения и воспитания, он умеет подавлять в себе то,

72

что в третьем сословии прорывается наружу скандалом, криком
или принуждением силой, но жить-то ему от этой сдержанности не легче.
Подавляемое им искало выхода и рано или поздно, так или иначе его находило.
Что касается его жены, то начало ее брака
было нерадостным, если вспомнить данный ей на чтение дневник жениха,
посчитавшего за необходимость исповедаться ей, 18-летней девственнице,
в прежних утехах холостой жизни. Для таких признаний существовали тогда
более подходящие и компетентные лица. Интерпретировать этот факт нельзя иначе,
как попытку с самого начала подчинить ее, что было единственной известной ему
формой отношений, продемонстрировав ей сразу две вещи: кто тут главный,
а кто подчиненный, и что она не столь уж незаменима, чтобы не воображала.
Как ни смягчай, по отношению к невесте это являлось акцией
оскорбительной, чистым садизмом, облаченным в праведные одежды.
Возможно с его стороны это было попыткой
полного и безоговорочного овладения ею, вовсе, между прочим,
более не сопротивляющейся, как бы захватом добычи в силу
принятых норм поведения или просто средством удержания на всякий случай,
старым знаниям доверяя, памятуя архетипы, ведь даже у греков жены
иногда с чужими мужчинами сбегали. По мнению некоторых биографов,
это было некоей личной проекцией, построенной на его, лишившемся матери
в два года, внутреннем опыте потери, на страхе опять лишиться,
проявляющейся острее всего у покинутых детей иногда в качестве
импульса патологического собственничества, а в некоторых случаях
с обратным знаком: безудержного мотовства и разбазаривания средств на ветер.
Возможно он оправдывался перед собой тем,
что в первую очередь тот дневник был фактом литературы,
и она, предположительно, если не дура, должна была бы это понять
и художественным описанием восхититься, так что он не рассчитывал
на ее столь непосредственную бурную реакцию. Тут мы подходим
к важному различию между ним и его молодой женой,
для которой не было существенной разницы между жизнью и литературой,
не воспринимала она ее отдельной субстанцией, над реальностью стоящей,
а просто частью жизни.
Мы не станем и пытаться размышлять, чего стоило ей,
находящейся в шоке, ее прощенье, «понимание», слезы. Все это
оказалось началом приношения себя в жертву, заведшим мотор садомазохизма,
двигавшего их брак долгие годы. По наблюдениям специалистов-профессионалов,
это наиболее крепкая форма отношений.
В начале их супружества, многим казавшегося
безмятежным, Софья Андреевна переписывает его произведения,
не щадя глазок и ручек, как будто обжегшись в начале, хочет знать все,
что он пишет, чтобы не дать возможности возникнуть между ними секретам,
поскольку доверие ее к нему порядком подорвано. Она скрывает это
даже от себя невольно, несознательно блокирует, прибегает
к естественному самообману для избежания неудобных вопросов,
не идет до поры до времени навстречу грустным мыслям,
снаружи супругу способствуя быть великим. Как будто нет на свете
для нее самой занятия поинтересней, чем чернильная эта муторная переписка.
Это вам не книжки читать, хотя бы и мужа даже, согласитесь. Как-то же раньше
он без ее помощи обходился, переписывал, управлялся.
С самого начала она сделала эту
общую для молодых девиц ошибку, предложив пользоваться собою
и своим временем бесплатно, что не столько к любви имеет отношенье,
сколько к тому, как барышень тогда учили: быть полезной мужу,
содействовать ему в достиженьи его цели, а своей целью лучше всего поставить

73

мысль доказать, что она ему совершенно необходима, что без нее он
обойтись вовсе не сможет, втайне надеясь, что не уйдет, не бросит,
не заведет на стороне другую, тем самым и себя обрекая на зависимость
от его устремлений, и его пытаясь в зависимость от себя поставить,
из одной как бы исходя любви всей душою. Самой ей это тоже предоставляет
свободу не искать никакого иного приложения, добровольно ограничить
собственную жизнь, не претендовать на большее, спрятаться за мужнину спину
и не пытаться как-то иначе состояться, чем в роли супруги.
Старый этот трюк был принят ими взаимно и безоговорочно в силу традиции,
как бы по наивности, но последствия не замедлили проявиться.
Софья Андреевна, когда появились дети,
не смогла естественно продолжать на него работать более.
А он, как человек не самый в семье взрослый, и к тому же ревнуя ее
смертельно: не о нем теперь заботится, о ребенке! посчитал открытый ее отказ
оскорбленьем, неуважением к его труду, разочарованьем в его сочинениях,
то есть, в нем самом! предательством! как знать, какие его голову населяли химеры.
Прошло меньше года, а ожидания, связанные со счастливым в его представленьи
браком, померкли. Да и расходы увеличились вдвое: во-первых, пошли дети,
во-вторых, потерян бесплатный переписчик, к любому не обратишься с улицы
гимназисту, нужен человек грамотный с глазом и пониманьем,
который бы автору внимал с благоговеньем, не выказывая недовольства,
когда в сороковой раз черновик велит исправить.
Естественно, зрелые годы их брака
документированы полнее, он приобрел всемирную знаменитость
за годы их совместной жизни, поскольку на постороннее не отвлекался.
Дом, жена, дети, есть чем гордиться, семейная жизнь повышает самооценку,
придает солидности, прибавляет уверенности в завтрашнем дне,
и вообще зрелость, стабильность, что говорить, крепость!
с ней, как за каменной стеной, есть на кого опереться в трудную минуту
писательской жизни, навела среди слуг порядок, и обед всегда вовремя подается,
и гости ходят. Даже кино о нем в поддевке снимают,
как он косит, и она тут же с кувшином семенит рядом,
принесла графу воды напиться на сенокос в поле.
Детьми она занималась, разделение труда сплошное,,
он творит великое искусство, а она все остальное, жизнь,
в прежней шкале ценностей называемую почему-то: пустяки,
мелочи быта, не стоящие увековечения. Иногда он из ее дневников
переписывал целыми страницами и без изменений так и вставлял в романы,
и слава Богу, хватало средств на прислугу. Но его причуды!
а предание анафеме сколько ей слез стоило и мигреней!
Так что и ее мечты о счастливом замужестве в ее представлении,
с интересным человеком, тоже почти что с самого начала потускнели.
Все-таки что-то удерживало их вместе,
они нуждались друг в друге, хотя желание порвать, разъехаться
в разные моменты разной силы тоже присутствовало постоянно.
Так же как и борьба каждого за себя, за независимость друг от друга
в рамках семьи заметна у обоих, и демонстрация силы по пустякам
между супругами нарастала. Как эти тенденции распознавать,
как научиться иметь с ними дело, это и сейчас неочевидно,
а тогда тем более казалось: души человеческой потемки.
В этом браке шла подспудная, вероятней всего
неосознанная борьба за власть. Началось это с момента показа
ее готовности к беспрекословной субординации, что было воспринято им
как должное. А выросши-то во взрослую хозяйку дома, как от этого
подчиненного положения избавиться, как это изменить, исправить,

74

было ей непонятно. Взаимное желание подвинуться, уступить другому дорогу
прослеживается тоже, только не тогда, когда это другому необходимо,
и каждый почему-то полагает, что может читать другого мысли и угадывать,
что тому надобно, и натурально ошибается, а ведь каждый хотел как лучше.
Намерения и поступки они заранее не обсуждали, не обговаривали друг с другом,
подчас очень даже тщательно скрывали планы свои друг от друга.
Заметив, что схожая динамика отношений свойственна традиционным бракам,
авторы каждый по-своему рассматривают, какова специфика семьи Толстых.
В зрелые годы супружества Софья Андреевна
представляется увядшей и без особых посторонних интересов,
кроме детей, дома и его здоровья. А кто бы, интересно, не увял бы
от такой жизни, да и все увеличивающаяся полная зависимость от него,
блузу новую сразу заметит укоризненным взглядом, И дети выросли,
и все больше требуется им средств на существованье.
Это дает биографам разгуляться на предмет баланса агрессивно-пассивного
синдрома во взаимоотношениях в семье Толстого.
А любовь, что ж, конечно, даже наверняка
они любили друг друга, только ничему эта любовь не помогает,
когда один подчиняется другому, а чаще делает вид, больше только претензий
друг к другу и от друг друга ожиданий каких-то несбыточных,
и попытки спрятаться за эту привязанность, как за ширму,
и ничего неприятного не замечать вовсе. Именно таким способом
легче всего от любви переход к ненависти происходит.
Лев же Николаевич, наоборот, в конце жизни
жил и писал чрезвычайно активно, привык женою пользоваться
как подзаряжающей батареей для разжигания его интереса к жизни.
Так уж повелось с самого начала, с восхищенного великим писателем ее взгляда.
Теперь-то она другим способом ему свою энергию отдавала, спозаранку,
как на зарядке, еще в спальне, с утренней размолвки начиная
или с тяжелого молчанья. Потом все у нее из рук валилось.
Нервы, соли, виски натереть лавандой.
То, что уровень творческой энергии Льва Николаевича
поднимался с утра даже в старости удивительно успешно,
объясняется, видимо, включением неиссякнувшего эдипова
комплекса, провоцирующего самоутверждение за «ее» счет,
питающего на короткий срок победоносную уверенность в себе
и мужские амбиции. Он входил в кабинет раздраженный,
полный энергии и оттого довольный. Конфронтация с женою его заводила,
просыпался в нем боевой дух к петушиным военным действиям.
Неостановимый поток ее нервной речи, все что она в молодости
ему смолчала, нескончаемо-красочные ее упреки подсказывали ему мысли
о том, куда повернет диалог в романе и основательно упрощали работу
над развитием сюжета. В конце жизни у него участились
моменты воображения себя мучеником, святым и праведником.
Это опять-таки, как отмечают авторы,
обыкновенная картина развития столкновения интересов
в семьях традиционного типа, особенно при столь ощутимой разнице в возрасте.
Конфликт взаимоотношений, где любовь и ненависть сплавлялись
в какую-то неудобоваримую для выживания кашу,
и не делались попытки посмотреть на них по отдельности.
Это и сейчас кажется рискованным испытанием для эмоций,
а для других, так наоборот, без этой ревизии, без рассмотрения
по отдельности, где злаки, а где плевела, без отделения их
друг от друга нет возможности для продолженья.
Софья Андреевна постепенно превратилась

75

в хорошо исследованный психологический тип, известный
в начале века под термином «истеричка». Окончательно потеряв доверие
к мужу и зная, что замышляет против нее и детей недоброе,
по миру пустить ее и детей хочет, она контролировала каждый шаг его,
а он соответственно все более отъединялся, отгораживался, замыкался,
пытаясь платить ей тем же.
В доме-то она была главной, этой-то уж территорией
она единовластно управляла, все тут ее руками держалось,
ни воды спросить, чтоб подали, без ее ведома, ни кофе,
мериться силой в этой сфере было ему невозможно.
Возможно в конце он стал догадываться, к чему это разделение
обязанностей: мне — кабинет, а тебе — детская и кухня — приводит,
она его как бы в конечном итоге переиграла, перехитрила, победила,
но это было уже не исправить. Оба шпионили друг за другом
и оба же чувствовали себя под перекрестным надзором, несвободными,
одинокими в собственном доме. Вот чем он как раз больше всего
тяготился, напоминанием ежедневным, возвращением как бы в юность
в отцовском доме, его посещало желание вырваться все более неодолимое,
стала преследовать мысль о побеге.
В ней же прогрессировала неоправданная подозрительность,
страх потери, желание удержать состояние, права, собственность,
граничащее с безумием и замешанное на общем для такого типа отношений
убеждении, что она отдала ему всю жизнь, а он и не оценил ее жертвы.
И у нее тоже участились фантазии ощущения себя мученицей,
святой и праведницей.
Все четыре автора в разной степени применяют
психоаналитический и гендерный подход к анализу отношений
*
между

* На этом рецензия обрывается. Примечание: Он умер в 82 года довольно далеко от
дома (Марина Темкина).

76

ІІОІІИЯ

Борис Лежен

Борис Лежен родился в Киеве, учился в Ленинграде, живет в Париже.
В 1974 году он окончил художественный институт имени Репина, был
членом Союза художников, но как скульптор реализовался только во
Франции. В 1983 году он стал лауреатом Международного конкурса —
и теперь пять монументальных скульптур его работы украшают бульвар
Перейр в Париже. Кроме того, Борис Лежен — автор мемориальной
доски с портретом Осипа Мандельштама, установленной на улице Сор­
бонны в том же Париже.
В девяностые годы вышло несколько альбомов с фотографиями его
скульптурных работ, и когда сравниваешь эти произведения со стихами
Лежена, замечаешь, как в одном художнике уживаются два поэтических
начала — монументальное и лирическое. Хотя и в поэтических миниатюрах
прослеживаются черты эпоса: здесь Борис Лежен верный последователь
Эжена Гильвика с его своеобразным дыханием верлибра, где каждая поэ­
тическая ассоциация сродни скульптуре. И даже графика стиха, когда
слова нанизываются на невидимый каркас, словно вытягивая стихотворение
в воздух, напоминает о пристрастиях монументалиста.
У Лежена вышло несколько поэтических книг в переводе на французский,
он основатель литературных журналов «Корреспонденция» и «Знамения»,
но на языке оригинала печатается чуть ли не впервые.
Михаил Ясное

* * *
Уста Земли
гласили О... О...

истекая кровью
сухой тростник
окунает плавленые
следы письмен
в черноту озер

77

* * *
Вновь пришли
дети
накрыли
тело
одеждой
кукол
ветошью
ветками
тогда
комната
стала
похожа
на иней
застывший
на стекле
рельефом

кристаллы
угля
на белом
листе

♦ * «
Не стало
неба
облаков
радужной
арки
вслед дождю

песка
струящегося
меж
пальцев
шелест
времени
пены огня
прозрачные крылья
древнее право
быть
видимым
сорвана
рубашка
с тела
кожа
с костей
до пепла
лишь
луч

78

света
несет
издалека
потоком своим
взгляд
изначальный
первый
шаг
губ
движенье

НОСИЛЬЩИКИ воды
На плечах
в углублении
вывернутых
век
мужи и дети
несут
воду

опережая себя
несут
взгляд
со своим
отражением
оружием
блестит
на груди
и плечах
режущая
поверхность
воды —
влага открытого
взгляда

остановилась
река
не течет
вспять
теплоту
излучает
в ночи
* * *

Темнотою ночи
руки
увлажняют глаза
лишь теплеющий
пепел зрачок
79

ветер раздув
его плавит
цветок
серебра —
память слепого

« * *
В глубине
ее глаз
таится
блестящий
взор
античного
змея
в глубине
темноты
зрачка
в тени
стены
желания

80

ДЕБЮТ

Александр Етоев

Петербуржец Александр Етоев (р. 1953) в литературе не новичок. Как
писатель-фантаст он дебютировал в начале 90-х годов, его рассказы и повести
появлялись в коллективных сборниках и периодике. А как поэт, точнее —
автор-исполнитель, он не громко, но отчетливо заявил о себе десятилетием
раньше. Хотя довольно быстро прозаик в нем вытеснил поэта, песни и стихи
продолжали жить без оглядки на автора. И вот теперь — первая публикация
стихотворных текстов Александра Етоева на страницах периодического
издания.
М.Д.

ОСТРОВИТЯНЕ
Б.Миловидову

Ты знаешь, мы островитяне,
А с ленинградских островков
Стирает краску очертаний
Сырая тряпка облаков.
Ты знаешь, мы островитяне,
И невдомек материку
Мужская твердость обещаний
На зыбком невском берегу.
Ты знаешь, мы островитяне,
И, значит, под дождями в нас,
Как в Блоке или Мандельштаме,
Огонь фалерна не угас.
Ты знаешь, мы островитяне,
И с нашей маленькой земли
Мы тянем полными сетями
Одни заботы, не рубли.

О, поколенье, поколенье!
Скажи мне, дом мой, почему

81

Утраты, горечь и сомненье
Награда сыну твоему?
А мы с тобой островитяне,
И нас колючим ветерком
Несет от площади Восстанья
И до залива кувырком.

* * *
Мы не успели на войну, война нас пощадила.
Мы опоздали на парад, и слава нас не жгла.
Победа, рюмками звеня, за стол не посадила,
И смерть звала — не дозвалась, искала — не нашла.
Нам арестантская ладья не поднимала флага,
И облака за край земли плывут, меняя цвет,
Над Потьмой и Карагандой, над зонами ГУЛАГа,
И наша память, отболев, не тянется им вслед.
Сквозь морок листьев на заре просвечивают звезды,
Не шелохнется палый лист на утренней воде.
Но все ли, Родина моя, ты выплакала слезы,
И наша сила и печаль не в Родине, так где?

Какой, земля моя, иглой тебе не шили саван,
Каких счастливых на крови не строили хором...
Слезинка сына моего, вздох незаметный самый
Не стоит грома всех побед и славы всех корон.

Бог сердце вылепил мое из плоти, не из меди.
Как тополиный пух, душа земли моей светла...
Мы не успели на войну, жизнь выиграв у смерти.
Сын замер — в комнату влетев, пьет бабочка с цветка.

♦ * «
Стоит солдат у Мавзолея
На страже, там, где пуп земли.
Он зорко смотрит, чтоб евреи
Похитить тело не смогли.

Кругом от ихнего разгула
Житья не стало никому,
И, кто их знает, вдруг из ГУМа
Шарахнет снайпер по нему.

Стоит солдат, вчерашний школьник,
Не опуская грозных век:
Пусть люди знают, что покойник
Был очень скромный человек.

82

Он хлеб и волю дал рабочим,
Пугал врагов с броневиков,
Не пил вина и, между прочим,
Любил детей и печников.
Он очень мало брал от жизни,
В кепчонке старенькой ходил:
Кто сомневался, тем Дзержинский
Авторитетно подтвердил.

Был или пьян или безумен
Тот, кто не верил, а Ильич,
Он скромно жил и скромно умер —
Разбил беднягу паралич.
Как годы яростны и быстры,
Из камня делают песок,
Но мастера-таксидермисты
Набили тело — первый сорт,
Надежной смесью пропитали
Его штаны и пиджачок,
Чтоб их тайком не проедали
Ни моль, ни плесень, ни жучок.
А чтоб какой-нибудь разбойник
Из гроба тело не унес,
Стоит солдат, вчерашний школьник,
Стоит надежно, как утес.

МАРЦИАЛ
Мой Марциал, печаль тебе к лицу,
Мудрец и барин, баловень, пропойца.
Наш громкий век не может успокоиться
И гордый Рим стал немощен к концу...
И гордый Рим стал немощен к концу.

Ты все поешь, лаская и казня,
Любя друзей и недругов прощая.
Твоя струна, как горлинка, простая
Целит меня и мучает меня...
Целит меня и мучает меня.

Старея, Август давит тяжелей.
Блудлива слава — тешит и изменит...
Мой Марциал, и слава не заменит
Счастливый свет Испании твоей...
Далекий свет Испании твоей.

83

Дмитрий Волошенюк

Дмитрий Волошенюк, родившийся в 1961 году в Красноярске, а живший
в Ленинграде, стал одним из тех представителей ^поколения дворников и
сторожей^, творческий потенциал которых трансформировался в созида­
тельную энергию новой генерации петербургских директоров и менеджеров.
Отрадно, что, занимаясь без малого десять лет трудоемкой и не всегда
благодарной издательской деятельностью, он не оставляет творчество —
или же творчество, поэзия не оставляет его.
По существу, этой публикацией мы предваряем рубрику ^Вторая муза»,
которая появится уже в следующем номере журнала и, вероятно, в
дальнейшем станет постоянной.
М.Д.

* * *

Я видел, как молилась бабка:
Беззубо, истово и зло.
Рукою, скрюченной, как тяпка,
Она творила колдовство.
Горячий шепот возносился
К лепным оглохшим потолкам:
«Ты что ж, Никола, обленился,
Почто дождя не кличешь нам?!»

Я замер — тут не место смеху,
Ведь перед ликами святых,
Своим внучатам на потеху,
Она склонилась за других.
Ей попросить бы слезно Бога,
Чтоб в час последний, роковой,
Когда коснется смерть порога,
Глаза закрыл бы ей родной.

Так думал я, молитву слыша...
И не заметил, суд верша,
Как натолкнулся дождь на крышу —
На землю горькую спеша.

* « *
Как странно... Будто бы всегда
Ты пребывал на этом свете.
И сотворился мир тогда,
Когда твой разум душу встретил.

84

И очередности эпох
Тобой поставлена граница,
Как будто для великих слов
Открылась чистая страница.

И больше некому пенять —
Здесь скульптор и модель едины.
Ты волен снова плод сорвать
И раскусить до сердцевины.
Чтоб снова биться на земле
Стихий и времени частицей
И жизнь свою прожить во зле,
Познать которое стремился.
Как странно, странно ощущать,
Что ты еще и не родился,
И самого себя встречать —
Лишь на исписанных страницах.

85

НЯФОРЩИЯ

Вместо заключения

Итак, помалу преодолевая финансовые и организационные трудности, наш
журнал уверенно держится в запланированном графике. Еще один номер стал
фактом текущей литературной жизни — и думаем, кстати, со следующего выпуска
ее примет в «Речитативе» будет не меньше, чем материалов исторического и
теоретического плана.
Жизнь — литературная и внелитературная — подвижна; к сожалению, по
причинам отнюдь не творческим мы не смогли опубликовать произведения В.Зельченко, Т.Животовского и других авторов, анонсированных в предыдущем номере.
Но огорчаться нет смысла — хотя бы потому, что этот выпуск далеко не последний,
и не исключено, что в будущем эти имена наряду со многими и многими появятся
на страницах «Речитатива».
Да, мы все больше и увереннее думаем о будущем. Уже теперь заглядывая в
1997 год, редакция активно работает над заключительным, четвертым номером
журнала за год 1996, где будет рассказано о наших дальнейших планах и
перспективах.
Пока же сообщим, что уже в этом году у журнала должно появиться, наконец,
свое помещение — и тогда добро пожаловать на поэтические вечера, творческие
встречи, «круглые столы»; непосредственно в редакции планируется организация
подписки. А до тех пор «Речитатив» будет поступать в свободную продажу —
большей частью в книжные магазины Петербурга и Москвы. Но кроме того, почти
четверть тиража рассылается в центры русистики крупнейших университетов мира,
а также в ряд отечественных и зарубежных библиотек.
Ощутимо подняв свой тираж и став регулярным, «Речитатив» оказывается
привлекательным для рекламодателей. Низкие расценки и гибкость рекламной
политики наряду с адресностью делают рекламу высоко эффективной для тех,
например, кто осуществляет малотиражные издательские проекты, связанные не
только с поэзией, но и с культурой в широком значении слова. Разумеется, мы
по-прежнему рады и тем, кто, не имея прямого отношения к проблемам культурной
жизни, но понимая, что поэзия — род литературы, наиболее «уязвимый» в
финансовом отношении, готовы помочь нам в порядке благотворительности или,
лучше сказать, меценатства.
И еще о «коммерции» в нашем некоммерческом издании — о рубрике, которая
пока условно названа «Ярмарка». Очень часто авторы, чьи произведения отклонены
редакцией, спрашивают: «А почему?!» И частенько приходится ловить себя на
мысли, что единственным исчерпывающим ответом было бы: «А потому!» Ведь
достаточно очевидно, что объективных критериев в оценке поэтического произве­

86

дения нет (если мы не имеем дело с откровенной профанацией), во всяком случае,
«Mensura Zoili» относится к области метафор; итоговый критерий один — читатель,
а что же касается принципов отбора материалов для журнала, то их основу в
конечном итоге составляют эстетические пристрастия отбирающих, вкусовые сим­
патии и антипатии. Мы задумались: «Не может ли быть так, что при всей нашей
доброжелательности и добросовестности за чертой «Речитатива» остаются достойные
тексты?» А задумавшись, решили провести эксперимент, рассудив так: многие
поэты издают книги за свой счет — но не стоит ли прежде за несравненно меньшие
деньги «приобрести» пару страниц в авторитетном журнале поэзии, вынести на
суд читателей свои произведения (стихи, эссе, заметки, а также рецензии и пр.)
и таким образом подготовить почву для выхода этой самой книги?! Или даже
просто попробовать свой голос?! Ведь совсем не исключено, что некоторые из тех,
кто как бы бросит вызов редакции со страниц этой рубрики, в дальнейшем окажутся
в числе постоянных авторов «основной части» журнала, и — как знать! — кто-то
из них будет определять лицо российской словесности XXI века. Но спешим
заметить — журнал не забор, поэтому отбор сохраняется и в коммерческой рубрике,
хотя и превращается в основном в элементарную «бытовую» цензуру. Страничка
в разделе «Ярмарка» втрое дешевле, чем рекламная полоса, любой желающий
вправе «купить» от 1 до 3 страниц, а всего под это нововведение мы отводим
одну пятую (20%) объема журнала. Кстати, мы выборочно беремся и за издание
книг за счет авторов, обеспечивая их впоследствии рекламно-информационной
поддержкой.
Производственным и коммерческим менеджментом журнала «Речитатив» и
сопутствующих изданий занимается Творческое Объединение «Артефакт». Наш
контактный телефон прежний: 311-8873.

Рекламные расценки журнала «Речитатив» на май 1996 г.
Реклама
— 1 полоса в рекламно-информационном разделе,
а также размещение материалов на правах рекламы
на внутренних полосах — 600 000 р.
— 2-ая и 3-я полосы обложки. — 1 200 000 р.
Печать в одну краску.

Коммерческая рубрика «Ярмарка»
(публикация в журнале за счет автора)
— 1 полоса (страница) — 200 000 р.

Следующий номер журнала «Речитатив* выйдет в ноябре 1996 г.

87

Издательская фирма «Гарт-Курсив»
представляет серию

¡КЛАССИКА К ЭКЗАМЕНУ
Начиная серию «Классика к экзамену»,
мы в первую очередь стремимся помочь тем, у кого проблемы со школьной
программой. В первой книге предлагаются сокращенные примерно в три с
половиной раза тексты
двух романов Ф.МДостоевского.

Мы предвидим упреки и даже обвинения в кощунстве:
как, мол, поднялась рука?І Поднялась, представьте.
Мы делали это дело с любовью и трепетом и смеем надеяться,
что занятому сверх головы старшекласснику, если он не поленится прочесть
эту книгу, гарантировано четкое представление не только о фабуле и героях
«Преступления и наказания» и «Идиота», но и об идейной их основе, о
художественных приемах, об особенностях фразы Достоевского и много о
чем еще. Это наверняка больше, чем смутное воспоминание о фильме,
который когда-то показывали по телевидению.
Давным-давно существуют хрестоматии, которые специально предназначены
для учебного процесса. Наша серия и представляет собой хрестоматию,
только расширенную.
Многие люди, с малых лет знакомые с Дон-Кихотом, Гуливером, Робинзоном
Крузо, Гаргантюа и Пантагрюэлем, и не подозревают, что узнали об их
приключениях из сокращенных и приспособленных для детского чтения
вариантов книг, которые на самом деле написаны для взрослых. Ну, а уж
Винни Пух и Алиса пришли к ним даже не из перевода, а из пересказа.

И наконец, мы не исключаем, что кое-кого из одолевших эту сокращенную
версию, заберет любопытство. Каким образом удалось Порфирию Петровичу
так быстро взять Раскольникова «под колпак»? Какие еще мерзости творил
Лужин? Как представлял себе «тот свет» циничный самоубийца Свидригайлов?
Какие ядовитые стрелы пускал Федор Михайлович по адресу революционных
демократов вообще и романа «Что делать?» в частности? Ну что ж, в
добрый час — книгу (на этот раз полную) в руки, и впереді

Фирма «Гарт-Курсив» — весь спектр полиграфических услуг. Санкт-Петербург,
ул.Мира, 3 (ст. м. «Горьковская»).
Телефон: 351 7993

Рекламные расценки журнала «Речитатив» на май 1996 г.
Реклама
— 1 полоса в рекламно-информационном разделе,
а также размещение материалов на правах рекламы
на внутренних полосах — 600 000 р.
— 2-ая и 3-я полосы обложки. — 1 200 000 р.
Печать в одну краску.

Коммерческая рубрика «Ярмарка»
(публикация в журнале за счет автора)
— 1 полоса (страница) — 200 000 р.
Контактный телефон: (812) 311 8873

Следующий номер журнала <Речитатив> выйдет в ноябре 1996 г.