РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Литературные Памятники


Miguel de Cervantes Saavedra
LOS TRABAJOS DE PERSILES Y SIGISMUNDA


Мигель де Сервантес Сааведра
СТРАНСТВИЯ
ПЕРСИЛЕСА
и сихизмунды
Издание подготовили
СИ. ПИСКУНОВА, ВА. ВЕДЮШКИН, А.В. СЕРЕБРЕННИКОВ
Научно-издательский центр «ЛАДОМИР»
«Н а у к а»
Москва


РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»
Серия основана академиком С.И. Вавиловым
МЛ. Андреев, В.Е. Багно (заместитель председателя),
ГА. Велигорский (ученый секретарь), Т.Д. Венедиктова,
Р.Ю. Данилевский, Н.Н. Казанский, Н.В. Корниенко (заместитель председателя), Я.Б1. Куделин (председатель), А.В. Лавров, А.М. Молдован, С.И. Николаев, Í0.C. Осипов, Л4Я. Островский, £.5. Халтрин-Халтурина, 7CÆ Чекалов
Ответственный редактор Багно
ISBN 978-5-86218-636-9
© В.А. Ведюшкин. Примечания, список иллюстраций, 2023.
© Ю.Б. Корнеев. Перевод, наследники, 2023.
© Н.М. Любимов. Перевод, наследники, 2023.
© С.И. Пискунова. Перевод, статьи, примечания, 2023. © А.В. Серебренников. Перевод, статья, 2023.
© Н.А. Барбашова. Оформление, 2023.
© Научно-издательский центр «Ладомир», 2023.
© Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, оформление), 1948 (год основания), 2023.
Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом без договора с издательством запрещается


Титульная страница первого издания «Странствий Персилеса и Сихизмунды» (Мадрид. 1617)


СТРАНСТВИЯ
ПЕРСИЛЕСА
и сихизмунды
Северная история


ОЦЕНОЧНОЕ
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Я, ХЕРОНИМО НУНЬЕС Д Е ЛЕОН1,
что члены Совета, рассмотрев книгу, именуемую «История странствий Персилеса и Сихизмунды», сочиненную Мигелем де Сервантесом Сааведра и напечатанную по их дозволению, оценили каждый лист этой книги2 в четыре мараведи3, а поелику в ней имеется пятьдесят восемь таковых листов, то ее цена в целом составит двести тридцать два мараведи, и по этой цене, и не большей, ее приказано продавать, и это оценочное свидетельство должно бьггь помещено в начале каждого напечатанного экземпляра. Для оповещения об этом по велению вышеназванных членов Совета и по прошению со стороны упомянутого Мигеля де Сервантеса4 даю
В книге — пятьдесят восемь листов, и если считать по четыре мараведи, то ее цена доходит до шести реалов5 двадцати восьми мараведи.
письмоводитель Его королевского Величества и Королевского совета,
удостоверяю,
это свидетельство.
Писано в Мадриде двадцать третьего декабря тысяча шестьсот шестнадцатого года.


СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБ ОПЕЧАТКАХ
Эта книга, именуемая «История странствий Персилеса и Сихизмунды»1, соответствует своему оригиналу2. [Свидетельство] дано в Мадриде, пятнадцатого числа месяца декабря тысяча шестьсот шестнадцатого года.
Лиценциат Мурсия де ла Льяна:3


ПРИВИЛЕГИЯ
ВО ВНИМАНИЕ К ТОМУ, что от вас, донья Каталина де Саласар, вдова Мигеля де Сервантеса, поступил к Нам доклад о том, что названный Мигель де Сервантес оставил после себя сочиненную им книгу, именуемую «Странствия Персилеса», в кою он вложил много труда и усердия, и вы просите, чтобы Мы повелели дать вам разрешение печатать ее с привилегией сроком на двадцать лет или на столько, сколь Нам будет угодно, это было рассмотрено членами Нашего Совета1 и установлено, что книга отвечает всем требованиям Нашего последнего указа о книгопечатании2 и решению, чтобы по Нашему повелению вам была выдана просимая вами грамота, и Мы это решение одобряем и предоставляем вам привилегию и даем право вам или тому, кто приобретет у вас права3, но никому другому, печатать и продавать эту книгу на протяжении начинающихся десяти лет, которые будут отсчитываться со дня выдачи этого разрешения, в соответствии с оригиналом, рассмотренным Советом, каковой оригинал будет скреплен печатью и заверен подписью Херонимо Нуньеса де Леон4, актуариуса, заседающего в Совете. Посему до того, как книга появится в продаже, вы предоставите ее напечатанный экземпляр, вместе с упомянутым оригиналом, в Совет для доказательства того, что книга соответствует оригиналу, что наглядно подтверждено, и что назначенный по Нашему повелению сверщик просмотрел названную книгу, сверив ее с оригиналом и сделав исправления по оршина-


12
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
лу. И Мы повелеваем типографу, каковой будет печатать названную книгу, чтобы он не делал оттисков титульного и первого листа и не предоставлял более одного экземпляра напечатанной книги автору или тому лицу, которое оплачивает издание5, а также тем, кто делает сверку и оценку книги, до того как книга будет исправлена и оценена членами Совета; и когда всё будет сделано так и не иначе, печатайте книгу вместе с титульным и первым листом, где будут помещены эта привилегия, а также одобрение, оценочное свидетельство и свидетельство об опечатках; и ни вы, ни какое-либо другое лицо не имеете права продавать книгу, если не будут соблюдены все эти условия, под страхом быть привлеченными к суду и наказанными в соответствии с законами и указом о книгопечатании, действующим в Наших королевствах6.
И Мы повелеваем, чтобы в течение упомянутых десяти лет никакое лицо, не имея на то вашего разрешения, не могло бы ее ни печатать, ни продавать под угрозой того, что тот, кто ее напечатает, лишится всего сделанного им издания, шрифтов и наборных листов книги и, более того, подвергнется штрафу в пятьдесят тысяч мараведи7, из коих третья часть будет передана Нашему Совету, другая треть — судье, который вынесет приговор, и еще треть — лицу, заявившему о преступлении.
Повелеваем членам Нашего Совета, председателям и оидорам Наших аудиенсий, алькальдам и алыуасилам Нашего Дома и Двора, а также канцеляриям, и всем коррехидорам и асисгенте, губернаторам, алькальдам, главным и ординарным8, и другим судьям и судебным службам во всех больших


Привилегия
13
и малых городах и селениях Наших королевств и в сеньориях9 охранять ваши интересы и следить за исполнением этого указа, не отступая ни на шаг ни от его смысла, ни от его формы.
Исполнено в Сан Лоренсо10 двадцать четвертого числа сентября месяца тысяча шестьсот шестнадцатого года.
Я, КОРОЛЬ.
По приказу Короля, нашего повелителя,


ОДОБРЕНИЕ
По повелению Ваших Высочеств1
я просмотрел книгу «Странствия Персилеса и Си- хизмунды» Мигеля де Сервантеса Сааведры, славного сына нашего народа и прославленного отца стольких достойных сыновей2, счастливо умноживших нашу славу, и не нашел в ней ничего, что противоречило бы нашей святой католической вере и нашим нравам, но много такого, что является благочестивым и приятственным отдохновением, а посему о книге этой можно сказать то же, что сказал св. Иероним о «Комментариях» Оригена к «Cantares»: «Cum in omnibus in hoc seipsum superavit Orígenes»:*’ 3 считаю, что из всего, что было им написано, ничто не может превзойти это произведение в изобретательности, учености и занимательности; это — лебединая песнь его доброй старости, пропетая в тисках смерти и рожденная его благословенным даром. Таково мое мнение. В чем удостоверяю — и проч.
Писано в Мадриде,
девятого сентября тысяча шестьсот шестнадцатого года.
* «Ориген, [превосходя] всех во всех [прочих], в этом превзошел самого себя» (лат.).


От дона
Франсиско де Урбина —
МИГЕЛЮ
А е
СЕРВАНТЕСУ,
прославленному и христианскому сочинителю наших дней, которого терциарии ордена Святого Франциска несли хоронить с открытым лицом, что и подобало ему как терциа- рию
эпитафия
с?десь, о путник, остов бренный, Здесь — Сервантес-пилигрим; Прах его землей храним,
Имя ж — нет: оно нетленно. Путь прошел он свой смиренно; Не бывать ему забытым,
Быть твореньям знаменитым — Ведь отсюда в мир иной До конца он путь земной Прошагал с лицом открытым.


На
могилу
МИГЕЛЯ
СЕРВАНТЕСА
СААВЕДРЫ -
Луис Франсиско КАЛЬДЕРОН, Христом вразумленный
сонет
Вт мрамор (путник, подними чело!) —
В сей урне след мы наблюдаем тленный, Здесь видим пепел гения священный Забвенью и презрению назло.
Не столь песчинок велико число,
Омытых славным Тахо, сколь почтенно Число тех языков, что вдохновенно Язык его хвалой превознесло.
Был ярок блеск чудесных сочинений,
Возвышен слог, что всем дарил отраду, Внушал всем нравственность и Божий страх,
И гению его испанский гений
Вручил признанье вечное в награду, Рыданьем вечным орошая прах.


дону ПЕДРО
ФЕРНАНДЕСУ ДЕ КАСТРО,
графу Лемосу,
Андраде и Вильяльбе, маркизу Саррии, палатному дворянину, председателю Высшего совета по делам Италии, командору энкомьенды Ла Capea ордена Алысантара
Е ХОТЕЛ БЫ Я, чтобы те старинные строфы, которые в свое время таким успехом пользовались и которые начинаются словами:1 «Уже я ногу в стремя заношу», — вполне пришлись к месту в этом моем послании, однако я могу начать его почти так же:
Уже я ногу в стремя заношу,
Охваченный предсмертною тоскою,
И эти строки Вам, сеньор, пишу.
Вчера меня соборовали, а сегодня я пишу эти строки; время идет, силы слабеют, надежды убывают, а


18
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
между тем желание жить остается самым сильным моим желанием, и не хотелось бы мне скончать свои дни, прежде чем я не облобызаю стопы Вашей Светлости, и столь счастлив был бы я видеть Вашу Светлость благоденствующим в Испании2, что это могло бы вдохнуть в меня жизнь. Но если уж мне положено умереть, да исполнится воля Небес. Вы же, Ваша Светлость, по крайней мере будете знать об этом моем желании, равно как и о том, что Вы имеете во мне преданнейшего слугу, готового пойти больше чем на смерть, дабы доказать Вам свое рвение. Со всем тем я заранее радуюсь прибытию Вашей Светлости, ликую, представляя себе, какими рукоплесканиями будете Вы встречены, и торжествую при мысли о том, что надежды мои, внушенные мне славой о доброте Вашей Светлости, оказались не напрасными. В душе моей всё еще живут дорогие образы «Недель в саду»3 и «Достославного Бернардо»4. Если ж, на мое счастье, выпадет мне столь великая удача, что Небо продлит мою жизнь, — впрочем, это будет уже не просто удача, но чудо, — то Вы их увидите, а с ними и конец «Галатеи», которая Вашей Светлости пришлась по вкусу5. Да почиет же благодать Господня на этих моих будущих трудах, равно как и на Вашей Светлости.
Писано в Мадриде,
тысяча шестьсот шестнадцатого года апреля девятнадцатого дня.
Слуга Вашей Светлости,
{А/10лАА&


ПРОЛОГ
AME ДНИ, любезнейший читатель, возвращаясь с двумя приятелями из прославленного селения Эскивиас1, прославленного по тысяче причин (первая из которых — знатные родословные его жителей2, вторая — его, еще более знатные, вина3), я услыхал позади быстрый топот, словно нас старались догнать, в чем мы и удостоверились, как скоро нам крикнули, чтобы мы не очень спешили. Мы остановились, и к нам подъехал на ослице студент-простолюдин, о чем свидетельствовало и его одеяние: на ногах у него были суконные полугамаши4, башмаки без задников с круглыми носками5, сбоку висела зачехленная шпага6, на плечи же он накинул засаленную пелерину с тесемками;7 по правде сказать, тесемок у него было всего две, и оттого пелерина поминутно съезжала набок, так что ему стоило больших трудов и усилий поправлять ее. Поравнявшись с нами, он сказал:
— Ваттти милости, как видно, спешат просить места или же пребенды у его преосвященства архиепископа Толедского8, а то и у самого короля: ведь они оба теперь в столице — иначе зачем бы вам мчаться так, что даже моя ослица, многих опережавшая, не могла вас догнать?
На это один из моих спутников ответил так:


20
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Лошадь сеньора Мигеля де Сервантеса тому виною, ибо у нее чересчур длинный шаг.
При слове «Сервантес» студент, соскочив с седла и растеряв все свои дорожные принадлежности, причем в одну сторону полетела дорожная сумка, в другую — обвязанная веревками скатка, бросился ко мне и, схватив меня за левую руку9, воскликнул:
— Ах, так вот он, однорукий мудрец, наше всё, так вот он, забавный писатель, утеха муз!
Выслушав столь великую похвалу моим достоинствам, в столь кратких словах выраженную, я почел невежливым на нее не ответить и, обняв студента за шею, после чего пелерины на нем не оказалось вовсе, заметил:
— В это заблуждение введены по незнанию многие ценители искусства. Да, сеньор, я — Сервантес, но не утеха муз, и все прочие небылицы, которые ваша милость обо мне наговорила, также ко мне не относятся. Садитесь же на свою ослицу — и давайте проведем остаток пути в приятной беседе.
Учтивый студент так и сделал; тронув поводья, мы не спеша поехали дальше, и, как скоро у нас зашел разговор о моей болезни, добрый студент отнял у меня всякую надежду на выздоровление, сказав:
— Болезнь ваша именуется водянкой10, и ее не излечить всем водам Океана, если б даже вы стали принимать их по капле. Впрочем, сеньор Сервантес, пейте умеренно, не забывайте про еду, и вы поправитесь без всяких лекарств.
— Это мне многие говорили, — возразил я, — однако ж не пить я не могу, ибо это значит отказать себе в том удовольствии, ради- которого я словно появился на свет божий. Дни мои сочтены, равно как и удары моего пульса, который, судя по записям, пере¬


Пролог
21
станет биться, самое позднее, в ближайший воскресный день11, и то будет последний день моей жизни. В тяжелую минуту встретились мы с вами: ведь у меня даже нет времени для того, чтобы поблагодарить вас как должно за ваше внимание.
Между тем мы подъехали к Толедскому мослу12, и тут нам надлежало расстаться, ибо путь студента лежал через Сеговийский мост13. Молва заботливо сохранит описанное мной происшествие, друзья с приятностью станут о нем рассказывать, мне же еще приятнее будет их слушать. Я еще раз обнял студента — он ответил мне тем же, потом хлестнул свою ослицу и уехал, оставив меня в столь же скверном расположении духа, сколь скверно умел он сидеть верхом, что могло бы дать моему перу великолепный повод позабавиться, но времена уж не те.
А вдруг да настанет такая пора, когда, связав порванную нить, я доскажу всё, чего здесь недостает и что следовало бы сказать?
Простите, радости! Простите, забавы! Простите, веселые друзья!
Я умираю
в надежде на скорую и радостную встречу с вами в мире ином.


КНИГА ПЕРВАЯ
истории
«Странствия Персилеса и Сихизмунды»
ГЛАВА ПЕРВАЯ
P О М К О кричал варвар Корсикурб1 возле узкого входа в глубокое подземелье, представлявшее собой скорее склеп, нежели темницу, для множества заживо здесь погребенных. И хотя этот страшный, леденящий душу крик слышен был и вблизи, и вдали, однако же слов, произносимых варваром, не понимал никто из пленников кроме несчастной Клелии, которая вследствие множества злоключений2 вынуждена была стать смотрительницей этой тюрьмы.
— Эй, Клелия! — кричал варвар. — Я сейчас спущу веревку за тем юношей, которого мы назад тому два дня к тебе препроводили, только пусть руки у него так и будут связаны за спиной! Да вот еще что: нет ли среди женщин, в прошлый раз захваченных нами, такой, что была бы


Книга первая...
23
достойна попасть в наше общество и насладиться ярким светом и живительным воздухом?
Сказавши это, варвар начал спускать в подземелье толстую пеньковую веревку, а немного погодя с помощью еще четверых варваров вытащил наверх юношу на вид лет девятнадцати—двадцати; руки у юноши были скручены за спиной, под мышки просунута веревка; на нем был грубый матросский бушлат, красоту же юноши описать невозможно. Варвары первым делом проверили крепость наручников и веревок, коими у юноши были связаны назади руки, взбили ему волосы, вившиеся бесчисленными золотыми кольцами3, вытерли ему лицо, и открывшиеся их взору дивные его черты поразили и тронули сердца тех самых людей, что собирались вести его на казнь. Лицо славного юноши не выразило отчаяния, напротив того: окинув радостным взором небосвод, он заговорил, и не дрожал у него от страха голос и вполне повиновался ему язык:
— Хвала вам, необозримые небеса, за то, что вы по милосердию своему судили мне умереть здесь, — ибо здесь мою кончину озарит ваш свет, — а не в этой глухой темнице, где бы ее зловещий окутал мрак! Тяжко умереть без покаяния, — ведь я христианин, — однако ж несчастья мои таковы, что я не могу не желать себе смерти, не могу не призывать ее.
Варвары не постигали смысла его речей, ибо он говорил на языке, им неведомом. Завалив вход в подземелье огромным камнем, они повели всё так же скованного юношу на морской берег, к коему было причалено сооружение из бревен, связанных крепкими лианами и гибкими ивовыми прутьями4. Юноша тотчас догадался, что сооружение это представляет собою плот, на котором варвары переправляются на другой остров, видневшийся в двух-трех милях отсюда5. Варвары, нимало не медля, прыгнули на плот, усадили пленника, сами сели вокруг него, а затем один из них схватил преогромный лук, вложил в него невероятных размеров стрелу, коей наконечник сделан был из кремня6, с великою поспешностью натянул тетиву и с таким видом нацелился в юношу, как будто хотел пронзить ему грудь. Другие варвары взяли три толстые палки, коим была придана форма вёсел, после чего еще один


24
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
варвар сел за руль, а трое стали грести7 по направлению к другому острову.
Прекрасный юноша, с минуты на минуту ожидавший, что в него смертоносная вопьется стрела, пригнул голову, стиснул зубы, сдвинул брови и, совершенное храня молчание, мысленно обратился с мольбой к Небесам, но с мольбой не о том, чтобы они избавили его от столь же близкой, сколь и лютой казни, но о том, чтобы они послали ему сил ее претерпеть.
Красота юноши смягчила жестокое сердце варвара-лучника, и он, приняв в рассуждение, что не такого рода казнь готовится юноше и что всё время целиться в него из лука — это равносильно медленному убийству, бросил лук и, приблизившись к пленнику, знаками постарался ему объяснить, что не собирается убивать его.
Плот между тем достигнул середины пролива, разделявшего два острова, но тут внезапно поднялась буря8, до того сильная, что столь неопытным мореходам, да еще на плоту, выдержать ее было немыслимо, а плот сейчас же начало трепать, и он распался на части, на одной из коих, состоявшей из шести бревен, очутился юноша, который еще так недавно готовился к иной смерти — к смерти от стрелы вражьей, но не в пучине морской.
Взвихрились водяные смерчи, сшиблись грудью налетевшие с разных сторон шквалы, утонули варвары, бревна со скованным пленником унесло в открытое море, валы росли, заслоняя от него небо, и он даже не находил в себе сил молить его о том, чтобы оно сжалилось над ним, и всё же оно над ним сжалилось, ибо яростные беспрестанно вздымавшиеся волны, поминутно обрушивавшиеся на бревна, не смыли с них пленника, но повлекли его на морской простор, а как у пленника руки были скручены за спиной, то и не мог он за что-либо уцепиться и что- либо предпринять.
Так унесен был пленник в открытое море, а море тем временем немного успокоилось и утихло, и плотик каким-то чудом пригнало к одной из оконечностей острова, где он от ярости волн и укрылся. Измученный юноша сел и, посмотрев вокруг, обнаружил невдалеке корабль, который, как в надежной гавани, стоял в этой бухте.


Книга первая...
25
С корабля между тем заметили плотик и что-то на нем маячившее и, дабы удостовериться, что же это такое, спустили на воду шлюпку; шлюпка приблизилась к бревнам, и тут моряки увидели прекрасного, но уже выбившегося из сил юношу. Преисполнившись жалости, моряки поспешили переправить его на корабль, все же, кто на нем находился, приключению сему подивились.
Юноше помогли подняться на корабль, но тут ноги у него подкосились от слабости (ведь он уже целых три дня не ел), от усталости, от всего, что пришлось ему испытать, будучи игралищем волн, и он как подкошенный повалился на палубу, при виде чего капитан корабля, движимый великодушием и непритворным участием, велел сей же час оказать ему помощь. И тут одни давай освобождать юноше руки, другие побежали за сушеными плодами9 и душистыми винами, каковые средства вновь привели от смерти к жизни изнемогшего юношу, после чего он вперил очи в капитана, коего привлекательная наружность, а также богатое одеяние не только остановили на себе его взор, но и пробудили в нем дар речи.
— Сострадательные Небеса да вознаградят тебя, участливый сеньор, за то добро, которое ты мне сделал! — воскликнул юноша. — Душевные муки переносятся тяжело, если человек не преодолеет немощь телесную. Я в жалком нахожусь положении и могу отплатить тебе за твое благодеяние одною лишь признательностью. И если подобает такому обездоленному человеку, как я, отзываться о самом себе с похвалой, то я осмелюсь утверждать, что в целом мире нет никого, кто испытывал бы сейчас более сильное чувство благодарности, нежели я.
Сказавши это, он попробовал приподняться, дабы, подойдя к капитану, припасть к его стопам, однако ж то было ему не под силу: трижды пытался он встать и всякий раз снова валился на пол. Тогда капитан распорядился унести его в каюту, положить на две циновки и, сменив мокрую его одежду на чистую и сухую, ничем более не нарушать сон его и покой.
Приказ капитана тотчас же стали приводить в исполнение, и сам юноша беспрекословно ему повиновался; когда же юноша поднялся с пола, капитан не мог не подивиться его статности, и сейчас уже кали-


26
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
тану не терпелось узнать, кто таков этот юноша, как его зовут и как он в столь бедственном очутился положении. Учтивость взяла, однако ж, в капитане верх над любопытством, и он рассудил так: пусть юноша прежде наберется сил, а потом уже удовлетворит его любопытство.
ГЛАВА ВТОРАЯ первой книги
О ИСПОЛНЕНИЕ приказа капитана моряки оставили юношу одного, дабы он спокойно уснул, однако юношу осаждал рой печальных мыслей и сон не мог преобороть душевное его волнение, а тут еще слуха его достигли тяжкие вздохи и скорбные пени, доносившиеся, как ему показалось, через перегородку из соседнего помещения, что заставило юношу напрячь внимание, и тогда он услышал такие слова:1
— В горький и недобрый час зачали меня мои родители, и не под счастливой звездой мать моя вышвырнула меня на свет, — да, именно вышвырнула, а не произвела, ибо о моем рождении иначе не скажешь. Вотще надеялась я, что вдоволь нагляжусь в этой жизни на свет божий, — надежда моя меня обманула: на мою погибель, меня собираются продать в рабство, а ведь с таким несчастьем никакое другое сравниться не может!
— Послушай меня, незнакомка! — воскликнул тут юноша. — Если правда, что человек, поведав другому свои испытания и горести, чувствует облегчение, то приблизься, приникни к этой щели в перегородке и поведай мне всё, что суждено тебе было испытать и претерпеть, и коли я не сумею тебя утешить, то по крайности участие ты во мне встретишь.


Книга первая...
27
— Ну, так выслушай же меня! — отвечали ему из-за перегородки. — Я поведаю тебе в коротких словах всю правду о той несправедливости, которую судьба по отношению ко мне учинила, но только я бы хотела знать, кому я буду рассказывать. Уж не тот ли ты юноша, которого назад тому несколько часов полумертвым подобрали на плоту, заменявшем, как слышно, корабль неким варварам, населяющим остров, к коему мы, укрываясь от бури, пристали?
— Я самый, — отвечал юноша.
— Но кто же ты? — допытывался голос из смежного помещения.
— Это я тебе скажу потом; сначала сделай мне одолжение, расскажи историю своей жизни — из тех твоих слов, что различил мой слух до беседы с тобой, я заключаю, что жизнь твоя сложилась несчастливо.
На это ему ответили так:
— Ну, слушай же, — я поведаю тебе вкратце свои невзгоды. Капитан и командир этого корабля — Арнальд, наследный принц Дании2, и ему во власть многоразличные и необычайные события отдали одну знатную девушку, бывшую мою госпожу, такую красавицу, с которой, на мой взгляд, не может идти в сравнение ни одна из красавиц, ныне здравствующих на свете, и перед которой меркнет самое живое воображение. Благоразумие ее равно ее пригожеству, злополучие же — благоразумию ее и красоте; имя ее — Ауристела;3 родители ее — королевского рода, правящего державою богатейшею4. Так вот, эта самая девица, о которой можно сказать, что она выше всяких похвал, была продана в рабство5, и купил ее Арнальд, а купив, так страстно и так искренне полюбил ее и любит ныне, что неоднократно намеревался сделать ее не рабынею своей, но госпожою и законною супругою и притом с дозволения своего родителя — короля, который рассудил, что в силу редких своих душевных свойств, а равно и привлекательной наружности, Ауристела и на более высокий сан, нежели на королевский, притязать достойна. Ауристела, однако ж, воспротивилась. «Я дала обет безбрачия, — объявила она6, — и ни при каких обстоятельствах его не нарушу, как бы меня ни улещали и какою бы лютою смертью ни грозили». Со всем тем Арнальд не переставал питать надежды и робкие лелеять мечты, — он утешал себя тем, что ему придут на помощь


28
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
быстротечное время и изменчивость женского нрава. Случилось, однако ж, так, что, когда госпожа моя Аурисгела гуляла однажды по берегу моря, ибо она была на положении не рабыни, но королевы, к берегу пристали корсарские суда, и корсары, похитив Ауристелу, увезли ее неведомо куда7. Принц Арнальд вообразил, что это те самые корсары, которые уже однажды ее похитили и продали ему, ибо они рыщут по всем морям, островам и рекам, похищая или покупая самых красивых девушек, дабы продать их с барышом на этом острове, к коему мы, как слышно, причалили, а живут здесь варвары, народ дикий и жестокий, каковые варвары по внушению то ли демона, то ли престарелого кудесника, слывущего у них мудрейшим из мудрецов8, почитают за верное и непреложное, что от них должен произойти некий царь, который завоюет и покорит полмира. Кто будет их чаемый царь — они не знают, вот почему кудесник, дабы узнать, дал такой наказ: убивать всех мужчин, которые на их остров прибудут, у каждого из них вырезать и сжигать сердце, и пепел, растворенный в воде, давать пить знатнейшим варварам острова9, а еще он дал особый наказ: кто из этих варваров выпьет такой порошок, не поморщившись и не извергнув его, того-де им надлежит избрать своим царем, но только мир завоюет не он, а его сын. Еще он приказал держать на острове всех девиц, которых им случится похитить или же купить, и самую из них пригожую без промедления доставить тому варвару, которому прием порошка доблестное сулит потомство. С этими похищенными или же купленными девицами варвары обходятся хорошо — только в этом одном они и проявляют себя не как варвары; покупают же они девушек по баснословным ценам и расплачиваются слитками золота и чистейшими жемчужинами, коими море в этих краях преобильно, — вот почему, влекомые жаждой барыша и наживы, многие туземцы стали корсарами и работорговцами.
Как я уже сказала, Арнальд вообразил, что Аурисгела, половина его души10, без которой он не может жить, находится на этом острове, и, дабы в том увериться, он приказал продать меня варварам с тем, чтобы я всё у них там выглядела и вызнала; и, как скоро море утихнет, он тот же час причалит к берегу и совершит сделку. Теперь ты можешь судить, есть у меня повод роптать или нет, — ибо какая участь меня


Книга первая...
29
ожидает? Мне придется жить среди варваров, а между тем я не настолько красива, чтобы мне можно было надеяться стать царицей, особливо если злая судьба привела на этот остров мою госпожу — несравненную Ауристелу. Вот отчего я вздыхаю, вот чего я страшусь и вот почему я ропщу.
Сказавши это, голос за стеною умолк, а у юноши в горле застрял ком, однако ж, приникнув к перегородке и обильными оросив ее слезами, он сделал над собой усилие и спросил, есть ли хоть какие-нибудь основания предполагать, что Арнальд воспользовался невинностью Ауристелы, или же Ауристела, любя кого-то другого, пренебрегла Ар- нальдом и отвергла тот богатый дар, который он ей сулил, а именно королевскую корону, оттого что в иных случаях законы любви имеют- де над человеком более сильную власть, чем даже законы религии.
Ответ был таков: хотя, мол, она предполагает, что у Ауристелы был случай полюбить некоего Периандра11, который вывез ее из родного края, — благородного юношу, отличными свойствами души снискавшего благоволение всех, кому приходилось с ним сталкиваться, однако ж Ауристела, вознося в своей недоле непрестанные жалобы к Небу и при всех прочих обстоятельствах, ни разу не произнесла его имени.
Юноша спросил, знает ли она Периандра; она же ответила ему, что не знает, но что, по всей вероятности, это он увез ее госпожу, а она к ней поступила в услужение уже после того, как Периандр вследствие роковой случайности ту оставил.
В это время кто-то сверху окликнул Таурису12 (так звали ту, что повествовала о своей злой доле), Тауриса же, услышав, что ее зовут, сказала:
— Ветер, вне всякого сомнения, упал, море утихло, — вот почему меня, злосчастную, кличут: хотят превратить в предмет купли-продажи. Кто бы ты ни был, оставайся с Богом, и да хранит тебя Небо от продажи в рабство на сей остров, где на прахе твоего сердца станут испытывать достоверность бессмысленного и нелепого пророчества: надобно тебе знать, что бесчеловечные островитяне для осуществления заветной своей мечты нуждаются не только в девушках, но и в сердцах мужчин.


30
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Тут они расстались: Тауриса поднялась на палубу, а юноша призадумался, но затем, встряхнувшись, объявил, что хочет встать, и попросил дать ему одеться. Ему принесли бушлат, но не из парусины, а из зеленой камки13.
Когда же он поднялся на палубу, Арнальд, выразив на своем лице удовольствие, усадил юношу рядом с собой, а Таурису тем временем облачали в роскошный и изящный наряд, придававший ей сходство с нимфами и гамадриадами14.
Меж тем как юноша любовался сим зрелищем, Арнальд успел рассказать ему о сердечных своих делах, а равно и о своих замыслах, после чего обратился к юноше за советом, как ему поступить, и спросил его мнения, разумны ли те меры, какие он, Арнальд, принял, дабы напасть на след Ауристелы.
Юноша, у которого после разговора с Таурисой и рассказов Ар- нальда голова шла кругом от всевозможных догадок и подозрений и надрывалась душа при мысли о том, что может случиться с Ауристе- лой, если она точно находится у варваров, ответил так:
— Сеньор! Молод я еще давать советы, но я твердо намерен оказать тебе услугу, ибо ты меня спас от смерти, ты меня приютил и осыпал милостями, и в благодарность я готов отдать за тебя мою жизнь. Меня зовут Периандром, я от благороднейших происхожу родителей, однако знатность моя равна моей незадачливости и злополучию, злополучие же мое велико, и сейчас не время о нем рассказывать. Аурисгела, которую ты разыскиваешь, — это моя сестра, и я ее также разыскиваю, ибо год тому назад мы по роковому стечению обстоятельств потеряли друг друга из виду. Ты назвал мне ее имя, описал ее красоту, и у меня не остается сомнений, что то исчезнувшая сестра моя, для спасения которой я готов пожертвовать не только своею жизнью, но и радостью встречи с ней, а между тем выше этой радости для меня ничего быть не может. И вот, страстно желая найти Аурисгелу, я перебрал в уме множество различных способов и в конце концов остановился на таком, который, являясь для меня наиболее опасным, в то же время кажется мне наивернейшим и кратчайшим. Ты, сеньор Арнальд, порешил продать варварам эту девушку, дабы, находясь у них в руках, она удосто¬


Книга первая...
31
верилась, находится ли у них в руках Ауристела, о чем ты сможешь узнать наверное, как скоро вновь причалишь к Острову Варваров и продашь им еще одну девицу, — тогда Тауриса каким-нибудь образом уведомит тебя, что Ауристелы на острове нет или же, наоборот, что она здесь, вместе с другими девицами, коих для известной цели держат у себя варвары и коих они так охотно покупают.
— Совершенная правда, — подтвердил Арнальд. — Я остановил свой выбор сначала на Таурисе, а не на какой-либо другой девушке из тех, кого мы с этой целью держим на корабле, — остановил потому, что она хорошо знает Аурисгелу: ведь она была ее служанкой.
— Замысел в высшей степени хитроумный, — заметил Периандр. — Сдается мне, однако ж, что лучше меня никто с подобным поручением не справится. Мой возраст, моя наружность, то участие, которое я принимаю в судьбе Ауристелы, равно как и то обстоятельство, что Аурис- телу я отлично знаю, — всё побуждает меня отважиться на этот шаг. Подумай, сеньор, над моим предложением и решения своего не откладывай, ибо в случаях трудных и многосложных дело должно идти следом за словом.
Проникшись доводами Периандра, Арнальд тот же час стал приводить его замысел в исполнение, невзирая на некоторые с ним сопряженные трудности, и велел облачить Периандра в один из многочисленных и роскошных женских нарядов, которые он хранил на тот случай, если Ауристела найдется, и в этом наряде Периандр всем показался самой красивой и самой статной девушкой, какую взор человеческий когда- либо видел и с которой могла бы соперничать одна лишь красавица Ауристела. Моряки залюбовались, Тауриса пришла в изумление, принц же смутился, и, когда бы Периандр до этого не сказал ему, что он брат Ауристелы, мысль о том, что это мужчина, а не женщина, пронзила бы Арнальду сердце беспощадным копьем ревности, коего острие самому острому алмазу не уступает;15 я хочу сказать, что ревность пробивает наипрочнейшую броню уверенности и благоразумия, какою облекаются иные любящие сердца.
Как скоро переодевание было закончено, корабль отвалил от берега, — так варварам легче было его заметить. Арнальд, жаждавший по¬


32
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
лучить весть об Ауристеле, даже не спросил Периандра, кто таковы он и его сестра и какие обстоятельства довели ее до обстоятельств крайних, а между тем здравый смысл требует сначала узнать человека, а потом уже ему довериться. Но таково свойство влюбленных: прежде всего они напрягают мысль в поисках средств для достижения своей цели, и только потом их любознательность устремляется и в других направлениях, — вот почему Арнальд не успел расспросить Периандра о том, что ему надлежало знать и о чем он впоследствии всё же узнал, но узнал тогда, когда это уже было для него бесполезно.
Отойдя, как уже было сказано, на некоторое расстояние от острова, моряки украсили корабль вымпелами и флагами, и эти развевавшиеся на ветру вымпелы и словно касавшиеся воды флаги тешили и ласкали взор. Тихое море, ясное небо, звуки труб и других инструментов, столь же воинственные, сколь и веселые, — всё это поднимало дух моряков. Между тем в душе у варваров корабль, который они увидели вблизи, поднял тревогу, и, вооружившись луками и вышеуказанных размеров стрелами, они высыпали на берег.
Когда же корабль подошел к острову на расстояние меньше одной мили, вся многочисленная судовая тяжелая артиллерия произвела салют, на воду спустили шлюпку, в шлюпку сошли Арнальд, Тауриса, Периандр и шесть моряков и, в знак того, что цели у них мирные, помахали прикрепленным к копью белым полотнищем (этот обычай принят едва ли не во всём подлунном мире), а что с ними случилось далее, о том будет рассказано в следующей главе16.


Книга первая...
33
ГЛАВА ТРЕТЬЯ первой книги
Л Ю П К А приближалась к берегу, а варвары тем временем сгрудились на берегу: каждому хотелось прежде других удостовериться, что за люди сидят в этой шлюпке; как же скоро на шлюпке подали сигнал, что не войной на них идут, а с целями мирными, варвары стали размахивать копьями со штандартами, пустили в воздух множество стрел, а иные выказали невероятную легкость движений в прыжках.
Шлюпке, однако ж, не удалось пристать к берегу, ибо море в это время заштилело (в здешних краях, так же точно, как и у нас, бывают приливы и отливы). Тогда варвары числом до двадцати человек двинулись пешком по мокрому песку и подошли так близко к шлюпке, что могли до нее дотянуться. На руках они несли женщину, хотя по наружному виду и вйрварку, однако ж красавицу необыкновенную, и эта женщина, прежде чем кто-либо успел слово молвить, заговорила на языке польском:1
— Наш государь, или, вернее сказать, наш правитель, просит вас, чужестранцы, сказать ему, кто вы такие, зачем пожаловали и чего вам требуется. Если вы хотите продать какую-нибудь девицу, то мы вам за нее очень хорошо заплатим; если же у вас другого рода товар, то мы в нем не нуждаемся, — на нашем острове, хвала Небесам, есть всё необходимое, и мы не испытываем необходимости за чем-либо ездить в другое место.
Арнальд прекрасно понял ее, а потом задал ей вопрос, кто она такая: варварка по рождению или, может статься, варвары ее купили.
Она же ему на это сказала:
— Отвечай мне ты: мои хозяева не любят, когда я говорю о чем- либо, к делу не относящемся.
Арнальд же ей ответил так:
— Мы из королевства Датского, мы и купцы, и корсары: что возможно — меняем, что у нас покупают — продаем, что награбим, то


34
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
сбываем. Вместе же с другой добычей мы захватили вот эту девицу (тут он показал на Периандра), а как она — одна из самых красивых, вернее сказать — самая красивая девушка в мире, то мы вам ее продадим, — ведь нам известно, для чего вы покупаете девушек. И если суждено сбыться пророчеству мудрых ваших кудесников, то вы смело можете ожидать от такой статной и пригожей девушки, что она родит вам сыновей пригожих и отважных.
Тут варвары обратились к женщине с вопросом, о чем говорят чужеземцы, она же им перевела; тогда от толпы отделились несколько варваров и отправились, должно полагать, с донесением к своему правителю.
Тем временем Арнальд задал переводчице вопрос: содержатся ли на острове купленные женщины и есть ли среди них такая, что по красоте могла бы сравниться с той, которую они сегодня привезли к ним на продажу.
— Нет, — отвечала переводчица. — Хотя здесь и много женщин, однако ни одна из них не может сравниться со мной: ведь я одна из тех несчастных, кого эти варвары предназначают себе в царицы, и ничего ужаснее этого для меня быть не может.
В это время возвратились те, кто ходил вглубь острова, и привели с собой целую толпу и самого правителя, которого можно было узнать по богатому наряду.
У Периандра лицо было закрыто прозрачной и тонкой вуалью, и лишь по временам он светом очей своих, точно молнией, озарял внезапно тех варваров, что с превеликим вниманием на него взирали.
Правитель что-то сказал переводчице, та передала Арнальду, что государь просит снять вуаль с лица девушки, и это его желание было тут же исполнено: Периандр встал, откинул вуаль, поднял глаза к небу, как бы молча жалуясь на свою судьбу, а затем метнул лучи двух своих солнц, и лучи эти, встретившись со взглядом предводителя варваров, сразили его;2 да и что иное можно было о нем подумать, видя, как он падает на колени, выражая этим свое преклонение перед дивным образом того, которого он принимал за девушку? Затем, поговорив с переводчицей, он быстро заключил сделку и, нимало не торгуясь, дал за


Книга первая...
35
Периандра всё, что запросил Арнальд. Варвары тот же час удалились вглубь острова и не в долгом времени возвратились с бесчисленным множеством слитков золота и длинными низками скатного жемчуга и, не считая, бесформенной грудой свалили всё это у ног Арнальда, после чего Арнальд, взяв за руку Периандра, подвел его к правителю острова и попросил переводчицу передать ее господину, что спустя несколько дней он, Арнальд, доставит ему еще одну девицу: она хоть и не так, мол, красива, как эта, но, во всяком случае, купить ее, дескать, стоит.
Периандр со слезами на глазах обнял моряков, однако ж слезы те вызваны были не припадком малодушия: их породило чувство благодарности за то самоотвержение, какое они проявили ради него.
Арнальд подал знак морякам дать орудийный залп, правитель острова подал знак своим музыкантам, и мгновенье спустя небосвод едва не рухнул от грохота судовой артиллерии, воздух же наполнился нестройными, режущими слух звуками варварских инструментов.
Так, с особой торжественностью, подняв Периандра на руки, варвары перенесли его на остров, Арнальд же и его свита отбыли на корабль, однако, прежде чем расстаться, Арнальд и Периандр условились, что, если только ветер будет благоприятный, Арнальд попытается далеко от острова не отходить, а лишь скроется из виду с тем, чтобы немного погодя вернуться и в случае надобности продать Таурису; Периандр же даст ему знать, здесь Ауристела или ее здесь нет. И если-де ее нет на острове, то он, Арнальд, всегда изыщет средство вызволить Периандра и не остановится перед тем, чтобы пойти на варваров войной и обрушить на них всю свою мощь, а равно и мощь своих союзников.


36
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ первой книги
P Е Д И тех, кто вместе с правителем острова прибыл на берег заключить сделку касательно покупки девицы, находился варвар по имени Брадамир1, один из наиболее отважных и знатных жителей острова, попиравший все и всяческие законы, более надменный, нежели сама надменность2, и дерзкий, как он сам, — иного сравнения не подберешь. И вот, едва увидев Периандра и, подобно всем прочим, поверив, что перед ним девушка, он задумал взять ее себе в жены, не выполняя условий пророчества.
Как скоро Периандр ступил на остров, варвары заспорили между собой, кто его понесет на руках, и в конце концов со всевозможными изъявлениями восторга понесли его к большой палатке, разбитой на мирном и приветном лугу и увешанной, как и множество окружавших ее палаток маленьких, шкурами зверей, домашних и диких. Женщина, при заключении сделки исполнявшая обязанности переводчицы, не отходила от Периандра и на непонятном ему языке пыталась его утешить3.
Правитель распорядился доставить с Темничного острова кого-нибудь из мужчин, дабы удостовериться, не сбудутся ли призрачные его надежды. Приказ этот немедленно начали приводить в исполнение, а тем временем расстелили на земле звериные шкуры, выделанные, гладкие, чисто вымытые, опрысканные чем-то душистым, заменявшие варварам скатерть4, а на эти шкуры, не соблюдая правил чистоты и порядка, набросали и навалили сухих фруктов, после чего правитель вместе со знатными варварами сел и, принявшись за еду, знаками предложил Периандру последовать его примеру.
Из числа знатных варваров один лишь Брадамир по-прежнему стоял, опершись на лук и устремив взор на юношу, коего он принимал за девушку. Правитель предложил ему сесть, но Брадамир вместо ответа тяжело вздохнул, повернулся и вышел из палатки. Вслед за тем в палатку вошел некий варвар и сообщил правителю, что в то время,


Книга первая...
37
когда он и его товарищи готовились к отплытию на Темничный остров, к берегу подошел плот, на котором находятся мужчина и смотрительница подземной тюрьмы, каковые вёсти мгновенно прервали трапезу, ибо правитель со своею свитою поспешил на берег. Периандр изъявил желание пойти вместе с ним, на что правитель весьма охотно дал свое согласие.
Между тем пленник и тюремщица сошли на берег. Периандр обратил взор на пленника: ему хотелось удостовериться, не знаком ли ему этот несчастный, коего злая судьба заточила в ту же темницу, где еще так недавно томился он сам, но лица его Периандру не было видно, оттого что пленник, — по-видимому, нарочно, чтобы никто не мог его разглядеть, — опустил голову; зато женщину, которую называли смотрительницею тюрьмы, Периандр узнал мгновенно, и эта встреча и это открытие перевернули ему душу и помутили разум, ибо перед ним вживе и въяве была Клелия, кормилица его любезной Ауристельг5. Он хотел было с нею заговорить, однако ж не решился из боязни, что может испортить всё дело. Словом, он подавил в себе это желание и, стиснув зубы, стал ждать, какой оборот примут события.
Правитель, коему не терпелось произвести испытание и найти для Периандра подходящего супруга, приказал без промедления умертвить юного пленника, сердце его сжечь, а пепел — сохранить для нелепого и бессмысленного испытания. Варвары, недолго думая, схватили юношу и, не сделав ему никакого другого снисхождения, кроме как завязав ему глаза, принудили стать на колени и связали за спиной руки; тот же, словно агнец кроткий, молча ожидал удара, долженствовавшего пресечь его дни. Но тут престарелая Клелия голосом громким и с тою горячностью, коей от ее преклонного возраста ожидать было трудно, повела такую речь:
— Помысли, великий государь, о том, что ты делаешь! Ведь этот мнимый юноша, коего ты умертвить велел, на самом деле не мужчина, — перед тобою девушка, да к тому же еще такая красавица, какую только можно себе представить; следственно, она пользы тебе принести не может и для целей твоих не годна. Заговори же, прекрасная Аурис- тела, и не дай потоку горестей унести тебя и отнять у тебя жизнь нале-


38
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
рекор воле Небес, повелевающих оставить тебе ее и сохранить, дабы ты безмятежно ею наслаждалась!
При этих словах жестокие варвары приостановили казнь, и нож, сверкавший у самого горла коленопреклоненной пленницы, в нее не вонзился.
Правитель велел вернуть свободу рукам девушки, а ее очам — свет; когда же он в нее вгляделся, то показалось ему, что такого прекрасного женского лица он никогда в жизни не видел; и хоть и был он варвар, а всё же сумел оценить ее красоту по достоинству и вынужден был признать, что сравнить ее ни с кем невозможно, разве лишь с Периандром.
Чей язык в силах изобразить, а перо — описать, что почувствовал Периандр, когда узнал, что обреченная на смерть, а затем освобожденная пленница есть не кто иная, как Ауристела? Свет померк у него в очах, сердце зашлось; подойдя к Ауристеле, он обнял ее дрожащими руками и, судорожно сжимая в объятиях, заговорил:
— О любимая половина моей души!6 О несокрушимый оплот надежд моих! О сокровище, вновь обретенное мною то ли на мое счастье, то ли на мою беду!7 Но нет! Конечно, на счастье, ибо из встречи с тобой никакой беды проистечь не может! Ты видишь пред собою брата своего Периандра.
Эти последние слова он произнес так тихо, что никто их не расслышал, а затем продолжал:
— Живи, госпожа и сестра моя, — ведь на этом острове женщин не убивают, — не будь к себе более жестокой, нежели населяющие его, и уповай на Промысл: коль скоро j‘h до сей поры охранял тебя от неис- четных опасностей, то не оставит тебя и впредь.
— О брат мой! — воскликнула Ауристела (то была и правда Ауристела, ожидавшая, что ее, приняв за мужчину, казнят). — О брат мой! — снова произнесла она. — Я верю, что это испытание будет последним нашим испытанием, на котором кончатся наши невзгоды. Благой судьбе угодно было, чтобы я тебя нашла; злая же судьба устроила так, что я нашла тебя в столь мрачном месте и в женском одеянии.
Тут они оба заплакали, и слезы их не укрылись от взгляда Брадами- ра, и, вообразив, что Периандр плачет, трепеща за жизнь то ли своего


Книга первая...
39
знакомого, то ли родственника, то ли друга, порешил он во что бы то ни стало освободить его. Того ради он приблизился к Периандру и Ауристеле и, взяв их обоих за руки, с видом угрожающим и заносчивым возвысил голос:
— Кому дорога жизнь, тот пальцем не посмеет тронуть их обоих! Эта девушка — моя, потому что я люблю ее, а этого человека надлежит освободить, потому что таково ее желание.
Только успел он это вымолвить, как вдруг правитель острова, разгневанный и возмущенный до глубины души, вложил в лук длинную и острую стрелу и, отведя лук на расстояние вытянутой левой руки, правою рукой натянул тетиву на уровне своего уха, прицелился — и до того метко и с такой яростью была эта стрела им пущена, что угодила Бра- дамиру прямо в рот, сомкнув ему уста навеки, ибо она пронзила ему язык и вынула из его тела душу, чем все присутствовавшие были изумлены, поражены и ошеломлены.
Однако выстрел этот, столь же меткий, сколь дерзкий, не остался безнаказанным и неотомщенным за свою дерзость, ибо сын Корсикур- 6а, утонувшего в то время, когда он переправляв Периандра, рассудил, что ноги его быстрее, нежели его стрелы, а рассудив, в два прыжка очутился возле правителя и со всего размаху всадил ему в грудь кинжал, хотя и каменный, однако более тяжелый и острый, нежели из кованой стали. В то же мгновенье вечная ночь застлала правителю взор, и он, поплатившись за смерть Брадамира своею жизнью, воспламенил сердца и души родственников как со своей стороны, так и со стороны Брадамира, и всем им вложил в руки оружие, и, вдохновляемые гневом и жаждою мести, они остриями стрел своих всюду начали сеять смерть; когда же иссякли стрелы, оказалось, что еще не иссякли кинжалы, как не иссякли силы у них в руках, и они ринулись друг на друга, и тут уже сын не щадил отца, а брат брата, напротив того: точно ярые враги, у коих за много лет накопилось множество неотомщенных обид, впивались они один в другого ногтями, пронзали кинжалами, и не нашлось никого, кто бы мог водворить на острове мир8.
Среди прьпцущих стрел, среди разящих кинжалов, среди ран и смертей в смятении и ужасе жались друг к другу престарелая Клелия,


40
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
девушка-переводчица, Периандр и Ауристела. Подхваченные вихрем злобы, варвары из числа друзей Брадамира, оставив поле битвы, подожгли ближний лес9, принадлежавший убитому правителю. Запылали деревья; от сильного ветра еще яростнее забушевало пламя и еще гуще повалил дым; люди боялись ослепнуть от дыма, боялись сгореть. Спускалась ночь, и если бы даже то была ясная ночь, на острове всё равно было бы темно от дыма, а тут еще и ночь выдалась темная, черная.
Предсмертные стоны, воинственные клики, пламя пожара — всё это вселяло ужас не в сердца варваров, ибо они были полны ненависти и жажды мщения, но в сердца несчастных четверых, не знавших, что делать, куда бежать, где искать спасения. И вот в сей грозный час Небо неожиданно послало им избавление, которое все четверо почли избавлением чудесным.
Ночь уже совсем почти наступила, и притом, как было сказано, темная, черная, — различать предметы можно было только при свете лесного пожара, — как вдруг к Периандру приблизился юноша-варвар и на кастильском языке, вполне Периандру понятном, сказал:10
— Следуй за мной, прекрасная дева, и вели тем, кто с тобой, идти за нами, может, бог даст, я вас и спасу.
Периандр ничего ему не ответил; он только постарался оживить упавший дух Клелии, Ауристелы и другой девушки, а затем они, перешагивая через трупы и наступая на оружие, двинулись следом за юным варваром прочь от горящего леса, коего отсветы, подобно ветру, дующему в спину, уторапливали их шаг. Однако ж Клелия по старости, Ауристела по младости лет не могли угнаться за своим во- жатаем. Наконец сильный и крепкий варвар подхватил на руки Кле- лию, Периандр — Ауристелу, переводчица же, не столь нежная и более храбрая, мужественно и стойко продолжала идти.
Вот так-то, что называется — еле передвигая ноги, вышли они к морю; когда же они берегом моря продвинулись на милю по направлению к северу, варвар свернул в широкий подземный ход, до которого докатывался прибой.
По подземному этому ходу шли они недолго, то сгибаясь в три погибели, то выпрямляясь, где прижимаясь к стенам, где нагнувшись, где


Книга первая...
41
ползком, где пешком, где вытянувшись во весь рост, и наконец вышли, как им показалось, в открытое поле — так они заключили, ибо их вожатый сказал, что здесь можно распрямиться; сами же они не могли понять, где они находятся, оттого что было темно, а свет от лесного пожара, с особенной силой полыхавшего вдалеке, сюда не доходил.
— Возблагодарим Господа, — снова заговорил на кастильском языке юноша, — за то, что Он привел нас сюда: здесь если и есть чего бояться, то только не смерти.
Тут все увидели, что навстречу им движется нечто большое, светящееся: можно было подумать, что это комета или же огненный шар несется по воздуху11. Четверо ждали со страхом, что скажет юноша.
— То мой отец спешит мне навстречу, — молвил он.
Периандр, хотя и не совсем свободно изъяснялся по-кастильски, решился всё же заговорить с юношей.
— Да вознаградит тебя Небо, ангел во плоти, за всё, что ты для нас сделал! — воскликнул он. — И пусть даже ты только отдалил нашу гибель, для нас и это уже великое благодеяние.
В это время источник света приблизился, и тут оказалось, что светоч сей принесен неким, по-видимому, варваром лет пятидесяти с небольшим. Приблизившись, варвар воткнул в землю длинную палку с факелом, — это и был его светоч, — и, обняв сына, спросил его по- кастильски, откуда взялись эти люди.
— Отец! — молвил юноша. — Пойдем скорей в наше жилище, нам есть о чем потолковать и что обсудить. Остров в огне. Почти все жители погибли или же обгорели. Только вот их мне удалось, с помощью Божией, спасти от огня и от кинжалов варварских. Поспешим же, отец, в наше убежище, дабы моя мать и сестра выказали и проявили свою доброту и обласкали наших измученных и напуганных гостей!
Отец пошел вперед, остальные — за ним. Клелия приободрилась и пошла сама. Периандр между тем не пожелал расстаться с драгоценною своею ношею, да она и не могла быть для него тяжела, ибо в одной Аурисгеле полагал он всё свое счастье.
Долго ли, коротко ли, приблизились они к высокой скале, а у ее подошвы обнаружили то ли широкое углубление, то ли широкую пеще¬


42
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ру, коей стенами и кровлей служила та же самая скала. Оттуда с зажженными факелами в руках вышли девушка лет пятнадцати и женщина лет тридцати; на них были такие же одежды, как на всех варварках; женщина собою была хороша, но девушка — еще лучше.
— Отец! Брат! — воскликнула девушка.
— Наконец-то ты вернулся, сын мой возлюбленный! — воскликнула женщина.
Девушке-переводчице странно было слышать здесь, на острове, не местный, а другой язык, да еще вдобавок говорили на нем женщины, с виду казавшиеся варварками, и она хотела задать им вопрос, каким чудом они его знают, но тут хозяин велел жене и дочери расстелить на земляном полу пещеры звериные шкуры. Женщины, прислонив факелы к стене, принялись исполнять его приказание; заботливые и расторопные, они мигом притащили из другой, смежной, пещеры козьи, овечьи и разные другие шкуры и застелили ими пол, отчего ногам путешественников сразу стало теплее.
ГЛАВА ПЯТАЯ
о 	том, что рассказал о себе испанец-варвар своим гостям
Ж И Н приготовили быстро, на скорую руку, однако ж гостям он показался вкусным, оттого что прошел без всяких треволнений. Зажгли новые факелы, и хотя в помещении стало дымно, да зато тепло. Здесь ели не на серебре и даже не на пизанской глине1, — руки хозяев заменяли гостям блюда; стаканы же были сделаны из коры деревьев, росших на острове, — ненамного мягче коры пробкового дуба. Кандия была отсюда далеко, а потому гостей здесь поили не вином, а водой2, но зато чистой, прозрачной и холодной-холодной.


Книга первая...
43
Клелия скоро уснула, оттого что года преклонные больше любят сон, нежели самую приятную беседу. Хозяйка постелила ей постель в смежном помещении, предложив ей замесго тюфяка и одеяла звериные шкуры, а затем снова вышла к гостям, с которыми испанец в это время повел на кастильском языке такую речь:
— Хотя, государи мои, мне надлежало бы прежде узнать о том, какого вы звания и какие были с вами приключения, а потом уже рассказывать вам о своих, однако ж, дабы подать вам пример, я решаюсь начать рассказывать первым, с тем чтобы, выслушав мою повесть, вы затем предложили моему вниманью свою3.
По милости благой судьбы я родился в Испании, в одной из прекраснейших ее провинций. Произвели меня на свет родители не худородные; воспитали они меня во всяческом довольстве; я приблизился к вратам грамматики, а это такие врата, которые открывают путь ко всем прочим наукам;4 моя звезда влекла меня к учености, но еще более — к искусству военному; в юные годы я не водил дружбы ни с Церерой, ни с Бахусом, а потому и Венера не имела надо мной ни малейшей власти5. Повинуясь природной моей наклонности, я оставил свое отечество и пошел на войну, а войну вел тогда его августейшее величество Карл Пятый с государями германскими6. Марс явил ко мне свою благосклонность: я стяжал славу доблестного воина, император наградил меня, я приобрел на войне друзей, а главное, научился щедрости и обходительности — тем добродетелям, которые преподаются в школе Марса христианского. Наконец, прославленный и разбогатевший, возвратился я на родину, намереваясь побыть несколько дней с родителями, которые в то время были еще живы, и с друзьями, которые меня ждали, но тут так называемая Фортуна (не возьму в толк, почему ее так называют), позавидовав моему благополучию, повернула колесо, которое будто бы у нее есть, и низринула меня с вершины счастья7, на коей я себя мнил, в пучину зол, где я и обретаюсь ныне; орудием же своим она избрала некоего кабальеро, младшего сына одного вельможи8, коего имение находится поблизости от того селения, где проживал я. Сын вельможи прибыл в мое родное селение на празднества и, войдя в круг, иначе говоря — в хоровод идальго и кабальеро9, вместе с


44
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
которыми был и я, обратился ко мне и тоном насмешливым и вызывающим молвил:
«А ты, Антонио, явился сюда во всём своем великолепии! Видно, пребывание во Фландрии и в Италии пошло тебе на пользу10. Глядите, каким он нынче выглядит франтом! И вообще, я должен тебе сказать, любезный Антонио: ты мне нравишься».
Я же ему на это ответил так:
«Да, я — Антонио, и я тысячекратно целую вашему превосходительству руки за ваше доброе ко мне расположение. Впрочем, того ради я хочу довести до сведения вашего превосходительства, что франтом я был уже тогда, когда отправлялся во Фландрию, учтивым же я уродился, а потому ни хвалить, ни порицать меня тут не за что. Коротко говоря, хорош ли я, плох ли, но я — покорный слуга вашего превосходительства, и я прошу вас оказывать мне то уважение, коего добрые мои намерения заслуживают».
Тут стоявший рядом со мной идальго, закадычный мой друг, сказал мне достаточно громко, так, что кабальеро не мог его не слышать:
«Что с тобой, друг Антонио? Никто у нас здесь не величает этого выскочку “вашим превосходительством”».
Только хотел было я ему ответить, как вмешался сам кабальеро:
«Любезный Антонио прав — он ко мне обращается, как это принято в Италии: там вместо “ваша милость” говорят “ваше превосходительг ство”».
«Мне хорошо известны правила и законы учтивости, — возразил я. — Я называю ваше превосходительство “превосходительством” вовсе не потому, что таков итальянский обычай, а потому, что я знаю обычай испанский: кто меня называет на “ты”, того я должен величать “превосходительством ”. На самом же деле я, сын родителей благородных, доблесть свою доказавший на войне, заслуживаю того, чтобы все “превосходительства” говорили мне “ваша милость”11, а кто думает иначе (тут я схватился за шпагу), тот понятия не имеет о том, что такое учтивость».
Произнеся эти слова, я дважды изо всех сил плашмя ударил его шпагой по голове, и он до того опешил, что не мог взять в толк, что


Книга первая...
45
такое с ним приключилось, и не в состоянии был достойным образом мне ответить, я же с обнаженною шпагой в руке изготовился к обороне. Как же скоро оцепенение у него прошло, он схватился за шпагу и, преисполнившись воинственного пыла, попытался отомстить мне за нанесенное оскорбление, однако ж осуществить благородное это намерение ему помешали, во-первых, я, а во-вторых, кровь, струившаяся у него из головы.
Присутствовавшие возмутились и хотели было на меня напасть, но я бросился наутек, вбежал в родительский дом и рассказал отцу с матерью о том, что со мною произошло; они же, уразумев, какая опасность мне угрожает, снабдили меня деньгами и добрым конем и сказали, чтобы я не медлил ни секунды, ибо теперь, мол, у меня много сильных и могучих врагов. Я послушался их совета — и через два дня достиг арагонской границы12 — и только тут получил возможность немного отдохнуть от бешеной скачки.
Коротко говоря, я, уже не так торопясь, двинулся в Германию и там вновь вступил в ряды войск императора. Однако ж вскоре меня известили, что недруг мой вкупе со многими другими ищет случая меня убить. Известие это не могло не устрашить меня, и я возвратился в Испанию, ибо нет более надежного убежища, нежели дом недруга твоего. Я свиделся с моими родителями ночью, они дали мне еще денег и драгоценных вещей, и я отправился в Лиссабон и там сел на корабль, который готовился к отплытию в Англию и на котором возвращались на родину любознательные английские дворяне, осмотревшие если не всю Испанию, то, по крайней мере, лучшие ее города13.
Нужно же было случиться так, что я, из-за сущей безделицы повздорив с одним английским моряком, закатил ему пощечину, чем навлек на себя гнев его товарищей, и тут вся команда давай швырять в меня чем ни попадя. Я ретировался на бак и спрятался за одного из английских дворян, и это спасло мне жизнь, а другим дворянам удалось пока что усмирить моряков, — те, однако, поставили непременным условием, чтобы меня выбросили за борт или посадили то ли в шлюпку, то ли в лодчонку, и пусть, мол, она доставит меня к берегам Испании или уж куда Бог захочет.


46
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Как сказано, так и сделано: мне дали лодку, снабженную двумя бочонками с пресной водой, бочонком с маслом, а также некоторым количеством сухарей. Я поблагодарил моих покровителей и прыгнул в двухвесельную лодку. Корабль скрылся из виду, стемнело, я остался один среди безграничного водного пространства, и мне пришлось избрать единственно возможный путь, а именно — не идти против течения и против ветра. Я возвел глаза к небу и стал горячо молиться Богу, а затем посмотрел на Полярную звезду и по ней определил направление движения моей лодки14, однако местонахождения моего я всё же не установил.
Так я провел шесть дней и шесть ночей, уповая более на милость Божью, нежели на силу рук своих, тем более что руки у меня устали и изнемогли от беспрерывного напряжения и уже не в состоянии были грести, вследствие чего я принужден был вынуть весла из уключин и сложить их на дне лодки, с тем чтобы снова взяться за них, когда того потребует море или же когда ко мне вернутся силы. Я лег на спину, вытянулся на дне лодки, закрыл глаза, мысленно призвал на помощь всех святых, и тут, как это ни странно, в минуту наивысшего отчаяния и наибольшей опасности, меня сковал сон, да такой крепкий, что все ощущения мои притупились (именно в таком восстанавливающем силы сне нуждается и испытывает потребность наша природа), однако воображение мое продолжало работать: во сне я всё время умирал то одной страшной смертью, то другой, главным образом тонул, но потом мне уже снилось, будто меня едят волки, будто меня терзают другие хищные звери, так что не только наяву, но и во сне жизнь моя представляла собой медленное умирание.
Этот мой тревожный сон внезапно нарушил стремительный вал: он перекатился через лодку и наполнил ее водою. Уразумев, что мне грозит, я стал вычерпывать воду, вычерпал сколько мог и снова взялся за весла, хотя, по правде сказать, это было совершенно бесполезно. Я видел, как бушуют волны, гонимые и вздымаемые юго-западным ветром, который нигде, видимо, так не проявляет безграничную свою власть, как над этим морем. Я сознавал, что это безумие — пытаться противопоставить их неистовству утлый мой челн, мои с каждым мгновеньем слабеющие силы — их лютости: вот почему я опять сложил весла и от¬


Книга первая...
47
дал свою лодку на волю ветра и волн. Я усилил моления, умножил обеты, примешал к морской влаге ту, что источали мои очи не от страха близкой смерти, но от страха наказания, которое заслужили дурные поступки мои. Словом сказать, несколько дней и ночей носился я по волнам, и в душе моей смятение и отчаяние час от часу росли и росли, пока наконец лодку мою не пригнало к острову, на котором совсем не было людей, зато целыми стаями бродили волки. Я укрылся под сенью прибрежной скалы, сойти же на берег не решился из-за волков, а как скоро укрылся, то принялся за сухари: сухари, правда, намокли, однако нужда и голод не останавливаются ни перед чем. Настала ночь, но не такая темная, как ночь минувшая. Море как будто бы затихало; день грядущий обещал быть спокойным. Я взглянул на небо — расположение светил предвещало штиль и безветрие.
Внезапно при неверном ночном освещении мне почудилось, будто на скалу, заменившую мне гавань, взобрались те самые волки, которых я приметил на берегу, и будто одна из них (и так оно и было на самом деле), обратясь ко мне, внятно и отчетливо произнесла на моем родном языке:15
«Испанец! Выходи в открытое море и где-нибудь в другом месте попытай счастья, если не хочешь, чтобы мы своими зубами и когтями тебя растерзали. И не вздумай спрашивать, кто я такая, а лучше возблагодари Небо за то, что ты и в хищном звере нашел участие».
Вы легко можете себе представить, как я был напуган, и всё же я был не настолько растерян, чтобы тот же час не послушаться данного мне совета: я вставил весла в уключины, напряг последние усилия и вышел в открытое море. Но как у терпящих бедствия и невзгоды память обыкновенно затмевается, то и не могу я вам точно сказать, сколько еще дней пробыл я в море, поминутно сталкиваясь лицом к лицу не с одною, но с тысячью смертей одновременно; наконец однажды надо мной разразилась страшная буря и меня вместе с лодкой выбросило на этот остров, как раз напротив подземного хода, через который вы сюда проникли. Лодка почти вся вошла в подземелье, но затем налетевшая волна оттуда ее извлекла; тогда я выпрыгнул из нее и впился ногтями в песок, так что новая волна уже не могла вновь увлечь меня в море. И хотя вместе с лодкой море, казалось, похищало у меня жизнь, — от¬


48
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
нять же у моря лодку я был не в силах, — однако я предпочитал умереть какою-нибудь другою смертью, лишь бы остаться на твердой земле: ведь пока человек жив, он всё на что-то надеется.
Только успел вымолвить эти слова испанец-варвар (для такого наименования он подавал повод своею одеждой), как вдруг из соседнего помещения, где находилась Клелия, послышались тяжкие стоны и рыдания. К ней поспешили с факелами Ауристела, Периандр, а равно и все прочие, и увидели, что Клелия сидит на шкурах, прислонившись к скале, а угасающий взор ее обращен к небу. Ауристела, приблизившись, заговорила с нею, и в голосе ее слышались скорбь и сострадание:
— Что с тобой, моя родная? На кого ты меня покидаешь, да еще в такое время, когда я особенно нуждаюсь в твоих наставлениях?
Клелия очнулась и, взяв Ауристелу за руку, молвила:
— Дитя мое милое! Если б ты могла заглянуть ко мне в душу, ты бы увидела, что вся она полна тобой. Я бы хотела прожить до тех пор, пока наконец ты не заживешь счастливо, но если Богу это не угодно, то я против Его воли идти не могу и добровольно предаю свою жизнь в Его руки. Об одном прошу тебя, госпожа моя: когда счастье тебе улыбнется, — а оно не может не улыбнуться, — и ты возвратишься в свою отчизну и узнаешь, что отец мой, или мать, или же какой-нибудь более дальний родственник мой еще жив, то скажи им, что я умерла христианкой, верующей в Иисуса Христа, и из лона святой Римско-католической церкви не вышла. Вот и всё. Больше говорить не могу.
Произнеся эти слова и несколько раз призвав имя Христово, Клелия закрыла очи навек, а вслед за тем закрылись очи Ауристелы, с которой в эту минуту случился глубокий обморок, меж тем как очи Пе- риандра являли собою два источника, а очи других превратились в реки. Периандр бросился на помощь к Ауристеле, и та, придя в себя, разразилась слезами, и вздохи ее и речи могли бы разжалобить камень. Решено было похоронить Клелию на другой же день; у ее тела остались до утра дочь и сын Антонио, прочие же удалились, ибо всем давно пора было спать.


Книга первая...
49
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в коей испанец-варвар продолжает свой рассказ
ТО УТРО не рассветало долее обыкновенного — по всей вероятности, из-за того, что искры и дым всё еще не утихавшего пожара препятствовали солнечным лучам озарить эту часть острова; а как скоро рассвело, испанец-варвар велел своему сыну пойти знакомой ему дорогой и поглядеть, что творится на острове.
Гости плохо спали в эту ночь: Ауристеле не давали уснуть печаль и скорбь, вызванные кончиною ее кормилицы Клелии, бессонница же Аурисгелы заставляла бодрствовать Периандра; наконец они оба вышли наружу и увидели, что всё вокруг так было создано и устроено природой, как будто над этим трудились ремесло и искусство:1 то была ровная местность, окруженная высокими голыми скалами, тянувшаяся, как подсказывал Периандру его глазомер, больше чем на целую лигу и поросшая деревьями, дававшими плоды хотя и твердые, однако ж съедобные. Трава здесь росла высокая и всегда зеленая, оттого что бесчисленные горные потоки беспрестанно освежали ее своею влагой. Периандр и Ауристела невольно залюбовались поразившим их видом, но тут к ним приблизился испанец-варвар и сказал:
— Пойдемте, сеньоры, покончим с погребением, а потом я закончу начатый мною рассказ.
Так они и сделали: опустили тело Клелии в трещину, образовавшуюся в одной из скал, засыпали его землей, а сверху наложили камней. Ауристела попросила испанца поставить на могиле крест в знак того, что здесь лежит христианка. Испанец сообщил, что у него есть высокий крест, и обещал поставить его на могиле. Все сказали покойной последнее «прости», и тут Ауристела снова заплакала, и слезы ее в то же мгновение исторгли слезы у Периандра.
Юноша-варвар еще не возвращался, и все, дабы укрыться от сильного холода, возвратились в ту пещеру, где они провели ночь, и, как скоро они уселись на мягких шкурах, хозяин попросил внимания и в следующих выражениях продолжал свой рассказ:


50
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Итак, я остался на песчаном берегу, лодку же у меня, — повторяю, — похитило море, а вместе с лодкой и надежду на избавление, каковое избавление так до сих пор ко мне и не пришло. Я пошел вперед, окинул взглядом местность, и показалось мне, что природа для того создала ее и сотворила, чтобы она стала театром, на котором разыграется трагедия моих бедствий. Я увидел горных козочек и всяких мелких животных, люди же мне не встретились, и это меня удивило. Я обошел всю местность, в конце концов обнаружил в скале пещеру и порешил здесь поселиться. Я дошел до самого конца пещеры, затем вернулся и, в надежде услыхать человеческий голос и узнать, где я нахожусь, вышел наружу. И вот тогда-то благая судьба и милосердное Небо, не совсем еще от меня отступившиеся, послали мне пятнадцатилетнюю девушку из племени варваров: меж скал, утесов и камней она собирала разноцветные ракушки и съедобные раковины. Увидев меня, она оцепенела, ноги у нее приросли к земле, она выронила раковины, ракушки у нее рассыпались, я же молча взял ее, тоже безгласную, на руки, внес в пещеру — вот сюда, где мы сейчас с вами находимся, — поставил наземь, поцеловал ей руки, погладил по головке — словом, всеми возможными знаками и движениями дал ей понять, что буду с нею нежен и ласков. Когда же испуг у нее прошел, она пристально на меня посмотрела и обхватила меня руками, и теперь уже она, отринув страх, время от времени улыбалась, прижималась ко мне, потом, вынув из-за пазухи нечто вроде хлеба, но только отнюдь не пшеничного2, сунула мне в рот и заговорила со мной на своем языке: как я узнал впоследствии, она настаивала, чтобы я поел. Я не заставил себя долго упрашивать, тем паче что есть мне очень хотелось. Затем она взяла меня за руку, подвела к ручью, протекавшему невдалеке, и там опять-таки знаками стала меня просить, чтобы я попил воды. Я не сводил с нее глаз, и показалась она мне в ту минуту не земною девушкой, да еще из племени варваров, но ангелом, слетевшим ко мне с Небес. Вновь приблизившись ко входу в пещеру, я знаками и непонятными девушке словами стал умолять ее навестить меня еще раз и снова обнял ее, она же запечатлела на моем лбу чистый и безгрешный поцелуй, а затем ясно и определительно дала мне понять, что навестить меня не преминет. После этого я отправился бродить по округе: я обследовал местность, пробовал плоды, коими


Книга первая...
51
были отягчены иные деревья, обнаружил орехи, грецкие и обыкновенные, дикие груши3. Я возблагодарил Бога за это открытие, и угасшая было надежда на спасение оживилась во мне. Ночь я провел на том же самом месте, дождался дня, а с наступлением дня стал дожидаться возвращения девушки, и я уже начал побаиваться ее и опасаться, что она обо мне расскажет и выдаст меня варварам, коими, как я предполагал, полон остров, однако страх у меня прошел, едва я увидел при свете занимавшейся зари, что ко мне идет она, ясная как солнце, кроткая как овечка; и варваров мне на погибель она не вела — она несла съестное для поддержания моих сил.
Любезный испанец успел довести свой рассказ до этой встречи, но тут явился его сын, которого он посылал узнать, что творится на острове, и сообщил, что почти весь остров объят пламенем; что громадное большинство варваров умерло: кто от ран, кто от огня; что спаслись лишь те, кто на плотах ушли в море, дабы уберечься в воде от огня на суше; что им всем беспрепятственно можно будет отсюда уйти через ту часть острова, где нет пожара; что им следует подумать, как лучше покинуть проклятый этот остров; что поблизости есть еще острова, где обитают менее дикие племена, и что когда они изменят свое местопребывание, то, может статься, произойдет перемена и в их судьбе4.
— Отдохни, сын мой, — молвил отец, — а я пока доведу до конца повесть о моих приключениях, кончу же я скоро, хотя бедствия мои неисчислимы.
— Не утруждай себя, мой господин, подробным изложением событий, — вмешалась его супруга. — Может статься, ты не только себя утруждаешь, но и докучаешь другим. Дай я расскажу всё, что с нами случилось до сегодняшнего дня.
— С радостью повинуюсь, — молвил испанец, — ибо для меня будет великою радостью услышать повесть о происшедших с нами событиях из твоих уст.
— Ну, так вот, — начала она. — Следствием постоянных моих хождений сюда явилось то, что у нас с моим супругом родились вот эта девушка и вот этот юноша. Я называю его супругом, оттого что еще до нашего сближения он дал мне обещание стать моим супругом, как это, по его словам, надлежит всем истинным христианам5. Он научил меня


52
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
говорить на его языке, а я его — на своем; он преподал мне на своем языке Закон Божий, сам окрестил меня в ручье, хотя и не по тому обряду, какой принят у него на родине6, и объяснил мне, во что он верит, я же восприняла его веру всею душою моей и всем сердцем своим, — сильнее верить я не умею. Я верую в пресвятую Троицу: в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, в единого истинного Бога в трех лицах. Хотя и Отец есть Бог, и Сын есть Бог, и Дух Святой есть Бог, однако это не разные и разобщенные божества, — нет, это единый истинный Бог. Еще я верую во всё, чем обладает и что исповедует святая Римско- католическая церковь, наставляемая Святым Духом, управляемая святейшим владыкою — Папой, первоиерархом и наместником Бога на земле, законным наследником апостола Петра, который после Иисуса Христа, первого и вселенского пастыря своей жены — Церкви, является ее первым пастырем. Супруг мой прославил Царицу Небесную, При- снодеву Марию, владычицу всех ангелов и нашу владычицу, ее, которую возлюбил Бог Отец, которую чтит Бог Сын и в коей благоволение Духа Святого, ее — защиту и покров грешников. И еще он меня многому научил, но об остальном я упоминать не стану, — полагаю, что сказанного мной достаточно для того, чтобы вы уразумели, что я христианка-католичка. Я по своей простоте и из жалости отдала ему темную свою душу, он же, хвала Небесам, возвратил мне ее просвещенною и христианскою. Я отдала ему и свое тело, полагая, что тем никому не чиню обиды, и у меня родилось двое детей, — вот они, перед вами, — и оба они увеличили собою число хвалящих истинного Бога. Время от времени я приносила мужу золото, коим этот остров обилен, а кроме золота, я еще приберегла жемчугу в ожидании счастливого случая, который выпустит нас из этой темницы и перенесет туда, где мы добровольно, решительно и без малейших колебаний примкнем к стаду Христову; здесь же я поклоняюсь Христу, молясь на этот крест, который вы видите перед собой. Вот всё, что я почла нужным досказать за моего супруга Антонио (ибо так звали испанца-варвара).
Испанец же не преминул подтвердить:
— Ты рассказала всё как было, милая Рикла.
Риклой звали его жену, чья необыкновенная история привела в изумление присутствовавших, и они осыпали их обоих похвалами и всяко¬


Книга первая...
53
го рода добрыми пожеланиями, особливо Аурисгела, успевшая привязаться к обеим варваркам — и к матери, и к дочери.
Тут юноша-варвар, коего так же, как и отца, звали Антонио, сказал, что здесь оставаться нельзя, нужно приложить все старания и усилия, чтобы вырваться из западни, ибо если ветер подует в их сторону и пожар, который разгорелся сейчас с новой силой, перекинется через высокие скалы сюда, то всё здесь сгорит.
— Твоя правда, — молвил отец.
— А по моему разумению, должно подождать дня два, — заметила Рикла. — Недалеко отсюда есть остров: в иные дни, когда небо безоблачно и море спокойно, его отсюда видно; так вот, жители этого острова приезжают к нам кое-что продать или же выменять. Я выйду из пещеры и, коль скоро на острове некому нас подслушать и никто не может мне помешать, ибо мертвые ничего не слышат и ничему не в силах воспрепятствовать, сговорюсь с островитянами, чтобы они за любую цену продали лодку, а лодка мне, мол, нужна, чтобы спастись с мужем и детьми, которые прячутся от пожара в пещере. Надобно вам знать, что лодки у них из дерева, обиты толстыми звериными шкурами, не пропускающими воду с бортов;7 однако ж, сколько мне известно и памятно, они выходят в море только в тихую погоду и без этих полотнищ, которые я видела на других лодках8, пристающих к нашим берегам и торгующих девушками и юношами, — вы, верно, слышали, какое на нашем острове издавна укоренилось суеверие? Вот этим лодкам я бы не вверила свою судьбу в открытом море, где вечно свирепствуют бури и ураганы.
Тут к ней обратился с вопросом Периандр:
— Почему же за столько лет сиденья на острове ни разу не воспользовался этим средством сеньор Антонио?
— А вот почему, — отвечала Рикла. — Я не могла сговориться с хозяевами лодок, оттого что больно много глаз следило за мной. Да и как бы я объяснила, зачем мне понадобилась лодка?
— Да, именно поэтому, — подтвердил Антонио, — а не потому, чтобы я сомневался в прочности этих посудин, теперь же само Небо указывает мне такой путь. Моя дорогая Рикла, дождавшись купцов с того острова, за ценою не постоит и приобретет лодку с необходимым запасом продовольствия, не утаив от купцов, для чего она ей нужна.


54
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
В конце концов все изъявили согласие. Когда же они двинулись к морю, то не могли не подивиться тому опустошению, которое причинили пожар и побоище. Они увидели горы трупов, воздвигнутые гневом, неправдой и злобой. Еще увидели они варваров, оставшихся в живых: сгрудившись на плотах, варвары издали смотрели, как терзает неумолимый огонь их родной остров; другие между тем переправлялись на тот остров, где содержались в темнице пленники.
Аурисгела изъявила желание съездить на тот остров, дабы удостовериться, не остался ли кто-нибудь в мрачном подземелье, однако ж в том не было необходимости, ибо в эту самую минуту они увидели приближающийся к берегу плот, а на нем человек двадцать, коих одежда свидетельствовала о том, что это несчастные заключенные. Высадившись, они поцеловали землю и, казалось, готовы были превратиться в огнепоклонников, ибо некий варвар, выпустивший их из мрачной темницы, объявил им, что весь остров в огне и что им нечего больше бояться варваров.
Все освободившиеся до того пленники встретили их дружелюбно и всячески старались утешить. Некоторые заключенные начали рассказывать о своих мытарствах, другие же предпочли обойти их молчанием, ибо не находили слов.
Рикла подивилась человеколюбию того варвара, который их освободил, а еще ее удивляло, почему те варвары, которые сгрудились на плотах, не переправились на Темничный остров. Один из пленников ей объяснил, что освободивший их варвар рассказал им по-итальянски о случившемся на острове и посоветовал перебраться сюда: здесь, мол, они вознаградят себя за перенесенные муки золотом и жемчугом, коими этот остров богат, а он-де прибудет следом за ними на другом плоту, присоединится к ним и попытается вызволить их из плена. Печальные происшествия, о которых рассказывали вновь прибывшие, были, однако ж, столь необычайны и разнообразны, что вызывали не только слезы, но иногда и веселый смех.
Тем временем к берегу пристало целых шесть лодок — именно таких, о которых толковала Рикла. Лодочники причалили, но товаров не раскладывали, оттого что покупатели не показывались.
Рикла изъявила готовность купить все шесть лодок со всеми товарами, которые она, впрочем, не собиралась брать с собой в дорогу,


Книга первая...
55
однако ж купцы продали ей только четыре: две нужны были им самим, чтобы вернуться домой. Рикла с ними не торговалась, за ценой не стояла. Она сбегала в пещеру и принесла в уплату слитки золота. Две лодки Антонио и Рикла всецело предоставили бывшим заключенным, а две взяли себе — в одну погрузили всё продовольствие, какое только могли захватить, и туда же сели несколько человек из недавно освобожденных, а в другую должны были сесть Ауристела, Периандр, Ан- тонио-отец, Антонио-сын, прелестная Рикла, благоразумная Трансила9 и обворожительная Констанса, дочь Риклы и Антонио. Перед самым отплытием Ауристела объявила, что хочет проститься с могилой ее любимой Клелии, и все пошли вместе с ней. Она поплакала на могиле, а затем все со слезами грусти, но и с изъявлениями радости пошли садиться в лодки, однако ж, прежде чем сесть, преклонили на берегу колена и горячо и усердно помолились, дабы Небо указало им верный путь и дабы плавание их окончилось благополучно. Лодка, на которой находился Периандр, должна была идти впереди, а другие следом за ней, но не успели гребцы взяться за весла — парусов на этих лодках не было, — как вдруг на берегу появился некий статный варвар и на тосканском языке громко крикнул:
— Если вы по счастливой случайности христиане, то Богом живым заклинаю вас: возьмите с собой и меня — ведь я тоже христианин!
Один из недавно освобожденных, сидевших в лодке, сказал:
— Это он выпустил нас из тюрьмы. Будьте же великодушны, — а вы, как видно, люди великодушные (слова эти были обращены к сидевшим в первой лодке), — и воздайте ему добром за добро, которое он нам сотворил: возьмите его в лодку!
Выслушав этого человека, Периандр велел ему повернуть лодку к берегу (то была лодка с продовольствием) и взять варвара. После того как приказание Периандра было исполнено, послышались радостные крики, и руки гребцов дружно налегли на весла — таково было радостное начало этого путешествия.


56
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА СЕДЬМАЯ первой книги
Ж Е несколько миль прошли четыре лодки, как вдруг впереди показался могучий корабль: с попутным ветром он шел на всех парусах прямо им навстречу, точно собирался на них напасть.
Завидев его, Периандр сказал:
— По всей вероятности, это корабль Арнальда — должно полагать, Арнальд узнал, что со мной приключилось, — ну, а я бы предпочел с ним не встречаться.
Периандр еще до этого рассказал Ауристеле о своей встрече и уговоре с Арнальдом. Аурисгела встревожилась от одной мысли, что снова попадет к Арнальду; она, хотя и кратко и сжато, а всё же успела рассказать Периандру о том, что произошло с ней в течение года, который она провела у Арнальда, и теперь она не могла без ужаса думать о встрече двух соперников, ибо хотя Арнальд и находился в заблуждении касательно того, что Аурисгела якобы сестра Периандра, однако ж она боялась, как бы обман не раскрылся. А потом, кто бы мог поручиться, что при виде всемогущего соперника Периандр не воспылает ревностью? Ведь никакое благоразумие и никакая доверчивость не помогают влюбленному, когда, на его беду, закрадываются к нему в душу ревнивые подозрения. Но от всех ревнивых подозрений Периандра избавил ветер, ибо ветер внезапно изменил направление: только что корабль шел с ровным попутным ветром, а тут вдруг ветер переменился, и паруса на корабле заполоскались; того ради на глазах у сидевших в лодках моряки на корабле в мгновение ока убрали паруса, а еще мгновение спустя почти неприметно для взора снова поставили их и укрепили, включая и марсели1, после чего корабль, показав лодкам корму, пошел в обратном направлении, стремительно удаляясь от лодок.
Аурисгела перевела дух, Периандр вздохнул с облегчением — в противоположность своим спутникам, которые мечтали пересесть на корабль, ибо его мощь сулила путешествие безопасное и благополуч¬


Книга первая...
57
ное. Они попытались идти за кораблем, но это оказалось невозможным: не прошло и двух часов, как корабль скрылся из виду, и гребцам оставалось лишь направить путь к острову, коего высокие снежные горы создавали впечатление, что остров совсем близко, а между тем до него было более шести лиг.
Постепенно темнело, дул сильный ветер, по счастью — в спину, и оттого не так тяжко приходилось рукам гребцов, гребцы же усиленно гребли по направлению к острову.
К острову они подошли приблизительно в полночь, — так определил время по Полярной звезде и ее Стражам2 Антонио; волны с тихим плеском набегали на песок, и благодаря тому, что прибой был слабый, гребцы пристали к самому острову и втащили лодки на берег.
Ночь была холодная, и путники стали искать, где бы укрыться от стужи, но так и не нашли пристанища. Тогда Периандр распорядился, чтобы все женщины перешли на головную лодку, сели как можно теснее и прижались друг к дружке — так-де им будет теплей. Женщины послушались его, а мужчины порешили нести подле лодок караул и, как часовые, стали ходить взад и вперед в надежде, что на рассвете им удастся определить, где они находятся; в настоящую же минуту не представлялось ни малейшей возможности установить, обитаем этот остров или же необитаем. А как заботы обыкновенно отгоняют сон, то никто из этого озабоченного общества не мог сомкнуть глаза, и, заметив это, Антонио обратился к итальянцу:
— Я хочу просить вас вот о каком одолжении: не согласитесь ли вы ради препровождения времени и для того, чтобы многотрудная эта ночь была не так для нас тяжела, поведать нам свои похождения, каковые, судя по вашей одежде и по тому, где мы с вами встретились, долженствуют быть редкостными и необычайными?
— Я с превеликой охотой поведал бы их вам, — отвечал итальянец, — но я боюсь одного: мои многочисленные, необычные и небывалые злоключения вряд ли способны вызвать у вас доверие.
Периандр, однако ж, ему возразил:
— Мы сами испытали такие превратности, что теперь нас уже ничто не удивит, мы способны поверить всему, что бы вы нам ни рассказали,


58
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
хотя бы в ваших приключениях было больше баснословного, нежели правдоподобного.
— В таком случае приблизимся к той лодке, где находятся женщины, — предложил итальянец. — Может статься, кого-нибудь из них мой рассказ усыпит, а еще кто-нибудь, напротив, воспрянет от сна и выкажет участие, — для того же, кто повествует о своих горестях, это большое утешение — видеть или слышать, что кто-то ему сочувствует.
— Не знаю, как других, а меня это всегда утешает, — подхватила сидевшая в лодке Рикла. — И сейчас, несмотря на то, что меня одолевает дремота, я готова поплакать над вашей недолей и над долговременными вашими мытарствами.
Почти то же самое сказала Ауристела, и тут все приблизились к тому, кого с виду можно было принять за варвара, и стали со вниманием слушать его повесть, он же начал ее так:
ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в коей Рутгиио рассказывает о себе
ОЕ ИМЯ — Рутилио;1 мой родной город — Сиена, один из славнейших городов Италии; мой род занятий — учитель танцев; в этом роде я не имел себе равных и при желании мог бы весьма преуспеть.
В Сиене проживал некий богатый дворянин, коему Небо послало дочку, не столь благоразумную, сколь пригожую, и отец задумал выдать ее за одного флорентийского дворянина, а как природным умом она не отличалась, то отец почел за нужное восполнить этот недостаток достоинствами благоприобретенными и для того порешил учить ее танцам, дабы ее грация, изящество, гибкость особенно резко означились в благопристойных танцах, каковые танцы дамам


Книга первая...
59
необходимо уметь танцевать, ибо мало ли какой может им представиться случаи!
Я начал учить ее движениям тела, а кончилось тем, что я приобрел власть над душевными ее движениями, ибо она по своему безрассудству, о котором я уже упоминал, вверила свою душу мне, судьба же, по воле которой мои злоключения разлились широкой рекой, устроила так, что я, дабы мы оба могли наслаждаться своим счастьем, похитил девушку из родительского дома и хотел увезти ее в Рим, но как любовь свои радости не посылает даром, за преступлением же гонится по пятам наказание (вечная угроза для любовников!), то отец моей возлюбленной выказал необыкновенное проворство в розыске, и нас по дороге поймали.
Я объявил, что увожу мою супругу, она объявила, что едет со своим мужем, но это не сняло с меня вины — напротив: вина моя была признана столь тяжкой, что тяжесть эта вынудила, подвигнула и побудила судью приговорить меня к смертной казни.
Меня заключили в ту темницу, где содержались другие узники, осужденные на смерть за преступления менее наказуемые. В узилище меня посетила женщина, которая, по ее словам, была схвачена за fatu- cherie, что в переводе с итальянского означает «колдовство»; далее она мне сообщила, что начальница тюрьмы добилась ее освобождения и привела к себе в дом, дабы она травами и заговорами вылечила ее дочь от недуга, который врачи вылечить не сумели.
Однако мне надлежит сократить мой рассказ, ибо всякое повествование, как бы ни было оно само по себе занимательно, проигрывает от длиннот.
Итак, скованный по рукам и ногам, с веревкой на шее, приговоренный к смертной казни через повешение, не питая никаких надежд на помилование, я принужден был дать слово колдунье стать ее мужем, если ей удастся меня спасти. Она сказала, чтобы я не горевал, — ночью- де она порвет мои цепи, собьет колодки и, невзирая ни на какие другие препоны, освободит меня и укроет в таком месте, где недруги мои меня не достанут, сколько бы их ни было и как бы ни были они могущественны.


60
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Я принял ее не за колдунью, но за ангела, посланного Небом ради моего спасения. Я стал ждать ночи, и вот в ночной тишине она вошла ко мне и сказала, чтобы я ухватился за конец тростинки, и велела следовать за ней. Я поколебался, однако искушение было слишком велико: я попробовал пошевелить ногами, и тут оказалось, что на ногах моих нет ни цепей, ни колодок, все тюремные двери распахнуты настежь, тюремщики и стражи спят мертвым сном. Когда же мы вышли на улицу, избавительница моя расстелила на земле епанчу и, велев мне стать на нее, сказала, чтобы я приободрился и бросил на время свою набожность. В этом я тотчас же усмотрел недобрый знак: я тотчас же догадался, что она намерена поднять меня на воздух, но хотя, как твердый в своей вере христианин, я считал колдовство вздором (да оно и в самом деле вздор), однако нависшая надо мною смертельная опасность придала мне решимости, и в конце концов я ступил на епанчу; колдунья, бормоча нечто нечленораздельное, стала рядом со мной, и вслед за тем епанча стала подниматься на воздух, на меня же напал необоримый страх, и не было такого святого, к которому я бы мысленно ни воззвал.
Должно думать, она заметила, что мне страшно, и догадалась, что я молюсь, потому что она велела мне перестать молиться.
«Горе мне! — воскликнул я. — Какие блага ожидают меня впереди, если мне не дают помолиться Богу — подателю всякого блага?»
Тут я закрыл глаза, и демоны меня понесли, а ведь это и есть почтовые лошади колдуний; летели же мы так несколько часов кряду, а в сумерках очутились на неведомой земле. Епанча опустилась на землю, и моя избавительница мне сказала:
«Ты находишься в таких краях, друг мой Рутилио, где ни один смертный тебя не достанет».
Сказавши это, она попыталась не весьма скромно меня обнять. Я отвел ее руки и тут только разглядел, что пыталась меня обнять волчица2, от какового зрелища в сердце у меня всё захолонуло, разум мой помрачился и незаурядное мое мужество начало было мне изменять, однако в минуту великой опасности слабая надежда на спасение обыкновенно пробуждает в душе решимость отчаяния: так и мои слабые


Книга первая...
61
силы вложили мне в руку нож, случайно оказавшийся у меня за пазухой, и я, влекомый бешеной злобой, вонзил его в грудь той, кого я принимал за волчицу, она же, грянувшись оземь, утратила обличье волчицы — на земле лежала злосчастная ведьма, окровавленная и уже бездыханная.
Представьте, синьоры, мое положение: я — в неведомом краю, и кругом нет никого, кто бы меня вывел отсюда. Я долго ждал рассвета, солнце всё не восходило, небо на востоке даже не светлело. Я отошел от мертвого тела, внушавшего мне страх и ужас, и стал озирать небесный свод и наблюдать за светилами: судя по их течению, дню надлежало уже наступить.
Я всё еще находился в недоумении, как вдруг мне совсем близко послышались голоса, и я не ошибся; я пошел навстречу голосам и спросил по-тоскански, что это за страна.
Один из путников ответил мне тоже по-итальянски:
«Эта страна — Норвегия3. Но кто ты таков? Ты задал мне вопрос на таком языке, который здесь почти никто не разумеет».
«Я несчастный человек, — отвечал я. — Я хотел избежать смерти и очутился у нее в объятиях».
И тут я вкратце рассказал ему о моем полете вплоть до убийства колдуньи.
Незнакомец, как видно, проникся ко мне жалостью.
«Изъяви, добрый человек, бесконечную благодарность Богу, — сказал он, — за то, что Он вырвал тебя из рук злокозненных колдуний, коими полночные края обильны. Про них говорят, что они превращаются и в волков, и в волчиц, приносящих равновеликий вред своим волхвованием. Как такое может статься — того я не ведаю и, будучи христианином-католиком, тому не верю, но опыт мой доказывает мне противное; сдается мне, что все эти превращения суть не что иное, как сатанинское наваждение, как попущение Божие, как наказание Господне этому отродью за великие его прегрешения».
Я спросил, который теперь может быть час: ночь, мол, тянется нескончаемо долго, а день всё не наступает4. Он же ответил, что в дальних этих краях четыре времени года: три месяца длится темная ночь,


62
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
солнце не показывается ни на мгновенье; три месяца висит утренняя полумгла — ни ночь, ни день; три месяца бывает светло круглые сутки, солнце совсем не прячется, а еще три месяца висит полумгла ночная, — теперь же, мол, пора утренней полумглы и ждать восхода солнца напрасно, равно как напрасно-де стал бы я надеяться скоро вернуться на родину: это может быть не прежде, чем настанет пора непрерывного света, — тогда отсюда идут торговые корабли в Англию, Францию и Испанию.
Незнакомец спросил, что я умею делать и чем бы я мог прокормиться до возвращения на родину. Я ответил, что я танцор, великий мастер по части прыжков и изрядный фокусник.
Незнакомец от души рассмеялся и сказал, что подобного рода искусники, или же ремесленники (называй, мол, как хочешь), в Норвегии, равно как и в других полночных странах, не требуются. Он спросил, не знаком ли я с ювелирным ремеслом. Я же ему на это ответил, что легко усваиваю всё, что бы мне ни преподали.
«Ну так пойдем, братец, со мной, — предложил он, — только прежде давай предадим земле тело этой несчастной».
Мы похоронили ее, а затем он повел меня в город, и там я увидел, что жители ходят по улицам, держа в руках зажженные факелы, и ведут торг.
Дорогой я спросил моего спутника, каким образом и давно ли очутился он в этой стране и чистокровный ли он итальянец. Он же мне на это ответил, что один из его далеких предков, прибыв сюда по делам, нашел себе здесь жену, детей же своих научил языку итальянскому, и так это передавалось из поколения в поколение и передалось в конце концов и ему, являющемуся одним из потомков того выходца из Италии.
«И вот я, — добавил он, — исконный житель и гражданин этой страны, любящий отец и муж, породнившийся со здешним народом, — я забыл и думать об Италии и о тамошней моей родне, о которой я слышал от моих родителей».
Описывать вам сейчас дом, куда меня привели, жену и детей моего благодетеля, его многочисленных слуг, то великое довольство, в коем


Книга первая...
63
жила вся эта семья, и оказанные мне гостеприимство и радушие — значит отнять у вас слишком много времени. Довольно сказать, что я овладел ремеслом ювелира и несколько месяцев спустя мог уже прокормиться своим трудом.
Тем временем настало такое время года, когда во всей той стране настает беззакатный день, и мой хозяин и учитель (я могу его так назвать с полным правом) надумал отвезти изрядное количество своего товара на ближние и дальние острова. Я отправился с ним как из любопытства, так и с намерением кое-что продать, и во время нашего путешествия я видел много дивного и страшного, смешного и занятного. Я наблюдал нравы, присутствовал при обрядах, дотоле мною не виданных и нигде более не принятых. По прошествии же двух месяцев нас застигла буря, длившаяся около сорока дней, а на сороковой день нас понесло к скалистому берегу того острова, от которого мы сегодня отошли, и судно наше разбилось, и никто из мореплавателей не уцелел, кроме меня.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в коей Рутилио продолжает рассказывать о себе
Е P В О Е, что представилось моему взгляду, прежде чем я еще что-либо успел разглядеть, это висевший на дереве и удавленный варвар, из чего я вывел заключение, что нахожусь в стране варваров диких, и тут страх начал рисовать передо мною картины одна ужаснее другой, и я не знал, как мне быть, ибо воображение говорило мне, что не одна, а целые тысячи смертей здесь меня ожидают.
Однако, как говорится, нужда мудрее мудреца; так и мне пришла в эту минуту престранная мысль: я снял казненного с дерева и, раздев¬


64
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
шись догола и закопав свою одежду в песок, надел на себя его одеяние, и оно мне вполне годилось, оттого что это были самые обыкновенные звериные шкуры, не скроенные и не сшитые на чей-либо рост, а лишь перетянутые поясом, — подобного рода одежду вам уже приходилось видеть1. Чтобы меня не выдал мой родной язык и чтобы во мне не узнали чужестранца, я притворился глухонемым и, прибегнув к такой хитрости, двинулся вглубь острова, подскакивая и подпрыгивая.
Немного погодя я увидел толпу варваров — они тотчас окружили меня и, как я потом уже догадался, забросали меня вопросами: кто я таков, как меня зовут, откуда и куда путь держу. Я постарался молчанием и красноречивыми знаками объяснить им, что я немой, и давай опять скакать и прыгать.
В конце концов я выбрался из толпы, но за мной по пятам стали ходить мальчишки: куда я, туда и они. Благодаря такой хитрости я сошел за варвара и притом за немого, а мальчишки за мои прыжки и скачкй кормили меня2.
Так я провел среди варваров целых три года и мог бы провести всю жизнь, оставшись неузнанным. Я со вниманием и любопытством изучал их язык; запомнил много слов; узнал, какое будущее предсказывал их царству один старый и мудрый варвар, которому они верили беспрекословно; присутствовал при том, как, дабы предсказание его сбылось, приносили в жертву мужчин; при мне для той же цели покупали девушек, и так продолжалось до тех пор, пока на острове не вспыхнул пожар, который вам, синьоры, довелось видеть. Не пострадав от огня, я поспешил выручить пленников, томившихся в подземелье, где, по всей вероятности, побывали и вы. Увидев ваши лодки, я прибежал на берег, и тут мои мольбы тронули благородные ваши сердца, и вы меня взяли с собой, за что я вам изъявляю безграничную свою благодарность и прошу благие Небеса, всех нас избавившие от такой страшной напасти, да помогут они нам благополучно достигнуть цели нашего путешествия.
На сем окончил свою повесть Рутилио, и она привела слушателей в изумление и доставила им удовольствие3.
Настал холодный, пасмурный день, в воздухе закружился снег. Ауристела вручила Периандру то, что перед смертью отдала ей Кле-


Книга первая...
65
лия, а именно — два восковых футлярчика; в одном из них оказался бриллиантовый крестик такой громадной ценности, что определить ее на глаз было немыслимо, а в другом — жемчужные серьги, коим также не было цены4. По этим драгоценностям все сейчас догадались, что Ауристела и Периандр — люди знатные, хотя об этом еще нагляднее свидетельствовала величественная их осанка, а равно и приятность в обхождении.
Когда рассвело, Антонио решился побродить по острову, но не обнаружил ничего, кроме скал и снеговых гор, и, возвратившись, объявил, что остров необитаем и что укрываться от холода и пополнять иссякающие съестные припасы придется где-нибудь в другом месте.
Лодки были поспешно спущены на воду, и, как скоро все заняли свои места, гребцы стали грести к острову, видневшемуся невдалеке.
Меж тем как они двигались к острову с тою скоростью, на какую способны двухвесельные лодки, с одной из тех двух лодок, где разместились недавно освобожденные пленники, донесся тихий и нежный голос, и все невольно его заслушались. Оказалось, что пел этот голос на языке португальском, на каковое обстоятельство прежде других обратил внимание Антонио-отец, хорошо знавший португальский язык. Затем голос умолк, а немного спустя, уже на языке кастильском5, снова запел под тот же аккомпанемент вёсел, с мерным скрипом стремивших лодки по морской глади, и пел он такую песню:
По воле моря, ветра и светил
Корабль ваш дивный в порт благословенный Бежит, скользя над бездной довременной,
Чью ширь еще никто не бороздил.
Он не страшится ни Харибд, ни Сцилл,
Ни рифов, скрытых под волною пенной,
Затем что чистотою несравненной Он защищен от всех враждебных сил.


66
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Но даже если вам, пловец безвестный,
Не верится, что вы придете в порт, —
Назад не поворачивайте судно:
.Любовь с непостоянством несовместна,
И к ней находит путь лишь тот, кто тверд В опасностях дороги многотрудной6.
Когда голос умолк, Рикла сказала:
— Видно, этот певец — ленивец и бездельник, коли в такое время вздумал распевать песни.
Периандр и Аурисгела с нею, однако ж, не согласились: они догадались, что то не бездельник поет, но влюбленный, влюбленные же всегда чувствуют родственную душу и стремятся завязать дружбу с человеком, который страдает тем же недугом, что и они. Того ради с дозволения всех, кто находился в их лодке, хотя дозволения и не нужно было спрашивать, Аурисгела и Периандр предложили певцу перейти к ним, дабы они могли насладиться его голосом вблизи и дабы постигнуть, что же он собой представляет, ибо человек, который способен в такую минуту петь, должен или очень сильно чувствовать, или же быть вовсе бесчувственным.
Лодки стукнулись бортами, певец перешел в лодку Периандра, и все, кто в ней находился, встретили его с распростертыми объятиями. Перейдя из лодки в лодку, певец заговорил на смеси португальского с кастильским:
— Благодарю Небо, благодарю вас, сеньоры, и, наконец, благодарю свой собственный голос за эту перемену к лучшему — за переход в другую лодку, хотя, впрочем, я полагаю, что эта лодка очень скоро избавится от груза моего тела, ибо душевные муки мои внятно говорят о том, что мне осталось жить считанные мгновенья.
— Бог всё делает к лучшему, — заметил Периандр. — Уж если я остался жив, значит, нет таких невзгод, которые могли бы свести человека в могилу.
— Нет такого несчастья, которое могло бы сокрушить и уничтожить надежду, — вмешалась Аурисгела. — Подобно как солнечный луч ярче


Книга первая...
67
сияет во мраке, так же точно надежда выходит из испытаний еще более твердой, отчаиваться же свойственно существам малодушным: как бы человек ни был измучен, но если он предается отчаянию, то это свидетельствует о его крайней трусосш и душевной слабости.
— По крайнему моему разумению, в такие минуты человеку надлежит взять себя в руки и стиснуть зубы, — сказал Периандр. — Ни при каких обстоятельствах не должно терять надежду, ибо тем самым мы гневим Бога, — а мы не смеем Его гневить, мы истощаем бесконечное Его милосердие.
— То правда, — согласился певец, — я и сам так думаю вопреки и наперекор тому опыту, который я за свою жизнь приобрел в беспрерывных моих невзгодах.
Эта беседа не мешала гребцам грести, и еще засветло путники причалили к острову, на котором также не было людей, но зато были деревья, и даже в большом количестве, и притом — обильные плодами, каковые плоды, несмотря на то, что пора их уже прошла и они переспели, были всё еще съедобны.
Все спрыгнули на землю и, втащив на берег лодки, с великим проворством принялись рубить деревья и строить большой шалаш для защиты от холода. Применив известный и много раз испытанный способ, то есть потерев один кусок дерева о другой, добыли огня7. Все взялись за работу дружно, благодаря чему жалкое сооружение было воздвигнуто в наикратчайший срок, и все в нем разместились, и хотя помещение не отличалось большими удобствами, зато здесь было много тепла и света — того ради хижина эта показалась путникам обширнейшим дворцом.
Утоливши голод, все, уж верно, расположились бы ко сну, когда бы тому не воспрепятствовало желание Периандра послушать историю певца, и он в самом деле обратился к певцу с просьбой поведать им свои злоключения, ибо случаями счастливыми их-де назвать нельзя, коль скоро они его довели до такой крайности. Любезный певец, не заставив себя долго упрашивать, начал свой рассказ так:


68
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
О 	чем рассказал влюбленный португалец
ПОСТАРАЮСЬ как можно скорее окончить рассказ мой, и на том окончится и моя жизнь, если только меня не обманул сон, минувшею ночью пронзивший мне сердце.
Я, сеньоры, португалец по рождению, происхожу от благородных родителей, щедро наделен благами Фортуны, не обделен и качествами природными, зовут меня Мануэл де Соза Кутиньо1, мой родной город — Лиссабон, по роду занятий я воин.
По соседству с нами, можно сказать — стенка в стенку, жил кабальеро из древнего рода Перейра, у которого была единственная дочь, единственная наследница его огромного состояния, опора и надежда родителей своих, и ее родовитость, богатство и красота прельщали самых завидных женихов королевства Португальского. Я же по соседству мог видеться с нею чаще, чем кто-либо другой, и точно: я ею любовался, я ее узнал ближе и полюбил, питая смутную и слабую надежду, что когда-нибудь она станет моей женой, и вот, дабы опередить других и приняв в соображение, что признаньями, обетами и подношеньями от нее всё равно не добьешься согласия, порешил я, благо по рождению, достоянию и по годам мы с нею вполне подходящая пара, заслать к ней сватом одного моего родственника.
Ответ ее отца был таков: дочь наша Леонора еще, мол, не пришла в возраст; следует подождать два года, в течение которых он-де, не известив меня, ничего не предпримет.
То был первый удар по броне моего терпения и по щиту надежды моей, что, однако, не помешало мне у всех на глазах за нею ухаживать — право на это мне давали честные мои намерения, которые, кстати сказать, вскоре стали известны всему городу; она же, укрывшись в крепости благоразумия своего и в бастионах своей скромности, с дозволения родителей и не роняя достоинства принимала мои ухаживания, давая понять, что если она и не отличает меня перед другими, то, во всяком случае, мною не гнушается.


Книга первая...
69
Случилось, однако ж, что в это самое время мой король возложил на меня командование одною из воинских частей в Берберии2, а это пост столь же высокий, сколь и ответственный.
Наступил день моего отъезда, и если в тот день я не умер, то, значит, разлука никого не убивает, душевная боль никого не умерщвляет. Я имел беседу с отцом Леоноры и вновь взял с него слово касательно двух лет ожидания. Он изъявил мне сочувствие — то был человек проницательный, — а затем предложил проститься с его женою и дочерью, и Леонора с матерью вышли ко мне, вместе же с нею в зале появились благопристойность, изящество и молчаливость.
Увидев так близко такую красавицу, я окаменел; хотел что-то сказать, но голос мне не повиновался, язык прилип к гортани; я был в силах и в состоянии молчать и ничего более, и этим своим молчанием показать, до чего я взволнован; отец же Леоноры, будучи человеком столь же учтивым, сколь и проницательным, видя мое волнение, обнял меня и сказал:
«Расставание, сеньор Мануэл де Соза, всегда сковывает язык, и, мне думается, ваше молчание говорит в вашу пользу красноречивее любого многословия. Следуйте, ваша милость, к месту вашего назначения и возвращайтесь в срок, я же зарока своего — не выдавать пока дочку замуж — ни под каким видом не нарушу. Леонора — послушная дочь, моя жена не захочет пойти мне наперекор, я же хочу лишь того, о чем мы с вами говорили. Таким образом, у меня есть все основания полагать, что ваша милость дождется счастливой развязки, каковой развязки чаю также и я».
Слова эти с такой силой запечатлелись в моей памяти и запали мне в душу, что я не забыл их даже до сегодня и не забуду, пока не прервется мой век. Прелестная Леонора и ее мать не сказали мне ни единого слова, и я, повторяю, также не в силах был проронить ни звука.
Я выехал в Берберию и там в течение двух лет исполнял свои обязанности таким образом, что заслужил одобрение короля, затем возвратился в Лиссабон и обнаружил, что слава о благонравии и красоте Леоноры, выйдя за пределы столицы и даже за пределы всего королевства Португальского, распространилась по всей Кастилии и другим странам, откуда к ней приезжали посланцы принцев и вельмож про¬


70
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
сить ее руки; Леонора, однако ж, во всём послушная родителям, ни на кого не обращала внимания.
Наконец, по истечении двухлетнего срока, я опять стал просить отца Леоноры отдать ее за меня. Но боже мой! Зачем я так подробно рассказываю? Ведь у врат жизни моей случится смерть, и она вряд ли даст мне окончить повесть о моих несчастьях, и если правда не даст, то я почту себя не столь уже несчастливым.
Коротко говоря, однажды меня известили, что в будущее воскресенье родители отдадут за меня возлюбленную мою Леонору, при каковом известии я чуть не умер от радости. Я пригласил к себе родственников своих, созвал на пирушку приятелей, накупил разных разностей и отослал Леоноре подарки — всё это в знак того, что мы жених и невеста.
Настал наконец долгожданный день, и я, сопровождаемый цветом лиссабонского общества, отправился в женский монастырь, так называемый монастырь Божьей Матери3, и там мне сообщили, что невеста ждет меня со вчерашнего дня и что по особому ее желанию и с благословения архиепископа Лиссабонского венчание будет происходить здесь.
Несчастный кабальеро умолк, как бы для того, чтобы собраться с духом, а потом заговорил снова:
— Монастырь был украшен с истинно царским великолепием. Навстречу мне вышла чуть ли не вся португальская знать и множество знатных лиссабонских дам. Стены храма сотрясались от громкого пения и звуков opráHa. Наконец дверь, ведущая в галерею, отворилась, и в сопровождении настоятельницы и множества инокинь в храм вошла несравненная Леонора в белой атласной юбке с разрезами и в сплошной, от шеи до колен, тунике, какие носят в Кастилии, причем разрезы были отделаны дорогим скатным жемчугом, а туника — золотисто-зеленой парчой; ее распущенные белокурые волосы отливом своим затмевали блеск солнечных лучей, ниспадали же они почти до самого пола; в толпе говорили, что пояс ее, ожерелье и кольца стоят целого королевства. Словом, она была так прекрасна, так ослепительна, так грациозна, так богато убрана и так нарядна, что в женских сердцах зашевели¬


Книга первая...
71
лась зависть, меж тем как мужчины невольно залюбовались ею. О себе же могу сказать: в эту минуту я почувствовал, что недостоин Леоноры; будь я владыкою мира, и тогда, казалось мне, моя любовь должна была бы оскорблять ее.
Посреди храма было воздвигнуто нечто вроде сцены, где на просторе и без помех могло состояться наше венчание. Первою взошла на возвышение прелестная Леонора, и тут статность ее и пригожество означились еще резче. Тем, кто на нее взирал, показалось, что это в час предутренний показалась на небе прекрасная Аврора, или же что это, если верить древнему мифу, в лесу показалась девственная Диана4, а наиболее разумные, думается мне, дерзнули сравнить ее с нею же самой и ни с кем более.
Когда я поднимался на возвышение, у меня было такое чувство, будто я поднимаюсь на небо; взойдя же, я опустился перед ней на колени и едва не поклонился до земли.
Внезапно все голоса слились в один мощный голос, произнесший такие слова:
«Живите счастливо много лет, блаженные и прекрасные жених и невеста! Пусть ваш семейный очаг в непродолжительном времени украсят своим появлением прелестные детки, а в дальнейшем пусть ваша любовь распространится и на внуков! Да не угнездятся в сердцах ваших злобная ревность и мучительная подозрительность! Да падет зависть пред вами во прах, и пусть в чертоге вашем навеки поселится радость!»
Эти добрые пожелания преисполнили мою душу восторга, особливо когда я увидел, как радуются все вокруг моему счастью.
Но тут прелестная Леонора взяла меня за руку и, обратясь ко мне, вполголоса заговорила:
«Вам хорошо известно, сеньор Мануэл де Соза, что мой отец дал вам слово не отдавать меня замуж в течение двух лет, считая с того дня, когда вы попросили моей руки; по истечении же такового срока я-де стану вашей женой. Если память мне не изменяет, то и я со своей стороны, уступая домогательствам вашим и чувствуя себя обязанною вам за бесконечные знаки внимания, — кстати сказать, я ничем их не


72
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
заслужила, я могу приписать их одной лишь любезности вашей, — дала вам обещание, что если я выйду замуж за кого-либо из смертных, то только за вас. Как видите, отец мой слово свое сдержал, я же, как вы это сейчас увидите, намерена сдержать свое слово. Мне ведомо, что во всяком обмане, даже в благородном и спасительном, если его вовремя не раскрыть и не обнаружить, есть нечто вероломное, вот почему я намерена сей же час вывести вас из того заблуждения, в которое, как вы, вероятно, найдете, я вас ввела. Я, государь мой, повенчана, и коль скоро супруг мой жив, то я никоим образом не могу венчаться с вами. Ни на кого из смертных я вас не променяла: я предпочла всем жениха небесного, Господа нашего Иисуса Христа, истинного Богочеловека; Он и есть мой жених, я дала Ему слово еще раньше, чем вам, от чистого сердца, без всякого обмана, вам же я дала слово неискреннее и неверное. Я признаю, что из женихов земных я никого не могла бы поставить рядом с вами, но раз что я задумала избрать жениха небесного, то кого же еще, как не Бога? Если вы почтете это за вероломство или же за оскорбление, то накажите меня как вам будет угодно и обесславьте меня как вам заблагорассудится, — нет такой пытки, нет такого посула или же угрозы, которые отдалили бы меня от жениха моего, распятого на кресте».
Тут она замолкла, и в то же мгновение настоятельница и другие монахини начали снимать с нее липшие одежды и драгоценности и принялись срезать копну золотистых ее волос.
Я онемел; дабы не было заметно, что я едва держусь на ногах, я, подавив подступившие к глазам слезы, снова опустился перед Леонорой на колени и, едва не употребив силу, схватил ее руку и поцеловал; Леонора, христианским милосердием движимая, поддержала меня и помогла мне встать, а затем, не сходя с возвышения, возвысила голос так, что все ее услыхали:
«Maria optimam partem elegit!»*’5 — молвила она.
При сих словах я спустился с возвышения и вместе с друзьями возвратился домой, и дома меня неотступно преследовало воспоминание о
* «Мария избрала благую часть!» [лат)


Книга первая...
73
необычайном этом происшествии, так что я едва не лишился рассудка, а теперь по той же самой причине лишаюсь жизни.
Тут португалец испустил тяжелый вздох, душа у него в тот же миг рассталась с телом, и он упал.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ первой книги
E Р И А Н Д Р бросился к португальцу и обнаружил, что тот уже мертв, и это прискорбное и неожиданное происшествие всех изумило и поразило.
Первою заговорила Ауристела, находившаяся под сильнейшим впечатлением от этой смерти:
— Кабальеро не рассказал нам1, что же с ним произошло минувшею ночью, и мы так и не узнаем, какие напасти уготовали ему столь печальный конец, да и в плену у варваров с ним, уж верно, происходили случаи столь же горестные, сколь и необычайные.
— На человека редко когда обрушивается одно какое-нибудь несчастье, — добавил Антонио. — У всякой беды много подружек, они так стаями и ходят и отступаются от человека, не прежде чем сживут его со свету.
Было решено похоронить португальца с наивозможною в сих обстоятельствах торжественностью; саван заменила ему его же собственная одежда, землю — снег, крест — распятие, найденное у него на груди в ладанке (португалец был кавалер Ордена Христа2); должно заметить, что и без почетного этого знака можно было удостовериться в благородстве происхождения сего португальца, ибо явными знаками родовитости служили величественная его осанка и изысканная манера выражаться.
Немало было пролито слез при его погребении, ибо сострадание сделало свое дело и исторгло их из очей всех присутствовавших.


74
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Тем временем ободняло; на море ничто не предвещало волнения или бури, а потому путешественники спустили на воду лодки и, отчасти печальные, отчасти веселые, со страхом, но и не впадая в отчаяние, продолжали свой путь наудачу.
Все эти моря были усеяны островами, и все или почти все эти острова были необитаемы; если же на каком-либо острове и жили люди, то всё это был народ грубый, полудикий, настоящего обхождения не знавший, жестокосердый, свирепый; и, однако, путники мечтали найти у них приют, ибо не могли себе представить, чтобы островитяне оказались столь же бесчувственными, как оставшиеся у них позади снежные горы и суровые, неприступные скалы.
Так плыли они десять дней, нигде не останавливаясь, не высаживаясь и не укрываясь, ибо островки, видневшиеся справа и слева, были, по всей видимости, необитаемы. Когда же они уперлись глазами в высокую скалу, показавшуюся вдали, то напрягли все усилия, чтобы как можно скорее к ней приблизиться, ибо лодки стали уже черпать воду, а съестные припасы быстро иссякали.
В конце концов, не столько благодаря силе своих рук, сколько, как тому и быть надлежит, благодаря помощи свыше, достигли они вожделенного острова и увидели, что по берегу ходят какие-то двое, каковых незнакомцев окликнула Трансила, спросив, что это за остров, кто им правит и католики они или нет. Незнакомцы ответили на понятном ей языке, что остров этот называется Голандия3, что принадлежит он католикам, но что народу здесь почти нет, что здесь всего один дом, который служит гостиницей для тех, кто входит в гавань, а гавань-де вот за тем утесом4, — незнакомец показал при этом рукой.
— Если же вам требуется исправить какие-либо повреждения, — добавил он, — то не упускайте нас из виду, и мы приведем вас в гавань.
Путники возблагодарили Бога и двинулись морем следом за теми, что были их вожатыми на суше, и, обогнув утес, на который им указывал незнакомец, обнаружили бухту, которую можно было назвать гаванью, ибо тут стояло кораблей десять—двенадцать, малых, средних и великих, и велика же была радость путников, когда они их увидели, ибо путники возымели надежду сменить лодки на корабли и таким образом обеспечить себе в дальнейшем плавание безопасное.


Книга первая...
75
Как скоро они пристали к берегу, навстречу им с кораблей и из гостиницы поспешили люди. Периандр, Антонио-отец и Антонио-сын перенесли на руках прекрасную Аурисгелу, облаченную в тот самый убор и наряд, в который Арнальд облачил Периандра перед тем, как продать его варварам. Вместе с нею сошли на берег очаровательная Трансила, пригожая Констанса, ее мать Рикла, а за этим строем красавиц последовали все остальные. Сей парад пригожества так изумил, поразил и восхитил всех, кто был в это время на суше и на море, что они пали ниц и поклонились Аурисгеле, а затем молча устремили на нее благоговейный взор, заговорить же не решились, дабы не отвлекаться от созерцания.
Прелестная Трансила, уже имевшая случай удостовериться, что здесь ее речь понимают, первою нарушила молчание.
— Искать у вас приюта нас вынудила доселе нам не благоприятствовавшая Фортуна, — сказала она. — По нашей одежде, равно как и по всему нашему миролюбивому виду, вы можете судить, что мы стремимся не к войне, но к миру, ибо ни женщины, ни измученные мужчины в бой не вступают. Окажите же нам, сеньоры, радушный прием как у вас в гостинице, так и на ваших кораблях, ибо те лодки, на коих мы сюда прибыли, уже не дерзают и не хотят вновь довериться непостоянству морских зыбей. Если же здесь всё необходимое меняется на золото или серебро, то вы будете сей же час, и притом щедро, вознаграждены за всё, что вы нам дадите, и, какую бы высокую цену вы ни назначили, мы вам будем признательны так, как если бы вы всё это дали нам даром.
Один из тех, кого можно было принять за моряков, заговорил (о, чудо!) на языке испанском:
— Нужно быть недальнего ума людьми, прелестная сеньора, чтобы усомниться в том, что ты говоришь правду, ибо хотя ложь двулика, хотя зло надевает на себя личину истины и добра, однако дивная твоя красота, равно как и красота твоих спутниц, ничего дурного таить в себе не может. Хозяин гостиницы — человек в высшей степени услужливый, моряки ему в том не уступят; выбирайте же, что вам более по душе: сесть на корабли или пойти в гостиницу, — и там и здесь вы найдете прием и обхождение, каких ваше великолепие заслуживает.


76
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Тут Антонио-отец, увидев, вернее сказать — услышав, что моряк говорит на его родном языке, сказал:
— Коль скоро Господь привел нас туда, где в ушах моих вновь зазвучал приятный для слуха язык моей родины, я могу быть почти уверен, что несчастьям моим пришел конец. Пойдемте, сеньоры, в гостиницу и немного отдохнем, а затем будем продолжать наш путь в большей, чем доселе, безопасности.
Но тут марсовый5 неожиданно крикнул на английском языке:
— Показался корабль! Он идет с попутным ветром, на раздутых парусах, и поворачивает в гавань.
Все всполошились; никто, однако ж, не двинулся с места, все остались на берегу в ожидании корабля, который был уже хорошо виден; когда же корабль приблизился, то все на раздутых его парусах различили красные кресты6, а на флагштоке развевался флаг с английским гербом7. Подойдя, корабль сначала дал два орудийных выстрела, а потом залп приблизительно из двадцати аркебуз8. С острова кораблю замахали белым флагом и приветствовали его радостными кликами; артиллерией же остров сей не располагал.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в коей рассказывается, кто такие были люди, прибывшие на корабле, и откуда они держали путь
О Г Д А, как уже было сказано, с корабля, а равно и с острова, был произведен салют, с корабля в ту же минуту бросили якоря и спустили на воду шлюпку, куда, вслед за четырьмя моряками, бросившими на дно шлюпки коврики и тотчас взявшимися за весла, прыгнул пожилой мужчина, на вид лет шестидесяти, в доходившей ему до пят одежде из черного бархата, подбитой черным


Книга первая...
77
плюшем и перетянутой шелковым поясом, в высокой остроконечной шляпе, тоже, как видно, бархатной. За ним прыгнул в шлюпку стройный и быстрый в движениях юноша, приблизительно лет двадцати четырех, одетый в черную, бархатную морского покроя куртку, с позолоченной шпагой на боку и с кинжалом за поясом. Потом с корабля в шлюпку чуть не вытолкали закованного в цепи мужчину и прикованную к нему тою же цепью и теми же узами женщину; мужчине можно было дать не более сорока лет, женщине — пятьдесят с лишком; глаза мужчины горели отвагой и гневом, у нее же взгляд был грустный и унылый.
Моряки налегли на весла, и в мгновение ока шлюпка была уже у берега, куда моряки и солдаты-аркебузиры1, также прибывшие в шлюпке, перенесли на руках старика, юношу и обоих узников.
Трансила, как и все прочие не отрывавшая глаз от шлюпки, обратясь к Аурисгеле, сказала:
— Умоляю тебя: закрой мне лицо своею вуалью! Если я не ошибаюсь, эти люди, что сидят в шлюпке, мне знакомы, и они меня знают.
Только Ауристела исполнила ее просьбу, как новоприбывшие приблизились к ним, и все, кто находился на суше, их сердечно приветствовали. Старик же направился прямо к Трансиле и сказал:
— Если зрение мое меня не обманывает и судьба надо мною не насмехается, то, значит, она мне радостную уготовала встречу.
Произнеся эти слова, он приподнял вуаль, закрывавшую лицо Трансилы, и без чувств упал в ее объятия, которые она ему отверзла и распростерла, дабы он не грянулся оземь.
Легко вообразить, в какое изумление повергло присутствовавших необычайное и неожиданное это происшествие, однако ж все еще больше изумились, как скоро услышали голос Трансилы.
— Откуда вы, дражайший отец мой? — воскликнула она. — Что вынудило вас, убеленного почтенными сединами, в ваши немолодые годы странствовать в чужедальних краях?
— Что же еще могло его вынудить, — заговорил тут пылкий юноша, — как не стремление поискать счастья, коль скоро в разлуке с тобою он счастья не знал? И он и я, ненаглядная моя госпожа и супруга, —


78
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
мы оба питали надежду, что путеводная звезда когда-нибудь да приведет нас к тихой пристани, и вот, хвала Небесам, пристань эту мы уже обрели! Приведи, сеньора, в чувство отца своего Маврикия и дозволь мне разделить с ним его радость: пусть он возрадуется как твой родитель, я же — как законный супруг твой.
Маврикий тем временем пришел в сознание, но тут лишилась чувств Трансила. Ауристела поспешила к ней на помощь, Ладислав2 же (так звали ее супруга) не осмелился к ней подойти, ибо не желал нарушать приличия. Однако обмороки, проистекающие от событий хотя и неожиданных, но радостных, или мгновенно убивают человека, или скоро проходят, а потому и Трансила недолго была без памяти.
В это время заговорил хозяин чего-то вроде гостиницы или заезжего двора:
— Сеньоры! Пойдемте все ко мне — у меня вы с большими удобствами, и не на холоде, а в тепле, сможете поведать друг другу свои приключения.
Все послушались его совета и, войдя в гостиницу, нашли, что здесь разместилась бы целая флотилия.
Узникам помогали влачить их цепи конвойные-аркебузиры. Кое- кто из моряков отправились на корабли и с великою поспешностью, равно как и с великою охотою, привезли оттуда разного угощения. В гостинице зажгли свет, составили столы, а затем путешественники, даром времени не теряя, принялись утолять голод разными видами рыбы; что же касается мяса, то была подана лишь в большом количестве птица, которая разводится в этих краях таким удивительным способом, что именно в силу своей особенности и необычности он заслуживает того, чтобы я на нем остановился.
В морской песок меж подводных камней втыкаются шесты; нижнюю часть шестов во время прибоя заливает вода, и в непродолжительном времени вода становится твердой как камень, а верхняя часть портится и гниет, и вот из элементов распада рождается наконец крохотный птенчик, и птенчик этот летит на сушу и постепенно превращается во взрослую птицу, мясо у которой до того вкусное, что оно представляет собою одно из самых лакомых блюд. Особенно много этой птицы в Гибернии и Ирландии;3 называется она барнакл4.


Книга первая...
79
Всем так хотелось послушать рассказ новоприбывших, что трапеза показалась им долгой; когда же трапеза кончилась, почтенный Маврикий, как бы прося внимания, ударил ладонью по столу.
Все словно онемели, молчание всем сковало уста, слух же насторожило любопытство, и, удостоверившись в этом, Маврикий начал свой рассказ так:
— Я родился на одном из близлежащих к Гибернии островов;5 род мой так же славен, как род любого из Маврикиев, — одним упоминанием своего имени я воздаю своему роду наивысшую похвалу. Я христианин-католик, а значит, не из тех, что мечутся туда-сюда в поисках истинной веры6. Родители мои обучили меня как военному искусству, так и наукам, если только, впрочем, военному искусству можно выучиться. Я пристрастился к юдициарной астрологии7 и в сей отрасли знания немалую стяжал себе известность. Войдя в возраст, я женился на красивой и знатной девушке, уроженке того же города, что и я, и у нас родилась дочь, которую вы сейчас видите перед собой. Я соблюдал обычаи моей родной страны, во всяком случае, те, которые не находятся в противоречии со здравым смыслом, и коли уж соблюдал, то не напоказ, а по совести, хотя в иных случаях притворство бывает выгодно. Дочка росла под моим крылышком — материнского крылышка у нее не стало спустя два года после того, как она родилась, я же тогда лишился опоры в старости, и всё бремя забот о воспитании дочери пало на меня одного. И вот, дабы снять с себя эту ношу, непосильную для плеч старых и усталых, я, как скоро дочь вошла в возраст, задумал приискать ей такого супруга, который был бы ей опорой и спутником жизни, что я и исполнил, остановив свой выбор на прелестном юноше по имени Ладислав, — вот он сидит рядом со мной; однако ж предварительно я заручился согласием дочери, ибо я полагаю разумным и даже необходимым, чтобы родители выдавали замуж своих дочерей по их доброй воле и хотению: ведь им надобен спутник не на один день, но до конца их дней. А при несоблюдении такого правила возникало, возникает и всегда будет возникать множество недоразумений, которые в большинстве случаев влекут за собой пагубные последствия.
Надобно вам знать, что на моей родине есть один обычай8, из всех дурных обычаев наихудший, а именно: когда брачный договор уже за-


80
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ключей и в каком-либо доме, для этой цели избранном, надлежит быть свадьбе, то в этом доме собираются новобрачные, их братья и сестры, ежели таковые имеются, все близкие родственники как со стороны жениха, так и со стороны невесты, и все члены городского совета: одни в качестве свидетелей, а другие в качестве мучителей, каковыми их можно и даже должно назвать. Новобрачная находится в богато убранном помещении и ждет... не знаю, как бы это деликатнее выразиться, чтобы не оскорбить чувство стыда. Словом, она ждет, когда придут братья мужа, ежели таковые имеются, или же другие близкие его родственники и начнут поочередно срывать цветы его сада и мять свадебный венок, который она мечтала сохранить невредимым для своего супруга: обычай то варварский, проклятый, противоречащий всем законам нравственности и правилам приличия, ибо может ли девушка принести мужу приданое, которое было бы богаче ее девственности? Какая еще чистота может и должна быть дороже его сердцу, нежели приносимая ею в дар чистота ее нетронутости? Нравственность неотделима от стыдливости, стыдливость же от нравственности, и ежели та или другая начинает осыпаться и обваливаться, то всё красивое здание рушится, обесценивается и уже ничего, кроме отвращения, не внушает. Я неоднократно пытался убедить своих сограждан в необходимости искоренить чудовищный этот обычай, но, когда я, бывало, заводил о нем речь, мне затыкали рот и грозились убить, из чего я вывел заключение о справедливости старинной пословицы: «Привычка — вторая натура»; нарушение привычки для человека — всё равно что смерть.
Коротко говоря, дочь моя затворилась в тайнике и стала ждать своей погибели. Когда же к ней попытался войти ее деверь, дабы положить начало сей содомской мерзости, в большую залу, где все уже собрались, вбежала с копьем наперевес, — я как сейчас это вижу, — Трансила, прекрасная как само солнце, храбрая как львица и разъяренная как тигрица9.
Все с величайшим вниманием слушали почтенного Маврикия, но, когда он дошел в своем повествовании до решительного мига, в Тран- силу вселился тот же воинственный дух, какой тогда, в том случае и в тех обстоятельствах, кои живописал ее отец, толкнул ее на смелый шаг:


Книга первая...
81
она вскочила и с пылающими щеками, с горящими глазами, приняв позу, которая, по правде говоря, ее не красила, — хотя, впрочем, никакое волнение великой красоте повредить не способно, — прервала речь своего отца и голосом, прерывающимся от гнева, повела речь, которая будет приведена в следующей главе.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,
в коей Трансила продолжает рассказ, начатый ее отцолг
ВБЕЖАЛА, как сказал мой отец, в большую залу, — молвила Трансила, — и, окинув взглядом собравшихся, громко и гневно воскликнула: «А ну, выходите все на меня! Ваши нечестивые, варварские обычаи ничего общего не имеют с обычаями, которые блюдет всякое благоустроенное государство. Вы люди не религиозные, а развратные, — под видом и под флагом суетных обрядов вы хотите возделывать чужие поля без позволения их законных владельцев. Вот я перед вами, злочестивцы и злоумышленники! Ну, подходите, подходите же! Здравый смысл, находящийся на острие моего копья, защитит меня и расстроит дурные ваши намерения, враждебные нравственности и чистоте душевной». Сказавши это, я ринулась прямо на толпу и, пробив себе дорогу, выскочила на улицу, потом, не сопровождаемая никем, кроме моего негодования, бросилась бежать к морю; в голове моей кружился рой мыслей, однако ж над всеми возобладала одна, и я, уже не рассуждая, прыгнула в лодчонку, которая, без сомнения, была мне послана самим Богом, взяла в руки два маленьких весла и, оттолкнувшись от берега, начала изо всех сил грести. Заметив, однако ж, что меня быстро догоняют на нескольких лодках, гораздо лучше оснащенных и приводимых в движение гребцами более сильными, чем я, и что мне от них не уйти, я броси¬


82
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ла весла и опять взяла в руки копье: я порешила живою не сдаваться и, прежде чем погибнуть, постараться на ком-либо выместить причиненную мне обиду. И тут вновь надо мною сжалилось Небо, ибо ветер усилился и без помощи вёсел стал подгонять мою лодку, а лодка между тем попала в самый водоворот, и волна подхватила ее, как пушинку, и унесла в открытое море, отняв у моих преследователей всякую надежду меня догнать, — как видно, они убоялись бешеного течения.
— То правда, — заговорил тут супруг Трансилы Ладислав. — Ты унесла с собой мою душу, и я не мог за тобою не следовать. Однако ж в наступившей темноте мы потеряли тебя из виду, а с тем вместе потеряли надежду найти тебя живою; я мог надеяться лишь на то, что ты будешь жить в преданиях молвы, которая сохранит твой подвиг на вечные времена.
— Случилось, однако ж, — продолжала Трансила, — что ночью ветер, дувший с моря, прибил меня к берегу, и на берегу я встретила рыбаков, и те меня обласкали, приютили, даже предлагали меня просватать, если, мол, я незамужняя, и, должно думать, не на таких условиях, от которых я бежала без оглядки. Со всем тем алчность властвует даже среди прибрежных скал и утесов, царит даже в грубых сердцах детей природы; и вот этой ночью закралась она в душу к простым рыбакам, и они рассудили, что коль скоро я их общая добыча и разделить меня на части, чтобы распределить поровну, не представляется возможным, то они продадут меня корсарам, которых они заприметили днем неподалеку от того места, где они ловили рыбу. Разумеется, я могла бы предложить им больше, чем могли им дать за меня корсары, однако ж мне не хотелось чувствовать себя чем бы то ни было обязанной своей жестокой отчизне. И вот на рассвете к берегу подошли пираты, и меня им продали — не знаю, за сколько, — предварительно отняв у меня все драгоценности, которые я, как новобрачная, должна была на себя надеть.
Признаюсь, корсары отнеслись ко мне лучше, нежели мои сограждане; они сказали, чтоб я не печалилась, ибо я стану не рабой, но царицей и владычицей всей вселенной, если только сбудется пророчество варваров этого острова, о котором-де столько сейчас везде разговоров.


Книга первая...
83
О том, как я достигла острова, как меня встретили варвары, как я выучилась за время нашей с вами разлуки их языку, об их обрядах, церемониях и обычаях, о нелепости тех пророчеств, коим они поверили, о том, как я встретилась с этими сеньорами, о пожаре, охватившем весь остров, и о нашем освобождении я вам расскажу в другой раз, а пока довольно — теперь я хочу, чтобы мой отец рассказал, какими судьбами очутился он здесь, столь неожиданно сделав счастливой судьбу своей дочери.
На этом окончила свой рассказ Трансила, всех приведя в изумление плавностью своей речи и поразив необычайной своей красотой, с которой могла идти в сравнение только красота Ауристелы.
Но тут заговорил отец Трансилы Маврикий:
— Тебе известно, прелестная Трансила, возлюбленная дочь моя, что я изучил и усвоил много разных прелюбопытных и досгохвальных наук, в особенности же я увлекался юдициарной астрологией, ибо если только ты в ней преуспеешь, то она будет исполнять такое твое желание, которое является естественным желанием всякого человека, а именно: знать не только прошедшее и настоящее, но и грядущее. И вот, когда ты скрылась от очей моих, я заметил время, сделал наблюдения над светилами, рассмотрел аспект планет, приметил место и дом;1 я стремился к тому, чтобы силе моего желания соответствовало мое усердие, ибо никакая наука, если только это действительно наука, сама по себе никогда никого не обманывает, — обманывается тот, кто ту или иную науку с крайним тщанием не изучил, и особенно это относится к астрологии, ибо вследствие быстроты, с какою небесные круги вращают звезды, они, эти звезды, в разных местах влияют по-разному: в одном так, в другом этак. И вот если юдициарному астрологу удается что-либо верно угадать2, это значит, что он высказал догадку наиболее правдоподобную и основанную на опыте. Таким образом за лучшего астролога в мире должно признать дьявола3, хотя он и часто ошибается: он предсказывает будущее не только на основании познаний отвлеченных, но и на основании предположений и догадок, а как он обладает долговременным опытом по части прошедшего и прекрасно осведомлен обо всём, что творится в настоящее время, то с легкостью


84
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
берется судить и о будущем. Мы же навыка не имеем и оттого высказываем свои суждения вслепую, наугад. Со всем тем я установил, что в разлуке с тобой мне суждено быть два года и что сегодня и именно здесь при встрече с тобой омолодится моя старость, душа моя возблагодарит Бога за возвращение моего сокровища и дух мой возрадуется при виде тебя, хотя я знал, что достигну этого ценою душевных тревог, ибо удача в большинстве случаев является как противовес несчастью, а несчастье пользуется правом и дозволением приходить вслед за событиями радостными, дабы мы помнили, что и добро не вечно, и зло преходяще.
— Дай Бог, — заговорила тут долго молчавшая Аурисгела, — чтобы у всех у нас было путешествие благополучное, а его нам сулит радостная эта встреча.
В это время узница, с великим вниманием слушавшая рассказ Тран- силы, встала, невзирая на свои цепи, а также на усилия, какие предпринимал, чтобы она не вставала, тот, кто был с нею скован одною цепью, и, возвысив голос, сказала:
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
из коей явствует, кто такие были отягченные цепями узники
СЛИ люди обездоленные имеют право говорить перед лицом счастливых, то предоставьте мне на сей раз это право, и краткость речи моей умерит чувство скуки, которую вы, слушая меня, испытаете. Ты, сеньора, — сказала она, обратясь к Тран- силе, — так гневно обличала варварский обычай твоих сограждан, что, право, можно подумать, будто ты ратуешь за то, чтобы облегчить труд бедняков и снять ношу с плеч людей слабосильных. Да ведь ничего худого нет в том, чтобы коня, пусть даже самого


Книга первая...
85
доброго, выезжал первый, кто на него сядет. Если только нравы и обычаи не бесчестят человека, значит, нравственности они не оскорбляют. Что на первый взгляд представляется греховным, в том как раз греха-то и нет. Право же, самый лучший кормчий тот, кто прежде был простым матросом. Лоцманами из сухопутных школ не выходят. В любой науке, в любом искусстве лучший учитель — опыт, а потому и тебе лучше прийти к мужу опытной, чем несведущей и неотшлифованной.
При этих словах ее товарищ по несчастью поднес ей кулак к лицу и угрожающим тоном заговорил:
— О Розамунда! Да нет, какая ты роза!1 Ты не роза, а угроза — угроза нравственности, вот ты кто. Роза — цветок стыдливый, а ты и прежде такою никогда не была, сейчас ты тоже стыдливостью не отличаешься и, как видно, не узнаешь, что такое стыд, во всё продолжение твоей жизни, даже если ты проживешь дольше, чем будет длиться самое время. Вот почему меня не удивляет, что ты хулишь добродетель и благонравие, кои должны быть сродны девушкам честным. Знайте, сеньоры, — оглядев присутствовавших, продолжал он, — что эту женщину сковали, потому что она сумасшедшая, однако бесстыдство ее осталось на свободе. Это та самая знаменитая Розамунда, которая была наложницей и любовницей английского короля2, и о ее распутстве можно найти подробные рассказы и пространные повествования у всех народов. Она управляла королем, а следственно, и всем королевством, издавала законы, отменяла законы, возвышала павших за свои преступления и сокрушала возвысившихся за свои добродетели, исполняла свои прихоти без зазрения совести, как будто нарочно для того, чтобы уронить достоинство короля и всем показать, какие нечистые у нее желания. Проявляла же она такие желания столь часто и столь беззастенчиво, и до того доходило ее бесстыдство, что в конце концов король не выдержал и, порвав алмазные узы и медные цепи, коими она сковала его сердце, удалил ее и унизил до той степени, до которой прежде возвышал. А пока она пребывала на верху колеса Фортуны и держала счастливый случай за вихор3, я испытывал чувство крайней досады и всё думал о том, как бы предмет любовных дум моего короля и законного владыки выставить на всеобщее посмешище. Я обла¬


86
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
даю даром сатирика и насмешника, перо у меня бойкое, язык острый, ради красного словца я не то что родного отца, а и самого себя не пожалею. И язык мой не сковало узилище, не заставило замолчать изгнание, не устрашили угрозы, не исправили кары. В конце концов для нас обоих настал день расплаты: король распорядился, чтобы никто во всём городе, нижё во всём его королевстве и во всех его владениях, не давал ей ни даром, ни за деньги никакого иного пропитания, кроме хлеба и воды, чтобы нас обоих доставили на один из многочисленных близлежащих островов, но только непременно на необитаемый, и там нас бросили, а между тем для меня это наказание страшнее смертной казни, ибо та жизнь, которую я принужден вести бок о бок с нею, хуже смерти.
— А уж как мне-то с тобой плохо живется, Клодио!4 — сказала тут Розамунда. — Сколько раз я готова была броситься во глубину морскую, и если я до сих пор этого не сделала, то единственно потому, что не хотела тебя увлечь за собой: ведь если я попаду в ад без тебя, то муки мне будут облегчены. Я признаю, что погрязла в пороках, но ведь я женщина слабая и недалекая, ты же мужчина, и притом рассудительный и опытом искушенный, а прибыль тебе от твоих пороков была только та, что ты получал удовольствие, легкое, как соломинка, которую крутит в воздухе быстролетный вихрь. Ты постоянно задевал человеческую честь, ты свергал с пьедестала людей знаменитых, ты выдавал заветные тайны, ты опорачивал то тот, то другой славный род, ты не щадил самого короля, не щадил своих сограждан, друзей, сродников; под видом прославления ты старался их обесславить. Как бы я хотела, чтобы по воле и хотению короля в наказание за мои преступления меня приговорили к другого рода казни в моем родном краю, а не к смерти от ран, поминутно наносимых мне твоим языком, от которого, пожалуй, не уберечься самому Господу Богу и всем святым Его!
— Как бы то ни было, — возразил Клодио, — я никогда ни на кого не клеветал, и совесть моя чиста.
— Что до твоей совести, — подхватила Розамунда, — то она должна мучить тебя за ту правду, которую ты говорил: ведь не всякую правду следует выставлять напоказ, на всеобщее обозрение.


Книга первая...
87
— Что верно, то верно, — вступил тут в разговор Маврикий. — Розамунда дело говорит: правду о преступлениях, совершённых втайне, никто не смеет обнародовать, особливо о преступлениях королей и государей, правящих нами, ибо частному лицу негоже чернить короля и сеньора и указывать вассалам на его недостатки, — недостатки его этим всё равно не исправишь, а подданные перестанут его уважать. И коль скоро нам всем надлежит исправлять друг друга по-братски, то почему же государь должен составлять исключение? Ведь если все станут говорить о его промахах во всеуслышание, прямо ему в лицо, то, может статься, всенародное необдуманное обличение ожесточит его нрав, и он мало того что не смягчится, а еще и закоснеет в своих пороках. А как обыкновенно порицают не только за проступки настоящие, но и за проступки мнимые, то всякий человек, порицаемый всенародно, вправе быть этим недоволен: вот почему сатирики, клеветники и злопыхатели по справедливости бывают с позором и срамом изгоняемы из своих домов и высылаемы за пределы родной страны. Это остроумнейшие плуты, или же архиплутовские остроумцы, — вот единственная похвала, которую они заслужили. Как говорится: «Предательство, может, кому и нравится, а предатели ненавистны всем». И вот еще что: ежели писака замарает чью-либо честь, то она упорхнет, и пойдут всякие людишки трепать ее по углам, и назад ее уж не воротишь, а кто чести своей не восстановит, тому грехи не прощаются.
— Всё это мне известно, — возразил Клодио, — но если мне нельзя ни говорить, ни писать, то пусть лучше отрежут мне язык и отрубят руки, и тогда я грянусь оземь и стану истошно вопить в надежде, что из земли вырастет тростник царя Мидаса5.
— Вот что, — предложил Ладислав. — Давайте покончим дело миром и поженим Клодио и Розамунду! Может статься, как скоро мы получим обоюдное их согласие и сочетаем их священными узами брака, они после перемены, которая произойдет в их судьбе, переменят и свой образ жизни.
— Добро! — вскричала Розамунда. — У меня есть нож, и я отворю им врата в груди моей и выпущу мою душу, а душа у меня запросилась наружу, едва зашла речь об этом ни с чем не сообразном и безобразном браке.


88
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— А я рук на себя не наложу, — объявил Клодио. — Пусть я сплетник и насмешник, но мне до того приятно говорить о ком-либо дурно, когда у меня это хорошо выходит, что я хочу жить только ради того, чтобы злословить. Вот только я предпочел бы держаться подальше от государей, — у них руки длинные, и они до чего угодно и до кого угодно дотянутся; я уже познал на собственном опыте, что сильных лучше не трогать. А по-христиански нам надлежит молиться о здравии и долгоденствии государя, если он добрый, или же, если он злой, о том, чтобы он исправился и изменился к лучшему.
— Кто дошел до такого сознания, тот сам уже на пути к исправлению, — заметил Антонио-отец. — Нет такого великого греха или же застарелого порока, который не смыло бы и не убило раскаяние. Злой язык — это как бы обоюдоострый меч, который пронзает насквозь, или же как молния небесная, которая, не тронув ножны, разрезает и крошит шпагу6. И хотя беседам и разговорам придает вкус соль злословия, однако ж в большинстве случаев после такого разговора остается горький и противный привкус. Язык отличается не меньшим проворством, нежели мысль, но если вреден плод, заключенный в утробе мысли, то язык, с помощью которого этот дурной плод выходит наружу, причиняет вред сугубый. Слово — что камень: коли метнет его рука, то уж потом назад не воротишь, и будет он себе лететь, покуда не упадет. Так же и тут: вымолвил слово — после спокаешься, да уж поздно: чаще всего вина за сказанное слово с тебя не снимается. И все-таки, повторяю, искреннее раскаяние — это наилучшее средство от душевных недугов.


Книга первая...
89
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ первой книги этой длинной истории
У Т в гостиницу вошел моряк и объявил во всеуслышание:
— Чей-то большой корабль на всех парусах идет к пристани, и я до сих пор не различил сигнала, по которому можно было бы догадаться, откуда он.
В ту же минуту слух присутствовавших был поражен громовым залпом: с корабля, подходившего к гавани, палили многочисленные пушки, но то был залп холостой, без единого боевого заряда — явный знак мира, а не войны. Так же точно ответил ему корабль Маврикия, причем за орудийным залпом последовал залп ружейный.
Все, кто находился в гостинице, выбежали на берег, и Периандр, едва взглянув на подошедшее судно, сейчас узнал корабль датского принца Арнальда, но нимало тому не возрадовался, напротив: внутри у него словно что-то оборвалось, а сердце сильно забилось. Так же случало и колотилось сердце Аурисгелы: она знала давно, что Арнальд пылает к ней страстью, и теперь она ясно себе представляла, что чувство Арнальда и чувство Периандра вместе не уживутся — неумолимая, яростная стрела ревности пронзит их обоих.
А тем временем Арнальд уже приближался в шлюпке к берегу, и Периандр двинулся ему навстречу, Ауристела же не сделала ни шагу вперед; ей хотелось, чтобы ее пригвоздили к месту и чтобы ноги ее превратились в узловатые корни, в какие превратились ноги дочери Пинея, когда за нею гнался неутомимый бегун Аполлон1.
Арнальд увидел и узнал Периандра и, не дожидаясь, пока его перенесут, спрыгнул с кормы, а затем, очутившись на суше и в объятиях Периандра, которые тот ему распростер, обратился к Периандру с такими словами:
— Будь я настолько удачлив, друг Периандр, что вместе с тобою встретил бы и сестру твою Ауристелу, мне была бы уже не страшна никакая невзгода, большего счастья я и ожидать бы не мог.


90
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Она здесь, со мной, доблестный сеньор, — молвил Периандр. — Небо, споспешествовавшее твоим честным и благородным намерениям, сохранило тебе ее в целости и невредимости, и она, в свою очередь, заслужила этот благополучный исход чистотою своих побуждений.
Между тем все уже были осведомлены, кто таков прибывший на корабле принц. Ауристела, однако ж, была неподвижна и безгласна, как изваяние; рядом с нею стояла прелестная Трансила и еще две женщины — Рикла и Констанса, коих только по наружному виду можно было причислить к племени варваров.
Арнальд приблизился к Ауристеле и, опустившись на колени, молвил:
— Приветствую тебя, путеводная звезда моя, которая вела за собой благородные мои намерения! Приветствую тебя, звезда неподвижная2, указавшая мне тихое пристанище, где меня ожидает венец моих благих желаний!
На всё это Ауристела не ответила ни единого слова, лишь из очей ее брызнули слезы и заструились по румяным щекам.
Арнальд смутился: он не мог взять в толк, от горя или же от радости плачет Ауристела. Периандр между тем всё примечал, ни одно душевное движение Аурисгелы не ускользало от его взора, и наконец он разрешил сомнение Арнальда, поведя с ним такую речь:
— Сеньор! Молчание и слезы сестры моей — это знак изумления и восторга. Изумление вызвано неожиданностью встречи, слезы же хлынули у нее от счастья видеть тебя. Чувство благодарности ей сродно, как всякой девушке из хорошей семьи, и она сознаёт, в каком она перед тобой долгу за все твои благодеяния и за твое неизменно бескорыстное к ней отношение.
Тут все отправились в гостиницу, столы опять начали ломиться от яств, и все взыграли духом при виде чаш, наполненных выдержанным вином; надобно заметить, что вино, которое долго странствовало по морям, ни с каким нектаром не сравнится3.
Этот второй обед был устроен в честь принца Арнальда. За обедом Периандр рассказал принцу, что случилось на Острове Варваров, как была освобождена Ауристела, а равно и обо всех других событиях и


Книга первая...
91
происшествиях, читателю уже известных, и Арнальд подивился, прочие же вновь восторжествовали и возликовали.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ первой книги этой великой истории
У Т хозяин гостиницы сказал:
— Мне неудобно об этом говорить, но меня тревожат небесные знамения, предвещающие штиль: закат ясный и чистый; вблизи и вдали ни единого облачка; волны с мягким, чуть слышным шорохом набегают на берег; птицы безбоязненно летают над морем — все эти признаки надолго установившейся хорошей погоды говорят о том, что досточтимым моим гостям, коих сама судьба привела ко мне в гостиницу, надлежит покинуть меня.
— Ваша правда, — сказал Маврикий. — Хотя общество такого благородного человека, как вы, нам приятно и дорого, однако долго им наслаждаться нам не позволяет желание как можно скорее возвратиться на родину. По моему разумению, нынче вечером в первую же вахту1 должно поднять паруса, если только против этого не возражают лоцман и конвоиры.
Арнальд же к сказанному прибавил:
— Потерянного времени не наверстаешь, — особенно это относится ко времени, потерянному мореходами.
Коротко говоря, все находившиеся в гавани сошлись на том, что нынче же вечером они отбудут в Англию2.
Арнальд встал из-за стола, взял за руку Периандра, вышел с ним из помещения и наедине, с глазу на глаз, сказал ему:
— Друг Периандр! По всей вероятности, сестра твоя Ауристела не утаит от тебя, что два года она находилась у моего отца-короля, и за все


92
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
эти два года3 я, охраняя ее невинность, не проронил ни единого слова, которое могло хоть сколько-нибудь задеть ее нравственность, и ни разу не осведомился о ее происхождении, довольствуясь лишь тем, что она сама почла за нужное сообщить о себе; в воображении же своем я рисовал себе ее не простою смертною, в низком состоянии рожденною, но царицею мира, ибо непорочность ее нрава, степенность и не заурядная, а из ряду вон выходящая рассудительность не позволяли мне думать о ней иначе. Я неоднократно просил ее руки, просил с благословения отца моего, однако предложение мое всякий раз отвергалось: Аурисгела говорила мне, что, пока она не побывает в Риме и не исполнит данного ею обета, она собою располагать не может. Она мне так и не сообщила, какого она звания и кто ее родители, я же к ней с этим, повторяю, не приставал, — я полагал, что она сама по себе, независимо от своего происхождения, достойна быть не только королевою Дании, но и самодержицею мира. Всё это я говорю для того, чтобы ты, Периандр, как человек рассудительный и здравомыслящий, понял, что не такая уж низкая доля стучится у врат благополучия твоего и твоей сестры: ведь я вновь подтверждаю данное мною слово стать ее супругом и готов исполнить свое обещание, когда и где ей будет угодно — под убогою кровлею этой гостиницы или под кровлею золоченою одного из дворцов римских. Тебе же я даю обещание держаться в пределах скромности и благопристойности, хотя бы я и сгорал в огне страстей и желаний, разжигаемом разнузданной чувственностью и кажущейся близостью счастья, которая терзает душу сильнее, нежели смутная на него надежда.
На сем окончил свою речь Арнальд и приготовился выслушать с величайшим вниманием ответ Периандра; ответ же его был таков:
— Я вполне сознаю, доблестный принц Арнальд, в каком мы с моей сестрой перед тобою долгу за всё добро, которое ты для нас уже сделал, и за ту честь, которую ты оказываешь ныне: мне — тем, что желаешь наречься моим братом, ей — тем, что желаешь наречься ее супругом. Однако, хотя со стороны, вероятно, покажется безумием, что два убогих странника, изгнанных из родного края, не торопятся принять сие лестное для них предложение, я почитаю за должное уведомить тебя, что при всей нашей к тебе приверженности мы вынуждены пред¬


Книга первая...
93
ложение твое временно отвергнуть. Мы с сестрой по велению судьбы, а равно и по велению сердца, направляемся в священный город Рим, и, покуда мы там не побываем, мы не имеем права пользоваться каким- либо стечением обстоятельств, и в себе мы не вольны, поступать по своему благоусмотрению нам пока не дано. Только после того как Господь сподобит нас ступить на священную землю и поклониться ее святыням, мы обретем свободу распорядиться нашей до тех пор ограниченной свободой, и вот тогда я всецело употреблю ее на то, чтобы угодить тебе. Еще я должен сказать, что если благое твое начинание осуществится, то ты возьмешь себе в жены девушку знатнейшего рода, я же буду тебе не шурином, но родным братом. Хотя ты уже и так облагодетельствовал нас обоих, со всем тем я молю тебя довершить благодеяние и не расспрашивать меня более подробно о нашем происхождении и о нашей жизни, ибо правду я тебе сказать не могу, следственно, принужден буду лгать, выдумывать всякие небылицы, морочить тебя россказнями и враками.
— Располагай мною, брат, как тебе вздумается и как тебе взглянется, — молвил Арнальд. — Вообрази, что я воск, а ты печать, и ты волен запечатлеть на мне всё что угодно. Если хочешь, мы нынче же вечером отправимся в Англию, оттуда недалеко до Франции, а из Франции вы направитесь в Рим, я же, если только ты ничего не имеешь против, буду сопровождать вас на условиях, какие ты сам мне назначишь.
Периандру это предложение было не по душе, однако он его принял: он надеялся, что с течением времени всё как-нибудь уладится.
Итак, уповая каждый по-своему на будущее, возвратились они оба в гостиницу, дабы уговориться об отъезде.
От Аурисгелы не укрылось, что Арнальд и Периандр удалились, и она со страхом ждала окончания их разговора. И хотя ей была известна скромность принца Арнальда, равно как и вящая рассудительность Пе- риандра, всякого рода опасения не давали ей покою: ей представлялось, что Арнальд, сила страсти которого была равна его могуществу, перейдет от молений к враждебным действиям, ибо в душе любовников отвергнутых терпение иной раз превращается в бешенство, а учтивость — в грубость. Как же скоро она увидела, что Арнальд и Периандр


94
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
возвращаются в состоянии благодушном и миролюбивом, у нее сразу отлегло от сердца.
Злоречивый Клодио узнал, кто таков Арнальд, и теперь он, опустившись на колени, взмолился к нему, чтобы тот велел снять с него цепи и избавил от общества Розамунды. Маврикий сообщил Арнальду, какого звания Клодио и Розамунда, каковы их преступления и какая применена к ним мера наказания. Движимый состраданием, Арнальд обратился с просьбой к капитану, от которого зависела их судьба, чтобы тот велел расковать их; он же, Арнальд, берет-де их на поруки, а как он — близкий друг короля, то и постарается добиться для них помилования.
Послушав такие речи, злоречивый Клодио сказал:
— Если бы все властелины творили только добро, то никто не говорил бы про них дурного, а кто поступает дурно, тот может ли надеяться, что о нем станут хорошо отзываться? Ведь если низость человеческая чернит даже дела добрые и полезные, то почему же тогда не порицать дурные? Может ли ожидать доброго урожая тот, кто сеет плевелы злобы? Возьми же меня с собою, принц! Ты увидишь, что я превознесу тебя до небес.
— Нет, нет, не надо меня превозносить за мои врожденные душевные свойства, — возразил Арнальд. — А кроме того, похвала только тогда хороша, когда хорош тот, кто хвалит, и она же обращается во зло, когда тот, кто хвалит, порочен и дурен. Похвала — награда за добродетель в том случае, если добродетелен тот, кто хвалит, — тогда это и впрямь похвала; если же он порочен, то его похвала — это срам.


Книга первая...
95
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Арнальд рассказывает о том, что случилось с Таурисой
УРИСТЕЛЕ крайне любопытно было знать, о чем Арнальд, выйдя из гостиницы, беседовал с Периан- дром, и она ждала удобного случая, чтобы расспросить Периандра, а еще ей хотелось узнать у Арнальда, что сталось с ее служанкой Таурисой, и, словно угадав ее мысли, Арнальд сказал:
— Несчастья, случившиеся с тобой, прелестная Аурисгела, должно полагать, заслонили от тебя те, о которых всё же следовало бы помнить. Впрочем, я бы даже хотел, чтобы ты вычеркнула из памяти и меня, ибо одна мысль о том, что ты хотя малое время обо мне помнила, уже наполняет меня восторгом: ведь если мы кого-то забываем, значит, когда-то мы о нем помнили. Забвение, которое наступает теперь, опускает завесу над тем, что было нам памятно прежде. Так или иначе, вспоминаешь ты обо мне или же не вспоминаешь, я всем доволен, я покорен велению Небес, которые назначили мне в удел принадлежать тебе, и такова же моя добрая воля — быть тебе во всём послушным. Твой брат Периандр поведал мне многое из того, что случилось с тобой после твоего вынужденного отъезда из моего королевства. Некоторые из этих случаев меня удивили, иные поразили, но и те, и другие одинаково ужаснули. Еще я замечаю, что несчастья обладают способностью изглаживать из памяти наши нравственные обязательства по отношению к другим людям, даже самые священные: так, например, ты меня не спросила ни о моем отце, ни о своей служанке Таурисе. Отца я оставил в добром здравии и в надежде, что я тебя разыщу и с тобою встречусь; Таурису же я взял с собой: у меня было намерение продать ее варварам, дабы она, как лазутчик, выведала, отдала ли тебя судьбина им в руки. О том, как попал ко мне на корабль твой брат Периандр, он сам тебе, наверное, рассказал, а равно и о нашем с ним уговоре. Я неоднократно пытался пристать к Острову Варваров, но каждый раз мне мешал неблагоприятный ветер. И в этот раз я шел к острову всё с тою же целью и с одним желанием, и Небо исполнило это мое желание,


96
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
щедро меня вознаградив и сняв с меня бремя тяжких дум и всечасных забот: я снова вижу тебя! Что же касается служанки твоей Таурисы, то она тяжело и опасно заболела, и назад тому дня два я отдал ее на попечение двум моим друзьям, дворянам, которых я встретил в море: они на большом корабле плыли в Ирландию; мой же корабль скорее похож на корсарский, нежели на корабль королевского сына: на нем нет никаких удобств для больных, нет никаких лекарств, — вот почему я уговорился с моими друзьями, что они возьмут ее на свой корабль, доставят в Ирландию и обратятся к своему государю1 с просьбой, чтобы он позаботился о ее лечении, об уходе за ней и позволил ей побыть в Ирландии до моего приезда. Мы только что условились с твоим братом Периандром отбыть сегодня к ночи, и, где бы мы ни высадились, в Англии, в Испании или же во Франции, у тебя всегда будет полная возможность осуществить благочестивое свое намерение, о котором я слышал от твоего брата, а я пока что возложу мои надежды на рамена моего терпения и обопрусь на посох благоразумия твоего. Я прошу тебя и умоляю, госпожа моя, сказать, совпадает ли и согласуется ли твое желание с нашим; если же наши желания в чем-либо расходятся, то мы своего решения в жизнь не претворим.
— Моя воля — это воля брата моего Периандра, — отвечала Аурисге- ла, — а как он человек рассудительный, то он ни на мгновенье не выйдет из твоей воли.
— Ну, а я желаю не повелевать, но подчиняться, — объявил Ар- нальд, — и тогда никто не сможет меня упрекнуть, что я пользуюсь высоким своим положением, дабы командовать и верховодить.
Вот о чем беседовал Арнальд с Ауристелой, Аурисгела же всё передала Периандру.
В ту же ночь Арнальд, Периандр, Маврикий, Ладислав, оба капитана английского корабля2, а равно и все, кто выбрался с Острова Варваров, посовещавшись, установили следующий порядок отплытия:


Книга первая...
97
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в коей Маврикий благодаря астрологическим, своим познаниям угадывает, какое с ними на море случится несчастье
Ы Л О решено, что на тот корабль, на коем прибыли Маврикий, Ладислав, оба капитана, а также солдаты, конвоировавшие Розамунду и Клодио, сядут все, кто вышел из островной подземной тюрьмы, на Арнальдо- вом же корабле разместятся Рикла, Констанса, Анто- нио-отец, Антонио-сын, Ладислав, Маврикий и Тран- сила; Клодио и Розамунду Арнальд также не бросил на произвол судьбы и взял с собой; к нему на корабль сел и Рутилио.
В тот же вечер они запаслись пресной водой, закупили у хозяина гостиницы продовольствие и заранее наметили наиболее удобные стоянки, но тут вдруг Маврикий объявил, что их путешествие окончится благополучно при том условии, если счастливый случай избавит их от случая несчастного, который-де грозит им в самом ближайшем будущем, и хотя случай сей если и произойдет, то произойдет на море, однако ж он не сопряжен с грозой и бурей ни на море, ни на суше, — его, мол, подготовит измена, сплетенная и разожженная сластолюбивыми и грязными помыслами.
Присутствие Арнальда заставляло Периандра всё время быть начеку, а тут он и вовсе встревожился: что, если этот предатель — Арнальд? Что, если он замыслил завладеть прекрасной Ауристелой и для этой именно цели взял ее на свой корабль? Периандру не хотелось этому верить; он гнал от себя нехорошие мысли, вспоминал великодушие Арнальда и убеждал себя, что в сердце у доблестного принца не может быть места для коварных замыслов. Это не помешало ему, однако ж, обратиться к Маврикию с просьбой и мольбой проследить, откуда грозит им беда. Маврикий ответил, что беда им точно грозит, — за это он, мол, ручается, но откуда — это ему неизвестно; он-де знает одно: беда эта не столь уж страшна, ибо все, кто в нее попадет, лишатся не жизни, а только душевного покоя; их мечты, их самые радужные надежды потерпят крах. Тогда Периандр предложил на несколько дней


98
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
отложить отъезд: может статься, благодаря этой задержке изменится, дескать, к лучшему пагубное влияние небесных светил.
— Нет, — возразил Маврикий, — лучше идти навстречу опасности, тем более что она не смертельна, а вот если мы уклонимся от избранного пути, то это как раз может быть опасно для нашей жизни.
— Ну что ж, — молвил Периандр, — жребий брошен, отчалим в добрый час! Твори, Боже, волю Свою, мы же тут бессильны.
Арнальд щедрой рукой наградил хозяина гостиницы за его радушие, после чего все заняли подобающие и приличествующие им места на судах, были подняты все паруса, и пристань мгновенно опустела. Корабль Арнальда был украшен легкими вымпелами и яркими разноцветными флажками. Вот уж выбрали якоря, отдали концы, в ту же минуту и тяжелая и легкая артиллерия дала залп, раздались подмывающие звуки труб и других инструментов, а с берега кричали наперебой: «Счастливый путь! Счастливый путь!»
Между тем прекрасная Ауристела в раздумье и как бы в предчувствии близкого горя понурила голову. Периандр смотрел на нее не отрываясь, Арнальд не отводил от нее взгляда, — и для того, и для другого она была свет очей, предел мечтаний и начало блаженства.
Прошел день; настала тихая, ясная ночь; легкий ветерок разгонял облачка, нет-нет да и собиравшиеся на небе. Маврикий поднял голову, и вновь привиделись ему очертания составленной им фигуры1, и опять он предуведомил спутников о грозящей им всем опасности, но так и не установил, откуда следует ее ожидать.
Беспокойным и тревожным сном заснул он на палубе, а немного спустя в ужасе пробудился и не своим голосом крикнул:
— Измена! Измена! Измена! Пробудись, принц Арнальд! Твои люди нас убивают!
Арнальд лежал на палубе рядом с Периандром, но не спал; услышав крик, он вскочил и обратился к Маврикию с такою речью:
— Что с вами, друг Маврикий? Кто на нас нападает? Кто нас убивает? Тут на корабле у нас врагов нет — тут всё мои вассалы и верные слуги; небо ясное, звездное; море тихое и безбурное; корабль не наскочил на подводный камень, не сел на мель; никаких препятствий на на¬


Книга первая...
99
шем пути не возникло. А коли так, то чего же вы опасаетесь и почто своею тревогой заражаете и нас?
— Не знаю, — отвечал Маврикий. — Вели, государь, водолазам спуститься в льяло2 — или то сонная греза, но чудится мне, будто мы идем ко дну.
Стоило ему произнести эти слова, как уже несколько моряков опустились на дно корабля и обследовали его на совесть, — то были отменные водолазы, — но не обнаружили ни малейшей пробоины, откуда могла бы просочиться вода, и, поднявшись на палубу, объявили, что корабль цел и невредим и что вода в льяле мутная и вонючая, а это, мол, явный знак того, что свежая вода внутрь корабля не поступает.
— Наверно, так оно и есть, — сказал Маврикий, — но я старик, а старикам вечно лезут в голову всякие страхи и снятся дурные сны. Дай бог, чтобы это было только сном! Я предпочитаю прослыть пугливым стариком, нежели верно угадывающим юдициарным астрологом.
Арнальд же ему на это сказал:
— Успокойтесь, добрый Маврикий! Ваши сны разгоняют сон у наших дам.
— Постараюсь успокоиться, — отвечал Маврикий и снова улегся на палубе.
На корабле воцарилось ничем уже не нарушаемое безмолвие, однако ненадолго: то ли ночная тишь и теплынь вдохновили сидевшего возле грот-мачты Рутилио, то ли звукам его дивного голоса не терпелось вылиться из груди, но только он под аккомпанемент ветерка, едва заметно шевелившего паруса, на своем родном тосканском языке внезапно запел:
Когда, десница Божья род людской На гибель обрекла за прегрешенья, Ковчег просторный, чудное творенье, Построил мудрый прародитель Ной.
Всё затопил Потоп своей волной,
Лишь это мощное сооруженье


100
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Не пало, не разрушилось в боренье С не ведающей жалости судьбой.
Бок о бок сорок дней миролюбиво Спасались в нем от яростной воды Овца и лев, орел и голубица.
И нет в таком соседстве странном дива:
Перед лицом грозящей всем беды Должна вражда исконная забыться3.
Пение Рутилио внимательнее других слушал Антонио-отец, и он сказал себе:
— Хорошо поет Рутилио, и если только этот сонет он сам сочинил, то, значит, он недурной стихотворец. Хотя, впрочем, может ли быть изрядным стихотворцем бродячий торговец или танцор?4 Нет, я неправ: в моей родной Испании мне, сколько я помню, приходилось встречать поэтов среди людей всякого рода занятий.
Антонио рассуждал сам с собою вслух, а как Маврикий, Арнальд и Периандр не спали, то они его рассуждение слышали, и Маврикий сказал:
— Человек любого рода занятий вполне может быть поэтом, — дар поэтический находится не в руках, но в голове. Душа портного может быть не менее поэтична, нежели душа полководца, ибо все души одинаковы, их изначальную сущность Всевышний творит и создает из вещества однородного, а это уж потом, когда душа принимает телесную оболочку, возникает различие в темпераменте и в способностях: у одних появляется пристрастие и склонность к наукам, у других — к искусствам, у третьих — к ремеслам, в зависимости от того, кто под какой звездой родился. Но в сущности-то говоря, собсгвенно-то говоря, poeta nascitur*. А значит, нет ничего удивительного в том, что Рутилио — поэт, хотя по роду своих занятий он — учитель танцев.
* поэтом рождаются [лат).


Книга первая...
101
— Да еще такой искусный, что прыгал выше облаков, — подхватил Антонио.
— То правда, — подтвердил Рутилио, слышавший весь этот разговор, — я подпрыгивал чуть не до неба, когда меня везла на епанче колдунья из моей родной Италии в Норвегию, где, как я вам уже рассказывал, она превратилась в волчицу и где я ее убил.
— То, что северяне будто бы превращаются в волков и в волчиц, — это глубочайшее заблуждение, хотя в него впадают многие, — заметил Маврикий.
— А почему же тогда, — заговорил Арнальд, — почитается верным слух, будто в Англии по полям бродят стаи волков и будто на самом деле это люди, принявшие обличье звериное?
— В Англии такого быть не может, — возразил Маврикий, — в этой теплой и плодороднейшей стране не водятся не только волки, но и все вредные животные, как то: змеи, гады, жабы, пауки и скорпионы — ведь это же общеизвестно и неоспоримо, что всякое ядовитое существо, откуда-нибудь завезенное, очутившись в Англии, гибнет5. А если взять с этого острова немного земли и где-нибудь в другой стране насыпать вал вокруг какого-нибудь гада, то гад не посмеет и не сможет вырваться из круга — он в нем заключен, как в тюрьме, он в нем замкнут, и не выйдет он из него, пока не издохнет6. А что касается превращения в волков, то это такая болезнь — врачи называют ее mania lupina*7, и болезнь эта такого рода: кто ею заболел, тому кажется, будто он волк, и он начинает выть по-волчьи, присоединяется к другим, страдающим тем же недугом, и они бродят стаями по горам и долам, лают по- собачьи, воют по-волчьи, обдирают кору на деревьях, убивают встречных, едят мертвецов. Я недавно слыхал, что на острове Сицилия, самом большом острове на Средиземном море, есть люди, которые, чувствуя наступление своей ужасной болезни, говорят окружающим, чтобы они уходили и убегали подальше, или же просят связать их и запереть, а то, если их куда-нибудь не запрятать, они начинают царапаться, кусаться и дико, страшно воют. И подтверждается это следующим обстоятельством: о брачущихся там наводятся точные справки,
* волкомания [лат).


102
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
что никто из них болезни сей не подвержен; если же по прошествии некоторого времени окажется, что дело обстоит иначе, то брак расторгается. И таково же мнение Плиния: в книге восьмой, в главе двадцать второй он прямо пишет, что среди жителей Аркадии были такие люди, которые, перейдя озеро, вешали одежду свою на дуб, нагими шли вглубь страны и, присоединившись к такой же, как и они, породе людей, превратившихся в волков, жили с ними девять лет, а затем снова переправлялись через озеро и снова принимали облик человеческий8. Мне думается, однако ж, что это выдумки, а если что-либо подобное с кем-нибудь и было, то разве в воображении, но не на самом деле.
— Чего не знаю, того не знаю, — объявил Ругилио. — Я знаю одно: я убил волчицу, а оказалось, что у моих ног лежит мертвая колдунья.
— Этому можно поверить, — заметил Маврикий, — сила чар волшебников и колдунов заставляет нас принимать одно за другое. Со всем тем можно считать установленным, что нет таких людей, которые могли бы изменить первоначальную свою природу.
— Я очень рад, что знаю теперь, где правда и где ложь, — сказал Арнальд, — а то ведь я тоже, как и многие другие, верил этим небылицам. И, скорее всего, так же неправдоподобен рассказ о превращении английского короля Артура в ворона9 — рассказ, коему верит рассудительный этот народ, верит до того слепо, что до сих пор остерегается убивать у себя на острове воронов.
— Я так и не знаю, что послужило источником для этой столь же распространенной, сколь и нелепой басни, — сказал Маврикий.
В таких разговорах прошла у них почти вся ночь; когда же занялась заря, то заговорил до сего времени молча слушавший Клодио:
— За то, чтобы установить, так это или не так, я бы не дал медного гроша. Какое мне дело: существуют на свете люди-волки или же не существуют и принимают ли короли обличье воронов или же орлов? Впрочем, если уж суждено им превращаться в птиц, так, по мне, лучше бы в голубков, нежели в коршунов.
— Легче, легче, Клодио! — прикрикнул на него Арнальд. — Не смей дурно говорить о королях! Ты, видно, хочешь навострить свой язык, дабы подрезать уважение к ним.


Книга первая...
103
— Нет, — возразил Клодио, — наказание засунуло мне в рот кляп или, вернее сказать, сковало мне язык, чтобы он не болтался; так что уж лучше я буду держать себя на вожжах и молчать, нежели веселиться и болтать. Острые словца, долгие пересуды одних веселят, а других печалят. За молчание не наказывают, на молчание не отвечают. Я хочу прожить положенные мне дни спокойно, под великодушным твоим покровительством, хотя, признаюсь, на меня нет-нет да и найдет дурной стих, язык у меня так и зачешется, и вот-вот сорвутся с него некие истины и пойдут гулять по свету, от чего упаси меня Боже!
На это Аурисгела ему сказала:
— Тебе, Клодио, зачтется жертва, которую ты приносишь Богу своим молчанием.
Тут вмешалась в разговор Розамунда и, обратясь к Аурисгеле, сказала:
— В тот день, когда Клодио станет молчалив, я стану добропорядочной: ведь мое распутство, как и его злоязычие, суть наклонности врожденные, хотя, впрочем, мне все-таки легче исправиться, нежели ему, ибо красота с годами блекнет, а когда нет былого пригожества, то и нечистые помыслы уже не столь неотвязны, меж тем как над языком человека злоречивого время власти не имеет, более того — записные сплетники в старости еще больше злословят: во-первых, они много видели на своем веку, а во-вторых, иного рода желания у них отмирают, остается только желание болтать языком.
— И то и другое дурно, — заметила Трансила, — и распутники, и сплетники все идут своим путем к гибели.
— Зато путь, которым следуем мы, будет счастлив и благополучен, — подхватил Ладислав, — ветер дует нам в спину, море спокойно.
— И ночь прошла спокойно, — заметила Консганса, — однако ж сон сеньора Маврикия взволновал нас и встревожил — я боялась, как бы мы все не утонули.
— Ваша правда, — молвил Маврикий. — Если б я не знал Закона Божьего и не вспомнил слов Господних, приведенных в книге Левит: «Не будьте предсказателями, не верьте снам, ибо не всем дано толковать их»10, я бы не осмелился толковать мой сон, который так меня


104
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
расстроил; как мне кажется, этот мой сон объясняется не теми причинами, которые обыкновенно вызывают сны, а надобно вам знать, что сны представляют собой божественные откровения или мечтания бесовские;11 в иных же случаях сны порождает либо чревоугодие, ибо пары от съеденной пищи восходят к мозгу и мутят рассудок, либо то, чем были в течение целого дня заняты у того или иного человека мысли. Равным образом сон, смутивший меня, проистекает не из наблюдений астрологических, ибо я не высматривал точек эклиптики, не наблюдал светил, не обозначал углов склонения12, не следил за небесными фигурами, и всё же я видел ясно, как наяву: мы находимся в большом деревянном дворце, беспрерывно сверкает молния и весь его освещает, и из тех трещин, которые в небосводе образует молния, тучи низвергают уже не море, а целые моря воды. И вот, вообразив, что я тону, я стал кричать и делать такие движения, какие всегда делает утопающий. И я всё еще нахожусь под впечатлением этого страшного сна, передо мной всё еще мелькают его обрывки, а как мне известно, что самая лучшая астрология — осторожность, из которой исходят все здравые мысли, то именно потому, что я плыву на деревянном корабле, я боюсь молнии, туч и ливня. Но особенно меня смущает и тревожит вот что: в наибольшей степени нам должно опасаться не стихий — не они избраны и определены быть нашим бичом, но измена, гнездящаяся, как я уже сказал, в чьих-то низких душонках.
— Я не могу допустить мысли, — заговорил тут Арнальд, — чтобы в сердце мореплавателя к безгреховной любви примешалась распущенность Венеры или же сластолюбие беспутного ее сына. Если человек помнит о душе своей, то ему не страшны никакие опасности.
Арнальд сказал это нарочно, чтобы Аурисгела, Периандр и другие, знавшие о его чувствах, поняли, насколько движения его сердца подчинены его рассудку, а затем продолжал:
— Праведный государь может чувствовать себя в безопасности среди своих вассалов. Страх измены возникает в том случае, если государь живет не по правде.
— Так оно и есть, и так оно и должно быть, — заметил Маврикий. — Скорей бы только проходил этот день!13 Если день пройдет бестревож¬


Книга первая...
105
но, я всех вас, и прежде всего самого себя, поздравлю с благополучным исходом.
Солнце уже начало склоняться в объятия Фетиды14, море по- прежнему было спокойно, ветер дул благоприятный, нигде не было видно ни одного подозрительного облачка, которое могло бы насторожить моряков; словом, небо, море и ветер, и вместе и порознь, предвещали наиблагополучнейшее путешествие, как вдруг прозорливый Маврикий громким, но прерывающимся от волнения голосом произнес:
— Мы наверное потонем. Мы потонем наверняка.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в коей рассказывается о том, что предприняли солдаты, и о разлуке Периандра и Ауристелы
ТИ ЕГО восклицания прервал Арнальд:
— Что с вами, досточтимый Маврикий? Какие воды грозят затопить нас? Какие пучины грозят поглотить нас? Какие валы грозят захлестнуть нас?
Ответом Арнальду послужило внезапное появление перепуганного моряка, который поднялся на палубу и, захлебываясь слезами, невнятно и бессвязно заговорил:
— Корабль во многих местах дал течь. Вода хлынула в него с такой силой, что скоро зальет палубу. Спасайся кто и как может! Ты, государь Арнальд, садись в лодку или же в шлюпку и возьми с собой всё, чем ты особенно дорожишь, пока оно еще не стало добычею моря.
Корабль в это время остановился — он не мог идти дальше из-за груза наполнявшей его воды. Лоцман приказал убрать паруса, и тут все в смятении и ужасе бросились искать спасения. Наследный принц и Периандр побежали к шлюпке, спустили ее на воду, втолкнули туда Аурисгелу, Трансилу, Риклу и дикарку Констансу; Розамунда же, видя,


106
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
что про нее забыли, сама прыгнула в шлюпку, а затем Арнальд предложил спуститься в шлюпку Маврикию.
В это время два солдата отвязывали лодку, которая была привязана к борту судна1, и один из них, видя, что другой хочет войти в лодку первым, выхватил из-за пояса кинжал и, вонзив ему в грудь, воскликнул:
— Наше с тобой преступление никакой пользы нам не принесло, так пусть же это послужит тебе наказаньем, а мне на остаток жизни уроком!
С последним словом он, не воспользовавшись спасительным средством, каковым могла явиться для него лодка, в порыве отчаяния кинулся в море и стал кричать, и хотя кричал он громко, однако ж слова его разобрать было трудно:
— Услышь, Арнальд, всю правду из уст изменника — в такую минуту я не могу тебе ее не сказать. Вместе с солдатом, которому я на твоих глазах пронзил грудь кинжалом, я во многих местах пробил и продырявил корабль, а на уме у нас было вот что: мы хотели завладеть Аурис- телой и Трансилой, посадить их в шлюпку и увезти; когда же я удостоверился, что нам не удалось осуществить наш замысел, то убил своего товарища и теперь кончаю с собой.
Тут солдат стал погружаться, волны накрыли его, и он обрел на дне моря вечный покой. И хотя Арнальд в не меньшей степени, чем остальные, находился в смятении и, как уже было сказано, искал хоть какого- нибудь средства к спасению от гибели, грозившей всем поголовно, всё же он уловил слова впавшего в отчаяние солдата. Он и Периандр бросились к лодке, однако, прежде чем войти в нее, Арнальд велел Анто- нио-сыну сесть в шлюпку, а что в шлюпку необходимо взять съестного — это вылетело у него из головы.
Ладислав, Антонио-отец, Периандр и Клодио вошли в лодку и принялись догонять шлюпку, которая успела отойти на некоторое расстояние от корабля, а через корабль уже перекатывались волны; еще немного — и на поверхности осталась лишь грот-мачта, как бы указывавшая, что здесь погребен корабль.
До наступления темноты лодка так и не нагнала шлюпку, откуда Аурисгела взывала к брату Периандру, — Периандр отвечал ей, много¬


Книга первая...
107
кратно повторяя ее имя, столь милое его сердцу. Трансила и Ладислав также перекликались; в воздухе встречались их восклицания: «Ненаглядный супруг мой!», «Возлюбленная супруга моя!» Однако планы их рухнули, надежды их разбились о невозможность воссоединиться, ибо вокруг становилось всё темнее, а ветер дул отовсюду.
Коротко говоря, лодка отдалилась от шлюпки, а как она сама по себе была легче шлюпки и не так сильно нагружена, то и отдалась на волю зыбей и ветра.
Шлюпка остановилась — казалось, более от тяжести душевной тех, кто в ней находился, нежели от груза, какой они собой представляли; казалось, эти люди решили не двигаться более. Только когда уже совсем стемнело, они вновь восчувствовали весь ужас происшедшего: они в неведомом море, не укрыты от непогоды, лишены всех удобств, какие может предоставить суша; в их шлюпке нет вёсел; они не захватили с собою съестных припасов; муки голода еще не заявляют о себе только благодаря мукам душевным.
Маврикий, исполнявший обязанности и капитана, и простого матроса, не обладал тем, что могло бы привести шлюпку в движение, и не знал, как управлять ею; более того: слушая рыдания, вопли и вздохи спутников, он всё сильнее опасался, что они же сами и потопят ее. Он смотрел на небо, и, хотя ночь была не звездная, всё же там и сям звездочки мерцали во мраке, предвещая наступление тихой погоды, однако ж он не мог по ним угадать, где именно находится шлюпка.
Кручина не дала им заснуть — всю ночь они бодрствовали. Утро же, вопреки пословице, оказалось не мудренее вечера, а еще грустнее, ибо при свете утра для всех стало очевидно, что, куда ни оглянись, всюду море, и вблизи и вдали, и сколько они ни всматривались в даль, не приметит ли взор лодку, которая спасла бы их души, или же какое-либо другое судно, которое могло бы прийти им в этой крайности на выручку и на помощь, но так ничего и не обнаружили, кроме острова с левой стороны, и это их обрадовало и в то же время опечалило: обрадовались они тому, что неподалеку7 от них была земля, опечалились же тому, что только ветер мог бы случайно пригнать их к берегу.
Маврикий верил в спасение больше, чем кто-либо еще из его спутников: как уже было сказано, по той фигуре, которую он, будучи юди-


108
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
циарным астрологом, составил, выходило, что происшествие это само по себе гибелью им не грозит, что оно только сопряжено с губительными лишениями.
В конце концов покровительствовавшие им Небеса изменили направление ветра, и шлюпку стало медленно прибивать к острову, пристали же они к обширной отмели, совершенно безлюдной и сплошь покрытой толстым слоем снега.
Плачевны и грозны происшествия на море, и те, с кем они случаются, бывают рады сменить их на горшие бедствия, лишь бы только терпеть их на суше, — так и нашим путникам снег на пустынной отмели показался мягким песком, а безлюдие — многолюдством.
Всех перенес на берег Антонио-сын: он оказался Атлантом не только для Аурисгелы и Трансилы2, но и для Розамунды и Маврикия. Путники прежде всего общими усилиями втащили шлюпку на берег, ибо после Бога больше всего надеялись на нее, а затем расположились у подошвы скалы, высившейся неподалеку от отмели.
Антонио, приняв в рассуждение, что голод не преминет дать о себе знать и что от голода с таким же успехом можно умереть, как и от чего- либо другого, взял свой лук, который он всегда носил через плечо, и сказал, что хочет побродить по острову: нет ли, мол, на нем людей, которые могли бы пособить их горю, или же какой-либо дичи.
Намерение его было всеми одобрено, и он быстрым шагом двинулся вглубь острова, ступая не по земле, а по смерзшемуся снегу, до того твердому, что ему казалось, будто он идет по камням. Следом за ним, но так, чтобы он не видел, увязалась распутная Розамунда, а как все подумали, что она идет по своей надобности, то никто ее не окликнул. Антонио случайно оглянулся, когда они оба были уже далеко, и, увидев Розамунду, сказал:
— Я хочу помочь нашей общей нужде и для этой цели меньше всего нуждаюсь в твоем обществе. Возвращайся-ка лучше обратно, Розамунда: ведь у тебя оружия нет, на охоту тебе выйти не с чем, я же не могу приноравливаться к твоему шагу.
— О неискушенный юноша! — воскликнула развратная женщина. — До чего же ты непроницателен и нелюбезен!


Книга первая...
109
Тут она приблизилась к нему и продолжала:
— Перед тобою, новоявленный охотник, своею красотой затмевающий Аполлона, новоявленная Дафна3, но она не бежит от тебя, а следует за тобой. Не гляди, что моя красота увяла, ибо неумолимо скоротечное время; помысли лучше о том, что я — та самая Розамунда, перед которой склонялись короли и ради кого жертвовали своею свободой самые гордые из мужчин. Я тебя обожаю, благородный юноша! Здесь, среди этих льдов и снегов, любовный пламень испепеляет мне сердце. Предадимся же утехам любви! Я вся твоя! И если только мы доберемся до Англии, где сонм смертельных опасностей подстерегает меня на каждом шагу, я увлеку тебя туда, где ты наберешь полные руки сокровищ, которые я собрала и хранила не для кого-нибудь, а для тебя, в чем я теперь нимало не сомневаюсь. Я тайком проведу тебя туда, где ты получишь больше золота, чем было у Мидаса4, и больше богатств, чем их скопил Красе5.
На сем она прекратила свою речь, но не перестала цепляться за Антонио, который то и дело отводил ее руки, и во время этой схватки целомудрия с распущенностью Антонио заговорил:
— Отстань от меня, гарпия! Не расхищай и не оскверняй чистых столов Финея!6 Не искушай, коварная египтянка7, и не пытайся загрязнить душевную чистоту и непорочность того, кто никогда твоим рабом не будет! Прикуси язык, змея окаянная, не произноси нечестивых слов и не выдавай нечестивых своих умыслов. Подумай лучше о том, что мы на волосок от смерти: во-первых, нам угрожает голод, во-вторых, неизвестно, выберемся ли мы еще отсюда, а если даже выход из положения и будет найден, то я воспользуюсь им не с тою целью, на которую ты мне указываешь. Отойди же от меня и за мной не ходи, а не то я накажу тебя за твою дерзость и всем расскажу о безумной твоей выходке! Если же ты вернешься обратно, то я не оглашу твоих намерений и обойду молчанием твое бесстыдство. Оставь меня в покое, а то я тебя убью!
Слова эти навели на похотливую Розамунду такой страх, что ей было уже не до вздохов, не до просьб и не до слез, а предусмотрительный и дальновидный Антонио от нее ушел.


по
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Розамунда отправилась восвояси, а Антонио пошел вперед, но ничего утешительного не обнаружил: снегу было везде много, передвигаться трудно, кругом — ни одной живой души. Приняв же в соображение, что если он будет идти всё дальше и дальше, то непременно заблудится, порешил он вернуться.
Потрясенные неудачей Антонио, все воздели руки к небу, а затем уставили глаза в землю. Немного погодя путники объявили Маврикию, что хотят снова выйти в море, ибо в силу того, что остров сей дик и безлюден, они-де чувствуют себя не в силах долее здесь оставаться.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
о 	достойном упоминания происшествии на Снежном острове
ЕКОТОРОЕ время спустя вдали показался большой корабль, вселивший в сердца путников надежду на спасение. Паруса на нем убрали, из чего можно было заключить, что корабль собирается стать на якорь, а затем с необычайным проворством спустили на воду шлюпку, и на этой шлюпке какие-то люди начали приближаться к отмели, с коей в это время злосчастные путники уже сходили в свою шлюпку. Ауристела предложила немного подождать и узнать, что это за люди.
Шлюпка врезалась носом в холодный снег, а затем из нее выпрыгнули двое статных молодых людей крепкого телосложения, отличавшихся очаровательной наружностью и изяществом движений, и подхватили на руки прелестную девушку, бесчувственную и бездыханную: казалось, она не в состоянии будет ступить на берег.
Молодые люди крикнули нашим путникам, уже сидевшим в шлюпке, чтобы они высадились на берег и были свидетелями, в каковых-де они нуждаются. Маврикий ответил, что у них нет вёсел и направить


Книга первая...
Ill
лодку к берегу они не могут, разве те дадут им свои. Тогда моряки с помощью своих вёсел пригнали их шлюпку к берегу, и наши путники вновь ступили на снег. Вслед за тем два юных силача заградились деревянными щитами1 и с обнаженными шпагами в руках снова сошли на берег.
Первым движением Ауристелы, охваченной страхом, волнением и предчувствием новой беды, было броситься к прелестной девушке, потерявшей сознание, а за ней кинулись было и все остальные.
Молодые люди, однако ж, остановили их.
— Постойте, сеньоры! — сказали они. — Выслушайте нас со вниманием!
— Мы с ним уговорились, — продолжал один из них, — драться за счастье обладания этой занемогшей девицей. Смерть одного из нас должна решить дело в пользу другого, а иного средства прекратить любовную нашу распрю нет; впрочем, если бы девушка добровольно избрала кого-либо из нас двоих в супруги, то мы вложили бы наши шпаги в ножны, и утихли бы разгоревшиеся наши страсти. Вас же мы просим только о том, чтобы вы не предпринимали никаких попыток помешать нашей схватке, каковую мы доведем до конца, не боясь, что кто-нибудь станет нас разнимать, а нуждаемся мы в вас только как в свидетелях. Может статься, пустынные эти места продлят жизнь девушки, — а от ее жизни зависит и моя и его жизнь, — но сейчас мы спешим закончить поединок, и у нас нет времени расспрашивать вас, кто вы такие, как очутились вы в диких этих местах, да еще без вёсел, по каковой причине вы, видно, не можете покинуть пустынный сей остров, где нет не только людей, но и животных.
Маврикий им на это сказал, что их желание они исполнят свято. При этих словах молодые люди, не дожидаясь, пока девушка придет в себя и объявит свою волю, взялись за шпаги: пусть, мол, их спор решит поединок, а не сердечная склонность их дамы.
Итак, они бросились друг на друга, не соблюдая правил касательно выпадов, парадов, отходов, перебежек2, и после первых же ударов один из них пал с пронзенным сердцем, а у другого была рассечена голова, — этому Небо продлило жизнь ровно настолько, что он успел подползти к девушке, наклониться к ее лицу и прошептать:


112
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Я победил, владычица! Ты моя! И пусть блаженство мое продлится недолго, всё же мысль о том, что я хотя бы о дно-единственное мгновенье мог считать тебя своею, делает меня счастливейшим человеком на свете. Прими же, о владычица, мою душу, облаченную в последние мои вздохи, дай ей место в своей груди и не спрашивай на то дозволения у своего целомудрия, — имя супруга дозволяет всё.
Кровь из его раны текла на лицо девушки, но она в бесчувственном своем состоянии этого не замечала и так ничего ему и не ответила.
Два моряка, сидевшие на веслах, прыгнули на берег и бросились к умершему от раны в грудь и к раненному в голову, а тот в это время прильнул устами к устам своей супруги, за которую он так дорого заплатил, и душа в сей миг от него отлетела, и он откинулся навзничь.
Аурисгела за всем этим наблюдала издали и не могла различить и рассмотреть черты лица впавшей в беспамятство девушки; наконец она, дабы посмотреть на нее поближе и отереть с ее лица кровь, которою омочил ее перед смертью влюбленный юноша, приблизилась к ней, и тут оказалось, что это ее камеристка Тауриса, состоявшая при ней в ту пору, когда она жила у наследного принца Арнальда, который, как известно, сообщил ей, что поручил Таурису двум молодым людям, а те, мол, увезли ее в Ирландию.
Аурисгела была потрясена, ошеломлена; она была печальнее самой печали, однако ж чувство это в ней стократ усилилось, как скоро она увидела, что прелестная Тауриса скончалась.
— Увы! — воскликнула она. — Небо являет всё новые и новые грозные знамения моего злополучия, и если горькая моя доля означится еще и в том, что я скоро умру, то я назову ее долей счастливою: когда цепь несчастий длится и тянется недолго, когда они влекут за собою скорую смерть, то такую жизнь нельзя не признать счастливой. Для чего Небо отрезает мне все пути, ведущие к душевному покою? Для чего на стезе моего избавления я, что ни шаг, встречаю преграды непреодолимые? Впрочем, сетования тут напрасны и жалобы бесполезны, а потому давайте проведем то время, которое я должна была бы потратить на жалобы, в молитвах за упокой души усопших, а затем похороним их, о живых же я, по крайней мере, сокрушаться не стану.


Книга первая...
ИЗ
И тут она обратилась с просьбой к Маврикию, чтобы он, в свою очередь, попросил моряков сплавать на корабль за лопатами.
Маврикий исполнил ее просьбу и сам тоже отправился на корабль, дабы уговорить лоцмана или же капитана снять их с острова и увезти куда им заблагорассудится.
Тем временем Ауристела и Трансила принялись обряжать покойницу; христианская добродетель и благочестие не позволили им, однако ж, раздеть ее.
Наконец, обо всём сговорившись на корабле, возвратился с лопатами Маврикий. Таурису похоронили; когда же дошел черед до дуэлянтов, моряки объявили, что они, как правоверные католики, не могут допустить, чтобы дуэлянтов хоронили по христианскому обряду3. Но тут Розамунда, не поднимавшая глаз с той самой минуты, когда она поведала Антонио-сыну нечистые свои желания, — так ее пригнетало бремя грехов, — неожиданно подняла голову и сказала:
— Если вы почитаете себя за людей милосердных и если в ваших сердцах обретается купно с человеколюбием чувство справедливости, то проявите благородные эти чувства по отношению ко мне. Я с той самой поры, как вошла в разум, утратила его; у меня с малолетства дурные наклонности; я была на диво хороша собой, пользовалась чрезмерной свободой, ни в чем не нуждалась, — всё это способствовало тому, что в моей душе поселились пороки и мало-помалу как бы срослись с ней. Вы уже не раз от меня слыхали, что я вертела королями, что кого я только ни полюблю, того и приворожу, однако ж время, губитель и похититель женской красоты, до того неожиданно меня ее лишило, что я не успела оглянуться, как уже подурнела. Со всем тем пороки укореняются в нестареющей душе человеческой, и они никак не хотят меня покинуть, я же им сопротивления не оказываю и плыву по течению моих прихотей, как, например, сегодня: не устояв перед соблазном хотя бы только поглядеть на этого юношу-варвара, я не выдержала и открылась ему, он же мне взаимностью не ответил; я горю огнем, а он холоден как лед. Я надеялась, что найду уважение и любовь, а вместо этого встретила ненависть и презрение — такие удары сносить нелегко и невесело. Я вижу: смерть подходит ко мне совсем близко, протягива¬


114
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ет руку, чтобы вырвать меня из жизни. И вот я взываю к вашему доброму сердцу — оно не может не откликнуться на зов несчастной женщины, которая только на доброту вашу и уповает, — и молю вас: положите меня в эту могилу и забросайте мой пламень льдом! И не бойтесь, что грешное мое тело будет лежать рядом с телом этой невинной девушки, — оно его не загрязнит, останки добрых людей вечно пребудут чистыми, где бы они ни покоились.
Затем она обратилась к Антонио-сыну:
— А ты, гордый юноша, ты, что еще не переступил, а только лишь приближаешься к заветной черте и пределу, за которыми царит сладострастие! Не проси у Бога долгих лет жизни, ибо с течением времени красота вянет. А коль скоро я оскорбила твой, если так можно выразиться, новорожденный слух необдуманными и нецеломудренными словами, то прости меня: тех, кто в смертный свой час молит о прощении, должно хотя бы из жалости если не прощать, так, по крайней мере, выслушивать.
И тут она, испустив тяжелый вздох, лишилась чувств.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ первой книги «Странствий Персилеса и Сихизмунды»
Е П О Н И М А Ю, — молвил тут Маврикий, — что нужно той, кого зовут Любовью, в этих горах, в пустынных этих местах, среди скал, среди снега и льда, вдали от Пафоса, Книда, Кипра и Елисейских полей1, от тех краев, которых не посещает голод и где не знают никаких лишений. Спокойное сердце, умиротворенный дух — вот обиталище отрадной любви, но никак не слезы и не треволнения.
Аурисгела, Трансила, Констанса и Рикла, потрясенные всем происшедшим у них на глазах, молча выражали свое изумление, а затем,


Книга первая...
115
пролив немало слез, похоронили Таурису. Как же скоро Розамунда очнулась от глубокого обморока, ее подхватили на руки и перенесли в корабельную шлюпку, на корабле же их всех приняли с честью и хорошо угостили, и они утолили наконец мучивший их голод; одна лишь Розамунда продолжала случаться во врата смерти.
Поставили паруса, кое-кто оплакал гибель капитанов, затем был избран новый капитан, коему все обязаны были подчиняться, и корабль отошел, не взяв никакого определенного курса, потому что корабль тот принадлежал корсарам2, корсары же были не из Ирландии, как первоначально было сказано Арнальду, а с одного острова, восставшего против Англии3. Маврикий не испытывал ни малейшего удовольствия от подобного общества; ему казалось, что люди такого буйного нрава и неправедной жизни не преминут что-нибудь выкинуть. Маврикий был человек пожилой, в житейских делах искушенный, и у него от беспокойства сердце было не на месте: он боялся, как бы несказанная красота Аурисгелы, стройность и миловидность его дочери Трансилы, юность Консгансы и необычность ее одеяния не пробудили у корсаров нечистых желаний. Пастухом Анфрисом, Аргусом был для них Антонио- сын:4 его глаза, подобные двум неусыпным стражам, из глубины своих глазниц следили за прелестными кроткими овечками, коих оберегали его бдительность и усердие.
Розамунда не вынесла презрения, которое ей выказывал Антонио- сын, — она таяла на глазах, и однажды ночью ее нашли в каюте погруженною в сон вечный.
Хотя спутники горько оплакали ее кончину, однако ж вынуждены были признать, что смерть над нею сжалилась и смилостивилась. Место вечного упокоения нашла она себе в безбрежном море, но и всех его вод не хватило для того, чтобы потушить огонь, разожженный у нее в груди красавцем Антонио; Антонио же и все прочие неустанно молили корсаров высадить их в Ирландии или же в Гибернии5, если корсарам почему-либо нежелательно приставать к берегам Англии или же Шотландии; корсары, однако ж, объявили, что, пока они не захватят знатной и богатой добычи, они нигде останавливаться не будут, разве только им понадобится пополнить запас пресной воды или же продоволь¬


116
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ствия. Рикла могла бы им предложить за доставку в Англию слитки золота, но она боялась, что они не возьмут их в уплату, а просто-напросто отнимут.
Капитан отвел им отдельное помещение и устроил их таким образом, что они могли не опасаться дерзости моряков.
Около трех месяцев пробыли они в плавании, подходя то к одному, то к другому острову, то выходя в открытое море. Таков обычаи корсаров: они занимаются грабежом в то время, когда ветра нет и спокойное море препятствует судоходству.
Новый капитан навещал своих пассажиров и занимал их разумными речами и забавными, хотя и вполне благопристойными, рассказами;6 Маврикий следовал его примеру.
Аурисгела, Трансила, Рикла и Констанса мысленно были со своими близкими, которых они потеряли, и обыкновенно пропускали мимо ушей то, что им говорили капитан и Маврикий, но однажды они всё же выслушали со вниманием рассказанную капитаном историю, которая будет приведена в следующей главе.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в коей капитан рассказывает о пышных празднествах, которые обыкновенно устраивались в королевстве короля Поликарпа
Е Б О назначило мне в удел родиться на одном из близлежащих к Гибернии островов1. Остров сей так велик, что именуется королевством, и королевство то не наследуется, не переходит от отца к сыну — жители его избирают короля свободным волеизъявлением, заботясь лишь о том, чтобы это был самый добродетельный, самый хороший человек во всём


Книга первая...
117
королевстве, не прибегая ни к просьбам, ни к переговорам, пренебрегая посулами и дарами: с общего согласия вновь избранный король принимает скипетр неограниченной власти, и властвует он до самой своей смерти или же до тех пор, пока не провинится. Благодаря этому простые смертные стараются быть гражданами добродетельными, дабы стать королями, короли же стремятся развивать в себе добрые свои качества, дабы не перестать быть королями. Так у честолюбия подрезаются крылья, алчность попирается, а лицемерие хотя и ухитряется некоторое время преуспевать, однако ж по прошествии некоторого времени личина с него спадает и оно лишается приобретенного достояния. Благодаря этому грады и веси наслаждаются у нас тишиною; справедливость торжествует; милосердие ликует; прошения бедняков рассматриваются без задержки, прошениям же богачей никакого предпочтения не оказывается; жезл правосудия не склоняется ни под тяжестью подношений, ни под тяжестью родственных уз; все дела делаются без обмана и в строгих рамках закона. Словом сказать, это такое королевство, где каждый может быть спокоен за свою собственность, где никто не опасается никаких на нее посягательств со стороны алчных людей.
Помянутый обычай, по моему разумению — священный и справедливый, вложил державный скипетр в руки Поликарпа2, мужа именитого, прославившегося как на военном, так и на ученом поприще, и вот у этого мужа к тому времени, когда его избрали королем, были уже две дочери необычайной красоты, из коих старшую зовут Поликарпа, младшую же — Синфороса3. Воспитывались они без матери, однако ж мать, скончавшись, лишила их единственно своего общества, — с помощью своих добродетелей и врожденного благонравия они сумели сами себя воспитать, преподав этим прекрасный пример всему королевству. Благодаря своим достоинствам они пользовались всеобщей любовью и уважением наравне с отцом.
Короли наши обыкновенно придерживаются того мнения, что на почве меланхолии у вассалов могут возникнуть нехорошие мысли, а потому они заботятся о том, чтобы народ был весел, и забавляют его празднествами, а иной раз и в будни устраивают представления; но осо¬


118
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
бенно пышно короли наши празднуют дни, сопряженные с какими-либо событиями в жизни королевства, отмечая их возрождением игр, которые у язычников было принято называть Олимпийскими4, и уж тут они чего-чего только не делают: назначают награды бегунам, оказывают почести фехтовальщикам, венчают лаврами стрелков и превозносят до небес всех, кому удалось повергнуть ниц своих соперников.
Зрелище это обыкновенно устраивается недалеко от моря, на песчаном берегу, который предохраняет от солнца шатер переплетенных веток — от него на песок густая падает тень. В центре воздвигается нарядно убранное возвышение, откуда король и все члены королевской фамилии следят за мирными состязаниями.
И вот настал один из таких дней, и Поликарп задумал всех поразить пышностью и великолепием, отпраздновать его так, как ни один из подобных дней дотоле не праздновался. И когда он вместе с наиболее чтимыми в королевстве людьми поднялся на возвышение; когда заиграла военная и невоенная музыка, подав сигнал к началу соревнования; когда четыре бегуна, четверо легких и быстрых в движениях юношей, выставили левую ногу на шаг вперед, а правую подняли, и когда для того, чтобы пуститься бежать во весь мах, им оставалось только перемахнуть через веревку, служившую им чертою и знаком, — перемахнув же, они должны были духом домчаться до означенной границы, указывавшей на то, что здесь конец их пробегу, — в эту самую минуту на море показалась лодка, коей борта блестели, должно думать, оттого, что ее недавно чистили, и помогали ей резать волну двенадцать гребцов: шесть на носу, шесть на корме, по наружному виду — молодец к молодцу, все, как на подбор, плечистые, грудь колесом, с мускулистыми руками, и все до одного в белых одеждах, за исключением рулевого, который, как положено моряку, был в красном.
Лодка стремительно врезалась носом в берег; причалить же ее и выпрыгнуть из нее на сушу всем, кто в ней находился, — это было для них делом одного мгновения.
Поликарп приказал не начинать бёга, пока не будет установлено, что это за люди и что им надобно, — он решил, что они прибыли на празднества, дабы показать в играх свое молодечество.


Книга первая...
119
Первым приблизился к королю рулевой, совсем еще юнец, коего щеки, гладкие и растительности лишенные, были, что называется, кровь с молоком, а локоны — что золотые кольца; словом, каждая черта его лица, взятая в отдельности, была так совершенна, и так дивно хороши были все его черты в совокупности и такое они составляли прекрасное целое, что очаровательная наружность юноши пленила не только взоры, но и сердца всех, кто на него взирал; покорил он в тот миг и меня. Обратился же он к королю с такими словами:
«Государь! Я и мои товарищи, прослышав о ваших играх, прибыли, дабы принять в них участие и тебя потешить; прибыли же мы не издалека, — мы прибыли с корабля, который мы оставили возле ближнего острова Сцинты5, а как ветер был для нас неблагоприятен, то мы прибегли к помощи лодок, вёсел и собственных рук. Все мы благородного происхождения, все мы жаждем заслужить почести, тебе же, как всякому королю, надлежит оказывать честь иноземцам, а потому мы повергаем к твоим стопам просьбу: дозволь нам показать нашу силу и наше искусство, и пусть это послужит тебе развлечением, нам же — к вящей славе и выгоде».
«Юноша, судьбою взысканный! — молвил король. — Ты в таких изысканных и учтивых выражениях заявляешь о своем желании, что нехорошо было бы с моей стороны тебе отказать. Почти же своим участием мои празднества как тебе заблагорассудится, мне же предоставь вознаградить тебя: ведь если судить по крепости твоего телосложения, то вряд ли еще кто-нибудь, кроме тебя, может рассчитывать на высшие награды».
Прелестный юноша в знак почтительности и благодарности опустился на одно колено и наклонил голову, а затем в два прыжка очутился подле веревки, удерживавшей четырех легконогих бегунов. Двенадцать его товарищей стали в сторонку, чтобы быть зрителями соревнования в беге.
Послышались звуки трубы, и вслед за тем все пятеро перепрыгнули через веревку и понеслись, но не успели они пробежать и двадцати шагов, как уже шагов на шесть, если не больше, обогнал местных бегунов новоприбывший, а на тридцатом шаге у него было уже преимущество


120
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
более чем в пятнадцать шагов. Под конец же он их обогнал больше чем на половину всего расстояния, как если б то были неподвижные статуи, и привел в изумление всех присутствовавших, особливо Синфо- росу, следившую за юношей всё время — и когда он бежал, и когда он стоял на месте, ибо красота и ловкость юноши привлекали к себе не только взоры, но и души тех, кто на него смотрел. Мои взоры были в то время прикованы к Поликарпе — сладостному предмету моих мечтаний, однако, между прочим, я наблюдал и за Синфоросой. Когда же участники игр удостоверились, как легко досталась чужестранцу награда за быстроту бега, сердцами их завладела зависть.
Потом началось состязание в искусстве фехтования. Получивший награду за бег вышел один против шести и своею рапирой с закругленным концом6 угодил кому в губу, кому в нос, кому в глаз, кому в лоб, а у него, как говорится, ни один волос с головы не упал.
Народ зашумел, и при всеобщем одобрении ему была присуждена высшая награда.
Вслед за тем еще шесть искусников стали готовиться к борьбе, и в борьбе юный чужеземец снова в грязь лицом не ударил. Обнажив широкие свои плечи, высокую, могучую грудь и мускулы сильных рук, он с неимоверною быстротою и ловкостью всех шестерых, как они ни сопротивлялись и ни упорствовали, положил на обе лопатки.
После этого он схватил тяжелый молот, который был воткнут в землю (он знал заранее, что четвертое состязание будет состоять в метании молота), прикинул его вес на руке, а затем сделал знак толпе расступиться, чтобы можно было беспрепятственно метнуть молот. Взяв молот, юноша, не отводя руку назад, с такой силой метнул его, что берег моря оказался для него слишком близкой границей: пролетев над берегом, молот упал далеко в море.
Сверхъестественная сила чужестранца привела соперников его в совершенное уныние, и они, отказавшись метать молот, дали ему арбалет и стрелы и указали на высокое, без единого сучка, дерево, к вершине коего было прикреплено копьецо, а к копьецу был привязан за нитку голубь, стрелять в которого тем, кто желал в этом состязании принять участие, полагалось по разу.


Книга первая...
121
Один из таковых, хваставший своею меткостью, вышел вперед, прицелился — ну, думаю, сейчас он попадет в голубя! Пустил стрелу, но стрела вонзилась в самый кончик копья, после чего испуганный голубь вспорхнул; тогда второй стрелок, не менее кичливый, до того метко пустил стрелу, что нитка, за которую был привязан голубь, порвалась, и голубь, почувствовав, что он уже не на привязи, почуяв свободу, положил без промедления ею воспользоваться и затрепыхал крылышками. Но в это самое время пустил стрелу тот, кто уже привык высшие получать награды, и тут прямо можно было подумать, что он отдал стреле приказание, а она, будучи существом разумным, ему повиновалась, ибо, с резким и долгим свистом разрезав воздух, она настигла голубя и, пронзив ему сердце, пресекла и полет его, и самую его жизнь.
Туг снова раздались восторженные клики, и все наперерыв стали восхищаться чужестранцем, который и в беге, и в фехтовании, и в борьбе, и в метании молота, и в стрельбе из арбалета, а равно и во многих других состязаниях, о коих я не упомянул, показал полнейшее свое превосходство и высшие заслужил награды, так что товарищам его не было уже никакого смысла принимать участие в соревнованиях.
Игры закончились в сумерки; как же скоро король Поликарп и другие судьи встали с мест, дабы вручить победителю награды, победитель опустился перед королем на колени и сказал:
«Наш корабль остался без надзора, а ведь уже темнеет; между тем высокие награды, которые я ожидаю получить, да еще из твоих рук, не подобает принимать второпях, а потому я прошу тебя, великий государь, отложить их вручение до другого раза, и тогда я снова на досуге и на свободе тебе послужу».
Король обнял юношу и спросил, как его зовут; тот ответил, что зовут его Периандром.
В это время прелестная Синфороса сняла со своей точеной головки венок и, возложив его на голову юного красавца, с видом скромным и в то же время обворожительным обратилась к нему:
— Когда на долю отца моего выпадет счастье снова тебя увидеть, то ты увидишь, что не ты сослужишь ему службу, а тебе будут здесь служить.


122
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ о там, как себя вела ревнивая Ауристела, узнав, чтя победителем в состязании вышел ее брат Периандр
ВСЕМОГУЩАЯ сила ревности! О, недуг, так прочно укореняющийся в душе, что одна лишь смерть способна вырвать ее с корнем! О прекрасная Аурисгела! Превозмоги себя, не дай завладеть твоим воображением бешеной этой страсти! Но кто же властен удержать легкокрылые и неуловимые мысли, которые благодаря своей бесплотности проходят сквозь стены, пронзают человеку грудь и заглядывают в тайники души?
Говорю я это к тому, что когда Аурисгела услышала имя брата своего Периандра, а еще раньше — о похвалах, которые расточала ему Синфороса, равно как и о том предпочтении, какое та ему оказала, возложив на его голову венок, то душевная боль Ауристелы вылилась в подозрения, а ее терпение прорвалось в стонах; наконец она, испустив глубокий вздох и обняв Трансилу, молвила:
— Любезная подруга моя! Моли Бога о том, чтобы супруг твой Ла- дислав нашелся, брат же мой Периандр навеки скрылся от наших очей. Доблестный капитан столь живо нам его изобразил, что он так и стоит у меня перед глазами — заслуживший особые почести как победитель на играх, увенчанный лаврами за свою доблесть, польщенный вниманием, какое ему оказала королевская дочка, и позабывший о своей сестре, терпящей бедствия на чужбине. Ну и пусть он добивается лавров и трофеев в чужих краях, а сестру свою, которая по его же просьбе и ради него смертельной подвергается опасности, бросит одну среди скал и утесов, среди гор водяных, воздвигаемых бурным морем!
Капитан корабля с великим вниманием слушал ее речи, хотя смысла их не улавливал; он обратился было к ней с вопросом, но так и не докончил его, ибо в ту же секунду и в тот же наикратчайший миг внезапно поднялся резкий ветер и, заглушив его голос и не дав ему досказать, заставил его вскочить и отдать приказ морякам одни паруса убрать, других парусов убавить, третьи же закрепить.


Книга первая...
123
Всей команде засвистали аврал, а подхваченное ветром судно, зачерпнув носом воду, понеслось по безбрежному и необозримому морю.
Маврикий, чтобы не мешать морякам, удалился со своими спутниками к себе в каюту. В каюте Трансила обратилась к Ауристеле с вопросом: неужто, мол, ее привело в такое смущение имя Периандра? А между тем она-де не может взять в толк, может ли огорчить сестру весть об успехах брата и о расточавшихся ему похвалах?
— Милая подруга! — воскликнула Аурисгела. — Я дала обет хранить в строжайшей тайне, чего ради пустилась я в странствия, и я не нарушу его до тех пор, пока странствия мои не кончатся, хотя бы прежде странствий окончились дни моей жизни. Когда ты узнаешь, кто я, — а когда- нибудь ты это, Бог даст, узнаешь, — ты поймешь, отчего я так взволновалась, ибо тебе тогда станет ясна причина волненья; тебе станут известны благочестивые мои замыслы, которые многажды расстраивались, но от которых я всё же не отказалась; станут известны мои злоключения, коих я не искала; станет известно, по каким запутанным блуждала я лабиринтам, из коих всякий раз неожиданно открывался выход; ты удостоверишься, сколь сильны родственные узы, связывающие сестру и брата, особливо если к этим узам присоединятся еще более сильные, а у меня с Периандром дело обстоит именно так; наконец, ты удостоверишься, до какой степени свойственно влюбленным ревновать, а что у меня еще больше оснований ревновать моего брата. В самом деле, милая подружка: разве капитан не превознес красоту Синфоросы и разве Синфороса, украшая цветами чело Периандра, не залюбовалась им? Разумеется, что да. Разве мой брат не отважен и не прекрасен? Ведь ты его видела. Так что же удивительного, если мысль о Синфоросе вытеснила из его сердца мысль о сестре?
— Прими в соображение, сеньора, — молвила Трансила, — что всё, о чем нам рассказал капитан, произошло до того, как Периандр попал на Остров Варваров1. Ведь вы же с ним после этого виделись, общались, и ты имела возможность увериться, что, кроме тебя, он никого не любит и что у него только одна забота — как бы угодить тебе. А потом, я всё же себе не представляю, как это сестра может ревновать к кому-нибудь брата.


124
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Послушай, голубка Трансила, — сказал Маврикий, — веления любви столь же многообразны, сколь и несправедливы, законы ее столь же многочисленны, сколь и непостоянны, — так будь же скромна: не пытайся чужие выведывать мысли, не старайся узнать больше того, что человек сам о себе скажет. Любознательность должно в себе развивать и обострять, но только ни в коем случае не по отношению к чужим делам, которые нас не касаются.
Слова Маврикия заставили Ауристелу призвать на помощь всю свою осторожность и попридержать язык, ибо из-за невоздержанного языка Трансилы она чуть было не выдала свою тайну.
Ветер между тем улегся, так что моряки не успели натерпеться страху, а пассажиры переполошиться. Капитан зашел проведать пассажиров, а заодно докончить рассказ свой, — должно заметить, что волнение, охватившее Ауристелу при одном имени Периандра, сильно возбудило его любопытство. Аурисгеле также хотелось возобновить прерванную беседу и узнать у капитана, простерлось ли расположение Синфоросы к Периандру далее возложения венка, — того ради она осторожно и в деликатной форме, дабы не выдать тайной своей мысли, задала ему этот вопрос. Капитан же ей ответил, что Синфороса не успела еще как-либо выказать Периандру свою любезность, — так-де он, капитан, предпочитает обозначать благоволение дам; впрочем, несмотря на всё его уважение к достоинствам Синфоросы, его неотступно преследовала мысль о том, что мыслями Синфоросы завладел Пери- андр, ибо после отъезда Периандра стоило кому-нибудь завести разговор о Периандровых совершенствах, как Синфороса начинала их восхвалять и превозносить до небес, и подозрения капитана еще усилились, когда она велела ему разыскать Периандра и привезти к ее отцу2.
— Да полно! — воскликнула Аурисгела. — Точно ли девушки знатного рода, королевские дочери, вознесенные на вершину житейского благополучия, способны до такой степени унизиться, чтобы обнаружить сердечную свою склонность к предмету, рожденному в низкой доле? И если правда, что знатность и величие с любовью не в ладах, — более того, с нею не уживаются, то отсюда следует, что прекрасной Синфоро- се, незамужней дочери короля, не пристало пленяться с первого взгляда неизвестным юношей, в чьей родовитости она должна была усомниться,


Книга первая...
125
видя, что он сидит на руле и с ним плывут в лодке двенадцать полуголых товарищей, — ведь гребцы всегда бывают обнажены до пояса.
— Ты не права, любезная Аурисгела, — возразил Маврикий. — Ни в одной области природа не творит столько великих чудес, сколько в области любви. И столь многочисленны и таковы суть эти чудеса, что о них не говорят; как бы ни были они беспримерны, их не замечают. Любовь объединяет царский скипетр с посохом пастушеским, величие со смирением, она делает невозможное возможным, уравнивает самые различные звания и в могуществе своем соперничает даже со смертью. И тебе и мне хорошо известны пригожество, статность и отвага твоего брата Периандра, и эти его особенности составляют вместе редкостно прекрасное целое, а свойство красоты как раз в том и состоит, что она очаровывает души и покоряет сердца, и чем красота ярче и чем виднее она означается, тем больше ее любят и чтут. Вот почему меня нимало не удивляет, что Синфороса при всей своей знатности полюбила твоего брата: она полюбила не самого Периандра — она полюбила в нем красоту, удаль, ловкость, проворство, она полюбила предмет, в коем все эти качества сочетаются и воплощаются.
— Разве Периандр — брат этой девушки? — спросил капитан.
— Брат, — отвечала Трансила, — и в разлуке с ним она изнывает от горя, а мы все любим ее и, зная ее брата, страдаем за нее и крушимся.
И тут капитану рассказали о том, как погиб Арнальдов корабль и как шлюпка и лодка потеряли одна другую из виду, — рассказали со всеми подробностями, необходимыми для того, чтобы ему стала ясна суть дела3, и довели свой рассказ до самого последнего мгновенья, а этим мгновеньем автор как раз и заканчивает первую часть длинной своей истории и переходит ко второй, в коей пойдет речь о событиях, которые хотя и соответствуют истине, однако ж способны поразить самое живое и самое пылкое воображение.


КНИГА ВТОРАЯ
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в коей рассказывается о том, как перевернулся корабль вместе со всеми, кто на нем находился
О 	Л Ж Н О полагать, автора этой истории больше занимают дела сердечные, нежели сама история, коль скоро он почти всю первую главу, вводящую читателей в книгу вторую, полностью посвятил определению ревности1, для чего предлог подала ему ревность, пробужденная в душе Ауристелы рассказом капитана корабля. Но в переводе (а перед глазами читателя именно перевод) это определение было пропущено2 для краткости и с учетом того, что предмет сей был уже много раз выясняем и обсуждаем, и переводчик прямо переходит к сути дела. А дело было так: ветер внезапно изменил направление, небо затянулось тучами, настала темная, черная ночь, озаряемая вспышками молнии,


Книга вторая...
127
слепившими глаза всем, кто находился на корабле, за вспышками молнии следовали удары грома, пугавшие даже моряков, и поднялась буря, которая до того неожиданно начала трепать корабль, что проворство и искусство моряков не сумели опередить ее: растерянность овладела ими в то самое время, когда на корабль налетел ураган. Впрочем, это не помешало каждому из них занять свое место и делать всё, что могло если не предотвратить гибель, то хотя бы на некоторое время продлить их жизнь; и вот иные смельчаки уже вверяют свою жизнь доскам и борются за нее из последних сил, иные в надежде на спасение цепляются за бревно, сорванное вихрем, обхватывают его, да еще почитают за великое счастье грубые эти объятия.
Маврикий обнял дочь свою Трансилу, Антонио — мать и сестру, Риклу и Консгансу, одна лишь несчастная Аурисгела осталась без опоры, если не считать той, которую ей в любую минуту готова была предложить ее скорбь, а именно — объятия смерти, и она с радостью кинулась бы в эти объятия, когда бы тому не препятствовала христианская католическая вера, в коей Аурисгела была непоколебимо тверда. Того ради прижалась она к своим спутникам, и все они, образовав нечто вроде узла, вернее сказать — клубка, спустились почти в самый низ корабля: здесь не так были слышны громовые раскаты, не так слепила то и дело вспыхивавшая молния, не так явственно доносился сюда слитный гул, стоявший на корабле; в этом подобии преисподней они не различали, что минутами им было до неба — рукой подать, что корабль то взлетал до облаков, то едва не врезался грот-мачтой в песок морского дна3. Они с закрытыми глазами ждали смерти; вернее сказать, они, не видя ее, испытывали страх перед ней, ибо смерть всегда ужасна, в каком бы одеянии ни являлась она очам, но нет ничего грознее смерти, которая застигает беззащитного в полном расцвете его сил.
А буря не унималась, и перед ней оказались бессильны и опытность матросов, и рвение капитана, и надежда на спасение, до времени поддерживавшая всех. Уже не раздавалась команда: «Сделать то, сделать другое»; слышны были только воссылавшиеся к небу мольбы и обеты. И такой ужас, и такое отчаяние овладели всеми, что Трансила не вспоминала более о Ладиславе, Аурисгела — о Периандре, ибо действие


128
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
всемогущего страха смерти, между прочим, заключается в том, что у человека всё житейское выпадает из памяти, и коль скоро даже ревность в такие минуты не дает себя чувствовать, значит, для страха смерти нет ничего невозможного.
Не было у них ни песочных часов, которые показывали бы время, ни компаса для определения сторон света; не было среди них такого искушенного опытом моряка, который мог бы определить их местонахождение, — был сплошной ужас, сплошной вопль, сплошной стон, сплошная мольба о помощи.
Изнемог капитан, пали духом матросы, иссякли человеческие силы, от изнеможения в конце концов произошло безмолвие, и оно поглотило почти все роптавшие голоса.
А дерзкие волны осмелели до того, что гуляли по палубе, взлетали до самых верхушек мачт, а мачты как бы в отместку бороздили песок морского дна.
С наступлением дня, — если только можно назвать днем день безрассветный, — корабль остановился; он сделался неподвижен, он не кренился ни на один борт, а это, не считая крушения, представляет для судна самую большую опасность. Побежденный свирепым ураганом, корабль, словно кто-то нарочно так его перевернул, грот-мачтой погрузился в пучину вод, а килем как бы нацелился в небо, являя собою склеп для всех в нем находившихся.
Простите, благочестивые замыслы Ауристелы! Простите, бесповоротные ее решения! Замрите, святые и благородные ее порывы! Не ждите для себя иных мавзолеев, иных обелисков и пирамид, — гробницею послужат вам плохо просмоленные корабельные доски. И ты, Трансила, живой пример добродетели, ты, которую держит в своих объятиях твой почтенный и благоразумный родитель! Оставь надежду повенчаться когда-либо с Ладиславом! Надейся возлечь на иное, прекраснейшее брачное ложе! И ты, Рикла, о тихой мечтавшая пристани! Крепче прижми к себе своих деток — Антонио и Консгансу и предстань с ними пред Тем, Кто ныне отнимает у тебя жизнь земную для того, чтобы вместо нее даровать жизнь вечную.
Приведенные слова невольно вырвались у автора этой великой и печальной истории в то самое мгновенье, когда умственному его взору


Книга вторая...
129
представилась неминучая гибель всех, кто находился внутри перевернувшегося корабля, однако ж вместе со словами вышеприведенными у него родились и другие, но скажет он их уже не в этой, а в следующей главе.
ГЛАВА ВТОРАЯ второй книги
об 	одном необычайном происшествии
А К ВИДНО, корабль, перевернувшись, перевернул, а вернее сказать — помутил, рассудок автора этой истории, и точно: он раз пять переделывал начало второй главы, словно сам не знал, что из нее следует1. Наконец он пришел к мысли, что счастье и несчастье на свете столь неразлучны, что иной раз их никакими силами не разъединишь; радость и горе так вместе и ходят, а потому равно безрассуден и тот, кто в беде предается отчаянию, и тот, кто беспечен во дни веселья, непреложным чему доказательством служит следующее необычайное происшествие: как уже было сказано, корабль погрузился в воду, люди, утратив всякую надежду на спасение, нашли себе могилу не в земле, а внутри корабля, однако ж благие Небеса, ис- покон веков выручающие нас из беды, распорядились так, что волна, уже присмиревшая и утихшая, прибила корабль к отмели, которая в хорошую, тихую погоду представляла собою надежную гавань, а неподалеку находилась настоящая гавань, где могло стоять сонмище кораблей, и в водах гавани отражался, как в зеркале, многолюдный город, раскинувший на высокой горе величественные свои здания.
Жители города, завидев громаду корабля, вообразили, что это кит или же какая-нибудь рыбина, пострадавшая от бури2.
Уйма народу собралась на нее поглядеть, и, удостоверившись, что то корабль, а не рыба, горожане уведомили о сем короля Поликарпа,


130
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
правитедя города, и тот с многочисленною свитою и в сопровождении двух прекрасных дочерей своих, Поликарпы и Синфоросы, поспешил на берег и велел при помощи кабестанов3, воротов и лодок, коими он приказал окружить судно, направить и ввести корабль в гавань.
Те, что взобрались на днище, услыхали внутри стук и даже чьи-то голоса, о чем не преминули доложить королю.
Один старый дворянин, стоявший рядом с королем, сказал:
— Помнится, государь, в Средиземном море у берегов Генуи я видел испанскую галеру — при повороте она дала крен и опрокинулась вот вроде этого судна:4 мачты — в песке, киль смотрит в небо. А когда ее стали поворачивать и поднимать, послышался такой же точно шум. Тогда в днище корабля проделали дыру, в которую можно было подглядеть, что делается внутри. И едва лишь внутрь галеры проник свет, как оттуда вышли капитан и его товарищи. Я видел всё своими глазами, описание же этого случая вы найдете во многих испанских книгах. Может, и сейчас еще живы те люди, что вторично родились на свет из утробы галеры5. И если с этим кораблем произойдет то же самое, это будет не чудо, но тайна: чудеса принадлежат к области сверхъестественного, тайны же напоминают чудеса, но чудесами всё же не являются — просто-напросто это редкие случаи.
— Ну так чего же мы ждем? — воскликнул король. — Сей же час пробейте днище, и тайна откроется нам. Но если чрево корабля изрыгнет живых людей, я все-таки почту это за чудо.
По приказу короля начали с великою поспешностью проделывать в днище корабля дыру, и все с великим нетерпением следили за тем, как произойдут роды.
Еще немного — и в днище корабля огромная зияла дыра, а в дыру были видны мертвые и живые, походившие на мертвых. Кто-то сунул туда руку и вытащил девушку; сердце у нее билось — значит, она была еще жива. Остальные последовали примеру этого человека, и каждый кого-нибудь да извлек. Иные, думая, что вытаскивают живых, вытаскивали мертвых: ведь не все рыбаки одинаково удачливы.
Когда же полуживые очутились на свежем воздухе и в глаза им ударил солнечный свет, они стали дышать полной грудью. Им брызну¬


Книга вторая...
131
ли в лицо водой — они протерли глаза, потянулись и, точно спросонья, огляделись по сторонам. И тут Аурисгела очутилась в объятиях Ар- нальда, Трансила — в объятиях Клодио, Рикла и Констанса — в объятиях Рутилио, а уж Антонио-отцу и Антонио-сыну никого не пришлось заключить в объятия, и в таком же точно положении оказался Маврикий.
Арнальд был еще более изумлен и озадачен, нежели воскресшие из мертвых, и еще сильней помертвел, чем они.
Аурисгела взглянула на него, но не узнала, и первыми ее словами были (надобно заметить, что она первая нарушила молчание):
— Скажи мне, брат: прекрасная Синфороса тоже здесь?
«Боже мой! Это еще что такое? — подумал Арнальд. — С чего это она вдруг заговорила о Синфоросе? Ей сейчас должно благодарить Бога за оказанную милость, а об остальном позабыть на время».
Со всем тем он ответил ей, что Синфороса точно находится здесь, и спросил, откуда она ее знает. Арнальд не присутствовал при беседе Ауристелы с капитаном корабля, рассказавшим ей о триумфе Периан- дра, и теперь не мог взять в толк, почему Аурисгела первым делом спросила про Синфоросу, а если бы причина была ему ясна, он, уж верно, сказал бы, что ревность так всесильна и до того хитроумна, что входит и впивается в тело человека даже вместе с лезвием косы, которою взмахивает над ним смерть, и проникает в душу влюбленного даже перед самой его кончиной.
Когда некоторое время спустя воскресшие, как их можно было с полным правом назвать, оправились от испуга, а живые, которые их вытаскивали, — от изумления, и когда к ним всем вслед за способностью мыслить вернулся дар речи, они стали наперерыв друг друга расспрашивать, каким образом одни очутились еще раньше на этом острове, а другие оказались на затонувшем корабле6.
Тем временем Поликарп, видя, что в дыру, проделанную в днище судна, вливается, вытесняя воздух, вода, приказал подтащить корабль к пристани и вытащить на берег, что и было исполнено с великим проворством. Оставшиеся в живых ступили на твердую землю, и король Поликарп, равно как и его дочери, а также именитые граждане сего


132
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
королевства встретили их с радостью и восторгом. Однако ж все они, и главным образом Синфороса, особенно восторгались несравненною красотою Аурисгелы. Впрочем, восхищались они и прелестью Транси- лы, а также необычностью и изяществом одежды, юностью и приятностью Консгансы, коей в миловидности и стройности не уступала Рикла. А как до города было близко, то все, не воспользовавшись чьими бы то ни было услугами, направились туда пешком.
Между тем подоспел Периандр, чтобы поговорить со своей сестрой Ауристелой, Ладислав поспешил к Трансиле, Антонио-варвар — к своей жене и дочери, и все наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях — все, кроме Аурисгелы. Аурисгела долго молча впивалась глазами в Синфоросу, наконец всё же заговорила.
— Скажи мне, брат, — спросила она Периандра, — вон та очаровательная девушка — уж не Синфороса ли это, дочь короля Поликарпа?
— Так, это она, олицетворенная красота и учтивость, — отвечал Периандр.
— Такая красавица не может быть неучтива, — заметила Аурисгела.
— Если б даже она и не была так хороша собой, всё равно мой долг по отношению к ней вынудил бы меня, милая сестра моя, смотреть на нее как на красавицу.
— Уж если речь зашла о долге и если ты только из чувства долга восхищаешься женской красотой, то в таком случае меня ты должен признать за первую красавицу в мире — столь многим ты обязан мне.
— Небесное не подобает сравнивать с земным, — заметил Периандр, — самые велеречивые похвалы не должны, однако ж, переступать определенные границы. Если кто-нибудь скажет про женщину, что она прекрасней, чем ангел Господень, то это пышная фраза и ничего более, а чувство долга тут ни при чем. Лишь к тебе, ненаглядная сестра моя, это правило не относится, — самая громкая хвала красоте твоей не может быть неискренней.
— Если только я — о милый брат! — не подурнею от горестей и треволнений, то, пожалуй, придется мне поверить в искренность твоего славословия. Однако ж я пребываю в надежде, что когда-нибудь по воле благого Провидения злополучие мое сменится благополучием, бури душевные — тишиною, а пока что я молю тебя, брат, ради всего


Книга вторая...
133
святого: пусть чувство долга по отношению ко мне возьмет в тебе верх и возобладает над восхищением чьей бы то ни было красотой; да не прельстит тебя еще чье-либо пригожество, ибо только моя красота способна совершенное дать тебе удовлетворение, способна захватить тебя всего, без остатка. Помни, что только гармоническое сочетание телесной и душевной моей красоты утолит твою жажду прекрасного.
Слова Ауристелы смутили Периандра: впервые ощутил он в ней ревнивицу; они были знакомы давно, но до сего дня не было еще такого случая, когда бы присущая рассудительной Ауристеле сдержанность ей изменила; речь ее всегда выражала мысли невинные и безгрешные; ни разу еще не сорвалось у нее с языка такое слово, которое не могла бы сказать сестра брату, и притом где угодно: и наедине, и при всех.
Арнальд между тем завидовал Периандру, Ладислав наслаждался обществом супруги своей Трансилы, Маврикий — обществом дочери и зятя, Антонио-отец — обществом жены и детей, Рутилио радовался тому, что все они опять вместе, злоречивый же Клодио — тому, что теперь он при всяком удобном случае будет рассказывать всем и каждому об этом огромном и чрезвычайном событии.
В городе радушный Поликарп принял гостей своих по-царски: он всем велел располагаться у него во дворце; Арнальду же король оказал особые почести: королю было известно, что это датский наследный принц и что заставляет его странствовать по белу свету любовь к Ауристеле, а как скоро он на красавицу Ауристелу взглянул, то мгновенно нашел в сердце своем оправдание для Арнальда.
Поликарп с Синфоросой поместили Ауристелу в одном из своих покоев, и Синфороса, не сводя с Ауристелы глаз, мысленно благодарила Бога за то, что это не возлюбленная, а сестра Периандра. Синфороса полюбила Ауристелу и за несказанную ее красоту, и просто как родную сестру Периандра и ни на шаг от нее не отходила; она следила за каждым движением Ауристелы, ловила каждое ее слово; всё в ней казалось Синфоросе очаровательным, всё в ней нравилось Синфоросе — даже звук ее голоса.
Ауристела почти так же зорко и почти с таким же восхищением следила за Синфоросой, но при этом обе были движимы разными чув¬


134
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ствами: Ауристелой руководила ревность, Синфоросой — простодушная благожелательность.
Так, отдыхая от минувших тревог, провели путешественники в городе несколько дней. Арнальд намерен был либо возвратиться в Данию, либо сопровождать Аурисгелу и Периандра куда они пожелают; он не уставал повторять, что их воля для него священна.
Клодио от нечего делать с любопытством наблюдал за душевными движениями Арнальда; он видел, что всё сильнее давит ему выю ярем любви; и вот однажды, оставшись с ним наедине, он обратился к нему с такими словами:
— Я всю свою жизнь открыто порицал пороки государей, я относился к ним без должного уважения и не заботился о последствиях, которые могут иметь мои обличения. Сейчас же я намерен, не предуведомляя, о чем пойдет речь, сказать тебе одну вещь по секрету, тебя же я прошу выслушать меня терпеливо, ибо то, что говорится в форме совета, в самом своем намерении находит оправдание, хотя бы это намерение и не пришлось по нраву.
Арнальд был озадачен: он не мог постичь, что означает это предисловие; наконец, снедаемый желанием это узнать, положил он всё же выслушать Клодио и о своем желании ему объявил, а Клодио, получив дозволение, продолжал:
— Ты, государь, любишь Аурисгелу... Да что я говорю: любишь? Не любишь, а обожаешь! И, сколько мне известно, ты знаешь о звании ее и состоянии не более того, что она сама соизволила тебе сказать, а она ровно ничего о себе не сообщила. Она находилась у тебя два с лишним года7, в течение которых ты, должно полагать, делал всё для того, чтобы смягчить ее суровость, умилостивить ее жестокость и покорить ее сердце, к сердцу же ее ты шел самым благородным и самым верным путем — путем предложения своей руки и сердца, однако она и сейчас так же непреклонна к твоим мольбам, как и в тот день, когда ты заговорил с нею об этом впервые, — право, можно подумать, что ты чересчур терпелив, а она недостаточно сметлива. Нет, тут что-то не так: если женщина отказывается от короны, отвергает руку наследного принца, вполне достойного ее любви, значит, тут какая-то важная тайна. А еще мне представляется загадочным вот что: по свету скитается девушка,


Книга вторая...
135
всячески скрывающая свое происхождение; сопровождает же эту девушку юноша, — говорят, будто бы ее брат, а на самом деле, может быть, и не брат; кочует она из страны в страну, с острова на остров, и не останавливают ее ни стихии небесные, ни грозы на суше, еще более страшные, нежели бури на море. Из тех даров, коими Небо осыпало смертных, особенно высоко надлежит ценить те, что создают человеку доброе имя; блага житейские ставятся ниже. Люди здравомыслящие, даже когда они исполняют какую-нибудь свою прихоть, прислушиваются к голосу рассудка, а не повинуются слепо велению самой этой прихоти.
Клодио намеревался продолжить свое глубокомысленное философическое рассуждение, но в это время вошел Периандр, и Клодио, наперекор собственному желанию, а равно и желанию Арнальда, которому хотелось дослушать его речь, волей-неволей пришлось умолкнуть. Вслед за Периандром вошли Маврикий, Ладислав и Трансила, а после всех, опираясь на плечо Синфоросы, вошла занемогшая Ауристела, а занемогла она столь тяжко, что решено было немедленно уложить ее в постель, и этот ее недуг не на шутку встревожил и взволновал Перианд- ра и Арнальда, так что если бы они предусмотрительно чувства свои не утаили, то и к ним, как и к Аурисгеле, не преминули бы позвать врачей.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ второй книги
А К СКОРО Поликарп узнал, что Ауристела занемогла, то велел позвать к ней лекарей: пусть, мол, они по биению пульса определят недуг. Лекари нашли, что то — недуг душевный, а не телесный1. Но еще раньше врачей распознал ее болезнь Периандр, отчасти разгадал ее Арнальд, лучше же всех понял, в чем дело, Клодио.


136
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Врачи не велели оставлять ее одну — напротив того: они предписали увеселять и развлекать ее музыкой, буде на то воспоследует ее соизволение, или же придумать для нее еще какую-нибудь забаву.
Все заботы о больной взяла на себя Синфороса и сама предложила себя в сиделки, каковое предложение особого удовольствия Аурисгеле не доставило: ей не хотелось всечасно видеть перед собой ту, в ком она видела причину своего недуга, от которого она не чаяла исцелиться и о котором порешила ни с кем не говорить: стыдливость наложила ей на уста печать, желанию с кем-либо поделиться противостояла ее гордость.
Коротко говоря, все ушли из ее покоя, оставив ее на попечение Син- форосы и Поликарпы, но и Поликарпу Синфороса под благовидным предлогом удалила, и как скоро осталась с Ауристелой вдвоем, то приблизила свои уста к ее устам и, до боли сжимая ей руки и прерывисто дыша, казалось, хотела вдохнуть свою душу в тело Ауристелы, чем вновь привела Аурисгелу в смущение, и она обратилась к Синфоросе с такою речью:
— Что с тобою, принцесса? Судя по всему, ты чувствуешь себя еще хуже, чем я, и на душе у тебя еще тяжелее, нежели у меня. Не могу ли я чем-нибудь тебе помочь? Телом я слаба, однако ж воля у меня тверда по-прежнему.
— Милая моя подруга! — воскликнула Синфороса. — Благодарю тебя от всей души, в свою очередь предлагаю тебе свои услуги — с тою же искренностью, с какою обратилась ко мне ты, и прошу тебя верить, что это не светская учтивость и не пустые слова. Сестра моя! (Позволь мне так называть тебя!) Пока я жива, я буду любить, обожать, боготворить... сказать тебе, кого?.. Но нет! Стыд и чувство собственного достоинства заграждают мне уста. Что же, значит, мне суждено умереть, так никому и не открывшись? Или же я исцелюсь чудом? Или же и у безмолвия есть свой язык? Может статься, очи застенчивые и стыдливые обладают свойством и способностью выражать рой заветных дум любящего существа?
Синфороса сопровождала свою речь столь обильными слезами и столь тяжкими вздохами, что Ауристела, отерев ей глаза и обняв ее, обратилась к ней с увещанием:


Книга вторая...
137
— Да не замрут в тебе, страждущая дева, слова, что рвутся из твоей души! Да оставят тебя на короткое время робость и стыд! Дозволь мне быть твоею наперсницею: стоит поведать другому свою кручину — и она или вовсе развеется, или утихнет. Страждешь ты от любви, — так, по крайней мере, я подозреваю: ведь мне же известно, что ты из плоти, а не из мрамора, как, впрочем, глядя на тебя, можно подумать; и еще мне известно, что наши души находятся в непрестанном движении, пока не смогут обрести центр притяжения в истинной любви к тому, кого любить нас не то чтобы принуждают, но склоняют светила небесные2. Ну, так скажи мне, принцесса, кого же ты любишь, кого обожаешь, кого боготворишь? Если это не какое-нибудь с твоей стороны сумасбродство и ты не влюбилась в быка3 и не пылаешь любовью к платану4, если ты, как ты выражаешься, обожаешь мужчину, то это меня не удивляет и не ужасает: ведь я тоже женщина, у меня тоже есть желания, и если я о них не говорю даже в жару, то лишь из врожденной стыдливости, но как бы ни были они преступны и несбыточны, а всё же в конце концов они вырвутся наружу: пусть уже в завещании, но я открою истинную причину моей смерти.
Синфороса не отводила от нее взгляда; она впивала каждое ее слово, как если б то было прорицание оракула.
— Ах, Ауристела! — воскликнула Синфороса. — Я верю, что Небо, тронутое моею скорбью и опечаленное моею печалью, неисповедимыми и таинственными путями привело тебя на наш остров. Из темного корабельного чрева вывело оно тебя на свет, дабы осветить душевный мой мрак и дабы утишить бурю чувств моих. Итак, не желая долее томить ни тебя, ни себя, я начну с того, что на наш остров однажды прибыл твой брат Периандр...
И тут Синфороса связно ей рассказала, как появился на острове Периандр, какие он одержал победы, каких одолел соперников, какие заслужил награды, словом, обо всём, что читателям уже известно, а затем призналась, что Периандра она нашла очаровательным, что она с первого взгляда почувствовала к нему что-то вроде сердечного влечения, что это еще нельзя было назвать любовью, а всего лишь благоволением5, но что потом, в уединении и на досуге, прелестный его облик


138
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
так и стоял у нее перед глазами. Любовь рисовала Периандра мысленному взору Синфоросы не простым смертным, но неким принцем, — во всяком случае, таким человеком, который достоин быть принцем.
— Этот его образ запечатлелся у меня в душе незаметно для меня самой, так что я этому и не сопротивлялась, а теперь уж — вновь тебе признаюсь — я люблю его, обожаю, боготворю.
Синфороса, уж верно, рассказала бы о себе что-нибудь еще, но тут вошла Поликарпа, желавшая развлечь Ауристелу пением под звуки арфы. Синфороса умолкла, Ауристела была удручена, однако ж, как ни была поглощена своими мыслями Синфороса и как ни крушилась Ауристела, обе они преклонили слух к пению бесподобной певицы Поликарпы, а та начала петь на своем родном языке сонет, который впоследствии перевел Антонио-отец:
Коль от цепей любви освободить Не могут даже разочарованья,
Честнее не скрывать свои страданья,
Чем дни в немой печали проводить.
Ах, Синтия! Не тщись отгородить
Себя от нас глухой стеной молчанья:
Ее разрушат те воспоминанья,
Чью жгучесть ты не властна охладить.
Пусть и душа и голос твой стенают6,
И пусть — на то тебе и дан язык —
Твоя тоска в слова себя оправит.
7огда, по крайней мере, все узнают,
Насколько твой сердечный пыл велик:
Ведь на твоих устах он след оставит.
Синфороса прекрасно поняла смысл этого сонета, сочиненного Поликарпов угадывавшей все ее сердечные движения, и хотя первона¬


Книга вторая...
139
чально Синфороса намеревалась скрыть их во мраке молчания, но туг она порешила, воспользовавшись советом сестры, поведать Ауристеле все свои думы, открыть ей всю свою душу.
С той поры Синфороса не раз оставалась с Ауристелой вдвоем, делая, однако ж, вид, что это она из человеколюбия, а не потому, чтобы ей самой была в том необходимость. Наконец однажды она не выдержала и, возобновив прерванный разговор, сказала:
— Выслушай меня еще раз, Ауристела, и да не наскучат тебе мои речи! Слова клокочут у меня в душе и грозят излететь из уст. Если я их не выскажу, они разорвут мне грудь. И как ни дорого мне мое доброе имя, я перед лицом такой угрозы не могу не сказать тебе, что я умираю от любви к твоему брату, в совершенствах которого я уверилась воочию, и эти его совершенства с той поры составляют предмет любовных моих дум, а кто его отец и мать, откуда он родом, богат он или беден, как высоко вознесла его Фортуна, — до этого мне дела нет, мне довольно тех щедрот, кои на него излила природа. За это одно я люблю его, за это одно я его обожаю, за это одно я его боготворю. И сейчас я обращаюсь к тебе одной и взываю к твоему благородству: не говори худого слова о безрассудных моих мечтаниях и сделай для меня, если можешь, доброе дело. Моя мать, умирая, оставила мне без ведома отца сокровища неисчислимые; я — королевская дочь: хотя мой отец — король избранный, а всё же король; в каких я годах — ты видишь, краса моя от тебя не укрыта: может, я и не так уж казиста, а всё же собой недурна. Так сосватай же меня, Ауристела, своему брату, а я буду тебе за сестру, я разделю с тобою мое богатство, я сыщу для тебя такого жениха, которого после смерти, а может статься, еще и при жизни моего отца изберут королем; во всяком случае, на мои сокровища можно приобрести любое королевство.
Синфороса говорила Ауристеле ласковые слова и, держа ее за руки, обливала их слезами. Из очей Аурисгелы также струились слезы; она живо представляла себе, какой лютой тоской бывает стеснена любящая душа, и хотя она видела в Синфоросе своего врага, а всё же невольно проникалась к ней состраданием, ибо натура великодушная прибегает к мести лишь в самом крайнем случае, да и то сказать: Синфо-


140
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
роса ведь ничем ей не досадила, за что ей нужно было бы мстить; если Синфороса и была виновата, то только перед самою собой; мечтала она о том же, о чем мечтала и Аурисгела; помешалась она на том же, на чем помешалась и Аурисгела. Нет, Аурисгела ни в чем не могла обвинить Синфоросу, не уличая в том же себя самоё. Ей только хотелось увериться, не удостоила ли Синфороса Периандра каким-либо знаком внимания, хотя бы ничтожным; не мог ли он уловить ее чувство к нему в слове, оброненном ненароком, в случайно брошенном на него взгляде. Синфороса же ей на это ответила, что ни разу не осмелилась поднять на Периандра глаза и взглянуть на него в упор, — если же когда и смотрела на него, то с приличествующей ее званию скромностью, — и что скромности ее взоров соответствовала скромность ее речей.
— Охотно верю, — заметила Аурисгела, — но неужели он сам ничем не обнаруживал своего чувства? Разумеется, что он еще обнаружит его: ведь не каменный же он, твоя красота не может не смягчить, не может не тронуть его сердце. Вот почему я предлагаю: прежде чем я в это дело вмешаюсь, поговори с ним сама, вызови его на разговор каким- либо благопристойным знаком внимания — такие неожиданные знаки пробуждают и воспламеняют самые холодные, самые нелюбвеобильные сердца. И вот если он на твой зов откликнется, то мне уж потом легче будет исполнить твою просьбу так, чтобы ты была вполне удовлетворена. Лиха беда начало, а в сердечных делах, милая моя подружка, она особенно лиха. Только не пойми меня превратно: я не хочу, чтобы ты себя роняла, чтобы ты действовала очертя голову; как бы ни были сами по себе невинны знаки внимания, коими девушка дарит своего возлюбленного, выглядят они всё же иначе. Нельзя из прихоти рисковать честью. Однако ж, если приняться за дело с умом, то можно добиться многого. Любовь — великая мастерица по части исполнения желаний: самым пылким влюбленным подает она повод и предоставляет удобный случай объясниться, не роняя своего достоинства.


Книга вторая...
141
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ второй книги, в коей продолжается повесть о сердечных обстоятельствах Синфоросы
О ВНИМАНИЕМ слушала влюбленная Синфо роса умные речи Ауристелы, а затем, не отвечая на них, ибо она желала возвратиться к первоначальному предмету их разговора, сказала:
— Ты только подумай, госпожа моя и подруга, до чего довела меня моя любовь, порожденная доблестью, выказанною твоим братом: ведь я послала за ним капитана, состоявшего на службе у моего отца, чтобы он не добром, так силой привез его ко мне; отправился же капитан на том самом корабле, на котором ты прибыла сюда, но только капитана нашли мертвым1.
— Да, всё это так, — заметила Ауристела. — Капитан многое успел мне рассказать, и я уже составила себе, — правда, смутное, — представление о том, что у тебя на душе, и вот теперь я прошу тебя: успокой ты, сколько можешь, свою душу, а потом или ты сама откроешься моему брату, или же я приду тебе на помощь, когда ты меня уведомишь, как прошло у вас объяснение, а поговорить с ним и у тебя, и у меня случай представится.
Синфороса еще раз поблагодарила Ауристелу, Ауристела же снова ее пожалела.
Пока они между собою беседовали, у Арнальда с Клодио также шла беседа; надобно знать, что Клодио спал и видел, как бы замутить, а то и вовсе рассеять любовные мечтания Арнальда; и вот, видя, что Арнальд один, — хотя, впрочем, вряд ли можно сказать про человека, осаждаемого роем любовных дум, что он один, — Клодио обратился к нему с такими словами:
— Я уже говорил тебе, государь, что на изменчивый нрав женщины никак нельзя полагаться, а ведь Ауристела — женщина, хоть с виду и кажется ангелом, а Периандр — мужчина, хотя и доводится ей братом. Это не значит, что ты должен заподозрить ее в чем-либо нехорошем, — тебе надлежит лишь благоразумную выказать осторожность, и если,


142
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Бог даст, ты не сойдешь со стези разума, то не забывай, кто ты таков, не забывай, что у отца твоего, кроме тебя, никого нет на свете; подумай о том, что ты нужен своим вассалам, что ты рискуешь утратить корону, а королевство без короля — это всё равно что корабль без кормчего. Помысли о том, что королю надлежит брать себе в жены девушку не за красоту, а за благородство, не за богатство, а за непорочность нрава: ведь она должна подарить государству доброго наследника. Любовь народа к наследному принцу убывает и оскудевает в том случае, если народ видит, что род матери наследника недостаточно славен. Напрасно некоторые думают, что король в силу своего величия способен возвысить до себя королеву, если она недостаточно родовита. От жеребца и кобылы ценной, знаменитой породы скорей можно ожидать отменного приплода, нежели от заведомо непородистых или породы неизвестной. У простолюдинов принято отдаваться на волю страстей, у знати же это не принято. А потому, государь, возвращайся на родину или же будь осторожен и в обман не давайся, а мне прости мою дерзость: пусть я слыву злоязычным сплетником, но я не злоумышленник. Я пользуюсь твоим покровительством, жизнь моя заграждена щитом твоей доблести, под твоим покровом мне нечего бояться непогоды, влияние светил небесных как будто бы изменилось, и мой нрав, доселе порочный, также изменяется к лучшему.
— Благодарю тебя, Клодио, за добрый совет, — молвил Арнальд, — но мне Бог не велит и не позволяет его послушаться. Ауристела девушка достойная, Периандр ее брат, и, коль скоро она так сказала, я уже ничему другому верить не стану. Что бы она ни сказала — для меня это правда истинная. Я люблю ее не рассуждая: неисследимой глубине ее красоты соответствует такая же бездонная глубина моего к ней чувства; кроме нее, я никого любить не в силах; я жил, живу и буду жить только ради нее. По сему обстоятельству, Клодио, не давай мне больше советов — ты бросаешь слова на ветер; я на деле тебе докажу, что советы твои напрасны.
Пожав плечами, Клодио с поникшей головой удалился и дал себе зарок не предлагать более своих услуг в качестве советчика, ибо советчиком можно быть при трех необходимых условиях: во-первых,


Книга вторая...
143
советчик должен иметь влияние; во-вторых, он должен быть осмотрителен, а в-третьих, он должен давать советы не прежде, чем их у него попросят.
Итак, сердца смятенных любовников и весь Поликарпов дворец были полны волнений, дум и мечтаний. Ауристела изнывала от ревности, Синфороса — от любви, Периандр был растерян, Арнальд проявлял упорство, Маврикию не терпелось как можно скорее возвратиться на родину, что, однако ж, было не по душе Трансиле, которая, напротив, не собиралась возвращаться в страну, где до такой степени повреждены были нравы. Ее супруг Ладислав не осмеливался и не хотел ей перечить. Антонио-отец не чаял, как дождаться того дня, когда он со всем семейством окажется в Испании, Рутилио же мечтал о своей родной Италии. Все чего-то желали, однако ничьи желания не исполнялись. Такова уж природа человеческая: Господь наделил нас всем, нам же по собственной нашей вине всегда чего-то недостает и будет недоставать до тех пор, пока мы не перестанем желать2.
И вот наконец Аурисгеле и Периандру представился случай остаться вдвоем, — впрочем, случай этот был отчасти подстроен Синфоросой, которая только и думала о том, когда же зайдет у них речь о ней, когда же решится ее участь, когда же будет вынесен ей приговор, когда же она узнает, жить ей или умереть.
Ауристела начала свой разговор с Периандром так:
— Наше паломничество, брат и господин мой, сопряжено со множеством испытаний, тревог и опасностей3. Каждый день, каждый миг угрожает мне смертью. Вот почему я бы хотела как-нибудь обезопасить нашу жизнь, найти где-нибудь надежное убежище, и как раз самым надежным убежищем представляется мне то, где мы сейчас обретаемся: здесь тебя ожидает, во-первых, несметное богатство (причем это не пустые обещания: оно взаправду тебя ожидает), а во-вторых, знатная невеста, дивной красоты девушка, и не она должна тебя домогаться, а ты должен домогаться ее, должен просить и добиваться ее руки.
Меж тем как Ауристела произносила эти слова, Периандр глядел на нее пристально, не мигая; он мучительно напрягал мысль, силясь понять, к чему Ауристела клонит, однако ж догадался не прежде, чем Ауристела объявила напрямик:


144
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Я хочу сказать тебе, брат (этим именем я буду называть тебя при любых обстоятельствах), что Синфороса тебя обожает и хочет быть твоею женой; она утверждает, что она баснословно богата, я же к этому прибавлю, что красива она не баснословно, ибо красота ее такова, что в преувеличениях и гиперболах не нуждается. Сколько я могла заметить, нрав у нее тихий, ум живой, все поступки ее разумны и благопристойны. Я тебе цену знаю, но в настоящем твоем положении это для тебя неплохой выход: ведь мы с тобой находимся вдали от родины; тебя преследует твой брат, меня — жестокий рок; наша дорога в Рим становится час от часу затруднительнее и всё затягивается; я еще не изменила окончательного своего намерения, но я колеблюсь: я боюсь умереть нечаянною смертью, среди всяких ужасов и опасностей; вот почему мне лучше уйти в монастырь, а тебе — жениться на хорошей девушке.
Кончив этими словами свою речь, Ауристела сейчас же дала волю слезам, и слезы ее смыли и уничтожили всё, что было ею сказано. Целомудренным движением высвободила она руки из-под одеяла и, раскинув их по бокам кровати, отвернулась от Периандра, а у Периандра, как скоро он услышал эти ее слова и увидел эти ее движения чувства, помутился в очах свет, в горле застрял ком, язык прилип к гортани, и в тот же миг он опустился на колени и уронил голову на грудь. Ауристела же внезапно обернулась и, увидев, что Периандр в забытьи, протянула руку и отерла с его лица слезы, а сам Периандр не чувствовал, как они катились по его щекам.


Книга вторая...
145
ГЛАВА ПЯТАЯ второй книги.
О 	чем вели между собой беседу король Поликарп и дочь его Синфороса
Ы ЧАСТО наблюдаем такое в жизни, да только не понимаем, отчего оно происходит: у одного ноют зубы, когда при нем разрезают ткань; другой вздрагивает при виде мыши;1 я сам видел2, как один человек содрогался, когда при нем резали редьку; а другой встал с почетного места при виде маслин, которые ему клали на тарелку. Если же мы спросим себя о причине указанных явлений, то принуждены будем сознаться, что она нам неизвестна. Те, кому кажется, что они близки к истине, утверждают, что всё дело в небесных светилах, которые-де, питая некоторую антипатию к телосложению того или иного человека, склоняют его и толкают на определенные поступки, внушают ему страх и ужас, когда он встречается с вышеперечисленными и им подобными самыми обычными явлениями.
Существует такое определение: человек — животное смеющееся3, — ведь кроме человека никакое другое животное не смеется. А я от себя прибавлю, что человек есть животное плачущее4, животное, которое обладает способностью плакать; но как тот, кто много смеется, доказывает этим, что он человек неумный, так же точно и частые слезы суть признак скудоумия. Мужу здравому приличествует плакать по трем причинам: во-первых, когда он испытывает потребность оплакать свой грех, во-вторых, когда он жаждет вымолить себе за него прощение, и в-третьих, когда его терзают муки ревности, во всех же остальных случаях жизни слезы не к липу мужчине рассудительному. И вот если бы мы с вами присутствовали при том, как Периандр, лишаясь чувств, плакал не от сознания своей греховности и не слезами раскаяния, а от ревности, мы не осудили бы его и вытерли бы ему глаза, как это сделала Ауристела, которая, кстати сказать, в сущности, нарочно довела его до такого состояния.


146
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Наконец Периандр пришел в себя и, услыхав шаги, обернулся и увидел Риклу и Констансу, пришедших проведать Аурисгелу, а увидев их, обрадовался: ему не хотелось оставаться сейчас наедине с Аурисге- лой, ибо он не находил слов для ответа владычице своих мечтаний, и потому рассудил он за благо удалиться, хорошенько обдумать свой ответ и поразмыслить над советами, которые дала ему Ауристела.
Синфороса между тем томилась желанием узнать, какой приговор был ей вынесен на первом судебном заседании по делу о ее любви, и, уж верно, она раньше Риклы и Консгансы вошла бы к Аурисгеле, однако тому помешал приказ ее отца-короля — сей же час, нимало не медля, явиться пред его очи.
Послушная Синфороса направилась к нему и застала его одного, в совершенном уединении. Поликарп усадил ее рядом с собой и, немного помолчав, заговорил вполголоса, видимо опасаясь, что его могут услышать:
— Дочь моя! Хотя юные твои годы еще не ведают, что есть любовь, а мои преклонные годы ей уже не подвластны, со всем тем природа иной раз отклоняется от своего пути, и тогда молодые девушки сгорают и сохнут от любви, маститые же старцы от нее чахнут.
Услышав это, Синфороса вообразила, что отец, по всей вероятности, узнал о ее чувстве к Периандру, однако ж, чтобы дать ему высказаться, она не стала прерывать его и упорно хранила молчание, хотя, пока он ей изливался, сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди.
Так вот что поведал ей отец:
— После того как не стало твоей, Синфороса, матери, я укрылся под сенью твоих забот, я постоянно прибегал к твоей помощи, руководствовался твоими советами и, сколько тебе известно, соблюдал строго и неукоснительно законы вдовства — соблюдал не только из боязни бросить тень на свое доброе имя, но и потому, что мне так велит исповедуемая мною католическая вера. Однако ж с той поры, когда к нам на остров прибыли гости, часы моего разума испортились, размеренный ход моей жизни нарушился, и в конце концов с вершины скромного моего величия я низринулся в глубочайшую бездну смутных желаний, и сейчас я чувствую, что если утаить их, то они меня изведут; если


Книга вторая...
147
же высказать, то это погубит мою честь. Но только — молчание, дочка! Чтобы дальше это никуда не пошло, друг мой! Никуда дальше! Если же ты хочешь слушать дальше, то да будет тебе известно, что я без памяти влюбился в Аурисгелу; жар пламенной ее красоты прожигает старые мои кости; от звезд ее очей загораются и мои уже тускнеющие очи; ее живость ободрила мою дряхлость. Я бы хотел, буде это окажется возможным, дать тебе и сестре твоей такую мачеху, душевные качества которой послужили бы мне оправданием в том, что я женился вторично. Если ты изъявишь свое согласие, то мне уже будет всё равно, что обо мне скажут другие, даже если признают меня за сумасброда и свергнут с престола. Только бы мне воцариться в сердце Аурисгелы, и тогда я не сравню свою участь с уделом самого могущественного на свете монарха. Так вот о чем я намереваюсь просить тебя, дочка: поговори о моем намерении с Ауристелой и добейся от нее столь важного для меня положительного ответа; мне же сдается, что она тебе его даст без особой внутренней борьбы, если только она при ее уме сообразит, что мой королевский сан служит возмещением и противовесом моей старости, что мое богатство стоит ее молодости. Приятно быть королевой; приятно повелевать; почести доставляют удовольствие; счастье можно найти и в неравном браке. В благодарность за положительный ответ, который мне принесет твое посольство, я постараюсь, в свою очередь, улучшить твой жребий. Ты девушка рассудительная, и ты поймешь, что лучше я ничего для тебя сделать не могу. Прими в соображение, что мужчине знатного рода требуется, во-первых, хорошая жена, во-вторых, домашний уют, в-третьих, верный конь, а в-четвертых, доброе оружие. Что же касается женщины, то она особенно нуждается в домашнем уюте и в хорошем муже, ибо не жена поднимает до себя мужа, но муж жену. Женитьба на девушке захудалого рода не унижает ни короля, ни гранда, ибо, женясь, он возводит свою супругу в такое же точно достоинство. Кто бы ни была Ауристела, но, выйдя за меня, она становится королевою, брат же ее Периандр — моим шурином, и вот за него-то я и собираюсь тебя отдать; а как скоро я удостою его звания королевского шурина, то тебе будет оказываться двойная честь: не только как моей дочери, но и как его супруге.


148
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— А почем ты знаешь, отец, — заговорила Синфороса, — может статься, Периандр женат? А если даже и не женат, то захочет ли он еще на мне жениться?
— В том, что он не женат, — отвечал король, — меня убеждают его скитанья по дальним странам: доброму семьянину это не пристало. А что он захочет на тебе жениться — в этой мысли меня утверждает и за это мне служит порукой его недюжинный ум: Периандр, уж верно, сообразит, что он приобретает, женясь на тебе. И вот еще что: если красота его сестры возводит ее на королевский престол, то нет ничего удивительного, что, плененный твоею красотой, он станет твоим супругом.
От сих последних слов короля и от его заманчивого посула в сердце Синфоросы зашевелилась надежда и заговорили желания, да и не хотелось ей идти наперекор воле отца; того ради обещала она быть его свахой и заранее согласилась принять благодарность за еще не заключенную сделку. Она лишь сказала отцу, чтобы он хорошенько подумал, прежде чем отдавать ее за Периандра: хотя выказанные Периандром способности и свидетельствуют, мол, о его доблести, однако ж никогда не следует бросаться очертя голову — надобно выждать несколько дней и поближе с ним познакомиться. А между тем Синфороса за то, чтобы сию же минуту стать женой Периандра, готова была пожертвовать всеми благами мира, согласилась бы укоротить свою жизнь, но у девушек добропорядочных и знатных на сердце одно, а на языке другое.
Вот о чем говорили между собой Поликарп и его дочь, а тем временем в другом покое шла беседа и разговор между Рутилио и Клодио.
Клодио, как это явствует из всего, что было нами сказано о его жизни и нраве, в лукавстве своем был до чрезвычайности хитроумен и умел придать своему злословию привлекательное обличье; и то сказать: глупцы и простаки ни сплетничать, ни злословить не умеют. И хотя, как уже было однажды замечено, нехорошо — уметь хорошо говорить о людях дурно, однако ж злоязычного умника обыкновенно одобряют, ибо злословие остроумное, подобно соли, подбавляемой в кушанья, придает беседе остроту и вкус; во всяком случае, злоречивого остроумца хоть и осуждают и порицают за вредоносность, однако ж за остро¬


Книга вторая...
149
умие всё ему спускают да еще и похваливают его. Так вот, наш сплетник, которого за злой язык выслали из его родной страны вместе с развратною и порочною Розамундой, ибо английский король пришел к заключению, что злоязычие Клодио должно понести такую же точно кару, как и распутство Розамунды, — этот самый сплетник, оставшись один на один с итальянцем Рутилио, сказал:
— Знаешь, Рутилио: безрассуден, в высшей степени безрассуден тот, кто сначала откроет кому-нибудь свою тайну, а потом убедительно просит никому ничего не говорить, иначе он, дескать, погибнет. Я бы такому человеку сказал: «Послушай, ты, разгласитель своих же собственных умыслов и разоблачитель своих же собственных тайн! Если ты поверяешь другому свою тайну, хотя сам говоришь, что от этого можешь погибнуть, то с какой же стати тот, другой, который, разглашая чужую тайну, ничем решительно не рискует, — с какой стати он запрет ее и замкнет на ключ молчания? Если ты хочешь быть совершенно уверен в том, что никто про тебя ничего не знает, то никому ничего и не говори». Всё это, Рутилио, я отлично понимаю, однако ж, со всем тем, вертится у меня кое-что на языке и требует, чтобы я непременно это высказал, чтобы я это обнародовал, пока оно не загниет у меня внутри или же не разорвет мне грудную клетку. Послушай, Рутилио: что нужно этому Арнальду? Для чего он, как тень, следует за Аурисге- лой, оставив королевство на попечение престарелого и, быть может, немощного отца, терпя здесь бедствие, там крушение, то вздыхая, то плача, то горько жалуясь на свой удел, который он сам же себе и избрал? А что ты скажешь о юной Аурисгеле и ее юном брате, странствующих по свету, скрывающих свое происхождение, дабы все недоумевали, знатного они рода или же не знатного: ведь на чужбине человека никто не знает, и он смело может выбрать себе каких угодно родителей. При известном умении и хитроумии можно так себя поставить, что родоначальниками твоими люди признают солнце и луну. Стремление к лучшему — качество похвальное, я этого не отрицаю: стремись, но не во вред ближнему. Честь и хвала суть награды за добродетель непритворную и неподдельную, но не за лицемерную и показную. Так кто же он, этот борец, стрелец, бегун и попрыгун? Кто он, этот Ганимед5, этот


150
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
красавчик, которого одни продают, другие покупают? Кто он, Аргус6 этой плаксы Ауристелы, на которую он нам и взглянуть-то не дает? Ведь мы так и не знаем и так и не смогли дознаться, кто же эта чета — не чета всем прочим по части пригожества — и откуда и куда она путь держит? Но особенно меня занимает вот что: клянусь тебе, Рутилио, всеми небесами, коих будто бы одиннадцать7, я никак не могу поверить, что они брат и сестра. А если даже это и так, всё же для меня остается загадкой: чего ради эти братец и сестрица вкупе и влюбе скитаются по морям, по разным странам, по пустыням, по полям, по заезжим дворам и гостиницам? Все их расходы покрываются слитками золота, которые извлекают из своих котомок, кошелей и сумок дикарки Рикла и Кон- сганса. Бриллиантовый крест и жемчужные серьги, которые принадлежат Аурисгеле, стоят очень дорого, однако же она и не помышляет о том, чтобы продать их или обменять, да ведь и то сказать: не вечно же будут принимать эту чету у себя короли, не вечно будут ей благодетельствовать наследные принцы. Ну, а что ты скажешь, Рутилио, о самомнении Трансилы и об астрологических познаниях ее папаши? Она воображает, что смелей ее нет никого на свете, а он мнит себя лучшим в мире юдициарным астрологом. Я уверен, что супруг Трансилы Ладислав за то, чтобы оказаться сейчас у себя на родине, у себя дома, и отдохнуть, согласился бы соблюсти любой обычай, подчинился любому установлению, принятому в его родной стране, лишь бы не жить из милости в стране чужой. А этот наш испанец-варвар? Он до того спесив, что, глядя на него, можно подумать, будто вся человеческая доблесть воплощена в нем одном. Дайте только ему вернуться на родину: бьюсь об заклад, что он сей же час начнет собирать вокруг себя народ, показывать всем свою жену и детей, облаченных в звериные шкуры, рисовать на холсте Остров Варваров8 и показывать палочкой то место, где он провел пятнадцать лет, показывать подземную тюрьму, рассказывать о бесплодных и нелепых мечтаниях варваров и о пожаре, внезапно охватившем остров, — ни дать ни взять те, что бегут из турецкого плена: они снимают с ног кандалы, перекидывают их через плечо и в таком виде ходят по христианским странам, жалобными голосами повествуют о своих мытарствах и униженно просят милостыню. И тем


Книга вторая...
151
они и живут, ибо хотя их рассказы могут показаться и неправдоподобными, но ведь мало ли чего с человеком не случается, особливо с изгнанником: каких бы ужасов он о себе ни нарассказал — кому-кому, а ему всегда поверят.
— Что ты этим хочешь сказать, Клодио? — спросил Рутилио.
— А вот что, — отвечал тот. — Ты здесь вряд ли найдешь себе применение: туземцы не танцуют, у них одно развлечение, а именно то, которое предлагает им Бахус, — он обносит их чашами с питьем, в коем веселье становится похотью9. Что же касается меня, то хотя я обязан своим спасением благости Промысла и доброте Арнальда, однако ж я не благодарю за это ни Промысл, ни Арнальда, более того: я бы даже не отказался построить наше с тобой счастье на его несчастье. Между бедняками дружба может длиться долго: равенство положения связует сердца. А вот между богачами и бедняками длительной дружбы быть не может по причине неравенства между богатством и бедностью.
— Да ты, я вижу, философ, Клодио! — заметил Рутилио. — Однако ж я не возьму в толк, каким образом можем мы умилостивить нашу судьбу, коли она преследует нас от самой колыбели. Я не такой ученый человек, как ты, а всё же смекаю: те, что рождены в низкой доле, сами по себе, если им Господь не поможет, редко когда возвышаются, а хоть и возвысятся, да добродетелью не украсятся, так все на них пальцами станут показывать. А чем же ты-то украсишься, коли самая большая твоя добродетель — чернить самоё добродетель? И кто возвысит меня, коли я сам способен, принатужившись, подняться на высоту прыжка, но никак не выше? Я мастер выделывать выкрутасы, а ты мастер точить лясы. Меня в моем отечестве приговорили к повешению, а тебя изгнали из отчего края за злословие. Так на что же мы с тобой можем рассчитывать?
Слова Рутилио заставили Клодио призадуматься, и, оставив его в состоянии задумчивости, автор великой этой истории на том заканчивает настоящую главу.


152
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ШЕСТАЯ второй книги
А Ж Д О М У было с кем поделиться своими мыслями: Поликарпу — со своей дочерью, Клодио — с итальянцем Рутилио; один лишь недоверчивый Периандр делился ими с самим собой, а между тем речи Аури- стелы породили в нем столько дум, что он не знал, кто бы мог ему облегчить душевную его тяжесть.
— Господи! Да что же это такое! — говорил он сам с собой. — Аури- стела, как видно, лишилась рассудка. Она моя сваха! Как могла она позабыть наш уговор? Что мне за дело до Синфоросы? Какие царства и какие сокровища принудят меня оставить сестру мою Сихизмунду? Я бы тогда перестал быть Персилесом.
Произнеся это имя, он закусил губу, оглянулся по сторонам и, только когда уверился, что никто его не подслушивает, продолжал:
— Вне всякого сомнения, Ауристела меня ревнует, а ведь поселить в любящем сердце ревность способны и воздух, и солнце, и даже земля! О моя владычица! Помысли о том, что ты делаешь! Не умаляй своих достоинств и своего пригожества, меня же не лишай права гордиться твердостью моих намерений, коих твердость и благородство сковали мне драгоценный венец верного любовника. Да, Синфороса прекрасна, богата и родовита, однако же в сравнении с тобой она безобразна, бедна и худородна. Прими в рассуждение, госпожа моя, что любовь зарождается и вспыхивает в сердцах наших либо по влечению, либо по предопределению судьбы. Если по предопределению судьбы, то такая любовь неизменна, а если по влечению, то она либо растет, либо убывает в зависимости от того, идут на убыль или же, напротив, развиваются в нашем предмете те качества, которые нас в нем прельщают и привлекают. Всё это истинная правда; о себе же я могу сказать, что моя любовь безгранична и неизъяснима. Я люблю тебя чуть не с пелен — значит, таково было предопределение судьбы. Чем старше я становился и чем больше входил в разум, тем лучше узнавал тебя, в тебе же всё резче означались черты, за которые не любить тебя невозможно. Я ви¬


Книга вторая...
153
дел эти черты, я любовался ими, я всё ближе с ними знакомился, я запечатлел их в душе своей, и наконец твоя и моя душа образовали столь неразрывное и нерасторжимое целое, что даже смерти ценой невероятных усилий не удастся разобщить нас1. Так оставь же в покое, радость моя, всяких там Синфорос, не указывай мне на других — как, мол, они хороши собой — и не соблазняй меня империями и монархиями, пусть по-прежнему звучит в ушах моих отрадное для моего слуха слово «брат», которое я всегда от тебя слышу. Всё, что я сейчас говорю наедине с самим собою, я хотел бы повторить тебе в тех же самых выражениях, как они сложились в моей душе, но это невозможно, ибо от пламени очей твоих, в особенности от пламени гневного, мгновенно померкнет взор мой и онемеют уста мои. Лучше я напишу тебе письмо: слова будут всё те же, но письмо ты сможешь читать и перечитывать и сможешь всякий раз убеждаться в совершенной моей искренности и в непререкаемой моей преданности, в чистоте и нелицемерности моего чувства. Итак, я решаюсь писать к тебе.
Мысль о письме несколько успокоила Периандра: он полагал, что перо мудрее уст и что оно лучше выразит всё, что у него на душе.
Итак, оставим Периандра за писанием письма и послушаем, о чем говорят между собой Синфороса и Ауристела; надобно заметить, что Синфороса, сгорая от нетерпения узнать ответ Периандра, постаралась увидеться с нею наедине, с тем чтобы, между прочим, уведомить ее о намерениях своего отца, в согласии же Ауристелы она ни минуты не сомневалась: она держалась того взгляда, что богатство и власть редко кого не соблазняют, а уж про женщин и говорить, мол, не приходится, оттого что женщины в большинстве своем от природы алчны, честолюбивы и тщеславны.
Увидев Синфоросу, Ауристела не очень обрадовалась ее приходу: ей нечего было сказать Синфоросе — ведь она больше с Периандром не виделась. Однако ж Синфороса, прежде чем заговорить о своем деле, заговорила о деле своего отца: она надеялась, что этою вестью она осчастливит и купит Аурисгелу, осуществление же ее мечтаний всецело зависело, по ее мнению, от Ауристелы. Того ради она повела с ней такую речь:


154
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Господь тебя возлюбил, прекрасная Ауристела, я в том уверена. Сколько я могу судить, Он хочет излить на тебя щедроты неисчислимые. Король, мой отец, тебя обожает и велел сказать тебе, что намерен взять тебя в жены. Если же ты изъявишь согласие, а я ему твое согласие передам, то он обещает на радостях выдать меня замуж за Периандра. Итак, Ауристела, ты — королева, Периандр — мой, тебя окружает довольство, и пусть седины отца моего не дадут удовлетворения твоему чувству, зато ты будешь испытывать удовлетворение от одного сознания своей власти, от одной мысли, что вассалы твои послушно исполнят любую твою прихоть. Я уже тебе много наговорила, подруга моя и госпожа, тебе же предстоит много для меня сделать, ибо от людей, великого душевного благородства исполненных, ничего, кроме великой благодарности, ожидать не должно. Отныне пусть на нас с тобой все смотрят как на любящих свойственниц, как на искренних приятельниц, и так оно и будет, если только твое благоразумие тебе не изменит. Ну, так скажи мне, что ответил тебе твой брат на твои слова обо мне. Признаюсь, я уверена в ответе благоприятном, ибо безрассуден был бы тот, кто не отнесся бы к твоему совету как к совету оракула.
На это ей Ауристела ответила так:
— Брат мой Периандр, будучи знатным кабальеро, наделен чувством признательности; благодаря же своим странствиям он сделался человеком весьма дальновидным, ибо когда человек много видит и многому научается, то это развивает его ум. Испытания, ниспосланные мне и моему брату, научили нас ценить покой. Ты, сколько я себе представляю, сулишь нам именно тот покой, в котором мы ощущаем потребность, однако Периандр до сих пор ответа мне не дал, так что я ничего утешительного, равно как и ничего неутешительного, сообщить тебе не могу. Прелестная Синфороса! Дозволь времени немного повременить, а нам предоставь возможность постигнуть всю благодетельность твоих обещаний, дабы, когда они будут претворены в жизнь, мы смогли лучше их оценить. Есть такие поступки, которые совершаются только однажды, и если ты в этот раз допустишь оплошность, то уж во второй раз не поправишь, ибо этот второй раз для них не наступает. К такого рода предприятиям относится брак. Вот почему, прежде чем на подоб¬


Книга вторая...
155
ный шаг решиться, необходимо всё хорошенько обдумать. Впрочем, мне кажется, ты можешь считать, что мы всё уже обдумали; мечты твои, вернее всего, сбудутся, я же, видимо, последую твоим советам и обещаниями твоими прельщусь. Позови же, сестрица, ко мне Периан- дра — я хочу поскорей расспросить его, а затем поведать тебе радостную весть, заодно же мне нужно с ним посоветоваться о моем деле: ведь он мой старший брат, которого я обязана слушаться и почитать.
Синфороса поцеловала Аурисгелу и пошла за Периандром, а тот в это время, уединясь и запершись в своем покое, взялся за перо, и уже много раз пускал он насмарку и переиначивал написанное, всё что-то вычеркивал, что-то вставлял, пока наконец не получилось у него, сколько мне известно, такого рода послание:
9í не решаюсь^добериться не только устам моим, но^даже и перу, ибо способен ли ни писать что-либо подкодян^ее к, случаю тот, кто ежеминутно приувает kí себе' смерть? 1Нь{Нче уразумел я, что "дажеумнще люди не бо всей случаях жиуи могут^атъ"добр(г1ин;о- бет, а Лишь б таких, которое с ними самими бывали. '(Ярости меня, но собету тбоему я последовать не могу; у меня создается впечатление, что или тщ собсем меня не унаешь, или оке тн переродилась сама. Опомнись, госпожа моя, и иу-^адосужик бщмщс- лоб\ ревностью внушенных, не нарушали не преступаиГграниц^ ума сбоего, редкостного б ясности сбоебГи с беглости. Оглянись на себя и не убудь кануть бур такуке и на меня, и тогда ТЪ1 удостоверишься, что t&í исполнена такого^душебного беличий какое только можно себе'представить) бо мне же тцууришь такую любовь и та- кую"душебную твердость, какие только можно себе бообраутъ. Vf когда ТЪ1 утвердишься б разумном этом мнении, то утке не убоишься, что чьи-то кращ раужгут бо мне огонь страсти, и не бооб- payuMbj что с твоею несравненною"душевною чистотою и несрабнен- ною прелестью могут соперничать чьи-то ин^е. 'сЯродолжим оке наше путешествие, исполним наш обет2, ида улетучатся твоя ни на чем не основанная ревность и ложнее подозрения! 9» жх со своей" сторону приложу бее усилия и бее старания,^da6èt ускорить наш


156
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
отъешь, и, когЬа сАлщ отсюда fffstiejoecMcSij S тот жх ллиг a ug
aia сАлотх сМучении^п joauciçozo исполнюсь блажхнспНа, yStyj&a, что тчужх не joeffHyeujb-
Шесть раз переделывал свое письмо Периандр и наконец, в седьмой раз переписав начисто, сложил его в таком виде и отправился с ним к Ауристеле, которая уже за ним посылала.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ второй книги
У Т И Л И О и Клодио, решившись изменить к лучшему жалкий свой жребий, для каковой цели один из них рассчитывал пустить в ход свое хитроумие, а другой — свою беззастенчивость, вообразили, что они имеют все основания притязать один — на руку Поликарпы, а другой — на руку Ауристелы. Рутилио пленили голос и очаровательная приятность Поликарпы, Клодио — бесподобная красота Ауристелы. И вот стали они искать удобного случая изъяснить свои чувства, но так, чтобы это сошло для них обоих благополучно. Если человек, в низкой и смиренной доле рожденный, испытывает, иной раз даже невольный, страх, осмелившись заговорить с женщиною благородною о таких вещах, о которых ему не должно сметь с нею заговаривать, то это с его стороны похвально. Случается, однако ж, что развязность в обхождении, свойственная какой-нибудь не весьма добродетельной, хотя и родовитой сеньоре, дает повод человеку, в низкой и смиренной доле рожденному, обратить на нее особое внимание и изъясниться ей в любви. Женщине благородной приличествуют степенность, сдержанность и неприступность, что, однако ж, отнюдь не означает, что ей пристали надменность, неприветливость и грубость.


Книга вторая...
157
Чем родовитее женщина, тем она долженствует быть степеннее и скромнее. У наших же двух любезников желания пробуждены были не развязностью и бесцеремонностью тех, о ком они возмечтали, — нет, желания зародились у них сами собой.
В конце концов Рутилио и Клодио написали Поликарпе и Ауристе- ле письма следующего содержания:
'Рутилио — ^дТоликкрпе
Сеньора!
9» — чужестранец^и, что (Щ я ни говорил Teie'о благородстве моего происхождения, ти вряд ли мне поверишь, коль скоро я не могу представить свидетелей^ хотя подтверждает мою родовитость уже одно то, что я осмеливаюсь изъясниться тебе в пламенно^Глюбви. ПребубГот меня кикихугодноооки^ительств: твоедело — требовать, а мое —1)окя£Н.вать на деле. 9» хочу, чтоби тщ била моею женойУ— и£ этого t&í можешь заключить, что я человек^рнатного происхождения и что я прете^ент^остоинии^ ибо стремиться kl чему-либо высокому сродни натурам во^вншенннм- Ответь мне на мое письмо хотя щ взглядом, и по тому, мягокl или же суров будет твои^ в^ор, я пойму, что мне суждено — жить или умереть.
Ругилио запечатал письмо и порешил вручить его Поликарпе, руководствуясь, как видно, пословицей: «Поведай один раз, а запомнится навеки»1. Однако ж, прежде чем передать письмо, он показал его Клодио, а тот, в свою очередь, показал ему письмо, которое он написал Аурисгеле и которое было им составлено в следующих выражениях:
истеле
нем
КлАодио — o4ypi
Одних оплетает любовная сеть вервием красоти, ^других — прелести и иуяъ^ества, третьих — вервием кичествдушевних, кото- рне они в своеи^и^бранниу^е^скАлотреЛи. 9» же вложил вию свою в этот ярем, я впрягся в этот хомут, я сковал себе'руки и набил себе' на ноги колодки совсем псбдругим причинам. 9» полюбил тебя иj


158
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ЖЛЛОСТИ, СП бедь только каменное се^цеможст не проникнуться жалостью к^такобГкрасабице^урак,ти: тебя пробелбали, тебя покупал^ тидо последнеи^оходила крайности, бременами ти бибала на болосок,от смерти. безрассудная и безжалостная сталь гроуила тбоему горлу, огонь уже охбатнбал тбои покробн, тц уаллеруала от холода, Tbi слабела от голода, роуи тбоиьс ланитубядали, и б конце^ концоб^бода поглотила тебя, а уатем иубергла. 9» удибляюсь, как, ôl&!Ly Тб^д°СГа[еГ си1(Л терпеть ннспоснлаемнс тебе испытания-, бедь этот странст^ю^ибГкороль, коториибеюду тебя сопробождает только ради того, чтобн обладать тобойУ бессилен тебе помочь, рабно как, и браттбоиУ если только он, бпрочем,^деистбительно тбоибрат, не б силах облегчить тбоюучасть- Неберь, сеньора, тому, что тебе сулят бдалеком GydyigeM, итуи опори б настоящем, uyoepu тот путь, на котории^тсбеукауует само Небо. 9» молод, я прижибусь где угодно, хоть на краю уемли, я бо что би то ни стало убеуу тебя отсюда, я иубаблю тебя от натоилибости сАрнальда, я бибеду тебя ug этого Египта буемлю обетобанную:2 то ли б Испанию, то ли бо францию, то ли б Ь1талию, но — уби! — не б сАнълию, не боЛюб^нии^ моему сердцу^не б любимн^мо^отчи^краи^— туда мне путь уакауан. Коротко гоборя, я предлагаю тебе руку и сердцеул беру тебя б женН'
Ознакомившись с письмом Клодио, Рутилио сказал:
— Как видно, мы с тобой сошли с ума: мы сами себя уговариваем, что можем без крыльев подняться к небу, крылья же, коими нас наделило самомнение наше, — это муравьиные крылья3. Послушай, Клодио, давай-ка лучше разорвем наши письма: ведь нас толкнула взяться за перо не сила страсти, а некая праздная и бесполезная затея. Любовь возникает и растет лишь под сенью надежды, а где нет надежды, там о любви не может быть и речи, — так для чего же нам предпринимать попытку, зная заведомо, что она обречена на провал? Подобная декларация — это для нас петля и нож еще и потому, что как скоро откроются сердечные наши дела, то нас с тобой примут не просто за людей неблагодарных, но за отпетых негодяев. Неужто ты не понимаешь, что


Книга вторая...
159
бывший учитель танцев, которому посчастливилось сменить свой род занятий на ремесло ювелира, королевской дочери не пара, а высланный клеветник не пара девушке, отвергающей и презирающей королей? Давай-ка лучше держать язык за зубами и впредь закаемся делать глупости. Я, по крайности, предпочитаю, чтобы мое послание угодило в огонь, чтобы его выхватил из моих рук ветер, только чтобы оно не попало в руки Поликарпе.
— Делай со своим письмом что хочешь, — сказал Клодио, — ну, а я если и не отдам свое письмо Аурисгеле, то, во всяком случае, сохраню его на память об ocrporé моего ума. И всё же я боюсь, что никогда потом не прощу себе этого малодушия: ведь попытка не пытка.
Вот о чем говорили между собой двое влюбленных; впрочем, влюбленные они были мнимые, а вот нахалы и глупцы самые настоящие.
Периандр и Аурисгела остались наконец одни. Периандр зашел к ней, с тем чтобы передать ей письмо, но, едва увидев ее, позабыл все свои заранее обдуманные речи и оправдания и сказал ей так:
— Сеньора! Посмотри на меня: я — Периандр, я тот, кто был когда- то Персилесом, но по твоему желанию стал Периандром. Узел, коим завязаны наши судьбы, никто, кроме смерти, развязать не властен. А когда так, то зачем же ты даешь мне советы, разноречащие с этою истиною? Заклинаю тебя Небесами и тобою самой, — а ведь ты еще прекраснее Небес, — не говори мне о Синфоросе и не воображай, будто из-за ее прелести и богатства я могу забыть сокровища совершенств твоих и несравненную твою красоту, как телесную, так равно и душевную. Моя душа жива, доколе жива твоя, и я вновь вверяю тебе свою душу без каких-либо новых обещаний, помимо тех, которые я дал тебе в тот час, когда увидел тебя впервые, ибо к взятому мною на себя обязательству — всегда служить тебе — прибавить нечего, — в одном этом пункте отразилось мое посильное преклонение перед твоими совершенствами. Ты только скорей выздоравливай, госпожа моя, а уж я всё сделаю, чтобы вывезти тебя отсюда, и постараюсь как можно лучше обставить наше путешествие, ибо хотя Рим — это Небо на земле, но всё же оно на земле, а не на небе, и совсем без помех и волнений добраться до него мудрено — во всяком случае, промедления в пути неминуемы.


160
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Итак, держись за ствол беспримерного своего мужества, укройся под сенью его ветвей и помни, что не родился еще на свет такой человек, который был бы в силах его сломить.
В то время как Периандр произносил эти слова, Ауристела смотрела на него нежным взором, проливая слезы ревности и страсти; однако ж в конце концов любовные речи Периандра оказали на нее свое действие, она прониклась неотразимыми его доводами и ответила ему кратко:
— Я тебе верю всецело, возлюбленный мой, и, преисполненная доверия, молю тебя: как можно скорее уедем отсюда! Может статься, где-нибудь в другом месте я излечусь от ревнивого недуга, уложившего меня в постель.
— Будь я причиной твоей болезни, сеньора, — молвил Периандр, — я безропотно выслушал бы твои сетования, и мои извинения утешили бы тебя в твоей горести. Но коль скоро я ничем тебя не обидел, то и не за что мне просить у тебя прощения. Всем, что есть для тебя святого, заклинаю тебя: возвесели сердца твоих близких, возвесели сей же час! Ведь если у тебя нет причин убиваться, то зачем же ты нас терзаешь? Я же исполню твое повеление, и мы выедем отсюда при малейшей возможности.
— Сейчас ты узнаешь, как это для тебя важно, Периандр, — сказала Ауристела. — Да будет тебе известно, что меня соблазняли посулами и улещали дарами: мне обещано не более не менее как это королевство. Король Поликарп хочет на мне жениться и известил меня о том через дочь свою Синфоросу, она же в надежде на мое содействие, которое я могла бы ей оказать как мачеха, собирается выйти за тебя замуж. Подумай сам, можем ли мы с тобой на это пойти, пойми всю опасность нашего положения, прислушайся к голосу разума своего, сыщи средство, как отвратить беду, и прости меня за то, что я, мучимая ложными подозрениями, обидела тебя, но ведь подобного рода ошибки любовь прощает легко.
— О ней так и говорят, — подхватил Периандр. — Без ревности любви не бывает, и если ревность возникает по незначительным, пустячным поводам, то любовь от этого только усиливается; такая ревность для страсти — что шпоры для коня: ведь если любовь слишком уж


Книга вторая...
161
уверена в себе, то она мало-помалу ослабевает — по крайней мере, во внешних своих проявлениях она бывает уже не столь горяча. И сейчас я взываю к твоему светлому уму и прошу тебя: отныне смотри на меня — не могу сказать: более ясным взором, оттого что ни у кого нет таких ясных глаз, как у тебя, — смотри на меня взором более открытым и менее придирчивым, не превращай моего промаха, горчичному зерну подобного, в целую гору4 — по пословице: ревности утес до неба возрос. С королем же и с Синфоросой держись, как подскажет тебе здравый смысл: коль скоро ты преследуешь цель благую, то в конце концов Синфороса ничего не потеряет, если ты отведешь ей глаза. Ну, оставайся с Богом, а то как бы долгая наша беседа кое-кого не ввела во грех.
На этом Периандр простился с Ауристелой и, выйдя из ее покоя, столкнулся с Клодио и Рутилио. Рутилио только что разорвал свое письмо Поликарпе, Клодио же складывал свое, собираясь положить его себе за пазуху. Рутилио раскаивался в безумной своей затее, Клодио был в восторге от своего хитроумия и гордился своею смелостью. Но настанет такое время и пробьет такой час, когда Клодио готов будет отдать полжизни, — если только жизнь можно было бы делить на части, — лишь бы это его письмо никогда не было написано.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ второй книги
Ю Б О В Н Ы Е мечтания не давали покоя королю Поликарпу; ему не терпелось узнать о решении Аурисге- лы — а что она ответит ему взаимностью, в этом он был до такой степени уверен и убежден, что наедине с самим собою уже представлял, как отпразднует он свою свадьбу, устраивал в своем воображении торжества, придумывал наряды для себя и для невесты и в надежде на скорое бракосочетание мысленно награждал подданных. Строя воздушные


162
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
эти замки, он не принимал, однако же, в расчет своего возраста; здравый смысл не указывал ему на разницу между семнадцатью и семьюдесятью годами; да будь ему даже шестьдесят, всё равно разница была бы громадная. Так вожделения искушают и соблазняют человеческую волю; так мнимые увлечения сбивают с толку великие умы; так воображение нежной рукою увлекает и ведет за собою тех, кто в делах сердечных не способен к сопротивлению.
Иные чувства испытывала Синфороса; она опасалась за свое будущее, да оно и понятно: кто сильно любит, тот сильно боится; всё, от чего у другого человека вырастают за спиной крылья, то есть душевное благородство, знатное происхождение, привлекательная наружность, — всё это человеку любящему подрезает крылья, ибо влюбившемуся без памяти вечно представляется, будто любить его не за что. Любовь и страх неразлучны. Куда ни оглянись — везде они и всегда вместе. Иные уверяют, что любовь высокомерна: нет, она смиренна, приветлива, кротка;1 она даже готова поступиться своими преимуществами, лишь бы ничем не досадить любимому человеку; более того: всякий влюбленный так высоко ценит предмет своего увлечения и так дорожит им, что страшится подать малейший повод к тому, чтобы у него отняли его сокровище.
Обо всём этом размышляла прелестная Синфороса, более осмотрительная, нежели ее отец; в ее душе боролись страх и надежда; наконец она не выдержала и пошла к Ауристеле, дабы разведать о том, на что она надеялась и чего в то же время страшилась.
Синфороса застала Ауристелу одну, а этого ей как раз и нужно было; она жаждала знать, что же ее постигло — удача или неудача, а потому, едва переступив порог покоя Аурисгелы, она молча вперила в нее испытующий взор, — она надеялась в выражении лица Аурисгелы уловить, что оно ей сулит: жизнь или смерть. Ауристела поняла ее состояние и с полуулыбкой, то есть притворяясь веселой, молвила:
— Входи же, входи, принцесса! Страх не должен заносить секиру над древом твоей надежды. Хотя и твое и мое счастье еще не так близко, всё же оно придет: ведь на пути к осуществлению благих желаний всегда возникают препятствия, однако ж в чаянии будущих благ нико¬


Книга вторая...
163
гда не следует отчаиваться. Брат мой сказал, что душевные твои качества и красота твоя таковы, что он просто не в силах тебя не любить и почитает за наивысшее благо и за особую милость твое желание выйти за него замуж; однако, прежде чем ваш счастливый союз будет-де заключен, нужно рассеять надежды принца Арнальда стать моим супругом, а он, уж верно, на мне женится, если только тому не помешает ваш брак с Периандром. Надобно тебе знать, сестрица, что я не могу жить без Периандра, подобно как тело не может жить без души. Я должна находиться там же, где и он. Он — дух, меня вдохновляющий, он — душа, меня оживляющая. А когда так и раз что он женится на тебе и останется с тобою в твоей родной стране, то как могу я жить в разлуке с ним на родине Арнальда? У нас с братом было решено, что, дабы отвратить эту беду, мы сначала направимся в его королевство, а затем испросим дозволения съездить в Рим и исполнить обет, ради которого мы с братом и покинули нашу отчизну2, а мой опыт убеждает меня в том, что принц свято мое желание исполнит. Когда же мы выйдем из-под его опеки, то нам ничего не будет стоить направить путь к вашему острову, и тут мы, обманув его ожидания, увидим, как сбываются наши: я выйду замуж за твоего отца, а мой брат женится на тебе.
Синфороса же ей на это сказала:
— Я не нахожу слов, сестрица, чтобы выразить мою признательность за те слова, коими ты сейчас меня порадовала, а раз что я не знаю, как тебя благодарить, то пусть лучше моя благодарность останется у меня в душе. То же, что я собираюсь тебе сказать, ты прими не как наставление, а только как совет. В настоящее время ты находишься у нас в стране, во власти моего отца, он сумеет и не преминет защитить тебя от кого бы то ни было, и рисковать он не станет: он никуда тебя не отпустит. Арнальду же не удастся увезти тебя и твоего брата силой, — волей-неволей придется ему пойти моему отцу на уступки, раз что он находится в его королевстве и у него во дворце. Поклянись же мне, сестрица, что ты правда хочешь быть женою моего отца и моею владычицею; поклянись мне, что твой брат ничего не имеет против стать господином моим и супругом, я же тебе ручаюсь, что какие бы прегра¬


164
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ды и препоны ни воздвигал на нашем пути Арнальд, все они будут сметены.
На это ей Аурисгела ответила так:
— Мужи благоразумные судят о будущем по прошлому и настоящему. Если твой отец явно или же тайно станет удерживать нас у себя силой, то этим он прогневает и озлобит Арнальда, а ведь Арнальд — могущественный властитель, еще более могущественный, чем твой отец; между тем властелины обманутые и разочарованные обыкновенно пылают мщением, и, таким образом, родство с нами принесет вам не радость, а горе: война возгорится у самых ваших домов. Ты, пожалуй, возразишь мне, что эта опасность грозит вам в любом случае: останемся мы здесь или же возвратимся позднее, что Провидение в сгустившихся несчастьях всегда оставляет просвет, и в этом просвете блещет луч спасения. И всё же я склоняюсь к мысли, что нам нужно отправиться в путь вместе с Арнальдом; ты же употреби всё свое хитроумие и всю свою находчивость, дабы исхлопотать дозволение на наш отъезд, — тем самым ты исхлопочешь и ускоришь наше возвращение, и здесь у вас, в стране менее обширной, зато более мирной, нежели страна Арнальда, я стану наслаждаться мудростью отца твоего, ты же — пригожеством и мягкосердечием моего брата, и при этом наши души пребудут неразлучны и нераздельны.
Выслушав Ауристелу, Синфороса, обезумев от счастья, кинулась к ней на шею и прелестными своими устами коснулась уст ее и очей.
Но тут дверь в покой Ауристелы отворилась, и вошли Антонио- отец, Антонио-сьш, Рикла и Констанса, а за ними Маврикий, Ладислав и Трансила — всем им хотелось повидать Ауристелу, побеседовать с нею и узнать, как она себя чувствует; должно заметить, что из-за ее болезни они сами потеряли здоровье.
Синфороса простилась с Ауристелой в более веселом расположении духа и еще более обманутой, чем до своего прихода к ней. И то сказать: что бы ни сулило влюбленным их увлечение, в воображении своем они идут еще дальше.
Почтенный Маврикий, задав Аурисгеле ряд вопросов, какие обыкновенно задают больному посетители, и получив от нее столь же обычные в таких случаях ответы, сказал:


Книга вторая...
165
— Если даже беднякам, как бы тяжело ни жилось им на родине, горько изгнание, горька разлука с родимым краем, хотя бы они питались там впроголодь, то каково же должно быть на чужбине тем, кто оставил в родном краю все земные блага, какими только может оделить человека Фортуна? Говорю я это к тому, сеньора, что годы мои идут быстрым шагом и подводят меня к последней мете, — вот почему меня так тянет на родину: я хочу, чтобы мне закрыли глаза и простились со мною друзья и родные. Мы все, сколько нас здесь ни есть, мечтаем о возвращении на родину как о высшей милости и высшем благе; все мы здесь чужие, все мы здесь иноземцы, и все мы, сколько я могу судить, оставили на родине то, чего никогда не обретем на чужбине. Так вот, не соблаговолили ли бы вы, сеньора, исхлопотать дозволение на наш отъезд, или же не благословили ли бы вы нас на подобного рода хлопоты? Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы мы вас бросили, — благоразумие ваше, дивная ваша красота, равно как и необычайная тонкость вашего ума, являют собою магнит для наших сердец.
— Во всяком случае, для моего сердца, для сердца моей супруги и моих детей, — вмешался Антонио-отец. — Мы лучше лишимся жизни, нежели общества сеньоры Аурисгелы, если только она не погнушается обществом нашим.
— Благодарю вас, сеньоры, за вашу любовь ко мне, — молвила Аури- сгела. — К сожалению, я не имею возможности отплатить вам за нее как должно, однако желание ваше исполнят по моей просьбе принц Ар- нальд и брат мой Периандр, заболевание же мое вас не задержит: оно и было-то к лучшему. А до тех пор, пока не настанет счастливый день и час нашего отъезда, вы не давайте унынию овладеть вашими сердцами и не помышляйте о бедствиях грядущих: раз уж Небо от стольких бед нас избавило, то оно, вне всякого сомнения, благополучно доставит каждого из нас к берегам вожделенного отечества. Если напасти не способны истощить телесные наши силы, то тем менее способны они истощить наше терпение.
Слова Аурисгелы всех удивили: в них сказались верующее ее сердце и восхитительный ум.
Но тут в покой Аурисгелы вошел ликующий король Поликарп: дочь его Синфороса уже успела подать ему надежду на исполнение его


166
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
отчасти благих, отчасти нечистых желаний; надобно заметить, что у стариков порывы страсти обыкновенно драпируются плащом лицемерия и прикрываются им, ибо лицемеры явные вредят прежде всего самим себе, под флагом же супружества старики скрывают порочные свои поползновения.
Вместе с королем сюда вошли Арнальд и Периандр. Выразив Аури- стеле свою радость по поводу того, что ей стало лучше, король сообщил, что он отдал распоряжение нынче вечером — в ознаменование той милости, какую всем им явило Небо, исцелив Ауристелу, — зажечь в городе потешные огни, и еще он распорядился, чтобы всю неделю в городе шло веселье и торжества не прекращались.
Периандр на правах брата Аурисгелы, Арнальд на правах возлюбленного, искавшего ее руки, поблагодарили короля.
Поликарп в глубине души злорадствовал, видя, как ловко обманул он Арнальда; Арнальд же, окрыленный улучшением в состоянии здоровья Аурисгелы и не подозревавший о замыслах Поликарпа, стал спешно готовиться к отплытию, ибо он полагал, что чем дольше задержатся они в пути, тем дальше отодвинется исполнение его желаний.
Маврикий, также мечтавший скорее возвратиться на родину, прибегнул к любимой своей науке, и она ему открыла, что их отъезд с величайшими сопряжен трудностями. Он поставил о том в известность Арнальда и Периандра, а те уже были осведомлены о намерениях Син- форосы и Поликарпа и весьма всем этим озабочены: они хорошо знали, что когда любовная страсть властвует над властелином, то его уже ничто не остановит, никаких святынь для него уже не существует, и обещаний своих он не исполняет, обязанностей не соблюдает. Следственно, у них не было оснований верить тем немногим обещаниям или, лучше сказать, ни одному из тех обещаний, которые им в свое время дал Поликарп.
В конце концов все трое уговорились на том, что Маврикий выберет одно из многочисленных судов, стоявших в гавани, и на этом судне они тайно отплывут в Англию; для погрузки же они всегда, мол, найдут благовидный предлог, а до тех пор никто из них не должен показывать виду, что ему что-нибудь известно об умыслах Поликарпа.


Книга вторая...
167
Обо всём этом они уведомили Ауристелу; Аурисгела же одобрила их план и с того дня стала особенно заботливо следить за своим здоровьем, а равно и за здоровьем своих спутников.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ второй книги.
Клодио вручает письмо Ауристеле;
Антонио-сын нечаянно убивает Клодио
АК УТВЕРЖДАЕТ история, нахальство, вернее сказать — бесстыдство, Клодио дошло до того, что он дерзнул вручить Ауристеле наглое письмо под тем предлогом, что это, мол, внимания достойные и высокой оценки заслуживающие духовные стихи. Аурисгела развернула письмо, и так сильно было в ней любопытство, что досада не могла заставить ее прекратить чтение. Аурисгела прочла письмо до конца, сложила его и, подняв на Клодио очи, в эту минуту не излучавшие света любви, коим они обыкновенно светились, но метавшие молнии гнева, заговорила:
— Отойди от меня, низкий, бессовестный человек! Если этот наглый твой вздор вызван каким-либо моим промахом, бросившим тень на мое доброе имя и честь, то я прежде всего накажу самое себя, но и твоя дерзость не останется безнаказанной, если только моя снисходительность и жалость к тебе не окажутся выше твоего безрассудства.
Клодио был подавлен; в это мгновение он, как уже было сказано, отдал бы полжизни за то, чтобы наглого этого поступка не существовало. На него напал необоримый страх; он сам себя уверил, что жить ему осталось только до той минуты, когда Арнальду или Периандру станет известна совершённая им подлость. Понурив голову, Клодио молча повернулся и пошел прочь от Аурисгелы, а в душу к Ауристеле закралось


168
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
между тем отнюдь не напрасное, но, напротив, вполне основательное опасение, что Клодио от отчаяния решится на предательство, если только кто-нибудь осведомит его о замыслах Поликарпа, и она почла за должное уведомить о сем происшествии Периандра и Арнальда.
В это самое время Антонио-сын сидел один у себя в комнате, как вдруг дверь отворилась и к нему вошла женщина, коей на вид можно было дать лет сорок, однако ж прельстительная ее наружность скрывала, должно думать, все пятьдесят; покрой ее платья обличал в ней испанку1, и хотя Антонио знал лишь, как одеваются на Острове Варваров, где он родился и вырос, со всем тем по одежде ее он сейчас догадался, что это не местная уроженка.
При виде ее Антонио из учтивости встал — пребывание на острове нимало не отразилось на его благовоспитанности — и предложил ей сесть, дама же (если только женщину в этом возрасте можно назвать дамой2), не сводя глаз с Антонио, заговорила:
— Мое появление, юноша, явилось для тебя, верно, полнейшей неожиданностью, ты не привык, чтобы тебя навещали женщины: я слышала, что ты возрос на Острове Варваров, и даже не среди самих варваров, но среди утесов и скал, и если красота твоя и стройность от этого нимало не пострадали, то душа твоя, верно уж, загрубела, и я боюсь, что моя душевная мягкость мне ни к чему не послужит. Не отодвигайся от меня, не волнуйся, успокойся! Я не чудовище, и я не собираюсь внушать тебе или же советовать что-либо противное человеческой природе. Заметь: я говорю с тобой по-испански — на языке, коим ты владеешь, а ведь общность языка обыкновенно сближает людей незнакомых. Зовут меня Сенотьей3, я родилась и выросла в Испании, в королевстве Гранадском, в городе Альхаме;4 слава же обо мне идет по всем испанским городам, а также по многим городам иноземным — мне мои способности не дают прозябать в безвестности, меня прославляют мои деяния. Назад тому несколько лет я покинула родные края, спасаясь от бдительности сторожевых псов, охраняющих в Гранадском королевстве стадо католическое5. Я вероисповедания мусульманского, занимаюсь я искусством Зороасгровым6 и в нем не имею себе равных. Погляди на солнце. Видишь, какое оно яркое? А хочешь, я в доказательство


Книга вторая...
169
своего всемогущества сделаю так, что лучи его померкнут и оно скроется в тучи? Попроси меня, и по одному моему знаку дневной свет сменится ночною тьмой. А хочешь, сейчас задрожит земля, разбушуется ветер, забурлит море, сдвинутся с места горы, завоют хищные звери? Ты можешь сейчас увидеть любое из тех грозных знамений, по коим мы создаем себе представление об изначальном хаосе. Попроси меня — ты не пожалеешь и восчувствуешь ко мне уважение. Да будет тебе известно также, что в Альгаме во все времена жила какая-нибудь женщина по имени Сенотья: вместе с этим именем мы наследуем наш колдовской дар, и этот дар превращает нас не в ворожей, как нас иногда называют, но в магов и чародеек7 — эти названия больше нам пристали. Ворожеи никому никакой пользы не приносят; бездельницы эти колдуют над разными безделицами, вроде надкусанных бобов, иголок с обломанным кончиком, булавок с обломанной головкой, волос, срезанных во время полнолуния или же когда луна на ущербе, пользуются магическими знаками, коих смысла они сами не разумеют, а если чего иной раз и достигают, то отнюдь не благодаря всему этому дрязгу, а единственно потому, что Господь ради высших целей попускает иной раз дьяволу их обморочить. Мы же, маги и чародейки, — мы люди более высокого разбора. Мы имеем дело со звездами, мы созерцаем движение небесной сферы, мы знаем свойства трав, растений, камней, слов, и, сочетая активное начало с пассивным8, мы, что называется, творим чудеса. Мы делаем такие необыкновенные дела, что люди диву даются, и вот источник нашей доброй или же худой славы: добрая слава идет о нас, если мы употребляем наше искусство на добрые дела; дурная — если мы употребляем его во зло. Природа толкает смертных чаще на дурные поступки, нежели на добрые, — вот почему нам трудно держать в узде людские страсти, а дайте им вырваться на свободу — уж они наделают бед! Да и какая сила способна удержать мстительную руку разгневанного и оскорбленного? Какая сила способна удержать отвергнутого любовника, когда он пытается заставить полюбить его? Принудить человека что-либо перерешить, сломить его упорство, пойти наперекор его воле — нет, тут наши чары бессильны, тут наши снадобья ничего поделать не могут9.


170
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Антонио слушал испанку Сенотью, смотрел на нее, и было ему весьма любопытно знать, какую цель преследует пространная сия речь. А Сенотья между тем продолжала:
— Надобно тебе еще знать, благоразумный варвар, что гонение, воздвигнутое на меня испанскими инквизиторами, оторвало меня от родины: ведь когда тебя изгоняют, то это нельзя назвать отъездом, а скорее отрывом. Я долго скиталась, то и дело невольно пригибая голову, оттого что надо мною вплотную нависали опасности неисчислимые; мне всё казалось, будто меня хватают за подол собаки, — я до сих пор боюсь собак, — и наконец я попала на этот остров. В скором времени я представилась королю, предшественнику Поликарпа. Я удивила народ разными дивами, начала торговать своим искусством, и теперь у меня благодаря этому более тридцати тысяч золотых10. Я копила денежки и вела добродетельный образ жизни, не ища никаких наслаждений, и так бы всё шло по-прежнему, когда бы счастливая, а может статься — злосчастная, моя звезда не привела тебя сюда, и теперь судьба моя в твоих руках. Если я кажусь тебе уродливой, я сделаю так, что ты признаешь меня за красавицу; если тебе мало тридцати тысяч золотых, которые я тебе подарю, то раздвинь границы своего желания, расширь вместилища и хранилища своей алчности и скажи мне прямо сейчас, сколько бы ты хотел иметь денег. Для тебя я со дна моря достану жемчуг, таящийся в раковинах, поймаю птиц небесных и отдам тебе; по моему велению все деревья, растущие на земле, одарят тебя своими плодами; по моему велению недра земные выбросят на поверхность все свои драгоценности; силою чар моих ты станешь непобедимым, незлобивым во дни мира, грозным на поле брани; словом сказать, я улучшу твой жребий настолько, что тебе все будут завидовать, ты же никому. Взамен я не прошу тебя, чтобы ты на мне женился, я прошу лишь, чтобы ты сделал меня своею рабой, а рабу свою ты не обязан любить как жену, мне же довольно будет одного сознания, что я твоя. Постарайся же, великодушный юноша, проявить в сем случае рассудительность; проявить же ты ее можешь, доказав мне на деле свою признательность. А еще ты докажешь свою рассудительность тем, что, прежде чем пойти мне навстречу, пожелаешь удостовериться в силе моих


Книга вторая...
171
чар. В знак же того, что ты именно так и поступишь, обрадуй меня сейчас: подай мне какой-нибудь добрый знак, позволь мне коснуться благородной твоей руки!
С этими словами Сенотья встала и попыталась обнять юношу. Тогда Антонио, придя в такое смятение, как если б он был самой уединенной девицей на свете, а враги осадили крепость ее целомудрия и ей должно защищать эту крепость, вскочил и, схватив лук, который он всегда носил с собой или держал где-нибудь поблизости, вложил стрелу и, находясь на расстоянии двадцати шагов от Сенотьи, нацелился в нее.
Угрожающая поза, которую принял Антонио, ничего доброго для влюбленной женщины не предвещала, и потому она, дабы стрела в нее не попала, подалась всем телом в сторону, стрела же пролетела мимо самого ее горла (тут варварство Антонио сказалось не только в одежде). Стреле всё же суждено было найти свою жертву: в эту самую минуту дверь отворилась и в комнату вошел злоречивый Клодио, и вот он-то и послужил стреле целью, стрела же, пронзив ему губу и язык, обрекла его на вечное молчание, каковую кару он заслужил многими своими грехами.
Уверившись в том, что стрела сия была смертоносна, и убоявшись другой стрелы, Сенотья положила не прибегать к силе своих магических чар, — в смятении и страхе, она, шатаясь и спотыкаясь, вышла из комнаты, дав себе слово отомстить жестокому и бездушному юноше.


172
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ второй книги
H T О Н И О не был удовлетворен своим выстрелом; хотя его стрела и попала в цель, но как вина Клодио была ему не известна, вина же Сенотьи была ему ясна, то и не мог не упрекнуть себя в недостаточной меткости.
Он бросился к Клодио, дабы удостовериться, не подает ли тот каких-либо признаков жизни, и мгновенно удостоверился, что все признаки уничтожила смерть. Только тут уразумел Антонио, что он наделал, и сам назвал свой поступок варварским.
В это время к нему вошел отец и увидел кровь и труп Клодио; стрела же навела его на мысль, что Клодио пал от руки его сына. Он спросил об этом юношу — тот повинился. Тогда он осведомился о причине — сын ему рассказал всё как было. Отец ужаснулся и в негодовании воскликнул:
— Послушай, варвар: если ты пытаешься отнять жизнь у тех, кто любит тебя и обожает, то как же поступишь ты с теми, кто тебя ненавидит? Если уж ты такой непорочный и высоконравственный, так защищай непорочность свою и нравственность терпением. Подобного рода посягательства оружием не отражаются; надобно не дожидаться столкновений, но бежать от них. Сейчас видно, что ты понятия не имеешь о том, как поступил один еврейский юноша: он оставил свою одежду в руках развратной женщины, его соблазнявшей1. Оставь, невежда, невыделанную звериную шкуру, что на тебе, и лук, с помощью коего ты рассчитываешь одолеть самоё храбрость, и не ополчайся супротив ласковости, которую тебе выказывает влюбленная женщина, а ведь когда женщина влюблена, то она сметает все преграды на стезе своей страсти. Если ты в дальнейшем нрав свой не обуздаешь, то все до конца твоих дней будут почитать тебя за варвара. Обличай, но не карай тех, кто посягает на твою невинность, — обличениями ты Бога не прогневишь. Будь готов принять не один бой, ибо молодость твоя, а равно и привлекательная наружность многочисленными грозят тебе сражения¬


Книга вторая...
173
ми. Ты не думай, что всегда будут гоняться за тобой, — за кем-нибудь станешь гоняться и ты, но, может статься, цели желаний своих не достигнешь, тебя же застигнет смерть.
Антонио слушал отца, потупившись, мучимый угрызениями совести. Ответил же он отцу так:
— Позабудь о моем проступке, отец, пожалей меня! Я постараюсь исправиться, я не прослыву варваром за жестокость и не прослыву развратником за уступчивость. А Клодио пусть похоронят со всеми возможными почестями.
Между тем весть об убийстве Клодио облетела дворец, однако ж это было для всех убийство загадочное, оттого что влюбленная Сенотья утаила истинную его причину, — она только сказала, что юноша-варвар неизвестно за что убил Клодио.
Дошла эта весть и до Аурисгелы, которая всё еще держала в руках письмо Клодио, — она собиралась показать его Периандру или же Ар- нальду, чтобы они наказали Клодио за его дерзость, однако ж, узнав, что его покарало само Небо, она разорвала письмо: она полагала, что нехорошо предавать огласке проступки умерших, — мысль разумная и глубоко христианская. Что же касается Поликарпа, то, хотя его это происшествие взволновало и он почитал себя оскорбленным, ибо никому не дозволялось в его дворце самому за себя вступаться, он не стал самолично расследовать это дело, а поручил расследование принцу Арналь- ду, Арнальд же по просьбе Аурисгелы и Трансилы простил Антонио и, не учиняя дознания, велел похоронить Клодио; он поверил Антонио на слово, что тот нечаянно убил Клодио; умысел же Сенотьи Антонио утаил, дабы его не сочли за самого настоящего варвара.
Слухи об убийстве затихли; Клодио похоронили; про Ауристелу можно было бы сказать, что она отомщена, если б только в благородном ее сердце и правда гнездилось мстительное чувство, как гнездилось оно в сердце Сенотьи, которая, как говорится, рвала и метала, думая, как бы отомстить бесчувственному стрелку, а стрелок между тем два дня спустя после описанного события захворал и слег в постель, и в столь тяжелом находился он состоянии, что врачи, не сумевшие распознать недуг, не ручались за его жизнь.


174
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Рикла, мать Антонио, выплакала все очи, у отца изболелось сердце, закручинились Ауристела и Маврикий, и в столь же мрачном расположении духа пребывали Ладислав и Трансила. Тогда Поликарп призвал советчицу свою Сенотью и обратился к ней с просьбой исцелить Антонио: лекари-де, мол, не распознали болезнь и не могут сыскать от нее средство. Сенотъя обнадежила Поликарпа и убедила его, что больной от этой болезни не умрет, но что она длительного требует лечения. Поликарп совершенно в том уверился, как если б то был голос оракула.
Все эти события не очень огорчали Синфоросу, ведь из-за них откладывался отъезд Периандра, а ей стоило увидеть его — и на сердце у нее становилось теплее; ей и хотелось, чтобы он поскорее уехал: чем скорее-де, мол, уедет, тем скорее возвратится, — и в то же время не хотелось: всё глядела бы на него да глядела.
В один прекрасный день случилось Поликарпу, обеим его дочерям, Арнальду, Периандру, Ауристеле, Маврикию, Ладиславу, Трансиле и Рутилио, который хоть и разорвал письмо к Поликарпе, а всё же, мучимый раскаянием, ходил унылый и задумчивый, как всякий преступник, коему представляется, что все знают о его преступлении и все на него смотрят, — случилось, говорю я, поименованным лицам собраться в покое болящего Антонио, коего они пришли навестить по просьбе Аури- стелы, глубоко уважавшей и горячо любившей как самого больного, так и его родителей: она не могла забыть того благодеяния, которое юноша-варвар оказал ей и ее спутникам, выведя их из огня и приведя в пещеру к отцу. Общее несчастье обыкновенно сближает и роднит людей, Ауристеле же столько пришлось испытать за то время, что она провела в обществе Риклы, Консгансы, Антонио-отца и Антонио-сына! И всё же не одну только признательность питала она к ним — она любила их по влечению сердца и по предопределению судьбы.
Итак, когда они все собрались у постели больного, Синфороса стала убедительно просить Периандра рассказать им что-нибудь из своей жизни; в особенности ей любопытно было знать, откуда он прибыл к ним на остров в тот раз, когда он вышел победителем во всех играх и соревнованиях, устроенных в память того дня, когда ее отец был из¬


Книга вторая...
175
бран королем. Периандр же ей на это ответил, что он охотно расскажет им историю своей жизни, но только не с самого начала2, ибо этого он никому не поведает и не откроет до тех пор, пока он и сестра его Аурисгела не побывают в Риме. Тут все уверили его, что он волен рассказывать, как ему будет угодно: что бы, дескать, он им ни рассказал, — всем сумеет он угодить своим слушателям. Однако больше всех слушателей был рад Арнальд: он надеялся, что Периандр как-нибудь проговорится и ему, Арнальду, станет наконец ясно, кто таков сам Периандр, а Периандр, заручившись всеобщим согласием, начал так:
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ второй книги.
Периандр рассказывает о том, что с ним случилось в пути
ОЛЬ СКОРО вы, сеньоры, порешили выслушать мою историю, то я со своей стороны изъявляю желание, чтобы предисловие и введение к ней было таково: вообразите себе1 мою сестру, меня и престарелую ее кормилицу на корабле, коего владелец представляет собою самого настоящего корсара, но только в обличье купца. Мы «стрижем» берега острова, то есть: мы идем так близко от берега, что все виды его растительности для нас явственно различимы.
Сестре моей, уставшей от многодневного путешествия, захотелось немного отдохнуть на берегу. Она обратилась с просьбой к капитану, а как просьба ее всегда была для него равносильна приказанию, то капитан и на сей раз изъявил согласие удовлетворить ее просьбу и на маленькой лодке в сопровождении только одного моряка отправил на берег меня, сестру мою и Клелию (так звали ее кормилицу).


176
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Причалив, мы увидели, что через узкое устье несет свою дань морю маленькая речушка. По берегам речки отбрасывали длинную тень купы зеленых густолиственных дерев, коим служили прозрачным зеркалом светлые воды реки2.
Очарованные прелестным этим видом, мы попросили моряка ввести лодку в реку. Моряк исполнил наше желание и направил лодку вверх по течению. Когда же корабль скрылся из наших глаз, моряк остановил лодку, сложил весла и сказал:
«Придется вам, сеньоры, начать путешествовать по-иному. Отныне ваш корабль — вот эта самая лодочка; на корабль же, что ожидает вас в море, вам возвращаться ни к чему, если только эта сеньора не желает утратить честь, а вы, называющий себя ее братом, — лишиться жизни».
Далее он сказал, что капитан намеревался обесчестить мою сестру, а меня — умертвить, что нам необходимо позаботиться о нашем спасении, а он, мол, будет нас сопровождать и последует за нами куда угодно, что бы с нами ни случилось.
О том, как встревожила нас эта весть, пусть судит тот, кто привык получать вместо ожидаемых добрых вестей дурные.
Я поблагодарил моряка за предостережение и пообещал наградить его, как скоро наши обстоятельства переменятся к лучшему.
«А ведь у меня есть драгоценности моей госпожи», — сказала тут Клелия.
Мы все четверо посовещались и согласились с моряком, который предложил продвигаться в лодке вперед, — может статься, мы где- нибудь отьпцем-де убежище на случай погони.
«Впрочем, погони быть не должно, — заметил моряк. — Островитяне почитают за корсаров всех, кто подходит близко к их берегам. Стоит им завидеть один корабль или несколько, они тотчас же хватаются за оружие, и, если не считать внезапных ночных нападений, корсары неизменно терпят урон».
Мне совет моряка показался разумным. Чтобы облегчить его труд, одним веслом стал грести я. Мы двинулись вверх по течению и, когда прошли уже около двух миль, до нашего слуха донеслись звуки многочисленных и разнообразных музыкальных инструментов, а немного по¬


Книга вторая...
177
годя взору нашему представился целый лес движущихся дерев, сновавших от берега к берегу. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что то были не деревья, но украшенные ветвями лодки; на инструментах же играли те, что на лодках катались.
Едва завидев нас, они к нам устремились и окружили нашу лодку со всех сторон. Сестра моя встала; чудные ее волосы, перевязанные на лбу желтой то ли лентой, то ли бархаткой, которую ей дала кормилица, рассыпались по плечам, и во всём ее облике было сейчас нечто почти неземное, и столь неожиданно облик ее возник пред очами островитян, что, как это стало известно впоследствии, они и приняли ее за некое видёние, а наш моряк, понимавший, о чем они между собой говорили, передал нам их слова:
«Что это? Может статься, это какое-нибудь божество явилось к нам, дабы принести поздравления рыбаку Карино и несравненной Сельвиа- не с наисчастливейшим браком?»
Тут они бросили нам конец веревки, а немного спустя высадили нас неподалеку от того места, где произошла наша встреча.
Как скоро мы сошли на берег, нас тотчас окружила толпа рыбаков, о каковом роде занятий свидетельствовала их одежда, а затем они, один за другим, полные восторженного благоговения, стали целовать Аурисгеле край ее платья, она же еще не успела опомниться после того, что нам сообщил моряк, и всё же она была сейчас так прекрасна, что у меня язык не поворачивается осудить рыбаков, усмотревших в ней нечто божественное.
Недалеко от берега мы увидели возвышение, воздвигнутое на толстых пнях можжевелового дерева, увитое зеленью и впитавшее в себя запах цветов, ковром устилавших землю вокруг. При виде нас поднялись со своих сидений на помосте две девушки и двое статных юношей. Одна девушка была необычайно красива, другая необычайно уродлива; один юноша был статен и пригож, а другой был хорош, да не так. Все четверо пали пред Аурисгелой на колени, и красавец юноша молвил:
«Кто бы ты ни была, но земным существом ты быть не можешь! Мой брат и я, мы от всего сердца благодарим тебя за ту милость, которую ты нам оказала, почтив своим присутствием нашу свадьбу, хоть и


178
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
бедную, да зато богатую радостью. Добро пожаловать, сеньора! И если вместо хрустального дворца, который являло очам твоим безбрежное море, ты увидишь сейчас наши хижины, коих стены сложены из ракушек и коим кровлей служит навес из ивовых прутьев, — а у иных наоборот: стены из ивовых прутьев, а кровли — из ракушек, — зато ты найдешь у нас золотые желания и жемчужные стремления тебе угодить. Определения эти могут показаться неудачными, однако ж я употребляю их потому, что не знаю ничего дороже золота и ничего прекраснее жемчуга».
Ауристела наклонилась к нему, чтобы помочь ему встать, и в эту минуту величавость ее движений, учтивость ее и красота еще раз подтвердили, что рыбаки составили о ней верное мнение.
Рыбак менее приятной наружности пошел сказать другим рыбакам, чтобы они повеличали чужестранку и чтобы в честь ее прибытия играла музыка. Две рыбачки, дурнушка и красавица, почтительно и смиренно поцеловали Аурисгеле руки, она же с видом любезным и дружелюбным их обняла.
Моряк, обрадованный приемом, который здесь оказали Аурисгеле, сообщил рыбакам, что в море ее ожидает корсарский корабль, что он опасается, как бы корсары не явились сюда за ней, и что эта девушка — высокая особа, королевская дочь: моряк придумал это о моей сестре для того, чтобы еще больше привлечь к ней сердца на случай, если понадобится защитить ее.
Не успел моряк договорить, как увеселительная музыка смолкла и ее сменила военная — на этом и на том берегу трубы заиграли: «К оружию! К оружию!»
Между тем смерилось. Мы укрылись в хижине брачущихся. Караулы были расставлены вплоть до самого устья реки. Рыбаки поставили верши, закинули неводы и наживили удочки — всё это имело целью угостить и попотчевать гостей; двое же рыбаков порешили не ночевать под одною кровлею со своими невестами и уступить хижины им, Аури- стеле и Клелии, и то был знак особого почета женщинам-чужестран- кам, а еще они вызвались охранять их и сторожить совместно со своими друзьями, со мною и с моряком. И хотя с неба светил месяц, а на


Книга вторая...
179
земле по случаю нового торжества горели костры, молодые люди настояли на том, чтобы женщины ужинали в хижине, а мы, мужчины, — на воздухе.
Желание их было исполнено, и до того обильным угостили нас ужином, что казалось, будто море и суша тщатся затмить друг друга: земля — изобилием мяса, море — изобилием рыбы.
После ужина Карино, знаками дав мне понять, что у него тяжело на душе, взял меня под руку и повел на берег, а на берегу, плача и стеная, заговорил:
«Твое появление в такое время и при таких обстоятельствах не случайно: своим появлением ты невольно отдалил мою свадьбу, и теперь я проникаюсь уверенностью, что ты подашь мне добрый совет и горю моему поможешь. Зови меня сумасбродом, почитай меня за слепца, за человека, лишенного вкуса, и всё же да будет тебе известно, что мне выпало на долю взять себе в жены одну из тех рыбачек, которых ты только что видел, но не дурнушку, а красавицу, по имени Сельвиа- на. Не знаю, однако, как ты на это взглянешь, не знаю, извинишь ли ты мою вину и простишь ли мой грех, но только я всей душой люблю дурнушку Леонсию и ничего не могу с собой поделать. Со всем тем я намерен поведать тебе одну истину, насчет которой я нимало не заблуждаюсь, а именно: духовные мои очи видят в Леонсии такие достоинства, что она представляется мне первою красавицею в мире. Этого мало: я подозреваю, что Солерсио, — это имя второго брачущегося, — пылает любовью к Сельвиане: так у нас четверых переплелись чувства, а произошло это потому, что мы решились послушаться родителей наших, а также других родственников, сговорившихся между собою нас поженить. Я никак не могу взять в толк, почему бремя, которое человек обречен нести всю жизнь, возлагается ему на рамена не по его собственному желанию, а по чьей-то чужой воле. Нынче нам предстояло изъявить свое согласие и одобрить закабаление наших чувств, но всё это внезапно отодвинулось, и отодвинулось не происками кого-либо из нас, но произволением Божиим — так, по крайней мере, я склонен думать, — оттого что неожиданно приехали вы, и теперь у нас есть время поправить дело. Того ради я и прошу у тебя совета: ты здесь чело¬


180
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
век новый, ничью сторону не держишь, и ты сумеешь дать мне мудрый совет. А я уж так было и порешил: коли не найду я, чем помочь горю, то покину родные берега и не вернусь сюда до самой смерти, и пусть отец с матерью гневаются, сродники сердятся, а приятели досадуют».
Я слушал рыбака со вниманием, и вдруг в голову мне пришло спасительное средство, а из уст моих изошли такие слова:
«Друг мой! Тебе не к чему покидать родные места; во всяком случае, не покидай их до тех пор, пока я не поговорю с сестрой моей Аури- сгелой, — это та изумительная красавица, с которой ты сегодня познакомился. Она необычайно умна, — можно подумать, что она наделена не только божественною красотою, но и божественным разумом».
Затем мы оба возвратились в хижину, и тут я рассказал моей сестре всё, что рыбак мне поведал; Ауристела подумала светлой своей головой и наконец нашла, что им присоветовать — так, чтобы не ударить в грязь лицом и чтобы всё устроилось к общему благополучию, а именно: отозвав в сторону Леонсию и Сельвиану, она повела с ними такую речь:
«С сегодняшнего вечера, подружки мои, вы со мной еще больше сдружитесь, — вот увидите. Надобно вам знать, что Небо создало меня не только миловидною, но и проницательною и прозорливою: так, например, глядя человеку в глаза, я читаю у него в душе и угадываю его мысли. Сейчас вы убедитесь в этом на собственном опыте: ты, Леонсия, без памяти влюблена в Карино, а ты, Сельвиана, — в Солерсио. Девичий стыд мешает вам в этом признаться, но говорить за вас буду я, и по моему совету, который несомненно будет принят в соображение, заветные ваши мечты претворятся в жизнь. Молчите же и предоставьте действовать мне. Если только разум мне не изменит, то всё уладится».
Девушки молча принялись осыпать поцелуями ее руки, а потом, прижавшись к ней, подтвердили, что все догадки ее справедливы и что, в частности, верно ею угадано переплетение их влечений.
Прошла ночь, настало утро, и пробуждение нам готовилось на редкость приятное: рыбачьи лодки были украшены свежесорванными зелеными ветками, опять заиграла музыка, что-то новое и веселое, послышались радостные крики, усилившие всеобщее ликование, и тут к воз¬


Книга вторая...
181
вышению направились брачущиеся. На Сельвиане и Леонсии были подвенечные платья. Моя сестра оделась и нарядилась с большим вкусом; на ее прекрасном лбу сверкал бриллиантовый крест, в ушах — жемчужные серьги, — эти необычайно дорогие вещи никто до сих пор не мог надлежащим образом оценить, и вы этому поверите, как скоро она вам их покажет. Издали можно было подумать, что это священное изображение, воздвигнутое над бренною земною жизнью3.
Аурисгела вела за руки Сельвиану и Леонсию; когда же она взошла на помост, на коем воздвигнуто было брачное ложе, то окликнула и подозвала Карино и Солерсио.
Карино, трепещущий и смущенный (ведь ему был не известен исход моих переговоров с Ауристелой), приблизился к ней. Священник уже готов был соединить руки брачущихся и по католическому обряду повенчать их, но тут моя сестра сделала знак, что хочет что-то сказать, после чего всё вокруг разом онемело и стихло — слышно было только легкое дуновение ветерка.
Видя, что по одному ее знаку все превратились в слух, Аурисгела громким и звонким голосом произнесла:
«То воля Небес».
Тут она взяла руку Сельвианы и вложила ее в руку Солерсио, а руку Леонсии в руку Карино.
«Повторяю, сеньоры: таково предуказание Неба, — продолжала моя сестра. — Это не случайная прихоть, но неодолимое влечение счастливых этих брачущихся, а что они точно счастливы — об этом свидетельствуют веселые их лица и то, что уста их шепчут: “Да!”»
При этих словах все четверо обнялись, а народ между тем приветствовал эту перемену и вновь пришел в восхищение от неземной красоты моей сестры, от сверхъестественного ее ума и от того, как легко, единым мановением, поменяла она местами брачущихся.
Началось торжество, и тогда выдвинулись вперед четыре двенадцативесельных (по шесть вёсел на каждом борту) баркаса, свежевыкрашенных в разные цвета, тешивших взор своею пестротою. На снастях красовалось множество, также разноцветных, флажков. На каждом баркасе сидели двенадцать гребцов в одежде из тонкого, только что


182
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
побеленного полотна — в одежде точно такого же покроя я прибыл впервые на ваш остров.
Мне сказали, что скоро над пятым баркасом, находившимся на расстоянии трех лошадиных заездов от этих четырех, будет натянут шатер; шатер этот, огромный, красивый, из зеленой шитой золотом тафты, был виден издали; края его касались воды и даже полоскались в ней.
За говором народа и звуками музыки невозможно было расслышать команду капитана, раздававшуюся с такого же раскрашенного баркаса.
Убранные ветвями баркасы раздвинулись, чтобы дать дорогу четырем соревнующимся баркасам и чтобы их хорошо было видно жадной до зрелища несметной толпе, усыпавшей помост и берега реки. Гребцы, сгорая от нетерпения, точно породистые ирландские борзые, которых хозяин всё не спускает со своры, хотя зверь уже показался, в ожидании сигнала к началу соревнования взялись за весла, и на их голых руках видны были плотные сухожилия, вздутые вены и развитые мускулы.
Наконец долгожданный сигнал был подан, и в тот же миг все четыре баркаса рванулись и понеслись с такою быстротой, что казалось, будто они не по воде летят, а по воздуху.
Один из них, коему служил эмблемой Купидон с повязкой на глазах4, обогнал остальные на расстояние, равное по длине почти трем баркасам, и это его преимущество дало основания зрителям полагать, что он придет первым и получит чаемую награду.
Баркас, следовавший за ним, вначале шел уверенно, гребцы на нем подобрались стойкие и упорные, но даже и они, видя, что первый баркас не сдает, готовы были сложить весла, однако ж события далеко не всегда происходят и развиваются так, как можно было предполагать вначале. Существует правило, согласно которому зрители состязаний и соревнований не должны ободрять соревнующихся ни знаками, ни возгласами, ни как-либо еще, ибо всё это так или иначе помогает участникам состязаний, однако ж, видя, что баркас с отличительным знаком в виде Купидона так намного обогнал остальные, зрители, невзирая ни на какие правила, полагая, что победа ему уже обеспечена, дружно вое-


Книга вторая...
183
кликнули: «Купидон побеждает! Любовь непобедима!»5 И в это мгновение нам издали показалось, будто гребцы Любви, напрягши слух, чуть- чуть уменьшили скорость.
Следовавший за баркасом Любви второй баркас, коего отличительным знаком являлся Прибыток, изображенный в виде роскошно одетого приземистого крепыша, воспользовался этим обстоятельством: гребцы изо всех сил налегли на весла, и скоро Прибыток уже поравнялся с Любовью и оттеснил ее к берегу, при этом весла правого борта у нее сломались, на Прибытке же гребцы предусмотрительно подобрали свои весла, и, обманув ожидания тех, кто начал славить победу Любви, Прибыток вырвался вперед; впрочем, теперь они уже кричали: «Прибыток побеждает! Прибыток побеждает!»
Девизом третьего баркаса была Сноровка, предстающая в виде нагой женщины со множеством крыльев; в руках она держала трубу, что делало ее похожей скорее на олицетворение Славы, нежели Поспешности6.
Успех Прибытка воодушевил Сноровку, и ее гребцы, принатужив- шись, догнали Прибыток, но тут сплоховал рулевой: из-за его оплошности Сноровка столкнулась с двумя первыми баркасами, и все ее гребцы были обречены на бездействие. А гребцы на баркасе, шедшем сзади и избравшем своим отличительным знаком Удачу, как раз когда они выбились из сил и уже готовы были выйти из игры, заметив, что первые три баркаса столкнулись, подались в сторону, чтобы самим не попасть в эту кашу, а затем, как говорится, нажали и, благополучно проскользнув мимо столкнувшихся лодок, обогнали их.
Теперь с берегов послышались иные возгласы, и возгласы эти воодушевляли гребцов Удачи; упоенные своим успехом, гребцы уже не сомневались, что если отставшие в несколько взмахов не покроют разделяющее их расстояние, то им вперед уже не вырваться и награды им не видать, и награду в самом деле получили гребцы четвертого баркаса — не столько потому, что они уж так быстро шли, сколько потому, что им повезло.
Словом сказать, Удача и впрямь оказалась удачливой, я же окажусь рассказчиком незадачливым, если буду сейчас продолжать по¬


184
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
весть о многочисленных моих и необычайных приключениях. Итак, я прошу вас, сеньоры: остановимся здесь, а вечером я вам доскажу до конца, хотя, впрочем, невзгоды мои бесконечны.
Только успел Периандр это вымолвить, как вдруг с больным Антонио случился глубокий обморок, а его отец, видимо догадавшись, что тому причиной, вышел из комнаты и направился, как то выяснится впоследствии, к Сенотье, с которой у него произойдет разговор, приводимый в следующей главе.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ второй книги
УМАЕТСЯ МНЕ, что когда бы у Арнальда и Поликарпа терпение не питалось наслаждением любоваться Ауристелой, а у Синфоросы — наслаждением любоваться Периандром, то пространная его повесть в конце концов истощила бы их терпение; да и Маврикию и Ладиславу повесть его также показалась длинноватой и слегка растянутой: по их мнению, рассказывая о своих несчастьях, он не должен был рассказывать о чужих радостях.
В целом, однако ж, повесть слушателям понравилась: во всяком случае, она произвела на них приятное впечатление картинностью изображения и приятностью слога и они пожелали непременно дослушать до конца1.
Антонио-отец нашел Сенотью не более не менее, как в королевских покоях, и, увидев ее, он, как прямой испанец, мгновенно загорелся гневом; вне себя от ярости, он схватил ее за левую руку и, занеся над нею кинжал, воскликнул:
— Верни мне, колдунья, моего сына живым и здравым, верни сей же час, а не то тебе несдобровать! Верни, каким бы магическим кругом из


Книга вторая-
185
иголок без ушек и булавок без головок ты его ни обвела2, куда бы ты, злодейка, здоровье его ни запрятала: за дверную притолоку или же еще в какое-либо укромное место, тебе одной известное.
Сенотья, видя, что разгневанный испанец занес над нею кинжал, оцепенела от страха и дрожащим голосом дала обещание вернуть его сыну жизнь и здоровье; в эту минуту она готова была дать обещание исцелить весь свет — так она была напугана. Вот что она сказала Анто- нио-отцу:
— Отпусти мою руку, испанец, и вложи в ножны свое оружие! Прими в рассуждение, что оружие гнева, примененное твоим сыном, обратилось против него. Тебе должно быть известно, что мы, женщины, мстительны от природы, но презрение и пренебрежение сильнее, чем что-либо иное, возбуждают в нас мстительное чувство, — так не удивляйся же, что жестокость твоего сына ожесточила мое сердце, внуши ему, что с теми, кого он пленил, надлежит быть человечным; не должно унижать тех, кто взывает к его милосердию. А теперь иди с миром: завтра твой сын встанет здравым и невредимым.
— А иначе, — подхватил Антонио, — я сумею тебя разыскать и найду в себе силы умертвить тебя.
С этими словами он удалился; на Сенотью же напал такой страх, что она, позабыв причиненную ей обиду, сняла с притолоки орудия своего колдовства, которые она приготовила, дабы иссушить сурового юношу, вскружившего ей голову своею стройностью и пригожеством.
Стоило Сенотье снять с притолоки бесовскую свою снасть — и юноша Антонио тотчас выздоровел: на щеках его заиграл румянец, в глазах зажегся веселый огонек, во всём теле он ощутил прилив сил, каковому обстоятельству все обрадовались, отец же его, оставшись с ним наедине, обратился к нему с такими словами:
— Сын мой! Вот о чем пойдет у нас с тобой сейчас речь: я хочу вразумить тебя, дабы ты уразумел, что цель бесед, какие я с тобою веду, одна — внушить тебе, чтобы ты остерегался в чем-либо прогневать Господа. Ты мог в том увериться на протяжении тех пятнадцати или же шестнадцати лет, что я преподаю тебе закон, коему меня учили мои родители, — закон истинной католической веры, которою спаслись и


186
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
спасутся все, пред кем отверзались или же отверзнутся врата Царства Небесного. Закон Божий воспрещает нам мстить обидевшим нас, — нам надлежит лишь призывать их к покаянию. Наказывать — это дело судьи, наше дело — обличать грешников на условиях, о которых я скажу тебе позднее. Если тебя станут подбивать причинить кому-либо обиду, то есть на дело, Богу не угодное, то не бери в руки лук, не мечи стрел и не произноси бранных слов. Не слушайся дурных советов, отойди от зла — и тогда ты выйдешь победителем, обретешь свободу и с твердостью встретишь новое испытание. Сенотья тебя околдовала с помощью орудий колдовства, коих действие рассчитано на известный срок: если бы не Господь Бог да не моя расторопность, то не прошло бы и десяти дней, как ты отправился бы на тот свет. А теперь пойдем послушаем Периандра — он обещал вечерком досказать свою историю, — все друзья твои будут рады тебя видеть.
Антонио обещал отцу с Божьей помощью претворять в жизнь его наставления, невзирая ни на какие соблазны, невзирая ни на какие силки, которые кто-либо расставит его добродетели.
Между тем Сенотья, обозленная, посрамленная и огорченная равнодушием и презрением сына, а равно и бесстрашием и негодованием отца, порешила чужими руками отомстить за свою обиду, но так, чтобы бесчувственный варвар по-прежнему здесь пребывал. С такими мыслями и с такою непреклонною решимостью явилась она к королю Поликарпу и сказала:
— Тебе ведомо, государь, что с тех пор, как я живу у тебя во дворце и состою у тебя на службе, я стараюсь служить тебе со всеусердием. Ты мог не раз удостовериться в моей преданности, и тебе ведомо, что все твои тайны я храню свято. Ты человек мудрый, и тебе также ведомо, что в делах личных, особливо сердечных, даже самые, казалось бы, рассудительные люди склонны ошибаться, — так вот, твое намерение отпустить с миром Арнальда и всю компанию — это из ряду вон выходящее безумие. Нет, правда, скажи мне: разве тебе легче будет покорить Аурисгелу на расстоянии? Ты воображаешь, что она сдержит свое слово и вернется, что она выйдет замуж за старика? Ты же не станешь отрицать, что ты старик: самого-то себя ведь не обманешь. Притом


Книга вторая...
187
около нее всегда Периандр, — а может, он ей совсем даже и не брат, — и юный принц Арнальд, который спит и видит на ней жениться. Не упускай же случая, государь, иначе он повернется к тебе не вихром, а лысиной3. Между тем тебе сейчас представляется случай задержать их и наказать наглость и дерзость в лице этого изверга-варвара, который прибыл вместе с ними и в стенах дворца твоего убил некоего Клодио, и вот если ты его накажешь, то стяжаешь славу правителя пусть не мягкосердечного, да зато справедливого.
С величайшим вниманием слушал Поликарп зловредную Сенотью, каждое слово которой впивалось гвоздем в его сердце. И ему уже не терпелось привести ее замысел в исполнение; мысленным оком он уже видел Аурисгелу в объятиях Периандра — в объятиях не брата, но возлюбленного; ему уже мерещилась у нее на голове датская корона; ему уже чудилось, что Арнальд смеется над любовными его мечтаниями.
В конце концов бес остервенелой ревности настолько овладел душою короля, что король готов был кричать от боли и вымещать ее на людях ни в чем не повинных. Однако же Сенотья, удостоверившись, что доведенный до бешенства король являет собою послушное орудие в ее руках, постаралась пока что успокоить его: пусть, мол, Периандр вечерком доскажет свою историю, а она тем временем обдумает дальнейший план действий.
Поликарп поблагодарил ее за участие, и тогда эта влюбленная и жестокая женщина стала раскидывать умом, как лучше всего исполнить их общее, ее и короля, желание.
Между тем смерклось; все, так же как и вчера, собрались на беседу, и Периандр, дабы восстановить в памяти слушателей последовательность событий и дабы связать оборванную нить повествования, напомнил, что в прошлый раз он остановился на гребном состязании.


188
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ второй книги.
Периандр продолжает рассказывать занятную свою историю, а затем переходит к рассказу о похищении Ауристелы
НАИБОЛЬШИМ удовольствием слушала Периандра прелестная Синфороса; каждое его слово приковывало ее к себе как бы цепями, исходившими из уст Геркулеса1, — так складно и так красиво говорил Периандр, повествуя о своих приключениях. Повторив для связи, как мы уже упоминали, то, на чем он остановился вчера, Периандр продолжал:
— Удача обогнала и Любовь, и Прибыток, и Сноровку: ведь уж если нет удачи, то и сноровка немногого стоит, и прибыток не поможет, и любовь бессильна.
Бедный праздник рыбарей превзошел в своем веселье римские триумфы2, ибо простота и скромность часто содержат в себе радость более совершенную. Однако ж судьбы людей по большей части висят на тончайших нитях, которые ничего не стоит оборвать и запутать3, — так вот и нити моих рыбаков порвались и перекрутились, а с тем вместе умножили и мои несчастья; в самом деле, нужно же было нам уговориться провести следующую ночь на островке, образовавшемся на середине реки и манившем нас обилием зелени и безмятежною тишиной! Новобрачные из скромности не воспользовались правами молодоженов; они думали только о том, как бы порадовать ту, кто такую огромную радость доставила им, благодаря чему они заключили меж собой долгожданный и счастливый союз. И для того решено было возобновить на этом острове торжества, с тем чтобы они продолжались три дня подряд.
Теплый воздух (дело происходило ранним летом), приятность местоположения, свет месяца, тихий плеск ручейков, обилие плодов, аромат цветов — всё это, и вместе и порознь, соблазняло нас пробыть здесь до окончания празднеств.


Книга вторая...
189
Как же скоро мы расположились на острове, неожиданно из перелеска выскочило с полсотни разбойников, снаряженных как попало: видно было, что им только бы пограбить — и давай бог ноги. Люди же беспечные, внезапному нападению подвергшиеся, бывают обыкновенно побеждены прежде всего своею собственною беспечностью: они не успевают даже изготовиться к обороне — до того их ошеломляет рас- плох; так же точно и мы: вместо того чтобы дать отпор разбойникам, мы молча на них уставились, а те, как голодные волки, набросились на стадо бесхитростных овечек и хоть и не в зубах, а на руках утащили сестру мою Аурисгелу, кормилицу ее Клелию, Сельвиану и Леонсию; можно было подумать, что они именно их вознамерились похитить, — ведь были же тут и другие девушки, коих природа изрядною оделила красотою.
Меня случившееся не столько поразило, сколько привело в бешенство: я бросился за разбойниками в погоню, старался не выпустить их из виду, кричал им вдогонку оскорбительные слова (как будто такие люди способны оскорбляться!), надеясь хотя бы разозлить их и раздразнить, но разбойники не обращали на меня никакого внимания: то ли они брани моей не слыхали, то ли просто не пожелали мне отплатить, но только в конце концов они скрылись. Тогда мужья похищенных Сельвианы и Леонсии, кое-кто из наиболее уважаемых рыбаков и я стали, что называется, держать совет касательно того, как нам поправить дело и отобрать наши сокровища.
Один из рыбаков сказал:
«Вернее всего, в море стоит разбойничий корабль — в таком месте, откуда легче всего добраться до берега. Они, поди, проведали, что мы тут собрались повеселиться. Я готов биться об заклад, что это так, а стало быть, у нас нет иного средства, как подплыть к ним на лодках и предложить богатый выкуп, да не скупиться; и то сказать: мужу за жену и голову сложить не жалко».
«Я сей же час еду к разбойникам, — вызвался я, — моя сестра, мое бесценное сокровище, дороже целого света».
Моему примеру последовали Карино и Солерсио — оба они не стыдились своих слез, я же скрывал душевную свою муку.


190
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Когда мы принимали это решение, было уже довольно темно, и всё же Карино, Солерсио, шесть гребцов и я сели в лодку. Но как скоро мы вышли в открытое море, стемнело окончательно, и впотьмах мы не могли различить судно. Тогда мы положили дождаться утра, чтобы при свете зари попытаться высмотреть корабль, и вот случилось так, что на рассвете мы увидели не один, а целых два корабля: один отваливал, другой приставал к берегу. Я сейчас узнал отходивший корабль, с которого мы сбежали на остров: на вымпелах его и парусах виднелся красный крест, меж тем как на вымпелах и парусах корабля, подходившего к берегу, также виден был крест, но только зеленый; впрочем, оба корабля были корсарские.
Будучи уверен, что схватили наши сокровища моряки с корабля отчалившего, я прикрепил к копью белое полотнище и, приблизившись с этим белым флагом к борту судна, попытался с соблюдением необходимой осторожности вступить в переговоры о выкупе.
На борту показался капитан. Только было я возвысил голос, чтобы заговорить с ним, как вдруг голос мой упал, пресекся и потонул в адском грохоте: то был артиллерийский залп с другого, подходившего корабля, означавший, что тот корабль вызывает этот на бой. В ту же минуту корабль, к коему мы приблизились, ответил не менее мощным залпом, и началась артиллерийская дуэль: можно было подумать, что это встреча двух исконных и ярых врагов.
Мы поспешили выйти из-под обстрела и стали издали наблюдать за ходом сражения. Перестрелка длилась почти целый час, после чего два корабля с невиданною яростью сцепились вплотную. Моряки с подошедшего корабля, более удачливые, вернее сказать — более храбрые, взяли другой корабль на абордаж и в мгновение ока перебили находившихся на палубе — всех до одного человека. Покончив же с врагами, они стали хватать что поценней, и хотя, на взгляд корсара, особых ценностей тут не было, однако же для меня то были из сокровищ сокровища, ибо они первым делом схватили мою сестру, Сельвиану, Леонсию и Клелию и тем обогатили свой корабль: они живо смекнули, что за такую красавицу, как Ауристела, они возьмут неслыханно огромный выкуп.


Книга вторая...
191
Я вознамерился подойти к победившему кораблю и начать переговоры с капитаном, однако ж последнее время счастье мое всецело зависело от направления ветра, так и тут: неожиданно подул ветер береговой, и корабль удалился. Так я лишен был возможности подойти к нему и предложить капитану любой выкуп, и нам оставалось лишь повернуть вспять без всякой надежды когда-либо вновь обрести утраченное. Между тем корсарский корабль шел по ветру, а потому мы не в состоянии были определить его курс; равным образом у него не было никаких примет, по коим можно было бы догадаться, кто они такие, эти победители; знай мы хотя бы, из какого они края, у нас была бы отдаленная надежда когда-нибудь свидеться с теми, кого они у нас отняли.
Коротко говоря, корабль скрылся в морской дали, а мы, убитые горем, выбившиеся из сил, вошли в устье речки, где нас ожидали на лодках все рыбаки.
Не знаю, сказать ли вам, сеньоры, одну вещь, а между тем я чувствую, что умолчать об этом нельзя: вселился в меня тогда некий дух, и хотя он и не преобразил меня, однако ж я ощутил в себе силы сверхчеловеческие4. И вот вскочил я на корму и, крикнув рыбакам, чтобы они подошли поближе и со вниманием меня выслушали, обратился к ним с такою речью:
«Беду ни праздностью, ни ленью не поправишь. В душах трусливых нет места для счастья. Мы сами созидаем свою судьбу. Нет такого человека, который был бы не способен улучшить свое положение. Трус, хоть и родится богатым, обречен бедствовать, подобно нищенствующему скупцу. Всё это, друзья мои, я говорю для того, чтобы подвигнуть и побудить вас улучшить ваш жребий: оставьте убогие ваши мрежи и утлые челны, ищите сокровищ, которые достигаются благородным трудом, — я называю благородным такой труд, который задается целями великими. Ежели землекоп в поте лица своего роет землю, а заработка ему едва хватает на кусок хлеба, славы же ему от того никакой, то почто не сменит он заступа на копье? Подумать только: ни зной, ни непогода ему не страшны, и добывает он не только пропитание, но и славу, возвышающую его над всеми людьми! Война — мачеха для трусов и


192
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
родная мать для удальцов, награды же, на войне получаемые, — это, если можно так выразиться, сверхнаграды. Итак, друзья мои, храбрые юноши, будем смотреть в оба за кораблем, увозящим сокровища, принадлежащие вашим родным, а для того сядем вон на тот корабль, что стоит недалеко от берега, — я уверен, что нам послало его само Небо. Будем идти следом за тем кораблем! Превратимся в пиратов, но только не ради наживы, а дабы отбить незаконно присвоенное достояние. Морская служба всем нам знакома. Съестные припасы, а равно и всё прочее, потребное для плавания, мы найдем на этом корабле: ведь победители увезли с собой только женщин, а больше ничего не тронули. Причиненная нам обида велика необычайно, однако стократ необычайнее представляющийся нам случай за нее отплатить. Следуйте же за мной! Я вас о том прошу, Карино и Солерсио вас о том умоляют, а я знаю наверное, что в этом смелом походе они меня не оставят».
Не успел я договорить, как по всем лодкам пробежал шепот — рыбаки посовещались, а затем послышался громкий голос:
«Доблестный гость наш! Садись на корабль, будь нашим капитаном и нашим вождем, а мы все — за тобой!»
Скорое это и единодушное решение я счел за добрый знак, а чтобы заминка с исполнением благого моего намерения не дала рыбакам повода передумать, я поспешил отчалить, и тогда вслед за моей лодкой двинулось еще около сорока.
Я порешил с крайним тщанием учинить разведку: взойдя на корабль, я всё как есть осмотрел, дабы установить, что здесь есть и чего недостает, и обнаружил, что всё необходимое для плавания налицо. Рыбакам я сказал, чтобы никто из них не сходил на берег, — я опасался, как бы женские или детские слезы не принудили кого-либо из сподвижников моих отменить смелое свое решение.
Рыбаки повиновались — все они мысленно простились со своими родителями, женами и детьми. Случай маловероятный, но уж вы поверьте мне хотя бы из вежливости: никто из рыбаков не съездил на берег даже для того, чтобы взять про запас что-нибудь из одежды, — пустились в путь кто в чем был. Распределять между собою обязанности не стали: все поочередно должны были нести службу простых матросов и лоцманов, я же единогласно избран был капитаном. Затем,


Книга вторая...
193
благословясь, принялся я за исполнение своих обязанностей, и первое, о чем я распорядился, — это убрать трупы, оставшиеся после боя, и смыть кровь. Еще я распорядился собрать всё оружие, как холодное, так равно и огнестрельное, а затем по своему выбору его роздал. Далее я высчитал, на сколько приблизительно дней нам должно хватить продовольствия.
Покончив с этими делами, я помолился Богу о том, чтобы Он не оставлял нас в пути и помог нам в осуществлении благого нашего начинания, а тотчас после молитвы подал команду поставить паруса, которые были всё еще прикреплены к реям, и направить корабль по ветру, который, как я уже говорил, дул с берега, а затем мы бодро, смело и уверенно пошли тем же курсом, каким, по нашим предположениям, шел корабль с похищенными девушками.
На этом, почтенные слушатели, я мог бы и остановиться, ибо кем только я вашему воображению не являлся: и рыбаком, и сватом, — но пока милая сестра моя находилась при мне, я почитал себя за богача, после же того, как разбойники у меня ее похитили, я остался нищ, и, нищего, меня нимало не медля произвели в капитаны корабля, устремившегося за ними в погоню: воистину превратностям судьбы моей нет ни конца, ни предела.
— Довольно, довольно, друг Периандр! — воскликнул тут Ар- нальд. — Ты, как видно, способен без устали повествовать нам о своих злоключениях, нам же слушать о них больше невмочь — столь они многочисленны.
Периандр же ему на это сказал:
— Я, сеньор Арнальд, — складочное место, куда сваливаются все напасти, всякому горю там место найдется, всё сыплется на меня, хотя, впрочем, раз цепь несчастных этих случаев в конце концов привела меня к сестре моей Аурисгеле, то я уже почитаю их за случаи счастливые: коли беда не смертельна, то это еще не беда.
Тут вмешалась Трансила:
— Я этих ваших околичностей, Периандр, не разумею, однако не взыщите: уж мы-то строго с вас взыщем, если вы не исполните страстного нашего желания знать все случившиеся с вами происшествия: на мой взгляд, они могли бы дать пищу многим злым языкам, а равно и


194
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
многим отравленным перьям. Мне странно было слышать о том, что вы — капитан морских разбойников, — согласитесь, что доблестные ваши рыбаки заслужили это название. И мне страх как хотелось бы знать, каков был первый совершённый вами подвиг и каково было первое ваше приключение.
— Завтра вечером, сеньора, я закончу рассказ свой, хотя до конца мне еще далеко, — отвечал Периандр.
Все уговорились на том, что завтра вечером они снова соберутся послушать Периандра, а пока что Периандр на этом прервал свою повесть.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ второй книги.
Периандр рассказывает о необыкновенном событии, которое произошло с ним в море
ЗАЧАРОВАННОМУ Антонио возвратилось здоровье, к Сенотье же вернулись нечистые помыслы, а с ними страх разлуки: надобно заметить, что безнадежно влюбленные, пока их предмет находится поблизости, всё еще обманчивую питают надежду, — вот почему Сенотья старалась всеми способами, какие только изобретал изворотливый ее ум, задержать гостей на острове. И для того она опять начала внушать Поликарпу, что преступление убийцы-варвара нельзя оставлять безнаказанным: пусть даже, мол, король поступит с ним и не по всей строгости закона, а все-таки нужно взять его под стражу и как следует припугнуть, а уж потом пусть его помилует суд, как это уже бывало и в случаях более трудных.
Поликарп, однако ж, не послушался Сенотьи: он сказал, что поступить так с Антонио — значит оскорбить принца Арнальда, под чьим


Книга вторая...
195
покровительством находится Антонио, и огорчить возлюбленную его Ауристелу, которая любит Антонио как родного брата; тем более, добавил король, что преступление это случайное, непреднамеренное, что это чистое несчастье, а злого умысла у Антонио не было; к тому же, дескать, убитого никому и не жаль — все знавшие его говорят в один голос, что это ему поделом, ибо большего клеветника, чем он, еще не видывал свет.
— Как же так, государь? — возразила Сенотья. — Ведь еще вчера у нас с тобой было условлено, что ты велишь взять Антонио под стражу и через то удержишь Ауристелу, а нынче ты уже раздумал? Все уедут, она не вернется, и ты станешь оплакивать свою нерешительность и недальновидность, но тогда уже слезами горю не поможешь, и воображение твое тогда уже не удержит тебя от ложного шага, который ты теперь намереваешься сделать единственно для того, чтобы прослыть милосердным. Ошибки, совершаемые влюбленным ради исполнения своей мечты, — это не ошибки, ибо это не его мечта и не он сам допускает эти ошибки, — им руководит любовь. Ты — король, а несправедливости и жестокости, совершаемые королем, именуются обыкновенно всего-навсего строгостями. Взяв юношу под стражу, ты поступишь по справедливости; выпустив же его, ты выкажешь свое милосердие: и в том, и в другом случае ты докажешь, что название доброго короля дано тебе по заслугам.
Вот какие мысли внушала Поликарпу Сенотья; король же, оставшись один, долго размышлял, но так и не надумал, каким образом удержать Ауристелу, не обидев Арнальда, коего храбрости и могущества он имел все основания опасаться. Он всё еще напрягал мысль, — а тем временем раздумывала и Синфороса, но только она, не отличаясь проницательностью и жестокостью Сенотьи, желала, чтобы Периандр поскорее уехал, ибо искренне верила в его возвращение, — когда наконец пришло время Периандру возобновить его рассказ, а продолжил он его следующим образом:
— Корабль мой по прихоти ветра летел как на крыльях, и никто из нас прихоти этой не противился: мы всецело положились на волю судьбы, как вдруг у нас на глазах с мачты упал матрос; однако ж, прежде


196
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
чем достигнуть палубы, он повис на веревке, которая была обмотана вокруг его шеи. Я подскочил к нему и перерезал веревку, а иначе тут бы ему и смерть.
Он свалился на палубу замертво и еще около двух часов пробыл без сознания. Когда же он в конце концов опамятовался и я спросил его, отчего он впал в такое отчаяние, матрос мне ответил:
«У меня двое детей. Старшему четыре года, младшему три, а жене моей двадцать три года. Семья моя находится в обстоятельствах крайне стесненных, ибо я единственный ее кормилец. И вот сейчас залез я на мачту, посмотрел в ту сторону, где должен быть мой дом, и померещилось мне, будто детки мои, стоя на коленях и подняв ручонки, молят за меня Бога и называют меня всякими ласковыми именами. А еще мне привиделась жена моя: она обливалась слезами и повторяла, что бессердечнее меня нет никого на свете. Картина эта с необычайною ясностью представилась моему воображению; у меня было полное впечатление, что то не грезы, а явь; от мысли же, что корабль уносит меня от них всё дальше и дальше, уносит в даль неведомую, а что я, в сущности, не обязан, вернее — почти не обязан был пускаться в плавание, у меня помутился рассудок, отчаяние вложило мне в руки веревку, и, чтобы разом прервать все мучения, я обмотал ее вокруг шеи».
Все, кто слушал матроса, прониклись к нему жалостью и принялись утешать его: мы его уверяли, что скоро вернемся, богатые и счастливые. Боясь, как бы он вновь не задумал чего-нибудь худого, мы приставили к нему двух человек, — их заботам мы его и поручили. А чтобы его пример не заразил других рыбаков, я обратился к ним с речью и сказал:
«Самоубийство — худший вид трусости: если человек кончает с собой, это значит, что ему изменила твердость духа, помогающая нам терпеть наши горести, — а между тем что может быть горше смерти? Но раз это так, то зачем же укорачивать себе жизнь? У живого человека всё еще может поправиться и измениться к лучшему, у самоубийцы же страдания не только не стихают и не кончаются, но, напротив того, возобновляются и усиливаются. Говорю я это к тому, друзья, чтобы вас не омрачил случай с вашим впавшим в отчаяние товарищем. Мы толь¬


Книга вторая...
197
ко еще пустились в плавание, а мне уже внутренний голос говорит, что грядущее сулит нам и обещает множество счастливых случаев».
Тут все рыбаки предоставили одному из них право ответить за всех, и он сказал так:
«Доблестный капитан! Сколько бы мы заранее ни обдумывали какое-либо начинание, в нем всегда потом встретятся трудности непредвиденные. Ежели человек совершает славный подвиг, то своею победою он частично обязан своей предусмотрительности, частично — удаче, а нас уже на первых порах постигла удача; заключается она в том, что мы избрали тебя своим капитаном, и она служит нам верным залогом благополучного исхода, который ты нам предсказываешь. Пусть остаются одни наши жены, пусть остаются одни наши дети, пусть плачут престарелые наши родители, пусть они терпят лишения: если Господь и водяных червей питает, то о людях Он тем паче позаботится. Вели же, сеньор, поднять паруса, поставить вахтенных на марсы — может статься, впереди они завидят такое, что даст нам возможность доказать, что люди смелые, а не самонадеянные, вызвались служить под твоим началом».
Поблагодарив рыбаков за доверие, я скомандовал поднять паруса. Весь тот день мы шли без всяких приключений, а на рассвете следующего дня марсовый с грот-мачты громко крикнул: «Корабль! Корабль!» Мы спросили, каким курсом он идет и какой он величины. Марсовый ответил, что корабль такой же, как наш, и идет впереди нас.
«Внимание, друзья мои! — вскричал я. — Возьмите в руки оружие и, если это корсары, покажите им свою доблесть — ту самую доблесть, которая принудила вас оставить ваши сети».
Я скомандовал взять паруса на гитовы1, и меньше чем через два часа мы различили, а затем и догнали корабль, сцепились с ним вплотную, и, не встречая сопротивления, туда спрыгнуло человек сорок моих моряков, однако им не пришлось обагрить свои мечи вражьей кровью, оттого что на корабле оказалось всего лишь несколько матросов и слуг. Мои рыбаки обегали весь корабль и наконец в одном из помещений обнаружили красивого мужчину и прехорошенькую женщину, коих шеи были просунуты на расстоянии почти двух локтей одна от другой


198
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
в железный ошейник, а в соседнем помещении — лежащего на богато убранном ложе маститого старца, столь величественного, что все невольно прониклись к нему уважением. Старец не в силах был встать с постели; он только чуть-чуть приподнялся, поднял голову и сказал: «Сеньоры! Вложите в ножны ваши мечи! На этом корабле никто на вас не нападет. Если же необходимость заставляет вас и понуждает искать счастья за счет счастья чужого, то здесь вас точно ожидает счастье — и не потому, чтобы на этом корабле вы обнаружили ценности и сокровища, коими вы бы обогатились, но потому, что на корабле нахожусь я, король данеев Леопольд»2.
Услыхав, что передо мной король, я загорелся желанием узнать, в силу каких обстоятельств он очутился здесь совершенно один, безо всякой охраны.
Я приблизился к нему и спросил, правда ли это, хотя, мол, о том свидетельствует величественная его осанка, однако ж отсутствие пышности, какая должна была бы его окружать, возбуждает сомнения.
«Утихомирь своих матросов, сеньор, и выслушай меня, — молвил старец, — я же тебе в немногих словах о больших расскажу событиях».
Мои товарищи умолкли и вместе со мной приготовились выслушать старца, старец же начал свой рассказ так:
«Волею Провидения я — король Даней; королевство это я унаследовал от моего отца, который, в свою очередь, унаследовал его от моего деда, и никто из предков моих не захватывал власть силой и не прибегал для того к подкупу. В юные мои годы я женился на ровне, однако жена моя рано умерла, не оставив мне наследника. Время шло, и в течение многих лет неуклонно соблюдал я границы добродетельного вдовства, но в конце концов по моей вине, ибо за чужие грехи никто отвечать не должен, я впал в искушение и согрешил: я влюбился в придворную даму моей жены, и ей предстояло связать себя со мной брачными узами и стать королевою, вместо того чтобы предстать перед вами связанною и скованною. Как бы то ни было, она не сочла за грех предпочесть моим сединам кудри моего слуги и слюбилась с ним, он же намеревался лишить меня не только чести, но и жизни и во исполнение коварнейших своих замыслов расставил мне такие хитроумные ловуш¬


Книга вторая...
199
ки и западни, что, если б меня вовремя не предуведомили, голова моя слетела бы с плеч долой, а затем была бы насажена на кол, и ее овевал бы ветер, они же возложили бы на свою голову корону королевства Данейского. Коротко говоря, мне своевременно донесли об их заговоре; тогда же кто-то уведомил и злоумышленников о том, что мне всё известно. Дабы избежать возмездия и скрыться от ярого моего гнева, они ночью сели на утлое суденышко, уже стоявшее под парусами. Когда же я, прознав о том, на крыльях негодования прилетел на берег и обнаружил, что они уже около суток тому назад улетели на крыльях ветра, то, не помня себя от ярости, охваченный жаждой мести, без дальних размышлений сел на этот корабль и помчался за ними в погоню, но не на правах и с пышною свитою государя, а на правах оскорбленного частного лица.
Я обнаружил их на десятый день, на острове, именуемом Огненным3, захватил врасплох и, сковав, повез обратно в Данею, дабы суд скорый и правый определил им меру наказания. Всё это сущая правда; преступники налицо и поневоле ее свидетельствуют; я — король даней- ский, и я обещаю вам сто тысяч золотых, но только с собой у меня денег нет; я даю слово уплатить их вам потом или послать, куда прикажете. Если же вам моего слова недостаточно, то для пущей верности переведите меня на ваш корабль, а на моем корабле — впрочем, он теперь уже не мой, а ваш, — пошлите за деньгами кого-либо из моих слуг в Данею, и он вам их доставит куда угодно. Вот всё, что я хотел сказать».
Мои товарищи, переглянувшись, предоставили слово мне, хотя в этом не было никакой необходимости, ибо я по праву капитана не только мог, но и должен был ответить за всех. Но чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я злоупотребляю властью, которою рыбаки облекли меня добровольно, рассудил я за благо обменяться мнениями с Карино, Солерсио и еще кое с кем. И вот что ответил я королю:
«Государь! Мы с оружием в руках ворвались на твой корабль не в корыстных и не в честолюбивых целях — мы разыскиваем разбойников, мы хотим наказать похитителей и разгромить пиратов, ты же с подобного рода людьми ничего общего не имеешь, а потому оружие наше жизни твоей не угрожает; более того: если ты в нем нуждаешься,


200
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
то мы рады тебе послужить и послужим всенепременно. Мы изъявляем тебе благодарность за тот щедрый выкуп, который ты нам предложил, однако мы освобождаем тебя от данного тобою слова, ибо ты не пленник, значит, ты не обязан платить за себя выкуп. Следуй с богом своим путем, мы же вот о чем тебя просим: на радостях, что из встречи с нами ничего худого для тебя не произошло, прости обидчиков своих: величие короля иногда резче означается в милосердии, нежели в строгости ».
Леопольд хотел было поклониться мне до земли, но этому помешала моя учтивость купно с его недугом.
Я попросил его дать нам, если можно, немного пороху, а кроме того, поделиться с нами продовольствием, о чем он в ту же минуту и распорядился.
Еще я ему посоветовал отпустить своих недругов, если только он их не в силах простить, на мой корабль, а я, мол, переправлю их туда, откуда они не смогут причинить ему ни малейшего зла.
Король сказал, что так и сделает, ибо присутствие обидчика способно вновь распалить гнев в сердце обиженного.
Я подал команду без промедления возвратиться на наш корабль, взяв с собой порох и продовольствие, коими наделил нас король. Только хотели мы перевести к нам мужчину и женщину, уже отпущенных на волю и свободных от тяжелого ошейника, как вдруг налетел сильный ветер и разъединил оба судна, и воссоединиться нам уже не пришлось.
С борта моего судна я, возвысив голос, простился с королем, а короля его слуги вынесли на палубу, и он простился с нами, я же сейчас прощусь на время с моею повестью, ибо, прежде чем приступить к рассказу о следующем нашем деянии, я вынужден отдохнуть.


Книга вторая...
201
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ второй книги
СЕМ СЛУШАТЕЛЯМ понравилось, как Пе- риандр рассказывает о необыкновенных своих странствиях, — всем, кроме Маврикия; Маврикий же сказал на ухо своей дочери Трансиле:
— Я полагаю, Трансила, что Периандр мог бы в более коротких словах и не прибегая к таким длинным оборотам речи рассказать нам о поворотах в его судьбе. Ни к чему было так подробно описывать гребное соревнование да еще и сватать рыбаков, ибо те эпизоды, которые служат для украшения истории, не должны быть столь же велики, как сама история1. Просто-напросто Периандр захотел нам показать, до чего он даровит и до чего изысканно умеет он выражаться.
— Очень может быть, — согласилась Трансила. — Но только, по- моему, как бы он ни говорил — подробно или сжато, — всё у него выходит складно, всё возбуждает любопытство.
Однако ж ни у кого не вызывал он такого любопытства, как у Син- форосы, что, впрочем, кажется, было уже нами замечено, — каждое слово Периандра с такой силой запечатлевалось в ее памяти, словно оно вылилось не из его, а из ее души.
Бессвязные мысли Поликарпа отвлекали его от повести Периандра; ему хотелось, чтобы Периандру больше не о чем было рассказывать, оттого что ему, Поликарпу, многое еще оставалось сделать; между тем надежда на близкое счастье волнует сильнее, нежели надежда смутная и отдаленная. Зато Синфоросе так хотелось дослушать конец Периан- дровой истории, что она настояла на том, чтобы все еще раз собрались на другой день, и на другой день Периандр возобновил прерванный рассказ в следующих выражениях:
— Взгляните, сеньоры, мысленным оком2 на моих моряков, на моих приятелей и воителей, стяжавших себе славу, но не злато, а теперь обратите мысленный взор на меня: я подозревал, что бескорыстие мое не пришлось рыбакам по сердцу, и хотя я не захватил в плен Леопольда,


202
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
исполняя не только свою волю, но и волю всей команды, однако ж нрав не у всех людей одинаков, а потому я вполне мог опасаться, что не все мною довольны, ибо сто тысяч золотых (сумма выкупа, которую обещал уплатить за себя Леопольд) на полу, дескать, не валяются; того ради я держал к ним такую речь:
«Друзья мои! Пусть никто из вас не огорчается, что мы упустили случай получить большие деньги, предложенные нам королем. Да будет вам известно, что унция доброй славы весит больше, нежели фунт жемчуга: это вполне понимает тот, кто уже вкусил блаженство от сознания, что о нем идет молва добрая. Славен тот бедняк, коего обогащает добродетель, и наоборот: богач, погрязший в пороках, может быть и бывает обесславлен. Бескорыстие — одна из самых похвальных добродетелей, порождающих славу добрую. Всё это истинная правда, ибо нет такого щедрого человека, о котором отзывались бы дурно, как нет такого скупца, о котором отзывались бы с похвалой».
Видя, что рыбаки слушают меня с удовольствием, о чем свидетельствовали веселые их лица, я собирался говорить долго, как вдруг слова замерли у меня на устах: невдалеке я различил корабль, лавировавший впереди нас.
Я скомандовал бить тревогу, корабль наш на всех парусах пустился за ним в погоню, не в долгом времени мы очутились от него на расстоянии пушечного выстрела, и тогда мы дали холостой залп, дабы он убавил парусов; нас послушались и, нимало не медля, убрали паруса.
Когда же мы приблизились к кораблю, предо мной открылось одно из самых страшных зрелищ, какое только можно себе вообразить: я увидел более сорока человек, повешенных на реях. Ужас объял меня. Как же скоро наш корабль подошел к тому вплотную и мои моряки, не встречая сопротивления, прыгнули туда, то обнаружили, что вся палуба залита кровью и завалена телами: у одних были отсечены головы, у других отрублены руки; кто истекал кровью, кто издавал предсмертные хрипы; иные тихо стонали, иные кричали на крик.
Эта резня и побоище учинены были, должно полагать, во время трапезы: в крови плавали разные кушанья, тут же валялись разбитые стаканы, на палубе стоял смешанный запах вина и крови.


Книга вторая...
203
Перешагивая через убитых, нечаянно наступая на раненых, мои рыбаки продвигались дальше и наконец обнаружили на баке двенадцать прекраснейших женщин, выстроившихся в ряд, впереди стояла еще одна женщина, по-видимому, их командирша, в новой кожаной кирасе, вычищенной до зеркального блеска3, — хоть смотрись в нее; еще на этой женщине был защищающий горло нагрудник, набедренника же и наручней она не носила, зато на голове у нее был шишак, представлявший собою свернувшуюся клубком змею4, украшенную множеством самоцветных камней; в руках женщина держала дротик, утыканный сверху донизу золотыми гвоздиками, с длинным острым блестящим стальным наконечником; и такой у этой женщины был боевой и воинственный вид, что мои моряки сдержали свой гнев и в изумлении на нее уставились.
Я перешел со своего корабля на этот, чтобы получше ее рассмотреть, как раз в ту минуту, когда она обратилась к моим морякам с такими словами:
«По всей вероятности, этот малочисленный женский отряд вызывает у вас, моряки, не столько чувство страха, сколько чувство изумления; нас же, после того как мы отомстили обидчикам нашим, уже ничто не испугает. Если вы жаждете крови, то нападайте на нас и пролейте нашу кровь — вы можете отнять у нас жизнь, но не честь, а за спасение чести и умереть не жаль. Зовут меня Сульпицией;5 я племянница битуанского короля Кратила;6 дядя мой выдал меня замуж за досгоименитого Лам- пидия, принадлежавшего к роду славному и наделенного всеми дарами природы и Фортуны. Мы с моим супругом ехали повидаться с моим дядей, королем Крагилом, и смели думать, что мы в безопасности, коль скоро нас сопровождают нами облагодетельствованные вассалы и слуги. Однако женская красота и вино, от коих помрачаются умы светлейшие, заставили их позабыть о долге — чувство долга уступило в их душе место вожделению. Ночью они упились до того, что многих из них свалил сон; те же, кто устоял на ногах, дерзнули поднять руку на моего мужа и умертвили его — с этого они начали приводить в исполнение злодейский свой умысел. Каждому человеку, однако ж, свойственно защищать свою жизнь; того ради и мы, порешив, что если уж умирать,


204
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
так умирать отмщая, приняли оборонительное положение. И, воспользовавшись тем, что злоумьпиленники были пьяны и в действиях своих осторожности не соблюдали, вырвали у некоторых из них оружие и с помощью слуг, не предававшихся Бахусу, ударили на них, о чем свидетельствуют груды тел на палубе, а затем, дабы в полной мере утолить наше чувство мести, мы увешали мачты и реи теми самыми плодами, которые вы на них сейчас видите. Мы повесили всего сорок человек, но будь их даже сорок тысяч, их ожидала бы такая же точно участь, ибо они почти, а вернее совсем, не сопротивлялись, нас же гнев побуждал на эту жестокость, если только наш поступок можно назвать жестокостью. Я везу с собою много сокровищ, и я вам их подарю; впрочем, вы властны у меня их просто-напросто отобрать, но я могу только сказать, что я с радостью вам их отдам. Возьмите же их, сеньоры, чести же нашей у нас не отнимайте: она вас не обогатит, а лишь обесславит».
Речи Сулышции до того пришлись мне по нраву, что будь я даже самый заправский корсар, и то бы, кажется, смягчился.
Тут один из рыбаков заметил:
«Убей меня Бог, если доблестный наш капитан снова не выкажет свое великодушие, как в случае с королем Леопольдом. В самом деле, сеньор Периандр: отпустите с миром Сульпицию, мы же удовольствуемся радостным сознанием, что побороли в себе низменные побуждения».
«Да будет так, — сказал я, — раз что вы, друзья, этого хотите. Прошу вас помнить, что такие поступки Небо без щедрой награды не оставляет, как не оставляет оно безнаказанными поступки дурные. Приказываю вам освободить эти деревья от столь нечистых плодов и надраить палубу; что же касается этих сеньор, то не только освободите их, но и изъявите готовность быть к их услугам».
Рыбаки начали приводить мой приказ в исполнение, а Сульпиция, пораженная как громом, поклонилась мне до земли; у нее был такой вид, словно она не отдавала себе отчета, что вокруг нее происходит, и не могла вымолвить в ответ ни единого слова, — она лишь попросила одну из своих придворных дам пойти сказать, чтобы сюда принесли сундуки с деньгами и с драгоценностями.


Книга вторая...
205
Придворная дама исполнила ее желание, и в тот же миг, точно по волшебству, точно свалившись с неба, явились моему взору сундуки, полные денег и драгоценностей. Сульпиция открыла сундуки, и глазам рыбаков представились содержавшиеся в сундуках сокровища, коих блеск, может быть, да не может быть, а наверное, некоторых из них ослепил и заставил раскаяться в своем бескорыстии, ибо одно дело — отказаться от того, на что ты мог лишь надеяться, и совсем другое дело — отказаться от того, чем ты обладаешь и что ты держишь в руках.
Сульпиция достала дивное золотое ожерелье, сверкавшее вставленными в него драгоценными камнями.
«Возьми себе на память, доблестный капитан, эту дивную вещь, — сказала она, — ее дарит тебе от души несчастная вдовица, которая еще вчера пребывала на вершине благополучия, ибо находилась под крылышком у своего супруга, а ныне отдана на милость твоих моряков, — раздай же им мои сокровища, ибо не зря говорит пословица: казна и скалу сокрушает».
«Дары столь высокой особы должно принимать как особую милость», — отвечал я и, взяв ожерелье, приблизился к моим морякам.
«Друзья мои и сподвижники! — обратился я к ним. — Эта драгоценная вещь теперь моя. Я волен располагать ею как своей собственной, но раз что этому ожерелью цены нет, то кому-нибудь одному владеть ею негоже. Пусть кто-нибудь из вас возьмет ее и хранит, а найдя покупателя, продаст и деньги разделит между всеми, а что великодушная Сульпиция предлагает вам, того вы не трогайте, и за благородный этот поступок вы стяжаете себе вечную славу на Небесах».
Тогда один из рыбаков сказал:
«Отважный капитан! Ты мог бы нам этого и не говорить: ты же знаешь, что мы твои единомышленники. Верни ожерелье Сульпиции: та слава, которую ты нам пророчишь, дороже любых ожерелий и всех земных благ».
Ответ рыбаков меня бесконечно обрадовал, Сульпиция же была потрясена их бескорыстием. Она обратилась ко мне с просьбой дать ей двенадцать воинов и моряков из числа сподвижников моих, чтобы они охраняли ее в пути и чтобы они отвели ее корабль в Битуанию.


206
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Я исполнил ее просьбу, те же двенадцать, которых я для нее отобрал, были счастливы одним сознанием, что они делают доброе дело.
Сульпиция снабдила нас дорогими винами и изрядным количеством консервов7, в коих мы как раз ощущали недостаток.
Ветер дул благоприятный для путешествия Сулъпиции, равно как и для нашего путешествия, не имевшего определенной цели.
Мы простились с нею; она попросила меня, Карино и Солерсио назвать себя, каждому из нас троих протянула для поцелуя руку, а затем полными слез глазами обвела других рыбаков, и то были слезы радости и слезы скорби: скорби — оттого что ее супруг убит, радости — оттого что те, кого она приняла вначале за разбойников, отпустили ее с миром, и тут мы с нею расстались и разлучились.
Я забыл вам сказать, что я возвратил Сулъпиции ожерелье, и она в конце концов уступила моей настойчивости и взяла его обратно, однако ж сперва это показалось ей даже слегка обидным: она подумала, что ожерелье мне не понравилось и оттого, мол, я его возвращаю.
Посовещавшись с рыбаками, какой нам взять курс, мы порешили отдаться на волю ветра, оттого что все корабли, находившиеся тогда в море, могли идти только в одном направлении, или же, если ветер для них был неблагоприятен, они ложились в дрейф до тех пор, пока ветер не становился благоприятным.
Между тем настала ночь, ясная и тихая, и я, подозвав рыбака, который у нас на корабле исполнял обязанности и штурмана и лоцмана, расположился вместе с ним на баке и внимательным взором окинул небесный свод.
— Бьюсь об заклад, — шепнул тут Маврикий дочери своей Транси- ле, — что Периандр примется сейчас описывать всю небесную сферу, как будто течение светил имеет прямое отношение к его рассказу? По правде говоря, я не чаю, как дождаться той минуты, когда он кончит, ибо в чаянии и ожидании скорого отъезда я не желаю долее здесь задерживаться единственно ради того, чтобы узнать, какие звезды суть звезды неподвижные, а какие суть блуждающие8, тем более что всё это я знаю лучше его.


Книга вторая...
207
А пока Маврикий и Трансила перешептывались, Периандр собрался с духом и возобновил свой рассказ.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ второй книги
О И М И товарищами стали мало-помалу овладевать сон и безмолвие, я же принялся расспрашивать лоцмана о многих необходимых вещах, к науке мореплавания относящихся, как вдруг на корабль обрушился не дождь, а настоящий ливень: казалось, будто ветер взметнул ввысь все морские волны и с вышины низвергнул их на нас.
Охваченные тревогою, моряки вскочили и оглянулись по сторонам — небо, однако ж, было ясное, бури не предвещавшее, и это поразило нас и устрашило.
Лоцман же мне сказал:
«Верно, это вот что за дождь: то огромные рыбы, так называемые кораблекрушительницы1, выливают воду из отверстий, которые у них под глазами. Ежели я прав, то наше дело плохо. Нужно выпалить из всех пушек и напугать их».
Но тут на моих глазах поднялась и просунулась на корабль какая-то страшная змея2, схватила одного из моряков, забрала его всего в пасть и, не разжевывая, проглотила.
«То кораблекрушительницы, — подтвердил лоцман. — Стрелять в них можно боевыми зарядами, а можно и холостыми. Бить их бесполезно — я вам уже говорил: их отгонит грохот».
Моряки растерялись, съежились, не смели встать во весь рост из боязни, как бы эти страшилища на них не бросились. Храбрецы всё же нашлись: одни палили из пушек, другие кричали истошными голосами,


208
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
третьи сильной струей из насоса отражали водяной смерч, низвергавшийся на корабль. Словно от мощной вражеской армады, мы на всех парусах уходили от этой опасности — самой грозной из тех, что до сих пор возникали пред нами.
На исходе следующего дня мы завидели остров, никому из нас не знакомый, и порешили к нему пристать и всем заночевать на корабле, с тем чтобы утром пополнить запас пресной воды.
Мы убрали паруса и, бросив якоря, расположились на отдых и ко сну; сон же, тихий и ласковый, скоро овладел усталыми нашими членами.
И вот мы все сошли на приветный берег3, коего дивный песок составляли, казалось, бисеринки и крупицы золота.
Мы проникли вглубь острова, и тут глазам нашим явился травянистый луг4, не просто зеленый, а изумрудно-зеленый, в зелени коего текли не просто прозрачные воды, но потоки расплавленного алмаза: виясь по всему лугу, они напоминали хрустальных змеек.
Затем мы приблизились к купам дерев различных пород, и деревья те были до того красивы, что при одном взгляде на них мы возрадовались духом и возвеселились душой. С ветвей иных дерев свешивались не то гроздья рубинов, похожих на вишни, не то гроздья вишен, похожих на рубины; иные были усыпаны яблоками, коих одна половинка напоминала розу, а другая — драгоценный топаз; шаг шагнешь — смотришь: вон на том дереве висят пахнущие амброю груши цвета закатного неба. Словом сказать, все известные нам плоды здесь уже в ту пору созрели, не считаясь со временем года, ибо здесь была вечная весна, вечное лето, вечное бабье лето, но только без его обычной грусти, вечная осень, но только отрадная и благодатная.
То, что мы видели пред собою, ласкало все наши пять чувств: глаз радовался разлитой кругом прелести и красоте; слух пленялся журчаньем родников и ключей, увеселялся безыскусственным пеньем множества птичек, без устали порхавших с дерева на дерево, с ветки на ветку, но не отлетавших прочь: казалось, что они здесь в плену, что на волю им не упорхнуть и что они к ней и не стремятся; обонянье наше услаждалось благоуханьем трав и цветов; вкус восхищали плоды; наконец,


Книга вторая...
209
осязание наше тешилось прикосновением к нежнейшим этим плодам: мы словно держали в руках жемчужины Юга, алмазы Индии, злато Тибра5.
— Жаль, что Клодио убили, — сказал Ладислав тесло своему Маврикию. — Он бы показал Периандру, как нужно описывать природу.
— Полно! — сказала мужу своему Трансила. — Что ты там ни говори, Периандр — изрядный рассказчик.
А между тем, как уже было нами замечено, если Периандр видел, что слушатели начинают переговариваться, то непременно делал передышку, ибо длинная повесть, даже если она сама по себе и хороша, вместо того чтобы доставлять удовольствие слушателям, надоедает им.
— Всё, что я вам сейчас рассказал, — это еще не диво, — после перерыва продолжал Периандр, — а вот то, что мне еще осталось досказать, трудно обнять умом, трудно этому поверить, как бы ни были расположены к рассказчику слушатели. Напрягите же, сеньоры, ваше воображение и представьте себе, что вы слышите, как то явственно слышали мы, что из расселины скалы исходят нежащие слух звуки музыки, которым мы как зачарованные внимали. Вслед за тем из расселины выехала повозкаf не сумею вам сказать, из чего она была сделана, видом же своим она напоминала потерпевший крушение, потрепанный бурей корабль. Влекли повозку двенадцать громадных обезьяноподобных сладострастных животных7. В повозке находилась прекрасная дама в богатом разноцветном уборе, в венке из амариллисов и печальных олеандров8. Опиралась она на черный посох, к коему было прикреплено нечто вроде дощечки или же щита, на котором было написано: «Чувственность». За ней показались прелестные девушки с музыкальными инструментами в руках; они извлекали из них то веселые, то печальные, но одинаково сладкие звуки.
Мы с моими товарищами оцепенели — мы превратились в безгласные изваяния.
Ко мне приблизилась сама Чувственность и голосом сердитым и вместе ласковым заговорила:
«За то, что ты меня не жалуешь, благородный юноша, ты простишься если не с жизнью, то, во всяком случае, с земною радостью».


210
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
И, сказавши это, она проследовала дальше, а девушки-музыкантши отбили у меня, если можно так выразиться, человек семь или восемь моряков, увели их с собой и следом за своею госпожой скрылись в расселине.
Я было хотел обменяться впечатлениями с моими спутниками, но этому помешало коснувшееся нашего слуха пение, однако ж голоса то были не такие, как у только что мимо нас прошедших: то были голоса более тихие и нежные, — это пели прелестные с виду девушки, — о том, что то были девушки, можно было судить по их манере держаться, а главное — по их предводительнице, ибо впереди шествовала сестра моя Аурисгела, и когда бы я не был так взволнован в тот миг, я бы не удержался от похвалы ее неземной красоте. Чего бы я тогда не дал за такую счастливую встречу! Я бы и жизни своей не пожалел, если б только лишиться жизни не значило бы вновь утратить столь неожиданно обретенное счастье.
Одна из двух девушек, шедших справа и слева от моей сестры, обратилась ко мне с такими словами:
«Ты видишь пред собой Скромность и Стыдливость, двух подружек и товарок Непорочности9, которая ныне пожелала принять обличье твоей любимой сестры Ауристелы, и мы не оставим ее до тех пор, пока не окончится благополучно многотрудное ее паломничество в Вечный город — Рим».
Тут я, столь приятною вестью обрадованный, столь дивным зрелищем очарованный, величием и сказочною необычностью всего этого странного и невиданного приключения восхищенный, возвысил было голос, дабы выразить словами то блаженство, которое я ощущал в душе, и воскликнуть: «О единственные утешительницы души моей! О драгоценные сокровища, которые я обрел на свое счастье! Мир и радость да пребудут с вами во всякое время!»10 — но в это самое мгновенье под влиянием охватившего меня сильного чувства я пробудился, чудное видёние исчезло, и я снова очутился на корабле, спутники же мои все до одного оказались налицо.
— Так то был сон, сеньор Периандр? — спросила Консганса.
— Сон, — отвечал Периандр, — счастье мне видится только во сне.


Книга вторая...
211
— А я уж хотела спросить сеньору Ауристелу, где же она всё это время была, — заметила Консганса.
— Мой брат так правдоподобно рассказал свой сон, что я невольно подумала: а может, это и правда? — молвила Ауристела.
— Такова сила воображения, — пояснил Маврикий. — Врезаясь в него с силою необычайною, впечатления удерживаются и остаются в памяти, и вымысел мы склонны принимать за истину.
Арнальд не произнес ни слова; он всё время молча наблюдал за выражением лица Периандра и за теми движениями, коими он сопровождал свою речь, однако ж ничто не подтверждало и ничто не рассеивало сомнений, которые заронил ему в душу покойный Клодио: для него продолжало оставаться загадкой, точно ли Периандр и Ауристела брат и сестра.
Обратился же он к Периандру с такими словами:
— Рассказывай дальше, Периандр, но только не описывай нам своих сновидений: страждущему человеку постоянно снятся долгие и бессвязные сны. К тому же несравненная Синфороса ждет не дождется, когда же ты наконец объявишь, откуда ты прибыл впервые на этот остров в тот день, что ознаменовался для тебя победой в состязаниях, которые устраиваются в годовщину избрания ее отца королем.
— Мне снился сон столь отрадный, — снова заговорил Периандр, — что я позабыл одно правило, а именно: всякая повесть долженствует быть сжатой и нерастянутой, отступления же в ней ни к чему не служат.
Поликарп, и взорами и мыслями прикованный к Аурисгеле, хранил молчание и почти, или, вернее, совсем, не слушал Периандра, а Периандр, поняв, что длинная его повесть некоторых слушателей утомила, дал себе слово сократить ее и в дальнейшем избегать многословия. Так вот что рассказал он дальше:


212
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ второй книги.
Периандр продолжает рассказывать свою историю
Т А К, я пробудился и, посовещавшись с товарищами, какой нам курс взять, принял решение идти по воле ветра: ведь мы гнались за корсарами, а корсары никогда не ходят против ветра, значит, рассудили мы, так у нас больше вероятия их обнаружить. Простодушие же мое дошло до того, что я спросил Карино и Солерсио, не видали ли и они во сне своих жен и сестру мою Ауристелу. Мой вопрос насмешил их, и они пристали ко мне и потребовали, чтобы я рассказал им свой сон.
В течение двух месяцев, что мы пробыли в море, ничего существенного с нами не произошло, не считая того, что мы очистили море более чем от шестидесяти корсарских кораблей1, а как суда эти были именно корсарские, то мы всё ими награбленное нагрузили на наш корабль и таким образом набили его уймой всевозможных пожитков, чему товарищи мои были весьма рады, и при этом они не считали, что превратились из моряков в пиратов: ведь они воровали только у воров и грабили только награбленное.
Но вот как-то ночью на нас налетел сильный ветер, да так неожиданно, что мы не успели убрать паруса, даже не успели убавить их, и ветер надул их и потом всё время нас подгонял, так что мы принуждены были месяц с липшим идти одним и тем же курсом; лоцман же мой, приняв в расчет высоту полюса в том месте, где на нас налетел ветер, и подсчитав, сколько лиг2 проходим мы в час и сколько дней мы идем, пришел к заключению, что прошли мы всего около четырехсот лиг. Затем лоцман, еще раз измерив высоту полюса, обнаружил, что мы находимся под Полярной звездой, близ Норвегии, и голосом громким и крайне унылым возгласил:
«Горе нам! Если только ветер не даст нам возможности повернуть и пойти другим путем, то на этом пути прервется наш жизненный путь: ведь мы находимся в Ледовитом, то есть в замерзающем, море3 и нас здесь может затереть льдами».


Книга вторая...
213
При этих словах мы почувствовали, что корабль бортами и килем ударяется о подвижные скалы: это означало, что море уже начинает замерзать, и ледяные горы, выраставшие из воды, затрудняли ход корабля. Мы поспешили убрать паруса, чтобы корабль не наскочил на льдину и не получил пробоину, а затем на протяжении суток лед сковывал море и наконец сковал, да так прочно, что мы оказались сдавленными и зажатыми льдом, и наш корабль напоминал теперь драгоценный камень, вделанный в кольцо. В то же время мы почувствовали, что все наши члены коченеют, сердца преисполняются отчаяния, а в душе шевелится страх при одной мысли о грозящей нам близкой опасности. Мы отдавали себе ясный отчет, что нам осталось жить на свете ровно столько дней, на сколько нам достанет продовольствия, — вот почему мы навели в распределении продовольствия строжайший порядок и стали выдавать его так скупо, в таком ничтожном количестве, что очень скоро нас всех начал мучить голод.
Сколько ни оглядывались мы по сторонам, ничего утешительного взору нашему не открылось, за исключением, впрочем, какой-то черной громады, которая находилась примерно в шести—восьми милях от нас. Однако ж мы скоро догадались, что это корабль, товарищ наш по несчастью, попавший в ледовый плен.
Надвинувшаяся на нас опасность показалась мне хуже и грознее тех бесчисленных смертельных опасностей, какие надо мной до сих пор нависали, ибо неодолимый страх и длительный ужас терзают душу сильнее, нежели кончина внезапная: в скорой смерти находят успокоение все страхи и ужасы, которые она же с собою и несет, хотя они неумолимы, как сама смерть. И вот та смерть, которая грозила нам, — медленная голодная смерть, — толкнула нас если и не на отчаянный, то, во всяком случае, на безрассудный шаг, а именно: приняв в соображение, что когда съестные припасы подойдут к концу, то мы умрем мучительнейшею из всех смертей, какие только может представить себе человеческое воображение, мы рассудили за благо сойти с нашего корабля и двинуться по льду к другому: а вдруг мы сумеем — не добром, так силою — чем-нибудь там поживиться?
Замысел свой мы не замедлили привести в исполнение, и немного спустя воды Ледовитого моря почувствовали, как по ним, словно посу¬


214
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ху, шагает небольшой отряд смельчаков, впереди коего, скользя, падая и вновь подымаясь, шел я; когда же мы приблизились к кораблю, то оказалось, что он такой же величины, как наш. На палубу высыпали моряки: они пытливо вглядывались в нас, стараясь угадать цель нашего прихода; наконец один из них крикнул:
«Что вам здесь надобно, отчаянный вы народ? Зачем вы сюда пришли? Вы хотите ускорить нашу погибель или же умереть вместе с нами? Возвращайтесь на свой корабль. Если же у вас кончилось продовольствие, грызите такелаж, пихайте себе в рот просмоленные щепки, а на нас не надейтесь: прежде должно позаботиться о себе, а потом уже о других. Говорят, что сквозь лед нельзя будет пробиться еще два месяца; пропитания же нам хватит на две недели — посудите, разумно ли делить его с вами».
Я же ему на это ответил так:
«В минуты тяжких испытаний разум человеческий идет напролом. Ничего заветного для него уже не существует, никаких запретов для него нет. Пустите нас к себе на корабль по доброй воле — мы присоединим к вашим запасам свои и станем делить их по-братски, а не то нужда заставит нас взяться за оружие и применить силу».
Я ему так ответил, полагая, что он нарочно преуменьшил количество оставшегося у них продовольствия, на корабле же, приняв в рассуждение численное свое превосходство, а равно и выгодность своей позиции, не испугались наших угроз и не вняли нашим мольбам; этого мало: команда взялась за оружие и приготовилась к обороне. Тогда мои сподвижники с решимостью отчаяния, превратившей сих удальцов в сверхудальцов, почувствовавших прилив отваги и мужества, ринулись к кораблю и, ворвавшись на палубу, без всяких потерь, если не считать полученных кое-кем легких ранений, овладели судном. Тут кто- то из моих моряков предложил перебить всех наших недругов поголовно: так, мол, у нас будет больше боевых припасов и меньше голодных ртов. Я же против этого восстал, и, как видно, Небо меня одобрило, ибо оно оказало мне помощь в моем противоборстве, но об этом я расскажу потом, а пока да будет вам известно, что корабль этот принадлежал корсарам, тем самым корсарам, которые похитили мою сестру и двух повенчанных рыбачек.


Книга вторая...
215
Удостоверившись в том, я громко воскликнул:
«Разбойники! Вы из нашего тела вынули душу, вы отняли у нас жизнь. Что вы сделали с моею сестрою Ауристелой, с Сельвианой и Леонсией, в ком полагали всё свое счастье добрые мои друзья Карино и Солерсио?»
На это мне один из корсаров ответил так:
«Рыбачек, про которых ты толкуешь, наш ныне покойный капитан продал датскому принцу Арнальду».
— То правда, — подтвердил Арнальд. — Я купил у пиратов Аурисге- лу, ее кормилицу Клелию и еще двух прелестных девушек по цене, не соответствовавшей великим их достоинствам.
— Господи Боже! — воскликнул тут Рутлио. — Каким извилистым, каким кружным путем движется необыкновенная твоя история, Пе- риандр!4
— Не томи ты нас, столь же правдивый, сколь и приятный рассказчик, говори скорее: что же дальше? — взмолилась Синфороса. — Ведь мы так за тебя волнуемся!
— Ну что ж, постараюсь быть кратким, — отвечал Периандр, — если только большие события можно изложить в немногих словах.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ второй книги
АТЯНУВШАЯСЯ история Периандра была страх как не по душе Поликарпу: он хоть и в одно ухо впускал, в другое выпускал то, что говорил Периандр, а всё же рассказ Периандра мешал ему сосредоточиться и обдумать, как бы устроить так, чтобы Аури- стела осталась здесь, на острове, и в то же время не повредить себе во мнении народа, который знал своего короля за чело¬


216
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
века великодушного и справедливого. Поликарп мысленно взвешивал степень знатности своих гостей: его явно затмевал принц датский Ар- нальд, которого никто не избирал в принцы, но который являлся таковым по праву престолонаследия; в том, как держал себя Периандр, в его осанке, в изяществе его манер угадывался человек не простой; наружность Ауристелы также указывала на благородство ее происхождения. Поликарпу хотелось достигнуть венца своих мечтаний легко и просто, не прибегая ни к каким уловкам и хитростям, отгородившись от всяких толков и пересудов завесою брачного союза, ибо хотя почтенный его возраст мешал ему вступить в брак, а всё же вступление в брак могло служить ему некоторым оправданием: ведь в любом возрасте лучше жениться, нежели страстью томиться. Его мучили и подстрекали те самые вожделения, какие подстрекали и терзали злокозненную Се- нотью, и между ними двумя был такой уговор, что Поликарп осуществит свое намерение, прежде чем все еще раз соберутся послушать Периандра, осуществит же он его следующим образом: на третью ночь в городе начнут бить фальшивую тревогу; дворец будет подожжен с трех, а то и со всех четырех сторон; его обитателям поневоле придется искать укрытия; неизбежно подымутся суматоха и переполох, и вот во время этой кутерьмы люди, заранее подученные, похитят юношу Антонио и прекрасную Ауристелу; дочери же своей Поликарпе король наказал, чтобы она из добрых чувств вовремя предупредила Арнальда и Периандра о грозящей опасности, ни слова, впрочем, не говоря им о готовящемся похищении, — ей вменялось в обязанность лишь указать им путь к спасению, а именно: пусть, мол, они бегут к морю, а на море их будет ждать трехмачтовое судно.
Наконец настала роковая ночь, ровно в три часа забили тревогу, и тревога эта взбудоражила и переполошила весь город. Вспыхнул пожар, к коему присоединился пожар, бушевавший в груди у короля. К Арнальду и Периандру прибежала нимало не взволнованная — напротив, совершенно спокойная Поликарпа, дабы исполнить волю своего влюбленного и коварного отца, коего все мысли были направлены к тому, чтобы оставить здесь Ауристелу и юношу Антонио, но так, чтобы не оставить порочащих его улик. Выслушав Поликарпу, Арнальд и Пе-


Книга вторая...
217
риандр нимало не медля позвали Аурисгелу, Маврикия, Трансилу, Ла- дислава, Антонио-отца, Антонио-сына, Риклу, Констансу и Рутилио, а затем, поблагодарив Поликарпу за предуведомление и пустив мужчин вперед, они, сбившись в кучу, вышли из дворца, и открылся им свободный путь к морю и к беспрепятственной погрузке на трехмачтовое судно, коего лоцман и матросы были предуведомлены и подкуплены Поликарпом, от которого они получили наказ: едва лишь некие люди — по виду беглецы — взойдут на их корабль, они, не теряя ни минуты, выходят в открытое море и не останавливаются до самой Англии или же до какого-либо другого, более отдаленного, пункта.
Среди нестройного говора, среди криков: «Пожар! Пожар!», среди вспышек огня, который словно знал, что ему дана воля свирепствовать самим владельцем дворца, крадучись бродил Поликарп и высматривал, удалось ли похищение Ауристелы, меж тем как на похищение Антонио возлагала все свои надежды колдунья Сенотья. Когда же король удостоверился, что все до одного человека благополучно погрузились на корабль, о чем ему доложили и о чем ему всё время твердил внутренний голос, то поспешил отдать приказ, чтобы со всех бастионов и со всех кораблей, стоявших на рейде, артиллерия била по отошедшему судну, на котором находились беглецы, и тут к шуму пожара примешался грохот пальбы, а горожан, недоумевавших, кто это на них напал и что же это такое творится, объял ужас.
В это время влюбленная Синфороса, не подозревавшая о злоумышлении своего отца, понадеявшись на то, что ее спасут ноги, и черпая бодрость духа в неведении, неуверенною и робкою стопою поднялась на высокую дворцовую башню: ей казалось, что здесь огонь не достанет ее, тогда как самый дворец пожирало пламя. На той же самой башне очутилась и Поликарпа; она рассказала ей о бегстве гостей с такими подробностями, как будто это всё происходило у нее на глазах, и от таковых вестей Синфоросе сделалось дурно, а Поликарпа пожалела, что всё это ей сообщила.
Между тем на небе разгорелась радостная заря, возбудившая в людях надежду при ее свете открыть причину, а может статься, совокупность причин ужасного бедствия, в душе же у Поликарпа ночь лютей¬


218
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
шей тоски стала еще темнее. Сенотья кусала себе локти и проклинала неверное свое искусство и предсказания окаянных своих наставников. Синфороса всё не приходила в себя, а сестра плакала над ней и всеми силами старалась привести ее в чувство. Наконец Синфороса опомнилась; устремив взгляд на взморье и разглядев бегущий по волнам корабль, уносивший от нее часть ее души, и притом лучшую часть, она, подобно обманутой Дидоне, оплакивавшей беглеца Энея1, воссылая вздохи к небу, роняя слезы на землю, стенаниями оглашая воздух, заговорила:
— О прекрасный гость! Ты, на мое несчастье, приплыл к этим берегам, хотя ты и не обманул меня, ибо я не имела счастья услышать из твоих уст любовные речи, коими ты улещал бы меня! Убери паруса или хотя бы убавь их, чтобы я подольше могла провожать глазами корабль твой: мне приятно смотреть на него, оттого что на нем находишься ты. Знай, повелитель мой: ты бежишь от той, кто мысленно следует за тобою, ты удаляешься от той, кто стремится к тебе, ты пренебрегаешь тою, кто тебя обожает. Я, королевская дочь, почла бы за счастье быть твоею рабою. Если моя краса тебя не прельщает, тебя вознаградит пыл моей страсти. Пусть тебя не пугает, что весь город в огне: воротись — и тогда пламя пожара превратится в потешные огни на торжестве в честь твоего возвращения. Мои сокровища, торопкий беглец, хранятся в таком месте, где огонь их не достанет, сколько бы он к ним ни подбирался, ибо силы небесные хранят их для тебя.
Тут она обратилась к сестре своей.
— Тебе не кажется, сестра, что он убавил парусов? — спросила она. — Тебе не кажется, что корабль замедлил ход? Боже мой! Если бы Пе- риандр одумался! Боже мой! Если б канат моей воли удержал его корабль!
— Не обольщайся, сестра! — молвила Поликарпа. — Желания и обольщения часто бывают связаны меж собой неразрывно. Корабль уходит вдаль, и канату воли твоей, как ты выражаешься, его не удержать, — напротив того: дуновение непрестанных твоих воздыханий его подгоняет.
Тут к ним присоединился их отец король Поликарп и, так же как и его дочь, с высокой башни стал следить глазами за кораблем, уносив¬


Книга вторая...
219
шим даже не часть его души, но всю его душу, незримо от него отлетавшую.
Его пособники, которые подожгли дворец, теперь усердно тушили пожар. Горожане узнали о причине ночной тревоги, о злостных намерениях короля Поликарпа, о происках и о подстрекательстве колдуньи Сенотьи и в тот же день свергли короля с престола, а Сенотью вздернули на рее. С Поликарпой же и Синфоросой они обошлись так, как они того заслужили, так что Синфороса так и не достигла предела своих желаний, ибо судьба Периандра приготовила ему иную, значительно более счастливую, долю.
Моряки, видя, что всем удалось спастись, горячо благодарили Бога за благополучный исход событий. От них наши путешественники узнали об истинных намерениях коварного Поликарпа; впрочем, они не нашли их столь уж коварными — они усмотрели им оправдание в том, что их породила любовь, а это могло бы послужить оправданием и для более тяжких преступлений; ведь когда душою овладевает любовная страсть, то никакие убеждения и никакие доводы на нее уже не действуют.
Светало, и, хотя ветер дул сильный, море было спокойно. Конечною своею целью путешественники избрали Англию, а там уже каждый волен был собою распорядиться по своему благоусмотрению. Корабль так легко скользил по волнам, что ни у кого не возникало никаких опасений, никто не испытывал страха перед грядущей напастью.
Три дня кряду длилось спокойствие на море, три дня дул попутный ветер, к исходу же четвертого дня ветер разбушевался, море расходилось, и моряки решили, что надвигается страшная буря, ибо коловратность жизни нашей и непостоянство водной стихии — это как бы символ того, что ничего прочного и устойчивого в мире не существует. Однако ж по счастливой случайности, как раз когда моряки пребывали в замешательстве, невдалеке показался остров, и моряки сейчас его узнали и объявили, что это так называемый Отшельничий остров2, при виде коего они мгновенно воспряли духом: им было известно, что там есть целых две бухты, где не то что один, а хоть и двадцать кораблей укроются от всех на свете ветров; коротко говоря, то были надежнейшие, по их мнению, гавани. Еще моряки сообщили, что в одной из пе¬


220
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
щер живет отшельником некий знатный француз по имени Ренат, а в другой пещере живет отшельницею французская сеньора по имени Эусебия и что их история принадлежит к числу необычайнейших.
Желание узнать эту историю и укрыться на случай возможной бури побудило путешественников пристать к острову. Моряки так ловко направили корабль, что он вошел прямо в бухту и благополучно стал на якорь. Арнальд же, узнав, что на всём острове нет ни одной живой души за исключением помянутых отшельника и отшельницы, вознамерился дать Аурисгеле и Трансиле отдохнуть от морского путешествия и с согласия Маврикия, Ладислава, Рутилио и Периандра приказал спустить на воду шлюпку, дабы все могли провести ночь спокойно, на твердой земле, не испытывая качки. Но хотя он и отдал такое приказание, Антонио-отец объявил, что ему, его сыну, Ладиславу и Рутилио лучше остаться на корабле: на неопытных моряков полагаться-де рискованно. Остались же на корабле Антонио-отец, Антонио-сын и, разумеется, все моряки, ибо для моряка нет более твердой почвы, чем просмоленные доски корабельной палубы, а запах рыбы и смолы для них слаще запаха роз, цветов и амарантов3. Те, что приплыли к берегу, укрылись от ветра у подошвы скалы; от холода же их спасал жаркий костер, который они в одну минуту сложили из хвороста. А как они к подобного рода неудобствам приобыкли, то и эту ночь провели без горя, и помог им скоротать ее Периандр: Трансила обратилась к нему с просьбою досказать его историю; он было стал отнекиваться, но к Трансиле присоединились Арнальд, Ладислав и Маврикий; окончательно же сломила его упорство Аурисгела, да и место и время показались ему подходящими, и он продолжал свой рассказ в таких выражениях:


Книга вторая...
221
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ второй книги
ПРАВЕДЛИВО молвят люди, что нет ничего приятнее, нежели в тишине повествовать о буре, нежели в мирное время повествовать об ужасах прошлой войны, нежели, находясь в добром здравии, повествовать о перенесенной болезни; так вот и я в отдохновительные эти часы с приятностью повествую о былых моих горестях; правда, я не могу сказать, что у меня никаких огорчений больше нет, и всё же я осмеливаюсь утверждать, что в сравнении с сонмом испытанных мною великих огорчений ныне я услаждаюсь спокойствием; да ведь это уж так устроен мир: начнет человеку везти — и уж тут одна удача словно подзывает к себе другую, и они к нему идут и идут без конца, и так же точно напасти. Ну, а на мою долю выпало столько мытарств, что, по моему разумению, они уже перешли пределы злополучия, и теперь пора им идти на убыль: ведь если за вершиной бедствий не стоит смерть, представляющая собою верх всяческого злополучия, значит, жди перемен, но то уже будет переход не от плохого к плохому, но от плохого к хорошему и от хорошего к лучшему. И то блаженство, которое я сейчас испытываю оттого, что сестра моя, истинная и настоящая причина всех горестей и радостей моих, со мной, — это блаженство служит мне залогом и ручательством, что впоследствии я достигну венца моих мечтаний.
Так вот, с радостным этим сознанием я возвращаюсь к моему рассказу: на захваченном нами корабле я узнал у побежденных, что они продали мою сестру, двух только что повенчанных рыбачек и кормилицу Клелию тому самому принцу Арнальду, который теперь находится среди нас.
В то время как мои сподвижники были заняты обследованием и подсчетом съестных припасов, остававшихся на затертом льдами корабле, нежданно-негаданно со стороны суши появилось несколько тысяч вооруженных людей. При виде сего полчища мы сами словно заледенели, точно раскинувшееся вокруг нас море. Мы тотчас взялись за


222 Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
оружие — не столько для того, чтобы обороняться, сколько для того, чтобы показать, что мы воинов сих не боимся. Шли они, сами себя ударяя правой ногой по левой пятке;1 от этого толчка они долго катились на одной ноге по льду, затем опять сами себе наподдавали ногой и опять значительное расстояние катились по льду; таким образом они весьма скоро приблизились к нам и окружили нас, и тогда один из них — как я узнал потом, их предводитель — с белой повязкой на рукаве в знак того, что они явились сюда с мирными целями, подошел на такое расстояние, откуда нам было хорошо его слышно, и внятно произнес на языке польском:2
«Король Битуании и сих морей властелин Кратил3 имеет обыкновение посылать вооруженные дозоры и спасать затертые льдами корабли, во всяком случае, спасать людей и товары, товары же он в уплату за оказанное благодеяние забирает себе. Буде вы пожелаете принять его условия и оружие не обнажите, то король дарует вам жизнь и свободу и в плен вас не возьмет. Даю вам время обдумать. Если же вам эти условия не подходят, то вы испытаете на себе силу победоносного нашего оружия».
Немногословная эта речь и решительный ее тон пришлись мне по нраву. Я попросил этого человека предоставить мне возможность посоветоваться с моими людьми, и рыбаки уполномочили меня объявить ему, что верх злополучия — это смерть, что нет горшего бедствия, чем проститься с жизнью, что за жизнь должно бороться всеми возможными средствами, за исключением средств постыдных, и коль скоро в предложенных нам условиях ничего зазорного нет, — а между тем защитить себя мы вряд ли сумеем, погибнем же наверняка, — то наилучший исход для нас — сдаться и покориться судьбе, которая ныне преследует нас, может статься, лишь для того, чтобы впоследствии нам улыбнуться.
Всё это я передал военачальнику почти в тех же самых выражениях, и вслед за тем его солдаты с видом скорее воинственным, нежели миролюбивым, ворвались на корабль, весь его мигом обчистили и всё до последнего орудия и до последней снасти сложили в воловьи шкуры, заранее расстеленные ими на льду, а шкуры крепко-накрепко пере¬


Книга вторая...
223
вязали веревками, за которые они могли тащить эти узлы, будучи уверены, что ни одна вещь не вывалится. Разграбили они и наш корабль, а затем, положив на шкуры и нас, с радостными криками потащили нас и поволокли по направлению к берегу, а от корабля до берега было примерно миль двадцать. Полагаю, что со стороны это должно было показаться зрелищем прелюбопытным: по водам, точно посуху, движется тьма народу, а между тем сверхъестественного тут ничего не было.
Коротко говоря, в ту же ночь мы достигли берега, и на берегу мы пробыли до самого утра, утром же мы увидели, что весь берег усыпан народом, явившимся посмотреть на замерзших и закоченевших пленников. Прибыл сюда на красавце коне и король Кратил, коего мы сейчас отличили по знакам королевского достоинства. Вместе с ним явилась, также верхом на коне, женщина отменной красоты, в новехоньком вооружении, не имевшем никаких знаков отличия, но вполне различимом сквозь черные покровы4. Внимание мое невольно остановили на себе как привлекательные черты женщины, так и сановитость короля Кратила. Приглядевшись же, я узнал в этой женщине прелестную Сульпицию, которой благодаря любезности моих товарищей недавно была возвращена свобода5. Король изъявил желание поближе посмотреть на сдавшихся в плен, — тогда военачальник подвел меня к нему за руку и сказал:
«В лице этого юноши, доблестный король Кратил, тебе наидрагоценнейшая досталась добыча, какая когда-либо в обличье существа человеческого являлась твоим глазам!»
«Праведное Небо! — спрыгнув с коня, воскликнула тут прелестная Сулышция. — Или я лишилась зрения, или это освободитель мой Пе- риандр».
И, сказавши это, она в тот же миг обвила мне шею руками, каковое необычное проявление нежности принудило Кратила также слезть с коня и выказать такую же точно радость по случаю моего прибытия.
До сих пор у моих рыбаков надежда на благополучный исход была слаба, однако, видя, с каким восторгом меня здесь встречают, они приободрились: в очах у них засветилась радость, из уст же излетела хвала


224
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Вседержителю за нечаянное благодеяние, каковое они, впрочем, признали не за обычное благодеяние, но за особую и явную милость.
Сульпиция сказала Кратилу:
«Этот юноша — олицетворение наивысшей учтивости и воплощение бескорыстия, и, хотя мне привелось удостовериться в том на опыте, я хочу, чтобы ты со свойственною тебе проницательностью по одной его привлекательной наружности (тут, разумеется, сказались ее чувство благодарности ко мне и ее пристрастие) понял, что я ничуть не преувеличиваю. Это тот, кто даровал мне свободу после того, как был умерщвлен мой супруг; это тот, кто хотя и оценил мои сокровища по достоинству, однако же их отверг; это тот, кто, приняв было мои дары, возвратил мне их с лихвою, то есть с готовностью осыпать меня дарами еще более щедрыми; наконец, это тот, кто, отобрав из числа своих моряков двенадцать добровольцев, вернее сказать — внушив им, что такова их добрая воля, придал их мне для охраны, а иначе я бы тут сейчас с тобой не стояла».
Я чувствовал, что сгораю со стыда, слушая эти, может статься, неискренние или, во всяком случае, чрезмерные похвалы; в конце концов я не выдержал и, опустившись перед Кратилом на колени, стал ловить его руки, и он мне их протянул, но только не для поцелуя, а единственно для того, чтобы поднять меня с земли.
Тем временем двенадцать рыбаков, охранявших в дороге Сульпи- цию, разыскали своих товарищей и в приливе радости и счастья бросились их обнимать, а затем все они принялись рассказывать друг другу о своих удачах и незадачах; при этом новоприбывшие сгущали краски при описании того, как они мерзли, а двенадцать рыбаков, прибывшие сюда ранее, похвалялись теми подарками, которые они здесь получили. «Мне Сульпиция подарила золотую цепь», — говорил один. «А мне вот эту вещицу — она стоит двух таких цепей», — говорил другой. «А мне — вон сколько денег!» — хвастался третий. «А мне вот это кольцо с бриллиантами — оно одно стоит дороже всего, что надарили вам», — твердил четвертый.
Эти разговоры поглотил сильный шум, который поднялся в народе, оттого что двое сильных королевских слуг никак не могли справиться


Книга вторая...
225
с могучим необъезженным конем. То был конь необычайно красивой масти: вороной в белых крапинах. Он был не оседлан, оттого что не желал ходить ни под кем, разве что под седлом королевским; однако ж и без седла он должного почтения королю не оказывал, и никакие препятствия его не останавливали, что крайне огорчало короля: король готов был пожаловать целый город тому, кто ухитрился бы смирить норов скакуна. Всё это мне в коротких словах сообщил сам король, и я мгновенно принял решение, а какое именно — это я вам сейчас скажу.
При последних словах Периандра послышались чьи-то шаги: кто-то спускался по склону горы, у подошвы которой укрывались путники. Арнальд вскочил и, положив руку на эфес шпаги, изготовился встретить опасность лицом к лицу. Периандр смолк. Женщины — со страхом, мужчины, особливо Периандр, — бестрепетно ждали, что будет. Наконец при бледном сиянии луны, прятавшейся в тучках, путники с трудом различили две какие-то странные фигуры, и вдруг одна из этих фигур отчетливо произнесла:
— Кто бы вы ни были, сеньоры, пусть не пугает вас неожиданное наше появление, ибо у нас только одна цель — быть вам полезными. Вы вольны сменить избранное вами место для отдыха, пустынное и безлюдное, на более удобное и перейти к нам, на вершину горы: у нас светло, тепло, и нам есть чем вас попотчевать — пусть мы вам предложим блюда не тонкие и не дорогие, но зато питательные и вкусные.
Тут вступил в разговор Периандр:
— Вы, уж верно, Ренат и Эусебия, влюбленные истинные и целомудренные, и это о вас трубит молва, восславляя вашу добродетель?
— Если вы хотите быть точным, то добавьте: несчастные влюбленные, — снова заговорила одна из фигур. — Как бы то ни было, вы угадали, и коли вы не побрезгаете нашим убожеством, то мы с открытой душой окажем вам гостеприимство.
В воздухе заметно свежело, и по сему обстоятельству Арнальд предложил воспользоваться радушием отшельников.
Путники поднялись и, двинувшись следом за Ренатом и Эусебией, обнаружили на вершине горы две хижины, отнюдь не увеселявшие взор богатством отделки, — то были жилища бедняков.


226
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Путники вошли в помещение более просторное, и при свете двух лампад глаз их скоро различил находившиеся в них предметы, как то: престол с тремя священными изображениями — то были распятый Жизнедавец, Царица Небесная, Всех Скорбящих Радость, с выражением глубокой печали стоявшая у Крестного Древа, весь мир просветившего, и, наконец, любимый ученик Христа, во сне увидевший столько, сколько никогда не увидеть небесному своду всеми очами звезд своих6.
Все опустились на колени и с должным благоговением помолились, а затем Ренат провел путников в смежное помещение, куда из молельни вела дверка.
На мелочах не стоит долго задерживаться и останавливаться, а потому мы не станем подробно описывать убогую утварь и скромное угощение, которое, впрочем, скрашивалось любезностью отшельников, и во время этой трапезы гости успели обратить внимание на то, как бедно были одеты хозяева, успели заметить, что они уже на склоне лет, но что Эусебия еще хранит следы былой несказанной красоты.
Аурисгела, Трансила и Консганса остались на ночь в этом помещении и улеглись на охапки сухого шпажника и разных других трав, не столько мягких, сколько душистых. Мужчинам в разных углах хижины было спать столь же холодно, сколь и жестко, и столь же жестко, сколь и холодно.
Время, однако, шло как обычно, ночь минула, и зачался ясный и тихий день. Море было такое приветливое, такое ласковое, что, казалось, оно призывало воспользоваться его спокойствием и скорее сесть на корабль, и, без сомнения, так бы оно и случилось, когда бы лоцман не предуведомил путников, что погода обманчива: совершенная тишина часто предвещает бурю.
Лоцман упорно стоял на своем, и в конце концов все с ним согласились, приняв в соображение, что в мореходном деле простой матрос разбирается лучше, нежели самый крупный ученый.
Женщины покинули травянистое свое ложе, мужчины — твердые камни, и все вышли поглядеть с горы на приютный островок; он был не более двенадцати миль в окружности, но зато утопал в зелени плодовых деревьев, дышал свежестью множества родников, радовал взор


Книга вторая...
227
густою травой, благоухал цветами — словом, он в одно и то же время, и притом в равной мере, насыщал все пять человеческих чувств7.
Немного погодя досточтимые отшельник и отшельница позвали гостей и устелили пол хижины шпажником зеленым и шпажником сухим, и самодельный этот ковер был, пожалуй, красивее тех, что составляют убранство дворцов королевских. На том же самом ковре хозяева разложили плоды, как свежие, так и сухие, и куски хлеба, скорее напоминавшие сухари, а украшали сей стол сосуды, искусно сделанные из древесной коры и наполненные холодною и прозрачною влагою. Убранство сего стола, плоды, чистая, светлая вода, не терявшая своей прозрачности в коричневых сосудах, купно с чувством голода побуждали, а вернее сказать — принуждали путников сесть поскорее за стол. Так все и поступили; по окончании же сей усладительной, хотя и скорой трапезы Арнальд обратился к Ренату с просьбой рассказать им о себе и объяснить, для чего он избрал столь скромный удел, со множеством лишений сопряженный, и Ренат, как человек благородный, коему учтивость сродна, не заставив себя долго упрашивать, тут же начал рассказывать правдивую свою историю в следующих выражениях:
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ второй книги.
Ренат рассказывает о том, что заставило его удалиться на Отшельничий остров
О 	Г Д А человек рассказывает о минувших испытаниях в пору своего благоденствия, то ему обыкновенно доставляет больше радости о них рассказывать, нежели в свое время эти самые горести причиняли ему страданий. О себе, однако ж, я этого сказать не могу, оттого что я рассказываю о своих напастях не в пору затишья, но еще в разгар бури.


228
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Я родился во Франции; происхожу я от родителей благородных, богатых и добропорядочных; я получил обычное для дворянина воспитание; в помыслах моих я никогда не забывал о том, какое место занимаю я в обществе, и всё же я дерзнул устремить мои помыслы к сеньоре Эусебии, придворной даме французской королевы; впрочем, я только взглядом пытался выразить ей свою нежность, она же то ли не замечала моих взоров, то ли не угадывала их значения — во всяком случае, она ни единым взглядом и ни единым словом не дала мне понять, что проникла в тайну моей души. И хотя немилость и пренебрежение обыкновенно убивают любовь в зародыше, ибо лишают ее такой необходимой опоры, как надежда, которая ее воодушевляет, со мной происходило нечто противоположное: молчание Эусебии окрыляло мою надежду, а надежда побуждала меня достигнуть той высоты, на которой я оказался бы достойным моей возлюбленной. Однако ж то ли зависть, то ли чрезмерное любопытство подстрекнули французского дворянина Либсомира, столь же состоятельного, сколь и родовитого, разгадать мои помыслы, но, превратно истолковав их, он, вместо того чтобы посочувствовать, позавидовал мне, а между тем для человека любящего нет ничего тяжелее, чем любить ту, кто тебя отвергает, или же любить ту, кто тобою пренебрегает: с этою горестью не сравнятся ни разлука, ни ревность. Коротко говоря, я ничем Либсомиру не досадил, он же явился к королю и сказал, будто я нахожусь с Эусебией в преступной связи и тем самым оскорбляю его королевское величество и унижаю свою дворянскую честь, и он-де готов подтвердить это на поединке; от письменного же донесения он, мол, воздерживается, равно как предпочитает не прибегать к свидетельским показаниям других лиц, дабы не бросить тень на доброе имя Эусебии, хотя сам тут же облил ее грязью, обвинив в распутстве и злонравии.
Получив таковые сведения, король пришел в волнение и, позвав меня, передал мне всё, что ему наговорил Либсомир. Я постарался обелить себя, вступился за честь Эусебии и, подбирая наиболее мягкие выражения, изобличил недоброхота моего во лжи. Кто из нас прав — это должен был показать поединок. Не желая нарушать установление Католической церкви, воспрещающее дуэли1, король не позволил нам,


Книга вторая...
229
однако, сражаться в его королевстве. Мы получили разрешение на дуэль от одного из вольных германских городов2.
Настал день поединка. Мы прибыли на место дуэли, как было условлено, при шпагах и со щитами, без каких-либо тайных заграждений. Совершив приличествующие случаю церемонии и поделив между нами солнечный свет, секунданты и судьи удалились.
Я вступил в брй уверенно и бодро: меня поддерживало сознание моей непререкаемой правоты, сознание моей полнейшей невиновности. Я видел, что и противник мой храбрится; совесть у него, может статься, и шевелилась, однако по его высокомерному и надменному виду это никак нельзя было заметить. Но — о, всемогущие Небеса! о, неисповедимые пути Господни! Я не щадил своих сил; я уповал на Бога, я верил, что меня оградит чистота несбывшихся моих желаний; страх не имел надо мною ни малейшей власти; рука моя не дрожала, все движения мои были точно рассчитаны, и всё же я, сам не знаю, каким образом, очутился на земле, а недруг мой приставил острие своей шпаги к моим глазам, угрожая мне скорой и неминуемой смертью.
«О мой победитель, не столько храбрый, сколько удачливый! — воскликнул я. — Вонзай же в меня острие своей шпаги, и пусть душа моя скорее отлетит от моего тела, коль скоро она не сумела его защитить! Не жди, что я стану просить пощады, — я не могу сознаться в преступлении, которого я не совершал. Я повинен в других грехах, и они заслуживают даже более суровой казни, но я не намерен возводить на себя напраслину: лучше умереть, чести своей не запятнав, нежели остаться жить обесчещенным».
«Коли ты не просишь пощады, Ренат, — молвил мой противник, — острие моей шпаги вопьется в твой мозг, и ты кровью своей распишешься и подпишешься, что я прав, а ты виновен».
В это время прибыли судьи и, решив, что я убит, признали моего противника победителем. Друзья унесли его с места дуэли на руках, меня же оставили одного, во власти горя и смятения, — оставили не столько израненного, сколько измученного, и уж если шпага недруга моего не лишила меня жизни, то от боли в ранах я не мог умереть и подавно.


230
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Слуги мои меня подобрали. Я возвратился в свое отечество. Ни по дороге, ни у себя на родине не осмеливался я поднять глаза к небу: у меня было такое чувство, словно веки мне давит гнет бесчестья и срама. В каждом слове моих друзей я подозревал оскорбление. На ясном небе мне мерещились темные тучи. Если где-нибудь на улице собирались горожане, мне уже казалось, что они толкуют о моем позоре. Словом сказать, меня так неотступно преследовали мрачные думы и смутные подозрения, что, дабы избавиться от них, или, по крайней мере, облегчить их бремя, или же наконец покончить все счеты с жизнью, я положил оставить мою отчизну и, отказавшись от наследства в пользу моего меньшого брата, вместе с несколькими слугами сел на корабль, имея намерение переселиться в северные страны и там найти такой уголок, где бы меня не достигло бесславье бесславного моего поражения и где бы самое имя мое было погребено в совершенной безвестности. Случайно обнаружил я этот остров; места сии пришлись мне по нраву; с помощью слуг моих я построил себе эту хижину и в ней затворился. Со слугами я расстался и наказал им навещать меня ежегодно, дабы в случае моей смерти было кому похоронить мои кости. Их любовь ко мне, те обещания и те подарки, которые они от меня получили, — всё это вдохновило их на исполнение моей просьбы — да, именно просьбы, приказом это не назовешь. Слуги отбыли и оставили меня в одиночестве, в отрадном обществе древес, трав и кустов, прозрачных ручейков, бурных и холодных потоков, и я снова проникся жалостью к самому себе, но уже потому, что не был побежден гораздо раньше, — тогда бы я уже давным-давно отдыхал в этом райском уголке от душевных моих тягот. О одиночество! Ты — веселье скорбящих. О тишина! Ты — глас, приятный для слуха! Ты вливаешься в него, не сопровождаемая ни лестью, ни ласкательством. Ах, сеньоры! Я никогда не устану славословить священное одиночество и животворную тишину!
Однако же мне пора обратиться к моему рассказу и сообщить вам, что год спустя слуги мои возвратились и привезли сюда возлюбленную мою Эусебию, вот эту самую отшельницу: они уведомили ее о моей недоле, и она, тронутая моею любовью и сожалея о моем позоре, приняла решение разделить со мною не вину мою, но мое наказание, и того ради


Книга вторая...
231
села вместе с ними на корабль, лишившись отчизны своей и родителей, лишившись утех своих и довольства, а самое главное — лишившись доброго имени, ибо своим бегством она как бы подтверждала, что мы оба провинились, и давала обильную пищу для злословия, отдав свою честь на поругание легковерной черни. Я встретил ее так, как она и ожидала, а безлюдье и ее красота, долженствовавшие разжечь в наших сердцах давно уже вспыхнувший взаимный пламень, — слава Богу и слава ее целомудрию, — произвели обратное действие. Мы протянули друг другу руку в знак того, что отныне мы законные супруги3, погребли огонь страстей под снегом, погребли его в согласном и высоком строе наших душ и так, словно два подвижных изваяния, прожили мы здесь около десяти лет, и не было такого года, когда бы слуги мои меня не проведали и не снабдили меня всем, чего в пустынных этих местах нам недостает. Иногда они привозят с собою монаха, и тот нас исповедует. В нашей молельне есть всё необходимое для богослужения. Спим мы врозь, пищу принимаем совместно, ведем беседы о небесном, ото всего земного отрешаемся и, уповая на милость Божью, ожидаем отхода в жизнь вечную.
На этом кончил свое повествование Ренат и этим же дал повод слушателям подивиться его судьбе, но не потому, чтоб для них было внове, что Небо, не услышав мольбы человека, послало ему испытание; слушатели отлично знали, что так называемые несчастья посылаются людям с двумя целями: дурным людям — в наказание, добрым же — для их исправления, а как Рената они относили к числу добрых людей, то и сказали ему несколько слов в утешение, равным образом и Эусебии, Эусебия же, выразив им благодарность, сказала, что она довольна своим положением, и в этом своем ответе выказала ясный ум.
— О жизнь уединенная! — воскликнул тут Рутилио, слушавший, затаив дыхание, повесть Рената. — О жизнь уединенная, жизнь душеполезная, свободная и безопасная! Любовь к тебе Господь вливает в души людей, Им отмеченных. Как тебя не возжелать, как о тебе не мечтать, как тебя не предпочесть и как, наконец, на твою стезю не стать!
— Твоя правда, друг мой Рутилио, — молвил Маврикий. — Всё это, однако ж, относится к людям незаурядным. Нас не должно повергать


232
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
в изумление, что простой пастух проводит дни свои в тишине полей, как нет ничего удивительного в том, что бедняк, голодавший в городе, удаляется в пустынную местность, где он в состоянии себя прокормить. При известном образе жизни человека питают и лень, и безделье. Сошлюсь на себя: то, что я переложил бремя моих тягот хоть и на добрые, а всё же на чужие плечи, — это было с моей стороны проявлением изрядной беспечности. Если бы я в хижине пустынника увидел Ганнибала Карфагенского4, как довелось мне видеть удалившегося в монастырь Карла Пятого5, — вот тогда бы я был изумлен и поражен. Но когда пребывает в одиночестве простолюдин, когда удаляется бедняк, то это меня не поражает и не изумляет. Ренат же в счет не идет: его привела в эту глушь не бедность, но та сила, о которой он так хорошо сказал. И что для других явилось бы лишением, то для него — изобилие; наилучшее общество для него — безлюдие; с мыслью о том, что больше терять ему уже нечего, Ренату гораздо спокойней живется.
Тут заговорил Периандр:
— На мою долю выпало столько испытаний и злоключений, что, будь я постарше, я почел бы себя счастливцем, если б мог жить в уединении и если б имя мое было погребено в гробнице забвенья. Однако ж до времени мечты мои мешают мне на это решиться. Да и как тут менять образ жизни, когда меня стрелой несет Кратилов конь, на описании которого я в прошлый раз остановился?6
Все обрадовались, усмотрев в этих словах желание Периандра возвратиться к своему рассказу, который столько раз уже прерывался и всё еще не был досказан; и точно, Периандр продолжил его следующим образом:


Книга вторая...
233
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ второй книги.
Периандр рассказывает о своем приключении со знатным конем, который был так дорог Кратилу
P А Т И Л У не терпелось как можно скорее укротить своего коня — так этот конь полюбился ему своими статями, непокорностью и красотою; мне же не терпелось поскорее сослужить королю службу: я полагал, что само Небо предоставило мне возможность угодить тому, в чьих руках была теперь моя судьба, и до известной степени подтвердить то лестное, что наговорила ему обо мне обворожительная Сульпиция. Того ради я не задумываясь приблизился к коню и без помощи стремян, каковых, кстати сказать, и не было, вскочил на него; конь, закусив удила, помчался и вынес меня на самый край скалы, нависавшей над морем, — тогда я еще раз вонзил ему пятки в бока, и конь, к великому своему неудовольствию и к великой моей радости, вместе со мной полетел вниз, прямо в море, и во время этого полета я успел подумать, что коль скоро море замерзло, то я и костей не соберу; казалось, нас обоих ожидает верная гибель — и меня, и коня. Погибнуть нам, однако ж, было не суждено: видно, Бог хранит меня для каких-то Своих, одному Ему ведомых, целей; словом, передние и задние ноги могучего коня выдержали удар, меня же сильно тряхнуло, я опрокинулся и отлетел на довольно далекое расстояние — тем только я и отделался. Все, кто находился на берегу, были убеждены и уверены, что я разбился, и когда я стал на ноги, то почли это за чудо, а мое удальство всё же признали безумием.
То обстоятельство, что конь после такого головокружительного прыжка остался цел и невредим, показалось Маврикию весьма сомнительным; он предпочел бы, чтобы конь в лучшем случае сломал себе три, а то и все четыре ноги, — тогда чудовищный этот прыжок выглядел бы, по его мнению, правдоподобнее, а иначе это, мол, со стороны Периандра — злоупотребление любезностью слушателей. Однако ж все остальные верили Периандру безусловно и не поддержали Маврикия:


234
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
лгуну не верят, даже когда он говорит правду, и это его беда, а человеку правдивому верят, даже когда он лжет, — это его счастье. Коротко говоря, сомнения, возникшие у Маврикия, не поколебали доверия слушателей к рассказу Периандра, и он продолжал:
— Итак, я вышел на берег вместе с конем, снова взобрался на него и тою же побежкой погнал его к обрыву, чтобы он еще раз прыгнул оттуда, однако ж на сей раз мне это не удалось: домчав меня до кручи, конь порвал уздечку и стал как вкопанный; он словно врос в землю, никакими силами нельзя было сдвинуть его с места. От страха он весь покрылся потом и мгновенно превратился из льва в ягненка, из дикого зверя в смирного коня; мальчишки решились даже огладить его, а королевские конюхи, обротав, начали безбоязненно его объезжать, и конь выказал ретивость и дотоле за ним не замечавшуюся покорность, что привело в восторг Кратила и обрадовало Сульпицию, ибо она удостоверилась, что я ее не подвел и в грязь лицом не ударил.
Три месяца лед на море не таял, и за это время еще не успели построить корабль, который Крагил рассчитывал весной спустить на воду, дабы очистить море от корсаров, а заодно поживиться на их счет. Я же в течение зимы оказал королю немало услуг на охоте; я показал себя охотником ловким, опытным и на редкость выносливым; надобно заметить, что охота больше, чем какое-либо другое занятие, напоминает войну, ибо и на охоте люди бывают изнурены, терпят голод и жажду, а иной раз и гибнут1.
Прелестная Сульпиция была ко мне, а равно и к людям моим, необычайно добра, Кратил же был с нами в той же мере любезен. Сульпиция озолотила двенадцать рыбаков, которые охраняли ее в пути, но и те, которых вместе со мною затерло льдами, были щедро вознаграждены ею.
Наконец корабль был достроен. Король велел как можно богаче украсить его и как можно лучше снабдить всем необходимым, а затем назначил меня капитаном и объявил, что он вверяет его мне и что я волен распоряжаться им как мне заблагорассудится. Облобызав ему руки за столь великую милость, я попросил у него дозволения отправиться на поиски сестры моей Аурисгелы, о которой я имел сведения,


Книга вторая...
235
что она находится у короля датского2. Кратил предоставил мне полную свободу действий, примолвив, что ради такой благородной цели он ничего не пожалеет, и тут в нем сказался настоящий король, ибо сан королевский обязывает делать людям добро, обязывает к приятности обхождения и, если так можно выразиться, к благовоспитанности. Благовоспитанность эта была в высшей степени свойственна Сулышции, и притом в сочетании со щедростью, и благодаря ее щедрости я и мои люди, все до одного человека, отбывали разбогатевшими и ублаготворенными.
Мы взяли курс на Данию — там я надеялся свидеться с моею сестрою, но вместо ожидаемой встречи меня там ожидала весть о том, что ее и других девушек, гулявших вместе с нею на берегу моря, похитили корсары. Эго было для меня началом новых испытаний и новых скорбей, и не только для меня, но и для Карино и Солерсио, утвердившихся в мысли, что их супруги разделили плачевную участь моей сестры и попали к корсарам.
— И они угадали, — вставил Арнальд.
А Периандр продолжал:
— Мы бороздили моря, кружили вокруг островов и всех расспрашивали о моей сестре, ибо, не в обиду будь сказано всем красавицам, какие только есть на земле, меня всё время утешала мысль: Ауристела-де так прекрасна, что мрак неизвестности не в силах объять свет, излучаемый ее ликом, а тонкий ее ум послужит ей тою нитью, которая выведет ее из любого лабиринта. Мы брали в плен корсаров, освобождали их пленников, возвращали владельцам их достояние, отбирали в свою пользу имущество, незаконно присвоенное, так что на корабле нашем чего-чего только не было, и наконец мои люди заскучали по своим сетям, по своим родным домам и по своим детям; Карино же и Солерсио так прямо и объявили: раз что, мол, они так и не нашли своих жен в чужих странах, то нет ли их в стране родной? Однако ж, прежде чем расстаться, мы прибыли на остров, если не ошибаюсь, Сцинта3, и там-то мы и узнали о празднествах в королевстве Поликарпа, и всем нам припала охота на них побывать. Ветер не дал нашему кораблю подойти к Острову Поликарпа, и мы, как вам известно, в одежде гребцов прибли¬


236
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
зились к нему в длинной лодке. Там мне были присуждены награды, там я победил во всех состязаниях, и тогда же Синфоросу охватило страстное желание узнать, кто же я таков, что явствует из тех стараний, которые она для сего приложила.
Затем мы возвратились на корабль, и тут мои сподвижники порешили меня оставить; я же их попросил в награду за понесенные вместе с ними труды оставить мне лодку. Лодку они мне оставили — да они, скажи я хоть одно слово, оставили бы мне и корабль, а не то что лодку: меня же они оставляли одного потому, что только у меня одного не пропало желание продолжать поиски, а между тем опыт подсказывал им, что предел моих желаний вряд ли достижим, ибо все наши усилия не увенчались успехом.
Как бы то ни было, я обнял моих друзей и вместе с шестью рыбаками, которых я соблазнил теми дарами, что я им вручил, а также теми, что я посулил им, и которые согласились меня сопровождать, направил путь к Острову Варваров, от жителей коего я уже был наслышан об их нравах и о ложном пророчестве, введшем их в заблуждение, но на этом я не останавливаюсь: всё это вам уже известно.
У берегов этого острова меня постигло несчастье: меня взяли в плен и поместили к заживо погребенным. На другой день меня вытащили из подземной тюрьмы с тем, однако ж, чтобы умертвить; на море разыгралась буря; наш плот растрепало; на нескольких бревнах меня унесло в открытое море, меж тем как на шее у меня всё еще висела цепь, а руки были закованы в кандалы; затем я попал в добрые руки присутствующего среди нас принца Арнальда, вначале не подозревавшего, что я брат Ауристелы, и по его приказанию снова отправился на Остров Варваров в качестве лазутчика, с целью установить, нет ли там моей сестры, и там я ее и увидел: она была в мужском одеянии, и ей грозила казнь. Я узнал ее и восскорбел ее скорбью; однако ж казнь была предотвращена мною, ибо я объявил, что это женщина, а еще раньше меня казнь предотвратила сопровождавшая Ауристелу кормилица Клелия; а как они обе туда попали, об этом Аурисгела, буде пожелает, расскажет вам сама. О том, что произошло с нами на острове, вы уже осведомлены; следственно, после всего того, что я вам поведал, после того,


Книга вторая...
237
что еще поведает вам моя сестра, любопытство к нашим приключениям, которое мне удалось возбудить в вас, при том, что мне удалось также вас убедить в достоверности подавляющего их большинства, будет — смею надеяться — совершенно удовлетворено.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ второй книги
НЕ БЕРУСЬ утверждать положительно1, точно ли Маврикий и некоторые другие слушатели обрадовались, что Периандр досказал наконец свою историю, но, вообще говоря, чаще всего длинные истории, как бы ни были они значительны по своему содержанию, в конце концов приедаются. По-видимому, этою именно мыслью руководствовалась Ауристела, отказавшись в подтверждение правдивости Периандрова рассказа начать повесть о своих приключениях: несмотря на то, что с тех пор, как корсары похитили ее у Ар- нальда, и до того дня, когда Периандр встретился с нею на Острове Варваров, приключений этих было у нее совсем не так много, она порешила отложить свой рассказ до более подходящего времени, а впрочем, если бы даже она и согласилась, ей всё равно пришлось бы прервать повествование — ей помешал бы корабль, который в это самое мгновенье показался вдали: летел он на всех парусах и немного спустя уже вошел в бухту; Ренат же узнал его тотчас.
— На этом корабле, сеньоры, мои слуги и мои друзья имеют обыкновение ко мне приезжать, — пояснил он.
Тем временем моряки, подбадривая себя дружно произносимыми возгласами, спустили на воду шлюпку, и вскоре после этого на сушу ступили люди, которых вышел встречать Ренат со всей остальной компанией. В шлюпке прибыло человек около двадцати; среди них выде¬


238
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
лялся привлекательною своею наружностью их, судя по всему, начальник, и вот этот самый человек, едва увидев Рената, бросился к нему с распростертыми объятиями.
— Обними меня, брат мой, на радостях! — воскликнул он. — Я привез тебе такие добрые вести, каких только можно желать.
Ренат сейчас узнал своего брата Синибальда и, обняв его, молвил:
— Встреча с тобою, брат мой, для меня приятнее любой вести. Хотя в слезной моей доле меня уже никакая радость не обрадует, однако ж радость видеть тебя превозмогает всё — она составляет исключение из общего правила моего злополучия.
Тут Синибальд обратился к Эусебии и сказал:
— Протяните же на радостях и вы мне свои руки, сеньора: ведь я и вам привез добрые вести, и мне не к чему отсрочивать их оглашение, раз что вышел срок вашему испытанию. Да будет вам обоим известно, что недруг ваш приказал долго жить; при этом он шесть суток до своей кончины совсем не мог говорить, и только за шесть часов до того, как он отдал Богу душу, Небо вернуло ему дар речи, и за этот промежуток он успел принести искреннее раскаяние и повиниться в том, что он вас обнес поклепом. Он признался, что им руководила зависть, он сознался в своем лукавстве; словом, он привел неопровержимые доказательства своей вины перед вами. То, что его злонамеренность восторжествовала над вашим простосердечием, он объяснил неисповедимосгью путей Господних, и он не удовольствовался сим откровенным признанием — он пожелал, чтобы восстановленная им истина сделалась всеобщим достоянием; когда же обо всём этом узнал король, то, также во всеобщее сведение, объявил, что честь ваша снова вне подозрений; тебя, брат мой, он признал победителем, а про Эусебию сказал, что она чиста и непорочна, и повелел отыскать вас и привести к нему, дабы он по- царски вознаградил вас за все те лишения, какие вам довелось претерпеть. А сейчас я предоставляю вашему благоусмотрению судить о том, сколь отрадны доставленные мною вести.
— Вести эти вот каковы, — подхватил Арнальд. — Даже если б вы узнали, что вам суждено долголетие, то и это не могло бы вас больше обрадовать; если 6 вы узнали, что на вас нежданно-негаданно свалилось


Книга вторая...
239
огромное богатство, то эта весть была бы для вас куда менее приятной, нежели только что вами полученные, ибо никакие блага в мире не сравнятся с честью, некогда поруганной, а ныне ярче прежнего воссиявшей. Наслаждайтесь же этим счастьем как можно дольше, сеньор Ренат, и пусть вместе с вами наслаждается им несравненная Эусебия: вы — ее ограда, она же для вас — плющ, вы — ее плющ, а она — вяз, она — зеркало, в которое смотрится сердечная ваша склонность, она — олицетворение доброты и преданности2.
Вслед за Арнальдом все поздравили Рената и Эусебию, но только в иных выражениях, а затем принялись расспрашивать Синибальда, что нового в Европе и в других частях света, ибо, путешествуя по морям, они имели смутное представление о том, что там творится. Синибальд ответил, что сейчас везде только и разговору, что о поражении, которое данейский король Леопольд вкупе со своими союзниками нанес престарелому королю датскому3. Еще Синибальд передал слух, будто датский король вконец извелся от тоски по сыну, наследнику датского престола, а об этом принце идет молва, будто он, словно бабочка, устремился на огонь чудных очей своей пленницы, о которой неизвестно даже, какого она роду-племени. Еще рассказал Синибальд о войне в Трансильвании, о перемещениях врагов рода человеческого — турок4. Сообщил он также о блаженном успении Карла V, короля Испанского и императора Римского5, сей грозы врагов Церкви, сего устрашения магометан. Рассказал Синибальд и о событиях менее важных; при этом иные его вести порадовали, иные изумили слушателей, но и те, и другие доставили им удовлетворение — доставили всем, кроме Арнальда; Ар- нальд же, как скоро услышал, что его отец терпит утеснения, подпер щеку рукою, уставил глаза в землю и долгое время пребывал в задумчивости, затем поднял голову и, возведя глаза к небу, заговорил громким голосом:
— О любовь! О честь! О нежность отеческая! Сколь сильно вы тесните мне грудь! Прости мне, любовь! Я с тобой расстаюсь, но я от тебя не отрекаюсь! Подожди меня, честь! Любовь не властна удержать меня — и я иду за тобою! Утешься, отец: я возвращаюсь! Ждите меня, мои верноподданные! Да будет вам известно, что любовь ничего общего не


240
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
имеет с малодушием, и я, обороняя вас, не выкажу малодушия именно потому, что я самый пламенный и самый нежный из всех влюбленных на свете. Ради несравненной Ауристелы намерен я отстоять то, что по праву принадлежит мне, — то, что мне не дано заслужить как любовнику, я хочу заслужить как король: ведь почти никому из любовников бедных не удается достигнуть предела своих желаний, разве только судьба изольет на кого-нибудь из них все свои дары. В качестве короля я намерен просить ее руки; в качестве короля я хочу ей служить; как влюбленный, я буду обожать ее, и, если всё же она найдет, что я недостоин ее, я не стану укорять ее в том, что она меня не оценила, и со своею участью примирюсь.
Все, кто при сем присутствовал, подивились речам Арнальда; больше же всех был удивлен Синибальд, ибо Маврикий пояснил ему, что это и есть наследный принц Дании, а затем, указав на Аурисгелу, примолвил, что это и есть его пленница, к которой он якобы неравнодушен. Синибальд нарочно задержал взгляд на Аурисгеле и вынужден был признать, что то, что издали могло казаться безрассудством со стороны Арнальда, на самом деле было весьма разумным, ибо красота Ауристелы, как нами не раз уже было замечено, пленяла сердца всех, кто на нее взирал, и оправдывала все ошибки, ради нее совершённые.
Одним словом, тут же было решено, что Ренат и Эусебия возвратятся во Францию и на своем корабле довезут Арнальда до его королевства, причем Арнальд изъявил желание взять с собою Маврикия, его дочь Трансилу и его зятя Ладислава, а на том корабле, на котором беглецы покинули Остров Поликарпа, Периандр, Антонио-отец и Антонио-сьш, Аурисгела, Рикла и очаровательная Консганса отправятся в Испанию.
Присутствовавший при этом уговоре Рутилио ждал, что на какой- нибудь корабль определят и его, но, не дождавшись решения своей участи, пал в ноги Ренату и взмолился, чтобы он позволил ему остаться на этом острове и передал ему во владение свое имущество: ведь нужно же, мол, кому-то зажигать маячный огонь для сбившихся с курса мореплавателей, а он, дескать, намерен достойно окончить свою жизнь, до сих пор дурно им прожитую. Все поддержали эту его просьбу — просьбу истинного христианина, и добрый Ренат, будучи человеком щедрым,


Книга вторая...
241
как и подобает христианину, всё свое достояние отдал Рутилио, выразив надежду, что всё это Рутилио пригодится, ибо здесь имеются орудия земледельческие, равно как и всё необходимое для того, чтобы жить по-человечески. Арнальд со своей стороны пообещал, если только в его королевстве всё будет благополучно, посылать сюда ежегодно корабль с продовольствием.
Рутилио всем готов был облобызать стопы, однако все по очереди заключили его в свои объятия, многие же были до слез тронуты благим начинанием новоявленного отшельника: ведь если мы сами не в состоянии изменить нашу жизнь к лучшему, то нам всегда приятно бывает видеть, как кто-то другой решается изменить к лучшему свою жизнь, разве уж мы до того закоснеем в грехах своих, что возжелаем стать бездной, влекущей к себе бездны другие.
Два дня ушло на сборы и устройство, в час же расставания произошел всеобщий обмен учтивостями, особливо между Арнальдом, с одной стороны, и Периандром и Аурисгелой — с другой. И хотя в речах Арнальда дышала любовная страсть, однако ж все его речи отличались скромностью и учтивостью и нимало не уязвили Периандра. Трансила заплакала. Не совсем сухи были глаза у Маврикия, равно как и у Ла- дислава. Рикла тяжело вздыхала, Констанса была растрогана, ее отец и брат также расчувствовались. Рутилио, уже в отшельническом одеянии Рената, подходил то к тому, то к другому, со всеми прощался, плакал и рыдал.
Между тем спокойствие на море, а равно и ветер, обоим судам благоприятствовавший, призывали путников поторопиться, и в конце концов путешественники погрузились на корабли и поставили все паруса, Рутилио же с кровли хижины без конца желал им счастливого пути. И на этом автор необыкновенной этой истории6 заканчивает вторую ее книгу.


КНИГА ТРЕТЬЯ
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
ГЛАВА ПЕРВАЯ третьей книги
У Ш А человеческая вечно в движении, и прекращает она это движение и успокаивается, только возвратившись в свою сердцевину, сердцевина же эта есть не что иное, как Бог, ради слияния с Которым душа человеческая и рождается, а потому нет ничего удивительного, что меняется и течение наших мыслей: одна мысль появляется, другая исчезает, третья остается, четвертая забывается, и ту из них должно признать наилучшей, которая всех ближе к состоянию покоя, если только она не вобрала в себя ошибочного умозаключения1.
Всё это говорится в оправдание той легкости, с какою Арнальд в мгновение ока переменил давнее свое решение служить Ауристеле. Впрочем, это не так: он не отменил его, а лишь отложил, ибо в нем за¬


Книга третья...
243
говорил мощный голос чести, руководящий всеми человеческими поступками, и о намерении защищать свою честь Арнальд объявил Пери- андру на Отшельничьем острове, оставшись с ним вдвоем в ночь накануне их отъезда.
Во время этой беседы Арнальд умолял Периандра (когда речь идет о чем-либо крайне важном, то человек в таких случаях не просит, а именно умоляет) беречь сестру свою Ауристелу и еще раз подтвердил, что Ауристелу будет ждать корона Датского королевства; к этому Арнальд прибавил, что если, мол, ему не судьба отвоевать свое королевство и он сложит голову в правом бою, то Ауристела будет считаться вдовою наследного принца и сумеет выбрать себе достойного супруга, хотя он, Арнальд, прекрасно знает и много раз говорил, что она сама по себе, без мужнего титула, достойна занять престол величайшего в мире государства, не говоря уже о престоле датском. В ответ на это Периандр поблагодарил Арнальда за его добрые чувства к Ауристеле и дал слово беречь ее, тем более что это, мол, прямой его долг и прямая обязанность.
Об 	этом разговоре Периандр ничего не сказал Ауристеле, ибо влюбленному должно восхвалять любимую от своего имени, а не так, словно речь идет о ком-то постороннем. Влюбленному не подобает говорить любимой приятные вещи, заимствуя их у другого; влюбленный сам должен научиться говорить их даме своего сердца. Если он сам не умеет петь, пусть не приводит к ней певцов; если он недостаточно обходителен, пусть не берет себе в помощники Ганимеда2. Словом, я держусь того мнения, что человеку не должно восполнять собственные изъяны за счет достоинств, коими в преизбытке наделены другие. Впрочем, к Периандру это никакого отношения не имеет, ибо природа его своими дарами не обидела, да и по части благ Фортуны он мало кому уступал.
Итак, оба корабля шли хотя и в разных направлениях, но с попутным ветром, что в истории мореплавания представляется случаем из ряду вон выходящим3. Шли они, разрезая не прозрачный, но голубой хрусталь; море курчавилось барашками, оттого что ветер обходился с ним бережно и касался лишь его поверхности, а корабль нежно цело¬


244
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
вал его в уста и так легко скользил по волнам, что казалось, будто он едва их касается.
Так, спокойно и безмятежно, шел корабль Периандра целых семнадцать дней, не прибавляя, не убавляя и не убирая парусов, и это блаженство, омрачавшееся лишь страхом, как бы вдруг не грянула буря, казалось мореходам ни с чем не сравнимым блаженством. Дней же через семнадцать марсовый на рассвете завидел землю.
— Что вы мне дадите, сеньоры, за радостную весть? — вскричал он. — Земля, земля! А вернее сказать: небо, небо! Ведь мы подходим к славному Лиссабону.
Сия весть исторгла из всех очей слезы умиления и радости, особливо из очей Риклы, Антонио-отца, Констансы и Антонио-сына, — они считали, что уже пришли в землю обетованную, о которой они так мечтали. Антонио-отец обнял Риклу и сказал:
— Скоро ты будешь, милая моя дикарка, молиться Богу с вящим усердием, хотя в сущности так же, как я тебя учил. Скоро ты увидишь дивные храмы, где Ему поклоняются, ты увидишь католическое богослужение и постигнешь, что такое истинно христианское милосердие. Здесь, в этом городе, ты увидишь множество больниц4 — то враги недугов, они борются с недугами и побеждают их; если же кто-нибудь в стенах больницы прощается с жизнью, то силою неустанных молитв напутственных для него приобретается жизнь вечная. Здесь любовь и скромность всюду ходят рука об руку. Учтивость здесь не выносит присутствия надменности, мужество не уживается с трусостью. Все жители этого города приветливы, учтивы, великодушны и хоть и влюбчивы, а разума никогда не теряют. Это самый большой и самый торговый город во всей Европе. Сюда стекаются сокровища Востока и уже отсюда расходятся по всему миру. Гавань поражает взор не столько скоплением кораблей, — сосчитать их все-таки возможно, — сколько движущимся лесом мачт корабельных. Женщины здесь до того красивы, что на них не надивишься и не налюбуешься. Отвага мужчин, как здесь любят выражаться, приводит в оцепенение. Словом, это земля, приносящая Небу благоговейную и обильную дань.
— Умолкни, Антонио, — прервал его Периандр, — остальное надобно приберечь для наших глаз. В похвальном слове не должно выгова¬


Книга третья...
245
ривать всё до конца — что-то нужно оставлять и для взора, тогда мы с помощью нашего зрения снова подивимся, и так наш восторг, постепенно возрастая, в конце концов достигнет крайних пределов.
Аурисгела была весьма рада, что приближается тот миг, когда она наконец почувствует под ногами твердую почву, когда уже не нужно будет скитаться из гавани в гавань, с острова на остров, испытывая на себе переменчивый нрав моря и неустойчивую волю ветра; особенно же возликовала Аурисгела, узнав, что до Рима она, буде пожелает, может добраться не морем, а сухопутьем.
В полдень путники прибыли в Санжоан;5 судно было подвергнуто таможенному досмотру, и тут комендант крепости, равно как и те, что вместе с ним прибыли на корабль, подивились красоте Ауристелы, привлекательности Периандра, дикарскому одеянью обоих Антонио, миловидности Риклы и пленительной прелести Констансы. Они узнали, что это чужестранцы-паломники, направляющиеся в Рим. Периандр не пожалел денег на расплату с моряками — тут пригодилось золото, которое вывезла с острова варваров Рикла и которое потом в королевстве Поликарпа было обменено на обыкновенные деньги. Моряки порешили купить на эти деньги в Лиссабоне разного товару. Обязанности лиссабонского градоправителя были тогда возложены по случаю отсутствия короля на архиепископа Брагского6, и комендант Санжоана послал к нему нарочного с извещением о прибытии чужеземцев и о том, что среди них находится писаная красавица по имени Аурисгела; не забыл он упомянуть и о пригожестве Констансы, которое не только не скрадывалось, но, напротив того, оттенялось дикарским ее одеянием; расхвалил он и привлекательную наружность Периандра, а равно и скромное поведение всех путешественников; можно подумать, — присовокуплял комендант, — что то не варвары, а столичные жители.
Корабль подошел к городской набережной, высадка же произошла в Белене7, оттого что набожная Аурисгела, привлеченная славой, какая идет о тамошней святой обители8, пожелала прежде всего побывать в ней и там, на свободе и без помех, не соблюдая тех ложных обрядов, какие приняты у нее на родине, поклониться Богу истинному.
На берегу собралось видимо-невидимо народу: всем хотелось посмотреть на высадившихся в Белене чужестранцев — ведь всякая новинка


246
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
неизменно привлекает к себе все сердца и все взоры. И вот они выходят из Белена9, необычайно живописные и дотоле здесь не виданные, чужеземцы: идет Рикла, не первая красавица, но зато по-дикарски пышно одетая; идет прелестная Консганса, закутанная в звериные шкуры; идет Антонио-отец в волчьей шкуре, оставлявшей голыми руки и ноги; идет так же точно одетый Антонио-сын, с луком в руке и с колчаном, полным стрел, за спиной; идет Периандр в морского покроя зеленой бархатной куртке и таких же штанах, в высокой остроконечной шапке, из-под которой выбивались золотые кольца его кудрей; идет Аурисгела, обращая на себя всеобщее внимание чисто северною роскошью своего наряда, редкостною стройностью своего стана и бесподобною красотою своего лица. Словом, все они вместе и каждый из них в отдельности поражали и изумляли всех, кто на них смотрел, но всё же наибольшее восхищение вызывали несравненная Аурисгела и красавец Периандр.
В окружении знати и простонародья пришли они пешком в Лиссабон. В Лиссабоне их представили градоправителю — тот окинул их любопытным взором, а потом долго расспрашивал, кто они таковы и откуда и куда путь держат. Отвечал ему Периандр, который в предвидении того, что ему не раз придется отвечать на подобного рода вопросы, заранее заготовил ответы. Когда Периандр хотел или почитал за нужное, он рассказывал о себе подробно — всякий раз, впрочем, утаивая свое происхождение; таким образом, говоря о целой большой поре своей жизни, он отделывался двумя-тремя словами.
Вице-король предложил им остановиться в одном из лучших во всём Лиссабоне домов, принадлежавшем, как выяснилось, блестящему португальскому кабальеро, и туда уже набилось много народа, жаждавшего поглядеть на Аурисгелу, слава о которой бежала быстрее, нежели о всех остальных, и по сему случаю Периандр предложил всем сменить дикарские наряды на одеяние паломников;10 и точно: необычность одеяния являлась главной причиной следования за ними по пятам целой толпы, так что это было уже не следование, а преследование; к тому же для путешествия в Рим одежда паломника была как раз наиболее подходящей. Его спутники с ним согласились, и два дня спустя все уже были одеты как чужестранные странники.


Книга третья...
247
Но вот однажды не успел Периандр выйти из дому, как некий португалец назвал его по имени и, опустившись на колени, припал к его ногам.
— Как это вам посчастливилось осчастливить своим прибытием эту страну? — воскликнул он. — Не удивляйтесь, что я наименовал вас по имени. Я один из тех двадцати, что обрели свободу на объятом пламенем Острове Варваров, том самом, где вы были ее лишены. Я присутствовал при кончине португальского кабальеро Мануэла де Соза Ку- тиньо. Я простился с вами и с вашими спутниками в той гостинице, куда прибыли Маврикий и Ладислав в поисках Трансилы, дочери Маврикия и супруги Ладислава. Мне судьба помогла возвратиться на родину. Я сообщил родственникам Мануэла, что он умер от любви. Мне поверили, и, если б я даже не был очевидцем, мне бы всё равно поверили, потому что умирать от любви — это у португальцев, можно сказать, в обычаях. Брат Мануэла, унаследовавший его достояние, устроил ему торжественное отпевание и в фамильном склепе на мраморной плите, как если бы Мануэл был под нею погребен, начертал эпитафию11, и вот мне бы хотелось, чтобы вы прямо сейчас пошли туда и прочли ее: я думаю, вам понравится как самая ее мысль, так и изящество слога.
Все слова этого человека убеждали Периандра в том, что он говорит правду, однако ж он его не узнавал. Со всем тем путешественники направились к храму и, проникнув в склеп, увидели плиту, на которой была написана по-португальски эпитафия, которую Антонио-отец примерно так перевел на язык кастильский:
З^ееь рреБыВает
Вечно ЖнБою ратять оБ утершет
/1\/фУ?/1Е де <рзя rçyjüjibo-
рортугалье^от КаБальеро,
Который, не Будь он рортугальцет, Был Бы ЖиВ и ныне; он i?ал не от руКи Каетильца -
его еразнла Веетогущая ру^а люБВи.
Прохожий! Потишеь узнать, КаК рро^ил он еВою Жизнь, и розаБпдуй его Кончине.


248
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Периандр признал, что португалец был прав, когда хвалил эпитафию, в составлении каковых португальцы вообще не имеют себе равных. Ауристела спросила португальца, какое впечатление произвела смерть Мануэла на монахиню, которую любил умерший; португалец же ей сообщил, что, узнав об этом, монахиня спустя несколько дней перешла в иной, лучший мир, то ли потому, что уж очень она себя изнуряла, то ли потому, что так сильно на нее подействовало неожиданное это известие.
Оттуда путники отправились к знаменитому живописцу, которому Периандр заказал изобразить на большом полотне важнейшие события, с ним происшедшие12. С одной стороны живописец изобразил охваченный пламенем Остров Варваров и тут же рядом — Темничный остров, а поодаль плот, или, вернее, бревна, с которых Арнальд подобрал Периандра на свой корабль. С другой стороны был изображен Снежный остров, где погиб влюбленный португалец; затем солдаты, продырявившие Арнальдов корабль; тут же рядом было запечатлено, как лодка и шлюпка потеряли друг друга из виду; чуть подальше — поединок двух молодых людей, влюбленных в Таурису, и ее смерть; здесь — перевернувшийся кверху килем корабль, чуть было не послуживший гробницей для Ауристелы и ее спутников; там — Приютный остров, где Периандру привиделись во сне отряд добродетелей и отряд пороков; тут же рядом рыбы-кораблекрушительницы и их улов — два моряка13, коих они погребли в своем чреве. Периандр не забыл указать художнику и то, чтобы тот изобразил, как их корабль затерло льдами, их нападение на корсарский корабль и захват оного, а также как они оказались в плену у Кратила; воспроизвел художник на полотне и стремительный бег могучего коня, а затем ужас, превративший этого льва в ягненка, — такие, как он, приручаются именно страхом; набросал художник на небольшом пространстве Поликарповы празднества и фигуру Периандра, который сам себя венчает победным лавром14. Одним словом, в жизни Периандра не было сколько-нибудь примечательного события, которое не было бы запечатлено на этом полотне;15 в частности, был изображен Лиссабон и сходящие с корабля путники — во всём своеобразии их одеяний. На этом же самом полотне можно


Книга третья...
249
было видеть пожар на Поликарповом острове, Клодио, пронзенного стрелою Антонио, Сенотью, висящую на рее; изображен был и Отшельничий остров, а на нем Рутилио, готовящийся вступить на путь святой жизни.
Это полотно, в главнейших чертах воссоздававшее всю историю наших путешественников, избавляло их от необходимости рассказывать ее во всех подробностях, так что впоследствии, когда к ним уж очень приставали, Антонио-сын рассказывал обо всём с ними происшедшем по этим картинкам. Но в чем славный живописец превзошел себя, так это в портрете Аурисгелы16, в котором он, по общему суждению, обнаружил уменье создавать прекрасные образы, хотя в то же время это было с его стороны кощунством, ибо красота Аурисгелы была такого рода, что кисти человеческой не подобало к ней прикасаться, если только ею не водила рука художника боговдохновенного.
Десять дней пробыли путники в Лиссабоне, и все эти дни они посещали храмы и направляли души свои на стезю спасения; по прошествии же этих десяти дней они, испросив у вице-короля дозволение отбыть17 и получив на руки составленные по всей форме пропускные свидетельства18, удостоверявшие, кто они такие и куда направляются, простились со своим хозяином, португальским кабальеро, а также с братом Мануэла Алберту, который одарил их всех дорогими подарками и ласковыми словами, и двинулись по дороге в Испанию. Отбыли же они, когда стемнело, ибо хотя перемена в их одежде и умерила всеобщее любопытство, а всё же они опасались, как бы днем им не помешали зеваки.


250
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ВТОРАЯ третьей книги.
Паломники странствуют по Испанищ с ними случаются новые необычайные происшествия
ЕЖНЫЙ возраст Ауристелы, еще более нежный возраст Консгансы, а равно и средний возраст Риклы, казалось бы, должны были требовать карет, требовать пышности и роскоши для того длительного путешествия, в которое они пускались, однако ж богобоязненность Ауристелы, давшей обет идти в Рим пешком, как скоро они очутятся на суше, подействовала на богобоязненные натуры спутников ее, и тут все они, и мужчины и женщины, выказав совершенное единодушие, порешили идти пешком, хотя бы по дороге им пришлось побираться. По сему обстоятельству Рикла припрятала свое золото, а Периандр рассудил за благо не трогать брильянтового крестика Ауристелы, равно как и жемчужных ее серёг, коим цены не было. Единственное, что путники приобрели, так это — мула, на которого нагрузили все тяжелые вещи, каковые им было не под силу нести. Мужчины запаслись особого рода посохами, которые могли служить и для опоры, и для защиты, ибо они представляли собою ножны для острых шпаг. С такими-то по-христиански скромными пожитками вышли они из Лиссабона, после чего Лиссабон тотчас подурнел, ибо лишился их красоты, и тотчас обеднел, ибо лишился стольких ясных умов, что подтверждали сами лиссабонцы, высыпавшие на улицы и ни о чем другом между собой не толковавшие, как об из ряду вон выходящей рассудительности и пригожестве чужесгранцев-паломников.
А путники между тем, заранее условившись, что в день они будут проходить две-три лиги, достигли Бадахоса1, коего коррехидору заблаговременно дали знать из Лиссабона2, что путь новоприбывших богомольцев лежит через его город; как же скоро путники вошли в Бада- хос, то им случилось остановиться в том самом доме, где уже остановилась труппа знаменитых актеров, которые в тот вечер собирались устроить спектакль в доме коррехидора, с тем чтобы он потом разре¬


Книга третья...
251
шил им представление публичное3. Лицезрение Ауристелы и Консган- сы вызвало у актеров те же чувства, какие вызывало оно у всех, кто видел их впервые, а именно восторг и изумление. Всех более, однако ж, восхищался их красотою некий сочинитель, нарочно вместе с актерами прибывший в Бадахос4 как для того, чтобы поправить и исправить старые комедии, так и для того, чтобы сочинить для них новые, каковое занятие требует немалой выдумки и немалой усидчивости, а вместе с тем оно неблагодарно и невыгодно. Преимущество поэзии заключается, однако ж, в том, что она как ключевая вода: будучи сама по себе чиста и прозрачна, она не брезгает и нечистым;5 она — как солнце, коего лучи проходят сквозь всякую скверность, но так, что никакая грязь к ним не пристает; это такое искусство, которое ценится по действительной своей стоимости; это молния, вырывающаяся из своего заточения, но не для того, чтобы опалять, а чтобы озарять; это музыкальный инструмент, нежащий и увеселяющий наши чувства, — инструмент, который не только услаждает нас, но и возвышает наш дух и приносит пользу. Так вот, этот самый сочинитель, коего нужда заставила сменить Парнасские холмы на гостиницы, а воду из Кастальского ключа или же из источника Аганиппы6 — на воду из придорожных канав и из колодцев на постоялых дворах, всех более залюбовался красотою Ауристелы, поразившею его воображение, и, даже не спросив, знает ли она испанский язык, он решил, что из нее может выйти изрядная актриса. Его очаровала ее наружность, на него произвела сильное впечатление ее грациозность, и мысленно он тут же нарядил ее в мужское платье7, затем снял с нее это платье и вырядил нимфой, а потом, нимало не медля, облачил ее в одежды королевы; словом, не было такого смешного или же величественного одеяния, которое он бы на нее мысленно не надел, и во всех нарядах она рисовалась ему величавой, жизнерадостной, рассудительной, остроумной и к тому же в высшей степени благонравной, а между тем в жизни прекрасные комедиантки весьма редко сочетают в себе столь разнородные душевные качества.
Господи ты боже мой! С какою легкостью воспламеняется фантазия поэта и устремляется на борьбу со множеством преград неодоли¬


252
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
мых! На каких непрочных основаниях воздвигает она здание несбыточных своих мечтаний! Она принимает чаемое за свершившееся, всё представляется ей легко выполнимым, доступным; одним словом, охота у нее смертная, а участь горькая, что и доказал новомодный поэт, случайно увидевший полотно с изображением бедствий Периандровых. Он сам после этого очутился в положении поистине бедственном: он загорелся страстным желанием составить из этих приключений пьесу, но колебался, в каком роде ее сочинить; он не представлял себе, что это, собственно, будет — комедия, трагедия или же трагикомедия, а всё дело в том, что ему было известно начало, середины же и конца он знать не мог, ибо жизнь Периандра и Аурисгелы продолжалась; между тем выбор рода, в каком надлежало писать о них пьесу, всецело зависел от того, как они жизнь свою кончат8. Больше всего затруднял сочинителя образ слуги, доброго советчика и шутника:9 как бы это поместить его среди мореплавателей и заставить скитаться по бесчисленным островам, то горящим, то завьюженным? Со всем тем поэт не терял надежды сочинить пьесу и вопреки всем правилам поэзии и наперекор искусству драматическому вывести в ней именно такого слугу10. А пока он замысел свой со всех сторон обдумывал, ему довелось побеседовать с Аурисгелой, и он поделился с нею своими планами и стал упрашивать ее пойти в актрисы. Он сказал, что стоит ей раза два выйти на сцену — и она будет купаться в золоте: дело, мол, состоит в том, что для сильных мира сего, как для алхимиков, что ни добудь — всё годится: золото так золото, медь так медь, однако по большей части они увлекаются феями с театральных подмостков, богинями и полубогинями, актрисами в роли королев и мнимых судомоек11. Еще он сказал, что если ее пребывание в Бадахосе совпадет с каким-либо королевским праздником, то пусть она тогда разрядится в пух и в прах, потому что все или почти все знатные кабальеро явятся к ней на поклон. Расписал он ей, как приятно переезжать с места на место и всюду таскать за собою влюбленных в нее переодетых кабальеро12, верных ее слуг, но особенно он распространялся и разглагольствовал о том, что это-де наивысшее отличие и великая честь — быть в труппе на первых ролях. В заключение он ей сказал, что ни на чем так не подтверждается верность старинной испанской


Книга третья...
253
пословицы «Честь с выгодой дружно живут»13, как на примере прекрасных комедианток. Ауристела же ему на это заметила, что она ни слова не поняла из того, что он говорил, — ему же, дескать, должно быть хорошо известно, что она кастильского языка не знает, а если б даже этот язык и был ей понятен, всё равно она ответила бы ему отказом в силу того, что намерения у нее иные и что ее влечет к иного рода занятиям, быть может, и не столь приятным, но уж во всяком случае более для нее подходящим. Поэт был огорчен решительным отказом Ауристе- лы — он готов был сквозь землю провалиться от своей неловкости и тут же остановил колесо самонадеянности своей и сумасбродства.
Вечером надлежало быть представлению в доме коррехидора, который, узнав, что в городе остановились очаровательные богомольцы, послал им в знак особого расположения приглашение посмотреть комедию, присовокупив, что об их достоинствах его, мол, уже уведомили из Лиссабона. Периандр, посоветовавшись с Ауристелой и Антонио-от- цом, которого все слушались как старшего, принял приглашение коррехидора.
Когда Ауристела, Рикла, Констанса, Периандр и оба Антонио появились у коррехидора, их встретила его супруга, окруженная бадахос- скими знатными дамами, которые пришли в удивление, изумление и волнение от одного вида паломников, поразившего их прежде всего своею необычностью. Паломники же, снискав себе вящее благоволение хозяев своею скромностью и привлекательностью, оказались самыми почетными гостями среди тех, кого сюда привлекло представление пьесы о Кефале и Прокриде14, в коей было показано, как ее истерзала несносная ревность, как ему изменил рассудок и как он, метнув в нее дротик, лишил ее жизни, а себя навеки лишил покоя. Стих в этой пьесе выше всяких похвал, да это и неудивительно: говорят, что эту пьесу написал Хуан де Эррера де Гамбоа, которого завистники прозвали Скудоумным15, и он достиг в ней вершин поэзии...
По окончании представления дамы разобрали до тонкости красоты Ауристелы и в конце концов сошлись на том, что ей подобает именоваться Безукоризненным Совершенством, мужчины изъявили свое восхищение обворожительностью Периандра, после чего всеобщая хвала


254
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
коснулась прелести Констансы и своеобразной наружности брата ее, Антонио.
В Бадахосе путники пробыли три дня, в течение коих коррехидор отменное выказал радушие, супруга же его вела себя как настоящая королева: она осыпала Аурисгелу и других богомольцев дарами и подношениями, и те, изъявив ей свою благодарность и признательность, дали ей обещание, что они дадут ей знать о себе, где бы они ни находились.
Из Бадахоса путники отправились помолиться Гуадалупской Божьей Матери;16 по прошествии же трех дней пути, за каковой срок они прошли около пяти лиг, ночь застигла их в глухом лесу, где преобладали дубы. Этот промежуток времени, эту пору между двумя равноденствиями Провидение поддерживало в состоянии равновесия:17 люди не изнывали от жары, но и не страдали от холода, так что в случае надобности с таким же успехом можно было ночевать под открытым небом, как и под кровом. По этой причине, а равно и потому, что поблизости жилья не случилось, Аурисгела предложила расположиться в пастушьем загоне. Все с нею согласились, однако ж стемнело так быстро, что, пройдя шагов двести по лесу, они вынуждены были приостановиться, дабы, вглядевшись в темноту, постараться различить огонек, который послужил бы им путеводною звездою и не дал бы сбиться с пути.
Внезапно тишину темной ночи нарушил конский топот — все замедлили шаг, а юноша Антонио прибегнул к помощи неразлучного своего друга, то есть схватился за лук.
Тем временем с ними поравнялся всадник, которого лицо нельзя было разглядеть во мраке, и окликнул их:
— Добрые люди! Вы здешние?
— О нет! Мы издалека, — отвечал Периандр. — Мы чужеземцы-паломники, конечная цель нашего путешествия — Рим, а сейчас мы идем в Гуадалупе.
— А что, в чужих странах можно встретить участие и милосердие? Везде есть добрые души? — осведомился всадник.
— Конечно, есть! — отозвался Антонио-отец. — Кто бы вы ни были, сеньор, вы можете быть уверены, что если вы нас о чем-либо попросите, то неудовлетворенным не останетесь.


Книга третья...
255
— Возьмите, сеньоры, вот эту золеную цепочку, — снова заговорил всадник, — она стоит около двухсот эскудо18, а с нею вместе возьмите вот это сокровище, коему нет цены19, — я по крайней мере цены ему не знаю, — и отдайте и то и другое в городе Трухильо20 кому-нибудь из тех двух кабальеро, которые пользуются известностью не только в этом городе, но и во всем мире: одного из них зовут дон Франсиско Писарро, а другого — дон Хуан де Орельяна: оба они молоды, оба неженаты, оба богаты и оба люди достойнейшие21.
И, сказавши это, он передал Рикле, которая, будучи женщиной сердобольной, поспешила к нему подойти, уже начинавшего плакать младенца, завернутого то ли в тряпье, то ли во что-то ценное — в темноте этого нельзя было разглядеть.
— Скажите им, чтобы они берегли ребенка, — скоро они узнают, кто он таков, узнают и о его несчастье; впрочем, если он попадет к ним, значит, не бывать бы счастью, да несчастье помогло. А теперь простите — за мной гонятся мои враги. Если они вам встретятся и спросят, не видали ли вы меня, скажите, что не видали, — вам ведь это безразлично. А лучше скажите, что мимо вас промчались всадники с криком: «В Португалию! В Португалию!» Ну, прощайте, я тороплюсь: меня пришпоривает страх, однако ж еще более острые шпоры вонзает в меня чувство чести.
Тут всадник дал шпоры коню и понесся было вихрем, но сейчас же вернулся, промолвив:
— Дитя некрещеное!
И ускакал.
Теперь представьте себе наших паломников: сначала Риклу с малюткой на руках; затем Периандра с цепочкой на шее; затем Антонио- сына, всё еще державшего лук наготове; затем Антонио-отца, собравшегося вынуть шпагу из ножен, одновременно служивших ему посохом; затем Ауристелу, озадаченную и ошеломленную неожиданным происшествием, а теперь всех их вместе, одинаково пораженных странным этим случаем; первою, однако, вышла из оцепенения Аурисгела и сказала, что они должны во что бы то ни стало добраться до пастухов — может, они там найдут, чем покормить новорожденного младен¬


256
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ца: судя, мол, по тому, какой он крохотный и какой слабый у него голосок, родился он всего несколько часов назад.
Спутники послушались ее; когда же они кое-как добрели до загона, то, прежде чем они успели попросить пастухов-волопасов приютить их на ночь, к загону, вся в слезах, подошла девушка, убитая горем, но владевшая собой, — чувствовалось, что она еле сдерживает просящиеся из груди рыдания. Она была полураздета, однако те одежды, какие на ней были, указывали на то, что она — девушка знатная и богатая. Пламя костра бросало на нее свои отсветы и отблески, и благодаря этому, сколько ни старалась она прикрыть лицо, все ее разглядели и удостоверились, что она хороша собой и на вид совсем еще дитя; впрочем, Рик- ла, лучше других умевшая определять возраст, дала ей лет шестнадцать—семнадцать. Пастухи спросили, не гонится ли кто за ней и не нуждается ли она еще почему-либо в скорой их помощи, на что скорбящая девушка ответила им:
— Прежде всего, сеньоры, сделайте так, чтобы я провалилась сквозь землю, то есть скройте меня так, чтобы никто меня не нашел. А затем дайте мне поесть, не то я сейчас упаду от голода.
— Проворство наше покажет, что мы люди отзывчивые, — молвил старый пастух и, подбежав к могучему дубу, принялся устилать его дупло мягкими козьими и овечьими шкурами, и таким образом у него получилось ложе, вполне пригодное для того, чтобы девушка могла там спешно укрыться. Затем он, подняв девушку на руки, посадил ее в дупло22, а немного погодя дал ей молочного супу; он предложил ей и вина, да она отказалась; самое же дупло он завесил шкурами — якобы их повесили для просушки.
Рикла, догадавшись, что это, вне всякого сомнения, мать новорожденного младенца, приблизилась к сердобольному пастуху.
— Доверши благодеяние, добрый человек, — сказала она, — распространи доброту свою и на это дитя, что у меня на руках, иначе оно умрет от голода.
И тут она вкратце рассказала ему, как к ней попал ребенок.
Пастух понял, что она хочет сказать, подозвал одного из своих товарищей и велел ему отнести дитя к козам: пусть, мол, оно какую-нибудь из них пососет.


Книга третья...
2 57
Только успел пастух унести дитя — именно только-только успел, плач младенца еще стоял у всех в ушах, — как вдруг подскакали всадники и спросили пастухов, не видали ли они обессилевшую девушку и всадника с ребенком, но, не получив нужных им вестей и сведений, с великою поспешностью проследовали дальше, отчего сразу воспряли духом все, кто принимал участие в спасении беглецов. Ночь же эту пленники провели лучше, чем могли ожидать, да и пастухам было с ними куда веселее.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ третьей книги.
Девушка, прячущаяся в дупле дуба, рассказывает о себе
РЕВО ДУБА, если можно так выразиться, раздулось;1 тучи на небе набухли темнотою, застлавшею взор всадникам, спрашивавшим про пленницу дуба. Однако ж старшему пастуху, отзывчивому по натуре, темнота не мешала раздобывать всё, что нужно для приема гостей. Малютка питалась козьим молоком, посаженная в дупло поддерживала свои силы скромным деревенским угощением, странники же наслаждались необычайным и отрадным приютом. Всем хотелось узнать, что сюда привело измученную эту женщину — по-видимому, беглянку — и как здесь оказалось беспомощное дитя. Аурисгела, однако ж, всех уговорила ни о чем не расспрашивать женщину до утра, оттого что волнение заграждает уста даже повествующим о событиях радостных, повествующим же о тяжелых испытаниях — и подавно. Старик поминутно подходил к дереву, однако обитательницу его он спрашивал только о ее здоровье. Беглянка же ему отвечала, что, хотя всё у нее сложилось так, чтобы ей навеки лишиться здоровья, но как скоро она уверилась, что опасность миновала — отец и


258
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
братья ее не нашли, — то почувствовала, что силы к ней возвратились. Старик то закрывал ее шкурами, то давал ей подышать воздухом; наконец оставил ее и присоединился к странникам; странникам же озаряли ночную тьму не столько светила ночи, сколько костры и огни пастухов, и еще до того, как усталость принудила их отойти ко сну, у них с пастухами было решено, что тот пастух, который отнес дитя к козам, дабы те исполнили по отношению к нему обязанности кормилиц, отнесет его к сестре старого пастуха, проживавшего в небольшой деревушке, в двух милях отсюда. Путники вручили пастуху золотую цепочку для передачи этой женщине, и пусть, мол, ребенок в этой деревне и воспитывается, родился же он, мол, в одной из деревень близлежащих. Кроме того, было заранее уговорено и условлено, как направить по ложному следу ту, первую погоню, если она возвратится, или же новую, снаряженную всё с тою же целью найти погибающих; должно заметить, что путешественники наши именно как на погибающих смотрели и на всадника, и на беглянку.
За разговором и за едою время прошло незаметно, а затем очи странникам мгновенно смежил сон, уста им сковало безмолвие, безмолвие же ночи в конце концов сменилось вновь наступившим днем, веселым для всех, кроме испуганной пленницы, которая, сидя в дупле, не смела на яркий свет солнца взирать2. Пастухи, расставив поблизости и вдалеке от загона часовых, чтобы они, как кого завидят, тотчас давали знать, всё же извлекли женщину из дупла: во-первых, ей необходимо было подышать свежим воздухом, а во-вторых, всем хотелось узнать, что же с ней приключилось. И при свете красного солнышка все увидели, что беглянка прекрасна, так что даже возник спор, кто должен занимать второе после Аурисгелы место по красоте — она или Консганса, первое же место неизменно оставалось за Аурисгелой, ибо по воле природы равных себе она не имела. Беглянку стали наперебой расспрашивать и молить, и все эти расспросы и предшествовавшие им мольбы клонились к тому, чтобы она поведала свои горести, она же из любезности и из чувства признательности согласилась и, превозмогая слабость, тихим голосом начала рассказывать:
— Хотя мне поневоле придется по ходу рассказа обнаружить перед вами, сеньоры, мои оплошности, из-за которых пала тень на мое доброе


Книга третья...
259
имя, но уж лучше я исполню ваше желание и тем самым окажу вам любезность, чем покажусь неблагодарной, если их от вас утаю. Зовут меня Фелисиана де ла Вое. Родилась я в селении, до которого отсюда недалеко. Знатность моих родителей намного превосходит их достояние. Краса моя ныне увяла, однако прежде на меня обращали внимание и отзывались о моей наружности благосклонно. Поблизости от того селения, которому Небо судило стать моим родным селением, проживает некий весьма состоятельный идальго, коего образ жизни и многочисленные достоинства таковы, что его почитают за настоящего кабальеро. У него есть сын, унаследовавший как немалые достоинства своего отца, так и несметное его богатство. Там же проживает некий кабальеро со своим сыном, люди знатные, но небогатые, и честно нажитого среднего своего достатка они не стыдятся, но и не кичатся им. Вот за этого-то родовитого юношу отец мой и два моих брата и порешили выдать меня замуж, оставшись глухи к мольбам богатого идальго отдать меня за него, — видно, Небу было угодно послать мне это испытание, а в будущем я предвижу еще много других; однако супругом моим стал богатый идальго, я же ему отдалась втайне от моего отца и братьев — матери я, к величайшему моему несчастью, лишилась. Мы часто виделись с ним наедине — в таких обстоятельствах случай никогда не поворачивается к любовникам спиной: когда, кажется, всё против них, тут- то он и подставит им свой вихор3.
Эти наши тайные свидания привели к тому, что одежда моя стала мне тесной, а мой позор увеличился в размерах, если только можно назвать позором сближение двух обручившихся любовников. Тем временем мой отец и братья без моего ведома сговорились выдать меня за юношу родовитого и, недолго думая, вчера вечером привели в наш дом его самого и двух его ближайших родственников, с тем чтобы мы, даром времени не теряя, обручились. Когда я увидела, что к нам идет Луис Антонио — так зовут родовитого юношу, — сердце у меня сжалось, но как же я была потрясена, когда отец велел мне пойти к себе и принарядиться, потому что сейчас-де надлежит быть моему обручению с Луисом Антонио! У меня уже назад тому два дня как наступило то естественное состояние, что бывает перед самыми родами, а тут еще это неожиданное взволновавшее меня известие, при получении которо¬


260
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
го я вся помертвела, а затем, дав отцу согласие, пошла к себе и, упав на руки горничной девушке, хранительнице моих тайн, заговорила с нею, меж тем как очи мои являли собою два неиссякаемых источника слез:
«Ах, Леонора! Видно, мне больше на свете не жить. В гостиной сидит Луис Антонио — он ждет, чтобы я вышла к нему и отдала ему свою руку. Ни одна несчастная женщина не находилась в таких крайних обстоятельствах, в таком безвыходном положении, как я. Родная моя! Пронзи мне грудь, извлеки мою душу из тела, да не погубит ее мое бесстыдство! Ах, подруженька! Я умираю! Пришел мой конец!»
И тут я, испустив глубокий вздох, скинула младенца, и невероятный этот случай поразил мою служанку, а у меня отнял разум: не зная, что предпринять, я покорно ждала, когда войдут мой отец и братья и, вместо того чтобы вести меня к жениху, положат меня в гроб.
На этом самом месте Фелисиане пришлось прервать свой рассказ, ибо часовые, поставленные для охраны, подали знак, что кто-то идет, и тут старый пастух с неожиданным для его лет проворством чуть было снова не упрятал Фелисиану в дупло, в сие надежное убежище для ее недоли, однако же часовые дали знать, что то была ложная тревога, ибо люди, которых они заметили, свернули на другую дорогу, и тогда все успокоились, а Фелисиана де ла Вое продолжала:
— Вообразите, сеньоры, в каком отчаянном положении находилась я вчера вечером: в гостиной меня ожидает жених, а в саду меня ждет на свидание мой — если только это подходящее слово — любовник, который не подозревает о том, в какой я пребываю крайности, и о том, что здесь Луис Антонио; я от волнения впала в беспамятство; моя горничная девушка в совершенном смятении держит на руках младенца; отец мой и братья никак не дождутся злосчастной этой помолвки и поминутно торопят меня. От такой напасти мог бы свихнуться и более ясный ум, а не то что мой; самая светлая голова, самая здравая мысль ничего не могли бы в сем случае придумать. Что же мне еще вам сказать? Хоть и была я без чувств, а все-таки почувствовала, как вошел мой отец.
«Скорей, дочка! — сказал он. — Выходи как есть: твоя краса восполнит беспорядок в одежде и послужит тебе наилучшим убором».


Книга третья...
261
Тут, сколько я себе представляю, его ушей достиг плач ребенка, которого моя служанка, по всей вероятности, спрятала или же отдала Росанио — так зовут того человека, которого я выбрала себе в мужья. Отец встревожился и, поднеся к моему лицу свечу, прочел на нем всё: и мое потрясение, и дурноту. И тут снова слух его был поражен долетевшим откуда-то плачем новорожденного, и, выхватив из ножен шпагу, он бросился туда, откуда плач доносился. Перед смутным моим взором блеснула сталь, и в тот же миг сердце мое преисполнилось ужаса, а как всем людям сродно бояться за свою жизнь, то из моего страха ее утратить выросло стремление спасти ее, и только отец мой за дверь, как я, в чем была, по винтовой лестнице спустилась вниз, оттуда мне уже ничего не стоило выбраться на улицу, с улицы — в поле, а с поля — на неведомую дорогу, и по этой дороге, гонимая страхом и влекомая ужасом, я, точно у ног моих нежданно выросли крылья, бежала быстрее, чем мне это позволяли слабые мои силы. Много раз я была готова броситься с кручи и разом покончить все счеты с жизнью, и столько же раз я была готова повалиться и растянуться на земле — будь, мол, что будет! Однако свет из ваших шалашей придал мне бодрости, и, напрягши последние силы, я пошла на огонек, полагая, что найду у вас отдых для моей усталости и если не избавление, то всё же некое облегчение моих страданий. Как я здесь очутилась, это вы видели своими глазами, а теперь я благодаря вашему милосердию и радушию вижу, что спасена. Такова, сеньоры, моя история, а каков будет ее конец, про то знает Небо, на земле же своими благими советами поможете мне вы.
На этом кончила свою повесть несчастная Фелисиана де ла Вое, слушатели же преисполнились изумления и в равной мере сострадания. Периандр тотчас сообщил ей, какими судьбами у них очутился ее ребенок и кто им дал цепочку — словом, рассказал про встречу со всадником.
— Боже мой! — воскликнула Фелисиана. — Неужто дитя мое нашлось? Значит, это Росанио поручил его вашим заботам? Когда я его увижу, то по лицу, конечно, не узнаю, — ведь я же его еще не видала, — но, может статься, пеленки, в которые он завернут, извлекут на свет


262
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
истину, окутанную мраком моего неведения:4 в самом деле, во что могла завернуть дитя моя застигнутая врасплох горничная девушка, как не в пеленки, которые лежали в моей комнате и которые я, разумеется, сразу узнаю? Если же пеленки не те, то, может статься, во мне заговорит голос крови и некое тайное чувство подскажет мне, мой это ребенок или чужой.
Пастух же ей на эго сказал:
— Ребенок находится в моей родной деревне на попечении моей сестры и моей племянницы. Нынче же они принесут его сюда, и тогда, милая Фелисиана, тебе всё станет ясно. И ты не бойся, сеньора: мои пастухи и вот это дерево послужат облаком, которое скроет тебя от очей преследователей.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ третьей книги
ДАЕТСЯ МНЕ, братец, — сказала Периандру Аурисгела, — что бедствия и опасности властвуют не только на море, но и на суше. Невзгоды и несчастья случаются как с теми, кто взбирается на верхи гор, так равно и с теми, кто укрывается на дне теснины. Так называемая Фортуна, о которой я не раз слыхала, будто она лишает благ и оделяет ими когда, как и кого ей вздумается, вне всякого сомнения, слепа и своенравна: ведь, на наш взгляд, она возвышает тех, кому надлежит ютиться внизу, и сбрасывает тех, кому подобает обитать на Лунных горах1. Мне трудно объяснить тебе, братец, свою мысль, но я вот что хочу сказать: эта сеньора, назвавшая себя Фелисианой де ла Вое (кстати сказать, слово «вое» по- испански означает «голос», а голос ей всё время изменяет, когда она ведет речь о своих злоключениях)2, нас еще удивит. Я живо себе пред-


Книга третья...
263
сгавляю, как назад тому всего лишь несколько часов она у себя дома, окруженная родными и домочадцами, изыскивает хитроумный способ претворить в жизнь дерзновенные свои замыслы, а сейчас я вижу ее уже воочию: вон она прячется в дупле дуба и всего на свете боится — каждой мошки, каждого червячка. Конечно, ее падение — это не то, что падение сильных мира сего, и всё же этот случай может служить примером для всех благонравных девушек, стремящихся к тому, чтобы поведение их было во всех отношениях примерным. Вот почему я умоляю тебя, брат мой: оберегай мою честь. Ведь с тех пор, как я вышла из-под опеки моего отца и твоей матери, я вверила ее тебе. И хотя ты на деле неопровержимо доказал свою добропорядочность, — как в безлюдных пустынях, так и в многолюдных городах, — всё же я опасаюсь, что время изменит направление твоих мыслей, мысли же человеческие легко этому поддаются. Всё зависит от тебя. Честь моя в твоих руках. Одно и то же стремление влечет нас, одна и та же надежда питает нас. Путь, на который мы вступили, долог, однако ж нет такого пути, который рано или поздно не кончился бы, если только этому не воспрепятствуют леность и безделье. Вот мы уже и в Испании, мы избавились от опасного общества Арнальда, за что я неустанно благодарю Бога. Нам теперь уже нечего бояться ни кораблекрушений, ни бурь, ни разбойников: ведь об Испании идет такая слава, что это самая мирная и самая благочестивая страна на всём свете; следственно, дальнейшее путешествие наше обещает быть благополучным.
— О сестра моя! — воскликнул Периандр. — Во всём, во всём сказывается твой всеобъемлющий ум! Я вижу ясно: ты испытываешь страх, как всякая женщина, но благоразумие твое придает тебе бодрости. Дабы рассеять основательные твои подозрения, я бы хотел возбудить в тебе новые надежды и укрепить в твоем сердце доверие ко мне. Правда, уже испытанного нами довольно, чтобы страх сменился упованием, упование — твердою уверенностью, уверенность же в конце концов — радостью достижения намеченной цели. Со всем тем я бы хотел, чтобы новые происшествия оправдали твое доверие ко мне. У пастухов нам больше делать нечего, Фелисиане мы можем помочь только сочувствием. Постараемся же доставить в Трухильо младенца по просьбе того


264
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
человека, что отдал нам его вместе с цепочкой, которою он, как видно, хотел оплатить наши труды.
Во время этого разговора появились старый пастух и его сестра с младенцем, за которыми он посылал в деревню по просьбе Фелисианы, желавшей увериться, ее ли это ребенок.
Ребенка поднесли к Фелисиане; она долго и пристально разглядывала его, затем распеленала; ничто, однако же, не подтвердило, что это ее дитя3, и самое замечательное: естественное материнское чувство не подсказало ей, что это ее ребенок. Новорожденный оказался мальчиком.
— Нет, — сказала Фелисиана. — Это не те пеленки, которые приготовила моя горничная, чтобы завернуть мое дитя, и эту цепочку (цепочку ей тоже показали) я никогда не видела у Росанио. Это чей-нибудь еще малютка, но только не мой. Ведь если б это было мое дитя, разве я не обезумела бы от счастья, что, потеряв своего ребенка, я неожиданно нашла его? Правда, я много раз слышала от Росанио, что у него есть друзья в Трухильо, но не могу припомнить, как их зовут.
— Со всем тем, — сказал пастух, — раз человек, который отдал младенца странникам, просил отнести его в Трухильо, то я подозреваю, что то был Росанио. А потому я предлагаю, — если только тебе это может помочь, — послать мою сестру с младенцем и с двумя моими пастухами в Трухильо, дабы удостовериться, примет ли младенца кто-нибудь из тех двух кабальеро, о которых толковал Росанио.
Вместо ответа Фелисиана, зарыдав, бросилась пастуху в ноги и крепко их обняла — то был знак, что она его план одобряет. Странники также одобрили план пастуха и, вручив ему цепочку, ускорили дело. Сестра пастуха, сама недавно разрешившаяся от бремени, взмостилась на вьючного мула, и ей было велено оставить своего ребенка у себя в деревне, а с чужим ребенком ехать в Трухильо, странники же, направляющиеся в Гуадалупе, тронутся в путь позднее4.
Как задумали, так и исполнили, и при этом — нимало не медля, ибо дело было срочное и отлагательств не терпело. Фелисиана молчала и молчанием своим как бы изъявляла признательность тем, кто так близко принял к сердцу ее горе. Когда же Фелисиана узнала, что странники


Книга третья...
265
направляются в Рим, то, прельщенная красотою и умом Ауристелы, учтивостью Периандра, ласковыми речами Консгансы и матери ее Ри- клы, обходительностью Антонио-отца и Антонио-сьша, — всё это она успела разглядеть, заметить и оценить за короткое время их знакомства, — а главное, чтобы не видать больше той земли, где погребена ее честь, она попросила их взять ее с собою в Рим: до сих пор она-де странствовала за свои грехи, а теперь, если, Бог даст, они согласятся взять ее с собой, она будет странствовать по обету. Аурисгела прониклась жалостью к Фелисиане: ей хотелось как-нибудь вырвать ее из круга тревог и волнений, и оттого она тотчас же с радостью ухватилась за эту мысль. Единственное препятствие она усматривала в том, что Фелисиана недавно родила, однако ж старый пастух заметил, что между родившей женщиной и родившей самкой любого животного никакой разницы нет: самка животного после родов в постели не нежится, она остается под открытым небом, так же точно и женщине нежиться необязательно: она может тотчас после родов приступить к повседневным своим занятиям; это, мол, только такой обычай, что женщины после родов нежатся в постели и с ними долго еще потом возятся.
— Я совершенно уверен, — добавил пастух, — что когда Ева родила первенца, то в постели потом не валялась, свежего воздуха не береглась и не кривлялась, как нынешние роженицы. Так что, сеньора Фелисиана, соберись с силами и следуй велению твоего сердца, которое я весьма одобряю, — святое дело, истинно христианское дело!
Тут заговорила Аурисгела:
— А странническое одеяние для вас найдется: я оказалась запасливой и сшила себе сразу два платья, и одно из них я уступлю вам, сеньора Фелисиана де ла Вое, с условием, однако ж, что вы мне откроете тайну: что такое де ла Вое — прозвище или же фамилия, а если прозвище, то почему оно вам дано?
— Это не моя фамилия, — пояснила Фелисиана. — Все, кто когда- либо меня слышал, в восторге от моего пения; вот за этот мой дар меня и прозвали де ла Вое. Сейчас мне впору плакать, а не петь, а то бы я вам показала свое искусство. Вот если у меня что-нибудь изменится к лучшему и глаза мои высохнут, то я вам спою, и пусть это будут не ве-


266
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
седые, а печальные песни, вы всё равно их заслушаетесь и будете плакать слезами радости.
После этих слов Фелисианы у всех явилось желание теперь же ее послушать. Никто, однако ж, не осмелился ее об этом просить, ибо, как она сказала, петь ей сейчас было не время.
На другой день Фелисиана сменила уже ненужную ей одежду на одежду странницы, которую ей уступила Аурисгела. Она сняла с себя жемчужное ожерелье и два кольца: украшения всегда свидетельствуют о звании того или иного человека, эти же вещи свидетельствовали о том, что Фелисиана — женщина знатная и богатая. Рикла на правах всеобщей казначейши взяла их на хранение, и с этой минуты Фелисиана заняла второе по красоте место среди женщин-сгранниц, тогда как первое осталось за Аурисгелой, а Консганса заняла третье, хотя, впрочем, мнения разделились: некоторые по-прежнему отводили второе место Консгансе; что же касается первого места, то у Аурисгелы никто оспорить его не мог.
Как скоро Фелисиана переоделась, к ней вернулась прежняя бодрость, и ее потянуло в путь-дорогу. Удостоверившись в том, Аурисгела и все остальные путники простились с отзывчивым пастухом и его подпасками, а затем привычным неспешным шагом, предохраняющим тело от усталости, направились в Касерес. Если же какая-нибудь из женщин начинала ощущать хоть какую-то, самую легкую усталость, то она присаживалась на спину мула, обвешанного их скарбом, или же на берег то ручья, то родника, или же на зеленую лужайку, к сладостному манившую отдохновению. Таким образом, постоянными их спутниками были отдых и усталость, медлительность и проворство. Медлительность сказывалась в том, что они проходили за день расстояние небольшое, проворство же — в том, что они неуклонно продвигались вперед. В большинстве случаев, однако ж, ни одно благое намерение не приходит к счастливому концу без того, чтобы не встретить на своем пути каких-либо препон, — так и тут попущением Божиим всё это собрание людей приятной наружности, столь различных и в то же время связанных между собой единою целью, натолкнулось на препятствие, о коем вы сейчас услышите.


Книга третья...
267
Мурава прелестного луга соблазнила путников сделать привал. Путники освежились чистой, приятной на вкус водой ручейка, прятавшегося в густой траве. Стеной и оградой служили им заросли ежевики и жимолости, окружавшие их почти со всех сторон; словом, то было место приютное и для отдыха удобное, и вдруг из чащи кустарника на зеленый лужок вышел одетый по-дорожному юноша5, насквозь пронзенный шпагой, которой острие торчало у него в груди. Он тут же упал ничком и, падая, успел вымолвить:
— Боже, помилуй меня!
Сказавши это, он испустил дух.
Потрясенные необычайным зрелищем, путники все как один вскочили, однако первым бросился к юноше Периандр и, видя, что тот уже мертв, решился извлечь шпагу. Антонио-отец и Антонио-сын стали обшаривать кусты — не притаился ли где-нибудь убийца, не только жестокий, но и коварный, ибо нанести удар в спину способна лишь рука вероломная. Никого не найдя, они присоединились к своим спутникам, разглядывавшим убитого юношу, коего цветущие лета, стройность и пригожество усилили в них чувство жалости. Подвергнув осмотру его одежду, они обнаружили между коричневым бархатным плащом и камзолом цепочку, состоявшую из четырех рядов мелких золотых колечек, а на этой цепочке висел золотой крест. Между камзолом и сорочкой была обнаружена искусно выточенная из черного дерева коробочка, а в ней — написанный на гладкой дощечке чудный женский портрет, вокруг которого мелкими, однако ж отчетливо видными буквами были написаны нижеприводимые стихи:
Всех миниатюра эта
Жжет огнем, бросает в дрожь.
Мал портрет, но как хорош Лик, взирающий с портрета!
По стихам Периандр, прочитавший их первым, догадался, что причина этой смерти — любовь.
Путники осмотрели и обшарили все его карманы, но не нашли ничего, что могло бы объяснить, кто таков убитый юноша. И вот во время


268
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
этого осмотра вдруг как из-под земли выросли четыре человека, вооруженные арбалетами, и по их знакам отличия Антонио-отец тотчас смекнул, что это стражники Святого братства6, из коих один в эту самую минуту крикнул:
— Стойте, грабители, стойте, убийцы, стойте, разбойники! Вам не удастся обобрать его дочиста! Мы подоспели вовремя — сейчас мы отведем вас туда, где вы сполна заплатите за свое преступление.
— Посмейте только, негодяи! — воскликнул Антонио-сын. — Среди нас нет грабителей, мы сами — их заклятые враги.
— Оно и видно, — заметил стражник. — Вон лежит убитый, вы роетесь в его вещах, на руках у вас его кровь — всё это улики более чем красноречивые. Вы — грабители, вы — разбойники, вы — убийцы, и, поелику вы — грабители, разбойники и убийцы, вы скоро понесете достойную кару за свое злодеяние, и вас не спасут страннические одежды — сей плащ добродетели христианской, коим вы тщитесь прикрыть содеянные вами мерзости.
На это стражнику ответил Антонио-сын: нацелившись ему в грудь, он метнул стрелу, но попал не в грудь, а в руку. Остальные стражники, то ли с перепугу, то ли для того, чтобы потом с меньшим для себя риском изловить преступников, бросились бежать, но, не утратив присутствия духа, они на бегу громогласно взывали:
— Святое братство бьют! На помощь Святому братству!
И, как видно, их братство в самом деле было святым, оттого что каким-то чудом в мгновение ока сюда набежало более двадцати стражников, каковые стражники, целясь из арбалетов в путников, не оказывавших им ни малейшего сопротивления, окружили их и схватили, не сделав исключения даже для такой красавицы, как Аурисгела, и вообще ни для кого из странниц, а затем вместе с мертвым телом препроводили их всех в Касерес, коего коррехидор принадлежал к ордену Сантьяго7, и вот этот самый коррехидор, увидев мертвое тело и раненого стражника, выслушав донесение прочих стражников, обнаружив на Периандре следы крови и посовещавшись со своим помощником, хотел было всех задержанных без дальних разговоров подвергнуть пытке, однако Периандр произнес убедительную речь и предъявил полу¬


Книга третья...
269
ченные в Лиссабоне бумаги, обеспечивавшие им всем неприкосновенность и дававшие им право безвозбранно следовать своим путем. Кроме того, он показал коррехидору полотно с изображением своих приключений, а Антонио-сын отлично объяснил и изложил содержание картинок, и доказательства эти убедили коррехидора в совершенной невиновности странников. Но тут казначейша Рикла, весьма мало, а вернее сказать, ничего не смыслившая в нравах и обычаях стряпчих и поверенных, под шумок предложила одному из них, стоявшему в толпе и знаками дававшему ей понять, что он может их выручить, некую сумму. Этим она чуть было не испортила всё дело, ибо стоило судейским крючкам пронюхать, что чужеземцы — не голяки, и они в ту же секунду задумали, как это у них принято и как это у них водится, обобрать путников до нитки, в чем бы они, вне всякого сомнения, и преуспели, когда бы Небо не помогло невинности восторжествовать над неправдой. А случилось так, что некий хозяин то ли трактира, то ли постоялого двора видел, как несли убитого, и, мигом опознав его, поспешил к коррехидору и объявил:
— Сеньор! Человек, тело которого к вам доставили стражники, вышел от меня вчера утром, а вместе с ним вышел еще один человек, по виду — кабальеро. Перед тем как уйти, несчастный заперся со мной у меня в комнате и, уверясь, что нас никто не слышит, сказал: «Я взываю к вашим христианским чувствам, хозяин, и обращаюсь к вам с просьбой: если я в течение шести дней к вам не вернусь, то вскройте это письмо в присутствии правосудия». Сказавши это, он вручил мне письмо, а я передаю его вашей милости, — думается мне, что оно имеет прямое касательство к необычайному этому происшествию.
Коррехидор взял письмо и, вскрыв его, прочел следующее:
9«, 'hoti IbaZT/Tbz fftajOjOaCZC, ffblZMPlíA HJ СТОЛаЦ^ЕгО BzAWZCVffei TOtèa-TO (в naCbMZ ífrM ТОЧНО \JKa^tTèzHb) ffcMZCTZ С МОИМ jooùcrtfzH-
наком^оном Oz ваcum н om1)z Cojoanco8, п^осавшам mzh& Щть ему спутником, от какового путешествие вуЬто íít jависели честь zzo и жи^нь- 2>a6¿í в нем hz укрепились ложнее noèoypzHue на моисчет, а, никак$и^винь{ ja coGmhz jпае, сам пригнул в в^рфсукГЬле мене ему н поеьсал с нам- 9< чувствую, что он мене увьет- Если.


270
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
это случится и если Мое тело буЬет ниШено, то пусть See уилют, что меня убили иуменоиГи что пострелял я бе^бинно.
Под этим стояла подпись:
2)он 'ЪиегсГЬе ‘cTfajojooicec.
Это письмо коррехидор с превеликою поспешностью переправил в Мадрид9, и там власти приложили все старания, чтобы изловить убийцу, убийца же подъехал к своему дому в ту ночь, когда его уже начали искать, и, что-то учуяв, поворотил коня и исчез бесследно. Преступление так и осталось безнаказанным, убитый не воскрес, задержанные были освобождены, найденная на груди убитого и переданная на хранение Рикле цепочка пошла в уплату судебных издержек, портрет был оставлен в усладу очей коррехидоровых, раненый стражник получил денежное вознаграждение, юноша Антонио еще раз подивил народ, рассказав, что изображено на полотне, Фелисиана же, дабы никто ее не узнал, сказалась больной и, пока шло дознание, лежала в постели, а затем путники двинулись в Гуадалупе и всю дорогу проговорили о чрезвычайном этом происшествии, мечтая в то же время, чтобы сбылось их желание послушать пенье Фелисианы де ла Вое, и она бы рано или поздно им спела, ибо всякая скорбь или успокаивается, или уж пресекается вместе с жизнью, однако ее рана была еще свежа и в голосе у Фелисианы слышались слезы, а из груди у нее вместо звуков песен излетали стоны.
Огоны эти утихли только после того, как им повстречалась возвращавшаяся из Трухильо сестра пастуха: она сообщила, что оставила дитя у дона Франсиско Писарро и дона Хуана де Орельяна, которые, узнав, где именно произошла встреча странников с человеком, отдавшим им ребенка, рассудили, что то был их друг Росанио, ибо никто другой во всей округе не рискнул бы им довериться.
— Они мне вот что сказали, — добавила крестьянка: — «Как бы, мол, там ни было, а кто нам доверится, тот не раскается». Коротко говоря, сеньоры, ребенка я оставила у этих людей в Трухильо. А еще осмелюсь доложить: цепочка при мне, я всё же от нее не отказалась, хотя та цепь, которою прикована моя воля к долгу христианки, куда крепче золотой, и ради нее я бы и не то еще могла сделать.


Книга третья...
271
В ответ на это Фелисиана высказала пожелание, чтобы крестьянка носила эту цепочку много лет и чтобы нужда не заставила крестьянку с нею расстаться, а то ведь драгоценности в домах у бедняков обыкновенно, мол, не задерживаются, оттого что те либо такие вещи закладывают, либо продают, а уж откупить им потом не на что.
Тут крестьянка с ними простилась, путники попросили передать ее брату и другим пастухам приветы и поклоны, а некоторое время спустя они уже ступили на священную землю гуадалупскую.
ГЛАВА ПЯТАЯ третьей книги
А К СКОРО благочестивые паломники вышли на одну из двух дорог, ведущих к долине, которую окружают и обступают со всех сторон высокие гуадалуп- ские горы, то в их сердцах с каждым шагом начало расти изумление. Однако предела своего оно достигло, когда взору их явился величественный и благолепный монастырь, в стенах которого находится чудотворный образ Царицы Небесной; чудотворный образ — избавление плененных; чудотворный образ, сбивающий с них оковы, муки их облегчающий; чудотворный образ — исцеление недугующих, утешение страждущих; чудотворный образ Матери всем сиротам и Спасительницы от бед.
Богомольцы вошли в храм и увидели, что стены его украшены не тирским пурпуром, не сирийскою камкой, не миланской парчой1, но костылями, которые здесь оставили хромые, восковыми глазами, которые здесь оставили слепые, деревянными руками, которые здесь повесили однорукие, саванами, снятыми с мертвецов, — всё это здесь оставили некогда пребывавшие в пучине скорбей, а ныне воскрешенные, а ныне здравые, а ныне освобожденные и счастливые благодаря безгра¬


272
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ничному милосердию Матери всяческого милосердия, по молитвам которой благословенный Сын ее на этом малом пространстве ратоборствует вместе со всем воинством неисчислимых Своих доброт.
Такое впечатление произвели чудесные эти украшения на благочестивых паломников; они вновь обвели очами храм, и показалось им, будто по воздуху летят вырвавшиеся из плена, спеша сложить свои цепи у подножья святых монастырских стен, исцеленные — спеша поставить здесь свои костыли, воскрешенные — спеша расстелить свои саваны, и все они ищут места, ибо святой храм их уже не вмещает — стены его увешаны сплошь. Такого ни Периандру, ни Ауристеле, ни Рикле, ни Констансе, ни Антонио отроду не приходилось видеть, и это их как бы ужаснуло, и они долго не могли наглядеться на то, что было у них перед глазами, и надивиться тому, что прозревали они очами духовными, а затем опустились на колени и с истинно христианским благоговением поклонились Господу Богу и помолились пресвятой Его Матери, чтобы она их, верующих в чудотворность ее образа и чтущих его, приняла под покров свой. Но вот что было всего изумительнее: Фелисиа- на де ла Вое, стоя на коленях и сложив руки на груди, проливая обильные слезы, но со спокойным выражением лица, не шевеля губами, не делая никаких движений и не подавая никаких признаков жизни, вознесла дух свой ropé и, давши волю своему голосу, пропела несколько стихов из тех, что она знала наизусть и которые потом переписала для Ауристелы2, и пение это поразило всех, кто ее слушал, и подтвердило справедливость той похвалы, с которой она сама отозвалась о своем голосе в беседе с паломниками, ныне получившими от ее пения, которое они так жаждали услышать, полное удовлетворение.
Фелисиана успела пропеть четыре строфы, когда двери храма отворились и вошли какие-то двое; обычай, а равно и богобоязненность обоих незнакомцев повергнули их ниц перед образом, голос же Фели- сианы, всё еще продолжавший звучать, повергнул их, так же как и паломников, в изумление. Наконец один из них, находившийся уже в преклонном возрасте, обратился к спутнику своему и сказал:
— Или то голос серафима, или то голос дочери моей Фелисианы де ла Вое.


Книга третья...
273
— Какое же тут может быть сомнение? — вскричал другой. — Это она, но сейчас она перестанет быть ею, если только не промахнется моя рука.
С последним словом он выхватил кинжал и, мгновенно побледнев, дико вращая глазами, неверным шагом направился к Фелисиане. Маститый старец бросился за ним и, обхватив его за плечи, молвил:
— Здесь, сын мой, не место для тяжелых сцен и для наказаний. Время терпит: ослушница от нас не убежит, так что спешить тебе некуда, иначе, вместо того чтобы наказать чужое преступление, ты примешь на себя вину за преступление, совершённое тобою самим.
Эти речи и этот переполох наложили печать на уста Фелисианы и одновременно переполошили паломников, а равно и всех остальных молящихся, и всё же молящиеся не смогли помешать отцу и брату Фелисианы вывести ее из храма на улицу, а на улице в одну минуту собрались чуть ли не все жители городка, равно как и представители власти, которым всё же удалось отнять власть над Фелисианой у ее отца и брата, державших себя с нею не как близкие родственники, а как ее палачи.
Смятение всё еще длилось: отец требовал, чтобы ему отдали дочь, брат требовал, чтобы ему отдали сестру, власти впредь до выяснения всех обстоятельств отказывались ее выдать, но тут с площади на улицу выехали шесть всадников, из коих двое всем здесь были знакомы: весь народ сейчас узнал дона Франсиско Писарро и дона Хуана де Орельяна; они же, привлеченные шумом, вместе с каким-то еще кабальеро, лицо которого было закрыто черной тафтой, спросили, из-за чего такой крик. Им ответили, что, как видно, только из-за того, что власти вступились за странницу, которую хотят убить двое мужчин, — должно полагать, брат ее и отец. Дон Франсиско Писарро и дон Хуан де Орельяна продолжали слушать, о чем говорят, как вдруг кабальеро в маске спрыгнул с коня, выхватил шпагу, сорвал с лица маску и, мгновенно очутившись рядом с Фелисианой, громким голосом заговорил:
— Вы с меня, сеньоры, с меня взыскивайте за грех Фелисианы, если только выйти замуж против воли родных — это такой великий грех, за который должно убивать! Фелисиана — моя супруга, а я, как видите,


274
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Росанио, и не такого уж я низкого звания, чтобы мне нельзя было отдать по добровольному соглашению то, что я сумел взять хитростью. Я человек благородного происхождения, и это может быть установлено свидетельскими показаниями; знатность моя сочетается с состоятельностью, а потому напрасно Луис Антонио ради вашей прихоти отнимает у меня супругу, которая мне досталась по счастливому стечению обстоятельств. Если же вам обидно, что я с вами породнился, у вас не спросясь, то уж за это вы меня простите — всемогущие силы любви помрачают и более ясные умы, вы же оказали явное предпочтение Луису Антонио, вот почему я и не соблюл должных приличий, за что вторично прошу у вас прощения.
Во всё продолжение речи Росанио Фелисиана, дрожащая, испуганная, подавленная и всё же прекрасная, держалась за его пояс и прижималась к его плечу. Прежде чем отец и брат ее успели что-нибудь ответить, дон Франсиско Писарро заключил в свои объятия отца, а дон Хуан де Орельяна — брата, ибо то были их близкие друзья. Дон Франсиско сказал отцу:
— Где же ваше благоразумие, сеньор дон Педро Тенорио? Зачем вы действуете во вред себе? Ведь в подобного рода проступках заложено их оправдание. Ну, чем Росанио не пара Фелисиане? И что останется в жизни у Фелисианы, если у нее отнять Росанио?
Почти то же самое сказал дон Хуан де Орельяна брату Фелисианы, прибавив только вот что:
— Сеньор дон Санчо! Порывы гнева добром не кончаются. Гнев — это буря душевная; обуреваемая же страстью душа редко когда достигает цели. Сестра ваша сумела выбрать себе хорошего мужа. За несоблюдение же церемоний и неисполнение обязанностей мстить не должно, иначе обрушится и обвалится здание вашего спокойствия. Послушайте, сеньор дон Санчо: у меня в доме ребенок, ваш племянник, и отречься от него вам не удастся: это было бы равносильно тому, что вы отреклись бы от самого себя, — так он на вас похож.
Вместо ответа дону Франсиско отец Фелисианы приблизился к своему сыну дону Санчо и взял у него кинжал, затем подошел к Росанио и обнял его, а Росанио припал к ногам того, кого он уже признал своим


Книга третья...
275
тестем. В ту же минуту опустилась перед отцом на колени и Фелисиана, и снова у нее потекли слезы, из груди вырвались вздохи, перед глазами всё поплыло. Присутствовавшие возликовали. Отец прослыл в народе рассудительным, сын прослыл в народе рассудительным, друзья их — находчивыми и красноречивыми. Коррехидор пригласил виновников происшествия к себе; настоятель святой обители наиобильнейшую предложил им трапезу; паломники приложились ко всем многочисленным, чтимым и богато убранным святыням монастыря, исповедались в грехах своих, причастились святых тайн, и за это время — всего они пробыли здесь три дня — дон Франсиско успел послать за ребенком, тем самым ребенком, которого принесла к нему крестьянка и которого Росанио отдал ночью Периандру вместе с цепочкой, и ребенок оказался так мил, что дедушка, позабыв все обиды, при виде его воскликнул:
— Дай Бог здоровья твоим родителям!
С этими словами он взял ребенка на руки, омочил ему личико слезами умиления, а затем осушил их своими поцелуями и отер ему личико своими сединами.
Ауристела попросила Фелисиану переписать ей те стихи, которые она пела перед священным образом; Фелисиана же сказала, что она спела только четыре строфы, а всего их двенадцать, и все двенадцать нужно-де знать наизусть, и она переписала для Ауристелы это стихотворение. Вот оно:
В те дни, когда еще не породил
Крылатых духов разум довременный3 И не пришел в движенье хор светил,
Круговорот свершая неизменный,
И золотым лучом не озарил
Лик солнца изначальный мрак вселенной,
Уже соорудил себе Творец Сверкающий заоблачный дворец.
«Заложено смиренье в основанье
Чертога4, что воздвигнул Царь Царей,


276
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
И тем несокрушимее всё зданье,
Чем это чувство глубже и полней. Постройке нет предела и скончанья, Луна песчинкой кажется пред ней,
Она прочней и выше тверди горней, Морей, и суши, и небес просторней.
Яа веру опирается она,
И стены ей надежда заменяет;
Цементом милосердья скреплена,
Она, как Бог, старения не знает;
Ей никакая стража не нужна —
Ее от зла воздержность охраняет,
А сила, справедливость, мудрость — суть Врата, к ней открывающие путь.
.внутри нерукотворного строенья Лепечут родники живой воды5,
И, осеняя их своею тенью,
Шумят для всех закрытые сады6,
Где для души, взалкавшей исцеленья, Взрастают чудотворные плоды,
Где служат ей источником прохлады Пальм, кипарисов, кедров мириады7.
Там ввысь могучий ствол платан вознес, Благоухает киннамон душистый,
И белизна иерихонских роз,
Как риза херувимская, лучиста;8 Там не опасны зной или мороз;
Туда не прокрадется дух нечистый. Слепителен и славен сей чертог, Который нам с небес являет Бог.


Книга третья...
277
А на земле небесному чертогу
Подобьем служит Соломонов храм,
Где совершенство, свойственное Богу, Наглядно предстает людским очам, Откуда, — чуть мы подойдем к порогу, — Свет благодати брызжет в сердце нам.
К тому же нас по милости Господней Мария, как звезда, ведет сегодня9.
Едва, в ней искра Божья занялась,
Едва ее достигла весть благая,
Как выше гордых тронов вознеслась В своем смиренье девушка простая;
Как с нею вера в душу к нам влилась, Гнет первородного греха смягчая;
Как в ней все обитатели земли Свою Эсфирь навеки обрели10.
О 	Господа возлюбленное чадо,
Кого на радость людям создал Он;
Кем змий, надменный повелитель ада, Низвержен, сокрушен и посрамлен; Предстательница наша и ограда,
Тобой наш род от гибели спасен,
Собой ты благость олицетворила И Бога с человеком примирила.
В тебе соединились доброта
И мощь, от века бывшие в раздоре.
О 	мать Того, Кем будет испита За наши вины чаша мук и горя11,
Ты, как заря, предтеча дня, чиста! Смирительница бурь в житейском море,


278
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Ты — слава тех, кто праведен и свят,
Надежда тех, пред кем зияет ад!
О 	голубица неземного храма12,
С кем разделил надзвездный трон Господь,
Над кем не тяготеет грех Адама13,
В чьем чреве Слово претворилось в плоть14,
Ты — длань Того, Кто чадо Авраама Отцу родному не дал заколоть15,
Затем чтоб Агнца для закланья ныне Мы обрели в твоем сладчайшем Сыне.
взрасти же тот благословенный плод,
Которого вкусить желает страстно Наш род греховный, ибо он живет В кромешной тьме судьбы своей злосчастной,
Но знает, что и для него придет День искупленья, светлый и прекрасный.
Когда Дитя, рожденное тобой,
С плеч наших снимет груз вины былой.
О 	ты, к кому посланец златокрылый Из рая светозарного слетел,
Кого Творец устами Гавриила Наречь своей супругой захотел16,
В кого вошла божественная сила!
Да славится вовеки твой удел,
И пусть венцом нетленным озарится Твое чело, Небесная Царица!
Эти самые стихи и начала тогда петь Фелисиана, а потом она их переписала, Ауристела же не столько их поняла, сколько угадала чутьем их красоту.


Книга третья...
279
Итак, враждовавшие помирились. Фелисиана, ее муж, отец и брат отправились к себе и попросили было дона Франсиско Писарро и дона Хуана де Орельяна доставить им ребенка, но Фелисиана, для которой не было ничего несноснее ожидания, решилась всё же взять его с собой и этим своим решением обрадовала всех своих родных.
ГЛАВА ШЕСТАЯ третьей книги
ГУАДАЛУПЕ странники пробыли несколько дней, и в течение этого времени им начала открываться величественность святой обители (я нарочно употребляю слово «начала», потому что до конца она открыться не может). Отсюда они направились в Трухильо; там их приветили два доблестных кабальеро, дон Франсиско Писарро и дон Хуан де Орельяна, и там им пришлось рассказать о своей встрече с Фелисианой всё с самого начала, и, рассказывая, они восхищались ее голосом, ее рассудительностью, восхищались благородным поступком ее отца и брата, Аурисгела же с умилением вспоминала о тех изъявлениях преданности, которые она услышала из уст Фелисианы в час расставания.
Покинув Трухильо, через два дня пути странники свернули на Та- лаверу1, прибыв в которую они узнали, что здесь все готовятся к великому празднику Монды:2 праздник этот существовал за много лет до Рождества Христова, однако ж христиане возвысили его и облагородили, и если прежде то был языческий праздник в честь богини Венеры3, то теперь это праздник в честь и в похвалу Приснодеве. Путники хотели было остаться на праздник, однако, чтобы не задерживаться, от исполнения своего желания воздержались.


280
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Уже на шесть лиг отошли они от Талаверы, как вдруг увидели, что впереди идет странница, совершенно одна, — вот что показалось им странным4, — однако же им не пришлось ее окликать, потому что в эту самую минуту она, то ли прельщенная приятностью местоположения, то ли принуждаемая усталостью, присела на зеленой лужайке. Путники приблизились к ней, и наружность ее оказалась такова, что ее стоит описать подробно: возраст ее, видимо, давно уже вышел за пределы молодости и приближался к границам старости; лицо у нее было не лицо, а блин, ибо и рысий взгляд не углядел бы на нем носа: до того ее нос был мал и приплюснут — щипцами не ущипнешь; к тому же его заслоняли гораздо более выпуклые глаза. На ней был рваный плащ, доходивший ей до пят; поверх плаща она еще надела пелерину, отделанную кожей, но до того облезлой и потрескавшейся, что уже невозможно было различить, какая именно это кожа — то ли сафьян, то ли самая что ни на есть дешевая. Подпоясана она была поясом, сплетенным из дрока, таким толстым и здоровенным, что он скорее напоминал якорный канат, нежели пояс странницы. Тока на ней была грубая, но зато белая и чистая5. На голове — старая шляпа, без шнурка и без ленты, на ногах — стоптанные альпаргаты6, в руке — посох, на манер пастырского7, со стальным наконечником. На левом боку болталась изрядной вместимости тыквенная фляжка, на шее висели четки, коих шарики по величине превосходили шары, какими детвора сбивает кегли. Одним словом, всё на ней было драное, всё как бывает на кающихся и, при ближайшем рассмотрении, всё далеко не первого сорта. Подойдя, путники с ней поздоровались, она же ответила им на приветствие голосом, какого только можно было ожидать от приплюснутого ее носа, то есть отнюдь не нежным, но, напротив того, гнусавым. У нее спросили, куда она направляется и какое именно совершает паломничество, а затем, прельщенные, как и она, приятностью местоположения, даром времени не теряя, уселись в кружок. На ту же самую лужайку пустили они пастись своего мула, служившего им и гардеробною, и кладовою, и погребцом, и, начав утолять голод, любезно предложили страннице разделить с ними трапезу, она же, отвечая на заданный вопрос, сказала:


Книга третья...
281
— Паломничество я совершаю такое же точно, какое совершают и некоторые другие паломники, то есть такое, которое лучше всего помогает человеку оправдать свою праздность. Так вот, полагаю нелишним довести до вашего сведения, что сейчас я направляюсь в великий город Толедо поклониться пречистому образу Девы Марии Эль Сагра- рио8, оттуда пойду к Младенцу Гуардийскому9, а затем, описав круг, подобно норвежскому соколу, осяду у святой Вероники Хаэнской10 и пробуду там до последнего апрельского воскресенья — в этот день в самом сердце Сьерры Морены, в трех милях от города Андухара, празднуется праздник Божьей Матери Главы11, а это такой праздник, который чтут во всем подлунном мире. Я даже слыхала, что ни древние языческие праздники, ни праздник Монды Талаверской, это подражание праздникам языческим, не выдерживают и не могут выдержать с праздником Главы сравнение. Я бы очень хотела, — если 6 только это было мне по силам, — напрячь свое воображение, в коем он у меня запечатлелся, и живописать вам его словами и явить его умственному вашему взору, дабы, обняв его взором, вы уразумели, что восторг мой не преувеличен. Но это не моего ума дело. В одной из галерей роскошного мадридского королевского дворца праздник этот воссоздан со всею возможною точностью12. Представьте себе гору, или, вернее, скалу, на ней — монастырь, в монастыре находится чудотворный образ Божьей Матери, именуемой Главою, — так называется скала, на которой построен монастырь, а в старину эта самая гора прозывалась Пик, потому что она стоит среди ровной и открытой долины, стоит од- на-одинешенька, вокруг нее — ни горы, ни холма, высота ее равна приблизительно четверти лиги, окружность — что-то около полулиги. Так вот, гора эта возвышается среди широкой и живописной долины, а ее подножье благодаря постоянному притоку влаги, ибо его мимоходом почтительно лобзают воды реки Ксандулы, неизменно пленяет взор своею зеленью. Красивые места, высокая гора, чудотворный Образ, чудеса, толпы богомольцев, притекающих ради такого торжества отовсюду: и из ближних, и из дальних краев, — всё это служит к вящей славе праздника, и он точно славится во всём мире, в Испании же его чтут больше, чем какие-либо другие местные праздники, с какими бы древними святынями они ни были связаны.


282
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Рассказ этой нововстреченной, хотя и старой по летам, паломницы привел остальных паломников в изумление, и они было возымели охоту пойти вместе с нею поглядеть на этакие чудеса, однако ж им всем так хотелось поскорее окончить свой путь, что это желание взяло верх над вновь появившимся.
— А вот куда я двинусь оттуда — этого я еще не знаю, — продолжала паломница. — Одно могу сказать: я всегда найду, чем мне себя занять и где убить время — по примеру иных паломников, о которых я уже упоминала.
Тут вмешался Антонио-отец:
— Сдается мне, почтеннейшая паломница, что сами-то вы паломничество не очень одобряете.
— Ничуть не бывало, — возразила она. — Я отлично знаю, что это дело хорошее, богоугодное и похвальное, — таким оно было всегда и будет впредь, — я дурно отношусь к дурным паломникам, которые греют себе руки на богоугодном деле, которые превращают достохваль- ную добродетель в источник грязной наживы, — одним словом, к тем, которые вымогают милостыню у бедняков настоящих. На сей предмет я могла бы еще кое-что сказать, да уж лучше помолчу.
В это время на большой дороге, возле которой находились наши странники, показался всадник; поравнявшись с ними, он в знак приветствия снял шляпу и уже собирался отвесить учтивый поклон, но тут его мул, как это выяснилось впоследствии, попал передней ногой в канаву и со всего маху полетел туда вместе с седоком. Все поспешили на помощь путнику, не чая найти его целым и невредимым. Антонио- сын удерживал мула, оказавшегося не юнцом, а здоровенным детиной, за узду, меж тем как другие с полною готовностью принялись ухаживать за его хозяином, прибегнув к самому обыкновенному средству, какое в подобных случаях употребляется, а именно: дали ему воды; найдя же, что ушиб его не столь опасен, как им показалось вначале, они посоветовали ему сесть в седло и отправиться дальше; он же сказал им:
— Быть может, сеньоры путешественники, сама судьба столкнула меня в эту яму, дабы затем я возвысился над теми опасностями, к коим


Книга третья...
283
воображение влечет мой дух. Хотя, сеньоры, вы меня и не спрашиваете, однако ж я хочу вам о себе сообщить, что я чужеземец, поляк; еще мальчиком покинул я родину и поехал в Испанию, куда, как к единой матери всех народов, стекаются все чужеземцы; я служил у испанцев, изучил кастильский язык, о чем вы можете судить по моей беседе с вами, а затем, охваченный свойственною всем людям страстью видеть свет, отправился в Португалию, и в тот самый вечер, когда я прибыл в великий город Лиссабон, со мной случилось одно необычайное происшествие, о котором я и намерен вам рассказать, вы же хотите — верьте мне, хотите — нет, ибо истина всегда найдет себе пристанище, хотя бы в себе самой.
Подивились Периандр, Ауристела и все остальные неожиданному и складному рассказу пострадавшего всадника, и, возымев охоту дослушать его до конца, Периандр попросил чужестранца продолжать, прибавив, что все к его словам отнесутся с должным доверием, ибо все они люди учтивые и в житейских делах искушенные. Поощренный Пе- риандром, чужестранец продолжал:
— Итак, в тот же вечер, задумав переменить гостиницу, ибо та, где я остановился, показалась мне неважной, вышел я на одну из главных улиц, или ruas, как их там называют, и, проходя узкой и довольно грязной ее частью, столкнулся с закутанным в плащ португальцем, который при этом с такой силой меня отшвырнул, что мне пришлось обнять землю. Обида пробудила гнев: поручив отомстить за меня моей шпаге, я вынул ее из ножен, недруг мой с дерзкою отвагой и наглостью выхватил свою, темная ночь совместно с Фортуной, отнюдь не подозревавшей, каков будет исход поединка, сами направили острие моей шпаги в глаз португальца, и тот, упав навзничь, отдал тело земле, а уж кому он отдал душу — одному Богу известно. Ужас объял меня при виде содеянного: я оцепенел; я сознавал, что спасение мое в бегстве; хотел бежать, но не знал — куда; однако едва донесся до меня шум толпы, уже спешившей на место происшествия, как у ног моих выросли крылья, и я, не помня себя от страха, помчался назад, ища, где бы укрыться или, по крайней мере, отереть шпагу, дабы в случае, если власти меня настигнут, предстать пред ними без этой явной улики.


284
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
И вот, когда силы уже оставляли меня, в окне одного богатого дома я увидел свет и, не задумываясь, бросился туда. Очутившись в незапертой и роскошно убранной нижней зале, я прибавил шагу и прошел в другую, столь же роскошно убранную, а затем, привлеченный светом, проникавшим из соседней комнаты, проследовал дальше и увидел некую сеньору, возлежавшую на пышном ложе; разгневанная, она приподнялась и спросила, кто я таков, что мне надобно, куда я иду и кто позволил мне ходить по всем комнатам, нарушая святость домашнего очага. Я же ей на это сказал:
«Сеньора! Вы задали мне столько вопросов, что сразу мне на них не ответить; скажу лишь, что я чужестранец и что, по всей вероятности, я убил сейчас на вашей улице человека, чему виной не столько я сам, сколько его несчастный жребий и его заносчивость. Заклинаю вас Богом живым и взываю к вашему благородству: укройте меня от суровости властей, — как я полагаю, они гонятся за мной по пятам».
«Вы кастилец?» — спросила она по-португальски.
«Нет, сеньора, — отвечал я, - я из иных краев, и притом — весьма далеких».
«Впрочем, будь вы хоть трижды кастилец, — сказала она, — я всё равно спасла бы вас, если б только могла, и я вас спасу, если только смогу. Перешагните через это ложе и лезьте под ковер; за ним вы обнаружите пустое пространство: стойте там и не шевелитесь; если же явятся власти, то из уважения ко мне они поверят всему, что бы я ни сказала».
Не заставив себя долго ждать, я приподнял ковер, обнаружил пустое пространство, скорчился там, перевел дух и начал горячо молиться Богу. И тягостная эта неизвестность длилась до тех пор, пока в комнату не вбежал слуга.
«Сеньора! — почти крикнул он. — Мой господин, дон Дуарте, убит; его несут сюда; острие шпаги, пройдя через правый глаз, пронзило его насквозь; убийца же неизвестен, равно как и повод ссоры, о которой свидетельствовали только удары шпаг, но какой-то мальчик говорит, что видел, как в наш дом вбежал человек».
«Без сомнения, это и есть убийца, — сказала сеньора, — и ему не уйти отсюда. О, я несчастная! Как часто я со страхом ждала, что мне


Книга третья...
285
принесут бездыханное тело моего сына, ибо столь пылкий нрав до добра не доводит!»
В это время другие слуги, внеся убитого на плечах, положили его на пол перед страждущей матерью, и та жалобным голосам начала причитать:
«Ах, месть! Сколь настойчиво взываешь ты ко мне у врат души моей! Но ведь мне не подобает отвечать на твой зов, ибо мой долг меня призывает сдержать свое слово. Ах, сколь жестоко, однако ж, терзает меня моя скорбь!»
Вообразите, сеньоры, каково мне было слушать горестные стенания матери, которой один вид мертвого сына, казалось, должен был вложить в руки бесчисленное множество орудий смерти, дабы она обратила их против меня, ибо ей нетрудно было догадаться, что убийцею ее сына был я. Но смел ли я проронить хотя единое слово, смел ли я на что-либо надеяться в моем состоянии полнейшей безнадежности? А тут еще вошли представители власти, и один из них с отменною учтивостью сказал сеньоре:
«Мы не дерзнули бы переступить порог вашего дома, когда бы некий мальчуган не уверил нас, что он сам видел, как сюда вбежал убийца этого кабальеро».
При этих словах я насторожился и, затаив дыхание, стал ждать ответа страждущей матери, и ответ ее поразил меня мужественным своим великодушием и истинно христианским милосердием:
«Если этот человек и вошел в мой дом, то уж, во всяком случае, не в эти покои. Вы можете его искать в других, но дай Бог, чтобы вы его не нашли, ибо смерть плохо помогает от смерти, особливо если зло причинено не из коварных побуждений».
Представители власти отправились обыскивать дом, и ко мне вернулось покинувшее было меня присутствие духа. Сеньора велела унести бесчувственное тело сына и облечь его в саван и распорядилась насчет похорон, прибавив, что она желает остаться одна, ибо не расположена выслушивать утешения и соболезнования, с коими бесчисленные родственники, а также друзья и знакомые уже спешили к ней.
Отдав эти распоряжения, она призвала к себе служанку, которая, как видно, пользовалась у нее особым доверием, шепнула ей что-то на


286
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ухо и, приказав затворить за собою дверь, отпустила. Служанка так и сделала, после чего сеньора села на свое ложе и, дотронувшись рукою до ковра и, как мне тогда показалось, коснувшись моего сердца, — отчего оно еще пуще забилось в груди, обнаруживая все признаки охватившего его страха, — тихим и печальным голосом молвила:
«Человек! Кто бы ты ни был, теперь ты видишь, что ты отнял дыхание груди моей, свет моих очей и опору моей жизни. Но как я уразумела, что вины за тобою нет, то и хочу я, чтобы данное мною слово преобороло во мне жажду мести. Когда ты вошел сюда, я обещала тебя спасти, — итак, во исполнение моего слова делай, что я тебе скажу: закрой руками лицо, дабы я, нечаянно подняв глаза, его не запомнила, выходи из своего заточения и следуй за моей служанкой, которая не замедлит сюда прийти, — она выведет тебя на улицу и вручит сто золотых, кои помогут тебе скрыться. Тебя здесь никто не знает, на тебе нет явных улик, — так приди же в себя, ибо чрезмерное волнение всегда выдает преступника».
В это время появилась знакомая мне служанка. Закрыв лицо рукою, я вышел из-за ковра, пал в знак благодарности на колени, многократно облобызал ножку кровати, а затем молча последовал за служанкой, и она, так же молча, взяла меня за руку и через потайную садовую калитку ощупью вывела на улицу.
На улице я первым делом вытер шпагу, а затем, совершенное храня спокойствие, пошел по городу, случайно вышел на главную улицу и, узнав мою гостиницу, вошел туда с таким видом, точно со мной не происходило никаких событий — ни радостных, ни печальных. Хозяин гостиницы сообщил мне о несчастье, только что постигшем одного кабальеро, которого кто-то убил, и долго распространялся о том, сколь знатного он роду и сколь заносчивый был у него нрав, чем, как полагал хозяин, и воспользовался некий тайный его недруг и нарочно вывел его из себя.
Всю ночь я благодарил Бога за оказанную мне милость и восхищался благородным поступком доньи Гьомар де Соза (так, по полученным мною сведениям, звали мою благодетельницу), равно как и необычайною твердостью истинно христианской ее души, а утром вышел к реке


Книга третья...
287
и обнаружил полную народа лодку, которая должна была доставить людей в Санжоан к отходу большого корабля, отбывавшего к Ост- Индским островам. Я возвратился в гостиницу, продал хозяину своего мула и, устремив все свои помыслы к единой цели, снова вышел к реке и сел в лодку, а на другой день я уже выходил из гавани на большом корабле, который, поставив паруса, шел в желаемом направлении.
Пятнадцать лет пробыл я в Ост-Индии — в рядах храброго войска португальского, и там со мною происходили разные случаи, из которых какой-нибудь сочинитель мог бы составить занятную и правдивую повесть, в особенности же из тех подвигов, что совершали там непобедимые португальцы, которым подобает за них хвала ныне и присно и во веки веков. Появилось у меня там немного золота, жемчугу, завелись и кое-какие вещицы небольшого веса, да зато большой ценности. Когда же мой начальник собрался в Лиссабон, я, воспользовавшись случаем, возвратился вместе с ним в Португалию, в Лиссабоне же я положил возвратиться на родину, посетив предварительно самые лучшие и самые главные города Испании. Я обратил в деньги мои сокровища, ту же часть денег, которой, по моим подсчетам, должно было хватить на путевые издержки, — в чеки, и первым делом я направил путь в Мадрид, куда только что прибыл тогда со своим двором великий король Филипп Третий13. Однако ж судьбе, как видно, надоело вести корабль моей удачи с попутным ветром по морю жизни человеческой, и она устроила так, что корабль этот сел на мель, а дело было так: прибыв вечером в Талаверу, — это отсюда недалеко, — я остановился на постоялом дворе, который оказался для меня не постоялым двором, но гробницей, ибо там я нашел гробницу для своей чести.
О 	всемогущая сила любви! — я разумею любовь безрассудную, скороспелую, сладострастную и нечистую. С какою легкостью ты сокрушаешь мысли благие, намерения добрые, стремления благоразумные! Так вот, во время моего пребывания на постоялом дворе туда как-то раз случилось зайти девушке лет шестнадцати — по крайней мере, я столько дал ей на вид, впоследствии же я узнал, что ей двадцать два года; она была в одном платье, хотя и дешевеньком, но очень чистом, и когда она прошла мимо меня, то мне показалось, что на меня пахнуло цвету¬


288
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
щим майским лугом, а для меня этот запах слаще запаха всех ароматических веществ, коими славится Аравия. Эта самая девушка подскочила к слуге, молодому малому, и, что-то шепнув ему на ухо, с громким хохотом выбежала на улицу и скрылась в доме напротив. Малый кинулся было за ней, но не догнал — он успел только так огреть ее по спине, что она едва устояла на ногах. Увидевши это, служанка постоялого двора в сердцах сказала малому:
«Как тебе, ей-богу, не совестно, Алонсо? Луиса такого обхождения не заслуживает».
«Жив буду, я ее еще и не так отделаю, — отозвался Алонсо. — Ты, моя дорогая Мартина, прикуси язычок: таких бесстыдниц нужно учить не только что тумаками, а и пинками и чем ни попадя».
С последним словом малый удалился, оставив меня наедине с Мартиной, и тут я ее спросил, кто такая эта Луиса и замужем она или нет.
«Нет, пока еще не замужем, но, наверно, скоро выйдет вот за этого самого Алонсо, — отвечала Мартина. — А пока между его и ее родителями идут переговоры касательно свадьбы, она у него то и дело получает трепку, и в большинстве случаев — по заслугам. Откровенно говоря, почтенный постоялец, Луиса дерзковата, довольно-таки бесцеремонна и развязна. Сколько я ее ни одергиваю, впрок это ей не идет: как об стену горох, опять за свое. А ведь дороже скромности у девушки приданого нет — это святая истина. Дай Бог здоровья моей матери, она мне в щелку не давала глядеть, что делается на улице, а уж чтобы за порог выйти — ни боже мой! Я хорошо помню, как она мне внушала: женщина, мол, что курочка14, ну и так далее».
«А скажите на милость, сеньора Мартина, — спросил я, — как же после столь строгого послушания вы решились на постриг в столь веселом заведении, каков постоялый двор?»
«Об этом долго рассказывать», — отвечала Мартина.
Так же вот и я: коли рассказывать со всеми подробностями, то это будет долгая песня, а время ведь не ждет, да и уж очень болит у меня душа.


Книга третья...
289
ГЛАВА СЕДЬМАЯ третьей книги
ТРАННИКИ странника слушали со вниманием, и теперь им хотелось знать, отчего у этого поляка болит душа, так же точно, как они знали, отчего болит у него тело, и того ради Периандр обратился к нему с такими словами:
— Расскажите нам, сеньор, всё, что вам будет угодно, и с теми подробностями, какие вам будет угодно сообщить, — подробности в большинстве случаев придают рассказу больше весу. Хорошо, когда рядом с отлично приготовленным фазаном стоит блюдо со свежим, вкусным зеленым салатом. Подливой же к рассказу является своеобразный язык рассказчика. Итак, сеньор, продолжайте! Расскажите нам про Алонсо и Мартину1, задайте добрую взбучку Луисе, можете выдать ее замуж, а можете и не выдавать, и пусть она свободна и приручить ее, как пустельгу, нетрудно2, — дело-то ведь не в ее развязности, а в том, что с нею произойдет: так, по крайней мере, мне подсказывают мои астрологические познания.
— В таком случае, сеньоры, — молвил поляк, — я воспользуюсь милостивым вашим дозволением и не оставлю капли на дне чернильницы, — всё, как есть, представлю на ваш суд. С теми немногими сведениями, какие мне удалось тогда получить, я ушел к себе, и всю ночь мне не давали покою изящество, прелесть и непринужденная манера держаться этой, на мой взгляд, несравненной красавицы, вот только не знаю, как ее назвать: то ли она просто соседка, то ли знакомая моей хозяйки. Я мечтал, строил воздушные замки, сочетался с Луисой законным браком, у меня уже были дети, я чихал на то, что про меня скажут люди, и в конце концов положил изменить первоначальному своему решению, положил остаться в Талавере и жениться на этой богине — должно заметить, что мне эта девчонка, даром что ее лупил трактирный слуга, показалась прекрасной, как сама Венера.
Между тем прошла ночь, а наутро я пощупал пульс у моего влечения, пульс же у него был таков, что, как мне тогда казалось, если я не


290
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
женюсь на Луисе, то в непродолжительном времени вместе с влечением утрачу и самую жизнь, которая зависела теперь от одного взгляда этой девушки. И порешил я, невзирая ни на какие препятствия, поговорить с ее отцом и попросить ее руки. Я показал ему мои драгоценности, выложил перед ним все мои деньги, наговорил ему с три короба о том, что я-де на все руки мастер, отец же Луисы после осмотра моего имущества сделался кроток как агнец; когда же я ему объявил, что приданого мне не нужно, что я почту себя вознагражденным, удовлетворенным и ублаготворенным одною лишь красотою его дочери, то он дал полное свое согласие. Алонсо пришел в ярость, Луиса же, моя невеста, повела двойную игру, как то показали события, происшедшие две недели спустя мне на горе и к ее позору, ибо она, теперь уже моя супруга, удовольствовавшись частью моих денег и драгоценностей, с помощью Алонсо, от которой у ее воли и ног словно выросли крылья, бежала из Талаверы, а я остался один, одураченный, охваченный поздним раскаянием, о ней же, о ее легкомыслии и о ее плутовстве люди судачат на всех перекрестках. Обида вызвала во мне жажду мести, но, кроме меня самого, мне некому было мстить. Я готов был удавиться, однако ж судьба, как видно пожелавшая вознаградить меня за ею же причиненные обиды, распорядилась так, что недругов моих схватили в Мадриде и посадили в тюрьму, а меня вызвали в Мадрид для того, чтобы я вчинил им иск и восстановил свои права, и вот теперь я направляюсь туда с твердым намерением смыть их кровью пятна на моей чести и, отняв у них обоих жизнь, тем самым снять со своих плеч бремя их преступления, а между тем бремя это совсем меня придавило и сокрушило. Вот как перед Богом говорю: я добьюсь их казни! Вот как перед Богом говорю: я за себя отомщу! Вот как перед Богом говорю: скоро все узнают, что я обиды не прощаю, особливо обиды злые, проникающие до мозга костей. Я поеду в Мадрид — я уже оправился после своего падения. Сейчас я сяду на моего мула — и тогда уж меня лучше не трогать: я не приклоню слуха ни к молениям иноков, ни к плачу людей благочестивых, ни к обещаниям добрых душ; меня не прельстят дары богачей, меня не устрашат угрозы и приказания сильных мира сего; сколько бы ни нашлось любителей вмешиваться в чужие дела, они ничего со мной


Книга третья...
291
не поделают — честь моя всплывет поверх содеянного преступления, как всплывает масло поверх воды.
Тут он с чрезвычайною легкостью поднялся, дабы снова сесть в седло и продолжать свой путь, но Периандр взял его за руку и, остановив, обратился к нему с такими словами:
— Сеньор! Гнев ослепляет вас, и вы не замечаете, что от этого ваш позор растет и ширится. Пока что вы обесчещены единственно в глазах тех, кто знает вас в Талавере, а таких, по всей вероятности, весьма немного, теперь же вы будете обесчещены еще и в глазах тех, кто вас узнйет в Мадриде. Вы уподобляетесь тому крестьянину, который всю зиму пригревал у себя за пазухой змею3, а весной, когда она могла бы ужалить его, он по милости Божией там ее не обнаружил, потому что она ушла. Крестьянин же, вместо того чтобы возблагодарить Бога, пошел искать ее с тем, чтобы снова пустить к себе в дом и к себе за пазуху: как видно, он позабыл, что человек разумный никогда не станет искать то, что может послужить ему во вред; как видно, он позабыл пословицу: «Бегущему врагу — серебряный мост»4, и еще: «Злейший враг мужчины — это его жена». Впрочем, вот эта пословица возникла, должно полагать, не у христиан, а у иноверцев: у них брак — нечто вроде сделки, нечто вроде соглашения насчет найма дома или же земельной аренды. Между тем у католиков брак — это таинство, освободить от которого может смерть или же что-либо не менее жестокое, чем смерть, но и оно способно лишь развести мужа с женой по разным жилищам, но не властно расторгнуть связующие их узы. Вы только подумайте: много ль выиграете вы от того, что суд отдаст вам ваших врагов, связанных и уничиженных, и вы при огромном стечении народа, размахивая ножом и грозя перерезать им горло, будто в самом деле, как вы сказали, их кровь сможет омыть вашу честь, возведете их на эшафот? Повторяю: много ли вы от этого выиграете? Ничего, кроме того, что ваше бесчестье станет очевидным для всех. Надобно вам знать, что месть способна покарать, но она не уничтожает самого преступления, и если человек добровольно в нем не раскается, то такого рода преступление никогда из памяти человеческой не изгладится — оно будет жить в ней вечно, во всяком случае, пока жив тот, кому нанесе¬


292
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
но оскорбление. Одумайтесь же, сеньор, и не взывайте к правосудию — пусть лучше в сем случае действует милосердие. Речь идет не о том, чтобы вы простили жену и снова ввели ее в свой дом, — такого закона нет. Речь идет лишь о том, чтобы вы о ней позабыли, и это послужит ей самым тяжким наказанием. Вы можете жить только вдали от нее; если же вы вновь соединитесь, то это будет для вас медленная смерть. Недаром у римлян был очень принят развод. Конечно, высшим актом милосердия было бы простить ее, приютить ее, держать ее у себя и воспитывать, но для этого должно вооружиться терпением, для этого потребна высшая степень благоразумия, а ведь лишь немногие из смертных могут за себя в этом смысле поручиться, и, уж верно, не те, с кем приключилось столько лютых напастей. А еще я хочу, чтобы вы уразумели, что если вы отнимете у них жизнь, то тем самым совершите смертный грех, а его не должно совершать ни за какие блага, сопряженные с восстановлением чести.
Вспыльчивый поляк слушал Периандра со вниманием, не сводя с него глаз, и наконец сказал:
— Ты, сеньор, умудрен не по годам. Твоя рассудительность опередила твой возраст, зрелость ума твоего не соответствует молодости твоих лет. Ты говорил по внушению ангела, смирил мою волю, и теперь единственное мое стремление — вернуться на родину, где я возблагодарю Бога за то добро, которое ты мне сделал. Помоги мне только встать — гнев придал мне сил, да не лишит же меня их моя снисходительность, которую я по зрелом размышлении намерен выказать!
— Мы все рады вам помочь, — объявил Антонио-отец.
Поляк со всеми распрощался, ему помогли сесть в седло, и он сказал, что хочет заехать в Талаверу, — там у него остались кое-какие вещи, — а потом он-де из Лиссабона морем доберется до своей родины; еще он сказал, что зовут его Ортель Банедре, по-кастильски же — Мартин Банедре5. Затем он еще раз изъявил им свою преданность и поворотил коня в сторону Талаверы, странники же снова подивились необычайности его приключений, а равно и той приятности, с какою он о них рассказывал.
Эту ночь они провели здесь же, а еще через два дня они вместе с престарелою паломницею уже приближались к Carpa де Толедо6 и к


Книга третья...
293
берегам досгохвального Тахо, славящегося чистым своим песком и знаменитого текучим хрусталем своих вод7.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ третьей книги
ЛАВ А о Тахо пределов не знает; она доходит даже до тех народов, что живут на краю света, всюду она проникает, всем о себе заявляет и у всех вызывает желание поглядеть на эту реку. А как у народов северных все видные люди хорошо знают латинский язык и древних поэтов1, то и Периандр, человек в своей стране наивиднейший, не составлял исключения. И отчасти поэтому, отчасти потому, что как раз совсем недавно были выданы в свет славные творения неоцененного поэта Гарсиласо де ла Вега2 и Периандр держал их в руках, читал, перечитывал и наслаждался, он, едва увидев прозрачные воды Тахо, воскликнул:
— Мы скажем не «Здесь кончил песнь свою Салисио»3, а «Здесь начал песнь свою Салисио. Здесь он в своих эклогах превзошел самого себя, здесь пела его свирель, а стоит ей, бывало, запеть — и речные струи замирают, на деревьях ни один лист не шелохнется и ветер перестает дуть, чтобы не мешать наслаждаться всем странам и всем народам»4. О ты, что по праву гордишься прозрачностью вод своих и чистотою песка своего, ибо ты не песок, но самородное золото!5 Привечай же убогого странника — он обожал тебя издали, а нынче пришел тебе поклониться.
Затем он обратил взор свой на великий город Толедо и сказал:
— О венец высокой горы, о слава Испании и светоч всех городов ее! В твоих стенах с незапамятных времен хранятся святыни готов6 — те святыни, которые помогли тебе возродить былую славу и стать блюстителем и зерцалом обрядов католических. Приветствуем тебя,


294
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
священный город, — ты же привечай нас, пришедших на тебя полюбоваться!
Так говорил Периандр, и еще лучше мог бы это сказать Антонио- отец, если б он знал то, что знал Периандр: должно заметить, что книги часто дают о вещах более верное представление, нежели непосредственное с ними знакомство, ибо читатель внимательный по многу раз задерживает свое внимание на том, что он читает, невнимательный же наблюдатель ни на чем своего внимания не останавливает, — вот в чем преимущество чтения перед наблюдением.
Почти в то же мгновенье слуха странников достигли веселые звуки множества музыкальных инструментов, разносившиеся по полям, что окружают город, и тут странники увидели, что по направлению к ним движутся не отряды вооруженной пехоты, но полки девушек краше ясного солнышка, одетых по-деревенски, с бусами и патенами7 на шее, коих серебро и кораллы вполне заменяли девушкам золото и жемчуг, золото же, исчезнув на сей раз с их груди, сверкало у каждой из них на голове, ибо у всех девушек волосы были длинные и золотистые; они рассыпйлись у них по плечам, а на голове были собраны в пучки под венками зелени и душистых цветов. В их одежде преобладала не миланская камка и не флорентийский атлас, но куэнкское суконце8. Со всем тем деревенские их наряды смело могли поспорить с самыми роскошными столичными уборами, ибо в них сочетались благопристойная умеренность и чрезвычайная опрятность. Каждая из них была как цветок, как настоящая роза, каждая из них была само изящество, и все они под звуки множества музыкальных инструментов исполняли танец, из множества фигур состоявший. Вокруг каждого отряда девушек смыкали кольцо парни — то ли их родственники, то ли знакомые, то ли просто односельчане, в ослепительной белизны холщовых рубахах, с узорчатыми платочками. У одного был тамбурин и флейта, у другого — гусли, у третьего — погремушки, у кого-то еще — альбоги9, и звуки всех этих инструментов сливались в один звук, тешивший слух своею стройностью, а стройность ведь и есть цель всякой музыки. Когда же один из таких отрядов, одно из таких скоплений танцующих девушек обогнало странников, один из сопровождавших его мужчин, как потом выясни¬


Книга третья...
295
лось, деревенский алькальд, взяв одну из танцующих девушек за руку и оглядев ее с головы до ног, голосом сердитым и ничего доброго не предвещавшим заговорил:
— Ах, Тосуэло, Тосуэло, как же тебе не стыдно? Что же ты веселье расстраиваешь? Что же ты такой хороший праздник оскверняешь? И как только Господь терпит этакое безобразие! Если 6 только про то знала моя дочь Клемента Кобенья10 — вот как Бог свят, меня бы и глухие услышали!
Только успел алькальд это вымолвить, как к нему подошел другой алькальд и сказал:
— Педро Кобеньо! Если б тебя услышали глухие, ты был бы чудотворцем. Удовольствуйся тем, что мы с тобой слышим друг друга и знаем, чем тебя обидел мой сын Тосуэло. Я представляю здесь правосудие, и если он преступил закон, то я смогу и сумею его наказать.
На это ему Кобеньо ответил так:
— Преступление его вот в чем: он, мужчина, надел на себя женское платье11, и не просто женское платье, а праздничный наряд прислужницы Его Величества12. Как видишь, алькальд Тосуэло, вина на нем не пустячная. Мне сдается, что тут не без участия моей дочки: по-моему, твой сын надел ее платье. Вот я и боюсь, как бы дьявол тут не напакостил и без нашего ведома и без благословения Церкви не свел их. Ты же знаешь, что скоропалительные браки, браки втихомолку, по большей части добром не кончаются; такие браки — хлеб для церковного суда, а от церковного суда дешево не отделаешься.
Но тут за Тосуэло ответила одна из юных поселянок, остановившихся послушать разговор двух алькальдов.
— Если уж на то пошло, сеньоры алькальды, так Мари Кобенья уже давно жена Тосуэло, а он ее муж, и это так же верно, как то, что моя мать — жена моего отца, а мой отец — муж моей матери. Мари беременна и не в состоянии ни танцевать, ни плясать. Повенчайте их, и пусть дьявол пропадет пропадом, а кого Господь соединил, того и апостол Петр благословил13.
— А ведь ты дело говоришь, девушка, ей-богу, право! — рассудил Тосуэло. — Они друг другу пара: что он, что она — чистокровные христиане, имущества — сколько у него, столько же и у нее.


296
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Ну вот и отлично! — заметил Кобеньо. — Позовите сюда мою дочку — она всё сейчас приведет в ясность, она у меня за словом в карман не лезет.
Мари Кобенья была отсюда далеко; когда же она приблизилась, то первыми ее словами были:
— Не я первая, не я последняя оступилась и свалилась в ров. Тосуэ- ло — мой супруг, а я — его супруга. Если наши родители нас не повенчают, Господь всё равно простит нас.
— Так, так, дочка! — сказал ее отец. — А что стыд на мою голову, это мне, по-твоему, как с гуся вода? Нет уж, коль скоро дело сделано, пусть алькальд Тосуэло даст ему ход, раз оно так далеко у вас зашло.
— Алькальд Кобеньо рассуждает как все старики! — заметила первая девушка. — А ну-ка, детки, протяните друг другу руку, если только вы этого не сделали раньше, будьте, как велит наша мать — Святая Церковь, едина душа, а теперь идемте танцевать под вяз — есть из-за чего портить себе праздник!
Тосуэло присоединился к мнению девушки, молодые протянули друг другу руку, спор прекратился, и опять пошли танцы и плясы. Вот если бы так кончались все тяжбы, то ретивые перья судейских были бы сухи и полысели бы от бездействия.
Периандру, Аурисгеле и прочим странникам показался занятным этот бой, который дали любовники, и приятно было им поглядеть на деревенских девушек — девушки, все как одна, показались им верхом и пределом человеческой красоты.
Периандр предложил не заходить в Толедо — об этом его попросил Антонио-отец, не чаявший, как дождаться той минуты, когда он окажется у себя на родине и увидит отца и мать, а между тем до его родных мест было уже недалеко, и еще он привел тот довод, что для осмотра такого города, как Толедо, с его достопримечательностями нужно гораздо больше времени, — в спешке они всё равно, мол, не осмотрят город как следует. Порешили странники не заходить и в Мадрид, где в ту пору находился двор:14 они опасались, что их что-нибудь может там задержать. Укрепила же их в этой мысли пожилая паломница: она сказала, что в Мадриде много недорослей, которые, сами будучи людьми ничтожными, выдают себя за потомков людей великих, и вот для


Книга третья...
297
этих желторотых птенцов любая хорошенькая женщина, независимо от ее душевных качеств, служит приманкой: любовная блажь в душевных свойствах не разбирается, она смотрит только на наружность.
К этому Антонио-отец со своей стороны прибавил:
— Значит, нам придется прибегнуть к той самой хитрости, к какой прибегают во время перелета журавли: на горе Имав15 их подстерегают хищные птицы, однако журавли в предвидении этой опасности пролетают над горою ночью; при этом каждый держит в клюве камень, чтобы не выдать себя курлыканьем16. Нам же всего безопаснее идти берегом славной реки, тогда город останется у нас справа — мы осмотрим его как-нибудь в другой раз, а сейчас пойдем через Оканью в Кинтанар де ла Орден:17 это и есть моя родина.
Паломница, выслушав, какой путь следования предлагает Антонио- отец, объявила, что пойдет своей дорогой, более для нее удобной. Красавица Рикла дала ей две золотые монеты, и после изъявлений учтивости и признательности паломница со всеми простилась.
Паломники наши побывали в Аранхуэсе18, а как дело было весною, то он особенно пленил и увеселил их взор. Они увидели его ровные, широкие улицы, коим служили как бы защитой и охраной бесконечные ряды дерев, которых листья свежею своею зеленью напоминали мелкие, чистой воды, изумруды; еще они увидели слияние двух славных рек — Энареса и Тахо19, их поцелуи и объятия, и полюбовались их водяными валами; подивились они тому порядку, в каком здесь содержатся цветники, а равно и многоразличию цветов; посмотрели на пруды, где больше рыбы, нежели песку, и на чудесные плодовые сады, где каждое дерево, чтобы выдержать тяжесть плодов, простирало к земле свои ветви. Коротко говоря, Периандр уверился, что местность эта вполне заслужила ту славу, которая о ней идет по всему миру.
Из Аранхуэса путники направились в Оканью, и здесь Антонио-от- цу подтвердили, что родители его живы, и еще он узнал много приятных для него вещей, о чем в своем месте будет сказано.


298
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ третьей книги
О 	3 Д У X родного края возвеселил душу Антонио, и все его спутники возрадовались духом после того, как посетили Божью Матерь Упование1. Рикла и ее дети с волнением думали о том, что скоро они встретятся: она — со свекром и свекровью, они — с дедушкой и бабушкой; Антонио уже получил сведения, что они живы, хоть и истосковались по сыну. Еще он узнал, что недруг его унаследовал достояние своего отца и что умер он близким другом отца Антонио, ибо по тщательном выяснении всех обстоятельств этого крайне запутанного дела, которое в конце концов привело к дуэли, было установлено, что Антонио ничего оскорбительного не сказал, — слова, коими они во время стычки обменялись, они произносили с обнаженной шпагой в руке, а между тем блеск оружия уменьшает силу слов; таким образом, слова, произносимые с обнаженной шпагой в руке, не оскорбляют, а всего-навсего обижают, и потому не должно думать, что человек, желающий отплатить за них, мстит за нанесенное ему оскорбление — он лишь отвечает на причиненную ему обиду. Сейчас я поясню это на примере:2 предположим, что я высказываю какую- нибудь непреложную истину; на это некий неосведомленный человек мне говорит, что всё это ложь, от начала до конца, и, выхватив шпагу, подтверждает свое изобличение; мне, изобличаемому, нет никакой необходимости отстаивать провозглашенную мною истину, ибо опровергнуть ее невозможно; однако мне необходимо наказать моего обличителя за непочтительные выражения; следственно, тот, кого таким образом обличили, может сразиться с тем, кто пытался его обличить, однако при этом он не должен чувствовать себя оскорбленным и, вступая в бой, добиваться полного удовлетворения, ибо, повторяю, между обидой и оскорблением различие велико. И точно: я уже упомянул, что Антонио стало известно о дружбе его отца с его противником, а раз что они подружились, значит, они этому делу большого значения не придали.


Книга третья...
299
Получив такие добрые вести, Антонио, окончательно успокоенный и воспрянувший духом, на другой же день пустился в дорогу вместе со всеми своими спутниками и поведал им всё, что стало ему известно; еще он им сообщил, что после смерти мнимого его недруга всё имущество такового перешло по наследству к его брату и что этот его брат состоит в столь же дружеских отношениях с отцом Антонио, в каких находился с ним при жизни покойный.
Антонио вступил в заговор со всеми своими спутниками: ему хотелось не сразу назвать себя отцу, а подготовить его исподволь и тем самым усилить радость встречи, радость же внезапная способна-де убить человека, так же как убивает неожиданное горе.
Спустя три дня, уже в сумерках, подошли они к родному селению Антонио, а немного погодя — к дому его отца, отец же его и мать посиживали в это время около своего дома и, как говорится, дышали свежим воздухом, наслаждаясь теплом раннего лета (ибо то была пора летних жаров). Путники приблизились к ним все вместе, и первым заговорил с отцом сам Антонио:
— А что, сеньор, есть в этом селении странноприимный дом?
— Здесь живут христиане, а потому здесь во всех домах принимают странников, — отозвался отец. — Если же вы нигде не нашли себе пристанища, то мой дом настолько велик, что в нем все разместятся. У меня есть близкие люди, они скитаются по белу свету и, может статься, так же, как и вы, в эту самую минуту ищут, кто бы их к себе пустил.
— А что, сеньор, — продолжал Антонио, — это селение — не Кинта- нар де ла Орден и не проживает ли здесь кто-нибудь из идальго по фамилии Вильясеньор?3 Говорю я это к тому, что я знавал в дальних краях некоего Вильясеньора, и вот если б я его здесь встретил, у него всегда нашлось бы место и для меня, и для моих спутников.
— А как звали этого Вильясеньора, сынок? — спросила мать.
— Его звали Антонио, — отвечал Антонио, — а отца его, если не ошибаюсь, звали Дьего де Вильясеньор, — так, по крайней мере, он мне говорил.
— Ах, сеньор! — встав с места, воскликнула мать. — Антонио — это мой сын. Вот уже шестнадцать лет, как с ним стряслась беда и он при¬


300
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
нужден был оставить родные края. Слезами и стенаниями искупала я его вину, я вымаливала ему прощение в молитвах. Дал бы Бог мне его увидеть, прежде чем очи мне не затмит ночь вечная! А скажите на милость, как давно вы его видели? Как давно вы с ним расстались? Здоров ли он? Думает ли воротиться на родину? Не забыл ли родителей? Теперь он может приехать к нам без всякого риска: врагов у него здесь больше нет, — те враги, которые когда-то обрекли его на изгнание, ныне превратились в друзей.
После этого разговора престарелый отец Антонио крикнул слугам, чтобы они зажгли в доме свет и провели в покои почтенных путников, затем приблизился к своему пока еще не узнанному сыну, заключил его в объятия и сказал:
— Если б даже, сеньор, вы и не были столь приятных вестей глашатаем, я пригласил бы вас к себе ради вас самого, ибо таков мой обычай — привечать у себя всех проходящих мимо моего дома странников. Но после таких радостных вестей рвение мое стократ усилится, и я превзойду самого себя в готовности служить вам, не щадя своих сил.
Тем временем слуги зажгли свет и повели странников в дом, а навстречу им в обширный внутренний двор вышли две красивые скромные девушки, сестры Антонио, родившиеся в то время, когда он пребывал в изгнании, и, очарованные красотою Ауристелы и прелестью своей племянницы Констансы, к великой радости Риклы, принялись осыпать их поцелуями и восхищаться ими. Сестры ожидали, что вот- вот появятся их родители вместе с гостем, однако ж те появились не одни, а в сопровождении целой толпы, которая несла на руках кресло, а в кресле сидел полумертвый человек, и в этом человеке они сейчас узнали графа, получившего в наследство от дяди не только его имение, но и его врага. Шум толпы, смятение родителей, желание как можно лучше принять гостей — всё это так взволновало девушек, что они растерялись и не знали, за кем ухаживать и у кого спросить о причине переполоха.
Родители Антонио бросились к графу — тот был ранен пулей в спину навылет во время стычки между двумя ротами солдат, стоявших в селении на постое, и сельчанами; и вот, когда графа ранили, он велел


Книга третья...
301
отнести себя к своему другу Диего де Вильясеньор, а принесли его как раз, когда Диего де Вильясеньор принимал у себя своего сына4, невестку, внуков, Периандра и Ауристелу, Ауристела же, взяв сестер Антонио за руки, обратилась к ним с просьбой увести ее подальше от всей этой сумятицы — куда никто не мог бы зайти. Девушки, не уставая дивиться несравненной красоте Аурисгелы, исполнили ее просьбу. Кон- сганса, в душе которой заговорил властный голос крови, не могла, да и не хотела расстаться со своими тетушками; все три девушки были одних лет и почти одинаково красивы. То же самое происходило и в душе Антонио-сьша, и в конце концов он, забыв правила приличия, забыв, что он в этом доме гость, в восторженном порыве, — впрочем, вполне благопристойном, — обнял одну из своих тетушек, что заставило одного из слуг воскликнуть:
— А ну-ка, господин странник, руки прочь! С нашим хозяином шутки плохи: он вас живо окоротит, невзирая на ваше бесстыдство и наглость, уж вы мне поверьте.
— Клянусь Богом, братец, — молвил Антонио, — это лишь слабое изъявление моей преданности. Я молю Бога, чтобы исполнилось мое желание, а у меня только одно желание: как бы угодить этим сеньорам и всем обитателям дома сего.
Между тем раненого графа положили на мягкую постель и позвали к нему двух лекарей, чтобы те остановили кровь, лекари же, осмотрев рану, признали ее смертельной: человеческие средства тут, дескать, бессильны.
Сельчане, все как один человек, ополчились на солдат, солдаты же в боевом порядке построились в поле, дабы в случае нападения дать поселянам бой5. Все усилия и всё благоразумие командиров, христианское миролюбие священников и монахов — ничто не могло усмирить народ: ведь народ часто волнуется по пустякам, и волнение его растет подобно волнению на море — сперва это зыбь, легким гонимая ветерком, но вдруг налетает норд-ост и, придав ласкающему дуновению зефира ураганную силу, вздымает валы до самого неба, а кстати сказать, небо в этот раз постаралось ускорить наступление дня, и на рассвете благоразумие командиров взяло верх, и им удалось увести солдат, сель¬


302
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
чане же, несмотря на досаду и злость, которые они питали к солдатам, за пределы села так и не выступили.
Антонио, начав издалека, сам себя перебивая и сильно волнуясь, в конце концов открылся своим родителям и представил им внуков и сноху — старики взглянули на них и заплакали, в очах же их застыло изумление перед красотою Аурисгелы и привлекательностью Периан- дра, и вся душа их была исполнена восторга.
Сия радость, столь же великая, сколь и нечаянная, неожиданная встреча с родным сыном и его семьей — всё это поглощало их внимание и отвлекало его от несчастья с графом, о котором они почти совсем забыли, а между тем графу час от часу становилось хуже. Всё же хозяева познакомили его со своими родными и вновь подтвердили, что их дом и всё, что только можно у них найти для ухода за больным, — к его услугам, ибо двигаться он не мог, а если б даже он и изъявил желание, чтобы его перенесли к нему в дом, то осуществить это было бы немыслимо: едва ли донесли бы его до дома живым. Ауристела и Констанса, отзывчивые по натуре, не отходили от постели больного; движимые чувствами христианскими, они со всем возможным рвением исполняли при нем обязанности сиделок, действуя наперекор лекарям, которые требовали оставить больного одного или уж, во всяком случае, оставить его на попечение мужчин.
Однако Провидение, по воле которого всё на свете устрояется и движется по законам, от нас скрытым, повелело и распорядилось так, что жизнь графа пресеклась, но, прежде чем с нею расстаться, чувствуя, что он не жилец на этом свете, граф позвал к себе Диего де Вильясеньор и, оставшись с йим наедине, обратился к нему с такою речью:
— Я покинул мой дом и направился в Рим, где святейший владыка в этом году отверз сокровищницы Церкви, ибо, как если бы то был Святой год6, Господь явит нам безмерную Свою благость. Вышел я налегке; меня можно было принять скорее за бедного паломника, нежели за состоятельного кабальеро;7 наконец дошел я до вашего селения и, как вам известно, оказался свидетелем стычки между его жителями и расквартированными здесь солдатами. Я вмешался в эту стычку, чтобы люди зря не губили свою жизнь, и поплатился за это собственною


Книга третья...
303
жизнью, ибо я чувствую, как через рану, которую мне нанесли, скорее всего, вероломно, жизнь вытекает из меня по капле. Я не знаю, кто меня ранил, — когда дерется простонародье, то тут уже трудно что- нибудь разобрать. Смерти я не боюсь — единственно, чего я боюсь, это что она повлечет за собою смерть других людей, если их настигнет мщение или правосудие. Я же, как кабальеро и как христианин, хочу перед смертью объявить свою волю и успеть сделать то, что еще в моих силах. Итак, я прощаю моего убийцу и всех соучастников его, а кроме того, я намерен поблагодарить вас за всё, что в вашем доме было для меня сделано, и отблагодарить не как-нибудь, а чем только могу. Вот в этих двух баулах, где все мои вещи, есть и деньги, и драгоценности, много места не занимающие, — всего, думается мне, на сумму в двадцать тысяч дукатов8. Сумма, правда, небольшая, но если бы она была равноценна сокровищам Потоси9, то и тогда я употребил бы ее на то же, на что хочу употребить достояние, коим я располагаю ныне. Пока я еще жив, сеньор, передайте всё это вашей внучке сеньоре донье Кон- сгансе, или пусть лучше она возьмет всё сама — это будет ей приданое жениха: дело состоит в том, что я намерен обручиться с нею; правда, она скоро овдовеет, но зато она останется после меня почтенною вдовою и вместе с тем честною девушкой. Позовите сюда ее и священника, чтобы он обручил меня с нею. Ее добродетели, ее христианская душа, ее красота таковы, что она по праву могла бы повелевать всем миром. Не удивляйтесь, сеньор, тому, что вы от меня сейчас услышали, верьте мне! Если титулованная особа вступает в брак с благородною девушкою, в коей к вящей ее славе совместились все свойства женщины добродетельной, то не сочтите это за блажь. Нет, так мне велит Господь, на это меня склоняет собственная моя воля. И сейчас я взываю к вашему благоразумию и прошу вас о том, чтобы ваша воля не чинила препятствий моей. Не теряйте же времени, приведите ко мне поскорей священника: пусть он обручит меня с вашей внучкой, а еще писаря: пусть он составит завещание и брачный договор по всей форме10 — так, чтобы потом клевета людская ничего не могла бы опровергнуть.
При этих словах Вильясеньор остолбенел; для него не подлежало сомнению, что граф помешался и что час его смерти настал, а перед


304
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
смертью люди обыкновенно говорят или нечто весьма поучительное, или же нечто крайне бессвязное. Вот что он сказал в ответ графу:
— Сеньор! Бог даст, вы поправитесь, боль тогда уже не затуманит ваше сознание, и вы более светлым взором взглянете и на свои сокровища, и на свою избранницу. Моя внучка вам не пара; во всяком случае, если она когда и будет достойна стать вашею супругой, то лишь в отдаленном будущем, но никак не сейчас, я же не настолько алчен, чтобы купить ту честь, какую вы мне оказываете, ценою того, что скажет обо мне темный народ, а он всегда любит позлословить. И так уж, поди, про меня говорят, что я нарочно затащил вас к себе: меня, дескать, одолела жадность, и я нарочно довел вас до того, что вы повредились в уме, и женил на своей внучке.
— А пусть себе говорят, — заметил граф. — Темному народу не привыкать обманываться, так пусть он обманется и на ваш счет.
— Будь по-вашему! — согласился Вильясеньор. — Я не настолько неучтив, чтобы не отворить ворота счастью, когда оно само ко мне стучится.
С этими словами он вышел из комнаты и всё слышанное от графа пересказал жене своей, внукам, Периандру и Ауристеле, те же рассудили, что должно, пока не поздно, схватить случай за вихор11, благо он сам его подставляет, и пойти за священником и писарем, которые, мол, доведут дело до конца. За тем и за другим послали без промедления, и не прошло и двух часов, как Констанса была обручена с графом, деньги же его и драгоценности, с соблюдением всех необходимых формальностей и условий, перешли к ней. Во время помолвки музыку заменяли вздохи и рыдания, ибо конец графа был близок.
Коротко говоря, на другой день после помолвки граф, исповедовавшись и причастившись святых тайн, скончался на руках у своей супруги, графини Констансы, и тогда она, покрывшись черным платком и опустившись на колени, возвела очи к небу и произнесла:
— Даю обет...
Но тут ее прервала Аурисгела:
— Какой обет собираетесь вы дать, сеньора?
— Быть монахиней, — отвечала та.


Книга третья...
305
— Монахиней будьте, обета же такого не давайте, — сказала Аури- сгела. — Решение посвятить себя Богу не должно быть поспешным; на этот путь нельзя вступать единственно потому, что вас постигло несчастье: может статься, кончина вашего супруга подвигнула вас на то, чтобы дать обет, который потом вы не в силах будете или же не захотите исполнить. Предайте судьбу свою в руки Божии и в свои собственные руки, и тогда разум ваш, а также разум ваших родных научит вас, как поступить, и наставит вас на стезю правую. А теперь распорядитесь насчет похорон и уповайте на Бога — уж если вы нежданно-негаданно были возведены в графское достоинство, то Господь, без сомнения, сумеет и захочет возвести вас со временем в иное достоинство, еще более почетное, еще более славное и непреходящее.
Консганса прониклась доводами Аурисгелы и, отдав распоряжения насчет похорон, вышла к только что прибывшему младшему брату графа — горестная весть дошла до него в Саламанке12, где он учился. Он оплакал кончину брата, однако ж, вспомнив о наследстве, скоро утешился. Здесь он узнал о помолвке, обнял свою невестку, ничего не стал оспаривать, гроб с телом брата распорядился перевезти в его имение13, а затем выехал в столицу, чтобы возбудить дело против убийц, и в конце концов добился того, что командиров обезглавили; многие сельчане также понесли наказание. У Констансы остались приданое жениха и титул графини. Когда Периандр заговорил о дальнейшем путешествии, Антонио-отец и Рикла, устав от долговременных странствий, отказались ему сопутствовать; что же касается Антонио-сына и Констансы, то странствия их не утомили, да и не могли они себе представить, как это они расстанутся с Ауристелой и Периандром.
• Дедушка еще не видел полотна, на котором были изображены их похождения. Как-то раз Антонио показал ему полотно, заметив, что здесь нужно бы еще изобразить, как Ауристела очутилась на Острове Варваров14, где произошла ее встреча с Периандром, причем — необычайная метаморфоза! — она была в мужском платье, а он — в женском. Ауристела сказала, что она в двух словах всё это объяснит. Дело, мол, было так: в Дании, на берегу моря, на нее, Клелию и двух рыбачек напали пираты и, переправив их на необитаемый остров, принялись де¬


306
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
лить добычу, но «разделить ее поровну им так и не удалось; тогда один из самых главных пиратов потребовал, чтобы ему отдали меня, а он-де за это прибавит что-нибудь из вещей. Итак, я одна очутилась в его власти, у меня не оказалось ни одной товарки по несчастью, а между тем это великое утешение, когда ты можешь с кем-нибудь разделить свое горе. Ревнуя меня даже к ветру, пират велел мне переодеться в мужское платье. Долго я скиталась вместе с ним и оказывала ему лишь такие услуги, которые не роняли моего достоинства. В конце концов мы пристали к Острову Варваров, варвары неожиданно на нас напали, мой властелин был убит в стычке, а меня взяли в плен и посадили в подземную тюрьму, и там я встретилась с моей дорогой Клелией, которую туда привела цепь столь же тяжких испытаний, и она рассказала мне о нравах варваров, о распространенном среди них предрассуждении и о ложном и нелепом пророчестве, которому они верят. У Клелии были подозрения, что в этой же яме сидел брат мой Периандр, но она не успела с ним перемолвиться, потому что варвары поспешили взять его отсюда, с тем чтобы как можно скорей принести в жертву». Тогда Ауристела порешила во что бы то ни стало последовать за ним, дабы удостовериться, он это или же не он, а как она была в мужском платье, то добиться этого ей ничего не стоило. Сколько ни отговаривала ее Клелия, она настояла на своем и отдалась на волю варваров, с тем чтобы и ее принесли в жертву, ибо она рассудила, что лучше разом покончить все счеты с жизнью, чем столько раз быть на волосок от смерти, чем ежеминутно рисковать расстаться с жизнью. К этому Ауристела ничего больше не прибавила, заметив, что все, что с нею случилось потом, уже известно.
Старик Вильясеньор высказал пожелание, чтобы события, о которых рассказывала Ауристела, были также запечатлены на полотне. Другие, однако ж, были противоположного мнения: они сказали, что не только ничего не нужно добавлять, но что и уже изображенное следовало бы счистить, ибо столь великие и доселе не виданные приключения надлежит изображать не на непрочном полотне — они долженствуют быть вычеканены на меди и врезаны в память потомства. Со всем тем Вильясеньор попросил подарить ему полотно — он-де будет любо¬


Книга третья...
307
ваться удачными портретами своих внуков, а равно и несравненною красотою и привлекательностью Аурисгелы и Периандра.
Аурисгела и Периандр торопились в Рим исполнить свой обет, и на сборы в дорогу они потратили всего несколько дней. Антонио-отец остался дома, Антонио же сын остаться не захотел, а равно и его сестра Констанса, ибо в силу своей, уже известной читателям, привязанности к Ауристеле она готова была идти с ней не то что в Рим, а и на тот свет, если бы туда можно было идти с кем-нибудь вместе.
Настал день разлуки, и то был день обильных слез, крепких объятий и горестных вздохов, чаще всего излетавших из груди Риклы, которая при расставании с детьми испытывала такое чувство, как будто у нее душа расставалась с телом. Паломников благословил дедушка, ибо существует такое поверье, что благословение старых людей предохраняет от бед. Путешественники взяли с собой одного из слуг Диего де Вильясеньор, чтобы он прислуживал им в пути, и тронулись в путь отчасти с легким, отчасти со стесненным сердцем, оставив пустоту и в доме, и в душе стариков.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ третьей книги
О 	Л Г И Е путешествия неизменно сопровождаются разнообразными приключениями, а как разнообразие предполагает известную пестроту событий, то и рассказы о них должны быть непохожи один на другой. Наглядным тому примером служит наша повесть, нить которой беспрестанно обрывают происшествия, повергая нас в недоумение касательно того, где нам завязать узел: ведь не всё, что происходит в жизни, достойно описания, иное, без малейшего ущерба для повести, можно и опустить; есть такие деяния, о которых


308
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
по причине необыкновенного их величия должно умалчивать, есть и такие, которые по причине крайней своей низости также не подлежат оглашению, ибо это лишь историк обладает тем преимуществом, что, о чем бы он ни писал, всё сохраняет у него отпечаток подлинности; сочинитель же таковым преимуществом не обладает: ему надлежит излагать события точно, занимательно и правдоподобно, — с тем чтобы вопреки и наперекор лжи, коренящейся в самом замысле и нарушающей его стройность, возникла истинная гармония1.
Напомнив себе эту истину, обращаюсь к прекрасным моим странникам, прибывшим по пути в одно не большое, но и не малое селение, коего название я сейчас уже не помню2, и увидевшим, что посреди площади, через которую им непременно надобно было пройти, стоит огромная толпа народа, жадно внимающая двум юнцам и не спускающая с них глаз, — юнцы же, одетые так, словно они недавно вырвались из плена3, объясняли, что изображает собою раскрашенный холст, который они расстелили на земле4. Казалось, они только что сняли с себя лежавшие возле них тяжелые цепи — явные доказательства постигшего их тяжкого бедствия. Один из них, на вид лет двадцати четырех, говоривший внятно и в высшей степени красноречиво, время от времени оглушительно хлопал бичом, или, вернее, хлыстом, точь-в-точь как кучер, который, желая наказать или припугнуть коней, с невероятным треском рассекает воздух кнутом. Среди тех, кто слушал подробные его объяснения, находились два местных алькальда5, оба — старики, хотя один из них казался моложе.
Так вот с чего начал свою речь освобожденный пленник:
— Здесь, сеньоры, нарисован город Алжир, дракон-пожиратель всего Средиземноморского побережья6, пристанище корсаров, прибежище и оплот бандитов-работорговцев, что выходят на своих судах вот из этой малюсенькой гавани и держат в страхе весь свет, ибо они осмеливаются, пройдя plus ultra*, миновав Геркулесовы столпы7, разорять и грабить отдаленные острова, которые, будучи окружены со всех сторон безбрежным Океаническим морем8, могли бы, кажется, чувствовать
* за пределы {лат).


Книга третья...
309
себя защищенными, во всяком случае, от турецких судов9. Судно, нарисованное здесь в уменьшенном виде, как того требуют законы живописи, — это двадцатидвухвесельный галиот10, владелец же его и капитан — вот этот турок, что проходит между скамьями, держа мертвую руку, которую он отрубил вон у того христианина и которая служит ему бичом и хлыстом для избиения других христиан, привязанных к скамьям, и со страхом поглядывает, скоро ли настигнут его вон те галеры, что устремились за ним в погоню. Вон тот пленник, что сидит с краю на передней скамье и которому турок отрубленной рукой разбил лицо в кровь, — это я, старший гребец на галиоте, а другой, что сидит рядом, — это мой товарищ, и крови у него на лице меньше, оттого что его не так жестоко избили. Будьте же внимательны, сеньоры: может статься, следя за скорбною моею повестью, вы услышите грозные крики и брань, которою нас осып^ собака-Драгут, — так звали арраиса этого галиота11, корсара столь же знаменитого, сколь и жестокого, не менее жестокого, чем Фаларис и Бузирис, тираны Сицилии;12 по крайней мере, у меня в ушах всё еще звучат «роспени», «манахора» и «дениманийок»13, произносившиеся им с сатанинскою злобою, — всеми этими словами и выражениями турки пользуются для того, чтобы оскорблять пленных христиан и изрыгать на них хулу; они почитают их за людей низких, бессовестных, нечестивых, злонамеренных и, ради вящего устрашения несчастных, бьют их по живому телу мертвыми руками.
Один из алькальдов, по-видимому долго живший в алжирском плену, сказал другому вполголоса:
— До сих пор этот пленник, в общем, как будто бы говорил правду, — видно, он и в самом деле побывал в плену. Попробую, однако ж, расспросить его о некоторых частностях, — посмотрим, выкрутится ли он. Надобно вам знать, что я тоже находился на этом галиоте, но мне помнится, что старшим гребцом был вовсе не он, а некий Алонсо Мок- лин, родом из Велес-Малаги14.
Тут алькальд обратился к пленнику:
— Скажите, друг мой: чьи галеры устремились за вами в погоню и удалось ли вам с их помощью обрести желанную свободу?


310
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— То были галеры дона Санчо де Лейва15, — отвечал пленник, — свободы же мы не обрели, ибо они нас не настигли. Мы обрели ее позднее, с помощью галиота, который с грузом зерна шел из Серхеля16 в Алжир. На нем мы прибыли сначала в Оран, потом в Малагу17, а теперь мы с моим товарищем держим путь в Италию, дабы присоединиться к войску, чтобы служить его величеству18.
— А скажите, друзья, — продолжал алькальд, — вы попали в плен одновременно? Вас сразу же привезли в Алжир или сначала в какую- нибудь другую часть Берберии?
— Нет, не одновременно, — отвечал другой пленник, — наш корабль направлялся с грузом шерсти в Геную, и его захватили турки близ Аликанте19, а мой товарищ рыбачил в Перчелес под Малагой20 — там его и взяли в плен. Встретились мы с ним в Тетуане в подземной тюрьме21, подружились, долгое время делили горе пополам, и вот теперь сеньор алькальд из-за каких-то несчастных медяков, что мы тут насобирали, нещадно к нам придирается.
— То ли еще будет, молодой человек! Я из вас все жилы повьггя- ну, — пригрозил алькальд. — А ну-ка, скажите: сколько в Алжире городских ворот, сколько колодцев с пресной водой и сколько ключей?22
— Что за глупый вопрос! — воскликнул первый пленник. — Дверей столько, сколько домов23, а сколько там источников, мне не ведомо, и всех колодцев я не видел — я в плену того натерпелся, что забыл, как меня зовут. Если же сеньор алькальд почитает приличным нарушать Христову заповедь о любви к ближним, то нам остается собрать с холста медяки и свернуть палатку. Счастливо оставаться, свет клином не сошелся на вашем селе!
При этих словах алькальд подозвал одного из стоявших в толпе, который, как видно, исполнял обязанности местного глашатая, а может статься, в случае надобности, и палача, и сказал ему:
— Хиль Берруэко! Немедленно приведи сюда двух ослов, какие тебе попадутся на глаза. Клянусь жизнью его величества короля, я прокачу на них по всем улицам этих сеньоров пленников, — хватает же у них совести рассказывать тут всякие небылицы в лицах и клянчить за это милостыню у настоящих бедняков, а ведь сами-то здоровы как быки:


Книга третья...
311
им бы заступ в руки, а не хлыст, которым они туг без толку хлопают. Я пробыл в алжирском плену пять лет и могу засвидетельствовать, что вы, молодые люди, понятия о нем не имеете.
— Черт знает что такое! — воскликнул пленник. — Не стыдно вам, сеньор алькальд, требовать, чтобы такие бедняки, как мы, были богаты воспоминаниями, не стыдно вам из-за сущей безделицы, из-за жалких медяков, позорить двух славных студентов и лишать его величество двух храбрых солдат, которые отправляются в эту самую Италию или там Фландрию24 рубить, колоть, ранить и убивать всех врагов святой католической веры, какие только встретятся нам на пути? Если уж вы добиваетесь истины, истина же есть дщерь Господня, то да будет вам известно, сеньор алькальд, что мы вовсе не пленники, а саламанкские студенты: в разгар ученья, которое шло у нас весьма успешно, нам вдруг припала охота побродить по свету и получить представление о походной жизни, ибо прелестей мирной жизни мы уже вкусили. Как будто нарочно для того, чтобы помочь нам в осуществлении задуманного предприятия, в Саламанку явились пленники, вероятно тоже выдававшие себя за таковых. Мы купили у них этот холст, запаслись кое- какими сведениями об Алжире, — они показались нам достаточными и вместе с тем необходимыми для того, чтобы наши россказни могли сойти за правду, — продали за бесценок книги и разные вещицы и, нагрузившись вот этим товаром, в конце концов дошли до вашего села. Теперь мы намерены двинуться дальше, если только от сеньора алькальда не последует иного распоряжения.
— А я намерен отсчитать каждому из вас по сотне розог, — подхватил алькальд, — затем, вместо пики, с которой вы собираетесь таскаться по Фландрии25, дать вам в руки весло и, посадив на галеры, заставить шлепать им по воде, — этак вы, пожалуй, принесете больше пользы его величеству, нежели с пикой.
— Как видно, сеньор алькальд желает прослыть афинским законодателем26, — заметил юный краснобай. — Верно, вы хотите, чтобы слух о вашей непреклонности дошел до членов Королевского совета27 и чтобы они, преисполнившись к вам доверия и приняв вас за строгого и праведного судью, стали поручать вашей милости важные дела, дабы


312
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
вы могли выказать свою строгость и беспристрастие? Помните, однако ж, сеньор алькальд: одно дело — dura lex*, а другое — беззаконие.
— Говори, да не заговаривайся, братец, — сказал другой алькальд, — у нас тут дуралеев нет, все здешние алькальды были, есть и будут умны как день. Держи язык за зубами, а не то худо тебе придется.
Тем временем воротился глашатай и сказал:
— Сеньор алькальд! Ослов я не нашел, но зато встретил двух рехи- доров28 — Берруэко и Креспо, — вон они прогуливаются.
— Я тебя за ослами посылал, болван, а не за рехидорами, — ну да всё равно, веди их сюда, я хочу, чтобы они присутствовали при вынесении приговора, а приговор так или иначе должен быть вынесен, — не откладывать же дело из-за того, что ты не нашел ослов: кого-кого, а ослов, слава тебе господи, в наших местах довольно.
— Не думайте, сеньор алькальд, что вы обеспечите себе место в раю своею неумолимостью, — снова заговорил юнец. — Ради самого Христа, примите в соображение, что награбленный нами капитал не настолько велик, чтобы пускать его в рост или учреждать с его помощью майорат. Мы еле-еле сводим концы с концами, а между тем мы добываем себе пропитание трудом не менее тяжким, чем труд мастерового или же чернорабочего. Родители не обучали нас ремеслам, и оттого нам волей- неволей приходится надеяться на свою изворотливость, тогда как, владей мы каким-либо ремеслом, мы надеялись бы на свои руки29. Наказывайте взяткодателей, воров, забирающихся в чужие дома, разбойников с большой дороги, лжесвидетелей, дурных слуг своей родины, бездельников и тунеядцев, которые увеличивают собою число сошедших с пути истинного, честных же бедняков не задерживайте, ибо они намерены предоставить в распоряжение его величества не только силу мышц своих, но и остроту своего ума, а ведь лучшие солдаты — это те, которых пересадили с почвы науки на поле боя. Из студента не может не выйти отличного солдата30, ибо тут к силе присоединяется разум, а сила — к разуму, они действуют заодно, и это изумительное сочетание радует сердце Марса, укрепляет мир и усиливает мощь державы.
* закон суров[, но это закон] (лат.).


Книга третья...
313
Речь юнца привела в изумление Периандра и большинство присутствовавших своим содержанием, а равно и тем жаром, с каким она была произнесена, юнец же между тем продолжал:
— Обыщите нас, сеньор алькальд, осмотрите со всех сторон, исследуйте все швы на нашем платье, и если в нашем распоряжении окажется более шести реалов, то прикажите дать нам не сто, а шесть миллионов розог. Не думаю, чтобы из-за столь ничтожной выручки стоило выставлять людей на позор и подвергать их истязаниям на галерах, а потому я еще раз прошу вас, сеньор алькальд: подумайте хорошенько, не торопитесь, а то как бы сгоряча, в запальчивости, не натворить такого, о чем вы после сами, может быть, пожалеете. Разумные судьи карают, но не мстят, осмотрительные и незлобивые — сочетают справедливость со снисходительностью и, будучи милосердными даже в строгости, доказывают этим ясность своего ума.
— Ей-богу, этот юноша складно говорит, хотя и слишком много, — заметил другой алькальд, — я не намерен наказывать студентов, — у меня совсем другое намерение, а именно: позвать их к себе и дать им на дорогу денег, с условием, однако ж, что они будут идти дорогой прямой, никуда с нее не сворачивая, иначе они скорей навлекут на себя подозрения, нежели вызовут жалость.
Тогда первый алькальд, смягчившись и подобрев, преисполнившись кротости и сострадания, сказал:
— Нет уж, они не к вам пойдут, а ко мне, и у себя дома я с ними потолкую об Алжире, дабы впредь, когда они станут рассказывать вымышленную свою историю, никто не мог поймать их на ошибке.
Пленники поблагодарили его, присутствовавшие одобрили благородный его поступок, странники же были обрадованы столь благоприятным исходом дела.
Первый алькальд обратился к Периандру и сказал:
— Ну, а вы, сеньоры странники, тоже намерены показать нам какой- нибудь холст? Вы тоже намерены выдать за правду еще какую-нибудь историю, хотя бы ее сочинила сама ложь?
Периандр ничего ему не ответил, ибо как раз в эту минуту Антонио достал из-за пазухи все их пропускные свидетельства, разрешительные грамоты и удостоверения и, передав алькальду, сказал:


314
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Из этих бумаг вам станет ясно, ваша милость, кто мы такие и куда направляемся. Собственно говоря, мы не обязаны вам их показывать: ведь мы не просим подаяния и не нуждаемся в нем, а потому, как свободные путешественники, мы имеем право на свободу передвижения.
Алькальд взял бумаги, однако ж по причине своей неграмотности передал их другому алькальду, а как другой алькальд тоже не принадлежал к числу грамотеев, то бумаги в конце концов перешли в руки писаря и там задержались, писарь же, пробежав бумаги глазами, вернул их Антонио и, обратясь к алькальдам, сказал:
— Сеньоры алькальды! Добропорядочность этих путников столь же бесспорна, сколь неотразима их красота. Если они пожелают здесь заночевать, то мой дом послужит им гостиницей, а мое к ним расположение — крепостью, где они могут чувствовать себя в полнейшей безопасности.
Периандр изъявил ему свою признательность. Было уже поздно, а потому странники порешили остаться здесь на ночь, и в доме писаря они нашли ласку, уют и обильное угощение.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ третьей книги
А С Т А Л день, а вместе с ним настало время для благодарности за гостеприимство; когда же странники тронулись в путь, то при выходе из селения повстречали мнимых пленников, и те им сказали, что алькальд так их натаскал, что уж теперь они всё про Алжир знают назубок и никто к ним не придерется. — В иных случаях, — добавил наиболее из них разговорчивый, — воровство совершается с дозволения и одобрения властей. Я хочу сказать,


Книга третья...
315
что дурным слугам правосудия случается иной раз стакнуться с нарушителями закона: всем, дескать, есть-пить надо.
Наконец все они, и путники, и мнимые пленники, подошли к тому месту, где дорога разветвлялась. Пленники двинулись по Картахенской дороге, а странники — по Валенсийской1, и на другой день, когда Аврора уже выглядывала из окон востока, сметая с небосвода звезды и очищая путь солнцу, коему предстояло свершить обычный свой круговорот, Бартоломе (так, кажется, звали слугу — погонщика мула)2, удостоверившись, что солнце восходит весело и радостно, что оно разукрасило облака небесные всеми возможными цветами и явило взору на редкость отрадное и красивое зрелище, со свойственною всем деревенским жителям рассудительностью заговорил:
— Видно, правду молвил проповедник, который на днях проповедовал в нашем селе, а говорил он о том, что небо и земля вещают и обличают величие Божие. По чести, если б даже мои родители, священники и наши деревенские старики не рассказывали мне о Боге, я всё равно почуял бы, что Он есть, и уверовал: мне довольно было бы познать величие бескрайних небес, — а ведь я слыхал, что небес много, во всяком случае — не меньше одиннадцати3, — или же величие солнца: оно всех нас освещает; на вид — не больше щита, а на самом деле — во много раз больше Земли4, но огромное-то оно огромное, а до чего же, я слыхал, легкое: в двадцать четыре часа проходит триста лиг с лишком! Хоть это и правда, а мне как-то не верится. Впрочем, про это толкуют всё люди положительные, волей-неволей приходится им верить. Но вот чего я никак не могу взять в толк: говорят, будто под нами живут люди, прозываются они антиподы5, и когда мы здесь, наверху, двигаемся, то мы ходим по их головам, — вот этому я веры не придаю: ведь, чтобы выдержать этакую тяжесть, надобно иметь медные головы.
Посмеялся Периандр над доморощенной астрологией парня и сказал:
— Я бы мог привести тебе, Бартоломе, веские доказательства и убедить тебя, что ты заблуждаешься и неверно представляешь себе мироздание, для чего мне понадобилось бы возвратиться к первым дням творения. Но, дабы приспособиться к твоему кругу понятий, я посгара-


316
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
юсь сузить свой собственный и ограничусь весьма немногим: я хочу литтть, чтобы ты признал за непреложную истину, что Земля есть центр небесного круга6. Центром я называю незримую точку, в которой сходятся все его радиусы. Впрочем, мне сдается, что ты и этого не способен понять. Ну хорошо, я не буду больше затруднять тебя разными мудреными названиями. Довольно тебе знать, что небо раскинулось над всею землею: в какой бы ее части люди ни находились, над всеми людьми простирает покров свой небо. Таким образом, небесный свод обнимает, как видишь, всех нас, а следственно, обнимает он и этих самых антиподов — так уж распорядилась природа, распорядительница в дому истинного Бога, Творца неба и земли.
Парень не без удовольствия слушал речи Периандра; доставили они удовольствие и Аурисгеле, Консгансе и Антонио.
Такими и тому подобными поучениями занимал и развлекал дорогою спутников своих Периандр, когда их нагнала повозка, которую сопровождали шесть пеших аркебузиров7 и один всадник, к передней седельной луке коего был привязан мушкет, и вот этот самый всадник, приблизившись к Периандру, молвил:
— Если у вас, почтенные путешественники, есть в запасе консервы, — а я полагаю, что непременно должны быть, ибо наружный ваш вид обличает в вас скорее богатых кабальеро, нежели бедных странников, — так вот, если у вас есть консервы8, то пожертвуйте их для поддержания сил ослабевшего юноши, который едет в повозке: его приговорили к двум годам галер, а вместе с ним еще двенадцать солдат: всех их ссылают в каторгу за участие в убийстве графа, а командиров судили строже — они, сколько мне известно, приговорены к смертной казни: им отрубят голову в Мадриде9.
При этих словах прелестная Констанса не могла удержаться от слез, ибо слова эти вызвали в ее памяти кончину недолговечного ее супруга, но как христианские ее чувства тут же взяли верх над жаждою мщения, то она бросилась к тележке с вещами, достала коробку консервов и, подбежав к повозке, спросила:
— Кто здесь ослабевший?
На это ей один из конвойных ответил так:


Книга третья...
317
— Вон он, забился в угол, лицо у него всё в колесной мази — видно, хочет быть не краше самой смерти, когда она за ним придет, а жить ему и впрямь осталось недолго: ведь он уж сколько времени ничего в рот не берет.
При этих словах юноша с намазанным колесной мазью лицом поднял голову, сдвинул на затылок рваную шляпу, закрывавшую всё его грязное и некрасивое, как показалось Констансе, лицо, и, взяв у нее коробку консервов, промолвил:
— Спаси вас Христос, сеньора!
Тут он снова нахлобучил шляпу, снова сделался мрачен и, забившись в угол, стал ждать смерти.
Странники перекинулись еще несколькими словами с конвойными, а затем пути их разошлись.
Спустя несколько дней прекрасные наши странники достигли селения морисков в королевстве Валенсийском, расположенном примерно в одной лиге от моря10. И здесь постоялый двор им не занадобился, оттого что каждый дом здесь гостеприимно распахивал перед ними свои двери. Удостоверившись в том, Антонио сказал:
— Я не понимаю, отчего про них идет худая молва: да они святые люди!
— Христа встречали в Иерусалиме с пальмовыми ветвями те самые люди, которые несколько дней спустя его распяли, — возразил Пе- риандр. — Ну, авось, бог даст, как говорят, всё обойдется. Давайте воспользуемся гостеприимством вон того доброго старика, что зазывает нас к себе в дом.
И точно: старый мориск почти силком тащил их за рукав к себе и по всем признакам готовился принять их не как мориск, а по- христиански. Прислужить им вышла его дочка, одетая по-мавритански и до того красивая, что даже самые обворожительные христианки почли бы за счастье оказаться похожими на нее: ведь природа, распределяя свои щедроты, так же может осчастливить дикарок Скифии, как и жительниц Толедо. Коротко говоря, эта самая красавица мавританка, взяв Констансу и Ауристелу за руки, отвела их в одну из комнат нижнего этажа и там, не выпуская их рук, боязливо огляделась по сторонам и,


318
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
удостоверившись, что никто их не подслушивает, и только после этого успокоившись, на ломаном испанском языке заговорила:
— Ах, сеньоры! Вы попались так же точно, как кроткие, бесхитростные овечки попадаются под нож мясника. Вы видели этого старика, которого мне стыдно назвать своим отцом, видели, как он перед вами расстилался? Так знайте же, что у него одна цель — быть вашим палачом. Нынче ночью шестнадцать судов, принадлежащих берберийским корсарам, должны принять на борт, если так можно выразиться, оптовый груз — всех жителей нашего селения со всем их имуществом, чтобы им потом не за чем было возвращаться11. Эти несчастные воображают, будто в Берберии они ублажат свое тело и спасут свои души, а того не возьмут в толк, что мориски туда уже целыми селами переселялись и так-то после тужили, так-то жаловались на горькую свою судьбу! Берберийские мавры говорят, что там у них рай земной, вот здешние мориски и летят туда, как бабочки на огонь своего несчастья. Если же вы не хотите, чтобы и вас постигло несчастье, если вы не хотите утратить свободу, которую вы всосали с молоком матери, то бегите из этого дома и укройтесь в церкви: там вы найдете себе покровителя в лице священника — ведь только он да еще писарь у нас в селе чистокровные христиане12. Найдете вы там и моего дядю, хадрака13 Харифа — он мавр только по названию, а по делам своим он христианин. Скажите, что вас к нему направила Рафала, тогда он поверит и укроет вас. Поймите, это не шутка, иначе вы дорого заплатите за свое разуверение: ведь самый худший вид обмана — это когда он рассеивается слишком поздно.
Испуганное выражение лица Рафалы, жесты, какими она сопровождала свою речь, — всё это произвело на Аурисгелу и Консгансу сильное впечатление, и, поверив Рафале, они ответили ей изъявлениями своей признательности. Затем они позвали Периандра и Антонио, рассказали им обо всём и без всякого благовидного предлога забрали свои пожитки и ушли. Бартоломе хотелось отдохнуть, а не кочевать с места на место — такое непостоянство ему не улыбалось, однако он вынужден был подчиниться своим господам.
В церкви путников встретили с распростертыми объятиями священник и Хариф; путники же сообщили им о своем разговоре с Рафалой.


Книга третья...
319
— Вот уже несколько дней, сеньоры, мы со страхом ожидаем прибытия берберийских судов, — сообщил священник. — Они частенько к нам сюда заглядывают, но на сей раз запаздывают, и вот это-то обстоятельство меня и тревожит. Пожалуйте, дети мои: колокольня у нас тут надежная, и вполне надежны окованные железом двери храма — нужно уж очень постараться, чтобы они обрушились или же сгорели.
— О, если б очи мои, прежде чем закрыться навеки, увидели нашу землю свободной от этих колючек, от этого сорняка! — воскликнул тут Хариф. — Скорей бы настало время, которое предсказывал мой дед, понимавший толк в астрологии, — время, когда христианская религия будет царить в Испании безраздельно! Ведь Испания — это же единственный уголок на земле, где нашла себе пристанище истинная истина Христова и где ее свято чтут! Я мориск, сеньоры, как мне ни неприятно в этом сознаться, однако же это не помешало мне стать христианином, ибо Господь посылает дар божественной благодати всем Своим верным рабам: вы лучше меня знаете, что Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных14. Ну так вот: дедушка мой предсказывал, что в недалеком будущем в Испании воцарится король династии Австрийской15 и в душе его созреет многотрудное решение изгнать отсюда морисков, — так сбрасывают змею, которая, вползя за пазуху, впилась в тело, так отделяют плевелы от пшеницы, так выпалывают и выкидывают из поля вон худую траву. Ей, гряди, счастливый юноша, мудрый король, и приведи в исполнение твердый указ об изгнании, и пусть тебя не пугает мысль, что земля эта пребудет пустынной и безлюдной и что не следует так поступать с людьми, которые были на этой земле крещены16. Сколько бы ни были значительны опасения, благие последствия великого этого дела их рассеют; будущее покажет, — и очень даже скоро, — что чистокровные христиане, которые на этой земле поселятся, так ее возделают, что она станет давать урожай куда более обильный. Пусть у владельцев этих земель будет не так много покорных вассалов, но зато это будут католики, под охраною которых на дорогах прекратится разбой17, которые восстановят порядок, и людиУпересганут дрожать за свое имущество — никто его у них уже не отнимет.


320
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Заперев двери и завалив их скамьями, все поднялись на колокольню, а затем втащили наверх приставную лестницу. Священник взял с собою ковчег со Святыми Дарами. Мужчины вооружились камнями, зарядили два мушкета, слуга Бартоломе, оставив у дверей храма освобожденного от поклажи и упряжи мула, заперся вместе со своими господами, и все они, начеку, настороже и наготове, стали ждать приступа, о возможности коего их предуведомила дочь мориска. Наконец священник определил по звездам, что полночь миновала, и, охватив взглядом морской простор, при ярком свете луны, на которую не набегала ни одна тучка, заметил турецкие суда. Тогда он схватил веревки и столь поспешно и с такой силой ударил в колокола, что всё окрест задрожало, и, услышав набат, сбежалась береговая охрана и рассыпалась по побережью, однако всё ее проворство не помешало турецким судам подойти к берегу и произвести высадку. Только этого и ждавшие местные жители, захватив с собой самые лучшие и самые дорогие свои вещи, вышли навстречу туркам, а турки по сему случаю подняли радостный вой и крик и затрубили в трубы: музыка то была хотя и военная, однако ж веселая; затем мориски подожгли селение и попытались поджечь двери храма — они не собирались туда проникнуть, им просто хотелось попортить храм; они подрёзали поджилки мулу, вследствие чего Бартоломе ожидала участь вьючного животного; свалили каменный крест у въезда в селение и при этом громко взывали к Магомету, в довершение же всего трусливые эти негодяи, у коих нет ни стыда, ни совести, передались туркам. Но они и в море, как говорится, еще не вышли, а уже почувствовали, что эта перемена в жизни грозит им нищетой и обрекает на бесчестье их жен и дочерей.
Антонио и Периандр палили из мушкетов и иногда попадали в цель, Бартоломе бросал камни — и всё норовил угодить в тех, кто находился возле его мула, Хариф стрелял из лука. Но не столь часто летели с колокольни камни и стрелы, сколь часты были слезы, струившиеся из очей Аурисгелы и Констансы, которые, глядя на ковчежец с дарами, молили Бога спасти их от страшной беды и не допустить, чтобы сгорел храм, а храм между тем так и не загорелся — и не каким-либо чудом, а просто потому, что двери были окованы железом, и потому, что огонь был нежаркий.


Книга третья...
321
Незадолго до рассвета суда с добычей под ликующие крики мусульман и под звуки бесчисленных труб и литавр вышли в море, и тут все, кто был на колокольне, увидели, что к церкви бегут две фигуры: одна — со стороны моря, другая — со стороны села; когда же они приблизились, в одной из них Хариф узнал племянницу свою Рафалу — держа в руках тростниковый крест, она громко восклицала:
— Христианка, христианка, да к тому же еще по милосердию Божию и собственному выбору христианка!
Вторым человеком, бежавшим к церкви, оказался писарь — эту ночь он, по счастливой случайности, не ночевал в селе и прибежал сюда, только когда услышал набат, и, прибежав, заплакал, но оплакивал он не жену и детей — их тут не было, — а свой дом, разграбленный и сожженный.
Укрывавшиеся на колокольне порешили спуститься не прежде чем рассветет, дав время туркам уйти подальше, а береговой охране — обследовать побережье; когда же они спустились и отворили двери, в храм вошла со слезами радости на глазах похорошевшая от волнения Рафала и, помолившись, поцеловала руку священнику, а затем обняла дядю. Писарь же не преклонял колен и никому не целовал рук — он был удручен потерей своего имущества. Когда же все мало-помалу успокоились и пришли в себя, Хариф опять вспомнил о пророчестве своего деда и, воспрянув духом, как бы по наитию заговорил:
— Ей, гряди, благородный юноша! Ей, гряди, государь непобедимый! Сокруши, разбей, опрокинь все преграды, очисти и освободи Испанию от моего дурного племени, причинившего ей столько горя и столько вреда! Ей, гряди, благоразумный и знаменитый советчик, новоявленный Атлант, подъявший на рамена свои бремя забот об Испанской монархии!18 Помоги своими советами и ускорь это вызываемое необходимостью переселение! Вьшеди в море суда, груженные балластом, который являют собой потомки Агари!19 Выброси на тот берег тернии, волчец и другие сорные травы, что заглушают всходы христианские! Ехли те немногие евреи, которые попали в Египет, размножились до того, что при выходе из Египта их уже насчитывалось более шестисот тысяч семейств20, то за этих людей тем паче беспокоиться нечего —


322
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
их много больше, и житье у них привольное: из них не тянут соки на нужды церковных Орденов, они не пропадают в Индиях, их не вербуют в солдаты21. Все они состоят в браке22, все или почти все имеют потомство, — отсюда следует и явствует, что прирост их и приплод долженствует быть неисчислимым. Ей, гряди, говорю я, гряди, гряди, государь, и да воссияет твое королевство как солнце, и да преисполнится оно красоты небесной!
Два дня пробыли здесь паломники; когда же они запаслись всем, что бывает нужно в дороге, а Бартоломе обзавелся новым мулом, то, поблагодарив священника за его радушие, выразив одобрение Харифу по поводу образа его мыслей, обняв Рафалу и со всеми простившись, тронулись в путь...23
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ третьей книги
СПОминая в дороге о лшпувшей 6еде1у о благонамеренности Харифа, о храбрости священника и о горячности Рафалы; вот только они забыли у нее спросить, каким образом удалось ей ускользнуть от турок, высадившихся на суше. Впрочем, путники легко сообразили, что, воспользовавшись переполохом, она забилась в укромный уголок, с тем чтобы потом исполнить заветное свое желание — жить и умереть христианкой.
Наконец путники приблизились к Валенсии, но, не желая задерживаться, в самый город не вошли. Впрочем, нашлось немало людей, которые рассказали им, как широко этот город раскинулся, какой славный живет в нем народ, сколь живописны его окрестности — словом, обо всём, что делает его самым красивым и самым богатым городом не только в Испании, но и во всей Европе;2 много лестных слов услышали


Книга третья...
323
путники и о красоте валенсианок, о необычайной их порядливосги и о том, как красиво здесь говорят, — мягкостью и благозвучием выговора с валенсийцами одни лишь португальцы могли бы поспорить.
Путники порешили, несмотря на усталость, проходить ежедневно еще больше, чем раньше, чтобы поскорей поспеть в Барселону, — они получили сведения, что там можно сесть на одну из галер, которая во Францию заходить не будет, а доставит их прямо в Геную. Когда же они покинули Вильяреаль3, очаровательное, живописнейшее селение, из лесу неожиданно вышла валенсийская пастушка, одетая по-деревенски, вся ясная, как солнышко, красивая, тоже как солнце или как луна, и без подходов и без всяких церемоний, пленяя слух своим выговором, обратилась к паломникам с вопросом:
— Скажите, сеньоры, что предпочтительнее: просить или дарить?4
На это ей Периандр ответил так:
— Прелестная пастушка! Если ты подразумеваешь ревность, то и сама не ревнуй, и повода не подавай: ведь если ты станешь ревновать, то этим ты себя унизишь, а если вызовешь ревность в другом, то утратишь доверие. Если же тот, кто тебя любит, человек разумный, то, зная твои достоинства, он будет тебя любить и уважать, а если он человек недалекий, то зачем он тебе тогда нужен?
— Ты рассудил умно, — молвила поселянка и, простившись с путниками, скрылась в чаще леса, повергнув их в изумление своим вопросом, своим проворством и своим пригожеством.
По дороге в Барселону с путниками случились еще кое-какие происшествия5, но столь незначительные, что о них не стоит и упоминать; упомянем лишь, что они издали увидели святую гору Монсеррат6 и с благоговением ей поклонились, но, опять-таки, чтобы не задерживаться, подниматься на нее не стали.
Когда же они подходили к Барселоне, как раз в это время к берегу подходили четыре испанские галеры и приветствовали город орудийным залпом; затем моряки спустили на воду четыре шлюпки, из коих одна была покрыта дорогими левантийскими коврами7 и алого шелка подушками, а в той шлюпке, как вскоре выяснилось, находились красивая нарядная молодая дама, пожилая дама и две прехорошенькие, скромно одетые девушки.


324
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Множество народа, как обычно, собралось поглядеть на галеры, а главное — на приезжих; между тем любопытство привело наших странников к самым шлюпкам, так что они могли протянуть руку выходившей из шлюпки даме, дама же, сойдя на берег, окинув взглядом собравшихся и с крайним вниманием оглядев Консгансу, сказала:
— Подойдите ко мне, прелестная странница! Пойдемте со мною в город — я хочу уплатить вам свой долг, о коем вы, должно полагать, мало осведомлены. Спутники ваши пусть тоже с нами пойдут — вам ни к чему покидать такое милое общество.
— Что касается вашего общества, — подхватила Консганса, — то оно столь приятно, что лишь человек, находящийся не в полном разуме, способен от него отказаться. Пойдемте куда вам будет угодно, спутники же мои последуют за мной — они со мною неразлучны.
Дама взяла Консгансу за руку и, сопровождаемая кабальеро, явившимися встречать ее, а также знатью, прибывшею на галерах, направилась в город, и во всё продолжение пути Консганса не спускала с нее глаз и никак не могла припомнить, где она ее видела. Дама вместе со всеми новоприбывшими расположилась в одном из лучших барселонских особняков и не пожелала отпустить странников, а как скоро представилась возможность, то обратилась к ним с такою речью:
— Я хочу, сеньоры, вывести вас из недоумения, а вы, уж верно, недоумеваете, видя то особое расположение, какое я вам выказываю. Итак, да будет вам известно, что зовут меня Амбросия Агустина; родилась я в одном из городов арагонских; брат мой, дон Бернардо Агустин8, — начальник галер, только что прибывших в Барселону. В отсутствие моего брата и тайно от моих родных в меня влюбился член Ордена Алькантара Контарино де Арболанчес9, я же, влекомая моею звездою, или, лучше сказать, моею собственною слабохарактерностью, полагая к тому же, что это для меня хорошая партия, пошла с ним под венец, и он стал властелином моих мечтаний и моим повелителем. Но в тот самый день, когда мы с ним поженились, он получил от его величества приказ возглавить испанскую пехотную часть, направлявшуюся из Ломбардии в Геную, на остров Мальту, где, судя по всему, собирались высадиться турки10. Контарино повиновался беспрекословно и,


Книга третья...
325
второпях не успев даже пожать плоды нашего брачного союза и не обращая внимания на мои слезы, по получении приказа немедленно отбыл. Я осталась с таким чувством, словно на меня обрушился небесный свод, словно душа моя и сердце сдавлены и зажаты между небосводом и землею. Одна мечта сменялась у меня другою, один замысел — другим, и наконец я остановилась на таком, коего осуществление отняло у меня на время честь, а могло бы отнять и жизнь. Никому ничего не сказав, в мужском платье, которое я взяла у одного из слуг, я ушла из дома и поступила в помощники к барабанщику роты, стоявшей в селении, расположенном милях11 в восьми от того, где жила я. За несколько дней я научилась отбивать дробь не хуже моего хозяина и усвоила все грубые замашки полковых музыкантов. Немного спустя к нашей роте присоединилась другая, и обе двинулись в Картахену, где им предстояло погрузиться на четыре галеры, находившиеся под командой моего брата, а замысел мой состоял как раз в том, что я на одной из этих галер отправлюсь в Италию и там разыщу моего мужа; супруг же мой — думалось мне — по своему благородству не станет осуждать меня и порицать за дерзновенную мою мечту, а она так мною завладела, что меня даже не останавливала опасность быть узнанной на галерах моего брата. Кто любит, тот преодолевает всевозможные препятствия, тот победит какие угодно трудности, ничто его не остановит: обрыв для него не обрыв, а ровное место, он подавляет в себе чувство страха и не теряет надежды, даже когда положение представляется безнадежным. Должно заметить, что события часто развиваются совсем не так, как мы предполагаем, а потому и мой план, незрелый и непродуманный, едва не погубил меня, и вот об этом-то я собираюсь вам рассказать. У наших солдат, стоявших на постое в одном ламанчском селении, завязалась отчаянная драка с сельчанами, и в этой драке был смертельно ранен некий граф. В столице нарядили следствие, командиры рот были схвачены, солдаты разбежались, однако ж кое-кого удалось задержать, и той же участи подверглась и я, несчастная и ни в чем не повинная. Солдат приговорили к двум годам галер, а заодно и меня. Тщетно оплакивала я свое злополучие, видя, сколь тщетными оказались все мои мечты. Хотела руки на себя наложить, однако ж страх вечных мучений


326
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
удержал в моей руке нож и стащил с моей шеи петлю. Я ограничилась тем, что выпачкала себе лицо, обезобразила себя сколько могла и забилась в угол повозки, намереваясь плакать, не осушая глаз, и ничего не есть: пусть, мол, слезы и голод довершат то, чего не могли совершить ни петля, ни нож. Прибыли мы в Картахену еще до прихода галер. Нас отвели под стражей в тюремный замок, и там мы пребывали в ожидании, вернее — не в ожидании, а в страхе перед тем, что с нами будет. Не знаю, сеньоры, помните ли вы, как недалеко от постоялого двора вам встретилась повозка и как эта прелестная странница (тут дама указала на Консгансу) дала коробку консервов ослабевшему преступнику.
— Да, я помню, — сказала Консганса.
— Ну, так знайте же, что то была я, — продолжала сеньора Амбро- сия. — Сквозь занавески я всех вас разглядела и не могла на вас не заглядеться: ведь вы все так хороши, что вами невольно залюбуешься. Ну, так вот: галеры пришли и притащили на буксире мавританскую бригантину, которую две из них дорогой взяли в плен. В тот же день солдат заковали в цепи и велели им сменить военную форму на бушлаты, — превращение это, конечно, печальное и прискорбное, однако ж терпимое: если горе не лишает человека жизни, то он с ним свыкается. Настала моя очередь менять одежду. Надсмотрщик велел вымыть мне лицо — сама я была так слаба, что не могла пошевелить рукой. Меня оглядел цирюльник, который брил команду, и сказал:
«На такую бороду я много бритв не изведу. И зачем только нам прислали этого заморыша? У нас тут гребцам житье не сладкое. Ведь ты же еще щенок — что ты такого мог натворить, за что ты к нам попал? Бьюсь об заклад, что тебя сюда прибило волной и течением чужих злодеяний».
Тут он обратился к надсмотрщику и сказал:
«Я так полагаю, начальник: самое благое дело — заковать этому мальчонке ноги в кандалы и направить в кормовую каюту: пусть он прислуживает командиру, — какой из него гребец?»
От этих слов, раскрывших передо мной весь ужас моего положения, у меня так больно сжалось сердце, что я потеряла сознание и упа¬


Книга третья...
327
ла замертво. Мне потом сказали, что в бессознательном состоянии я пробыла несколько часов, в течение которых меня всячески старались привести в чувство. Особенно меня тревожило — если только, впрочем, я была тогда способна испытывать какие-либо чувства, — что вот сейчас откроется, что я женщина, а не мужчина. Наконец я очнулась, и первое, что я увидела, это склоненные надо мною лица моего брата и моего супруга, державших меня за руки. Не могу постигнуть, отчего в это мгновенье вечный мрак не окутал мои очи; не могу постигнуть, как не прилип у меня к гортани язык. Я не в силах была произнести ни единого слова, хотя слышала, как брат мой спросил:
«Что это за одежда на тебе, сестра?»
А муж мой спросил:
«Сокровище души моей! Что это за маскарад? Когда бы за твое добронравие мне не ручалась твоя честь, я бы тут же заставил тебя сменить это одеяние на саван».
«Так она вышла за вас замуж? — спросил моего супруга мой брат. — Для меня это такая же точно неожиданность, как то, что на ней мужское платье. Если это правда, то, право же, это для меня большое утешение в моем горе, которое мне причинил ее вид».
Тут, помнится, я собралась с духом и сказала:
«Брат мой! Я твоя сестра, Амбросия Агустина, вышла замуж за сеньора Контарино де Арболанчес. Моя любовь к нему и мое одиночество (ведь тебя тогда со мной не было) принудили меня пойти с ним под венец, но он, даже не успев насладиться радостями супружества, со мною расстался; тогда я, взбалмошная, вздорная, безумная, надела на себя это платье и пустилась догонять моего мужа».
И тут я им рассказала всю свою историю, которую вы уже слышали, и судьба, как видно, сжалилась надо мной, ибо и супруг и брат мне поверили и прониклись ко мне состраданием. В свою очередь, они мне рассказали, что муж мой попал в плен к маврам, — они захватили баркас, на котором он плыл в Геную, освободили же его накануне вечером, и с братом моим он увиделся только сейчас, у бесчувственного моего тела. Всё это может показаться маловероятным, однако ж всё произошло именно так, как я вам рассказываю.


328
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
На галерах находилась вот эта самая сеньора, которая прибыла сюда вместе со мной, и две ее племянницы — они направляются в Италию, к сыну сеньоры, который ведает в Сицилии королевским имуществом. Они дали мне платье — то, что сейчас на мне. И вот сегодня муж мой и брат на радостях позволили нам сойти на берег, чтобы мы немного развлеклись, а у них туг много друзей, и они сами хотят с ними повеселиться. Если же вы, сеньоры, направляетесь в Рим, то я попрошу брата доставить вас в ближайшую к нему гавань. Мне хочется за коробку консервов, которая явилась для меня тогда истинным благодеянием, отблагодарить вас чем только могу. И если даже я сама и не поеду в Италию, мой брат по моей просьбе всё равно вас туда отвезет. Такова, друзья, моя история. Если вы мне скажете, что вам не верится, то меня это не испугает: истина способна занемочь, но умереть она никогда не умрет. Говорят, что оказать доверие — значит проявить учтивость, вы же, сколько я могла заметить, чрезвычайно учтивы, и вот на вашу учтивость я и возлагаю мои надежды.
На сем кончила свою речь прелестная Агустина; вслед за тем слушатели начали выражать изумление, каковое вскоре достигло своего предела, вслед за тем начали выясняться подробности, а вслед за тем начались объятия — Констанса и Ауристела обняли очаровательную Агустину. Агустине, однако, предстояло возвратиться на родину — такова была воля ее мужа, потому что брать с собой жену в поход, сколько бы ни была она мила своему супругу, всегда обременительно.
Вечером море до того разыгралось, что пришлось увести галеры подальше от берега, — берег здесь ненадежен. Гостеприимные каталонцы, — народ вспыльчивый, в гневе ужасный и вместе с тем мягкий, миролюбивый; народ, который с легкостью жертвует жизнью во имя чести и в защите жизни и чести превосходит самого себя, а это значит, что он превосходит в том все народы мира, — посетили сеньору Ам- бросию Агустину и постарались чем возможно порадовать ее, заслужив благодарность ее мужа и брата. Ауристела до того натерпелась на море, что водный путь ее уже не прельщал, — она предпочла идти в Италию пешком через Францию, благо во Франции было тогда спокойно12. Амбросия поехала обратно в Арагон, галеры двинулись своим


Книга третья...
329
путем, странники же — своим и через Перпиньян направились во Францию13.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ третьей книги
ЕРЕЗ Перпиньян путь наших путников лежал во Францию, и еще на много дней хватило им разговоров о приключениях Амбросии; множество допущенных ею оплошностей они объясняли ее малоопытностью и оправдывали ее безрассудство любовью к мужу. Коротко говоря, она, как уже было сказано, возвратилась к себе на родину, галеры двинулись своим путем, а наши странники — своим, и когда они прибыли в Перпиньян, то остановились в гостинице, у ворот которой стоял стол, а вокруг стола сгрудилось множество народу, смотревшего, как играют в кости два человека, — больше никто участия в игре не принимал. Странникам показалось в диковинку, что играют всего только двое, а смотрит на них невесть сколько народу. Периандр осведомился о причине, и ему сообщили, что кто проиграет, тот проиграет свою свободу и обязуется полгода отбыть гребцом на королевских галерах1, а кто выиграет, тот выиграет двадцать дукатов, которые королевские приставы дали проигравшемуся, чтобы он попытал счастья. Он и попытал, да неудачно: опять проиграл, и на него в ту же секунду надели цепи, а с выигравшего цепи сняли, надевали же их на него перед игрой для верности, чтобы он не сбежал в случае проигрыша. Будь проклята игра и будь проклят жребий, когда проигрыш и выигрыш столь неравноценны!
Между тем к гостинице приблизилась толпа народу, и в толпе этой обращал на себя внимание легко одетый человек приятной наружности, окруженный не то пятью, не то шестью малышами в возрасте от


330
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
четырех до семи лет;2 рядом с ним шла женщина, держа в руках узелок с деньгами, и, горько плача, причитала:
— Возьмите, сеньоры, ваши деньги, и отдайте мне моего мужа — его заставил взять их не порок, а нужда. Он не проигрался — он продался: он хочет своим трудом кормить меня и детей, а ведь нам всё равно кусок в горло не пойдет — ни мне, ни детишкам.
— Успокойся, жена, и деньги эти трать, — сказал мужчина, — сила у меня в руках есть, моим рукам способней орудовать веслом, нежели заступом, так что расквитаться я расквитаюсь. Ведь я же рук своих на карту не ставил, я их не проиграл — я проиграл только свою свободу, но зато теперь я сумею вас прокормить.
Плач детей заглушил печальный разговор между мужем и женой. Приставы, которые вели отца семейства, посоветовали детишкам перестать плакать, ибо целого моря слез не хватило бы, мол, для того, чтобы вернуть их отцу утраченную свободу. Дети, однако ж, не унимались и умоляли отца:
— Папа! Не бросай нас! Если ты уйдешь, мы все умрем.
Случай этот, странный и нечаянный, взволновал наших путников чрезвычайно, особливо богачку Консгансу, и все они обратились к приставам с просьбой, чтобы они, сделав вид, будто такого человека не существует на свете, взяли назад деньги, иначе, мол, эта женщина останется вдовой, а ребятишки — сиротками. И так красноречиво они рассуждали и так настойчиво просили, что в конце концов деньги вернулись к их владельцам, жена вновь обрела своего мужа, а дети — отца. В милой Констансе, разбогатевшей после своего замужества, было гораздо больше христианского, нежели языческого, и она с согласия своего брата дала горемычным беднякам на поправление дел пятьдесят золотых, и они ушли довольные и свободные, воссылая благодарения Богу и нашим странникам за неожиданное и небывало щедрое подаяние.
А на другой день путники уже ступали по французской земле и, пройдя Лангедок, достигли Прованса3 и в одной из провансальских гостиниц встретились с тремя французскими дамами такой необыкновенной красоты, что, не будь на свете Ауристелы, пальма первенства


Книга третья...
331
досталась бы им. Судя по окружавшей их пышной свите, они принадлежали к высшей знати; когда же они увидели странников, то привлекательность Периандра и Антонио, равно как несказанная красота Ауристелы и Констансы, привели их в восхищение. Позвав Ауристелу и Констансу к себе, француженки ласково и любезно с ними заговорили и осведомились, кто они; при этом, думая, что перед ними испанки, они заговорили с ними на языке кастильском; надобно заметить, что во Франции и мужчины и женщины умеют говорить по-кастильски4.
Пока Ауристела отвечала, — вопрос был обращен именно к ней, — Периандр завел разговор с человеком, которого он принял за слугу знатных француженок, и спросил, кто они и куда направляются, слуга же ему на это ответил так:
— Во Французском королевстве проживает герцог Немурский, что называется — принц крови5, человек храбрый, большого ума, однако ж большой самодур. Недавно он получил наследство и решил, что женится только по своей доброй воле, ничьих советов не слушая, хотя бы ему посватали невесту еще более родовитую и богатую, чем он, и хотя бы ему пришлось действовать наперекор самому королю: он рассуждал так, что король, мол, вправе предложить кому-либо из своих вассалов невесту, но не в силах заставить его полюбить ее. Послушный этой своей прихоти, этому безумию или, наоборот, благоразумию — уж не знаю, как это и назвать, — он разослал слуг своих во все концы Франции, с тем чтобы они сыскали ему невесту знатную и собой пригожую, а за богатством-де не гнались: если, мол, невеста будет благонравна и красива, то он этим приданым удовольствуется. Прослышал он о благонравии и красоте вот этих трех сеньор и послал меня, своего слугу, на них поглядеть, а вместе со мной послал он одного знаменитого художника, чтобы тот написал их портреты. Все три девушки незамужем, и лет им всем, как видите, немного. Старшая, Делеазир, умна необычайно, но бедна; средняя, Беларминия, великодушна и обворожительна и притом довольно богата; у младшей, Феликс Флоры, то преимущество, что она гораздо богаче их обеих6. Они также прознали о намерениях герцога, и мне сдается, что каждая из них почла бы за счастье выйти за него замуж. Под предлогом посетить Рим, дабы получить отпущение грехов в


332
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
сей юбилейный год, иначе именуемый столетним7, они покинули родные места, с тем чтобы проездом через Париж повидаться с герцогом8 — авось, мол, что-нибудь из этого и выйдет. Однако после того, как я увидел вас, почтеннейшие путешественники, я положил уговорить моего господина, чтобы он выкинул из головы всякую мысль об этих сеньорах, а взамен я закажу для него портрет вашей спутницы, красавицы единственной, красавицы из красавиц. И если она окажется вдобавок еще и знатного рода, то слугам моего господина нечего будет больше искать, а господину моему — нечего больше желать. Скажите, пожалуйста, сеньор, замужем ваша спутница или незамужем, как ее зовут и кто ее родители?
Периандр, весь дрожа, так ему на это ответил:
— Зовут ее Аурисгелой; направляется она в Рим; о своих родителях она предпочитает умалчивать; что она незамужем — за это я могу ручаться, ибо знаю это наверное. Но дело состоит вот в чем: она свободна и сама себе госпожа, и своей девичьей воли она не отдаст никому из владык земных, — по ее словам, она отдала свою волю Владыке небесному. А дабы вы не сомневались, что я говорю истинную правду, я вам открою, что я ее брат, которому она поверяет все свои тайные мысли. Следственно, этим портретом вы ничего не достигнете, только понапрасну взволнуете вашего господина, если, впрочем, его не оттолкнет худородность наших родителей.
— Со всем тем, — рассудил слуга, — я закажу портрет просто из любви к прекрасному, и пусть вся Франция любуется на новоявленное чудо красоты.
Тут они расстались, Периандр же изъявил желание пуститься в путь не теряя драгоценного времени, дабы у живописца не осталось времени для писания портрета. Бартоломе, хотя ему такая спешка пришлась не по нраву, принялся скрепя сердце укладывать пожитки на мула. Герцогский же слуга, видя, что Периандр торопится, приблизился к нему и сказал:
— Сеньор! Я, конечно, мог бы упросить вас побыть здесь еще немножко, хотя бы до вечера, чтобы мой художник спокойно, не торопясь, написал портрет вашей сестры, но вы идите себе с богом: худож¬


Книга третья...
333
ник мне сказал, что ему довольно было раз взглянуть на вашу сестру, и облик ее запечатлелся в его воображении, так запечатлелся, что он напишет ее по памяти не хуже, чем если бы он смотрел на нее не отрываясь.
Периандр в глубине души проклинал изрядное искусство живописца, но делать было нечего; при прощании милые француженки нежно обнялись с Аурисгелой и Консгансой и предложили им, если они хотят, взять их с собою в Рим. Аурисгела в самых сердечных выражениях поблагодарила их, но сказала, что она всецело зависит от брата своего Периандра и что ни ей, ни Консгансе долее задерживаться здесь нельзя, оттого что брат Консгансы Антонио и ее брат торопятся в путь. На этом они с француженками простились, а шесть дней спустя прибыли в одно из селений Прованса, где с ними произошло то, о чем будет рассказано в следующей главе.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ третьей книги
ИСТОРИИ, поэзии и живописи так много общего1 и так тесно они между собою связаны, что историк, например, не может не живописать, а живописец не может не сочинять. История не всегда занимается событиями значительными, равно как и живопись живописует не одно только возвышенное и великолепное, равно как и поэзия не всегда витает в облаках. История обращается и к предметам низким, живопись воспроизводит на полотнах какую-нибудь незатейливую травку, поэзия иной раз воспевает жизнь скромную. Доказательством тому служит Бартоломе: будучи всего-навсего погонщиком мула в странническом нашем полку, он, однако ж, призносит подчас целые речи, и его слушают. И вот как-то раз на па¬


334
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
мять ему пришел случай с человеком, который продал свою свободу ради того, чтобы прокормить детей, и он обратился к Периандру с такими словами:
— А большая ведь это, должно полагать, сеньор, забота — кормить детей! Сказал же тот игрок, что он не хотел губить свою жизнь — он-де пошел в кабалу, чтобы прокормить нищую свою семью. Я слыхал, что свободу ни за какие деньги продавать нельзя, а он продал свою свободу за пустяк — его жена в руках это несла. А еще я слышал от стариков такую историю: повели вешать одного пожилого человека, и вот перед казнью священники стали его напутствовать и утешать, а он им и говорит:
«Не утруждайте себя, ваши преподобия, дайте мне умереть спокойно! Что мне сейчас страшно — этого я отрицать не стану, да только в жизни-то со мной бывали и посграшнее случаи».
Священники спрашивают: что же, дескать, может быть страшнее?
«А вот что, — говорит. — Шесть человек детей, мал мала меньше, утречком проснулись и просят есть, а дать-то им и нечего. Вот эта самая нужда и сунула мне в руки отмычку, а на ноги надела войлочные туфли, чтобы легче воровать было, — словом, как видите, не испорченная натура толкнула меня на воровство, а горькая нужда».
Речи осужденного достигли ушей судьи и так на него подействовали, что чувство милосердия возобладало в нем над чувством справедливости, и виновный был помилован.
Периандр же ему на это сказал:
— Когда отец заботится о ребенке, он заботится о самом себе: мой ребенок — это мое второе «я», он есть воспроизведение и продолжение моего бытия. Заботиться о себе — дело вполне естественное и даже необходимое, так же точно естественно и необходимо заботиться о детях. Вот уже сыну заботиться об отце не столь естественно и не столь необходимо, ибо любовь отца к сыну идет по нисходящей линии, а нисходить, то есть спускаться вниз, всегда легче; любовь же сына к отцу идет по линии восходящей, то есть поднимается и взбирается вверх. Отсюда и берет начало пословица: «Один отец сделает больше для ста сыновей, чем сто сыновей для одного отца».


Книга третья...
335
Такими и тому подобными разговорами занимали они себя, путешествуя по Франции, дороги же во Франции людные, ровные и спокойные, на каждом шагу здесь попадаются усадьбы, коих владельцы проводят на лоне природы почти круглый год2, лишь изредка наезжая в города. К одной из таких усадеб, расположенной в стороне от большой дороги, приблизились наши скитальцы. Был полдень; солнечные лучи падали отвесно; жар усиливался, и путешественники рассудили за благо провести время жгучего полуденного зноя под сенью высокой башни. Услужливый Бартоломе разгрузил пожитки с мула, расстелил скатерть, и все сели в кружок, дабы утолить уже начавший заявлять о себе голод из запасов, которые сделал всё тот же Бартоломе. Не успели они, однако ж, поднять руку, чтобы поднести кусок ко рту, как Бартоломе, подняв глаза кверху, громко крикнул:
— Осторожней, сеньоры! Что-то падает с неба — глядите, как бы вас не придавило!
Тут все подняли головы и увидели, что кто-то летит вниз, однако, прежде чем они могли разглядеть, что же это такое, у ног Периандра уже стояла необычайной красоты женщина — она бросилась с башни, но ее одежда послужила ей колоколом и крыльями3, так что она, не причинив себе никакого вреда, плавно опустилась на землю: вещь вполне возможная, ничего тут сверхъестественного нет. Всё же она была ошеломлена и напугана, равно как и те, кто следил за ее полетом. На башне тотчас раздались крики: кричала какая-то женщина, которую держал мужчина, — казалось, оба пытаются столкнуть друг друга вниз.
— Помогите, помогите! — взывала женщина. — Помогите, сеньоры! Этот сумасшедший сейчас меня сбросит!
— Кто не побоится войти в эту дверь, — опомнившись, сказала тут совершившая полет женщина, показав на дверь внизу башни, — тот спасет от смерти моих детей и другие слабые существа, которые остались там, наверху.
Движимый присущим ему великодушием, Периандр вошел в дверь, а немного погодя он оказался уже на вышке и, сцепившись с помешанным, вырвал у него из рук нож и продолжал защищаться. Одна¬


336
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ко ж судьба, задавшаяся целью придать этому происшествию трагический конец, устроила так, что оба они сорвались с башни; сумасшедший упал уже после того, как Периандр нанес ему рану ножом в грудь, а у самого Периандра кровь текла из глаз, из ушей и из носа: на нем не было широких одежд, которые могли бы удержать его в воздухе и ослабить силу удара, и удар оказался настолько силен, что Периандр, грянувшись оземь, потерял сознание. Всё это произошло у Ауристелы на глазах, и, вообразив, что Периандр убился, она бросилась к нему и, позабыв о приличиях, прильнула устами к его устам, дабы, если только душа его еще не отлетела, вдохнуть в себя драгоценную ее частицу, но хотя душа его еще не отлетела, ни одна ее частица к ней не перешла — до того плотно стиснул он зубы. Консганса, давши полную волю чувству сострадания, в то же время не могла усилием воли заставить себя подойти к Ауристеле — она осталась стоять там же, где находилась в тот миг, когда Периандр упал: можно было подумать, что ноги у нее приросли к земле или же что это не женщина, а мраморная статуя. Антонио поспешил удостовериться, кто из двоих мертв, а кто полутруп. Один лишь Бартоломе не мог подавить в себе лютую скорбь и горькими слезами плакал.
Итак, странники пребывали в отчаянии, глубоком, но всё еще немом, и вдруг увидели, что сюда направляются люди: обратив внимание на эти полеты, они свернули с большой дороги узнать, в чем дело, — то были прелестные француженки Делеазир, Беларминия и Феликс Флора. Как скоро они приблизились, так сейчас узнали Аурисгелу и Периандра, ибо всякий, кто видел их хоть однажды, забыть потом уже не мог — с такою силою врезйлась в память необыкновенная их красота. Влекомые человеколюбивым стремлением оказать помощь пострадавшим, француженки спешились, но в это самое мгновение на них сзади напал целый отряд вооруженных всадников, насчитывавший до восьми человек. Этот налет принудил Антонио взять в руки лук и стрелы, которые всегда были при нем и которые могли ему пригодиться как при наступлении, так и при обороне. Один из вооруженных всадников грубо схватил Феликс Флору за руку и, посадив ее на переднюю луку своего седла, сказал товарищам:


Книга третья...
337
— Готово дело! Больше мне ничего и не нужно. Поехали обратно!
Душа Антонио не терпела насилия, а потому он, отринув всякий
страх, вложил в лук стрелу и, отведя лук на расстояние вытянутой левой руки, а правою рукою натянув тетиву на уровне правого уха, так что обе точки соприкосновения стрелы и лука как бы слились, нацелился в похитителя Феликс Флоры, и выстрел его оказался до того метким, что стрела, не задев самой Феликс Флоры, а лишь коснувшись ее покрывала, пронзила обидчика. Один из его спутников воспылал местью и, прежде чем Антонио успел вложить в лук другую стрелу, так лихо ударил его по голове, что тот упал замертво, и тут уже Констанса вышла из своего оцепенения и бросилась на помощь брату: хотя и родственные чувства и дружество суть признаки и проявления большой любви, а всё же у родных кровь разогревается даже в тех случаях, когда она стынет у самых верных друзей.
Между тем из дома выбежали вооруженные люди; слуги француженок, за неимением оружия схватив камни, ринулись на защиту своей госпожи. Похитители, приняв в соображение, что их предводитель мертв и что, судя по количеству набежавших защитников, предприятие их вряд ли увенчается успехом, и рассудив, что рисковать своею жизнью ради того, кто уже не в состоянии вознаградить их, было бы чистейшим безумием, оставили поле сражения.
Пока шел этот бой, до нас с вами почти не долетал лязг стали, не раздавалась пальба, в воздухе не звучал плач по умершим, вопли отчаяния, схороненные под покровом горестного безмолвия, замирали в груди, — слышались только предсмертные хрипы да тяжкие вздохи, по временам вырывавшиеся у страждущих Аурисгелы и Констансы, склоненных над своими братьями и не имевших сил громко выразить свое горе, что всегда облегчает наболевшую душу.
В конце концов Небо, дабы они не скончались скоропостижно от невозможности излить душевную свою муку, расковало им уста, и из уст Аурисгелы хлынул поток слов:
— Зачем же я, несчастная, стремлюсь уловить его дыхание, когда он уже мертв? Да если б даже он еще дышал, могу ли я это почувствовать, коль скоро у меня самой дыхание прерывается, и я не постигаю, как я


338
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
еще говорю и дышу? О милый мой брат! В тот миг, когда ты упал, разбились все мои надежды! И как твое величие не спасло тебя от беды? А впрочем, у великих людей великие беды. Молния падает на самые высокие горы, и чем сильнее оказывается ей сопротивление, тем больший причиняет она ущерб. Ты тоже гора, но гора скромная, таящаяся от людских взоров под сенью своей находчивости и благоразумия. Ты искал свое счастье во мне, однако ж смерть твоя отрезала тебе путь к счастью, мне же указала путь к могиле. И столь же близка к могиле будет королева, твоя родная мать, когда до нее дойдет весть о безвременной твоей кончине! Увы мне! Опять я одна, на чужбине, словно плющ, у которого отняли опору!
Всё, что Ауристела говорила о королеве, о горах, о величии, привлекло внимание всех, кто ее слушал, и привело их в изумление, которое еще усилили речи Консгансы, державшей у себя на коленях голову тяжко раненного брата, меж тем как сердобольная Феликс Флора, признательная раненому за то, что он спас ее от бесчестья, зажимала ему рану платком, унимала кровь и тихонько выжимала платок.
— О моя опора! — причитала Консганса. — Зачем судьбе нужно было сопричислить меня к высоким особам, а затем низринуть туда, где страждут обездоленные? Брат мой! Очнись, если хочешь, чтобы очнулась и я, а не то, милосердный Боже, пусть нас обоих постигнет один и тот же удел: пусть очи наши закроются одновременно, пусть нас зароют в одной могиле! Счастье свалилось на меня нежданно-негаданно, так пусть столь же внезапно оно меня и покинет!
И, сказавши это, она лишилась чувств, а вслед за ней и Ауристела, и обе они были теперь бледнее раненых. Женщина, упавшая с башни, — главная виновница падения Периандра, — велела слугам, во множестве сюда сбежавшимся, перенести Периандра на кровать их господина, а ее супруга Домисио, и тут же отдала распоряжения насчет его похорон. Бартоломе подхватил на руки своего господина Антонио, Констансе подала руку Феликс Флора, Аурисгеле — Беларминия и Делеазир, и всё это траурное шествие шагами скорби направилось к дому, напоминавшему королевский замок.


Книга третья...
339
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ третьей книги
АССУДИТЕЛЬНЫЕ речи, с коими обращались француженки к горевавшим Констансе и Ауристеле, помогали плохо: когда несчастье только что случилось, утешительные слова не действуют; внезапно охватывающие скорбь и отчаяние не сразу бывают доступны голосу утешения, сколько бы ни был он разумен. Если что нарывает, то болит, пока не успокоится, а для успокоения требуется время, пока нарыв не прорвется. Так же точно когда человек плачет, когда человек стенает, когда перед его глазами находится тот, кто вызывает у него вздохи и пени, то прибегать к каким-либо средствам, пусть даже хитроумным, бесполезно. Так пусть же еще поплачет Аурисгела1, пусть крушится некоторое время Консганса, пусть обе они пока не приклоняют слуха к словам утешения, а между тем прелестная Кларисия поведает нам, отчего повредился в уме ее супруг Домисио, а дело обстояло, как она рассказывала трем француженкам, следующим образом: еще до того, как они с Домисио поженились, он был влюблен в одну свою родственницу, и та была твердо уверена, что выйдет за него замуж. Но оказалось, что выйти ей замуж за Домисио — не судьба, к ней всегда враждебная.
— Скрывая досаду, что ее надежды рухнули, — сказала Кларисия, — Лорена (так звали родственницу Домисио) послала ему к свадьбе в подарок много разных вещиц, хоть и не дорогих, но зато диковинных и красивых, и среди них — тут она уподобилась Деянире, пославшей сорочку Геркулесу2, — добротные и отменно сшитые сорочки. Когда же он одну из них надел, то мгновенно потерял сознание и несколько дней пролежал пластом, хотя сорочку тут же с него сняли, вообразив, что ее отравила рабыня Лорены, которую подозревали в чародействе. Наконец супруг мой очнулся, однако ж все представления его оказались смутными и искаженными, каждый его поступок носил на себе печать безумия, и безумия не тихого, но буйного, яростного, исступленного, так что в конце концов пришлось надеть на него цепи.


340
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
И вот сегодня, в то время как Кларисия стояла на башне, сумасшедший сорвался с цепи и, взобравшись туда, выбросил ее в окно, но, хвала Небесам, ее спасли широкие одежды, а вернее сказать, обычное милосердие Господа Бога, пекущегося о невинных. Кларисия рассказала и о том, как взбежал на башню странник, чтобы спасти горничную девушку, которую умалишенный также хотел выбросить, а вслед за ней той же участи несомненно подверглись бы и двое маленьких детей, на башне находившихся; судьба, однако ж, распорядилась иначе: и граф и странник грянулись о сырую землю: граф — смертельно раненный, странник — с ножом в руке; этот нож он, по всей вероятности, отнял у Домисио и ранил его, но Домисио погиб не от раны, а расшибся при падении.
Между тем Периандр, всё еще не приходя в сознание, лежал на кровати, и ему оказывали помощь врачи: вправляли ему кости, давали лекарства; наконец им удалось нащупать пульс, а затем Периандр очнулся и узнал кое-кого из тех, кто стоял вокруг него, и в первую очередь, разумеется, Аурисгелу; узнав же ее, он слабым, еле слышным голосом вымолвил:
— Сестра моя! Я умираю христианином-католиком. Люблю тебя.
Больше он не мог произнести ни единого слова.
Антонио удалось остановить кровь. Лекари осмотрели рану и попросили у Констансы на радостях вознаграждения: рана-де глубокая, но не опасная — Бог даст, скоро поправится. Феликс Флора им заплатила, опередив Консгансу, которая сейчас же пошла за деньгами, но Кон- сганса все-таки дала им денег и от себя, а лекари, щепетильностью не отличавшиеся, взяли и у той, и у другой.
Месяц с лишком пребывали здесь на излечении пострадавшие, а француженкам не хотелось их покидать, — так сблизились они за это время с Ауристелой и Констансой, так полюбили они слушать разумные их речи и так понравились им Антонио и Периандр, особливо Феликс Флоре: она не отходила от изголовья Антонио, она полюбила его любовью сдержанной, проявлявшейся лишь в особом к нему благоволении и заставлявшей думать, что это не более как чувство признательности за то благодеяние, которое он совершил, вырвав ее с помощью


Книга третья...
341
стрелы из рук Рубертино, владельца замка, расположенного по соседству с ее замком; по словам Феликс Флоры, этот самый Рубертино, движимый не возвышенною, но порочною любовью, задался целью следовать за ней по пятам и домогаться ее руки; она же имела множество поводов увериться, — да и молва о нем была такая, а молва редко ошибается, — что Рубертино — человек суровый и жестокий, взбалмошный и своенравный, и это заставило Феликс Флору отказать ему, хотя она не закрывала глаз на то, что Рубертино, раздосадованный отказом, не остановится перед тем, чтобы похитить ее и силою добиться того, на что он так и не заручился ее согласием, однако стрела Антонио расстроила все его коварные и непродуманные планы, и это не могло не вызвать в ее душе благодарного чувства. В рассказе Феликс Флоры всё, от начала до конца, соответствовало истине.
И вот наконец пострадавшие поправились и заметно окрепли, и тогда у них вновь появились мечты, однако ж насущною их мечтою было вновь пуститься в путешествие; того ради, запасшись в дорогу всем необходимым, они осуществили эту свою мечту, а француженкам по-прежнему не хотелось с ними расставаться, ибо странники вызывали у них восторг и преклонение, те же обороты речи, которые Аурисгела употребляла в своем плаче по Периандру, навели француженок на мысль, что то люди не простые: ведь и коронованные особы ходят иногда в рубище, и вельможи одеваются в лохмотья. Словом, француженки пребывали в недоумении: по отсутствию свиты можно было заключить, что это люди средней руки, меж тем как изящество их манер и тонкие черты лица свидетельствовали о том, что это особы высочайшие: словом, француженки терялись в догадках. Полагая, что после такого падения надеяться на свои ноги было бы со стороны Периандра неблагоразумно, они уговорили странников ехать верхом3. Феликс Флора из чувства благодарности к своему спасителю Антонио изъявила желание ехать с ним рядом. И вот, беседуя о дерзости Рубертино, которого уже давно похоронили, о необычайной истории графа Домисио, у которого подарки родственницы отняли не только разум, но в конце концов и жизнь, а равно и о чудесном полете его жены, удивительном и маловероятном, приблизились они к довольно глубокой реке. Периандр


342
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
предложил поискать мост, однако ж спутники его с ним не согласились, и подобно как в узком месте от сбившегося в кучу стада послушных овечек отделяется одна и идет вперед, а за нею, нимало не медля, устремляются все остальные4, так же точно поступили и наши путешественники : первою въехала в реку Беларминия, а за нею все остальные, причем Периандр ехал рядом с Ауристелой, Антонио же между Феликс Флорой и сестрою своею Консгансой. И вышло так, что с Феликс Флорой случилось несчастье, ибо у нее от быстрого течения закружилась голова и она посредине реки свалилась в воду, но в тот же миг за нею с чрезвычайною поспешностью бросился благородный Антонио и, точно новоявленную Европу, вынес на своих плечах5 на противоположный песчаный берег реки. Феликс Флора же, тронутая его самоотверженностью, воскликнула:
— Как ты великодушен, испанец!
Антонио же ей на это ответил:
— Если б я выказал великодушие не тогда, когда жизнь твоя была в опасности, то оно бы еще чего-нибудь стоило, а туг мне гордиться нечем.
Прекрасные, как я люблю их называть, странники поехали дальше и в сумерках приблизились к усадьбе, которая была в то же время и постоялым двором, где наши путники со всеми удобствами и расположились. Происшествия же, которые с ними там случились, требуют иного слога и особой главы.


Книга третья...
343
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ третьей книги
А СВЕТЕ бывают такие странные случаи, что, пока они еще не произошли, никакое самое богатое воображение не в силах представить их себе заранее. Вот почему многие события, именно в силу своей необычайности, почитаются не за быль, каковою они на самом деле являются, а за сказку, и вот почему нужны особые клятвы или же доброе имя рассказчика, чтобы происшествия эти признаны были происшествиями истинными, хотя, по мне, лучше совсем ничего о них не говорить, и этому нас учат старинные кастильские стихи:1
О 	чудесном рассуждать
Бесполезно мы не будем,
Ибо этого всем людям Не понять.
Первою, кого увидела на постоялом дворе Консганса, была миловидная девушка лет двадцати двух, одетая по испанской моде, чисто и опрятно; и вот эта самая девушка, приблизившись к Консгансе, сказала ей на кастильском языке:
— Слава богу! Наконец-то я вижу если не моих земляков, то по крайности моих соплеменников — испанцев! И еще скажу: слава богу! Наконец-то я услышу родную речь!
— Так, значит, вы испанка, сеньора? — спросила Консганса.
— А как же! — отвечала та. — Да еще из самого лучшего города во всей Кастилии.
— Из какого же? — полюбопытствовала Консганса.
— Из Талаверы де ла Рейна2, — отвечала девушка.
При этих словах Консганса тотчас заподозрила, что это, уж верно, жена поляка Ортеля Банедре3, которую задержали в Мадриде по обвинению в прелюбодеянии и которую муж после разговора с Периандром


344
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
не стал преследовать, предпочтя возвратиться на родину, и тут у Кон- сгансы возникли на ее счет разные предположения, и, как вскоре выяснилось, она почти всё угадала безошибочно. Консганса взяла девушку за руку и, отведя ее к Аурисгеле и Периандру, молвила:
— Сеньоры! Вы сомневаетесь в моей способности предсказывать события, и вы правы: способность предсказания на будущее не распространяется — будущее одному Богу ведомо; если же смертным когда и удается что-либо предугадать, то это простая случайность или же это предположения, основанные на опыте, подтвердившем верность предположений, высказанных в свое время по сходным поводам. Но что вы скажете, если я угадаю события уже происшедшие, хотя я ничего о них не знала, да и не могла знать? Желаете удостовериться? Вот эта милая девушка, родом из Талаверы де ла Рейна, вышла замуж за чужеземца, за поляка, а зовут его, если не ошибаюсь, Ортель Банедре, однако ж она опорочила его доброе имя тем, что слюбилась с трактирным слугой, — а трактир как раз напротив ее дома, — и по легкомыслию и по молодости лет с ним убежала, но в Мадриде ее схватили по обвинению в прелюбодеянии, и там, в тюрьме, и покуда она очутилась здесь, бедняжка всего натерпелась, о чем она сама, надеюсь, нам сейчас расскажет: хоть я и живо представляю себе ее мытарства, а всё же она сама расскажет про них подробнее и занимательнее.
— Господи Иисусе! — воскликнула девушка. — Как же это вам удалось, сеньора, прочесть мои мысли? Как вы могли угадать постыдную историю моей жизни? Так, сеньора, я и есть эта самая прелюбодейка, я и есть эта узница, приговорили же меня всего лишь к десяти годам изгнания, оттого что иска мне никто не вчинил, и теперь я мыкаю горе с одним испанским солдатом, который направляется в Италию, и так мне подчас солоно приходится, что хоть в петлю полезай. Мой первый дружок умер в тюрьме, а этот — не берусь сказать, какой он у меня по счету, — оказывал мне в тюрьме разные услуги, вывел меня оттуда, а теперь, как я уже сказала, он бродит по свету и всюду таскает за собой меня — себе на утеху, мне на горе, а ведь я же не дура: я отлично понимаю, что, шатаясь с ним по белу свету, я гублю свою душу. Сеньоры! Вы — испанцы, вы — христиане, и вы — люди знатные, сколько я могу


Книга третья...
345
судить по наружному вашему виду, — ради Бога, избавьте меня от этого солдата, вырвите меня из когтей львиных!
Подивились Периандр и Ауристела прозорливости Констансы и, оценив, признав и похвалив ее способности, изъявили готовность сделать всё от них зависящее, чтобы спасти заблудшую девушку, а девушка вдобавок им сообщила, что солдат не всегда находится при ней, а через день — только чтобы отвести глаза властям.
— Прекрасно, — заметил Периандр. — Мы всеми силами постараемся вам помочь. Кто сумел угадать ваше прошлое, тот сумеет позаботиться о вашем будущем. Только уж вы сами-то ведите себя благопристойно: добропорядочность — это фундамент, а без фундамента доброго здания не построишь. Будьте всё время с нами: помните, что злейшие ваши враги на чужбине — это ваш возраст и ваша наружность.
Девица всплакнула, Констанса умилилась, и то же самое чувство изобразилось на лице Ауристелы, что заставило Периандра дать себе слово, чего бы это ни стоило, спасти девушку. Но тут вошел Бартоломе и сказал:
— Сеньоры! Я намерен показать вам одно из самых необыкновенных зрелищ, какие когда-либо являлись вашему взору.
Он проговорил это с таким встревоженным и даже как бы испуганным видом, что все, вообразив, будто он и впрямь покажет им невиданное диво, последовали за ним и в другом конце гостиницы увидели сквозь циновки комнату, но комната эта, увешанная траурным сукном, была погружена в печальный мрак, так что им ничего не удалось рассмотреть. И вот, когда они всё еще тщетно продолжали вглядываться, к ним подошел некий старец, также облаченный в траур, и сказал:
— Сеньоры! Если вам будет угодно спустя два часа, а именно в час ночи, посмотреть на сеньору Руперту4 так, чтобы она вас не видела, то я вам это устрою, и душевные ее качества и красота приведут вас в немалое изумление.
— Сеньор! — возразил Периандр. — Вот этот наш слуга позвал нас поглядеть на диво, но пока что мы не видим ничего, кроме этой траурной комнаты, а тут еще никакого дива нет.


346
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Когда вы пожалуете сюда в указанный час, — сказал старец в трауре, — то вам будет на что подивиться: в этой комнате, было бы вам известно, остановилась сеньора Руперта, та самая, которая не прожила и года со своим супругом, графом Ламбертом из Шотландии;5 брак этот стоил графу жизни, а сеньору Руперту также на каждом шагу подстерегала смертельная опасность: надобно знать, что Клаудино Рубикон, один из родовитейших дворян шотландских, кичившийся своею знатностью и богатством и отличавшийся пылкостью нрава, полюбил мою госпожу, когда она еще была девушкой, а сеньора Руперта если и не питала к нему отвращения, то, во всяком случае, пренебрегала им, что она и доказала, выйдя замуж за графа. Столь поспешное решение моей госпожи Рубикон принял за намерение оскорбить его и унизить, словно у прекрасной Руперты не было родителей, которые могли принудить ее к этому, словно она не была связана обязательством, которое ее к этому обязывало; к тому же брачущиеся непременно должны подходить друг к другу по возрасту, — желательно, чтобы муж был, по крайней мере, на десять лет старше жены6, дабы старость застигла их одновременно. А Рубикон уже успел овдоветь, и у него был сын невспупно двадцати одного года, человек благородный в полном смысле этого слова, притом отличавшийся гораздо более кротким нравом, нежели его отец, и вот если бы он предложил руку сеньоре Руперте, то мой господин, граф Ламберт, здравствовал бы и поныне, а ей жилось бы не в пример веселее. Случилось, однако ж, так, что, когда сеньора Руперта, ничего не подозревая, отправилась с супругом отдыхать к себе в имение, в одном безлюдном месте нам повстречался Рубикон, множеством слуг окруженный. Едва увидел он мою госпожу, тотчас заговорила в нем обида, которую она, по его мнению, нанесла ему, и вышло так, что любовь породила гнев, а из гнева выросло желание причинить горе моей госпоже, а как жажда мести, которую испытывают влюбленные, всегда оказывается сильнее нанесенных им оскорблений, то вспыльчивый, нетерпеливый и дерзкий Рубикон, выхватив из ножен шпагу, подбежал к моему ни в чем не повинному господину, — тот, будучи застигнут врасплох, не сумел предотвратить опасность, Рубикон же, пронзив ему грудь, воскликнул:


Книга третья...
347
«Я наказал тебя за чужую вину, и если это жестокость, то еще более жестоко обошлась со мною твоя супруга, ибо не одну, а сто тысяч жизней отняло у меня ее презрение». Всему этому я был свидетелем, я слышал все слова, всё видел своими глазами, вложил персты мои в рану, внимал достигавшим неба воплям моей госпожи. Тело графа мы предали земле; при этом, когда мы хоронили его, госпожа велела отсечь ему голову, а спустя несколько дней с нее, при помощи особых приспособлений, срезали мясо, так что остался лишь череп; госпожа приказала положить череп в серебряный ларец7, а затем, возложив на него руки, произнесла клятву. Но я забыл вам сказать, что жестокий Рубикон, то ли желая надругаться над покойником, то ли из еще более жестоких побуждений, то ли просто второпях, не вынул из груди моего господина своей шпаги, и на ней как будто и сейчас еще видны свежие пятна крови. Так вот что сказала моя госпожа: «Я, несчастная Руперта, одаренная Небесами одною лишь красотою, возлагаю руки на скорбные эти останки и даю Небесам клятву — употребив всю свою силу и всю ловкость свою, даже если бы мне пришлось ради этого тысячу раз пожертвовать своею жалкою жизнью, отомстить за смерть моего мужа, для чего не отступать ни перед какими препятствиями и всечасно искать заступничества. И пока я не исполню свое, если и не христианское, то, по крайней мере, справедливое желание, — клянусь, что одежды мои останутся черными, жилище — мрачным, трапезы — печальными, спутником же моим пребудет одиночество. На столе моем вечно будут находиться терзающие душу останки: череп, который молча взывает ко мне о возмездии, и шпага, на коей словно еще не высохла та кровь, что, волнуя мою, не даст мне покоя до тех пор, пока я не отомщу». Произнеся эту клятву, она как бы преградила нескончаемый поток слез, но зато дала исход тяжелым вздохам. Ныне она держит путь в Рим, дабы испросить у итальянских князей покровительства и защиты от убийцы ее мужа, Рубикона, который всё еще преследует ее, — правда, исподтишка, но ведь известно, что от мошки больше вреда, нежели от орла помощи. Увидите вы ее, сеньоры, как я вам уже сказал, спустя два часа, и если она не приведет вас в изумление, то или я плохой рассказчик, или у вас каменные сердца.


348
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
На этом кончил свою повесть одетый в траур слуга, и путешественники, еще не видя Руперты, выразили свое изумление по поводу слышанного.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ третьей книги
О 	В О Р Я Т, что гнев, охватывающий нас при виде обидчика или даже при одном воспоминании о нем, есть волнение крови, притекающей к сердцу; конечная же цель и предел гнева — месть, и, будь она разумна или безрассудна, обиженный, пресытившись ею, успокаивается. В этом мы убедимся на примере прекрасной Руперты, в которой так сильны были обида, возмущение и жажда отомстить своему врагу, что, узнав о его смерти, она распространила свой гнев на всех его потомков, так что, будь это в ее власти, она ни одного из них не оставила бы в живых, ибо ярость женщины границ не знает.
В назначенный час путешественники, оставшись незамеченными, увидели Руперту во всей ее красе; на ней было белоснежное вдовье покрывало1, ниспадавшее почти до самого пола; она сидела за столом, и перед ее взором находились серебряный ларец с черепом супруга, шпага, отнявшая у него жизнь, и сорочка, на которой ей всё еще чудились свежие пятна крови. Все эти вещественные знаки скорби пробудили в ней гнев, — впрочем, надобности в том не было, ибо он вечно бодрствовал. Руперта встала и, возложив правую руку на череп мужа, начала произносить и повторять те клятвы, которые привел в своем рассказе облаченный в траур слуга. Из глаз у нее струились слезы, столь обильные, что они могли бы омыть священные останки ее любви; из груди вырывались вздохи, колебавшие воздух; к обычным своим жалобам


Книга третья...
349
она присовокупляла новые, которые только еще больше ожесточали ее, и до того овладела ею страстная жажда мести, что порою казалось, будто уже не слезы текут у нее из очей, но пламя, и не вздохи вылетают у нее из груди, но дым. Смотрите! Видите? Вот она — плачет, вздыхает, безумствует, размахивает смертоносною шпагой, целует окровавленную рубашку, и всё тело ее сотрясается от рыданий. Но подождите до утра, и вы увидите такое, о чем вам хватит разговору на тысячелетия, если, паче чаяния, вам удастся столько прожить. Уже скорбь готова была отлететь от Руперты, уже сама Руперта, казалось, была удовлетворена, ибо угрожающий, расточая угрозы, постепенно обретает покой, но тут явился к ней один из слуг, в траурном своем одеянии похожий на черную тень, и, запинаясь, проговорил:
— Сеньора! Только что со своими слугами подъехал к гостинице юноша Крориано, сын вашего недруга. Хотите — не показывайтесь ему, хотите — объявитесь, словом, поступайте как вам заблагорассудится, — времени для того, чтобы подумать, у вас довольно.
— Он не должен знать, что я здесь, — молвила Руперта. — Скажи всем моим слугам, чтобы они ни нечаянно, ни умышленно не выдавали меня и не произносили моего имени.
Затем она убрала свои сокровища и велела запереть комнату, дабы никто к ней не входил. Путешественники возвратились к себе, она же, оставшись одна, погрузилась в задумчивость. Вот о чем говорила она сама с собой, хотя, впрочем, я затрудняюсь сказать, откуда это стало известно:2
— Итак, Руперта, благие Небеса предают в твои руки, как жертву на заклание, душу твоего недруга: ведь сын, а в особенности единственный, — это часть души отца. Смелей же, Руперта! Забудь, что ты женщина; если же ты не можешь про это забыть, то вспомни, что ты — оскорбленная женщина. Кровь мужа твоего вопиет к тебе, прислушайся к тому, что вещает его безъязыкая голова: «Отмщенье, милая супруга моя, ибо я убит без вины!» Мне ведомо, что отвага Олоферна не устрашила робкую Юдифь;3 правда, побуждения у нее были совсем иные: она отомстила врагу Господню, я же хочу отомстить человеку, про которого я не могу сказать, враг ли он мне; ей любовь к отчизне


350
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
вложила в руки оружие, мне же — любовь к супругу. Но к чему эти бессмысленные сравнения? Что же мне остается, как не закрыть глаза и не вонзить сталь в грудь этого юноши, которому я тем сильней отомстить сумею, что вина его невелика? Я заслужу имя мстительницы, а там будь что будет. Заветные желания не боятся преград, хотя бы даже смертельных; исполню же и я свое, хотя бы это стоило мне жизни.
И вот, обдумав и сообразив, как ей проникнуть ночью в комнату Крориано, Руперта подкупила его слугу, тот облегчил ей доступ, будучи уверен, что, приведя к ложу своего господина такую красивую женщину, как Руперта, он оказывает ему великую услугу, она же, притаившись в той части комнаты, откуда ее не было видно и слышно, и вверив судьбу свою Небесам, в таинственном ночном безмолвии стала ждать блаженной минуты, какую сулила ей смерть Крориано. С собою взяла она острый нож, столь легкий и столь искусно наточенный, что она почла его наиболее удобным орудием для этого ужасного жертвоприношения, и плотно закрытый светильник с горящею восковою свечой. Дабы ничем не обнаружить своего присутствия, она лишь по временам осмеливалась перевести дух. На что не способна женщина в гневе? Есть ли такие горы, которые она не сдвинула бы со своего пути? Есть ли такие страшные кары, которые не показались бы ей слабыми и мягкими? Однако ж довольно: тут столько можно сказать, что лучше удовольствоваться сказанным, да и трудно найти для этого достойные слова. Наконец ее час настал: Крориано лег, дорожная усталость взяла свое, и он, не чуя смертельной опасности, отошел ко сну.
Чутко прислушивалась Руперта, спит ли Крориано, однако времени с тех пор, как он лег, прошло довольно, к тому же и дыхание у него было ровное, как у спящего человека. Тогда она, даже не перекрестившись и не призвав на помощь силы небесные, открыла заслонку светильника, после чего в комнате сразу стало светло, и, дабы не наткнуться на что-нибудь по дороге к кровати, заранее внимательно огляделась.
Прелестная убийца, кроткая фурия, обворожительный палач! Дай волю своему гневу, утоли свою ярость, сотри с лица земли и уничтожь обиду, которую ты можешь выместить на том, кто лежит пред тобой. Но берегись, прекрасная Руперта, старайся не смотреть на этого пре¬


Книга третья...
351
красного Купидона4, а не то в мгновение ока разрушит он хитроумный твой замысел!
Наконец она приблизилась к кровати, дрожащею рукою сдернула покрывало с лица Крориано, спавшего крепким сном, и окаменела, точно под взглядом Медузы:5 Крориано показался ей столь прекрасным, что нож выпал у нее из рук, и теперь она с ужасом думала о едва не свершившемся злодеянии; она увидела, что красота юноши, подобно солнцу, разгоняющему туман, обратила в бегство тени той смерти, которой она его обрекла, и в одно мгновение тот, кого она избрала жертвой на алтарь своей кровавой мести, стал священным избранником ее сердца.
«Ах, благородный юноша! — сказала она себе. — Ты скорее создан для того, чтобы быть моим супругом, нежели предметом моей ненависти! Можно ли вменять тебе в вину то, что совершил отец твой, можно ли карать невинного? Живи, живи, славный юноша, и да умрут в моей груди месть и жестокость, дабы не мстительною, но милосердною назвали меня, когда это узнается».
Тут смятенная и томимая раскаянием Руперта уронила светильник на грудь Крориано, пламя свечи обожгло его, и он пробудился6. Свеча потухла; Руперта заметалась по комнате в поисках выхода; Крориано закричал, схватил шпагу, спрыгнул с кровати и, сделав несколько шагов, столкнулся с трепещущей Рупертой.
— Не убивай меня, Крориано! — воскликнула она. — Еще так недавно я хотела и могла убить тебя, а ныне сама готова молить о пощаде.
На шум сбежались со свечами слуги, и Крориано, узнав прекраснейшую вдову, вперил в нее взор, подобно как созерцают блестящий диск луны, окруженный белыми облаками.
— Что это значит, сеньора Руперта? — спросил он. — Вас привела сюда жажда мщения? Вам угодно, чтобы я искупил грех моего отца? Вот этот нож, — что это как не знак вашего намерения стать моим палачом? Отец мой умер, а от мертвых нельзя требовать удовлетворения за причиненное ими зло. За них должны расплачиваться живые, а потому, будучи единственным представителем моего отца, я и хочу вознаградить вас за нанесенное им оскорбление, как могу и умею. Однако ж


352
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
дозвольте мне прежде одно почтительное прикосновение, ибо я всё еще спрашиваю себя: уж не дух ли вы, явившийся то ли убить меня, то ли ввести в заблуждение, то ли улучшить мой жребий?
— А мой жребий да ухудшится, — подхватила Руперта, — если только Небо найдет средство его ухудшить и если я, входя накануне в эту гостиницу, помышляла о тебе. Но ты приехал; я не видала, как ты вошел; я услыхала твое имя, и оно пробудило во мне гнев и призвало к мщению; я уговорилась с твоим слугою, что он запрет меня ночью в этой комнате; скрепив ему уста печатью подарков, я вошла сюда, достала нож, и желание лишить тебя жизни во мне усилилось; удостоверившись, что ты спишь, я вышла из засады, при свете фонаря откинула с твоего лица покрывало, и лицо твое внушило мне почтительное и благоговейное чувство; подобно как притупляется лезвие ножа, так же точно утихла во мне жажда мести, фонарь выпал у меня из рук, боль от ожога заставила тебя проснуться, ты стал кричать, повергая меня в смятение, а затем произошло то, чему ты сам был свидетелем. Больше я не хочу ни мстить, ни вспоминать про обиды, — живи спокойно, ибо я желаю быть первой женщиной, отплатившей добром за зло, если только простить мнимую вину значит сделать добро.
— Сеньора! — сказал Крориано. — Отец мой намерен был на тебе жениться; ты ему отказала; с досады он убил твоего супруга; он умер, унеся с собою в иной мир свое преступление; я, плоть от его плоти, остался жить для того, чтобы творить благо во спасение его души; если же тебе нужна моя душа, то, когда ты не призрак, явившийся, как я уже сказал, чтобы ввести меня в заблуждение, — ведь во всяком большом и неожиданном счастье всегда есть нечто сомнительное, — назови меня своим супругом.
— Протяни мне руки, — сказала Руперта, — и ты увидишь, что я не бесплотное существо и что душа, в этом теле заключенная, которую я ныне вверяю тебе, чиста, бесхитростна и правдива.
Свидетелями их объятий и помолвки были вошедшие со свечами слуги Крориано. В эту ночь суровая война окончилась сладостным примирением, поле битвы обернулось брачным ложем, из гнева вырос мир, из смерти — жизнь, из горя — радость. Занялся день и застал об-


Книга третья...
353
ручившихся в объятиях друг у друга. Путешественники проснулись с мыслью о том, на что же решилась злосчастная Руперта после того, как прибыл сын ее недруга, которого историю они уже знали во всех подробностях, однако ж вскоре до них дошел слух о помолвке, и они, как подобает людям благовоспитанным, отправились поздравить жениха и невесту; когда же они подошли к комнате Руперты, навстречу им, держа в руках ларец с черепом ее первого мужа, сорочку и шпагу, столько раз исторгавшую у вдовы слезы, вышел старый слуга и сказал, что он несет всё это туда, откуда былые невзгоды, померкшие при свете нового счастья, уже не возвращаются. Затем он пробормотал что-то насчет легкомыслия Руперты и всех женщин вообще, причем самое ласковое название из тех, какими он их наградил, было — сумасбродки.
Жених и невеста к этому времени уже встали. Слуги Руперты ликовали так же точно, как и слуги Крориано, вся гостиница по случаю помолвки столь высоких гостей превратилась в царский дворец. Пе- риандр и Ауристела, Констанса и Антонио вступили с Крориано и Рупертой в разговор и во время этой беседы сообщили им о себе всё, что натттли нужным.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ третьей книги
ЭТО САМОЕ время в гостиницу зашел человек, коего седая окладистая борода указывала на то, что ему, уж верно, перевалило за восемьдесят1. Одет он был не как паломник и не как монах — надобно заметить, что одежда паломника мало чем отличается от одежды монаха. Ничем не прикрытая голова его была лысая, голая, и только по бокам свисали длинные пряди белоснежных волос; опорой для его старого тела служила изогнутая палка. Словом,


354
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
весь его облик и каждая черта в отдельности говорили о том, что это маститый старец, всяческого уважения достойный, и как скоро его увидела хозяйка гостиницы, то опустилась перед ним на колени и сказала:
— Этот день, дедушка Сольдино2, я почту одним из счастливейших в моей жизни, раз что я удостоилась видеть тебя в моем доме: ведь ты всегда приносишь мне счастье.
Обратясь к присутствовавшим, она пояснила:
— Взгляните на эту снежную гору, на эту движущуюся мраморную статую — это славный Сольдино, слава о котором идет не только по всей Франции, но и по всей земле.
— Не хвалите меня, милая сеньора, — заговорил старец, — иной раз добрая слава возникает от худой лжи. Счастлив человек или нет — это познаётся не когда он приходит в мир, а когда он уходит из мира. Так же точно и добродетель: если она оканчивается пороком, то это уже не добродетель, а порок. Со всем тем я бы хотел оправдать ваше мнение обо мне. Так вот, да будет вам известно, что вашему дому грозит опасность: приготовления к свадебному веселью непременно наделают пожар3 и почти весь ваш дом сгорит.
Тут Крориано, обратясь к Руперте, заметил:
— Как видно, это маг или кудесник, раз что он предсказывает будущее.
Старик услышал, что сказал Крориано.
— Я не маг и не кудесник, — возразил он, — я астролог, а если эту науку хорошо изучить, то она помогает угадывать будущее. Поверьте мне, сеньоры, хотя бы на этот раз: оставьте гостиницу, пойдемте ко мне — я живу в ближней роще, и там вы найдете если и не весьма удобный, то, во всяком случае, более надежный кров.
Не успел он договорить, как вошел Бартоломе и сказал:
— Сеньоры! Кухня горит! Возле кухни было сложено много дров, и вот они-то и загорелись — так полыхает, что всем водам моря не погасить пожар.
Вслед за Бартоломе с тою же вестью прибежали другие слуги, и уже слышно было, как стреляют сухие дрова, подтверждая справедливость принесенного слугами известия. Предсказание Сольдино сбылось:


Книга третья...
355
пожар бушевал вовсю. По сему обстоятельству Периандр, не вдаваясь в рассуждения, доберется сюда огонь или же не доберется, взял Аури- сгелу на руки и сказал Сольдино:
— Сеньор! Ведите нас к себе — здесь оставаться нельзя.
Антонио взял за руки Констансу и Феликс Флору, следом двинулись Делеазир и Беларминия, кающаяся девица из Талаверы ухватилась за пояс Бартоломе, сам Бартоломе — за узду своего мула, и все они вместе с обрученными и с хозяйкой, имевшей и прежде случай удостовериться, как хорошо умеет Сольдино угадывать будущее, двинулись за стариком, хотя и медленно, однако ж неуклонно шествовавшим вперед. Те слуги, что не слышали предсказания Сольдино, пытались тушить пожар, но весьма скоро ярость его убедила их в том, что это напрасный труд: гостиница горела целый день. И это еще счастье, что она загорелась днем, а не ночью, иначе вряд ли кому-нибудь удалось бы спастись.
Наконец путники вошли в рощу и увидели небольшую пещеру, а в ней дверку, ведшую в келью отшельника, в которой была другая, ведшая в некое, как могло бы показаться мрачное, подземелье. Прежде чем войти в пещеру, Сольдино обратился ко всем, кто за ним шел, с такою речью:
— Мирная сень дерев заменит вам золоченую кровлю, мурава приветного сего луга послужит если и не весьма мягкою, то, во всяком случае, весьма чистою постелью. А в пещеру я приглашу вот этих знатных людей — единственно потому, что так им подобает, а не потому, что это их возвысит.
Тут он позвал Периандра, Ауристелу, Констансу, трех француженок, Руперту, Антонио и Крориано и, оставив других наружи, ушел с ними в пещеру, а дверь за собою запер. Тогда Бартоломе и талаверка, видя, что Сольдино не отнес их к числу званых и избранных4, и видя друг в друге товарищей по несчастью, то ли с досады, то ли по легкомыслию уговорились, что Бартоломе бросит своих хозяев, а она сойдет со стези покаяния. Поставив перед собой эту цель, они позаботились о том, чтобы в поклаже на два страннических одеяния стало меньше, а затем девица верхом на муле, а дружок на своих двоих дали деру:


356
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
она — от сердобольных своих спутниц, он — от почтенных своих хозяев, и оба они направились туда же, куда направлялась вся остальная компания, а именно в Рим.
Полагаем не липшим заметить еще раз: не всякое происшествие, будь то происшествие невероятное или хотя бы правдоподобное, надлежит вставлять в повесть, ибо если у читателей возникнет сомнение в его истинности, то оно утратит всякое значение, от историка же требуется одно — писать правду, не считаясь с тем, что скажут читатели: правда это, мол, или же неправда. Так вот, руководствуясь вышеизложенным правилом, автор этой истории сообщает, что Сольдино в обществе дам и кавалеров начал спускаться в темную пещеру вниз по ступенькам; когда же они спустились на семьдесят с лишним ступенек, перед ними открылось чистое и ясное небо, и еще они увидели широкий приветный луг, пленявший взор и увеселявший душу. Все, кто сюда спустился вместе с Сольдино, окружили его, и он повел с ними такую речь:
— Сеньоры! Тут никакого колдовства нет. Подземный ход, через который мы сюда проникли, представляет собою кратчайший путь с вершины горы к этой долине, но сюда ведет и другая дорога, более удобная, более пологая и приятная, протяжением в одну лигу. Я построил себе келью и своими руками прорыл к лугу подземный ход, и луг этот щедро вознаграждает мой долговременный труд, снабжая меня водою и злаками. Здесь, убежав от войны, я обрел мир; голод, который мучил меня в том, верхнем, если так можно выразиться, мире, здесь сменился изобилием; вместо властвующих над миром принцев и монархов, коим я служил, я нашел здесь бессловесные деревья, которые, несмотря на свою вышину и великолепие, отличаются смирением; здесь мне не страшны ни опала императора, ни гнев министра; здесь мне не приходится сталкиваться ни с презрением любимой женщины, ни с нерадивостью слуг; здесь я сам себе господин, здесь сердце у меня всегда на месте, здесь все помыслы мои и все желания я прямым путем устремляю к Богу; здесь я прекратил занятия математикой, но зато наблюдаю течение звезд, движение солнца и луны; здесь я нахожу поводы для веселья и провижу поводы для огорчений, и что я предугадываю, то всё


Книга третья...
357
как по писаному и сбудется, в чем я нимало не сомневаюсь, поскольку мои предсказания идут рука об руку с истинной правдой. Я вижу ясноясно, словно я сам при сем присутствую5, как храбрый юноша, принадлежащий к Австрийской династии, отсекает голову отважному пирату6. О, если б вы могли всё это видеть так явственно, как я! Знамена в знак презрения швыряются в море, полумесяцы погружаются в воду, выдираются пышные конские хвосты бунчуков7, поджигаются корабли, тела разрубаются на куски, люди прощаются с жизнью. Но — горе мне! Меня берет за сердце судьба еще одного венчанного юноши, распростертого на зыбучем песке, пронзенного тучей мавританских копий8. Один из них — внук, а другой — сын разящего меча войны, неоцененного Карла Пятого, коему я служил много лет и прослужил бы до последнего моего издыхания, когда бы этому не воспрепятствовало то обстоятельство, что я предпочел земному воинству небесное9. Без помощи книг, на основании одного только опыта, приобретенного мною за время моего одиночества, я предсказываю тебе, Крориано, — а доверие твое я заслужил хотя бы тем, что, никогда прежде не видя тебя, я знаю твое имя, — что ты много лет будешь здравствовать со своею Рупертой. Тебе, Периандр, я предвещаю благополучный конец твоего путешествия. Сестра твоя Аурисгела скоро перестанет быть твоею сестрою, но не потому, чтобы ей суждено в непродолжительном времени расстаться с жизнью. Ты, Констанса, скоро будешь уже не графиней, а герцогиней, а твой брат Антонио достигнет степеней, коих его достоинства заслуживают. Желания французских дам не исполнятся, но зато в их жизни наступит иного рода перемена, которая послужит им к чести и порадует их. То, что я предсказал пожар, то, что я угадал, как вас всех зовут, хотя прежде никогда не был с вами знаком, то, что я провижу гибель помянутых мною лиц, — всё это должно бы уже внушить вам доверие ко мне. Но окончательно вы уверитесь в моей способности предсказывать события, как скоро увидите, что слуга ваш Бартоломе, захватив с собой мула и девушку из Кастилии, скрылся, оставив вас на своих двоих без средства для перевозки тяжестей. Не преследуйте их — всё равно не догоните. Девица склонна не столько сокрушаться, сколько утешаться, и вопреки и наперекор вашим наставлениям она останется верна этой своей на-


358
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
клонносги. Я испанец — это обязьшает меня быть любезным и правдивым. В силу своей любезности я предлагаю вам всё, что может мне предложить этот луг, а что я человек правдивый, в этом вы удостоверитесь на собственном опыте. Вас, может статься, удивляет, как это я, испанец, очутился на чужой земле, — да будет вам известно, что на свете есть места и края менее целебные и более целебные, мы же с вами сейчас находимся в краю, наиболее для меня целебном. В окрестных поместьях, усадьбах и селениях обитают правоверные католики10. Я соблюдаю обряды и нахожу у местных жителей всё, чего природа не может предоставить тем, кто желает вести жизнь истинно человеческую. Такую именно жизнь веду здесь я и помышляю о жизни вечной. А пока что пойдемте обратно: там, наверху, мы найдем пишу телесную, подобно как здесь, внизу, мы усладили себя пищей духовной.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ третьей книги
УТНИКАМ была предложена убогая, но зато опрятно приготовленная трапеза, однако ж, хотя здесь подавалось всё самое свежее, удивить этим наших четырех паломников1 было нельзя, ибо они тотчас вспомнили Остров Варваров и остров Отшельничий, где остался Рутилио и где они ели плоды спелые и плоды неспелые. Еще им пришло на память ложное пророчество, которому поверили островитяне, многие предсказания Маврикия, пророчество о судьбе морисков, которое они слышали из уст хадрака Харифа, и, наконец, пророчества испанца Сольдино. И показалось им, что они окружены провидцами и что им удалось проникнуть в самую суть юди- циарной астрологии, а ведь до того, как события им показали, что астрология не ошибается, они верили в нее слабо.


Книга третья...
359
Трапеза скоро окончилась. Сольдино вывел своих гостей на дорогу, девицы же и погонщика мула Бартоломе странники недосчитались и были этим немало огорчены, ибо вместе с исчезновением помянутых лиц у них исчезли и деньги, и съестные припасы. Антонио приметно опечалился и хотел было устремиться в погоню за ними обоими, — он легко сообразил, что либо девица увела Бартоломе, либо Бартоломе увел ее, а вернее, что они увели друг дружку. Сольдино, однако ж, ему сказал, чтобы он не огорчался и не думал за ними гнаться: в слуге, дескать, непременно заговорит совесть, завтра же он вернется и всё украденное возвратит. Словам Сольдино все поверили, и Антонио в погоню не пустился, тем более что Феликс Флора предложила Антонио дать взаймы столько, сколько ему самому и его спутникам потребуется для того, чтобы добраться до Рима, каковое любезное предложение преисполнило Антонио чувством признательности, и, со своей стороны, он предложил ей принять от них в залог вещицу, которую можно удержать на ладони и которая, однако ж, стоит более пятидесяти тысяч дукатов: он имел в виду одну из двух жемчужных серег Ауристелы, которые та вместе с бриллиантовым крестиком всюду носила с собой. Стоимости залога Феликс Флора не смела верить; зато она осмелилась вновь предложить взаймы денег.
В это самое время их обогнали восемь всадников, и среди них дама, сидевшая верхом на муле в богато убранном дамском седле; всё на ней было зеленое2, даже шляпа, коей многочисленные пышные перья колыхались на ветру, даже маска, закрывавшая ей лицо3. Всадники молча поклонились нашим путешественникам и проследовали дальше. Путешественники наши так же молча им поклонились. Вдруг один из всадников поворотил коня и, приблизившись к нашим странникам, попросил у них воды. Странники не отказали ему в его просьбе и спросили, что они за люди и что это за дама в зеленом, всадник же на это ответил так:
— Впереди едет синьор Алессандро Касгруччо, дворянин из Капуи4, один из самых богатых людей во всём королевстве Неаполитанском. Дама — это его племянница, синьора Изабелла Касгруччо; она родилась в Испании, и там она схоронила своего отца, а теперь родной дядя


360
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
увозит ее в Капую, с тем чтобы выдать ее там замуж, и, по-моему, она этим обстоятельством не весьма довольна.
— Уж верно, она недовольна не предстоящим замужеством, — возразил одетый в траур слуга Руперты, — просто она устала от долгого путешествия. Я так полагаю, что всякая женщина жаждет соединиться с недостающей ей половиной, то есть со своим супругом.
— Я этой философии не разумею, — заметил всадник. — Я знаю только, что она грустит, а отчего — это уж ее дело. Ну, прощайте, мне пора — мои господа уже далеко.
С этими словами он хлестнул коня и скоро скрылся из виду, путешественники же обнялись, простились и расстались с Сольдино. Мы забыли сказать, что Сольдино посоветовал француженкам ехать прямо в Рим, не заезжая в Париж, — так, мол, для них будет лучше. Француженки восприняли его совет как слова оракула и совместно с нашими паломниками избрали путь в Италию через Дофине, а там-де они через Пьемонт и государство Миланское доберутся сначала до Флоренции, а потом и до Рима5. Наметив план дальнейшего путешествия и уговорившись покрывать ежедневно более значительное расстояние, чем прежде6, они тронулись в путь, а на другое утро увидели, что навстречу им ведет мула, одетый как паломник, погонщик мулов Бартоломе, которого они почитали за вора. У всех при виде его вырвался крик изумления, а затем посыпались вопросы, зачем он бежал, что это на нем за одежда и, наконец, что заставило его возвратиться. Он же, став на колени перед Консгансой, но обращаясь ко всем, чуть не плача заговорил:
— Почему я бежал — сам не знаю; одежда на мне, как видите, странническая; воротился же я, чтобы вернуть пропажу, из-за которой вы, может быть, да не может быть, а наверное решили, что я вор. Вот, сеньора Констанса, мул со всем, что на нем было, за исключением двух страннических одеяний: одно на мне, а другое надела на себя, чтобы сойти за паломницу, мнимая скромница, талаверская соромница. Черт бы побрал плута Амура, который меня на это подбил! А хуже всего, что я его раскусил и все-таки порешил стать под его знамена — таким темным людям, как я, не под силу бороться с сердечным влечением. Благословите меня, ваша милость, и отпустите — меня ждет Луиса.


Книга третья...
361
Примите в рассуждение, что я ухожу от вас без единого гроша и что я верю в чары моей подружки куда больше, чем в ловкость моих рук, — мои руки всегда были честными, и такими они, если только Господь не отнимет у меня разум, и останутся даже при том условии, если мне суждено прожить тысячу веков.
Долго отговаривал его Периандр, пытаясь доказать ему, сколь безрассудно он поступает, долго отговаривала его Ауристела, а еще дольше — Констанса и Антонио, но они только, как говорится, бросали слова на ветер и вопияли в пустыне. Бартоломе отер слезы и, выпустив из рук поводок мула, показал им тыл и пустился бежать без оглядки, поразив всех силою своей страсти и своим простодушием. Антонио, видя, что Бартоломе дал стрекача, вложил стрелу в лук, который никогда еще его не подводил, и вознамерился пронзить Бартоломе насквозь и вырвать у него из груди безумную его страсть, однако ж Феликс Флора, старавшаяся держаться поближе к Антонио, ухватилась рукой за лук.
— Оставь его, Антонио, — сказала она, — он и без того наказан судьбой: что может быть хуже, когда тобою вертит и помыкает сумасбродка?
— Твоя правда, сеньора, — согласился Антонио. — И коль скоро ты даруешь ему жизнь, то у кого же хватит смелости посягнуть на нее?
Долгое время с путешественниками ничего любопытного не происходило. Наконец они въехали в Милан и подивились обширности города, несметным его богатствам, золотой его казне, ибо про миланцев не скажешь, что у них есть золото, — они обладатели целой золотой казны; подивились миланским кузницам войны7, куда, кажется, перевел свои кузницы сам Вулкан, изобилию плодов, великолепию храмов и, наконец, сметливости его жителей. От своего хозяина они узнали, что особого внимания заслуживает здесь Академия венценосцев8, коей украшение составляют знаменитые академики, чей светлый ум дает обильную пищу славе, и слава трубит о них всечасно и во всех частях света. Еще хозяин сказал, что нынче как раз академический день и что в стенах Академии состоится диспут на тему «Существует ли любовь без ревности».


362
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Конечно, существует, — заметил Периандр, — и доказать это легче легкого.
— А я не знаю, что такое любовь, — заговорила Аурисгела, — зато я знаю, что значит любить.
— Мне это непонятно, — обратилась к ней Беларминия, — я не улавливаю разницы между словами «любовь» и «любить».
— Разница есть, — возразила Аурисгела, — любить возможно, не испытывая мятежного пыла страсти и не теряя душевного спокойствия: можно любить служанку, которая вам предана, можно любить статую или же картину, которая вам нравится, которой вы восхищаетесь. Такого рода чувство не вызывает ревности, да и не может ее вызвать. Но то, что именуется любовью, — это, как принято выражаться, пламенная страсть души, и если даже она и не вызывает ревности, то, во всяком случае, может вызвать такую душевную тревогу, от которой люди умирают, а бестревожной любви, по моему разумению, вообще не существует.
— Совершенная правда, сеньора, — подтвердил Периандр. — Кто любит, кто очарован своим предметом, тот боится потерять его; у всякого баловня судьбы случаются невзгоды; нет такого клина, который остановил бы колесо Фортуны. И вот, как ни сильно в нас желание поскорее достигнуть цели нашего путешествия, я бы попытался всё же доказать сегодня в Академии, что бывает любовь без ревности, без тревог же любви не бывает.
На том их разговор прекратился. В Милане путешественники пробыли всего четыре дня, в течение которых они только начали осмотр его достопримечательностей, ибо для того, чтобы закончить осмотр, им понадобилось бы не четыре дня, а целых четыре года. После Милана они побывали в Лукке — небольшом, но красивом и притом вольном городе, который, находясь под сенью крыл Империи и Испании, держится особняком9 и гордо поглядывает на другие города, коими правят владетельные князья, и князья эти весьма не прочь прибрать его к рукам. В Лукке испанцев принимают радушнее и обходятся с ними лучше, чем где бы то ни было, — испанцам здесь не нужно приказывать, достаточно обратиться с просьбой, а как в Лукке они обыкновенно про¬


Книга третья...
363
водят не долее дня, то они не успевают выказать здесь свой нрав, а ведь считается, что у испанцев нрав дерзкий. Именно здесь с нашими путешественниками случилось одно из самых удивительных приключений, на страницах этой книги запечатленных.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ третьей книги
Ю Б А Я из гостиниц Лукки способна вместить роту солдат, и вот в одной из таких гостиниц остановился отряд наших путешественников, — их сюда привели стражи, стоявшие у городских ворот, и взяли с хозяина слово, что завтра утром, вообще когда путники надумают покинуть город, он поставит о том стражей в
известность.
У входа в гостиницу сеньора Руперта заметила, что оттуда вышел лекарь, коего род занятий обличала его одежда, и лекарь этот, обратясь к хозяйке, — а что это была именно хозяйка, в том Руперта также не сомневалась, — сказал:
— Я, сеньора, еще окончательно не удостоверился, сумасшедшая эта девушка или же бесноватая, и, чтобы не ошибиться, я говорю, что она и бесноватая, и сумасшедшая. Со всем тем я не теряю надежды на ее выздоровление, если только ее дядя не будет спешить с отъездом.
— Господи Иисусе! — воскликнула Руперта. — Куда мы попали? В дом сумасшедших и бесноватых? Будь моя воля, ей-же-ей, ноги бы моей тут не было.
На это ей хозяйка сказала:
— Ваше превосходительство (так в Италии говорят вместо «ваша милость») не пожалеет, если у нас остановится: ради того, чтобы поглядеть, что у нас деется, можно сто лиг пешком пройти.


364
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Все спешились1. Ауристела же и Констанса, выслушав хозяйку, обратились к ней с вопросом, что именно происходит у нее в гостинице, уж будто бы столь любопытное.
— Пойдемте со мной, — предложила хозяйка, — и когда вы увидите то, что увидите, скажете то же, что и я.
Хозяйка пошла вперед, а Констанса и Ауристела за ней, и наконец они увидели лежавшую на золоченой кровати красавицу девушку лет шестнадцати—семнадцати; руки у нее были раскинуты и привязаны бинтами к изголовью: сделано это было для того, чтобы она не могла пошевелить руками. Две женщины, исполнявшие при ней обязанности сиделок, пытались связать ей и ноги, больная же им говорила:
— Довольно того, что вы мне связали руки. Остальное держат путы моей скромности.
Тут она обратилась к путешественницам и, возвысив голос, произнесла:
— Гостьи небесные, ангелы во плоти! Вы, уж верно, явились меня исцелить, — чего же еще можно ожидать от таких прелестных созданий, исполняющих христианский долг — посетить больную? Положение ваше обязывает вас ко многому, и вы в самом деле много можете, — прикажите же развязать меня! Я всего только раз пять укушу себе руку и на том успокоюсь, больше я ничего худого себе не сделаю: ведь я вовсе не такая сумасшедшая, какой представляюсь другим; боль же, которая меня мучает, не настолько свирепа, чтобы я себя закусала до смерти.
— Бедная моя племянница! — воскликнул вошедший в комнату старик. — До чего довела тебя эта самая боль, хоть ты и говоришь, что из-за нее ты себя до смерти не закусаешь! Помолись Богу, Изабелла, и постарайся покушать, но только не вонзай зубы в прекрасное свое тело, — ешь то, что тебе даст горячо любящий тебя дядя. Я могу предложить тебе и того, что летает в воздухе, и того, что обитает в воде, и того, что вскармливает земля. Твое великое богатство вкупе с моим великим усердием всё тебе достанут.
На это болящая девица ответила так:
— Оставьте меня одну с этими ангелами, — может статься, терзающий меня бес не выдержит их присутствия и выйдет из меня.


Книга третья...
365
Кивнув головой на Аурисгелу, Консгансу, Руперту и Феликс Флору в знак того, чтобы они остались с ней, она попросила остальных удалиться, и ее престарелый и убитый горем дядя не только на это согласился, но еще и сам стал о том же просить других, и вот от него-то путники и узнали, что это и есть та самая дама в зеленом, которую они повстречали на дороге вскоре после того, как покинули пещеру прозорливого испанца, и это о ней говорил им попросивший у них напиться слуга, что зовут ее Изабеллой Касгруччо и что ее отдают замуж в королевство Неаполитанское.
Больная между тем оглянулась по сторонам, но, не удовольствовавшись этим, спросила посетительниц своих, нет ли в комнате кого-нибудь еще, кроме тех, кого она порешила оставить. Руперта зорким взглядом окинула помещение и поручилась, что самовольно здесь никто не остался. Изабелла успокоилась и, сделав над собой приметное усилие, села на кровати, а затем, подав знак, что намерена сообщить им нечто чрезвычайно важное, испустила столь тяжелый вздох, что казалось, будто вместе со вздохом из уст ее излетела душа. В конце концов она вновь откинулась на подушки и лишилась чувств, и в это мгновение присутствовавшим почудилось, что она умирает, и они стали кричать: «Воды! Воды!» — им хотелось поскорее сбрызнуть лицо Изабелле, переходившей у них на глазах в мир иной. На зов прибежал несчастный старик, держа в одной руке крест, а в другой кропило, которое он только что омочил святой водой. Вместе с ним вошли в комнату два священнослужителя — полагая, что в девушку вселился бес, они находились при ней почти безотлучно. Вслед за ними вошла хозяйка и принесла воды. Больную спрыснули водой, и она очнулась.
— Все эти хлопоты излишни, — объявила она. — Я скоро поправлюсь, но не тогда, когда вам это будет благоугодно, а когда я сама почту за нужное, то есть как скоро сюда прибудет Андреа Маруло, сын местного дворянина Джованни Баттиста Маруло, — в настоящее время Андреа учится в Саламанкском университете и даже не подозревает, что здесь происходит.
Речи Изабеллы окончательно укрепили присутствовавших во мнении, что Изабелла одержима бесом, иначе невозможно было объяснить, как она узнала о существовании Джованни Баттиста Маруло и его


366
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
сьша Андреа. Разумеется, сейчас нашлись люди, которые поспешили доложить помянутому Джованни Баттиста Маруло, что одержимая бесом красавица сказала про него и про его сьша. Девушка снова попросила оставить ее наедине с теми, на ком она остановила выбор с самого начала. Священники прочли над ней Евангелие и, исполняя ее желание, позвали к ней всех, на кого она указала; она же обещала подать знак, когда бес перестанет ее мучить: должно заметить, что священники были совершенно уверены в том, что она одержима бесом. На сей раз обследовала комнату Феликс Флора и, затворив дверь, сказала больной:
— Мы одни. Что тебе угодно, сеньора?
— Мне угодно высвободить руки, — отвечала Изабелла. — Бинты, правда, не впиваются в тело, а все-таки я от них устала, они мне мешают.
Изабелле с великим проворством развязали руки, она села на кровати, одной рукой обняла Ауристелу, другой — Руперту, попросила Кон- сгансу и Феликс Флору присесть к ней на кровать и, как скоро все они образовали живописную группу, голосом тихим и со слезами на глазах заговорила:
— Я, сеньоры, несчастная Изабелла Каструччо. Отцу с матерью я обязана благородным своим происхождением, Фортуне — состоянием, а Небесам — более или менее привлекательной наружностью. Мои отец и мать — уроженцы Капуи, я же родилась в Испании, а воспитывалась в Мадриде, в доме моего дяди2, который сейчас здесь, со мной... Господи Боже! Зачем же я обращаю вспять поток моих злоключений?.. Итак, я сирота, живу у моего дяди, которому мои родители меня поручили и которого они назначили моим опекуном, и вот однажды к нам в столицу приезжает некий юноша, я встречаюсь с ним в церкви и не могу глаз от него отвести, — не подумайте, сеньоры, что то была излишняя с моей стороны вольность; нет, вы так не подумаете, если вспомните, что я женщина. Одним словом, он и дома всё стоял у меня перед глазами; в душе моей так ярко запечатлелся его образ, что потом уже никак не мог изгладиться из моей памяти. Наконец мне удалось узнать, кто он таков, каково его звание, что он делает в столице и куда намерен отбыть; выяснилось, что зовут его Андреа Маруло, что он сын Джованни


Книга третья...
367
Баттиста Маруло, дворянина из Лукки, родовитого, но небогатого, и что он собирается поступить в Саламанкский университет. В столице он пробыл с неделю, и за это время я успела ему сообщить, кто я по своему происхождению, довести до его сведения, что я богатая невеста, и уведомить, что о наружности моей он составит себе представление, если придет в такую-то церковь. Еще я ему написала, что дядя мой, дабы состояние осталось в роду3, намерен выдать меня замуж за моего двоюродного брата, но он-де мне не нравится и не подходит мне по характеру, что, кстати сказать, вполне соответствует истине. В заключение я высказывала ту мысль, что в моем лице счастливый случай подставляет ему свои локоны4, а что ему только остается за них ухватиться, иначе, мол, он после будет каяться, и еще я его предупредила, чтобы он не сделал отсюда вывода о моей доступности и не утратил ко мне уважения. Он много раз видел меня в церкви и в конце концов ответил мне так: его-де прельстила не мишура знатности моей и богатства, он-де полюбил меня самоё, я, мол, его кумир, и он молит меня об одном: позволить ему проводить своего приятеля в Саламанку, куда они оба должны были ехать учиться, и заклинает не изменять своему решению, внушенному любовью к нему. Я же ему на это ответила, что не изменю, ибо моя любовь — это не случайная безрассудная страсть, которая мгновенно вспыхивает и так же мгновенно гаснет. Коротко говоря, долг дружбы принудил его со мною расстаться, он не в состоянии был бросить своего приятеля и, проливая, как всякий влюбленный, слезы (он проезжал мимо нашего дома, и я сама видела, что он плачет), уехал, мысленно оставшись со мной, я же, оставшись дома, мысленно отправилась вместе с ним. На другой день — этому трудно поверить, однако ж беда находит к существам обездоленным кратчайший путь, — на другой день дядя объявил мне, что мы едем в Италию, мне же не удалось ничем отговориться, не удалось сказаться больной — пульс и цвет лица свидетельствовали о том, что я здорова, и дядя не поверил, что я больна, — он решил, что я просто-напросто не желаю выходить замуж и ищу предлога остаться в Мадриде.
Я успела, однако ж, уведомить Андреа обо всём, что стряслось в его отсутствие, и о вынужденном моем отъезде. Тут же я его предуведоми¬


368
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ла, что постараюсь проездом через Лукку прикинуться бесноватой, — я хотела, чтобы этот мой замысел внушил ему мысль тотчас же оставить Саламанку, приехать в Лукку и наперекор моему дяде и всему свету со мной обвенчаться. Теперь судьба моя всецело зависит от его проворства, и не только моя, но и его судьба — в том случае, если он действительно отвечает мне взаимностью. Если мое письмо до него дошло, — а оно не могло не дойти, потому что я уплатила за доставку, — не позднее чем через три дня он должен быть здесь. Я сделала всё, что было в моих силах. Если в душу к тебе закралась любовь, а надежда манит тебя издали, то это равносильно тому, как если бы в тело твое вселился легион бесов. Такова, сеньоры, моя история, такова история моего безумия, такова история моей болезни: бесы, терзающие меня, — это любовные мои думы. Я терплю голод, ибо надеюсь на утоление его. И всё же меня гнетут сомнения: ведь, как говорят в Кастилии, у несчастных людей крошки хлеба успевают замерзнуть, пока они поднесут их ко рту. Вот почему, сеньоры, я обращаюсь к вам с просьбой: в разговорах с дядей притворяйтесь, что вы верите моему обману, окажите поддержку моим измышлениям, чтобы он, пока я поправлюсь, на несколько дней оставил меня в покое: авось, бог даст, какой-нибудь из этих дней принесет мне счастье, и за мной приедет Андреа.
Мы почитаем излишним упоминать, поразила или не поразила слушателей история Изабеллы, ибо ее история сама по себе такова, что она не может не поразить воображение тех, кому ее рассказывают. Руперта, Аурисгела, Консганса и Феликс Флора дали Изабелле слово быть с нею в заговоре и не уезжать отсюда до тех пор, пока мечты ее не осуществятся, ждать же им этого, по всей вероятности, осталось, дескать, недолго.


Книга третья...
369
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ третьей книги
РЕЛЕСТНАЯ Изабелла Каструччо всё старалась доказать, что бес ее существует в действительности, а четыре женщины, уже успевшие с ней подружиться, всё старались уверить окружающих, что она и точно больна, и, приводя всевозможные доводы, утверждали, что устами Изабеллы говорит в нее вселившийся бес: он-де нарочно вселяется в любовников, чтобы все видели, каков есть Амур.
В это время, то есть в сумерки, вторично явился врач и привел Джованни Баттиста Маруло, отца влюбленного в Изабеллу Андреа, и, войдя в комнату, где лежала больная, сказал:
— Поглядите, синьор Джованни Баттиста Маруло, как страдает эта девушка, и судите сами, заслуживает ли этот ангел, чтобы в нем сидел бес. Впрочем, надежды на ее выздоровление мы не утратили: она сама нам сказала, что бес в ближайшее время покинет ее — ваш сын, мол, сюда, а бес, мол, отсюда; сына же вашего мы ожидаем с минуты на минуту.
— Так и мне передавали, — подтвердил синьор Джованни Баттиста. — Я буду очень рад, если приезд моего сына принесет пользу девушке.
— Благодарите Бога, да скажите спасибо мне, что я оказалась такой расторопной, — заговорила тут Изабелла. — Если б не я, он так бы и сидел в своей Саламанке неизвестно для чего. Смею вас уверить, синьор Джованни Баттиста, что сын ваш не столь добродетелен, сколь очарователен, и на уме у него не столько ученье, сколько наряды. Будь они прокляты, все эти наряды и предметы мужского щегольства, — от них только вред государству. А еще будь прокляты тупые шпоры, от которых никакого толку, и наемные мулы, которым за почтовыми лошадьми не угнаться1.
На эти слова Изабелла нанизывала другие, столь же загадочные и двусмысленные, поэтому наперсницы понимали ее совсем не так, как


370
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
все прочие; наперсницы толковали ее слова правильно, а другие полагали, что она бредит.
— Где же вы видели, синьора, сына моего Андреа? — спросил Мару- ло. — В Мадриде или в Саламанке?
— Ни там и ни там, а в Ильескасе2, — отвечала Изабелла. — Это было в День святого Иоанна, на утренней зорьке3, — мы с ним черешни собирали4. Впрочем, сказать по правде, это еще чудо, что я отличаю правду от плодов моего воображения: ведь я его вижу всё время, он вечно у меня в душе.
— Хорошо еще, что мой сын собирал черешни, а не искал блох, что, вообще сказать, в большей мере свойственно студентам, — заметил Ма- руло.
— Студенты — учтивые кавалеры, — продолжала нести ахинею Изабелла, — они редко ищутся, а вот зато чешутся часто: ведь этой пакости столько развелось на свете и до того она обнаглела, что залезает и в белье к принцам, и под больничные одеяла.
— Всё-то ты знаешь, лукавый, — видно, уже стар, — сказал врач, уверенный в том, что в Изабелле сидит бес.
И вдруг, точно и впрямь всё это подстроил сам сатана, в комнату вбежал дядюшка Изабеллы и, не помня себя от радости, воскликнул:
— Добрые вести, племянница, добрые вести, моя родная! Синьор Андреа Маруло, сын здесь присутствующего Джованни Баттиста, уже приехал! Ты надежда всей моей жизни, да сбудется же надежда, которую ты нам подала, будто, только увидев его, ты тотчас же станешь здоровой! Ну же, окаянный бес, vade retro, exi foras* 5, и не вздумай возвращаться в эту комнату, мы ее после тебя чисто-начисто выметем и приберем!
— Иди ко мне, иди ко мне, второй Ганимед, новоявленный Адонис6, и если ты, точно, свободен, здоров и у тебя нет никакой задней мысли, то обручись со мною, — молвила Изабелла. — Я жду тебя, в твердости не уступая скале, ибо волны омывают скалу, но сдвинуть ее с места не в силах.
* отойди, изыди [лат).


Книга третья...
371
Тут вбежал одетый подорожному Андреа Маруло; в доме отца ему уже сообщили о болезни чужестранки Изабеллы и о том, как она его ждет, оттого чтоде его приезд изгонит из нее беса. Будучи догадливым от природы, да к тому же получив надлежащие наставления от Изабеллы, которая писала ему в Саламанку, что он должен делать, если застанет ее в Лукке, он, не снимая шпор, помчался в гостиницу и, как полоумный, как сумасшедший, влетел в комнату Изабеллы.
— Прочь, прочь, прочь! Изыди, изыди, изыди! — вскричал он. — Се грядет доблестный Андреа, главный адский начальник, если уж тебе не довольно просто начальника!
Даже тех, кто был посвящен во все тайны, смутил этот шум и крики; врач же и даже родной отец Андреа воскликнули:
— Да это тоже бес, сродни тому, что сидит в Изабелле!
А дядя сказал:
— Мы надеялись, что приезд юноши будет к добру, ан, оказалось, к худу.
— Успокойся, сын мой, успокойся! — сказал отец. — Можно подумать, что ты не в себе.
— Как он может быть не в себе, коль скоро он видит меня? — воскликнула Изабелла. — Разве я не средоточие всех его помышлений ? Разве я не предел всех его желаний?
— Какое же тут может быть сомнение? — подхватил Андреа. — Да, ты владычица над моею волей, ты мое отдохновение, избавляющее от тягот, ты моя жизнь, спасающая от смерти. Дай мне руку, госпожа моя, в знак того, что ты будешь моею женой, выведи меня из состояния рабского и даруй мне свободу, а для меня быть свободным — значит быть твоим подъяремным. Повторяю: дай мне руку, мое блаженство, и возведи простого смертного Андреа Маруло в достоинство супруга Изабеллы Касгруччо. Сгиньте же, бесы, пытавшиеся помешать сладостному нашему союзу, а что соединил сам Господь, того люди да не разлучают!
— Ты справедливо молвил, синьор Андреа, — заметила Изабелла. — Так дай же мне без всяких хитростей, подвохов и плутней свою руку, и я буду твоею.


372
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Андреа протянул ей руку, и в тот же миг возвысила голос Ауристе- ла:
— Она смело может отдать ему свою руку: они созданы друг для друга.
Но тут дядюшка Изабеллы, до сего времени пребывавший в недоумении и оцепенении, схватил Андреа за руку и сказал:
— Что же это такое, синьоры? Или в вашем городе таков обычай, что один бес женится на другом?
— Да нет! — вмешался врач. — Это они нарочно, чтобы поскорей изгнать беса, ведь нельзя же себе представить, что всё это заранее подготовил человеческий разум.
— Со всем тем, — продолжал дядюшка Изабеллы, — я хочу услышать из его и из ее уст, как понять эту помолвку: взаправду они обручаются или же это игра.
— Взаправду, — отвечала Изабелла, — ведь Андреа Маруло не сумасшедший, а я не бесноватая. Я его люблю и хочу выйти за него замуж, если только и он меня любит и намерен на мне жениться.
— Я не сумасшедший и не бесноватый, Господу Богу было угодно даровать мне ум здравый, — молвил Андреа и снова протянул руку Изабелле, в то же мгновение она протянула ему свою, оба они изъявили свое согласие, и таким образом помолвка состоялась.
— Да что же это такое? — возопил Касгруччо. — Добились-таки своего! Боже, боже! Позор на мою седую голову!
— Породниться со мной — это не позор, — возразил отец Андреа. — Я благородного происхождения и хоть и небогат, а в посторонней помощи не нуждаюсь. Во всём этом происшествии я ни сном ни духом: детки без меня сумели поладить. У влюбленных смекалка развита не по летам. Правда, в подобных обстоятельствах молодежь частенько попадает впросак, но многие всё же угадывают верно, а уж если угадывают, хотя бы и совершенно случайно, то такие браки оказываются гораздо счастливее заранее обдуманных. Со всем тем я желал бы знать, имеет ли законную силу то, что сейчас произошло на наших глазах, и если это возможно расстроить, то ради богатого приданого Изабеллы я унижаться не стану.


Книга третья...
373
Два при сем присутствовавших священника объявили, что законность помолвки сомнению не подлежит, ибо если вначале Андреа Ма- руло и Изабеллу Касгруччо можно было принять за невменяемых, то, подтверждая свое согласие на брак, они уже были в полном разуме.
— А мы еще раз подтверждаем, — объявил Андреа.
Подтвердила вновь и Изабелла. Когда же ее дядя это услышал, крылья его сердца опустились, голова свесилась на грудь, глаза закатились, и, испустив тяжелый вздох, он внезапно упал без чувств. Слуги положили его на кровать, Изабелла, напротив, встала с постели, Андреа повел ее как законную свою супругу в отчий дом, а два дня спустя в одну из луккских церквей вошли мальчуган, младший брат Андреа Маруло, коему предстояло креститься, и Андреа с Изабеллой, коим предстояло обвенчаться и похоронить ее дядю; подобное стечение обстоятельств трудно было не признать за нарочитое, имеющее целью показать, какие странные совпадения бывают в жизни: одних крестят, другие женятся, третьих хоронят, и всё это происходит одновременно.
Со всем тем Изабелла надела траур, — та, что именуется Смертью, часто ставит рядом брачное ложе и гроб, свадебные же уборы перемешивает с траурными одеждами7.
Странники наши и проезжающие пробыли в Лукке еще несколько дней, и всё это время им оказывали гостеприимство новобрачные и благородный Джованни Баттиста Маруло.
И на сем автор этой истории оканчивает третью ее книгу.


КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
ГЛАВА ПЕРВАЯ четвертой книги
ТРАННИКИ наши долго еще потом судили-рядили, действителен или же недействителен брак Изабеллы Каструччо, коль скоро он зиждется на обмане, причем Периандр всякий раз отвечал утвердительно, и отвечал он так с легким сердцем оттого, что вся эта история ни малейшего касательства к ним не имела. Периандр был подавлен лишь совпадением крестин, свадьбы и похорон, и возмущало его невежество лекаря, так и не разгадавшего хитрость Изабеллы и не распознавшего болезнь ее дяди. Путники то принимались толковать о недавних событиях, то вспоминали невзгоды, приключившиеся с ними самими. Крориано и Руперта всячески старались допытаться, кто такие Периандр и Аурисгела, Антонио и Констанса, каковых усилий им не


Книга четвертая...
375
потребовалось, дабы узнать, кто такие француженки, ибо те, не успев познакомиться, всё о себе рассказали. Наконец, не особенно мешкая в пути, достигли они Акуапенденте1 — городка, расположенного неподалеку от Рима; при въезде же в него Периандр и Ауристела оказались немного впереди всей остальной компании, и тут, не боясь, что кто- нибудь их случайно услышит или же нарочно подслушает, Периандр обратился к Аурисгеле с такою речью:
— Тебе хорошо известно, сеньора, какие благородные побуждения и какие важные причины вынудили нас оставить отчизну и проститься с довольством. И вот уже мы дытттим воздухом Рима, и вот уже надежды, всё это время поддерживавшие нас, оживились, и вот уже внутренний голос твердит мне, что я накануне долгожданного и сладостного обладания. Вот почему я прошу тебя, сеньора: снова и снова раскинь умом, проверь свое чувство, убедись, всё ли ты верна первоначальному своему решению и останешься ли ты ему верна после того, как будет исполнен обет твой, в чем я, однако ж, не сомневаюсь, ибо царская кровь, в твоих жилах текущая, не может явиться источником ложных обещаний и двойной игры. Что же касается меня, прелестная Сихиз- мунда, то вот этот самый Периандр, которого ты сейчас видишь перед собой, не кто иной, как Персилес, которого ты видела во дворце моего отца короля, Персилес, который в чертогах отца дал тебе слово быть твоим супругом и который свое слово исполнит, даже если враждебный рок забросит нас в пустыни ливийские2.
Сомнения Периандра привели Ауристелу в недоумение, и, устремив на него пристальный взор, она заговорила с ним так:
— За всю мою жизнь, Персилес, у меня была только одна сердечная склонность, и назад тому два года я, никем не принуждаемая, по своей доброй воле тебе в ней призналась, и склонность моя так же сильна во мне и неколебима, как и в тот день, когда ты во мне ее вызвал; более того, она, если только это возможно, еще усилилась и возросла среди бесчисленных мытарств, выпавших на нашу долю. Я бесконечно тебе признательна за то, что и твои чувства остались неизменны, и, как скоро обет мой будет исполнен, я не премину осуществить то, о чем ты мечтаешь. Скажи мне, однако ж: что мы с тобой будем делать после того, как нас свяжут одни и те же узы и опутают одни и те же цепи? Мы


376
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
оторваны от родины, на чужбине мы никого не знаем, мы с тобой словно плющ, лишившийся опоры в годину бедствий. За себя я не боюсь — лишь бы ты был со мною, но случись что с тобой — вот этого я уже не перенесу. До сего дня или, вернее, почти до сего дня моя душа страдала только за себя, отныне же она будет страдать и за себя, и за тебя; впрочем, я не так выразилась: ведь наши души неразделимы, душа у нас с тобой одна.
— Послушай, сеньора, — снова заговорил Периандр, — хоть и говорят, будто каждый из нас творец своей судьбы с первого и до последнего шага, на самом деле никто в своей судьбе не волен, вот почему я не могу ответить тебе сейчас на твой вопрос: что мы будем делать после того, как счастливая звезда нас соединит? Лишь бы поскорей настал конец нашей разобщенности, скорей бы нам быть вместе, а уж там всегда найдется клочок земли, который нас прокормит, всегда найдется хижина, которая даст нам приют, всегда найдется плат, что нас укроет. Коль скоро, как ты выразилась, душа у нас с тобою одна, то с этим блаженством ничто на свете не сравнится, никакие золоченые кровли нам не нужны. Мы всегда сумеем известить мою мать-королеву о нашем местопребывании, она же всегда сумеет найти способ оказать нам помощь, а пока что нам сослужат службу твой бриллиантовый крест и жемчужные серьги, коим цены нет. Я только вот чего опасаюсь: если обнаружится, что мы обладаем такими сокровищами, то выйдет наружу весь наш обман, ибо кто поверит, что эти драгоценности — достояние женщины, в низкой доле рожденной?
В это время с Периандром и Аурисгелой поравнялись их спутники, и им поневоле пришлось прервать беседу, а между тем то была первая их беседа о делах сердечных, ибо вследствие необычайной скромности Аурисгелы Периандр до сих пор не отваживался говорить с ней по секрету, и так, из особой предосторожности пустившись на хитрость, они и слыли братом и сестрой среди всех, кому случалось с ними сталкиваться. Один лишь нечестивец Клодио благодаря своему из ряду вон выходящему хитроумию был недалек от истины3.
До Рима паломникам оставался еще один день пути4, и вот накануне вечером они остановились на постоялом дворе, где вечно происходят


Книга четвертая...
377
всякие чудеса, и одно из чудес, если только можно его так назвать, произошло и с нашими путешественниками. Когда все уже сидели за столом, стараниями хозяина и благодаря усердию слуг ломившимся от яств, из смежной комнаты вышел приятной наружности странник, держа в левой руке письменные принадлежности, а в правой — тетрадь, и, приветливо со всеми поздоровавшись, заговорил на языке кастильском:
— Одеяние паломника, которое вы на мне видите, обязывает носящего его просить милостыню, обязывает оно к тому и меня, но только я буду просить у вас особой, необычной милостыни, и вы без помощи сокровищ или же какого-либо другого щедрого подаяния меня обогатите. Я, сеньоры, человек незаурядный: одной половиной моей души владеет Марс, а другой — Меркурий и Аполлон. Несколько лет я упражнялся в военном искусстве, а еще несколько лет, уже в более зрелом возрасте, посвятил наукам5. Я отличился на войне и приобрел некоторую известность в мире ученых. Я издал несколько книг, и они имели успех не только у людей несведущих — знатоки также одобрили их. Голь, как говорится, на выдумки хитра, вот и я тоже люблю фантазировать и что-нибудь придумывать, и пришла мне недавно в голову мысль новая и даже отчасти странная, а именно — я задумал чужими руками выдать в свет книгу: трудиться над ней, повторяю, будут другие, а весь барыш — мне. Книга будет называться «Афоризмы странников»; представляет же она собой сборник почерпнутых из житейского опыта изречений, а собираю я их таким образом: если некто, с кем у меня происходит встреча в дороге или где-либо еще, покажется мне человеком неглупым и добродетельным, то я обращаюсь к нему с просьбой записать вот в эту тетрадь что-нибудь поучительное, что-нибудь этакое назидательное, и так мне посчастливилось собрать более трехсот афоризмов, и все они заслуживают внимания и достойны быть напечатанными, причем напечатаю я их не под своим именем, а под именами их авторов, ибо каждому вменяется в обязанность поставить под афоризмом свою подпись. Так вот какого рода милостыни я прошу и не променяю ее на всё золото мира.
— Прочтите нам что-нибудь из вашей тетради для образца, — сказал Периандр, — а уж там мы постараемся что-нибудь для вас придумать.


378
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— Нынче утром здесь были проездом странница и странник, — сообщил испанец. — Узнав же, что они испанцы, я обратился к ним с обычной своей просьбой, и тогда странница продиктовала мне по неграмотности следующее:
9* предпочитаю бьспГдурною окенн^чнои^- и желать исправиться, нежели Штъ хорошей^— и ^амщмлятъ недоброе.
Она велела подписать за нее так: «Странница из Талаверы». Странник также оказался неграмотным и продиктовал мне вот что:
нежели р
Подписался я за него так: «Ламанчец Бартоломе». Вот в какую форму я просил бы вас облечь афоризмы. Я нимало не сомневаюсь, что такие люди, как вы, подарят мне наилучшие афоризмы, которые составят украшение и явятся гордостью моей книги.
— Всё ясно; я первый хочу исполнить свой долг, — объявил Крориа- но и, взяв у странника перо и тетрадь, записал:
Воин, павшииТ 6m, ^доблестнее спасшегося бегством7.
асух
\утная
жена
IHerr Солее тяжкрид^^,
Под этим он поставил свою подпись: Крориано. Потом сделал запись Периандр:
Счастлив тот войн, куторщиС^нает, что, Сто время кантон сражается, на него Стирает его государь8.
И он подписался. После него сделал запись Антонио:
Слаба воинская, вщре^анная на меди стальном р^р^рм, ~долговечнее всякубГиноиС
Подписался он: «Варвар Антонио». Таким образом, все мужчины оставили записи в тетради старика; тогда старик обратился с тою же просьбой к дамам, и первой вызвалась Руперта. Она написала:
'Только красота, сочетающаяся со скромностью, имеет право нарываться красотою. Klpacora же 6èg скромности —- это не красота, а всего-навсего миловидность.


Книга четвертая...
379
И поставила свою подпись. Ее примеру последовала Ауристела и, взяв перо, написала:
(Лучшее прб^аное^евушк^ благородного происхождения — скромность, тогда как. красота и. богатство умаляются с течением времени, и. гибнут от несчастного случая.
И подписалась. После нее записала в тетради Консганса:
Вобирая себе мужа,^евушкрдолжна руководствоваться не чужим, а лишь своим собственном мнением.
И подписалась. Феликс Флора также оставила запись в тетради:
Сила послушания — великая сила, однако уступает силе влечения.
И подписалась. Затем настала очередь Беларминии, и она написала:
с>К^Н1^ине^д0лжно уподобиться горностаю: горностаи" предпочитает ботъ пойманном, лишь бо не вопачк&тъся в гря^и9.
И подписалась. Последней сделала запись прелестная Делеазир:
Все, что совершается на этом свете, gaвисит от случая, в особенности женитьба и ^амужество.
Вот какие записи сделали в тетради наши дамы и наши странники, и испанец остался ими очень доволен и всех поблагодарил; Периандр же спросил его, знает ли он наизусть какой-либо из занесенных в тетрадь афоризмов и не мог ли бы он предложить его их вниманию, а испанец на это ответил, что сейчас он им скажет один афоризм и что ему особенно понравилась стоящая под ним подпись. Афоризм гласил:
\Ничего не желайГ и то будешь самом богатом человеком на свете10.
Подпись же стояла под ним такая:


380
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
2Aetolie 'Рятос, по прощанию ^орСятц.^сапожнику чя- H&igH.JT':тарую ofàjffb, прожиё>яю1^и.и^6> НГордбшль&сб — (Мбстбчкс в Старой I<1ясплляя, бля^ ВальэЛоля^а11.
— Подпись длинна и растянута, — заметил Антонио, — зато более краткого и сжатого афоризма нельзя себе представить, честное слово! И мысль в нем выражена ясно: если человек чего-либо желает, значит, ему чего-то недостает, а если ничего не желает, значит, он ни в чем недостатка не терпит, а потому он и есть самый богатый человек на свете.
Испанец обнародовал и некоторые другие афоризмы, и они послужили отменной приправой и для беседы, и для ужина. Он подсел к нашим путешественникам и во время ужина между прочим сказал:
— Я и за две тысячи дукатов не продам эту книгу мадридским книгоиздателям. Все они норовят получить право на издание бесплатно или по дешевке, так что автору прямой убыток. Справедливость, впрочем, требует заметить, что иной раз книгоиздатель купит у автора книгу, напечатает, думает нажиться, ан, глядь, всё пропало: и труд, и деньги. Что же касается моей книги афоризмов, то тут с первых же строк видно, что это книга полезная и для издателя выгодная.
ГЛАВА ВТОРАЯ четвертой книги
СПАНСКИИ странник с полным правом мог бы озаглавить свою книгу «История странствий, составленная разными авторами», и это в точности соответствовало бы истине, ибо сочинители ее — всё люди или странствовавшие, или странствующие. Что же касается наших странников, то их позабавила подпись Диего де Ратос, сапожника, чинящего старую обувь, и заставило призадуматься изречение ламанчца Бартоломе по поводу того, что нет более


Книга четвертая...
381
тяжкой обузы, чем распушая жена; это означало, что Бартоломе уже восчувствовал тяжесть обузы, которую он взвалил себе на плечи, связавшись с девицею из Талаверы.
Путешественники продолжали толковать об этом и на другой день, уже простившись с испанцем, современным модным автором новых превосходных книг, и в тот же день они воспряли духом, завидев издали Рим, радость же духовная оказала благотворное действие и на их телесное здравие. Исполнились веселья сердца Периандра и Ауристе- лы, убедившихся, сколь близки они к заветной цели, равно как и сердца Крориано, Руперты и трех француженок, ликовавших по случаю благополучного исхода и счастливого конца их путешествия; разделяли всеобщую радость и Констанса с Антонио. Солнце находилось в зените и потому, хотя оно и было дальше от Земли, чем в какое-либо другое время дня, сильно жгло и палило1. Справа виднелась роща и манила путников укрыться под ее сенью, и у путников возникла мысль не только побыть в лесу, пока не спадет полдневный жар, но даже тут и переночевать, а в Рим прийти на другой день.
Так они и поступили и по мере продвижения вглубь леса, восхищаясь его красотою, восхищаясь родниками, бившими из земли, ручьями, прятавшимися в траве, всё более укреплялись в этом своем решении. И так далеко они зашли, что когда наконец обернулись, то убедились, что с большой дороги никто бы их теперь не разглядел. Долго выбирали они место, где бы расположиться на отдых, — слишком велик был выбор: везде было одинаково красиво и одинаково безопасно, — и вдруг Аурисгела случайно подняла глаза и увидела, что на ветке зеленой ивы висит портрет: на дощечке в четвертушку листа величиною было изображено лицо прекрасной женщины. Когда же Аурисгела всмотрелась в его черты, то ей стало ясно, что это ее портрет, и в замешательстве и изумлении она показала на него Периандру. Между тем Крориано заметил на траве следы крови и показал на свои перепачканные в еще теплой крови нош. Портрет, который, кстати сказать, Периандр поспешил снять с дерева, а также кровь, на которую указал Крориано, привели всех в смущение, и все загорелись желанием узнать, кто же владелец портрета и чья тут пролилась кровь. Аурисгела не могла себе пред¬


382
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ставить, кто, где и когда ухитрился написать ее портрет, а у Периандра вылетело из головы, что говорил ему слуга герцога Немурского: художник-де, писавший портреты трех француженок, сумеет написать портрет и Аурисгелы, даром что он почти ее не видел; если б Периандр вспомнил этот разговор, им всем не пришлось бы теряться в догадках.
Следы крови привели Крориано и Антонио к купе мощных дерев; под одним из них сидел на земле видный из себя и залитый кровью странник и обеими руками держался за сердце. Увидевши это, Антонио и Крориано пришли в ужас, особливо Крориано, ибо, бросившись к раненому, подняв его окровавленную и свесившуюся на грудь голову и отерев ему лицо, он тотчас же убедился, что перед ним, вне всякого сомнения, герцог Немурский, и удостовериться в этом не помешало Крориано даже то обстоятельство, что герцог был не в обычном своем одеянии, — так хорошо Крориано знал своего друга.
Раненый герцог или по меньшей мере тот, кто казался герцогом2, не открывая залитых кровью глаз, невнятно заговорил:
— О ты, что позавидовал моему благополучию! Зачем ты не поднял повыше руку и не поразил меня прямо в сердце? Ты бы там обнаружил еще более живой и еще более похожий портрет, нежели тот, который ты сорвал с моей груди и повесил на дерево, дабы он не служил мне щитом и талисманом в нашем с тобой поединке.
Не успел он произнести эти слова, как подоспела Консганса; сердце у нее было нежное и отзывчивое, а потому она, не вслушиваясь в жалостные слова герцога, нимало не медля осмотрела его рану и постаралась остановить кровотечение.
Подобного рода происшествие ожидало и Периандра с Аурисгелой: кровавые следы вели дальше, и, пойдя по этим следам, они обнаружили в зарослях высокого зеленого тростника еще одного странника — этот также был весь в крови, только на лице у него не было ни единого пятнышка и он ничем его не прикрывал; следственно, Периандру и Аурисгеле не пришлось отмывать ему лицо и не нужно им было пристально в него вглядываться, чтобы узнать в нем принца Арнальда, который, по всем признакам, был жив, но потерял сознание. Когда же он очнулся, то первым делом попытался встать и сказал:


Книга четвертая...
383
— Ты не унесешь с собой портрета, злодей! Портрет принадлежит мне, это моя святыня! Ты у меня его похитил, я же тебя ничем не оскорбил, и ты еще хочешь отнять у меня жизнь!
Нечаянная встреча с Арнальдом бросила Ауристелу в дрожь, но, хотя прямой ее долг был бы оказать ему помощь, она не осмелилась подойти к нему, оттого что боялась Периандра, Периандра же чувство благодарности купно с чувством сострадания заставило приблизиться к Арнальду; он взял принца за руки и сказал ему вполголоса, дабы не сделать всеобщим достоянием того, что принц, быть может, хотел утаить:
— Придите в себя, сеньор Арнальд, и вы тотчас же удостоверитесь, что вас окружают лучшие ваши друзья. Не отчаивайтесь — Бог не без милости. Повторяю: откройте глаза — и вы увидите вашего друга Периандра и навеки вам благодарную Ауристелу, всегда готовых к услугам. Поведайте нам свою беду, расскажите нам обо всём, что с вами случилось, я же ручаюсь вам и за себя, и за Ауристелу, что мы, в меру наших сил и уменья, всё рады сделать для вас. Скажите нам, ранены ли вы, и если да, то кто ранил вас и куда именно, — тогда мы тотчас примемся лечить вас.
При этих словах Арнальд открыл глаза и, узнав обоих, с великим трудом стал перед Ауристелой на колени, но обнял он колени не ее, а Периандра, ибо даже и в таком состоянии думал о том, как бы не оскорбить ее целомудрие, а затем, вперив в нее взор, молвил:
— Ты не можешь не быть подлинной Ауристелой, ты не можешь быть только ее изображением, ибо ни один дух не волен и не смеет скрываться за столь дивным обличьем. Ты, без сомнения, — Ауристела, а я, также вне всякого сомнения, — Арнальд, всегда готовый к твоим услугам. Я всюду искал тебя: ведь ты мое пристанище, и если я к нему не причалю, то душа моя будет вечно обуреваема скорбью.
Между тем Крориано и всем прочим стало известно, что обнаружен еще один путешественник и что он тоже, видимо, ранен. Услышавши это, Констанса, которой удалось остановить кровь герцогу, поспешила на помощь к другому раненому. Как же скоро она узнала Арнальг да, то это привело ее в смятение и ошеломило, но, поняв душевное его


384
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
состояние и боясь каким-нибудь неосторожным словом выдать его, она, не пускаясь ни в какие разговоры, попросила его только показать рану, Арнальд же молча показал правой рукою на левую. Консганса засучила ему рукав, — оказалось, что всё плечо у него рассечено. Консганса сумела остановить кровь, после чего она обратилась к Периандру и сказала, что другой раненый — герцог Немурский и что, по ее разумению, их обоих надлежит доставить в ближайшее село: они-де потеряли много крови и им необходимо полечиться.
Едва услышав имя герцога, Арнальд содрогнулся, по горячим его жилам, в которых почти не было крови, заструилась хладная ревность, и он заговорил, словно в бреду:
— Король выше герцога, однако ж ни тот, ни другой и ни один из самодержцев на свете не стоит Аурисгелы.
К этому он прибавил:
— Не уносите меня туда же, куда вы намерены унести герцога, — присутствие обидчика не способствует скорейшему выздоровлению обиженного.
Арнальд путешествовал вместе с двумя своими слугами, герцога также сопровождали двое слуг, но, исполняя распоряжение господ, слуги оставили их одних в лесу и отправились в ближайшее село, дабы приискать для них помещение, однако ж слуги обоих господ не были между собою знакомы и искали помещение порознь.
— И еще, — продолжал Арнальд, — поглядите, не висит ли на дереве, где-то тут, совсем близко, портрет Аурисгелы, — из-за него у нас с герцогом и завязался поединок. Снимите и дайте его мне, — я за него кровь проливал, он мой по праву.
О 	том же молил Руперту, Крориано и других герцог Немурский, однако Периандр, желая примирить обе стороны, сказал, что портрет пока будет у него на хранении и что при более благоприятных обстоятельствах он возвратит его законному владельцу.
— Какие же могут быть сомнения, что портрет мой? — воскликнул Арнальд. — Господь знает, что в то самое мгновенье, когда я увидел оригинал, он запечатлелся у меня в душе. Но пусть портрет будет у тебя, брат мой Периандр: ты преградишь к нему доступ ревности, злобе


Книга четвертая...
385
и заносчивости тех, кто на него посягает. Только унесите меня поскорее отсюда — мне дурно.
Путники кое-как подняли с земли обоих раненых, у коих раны были не столь уже глубоки, — слабели они не от этого, а от потери крови, — и доставили их в селение, где слуги уже подыскали для них по возможности самое лучшее жилище; герцог же Немурский до времени оставался в неведении, что его соперник — принц Арнальд.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ четвертой книги
О 	СМЕШАННЫМ чувством зависти и досады удостоверились француженки в том, что портрет Ауристелы герцогу неизмеримо дороже их портретов: тот самый слуга, которому, как известно, герцог в свое время поручил заказать их портреты, сообщил им, что герцог всюду носит их с собой вместе с другими своими драгоценностями, но что портрет Ауристелы он просто обожает.
Речи слуги поселили разочарование в сердцах француженок; они были оскорблены в своих лучших чувствах, и то сказать: нет на свете такой красавицы, которая обрадовалась бы, узнав, что другая красавица ей не уступает или хотя бы что она может идти с ней в сравнение, — напротив, это была бы для нее смертельная обида. Видно, правду говорят люди, что всякое сравнение унизительно; если же сравнивают женщин, какая из них красивее, то такое сравнение унизительно в высшей степени, и уж тут ни дружба, ни родственные чувства, ни высокое положение, ни знатность ничего не могут поделать с проклятою завистью, а ведь иначе и не назовешь то внутреннее движение, которое вызвало у красавиц француженок известие, что их с кем-то сравнивают.


386
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Еще они узнали от слуги, что герцог, его господин, влюбившись в портрет странствующей Ауристелы, оставил Париж и отправился искать ее, нынче же утром с ним произошло следующее:
— Он сел под деревом, держа в руках портрет, и заговорил с неодушевленным этим предметом так, как если бы перед ним был живой оригинал, но тут к нему подкрался сзади другой путешественник и подслушал его разговор с портретом, а я и мой товарищ находились на ту пору в некотором отдалении и не могли ему воспрепятствовать. Наконец мы его заметили и дали знать герцогу, что его подслушивают. Герцог обернулся и увидел путешественника, а тот, ни слова не говоря, выхватил у него портрет, и так это было для герцога неожиданно, что он не сумел удержать его. Вот что он, сколько я помню, сказал другому путешественнику:
«Похититель священных предметов! Не оскверняй святыню святотатственными руками своими! Отдай мне изображение красы небесной: ведь ты же его недостоин, и ведь оно мое!»
«Нет, достоин, — возразил другой путешественник. — За неимением же свидетелей, которые могли бы это подтвердить, я вынужден прибегнуть к острию моей шпаги, а шпага моя вот туг, внутри этого посоха. Я владею по праву дивным этим портретом, — в странах чужедальних я не жалел для оригинала своих сокровищ, я полюбил его всей душой и служил ему усердно, не щадя своих сил».
Тогда герцог обратился к нам и тоном, не допускающим возражений, велел оставить их одних и идти туда, где мы сейчас находимся, и даже не оглядываться, и здесь его ожидать. Такое же распоряжение отдал другой путешественник тем двоим, которые его сопровождали, — должно полагать, его слугам. Всё же я не утерпел и ослушался приказа: любопытство подстрекнуло меня оглянуться, и я увидел, что другой путешественник вешает портрет на дерево, — впрочем, я скорее обо всём догадывался, нежели явственно видел; затем он вынул из посоха шпагу, во всяком случае какое-то похожее на пшату оружие, и бросился на моего господина, а господин мой отразил удар тоже шпагой, которую, сколько мне было известно, он носил внутри посоха. Другие слуги хотели было их разнять, я же держался противополож¬


Книга четвертая...
387
ного мнения; я сказал, что коль скоро они дерутся на равных условиях, коль скоро их только двое и у нас нет оснований бояться и опасаться, как бы кто не помог кому-либо из них со стороны, то нам надлежит не вмешиваться и идти своей дорогой: если мы, дескать, в точности исполним приказание, то с нас за это не взыщут, а вот если вернемся, то, пожалуй что, и взыщут. Как бы то ни было, то ли благоразумие, то ли трусость связала нас по рукам и ногам, то ли блеск стали, тогда еще не окровавленной, ослепил нас, но только мы больше уже назад, на место стычки, не оглядывались, а смотрели вперед, по направлению к месту, в котором мы с вами сейчас находимся. Мы прибыли сюда, тотчас же нашли жилье для хозяев, а затем, взволнованно обсуждая происходящее, поспешили в лес узнать, какая участь постигла наших господ. Нашли мы их в таком же точно состоянии, в каком нашли их и вы, и, если бы вы вовремя не подоспели, мы бы им уже ничем не помогли.
Вот что рассказал слуга, вот что услышали француженки, и так это их опечалило, словно они уже были возлюбленные герцога, и в тот же миг рухнули все их мечты и планы выйти замуж за герцога, ибо ничто столь убийственно и пагубно не действует на любовь, как пренебрежение, выказанное при самом ее зарождении. Пренебрежение, которое встречает любовь в самом начале, обладает таким же точно свойством, как и голод: голод и сон способны сломить любую твердую волю, равно как и пренебрежение убивает желания самые пылкие. Впрочем, всё это только на первых порах; когда же любовь захватила всю душу и безраздельно ею завладела, пренебрежение и разочарование только пришпоривают страсть, и она мчится стремглав к заветной мете.
В конце концов и герцог, и принц Арнальд оправились от ран и спустя неделю могли уже добраться до Рима, откуда к ним, пока они нуждались в лечении, привозили врачей. К этому времени герцог был уже осведомлен, что его соперник — наследный принц Дании; узнал он и о его намерении жениться на Аурисгеле. Известие это лишь укрепило герцога в той мысли, которая преследовала и его, и Арнальда. Он рассудил, что девушка, которой воздают царские почести, тем более достойна титула герцогини. Однако ж ко всем его размышлениям, ко


388
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
всем его рассуждениям и догадкам примешивалась ревность, которая отравляла ему существование и нарушала его покой.
Наконец настал день, когда им всем надлежало снова тронуться в путь. Герцог и Арнальд въехали в Рим порознь, никого о своем прибытии не предуведомив, меж тем как все остальные путешественники поднялись на высокий холм, откуда Рим отлично был виден1, и, как перед святыней, преклонили колена, и вдруг возле них послышался голос присоединившегося к ним неведомого странника, — со слезами на глазах он произнес:
— О сердце мира, град благословенный,
Несокрушимый, мощный, вечный Рим!
Склоняюсь я, смиренный пилигрим,
Пред красотой твоею несравненной.
/Трославлен ею ты во всей вселенной Не меньше, чем величием былым,
И всех, кто б ни пришел к стенам твоим,
Она восторгом полнит неизменно.
Святыней стали для племен земных Твои холмы, которые рекой Кровь мучеников некогда багрила.
И мнится: каждый из камней твоих Обтесан той же дивною рукой,
Чья мощь Эдем нетленный сотворила.
Прочитав этот сонет, странник обратился ко всем остальным и сказал:
— Назад тому несколько лет один испанский стихотворец, самому себе лютый враг, позор для своей отчизны, придя в сей священный град, сочинил и сложил сонет в посрамление славному этому граду и именитым его обитателям2, и за преступление, которое совершил его язык, когда-нибудь расплатится его шея. Я же не поэт, я простой хрис¬


Книга четвертая...
389
тианин, но всё же я почел своим долгом, как бы в искупление его вины перед Римом, сочинить тот сонет, который вы только что слышали.
Периандр попросил его прочитать еще раз; странник согласился; все его расхвалили, а затем, спустившись по склону холма, миновали Луга Маргариты3 и, многократно облобызав врата у входа в священный город, вошли в него через Порта дель Пополо4. Однако до того, как они вошли в город, к одному из слуг Крориано приблизились два еврея5 и спросили, есть ли где остановиться всей их компании, готово ли для нее помещение; если же нет, то они-де предоставят им такое, каким не погнушались бы и государи.
— Да будет вам известно, синьоры, что мы евреи, — сказали они. — Меня зовут Завулон, а моего товарища — Авия6. Мы занимаемся тем, что обставляем дома сообразно и соответственно званию тех, кто собирается в них поселиться, — одним словом, чем выше цена, которую будущие посетители согласны нам дать, тем красивее убранство.
Слуга же им на это сказал:
— Мой товарищ еще вчера прибыл в Рим, чтобы приискать помещение, соответствующее званию моего господина и его спутников.
— Бьюсь об заклад, — заметил Авия, — чдэ это тот самый француз, который вчера сговорился с нашим товарищем Манассией7 и снял у него не дом, а царский дворец.
— Ну, так проводите нас туда, — сказал слуга Крориано. — Мой товарищ, уж верно, ждет нас и всё нам покажет. Если же дом, который он подыскал, нам не подойдет, мы воспользуемся услугами синьора Завулона.
Они двинулись дальше, и у ворот евреи увидели своего товарища Манассию и слугу Крориано, — из этого они заключили, что слуга Крориано снял у Манассии именно тот богато обставленный дом рядом с Аркой Португальца8, который они так расхвалили. Радостные и довольные, они повели туда наших путников.
Стоило француженкам войти в город, все взоры устремились на них, а как это был день отпущения грехов9, то вся улица Санта Мария дель Пополо10 была запружена народом. Однако восхищение, коего постепенно исполнялись сердца тех, кто любовался француженками,


390
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
мгновенно сменилось восторгом, который вызван был появлением несравненной Ауристелы и очаровательной Констансы, шедшей с нею рядом, подобно как по небу движутся параллельно две яркие звезды. Обе они были так прекрасны, что один из римлян, должно думать — поэт, воскликнул:
— Даю голову на отсечение, что это богиня Венера, как в давно прошедшие времена, посетила наш город, дабы поклониться праху возлюбленного своего сына Энея11. Напрасно, по чести, напрасно градоначальник не приказал одушевленному этому изваянию прикрыть свой лик. Или он хочет, чтобы люди здравомыслящие любовались ею, чтобы чувствительные тут же погибли, а чтобы глупцы сотворили себе из нее кумир?
Так, осыпаемые похвалами, преувеличенными, а потому излишними, шли наши милые странники и наконец приблизились к Манассиеву дому, способному и принять могущественного государя, и вместить немалочисленное воинство.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ четвертой книги
ЕСТЬ о прибытии в город французских дам, а также группы паломников, держащихся с подчеркнутым достоинством, в тот же день облетела Рим. Особое внимание обратила на себя бесподобная красота Ауристелы, и все ее славили — хоть и не так, как она того заслуживала, но в ту меру, в какую это было доступно лучшим умам города. В одно мгновение дом, где остановились путники, окружила толпа — римлян влекло сюда любопытство и желание посмотреть на это собрание красот, о котором все только и говорили. Желание это было столь сильно, что люди выражали его гром-


Книга четвертая...
391
ними криками и просили путешественниц и странниц выглянуть хотя бы в окно, но тем хотелось отдохнуть с дороги. Особенно настойчиво требовали Аурисгелу, и всё же ни одна из женщин так и не показалась толпе.
Вместе с другими паломниками, в таких же, как и они, одеждах вступили в город Арнальд и герцог, и стоило им заметить друг друга, как у них задрожали колени и сильно забились сердца.
Периандр увидел их из окна, указал на них Крориано, и оба выбежали на улицу, дабы предотвратить несчастье, коим могла окончиться встреча двух ревнивых соперников. Периандр заговорил с Арнальдом, Крориано — с герцогом, и Арнальд сказал Периандру следующее:
— К несноснейшим тяготам, которые мне приходится терпеть из-за Ауристелы, я причисляю мучительную мысль, что француз, о коем я слыхал, будто это герцог Немурский, является как бы владельцем портрета Ауристелы; правда, портрет находится у тебя, однако ж мне представляется, что герцог этим обстоятельством доволен единственно потому, что портрет не у меня. Послушай, друг Периандр: тот недуг, который влюбленные называют ревностью, правильнее было бы назвать бешенством отчаяния, и к нему еще примешиваются ненависть и зависть, и вот когда эти чувства овладевают любящею душой, то тут уже голос рассудка немеет, тут уже все средства бессильны. Как бы ни были незначительны поводы для ревности, последствия ее ужасны: в лучшем случае ревность отнимает у человека разум, в наилучшем же случае — жизнь, ибо ревнивый влюбленный предпочтет лучше умереть от отчаяния, нежели жить ревнуя. Тому, кто любит воистину, ревновать свою любимую не подобает, но хотя бы он и достигнул нравственного совершенства и поборол ревность к любимому существу, всё же ревность гнездится у него в душе — он начинает испытывать ревность к своему собственному счастью, а ведь за свое счастье никогда нельзя быть спокойным: владелец сокровищ и драгоценностей, которому они и правда дороги, вечно за них дрожит, вечно боится их потерять, и вот эту страсть вырвать из любящего сердца невозможно, она к нему приросла. Итак, я советую тебе, друг Периандр, — если только человек, который самому себе ничего не может посоветовать, имеет право сове¬


392
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
товать другим, — прими в соображение, что я король, что я горячо люблю Аурисгелу, и ты на множестве примеров мог удостовериться и познать, что слово у меня никогда не расходится с делом, а я тебе уже объявил, что мне не нужно иного приданого за твоею сестрой — несравненною Аурисгелой, кроме того драгоценного приданого, которое у нее есть, а именно добродетели и красоты, и что я не стану наводить справки о ее родословной; мне и без того ясно, что природа не откажет в благах Фортуны тому, кого она сама одарила столь щедро. Никогда или, вернее, только в редких случаях высокие добродетели избирают своим обиталищем предметы низкие, равно как красота телесная есть знак красоты душевной. Дабы долго не распространяться, я повторю сейчас то, что ты уже слышал от меня не раз: я обожаю Аурисгелу, и мне нет дела до того, явилась она к нам из края надзвездного или же из недр земли. Мы находимся в Риме, то есть там, где мне ею обещано осуществление моих надежд, и я рассчитываю, брат мой, на твое содействие, а я за то сделаю тебя своим соправителем, — не дай мне умереть от руки герцога, внуши той, кого я боготворю, доброе чувство ко мне.
На все эти речи, предложения и обещания Периандр ответил так:
— Когда бы моя сестра была повинна в том, чем досадил тебе герцог, я бы, может статься, и не наказал ее, но, во всяком случае, пожурил, а это уже было бы для нее тяжким наказанием, однако мне хорошо известно, что она не виновата, — чем же я могу тебе тут помочь? Что касается обещанного тебе осуществления твоих чаяний по приезде в Рим, то я не имею понятия, какие именно надежды я тебе подал, — что же я могу тебе ответить? Что же касается тех предложений, которые ты мне делал прежде и делаешь теперь, то я тебе за них признателен в той мере, в какой должен быть признателен такому человеку, как ты, такой человек, как я. Скажу тебе без ложной скромности, доблестный Арнальд: может статься, убогая пелерина странника — это облако, а ведь самое маленькое облачко способно закрыть от нас солнце. Ну, а теперь успокойся: ведь мы только вчера прибыли в Рим, неужели же чьи-либо козни, происки и подвохи успели за это время свести на нет наши усилия достигнуть желанного, счастливого конца путешествия? Избегай по возможности встреч с герцогом, ибо любовника отвергнуто¬


Книга четвертая...
393
го, влюбленного безнадежно чувство досады толкает на новые домогательства, хотя бы и в ущерб любимому существу.
Давши слово так именно и поступить, Арнальд предложил Периан- дру денег и драгоценностей, дабы ни он, ни француженки не стеснялись в расходах и жили на широкую ногу.
Другого рода разговор произошел у Крориано с герцогом: герцог прямо объявил, что если Арнальд не отступится от портрета Аурисге- лы, то он, герцог, его отберет. Он попросил Крориано быть посредником между ним и Ауристелой и уговорить ее выйти за него замуж, внушив ей, что по своему положению он, герцог, не ниже Арнальда и что род его — один из славнейших во всей Европе. Коротко говоря, герцог показал себя в этой беседе заносчивым ревнивцем, как и подобает пылкому влюбленному. Крориано дал слово переговорить с Ауристелой и потом сообщить ему, каков будет ее ответ на лестное для нее предложение герцога стать его женой.
ГЛАВА ПЯТАЯ четвертой книги
А ЭТОМ два ревнивых и влюбленных соперника, коих надежды были решительно ни на чем не основаны, распрощались — один с Периандром, другой с Крориано, пообещав, что впредь они будут умерять свои порывы и таить чувство обиды, по крайней мере, до тех пор, пока сама Ауристела им не откроется; каждый при этом надеялся, что Ауристела изберет именно его, ибо, казалось им, королевство или же богатейшее герцогство способны поколебать любое твердое решение и кого угодно заставить изменить первоначальному намерению: ведь честолюбие, стремление возвыситься — это в натуре человека и особенно это свойственно женщинам.


394
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Ауристела ничего об этом не подозревала: все ее помыслы были теперь направлены на постижение душеспасительных истин. Она возросла в краях и землях дальних — там, где правая вера католическая не исповедуется во всей ее чистоте;1 Ауристела же испытывала потребность утвердиться в правой вере и того ради посетить римские храмы, где богослужение совершается строго по уставу.
К Периандру, как скоро он простился с Арнальдом, приблизился некий испанец и сказал:
— Если не ошибаюсь, ваша милость — испанец, а у меня для вас есть письмо.
Сказавши это, он вручил Периандру запечатанное письмо; на конверте было написано:
Т/1менитому сеньору c4WT09iV(0 2)8 тЛсКЬЭхСтьО'Р,
Р-
Периандр спросил незнакомца, как к нему попало это письмо. Незнакомец ответил, что письмо от испанца, сидящего в тюрьме, в так называемой Тор ди Нона2, и вместе со своею красавицею подружкой, по прозвищу Талаверка, приговоренного за убийство не более не менее, как к повешению. Периандр сразу понял, о ком идет речь, приблизительно догадался, что эта пара могла натворить, и сказал:
— Письмо не мне, а вон тому страннику, который идет сюда.
И точно: в эту самую минуту к ним подошел Антонио; Периандр отдал ему письмо, Антонио же, отойдя с Периандром в сторону, распечатал его и прочитал следующее:
по проуванию гЗарва
КУго плохо начал, тот плохо и. кричат, если, у тебя одна нога удоро- вая, адругая хромая, то все равно будешь хромать,^дурное oliïge- ство^добру не научит ПГак^и Я- связался, на свою ¿еду, с 'Талавер- кои^а теперь вот ми оба приговорени к, повешению, и приговор тот окончательной^Солдат, с котором она покинула Испанию, рауос- кал ее удесь, в 'Риме, и уастал нас вдвоем-, это его вубесило, и он поднял на нее руку-j я же шутить не люблю и ничего никому не


Книга четвертая...
395
спускай)- я вступился уа мою подруткку и уходил ее обидчика насмерть- К^огда ткб мн с неиГпопнтались унести нош, нас нагнал е^еудин путешественник,и принялся снимать мерку с моеиспинн так&м тке точно манером, как&м А только что снимал мерку с солдата. Vi тут оказалось, что у моеитупруш есть мутк, поляку по роткдению, что она вншла уа негоуамуткеумув ПГалавере и что это он меня избивает. Vi вот, боясь, что поляк^ начав с меня, примется потом уа нее, ибо она его обесчестила, 'Талаверка, недолгхГду- мая, выхватила один иудвух ноткеи7" которне она всюду носила с собоОГв ноткнах, и, не говоря худого слова, три paya подряд ударила его в спину, после какова ударов врач ему утке оказался не нуткен. Vi так^ее миленок, которого я пристукнув палкой^и супруг, которого она сама уаколола нотком, в мгновение ока про- лоткили еидорогу к^смерти. '¡Нас обоих поймали тут тке, на месте преступления, и препроводили в тюрьму, где ми с неии очутились отнюдь не по нашеидобро^Гволе- 'Нам учинилид опрос. сМн во всём сознались — уапираться било бесполезно — и только благодаря этому набежали пнтки, которая удесь наунвается ЬопЫга. С судом никакоьГпроволочкн не било, хотя, приунаюсь, ми ничего не имели би против, если би нас ен^подерткали втюрьмедо суда. К^ак^бн то ни било, суд состоялся, и нас приговорили к^ихгнанию, но не просто К,иугнанию, a к,иугнанию иу этои^ткиуни. Одним словом, сеньор, нас приговорили к, повешению, и 'Талаверка пришла от сего в совершенное отчаяние надень и ночь крушится; она целует /вашей" Милости руки, а тактке моеиГгоспотке К1онстансе, а также сеньору <Шериандру, а тактке сеньоре сЛуристеле и просит передать, что она ткаткдет очутиться на воле хотя бидля того, чтобн помиловать вашим милостям руки у вас вдоме. она просит передать, что
если только несравненная с^уристела сткалится над нами и соблаговолит вхятъ на себя хлопотн о нашем освобождении, то большого труда этодоЛЯ нее не составит, ибо' чего недобьется такая писаная красавица^как^она, хотя би она молила самое непреклонность? Vf е\иу^ она просит если, мол, вам не удастсэГдобиться помилования, то по крайности постараьсгесГдобитъся, чтобн нам переменили


396
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
(Место ки^ни и казнили не в "Риме, pi в 14спинии-^дело состоит Sor в чем- 'Тиливерке стило известно, что удесь водят ни киунь беу при- личехтвуюу^е^случию торжественности — приговоренное kl повешению идут пешком, ник^то иы. почти что не видит, и некому ПОМОЛИТЬСЯ уИ ynoK$uPU¿x'l)yuJH, особливо если это испину^т'Т^К.бот они во ¿хотели, если только это возможно, умереть ни родине, в присутствии (hXnyKH¿x, — в родном крию всегди, мол, ниШется какои^ нибудь родственники иу человеколюбияуикроетеиглиуи. 9* с нею соглисен: во-первых, потому что меня веши убеждиют риуумные ^доводы, я во-втором, потому что мне опостылели эти тюрьми, и я почел бы себя счистливцем, если б^меня повесили уивтри, — по крииности, меня перестили бо есть клопы- 'Ъовожудо Вишего сведения, госудирь моиГ что удешние судьи ничем не гхутке ниших, ис пинским: и те идругие отличиютсяучтивостью, любят воудивить и получить по сприведливости, в теи же случиягх, кргди no¿хлопотитъ некому, они не склонно прислушивитъся к^голосу милосердия; тик^ вот, если чувство милосердия вим сродно, и оно не может быть не сродно тикокМ^добродетельном людям, кехк^во, то вим не предсти- вится более под ¿ходящего случия проявить его, чем по отношению kl ним : ведь мы ни чуж£ине, сидим в тюрьме, нис пожириют клопы и прочие мерукае нисекомыс, и нисекомые ¿хоть и миленькие, Гди уито их много, идосиждиют они побольше крупных- <л\ симое глив- ное — нис обириютдо нитка и тянут с нис последнее гходитии, поверенные и писцы^откоигх^ди иубивит нис всеблигии^Господь.
с^МиНЬ-
Ожидием от вис блигоприятного ответи с тикам же нетерпением, с кикам молодые иистэти, сидя в гнезде, ожидиют, когди Мить прилетит kl ним с кормом-
Под этим стояла подпись:
\Несчистныи'
лиминче]
ЯэПрТОЛОсМб


Книга четвертая...
397
Письмо Бартоломе вызвало у Периандра и Антонио живейшее любопытство и вместе с тем весьма огорчило их; попросив того, кто доставил им письмо, передать узнику, чтобы он не отчаивался и не терял надежды, ибо Ауристела и другие сделают для него всё, чего можно достигнуть с помощью даров и посулов, они тут же начали совещаться о том, что предпринять для смягчения участи Бартоломе. Первый шаг вызвался сделать Крориано, а именно поговорить с французским послом — своим родственником и другом3, чтобы тот добился отсрочки казни, а за это время просьбы и хлопоты возымеют, мол, желаемое действие. У Антонио явилась мысль написать Бартоломе — ему хотелось получить от него ответ, столь же забавный, как и его первое письмо, но, когда об этом узнали Ауристела и Констанса, они ему отсоветовали: не следует-де огорчать человека и без того огорченного; Бартоломе может не понять шутки и еще больше огорчится. Они решились поручить и вверить трудное это дело стараниям Крориано и Руперты, которая, кстати сказать, очень просила своего мужа в него вмешаться, и спустя шесть дней Бартоломе и Талаверка были уже на воле: покровительство и подношения — это такие силы, которые прошибают стены и устраняют любые трудности.
Тем временем Ауристела старалась приобрести познания, каких, по ее разумению, ей не хватало для того, чтобы стать настоящей католичкой, и постигнуть то, о чем в ее родной стране говорилось туманно. Она обратилась с соответствующей просьбой к исповедникам-дознавате- лям4, принесла им полное, искреннее и чистосердечное покаяние и получила вразумительные и исчерпывающие ответы по поводу всего, что ей до сего времени было неясно; исповедники в доступной форме преподнесли ей основные и наиболее важные догматы нашей веры5. Начали с зависти и гордости Люцифера, с того, как он вместе с третьей частью звезд низринулся в преисподнюю, вследствие чего на небе образовались пустые, никем не занятые места, оставшиеся после падших ангелов, наказанных за свое безрассудство. Далее Ауристеле рассказали, что Господь нашел чем заполнить эти пустоты — он сотворил человека и вложил в него душу, способную принять в себя благодать, утраченную падшими ангелами. Побеседовали с ней о сотворении человека,


398
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
о 	сотворении мира, о священной и благодетельной тайне воплощения и, приведя основания, на самом разуме основанные, коснулись глубочайшей тайны Пресвятой Троицы. Аурисгеле объяснили, что второе лицо Пресвятой Троицы, Бог Сын, вочеловечился для того, чтобы искупить грех человека и как человек и как Бог — только это двуипосгасное сочетание и могло искупить бесконечные грехи мира, которые Бог до бесконечности и искупает, человек же, существо конечное, искупить их не в состоянии, равно как и Бог в одной ипостаси не мог бы за них пострадать, но когда две ипостаси объединились, то возникла суть бесконечная, и так совершилось искупление. Показали ей изображение смерти Христа и всех Его страстей, претерпенных Им в жизни, от ясель до креста. Прославили великую силу таинств и указали на вторую ступень нашего спасения, то есть на покаяние, без которого в рай не попадешь, ибо дорогу к нему нам преграждают грехи. Показали ей также Иисуса Христа, Бога живого, изображенного, в прямом соответствии с полнотою Его небесного бытия, полно и живо, сидящего одесную Отца и незримо присутствующего на земле, и это священное Его присутствие непрестанно и нераздельно, ибо одно из важнейших свойств Божества — впрочем, все они одинаково важны, — заключается в том, что Бог вездесущ — вездесущ вследствие Своего всемогущества, вездесущ по Своей сути и образу. Говорили с Ауристелой и о неизбежности второго пришествия, о том, что Господь грядет на облаках небесных судить землю, о незыблемости и непобедимости Его Церкви, которую не одолеют врата, иначе говоря — силы адовы. Шла речь и о том, какою властью облечен святейший владыка, наместник Бога на земле и ключарь Неба. Словом, исповедники преподали Аурисгеле всё, что они почли необходимостью ей преподать и что было необходимо постичь ей и Периандру6. От этих бесед дух Аурисгелы и Периандра возрадовался и вне себя от радости воспарил к небу, ибо к небу, и только к небу, возносили они теперь свои помыслы.


Книга четвертая...
399
ГЛАВА ШЕСТАЯ четвертой книги
Е П E Р Ь уже Ауристела и Периандр смотрели на всё иными глазами, во всяком случае, иными глазами смотрел Периандр на Ауристелу; он рассуждал так: раз что Ауристела исполнила обет, который влек ее в Рим, то ей уже ничто не мешает и не препятствует выйти за него замуж. Однако если Ауристела, будучи еще наполовину язычницей, любила добродетель, ныне, будучи наставлена в вере правой, она ее обожала; она была далека от мысли, что, вступая в брак, она тем самым нарушает ее законы, но она не хотела проявить уступчивость, прежде чем ее к тому не принудят домогательства и мольбы. Она ожидала, что само Небо просветит ее и укажет, как ей надлежит поступить после свадьбы, ибо возвращаться на родину она не хотела: это представлялось ей шагом безрассудным и легкомысленным, оттого что брат Периандра, полагавший, что Ауристела самой судьбой предназначена ему в жены, увидев крушение своих надежд, непременно отомстит и ей и Периандру. От этих дум, от этих опасений Ауристела пребывала в задумчивости и нерешимости.
Француженки посещали храмы, ходили по святым местам1, и это их хождение было обставлено особою пышностью и великолепием, ибо Крориано, как уже было сказано, доводился родственником французскому послу, и благодаря этому они не терпели недостатка ни в чем, что могло поддержать их достоинство; они всюду брали с собой Ауристелу и Констансу, и всякий раз, когда они выходили из дому, вслед за ними устремлялось едва ли не пол-Рима. И вот однажды ехали они по улице Банков2 и вдруг увидели на стене портрет женщины во весь рост: на голове у нее красовалась полукорона, а под ногами был нарисован земной шар; и как скоро путешественники приблизились к портрету, то сей же час догадались, что это Ауристела: сходство бросалось в глаза, никаких сомнений тут быть не могло. Ауристела в недоумении спросила, чей это портрет и не продается ли он. Владелец портрета, — как потом выяснилось, это был известный художник, — ответил, что порт¬


400
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
рет продается, но что он не знает в точности, чей это портрет, что это копия, которую его приятель, тоже художник, снял во Франции, и со слов этого приятеля ему, дескать, известно, что это некая чужестранка, совершающая паломничество в Рим.
— А что означает корона у нее на голове, шар под ногами, и почему не корона, а полукорона? — осведомилась Аурисгела.
— А это фантазия или, если хотите, причуда художника, — отвечал владелец портрета. — Вероятно, он хотел этим показать, что чужестранка достойна носить венец красоты и владеть целым светом, а я бы от себя добавил, что вы, синьора, и есть оригинал этого портрета, что вы заслуживаете целой короны и достойны владеть не нарисованным земным шаром, а самым настоящим и доподлинным.
— Что стоит портрет? — спросила Консганса.
На это владелец ей сказал:
— Один паломник давал мне за него тысячу золотых, а другой объявил, что согласен дать за него любую цену. Но я не стал с ними разговаривать — по-моему, они надо мной насмехались: в самом деле, сомнительно мне что-то, ведь это уж они чересчур.
— Напрасно сомневаетесь, — возразила Консганса. — Если только это те паломники, которых я имею в виду, то они в состоянии дать вам какую угодно цену, так что вы останетесь довольны.
Француженки, Руперта, Крориано и Периандр были потрясены сходством. Посторонние, рассматривавшие портрет, также нашли несомненное сходство, и мало-помалу все заговорили в один голос:
— Это портрет вон той путешественницы, что сидит в карете. Зачем нам глядеть на копию, когда вон оригинал?
Толпа обступила карету и не пускала ее ни взад, ни вперед; тогда Периандр обратился к Аурисгеле:
— Аурисгела, сестра моя, закрой лицо! Слишком яркий свет слепит глаза, мы не видим, куда нам ехать.
Аурисгела закрыла лицо, и толпа раздалась, но продолжала идти за каретой в надежде, что Аурисгела снимет покрывало и тогда можно будет снова беспрепятственно любоваться ею.
Как скоро карета удалилась, к владельцу портрета приблизился Арнальд в одежде странника и сказал:


Книга четвертая...
401
— Это я давал вам за портрет тысячу золотых. Если вам эта цена подходит, то берите портрет и пойдемте ко мне — я вам уплачу чистоганом.
Но тут вмешался другой паломник, а именно герцог Немурский:
— Это что за цена, братец! Пойдемте лучше ко мне! Запросите любую цену — я вам уплачу наличными.
— Синьоры! — молвил художник. — Уж вы как-нибудь договоритесь между собой, а меня не уговаривайте — меня цена не волнует, тем более что вы, как я полагаю, уплатите мне не столько деньгами, сколько благим намерением приобрести портрет.
Разговор художника с двумя покупателями слушало множество народу; всем любопытно было узнать, чем кончится этот торг; обещание же осыпать художника золотом, исходившее от двух бедных по виду странников, представлялось народу чистейшим зубоскальством.
Наконец художник сказал:
— Кто хочет иметь портрет, пусть докажет это на деле и ведет меня к себе — я сей же час сниму портрет и снесу к нему.
Услышав такие речи, Арнальд сунул руку за пазуху, достал золотую цепь, на которой висел усыпанный бриллиантами медальон, и сказал:
— Возьмите цепь — вместе с медальоном она стоит более двух тысяч эскудо — и отнесите портрет ко мне.
— А вот это стоит десять тысяч, — молвил герцог, протягивая художнику еще один усыпанный бриллиантами медальон, — несите портрет ко мне.
— Свят, свят, свят! — воскликнул кто-то из толпы. — Что же это за портрет, что же это за покупатели и какие же у них драгоценности? Нет, тут дело нечисто. Вот что я вам посоветую, милейший художник: определите пробу каждой цепочки и испытайте доброкачественность камней, а то как бы и цепочки, и бриллианты не оказались фальшивыми, — уж больно дорого они свои вещи ценят, поневоле заподозришь.
Герцог и наследный принц возмутились, однако ж, боясь себя выдать в присутствии посторонних, дали свое согласие на то, чтобы владелец портрета удостоверился в высокой пробе их вещей.


402
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Вся улица Банков пришла в волнение: одни восхищались портретом, другие любопытствовали, что это за паломники, третьи рассматривали драгоценности, и все ждали, чем кончится дело с портретом, ибо ни у кого не вызывало сомнений, что ни тот, ни другой паломник за ценою не постоит; видно было, что, если б они не набивали цену, владелец отдал бы портрет гораздо дешевле.
В это время по улице Банков проезжал римский градоправитель; услышав шум толпы, он осведомился о причине, — ему показали портрет и драгоценности. Рассудив, что у обыкновенных странников таких дорогих вещей не бывает и, значит, тут что-то не так, он распорядился взять их под стражу, портрет доставить к нему на дом, а вещи сдать на хранение.
Художник приуныл, да и было от чего: расчеты его не оправдались, его имущество забрали власти, а уж ежели что попадет к ним в руки, то, хотя бы даже и вернулось потом назад, первоначальный свой блеск непременно утратит.
Художник кинулся к Периандру, уведомил его, чем кончился торг, и, высказав опасение, что градоправитель не расстанется с портретом, сообщил, что этот портрет был написан в Португалии, а что он его купил у художника во Франции; Периандр этому поверил, вспомнив, что во время пребывания Аурисгелы в Лиссабоне с нее было написано много портретов. Со всем тем он предложил ему за портрет сто эскудо, если тот ухитрится получить его обратно. Несмотря на столь значительное снижение — с тысячи на сотню, художник этим удовольствовался и нашел еще, что запродал портрет выгодно и с барышом.
В тот же день путешественники наши, объединившись с другими испанскими паломниками, порешили обойти семь церквей3, и среди примкнувших к ним странников случайно оказался тот самый стихотворец, который при входе в Рим прочитал свой сонет. Путешественники наши тотчас его узнали, заключили в свои объятия, и тут с обеих сторон начались расспросы, кто как поживает и что с кем за этот промежуток времени приключилось. Странствующий поэт сказал, что накануне с ним произошел случай любопытный, о котором стоит рассказать, а именно: до него дошли сведения, что некий священник из


Книга четвертая...
403
папской курии, богач и чудак, устроил у себя музей, какого еще ни у кого в мире не было: он не собирал портреты людей, которые жили до него или же в его время; он только заготавливал доски для того, чтобы впоследствии на них были написаны портреты будущих знаменитостей, в частности — поэтов, которые должны прославиться в будущем; так, например, стихотворец обнаружил у него две доски: на одной из них было написано «Торквато Тассо», а под этим — «Освобожденный Иерусалим»;4 на другой было написано «Сйрате», а под этим — «Крест и Константин»5.
— Я попросил его объяснить мне, что это за имена. Он же мне на это ответил так: он-де, мол, ожидает, что скоро на земле воссияет светило — поэт по имени Торквато Тассо, и он воспоет вновь отвоеванный Иерусалим, настроив для того свою лиру на столь возвышенный и отрадный для слуха лад, какого нам ни у кого еще не приходилось слышать. А вскоре после него явится-де испанец по имени Франсиско Лопес де Сарате, чей голос зазвучит во всех четырех странах света, и сладкозвучие его преисполнит восторга сердца людей, а воспоет он обретение Креста Господня и войны императора Константина: то будет самая настоящая поэма, проникнутая героическим и религиозным духом.
На это Периандр ему сказал:
— Что-то мне не верится, чтобы человек заблаговременно брал на себя труд заготовлять доски, на коих будут написаны портреты людей, которые только еще должны появиться на свет, да и потом, в этом городе, главе всего мира, есть чудеса, более достойные созерцания. А что же, у него и для других поэтов заготовлены доски?
— Да, и для других, — отвечал странник, — однако ж я удовольствовался первыми двумя, остальные имена читать не стал. Но так, на глаз, их там столько, что в тот век, когда эти поэты появятся, — а хозяин утверждал, что он не за горами, — по всей вероятности, будет большой урожай на всякого рода поэтические творения. Ну, а там что Господь даст.
— Одно можно сказать с уверенностью, — заметил Периандр, — год, урожайный на стихи, будет годом голодным, если только природа не сотворит чудо: ведь говорится поэт, а подразумевается бедняк. Отсюда


404
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
следствие: раз много поэтов, значит, много бедняков, а раз много бедняков, значит, год будет трудный.
Странник и Периандр всё еще вели этот разговор, когда к ним приблизился еврей Завулон и сказал Периандру, что некая Ипполита родом из Феррары6, одна из красивейших женщин не только Рима, но и всей Италии, просит его пожаловать к ней сегодня. Периандр сказал, что пойдет с удовольствием, чего бы он, конечно, не сказал, если бы вместе со сведениями о ее красоте ему дали сведения о ее звании; надобно знать, что Периандр, стоя на вершине скромности, никогда, однако ж, не унижался и никогда не снисходил до предметов низких, как бы прекрасны о™ ни были; оттого-то природа и отлила в одной форме его и Ауристелу и во всём их уравняла; кстати сказать, Периандр скрыл от Аурисгелы, что он будет у Ипполиты, хотя ему не так уж и хотелось к ней идти, — чтобы залучить его туда, еврей пустился на хитрости; должно заметить, что любопытство иной раз заставляет колебаться и смотреть кое на что сквозь пальцы самую неприступную добродетель.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ четвертой книги
ЛАГОВОСПИТАННОСТЬ, богатые наряды и роскошное убранство в доме восполняют отсутствие многого другого: благовоспитанность не способна оскорбить, богатый наряд не может раздражать глаз, роскошное убранство ласкает взор. Всё это было у Ипполиты — куртизанки, в богатстве не уступавшей древней Флоре;1 что же касается обходительности, то это была сама благовоспитанность. Все ее знакомые были от нее без ума, ибо она всем кружила голову своею красотою, богатство придавало ей весу в


Книга четвертая...
405
обществе, в любезности же ее было нечто просто обольстительное. В тех случаях, когда Амур бывает наделен тремя этими качествами, он покоряет каменные сердца, он раскрывает железные кошельки, он сгибает волю твердую, как мрамор, — особливо если к упомянутым трем качествам присоединяются лживость и льстивость, усиливающие действие чар. Есть ли на свете такой ясный ум, который, встретив одну из подобных красавиц, даже не взглянет на ее пригожество и обратит внимание прежде всего на ее поведение? Красота ослепляет и в то же время озаряет. Вслед за ослеплением приходит влечение; вслед за озарением — мысль о том, что любимое существо еще может исправиться.
Обо всём этом и не помышлял Периандр, однако ж любовь действует иной раз не спросясь — так и эта затея возникла без ведома Пе- риандра и не на почве его увлечения, а на почве увлечения Ипполиты; между тем с такими развратницами, как Ипполита, недолго угодить туда, где покаяние уже не приносит душе облегчения.
Ипполита случайно увидела Периандра на улице, и необычная и привлекательная его наружность произвела на нее впечатление; она слышала, что он испанец, и это особенно ее соблазняло, ибо от испанца, по ее расчетам, можно было ожидать дивных подарков и утех любви. Этими мыслями она поделилась с Завулоном и попросила заманить Периандра к ней в дом, а в доме у нее царили чистота и порядок, и так он был богато убран, что здесь впору было устраивать торжества свадебные, а не привечать странников. У синьоры Ипполиты, — так все величали ее в Риме, — был дружок по имени Пирро Калабриец2 — рыжеволосый задира и головорез, всё достояние коего заключалось в острие его шпаги, в ловкости его рук да еще в плутнях Ипполиты, благодаря чему он весьма часто, ни перед кем не заискивая, достигал намеченной цели. Однако же наибольших благ добивался Пирро проворством ног, — на них он надеялся даже еще крепче, чем на руки. Особенно же он гордился тем, что неизменно пленял Ипполиту своим умением прикинуться, когда нужно, влюбленным, а когда нужно — быть беспощадным: ведь на всякую горлицу найдется коршун, который погонится за ней и растерзает, — светская чернь постыдным этим промыслом не


406
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
гнушается. Так вот, этот дворянин, дворянин только по названию, был у Ипполиты в то время, когда к ней вошли еврей и Периандр. Ипполита отозвала его в сторону и сказала:
— Ступай с богом, дружок, да возьми себе золотую цепочку, — мне ее нынче утром прислал с Завулоном вот этот путешественник.
— Что ты выдумываешь, Ипполита? — возразил Пирро. — Мне сдается, что он испанец, — и чтобы он даром стал тебе делать такой подарок, который стоит не меньше ста эскудо? Да быть того не может! У меня все поджилки трясутся.
— Ну, ну, Пирро, бери же цепочку! Будь он хоть раз-испанец, а я ему ее не верну и не отдам.
В конце концов Пирро всё же взял цепочку, которую Ипполита нарочно утром купила, чтобы заткнуть ему рот, — только этой ценой ей и удалось его спровадить. Освободившись и избавившись от помехи, сбросив с себя оковы, Ипполита приблизилась к Периандру и без всяких церемоний, с очаровательною улыбкой для начала обвила ему руками шею.
— Я хочу удостовериться, подлинно ль смелы испанцы или это только одна слава, — объявила она.
Дерзость Ипполиты потрясла Периандра; ему почудилось, будто весь дом на него валится; он выставил руку для защиты и, остановив и отстранив Ипполиту, молвил:
— Эти одежды нельзя осквернять3, синьора Ипполита; во всяком случае, я вам этого не позволю. Странники, хотя бы то были испанцы, не обязаны проявлять смелость, если это не вызывается необходимостью. Скажите же, синьора, для чего вам нужна моя смелость, и если только она не повредит ни вам, ни мне, то я беспрекословно вам повинуюсь.
— Я полагаю, синьор паломник, что смелость у вас и в душе, и в теле, — заметила Ипполита. — Но коль скоро вы обещаете исполнить мою просьбу, никому из нас не причинив вреда, то пойдемте со мной в ту комнату, где храню самое дорогое, — я вам покажу мое собрание картин.
На это ей Периандр ответил так:


Книга четвертая...
407
— Хотя я и испанец, а всё же нрав у меня робкий, и вас наедине с вами я больше боюсь, нежели целого вражеского войска. Пусть нас кто- нибудь проводит — тогда я готов идти с вами куда угодно.
Ипполита позвала двух служанок и готового на все услуги Завулона и велела вести их в галерею. Дверь отворилась, и, как потом рассказывал Периандр, глазам его открылась комната, которая могла бы быть во дворце какого-нибудь любознательного и богатого государя. Парра- сий, Полигнот, Апеллес, Зевксид и Тимант были здесь представлены самыми совершенными своими созданиями4, для которых Ипполита не пожалела своих драгоценностей; были здесь и благочестивый Рафаэль Урбинский, и божественный Микеланджело5, — только великому государю пристало и подобало иметь такие сокровища. Королевские дворцы, пышные замки, дивные храмы, собрание чудных картин — всё это несомненные и безошибочные признаки душевного благородства и богатства государей. В самом деле, сколько ни бьет крылами время, сколько ни ускоряет оно полет свой, а всё же эти его соперники наперекор ему наглядно показывают всё великолепие былых веков. О Ипполита! Только и есть в тебе хорошего, что страсть к собиранию картин. О, если б эта благородная страсть не сочеталась в тебе с любострастием и если б ты не пыталась будить страсть в душе Периандра! А Периандр между тем, ошеломленный, изумленный, взволнованный, не мог надивиться изобилию яств, коими был уставлен накрытый белоснежною скатертью стол6, тогда как слух его услаждало пение множества птиц, что сидели в искусно сделанных и развешанных по всей комнате клетках и наполняли ее нестройной, но приятной гармонией. Словом, Пе- риандру казалось, будто всё, что он слышал о садах Гесперид и волшебницы Фалерины, о знаменитых висячих садах7, обо всём, что славится в мире, не может идти в сравнение с убранством этой залы и с собранием этих картин. Однако ж, находясь между двух огней, Периандр страшился утратить свою непорочность, и оттого всё, что являлось здесь его взору, не производило на него должного впечатления; более того: он скоро пресытился этим пиршеством для глаз; возмущенный этой ловушкой, забыв всякую учтивость, он попытался выйти из галереи, но его удержала Ипполита, он же резким движением оттолкнул ее и на¬


408
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
говорил ей не весьма приятных вещей. Тогда она сорвала с него пелерину8 и обнаружила под ней камзол, а под камзолом — бриллиантовый крест, до сего времени избежавший стольких опасностей, и крест этот ослепил зрение Ипполиты и помрачил ее разум, и вот, видя, что слабым ее силам с Периандром не совладать и он рано или поздно от нее уйдет, она, полагая, что всякое промедление будет Периандру только во вред, решилась вцепиться в него и хоть ненадолго, да задержать, но Периандр, оставив наплечную накидку в руках у этой новоявленной жены египетского фараона9, без наплечья, без пояса, без шляпы, без посоха выскочил-таки на улицу, ибо в подобного рода битвах побеждает тот, кто бежит, а не тот, кто выжидает. Ипполита бросилась к окну и начала сзывать народ.
— Держите вора! — кричала она. — Он вошел ко мне в дом как честный человек и похитил дивную вещь, за которую не жалко отдать целый город!
Нужно же было случиться так, чтобы в это самое время по улице проходили двое папских гвардейцев, которым будто бы дана власть задерживать людей на месте преступления; услыхав же слово «вор!», они воспользовались сомнительным своим правом, схватили Периандр а и, сорвав с него крест, обошлись с ним не слишком любезно, а именно — надавали ему затрещин: так расправляются сии власть имущие с только что пойманными преступниками, хотя бы преступление их еще не было установлено. Видя, что крест у него отобрали, а взамен перекрестили ладонями по лицу, Периандр заговорил с немцами по- немецки10 и попытался втолковать им, что он не вор, что он человек знатный, что это его собственный крест11, что Ипполите он его дарить не собирался и что он просит отвести его к градоправителю: там-де он без труда докажет свою невиновность. Он пообещал им денег, и благодаря этому обещанию, равно как и тому обстоятельству, что он заговорил с ними на их родном языке, — а это всегда действует на незнакомцев успокоительно, — немцы не обратили внимания на вопли Ипполиты и повели Периандра к градоправителю; Ипполита же, отойдя от окна, готова была рвать на себе волосы с досады.
— Ах, девушки! — обратилась она к своим служанкам. — Что я наделала! Кого я хотела почтить, того изобидела! Кому хотела угодить,


Книга четвертая...
409
того оскорбила! Кого я заключила в своей душе, того заключат в тюрьму как вора! Все мои ласки, все мои чары послужили только к тому, чтобы надеть оковы на свободного, к тому, чтобы оклеветать невинного.
И тут она им сказала, что двое папских гвардейцев схватили и увели паломника. Затем она велела подать ей карету — у нее мгновенно созрело решение ехать следом за Периандром и вступиться за него, ибо сердце ее не могло вынести, чтобы пострадало самое дорогое для нее существо на свете; пусть лучше, мол, ее обвинят в лжесвидетельстве, но только не в жестокости: жестокости ей не простят, а лжесвидетельство могут и простить — во всём-де виновата любовь: любовь из-за всякого пустяка позволяет себе какую угодно прихоть, какой угодно каприз и причиняет боль любимому человеку.
Когда Ипполита вошла к градоправителю, тот, держа в руке крест, допрашивал Периандра, а Периандр при виде Ипполиты ему сказал:
— Вот эта самая синьора утверждает, что крест, который ваша милость сейчас держит в руке, я у нее похитил, — так пусть она скажет, что это за крест, сколько он стоит, сколько на нем бриллиантов, тогда я повинюсь. Но без внушения ангела или же еще какого-либо духа она сама не сумеет ответить на эти вопросы, оттого что она видела крест только у меня на груди и притом всего один раз.
— Что вы можете на это возразить, синьора Ипполита? — спросил градоправитель, и, чтобы она не могла рассмотреть крест, сейчас же прикрыл его рукой.
Ипполита ответила так:
— Я могу сказать одно: любовь свела меня с ума, и пусть это послужит страннику полным оправданием, я же смиренно ожидаю наказания, какое синьору градоправителю благоугодно будет на меня наложить.
И тут она ему во всех подробностях рассказала о том, что у нее произошло с Периандром, и градоправителя поразила не столько любовная страсть Ипполиты, сколько ее дерзость, а между тем вожделение толкает таких особ на любые дикие выходки.
Градоправитель выразил Ипполите свое неудовольствие, попросил Периандра простить ее и без всякого крючкотворства, что уже само по


410
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
себе явилось для Периандра великой удачей, объявил ему, что он свободен, и возвратил крест. Он литтть полюбопытствовал, кто такие странники, которые в уплату за портрет Аурисгелы предлагали свои драгоценности, а также кто такие Периандр и Аурисгела.
Периандр ему на это ответил так:
— Это портрет моей сестры Аурисгелы. У путешественников могут быть и более дорогие вещи. Крест этот мой. По прошествии некоторого времени и в случае необходимости я о себе расскажу, но не сейчас, ибо такова воля моей сестры. Портрет я уже купил у художника по сходной цене и без публичного торга, ибо на торгах здравого смысла не ищи, — на торгах людьми движет злоба или причуда.
Градоправитель изъявил желание приобрести портрет за ту же цену, дабы в Риме, как он выразился, к тем чудным картинам, коими он славится, прибавилась еще одна и явилась главным его украшением.
— Я вам его дарю, ваша милость, — объявил Периандр, — попасть в руки такого владельца — это, на мой взгляд, великая честь для портрета.
Градоправитель поблагодарил Периандра. В тот же день он выпустил Арнальда и герцога, возвратил им их драгоценности, портрет же, точно, попал к нему в руки, ибо он твердо держался того мнения, что должно же что-то перепадать и ему.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ четвертой книги
П П О Л И Т А возвращалась домой не столько устыженная, сколько смятенная, еще более озабоченная и еще более влюбленная. Хоть и правда, что презрение бывает на первых порах губительно для любви, однако ж презрение, выказанное Периандром, только распалило в ней страсть. Она полагала, что самый твер-


Книга четвертая...
411
докаменный паломник не устоит против тех даров, коими она собиралась его осыпать, но тут же сама себя опровергала.
— Если б этот паломник был беден, — рассуждала она, — он не носил бы на груди такого креста, коего многочисленные и драгоценные бриллианты красноречиво свидетельствуют о богатстве владельца. Нет, эту крепость измором не возьмешь. Чтобы принудить ее сдаться, нужны иные хитрости и приемы. А что, если у этого юноши сердце занято? А что, если Ауристела ему не сестра? А что, если его кривлянья со мной — это лишь прикрытие, это лишь завеса, за которой он прячет свое сердечное влечение к Аурисгеле?.. Боже! Кажется, я спасена! Так! Да погибнет Ауристела! Да расточатся ее чары! Во всяком случае, испытаем силу страсти этого дикаря. Попробуем применить такое средство: пусть Ауристела заболеет, пусть в очах Периандра померкнет солнечный этот свет. А вдруг вместе с ее красотой, первоисточником его любви, пропадет и его любовь? Быть может, если мне удастся сгубить красу Аурисгелы и одновременно убить в Периандре чувство, он станет ко мне благосклоннее. Ну, попробую, была не была! Ведь недаром говорится: попытка не пытка!
Утешенная этими мыслями, Ипполита возвратилась домой и, застав у себя Завулона, поделилась с ним своими планами; будучи наслышана о том, что жена Завулона — известная всему Риму колдунья1, Ипполита, предварительно задобрив его подарками и посулами, велела ему поговорить с женой, чтобы та не пыталась отворожить Периандра от Аурисгелы, — Ипполита сознавала, что это дело безнадежное, — а напустила на Аурисгелу порчу и по возможности скорее отправила ее на тот свет. Завулон уверил Ипполиту, что его жене при ее искусстве и познаниях извести Аурисгелу будет нетрудно. Получив для начала некую мзду, он пообещал, что жена с завтрашнего же дня примется за Аурисгелу. Ипполита же не только задобрила Завулона, но и припугнула его, а ведь если еврея ублаготворить, да еще и припугнуть, то он не только пообещает, но и сделает всё что угодно.
Периандр рассказал Крориано, Руперте, Аурисгеле, француженкам, Антонио и Консгансе о том, как Ипполита воспылала к нему страстью, как его задержали на улице и как он рассудил за благо подарить портрет градоправителю. Повесть о сердечных делах куртизанки не


412
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
произвела приятного впечатления на Ауристелу: Аурисгела слышала, что Ипполита женщина красивая, хитрая, свободная и богатая, а между тем достаточно в любящее сердце заползти червячку ревности, хотя бы только одному и хотя бы он был величиною с крохотную букашку, — и в сознании влюбленного каждая мелочь уже разрастается до размеров горы Олимп, а если к тому же скромность сковывает ему уста и он не может излить свою муку, то душа его, истерзанная узами молчания, готова в любую минуту расстаться с телом. Как уже было однажды замечено, от ревности есть только одно средство — выслушать оправдания, но если оправдания выслушать нельзя, то человеку жизнь уже не в жизнь, и Аурисгела рада была бы тысячу раз уйти из жизни, но только не высказывать Периандру своих подозрений.
Вечером своих господ впервые после долгой разлуки посетили Бартоломе и Талаверка, свободные от цепей тюремных, но отягчившие себя цепями еще более крепкими, то есть брачными, ибо они поженились. Луису освободила смерть поляка, коего судьба завлекла в Рим. Он так и не возвратился на родину из-за того, что в Риме случайно встретился с той, которую, памятуя о советах, преподанных ему в Испании Периандром, он и не думал разыскивать, — он не шел навстречу собственной гибели, она сама его нашла.
В тот же вечер наших путешественников посетил Арнальд и рассказал о том, что с ним приключилось2 после того, как война в его стране кончилась и он отправился на поиски Ауристелы. Рассказал он о своем посещении Отшельничьего острова, где вместо Рутилио он уже нашел другого отшельника, который ему сообщил, что Рутилио в Риме; еще Арнальду случилось побывать на Острове Рыбарей: рыбйчки, которые при них тогда вышли замуж, свободны, здоровы и довольны жизнью, а равно и те рыбаки, которые всё еще вспоминают, как они вместе с Периандром ходили в море; по слухам, Поликарпа умерла, а Синфороса предпочла остаться в девушках; Остров Варваров снова заселился, и жители его всё так же нерушимо верят, что ложное пророчество сбудется; Маврикий, его дочь Трансила и его зять Ладислав переехали в Англию, где им живется спокойнее;3 Леопольд, король даней- цев, после войны женился, дабы иметь наследника, и простил тех двух изменников, которых он держал в оковах вплоть до того дня, когда его


Книга четвертая...
413
обнаружили Периандр и рыбаки, проявившие к нему особую отзывчивость и участие, за что тот изъявил им крайнюю свою признательность. По ходу рассказа Арнальд упоминал имена родителей Периандра и Ауристелы, и при звуках этих имен у них каждый раз начинало сильно биться сердце, и они невольно задумывались о своем величии и о своем злосчастье. Еще Арнальд сообщил, что у португальцев, преимущественно у лиссабонцев, в большой цене портреты Ауристелы; во Франции по той дороге, по которой проходили Консганса и француженки, до сих пор только и разговору, что об их красоте; Крориано стяжал себе славу великодушного и благоразумного юноши за то, что он женился на несравненной Руперте; в Лукке до сих пор на всех перекрестках толкуют о сообразительности Изабеллы Каструччо и о страстной любви к ней Андреа Марулло, который ради своей любви прикинулся бесом, за что Небо уготовало ему жизнь райскую; то, что Периандр упал с башни и остался жив, почитается всеми за чудо; еще Арнальд сообщил, что по дороге встретился ему юный странствующий сочинитель, который не пожелал ехать с ним вместе, а предпочел двигаться медленнее, ибо он сочинял комедию о приключениях Периандра и Ауристелы, приключения же эти он хорошо запомнил благодаря полотну, которое довелось ему видеть в Португалии;4 Арнальд прибавил, что юноша этот твердо намерен, буде Аурисгела изъявит согласие, на ней жениться. Аурисгела сказала, что она польщена и что она даст сочинителю денег на платье, если он предстанет перед нею в рваном, ибо добрые намерения сочинителя заслуживают-де щедрой награды. Еще Арнальд сообщил, что он побывал в доме у Констансы и Антонио, что их отец с матерью и дедушка с бабушкой в добром здравии и что они только очень беспокоятся, не имея вестей об Антонио и Констансе, и хотели бы, чтобы Кон- сганса по возвращении вышла замуж за своего деверя5, графа, который собирается сделать тот же разумный выбор, что и покойный его брат, — то ли дабы не упускать двадцать тысяч дукатов, то ли потому, что его пленили достоинства Констансы, что, пожалуй, вернее, каковое обстоятельство всех обрадовало, особливо Периандра и Ауристелу, которые любили Антонио и Консгансу как родных брата и сестру.
Рассказ Арнальда, толковавшего об открывающейся перед Кон- сгансой возможности выйти замуж за графа, о двадцати тысячах дука¬


414
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
тов и прочем тому подобном, невольно наводил на мысль о людях высокопоставленных и именитых, и тут у слушателей с особою силою вспыхнуло подозрение, что Ауристела и Периандр — особы высокие. Ариальд рассказал и о своей встрече во Франции с французским дворянином Ренатом, несправедливо побежденным в бою, впоследствии обеленным и восторжествовавшим благодаря тому, что в недруге его заговорила совесть.
Словом, из множества приключений, о коих шла речь на протяжении занимательной нашей истории и к коим Арнальд имел прямое касательство, он обошел молчанием всего несколько, не пожелав, однако же, умолчать о портрете Аурисгелы, который держал у себя Периандр против желания герцога, да и против желания самого Арнальда, хотя он и дал слово, что, дабы не обижать Периандра, он ничем не выдаст своей досады.
— Если бы портрет принадлежал вам, сеньор Арнальд, я бы его вам вернул, и вам больше не на что было бы досадовать, — заговорил Периандр. — Но портрет попал в руки герцога благодаря счастливой случайности, а также благодаря его собственной расторопности, вы же отняли у него портрет силой, — на что же вы теперь жалуетесь? Влюбленным не следует прилагать ко всему мерку своих желаний, — желания их далеко не всегда долженствуют быть удовлетворены, ибо иногда надлежит прислушаться к голосу разума, а разум велит иногда поступить совсем иначе. И вот я поступлю так, что вы, сеньор Арнальд, останетесь недовольны моим решением, зато герцог будет, по крайней мере, удовлетворен, а именно — портрет останется у сестры моей Аури- сгелы: ведь это же ее портрет, а не чей-либо еще.
Решение Периандра удовлетворило, однако ж, Арнальда и уж конечно удовлетворило самоё Аурисгелу.
На этом кончилась их беседа, а на другой день, прямо с утра, Аури- сгела почувствовала на себе действие колдовских чар, заговоров, сглаза и прочих средств наведения порчи, которыми владела Джудит — жена Завулона6.


Книга четвертая...
415
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ четвертой книги
О 	Л Е 3 Н Ь не дерзала встретиться с красотою Аури- сгелы лицом к лицу — ее безобразие страшилось пригожества Аурисгелы, а потому она прибегла к обходному движению: на рассвете Ауристела почувствовала, что по спине у нее бегают мурашки, и этот озноб не позволил ей встать с постели. Вслед за тем у нее пропал аппетит, в глазах пспух блеск, вся она сразу так ослабела, как слабеют обыкновенно недугующие только с течением времени, и это бессилие охватило Аурисгелу целиком, распространившись и на Пери- андра: оба они встревожились не на шутку и, как люди настрадавшиеся, начали воображать себе грядущие беды. Не прошло и двух часов, как Ауристела слегла, и вот уже алые розы ее ланит поблекли, пунцовые губы посинели, жемчуг зубов почернел; казалось, даже волосы — и те изменили свой цвет; руки повисли как плети; что-то новое появилось у нее в чертах лица и в самом его выражении. И всё же она представлялась Периандру такою же красавицей, ибо он видел пред собой не ту Аурисгелу, которая лежала в постели, а ту, чей образ напечатлелся у него в душе. Слова, какие она произносила, чуть касались его слуха — достигли они его слуха вполне лишь много позднее; говорила она тихо, невнятно, коснеющим языком.
Болезнь Аурисгелы так напугала француженок, что они сами чуть не заболели. Послали за самыми лучшими врачами, во всяком случае — за врачами с именем: дело ведь не в искусстве лекаря, а в том, какая о нем идет слава, — бывают лекари удачливые и незадачливые, так же как бывают счастливые и несчастливые солдаты; счастливый случай и счастливая судьба (а это одно и то же) могут явиться к обездоленному и в рубище, и в одежде златотканой. Но к Аурисгеле счастливый случай не являлся ни в лохмотьях, ни в бархате, и это приводило Антонио и Констансу в отчаяние, хотя они и держали себя в руках. Зато полную им противоположность являл собою герцог: любовь к Аурисгеле пробудила в его душе ее красота, а как наружная ее красота


416
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
блекла, то и любовь его к ней угасала, ибо чувство должно пустить в душе глубокие корни для того, чтобы не претерпеть изменений вплоть до самого того мгновения, когда любимое существо опустят в землю. Нет ничего безобразнее смерти, приближается к ней одна лишь болезнь, а любовь к безобразному — это уже нечто противоестественное, нечто из ряду вон выходящее.
Одним словом, Аурисгела час от часу таяла, так что близкие уже не надеялись на ее выздоровление. В сих обстоятельствах один лишь Периандр оставался в одиночестве: он один не терял присутствия духа, он один по-прежнему был в нее влюблен, он один бесстрашно противостал враждебному року и самой смерти, которая вслед за Аурисгелой неминуемо сразила бы и его.
Две недели ждал герцог Немурский улучшения в состоянии Аури- сгелы, каждый день расспрашивал врачей, но ни один врач не мог ему сказать ничего определенного, ибо никто не знал причины ее недуга. Наконец герцог, к тому же еще заметив, что француженки перестали обращать на него внимание, видя, что место ангела света, до сих пор охранявшего Аурисгелу, заступил ангел тьмы, заранее придумал такие уловки, которые хотя бы отчасти его извиняли, и, явившись к больной Аурисгеле, в присутствии Периандра ей объявил:
— Враждебный рок воспрепятствовал мне, прелестная сеньора, сочетаться с вами законным браком, и прежде нежели отчаяние погубит мою душу, — а жизнь мою оно уже погубило, — я намерен попытать счастья на иной стезе, хотя чувствую, что, несмотря на все мои усилия, счастье мне уже не улыбнется, — напротив того: со мной неминучая стрясется беда, хотя я ее и не накликал, и я погибну и умру уже не от отчаяния, но от горя. Меня зовет к себе моя мать; она сыскала мне невесту; я намерен исполнить ее волю; однако ж я нарочно так долго буду в дороге, что смерть успеет меня настигнуть, ибо меня всё время будут преследовать воспоминания о вашей красоте и мысль о вашей болезни... лишь бы, Бог дал, не о вашей кончине.
При этих словах герцог даже выдавил из себя несколько слезинок.
Аурисгела ничего не смогла ему ответить, а может быть, просто не захотела разговаривать с ним в присутствии Периандра — вместо от-


Книга четвертая...
417
вета она сунула руку под подушку, достала портрет и отдала его герцогу, герцог же поцеловал ей руки за столь великую милость, но в это мгновение к портрету потянулся Периандр и, взяв его у герцога, молвил:
— Если вам это не очень обидно, ваша светлость, то ради всего святого отдайте его мне, тогда я сумею сдержать данное мною слово: если я его сдержу, то вам от этого не будет ущерба; если же не сдержу, то я понесу ущерб великий.
Герцог рассыпался в любезностях: он-де готов отдать ему не только портрет, а и всё свое достояние, и честь, и жизнь, одним словом, то, что у него есть, и даже то, чего у него нет, однако ж, прощаясь с Периан- дром и Ауристелой, он был твердо уверен, что прощается с ними навсегда. Таков был сей расчетливый любовник, — быть может, первый из любовников, который крепко держал случай за вихор.
Все эти события, казалось бы, могли убедить Арнальда, сколь неосновательны были его надежды и как печально окончатся долгие его странствия, ибо, повторяем, смерть стояла у изголовья Ауристелы, и точно: у Арнальда был большой соблазн последовать за герцогом, но только не в буквальном смысле, — соблазн проститься с Ауристелой и Периандром и возвратиться в Данию. Однако ж любовь к Аурисгеле и душевное его благородство не позволили ему лишить Периандра дружеского своего участия и бросить Ауристелу в последние минуты ее жизни, — напротив того: вновь ее посетив, он подтвердил свое намерение на ней жениться; несмотря на обуревавшие его сомнения, он продолжал верить в лучший исход.


418
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ четвертой книги
П П О Л И Т А ликовала: искусство жестокой еврейки действовало наверняка — за одну неделю Ауристела так изменилась, что ее можно было узнать только по звуку голоса, каковое обстоятельство приводило в недоумение врачей и удручало близких. Француженки беспокоились за Ауристелу как за родную любимую сестру, всех более — Феликс Флора: она питала к Ауристеле особую нежность.
Между тем Ауристеле становилось всё хуже и хуже, и порча, на нее напущенная, не ограничилась ею одной — она перекинулась на ее близких, а как ближе всех ей был Периандр, то он больше всех от порчи этой и пострадал, но не потому, чтобы коварная еврейка насланной порчей и колдовством, которые она применяла к Ауристеле, старалась во что бы то ни стало извести и его, а потому, что горе, которое причинила ему болезнь Аурисгелы, было так велико, что с ним творилось то же, что и с Аурисгелой: он слабел с каждым днем, и состояние его внушало не меньше опасения, нежели состояние Аурисгелы.
Ипполита, уразумев, что это средство обоюдоострое, и верно угадав происхождение болезни Периандра, решилась излечить его, излечив Ауристелу, Ауристела же, исхудавшая, без кровинки в лице, как бы прощалась с жизнью, стоя на пороге смерти. И в ожидании, что врата смерти вот-вот перед нею откроются, она, уже познавшая истину веры католической, изъявила желание открыть душе доступ и приготовить ее к принятию святых тайн. Сделав всё для того, чтобы сей обряд над ней совершился, она отнеслась к нему с величайшим благоговением и во время исповеди доказала безгреховность помыслов своих и чистоту своего нрава, — видно было, как хорошо усвоила она то, чему ее наставляли в Риме; поручив себя воле Божией, она успокоилась и уже не помышляла ни о королевствах, ни о почестях, ни о славе.
Ипполита, до сознания которой дошло, как уже было сказано, что, уморив Ауристелу, она уморит и Периандра, бросилась к еврейке и велела ей либо ослабить силу злых своих чар, от коих сохла Ауристела,


Книга четвертая...
419
либо совсем снять с нее порчу; она-де не желает, чтобы из-за нее оборвались разом три жизни: ведь если умрет Ауристела, то умрет Пе- риандр, а если умрет Периандр, тогда и она, Ипполита, не жилица на этом свете. Еврейка изъявила покорность, как будто от нее в самом деле зависело, напустить на человека хворь или же исцелить его, как будто не произволением Божиим посылаются нам все испытания, кроме, впрочем, тех, которые мы сами заслужили своими проступками. Однако ж Господь, вынужденный, если можно так выразиться, наказать нас за наши грехи, может допустить, чтобы ворожеи силою своего колдовства отняли у человека здоровье. Разумеется, только при Божием попущении они своими злобными камланиями и силой своей ненависти без промедления отправляют человека на тот свет, отправляют потому, что человек не в силах себе помочь, ибо толком не знает, что с ним, какого рода губительный недуг его снедает. От таковых болезней един Господь властен нас избавить по великому милосердию Своему, ибо оно сильнее всякого лекарства.
И вот с того дня Ауристеле хуже не становилось, а это уже признак улучшения. С того дня на небе ее лика стали появляться первые проблески — предвестники восхода солнца ее красоты; вновь зацвели розы на ее ланитах; в очах вспыхнула радость; тени скорби отступили от нее; нежный ее голос стал по-прежнему звонким; уста приобрели еще большую яркость; зубы белизною своею сравнялись с мрамором и засверкали что жемчуг. Словом, малое время спустя Ауристела вновь воссияла во всей своей красе, во всей своей прелести, во всём своем очаровании, во всей своей жизнерадостности, и те же явления наблюдались у Периандра, у француженок, у Крориано и Руперты, у Антонио и Консгансы, которые радовались радостям Ауристелы и печалились ее печалям1. Ауристела же, возблагодарив Провидение за милость его и благость, которые она усматривала как в посланной ей болезни, так и в выздоровлении своем, однажды позвала к себе Периандра и, приняв все меры предосторожности, чтобы никто сюда не вошел, обратилась к нему с такими словами:
— Брат мой! По воле Неба я вот уже два года называю тебя этим ласковым и скромным именем, и еще ни разу, забывшись или по своей


420
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
оплошности, не назвала я тебя как-нибудь иначе, менее скромно и менее приятно для слуха, и мне бы хотелось продлить это блаженство — так, чтобы кончилось оно только вместе с концом нашей жизни, ибо настоящее счастье только тогда и хорошо, когда оно прочно, а прочно оно бывает, только если оно целомудренно. Наши души, как ты это знал и раньше и как я это постигла только теперь, вечно в движении, и успокаиваются они только в Боге, как в своей сердцевине. В жизни земной желания бесконечны, одно нанизывается на другое, одно цепляется за другое, причем некоторые из таких цепей тянутся к небу, а другие спускаются до самой преисподней. Ты можешь подумать, брат, что это не мой язык и что это выходит за пределы тех скудных познаний, какие я могла приобрести в годы детства; прими, однако ж, в рассуждение, что опыт изобразил и начертал на tabula rasa* моей души истины важные, из коих главнейшая вот эта: наивысшее счастье заключается в богопознании и боговйдении, средства же, для достижения таковой цели служащие, суть средства благородные, полезные и отрадные, как то: милосердие, добронравие и непорочность. Я, по крайней мере, так это понимаю, и еще я понимаю, что твоя любовь ко мне столь велика, что ты не захочешь пойти мне наперекор. Я наследница королевского престола. Тебе известно, что принудило мою горячо любимую мать отослать меня к вам во дворец: вот-вот должна была разразиться война, и мать за меня боялась. Так произошла наша встреча, и в первые же дни мы сроднились с тобою духовно, воля моя раз навсегда покорилась твоей и уже ни в чем из твоей воли не вышла. Ты стал для меня отцом, братом, защитником, опорой, ты стал моим ангелом-хранителем, ты, наконец, стал моим учителем и наставником — ведь это ты привез меня в Рим, где я истинною сделалась христианкою. И вот теперь я бы хотела жить так, чтобы по возможности не сбиваться с прямого пути в Царство Небесное, следовать им без тревог и волнений, а для этого ты должен разрешить меня от клятвы, которою я сама же себя и связала, ты должен вернуть мне мое слово и обещание стать твоею супругой. Верни мне мое слово, а я зато обещаю сделать над собою усилие и вы¬
* чистая доска [лат).


Книга четвертая...
421
рвать с корнем свое чувство к тебе: ради такого великого блага, как Царство Небесное, надобно отрешиться от всего земного, надобно оставить родителей и супруга. Я не собираюсь менять тебя на другого — я оставляю тебя для Бога, и за это Бог не оставит тебя Своею милостью, а это такая великая награда, с которой не сравнится то, что ты утратишь, поручая меня Ему. У меня есть младшая сестра, такая же красивая, как я, если только, впрочем, можно назвать красотою преходящую земную прелесть. Ты волен на ней жениться, и тогда ты получишь королевство, от коего я откажусь в вашу пользу, — так сбудутся мои мечты, но и твои не во всём потерпят крушение. Но что же ты понурил голову, брат мой? Что же ты потупил очи? Или не по сердцу тебе мои речи? Или путь мой кажется тебе неправым? Скажи мне что-нибудь, ответь! Ведь должна же я знать твои стремления, — быть может, я сумею как-либо согласовать их с моими и найти выход, который придется по нраву тебе и до известной степени удовлетворит и меня.
С чрезвычайным вниманием выслушал Периандр Ауристелу, и в одну секунду в мозгу его пронесся вихрь мыслей, одна мрачнее другой; Периандр вообразил, что Аурисгела его возненавидела, что она решилась на эту перемену в своей жизни для того, чтобы лишить жизни его, Периандра: ведь должна же она понимать, что если она за него не выйдет, то для чего же ему тогда жить на свете? Эта догадка привела и повергла его в столь бурное отчаяние, что он вскочил с места и под предлогом, что ему нужно поздороваться с Феликс Флорой и Констан- сой, которые в это время входили в комнату, покинул Ауристелу, об Аурисгеле же я не могу сказать наверное, что она уже раскаивалась, — знаю только, что она была расстроенна и озабоченна.


422
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ четвертой книги
ЕМ СТРЕМИТЕЛЬНЕЕ притекает вода к горлышку узкого сосуда, тем медленнее выливается: на ту воду, что прихлынула раньше, напирает та, что за ней, но это только задерживает ее, одна вода теснит другую — и так до тех пор, пока наконец главная масса воды не пробьет себе дорогу и не вытечет из сосуда. То же самое происходит с мыслями огорченного любовника: все они сразу просятся на язык, одна перебивает другую, речь не знает, какой из них отдать предпочтение; вот почему весьма часто молчание влюбленного говорит больше, чем ему бы хотелось. У Периандра это состояние выразилось, между прочим, в том, что он был нелюбезен с Кон- стансой и Феликс Флорой; осаждаемый роем мыслей, терзаемый догадками, волнуемый измышлениями, отвергнутый, в пучину сомнений ввергнутый, вышел он от Аурисгелы, и так ничего ей и не сказал, так и промолчал, так и не пожелал ответить ей ни единого слова на ее многословную речь.
Констансе, Феликс Флоре и Антонио, явившемуся вместе с ними навестить Ауристелу, показалось, будто она только что пробудилась от тяжкого сна; она говорила сама с собой внятно и вразумительно:
— Я поступила дурно, но что же делать? Разве не лучше, что брат мой знает о моих намерениях? Разве не лучше вовремя оставить извилистые дороги и неверные тропы и выйти на ровную стезю, где предо мною тотчас откроется вожделенная цель наших странствий? Я отдаю себе отчет в том, что Периандр не послужит мне препятствием на пути в Царствие Небесное, но в то же время я сознаю, что без него я скорее туда дойду. Мой первый долг — забота о спасении моей души; прежде всего — взыскание Царства Небесного, взыскание вечного блаженства, а потом уже родственные чувства, тем более что с Периандром меня узы родства не связывают.
— Послушай, сестра моя Ауристела! — заговорила Консганса. — Ты открываешь нам такие тайны, что это разрешает наши сомнения — но


Книга четвертая...
423
как бы ты потом не пожалела! Если Периандр тебе не брат, тогда ты слишком много общаешься с ним. Если же он твой брат, то его общество не должно смущать тебя.
Аурисгела между тем опомнилась, и как скоро до ее сознания дошло, что говорила Консганса, она попыталась поправить дело, но это ей так и не удалось: когда человек пытается что-либо починить ложью, то, сколько бы он ни накладывал ложь на ложь, окружающие уже начинают прозревать истину, хотя бы сомнения еще оставались.
— Не помню, сестра, что я тут наговорила, — молвила Аурисгела. — Я не знаю, брат мне Периандр или не брат; я знаю одно: он — моя душа, вот и всё. Им я живу, им я дышу, из-за него умираю и благодаря ему существую, но со всем тем разума я не теряю, никаких нескромных мыслей у меня по отношению к нему не возникает, приличия я соблюдаю строго и веду себя с ним, как подобает вести себя благородной сестре с благородным братом.
— Я отказываюсь понимать вас, сеньора Аурисгела, — вмешался Антонио. — Из ваших слов с одинаковым успехом можно сделать два противоположных вывода: что Периандр ваш брат и что Периандр вам не брат. Скажите нам наконец, если можете, кто же вы оба такие. Но, кто бы он ни был, вы же не станете, по крайней мере, отрицать, что вы оба люди знатные, а у нас, — я разумею самого себя и сестру мою Кон- стансу, — жизненный опыт не так уж мал, и нас теперь ничто не удивит. Хотя мы еще так недавно отбыли с Острова Варваров, испытания, через которые мы затем прошли на ваших глазах, многому нас научили: вы нам только подайте намек, а уж мы за одну-единственную ниточку вытащим весь клубок запутанных дел, хотя бы то были дела сердечные, а ведь дела сердечные сами себя выдают. Что ж такого, что Периандр вам не брат? Почему бы вам не стать законною его супругой? И что же, наконец, плохого в том, что до сих пор, придерживаясь строгих и честных правил, вы были чисты и невинны и перед Богом, и перед людьми? Ведь не всякая любовь опрометчива и дерзновенна, и не все влюбленные смотрят на своих возлюбленных лишь как на источник наслаждений — истинные влюбленные преклоняются пред их душевною красотою. А когда так, госпожа моя, то я осмеливаюсь вторично


424
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
обратиться к вам с просьбой: скажите, кто вы и кто таков Периандр. Когда он от вас выходил, в очах у него пылал вулкан, а на устах лежала печать.
— О, я несчастная! — воскликнула Аурисгела. — Лучше бы я была в вечное погружена молчание: ведь если б я не могла говорить, его уста не были бы заграждены печатью! О, как мы, женщины, несдержанны, как мы нетерпеливы и как же мы болтливы! Пока я молчала, душа моя была спокойна. Стоило мне заговорить — и я утратила покой. А дабы я утратила его окончательно и дабы окончилась трагедия моей жизни, я хочу, раз что Небо даровало мне в вашем лице брата и сестру, поведать вам, что Периандр мне не брат, но и не супруг и не возлюбленный, — во всяком случае, не такой возлюбленный, который, плывя по течению своей прихоти, стремится стать на якорь чести любимой девушки. Он — сын короля. Я — королевская дочь и наследница королевства. Итак, у нас обоих течет в жилах королевская кровь. Государство мне принадлежит более обширное. Расположены мы друг к другу одинаково. Намерения наши совпадают, желания наши, к наиблагой цели направленные, также сходятся. Вот только судьба беспрестанно расстраивает и путает все наши замыслы и вечно заставляет ждать у моря погоды. Однако же ком в горле у Периандра давит горло и мне, а потому я пока ничего больше вам не открою; я только попрошу вас позвать его ко мне: коль скоро он позволил себе уйти без моего позволения, то, пока его не позовут, он сам вряд ли вернется.
— Встань же! — сказала Констанса. — Пойдемте к нему все вместе, — те узы, коими Амур связывает влюбленных, надолго разлучаться им не дает. Идем же! Чем скорее мы его разыщем, чем скорее ты свидишься с ним, тем скорее достигнешь желанной цели. Отрешись от всякого рода сомнений и решись выйти замуж за Периандра: стоит вам соединиться — и злословие тотчас умолкнет.
Аурисгела встала и вместе с Феликс Флорой, Констансой и Антонио пошла к Периандру. Все трое сопровождавших ее теперь уже знали, что она королева, а потому смотрели на нее по-иному и еще большую выказывали ей почтительность.


Книга четвертая...
425
А Периандр, пока его разыскивали, постарался удалиться от той, которая его искала: он ушел из Рима пешком и совершенно один, если не считать за спутников горестную разлуку, печальные вздохи, неумолчные рыдания и всевозможные догадки, не дававшие ему ни минуты покою.
— О прекраснейшая Сихизмунда, особа королевского рода, красавица, которую возжелала отличить и осчастливить сама природа, красавица благоразумная в высшей степени, очаровательная свыше меры! — говорил он сам с собой. — Тебе, сеньора, ничего не стоило выдавать меня за брата: ведь я никогда ничего не предпринимал для того, чтобы раскрыть перед всеми обман, — у меня и в мыслях этого не было, несмотря на то, что лукавство человеческое тщилось добраться до истины; оно с ног сбивалось, пытаясь дознаться! Если ты хочешь вознестись на Небо одна и отвечать перед Богом только за себя, то да будет так! Но я хочу, чтобы ты знала, что на избранный тобою путь ты вступишь не без греха. У тебя, госпожа моя, не было намерения меня убить, но ты окутала свои замыслы тайною и обманом и поведала мне их лишь после того, как приняла решение вместе с корнями моей любви вырвать и мою душу, однако моя душа — твоя душа, и я оставляю ее тебе: твори над ней свою волю, я же с ней расстаюсь навсегда. Мир тебе, моя радость! Знай же, что я желаю доставить тебе наивысшую радость и только потому тебя покидаю!
Тем временем смерилось. Периандр, сойдя с дороги, ведшей в Неаполь1, и услыхав журчанье ручья, струившегося под сенью дерев, повалился ничком на его берегу, и хотя он наложил запрет на слова, однако же вздохам не воспретил излетать из груди.


426
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ четвертой книги, в коей открывается, кто такие Периандр и Ауристела
А Ж Е T С Я, что добро отделяет от зла столь незначительное расстояние, что это как бы две линии, которые, хотя и исходят из отдаленных и разных точек, в конце концов сходятся.
Итак, Периандр в обществе тихого ручейка и лунного света изливал душу в рыданиях. Еще его общество составляли деревья и свежий ласкающий ветерок, осушавший его слезы. Мечты уносили его к Ауристеле, а ветер развеивал его надежды, но вдруг до него долетел чей-то голос; когда же он к нему прислушался, то различил звуки родного своего языка, — он только не мог разобрать, еле слышно говорит этот голос или же напевает; наконец, подстрекаемый любопытством, он пошел на голос и, приблизившись, уловил, что это не один, а два голоса и что они не напевают и не шепчутся, а ведут меж собою беседу. Но особенно его поразило то, что они, находясь вдали от Норвегии, говорили на ее языке. Периандр стал за дерево, так что и он и дерево составили одну тень; как же скоро он затаил дыхание, то первыми словами, достигшими его слуха, были следующие:
— Тебе не нужно убеждать меня, сеньор, что в Норвегии год делится на две половины, — ведь я жил в Норвегии, меня завлекла туда моя горькая доля, — и я знаю, что полгода там царствует ночь, а полгода — день. Что это именно так, я хорошо знаю, а вот почему это так, объяснить не сумею.
Другой голос ему на это ответил:
— В Риме я покажу тебе наглядно, на глобусе, какова причина чудесного этого явления: для того климата это так же естественно, как для здешнего то, что продолжительность суток равна двадцати четырем часам. Я тебе уже рассказывал, что на краю норвежских владений, почти на самом Северном полюсе, есть остров1, — говорят, будто это уже край света, во всяком случае, край этой его части, а называет¬


Книга четвертая...
427
ся остров Тиле, Вергилий же в первой книге «Георгик» именует его Фуле:2
Станешь ли богом просторного моря,
чтоб всем мореходам Чтшъ лишь твое божество, подчинишь ли
и крайнюю Фуле...*
По-гречески «Фуле» — то же самое, что по-латыни «Тиле». Остров тот величиною с Англию, — может быть, немножко меньше, — остров богатый, обильный всем, что нужно для человеческой жизни. Еще дальше, совсем далеко на севере, лигах в трехстах от Тиле, есть и еще один остров, называется он Фрисландия3, открыт он был назад тому лет четыреста4, и настолько сей остров обширен, что именуется королевством, и королевство то немалое. Король и правитель на острове Тиле — Мак- симин5, сын королевы Эусгокии, отец же его назад тому всего несколько месяцев переселился в иной, лучший мир, оставив двух сыновей: один из них — это наследный принц Максимин, о котором я уже упоминал, а другой — юноша с душою возвышенною, по имени Персилес, наделенный в избытке всеми дарами природы, любимейший сын своей матери. Я не имею довольно слов, дабы описать совершенства Персиле- са, а потому лучше уж о них умолчать — боюсь, как бы с моими слабыми способностями их не принизить; я его люблю, я был его воспитателем, я пестовал его, когда он был еще малым ребенком, и я мог бы много о нем рассказать, и всё же, дабы не умалить его достоинств, предпочитаю на них не останавливаться.
Периандр слушал, слушал, и вдруг его осенило: да ведь это же Се- рафид, его воспитатель, а беседует он с итальянцем Рутилио, который время от времени вставлял свои замечания, так что Периандр и его узнал по голосу. Нетрудно вообразить, как был изумлен Периандр, изумление же его всё возрастало по мере того, как Серафид, — а это был именно он, — рассказывал дальше:
* Пер. с лат. С.В. Шервинского.


428
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
— У Эусебии, королевы Фрисландии, было две дочери, две писаные красавицы, особливо старшая, по имени Сихизмунда, — младшая же в честь матери звалась Эусебией, — и в этой Сихизмунде природа сосредоточила всю прелесть мира, и вот, неизвестно, собственно, с какою целью, королева Эусебия под тем предлогом, что неприятель будто бы готовится идти на нее войной, отправила Сихизмунду на остров Тиле, к Эусгокии, как в более безопасное место, дабы Сихизмунда, не ведая ужасов войны, жила под крылышком у Эусгокии, ну, а я так полагаю, что не это было главной причиной: Эусебия мечтала о том, чтобы ее дочь полюбил наследный принц Максимин и на ней женился, — всегда, дескать, можно ожидать, что дивная красота превратит в воск любое сердце, даже каменное, что она заставит сойтись и крайности. Но это только мое предположение, а наверное я могу сказать одно: принц Максимин и правда влюбился в Сихизмунду, хотя и заочно, — ведь когда Сихизмунда появилась на острове Тиле, Максимина там не было, но его мать послала ему ее портрет и уведомила о том, что мать Сихиз- мунды просила приютить ее у них во дворце; Максимин же ей на это ответил, что он желает, чтобы Сихизмунде всяческие оказывались почести и что он намерен на ней жениться. Этот его ответ был подобен стреле, пронзившей сердце сына моего Персилеса, — я называю его сыном по праву воспитателя. Как скоро сия весть достигла слуха Персилеса, он уж больше ни о каких веселостях не хотел и слышать; резвость, свойственная молодости, покинула его; славе и всеобщей любви, которые он стяжал своими подвигами, он предпочел тишь забвения, а самое главное, он занемог и впал в безысходное отчаяние. К нему позвали врачей, но, не зная причины недуга, они не сумели сыскать от нее средство: ведь по биению пульса нельзя угадать душевную боль, следственно, трудно, в сущности — невозможно, определить душевный недуг. Мать, видя, что сын ее гибнет, и не имея понятия о том, кто же виновник его гибели, неотступно молила его открыть ей душу, а то-де, мол, это невыносимо: причина известна ему одному, из-за последствий же страдают они оба! Настойчивые просьбы и уговоры несчастной матери в конце концов сломили упорство и стойкость Персилеса, и он сознался, что без памяти влюблен в Сихизмунду, но вместе с тем прямо


Книга четвертая...
429
объявил, что лучше умрет, чем станет поперек дороги своему брату. Это его признание воскресило королеву, и она подала Персилесу надежду — придется, мол, заставить Максимина побороть его чувство к Ауристеле, да ведь и то сказать: когда речь идет о спасении человеческой жизни, то пренебрегают иной раз кое-чем более важным, а уж гневом брата и подавно. После разговора с сыном Эусгокия имела разговор с Сихизмундой и в самых сильных выражениях изъяснила ей, что утратит она вместе с утратой Персилеса, который представлял собой, по ее словам, верх совершенства, меж тем как суровый нрав Максимина к нему не располагал. Она привела этому такие доказательства, приводить которые, пожалуй, и не следовало, достоинства же младшего своего сына, Персилеса, превознесла до небес.
Что могла ей на это ответить Сихизмунда, девушка молодая, одинокая, да еще после таких уговоров? Она ответила, что нет у нее другой руководительницы, нет у нее другой советчицы, кроме чести, и вот если честь ее никак не будет задета, то она готова вверить свою судьбу королеве и Персилесу. Королева расцеловала ее и поспешила передать ее ответ Персилесу, и тут Сихизмунда и Персилес условились, что они покинут остров до приезда его брата, Максимину же будет сказано, что Сихизмунда дала обет побывать в Риме, дабы утвердиться в католической вере, здесь, в северных странах, подвергшейся некоторым искажениям6, а Персилес-де, мол, поклялся, что ни словом, ни делом не посягнет на ее невинность. Получив от королевы множество дорогих вещей, провожаемые ее наставлениями, Персилес и Сихизмунда отбыли, а после их отъезда королева рассказала мне всё, о чем я только что рассказал тебе.
Спустя два с лишним года наследный принц Максимин прибыл наконец в свое королевство: всё это время он воевал со своими недругами. Сихизмунду он во дворце не нашел, а вместо нее нашел свою кручину. Недолго думая, он стал собираться в дорогу, ибо хотя в добропорядочности своего брата он ни одной секунды не сомневался, однако его тревожили смутные подозрения, от коих любовник может уберечься лишь чудом. Едва лишь королева-мать сведала о его сборах, то призвала меня к себе и, объявив, что вверяет мне здравие, честь и самую жизнь


430
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Персилеса, попросила опередить Максимина и дать знать Персилесу, что брат пустился за ними в погоню. Принц Максимин отбыл на двух больших кораблях и, пройдя Геркулесовы столпы, после многих перемен погоды, после многих бурь достигнул острова Тинакрии7, затем славной Партенопеи8, в настоящее же время находится недалеко отсюда, в поселении Террачине, расположенном на границе владений Неаполя и Рима9. У него так называемая перемежающаяся лихорадка, и он при смерти. В Лиссабоне я напал на след Персилеса и Сихизмунды, ибо всюду идет громкая слава о некоем прекрасном страннике и некой прекрасной страннице, — так вот, если это не ангелы во плоти, то кто же это еще может быть, как не Персилес и Сихизмунда?
— Если б ты назвал их не Персилесом и Сихизмундой, а Периан- дром и Ауристелой, — заговорил Серафидов собеседник, — то я мог бы дать тебе о них сведения наидостовернейшие: ведь я много дней провел в их обществе и терпел вместе с ними многоразличные бедствия.
И тут он поведал Серафиду приключение на Острове Варваров, равно как и некоторые другие, о коих он не кончил повествовать до рассвета, а на рассвете Периандр, дабы собеседники его не обнаружили, оставил их и отправился к Ауристеле: надлежало уведомить ее о приезде его брата и посоветоваться с ней, как им от его гнева уйти, нечаянную же эту встречу в глухом лесу, благодаря которой он получил столь важные известия, Периандр почел за чудо. Так, полный новых замыслов и почти утратив надежду на исполнение своих желаний, явился он пред очи сокрушенной Ауристелы.


Книга четвертая...
431
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ четвертой книги
УЧИТЕЛЬНОЙ боли в свежей ране не дают утихнуть желчная горячка и приходящий на смену ознобу жар, и эта боль час от часу становится нестерпимее. То же происходит и с душевными страданиями: время предоставляет человеку возможность подумать на досуге о том, из-за чего он страдает, и в конце концов у человека недостает уже сил терпеть эту муку, и он рад был бы расстаться с жизнью.
Итак, Аурисгела, объявив свою волю Периандру, с сознанием исполненного долга, довольная, что объяснилась начистоту, и уверенная в том, что Периандр покорится своей участи, ожидала его ответа, а Периандр, схоронив свой ответ в тайниках молчания, покинул, как известно, пределы Рима, после чего с ним случилось то, о чем мы уже рассказали.
Рутилио, которого Периандр сейчас узнал, поведал Периандрову воспитателю Серафиду всё, что произошло на Острове Варваров, и высказал предположение, что Аурисгела и Периандр — это Сихизмун- да и Персилес; он был убежден, что они встретятся с ними в Риме, куда, — о чем ему стало известно с первых же дней его знакомства с ними, — Персилес и Сихизмунда направлялись, выдавая себя за брата и сестру. Рутилио засыпал Серафида вопросами о том, как живут люди на дальних этих островах, подвластных Максимину и несравненной Ауристеле. Серафиду пришлось повторить, что остров Тиле, или иначе Фуле, у народа именуемый Исландией, — это самый крайний остров в морях северных, хотя, впрочем, чуть подальше есть, как я тебе уже сказал, еще один остров, именуемый Фрисландией, — остров тот, величиною с Сицилию, древним не известный, открыл в году тысяча триста восьмидесятом венецианец Никколо Дзено1, правит же им королева Эусебия, мать той самой Сихизмунды, которую я разыскиваю. Есть там еще один остров, также немалых размеров, именуемый Гренландией2, почти круглый год покрытый снегом; на одной из его оконеч¬


432
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ностей стоит монастырь в честь святого Фомы, и в том монастыре живут монахи — испанцы, французы, тосканцы и латиняне3, и они обучают четырем языкам знатных людей острова, дабы те во время путешествий куда бы то ни было могли объясниться. Остров тот, как я уже сказал, погребен под снегом, но вот что там есть необычайного и достойного внимания: на вершине невысокой горы бьет мощный горячий источник, и вода, низвергаясь с горы и вливаясь в море, не только очищает его на большом пространстве от снега, но и утепляет в глубине, благодаря чему в этом месте собирается громадное количество рыбы самых разных пород, и ловом этой рыбы живет не только монастырь, но и весь остров: лов рыбы — это единственный его доход, единственная его пожива. В том источнике образуются также камни, обладающие способностью хорошо склеиваться: из этих камней получается бетон, который идет на постройку домов, и дома получают от этого такую прочность, будто они построены из чистого мрамора. Я мог бы много еще кое-чего тебе рассказать об этих островах — такого, что, пожалуй, покажется невероятным, а между тем всё это истинная правда».
Периандр не слышал этого рассказа, но впоследствии, когда Рути- лио пересказывал его другим, Периандр, имевший о северных островах точное представление, подтверждал его достоверность, и многие почли его вполне заслуживающим доверия.
Был уже белый день, когда Периандр очутился возле великолепного храма Святого Павла, едва ли не самого большого во всей Европе4, и вдруг увидел, что по направлению к нему движется множество всадников и пешеходов; когда же они приблизились, он разглядел Ауристе- лу, Феликс Флору, Констансу, Антонио, а также Ипполиту, которая, прослышав об исчезновении Периандра, порешила, дабы вся радость его обретения не досталась другой, ехать следом за Аурисгелой, на след же Аурисгелы навела ее жена Завулона, — Ипполита дружила с тем, с кем никто не дружил5.
Периандр, пойдя навстречу этому сонму красавиц, поздоровался с Аурисгелой и, вглядевшись, не заметил в чертах ее лица прежней строгости, глаза ее смотрели на него теперь ласковее. Ни от кого не таясь,


Книга четвертая...
433
он рассказал о встрече со своим воспитателем Серафидом и итальянцем Рутилио. Сообщив о том, что его брат, принц Максимин, заболел перемежающейся лихорадкой и лежит в Террачине, что он собирается в Рим, во-первых, для того, чтобы полечиться, а во-вторых, для того, чтобы, скрывая высокое свое положение и под чужим именем, продолжить поиски беглецов, Периандр обратился за советом к Ауристеле и ее спутницам, как им теперь быть: зная, мол, нрав своего брата, он ничего доброго от этой встречи не ожидает.
Неожиданные эти вести сразили Ауристелу. В одно мгновение развеялись в прах ее мечты — блюдя свою непорочность, устремиться вместе с милым ее сердцу Периандром к благой цели.
Между тем все напрягали мысль, что посоветовать Периандру, и первая нашла выход из положения, хотя никто ее о том и не просил, влюбленная богачка Ипполита: она бралась отвезти Периандра и Ауристелу в Неаполь и предложила ему сто с чем-то тысяч дукатов, то есть всё свое состояние.
Этот разговор слышал при сем присутствовавший Пирро Калабриец, и предложение Ипполиты было для него равносильно смертному приговору: должно заметить, что у таких проходимцев, как он, ревность вызывается не пренебрежением, но корыстью, а как благодеяние, оказываемое Ипполитой Периандру, наносило удар корыстным его побуждениям, то душой его овладело отчаяние, и внутри у него закипела дикая злоба на Периандра, который казался ему сейчас еще более привлекательным и статным, чем на самом деле, хотя он и правда был необычайно привлекателен и статен, о чем мы упоминали неоднократно: надобно знать, что ревнивцам свойственно преувеличивать и приукрашивать достоинства своих соперников.
Периандр поблагодарил Ипполиту, но великодушное ее предложение отвергнул. Прочие же ничего не успели ему присоветовать, ибо в это самое мгновение показались Серафид и Рутилио, и, едва увидев Периандра, поклонились ему до земли, Серафид же сейчас узнал его потому, что перемена в одежде не повлекла за собой перемену в благородном облике Периандра. Рутилио обвил руками его стан, Серафид — его шею; Рутилио плакал от радости, Серафид — от счастья.


434
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Присутствовавшие с любопытством наблюдали за этой негаданной и приятной встречей. Лишь сердце Пирро калеными щипцами рвала на части зависть; ему стало невмочь терпеть эту муку, которую он не мог не испытывать, глядя на то, какие почести воздают Периандру и как его величают, и, сам не понимая, что он делает, а вернее, наоборот: отлично понимая, он выхватил шпагу и с такой яростью и с такой силой, нимало не задев, впрочем, рук Серафида, вонзил ее Периандру в правое плечо, что острие шпаги вышло через плечо левое, — он пронзил Периандра насквозь, но хорошо, что не наискось.
Ипполита первая заметила этот удар и первая крикнула:
— Ах, изверг, лютый мой враг! За что ты его убил?
Серафид и Рутилио невольно разжали объятия и опустили руки, уже обагренные кровью Периандра, и Периандр упал в объятия Аури- сгелы, а ей в этот миг изменил голос, нечем стало дышать, в очах недостало слез, голову она уронила на грудь, руки повисли без сил.
От этого удара, более грозного по виду, чем на самом деле, у всех захватило дух, краска сбежала с лиц, заливавшихся смертною бледностью, а смерть, пользуясь тем, как много Периандр теряет крови, начала вытеснять его жизнь, и эта угроза, нависшая над его жизнью, предвещала друзьям его столь же близкий конец; по крайней мере Аурисге- ла испытывала такое чувство, будто жизнь вот-вот вместе с последним вздохом излетит из ее уст.
Серафид и Антонио бросились к Пирро и, невзирая на его свирепость и на его силу, схватили злодея и с помощью сбежавшихся на шум горожан отвели в тюрьму, а через несколько дней градоправитель приказал повесить его как неисправимого преступника и убийцу, и смерть Пирро освободила Ипполиту, и стала она жить да поживать.


Книга четвертая...
435
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ четвертой книги
ЕЛОВЕКУ не дано безмятежно радоваться своим радостям — ни одной секунды не может он быть за них спокоен.
Ауристела, раскаявшись в том, что поделилась замыслами своими с Периандром, уже с легким сердцем отправилась его разыскивать; она не сомневалась, что это ее раскаяние благодетельно для Периандра, что оно принесет ему счастье: ведь она считала себя силой, приводящей в движение колесо его Фортуны, тем центром, вокруг которого вращаются его желания. И она не обманывалась, ибо Периандр сам возвращался к ней, дабы подчинить все свои желания желаниям Аурисгелы. Но — о, коварство изменчивой Фортуны! — за столь короткое время в жизни Аурисгелы произошли такие резкие перемены! Она надеялась порадоваться — и вот она плачет; ей хотелось жить — и вот она умирает; она мечтала насладиться лицезрением Периандра — и вот она зрит перед собой его брата, принца Максимина1, — он ехал с огромною свитою, разместившейся в нескольких каретах из Террачины в Рим, и его внимание обратила на себя толпа, окружавшая раненого Периандра; он велел подъехать поближе, но тут от толпы отделился Серафид и поспешил к нему навстречу.
— О принц Максимин! — воскликнул Серафид. — Недобрые вести предстоит вам от меня услышать. Раненый, которого поддерживает прелестная девушка, — это брат ваш Персилес, а девушка — несравненная Сихизмунда, которую вы благодаря своей неутомимости наконец нашли, но нашли в грозный для нее час, в роковую для нее минуту, — видно, не судьба вам праздновать встречу с ними, а судьба — положить их обоих во гроб.
— Не только их, — по всей вероятности, и меня положат вместе с ними, — примолвил Максимин.
Выглянув из кареты, он сейчас узнал своего брата, хотя Периандр был залит и обагрен своею собственною кровью; узнал он и Сихизмун-


436
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
ду, несмотря на мертвенную бледность, покрывавшую ее лицо, ибо волнение, согнав с него краску, не исказило его черт, напротив того: если Сихизмунда была прекрасна до этого несчастья, то теперь она стала еще прекраснее, — известно, что иные хорошеют от горя. Максимин сделал шаг — и упал в объятия, но в объятия уже не Ауристелы, а королевы Фрисландской и королевы острова Фуле, за каковую он уже ее почитал; столь внезапные перемены мы склонны приписывать всемогуществу так называемой Фортуны, на самом же деле это есть незыблемая воля Небес.
Максимин выехал из Террачины в Рим с целью полечиться у лучших врачей, террачинские же врачи ему предрекали, что он умрет по дороге, — видно, в такого рода пророчествах они были искуснее и опытнее, нежели в лечении; впрочем, излечить перемежающуюся лихорадку редко кому удается.
Итак, перед собором Святого Павла, в открытом месте безобразная смерть, выйдя навстречу красавцу Периандру, сразила его и покончила с Максимином. Максимин же, чувствуя, что жить ему остается считанные мгновения, взял правою рукой левую руку своего брата и поднес ее к глазам, потом левою рукой взял его правую руку и вложил ее в правую руку Сихизмунды, после чего, с трудом переводя слабеющее дыхание, прерывающимся голосом заговорил:
— Своею душевною чистотою, милые мои дети, родные мои брат и сестра, вы заслужили то, что я вам сейчас объявлю. Сомкни же мне вежды, брат мой, и закрой мне очи для вечного сна, а другою рукой крепче сожми руку Сихизмунды в знак того, что ты обещаешь принадлежать ей, и да будут свидетелями этой помолвки та кровь, которую ты пролил, и друзья, которые тебя окружают. Ты взойдешь на престол твоих предков и примешь под свой скипетр королевство Сихизмунды. Скорей выздоравливай и владей обоими королевствами неисчислимые годы.
Эти слова Максимина, столь ласковые, столь радостные и вместе столь печальные, оживили Периандра, и во исполнение воли брата он поспешил, пока тот еще не скончался, закрыть ему глаза и голосом, в котором слышались одновременно и радость, и грусть, произнес клятву супружеской верности Сихизмунде.


Книга четвертая...
437
Скоропостижная и столь прискорбная кончина принца поразила присутствовавших; воздух наполнился их стенаниями, землю оросили их слезы. Мертвого Максимина отнесли в собор, а полуживого Перси- леса перенесли в карету покойного и повезли в Рим, чтобы там лечить его, и в Риме путешественники наши уже не застали ни Беларминии, ни Делеазир, — оказалось, что они вместе с герцогом отбыли во Францию.
Горько было Арнальду услышать о неожиданном и внезапном замужестве Сихизмунды; еще горше было ему сознавать, что пошло прахом столько лет, в течение коих он оказывал ей всяческие услуги и благодеяния ради того, чтобы в конце концов мирно насладиться несравненною ее красотою. Но особенно надрывало ему душу воспоминание о том, что ему нашептывал злоречивый Клодио, — Арнальд тогда не внял его предостережениям, и вот теперь, на горе Арнальду, они подтвердились. Смятенный, подавленный, ошеломленный, он хотел было удалиться, даже не попрощавшись с Персилесом и Сихизмундой, однако, приняв в соображение, что им надлежит занять королевский престол и что в этом их оправдание, и примирившись на том, что такова, уж видно, его судьба, передумал и пошел к ним. Персилес и Сихиз- мунда приняли его с отменным радушием и, чтобы хоть как-нибудь вознаградить, предложили ему жениться на младшей сестре Сихизмунды Эусебии, на что Арнальд охотно согласился. Он не задумываясь отправился бы с ними во Фрисландию за невестой, но ему надлежало испросить прежде дозволение у своего отца, ибо при заключении столь важного брачного союза, как, впрочем, и при заключении всякого брачного союза, крайне желательно, чтобы желания детей совпадали с желаниями родителей. Дождавшись окончательного выздоровления своего будущего свояка, Арнальд выехал к себе на родину просить у отца благословения, после чего он собирался тотчас же начать приготовления к торжествам, имеющим быть по случаю прибытия его невесты. Феликс Флора решилась выйти замуж за Антонио; ей не хотелось возвращаться в родные края, где ей пришлось бы жить среди родственников того человека, которого убил Антонио, а это представлялось ей отнюдь не безопасным. Крориано и Руперта по окончании своего паломничества положили вернуться во Францию, где им было что порас¬


438
Сервантес. СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
сказать о приключениях мнимой Ауристелы. Ламанчец Бартоломе и касгильянка Луиса поселились в Неаполе; говорят, будто они оба кончили плохо, оттого что неправедно жили. Персилес похоронил своего брата в соборе Святого Павла, взял к себе всех его слуг, еще раз посетил римские храмы и обласкал Консгансу, Сихизмунда же ей подарила бриллиантовый крест и в конце концов выдала ее замуж за ее деверя — графа. Облобызав стопы святейшего владыки, Сихизмунда исполнила свой обет и наконец успокоилась, и прожила она на свете с мужем своим Персилесом до тех пор, пока не дождалась правнуков, и многочисленное и счастливое их потомство на долгие годы продолжило их род.


ПРИЛОЖЕНИЯ


С.И. Пискунова
АКТУАЛЬНОСТЬ «ПЕРСИЛЕСА»
Судьба «Персилеса»
За почти сорокалетий период своей литературной деятельности (если вести ее начало от 1567 года1) Мигель де Сервантес написал четыре романа (хотя сам «романами» их никогда не называл2 — чаще просто «историями»): «Гала- тею» (опубл. 1585), «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» (1604/16053), «Вторую часть хитроумного кабальеро Дон Кихота Ламанчского» (1615) и «Странствия Персилеса и Сихизмунды. Северная история»; «Персилес» — так критики, да и читатели, сокращенно именуют роман — увидел свет уже после смерти автора, в 1617 году4. Судьба каждого из них сложилась по-разному.
Пасторальный роман «Галатея», написанный вскоре после возвращения Сервантеса из алжирского плена (1580) — в 1582—1584 годах, — был принят читателями и уже тогда существовавшим литературным сообществом весы ма доброжелательно; однако сочинение пасторалей никак не могло стать
1 Этим годом датируется первое сохранившееся произведение Сервантеса — сонет на рождение дочери Филиппа П (опубл. 1568).
2 Слово «novela» — так в современном испанском языке именуется «роман» как жанр — во времена Сервантеса имело совсем другое значение (см.: Пискунова 2020а: 584-587).
3 О точном времени выхода ДК 1605 из печати см.: Пискунова 20206. (Здесь и далее при необходимости Первая и Вторая части «Дон Кихота» могут обозначаться принятыми в мировой сервантисгике сокращениями: ДК 1605 и ДК 1615.)
4 См. документы, предваряющие издание романа (так называемые «паратексты»), принадлежащие разным лицам, включая самого короля Филиппа Ш, от чьего имени выдано разрешение на публикацию, на с. 9—14 насг. изд.


442
ПРИЛОЖЕНИЯ
основой не то чтобы благополучия, но самого скромного существования начинающего, но уже немолодого писателя (на его родных — матери, отце-ин- валиде — висели немалые долги, связанные с выкупом двоих сыновей — Мигеля и Родриго — из алжирского плена). Попытки отставного морского пехотинца, участника битвы при Лепанто (1571 г.) добиться предоставления ему ветеранской пенсии закончились неудачей. Долгое время отвергались и его петиции о назначении на какую-либо, самую скромную, государственную службу или о разрешении на выезд в заокеанские колонии.
В 1587 году, получив наконец незавидную должность закупщика провианта для флота, в том числе и для готовящегося похода к берегам Англии Непобедимой Армады (1588 г.), Сервантес уезжает из Кастилии в Андалусию, на родину своих предков по отцовской линии (см.: Пискунова 20206: 14—15). В Севилье — самом крупном городе Андалусии, морских воротах Испании в Новый, заокеанский мир, — он не задерживается, а проводит большую часть времени в разъездах по андалусийским селам и городкам. Позднее, когда смысл в его первом назначении пропал (поход Армады завершился полным провалом, а «непобедимой» она осталась только в лживой риторике Лопе де Вега), Сервантес получил не более почетную должность сборщика налогов, также предполагающую разъезды и ночевки на постоялых дворах. Но при этом он продолжал сочинять — не «в стол», как принято говорить, а в небольшой саквояж — дорожный чемодан, который всегда был при нем. Небольшие повести, интермедии, новеллы... Возможно, из одного такого наброска, созданного в 1597 году (если не значительно раньше) и именуемого «Хитроумный идальго из Ла Манчи» (см.: Там же: 15), и вырос пародийный эпос о Дон Кихоте Ламанчском, большую часть которого Сервантес написал уже не в Андалусии, а в Кастилии, в селении Эскивиас, расположенном на середине пути от Мадрида до Толедо, сидя за письменным столом в родительском доме своей жены Каталины де Саласар-и-Паласиос. Собираясь в 1587 году в Андалусию, он надолго оставил Каталину вскоре после их торжественного бракосочетания в Толедском соборе (1586 г.)5 и вернулся к ней в начале 1600-х годов, после пятнадцатилетнего отсутствия. Живя в Эскивиасе, Сервантес бывал и в Мадриде, и в Толедо, а в 1604 году
5 	Это был заключительный акт сложного многоэтапного ритуала бракосочетания, предусмотренного специальным уложением Тридентского собора (1545—1563 гг.): обручение Мигеля и Каталины состоялось тринадцатью месяцами раньше — в 1584 г.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
443
вместе с Каталиной, двумя так и не вышедшими замуж сестрами Андреа и Магдаленой, племянницей Консгансой и незаконнорожденной дочерью Исабель, которую Магдалена приняла в семью после смерти матери девушки, Аны де Рохас, — переехал в Вальядолид, тогдашнюю столицу Испании:6 надо было, не теряя контактов с книгопечатней Хуана де ла Куэста, находящейся в Мадриде, хлопотать при Дворе о разрешении на публикацию, в целом уже к 1603 году готовой, истории об идальго из Аа Манчи, сошедшем с ума от увлечения рыцарскими романсами (именно так!7) и вообразившем себя странствующим рыцарем.
Появление первых экземпляров «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» в Вальядолиде как раз к рождественским праздникам 1604 года (основной тираж вышел в Мадриде в начале 1605-го, и на обложке стояла именно эта дата) произвело фурор, принесло его творцу всеиспанскую известность, всеевропейскую славу и... очень скромное денежное вознаграждение. Публикации второго издания «Дон Кихота» в том же, 1605 году и третьего — в 1608-м (в оба Сервантес внес изменения, особенно важные — во второе) также не принесли автору никакого существенного дохода, а вместе с ним — возможности полностью посвятить себя литературе, хотя именно в сочинительстве увлекательных историй и заключался смысл его клонящейся к закату жизни. В голове у Сервантеса роилось множество замыслов, начиная с продолжения столь полюбившегося читателям «Хитроумного идальго», но для их воплощения нужно было получить какое-нибудь государственное или церковное денежное вспомоществование или же поддержку влиятельного мецената... В 1610 году рухнула последняя надежда такого рода: Сервантеса так и не включили в свиту графа Демоса, отправлявшегося в Италию для исполнения должности неаполитанского вице-короля. Сервантес с женой остался почти без средств к существованию. К счастью, к тому времени в дорожном сундучке писателя скопилось немало небольших повестей — как их тогда именовали, «новелл» (от ит. novella), написанных и до начала работы над «Дон Кихотом» (1602—1603 гг.), и позднее — в 1605—
6 При Филиппе Ш столица Испании ненадолго — с 1601 по 1606 г. — была перенесена из Мадрида в Вальядолид, а в 1606-м Мадриду вернули все его столичные функции.
7 Стоит обратить внимание на то, какую роль играют именно романсы в общении Дон Кихота с хозяином постоялого двора, посвящающим его в рыцари, или в разговоре идальго с крестьянином, подобравшим его, избитого, на краю дороги и привезшим в родное село.


444
ПРИЛОЖЕНИЯ
1612 годах. Из них он к середине 1612 года собрал книгу «Назидательные новеллы», увидевшую свет в 1613 году.
«Новеллы» имели немалый успех, и Сервантесы смогли вернуться в Мадрид из Эскивиаса, где совсем обедневшей супружеской паре (вместе с племянницей) пришлось, покинув столицу, провести 1611-й и начало 1612 года. Конечно, Сервантес мечтал и о драматургии.... Но в испанском театре с начала нового столетия царил Лопе де Вега, а с ним «отчим» Дон Кихота испортил отношения еще в 1603 году , так что путь на сцену сервантесовским комедиям (а он начал писать пьесы уже в 1580-е годы) был заказан. Да и выглядели они на фоне «новой комедии» Лопе несколько старомодно. В сочинении же вымышленных историй творцу «Хитроумного идальго» не было равных... Точнее, был один, севильянец, который мог писать — и писал! — не хуже: Матео Алеман. Ведь именно публикация в 1599 году первого тома пикарески Алемана «Гусман де Альфараче» (второй том вышел в 1604-м) во многом и подвигла уже отошедшего от королевской службы сборщика налогов — он отдал ей почти десять лет жизни — превратить написанную им где-то в 1597 году (если не раньше8) комическую новеллу о безумном идальго из Ла Манчи в большой развлекательный роман... Но Алемана поблизости больше не было: еще в 1608 году он отбыл в Мексику, сменив сочинительство на книгоиздательское дело. Прозаические же опусы Лопе вроде «Аркадии» и даже «Странника в своем отечестве» (1604) можно было в расчет не брать, хотя кое-что из реализованного автором «Странника...» (написать роман по шаблону «Эфиопики», перенеся его действие в современную Испанию) и стоило взять на заметку9. Ведь писать переложения или продолжения чужих сочинений — романов, повестей, пьес — было тогда делом общепринятым. Хотя не все непрошеные соавторы оскорбляли в прологах к своим поделкам подлинных авторов, как поступили продолжатели «Дон Кихота» 1605 года, сочинители так называемого «Лже-Кихота» Авельянеды10, выход
8 См. раздел «Как создавался «Дон Кихот» в кн.: Пискунова 20206: 191—234.
9 Впрочем, возможно, мысль о сочинении развлекательного романа на современном материале в духе Гелиодора принадлежала не Лопе, а самому Сервантесу, скорее всего поделившемуся ею с сочинителем «Странника...» во время их встреч в Толедо в 1600-е годы: так не без оснований предполагает К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997: 51). См. об этом также в сноске 57 к наст, статье.
10 См. главу «“Дон Кихот” 1615 versus “Дон Кихот” 1614» в кн.: Пискунова 20206: 210-234.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
445
которого на год опередил публикацию «Второй части хитроумного кабальеро Дон Кихота Ламанчского»... Во многом из-за «Лже-Кихота» «Вторая часть...» (она появилась в мадридской книжной лавке в сентябре 1615-го, за семь месяцев до смерти Сервантеса) продавалась значительно хуже, чем «Первая» — так стали после выхода «Второй» в книгоиздательском и критическом обиходе именовать «Хитроумного идальго...», хотя слов «Первая часть» в его названии нет. Зато изданный усилиями вдовы писателя Каталины де Саласар роман «Странствия Персилеса и Сихизмунды» имел успех не меньший, чем «Новеллы»: только в Испании в первый год после публикации он был переиздан шесть раз, в 1618-м — дважды вышел в свет в двух переводах на французский, в 1619-м — на английский, в 1626-м — на итальянский... Снова и снова переиздавался на протяжении ХУП—XVIII веков. Однако к концу 18-го столетия его судьба (как часто о ее непостоянстве пишет Сервантес в «Персилесе»!) изменилась...
«Персилес» и Модерн
В конце века Просвещения «Персилес» из поля зрения европейских читателей (Германия и узкий круг любителей древностей, а также истинные испанские почитатели Сервантеса, — исключение) исчез, вернувшись в научный и частично читательский обиход век спустя благодаря снабженному научным аппаратом изданию, подготовленному американскими испанистами Р. Ске- виллом и А. Бонильей (1914), оставаясь, вплоть до 60-х годов XX века, преимущественно предметом идеологического спора о мировоззренческой ориентации его автора — как доказательство контрреформадионнокатоли- ческих взглядов писателя11 или «героического лицемерия» (А. Кастро) Сер- вангеса-эразмисга12.
Пересмотр места «Персилеса» в литературном наследии писателя начался в 1960—1970-е годы13, после появления ставшей классикой сервантисти-
11 Подробнее об этом см.: Savj-López 1917; De Loliis 1924.
12 Редкие исключения — два эссе классика испанской литературы XX в., принадлежащего к «поколению 98-го года», Хосе Мартинеса Руиса (Асорина), вошедшие в книгу «С Сервантесом» (см.: Azorín 1947), и особый интерес к «Персилесу» создателя теории магического реализма, классика кубинской литературы А. Карпентьера (см.: Armas 1981).
13 Накануне эпистемологического сдвига 1980-х годов, определившего начало эпохи Постмодерна, сменившей Модерн (Новое время).


446
ПРИЛОЖЕНИЯ
ки книги Э. Раили «Сервантесовская теория романа» (см.: Riley 1962) и его публикаций, посвященных разграничению в прозе Сервантеса двух типов романа, именуемых по-английски «novel» («роман») и «romance» («ромэнс»): «Персилес» явился образцом противоборства и взаимодействия романической и романной матриц в барочной прозе. Своего рода поворотным моментом реабилитации «Северной истории» стал Пятый конгресс Международной ассоциации сервантистов (V-CINDAC), состоявшийся в Лиссабоне в 2003 году, на котором последнему творению Сервантеса было уделено первостепенное внимание (см.: Peregrinamente Peregrinos 2004). В 21-м столетии, после почти двух с лишним веков пребывания на положении «тени» «Дон Кихота», «Персилес» оказался в центре внимания мировой сервантистики. Создается впечатление, что во второй половине 2010-х годов о «Персилесе» писали чаще, чем о других сочинениях Сервантеса вместе взятых14. При этом вокруг «Северной истории» продолжались ожесточенные диспуты, далеко выходящие за пределы собственно филологии в самые разные сферы (феминизм, мультикультурализм, антиколониализм, теорию хаоса и учение о фракталах и т. п.).
Наметились и три базисные линии прочтения «Персилеса»: ( /) символико-аллегорическая, (2) «реалистическая» и (J) постмодернистская. Две первые по сути совпадают с теми, которые И.А. Протопопова выделила среди существующих много веков подходов к изучению греческого романа15, что, впрочем, не удивительно, так как «Персилес», по собственному признанию
14 С 2015 г. появляются выпуски специальных и популярных журналов, посвященные «Персилесу». См., в частности, выпуск ежегодника «Сервантесовские анналы» (Anales cervantinos. 2015. XLVTI), специальный номер ежегодника «eHumanista» (Cervantes: «Si ya por atrevido no sale con las manos en la cabeza»: el legado poético del «Persiles» cuatrocientos ancos después» / Ed. by M. Alcalá Galán, A. Cortijo Ocaña, F. Layna Ranz. Santa Barbara: University of California, 2016. Vol. 5)), a также специальный номер журнала «Ревисга де Оксиденте»: Cervantes у el Persiles: Final de obra y principio de gloria ^Revista de Occidente. 2017. No 439.
15 «Сколь бы ни была велика научная литература о греческом романе, в конечном счете в истории его восприятия и изучения существуют только два направления: символическое и реалистическое. Сторонники символического подхода видят в греческом романе присутствие скрытого смысла, который необходимо расшифровать... Приверженцы “реализма” полагают, что романы — это описания вымышленных событий, смысл которых лежит на поверхности и не содержит иносказания» (Протопопова 2001: 27)


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
447
автора, создавался в процессе творческого состязания с Гелиодором16. Большинство интерпретаторов «Персилеса» как аллегории склонны к его прочтению как романа, касающегося важнейших вопросов жизни Католической церкви после Тридентского собора (1545—1563 гг.), христианского понимания смысла человеческого существования в эпоху распада средневековой целостности религиозного мира, Реформации, Контрреформации и религиозных войн на фоне надвинувшейся с востока османской угрозы. При этом среди критиков-аллегористов были и остаются те, кто насыщенное сквозными мотивами-символами сервантесовское повествование (а чем иным является аллегория?) трактует исключительно однозначно, в избранном интерпретатором «ключе», от демонстрации тридентского контрреформизма автора до пропаганды его атеистического свободомыслия. Так, М. Нерлих17, воскрешая «оккультисгское» прочтение «Персилеса», пионером которого в Испании был М. Poco де Луна18, соединяя неомифологизм и неомарксизм (в этом немецко-французский ученый — вполне постмодернист), стремится доказать, что Сервантес — не католик и даже не эразмисг, а склоняющийся к экуменизму протестант, зашифровавший (чтобы спастись от преследований инквизиции и цензуры) свое адресованное потомкам послание в сложном герметическом (астрономическом и нумерологическом) коде и в сюжете «готского мифа», популярного в Испании как во времена автора «Дон Кихота», так и в массовой культуре времен франкизма и даже 21-го столетия.
Против подобных аллегорических интерпретаций (а также архаизации творческих исканий Сервантеса-прозаика последних лет жизни) нацелено «реалистическое» прочтение «Персилеса», предложенное И. Лосано-Ренье- блас (см.: Lozano-Renieblas 1998)19. Не включаясь в полемику о конфессиональной ориентации Сервантеса, исследовательница воспринимает «Персилеса» как сочинение светского характера, прежде всего — как воплощение сугубо художественного («эстетического» в ее терминологии) новаторского
16 «<..> обещаю тебе выпустить “Странствия Персилеса” — кишу, посмевшую соперничать с Гелиодором, если только за подобную дерзость ей не придется поплатиться головой!» — обращается Сервантес к читателю в Прологе к «Назидательным новеллам» (Сервантес 2020/1: 12—13).
17 См.: Nerlich 2005.
18 См.: Roso de Luna 1917.
19 В издании «Персилеса» 2017 г. исследовательница сняла дефис между двумя составляющими своей фамилии.


448
ПРИЛОЖЕНИЯ
замысла писателя-романисга. Опираясь на труды М.М. Бахтина и его характеристику форм времени и хронотопа в романе, исследовательница реконструирует замысел Сервантеса — автора «Персилеса» как создание развлекательно-энциклопедического вымышленного повествования — прообраза европейского «романа воспитания» 18-го — 19-го столетий20 и европейского реалистического21 романа в целом. По мысли Аосано-Реньеблас, автор «Персилеса» стремился создать максимально правдоподобный вымысел, опирающийся на научные достижения и географические открытия своего времени. Отсюда — избранная ею методика анализа: углубленный поиск мифолитературных, а также «научных» источников романа (отражающих современные писателю знания и представления о мире, правда, иногда ни в чем не отличающиеся от позднеантичных и даже древнегреческих).
Постмодернистское прочтение «Персилеса», которое можно добавить к двум «основополагающим» (хотя нередко аллегоризм и постмодернизм накладываются друг на друга), сложилось преимущественно в американской (а также в итальянской и французской) сервантистике в 1990-е годы, отпочковавшись от нарратологических (весьма плодотворных) трактовок романа, делавших особый акцент на сервантесовском отношении к творчеству как диалогу с читателем, к игре, предполагающей максимальную релятивность, открытость и многозначность текста, трактуемого как сложноорганизованная метасистема (см., напр.: Weiger 1988). В постмодернистской критике «Персилес», в котором (как, впрочем, и в «Дон Кихоте») немало сюжетных неувязок и смысловых несообразностей22, превращается в текст, лишенный эстетической организации как таковой, в апологию карнавального хаоса23, основными средствами сотворения которого для Сервантеса являются смех и риторические средства его воплощения: пародия и ирония (пишущие о
20 Промежуточным звеном между ним и греческим романом является «роман странствий», по модели которого созданы две последние книги «Персилеса» (см.: Martín Moran 2008); см. об этом далее в наст, статье.
21 Словом «реализм» И. Лосано-Реньеблас пользуется так же широко, как и М.М. Бахтин.
22 Их списывали на счет особого ритма создания романа (см. об этом далее в насг. статье), а также возраста автора; большая их часть выявлена в исследованиях Р. Осуны (см.: Osuna 1968; Osuna 1972).
23 Пионерский труд этого типа — статья Э. Вильямсен (см.: Williamsen 1988).


Ил. 1
Титульная страница одного из первых изданий «Странствий Персилеса и Сихизмунды» (Валенсия, 1617)


Ил. 2
Начало первой главы «Странствий Персилеса и Сихизмунды» (Мадрид, 1617)


Антонио de Торкемада Олаус Магнус
Сад занимательных цветов» «История северных народов» (Саламанка, 1570) (Рим, 1555)
Гарсиласо де ла Вега Инка Джованни Баттиста Рамузио
История государства инков» «Плавания и путешествия...» (т. 2) (Лиссабон, 1609) (Венеция, 1583)
Ил. 3-6
Титульные страницы изданий некоторых книг, из которых Сервантес черпал свои знания о мире.


Ил. 7 Педро Фернандес де Кастро,
7-й граф
Лемос
Худ.
не установлен Опубл. в 1692 г.
Ил. 8 — Конный портрет герцога Лермы Худ. /7.-/7. Рубенс 1603 г.
Ил. 10 Фердинанд I
#>•
И. Боксбергер Старший Сер. XVI в.
Ил. 9
Карл V в битве при Мюльберге Худ. Тициан 1548 г.
Ил. 13 Себастьян I Худ.
К. деМораиш 1572 г.


Ил. 11 Дон
Хуан
Австрийский
Худ.
А. Санчес Коэльо 1570-е годы
Ил. 14 Филипп III
Худ. X. Пантоха дела Крус 1606 г.
Ил. 12 Сулейман Великолепный Худ. М. Лорк Ок. 1559 г.


Ил. 15 Жигмонд Батори,князь Т рансил ьвании Худ. Д. Кустос 1596 г.
Ил. 18 Филипп II Худ. А. Санчес Коэльо Ок. 1568 г.
Ил. 16
Гарсиласо де ла Вега (надгробный памятник в церкви Сан Педро Мартир, Толедо)
Скульптор не установлен Кон. XVI в.
Ил. 19
Лопе де Вега Худ. Л. Тристан 1614 г.


Ил. 17 Франсиско Писарро Худ. К. ван де Пассе Старший 1598 г.
Ил. 20
Гарсиласо де ла Вега Инка (?) Худ. А. Кано Между 1631 и 1640 гг.
Ил. 21
Абрахам Ортелий Худ. /7.-/7. Рубенс (копия
с оригинала А.-Т. Кея) 1633 г.
Ил. 22
Сигизмунд III Ваза Худ. П. Сушман Ок. 1624 г.


Ил. 23
Северная часть Атлантики на карте из книги Н. Дзено (1558)
Ил. 24
Северная часть Атлантики с островами Фрисландия и Туле. Фрагмент карты из атласа А. Ортелия «Зрелище мира земного» (1570)


Ил. 25
Корабли во время бури в северных морях Худ. не установлен Опубл. в 1599 г.
Ил. 26
Португальские корабли у скалистого берега Худ. из круга И. Патинира Ок. 1540 г.


Ил. 27
Страница первого издания книги Олауса Магнуса «История северных народов» (Рим, 1555) с изображением острова Готланд
Ил. 28-31
Обитатели Северной Европы Худ. Ч. Вечеллио (?) Опубл. в 1664 г.


Ил. 32
Ирландские
воины
Худ. не установлен Сер. XVI в.
Ил. 33 Страница с изображением плота индейцев тихоокеанского побережья Южной Америки Худ.
не установлен Опубл. в 1565 г.


Ил. 34
Индейцы Южной Америки Худ. не установлен Сер. XVI в.
Ил. 35
Вождь индейцев Флориды Сатуриона и его жена Худ. Ж. Лемуан де Морг Между 1564 и 1590 гг.


Ил. 36-39
Индейцы из Виргинии (вверху) и пикты (предки шотландцев) (внизу)
Худ.Дж. Уайт Между 1585 и 1593 гг.
У европейцев во времена Сервантеса возникали параллели между их предками и современными им индейцами.


Ил. 40 Лиссабон Худ. не установлен Кон. XVI в.
Ил. 41
Предполагаемый маршрут героев «Персилеса» из Лиссабона в Рим


Ил. 42
Карта Испании из атласа А. Ортелия «Зрелище
мира земного» (1570)


Ил. 43
Монастырь Жеронимуш в Белене Худ.Д. Стоп 1662 г.
Ил. 44 Аранхуэс Худ. ne установлен Ок. 1636 г.


Ил. 45 Бадахос
Худ. И. Сильвестр Сер. XVII в.
Ил. 46 Монтсеррат Худ. не установлен Ок. 1570 г.


Ил. 47
Касерес
Современная фотография
Ил. 48
Дворец Писарро в Трухильо
Современная фотография


Ил. 49 Толедо
Худ. не установлен Кон. XVI в.
Ил. 50
Вид и план города Толедо Худ. Эль Греко Ок. 1610 г.


Ил. 51
Королевский дворец в Мадриде Худ. А. ван ден Вейнгарде 1562 г.
Ил. 52
Стычка на площади в Мадриде (фрагмент картины «Чудо Богоматери Аточской время строительства здания Муниципального совета» Худ. не установлен Между 1676 и 1700 гг.


Ил. 53 Барселона Худ. не установлен 1572 г.
Ил. 54
Испанские солдаты Худ. не установлен Сер. XVI в.
Ил. 55
Знатная испанка верхом на муле Худ. не установлен Сер. XVI в.


Ил. 56
Испанский танец Худ. не установлен Сер. XVI в.
Ил. 57
Французские дворяне Худ. не установлен Сер. XVI в.


Ил. 58
Португальцы Худ. не установлен Сер. XVI в.
Ил. 59
Знатная дама из Барселоны Худ. К. Вайдиц Между 1529 и 1540 гг.


Ил. 60
Ил. 61
Знатный юноша из Франции Худ. X. Вайгель Старший (?) 1577 г.
Знатная девушка из Франции Худ. X. Вайгель Старший (?) 1577 г.
Ил. 62
Ил. 63
Испанка, идущая на рынок Худ. X. Вайгель Старший (?) 1577 г.
Знатный испанец Худ. X. Вайгель Старший (?) 1577 г.


Ил. 64 Ил. 65
Турецкий султан Худ. X. Вайгель Старший (?) 1577 г.
Янычар
Худ. X. Вайгель Старший 1577 г.
Ил. 66
Ил. 67
Турецкий пират Худ. А. Вечеллио Опубл. в 1590 г.
Берберийский мавр Худ. А. Вечеллио Опубл. в 1590 г.


Ил. 68 Алжир
Худ. не установлен 1572 г.
Ил. 69
Пеньон де Велес де ла Гомера, испанское владение в Африке Худ. А. ван ден Вейнгарде 1564 г.


Ил. 70 Моряки Худ. К. Вайдиц Между 1529 и 1540 гг.
Ил. 71
Галерные рабы Худ. К. Вайдиц Между 1529 и 1540 гг.


Ил. 72
Битва при Лепанто Худ. И. Данти Между 1571 и 1586 гг.
Ил. 73
Битва при Лепанто Худ. не установлен Кон. XVI в.
Два образа битвы при Лепанто, столь важной в судьбе Сервантеса: стратегия флотоводцев и реалии яростного морского сражения.
Ил. 74
Святой Педро Ноласко выкупает пленников Скульптор П. делаКуадра 1599 г.


Ил. 75
Семья морисков в дороге Худ. К. Вайдиц Между 1529 и 1540 гг.
Ил. 76, 77
Морискские женщины Худ. К. Вайдиц Между 1529 и 1540 гг.


Ил. 78
Изгнание морисков Худ. В. Кардучо Ок. 1627 г.
Ил. 79
Восстание морисков в Муэле де Кортес Худ. В. Местре 1612-1613 гг.


Ил. 80
Аквапенденте Худ. не установлен Кон. XVI - нач. XVII


Ил. 82
Отдыхающие паломники Худ. Лука Лейденский
Ил. 81
Лесной пейзаж в Италии Худ. П. Бриль, гравер В.-А. ван Ньюландт Нач. XVII в.
Ок. 1508 г.
На сл. развороте:
Ил. 83
Рим ( вид с севера)
Худ. Дж.-А. Досио, гравер С. du Ре 1561 г.
Именно с этой стороны Вечный Город впервые открылся взору Персилеса и Си- хизмунды.


Ил. 84
Ворота Порта дель Пополо и церковь Санта Мария дель Пополо Худ. И. Сильвестр Между 1638 и 1653 гг.
Ил. 85
Семь главных паломнических церквей Рима Худ. А. Лафрери 1575 г.


Ил. 86
Папа Римский благословляет верующих на площади Святого Петра Худ. А. Брамбилла (по образцу К. Дукетти) Между 1581 и 1586 гг.
На гравюре запечатлен собор Святого Петра во время его строительства.
Ил. 87
Базилика Святого Павла (Сан Паоло фуори ле Мура) Худ. Дж. Маджи, гравер М. Гройтер Ок. 1620 г.


Ил. 88
Арка Португальца
Худ. Дж.-А. Досио, гравер Д.-Б. Кавалъери Опубл. в 1569 г.


Ил. 89 Римская куртизанка Худ. X. Вайгель Старший (?) Опубл. в 1577 г.
Ил. 90
Калабриец
Худ.
А. Вечеллио Опубл. в 1590 г.
Ил. 91
Еврейка
Худ.
А. Вечеллио Опубл. в 1590 г.


Ил. 92
Мадонна мореплавателей Худ. А. Фернандес Между 1531 и 1536 гг.
Ил. 93
Богоматерь Лоретская (Богоматерь паломников)
Худ. Караваджо Между 1604 и 1606 гг.


Ил. 94
Непорочное зачатие Худ. Б.-Э. Мурильо Ок. 1665 г.


Ил. 95
Портрет знатной женщины Худ. Б. Гонсалес-и- Серрано Между 1610 и 1620 гг.
Подобные украшения — драгоценный крест и жемчужные серьги носила и Ауристела-Сихизмунда.


Ил. 96
Апостолы Петр и Павел Худ. Эль Греко Между 1587 и 1592 гг.
Ил. 98
Титульная страница трактата Г. Галилея «Система мира» (Лион, 1641) с изображением Аристотеля, Птолемея и Коперника


Ил. 97
Небесный глобус Мастер не установлен Втор. пол. XVI в.


Ил. 99
Николай Михайлович Любимов
Фотография 1960-х годов
Ил. 100
Юрий Борисович Корнеев
Фотография 1980-х годов
Ил. 101
Начало «Пролога» к «Персилесу»
( пер. В. С. Узина) (Тридцать дней. 1941. № 4. С. 40-41).
Ил. 102
Шмуцтитул первого полного русского перевода «Персилеса»
(М., 1961)


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
449
принципиально «несерьезной», комической природе «Северной истории» исследователи их, по существу, не различают). В результате «Северная история» становится пародийно-иронической параллелью к «Дон Кихоту», жанрообразующим началом которой оказывается не аллегория (развернутая метафора), а парадокс24.
Так или иначе, настал час осуществления пророческой самооценки Сервантеса: интерес ученых к смыслу и замыслу его романа-завещания вышел в современной сервантистике на передний план: вовсе не «Дон Кихот», а «великий Персилес» становится (если использовать оценку, данную «Дон Кихоту» Достоевским) «последним и величайшим словом человеческой мысли», вместилищем всего, что автор «Северной истории» «смог узнать о себе».
«Персилес» и теория «эпической поэмы в прозе»
Конечно, рассуждения о смысле и замысле любого произведения необходимо начинать с разграничения этих, по звучанию и по содержанию близких, но принципиально различных, понятий: замысел существует на «входе» в художественный мир и оформляется в авторском сознании с учетом «договора» автора с читателем-адресатом, смысл же возникает на «выходе», в процессе чтения текста и его интерпретации. И, конечно, реконструкция замысла того или иного произведения предполагает особый интерес к моменту и обстоятельствам его рождения, к пониманию того, какое место оно занимает в ряду других, нередко многочисленных и синхронных, замыслов творца, что особенно характеризует стиль творческой работы автора «Дон Кихота» и «Персилеса», хотя в случае с Сервантесом отсутствие каких-либо документальных свидетельств этой работы (рукописей, черновиков, записных книжек, дневников, писем и т. д.) чрезвычайно затрудняет такого рода исследования. Гипотетическим по сей день остается время создания практически любого из его сочинений. «Персилеса» это касается особенно.
24 	Самый яркий пример — труды М. Армсгронг-Роша, «выворачивающего» роман Сервантеса «наизнанку» (терминология самого критика) и трактующего его как спародированную «эпическую поэму в прозе» (см.: Armstrong-Roche 2017; Armstrong-Roche 2019).


450
ПРИЛОЖЕНИЯ
Сегодня в сервантистике господствует точка зрения, согласно которой практически вся работа писателя над «Персилесом» пришлась на 1610-е, точнее, на 1613—1616 годы, а подтверждением этой теории служит то, что сам Сервантес первый раз упомянул «Северную историю» лишь в Прологе к «Назидательным новеллам» (1613), а затем стал сообщать читателю о ее грядущем выходе в свет в каждой из вновь публикуемых книг: в сатирической поэме «Путешествие на Парнас» (опубликована в 1614 году, но датирована июнем 1613-го); в Прологе к сборнику «Восемь комедий и восемь интермедий» (1615); в посвящении «Хитроумного кабальеро Дон Кихота Ламанчского» графу Лемосу (1615)25.
Однако существует и гипотеза, ей диаметрально противоположная, согласно которой «последний» роман Сервантеса был написан еще до «Гала- теи» (чуть ли не в конце 1560-х годов!), так как именно с «Галатеей» он имеет немало сходства (см.: Singlton 1947). Если же согласиться с тем, что «Перси- лес» является плодом последних лет жизни писателя, то следует признать, что его творческая эволюция была не чем иным, как инволюцией, регрессом, возвращением от «Дон Кихота», первого европейского романа Нового времени, к сложившимся еще в молодости писателя идеалам, жанрам и художественному стилю (см.: El Saffar 1984).
При этом обе гипотезы совпадают в сугубо позитивистском подходе их создателей к датировке романа: первая основана на немногих имеющихся в распоряжении сервантистов авторских высказываниях, вторая — на датах создания, перевода, публикации его гипертекстов (самого широкого жанрового спектра): к ним Сервантес — автор «Персилеса» обращался как к источникам цитат, сюжетных заимствований, сведений об экзотических странах, в которых сам никогда не бывал, но в которых — по традиции, заложенной греческими романистами I—IV веков — должно разворачиваться действие авантюрно-любовного романа, отодвинутое от читателя в чужое, «экзотическое», пространство и во временное прошлое. Правда, Сервантесу нужны были сведения не о Катае (Китае)26, Трапезунде или Египте, а о малоизвестных испанцам (как и итальянцам) Норвегии, Исландии, Гренландии, Ирландии, Шотландии, островах Северного и Норвежского морей и даже об Англии (для большинства кастильцев эта страна также была экзотикой): не кто
25 См. об этом: Muñoz Sánchez 2015: 249; см. также: Lozano Renieblas 2017: 443—502.
26 Место действия поэмы Ариосто «Неистовый Роланд».


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
451
иной, как Торквато Тассо, создатель поэмы «Освобожденный Иерусалим» и двух теоретических трудов об эпической поэзии (см.: Андреев 2003), объект неизменного восхищения Сервантеса, советовал авторам эпических поэм использовать (и как поэт сам следовал этому совету) в качестве места действия своих произведений европейский Север (см.: Андреев 2010: 588). Немало никем не виданного, «чудесного»27 — а это обязательный элемент греческого романа — содержалось и в испанских хрониках, посвященных открытию и завоеванию Нового Света. Отталкиваясь от времени издания одной из них, знаменитой «Истории государства инков», принадлежащей перу потомка правителей Инкской империи Гарсиласо де ла Вега Инки, Р. Скевилл и А. Бонилья и определили начало работы Сервантеса над «Персилесом»: после 1609 года (дата публикации «Истории...»). Однако следы чтения «Истории...» в «Персилесе», как убедительно показывает в обширных комментариях к роману К. Ромеро Муньос, подготовивший признанное научное издание романа (см.: Cervantes 1997), достаточно малочисленны, да и сведения, якобы заимствованные Сервантесом у Гарсиласо, могли быть почерпнуты из других источников.
Сам же К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997), развивая идеи А. Форсьо- не — автора классического труда «Сервантес, Аристотель и “Персилес”» (см.: Fordone 1970), считает, что замысел будущего «последнего» романа возник у писателя почти одновременно с замыслом Первой части «Дон Кихота», в 1596—1597 годах, после знакомства с трехтомным трактатом известного врача и философа Алонсо Лопеса Пинсиано (или Эль Пинсиано — «Пинсианца»28) «Философия поэзии древних» («Filosophía antigua poética»; 1596). В этом труде, устами автора и неких Фадрике и Уго, ведущих переписку-диспут о том, что такое «поэзия» (то есть «литература» как таковая), Пинсиано высказывает ряд поэтологических идей, ставших весьма востребованными в позднеренессансной западноевропейской литературе в период возникновения новых прозаических жанров, а также утверждения права на существование самой
27 «Чудесного» (исп. maravilloso, от существ, maravilla — «чудо») — как неизвестного, удивляющего, восхищающего, необъяснимого, но доступного разумному опытному объяснению, в противоположность «чудесному» (milagroso) как производному от «milagro» — «чудо» (мн. ч. — «milagros»: их творил Иисус Христос в Новом Завете, Дева Мария и святые в житиях).
28 Прозвание образовано от римского названия Вальядолида — Пинция.


452
ПРИЛОЖЕНИЯ
«литературы» (ее тогда называли просто: «поэзия»29) как социокультурного феномена.
Основой труда Пинсиано были «Поэтика» и «Риторика» Аристотеля, «Послание к Пизонам» Горация, более известное как «Искусство поэзии» («Ars Poetica»), сочинения итальянских гуманистов — авторов трактатов о назначении повествовательной («эпической») поэзии и ее формальном устройстве (стиле, ритме, стихотворном размере), а также высказывания и размышления самих поэтов. Особое место среди них занимал и столь близкий Сервантесу Торквато Тассо. Творец «Освобожденного Иерусалима» ставил перед современной поэзией и перед самим собой задачу создания новой разновидности эпической поэмы, в которой объединились бы творческие установки Гомера и Вергилия (единство действия и правдоподобие вымысла, исторический героический сюжет, герои-полубоги и участвующие в их судьбах боги-олимпийцы) и новации творцов стихотворных рыцарских романов — «Влюбленного Роланда» Матео Боярдо, «Неистового Роланда» Лудовико Ариосто и других: герои-влюбленные, множество переплетающихся сюжетных линий, включение в сюжет чудесного и неизведанного. Сам Пинсиано, опираясь на опыт иберийских (кастильской, каталонской и португальской) литератур, в которых сквозь толщу множества разнообразных прозаических жанров, уходящих корнями в Средневековье и в античность, в кельтский эпос и в арабскую словесность (см.: Пискунова 1998), пробивался новый, тот, что потомки назовут современным романом, пошел дальше: он поставил вопрос о создании жанра «эпической поэмы в прозе», «поэтические» (художественные, эстетические) достоинства которой, соединенные с правдоподобным вымыслом, смогли бы изгнать из досуга образованного читателя- горожанина многотомные устаревшие «книги о рыцарстве» (libros de caballerías). А образцом для современного «эпоса в прозе», по мнению Пинсиано, мог бы стать любовно-авантюрный греческий роман: «Любовь Теагена и Хариклеи» Гелиодора и «Любовь Левкиппы и Клитофонта» Ахилла Татия являются такой же эпикой, как «Илиада» и «Энеида», утверждал исследователь (см.: López Pinciano 1973/3: 195)30.
29 Слово «литература» стало использоваться европейскими эстетиками и критиками в его современном значении лишь в сер. ХУШ в.
30 Ср. противоположную нашей трактовку идей Пинсиано у И. Лосано-Реньеблас (см.: Lozano Renieblas 2017), делающей акцент на их архаичности, на якобы присущем


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
453
На трактате-диалоге Эль Пинсиано, как предположил А. Форсьоне (см.: Fordone 1970), основана и «речь» толедского каноника, персонажа главы 47 Первой части «Дон Кихота», об «усовершенствованном» рыцарском романе, созданном по правилам неоарисготелевской поэтики: вымышленном правдоподобном повествовании. Каноник при этом сообщает, что уже написал сотню страниц подобного сочинения. «Сто страниц» — это и есть две первые книги «Персилеса», представляющие наибольшую эстетическую ценность и интерес для его читателей, утверждает, вслед за А. Форсьоне, К. Ромеро Муньос (см.: Romero Muñoz 1997: 25—26).
Но многие сервантисты эту мысль не приемлют. И впрямь: замысел вступить в «состязание» с Гелиодором мог возникнуть у творца «Персилеса» как позднее (в те же 1610-е годы), так и значительно раньше: мысль о плодотворности «подражания» Гелиодору первым высказал не Пинсиано, а французский гуманист Жак Амио, автор французского перевода романа Гелиодора с греческого языка: Амио опирался по базельское издание романа (1534), сделанное по рукописи, найденной в 1526 году в библиотеке венгерского короля Матиуша Корвина во время захвата Буды турецкими войсками. С этой находки началась всеевропейская история и слава «Эфиопики», романа, в Византии хорошо известного. Опубликованный в 1547 году в Антверпене у издателя Мартина Нуция, перевод Амио лег в основу и первого перевода «Эфиопики» на испанский, сделанного неким анонимным «другом родины»31 и опубликованного тем же Мартином Нуцием в 1554 году (переиздан в Толедо в 1563-м и в Саламанке в 1581 году). При этом в «Эфиопику» в переводе «друга родины», прекрасно известную Сервантесу со времен его мадридской молодости (1566—1568 гг.), было включено и предисловие Амио к переводу романа, отсутствующее в других испанских изданиях Гелиодора, в том числе и в самом читаемом в конце XVI — начале XVII века переводе Фернандо де Мена (1587), осуществленном ученым-гуманисггом с латинской версии греческого оригинала 1555 года32 (в 1600-е годы Сервантес, как и болы
автору «Философии поэзии древних» стремлении подчеркнуть именно эпическую «составляющую» в жанре «эпическая поэма в прозе», то есть свести будущий роман к эпосу, а не преобразовать эпос — как преимущественно стихотворный жанр — в роман, превратив «эпическую поэму» в прозаическое повествование.
31 См. наше предположение о личности «друга родины» в кн.: Пискунова 2020а: 567.
32 Большое достоинство издания Ф. де Мена — обширный комментарий к роману.


454
ПРИЛОЖЕНИЯ
шинсгво любителей греческих романов, перечитывал «Эфиопику» именно в переводе Мены).
Амио-критик — и Пинсиано в этом за ним следует — увидел в романе Гелиодора образец развлекательного романа, который может соперничать с испанскими «книгами о рыцарстве»: с середины 16-го столетия последние начали в большом количестве переводиться на французский.
Действительно, «Эфиопика» и другие эллинистические романы имели с рыцарскими романами немалое сходство: и те, и другие повествовали о разлученных молодых влюбленных, об их странствиях в далеких неведомых странах, о поджидающих героев на пути к счастью опасностях и иных испытаниях. «Эфиопика» — творение греческого, то есть, в представлении позднеренессансных гуманистов, классического автора, самим фактом своего существования оправдывающее попытки писателей-современников сочинить нечто подобное: надо было лишь поучиться у романистов времен «второй софистики» выстраивать повествование как увлекательное художественное целое. Но если Амио предложил заменить романом гелиодоровского типа испанские libros de caballería, то у Пинсианофилософа, как уже говорилось, речь шла о создании нового жанра — «эпической поэмы в прозе». И, быть может, именно с эпической линии «Северной истории» следует начинать реконструировать процесс ее создания, внося в существующие гипотезы рождения «Странствий...» некоторые коррективы.
Эпический интертекст «Персилеса»
Целый повествовательный пласт первой «половины» романа Сервантеса (книги I и П)33, в целом четырехчастного (тогда книги Ш и IV составят «по¬
33 	Деление «Персилеса» на две «половины» (см. об этом далее в насг. статье) конечно же как-то согласуется с его делением на четыре (четверка — основа стабильности и статики!) «книги», хотя это деление во многом и условно. Автор формально завершает каждую из книг ритуальной фразой типа «<...> этим мгновением автор как раз и заканчивает первую часть длинной своей истории и переходит ко второй <...>» (с. 125 наст, изд.); позднее Сервантес обозначит эти части как «книги». Между третьей и четвертой никакой содержательно-мотивированной границы вовсе нет. Правда, есть четко обозначенная, и не только формальная, граница между второй и третьей книгами (см. об этом далее в насг. статье).


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
455
ловину» вторую), занимает текст, который, ориентируясь на названия ряда глав второй книги типа: «глава... в которой... рассказывает...», можно было бы озаглавить «Периандр рассказывает...» или просто «Рассказ Периандра». К ним стоило бы добавить небольшой фрагмент конца первой книги (последние абзацы главы 21 — всю главу 22), обозначив его как «Рассказ капитана». В совокупности оба «рассказа» складываются в «эпос», в котором повествователей двое, а герой один — скрывающийся под именем Периандр, младший сын правительницы далекого северного государства Туле (греч. Фуле, рус. Фула) Персилес, бежавший с родины со своей возлюбленной Си- хизмундой-Аурисгелой, наследницей трона соседнего с Туле государства — Фрисландии. В присутствии почти всех персонажей первой «половины» романа, собравшихся во дворце короля Поликарпа, правителя утопического (таким оно предстает на первый взгляд) островного государства, Периандр повествует о своих подвигах на северных морях в роли капитана корсарского судна и почетного гостя короля Кратила, правителя северной державы Битуании, расположенной на самом дальнем краю Скандинавского полуострова34. Предоставляя слово Периандру, Сервантес конечно же ориентируется и на рассказ Одиссея при дворе Алкиноя (песнь УП), и на речь Энея (кн. П и Ш «Энеиды»), при том, что рассказ северного принца сопровождается критическими или восхищенными комментариями слушателей, чего ни у Гомера, ни у Вергилия нет. Однако повествование о Периандре-герое начинает другой персонаж — некий капитан-корсар (позднее вдруг превращающийся в слугу Поликарпа35), рассказывающий об участии Периандра в состязаниях, устроенных Поликарпом для своих сограждан в подражание Олимпийским играм. Сам же рассказ капитана имитирует рассказ пророка Каласирида (второго «приемного» отца Хариклеи) о Пифийских играх в Дельфах (кн. Ш «Эфиопики»), во время которых и происходит встреча Те- агена и Хариклеи. Другие интертексты близкого содержания, на которые оглядывался сам Гелиодор и которые просвечивают в рассказе капитана в «Персилесе» — повествование о состязании героев во время похорон Патрок- ла в песни ХХШ «Илиады» и описание погребальных игр, устроенных Энеем в годовщину похорон Анхиза (кн. V).
34 Рассказ Периандра растягивается на большую половину второй книги, занимая главы 10—17, 19 и 21 (а всего их — 22 по изданию Испанской Королевской академии; см.: Cervantes 2017).
35 См. примеч. 6 к гл. 21 кн. I и примеч. 1 к гл. 4 кн. П.


456
ПРИЛОЖЕНИЯ
«Энеида» как интертекст захватывает и любовный план второй книги — рассказ о безответной влюбленности принцессы Синфоросы в Периандра, то имитирующий, то пародирующий трагическую историю любви Дидоны к Энею (см.: Blanco 2004: 25—26). Правда, у рассказа о любви Синфоросы есть трагифарсовая «тень» — параллельный рассказ о влюбленности в Аурисгелу отца Синфоросы старца Поликарпа, превращающегося под влиянием своей страсти из избранного народом мудрого правителя в заговорщика, поджигающего собственный дворец. Поликарпова одержимость, в свою очередь, травестирована в рассказе о преследовании юноши Антонио мавританкой- колдуньей Сенотьей и спародирована в письмах псевдовлюбленных трикстеров Клодио и Рутилио, адресованных двум принцессам (Аурисгеле и Поликарпе).
Далее на вергилиевский интертекст в главах «Персилеса», посвященных любовным страстям, разыгравшимся во дворце Поликарпа, накладывается гелиодоровский: рассказ о попытках Арсаки, жены персидского сатрапа, соблазнить Теагена36. При этом роль Арсаки у Сервантеса парадоксальным образом (Сервантес любил парадоксы!) достается принцессе Синфоросе — существу, преимущественно страдающему, по всем статьям от жестокой и коварной Арсаки отличному. Одновременно служанка Арсаки, ворожея Ки- бела, желающая женить на Хариклее своего сына, служит одним из прототипов колдуньи Сенотьи37, внушающей королю Поликарпу его дьявольские планы.
В сервантесовской «эпической поэме в прозе» Вергилий и Гелиодор и дополняют друг друга, и друг с другом спорят. Так, образ Периандра-побе- дителя в рассказе капитана разительно отличается от образа беспомощного, со связанными руками и поникшей головой Периандра-пленника, женоподобного златовласого красавца, каким он предстает на Острове Варваров в первой главе:
<...> руки у юноши были скручены за спиной, под мышки просунута веревка; на нем был грубый матросский бушлат, красоту же юноши описать невозможно. Варвары <...> взбили ему волосы, вившиеся бесчисленными золоты¬
36 Это — единственный эпизод романа Гелиодор а, где между Теагеном и Хариклеей возникает тень ревности.
37 См. об этом также: Colaban 2012.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
457
ми кольцами, вытерли ему лицо, и открывшиеся их взору дивные его черты поразили и тронули сердца тех самых людей, что собирались вести его на
оя
казнь .
С. 23 наст. изд.
Рассказ капитана корсарского корабля о спортивных празднествах в королевстве Поликарпа по своему содержанию и стилю существенно отличен от повествования об испытаниях, которые претерпевают спасшиеся из темницы на Острове Варваров люди во время скитаний по северным морям и островам: поначалу на утлых суденышках, позднее — на обреченном на гибель корабле.... После кораблекрушения, которое устраивают солдаты-заговорщики, герои-влюбленные (уже по второму кругу) и их попутчики оказываются разлученными — разделенными на пассажиров лодки и на пассажиров спасательной шлюпки; обе они плохо управляемы и не могут держаться на волнах друг подле друга. В шлюпке оказываются Аурисгела и все женщины, бывшие на корабле, а также сгарик-асгролог Маврикий и юноша Антонио. Их, погибающих от голода и холода на Снежном острове (гл. 20—22), и подбирает корсарское судно во главе с капитаном (так что при рассказе капитана о празднествах при дворе Поликарпа сам Периандр не присутствует: он, как и другие мужчины — пассажиры лодки, исчезает со страниц первой книги в главе 19).
В целом, текст этого фрагмента до последних абзацев главы 20, а также текст большей части главы 21 — до появления капитана-рассказчика — представляет собой достаточно законченное авантюрное повествование-марину. И если согласиться с тем, что «Персилес» создавался «частями» (а не обязательно «книгами») в разные периоды жизни Сервантеса38  39, то его первой «частью», созданной в конце 1590-х годов, могли быть именно актуальные двадцать с лишним глав первой книги. Правда, они никак не могли быть страницами так и не написанного романа толедского каноника: герой-влюбленный, он же отважный капитан (таким видит каноник своего героя) появится только в рассказе самого Периандра в книге второй.
38 Ср. о том же персонаже — Персилесе-Периандре: «Обнажив широкие свои плечи, высокую, могучую грудь и мускулы сильных рук, он с неимоверною быстротою и ловкостью всех шестерых, как они ни сопротивлялись и ни упорствовали, положил на обе лопатки» (с. 120 наст. изд.).
39 Подробнее об этом см. в сноске 55 к наст, статье.


458
ПРИЛОЖЕНИЯ
Нет в двадцати главах первой книги и темы ревности героини, которая, вместе с сюжетом двойной влюбленности сильных мира сего — отца (короля Поликарпа) и дочери (принцессы Синфоросы) в «сестру» и «брата» Аурис- телу и Периандра, а также с «рассказом Периандра», вписанным в любовный сюжет, составит содержание книги второй. Действие последней большей частью протекает в дворцовых покоях. Ревность, как признаётся сам автор-повествователь, вдруг самолично объявляющийся на страницах романа в начале первой главы (то есть утрачивающий свою анонимность и ино- бытийносгь), и должна была стать основным предметом его размышлений в этой главе. Однако взамен перед читателем развертывается великолепное описание бури40, которая может восприниматься и как аллегория ревности — по мысли Сервантеса, самой губительной из человеческих страстей. Эта буря в начале второй книги «Персилеса» и губит корабль, на борту которого Ауристела и ее спутники только что слушали рассказ капитана (позднее обнаружится, что рассказчик погиб вместе с кораблем). При том, что тема ревности уже возникла в конце книги первой — в беседе юдициар- ного астролога Маврикия со своей дочерью Трансилой и Ауристелой (гл. 23), охваченной этим чувством после представшего ее воображению в рассказе капитана зрелища: Синфороса, венчающая Периандра победным венком. Возможно, эта беседа, как и предваряющий ее рассказ капитана, и должны были стать продолжением написанного в конце 1590-х годов повествования о скитаниях двух влюбленных по северным морям и островам. К сочинению этого продолжения (будущей книги второй) Сервантес приступил в начале 1610-х годов, уже став автором прославленного, дважды переиздававшегося (речь идет о законных переизданиях) «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского».
Начало продолжения, по собственному признанию автора, далось ему с большим трудом. В процессе поиска его вариантов повествователь (об этом он сам сообщает читателю) отверг мысль о том, чтобы поместить в первую новую главу рассуждение о ревности (соответственно, мотив ревности Аури- стелы вместе с рассказом о том, что же ее вызвало, ушли в конец книги первой). Но в момент новой встречи с читателем будущей «эпической поэ¬
40 	Оно вдохновлено не только строками «Энеиды» (см.: 1.103—124), но и страницами пасторального романа Г. Хиля Поло «Влюбленная Диана» (1564), высоко ценимого Сервантесом.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
459
мы в прозе» более важной для Сервантеса оказалась другая задача: осмыслить коренной перелом в прежней, гелиодоровской, повествовательной стратегии — построении основного повествования от лица всеведущего невидимого автора: в первой же фразе второй книги текст книги первой превращается в перевод некоего сочинения, публикатором которого и выступает автор:
Должно полагать, автора этой истории больше занимают дела сердечные, нежели сама история, коль скоро он почти всю первую главу, вводящую читателей в книгу вторую, полностью посвятил определению ревности, для чего предлог подала ему ревность, пробужденная в душе Ауристелы рассказом капитана корабля. Но в переводе (а перед глазами читателя именно перевод) это определение было пропущено <...>.
С. 126 насг. изд.
Так, опровергая самоё себя, начинается вторая книга «Персилеса»; так авантюрно-любовный роман в духе Гелиодора под пером Сервантеса встраивается в метафикциональную конструкцию, а его автор превращается в издателя «перевода» чужого текста.
Эта повествовательная стратегия, в которой конечно же отозвался опыт Сервантеса — создателя «Дон Кихота», и должна была стать достоянием читателя «Персилеса». В результате эпизодические выходы автора на сцену в первой книге (замечания-пояснения к тексту в скобках), являющиеся, скорее всего, результатом последней авторской редакции, а также самокритика и ирония, столь характерные для Сервантеса, оказались включенными в новую эстетическую целостность. А к теме ревности автор вернулся несколько позднее — при описании второй встречи разлученных героев в гавани Острова Поликарпа, куда волны вынесли перевернувшийся корабль с Ауристелой и ее спутниками и куда еще раньше, при неких неизвестных (и так до конца не проясненных) обстоятельствах, прибыли Периандр, принц Арнальд и другие пассажиры лодки.
Но если рассказ капитана о победах Периандра-атлета в главе 22 стал своего рода увертюрой к книге второй, то разговор Трансилы и Ауристелы в 23-й явился и циклическим завершением книги первой: пытающаяся утешить охваченную ревностью «сестру» победителя, Трансила напоминает ей о том, что всё рассказанное капитаном произошло еще до встречи влюблен¬


460
ПРИЛОЖЕНИЯ
ных на Острове Варваров41. Этим замечанием повествование всей первой книги возвращается к ее первым четырем главам. Сюжет странствий, разлук и встреч влюбленных сворачивается в кольцо, создав то круговое движение, которое, по мнению X. Баэны (см.: Baena 1994)42, является главной смысловой метафорой всего «Персилеса»43, а также его структурообразующим принципом: для его реализации Сервантесу и понадобился целый ряд риторических приемов, созданных «греческой искусностью» («artificio griego» — формулировка, принадлежащая Лопе де Вега)44.
«Персилес» и «греческая искусность»
Классический композиционный прием «греческой искусности» — повествование должно начинаться «с середины» («in medias res»)45, то есть «из любой точки окружности» (у которой начала, как известно, нет): рассказываемая история впервые оказывается в поле зрения читателя (и/или зрителя) в тот момент, когда многое с ее участником (или участниками) уже случилось и читателю (зрителю) остается только гадать, где, когда, с кем, зачем и почему происходит то, что разворачивается перед его глазами, а героями произносятся те или иные слова. При этом для подключения читателя (зрителя) к происходящему автор, как правило, выбирает некий особый, кульминационный, момент в развитии истории, нацеливаясь на то, чтобы сразу же разжечь читательский интерес, привести в действие читательскую эмпатию (сострадание герою или героям), включить читателя в повествование. «<...> византийский роман — это по определению базирующийся на “саспенсе” жанр (es el
41 См. примеч. 1 к гл. 23 кн. I.
42 Идеи X. Баэны стали своего рода детонатором для многих постмодернистских трактовок «Персилеса».
43 Подробнее об этом см. далее в наст, статье.
44 Существует и прямо противоположная нашей (генетически — баэновской) гипотезе точка зрения М. Алькала Галан, для которой роман представляет собой бесконечную линейную последовательность авантюр-испытаний, ожидающих влюбленных на пути в Рим, и встроенных в нее вставных историй (см.: Alcalá Galán 2009: 236—238). См. об этом далее в наст, статье.
45 Характерное начало «Эфиопики», но — не большинства позднегреческих романов: в этом Гелиодор непосредственно следует за Гомером.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
461
género de la suspension por autonomasía)», — точно замечает М. Алькала Галан (Alcalá Galán 2009: 236).
Классический образец использования этого приема — первые страницы «Эфиопики». По этой же модели — но без прямого воспроизведения описанной у Гелиодора сцены (морское побережье, усеянное телами разбойников; подобная богине красавица, сидящая с луком в руке на скале, возвышающейся над полем затихшей битвы; лежащий у ее ног без чувств прекрасный юноша...)46 — строится и «Персилес».
Роман начинается с громкого крика варвара, приказывающего стражам подземной тюрьмы поднять наверх из мрачного земного провала прекрасного юношу: его должны доставить с небольшого Темничного острова на главный Остров Варваров для казни (как выяснится позднее, практикуемого варварами человеческого жертвоприношения). Через небольшой пролив, разделяющий ocrpoeá, варвары перебираются на плоту, но по пути на море начинается буря, разметывающая по воде скрепленные лианами и ивовыми прутьями бревна плота, на одном из которых оказывается, спасшийся от казни, но не от гибели в морской пучине, пленник со связанными руками. Однако его замечают матросы корабля, стоящего в бухте Острова Варваров, и подбирают на борт. Оказав спасенному первую помощь и сменив его мокрую одежду на сухую, моряки по приказу капитана помещают юношу для отдыха в каюту, рядом с которой находится другая, — из нее через перегородку слышатся жалобные женские причитания...47 Из этих причитаний и из сменившего их рассказа невидимой девушки, с которой начинает разговаривать юноша-пленник, читатель узнаёт, кто такие варвары и в чем смысл их верований, а также, что плачущая девушка — Тауриса, служанка принцессы Аурисгелы, наследницы «королевского рода, правящего державою богатейшей» (с. 27 наст, изд.), похищенной корсарами, и что владелец корабля, на котором оказался юноша, — наследник датского престола принц Арнальд, из чьих владений была похищена Аурисгела: Арнальд хочет найти ее среди пленников, содержащихся на Острове Варваров... Тауриса также сообщает своему собеседнику, что Аурисгеле «довелось» полюбить некоего Периандра
46 Эта сцена будет по-своему воспроизведена Сервантесом в описании высадки капитана Периандра и его команды на корабль, на палубе которого они лицезрят пейзаж «битвы после пира» и встречают воительницу Сульпицию и ее отряд (кн. П, гл. 14).
47 О прямом сюжетном заимствовании этой ситуации из «Эфиопики» см. примеч. 1 к гл. 2 кн. I.


462
ПРИЛОЖЕНИЯ
(никогда Таурисой не виденного). При этом, по словам Таурисы, отвергая любовь Арнальда, терпеливо дожидающегося ее согласия стать королевой Датской, Ауристела ни словом не проговорилась датчанину о своей любви к Периандру... Так что, когда наутро принц Арнальд принимает на палубе спасенного юношу, Периандр (а читатель уже понял, что герой повествования и возлюбленный Аурисгелы, упомянутый Таурисой, — одно и то же лицо), сообщив спасителю о своем высоком происхождении (не уточнив, впрочем, откуда он родом), смело представляется принцу братом Аурисгелы, которую он, Периандр, также ищет.... Таким образом, читатель, с одной стороны, начинает понимать суть происходящего, а с другой — многое для него лишь затемняется и запутывается (suspence — отнюдь не изобретение XX века). Например, ответ на вопрос «когда и где происходит то, о чем рассказывается в романе?» дается ему очень расплывчатый: ясно, что после Рождества Христова (пленник называет себя христианином), ясно, что ближе к Новому времени, чем к раннему Средневековью (уже существует королевство Дания), но остается совсем не ясным, где находится Остров Варваров. В Европе? В Вест-Индии (связанные лианами плоты очень уж напоминают средства передвижения по морю карибских островитян, описанные в хрониках открытий Америки)?.. А быть может, нигде (что ближе всего к истине)? Но остров, находящийся нигде, должен называться «утопией», а Остров Варваров — это антиутопия. Правда, по соседству с варварами на нем парадоксально пристроилась утопия: утопична, точнее, идиллична жизнь Антонио-варвара и его семьи в расположенной на острове пещере, напоминающая катакомбное существование ранних христиан. Игра противоположностями — очень в духе эпохи Барокко, у истоков которой находится проза Сервантеса. Сервантес видит многое в перспективе, значительно опережающей и Барокко, и Просвещение, и Романтизм... Он понимает, что «утопия» и «антиутопия» — в пределах Града Земного — фактически суть одно и то же.
Так, методом постепенного погружения читателя в события и переживания героев — на фоне постоянного сокрытия от него тех или иных обстоятельств происходящего, переодеваний и переименований действующих лиц, с последующим разоблачением всякого рода подмен, посредством авторской игры с литературными и культурными аллюзиями48, отсылкой читателя к
48 	Интертекст первых двух книг романа (если отличать его — вслед за М. Бланко (см.: Blanco 2016) — от гипертекста в трактовке Ж. Женетта, то есть базовой жанровой


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
463
разнообразным мифологическим мотивам и литературным прообразам, развивается сюжет «Странствий Персилеса и Сихизмунды»49.
Венцом описанного способа построения сюжета является анагноризис — узнавание, прием, имевший особое (и для Аристотеля, и для Пинсиано) значение. Гелиодор им пользуется на протяжении всего повествования, но — кульминационная сцена узнавания припасена греческим романистом для финала, к тому моменту, когда Хариклею, предназначенную для принесения в жертву на ритуальном действе в Мероэ, столице Эфиопии, узнаёт ее мать Персина, а затем — и отец, царь Гидасп. В «Персилесе» схожая с развязкой «Эфиопики» сцена помещена, напротив, в самое начало — в главу 4 первой книги, когда в предназначенном для принесения в жертву мнимом юноше (переодетой в мужское платье Аурисгеле) благодаря вмешательству кормилицы Клелии варвары-каннибалы и все присутствующие, включая пленника Периандра, опознают прекрасную девушку: «Чей язык в силах изобразить, а перо — описать, что почувствовал Периандр, когда узнал, что обреченная на смерть, а затем освобожденная пленница есть не кто иная, как Аурисгела?» (С. 38 наст, изд.) Правда, это узнавание тут же сменяется очередной маскировкой (Периандр произносит «так тихо, что никто <...> не расслышал»: «Ты видишь пред собою брата своего Периандра». — С. 38 наст, изд.): действие романа только начинается (хотя фабула уже раскручена наполовину), и двум влюбленным придется еще долго, скрывая свои чувства, выдавать себя за кровных родственников.
Напротив, вторая встреча Периандра с Ауристелой в гавани Острова Поликарпа проходит почти не замеченной читателем. Более того: первый, кого видит Аурисгела, извлеченная из чрева затонувшего корабля, — это вовсе не брат Периандр, а принц Арнальд, которого она, впрочем, тоже словно не узнаёт...
матрицы повествования, каковой в первых книгах и в романе в целом является «Эфио- пика») составляют тексты Гомера, Вергилия, Овидия, Горация, Петрарки, Гарсиласо де ла Вега, «Влюбленная Диана» Г. Хиля Поло, сочинения Олауса Магнуса, хроники Конкисты, произведения Плиния Старшего, Перо Мехиа, А. де Торкемада... В третьей- четвертой книгах их частично вытесняют Ветхий и Новый Завет, духовные гимны, «Метаморфозы» («Золотой осел») Апулея, сочинения Т. Тассо, путеводители Абрахама Ортелия, баснословные «Плавания...» братьев Дзено, собрания апотегм и афоризмов, итальянская ренессансная комедия и новеллистика.
49 	О его структуре см. далее в насг. статье (в частости, в разделе «“Персилес”: контрапунктный финал»).


464
ПРИЛОЖЕНИЯ
В третьей книге «узнавания» также не столь впечатляющи: о том, что муж и брат Амбросии Агустины узнают в потерявшем сознание солдате жену и сестру, рассказчица — сама Амбросия — сообщает по ходу дела, особенно на этом событии не останавливаясь (гл. 12). Иногда же анагноризис просто отменяется: Фелисиана де ла Вое не узнаёт в новорожденном младенце своего ребенка (кн. Ш, гл. 5), чем дезавуирует один из самых распространенных вариантов использования анагноризиса50 — узнавание потерянного (украденного и т. п.) младенца во взрослом человеке. Главное же узнавание — развязка самой истории Персилеса и Сихизмунды — отнесено Сервантесом в самый конец четвертой книги, в «главу двенадцатую, в коей открывается, кто такие Периандр и Аурисгела»51.
Помимо узнавания, повествование, начинающееся «in medias res», требует в качестве дополнения прием, именуемый аналепсисом, — возвращение в прошлое, которое и должно прояснить происходящее в настоящем (его противоположность — пролепсис, забегание повествования вперед, в будущее, принимающее форму вещих снов, предсказаний, пророчеств). Для аналепти- ческого рассказа используется фигура персонажа-рассказчика, и таковым нередко оказывается сам его герой — тот же Одиссей, повествующий о своих странствиях. У Гелиодора рассказ о прошлом Теагена и Хариклеи отдан прорицателю Каласириду, второму «отцу» Хариклеи. В «Персилесе» первый появляющийся на сцене рассказчик этого типа — уже упоминавшаяся Таури- са. Но самый развернутый аналегггический фрагмент «Персилеса» — «рассказ Периандра». Он заканчивается в конце второй книги так же, как и разговор Ауристелы и Трансилы в конце первой: возвращением читателя к событиям на Острове Варваров: «У берегов этого острова меня постигло несчастье: меня взяли в плен и поместили к заживо погребенным. <...> О том, что произошло с нами на острове, вы уже осведомлены <...>» (с. 236 наст, изд.). Сюжет второй книги, как и сюжет первой, сворачивается в круг- кольцо. При этом два круга, частично пересекаясь, накладываясь друг на друга, образуют «восьмерку» (символ бесконечности), по которой «вращаются» отражающиеся друг в друге образы и ключевые мотивы «Персилеса».
50 Сам Сервантес его использовал в новеллах «Цыганочка», «Сеньора Корнелия», в несколько видоизмененном виде — в «Силе крови» (дед узнаёт в раненом ребенке своего внука) и в «Новелле о беседе собак».
51 Подробнее об этом см. далее в насг. статье.


СМ. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
465
Остров Варваров, на котором после долгой разлуки встречаются Периандр и Ауристела, зеркально отражается в идеальном государстве — Острове Поликарпа, с которого героям, однако, также приходится спасаться бегством; пещера-убежище семьи испанца Антонио на краю Острова Варваров в трансформированном обличье воссоздается в келье отшельников Рената и Эусе- бии, живущих на необитаемом острове в монашеском браке; спасительная (и одновременно губительная) буря, уносящая Периандра в море, где его подбирает корабль Арнальда, повторяется в буре, которая выносит в гавань Острова Поликарпа перевернувшийся днищем вверх корабль с Ауристелой и ее спутниками; пожар, в котором погибает государство варваров, сродни пожару, уничтожающему дворец Поликарпа;52 рассказ Антонио-варвара о его солдатской службе в войсках Карла V подытоживается в сообщении прибывшего из Франции на Остров Отшельников брата Рената, Синибальда, о кончине императора.
При этом конец главы 21 второй книги и начало главы 22 отмечены несколько шокирующей читателя встречей-столкновением двух повествующих «я»: Периандра-рассказчика и автора, иронически оценивающего его рассказ53. В результате в конце книги второй и на подходе к книге третьей автор повествователь, окончательно отказываясь от роли всеведущего поэта-эпика, спонтанно сближается со своими героями: в речи Арнальда о любви звучат отголоски лирики Гарсиласо де ла Вега, любимого поэта Сервантеса, который, как обнаружится позднее (в кн. Ш, гл. 8), является и любимым поэтом северного принца.
Завершается же вторая книга расставанием всех, кого судьба свела на северных островах: герои романа вновь (как после крушения корабля Арнальда) разделяются на две группы, отплывающие с Острова Отшельников на двух кораблях, идущих в разных направлениях. Собственно «северная» часть «Северной истории» может считаться законченной.
52 В финале романа оба государства возрождаются в своем старом виде.
53 См. ироническое замечание автора, отделенное от цитированных выше слов Периандра лишь заголовком — «Глава двадцать вторая»: «Я не берусь утверждать положительно, точно ли Маврикий и некоторые другие слушатели обрадовались <...>» (с. 237 насг. изд.).


466
ПРИЛОЖЕНИЯ
О двойственности «Персилеса»
Вероятно, написав на протяжении 1610—1613 годов, одновременно с созданием «Назидательных новелл», вторую книгу «Персилеса», Сервантес уже представлял себе завершение своей «эпопеи в прозе», в том числе и прибытие героев в Рим... Он видел конец труда, начатого пятнадцатью (?) годами ранее, о чем и поспешил известить читателя «Новелл». Но появление рукописных списков «Лже-Кихота», а затем его публикация в Арагоне (или Барселоне?), на которые не распространялось кастильское (королевское) авторское право, спутали все планы писателя54. Нужно было срочно возвращаться к «Хитроумному идальго», который в авторском продолжении романа станет «кабальеро Дон Кихотом Ламанчским». И хотя Сервантес уже далеко продвинулся в работе над «Персилесом» (помимо второй книги, он написал и с десяток глав третьей), ему пришлось прервать работу над «Странствиями...»55 и вернуться к ним, как только ДК 1615 был представлен к печати.
54 О влиянии «Лже-Кихота» на процесс создания ДК 1615 см.: Пискунова 20206 (глава «“Дон Кихот” 1615 versus “Дон Кихот” 1614»).
55 Существует два принципиально различных подхода к реконструкции истории написания «Персилеса»: первый предполагает, что Сервантес создавал роман «частями» на разных этапах своей творческой деятельности; сторонники второго настаивают на том, что работа над романом шла непрерывно и он создавался сразу, как единое целое. Мы придерживаемся первого подхода. Основная аргументация в пользу гипотезы многоэтапной работы автора над «Персилесом» — текст самого романа, в котором нетрудно найти следы перехода от одного этапа работы к другому, не всегда совпадающие с последующим делением романа на книги и даже главы. Такие следы мы находим в последних главах первой книги и начале второй (см. об этом далее в наст, статье), создание которых разделено более чем десятью годами, или в главах 10—12 третьей книги, отделенных от предшествующих двумя годами интенсивной работы Сервантеса над второй частью «Дон Кихота» (см. далее). Можно также обсуждать вопрос: а во сколько «приемов» создавался роман: в два? в три? или...? Большая часть критиков, придерживающихся идеи дискретного создания «Персилеса», выделяет два этапа, которые соотносятся с созданием первой «половины» (первых двух книг) в конце 1590-х годов, второй — после 1610 г. Меньшая их часть (см.: Osuna 1972; Navarro González 1981) — и мы к ним примыкаем — считает, что таких этапов было три. Построение таких гипотез тесно связано с ответом на вопрос: как соотносится работа Сервантеса над «Персилесом» с временем создания его других книг, прежде всего двух частей «Дон Кихота»? Вопрос дискуссионный, однако идея синхронного создания «Персилеса» и «Дон Кихота» нами решительно отвергается, зато представляется убедительной мысль о написании второй


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
467
За год с небольшим (с весны 1615-го до весны 1616 года) к уже написанным главам третьей книги прибавилось еще 10—12, для создания которых, возможно, были использованы и какие-то сюжеты, не вместившиеся в «Назидательные новеллы», и наброски (идеи) пьес, не использованных для составления сборника «Восемь комедий и восемь интермедий» (он увидел свет, как и Вторая часть «Дон Кихота», в 1615 году): очевидно театральное происхождение эпизода с мнимыми «алжирскими пленниками» (кн. Ш, гл. 11) или истории Изабеллы Каструччо (кн. Ш, гл. 20—21)56. Но всё же существенную и очень важную часть третьей книги Сервантес написал до 1613 года, сразу вслед за созданием второй, во многом движимый духом соперничества с Лопе — автором «Странника в своем отечестве»57.
Спокойно и продуманно «эвакуировав» своих героев с Острова Отшельников, он отправил Периандра и Аурисгелу вместе с Антонио-«варваром» (кастильским идальго Антонио де Вильясеньор58) на его родину в Кинтанар де ла Орден, избрав для этого не самый ближний путь — по восточной Атлантике — в Лиссабон. В Атлантике странников встретили неожиданно прекрасная погода и ласковое море... Переход от второй книги к третьей, сделанный в процессе не прерывавшейся до 1613 года работы над романом, также гармоничен и спокойно-продуманн (особенно если сравнить его с «трудным» началом второй книги).
Из Лиссабона — уже пешком — через Португалию, Эстремадуру, Кастилию, Валенсию и Каталонию, а далее — по южному побережью Франции,
книги и, приблизительно, десяти—двенадцати глав третьей в промежутке между созданием ДК 1605 и ДК 1615, одновременно с подготовкой к изданию книги «Назидательных новелл», многие из которых были написаны еще до ДК 1605 (см. об этом далее в наст, статье).
56 См. о ней примеч. 2—5 к гл. 21 кн. Ш.
57 Роман Лопе де Вега «Странник в своем отечестве», увидевший свет еще в 1604 г., как-то затерялся на фоне вышедших тогда же из печати второго тома «Гусмана де Альфараче», «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» и «Плутовки Хусгины», на обложке которой значилось имя подставного автора — Лопеса де У бед а. Тем не менее, Лопе — сочинитель «Странника...» раньше всех написал барочную версию греческого романа, перенеся его действие в Испанию, в знакомую читателям современность.
58 Из всех спутников Периандра и Аурисгелы в Испанию стремится только Антонио- варвар, самим же влюбленным надо спешить в Рим, для чего разумнее всего было бы избрать путь через Францию или Германию.


468
ПРИЛОЖЕНИЯ
через Лангедок и Прованс, поднявшись до Дофине59 и спустившись через Альпы в итальянский Пьемонт, путешественники доберутся до Милана и до Лукки... На этот путь уйдет вся третья книга романа. А вот на рассказ о не таком уж долгом пути героев от Лукки до Рима и обо всём, что произошло с ними после прибытия в Святой город, писателю потребуется вся четвертая книга — правда, состоящая из всего четырнадцати глав. Но, так или иначе, к первым двум книгам «Персилеса» в конечном счете прибавились третья и четвертая, от них явно отличающиеся. Так образовалась знаменитая (замеченная еще Ф. Бутерверком) двучасгносгь [двойственность) романа, его, никак не оговоренное автором, спонтанное разделение на две половины [или части): книги I—П и Ш—IV.
Эти две «половины», или «части», различаются между собой по многим параметрам. Прежде всего, по хронотопу — изображенному в них времени- пространству, с которыми теснейшим образом связан жанр всякого повествования.
Время действия первых двух книг тщательно (хотя и не без натяжек) высчитано К. Ромеро: лето 1557-го — лето 1559 года (см.: Romero Muñoz 1997). Время действия третьей и четвертой (как бы Ромеро ни старался это опровергнуть) — 50 лет спустя:60 время правления Филиппа Ш (1598—1621 гг.), отмеченное окончательным утверждением Мадрида в роли испанской столицы (1606 г.), изгнанием из страны морисков (1609—1614 гг.), продолжающимся противостоянием Испании с Османской империей и сопутствующей ему заботой о защите от турок испанских владений (той же Сицилии) в Средиземном море. В ракурсе писательской биографии это — последнее семилетие жизни Сервантеса (1610—1616 гг.), на которое (если не углубляться в детали) и пришлась работа над книгами П—IV «Персилеса», а также гипотетическая последняя, но так и не доведенная до конца, редактура романа.
59 См. примеч. 5 к гл. 19 кн. Ш.
60 Кажется, что время правления Филиппа П (как отмечают все критики) для автора «Персилеса» исчезло из истории Испании как сон, и для того, чтобы вспомнить какие-то действительно важные события из провалившегося в небытие временного отрезка длиной в 42 года, Сервантесу пришлось прибегнуть к средствам чрезвычайным, таким как включение в роман эпизода со старцем Сольдино (кн. Ш, гл. 18), на которого возложена миссия воскрешения в воображении молодых паломников (в большинстве своем — не испанцев) важнейших событий времен правления Филиппа П.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
469
Время прибытия Персилеса и Сихизмунды в Рим можно определить и точнее: оно (что дважды отмечено в повествовании) приходится на Святой, или же «юбилейный» (со дня рождения Иисуса Христа) год. Такие «юбилеи» Римская церковь, начиная с IV века, отмечала каждое столетие, но постепенно столетний разрыв между «святыми» годами сократился до 25 лет. Иногда же — в особом порядке — Папа Римский мог назначить и дополнительный Святой год: таким был 1606-й. Именно летом 1606 года — точнее даже, в самый жаркий летний месяц, в июль — завершается паломничество Сихизмун- ды-Аурисгелы и Персилеса-Периандра в Рим (время действия «Странника в своем отечестве» — Святой 1600 год).
И всё же «историчность» «Персилеса» весьма условна. Большинство из упоминаемых Сервантесом исторических фактов, реальных лиц, событий, весь якобы исторический фон романа, на котором разворачивается повествование о пути двух влюбленных в Рим, имеет очень слабую связь с их судьбой. Странствие Периандра и Ауристелы заняло чуть больше двух лет из их, еще очень короткой, жизни: они отправились «в Рим» в совсем юном возрасте: принцесса — приблизительно семнадцатилетней (не случайно ее сопровождает нянька-кормилица Клелия), принц — восемнадцатилетним (или чуть старше). В средиземноморской Европе они — чужестранцы, родом с далеких северных островов61, так что всё, что касается испанской и континентальной европейской истории в целом (скажем, события в Трансильвании), не имеет ни к ним, ни к их родным странам никакого отношения62.
Если бы не одно обстоятельство: они — христиане. Причем — христиане- католики, хотя почти на всём европейском Севере (если понимать под «Севером» всё, что севернее Пиренеев и Альп), за редкими исключениями — Ирландии, Шотландии... и, главное, Польши (Франция — особый случай) уже в 20—30-х годах XVI века утвердился протестантизм, преимущественно лютеранского извода (в Англии — англиканство). Как же могло произойти, что
61 Парадокс и загадка: в первом издании «Персилеса» подзаголовок «Северная история» появляется именно у двух последних книг (см. об этом в преамбуле к примечаниям в насг. изд.).
62 Возможно, первое и единственное событие, связанное с испанской историей нач. ХУП в., непосредственно задевшее Периандра и Аурисгелу во время их странствия по испанским дорогам, — это высадка берберийских корсаров на валенсийское побережье, якобы для вывоза сельчан-морисков из Испании в Северную Африку (подробнее об этом см. примеч. 10—12, 15—22 к гл. 11 кн. Ш.)


470
ПРИЛОЖЕНИЯ
наследница трона богатейшего североатлантического государства Фрисландии Сихизмунда оказалась рьяной католичкой? Католиком себя считает и Персилес-Периандр. И как случилось, что его соперник Арнальд63, наследный принц Дании (в ее состав входило большинство островных стран, расположенных в северной Атлантике), государства, принявшего протестантизм в 1530-х годах, тратит свои юные годы на рыцарское служение Ауристеле, на которой мечтает жениться? Но ни автора, ни его читателей-современников, которым «Персилес» адресован, это, кажется, нисколько не смущало (так что М.М. Бахтин был по-своему прав, говоря об абстрактном, а-историческом времени позднегреческого64 романа — жанра, к которому «Персилес» по своему происхождению — и не только формальному — принадлежит).
Но если государственная история Европы середины 16-го — начала 17-го столетий, тесно переплетенная с Реформацией, Контрреформацией, религиозными войнами, гражданскими и межгосударственными, судеб главных героев по существу не затрагивает, то зачем-то она в историческом по своему жанровому существу романе Сервантеса всё же присутствует. Причем, если вчитаться в калькуляции Ромеро Муньоса, историческая материя более опознаваема (и для читателя, и для исследователя) как раз в первой, фантазийной «половине» «Персилеса», и более неопределенно и путано отражена на страницах якобы реалистических третьей и четвертой книг. Это относится даже к тем эпизодам романа, в которых отозвались личный опыт и личная боль Сервантеса, связанные с отношениями испано-христианского и арабомусульманского миров (таким, как встреча Периандра и Аурисгелы с мнимыми «алжирскими пленниками» (кн. Ш, гл. 10) или подвиг христианки-мавританки Рафалы во время нападения берберийских корсаров на валенсийское поселение морисков (кн. Ш, гл. 11)). Но можно ли эти и другие главы романа считать «историческими», какими они начали казаться читателям последующих веков и комментаторам романа?
63 Конфессиональная принадлежность наследника датского престола в романе нигде не называется: он — человек не от мира сего, герой рыцарского романа, персонаж романса о таинственном Арнальте, плавающем по морям и завлекающем магическим пением на свой корабль тех, кто его услышит, стоя на берегу (см.: Менендес Пидаль 1961: 510-540).
64 Современные испанские критики его именуют просто «греческим», хотя прежде называли «византийским» (об этой терминологической коллизии см. в кн.: Пискунова 2020а: 589).


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
471
Ведь для самого Сервантеса и его читателей реально-повседневное — вовсе не история. История — это, пусть и не столь давнее, но ушедшее в небытие прошлое, время правления Карла V, когда король Кастилии и Арагона был одновременно главой Священной Римской империи. Эта подлинная история завершилась с кончиной императора, который незадолго до смерти (1558 г.) отрекся от императорского (1555 г.), а потом и от королевского (1556 г.) престолов и ушел в монастырь. В то время как даже имеющие какое-то значение для будущего Испании события, относящиеся ко времени правления Филиппа ///, такие как изгнание морисков, для Сервантеса и его читателей — не история, а современность. Такова она и для его сгранников-чужеземцев, хотя на протяжении третьей книги они стремительно испанизируются, превращаясь к моменту прибытия во Францию почти в «чистых» испанцев. И, чтобы осознать значение собственно исторических событий, прошлое необходимо оживить, сделать его неподвластным законам времени — переключить рассказ о нем в настоящее время. «Я вижу ясно-ясно, словно я сам при сем присутствую, как храбрый юноша, принадлежащий к Австрийской династии, отсекает голову отважному пирату. О, если б вы могли всё это видеть так явственно, как я! Знамена в знак презрения швыряются в море, полумесяцы погружаются в воду, выдираются пышные конские хвосты бунчуков, поджигаются корабли, тела разрубаются на куски, люди прощаются с жизнью» (с. 357 наст, изд.), — имитирует пророческий экстаз старец Сольдино, используя классический прием античной риторики — гипотипозу, предназначенную для того, чтобы дать слушателям как можно более наглядное представление о происходящем, описывая произошедшее как то, что происходит в настоящем, у них «на глазах». Однако существует и гипотипоза, обращающая в настоящее будущее, гипотипоза-пророчесгво, сбывшееся предсказание, в котором прошлое и будущее отождествляются в пространстве воображения оратора и его аудитории65. Использованные в речи Сольдино игры со временем могут сбить с толку читателя и комментатора романа, исходящих
65 	Этот же фокус со временами (прошлое, переведенное в регистр настоящего, выдается за желаемое будущее) используется и в пророчестве хадрака Харифа (кн. Ш, гл. 11), призывающего будущего испанского короля (то есть Филиппа Ш) выслать всех своих соплеменников из страны. Вообще гипотипоза широко используется в «Персилесе», как в речи персонажей-рассказчиков, так и в обращенной непосредственно к читателю речи повествователя. Анализ применения Сервантесом гипотипозы см. у М. Бланко: Blanco 2004: 30—31.


472
ПРИЛОЖЕНИЯ
из представления о его линейном движении. Но гипотипоз возник в риторическом искусстве в эпоху, когда сознанием человека управляло время, движущееся по кругу, поглощающее само себя.
В глазах молодых постояльцев гостиницы, удостоившихся чести видеть и слушать Сольдино, древний отшельник — само воплощение способности человека предвидеть будущее:
<...> им пришло на память ложное пророчество, которому поверили островитяне, многие предсказания Маврикия, пророчество о судьбе морисков, которое они слышали из уст хадрака Харифа, и, наконец, пророчества испанца Сольдино. И показалось им, что они окружены провидцами и что им удалось проникнуть в самую суть юдициарной астрологии <...>.
С. 358 наст. изд.
Власть человека над временем неотделима от власти над ним иллюзий и желания заблуждаться. Не случайно первым из «пророчеств», приходящим на память Периандру и его спутникам в момент расставания с Сольдино, является ложное пророчество, в согласии с которым существовали обитатели Острова Варваров. И сколь бы величественно ни выглядел Сольдино, он — великий иллюзионист.
Давно (еще при жизни Карла V) удалившийся в затвор изобретательный старец, конечно, не прерывал связь с миром (в гостинице его приветствуют как старого знакомого) и слышал рассказы прохожих и проезжающих о битве при Лепанто, имевшей место в 1571 году, о гибели португальского короля Себастьяна в сражении при Алькасар-Кивир в 1578-м, о которых как о делах будущего он вещает новым постояльцам гостиницы. Его предсказания ближайших событий лишь подтверждают слова Констансы, сказанные ею чуть ранее (гл. 16):
«Вы сомневаетесь в моей способности предсказывать события, и вы правы: способность предсказания на будущее не распространяется — будущее одному Богу ведомо; если же смертным когда и удается что-либо предугадать, то это простая случайность или же это предположения, основанные на опыте, подтвердившем верность предположений, высказанных в свое время по сходным поводам».
С. 344 наст. изд.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
473
Сольдино нетрудно было предвидеть то, что дрова, которые торопливо сваливают возле гостиничной кухни, готовясь к свадьбе, могут загореться (и пожар действительно случается!). Повидавший многое за годы службы императору и прочитавший в уединении много книг, старец сразу же понимает, что Периандр и Аурисгела — никакие не брат и сестра, и, предвидя их брак, предсказывает юноше (про себя усмехаясь?), что тот вскоре сестры лишится... Сотворенный Сольдино для самого себя «земной рай», его убежище от дольнего мира, довольно сложное техническое сооружение (келья-пещера, ведущая с горы вниз, в обихоженную альпийскую долину...), кажется воплощением столь дорогой Сервантесу пасторальной утопии, ожившей цитатой из сочинений поэта-мистика Луиса де Леон.
Однако словосочетание «пасторальная утопия» несколько парадоксально. Утопия — это отрицание всякого времени и всякого реального пространства, застывшая в своей умозрительной сконструированное™ форма небытия. В пасторали время есть: это — вечное настоящее, вечная весна пасторального мира, неиссякаемая молодость как влюбленных, так и разлюбивших друг друга пастухов и пастушек, или же миновавший Золотой век античных мифов. В пасторали есть и свое, пусть и ограниченное, «сценическое» пространство: условный «зеленый луг» на берегу некой реки (или морское побережье в так называемой «пасторали о рыбарях»), отгороженный от современного «исторического» городского («большого») мира лесом или другими элементами природного ландшафта. Так что пасторальные мотивы в эпизоде явления Сольдино молодым паломникам во французской дорожной гостинице — лишь атрибуты разыгрываемого им театрального представления66.
Напротив, природно-циклическое (оно же — бытовое и церковно-календарное) изображаемое время третьей книги «Персилеса», точнее, его «испанских» глав, испанская поздняя весна, соединившаяся в определении «verano»67 с ранним летом, — своего рода трансформация «вечной весны» пасторали, жанра, в который органично вписываются любовные сюжеты третьей кни¬
66 	См. об этом также далее в наст, статье, в разделе «“Персилес” как роман странствий и как роман-театр».
На русский это слово переводят как «лето», но это лето раннее, теплое, то, что начинается еще в апреле после холодной мартовской весны (primavera) и предшествует лету жаркому (estío) — июлю—августу.


474
ПРИЛОЖЕНИЯ
ги68, завершающейся комедией-новеллой о празднично-карнавальных ухищрениях влюбленных (Изабеллы Касгруччо и Андреа Маруло), собиравших на утренней зорьке черешни в садах Ильескаса69 и стремящихся, разыгрывая одержимость девицы бесом, добиться соединения в церковном браке.
В «северной» половине романа жизнь людей в природе, естественно, изображена иначе. Необходимость ориентации во времени требует от северного человека постоянного вглядывания в звездное небо, умения определять время суток не столько по восходу и заходу солнца (длящиеся по полгода ночи и столь же долгие дни в полярных широтах особенно поражали воображение жителей южных стран), сколько по расположению созвездий на северном небосводе, вращающемся вокруг своего неподвижного центра — Полярной звезды. Правда, этим умением обладает и оказавшийся в северных морях испанский идальго Антонио де Вильясеньор (он же Антонио-вар- вар), знающий, как определить время (а также направление движения судна в море) по Полярной звезде и ее Стражам70.
Главный локус «северных» книг «Персилеса» — остров — соединяет в себе ирреальность утопии и отгороженность пасторального мирка от большого мира. На островах расположены почти все северные страны — двойники стран реальных, сотворенные автором в процессе трансформации названий, фигурирующих на страницах сочинений Олауса (Олафа) Магнуса71 и других историков освоения приполярных стран: Гиберния (Ирландия), Фрисландия (Исландия), Данёя (Дания), Битуания (Литуания, Литва) — и т. д., так что реальные страны сосуществуют с вымышленными на одной воображаемой карте мира, представленной на страницах «Персилеса»: Гиберния находится по соседству с Ирландией, Фрисландия — с Исландией, Битуания — с Литуанией...
Как и многое в художественном мире Сервантеса, остров воплощает всю двойственность и противоречивость мирового пространства: с одной стороны, большинство северных островов безжизненны и безлюдны, покрыты льдом и снегом, с другой, они — спасительная земля под ногами, место, где можно найти пищу и воду, где растут самые разные плодовые деревья и злаки, где есть залежи золота и запасы жемчуга. Остров — это угроза, но и
68 Результат этого процесса — появление на испанской почве жанра европейского пасторального романа (см.: Пискунова 20206: 166 сл.).
69 Ясно, что речь идет о конце июня.
70 См. примеч. 4 к гл. 5 и примеч. 2 к гл. 7 кн. I.
71 См. о нем примеч. 3 к гл. 8 кн. I.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
475
место упокоения скончавшегося в море христианина, а также защита корабля от морских волн и ветров.
Особое место среди островов, на которых довелось побывать странникам, занимает Голандия (Golandia) — остров, название которого следует возводить не к Голландии, а к Готоландии — древней родине готов, согласно представлениям Олауса Магнуса72. Голандия — остров, отмеченный на карте Высокой Скалой (последняя — эмблематический образ Римской церкви как созданного апостолом Петром (камнем) материального воплощения христианской веры). На Острове-Скале находится единственный дом (других строений нет) — загадочная «гостиница» и гавань, в которой (как сказано в гл. 12) могла бы поместиться целая флотилия, хотя на причале стоят лишь 10—12 кораблей: к ним присоединяются и вновь прибывшие: осененный крестами парусов английский корабль с отцом и супругом Трансилы (а также грешниками Клодио и Розамундой), а затем и корабль принца Арнальда.
Голандия — обретенный странниками после долгих скитаний по морям приют, в котором хозяин гостиницы устраивает для гостей обильный ужин- пиршество, где подают рыбу, фантастическую птицу — барнакла73 и вкуснейшее вино. М. Нерлих с полным основанием рассматривает это пиршество как аллегорическое изображение таинства евхаристии, объединяющего под сводами мистической Церкви Христовой и под знаком обретенного пути — в присутствии самой Полярной звезды («<...> они пали ниц и поклонились Аурисгеле <...>». — С. 75 наст, изд.) все народы и языки мира (главным из которых оказывается испанский) (см.: Nerlich 2005: 173—180)74.
Соборности, всемирности сервантесовского идеала, воплощенного в утопии Острова со скалой, явно противоречит поведение старца Сольдино, указующего гостям, что его дом — рай для избранных (в него не пускают слуг — Бартоломе и Луису), да и предложенная им гостям трапеза, в отличие от сакрального застолья в островной, вселенских масштабов Гостинице на Острове Скалы, изобилием не богата.
Поведение Сольдино — свидетельство постепенного обеднения к концу романа образа его условного «коллективного» героя, представленного на
72 См. примеч. 3 к гл. 11 кн. I.
73 Барнакл — краснозобая казарка, действительно в изобилии гнездящаяся на реальном Готланде (см. также примеч. 4 к гл. 12 кн. I).
74 Дублером Голандии в самом конце «Персилеса» выступает утопическая (хотя и вполне реальная) Гренландия (см. кн. IV, гл. 12).


476
ПРИЛОЖЕНИЯ
страницах «Персилеса» всеми встречаемыми Периандром и Аурисгелой на северных островах и на дорогах Испании и Франции75 людьми, включая и самое группу паломников, возглавляемых Периандром (Человеком Пути) и ведомых Аурисгелой (Полярной звездой).
«Персилес» — «роман в новеллах»
Образ «коллективного» героя (фиксируемый всеми критиками) начинает складываться уже в первой книге «Персилеса» — в лице Антонио-варвара, повествующего в своем пещерном жилище Периандру и Ауристеле о событиях своей «прошлой» жизни (кн. I, гл. 5), отделенных от времени его встречи с влюбленными более чем пятнадцатью годами. К Антонио-варвару (как он именуется почти до самого возвращения в свой родной дом) тут же присоединяется его «святое» семейство — крещенная им самолично бывшая язычница Рикла и их дети, Антонио-сын и Констанса. В рассказе Антонио- варвара упоминаются и некоторые события из испанской истории времен Карла V, и детали повседневной, ничуть не меняющейся, реальности испанской жизни (социальных отношений, судеб провинциального дворянства). Подобные события, касающиеся истории еще независимой Португалии, и подробности португальского быта (вплоть до покроя женского платья) фигурируют и в рассказе влюбленного португальца Мануэла де Соза, другого персонажа-рассказчика, который оказался в числе спасенных из варварской тюрьмы пленников. Есть местный (а также норвежский) колорит и в исповеди учителя танцев из Сиены итальянца Рутилио, который, живя среди варваров на воле, замаскировавшись под сумасшедшего шута-плясуна, помогает пленникам подземелья выбраться на свет божий и сам вывозит их с Острова Варваров на одной из припасенных Риклой лодок... В образ «коллективного героя» «Персилеса» входит и команда корабля Периандра-корсара, рыбаки, последовавшие за ним в поисках своих похищенных жен, а заодно очистившие северные моря от множества настоящих корсаров.... Включение в повествование об участи двух влюбленных, следующих в Рим на богомолье,
75 	На французских дорогах (начиная с того момента, как паломники оставляют на французской границе облагодетельствованную ими семью испанских бедняков) этот «коллективный герой» представлен преимущественно высшим дворянским сословием, а в Италии — еще и богатым купечеством да разношерстной толпой зевак на улицах Рима.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
477
судеб людей из разных стран, говорящих на разных языках и тем не менее слушающих и понимающих друг друга, обусловило постепенное превращение авантюрно-любовного моносюжетного романа (каковым является «Пер- силес» в генезисе) в «роман из новелл» — «novela de novelas»76. И самое замечательное, что технически подобное превращение оказалось возможным опять-таки благодаря приему построения сюжета «с середины» и использованию неотделимого от него аналепсиса — возвращения повествования из точки его начала в прошлое.
Аналегггический рассказ — основной способ включения в главный сюжет «Персилеса» «новеллистических» эпизодов и целых параллельных сюжетных линий: их число, согласно подсчетам Д. де Армас Уилсон, доходит до четырнадцати (см.: Armas Wilson 1991). Так что не случайно создание второй книги и значительной части третьей «Персилеса» совпало со временем завершения работы Сервантеса над книгой «Назидательных новелл» (1613), хотя схожие с новеллами «полупристроенные» (термин самого Сервантеса) истории, происходящие с разными людьми, которых встречают Персилес- Периандр и Сихизмунда-Аурисгела на пути в Рим, появляются в самом начале романа.
Правда, не все из таких историй могут быть названы собственно «новеллами». Новелла, если она и не заканчивается знаменитой новеллистической развязкой — пуантом77, должна быть замкнута в неких временных границах, максимум — в границах жизни героя. Таких исповедальных рассказов-новелл в «Персилесе» немного, фактически всего один — рассказ влюбленного португальца Мануэла де Соза (кн. I, гл. 10)78. Другие же становятся параллельными — по отношению к главному повествованию — сюжетными линиями. Эти мини-истории скорее можно было бы назвать повестями (мини-романами), чем новеллами79. Некоторые из них — прежде всего история семьи Антонио-варвара — оказывается буквально сплавленной с историей стран-
76 См.: Muñoz Sánchez 2015; Muñoz Sánchez 2018. По-русски сложно передать игру двух значений испанского «novela» в приведенном определении (см. об этом также: Пискунова 2020а: 584—588).
77 Подробнее об этом см.: Пискунова 2020а: 596.
78 Его второй финал, описанный в начале третьей книги, — рассказ родственника Мануэла о смерти Леоноры после полученного известия о его кончине, — не отменяет завершенности основной части истории.
79 О различии этих жанров см.: Пискунова 20206: 2.


478
ПРИЛОЖЕНИЯ
сгвия двух влюбленных (полуприсгроенной ее никак не назовешь!), а четверка ее членов80 составит вместе с Периандром и Аурисгелой образцовое человеческое сообщество.
Поскольку повести занимают основную часть повествовательного пространства книг Ш—IV, с самими Периандром и Аурисгелой во второй «половине» романа происходит не так уж много дорожных приключений (уже отмеченное исключение — нападение берберийских пиратов на селение мо- рисков, когда героям приходится спасаться в сельской церкви, а также чуть не стоившее Периандру жизни падение с замковой башни во Франции (кн. ш, гл. 14))81. К счастью, время года, в которое герои «Персилеса» оказываются на дорогах Испании и Франции, как уже отмечалось, чрезвычайно благоприятно82.
Как правило, рассказ-исповедь для своего развертывания требует особых обстоятельств и особого состояния рассказчика. Поэтому место, в кагором группа слушателей внимает такому рассказу, должно быть изолировано от окружающего мира. Помимо «острова» в двух первых книгах им становятся: пещера (укрытие), лодка или корабельная каюта, гостиница на Острове со скалой, королевский дворец, хижина супругов-отшельников, — а в двух последних: стан волопасов, приютивших Фелисиану де ла Вое, зеленая лужайка в стороне от дороги, расположившись на которой путники будут слушать рассказ старой паломницы, дом знатной дамы Амбросии Агустины в Барселоне, французское поместье — владение безумца Домисио и гостиница- усадьба в Провансе, гостиница в итальянском городке Лукка, столь же просторная, как та, что принимала героев на Острове со скалой. Но если в первой книге каждый из рассказов-исповедей отмечает очередной виток круже¬
80 О символическом значении числа «четыре» в «Персилесе» и в прозе Сервантеса в целом см.: Пискунова 20206; Ваепа 1994; об этом также пишут X. Касальдуэро (см.: Casal- duero 1975) и Р. Эль Саффар (см.: El Saffar 1984).
81 Оба приключения связаны с испытанием героя, падением с высоты, аллегорически представляющим постижение им добродетели смирения и победу над гордостью, в противовес внешне с ними сходному эпизоду укрощения Периандром коня Кратила в конце второй книги, когда рассказчик тщетно стремится заслужить похвалу слушателей.
82 Хуже дело обстоит в Риме: мучительная жара и болезнетворные испарения окрестных болот, особенно опасные в самый жаркий месяц года — июль (?), губят старшего брата Периандра Максимина.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
479
ний героев по северным морям, то в третьей персонажи-рассказчики возникают у них на пути — на дороге, той, что ведет к отмеченному на испанских дорожных картах XVI века городу или селению83. Создается впечатление, что путь Периандра и его «эскадрона красоты» спрямляется, вытягиваясь вдоль королевских дорог, ведущих героев к их конечной цели — Риму. Но при этом на линии передвижения влюбленных и их спутников, начиная с их отбытия с Острова Отшельников, образуются некие «петли», торможения, замедления, возвраты:84 первая, самая большая, создается их решением отправиться в Испанию не сухопутным, а морским путем, да еще не самым ближним: скажем, не через Ла Корунью, а через Лиссабон.
«Персилес» как паломнический роман
Вопрос о неожиданном и, казалось бы, никак не мотивированном намерении Периандра отправиться в Рим не через Францию или Германию — по дорогам, давно проложенным в Италию паломниками (в североевропейских странах и после утверждения в них протестантизма осталось немало католиков), — привлекал внимание многих интерпретаторов «Персилеса»85. Ведь избранная Персилесом-Периандром дорога в Рим явно отдаляет молодых влюбленных от чаемой цели. Впрочем, судя по тому, как Ауристела ведет себя сразу по прибытии в Лиссабон, первым делом устремляясь в монастырь Святой Марии, что в Белене (Жеронимуш), ее страстное желание приобщиться к истинной христианской вере и подлинным христианским святыням уже в португальской столице было во многом удовлетворено, что не изменило ее намерения «идти в Рим» пешком. Для этого весь высадившийся в Белене «эскадрон красоты», по совету Периандра, меняет свои «варварские» (на самом деле обычные) одеяния на одежды паломников, включающие такие атрибуты, как широкие, закрывающие лицо шляпы, «эсклавины» (накидки- пелерины), веревочные пояса, посохи (в которых, правда, прячутся шпаги для защиты от дорожных грабителей).
83 См. перечень таких карт в труде И. Лосано-Реньеблас: LozanoRenieblas 1998.
84 Они очень напоминают энциклики — возвратные движения планет, вращающихся вокруг Земли, — в птолемеевской системе устройства мироздания (см. об этом далее в насг. статье).
85 См., напр.: Nerlich 2005: 154—160, а также далее в насг. статье.


480
ПРИЛОЖЕНИЯ
В переодевании северных принца и принцессы и их спутников в паломников, конечно, есть элемент ряженья, напоминающий об известном эпизоде из «Эфиопики»: чтобы не быть узнанными на пути по Египту в Мероэ, Хари- клея и Теаген рядятся нищими, пачкая лица до неузнаваемости. Но герои Сервантеса — паломники настоящие, хотя они не нищенствуют (чем паломники, вообще-то, могут и должны заниматься), а, напротив, раздают милостыню, и немалую, всем нуждающимся. Они не стесняются ночевать в домах знатных и просто влиятельных людей, оказывающих им гостеприимство, особенно не скрывая, что они — не те, за кого себя выдают, но и не пренебрегают возможностью провести ночь в стане волопасов или в доме деревенского писаря. Третья книга «Странствий...», в отличие от двух первых, сохраняя многие черты греческого романа, перестраивается в новый жанровый регистр: из романа любовно-авантюрного «Персилес» превращается в роман «пилигримский», или «паломнический» (de peregrinaje(s)).
Ведь паломничество — это не просто хаотичное круговое блуждание по северным морям, подчиненное капризам вращающей колесо судьбы богини Фортуны. Но и не линейное перемещение из пункта А в пункт Б (Рим). Это — состояние человеческой души и закон устройства мироздания86, который Пе- риандр в начале главы 11 третьей книги объясняет своему слуге, погонщику мула Бартоломе.
Правда, в процессе своего вращения вокруг Земли, если следовать представлениям Птолемея, еще вполне живым в религиозном сознании времен Сервантеса, причудливо приспосабливаемых к новым представлениям о ее шарообразности и малости по сравнению с размерами Солнца, планеты со¬
ве -
U круге как символе устройства организованного мироздания — и космоса, и микрокосма — пишет Марсилио Фичино, автор самого авторитетного неоплатонического трактата эпохи Возрождения «Комментарий на “Пир” Платона. О любви»:
Не без оснований древние богословы помещали благо в центре, а красоту в круге. Ведь благо пребывает в едином центре, красота же в четырех кругах. Единый центр всего есть Бог, четыре круга вокруг Бога — ум, душа, природа и материя. Ум — неподвижный круг. Душа подвижна сама по себе; природа подвижна в другом, но не от другого; материя подвижна и в другом, и от другого... Происходящие от Бога ум, душа, природа и материя стремятся возвратиться к нему и повсюду в меру своих сил вращаются вокруг Него... И видимый круг мира является образом этих невидимых кругов, то есть ума, души и природы <...>.
Фичино 1981: 152—153


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
481
вершают некие локальные обратные движения, делают своего рода «петли» — энциклики87. Такого рода «петлями» отмечено и паломничество героев «Персилеса». Поэтому якобы торопящиеся в Рим (об этом нередко напоминает повествователь читателю) паломники не жалеют ни семнадцати дней на плавание по Атлантике, ни десяти дней на посещение всех храмов в Лиссабоне, ни трех дней на пребывание в Бадахосе и тех же трех на выжидание в Оканье момента, чтобы посетить родительский дом Антонио-варвара. Не жалеют они времени и на то, чтобы выслушать обстоятельный рассказ старой паломницы, встретившейся им на дороге из Талавера де ла Рейна к Толедо...
Существо гротескного и даже загадочного вида, лицом похожее на сову88, пожилая паломница сообщает героям всё ей известное о посвященных Деве Марии ближних и дальних испанских монастырях, об истории их возникновения, о церковных «марианских» (ср. рус. богородичных) праздниках, а также рассказывает, как она проводит свою жизнь, подобно «норвежскому соколу» кружа в поднебесье над испанской землей и приземляясь там, где происходит самое, на ее взгляд, важное для почитания Девы.
Интерпретаторы «Персилеса», начиная с А. Вилановы (см.: Vilanova 1989) и заканчивая А. Эхидо (см.: Egido 1998), давно разглядели в маршруте передвижения по Испании предводительствуемого Периандром «эскадрона красоты» отчетливый «марианский» след: герои Сервантеса перемещаются от одной, посвященной Деве Марии, обители к другой, от монастыря в Гуадалу- пе, вокруг которого выстраивается сюжет новеллы о Фелисиане де ла Вое, к церкви в Талавере, от Талаверы до Толедо, от Толедо к Аранхуэсу, от Аран- хуэса к Оканье и далее, минуя Монсеррат, но поклонившись ему издали, до церкви Санта Марии дель Пополо, возле которой селятся в Риме. Таких храмов — немало, хотя некоторые из них автор прямо не называет, упоминая лишь место, в котором путники побывали (тот же Аранхуэс).
Если же к этим простым «географическим» наблюдениям присовокупить роль образа Девы Марии в глубинном философско-этическом замысле
87 Подробный анализ эклектичных космологических воззрений Сервантеса см. у X. Баэны: Ваепа 1994.
88 И здесь надо отдать должное М. Нерлиху: именно он, следуя своему методу архаизации «Персилеса», предложил такую трактовку образа паломницы, в которой не всё можно принять, но многое выглядит убедительным. Паломница, по Нерлиху, — один из аллегорических персонажей «Персилеса»: символическая сова Минервы или же сама Минерва, богиня мудрости (см. также примеч. 4 к гл. 6 кн. Ш).


482
ПРИЛОЖЕНИЯ
романа (о нем мы будем говорить в последнем, итоговом, разделе этой статьи), то и сам его жанр следовало бы квалифицировать не просто как авантюрно-любовный роман гелиодоровского типа, но и как «паломнический» роман (novela de peregrinaje). Именно он начинает преобладать во второй, «сухопутной» «половине» «Персилеса», точнее даже, в третьей книге романа.
Утверждение о доминировании в третьей книге «Персилеса» жанра «паломнического» романа в принципе не противоречит мысли Х.-М. Мартина Морана (см.: Martín Morán 2008) о том, что третья и четвертая книги «Персилеса» — в отличие от двух первых, авантюрно-любовных, сосредоточенных на испытаниях влюбленных, оказавшихся в водовороте капризов Судьбы, представляют собой роман иного типа — «роман странствий» Нового времени, в котором влюбленные уже не разлучаются, а, странствуя вместе, являются наблюдателями-участниками происходящих на их пути с другими людьми событий, слушателями чужих рассказов-исповедей. И конечно же композиция «романа странствий» в большей степени ориентирована на представление о последовательно-линейном (причинно-следственном) развитии событий в горизонте бесконечного времени. Но и авторы «романов странствий» раннего Нового времени (что уж говорить о позднем Модерне или о постмодерне?!) не отказываются от неоплатонического идеала кругового движения как модели устройства мироздания89.
Просто «роман странствий» (есть его синонимы: «роман пути» [исп. novela de viajes), «роман большой дороги», как, например, и «роман любовный») — понятие очень широкое, скорее тематическое, чем содержательноформальное. Тот же греческий роман, если абстрагироваться от его эзотерического смысла, равно как и романы рыцарский или плутовской, вполне можно счесть разновидностями «романа странствий»90. М.М. Бахтин, связывавший с мотивами дороги и движения рождение жанра романа как такового, особое внимание уделял немецкому «роману воспитания» как
Так, авторы испанских пикаресок (так называемых «плутовских романов») могли ориентироваться как на представление о линейном времени развития плутовского сюжета (Ф. де Кеведо — автор «Бускона»), так и на совмещение двух моделей движения — линейного и кругового (основоположник и классик жанра М. Алеман, равно как и создатель его прообраза — повести «Жизнь Ласарильо с Тормеса» Диего Уртадо де Мендоса).
90 	Своего рода «романом странствий» — и с немалыми на то основаниями — часто называют «Одиссею» Гомера, на которую в значительной мере ориентировался барочный аллегорический роман.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
483
романтической стадии развития «романа странствий»91. Тогда и «паломнический роман» можно рассматривать как особый вариант такого романа92. А точнее: с учетом противоречивости и двойственности художественного мышления Сервантеса можно было бы согласиться с тем, что «Странствия Персилеса и Сихизмунды» совмещают в себе черты «паломнического романа» и «романа странствий» («романа пути»)93, подобно тому, как человеком движут два противонаправленных желания: непрестанного движения и покоя.
Паломнический роман — это роман пути и движения, но прежде всего — движения кругового, возвращающего паломника к святыням и к самому себе, к Богу, в то время как герой-сгранник движется по, пускай и изломанной, линии, приближаясь к некой цели, необязательно географической, но и духовно-этической94. Персилес и Сихизмунда на протяжении всего романа, вплоть до их прибытия в Рим, соотносят свою судьбу и свои идеалы с образом кругового движения души вокруг Господа. Поэтому и говорить о какой- либо психологической эволюции образов главных героев «Персилеса», об их взрослении, об изменении их отношения к миру и друг к другу было бы неверно95. Но вот участь некоторых второстепенных персонажей романа, связь линейного сюжета «романа странствий», судьбы героя-сгранника с ее печальным завершением вполне подтверждается.
91 О судьбе «Персилеса» на немецкой почве см. в новейшем исследовании: Pino Valero 2019.
92 В свою очередь, И. Лосано-Реньеблас, ориентируясь на Бахтина, изобретает — применительно к «Персилесу» — такой термин, как «барочный авантюрный роман».
Для многих испанских критиков «роман странствии» и «роман паломнический» — это одно и то же, так как по-испански оба жанра могут быть обозначены почти одним и тем же термином: «novela peregrina» / «novela de peregrinaje(s)». Впрочем, для «романа странствий» существует и свое обозначение — «novela de viajes».
1 от вариант последовательного развертывания сюжета в горизонтальной плоскости, который М. Алькала Галан (см. об этом в сноске 4 к наст, статье), явно следуя за М.М. Бахтиным, считает родовой чертой греческого («византийского») романа и, соответственно, основополагающей характеристикой «Персилеса».
95 	Да и на последних страницах «Персилеса» — а развязка романа совпадает с глубочайшим кризисом в отношениях героев, с которым не сравнимы переживания охваченной ревностью Аурисгелы во второй книге, — если что-то и меняется в любовном этосе романа, то это относится прежде всего к авторской оценке слов и поступков своих созданий. К этой теме мы вернемся в предпоследнем разделе нашей статьи.


484
ПРИЛОЖЕНИЯ
По мнению многих критиков, в эпизод встречи Периандра, Ауристелы и их спутников с «древней» и одновременно «новой» (так ее определяет повествователь) «старой паломницей» никак не мотивированно вклинивается другой: появление перед направляющимися от Талаверы к Толедо паломниками всадника, который сваливается прямо перед ними на дорогу со своего ездового мула (тот споткнулся, ступив ногой в придорожную канаву) (кн. Ш, гл. б). Всадник, полный антипод паломницы, едва придя в себя, тут же (здесь и укрытия для исповеди не потребовалось!) начинает рассказывать сочувствующим ему героям о своей жизни — жизни человека-странника, с детства «охваченного свойственной всем людям страстью видеть свет» (с. 283 наст, изд.). Само имя рассказчика-чужеземца, поляка, — Ортель Банедре (в реальности ни в одном из славянских языков немыслимое) — должно было вызывать в памяти читателей Сервантеса имя Абрахама Ортелия (в латинизированной версии — Ортелиуса)96, издателя знаменитого собрания географических карт «Зрелище мира земного» («Theatrum Orbis Terrarum»; 1570), а также карты римской Испании (1586)97.
Рассказ Ортеля98 — собрание мотивов и сюжетов самого разного происхождения, таких как история матери, отказавшейся от мести убийце ее сына, сюжет, встречающийся еще в стихах Альфонсо Мудрого, но доставшийся Сервантесу, скорее всего, от Дж. Чинцио. Судьба Ортеля — это и реприза судьбы героя новеллы Сервантеса «Ревнивый эсгремадурец»: на новый лад пересказанная история разбогатевшего конкистадора, который по возвращении в Испанию женился на юной девушке, сторговавшись с ее отцом, за что жестоко поплатился. Старый муж-рогоносец и развязная девица-красотка — известнейшие персонажи французских фарсов и испанских интермедий, а топос постоялого двора, на котором происходит роковая встреча Ортеля с
96 Подробнее об этом примем. 5 к гл. 7 кн. Ш.
97 Они же — испанские дороги времен вестготского королевства, уничтоженного в 711 г. нашествием арабов (см. также сноски 103 и 104 к наст, статье).
98 Он повествует подобравшим его на дороге людям о том, как он много лет назад покинул родину и переселился в Испанию, где, изучив испанский, стал почти испанцем, как затем, оказавшись в Лиссабоне и убив там (не по своей вине) человека в случайной уличной стычке, нашел укрытие от стражей порядка в доме матери убитого, как отправился в Ост-Индию, где пятнадцать лет прослужил в португальских войсках, как, вернувшись в Испанию не с пустыми руками, скоропалительно женился и был обманут юной женой, сбежавшей от него со своим парнем...


СИ. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
485
будущей женой Луисой, — метка плутовского повествования и конечно же «Дон Кихота». Такой же многожанровой (критики Сервантеса очень любят это слово) оказывается и жизнь поляка, которая закончится уже в конце романа, в Риме, в согласии с каноном трагических «новелл чести» в духе М. Банделло (Луиса попросту зарежет Ортеля). Пока же, оставаясь в сфере действия энергетики «паломнического романа», которому проповедь далеко не чужда, выслушав увещевания Периандра отказаться от мести Луисе, а также проникновенную речь молодого паломника о «совершенном» супружестве, Ортель решает вернуться на родину...
Однако как «роман странствий» (в широком значении слова) «Персилес» закончится еще до входа паломников в Рим (его римские главы, то есть книгу четвертую, к этому жанру никак не отнесешь!). В финале своего развертывания внутри «Персилеса» «роман странствий» «схлопнется» в микрожанр — в книгу «Афоризмы странников» (кн. IV, гл. 1), состоящую из записей, которые «странники», идущие и едущие одновременно с Периандром и Ауристелой в Рим, сделают в альбоме собирателя таковых изречений. Ничего, касающегося веры, в этих записях нет. Но чувствуется (особенно в высказывании некоего «сапожника» Диего де Ратаса, персонажа не менее загадочного, чем старая паломница) горький привкус стоицизма, который многие критики считают чуть ли не финальным итогом духовных исканий Сервантеса.
Луиса, жена Ортеля, как героиня «романа странствий», но странница поневоле, появится на страницах романа собственной персоной лишь десять глав «спустя» (кн. Ш, гл. 16), когда паломники уже будут ехать по французской земле. Ей в «Персилесе» уготована своя роль: сместить сюжет романа в плоскость романа плутовского, и — одновременно — стать персонажем-двойником главной героини. Луиса — это выбравшаяся много веков спустя на свет божий из-под фундамента христианской церкви в Талавере" и забежавшая на постоялый двор языческая богиня греховной любви Венера (таковой она предстала Ортелю Банедре при их первой встрече на постоялом дворе),  9999 	Именно на месте языческого капища, посвященного якобы Венере (в реальности — Церере), в этом кастильском городе была воздвигнута базилика в честь Девы Марии, в которой хранится образ Приснодевы: перед ним — а также перед ликом Девы во всех приходских церквах города — в день праздника Монды воздвигались (и поныне воздвигаются) большие цветные свечи (см. также примеч. 3 к гл. 6 кн. Ш).


486
ПРИЛОЖЕНИЯ
воплощение соблазна и беспутносш. Но с Венерой сравнивает и Аурисгелу при ее появлении на улицах Рима один из его жителей — поэт: он принимает прекрасную паломницу за вновь посетившую город богиню, явившуюся почтить место захоронения своего сына Энея (кн. IV, гл. 3): неожиданное сравнение, особенно если учесть, что для самой Аурисгелы предметом поклонения была вовсе не мать Энея, а Дева Мария. Однако оно вполне соответствует рассуждению Марсилио Фичино о двух Венерах — Венере небесной и Венере пошлой100, а также сервантесовскому принципу двустороннего подхода к оценке мира людей и мира мнений. Поэтому на страницах «Персилеса» Венера, символ безупречной красоты, воплощается в диаметрально противоположных обличьях — в образах двух героинь, которых автор сводит на провансальском постоялом дворе. Но не для того, чтобы подчеркнуть вульгарность талаверанки и изысканность северной принцессы, а чтобы продемонстрировать истинную христианскую сущность Аурисгелы, ее готовность оказывать милость падшим.
«Персилес» и сокровища готов
Ощущение связи земного и небесного, языческого и христианского, движения и покоя, поэзии и прозы, прошлого Испании и ее настоящего, народного мира и аристократического величия царственных предков испанцев — готов101, пронизывает восьмую главу третьей книги, описывающую недолгое пребывание Периандра и его спутников в живописном лесистом междуречье Ла Carpa, расположенном к северу от Толедо. По Ла Carpe некогда проходила древняя дорога вестготов102, которая шла из Лиссабона (Ulissipolis/ Olysipo) в Италию через Аугусту (Бадахос), Кастра Цецилию (Касерес), То- летум (Толедо), Валенцию (Валенсию), Барцино (Барселону)... Именно таков маршрут передвижения Периандра, Аурисгелы и их спутников по Испа¬
100 «Обе они обладают Эротом: небесная — для познания божественной красоты, пошлая — для порождения ее в материи мира», — утверждает М. Фичино (Фичино 1981: 156).
101 Испанский готский миф имеет явное сходство с русским историософским мифом о скандинавах-викингах, создателях Русского государства.
102 См. об этом: Nerlich 2005: 161, 199.


СМ. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
487
нии103. Следуя ему104, пересекают Испанию от моря до моря «северные готы» — Персилес и его возлюбленная, жаждущие припасть к земле их общих с испанцами-готами предков, поклониться реликвиям древних готов, хранящимся в толедских храмах и в земле Ла Сагры (в ее лесах были расположены святилища готов-язычников).
На подходе паломников к реке Тахо, на высоком берегу которой возвышается Толедо, восхваляя ее, Периандр не находит никаких иных слов, кроме строк любимого поэта Сервантеса (и, как выясняется, тульского принца Персилеса) — Гарсиласо де ла Вега. В любви и автора, и героя к Гарсиласо отразилась еще одна эстетическая черта прозы Сервантеса: «Персилес» — это не только «роман странствий» (или «роман новеллистический», «роман авантюрный», «роман паломнический»), но — роман стихотворно-прозаический. Поэтическое начало сказывается не только в гарсиласовском интертексте романа (а также в отсылках автора к творениям многих других поэтов), не только в ритмической организации сервантесовской прозы, но и во включении в прозаический текст «Персилеса» восьми значительных стихотворных текстов — завершенных поэтических творений, таких как сонет «влюбленного португальца» или посвященные Деве Марии стансы Фелисианы де ла Вое.
Истинной «поэзией прозы» пронизано и сервантесовское описание крестьянского танцевального шествия, являющегося частью празднования Дня Тела Христова:105 этот праздник под сенью вязов, предстающий взору паломников, занимает основную часть главы, посвященной их пребыванию в Ла Carpe. А комическая сцена словесного «боя», который любящие друг друга и уже обручившиеся по старинке, «перед лицом небес», парень и девушка дают своим отцам-алькальдам (она заканчивается отцовским согласием и
103 Далее (начиная с главы 12 третьей книги) их путь, согласно построениям М. Нерлиха, пролегает через вестготскую Готоланию (Gotholania), то есть Каталунью (Каталонию) в провинцию вестготской империи, именовавшуюся Септимания (Septima- nia — совр. французская область Лангедок). Так «эскадрон красоты» должен был символически представить былое единство готов, и не только готов-северян (исп. Septentrionales) и готов-испанцев, но и готов-шотландцев, нарбоннцев и всех народов, причисляющих готов к своим предкам.
104 Точнее, по королевской дороге, проложенной по ее маршруту (как она сама конечно же прокладывалась по римским дорогам, отображенным на изданной в 1586 г. Абрахамом Ортелием карте Испании времен римского владычества).
105 См. примеч. 11 к гл. 8 кн. Ш.


488
ПРИЛОЖЕНИЯ
благословением молодых на брак по законам «нашей матери — Святой Церкви» и — в согласии с народной мудростью: «кого Господь соединил, того и апостол Петр благословил») — подлинная христианская сердцевина «Пер- силеса», предваряющая развязку всего романа.
Паломница-Сова сопровождает Периандра, Аурисгелу и семейство Антонио де Вильясеньор по Ла Carpe вплоть до их выхода на дорогу, ведущую к Кинтанару, попутно делая мелкие, но колкие замечания, касающиеся оставшегося в стороне от паломнических путей Мадрида106, который, как и все большие города (те же Валенсию, Барселону), герои Сервантеса стараются миновать под любым предлогом107. Более того: Толедо они хотят обойти ночью, чтобы остаться незамеченными, но посещают Аранхуэс, возможно, не только потому, что он славился своей красотой, но и потому, что покровительницей Аранхуэса была Дева Мария Скорбящая. Прибыв в город Оканью, ближайший к Кинтанару де ла Орден (родное селение Антонио- «варвара»), странники прежде всего спешат поклониться иконе Божьей Матери Упование. «Персилес» — как паломнический роман — всё еще длится...
Создатель «Персилеса», видимо, очень спешил довести свое повествование до какого-то условного конца, завершить хотя бы одну сюжетную линию романа, чтобы остановиться и перенести всё внимание на продолжение ДК 1615... Разобраться хотя бы с судьбой Антонио-варвара и его потомков... Эта необходимость существенно видоизменяет контекст узнавания в эпизоде встречи Антонио с родными (именно встреча сына с родителями широко использовалась в эпизодах «узнавания» авторами житий, в том числе популярнейшего жития Алексея, человека Божьего, в котором узнавание родными сына отсрочено до момента смерти святого).
В путь из Кинтанара в Рим отправляются четверо: Периандр и Ауристе- ла, Констанса и Антонио-сын. А также объявившийся подле паломников погонщик мулов — слуга-ламанчец Бартоломе: им Диего де Вильясеньор снабдил путников, озаботившись, по-видимому, тем, что некому будет исполнять обязанности погонщика мула, которым паломники обзавелись еще перед отбытием из Лиссабона: прежде они конечно же лежали на опытном Антонио-варваре, а Периандр и Антонио-сын ему могли только помогать.
106 Он был основан арабами в IX в., так что к древнему, готскому прошлому страны отношения не имеет. Другое дело — родина Сервантеса, древний римский город Комплу- тум (Алькала де Энарес).
107 См. также об этом далее в наст, статье.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
489
Бартоломе будет играть существенную роль во второй половине третьей книги и даже в книге четвертой108, сразу же (в кн. Ш, гл. 11) выступая как достойный собеседник Периандра109, осмысленно внимающий ученой речи хозяина об устройстве мироздания в согласии с двумя конкурирующими в сознании европейцев того времени теориями — птолемеевской и коперников- ской: с учетом признания шарообразной природы Земли, которую после путешествия Магеллана не могли отвергать даже космологи-архаисты (обе теории объединяла столь дорогая Сервантесу идея кругового движения).
Но еще до расставания Периандра и Аурисгелы с Антонио-варваром и Риклой (а Сервантеса — с незавершенной рукописью «Персилеса») автор-творец поспешил вновь окинуть взглядом воздвигнутое им сооружение, свести концы с концами в развитии запутанного авантюрного сюжета. Подобная, прежде всего мнемотехническая, цель110 стояла перед ним и тогда, когда он приступал к третьей книге и должен был систематизировать события и персонажей первой и второй книг, еще раз запечатлеть их в памяти читателей. Поэтому в первой же главе третьей книги в «Персилесе» появляется характерный для греческого романа «текст в тексте»: живописное полотно, на котором по заказу Периандра некий лиссабонский живописец запечатлел все основные события первых двух книг — в той последовательности и с теми подробностями, которые с ним оговорил заказчик111. К этому полотну Пе-
108 Представляется, что к 1613 г. Сервантес написал почти половину третьей книги — либо до авторского размышления о принципах построения и эстетическом назначении «большого» прозаического повествования (начало десятой главы третьей книги), либо до главы одиннадцатой, в которой вдруг вспомнил о слуге-погонщике и о том, как его зовут. Однозначное решение этой проблемы зависит от решения другой: когда была написана или, будучи уже написанной, вставлена в текст третьей книги глава, посвященная мнимым «алжирским пленникам» (по существу — повторимся — почти законченная интермедия).
109 На появлении в тексте «Персилеса» фигуры Бартоломе, скорее всего, сказалось удовлетворение писателя новой ролью Санчо Пансы в ДК 1615.
110 О ней пишет и А. Эхидо (см.: Egido 2004).
111 Включение в повествование словесных описаний живописных полотен и других изображений (скажем, щита Ахилла) — так называемый экфразис — был широко используемым греческими романистами приемом. Вся коллизия «Эфиопики» завязана на влиянии на воображение ожидающей ребенка эфиопской царицы Персинны живописного полотна, висящего в ее покоях: Персинна рождает девочку с белым цветом кожи, таким же, как цвет тела прекрасной Андромеды, запечатленной на полотне, что и побуждает


490
ПРИЛОЖЕНИЯ
риандр будет в дальнейшем не раз прибегать при непредвиденных дорожных встречах, при объяснениях с властями, используя его в качестве своего рода паспорта (правда, дорожными документами как таковыми он также запасся еще в Лиссабоне: Испания начала ХУП века была не просто цивилизованной, но сверхбюрократизированной страной). Это полотно демонстрирует родителям и Антонио-варвар. Тогда-то (уже не в первый раз!) выясняется, что оно представило произошедшее в первой «половине» романа лишь с точки зрения Периандра, ничего не поведав зрителям о том, что же происходило с Ауристелой с момента ее похищения разбойниками с Острова Рыбарей и до встречи с Периандром на Острове Варваров112. В результате после рассказа Ауристелы у живописного «текста» появляется словесное продолжение, значительно более короткое, чем «рассказ Периандра». На этом «гелиодоровский» (любовно-авантюрный) сюжет «Персилеса» можно было бы считать исчерпанным, если бы не его возрождение в последних главах романа.
Милосердие — отдельная особая тема второй «половины» «Персилеса», для паломнического романа совершенно естественная. Ее кульминация — сцена, увиденная паломниками на постоялом дворе в Перпиньяне: бедняк, чтобы спасти своих детей от голода, готов на глазах всей семьи продаться в рабство на галеры. Вот где богатство Констансы находит истинное применение: «В милой Консгансе, разбогатевшей после своего замужества, было гораздо больше христианского, нежели языческого, и она с согласия своего брата дала горемычным беднякам на поправление дел пятьдесят золотых, и они ушли довольные и свободные <...>» (с. 330 наст. изд.).
Но милосердие может проявиться и в малом — в банке консервов, переданных графиней конвоиру для еле живого молоденького арестанта, приговоренного к двум годам галер якобы за участие в убийстве графа (мужа
царицу избавиться от ребенка. Возможно, такое же сильное впечатление оказало на Аурисгелу, решившую уйти в монастырь, изображение Иисуса Христа, которое демонстрируют ей римские исповедники. Вместе с тем статуи и другие образы Девы Марии, перед которыми Аурисгела преклоняла колена в посещаемых ею обителях, посвященных Деве, должны были вдохновить девушку исполнить обещание, данное ею Периандру (см. об этом далее в наст, статье).
112 	Но, как уже было отмечено, в «Персилесе» ничего не говорится и о том, что произошло с Периандром и его спутниками с того момента, как после крушения корабля Арнальда разлучились лодка и шлюпка, и до появления в гавани королевства Поликарпа затонувшего корабля с пассажирами, спасшимися на шлюпке.


С. И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
491
Консгансы, в душе которой сострадание взяло верх над желанием отомстить за убитого мужа): юношу вместе с другими солдатами везут на каторгу в повозке, догоняющей арестантов на дороге в Валенсию (кн. Ш, гл. 11). Историю знатной дамы из Арагона Амбросии Агустины, переодевшейся в мужское платье, чтобы последовать вслед за своим мужем-военачальником в армию, паломники услышат уже в Барселоне, путь к которой от Валенсии, как уже было отмечено, будет недолог (если не считать их задержки на два дня в селении морисков, где они станут свидетелями, а их мул — жертвой нападения берберийских корсаров на испанское побережье: в таком «перевернутом» виде изобразил Сервантес изгнание из Испании морисков, осуществленное Филиппом Ш113).
Формально образ Амбросии мог бы встать в ряд с образами женщин-во- ительниц, в роли которых в первой «половине» «Персилеса» выступают и красавица переводчица Трансила, дочь астролога Маврикия, и племянница короля Кратила Сулышция. Не желая расставаться с мужем, отправившимся на войну сразу после венчания, переодетая в мужское платье, Ам- бросия поступает помощником барабанщика114 в роту, расквартированную неподалеку от ее дома, — в пехотную часть, в составе которой невольно участвует в столкновении крестьян и солдат в Кинтанаре... Но, по сути, история Амбросии — совсем о другом: не о мужественной защите женщиной своей чести, а о поступке, подвергающем эту честь крайней опасности, не о твердости воли новобрачной, а о ее слабохарактерности, не о стойкости, а о беззащитности: лишь спасительная встреча на корабле с отцом и братом — командиром барселонских галер и, главное, их готовность простить девицу-авантюристку обеспечивает счастливую развязку последней, окрашенной испанским (точнее, арагонским) колоритом, «вставной» истории в сюжете «Персилеса».
Благодарность Амбросии за переданную ей банку консервов открывает перед паломниками самый короткий — морской — путь в Рим: брат Амбросии может доставить их из Барселоны по морю до ближайшего к Риму порта. Но, хотя в начале главы 12 (кн. Ш) паломники спешат из окрестностей Валенсии в Барселону как раз ради того, чтобы успеть на одну из галер, отправляющихся в Геную, в ее конце в ответ на предложение Амбросии Аури-
113 О произошедшем в селении см. в гл. 11 (кн. Ш).
114 У этого занятия в комической литературе сервантесовского времени были четкие эротические коннотации.


492
ПРИЛОЖЕНИЯ
стела вдруг вспоминает, как она намучилась на морях, и предпочитает пеший путь... У Сервантеса остается в запасе еще с десяток глав до конца третьей книги (с учетом средних размеров первой и второй: двадцать три и двадцать две главы соответственно), чтобы описать путь героев от Барселоны до Рима. Точнее, не от Барселоны, а от Перпиньяна, последнего каталонского города перед французской границей, в котором они оказываются «в мгновение ока», прямо в начале следующей главы: покинув гостиницу в Перпиньяне, они уже «на другой день ступали по французской земле» (автор лишь походя, то ли иронически, то ли всерьез, сообщает, что на этот путь у них ушло много дней, в течение которых они продолжали обсуждать «приключения Амбросии»). Остаток главы 12 у автора ушел на то, чтобы ввести в роман новых героев и завязать новую фабульную линию: она встроится в сюжет «французских» глав и продлится в главах четвертой книги, которые можно условно назвать «римскими». Это — встреча паломников в «одной из провансальских гостиниц» с тремя знатными французскими дамами, которые «под предлогом посетить Рим» в Святой год пустились в путь, ища встречи с герцогом Немурским, принцем крови, в свой черед ищущим себе невесту, а также с живописцем герцога, который загорается желанием написать портрет Ауристелы, хотя бы «по памяти», и, как выяснится несколько позднее, осуществляет его: так у Ауристелы появится репрезентативный двойник, играющий важную роль в событиях «римских» глав. Всё складывается так, что паломнический сюжет романа возвращается к своему началу: к паломничеству «под предлогом». Не только французские дамы, но и сами Периандр, Ауристела и молодые Вильясеньоры на французском пути всё более напоминают «высочайших особ», путешествующих инкогнито и не пешком, а на лошадях (после падения Периандра с башни, чуть не стоившего ему жизни, француженки «уговорили странников ехать верхом» (с. 341 наст. изд.))115.
«Персилес» как роман странствий и роман-театр
В Провансе начинается и тянется до начала четвертой книги (до «Афоризмов странников») подлинный, с гремучей примесью пикарески и сказочно¬
115
Как это осуществилось на самом деле, см. примем. 3 к гл. 15 кн. Ш.


С. И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
493
рыцарской героики, заменой Гелиодора на Апулея, готского мифа на миф о Геркулесе Галльском116, любовно-приключенческий, псевдо-костумбрисгский «роман странствий», при этом то и дело превращающийся в «роман-театр». Очевидно, в отличие от Италии или Алжира, Франция, как и Англия, была Сервантесу мало знакома, хотя его интерес к обеим странам был несомненен. Тем более что создание «Персилеса» пришлось на время так называемого «испанского мира», когда у Испании и с Англией, и с Францией после долгого противостояния, нередко переходившего в войны, сложились добрые отношения (брак Феликс Флоры и Антонио-сына в финале романа символически воплощает испано-французское (увы, не столь уж долго продержавшееся!) родство)117. Вместе с тем Франция конца XV — начала XVH века — это и страна, давшая приют преследуемым на родине испанцам-вольно- думцам, в том числе «новым христианам», шотландцам-католикам (как до того предоставляла его итальянским гуманистам и художникам, начиная с Петрарки и заканчивая Леонардо да Винчи). Во Франции нашел себе убежище и старец Сольдино, судя по всему удалившийся в Прованс еще в конце 1550-х годов — в период временного примирения Испании и Франции.
А для молодых героев «Персилеса» Франция — это страна чистых дорог, ухоженных усадеб-замков и устроенных в усадьбах просторных гостиниц. Страна аристократического стиля жизни и прекрасных женщин. Конечно, во французской цивилизованности есть и немало показного, репрезентативного (воплощением аристократической искусственности чувств и их проявления в «Персилесе» выступает принц крови, герцог Немурский118, влюбившийся в Аурисгелу по портрету (любовь на расстоянии — старый мотив провансальской поэзии, в романе Сервантеса получающий ироническое освещение). Контрастом к французскому высшему обществу, с которым преимущественно и встречаются герои-сгранники, выступает пара Бартоломе—Луиса, во¬
116 Подробнее об этом мифе см.: Сгаф 2015.
117 Оно, в частности, сказалось и на первоначальном успехе «Персилеса» во Франции. И хотя позднее интерес французских читателей к «Северной истории» несколько угас, это можно объяснить и тем, что в 1621 г. во Франции был издан написанный на латыни, но вскоре переведенный на все основные европейские языки аллегорический роман французско-шотландского прозаика Дж. Барклая «Аргенида», по жанру очень близкий к «Персилесу», но полный более актуальных для французского читателя намеков на политическую и частную жизнь французских верхов.
118 См. о нем примеч. 5 к гл. 13 кн. Ш.


494
ПРИЛОЖЕНИЯ
площающая «испанскость» в ее пикарескной версии: милосердная Консганса и сострадательная Аурисгела привечают встреченную ими на французском постоялом дворе (кн. Ш, гл. 16) беглую жену Ортеля Банедре, оказавшуюся в положении наложницы направляющегося в Италию испанского солдата и умоляющую господ, говорящих на ее родном языке, спасти ее «из лап львиных». В «награду» за их помощь она соблазнит Бартоломе и обворует благодетелей, так что испанская вольность народных нравов контрастно дополнит показную сдержанность аристократических французских.
На французских дорогах странников ожидают приключения, которые могут быть описаны лишь на языке античных мифов, таких как миф о Геракле, весьма уместный во французском контексте, если вспомнить предание о Геркулесе-Огмии, упоминавшееся Сервантесом еще в «северных» книгах119. Однако в драматической истории гибели Домисио, хозяина усадьбы-замка, в которой странникам пришлось задержаться на целый месяц, возрождаются мотивы, связанные с Гераклом классическим, чьи деяния описаны в «Метаморфозах» Овидия и воспеты в испанской псевдоэпической поэзии позднего Возрождения. Падение с башни жены Домисио Кларисии, сброшенной обезумевшим супругом, но благополучно приземлившейся на ноги благодаря поддержавшим ее в полете раздувшимся юбкам пышного платья, могло бы по своей фантастичности, пусть и подтверждаемой авторитетом греческого мифа120, состязаться с прыжком коня Кратила с высокой скалы на обледеневшую поверхность моря в «рассказе Периандра» (кн. П, гл. 22). При этом неправдоподобность полета Кларисии ловко заслоняет собой искусственность другой ситуации — относительно легкие последствия падения с той же башни самого Периандра, ничем не защищенного в полете вниз и ударившегося головой о землю: уже оплаканный Аурисгелой как погибший (мотив «мнимой смерти» героя или героини, столь важный для греческого романа, вновь — после появления затонувшего корабля в столице королевства Поликарпа — оказался востребованным Сервантесом), юноша чудом остается жив. При этом падение Периандра с замковой башни — в отличие от сомнительного героизма, проявленного при укрощении Кратилова коня, — истинный подвиг-самопожертвование (Периандр спасает горничную девушку и маленьких детей Кларисии, остававшихся на башне в руках у отца-безумца).
119 См. примеч. 1 к гл. 13 кн. П.
120 О падении Иолы см. примеч. 3 к гл. 14 кн. Ш.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
495
«Героическое деяние» Антонио-сына, пронзающего туг же своей стрелой неведомо откуда появившегося похитителя Феликс Флоры, напротив, выглядит несколько пародийно: юноша-сгрелок не смог оказать сопротивление нападению француза-разбойника, который попросту «так лихо ударил его по голове, что тот упал замертво». Что-то во всех этих ударах по голове и головой похоже на потасовки персонажей во французском кукольном театре.
Театральность — доминирующая черта рассказа Сервантеса о странствии мнимой и настоящей пар брата и сестры (Периандра и Ауристелы, Антонио-сына и Констансы) по Франции, а затем — и по Италии. Конечно, тема театра и театральные образы возникают на первых же страницах третьей книги «Персилеса»121 — в эпизоде встречи героев с труппой странствующих актеров в доме коррехидора в Бадахосе (кн. Ш, гл. 2). Очевидная театральность присутствует и в изображении крестьянских праздников в Ла Carpa, девичьих игр-приманок неподалеку от Валенсии, в описании живописного одеяния паломницы-Совы, в главе о выступлении мнимых «алжирских пленников» на площади ламанчского селения, об их комическом пререкании с местными алькальдами, превратившемся в полноценную пьесу-интермедию... Но именно во «французских» и в «итальянских» главах третьей книги театральная (репрезентативная) сущность «Персилеса», который и в этом смысле наследует опыт «Эфиопики»122, — становится особенно явной.
Театрализованные эпизоды следуют в главах 14—22 третьей книги один за другим: подвиги Периандра и Антонио сменяются разыгравшейся на глазах постояльцев гостиницы в Авиньоне (или в Оранже123) — основном месте действия «французских» глав — «трагедией мести»: ее героиня, знатная шотландская дама Руперта одержима желанием уничтожить всех потомков уже умершего убийцы ее мужа (гл. 16—17)124. И хотя история Руперты завершит¬
121 Строго говоря, сон Персилеса-Периандра в рассказе Периандра следует также отнести к разряду театральных.
122 «Гелиодор наиболее театральный из греческих романистов, — писал русский издатель романа А. Егунов. — Если трагедия была “матерью софистов”, то софистический роман был наследником прекратившей свое существование драматургии. Отсюда вытекает греческое обозначение романа: “драма” (“действие” — драматическое повествование), — какого-нибудь особого нового термина для романа не возникло» (Егунов 1964: 13).
123 См. об этом: Romero Muñoz 1997: 614.
124 О литературных источниках истории Руперты и Крориано см. примеч. 4 к гл. 16
кн. Ш.


496
ПРИЛОЖЕНИЯ
ся счастливо — как «комедия», ее по контрасту сменит подлинная бурлескная комедия125, которую разыграет в гостинице итальянского города Лукка Изабелла Касгруччо и в которой Ауристела, Консганса, Руперта и Феликс Флора примут участие не только как зрители... Все эти человеческие драмы-спектакли жизнь ставит вне театральных помещений, в мире, в котором всё, так или иначе, театр, в подручных декорациях и интерьере: в траурно убранной гостиничной комнате, в которой остановилась Руперта, в гостинице в Лукке, где лежит, привязанная к кровати, якобы одержимая бесом Изабелла. Гостиничные покои превращаются в сценические подмостки благодаря изобретательности слуги или глупости хлопочущих возле Изабеллы врачей и косности священников, становящихся статистами представления. Объединяет же все эти новомодные трагикомедии126 тема безумия в его самых разнообразных проявлениях: безумие в духе греческого мифа, которым был одержим, отравленный кровью кентавра Несса, Геракл (болезнь Домисио), безрассудная жажда мести, охватившая Руперту, безумие-притворство, при помощи которого Изабелла пытается отсрочить нежеланное замужество... А главный стилистический прием построения театральных сцен — всё та же гипотипоза: «Смотрите! Видите? Вот она — плачет, вздыхает, безумствует, размахивает смертоносною шпагой, целует окровавленную рубашку <...>» (с. 349 наст, изд.); «Тут вбежал одетый по-дорожному Андреа Маруло <...>. “Прочь прочь, прочь! Изыди, изыди, изыди! — вскричал он. — Се грядет доблестный Андреа, главный адский начальник <...>”» (с. 371 наст. изд.).
Бросающаяся в глаза разница между трагикомической историей Руперты и комедией, разыгранной Изабеллой, заключается в географии: одна разворачивается во Франции, а другая — в Италии, в которую герои-странники въезжают незаметно и для себя, и для читателя, оказавшись в Милане127, где проводят целых четыре дня. Удивителен и немыслимо долог срок пребывания путешественников в городе (притом они так торопились в Рим, что
125 О сходстве «новеллы» об Изабелле Касгруччо с итальянскими гуманистическими комедиями 1560—1580-х годов, в которых обыгрывалась тема притворного безумия, призванного разрешить любовный конфликт, такими как «Одержимая» («П Spiritatta») Ф. Граццини-Ласки или «Паломница» («La Pellegrina») Дж. Баргальи, см.: Rosso 2018.
126 Как выяснится к концу романа (кн. IV, гл. 8), счастье Андреа Маруло длилось недолго.
127 Абзац, посвященный Милану, — рекламная страничка для путеводителя (жанр, имеющий место в Европе XVI—ХУП вв.).


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
497
большую часть пути от Дофине до Милана конечно же проехали верхом на лошадях128).
Остается только гадать, что подвигло Сервантеса на отступление от принятой им стратегии — избегать в «Персилесе» (впрочем, это касается и «Дон Кихота»!) описания больших городов и не пускать туда своих героев. Возможно, то, что итальянские города Сервантес знал не хуже многих испанских, хотя эти познания уже превратились в воспоминания сорокапятилетней давности: тем не менее, на них хотелось бы задержаться, перечитав (и частично использовав в создаваемом романе) страницы собственной новеллы «Лиценциат Видриера», в которой десятью годами ранее успел описать Италию своей молодости и собственные давние впечатления от разъездов по стране.
Финал третьей книги «Персилеса» носит провидческий характер: он — о смерти, которая «часто ставит рядом брачное ложе и гроб, свадебные же уборы перемешивает с траурными одеждами» (с. 373 наст. изд.). Это настроение и воплотилось в финальных (12—14) главах четвертой книги.
«Персилес»:
контрапунктный финал
Характерная сервантесовская двойственность изображения мира и оценки всего в нем происходящего обнаруживается и в образе Рима, предстающего на страницах «Персилеса» в двух ракурсах, казалось бы, не совместимых друг с другом. «Святой» Рим открывается паломникам уже при их вхождении в город, увиденный ими с вершины холма. Он лежит перед ними как «сердце мира, град благословенный»: таким он воспет в сонете неведомого странника, чей голос они слышат поблизости. Но здесь же повествователь вспоминает, что есть и другой сонет о Риме, написанный неким испанским стихотворцем, который, «придя в сей священный град, сочинил и сложил сонет в посрамление славному этому граду» (с. 389 насг. изд.). Второй сонет, не цитируемый в романе, явно должен был быть известен читателю... И как
128 	Верится с трудом, что знатные шотландцы и три француженки, сопровождавшие четверку главных персонажей романа, даже изображая паломников, преодолели расстояние от Дофине до Рима пешком. См. также примеч. 1 и 4 к гл. 1 кн. IV.


498
ПРИЛОЖЕНИЯ
раз этот, второй, Рим преимущественно изображен в главах «Персилеса», точнее, его далеко не самое аристократическое предместье, район за городской стеной, предназначенный для проживания евреев, сдающих приезжающим специально для них приготовленные, богато обставленные дома (с гетто соседствует и квартал для дам легкого поведения)129. Один из таких домов и снимает Периандр для своих спутников, включая и «трех француженок» (Руперта и Крориано, равно как и прибывшие в Рим наособицу герцог Немурский и принц Арнальд, арендуют жилье в самом городе).
Сюжетно «римские» главы «Персилеса», включающие в том числе и события, которые разворачиваются в окрестностях Рима, состоят из сцепления-переплетения трех, по содержательно-формальным признакам, самостоятельных новеллистических историй: придворной новеллы (novela cortesana), построенной на любовном соперничестве двух знатных лиц (герцога Немур- ского и принца Арнальд а), принимающем форму кровавого поединка в лесу по дороге в Рим, плутовской новеллы, главными персонажами которой являются Бартоломе и Луиса (гл. 5), и истории любовного преследования Пери- андра римской блудницей Ипполитой, воплощающей дух позднего итальянского Возрождения130, а также рассказ о попытке Ипполиты уничтожить соперницу Аурисгелу при помощи еврейки-заклинательницы Джудит131. Завершение же самих странствий Персилеса и Сихизмунды занимает в четвертой книге не столь уж большое место: лишь в одиннадцатой главе повествование об их пребывании в Риме возвращается на круги своя — в жанровое лоно греческого романа с его узнаваниями, аналептическими рассказами героев, последним разлучением влюбленных и их соединением в обстоятельствах чрезвычайных, включающих мотив жертвоприношения, как то предполагало состязание с Гелиодором.
Все эти сюжеты развиваются на фоне описания хождений («кружений») Аурисгелы по римским монастырям и другим святым местам, о ее посеще¬
129 См. примеч. 5 и 8 к гл. 3 кн. IV.
130 Исторические и литературные источники этого эпизода см. в труде М. Алькала Галан (см.: Alcalá Galán 2016); см. также примеч. 9 к гл. 7 кн. IV.
131 Сюжет с соблазнением и отравлением использован был Сервантесом и в «Назидательных новеллах» — в «Лиценциате Видриере», в «Английской испанке», которую в критике именуют «“Персилесом” в миниатюре», а также еще прежде — в самом «Персилесе»: еврейка-чародейка пытается уморить Аурисгелу не зельем, а заговором, «на расстоянии», подобному тем приемам, которые использовала колдунья Сенотья, посягавшая на чистоту Антонио-сына.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
499
ниях исповедников-дознавателей и приобщении к «истинной» христианской вере, приведшем к решению паломницы уйти в монастырь, противоречащему и обещанию, данному ей «брату» Периандру, и тому, что она советовала Консгансе — графской вдове, отговаривая ту от пострижения в монахини132. Однако оно очень созвучно поступку португалки Леонор, в котором, как и в решении Ауристелы, не так уж много истинно христианского. «Если ты хочешь вознестись на Небо одна и отвечать перед Богом только за себя, то да будет так! — мысленно говорит своей “сестре”, прощаясь с ней, как ему думается, навсегда, Периандр. — Но я хочу, чтобы ты знала, что на избранный тобою путь ты вступишь не без греха. У тебя, госпожа моя, не было намерения меня убить, но ты окутала свои замыслы тайною и обманом и поведала мне их лишь после того, как приняла решение вместе с корнями моей любви вырвать и мою душу, однако моя душа — твоя душа, и я оставляю ее тебе: твори над ней свою волю, я же с ней расстаюсь навсегда. Мир тебе, моя радость!» (С. 425 насг. изд.)
Решение Ауристелы уйти в монастырь (это отмечают все критики) ничем не мотивировано, особенно в контексте прозвучавшего из ее уст утверждения: «Наши души, как ты это знал и раньше и как я это постигла только теперь, вечно в движении, и успокаиваются они только в Боге, как в своей сердцевине», — мысль, из которой девушка делает неожиданный вьюод: счастье и смысл жизни человека заключаются в поиске «прямого пути в Царствие Небесное» (с. 420 насг. изд.).
И здесь обнаруживается, что и круговое движение, и «прямой путь» равно ущербны в своей односторонности. Ведь неоплатонический идеал вращения души вокруг Бога может быть подменен представлением о вращении мира и желаний других людей вокруг моего «я» (что в сознании человека Нового времени и произошло): Аурисгела не сомневалась в обоснованности высказанного ей Периандру намерения уйти в монастырь, так как «она считала себя силой, приводящей в движение колесо его (Периандра. — С.П.) Фортуны, тем центром, вокруг которого вращаются его желания», — отмечает повествователь в начале четырнадцатой главы. «Круговое движение» оказывается таким же безысходным, точнее, безвыходным путем, как и «путь прямой», как идея непрерывного безостановочного движения в фиктивное будущее, отменяющее реальное настоящее. Именно в свете прочтения «Персилеса» как повествования, основанного на авантюрном развертывании сю¬
132
См. об ЭТОМ В КН. Ш, ГА. 9.


500
ПРИЛОЖЕНИЯ
жета по прямой линии, М. Алькала Галан дает свой ответ на вопрос, неизменно интересовавший всех критиков «Персилеса»: так чем же заканчивается роман? Условной (надо же писателю как-то завершить повествование!) «свадьбой», какой традиционно заканчивается волшебная сказка, или сомнительностью то ли состоявшегося, то ли несостоявшегося бракосочетания в тени нависшей над последними страницами «Персилеса» смерти — не только брата Персилеса Максимина, но и самого автора? По мнению американской сервантистки, «Персилес» завершается «прыжком в пустоту, ничем» (Alcalá Galán 2009: 239).
И с ней придется согласиться, если прочитывать «Персилеса» исключительно как светский, развлекательный авантюрно-любовный роман греческого образца, хотя позднегреческий роман (не говоря о романе Сервантеса) по своей сути таковым не является: не линейная последовательность событий, но и не круговое движение в его древней роли неумолимой слепой Судьбы-Фортуны определяет его строй. В той же «Эфиопике» — в ее финале — бракосочетание героев (сколь бы условным, неофициальным, по сути мистическим актом оно ни было) сопряжено с выходом из круга, с размыканием круговерти человеческих жертвоприношений, на которых до рождения Хариклеи и ее светоносного явления народу в Мероэ держались мир и порядок.
Сервантес не случайно переносит сюжет с несостоявшимся закланием героини в начало «Персилеса», воспроизводя в его финале образ совсем иной жертвы — той, которая «есть жизнь»133. Главным узнаванием (анагноризисом) финала «Персилеса» становится встреча на площади перед собором Святого Павла двух умирающих братьев, наконец-то увидевших и узнавших друг друга, приобщившихся к обещанному человечеству истинному бессмертию, понявших, что они — не соперники, а единое целое. В развязке-узнавании умирающего Периандра подменяет его кровнородственный двойник, старший брат Максимин («Мертвого Максимина отнесли в собор, а полуживого Персилеса перенесли в карету покойного и повезли в Рим, чтобы там лечить его <...>». — С. 437 наст, изд.), превращающийся из страшной угрозы счастью влюбленных, тень которой подспудно преследовала их на пути в Рим, в благодетеля и искупителя: умирающий Максимин завещает Персилесу и Сихиз- мунде нуждающееся в них королевство, соединяя руки младшего брата и
133
См. об этом далее в насг. статье.


СМ. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
501
невесты-беглянки в знак их брачного союза. Это обручение станет знаком возвращения героев романа на родину, к своим подлинным именам и образам, и одновременно — подтверждением движения жизни — в будущее: «<...> и прожила она (Сихизмунда. — С.П) на свете с мужем своим Персилесом до тех пор, пока не дождалась правнуков, и многочисленное и счастливое их потомство на долгие годы продолжило их род» (с. 438 наст. изд.). Одновременно линия жизни, ведущая в будущее, в «Персилесе» скрещивается с другой — устремленной вверх линией восхождения всего живого по Великой цепи бытия: именно этот образ мелькает в обращенной к Периандру речи Аурисгелы: «В жизни земной желания бесконечны, одно нанизывается на другое, одно цепляется за другое, причем некоторые из таких цепей тянутся к небу, а другие спускаются до самой преисподней» (с. 420 наст. изд.). Многие интерпретаторы «Персилеса» (X. Касальдуэро, Х.-Б. Авалье-Арсе) считали образ Великой цепи бытия таким же универсальным ключом для постижения смысла последнего романа Сервантеса, каким стала идея кругового движения для X. Баэны. Не случайно роман, начавшийся с нечленораздельного крика варвара Корсикурба, завершится — в том числе — и сценой возрождения к жизни Периандра, услышавшего в ночном лесу в окрестностях Рима звуки голоса человека, говорящего на его родном языке (кн. IV, гл. 12).
Но, быть может, главным мотивом «римских» глав «Персилеса» становится апофеоз (триумф) Аурисгелы, ее возвышение над остальными персонажами романа — но не как фрисландской королевы (так ее именует повествователь, быть может, опережая события), а как персонажа написанного еще в Лиссабоне портрета, вывешенного на римской улице:
<...> ехали они по улице Банков и вдруг увидели на стене портрет женщины во весь рост: на голове у нее красовалась полукорона, а под ногами был нарисован земной шар <...>.
— А что означает корона у нее на голове, шар под ногами, и почему не корона, а полукорона? — осведомилась Ауристела.
— А это фантазия или, если хотите, причуда художника, — отвечал владелец портрета. — Вероятно, он хотел этим показать, что чужестранка достойна носить венец красоты и владеть целым светом, а я бы от себя добавил, что вы, синьора, и есть оригинал этого портрета, что вы заслуживаете целой короны и достойны владеть не нарисованным земным шаром, а самым настоящим и доподлинным.
С. 399-400 наст. изд.


502
ПРИЛОЖЕНИЯ
Приведенная цитата находится в самом начале шестой главы четвертой книги «Персилеса». Изображенная на картине женщина предстает в двух ипостасях: с одной стороны — это словесно воссозданный портрет героини романа, которая находится тут же, на самой богатой римской улице, окруженная римским людом, и глядит на самоё себя, с другой — это аллегорический образ Красоты-Непорочности, царящей в мире (точнее, той, что должна миром управлять).
Именно в таком — двойном — ракурсе и должен прочитываться «Перси- лес», от первой его строки до последней (хотя на протяжении его жизни в веках преобладало то прочтение с акцентом на реализме, то на аллегорической интерпретации — истолковании его смысла, реализации жанрового замысла автора).
Итоги.
Роман о счастливом браке
Выбор Сервантесом, автором «Персилеса», греческого романа в качестве образца «усовершенствованного» рыцарского романа был обусловлен не только рекомендациями Амио (или теоретическими построениями А. Лопеса Пинсиано). Сервантес разглядел в «Эфиопике» не просто пример увлекательного авантюрно-любовного повествования или современный «эпос»: он вполне распознал содержательный — философский — смысл «Эфиопики»134, ее жанрообразующую тему: «идеального» («целомудренного») супружества.
«Чистота» любовных помыслов Теагена и Хариклеи, сочетающихся — в «счастливой» развязке «Эфиопики» — брачными «узами для деторождения» (Гелиодор 1964: 352) и становящихся жрецами в храме бога Солнца (Гелио- са, Селены и Диониса) в Мероэ, проверена во время их посвятительного странствия-испытания. Идеал «целомудренного брака» в эпоху создания романа вполне согласовывался не только с учением о «целомудренном Эросе» Платона и неоплатоников, но и с аскетическим пафосом раннего христианства (не случайно возникновение легенды о том, что автор «Эфиопики» стал христианским священником). Однако с веками идея «целомудренного бра¬
134 	Ему был известен и роман Алонсо Нуньеса де Рейносо «История Кларео и Фло- рисеи...», представляющий собой расширенный перевод-переделку четырех книг «Левкиппы и Клитофонта» Ахилла Татия.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
503
ка» трансформировалась в укоренившееся в Католической церкви представление о монашестве как брачном союзе, при заключении которого монахиня выступает в роли невесты небесного жениха — Иисуса Христа135. Служение «рыцаря бедного» Деве Марии — мужская версия того же монашеского брака, который догматически должен был противостоять богомильско-катарскому энкратизму136, но в реальности имел с ним немало общего. Напротив, в «счастливой» развязке «Персилеса» «идеальное» супружество — это вполне земной, духовный и телесный, союз правителей двух полусказочных королевств — Туле (Фулы) и Фрисландии, — Персилеса и Сихизмунды, более двух лет скитавшихся под вымышленными именами Периандра и Аурисге- лы — по северным морям и островам и по дорогам южноевропейских (средиземноморских) государств. Он оказывается вполне полноценной заменой монашества, которое чуть было не выбрала паломница Аурисгела по прибытии в Рим.
Как уже отмечалось, брак Персилеса и Сихизмунды заключается в чрезвычайных обстоятельствах и в необычайной форме137 — не в храме, а «в открытом месте» (при въезде в Рим) перед базиликой Святого Павла, когда жених истекает кровью от нанесенной ему коварным убийцей раны; при этом руки брачущихся соединяет не священник, но старший брат умирающего, тяжелобольной Максимин, который тут же отдает Богу душу, символически принося себя в жертву. И всё же в понимании Сервантеса это — истинно христианский союз, восхваляемый в писаниях апостола Павла (так что место бракосочетания героев романа выбрано не случайно): брак Персилеса и Сихизмунды не только соединяет две части разделенной души, но и
135 Ср. кульминационный момент истории португальца Мануэла де Соза Кутиньо в главе 9 первой книги «Персилеса».
136 Энкратизм — тотальное отрицание института брака и сексуальных отношений, направленное на то, чтобы прекратить продолжение обреченного на исчезновение человеческого рода: энкратизм болгарской секты богомилов нашел отклик в ереси катаров и отразился в лирике провансальских трубадуров (подробнее об этом см.: Кулиану 2019: 84 сл.).
137 Даже если согласиться с предложенной К. Ромеро Муньосом датировкой времени действия первых книг «Персилеса» — 1557—1559 гг., когда заключение брака вне Церкви, в форме клятвы, данной девушке «перед лицом небес», было распространено), то во второй половине романа действие переносится в годы правления Филиппа Ш, когда уже существовали тридентские предписания заключения христианского брака по достаточно сложному ритуальному канону. См. также сноску 5 к насг. статье


504
ПРИЛОЖЕНИЯ
обеспечивает процветание двух объединенных королевств. Вот почему на голове у Сихизмунды-Ауристелы, изображенной на стене римского дома (кн. IV, гл. б), — полукорона: вторая половина должна венчать голову ее брата-супруга.
Общая корона венчает и имеющие общее тело головы короля и королевы на живописном изображении алхимической свадьбы в известной книге эмблем Альчиато. Это — андрогин, образ-символ, который, как справедливо утверждает Д. де Армас Вильсон (см.: Armas Wilson 1991), цементирует весь сюжет «Персилеса» и определяет его парадоксальное «андрогинное» построение (целое, сложенное из двух половин, «два-в-одном»).
Существует известная работа Р. Эль Саффар, интерпретирующей сюжет «Персилеса» как сюжетное развертывание последовательных этапов алхимического действа (см.: El Saffar 1980: 17—34), также опирающегося на мифологему андрогина, и в ее построении есть своя логика. Однако Сервантесу представление о первочеловеке-андрогине досталось не из алхимических трактатов, а из «Диалогов о любви» португало-испано-еврейского врача и философа Иуды Абрабанеля (1464—1530), написанных в 1502 году (?) в Неаполе на тосканском наречии и изданных под именем Леона Эбрео (Леона Еврея) уже после смерти автора, в 1535-м138. Опираясь на Платона и неоплатоников, средневековых мистиков и итальянских неоплатоников-гума- нистов XV века (М. Фичино, М. Экиколу, Дж. Пико делла Мирандола), а также на еврейскую философскую и мистическую традицию (каббалу), развивая свою философию любви, Леон Эбрео вспомнил и об андрогине, возникающем в речи Аристофана — главного оратора диалога Платона «Пир». В фантазии Аристофана первочеловек-андрогин — существо трех видов и трех полов чудовищного колесообразного облика, разделенного Аполлоном по воле Зевса на мужскую и женскую половины. Назначение «древнейшего бога» Эрота (Эроса) — восстановить в любовном слиянии единство двух разделенных половин, а значит — утраченную в процессе творения целостность мироздания139.
138 Испанские переводы — 1568, 1584 и 1590 гг.: лучший — последний, принадлежащий Гарсиласо де ла Вега Инка.
139 Поскольку тварный космос построен на парадигме противоположностей (в том числе противопоставлении «мужское — женское»), земная участь андрогинных половин, стремящихся к воссоединению, — пребывание в постоянном круговом движении, это единство разрушающем.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
505
Миф об андрогине отозвался и в талмудических толкованиях того места Пятикнижия, в котором речь идет о сотворении человека, а также в каббалистической традиции, в философии неоплатоников и в гностических учениях140. Стремясь утвердить равноценность мужчины и женщины в глазах Творца, Леон Эбрео соединяет сюжет «Пира» с существующим в еврейской традиции преданием о том, что, когда Господь «создавал человека, мужчину и женщину», Он сначала сотворил андрогина (его разнополые половины были соединены друг с другом спинами в районе плеч), а затем усыпил его и разделил на два существа (см.: Элиаде 1998: 162).
Разъединенные половины андрогина, помнящие о своем родстве, соединяются в любви, которая определяется — здесь Эбрео следует за Платоном — как желание любящего обладать Красотой. Однако, как только любовь-желание достигает своей цели, размышляет (продолжая идущий в «Пире» спор) Эбрео, она исчезает: нельзя желать того, что у тебя уже есть. Но существует особая разновидность истинной (целомудренной) любви — «честная» любовь, любовь-верность, которая отличается от любви-желания тем, что ее конечной целью является не обладание, а супружество, брак, в котором «желание наслаждаться красотой живого тела» продиктовано «желанием продолжить свою жизнь в детях» (Сервантес 1973: 221): так утверждает пастух Тирсис, один из персонажей «Галатеи», защищающий любовь от нападок на нее пастуха Ленио. Диспут о любви, который ведут «ученые» пастухи Тирсис и Ле- нио в третьей книге романа, фактически пересказывает основные положения первой книги «Диалогов о любви»141.
Брак Персилеса и Сихизмунды — подтверждение правоты Тирсиса. Но на пути к нему им предстоит пройти путь взросления и самопознания, в том числе постижения смысла связавшего их чувства: оно во многом еще является детской, целомудренной, братско-сестринской привязанностью друг к другу142. Периандру и Аурисгеле не приходится сражаться с собственными эро¬
140 О связи мифа об андрогине с орфико-пифагорейскими мистериями, с одной стороны, и с неоплатонизмом и гностицизмом эллинистических времен — с другой, см.: Протопопова 2001.
141 В существующем русском переводе (см.: Эбрео 1981) представлена лишь третья книга.
142 Пара «брат и сестра», двое братьев (друзей) — персонажи близнечного мифа, одной из параллелей к мифу об андрогине.


506
ПРИЛОЖЕНИЯ
тическими наваждениями, которые овладевают тем же Теагеном в «Эфио- пике»: в роли странствующих брата и сестры они чувствуют себя легко и органично и, даже оставаясь наедине друг с другом, называют себя братом и сестрой и обращаются друг к другу, оперируя вымышленными именами. Поэтому если водная стихия143, морские бури и штормы в греческом романе «означают плавание по морю чувственности» (Протопопова 2001: 244)144, то в «Персилесе» они в первую очередь — символ господства в жизни людей Фортуны и Случая.
Путь героев Сервантеса полон «тягот»145, не только душевных, но и физических (особенно в первой половине романа). Но их красота — защита их целомудрия: пираты (корсары), в чьих руках не раз оказывается Аурисгела, могут делать ее предметом торга, но не насилия. В роли благородных пиратов выступают в романе и Персилес-Периандр, и наследный датский принц Арнальд, влюбленный в Ауристелу, свято верящий в «сказку» о направляющихся в Рим богомольных сестре и брате и как тень сопровождающий их перемещения по северным морям и островам.
Арнальд — двойник Персилеса-Периандра, его соперник и своего рода брат (двойниками-антагонистами полны сервантесовские тексты), замещающий в сюжете вплоть до финала романа место старшего брата Персиле-
143 Противоположное значение воды — чистота духа, просветленность. В романе часто описываются разного рода пиршества и застолья и почти всегда подчеркивается, что герои, поедая «плоды спелые и неспелые», запивают еду прохладной чистой водой.
144 Символом необузданности эротических желаний персонажей, как правило гордецов и властителей, в «Персилесе» является не вода, но огонь: ср. пожары, уничтожившие Остров Варваров, дворец Поликарпа, а также «травесгийный» — по отношению к этим двум, особых бед не принесший — пожар на кухне во французской гостинице (кн. Ш, гл. 18), играющей в третьей книге романа роль, схожую с той, которую играют постоялые дворы в «Дон Кихоте».
145 Эти «тяготы» и фигурируют в названии романа, являясь первым значением слова «trabajos» — букв.: «труды» (см. исчерпывающую расшифровку его значений в докладе: Egido 2004). Мучения героев пародийно, но точно описаны в любовном послании «злоречивого» Клодио, адресованном Аурисгеле: «<...> только каменное сердце может не проникнуться жалостью к такой красавице, как ты: тебя продавали, тебя покупали, ты до последней доходила крайности, временами ты бывала на волосок от смерти. Безрассудная и безжалостная сталь грозила твоему горлу, огонь уже охватывал твои покровы, ты замерзала от холода, ты слабела от голода, розы твоих ланит увядали, и в конце концов вода поглотила тебя, а затем извергла» (с. 158 насг. изд.).


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
507
са — Максимина, и в конце концов после женитьбы на Эусебии, родной сестре Сихизмунды, таки становящийся его реальным родственником — свояком.
Подобного рода персонажей, странствующих вместе с Периандром и Ауристелой, неожиданно возникающих на их пути, умирающих, исчезающих и вновь возвращающихся, в романе множество. Влюбленную пару окружает немало людей, говорящих на разных языках (хотя испанский всё же понятен большинству), но в конце концов понимающих друг друга благодаря персонажам-переводчикам или готовности самим овладевать языками чужих миров. В их образах и судьбах, как в зеркалах, отражены и достоинства человека, плывущего по морю житейскому и по морю фантастическому, и дурные свойства человеческой природы, которые предстоит искупить и улучшить будущему человечеству. Так, в истории семьи Антонио-варвара, женившегося на обращенной им в христианство «дикарке» — красавице Рик- ле, вырастившего с ней, прожив на Острове Варваров долгие годы, красавицу дочь и красавца сына, в первых же главах «Персилеса» представлен вариант уже состоявшегося счастливого брака146. Семейство Антонио-варвара (сначала в полном составе, а затем в лице Антонио-сына и его сестры Кон- сгансы) будет сопровождать Персилеса и Сихизмунду до Рима. Итальянец Ругилио, также встреченный ими на Острове Варваров, долго с ними скитавшийся и наконец уединившийся на Отшельничьем острове, в конце романа тоже окажется в Риме, рядом с Персилесом-Периандром, умирающим на римской улице... О том, что истинным «коллективным» героем «Персилеса» является человечество в целом, в этой статье уже говорилось. Это дает некоторым из критиков основание говорить о «Персилесе» не как о романе (тем более как о романе Нового времени с его героем-индивидом, личной судьбой и особым характером), но как об эпосе или утопии (см.: Вае- па 1983).
Конечно, «эпосом» «Персилес», даже если ориентироваться на его первые две книги, может быть назван лишь в самом общем, очень широком —
146 	Именно в ракурсе так сформулированной главной темы двух произведений, опираясь на статью Т.А. Касаткиной «Братья Карамазовы» — роман о счастливом браке», предложил свое прочтение «Персилеса» русский исследователь творчества Достоевского К. Сгепанян (см. главу «“Странствия Персилеса и Сихизмунды” и “Братья Карамазовы” — романы о счастливом браке» в кн.: Сгепанян 2013: 318-363).


508
ПРИЛОЖЕНИЯ
наджанровом — смысле слова, да и то с существенными коррективами (см.: Ерёмина 1972). А вот его утопическая «составляющая» весьма существенна. В последних двух книгах (более «реалистических», чем первые, в глазах критиков ХГХ—XX веков) прожектерский пафос романа усиливается: умирающий писатель стремится наставить читателя на путь, выводящий его к свету. Поэтому и образ Ауристелы-Красоты выходит в них на первый план, заслоняя образ Периандра-воителя. Ведь Аурисгела — центр сюжетного скрещения сразу нескольких тем, связанных с темой «совершенного брака» (перефразируем название известного сочинения Луиса де Леон «Совершенная супруга» («La perfecta casada»)), для гармоничного устроения общей жизни чрезвычайно важных.
Идея справедливости заявлена в самом имени, выбранном Сихизмундой для сокрытия своей личности: Аурисгела (Auristela), — видоизмененное: Асгрея (Astrea), то есть Справедливость, но также и Целомудрие (Чистота, Девственность). О Деве-Справедливссти Асгрее (см.: Иейгс 2020: 65 сл.), которая при наступлении Железного века последней из бессмертных (ее опередили Стыд и Правда) покинула Землю и вознеслась на небо, превратившись в созвездие Девы147, повествует астрономическая поэма древнегреческого поэта Арата, на которого опирались многие римские поэты и прозаики (напр., Овидий в «Метаморфозах»), писавшие о смене на Земле четырех эпох, первой из которых был Золотой век, а последней — Железный. В эллинистическую эпоху Асгрея стала отождествляться с разными богинями: римской Церерой (как богиня плодородия), Фортуной, Исидой (у Марциана Капеллы), сирийской Атаргатис. Но своей славой в христианском мире Асгрея обязана Вергилию, так как упоминается (вместе с Кумской Сивиллой) в начале его знаменитой четвертой эклоги, пророчествующей о скором наступлении Золотого века: император Константин истолковал эклогу как мессианское пророчество о наступлении новой эры — торжества христианства. Он же объявил упоминаемую Вергилием «грядущую деву» — непорочной Девой Марией, Матерью Божией, и, хотя Отцы Церкви (в лице Блаженного Августина) смягчили это отождествление (как и пророческий пафос элегии в целом), оно сохранялось в средневеково-ренессансной, особенно низовой, культуре. Своим новым возвышением в глазах гуманистов ХШ—XV веков Асгрея
147 	Его было принято представлять в виде крылатой женщины с колосьями в руке, которые обозначают положение Спики — самой яркой звезды созвездия.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
509
обязана Данте, в чьих сочинениях грядущая Дева — это торжествующая над папством «священная» Империя148.
Сервантес, вероятно, знал и то, как популярен в елизаветинской Англии был созданный английскими поэтами (прежде всего Спенсером в «Королеве Фей») миф о королеве-девственнице Елизавете-Астрее, но его уподобление Сихизмунды-Аурисгелы Асгрее имеет иное, более традиционное обоснование.
Как и в античном мире, Аурисгела-Астрея у Сервантеса — прежде всего Справедливость. Она появляется в роли мудрой разрешительницы споров в самом начале повествования Периандра о его героических деяниях и странствиях: в аллегорическом эпизоде, описывающем рыбацкую свадьбу на Острове Рыбарей, явившись на которую Аурисгела улаживает проблему, связанную с выбором невест для двух женихов (прямо во время бракосочетания меняет их местами, ко всеобщему довольству и радости). В этом же «блоке» глав есть и рассказ Периандра о посещении им «приютного» острова, где он наблюдает аллегорическую сцену (написанную под влиянием «Триумфов» Петрарки149) — выезд из расщелины скалы на пасторальный луг повозки с дамой Чувственностью, которую, однако, вытесняет со сцены группа девушек во главе с Аурисгелой-Непорочностью.
Периандр-рассказчик признаёт, что посещение Приютного острова — это приснившийся ему на корабле сон, но перед Сервантесом — творцом романа остается проблема: связать образ Аурисгелы-Целомудрия с образом Сихизмунды-супруги, матери многочисленного потомства. Так на страницах «Персилеса» появляется образ Девы Марии, в котором это противоречие отсутствует онтологически. Как уже говорилось, образ Матери Божией фигурирует в самых важных эпизодах третьей книги, прежде всего в повествовании о Фелисиане де ла Вое, которая во время посещения паломниками храма Гуадалупской Божией Матери поет гимн во славу Девы Марии: многие интерпретаторы «Персилеса» считают эти стансы смысловым средоточием всего романа150. Вновь он возникает в финале романа, в его завершающих главах 13—14 (кн. IV) — в эпизоде, в котором негодяй Пирро наносит
148 См. описание метаморфоз мифа об Асгрее в эпоху формирования национальных государств в Европе (фактически в эпоху Сервантеса) в кн.: Йейтс 2020.
149 Подробнее об этом см.: Colaban 2014.
150 См., в частности: Schmidt 2016.


510
ПРИЛОЖЕНИЯ
Персилесу, беседующему с Ауристелой и друзьями, удар шпагой, точно воспроизводящий направление перекладины креста, на котором распят Иисус (Пирро вонзает шпагу Периандру «в правое плечо», так «что острие шпаги вышло через плечо левое, — он пронзил Периандра насквозь, но хорошо, что не наискось». — С. 434 насг. изд.). Эпизод завершается красноречивой сценой:
Серафид и Рутилио невольно разжали объятия и опустили руки, уже обагренные кровью Периандра, и Периандр упал в объятия Аурисгелы, а ей в этот миг изменил голос, нечем стало дышать, в очах недостало слез, голову она уронила на грудь, руки повисли без сил.
С. 434 насг. изд.
Ч. Пресберг, анализируя эпизод в целом и позу Аурисгелы, склонившейся над упавшим на ее руки Периандром, отмечает, чш описанная картина точно воспроизводит классическое расположение фигур в композиции прекрасно известной Сервантесу «Пьеты» Микеланджело (см.: Presberg 2016). «В своем назначении, — пишет критик, — Сихизмунда-Аурисгела следует примеру Девы Марии — быть и дочерью, и матерью, и супругой триединого Бога, что отражено в знаменитых чеканных стихах Данте, вложенных в уста св. Бернарда в начале песни ХХХШ “Рая” и в ее финале: “Vergine Madre, figlia del tuo figlio” (“О Дева-Мать, дочь своего же сына”)» (Ibid.: 438)151. Анализируя расположение и функцию (основных) трех персонажей в двух последних, итоговых, главах романа — Персилеса, Сихизмунды и Максимина, — Пресберг приходит к обобщающему выводу:
Мы обнаруживаем в человеческой троице <...> полноту культуры, союз соперников, противоборствующих сторон, сходство всех друг на друга не похожих, но «единоутробных» творений Божьих. Этот поиск индивидуальной и коллективной целостности, наглядно и динамически воплощенный в финальных сценах «Персилеса», воспроизводит поиск, странствие или паломничество <...> как бракосочетание вечности и времени, Бога и человека, неба и земли.
Ibid.
151
Ibid.: 438.


С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса»
511
Предлагаемые Пресбергом и другими сервантисгами прочтения «Персилеса» еще раз свидетельствуют о том, что целостный жанровый замысел последнего романа Сервантеса выявляется именно при попытке его истолкования в философско-аллегорическом (символическом) ключе с учетом эстетического задания, поставленного писателем самому себе — создание книги увлекательной и при этом притязающей на постановку важнейших религиозно-космологических, философско-антропологических, морально-политических и эстетических проблем. В противовес набирающему силу плутовскому безлюбовному роману Сервантес пишет роман о сбывшейся (счастливой) любви. Его героем должна была стать пара (а также окружающие их, сопровождающие их в странствии, многие пары) влюбленных, союз которых воплощал бы древний идеал неразделенного человечества.
* * *
«Странствия Персилеса и Сихизмунды» — важнейшее звено в формировании европейского философского романа Нового времени, предстающего на разных стадиях своего развития: как маньеристский пасторальный роман («Астрея» Д’Юрфе) и аллегорическая рыцарская поэма («Королева Фей» Спенсера), как плутовская мениппова сатира и барочная аллегорическая эпо- пея-мениппея («Аргенида» Дж. Баркли, «Критикой» Б. Грасиана)152, как английский готический роман и французская «философская повесть», как русский «масонский роман» XVTH века и проза Гоголя, как немецкий «роман воспитания» (Гёте, автор «Вильгельма Мейсгера», — внимательный читатель «Персилеса») и немецкая романтическая повесть, как проза французских и русских символистов153, наконец, как утопическая/антиутопическая и фантастическая проза 20-го и 21-го столетий, которую было бы полезно оценить и в ее, ведущей к творчеству Сервантеса, исторической ретроспективе.
152 Подробнее об этом см.: Пискунова 2009: 342—368.
153 О Ф. Сологубе — последователе Гёте-прозаика и предтече Е. Замятина и М. Булгакова см. в кн.: Пискунова 2013: 141—158.


А.В. Серебренников
«АЛЬТЕРНАТИВНАЯ» ГЕОГРАФИЯ СЕРВАНТЕСА И ЕЕ ИСТОЧНИКИ
Своеобразие географических и этнографических реалий в «Странствиях Персилеса и Сихизмунды» — та черта последнего романа Сервантеса, которая продолжает вызывать огромный интерес исследователей и порождать множество споров; главным их итогом можно считать признание права «пер- силесовской» географии на существование. В далеком прошлом осталась педантичная критика, которой автор «Персилеса» подвергался за «вольное» обращение с историческими и этнографическими реалиями и мнимое невежество в области географии «экзотических» для него северных стран. В последние десятилетия щепетильные разборы тех (весьма многочисленных) случаев, когда фантазия Сервантеса не соответствовала исторической или географической истине, сменились признанием следующего факта: разного рода географические «странности» в «Персилесе» складываются в систему и являются частью сознательной эстетической программы автора.
В рамках настоящего очерка невозможно охватить все накопленные ренессансной наукой источники о Севере, которые могли служить Сервантесу, и тем более все теории и гипотезы, связанные с «расшифровкой» географии «Персилеса». Тем не менее надеемся, что предпринятая попытка систематизации поможет читателю лучше сориентироваться в странствиях, предпринятых героями в первых двух книгах романа (так называемой «северной» его части).


А. В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
513
Север реальный и чудесный
Еще в античности далекие северные края были тем пространством, где сталкивались возможное и небывалое, реальность и вымысел. Достаточно сказать, что древнегреческий мореплаватель Пифей, около 325 года до н. э. совершивший плавание вдоль берегов Северной Европы и чье несохранившее- ся сочинение «Об океане»1 было едва ли единственным античным источником, посвященным Северу, считался лжецом и выдумщиком, а его путешествие — не более чем фантазией. Подобного мнения держались такие авторитеты античной географии, как Страбон и Полибий; как отмечает историк науки Дж. Сартон, судьба Пифея «была подобна судьбе Марко Поло в позднейшую эпоху; некоторые из сообщаемых им сведений были столь из ряда вон выходящими, настолько противоречащими обыденному опыту, что мудрые и благоразумные люди никак не могли в них поверить и сочли их баснями» (Sarton 1993: 524—525). Понадобились многочисленные открытия географии, археологии, этнографии XIX—XX веков, чтобы большая часть казавшихся невероятными сведений Пифея подтвердилась. Тем не менее помещаемый им на дальнем Севере остров Фула (Туле, Тиле) так никогда и не был с надежностью идентифицирован. Известный и средневековым, и ренессансным географам, он отождествлялся то с Исландией, то с Гренландией, то с Ирландией, то с теми или иными островами у побережья Шотландии и Норвегии, многие века оставаясь при этом символом загадочного «края земли» и будоража воображение. Неудивительно, что уже в словесности позднего эллинизма Фула и Север в целом становятся ареной необычайных авантюр. В кратком изложении константинопольского патриарха Фотия и небольших фрагментах до нас дошло сочинение некоего Антония Диогена (П в. н. э.), именуемое «Невероятные приключения по ту сторону Фулы»2, которое следует признать одним из самых характерных образцов греческого романа, совмещающего гротескную фантастику с любовно-авантюрной фабулой. Маловероятно, что этот текст был известен Сервантесу, но примечательно, что и у «северной» экзотики «Персилеса» находится античный прецедент.
1 Остроумную попытку научно-художественной реконструкции записок Пифея см. в изд.: Лаллеман 1986.
2 См. русский перевод в изд.: НПСФ 1961.


514
ПРИЛОЖЕНИЯ
Главные источники сервантесовского романа относятся к XVI — самому началу XVH века и принадлежат к крупным достижениям ренессансной географии. Среди них важнейший источник северной экзотики Сервантеса — написанная по-латыни «История северных народов» (1555), принадлежащая перу шведского гуманиста Олауса (Олафа) Магнуса (1490—1558/1559). Ее роль в генезисе и образности сервантесовского романа огромна, неоднократно отмечена исследователями, но до сих пор не изучена полностью. Учитывая гигантский массив и в высшей степени разнообразный характер сообщаемых в «Истории...» фактов, придется согласиться, что «количество сведений, заимствованных “Персилесом и Сихизмундой” из карт и текстов шведского архиепископа, никогда не сможет быть установлено с полнейшей точностью» (Bergman 2018: 14).
Магнус, будучи по происхождению шведом, а по основному роду деятельности — католическим священнослужителем, большую часть жизни провел вдали отечества. Вместе с братом Иоанном, последним католическим архиепископом Швеции, он принадлежал к шведской церковной элите, выполнял дипломатические поручения Святого престола и шведского короля, но был вынужден навсегда оставить родину, в которой к 1530 году окончательно восторжествовала Реформация, а братья Магнусы, оставшиеся верными католицизму, были заочно приговорены к изъятию имущества и изгнанию. С 1537 года Олаус Магнус поселяется в Риме; в 1544 году после смерти брата он будет назначен новым архиепископом Уппсальским (что после разрыва Швеции с католицизмом было уже чисто символическим актом), в 1549-м станет одним из участников Триденггского собора.
Помимо сугубо церковной деятельности, в Италии Магнус впервые заявляет о себе как о географе — как предполагается, благодаря знакомству с венецианцем Джованни Батиста Рамузио (1485—1557), крупнейшим итальянским географом своего времени. Составленная Магнусом «Морская карта» («Carta marina»), изданная в 1539 году в Венеции, явилась его первым вкладом в землеописание Севера, обновив географические представления об этом регионе, до того мало изменившиеся со времен Птолемея. «Морская карта» сама по себе не была первым детальным картографическим изображением Севера. Первым картографом Скандинавии обычно называют датчанина Клаудиса Клавуса (1388—?), составившего в середине XV века карту северных земель, на которой, видимо, впервые появляются очертания Гренландии. Еще одну подробную карту Севера, послужившую для Магнуса ис¬


А. В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
515
точником, составил немецкий астроном Якоб Циглер (ок. 1470—1549); она появилась в Страсбурге в 1532 году. Тем не менее именно «Морская карта» произвела настоящую революцию в этой области. Испытав влияние венецианских портоланов, она предназначалась для практических нужд навигации. При всём «позитивистском» ее значении отметим и то, что морское пространство между Скандинавией, Исландией и Британскими островами на ней заполнено рисунками экзотических животных и морских чудовищ. Тем самым Север одновременно демистифицировался и утверждался в качестве «чудесного» пространства.
В последние годы жизни в римском монастыре Святой Бригитты Магнус создает типографию, в которой в 1557 году появится его opus magnum — «История северных народов». Монументальный труд Магнуса насчитывал 815 страниц ин-кварто, делился на 22 книги и 778 глав и был богато иллюстрирован 480 гравюрами на дереве. Создавая масштабное этно- и географическое описание Скандинавии, автор привлек множество источников на разных языках, повествовательных, документальных и устных, включая некоторые современные ему документы, а также его личные наблюдения и впечатления, приобретенные в путешествиях по полуострову. Его книга изведала мгновенный успех и в Западной Европе до начала ХУШ века издавалась более 25 раз как в оригинале, так и в переводах на разные языки (при этом шведский перевод выйдет только в 1909—1925 годах!), как полностью, так и в сокращенном или обработанном виде. Для подавляющего большинства интеллектуалов за пределами Скандинавии «История северных народов» оставалась главным, если не единственным источником сведений об истории, природе, верованиях, быте, обычаях и других сторонах жизни Севера. Только к концу 18-го столетия, с появлением более современных книг, построенных на более достоверных сведениях, популярность этого труда стала сходить на нет; тем не менее историческое значение «Истории северных народов» непреходяще, и без нее до сих пор не обходится изучение северных стран. Долговечности «Истории...» безусловно способствовала заложенная ею иконографическая традиция: многочисленные и мастерски исполненные иллюстрации как первого издания, так и последующих силь- нейше повлияли на «сферу воображаемого», создав визуальный образ Скандинавии как одновременно узнаваемого и экзотического пространства. Испанского перевода «Истории...» Магнуса при жизни Сервантеса не существовало (он появился только в 1989 году), но писатель мог воспользоваться


516
ПРИЛОЖЕНИЯ
его итальянскими переводами: либо полным на тосканский диалект (Венеция, 1565), либо сокращенным на венецианский (там же, 1561)3.
Следы чтения труда Магнуса у Сервантеса многочисленны и многообразны, а сама констатация этого влияния — одно из типичных клише «перси- лесоведения». И в то же время, это влияние долго понималось исключительно в позитивистском русле, как прямое заимствование из некоего каталога этнографических сведений (с непременными упреками в адрес испанца за вольное обращение с первоисточником). Чтобы уяснить подлинную специфику того, как автор «Персилеса» трансформирует сведения Олауса Магнуса, нельзя упускать из виду, что сочинение шведского гуманиста само по себе изобилует «чудесным». Сознание эпохи Сервантеса еще не знает понятий «фантастики» и «фантастического» в современном понимании, но охотно оперирует средневековым по своим истокам представлением о «чудесном» (mirabilia), которое и в эпоху Великих открытий остается непременным элементом географической литературы4. В самых серьезных и фундированных трудах по землеописанию и отчетах о путешествиях эпохи Возрождения присутствует интерес к необычайному, исключительному, невероятному, поражающему воображение (пусть и не всегда полностью достоверному) — всему, что, по современным понятиям, относится к области «художественного вымысла», а не строгой науки. Создатель «Истории северных народов» не был в этом отношении исключением, и для читателей эпохи Возрождения и Барокко сочинение Магнуса было отнюдь не только собранием сухих фактов и демонстрацией авторской эрудиции. Вслед за Т. Бергманом заметим, что
северный гуманист не меньше своих южных собратьев склонен к тому, чтобы служить кладезем полных чудес повествований и романического вымысла <...> Нам совершенно не следует замыкать архиепископа в рамках литературы путешествий и опытов на разные темы, тем самым приуменьшая его склонность к чудесному.
Bergman 2018: 12
3 Сервантесу также был известен (упоминается в «Дон Кихоте» — ч. I, гл. 6) сборник опытов на разные темы «Сад занимательных цветов» (изд. 1570), принадлежащий перу испанского гуманиста Антонио де Торкемада (1507—1569). В нем неоднократно упоминается имя Магнуса и приводятся сведения, взятые из «Истории северных народов» (см. также примеч. 4 к гл. 1 кн. I).
4 См. об этом, в частости: Greenblatt 1992.


А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
517
Крайне существенно то, что подзаголовок итальянского перевода Магнуса (которым, по всей видимости, пользовался Сервантес) подчеркивал именно увлекательную (если не прямо развлекательную) природу этого текста: «Сочинение, доставляющее немалое удовольствие описанными в нем различными и удивительными вещами, весьма отличными от наших» («Opera molto dilettevole per le varie & mirabili cose, molto diverse dalle nostre, che in essa si leggono») (цит. no: Ibid.: 35). В результате влияние Олауса Магнуса выходит далеко за пределы традиционно отводимой ему роли поставщика редких этнографических сведений. В своей «северной истории» Сервантес, по утверждению Е.А. Савельевой, воспользовался «самыми фантастическими рассказами» шведского географа «о волках-оборотнях, чернокнижниках, волшебниках, колдунах и изображениями необыкновенных морских чудовищ» (Савельева 1983: 58). По выражению другого исследователя, у шведского гуманиста Сервантес взял «немалое число сладостных небылиц», которые сам Олаус Магнус заимствовал «без злого умысла из устных и письменных преданий» (Hutchinson 2019: 138).
Среди нетривиальных трактовок влияния Магнуса отметим любопытные наблюдения С. Хатчинсона. Так, наперекор сложившимся клише, он отмечает существенную разницу в видении Севера у Магнуса и Сервантеса. Если швед первейшее внимание уделяет «континентальной» части этого пространства (то есть Скандинавскому полуострову), то Север испанца состоит из островов и открытого моря; даже обычай избирать короля, о котором Магнус пишет применительно к предкам нынешних шведов, Сервантес передоверяет островитянам. Кроме того, едва ли не важнее того, что есть в книге Магнуса, оказывается то, чего там нет. Вопреки усилиям шведского гуманиста и его современников, Север в начале ХУП века по-прежнему оставался малоизученным и не до конца осмысленным пространством. Скудость и неполнота сведений о северных широтах сама по себе служила приглашением к домысливанию, к заполнению белых пятен на карте с помощью «экстраполяции», а то и прямого вымысла. Потому, по мысли Хатчинсона,
Олаус Магнус и другие авторы оставляют романисту полотно, на котором есть наброски островов, но почти нет конкретного содержания и названий, что позволяет тому создать по собственным поэтическим предпочтениям и с минимальным вмешательством извне целую серии островов, от Острова Варваров до Отшельничьего, включая остров из сна Периандра, а также многие другие, радикально отличные друг от друга.
Ibid.: 144


518
ПРИЛОЖЕНИЯ
Второй по важности источник сведений Сервантеса о северных странах — письма братьев Дзено, один из самых знаменитых, но и противоречивых памятников ренессансной географии. Опубликованные в Венеции в 1558 году Никколо Дзено, потомком одного из братьев, под названием «Об открытии островов Фрисландии, Эсландии, Энгровеландии, Эсготиландии и Икарии, совершённом братьями Никколо и Антонио Дзено» с приложением карты будто бы открытых этими мореходами островов, они не перестают вызывать полемику по поводу их достоверности. Архивные изыскания5 не подтверждают, что в указанное время кто-либо из братьев предпринимал морское плавание в северном направлении, но говорят об их пребывании в Средиземноморье. Описанные в них острова и страны по большей части невозможно связать с реальными географическими объектами (хотя Зеландия, видимо, соответствует Шетландским островам, а ряд других островов отождествляется либо с Оркнеями, либо с Гебридами). Письма полны авантюрных и невероятных событий, связанных со службой братьев у некоего князя Дзикмни (Zichmni), походами в Исландию и Гренландию, встречами с туземцами-людоедами, загадочными животными и даже с неким стариком, видевшим большую землю на западе (то есть Америку). Правдивость сведений, сообщаемых в письмах, уже в эпоху Ренессанса подвергалась сомнению, а в ХГХ веке письма Дзено были окончательно дискредитированы как исторический и географический источник. Тем не менее несколько упомянутых в них локусов были нанесены на карты XVI—XVII веков как совершенно реальные места. Особенной популярностью пользовался остров Фрисландия, видимо, возникший от смешения Фарерских островов и южной оконечности Гренландии. Ранее взаимозаменяемый с Исландией, он до конца XVTG века фигурировал как отдельный остров к югу или юго-западу от нее; его изображали такие авторитетные картографы, как Ортелиус и Меркатор.
В настоящее время письма Дзено принято либо считать подделкой, призванной восстановить авторитет Венеции как центра мореплавания и даже приписать венецианцам открытие Америки, либо расценивать как литературный вымысел, своего рода авантюрный «роман» в письмах в духе вышеупомянутых «Приключений по ту сторону Фулы». Последний взгляд сравнительно нов; как пишет исследовательница Э. Хородович, «ученые по-
5 	Подробный разбор сохранившихся документальных сведений о братьях Дзено содержится в кн.: Robilant 2011.


А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
519
прежнему упорствуют в позитивистских толкованиях, отчасти потому, что части повествования Дзено кажутся невероятно точными и правдивыми» (Horodowich 2018: 145).
<...> читатели раннего Нового времени воспринимали рассказ Дзено так же, как всегда принимали смесь вероятного и чудесного в истории, жизнеописаниях и отчетах о путешествиях <...>. По сравнению с нашими современниками, современная ему публика искала прежде всего достоверного подобия прошлому и проявляла гибкость там, где дело касалось соотношения правды и вымысла <...>.
Ibid.: 171-172
Сервантес был безусловно знаком со сведениями, сообщаемыми Дзено, чье плавание им упоминается как действительный факт. К письмам Дзено восходят многочисленные особенности вселенной «Персилеса» — от вышеупомянутой Фрисландии и борющихся за престол островных британских феодалов до католического монастыря, будто бы расположенного в Гренландии. Вполне может быть, что помимо чисто географических сведений в путешествии братьев-венецианцев его привлекло и обилие романических похождений, и «перспективисгский» подход к описанию будто бы открытых ими земель; впрочем, этот вопрос требует особого изучения.
Завершая разговор о собственно «северных» источниках Сервантеса, еще недостаточно отрефлектированный сервантисгикой: во второй половине XVI века именно Италия и в особенности Рим были основным средоточием сведений о Скандинавии. Уже отмечалось, что в Риме нашел прибежище Олаус Магнус, изгнанный из Швеции в ходе Реформации. Там печаталась его «История северных народов»; созданная им типография, которая «может рассматриваться как национальная шведская», всё же являлась «территориально итальянской» (Савельева 1983: 107). «История северных народов», помимо познавательной функции, обладала религиозным подтекстом: заявленной целью автора было «показать, как велика часть Европы, отпавшая от католического престола» (Там же: 108). В Венеции печатались описание путешествия братьев Дзено и монументальные «Плавания и путешествия» (в 3 т., 1550—1559) уже упомянутого Дж.-Б. Рамузио — компендиум географических трактатов и отчетов о путешествиях, включавший в себя и известия о северных землях. Эти соображения дополнительно свидетельствуют в пользу взаимозаменяемости географических пространств кни¬


520
ПРИЛОЖЕНИЯ
ги, в пользу того, что «Странствия Персилеса и Сихизмунды» «могли бы называться “южной” историей с примерно таким же основанием, как и “северной”, а для героев романа Рим — “их Север, их край света и ultima Thule”, занимающий место расположенного на дальнем юге Мероэ Гелиодоровой “Эфиопики”» (Armstrong-Roche 2019: 37). И в романе, и в реальности Рим, центр земной власти и католической религии, оказывается местом встречи Севера и Юга.
Британские острова между двумя мирами
«Британский» текст «Персилеса» исследован значительно менее полно, чем «скандинавский». Отчасти это можно объяснить тем, что герои пусть и встречают персонажей-англичан, причем играющих немаловажную роль в фабуле (Розамунду и Клодио), но ни разу при этом не оказываются в Англии как таковой. Свою роль играет и то, что, за исключением Гибернии (Ирландии), окружающие сервантесовскую Британию острова не имеют четких соответствий в реальной географии и потому считаются порождением чистого вымысла или литературной традиции. Как правило, особое недоумение у читателей и затруднение у исследователей вызывает изображение Англии — страны, казалось бы, хорошо известной испанцам, одной из главных соперниц Испании на морях — и несмотря на это описанной (вместе с прилегающими к ней Шотландией, Ирландией и прочими островами) как условно-экзотическое пространство.
Следует, однако, помнить, что Англия в античности числилась среди стран, отождествляемых с Фулой, и с точки зрения Средиземноморья оставалась «краем света». Дж. Грилли отмечает, что в Италии XVI века, «в культурном климате, решительно трансформированном Реформацией», понятие «Севера» включало в себя и Скандинавию, и Британию (см.: Grilli 2018: 207— 208), а по мнению И. Лосано-Реньеблас, «еще в начале XVII века Англия образовывала пограничную зону между двумя мирами — известным и неведомым» (Lozano-Renieblas 1998:110). «Северной» локализации страны способствовало и то, что к моменту написания «Персилеса» мореплаватели на английской службе, как Дж. и С. Кабот, М. Фробишер, Дж. Дэвис, внесли немалый вклад в исследование северной Атлантики и Арктики. Вполне верояг-


А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
521
но, что особое положение Британских островов на «ментальной карте» эпохи объясняет то, что у Сервантеса они выступают как пограничное пространство между древностью и современностью, варварством и цивилизацией, а многое в сервантесовском изображении этого пространства является причудливым смешением реалий «темных веков» и начала 17-го столетия.
Можно допустить, что Сервантесу было знакомо сочинение латинского гуманиста Уильяма Кэмдена (1551—1623) «Британия» («Britannia»; 1586) — один из первых исторических трудов, касавшихся «темных веков» этой страны. Призванная, по словам автора, «вернуть Британию древности, а древность — Британии», книга впервые систематизировала как легендарные, так и подтвержденные впоследствии сведения о кельтском и римском прошлом Англии, Уэльса, Шотландии и Ирландии. Хотя автор касался и современного состояния страны, и общегеографических вопросов, «Британия» считается первым памятником исторической мысли, где центральное место уделялось истории Англии до норманнского завоевания (1066 г.). Книга выдержала пять изданий по-латыни на территории Англии (1587, 1590, 1594, 1600, 1607); на континенте при жизни Сервантеса она дважды издавалась во Франкфурте (1590, 1616). Если же Сервантесу сочинение Кэмдена осталось неизвестным, возможно, он располагал какими-то его устными пересказами или другими отрывочными сведениями из британской истории «темных веков», быть может, почерпнутыми у некоего жившего в Испании представителя ирландской диаспоры или английского католика. Кроме того, известное представление о Британских островах Сервантес мог почерпнуть в так называемых «записках братьев Дзено». Как уже отмечалось, прототипами части описываемых там островов считаются Шетландский или Оркнейский архипелаги; заметим также, что островной князь Дзикмни, играющий важную роль в венецианском повествовании и «отразившийся» в ряде образов сервантесовского романа, своим реальным прототипом, как предполагают, имел Генри Синклера, графа Оркнейского, жившего в XIV веке (см.: Ного- dowich 2018: 145).
Каков бы ни был источник сведений Сервантеса о Британских островах, следует констатировать, что многие особенности истории этого региона на удивление верно им угаданы. Начать следует с «варварского» прошлого островов, их связи с древними кельтами и скандинавами, представления о которых в эпоху Сервантеса были крайне расплывчатыми и отрывочными. Автор «Персилеса» (возможно, не вполне этого осознавая) архаизирует гео¬


522
ПРИЛОЖЕНИЯ
график) Британских островов, как будто воспроизводя на них ситуацию раннего Средневековья. Сервантесовская Британия — безусловная часть северного (то есть скандинавского) пространства, что в отношении Англии и Ирландии было исторической реальностью в IX—XI веках, а для ряда регионов Шотландии — вплоть до конца XV века. При этом изображение «варварства» у Сервантеса вдохновлено прежде всего этнографией Нового Света. Так, даже если признать, что человеческие жертвоприношения — излюбленный литературный топос античного романа, то такие обычаи северных варваров «Персилеса», как людоедство и вырезание сердец, следует возвести именно к испанским описаниям нравов американских туземцев (в частности, к «Истории государства инков» Инки Гарсиласо де ла Вега, первая часть которой вышла в 1609 году). Локализация варваров-людоедов в малоизученных широтах к северу или северо-востоку от Британии, по мнению И. Лоса- но-Риньеблас, в сознании ХУП века воспринималась как вполне «правдоподобная» (Lozano-Rinieblas 1998: 140). Что же касается Ирландии, то мнение об ирландцах как о воплощении «дикости» и «варварства» в XVI—XVII веках было общим местом английской политической и географической мысли (образовывая известную параллель туземцам колонизируемой в это же время англичанами Северной Америки)6. Показательно, что елизаветинский путешественник и поэт Дж. Тёрбервиль (ок. 1544 — ок. 1597) варварство, сходное с ирландским, обнаруживает у русских:
Я мог бы с руссами сравнить ирландцев-дикарей,
Да трудно выбрать, кто из них свирепей и грубей.
Цит. по: ПаВ 2006: 119.
Кроме того, в качестве любопытного примера взаимозаменяемости «варварских» пространств отметим сочинение современника Сервантеса, английского астронома и географа Томаса Хэрриота (ок. 1560—1621) «Краткое и точное известие о новооткрытой земле Виргиния» (1590). Среди гравюр, исполненных для этого богато иллюстрированного издания нидерландским мастером Теодором де Бри, есть изображения не только североамериканских индейцев, но и пиктов, в древности населявших Британские острова. В комментарии к изображениям подчеркивалось, что предки анг¬
6 	Подробнее об этом см.: Harding 2005.


А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
523
личан некогда были такими же «варварами», как и коренные обитатели Америки7.
Но в изображении фантастических островов, помещаемых Сервантесом рядом с Британией, не меньшую роль играют и мотивы «цивилизации» — прежде всего вопросы, связанные с королевской властью и восстания против нее, вопросы варварства и цивилизованности и т. п. Так, нельзя исключать, что представления об островных королевствах перенесены из сочинений Олауса Магнуса. На «Морской карте» Оркнейские острова (бывшие до 1472 года вассальным владением Норвегии, долго осмыслявшиеся как ее продолжение и до сих пор сохраняющие следы норвежского владычества в языке и культуре) несут на себе пометку «в старину королевство» («olim regum»), В действительности Оркнеи управлялись ярлом или графом (earl), и Магнус, видимо, смешивает их с Королевством Островов, с центром на Гебридах, также основанным викингами и сохранявшим самостоятельность до 1265 года.
Отождествление части островов «Персилеса» с Оркнейскими, Гебридскими и Шетландскими островами обосновывается не только их древней, но и современной Сервантесу историей. Так что представление об их «варварстве» в реалиях начала ХУП века не было чрезмерным анахронизмом, а разного рода конфликты с их участием являлись характерной чертой эпохи. Эти островные группы, не так давно ставшие частью Шотландского королевства, отличались от материковой Шотландии языком, обычаями и унаследованной от скандинавов системой права, на них сохранялись многочисленные пережитки родоплеменного строя (власть «на местах» принадлежала представителям враждовавших друг с другом кланов), а включение островов во всё более усложнявшуюся систему королевской власти представляло собой большое затруднение. В начале ХУП века, после личной унии Шотландии с Англией, эти процессы обострились и порой приводили к кровопролитию. Так, в 1609 году карательная экспедиция, посланная королем Англии и Шотландии Яковом Стюартом, свергла графа Патрика Опоарта, представителя побочной ветви династии, который властвовал над Оркнеями и Шетландами как полунезависимый правитель, склонный к тирании (см.: Moore 2005: 16—18).
7 	С гравюрами можно ознакомиться, в частности, на сайге Британской библиотеки: URL: ht^s://Wvv^.bl.uk/collection-items/engravings-of-native-ainericans-and-picts-in-harriots-brief- and-true-report (дата обращения: 28.06.2022).


524
ПРИЛОЖЕНИЯ
Основания для отождествления островов «Персилеса» с архипелагами, расположенными у берегов Шотландии, можно найти и в других сторонах их изображения в романе. В выборной монархии Острова Варваров усматриваются черты «военной демократии», исторически присущей как кельтам, так и викингам. А прообразом Отшельничьего острова переводчики «Персилеса» на английский язык видят остров Айона (архипелаг Внутренние Гебриды), с 563 года и до эпохи Реформации славившийся своим аббатством, основанным ирландским монахом св. Колумбой (см.: Cervantes 1989: 365); действительно, из реальных географических объектов этот древний центр кельтского монашества больше всего соответствует сервантесовскому вымыслу. Параллели подобного рода можно было бы еще долго умножать; в целом следует отметить, что подробное исследование «британского» пространства в «Персилесе» — задача будущего, и вне зависимости от конкретного решения оно станет еще одним подтверждением художнической интуиции Сервантеса.
* * *
По итогам этого обзора можно констатировать, что география «Персилеса», вызывавшая столько упреков в «фантастичности», находится в полном согласии с представлениями той эпохи, когда он появился на свет. Вселенная «Персилеса» на первый взгляд являет собой самое причудливое смешение античных географических представлений, сведений современного Сервантесу ренессансного землеописания, личных впечатлений и фантазии самого автора. Но после четырех веков развития литературного сознания уже никого не должно удивлять, что мир «Персилеса» хоть и безусловно похож на Европу второй половины XVI века, но имеет свои законы и правила, отклоняясь от известной на тот момент карты реального мира ровно в той степени,, в какой этого требовал авторский замысел. То, как Сервантес преображает в романе известные в его эпоху географические сведения, не есть случайная причуда стареющего писателя. В этом, как остроумно замечает С. Хатчинсон, он ничем не отличается от других классиков Возрождения: Томаса Мора, помещающего в Новом Свете несуществующий остров Утопия, Франсуа Рабле, отправляющего своих героев в плавание по фантастическим землям в поисках оракула Божественной Бутылки, и Уильяма Шекспира, в своей «Буре» располагающего «волшебный, псевдокарибский» остров мага Про- сперо посреди Средиземноморья (см.: Hutchinson 2019: 146).


А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса...
525
При ближайшем рассмотрении лишь немногое у Сервантеса может быть отнесено к «чистой фантазии», не имеющей опоры в реальности. Понадобилось четыре столетия, чтобы в полной мере оценить степень свободы и мастерства, с каким автор «Персилеса» преобразует сухие географические сведения. Сервантес проявляет исключительную чуткость к тому географическому материалу, которым он располагал, вычленяя из него то, что больше всего способствует стимуляции читательского воображения, заимствуя прежде всего сведения, одновременно освященные авторитетами ренессансной географии и содержащие визуальный и драматический потенциал. Потому северный мир у Сервантеса предстает знакомым и чуждым, чудесным и достоверным, исторически точным и вневременным.


С.И. Пискунова
ДВЕ УТОПИИ
«СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ» И ВТОРОЙ ТОМ «МЕРТВЫХ ДУШ»1  * 3Сопоставление прозы Гоголя и Сервантеса как в типологическом аспекте, так и с точки зрения традиционного компаративизма, то есть в плане влияния Сервантеса на Гоголя, в особенности на «Мертвые души», — достаточно изученная тема. Однако в центре интереса исследователей, как правило, оказывались «Дон Кихот» и Первый том «Мертвых душ», так как сам Го¬
1 	Настоящая статья представляет собой фрагмент доклада, сделанного на испан¬
ском языке на V Конгрессе Международной ассоциации сервантисгов (Лиссабон, 1—
3 сентября 2003 г.) и опубликованного в актах Конгресса (см.: Peregrinamente Peregrinos 2004/2: 839—850). В докладе два романа рассматривались в контексте мега-жанра философско-аллегорического (религиозно-утопического) романа — «эпической поэмы в прозе», сложившегося как в прозаическом, так и в стихотворном вариантах в западноевропейской литературе на рубеже XVI—ХУП вв. и пережившего расцвет в ХУП—ХУШ вв. под разными узкожанровыми «этикетками» («византийский» роман, пасторальный роман, политический «роман с ключом», дидактическая поэма, утопический роман, «паломнический роман» и др.). Романтизм, в лице Ф. Шеллинга, объявил один из первых образцов мега-жанра, «Странствия Персилеса и Сихизмунды» Сервантеса, классическим образцом жанра романа как такового — «универсальным романом» (впрочем, так же представлял «Персилеса» и первый теоретик романа Г. Юэ). Однако в XIX—XX вв. философско-аллегорический роман уступил место так называемому «реалистическому», хотя сохранился как пограничный жанр, а чаще — внутри самого «реалистического» романа в творчестве таких прозаиков-«реалистов», как Бальзак, Золя, Анатоль Франс, Диккенс, Мелвилл, Гоголь, Достоевский, Андрей Белый... В Испании и Латинской Америке XX в. возродился в поздней прозе Гальдоса («Очарованный кабальеро»), в ранней — Пио Барохи, в романических фантазиях Валье-Инклана, наконец, под пером создателя теории «магического реализма» Алехо Карпентьера — автора «Царства земного» и «Весны священной».


С.И. Пискунова. Две утопии...
527
голь в своей «авторской исповеди» уверял, что сюжет «Мертвых душ» ему подарил сам Александр Пушкин, советуя взять за образец Сервантеса — автора «Дон Кихота». В то же самое время никто из критиков — за исключением В.Е. Багно (см.: Багно 1988) — не принимал в расчет Второй том «Мертвых душ». Следует напомнить, что последняя редакция этой книги, подготовленная автором к изданию, была сожжена им самим за девять дней до его смерти. Поэтому, чтобы рассуждать о Втором томе, у нас есть только пять глав из двух предыдущих редакций и воспоминания друзей Гоголя о чтении некоторых глав Второго тома самим писателем в дружеских собраниях. Но именно в этих главах — в отличие от Первого тома — непосредственно упоминается герой Сервантеса и сам феномен дон-кихотизма. Более того, в них фигурирует персонаж (Хлобуев), воплощающий «русское дон- кишотство» (русских Дон Кихотов от Просвещения) в гоголевском — отрицательном — использовании этого понятия: как эти упоминания, так и названный персонаж свидетельствуют о том, что гоголевское восприятие Дон Кихота (именно персонажа, а не романа «Дон Кихот») было негативным, напоминающим отношение к Дон Кихоту большинства читателей ХУШ века. Ведь Гоголь, хотя и жил в первой половине XIX века, в действительности во многих смыслах был человеком предшествующего столетия, века русского Просвещения и русского барокко, подобно французскому, находящемуся в тесной смычке с противоположным ему, казалось бы, классицизмом. Ода, эклога, идиллия, эпопея или эпическая поэма были для Гоголя-критика, автора учебника по всеобщей литературе, главными литературными жанрами, в то время как жанр романа занимал в его эстетических представлениях достаточно скромное место. «Дон Кихота», как и поэму Ариосто, как и романы Филдинга, Гоголь относил к «малому роду эпопеи». Когда он начинал писать «Мертвые души», перед его глазами были примеры Сервантеса и Филдинга, но в процессе многолетней работы над романом и особенно после духовного кризиса 1840 года, пережитого в Вене, его первоначальные жанровые ориентиры постепенно сместились в сторону творений Гомера, Вергилия, Данте, Торквато Тассо, к «Путешествиям Телемаха» Фенелона и так называемым «масонским романам», создававшимся русскими писателями ХУШ века по образцу позднегреческих романов эллинистической эпохи (тех, что в Испании называли «византийскими»).
Уже в 1836 году Гоголь начал характеризовать свой роман как «прозаическую поэму». По замыслу, в ней должно было быть три части, как в


528
ПРИЛОЖЕНИЯ
«Божественной Комедии». И если Первый том «Мертвых душ» является комическим произведением, построенным на основе развития сюжета сервантесовского типа — как последовательность сходных ситуаций, спровоцированных Чичиковым, стремящимся к воплощению своего головокружительного плана, то Второй том гоголевской «поэмы» как жанровая целостность (речь не идет об отдельных, изъятых из жанрового контекста образах или мотивах!) не имеет почти ничего общего с «Дон Кихотом» (начиная с того, что это — абсолютно серьезное повествование).
Но у него немало общего с «Персилесом», произведением, скорее всего, неизвестным Гоголю (русский перевод романа появился только в 1961 году). Совпадение двух «романов»2 — Второго тома «Мертвых душ» и «Персиле- са» — не сводится лишь к авантюрному сюжету, каковой в одном случае является рассказом о путешествии двух влюбленных — принца и принцессы — к Риму как центру католического мира, а в другом — повествовании о странствиях Павла Чичикова, человека отнюдь не знатного происхождения, лишенного стабильного социального статуса, по поместной России с целью покупки «мертвых душ», то есть умерших крестьян, еще не зарегистрированных официально в качестве таковых. Впрочем, как романы странствий Второй том «Мертвых душ», да и «Персилес», недалеко отстоят от того же «Дон Кихота», от плутовских и рыцарских романов... Важно, что во Втором томе путь Чичикова-авантюриста, полу-пикаро и полу-донкихота, полу-дьявола и полу-апосгола Павла3, трансформируется в аллегорический поиск героем и читателями «прозаической поэмы» духовного воскрешения, которое Гоголь связывает с самопознанием, с превращением героя из «человека внешнего» в «человека внутреннего». В художественном пространстве поэмы в целом этот поиск воплощается также в сюжете о путешествии к духовному центру мироздания, к мистической «святой Руси».
Конечно, путь Чичикова — вовсе не героическое деяние, но персонаж Гоголя — не просто пикаро, а тот, кто должен проникнуть в мир мертвых душ (его эквивалент — сошествие в ад, посещение мира варваров), взлететь
2 Будем называть их так: несмотря на существенную роль в обоих произведениях риторического начала, и «Персилеса», и «Мертвые души» можно и нужно читать и в контексте романной (от «романа» как novel), и уж наверняка романической (от «романа» как romance), традиции.
3 Подробнее об этом см.: Вайскопф 1993.


С.И. Пискунова. Две утопии...
529
на небо на крыльях птицы-тройки и выйти к началу Второго тома к свету земного рая (следует вспомнить, что мотивы временной смерти, выхода на свет из мрака нижнего мира присутствуют и в многочисленных эпизодах «Персилеса» начиная с самых первых строк романа).
В противоположность персонажам двух первых книг «Персилеса», плавающим по северным морям от острова к острову, Чичиков — персонаж и Первого, и Второго томов «поэмы» — перемещается по земле, но образ бушующего моря сопровождает его в странствиях: не раз он сравнивает себя с кораблем, носимым по волнам моря житейского4. Соответственно дома русских помещиков, которые он посещает, играют в повествовательной структуре «поэмы» Гоголя роль тех же островов («твердой земли»), которые либо принадлежат помещикам-«варварам» («мертвым душам», людям, не просвещенным, не просветленным знанием своего предназначения), либо — уже во Втором томе — выступают в функции locus amœnus («земного рая»). Вместе с образом «земного рая» в каждом из анализируемых произведений появляется и мотив идеального государства, разумно управляемого мира: поместье Костанжогло в «Мертвых душах» — своего рода дублер королевства Поликарпа в «Персилесе» (характерен греческий генезис обоих имен!).
«Земной рай» в «поэме» Гоголя — например, описание поместья Тентет- никова — очень похож на аналогичные пасторальные фрагменты «Персилеса». Как правило, речь идет об изолированном месте, отделенном от остального мира горами или морем; в его центре находится зеленый луг, по которому протекает река или ручей, в водах коего отражаются купы деревьев разных пород. Это — одновременно и искусственный, и естественный «космос», сотворенный Природой и трудом человека, замкнутый в своем совершенстве, и открытое пространство, с которого распахивается широкая перспектива, нередко — гористая местность (в случае с Гоголем, возвышенность, увенчанная куполами и крестами православного храма:
В одном месте крутой бок возвышений воздымал<ся> выше прочих и весь от низу до верху убирался в зелень столпивших<ся> густо дерев. Туг было всё вместе. <...> мелькали красные крышки господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей
4 	Ср., напр.: «Гость <...> заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами <...>» (Гоголь 2020: 27).


530
ПРИЛОЖЕНИЯ
этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила своих пять играющих верхушек.
Гоголь 2020: 9
Или же — как в эпизоде посещения группой паломников во главе с Персиле- сом и Сихизмундой (они уже добрались до Франции) пещеры отшельника- мага5 Сольдино, — горная долина, путь в которую — символическое нисхождение в недра пещеры, которое оборачивается выходом к «чистому и ясному небу» (с. 356 насг. изд.).
Следует, однако, иметь в виду принципиальное различие гоголевской и сервантесовской утопии (как она представлена в «Персилесе»). Эпизод спуска в пещеру Сольдино является одним из самых выразительных и значимых эпизодов «Персилеса», в основе которого лежит топос «земного рая». И хотя у нас нет возможности детально проанализировать этот эпизод, хотелось бы подчеркнуть его преимущественно риторический характер (поэтому романтическое прочтение «Персилеса» и этого фрагмента романа в особенности, на наш взгляд, не вполне адекватно). Речь Сольдино, начиная со слов «Я построил себе келью...» («Yo levanté aquella ermita...»), — это прозаический парафраз «Песни об уединенной жизни» («Canción de la vida solitaria») Луиса де Леон (а разве имя старца Soldino не является анаграммой имени сала- манкского поэта?). И несмотря на упоминание «упорного» труда в речи Сольдино, вся она является восхвалением спокойной и созерцательной жизни, жизни человека, чьи глаза постоянно устремлены к небу (преимущественно ночному). Гоголевский идеал совершенной жизни, напротив, в чем-то ближе протестантской «этике труда» (М. Вебер). Смысл земного существования человека для Гоголя заключен в неустанном труде, в созидательной деятельности. Самым тяжким грехом для создателя Второго тома является не ревность или мстительность (как для Сервантеса в «Персилесе»), а лень, русская абулия. Так что просторы России во Втором томе — невзирая на псевдолюте- ранскую подсветку гоголевской системы нравственных ценностей — напо¬
5 	Еще один характерный персонаж аллегорического эпоса Сервантеса — рыбак, традиционный образ-символ божественной любви и контакта человека со спокойным морем, противопоставленный фигуре пирата-грабителя, связанного с морем бушующим. И в «поэме» Гоголя мы становимся свидетелями живописной сцены ночной ловли рыбы, разворачивающейся, естественно, не на просторах моря, а на реке. Эта мирная река — явный контраст к житейскому морю, по которому судьба носит Чичикова.


С.И. Пискунова. Две утопии...
531
минают Чистилище (ни православными, ни протестантами не признаваемое), населенное душами людей, заразившихся этой тяжкой, но исцелимой болезнью, людей, не способных на поступки, деяния, как бы зачарованных. Персонажи Второго тома — не мертвые (души), но души спящие, заколдованные сном. Задача Гоголя-проповедника — разбудить их, призвать к деятельной жизни. Поэтому идеальный правитель (управитель) своего поместного «царства» — Василий Костанжогло (таково его имя в последней версии сохранившихся глав) произносит своего рода прозаическую оду, восхваляющую различные виды занятий и ремесел, связанных с сельским трудом6. Слушая Костанжогло, Чичиков начинает думать об изменении своей жизни, хотя затем вновь поддается искушению и ввязывается в очередную аферу, которая приводит его в тюрьму («темницу»). Оттуда его спасает «старик Муразов», еще один идеальный герой, символизирующий союз предпринимательства и христианской этики. Подобно благоразумному Маурисио (в пер. Н.М. Любимова — Маврикий) из «Персилеса», Муразов (поистине мистическое созвучие имен!) играет роль Наставника для персонажей Второго тома гоголевской «поэмы». Но, в отличие от Маурисио, ему не дано провидеть будущее. Единственной личностью в художественном мире «Мертвых душ», наделенной этим даром, является сам Автор. Его «субъективные вторжения» в повествование (используя формулу, примененную Х.-Б. Авалье-Арсе к «Персилесу» — см.: Avalle-Arce 1973), характерные для Первого тома гоголевской «поэмы», во Втором томе только множатся, так что нередко текст «поэмы» превращается в своего рода проповедь, обращенную Автором к читателям.
Как известно, в «Персилесе» многие персонажи, включая героя-протаго- ниста Персилеса-Периандра, также нередко выступают как проповедники. Поэтому, в отличие от Ф. Мерегалли (см.: Meregalli 1987—1988), мы не склонны считать «Персилеса» всего лишь развлекательным чтивом, адресованным «сеньоритам». Да, «Персилес» является и развлекательным сочинением, особенно в согласии с первоначальным авторским намерением, выраженным в речи толедского каноника, но в то же самое время — и тем более к концу повествования — он является философским и метафизическим романом, адресованным читателю образованному, просвещенному (в этом плане Сервантес — автор «Персилеса» соревнуется с Лопе де Вега — прозаи¬
6 	Ср. его речь в третьей главе последней версии отрывков из Второго тома, начинающуюся словами «Да... надобно иметь любовь к труду...» (Гоголь 2020: 71).


532
ПРИЛОЖЕНИЯ
ком, которого сам же высмеивал в Прологе к Первой части за показную эрудицию).
И здесь необходимо вспомнить, что как «Персилес», так и Второй том «Мертвых душ», эти «эпические поэмы в прозе», сориентированы на сюжетную схему позднегреческого романа, на сочинения Гелиодора, Ахилла Та- тия, Ксенофонта Эфесского, Лонга, — а уж он отнюдь не был простонародным развлекательным чтением, «милетскими побасёнками». Как показывают исследования последних лет7, эти повествования в символико-аллегорической образности разворачивали те же темы и проблемы, о которых шла речь в диалогах Платона («Федре» и «Пире»), в «Моралиях» Плутарха, в орфических гимнах, в апокрифических Евангелиях, в гностических и неоплатонических трактатах: тему изначального Единства Бытия, воплощенного в фигуре Эрота-Андрогина, миф о разрушении этого Единства и падении Души (женского начала, Софии) в материальный мир, рассказ о тоске последней по утраченной небесной Целостности и жажде воссоединения с небесным Отцом после прохождения многочисленных и многотрудных духовных испытаний. В сюжетах эллинистических романов отразились не только эти мифологемы, но и сродсгвенные им ритуалы (орфические, исидические), так или иначе варьирующие ритуал инициации, состоящий, в свою очередь, из таких этапов, как временная смерть, странствия души во мраке в поисках света, воскрешение, финальное воссоединение разлученной мистической пары. Им соответствуют и этапы развертывания сюжета в эллинистическом романе, который уже в поздней античности начал подвергаться христианизации, продолжившейся в средние века и особенно интенсивно в эпоху Возрождения благодаря открытию герметического корпуса (прежде всего в сочинениях Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола). И если следовать теории «памяти жанра», этого подсознательного механизма развертывания литературного процесса, каждый автор, обращающийся к жанру «византийского» романа (повторим: именно он оказался сюжетно-композиционным прототипом «Персилеса» — первой осуществившейся «эпической поэмы в прозе»), — независимо от того, кем он был по своим сознательным убеждениям и вере, — неизбежно оказывался в зависимости от эклектической, мифопоэтической и одновременно христианской, идеологии позднегреческих романистов.
7 	См., напр.: Протопопова 2001.


С.И. Пискунова. Две утопии...
533
Мотив идеального брака («совершенной женитьбы») — бракосочетания, которое является земным соответствием небесной мистической свадьбы, ее земным субститутом, сопряженный с ним мотив чистоты помыслов влюбленных (в том числе и супругов) в эллинистическом романе продолжены в мотиве смерти для этого мира и духовном воскресении в жизни вечной: в этой связи можно вспомнить первую, отмененную второй, возможную развязку романа Сервантеса — смерть Персилеса и решение Сихизмунды постричься в монахини. Столь важная для «Персилеса» тема священной свадьбы в поэме Гоголя также представлена, хотя и не в таком объеме. Она сосредоточена в образе помещика Тентетникова и его возлюбленной У линьки, чье имя по созвучию ассоциируется с русским словом «улей» и превращает У линьку в аллегорию девушки-пчелы, мистического символа воскресения.
Сходство двух анализируемых текстов проявляется и в парадоксальном жанровом и стилевом строе обеих «эпических поэм в прозе». У каждой из них — и у «Персилеса», и у «Мертвых душ» — есть две стороны, запечатлевшиеся в традиции их критических прочтений: обе поэмы оцениваются с акцентом то на их «реализме», то на «идеализме». Конечно, соотношение «реалистических» и «идеалистических» частей в обоих произведениях зеркально инвертировано: Первый том «Мертвых душ» обычно трактуется как реалистический роман и как таковой, скорее, соотносим с третьей и четвертой книгами «Персилеса». Напротив, две первые, «идеалистические», книги «Север ной истории» следовало бы, скорее, соотнести со Вторым томом «Мертвых душ». Однако, как ни парадоксально, именно Второй том гоголевской «поэмы», со всем его идеалистическим заданием и учительным пафосом, имеет значительно больше сугубо фабульного сходства с классическим семейнобытовым романом (как он сложился на английской почве), полон «правдоподобных», детальных описаний, содержит зачатки психологического анализа образов героев: в целом он, по определению самого Гоголя, «объективнее», «правдоподобнее» Первого. В нем нет и следа той, пускай и ушедшей в слово, в стиль, гротескной фантастики, которая заставляет вспомнить видёния- аллегории Данте, Кеведо, Гойи. Но именно на фоне правдоподобной симуляции «реальной» жизни аллегоризм отдельных образов и фрагментов Второго тома гоголевской поэмы особенно заметен. То же можно сказать и о «Персилесе»: в последних «реалистических» книгах романа Сервантеса, действие которых разворачивается в «реальном» мире, аллегорический повествовательный план, сосредоточенный прежде всего в метатекстуальных


534
ПРИЛОЖЕНИЯ
эпизодах и образах — в аллегорическом портрете Ауристелы-Сихизмунды, в живописном полотне, запечатлевшем приключения героев в северных землях, которое они везут с собой как «документальное» изображение ими пережитого, в комедии, сочиненной поэтом из Бадахоса, — во всех этих и других мотивах, включая упоминавшееся посещение старца Сольдино, аллегорическое задание поэмы выступает отчетливее. Напротив, в первых книгах аллегорические образы сервантесовских героев-избранников, их друзей и недругов теряются на сотканном из мифопоэтических мотивов и риторических описаний бурь, кораблекрушений, пожаров и сражений фантастическом фоне. Поэтому мы можем говорить о том, что риторическое слово присутствует в обоих произведениях на всём их пространстве, от первых глав до последних, но располагается на разных повествовательных уровнях: моральные наставления, проповеди, пророчества, чистый катехизис усиливаются к финалу каждой из «поэм».
Наконец, следует вспомнить и о мотиве «огня», который, контрастируя с мотивом «воды», — оба в мифопоэтической и ритуальной традиции тесно связаны с темой священного брака, — во всех его вариациях (пожара, извержения вулкана, солнечного света и т. д.) является сквозным мотивом «Перси- леса». Мы не найдем этого мотива в сохранившихся главах Второго тома (он играет важнейшую роль в другой «поэме» Гоголя, создававшейся параллельно с работой писателя над «Мертвыми душами», — в «Тарасе Бульбе»). Но именно огонь, как известно, поставил точку в судьбе гоголевского романа. Сожжение Гоголем рукописи Второго тома было типично гностическим жестом, повторенном в судьбе Мастера, героя другого русского романа, взошедшего на той же гностической почве, — «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова.
Из пролога к «Персилесу», написанного на смертном ложе, мы знаем, что поведение Сервантеса перед лицом смерти было диаметрально противоположным: он пытался сделать всё, чтобы завершить «Персилеса» и спасти свое последнее творение из бездны забвения — из вод, ставших причиной смерти автора8.
8 	Сервантес предположительно умер от «водянки», как тогда говорили, то есть, скорее всего, от диабета. «Болезнь ваша именуется водянкой, и ее не излечить всем водам океана, если б даже вы стали принимать их по капле» (с. 20 наст, изд.), — говорит студент — персонаж Пролога к «Персилесу», живописующего вымышленную сцену встречи смертельно больного писателя со своим почитателем-собеседником на дороге из Эскивиаса в Мадрид.


Примечания
Мигель de Сервантес Сааведра
СТРАНСТВИЯ
ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Северная история
Miguel de Cervantes Saavedra
LOS TRABAJOS DE PERSILES Y SIGISMUNDA,
HISTORIA SETENTRIONAL
В основе настоящего издания лежит единственный полный русский перевод «Странствий Персилеса и Сихизмунды» (далее — «Персилес»), принадлежащий Н.М. Любимову (стихи — в переводе Ю.Б. Корнеева), опубликованный в томе 5 Собрания сочинений Мигеля де Сервантеса под редакцией Ф.В. Келвина (см.: Сервантес 1961). Над этим переводом Н.М. Любимов (1912—1992) работал более двадцати лет (параллельно создав классический перевод «Дон Кихота» (1953). Он начал переводить мало известный в России роман* накануне Великой Отечественной войны. (Отдельные фрагменты перевода (Посвящение, Пролог, новеллистические эпизоды, озаглавленные «Происшествие в Лиссабоне» (кн. Ш, гл. 6) и «Прекрасная Руперта» (кн. Ш, гл. 16—17), были первоначально опубликованы в журнале «Иностранная литература» (1941. No 5. С. 153—160) и — с добавлением эпизода «Мнимые пленники» — переизданы (уже после войны) в кн.: Сервантес 1948, подготовленной к изданию В.С. Узиным (собственный перевод Пролога к «Персилесу» Узин опубликовал в журнале «Тридцать дней» (1941. № 4. С. 40-41).) Однако, не завершив перевод «Персилеса», хотя, по всей видимости, вдохновленный этим опытом перевода прозы Сервантеса, Любимов (в конце 1940-х годов?) обра¬
* Впрочем, русская испанистика как наука, одним из создателей которой был петербургский ученый Д.К. Петров, начинается в том числе и со статьи последнего: «К литературной истории романа Сервантеса «Persiles у Sigismunda» Ц Журнал Министерства народного просвещения. 1903. No 10. С. 304—326. О восприятии романа Сервантеса в Западной Европе и России в XVII — нач. XX в. писал также автор единственной фундаментальной русской монографии о Сервантесе К.Н. Державин.


536
ПРИЛОЖЕНИЯ
тился к «Дон Кихоту» и после триумфальной публикации перевода великого романа вернулся к «Персилесу», который и завершил для его публикации в томе 5 указанного собрания сочинений. Таким образом, первые десятилетия своей переводческой деятельности (вторая половина 1930-х — 1950-е годы) Н.М. Любимов не расставался с последним романом Сервантеса (сам автор «Персилеса» работал над ним почти всю свою творческую жизнь), словно предчувствуя возрождение в начале 21-го столетия славы «Персилеса» не только в кругах знатоков творчества создателя «Дон Кихота», но и в разноязыком сообществе его читателей в новом глобальном мире*.
Очевидно, что основой любимовского перевода было первое (и тогда единственное) научное издание романа, осуществленное американскими испанистами Р. Скевиллом и А. Бонильей: Cervantes 1914; на это издание ориентировался и Ф.В. Кельин как автор комментария к переводу.
Издание Скевилла и Бонильи и по сей день представляет существенную ценность, но развитие сервантистики во второй половине XX — начале XXI века привело к появлению новых научных изданий «Персилеса», важнейшими из которых являются издание, подготовленное К. Ромеро Муньосом (см.: Cervantes 1997), а также издание романа под руководством Исабель Лосано-Реньеблас и Лауры Фернандес (см.: Cervantes 2017), вышедшее под грифом Испанской Королевской академии. Готовя настоящий том, авторы примечаний опирались в первую очередь на эти два издания, а также на появившуюся за последние сорок лет обильную критическую литературу, посвященную роману (см. раздел «Список сокращений»).
Особенно много таких исследований увидело свет в период празднования юбилея, посвященного четырехсотлетию публикации двух частей романа «Дон Кихот» (2005—2015). В орбиту этого празднования был втянут и «Персилес»**. «Персилесу» была посвящена значительная часть Конгресса
* Возможно, интерес Н.М. Любимова к «Персилесу» не только основывался на литературном вкусе и творческой интуиции переводчика, но и поддерживался тем, что в 1940—1950-е годы рядом с ним в узком пространстве тогдашней московской испанистики работал влюбленный в литературу и театр знаток испанской (хотя и не только) культуры и театра — В.С. Узин (1887—1957): Узину принадлежат примечания к первому изданию «Дон Кихота» в переводе Н.М. Любимова.
** См. специальный выпуск ежегодника «Сервантесовские анналы» (Anales cervantinos, 2015, XLVn), специальный выпуск «eHumanista / Cervantes»: «Si ya por atrevido no sale con las manos en la cabeza»: el legado poético del «Persiles» cuatrocientos años después! /


Примечания
537
Международной ассоциации сервантисгов, имевшего место в Лиссабоне в 2003 году (материалы Конгресса см. в двухтомнике: Peregrinamente Peregrinos 2004). Полностью последнему роману Сервантеса были посвящены конгрессы «Сервантес на Севере» (Cervantes en el Septentrión. Universidad Artica de Noruega. Tromsó, 27—29 de junio 2017)* и «Сервантес и моря: к 400-летию «Персилеса» (Cervantes у los mares, en los 400 años del Persiles: CYAM / Uni- versidade Nova de Lisboa, 16—18 nov. 2017)**.
В настоящем издании текст «Персилеса» 1961 года дополнен так называемыми «паратексгами» — предваряющими первое испанское издание романа документами, не принадлежащими перу Сервантеса, но важными для понимания обстоятельств его публикации и даже его содержания: «Оценочным свидетельством», «Свидетельством об опечатках», «Привилегией» и «Одобрением» (пер. С.И. Пискуновой), а также эпитафией и сонетом, посвященным скончавшемуся автору романа (пер. А.В. Серебренникова). Внутри текста восстановлены полные названия глав романа, и — по примеру Л. Фернандес и И. Лосано-Реньеблас — пересмотрена нумерация глав второй книги в связи с превращением седьмой двухчастной главы в главы седьмую и восьмую (см. преамбулу к гл. 8 кн. П). В переводе также произведена некоторая правка, как технического характера (модернизированы русскоязычные написания личных имен и географических названий, а также ряда слов), так и смыслового (после появления в примечаниях К. Ромеро пояснения слова «bagaje» («вьючный мул») пришлось скорректировать сюжетную линию третьей книги, связанную с путешествием героев по Португалии, Испании и Франции и появлением слуги Бартоломе). Уточнены некоторые реалии испанской жизни конца XVI — начала ХУП века, теологические термины и схоластические понятия.
Особое достоинство перевода Н.М. Любимова состоит в воссоздании в русском тексте музыкально-поэтического строя «Персилеса» — возвышеннориторического и одновременно изысканно-иронического стиля Сервантеса, организации сервантесовского письма, сориентированного на устную речь, с ее паузами и перебивками. Поэтому нами было сохранено существующее в
Ed. by М. Alcalá Galán, A. Cortijo Ocaña, F. Layna Ranz. (University of California, Santa Barbara, 2016. Vol. 5), а также специальный номер журнала «Ревиста де Оксиденте»: Cervantes у el Persiles: Final de obra y principio de gloria Ц Revista de Occidente. 2017. No 439.
* Материалы Конгресса см. в изд.: Davenport, Lozano-Renieblas 2019.
** См.: Cervantes 2018.


538
ПРИЛОЖЕНИЯ
переводе деление повествования на абзацы, отсутствующее в первом, да и в последующих (вплоть до ХУШ века) изданиях «Персилеса», которое каждый из издателей романа производил по своему усмотрению.
Примечания к тексту романа, базирующиеся на новейших достижениях мировой сервантистики, продиктованы стремлением составителей не только пояснить читателю недостаточно знакомые ему реалии европейской жизни и истории того времени, но и представить наиболее убедительные, на их взгляд, прочтения многочисленных «загадочных» мест романа, особенно тех, в которых Сервантес описывает малоизвестный (тем более в Испании) европейский Север, в том числе острова, расположенные в Северной Атлантике между Скандинавским полуостровом и Гренландией. Для создания образа этого Севера Сервантес (не всегда критически) пользовался разными письменными источниками, привлекая и те, которые собственно Севера не касаются — напр., испанские хроники открытия и завоевания Нового Света, а также сочинения позднеантичных космографов, историков и натуралистов, таких как Тит Ливий или Плиний Старший. При этом, как справедливо отмечает современный французский издатель и интерпретатор «Персилеса» Ж.-М. Пелорсон,
упорное стремление многих исследователей найти точный и единственный источник сервантесовского вдохновения очень редко бывает успешным, с учетом многообразия донесений мореплавателей того времени, которые мог просматривать Сервантес, чтобы удовлетворить свое любопытство по части северных краев <...>, а также с учетом его склонности, очень схожей с мон- теневской, полагаться на свою память, преображая обрывки прочитанного в угоду собственным потребностям.
Pelorson 2003: 15—16
Поэтому в примечаниях к настоящему изданию часто предлагается не одна версия той или иной источниковедческой гипотезы.
Следуя традиции, сложившейся в изданиях текстов Сервантеса в серии «Литературные памятники», начиная с издания «Дон Кихота» (2003), в примечаниях даются и критические интерпретации наиболее сложных образов или эпизодов романа, выявляются его интертекстовые и гипертекстовые связи.


Примечания
539
* * *
Странствия. — Испанское существительное «trabajos» (мн. ч. от trabajo), стоящее в названии на языке оригинала — «Los trabajos de Persiles y Sigismun- da» — обозначает «труды», «тяготы», «страдания», «усилия», связанные с преодолением препятствий, возникающих, в том числе, и во время путешествия по святым местам — паломничества (исп. romería, peregrinación). Последнее как целенаправленное движение противоположно странствию как скитанию (ср. у Лермонтова: «Тучки небесные, вечные странники...»), хотя русское слово «странствие» включает в себя идею «паломничества» (ср. «странничество»). Персилес и Сихизмунда, герои первой половины романа Сервантеса (кн. I—П), прежде всего — «странники»: они спасаются бегством с родины, желая избежать брака Сихизмунды с наследным принцем государства Туле (см. примеч. 2 и 3 к гл. 12 кн. IV) Максимином, старшим братом Персилеса (обет героини совершить паломничество в Рим служит прежде всего прикрытием этого бегства). Перемещения двух влюбленных по северным морям и островам подчинены игре волн и силе ветра, а также намерениям тех людей, в чьих руках они оказываются не по своей воле. Напротив, в третьей и четвертой книгах их путь приобретает характер целенаправленного движения к Риму как духовному центру католического мира, а сами они выступают в обличье — да и просто в одеянии — паломников. Сказанное оправдывает выбор Н.М. Любимовым слова «странствия» для перевода названия романа, имеющего двойную жанровую природу: любовно-авантюрный роман / паломнический роман.
Персилес — имя, образованное присоединением суффикса «-ес» [исп. -es), которым в испанском оканчиваются имена мифоэпических героев (Aqui- lés — Ахилл, Herculés — Геркулес) и созданные в подражание им имена персонажей рыцарских романов (Гранфилес, Гастилес, Партинуплес и др.), к основе имени «Персей» [исп. Perse-o); последний — сын Зевса и Данаи, победивший чудовище Медузу Горгону и спасший Андромеду, дочь эфиопского царя Кефея (Цефея) и красавицы гордячки Кассиопеи, предназначенную в жертву морскому чудовищу. И Персей, и Андромеда, и Цефей, и Кассиопея являются названиями хорошо различимых созвездий Северного полушария, что дает основание М. Нерлиху (см.: Nerlich 2005: 109—147) утверждать, что «северную историю» Сервантеса нельзя прочесть без помощи «астрономического кода», основанного на трактовке перемещений по небесному своду


540
ПРИЛОЖЕНИЯ
двух главных созвездий Северного полушария — Большой и Малой Медведицы (или, как их называют в Испании, Большого и Малого Возков) по отношению к относительно «неподвижной» (в глазах наблюдателя) Полярной звезде (см. примеч. 2 к гл. 7 кн. I).
Сихизмунда — в соответствии с эзотерическим прочтением романа, имя, производное от лат. sigillum («небесный знак», «знамение») и mundus («чистый», «непревзойденный»), что в соединении означает: «чистая, ярчайшая звезда»; тогда смысл романа — поиск цели [исп. norte имеет значения: «Северный полюс», «Полярная звезда», а также «путь», «цель», «направление»). Более традиционное истолкование имени героини видит в нем германскую двукорневую основу (от нем. Sieg — «победа», Mund — «уста») и истолковывает как «глас победы»; ср. др.-герм. Sigismund или Sigmund (Зигмунд): Сервантес, безусловно, знал это имя [исп. Си(е)хизмундо, полъск. Зигмунт, венг. Жигмонд), которое носили короли Польши и великие князья Литовские Сигизмунд I (1467—1548), Сигизмунд П Август (1520—1572), а также Сигиз- мунд Ш (1566—1632), король Полыни и великий князь Литовский (с 1587 г.), король Швеции с 1592 по 1599 год: последний проводил курс на сближение с Габсбургами и предпринял неудачную попытку восстановить в принявшей протестантизм Швеции католическое вероисповедание. События, описываемые в «Персилесе», как и гипотетическое время написания романа (см. о нем в статье С.И. Пискуновой, на с. 450-451, 457—458, 466-467 наст, изд.), так или иначе, синхронны времени правления этих королей. См. также примеч. 4 к гл. 22 кн. П.
«Северная история». — Появление этих слов в названии в качестве уточняющего подзаголовка может быть соотнесено с творческой ориентацией Сервантеса на «состязание» с Гелиодором — автором «Эфиопики», в название которой в издании 1615 года (перевод Ф. де Мена, 1-е изд. — 1587) вошло слово «история» («Эфиопская история влюбленных Теагена и Хариклеи»), а развитие событий обусловлено стремлением героев достичь родины Хариклеи — Эфиопии, где она сможет восстановить свое социальное положение и высшее — сакральное — предназначение. Вместе с тем новейшие текстологические исследования (см.: Fernández 2017: 503—513) показывают, что слова «северная история», скорее всего, принадлежат не самому Сервантесу, успевшему дописать «Персилеса», но не организовавшему его текст с формальной точки зрения (не унифицированы названия глав и книг романа, не составлено оглавление и т. п. — подробнее об этом см. ранее в тексте преамбулы). В несохранившейся рукописи романа и ее, сделанных вдовой писателя или


Примечания
541
по ее заказу, копиях подзаголовок «Северная история», очевидно, фигурировал лишь в названиях третьей и четвертой книг («Книга третья “Странствий Персилеса и Сихизмунды. Северная история”», «Книга четвертая... — ит. <?.»), действие в которых, однако, происходит не в северной части Европы и Атлантики (ср. кн. I—П), а в средиземноморских государствах европейского Юга. Не исключено, что издатель перенес слова «северная история» из названий третьей и четвертой книг в титульное заглавие «Персилеса» для привлечения к нему интереса многочисленных поклонников позднегреческих романов (и не только «Эфиопики»), которые все воспринимались как «истории» (одновременно с «Персилесом» и в той же типографии, где он печатался, готовился к изданию новый перевод романа Ахилла Татия о Левкиппе и Клитофонте с подзаголовком «Греческая история»). Вместе с тем акцент на особой значимости слов «северная история» как второй, при этом особо важной, половины названия в критике конца XX — начала XXI века — основа его современных, как эзотерических, так и постмодернистских прочтений (см.: Пискунова 2021). См. также примеч. 1 к «Свидетельству об опечатках».
ОЦЕНОЧНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО
1 Херонимо Нуньес де Леон — поэт, занимавший должность королевского письмоводителя и ведавший делами Королевского совета по делам Кастилии; в его обязанности входило визирование прошений и донесений, рассмотренных в Совете, и их представление на подпись королю (подробнее об этом см. в тексте «Привилегии», на с. 11 насг. изд.).
2 ...каждый лист этой книги... — Речь идет о наборных листах, складывавшихся по сгибам на четыре, восемь или шестнадцать частей — еще не разрезанных страниц книги (размер соответственно 1/4, 1/8, 1/16 листа).
3 Мараведи — в XVI — нач. XVII в. мелкая медная монета, практически не использовавшаяся в обороте, но служившая счетной единицей; так, 1 реал, монета из серебра или из сплава меди и серебра, разменивался на 34 мараведи, а в 1 золотом эскудо насчитывалось 400 мараведи в 1566 г. и 440 — в 1609-м.
4 ...со стороны упомянутого Мигеля де Сервантеса... — Из «Привилегии» (см. с. 11 насг. изд.) ясно, что прошение на самом деле подавала вдова писателя, Каталина де Саласар-и-Паласиос (1565—1626).
5 ...ее цена доходит до шести реалов... — О стоимости реала см. выше, примеч. 3.


542
ПРИЛОЖЕНИЯ
СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБ ОПЕЧАТКАХ
1 	«История странствий Персилеса и Сихизмунды». — Как и в «Оценочном свидетельстве» (см. с. 9 насг. изд.), «Персилес» здесь именуется «Историей...», однако это слово отсутствует в самом названии романа, а также в «Привилегии» и в «Одобрении». Подобные рассогласования нередко случались в документах времен Сервантеса, что никак не свидетельствует о каких-либо колебаниях воли автора.
2...соответствует своему оригиналу. — См. примеч. 1 к «Оценочному свидетельству».
3 	Лиценциат Мурсия де ла Аьяна. — Лиценциат — ученое звание, которое присваивалось выпускнику университета, прошедшему полный курс обучения и получившему право преподавания. Франсиско Мурсия де ла Льяна был профессором философии в университете Алькала де Энарес и автором книг и учебников по этой дисциплине, опубликованных с 1609 по 1635 г.; одновременно, как должностное лицо, участвовал в продвижении в печать обеих частей «Дон Кихота» (1605, 1615) «Назидательных новелл» (1613), «Восьми комедий и восьми интермедий» (1615), а также «Путешествия на Парнас» (1614) — то есть всех, за исключением пасторального романа «Гала- тея» (1585), сочинений Сервантеса. При этом наличие большого количества опечаток в первом издании «Персилеса» (да и в других книгах) свидетельствует о том, что к своей роли сверщика (по сути, корректора) Мурсия де ла Льяна относился формально.
ПРИВИЛЕГИЯ
Привилегия — исключительное право на издание и продажу книги; получая такую привилегию, вдова Сервантеса Каталина де Саласар-и-Паласиос одновременно продавала соответствующие права издателю и книготорговцу Хуану де Вильяроэль. В оригинале документ не имеет названия и начинается со слов «Я, Король...» («Yo, el Rey...»).
1 	...рассмотрено членами Нашего Совета... — Имеется в виду Королевский совет по делам Кастилии, самый важный и первый по времени возникновения из Советов — центральных органов управления Испанской монархией. Система управления с помощью Советов оформилась еще в кон. XV в., ко¬


Примечания
543
гда в результате династической унии Кастильской и Арагонской Корон (1479 г.), со всеми входящими в каждую из них территориями на Пиренейском полуострове и за его пределами, начался длительный процесс создания государства, которое лишь в ХУШ в. получило официальное название Королевство Испания. Число Советов возрастало, к кон. XVI в. их насчитывалось тринадцать. Королевский совет обладал самыми широкими и разнообразными полномочиями, но лишь в отношении Кастильской Короны; поэтому привилегия, полученная К. де Саласар на издание «Персилеса», не распространялась на книгоиздателей Барселоны, Сарагосы, Валенсии, Лиссабона, Неаполя, Антверпена и других городов Испанской монархии, в которых были крупные издательские дома.
2 ...Нашего последнего указа о книгопечатании... — «Последний» по времени указ такого рода был издан в Вальядолиде в сентябре 1558 г.
3 ...кто приобретет у вас права... — См. выше, примеч. 1.
4 ...заверен подписью Херонимо Нуньеса де Леон... — См. примеч. 1 к «Оценочному свидетельству».
5 ..лицу, которое оплачивает издание... — То есть Хуану де Вильяроэль.
6 ...указом о книгопечатании, действующим в Наших Королевствах. — То есть на территории Кастильской Короны (см. выше, примеч. 1).
7 ...в пятьдесят тысяч мараведи... — См. примеч. 3 к «Оценочному свидетельству».
8 ...членам Нашего Совета, председателям и оидорам Наших аудиенсий, алькальдам и альгуасилам Нашего Дома и Двора, а также канцеляриям, и всем коррехидорам и асистенте, губернаторам, алькальдам, главным и ординарным... — Перечислены все основные должностные лица, звенья и инстанции сложной судебно-административной системы Кастильской Короны, в том числе оидоры — судьи. О должностях «коррехидор» и «асистенте» см. примеч. 2 к гл. 2 кн. Ш.
9 ...судьям и судебным службам во всех больших и малых городах и селениях Наших королевств и в сеньориях... — То есть как на территориях, находившихся под непосредственным управлением Короны, так и в светских и церковных сеньориях, обладавших собственной судебной системой.
10 Исполнено в Сан Лоренсо... — Имеется в виду построенный по повелению Филиппа П в 1563—1584 гг. монастырь-дворец Сан Лоренсо де Эль Эско- риал, усыпальница и резиденция испанских королей (расположен в 45 км от Мадрида). Королевский двор, как правило, пребывал в Эскориале с сентября до начала января (Праздника волхвов — 6.01).


544
ПРИЛОЖЕНИЯ
ОДОБРЕНИЕ
1 	По повелению Ваших Высочеств... — То есть членов упомянутого ранее в тексте (см. примеч. 1 к «Привилегии») Королевского совета по делам Кастилии: они пользовались этим высоким титулом (который в остальном прилагался только к лицам королевской крови) в качестве корпорации, представляющей короля. В оригинале адресат обращения фигурирует в ед. ч. (vuesa alteza).
2...прославленного отца стольких достойных сыновей... — Под «сыновьями» имеются в виду сочинения Сервантеса.
3 ...то же, что сказал св. Иероним о «Колшентариях» Оригена к «Cantares»: «Сит in omnibus in hoc seipsum superavit Orígenes»... — В точности слова св. Иеронима о комментариях греческого богослова, философа и первого библеисга Оригена (ок. 185—254) на библейскую Песнь Песней звучат следующим образом: «Orígenes cum in cæteris libris omnes vicerit, in Cantio Canticorum ipse se vicit» — «Ориген, в стольких книгах всех превосходящий, в Песни Песней превзошел самого себя».
4 Маэстро Хосеф де Валъдивъе<лъ>со. — Имеется в виду поэт и драматург Хосе де Вальдивьельсо (1565—1636), автор религиозных стихотворений и «священных действ» («ауто сакраменталь»), служивший капелланом при кардинале Б. де Сандоваль-и-Рохас (см. примеч. 8 к «Прологу»); написал также «Одобрения» для сборника «Восемь комедий и восемь интермедий» (1613), бурлескно-фантастической поэмы «Путешествие на Парнас» (1614) и Второй части «Дон Кихота» (1615). Сервантес, высоко ценивший творчество В альдивьельсо, поместил его в «Путешествии на Парнас» в ряды поэтов-ле- бедей, сражающихся с воронами.
ОТ ДОНА
ФРАНСИСКО ДЕ УРБИНА - МИГЕЛЮ ДЕ СЕРВАНТЕСУ...
Автором этого посвящения, видимо, является малоизвестный поэт, сын Диего де Урбина — гербового короля при Филиппе П и Филиппе Ш, рехидора (муниципального советника) Мадрида, литератора.


Примечания
545
Терциарий — член ордена, принимающий на себя монашеские обеты и живущий по его уставам, но при этом остающийся в миру. Сервантес принял посвящение в терциарии Ордена францисканцев 2 апреля 1616 года, за три недели до кончины; однако похоронен он был в монастыре Ордена тринита- риев, 23 апреля 1616 года (см.: Пигарёва 2020: 700).
НА МОГИЛУ
МИГЕЛЯ ДЕ СЕРВАНТЕСА СААВЕДРЫ - ЛУИС ФРАНСИСКО КАЛЬДЕРОН, ХРИСТОМ ВРАЗУМЛЕННЫЙ
Сведений об авторе сонета обнаружить не удалось.
ДОНУ
ПЕДРО ФЕРНАНДЕСУ ДЕ КАСТРО...
В тексте посвящения фигурируют титулы (все они относятся к владениям в Галисии) одного из самых заметных меценатов того времени Педро Фернандеса де Кастро 7-го графа Лемоса (1576—1622). В XVI—XVH веках по мере пресечения прямой мужской линии наследования ряда титулов они сосредоточивались в более узком кругу знати; так, графы Лемос одновременно стали графами Андраде и Вильяльба. В то же время титулованные аристократы стремились получить от Короны отдельные титулы для своих старших сыновей, чтобы те носили их, пока не унаследуют основной; у графов Лемос таким был титул маркизов Саррии: покровитель Сервантеса начал им пользоваться при жизни отца; когда он унаследовал титул графа Лемоса, сыновей у него не было, поэтому он сохранил и свой прежний титул — маркиз Саррии. Далее указаны его придворные и государственные должности на 1617 год. Должность палатного дворянина (gentilhombre de la Cámara) очень высоко ценилась, поскольку обеспечивала доступ в личные покои монарха и возможность регулярно видеть его.
...председателю Высшего совета по делам Италии... — Родственные связи графа Лемоса с всесильным фактическим правителем Испании — герцогом


546
ПРИЛОЖЕНИЯ
Лермой (дон Педро был племянником и зятем герцога) способствовали тому, что в 1610 году граф был назначен вице-королем Неаполя (Неаполитанское королевство входило в состав Испанской монархии): в этой должности он находился до 1616 года, живя в своей резиденции в Неаполе, а по возвращении в Испанию вступил в должность председателя Высшего совета по делам Италии; Сервантес этого уже не застал, но до него могли доходить слухи о грядущем назначении его покровителя. Таким образом, титульная страница издания отражает ситуацию, сложившуюся уже после смерти писателя.
...командору энкамъенды Ла Capea ордена Алъкантара. — Энкомьендами в Испании назывались сеньории духовно-рыцарских орденов, доходами с которых пользовались назначавшиеся королем командоры, чаще всего принадлежавшие к высшей знати. Земли энкомьенды Ла Capea (ныне — Capea Ла Майор) ордена Алъкантара — старейшего из испанских духовно-рыцарских орденов (основан в 1156 году) — располагались в северо-западной части провинции Эстремадура, близ границы с Португалией.
1...старинные строфы, которые... начинаются словами... — Далее Сервантес перефразирует анонимное пятистишие, популярное в Испании на рубеже XVI—ХУП вв., изменив в третьей строке обращение «сеньора» на «сеньор» и слегка переставив — для сохранения ритма — слова.
2 ...счастлив был бы я видеть Вашу Светлость благоденствующим в Испании... — Речь идет о возвращении графа из Италии в Испанию в 1616 г. (см. об этом выше, в преамбуле к наст, разделу).
3 ...дорогие образы «Недель в саду»... — О «Неделях в саду» Сервантес также упоминает в «Прологе» к «Назидательным новеллам» и в посвящении сборника «Восемь комедий и восемь интермедий». Однако присутствие этого названия и в последнем написанном Сервантесом тексте не доказывает, что замысел создания такой книги у писателя действительно был (не говоря уже о ее набросках). Представляется, что даже «в тисках смерти» (ср. у Вальдивьельсо) творец «Дон Кихота» продолжал шутить. Судя по названию, речь должна была бы идти о книге новелл. Однако доказательство симуля- тивности (фантомности) книги новелл «Недели в саду» — нелепость ее названия, имитирующего распространенный тип оглавления новеллистического сборника, где фиксируется время, на протяжении которого рассказывается каждая новелла или же происходит собрание кружка рассказчиков и


Примечания
547
слушателей рассказываемых его участниками историй, нередко — календарного праздника, к которому приурочено застолье (типа: часы, дни, вечера, святки и т. п.): такова была восходящая к Боккаччо традиция (у него календарный праздник заменен антиподом — эпидемией смертельной болезни); но никто и никогда новеллы «неделями» не рассказывал.
4 «Достославный Бернардо». — По всей видимости, речь идет о поэме, посвященной Бернардо дель Каргою, персонажу средневекового предания и несохранившегося эпоса (его отрывки в пересказе приводятся в «Истории Испании», созданной по велению Альфонсо X Мудрого (1221—1284)), а также средневековых романсов и литературных псевдоэпических поэм втор, пол. XVI в. — пер. пол. XVII в. (в частности, произведений Николаса Эспиносы, Алонсо Аугусто, Бернардо де Вальбуэна). Герой мелодраматической семейной истории, Бернардо дель Каргою, был славен тем, что одержал (в союзе с арабами) победу над франками во второй (мифической) битве при Ронсевале, задушив голыми руками неуязвимого для оружия француза Роланда; впоследствии он якобы не умер, а спит в таинственной пещере в горах Астурии. Легенда о Бернардо была особенно востребована в Испании в период обострения политического противостояния с Францией, а сам он был любимым героем недруга Сервантеса — Феликса Лопе де Вега Каргою (1562— 1635), возводившего к Бернардо свой род и посвятившего ему две исторические драмы.
5 ...конец «Галатеи», которая Вашей светлости пришлась по вкусу. — Граф Лемос был не просто меценатом по «статусу», но образованным человеком, много читавшим и даже пробовавшим свои силы на литературном поприще: «Галатею» (см. примеч. 3 к « Свидетельству об опечатках»), имевшую у публики хорошую репутацию, граф, судя по всему, также читал, и его одобрительное мнение о ней каким-то образом (скажем, через давнего покровителя Сервантеса архиепископа Толедского — см. примеч. 8 к «Прологу») дошло до ее автора.
ПРОЛОГ
1 	...возвращаясь... из прославленного селения Эскивиас... — Эскивиас — село (ныне — городское поселение), расположенное на полпути между Толедо и Мадридом (в 8 км в сторону от основной дороги), родина жены Сервантеса Каталины де Саласар-и-Паласиос. Сервантес прожил в Эскивиасе досгаточ-


548
ПРИЛОЖЕНИЯ
но долгое и важное для его творческой биографии время, как до отъезда в Андалусию (1584—1587 гг.), так и по возвращении в Кастилию в 1600 г.: именно в Эскивиасе в 1602—1603 гг. была написана большая часть ДК 1605. Последнее длительное пребывание Сервантеса в Эскивиасе относится к 1611— 1612 гг. (подробнее об этом см.: Пискунова 2020а). Описанная в «Прологе» поездка тяжело больного писателя в Эскивиас (и обратно) за несколько дней до его кончины (22 апреля 1616 г.) — творческий вымысел, сюжетно оформленное прощание со своими друзьями-чнгателями (доброжелательно-иронически изображенный студент-простолюдин — их характерный представитель). Определение Эскивиаса как «прославленного селения» — также авторская ирония (см. след, примеч.).
2 ...знатные родословные его жителей... — Эскивиас был известен как местечко, в котором жило немало «новых христиан» — «обращенных» (conversos), то есть евреев, в условиях гонений не пожелавших покинуть родину и принявших крещение ради того, чтобы остаться в Испании. Согласно статутам о «чистоте крови», к «новым христианам» относили не только первые поколения «обращенных», но и всех, у кого в роду были предки-евреи вплоть до четвертого колена. «Новые христиане», часто преследовавшиеся инквизицией как «крипто-иудеи» (то есть еретики, тайно исповедующие иудаизм), старались скрыть свое происхождение, меняя место жительства, фамилии, привычный для них (в большинстве своем торговцев, ремесленников, врачей, государственных чиновников) городской образ жизни на сельский, покупая и возделывая земельные участки, чтобы смешаться со «старыми» хри- стианами-землепашцами. В ироническом намеке Сервантеса на знатные (в оригинале: «ilustres» — «прославленные») родословные жителей Эскивиаса (происхождение многих «новых христиан» становилось известным, принося им совершенно ненужную «славу») немало горечи, возможно, обусловленной и деталями его собственной биографии.
3...его, еще более знатные, вина... — Вина из Эскивиаса действительно высоко ценились.
4 ...на ногах у него были суконные полугамаши... — То есть любимые жителями села гетры, закрывавшие лишь переднюю половину ног и спускавшиеся на башмаки.
5 ...баишаки без задников с круглыми носками... — В противоположность крестьянам, горожане и тем более дворяне носили обувь с узкими носками (а модники — еще и с вытянутыми).


Примечания
549
6...сбоку висела зачехленная шпага... — Речь идет о шпаге с наконечником- заглушкой (espada con contera), использовавшейся не как боевое оружие, а скорее для упражнений в фехтовании.
7 ...на плечи... он накинул засаленную пелерину с тесемками... — Сервантес упоминает традиционный атрибут дорожного одеяния (в том числе одежды паломников) — наплечную накидку, которая прикреплялась к верхнему платью плетеными веревками или лентами.
8 ...просить места или же пребенды у его преосвященства архиепископа Толедского... — Архиепископ Толедский — кардинал Бернардо де Сандоваль-и- Рохас (1546—1618), дядя герцога Лермы и двоюродный дед графа Демоса, давний покровитель Сервантеса. Постоянная резиденция архиепископа как председателя Высшего совета по делам инквизиции находилась в столице, Мадриде, куда, по предположению студента, и направляется знаменитый писатель для подачи прошения о пенсии в виде пребенды (денежной ренты, полагавшейся духовным лицам).
9 ...схватив меня за левую руку... — Возможно, этим жестом Сервантес хотел подчеркнуть физическое наличие у него недействующей левой руки, чтобы перечеркнуть свое распространенное прозвание «однорукий».
10 — Болезнь ваша именуется водянкой... — Современные исследователи склонны считать, что Сервантес болел диабетом.
11 ...перестанет биться, самое позднее, в ближайший воскресный день... — Сервантес умер в суббспу, 22 апреля 1616 г.
12 ...подъехали к Толедскому мосту... — Имеется в виду мост через реку Мансанарес при въезде в Мадрид со стороны Толедо (совр. центр города, продолжение ул. Толедо). Существовавший во времена Сервантеса средневековый Толедский мост был разрушен наводнением в 1680 г. и в 1724 г. заменен новым, в стиле позднего барокко.
14 ...путь студента лежал через Сеговийский мост. — Речь идет о еще одном мосте через реку Мансанарес, построенном в 1582—1584 гг. по велению Филиппа П; по нему въезжали в Мадрид с севера и с северо-запада, со стороны Сеговии (возможно, у студента были какие-то дела именно в той части города). Любопытно, что именно близ Сеговийского моста находилась школа Хуана Лопеса де Ойос, которую Сервантес посещал в юности.


550
ПРИЛОЖЕНИЯ
КНИГА ПЕРВАЯ истории
«СТРАНСТВИЯ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ»
Глава первая
1 Громко кричал варвар Корсикурб... — По поводу происхождения и значения имени Корсикурб (а все имена в «Персилесе» значимы) в критике существуют различные предположения. Большинство ученых согласны с тем, что первая его половина — «Corsi» — совпадает по звучанию со словом «corsario» («корсар»), а вторая — с «curvo» (правильное написание имени, в издании Р. Скевилла и А. Бонильи и в рус. пер. пишущегося через «b», — «corsi- curvo»), что значит «кривой», «криволинейный», «изогнутый». Однако смысл соединения двух «основ» в имени варвара остается непроясненным. В романе действительно множество персонажей (и даже героев) корсаров, которыми кишат северные моря (в роли «благородного» корсара выступают и сам Персилес-Периандр, и принц Датский Арнальд). Но варвар Корсикурб (в русской огласовке «б» лучше оставить для благозвучия) — не пират и не мореход, а некое важное лицо на Острове Варваров, которые, не владея искусством мореплавания, благодаря природным залежам золота в глубине острова и обилию жемчуга в его прибрежных водах покупают пленников у пиратов. Сомнительно и перенесение значения прилагательного «curvo» из плана физического, материально-телесного («кривой», «изогнутый») в план «моральный» (Корсикурб — варвар, уклоняющийся от исполнения моральных норм?). Наиболее убедительно объяснение его имени с фонетико-музыкальной точки зрения: «корсикурб» — неблагозвучное слово, созданное по тому же типу, что и слово «вар-вар», то есть из повторения одинаковых согласных, в данном случае «к» и «р», встречающихся и в исп. grito — «крик» (с варварского нечленораздельного крика начинается роман), и в рус. крик; ср. также англ, cry, фр. crier.
2 ...кроме несчастной Клелищ которая вследствие множества злоключений... — Клелия (точнее — Клоэлия, исп. Cloelia) — легендарная римлянка (о ней упоминает Тит Ливий в «Истории Рима от основания города» (см.: П. 13.6—11)), оказавшаяся во время войны Рима с этрусками в заложницах у этрусского царя Ларса Порсены (в 507 г. до н. э.) и сумевшая ночью, переплыв Тибр под градом стрел, бежать вместе с другими заложницами (по


Примечания
551
другой версии, с детьми-заложниками) из этрусского плена. Имя «Clelia» (именно в таком написании), скорее всего, взято Сервантесом из испанского перевода «Энеиды» Вергилия (1555), принадлежащего перу Грегорио Эрнандеса де Веласко (там она упоминается в кн. УШ). Перенесение имени героической римлянки на няню Сихизмунды, попавшую вместе с хозяйкой в плен к варварам, запечатлевает барочный контраст первобытной дикости человечества и его «высокого» античного прошлого, на котором построен философский сюжет романа. Упоминания о пережитых няней злоключениях содержат намек на некие уже произошедшие, но не описанные в романе события, участницей которых была Клелия. Таким образом, автор сразу же — даже в мелких деталях — начинает повествование по закону «in medias res» («с середины»), известному античным эпикам и риторам, но утвердившемуся в испанской прозе лишь во втор. пол. XVI в. (поначалу — в пасторальном романе) под влиянием «Эфиопики» Гелиодора. (Подробнее об этом нарративном приеме и его трансформации в «Персилесе» см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 460—462 наст, изд.)
3...волосы, вившиеся бесчисленными золотыми кольцами... — Золотые волосы — традиционный в петраркисгской поэзии атрибут женской красоты; его использование в описании внешности героя «эпической поэмы в прозе» подготавливает проходящий через весь роман мотив маскарадной перемены пола героев (и героинь). (Об андрогинном сюжете «Персилеса» см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 505 наст, изд.) Однако здесь возможно и влияние Вергилия, описывающего Энея как юношу, которому мать (Венера) «даровала <...> кудрей красоту и юности блеск благородный» (Энеида. 1.598—599. Пер. С Л. Ошерова).
4 ...сооружение из бревен, связанных крепкими лианами и гибкими ивовыми прутьями. — Описание плота как средства перемещения варваров по северным морям (в реальности трудно представимого) навело Р. Скевилла и А. Бонилью на мысль, что оно заимствовано из «Истории государства инков» («Comentarios Reales de los Incas») Гарсиласо де ла Вега Инки (1539—1616), опубликованной в 1609 г.: в этом сочинении такого рода плоты фигурируют как изобретение перуанцев; отсюда — одна из гипотетических дат начала работы Сервантеса над «Персилесом»: после 1609 г. Полемизируя с Р. Ске- виллом, К. Ромеро указывает, что плоты такого типа упоминаются в испанских «историях» открытия и покорения Нового Света задолго до Гарсиласо- Инки, напр., в «Первой и второй части “Всеобщей истории Индий”» (1552)


55 2
ПРИЛОЖЕНИЯ
Ф. Лопеса де Гомара, но как мореплавательное средство не перуанцев, а ка- рибских островитян (см.: Romero Muñoz 1997: 119 сл.). Так или иначе, создавая свой образ европейского Севера, точнее, его «варварской» ипостаси (поскольку европейские северяне у Сервантеса — прежде всего христиане, хотя не всегда католики), писатель помимо трудов об этих краях мог пользоваться и сочинениями испанских хронистов, описывавших дохристианские народы Нового Света, картографическими трудами и «Историей северных народов» (1555) Олауса Магнуса (см. о нем примеч. 3 к гл. 8 кн. I), а также пересказами этих сочинений в развлекательно-энциклопедической литературе, напр., в книге гуманиста и прозаика А. де Торкемада (Torquemada; 1507— 1569) «Сад занимательных цветов» («Jardín de flores curiosas»; опубл. 1570). См. также след, примеч.
5.. 	.0стров, видневшийся в двух-трех милях отсюда. — Как правило, измеряя расстояние на морской поверхности, Сервантес использует меру «миля» (1852,4 м), а на суше (преимущественно в кн. Ш и IV) — «лига» (в нач. XVH в. составляла 5,5 км), однако случается, что и отступает от этого правила (см., напр., примеч. 2 к гл. 17 кн. П). При помощи «точного» указания на расстояние между двумя островами Сервантес пытается «документально» локализовать местоположение Острова Варваров, на котором разворачивается действие первых шести глав первой книги и который часто упоминается на протяжении всего романа. Остров Варваров утопичен в исконном значении слова «утопия», то есть является местом, нигде не существующим, что вполне соответствует жанру «Персилеса» как романа-утопии (подробнее об этом см.: Ваепа 1994, а также в статье С.И. Пискуновой, на с. 462 насг. изд.); а поскольку утопия всегда включает в себя антиутопию как свою противоположность, в описании Острова присутствуют оба начала. Как антиутопия, Остров Варваров является одним из центральных символов романа, воплощающим состояние человечества на самой низкой, полуживотной, дохристианской стадии его существования; он — аллегорический низ Великой Цепи Бытия, ценностной оси сервантесовского повествования (подробнее о ней см.: Avalle-Arce 1973). Создавая Остров Варваров, Сервантес использует эпизоды из «Эфи- опики» Гелиодора, в которых действие частично разворачивается на разбойничьем острове (см.: Гелиодор 1964: 45 сл.).
6.. 	.стрелу, коей наконечник сделан бъи из кремня... — В XVI—ХУП вв. народы европейского Севера (в отличие от народов Америки) уже давно не пользовались такого рода оружием.


Примечания
553
7 ...один варвар сел за руль, а трое стали грести... — Соотнося эту фразу с более ранним сообщением повествователя о том, что Корсикурб достает пленника из подземелья «с помощью еще четырех варваров» (то есть всего варваров пятеро), комментаторы отмечают характерную для писателя неточность в оперировании числами; но при этом и Р. Осуна (см.: Osuna 1972: 78), и К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997: 119), кажется, забывают, что кроме рулевого и троих гребцов чуть ранее в тексте упоминается и пятый — лучник, целящийся в пленника. О символическом и структурообразующем значении числа «четыре» в «Персилесе» см., напр., у X. Баэны: Ваепа 1996.
8 ...но тут внезапно поднялась буря... — Это первое появление на страницах «Персилеса» одной из главных действующих сил первой половины романа — природной стихии: бурь, штормов и штилей, жары и холода, внезапно изменяющих течение событий в мире людей.
9 ...побежали за сушеными плодами... — В оригинале: «conservas» (отсюда — совр. консервы), здесь — «сухофрукты», обязательно имевшиеся у мореплавателей наряду с прочими съестными припасами (галетами, вяленым мясом) и применявшиеся прежде всего в медицинских целях.
Глава вторая
первой книги
1 	...и тогда он услышал такие слова... — Подслушанная исповедь или разговор других героев — характерный сюжетообразующий прием позднегреческого романа, в Испании освоенный автором «Дианы» (1559?) X. де Монте- майор, а вслед за ним — авторами других пасторальных романов, в том числе и Сервантесом (см.: Пискунова 20206). Комментируемый эпизод более всего напоминает речь плачущей женщины, подслушанную ночью персонажем «Эфиопики» Кнемоном в незнакомом ему помещении сквозь замочную скважину (см.: Гелиодор 1964: 165 сл.).
2..Лрнальд, наследный принц Дании... — Дания (Dinamarca, а также Dánia; не путать с Danea — см. примеч. 2 к гл. 14 кн. П) — реальное государство и вместе с тем сказочная страна в «Амадисе Гальском» и других рыцарских романах, а также у самого Сервантеса в «Дон Кихоте» (ч. I, гл. 10). В исторической реальности датские монархи были связаны с испанскими кровными узами (сестра императора Карла V Изабелла была замужем за датским ко¬


554
ПРИЛОЖЕНИЯ
ролем Кристианом П); напротив, принц Арнальд, как и его отец, — персонажи вымышленные. Смешение истории и вымысла отразилось и в этимологии имени принца, явно германского происхождения (означает «орлиная сила»); но существует также Арнальдос, или Арнальт (Amalte), — персонаж старинного испанского «Романса о графе (<вариант пер.: принце) Арнальдосе (либо: Арнальте)», плавающий на корабле и завораживающий своих жертв магическим пением. Возможно, таковой была и первоначальная роль Ар- нальда в романе Сервантеса, запечатлевшаяся (в окончательном тексте) в странном для принца занятии — странствовать по северным морям в обличье капитана пиратского судна. До Сервантеса имя «Арнальт», в сходных с автором «Персилеса» целях (двойника и соперника главного героя), использовал Д. де Сан Педро (D. de San Pedro; ок. 1437—1498?), автор «сентиментальной» повести «О любви Арнальта и Лусенды» («Tratado de amores de Amalte y Lucenda»; 1491). Что остается не проясненным с начала и до конца романа — так это конфессиональная принадлежность датских королей и их подданных (начиная с 1527 г. Дания — страна протестантская); очевидно, что в отношениях Арнальда с Персилесом-Периандром религиозные расхождения (если они имеются) не играют никакой роли: любовь Арнальда к Ауристе- ле — образец высокого любовного чувства времен расцвета ренессансного неоплатонизма, а его отношения с Периандром — «братом», которому он доверяет как себе, — образец рыцарского благородства.
3 	...имя ее — Ауристела... — Вымышленное имя-«маска» главной героини романа; вместе с ее подлинным именем — Сихизмунда (о его значении см. в общей преамбуле к примечаниям) — оно могло быть образовано при помощи манипуляций с именем Аурисмунда (Aurismunda), мелькающим на страницах романа А. Нуньеса де Рейносо (Alonso Núñez de Reinoso; ок. 1492— 1552) «История любви Кларео и Флорисеи и скитаний несчастной Изеи» («Historia de amores de Clareo y Horisea y de los trabajos de la sin ventura Isea»; 1552). Вместе с тем очевидна перекличка имени Auristela (auri -I- stella (синоним: astra), cp., лат. astra aureum — «золотая звезда») с адресатом Семнадцатого эпода Горация, известного Сервантесу в переводе X. Вильены де Бьедма (1599): «Tu buena yras como estrella de oro | a las estrellas donde estarás colocada y tenida por Diosa» — «Ты, благая, взойдешь, как золотая звезда, | к звездам, среди которых будет твое место, и тебя сочтут Богиней» (см.: Colahan 2012). Цитируемое двустишие отсылает к мифу о деве Астрее, популярнейшему образу европейских моралистов и политиков кон. XVI в. (см.: Иейгс 2020).


Примечания
555
Она соотносилась, как и богиня справедливости Дике, с созвездием Девы (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 508—509 насг. изд.). Одновременно Аурисгела, подобно Деве Марии (см. примеч. 9 к гл. 5 кн. Ш), в сюжете «Персилеса» выступает и как путеводная stella maris — «звезда морей» (см.: Redondo 2004), каковой с глубокой древности для мореплавателей была Полярная звезда (исп. Norte — «северный», а также «цель»), самая яркая в созвездии Малая Медведица (см. также примеч. 2 к гл. 7 кн. I). Ориентируясь на ее ум и красоту, и Персилес-паломник, и Арнальд-мореход, а также Антонио де Вильясеньор (см. с. 46 насг. изд.) и всё человечество находят свой путь к дому и к вечной жизни.
4 ...родители ее — королевского рода, правящего державою богатейшею. — Речь идет о фантастическом государстве Фрисландия, о котором подробнее говорится в конце романа (см. примеч. 3 к гл. 12 кн. IV).
5 ...была продана в рабство... — Ср. признание Арнальда в кн. П, гл. 17, сделанное во время рассказа Персилеса-Периандра о его приключениях и подвигах в северных морях, которые начинаются с похищения Аурисгелы вместе с Клелией и рыбйчками-новобрачными во время праздника на Острове Рыбарей (кн. П, гл. 13). «Раз6ойники»-пираты продают своих пленниц Ар- нальду, а год спустя у него же их крадут и продают варварам. Время, проведенное Аурисгелой в рабском состоянии, сближает ее с Хариклеей («Эфи- опика»); а вот Периандр (в отличие от Теагена) никогда в рабство не попадает и лишь недолго разыгрывает красавицу рабыню (кн. I, гл. 2—3).
6 «Я дала обет безбрачия, — объявила она... — Больше нигде на протяжении романа (вплоть до кн. IV, гл. 11, в которой Аурисгела объявляет о своем внезапно возникшем желании уйти в монастырь) нет никаких упоминаний о данном героиней обете безбрачия. Отказ Аурисгелы выйти за Арнальда замуж (кн. П, гл. 3) мотивируется ее (и ее мнимого брата Периандра) обетом посетить Рим и приобщиться там к «истинной» христианской вере, нарушаемой якобы в северных странах (в исторической реальности со второй четверти XVI в. большинство стран Северной Европы приняло протестантизм — см. примеч. 5 к гл. 5 кн. IV).
7 ...к берегу пристали корсарские суда, и корсары, похитив Ауристелу, увезли ее неведомо куда. — См. выше, примеч. 5.
8 ...по внушению толи демона, то ли престарелого кудесника, слывущего у них мудрейшим из мудрецов... — Изображение в «Персилесе» языческого ршуала человеческого жертвоприношения (см. далее в тексте) и лежащего в его ос¬


556
ПРИЛОЖЕНИЯ
нове мифа во многом складывается из описанных в хрониках открытия Америки ритуалов американских индейцев, включающих в себя человеческие жертвоприношения и даже каннибализм. Вместе с тем культы, связанные с кровью, питьем из черепа, поеданием сердца жертвы существовали и в Отаром Свете — как в Средиземноморье, так и на кельтском и германском Севере. Современные исследователи (см., напр.: Redondo 2004) считают, что изображенный в романе Сервантеса ритуал и государствообразующий варварский миф мог быть скомпилирован из сведений, почерпнутых также из энциклопедических сочинений его времени, в том числе из «Сада занимательных цветов» А. де Торкемада (см. примеч. 4 к гл. 1 кн. I).
9 ...вырезать и сжигать сердце, и пепел, растворенный в воде, давать пить знатнейшим варварам острова... — Мотив «съеденного сердца» (в разных вариациях; здесь — сожженного и затем выпитого) — один из древнейших в мифологии и широко распространенных в литературе: он есть в «Декамероне» Боккаччо (День IV, новелла 9), в «Сатирических беседах» А. де Торкемада и др., — но, скорее всего, мог быть заимствован Сервантесом у гуманиста Эрнандо де Осес (Hernando de Hozes), первого переводчика поэмы Петрарки «Триумфы» (1351) на испанский язык с сохранением стиля и размера оригинала (Медина дель Кампо, 1554). Де Осес сопроводил перевод обстоятельным трактатом (глоссой), где, в частности, пересказал легендарную биографию провансальского поэта Гильома де Кабестань именно с теми подробностями, которые воспроизведены в «Персилесе» и важны для понимания развития темы самопожертвования в романе в целом (см.: Colaban 2014: 1034—1037). Очевидно также влияние «Триумфов» на эпизоды «Персилеса», посвященные деревенской свадьбе на Острове Рыбарей (кн. П, гл. 11) и на привидевшуюся герою во сне аллегорическую сцену противостояния Чувственности и Непорочности на Острове Снов (кн. П, гл. 16).
10 ..Лрнальд вообразил, что Ауристела, половина его души... — Здесь впервые вводится не раз встречающийся в романе, платонический по происхождению (см. диалоги Платона «Пир» и «Федр») и развитый Аристотелем (см.: О душе. Ш.4), мотив разделенной на две половины, но сущностно единой души двух влюбленных, тесно связанный с андрогинным «кодом» романа. Мотив «половины души» фигурирует в классической римской поэзии (он звучит у Горация, в оде Ш.8 из Первой книги), встречается в «Исповеди» Аврелия Августина (кн. IV, П), вновь возникает у Петрарки, в трудах флорентийских неоплатоников, в «Диалогах о любви» Леона Эбрео и др.


Примечания
557
11 ...полюбить некоего Периандра... — Имя «Периандр», состоящее из двух греческих основ: «пери-» (гсери — «вокруг», «весь») и «андр(ос)» (ocvSpoç — «человек», «муж»), — может интерпретироваться и как «сверхчеловек», «совершенный человек». Персонажи Периандр и Периандра (в женском роде) встречаются в романе А. Нуньеса де Рейносо «История любви Кларео и Фло- рисеи...» (см. выше, примеч. 3).
12 ...окликнул Таурису... — Это имя, но в мужской версии (Таурис), встречается в пасторальном романе Гаспара Хиля Поло «Влюбленная Диана» (1564).
13 ...бушлат... из зеленой камки. — Зеленый — любимый цвет Сервантеса, имеющий множество разных значений, от «высоких» (плодородие, изобилие) до «низких» (карнавальная амбивалентная глупость, безумие — см. примеч. 2 к гл. 19 кн. Ш).
14...наряд, придававший ей сходство с нимфами и гамадриадами. — Нимфы (греч. миф.) — водные божества женского обличья; в отличие от нереид и океанид, населяющих моря и океаны, живут в пресноводных источниках (реках, озерах, ручьях и т. д.). Гамадриады (греч. миф.) — лесные девы, обитающие в кронах и стволах деревьев.
15 ...пронзила... Арнольду сердце беспощадным копьем ревностщ коего острие самому острому алмазу не уступает... — Развернутая метафора, не раз возникающая на страницах «Персилеса», в котором ревность занимает место главного антагониста подлинной любви.
16 ...а что с ними случилось далее, о том будет рассказано в следующей главе. — В первой книге встречается всего три случая подобного перехода повествования из одной главы в другую, связанного с появлением на авансцене фигуры автора-рассказчика.
Глава третья
первой книги
1 	...заговорила на языке польском... — Польский язык в представлении Сервантеса — автора первых книг «Персилеса» является одним из самых распространенных на побережье Северного и Балтийского морей, что, возможно, связано с авторитетом Польши в католическом мире времен написания «Персилеса». О многоязычии как сквозной теме романа см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 507 наст. изд.


558
ПРИЛОЖЕНИЯ
2 ...метнул лучи двух своих солнц, и лучи эти, встретившись со взглядам предводителя варваров, сразили его... — Уподобление глаз предмета любви поэта двум солнцам — клише петраркистской лирики, часто используемое и Сервантесом; необычность его появления в данном контексте обусловлена тем, что речь идет о глазах мужчины.
Глава четвертая
первой книги
1 	Брадамир (Bradamir) — возможно, искаженное имя Владимир.
2...более надменный, нежели сама надменность... — Гордыня — главный сатанинский грех варваров-язычников: он проявляется и в их мечтах о покорении мира, и в поведении отдельных членов «демонического» сообщества.
3 Женщина, при заключении сделки исполнявшая обязанности переводчицы, не отходила от Периандра и на непонятном ему языке пыталась его утешить. — Имя переводчицы — Трансила — будет названо только в гл. 6: возможно, это следствие спешной редактуры романа. Язык, на котором Трансила разговаривает с переодетым в женское платье Периандром, — конечно, не язык варваров, который она выучила в плену, но и вряд ли польский (на нем шли переговоры Арнальда с варварами о продаже Периандра-«девицы»). Скорее всего, она утешает новую рабыню на своем родном языке (Периандру-поли- глоту не известном) — возможно, ирландском (см. примеч. 3 к гл. 12 кн. I).
4 ...тем временем расстелили на зелие звериные шкуры... заменявшие варварам скатерть... — Этот «застольный» обычай местных жителей часто упоминается хронистами Нового Света.
5 ...женщину, которую называли смотрительницею тюрьмы, Периандрузнал мгновенно... перед ним... бьиа Клелия, кормилица его любезной Ауристелы. — Очередной недосмотр Сервантеса: Периандр узнаёт в Клелии кормилицу Сихизмунды-Ауристелы, но не смотрительницу тюрьмы, которую он должен был повидать за два дня пребывания в подземелье.
6 — О любимая половина моей души\ — См. примеч. 10 к гл. 2 кн. I.
7 О сокровище, вновь обретенное мною то ли на мое счастье, то ли на мою 6еду\ — В оригинале: «oh prenda, que no sé si diga por mi bien o por mi mal hallada» — искаженная первая строка из сонета X («Oh dulces prendas por mí mal halladas») Гарсиласо де ла Вега (ок. 1500—1536), любимого поэта Сер¬


Примечания
559
вантеса, не раз цитируемого в романе (см. о нем также примеч. 2 к гл. 8 кн. Ш и др.).
8 	...они ринулись друг на друга ~ не нашлось никого, кто бы мог водворить на острове мир. — В описании сцены сражения варваров друг с другом некоторые критики (см.: Romero Muñoz 1997) видят следы прямого подражания Гелиодору (см., напр.: Гелиодор 1964: 155).
9.. 	.подожгли ближний лес... — Ср. пожар на разбойничьем острове в «Эфи- опике» (кн. I).
10.. 	.приблизился юноша-варвар и на кастильском языке, вполне Периандру понятном, сказал... — Здесь начинается проходящая через весь роман игра гротескным соединением варварского облика (точнее, одеяния) членов семьи Антонио-варвара и их испанской (кастильской и христианской) человеческой сущности.
11 	..можно было подумать, что это комета или же огненный шар несется по воздуху. — Мотив небесных знамений и других зримых чудес является сквозным для «Персилеса», причем «чудеса» часто разоблачаются в нем как естественные, природные явления.
Глава пятая
о том,
что рассказал о себе испанец-варвар своим гостям
Начиная с этой главы в «Персилесе» появляются развернутые названия глав — абреже, хотя Сервантес непоследователен в использовании этого приема: главы, хотя и с пропусками, поименованы лишь в первой и второй книгах, дважды — в третьей и единожды — в четвертой. Скорее всего, в главы, написанные в последние месяцы жизни, автор попросту не успел внести названия. Позднее многие публикаторы романа пытались выполнить за него эту задачу.
1 ...ели не на серебре и даже не на пизанской глине... — Авторская ирония: итальянский город Пиза производил лишь дешевую глиняную посуду.
2 Кандия была отсюда далеко, а потому гостей здесь поили не вином, а водой... — Кандия — древнее название острова Крит, издревле славившегося своим виноделием.
3 ...я решаюсь начать рассказывать первым, с тем чтобы, выслушав мою


560
ПРИЛОЖЕНИЯ
повесть, вы затем предложили моему вниманью свою. — Традиционный способ включения речи рассказчика в книгу новелл.
4 ...л приблизился к вратам грамматики, а это такие врата, которые открывают путь ко всем прочим наукам... — Грамматика, наряду с диалектикой и риторикой, входила в тривиум — начальную ступень средневекового образования.
5 ...не водил дружбы ни с Церерой, ни с Бахусом, а потому и Венера не имела надо мной ни малейшей власти. — Ставшая расхожей, перефразированная цитата из комедии древнеримского драматурга Публия Теренция Афра (195?—159 до н. э.) «Евнухи», в которой фигурируют греческие боги, переименованные на римский лад: богиня земледелия Деметра (Церера), бог виноделия Вакх (Бахус), богиня любви Афродита (Венера). Ср. слова юноши Хремета: «Без Вакха и Цереры и в Венере жару нет...» (Акт IV, сц. 5. Пер. А.В. Артюшкова).
6 ...войну вел тогда его августейшее величество Карл Пятый с государями германскими. — К. Ромеро (в его первом издании «Персилеса») и другие комментаторы считают, что речь идет о военном походе в немецкие земли, в котором войска главы Священной Римской империи и правителя Испании Карла V в 1547 г. при Мюльберге одержали решающую победу над армией Шмалькальденского союза немецких князей-протесгантов: тогда встреча Пе- риандра и Аурисгелы с Антонио-варваром должна бы быть датирована 1562 или 1563 г. (к 1547 г. нужно присовокупить какое-то время, прошедшие с тех пор до того, как Антонио попал на Остров Варваров, плюс по меньшей мере пятнадцать лет, проведенных им, по его собственному признанию, на острове). Но эта гипотеза плохо согласуется с предложенной самим Ромеро датировкой «странствий» Персилеса и Сихизмунды в целом (1557—1558/1559 гг.). Поэтому возникло предположение, что в рассказе Антонио речь идет о войне Карла с герцогом Юлиха, Клеве и Берга, протестантом, за герцогство Гел- дерн. Военные действия велись на землях Нидерландов и Германии и были тесно связаны с многолетним конфликтом Карла V и короля Франции Франциска I; со стороны императора в них участвовали выходцы из разных владений Карла V, в том числе из Испании. Война завершилась в 1543 г. победой Карла V и присоединением Гелдерна к его нидерландским владениям.
7 ...так называемая Фортуна [не возьму в толк, почему ее так называют), позавидовав моему благополучию, повернула колесо, которое будто бы у нее есть, и низринула меня с вершины счастья... — Замечание, вставленное автором в


Примечания
561
скобки, касается важнейшего сквозного мотива «Персилеса» (как и его жанрового прообраза — позднегреческого романа) — Судьбы, деяния которой, в противоборстве с Божественным Промыслом и свободной волей человека, создают нарративный каркас приключенческого повествования. Языческую (римскую) богиню Фортуну, правящую всем миром, дарующую людям процветание и счастье, но и насылающую на них беды и испытания, представляли в образе женщины (нередко слепой), или балансирующей на шаре (символ неустойчивости и непредсказуемости ее поведения), или сидящей на троне и держащей в одной руке рог изобилия, а в другой — привод к оси непрерывно вращающегося колеса, то возносящего прикрепленных к нему людей вверх (к небесам), то низвергающего их в пучину злосчастий. Двойственность образа Судьбы, ее неподвласшость точным философским определениям (даже для того же Аристотеля), а также несовместимость как языческих, так и сгоицисгских представлений о всевластии Судьбы с христианским учением о Божественном Провидении и свободной воле человека — в центре четвертого (всего их шесть) трактата из «Сада замечательных цветов» Торкемады (см.: Torquemada 1982: 334—360). Антонио-варвар — рассказчик отмечает как раз несогласуемосгь представления о Фортуне как Богине Удачи и поведения Фортуны, низринувшей его «с вершины счастья». О роли подручного Фортуны — Случая [исп. Caso), или Случайности [исп. Ocasión), см. примеч. 3 к гл. 14 кн. I.
8...кабальеро, младшего сына одного вельможи... — В подлиннике говорится о втором сыне и о титулованном вельможе (то, что вельможа был графом, выясняется в кн. Ш, гл. 9). К кабальеро (поскольку это название ассоциировалось с рыцарством эпохи Средневековья) принадлежали и титулованные дворяне, однако вследствие особенностей испанского майората (подробнее см. примеч. 10 к гл. 9 кн. Ш) разница в социальном статусе между обладателем титула и его младшими братьями была огромной.
9 	...идальго и кабальеро... — Соотношение между идальго и кабальеро во времена Сервантеса было не вполне очевидным. Говорить о том, что идальго составляли низшую часть дворянского сословия, а кабальеро — его средние слои, можно лишь очень условно. Разница заключалась в том, что кабальеро обычно были богаче, предпочитали жить в городах, а не в небольших деревнях; кроме того, наименование «идальго» было очень широко распространено в северных провинциях Испании, где они, составляя значительную или даже большую часть населения, часто были бедны, в то время как в Новой


562
ПРИЛОЖЕНИЯ
Кастилии и Ла Манче, где как раз и происходит описываемая сцена, дворян было немного, они почти всегда были богаты, имели доступ к власти и чаще именовались кабальеро.
10.. 	.пребывание во Фландрии и в Италии пошло тебе на пользу. — Говоря о Фландрии и Италии, кабальеро называет страны, в которых были сосредоточены значительные испанские войска, боровшиеся с восставшими против испанского владычества Нидерландами либо охранявшие владения испанских Габсбургов в Италии (Милан, Неаполь, Сицилию и др.).
11 ...л, сын родителей благородных, доблесть свою доказавший на войне, заслуживаю того, чтобы все “превосходительстваговорили мне “ваша милость”... — Конфликт между Антонио и графским сыном (см. выше, примеч. 9) возникает на почве иронического замечания последнего по поводу яркости одеяния Антонио (считавшейся приметой солдатской «моды», не принятой в высшем сословии), а также нарочито некорректного использования обоими спорщиками принятых в Испании и строго регламентированных форм обращения представителей разных сословий друг к другу: между равными членами дворянского сословия было принято обращаться друг к другу на «vos» — «вы» (2 л. мн. ч.), но не на «él» — «он» (3 л. ед. ч.), что позволяет себе графский сын, говоря об Антонио как о щеголе. В свою очередь оскорбленный Антонио именует обидчика «vuesa señoría» (в рус. пер. — «ваше превосходительство»), как бы забыв, что слово «señoría» имеет очень ограниченный круг использования: так можно было обращаться лишь к титулованному кабальеро, а титул младшему сыну графа (о чем упомянул как бы вскользь рассказчик) даже после смерти отца не доставался. Поэтому обращение «Ваше превосходительство» обиженный судьбой графский сын мог в свою очередь не без оснований принять за издевку.
12.. 	.достиг арагонской границы... — В Арагонской Короне (то есть в Арагоне, Каталонии, Валенсии и на Балеарах) не действовали многие законы Кастильской Короны, поэтому люди, преследуемые за их нарушение, часто находили в арагонских владениях защиту и убежище.
13 	...сел на корабль... на котором возвращались на родину любознательные английские дворяне, осмотревшие если не всю Испанию, то, по крайней мере, лучшие ее города. — Присутствие английских дворян в Испании XVI — нач. XVH в. могло объясняться разными причинами. Возможно, речь идет о всё более широко распространявшемся в это время среди английской знати обычае посылать своих сыновей в длительное путешествие по Европе с образова¬


Примечания
563
тельными целями (так называемый Grand Tour); нередко его программа включала и пребывание в Испании. До 1533 г. отношения между двумя странами были дружескими, поскольку они были естественными союзниками против Франции; к тому же Генрих VTH Тюдор был женат на дочери Фердинанда и Изабеллы Екатерине Арагонской. Развод Генриха УШ повлек за собой отлучение короля от Католической церкви и начало английской Реформации, после чего началась католическая эмиграция из Англии на континент, в том числе в Испанию. Когда же на английский трон взошла дочь Екатерины Арагонской Мария I Тюдор (правила в 1553—1558 гг.) и в стране начался период Контрреформации, Карл V, для которого союз с Англией стратегически был очень важен, женил на Марии своего сына принца Филиппа; соответственно, Филипп в 1554—1558 гг. был королем-консортом Англии. Однако вскоре после смерти Марии I и восшествия на престол ее единокровной сестры Елизаветы I (правила в 1558—1603 гг.) отношения между двумя державами по разным причинам начали портиться. Кульминацией испано-английского противостояния стал поход на Англию огромного испанского флота — Непобедимой Армады (1588 г.), закончившийся для Испании катастрофически. Лишь после того, как на испанский престол вступил Филипп Ш (1598 г.), а на английский — Яков I Опоарт (1603 г.), был заключен мирный договор (1605 г.) и восстановлены сравнительно благоприятные отношения между двумя странами, при сохранении английской католической эмиграции в Испанию. Следует отметить, что и в годы, которыми можно условно датировать события двух первых книг «Персилеса» (1557—1559), и в годы создания окончательной версии романа (1610-е) отношения Испании с Англией были дружественными, что и отразилось в доброжелательном изображении Англии в «Персилесе». См. также: Смирнова 2020: 775—777 (об «Английской испанке» — «назидательной» новелле, или повести, которую критики считают «“Персилесом” в миниатюре»).
14.. 	.посмотрел на Полярную звезду и по ней определил направление движения моей лодки... — См. примеч. 2 к гл. 7 кн. I.
15.. 	.6удто одна из них [и так оно и было на самом деле), обратясь ко мне, внятно и отчетливо произнесла на моем родном языке... — В этом эпизоде впервые в романе (см. также далее, гл. 8 и 18 наст, кн.) возникает мотив че- ловека-волка (научное определение — ликантропия), всякий раз трактуемый в разном освещении: речь может идти о возможности (или способности) превращения человека в волка (и наоборот), о превращении как обмане (ведьма,


564
ПРИЛОЖЕНИЯ
принимающая женское обличье, под которым скрывается волчица, а по сути — дьявол, охотящийся за человеческими душами, — как в истории Рути- лио (гл. 8)); о ликантропии как болезни и философско-этической проблеме см. также рассуждение мага Маврикия — кн. П, гл. 18). Но всякий раз в «Персилесе» человек-волк связан с образом Севера, со скитаниями героя или героев по северным морям, с перемещением героя-южанина в северную страну, воплощающую для Сервантеса самоё возможность жизни человека в Арктике, — Норвегию. Трактуя образ человека-волка как одно из чудес природы, Сервантес прежде всего опирается на описание и истолкование этого «чуда» в «Саде занимательных цветов» А. де Торкемада (см.: Torquema- da 1982: 462—464), который, в свою очередь, пользуется материалами, содержащимися в «Истории северных народов» Олауса Магнуса (кн. ХУШ, гл. 46—48) (см. примеч. 3 к гл. 8 кн. I). Однако если Торкемада связывает наличие в Норвегии огромного числа волков-людей с множеством тамошних колдунов, способных в определенное, договоренное с дьяволом, время принимать волчье обличье и совершать страшные злодеяния, то у Сервантеса ликантропический сюжет (как и многие другие) вывернут наизнанку: встреча Антонио с волками повествует о чудесном вмешательстве в судьбу испанца Провидения, превратившего орудие грозящей ему гибели в средство его спасения: волк (в данном случае — волчица) из хищного зверя превращается в сказочного «чудесного помощника»-посланника, говорящего на родном языке спасаемого (здесь снова возникает мотив языка как главного средства общения человека с миром) и дающего ему благой совет. Но поскольку во время скитания по морям Антонио пребывает на грани сна и бодрствования, его встреча с говорящей волчицей может быть трактована и как сновидение (см. также примеч. 2 к гл. 8 кн. I).
Глава шестая,
в коей испанец-варвар продолжает свой рассказ
1 	...всё вокруг так было создано и устроено природой, как будто над этим трудились ремесло и искусство... — Характерное «общее место» ренессансной прозы (в особенности — связанной с жанром пасторали), основанное на восприятии Природы (мира Божьего) как художественного творения, а Бога- творца как Архитектора; ср. чуть далее в тексте, в рассказе варвара-испанца: «Я <...> окинул взглядом местность, и показалось мне, что природа для того


Примечания
565
создала ее и сотворила, чтобы она стала театром, на котором разыграется трагедия моих бедствий» (с. 50 наст. изд.). Пасторальный ракурс образа Острова Варваров контрастирует с его описанием как земного ада, обители падших ангелов (см.: Casalduero 1975).
2 ...нечто вроде хлеба, но только отнюдь не пшеничного... — Комментаторы (прежде всего — Р. Скевилл и А. Бонилья), исходящие из предположения, что при описании европейского Севера, особенно его «диких» народов, Сервантес использовал «Историю...» Гарсиласо де ла Вега Инки, считают, что здесь имеются в виду маисовые (кукурузные) лепешки, хотя речь может идти и о ржи, о которой у Гарсиласо Инки ничего нет. Магнус — историк «северных народов» (см. примеч. 3 к гл. 8 кн. I) — достаточно подробно пишет о злаках, выращиваемых в Скандинавии, в том числе о ячмене, из которого также пекли лепешки (но прежде всего — варили пиво).
3 ...пробовал плоды, когши были отягчены иные деревья, обнаружил орехи, грецкие и обыкновенные, дикие груши. — Описание, вполне соответствующее рассказу о растущих в Скандинавии диких деревьях и кустарниках у Ола- уса Магнуса (кн. ХП, гл. 7).
4 ...когда они изменят свое местопребывание, то, может статься, произойдет перемена и в их судьбе. — Полемический парафраз популярной строки из «Посланий» Горация: «Caelum non animum mutant, qui trans mare currunt» — «Только ведь небо меняет, не душу, кто за море едет» (1.2.27. Пер. М.Л. Гаспарова).
5 ...еще до нашего сближения он дал мне обещание стать моим супругом, как это, по его словам, надлежит всем истинным христианам. — Намек на принятый в Испании до выхода постановления Тридентского собора (1563 г.) о христианском браке обычай «брака по обещанию», которое поклонник дает девушке вне церкви и без благословления священника, сопровождая свои слова рукопожатием. Впрочем, и после Тридента он долгое время рассматривался народом как вполне законный, утвержденный традицией способ создания семьи.
6 ...сам окрестил меня в ручье, хотя и не по тому обряду, какой принят у него на родине... — Эразм Роттердамский доказывал право христианина, даже не будучи священником, совершать ритуал крещения ближнего, выслушивать его исповедь-покаяние, равно как и совершать другие обряды без строгого соблюдения канона в чрезвычайных ситуациях (напр., по время кораблекрушения).


566
ПРИЛОЖЕНИЯ
7 ..лодки у них из дерева, обиты толстыми звериными шкурами, не пропускающими воду с бортов... — Такого рода лодки описаны не только в хрониках открытия Америки, но и в сочинении-мистификации венецианца Никколо Дзено, вышедшем под названием «Об открытии островов Фрисландии, Зеландии, Энгровеландии, Эстотиландии, а также Икарии, сделанном возле Северного полюса братьями Дзено» («Delio scoprimento dell’isole Frislanda, Eslanda, Engrovelanda, Estotilanda et Icaria fatto sotto il polo ártico da’due fratelli Zeni»; 1558): эти открытия якобы были сделаны предками Никколо во время их странствий по северным морям в XIV в. Скорее всего, книга «Об открытии...» была известна Сервантесу по ее переизданию в популярной трехтомной антологии итальянца Дж.-Б. Рамузио (J.B. Ramusio) «Плавания и путешествия» («Delle Navigazioni et viaggi»; 1-е изд. — 1550—1559; в состав второго тома текст «Об открытии...» был включен лишь начиная с изд. 1574 г., осуществленного уже после смерти Рамузио его сыном).
8 ...без этих полотнищ, которые я видела на других лодках... — То есть без парусов.
9 ...благоразумная Трансила... — Сервантес впервые упоминает имя девушки-переводчицы (см. примеч. 3 к гл. 4 кн. I).
Глава седьмая
первой книги
1 ...паруса... укрепили, включая и марсели... — Марсель — прямой четырехугольный парус, располагающийся под главным парусом, на средней мачте.
2 ...определил врелья по Полярной звезде и ее Стражам... — Полярная звезда — самая яркая звезда в созвездии Малой Медведицы, относительно неподвижно (на протяжении периода с 1100 по 3200 г.) находящаяся для наблюдателя над северной точкой горизонта (вблизи Северного полюса мира). Вместе с другими наиболее яркими звездами из созвездия (всего их 25) она образует так называемые астеризм (легко различимую группу звезд, имеющую устоявшееся собственное название), хорошо различимую на небе невооруженным глазом фигуру, напр., Ковш [исп. la bocina — «ковш», «рог» (для питья)) или Повозку [исп. Carro). Многие астеризмы отождествляются с созвездиями; так, с древних времен астеризм Малый Ковш (Повозка) отождествлялся с Малой Медведицей. Полярная звезда — крайняя точка хвоста Малой Медведицы — или, в Испании, ручки Ковша; яркая пара крайних


Примечания
567
звезд Ковша (передние лапы Медведицы), Кохаб и Феркад, именуются Стражами Полюса. По расположению Стражей, вращающихся вместе со всем небосводом относительно неподвижной Полярной звезды, древние народы (те же пастухи — см. слова Санчо в ДК 1605 (гл. 20)) определяли приблизительно время темной части суток, а мореплаватели — и свое географическое местонахождение (точнее, широту).
Глава восьмая,
в коей Рутилио рассказывает о себе
1 Рутилио — имя, производное от лат. rutilus («блестящий», «рыжеволосый»), что вполне соответствует триксгерской, оборотнической природе персонажа — итальянца по рождению, шута и фокусника, совмещающего в себе доброе и греховное начала (падкий на чувственные соблазны, вступающий в контакт с прислужницей дьявола для того, чтобы избежать казни, — он, в то же время, спасает пленников из варварской темницы во время пожара, остается жить на Острове Отшельников, оказывается в Риме рядом с Персиле- сом в момент, когда того ранит бандит Пирро — о последнем см. примеч. 2 к гл. 7 кн. IV). М. Нерлих (см.: Nerlich 2005: 457—461) также возводит имя этого персонажа к имени префекта Рима — Клавдия Рутилия Намациана, автора поэмы «Возвращение» («De reduti suo»; нач. IV в., опубл. 1520), в которой воспет имперский Рим и оплакано его разграбление готами.
2 ...пыталась меня обнять волчица... — В культуре и в массовом сознании европейца раннего Нового времени темы колдовства-оборотничества и ли- кантропии (превращения человека в волка) самым тесным образом связаны (см.: Lozano-Renieblas 1998: 167 сл.), что наглядно проявляется в рассказе Рутилио: ведьма, спасшая итальянцу жизнь при участии дьявола (см. пред, примеч.) и пытающаяся соблазнить спасенного, предстает перед ним в виде волчицы, обретя лишь после смерти человеческий облик. Христианин Рутилио, повествуя своим спутникам о случившемся с ним в Норвегии, ведет себя характерно-двойственно: с одной стороны, он заверяет их в том, что всё им рассказанное он испытал на собственном опыте, а с другой — трактует превращение колдуньи в волчицу и наоборот как «наваждение», то есть вполне в духе учения блаж. Августина.
3 «Эта страна — Норвегия. — Образ Норвегии, созданный в романе Сервантеса, восходит к сочинению шведского историка, географа, картографа и


568
ПРИЛОЖЕНИЯ
антрополога, архиепископа Уппсальского Олауса (Олафа) Магнуса [лат. Olaus Magnus, от швед. Mansson, исп. Olao Magno; 1490—1558/1559) «История северных народов» («Historia de Gentibus Septentrionalibus»; 1555), написанному по-латыни, но тут же переведенному на итальянский и другие европейские языки (но не на испанский!). Олаус Магнус вырос в Швеции, учился в Германии, много путешествовал (в частности, с церковной миссией), в 1518— 1519 гг. ездил по Норланду (северным районам Швеции и Финляндии) и Северной Норвегии; в 1530 г., после победы в Швеции Реформации, был вынужден, как и его брат, также крупный церковный деятель, историк Иоанн Магнус (Юхан Монссон), покинуть родину. Католик-гуманисг сначала поселился в Гданьске, а затем — в Италии (с 1550 г. жил в Риме). Наряду с «Историей...» Олаус Магнус создал знаменитую карту Северной Европы — «Carta Marina», отпечатанную в Венеции в 1539 г. в количестве девяти экземпляров; позднее, перегравированная с уменьшением размеров, она была включена в «Историю северных народов». Вместе с тем, некоторые сюжеты из сочинения Магнуса до Сервантеса дошли в изложении (и домыслах) А. де Торке- мада (см. примеч. 4 к гл. 1 кн. I) — внимательного читателя «Истории северных народов», во многом пересказавшего ее в «Саде замечательных цветов» (кн. V, VI).
4 	...ночь... тянется нескончаемо долго, а день всё не наступает. — Долгая полярная ночь и многомесячная зима на дальнем Севере поражали воображение европейцев, живших в средних широтах, и тем более — обитателей средиземноморских стран. В начале пятой книги «Сада занимательных цветов» Луис, один из трех участников диалога, из чьих речей складываются книги-«трактаты», просит Антонио, alter ego автора, главного знатока всех «чудес» мироздания, рассказать им о землях, в которых один день или одна ночь могут растянуться на целых полгода (см.: Torquemada 1982: 380).
Глава девятая,
в коей Рутилио продолжает рассказывать о себе
1 	...подобного рода одежду вам уже приходилось видеть. — Речь идет о звериных шкурах, прикреплявшихся поясом к телу: именно такими изображали дикарей в испанских рыцарских романах, такими же представали танцующие дикари в карнавальных шествиях и на испанской театральной сцене; сходным образом их описывал Гарсиласо де ла Вега Инка. В свою очередь,


Примечания
569
Олаус Магнус, рассказывая о «скрикфиннах» (саамах) — коренных обитателях севера Норвегии, сообщает, что они «даже летом живут посреди снегов, питаются сырым мясом диких животных, а из грубошерстных шкур таких зверей мастерят себе одежды» (кн. I, гл. 4). «Этих людей, — добавляет историк, — называют прыгунами за их удивительный способ передвижения на деревянных досках, изогнутых дугою спереди: на таких досках они, передвигаясь прыжками по снегу, преследуют диких зверей во время охоты. При этом их сопровождают животные, похожие на благородных оленей, из чьих густошерстных шкур люди изготовляют себе одежду, подобную тунике, покрывающую колени» (Олаус Магнус 2019: [н. с.]). Характерно, что переодевание Рутилио в «варвара» предшествует поистине театральному преображению фокусника и учителя танцев в глухонемого сумасшедшего-прыгуна, которое спасает его от разоблачения как врага-чужеземца.
2 ..мальчишки за мои прыжки и скачки кормили меня. — Ср. совершенно иное поведение мальчишек по отношению к лиценциату Видриере (новелла «Лиценциат Видриера» из сб. «Назидательные новеллы»), жестоко издевавшихся над уличным безумцем.
3 ...она привела слушателей в изулыение и доставила им удовольствие. — Удивление, противоположное аристотелевскому «узнаванию», — один из главных источников читательского (зрительского, слушательского) наслаждения в итальянских и испанских трактатах о поэтике XVI—ХУП вв., способ отвлечения человека от жизненных забот и трудов, что и является назначением литературного вымысла.
4 ...в одном из них оказался бриллиантовый крестик такой громадной ценности, что определить ее на глаз было немыслимо, а в другом — жемчужные серьги, коим также не было цены. — Драгоценности, хранимые героями позднегреческого романа, — основной способ установления их идентичности (узнавания) (ср. тот же мотив в «назидательных новеллах» «Цыганочка» и «Высокородная судомойка»). Но в «Персилесе» они имеют не только сакральный смысл, свидетельствуя о чистоте помыслов героини (жемчуг — традиционный символ девственности) и ее над мирном («божественном»?) положении в космическом порядке бытия (бриллиантовый крест), но и практическое назначение — подтверждать (в кн. Ш и IV) высокий социальный статус героев-паломников в глазах властей.
5 ...пел этот голос на языке португальском ~ а немного спустя,уже на языке кастильском... — Двуязычие — распространенная черта португальской поэзии XVI в.


570
ПРИЛОЖЕНИЯ
6 По воле моря, ветра и светил ~ В опасностях дороги многотрудной. — X. Касальдуэро считал, что этот сонет в символической форме содержит основной смысл романа (см.: Casalduero 1975).
7 Применив известный и много раз испытанный способ\ то есть потерев один кусок дерева о другой, добыли огня. — Привнесение в текст этой обыденной детали должно подчеркнуть «чудесность» и «удивительность» природного фона основного повествования.
Глава десятая.
О чем рассказал влюбленный португалец
1 ...зовут меня Мануэл де Соза Кутиньо... — В оригинале: «Manuel de Sosa Coitiño» (искаж. португ. Manuel de Sousa Coutinho — «Мануэл ди Соуза Коу- тинью»). Существующие попытки идентифицировать реальный прообраз героя ничего принципиально нового не раскрывают в содержании ставшего классикой уже во времена Сервантеса образа — трагически влюбленного поэта-португальца, возникшего не без влияния лирики Л. де Камоэнса (1524/ 1525—1580).
2 ..мой король возложил на меня командование одною из воинских частей в Берберии... — В сер. 16-го столетия Португалия, тогда еще независимая, имела свои крепости на севере Африки — в Танжере и Сеуте. Говоря о «моем короле», Мануэл де Соза говорит либо о Жоане Ш Благочестивом (1521—1557 гг.), либо о Себастьяне I (1557—1578 гг.), погибшем в битве при Алькасар-Кивир (1578 г. — см. примеч. 8 к гл. 18 кн. Ш), после чего в 1580 г. Португалия вошла в состав Испанской монархии.
3 Монастырь Божьей Матери — монастырь босоногих францисканок, основанный королевой Леонор в 1509 г., во времена правления короля Мануэла Счастливого (1495—1521 гг.).
4...если верить древнему мифу, в лесу показалась девственная Диана... — В римской мифологии богиня Диана — покровительница растительного и животного мира, охоты, воплощение девственности, защитница целомудрия и одновременно родовспоможительница. В греческой мифологии ей соответствуют Артемида и Селена, богини Луны (в последней ипостаси особо подчеркивается асексуальная природа божества).
5 	«Maria optimam pariem elegitl» — Cp.: Лк. 10: 41—42.


Примечания
571
Глава одиннадцатая
первой книги
1 — Кабальеро не рассказал нам... — Недосказанность истории Мануэла де Соза будет восполнена при встрече героев романа в Лиссабоне с его родственником, рассказ которого дополнит и завершит историю влюбленного португальца (кн. I, гл. 3).
2 ...кавалер Ордена Христа... — Орден Христа — португальский духовнорыцарский орден, основанный королем Динишем в 1318 г.; последний передал Ордену всё, чем владел в Португалии упраздненный в это время Орден тамплиеров, чьим преемником фактически стал Орден Христа.
3 ...остров этот называется Голандия... — В оригинале: «Golandia», остров, который первые комментаторы и исследователи романа отождествляли с островом Готланд в Балтийском море, хотя, судя по его близости к Англии (см.: Lozano-Renieblas 1998: 131 сл.) и по тому, что многое из случившегося с героями, прежде чем они воссоединились на Острове Варваров, происходило у северного побережья Норвегии, «Голандия», сотворенная Сервантесом, могла бы располагаться на просторах Атлантики севернее Англии, между Норвегией и Исландией, «затерявшись» среди нескольких крупных архипелагов с множеством островов (Шетландские, Гебридские, Фарерские, Оркнейские острова и др.).
4 ...здесь всего один дом, который служит гостиницей для тех, кто входит в гавань, а гавань-де вот за тем утесом... — Загадочная пустынность гостеприимного острова может быть объяснена тем, что на картах XVI в. некоторые острова, расположенные в Северном, Норвежском и Балтийском морях, а также в Северной Атлантике, были помечены условными изображениями: дом (есть строения), церковь (заселен христианами), человеческая фигура (обитаем), — истолкованными в «Персилесе» не как знаки, а как реалии. В то же время, неправдоподобная условность описания острова и пребывания на нем Аурисгелы-Сихизмунды и их спутников — пассажиров первой из четырех лодок, отплывших с Острова Варваров, служит основой для убедительного символико-астрологического прочтения этого эпизода (центрального в первой книге), предложенного М. Нерлихом (см.: Nerlich 2005: 173—185). См. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 475 наст. изд.
5 Марсовый — матрос, несущий вахту на марсе — площадке в верхней части самой высокой мачты корабля.


572
ПРИЛОЖЕНИЯ
6 ...красные кресты... — Имеется в виду красный крест на белом фоне, являвшийся символом покровителя Англии святого Георгия.
7 ...флаг с английским гербом. — С кон. ХП в. английский герб составляли три шествующих золотых льва настороже в алом поле. Однако с XIV до нач. ХУП в. (то есть и во времена Сервантеса) вследствие притязаний английских королей на трон Франции на их гербе со львами соседствовали французские лилии, а с 1603 г., когда шотландский король Яков (Джеймс) VI вступил на английский трон под именем Якова I, всё это соединилось в его гербе с алым львом Шотландии и золотой лирой Ирландии. Трудно сказать, имел ли в виду Сервантес какое-либо конкретное изображение, и если имел, то какое именно.
8 Аркебуза — гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружье, первое имевшее массовое применение ручное огнестрельное оружие; использовалась с сер. XV до сер. XVII в.
Глава двенадцатая,
в коей рассказывается, кто такие были людщ прибывшие на корабле, и откуда они держали путь
1 Солдаты-аркебузиры. — То есть солдаты, вооруженные аркебузами (см. примеч. 8 к гл. 11 кн. I).
2 Ладислав. — Возможно, Сервантес рассчитывал на то, что имя героя, явно славянское (его носили, в частности, несколько королей Польши и Чехии эпохи Средневековья), вызовет у читателя ассоциацию с сыном Сигиз- мунда Ш — королевичем Владиславом, будущим Владиславом IV Вазой (1595—1648, король Польши с 1632 г.). В 1610 г. во время Смуты в России Боярская дума пригласила Владислава занять русский престол на условиях соблюдения принятых в России порядков и принятия православия. Эти условия не были приняты королем Сигизмундом, и реально Владислав царем так и не стал, хотя в 1617—1618 гг., уже после восшествия на престол династии Романовых, совершил поход в Россию; от своих претензий на русский трон он окончательно отказался лишь в 1634 г. События Смуты вызывали в Европе большой интерес и достаточно широко освещались в разного рода летучих листках; мог о них знать и Сервантес.
3 Особенно много этой птицы в Гиберти и Ирландии... — Традиционно Ги- бернией (на латинский манер — Hibernia) называли Ирландию, но у Серван¬


Примечания
573
теса Гиберния и Ирландия — разные, хотя и очень близкие (по расположению в пространстве) географические реалии (см. также примеч. 5 к гл. 21 кн. I). Далее герои романа используют для названия своей родины только одно называние — Гиберния.
4...называется она барнакл. — Под «барнаклом» здесь подразумевается казарка — северный гусь из семейства утиных (внешне и по строению клюва больше похож на утку), — а скорее всего, казарка «белощекая», обитавшая в изобилии на Скандинавском полуострове, в прибрежной зоне Гренландии, на островах Ледовитого океана (Шпицберген и др.) и Норвежского моря; она зимует в Ирландии, Англии, Дании, Норвегии; любимое место отдыха казарок — остров Готланд в Балтийском море (см. примеч. 3 к гл. 11 кн. I). Вместе с тем, в Англии «барнаклами» (barnacles) называлась и разновидность морских членистоногих, обитающих в прибрежных камнях (они же болянусы, или морские желуди). Из идентичности названий птиц и рачков возникла легенда о том, что птенцы казарок-барнаклов (в природе выбирающих для гнездования высокие скалистые берега, что делает их кладки яиц недоступными для собирателей) рождаются из сгнившего дерева.
5 — Я родился на одном из близлежащих к Гиберти островов... — Независимо от того, тождественна Гиберния Ирландии или нет, ясно, что речь здесь идет об острове, входящем в один из архипелагов, расположенных севернее Ирландии и Англии (см. примеч. 3 к гл. 11 кн. I).
6 ...не из тех, что мечутся туда-сюда в поисках истинной веры. — То есть не затронутых протестантской «ересью»: Маврикий подчеркивает, что он — «астролог и католик» (см. также след, примеч.).
7 ...пристрастился к юдициарной астрологии... — Юдициарный астролог — ученый-асгроном, обладающий математическими знаниями и умеющий по рисунку звездных скоплений и их положению на небосводе рационально осмысливать (дешифровывать) отраженный в небе событийный аспект земного бытия, предсказывая будущее отдельных людей и целых народов; прилагательное «юдициарный» (от лат. judicium — «суждение») должно подчеркнуть статус астрологии как сферы практического применения астрономических знаний. Диспут о возможности человека предсказывать будущее на основе астрологических исчислений (равно как и другими способами — толкованием сновидений, гаданием) проходит через всего «Персилеса» (как и через создававшуюся почти одновременно с ним Вторую часть «Дон Кихо¬


574
ПРИЛОЖЕНИЯ
та»); при этом «благая» природа провидческого дара не раз ставится под сомнение как Сервантесом, так и его героями. Ср. также рассуждение о юди- циарной астрологии у А. де Торкемада в «Саде занимательных цветов» (см.: Torquemada 1982: 366—376).
8.. 	.на моей родине есть один обычай... — Об обычае отдавать новобрачную для первой брачной ночи друзьям и родственникам жениха, подробно описанном далее в тексте и распространенном у многих первобытных народов, писали Гарсиласо де ла Вега Инка в «Истории государства инков», а также Франсиско Тамара (Francisco Thámara), автор «Книги об обычаях всех народов мира, а также жителей Индий» («El libro de las costumbres de todas las gentes del mundo, y de las Indias»; 1556), представляющей собой переработанный перевод опубликованного в 1520 г. на латыни сочинения Иоанна Боэмуса (1485?—1535): в частности, был изменен порядок изложения материала, а в конце добавлены главы об обычаях американских индейцев.
Обычай этот существовал также у европейских северных народов, о чем сообщает Олаус Магнус в «Истории...»; о его наличии у древних обитателей Британии и Ирландии писал и Абрахам Ортелий в «Зрелище мира земного» (см. примеч. 5 к гл. 7 кн. Ш). Подробнее об этом см.: Lozano-Renieblas 1998: 141-143.
9.. 	.в... залу... вбежала с копьем наперевес... Трансила, прекрасная как само солнце, храбрая как львица и разъяренная как тигрица. — Образ девы-воигель- ницы в литературных эпосах XVI—XVII вв. восходит к античным мифическим предводительницам амазонок (Ипполите, Пентесилее), к воительни- цам-богатыршам из итальянских рыцарских поэм (Брадаманта и Марфиза в «Неистовом Роланде» Ариосто), к героиням испанских «книг о рыцарстве» (Кларидиана в «Рыцаре Феба»); однако для Сервантеса особое значение имело воплощение этого типа в «Эфиопике» (см. примеч. 4 к гл. 15 кн. П), где воинственность героини соединена с красотой. Образ женщины-воигельни- цы, защищающей свою честь и чистоту, имеет прямое отношение к андро- гинной проблематике романа (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 503 наст, изд.) и к идеалу «святости» супружества. Ср. также другой («северный») вариант изображения женщины-воительницы в «Персилесе» — племянница короля Кратила Сульпиция (кн. П, гл. 15).


Примечания
575
Глава тринадцатая,
в коей Трансила продолжает рассказ, начатый ее отцом
1.. 	рассмотрел аспект планет, приметил место и дом... — Дом и место — два из пяти данных, по которым составляется натальная карта человека: соответственно сектор в гороскопе, характеризующий ту или иную сферу человеческой жизни (всего домов — 12), и место рождения человека или его пребывания в момент составления гороскопа.
2 	...если юдициарному астрологу удается что-либо верно угадать... — Мысль, не раз повторяющаяся в «Персилесе» (см. кн. Ш, гл. 16), в ДК 1605 (гл. 12) и ДК 1615 (гл. 25).
3.. 	.3а лучшего астролога в мире должно признать дьявола... — Ср. ту же мысль у А. де Торкемада в «Саде занимательных цветов» (см.: Torquema- da 1982: 225).
Глава четырнадцатая,
из коей явствует,
кто такие были отягченные цепями узники
1 — О Розамунда\ Да нет, какая ты роза\ — В оригинале — игра именем Розамунда, состоящим из двух основ (Rosa — munda), где «munda» — куль- тизм, образованный от латинского корня и означающий «чистая»: в каламбуре «-мунда» переделывается в -инмунда (inmunda — «нечистая»). Эта же игра слов использована в эпитафии на могиле исторического прообраза персонажа Сервантеса (см. след, примеч.)
2 ...которая была наложницей и любовницей английского короля... — Прообн- разом Розамунды является любовница английского короля Генриха П (1133— 1189) Розамунда Клиффорд (ок. 1150—1176), ставшая персонажем легенды и символом разврата. Соединение в сюжете «Персилеса» одной цепью (реальной и аллегорической) англичанки Розамунды и «злоречивого» Клодио, прообразом которого, вероятнее всего, служит современник автора испанец Антонио Перес (см. ниже, примеч. 4), — наглядная демонстрация принципа ах- ронии, доминирующего в первых двух книгах романа. Мысль о равной угрозе для монаршей власти как мирского соблазна, так и обличительных слов сатирика, — одна из любимых идей Сервантеса 1610-х годов (см. также его «назидательную новеллу» «О беседе собак»).


576
ПРИЛОЖЕНИЯ
3 ...пребывала на верху колеса Фортуны и держала счастливый случай за вихор... — В античной традиции и в эмблематике XVI—ХУШ вв. Случай (греч. Кайрос — бог счастливого мгновения) изображался антропоморфным существом с крыльями на ногах, держащим в руке нож, размахивая которым он угрожал каждому, кто, не проявив необходимой ловкости, попытается схватить его за прядь волос, свисающую с головы на лицо (вторая половина волос Случая зачесана назад). В испанском Случай (исп. сущ. ocasión — ж. р.) нередко изображался и как женщина — Удача (см. примеч. 4 к гл. 20 кн. Ш). Кроме того, как отмечал А. де Торкемада (см. примеч. 7 к гл. 5 кн. I), Фортуна-Удача и Кайрос — Счастливый Случай нередко смешиваются и неразличимы даже у Аристотеля, который определяет Фортуну как силу, производную от случайного, непредсказуемого события, то есть как тот же случай (см.: Torquemada 1982: 334).
4 Клодио. — В качестве прототипа этого персонажа комментаторы называют разных исторических лиц, в том числе современников Сервантеса. Наиболее вероятной в этом отношении выглядит фигура Антонио Переса (1540?—1611), государственного секретаря Филиппа П. Превосходно образованный, талантливый и амбициозный политик, обладавший несомненным даром располагать к себе людей, Перес в течение долгого времени имел большое влияние на короля и фактически возглавлял одну из придворных партий, однако неразборчивость в средствах, попытки вести двойную игру и использовать доступ к государственным тайнам в личных интересах лишили его доверия монарха. Он был обвинен в злоупотреблении служебным положением, в организации убийства и в других преступлениях, заключен в тюрьму, бежал, укрылся в Арагоне, где воспользовался защитой, предоставляемой местными привилегиями. После того как король, исчерпав другие способы решения проблемы, ввел в Арагон войска, Перес в 1591 г. бежал во Францию, в 1593—1595 гг. находился в Англии, затем — вновь во Франции; в обеих странах он стал вдохновителем интриг против Филиппа П. Стремясь доказать свою полезность политическим противникам Испании Елизавете I Английской и Генриху IV Французскому, Перес в своих сочинениях обнародовал хорошо ему известные тайные пружины политики Филиппа, причем сочетал подлинные сведения с преувеличениями и с прямой ложью. Тем самым он нанес огромный ущерб престижу Испанской монархии и оказался одним из главных творцов так называемой «Черной легенды», ставшей мощным оружием в руках враждебных Испании государств. Когда же он исчерпал для них свою полезность, о нем все забыли; тогда он обратился к


Примечания
577
Филиппу Ш, умоляя о прощении, но не получил его. История Переса была широко известна в Испании и за ее пределами, Сервантес не мог о ней не знать. В свою очередь, имя «Клодио», скорее всего, было заимствовано автором «Персилеса» из древнеримской истории: политик и смутьян Публий Клодий Пульхр (93—52 гг. до н. э.) был злейшим врагом Цицерона. Вслед за Цицероном бесчестного предателя Клодио обличает А. де Гевара в «Домашних посланиях» (см.: Пискунова 1998).
5 ...тростник царя Мидаса. — Фригийский царь Мидас (греч. миф.), избранный судьей на музыкальном состязании Аполлона и Пана — бога пастухов, признал победителем Пана; разгневанный Аполлон превратил уши Мидаса в ослиные, которые ему приходилось прятать под колпаком. Тайна Мидаса была раскрыта болтливым цирюльником, который, не смея ни с кем ею поделиться, вырыл на лугу яму и, засунув туда голову, несколько раз проговорил: «У моего господина Мидаса ослиные уши», после чего завалил яму землей и камнями; однако на месте ямы вырос тростник и сделанные из него свирели пропели о тайне Мидаса всему свету. Во второй книге «Эфиопики» воспитатель Хариклеи Каласирид, желая поделиться своим горем с юным Кнемоном, говорит, что готов, дабы облегчить свои страдания, рассказать о них тростникам, растущим на берегу Нила: Фернандо де Мена, лучший испанский переводчик «Эфиопики» (1587), сделал на полях перевода примечание, отсылающее читателя к истории Мидаса.
6 ...как молния небесная, которая, не тронув ножны, разрезает и крошит шпагу. — Это представление, восходящее к «Естественной истории» Плиния Старшего (см. примеч. 8 к гл. 18 кн. I), вспоминает и Олаус Магнус в своей «Истории...» (кн. I, гл. 13).
Глава пятнадцатая
первой книги этой длинной истории
1 ...ноги ее превратились в узловатые корни, в какие превратились ноги дочери Пинея, когда за нею гнался неутомимый бегун Аполлон. — Речь идет о нимфе Дафне, дочери фригийского царя Пинея и богини земли Геи, которая, убегая от преследующего ее влюбленного бога Аполлона, воззвала о помощи к матери, и та превратила ее в лавровое дерево. Сервантес почти дословно цитирует сонет ХШ Гарсиласо де ла Вега, претворяющего образ Дафны в поэтическую метафору — лавр.


578
ПРИЛОЖЕНИЯ
2.. 	.путеводная звезда моя... звезда неподвижная... — В словах Арнальда еще раз утверждается мистическая связь принцессы Сихизмунды-Аурисге- лы с Полярной звездой (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 475 наст, изд., а также примеч. 3 к гл. 2 кн. I).
3.. 	.вино, которое долго странствовало по морям, ни с каким нектаром не сравнится. — Согласно некоторым сведениям, португальские портвейны, дабы улучшить их качество, отправляли в плаванье в качестве корабельного груза.
Глава шестнадцатая
первой книги этой великой истории
1 ...в первую же вахту... — И. Лосано определяет время первой вахты как промежуток с восьми до одиннадцати часов вечера (см.: Cervantes 2017: 86).
2 ...все находившиеся в гавани сошлись на том, что нынче же вечером они отбудут в Англию. — Имеются в виду все, кроме Клодио и Розамунды, из Англии высланных.
3 ...за все эти два года... — В первую встречу с Периандром (кн. I, гл. 2) Арнальд говорил о годе, который Аурисгела провела у его отца; очередная времеш^ рассогласованность повествования, она же — принципиальная свобода обращения автора с изображаемым временем.
Глава семнадцатая
Арнальд рассказывает о том, что случилось с Таурисой
1 ...обратятся к своему государю... — Трудно сказать, кого именно имеет в виду Сервантес. С сер. XVI в. титул короля Ирландии носили английские правители; контролируемая ими территория постепенно расширялась, однако еще в нач. XVII в. значительная часть острова была неподвластна англичанам, там сохранялась клановая система, и наиболее могущественные вожди кланов вполне могли восприниматься как государи.
2 ...оба капитана английского корабля... — То есть капитан английского корабля и капитан — командир стражи Клодио и Розамунды.


Примечания
579
Глава восемнадцатая,
в коей Маврикий благодаря астрологическим своим познаниям угадывает, какое с ними на море случится несчастье
1...очертания составленной им фигуры... — Речь идет о гороскопе.
2 Льяло — водосток в нижней части трюма.
3 Когда десница Божья род людской ~ Должна вражда исконная забыться. — Сонет Рутилио в ряде достаточно традиционных образов-метафор выражает главную «пророческую» идею романа — мысль о спасительном единении человечества (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 510—511 насг. изд.).
4 ..может ли быть изрядным стихотворцем бродячий торговец или танцор? — Это первая тема, как бы случайно поднятая во внезапно возникшем на корабле ночном диспуте, затрагивающем самые разные материи (словесное творчество, ликантропия, сны), — но все они, так или иначе, касаются пределов и возможностей человеческой природы, соотношения в ней стихийно-природного и социокультурного («разумного») начал, между которыми Сервантес всегда стремился найти баланс.
5 ...общеизвестно и неоспоримо, что всякое ядовитое существо, откуда-нибудь завезенное, очутившись в Англии, гибнет. — Эти и другие сведения об Англии, перечисленные Маврикием, восходят к восторженным представлениям о климате и природе острова, сложившимся еще у римских завоевателей (в частности, о них писал латинский грамматик, географ и историк Гай Юлий Солин (Ш в. н. э.) в сочинении «Чудеса света, или Собрание достойных упоминания вещей»). Аналогичные мнения высказывались другими римскими и средневековыми авторами по поводу природы Ирландии.
6 А если взять с этого острова немного зеллли... насыпать вал вокруг какого- нибудь гада, то гад не посмеет и не сможет вырваться из круга... и не выйдет он из него, пока не издохнет. — Самый вероятный источник этого представления — «Чудеса света» Гая Юлия Солина (см. пред, примеч.).
7 ...врачи называют ее mania lupina... — Имеется в виду ликантропия (см. примеч. 15 к гл. 5 кн. I).
8 ...таково же мнение Плиния ~ снова переправлялись через озеро и снова принимали облик человеческий. — Сервантес приводит мнение авторитетного и в эпоху Возрождения античного знатока природы Гая Плиния Старшего (23— 79 н. э.), автора «Естественной истории» (77 н. э.), используя как испанский


580
ПРИЛОЖЕНИЯ
перевод этого сочинения с комментарием переводчика X. де Уэрта (1599), так и пересказ его сюжетов в «Истории северных народов» Олауса Магнуса (в совр. научном переводе — кн. УШ, гл. 34).
9 	...рассказ о превращении английского короля Артура в ворона... — Сюжет о превращении после гибели в бою с предателем Мордретом короля Артура в ворона, возникающий также в речах Дон Кихота (ч. I, гл. 13 и 49), несмотря на широкую известность с кон. XII в. на полуострове французских средневековых рыцарских романов (см.: lida de Malkiel 1966: 406—418), не отразился ни в одном литературном или фольклорном испанском источнике до нач. XVH в. (к нему обращаются Агустин де Техада и Грегорио Мо- рилья, чьи произведения вошли в известную антологию «Цветы знаменитых поэтов» («flores de poetas ilustres»; 1605)). Гуманист Алонсо де Венеро в сочинении «Энхиридион всех времен» («Enchiridion de los tiempos»; 1554) упоминает лишь о вере англичан в возвращение короля, но не о его превращении, которое, по всей видимости, оставалось достоянием народной фантазии. При этом из артуровского цикла рыцарских романов в Испании преимущественным успехом пользовались сюжеты, связанные с образами Ланселота, Тристана, с темой поисков святого Грааля, но не с судьбой самого Артура: последний привлек интерес испанцев в процессе контактов (в том числе политико-матримониальных) с англичанами, имевших место на протяжении пер. пол. и сер. XVI в. Одно из немногих тому доказательств — созданная Хулианом дель Кастильо «История готских королей, пришедших из Скифии европейской, чтобы напасть на Римскую империю, а также в Испанию, и об их потомках вплоть до правления католического могущественнейшего дона Филиппа Второго, короля Испании...» («Historia de los Reyes Godos que vinieron de la Scitia de Europa contra el imperio Romano y a España y la succesión dellos hasta el cathólico y potentíssimo don Philippe segundo rey de España, compuesta y recopilada por Julián del Castillo»), посвященная Филиппу II, опубликованная в Бургосе в 1582 г. и переизданная лишь в 1624-м. Повествуя об обстоятельствах женитьбы Филиппа на английской королеве Марии Тюдор, Кастильо пишет о пребывании королевской четы в городе Уинчестере (Винчестере), где, по его словам, «находится круглый стол» («круглый стол короля Артура» до сих пор хранится в замке Уинчестера, однако датируется не временами Артура, а кон. ХП1 в.) и широко распространено поверье, что король Артур был заколдован и превращен в ворона, но «должен вернуться и начать снова править», поэтому «под страхом сурового наказания у англичан запрещено убивать воронов». Кастильо


Примечания
581
добавляет, что, «по слухам, его величество дон Филипп поклялся: как только король Артур вернется, он сразу же уступит тому трон» (цит. по: Cervantes 2017: 648).
10 ...слов Господних, приведенных в книге Левит: «Не будьте предсказателями, не верьте снам, ибо не всем дано толковать их»... — Ср.: Лев. 19: 26.
11 ...сны представляют собой божественные откровения или мечтания бесовские... — Предлагаемая Маврикием классификация снов предварена в трудах ряда античных философов (Аристотеля, Макробия и др.) и представлена в трактате о сновидениях итальянского врача, математика, механика и натурфилософа, астролога и толкователя снов Джероламо Кардано (1501-1576).
12 ...не высматривал точек эклиптики... не обозначал углов склонения... — Маврикий перечисляет способы описания положения светила на небесной сфере, принятые в астрологии (и в астрономии): эклиптика — большой круг небесной сферы, который в течение года проходит солнце; угол склонения — большой полукруг небесной сферы, проходящий через полюсы; склонение — координата объекта, определяемая угловым расстоянием на небесной сфере от плоскости экватора до светила.
13 Скорей бы только проходил этот день\ — Речь идет не о сутках, завершившихся к утру после ночи, проведенной героями в беседе (на него Маврикием был составлен гороскоп), но о дне начинающемся (его начало маркировано вмешательством Клодио, до того молчавшего, в диспут); на протяжении этого нового дня Маврикия продолжает мучить предчувствие катастрофы, рожденное на сей раз не составлением гороскопа, а привидевшимся (и сбывшимся!) сном: в момент захода солнца (см. след, примеч.) в днище корабля матросы обнаруживают течь.
14 Солнце уже начало склоняться в объятия Фетиды... — Фетида (греч. миф.) — морская нимфа, в чьи золотые покои спускался по ночам бог солнца Гелиос.
Глава девятнадцатая,
в коей рассказывается о том, что предприняли солдаты, и о разлуке Периандра и Ауристелы
1 	...отвязывали лодку, которая была привязана к борту судна... — По всей видимости, речь идет о лодке, специально приготовленной заговорщиками


582
ПРИЛОЖЕНИЯ
для побега (в качестве средства спасения на корабле имелась шлюпка, которой часть пассажиров и воспользовалась).
2...оказался Атлантам... для Ауристелы и Трансилы... — То есть перенес девушек на берег на плечах (подобно древнегреческому титану Атланту, державшему на плечах небесный свод).
3 ...новоявленная Дафна... — См. примеч. 1 к гл. 15 кн. I; здесь — иронически.
4 ...больше золота, чем было у Мидаса... — За радушный прием, который царь Мидас (см. о нем также примеч. 5 к гл. 14 кн. I) оказал воспитателю Диониса Силену, Дионис пообещал предоставить Мид асу всё, чего он захочет. Царь попросил, чтобы всё, к чему он прикоснется, превращалось в золото, — и чуть не умер от голода, так как вся пища при его прикосновении к ней также становилась золотой (см.: Овидий. Метаморфозы. XI).
5 ...больше богатств, чем их скопил Красе. — Имеется в виду Марк Лици- ний Красе (115/114—53 до н. э.), член Первого римского триумвирата (вместе с Помпеем и Цезарем), прославившийся не только победами и политическими успехами, но и ненасытной жадностью. По мнению К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997: 251), здесь возможна также авторская игра именами двух богачей, Красса и Креза (последнего царя Лидии; правил в 560—547 гг. до н. э.), чье имя стало нарицательным для обозначения богатого человека; она часто встречалась в гуманистической литературе, напр., в «Пословицах» («Adagias»; 1500) Эразма Роттердамского; та же игра именами Креза и Красса есть в «Галатее» (кн. IV).
6 — Отстань от меня, гарпия\ Не расхищай и не оскверняй чистых столов Финея\ — Гарпии (греч. миф.) — в сказании об аргонавтах крылатые чудовища, птицы с телами грифов и с женскими головами, которые по воле богов были посланы мучить слепого фракийского царя Финея в наказание за его болтливость; гарпии похищали и грязнили пищу Финея, из-за чего несчастного терзал вечный голод. Гнусность гарпий, преследующих Финея, живописно воссоздана Вергилием в «Энеиде» (см.: Ш.209—219).
7 Не искушай, коварная египтянка... — Намек на жену фараона Потифара, тщетно пытавшуюся соблазнить Иосифа Прекрасного, проданного братьями в египетское рабство; юноша отверг ее домогательства и вырвался из ее рук, оставив в них свой плащ (см.: Быт. 39: 7—18). Библейский рассказ, к которому отсылает метафора, использованная Антонио-сыном, отзывается в эпизоде соблазнения Периандра римской блудницей Ипполитой (кн. IV, гл. 7).


Примечания
583
Глава двадцатая
о 	достойном упоминания происшествии на Снежном острове
1 ...заградилисъ деревянными щитами... — Речь идет о небольших круглых (примерно 30 см в диаметре) деревянных щитах, центральная часть которых представляла собой выпуклую (реже — вогнутую) сферу, окаймленную прочным железным обручем. Кулак сражающегося помещался внутри сферы, так что боец мог парировать направленные на него удары. Кулачные щиты пришли в Европу из Византии примерно в УП в. и вышли из употребления в кон. XVI в.
2 ...не соблюдая правил касательно выпадов, парадов, отходов, перебежек... — Скорее всего, Сервантес имеет в виду правила фехтования, изложенные в знаменитом трактате Херонимо Санчеса Каррансы де Барреда «Философия оружия» («Philosophia de las Armas»; 1582), хотя в нач. ХУП в. очень популярен был и трактат ученика Каррансы де Барреда Луиса Пачеко де Нарваэс «Величие шпаги» («Libro de las grandezas de la espada»; 1600).
3...они, как правоверные католики, не могут допустить, чтобы дуэлянтов хоронили по христианскому обряду. — Этот запрет, приведенный еще в постановлении Толедского собора 1473 г., был подтвержден решениями Тридент- ского (см. также примеч. 1 к гл. 20 кн. П).
Глава двадцать первая
первой книги
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
1 ...вдали от Пафоса, Книда, Кипра и Елисейских полей... — Перечислены места, связанные с культом Венеры-Афродиты и упоминаемые в оде 30 Горация («К Венере»): Пафос — город на острове Кипр; Книд — город в Малой Азии, где находилась статуя Афродиты (Венеры) работы знаменитого скульптора Праксителя; Елисейские поля, или Элизиум, — райская долина на западной оконечности земли, где пребывают после смерти души блаженных.
2 ...корабль тот принадлежал корсарам... — Ранее (в гл. 17) Арнальд говорил о своих двух друзьях, которые плавают на корабле, не похожем на корсарский, — и поэтому он доверил им больную Таурису, которую «друзья»


584
ПРИЛОЖЕНИЯ
должны были отвезти в Ирландию; здесь же друзья обернулись корсарами. Это противоречие, по-видимому, в процессе редактуры заметил и Сервантес, попытавшийся перевести внимание читателя со статуса «друзей» на их происхождение: «<...> корсары же были не из Ирландии, как первоначально было сказано Арнальду».
3 ...с одного острова, восставшего против Англии. — Возможно, речь идет об острове Мэн, правители которого до нач. XVI в. носили королевский титул и в дальнейшем нередко оказывались в оппозиции к центральной власти. С 1530-х годов к средневековому сепаратизму добавилось конфессиональное противостояние: правительство проводило политику Реформации, а лорды Мэна были убежденными католиками. В частности, когда в 1551 г. тогдашнему лорду было высочайше рекомендовано отказаться от владения островом, он ответил отказом и готовился к вооруженному сопротивлению. Однако не исключены и другие объяснения, например, история с карательной экспедицией Якова I против графа Патрика Стюарта, правителя Оркнейских и Шетландских островов (см. об этом в статье А.В. Серебренникова, на с. 523—524 наст. изд.).
4 Пастухом Анфрисом, Аргусом был для них Антонио-сын... — То есть исполнял роль бдительного стража, о чем сообщают мифы, лежащие в основе использованных повествователем метафор: пастух Анфрис — Аполлон, который, чтобы искупить убийство киклопов, служил пастухом у фессалийского царя Адмета; Аргус — стоглазый великан, часть глаз которого во время сна бодрствовала.
5 ...высадить их в Ирландии или же в Гиберти... — См. примеч. 3 к гл. 12 кн. I.
6 Новый капитан навещал своих пассажиров и занимал их разумными речами и забавными,, хотя и вполне благопристойными, рассказами... — Сервантес попытался в одной фразе подменить капитана-корсара капитаном-рассказчи- ком, который, как выяснится позднее из слов Синфоросы (см. примеч. 2 к гл. 23 кн. I и примеч. 1 к гл. 4 кн. П), был послан королем Поликарпом на поиски Периандра и погиб во время кораблекрушения, описанного во второй главе второй книги. Превращение капитана корсарского судна в капита- на-рассказчика, подданного короля Поликарпа, — очевидная сюжетная рассогласованность повествования (см. также примеч. 3 к гл. 23 кн. I).


Примечания
585
Глава двадцать вторая,
в коей капитан рассказывает о пышных празднествах,
которые обыкновенно устраивались в королевстве короля Поликарпа
1 ...на одном из близлежащих к Гибернии островов. — Еще один соседний с Ирландией-Гибернией остров (см. примеч. 3 к гл. 12 кн. I). Условное (географическое) местонахождение утопического (то есть нигде не сущесгвующего) Острова Поликарпа можно пытаться определить по его близости к географически лучше верифицируемому острову — Сцинта, месту стоянки корабля Периандра (см. ниже, примеч. 5).
2 Поликарп — имя, буквально означающее «плодоносный».
3 Синфороса — букв.: «приносящая пользу», «прибыльная».
4 ...возрождением игр, которые у язычников было принято называть Олимпийскими... — Включая в роман описание спортивных игр (которые в Древней Греции и в Риме нередко сопровождали погребальные ритуалы), Сервантес ориентировался на каноническую модель «эпической поэмы» (как в стихах, так и в прозе), выработанную маньеристской эстетикой (Т. Тассо, А. Лопес Пинсиано) и учитывающую наличие таких описаний в «Энеиде» Вергилия (погребальные состязания в честь Анхиза в кн. V). Опыт Вергилия до Сервантеса был использован и авторами позднегреческих романов (ср. Пи- фийские игры в кн. IV «Эфиопики»), и создателями ренессансных пасторалей (напр., Дж. Саннадзаро в «Аркадии»), тяготеющих к ритуальной тематике. При этом собственно ритуальная основа древних (Олимпийских) игр в поэзии Возрождения и Барокко всё более отходила на второй план, уступая место сугубо игровому, «спортивному» моменту: состязание в физической силе и сноровке становится фоном описания встречи влюбленных. У Сервантеса, как всегда парадоксального, Периандр, разлученный с Ауристелой, встречается с ее главной соперницей — принцессой Синфоросой.
5 ...оставили возле ближнего острова Сцинты... — Скорее всего, имеется в виду либо один из Шетладских островов, либо остров Schia (Skye?) из группы Гебридских, изображавшийся на картах XVI в. к северо-западу от побережья Шотландии.
6 ...рапирой с закругленным концом... — Шпаги и рапиры с закругленным концом использовались для тренировок или во время спортивных состязаний (см. также примеч. б к «Прологу»).


586
ПРИЛОЖЕНИЯ
Глава двадцать третья
о 	том, как себя вела ревнивая Ауристела, узнав, что победителем в состязании вышел ее брат Периандр
1 ...всё, о чем нам рассказал капитан, произошло до того, как Периандр попал на Остров Варваров. — Слова Трансилы высвечивают уже отмеченный казус повествования: выслушав рассказ капитана, Аурисгела ведет себя так, как если бы празднество на Острове Поликарпа, представленное в капитанском рассказе, случилось только что, а ее встречи с Периандром на Острове Варваров и всего пережитого позднее (содержание глав 5—21 первой книги) не было. Неясны и другие обстоятельства встречи-узнавания героев «Персиле- са» на острове Поликарпа (см. примеч. 6 к гл. 2 кн. П).
2 ...подозрения капитана еще усилились, когда она велела ему разыскать Пе- риандра и привезти к ее отцу. — Наличие такого приказа подтверждают и слова Синфоросы (см. кн. П, гл. 4).
3 ...капитану рассказали о том, как погиб Арнольдов корабль и как шлюпка и лодка потеряли одна другую из виду, —рассказали со всеми подробностями, необходимыми для того, чтобы ему стала ясна суть дела... — Вряд ли в этом нуждался кашгган-корсар, вывезший со Снежного острова часть пассажиров затонувшего корабля (ту, что воспользовалась шлюпкой).
КНИГА ВТОРАЯ
«СТРАНСТВИЙ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ»
Глава первая,
в коей рассказывается о том, как перевернулся корабль вместе со всеми, кто на нем находился
1 ...он почти всю первую главу, вводящую читателей в книгу вторую, полностью посвятил определению ревности... — На самом деле краткое рассуждение о ревности было дано еще в первой книге (гл. 23), а в настоящей главе оно заменено описанием бури, превращающейся в сюжетную метафору разрушительных для души ревнивых переживаний Ауристелы (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 458 наст. изд.).
2 Но в переводе [а перед глазами читателя именно перевод) это определение было пропущено... — Второй «слой» самооправдания автора-путаника (это уже


Примечания
587
как бы принятая им на себя роль — см. примет. 1 к гл. 2 кн. П): чтобы уйти от ответственности за сюжетные нестыковки, он выдает написанные им главы за перевод чужого текста (здесь Сервантес, творец «Персилеса», опирается на свой опыт создателя Первой части ДК).
3 	...корабль то взлетал до облаков, то едва не врезался грот-мачтой в песок морского дна. — В сервантесовском описании шторма слышны отголоски описания морской бури в «Энеиде» (см.: 1.102—109 и др.). Ср. также изображение Бури как символа всевластия Фортуны (так называемой «морской фортуны») в первой книге «Влюбленной Дианы» (см.: Gil Polo 1988: 117—119).
Глава вторая
второй книги
об 	одном необычайном происшествии
1 ...он раз пять переделывал начало второй главы, словно сам не знал, что из нее следует. — То есть не представлял себе, какой поучительный вывод можно сделать из описания бури и гибели корабля.
2 ...завидев громаду корабля, вообразили, что это кит или же какая-нибудь рыбина, пострадавшая от бури. — Сравнение, скорее всего, заимствованное у Олауса Магнуса (см.: Romero Muñoz 1997: 279). В то же время образ кора- бля-кита, в чреве которого оказываются заживо погребены герои Сервантеса, отсылает и к ветхозаветной истории пророка Ионы, проглоченного китом и проведшего в его чреве, заживо погребенным, три дня и три ночи, после чего по воле Господа извергнутого чудовищем на сушу (см.: Ион. 2: 1—11).
3 Кабестаны — корабельные лебедки.
4 ...в Средиземном море у берегов Генуи я видел испанскую галеру — при повороте она дала крен и опрокинулась вот вроде этого судна... — Скорее всего, под упоминаемой «старым дворянином» катастрофой имеется в виду кораблекрушение 13 марта 1562 г., в котором погибло более 400 человек, в том числе и знаменитый мореход Иньиго де Мендоса. Аттестация говорящего как «старого дворянина» должна подчеркнуть отнесенность упоминаемого им события в прошлое (измеряемое временем хотя бы одной человеческой жизни — см. след, примеч.); однако в таком случае генуэзская катастрофа никак не вписывается в годы действия «Персилеса» (даже его первых книг), определяемые К. Ромеро (1557—1558/1559 гг.).


588
ПРИЛОЖЕНИЯ
5 Может, и сейчас еще живы те люди, что вторично родились на свет из утробы галеры. — Слова дворянина о рождении заново спасшихся из «утробы галеры» соотносятся со сквозным мотивом позднегреческих романов — «мнимой» смертью героя/героини и его/ее вторым рождением, составляющими классическую схему ритуала инициации.
6 ...они стали наперерыв друг друга расспрашивать, каким образом одни очутились еще раньше на этом острове, а другие оказались на затонувшем корабле. — О том, что претерпели пассажиры шлюпки (женщины, старик Маврикий и юноша Антонио) после гибели корабля Арнальда, было подробно рассказано в главах 10—21 первой книги (см. примеч. 1 к гл. 23 кн. I); однако что делали всё это время пассажиры лодки (Периандр, Арнальд, Антонио-вар- вар, Рикла и др.), как и почему они оказались на Острове Поликарпа в момент появления в гавани затонувшего корсарского корабля, почему Арнальд, а не Периандр, был первым, кого увидела, придя в себя (важнейший момент встречи героев после разлуки!), Ауристела, — всё это остается неизвестно читателю романа до самого его конца.
7 Она находилась у тебя два с лишним года... — Очередная времеш^ рассогласованность повествования (ср. примеч. 3 к гл. 16 кн. I).
Глава третья
второй книги
1 Лекари нашли, что то — недуг душевный, а не телесный. — Представление о любви как о душевной болезни было широко распространено как в античном мире (оно отражено и в «Эфиопике» Гелиодора — при описании болезни влюбленной Хариклеи в кн. IV), так и в средневековой и ренессансной Европе, превратившись в жанрообразующую тему так называемого «сентиментального» романа кон. XV — нач. XVI в. (ср., напр., роман Д. де Сан Педро «Темница любви» («Cárcel de amor»; 1492)).
2 ...наши души находятся в непрестанном движении, пока не смогут обрести центр притяжения в истинной любви к тому, кого любить нас не то чтобы принуждают, но склоняют светила небесные. — Почти в тех же словах эта, восходящая к Платону («Федр») и переосмысленная Аврелием Августином («Исповедь», кн. I, гл. 1) в свете христианского вероучения, мысль была изложена Сервантесом уже в «Галатее»: «<...> Создатель и Творец наш знает,


Примечания
589
что вечное движение и неугасимое желание составляют подлинную сущность нашей души и что душа может остановиться не иначе как по велению Бога, истинного ее повелителя <...>» (Сервантес 1973: 222). В «Персилесе» она возникает как смысловой центр романа, всякий раз повторяясь в применении к разным ситуациям и по-разному оформленная. Здесь она излагается на языке астрономии (астрологии) в свете двух конкурирующих (во время написания «Персилеса») космологических систем — Птолемея и Коперника, — поскольку идея кругового движения (Земли или Солнца) вокруг неподвижного центра (Солнца или Земли) присутствует и в той, и в другой теории (подробнее об этом примеч. б к гл. 11 кн. Ш).
3 ...ты не влюбилась в быка... — Аллюзия на сюжет древнегреческого мифа о рождении человека-быка Минотавра, чьей матерью стала жена критского царя Миноса — Пасифая, воспылавшая противоестественной страстью к быку, предназначенному в жертву Посейдону.
4 ...не пылаешь любовью к платану... — В «новелле» 14 из второй книги «Пестрых рассказов» Элиана, грекоязычного римского писателя эпохи «второй софистики» (кон. П — нач. Ш в. н. э.) в числе «диких поступков» царя Ксеркса упоминается его влюбленность в дерево — платан, увиденный им в Лидии: царь провел целый день у подножия платана, украсив его дорогими уборами, ожерельями и браслетами.
5 ...это еще нельзя было назвать любовью, а всего лишь благоволением... — Неоплатонический куртуазный кодекс разделял на эти два этапа рождение любовного чувства.
6 Пусть и душа и голос твой стенают... — Цитата-парафраз из Второй эклоги Гарсиласо де ла Вега (о нем см. примеч. 7 к гл. 4 кн. I и примеч. 2 к гл. 8 кн. Ш).
Глава четвертая
второй книги,
в коей продолжается повесть о сердечных обстоятельствах Синфоросы
1 	...я послала за ним капитана, состоявшего на службе у моего отца, чтобы он не добром, так силой привез его ко мне; отправился же капитан на том самом корабле, на котором ты прибыла сюда, но только капитана нашли мертвым. — См. примеч. б к гл. 21 кн. I.


590
ПРИЛОЖЕНИЯ
2 Все чего-то желали, однако ничьи желания не исполнялись. Такова уж природа человеческая: Господь наделил нас всем, же по собственной нашей вине
всегда чего-то недостает и будет недоставать до тех пор, пока мы не перестанем желать. — Описываемые здесь душевные состояния героев романа, с одной стороны, соответствуют авгусгиновской концепции Града Земного как порождения грехопадения, борьбы отдельных воль и рассогласования желаний разных людей, а с другой — имеют сугубо прагматическую направленность: еще раз напомнить себе и читателю, какие персонажи на протяжении второй книги будут представлять образ «коллективного» героя повествования.
3 — Наше паломничество, брат и господин мой, сопряжено со множеством испытаний, тревог и опасностей. — О смысловой связи слова «peregrinación» («паломничество») со словом «trabajos» («труды», «странствия») см. в общей преамбуле к примечаниям.
Глава пятая
второй книги.
О 	чем вели между собой беседу король Поликарп и дочь его Синфороса
1 ...у одного ноют зубы, когда при нем разрезают ткань; другой вздрагивает при виде мыши... — Описываемые здесь и далее фобии можно найти во многих медицинских трактатах XVI в., которые приводили в подтверждение якобы реальные случаи; в частности, боязнь мышей приписывалась разным историческим личностям, в том числе императору Карлу V.
2 ...я сам видел... — Не такой уж редкий в «Персилесе» случай неожиданной смены повествовательной точки зрения, когда в классический диегезис — повествование от третьего лица — вторгается высказывание от первого лица, долженствующее убедить читателя в достоверности рассказа, то есть безымянный всеведущий повествователь обнаруживает себя, выходя на «сцену» романического действа в роли свидетеля приводимого как доказательство факта.
3 ...человек — животное смеющееся... — Многократно (и зачастую анонимно) цитируемое определение Аристотеля (см.: О частях животных. Ш.10).
4 ...я от себя прибавлю, что человек есть животное плачущее... — Это известное, но не столь популярное определение также принадлежит Аристотелю


Примечания
591
(см. пред, примеч.); Сервантес, скорее всего, заимствовал его из «Естественной истории» Плиния Старшего (кн. УП) (см. примеч. 8 к гл. 18 кн. I) или из «Домашних посланий» А. де Гевара (см.: 1.469).
5 Ганимед — в греческой мифологии прекрасный мальчик-подросток, виночерпий Зевса на Олимпе.
6 Аргус. — См. примеч. 4 к гл. 21 кн. I.
7 ...клянусь... всеми небесами, коих будто бы одиннадцать... — В соответствии с Птолемеевой моделью устройства Вселенной, находящуюся в центре мироздания Землю окружают одиннадцать небесных сфер: Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна, а далее — сферы «неподвижных звезд», Кристального неба, Перводвигателя и Эмпирея (см. также примеч. 3—6 к гл. 11 кн. Ш).
8 ...он сей же час начнет... рисовать на холсте Остров Варваров... — Ср. изобразительный ряд третьей книги (гл. 2,9,10 и др.), в котором герои «Пер- силеса», как главные, так и эпизодические, претворяют свои и чужие истории в комментируемые для зрителя живописные полотна и воображаемое театральное представление (подробнее см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 492 насг. изд.).
9 ...у них одно развлечение, а именно то, которое предлагает им Бахус, — он обносит их чашами с питьем, в коем веселье становится похотью. — Клодио говорит об известном в Испании пристрастии северных европейских народов к крепким спиртным напиткам.
Глава шестая
второй книги
1 ...наконец твоя и моя душа образовали столь неразрывное и нерасторжимое целое, что даже смерти ценой невероятных усилий не удастся разобщить нас. — О любви как источнике единства и целостности мироздания см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 502 насг. изд.
2 ...исполним наш обет... — С этого момента обет посетить Рим, данный Аурисгелой-Сихизмундой, становится общим для обоих влюбленных — что и подтверждается, и опровергается словами, сказанными Ауристелой Син- форосе (кн. П, гл. 8)


592
ПРИЛОЖЕНИЯ
Глава седьмая
второй книги
1 ...«Поведай один раз, а запомнится навеки». — Сервантес вспоминает испанскую пословицу «Díselo tú una vez, que no faltará quien se lo acuerde ciento» — букв.: «Скажи единожды — и найдется тот, кто повторит сто раз» (ср. рус. «То, что слетит с языка — не поймаешь»; «Сказанного не воротишь»).
2 ...я выведу тебя из этого Египта в землю обетованную... — Парафраза слов Господа, сказанных Моисею на горе Хорив (см.: Исх. 3: 8).
3 ...крылья же, коими нас наделило самомнение наше, — это муравьиные крылья. — В оригинале обыгрывается часто цитируемая в испанской литературе XVI в. (от стихотворного Пролога к «Селестине» Ф. де Рохас (1502) до «Дон Кихота» (ч. П, гл. 33)) пословица, обличающая хвастовство: «Рог su mal le hicieron alas a la hormiga» — «Не к добру даны муравью крылья».
4 ...не превращай моего промаха, горчичному зерну подобного, в целую гору... — Парафраз новозаветного образа горчичного зерна [вариант: дерева), «которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастает, бывает больше всех злаков (деревьев)» (Мф. 13: 32; ср.: Мк. 4: 31—32; Лк. 13: 19).
Глава восьмая
второй книги
В настоящем издании — по примеру издания «Персилеса» под грифом Испанской Королевской академии — снято механическое, возникшее в процессе набора текста, разделение седьмой главы на две половины: поэтому во вторую книгу включена дополнительная, восьмая, глава, что привело к увеличению числа составляющих ее глав до 22; отсюда — несовпадение в нумерации глав с изданием К. Ромеро, а также с русским изданием 1961 года.
1 Иные уверяют, что любовь высокомерна: нет, она смиренна, приветлива, кротка... — Аллюзия к Первому посланию к Коринфянам: «Любовь долго- терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится...» (1 Кор. 13: 4).
2 У нас с братом было решено, что, дабы отвратить эту беду, мы сначала направимся в его королевство, а затем испросим дозволения съездить в Рим и исполнить обет, ради которого мы с братом и покинули нашу отчизну... — Аурис-


Примечания
593
тела хитроумно представляет для Синфоросы план своих (совместно с «братом») дальнейших действий как их возвращение на родину Периандра, где им-де предстоит получить разрешение на паломничество в Рим. В своем изобретательном вранье Аурисгела вполне может сравняться как с Хариклеей, «мастерицей изобретать всякие притворства и отговорки» (Гелиодор 1964: 211), так и с Пресьосой — героиней «назидательной новеллы» Сервантеса «Цыганочка».
Глава девятая
второй книги.
Клодио вручает письмо Ауристеле\
Аптонио-сын нечаянно убивает Клодио
1 ...покрой ее платья обличал в ней испанку... — См., напр., с описанием одеяния Леоноры (кн. I, гл. 10).
2 ...если только женщину в этом возрасте можно назвать дамой... — «Дамами» (dama) было принято называть только молодых и привлекательных женщин; после тридцати они переходили в разряд «дуэний» (dueñas).
3 Зовут меня Сенотьей... — Происхождение этого имени, никак не арабского (Сенагья — очевидно, мориска), но и не христианского, остается загадочным: единственное убедительное объяснение предложено К. Колаханом (см.: Colaban 2012): имя Сенотья (с учетом взаимозаменяемости «с» и «к» в средневековой латыни») перекликается с именем ведьмы Каниды, обличаемой в сатирических эподах Горация.
4 ...я родилась и выросла в Испании, в королевстве Гранадском, в городе Аль- хаме... — Альхама (от араб. Эль-Хаммам — «горячая вода») де лос Баньос — поселение в 40 км к юго-западу от Гранады, славящееся своими горячими источниками. Сервантес бывал в Альхаме в 1594 г., исполняя обязанности сборщика податей.
5 ...спасаясь от бдительности сторожевых псов, охраняющих в Гранадском королевстве стадо католическое. — То есть от инквизиторов, в своем большинстве — доминиканцев, которые сами себя именовали «Domini canes», то есть «сторожевыми псами» (у Сервантеса они «mastines» — «мастифы»), охраняющими «стадо Божье», дабы оно не сбилось с пути; ср. также герб Ордена: на нем изображена собака с факелом в зубах. Скорее всего, с этим связано и то упомянутое далее в тексте обстоятельство, что Сенотья боится собак.


594
ПРИЛОЖЕНИЯ
6.. 	.3анимаюсь я искусством Зороастровым... — То есть магией (см. след, примеч.): Зороастр (Заратупггра; УП—VI (?) вв. до н. э.), древнеперсидский пророк и основатель зороастризма (религиозного учения, имевшего ярко выраженную этическую направленность), считался основателем магии.
7.. 	.3тот дар превращает нас не в ворожей, как нас иногда называют, но в магов и чародеек... — В испанском языке существуют специальные обозначения магических действий и, соответственно, типов общения человека со сверхъестественными силами. Одно из таких наименований — hechicería («колдовство») — поясняет Рутилио (кн. I, гл. 8), рассказывая о своем «чудесном» спасении из тюрьмы при помощи колдуньи и переводя ит. fatucherie как исп. hechicería, хотя из его рассказа о полете на шабаш следует, что его спасительница — не просто колдунья (hechicera), но ведьма (bruja). Сенотья же проводит свое разграничение: между вульгарными ворожеями («hechiceras» — «знахарками», «гадалками», «колдуньями») и чародеями-магами («encantadoras у magas»), обладающими особыми знаниями и познаниями (в том числе естественнонаучными), тем самым приравнивая свой статус к тому, которым в романе обладают астролог Маврикий или старец Сольдино. См. также ниже, примеч. 10.
8 ...сочетая активное начало с пассивным... — В алхимии, одной из главных магических наук, процесс трансмутации (распадения и соединения пары противоположных элементов, в том числе основных — ртути и серы) символически трактуется как смерть и последующее воскрешение, как священный брак, соитие мужского (активного) и женского (пассивного) начал.
9 Принудить человека что-либо перерешить, сломить его упорство, пойти наперекор его воле — нет, тут наши чары бессильны, тут наши снадобья ничего поделать не могут. — Очевидно, чародейка Сенотья формально признаёт базовый постулат католицизма — свободу воли (возможность выбора между добром и злом), которой Господь наделил человека.
10 ...начала торговать своим искусством, и теперь у меня благодаря этому более тридцати тысяч золотых. — К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997: 329) считает, что положение Сенотьи при дворе Поликарпа сходно с тем, которое «египетские маги» занимали при дворе фараонов, а астрологи и халдейские мудрецы — при дворах вавилонских царей; роль же ее при Поликарпе можно сравнить с ролью фессалийки Кибелы при Арсаке, жене мемфисского сатрапа в «Эфиопике» (кн. УП—УШ).


Примечания
595
Глава десятая
второй книги
1 ...о там, как поступил один еврейский юноша: он оставил свою одежду в руках развратной женщины, его соблазнявшей. — Имеется в виду Иосиф Прекрасный (см. примеч. 7 к гл. 19 кн. I).
2 Периандр... ответил, что он охотно расскажет им историю своей жизни, но только не с самого начала... — О начале повествования «с середины» (in medias res) см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 460 наст, изд.; здесь этот художественный прием мотивируется стоящей перед рассказчиком необходимостью скрыть свое происхождение. Иными словами, Периандр-повествова- тель подтверждает коренную особенность поэтики «Персилеса»: с «середины» начинается в нем не только основное повествование, но и рассказы действующих лиц.
Глава одиннадцатая
второй книги.
Периандр рассказывает о том, что с ним случилось в пути
Перволичное повествование, ведущееся от лица героя (Одиссея, Энея и др.), — характерная черта классического эпоса.
1 ...вообразите себе... — Архаическое эпическое повествование от первого лица, тесно связанное с ритуалом (см.: Фрейденберг 1978: 209 сл.), имеет многие черты прототеатрального действа, развертывающегося в настоящем времени на глазах слушателей — в пространстве их воображения, а его характерным риторическим приемом является гипотипоза. Подробнее об этом см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 471—472 наст. изд.
2 ...купы зеленых густолиственных дерев, коим служили прозрачным зеркалом светлые воды реки. — Пейзаж Острова Рыбарей (еще один утопический локус) имеет ярко выраженный идиллический характер, а его приметы скорее напоминают о природе Нового Света, а не европейского Севера (ср. далее в тексте описание хижин рыбаков, стены которых свиты из ивовых прутьев); однако, если учесть сходство Острова Рыбарей и Земного Рая (см. кн. П, гл. 16), расположенного, согласно некоторым преданиям и мнению


596
ПРИЛОЖЕНИЯ
античных натурфилософов (см.: Torquemada 1982: 208 сл.), на одном из четырех островов, окружающих Северный полюс (см. примеч. 5 к гл. 16 кн. П), появление такого пейзажа на острове посреди северных морей, неподалеку от государства Туле (см. примеч. 1 к гл. 12 кн. IV), вполне объяснимо.
3 ...но, ее прекрасном лбу сверкал бриллиантовый крест, в ушах — жемчужные серьги ~ священное изображение, воздвигнутое над бренною земною жизнью. — Аллегорическая сцена встречи Персилеса и Сихизмунды с общиной рыбаков построена как явление человечеству, находящемуся на начальном этапе его восхождения по Великой Цепи Бытия, Божественного начала, посланницей которого выступает северная принцесса; поэтому и сопровождающие ее в пути «драгоценности» (см. примеч. 4 к гл. 9 кн. П) имеют символический смысл (избранничество, девственность). Аллегорический модус изображения свадьбы рыбаков напрямую связан с ориентацией Сервантеса в этой главе на аллегорическую поэму Петрарки «Триумфы» в переводе Осеса (см. примеч. 9 к гл. 2 кн. I): не случайно рыбацкая свадьба, по словам рассказчи- ка-Периандра (см. в кн. П, гл. 13), ни в чем не уступала «римским триумфам» — ориентируясь на которые Петрарка и прославлял в «Триумфах» свою возлюбленную Лауру.
4 ...Купидон с повязкой на глазах... — Изображенный в таком виде Купидон символизировал слепоту любви.
5 ...«Купидон побеждает). Любовь непобедима).» — Слова «Купидон», «Любовь», «Прибыток», «Сноровка», «Удача» (Buena Fortuna — также «Успех», «Счастье») в оригинале пишутся с заглавных букв, но без кавычек, так как являются не названиями соревнующихся в скорости лодок, а украшающими их импрезами — эмблемами, на которых символически явлены понятия: Любовь (эмблема — Купидон), Прибыток (Interés — букв.: «Интерес»; эмблема — толстяк), Сноровка (см. след, примеч.) и Удача (Buena Fortuna), иронически представленная плетущейся в самом конце безо всякой эмблемы и, казалось бы, без шансов на победу.
6 Девизом третьего баркаса была Сноровка... в руках она держала трубу, что делало ее похожей скорее на олицетворение Славы, нежели поспешности. — Сноровка (Diligencia; варианты пер:. Расторопность, Ловкость, Быстрота). В аллегорическом образе Сноровки у Сервантеса присутствуют черты образа Молвы (Fama) из «Энеиды» Вергилия (см.: IV.173—190).


Примечания
597
Глава двенадцатая
второй книги
1...они пожелали непременно дослушать до конца. — Продолжение рассказа Периандра — словно автор хочет испытать терпение его слушателей и читателя — последует в главе тринадцатой, отделенной от двенадцатой рассказом о преследовании Антонио-юноши колдуньей Сенотьей: повтор-вариация эпизода с Розамундой (см. кн. I, гл. 19) и одновременно предварение сюжета с заколдовыванием Ауристелы ворожеей Худией в Риме (см. кн. IV, гл. 9—10).
2 ...каким (гы магическим кругом из иголок без ушек и булавок без головок ты его ни обвела... — Антонио-отец видит в Сенотье простую ворожею, прибегающую для достижения своей цели к тем самым приемам, которые Сенотья характеризует как «ловкость рук» и «шутовской обман» (см. примеч. 7 к гл. 9 кн. П). Впрочем, используемая ею колдовская «снасть» действительно мало чем отличается от простого заговора.
3 Не упускай же случая, государь, иначе он повернется к тебе не вихром, а лысиной. — См. примеч. 3 к гл. 14 кн. I.
Глава тринадцатая
второй книги.
Периандр продолжает рассказывать занятную свою историю, а затем переходит к рассказу о похищении Ауристелы
1 ...каждое его слово приковывало ее к себе как бы цепями, исходившими из уст Геркулеса... — Этот образ Геркулеса как воплощения красноречия, возникший из соединения греческого героя с кельтским богом красноречия Ог- миосом (Огмой), фигурирует в «Эмблемах» Альчиато (1531; исп. пер. — 1549).
2 ...превзошел в своем веселье римские триумфы... — См. примеч. 3 к гл. 11 кн. П.
3 ...судьбы людей по большей части висят на тончайших нитях, которые ничего не стоит оборвать и запутать... — Аллюзия на древнегреческий миф о богинях Парках, плетущих нити человеческих судеб.
4 ...вселился в меня тогда некий дух, и хотя он и не преобразил меня, однако ж я ощутил в себе силы сверхчеловеческие. — Классический мотив духовного и


598
ПРИЛОЖЕНИЯ
физического преображения эпического героя накануне решающего сражения (ср. «гнев» Ахилла в «Илиаде», метаморфоза главного героя кельтского эпоса Кухулина и др.).
Глава четырнадцатая
второй книги.
Периандр рассказывает о необыкновенном событии, которое произошло с ним в море
1Я скомандовал взять паруса на гитовы... — То есть собрать паруса, подтянув их углы к середине реи.
2...король данеев Леопольд». — Даней (в оригинале: «dáñeos») — жители вымышленного государства Данея (Dánea), отличного от Дании [исп. Dinamarca — см. примеч. 2 к гл. 2 кн. I): одни исследователи отождествляют Данею с Ютландией — областью Дании, восставшей против датского короля Кристиана П, другие — со Швецией, король которой Юхан П (1568—1592) был женат на католичке — польской принцессе Катарине Ягеллонке, сестре короля Си- гизмунда П Августа. Имя «Леопольд» (в оригинале: «Leopoldio») восходит к германскому корню, обозначающему «превосходящий других в силе и мужестве».
3 	...на острове, именуемом Огненным... — На так называемой планисфере (карте мира) Кантино 1502 г. — одной из самых ценных карт начала эпохи Великих географических открытий, составленной безымянным португальским картографом по заказу португальского короля (или скопированной с такой карты) и тайно вывезенной в Италию Альберто Кантино, агентом герцога Феррары, — южнее мифической Фрисландии (см. примеч. 3 к гл. 12 кн. IV) действительно изображен некий Огненный остров.
Глава пятнадцатая
второй книги
1 	...те эпизоды, которые служат для украшения историщ не должны быть столь же велики, как сама история. — Не раз возникающая на страницах «Персилеса» рекомендация, встречающаяся в неоарисготелевских трактатах по поэтике повествования и служащая ориентиром для самого автора.


Примечания
599
2 — Взгляните, сеньоры, мысленным оком... — Характерное использование гипотипозы (см. примеч. 1 к гл. 11 кн. П).
3 ...впереди стояла еще одна женщина, по-видимому, их командирша, в новой кожаной кирасе, вычищенной до зеркального блеска... — Развитие темы женщины-воительницы, заявленной в кн. I, гл. 13.
4...шишак, представлявший собою свернувшуюся клубком змею... — Этот элемент головного убора Сулышции (см. также след, примеч.) восходит к эллинистическим представлениям об облике богини Исиды. Образ Сульпи- ции-воительницы, возглавляющей отряд женщин-мстительниц, еще более выразителен, чем образ девы-воительницы Трансилы (см. примеч. 9 к гл. 12 кн. I). Пейзаж после сменившей пиршество битвы, предстающий взорам Периандра и его матросов на палубе захваченного ими корабля, создан в «состязании» с первыми страницами «Эфиопики», где изображена подобная же сцена, в которой роль Сульпиции и целого отряда воительниц возложена на Хариклею, восседающую на скале с луком в руках. С Хариклеей Сульпицию роднит и то, что обе являются воплощением Чистоты (Castidad), незапятнанности — в римском понимании этого слова (см. след, примеч.).
5 	Зовут меня Сульпицией... — Сульпиция — героиня римской истории, супруга римского военачальника и государственного деятеля Квингга Фульвия Флакка (Ш в. до н. э.); по ее желанию в Риме был воздвигнут храм в честь богини Венеры как покровительницы римских женщин, в котором Сульпиция стала жрицей. Во «Влюбленной Диане» Г. Хиля Поло в песне Флорисии, посвященной защите женщин от распространенной в средневековой Европе мизогинии, Сульпиция упоминается как образец безупречной женщины- римлянки (см.: Gil Polo 1988: 300). Впрочем, не только Хиль Поло вдохновил Сервантеса на включение в роман образа женщины-воительницы, лишенной женских слабостей. Во встреченной Периандром-Персилесом на корабле Сульпиции присутствуют и черты женщин-воинтельниц, изображенных Олаусом Магнусом в главах 30—32 книги V, озаглавленной «О гигантах»: норвежские девы Стикла и Алвид в сражениях ничем не отличаются от мужчин и даже превосходят последних, а готская правительница — благородная королева Амаласунта, мать вождя готов Аталариха, — своими достоинствами не уступает ни одному государственному мужу. О попытке автора «Персилеса» воздвигнуть образ Аурисгелы-Сихизмунды («гласа победы»!) на скрещении этих традиций см. примеч. 6 и 9 к гл. 16 кн. П.


600
ПРИЛОЖЕНИЯ
6.. 	.племянница бишуанского короля Кратила... — О Битуании см. примеч. 3 к гл. 19 кн. П. Кратил — греческое имя, означающее «власть», «сила».
7.. 	.консервов... — Здесь: долго не портящихся съестных запасов (см. также примеч. 9 к гл. 1 кн. I).
8.. 	.4.обы узнать, какие звезды суть звезды неподвижные, а какие суть блуждающие... — Согласно космологии Птолемея (см. примеч. 7 к гл. 5 кн. П) «блуждающие звезды» — это планеты, каждая из которых движется по своему небу, а «неподвижные» — собственно звезды, находящиеся друг от друга всегда на примерно одном расстоянии.
Глава шестнадцатая
второй книги
1 ...огромные рыбы, так называемые кораблекрушительницы... — Возможно, образ рыб-кораблекрушительниц (naufragos), а также само их словесное обозначение у Сервантеса навеяны гравюрами и сопровождающими их подписями, которыми снабжены известные ему сочинения картографов и историков мореплавания. Так, на «Морской карте» Олауса Магнуса, комментарии к которой он привел в книге «Opera breve» (и карта, и книга вышли в свет в 1539 г.), представлено множество гигантских морских чудовищ, одно из которых, именуемое Phiset, готовится проглотить корабль. Прообразом чудовища, вероятно, был кашалот (physiter) или кит, чей образ нередко соединялся с образом другого «поедателя» кораблей — так называемой «норвежской змеи» (см. след, примеч.).
2 ...поднялась и просунулась на корабль какая-то страшная змея... — На «Морской карте» (см. пред, примеч.) огромная большеголовая змея, полностью обвив трехмачтовый корабль, держит в пасти фигурку человека. Такое же изображение есть и в «Истории северных народов» того же Олауса Магнуса (кн. XXI, гл. 43). Описание «норвежской змеи», также явно отозвавшееся в «Персилесе», дано в «Саде занимательных цветов» А. де Торкемада (см.: Torquemada 1982: 490). Ср. также описание морских змей в «Энеиде»: «Тела верхняя часть поднялась над зыбями, кровавый | Гребень торчит из воды, а хвост огромный влачится...» (П.206—207. Пер. С А. Ошерова под ред. ФА. Петровского).
3 И вот мы все сошли на приветный берег... — Как выяснится из дальнейшего рассказа Периандра, с этих слов начинается его сновидение, никак не


Примечания
601
отделенное от основного повествования грамматически и словесно; более того, использование им в качестве субъекта действия множественного числа («мы», «глазам нашим») должно сгладить границу между явью и сном.
4 ...глазам нашим явился травянистый луг... — Травянистый луг — традиционный элемент пасторального пейзажа.
5 ...жемчужины Юга, алмазы Индии, злато Тибра. — В повествовании использованы традиционные атрибуты описаний Земного Рая; словосочетание «злато Тибра» [исп. oro de Tibar) возникло из ошибочного отождествления в испанских текстах XVI в. арабского слова «tibr» («чистое, рассыпное золото») и названия реки, на которой стоит Рим, — Тибр [исп. Tiber).
6 ...из расселины выехала повозка... — Сниженный аллегорический образ триумфальной повозки (carro), участвующей в ритуальном шествии — так называемого «корабля» (у Сервантеса — потрепанного бурей) — свидетельствует о дальнейшем использовании рассказчиком-Периандром заимствованного из «Триумфов» Петрарки аллегорического описания триумфального шествия, в котором Чистота (Непорочность) прогоняет Сладострастие (Чувственность). Однако исход поединка во сне рассказчика не столь однозначен, как торжество Сульпиции-Чистоты в предыдущей главе: угрожающая Периандру Чувственность всё же забирает с собой в качестве трофея его семерых или восьмерых товаршцей-моряков, а сменившая ее на зеленом лугу шествующая (пешком, как паломница) Ауристела-Чистота сама нуждается в опоре на двух прислужниц — Скромность и Стыдливость.
7 ...двенадцать громадных обезьяноподобных сладострастных животных. — Обезьяна в европейской христианской культуре символизирует сексуальное влечение и первородный грех (ср. выражение «дьявол — обезьяна Господа»).
8 ...в венке из амариллисов и печальных олеандров. — Амариллисы еще со времен античности символизировали любовные страдания (позднее — гордость и недоступность), а соцветия декоративного ядовитого кустарника олеандра — утрату, смерть.
9 Непорочность. — В оригинале: «Castidad» — букв.: «Чистота», «Девственность» (см. также примеч. 4 и 5 к гл. 15 кн. П).
10 О драгоценные сокровища, которые я обрел на свое счастье\ Мир и радость да пребудут с вами во всякое врелля\» — Цитируется уже фигурировавший ранее в тексте (кн. I, гл. 4) сонет X Гарсиласо де ла Вега.


602
ПРИЛОЖЕНИЯ
Глава семнадцатая
второй книги.
Периандр продолжает рассказывать свою историю
1...не считая того, что мы очистили море более чем от шестидесяти корсарских кораблей... — Псевдоэпическое преувеличение рассказчика, явно отмеченное авторской иронией.
2 ...лиг... — Так в оригинале (см. примеч. 5 к гл. 1 кн. I).
3 ..мы находимся в Ледовитом, то есть в замерзающем, море... — На картах втор. пол. XVI в. «замерзающее море» изображалось к северо-западу от Норвегии, ближе к Исландии и Гренландии.
4 Каким извилистым, каким кружным путем движется необыкновенная твоя история, Периандр\ — Иронический комментарий к циклическому и одновременно лабиринтоподобному построению истории Периандра, которая начинается с рассказа о похищении Ауристелы и новобрачных рыбачек с Острова Рыбарей и заканчивается рассказом о том, как он узнал, что похитители продали девушек принцу Арнальду: при этом последний присутствует среди слушателей Периандра и подтверждает правдивость сказанного (распространяющуюся автоматически и на другие детали рассказа «брата» Ауристелы, начиная с рыб-кораблекрушигельниц). Однако и сам Арнальд допускает в своем свидетельстве неточность: говоря о купленных им «двух прелестных девушках», он словно упускает из виду, что одна из них была откровенной дурнушкой.
Глава восемнадцатая
второй книги
1...подобно обманутой Дидоне, оплакивавшей беглеца Энея... — Отсылка к стенаниям карфагенской царицы Дидоны в четвертой книге «Энеиды» Вергилия (см.: 323, 416-419, 584-590).
2 ...так называемый Отшельничий остров... — Очередной утопический остров в цепи прочих «приютных» мест романа, где корабли странников находят защиту, а сами они — пристанище. Если искать для него какой-либо реальный географический аналог, то, ориентируясь на маршрут судна, на котором плывут герои, направляясь к Англии как наиболее близкой для них


Примечания
603
точке на карте обжитого, цивилизованного мира, можно предположить, что это — один из Фарерских островов.
3...слаще запаха... амарантов. — Амаранты (рус. щирица) — травянистые растения с мелкими цветами, с древности имеют широкое применении в кулинарии и фармакологии: южноамериканские индейцы готовили на их основе для своих вождей напнггок бессмертия.
Глава девятнадцатая
второй книги
1 Шли они, сами себя ударяя правой ногой полевой пятке... — Это описание движения лыжников по заснеженному льду породило спор комментаторов о том, что же служит средством передвижения для битуанских воинов — лыжи или коньки (последние были в Европе хорошо известны). Представляется, что речь всё же идет о лыжах — в том случае, когда лыжники используют так называемый «коньковый ход».
2 ...произнес на языке польском... — Здесь польский язык вновь фигурирует в тексте чуть ли не как основной язык народов Северной Европы (см. также примеч. 1 к гл. 3 кн. I).
3 «Король Битуании и сих морей властелин Кратил... — Битуания — часть Северной Норвегии; впрочем, у Сервантеса это явно вымышленное государство, название которого создано по созвучию с фигурирующим на картах О. Магнуса топонимом Литуания (Lituania), то есть Литва. Это обстоятельство подвигло первых комментаторов романа перенести действие его «северных» книг в район Балтийского моря: ныне оно не замерзает (за исключением некоторых частей Ботнического залива), но на «Морской карте» Магнуса изображены люди, идущие на лыжах или коньках по льду Финского залива; возможно, это связано с тем, что в XIV — нач. ХЕХ в. климат был холоднее, чем сейчас («Малый ледниковый период»). О Кратиле см. примеч. 6 к гл. 15 кн. П.
4 ...женщина отменной красоты, в новехоньком вооружении, не имевшем никаких знаков отличия, но вполне различимом сквозь черные покровы. — См. примеч. 3—5 к гл. 15 кн. П.
5 ...яузнал в этой женщине прелестную Сульпицию, которой благодаря любезности моих товарищей недавно была возвращена свобода. — Подробнее об этом см. в кн. П, гл. 15.


604
ПРИЛОЖЕНИЯ
6 ..любимый ученик Христа, во сне увидевший столько, сколько никогда не увидеть небесному своду всеми очами звезд своих. — Речь идет об Иоанне Богослове, авторе Книги Откровения (Апокалипсиса).
7 ...островок... утопал в зелени плодовых деревьев, дышал свежестью множества родников, радовал взор густою травой, благоухал цветами — словом, он в одно и то же врелля, и притом в равной мере, насыщал все пять человеческих чувств. — Остров Отшельников во многом напоминает Земной Рай, привидевшийся Периандру во сне (см. кн. П, гл. 16).
Глава двадцатая
второй книги.
Ренат рассказывает о том, что заставило его удалиться на Отшельничий остров
1 ...установление Католической церкви, воспрещающее дуэли... — Одно из постановлений Тридентского собора (1563 г.) повелевало всем правителям христианских государств под угрозой отлучения от Церкви запретить в их владениях проведение дуэлей.
2 ...получили разрешение на дуэль от одного из вольных германских городов. — Имеются в виду так называемые вольные имперские города (freie Reichsstad- te), которые, входя в состав Священной Римской империи, пользовались особым статусом и подчинялись только императору. В ходе Реформации во многих из них утвердилась свобода вероисповедания, поэтому постановления Тридентского собора не имели там обязательной силы.
3 Мы протянули друг другу руку в знак того, что отныне мы законные супруги...— См. примеч. 5 к гл. б кн. I.
4 Ганнибал Карфагенский (247—183 до н. э.) — знаменитый полководец, предводитель карфагенян во Второй Пунической войне с Римом.
5 ...довелось мне видеть удалившегося в монастырь Карла Пятого... — В 1555 г. Карл V, находясь в Брюсселе, передал титул императора Священной Римской империи своему брату Фердинанду (исп. Fernando — Фернандо), а в 1556 г. отказался и от испанских владений в пользу своего сына Филиппа П (1527—1598), сам же удалился в 1557 г. в монастырь Юсге (Эстремадура), где умер в конце 1558 г.
6 ...когда меня стрелой несет Кратилов конь, на описании которого я в прошлый раз остановился? — Кратилов конь, укрощению которого посвящено


Примечания
605
начало гл. 21 второй книги (в редакции Испанской Королевской академии), — не только потомок длинного ряда богатырских коней, помощников эпических героев, но и пародия на сюжет об укрощении такого коня, а само его падение с высокой скалы на замерзшую морскую поверхность выглядит как апофеоз полета фантазии Периандра, который превращается здесь в своего рода Дон Кихота, рассказывающего сочиненные им самим «эпизоды» из рыцарских романов. В то же время эпизод с обузданием коня Кратила схож с эпизодом укрощения Теагеном быка, сорвавшегося с привязи во время церемонии жертвоприношения в Мероэ («Эфиопика», кн. X). Характерно, что ни рассказчик (Периандр), ни комментатор его рассказа (Маврикий) не могут оценить эту историю в плане соотношения в ней чудесного и вымышленно-правдоподобного.
Глава двадцать первая
второй книги.
Периандр рассказывает о своем приключении со знатным конем, который был так дорог Кратилу
1 ...охота больше, чем какое-либо другое занятие, напоминает войну, ибо и на охоте люди бывают изнурены, терпят голод и жажду, а иной раз и гибнут. — Аналогичное рассуждение есть и в ДК 1615 (гл. 34).
2 ...находитсяу короля датского. — См. примеч. 7 к гл. 2 кн. П.
3 Сцинта. — См. примеч. 5 к гл. 22 кн. I.
Глава двадцать вторая
второй книги
1Я не берусь утверждать положительно... — Всё более усиливающееся к концу второй книги сомнение повествователя в достоверности сообщаемых им читателю сведений — часть метатексгуальной игры, начатой в ее начале (см. об этом также в статье С.И. Пискуновой, на с. 459 наст. изд.).
2 ...вы — ее ограда, она же для вас — плющ, вы — ее плющ, а она — вяз, она — зеркало, в которое смотрится сердечная ваша склонность, она — олицетворение


606
ПРИЛОЖЕНИЯ
доброты и преданности. — Парафраз строк 135—138 из Первой эклоги Гарси- ласо де ла Вега.
3 ...о поражении, которое данейский король Леопольд вкупе со своими союзниками нанес престарелому королю датскому. — См. примеч. 2 к гл. 14 кн. П.
4..рассказал Синибальд о войнах в Трансильванищ о перемещениях врагов рода человеческого — турок. — Трансильвания — историческая область на северо-западе совр. Румынии. В средние века воеводство Трансильвания, в этническом отношении очень пестрое, входило в состав Венгерского королевства, а с сер. 15-го столетия, как и вся Венгрия, оказалось на линии противостояния христианской Европы и турок-османов, захвативших большую часть Балкан. Объединению усилий христиан в деле защиты Европы от османского нашествия препятствовало несовпадение интересов многих европейских правителей, а также религиозные конфликты внутри христианского сообщества. Поэтому Трансильвания стала полем борьбы не только христиан с Османской империей, но и христианских правителей между собой. Во времена Сервантеса борьбу с турками возглавляла самая могущественная королевская династия Европы XV—XVII вв. — австрийские Габсбурги (с 1438 г. — обладатели короны Священной Римской империи), с которыми родственными узами были связаны правители многих европейских государств: к Австрийскому дому принадлежал и правитель Испании Карл I (он же — император Священной Римской империи Карл V). Когда в 1526 г. в битве при Мохаче турки уничтожили войско короля Венгрии и Чехии Лайоша (Людовика) П, а сам он погиб, не оставив наследников по мужской линии, на венгерский престол одновременно начали претендовать брат Карла V Фердинанд I (1503—1564), женатый на Анне, сестре погибшего Лайоша, и воевода Трансильвании, хорват по происхождению Янош Запольяи (Запойяи). В 1526 г. Фердинанд был избран королем Венгрии и Чехии, но в конечном счете после 1541 г. (падение Буды) его власть распространялась лишь на одну из трех частей некогда обширного Венгерского королевства: центральная, придунайская часть Венгрии отошла к Османской империи, а третья осталась во владении трансильванских воевод. Не имея достаточно сил, чтобы противостоять Фердинанду, Янош стал вассалом Османской империи и, опираясь на ее поддержку, провозгласил себя королем Венгрии Яношем I. В 1540 г. Трансильванию и претензии на трон Венгрии унаследовал его сын Янош П (1540—1571). Фердинанд I постоянно пытался силой вернуть Трансильванию в состав Венгерского королевства,


Примечания
607
пользуясь и тем, что страной на протяжении многих лет управляла Изабелла Ягеллонка, мать родившегося в год смерти отца Яноша, дочь и сестра королей Польских Сигизмунда I (1467—1548) и Сигизмунда II Августа (1520—1572). В 1552 г. Фердинанд вторгся в Трансильванию, объявив Яноша низложенным, но турки ввели в страну свои войска и началась война, которая в 1556 г. закончилась победой Сулеймана I Великолепного, вернувшего шестнадцатилетнего Яноша на престол. В соответствии с принятыми в 1557—1568 гг. указами в Трансильвании утвердилась свобода всех существовавших там вероисповеданий: католицизма, лютеранства, кальвинизма и унитаризма. Происходившее в далеком княжестве не могло не привлекать Сервантеса-эразмиста как пример государственной политики, направленной на мирное разрешение накопившихся в Европе религиозных конфликтов. Вполне вероятно, что именно об этих событиях говорит Сина- бальд, если, вслед за К. Ромеро, датировать изображенное время двух первых книг романа 1557—1558/1559 гг. Если же сдвинуть время действия третьей-четвертой книг «Персилеса» (а глава 23 второй книги является к ним своего рода переходом) к кон. XVI — нач. XVII в., то Синибальд сообщает о войнах, которые на протяжении 1590-х — нач. 1600-х годов вел против турок представитель новой династии трансильванских князей — из венгерского рода Батори — Жигмонд Батори (Сигизмунд Баторий; 1572—1613), князь Трансильвании в 1581—1602 гг. (с перерывами). Воспитанник иезуитов, Жигмонд Батори сделал трансильванскую политику подчеркнуто анти- турецкой: то опираясь на императора Рудольфа П, то вступая в союз с господарем Молдавии и Валахии Михаем Храбрым (1558—1601), он выступал против турок, одержав в битвах с ними на протяжении 1590-х годов несколько побед. Как правитель, настроенный на изгнание турок из Юго-Восточной Европы, Жигмонд Батори был очень популярен в Испании на рубеже XVI—XVII вв., а события в его княжестве неизменно оказывались в центре внимания соотечественников Сервантеса (см. также: Смирнова 2020: 852—853). К моменту завершения «Персилеса» Жигмонда Батори уже не было в живых.
5 	Сообщил он также о блаженном успении Карла V, короля Испанского и императора Римского... — К моменту своей смерти Карл V уже давно отрекся от власти (см. примеч. 5 к гл. 20 кн. П), но продолжал пользоваться титулами. При этом официально титула «король Испании» не существовало (в титула- туре перечислялись Кастилия, Леон, Арагон и т. д.), однако неофициально Карла и его преемников нередко именовали королями Испании.


608
ПРИЛОЖЕНИЯ
6...необыкновенной этой истории... — В оригинале: «historia peregrina» — букв.: «паломническая история».
КНИГА ТРЕТЬЯ
«СТРАНСТВИЙ ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ»
Глава первая
третьей книги
1 Душа человеческая вечно в движении ~ если только она не вобрала в себя ошибочного умозаключения. — Если в третьей главе второй книги Сервантес, вслед за ренессансными неоплатониками, излагал идею вечного движения души применительно к описанию любовного влечения, то здесь эта концепция используется для описания логики человеческого познания (см. также примеч. 2 к гл. 3 кн. П).
2 ...пусть не берет себе в помощники Ганимеда. — См. примеч. 5 к гл. 5 кн. П.
3...оба корабля шли хотя и в разных направлениях, но с попутным ветром, что в истории мореплавания представляется случаем из ряду вон выходящим. — Возможно, речь идет о последних (по отношению ко времени создания «Пер- силеса») достижениях мореплавания, связанных с усовершенствованием парусного оснащения кораблей, позволявшего им продвигаться в нужную сторону при любом направлении ветра.
4 ...тыувидишь множество больниц... — Лиссабон действительно славился большим количеством больниц, а также качеством оказываемой в них врачебной помощи.
5 Санжоан (Сан Жоан, также: Сан Жулиан) — мощная крепость, предназначенная для защиты лиссабонской гавани, расположенной в эстуарии реки Тежу [исп. Тахо) при ее впадении в Атлантический океан; фундамент крепости был заложен в 1556 г., в период правления португальского короля Жоана Ш, а строительство завершено уже при Филиппе П, ставшем в 1580 г. королем Португалии. В течение шестидесяти лет испанского владычества в Португалии (вплоть до 1640 г.) крепость была местом дислокации испанских войск.
6 Обязанности лиссабонского градоправителя были тогда возложены по случаю отсутствия короля на архиепископа Брагского... — Единственным архиепи¬


Примечания
609
скопом Браги (города, расположенного на севере Португалии, в провинции Минью), исполнявшим одновременно (в течение 1614—1615 гг.) обязанности вице-короля Португалии, был августинец Алейшу ди Менезеш. Работая как раз в это время над завершением «Персилеса», Сервантес — в нарушение соответствия «внутреннего времени» романа (датируемого в промежутке между 1557 и 1606 гг.) и исторической реальности — косвенно помянул и Менезеша, славившегося своей щедростью и доброжелательностью. Правда, по мнению комментаторов романа, начиная с Р. Скевилла и А. Бонильи, Сервантес имел в виду другого архиепископа Браги — Бартоломе де лос Мартирес, которого он знал во время поездки в Португалию в мае—июне 1581 г., тем самым мысленно возвращаясь, вместе с персонажами «Персилеса», в свои первые, полные неосущесгвившихся надежд, годы после освобождения из алжирского плена (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 442 наст. изд.). Однако фрай Бартоломе не был вице-королем Португалии. Кроме того, так и остается до конца не установленным, посетил ли Сервантес Лиссабон во время своей поездки в Оран по поручению короля: город был закрыт на карантин по причине эпидемии чумы, поэтому кортесы, провозгласившие Филиппа П королем Португалии, собрались в монастыре Христа в городе Томар, бывшей резиденции тамплиеров, перешедшей по наследству Ордену Христа. Именно там Сервантес и передал королю привезенное им из Орана (см. примеч. 17 к гл. 10 кн. Ш) послание испанского осведомителя.
7 ...высадка же произошла в Белене... — Белен — район Лиссабона, расположенный на правом берегу эстуария Тежу, где были устроены причалы для судов, отправляющихся в заморские владения и возвращающихся оттуда.
8 ...привлеченная славой, какая идет о тамошней святой обители... — Речь идет о монастыре Ордена иеронимитов (Жеронимуш) Святой Марии, что в Белене, основанном в 1501 г. королем Мануэлом I (Счастливым), классическом образце национального ренессансного стиля «мануэлино». В монастыре похоронены правители Португалии, а также Васко [португ. Вашку) да Гама, открывший морской путь в Индию, и Луис де Камоэнс, воспевший плавание Гамы в поэме «Лузиады», высоко ценимой Сервантесом.
9 И вот они выходят из Белена... — Далее следует характерное — выдержанное в духе гипотипозы — описание театрализованного шествия прибывших в Лиссабон чужеземцев, являющееся своего рода увертюрой к их дальнейшему пути по землям Португалии, Франции и Италии в обличье палом¬


610
ПРИЛОЖЕНИЯ
ников (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 504—505 насг. изд.), скрывающем их сияющую, светоносную сущность.
10 ...Периандр предложил всем сменить дикарские наряды на одеяние паломников... — «Дикарские» (варварские) наряды (приталенные шкуры) были только на семействе Антонио-варвара (ср. об этом чуть ранее в тексте), одеяния же Персилеса и Сихизмунды представляли собой праздничные облачения северных принца и принцессы.
11 ...в фамильном склепе на мраморной плите, как если бы Мануэл был под нею погребен, начертал эпитафию... — Обычай создавать пустые гробницы (кенотафы) для тех, кто умер вдали от отечества или не упокоился в родовом склепе по какой-либо иной причине, был достаточно распространен среди испанской и португальской знати.
12.. 	.0тправились к знаменитому живописцу, которому Периандр заказал изобразить на большом полотне важнейшие события, с ним происшедшие. — Описание полотна, заказанного Периандром-Персилесом по прибытии в Лиссабон, служит своего рода мнемотехническим средством: оно восстанавливает в памяти читателя все наиболее яркие эпизоды первых двух книг именно в той последовательности, в которой они представлены в сюжете, но не в их причинно-следственном и хронологическом (фабульном) порядке. Подробнее о роли живописных «текстов» в «Персилесе» (традиция, восходящая к позднегреческому роману) см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 489 насг. изд.
13 ..рыбы-кораблекрушительницы и их улов — два моряка... — Очередной «промах» повествователя: в рассказе Периандра (кн. П, гл. 15) морской змей схватил только одного моряка (ср. с. 207 насг. изд.).
14.. 	.набросал художник... и фигуру Периандра, который сам себя венчает победным лавром. — В рассказе капитана победным венком Периандра венчала Синфороса (ср. с. 121 наст, изд.): возможно, комментируемые слова можно трактовать как иронию Сервантеса над самовосхвалением Периан- дра-рассказчика.
15 	...в жизни Периандра не было сколько-нибудь примечательного события, которое не было бы запечатлено на этом полотне... — В действительности на полотне изображены далеко не все события из жизни Периандра (напр., отсутствуют те, которые произошли с ним за время, отделяющее его вторую разлуку с Аурисгелой (кн. П, гл. 19) от их встречи на Острове Поликарпа) и, напротив, отражены факты, которые к истории влюбленных никак не при-


Примечания
611
часгны (Сенотью «повесили на рее» уже после их бегства с Острова Поликарпа). Также характерно, что задание, предложенное художнику, сориентировано именно на жизнь Периандра, а не кого-либо еще из персонажей первой и второй книг «Персилеса», включая самоё Аурисгелу (дело представлено так, что Ауристела изображена на отдельном портрете — см. след, примеч.). Иными словами, предмет полотна — эпическая история главного героя романа; его словесным дополнением будет рассказ Аурисгелы в девятой главе третьей книги.
16 ...в чем славный живописец превзошел себя, так это в портрете Ауристе- лы... — Это первый из портретов Аурисгелы, появляющихся во множестве на страницах третьей-четвертой книг как «двойники» героини и своего рода «действующие лица» истории. Более того: в конце романа, раздумывая над происхождением портрета Аурисгелы в полный рост, появившимся на римской улице Банков (см. о нем в статье С.И. Пискуновой, на с. 501 насг. изд.), который якобы является копией портрета, снятой неким художником во Франции — то ли по памяти, то ли с некой картины португальского мастера, — Периандр вдруг вспоминает, что «во время пребывания в Лиссабоне» с Аурисгелы «было написано много портретов» (с. 402 насг. изд.).
17 ...испросиву вице-короля дозволение отбыть... — Событие, которое могло произойти не ранее 1583 г., когда Альбрехт Габсбург стал первым вице-королем Португалии, а скорее — уже в годы правления Филиппа Ш (см. выше, примеч. 6).
18 ...составленные по всей форме пропускные свидетельства... — Имеются в виду документы, необходимые для передвижения по Испании паломников, особенно иностранцев.
Глава вторая
третьей книги.
Паломники странствуют по Испании; с ними случаются новые необычайные происшествия
1 ...достигли Бадахоса... — Бадахос — испанский город на границе с Португалией (ныне — столица одноименной провинции автономного сообщества Эстремадура). Судя по всему, оказавшись в Испании, герои «Персилеса» следуют по тому пути, которым сам Сервантес предположительно возвра¬


612
ПРИЛОЖЕНИЯ
щался из Томара в Мадрид (хотя собственно Мадрид они при этом минуют), а затем — по тому (но в обратном направлении), которым он ехал в Мадрид из Валенсии после освобождения из алжирского плена (пробыв в Валенсии два «карантинных» месяца). О маршруте передвижения Периандра и его спутников по Испании см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 496-497 наст. изд.
2.. 	.коррехидору заблаговременно дали знать из Лиссабона... — Коррехидор — в XIV—XIX вв. должность постоянного представителя монарха во всех крупных городах (с округами), а также на определенных территориях Кастильской Короны. Должность коррехидора была одним из ключевых элементов административной структуры Кастилии. Коррехидоры обладали самыми широкими полномочиями: пресекали злоупотребления знати и эксцессы в борьбе за власть, следили за соблюдением общественного порядка, отправляли правосудие, организовывали общественные работы, контролировали снабжение города продовольствием и цены на него, боролись с контрабандой; имели они и военные функции. В некоторых городах, в частности, в Севилье, должностные лица с аналогичными полномочиями именовались асисгенте.
3 	...устроить спектакль в доме коррехидора, с тем чтобы он потом разрешил им представление публичное. — Такого рода цензурные репетиции-«прогоны» театральных представлений (в особенности «священных ауто») перед их показом широкой публике начали практиковаться в Испании после 1576 г. и были характерны для театральной жизни страны в годы расцвета испанского театра (1580—1680 гг.). Для последних лет правления Карла V, к которым К. Ромеро приурочивает события романа, такие спектакли были бы явным анахронизмом.
4.. 	.сочинитель, нарочно вместе с актерами прибывший в Бадахос... — Наличие в театральной труппе «сочинителя» комедий свидетельствует о ее довольно высоком статусе.
5 Преимущество поэзии заключается... в том, что она как ключевая вода: будучи сама по себе чиста и прозрачна, она не брезгает и нечистым... — Подобное восхваление поэзии, расширяющее границы ее изобразительных возможностей и сближающее ее в этом плане с прозой (вымысел с реальностью, в аристотелевском понимании слов «поэзия» и «история»), — характерная тема творчества Сервантеса, нашедшая место на страницах его «назидательных новелл», созданных в 1605—1612 гг. («Цыганочка», «Лиценциат Вид- риера», «Новелла о беседе собак»). При этом драматургия (искусство сочи¬


Примечания
613
нения «комедий») также оказывается в сфере «поэтического», «высокого вымысла». Ср. также еще одно схожее рассуждение автора в начале гл. 14, на с. 335 наст. изд.
6 ...сменить... воду из Кастальского ключа или же из источника Аганиппы... — «Кастальский ключ», «источник Аганиппы» — поэтические фразеологизмы, связанные с древнегреческими мифологическими преданиями: о любви бога искусств Аполлона к нимфе Касталии, которая отвергла его любовь и бросилась в ручей, после чего, в память об исчезнувшей в водах ручья возлюбленной, Аполлон наделил источник (близ Дельф — святилища Аполлона) волшебным свойством: всякий испивший из него становился поэтом; и об Аганиппе, дочери речного бога Пермесса, нимфе волшебного источника вдохновения у подножия горы Геликон в Беотии (Греция), возникшего от удара копытом по земле крылатого коня Пегаса (ср. аналогичный миф о нимфе Иппокрене).
7 ..мысленно он тут же нарядил ее в мужское платье... — Женщины-актрисы начали появляться на сцене испанского театра не раньше 1583—1584 гг. Особым успехом при этом пользовались роли, в которых актриса появлялась переодетой в мужское платье; хотя такого рода травести формально были запрещены уже в 1587 г., драматурги — особенно это удавалось Лопе де Вега — умели выстраивать сюжеты своих комедий таким образом, что без женщины в мужском наряде на сцене было просто не обойтись. В контексте сквозной андрогинной темы «Персилеса» упоминание об этом факте встраивается в ряд эпизодов с переодеваниями, возникающими на протяжении романа: ср. рассказ Аурисгелы (кн. Ш, гл. 9) о том, как похитивший ее капиган- корсар велел ей переодеться в мужское платье, в результате чего она оказалась на Острове Варваров в образе юноши; историю Амбросии Агустины, последовавшей за мужем в армию в солдатском платье (кн. Ш, гл. 12); переодевания в мужское снаряжение женщин-воительниц и др.
8 ...выбор рода, в каком надлежало писать о них пьесу, всецело зависел от того, как они жизнь свою кончат. — Представление о том, что жанр любого литературного вымысла зависит от его фабульной развязки: счастливой (в комедии) или трагической, печальной (в трагедии) — было широко распространено в эстетике, невзирая на сложившееся в Испании Золотого века «новое искусство сочинения комедий» (название поэтического манифеста Лопе де Вега 1614 г.), уничтожившего жесткую границу между трагическим и комическим жанрами.


614
ПРИЛОЖЕНИЯ
9 Больше всего затруднял сочинителя образ слуги, доброго советчика и шутника... — Речь идет о сценическом амплуа «un lacayo consejero у gracioso» («остроумный слуга-советчик»); после 1620 г. его название сократилось до одного слова — «el gracioso» («грасьосо» — букв.: «остроумец»; синоним — el donaire). Образ «грасьосо» в испанском профессиональном театре восходит к фольклорным образам «el bobo» («тупица-деревенщина») и «el tonto» («дурак»; ср. рус. образ Ивана-дурака), фигурировавшим в религиозном и уличном театре пер. пол. XVI в. Обогатив национальную традицию маской «арлекина» из итальянской «комедии масок» (commedia delParte) кон. XVI в., Лопе де Вега первый (в 1586 г.) вывел законченный тип «грасьосо» на испанскую сцену. Главное его отличие от известных комических типов европейского театра заключалось в том, что «грасьосо» на сцене не только противопоставлялся своему хозяину — влюбленному молодому человеку («галану»), а также играл роль его помощника, но и выступал как своего рода представитель зрительского сообщества, внося свои коррективы в развитие сюжета пьесы и в оценку происходящего.
10 ...вопреки всем правилам поэзии и наперекор искусству драматическому вывести в ней именно такого слугу. — Речь идет о долопевском ренессансно- классицистическом театре XVI в., исключавшем появление комических типов в пьесах «высоких» жанров (см. выше, примеч. 8). Однако сам автор «Персилеса», очевидно, задумал включить подобного рода персонаж в свое аллегорическое повествование о странствиях «божественной» Аурисгелы и ее спутников: замысел «сочинителя» был реализован Сервантесом в одиннадцатой и последующих главах третьей книги, в образе Бартоломе Ламанчца (подробнее о нем см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 489 наст. изд.).
11 ...в роли... мнимых судомоек. — Автопародийная отсылка Сервантеса к его собственным произведениям с героинями-посудомойками (а в действительности — девицами благородного происхождения) — «назидательной новелле» «Высокородная судомойка», комедии «Путаница» и интермедии «Бдительный страж». О «посудомоечном сюжете» писатель также упоминает в сатирической поэме «Путешествие на Парнас» (см.: Смирнова 2020: 833).
12 ...переезжать с места на место и всюду таскать за собою влюбленных в нее переодетых кабальеро... — Очевидная ироническая отсылка Сервантеса к собственной «назидательной новелле» «Цыганочка».
13 ...верность старинной испанской пословицы «Честь с выгодой дружно живут»... — Ироническое переосмысление старинной испанской пословицы


Примечания
615
«Honra у provecho no caben en un saco» — «Честь и выгода в одной суме не помещаются».
14...представление пьесы о Кефале и Прокриде... — Переложенный в «Метаморфозах» Овидия (кн. VI—УП), древнегреческий миф об охотнике Кефале и его жене ревнивой Прокриде, подозревавшей мужа в неверности и тайком преследовавшей его в лесных зарослях, в результате чего она была убита Кефалом, принявшем ее за животное, был очень популярен среди испанских драматургов и поэтов Золотого века (Лопе де Вега, Кальдерона и др.). В «Персилесе» этот сюжет вписывается в проходящую через весь роман тему ревности как губительной страсти-наваждения.
15 ..Хуан де Эррера де Гамбоа, которого завистники прозвали Скудоумным ... — Вероятно, изобретенный Сервантесом комический тип, воплотивший тщеславие многих поэтов и драматургов — современников писателя.
16 ...помолиться Гуадалупской Божьей Матери... — Монастырь Санта Мария де Гуадалупе возник в 1340 г. в живописной горной местности в провинции Касерес, ближе к ее восточной границе, отделяющей Эстремадуру от Кастилии-Ла Манчи (от Бадахоса это примерно 190 км на северо-восток). Монастырь был основан королем Альфонсо XI на месте часовни, воздвигнутой возле горной пещеры, в которой, согласно преданию, пастухом Хилем Кордеро — по указанию явившейся ему Девы Марии — была найдена шкатулка, а в ней — статуэтка Богородицы, спрятанная там во время арабского вторжения в Испанию (711 г.). Наряду с монастырем Монсеррат, также хранящим скульптурное изображение Девы Марии черного цвета (см. примеч. 6 к гл. 12 кн. Ш), Гуадалупский монастырь — самая знаменитая испанская обитель, посвященная Божьей Матери. Сервантес особо выделял монастырь в Гуадалупе, так как в нем Дева Мария почиталась как покровительница пленников алжирских тюрем; кроме того, в капелле, где хранилось ее скульптурное изображение, висел фонарь, снятый с корабля главнокомандующего османской эскадрой в битве при Лепанто (1571 г.).
17 ...эту пору между двулля равноденствиями Провидение поддерживало в состоянии равновесия... — Из этого замечания следует, что события, описываемые в третьей книге, происходят после 21 марта, дня весеннего равноденствия, календарно близкого к важнейшему празднеству, связанному с образом Девы Марии, — Благовещенью, то есть в марте—июне. Это — месяцы, на которые в Испании, согласно старинному пятеричному делению года, приходится verano (поздняя весна, переходящая в раннее лето) — самое благо¬


616
ПРИЛОЖЕНИЯ
датное время, когда можно забыть о ранней дождливой весне (primavera) и не думать о знойном лете (estío).
18 	Эскудо — испанская монета, выпускавшаяся с 1535 по 1833 г., с содержанием чистого золота в размере 3,03—3,09 г.
19.. 	.сокровище, коему нет цены... — О литературном образе «ребенок-со- кровшце» подробнее см.: Пискунова 2020а: 603—604.
20.. 	.0тдайте и то и другое в городе Трухильо... — Город Трухильо находится к северо-востоку от Бадахоса; дорога на него проходит через город Касерес. Однако путь из Бадахоса в Гуадалупе через Касерес и Трухильо на несколько десятков километров длиннее, чем более прямой путь через Мериду. См. также примеч. 4 к гл. 4 кн. Ш.
21 ...одного из них зовут дон Франсиско Писарро, а другого — дон Хуан де Орельяна: оба они молоды, оба неженаты, оба богаты и оба люди достойнейшие. — В XVI — нач. ХУП в. представители родов Писарро и Орельяна относились к числу наиболее знатных и влиятельных в городе Трухильо (см. пред, примеч.); в нач. ХУП в. среди них действительно были дон Франсиско Писарро и дон Хуан де Орельяна. Из трухильских Писарро происходил и Франсиско Писарро (1478—1541), завоеватель империи инков и основатель столицы Перу Лимы. С родами Писарро и Орельяна из Трухильо был также связан возможный дальний родственник Сервантеса — дон Франсиско Фернандо де Сервантес-и-де-ла-Серда. Эти факты позволили биографам Сервантеса строить разного рода гипотезы о связи писателя с Эстремадурой, нередко возникающей на страницах его сочинений, и, в частности, представлять конкистадора Писарро чуть ли не прообразом персонажа из «Персилеса»; хотя не исключено, что, говоря о всемирной известности «своего» Франсиско Писарро, жившего в нач. ХУП в., писатель мог иронически обыграть тождественность имен двух представителей одного рода.
22 ...подняв девушку на руки, посадил ее в дупло... — См. примеч. 1 к гл. 3 кн. Ш.
Глава третья
третьей книги.
Девушка, прячущаяся в дупле дуба, рассказывает о себе
1 	Чрево дуба... раздулось... — Древо (дерево) в мифах многих народов является осью мироздания, в которой противопоставлены и в то же время соеди¬


Примечания
617
нены верх и низ космоса: являясь опорой для неба, «древо жизни» (ясень, дуб, вяз, платан и т. д.) попирает своими корнями подземный, потусторонний (хтонический) мир. Многие мифы связывают с деревьями само происхождение рода человеческого, повествуют о рождении великих людей — полубогов и героев — из стволов деревьев, и, напротив, смерть мифических героев изображается как их превращение в деревья; так, нимфа Дафна превращается в священное дерево Аполлона — лавр, сёстры Фаэтона, упавшего с неба вместе со сгоревшей колесницей, становятся тополями, а кипрская царевна Мирра, или Смирна (финик, миф.), — миртом. (Миф о Мирре-мирте, по мнению Д. де Армас Вильсон (см.: Armas Wilson 1991), — непосредственный источник истории Фелисианы.) В христианских преданиях, ритуалах, изобразительном искусстве орудие позорной казни — деревянный крест, на котором распяли Иисуса Христа, начинает зеленеть и, побеждая смерть, превращается в Древо Жизни. «Древом жизни» именовалась и осененная Святым Духом Дева Мария, принесшая миру благословенный плод — младенца Иисуса; а в романсе Пресьосы (новелла «Цыганочка») «древом драгоценным» именуется и мать Девы Марии — св. Анна (см.: Смирнова 2020: 719). Отталкиваясь от образа «чрева дуба», а также от топоса дубовой рощи, в которой происходит завязка эпизода с Фелисианой де ла Вое, интерпретаторы «Персилеса» проводят параллели не только между Фелисианой и заточенной в дереве Миррой, но и Фелисианой и Евой, изгнанной из Рая после вкушения запрещенного плода с Древа познания добра и зла, а также между Фелисианой и Девой Марией, спасающейся с мужем и новорожденным младенцем от посланных Иродом убийц. Связь истории юной матери-беглянки, находящей защиту и приют у пасгухов-волопасов (boyeros) от преследования разгневанных отца и братьев, и образом Богоматери, в честь которой в горах Эстремадуры, относительно недалеко от места встречи паломников с Фелисианой, в XIV в. был основан Гуадалупский монастырь (см. примеч. 16 к гл. 2 кн. Ш), действительно есть, но она — не столько в сюжетных деталях, сколько в понимании Божьего мира в целом, его идеального, Божественного, замысла как телесной ипостаси Девы Марии (см. примеч. 3 и 12 к гл. 5 кн. Ш).
2 ...не смела на яркий свет солнца взирать. — Цитата из старинного романса.
3 ...тут-то он и подставит им свой вихор. — Об аллегорической фигуре Случая см. примеч. 3 к гл. 14 кн. I.
4 ...пеленкщ в которые он завернут, извлекут на свет истину, окутанную


618
ПРИЛОЖЕНИЯ
мраком моего неведения... — О парадоксальном развитии темы узнавания в истории Фелисианы см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 464 наст, изд., а также примеч. 3 к гл. 4 кн. Ш.
Глава четвертая
третьей книги
1.. 	.кому подобает обитать на Лунных горах. — Имеются в виду мифические Лунные горы в Восточной Африке, в которых берет начало Нил; о них писал, в частости, Птолемей (см.: География. IV.9.2), а также Гелиодор в «Эфиопике»: «Истоки Нила имеют следующее происхождение. С высоких Лунных гор текут восемь рек — четыре с их западной и четыре с восточной част» (Гелиодор 1964: 101).
2.. 	.3.а сеньора, назвавшая себя Фелисианой де ла Вое [кстати сказать, слово «вое» по-испански означает «голос», а голос ей всё врелля изменяет, когда она ведет речь о своих злоключениях)... — Комментарий Ауристелы, касающийся прозвания героини, объясненного в самом тексте (от исп. voz — «голос»), свидетельствует не только об уме, но и об остроумии северной принцессы; ср. также рассказ Фелисианы о происхождении ее имени далее в тексте, на с. 282 насг. изд.
3..  .ничто, однако же, не подтвердило, что это ее дитя... — Сервантес парадоксальным образом переосмысливает мотив «узнавания», который играл ключевую роль в развязке позднегреческих романов; сам он не раз использовал его в своих повестях («назидательных новеллах»): «Цыганочке», «Сеньоре Корнелии», «Силе крови», «Новелле о беседе собак» и др. Неузнавание Фелисианой ребенка может свидетельствовать и о существовании нереализованного замысла развития ее истории, согласно которому только-только родившая молодая мать должна была отправиться вместе с паломниками в Рим.
4.. 	.ей было велено оставить своего ребенка у себя в деревне, а с чужим ребенком ехать в Трухильо, странники же, направляющиеся в Гуадалупе, тронутся в путь позднее. — Судя по тому, что, выйдя из Бадахоса и будучи три дня в дороге, паломники прошли всего пять лиг (27,5 км; см. примеч. 5 к гл. 1 кн. I), путь до Гуадалупе им предстоял неблизкий: по самому прямому пут (через Мериду) — ок. 190 км (см. также примеч. 20 к гл. 2 кн. Ш). Но маршрут еще более удлиняется, если двигаться от Бадахоса на северо-восток через


Примечания
619
Касерес и Трухильо, повернув на юго-восток уже ближе к Гуадалупе. Однако герои романа выбирают именно более длинный путь через Касерес, а потом (поначалу почему-то миновав Трухильо, расположенный на дороге между Касересом и Гуадалупе) поворачивают на юго-восток и возвращаются на более прямой путь. Очевидно, Сервантесу было необходимо заставить паломников посетить Касерес (о возможной тому причине см. ниже, при- меч. 7). О повествовательной логике построения маршрута героев по землям южноевропейских стран см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 481 насг. изд.
5...одетый подорожному юноша... — То есть одетый в дорогое и бросающееся в глаза платье, отличающееся от принятой в каждодневной жизни (особенно среди высшего сословия) одежде темных тонов. Испанский обычай ярко и даже крикливо одеваться, отправляясь в путь, вызывал удивление у иностранцев и высмеивался самими испанцами.
6 ..Антонио-отец тотчас смекнул, что это стражники Святого братства... — Святое братство, или Святая Эрмандад (Santa Hermandad), — созданная в 1476 г. по указу Фердинанда и Изабеллы полиция, предназначенная для охраны порядка и борьбы с преступностью на испанских дорогах и в сельской местности. К кон. XVI в. братство в значительной степени утратило свой авторитет в глазах народа, превратившись в «стражников с большой дороги, промышляющих разбоем» (ДК, ч. I, гл. 45).
7 ...коего коррехидор принадлежал к Ордену Сантьяго... — В период между 1580 и 1585 гг., когда Сервантес проезжал через Эстремадуру по пути из Томара в Мадрид (1582 г.), коррехидором Касереса действительно был рыцарь Ордена Сантьяго Хуан Габина. Может быть, именно ради включения в роман упоминания об этом коррехидоре Сервантес заставил своих героев сделать крюк на пути к монастырю Гуадалупе, для мотивировки которого ввел в повествование эпизод с убийством Диего де Паррасес: Святое братство доставляет паломников в Касерес как подозреваемых. Никаких убедительных прототипов ни для Диего де Паррасес, ни для его убийцы, дона Себастьяна де Сорансо, как и никаких сведений о дворянах с такой фамилией, не найдено (см., впрочем, след, примеч.).
8 Я, дон Диего де Паррасес, выехал... с моим родственником доном Себастианом де Сорансо... — Ср. гипотезу И. Лосано-Реньеблас (см.: Lozano-Renie- blas 1998: 182), согласно которой главный герой вставного эпизода, жертва предательского убийства Диего де Паррасес, является не кем иным, как переименованным реальным историческим лицом — Диего Гарсиа де Паредесом


620
ПРИЛОЖЕНИЯ
(Diego García de Paredes; 1468—1533), уроженцем Трухильо, о котором вспоминает священник в гл. 32 Первой части «Дон Кихота». Диего Гарсиа де Паредес находился в длительной тяжбе со своим сородичем, о которой поведал в собственном жизнеописании, полном эпизодов, свидетельствующих о его горячности и готовности в любой момент взяться за оружие, что дало основание Дон Кихоту иронически одобрить «скромность» повествователя. В таком случае и комментируемый эпизод также должен читаться иронически.
9...переправил в Мадрид... — То есть в столицу страны, каковой Мадрид стал с 1561 г. (за исключением 1601—1606 гг., когда столица была перенесена Филиппом Ш в Вальядолид); это уточнение еще раз указывает на то, что события третьей книги «Персилеса» относятся к периоду после 1606 г. (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 443 наст. изд.).
Глава пятая
третьей книги
1 ...стены его украшены не тирским пурпуром, не сирийскою камкой, не миланской парчой... — Тирский пурпур, сирийская камка — традиционные в литературе с античных времен упоминания дорогих восточных тканей: соответственно тканей из финикийского города Тира (совр. Ливан), окрашенных в пурпурный (темно-фиолетовый) цвет при помощи жидкости, выделяемой прибрежными моллюсками, а также камки, или дамаста, — двусторонней тонкой, чаще всего шелковой, ткани с цветочным рисунком, производимой в городе Дамаске; к этим тканям Сервантесом добавлена парча — самый дорогой златотканый шелк, изготовлявшийся в Милане с XV в.
2 ...пропела несколько стихов из тех, что она знала наизусть и которые потом переписала для Ауристелы... — По форме гимн во славу Девы Марии, следующий далее в тексте (см. с. 275—278 насг. изд.), состоит из двенадцати «королевских» октав (восьмистиший). «Двенадцать» — символическое число Девы Марии, связанное с числом звезд в венчающей ее короне-стеллариуме, представленной в иконографической традиции: последняя основана на отождествлении Девы Марии с «женой»-роженицей из Откровения святого Иоанна Богослова: «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, а на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откр. 12:1). Строфа молитвы-росарио (розария), обращенной к Деве, также состоит из двенадцати строк (воззвание к Господу; десять строк собственно


Примечания
621
молитвы, которые читают, перебирая четки-розарий; заключительная строка-хвала (gloria); строки 1 и 12 попадают на крупные бусины, разделяющие десять молитвенных обращений).
3 В те дни, когда еще не породил \ Крылатых духов разум довременный... — Речь идет о довременном «безвременье», до сотворения мира, к которому относил появление Девы Марии на свет шотландский теолог Иоанн Дунс Скот (1266—1308) — один из самых влиятельных схоластов, доказывавших изначальную Непорочность Девы (так называемый догмат об иммакулизме, от лат. macula — «пятно»): согласно ему, Матерь Божия, вопреки ее описанному в Новом Завете «земному» происхождению, появилась на свет еще до рождения мира, сотворенная Господом, по словам гимна Фелисианы, из «святейшей, чистой и беспримесной субстанции» («de santísima, limpia у pura masa»), и поэтому не была затронута пятном первородного греха. Об «иммакулизме» см. ниже, примеч. 12; подробнее см. также: Schmidt 2016.
4 Заложено смиренье в основанье \ Чертога... — Согласно христианской теологии, Бог Отец создал Матерь Божию как обитель (вместилище) будущего Сына — «заоблачный дворец», воздвигнутый на надежнейшем фундаменте — воплощенных в Деве Марии семи основных христианских добродетелях, которые перечислены во второй и третьей октавах: смирении, вере, надежде, милосердии, терпении, справедливости и силе (крепости духа).
5 Лепечут родники живой воды... — Образ, восходящий к ветхозаветной Песни Песней Соломона: «<...> садовый источник — колодезь живых вод <...>» (Песн. 4: 15).
6 Шумят для всех закрытые сады... — «Закрытые сады» (в оригинале — «huertos cerrados») — образ, восходящий к «hortus conclusus» [лат) из Песни Песней: «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник <...>» (Песн. 4: 12).
7 Где служат ей источником прохлады \ Пальм, кипарисов, кедров мириады. — Образы пальм, кипарисов и кедров восходят к строкам Книги Еккле- сиастик (в православной традиции — неканоническая Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова; см.: Сир. 24: 14—15).
8 Там ввысь могучий ствол платан вознес, | Благоухает киннамон душистый, I И белизна иерихонских роз, | Как риза херувимская, лучиста... — Сервантес перечисляет растения, упоминаемые в Екклесиасгике (см.: Сир. 24: 15—17). Киннамон — здесь не ароматическая специя (корица), а коричное дерево, из коры которого она производится. Роза иерихонская — растущее в жарких пустынях однолетнее травянистое растение семейства капустных,


622
ПРИЛОЖЕНИЯ
круглое основание которого спрятано под розетками мелких узорчатых стеблей и золотистых цветков (отнюдь не белых, как в переводе).
9 Мария, как звезда, ведет сегодня. — Образ Девы Марии как путеводной звезды возник в результате отождествления (ошибки переписчика?) имени «Мария» и слова «моря» в Вульгате (латинском переводе Библии, принадлежащем св. Иерониму): в результате словосочетание «звезда Мария» (estrella de Maria) превратилось в «stella maris» — «звезду морей», то есть Полярную звезду, по которой мореходы веками определяли путь в океане. В испанской поэтической традиции Дева Мария как «звезда морей» фигурирует в посвященных ей гимнах Гонсало де Берсео (ок. 1198—1264) «Triunfos de la Virgen», самый известный из которых открывается строкой «Ave stella maris...» («Славься, звезда морей...»). Образ Марии — Полярной звезды — центральный мотив гимна Фелисианы, не случайно переписанного ею для Аурисгелы, чье имя и роль в романе также соотнесены с Полярной звездой (см. при- меч. 3 к гл. 2 кн. I) и с Девой Марией.
10 Как в ней все обитатели зеллли \ Свою Эсфирь навеки обрели. — В оригинале: «Ester» (на ассирийско-вавилонском наречии буквально означает «звезда») — имя, которое героиня ветхозаветной Книги Эсфирь, прекрасная еврейка Хадасса, приняла, став женой персидского царя Артаксеркса (Асура): мудрые и мужественные действия царицы Эсфири спасли еврейский народ от уничтожения, которое замышлял ненавидевший евреев первый вельможа Артаксеркса Аман; в честь чудесного избавления евреев от гибели был учрежден праздник Пурим.
11 ...Кем будет испита | За наши вины чаша мук и горя... — Отсылка к новозаветному образу «горькой чаши» (см.: Мф. 20: 22).
12 О голубица неземного храма... — Вся строфа посвящена утверждению представления о непорочном зачатии и рождении Богоматери — «вечной Девы». Как догмат «иммакулизм» (см. выше, примеч. 3) был официально признан Католической церковью лишь в 1854 г. В числе теологов, отвергавших мысль о врожденной непорочности Марии, якобы очистившейся от первородного греха уже после своего рождения (существовал вариант: на 80-й день после ее зачатия св. Анной), был и самый авторитетный философ-схоласг Фома Аквинский (1225—1274); ту же позицию занимал влиятельный орден братьев-проповедников — доминиканцев, основанный в 1216 г. св. Домиником (Доминго де Гусман), в котором служение Деве Марии играло первостепенную роль. Мысль об исконной непорочности Девы, сотворенной Богом


Примечания
623
до земного мира, напротив, разделялась францисканцами и иезуитами и была особенно близка испанским (в первую очередь андалусийским) народным низам.
13 Над кем не тяготеет грех Адама... — То есть первородный грех.
14 В чьем чреве Слово претворилось в плоть... — Ср.: Ин. 1: 14.
15 Ты — длань Того, Кто чадо Авраама \ Отцу родному не дал заколоть... — То есть неотъемлемая часть Бога Отца: аллюзия на ветхозаветную историю- притчу о праотце еврейского народа Аврааме, приготовившем в жертву Богу на горе Мория своего первенца Исаака, но избавленном (благодаря вмешательству в происходящее архангела Гавриила) от исполнения этого повеления Всевышнего, Который испытывал его веру: вместо юноши в жертву был принесен овен, оказавшийся в кустах поблизости от жертвенника (см.: Быт. 22: 1-18).
16 Кого Творец устами Гавриила \ Наречь своей супругой захотел... — Речь идет о Благовещении — явлении архангела Гавриила жене плотника Иосифа Марии с известием о том, что она станет матерью Сына Божия.
Глава шестая
третьей книги
1 Покинув Трухильо, через два дня пути странники свернули на Талаверу... — Талавера (ныне — Талавера де ла Рейна) — город в провинции Толедо (область Кастилия—Ла Манча), расположенный в ее северо-западной части, ближе к границам с Эстремадурой (на западе) и областью Кастилия—Леон (на севере); расстояние между Трухильо и Талаверой — 104 км. Возможно, имеется в виду развилка возле города Навальмораль де ла Мата примерно в 50 км от Трухильо, где дорога на Талаверу поворачивает к востоку.
2 ...здесь все готовятся к великому празднику Монды... — Праздник Монды (или Большой свечи) в Талавере начинался на второй день после Пасхи и продолжался пятнадцать дней (в наши дни отмечается 8 сентября — в день Рождества Богородицы). Его назначением было чествование Девы Марии дель Прадо (в ипостаси «Пречистой Девы»), покровительницы города, запечатленной на старинном (Vü(?) в.) образе, хранящемся в центральной церкви Талаверы — базилике, воздвигнутой на месте, где некогда находился языческий храм в честь богини земледелия и плодородия Цереры (то есть христианский ритуал возник не только в процессе христианизации языческого


624
ПРИЛОЖЕНИЯ
праздника, но и на его месте в прямом значении слова). В дни празднования каждый из городских приходов воздвигал перед образом Марии дель Прадо большую цветную восковую свечу, именуемую «монда» — как символ очищения мира от первородного греха. См. также след, примеч.
3.. 	.прежде то был языческий праздник в честь богини Венеры... — Подмена Цереры Венерой — эклектика, характерная для низового религиозного сознания (ср. представление Девы Асгреи как своего рода предтечи Девы Марии, а также их обеих — как двойников Цереры, Венеры, Асгаргатис и других богинь эллинистического мира; подробнее об этом см.: Иейгс 2020).
4 ...увидели, что впереди идет странница, совершенно одна, — вот что показалось им странным... — Загадочная одинокая паломница (паломники двигались обязательно группами, опасаясь нападений разбойников), встреченная героями «Персилеса» на приятном зеленом лугу на пути от Талаверы к Толедо, — один из самых таинственных и спорных образов романа, трактовки которого колеблются от жестокой сатиры на тип паломницы-паразитки (X. Касальдуэро) до понимания его как очеловеченного, гротескного воплощения Совы — спутницы римской богини Мудрости Минервы (греч. Афина). Подсмотренное М. Нерлихом (см.: Nerlich 2005: 289) сходство лица паломницы с головой совы («...лицо у нее было не лицо, а блин, ибо и рысий взгляд не углядел бы на нем носа: до того ее нос был мал и приплюснут — щипцами не ущипнешь; к тому же его заслоняли гораздо более выпуклые глаза»), равно как его трактовка обветшавших одежд паломницы как пародийногротескного «выворачивания» традиционного одеяния Минервы (см. также ниже, примеч. 10), остроумны и убедительны. См. об этом также в статье С.И. Пискуновой, на с. 484 насг. изд.
5 Тока на ней была грубая, но зато белая и чистая. — Тока — арабский по происхождению женский головной платок, представляющий собой прямоугольник из полотна (иногда — шелка), углы которого свисают на лицо, плечи и спину (прообраз монашеского чепца); поверх токи надевалась шляпа (ср. ее упоминание далее в тексте романа). Белые токи, символизировавшие женскую чистоту как смерть для радостей земного мира, носили вдовы, дуэньи или монахини.
6 Альпаргаты — грубая крестьянская обувь наподобие сандалий, представлявшая собой жесткую подошву (из витых веревок или дерева), прикреплявшуюся к щиколоткам лентами, ремнями или веревками.
7.. 	.посох, на манер пастырского... — То есть имеющий вид усеченного креста, заканчивающегося двусторонней рукоятью-перекладиной.


Примечания
625
8 ...поклониться пречистому образу Девы Марии Эль Саграрио... — Выточенная из дерева (мушмулы) ок. 1200 г. и особо почитаемая испанскими королями, статуя сидящей Девы Марии с младенцем на руках долгое время хранилась, наряду с другими священными дарами и мощами святых, в специальном приделе Эль Саграрио [лат. sacrarium — «ковчег») толедского кафедрального собора Святой Марии — покровительницы города (престольный праздник приходится на Успение, и сам собор может быть назван Успенским). Позднее позолоченная, богато одетая статуя была помещена в специальную нишу над входом в часовню-дарохранительницу.
9 ...пойду к Младенцу Гуардийскому... — Культ Святого Младенца Гуардий- ского, ставшего, согласно приговору инквизиции по явно сфабрикованному делу, жертвой ритуального еврейского жертвоприношения в местечке Ла Гуардиа, неподалеку от Толедо (1488 г.), сложился в обстановке усиления враждебного отношения пиренейских христиан к иноверцам (евреям и маврам), с которыми они достаточно мирно сосуществовали в течение многих столетий: упоминание новоявленной «святыни» в списке мест поклонения паломницы-«профессионалки» — явная авторская ирония.
10 ...затем, описав круг, подобно норвежскому соколу, осяду у святой Вероники Хаэнской... — В кафедральном соборе Успения Пресвятой Богородицы анда- лусийского города Хаэн, согласно апокрифическому преданию, хранится четвертая часть свернутого вчетверо (на манер типографского наборного листа) полотна, которым св. Вероника отерла пот и кровь с лица шедшего на Голгофу Иисуса и на котором (четырежды?) запечатлелся его «нерукотворный» лик. Эта реликвия выставлялась на обозрение верующих по пятницам на Светлой (пасхальной) неделе и во время богородичных празднеств (Успе- ния) в августе. Поскольку встреча героев романа со «старой и новой» («vieja у nueva») паломницей происходит где-то в начале апреля, то на праздник в Хаэне она еще может успеть. Уподобление своего полета стремительным кругам норвежского сокола, готовящегося к нападению на добычу, — в устах паломницы-«совы» (см. выше, примеч. 4) кажется изысканной самоиронией, столь присущей самому Сервантесу.
11 ...в этот день в самом сердце Съерры Морены, в трех милях от города Андухара, празднуется праздник Божьей Матери Главы... — Празднество Нашей Владычицы Девы Главы (Virgen de la Cabeza) происходит в одноименном монастыре, расположенном неподалеку от города Андухар (пров. Хаэн, Андалусия), в одной из высокогорных долин Сьерра-Морены (совр. район национального парка Сьерра де Андухар). В монастырской базилике хранит¬


626
ПРИЛОЖЕНИЯ
ся образ Девы Главы, найденный в кон. ХШ в. полупарализованным пасгуш- ком-подросгком в расщелине между двумя гранитными плитами на вершине высившейся посреди долины одинокой горы, именуемой Голова (или Глава, исп. Cabeza, арх. Cabezo). К этой скале пастуха привели ночью стаи светлячков, роившиеся над Главой, а затем Голос Девы повелел ему передать людям наказ построить на месте скалы монастырь; исцеление пастуха от его хворей подтвердило правдивость его рассказа.
12 В одной из галерей роскошного мадридского королевского дворца праздник этот воссоздан со всею возможною точностью. — Биографы считают, что за время служебных разъездов по Андалусии Сервантес так и не удосужился посетить Праздник Девы Главы, однако он явно видел живописующее его полотно в зале ожидания просителей мадридского Королевского дворца — Алькасара (здание сгорело в 1734 г., на его месте находится нынешний Королевский дворец), где он не раз бывал после возвращения из алжирского плена в надежде получить какую-нибудь должность или пособие.
13 ...в Мадрид, куда только что прибыл тогда со своим двором великий король Филипп Третий. — Это событие датируется 1606 г. (см. примеч. 9 к гл. 4 кн. Ш).
14...женщина, мол, что курочка... — Отсылка к пословице «La mujer у la gallina por andar se pierde aína» — «Женщина что курица: чем больше топочет, тем больше теряет».
Глава седьмая
третьей книги
1 Расскажите нам про Алонсо и Мартину... — К. Ромеро предполагает, что имя «Мартина» в данном случае не имеет отношения к служанке Мартине, упомянутой в предыдущей главе, а появилось в тексте вследствие ошибки переписчика или наборщика на месте имени Марина (Marina): именно таково было фольклорное имя-прозвшце трактирных служанок (см.: Romero Muñoz 1997: 501).
2 ...приручить ее, как пустельгу, нетрудно... — Пустельга — небольшая птица семейства соколиных, но совершенно непригодная для охоты, в Испании часто живущая в селах и даже городах; предмет забавы мальчишек, приманивающих ее кусочками мяса с ладони, отсюда — представление о ее легкой доступности, которое обыгрывается персонажем Сервантеса.


Примечания
627
3 Вы уподобляетесь тому крестьянину, который всю зиму пригревал у себя за пазухой змею... — Отсылка к видоизмененной басне Эзопа «Путник и гадюка» (No 176), к которой восходит выражение «Пригреть змею на груди».
4 «Бегущему врагу — серебряный мост». — Испанская пословица; ср. рус. «Скатертью дорожка».
5 ...зовут его Ортель Банедре, по-кастильски же — Мартин Банедре. — Имя Мартин никак не является переводом имени Ортель (явно не польского!). М. Нерлих (см.: Nerlich 2005: 318—335) прочитывает имя поляка-чужеземца как переделку имени знаменитого фламандского картографа Абрахама Ортелса (Хортелса), известного под латинизированным именем Орте- лиус (1527—1598), — неутомимого путешественника, автора знаменитого собрания гравированных карт «Зрелище (букв.: Театр) мира земного» («Theatrum Orbis Terrarum»; 1570), считающегося первым атласом мира (хотя само слово «атлас» вошло в обиход позднее), а также сочинения «Образ золотого века, или Жизнь, обычаи, обряды и религия древних германцев» («Aurei sæculi imago, sive germanorum veterum vita, mores, ritus et religio»; 1596), которое могло быть известно Сервантесу. Тогда фамилию «Банедре» (или «Ва- недре»: в испанском языке начальные «Ь» и «v» взаимозаменяемы) можно читать как анаграмму голландского «Van Erde» — букв.: «земель». Кроме того, Абрахам Ортелиус (в российской традиции — Ортелий) в 1586 г. по заказу Филиппа П издал карту римской Испании.
6 ...приближались к Сагра де Толедо... — Ла Carpa де Толедо — историческая область на севере провинции Толедо, расположенная главным образом между руслами рек Гуадаррама и Тахо.
7 ...к берегам достохвального Тахо, славящегося чистым своим песком и знаменитого текучим хрусталем своих вод. — Набор поэтических клише, связанных с восхвалением реки Тахо и не раз использовавшихся самим Сервантесом.
Глава восьмая
третьей книги
1 ...у народов северных все видные люди хорошо знают латинский язык и древних поэтов... — Так, по крайней мере, утверждает Олаус Магнус в «Истории северных народов» (кн. XVI, гл. 1—2).


628
ПРИЛОЖЕНИЯ
2 ...недавно были выданы в свет славные творения неоцененного поэта Гар- силасо де ла Вега... — Впервые отдельное издание произведений Гарсиласо де ла Вега появилось в Антверпене в 1569 г.; однако, как то часто происходит с временными индикаторами в книгах Ш и IV «Персилеса», слово «недавно» здесь, очевидно, относится к моменту написания комментируемого места, включающего собственно сервантесовское, восторженное отношение к поэту. Слова о «недооцененности» поэзии Гарсиласо — явное риторическое преувеличение: уже в 1570-е годы он стал признанным классиком испанской литературы, о чем свидетельствуют комментированные издания его сочинений, подготовленные Франсиско Санчесом де лас Бросас (Эль Бросенсе) (Саламанка, 1574) и Фернандо де Эррера (Севилья, 1580). Комментированное издание Эль Бросенсе пользовалось большим успехом и не раз, с дополнениями и улучшениями, переиздавалось, в том числе в Саламанке в 1604 и 1612 гг.; одно из этих двух изданий и упоминается автором чуть далее в тексте).
3 ...«Здесь кончил песнь свою Салисио»... — Цитируется строка 225 из Первой эклоги Гарсиласо де ла Вега.
4 ...чтобы не ллешать наслаждаться всем странам и всем народам. — Ставшая топосом европейской поэзии (ср. «Памятник» Пушкина) строка 12 из Первой оды Горация, которую парафразировал и Гарсиласо де ла Вега в кансоне «Ода цветку Нидо».
5 ...ты не песок, но самородное золото\ — О Тахо как о златоносной реке писал еще Плиний Старший (см. примеч. 8 к гл. 18 кн. I).
6 В твоих стенах с незапамятных времен хранятся святыни готов... — Отсылка к легендарному прошлому Толедо, который при готах стал столицей, главным религиозным центром и святыней Испании («святым городом»). Именно вестготский король Рекаред в 587 г., отказавшись от арианства, отрицавшего единосущность Бога Сына и Бога Оща, принял христианство по римскому обряду и сделал его государственной религией (589 г.).
7 Патена — большой медальон с каким-либо изображением и надписью, часто изготовлявшийся из серебра; любимое украшение крестьянских девушек.
8 ...куэнкское суконце. — Имеется в виду сукно зеленого или синего цвета, изготовлявшееся в провинции Куэнка (восточная окраина обл. Кастилия—Ла Манча) и шедшее на пошив недорогой крестьянской одежды.
9 Альбоги — здесь, как и во «Влюбленной Диане» Г. Хиля Поло (см.: Gil


Примечания
629
Polo 1988: 276), — флейты или свирели; «альбоги» (albogues) часто смешивали со словом «albuques» [араб, bucum) — обозначением примитивного ударного музыкального инструмента, также арабского происхождения; в последнем значении «альбоги» фигурируют в ДК 1615 (гл. 67).
10 ..ллоя дочь Клемента Кобенья... — «Кобень-я» — феминитивное окончание фамилии дочери алькальда Педро Кобень-о, распространенная языковая практика во времена Сервантеса.
11...он, мужчина, надел на себя женское платье... — Переодевание в женское платье — распространенный обычай народных карнавализованных праздников; такого же рода травести были уместны и на торжествах с участием знати и даже высшего света (короля и королевы), в данном случае речь идет о девичьих ритуальных плясках («танцах дев»), которые исполнялись в честь «Его Величества» (Господа Бога) во время празднования Дня Тела Христова (Корпус Кристи), учрежденного в честь таинства евхаристии. Появление на таком празднике мужчины, переодетого в женское платье, — конечно, кощунство, о чем и говорит алькальд Кобеньо.
12 ...праздничный наряд прислужницы Его Величества. — То есть девушки, воплощающей невинность (см. пред, примеч.).
13 ...кого Господь соединил, того и апостол Петр благословил. — Сервантес вновь возвращается к теме оправдания браков по любви, которые подтверждаются клятвой жениха, даваемой «перед лицом Небес», однако впоследствии должны быть подтверждены еще и церковным ритуалом (см. примеч. 5 к гл. 6 кн. I).
14 ..Мадрид, где в ту пору находился двор... — См. примеч. 9 к гл. 4 кн. Ш. Сервантес третий раз на протяжении шести глав (и впервые — прямо, а до того — косвенно) указывает на местонахождение королевского двора в Мадриде в период правления Филиппа Ш, то есть на время действия третьей книги — после 1606 г.
15 ...на горе Имав... — Так в Испании именовали Тянь-Шань (Небесные горы) — горную систему в Средней и Центральной Азии; у Плиния Старшего это центральная часть Гималайского хребта.
16 ...прибегнуть к той самой хитрости, к какой прибегают во врелля перелета журавли ~ каждый держит в клюве камень, чтобы не выдать себя курлыканьем. — Об этой особенности пишет Плутарх в «Моралиях» — правда, у него речь идет не о журавлях, а об утках. Притчу Плутарха, заменив уток на журавлей, воспроизвел X. де Уэрта в пояснениях к своему переводу «Естественной истории» Плиния Старшего.


630
ПРИЛОЖЕНИЯ
17 ...пойдем через Оканью в Кинтанар де ла Орден... — Оканья — город на северо-востоке провинции Толедо. Кинтанар де ла Орден (речь идет об Ордене Сантьяго) — город в области Ла Манча на пути от Оканьи к Валенсии (см. также примеч. 3 к гл. 9 кн. Ш).
18 ...побывали в Аранхуэсе... — Аранхуэс — летняя резиденция испанских королей, расположенная в 48 км к югу от Мадрида при впадении реки Хара- мы в Тахо, в живописном лесном массиве, некогда богатом дичью, в долине, обдуваемой освежающими кастильскую жару ветрами. В XIV в. его избрали своей резиденцией магистры Ордена Сантьяго. Филипп Красивый (1478— 1506), супруг Хуаны Безумной (1479—1555), приезжал в Аранхуэс для охоты, а Карл V значительно расширил местные охотничьи угодья, сделав их владением Короны; он же предпринял первую попытку создания в Аранхуэсе парков и садов по французскому образцу, а при Филиппе П там был сооружен первый дворцовый комплекс и упорядочена, в ренессансном духе, городская планировка (не случайно путешественников восхищают «ровные, широкие улицы»). В ХУЛ в. дворцово-парковый ансамбль Аранхуэса как образец садово-паркового искусства уже славился по всей Европе. Сервантес восторгается Аранхуэсом, разглядывая его глазами северных принцев, заставших резиденцию в эпоху ее расцвета. При этом не будем забывать, что, наряду с Сантьяго, покровительницей Аранхуэса была Дева Мария Скорбящая (Virgen de las Angustias).
19 ...слияние двух славных рек — Энареса и Тахо... — Воды Энареса сливаются с водами Тахо, лишь предварительно влившись в воды Харамы (см. пред, примеч.), но Сервантесу, видимо, было важно вспомнить здесь реку, на которой стоит его родной город Алькала де Энарес.
Глава девятая
третьей книги
1 ...посетили Божью Матерь Упование. — Монастырь Божией Матери Упование (Virgen de la Esperanza) — покровительницы Кинтанара де ла Орден (наряду со св. Иаковом — Сантьяго) был воздвигнут в Кинтанаре в 1540 г. на месте синагоги и просуществовал до нач. XIX в. (разрушен во время наполеоновских войн в 1808 г.).
2 Сейчас я поясню это на примере... — Самообнаружение повествователя и его переход от наррации (в прошедшем времени) к визуализированному на¬


Примечания
631
стоящему — риторический прием, нацеленный на демонстрацию важного для него разграничения двух понятий (обида и оскорбление), проведенного с опорой на Третий диалог из сочинения Гаспара Лукаса Идальго «Диалоги о приятственном времяпрепровождении» («Diálogos de apacible entretenimiento»; 1603) (подробнее о нем см.: Пискунова 2020а: 570—571).
3...идальго по фамилии Вильясеньор? — Род Вильясеньор в XVI—ХУП вв. относился к числу наиболее знатных и влиятельных в Кинтанаре; в так называемых «Топографических донесениях», составленных в 1575—1580 гг. по приказу Филиппа П, своего рода переписи, упомянуты в качестве знатных дворян два его представителя, дядя и племянник, а также описан их герб. О селении Кинтанар де ла Орден см. примеч. 17 к гл. 8 кн. Ш.
4 ...принималу себя своего сына... — В оригинале особая семантическая конструкция, означающая: «собирался... принять у себя своего сына».
5 Сельчане, все как один человек, ополчились на солдат, солдаты же в боевом порядке построились в поле, дабы в случае нападения дать поселянам бой. — Злоупотребления и насилие над мирными жителями со стороны солдат, расквартированных на постой или проходивших через селения, были во времена Сервантеса обычным делом; подчас это приводило к волнениям, однако виновные редко бывали наказаны. В данном случае ситуация усугубилась смертельным ранением титулованного аристократа — такое происшествие требовало немедленного разбирательства.
6 ...направился в Рим, где святейший владыка в этом году отверз сокровищницы Церкви... как если бы то был Святой год... — Речь идет о праздновании так называемых «юбилейных» годов в Риме, когда паломники, приносящие покаяние по особому уставу, могли получить отпущение грехов от Папы в индивидуальном порядке. Изначально «юбилейные» года совпадали со столетиями: 1300, 1400 и т. д., но затем их стали устраивать чаще — вплоть до каждого двадцатипятилетия. Единственный Святой год (Año Santo), о котором можно было бы говорить в контексте событий, описываемых либо упоминаемых в романе, или времени его написания — 1600-й; однако в тексте романа выражение «Año Santo» упоминается в сравнительном придаточном («<...> как если бы то был Святой год <...>»), значит, речь идет о каком-то особом годе, специально назначенном Папой Римским Павлом V (1605— 1621 гг.) вскоре после своего избрания для акта всеобщего покаяния: таким был 1606 г.
7 Вышел я налегке; меня можно было принять скорее за бедного паломника, нежели за состоятельного кабальеро... — Такой способ паломничества был не


632
ПРИЛОЖЕНИЯ
слишком характерен для аристократов, которые обычно путешествовали в сопровождении свиты и со всеми возможными удобствами, и свидетельствует о набожности графа.
8 Дукат — золотая монета стоимостью ок. 375 мараведи (см. примеч. 3 к «Оценочному свидетельству»).
9 ...если бы она была равноценна сокровищам Потоси... — Потоси — серебряные рудники, открытые в 1545 г. в вице-королевстве Перу (на территории совр. Боливии); доходы от их разработки составляли значительную часть испанского государственного бюджета, а потому их название стало синонимом неисчислимого богатства.
10 ...пусть он составит завещание и брачный договор по всей форме... — Для графа жениться на простой дворянке, да еще небогатой, — не просто очевидный мезальянс: в эпоху Габсбургов любому титулованному аристократу следовало испросить разрешение на брак у короля, и давалось оно далеко не всегда. Самовольная женитьба считалась нарушением королевской прерогативы и вызывала гнев монарха: брак мог быть объявлен недействительным, новоявленной жене это грозило монастырем, а мужу — опалой. Однако в данном случае, находясь перед лицом смерти, граф ничем не рискует. В то же время его возможности распоряжаться своим состоянием жестко ограничены испанскими законами о майоратах и соответствующей практикой. В XVI в. майораты получили в Испании широкое (а среди знати — повсеместное) распространение. Как правило, речь шла о крупных состояниях (земли, дома, права на получение доходов и т. д.), хотя бывало и иначе — известен случай, когда майорат состоял только из старинной шпаги. Имущество, входившее в состав майората, считалось владением всего рода, при наследовании не дробилось, а передавалось старшему наследнику; его нельзя было продавать, обменивать, завещать или дарить без особого разрешения, которое давалось редко. Все остальные наследники имели право только на свою долю имущества, которое не входило в состав майората (часто таковым была «движимость» — деньги, драгоценности и т. п.) и которым завещатель мог распоряжаться гораздо свободнее; оно всегда было намного меньше, чем майорат (нередко — в десятки раз). В данном случае брат графа унаследовал майорат, а Консгансе граф завещал то, что в майорат не входило (или какую- то его часть); этим и объясняется то, что граф называет 20 тыс. дукатов небольшой суммой: таковой она была по отношению к стоимости майората, но для семейства Вильясеньор — огромной.


Примечания
633
11...схватить случай за вихор... — См. примеч. 3 к гл. 14 кн. I.
12 ...отдав распоряжения насчет похорон, вышла к только что прибывшему ллладшему брату графа — горестная весть дошла до него в Саламанке... — Очередная вольность в обращении Сервантеса со временем и пространством: находясь в Саламанке, брат успел получить известие о смерти графа и приехать в Кинтанар до похорон, хотя расстояние между Кинтанаром и Саламанкой по дорогам того времени — почта 350 км.
13 ...гробс телам брата распорядился перевезти в его имение... — Титулованных аристократов часто хоронили в монастырях, которым они покровительствовали и которые были расположены в их основных владениях или рядом с ними — близ главного алтаря либо в отдельной капелле.
14 ...здесь нужно бы еще изобразить, как Ауристела очутилась на Острове Варваров... — См. примеч. 12 к гл. 1 кн. Ш.
Глава десятая
третьей книги
1 	...ему надлежит излагать события точно, занимательно и правдоподобно, — с тем чтобы вопреки и наперекор лжи, коренящейся в самом замысле и нарушающей его стройность, возникла истинная гармония. — В этой фразе афористически воплощен классицистический идеал вымышленного повествования, разработанный авторами неоарисготелевских поэтик втор. пол. XVI в., в том числе А. Лопесом Пинсиано в трактате-диалоге «Философии поэзии древних» (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 451—453 наст. изд.).
2...селение, коего название я сейчас уже не помню... — Автопародийная цитата из зачина Первой части «Дон Кихота».
3 ...одетые так, словно они недавно вырвались из плена... — Ср. описание одежды «пленного капитана» в ДК 1605 (гл. 37).
4 ...раскрашенный холст, который они расстелили на зелые. — Ср. схожий эпизод в кн. Ш, гл. 2.
5 ...два местных алькальда... — Наличие в одном селе или городе двух и более алькальдов — общепринятая практика местного управления в Испании кон. XVI — нач. ХУЛ в.; Сервантес часто обыгрывает ее для создания комедийно-драматической ситуации (ср., напр., в кн. Ш, гл. 8).
6 ...город Алжир, дракон-пожиратель всего Средиземноморского побережья... — Алжир — портовый город-крепость на северном побережье Африки с насе¬


634
ПРИЛОЖЕНИЯ
лением более 150 тыс. человек, место обитания алжирских пиратов, живших разбоем и продажей захваченных на христианских судах и на побережьях средиземноморских стран пленников и иного имущества.
7 ..миновав Геркулесовы столпы... — То есть Гибралтарский пролив.
8 ...окружены со всех сторон безбрежным Океаническим морем... — См. при- меч. 7 к гл. 7 кн. IV.
9 ..могли бы, кажется, чувствовать себя защищенными^ во всяком случае, от турецких судов. — В пер. пол. ХУП в. турецкие корсары, выходя в Атлантический океан, добирались до Мадейры, Англии и даже Исландии.
10 ...двадцатидвухвесельный галиот... — Галиот — плоскодонное парусногребное судно, удобное для каботажного плавания в прибрежных водах, любимое турецкими пиратами.
11...брань, которою нас осыпси собака-Драгут, — так звали арраиса этого галиота... — Драгут [тур. Тургут (Доргут) Рейс, ок. 1485—1565) — известный турецкий пират, флотоводец и государственный деятель, один из самых опасных противников Испании в Средиземноморье. Арраис [араб) — капитан.
12 ...не менее жестокого, чем Фаларис и Бузирис, тираны Сицилии... — Пленник называет имена легендарных тиранов, часто упоминаемых вместе: Фаларис правил сицилийским городом Агригент (УП в. до н. э.); Бузирис — убитый Гераклом мифический правитель Египта, жестоко казнивший любых иноземцев, появлявшихся в его владениях.
13 ...у меня в ушах всё еще звучат «роспени», «манахора» и ««дениманийок»... — Воспроизводятся арабские ругательства, в смягченном варианте перевода эквивалентные/^. «сукин сын», «пошел на ...», «безбожник».
14 ..Алонсо Моклин, родом из Велес-Малаги. — Велес-Малага — город-порт на южном побережье Испании. Личность Алонсо Моклина из Велес-Малаги как исторической фигуры не установлена, однако существовал некий одноименный мориск, переселившийся после изгнания морисков из Гранады (1570 г.) в Ла Манчу, но изгнанный и оттуда в 1613 г. (см. примеч. 11 к гл. 11 кн. Ш).
15 Санчо де Лейва. — Среди членов этой фамилии было немало адмиралов и полководцев; самый знаменитый из них — Санчо Мартинес де Лейва (1509?—1579): именно он командовал четырьмя галерами, на одной из которых плыл из Италии в Испанию Сервантес в 1575 г. Однако в те годы, когда Сервантес работал над «Персилесом», на слуху было имя другого Санчо де


Примечания
635
Лейвы, внука предыдущего, чья карьера также была связана с неаполитанским флотом; возможно, упоминая его славного деда, Сервантес намекал и на внука.
16 Серхель (Черчель, Шершель) — порт на североафриканском побережье.
17 ...сначала в Оран, потам в Малагу... — Оран — крупный город-порт на средиземноморском побережье Алжира (страны), расположенный в 432 км северо-западнее г. Алжир; в 1509—1708 и 1732—1792 гг. находился под властью Испании (ср. выше, примеч. 6). Малага — город на юге Пиренейского полуострова, самый крупный из испанских средиземноморских портов поблизости от Гибралтарского пролива.
18 ...держим путь в Италию... чтобы служить Его Величеству. — В Италии находились обширные владения испанских Габсбургов, и там же набиралась значительная часть солдат, которых затем посылали служить туда, где в этом возникала необходимость (см. также ниже, примеч. 24).
19 Аликанте — город-порт на юго-востоке Испании (пров. Валенсия).
20 ...рыбачил в Перчелес под Малагой... — Перчелес — место сборища плутов и других любителей вольной жизни, для которых рыбачий промысел был лишь временным и не основным занятием; упоминается Сервантесом в ДК 1605 (гл. 3).
21 ...в Тетуане в подземной тюрьме... — Тетуан — город на севере Марокко, расположенный в 15 км от морского побережья вдоль берега реки Мартиль; имел в XVI в. славу пиратского гнезда; одновременно был и пристанищем для изгнанных из Испании в 1492 г. евреев, а также для морисков, которых постигла та же участь в 1609—1614 гг. (см. примеч. 11 к гл. 11 кн. Ш).
22 ...сколько в Алжире городских ворот, сколько колодцев с пресной водой и сколько ключей? — Правильный ответ на вопрос алькальда: ворот — девять, домов — две сотни и изрядное количество ключей и колодцев с чистой водой (см. след, примеч.).
23 Что за глупый вопрос\ ~ Дверей столько, сколько домов... — Наивный мнимый пленник считает, что вопрос касается дверей, имеющихся в городе (слово «puerta» означает и «дверь», и «ворота»), хотя вопрос алькальда вполне серьезен и предполагает получение сведений разведывательного характера.
24 ...храбрых солдат, которые отправляются в... Италию или там Фландрию... — Хотя служить королю можно было и в самой Италии (см. выше, примеч. 18), скорее всего, имеются в виду войска, направлявшиеся оттуда в


636
ПРИЛОЖЕНИЯ
Нидерланды (в Испании эту страну чаще называли Фландрией — по имени самой богатой ее провинции). Земли Нидерландов объединил под своей властью Карл V и унаследовал Филипп П. До кон. 1550-х годов самым удобным способом переброски войск из Испании в Нидерланды был морской путь мимо берегов Франции и Англии, однако в 1560-х годах действия английских и французских корсаров, а затем и нидерландских повстанцев сделали его слишком рискованным. С началом в Нидерландах в 1566 г. освободительного движения (тесно связанного с распространением Реформации) надежная переброска туда войск приобрела решающее значение. Основной в те годы путь вдоль восточных границ Франции (на кораблях в Геную, затем сушей — через Миланское герцогство, Савойю, Франш-Конте и Лотарингию до Люксембурга) получил название «испанская дорога». Несмотря на усилия Испанской монархии, понесшей огромные материальные и людские потери в борьбе с повстанцами, 7 из 17 провинций исторических Нидерландов низложили Филиппа П (1581 г.), образовали Республику Соединенных Провинций и отстояли свою свободу в так называемой Восьмидесятилетней войне 1566—1648 гг. В 1609 г. было заключено Двенадцатилетнее перемирие, но и после этого опасность возобновления военных действий была реальной, а переброска войск из Италии в Нидерланды не прекращалась. Однако в самом начале ХУП в. «испанская дорога» была перерезана Францией, и выросло значение более восточного маршрута: войска пересекали Альпы, а затем двигались через Тироль, Эльзас и далее вдоль Рейна; этот путь использовался и в годы работы Сервантеса над «Персилесом».
25 ...вместо пики, с которой вы собираетесь таскаться по Фландрии... — Отсылка к известному выражению того времени: «доставить пикинера во Фландрию» (poner una pica en Flandes), ставшему в Испании поговоркой (в значении «совершить невозможное» — о трудностях передвижения из Испании в Нидерланды см. пред, примеч.). Пикинеры наряду с аркебузирами были важнейшей составной частью испанской пехоты. Такая отсылка была бы анахронизмом в отношении 1550-х годов, до начала событий в Нидерландах, но актуальна для нач. ХУП в.
26 ...прослыть афинским законодателем... — Крылатое выражение, происходящее от имени афинянина Дракона, составившего в 629 г. до н. э. свод крайне жестоких (драконовых/драконовских) законов.
27 ...слух о вашей непреклонности дошел до членов Королевского совета... — См. примеч. 1 к «Привилегии».


Примечания
637
28 Ослов я не нашел, но зато встретил двух рехидоров... — Рехидор — член муниципального совета, в XVI—ХУП вв. одна из ключевых должностей в организации управления как в городах, так и в небольших населенных пунктах. В то же время глупость и невежество местных властей — постоянный предмет насмешек в испанской литературе времен Сервантеса, который вкладывает презрение к рехидорам в уста алькальда, также не умеющего ни читать, ни писать, зато разумного и рассудительного в том же смысле слова, в котором мудр и рассудителен Санчо в роли губернатора в ДК 1615.
29 ...владей мы каким-либо ремеслом, мы надеялись бы на свои руки. — Пренебрежительное отношение к тем, кто зарабатывал на жизнь трудом своих рук, было очень распространено в испанском обществе времен Сервантеса. Мыслители той эпохи, понимая важность этой проблемы, нередко призывали родителей и государство заботиться о воспитании у детей уважения к физическому труду.
30 ..лучшие солдаты — это те, которых пересадили с почвы науки на поле боя. Из студента не может не выйти отличного солдата... — В словах студента, обладающего широкими знаниями и кругозором, можно усмотреть намек на распространенный в XV—XVI вв. среди испанского дворянства идеал гармоничного сочетания «оружия» и «науки» (armas у letras), восходящий к античному идеалу гармонии силы и мудрости. Как раз в XVI в. приоритет смещается в сторону letras, отсюда и идея студента, что тот, кто обучался в университете, имеет преимущество и на поле боя. В то же время рассказ Сервантеса не лишен иронии.
Глава одиннадцатая
третьей книги
1 Пленники двинулись по Картахенской дороге, а странники — по Валенсийской... — Иными словами, первые пошли по дороге, уходящей на юго-восток, вторые — практически прямо на восток, по дороге, соединяющей Кинтанар и Валенсию.
2 ...Бартоломе [так, кажется, звали слугу — погонщика мула)... — Об этом персонаже подробнее см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 489 наст. изд.
3 ...небес много, во всяком случае — не меньше одиннадцати... — О строении небесного круга согласно космологическим воззрениям Птолемея (П в. н. э.) см. примеч. 7 к гл. 5 кн. П.


638
ПРИЛОЖЕНИЯ
4...на вид — не больше щита, а на самом деле — во много раз больше Земли... — Это «наивное» замечание Бартоломе, равно как и его недоуменное рассуждение об антиподах (см. след, примеч.), свидетельствует о том, что коперниковская модель устройства вселенной (1543 г.) с Солнцем-шаром, находящимся в центре тварного мира, и вращающимися вокруг него Землей и другими планетами, всё глубже проникала даже в бытовое сознание, причудливо соединяясь с обломками птолемеевских представлений. Бартоломе, с одной стороны, готов подтвердить правду проповедника, внушающего крестьянам официально признанные Церковью представления об одиннадцати небесах, а с другой — понимает, что «на самом деле» Солнце значительно больше Земли и, соответственно, именно Земля-шар вращается вокруг Солнца — гигантского шара, который лишь «на вид» не больше щита.
5 ...под нами живут люди, прозываются они антиподы... — Миф об антиподах к кон. XVI в. благодаря открытию Нового Света и кругосветным плаваниям был развеян даже в массовом сознании и заменен представлением о людях, живущих за экватором, то есть на другой (по отношению к Северному полушарию) стороне Земли, под общим для всего человечества небом, объемлющим земной шар. Об антиподах обстоятельно рассуждал и А. де Торкемада в «Саде занимательных цветов» (см.: Torquemada 1982: 383—386).
6 ...Зеллля есть центр небесного круга. — На первый взгляд, Периандр в своем поучении, адресованном погонщику мула, основывается именно на птолемеевской модели устройства мира — то ли потому, что птолемеевское учение доступнее обыденному сознанию (см. выше, примеч. 4), то ли следуя желанию соответствовать духу политики папы Павла V (1605—1621 гг.), враждебно относившегося к астрономическим открытиям раннего Нового времени: в 1616 г. он способствовал внесению цензурных изменений в труд Коперника «Об обращениях небесных сфер», а Галилею, защищавшему гелиоцентрическую систему, было предписано воздержаться от любого ее публичного обсуждения. Когда же Галилей, уже после смерти Павла V, вновь стал высказываться в защиту Коперника, против ученого начали инквизиционный процесс, закончившийся его отречением. Однако Периандр говорит о Земле как о центре «небесного круга» (неба, по которому движутся наблюдаемые астрономами светила), как о точке местонахождения наблюдателя («центром я называю незримую точку, в которой сходятся все его радиусы»), а не как о центре вселенной, а потому его слова, адресованные Бартоломе


Примечания
639
(«ты заблуждаешься и неверно представляешь себе мироздание»), могут быть истолкованы как солидарность с «наивными» рассуждениями слуги и об огромности Солнца, и об антиподах.
7...шесть пеших аркебузиров... — См. примеч. 1 к гл. 12 кн. I.
8 ...они, сколько мне известно, приговорены к смертной казни: им отрубят голову в Мадриде. — Ранее (в кн. Ш, гл. 9) говорилось о том, что брат убитого графа (покойного супруга Консгансы) отправился в Мадрид и «в конце концов добился того, что командиров обезглавили» (с. 305 насг. изд.). Критики отмечают это противоречие в тексте, хотя не исключено, что повествователь в гл. 9 всего лишь забегает вперед, сообщая о грядущем развитии событий (всеведущему автору всё наперед известно), а вот конвоир, говорящий о назначенной казни, может и не знать о том, что происходит или уже произошло в столице.
9 ...взяву нее коробку консервов... — См. примеч. 7 к гл. 15 кн. П.
10 ...достигли селения морисков в королевстве Валенсийском, расположенном npiLuepHO в одной лиге от моря. — Историческая область Валенсия, со времен Средневековья официально именовавшаяся королевством, была плотно заселена морисками, на которых держалось всё сельское хозяйство региона — сады и огороды (huertas), требовавшие много ручного и квалифицированного труда. Так как валенсийское побережье особенно часто подвергалось набегам берберийских корсаров, то села и города Валенсии строились на расстоянии от берега (в данном случае — 1 лига, то есть 5,5 км), достаточном для эвакуации населения и подготовки к обороне при первом известии о приближении к берегу пиратских судов.
11 Нынче ночью шестнадцать судов, принадлежащих берберийским корсарам, должны принять на борт, если так можно выразиться, оптовый груз — всех жителей нашего селения со всем их имуществом, чтобы им потом не за чем было возвращаться. — Один из немногих случаев добровольной массовой (числом 2 тыс. человек) эмиграции морисков при содействии алжирских пиратов под предводительством самого Гасана Паши, приславшего за морисками из Аликанте (обл. Валенсия) 22 галеры, относится к 1582 г. (см.: Romero Muñoz 1997: 557). Это событие получило широкую огласку и, конечно, было известно Сервантесу, но оно никак не вписывается в хронологию третьей и четвертой книг романа (1600-е годы). Сложное, но глубоко христианское отношение Сервантеса к изгнанию морисков вполне воплотилось в комментируемом эпизоде, который развертывается на пересечении трех накладыва¬


640
ПРИЛОЖЕНИЯ
ющихся друг на друга времен: прошлого, освященного авторитетом некоего астролога — деда хадрака Харифа (о хадраке см. ниже, примеч. 13), настоящего, к которому относится непосредственно изображаемое в главе появление в селении берберийских корсаров, а также будущего, к которому обращена речь хадрака, пророчествующего о грядущем изгнании из Испании морисков. Однако и для автора, и для читателя «Персилеса» это будущее уже осуществилось, и оно перечеркивает все высказанные хадраком «благие» намерения Филиппа Ш, издавшего указы об изгнании морисков из Испании (см. ниже, примеч. 15): сопоставленные с исторической реальностью, слова Харифа парадоксальным образом опровергаются, свидетельствуя, в конечном счете, о не соответствующей духу подлинного христианства сути указов и об их печальных последствиях для судьбы самой Испании (см. ниже, примеч. 16). В эпизоде также нарочито причудливо смешаны две возможные мотивации прибытия турецких судов к валенсийским берегам: якобы добровольная эмиграция морисков при помощи турецкого флота — и их насильственное выселение с испанского побережья в свете исполнения указов Филиппа Ш. В 1609—1614 гг. из Испании в Африку было вывезено около 300 тыс. морисков — мужчин, женщин и детей (из них почти половина — из Валенсии, где население из-за этого сократилось на четверть); лишь очень немногим удалось найти возможность остаться или тайно вернуться. О печальной участи изгнанников «проговаривается» в своем «пророчестве» и хад- рак Хариф.
12...только он да еще писарь у нас в селе чистокровные христиане. — В оригинале: «cristianos viejos» — «старые христиане», то есть те, чьи предки были таковыми с незапамятных времен. Поэтому из слов хадрака отнюдь не следует, что все жители селения были мусульманами. Напротив, ко временам Сервантеса мориски официально были не мусульманами, а христианами арабского или берберского происхождения, однако не «старыми», а «новыми»; наличие предков-мусульман во втором или третьем поколении лишало их права на «чистоту крови».
13Хадрак (араб.). — Так среди морисков могли называть причетника, помощника диакона, хотя слово могло также использоваться и как почтительное обращение (ср. рус. дед, батюшка).
14 	...Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. — Парафраз из Евангелия: «<...> да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить


Примечания
641
над злыми и над добрыми и посылает дождь на праведных и на неправедных» (Мф. 5: 45).
15 	...в недалеком будущем в Испании воцарится король династии Австрийской... — Имеется в виду Филипп Ш, издавший ряд указов о выселении из Испании морисков. С одной стороны, эти указы продолжили политику Католических королей, которые, стремясь установить в государстве единство веры, в 1492 г. изгнали из Испании иудеев, не пожелавших принять крещение. С другой же — указы Филиппа Ш отличались, в определенном смысле, еще большей жестокостью, так как их жертвами оказались не иноверцы, а люди, принявшие христианство, но этнически яв.лявшиеся потомками арабов и берберов. По сути, такое решение не имеет ничего общего с подлинным христианством, поэтому не случайно даже папа Павел V долго отказывался одобрить решение об изгнании морисков. Другое дело, что мориски, упорно сохраняя свой язык и обычаи и противясь ассимиляции, за многие десятилетия, прошедшие со времени официального принятия ими христианства, остались чужими для «старых христиан». У служителей Церкви были серьезные основания считать, что в душе мориски оставались такими же мусульманами, какими были до своего обращения. И власти, и простой народ в условиях постоянной турецкой опасности видели в морисках (причем не без основания) источник потенциальной угрозы, и их изгнание получило одобрение широких слоев населения.
16...пусть тебя не пугает мысль, что зеллля эта пребудет пустынной и безлюдной и что не следует так поступать с людьми, которые были на этой зелие крещены. — В действительности покинутые морисками земли так и не нашли новых хозяев: испанские села стремительно пустели на протяжении всего ХУЛ в., и даже в тех областях, где морисков почти не было, крестьяне не могли прокормить себя и свои семьи из-за несоразмерных их доходам арендных платежей за землю, государственных налогов и податей (см. также ниже, примеч. 20).
17 	...это будут католики, под охраною которых на дорогах прекратится раз- бой... — Разбойные нападения на землях Арагонской Короны, в том числе в Валенсии, были распространенным злом, поэтому неудивительно, что в них нередко участвовали и мориски. В годы, когда осуществлялось их изгнание, мориски, доведенные до отчаяния, нередко сопротивлялись и подчас сами нападали на христиан, что также могло восприниматься последними как разбой. Однако, поскольку причины разбоя были различными и мориски не


642
ПРИЛОЖЕНИЯ
были главными его участниками, их изгнание не сделало и не могло сделать дороги существенно более безопасными.
18..  .6.агоразумный и знаменитый советчик, новоявленный Атлант, подъявший на рамена свои брелля забот об Испанской монархии! — Имеется в виду Франсиско Гомес де Сандоваль-и-Рохас, герцог Лерма (1552/1553—1625), ближайший советник и доверенное лицо (el privado) Филиппа Ш, фактически управлявший Испанской монархией.
19.. 	.суда, груженные балластом, который являют собой потомки Агари\ — Потомки Агари (они же измаильтяне, агаряне, сарацины) — потомки праотца Авраама от египтянки Агари, служанки его жены Сарры, первым из которых был Измаил, отец двенадцати сыновей, ставших родоначальниками двенадцати аравийских племен; традиционно отождествлялись с арабами.
20.. 	.при выходе из Египта их уже насчитывалось более шестисот тысяч семейств... — Аллюзия на буквально трактованные строки Книги Исход: «И отправились сыны Израилевы из Раамсеса в Сокхоф до шестисот тысяч пеших мужчин, кроме детей <...>» (Исх. 12: 37). В конце своего пророчества Хариф также затрагивает вопросы, связанные с экономическим и демографическим контекстом изгнания морисков: уже с сер. XVI в. сначала на севере Испании, а затем и в центральной ее части наблюдается сокращение населения, особенно сельского; разорившиеся земледельцы искали счастья в городах, однако в ХУП в. демографический упадок во многом сказался и на последних. Решающими были факторы, влиявшие на численность молодых мужчин: они гибли в нескончаемых войнах в Европе, попадали в турецкий плен, эмигрировали в Новый Свет (откуда возвращались немногие), наконец, в условиях экономического упадка и непомерных налогов люди, даже если не разорялись и не пополняли ряды нищих и бродяг, нередко воздерживались от создания семьи из-за невозможности ее содержать. В то же время, по контрасту с христианским населением, численность морисков росла, что в сочетании с их чужеродносгью не могло не восприниматься христианским населением как угроза.
21 ...они не пропадают в Индиях, их не вербуют в солдаты. — «Новым христианам», будь то потомки иудеев или мориски, путь в Новый Свет, равно как и возможность завербоваться в армию, официально были закрыты.
22 Все они состоят в браке... — На фоне тяжелого экономического положения страны и очевидных демографических проблем (см. выше, примеч. 20) особенно бросалось в глаза обилие в Испании мужских и женских монасгы-


Примечания
643
рей. Множество испанских девушек, не имевших приданого и не нашедших себе достойного жениха, уходили в монастыри, а другие, так и не выйдя замуж, перебивались случайными заработками. Характерна участь двух старших сестер Сервантеса, так и не создавших свои семьи, младшая же — Луиса — приняла постриг в юные годы и окончила дни настоятельницей женского францисканского монастыря в Алькала де Энарес.
23 ...со всеми простившись, тронулись в путь... — Незаконченная фраза, которая будет продолжена в начале следующей главы: синтаксическая игра, возникшая при делении текста ДК 1605 при переходе от четвертой главы к пятой, здесь и в других местах «Персилеса» используется писателем как своего рода «фирменный» прием.
Глава двенадцатая
третьей книги
1 ...вспоминая в дороге о минувшей беде... — Продолжение последних слов предыдущей главы: «...тронулись в путь...».
2 ...обо всём, что делает его самым красивым и самым богатым городом не только в Испании, но и во всей Европе... — Похвальное слово Валенсии, которое повествователь вкладывает в уста молвы, — не только свод известных похвал в ее адрес, но и отражение искреннего отношения Сервантеса к городу, в котором он оказался и прожил два месяца сразу после освобождения из алжирского плена. Сервантесовское восхищение певучестью местного языка (диалекта каталанского), который он по благозвучию может сравнить только с португальским, становится понятно, если вспомнить о том, в какой гротескной языковой среде писатель провел предыдущие пять лет (жители Алжира говорили не на классическом арабском, а на лингва-франка — дикой смеси языков народов Средиземноморья).
3 Вильяреаль. — Имеется в виду селение Вильяреаль де лос Инфантес к югу от города Касгельон, расположенного близ средиземноморского побережья, к северу от Валенсии.
4 ...что предпочтительнее: просить или дарить? — Речь идет о поцелуе: обычай валенсийских девушек привечать незнакомцев поцелуями («в щечку») смущал многих иноземцев; зазывной вопрос валенсийки повергает в недоумение и Периандра, который отвечает явно невпопад.


644
ПРИЛОЖЕНИЯ
5 По дороге в Барселону с путниками случились еще кое-какие происшествия... — Тот факт, что путь героев Сервантеса от Валенсии до Барселоны по побережью, кишащему бандами разбойников, был отмечен лишь незначительными происшествиями, следовало бы счесть чудом (которое у Сервантеса часто неотличимо от повседневности).
6 ...издалиувидели святую гору Монсеррат... — Расположенный в скалистых горах в окрестностях Барселоны мужской монастырь Монсеррат (основан ок. 1015 г.) — одна из важнейших пиренейских святынь, связанных с образом Девы Марии (в нем хранится знаменитая «черная мадонна» — статуя Девы из черного тополя). То, что герои «Персилеса» предпочитают посмотреть на Монсеррат лишь издали, может быть объяснено тем, что описанию и восхвалению этого монастыря уже уделил особое внимание Лопе де Вега, автор романа «Странник в своем отечестве» («И peregrino en su patria; 1604), — a Сервантес тщательно избегал пересечения сюжетов и путей своего романа с лопевским: герои «Персилеса» в третьей книге движутся по тому же маршруту, что и герои «Странника», но во встречном направлении.
7 ...покрыта дорогими левантийскими коврами... — То есть произведенными на Ближнем Востоке (в Леванте) тонкими коврами с вплетенными в основание золотыми нитями.
8 ...дон Бернардо Агустин... — Агустин — знатная арагонская фамилия. Один из ее представителей, Херонимо Агустин, был другом барселонского поэта, ближайшего друга Гарсиласо де ла Вега Хуана Боскана (1490—1542), а также Диего Уртадо де Мендоса (подробнее о нем см.: Пискунова 2017), упоминавшего Херонимо в своих стихах. Полный тезка Херонимо Агустина в 1609 г. был командиром терции (эскадры) испанского Королевского флота (Армады), которая принимала участие в вывозе из Испании валенсийских морисков (см. примеч. 10 в гл. 11 кн. Ш). Характерно, что, как и в случае с фамилией Кобеньо/Кобенья (см. примеч. 10 к гл. 8 кн. Ш), фамилия Агустин в сочетании с женским именем (Амбросия) получает женское окончание — Агустина — и становится как бы частью личного имени героини: Агустина Амбросия.
9 ...Контарино де Арболанчес... — Арболанчес относились к знатным родам Страны Басков. В поэме Сервантеса «Путешествие на Парнас» фигурирует некий плохой поэт по имени Херонимо де Арболанче.
10 ...на остров Мальту, где, судя по всему, собирались высадиться турки. — Угроза нападения турецких пиратов на Мальту или ее захвата флотом


Примечания
645
Османской империи постоянно висела над островом, особенно начиная с 1530 г., когда Карл V передал Мальту рыцарям ордена Святого Иоанна (иоаннигам), получившего после этого название Мальтийский. Регулярным нападениям остров подвергался вплоть до разгрома турок в битве при Ле- панто (1571 г.); нападения возобновились в кон. XVI в. Особенно напряженным было их ожидание в 1613—1614 гг., когда Сервантес, сдав в печать «Назидательные новеллы» и закончив в январе 1615 г. Вторую часть «Дон Кихота», вернулся к работе над завершением «Персилеса». Скорее всего, эта ситуация и запечатлена в цитируемых строках романа. Чаще всего испанские пехотные части направлялись на помощь мальтийским рыцарям по землям материковой Италии на Сицилию, которая традиционно оказывала помощь защитникам Мальты (два острова разделяет пролив шириной 93 км).
11 ..милях... — Так в оригинале (см. примеч. 5 к гл. 1 кн. I).
12 ...благо во Франции было тогда спокойно. — Некоторые комментаторы связывают эти слова с заключением в 1559 г. мира в Като-Камбрези, завершившего Итальянские войны. Однако более вероятно, что Сервантес имеет в виду окончание религиозных войн (1562—1598 гг.) между французскими католиками и протестантами (гугенотами), завершившихся Нантским эдиктом 1598 г., либо события 1614 г., когда после периода обострения борьбы за власть при малолетнем Людовике ХШ, в которую были вовлечены и гугеноты, правительству всё же удалось заключить компромиссный мир в Сент- Мену.
13 ...и через Перпиньян направились во Францию. — Перпиньян — во времена Сервантеса столица каталонской провинции Русильон, расположенной к северу от Пиренеев вдоль средиземноморского побережья. Провинция Русильон была завоевана французами в 1642 г., во время Тридцатилетней войны, а в 1659-м, согласно Пиренейскому договору, стала частью Франции (пров. Руссийон—Лангедок).
Глава тринадцатая
третьей книги
1 	...кто проиграет, тот проиграет свою свободу и обязуется полгода отбыть гребцом на королевских галерах... — Для галерного флота требовалось множество гребцов, так как преступников и обращенных в рабство пленников не всегда хватало; поэтому вербовщики, чтобы найти недостающих гребцов


646
ПРИЛОЖЕНИЯ
(это же могло относиться и к солдатам), прибегали к любым способам: обманывали кандидатов, подпаивали их и т. п. На таком фоне попытка найти кандидата через игру в кости не выглядит невероятной.
2 ...окруженный не то пятью, не то шестью малышами в возрасте от четырех до семи лет... — Въедливые критики отмечают, что повествователь не потрудился согласовать такую мелочь, как количество детей и их возраст: при соблюдении реальных сроков их вынашивания и рождения среди них должно было быть по меньшей мере две пары близнецов.
3 ...пройдя Лангедок, достигли Прованса... — Лангедок — область во Франции, граничащая с Русильоном на юго-западе (совр. пров. Руссийон—Лангедок) и с Провансом на юго-востоке. Расстояние от границ Русильона до границ Прованса — ок. 200 км, и путь по Лангедоку, о котором ничего не сказано, был достаточно длительным.
4 ...во Франции и мужчины и женщины умеют говорить по-кастильски. — Это замечание повествователя во многом соответствует истине — особенно в том, что касается средних и высших слоев французского общества с кон. XVI в. Отношения между Испанией и Францией после заключения Вервен- ского мира (1598 г.) были мирными, хотя и не дружественными; в 1615 г. был даже заключен двойной династический брак: принца Филиппа, будущего Филиппа IV, с французской инфантой Изабеллой и Людовика ХШ со старшей сестрой Филиппа инфантой Анной. В то же время испанский двор был законодателем мод в Европе, а при французском дворе сильны были позиции происпанской партии, и аристократы, интригуя против правительства, рассчитывали на помощь Испании. Всё это усиливало интерес к Испании (многие испанские книги переводились на французский и издавались во Франции) и испанскому языку.
5 ...герцог Немурский, что называется — принц крови... — Герцог Немур- ский — титул, производный от названия небольшого герцогства Немур (в центральной части Франции), который даровался одному из принцев крови, имеющему родство с королевской династией и формально имеющему право на наследование трона. Устанавливать конкретный исторический прототип героя романа Сервантеса не имеет смысла, так как автор «Персилеса» любил соединять известное имя с собственным вымыслом: из тех, кто носил титул герцога Немурского, по образу жизни и характеру с персонажем «Персилеса» более всего схож Яков Савойский (1531—1588): считается, что он отверг королевское повеление выступить в роли жениха Елизаветы I Англии-


Примечания
647
ской и женился по любви на простой придворной даме; независимость поведения Якова стала легендарной.
6...старшая, Делеазир, умна необычайно, но бедна; средняя, Беларминия, великодушна и обворожительна и притом довольно богата', у лыадшей, Феликс Флоры, то преимущество, она гораздо богаче их обеих. — В именах трех француженок: Делеазир (Deleasir, от фр. de loisir — «радостная»), Беларминия (Belarminia, от исп. bello armiño — «прекрасный горностай»; это животное ассоциировалось с чистотой; см. также примеч. 9 к гл. 1 кн. IV), Феликс Флора (Felix (в арх. написании — Féliz) Flora; созвучно исп. floreciente — «сияющая») — могут быть зашифрованы имена трех граций: Эуфрозины, Аглаи и Талии (см.: Colaban 1994). Другую трактовку предлагает М. Нерлих (см.: Nerlich 2005: 506-511).
7 ...посетить Рим, дабы получить отпущение грехов в сей юбилейный год, иначе именуемый столетним... — См. примеч. б к гл. 9 кн. Ш.
8 ...проездом через Париж повидаться с герцогом... — Где бы в Провансе ни находилась гостиница, в которой француженки встретились с Периандром, Аурисгелой и их спутниками (предположительно, в Авиньоне или в Оранже), заехать опуда в Париж «проездом» по пути в Рим совершенно невозможно, поскольку дорога из Прованса в столицу Франции уводит в противоположную от Рима сторону. Слово «проездом» здесь явно иронично, для искательниц руки герцога путь в Рим лишь повод, чтобы увидеться с предметом своих желаний (см. также примеч. 5 к гл. 19 кн. Ш).
Глава четырнадцатая
третьей книги
1 У истории, поэзии и живописи так много общего... — Общее место трактатов по поэтике эпохи барокко, восходящее к «Искусству поэзии» Горация.
2 ...дороги же во Франции людные, ровные и спокойные, на каждом шагу здесь попадаются усадьбы, коих владельцы проводят на лоне природы почти круглый год... — Испанцам (каковыми всё более чувствуют себя Периандр и Аурисге- ла на сухопутной дороге в Рим), неизбежно сравнивающим чужие края с тем, что они видели на родине, бросаются в глаза различия: во-первых, дороги во Франции более людные (поскольку эта страна гораздо населеннее Испании: в нач. ХУП в. число ее жителей более чем вдвое превышало испанское, при сопоставимой территории); во-вторых, в Испании аристократы


648
ПРИЛОЖЕНИЯ
предпочитали жить в больших городах (прежде всего в столичном Мадриде) — там, где распределялись властные и материальные ресурсы, лишь изредка наезжая (чаще летом) в свои сельские владения.
3 	...она бросилась с башни, но ее одежда послужила ей колоколом и крыльями... — Ближайший источник эпизода, в котором чудесное спасение при падении с высоты объясняется одеждой падающего, раздувающейся, как колокол или шар, и смягчающей удар от падения, — октавы 67—70 (гл. IV) поэмы «Слезы Анхелики» («Las lágrimas de Angélica»; 1586) Л. Бараоны де Сото (1548—1595), андалусийского подражателя (и продолжателя) Л. Ариосто — автора «Неистового Роланда». Более дальний прецедент — миф об Иоле, которая, спасаясь от преследований влюбленного в нее Геракла, бросилась со стен родного города Эхалии, но не погибла благодаря развевающимся одеждам.
Глава пятнадцатая
третьей книги
1 Так пусть же еще поплачет Ауристела... — Отношение к слезам как терапевтическому средству, естественной форме проявления эмоций, фигурирует во многих эпизодах романа, в котором героическое и «слезное» прекрасно уживаются и в поведении персонажей, и в авторском отношении к миру.
2 ...уподобилась Деянире, пославшей сорочку Геркулесу... — Сравнение, развивающее сюжет мифа о Геракле и Иоле (см. примеч. 3 к гл. 14 кн. Ш): Деяни- ра, супруга Геракла (Геркулеса), побоялась, что Иола станет его новой возлюбленной, и, дабы приворотить к себе мужа, послала ему хитон, пропитанный кровью кентавра Несса (последний перед смертью предрек, что если Геракл наденет пропитанную его кровью одежду, то никого более после Дея- ниры не будет любить). Слова Несса сбываются: надев присланный женой хитон, герой умирает мучительной смертью — яд лернейской гидры, подмешанный в кровь кентавра (о чем Деянире было неведомо) под воздействием жара священного огня проникает во все поры его тела.
3 ...ониуговорили странников ехать верхом. — Еще один загадочный мотив второй половины «Персилеса»: отсюда и до конца главы, вплоть до прибытия странников на французский «постоялый двор, похожий на усадьбу», они путешествуют верхом на лошадях, но каким образом они продолжают свой путь, покинув «усадьбу» (нач. гл. 19), и как передвигаются по Италии — не


Примечания
649
всегда ясно. Судя по контексту, в одних случаях они, очевидно, используют лошадей, так как их перемещение никак не сопоставимо по времени с ритмом пешего хода (ср. характерную оговорку повествователя при описании их прибытия в Лукку, на с. 364 наст, изд.; см. также примеч. 1 к гл. 20 кн. Ш); в других же они — паломники, пешком входящие в Святой город.
4...подобно как в узком месте от сбившегося в кучу стада послушных овечек отделяется одна и идет вперед, а за нею, нимало не медля, устрелыяются все остальные... — Сравнение, отсылающее читателя к строкам 79—84 из Третьей песни дантевского «Чистилища»; эти строки цитирует и Торквато Тассо в «Рассуждении о героической поэзии» (1594).
5 ...точно новоявленную Европу, вынес на своих плечах... — Аллюзия на миф о похищении Европы Зевсом-быком, воспроизведенный в «Метаморфозах» Овидия (см.: П.458-466).
Глава шестнадцатая
третьей книги
1 ...старинные кастильские стихи... — Далее повествователь цитирует стихи, принадлежащие знаменитому испанскому поэту XV в., стоящему у истоков испанской авторской лирики, — Иньиго Лопесу де Мендоса, маркизу Сантильяне (1398—1458); эти строки, получившие широкую известность, фольклоризировались и нередко приписывались другим авторам. А. Кастро (см.: Castro 1925: 391—392) считал, что Сервантес приводит стихи Сантилья- ны (именно в том виде, в каком они фигурируют в романе) по книге А. де Торкемады «Сад занимательных цветов» (см.: Torquemada 1982: 104).
2 ...из самого лучшего города во всей Кастилии ~ Талаверы де ла Рейна... — См. примеч. 1 к гл. б кн. Ш.
3...жена поляка Ортеля Банедре... — Об Ортеле Банедре см. примеч. 5 к гл. 7 кн. Ш.
4 	...посмотреть на сеньору Руперту... — Исследователи отмечают скопление в главах 15—17 имен, включающих звук «г» — Рубертино, Руперта, Рубикон (персонаж с таким именем фигурирует и в поэме Матео Боярдо «Влюбленный Роланд»), Ламберте, Крориано, — что может быть объяснено звучностью этой фонемы и ее наличием в словах, ассоциативно связанных с мотивами блеска и величия [исп. resplandor — «роскошь», grandeza — «величие», riqueza — «богатство», rey — «король», rayo — «луч», ого — «золото»).


650
ПРИЛОЖЕНИЯ
5...графам Ламбертам из Шотландии... — Надо думать, другие персонажи истории Руперты — также соотечественники ее супруга (шотландского графа). Появление Руперты во французской гостинице на пути к итальянской границе мотивировано тем, что она якобы ищет защиты от преследований убийцы мужа у итальянских князей. Однако во Франции во втор. пол. XVI — нач. ХУП в. было немало знатных шотландцев, начиная с самой Марии Стюарт, вывезенной во Францию в возрасте шести лет (в 1548 г.) и ставшей королевой благодаря браку с наследником престола, будущим королем Франциском П (1559—1560 гг.). Это были и шотландцы-католики, не желавшие мириться с попытками англичан покорить Шотландию и утвердить там Англиканскую церковь, и солдаты, искавшие счастья на французской службе. Появление Шотландии, вернее, возвращение этого топонима в повествование в конце третьей книги романа, свидетельствует о стремлении Сервантеса расширить жанровую палитру «Персилеса», включив в него трагические темы, окрашенные для испанцев, современников писателя, в «шотландские» тона — подобно тому, как ранее были добавлены тона «португальские».
Непосредственными литературными источниками истории Руперты, как установлено исследователями (см.: Armas Wilson 1994; Beltrami 2002; Blanco 2004), являются два сюжета из «Метаморфоз» («Золотого осла») Апулея: ключевой эпизод «сказки» о Психее и Купидоне (см. примеч. 4 и 6 к гл, 17 кн. Ш), а также — в том, что касается предыстории трагического «спектакля» со счастливым концом, разыгрывающегося на глазах постояльцев французской гостиницы, — судьба прекрасной Хариты (ее трагическая история в «Метаморфозах» обрамляет «сказку» о Психее и Купидоне): Харита жестоко мстит развратнику и разбойнику Тразиллу, коварно убившему ее мужа Тлеполема. Заманив разбойника на ночное свидание, она при содействии старухи прислужницы усыпляет его сонным зельем и выкалывает злодею шпилькой для волос глаза, после чего у гробницы мужа, на глазах у всего города, публично обличив Тразилла, вонзает себе «меч под правую грудь» (Апулей. Метаморфозы. УШ.14). У Сервантеса Харига и Психея как прототипы Руперты «представляют два противоположных женских типа: неистовой мстительницы и беззаветно влюбленной женщины» (Beltrami 2002). Для соединения этих контрастирующих образов автор «Персилеса» использует еще один сюжет, также классический, но значительно более близкий к нему во времени, — историю любви волшебницы Армиды к рыцарю-христианину Рейнальдо (см.: Тассо. Освобожденный Иерусалим. XIV.65—67; см. также


Примечания
651
примеч. 4 к гл. 6 кн. IV): решив убить Рейнальдо, Армида погружает его в магический сон, но, приблизившись с кинжалом в руке к постели рыцаря и увидев спящего юношу, беззаветно влюбляется в свою несостоявшуюся жертву (Армида, склонившаяся над спящим Рейнальдо, — сюжет многих полотен, в том числе известной картины Н. Пуссена). Характерная черта сервантесовского обращения с источниками (среди них — и рыцарские романы) — не только их изобретательная комбинация, но и ироническое дистанцирование и даже пародирование отдельных мотивов (ср. очищенный от плоти и положенный в серебряный ларец череп мужа Руперты, напоминающий присоленное сердце Дурандарте в эпизоде посещения Дон Кихотом пещеры Монтесиноса — ДК 1615, гл. 23).
6...желательно, чтобы муж был, по крайней мере, на десять лет старше жены... — Это замечание слуги-рассказчика, солидаризирующегося с точкой зрения, согласно которой муж должен быть старше жены по меньшей мере на 10—13 лет (а лучше — на 15, а то и 20), приводится им далеко не случайно: ведь именно разница в возрасте Руперты и ее погибшего пожилого мужа, за которого она вышла по воле родителей и за которого собирается мстить, исполняя долг чести (беря на себя мужскую роль!), обусловливает счастливую развязку разыгрывающейся в придорожной гостинице драмы, превращающейся из трагедии в комедию (в старинном значении этих понятий). В лице Крориано Руперта находит идеального спутника жизни не только потому, что он «божественно» красив, но и потому, что фактически является ее ровесником. Ср. также другие случаи изображения в «Персилесе» несчастных неравных браков (или попыток заключения оных), когда в роли влюбленных стариков выступают данейский король Леопольд, король Поликарп и Ортель Банедре.
7 ...госпожа приказала положить череп в серебряный ларец... — См. выше, примеч. 5.
Глава семнадцатая
третьей книги
1 	...белоснежное вдовье покрывало... — Белый цвет как знак траура в Испании традиционно связывают с мусульманским влиянием, однако и после Реконкисты траурный белый продолжил свое существование как в фольклоре и в литературе, так и в повседневной жизни. Белыми в знак траура делались


652
ПРИЛОЖЕНИЯ
отдельные детали в головных уборах испанок или же головные уборы в целом. В то же время траурный белый был наряду с черным широко распространен в разных странах Европы, поэтому сочетание у дамы из Шотландии черного платья и белого покрывала выглядит вполне естественно.
2 ...хотя, впрочем, я затрудняюсь сказать, откуда это стало известно... — Ироничное замечание, подчеркивающее ограниченность знаний о герое авто- ра-романисга по сравнению с всеведением эпического повествователя.
3 ...отвага Олоферна не устрашила робкую Юдифь... — Юдифь (Иудифь) — героиня неканонической ветхозаветной книги, названной по ее имени (Книга Иудифи), богатая вдова, жительница иудейского города Ветулии, осажденного ассирийскими войсками под предводительством Олоферна. Чтобы спасти соотечественников, умиравших в осажденном городе от голода и жажды, нарядно одетая красавица Юдифь отправилась в неприятельский стан к шатру Олоферна, пленившегося ее красотой и умом. Дождавшись, когда опьяненный вином и приятной беседой Олоферн уснет, Юдифь отсекла ему голову и принесла ее в родной город; вдохновленные гибелью вражеского предводителя, жители Ветулии вышли за крепостные стены и разгромили войско ассирийцев. Подвиг Юдифи стал предметом изображения многих живописцев Возрождения, Барокко, а также последующих столетий.
4 ...старайся не смотреть на этого прекрасного Купидона... — Здесь сын Венеры Купидон (Амур) — не просто воплощение мужской красоты, но и герой мифа, известного Сервантесу по «сказке» о Психее и Купидоне, включенной в роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» (см. также ниже, примеч. 6).
5...окаменела, точно под взглядом Медузы... — Медуза — одна из трех сесгер-чудовшц (Горгон), обращавших своим взглядом человека в камень.
6 ...пламя свечи обожгло его, и он пробудился. — Воспроизводится самый известный драматический эпизод истории Психеи и Купидона: по наущению завистливых сестер, внушивших Психее, что ее являющийся к ней по ночам невидимым муж — чудовище, Психея решается убить его; но, склонившись над спящим Купидоном со светильником в одной руке и с бритвой в другой, она, зачарованная красотой супруга, доселе ей неведомой, роняет бритву и бросается его целовать; капли горячего воска из светильника попадают на правое плечо бога и тот, проснувшись от боли и обнаружив, что жена нарушила запрет смотреть на него, покидает Психею.


Примечания
653
Глава восемнадцатая
третьей книги
1 ...ему, уж верно, перевалило за восемьдесят. — О возрасте старца и его имени см. ниже, примеч. 9.
2 ...дедушка Сольдино... — В оригинале: «padre Soldino», где слово «падре» используется как почтительное обращение к старшему. Об имени Сольдино, явно перекликающемся с исп. soledad — «одиночество» (основным атрибутом жизни отшельника, каковым и является Сольдино), см. также в статье С.И. Пискуновой («Две утопии»), на с. 530 насг. изд.
3 ...непременно наделают пожар... — Это четвертый пожар, изображенный в романе (наряду с пожарами на Острове Варваров, во дворце Поликарпа и в селении морисков) и, несомненно, являющийся — здесь: в травесгированном (сниженном) варианте — символом очистительного огня и знаком перелома в развитии сюжета (подробнее об этом см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 465 насг. изд.).
4 ...не отнес их к числу званых и избранных... — Отсылка к словам Иисуса, приводимым в Евангелии от Матфея: «Так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20: 16; ср.: Лк. 14: 24).
5 Я вижу ясно-ясно, словно я сам при сем присутствую... — В речи Сольдино предсказания о будущем представлены как ряд картин, живописующих перенесенные в настоящее события из исторического прошлого Испании (разновидность гипотипозы): битву при Лепанто (1571 г.), гибель португальского короля Себастьяна I в сражении при Алькасар-Кивир (см. ниже, примеч. 8). Очевидно, что, удалившись от мира в кон. 1550-х годов, старец в этих событиях никак не участвовал, но стремится красноречиво воссоздать их в воображении слушателей-иноземцев из прочитанного и услышанного (см. об этом в статье С.И. Пискуновой, на с. 471—473 насг. изд.).
6 ...храбрый юноша, принадлежащий к Австрийской династии, отсекает голову отважному пирату. — Австрийской династией в Испании называли Габсбургов. Речь идет о доне Хуане Австрийском (1547—1578), побочном сыне Карла V, блистательном полководце, возглавившем объединенный флот Испании, Венеции и Папского престола («Священную лигу») в битве при Лепанто, в которой флоту Османской империи был нанесен серьезный урон. Испанский солдат, участвовавший в сражении при Лепанто и отсек¬


654
ПРИЛОЖЕНИЯ
ший голову османского флотоводца Али Паши, вручил ее дону Хуану насаженной на пику (см. также ниже, примеч. 8).
7 ...полумесяцы погружаются в воду, выдираются пышные конские хвосты бунчуков... — Полумесяц — символ ислама, традиционно представленный на турецких знаменах. Бунчук— пучок конских волос на древке: во времена Сервантеса служил знаком отличия высших турецких должностных лиц; первоначально бунчуки — символы солнца, прикрепленные на конец копий турецких воинов, позднее — знак социального статуса турка, отмечаемого количеством хвостов в бунчуке.
8 ...судьба еще одного венчанного юноши, распростертого на зыбучем песке, пронзенного тучей мавританских копий. — Речь идет о короле Себастьяне I Португальском (1554—1578, унаследовал трон в 1557 г.), внуке португальского короля Жоана Ш и сыне дочери Карла V Хуаны Австрийской, павшем в сражении с маврами при Алькасар-Кивир (Эль-Ксар-эль-Кебир, на территории совр. Марокко). Неожиданная смерть бездетного короля привела к династическому кризису и, в конечном счете, к тому, что португальский трон унаследовал Филипп П (см. примеч. 5 к гл. 1 кн. Ш). Ср. далее в тексте: «Один из них — внук, а другой — сын разящего меча войны, неоцененного Карла Пятого <...>»: внук — это король Себастьян, а сын — Хуан Австрийский. Обращают на себя внимание слова «еще одного венчанного» («otro coronado»), ведь Хуан Австрийский, в отличие от Себастьяна, королем никогда не был. Возможно, в его случае имеется в виду: увенчанного славой.
9 ...коему я служил много лет и прослужил бы до последнего моего издыхания, когда бы этому не воспрепятствовало то обстоятельство, что я предпочел земному воинству небесное. — В начале главы говорится о том, что на вид входящему в гостиницу старцу «перевалило за восемьдесят» (а могло быть и существенно больше восьмидесяти). Тогда, если отсчитывать от условного периода 1600—1606 гг. — годы, вокруг которых группируются события третьей-четвертой книг «Персилеса», — Сольдино ведет отшельнический образ жизни более сорока лет (поскольку Карл V отрекся от власти в 1555—1556 гг., а Сольдино покинул службу до этого). Этот срок вполне соответствует трудам, вложенным отшельником в сотворенный им Земной Рай: своими руками он прорыл из кельи в горную долину подземный ход высотой примерно с семиэтажный дом (см.: Nerlich 2005: 481).
10 В окрестных поместьях, усадьбах и селениях обитают правоверные католики. — На юге Франции, где получили особенно широкое распространение идеи кальвинизма, так было далеко не везде.


Примечания
655
Глава девятнадцатая
третьей книги
1.. 	.наших четырех паломников... — Речь идет о Периандре, Аурисгеле, Антонио и Консгансе, то есть о персонажах основного повествования.
2 ...всё на ней было зеленое... — Зеленый, помимо многих значений, является цветом карнавальной Глупости (театрализованного безумия), а также плодородия, связанного с расцветом летней природы.
3.. 	лласка, закрывавшая ей лицо. — Имеется в виду дорожная маска со вставленными в нее стеклянными очками, предохранявшая лицо от дорожной грязи.
4 ..Алессандро Каструччо, дворянин из Капуи... — Капуя — город на юге Италии (пров. Кампания). Фамильное имя для богача-капуанца Сервантес позаимствовал у знаменитого правителя города Лукка (см. ниже, примеч. 9), хотя в Италии имя «Каструччо» чаще используется как личное, нежели чем фамильное.
5 ...избрали путь в Италию через Дофине, а там-де они через Пьемонт и государство Миланское доберутся сначала до Флоренции, а потом и до Рима. — Дофине — историческая область Франции к северу от Прованса; главный город области — Гренобль. Через Дофине проходят пути, по которым можно из провансальских городов Авиньон и Оранж (в одном из них в момент встречи с Сольдино и находятся путники) попасть в итальянскую область Пьемонт (букв. — «у подножия гор», то есть Альп). Однако выбор маршрута из Авиньона или Оранжа через Дофине в Пьемонт (а затем в Рим через Милан?!) выглядит как минимум нелогично. Значительно короче и легче для странников (поскольку не предполагает перехода через Альпы, сложного даже для бывалых путешественников) был бы путь в Рим через Марсель, далее до границы с Италией, вдоль берега Лигурийского моря до Генуи и затем в Рим. Даже если исходить из того, что паломники непременно хотели посетить Милан (о чем прямо не говорится), то и в этом случае, хотя протяженность двух маршрутов будет сопоставима, маршрут через Дофине и Альпы всё равно останется более сложным и, соответственно, длительным, а ведь паломники торопятся. Более того, эпизоды встречи паломников на дороге с Изабеллой Каструччо и ее спутниками возле сгоревшей гостиницы и возвращение Бартоломе с мулом говорят о том, что эти персонажи держат путь из Франции в Италию по тому же, избранному паломниками,


656
ПРИЛОЖЕНИЯ
маршруту, хотя им заезжать в Милан в любом случае незачем и для них путь через Дофине еще и существенно длиннее. Впрочем, выбор маршрута мог объясняться и какими-то еще причинами: очень плохим состоянием дороги вдоль средиземноморского побережья, угрозой болезней (в частности, малярии), опасностью разбойных нападений; свою роль могли сыграть и паломнические традиции.
6 „.уговорившись покрывать ежедневно более значительное расстояние, чем прежде... — Судя по всему, большую часть пути по Италии герои Сервантеса проделали всё же не пешком, а на лошадях (см. также примеч. 3 к гл. 15 кн. Ш, примеч. 1 к гл. 20 кн. Ш и примеч. 1 к гл. 1 кн. IV), поэтому исчезновение из их группы погонщика мула Бартоломе не мешает им двигаться дальше.
7 ...подивились миланским кузницам войны... — Милан издавна славился как центр производства различных (в особенности дорогих, богато украшенных) видов оружия. Сравнение города с кузней бога огня и кузнечного дела Гефеста (Вулкана) — общее место литературы Возрождения.
8 Академия венценосцев. — Такой академии в Милане не было, но существовала другая, с похожим названием, — в Сиене (с 1525 по 1751 г.).
9 ...они побывали в Лукке — небольшом, но красивом и притом вольном городе, который, находясь под сенью крыл Империи и Испании, держится особняком... — Лукка — город в 75 км на северо-запад от Флоренции, на протяжении средних веков и раннего Нового времени — крупный экономический центр Тосканы. По численности населения он в это время сопоставим с Барселоной, так что небольшим (в оригинале, скорее, маленьким — «pequeña») его можно было назвать лишь в сравнении с мегаполисами того времени, такими как Милан или Лиссабон. В нач. XIV в. в правление Касгруччо Касгракани Лукка усилилась, с XV в. — стала аристократической республикой. В XVI—XVII вв. она находилась под покровительством Карла V, а затем Испанской монархии, однако фактически оставалась свободным городом с республиканской формой правления вплоть до кон. XVTH в. Любопытно, что северные принцы и их свита побывали в Лукке, но миновали Флоренцию, посетить которую задумывали (см. выше, примеч. 5). Возможно, интерес героев Сервантеса к Лукке продиктован симпатиями автора к этому городу, который, занимая происпанскую позицию, в то же время отстаивал свою свободу.


Примечания
657
Глава двадцатая
третьей книги
1 	Все спешились. — Так дословно в оригинале («Apeáronse todos»), что еще раз демонстрирует многообразие способов передвижения героев по Франции и Италии (см. примем. 3 к гл. 15 кн. Ш и примем. 6 к гл. 19 кн. Ш), не отреф- лектированную самим автором. Комментируемая деталь еще раз указывает на «смешанный» способ передвижения Периандра, Ауристелы и сопровождающих их «паломников» по Италии, сглаживая очередную хронологическую несообразность повествования: первая встреча героев романа с изобретательной Изабеллой Каструччо и ее спутниками произошла еще во Франции (хотя зачем, направляясь из Испании в Италию, дядя Изабеллы «завернул» в Авиньон (?), не очень понятно), в момент их прощания со старцем Сольдино, выведшим их из своего скита на дорогу в Дофине и Пьемонт (см. кн. Ш, гл. 19, а также примем. 6 к этой главе). После этого «восемь» всадников поскакали далее — в Лукку (ближе всего — через Геную?), а герои-паломники пошли пешком (?) в Милан, где еще четыре дня рассматривали город, а затем лишь направились к Лукке... Сколько же дней должна была ждать привязанная к кровати «сумасшедшая» — страдалица Изабелла их (а главное — своего жениха Андреа Маруло) прибытия в «огромную» городскую гостиницу?
2...воспитывалась в Мадриде, в даме моего дяди... — В оригинале название «Мадрид» отсутствует: в рассказе Изабеллы фигурирует сначала «la corte del emperador» — «императорский двор» (как обозначение места, где у ее дяди был дом), а затем — просто «la corte» («двор», «столица»), куда приехал из Италии Андреа Маруло по дороге в Саламанкский университет и где молодые люди увидели друг друга в церкви. Комментаторы считают, что в первом случае речь идет о Толедо (именно Толедо был местом пребывания двора в последние годы правления императора Карла V), а далее — о Мадриде, куда перенес столицу король Филипп П в 1561 г. Мадрид оставался столицей и в годы правления Филиппа Ш, за исключением краткого периода нахождения двора в Вальядолиде (1601—1606 гг.). Правда, если события в Лукке датировать 1606 г., то в рассказе Изабеллы возникает ничем не объяснимая хронологическая лакуна.
3 	...дабы состояние осталось в роду... — Если в дворянской семье, располагавшей майоратом (или просто состоятельной) не было наследника мужско¬


658
ПРИЛОЖЕНИЯ
го пола, но была дочь, жениха ей искали прежде всего среди родственников, чтобы имущество осталось в распоряжении рода. Насколько важна была эта установка, показывает судьба дяди Изабеллы, о которой говорится далее в тексте главы.
4 	...в моем лице счастливый случай подставляет ему свои локоны... — В словах Изабеллы Случай — фигура женского рода (Удача), и не с «чубом», а именно с локонами (см. примеч. 3 к гл. 14 кн. I).
Глава двадцать первая
третьей книги
1...наемные мулы, которым за почтовыми лошадьми не угнаться. — Почтовые лошади менялись после каждых двух-трех лиг (11—16,5 км) пути и скакали без перерыва, в то время как мулы (тем более впряженные в кареты), основное средство передвижения по дорогам Испании, делали перерывы для отдыха и ночевки.
2 Ильескас — место в 40 км к северу от Толедо в области Ла Carpa де Толедо (см. примеч. 6 к гл. 7 кн. Ш), славившееся фруктовыми, в особенности черешневыми, садами. По наблюдению И. Лосано Реньеблас, слово «Ильескас» — арабского происхождения и обозначает «бесстыдная любовь» (см.: Lozano-Renieblas 1998: 55—56).
3 ...в День святого Иоанна, на утренней зорьке... — Изабелла цитирует первые строки известного романса из главы ЕХ романа X. Переса де Ита «Гражданские войны в Гранаде» (1595) — «В день Хуана утром ранним...» (см.: Перес де Ита 1981: 68). День святого Иоанна (Сан Хуана (24 июня), ср. рус. Иванов день (7 июля)) — праздник, сопровождавшийся древними ритуалами и карнавальными увеселениями, в рамках которых и следует прочитывать новеллу об Изабелле Каструччо, одержимую веселым карнавальным «бесом», соединяющим в себе карнавальную Глупость и неудержимое любовное влечение — два начала, неотделимых друг от друга, — что и ставит врачей и священников в тупик: она и «сумасшедшая» (loca), и «бесноватая» (endemoniada) одновременно.
4 ..мы с ним черешни собирали. — Черешня, как и вишня, — ягода, имеющая отчетливо эротические коннотации.
5 Ну же, окаянный бес, vade retro, exi foras... — Маруло фактически пародирует слова католической молитвы «Vade retro, Satana», восходящие к словам


Примечания
659
Христа из Евангелия от Матфея: «Тогда Иисус говорит ему: отойди от меня, Сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Мф. 4: 10).
6.. 	.второй Ганимед, новоявленный Адонис... — О Ганимеде см. примеч. 5 к гл. 5 кн. П. Адонис — финикийское божество умирающей и воскресающей природы, в греческих мифах — рожденный красавицей Миррой (Смирной) ребенок редкой красоты, которого полюбила Афродита, отдавшая его на воспитание владычице подземного царства Персефоне. Последняя по истечении времени также не захотела расстаться с прекрасным юношей; спор двух богинь разрешил Зевс, определив, что треть года Адонис будет проводить у Персефоны, треть — возле Афродиты, а треть — в царстве земной природы, где он вскоре и погибнет на охоте от раны, нанесенной ему диким вепрем, а из крови Адониса вырастут розы. Любовь Адониса и Афродиты — любимая тема ренессансных художников и поэтов.
7.. 	.та, что именуется Смертью, часто ставит рядом брачное ложе и гроб, свадебные же уборы перемешивает с траурными одеждами. — Сентенция, которая может быть расценена как эпиграф к развитию основного сюжета «Персилеса» в четвертой книге.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ «СТРАНСТВИЙ
ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ»
Глава первая
четвертой книги
1 	Акуапенденте (Аквапенденте) — город в 100 км к северу от Рима, на границе Папской области и Великого герцогства Тосканского. Остается не вполне проясненным, въехали ли герои романа в город на лошадях или вошли пешком (глагол «entrar», используемый автором, допускает и тот, и другой перевод), однако ситуация, когда двое паломников из группы, идущей по дороге пешком, опережают остальных на расстояние, достаточное для приватного разговора, выглядит странно: то же, что двое всадников обогнали прочих — вещь естественная (см. также примеч. 1 к гл. 20 кн. Ш).


660
ПРИЛОЖЕНИЯ
2 ...если враждебный рок забросит нас в пустыни ливийские. — Пустыни ливийские — топос, обозначающий чрезвычайно жаркое место (ср. противоположный: Скифия — как место невыносимого холода).
3 Один лишь нечестивец Клодио благодаря своему из ряду вон выходящему хитроумию был недалек от истины. — О том, что Периандр и Аурисгела — вовсе не сестра и брат, догадывался не только Клодио, но и другие персонажи первой-второй книг романа, прежде всего Сенотья.
4 До Рима паломникам оставался еще один день пути... — Явная неточность Сервантеса: оставшиеся 100 км (9 с лишком лиг — см. выше, примеч. 1) путники никак не смогли бы пройти за день пешком, да и проехать на мулах — и даже на лошадях — тоже.
5 Несколько лет я упражнялся в военном искусстве, а еще несколько лет, уже в более зрелом возрасте, посвятил наукам. — Еще одна ипостась близкого Сервантесу идеала гармоничного сочетания «оружия» и «науки» (см. примеч. 30 к гл. 10 кн. Ш).
6 Нет более тяжкой обузы, нежели распутная жена. — Этот афоризм (No 864) встречается в сочинении Мельчора де Санта Крус «Испанский цветник апотегм и сентенций: мудрые и остроумные изречения некоторых испанцев» («Floresta española de apotegmas y sentencias: sabia y graciosamente dichas de algunos españoles»; 1574), принадлежащем к развлекательно-дидактическому жанру «смеси» (miscelánea).
7 Воин, павший в бою, доблестнее спасшегося бегством. — Эта же мысль высказывается в «Прологе» к ДК 1615.
8 Счастлив тот воин, который знает, что, в то врелля как он сражается, на него взирает его государь. — В этом афоризме звучит обида самого Сервантеса, всю жизнь тщетно ждавшего, что власть оценит его боевые заслуги.
9 Женщине должно уподобиться горностаю: горностай предпочитает быть пойманным, лишь бы не выпачкаться в грязи. — Широко известный образ горностая как символа чистоты в более развернутом виде фигурирует в ДК 1605 (гл. 32).
10 Ничего не желай, и ты будешь самым богатым человеком на свете. — Переделка известного афоризма «Omnia mea mecum porto» («Всё мое ношу с собой»), который Цицерон приписывал одному из «семи мудрецов» Биашу (см.: Парадоксы. 1.1.8) и который запечатлен в «Нравственных письмах Лу- цилию» Сенеки (см.: IX.18); однако особую известность это изречение получило, войдя в книгу эмблем Альчиато (эмблема 47).


Примечания
661
11 	Диего de Ратос, по прозванию Горбатый, сапожник, чинящий старую обувь, проживающий в Тордесильясе — местечке в Старой Кастилии, близ Вальядолида. — Тордесильяс — небольшой город в 30 км от Вальядолида (обл. Кастилия—Леон), на правом берегу реки Дуэро; сапожник, в особенности ремонтирующий старую обувь, вкупе с портным, — одна из самых презираемых профессий в испанском массовом сознании. Уроженцем Тордесильяса называл себя Алонсо Фернандес де Авельянеда — автор «Лже-Кихота» (о нем см.: Пискунова 20206: 201—234).
Глава вторая
четвертой книги
1 	...хотя оно и было дальше от Зеллли, чем в какое-либо другое врелля дня, сильно жгло и палило. — Выдержанное в духе птолемеевской космологии указание на время дня — полдень.
2...тот, кто казался герцогом... — В комментируемом эпизоде намечена одна из главных сквозных тем четвертой книги — разоблачение видимости (иллюзорности) происходящего и в жизни, и в романе, а также репрезентативная, симулятивно-ролевая организация общества раннего Нового времени.
Глава третья
четвертой книги
1 ...высокий холм, откуда Рим отлично был виден... — Речь идет о холме Монте Марио, расположенном к северу от итальянской столицы.
2 ...один испанский стихотворец... сложил сонет в посрамление славному этому граду и именитым его обитателям... — Этот анонимный сонет, начинающийся строкой «Un santo padre electo a mojicones...» («Святой отец избранник понарошку...») и представляющий сатирический образ Рима, традиционно воспеваемого как Святой город, действительно имел широкое хождение в Испании в нач. ХУП в.; он приписывался графу Вильямедиане, а также Ф. де Кеведо. Упоминание об этом сонете вслед за полностью приведенным сонетом «неведомого странника» сразу же фиксирует барочную контрастность образа Рима на страницах «Персилеса»: как «Святого града», центра


662
ПРИЛОЖЕНИЯ
католического мира, — и как города, вобравшего в себя все грехи и пороки человечества на пороге Нового времени. Правда, в романе мелькает и другой дорогой Сервантесу образ «Рима классического», сохранившийся в уцелевших памятниках римской архитектуры и плавно переходящий в образ «Рима ренессансного», Рима Рафаэля и Микеланджело.
3 Луга Маргариты. — В оригинале: «los prados de Madama» — «Луга Мадам», место, где на одном из склонов Монте Марио находится, окруженная садами, Вилла Мадам — загородный дворец Маргариты Австрийской (1521— 1586), более известной как Маргарита Пармская, внебрачной дочери Карла V, правительницы Нидерландов, чьим первым мужем был Алессандро Медичи, а вторым — Октавио Фарнезе, герцог Пармский. Вилла, спроектированная и построенная Джулио Романо на основе рисунков-набросков Рафаэля, сделанных по заказу кардинала Джулио Медичи, была знаменитым уже во времена Сервантеса образцом ренессансного зодчества.
4 ...вошли в него через Порта дель Пополо. — В древности эти ворота именовались ворота Фламиния, затем — Святого Валентина, а еще позднее — дель Пополо (от названия находившейся рядом с ними церкви Санта Мария дель Пополо, построенной, по преданию, на пожертвования простонародья). См. также ниже, примеч. 10.
5 ...до того, как они вошли в город, к одному из слуг Крориано приблизились два еврея... — Согласно булле папы Павла IV от 1555 г. все римские евреи должны были жить на одной, предназначенной лишь для них улице за пределами городской черты, отгороженной от улиц с христианским населением; так в Риме, как и в других итальянских городах, было создано «гетто». По сравнению с еврейскими кварталами эпохи Средневековья, в том числе испанскими худериями, это стало гораздо более дискриминационной мерой. Однако та же Италия и еврейские кварталы ее городов стали прибежищем для многих евреев, изгнанных из Испании в 1492 г. После буллы 1555 г. территория римского «гетто» существенно разрослась и вышла за пределы одной улицы, в нем появились богатые дома, предназначенные специально для сдачи внаем знатным гостям Святого города. Этим делом и занимались Завулон и его единоверцы (см. след, примеч.).
6 Меня зовут Завулон, а моего товарища — Авия. — Завулон — имя сына Иакова, главы одного из двенадцати родов Израилевых, превратившееся в испанском языке в прозвание дьявола. Имя Авия (Авиуд) носил сын Зорова- веля, упоминаемого в «родословной» Иисуса Христа в Евангелии от Матфея (см.: Мф. 1: 13).


Примечания
663
7 ...тот самый француз, который вчера сговорился с нашим товарищем Ма- нассией... — Под «французом» здесь имеется в виду, скорее всего, слуга Кро- риано.
8 ...рядом с Аркой Португальца... — Имеется в виду арка в Риме, которая в разное время и разными учеными связывалась с разными императорами, от Домициана до Аврелиана; название, под которым она была известна с XVI в., Arco di Portogallo (у Сервантеса — arco de Portugal), связано с тем, что надстроенное над ней здание в кон. XV — нач. XVI в. занимал португальский кардинал Жорже да Кошта (1406—1508). Арка находилась в предназначенном для проживания проституток городском районе Ортаччо (Ор- талачо), границы которого — в силу большого числа жителей (более 3 тыс. человек) — по указу городских властей в 1592 г. были расширены от Ортаччо в сторону площади Пополо (район Санта Мария дель Пополо) (см.: Lo- zano-Renieblas 1998: 186).
9 ...день отпущения грехов... — То есть день, предназначенный в «юбилейный» год (см. примеч. б к гл. 9 кн. Ш) для отпущения грехов верующим, пришедшим для покаяния в церковь Санта Мария дель Пополо на одноименной улице (см. след, примеч.).
10 Санта Мария дель Пополо — улица, идущая от Порта дель Пополо к центру города.
11 ...поклониться праху возлюбленного своего сына Энея. — В оригинале здесь двусмысленность, связанная с двумя значениями испанского слова «reliquias»: ( 7) «смертные останки»; (2) «реликвии». Мать Энея Венера никак не могла иметь намерений поклониться «праху» сына в Риме, так как ни одна из древних легенд о смерти Энея не сообщает о его захоронении в этом городе: он был основан значительно позднее событий, описываемых в «Энеиде» Вергилия, фабула которой обрывается на рассказе об убийстве Энеем царя Турна, жениха дочери царя латинян Лавинии. Сведения о женитьбе Энея на Лавинии, об основании им города Лавиния (в 30 км от совр. Рима) и о его гибели в сражении с этрусками и рутулами, а также о его погребении на холме рядом с рекой Нумицией (Нумикус) можно найти у римского историка Тита Ливия (59 до н. э. — 17 н. э.). В свою очередь, греческий историк Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.), автор двадцати томов «Римских древностей», был убежден, что видел могилу Энея или, по крайней мере, памятник ему в городе Лавиния. Вместе с тем в Риме, в храме римской богини домашнего очага Весты (память о нем — развалины на Римском форуме), по преданию, хранились некие священные реликвии, якобы привезен¬


664
ПРИЛОЖЕНИЯ
ные Энеем из Трои, прежде всего — деревянная статуя Афины Паллады, то есть римской Минервы. В таком случае, зафиксированное повествователем отождествление Аурисгелы и Венеры (в глазах патриотично настроенного римского горожанина) замыкает ряд уподоблений «Ауристела — Венера — Минерва — Дева Мария», намеченный в третьей книге (см. примеч. 3 к гл. 6 кн. Ш), а также приписывает Аурисгеле роль весталки — хранительницы священного огня и священных даров в храме Весты, что позволяет уподобить ее судьбу судьбе жрицы Хариклеи («Эфиопика»).
Глава пятая
четвертой книги
1 Она возросла в краях и зелыях дальних—там, где правая вера католическая не исповедуется во всей ее чистоте... — О неортодоксальности католической веры в северных странах в романе говорится не раз; при этом Сервантес практически полностью игнорирует тот факт, что почти вся Европа к северу от Альп и Пиренеев к сер. XVI в. (а тем более — к нач. ХУП в.) стала протестантской или полупротесгантской: утверждение англиканства в Англии и лютеранства в Скандинавских странах, официальное его признание на территории Священной Римской империи германской нации после заключения Аугсбургского мира (1555 г.), признание кальвинизма во Франции после подписания Нантского эдикта (1598 г.). (Неустойчивость и временность этого состояния — другой вопрос.) Сервантес также прямо не оговаривает, в чем состояла неортодоксальность, «нечистота» «северного» католицизма — только ли в незнании тонкостей церковного устава и других догматов, утвержденных постановлениями Тридентского собора, или в более серьезных отклонениях в трактовке Символа Веры. Не исключено, что автор «Персиле- са» имеет в виду активизацию внутри северного христианства ересей более древнего происхождения, напр., арианства (получившего распространение в Польше в форме антитринитарного движения социниан) (см. также ниже, примеч. 5).
2 ...в тюрьме, в так называемой Тор ди Нона... — Башня-тюрьма Тор де Нона [яй] находилась на левом берегу Тибра, через мост и напротив замка Сант-Анджело; была разрушена в 1690 г., ее название переняла близлежащая улица.


Примечания
665
3 	...поговорить с французским послом — своим родственником и другом... — О родственно-дружественных и политических связях шотландцев и французов см. примеч. 5 к гл. 16 кн. Ш.
4...исповедникам-дознавателям... — То есть пресвитерам-исповедникам, назначаемым буллой Папы в «юбилейный» год для исповедания многочисленных паломников и отпущения им грехов, которые по уставу мог отпускать только сам понтифик.
5 ...преподнесли ей основные и наиболее важные догматы нашей веры. — По мнению К. Ромеро (см.: Romero Muñoz 1997: 670), излагаемые далее основные положения католического вероучения — наиболее полное и концентрированное воплощение триденггского духа романа, самый важный из его кате- хистических (вероучительных) фрагментов (другие два — исповедь Риклы (кн. I, гл. 6) и гимн Богородице, записанный для Аурисгелы Фелисианой де ла Вое (кн. Ш, гл. 5)). Особое внимание в наставлениях отцов-исповедников, данных Ауристеле-Сихизмунде, уделено «глубочайшей тайне Пресвятой Троицы» — основе основ христианской веры, которая отсутствовала в том же арианстве, отрицавшем единосущносгь Бога Сына и Бога Отца, — а именно такую форму христианства принесли в Испанию готы, отказавшиеся от нее лишь в кон. VI в. (см. примеч. 6 к гл. 8 кн. Ш). Если рассматривать героев романа как явившихся в Рим посланников «готской» Северной Европы, как то предлагают некоторые современные критики (см., напр.: Nerlich 2005), то надо думать, что именно в примеси арианской ереси и заключалась «нечистота» христианской веры северных краев.
6 ...что было необходимо постичь ей и Периандру. — О том, что Периандр посещал те же святые места Рима, что и Аурисгела, и вместе с ней каялся в своих «смертных» грехах, в романе ничего не говорится. Скорее всего, отмеченная повествователем общая реакция двух влюбленных на катехизацию Аурисгелы исповедниками-дознавателями может быть объяснена обретенным ими единством двух «половин души».
Глава шестая
четвертой книги
1 	...ходили по святым местам... — В четырех крупнейших храмах Рима — храмах Святого Петра, Святой Марии Великой (Санта Мария Маджо- ре), Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме и Святого Павла,


666
ПРИЛОЖЕНИЯ
что за стенами (Extramuros), — в «юбилейные» годы воздвигались специальные алтари с изображением Страстей Христовых, перед которыми паломники должны были возносить молитвы для получения отпущения грехов. См. также ниже, примеч. 3.
2 ...ехали они по улице Банков... — Улица Банков (точнее, улица Старых Банков) — одна из центральных улиц Рима, на которой и в закрытых лавках (помещениях), и на открытом воздухе активно осуществлялись разного рода банковские операции.
3 ...порешили обойти семь церквей... — То есть совершить паломничество по семи главным римским святыням, к которым относились собор Святого Петра, собор Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме (Латеранская базилика), собор Святого Павла, что за стенами, базилика Святой Марии Великой, базилика Святого Лаврентия, базилика Святого Креста в Иерусалиме, базилика Святого Себастьяна.
4...на одной из них было написано «Торквато Тассо», а под этим — «Освобожденный Иерусалим»... — Речь идет об итальянском поэте Торквато Тассо (1544-1595) — авторе поэмы «Освобожденный Иерусалим» (опубл. 1581), ставшей (к моменту завершения «Персилеса») классикой европейской литературы. Перенося издание «Освобожденного Иерусалима» в будущее по отношению к моменту пребывания героев романа в Риме (1606 г.), Сервантес использует гипотипозу в контексте, сходном с тем, в котором звучат пророчества хадрака Харифа или пророчества старца Сольдино: и в том, и в другом случае будущее и прошлое оказываются «стянутыми» в предстающее глазам зрителя настоящее (в данном случае — надписи на досках в музее будущих знаменитостей), что позволяет уравнять мало кому известного Сарате (см. след, примеч.) с самим Тассо.
5 ...на другой было написано «Cápame», а под этим — «Крест и Константин». — Имеется в виду Франсиско Лопес де Сарате (ум. 1658), автор поэмы «Обретение Креста» («La invención de la Cruz»; опубл. 1648), повествующей о явлении Креста в небе благоверному Константину накануне его сражения за трон императора Восточной Римской империи. Сочинение Сарате — к тому же, возможно, даже еще и не законченное (разрешение на публикацию дано лишь в 1629 г.), — несопоставимо с достоинствами поэмы Тассо (см. пред, примеч.); возможно, Сервантесу было необходимо подбодрить соотечественника, поставив его в один с Тассо ряд — тем более что Сарате входил в круг литераторов, приближенных к графу Лемосу.


Примечания
667
6 	...Ипполитародом из Феррары... — Рим, как место всемирного паломничества, привлекал множество представительниц древнейшей профессии из разных областей и городов Италии, равно как и представительниц разных исповеданий (не случайно еврейский квартал и квартал куртизанок находились в непосредственной близости друг от друга). Вместе с тем Ипполита, как и ее вероятный исторический прообраз — Империя (Лукреция Кьянти; 1485—1511; подробнее о ней см.: Alcalá Galán 2016: 12 сл.), — не проститутка, а так называемая «честная куртизанка» (corügiana honesta; ср. также образ «честный корсар» в первых двух книгах романа), занимавшая особое положение в ряду римских «дам полусвета», которые находились на содержании богатейших итальянских банкиров, князей и прелатов, демонстрировали свою причастность к высокой культуре Возрождения и участвовали — как приобретатели и заказчики творений итальянских скульпторов, художников, архитекторов — в ее создании (та же Империя была одной из любимых натурщиц Рафаэля, полотна которого недаром хранит сервантесовская Ипполита).
Глава седьмая
четвертой книги
1 ...в богатстве не уступавшей древней Флоре... — Флора, наряду с Ламией и Лайдой, упоминается как знаменитая куртизанка Древнего мира уже в Прологе к ДК 1605, хотя там никак не акцентируется ее богатство. Однако обладательницей большого богатства на страницах третьей-четвертой книг «Персилеса» выступает француженка Феликс Флора (см. кн. Ш, гл. 13), что говорит о существовании в сознании писателя ассоциативной связи с богатством именно этого имени.
2 Пирро Калабриец. — Имя Пирро (происходит от др.-греч. rcuppoç — «ртуть» (?)) так же, как и имя Рутилио (см. примеч. 1 к гл. 8 кн. I), указывает на рыжие волосы его носителя, а последние, в соединении с прозвищем «калабриец» (испанцы считали калабрийцев дурным народом), — верный признак коварства его носителя (см.: Colaban 2014).
3 — Эти одежды нельзя осквернять... — Периандр явился в гости к Ипполите в одеянии паломника.


668
ПРИЛОЖЕНИЯ
4 Паррасий, Полигнот, Апеллес, Зевксид и Тимант были здесь представлены самыми совершенными своими созданиями... — Паррасий (ок. 400 г. до н. э.), Полиглот (V в. до н. э.), Апеллес (IV в. до н. э.), Зевскид (V в. до н. э.), Тиа- мант (IV в. до н. э.) — знаменитые древнегреческие живописцы. Ни одного из их творений до потомков не дошло, но сохранились их имена, перечень которых стал общим местом рассуждений гуманистов о древнегреческом искусстве.
5 ...и благочестивый Рафаэль Урбанский, и божественный Микеланджело... — Рафаэль Санти (1483—1520), прозванный Урбинским по месту своего рождения, и Микеланджело Буонарроти (1475—1564) вкупе с упоминаемыми ранее древнегреческими живописцами (см. пред, примеч.) фигурируют — именно в таком составе и порядке — в октавах 1—2 песни ХХХШ «Неистового Роланда» Ариосто, по-видимому, запомнившихся автору «Персилеса».
6 ...не мог надивиться изобилию яств, коими был уставлен накрытый белоснежною скатертью стол... — Мотив застолья проходит через всего «Персилеса», начиная с «приготовленного на скорую руку» ужина в доме-пещере Ан- тонио-варвара на Острове Варваров (кн. I, гл. 5) и заканчивая «убогой, но зато опрятно приготовленной трапезой», где «подавалось всё самое свежее», которую предложил путникам старец Сольдино и за которой они «тотчас вспомнили Остров Варваров и остров Отшельничий, где «ели плоды спелые и плоды неспелые» (кн. Ш, гл. 19); подробнее об этом см. в статье: Armas 1993. Однако в «римских» главах упоминается только застолье, предлагаемое Персилесу в доме Ипполиты и отличающееся от всех других тем, что нацелено не только на утоление голода, но и на услаждение всех органов чувств, включая слух, на пробуждение плотского начала человеческой природы. (Картинная галерея Ипполиты является таким же «пиршеством» для глаз.) Это — последнее испытание чистоты и непорочности Персилеса, которого защитит крест Ауристелы.
7...всё, что он слышал о садах Гесперид и волшебницы Фалерины, о знаменитых висячих садах... — Периандр вспоминает знаменитые сады — исторические, мифологические и литературные. Сад Гесперид (греч. миф.) — место совершения одного из подвигов Геракла: Геспериды — дочери Атланта и космической Ночи — обитали на «счастливых островах» (на западном краю Ойкумены, на берегу мировой реки Океан), где вместе с драконом Ладоном стерегли дарующие бессмертие золотые плоды, которые приносили яблони, растущие в тамошних садах (свадебный подарок богини земли Геи супруге


Примечания
669
Зевса Гере). Фалерина — волшебница из поэмы М. Боярдо (1441—1494) «Влюбленный Роланд». Висячие сады Вавилона, считавшиеся одним из семи чудес света, принадлежали легендарной основательнице Ниневии и сгроительнице Вавилона Семирамиде. Упоминание об этих садах завершает проходящий через весь роман Сервантеса ряд образов «земного рая» (одним из воплощений которого волшебные сады являются): остров бессмертных Фуле — Остров Рыбарей — Остров Снов — лиссабонский Белен как «небо на земле» — библейские сады, воспетые в гимне Богородице Фелисианы де ла Вое — древние леса Ла Сагры — Аранхуэс — обитель отшельника Сольдино в предальпийской долине — сады виллы Маргариты в Риме...
8 Пелерина — здесь: наплечная накидка на плащ, обязательный атрибут одежды паломника.
9 ...оставь наплечную накидку в руках... новоявленной жены египетского фараона... — Намек на жену фараона Потифара, пытавшуюся соблазнить Иосифа Прекрасного (см. примеч. 7 к гл. 19 кн. I).
10 ...Периандр заговорил с немцами по-немецки... — Гвардейцы Папы состояли (и состоят) из немецкоязычных швейцарских наемников. Обширные познания Персилеса в разных языках уже не раз отмечались на страницах романа.
11 ...попытался втолковать им, что... это его собственный крест... — Из всех предшествующих упоминаний о бриллиантовом кресте (см. гл. 5 кн. I, гл. 10 кн. П, гл. 2 и 19 кн. Ш, гл. 1 кн. IV) — равно как и о жемчужных серьгах — следует, что эти драгоценности, изначально хранимые Клелией, принадлежат Аурисгеле (хотя в отношениях брата и сестры это особого значения не имеет). Появление креста в комментируемом эпизоде на груди Пе- риандра К. Ромеро объясняет сюжетной необходимостью (см.: Romero Muñoz 1997: 686).
Глава восьмая
четвертой книги
1 	...жена Завулона — известная всему Риму колдунья... — Предрассудок, что колдовство (hechicería) — занятие, в котором особо искусны еврейки и мавританки (в том числе женщины-мориски, такие как колдунья Сенотья), был широко распространен не только в народных низах христианских европейских стран, но и в церковных кругах, как католических, так и протестант¬


670
ПРИЛОЖЕНИЯ
ских. Вместе с тем и в языке, и в традиционных представлениях колдуньи (hechiceras) отличались от ведьм (brujas), подобных той, что вывезла Рутилио в Норвегию на плаще-самолете, — в частности, прямой связью последних с дьяволом и участием в полетах на шабаш. В Испании, в отличие от многих других стран Европы, охота на ведьм была редким явлением (отдельные случаи наблюдались в глухих деревнях), однако вера в колдуний — нередко жительниц городов, образованных и сведущих в искусстве магии, — распространилась гораздо более широко.
2 ...путешественников посетил Арнольд и рассказал о том, что с ним приключилось... — С этого момента повествование в «Персилесе» входит в свою финальную фазу; неоарисготелевские законы искусства повествования требовали создания художественного целого (единства), фабула которого имела бы четкую завязку и развязку. Развязка главной линии романа — истории странствий (испытаний) Персилеса и Сихизмунды — получит окончательное и полное завершение в последних строках последней главы (начавшись в гл. 12), но предварительно автор спешит завершить фабульные линии «вставленных» в нее историй, чему и посвящен рассказ Арнальда (сам он — вместе с герцогом Немурским — покинет повествование в гл. 9 наст. кн.).
3 ..Маврикий, его дочь Трансила и его зять Ладислав переехали в Англию, где им живется спокойнее... — Представляется, что речь идет об Англии времен создания последних глав романа — эпохи правления короля Якова I Стюарта (1603—1625 гг.), политика которого отличалась стремлением к примирению и в Англии, и в Шотландии различных Церквей и религиозных течений.
4 ...благодаря полотну, которое довелось ему видеть в Португалии... — На самом деле — в Бадахосе (см. об этом в кн. Ш, гл. 2).
5 ...хотели бы, чтобы Констанса по возвращении вышла замуж за своего деверя... — Ситуации, когда брат умершего аристократа женился на вдове покойного, не были редкостью среди кастильской знати и, как правило, объяснялись соображениями сохранения в роду богатств либо политической важностью брачного союза.
6 ..Ауристела почувствовала на себе действие колдовских чар, заговоров, сглаза и прочих средств наведения порчи, которыми владела Джудит — жена Завулона. — Для достижения своих целей колдунья-еврейка не прибегает к простым ядам, а использует искусство заговора — то есть наводит порчу на свою жертву, находясь на расстоянии, телепатически (см. примеч. 1 к гл. 10 кн. IV).


Примечания
671
Глава десятая
четвертой книги
1 ..те же явления наблюдались у Периандра,у француженок, у Крориано и Руперты, у Антонио и Констансы, которые радовались радостям Ауристелы и печалились ее печалям. — Болезнь всего «эскадрона красоты» — избранных представителей человечества, окружавших Аурисгелу, и их исцеление демонстрирует не только силу колдовства жены Завулона, но и всесилие Божие, ведь лишь «произволением Божьим посылаются нам все испытания, кроме <..> тех, которые мы сами заслужили своими проступками» (с. 419 насг. изд.).
Глава одиннадцатая
четвертой книги
1...сойдя с дороги, ведшей в Неаполь.. — Из этого указания следует, что, покинув Рим, Периандр оказался на дороге, ведущей на юг, в том числе по направлению к городу Террачина, где в это время находился его брат Мак- симин (см. примеч. 9 к гл. 12 кн. IV).
Глава двенадцатая
четвертой книги,
в коей открывается, кто такие Периандр и Ауристела
1 ...на краю норвежских владений, почти на самом Северном полюсе, есть остров... — В гл. 13 Серафид (так зовут говорящего; ср. далее в тексте) дополняет эти сведения, уточняя, что «остров Туле, или иначе Фуле», в «просторечии» именуется Исландией (с. 431 наст. изд.). Фуле (в испанской огласовке — Туле) — легендарный остров-призрак на крайнем северо-западе Европы за Гиперборейскими горами (северной «границей» обитаемого мира), впервые упоминается греческим путешественником Пифием (ок. 350 — ок. 320 до н. э.) в несохранившемся сочинении «Об Океане». Мысль о существовании «страны блаженных», «земного рая» Фуле привлекала многих ученых древнего мира — Полибия, Страбона, Тацита, Плиния Старшего, Птолемея. Ирландский монах Дакуил в трактате «Об измерении Земли»


672
ПРИЛОЖЕНИЯ
(IX в.) отождествил Фуле с Исландией, но это отождествление было принято далеко не всеми средневековыми и ренессансными космографами: Фуле продолжали искать на крайнем севере Норвегии (отголосок этого представления звучит и у Сервантеса), на одном из Оркнейских, Фарерских или Шетландских островов). В то же время, именно как Исландия остров Фуле представлен на «карте мира» Абрахама Ортелия и отмечен в «Саде занимательных цветов» А. де Торкемада (см.: Torquemada 1982: 169), авторитетных для Сервантеса источниках, хотя сам писатель отмечает, что отождествление Фуле (или Туле) с Исландией принято именно у простого народа (в «просторечии»).
2....Вергилий же в первой книге «Георгии» именует его Фуле... — Вергилий в «Георгиках» (см.: 1.29—30) действительно упоминает «далекую Фуле» («ultima Thule», ср. др.-греч. Thyle), но не превращает «Фуле» (Thule) в «Тиле» (Thile): по-видимому, это искажение названия острова было распространено в итальянских и испанских источниках, в которых греческое «у» стало прочитываться как «i»; отсюда — несообразное замечание Серафида: «По-гречески Фуле — то же самое, что по-латыни Тиле» (в латинской огласовке произошло лишь изменение звучания начала слова: др-греч. «Th» стало прочитываться как «т» (ср. рус. театр — усгар. феатр)).
3 ...совсем далеко на севере, лигах в трехстах от Тиле, есть и еще один остров, называется он Фрисландия... — Фантастический остров Фрисландия, в существование которого еще в кон. XVI в. верили Ортелий и другие картографы, явился плодом воображения венецианца Никколо Дзено, автора популярной компиляции-мистификации, вышедшей в 1558 г. и переизданной Дж.-Б. Ра- музио (см. примеч. 7 к гл. б кн. I). При этом Дзено использовал сведения об островах Северной Атлантики, содержащиеся в трудах Олауса Магнуса (в частности, на его «Морской карте» 1539 г.).
4 ...открыт он был назад тому лет четыреста... — Слово «четыреста» здесь — явная опечатка, как и далее — «Темо» вместо «Дзено» (исправлено в насг. изд., как и в издании Испанской Королевской академии). См. примеч. 1 к гл. 13 кн. IV.
5 Король и правитель на острове Тиле — Максимин... — У Олауса Магнуса есть упоминание о великом правителе готов — императоре Максимине, отличавшемся огромным ростом и невиданным аппетитом.
6 ...утвердиться в католической вере, здесь, в северных странах, подвергшейся некоторым искажениям... — См. примеч. 1 к гл. 5 кн. IV.


Примечания
673
7 ...достигнул острова Тинакрии... — Правильно — Тринакрия; старое название острова Сицилия.
8 Партенопея — древнее название Неаполя.
9.. 	.в поселении Террачине, расположенном на границе владений Неаполя и Рима. — Террачина — город, расположенный в Папской области близ границы с Неаполитанским королевством, входившим в состав Испанской монархии.
Глава тринадцатая
четвертой книги
1.. 	.0стров тот, величиною с Сицилию, древним не известный, открыл в году тысяча триста восьмидесятом венецианец Никколо Дзено... — В первом издании опечатка: «Темо» (см. примеч. 3 и 4 к гл. 12 кн. IV).
2 Есть там еще один остров, также немалых размеров, именуемый Гренландией... — Описание Гренландии у Сервантеса почти полностью воспроизводит описание этого же острова (Groedandia) в примечании X. де ла Уэрта к сделанному им переводу «Естественной истории» Плиния Старшего.
3 ...тосканцы и латиняне... — Под «латинянами» могут пониматься люди, знающие латынь; однако здесь, скорее, это потомки выходцев из области Лацио, в которой расположен Рим; в этом случае обращает на себя внимание, что они и тосканцы представлены как два разных народа, говорящие на разных языках.
4 ...очутился возле великолепного храма Святого Павла, едва ли не самого большого во всей Европе... — Собор Святого Павла значительно меньше, чем собор Святого Петра, однако строительство последнего, начатое в 1506 г., было завершено лишь в XVH в. В 1569—1570 гг., когда Сервантес посещал Рим и видел его достопримечательности, в соборе Святого Петра (с которым Сервантес только и мог сравнивать собор Святого Павла) велись работы над куполом, а сам он еще не воспринимался как завершенное целое. Видимо, по этой причине самым значительным римским храмом в представлении писателя оставался находящийся за стенами старого города храм Святого Павла — по тем временам и в самом деле огромный; именно этим, а не только особой приверженностью Сервантеса (как и всех эразмистов) к писаниям апостола Павла, можно объяснить комментируемые слова.
5 ...Ипполита дружила с тем, с кем никто не дружил. — Очевидно, намек на дьявола.


674
ПРИЛОЖЕНИЯ
Глава четырнадцатая
четвертой книги
1 ...она мечтала насладиться лицезрением Периандра — и вот она зрит перед совой его брата, принца Максимина... — Замечание, в котором Периандр (Пер- силес) и Максимин не просто противопоставлены как братья-соперники, но и сопоставлены как персонажи-двойники, дополняющие друг друга: старший умирает, приняв на себя вызов Смерти, уготованной младшему, а младший воскресает, взяв на себя ответственность за их общее королевство и общую невесгу-сесгру Сихизмунду, а также за ее государство (Сихизмунда чуть далее в тексте именуется королевой Фрисландии, хотя в реальности таковой еще не является). Это уподобление продолжено и далее в словах: «Мертвого Максимина отнесли в собор, а полуживого Персилеса перенесли в карету покойного и повезли в Рим» (с. 437 наст. изд.). Подробнее о построении и содержании главы см. в статье С.И. Пискуновой, на с. 509—511 насг. изд.


список
СОКРАЩЕНИЙ
Андреев 2003
Андреев МЛ. Второе рождение нормативной поэтики. М.: ГУ ВШЭ, 2003. Андреев 2010
Андреев МЛ. Торкватго Тассо // История литературы Италии. М.: ИМЛИ РАН, 2010. Т. 2: Возрождение. Кн. 2: Чинквеченто. С. 577—604.
Багно 1988
Багно В.Е. Дорогами «Дон Кихота». М.: Книга, 1988.
ВАЙСКОПФ 1993
Вайскопф М.Я. Сюжет Гоголя. М.: Радикс, 1993.
Гелиодор 1964
Гелиодор. Эфиопика / Пер. с др.-греч.; вступ. статья, ред. пер. и коммент. А. Егунова. М.: Художественная литература, 1964. (Библиотека античной литературы).
ГОГОЛЬ 1985
Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем: В 23 т. / Тексты и коммент. подгот. Н.Л. Виноградская, Е.Е. Дмитриева, И.Л. Зайцева, Ю.В. Манн, А.С. Шолохова. М.: Наука, 2020. Т. 8. Мертвые души. Поэма. Том второй.
ДК 1605
Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский.


676
ПРИЛОЖЕНИЯ
ДК 1615
Вторая часть хитроумного кабальеро Дон Кихота Ламанчского.
ЕГУНОВ 1964
Егунов А. «Эфиопика» Гелиодора Ц Гелиодор. Эфиопика / Пер. с др.-греч.; всгуп. статья, ред. пер. и коммент. А. Егунова. М.: Художественная литература, 1964. (Библиотека античной литературы). С. 5—36.
Ерёмина 1972
Ерёмина С.И. Особенности поэтики романа Сервантеса «Странствия Перси- леса и Сихизмунды»/^Филологические науки. 1972. № 4. С. 38-48.
Йейтс 2020
Йейтс Ф. Асгрея. Имперский символизм в XVI веке /Пер. с англ. А. Дементьева. М.: Циолковский, 2020.
КУЛИАНУ 2019
Кулиану Й.-П. Эрос и магия в эпоху Возрождения. 1484/Пер. с фр. А. Смирновой, А. Захаревич; науч. ред. М. Фиалко. 2-е изд., испр. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019.
Лаллеман 1986
Лаллеман Ф. Пифей. Бортовой дневник античного мореплавателя / Пер. с фр. М.: Прогресс, 1986.
Менендес Пидаль 1961
Менендес Пидаль Р. Избранные произведения. Испанская литература средних веков и эпохи Возрождения / Пер. с исп. Н.Д. Арутюновой и др.; сост. К.В. Цуринова, Ф.В. Кельина. М.: Издательство иностранной литературы, 1961.
НПСФ 1961
Невероятные приключения по ту сторону Фулы / Пер. с др.-греч. Н. Миль- штейн Ц Поздняя греческая проза/Пер. с др.-греч. под общ. ред. М. Грабарь- Пассек; сост., всгуп. статья и примеч. С. Поляковой. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961.


Список сокращений
677
Олаус Магнус 2019
Олаус Магнус Гот. История северных народов / Пер. с лат. и коммент. Я. Ла- патки. 2019. URL: http://www.vostlit.info/Texts/rusl7/01aus_Magnus/per.phtml (дата обращения: 27.07.2022).
ПаВ 2006
Поэты английского Возрождения / Пер. с англ., сост., статья и коммент. Г.М. Кружкова. СПб.: Наука, 2006.
Перес де Ита 1981
Перес де Ита X. Повесть о Сегрй и Абенсеррахах, мавританских рыцарях из Гранады / Изд. подгот. А.Э. Сипович, М.В. Сергиевский, Н.И. Балашов. М.: Наука, 1981. (Литературные памятники).
ПИГАРЁВА 2020
Пигарёва Т.И. Портретный образ Сервантеса. Четыре века поисков и мистификаций Ц Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: В 2 кн. / Изд. подгот. С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. М.: Ладомир: Наука, 2020. (Литературные памятники). С. 684—703.
Пискунова 1998
Пискунова С.И. «Дон Кихот» Сервантеса и жанры испанской прозы XVI— ХУП веков. М.: Издательство Московского университета, 1998.
Пискунова 2009
Пискунова С.И. Испанская и португальская литература ХП—XIX веков. М.: Высшая школа, 2009.
Пискунова 2013
Пискунова СМ. От Пушкина до «Пушкинского Дома»: очерки исторической поэтики русского романа. М.: Языки славянской культуры, 2013. (Studia philologica).
Пискунова 2017
Пискунова С.И. Превращения Ласаро де Тормес и метаморфозы плутовского жанра Ц Книга о Ласаро де Тормес/Изд. подгот. С.И. Пискунова, А.В. Серебренников. М.: Ладомир: Наука, 2017. (Литературные памятники). С. 555—614.


678
ПРИЛОЖЕНИЯ
Пискунова 2020а
Пискунова С.И. Поучительные повести Мигеля де Сервантеса // Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: В 2 кн. / Изд. подгот. С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. М.: Ладомир: Наука, 2020. (Литературные памятники). Кн. 2. С. 555—655.
Пискунова 20206
Пискунова С.И. Роман Сервантеса «Дон Кихот»: генезис, поэтика, смысл. СПб.; М.: Центр гуманитарных инициатив, 2020.
Пискунова 2021
Пискунова С.И. Актуальность «Персилеса» // Пространство безграничной словесности: сб. статей к 70-летию Всеволода Евгеньевича Багно. СПб.: Нес- тор-исгория, 2021. С. 355—375.
Протопопова 2001
Протопопова ИЛ. Ксенофонт Эфесский и поэтика иносказания. М.: Издательство РГГУ, 2001.
Савельева 1983
Савельева ЕЛ. Олаус Магнус и его «История северных народов». Л.: Наука, 1983.
Сервантес 1948
Сервантес Сааведра М. де. Избранные произведения / Пер. с исп.; вступ. статья и примеч. В. Узина. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1948.
Сервантес 1961
Сервантес Сааведра М. де. Странствия Персилеса и Сихизмунды / Пер. с исп. Н. Любимова, стихи в пер. Ю. Корнеева Ц Сервантес Сааведра М. де. Собрание сочинений: В 5 т. М.: Правда, 1961. Т. 5.
Сервантес 1973
Сервантес Сааведра М. де. Галатея: роман/Пер. с исп. Е. Любимовой и Н. Любимова; стихи в пер. Ю. Корнеева; предисл. С. Ерёминой, коммент. Е. Любимовой. М.: Художественная литература, 1973.


Список сокращений
679
Сервантес 2020
Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: В 2 кн. / Изд. подгот. С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. М.: Ладомир: Наука, 2020. (Литературные памятники).
Смирнова 2020
Смирнова М.Б. Примечания // Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: В 2 кн. / Изд. подгот. С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. М.: Ладомир: Наука, 2020. (Литературные памятники). С. 704—904.
СТАФ 2015
Стаф И.К. Миф о Геркулесе Галльском в эпоху раннего французского Ренессанса: национальная история и национальное красноречие. URL: http:// imH.iTi/nauka/materialy-sotmdnikov/1646-irina-karlovna-staf (дата обращения: 24.07.2022).
Сгепанян 2013
Степанян К. Достоевский и Сервантес. Диалог в большом времени. М.: Языки славянской культуры, 2013.
Фичино 1981
Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона. О любви» /Вступ. статья А. Гор- функеля; пер. с иг. А. Горфункеля, В. Мажуги, И. Черняка// Эстетика Ренессанса: антология: В 2 т. / Сосг. В.П. Шестакова. М.: Искусство, 1981. Т. 2. С. 139—241.
ЭБРЕО 1981
Эбрео Л. Диалоги о любви / Пер. с иг. и вступ. статья Л. Брагиной // Эстетика Ренессанса: антология: В 2 т. / Сосг. В.П. Шестакова. М.: Искусство, 1981. T. 1. С. 307-341.
Элиаде 1998
Элиаде М. Мефистофель и андрогин/Пер. с фр. Е.В. Баевской, О.В. Давтян. СПб.: Алетейя; М.: Университетская книга, 1998.


680
ПРИЛОЖЕНИЯ
Abreu 2018
Cervantes y los mares: En los 400 años del «Persiles». In memoriam José Maria Casasayas / Ed. de M.F. de Abreu. Berlin, Peter Lang, 2018. (Cervantes y los mares, en los 400 años del Persiles: CYAM / Universidade Nova de Lisboa, 16- 18 nov. 2017). (Studien zu den Romanischen Iiteraturen und Kulturen/Studies on Romance Literatures and Cultures. № 1).
Alcalá Galán 2009
Alcalá Galán M. Escritura desatada: poética de la representación artística en Cervantes. Alcalá de Henares: Centro de estudios cervantinos, 2009.
Alcalá Galán 2016
Alcalá Galán M. Hacia una teoría de la representación artística en el Persiles: «Pinturas valientes» en el museo de Hipólita/Lmperia Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 1-25.
Alcalá Galán et al. 2016
«Si ya por atrevido no sale con las manos en la cabeza»: el legado poético del «Per- siles» cuatrocientos años después / Ed. de M. Alcalá Galán, A. Cortijo Ocaña, F. Layna Ranz. Santa Barbara (CA): University of California Press, 2016. (eHuma- nista/ Cervantes. Vol. 5).
Armas Wilson 1991
Armas Wilson D. de. Allegories of Love: Cervantes’ «Persiles y Sigismunda». Princeton (NJ): Princeton University Press, 1991.
Armas 1993
Armas de F. A Banquet of the Senses: The Mythological Structure of «Persiles y Sigismunda, Ш» Ц Bulletin of Hispanic Studies. 1993. Vol. 70. Iss. 4. P. 403-^14.
Armas 1981
Armas de F. Metamorphosis as Revolt: Cervantes’ «Persiles y Sigismunda» and Carpentier’s «El Reino de Este Mundo» Ц Hispanic Review. 1981. T. 49. № 3. P. 297-316.


Список сокращений
681
Armstrong-Roche 2017
Armstrong-Roche М. La mirada lucianesca en el «Persiles» Ц Revista de Occidente. 2017. Iss. 439. P. 77-98.
Armstrong-Roche 2019
Armstrong-Roche M. Las paradojas de Persiles y Sigismunda (con Don Quijote y el Viaje del Parnaso) // Cervantes en el Septentrión / Ed. by R.L. Davenport, LE. Lo- zano-Renieblas. N.Y.: Idea, 2019 (Cervantes en el Septentrión. Universidad Artica de Noruega. Tromso, 27—29 de junio 2017). P. 17—50.
Avalle-Arce 1973
Avalle-Arce J.B. «Los Trabajos de Persiles y Sigismunda, historia septentrional» // Suma cervantina. L.: Tamesis Books, 1973. P. 199—212.
AZORÍN 1947
Azorín, Con Cervantes. Buenos Aires: Espasa Calpe, 1947.
В AENA 1983
Baena J. «Los trabajos de Persiles y Sigismunda»: La utopía del novelista // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1983. Vol. 8. Nq 2. P. 127-140.
Baena 1994
Baena J. El círculo y la flecha: principio y fin, triunfo y fracaso del Persiles. Chapel Hill: North California University Press, 1994. (North Carolina Studies in the Romance Languages and Literatures).
Beltrami 2002
Beltrami L. Apuleio e Cervantes. Qualche riconsiderazione su «Persiles», Ш, 16— 17 ЦI racconti della streghe. Storia e finzione tra Cinque e Seicento / A cura di G. Poggi. Pisa: ETS, 2002. P. 131-147.
Bergman 2018
Bergman T.L.L. Olaus Magnus, Cervantes, and a World of Marvels // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 2018. Vol. 38. Nq 1. P. 11—39.


682
ПРИЛОЖЕНИЯ
Blanco 2004
Blanco М. «Los trabajos de Persiles y Sigismunda»: entretenimiento y verdad poética // Criticón. 2004. No 91. P. 5-39.
Blanco 2016
Blanco M. El renacimiento de Heliodoro en Cervantes Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 103-138.
Casalduero 1975
Casalduero J. Sentido y forma de «Los trabajos de Persiles y Sigismunda». Madrid: Gredos, 1975 (Ist ed. — Buenos Aires, 1947).
Castro 1925
Castro A. El pensamiento de Cervantes. Madrid: Imprenta de la Librería y Casa Editorial Hernando, 1925.
Cervantes 1914
Cervantes Saavedra M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda / Ed. publ. por K Schevill y A. Bonilla. Madrid: Imprenta de Bernardo Rodriguez, 1914.
Cervantes 1969
Cervantes M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda / Ed. de J.B. Avalle-Arce. Madrid: Castalia, 1969.
Cervantes 1989
Cervantes M. de. The Trials of Persiles and Sigismunda, A Northern Story /Transi, by C.R. Weller, C.A. Colaban. Berkeley (LA); L.: University of California Press, 1989.
Cervantes 1997
Cervantes M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda/Ed. de C. Romero Muñoz. 2a ed., revisada. Madrid: Cátedra, 1997.
Cervantes 2017
Cervantes M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda/Ed. de I. Lozano-Renieblas y L. Fernández. Madrid: Real Academia Española, ММХУП [2017].


Список сокращений
683
COLAHAN 1994
Colahan С. Toward an Onomastics of Persües/Periandro and Sigismunda/Auriste- la Ц Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1994. Vol. 1. Iss. 14. P. 19-41.
Colahan 2004
Colahan C. Sulpicia y la Sensualidad: un caso de «pentimiento» petrarquista en «Persiles y Sigismunda» // Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Asociació n de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 281-290.
Colahan 2012
Colahan C. Auristela y Cenotia, personalidades horacianas en el Persiles Ц Anales cervantinos. 2012. Vol. XLIV. P. 173—186.
Colahan 2014
Colahan С. Ы temario e Imaginario del «Persiles» a través de la lente de Petrarca y Hernando de Hozes Ц Comentarios a Cervantes: actas selectas del VIII Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (VIП CINDAC), 11—15 junio 2012 / Coord, por E. Martínez Mata y M. Fernández Ferreiro. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2014. P. 1028—1038.
Cruz Casado 1992
Cruz Casado A. Auristela hechizada: un caso de «maleficio» en el «Persiles» Ц Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1992. Vol. 12. bs. 2. P. 91— 104.
Davenport, Lozano-Renieblas 2019
Cervantes en el Septentrion/Ed. de R.L. Davenport, LE. Lozano-Renieblas. N.Y.: Instituto de Estudios Auriseculares, 2019. (Cervantes en el Septentrión. Universidad Artica de Noruega. Tromso, 27—29 de junio 2017).
De Lollis 1924
De Lollis C. de. Cervantes reazionario. Roma: Fratelli Treves, 1924.


684
ПРИЛОЖЕНИЯ
Egido 1998
Egido A. Poesía y peregrinación en el «Persiles»: el templo de la Virgen de Guadalupe Ц Actas del Tercer Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (Ш CINDAC) / Coord, por A.B. Vistarini. Palma de Mallorca: Universitat de les Ules Balears de Mallorca, 1998. P. 13—41.
EGIDO 2004
Egido A. Los trabajos en el «Persiles» Ц Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Asociació n de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 17—66.
El Saffar 1980
El Saffar R. Persiles’ Retort: an Alchemical Angle on the Lovers’ Labors // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1980. Vol. 10. No 1. P. 17—
33.
El Saffar 1984
El Saffar R. Beyond Fiction: The Recovery of the Feminine in the Novels of Cervantes. Berkley (LA); L.: University of California Press, 1984.
FORCIONE 1970
Fordone A.K. Cervantes, Aristotle and the «Persiles». Princeton (NJ): Princeton University Press, 1970.
Gil Polo 1988
Gil Polo G. Diana enamorada / Ed. de F. Ló pez Estrada. Madrid: Castalia, 1988. Greenblatt 1992
Greenblatt S. Marvelous Possessions: The Wonder of the New World. Chicago: University of Chicago Press, 1992.
GRILLI 2018
Grilli G. Los mares de la novela barroca y el Persiles / Cervantes y los mares: En los 400 años del «Persiles». In memoriam José María Casasayas / Ed. de M.F. de Abreu. Berlin, Peter Lang, 2018. (Cervantes y los mares, en los 400 años del Per- siles: CYAM / Universidade Nova de Lisboa, 16—18 nov. 2017). (Studien zu den


Список сокращений
685
Romanischen Iiteraturen und Kulturen/Studies on Romance Literatures and Cultures. No 1). P. 203-216.
Harding 2005
Harding D. Objects of English Colonial Discourse: The Irish and Native Americans Ц Nordic Irish Studies. 2005. Vol. 4. P. 37—60.
Horodowich 2018
Horodowich E. The Venetian Discovery of America: Geographic Imagination and Print Culture in the Age of Encounters. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 2018.
Hutchinson 2019
Hutchinson S. El Septentrion marítimo del Persiles y sus posibilidades artísticas Ц Cervantes en el Septentrión/Ed. by RL. Davenport, LE. Lozano-Renieblas. N.Y.: Idea, 2019 (Cervantes en el Septentrion. Universidad Artica de Noruega. Tromso, 27-29 de junio 2017). P. 135-148.
Lida de Malkiel 1966
Lida de Malkiel M.R. Estudios de literatura española y comparada. Buenos Aires: Editorial Universitaria de Buenos Aires, 1966.
López Pinciano 1953
López Pinciano AL. Philosophia Antigua Poética (1596): En 3 vol. Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1953.
Lozano Renieblas 1998
Lozano Renieblas I. Cervantes y el mundo del Persiles. Alcalá de Henares: Centro Estudios Cervantinos, 1998.
Lozano Renieblas 2017
Lozano-Renieblas /. La última novela de Cervantes // Cervantes M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda / Ed. de I. Lozano-Renieblas y L. Fernández. Madrid: Real Academia Española, MMXVH [2017]. P. 443—502.
Martín Moran 2008
Martín Moran JM. El género del Persiles Ц Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 2008. Vol. 28. № 2. P. 173—193.


686
ПРИЛОЖЕНИЯ
Meregalli 1987-1988
Meregalli F. Relectura del «Pensiles» Ц Anales cervantinos. 1987/1988. Vol. XXV/ XXVI. P. 327-337.
Moore 2005
Moore D. W. The Other British Isles: A History of Shetland, Orkney, The Hebrides, Isle of Man, Angelsey, Stilly, Isle of Wight And The Channel Islands. Jefferson (NC); L.: McFarland & C°, 2005.
Muñoz Sánchez 2015
Muñoz Sánchez J.R. Reflexiones sobre «Los trabajos de Persiles y Sigismunda, historia setentricional» Ц Anales cervantinos. 2015. Vol. XLVU. P. 249—287.
Muñoz Sánchez 2018
Muñoz Sánchez J.R. Cervantes, novelliere Ц Boletín de la Real Academia Española. 2018. T. 98. URL: http :// revistas .rae. es/brae/article/view/131 (дата обращения: 26.07.2022).
Navarro González 1981
Navarro González A. Cervantes entre el «Persiles» y el «Quijote». Salamanca: Universidad de Salamanca, 1981.
Nerlich 2005
Nerlich M. El Persiles descodificado, o la «Divina Comedia» de Cervantes / Trad, de J. Munárriz. Madrid: Hiperión, 2005.
Osuna 1968
Osuna R. El olvido de Persiles // Boletín de la Real Academia Española. 1968. T. 48. P. 55-75.
Osuna 1972
Osuna R. Vacilaciones y olvidos de Cervantes en el «Persiles» // Anales cervantinos. 1972. Vol. XI. P. 69-85.
Peregrinamente Peregrinos 2014
Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Palma de Mallorca: Asociación de Cervantistas, 2004.


Список сокращений
687
Pino Valero 2019
Pino Valero V. de. «Los trabajos de Persiles y Sigismunda» en Alemania desde la Historia de la Traducción Ц Hipogrifo: Revista de literatura y cultura del Siglo de Oro. 2019. Vol 7. № 1. P. 277-298.
Presberg 2016
Presberg Ch.D. The Trials of Unity, Variety, and Form in the «Persiles», Book 4, Chapters 18—14 Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 426—443.
Redondo 2004
Redondo A. El «Persiles», «libro de entretenimiento» peregrino ^Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumbem. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 67—102.
RO 2017
Revista de Occidente. 2017. № 439 (Cervantes y el Persiles: Final de obra y principio de gloria).
ROBILANT 2011
Rotílant A. di. From Venice to Greenland on the Trail of the Zen Brothers. N.Y.: Aldfred A. Knopf, 2011.
Riley 1962
Riley C.E. Cervantes’ Theory of the Novel. Oxford: Oxford University Press, 1962 (исп. nep. — 1966).
Romero Muñoz 1997
Romero Muñoz C. Prefacio y Comentario // Cervantes M. de. Los trabajos de Persiles y Sigismunda/Ed. de C. Romero Muñoz. 2a ed., rev. Madrid: Cátedra, 1997.
Roso de Luna 1917
Roso de Luna M. Wagner, mitólogo y ocultista: (El drama musical de Wagner y los misterios de la Antigüedad) / Prólogo de A. Bonilla y San Martín. Madrid: Librería de la Viuda de Pueyo, 1917. (Biblioteca de las Maravillas. T. Ш).


688
ПРИЛОЖЕНИЯ
Rosso 2018
Rosso M. Las viajes intertextuales de Cervantes, entre Milán y Lucca («Persiles», Ш, 10-21) Ц eHumanista/Cervantes. 2018. Vol. 6. R 142—154.
San Pedro 1993
San Pedro D. de. Cárcel de amor. Madrid: Critica, 1993.
SARTON 1993
Sarton G. Ancient Science Through the Golden Age of Greece. N.Y.: Courier Dover Publications, 1993.
SAVJ-LÓPEZ 1917
Savj-López P. Cervantes. Madrid: Casa Editorial Calleja, 1917.
Schmidt 2016
Schmidt R. The Stained and the Unstained: Feliciana de la Voz’s Hymn to Mary in the Context of the Immaculate Movement Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 478-495.
TORQUEMADA 1982
Torquemada A. ¿/¿.Jardin de flores curiosas / Ed., introd. y notas de G. Allegra. Madrid: Castalia, 1982.
VlLANOVA 1989
Vilanova A. Erasmo y Cervantes. Barcelona: Lumen, 1989.
Weiger 1988
Weiger J.G. In the Margins of Cervantes. Hanover; L.: University Press of New England, 1988.
WlLLIAMSEN 1988
Williamsen A.R. Comic Subversion: Humor and Irony in the «Persiles» // Neophi- lologus. 1988. Vol. LXXII. No 2. P. 218-226.


Список дополнительной литературы
689
Список
дополнительной литературы
Бахтин ММ. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике Ц Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 234-^407.
Державин К.Н. Сервантес. Жизнь и творчество. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958.
Душа астрологии / Сосг. У. Лилли; пер. с англ. М.: Мир Урании, 2004.
Лавджой А. Великая цепь бытия: история идеи / Пер. с англ. В. Софронова- Антомони. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.
Мифы народов мира: В 2 т. / Под. ред. С.А. Токарева. М.: Советская энциклопедия, 1980—1982.
Ямпольский М. Ткач и визионер. Очерки по истории репрезентативности, или О материальном и идеальном в культуре. М.: Новое литературное обозрение, 2007. (Научная библиотека).
Alvar С. Cervantes у los judíos Ц Cervantes у las religiones: Actas del Coloquio Internacional de la Asociación de Cervantistas (Universidad hebrea de Jerusalén, Iszael, 19—21 de diciembre de 2005) / Ed. R. Fine y S.A. López Navia. Pamplona: Universidad de Navarra: Iberoamericana Vervuert, 2008. P. 29-54.
Armstrong-Roche M. Cervantes’ Epic Novel: Empire, Religion, and the Dream Life of Heroes in «Persiles». Toronto: University of Toronto Press, 2009. (University of Toronto Romance Series).
Armstrong-Roche M. Ironías de la ejemplaridad, milagros del entretenimiento en el «Persiles» (Feliciaba de la Voz, «Persiles», Ш, 2—6, 447-^484) Ц eHuma- nista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 26—50.
Armstrong-Roche M. The Lucianic Gaze Novelized: The Familiar Made Strange in Persiles // Cervantes’ «Persiles» and the Travails of Romance / Ed. by


690
ПРИЛОЖЕНИЯ
M.S. Brownlee. Toronto; Buffalo; L.: University of Toronto Press, 2019. (Toronto Iberic. Vol. 39). P. 35—65.
Avalle-Arce J.B. «Persiles» and Allegory Ц Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1990. Vol. 10. Iss. 1. P. 7—16.
Avilis L. Piratas justicieros: Una paradoja cervantina en el «Persiles y Sigismun- da» // eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 51—68.
Blasco J. Cervantes, raro inventor. Alcalá de Henares: Centro de Estudios cervantinos, 2005.
Blasco J. Cervantes: un hombre que escribe. Valladolid: Difácil, 2006.
Blecua A. Cervantes y la retórica («Persiles», Ш, 17) Ц Lecciones cervantinos / Coord, por. A. Egido. Zaragoza: Aragón y Rioja, 1985. P. 131—147.
Boruchoff DA. El fin de los amores de Teágenes y Carides y los fines del «Persiles» H Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Palma de Mallorca: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 2. P. 221—238.
Canavaggio J. Alonso López Ponciano y la estética literaria de Cervantes en el Quijote /^Anales cervantinos. 1958. Vol. VU. P. 13—107.
Canavaggio J. Cervantes, entre vida y creación. Alcalá de Henares: Centro de Estudios Cervantinos, 2000.
Caro Baroja J. Las brujas y su mundo. Madrid: Revista de Occidente, 1968.
Castillo D.R., Spadaccini N. El antiutopismo en «Los trabajos de Persiles y Sigis- munda». Cervantes y el cervantismo actual // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 2000. Vol. 20. Nq l.P. 115—131.
Castro A. Hacia Cervantes. 3a ed., renovada. Madrid: Taurus, 1967.
Cavillae M. Del «Guzmán de Alfarache» al «Persiles»: Cervantes frente a Mateo Alemán (¿Por qué Clodio no merece ir a Roma?) // Criticón. 2007. № 101. P. 177-198.


Список дополнительной литературы
691
Cervantes Saavedra М. de. Don Quijote de la Mancha: En 2 vol. / Dir. y ed. F. Rico. Barcelona: Instituto Cervantes: Crítica, 1998. (Biblioteca clásica).
Cruz Casado A. Una interpretación ocultista de los trabajos de Persiles y Sigismun- da U Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 315—330.
Curtius E.R. Literatura europea y Edad Media Latina: En 2 t Madrid: Fondo de Cultura Económica, 1975.
Delfis de Calvo El. Viajeros, peregrinos y enamorados. La novela española de peregrinación del siglo XVII. Pamplona: Eunsa, 1999. (Anejos de Rilce. Vol. 28).
Egido A. En el camino de Roma. Cervantes y Gracián ante la novela bizantina. Zaragoza: Universidad de Zaragoza, 2005.
El Saffar R. Fiction and the Androgyne in the Works of Cervantes // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 1983. Vol. 3. P. 35-49.
Ficciones en la ficción. Poéticas de la narración inserta (siglos XV—XVH) / Ed.
de V. Núñez Rivera. Bellaterra: Universitat Autónoma de Barcelona, 2013. (Studia Aurea Monográfica. Vol. 4).
Garau J. Predicación y ortodoxia en el Persiles // Anales cervantinos. 2013. Vol. XLV. P. 241-268.
Glaguiardi A. Himanismo láico y humanismo cristiano en el Persiles ^Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 399-411.
González Rovira J. La novela bizantina española de la Edad de Oro. Madrid: Gre- dos, 1996.
Grilli G. Literatura caballeresca y reescrituras cervantinas. Alcalá de Henares: Centro de Estudios Cervantinos, 2004.


692
ПРИЛОЖЕНИЯ
Guevara A. de. Epístolas familiares: En 2 vol. / Ed. J. María de Cossio. Madrid: Aldus, 1950-1952.
Loca Ficta. Los espacios de la maravilla en la Edad Media y el Siglo de Oro: Actas del Coloquio Internacional, Pamplona, Universidad de Navarra, abril 2002 / Ed. de I. Arellano Ayuso. Madrid: Iberoamericana/Ver- vuert, 2003.
López Navia SA. Pseudohistoricidad y pseudoautoría en el «Persiles»: límites y relevancia Ц Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Palma de Mallorca: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 457—482.
Lucía Mejias J.M. La madurez de Cervantes: Una vida en la corte (1580—1604). Madrid: Edaf, 2016. (Crónicas de la Historia).
Mârculescu S. El paso por Lisboa: El mundo de «Persiles» como reloj de arena Ц Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Palma de Mallorca: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 513—530.
Mejia P. Silva de varia lección / Ed. de A. Castro. Madrid: Cátedra, 1989-1990.
MerklH. Trama principal e historias intercaladas en el «Persiles»y/Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Palma de Mallorca: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 687-701.
Nelson B.J. «Los trabajos de Persiles y Sigismunda»: una crítica cervantina de la alegoresis emblemática // Cervantes: Bulletin of the Cervantes Society of America. 2004. Vol. 24. No 2. P. 43—69.
Nevoux P. El «Persiles» como novela épica Ц Criticón. 2001. Nq 111/112. P. 237— 259.
Potel SM. La naturaleza se humaniza. Presencia de Garcilaso de la Vega en «Per- siles», Ш, 8. /^Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Interna¬


Список дополнительной литературы
693
cional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumbeni. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 851—859.
Ramusio G.B. Delie navigationi et viaggi: En 6 vol. Venezia: Nella Stamperia de Givnti, 1550-1606.
Reed CA. Máquinas de peregrinaciones: Cosmography, Empire, and the «Per- siles» Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 444-459.
Reis C. Painted Dreams and Cervantes’ Critique of Representation in the «Per- siles» Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 460-477.
Rico F. Sobre la cronología de las novelas de Cervantes Ц «Por discreto y por amigo»: Mélange offerts àjean Cannavaggio. Madrid: Casa de Velazquez, 2005. P. 159-165.
Ruiz Gálvez Priego E. Hacia Roma caminan dos peregrinos... El «Persiles», relato mítico y trayectoria amorosa Ц Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CIN- DAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecum- berri. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 911—930.
Ruffinato A. El narrador agotado e los horizantes de de expectativas del «Per- siles» H Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-CINDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumbeni. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 899—909.
Santa Cruz M. de. Floresta Española / Ed. y estudio prel. de M. Chevalier y M. Pilar Cuartero. Barcelona: Crítica, 1997.
Schwartz L. El Persiles y la novela griega: inventio y dispositio Ц eHumanista/Cervantes. 2016. Vol. 5. P. 496-506.
Singleton M. El misterio del Persiles // Realidad: Revista de Ideas. 1947. Nq 2. P. 237-253.
Sletsjôr L. Cervantes, Torquemada y Olao Magno // Anales cervantinos. 1960. Vol. VIR. P. 139-150.


694
ПРИЛОЖЕНИЯ
Suárez Miramón A. Visualization teatral y alegórica en el «Persiles» // Peregrinamente peregrinos: actas del V Congreso Internacional de la Asociación de Cervantistas (V-C3NDAC), 1—5 septiembre 2003: En 2 vol. / Coord, por A. Villar Lecumberri. Madrid: Asociación de Cervantistas, 2004. Vol. 1. P. 1027-1046.
Thámara F. libro de las costumbres de todas las gentes del mundo y de las Indias. Anvers: Martín Nució, 1556.
Uceda Piqueras P. Historia septentrional: una hipótesis sobre la estructura profunda del Persiles ^Anales cervantinos. 2015. Vol. XLVIL P. 209—248.
Vega y Carpió F.L. de. Ш peregrino en su patria. En Brusselas: En casa de Roger Velpius, 1608.
[Zeno N] Dello scoprimento dell’isole Frislanda, Eslanda, Engroueland Estotilanda, & Icaria, fatto per due fratelli Zeni... // Dei commentarii del Viaggio in Persia di M. Caterino Zeno... Et dello scoprimento Dell’isole Frislanda, Eslanda, Engrouelanda, Estotilanda, & Icaria, fatto sotto il Polo Artico, da due fratelli Zeni... Venetia: Francesco Marcolini, 1558. P. 45—58.


список
ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Предлагаемый читателю иллюстративный ряд имеет свои особенности. Здесь нет ни вымышленных портретов (хотя некоторые из приведенных балансируют на грани достоверности), ни романтических гравюр XIX века. В книге представлены только изображения эпохи Сервантеса — в широком смысле, то есть периода с 1520-х годов до конца XVH века. Это портреты современников автора, рисунки костюмов, в которых они ходили, виды городов, в которых оказывались герои романа, географические карты, которые Сервантес мог разглядывать, титульные страницы книг, которые он читал... Хочется надеяться, что такой визуальный ряд поможет читателю погрузиться в далекую от нас эпоху, глубже понять мир романа и его создателя. Во многом той же цели служат и комментарии к тексту «Персилеса», поэтому приведенные изображения связаны с ними не меньше, чем с самим романом.
Ил. на с. 5
Титульная страница изд.: Cervantes М. de. Los trábalos de Persiles y Sigismunda: historia setentrional. En Madrid: Por luán de la Cuesta, 1617.
Книгопечатный издательский дом Хуана де ла Куэста осуществлял свою деятельность в 1557—1627 гг.; в 1607 г. его основатель покинул Мадрид, но наследники сохранили название дома. Все произведения Сервантеса печатались в типографии Хуана де ла Куэста; менялись книгоиздатели (скончавшегося Франсиско де Роблес сменил Хуан де Вильяроэль), но не книгопечатник. Основные фигуры, со-


696
ПРИЛОЖЕНИЯ
сгавляющие герб: сокол в клобуке, сидящий на руке ловчего и приготовившийся взлететь, как только снимут колпак, и спящий лев. Девиз издательского дома — «Post tenebris spero lucem» («Из мрака на свет уповаю») — представляет собой цитату из Библии (см.: Иов. 17: 12).
Ил. 7
Титульная страница изд.: Cervantes М. de. Los trábalos de Persiles y Sigismunda: historia setentrional. En Valencia: Por Pedro Patricio Mey, 1617.
Ил. 2
Начало первой главы «Странствий Персилеса и Сихизмунды». Публ. по изд.: Cervantes М. de. Los trabaios de Persiles y Sigismunda: historia setentrional. En Madrid: Por luán de la Cuesta, 1617.
Ил. 3
Титульная страница изд.: [Torquemada A. de] Iardin de flores curiosas, en q<ue> se trata<n> algunas materias de humanidad, philosophia, theologia, y geographia, con otras cosas curiosas, y apazibles, co<m>puesto por Antonio de Torquemada... En Salamanca: En casa de luán Baptista de Terranova, MDLXX [1570].
Ил. 4
Титульная страница изд.: [Olaus Magnus] Historia de gentibus septentrionalibus, earumque diversis statibus, conditionibus, moribus, ritibus, superstitionibus... Avtore Olao Magno Gotho Archiepiscopo Upsalensi... Romae, MDLV [1555].
Ил. 5
Титульная страница изд.: [Garcilaso de la Vega Inca] Primera parte de los commentarios reales, que tratan del origen de los yncas, reyes que fveron del Peru, de sv idolatría, leyes, y gouiemo en paz y en guerra: de sus vidas y conquistas, y de todo lo que fue aquel Imperio y su República, antes que los Españoles passaran a el. Escritos por el Ynca Garcilasso de la Vega... En Lisboa: En la officina de Pedro Crasbeeck, MDCIX [1609].


Список иллюстраций
697
Им 6
Титульная страница изд.: Secondo volume Delie Navigationi et viaggi Raccolto gia da m. Gio. Battista Ramusio... In Venetia: Appresso i Giunti, MDLXXXIII [1583].
Им 7
Педро Фернандес де Кастро, 7-й граф Лемос. Худ. не установлен. Гравюра. Публ. по изд.: Panino DA. Teatro eroico, e politico de’ gouemi de’ vicere dei regno di Napoli dal tempo del re Ferdinando il Cattolico fino al presente nel quale si narrano i fatti più illustri e singolari accaduti nella città... corne anche le fab- briche, iserizzioni, e leggi... In Napoli: Nella nuova stampa del Panino, e del Mutii, MDCXCII [1692].
Им 8
Конный портрет герцога Лермы. Худ. П.-П. Рубенс (Reter Paul Rubens; 1577— 1640). 1603 г. Холст, масло. 290,5 х 207,5 см. Музей Прадо (Мадрид) (далее — МП).
Им 9
Карл V в битве при Мюльберге. Фрагмент. Худ. Тициан (Tiziano Vecellio; 1488/1490—1576). 1548 г. Холст, масло. 335 х 283 см. МП.
Им 10
Фердинанд I. Худ. И. Боксбергер Старший (Johann (Hans?) Bocksberger der Altere; 1510—1561). Сер. XVI в. Холст, масло. 206 х 109 см. Музей истории искусств (Вена).
Им 11
Дон Хуан Австрийский. Фрагмент. Худ. А. Санчес Коэльо (Alonso Sánchez Coello; ок. 1531—1588). 1570-е годы. Холст, масло. Дальневосточный художественный музей (Хабаровск).
Им 12
Сулейман Великолепный. Гравюра. Худ. М. Лорк (Melchior Lorck; 1526/1527 — после 1583). Ок. 1559 г. 40,4 х 28,6 см. Метрополитен-музей (Нью-Йорк) (далее — ММ).


698
ПРИЛОЖЕНИЯ
Им 1 3
Себастьян I. Худ. К. де Мораиш (Cristóvao de Morals; работал между 1551 и 1573 гг.). 1572 г. Холст, масло. 183 х 100 см. МП.
Им 14
Филипп Ш. Худ. X. Пантоха де ла Крус (Juan Pantoja de la Cruz; 1553—1608). 1606 г. Холст, масло. 204 х 122 см. МП.
Им 15
Жигмонд Батори, князь Трансильвании. Гравюра. Худ. Д. Кустос (Dominicus Custos; 1560—1612). 1596 г. 18,8 х 14,2 см. Художественный музей Филадельфии.
Им 16
Гарсиласо де ла Вега. Скульптор не установлен. Сер. XVI в. Церковь Сан Педро Мартир (Толедо).
Им 17
Франсиско Писарро. Раскрашенная гравюра. Худ. К. ван де Пассе Старший (Crispijn van de Passe de Oude; 1564—1637). 1598 r. 45,7 x 60,9 см. Частная коллекция (далее — ЧК).
Им 18
Филипп П. Фрагмент. Худ. А. Санчес Коэльо (Alonso Sánchez Coello; 1531/1532— 1588). Ок. 1568 г. Холст, масло. 66,5 х 47 см. Музей истории искусства (Вена).
Им 19
Лопе де Вега. Фрагмент. Худ. Л. Тристан (Luis Tristán; ок. 1585—1624). 1614 г. Холст, масло. 59 х 43 см.
Им 20
Гарсиласо де ла Вега Инка (?). Фрагмент. Худ. А. Кано (Alonso Cano; 1601— 1667). Между 1631 и 1640 гг. Холст, масло. 35 х 28 см.
Им 21
Абрахам Ортелий. Фрагмент. Худ. 77.-77. Рубенс, копия с оригинала А.-Т. Кея


Список иллюстраций
699
(Adriaen Thomasz Key; ок. 1545 — после 1589). 1633 г. Холст, масло. 62 х 48 см. Музей Плантен-Моретус (Антверпен).
Ил. 22
Сигизмунд Ш Ваза в коронационном одеянии. Фрагмент. Худ. П. Сутман (Pieter Soutman; ок. 1593/1601—1657). Ок. 1624 г. Холст, масло. 220,5 х 131,8 см. Государственная галерея Нойбурга.
Ил. 23
Северная часть Атлантики. Гравюра. 31 х 42 см. Публ. по изд.: [Zeno А.] Delio scoprimento delTisole Frislanda, Eslanda, Engroueland Estotilanda, & Icaria, fatto per due fratelli Zeni... // Dei commentarii del Viaggio in Persia di M. Ca- terino Zeno... Et dello scoprimento DelTisole Frislanda, Eslanda, Engrouelanda, Estotilanda, & Icaria, fatto sotto il Polo Artico, da due fratelli Zeni... In Venetia: Per Francesco Marcolini, MDLVIII [1558].
Ил. 24
Северная часть Атлантики. Карта из атласа А. Ортелия «Зрелище мира земного». Фрагменты. Публ. по изд.: [Ortelius A.] Theatrum Orbis Terrarum. Antverpiae: Apud Ægid. Coppenium Diesth, 1570 (далее — Theatrum Orbis Terrarum). № 45.
Ил. 25
Корабли во время бури в северных морях. Худ. не установлен. Публ. по изд.: [Veer G. De.] Tre navigationi fatte dagli Olandesi, e Zelandesi al settentrione nella Norvegia, Moscovia, e Tartaria verso il Catai... In Venetia: Presso Ieronimo Porro, & Compagni, 1599. F. llv.
Ил. 26
Португальские корабли у скалистого берега. Худ. круга И. Патинира. Ок. 1540 г. Холст, масло. 78,7 х 144,7 см. Национальный морской музей (Гринвич).
Ил. 27
Страница из «Истории северных народов» Олауса Магнуса с изображением острова Готланд. Публ. по изд.: [Olaus Magnus.] Historia de gentibus septentrionalibus... P. 85.


700
ПРИЛОЖЕНИЯ
Ил. 28-31
Обитатели Северной Европы. Худ. Ч. Вечеллио (?) (Cesare Vecellio; ок. 1521 — ок. 1601). Гравюры. Публ. по изд.: Vecellio С. Habiti antichi, overo Raccolta di figure... conforme alie Nationi del Mondo. In Venetia: Per Combi, et La Noù, MDCLXIV [1664]. P. 243-245, 249.
Ил. 32
Ирландские воины. Фрагмент. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Акварель. Рукопись «Códice de trajes». Национальная библиотека (Мадрид). URL: http:// bdh-rd.bne.es/vtiewer.vm?id=0000052132&page=l (дата обращения: 31.10.2022) (далее — Códice de trajes). F. 64v.
Ил. 33
Страница с изображением плота индейцев тихоокеанского побережья Южной Америки. Гравюра. Худ. не установлен. Публ. по изд.: Benzoni G. La Historia del Mondo Nuovo... La quai tratta dell’isole, et mari nuovamente ritrovati, et delle nuove città da lui proprio vedute, per acqua, et per terra in quattordeci anni. In Venetia: appresso Francesco Rampazetto, MDLXV [1565]. F. 163v.
Ил. 34
Индейцы Южной Америки. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. 17r.
Ил. 35
Вождь индейцев Флориды Сатуриона и его жена. Гравюра по рисунку. Худ. Ж. Леллуан де Морг (Jacques Le Moyne de Morgues; 1533—1588). Публ. по изд.: Le Moyne de Morgues J. Brevis narratio eorum quæ in Florida Americæ provi<n>cia Gallis acciderunt..: quæ est secunda pars Americae. Additæ figuræ et incolarum eicones ibidem ad vivum expressæ, brevis item declaratio religionis, rituum, vivendique ratione ipsorum. Francoforti ad Moenum: Typis Ioa<n>nis Wecheli, Sumtibus vero Theodori de Bry, MDXCI [1591]. No XXXIX.
Ил. 36
Индеец из Виргинии. Раскрашенный рисунок. Худ. Дж. Уайт (John White; ок. 1539 — ок. 1593). Между 1585 и 1593 гг. 26,3 х 15 см. Британский музей (Лондон) (далее — БМ).


Список иллюстраций
701
Ил. 37
Индианка из Виргинии. Раскрашенный рисунок. Худ. Дж. Уайт. Между 1585 и 1593 гг. 25,7 х 14,1 см. БМ.
Ил. 38
Пиктский воин. Раскрашенный рисунок. Худ. Дж. Уайт. Между 1585 и 1593 гг. 24,3 ж 17 см. БМ.
Ил. 39
Пиктская женщина. Раскрашенный рисунок. Худ. Дж. Уайт. Между 1585 и 1593 гг. 23 X 17,9 см. БМ.
Ил. 40
Лиссабон. Раскрашенная гравюра. Худ. не установлен. 43 х 31 см. Публ. по изд.: [Braun G., Hoefnagel J., Hogenberg F., Nooellanus 51.] Civitates orbis terrarum (далее — Civitates orbis terrarum). Vol. 5. [Coloniæ Agrippinae: apud Petrum à Brachel, sumptibus auctorum, 1612.] No 2.
Ил. 41
Предполагаемый маршрут героев «Персилеса» из Лиссабона в Рим.
Ил. 42
Карта Испании из атласа А. Ортелия. Публ. по изд.: Theatrum Orbis Terrarum. F. 7.
Ил. 43
Монастырь Жеронимуш в Белене. Офорт. Худ. Д. Стоп (Стооп) (Dirk Stoop; 1610-1686). 1662 г. ЧК.
Ил. 44
Аранхуэс. Худ. не установлен. Ок. 1636 г. Холст, масло. 103 х 216 см. МП. Ил. 45
Вид города Бадахос в Испании. Гравюра. Худ. И. Сильвестр (Israel Silvestre; 1621-1691). Сер. ХУП в.


702
ПРИЛОЖЕНИЯ
Ил. 46
Монтсеррат. Гравюра. Худ. не установлен. Ок. 1570 г. Университетская библиотека (Зальцбург).
Им 47
Касерес. Современная фотография.
Им 48
Дворец Писарро в Трухильо. Современная фотография.
Им 49
Толедо. Раскрашенная гравюра. Худ. не установлен. 43 х 31 см. Публ. по изд.: Civitates orbis terrarum. Vol. 2. No 15.
Им 50
Вид и план города Толедо. Худ. Эль Греко (насг. имя: Доменикос Теотокопу- лос) (Ш Greco; 1541—1614). Ок. 1610 г. Холст, масло. 132 см х 228 см.
Ил. 51
Вид Мадрида. Фрагмент: Королевский дворец. Раскрашенный рисунок. Худ. А. ван ден Вейнгарде (Anton van den Wyngaerde; 1525—1571). 1562 г. 38,2 x 128,5 см. Австрийская национальная библиотека.
Ил. 52
Стычка на площади в Мадриде (фрагмент картины «Чудо Богоматери Аточской во время строительства здания Муниципального совета»). Худ. не установлен. Между 1676 и 1700 гг. Холст, масло. Музей истории Мадрида.
Ил. 53
Барселона. Раскрашенный рисунок. Худ. не установлен. 1572 г. Публ. по изд.: Civitates orbis terrarum. Vol. 2. No 6.
Им 54
Испанские солдаты. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. 8v.


Список иллюстраций
703
Ил. 55
Знатная испанка на муле. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. lv.
Ил. 56
Испанский танец. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. 2v-3r.
Ил. 57
Французские дворяне. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. 22v.
Ил. 58
Португальцы. Акварель. Худ. не установлен. Сер. XVI в. Публ. по: Códice de trajes. F. 13v-14r.
Ил. 59
Знатная дама из Барселоны. Акварель. Худ. К. Вайдиц (Christoph Weiditz; 1498—1559). Между 1529 и 1540 гг. Рукописная книга «Trachtenbuch». Германский национальный музей (Нюрнберг). URL: http://dUb.gnm.de/iteni/Hs22474/l (дата обращения: 31.10.2022) (далее — Trachtenbuch). Р. 71—72.
Ил. 60
Знатный юноша из Франции. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum, tam virorum quam feminarum singulari arte depicti: Trachtenbuch... Nürnberg: Hans Weigel, MDLXXVII [1577]. № ХСШ.
Ил. 61
Знатная девушка из Франции. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... Nq СШ.
Ил. 62
Испанка, идущая на рынок. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... No. CLXI.


704
ПРИЛОЖЕНИЯ
Ил. 63
Знатный испанец. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... Nq CL.
Ил,. 64
Турецкий султан. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... No CLXXXVII.
Ил. 65
Янычар. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... No СХСШ.
Ил. 66
Турецкий пират. Гравюра. Худ. Ч. Вечеллио (Cesare Vecellio; 1521—1601). Публ. по изд.: Vecellio С. Degli habiti antichi, et modemi di diuerse partí del mondo libri dve... In Venetia: Presso Damian Zenaro, MDXC [1590]. F. 404v.
Ил. 67
Берберийский мавр. Гравюра. Худ. Ч. Вечеллио. Публ. по изд.: Vecellio С. Degli habiti antichi... F. 487v.
Ил. 68
Алжир. Раскрашенная гравюра. Худ. не установлен. Публ. по изд.: Civitates orbis terrarum. Vol. 2. [Coloniae Agrippinae..., 1572.] No 59.
Ил. 69
Пеньон де Велес де ла Гомера. Раскрашенная гравюра. Фрагмент. Худ. А. ван ден Вейнгарде. 1564 г. Австрийская национальная библиотека.
Ил. 70
Моряки. Акварель. Худ. К. Вайдиц. Между 1529 и 1540 гг. Trachtenbuch. Р. 79-80.
Ил. 77
Галерные рабы. Акварель. Худ. К. Вайдиц. Между 1529 и 1540 гг. Trachtenbuch. Р. 53—54.


Список иллюстраций
705
Ил. 72
Битва при Лепанто. Фреска. Худ. И. Данти (Ignazio Danti; 1536—1586). Между 1571 и 1586 гг. Музеи Ватикана.
Им 73
Битва при Лепанто. Худ. не установлен. Кон. XVI в. Холст, масло. 127 х 232,4 см. Национальный морской музей (Гринвич).
Им 74
Святой Педро Ноласко выкупает пленников. Фрагмент главного алтаря монастыря Богоматери Милости. Скульптор П. де ла Куадра (Pedro de la Cuadra; ум. 1629). 1599 г. Дерево, краска, позолота. 165 х 116 см. Национальный музей скульптуры (Вальядолид).
Ил. 75
Семья морисков в дороге. Акварель. Худ. К. Вайдиц. Между 1529 и 1540 гг. Trachtenbuch. Р. 105—106.
Ил. 76, 77
Морискские женщины. Акварель. Худ. К. Вайдиц. Между 1529 и 1540 гг. Trachtenbuch. Р. 101—102.
Ил. 78
Изгнание морисков. Рисунок. Худ. В. Кардучо (Vicente Carducho; 1576—1638). Ок. 1627 г. 380 X 504 см. МП.
Ил. 79
Восстание морисков в Муэле де Кортес. Худ. В. Местре (Vicent Mestre). 1612— 1613 гг. Холст, масло. 111 х 174 см. Коллекция Банкаха (Валенсия).
Ил. 80
Аквапенденте. Раскрашенная гравюра. Худ. не установлен. 43 х 31 см. Публ. по изд.: Civitates orbis terrarum. Vol. 5. No 63.
Ил. 81
Лесной пейзаж в Италии. Гравюра. Худ. П. Бриль (Paul Bril; 1554—1626), гра¬


706
ПРИЛОЖЕНИЯ
вер В. ван Ньюландт (Willem van Nieulandt; 1584—1635). Нач. ХУП в. 28,8 х 20 см. ЧК.
Ил, 82
Отдыхающие паломники. Гравюра. Худ. Лука Лейденский (Лукас ван Лейден) (Lucas van Leyden; 1489/1494—1533). Ок. 1508 г. 15,2 х 12 см. Музей Бойманса-ван Бёнингена (Роттердам).
Ил. 83
Рим (вид с севера). Гравюра. Худ. Дж.-А. Досио (Giovanni Antonio Dosio; 1538—1611), гравер С. du Pe (Sebastiano di Re). 1561 г. ЧК.
Ил. 84
Церковь Санта Мария дель Пополо. Гравюра. Худ. И. Сильвестр. Между 1638 и 1653 гг. ЧК.
Ил. 85
Семь главных паломнических церквей Рима. Гравюра. Худ. А. Лафрери (Antonio Lafreri (Lafréry); 1512—1577). 1575 г. 52 х 67,4 см. ММ.
Ил. 86
Папа Римский благословляет верующих на площади Святого Петра. Гравюра. Худ. А. Брамбйлла (Ambrosio Brambilla; работал между 1579 и 1599 гг.) по образцу К. Дукетти (Claudio Duchetti; 1554—1597). Между 1581 и 1586 гг. 40,5 X 55,5 см. ММ.
Ил. 87
Базилика Святого Павла (Сан Паоло фуори ле Мура). Фрагмент. Гравюра. Худ. Дж. Маджи (Giovanni Maggi; ок. 1566 — ок. 1630), гравер М. Гройтер (Matthaeus (Matteo) Greuter; 1564—1638). Ок. 1620 г. ЧК.
Ил. 88
Арка Португальца. Гравюра. Худ. Дж.-А. Досио, гравер Д-Б. Кавальери (Giovanni Battista Cavalieri; 1525—1601). Публ. по изд.: Dosio GA. Urbis Romæ Aedificiorum illustrium quæ supersunt Reliquiae. [S. 1.]: [s. n.], 1569. P. 28.


Список иллюстраций
707
Ил. 89
Римская куртизанка. Гравюра. Худ. X. Вайгель Старший (?). Публ. по изд.: Habitus praecipuorum populorum... No CXLI.
Им 90
Калабриец. Гравюра. Худ. Ч. Вечеллио. Публ. по изд.: Vecellio С. Degli habiti antichi... F. 258v.
Ил. 91
Еврейка. Гравюра. Худ. Ч. Вечеллио. Публ. по изд.: Vecellio С. Degli habiti antichi... F. 463v.
Ил. 92
Мадонна мореплавателей. Худ. А. Фернандес (Alejo Fernández; 1475—1545). Между 1531 и 1536 гг. Холст, масло. Севильский Алькасар.
Ил. 93
Богоматерь Лоретская (Богоматерь паломников). Худ. Караваджо (полн.: Микеланджело Меризи да Караваджо; Michelangelo Merisi da Caravaggio; 1571—1610). Между 1604 и 1606 гг. Холст, масло. 250 х 150 см. Базилика Святого Августина на Марсовом поле (Рим).
Ил. 94
Непорочное зачатие. Худ. Б.-Э. Мурильо (Bartolomé Esteban Murillo; 1617— 1682). Ок. 1665 г. Холст, масло. 91 х 70 см. МП.
Ил. 95
Портрет знатной женщины. Худ. Б. Гонсалес-и-Серрано (Bartolomé González у Serrano; 1564—1627). Ок. 1610 г. Холст, масло. ЧК.
Ил. 96
Апостолы Петр и Павел. Худ. Эль Греко (наст, имя: Доменикос Теотокопу- лос) (El Greco; 1541—1614). Между 1587 и 1592 гг. Холст, масло. 121,5 х 105 см.


708
ПРИЛОЖЕНИЯ
Им 97
Небесный глобус. Мастер не установлен. Втор. пол. XVI в. Диаметр 18,5 см. Замок Амбрас (Инсбрук, Австрия).
Им 98
Титульная страница изд.: Dialogus de Systemate mundi, Auctore Galilæo Galilaei Lynceo... Lugduni: Sumptibus Ioann. Antonij Huguetan. MDCXU [1641].
Им 99
Николай Михайлович Любимов. Фотография 1960-х годов.
Им 100
Юрий Борисович Корнеев. Фотография 1980-х годов.
Им 101
Начало «Пролога» к «Персилесу» (пер. В.С. Узина) (Тридцать дней. 1941. № 4. С. 40—41).
Им 102
Шмуцтитул первого полного русского перевода «Персилеса» (М., 1961).


Содержание
Мигель де Сервантес Сааведра
СТРАНСТВИЯ
ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Северная история Перевод с испанского:
прозы — НМ. Любимова и С.И. Пискуновой, поэзии — Ю.Б. Корнеева и А.В. Серебренникова
Оценочное свидетельство. Пер. с исп. С.И. Пискуновой 9
Свидетельство об опечатках. Пер. с исп. С.И. Пискуновой 10
Привилегия. Пер. с исп. С.И. Пискуновой 11
Одобрение. Пер. с исп. С.И. Пискуновой 14
От дона Франсиско де Урбина — Мигелю де Сервантесу...
Эпитафия. Пер. с исп. А.В. Серебренникова 15
На могилу Мигеля де Сервантеса Сааведры — Луис Франсиско Кальдерон, Христом вразумленный. Сонет. Пер. с исп.
А.В. Серебренникова 16
Дону Педро Фернандесу де Кастро, графу Лемосу 17
Пролог 19


КНИГА ПЕРВАЯ истории
«Странствия Персилеса и Сихизмунды»
Глава первая 22
Глава вторая первой книги 26
Глава третья первой книги 33
Глава четвертая первой книги 36
Глава пятая о том, что рассказал о себе испанец-варвар своим
гостям 42
Глава шестая, в коей испанец-варвар продолжает свой рассказ 49
Глава седьмая первой книги 56
Глава восьмая, в коей Рутилио рассказывает о себе 58
Глава девятая, в коей Рутилио продолжает рассказывать о себе 63
Глава десятая. О чем рассказал влюбленный португалец 68
Глава одиннадцатая первой книги 73
Глава двенадцатая, в коей рассказывается, кто такие были люди,
прибывшие на корабле, и откуда они держали путь 76
Глава тринадцатая, в коей Трансила продолжает рассказ, начатый ее отцом 81
Глава четырнадцатая, из коей явствует, кто такие были отягченные цепями узники 84
Глава пятнадцатая первой книги этой длинной истории 89
Глава шестнадцатая первой книги этой великой истории 91
Глава семнадцатая. Арнальд рассказывает о том, что случилось
с Таурисой 95
Глава восемнадцатая, в коей Маврикий благодаря астрологическим своим познаниям угадывает, какое с ними на море случится несчастье 97
Глава девятнадцатая, в коей рассказывается о том, что предприняли солдаты, и о разлуке Периандра и Ауристелы 105


Глава двадцатая о достойном упоминания происшествии на Снежном острове 110
Глава двадцать первая первой книги «Странствий Персилеса и Си-
хизмунды» 114
Глава двадцать вторая, в коей капитан рассказывает о пышных празднествах, которые обыкновенно устраивались в королевстве короля Поликарпа 116
Глава двадцать третья о том, как себя вела ревнивая Ауристела, узнав, что победителем в состязании вышел ее брат Пе- риандр 122
КНИГА ВТОРАЯ
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
Глава первая, в коей рассказывается о том, как перевернулся корабль вместе со всеми, кто на нем находился 126
Глава вторая второй книги об одном необычайном происшествии 129
Глава третья второй книги 135
Глава четвертая второй книги, в коей продолжается повесть о сердечных обстоятельствах Синфоросы 141
Глава пятая второй книги. О чем вели между собой беседу король
Поликарп и дочь его Синфороса 145
Глава шестая второй книги 152
Глава седьмая второй книги 156
Глава восьмая второй книги 161
Глава девятая второй книги. Клодио вручает письмо Ауристеле;
Антонио-сын нечаянно убивает Клодио 167
Глава десятая второй книги 172
Глава одиннадцатая второй книги. Периандр рассказывает о том,
что с ним случилось в пути 175


Глава двенадцатая второй книги 184
Глава тринадцатая второй книги. Периандр продолжает рассказывать занятную свою историю, а затем переходит к рассказу о похищении Аурисгелы 188
Глава четырнадцатая второй книги. Периандр рассказывает о необыкновенном событии, которое произошло с ним в море 194
Глава пятнадцатая второй книги 201
Глава шестнадцатая второй книги 207
Глава семнадцатая второй книги. Периандр продолжает рассказывать свою историю 212
Глава восемнадцатая второй книги 215
Глава девятнадцатая второй книги 221
Глава двадцатая второй книги. Ренат рассказывает о том, что заставило его удалиться на Отшельничий остров 227
Глава двадцать первая второй книги. Периандр рассказывает о своем приключении со знатным конем, который был так дорог Кратилу 233
Глава двадцать вторая второй книги 237
КНИГА ТРЕТЬЯ
«Странствий Персилеса и Сихизмунды»
Глава первая третьей книги 242
Глава вторая третьей книги. Паломники странствуют по Испании;
с ними случаются новые необычайные происшествия 250
Глава третья третьей книги. Девушка, прячущаяся в дупле дуба,
рассказывает о себе 257
Глава четвертая третьей книги 262
Глава пятая третьей книги 271
Глава шестая третьей книги 279


Глава седьмая третьей книги 289
Глава восьмая третьей книги 293
Глава девятая третьей книги 298
Глава десятая третьей книги 307
Глава одиннадцатая третьей книги 314
Глава двенадцатая третьей книги 322
Глава тринадцатая третьей книги 329
Глава четырнадцатая третьей книги 333
Глава пятнадцатая третьей книги 339
Глава шестнадцатая третьей книги 343
Глава семнадцатая третьей книги 348
Глава восемнадцатая третьей книги 353
Глава девятнадцатая третьей книги 358
Глава двадцатая третьей книги 363
Глава двадцать первая третьей книги 369
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ «Странствий Персилеса и Сихизмунды»
Глава первая четвертой книги 374
Глава вторая четвертой книги 380
Глава третья четвертой книги 385
Глава четвертая четвертой книги 390
Глава пятая четвертой книги 393
Глава шестая четвертой книги 399
Глава седьмая четвертой книги 404
Глава восьмая четвертой книги 410
Глава девятая четвертой книги 415


Глава десятая четвертой книги 418
Глава одиннадцатая четвертой книги 422
Глава двенадцатая четвертой книги, в коей открывается, кто такие
Периандр и Аурисгела 426
Глава тринадцатая четвертой книги 431
Глава четырнадцатая четвертой книги 435
ПРИЛОЖЕНИЯ
С.И. Пискунова. Актуальность «Персилеса» 441
А.В. Серебренников. «Альтернативная» география Сервантеса и ее
источники 512
С.И. Пискунова. Две утопии («Странствия Персилеса и Сихизмун-
ды» и Второй том «Мертвых душ») 526
Примечания. Сост. С.И. Пискунова, В А. Ведюшкин 536
Список сокращений 675
Список иллюстраций. Сост. В А. Ведюшкин 695


СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ ДЕ
Странствия Персилеса и Сихизмунды/Изд. подгот. С.И. Пискунова, В.А. Ве- дюшкин, А.В. Серебренников. — М.: Ладомир: Наука, 2023. — 716 с., ил. (Литературные Памятники/РАН).
ISBN 978-58621&636-9
Перед читателем — последний роман великого Мигеля де Сервантеса, увидевший свет после обеих частей «Дон Кихота» и невольно оказавшийся в его тени, хотя совершенно незаслуженно. Этот роман Сервантес писал на смертном одре — уже «занося ногу в стремя», — и постарался передать в нем самое важное, то, к чему шел, в раздумьях и размышлениях, всю свою жизнь. Так родилось самое насыщенное смыслами, самое глубокое сочинение испанского гения, представляющее собой квинтэссенцию всех его взглядов.
«Странствия Персилеса и Сихизмунды» — не просто приключенческий или паломнический роман, это сказание о вечном Пути, главная мысль которого: всякий человек — скиталец на свете, влачащий свою жизнь под мудрым Провидением. Читатель следует за героями — отважным принцем Периандром-Перси- лесом и его возлюбленной — Ауристелой, Путеводной Звездой, выводящей героев из тьмы варварства, мрака отчаяния — к надежде, утешению и Свету. В путешествии по морям и суше герои посещают края несказанной красы; в пути их ждут судьбоносные встречи, удивительные знакомства: порой жестокие, порой справедливые варвары, отважные испанцы, пылкие духом итальянцы, девы-вои- тельницы, римские куртизанки, кровожадные берберы, мориски; по морям мчатся под парусами дивные корабли, осененные то испанским флагом, то английским крестом, а то и турецким полумесяцем... Из-за горизонта являются дивные острова: ледяные пустыни и тропические «оазисы» среди морей (образы Земного Рая), мирный Остров Отшельников и Остров Поликарпа — «демократическая» утопия, сгорающая в пламени разрушительного пожара. Героев поджидают отчаянные схватки и погони, падения с головокружительной высоты и бегство из ледяного плена, взнуздание богатырского коня, битва с рыбой-корабле- крушиггельницей, способной шутя опрокинуть судно...
Великолепный перевод Н.М. Любимова уже выходил, впервые — в 1961 году в составе собрания сочинений Сервантеса. Однако мало кто знает, что перевод не отражал должным образом подлинник. Впервые читатель получает текст романа, в котором восстановлены все лакуны, а в ряде мест внесены важные уточнения (стилистика оригинала бережно сохранена), точнее отражены реалии и контексты.
Научный аппарат к изданию подготовили С.И. Пискунова — ведущий отечественный специалист по творчеству Мигеля де Сервантеса, и В.А. Ведюшкин — замечательный специалист по истории Испании XVI—ХУП веков. В издание вошли также вступительные стихи, впервые переведенные А.В. Серебренниковым. Особый интерес представляет альбом иллюстраций (сосг. В.А. Ведюшкин), позволяющий читателю погрузиться в атмосферу этого удивительного романа.


Научное издание
Мигель де Сервантес Сааведра
СТРАНСТВИЯ
ПЕРСИЛЕСА И СИХИЗМУНДЫ
Утверждено к печати
Редакционной коллегией серии «Литературные памятники» Редакторы
ГА. Велигорский, А.С. Синицына, Д.К. Хрипунова Корректор ОТ. Наренкова Компьютерная верстка и препресс О.Л. Кудрявцевой, Л.С.Макеевой
ИД № 02944 от 03.10.2000 г. Подписано в печать 8.11.2022 г. Формат 70 X 90yi6. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Гарнитура «Баскервиль». Печ. л. 44,75. Тираж 400 экз. Зак. NoK-4177.
Научно-издательский центр «Ладомир»
124365, Москва, ул. Заводская, д. 4 Тел. склада: 8-499-729-96-70. E-mail: ladomirbook@gmail.com
Отпечатано в соответствии
с предоставленными материалами в АО «И11К “Чувашия”» 428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13
НЕЗАВИСИМЫЙ
АЛЬЯНС
Регистрируйтесь на официальном сайте Научно-издательского центра «Ладомир»: https://Ladomirbook.ru