В. ЕВГЕНЬЕВ -МАКСИМОВ

ЖИЗНЬ
И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА -ЛЕНИН ГРАД -1950

От автора
Предлагаемый вниманию читателей второй том моей монографии
о Некрасове, являясь непосредственным продолжением первого тома,
представляет в то же время совершенно самостоятельную по теме и
материалу работу. В первом томе более или менее подробно излагался
начальный период биографии Некрасова и давалась характеристика
первых этапов творческой эволюции Некрасова, начиная от его лите­
ратурных дебютов в стихах («Мечты и звуки») и прозе (повести и
рассказы в «Пантеоне»), продолжая его сотрудничеством в «Литера­
турной газете» (критические статьи, повести и рассказы) и работой
для Александринского театра (водевили), кончая незавершенным ро­
маном «Жизнь и похождения Тихона Тросникова». Во втором томе
предметом изложения являются биография и особенно литературная
деятельность Некрасова с середины 40-х по середину 50 гг.
Содержание второго тома распадается на пять разделов.
Первый раздел (главы I—V) посвящен Некрасову как редакторуиздателю и сотруднику четырех альманахов: «Статейки в стихах без
картинок», «Физиология Петербурга», «Петербургский сборник»,
«Первое апреля», еще, кстати сказать, не служивших предметом науч­
ного исследования в нашем литературоведении.
Второй раздел (главы * VI—III) дает картину деятельности
Некрасова в качестве организатора и редактора-издателя журнала
«Современник» за время с 1846 по 1855 г.
Третий раздел (главы IX—XV) говорит о романах Некрасова:
«Три страны света», «Мертвое озеро», «Тонкий человек» и повести
«Как я велик!».
Четвертый раздел (главы XVI—XXII) характеризует первый
сборник зрелых стихотворений Некрасова, вышедший в 1856 г. и
сразу выдвинувший его в первые ряды современных писателей.

*

3

Пятый раздел (гл. XXIII—XXV) трактует об отношениях Некра­
сова с некоторыми из его современников, останавливая внимание чи­
тателей на моментах не столько личной, сколько социальной биогра­
фии поэта.
Таким образом второй том охватывает преимущественно те сто­
роны литературной деятельности Некрасова, о которых сравнительно
мало знают широкие круги советских читателей или имеют о них иска­
женное представление, так как работы, освещающие эту тему, в боль­
шинстве написаны давно, часто методологически порочны, содержат
большое количество ошибок и поэтому безнадежно устарели. Между
тем раннее творчество Некрасова не только чрезвычайно важно для
изучения творческой эволюции писателя, но и представляет собой
перворазрядное явление в истории русской литературы, до сего вре­
мени не оцененное еще по заслугам нашим литературоведением. Ска­
занное прежде всего относится к сборнику стихотворений Некрасова
1856 г., успех которого современники приравнивали к успеху поэм
Пушкина и «Мертвых душ». Сборник 1856 г. окончательно определил
поэтический облик Некрасова. Некрасов предстал перед русским чи­
тателем как верный ученик Белинского, гениальный продолжатель луч­
ших традиций русской поэзии, достойный преемник своих великих
предшественников — Пушкина и Лермонтова, знаменосец граждан­
ственной поэзии революционной демократии.
В заключение два слова об основной направленности книги. Мне
хотелось проследить' в ней идейный и творческий рост поэта, расска­
зать о том, как складывался облик Некрасова — передового гражда­
нина своего времени и великого художника слова, подчеркнуть, что цен­
тральное место в его творчестве занимает образ великого русского
народа, что в служении народу, в борьбе за его интересы, по мнению
Некрасова, должен видеть свой долг каждый поэт, претендующий на
общественное внимание, что в связи с этим сатирическое разоблаче­
ние врагов народа — будь то откровенные реакционеры из рядов
эксплоатирующих народ классов, будь то неискренние и двоедушные
либералы — является одной из главных задач прогрессивной лите­
ратуры.
Автор.

I

К середине 40-х годов Некрасов уже в такой мере усвоил
и социально-политическую и литературно-эстетическую про­
грамму своего великого учителя В. Г. Белинского, в такой
мере сочувствовал тому литературному направлению •— «на­
туральной школе», — в пропаганде которого Белинский ви­
дел один из путей к торжеству освободительных идей в рус­
ской жизни, что занял одно из самых видных мест в ряду
наиболее передовых бойцов этой школы. Чрезвычайно
важным, до сих пор недостаточно учитываемым нашим
литературоведением является то обстоятельство, что Некра­
сов видел свою задачу не только в том, чтобы отстаивать
принципы «натуральной школы» с помощью своих художе­
ственных произведений, но и в том, чтобы способствовать
объединению и сплочению писателей, уже примкнувших или
готовых примкнуть к «натуральной школе». Эту задачу он пы­
тался разрешить уже не как писатель, а как редактор-изда­
тель — поприще, на котором он почти не имел соперников, ибо
ни Белинский, ни кто-либо из многочисленных участников
петербургского кружка Белинского, — А. А. Краевского мы,
конечно, к этому кружку не причисляем, — не обладали
комплексом тех качеств, • которые обусловливали успех из­
дательской деятельности в рассматриваемый период време­
ни. А Некрасов обладал этими качествами в высокой степе­
ни, чем и объясняется, что оба «больших» альманаха его —
«Физиология Петербурга» (1845 г.), «Петербургский
сборник» (1846 г.) и журнал «Современник» с момента пе­
рехода его в руки Некрасова (1847 г.) имели такой исклю­
чительный успех.
ó

Суметь объединить под знаменем Белинского, под зна­
менем «натуральной школы», наиболее передовых, наиболее
одаренных представителей современной литературы — за­
слуга исключительной важности, и эта заслуга в большей,
чем кому бы то ни было другому, мере принадлежит именно
Некрасову. Некрасов в качестве объединителя распыленных
сил передовой литературы сделал очень крупный вклад
в дело борьбы за социальное и политическое раскрепощение
русского народа, и этого никоим образом не следует упу­
скать из вида при общей оценке его значения в истории
русских общественности и литературы.
Мы только что упомянули о двух «больших альманахах»
Некрасова «Физиологии Петербурга» и «Петербургском
сборнике». К тому же, примерно, времени относятся и два
«малых альманаха» Некрасова. Первый из них — «Статейки
в стихах без картинок», — вышедший в 1843 г., предшество­
вал «Физиологии Петербурга», второй — «Первое Апре­
ля» — вышел в свет несколько позднее «Петербургского
сборника», в том же 1846 г.
Рассмотрение и «больших» и «малых» альманахов Некра­
сова мы будем вести в порядке их выхода в свет.
Из «малых» альманахов, как и вообще из всех альмана­
хов Некрасова, самым ранним был альманах «Статейки
в стихах без картинок» в двух частях. Каждая часть альма­
наха составляла книжечку маленького формата. Цензурное
разрешение на выход первой части дано А. Н. Очкиным
14 февраля 1843 г., а цензурное разрешение на выход вто­
рой части тот же цензор пометил 5 июля.
Кое-какие не лишенные интереса сведения о рассматри­
ваемом альманахе содержатся в воспоминаниях одного из
трех писателей, поместивших в нем свои юмористические
стихи, — В. Р. Зотова. 1
Прежде всего Зотов излагает некоторые факты из внеш­
ней, так сказать, истории «Статеек». «Издал их, — пишет
он, — режиссер Александрийского- театра Н. И. Куликов
с Некрасовым. Наш поэт не писал еще тогда своих социаль­
ных сатир, не был «печальником народного горя», а сочинял
и переводил водевили и драмы для русской сцены. Ставя
своего «Петербургского ростовщика», он сошелся с Кулико­
1 «Петербург в сороковых годах» — «Истории, вестник», 1890,
№ 2, стр. 338—342.
6

вым, 1 и они издали в феврале 1843 года книжечку в 16-ю
долю, в 32 страницы. Начиналась она «Встречею старого
1842 года с новым 1843-м», написанною Куликовым... За
этою беседою... следует большой юмористический фельетон
Некрасова, под названием «Говорун»... Вторая книжечка
вышла в июне 1843 года, уже в сорок страниц, со второю
главою «Говоруна», 12 где описывались, как и в первой, пе­
тербургские новости того времени. В этой же книжке была
помещена моя фантастическая сказка «Жизнь и люди»...
«Статейки в стихах» разошлись быстро, но, стоя очень де­
шево, не могли принести выгод издателям и прекратились
на втором выпуске».
Далее В. Р. Зотов пересказывает содержание «Встречи»
Куликова, а затем и своей «фантастической сказки», причем
подробно говорит о трудностях при прохождении этой
последней через цензуру и приводит ряд цензорских купюр
в ее тексте. 3
Цензурный нажим на «Статейки» — не случаен: в этом
юмористическом в основном сборничке звучали и сатириче­
ские ноты.
Так, во «Встрече» Куликова общая и отвлеченно подан­
ная тема об испорченности человеческого рода иллюстри­
руется иной раз примерами, взятыми из современной дей­
ствительности. Таков, например, следующий отрывок из
диалога «1843» и «1842» годов:
1843

Вот журналист и патриот, —
Казнит пером шестой десяток
Разврат, порок, не терпит взяток...
1 Явная ошибка! «С.-Петербургский ростовщик» был написан
в 1844 г., а увидел свет рампы в 1845 г. Знакомство Некрасова
с Н. И. Куликовым относится к самому началу 40-х гг.
2 Третья и последняя глава «Говоруна» появилась в печати зна­
чительно позже — «Литературная газета», 1845, № 2, стр. 32.
3 В воспоминаниях В. Р. Зотова указывается, что сначала «цен­
зор запретил всю сказку», и только с большими усилиями автору
удалось убедить его «подписать разрешение к печати, хотя и с исклю­
чением двух лиц и несколькими переделками». В тексте «сказки»
уцелели характеристики семерых персонажей: «важного человека»,
«помещика», «актрисы», «сочинителя», «льва», «барышни», «труже­
ника»; исключены же были Очкиным характеристики «светской дамы»
и «офицера».

7

1842
Пера без взятки не возьмет!
С нагова схватит взятку.
За деньги пляшет круглый год
Патриотически в присядку!

Кто не узнал бы в этом «журналисте и патриоте» Булга­
рина?!
В «сказке» Зотова сатирические элементы нашли себе
еще более яркое выражение — как в исключенных цензурою
отдельных строках (образцы их приведены в воспоминаниях
Зотова), так и в запрещенных ею же двух характеристи­
ках. 1 Одна из этих двух характеристик — «светской дамы» —
частично известна из тех же воспоминаний. «Перед исклю­
чением, — пишет здесь Зотов, — целого типа светской дамы
решительно становишься втупик». 1
2 Эта представительница
большого света говорит: «Я очень весело жила и очень жить
любила. Мой муж был точно добрый муж, прост, важен
чрезвычайно, и вечно занят, и к тому ж — еще советник
тайный. Я жизнь примерную вела. Толпа не догадалась,
кого я в свете избрала, кому я отдавалась. Хоть не из знат­
ных был он львов, но кто ж того не знает, что состояния
любовь у нас не разбирает». Что касается второй из запре­
щенных характеристик — «армейского офицера», то Зотов
приводит ее полностью, хотя из осторожности оговари­
вается, «что нынешние преемники эпохи шагистики и бурбонства далеко не похожи на армейцев сороковых годов».
«Армейский офицер» изображен в ней человеком, жизнь ко­
торого проходит в «ученьях и смотрах», который, пользуясь
в полку репутацией «героя и молодца», «лучше всех умел
закручивать усы, взъерошить бакенбарды щеткой», «искусно
1 Они, между прочим, отсутствуют и в известной антологии Гербеля «Русские поэты в образцах» (СПБ., 1888), где приведены
обширные выдержки из «сказки» Зотова (tM. стр. 437—439).
2 В этом своем утверждении Зотов исходит из лучшего мнения
о николаевской цензуре, чем она того заслуживала. Из приведенных
ниже строк его характеристики «светской дамы», не просто светской
дамы, а жены «тайного советника», явствует, что она со спокойной
совестью изменяла своему мужу. Что касается этого последнего, то
образ его подан в явно ироническом плане. Если сюда присоединить
еще замечание: «состояния (т. е. сословия) любовь у нас не разби­
рает», то при существовавшей в то время цензурной практике дан­
ная характеристика легко могла не пройти.
а

дым выпускать носом», «декламировать стихи Баркова»
и т. д. и т. п.
Из характеристик, пропущенных цензурой, в наиболь­
шей степени сатирически заострена автором характеристика
«помещика». Об этом с достаточной убедительностью сви­
детельствует хотя бы следующий отрывок из монолога героя:
Я заморской тарабарщине
Не учился никогда...
Девки круглый год на барщине —
Да такие, что бедаі
На крестьян моих, мошенников,
Дворня дюжая моя
Извела немало веников...
Как же, хамова семья!
Не на то ль они родилися,
Чтобы барину служить,
А туда же нарохтилися
Для себя копить и жить...

Несмотря на юмористическую установку стихов и Кули­
кова и Зотова, в них, в особенности в стихах второго, чита­
тель найдет немало штрихов, характеризующих быт и нравы
современного общества. Это позволяет говорить об элемен­
тах быто- и нравоописания в их содержании.
В окружении стихов Куликова и Зотова некрасовский
«Говорун» выделяется, прежде всего, своею талантливостью.
Некрасов, перепечатывая «Говоруна» в приложении
к изданию своих стихотворений 1864 г., очень резко осудил
«эти вирши», упустив из вида, что в их содержании была не
одна фельетонная болтовня, а много такого, что не могло не
воздействовать прогрессивно на общественное умонастрое­
ние 40-х гг.
Прежде всего, посвятив своего «Говоруна» изображению
быта, нравов, вкусов, привычек, а вместе с тем, в известной
мере, и духовного облика «петербургского жителя А. Ф. Белопяткина», иначе — петербургского чиновника средней
руки, Некрасов, уже приобщившийся к числу учеников Бе­
линского, все же затрагивает, хотя и мимоходом, социальный
вопрос, в частности, социальные противоречия столичной
жизни:
Столица наша чудная
Богата через край,
Житье в ней нищим трудное,
Миллионерам — рай.

9

Здесь всюду наслаждения
Для сердца и очей,
Здесь все, без исключения,
Возможно для людей.
При деньгах вдвое вырасти,
Чертовски разжиреть,
От голода и сырости
Без денег умереть...

Это значит, что Некрасов очень хорошо знает, а зная —
считает нужным указывать своим читателям, что наряду
с миром благоденствующих (хотя герой «Говоруна» отнюдь
не принадлежит к социальным верхам Петербурга) живет
и вымирает «от голода и сырости» мир «нищих».
Уже близится время, когда Некрасов перейдет к сурово­
реалистическому показу этого последнего, но «записки Белопяткина» (подзаголовок «Говоруна») ведутся еще в фелье­
тонно-юмористической манере. Однако это не препятствует
им создать в достаточной степени яркий образ петербург­
ского чиновника. Белопяткин — типичнейший обыватель,
мещанин. Его вкусы крайне низменны: он очень любит пред­
ставления, которые задают шарманщики («с мартышками
мазурочку отплясывают псы...»), или фокусник Боско с его
«магией», «конские ристалища», где турецкий шталмейстер
«молодецкого танцует трепака», любуется «заморским ки­
том», которого показывают на площади, посещает «рестора­
ции» и «биллиардные» и т. д. и т. п. А особенно Белопят­
кин привержен к игре в преферанс. Мещанству его вкусов
и привычек соответствует мещанство в домашнем быту.
О том, как складывается семейная жизнь Белопяткина,
можно судить хотя бы по следующему его признанию:
Терплю беду великую
С семейной стороны:
Я взял тигрицу дикую
Во образе жены...

Любопытно, что Белопяткин не всегда был таким сто­
процентным мещанином: в юности он был настроен роман­
тически («душой в эфире жил»), пока «родитель» не столк­
нул его клюкой с «эфира в канцелярию». В обстановке
канцелярии николаевского времени, под воздействием
10

чиновничьей среды, Белопяткин быстро расстался с возвы­
шенными мечтами:
...гнаться стал за деньгами,
Изрядно нажился,
Детьми, и деревеньками,
И домом завелся.

«Деньги», «деревеньки», «дома» даются успехами по службе,
а успехи по службе зависят от благоволения начальства. Вер­
нейшим же путем к этому благоволению является низко­
поклонство, в совершенстве изученное Белопяткиным и
с исключительной яркостью изображенное поэтом (см. 3 и
4 строфы второй главы «Говоруна»).
Заручившись благоволением начальства, Белопяткин ста­
новится взяточником (не на скудное же чиновничье жало­
ванье он «изрядно нажился»!), но об этой стороне своей
«служебной деятельности» он предпочитает помалкивать
в «записках», а если невзначай и скажет что-либо его ком­
прометирующее, то сейчас же старается нейтрализовать ска­
занное рядом оговорок. Так, например, однажды он разот­
кровенничался в «записках» до того, что гордо заявил:
Вот мне ничто решительно
Не помешает спать,
Ни счет вести рачительно,
Ни даже... взятки брать...

Однако, испугавшись своей откровенности, тут же ввел к по­
следним словам такую оговорку:
Не то, чтобы с просителей,
А в картах... Что сорвешь
С столичных наших жителей, —
Голь продувная сплошь.

И все же, несмотря на эту оговорку, у читателей не остается
сомнений в том, что Белопяткин — взяточник.
Как все чиновники подобного ему склада, он реакционно
настроен и в писателях передового лагеря видит своих злей­
ших врагов. Возмущаясь тем, что чиновников иной раз пе­
чатно обзывают «дураками, способными взятчонки только
брать», Белопяткин продолжает:
Над нами сочинители
Смеются в повестях...
А чем мы их обидели?
Будь я в больших чинах,

//

Тотчас благоразумие
Внушил бы им, ей-ей I
Давай нам остроумие,
Но трогать нас не смей!

Нет надобности доказывать, что не только чиновники
средней руки, вроде Белопяткина, но и люди в «больших
чинах» относились к сочинителям так же, как и он, а потому
история русской литературы николаевского времени по­
истине являлась сплошным мартирологом...
Однако реакционно настроенная петербургская бюрокра­
тия прекрасно знала, что многие писатели не только разде­
ляют, но и выражают ее реакционные взгляды. А потому
Некрасов имел достаточные основания вложить в уста Бе­
лопяткина похвалы по адресу Булгарина и Полевого. Впро­
чем, похвалы эти звучали двусмысленно, так как поэт, го­
воря устами своего героя, стремился дать почувствовать чи­
тателям, что его-то, Некрасова, мнения отнюдь не совпадают
с мнениями Белопяткина.
Белопяткин в юности, как уже отмечалось выше, был на­
строен романтически, и хотя к моменту составления «запи­
сок» всякий романтизм с него слетел, но иногда ему были
свойственны рецидивы романтических настроений. 1 Обычно
эти рецидивы имеют место во время посещения Белопяткиным итальянской оперы, на подмостках которой подвизались
тогда такие первоклассные артисты, как Рубини, Виардо
Гарция, Альбони и др. Некрасов, конечно, не погрешал про­
тив канонов реалистической хоэзии, когда заставлял Бело­
пяткина, под впечатлением их игры и пения, говорить
мещански-романтическим языком. Вот, например, как реаги­
рует Белопяткин на пение Виардо, той самой Виардо, кото­
рая на всю жизнь пленила эстетическое сознание Тургенева:
На миг заботы вечные
Смолкают, не томят,
А струны все сердечные
В груди дрожат, звучат, —
Звучат в ответ чудеснице.
Могуча и легка,
Душа, как бы по лестнице,
Восходит в облака...

1 Об этих «рецидивах» подробно говорится в нашей недавней
книге «Некрасов и театр», стр. 151—156.
12

Однако Некрасов, уже в эти ранние годы осознавший себя
подлинным поэтом-реалистом, считает нужным тотчас же
напомнить читателю, чтобы он не обманывался в отношении
Белопяткина:
Подобные влечения
В неведомый предел
Ввергают в упущения
Житейских наших дел.
От итальянской арии,
Исполненной красот,
К занятьям канцелярии
Трудненек переход...

В борьбе двух влечений («итальянская ария» — «канцеля­
рия») неизбежно побеждает сильнейшее, т. е. в данном слу­
чае «канцелярия», и Белопяткин, возвратившись из театра,
быстро и решительно порывает с настроениями, навеянными
искусством. Он снова окружен привычными для него впе­
чатлениями:
Служебный весь содом,
Начальник отделения
С запуганным лицом,
Скучнейшие нотации
Ревнующей жены,
Червонцы, ассигнации
И самые чины.

Здесь уместно будет отметить, что Некрасов именно в
«Говоруне», идя по стопам Пушкина, весьма определенно
намекнувшего на возможность перерождения романтика
(Ленского) в одного из тех «существователей», которые, по
слову Гоголя, «задавили корой своей земности, ничтожного
самодовольствия высокое предназначение человека», и пред­
варив на несколько лет автора «Обыкновенной истории»
(образ Адуева-младшего), дал самостоятельную глубоко
своеобразную разработку той же темы, имевшей в рассматри­
ваемое время серьезное социальное звучание. Разве история
Белопяткина, которого «родитель» столкнул «с эфира в кан­
целярию», не является одной из тех «обыкновенных исто­
рий», которые стали тогда своего рода бытовым явлением?
Если переход от романтического жизне- и мировосприятия
к реалистическому, само собой разумеется, — явление глу­
боко положительное, то переход от романтизма к грубому
утилитаризму — явление несомненно отрицательное. Не за­
будем, что грубый утилитаризм привилегированных классов
13

николаевского времени приводил их или к погоне за чув­
ственными наслаждениями, или к «страсти... сколачивать
гроши» (выражение Белопяткина) Вернейшим способом до­
стичь и того и другого была самая беспощадная эксплоатация масс, а прежде всего, трудового крестьянства.
В заключение заметим, что в отношении художественной
формы «Говорун» стоит довольно высоко. Образы этого
стихотворения, в первую очередь, образ «петербургского жи­
теля» Белопяткина, нарисованы уверенною рукою писателя,
уже овладевающего реалистическими методами творчества.
Не забудем, что герой «Говоруна» вместе с героем еще более
раннего стихотворения «Провинциальный подьячий в Пе­
тербурге» начинает собой длинную галлерею продажных,
обывательски и реакционно настроенных чиновников, со­
здание которой является одной из больших заслуг Некра­
сова.
Неизменно и искусно выдерживаемый говорной стих де­
лает чтение «Говоруна» и легким и интересным. Некоторые
рифмы, каковы, например:
Чтоб только петь, как Гарция,
И удивлять весь свет —
Не пожалел бы гарнца я
Серебряных монет...
ИЛИ

Что за красотка «Боржия»!..
Менялся весь в лице
И даже (не топор же я!)
Заплакал при конце...

— поражают своим талантливым своеобразием.
Совершенно ясно, что «Говорун» резко возвышается над
уровнеім прочих стихотворений, вошедших в «Статейки в сти­
хах без картинок», хотя в нем есть черты, в известной мере
роднящие его со «сказкой» Зотова. Сюда следует отнести
характерное для этих произведений сочетание юмористики
с элементами серьезной социальной сатиры и тягу обоих
авторов к изображению быта, нравов, вкусов, привычек
своих героев. Конечно, у Зотова эта тяга привела к не­
сравненно меньшим результатам, чем у Некрасова, которому
удалось, в лице Белопяткина, создать достаточно широкий,
в реалистических тонах выдержанный тип петербургского
чиновника, но все же она сказалась и у Зотова. «Изображе­
14

ние быта, нравов, вкусов, привычек» является едва ли не
наиболее характерной чертой так называемых «физиологиче­
ских очерков», которые как раз в эти годы начали входить
в моду. Было бы, разумеется, ошибкой «сказку» Зотова и
«Говоруна» Некрасова относить к разряду обычных «фи­
зиологических очерков», но отрицать присутствие в них эле­
ментов быто- и нравоописания невозможно.
Несомненно, что в период работы над «Говоруном» уже
начался переход Некрасова под знамена «натуральной
школы», и сколько-нибудь чуткому читателю было ясно,
что «Говорун» предвозвещает новый этап в творчестве
Некрасова

II

Второй по времени появления в печати альманах Некра­
сова — «Физиология Петербурга» — уже не предвозвещает,
а осуществляет переход Некрасова в ряды писателей «нату­
ральной школы». Мало того, в качестве издателя, редактора,
наконец, сотрудника «Физиологии Петербурга» Некрасов
занимает одно из первых мест среди деятелей данного лите­
ратурного направления.
Об издательских функциях Некрасова в отношении дан­
ного альманаха можно говорить только условно, так как на
титульном листе его был указан в качестве «издателя» «кни­
гопродавец А. Иванов». Однако, поскольку в рассматривае ­
мую эпоху функции издателя сплошь да рядом сливались
с функциями редактора, едва ли можно сомневаться, что
в качестве редактора «Физиологии» Некрасов в какой-то
мере не был чужд и издательских функций. Как бы то ни
было, «Физиология Петербурга» представляет собой книгу,
вполне прилично изданную. Несколько тонковата бумага, но
этот недостаток с избытком окупается рядом превосходно
выполненных «политипажей», принадлежащих лучшим рисо­
вальщикам того времени: в «Физиологии» были помещены
рисунки В. Тимма, Е. Коврыгина, Р. Жуковского, причем,
за исключением рисунков В. Тимма, все они «резаны» были
Е. Бернардским.
Как проявил себя Некрасов в качестве редактора «Фи­
зиологии» — вопрос, не лишенный весьма существенного
значения, так как редактирование этого альманаха являлось
/5

первым опытом редактирования Некрасовым большого и от­
ветственного издания. С 1844 г. его издательская деятель­
ность, собственно говоря, уже не прерывалась, если не счи­
тать полутора лет, падающих на время, когда «Современник»
был запрещен (1866—1867 гг.), а «Отечественные записки»
еще не перешли в руки Некрасова.
В нашем распоряжении имеется ценное свидетельство са­
мого Белинского о том, в чем заключались функции Некра­
сова как редактора «Физиологии». Полемизируя в статье
«Северная пчела» — защитница правды и чистоты русского
языка» против выраженных булгаринской газетой сомнений,
мог ли Некрасов быть редактором рассматриваемого альма­
наха, ибо «быть редактором сочинения значит иметь право
поправлять и переделывать его», — Белинский пишет:
«В «Северных цветах», альманахе, издававшемся покойным
Дельвигом, помещались статьи Пушкина и Жуковского: зна­
чит, Дельвиг исправлял и переделывал их? Не думаем!
И г. Некрасов не почел себя вправе коснуться ни одной
статьи, напечатанной в его сборнике. Редактор сборника —
не то, что редактор журнала. По общему мнению, быть ре­
дактором сборника значит набрать статей, сделать им выбор
и расположить их, а потом присмотреть за изданием. Так
и поступил г. Некрасов». 1
В этих словах Белинского нельзя усматривать умаления
значения Некрасова как редактора «Физиологии». В 1844 г.
он был еще очень молодым, если не сказать начинающим
писателем, и исправление статей других, более опытных, чем
он, авторов было ему не всегда под силу, тем более, что его
редакторские функции в понимании Белинского и, очевидно,
его самого отнюдь не были второстепенными. «Набрать
статьи» — это значило обратиться к определенным писате­
лям с. определенными предложениями. «Сделать им вы­
бор» — значило решить вопрос, какие из набранных статей
пойдут, какие не пойдут в сборнике. Иными словами, от Не­
красова зависело определить не только содержание, но и на­
правление сборника. «Расположить их» — само собой
разумеется, в данном случае имеется в виду «расположение»
статей согласно определенному плану, продиктованному не
чем иным, как целевой установкой сборника.
1 «Отечественные записки», 1845, № 12. Статья «Северной
пчелы», о которой говорит Белинский, напечатана в 234 ее номере
за тот же год (курсив наш.—В. Е.-М.).
16

Таким образом от Некрасова как редактора «Физиоло­
гии» зависело очень многое. Если он, как будет видно из
дальнейшего, успешно справился со своими редакторскими
функциями, то это прежде всего объясняется его блестящим
редакторским талантом (более замечательного, чем он, ре­
дактора история русских литературы и журналистики
XIX века не знает). Но не только этим. Говоря о Некрасове
как редакторе-издателе «Физиологии Петербурга», «Петер­
бургского сборника», «Современника» 1847—1848 гг., ни на
минуту не следует упускать из вида, что за его спиной стоял
деятель такого масштаба, как Белинский. Это прежде всего
значило, что великий критик как своими печатными ста­
тьями, так и путем непосредственного общения (беседы, лич­
ный пример) оказывал непрестанное идеологическое воздей­
ствие на Некрасова, укрепляя его на позициях наиболее
передового направления в тогдашней литературе.
Присмотримся же внимательнее к «Физиологии Петер­
бурга», тем более, что это замечательное издание лишь в ма­
лой степени привлекало внимание литературоведов.
Начнем с заглавия и содержания.
ФИЗИОЛОГИЯ

ПЕТЕРБУРГА

составленная
из трудов русских литераторов
под редакціею
Н. Некрасова
(с политипажами)
ЧАСТЬ I

Санктпетербург
Издание книгопродавца А. Иванова
1845

В первой части «Физиологии» (цензурное разрешение,
за подписью цензора А. Очкина, помечено 2 ноября 1844 г. *)
было помещено шесть статей, а именно: 1) Вступление
(В. Г. Белинского), 2) Петербург и Москва (В. Г. Белин­
ского), 3) Петербургский дворник (В. И. Луганского),
1 «Петербургские углы» Некрасова, запрещенные цензурным ко­
митетом 21 апреля 1844 г., прошли через цензуру несколько иадднее—11 февраля 1845 г.
2

Евгеньев-Максимов, т. II

17

4) Петербургские шарманщики (Д. В. Григоровича), 5) Пе­
тербургская сторона (Е. П. Гребенки) и 6) Петербургские
углы (Н. А. Некрасова).
Во второй части (цензурное разрешение помечено 2 ян­
варя 1845 г.) было помещено также шесть статей: 1) Александрынский театр, соч. театрала ex officio (В. Г. Белинского),
2) Чиновник (Н. А. Некрасова), 3) Омнибус (А. Я. Куль­
чицкого (Говорилина)), 4) Петербургская литература,
В. Б. (В. Г. Белинского), 5) Лотерейный бал (Д. В. Григо­
ровича) и 6) Петербургский фельетонист (И. И. Панаева).
Таким образом в двух частях «Физиологии» было поме­
щено 12 статей. Число страниц в первой части — 304; во
второй части — 277. Число страниц в обеих частях — 581.
Листаж всей книги, считая по 40 000 знаков в листе, свыше
16 печатных листов.
Дело, конечно, не в количестве (числе страниц и печат­
ных листов), а в качестве помещенного материала. Качество
же его в основном нельзя не признать очень высоким. Если
считать «Физиологию Петербурга» своего рода декларацией
«натуральной школы», а она безусловно заслуживает такого
названия, то декларацию эту нельзя не признать более чем
удачной. Это не значит, конечно, что все статьи, помещен­
ные в альманахе, стояли на одинаково высоком уровне. Уже
один перечень сотрудников, среди которых, наряду с име­
нами первоклассных писателей, встречаются имена писателей
второстепенных и уже более или менее забытых, говорит
о том, что этого не было и не могло быть. Успех, а вместе
с ним и выдающееся значение «Физиологии», был обуслов­
лен не только достоинствами отдельных статей, но и моно­
литностью сборника, участники которого поставили перед
собою единую цель и сумели в основном ее достигнуть.
Что же это за цель?
Ответ на этот вопрос был возложен редактором сборника
на того из его участников, который пользовался в глазах
передовых литературных кругов наибольшим авторитетом.
Нужно ли говорить, что этим участником «Физиологии»
был В. Г. Белинский?
Ему принадлежит статья «Вступление», напечатанная
в начале первой части и разъясняющая установки сборника.1
1 В дальнейшем мы даем лишь краткое изложение этой замеча­
тельной и малоизвестной статьи Белинского на том основании, что
18

В этой статье Белинский излагал прежде всего свой взгляд
на состояние современной русской литературы, который сво­
дился к тому, что у нас есть великие, подлинно художествен­
ные произведения, принадлежащие перу гениальных писате­
лей, но нет книг, «из которых можно было бы не только изу­
чать, но и просто знакомиться с многочисленными сторо­
нами русского быта, русского общества». 1 Эти книги обра­
зуют, по терминологии Белинского, беллетристику, «легкую
литературу», и пишутся не гениальными художниками, а
«обыкновенными талантами». Таких талантов немало в со­
временной литературе, но создаваемые ими произведения
общественно-литературной ценности не представляют. «Ка­
кая причина всех этих неуспехов? Причина не одна, их
много; но главная из них отсутствие верного взгляда на об­
щество». £)тсюда следует, что, по Белинскому, насущной
задачей современной литературы является создание «обыкно­
венными талантами» ряда произведений, в которых, во-пер­
вых, изображались бы различные «стороны русского быта,
русского общества», и которые, во-вторых, проводили бы
определенный взгляд на вещи, определенную идею. Но в по­
дробные разъяснения того, что он разумеет под определен­
ным взглядом, под определенной идеей, Белинский не вда­
вался. Не вдавался, очевидно, из соображений цензурного
порядка. *
12 Возглавляя левый фланг современной литературы,
она подробно проанализирована в статье Н. И. Мордовченко «Белин­
ский и натуральная школа» — «Литер, наследство», 1948, № 55,
стр. 207—208.
1 Вот относящиеся сюда слова Белинского, свидетельствующие об
его высоком патриотизме, в частности о том, что его патриотическое
чувство не ограничивалось пределами одной Великороссии, а распро­
странялось и на другие области тогдашней России, заселенные раз­
личными народами: «А сколько материалов представляет собою для
сочинений такого рода огромная Россия! Великороссия, Малороссия,
Белоруссия, Новороссия, Финляндия, остзейские губернии, Крым,
Кавказ, Сибирь, — все это целые миры, оригинальные и по климату,
и по природе, и по языкам и наречиям, и по нравам и обычаям, и,
особенно, по смеси чисто-русского элемента со множеством других эле­
ментов... Мало этого: сколькими оттенками пестреет сама Великорос­
сия не только в климатическом, но и в общественном отношении!»
2 Сколько мог бы сказать Белинский на эту тему, явствует хотя
бы из следующего его замечания по адресу так называемых «нраво­
описательных романов»: «В них нет ни сатиры, ни нравов, потому что
нет взгляда на вещи, нет идеи, нет значения русского общества, а есть
только мелочный сатиризм, школьное критиканство, устремленное не
на дикие понятия, не на ревущие противоречия между европейской
19

будучи непримиримым врагом существующего порядка, Бе­
линский знал, что каждое его слово служит объектом подо­
зрительного внимания со стороны чиновных и нечиновных
охранителей. Вот почему он волей-неволей должен был со­
блюдать крайнюю сдержанность в своих печатных высказы­
ваниях, тем более, что каждый сколько-нибудь вниматель­
ный читатель его статей не мог не знать, каких «взглядов»
он придерживался и какие «идеи» его воодушевляли. К этой
сдержанности его, кстати сказать, предрасполагали и те
цензурные трения, которые вызвало прохождение «Физио­
логии Петербурга» через цензуру.
В заключительной части «Вступления» Белинский, пере­
ходя уже непосредственно к издаваемому сборнику, писал:
«...в ожидании вожделенной деятельности талантов, пока,
за неимением лучшего, благосклонному вниманию публики
предлагается в этой книге опыт характеристики Петербурга,
несколько очерков его внутренних особенностей... Все само­
любие составителей этой книги ограничивается надеждою,
что читатели найдут, может быть, в некоторых, если не во
всех из наших очерков петербургской жизни, более или ме­
нее меткую наблюдательность и более или менее верный
взгляд на предмет...»
Редактор сборника' счел необходимым несколько допол­
нить статью Белинского в особой заметке, напечатанной им
в «Литературной газете».1 Нельзя не отметить, что некото­
рые из суждений Некрасова в этой заметке, подтверждая
взгляд Белинского на «Физиологию», говорят о стремлении
автора с возможно большей определенностью поставить во­
прос об общественной физиономии сборника. Очевидно, на
страницах периодического издания легче было выражаться
внешностью и азиатской сущностью, а на прически á la moujik, на
очки, на лорнеты, на усы, эспаньолки, бороды и тому подобные невин­
ные принадлежности моды». — «Дикие понятия», «ревущие противо­
речия» современной русской жизни — вот к чему была прикована
мысль Белинского, вот о чем, по его мнению, должна была говорить
литература, но цензурные условия лишали Белинского возможности
высказать эти мысли открыто в печати. Только в частных беседах, в
некоторых письмах к друзьям, а паче всего в знаменитом «Письме к Го­
голю» Белинский мог дать себе волю, и русская действительность
николаевской эпохи в его устах и под его пером рисовалась как «гнус­
ная расейская действительность». Ненависть к этой последней не толь­
ко не заглушала, а обостряла любовь Белинского к «огромной России».
1 «Литературная газета», 1845, № 13.
20

с большей откровенностью, чем на страницах книги, едва
проскользнувшей через цензурные фильтры. Сказанное
в особенности относится к следующим словам некрасовской
заметки: «...цель (книги) раскрыть все тайны 1 нашей обще­
ственной жизни, все пружины радостных и печальных сцен
нашего домашнего быта, все источники наших уличных явле­
ний; ход и направление нашего гражданского и нравствен­
ного образования; характер и методу наших наслаждений;
типические свойства всех разрядов нашего народонаселения
и, наконец, все особенности Петербурга как города, как
порта, как столицы, как крайнего рубежа Руси, как окна
в Европу!
«Добро пожаловать, книга умная, предпринятая с умною
и полезною целью! Ты возложила на себя обязанность труд­
ную, щекотливую, даже в некотором отношении опасную...
Ты должна открывать тайны, подсмотренные в замочную
скважину, подмеченные из-за угла, схваченные врасплох, на
то ты и физиология, то есть история внутренней нашей
жизни, глубокой и темной, прикрытой мишурой и блестками,
замаскированной роскошными фасадами, вкусными обедами,
наружной чистотой и блеском, отражающими и переломляющими луч истины, который нахально хочет проникнуть в ее
тайную внутренность!.. Все... статьи, кроме литературного
достоинства, имеют еще достоинство правды, весьма важ­
ное и даже главное в сочинении такого рода».
Нет надобности доказывать, что при таком взгляде на
цель «Физиологии Петербурга» нельзя было не прийти к вы­
воду, что эта книга действительно возложила на себя обя­
занность не только «трудную», но «в некотором отношении
опасную»!
Перейдя в дальнейшем к оценке отдельных статей, Не­
красов прежде всего останавливается в своей заметке на
статье Белинского «Петербург и Москва», причем заявляет,
что она «по глубине мысли, по верному воззрению, по пре­
красному изложению и по цели своей занимает первое и по­
четнейшее место...» Эти слова, само собой разумеется, про­
диктованы не только теми чувствами любви и уважения,
которые Некрасов неизменно питал к своему великому
учителю, но и возросшим сознанием, что Белинскому
1 Здесь и в дальнейшем курсив наш. — В. Е.-М.
2Ì

действительно принадлежит первое место в рядах передовых
писателей 40-х гг. и что статья его «Петербург и Москва»
во всех отношениях превосходная статья.
Здесь уместно будет подчеркнуть, что перу Белинского
в «Физиологии Петербурга» принадлежит целых 4 статьи
(две в первой части и две во второй), что по своему объему
они занимают свыше трети всего сборника (205 страниц из
581). Уже один этот факт свидетельствует, как высоко це­
нили Белинского в кругу участников «Физиологии». Ведь
из остальных шестерых авторов только два (Некрасов и
Григорович) были представлены двумя статьями каждый, а
остальные четыре автора (Даль, Гребенка, Кульчицкий,
Панаев) одной статьей.
Хотя в Белинском мы и не привыкли видеть автора фи­
зиологических очерков, но в качестве сотрудника «Физиоло­
гии» он доказал, что и в этом жанре может создавать цен­
ные и интересные вещи. Только что разобранное «Вступле, ние» по своим установкам не могло быть «физиологическим
очерком», и автор его не ставил перед собой этой цели, но
остальные статьи Белинского хотя и не являются «физиоло­
гическими очерками» в обычном смысле этого слова, однако
широко включают в свой состав элементы, характеризующие
именно «физиологические очерки». В подтверждение со­
шлемся на те страницы статьи «Петербург и Москва», кото­
рые посвящены характеристике народонаселения этих горо­
дов, причем, говоря о Петербурге, Белинский наибольшее
внимание уделяет чиновничеству, а говоря о Москве — купе­
честву, мещанству и «образованному среднему сословию»,
или на те страницы статьи «Александрынский театр», кото­
рые посвящены актерам, публике и драматургам Алексан­
дрийского театра.
Если в статьях Белинского можно усмотреть лишь эле­
менты «физиологического очерка», то статьи остальных со­
трудников сборника могут рассматриваться как типично
«физиологические очерки». Нам нет надобности вдаваться
в сколько-нибудь подробную их оценку, ибо непосредственно
после выхода «Физиологии Петербурга» они были оценены
таким исключительно авторитетным ценителем, как Белин­
ский. Ведь этот последний являлся не только основным со­
трудником некрасовского альманаха, — ему же принадлежат
наиболее обстоятельные статьи о нем.
22

В рецензии на первую часть «Физиологии» 1 критик уде­
ляет «Петербургским углам» Некрасова столько же места,
сколько своей статье «Петербург и Москва» и «Петербург­
скому дворнику» В. Луганского-Даля, взятым вместе, т. е.
около половины всей рецензии. Известно, как высоко —
быть может, не вполне по заслугам — ценил Белинский
Даля. В том же 1845 г., к которому относится рецензия о
«Физиологии», он писал о Дале: «После Гоголя это до сих
пор решительно первый талант в русской литературе».1
2
И разумеется, нельзя не признать высоко симптоматичным,
что автору «Петербургских углов» в рецензии Белинского
отводится значительно больше места, чем Далю. Отсюда,
конечно, не следует, что Белинский в 1845 г. отводил Некра­
сову в рядах русских писателей первое место после Гоголя,
но, с другой стороны, нет’никакого сомнения, что он ценил
Некрасова уже тогда очень высоко.
Самый же отзыв его о «Петербургских углах» таков:
«Петербургские углы» г. Некрасова отличаются необыкно­
венною наблюдательностью и необыкновенным мастерством
изложения. Это живая картина особого мира жизни, кото­
рый не всем известен, но тем не менее существует, — кар­
тина, проникнутая мыслью».3
Может возникнуть вопрос, почему этот отзыв отличается
такою краткостью. В объяснение, думается, могут быть вы­
двинуты следующие соображения: 1-е — рассматриваемая
рецензия Белинского была построена так, что оценки произ­
ведений, составлявших сборник, ограничивались несколь­
кими строчками, но вслед за этими хотя и краткими, но
очень определенными оценками критик вводил огромные
цитаты из разбираемых произведений, как бы предоставляя
читателям проверить на материале справедливость его оце­
нок (если велики были цитаты из «Петербурга и Москвы»
и «Петербургского дворника», то, как уже отмечалось выше,
особенно велика была цитата из «Петербургских углов»);
2-е — известно, что именно «Петербургские углы» особенно
испугали цензурный комитет и даже первоначально вовсе
1 «Отечественные записки», 1845, № 5, стр. 16—23.
2 «Отечественные записки», 1846, № 1. Статья эта, само собой
разумеется, писалась еще в 1845 г., хотя была напечатана в самом
начале 1846 г.
3 Курсив наш. — В. Е.-М,
23

были запрещены по представлению цензора А. И. Фрейганга, применившего к ним статью устава, каравшую за
«оскорбление добрых нравов и благопристойности»; при та­
ких условиях Белинский, естественно, должен был опасаться,
что если его хвалебный отзыв об очерке Некрасова будет
слишком пространен, то он привлечет сугубо подозрительное
внимание цензуры к очерку и к его молодому автору, а та­
кого рода внимание в атмосфере цензурных нравов николаев­
ского времени, конечно, ничего, кроме неприятностей, а то
и репрессий, не сулило.
Рецензия Белинского о второй части «Физиологии Пе­
тербурга» 1 написана по несколько иному плану, чем рецен­
зия о первой части.
Прежде всего, на этот раз Белинский дал общий отзыв о
«Физиологии», отсутствовавший в рецензии о первой части,
отзыв более чем положительный. «Мысль этой книги,-писал Белинский, — прекрасна... Можно сказать утверди­
тельно, что это едва ли не лучший из всех альманахов, кото­
рые когда-либо издавались,1
2 — потому едва ли не лучший,
что, во-первых, в нем есть статьи прекрасные и нет статей
плохих, а во-вторых, все статьи, из которых он состоит, обра­
зуют собой нечто целое, несмотря на то, что они писаны раз­
ными лицами. Первая часть «Физиологии Петербурга»
имела большой успех. И не удивительно: статьи «Дворник»
и «Петербургские углы» могли бы украсить собою всякое
издание...» и т. д.
Затем в рецензии о второй части вовсе не содержится
цитат из разбираемых произведений. Только для одного
произведения Белинский делает исключение, введя из него
в свою рецензию обширную цитату. Это из стихотворения
Некрасова «Чиновник». Оценка его Белинским лаконична,
но эта лаконичность только усиливает ее выразительность:
«Эта пьеса — одно из лучших произведений русской лите­
ратуры 1845 года». 2
Таким образом, «Петербургские углы» и «Чиновник»,
с присоединением к ним «Дворника» Даля, выделялись Бе­
линским как лучшие произведения, помещенные в «Физио­
логии».
1 «Отечественные записки», 1845, № 8.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.
24

Характерно, что Белинский повторил свою оценку их и
в более поздней статье «Русская литература в 1845 году». 1
«Статьи этого сборника все без исключения более или ме­
нее могли доставить публике занимательное и приятное чте­
ние: но особенно замечательны из них, в прозе: «Петербург­
ский дворник» В. И. Луганского, «Петербургские углы»
Н. А. Некрасова; в стихах: «Чиновник» Н. А. Некрасова».
Отсюда вывод, что мнение Белинского о помещенных
в «Физиологии» произведениях Некрасова как «особенно
замечательных» является глубоко продуманным и глубоко
обоснованным.
Какими же соображениями руководствовался в данном
случае Белинский?
Хотя его уже связывали в 1845 г. с Некрасовым узы
тесной дружбы, но всякий сколько-нибудь знающий лич­
ность Белинского не может допустить и мысли, что в его
суждениях о современных писателях личный мотив мог
играть какую-нибудь роль. Нет, в данном случае, как всегда
и неизменно, Белинский исходил из глубоко принципиаль­
ных соображений. Действительно, отличительными чертами
«натуральной школы» и 'большинства «физиологических
очерков», из которых она выросла, следует считать показ
действительной жизни, преимущественно в ее темных и
мрачных сторонах, показ, продиктованный стремлением при­
дать литературным произведениям серьезный социальный
смысл, демократическую тематику, заставлявшую с большим
вниманием относиться к представителям низших классов, чем
к представителям социальных верхов, изображаемых обычно
в сатирическом плане, наконец, гуманистическую настроен­
ность и направленность, благодаря которым писатели с осо­
бым сочувствием относились к страдающей человеческой
личности.
Однако статьи, появившиеся в первой части «Физиоло­
гии», в этом отношении далеко не равноценны. У Даля, на­
пример, в «Петербургском дворнике» гуманистическое на­
строение проявляется сравнительно слабо, и читательские
симпатии к герою очерка, возбуждаемые описанием жалкого
подвала, в котором он живет, к концу очерка несколько
ослабляются указанием автора на то, что Григорий зани­
мается ростовщичеством и, когда накопит достаточное коли­
1 «Отечественные записки», 1846, № 1,
25

чество денег, вернется в деревню, откроет лавчонку и будет
торговать, не останавливаясь перед обмериванием и обве­
шиванием своих односельчан. У Григоровича, наоборот,
преизбыток гуманистического настроения, благодаря чему
его очерк временами приобретает слащаво-сентиментальный
тон. А самое главное, и у Даля, и у Григоровича, и у Гре­
бенки абсолютно отсутствует тенденция вскрывать корни
тех мрачных явлений, которые они изображают.
У Некрасова в «Петербургских углах» изображаются не
просто мрачные явления, а сугубо мрачные. За полвека до
Горького Некрасов нашел необычайно яркие краски для
изображения тех, кто опустился на социальное «дно».
И многоразличные образы представителей этого последнего,
правдивость и жизненность которых не внушают ни малей­
ших сомнений, — ведь Некрасов по собственному горькому
опыту знал, в какой обстановке и как складывается жизнь
тех, кто «на дне», — не могут не восприниматься как силь­
нейшее обвинение по адресу социального строя, порождаю­
щего такие явления, как пауперизм и люмпенпролетариат.
Пожалуй, еще более важным отличительным признаком
очерка Некрасова является явно выраженное стремление
автора указать те конкретные причины, которые заставляют
людей опускаться на «дно» и удерживают их там. В тексте
«Петербургских углов» содержится рассказ «дворового че­
ловека», из которого с неизбежностью вытекает, что «дворо­
вого человека» столкнули на «дно» крепостнические порядки
и, в частности, неспособность помещиков относиться к кре­
постным иначе, чем к собакам. 1 Если своим обращением
в люмпенпролетария «дворовый человек» всецело обязан
барскому произволу, то другой персонаж «Петербургских
углов» Кирьяныч, он же «ежова голова», опустился на дно
потому, что стал жертвой военного чиновника, не уплатившего
ему заработанных денег. Правда, «История ежовой головы» 12
не вошла в текст «Петербургских углов». Однако это не зна­
чит, что она не предназначалась для сборника. Поскольку
есть сведения, что очерк «Петербургские углы» под давле­
нием цензуры подвергся изменениям и «был напечатан в
другой редакции», возможно предположить, что «История
1 Мы не приводим здесь этого рассказа, так как он приведен
в I т. нашего исследования (см. стр. 381—382).
2 См. там же, стр. 408.
26

ежовой головы», которая, если судить по тексту романа
о Тросникове, непосредственно примыкала к главе «Петер­
бургские углы», предназначалась для «Углов», но была
изъята цензурой.
Если это предположение справедливо, то мы вправе ска­
зать, что Некрасов в «Петербургских углах» в качестве ви­
новников горестной судьбы своих жалких героев, наравне
с помещиками, указывает и чиновников. Иначе говоря, «Пе­
тербургские углы» призывают к ответу как раз те социаль­
ные слои, которые, являясь в николаевское время главными
вершителями народных судеб, перешли в своем классовом
эгоизме все границы.
Если же наше предположение ошибочно и «История ежо­
вой головы» не входила в очерк «Петербургские углы», то,
во всяком случае, Некрасов уже не в первой, а во второй
части альманаха нашел способ сурово заклеймить николаев­
скую бюрократию. Не меньше, чем «Петербургские углы»,
Белинскому пришлось по душе стихотворение «Чиновник». И
действительно, это стихотворение выделяется своею социаль­
ною остротой среди произведений, составляющих вторую
часть сборника, не в меньшей мере, чем «Петербургские углы»
выделяются среди статей первой части. Хотя «Чиновник»
является типичным «физиологическим очерком», рисуя и на­
ружность и времяпрепровождение своего героя (особое вни­
мание уделяется преферансу), но данное стихотворение в то же
время может быть названо и социальной сатирой, настолько
сатирические элементы ясно выражены в его содержании.
Видя смысл жизни в деньгах, герой некрасовского стихо­
творения сумел приобрести пятиэтажный дом, но «не бывал
за взятки под судом», — может быть, потому, что ввел в си­
стему низкопоклонство перед начальством. Мировоззрение
его в основе своей — реакционное мировоззрение. Недаром
он пылает враждой «к писателям», недаром «званье актера
и актрисы» считает постыдным, хотя и посещает «ради
скуки» «театр Александрынский». В основе вражды к писа­
телям лежит глубоко отрицательное отношение к сатире, —
Где автор, тунеядец и нахал,
Честь общества и украшенье мира -г—
Чиновников — за взятки порицал...

Авторов подобных произведений, по его мнению, следовало
бы ссылать «в Сибирь»...
27

Небезынтересно сопоставить «Лотерейный бал» Григоровича с некрасовским «Чиновником». Если «Петербургские
шарманщики», написанные в слащаво-сентиментальной ма­
нере, не выдерживают сравнения с суровым в своей правди­
вости и социально-острым очерком «Петербургские углы»,
то не в меньшей степени образы чиновников в «Лотерейном
бале» бледнеют по сравнению с образом стихотворения Не­
красова. «Лотерейный бал» — это картина мещански-обывательских нравов, господствующих в чиновничьем кругу и
особенно ярко проявляющихся на званых вечерах, вроде
того, на котором разыгрывались в лотерею вещи, принадле­
жащие одному не лишенному коммерческой жилки чиновни­
ку, причем элементы социальной сатиры в этой картине от­
сутствуют. В «Чиновнике» же эти элементы, как мы видели,
занимают настолько видное место, что позволяют говорить
о данном стихотворении как о произведении большего
общественного значения.
Завязавшаяся вокруг «Физиологии Петербурга» поле­
мика совсем недавно была обстоятельно обследована
Н. И. Мордовченко, 1 особое внимание уделившему роли в
ней Белинского, который, сокрушительно опровергнув мне­
ния К. Аксакова в «Москвитянине» и Ф. Булгарина в «Се­
верной пчеле», прояснил и защитил основные принципы
«натуральной школы». Суждения Белинского о «натураль­
ной школе» были тем значительнее, что, по справедливому
замечанию Н. И. Мордовченко, «борьба за новую школу
была для Белинского вместе с тем и борьбой за переустрой­
ство общества, за социалистические идеалы»... Справедли­
вость этого вывода легко можно было бы подтвердить мно­
гочисленными ссылками и на статьи Белинского о «Физио­
логии Петербурга» и «Петербургском сборнике» и на такие
замечательные, переходящие в обширные декларации глу­
боко принципиального значения, статьи более позднего вре­
мени, как «Взгляд на русскую литературу 1846 года», «От­
вет «Москвитянину», «Взгляд на русскую литературу
1847 года», однако в нашей посвященной Некрасову моно­
графии трудно уделить достаточное место всем этим
ссылкам.
Ограничимся лишь той, очень резкою, несмотря на цен­
зурные рогатки, отповедью, которую дал Белинский «Север­
1 «Литературное наследство», № 55, стр. 207—213.
28

ной пчеле», дерзнувшей упрекать «Петербургские углы»
«в сальностях, грязи и дурном тоне», а по поводу «Двор­
ника» выразившей удивление, «что есть писатели, которые
не гнушаются писать о дворниках». «... никакой истинный
аристократ, — отвечал «Северной пчеле» Белинский, — не
презирает в искусстве и литературе изображения людей низ­
ших сословий и вообще так называемой низкой природы...
Уж нечего и говорить о том, что люди низших сословий
прежде всего — люди же, а не животные, наши братья по
природе и о Христе, — и презрение к ним, особенно изъ­
являемое печатно, очень неуместно». 1
Совершенно ясно, что в данном случае устами Белин­
ского говорил убежденный и последовательный демократ,
а устами Булгарина — завзятый реакционер, приверженец
феодально-аристократических устоев. И не только в со­
циально-политической стороне вопроса дело. Булгарин с де­
кларативною самоуверенностью заявлял: «Природа только
тогда хороша, когда ее вымоют и причешут». С точки же
зрения эстетической платформы Белинского не было более
неприемлемого положения, чем это положение Булгарина,
ибо вся пропаганда Белинским «натуральной школы» зиж­
дилась на убеждении, что первейшею задачею литературы
является именно изображение действительности, какова она
есть на самом деле, а не отлакированной в угоду социальным
верхам, склонным закрывать глаза на ее отрицательные сто­
роны. И преклонение Белинского перед Гоголем, в котором
он видел и главу и родоначальника «натуральной школы»,
объясняется прежде всего тем, что Гоголь предстоял его со­
знанию как родоначальник и глава критического реализма
в русской литературе.
Хотя, рассматривая вопрос в известной исторической
перспективе, никоим образом нельзя отрицать, что именно
Белинский является авторитетным руководителем гоголев­
ской, т. е. «натуральной школы», — это давно, еще до появ­
ления статьи Н. И. Мордовченко, признано советским лите­
ратуроведением, — не следует здесь преуменьшать и роли
Некрасова. Ведь этот последний не только организовал и
альманахи и журнал, в которых печатались произведения
писателей этой школы, но и в качестве их сотрудника про­
явил себя как один из талантливейших ее представителей
1 «Отечественные записки», 1845, № 8.
29

художественной литературе. Более того, бывали моменты,
когда в глазах противников «натуральной школы» Некрасов
даже заслонял собой Белинского. И не случайно, думается,
тот орган периодической печати, который, отстаивая сугубо
реакционные позиции, вел наиболее ожесточенную борьбу
с «натуральной школой», видел своего главного врага в Не­
красове. Такое именно впечатление выносишь из полемиче­
ских статей в «Северной пчеле», направленных против «Фи­
зиологии Петербурга» и принадлежащих перу Булгарина и
Брандта. 1
С особым ожесточением на Некрасова как автора «Пе­
тербургских углов» набросился Брандт. Характерно, что он
видел в нем и редактора альманаха и автора вводной статьи.
Данная ошибка рецензента, приписавшего статью Белин­
ского Некрасову, — симптоматична, свидетельствуя о том,
что «Северная пчела» готова была выносить за одни скобки
и Белинского и Некрасова.
Статья в № 236 «Северной пчелы» посвящена Некрасову
как автору «Петербургских углов» и «Чиновника». Некра­
сов именуется в ней «питомцем новейшей школы, образован­
ной г. Гоголем, школы, которая стыдится чувствительного,
патетического, предпочитая сцены грязные, черные». Вместо
того чтобы «нарисовать грустную, возбуждающую участие,
сострадание, картину... (он) изображает нам другого рода
обитателей «углов». Хозяйку, какую-то отвратительную ста­
руху; забулдыгу дворового человека, отпущенного по оброку,
который беспрестанно давит пауков; хмельную бабу, одер­
жимую бесом; школьного учителя... и другие подобные лица.
Не спорим, что они существуют, как неизбежные исключе­
ния в низшем слое человеческого общества, но должно ли
рисовать их жалкую жизнь, и особенно рисовать так, как
рисует г. Некрасов, поставляющий, повидимому, торжество
искусства в картинах грязных и отвратительных».
В отзыве о «Чиновнике» рецензент не остановился перед
весьма прозрачным намеком, что подобные Некрасову «пи­
саки» заслуживают не ссылки в Сибирь, как им того желает
герой некрасовского стихотворения, а «легкого исправитель-,
ного наказания» (уж не розог ли?!), на том-де основании,
что их «вздорные вирши» никому не могут причинить до­
сады.
б

1 «Северная пчела», 1845, № 79, 234, 235 и 236.
30

Нечего и говорить, что подобные выпады лишь выявляли
моральное и интеллектуальное убожество реакционных жур­
налистов и не могли поколебать представителей «натураль­
ной школы» в их верности избранному ими знамени, тем
более, что близкое будущее сулило им новые достижения,
новые успехи.
Но поскольку в отсталых и реакционно настроенных
кругах николаевского времени мнения, подобные тем, кото­
рые высказывали Булгарин и Брандт, находили своих сто­
ронников, Белинскому, до последних дней своей жизни
боровшемуся за торжество «натуральной школы», приходи­
лось с неослабеваемой энергией наносить удары ее против­
никам, причем, — характерная подробность!—он очень
часто ссылался на взятые ими под особо ожесточенный об­
стрел «Петербургские углы». Так, в знаменитой статье
«Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинский,
с ядовитым сарказмом излагая мнения «маститых питомцев
старой пиитики», вкладывает им в уста такие рассуждения:
«Бывало, — говорят они, — поэзия поучала, забавляя, за­
ставляла читателя забывать о тягостях и страданиях жизни,
представляла ему только картины приятные и смеющиеся...
А теперь! — посмотрите, что теперь пишут! мужики в лап­
тях и сермягах, часто от них несет сивухою, баба — род цен­
тавра, по одежде не вдруг узнаешь, какого это пола суще­
ство; углы 1 — убежища нищеты, отчаяния и разврата, до
которых надо доходить по двору, грязному по колени; 12 ка­
кой-нибудь пьянюшка-подьячий или учитель из семинари­
стов, выгнанный из службы, 3 — все это списывается с на­
туры, в наготе страшной истины, так что; если прочтешь, —
жди ночью тяжелых снов...»
Сущность этих жалоб, справедливо отмечает Белин­
ский, «состоит в том, зачем поэзия перестала бесстыдно
лгать». В конце концов можно было бы помириться с тем,
что любители «старых сказок» попрежнему будут их читать.
«Вам ложь — нам истина: разделимся без спору, благо вам
не нужно нашего пая, а мы даром не возьмем вашего... Но
этому полюбовному разделу мешает другая причина —
1 Курсив Белинского. — В. Е.-М.
2 Образ, взятый из «Петербургских углов» Некрасова.
3 То же.
31

эгоизм, 1 который считает себя добродетелью. В самом деле,
представьте себе человека обеспеченного, может быть, бога­
того; он сейчас пообедал сладко, со вкусом (повар у него
прекрасный), уселся в спокойных вольтеровских креслах с
чашкою кофе, перед пылающим камином, тепло и хорошо
ему, чувство благосостояния делает его веселым, — и вот
берет он книгу, лениво переворачивает ее листы, — и брови
его надвигаются на глаза, улыбка исчезает с румяных губ,
он взволнован, встревожен, раздосадован... И есть от чего!
книга говорит ему, что не все на свете живут так хорошо,
как он, что есть углы, 1
2 где под лохмотьями дрожит от хо­
лоду целое семейство, может быть, недавно еще знавшее
довольство, что есть на свете люди, рождением, судьбою
обреченные на нищету, что последняя копейка идет на зе­
лено вино не всегда от праздности и лени, но и от отчаяния.
И нашему счастливому неловко, как будто совестно своего
комфорта. А все виновата скверная книга: он взял ее для
удовольствия, а вычитал тоску и скуку. Прочь ее!..»
и т. д.
Из этих примеров, число которых возможно было бы
умножить, явствует, между прочим, с каким постоянством
мысль Белинского возвращалась к «Петербургским углам»,
в чем нельзя не видеть яркого доказательства как того, ка­
кими неизгладимыми чертами содержание и образы этого
рассказа запечатлелись в памяти Белинского, так и того,
что «Петербургские углы» принадлежали к числу тех про­
изведений «натуральной школы», которые имели в 40-е гг.
очень большой общественный резонанс.

III

В своей цитированной выше заметке о первой части
«Физиологии» Некрасов в весьма категорическом тоне за­
являл, что это только — «первая часть труда, который обе­
щает неопределенное число последующих частей, в которых
могут впоследствии развернуться стороны серьезные и свет­
лые того же предмета...» Однако вслед за первой частью
1 Слово эгоизм употреблено в данном случае не только в мораль­
ном, но и в классовом смысле.
2 Курсив Белинского. — В. Е.-М.
32

альманаха последовала лишь вторая часть. Таким образом
какие-то причины помешали Некрасову осуществить его пер­
воначальное намерение придать «Физиологии» характер из­
дания, выходящего в нескольких, а то и во многих частя?<.
Среди этих причин большое значение имело то обстоятель­
ство, что «натуральная школа» так быстро развивалась, во­
влекая в свои ряды первостепенных писателей, что рамки
«физиологических очерков» очень скоро оказались для нее
решительно узкими. Это прояснилось, как только вышел
в свет «Петербургский сборник», в котором отнюдь нельзя
видеть продолжения «Физиологии» под другим, пусть род­
ственным, названием. «Петербургский сборник» хотя и вы­
ступает, подобно «Физиологии», под знаменем «натураль­
ной школы», но вносит в данное литературное направление
ряд новых черт, не говоря уже о том, что состав участников
его значительно изменился по сравнению с составом участ­
ников «Физиологии».
Прежде чем перейти к анализу «Петербургского сбор­
ника», который прояснит вопрос и о различии между ним
и «Физиологией», приведем некоторые фактические данные,
относящиеся к истории и составу «Сборника».
12 января 1846 г. тремя цензорами Петербургского цен­
зурного комитета — И. Ивановским, А. Никитенко и
А. Крыловым — было дано разрешение на выпуск «Сбор­
ника», а 15 января книга уже поступила в продажу. 1 Од­
нако задуман был «Петербургский сборник» значительно
раньше, не позднее лета 1845 г. Об этом можно судить по
сохранившемуся письму Некрасова к Никитенко от 7 июня
1845 г. В письме Некрасов сообщает о том, что собирает
«альманах, в котором примут участие Панаев, Белинский,
А. Майков, Тургенев, Агарев 123и др.», и просит Никитенко
«взять на себя цензуру этого альманаха». Повидимому, ка­
кие-то переговоры между Некрасовым и Никитенко по
этому делу предшествовали данному письму, так как в нем
есть указания на то, что часть предназначенных для альма­
наха статей уже у Никитенко, а теперь Некрасов посылает
ему поэму Тургенева «Помещик» и роман Достоевского
«Бедные люди». В заключительной части письма Некрасов
1 Письма Достоевского, т. 1, стр. 86.
2 Некрасов ошибочно именует Н. П. Огарева «Агаревым».
3

Епгеш ев-Макспмов, т. II

33

писал: «Альманах мой будет называться «Первое Января». 1
Для меня это дело важно; я издержал на него последние
свои деньжонки и основываю на нем кое-какие надежды...» ?
Выражение «издержал на него последние свои деньжонки»
указывает на то, что Некрасов на этот раз решил не при­
глашать издателя со стороны, а самому выступить в этой
роли. Насколько велики были благодаря этому его денежные
затруднения (издание такого большого альманаха, как «Пе­
тербургский сборник», требовало очень значительных расхо­
дов), можно судить не только по приведенному письму Не­
красова к Никитенко, но и по письму его к сестре Анне Але­
ксеевне от 19 октября 1845 г. «Теперь я просто, — пишет
Некрасов, — без гроша. Затеял предприятие в 10 тысяч,
имея только четыре, и всякую копейку, какая есть, принуж­
ден отдавать на бумагу, на печать, на картинки и на всякие
другие принадлежности. Все это изготовится только к Генварю, и тогда только начнутся деньги, то есть законное воз­
награждение за труд и за риск...» В дальнейшем Некрасов
сообщает, что он принял к себе в долю по этому предприя­
тию г. Языкова, 3 у которого и берет деньги «в ожидании
будущих благ, которые, впрочем, очень верны».
Материальные затруднения, переживаемые в это время
Некрасовым, побудили, если верить А. Я. Панаевой,4 Бе­
линского, неизменно принимавшего горячее участие и в де­
лах Некрасова и в нем самом, обратиться к тем участникам
«Сборника», «которые имеют средства», не «брать денег
с Некрасова», а предоставив ему свои труды для «Сбор­
ника» бесплатно, тем самым «помочь нуждающемуся со­
брату выкарабкаться из затруднительного положения, дать
ему средства свободно вздохнуть и работать...» 5
1 Название альманаха было изменено: «Первое Января» на «Пе­
тербургский сборник». Однако в том же 1846 г. Некрасов выпустил
юмористический альманах «Первое Апреля», назвав его так по анало­
гии с «Первым Января».
2 Письма Некрасова здесь и в дальнейшем цитируются по V т.
Собрания сочинений Некрасова, ГИЗ, 1930.
3 Речь идет, конечно, о Михаиле Александровиче Языкове, близ­
ком петербургскому кружку передовых литераторов.
4 «Воспоминания» Панаевой, вообще говоря, не слишком досто­
верный источник. Поскольку она писала их через несколько десятиле­
тий после изображаемых в них событий, путаница и прямые ошибки
в них не редкость. Однако данное ее сообщение является более или
менее правдоподобным.
5 «Воспоминания», 1933, стр. 224.
Ò4

Как бы то ни было, к началу 1846 г. и размеры и состав
«Петербургского сборника» в такой мере определились, что
Белинский имел достаточные основания заговорить о нем
печатно, и заговорить в восторженном тоне, хотя и не на­
зывая его. В январе 1846 г. им была напечатана в «Отече­
ственных записках» 1 рецензия на роман Жорж Занд «Мель­
ник», в которой содержались следующие строки: «Насту­
пающий год, сколько нам известно, намерен дебютировать
огромным альманахом в формате «Ста Русских Литерато­
ров», но еще толще и плотнее, красиво изданном, наполнен­
ном статьями в стихах и прозе, с картинками и без картинок.
В этом альманахе будет не только хорошая, изящная проза,
но и хорошие, изящные стихи, что теперь такая редкость.
Покуда мы можем сказать только, что не многим новым го­
дам 12 удавалось начать свое литературное поприще такою
блестящею обновою...»
В этом отзыве Белинского не было преувеличений. До­
статочно взглянуть на титульный лист «Сборника», укра­
шенный именами одиннадцати участников, из которых поло­
вина принадлежала к подлинным классикам великой рус­
ской литературы, чтобы убедиться в этом.
Воспроизводим титульный лист «Сборника»:
ПЕТЕРБУРГСКИЙ
СБОРНИК,

изданный
Н. Некрасовым
Некоторые статьи иллюстрированы.

В. Г. Белинский
Н. А. Некрасов
Ф. М. Достоевский
А. В. Никитенко
Искандер
Кн. В. Ф. Одоевский
А. И. Кронеберг
И. И. Панаев
А. Н. Майков
Гр. В. А. Соллогуб
И. С. Тургенев

В

Санктпетербург
типографии Эдуарда Праца

Небезынтересно также ознакомиться с оглавлением, ко­
торое говорит не только о составе «Сборника», но и о по­
рядке, конечно, не случайном, размещения в нем материала:
1 «Отечественные записки», 1846, № 1, отд. VI, стр. 1—2.
2 Курсив Белинского.-- В. Е.-М.
35

1) Бедные люди, роман Ф. М. Достоевского; 2) Помещик,
рассказ в стихах И. С. Тургенева; 3) Капризы и раздумье,
Искандера; 4) Парижские увеселения, И. И. Панаева;
5) Макбет, трагедия В. Шекспира, перевод А. Кронеберга;
6) Мартингал (из записок гробовщика), кн. В. Ф. Одоев­
ского; 7) Машенька, поэма А. Н. Майкова; 8) Три портрета,
повесть И. С. Тургенева; 9) О характере народности в древ­
нем и новейшем искусстве, А. В. Никитенко; 10) мелкие сти­
хотворения: Тъма (из Байрона), И. С. Тургенева; два стихо­
творения А. Н. Майкова: 1. Для чего природа и пр. 2. Пер­
вый поцелуй; четыре стихотворения Н. А. Некрасова:
1. В дороге. 2. Пьяница. 3. Отрадно видеть и пр. 4. Колы­
бельная песня; Римская элегия Гете (XII), И. С. Турге­
нева; Мой autographe, гр. В. А. Соллогуба; 11) Мысли и
заметки о русской литературе, В. Г. Белинского.
Само собой разумеется, «Петербургский сборник» не мог
не привлечь внимания цензуры. Уже тот факт, что разреше­
ние на его издание было подписано не одним, а тремя цен­
зорами, симптоматичен. Раз три цензора решали участь
«Сборника», то едва ли можно сомневаться, что о нем много
судили и рядили в Цензурном комитете. С другой стороны,
имеются фактические данные, позволяющие категорически
утверждать, что «Сборник» пострадал в несравненно боль­
шей степени, чем о том свидетельствуют ряды точек в тек­
сте «Сборника», заменившие вычеркнутые цензурой строки.
Вот несколько примеров той вивисекции, которой под­
верглись в цензуре стихи, помещенные в «Сборнике».
27 строфа тургеневской поэмы «Помещик» в «Сборнике»
начиналась четырьмя рядами точек, под которыми скрыва­
лись выброшенные цензурой следующие строки (в описании
бала):
Об офицерах, господа,
Мы потолкуем осторожно
(Не то рассердятся — беда!)
Но перечесть их... Это можно...

Хотя поэма А. Н. Майкова и была довольно безобидна
по сюжету, родственному со «Станционным смотрителем»,
а автор ее даже в ту раннюю пору не воспринимался как че­
ловек левых убеждений, но с нею именно цензура расправи­
лась особенно жестоко. Цензурный карандаш коснулся боль­
шинства глав поэмы. Многие страницы ее испещрены рядами
точек. Сопоставление печатного текста «Машеньки», с авто36

графом, хранящимся в Ленинградском Институте Русской
литературы (ИРЛИ) АН СССР, позволило нам восстано­
вить целый ряд неизвестных доныне стихов Майкова.
В 4 строфе второй главы поэмы, вслед за строчкой:
«Действительность, где страждет нищета», следовала изъя­
тая цензурой строчка: «Где сдавлен ум ярмом порабо­
щенья».
В 4 строфе третьей главы, вслед за указанием, что бле­
стящий гвардеец, будущий обольститель Машеньки, «писал
не очень шибко», следовали две изъятых строчки:
Ведь девушка из пансиона часто
Напишет правильней, чем Марс усастый

В строфе 4 шестой главы было изъято упоминание об
«архиерее», который может разрешить венчать и «без раз­
решения родителей».
В строфе 6 седьмой главы были изъяты две строчки:
Что б, например, к обедне вам сходить?
Отец Иван обедню важно служит.

Во 2 строфе восьмой главы имело место наиболее суще­
ственное изъятие. Вслед за стихами, посвященными харак­
теристике различных народов, о народе, живущем на «се­
вере», говорилось:
Куда ни взглянешь — вид полубольной
И мутные глаза без выраженья.
Как будто все прошедшее легло
Свинцом на плечи, рабством на чело
И ни к какой надежде нету рвенья.
Вы скажете — героем смотрит тот, —
Но где же гордость, мысль, душа геройства?
Всмотритесь лучше — этот весь народ
Есть юноша, убитый от работы
И поседевший в ночь от беспокойства.
Идиотизм на лицах, в сердце лед,
/Кивотной жизни сон и апатия
И вот она — вот матушка Россия...

В 4 строфе девятой главы изъяты строчки, характери­
зующие времяпрепровождение гвардейца, обольстителя Ма­
шеньки:
Он просто в Царстве; 1 пьет напропалую,
Кутит, как чорт, ведет игру болыиую.

1 «Ц а р с т в о» — повидимому,
гвардейцы.

название

заведения,

где кутят
37

В стихотворении Некрасова «Отрадно видеть, что на­
ходит...» два ряда точек появились, благодаря усердию цен­
зоров, вместо строк:
Что ты — подлец, меня гнетущий,—
Сам лижешь руки подлецу...

Число примеров цензурных вивисекций в тексте «Петер­
бургского сборника» можно было бы при желании увели­
чить. Однако и приведенных достаточно, чтобы судить
о силе цензурного нажима на него.
И не одна только цензура усердствовала в отношении
«Сборника». По выходе его в свет к нему было привлечено
внимание самого грозного начальника III отделения соб­
ственной его величества канцелярии гр. Орлова, который
в особом отношении на имя министра народного просвеще­
ния гр. Уварова 1 указывал ему, что «сочинения подобного
рода (имеется в виду «Колыбельная песня»), по предосуди­
тельному содержанию своему, не должны бы одобряться
к печатанию». Гр. Уваров, даже не потрудившись выяснить
обстоятельства дела, поспешил предложить попечителю
С.-Петербургского учебного округа (он же председатель
С.-Петербургского цензурного комитета) гр. Мусину-Пуш­
кину объявить выговор цензору, пропустившему «Колыбель­
ную песню». Однако оказалось, что цензор, просматривав­
ший «Петербургский сборник», сделал заявку о стихотворе­
нии Некрасова в цензурном комитете, и если оно все-таки
попало в печать, то с разрешения самого попечителя, пола­
гавшего, как отмечалось в его официальном ответе министру,
что в нем «осмеивается порок, распространяющийся, к не­
счастью, в России, и на искоренение которого нет другого
средства, как нравственный бич». Таким образом выговор
министра должен был принять на себя сам МусинПушкин.
Мало этого: по воспоминаниям артистки А. И. Шуберт,12
в том же году Дубельт призывал к себе Некрасова и «много
кричал, как он смеет нападать на чиновников и дворян»,
имея, очевидно, в виду стихи его в «Петербургском сбор­
1 Текст этого отношения полностью приведен в нашей книге
«Некрасов как человек, журналист и поэт», 1928, ГИЗ, стр. 218—219.
2 «Моя жизнь», П„ 1911, стр. XLVIII.
38

нике». Все это свидетельствует о том, что автор «Колыбель­
ной песни» в правительственных кругах был уже очень
скомпрометирован в политическом отношении.
И не случайно, конечно, что в 1848 г. в очередном доносе
в III отделение Булгарин, ссылаясь на «Колыбельную
песню» и другие стихотворения Некрасова в «С.-Петербург ­
ском альманахе» (т. е. в «Петербургском сборнике»), назы­
вал его «самым отчаянным коммунистом», который «страш­
но вопиет в пользу революции». 1
Тем более не случайно, что в официальной справке, со­
ставленной в III отделении в апреле 1853 г., 12 отмечалось, что
в Отделении имеются неблагоприятные сведения насчет его
образа мыслей и он взят на замечание. Далее, справка
указывала, что некоторые стихи Некрасова «не довольно
нравственны и не довольно благопристойны; например, в
стихах под названием «Колыбельная песня» он, обращаясь
к младенцу, говорит о тех пороках, злости, пьянстве и
проч., которыми этот младенец будет заражен в совер­
шеннолетии».
Эти преследования не прекратились и позже. Цензура
систематически вычеркивала «Колыбельную песню» из при­
жизненных изданий стихотворений поэта (за исключением
издания 1856 г.), и «Песня» пробила себе путь в эти изда­
ния лишь в 1869 г.
Из всего сказанного выше ясно, что протащить «Петер­
бургский сборник» через цензурные Сциллы и Харибды в
том виде, в каком он вышел в свет, было делом исключи­
тельной трудности, ибо, даже изуродованный цензурой, он
представлял собой явление явно прогрессивное и оппози­
ционное. Протаскивал «Сборник» через цензуру главным
образом Некрасов. В этих целях ему пришлось повести опре­
деленную политику. В подробностях она неизвестна. Одно
можно сказать с уверенностью: она основывалась не только
на стремлении наладить отношения с цензорами, но
и на стремлении заручиться поддержкой некоторых из
них. Кого же именно? Прежде всего, это был А. В. Ники­
тенко. Ведь он, именно он пользовался репутацией «либе­
рала» — пусть либерала в кавычках, но либерала. Некрасов
знал, что делал, когда просил его взять на себя цензуру
1 «Былое», 1906, № 10, стр. 283.
2 Мих. Лемке, Николаевские жандармы, 1909, стр. 216.
39

«Сборника» (в письме от 7 июня 1845 г.). Едва ли не было
определенным тактическим ходом и привлечение его к уча­
стию в «Сборнике» в качестве одного из сотрудников. Иметь
в одном лице и цензора и сотрудника, заинтересованного в
том, чтобы данное издание состоялось, т. е. не встретило не­
преодолимых препон в цензуре, представляло значительные
выгоды.
Не упускал, надо полагать, Некрасов и возможности за­
ручиться поддержкой других цензоров. Широко осведомлен­
ный в отношениях литераторов и цензоров, — недаром он
был негласным агентом III отделения, — Булгарин пись­
менно укорял цензора А. Л. Крылова в потворстве автору
все той же «Колыбельной песни». В письме Булгарина к
Крылову от 26 декабря 1848 г. 1 содержатся следующие
строки: «Даже Некрасов великий муж у вас, и вы пропу­
стили ему в СПБ. Альманахе «Колыбельную песню», кото­
рую мать, якобы, поет при колыбели младенца:
Спи, подлец,12 покуда честный
и проч.

Не нарушение ли это всех священных чувств, не насмешка ли
над природою и человечеством?»
Как ни трудно было проводить «Петербургский сборник»
через цензуру, труд этот вполне оправдал себя. Не только
потому, что русская литература действительно обогатилась
превосходной книгой, но и потому, что эта книга, пользуясь
огромным успехом, влияла определенным и самым положи­
тельным образом на умонастроение общества. Об успехе же
«Сборника» можно судить по письмам Белинского к Герцену
от 26 января 1846 г.3 и от 6 февраля того же года.4 В пер­
вом из них Белинский писал: «Альманах Некрасова дерет:
больше 200 экземпляров продано с понедельника (21 января)
по пятницу (25)». А во втором письме: «Альманах Некра­
1 «Голос минувшего», 1913, № 4, стр. 225.
2 Память ли изменила Булгарину, или же он пошел на созна­
тельную передержку, но данная строка в стих. «Колыбельная песня»
читается так:
Спи, пострел, покуда честный...

Заменить «пострела» «подлецом» значило сильно усугубить одиоз­
ность заключающейся в этой строке мысли.
3 В. Г. Белинский. Письма, 1914, т. III, стр. 97.
4 Там же, стр. 100.
40

сова дерет, да и только. Только три книги на Руси шли так
страшно: «Мертвые души», «Тарантас» и «Петербургский
сборник». В свете этих отзывов об успехе «Сборника» не
вызывает особых сомнений сообщение А. Я. Панаевой, вло­
жившей в своих воспоминаниях в уста Некрасову следующее
признание: «Мне от «Петербургского сборника» предсказы­
вали одни убытки, а если бы я не струсил и напечатал на
полторы тысячи экземпляров больше, то все были бы рас­
куплены».
«Петербургский сборник» достаточно известная книга,
поэтому подробно останавливаться на ее художественных
достоинствах и общественной значимости едва ли необхо­
димо. Вот почему в настоящем изложении достаточно будет
немногих кратких замечаний.
Прежде всего необходимо сформулировать различие
между «Сборником» и «Физиологией».
1. В «Сборнике» приняло участие пять первоклассных
писателей (Белинский, Герцен, Некрасов, Достоевский и
Тургенев), тогда как в «Физиологии» их участвовало всего
двое (Белинский и Некрасов); благодаря этому и в художе­
ственном и в общественном отношениях уровень «Сборника»
намного выше уровня «Физиологии».
2. Некоторые статьи «Сборника» не могут быть рассма­
триваемы иначе, как статьи с определенно прогрессивной тен­
денцией, тогда как в «Физиологии» подобного рода статей
было очень мало. Отсюда вывод, что в социально-политиче­
ском отношении «Сборник» воспринимается как книга не­
сравненно более острая, чем «Физиология».
3. Хотя над «Сборником» веяло то же знамя, что и над
«Физиологией», т. е. знамя «натуральной школы», однако
содержание «Сборника» в целом свидетельствует, что со­
трудники «Сборника» шли на расширение рамок данного на­
правления.
Каждый из этих пунктов требует известного пояснения.
Относительно первого пункта следует отметить, что пя­
терым первоклассным писателям принадлежало в «Сбор­
нике» 316 стр. из общего их числа 560-ти, т. е. значительно
более половины; что помещенные ими в «Сборнике» произ­
ведения относятся к числу лучших их произведений. Кроме
того, нельзя не учитывать того обстоятельства, что в состав
«Сборника» вошли
произведения западно-европейских
классиков (Шекспир, Байрон, Гете), причем Шекспир был
41

представлен занимавшей целых 100 страниц трагедией
«Макбет». Вследствие этого произведения не первокласс­
ных писателей буквально тонули среди произведений вели­
ких художников слова. Уже одно это должно было укрепить
за «Петербургским сборником» репутацию, как выразился
Белинский, «небывалого явления в нашей литературе... От
этого успех небывалый».1
Что касается второго пункта, то, выдвигая его, мы имели
в виду, с одной стороны, наличность в составе «Сборника»
статей преимущественно политического содержания, с дру­
гой стороны, политическую остроту картин, образов, выра­
жений даже в произведениях, казалось бы, не ставивших пе­
ред собой определенных политических целей.
К первой категории прежде всего следует отнести статьи
Герцена, Белинского и стихи Некрасова.
В первой главе статьи «Капризы и раздумье», написан­
ной в публицистически-философской манере, присущей не
одному этому произведению Герцена, автор подвергает бес­
пощадной критике «частную жизнь» современного общества,
«наши практические отношения к другим лицам, наши
столкновения с ними». В особенности возмущает автора
«мертвая мораль, существующая только на словах, а в са­
мом деле недостойная управлять поступками», мораль, ко­
торая приводит к тому, что придерживающиеся ее люди
«официально» плачут о том, что «бедный — беден», «офи­
циально вступаются за честь женщины», а «privatum» 12 бе­
рут «страшные проценты», «privatum» считают себя вправе
«обесчестить женщину, если условились с нею в цене».
«Постоянная ложь, постоянное двоедушие сделали то, что
меньше диких порывов и больше плутовства, что редко чело­
век скажет оскорбительное слово в глаза и почти всегда
очернит его за глаза... Мы лжем на словах, лжем движе­
ниями, лжем из учтивости, лжем из добродетели, лжем из
порочности; лганье это, конечно, много способствует к рас­
тлению, к нравственному бессилию, в котором родятся и
умирают целые поколения... Это лганье сделалось совер­
шенно естественным, даже моральным».
Тирада о «лганье», приведенная нами в извлечениях,
приобретала особое значение в николаевское время, ко­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Частным образом, неофициально (ред.).
42

торое не без основания называют эпохой официального
лицемерия.
В ряду примеров, доказывающих, как широко распро­
странены ложь и лицемерие в «частной жизни», Герцен,
как и подобало столь убежденному стороннику раскрепо­
щения женщины, с особым акцентом говорит о широко рас­
пространенных в тогдашнем обществе браках по принужде­
нию, в результате которых девушки не только коверкают
свою жизнь, но и доводят себя до преждевременной смерти.
«Когда я хожу по улицам, особенно поздно вечером, когда
все тихо, мрачно и только кое-где светится ночник, тух­
нущая лампа, догорающая свеча, — на меня находит ужас;
за каждой стеной мне мерещится драма,1 за каждой стеной
виднеются горячие слезы, слезы, о которых никто не све­
дает, слезы обманутых надежд...» и т. д.
Во второй главе «Капризов и раздумья» Герцен высту­
пает против стремления к наживе, столь характерного для
капиталистического строя, причем выступает не прямо, а де­
лая вид, что он ратует против «скупости». Однако, внима­
тельно вчитываясь ві данную главу, нельзя не прийти к за­
ключению, что устами его говорит социалистически на­
строенный мыслитель, убежденный враг собственнических
отношений. Такой именно смысл имеют хотя бы следующие
его суждения: «Ревнивая привязанность к имуществу без­
нравственна; богатство хранимое более развращает человека,
нежели богатство расточаемое; оно, как тяжелая гиря, стя­
гивает к земле всякий порыв, всякую благородную мысль...
Безнравственно быть мотом, зная, что сосед умирает с го­
лоду, — в этом нет сомнения; но... гораздо безнравст­
веннее: беречь свои деньги, зная, что сосед умирает с
голоду».
Ища путей к оздоровлению общества, Герцен, если судить
по третьей главе его статьи, большое значение придавал пре­
одолению духовной старости: «Стареться, — говорит он, —
значит окостенеть; неправда, что всякий должен стареться;
стареется собственно остановившаяся натура... Но в нрав­
ственном мире это не непременно, — натура, беспрестанно
обновляющаяся, беспрестанно развивающаяся, — в старости
1 И. Г. Ямпольский держится того мнения, что приведенные слова
были использованы Некрасовым в стихотворении «На улице». — См.
«Научный бюллетень ЛГУ», 1946, № 16—17, стр. 49.
43

молода». Для того чтобы и в старости сохранить молодость,
необходимо усвоить себе реалистический подход к жизни,
реалистическое мировоззрение. «Натура реальная почти не
имеет способности стареться».
Краткое изложение статьи Герцена неизбежно приводит
к выводу, что эта статья, трактуя моральные проблемы,
имеет определенный политический смысл. Она всем своим
содержанием говорила о неудовлетворительном состоянии
современной жизни и о необходимости перестройки ее на
новых, лучших основаниях, которые и указывались автором,
конечно, в несколько завуалированном, применительно к цен­
зурным условиям, виде.
Белинский в «Мыслях и заметках о русской литера­
туре», в свою очередь, сосредоточил свое внимание на об­
щественно-политических вопросах, указывая, прежде всего,
на то, что «в нашем обществе преобладает дух разъедине­
ния: у каждого нашего сословия все свое особенное — и
платье, и манеры, и образ жизни, и обычаи, и даже язык...
Дух разъединения враждебен обществу: общество соеди­
няет людей, каста разъединяет». Задача момента, — такова
мысль Белинского, — в борьбе против «духа разъединения».
Иными словами, Белинский проповедует равенство между
сословиями, или же, как он выражается, «между предста­
вителями разных классов одного и того же общества». Со­
вершенно ясно, что проповедь равенства означала отрицание
кастовой структуры общества, а вместе с тем и основ то­
гдашней государственности. Самодержавно-бюрократический
строй николаевской России, базировавшийся на крепостном
праве, был решительно несовместим с равенством между
сословиями, между классами. Вот почему сколько-нибудь
сознательный читатель не мог не увидеть в статье Белин­
ского опять-таки завуалированной пропаганды против су­
ществующего строя. Голос Белинского в данном случае зву­
чал тем убедительнее, что Белинский исходил от истинно
патриотических предпосылок. Ведь именно в «Мыслях и
заметках» содержится общеизвестное пророчество: «В бу­
дущем мы, кроме победоносного русского меча, положим на
весы европейской жизни еще и русскую мысль!» 1
Успех борьбы против «духа разъединения», по мнению
Белинского, зависит в значительной мере от распростране­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
44

ния образованности, ибо «образованность равняет людей». '
Литература — один из важнейших путей к образованности.
Исходя из этой точки зрения, автор «Мыслей и заметок»
обращался в дальнейшем к русской литературе и среди рус­
ских писателей особенно выделял Гоголя, который, строго
держась «сферы русской житейской действительности»,
стал «самым национальным из русских поэтов», а потому
его творчество представляет наибольший интерес для ино­
странцев, желающих «через поэта знакомиться со страною,
которая произвела его».
Статьи Герцена и Белинского — единственные статьи в
«Сборнике», написанные в публицистической манере. Если
от них обратиться к чисто художественным произведениям
«Сборника», то окажется, что и в них ноты политического
протеста звучат довольно явственно. О стихах Некрасова,
в которых эти ноты достигают значительного напряжения,
будет сказано ниже. Покамест отметим, что «Бедные люди»
Достоевского воспринимались как серьезное обличение того
строя, который держит в условиях жестокой бедности и
крайнего угнетения Девушкина, Доброселову и им подоб­
ных «маленьких людей», а хозяевами жизненной сцены де­
лает столь отвратительных персонажей, как богатый по­
мещик Быков. В поэме Тургенева помещик — центральный
образ, и опять-таки по своим умственным и нравственным
свойствам, по своему отношению к окружающей среде, иного
отношения, кроме отрицательного, он вызвать не может.
Когда Тургенев отвлекается от современности и как в «Трех
портретах» рисует помещичьи нравы недавнего прошлого,
то создаваемые им картины также отличаются весьма
мрачным колоритом (образы отца и сына Лучиновых).
Поэма А. Н. Майкова «Машенька» противополагает
внушающим презрение своей нравственной распущенностью
гвардейцам (образы Клавдия и Вьюшкина) трогательные
образы старенького чиновника и его прелестной дочери.
Всем содержанием своей поэмы Майков дает понять, что
глубоко ошибочен взгляд тех, кто о бедном облаченном в
потертый вицмундир мелком чиновнике склонен думать:
В нем давно
Все человеческое умерщвлено...

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
45

Нет! «Маленькие люди», подобные Макару Девушкину И
отцу Машеньки, несмотря на узость своего кругозора, спо­
собны к глубоким и нежным чувствам. Заключительная
сцена поэмы, рисующая возвращение брошенной своим со­
блазнителем и переживающей чувства горького стыда и жгу­
чего раскаяния Маши к покинутому было ею отцу, — бес­
спорно, лучшая и, говоря безотносительно, очень удавшаяся
автору сцена поэмы.
Переходя, наконец, к последнему пункту приведенной
выше формулировки, следует подчеркнуть, что «физиологи­
ческие очерки», составлявшие основу содержания «Физио­
логии», в «Петербургском сборнике» играют уже второ­
степенную роль. Более или менее ясно черты «физиологизма» выражены в «Помещике» Тургенева и «Парижских
увеселениях» Панаева. В «Бедных людях» эти черты про­
являются лишь в отдельных картинах и описаниях, но, в
основном, данное произведение относится к жанру социаль­
но-психологических романов; мерять «Бедных людей» арши­
ном только «физиологических очерков» было бы ошибкой.
В «Бедных людях» психологический анализ занимает очень
видное место.
Это относится не только к роману Достоевского, но и
к некоторым другим произведениям в составе «Петербург­
ского сборника». Любопытно с этой точки зрения сопо­
ставить образ пьяницы («зеленого господина») в «Петер­
бургских углах» с таковым же образом в одноименном сти­
хотворении Некрасова в «Петербургском
сборнике».
В «Углах» пьяница обрисован хотя и меткими, но преиму­
щественно внешними чертами в типично гоголевской ма­
нере («покачиваясь из стороны в сторону, в комнату вошел
полуштоф, заткнутый человеческой головой вместо пробки...»,
и т. д.), в стихотворении же, наряду с описанием внешнего
облика пьяницы («поникшая голова», «скудный наряд»),
особое внимание уделено его психологии, характеризуемой
«томительным борением» различных чувств: «мучительной
тоски», стыда, зависти, и т. д. и т. п. Психологическая уста­
новка данного стихотворения делает его особенно патетиче­
ским, способным возбуждать особо сочувственное отноше­
ние к герою его со стороны читателей.
Сказанного о «Петербургском сборнике» достаточно для
вывода, что издать подобного рода книгу, разумея под из­
данием, прежде всего, подбор сотрудников и материала в
46

определенном духе, расположение этого материала по строго
обдуманному плану, — значило сделать крупнейший вклад
в историю русской литературы. Заслуга эта прежде всего
принадлежит Некрасову, совмещавшему в своем лице и
издателя и редактора «Сборника». Несомненно, что не­
заменимую помощь в этом деле оказал Некрасову Бе­
линский.
Значителен также вклад Некрасова в «Петербургский
сборник» как сотрудника, значителен не столько в количе­
ственном, сколько в качественном отношении. Некрасову
принадлежат в «Сборнике» всего четыре стихотворения,
однако таких, которые вошли в золотой фонд русской клас­
сической поэзии.
В феврале 1845 г., т. е. в промежуток времени между
окончанием работы над «Физиологией Петербурга» и на­
чальными этапами работы над «Петербургским сборником»,
Некрасов пишет, а затем печатает в «Отечественных за­
писках» 1 стихотворение «Современная ода». Отсюда вывод,
что оно создавалось, примерно, в то же время, что и сти­
хотворения, вошедшие в «Петербургский сборник». Вот по­
чему анализом этого замечательного стихотворения позво­
лительно предварить анализ некрасовских стихов в «Сбор­
нике».
Сравнительно недавно К. И. Чуковский писал 12 о «Со­
временной оде»: «Этой одой начался Некрасов...3 Отказ
от старинных сюжетов, злободневность, активное вмеша­
тельство в нынешнюю, современную жизнь — вот первая
особенность поэзии Некрасова, особенность, которую он
подчеркнул первым же словом своего первого заглавия».3
Против такой постановки вопроса можно было бы возра­
жать, ссылаясь на то, что «Начался Некрасов», конечно, не
«Современной одой», что заглавие ее — не «первое его за­
главие», что и до «Современной оды» Некрасов написал
немало и поэтических и прозаических произведений, в кото­
рых уже обозначился поворот к современности, каковы, на­
пример, стихотворения: «Говорун», «Чиновник», с одной
стороны, роман о Тросникове и многочисленные фельетоны
Некрасова, с другой, но поскольку «Современная ода» была
1 «Отечественные записки», 1845, № 4, стр. 327.
2 «Новый мир», 1946, № 12.
3 Курсив наш. — В. Е.-М.

47

напечатана в лучшем русском журнале того времени и, без
сомнения, имела очень широкий общественный резонанс, Чу­
ковский имел все же некоторые основания связывать пово­
рот Некрасова к современности в русской поэзии с «Совре­
менной одой».
Но «Современная ода» декларировала этот поворот не
только своим названием, но и своим содержанием. Отражая
свои впечатления от современной действительности, харак­
теризуемой развитием капитализма, Некрасов в «Оде» при­
гвоздил к позорному столбу нового и очень опасного врага
народа — буржуа-капиталиста. В данном случае Некрасов,
в известной мере, следовал Гоголю как автору «Мертвых
душ» и создателю образа Чичикова. В отношении этого по­
следнего Гоголь, как помнит читатель, ставит вопрос: «Кто
же он? Стало быть, подлец?» — и тут же отвечает на него:
«Почему ж подлец, зачем же быть так строгу к другим?..
Справедливее всего назвать его хозяин, приобретатель.
Приобретение вина всего; из-за него произвелись дела, ко­
торым свет дает название не очень чистых». Хотя, по смыслу
сказанного здесь, «приобретатель» не слишком далеко ушел
от «подлеца», однако Гоголь все же не решился назвать
Чичикова «подлецом». Слова «подлец» нет в тексте и «Со­
временной оды», но по прочтении этого стихотворения, изо­
бражающего человека, который действует заодно с «гади­
ной» и «злодеем», крадет деньги «у сирот беззащитных и
вдов», торгует своей дочерью, — трудно удержаться от
восклицания: «Какой подлец!» В «Современной оде» са­
тира Некрасова, может быть, впервые зазвучала с полной
силой.
Еще с большей силой она проявилась в стихах «Петер­
бургского сборника».
Ведь форменным подлецом представлен барин в стихо­
творении «В дороге», который насильно выдал замуж моло­
дую интеллигентную девушку, к тому же сестру своей жены,
за грубого деревенского парня, — иначе говоря, обрек ее на
страдальческую жизнь и медленное умирание.
В стихотворении «Колыбельная песня» уже фигурирует
самое слово «подлец», да еще в таком предрасполагающем
к широким обобщениям контексте:
Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой.

4Ь

В стихотворений «Отрадно видеть», явно имея в виду
каких-то весьма высокопоставленных особ, Некрасов в при­
менении к ним дважды упоминает это слово:
...Отрадно видеть...
Что ты — подлец, меня гнетущий,--Сам лижешь руки подлецу.

Что же в конце концов получается?

Буржуа-капиталист — подлец;
помещик — подлец;
чиновник — подлец;
представители социальных верхов — подлецы.
Что может быть резче и острее в социальном отноше­
нии? Ведь, по Некрасову, выходит, что слово «подлец» наи­
более пригодно для определения морально-общественных
свойств так называемых привилегированных классов.
Не будет преувеличением сказать, что с такою сме­
лостью, таким резким до дерзости языколі никто из рус­
ских писателей не говорил до Некрасова. В прежнее время
часто стремились, искажая облик Некрасова, представить
его человеком чрезмерно осторожным, склонным к компро­
миссам, а между тем, как противоречат этому представлению
о нем такие факты, как создание столь острых в социальнополитическом отношении стихотворений! Каких огромных
усилий, надо думать, стоило поэту провести их через свире­
пую николаевскую цензуру!
Остановимся на каждом из них в отдельности.
Стихотворение «В дороге» — это исполненный возмуще­
ния протест против крепостного права, с наибольшей выра­
зительностью сформулированный в словах: «Погубили ее
господа». «Господа» погубили не только ее, т. е. насильно
выданную за крестьянского парня интеллигентную девушку;
они исковеркали жизнь и ее мужу, соединив его жизнь
с «белоручкой», «белоличкой», которая и рада бы выпол­
нять тяжелую крестьянскую работу, но сил у нее на это
нехватает. В будущем на тех же «господ» падет ответствен­
ность за возможную гибель маленького сынишки Груши,
которого она воспитывает на барский лад и который после
смерти матери, конечно, не в состоянии будет выдержать
тяжести быта закрепощенной деревни. Есть известные
основания считать загубленным господами и «учителя»,
4

Евгеньев-Максимов, т. II

49

влюбленного в Грушу и, повидимому, пользовавшегося
взаимностью.
Сколько загубленных человеческих жизней! Сколько
мучительных переживаний! Виновники, повторяем, не воз­
буждают сомнений. За их образами, т. е. образами и старого
и молодого барина, чувствуется образ отвратительного чудо­
вища, имя которому — крепостное право. Стихотворение
Некрасова, созданное одновременно с романом Герцена
«Кто виноват?», в котором затронута та же социальная
тема (вспомним образ незаконной дочери генерала Негро­
ва— Любоньки), заняло одно из почетнейших мест в ряду
антикрепостнических произведений русской поэзии. Неуди­
вительно, что его так восторженно приветствовали и Бе­
линский («да знаете ли вы, что вы поэт — и поэт истин­
ный?») и Герцен.
Отношение автора к истории бедной Груши и ее участ­
никам достаточно ясно выражено и в самом содержании
стихотворения и в том, как дается в нем образ автора. Он,
вообще говоря, играет пассивную роль, но все же показа­
тельно, что, выслушав рассказ ямщика, он реагирует на
него следующими знаменательными словами:
— Ну, довольно, ямщик! Разогнал
Ты мою неотвязную скуку!..

Эти слова не лишены иронического привкуса: скука, конечно,
разогнана, ибо история Груши не только не скучна, а полна
захватывающего драматизма, но она пробуждает сугубо
мрачные мысли о невыносимо тяжелом положении народа,
и эти мысли ложатся на душу автора несравненно более
тяжелым бременем, чем самая «неотвязная скука».
Нет никакого сомнения, что сюжет стихотворения
«В дороге» в основном навеян непосредственными впечат­
лениями жизни. Однако возможно предположить, что Не­
красов в данном случае имел некоторую оглядку на содер­
жание 26—28 глав второй части романа Квитки Основьяненко «Жизнь и похождения Столбикова», 1 с которым был
хорошо знаком, так как совсем недавно переделывал его в
комедию. В названных главах рассказывается история
Настеньки, незаконной дочери помещика Прямикова, на­
1 «Жизнь и похождения Столбикова», 1841, ч. II, стр. 179—195.
50

сильственно выданной его вдовой замуж за парня Сидорку. 1 Некоторые из сцен этого романа написаны ярко и
живо. К числу их относится сцена, изображающая трагиче­
скую развязку отношений Настеньки и Столбикова (ее
жениха).
«Вечером с шумом вбегает ко мне Настенька, убранная, даже
в цветах, но в большом беспорядке...
«—Петр Степанович!—закричала она страшным, диким голо­
сом:— спасите меня... меня венчают!.. — и почти без чувств пала
к ногам моим...
«— Что вы, Настенька?., за кого... с кем венчают?.. — спросил
я в крайнем изумлении.
«— С Сидоркой! — закричала она и горько, горько зарыдала...
«— Нет, это невозможно!—вскричал я, поднимая несчастную: —
ты моя!
«— Спасите!., а если не можете, убейте меня!—кричала она
отчаянным голосом...
«И тут вбежало несколько мужчин и женщин, преследовавших
Настеньку, вырвавшуюся было из рук их и прибежавшую ко мне.
«— Настасья Дмитриевна! — кричала схватившая и влекущая ее
толпа, — не упрямься, покорись барыне! — и повлекли ее, наполняю­
щую воздух жалобными криками...»

Весьма возможно, что Некрасов, читая и перечитывая
роман о Столбикове при переделке его в пьесу, запомнил эту
сцену, которая должна была поразить его своей хорошо зна­
комой поэту жизненной правдой.
О «Колыбельной песне», с ее резчайшими выпадами про­
тив николаевской бюрократии, в предшествующем изложе­
нии уже говорилось. Нам еще придется вернуться к ней
в конце настоящей главы.
Стихотворение «Отрадно видеть...» направлено уже
не против рядовых чиновников, а против высоко­
поставленных представителей сановных и аристократиче ­
ских верхов, хотя подобного рода расшифровка дан­
ного стихотворения в нашем литературоведении яв­
ляется новой, отнюдь не получившей прав гражданства.
Достаточно сказать, что ее совершенно игнорируют все
комментаторы стихотворений Некрасова. Доказать правиль­
ность нашей расшифровки не представляет труда. Поскольку
1 Ни один из комментаторов стихотворений Некрасова не исполь­
зует данного сопоставления, несмотря на то, что оно было указано
автором этих строк еще в 1908 г., т. е. свыше 40 лет тому назад, на
страницах его книги «Литературные дебюты Некрасова» (стр. 166).
51

в гневной сатире Некрасова лицо, против которой она на­
правлена, характеризуется выражениями:
...великий человек,
Чьего презрительного взора
Не выносил никто вовек...
К кому все завистью полны...

— ясно, что речь идет о человеке настолько высокопостав­
ленном, что его называют «великим» (сам-то поэт употреб­
ляет этот эпитет в ироническом смысле), о человеке, кото­
рый считает себя вправе презрительно относиться к окру­
жающим, наконец, о человеке, вызывающем всеобщую за­
висть. Мало того, речь идет об одном из тех,
...чьих дел позорных повесть
Пройдет лишь в поздних племенах.

А «поздние племена» интересуются теми деятелями, которых
принято называть историческими, независимо от того, ка­
кую память они оставили в истории — добрую или недоб­
рую...
Некрасов принадлежал к числу конкретно мыслящих ху­
дожников слова; он не любил, не хотел; да и не умел мыс­
лить абстрактно. Соответственно этому за его образами
нередко скрываются черты определенных личностей. Доста­
точно для примера сослаться на его сатирическую поэму
«Современники», многие персонажи которой повторяют
черты определенных «героев времени» сановно-бюрократи­
ческого и капиталистического Олимпа.
Вот почему допустимо предположение — только предпо­
ложение, — что в рассматриваемом стихотворении поэт мог
иметь в виду не просто высокопоставленное лицо, а опре­
деленную личность, к тому же личность, обладавшую та­
ким положением и такими свойствами, которые должны
были, в конечном результате, сделать ее исторической.
Если это предположение правильно, то возникает вопрос,
что это за личность. Кое-какие данные для ответа на этот
вопрос имеются. Говоря об отношении изображаемого лица
к себе, поэт употребляет выражение «подлец, меня гнету­
щий», т. е. весьма недвусмысленно дает понять, что герой
его сатиры стоит в отношении его как угнетатель к угнетае­
мому. Кто постоянно, систематически, изо дня в день угне­
тал Некрасова и его друзей в 40-е гг.? Отвечая на этот во­
прос в общей форме, пришлось бы ответить так: предста­
52

вители самодержавно-бюрократической государственности.
Придавая ответу более конкретный характер, пришлось бы
указать на таких реальных угнетателей передовой литера­
туры, как председатель Цензурного комитета, министр на­
родного просвещения, шеф жандармов. Однако как ни высокопоставлены эти особы, они находятся в подчинении еще
у более высокопоставленной особы:
...подлец, меня гнетущий,--Сам лижешь руки подлецу!..

И опять-таки, что это за особа, у которой «лижут руку»
даже министры, даже шеф жандармов, вроде всесильных
гр. Уварова и гр. Орлова ? На этот вопрос — если только
поставить его подобным образом — нет другого ответа, как
Николай I.
Комментируя данное стихотворение подобным образом,
мы основывались на предположениях. Однако в этих пред­
положениях, думается, нет ничего невероятного. Если до­
пустить даже, что в стихотворении «Отрадно видеть...» изо­
бражены социальные верхи вообще и что в нем нет намеков
на определенные личности, все же его нельзя не признать
одним из самых острых в поэзии Некрасова. В сочетании
с «Чиновником», «Современной одой» и тремя другими сти­
хотворениями «Петербургского сборника» оно дает доста­
точные основания говорить о Некрасове середины 40-х гг.
уже не просто как о демократе, а как о революционном
демократе.
Во имя кого революционный демократ Некрасов восста­
вал против «хозяев исторической сцены»? Во имя интересов
угнетенного крестьянства («В дороге») и во имя интересов
«запуганной, задавленной» городской бедноты. Эта послед­
няя тема интересовала его не только как автора «Петербург­
ских углов», но и как автора стихотворения «Пьяница», по­
мещенного в «Петербургском сборнике». Образ «пьяницы»
подан здесь в столь сочувственном освещении, достигаемом
умелым совмещением черт, характеризующих внешнюю сто­
рону жизни пьяницы, а также его наружность («хата бед­
ная», «скудный наряд», «поникшая голова» и т. д.), и черт,
рисующих его психику, его духовный облик («томительное
боренье», «тоска мучительная», «злоба тайная», зависть в
отношении богатых и т. д.). Несмотря на то, что «пьяница»
33

стоит на самых низких ступенях социальной лестницы, поэт
подчеркивает, что в его душе еще живы и сожаление к уча­
сти «матери — старухи бледной» и мечта о «труде ином —
свежительном». Образ «пьяницы» резко контрастирует
с образами других стихотворений Некрасова в «Петербург­
ском сборнике» — помещика, чиновника, высокопоставлен­
ной особы. Если они, заклейменные по заслугам именем
«подлецов», возбуждают жгучее негодование, то образ
пьяницы возбуждает жалость и сострадание, а вместе с тем,
и мысль о том, жертвой чего или кого пьяница является.
Конечно, он — жертва горькой бедности, жертва того не­
праведного социального строя, который создан и поддержи­
вается все теми же «подлецами». Если в стихотворении
«В дороге» барин указывается как непосредственный винов­
ник гибели бедной Груши, то отсутствие в стихотворении
«Пьяница» указаний на непосредственных виновников его
гибели заставляет всякого сколько-нибудь сознательного чи­
тателя перенести ответственность с непосредственных винов­
ников на весь социальный строй. А это, с точки зрения
охранителей, еще более тяжелый грех.
Почти одновременно с выходом в свет «Петербургского
сборника» в «Отечественных записках» (1846 г., № 4)
были напечатаны стихотворения «Когда из мрака заблу­
жденья» и «Огородник», в первом из которых Некрасов
в борьбе против социальной неправды провозглашает новый
взгляд на так называемую «падшую женщину» («Я понял
все, дитя несчастья! Я все простил и все забыл»), а во вто­
ром резко восстает против сословных предрассудков, разру­
шающих счастье любящей пары — «мужика вахлака» и
«дворянской дочери».
Через два года после выхода «Петербургского сборника»
Некрасов создает замечательное стихотворение, в котором
образ публично истязуемой крестьянки переносится в обста­
новку городской жизни, благодаря чему кипящее в душе
поэта возмущение и теми неправдами, которые творятся в
деревне, и теми, которые совершаются в городе, как бы со­
единяются в единый поток. Мы имеем в виду стихотворение
1848 г. «Вчерашний день часу в шестом...». Поскольку по­
зорному наказанию подвергается «крестьянка молодая», она
рисуется читательскому сознанию как жертва помещичьего
произвола, а основной ареной для проявления помещичьего
54

произвола являлась, конечно, деревня. Поскольку наказание
производится публично на одной из городских площадей и
производят его, как это обычно бывало, полицейские чины,
то образ наказуемой воспринимается как образ, тесно свя­
занный с городом, с городской жизнью и ее неправдами.
Мысль стихотворения может быть истолкована так: от «царюющего зла», от господствующей везде и повсюду со­
циальной неправды не уйти угнетенным слоям населения ни
в деревне, ни в городе.
Стихотворение «Вчерашний день часу в шестом...» заме­
чательно еще и в том отношении, что оно является первой
поэтической декларацией Некрасова зрелого периода его
творчества. Оно в известной степени примыкает к циклу не­
красовских стихов, напечатанных в «Петербургском сбор­
нике». Вот почему о нем уместно будет сказать теперь же.
Некрасов принадлежит к числу поэтов, часто и упорно
возвращавшихся в своих стихах к вопросу о предназначении
поэта.
Еще в юношеские годы на страницах сборника «Мечты
и звуки» Некрасов нередко обращался к этому вопросу, ре­
шая его, примерно, так, как решали его поэты-романтики
(см. стихотворения «Поэзия», «Два мгновения», «Тот не
поэт»). Несколько позже на страницах романа о Тросникове Некрасов в особом стихотворении зафиксировал образ
писателя-ремесленника, которого необходимость гнаться за
«медным грошем» заставляет менять убеждения, угождая
«глупцу и торгашу». Несомненно, что этот образ навеян впе­
чатлениями той трудной и горькой борьбы за существова­
ние, которую вел Некрасов в годы своих «петербургских
мытарств».
Итак, если в стихотворениях сборника «Мечты и звуки»
осененный «святою благодатью» «любимец Аполлона» по­
рывает всякую связь с «бренною землею» и, будучи «свобо­
ден, как орел», парит над миром («Два мгновения»), то пи­
сатель-ремесленник, порабощенный наиболее темными сто­
ронами земной действительности, в отчаянии восклицает:
Готов я променять
Завидный чин художника,
Любимца горних стран,
На звание сапожника,
Который вечно пьян...
55

В данных стихотворениях отразились как сугубо идеа­
листические взгляды Некрасова на поэзию и назначение
поэта в ранней юности (стихотворения эти ведь взяты из
сборника «Мечты и звуки»), так и грубо утилитарное, выну­
жденное горькою необходимостью, отношение к писательской
профессии, на которое толкали поэта переживания первых
лет пребывания его в Петербурге.
Проходит несколько лет, и Некрасов, один из вождей
«натуральной школы», вернейший ученик и последователь
Белинского, ощутил необходимость поэтически выразить
свой новый взгляд на поэзию.
В стихотворении «Вчерашний день часу в шестом...» пер­
вые шесть строчек представляются своего рода «физиологи­
ческим очерком», поражающим эмоциональностью своего
содержания и яркостью красок. Концовка же стихотворе­
ния — последние две строчки — не только призвана усилить
впечатление от стихотворения, но и подчеркнуть органиче­
скую связь между страданиями народа и поэтическим твор­
чеством Некрасова. Назвать свою музу «родной сестрой»
подвергаемой позорному наказанию крестьянской девушки,
это значило не только создать'незабываемый по силе впе­
чатления образ, равных которому немного найдется в миро­
вой поэзии, это значило решить вопрос об общественной
миссии поэта так, как его мог решить только убежденный
и последовательный революционный демократ. Истинная поэ­
зия должна быть, прежде всего, обращена лицом к народу,
должна быть связана с его горестями и радостями так же
крепко, как связана бывает «родная» сестра с горестями и
радостями другой сестры.
Хотя Некрасов не мог и думать, чтобы провести «Отры­
вок» в печати и о существовании его мало кому было известно,1
однако и независимо от «Отрывка» его стихи в «Петербург­
ском сборнике» вызвали ярый гнев охранителей, причем ни
одному из стихотворений «Сборника» в этом отношении не
повезло так, как «Колыбельной песне». Об оценке этого
стихотворения цензурою, министром народного просвеще­
ния, шефом жандармов и столь тесно связанным с III отде­
лением Булгариным уже говорилось. Не менее примечательно
1 Русским читателям «Отрывок» сделался известен только
в 1892 г. (см. сборник «Голодному на хлеб», изданный газетой «Рус­
ская жизнь»), т. е. через 44 года после его создания,
56

и то, что оно вызвало целую бурю возмущения в печати —
разумеется, в печати консервативного лагеря.
Гордившийся дружбой великого Пушкина, лично знав­
ший Некрасова еще студентом, П. А. Плетнев на страницах
того самого «Современника», которому в очень скором вре­
мени, всего через несколько месяцев, суждено было перейти
в руки Некрасова, писал: 1 «Мы желали бы знать, для кого
все это печатается! Ужели есть жалкие читатели, которым
понравится собрание столь грязных исчадий праздности?
Это последняя ступень, до которой могла упасть в литера­
туре шутка, если только не преступление называть шуткою
то, чего нельзя назвать публично собственным именем».
Хотя трудно выражаться резче, чем выразился здесь
Плетнев, но славянофильствующий редактор «Москвитя­
нина» проф. Шевырев едва ли не перещеголял его, воскли­
цая в своем журнале: 1
2 «Что я? Что со мною? Где я был?
Что читал? Где это сочиняют? В Пекине? На островах
Сандвичевых?»
Подобного рода отзывы не могли особенно задеть Некра­
сова, ибо исходили от людей, с его точки зрения (да и по
существу) стоявших на реакционных позициях как в во­
просах социально-политических, так и литературно-эсте­
тических.
Зато Некрасов не мог не гордиться тем, что его стихи в
«Петербургском сборнике» заслужили высокую оценку об­
щепризнанных вождей левого крыла русской литературы —
Герцена и Белинского.
Герцен свое одобрение стихам Некрасова выразил в осо­
бой «записочке» к нему (выражение самого Некрасова в
письме к Тургеневу от 7 июня 1857 г.), к величайшему со­
жалению, до нас не дошедшей. Белинский же свое одобре­
ние, вернее восхищение, выражал и в личных беседах (из­
вестное свидетельство Панаева в его «Воспоминаниях») и
печатно. В своей статье о «Петербургском сборнике»,.3 боясь
привлечь к Некрасову как автору помещенных в «Сборнике»
стихотворений внимание властей предержащих, Белинский
ограничился всего лишь несколькими словами, но словами
полноценными: «Самые интересные из них (т. е. из стихов,
1 «Современник», 1846, № 42, стр. 218.
2 «Москвитянин», 1846, № 2, стр. 184.
3 В, Г. Белинский. Сочинения, т. X, стр. 225—227. 1

57

помещенных в «Сборнике» — В. Е.-М.) принадлежат перу
издателя сборника г. Некрасова. Они проникнуты мыслию;
это — не стишки к деве и луне; в них много умного, дельного
и современного...» 1 Здесь нельзя не усмотреть не только
одобрения некрасовским стихам, но и выражения полной со­
лидарности с их направлением. Далее Белинский, употреб­
ляя тот же самый прием, который он применил при разборе
«Петербургских углов», заменяет опасное, с цензурной точки
зрения, подробное рассмотрение и оценку некрасовских
стихов тем, что целиком цитирует «лучшее из них»-«В дороге».
Приведенные отзывы Белинского о стихах Некрасова в
«Петербургском сборнике», бесспорно, продиктованы созна­
нием того, что именно они в наибольшей степени удовлетво­
ряют требованиям, предъявляемым Белинским к произведе­
ниям искусства на этом (увы, последнем!) этапе его деятель­
ности. И нельзя не согласиться с прекрасными словами, ко­
торыми Н. И. Мордовченко заканчивает свою статью о Бе­
линском и натуральной школе: 1
2
«Из всех писателей натуральной школы Некрасов наибо­
лее последовательно осуществлял требования Белинского.
Недаром в письме к Кавелину 7 декабря 1847 г. Белинский
писал о Некрасове: «Его теперешние стихотворения3 тем
выше, что он, при своем замечательном таланте, внес в них
мысль сознательную и лучшую часть самого себя».
«Следуя заветам Белинского, Некрасов создал поэзию,
в которой не только сошлись все основные нити предшест­
вующего ее развития, начиная от Пушкина, но которая озна­
меновала собой новую эпоху в истории русской литературы.
Вместе с тем через Некрасова была осуществлена преем­
ственность между Белинским и революционными демокра­
тами — Чернышевским и Добролюбовым».4
В статье Н. И. Мордовченко, на которую неоднократно
делались ссылки, дается столь подробное и обстоятельное из­
ложение полемики, которая велась в связи с выходом «Пе­
тербургского сборника», так убедительно доказывается, что
1 Курсив наш.—В. Е.-М.
2 «Литературное наследство», 1948, № 55, стр. 256.
3 «Теперешние стихотворения» — это, без сомнения, стихотворе­
ния 1846 г. в «Петербургском сборнике» и стихотворения 1847 г.
в «Современнике».
4 Курсив наш. — В. Е.-М.
58

Белинский не только играл в ней первостепенную роль, но
и вышел из нее победителем, что нет никакой надобности
характеризовать эту полемику здесь. Отсылая интересую­
щихся ею к работе Н. И. Мордовченко, обращаемся к рас­
смотрению последнего из альманахов Некрасова этих лет —
альманаха «Первое Апреля».

IV

8 октября 1845 г. Ф. М. Достоевский писал своему бра­
ту: 1 «Некрасов... подал проект летучему маленькому альма­
наху, который будет созидаться посильно всем литератур­
ным народом, но главными его редакторами будем я, Григо­
рович и Некрасов. Последний берет издержки на свой счет.
Альманах будет в 2 печат. листа и выходить будет один раз
в две недели 7-го и 21-го кажд. месяца. Название его Зубо­
скал; дело в том, чтобы острить и смеяться над всем,
не щадить никого,*
2 цепляться за театр, за журналы, за
общество, за литературу, за происшествия на улицах, за
Выставку, за газетные известия, за иностранные изве­
стия, словом за все, все это в одном духе и в одном на­
правлении. ..» 2
У редактора будущего альманаха существовала настоль­
ко твердая уверенность, что он осуществится, что Достоев­
ский, без сомнения с общего согласия, написал и напечатал
в «Отечественных записках» 3 обширное, имеющее характер
введения, «Объявление об альманахе «Зубоскал».
Однако, вопреки ожиданиям редакторов, цензура не раз­
решила «Зубоскала».
О причине запрещения говорит Д. В. Григорович в своих
«Воспоминаниях»: 4 «Одна неосторожная фраза в объявле­
нии: «Зубоскал» будет смеяться над всем, что достойно
смеха», послужила поводом к остановке издания».
Однако память в данном случае изменила Григоровичу,
ибо подобной фразы в «Объявлении» нет. Но по смыслу
’ Письма, 1928, т. I, стр. 82.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.
3 «Отечественные записки», 1846, № 11, «Библиографические и
журнальные известия».
4 «Литературные воспоминания», 1928, стр. 164.

59

несколько подходит к ней следующая действительно имею­
щаяся в «Объявлении» фраза: («Зубоскалу») «остался лишь
смех — смех, смеем уверить вас, совершенно невинный, про­
стодушный, беззаботный, ребяческий смех над всем, над
всеми».
Далее: не было бы ничего удивительного, если бы цен­
зуру встревожили и такие строки из «Объявления», пред­
ставляющие собой как бы изложение тех подозрений, кото­
рые возбудил «Зубоскал» среди своих «врагов». «Да и по­
чему знать, не намерение ли здесь какое скрывается, — ска­
жут в заключение те, которые любят во всем, что до них не
касается, видеть намерение, даже дурное намерение: — не
фальшь ли тут какая-нибудь, может быть, даже неблаговид­
ный предлог к чему-нибудь, может быть, даже вольно­
думство какое-нибудь, — гм! — может быть, очень даже
может быть, — при нынешнем направлении особенно мо­
жет быть...»
Как бы то ни было, заподозренный в вольнодумстве «Зу­
боскал» подвергся еще до своего выхода в свет окончатель­
ному запрещению. Однако Некрасов, от которого, как мы
видели, шла инициатива в деле с «Зубоскалом» («подал
проект», как говорит Достоевский в вышеприведенном
письме), не принадлежал к людям, легко складывающим
оружие. Если конец 1845 и самое начало 1846 гг. у него
ушли на работу, связанную с предстоящим выходом «Петер­
бургского сборника», То вторую половину января и фев­
раль месяц того же года он отдал хлопотам по составлению
и изданию альманаха, призванного заменить запрещенный
«Зубоскал». Так именно представляет дело Д. В. Григоро­
вич. «Некрасов, — читаем в его воспоминаниях, — был чело­
век упорный, настойчивый; запрещение Зубоскала не охла­
дило его издательскую деятельность. Вскоре придумал он
новую книжку: «Первое Апреля».
5 марта 1846 г. книжка эта была разрешена к печата­
нию «ценсором А. Крыловым».
Работу по составлению и изданию «Первого Апреля»
удалось провести столь ускоренными темпами благодаря
тому, что значительная часть напечатанного в нем материа­
ла в какой-то мере использовала заготовленное для «Зубо­
скала», о чем будет сказано ниже.
Что же такое представлял собой альманах «Первое
Апреля»?
60

ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ

КОМИЧЕСКИЙ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ АЛЬМАНАХ

составленный
из рассказов в стихах и прозе,
достопримечательных писем,
куплетов, пародий, анекдотов и пуфов.
Санктпетербург
Печатано в типографии Карла Крайя
1846

Содержание альманаха составляли:
1) Вступление; 2) Ревность, стих. Владимира Бурноокова; 3) Штука полотна; 4) Перед дождем, стих.; 5) Одно из
тысячи средств нажить огромное состояние; 6) Пушкин и
ящерицы; 7) И скучно и грустно, стих.; 8) Как один госпо­
дин приобрел себе за бесценок дом в полтораста тысяч;
9) Портретная галлерея: «Он у нас осьмое чудо», «Ходит он
меланхолически», «Я герой!.. Припеваючи жить...», «Ростов­
щик»; 10) Дядюшка и племянник; 11) С цветком в руке,
бледна и бдинока, стих.; 12) Пощечина; 13) Как играют
в новейшее время в преферанс образованнейшие люди
Европы; 14) Два физиологических очерка: Водевилист. Не­
признанный поэт; 15) Как опасно предаваться честолюби­
вым снам. Фарс совершенно неправдоподобный, в стихах,,
с примесью прозы. Соч. гг. Пружинина, Зубоскалова, Белопяткина и К0; 16) Женщина, каких много, стих.; 17) Досто­
примечательные письма: I, II, II,1 III, IV, V, VI; 18) Рус­
ская песня, стих.; 19) Славянофил; 20) Анекдоты.
Общий листаж «Первого Апреля» не превышает ЗѴг пе­
чатных листов по 40 000 знаков, иными словами, альманах
представляет собой небольшую книжечку.
Чьи же произведения в ней были напечатаны?
Ответить на этот вопрос не так-то легко.
В упоминавшемся уже выше письме Достоевского
к брату от 8 октября сказано, что «статьи для нумера будут
Некрасова: о некоторых (разумеется, на днях случившихся)
Петербург. Подлостях. 2) Будущий роман Евг. Сю: Семь
смертных грехов (на 3-х страничках весь роман). Обозрение
всех журналов: Лекция Шевырева о том, как гармоничен
1 Писем под № II, очевидно, по ошибке, напечатано два. Таким
образом общее число «Достопримечательных писем» в действитель­
ности равняется 7, а не 6,
61

стих Пушкина, до того, как, что когда он был в Колизее и
прочел двум (дамам), с ним бывшим, несколько стансов (из)
Пушкина, то все лягушки и ящерицы, бывшие в Колизее,
сползлись его слушать (Шевырев читал это в Московском
университете). Потом последнее заседание Славянофилов.
Потом в отделе искусств и художеств Зубоскал отдает пол­
ную справедливость Иллюстрации Кукольника, причем даже
сошлется на следующий пункт Иллюстрации, где она гово­
рит, что: ъ сктгзелдтоом дхохря и т. д. несколько строк та­
ким образом. (Известно, что Иллюстрация весьма неисправ­
на в корректуре, переставление слов, слова оборотом для нее
вовсе ничего не значат.) Григоров, напишет Историю недели
и поместит несколько своих наблюдений. Я буду писать:
Записки лакея о своем барине и т. д... Некрасов будет поме­
щать и стихи...»
Таким образом, из предположенного для «Зубоскала»
материала Григорович и Достоевский не дали для «Первого
Апреля» ничего, а Некрасов из целой груды запроектиро­
ванных для «Зубоскала» статей дал, — не считая стихов, —
всего две статейки: о некоторых Петерб. Подлостях (под
другим заглавием) и о лекции Шевырева.
Авторство Некрасова в отношении других статей, поме­
щенных в «Первом Апреля», прояснено редактором и ком­
ментатором V тома ныне издаваемого «Полного собрания
сочинений Н. А. Некрасова» Б. Я. Бухштабом.
Вот составленный им список произведений Некрасова,
отчасти вошедших в основной текст V тома, отчасти в отдел
произведений, приписываемых Некрасову (Dubia).
В основной текст Б. Я. Бухштаб ввел всего три произве­
дения Некрасова:
1. «Достопримечательные письма».
2. «Пушкин и ящерицы».
3. «Пощечина».
Сюда же Б. Я. Бухштаб из раздела «коллективное» при­
соединяет фарс:
4. «Как опасно предаваться честолюбивым снам».
В отдел Dubia Б. Я. Бухштаб относит четыре произведе­
ния:
5. «Одно из тысячи средств нажить огромное состояние».
6. «Как один господин приобрел себе за бесценок дом
в полтораста тысяч».
7. «Дядюшка и племянник».
62

8. «Два физиологических очерка».
9. «Славянофил».
К этому списку следует добавить четыре подлинно некра­
совских стихотворения, вошедших в альманах и напечатан­
ных в нем отдельно, а именно:
10. «Перед дождем».
11. «И скучно и грустно».
12. «Портретная галлерея».
13. «Женщина, каких много».
Возникает вопрос, есть ли достаточные основания счи­
тать отнесенные Б. Я. Бухштабом к Dubia пять произведе­
ний (№№ 5, 6, 7, 8 и 9) — некрасовскими? Только чрезвы­
чайной осторожностью редактора V тома мы объясняем, что
четыре из этих пяти произведений попали в Dubia, а не
в основной текст. К тем соображениям, которые Б. Я. Бухштаб выдвигает в пользу авторства Некрасова в своих ком­
ментариях (т. V, стр. 644—645) мы могли бы добавить еще
некоторые. В неоднократно упоминавшемся выше письме
Достоевского от 8 октября 1845 г. прямо указывается, что
Некрасовым написана для «Зубоскала» статья «о некото­
рых Петербург. Подлостях». Разве статейки, отнесенные
Б. Я. Бухштабом в Dubia, — «Одно из тысячи средств на­
жить огромное Состояние», «Как один господин приобрел
себе за бесценок дом» и «Дядюшка и племянник» (№№ 5,
6 и 7) — не являются рассказами именно о подлостях?
Разве в том же письме не упоминается о статье о «Славяно­
филах», что является достаточным основанием считать ста­
тейку «Славянофил» некрасовскою? Однако «Два физиоло­
гических очерка» (№ 8) следует исключить из Dubia, так
как М. М. Гином установлено, что автором их был Кульчиц­
кий (Говорилин), а отнюдь не Некрасов.
Итак, из двадцати произведений, вошедших в альманах
«Первое Апреля», одиннадцать принадлежат Некрасову це­
ликом, одно — «Как опасно предаваться честолюбивым
снам» — принадлежит ему в какой-то части.
Из прочих восьми произведений, помещенных в альма­
нахе, о двух — «Вступлении» и «Штуке полотна» — из­
вестно, что их автором был Григорович; 1 об одном стихо­
творении «Ревность» известно, что оно написано Панаевым.
1 Д. В. Григорович.
стр. 124.

Литературные

воспоминания,

1928,
63

«Два физиологических очерка», как только что указывалось,
принадлежат Кульчицкому. Остаются, таким образом, че­
тыре произведения:
«С цветком в руках, бледна и одинока»(стих.)
«Как играют в новейшее время в преферанс образован­
нейшие люди Европы»
«Русская песня» (стих.)
«Анекдоты»,
авторство которых точно не установлено.
Во всяком случае, совершенно ясно, что Некрасов яв­
ляется основным автором в альманахе «Первое Апреля»,
тем более, что в «совершенно неправдоподобном» фарсе «Как
опасно предаваться честолюбивым снам» Некрасову принад­
лежат целые шесть стихотворений, а возможно, что и неко­
торое количество прозаических отрывков.
Все эти данные об альманахе «Первое Апреля» понадоби­
лись нам потому, что он до сих пор вовсе не привлекал вни­
мания исследователей, а между тем, при углубленном его рас­
смотрении, выясняется, что он представляет незаурядный
интерес в общественном отношении, являясь весьма своеоб­
разным дополнением к большим альманахам Некрасова
«Физиология Петербурга» и «Петербургский сборник». Если
последние оказывали прогрессивное влияние на умонастрое­
ние читателей путем широкого использования серьезных
литературных жанров, то. альманах «Первое Апреля»4 дости­
гал той же цели с помощью легких литературных жанров
вообще, в том числе шутки, гротеска, пародий.
Запрещение «Зубоскала», как только что отмечалось,
было вызвано подозрениями, возбужденными «Объявле­
нием», которое, собственно говоря, мало чем отличается от
введения. Вот почему «Вступлению» к «Первому Апреля»,
написанному Григоровичем, был придан сугубо безобидный
характер. Оно как бы призвано было усыпить бдительность
цензуры и всем своим содержанием, в особенности приме­
рами первоапрельских шуток, успешно разрешало эту задачу.
И все же цензура потрепала альманах. Об этом, прежде
всего, можно судить по рядам многоточий в стихотворениях
Некрасова «Портретная галлерея» («Он у нас осьмбе чудо»)
и в особенности «Месяц бледный сквозь щели глядит»
(в тексте фарса «Как опасно предаваться честолюбивым
снам») и «Женщина, каких много».
64

О цензурном нажиме свидетельствует еще и то обстоя­
тельство, что из «Достопримечательных писем», первона­
чально появившихся в «Литературной газете» (1845, № 8),
в альманах «Первое Апреля» не вошли первые три письма,
в которых довольно явственно звучали ноты социального
протеста. В первом письме — «От высшего к низшему» —
весьма недвусмысленно давалось понять, что низкопоклон­
ство, или же, иначе говоря, подхалимство, — одна из наибо­
лее отличительных особенностей чиновничьих нравов. Во
втором — «Письме станционного писаря к помещику-покро­
вителю», — пусть в несколько завуалированной форме, изо­
бражалось бесправие крепостной женщины, которую барин
мог, не спрашивая ее согласия, отдать «в супружество» пер­
вому попавшемуся сластолюбцу из числа покровительствуе­
мых им мелких чиновников. В третьем — «Письме от купца
к купцу», — в связи со сватовством Ивана Герасимовича
к дочери купца Кряжова, содержалась необыкновенно яркая
картина купеческих нравов, и чрезвычайно резкими кра­
сками были обрисованы вопиющее невежество, неимоверная
грубость, звериная жадность «людей с бородкой». 1
Трудно себе представить, чтобы эти три «Достоприме­
чательных письма», бесспорно, лучшие из данного цикла,
Некрасов не пожелал включить в альманах. Очевидно, он
пытался их включить, но на них наложила свою тяжелую
руку цензура. То, что он смог провести в печать в 1845 г.
на страницах «Литературной газеты», он не смог уже про­
вести в 1846 г. в тексте «Первого Апреля».
Есть и еще один факт, позволяющий догадываться о су­
губом внимании цензуры к некрасовскому альманаху.
В письме Достоевского к брату от 8 октября в числе статей,
запроектированных для «Зубоскала», в качестве автора ко­
торых должен был фигурировать Некрасов, была отмечена
статья о славянофилах, о содержании которой было сказано:
«Потом последнее заседание Славянофилов, где торжествен­
но доказуется, что Адам был Славянин и жил в России, и
по сему случаю покажется вся необыкновенная важность и
польза разрешения такого великого социального вопроса
для благоденствия и пользы всей русской нации...» Такой
1 Это письмо было впоследствии широко использовано Некрасо­
вым в его драматической сцене «За стеной», вошедшей в текст романа
«Тонкий человек» (см. ниже, стр. 190---191).
5

Евгеньев-Максимов, т. II

65

статьи в альманахе «Первое Апреля» не появилось вовсе,
а напечатанная в ней статейка «Славянофил» — совершенно
иного содержания. Остается предположить, что предназна­
ченной для «Зубоскала» статьи о заседании славянофилов
Некрасов не написал вовсе или же если написал, то не до­
бился ее включения в текст «Первого Апреля».
Однако и установленные и предположенные случаи вме­
шательства цензуры не были в состоянии, даже в своей сово­
купности, вытравить прогрессивную, а иногда и определенно
оппозиционную направленность этого столь безобидного по
внешнему впечатлению альманаха.
Для выявления этой направленности прибегнем к авто­
ритету В. Г. Белинского. В № 4 «Отечественных записок»
1846 г. Белинский напечатал небольшую, но представляю­
щую незаурядный интерес рецензию на «Первое Апреля».
В начале ее отмечалось, что «смех... — одно из лучших
благ жизни... особенно смех от умной шутки, 1 забавной
книги. Кто любит смеяться таким смехом, для того «Первое
Апреля» будет прекрасным поводом удовлетворить этой ве­
селой и счастливой склонности. Вся эта книжка — не боль­
ше, как болтовня, но болтовня живая и веселая, местами
даже лукавая и злая». 1
В этих строках содержится некоторое, хотя и несколько
завуалированное, противоречие. Раз «смех — одно из луч­
ших благ жизни... особенно смех от умной шутки», то едва ли
книга, культивирующая этот смех, может быть квалифициро­
вана «не больше, как болтовня», тем более, что тут же критик
сознается, что это болтовня «местами даже лукавая и злая».
Предположить, что Белинский не заметил этого проти­
воречия, трудно. Более естественно прийти к выводу, что
своим отзывом о «Первом Апреля» он стремился, во-пер­
вых, дать понять читателю, что альманах, несмотря на свою
шуточную форму, не лишен серьезного общественного значе­
ния, и, во-вторых, ввести в заблуждение власти, внушив им
мысль, что «Первое Апреля» — «не больше, как болтовня».
Как бы то ни было, Белинский хотя и не решался исполь­
зовать всего содержания альманаха для доказательства его
социальной значимости, однако постарался показать, что
альманах, в значительной своей части, направлен против
реакционных течений и деятелей современной русской литера1 Курсив наш. — В. Е.-М.

66

гуры. В этих целях он прибег к обычному своему приему — под­
бору цитат из альманаха, причем большинство этих цитат, из
нежелания дразнить цензуру, дается без всяких комментариев.
Первая цитата воспроизводит статейку «Пушкин и яще­
рицы», направленную против давнего противника Белин­
ского — редактора «Москвитянина» и барда «официальной
народности» — С. П. Шевырева. Шевырев представлен
здесь таким же ограниченным, самовлюбленным педантом,
как и в известной статье-памфлете Белинского «Педант».
Вторая цитата воспроизводит статейку «Как один госпо­
дин приобрел себе за бесценок дом в полтораста тысяч», где
под именем Ведрина был изображен другой редактор
«Москвитянина» — и опять-таки бард официальной народ­
ности — М. А. Погодин, причем в статейке рассказывалась
история, свидетельствующая об его крайней денежной
нечистоплотности.
Третья цитата воспроизводила статейку «Славянофил»,
бившую в К. С. Аксакова. Она тем чувствительнее должна
была уязвить того, против кого была направлена, что весьма
недвусмысленно давала понять, что, одеваясь в костюм древ­
них времен (рубаху, терлик, мурмолку и т. д.), славянофилы
остаются настолько чуждыми народу, что встречные бабы
принимают их за иностранцев («настранцев каких-нибудь»).
Характерно, что вознегодовавший на автора статейки
А. И. Герцен (она-де выходит «за предел всякой деликат­
ности») в «Былом и думах», со слов П. А. Чаадаева, гово­
рил о К. С. Аксакове по существу то же самое: «Во всей
России, кроме славянофилов, никто не носил мурмолок, а
К. Аксаков оделся так национально, что народ на улицах
принимал его за персианина».
Из стихов в «Первом Апреля» («стихи в «Первом Апре­
ля» интересны не менее прозы») Белинский процитировал
«Он у нас осьмое чудо», то есть стихотворение, направлен­
ное против Булгарина.
Таким образом совокупность процитированных статеек и
стихов из рассматриваемого альманаха делает совершенно
бесспорным тот факт, что с помощью этих цитат Белинский
последовательно и планомерно наносил удары по «официаль­
ной народности» (Шевырев и Погодин), по славянофиль­
ству (К. Аксаков) и, наконец, по продажно-доносительской
литературе, воплощением которой являлся Булгарин. Таким
именно путем Белинский использовал «Первое Апреля» для
•І5
67

борьбы с реакционными литературно-общественными тече­
ниями того времени. Но он смог это сделать потому, что
альманах, и, прежде всего, указанные произведения Некра­
сова, давали для этого достаточный материал.
Но цитаций отдельных произведений в рассматриваемой
рецензии Белинского не четыре, а шесть.
Последние две цитаты воспроизводят стихотворение Не­
красова «И скучно и грустно» и стихотворение (скрывшегося
под псевдонимом Владимира Бурноокова) Панаева «Ревность».
О стихотворении «И скучно и грустно» будет сказано
ниже (см. стр. 80). Что же касается стихотворения «Рев­
ность», то оно пародировало трескучую, бьющую на внеш­
ние эффекты литературную манеру Бенедиктова, в котором
Белинский видел одного из эпигонов романтизма и против
реакционной поэзии которого он упорно, последовательно и
победоносно боролся.
Изложенное приводит к сформулированному уже выше
выводу, что Белинский в своей рецензии выделил в «Первом
Апреля» только те произведения, которые били по реакцион­
ным литературно-общественным течениям и деятелям, а так­
же высмеивали пережитки романтизма в современной лите­
ратуре.
Уже одной этой стороны в содержании альманаха доста­
точно, чтобы говорить о нем как о книге определенно про­
грессивного направления.
Однако Белинский умолчал о некоторых других сторонах
содержания «Первого Апреля», которые не в меньшей сте­
пени, чем борьба с реакционными литературно-обществен­
ными течениями, позволяют считать рассматриваемый альма­
нах явлением ярко прогрессивным. Умолчал, надо думать,
потому, что опасался привлечь к этому изданию подозри­
тельное внимание властей.

V

Внимательное чтение альманаха приводит к убеждению,
что составители его, а прежде всего Некрасов, не ограничи­
ваясь нападением на реакционные литературные течения,
использовали его и для нападения на те социальные группы,
в которых видели оплот реакции вообще.
Поскольку Петербург считался городом, населенным пре68

имущественно чиновниками, — вспомним статью Белинского
в «Физиологии Петербурга» «Петербург и Москва», — то
естественно, что наиболее сильные удары составители альма­
наха направили именно против них. Например, в статейке
«Дядюшка и племянник», хотя этот рассказ является не
более, как юмореской, содержится весьма недвусмысленный
выпад против взяточничества, причем в роли взяточника
выступает не какая-либо мелкая сошка бюрократического
мира, а председатель некоего «присутственного места» (под
присутственным местом, вне всякого сомнения, разумеется
губернский суд) в губернском городе. Он решает «дело по
имению» не в пользу своего племянника потому, что полу­
чает от противной стороны крупную взятку. Между узнав­
шим о поступке дяди племянником и дядей происходит сле­
дующий диалог:
«— Вы продали меня! продали! Я уверен, что вы продали своего
племянника!
«— Продал, — отвечал дядя, улыбаясь, — и хорошо взял.
«— И вы не стыдитесь еще говорить!..
,
«— Молокосос! молокосос!—отвечал дядя, качая головой:—■ да из
чего ты горячишься-то! Ну что было бы толку, если б я решил в твою
пользу. Я бы только дал твоему противнику повод к апелляции. Он
поехал бы в Петербург, начал бы хлопотать, и дело твое проиграно
тогда, наверное проиграно! Он человек богатой. А ты — ну на что
тебе вести дело?.. Ты и последние-то деньжонки чай на пирожных да
на актрисах промотал...
«— Вот от того-то вы продали меня, что знали, что с меня нечего
взять!»

Дядя, однако, находит способ примириться с племянни­
ком: он делится с ним полученной взяткой («я-таки... поря­
дочно с него взял»).
«Племянник кинулся в объятия дяди, и... слезы их сме­
шались!»
Достаточно темными красками, хотя и в несколько за­
вуалированном виде, изображено отношение чиновников к
своему служебному долгу в «фарсе» «Как опасно преда­
ваться честолюбивым снам». Взять хотя бы начальные стро­
ки «клятвы» Петра Ивановича:
Клянусь звездою полуночной
И генеральскою звездой,
Клянуся пряжкой беспорочной
И не безгрешною 1 душой!

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
69

Клянусь изрядным капитальцем,
Который в службе я скопил...

и т. д.

В том же фарсе содержится своего рода дифирамб в
честь чиновника, вложенный в уста начальника, распекаю­
щего провинившегося подчиненного, и от начала до конца
проникнутый далеко не безобидной иронией. Доказывая, что
«звание чиновника почтенно и не должно быть профаниро­
вано», высокопоставленный оратор авторитетно заявляет,
Что чиновники то же, что воинство
Для отчизны в гражданском кругу,
Посягать на их честь и достоинство
Позволительно только врагу,
Что у них все занятья важнейшие —
И торги, и финансы, и суд,
И что служат все люди умнейшие
И себя благородно ведут;
Что без них бы невинные плакали,
Наслаждался б свободой злодеи,
Что подчас от единой каракули
Участь сотни зависит людей...

Вслед за разносом следует увольнение Петра Ивановича
со службы, причем начальник даже не потрудился спросить,
что заставило Петра Ивановича в одной рубашке выскочить
на улицу, хотя именно эта провинность и повела к его уволь­
нению. Однако сцены разноса и увольнения даны так, что не
возбуждают пи малейшего сочувствия ни к безвинно по­
терпевшему, ни к несправедливо карающему. Невольно на­
прашивается аналогия со сценой между Макаром Алексееви­
чем Девушкиным и «Его превосходительством» из только
что появившихся в печати «Бедных людей». В этой одной
из самых патетических сцен романа Достоевского образ бед­
няка-чиновника, хотя и повинного в некотором упущении по
службе, внушает горячее сострадание, а образ «Его превос­
ходительства» представлен в ореоле высокой человечности.
Было бы ошибкой сопоставлять «фарс» «Как опасно преда­
ваться честолюбивым снам» со знаменитым романом, — уж
слишком различны по жанру и неравноценны по художе­
ственному выполнению эти два произведения. Однако
совершенно ясно, что в «фарсе» в отношении чиновничества
взята несравненно более резкая нота: и начальство и под­
чиненные представлены в том именно свете, какой характе­
70

рен для автора «Колыбельной песни», а отнюдь не для До­
стоевского. А так как Достоевский был одним из соавторов
«фарса», то мы вправе заключить, что в данном случае ре­
волюционно-демократические элементы
миросозерцания
Некрасова восторжествовали над либерально-гуманистиче­
ской точкой зрения Достоевского.
Любопытно, что сюжетную ситуацию- «фарса», — чинов­
ник без штанов попадается на глаза начальнику, — сильно
заострив ее (чиновник — действительный статский советник,
начальник — сам министр, место действия — приемная ми­
нистра),— использовал А. К. Толстой в знаменитом «Сне
статского советника Попова».
Возвращаясь к «фарсу», следует отметить, что обстрел
чиновничества ведется в нем не только с отмеченных, но и с
несколько иных позиций. В фарсе даны «честолюбивые
сны» Петра Ивановича, в которых нашли отражение его
мечты, его идеалы. О чем размечтался Петр Иванович во
сне? О том, что он не только сделался «помещиком тысячи
душ», но и помолодел, благодаря чему может наедаться
вкусными яствами и шалить с крепостными «чернобровка­
ми». А еще о чем? О том, что он выиграл со своего партне­
ра «в одну пулю по копейке восемь рублей серебром», и т. д.
и т. п.
Та же обывательщина в самых вульгарных ее формах
окружает Петра Ивановича и наяву. Наиболее характерна
в этом отношении сцена избиения его женою, воспроизве­
денная не только в стихах, но и в семи рисунках.
Стремлением высмеять обывательские нравы и привыч­
ки, царящие среди чиновников, в известной мере продикто­
вана статейка «Как играют в новейшее время в преферанс
образованнейшие люди Европы», в которой игра в префе­
ранс изображается как своего рода священнодействие, сопро­
вождаемое торжественным ритуалом, в который входит и
хоровое пение.
Чиновник-обыватель николаевского времени любит под­
черкивать свою благонамеренность, свой патриотизм, Но и
эта «благонамеренность» и этот лжепатриотизм основаны на
лицемерии и только прикрывают звериную алчность.
Можно ли считать «делом законным» «брать чужое, не
отдавая своего», — вот вопрос, который возникает во время
игры в преферанс. Оказывается, можно. «Такое положение
только кажется предосудительным». А между тем оно оправ­
77

дывается «первою и священнейшею добродетелью челове­
ка» — любовью к отечеству». Любовь же к отечеству
предписывает жертвовать. Все эти сугубо лицемерные рас­
суждения подаются в применении к преферансу, но они по­
даны так, что вскрывают одну из наиболее отличительных
и вместе с тем наиболее омерзительных черт николаевского
чиновничества: стремление прикрывать пустозвонно-высо­
кими фразами свою грабительскую сущность.
Чиновничество клеймится в «Первом Апреля» с особыми
упорством и последовательностью, но это еще не значит, что
составители альманаха — в данном случае можно говорить
конкретно о Некрасове — игнорировали других «хозяев»
тогдашней исторической сцены.
Когда-то гениальный автор «Евгения Онегина», описы­
вая деревенское времяпрепровождение своего героя, внес
такую характеризующую это времяпрепровождение по­
дробность:
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй.

У Некрасова в открывающем «фарс» «Как опасно пре­
даваться честолюбивым снам» стихотворении «Месяц блед­
ный сквозь щели глядит...» вместо «белянки черноокой» фи­
гурирует некая «чернобровка». По знаку барина, она входит
в дом и начинает накрывать на стол,
Безотчетного страха полна... 1

И далее:
Вот уж подан и лакомый лещ,
Но не ест •он, не ест, трепеща...
Лещ, конечно, прекрасная вещь,
Но есть вещи и лучше леща...
«Как зовут тебя, милая?., ась?»
— Пелагеей. — «Зачем же, мой свет,
Босиком ты шатаешься в грязь?»
— Башмаков у меня, сударь, нет. —
«Завтра ж будут тебе башмаки...
Сядь... Поешь-ка со мною леща...
Дай-ка муху сгоню со щеки!..
Как рука у тебя горяча!..
Вот на днях я поеду в Москву
И гостинец тебе дорогой
Привезу...»

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
72

Комментарии излишни. Цитированные выше стихи Пуш­
кина создают впечатление, что отношения «белянки» и Евге­
ния Онегина основаны на взаимном если не чувстве, то во
всяком случае увлечении молодых людей; Некрасов же на­
бранными курсивом словами подчеркивает, что «чернобров­
ка» повинуется барину «из страха», а самое обращение
барина с нею изображено именно так, как это и соответство­
вало обычной практике тех времен: крепостные «чернобров­
ки» не смели противиться сластолюбивым домогательствам
господ. Правда, юмористический характер и всего альмана­
ха и, в частности, рассматриваемой статейки наложил опре­
деленный отпечаток на данную сцену, в которой «муза
мести и печали» лишена еще была возможности открыть
полностью свой гневный и скорбный лик, но все же антикре­
постническая настроенность автора не вызывает ни малей­
ших сомнений. Тем более, что о том же говорит и сцена
первой встречи мужиков с их новым барином:
Шапки снявши, народ перед ним —
Словно в бурю валы на реке.
И подходит один за другим
К благосклонной боярской руке.
Произносит он краткую речь,
За добро обещает добром,
А виновных грозит пересечь! 1

Знаменательны и ряды точек в стихотворении. Так, за
двустишием:
Да живей!.. Я шутить не люблю!»
(И ногою значительно топ)—

следовали две строчки точек — след красного цензорского
карандаша. Трудно сомневаться, что в данном случае цен­
зорский карандаш пущен был в дело, чтобы изъять строчки,
заключавшие в себе угрозы разбушевавшегося барина по
адресу крестьян, то есть опять-таки строчки с антикрепо­
стническим содержанием.
Не довольствуясь выпадом против помещиков, альманах
«Первое Апреля» в другом некрасовском стихотворении
«Женщина, каких много» обрушился и против помещиц.
1 Курсив наш.—В.Е.-М.
73

Автором стихотворения создан некий синтетический образ,
воплощавший глубоко отрицательные черты как воспитания
на барски-крепостнический лад, так и влияния того поверх­
ностного увлечения романтизмом, которое процветало во
многих барских усадьбах того времени, нередко вынуждая
помещичьих дочек изображать из себя «идеальных девиц».
А между тем жизнь готовила для них путь, в котором ни­
чего «идеального» — увы! — не было.
Поскольку в 40-е гг., как уже указывалось выше, на об­
щественную арену вышел и стал завоевывать на ней все
большее и большее значение буржуа-приобретатель, — аль­
манах «Первое Апреля», опять-таки преимущественно устами
того же Некрасова, выступает и против него. Эти выступле­
ния обычно делались не столько в строго реалистическом,
сколько в гротесковом, иногда грубо-гротесковом плане. Не­
даром в известном стихотворении «Ростовщик» не только
провозглашаются такие истины, как
Вздор, дитя мое, все в мире!
Дело — капитал!

но и герой оказывается способным на такую самооценку:
И семи лет от рожденья
Был уж я подлец!..

Однако гротеск только подчеркивает неизреченную гнус­
ность расплодившихся в те годы «рыцарей первоначального
накопления».
Чтобы разбогатеть, все средства дозволены. Если во­
время подставить свою физиономию под пощечину, то по­
щечина может принести богатство, — таков смысл некрасов­
ской юморески «Пощечина».
Некий шулер, достигший «в передергиваньи искусства
невероятного», «нажил в несколько лет огромное состояние».
А когда он стал богатым человеком, то приобрел общее
«уважение сограждан», и над его прахом был воздвигнут
«признательными наследниками» «великолепный памятник».
Шулерство только «одно из тысячи средств нажитъ огромное состояние» (таково название статейки).
Давая многочисленные образы «хозяев исторической
сцены», то есть властных, знатных, богатых людей, одним
словом тех, кого Некрасов впоследствии назовет «ликующи­
74

ми и праздноболтающими», «Первое Апреля» не уделяет
никакого почти внимания угнетенной и обездоленной части
человечества, в частности, городской и деревенской бедноте.
Удивляться этому, разумеется, не приходится. «Первое
Апреля» — комический или же юмористический альманах.
Об угнетенных и обездоленных говорить в комическом
плане было невозможно. А говорить об них так, как, на­
пример, тот же‘Некрасов говорил в «Физиологии Петер­
бурга» или «Петербургском сборнике», значило бы придать
альманаху иную, отнюдь не комическую и юмористическую,
установку.
Впрочем, в составе «Первого Апреля» имеется рассказ
Григоровича «Штука полотна». В этом не столько рассказе,
сколько физиологическом очерке изображается «ситцевая
лавка» на Щукином дворе и заходящие в нее покупатели.
Образы этих последних даны в плане социального кон­
траста.
Вот состоятельная супружеская чета (надо думать, чи­
новник с женой), пришедшая покупать приданое для своей
дочери. Вот «толстая старуха с повязкой на голове и баран­
ками в руке» (может быть, торговка), которой нужно по­
лотно для «свивальника младенцу крохотному» («крестница
родила у меня третьего дня дочку»).
Вот еще один покупатель, резко отличающийся от пре­
дыдущих, «оборванный седой старик с небритою бородою и
мутными глазами... Он подошел к приказчику:
«— Не трудитесь завертывать полотно, батюшка, —
произнес бедняк: — скажите, сколько берете за ар­
шин? ..
«— Девять гривен...
«— Нельзя ли уступить?..
«— Крайняя цена... Сколько возьмете аршин?..
«— Не знаю.
«— Да вам на какую потребность? на сорочки или про­
стынки? — спросил с усмешкою приказчик.
«— Нет, батюшка, на... саван сына... хороню завтра...
«— Шести аршин довольно будет, лишки еще оста­
нется...
«— Отрежьте же... вот и деньги... последние...
«Спустя несколько секунд старик взял свою покупку,
вздохнул глубоко и вышел из лавки...»
От этой страницы веет настроениями, не имеющими
75

ничего общего с теми, которые призван культивировать коми­
ческий альманах. Это же приходится сказать и о стихотво­
рении «Перед дождем», напечатанном вслед за очерком
Григоровича.
Кто не помнит этого стихотворения, принадлежащего к
подлинным перлам некрасовской лирики?! Высоко лиричен
пейзаж, занимающий первые три четверостишия и с исклю­
чительным мастерством воспроизводящий осеннюю природу,
с ее заунывным ветром, с ее покрытым тучами небом, с ее
глухо шепчущим и роняющим листья лесом, с ее ложащимся
на все полумраком, с ее кружащейся в холодном воздухе и
хрипло кричащей «стаей галок и ворон». Однако в этом
пейзаже еще нет явно ощущаемых гражданских нот. Только
с прочтением последнего четверостишия оно приобретает
явно гражданскую окраску:
Над проезжей таратайкой
Спущен верх; перед закрыт.
И «пошелі» — привстав с нагайкой,
Ямщику денщик кричит...

Эта гражданская окраска резко усиливается, если слово
денщик, заменить словом жандарм, как на том давно уже
настаивал автор настоящих строк. Слово денщик несколько
нейтрализует политическую остроту стихотворения; слово
жандарм, одно только слово жандарм делает данное стихо­
творение одним из самых политически острых стихотворений
Некрасова. Введение этого слова позволяет утверждать, что
в стихотворении «Перед дождем» Некрасов впервые касается
такого факта общественной жизни, как отправление в ссылку
так называемых политических преступников, ибо в николаев­
ские времена их и сопровождали жандармы. Мало того,
введение этого слова позволяет рассматривать данное стихо­
творение как аллегорическое изображение николаевской
России. Серенькая природа, тучи, ветер, «стая галок и во­
рон» — какой это типично русский пейзаж! Ямщик — прос­
той русский мужик — как бы олицетворяет угнетенный и
порабощенный народ. Жандарм — не просто жандарм, а
жандарм «с нагайкой» — воплощает неправедную власть,
а если вспомнить, что общераспространенной кличкой Ни­
колая I была кличка «коронованный жандарм», то в стихо­
творении можно видеть протест против самого императора
и практикуемых им методов управления. Кто сидит в закры­
76

той таратайке, иными словами, кого увозят в ссылку? Поэт
покамест не отвечает на этот вопрос, но годом позже, в дни
расправы с -Шевченко и «кирилло-мефодиевцами», или же
тремя годами позже, в дни расправы с «петрашевцами»,
ему не представило бы никакого труда ответить на этот
вопрос.
Наше толкование данного стихотворения — предположи­
тельное толкование. Одно совершенно несомненно: введение
в текст его слова жандарм придает ему остро политический
смысл.
Среди стихотворений Некрасова, напечатанных в «Пер­
вом Апреля», вообще говоря, преобладают пародии. Именно
на страницах этого сборника Некрасов-пародист проявил
себя наиболее ярко.
С самого начала своей литературной деятельности
Некрасов уже прибегает к пародиям. Для примера можно со­
слаться на пародии, введенные им в текст его повести «Без
вести пропавший пиита», относящейся еще к 1840 г., среди
которых нашли себе место и пародия на высокую траге­
дию в псевдоклассическом духе и пародия на любовно-ро­
мантические стихи, 1 а также на пародии, составляющие
одну из характерных особенностей его ранних критических
статей.12
Большинство некрасовских пародий этих лет удовлетво­
ряет тому более или менее шаблонному определению паро­
дии, по которому она является жанром сатирической лите­
ратуры, основанным на комическом воспроизведении и вы­
смеивании стилистических приемов какого-либо писателя,
на карикатурном подчеркивании и утрировке его писатель­
ской манеры.
Однако более поздние пародии Некрасова, в том числе и
пародии в «Первом Апреля», имеют совершенно иной харак­
тер. Некрасовские пародии в «Первом Апреля» правильнее
всего было бы назвать «перепевами», ибо в основе их — са­
тиры на общественно-политические явления, использующие
случайную литературную форму, которая сама по себе мо­
жет и не вызывать возражений.
1 В. Евгеньев-Максимов. Жизнь и деятельность Н. А. Не­
красова, т. I, 1947, стр. 264.
2 Там же, стр. 338—339.
77

Вопреки всему тому, что в свое время писали формали­
сты о пародиях Некрасова, с помощью которых он-де «от­
талкивался» от Пушкина и Лермонтова, мы утверждаем, что
Некрасов даже тогда, когда он еще не сознавал, что ему
суждено стать преемником Пушкина и Лермонтова, и в мыс­
лях не имел «отталкиваться» от них, тем более писать на
них пародии. Не забудем, что в очень ранние годы Некра­
сов благоговел перед Пушкиным и Лермонтовым и, не вы­
работав еще своего оригинального стиля, иной раз не оста­
навливался перед прямым подражанием им. 1 Но в середине
40-х гг. Некрасов, уже сложившийся, уже вполне самобыт­
ный поэт, в одинаковой мере далек от мысли как подражать
Пушкину и Лермонтову, так и писать на них пародии.
Те стихотворения Некрасова, которые иногда — и совер­
шенно неправильно —■ считают пародиями на стихотворения
Пушкина и Лермонтова, как, например, «Женщина, каких
много», «И скучно и грустно», «Клянусь звездою полу­
ночной», «Колыбельная песня» — типичные «перепевы».
Некрасов пользуется в них формой, созданной Пушкиным и
Лермонтовым, не ради того, чтобы ее пародировать, а ради
того, чтобы, в виду исключительной популярности и этих
авторов и их произведений, сокрушительнее ударить по не­
которым глубоко антипатичным ему явлениям николаевской
действительности. В стихотворении «Женщина, каких много»
он, сливая образы старухи Лариной и Татьяны, бьет по
барскому воспитанию, по барскому псевдоромантизму, за­
ставлявшему помещичьих дочек изображать «идеальных де­
виц», что не мешало им впоследствии превращаться в за­
урядных барынь-крепостниц. Причем любопытная черта:
образ старухи Лариной и, что еще важнее, отношение к нему
Пушкина и отношение Некрасова к своей героине, в основ­
ном, совпадают. Об этом можно судить по следующему
сопоставлению:
Пушкин

Некрасов

Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли все;

Въедалася в немецкие книжонки,
Влюблялася в прекрасные душонки.

Но, не спросясь ее совета,
Девицу повезли к венцу.

И вдруг пошла за барина простого,
За русака дебелого, степного...

1 В. Евгеньев-Максимов. Жизнь и деятельность Н. А. Не­
красова, т. 1, 1947, стр. 207—209.
78

И чтоб ее рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась...

Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы.
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь —
Все это мужа не спросясь.

На мужа негодуя благородно.
Ему детей рожала ежегодно
И двойней разрешилась наконец.
Печальная, чувствительная Текла
Своих людей не без отрады секла;
Играла в карточки до петухов,
Гусями занималась да скотиной,
И было в ней перед ее кончиной
Без малого — четырнадцать пудов.

Таким образом оба великих народных поэта, — и это
факт первостепенного значения! — несмотря на промежуток
времени почти в четверть века, одними глазами взглянули
на образ помещицы-крепостницы, которая в юности изобра­
жала из себя романтически настроенную девицу.
Но ведь Некрасов образ своей героини строит не только
на материале образа старухи Лариной, но и на материале
образа Татьяны. Не значит ли это, что он в данном случае
пародирует этот образ? Думается, что нет достаточных осно­
ваний для подобного вывода. Некрасов если и придает своей
героине некоторые черты образа Татьяны, то только внешние
черты (напр. «Она слыла девицей идеальной; Имела взгляд
глубокой и печальной; Сидела под окошком по ночам —
И на луну глядела неотвязно»). Говоря же по существу,
между образами некрасовской Теклы и пушкинской Татья­
ны — целая пропасть. На это, между прочим, указывает тот
факт, что Некрасов заглавием стихотворения — «Женщина,
каких много» — подчеркнул широко обобщающее значение
своего образа. Пушкин, несмотря на то, что в образе
Татьяны им воплощены лучшие черты русской женщины
вообще, те черты, которые впоследствии натолкнули Некра­
сова на мысль создать образы Саши («Саша»), княгинь
Трубецкой и Волконской («Русские женщины»), едва ли ре­
шился бы назвать свою героиню «женщиной, каких много».
Если рассматриваемое стихотворение Некрасова не паро­
дия, а перепев, сатирически разоблачающий барынь-кре­
постниц, то тем более перепевы — стихотворения «Колыбель­
ная песня», «Клянусь звездою полуночной», «И скучно и
грустно».
79

«Колыбельная песня» — это перепев, имеющий целью
заклеймить николаевского чиновника-взяточника и казно­
крада. «Клянусь звездою полуночной» заключает в себе са­
тиру не столько на взяточничество и казнокрадство чинов­
ников, сколько на их сугубо обывательский быт, одной из
характернейших черт которого является вызванное страхом
перед свирепым нравом своей жены желание не прогневить
ее. «И скучно и грустно» — это опять-таки сатира на обы­
вателей, столь расплодившихся в реакционные николаевские
времена, на обывателей, в такой мере приверженных к кар­
там, что даже тогда, когда под влиянием проигрыша они на­
зывают их «пустою и глупою шуткой», чувствуется, что они
никогда им не изменят.
Мы ограничились несколькими краткими замечаниями
о Некрасове-пародисте, так как в наши намерения не вхо­
дило подробное и углубленное рассмотрение этого вопроса.
Теперь несколько слов о Некрасове-фельетонисте, так
как в сборнике «Первое Апреля» фельетоны и близкие им по
жанру произведения играют видную роль. В недавно вышед­
шем V томе Полного собрания сочинений Некрасова впер­
вые собраны фельетоны Некрасова. Вот перечень большин­
ства из них:
1844

Хроника петербургского жителя.
Крапива.
Письмо ***ского помещика о пользе чтения книг, о вре­
доносности бараньих бурдюков с кашей и о русской литера­
туре.
Петербургские дачи и окрестности.
Черты характеристики петербургского народонаселения.
Нечто о дупелях, о докторе Пуфе и о псовой охоте.
О лекциях доктора Пуфа вообще и об артишоках в осо­
бенности.
Преферанс и солнце.
1845
Выдержка из записок старого театрала.
Отчеты по поводу Нового года.
Записки Пружинина.
80

Письмо к доктору Пуфу.
Достопримечательные письма.
Огромное большинство их напечатано в «Литературной
газете» 1844—1845 гг. В тесной связи с ними находятся
большие и малые фельетоны в «Первом Апреля» (см. выше,
в приведенном нами оглавлении альманаха №№ 5, 10, 12,
13, 17).
Уже одни заглавия некрасовских фельетонов свидетель­
ствуют о разнообразии сюжетов и тем, затронутых этими
фельетонами.
Это — одна их сторона.
Другая сторона — в той последовательной систематиче­
ской борьбе,против мещанства и обывательщины, характе­
ризующих нравы чиновников, помещиков, отчасти купцов
николаевского времени. Некрасов-фельетонист прежде всего
и более всего — борец против мещанства и обывательщины,
возросших на нездоровой почве тогдашней действительности.
Мещанство и обывательщина в тех случаях, когда они полу­
чают такое распространение, как в николаевские времена, не
только свидетельствуют о невежестве, узости и ограничен­
ности интересов, но и, будучи порождены реакцией, неиз­
бежно являются благодарнейшей почвой для развития и
распространения ультрареакционных настроений. Для вни­
мательного читателя некрасовских фельетонов становится
ясно, что Некрасов как обличитель мещанства и обыватель­
щины может быть в известной мере назван предшественни­
ком Чехова.
Мы довольно подробно остановились на альманахах, из­
данных Некрасовым в 1843—1846 гг., которые почти не под­
вергались обследованию в нашем литературоведении, и по­
тому, что они представляют сами по себе большой интерес,
и потому, что их содержание многое помогает уяснить в по­
следующей литературной деятельности Некрасова, и потому,
наконец, что работа по изданию и редактированию альмана­
хов послужила незаменимой школой для Некрасова как для
будущего редактора-издателя «Современника».
К работе Некрасова в «Современнике», в частности,
к его работе по организации этого журнала, и надлежит те­
перь перейти.
6

Евгеньев-Максимов, т. И

81

VP

Блестящий успех альманахов Некрасова не остался без
влияния на последующие издательские его начинания, при­
вив ему убеждение, что он обладает теми качествами, кото­
рые необходимы литератору, желающему заняться серьез­
ной редакционно-издательской деятельностью. Если бы не
это убеждение, Некрасову было бы значительно труднее ре­
шиться на такое ответственное и сложное дело, как издание
большого литературного журнала.
События, которые в конечном своем развитии привели к
переходу в руки его и Панаева «Современника», развивались
в такой, примерно, последовательности.
Уже в начале 1843 г. Белинский настолько был недово­
лен условиями своей работы в «Отечественных записках»
(«Я — Прометей в карикатуре, «Отечественные записки» —
моя скала, гѵраевскии — мои коршун»), что охотно поки­
нул бы этот журнал. Но для того чтобы прожить без жур­
нального заработка, нужны были деньги, а денег у Белин­
ского не было. «Добрый Некрасов, — сообщал Белинский
Боткину,1
23 — взялся достать для меня денег... Если б это
сбылось, я бы сказал директору, что он может вычесть мое
жалованье за эти месяцы, и пожелал бы ему «счастливо оста­
ваться...» Однако хлопоты Некрасова о деньгах на этот раз
не дали положительного результата. Тем не менее Белинский
продолжал мечтать об уходе из «Отечественных записок», и
с половины 1845 г., по свидетельству П. В. Анненкова,4
мысль об этом не оставляла Белинского, в чем «его особенно
поддерживал Некрасов с практической точки зрения».5
К началу 1846 г. Белинский принял уже твердое решение по­
рвать с Краевским и его журналом. Чтобы просуществовать
1 В этой и последующих главах характеризуется журнальная дея­
тельность Некрасова в 40—50-е гг. Так как этому же вопросу посвя­
щены десятки страниц в наших книгах «Некрасов как человек, жур­
налист и поэт» (1928) и «Современник» в 40—50-е гг.» (1934), то
здесь мы ограничиваемся лишь кратким изложением вопроса, отсылая
желающих изучить его подробнее к названным книгам.
2 В письме к В. П. Боткину от 6 февраля 1843 г.
8 В письме от 17 апреля.
4 Литературные воспоминания, СПБ., 1909, стр. 300.
6 Курсив наш. — В. Е.-М.
82

без журнального заработка, он намеревался, по примеру Не­
красова, издать большой альманах, под заглавием «Левиа­
фан», материал для которого надеялся получить от своих
московских и петербургских приятелей.
Уход Белинского из «Отечественных записок» должен
был ребром поставить перед его друзьями, в особенности,
перед теми из них, которые «поддерживали» его в этом на­
мерении и вместе с ним покинули «Отечественные записки»,
т. е. перед Некрасовым и Панаевым, вопрос о создании для
него новой журнальной трибуны. К этому их властно толка­
ло сознание того, что, во-первых, Белинскому, человеку ма­
териально необеспеченному, семейному, к тому же больному,
не прожить без журнального заработка и, во-вторых, что
деятель такого масштаба, как он, не может и не должен
остаться без журнальной трибуны.
Отсюда никоим образом не следует, что Некрасов и Па­
наев в своем стремлении обзавестись иным журналом ду­
мали только о Белинском. Их, естественно, привлекала пер­
спектива встать во главе большого общественного начина­
ния, тем более, что социально-политическая обстановка се­
редины 40-х гг. не могла не предрасполагать к этому. Не за­
будем, что в эти годы крепостное право явным образом
изживало себя. Растущая помещичья эксплоатация в связи
с кризисом барщинного хозяйства обострила недовольство
крестьян своим положением до крайних пределов. Крестьян­
ство глухо волновалось, и нередко эти волнения перерастали
в восстания. Необходимость крестьянской реформы начи­
нали сознавать даже Николай I и его министры. В резуль­
тате общественная мысль была чрезвычайно возбуждена, и
борьба на идеологическом фронте принимала нередко очень
ожесточенный характер. Вот почему трудно было найти бо­
лее подходящий момент для организации нового журнала
прогрессивного направления.
Нужен ли был, однако, подобный журнал, раз сущест­
вовали «Отечественные записки», которым никоим образом
нельзя было отказать в прогрессивности?
Безусловно, был нужен.
Дело в том, что во главе «Отечественных записок» стоял
человек, известный своею беспринципностью, типичный оп­
портунист, для которого никакого труда не составило бы
переметнуться на сторону реакции, если бы этого потребо­
35

вали его выгоды. 1 Даже отдав идейное руководство своим
журналом в руки Белинского и его друзей, Краевский счи­
тал себя иной раз вправе вершить редакционные дела по
своему усмотрению, вынуждая в некоторых случаях даже
Белинского писать по его указке. В письме к Герцену от
2 января 1846 г. Белинский жалуется на то, что под давле­
нием Краевского он должен вести полемику с Булгариным,
которая независимо от его воли приобретала специфический,
глубоко антипатичный ему характер: «...ругаю Булгарина, —
пишет Белинский, -т- этою самою бранью намекаю, что
Краевский — прекрасный человек, герой добродетели. Слу­
жить орудием подлецу для достижения его подлых целей и
ругать другого подлеца не во имя истины и добра, а в каче­
стве холопа подлеца № 1 — это гадко...» 2
Затем нельзя не учитывать того, что именно к середине
40-х гг. направление «Отечественных записок» уже не вполне
удовлетворяло Белинского. Такой именно смысл приобре­
тают следующие строки из письма Белинского к Герцену от
6 апреля 1846 г.: «Отечественные записки» уже стары, и в
них я сам стар, потому что, наладившись раз, как-то против
моей воли, иду одною и тою же походкой. Я связан с этим
журналом своего рода преданием: привык щадить людей
важных только для него и вообще держаться тона не всегда
моего, а часто тона журнала. Ведь и Рощин (т. е. Краев­
ский — В. Е.-М.) не мог не отразить своей личности в своем
журнале. Мне надо отдохнуть, во-первых, для спасения
жизни и восстановления (возможного) здоровья, а во-вто­
рых, для того, чтобы стрясти с сандалий моих прах «Отече­
ственных записок», забыть, что я образовал с ними когда-то
сиамских близнецов. Кроме того, у меня на памяти много
грехов, наделанных во время оно в «Отечественных запи­
сках»... Жизнь — премудреная вещь; иногда перемена квар­
тиры освежает человека нравственно. Поверь мне, что все
мы в новом журнале будем те же, да не те, и новый жур­
нал не будет «Отечественными Записками» не по одному
имени». 3
Эти пророческие слова оправдались.
1 Это и произошло в начале «мрачного семилетия», т. е. в 1848 г.
2 Все письма Белинского даются по изданию: Белинский. Письма,
тт. I—III, СПБ., 1914.
3 Курсив наш. — В. Е.-М.
84

Направление некрасовского «Современника», имея об­
щие черты с направлением «Отечественных записок», во мно­
гом не совпадало с ним. Здесь нет возможности подробно
сопоставлять направления «Современника» и «Отечествен­
ных записок». Но все же нельзя не отметить, что «Современ­
ник», в отличие от либерально-западнических «Отечествен­
ных записок», проявлял исключительное внимание к насущ­
ным потребностям русской жизни, причем, в лице ведущих
своих работников — Белинского, Герцена, Некрасова, — ра­
товал за устранение недостатков современного строя отнюдь
не либеральными, а иными, несравненно более решитель­
ными, методами.
Как бы то ни было, под влиянием целого ряда причин,
почти что непосредственно после ухода Белинского из «Оте­
чественных записок» Некрасов и Панаев начали свои хло­
поты по организации нового журнала. В феврале 1846 г. Бе­
линский сначала письменно, а затем устно заявил Краевскому о том, что покидает «Отечественные записки», а
в мае — июне того же года в Казанском имении Г. М. Тол­
стого, где гостили Некрасов и чета Панаевых, было принято
решение «хлопотать о приобретении журнала», причем в
конце июня Некрасов уже приехал с этой целью в Петер­
бург. В августе в Петербург прибыл Панаев. До 10 сентября
оба они «метались, отыскивая журнал», а Некрасов даже
ездил в Ревель в надежде договориться с проживавшим там
собственником «Сына отечества» К. П. Масальским. На­
конец в 20-х числах сентября вопрос о журнале решился:
П. А. Плетнев изъявил согласие передать в руки Некрасова
и Панаева «Современник».
Хлопоты по приисканию журнала сменяются теперь не
менее напряженными хлопотами по осуществлению целого
ряда мероприятий организационно-практического харак­
тера.
Прежде всего нужно было добиться разрешения мини­
стерства народного просвещения на передачу журнала новой
редакции и новым издателям. Хотя в нашем распоряжении
и нет документальных данных, которые давали бы исчерпы­
вающе ясную картину происходивших переговоров Некра­
сова и Панаева с представителями соответствующих офи­
циальных инстанций, однако результат этих переговоров не
вызывает сомнений: Некрасов в глазах «властей предержа­
85

щих» оказался настолько скомпрометированным политиче­
ски, 1 что его имени — в качестве редактора ли, в качестве
издателя ли — в официальных документах нельзя было и
упоминать. То же самое относится и к не менее скомпромети­
рованному Белинскому: и о нем нельзя было говорить
сколько-нибудь официально ни как о редакторе, ни как об
издателе. Таким образом, в договоре Панаева с Плетневым
даже не названы имена — ни того, кто был главным органи­
затором перехода журнала к новой редакции, т. е. Некра­
сова, ни того, кто был призван стать его вдохновителем, т. е.
Белинского. Да и на редакторство Панаева правительствен­
ная власть, повидимому, не дала своего согласия: имя Па­
наева в договоре с Плетневым фигурирует только как имя
издателя. Однако кроме официального, так сказать, изда­
теля нужен был официальный, т. е. ответственный перед
правительством, редактор. В редакторы Некрасов и Панаев
пригласили А. В. Никитенко, лицо в достаточной степени
«благонадежное», ибо он дослужился уже до чина статского
советника, совмещая звание профессора С.-Петербургского
университета с должностью цензора С.-Петербургского цен­
зурного комитета. Судя по записи «Дневника» Никитенко,
12 октября он принял предложение быть редактором «Со­
временника», а 14 октября министр народного просвещения
гр. Уваров дал согласие на- передачу ему редакции «Совре­
менника».
Только после этого сделалось возможным зафиксировать
достигнутое с Плетневым соглашение в особом нотариаль­
ном договоре, помеченном 23 октября 1846 г.
Среди многочисленных пунктов этого последнего 2 осо­
бого внимания заслуживают пункты, предоставлявшие но­
вой редакции возможность вести журнал совершенно само­
стоятельно, не допуская никакого вмешательства со стороны
собственника. Однако П. А. Плетнев, соглашаясь на эти
пункты, сумел в то же время добиться того, что его мате­
риальные интересы были ограждены в максимальной сте­
пени. Недаром Белинский возмущенно называл действия
Плетнева в этом вопросе «ростовщичеством» и весьма нелю­
безно желал ему «подавиться этими тремя тысячами». Ме­
жду тем Плетнев получал с «Современника» не 3000 (годо­
1 См. выше, стр. 38—39.
2 См. в нашей книге «Современник» в 40—50-е гг.», стр. 419—421.
8ь

вая аренда), а около 6000 руб., так как, согласно договору,
он имел некую сумму с каждого подписчика, что в общей
сложности составляло в первый год издания «Современ­
ника» еще 3000 руб.
Значительным бременем легла на журнал и оплата редак­
торства Никитенко, который получал в общей сложности
около 5000 руб. (жалование
процент с подписчиков).
Здесь уместно будет сказать несколько слов о финансо­
вой базе журнала. Предполагалось, что средства на расходы
по его изданию будут даны Панаевым и Г. М. Толстым, при­
чем взнос каждого из них был определен в 25 000 руб. асси­
гнациями. Однако при основании журнала только Панаев
сделал свой взнос, Толстой же данного им категорического
обещания не выполнил. Вследствие этого Некрасов, на ко­
торого как на человека опытного в практических делах были
возложены все заботы и по добыванию и по расходованию
денег, был вынужден прибегнуть к займу: он взял в долг
у Натальи Александровны Герцен 5000 руб. ассигнациями.
В результате вместо ожидаемой и, казалось бы, несомненной
суммы в 50 000 руб., организаторы «Современника» вынуж­
дены были довольствоваться первое время всего 30000 руб.
Чтобы обойтись этой суммой до притока подписных денег,
нужны были незаурядные финансовые способности, кото­
рыми, к счастью для общего дела, Некрасов обладал в пол­
ной мере. Но ему, без сомнения, приходилось очень туго.
Тем более туго, что он должен был думать не только о вы­
полнении договора с Плетневым и условий, заключенных
с Никитенко, не только о преодолении финансовых труд­
ностей. Перед ним встал целый ряд еще других важных
и сложных задач, разрешение которых не терпело отлага­
тельства.
Прежде всего необходимо было добыть такой материал
для помещения в первых номерах журнала, который дал бы
перевес молодому, ни в каком еще отношении не зарекомен­
довавшему себя «Современнику» над столь мощным кон­
курентом, как старые, обладавшие крепкой финансовой ба­
зой и успевшие завоевать сочувствие широких кругов пере­
довой общественности «Отечественные записки».
Первый ход, который был сделан в данном направлении
Некрасовым, следует признать удачным. Сообщая, пови­
димому, еще в сентябре 1846 г. Белинскому о приобрете­
нии «Современника», он горячо убеждал его отказаться от
87

задуманного им альманаха, 1 а собранный и намеченный для
него материал передать в «Современник». «Я нахожу, — пи­
сал Некрасов, — этот оборот дела выгоднейшим для вас 1
2 и
не думаю, чтобы вы находили иначе. Мы заплатим вам за
все статьи, имеющиеся для вашего альманаха, и за те, кои
будут для него доставлены, хорошие деньги, и это будет вам
барыш с предполагавшегося альманаха. Пишите, что вы обо
всем этом думаете и когда вы приедете, ибо можете судить,
как ваше присутствие в Петербурге для нас теперь важно.
Само собой разумеется, что мы предложим вам условия са­
мые лучшие, какие только в наших средствах. Работой также
вы слишком обременены не будете, ибо мы будем вам помо­
гать по мере сил...» 2
Белинский пошел навстречу просьбе Некрасова, так как
не сомневался, что «Современник» станет для него своим
журналом.
Однако полученного от Белинского или через Белинского
материала было явно недостаточно даже для первых №№
«Современника», и Некрасову, при активном участии и со­
действии Панаева, пришлось заняться вербовкой сотрудни­
ков, притом таких, которые в ближайшее же время смогли
бы доставить свои работы в «Современник». Этому вопросу
Некрасов посвятил свое сентябрьское письмо к Герцену (оно
до сих пор еще остается неизвестным), а Панаев письмо к
H. X. Кетчеру. В этом последнем Панаев, обращаясь не
только к Кетчеру, но и к другим «москвичам», т. е. участни­
кам московского западнического кружка, заявлял: «Совре­
менник», обновляющийся и расширяющийся, ожидает те­
перь вашей поддержки, господа. Журнал этот с 1847 г.
столько же мой, сколько и ваш... Без вас, без вашей помощи
нам нельзя существовать... Вы давно хотели иметь журнал
свой, независимый. Желание ваше исполнилось. Действуйте
же и помогайте нам... Я рискнул на него деньгами, — вы под­
держите его трудами. Уже я уверен, что ни одна строка, при­
надлежащая вам... не будет в «Отечественных записках»...
В объявлении о нашем журнале будет сказано, что такие-то
и такие-то участвуют исключительно 3 в «Современнике».4
1
2
3
4
88

Речь идет об упомянутом выше «Левиафане».
Курсив наш. — В. Е.-М.
Курсив Панаева. — В. Е.-М.
В. Г. Белинский, Письма, т. III, стр. 361.

Из этих слов явствует, что новая редакция «Современ­
ника» предусматривала неизбежность жестокой борьбы
с Краевским, видевшим в «Современнике» конкурирующий
орган, и спешила принять меры, чтобы выйти победитель­
ницей из этой борьбы. В этих целях особенно важно было
добиться исключительного сотрудничества «москвичей» в
«Современнике», т. е. прекращения их сотрудничества в «Оте­
чественных записках». Серьезность создавшегося положе­
ния усугублялась тем, что Краевский не дремал и уже начал
враждебные действия против «Современника». В письме
от 2 октября перепуганный Панаев писал Кетчеру: «Сейчас
дошли до меня весьма верные слухи о том, что Краевский
послал в Москву агентов для смущения всех вас насчет жур­
нала. Говорят, будут распускать слухи, что мы подчинили
себя Никитенке и Плетневу, что будто Никитенко и Плет­
нев не позволят действовать Белинскому и пр., и пр. Не
нужно повторять, что все это грязная и бесстыдная ложь...» !
Вот почему естественно, что и Некрасов и Панаев вся­
чески стараются убедить «москвичей», не одобрявших при­
глашения Никитенко в редакторы, а вместе с тем и Белин­
ского, еще не вернувшегося из своей поездки на юг России,
что Никитенко был приглашен в редакторы «Современника»
под давлением горькой необходимости. «Ответственным ре­
дактором будет Никитенко, ибо иначе сделать было
нельзя», — писал Некрасов Белинскому. «Без такой гаран­
тии нельзя было в настоящую минуту приниматься за такое
дело... Без Никитенки ничего бы не состоялось», 1
2 — вторил
ему Панаев.
Хотя посылка агентов в Москву для распускания заве­
домо ложных слухов — поступок очень неблаговидный, но
Краевский не брезговал еще более неблаговидными спосо­
бами для того, чтобы скомпрометировать «Современник».
В одном из писем к Белинскому Некрасов упоминает о «гадо­
стях» «Андрюшки», ссылаясь на то, что последний, получив
«выговор за направление «Отечественных записок», «ска­
зал, что этого вперед не будет, ибо он удалил уже сотрудни­
ков, которые поддерживали такое направление». 3 Так как
1 В. Г. Белинский. Письма, т. III, стр. 364.
2 Там же, стр. 362. Курсив наш. — В. Е.-М.
3 В письме, относящемся к осени 1846 г. (без даты); там же,
стр. 359.
89

фамилии ушедших из «Отечественных записок» сотруд­
ников были известны всем, прикосновенным к литератур­
ным и цензурным кругам, то подобного рода заявление
было равносильно доносу на Белинского, Некрасова и
Панаева.
Не довольствуясь
закулисными методами борьбы,
Краевский вскоре перешел и к открытым. Прочитав в № 224
«Северной пчелы» (от 5 октября) фельетон Булгарина, в ко­
тором Булгарин не только обвинял «Отечественные запис­
ки» в дурном направлении, а их издателя в «нечистоплотных
средствах приобретения подписчиков», но и говорил об
уходе части сотрудников как симптоме скорого упадка жур­
нала, — Краевский выпустил и разослал при некоторых пе­
риодических изданиях особую брошюру «Объяснение по не­
литературному делу» (цензурное разрешение ее помечено
25 октября). В большей своей части «Объяснение» было
занято полемикой с Булгариным, но известное внимание уде­
ляло и уходу сотрудников, стараясь дать понять читателям,
что роль Белинского, Некрасова и Панаева как сотрудников
«Отечественных записок» была не настолько значительна,
чтобы с уходом их что-либо могло измениться в журнале.
Белинский, Некрасов и Панаев решились отвечать Краевскому, и их ответ, датированный 12 ноября, был разослан
при городских афишах в виде особого листка под заглавием
«По поводу «нелитературного объяснения». В этом ответе
приводились фактические данные как об участии в «Оте­
чественных записках» Белинского, заведовавшего в течение
почти семи лет (с 1839 г. по апрель 1846 г.) отделами кри­
тики и библиографии, Панаева, опять-таки в течение почти
семи лет помещавшего свои повести «исключительно» в «Оте­
чественных записках», а также напечатавшего в этом жур­
нале ряд неподписанных статей о французской литературе,
наконец Некрасова, сотрудничество которого в «Отечествен­
ных записках» продолжалось четыре года (с 1843 г. по
1846 г.), причем неподписанных его статей в этом журнале
«несравненно более, чем подписанных». Из этих данных с не­
сомненностью вытекало, что роль Белинского в «Отечествен­
ных записках» была велика, да и Панаев с Некрасовым,
являвшиеся, вопреки утверждениям «Объяснения по нелите­
ратурному делу», постоянными сотрудниками журнала,
немало для него сделали. Эти выводы отнюдь не были сфор­
мулированы авторами рассматриваемого ответа Краевскому,
90

но с неизбежностью вытекали из сообщаемых ими фактов.
Заканчивался ответ следующими хотя и очень осторож­
ными, но неприятно звучавшими для слуха Краевского сло­
вами: «Объяснение» опровергает показание своего против­
ника, будто «Отечественные записки» покинуты своими со­
трудниками. Не зная, о каких сотрудниках идет дело, мы
здесь скажем только то, что лично до нас касается: гг. Бе­
линский, Панаев, Некрасов, равно как и гг. Искандер, Кронеберг и некоторые другие с 1847 г. примут деятельное и
постоянное участие в «Современнике» и помещать трудов
своих в «Отечественных записках» не будут».
В это время уже появилось в печати объявление о под­
писке на новый «Современник» (например, в № 245 «Рус­
ского инвалида», № 253 «Северной пчелы», № 11 плетневского «Современника»). Это объявление было составлено
так живо и интересно, блистало такими крупными литера­
турными именами, с такою настойчивостью твердило, что
редакция журнала «употребит все зависящие от нее меры,
чтобы он оправдывал свое заглавие и представлял верную
и, по возможности, полную картину современного состояния
науки, искусства и литературы как отечественной, так и во­
обще европейской», что «главная заботливость редакции
обращена будет на то, чтоб журнал наполнялся произведе­
ниями преимущественно русских ученых и литераторов, —
произведениями, достоинством и направлением своим вполне
соответствующими успехам и потребностям современного
образования», — что Краевский не мог не почувствовать, ка­
кого исключительно сильного конкурента «Отечественные
записки» будут иметь в «Современнике». Сознание этого,
соединенное с боязнью, что часть подписчиков его журнала
отпадет и его доходы сократятся, заставило его потерять
хладнокровие и в декабрьском номере своего журнала высту­
пить против своих бывших сотрудников уже с чисто поле­
мической статьей, в которой гораздо больше раздражения,
чем сколько-нибудь объективного взгляда на вопрос. Краевский ставил себя в смешное и глупое положение, когда
утверждал, что одиннадцатую и последнюю статью Белин­
ского о Пушкине, доставленную ему в апреле, он напечатал
только в октябре, так как в мае, июне и июле должен был
напечатать «более интересные» статьи о сочинениях гр. Канкрина об «Актах исторических, изданных археографической
комиссией», и о «Кратком начертании истории русской лите­
97

ратуры» г. Аскоченского, или когда декларативно заявлял,
что «ни одна статья гг. Белинского, Панаева и Некрасова не
будет напечатана в «Отечественных записках» до тех пор,
пока этот журнал издается нами», 1 Сказать, что статья о
сочинениях Канкрина или об истории литературы Аскочен­
ского интереснее заключительной статьи Белинского о Пуш­
кине, можно было только в полемическом азарте! Деклариро­
вать непомещение статей ушедших сотрудников в «Оте­
чественных записках» после того, как они сами заявили об
этом, — значило ломиться в открытую дверь!
Еще чудовищнее post scriptum, завершающий статью
Краевского. Основываясь на том, что «Северная пчела» пе­
репечатала (в № 266) составленный Белинским, Панаевым
и Некрасовым «листок» «По поводу «нелитературного объяс­
нения», он не устыдился всерьез заговорить о «союзе» их
с Булгариным, утверждая, что «Современник» и «Северная
пчела» — «союзники». Итти дальше было уже невозможно.
Знак равенства, поставленный между Белинским и Булгари­
ным, не мог, разумеется, скомпрометировать Белинского, а
если кого и компрометировал, то, прежде всего, самого
Краевского, свидетельствуя о том, что последний, боясь кон­
куренции «Современника», в борьбе с ним все средства счи­
тал дозволенными.
Все эти хлопоты, тревоги, полемические схватки имели
место еще до выхода в свет первого номера «Современника».
Когда он вышел, а за ним последовали и другие, стало
более или менее ясно, что ни недоброжелательная позиция
власти, ни слабость финансовой базы журнала, ни официаль­
ное редакторство Никитенко, ни нежелание части «москви­
чей» быть исключительными сотрудниками «Современника»,
ни даже упорное как замаскированными, так и открытыми
методами проводившееся стремление Краевского скомпро­
метировать «Современник» и в глазах властей («дурное
направление») и в глазах передовых читателей («союз» с
«Северной пчелой») не помешали «Современнику» занять
первое место в рядах прогрессивной печати того времени.
Достаточно просмотреть содержание первых номеров жур­
нала, чтобы убедиться в этом.

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
92

VII

История и состав «Современника» в 1847—1848 гг. не­
однократно привлекали к себе внимание исследователей и бо­
лее или менее известны современному советскому читателю.
Кто, в самом деле, не знает, что в «Современнике» в это
время печатались такие выдающиеся произведения русской
классической литературы, как «Кто виноват?», «Сорока-во­
ровка», «Из записок доктора Крупова» Герцена, «Обыкно­
венная история.» Гончарова, «Антон Горемыка» Григоро­
вича, начальные рассказы цикла «Записок' охотника» Турге­
нева, стихи Некрасова, в том числе такие прославленные, как
«Тройка», «Псовая охота», «Нравственный человек», «Еду
ли ночью», стихи Огарева, не говоря уже о статьях Белин­
ского последнего периода его жизни («Взгляд на русскую
литературу 1846 г.», «Взгляд на русскую литературу
1847 г.», «Ответ («Москвитянину») и т. д. и т. п. И не только
исключительными по своему составу являлись беллетристи­
ческий и критический отделы «Современника», — очень зна­
чительную ценность представляли научный отдел и отдел
«Смесь». Этот последний искусным подбором материала,
распределенного по небольшим статейкам, фиксировал вни­
мание читателей на вопросах преимущественно внутренней
жизни тогдашней России, освещая их в прогрессивно-демо­
кратическом духе.
Здесь уместно сказать несколько слов о направлении
«Современника» в рассматриваемый период времени. Выяс­
нению èro была посвящена знаменитая — ее нельзя не при­
знать «программной» — статья Белинского «Взгляд на рус­
скую литературу 1846 г.» («Современник», 1847, № 1).
Великий критик начинал ее со следующего заявления:
«Главная цель нашей статьи — познакомить заран.е читате­
лей «Современника» с его взглядом на русскую литературу,
следовательно, с его духом и направлением, как журнала». 1
Рассматриваемая статья Белинского с чрезвычайной нагляд­
ностью поясняет, почему в журналах николаевского времени
отдел «Критики и библиографии» нередко являлся руково­
дящим отделом. Обусловленная цензурными условиями
трудность, иногда невозможность непосредственных выска­
зываний по политическим вопросам приводила к тому, что
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
93

их протаскивали в качестве контрабандного груза именно
авторы критических статей. Подобным же образом поступил
и Белинский. Его «Взгляд» заключает в себе такое количе­
ство политических высказываний, что они временами засло­
няют литературно-критические элементы статьи.
Основная идея этой последней выражена в словах: «Если
бы нас спросили, в чем состоит отличительный характер со­
временной русской литературы, мы отвечали: в более и более
тесном сближении с жизнью, с действительностью... 1 Важ­
ность теоретических вопросов зависит от их отношения к
действительности. То, что для нас, русских, еще важ­
ные вопросы, давно уже решено в Европе... Но это ни­
сколько не должно отнимать у нас смелости и охоты зани­
маться решением таких вопросов, потому что, пока не
решим мы их сами собою и для самих себя, нам не будет ни­
какой пользы в том, что они решены в Европе... У себя, в
себе, вокруг себя — вот где мы должны искать и вопросов и
их решения...» 1
О каких «вопросах» говорит здесь Белинский? Он не
мог ответить на это в подцензурном «Современнике», но
ответил в писанном без всякой оглядки на цензуру «Письме
к Гоголю» в знаменитой формуле: «...жидые, современные,
национальные вопросы в России теперь: уничтожение кре­
постного права, отмена телесного наказания, введение, по
возможности, строгого выполнения хотя тех законов, кото­
рые уже есть». 1
Эта программа довольно умеренна и скорее может быть
названа программою-минимум, чем программою-максимум,
но, вообще говоря, «Письмо к Гоголю» проникнуто таким
революционным пафосом, дает такую беспощадно резкую
характеристику николаевской действительности с ее тремя
китами — православием, самодержавием, народностью, —
что В. И. Ленин имел полное основание утверждать, что «на­
строение Белинского в письме к Гоголю» «зависело от на­
строения крепостных крестьян».12
Совсем недавно, в дни -столетней годовщины смерти
В. Г. Белинского, в редакционной статье столь авторитетного
органа, как «Культура и жизнь» (№ 17 от 20 июня 1948 г.),
были напечатаны следующие строки, разъясняющие ленин­
1 Курсив наш.—В. Е.-М.
2 В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4, т. 16, стр. 108.
94

скую характеристику общественной позиции Белинского
именно в 40-е гг.:
«Ленин говорил, что в эпоху Белинского «все обществен­
ные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его
остатками» (Соч., т. 2, стр. 473). В этой борьбе гигантская
фигура Белинского явилась знаменем новых общественных
сил, растущей революционной демократии, противостоящей
не только крепостникам, но и либералам».1
Редакционная статья в «Культуре и жизни» горячо про­
тестует против попыток «втиснуть великого Белинского в уз­
кие рамки кружковых споров между славянофилами и за­
падниками». 1 Авторы этих попыток не понимают, «что водо­
раздел в общественном движении сороковых годов прошел
по другой линии, что в русском обществе обозначилось «раз­
межевание между революционными демократами и крепост­
нически-либеральным лагерем». 1
«Белинский писал не для литературных гурманов, он по­
нимал никчемность диспутов между либералами и реакционе­
рами. В мощном голосе Белинского мы слышим набат кре­
стьянских восстаний; творения Белинского озарены пламе­
нем помещичьих имений, поджигаемых крестьянами...
Белинский, с его «маратовской» любовью к человечеству», с
его требованием гильотины для крепостников, представлял
крестьянские массы, поднимающиеся на борьбу с крепост­
ническим чудовищем. Борьбу против крепостничества и его
либеральных «критиков» Белинский вел всю свою жизнь с
величайшей страстностью и убежденностью...»
Социально-политические взгляды Белинского разделя­
лись некоторыми руководящими работниками журнала. До­
статочно назвать Герцена — как автора романа «Кто вино­
ват?», повестей «Из записок доктора Крупова», «Сорокаворовка» и Некрасова — как
автора
стихотворений
«Родина», «Псовая охота», «Вино» и несколько более позд­
него— «Отрывки из путевых записок графа Баранского»,
чтобы прийти к заключению, что «настроение крепостных
крестьян» передалось и им и они являлись безусловными
сторонниками самой решительной, самой беспощадной
борьбы с крепостническим строем.
Либеральная часть сотрудников «Современника» была,
само собой разумеется, настроена иначе. Однако справедли* Курсив наш. — В. Е.-М.

95

воетъ требует отметить, что под воздействием социального
бытия эпохи (кризис барщинного хозяйства, рост крестьян­
ских волнений) и подчиняясь в известной мере авторитету
Белинского и Герцена, некоторые из либералов, сотрудни­
чавших в «Современнике», качнулись влево. С этой точки
зрения не лишен значения тот факт, что самый резкий из
антикрепостнических рассказов Тургенева «Бурмистр» пи­
сался одновременно с «Письмом к Гоголю», причем оба эти
произведения были созданы летом 1847 г., в период непо­
средственного общения их авторов в Зальцбрунне.
Говоря о программных высказываниях Белинского в «Со­
временнике» 1847 —1848 гг., следует отметить, что одним из
лейтмотивов их являлась защита «натуральной школы», на
которую не прекращались нападки в реакционной печати.
Не приводя его высказываний на эту тему ввиду их общеиз­
вестности, подчеркнем, что и Некрасов наряду с Белинским
на страницах того же «Современника» не раз высказывался
в защиту «натуральной школы», как об этом свидетель-'
ствует, например, его рецензия на «Музей современной
иностранной литературы» (1847, № 4), заключающая в
себе яркую и красочную, в духе полного и безусловного со­
чувствия выдержанную, характеристику этой школы.
Вот несколько строк из этой мало кому известной ре­
цензии: «Русская литература поумнела и быстро вступает
в период зрелости... Отказавшись от изображения бурь и
волнений, без сомнения возвышенных и глубоких, возникаю­
щих в благовонной атмосфере аристократических зал, при
громе бальной музыки и ослепительном освещении, она не
гнушается темных дел, страстей и страданий низменного и
бедного мира, освещенного лучиной. Теперь в ней уже не
редкость произведение, в котором не встретите вы не только
князей, графов и генералов, но даже лиц, имеющих оберофицерский чин, — и она умеет такими произведениями не
отталкивать, но привлекать к себе публику... Мир старух,
желтых и страшных, посвятивших себя гнилому тряпью, вне
которого нет для них ни интересов, ни радостей, ни самой
жизни; стариков, сердитых и мрачных; женщин, жалких и
возмущающих, которые протягивают руку украдкой и крас­
неют или делаются жертвой позора и нищеты; детей, блед­
ных и болезненных, которые дрожат и скачут от холода,
выгнанные на свет божий нуждой из сырого подвала, —
темен и страшен такой мир, и много надобно было нашей ли96

тературе, недавно еще щепетильной и чопорной, передумать
и пережить, чтобы решиться низойти до него, — приподнять
хоть немного завесу, скрывающую его мрачные тайны, — и
она приподняла ее...» 1
Уже после выхода в свет первых книжек журнала орга­
низаторы нового «Современника», а среди них первое место
по праву принадлежало Некрасову, могли чувствовать себя
вполне удовлетворенными. Лучшие писатели эпохи сотруд­
ничали в «Современнике», в нем нашли себе место перво­
классные художественные произведения, направление жур­
нала нельзя было не признать ярко прогрессивным. В
результате в первый же год своего существования «Современ­
ник» имел большой успех и обзавелся очень значительным
количеством подписчиков.
Однако была и другая сторона медали, которая больно
давала себя чувствовать: после того как с великими уси­
лиями удалось преодолеть трудности, связанные с отноше­
нием к «Современнику» цензуры, с отношением конкури­
рующего органа печати, со слабостью его финансовой базы
и т. д., возникли новые трудности, порожденные внутриредакционными трениями.
Сюда, прежде всего, относятся трения, возникшие между
организаторами журнала и Никитенко. Этот последний при­
глашался с определенною целью: поддержать за «Современ­
ником» репутацию «благонамеренного» журнала. Одним сло­
вом, Некрасову и Панаеву Никитенко был нужен как поль­
зовавшееся доверием власти лицо, достигшее уже «степеней
известных», к тому же совмещавшее звание профессора с обя­
занностями цензора. Никитенко же или не понял своей роли,
за исполнение которой получал большие деньги, или же де­
лал вид, что не понимает ее. Во всяком случае с его стороны
последовали попытки принять активное участие в руковод­
стве журналом: он стал браковать статьи, принятые факти­
ческими редакторами журнала, и принимать материал с их
точки зрения неприемлемый. 1
2 Потребовалось коллективное,
в присутствии нарочито приглашенных посторонних лиц
(Гербгардта и Ребиндера), обсуждение происшедших разно1 См. «Н. А. Некрасов. К 125-летию рождения». Научный бюл­
летень Ленинградского государственного ордена Ленина университета,
1947, № 16—17, стр. 20—21.
2 «Дневник» Никитенко, запись от 31 января 1847 г.
7

Евгеньев-Максимов, т. II

97

гласим, прежде чем стороны пришли к окончательному согла­
шению. О сущности этого соглашения можно судить по
письмам Некрасова к Никитенко, из которых явствует, что
самолюбивый Никитенко, не сразу, не без труда, но все же
в конце концов понял, какие функции отводятся ему в ре­
дакции «Современника».
Несравненно тяжелее дались Некрасову и Панаеву тре­
ния, возникшие между ними и Белинским по выходе второй
книжки журнала, т. е. в середине февраля 1847 г.
Автору настоящих строк не один раз приходилось до­
вольно подробно останавливаться в своих работах на разъяс­
нении сущности происшедших трений 1 и на морально-обще­
ственной оценке поведения сторон, однако он не может
сказать, чтобы его точка зрения решительно возобладала:
в недавнее сравнительно время высказывались мнения, близ­
кие тем, которых придерживался С. А. Венгеров, находив­
ший, что «Белинский очутился в «Современнике» таким
же журнальным чернорабочим, каким был у Краевского», 12
что вина в этом главным образом падает на Некрасова.
В основе этих трений лежали как письма самого Белин­
ского к Тургеневу, так и воспоминания некоторых совре­
менников, как, например, того же Тургенева, Кавелина
и др.
Как бы то ни было, поскольку наша точка зрения, выска­
занная не один раз, не опровергнута, мы продолжаем ее
поддерживать и не можем не изложить ее еще раз в книге,
ставящей своей целью дать более или менее полную кар­
тину жизни и деятельности Некрасова.
Суть вопроса заключается в следующем.
«В начале 1847 г. он (Белинский) предложил мне, чтобы
я ему дал в доход журнала 3-ю долю. Я на эго не согласился,
как мне было ни тяжело ему отказывать». Эти слова взяты
из письма Некрасова к М. Е. Салтыкову-Щедрину (см.
ниже). Отказ Некрасова не просто огорчил, но и оскорбил
Белинского, который имел все основания думать, что раз но­
вый журнал затевался в значительной степени ради того,
1 См. «Некрасов как человек, журналист и поэт», 1928, стр. 87—
89; «Некрасов и его современники», 1930, стр. 74—91; «Современ­
ник» в 40—50 гг.», 1934, стр. 79—92.
2 Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, 1897,
т. ХХ-А, стр. 858.
98

чтобы создать для него, общепризнанного вождя влиятель­
ного общественного течения, первого критика своего вре­
мени, соответствующую трибуну, — то он должен войти в
число полноправных «дольщиков» этого журнала, его под­
линных «хозяев».
Однако из сказанного отнюдь не вытекает, что образ
действий Некрасова и Панаева (Панаев был солидарен с Не­
красовым в том, что вводить в число «дольщиков» Белин­
ского не следует) заслуживает осуждения. В нашем распоря­
жении имеется документальный материал, объясняющий и
оправдывающий Некрасова и Панаева. Этот материал —
четыре варианта письма Некрасова к Салтыкову-Щедрину,
писанные весной 1869 г. и представляющие собой как бы
ответ на помещенные в «Вестнике Европы» того же года
(№ 4) тургеневские воспоминания о Белинском, в которых,
утверждая, что Белинский был «постепенно и очень искусно
устранен от журнала, созданного собственно для него», и
«вместо хозяйского места, на которое имел полное право, за­
нял место... наемника», Тургенев в подтверждение приводит
цитаты из двух писем Белинского к себе (от 19 февраля
1847 г. и от 1 марта 1847 г.).1
Суммируя содержание вышеупомянутых четырех вариан­
тов писем к Салтыкову,12 нельзя не прийти к выводу, что
защита Некрасова строилась на следующих основаниях:
1. Включение Белинского в число «дольщиков» поста­
вило бы его в фальшивое положение, ибо при его мате­
риальной необеспеченности он не только не имел возмож­
ности пополнять кассу убыточного покамест предприятия
своими взносами («долей»), но вынужден был бы брать из
этой кассы себе на прожитие.
2. Включение Белинского в «дольщики» зависело не
только от Некрасова, но не в меньшей степени от Панаева,
1 Здесь необходимо отметить, что, поддавшись чувству застаре­
лой вражды к Некрасову, Тургенев процитировал из второго письма
Белинского только то, что подтверждало его отрицательный взгляд
на Некрасова, и опустил ряд очень важных суждений Белинского,
опровергающих этот взгляд и утверждающих, что Некрасов никогда
не будет капиталистом, что между ним и Краевским нет ни малей­
шего сходства. — В. Г. Белинский, Письма, том III, стр, 189.
2 Наличность этих вариантов в бумагах Некрасова — факт совер­
шенно неоспоримый, но было ли в окончательном виде на основе их
средактировано и отослано адресату самое письмо — сказать трудно,
ибо письма Некрасова к Салтыкову, повидимому, не сохранились.

♦

99

так как «Современник» издавался главным образом на день­
ги Панаева, и контракт с Плетневым, являвшийся единствен­
ной юридической базой всего начинания, был заключен на
имя Панаева, без всякого упоминания имени Некрасова; Па­
наев- же был против включения Белинского в дольщики.
3. Белинский понимал это, и потому, в конце концов, того
«внутреннего разрыва» с Некрасовым, о котором он говорит
в письме к Тургеневу, не произошло: Некрасов имел осно­
вания думать, что Белинский и после этого инцидента не
перестал относиться к нему с искренним расположением.
Как видно, соображения, которыми руководствовался
Некрасов, были весьма серьезными. В самом деле, разве не
было бы до крайности фальшивым положение «дольщика»,
если он, вместо внесения «доли» в кассу журнала, берет и
берет из нее деньги, тогда как журнал и без того не сводит
концов с концами? И естественным является вопрос, как чув­
ствовал бы себя Белинский, при его исключительной щепе­
тильности, очутившись в положении такого горе-дольщика?
Все эти соображения имели бы очень относительное зна­
чение, если бы Некрасов не исполнил того, что обещал Бе­
линскому в цитированном уже письме к нему, писанном
осенью 1846 г., а именно: «мы предложим Вам условия 1 са­
мые лучшие, какие только в наших средствах», — во-первых,
и «работой также Вы слишком обременены не будете, ибо
мы будем Вам помогать по мере сил», — во-вторых. У нас
есть документальные доказательства того, что Некрасов пол­
ностью выполнил свое обещание: это — его письмо к Бот­
кину, а также письма самого Белинского, посвященные этому
вопросу.
В начале апреля 1847 г. Боткин обратился с письмом
к Некрасову, в котором запрашивал его, не сможет ли он
часть своего долга Герценам отдать Белинскому, чтобы об­
легчить для него выезд за границу. Ставя вопрос подобным
образом, Боткин, очевидно, уже заручился согласием Гер­
ценов на подобное обращение к Некрасову.
Нижеследующее письмо Некрасова к Боткину предста­
вляет собою ответ на запрос Боткина.
1 Самое выражение «мы предложим условия» доказывает, что
Некрасов, начиная дело, отнюдь не имел в виду, что Белинский будет
его «долыциком», и не скрывал этого от Белинского, говоря не о
«доле», а об «условиях».
100

«11 апреля (пошлётся завтра), СПБ.
«Сегодня я получил Ваше письмо, Василий Петрович, и спешу
отвечать на него.
«Я почитал это дело, о котором Вы меня спрашиваете, давно кон­
ченным, — ибо не только слышал этот вопрос от Белинского, но даже
читал Ваше письмо, в котором Вы поручаете ему спросить меня: за­
плачу ли я ему 300 руб. сер. из Герцена денег.
«Вот что я ему отвечал тогда: «я не могу датъ Вам больше той
суммы, которую я Вам обещал (а обещал я ему от трех до четырех
тысяч к тем семи с лишним тысячам, которые он уже мне должен
по журналу); что же касается до того, будете ли Вы считать ту сумму
всю полученною от меня или 300 руб. сер. из нее отнесете на счет
Герцена, — делайте, как Вам выгоднее».

«Если бы Герцен поручил мне передать Белинскому не 1000 руб.,
а все четыре тысячи, которые я Герцену должен, — то и тогда я мог
бы сказать, что эти деньги мною Белинскому все заплачены, потому
что в прошлом и нынешнем году забрано Белинским у меня 2884 руб.
57 коп., т. е. десять тысяч девяносто шесть рублей ассигнациями, а
между тем заработано им, считая за четыре месяца, 2666 руб. ассиг­
нациями), да получено нами от него статей из Альманаха по большей
мере на 1500 руб. ас., — всего 4166 руб. ас. — Стало быть, по сие
время он должен мне пять тысяч девятьсот тридцать руб. ассигн.
Надеюсь, что после этого расчета мне нечего отвечать на Ваш
вопрос.
«Но положение Белинского заставляет меня войти в подробности,
касающиеся лично до него, которые Вам как человеку, принимающему
в нем участие, нужно знать. Дело касается того, с чем он поедет за
границу и что оставит своему семейству.
«Когда он решился ехать за границу, я обещал ему от трех до
четырех тысяч, но из этих денег он уже забрал у меня две тысячи
пятьсот рублей в последние полтора месяца и, что еще важнее, я
знаю, что этих денег у него уж нет; самое большое, что я могу еще
дать ему, — это полторы тысячи (300 руб. сер. из них я зачту за
Герцена, а остальные приложу к долгу Белинского). Итак, вот все,
что он может иметь здесь. Вы сами эти дела знаете и поверите мне,
что дать теперь больше у меня нет никакой возможности; на издание
журнала нужно нам, по меньшей мере, 32 т. р. сер., — собрали мы по
подписке не менее ста тысяч асе., и слишком десятую долю из этого
сбора забрал у меня один Белинский. Это значительно запутало наши
дела, и я должен прибегать ко всевозможным изворотам и ограниче­
ниям издержек, чтобы к концу года не пришлось плохо. Положение
мое в настоящее время мучительно: с одной стороны, мне тяжело отка­
зывать Белинскому (и я до сей минуты ни разу ему не отказывал), а с
другой — на мне лежит очень большая ответственность, — вы это знаете.
«Во всяком случае, если будете писать к Герцену, то потрудитесь
сказать ему, что 300 р. серебр. Белинскому мною заплачены; еще по
просьбе Герцена выдал я г-ну Захарьину 60 р. серебр. и выдам еще
90 р. серебр. — все это составит 450 руб. сер., и более в нынешнем
году я заплатить Герцену не могу и прошу его уплату остальных
денег подождать за мною до следующего года.
«До свидания. Сильно Вам кланяюсь и от души желаю, чтобы
здоровье Ваше поправилось и чтобы испанские письма подвину­
101

лись. Напишите мне, если будете так добры, — что Вы думаете о по­
ложении Белинского, не придумаете ли какой полезной для него
меры, — и посоветуйте мне что-нибудь в этом случае. Честью Вас
уверяю, что я дёдаю и готов сделать для Белинского все, что могу. 1

Весь Ваш Н. Некрасов».

Отнюдь не рискуя подвергнуться упреку в недостатке
объективности, мы вправе на основании фактических и циф­
ровых данных этого письма утверждать, что в последних
словах Некрасова нет преувеличения. Несмотря на тяжесть
расходов по журналу, он к 12 апреля, т. е. по истечении ме­
нее чем трех с половиной месяцев с начала первого года его
издания, выплатил Белинскому 10000 руб., иначе говоря,
свыше десятой части всех денег, собранных с подписчиков,
причем из. этой суммы около трех пятых было дано им Бе­
линскому заимообразно. Кроме того, Некрасов соглашался
дать Белинскому на поездку за границу еще 1500 руб. Язык
мертвых цифр бывает в иных случаях самым выразитель­
ным. Можно ли после приведенных цифровых данных гово­
рить об эксплоатации Белинского Некрасовым, об утесне­
нии его как сотрудника?!
Однако, предъявляя Некрасову обвинения в эксплоата­
ции Белинского, иногда имеют в виду не одну денежную
сторону вопроса. Положение «наемника», само собой разу­
меется, исключает возможность решающего голоса в редак­
ционных делах.
Имел ли Белинский этот голос или не имел?
Ответ на этот вопрос содержится опять-таки в одном из
черновых вариантов некрасовского письма к СалтыковуЩедрину. «Никто, кроме Белинского, — говорится здесь, —
не был хозяином содержания журнала, пока он мог зани­
маться».
Вчитываясь в письма Белинского за то — увы! —корот­
кое время, которое он работал в «Современнике», выносишь
непоколебимое убеждение, что он был полноправным участ­
ником редакции журнала. Его функции в «Современнике»
сводились к тому, что он принимал деятельное участие в
добывании, в частности — в заказывании материала, что
он исправлял и переделывал статьи других сотрудников,
1 Курсив наш. Ранее в этом письме курсив Некрасова.—В. Е.-М.
102

что принятие той или инои статьи к печати зависело и от
его санкции.
Так, в одном из «Парижских писем» Анненкова Белин­
ский вычеркнул его суждение о романе Жорж Занд «Лукре­
ция Флориани», так как ему «была невыносима мысль, что
в «Современнике» явится такого рода суждение» (письмо
к Боткину от 17 февраля 1847 г.). Ровно через год Белин­
скому пришлось заявить тому же Анненкову, что «конец его
повести ни к чорту не годится» и «в таком виде печатать ее
не представляется никакой возможности». «Воля Ваша, —
продолжал Белинский, — конец Вы должны переделать»
(письмо от 15 февраля 1848 г.).
Наконец стихи Огарева, его знаменитые «Монологи», не
появились в «Современнике» исключительно благодаря на­
стояниям Белинского, утверждавшего, что «это набор общих
мест и избитых слов, а главное, — тут нет стиха, без кото­
рого поэзия есть навоз, а не искусство» (письмо к Боткину
от 29 января 1847 г.). Данный эпизод особенно показателен,
так как вопрос решился не в пользу помещения стихов, во­
преки мнению Некрасова.1 Нет надобности распространять­
ся, что Белинский в данном случае не был абсолютно прав,
тем не менее он сумел поставить на своем, сломив сопро­
тивление своих сотоварищей по журналу. Можно ли после
этого верить утверждениям, что он работал в «Современ­
нике» на ролях «наемника»?..
Известен и другой факт, свидетельствующий о том, что
Белинский на своем посту участника редакции «Современ­
ника» не был гарантирован от ошибок. Повесть Кудрявцева
«Без рассвета», присланную ему для задуманного альма­
наха, а затем переданную «Современнику», он квалифициро­
вал как «бесценный подарок», как «чудесную и глубокую
вещь» (письмо к Кудрявцеву от 15 мая 1846 г.). Когда Не­
красов позволил себе не согласиться с Белинским, то послед­
нему это очень не понравилось. Однако менее чем через ме­
сяц ему пришлось (в письмах к Боткину от 17 и 19 февраля)
сознаться, что «повесть Кудрявцева никому не нравится»,
«что она не имела никакого успеха», «откуда не послы­
шишь — не то, что бранят, а холодно отзываются». Из этих
отзывов еще не видно, что Белинский изменил свое мнение
о повести Кудрявцева, но проходит пара недель, и он уже
1 А. Н. П ы п и н. Н. А. Некрасов, СПБ., 1905, стр. 88.
103

от себя (опять-таки в письме к Боткину от 4 марта 1847 г.)
заявляет, что «Кудрявцев — духовно малолетний, нравствен­
ный и внутренний недоросль», а в повести его «нет ничего
удовлетворительного вполне и вместе дельного».
Во всяком случае, едва ли кто из работавших в «Совре­
меннике» писателей мог сказать о своем положении в этом
журнале то, что говорит Белинский в одном из писем к Бот­
кину (от 4—8 ноября): «Я могу делать (в «Современнике),
что хочу. Вследствие моего условия с Некрасовым, мой труд
больше качественный, нежели количественный; мое участие
больше нравственное, нежели деятельное... Не Некрасов го­
ворит мне, что я должен делать, а я уведомляю Некрасова,
что я хочу или считаю нужным делать». 1
Возвращаясь к вопросу о трениях с Белинским, вызван­
ных невключением его в число дольщиков журнала, следует
отметить, что, помимо горького осадка в душах их участни­
ков, они имели еще одно крайне невыгодное следствие для
журнала: они дали «москвичам» предлог настаивать на
своем отрицательном отношении к Некрасову и тем мотиви­
ровать свое решение — сотрудничая в «Современнике», не
порывать и с «Отечественными записками», решение, в осно­
ве которого лежали на самом деле иные причины — все
большее поправение либералов западников, все более вра­
ждебное отношение их к революционно-демократическим
взглядам Белинского и Некрасова. Однако это решение
москвичей ставило «Современник» в весьма трудное поло­
жение. Некрасов, без сомнения, превосходно сознавал это,
а потому решил побывать в Москве с целью побудить быв­
ших участников кружка Белинского если не к разрыву с
Краевским, то, во всяком случае, к более интенсивному со­
трудничеству в «Современнике».
Подробный отчет об его поездке и достигнутых ею ре­
зультатах содержится в его письме к Белинскому (от
24 июня), лечившемуся в это время в Зальцбрунне. Тон
этого письма, вообще говоря, оптимистический. Но вскоре
выяснилось, что, любезно приняв Некрасова и обещав ему
свое содействие, «москвичи» все же продолжали крепко дер­
жаться за «Отечественные записки». В появившемся
11 номере этого журнала за 1847 г. черным по белому было
напечатано, что многие из «москвичей» обещали свои статьи
1 В. Г. Белинский, Письма, т. Ш, стр. 279.
104

Краевскому. Тогда пришлось вмешаться в дело Белинскому.
В письмо Боткину (от 4—8 ноября) он включил ряд резких
упреков по адресу «москвичей» («Московские наши приятели
поступают с нами, как враги») и ряд резчайших суждений
о «пошлеце и мерзавце» Краевском. Мало того, Белинский,
чтобы сильнее воздействовать на «москвичей», — не остано­
вился перед аргументом личного характера. Он в очень ре­
шительных выражениях указывал «москвичам», что их
образ действий губителен для него лично: они не оказывают
достаточной поддержки «Современнику», забывая, что «Со­
временник» — «вся надежда его», Белинского. Белинский
«был спасен «Современником», без «Современника» он, Бе­
линский, «погиб в буквальном, а не в переносном значении
этого слова». 1
В подтверждение Белинский ярко и красочно изображал
преимущества и положительные стороны своей работы в
«Современнике». 1
2
«Москвичи» (говоря конкретно, Боткин, Грановский,
Кавелин) не оставили письма Белинского без ответов,
оправдывающих и объясняющих их поведение. Однако все
это ни к какому изменению положения не привело и не
могло привести.
Либерально-западнические «Отечественные записки» во
многих отношениях осознавались «москвичами» как орган
более близкий им, чем «Современник», неудержимо вовле­
кавшийся триумвиратом из Белинского, Герцена, Некрасова
на революционно-демократические пути. Белинский, тот
именно Белинский, каким мы только что обрисовали его,
ссылаясь на суждения В. И. Ленина, на редакционную
статью в «Культуре и жизни» (см. выше, стр. 94—95), ста­
новился все менее и менее приемлемым для таких заправских
либералов, как Боткин и Кавелин. Все возраставшая и воз­
раставшая популярность Белинского, его огромный личный
авторитет, чрезвычайно тяжелое, а вскоре ставшее катастро­
фическим состояние его здоровья удерживали «москвичей»
не только от разрыва с ним, но даже от открытой полемики
в письмах, но все же временами они были не в силах, говоря
о нем, сдержать своего раздражения.
1 Эта часть письма Белинского дает очень важный материал для
реабилитации Некрасова в возводимых против него обвинениях.
2 В. Г. Белинский. Письма, т. III, стр. 279—280.
105

Вот классический пример, показывающий подлинное от­
ношение либералов к Белинскому. В апреле 1847 г. Боткин
не постыдился в письме к Краевскому, заклятому врагу и
«Современника» и Белинского лично, написать такие стро­
ки: «Сказать вам по секрету, я считаю литературное по­
прище Белинского поконченным. Он сделал свое дело.
Теперь нужно и больше такта и больше знаний. Еще о
русской литературе он может говорить... а чуть немножко
выходит из нее, из рук вон плохо...»
Если учесть, что Боткин в это время прилагал все уси­
лия к тому, чтобы предстать в виде истинного друга Белин­
ского, и даже пытался обосновать свой отход от «Современ­
ника» плохим отношением Некрасова к Белинскому, то вся
неприглядность двурушнической, гнилой и демагогической
позиции либерала Боткина станет совершенно очевидной.
Вот еще один пример, показывающий истинное отноше­
ние «москвичей» к другому руководящему сотруднику «Со­
временника», подобно Белинскому, твердо стоявшему на ре­
волюционно-демократических позициях, — к Герцену. Когда
Некрасов осенью 1847 г. поместил в «Современнике»
«Письма из Avenue Marigny» — произведение, написанное
в ярко антибуржуазном духе, — то «москвичи» дружно вы­
ступили против Герцена: Боткин упрекал его в поверхностно­
сти, Грановский — в «верхоглядстве», Корш — в «ерниче­
ском тоне». Не одобрял «Писем» и Анненков.
Назревавшее в 1847 г. расхождение в кружке «Современ­
ника» — интереснейшая, но почти не исследованная науч­
ным литературоведением проблема. Мы не имеем возмож­
ности вдаваться в такое исследование, но для нас совершен­
но ясно, что пути Белинского, Герцена, Некрасова, с одной
стороны, Боткина, Анненкова, Кавелина, с другой, в 1847 г.
были близки к тому, чтобы окончательно разойтись. Однако
по целому ряду причин этого не произошло. Белинский
тяжко заболел, а затем и скончался, Герцен уехал за гра­
ницу; с 1848 г. начался иной период в русской общественной
жизни, период злейшей политической реакции. Все это ото­
двинуло окончательное размежевание либералов и револю­
ционеров-демократов и прямой разрыв между ними почти
на целое десятилетие.
Обстановка политической реакции «мрачного семиле­
тия» поставила Некрасова, оставшегося в «Современнике»
одиноким, в исключительно трудные условия. Для того
106

чтобы спасти «Современник» от гибели, нужны были тита­
нические усилия, незаурядный талант, неутомимая энергия,
непоколебимая вера в свое дело. Все эти качества были при­
сущи Некрасову в высшей степени. Усилиями Некрасова
«Современник» был спасен.

VIII

Упорное нежелание «москвичей» стать исключительными
сотрудниками «Современника», нежелание, которого не могли
преодолеть ни Некрасов, ни Белинский, не помешало несо­
мненному и очень значительному успеху «Современника».
Если считать одним из важнейших показателей этого успеха
число подписчиков, то в 1848 г., т. е. на второй год издания,
оно возросло на 50%; в 1847 г. «Современник», говоря круг­
лыми цифрами, имел 2000 подписчиков, а в 1848 г. — 3000.
Однако именно 1848 г. принес «Современнику», а следо­
вательно, и Некрасову, ряд тягчайших испытаний. Сюда,
прежде всего, надо отнести смерть Белинского. Уже в 1847 г.
его здоровье было настолько плохо, что потребовало лечения
за границей. Однако Зальцбрунн не помог великому кри­
тику, и весной 1848 г. он скончался. Если болезнь Белин­
ского препятствовала его сотрудничеству в «Современнике»
стать еще более интенсивным, и это, конечно, не могло не
иметь своих неблагоприятных последствий для журнала, то
смерть его являлась поистине невозместимой утратой для
всего кружка «Современника», мало того — для всей пере­
довой общественности.
Никто не был огорчен смертью Белинского более, чем
Некрасов, ибо он не только видел в нем друга, учителя, но
и человека, которому был безмерно обязан. Обязан и своим
идейным и своим моральным развитием, обязан своим при­
общением к тому передовому литературно-журнальному
кругу, одним из руководящих деятелей которого ему суждено
было сделаться. А кроме того, для Некрасова яснее, чем для
кого-либо другого, было, какую брешь образовала смерть Бе­
линского в рядах сотрудников «Современника», как трудно
будет найти для него не то что достойного преемника, а хотя
бы человека, хоть в известной мере способного его заместить.
Некрасов и весь руководящий кружок «Современника»
страстно желал откликнуться на смерть Белинского подо­
107

бающим образом, но цензура наложила на их уста печать
молчания. Единственным откликом на кончину Белинского
в «Современнике» являлись десять строчек в «Смеси» 1 да
несколько полемических замечаний по адресу «Москвитя­
нина», вызванных тем, что Погодин у свежей могилы Белин­
ского вздумал произнести над ним, по квалификации «Со­
временника», «не слова мира и прощения, а грубый суд». 1
2
Как мог реагировать Некрасов уже не как журналист, а как
поэт на кончину Белинского, в каком лучезарном ореоле ри­
совался ему образ великого критика, — об этом впослед­
ствии узнала и до сего времени не забыла вся читающая
Россия. Стихотворение «Памяти приятеля», поэма «Белин­
ский», наконец общеизвестные строфы из «Медвежьей охо­
ты» — вот отдельные части того «нерукотворного» памят­
ника, который воздвиг Некрасов Белинскому в своих стихах.
Смерть Белинского являлась тягчайшим ударом для
«Современника», но и она все же не угрожала журналу та­
кими бедами, какими угрожала ему реакция 1848 г., начало
которой на три месяца предварило кончину Белинского. Мы
не будем сколько-нибудь подробно останавливаться ни на
тех фактах, которые характеризуют эту реакцию вообще, ни
на тех, которые относятся непосредственно к литературно­
журнальному фронту, в частности, к «Современнику», ибо
эти факты неоднократно приводились историками русской
общественности и литературы, 3 Но сказать несколько слов
о том, какого рода тучи нависли в 1848 и последующих годах
над головою Некрасова, совершенно необходимо.
Вскоре после опубликования высочайшего манифеста от
14 марта, выясняющего позицию Николая I в отношении
западно-европейских событий, в III отделение было доста­
влено письмо резко революционного и антимонархического
содержания. 4 Анонимный автор, выражаясь в тоне не1 «Современник», 1848, № 6, стр. 173.
2 «Современник», 1848, № .9, стр. 42.
3 История тех цензурных репрессий, с помощью которых реакция
давила на «Современник», подробно изложена в нашей книге «Совре­
менник» в 40—50-е гг.» (см. стр. 235—277).
4 П. Щеголев на страницах «Былого» (1906 г., № 10), затем
М. Лемке в книге «Николаевские жандармы» (стр. 183—190) утвер­
ждают, что гр. Орлов получил «пашквиль» в феврале 1848 г. Это
безусловно ошибочное утверждение, ибо в «пашквиле» не только упо­
минается, но и пародируется манифест 14 марта. Отсюда вывод, что
он не мог быть доставлен в III отделение ранее середины этого месяца.

108

сколько превыспреннем, предрекал неизбежность революции
и в России. Если Николай в своем манифесте говорил о
«дерзости и безумии», угрожающих богом вверенной ему
России, то в письме утверждалось: «Не дерзость, не безу­
мие, как ревет Николай, а светлое благоразумие угро­
жает подобным восстанием не России, а мерзким властям в
России». Если Николай кончал манифест знаменитым при­
зывом: «С нами бог! разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко
с нами бог», то письмо переиначивало этот призыв следую­
щим образом: «Разумейте, цари! что глас народа есть глас
божий, покоряйтеся, яко с народом бог!»
III отделение решило во что бы то ни стало разыскать
автора «пашквиля» и обратилось к содействию Булгарина.
Последний в особой записке, скромно названной им «До­
гадки», высказывал убеждение, что «пашквиль» вышел из
литературного круга, т. е. из круга издателей и сотрудников
«Отечественных записок» и «Современника», и в качестве
вероятных его авторов называл Буткова и Некрасова. О них
в булгаринских «Догадках» было сказано: «Более и смелее
других вопиют в пользу революции молодой писатель Бутков, сотрудник «Отечественных записок» и «Современника»,
автор юмористического сочинения «Петербургские вершины»,
и Некрасов, издатель «Современника»... Некрасов — самый
отчаянный коммунист: стоит прочесть стихи его и прозу в
«С.-Петербургском альманахе», чтобы удостовериться в
этом. Он страшно вопиет в пользу революции...» Затем Бул­
гарин предлагал ряд мер для изобличения виновных. «Мне
кажется, что лучше всего начать с того, что уже было сде­
лано, когда к фельдфебелям были разосланы возмутитель­
ные письма, а именно забрать все рукописи у издателей га­
зет и журналов... пересмотреть и сравнить рукописи Бут­
кова и Некрасова. Бутков и Некрасов любят оба выпить, а
Бутков таскается по трактирам... Некрасов ведет себя по­
выше и упивается шампанским и, упившись, врет. Нельзя ли
найти человека, который бы напоил их и порасспросил».
Хотя в «Догадках» Булгарина имени Белинского не фи­
гурировало, однако III отделение, очевидно, подозревало и
его в составлении «пашквиля». Еще до французских собы­
тий Белинский получил письменное приглашение (от 20 фев­
раля) от своего бывшего учителя, а ныне видного чиновника
III отделения М. М. Попова «пожаловать» к Дубельту, ко­
торый «желал бы с ним познакомиться». Болезнь помешала
109

Белинскому быть у Дубельта. Теперь Попов повторяет при­
глашение (от 28 марта), средактировав письмо к Белин­
скому так, чтобы он не мог не ответить на него письменно.
Подобное приглашение того же 28 марта было отправлено им
и Некрасову. Оба писателя письменно ответили Попову. Та­
ким образом желаемые автографы оказались в руках III от­
деления. Однако из сличения почерков выяснилось, что по­
черки Белинского и Некрасова «не сходны с почерком безы­
менного письма». В результате дело о «пашквиле» не полу­
чило дальнейшего развития.
Тем не менее данный инцидент в целом, сопровождав­
шийся вызовом к Дубельту, должен был дать почувствовать
Некрасову, что его акции в правительственных кругах коти­
руются не слишком высоко. О том же твердили все усили­
вавшиеся цензурные репрессии против журнала. Среди них
едва ли не первое место занимает запрещение уже одобрен­
ного к печати цензором Очкиным не только напечатанного,
но и сброшюрованного «Иллюстрированного альманаха»,
который был обещан подписчикам «Современника» в каче­
стве бесплатного приложения к журналу. Большая и инте­
ресная по содержанию книга,1 над подготовкой которой к
1 Хотя «Иллюстрированному альманаху» не суждено было выйти
в свет, но некоторое количество уже отпечатанных экземпляров его
было выкрадено со склада, где они лежали, ожидая уничтожения, и
продано букинистами.
В «Альманахе» были помещены: «Семейство Тальниковых»
Н. Н. Станицкого (А. Панаевой), «Лола Монтес» А. В. Дружинина,
«Смотрины и рукобитье» В. А. Даля, «Дурак Федя» А. В. С — ча
(Станкевича), «Ползунков» Ф. М. Достоевского, «Три хашшаша»
(египетская сказка) М. А. Сааруни, «Встреча на станции» И. И. Па­
наева, «Старушка» А. Н. Майкова, «Заборов» Е. П. Гребенки. «Аль­
манах» был снабжен многочисленными иллюстрациями Н. А. Степано­
ва, М. Л. Неваховича и А. А. Агина.
После тщетных попыток добиться разрешения на выход «Альма­
наха» хотя бы в урезанном виде редакция «Современника», взамен
него, в следующем, 1849 г. выпустила, — чтобы смягчить хоть не­
сколько негодование подписчиков журнала, считавших, что они сде­
лались жертвою обмана, ибо редакция своего обещания выпустить
«Альманах», в виде приложения к «Современнику», не выполнила, —
особый «Литературный сборник» с иллюстрациями. В него вошли
«Местничество» гр. А. В. Соллогуба, «Трактат о физиогномике»***,
«Сон Обломова», эпизод из неоконченного романа И. А. Гончарова,
«Фомушка» А. В. С—ча, «Египетская сказка» М. А. Гамазова.
Сличение содержания «Иллюстрированного альманаха» с содержа­
нием «Литературного сборника» обнаруживает, что в «Сборник» уда1/0

печати так усердно работал Некрасов, которая, по его глу­
бокому убеждению, должна была дать «Современнику»
сотни новых подписчиков, оказалась запрещенной, вопреки
разрешению цензора, и таким образом, вместо ожидаемых
выгод, принесла журналу тысячные убытки.
Цензурный процесс в 1848—1849 гг. так давил на «Со­
временник», что редакция журнала решила, пренебрегая ри­
ском, довести до сведения читателей, в каком невыносимо
тяжелом положении находится журнал. С этой целью в
октябрьском номере «Современника» за 1849 г. в рецензии
на книгу Смарагдова «Руководство к средней истории для
женских учебных заведений» были вставлены очень смелые
по тем временам слова: «Вы хотите новых романов, хотите
ученых статей, хотите умных рецензий и критики? Но поду­
мали ли вы хотя раз о положении вашей литературы, вашей
журналистики? Кто нынче пишет? Нынче решительно век
книгоненавидения». 1
На эти слова, прежде всего, обратил свое внимание гроз­
ный Бутурлинский комитет. *
12 По его докладу 24 октября
Николай I уже одобрил постановление комитета о «строжай­
шем выговоре «издателям журнала «Современник», «со вну­
шением, что если бы и впредь еще они отважились на
что-нибудь подобное, то будут неминуемо подвергнуты при­
мерному взысканию». Так как комитет именовался «секрет­
ным», то его постановление было объявлено Некрасову и
Панаеву 28 октября товарищем министра народного просве­
щения, а 1 ноября — шефом жандармов.
Настроение редакторов «Современника» накануне их ви­
зита в III отделение довольно красочно изображает в своих
«Воспоминаниях» Панаева, не преминувшая, кстати сказать,
дать ошибочную дату (1 ноября 1848 г., вместо 1 ноября
1849 г., как только что было установлено). «Панаев и Не­
красов, — говорит она, — ожидали, что им объявят запре­
лось перенести из «Альманаха» лишь два незначительные произведе­
ния («Дурака Федю», названного здесь «Фомушка», и «Египетскую
сказку»); основной же корпус содержания «Альманаха», не исключая и
прекрасно выполненных иллюстраций, украшавших его страницы, был
окончательно и бесповоротно запрещен...
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Этот комитет был учрежден 2 апреля 1848 г. со специальной
целью надзирать за литературой и контролировать деятельность цен­
зуры. Председателем его был назначен махровый реакционер действи­
тельный тайный советник Бутурлин.
111

щение издавать журнал, а может быть, даже арестуют. Но
они благополучно вернулись домой и рассказали, что гр. Ор­
лов призывал их затем, чтобы предупредить, что если жур­
нал будет держаться прежнего направления, то им не сдобровать. — Будьте осторожны господа! Тогда я уже ничего
не буду в состоянии сделать для вас, — сказал граф
Орлов...»
Возможно, что этот именно визит «в здание у Цепного
бессмертного моста» вспоминает и Некрасов в стихотворе­
нии 1871 г. «Недавнее время»:
Получив роковую повестку.
Сбрил усы и пошел я туда.
Сняв с седой головы своей феску
И почтительно стоя, тогда
Князь 1 Орлов прочитал мне бумагу...
Я в ответ заикнулся сказать:
— Если б даже имел я отвагу
Столько дерзких вещей написать,
То цензура... «К чему оправданья?
Император помиловал вас.
Но смотрите!!. Какого вы званья?»
— Дворянин. «Пробегал я сейчас
Вашу книгу: свободы крестьянства
Вы хотите? На что же тогда
Пригодится вам ваше дворянство?..
Завираетесь вы, господа!
За опасное дело беретесь,
Бросьте! бросьте!.. Ну, бог вас прости!
Только знайте: еще попадетесь,
Я не в силах вас буду спасти!..» 1
2

Было бы глубочайшим заблуждением, основываясь на
том, что шеф жандармов вел беседу с Некрасовым в тоне,
не лишенном добродушия, заключать, что реальный образ
действий III отделения в отношении пишущей братии соот­
ветствовал этому тону. Такое заключение противоречило бы
множеству известных и зарегистрированных фактов. Чтобы
далеко не ходить за примером, сошлемся хотя бы на органи­
зацию им постоянного наблюдения за квартирой, где поме­
щалась редакция «Современника». К наблюдению этому, по
1 Некрасов ошибся: Орлов в ту пору не был еще князем.
2 Эти слова шефа жандармов, переданные в стихотворении Некра­
сова, повторяются, как мы видим, и в прозаическом изложении Па­
наевой.
112

рассказу Панаевой, были привлечены прислуживающий в
редакции мальчик (насильственно) и дворник дома. О на­
блюдении в редакции знали и соответствующим образом
держали себя.
Изложенное свидетельствует, что никогда «Современник»
не находился в таком критическом, в таком угрожаемом по­
ложении, как в исходе 1849 г. Против него единым фронтом
выступили и комитет 2 апреля, и министерство народного
просвещения, и грозное III отделение. Мало того, к крамоль­
ному журналу было привлечено неблагосклонное внимание
самого царя. А затем нельзя забывать, что все это происхо­
дило в период следствия и суда над «петрашевцами», когда,
ио словам Некрасова,
Даже старцы ходили несмело,
Говорили негромко о нем...
И декабрьским террором пахнуло
На людей, переживших террор. 1

Неудивительно при таких условиях, что, оберегая суще­
ствование журнала, буквально висевшего на волоске, и спа­
сая себя от «строжайших мер взыскания», издатели «Совре­
менника» должны были старательно избегать столкновений
с цензурой, для чего им приходилось соблюдать все боль­
шую и большую осторожность в выборе материала для жур­
нала. А это, само собой разумеется, не могло не сказы­
ваться на его содержании самым неблагоприятным
образом: «Современник» из номера в номер тускнел и обес­
цвечивался...
Если реакция, таким образом, не могла не наложить сво­
его мрачного отпечатка на содержание журнала, то ее демо­
рализующее влияние сказалось и на моральном облике ли­
тературного круга «Современника».
Одному из ближайших участников этого круга П. В. Ан­
ненкову принадлежит необычайно яркое описание реакции в
ее общих проявлениях.
1 В дополнительных главах воспоминаний Анненкова отмечается,
что о приговоре над «петрашевцами» Анненков узнал впервые в квар­
тире «очень испуганного Некрасова»... «Приговор состоялся, — добав­
ляет автор воспоминаний, — под ужасом февральской революции, с
которой начинается царство мрака в России, все увеличивавшееся до
1855 года».
8

Евгеньев-Максимов, т. II

113

Вот страница из воспоминаний Анненкова: 1
«По приезде (моем) из Парижа в октябре 1848 г. состояние Пе­
тербурга представляется необычайным: страх правительства перед
революцией, террор внутри, преследование печати, усиление полиции,
подозрительность, репрессивные меры без нужды и без границ, остав­
ление только что возникшего крестьянского вопроса в стороне, борьба
между обскурантизмом и просвещением — и ожидание войны... На
сцену выступает Бутурлин с ненавистью к слову, мысли и свободе,
проповедью безграничного послушания, молчания, дисциплины... Терроризация достигла и провинции. Города и веси сами указывают, кого
хватать из так называемых либералов; доносы развиваются до сума­
сшествия; общее подозрение всех к каждому и каждого ко всем...
У лихоимцев, казнокрадов и наиболее грубых помещиков развивается
патриотизм — ненависть к французам и Европе. «Мы их шапками
закидаем!» — и родомонтада, плохо скрывающая радость, что все до­
садные вопросы о крепостничестве и прочем теперь похоронены. От­
сюда и энтузиастическое настроение относительно правительства.
Возникает царство грабежа и благонамеренности в размерах еще
небывалых... Три миллиона, украденные Политковским у инвалидов,
можно сказать, под носом у всех властей, составляли еще безделицу
перед тем, что делали сановитые мужи вообще... Молчание гробовое
царствовало над всем этим миром преступлений, и, разумеется, на
высших ступенях силились укрепить это молчание на веки вечные...
Не довольно было и молчания. На счету полиции были и все те,
которые молчали, а не пользовались мутной водой, которые не вмеши­
вались ни во что и смотрели со стороны на происходящее. Их под­
стерегали на каждом шагу, предчувствуя врагов. Жить было крайне
трудно. Некоторые из нервных господ, вроде В. П. Боткина... почти
что тронулись. Этот господин трепетал за каждый час существова­
ния... Трудно себе представить, как тогда жили люди. Люди жили,
словно притаившись...»

Другой сотрудник «Современника», М. Н. Логинов, как
бы дополняя Анненкова, в своей биографической заметке
о Дружинине пишет: 12
«Громы... грянули над литературой и просвещением в конце фев­
раля 1848 г.... Литературе и науке были нанесены жестокие удары, и
все, занимающиеся ею, надолго были лишены возможности действо­
вать как следует... Журналистика... сделалась делом и опасным и в выс­
шей степени затруднительным... Надо было взвешивать каждое слово,
говоря даже о травосеянии или коннозаводстве, потому что во всем
предполагалась личность или тайная цель. Слово «прогресс» было
строго запрещено, а «вольный дух» признан за преступление даже
на кухне. Уныние овладело всею пишущею братьею... Многие удари­
лись в разные стороны; иные предприняли многолетние труды в на­
дежде на благоприятнейшие обстоятельства ко времени их окончания

1 «Былое», 1922, № 18.
2 А. В. Дружинин. Сочинения, т. ѴІП, СПБ., 1867, стр. X—XI.
114

в далеком будущем; другие продолжали прежнюю деятельность, но
в меньших поневоле размерах. В результате при этом оказалось у них
лишнее против прежнего свободное время, и, по привычке к литера­
турному кругу, они чаще стали проводить его в дружеских беседах,
посвященных по преимуществу любимым своим предметам. Прибавьте
к тому, что все мы были молоды или еще молоды, и вы не удивитесь,
что мрачное настоящее не могло вытеснить из этих бесед шутки и
веселья, которое и стало выражаться все-таки в литературной форме,
именно стихотворной. Пародии, послания, поэмы и всевозможные ли­
тературные шалости составили, наконец, в нашем кругу целую руко­
писную литературу».

Осторожный Лонгинов, правильно уловив связь между
реакцией и тяготением к легкомысленному времяпрепровож­
дению, овладевшим некоторыми участниками кружка «Со­
временника», в недавнем прошлом кружка Белинского,
о многом сознательно умалчивает. Из его рассказа можно
заключить, что участники кружка были заняты преимуще­
ственно сочинением всевозможных литературных безделок,
которые впоследствии и были использованы Дружини­
ным для «Сентиментального путешествия Ивана Чернокнижникова по петербургским дачам», 1 т. е. для ряда пусто­
ватых и пошловатых, правда, не без претензии на юмор,
фельетонов, посвященных описанию похождений праздных
чудаков, ходящих по Петербургу покупать вещи, отыскивать
попутчиков и гувернанток и т. д. по объявлениям полицей­
ской газеты и беспрестанно натыкающихся на эксцентрич­
ные и забавные сцены... «Если брать «чернокнижие», —
справедливо замечает С. А. Венгеров, 12 — даже таким, каким
оно вырисовывается со слов Лонгинова, то и тогда оно чрез­
вычайно характерно. Какое ничтожество интимной беседы
людей, стоявших во главе литературы своего времени!.. Изрядно-таки странный сюжет для задушевных собраний руко­
водящих литературных кружков».
На этих фактах не стоило бы останавливаться, если бы
они не свидетельствовали с предельной ясностью о том пере­
рождении, которое под влиянием реакции совершалось в дво­
рянско-либеральной группе кружка «Современника». Если
при Белинском в этом кружке первенствовали социальные и
политические интересы, не говоря уже о литературных, то
теперь они оказываются в некоторой мере отодвинутыми на
1 «Современник», 1850, №№ 7 и 8.
2 Сочинения, т. V, стр. 8.

*

//5

второй план характерным именно для дворянской интелли­
генции влечением к чувственным наслаждениям, к радостям
жизни не только в формах утонченного сибаритства, но и в
формах грубого разгула.
Нездоровая атмосфера, созданная реакцией в «Современ­
нике», безмерно затрудняла деятельность Некрасова, как уже
отмечалось, оставшегося после смерти Белинского и отъезда
Герцена одиноким в редакции. Однако Некрасов с честью
справлялся со своими трудными обязанностями. Не жалея
сил, буквально сгорая в пламени тяжелой и неблагодарной
работы редактора-издателя, Некрасов сумел разрешить три
сложнейших проблемы, из которых каждая грозила «Совре­
меннику» гибелью: 1) ему удавалось раздобывать для жур­
нала такой материал, который помогал ему удерживать за
собой первое место в журналистике 40—-50-х гг.; 2) он нашел
способы, хотя это ему стоило очень дорого, поддерживать
некий modus vivendi с цензурой; 3) он преодолевал, каза­
лось бы, непреодолимые трудности чисто материального по­
рядка, создаваемые перебоями, а иногда и падением под­
писки.
Из писем Некрасова к Тургеневу, Григоровичу и др.
явствует, какие усилия приходилось ему употреблять, чтобы
заставить наиболее видных сотрудников быть хоть скольконибудь аккуратными. Он нередко бывал вынужден прибе­
гать к просьбам, переходящим в униженные мольбы.
«Будьте друг, сжальтесь над «Современником» и при­
шлите нам еще Вашей работы, да побольше!» —восклицает
он в письме к Тургеневу от 14 сентября 1849 г. — «Хотя я и
мало надеюсь, — читаем в письме от 15 сентября 1851 г. тому
же адресату, — чтобы Вы уважили мою просьбу, но так как
к ней присоединяется и Ваше обещание, то и решаюсь напо­
мнить Вам о «Современнике». Сей журнал составляет един­
ственную, хотя слабую и весьма непрочную опору моего
существования, — поэтому не удивитесь, что уже приставал
часто и ныне пристаю с новою просьбой не забыть при­
слать нам, что у Вас написано (не смею прибавить: или на­
писать что-нибудь, буде ничего не написано), и поскорее; ве­
рите ли, что на XI книжку у нас нет ни строчки, ничего, —
ибо давно уже и Мертвое озеро 1 иссякло. Знаю, что скучно
1 Название романа, который Некрасов, понуждаемый недостат­
ком материала для «Современника», писал вместе с Панаевой.
116

получать такие просьбы, но еще тяжелее приставать с ними
к человеку, с которым желал бы совсем иначе разговари­
вать... Я и так долго крепился и молчал, а теперь пришла
крайняя нужда». В августовском письме 1855 г. (от 18 авгу­
ста) — обычный вопль «материала нет» и настойчивая
просьба к Тургеневу. «во имя тех 2849 человек, которые
еще подписываются на «Современник», явиться его «спаси­
телем», т. е. прислать «две вещи».
Характерно, что и в письмах Некрасова к Григоровичу,
относящихся к тому же периоду, мы встречаемся с однород­
ными мотивами.
О «цензурных мытарствах» Некрасова и как поэта и как
журналиста скопился очень большой материал. Едва ли не
лучшее изображение этих мытарств собственно в 50-е гг.
дает один из второстепенных, но близко стоявших к Некра­
сову сотрудников «Современника» Елисей Колбасин:
«...Несмотря на давление со стороны цензуры, «Совре­
менник» продолжал считаться самым свежим и жизненным
органом русской печати. Поэт неутомимо боролся с цензо­
рами и цензурным управлением, и только в официальных
случаях он посылал для объяснения к министру народного
просвещения Ивана Ивановича Панаева в качестве ответ­
ственного редактора «Современника».
«Много энергии на неравную борьбу тратил Некрасов в
эти годы. Он злился, ссорился с цензорами, то грозил им, то
ласкал, закармливал отличными обедатии. Случалось, что
цензору не понравится заглавие какой-нибудь повести или
статьи, и он преспокойно приказывает выбросить из номера
журнала набранную уже статью. Николай Алексеевич не
поддавался: то придумывал новое заглавие статьи и вступал
в переговоры с цензором, убеждая последнего также сделать
скидку, оставить в целости все остальное (маневр этот ча­
стенько удавался), то, в случае неудачных переговоров,
Некрасов, со скрежетом зубовным, переделывал статью,
убеждая цензора не трогать середины и конца или оставить
в первоначальном виде начало и середину, удовлетворившись
импровизированным концом. Памятный сотрудникам «Со­
временника» старший конторщик Карл Иванович Вульф бес­
прерывно бегал от Некрасова к цензору. Каждый месяц
Вульф должен был посвящать подобной беготне три или че­
тыре дня. Наконец выходил в свет номер «Современника» в
изящной обложке сиреневого цвета с картинкой «парижских
117

мод» и искусно подстриженными повестями, стихотворе­
ниями, переводными статьями. Эта модная картинка очень
характерна. Когда какой-нибудь близкий знакомый Некра­
сова подшучивал над таким странным прибавлением к серьез­
ному журналу, поэт говорил: «Нельзя, отец, иначе. Ведь
я знаю, что если только мне вздумается исключить из моего
журнала эту чушь, то «Современник» сразу лишится поло­
вины своих подписчиков. Не я виноват, что у русской пуб­
лики такие вкусы, но подождите, «Современник» пустит кор­
ни поглубже, тогда мы и выбросим этот сор». Это обещание
впоследствии было исполнено.
«Часто выпуск был уже напечатан, и бумажные горы
свежих журналов лежали в каком-нибудь углу типографии
или редакции, как вдруг налетали, подобно грозе, какие-ни­
будь новые придирки со стороны цензуры. Хорошо еще, если
номер не был брошюрован. В подобных случаях Некрасов
не мог сдерживать своей ярости». 1
Нелегко давалось Некрасову и преодоление денежных
затруднений. В 1847 г. расходы «Современника», как мы
знаем, превысили его доходы. Это было и естественно для
первого года издания. В 1848 г., в связи со значительным
увеличением подписки (с 2000 до 3100 подписчиков), можно
было ожидать чистой прибыли, которая позволила бы пога­
сить долги прошлого года. Однако гибель «Иллюстрирован­
ного альманаха», стоившего «Современнику» свыше 4000 руб.
сер., вновь заставила кассу журнала «обезденежить» (выра­
жение П. А. Плетнева из письма его к Гроту от 30 марта
1849 г.: «Современник» обезденежил от непропущенного
цензурой «Альманаха»). Следующий, 1849 г. принес, как
уже отмечалось нами, снижение подписки, и Некрасов имел
основание в письме к Тургеневу от 9 января 1850 г. гово­
рить об «огромном убытке», понесенном «Современником».
В 1850 г., судя по данным того же письма, подписка шла
лучше, чем в 1849 г., но уровня 1848 г. все же не достигла.
У нас нет данных для точного определения числа подписчи­
ков в годы с 1850 по 1855, однако можно с уверенностью
сказать, что оно едва доходило до 3000. По крайней мере в
1855 г., когда под влиянием политических событий пульс об­
щественной жизни стал биться несколько живее и к перио1 Е. Я. Колбасин. «Тени старого «Современника», «Современ­
ник», 1911.
118

дике должен был проявляться повышенный интерес, число
подписчиков «Современника» Некрасов определял в 2849
(в письме к Тургеневу от 18 августа). Трудно предполо­
жить, чтобы в предшествующие ультрареакционные годы
подписка давала лучшие результаты, чем в 1855 г. Во вся­
ком случае, на «Современнике» 50-х гг. лежал довольно зна­
чительный долг, который обнаруживал тенденции не умень­
шаться, а возрастать.
При таких условиях не удивительно, что денежные дела
журнала доставляли Некрасову немало забот и хлопот. При­
ходилось массу энергии, труда и времени тратить, чтобы
обеспечить журналу кредит у владельцев типографии, бу­
мажной фабрики и т. д. С другой стороны, нечего было и
думать о повышенном гонораре сотрудникам. Мало того, Не­
красов должен был настаивать на соблюдении той еще от
старых времен удержавшейся традиции, по которой было не
принято платить гонорар за первые произведения начинаю­
щих авторов. Жертвой этой традиции, судя по письму Не­
красова от 30 октября 1852 г., суждено было сделаться
Л. Н. Толстому. Впоследствии в одном из писем 1869 г. Не­
красов утверждал, что «по его роли в журналистике ему по­
стоянно приходилось, так сказать, торговаться», и ни к од­
ному из периодов его журнальной деятельности это утвер­
ждение не применимо в такой мере, как к рассматриваемому.
В 1848—1854 гг. самое существование журнала зависело от
этой «торговли». А «торговля» в том смысле, в котором мы
употребляем сейчас это слово, дело и неприятное, и хлопот­
ливое, и морально тяжелое. Нет никакого сомнения, что оно
многопудовым, поистине неудобоносимым бременем лежало
на плечах Некрасова. Но сбросить это бремя он не мог, не ри­
скуя существованием журнала.
Наконец никто из сотрудников «Современника», более
того, никто из тогдашних редакторов-издателей, не был за­
гружен так, как Некрасов, различными видами редакторской,
редакционно-технической и издательской работы. «...Вся,
так сказать, черновая работа по журналу, — вспоминал он
в письме к Салтыкову-Щедрину, писанном в мае 1869 г., —
чтение и исправление рукописей, а также и добывание их,
чтение корректур, объяснение с цензорами, восстановление
смысла и связи в статьях (что приходилось иногда делать
с одной статьей по нескольку раз)... лежали на мне, да я еще
119

писал рецензии и фельетоны...» О размерах чисто редак­
ционной работы Некрасова по «Современнику» можно су­
дить по цифрам, приводимым им в письме к Тургеневу от
9 января 1850 г.: «...Честью Вас уверяю, — говорит здесь
Некрасов, — что я, чтобы составить 1-ю книжку, прочел до
800 писаных листов разных статей, прочел 60 корректурных
листов (из коих пошло в дело только 35), два раза пере­
делывал один роман (не мой), раз в рукописи и другой
раз уже в наборе, переделывал еще несколько статей в кор­
ректурах, наконец, написал полсотни писем...» После этого
уже не покажется странным, что К. И. Чуковский, харак­
теризуя личность Некрасова, назвал его «подлинным ге­
роем труда»...
Тяжесть бремени, лежавшего на Некрасове, усугубля­
лась тем, что вокруг него не было таких людей, в которых
он мог бы найти себе надежных помощников.
Сказанное отнюдь не следует понимать в том смысле, что
все дела «Современника» вершил один Некрасов. Этого и нс
было и не могло быть: в редакции имела место достаточно
серьезная коллективная работа. Но львиную долю этой по­
следней выполнял, несомненно, Некрасов, которому, как мы
видели, приходилось брать на себя самые трудные, самые
утомительные, а иногда и самые неприятные роли. Во всяком
случае, совершенно ясно, что никому из своих руководящих
участников «Современник» не обязан в эти годы стольким,
скольким он обязан Некрасову.
Благодаря усилиям главным образом Некрасова «Совре­
менник» и в годы реакции давал своим читателям не только
интересное, но и развивающее их чтение. На его страницах
впервые появился в печати ряд значительных, а то и перво­
классных произведений русской литературы.
Вот краткий перечень тех из них, которые появились как
раз в эпоху «мрачного семилетия»: «СонОбломова» И. А. Гон­
чарова (1849, «Литературный сборник», изданный в виде
приложения к «Современнику»), «Рыбаки» Д. В. Григоро­
вича (1853, TT. XXXVIII, XXXIX и XLI), «Картины из
русского быта» В. И. Даля (1848, т. VIII), «Три страны
света» и «Мертвое озеро» Н, А. Некрасова и Н. Станицкого
(1848—1849 и 1851), «Богатый жених» А. Ф. Писемского
(1851—1852 гг., тт. XXIX—XXXIII), «Фанфарон» его
же (1854, т. XLVI), «История моего детства» (1852,
т. XXXV), «Набег» (1853, т. XXXVIII), «Отрочество»

120

(1854, т. XLVII) Л. H. Тодетого, «Записки охотника»
(1847—1851), «Три встречи» (1852, т. XXXI), «Му­
му» (1854, т. XLIV), «Затишье» (1854, т. XLVII) Тур­
генева. 1
Нечего и говорить, что сотрудничество одних только
Толстого и Тургенева выдвигало беллетристический отдел
«Современника» далеко вперед по сравнению с беллетристи­
ческими отделами других журналов.
Из поэтов в «Современнике» постоянно печатали свои
стихи Майков, Некрасов, Огарев, Полонский, Тодетой, Фет.
В «Современнике» же народился новый поэт — Кузьма
Прутков, печатавшийся главным образом в 1854 г. в отделе
«Ералаш». «Современнику» же принадлежит та заслуга, что
он напомнил русским читателям о Тютчеве (тт. XL—
XLV). Со времени перепечатки в «Современнике» основных
его стихотворений этот поэт занял подобающее место в исто­
рии русской поэзии.
На значительной высоте держался и научный отдел жур­
нала, в котором принимали участие такие ученые, как: Афа­
насьев, Грановский, Егунов, Забелин, Ильенков, Кавелин,
Корш, Костомаров, Куторга, Милютин, Пекарский, Перевощиков, Пыпин, Редкин, Соловьев, Стасюлевич, Устрялов и
многие другие.
Менее благополучно дело обстояло с критико-библиогра­
фическим отделом. Никто из его участников (Анненков, Бот­
кин, Гаевский, Галахов, Дружинин, Лонгинов и др.) не мог
даже частично заменить покойного Белинского. Хуже всего
было то, что в «Современнике» иной раз находили место
статьи критиков, проповедовавших, в прямое нарушение за­
ветов Белинского, «теорию чистого искусства». В особенно­
сти это относится к А. В. Дружинину и его «Письмам ино­
городнего подписчика».
Просматривая «Современник» за годы «мрачного семи­
летия», приходишь к выводу, что он все же оставался лучшим
журналом рассматриваемого периода, хотя несколько и по­
тускнел в общественном отношении.
Здесь не оставалось без внимания и то, что Некрасову
удалось удержать на должной высоте переводный отдел.
1 Приведенный список настолько краток, что не включает всех
произведений даже упомянутых в нем авторов, не говоря уже о про­
изведениях авторов, не вошедших в этот перечень.
121

Правда, пришлось отказаться от печатания переводов рома­
нов Жорж Занд, да и вообще переводов с французского, ко­
торых цензура не пропускала, даже не вникая в их содер­
жание, единственно на том-де основании, что из Назарета,
т. е. из революционной Франции, ничего доброго ждать не
приходится.
Среди переводных произведений, помещенных в «Со­
временнике» в эпоху «мрачного семилетия» и несколько
раньше, следует назвать «Лукрецию Флориани», «Пиччинино» (1847) /Корж Занд, «Отилию» (1847), «Поэзию и
правду» (1849) Гете, «Дон-Жуана» Байрона (1847), «Дом­
би и сына» (1847), «Давида Копперфильда» (1851), «Хо­
лодный дом» (1854), «Тяжелые времена» (1855) Диккенса,
«Ярмарку тщеславия» (1850), «Ньюкомы» (1854) Тек­
керея.
Хотя переводы из таких авторов, как Жорж Занд, Гете,
Байрон, Диккенс, Теккерей, были не только приемлемы, но
и желательны на страницах «Современника», Некрасов по­
нимал, что значение русского журнала, к тому же посвящен­
ного вопросам современной действительности, определяется
отнюдь не переводами с иностранного, а материалом, взятым
из русской жизни. Эта мысль положена в основу следующих
замечательных стихов в «Деловом разговоре»: 1
По мне, так переводы
Пора бы выводить решительно из моды,
А много перевесть романа два-три в год...
Не спорю: хороши французские романы,
И в аглицких меня пленяет здравый ум...
Но мы читаем их, как дети, наобум:
Нас авторы ведут в неведомые страны:
Народности чужой неясные черты
Нам трудно понимать, не зная той среды,
В которой романист рисуется, как дома...
То ль дело русский быт и русское житье?
Природа русская?.. Жизнь русская знакома
Так каждому из нас, так любим мы ее,
Что как ни даровит роман ваш переводный,
Мы слабую ему статейку предпочтем,
В которой нам дохнет картиною народной,
И русской грустию, и русским удальством,
Где развернется нам знакомая природа,
Знакомые черты знакомого народа...

1 «Современник», 1851, № 7.
122

IX

В письме к Тургеневу от 12 сентября 1848 г. Некрасов
сообщает: «...я пустился в легкую беллетристику и произвел,
вместе с одним сотрудником, 1 роман в 8 частей и 60 печат­
ных листов, который и печатается уже с X книжки. Вот по
причине этой-то работы мне и некогда было написать к Вам
письма.» А несколькими месяцами позднее в новом письме к
тому же адресату (от 17 декабря того же года) Некрасов до­
бавляет: «Если увидите мой роман, 1 не судите его строго: он
написан с тем и так, чтоб было что печатать в журнале —
вот единственная причина, породившая его на свет...»
Вот немногие непосредственно исходящие от самого
Некрасова высказывания о романе «Три страны света»,
напечатанном в «Современнике» 1848—1849 гг. (1848,
№№ 10, 11, 12; 1849, №№ 1, 2, 3, 4, 5). Они в известной
мере дают основания для вывода, что Некрасов не отно­
сился к роману серьезно («я пустился в легкую беллетри­
стику»), не считал его заслуживающим серьезной оценки
(«не судите строго») и взялся за сочинение его под дав­
лением внешних, то есть цензурных, обстоятельств («он на­
писан с тем и так, чтоб было что печатать в журнале»).
Трудно допустить, чтобы Некрасов лукавил в письмах
к столь близкому человеку, как Тургенев. Вернее всего, что
на начальных этапах своей работы над «Тремя странами
света» он держался такого именно взгляда на роман, какой
и выразил в приведенных письмах. Однако впоследствии он
не мог не изменить этого взгляда, так как роман, в конце
концов, вылился в произведение, не лишенное весьма
серьезного общественного значения, ибо Некрасов сумел
провести в нем через цензурные фильтры многое такое,
что в эпоху «мрачного семилетия» казалось решительно
нецензурным. «Три страны света», как будет показано
ниже, роман с несомненно демократической тенденцией, но
эта тенденция была как бы нарочито затемнена авантюр­
ными элементами сюжета романа.
Первый вопрос, который встает при изучении «Трех
стран света», — это вопрос о том, что принадлежит в его
содержании Некрасову, а что его соавтору — Н. Н. Станицкому. Для полного пояснения этого вопроса не обойтись
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
123

без специального исследования. Этому последнему не место
на страницах столь общей по своим установкам моногра­
фии, как наша книга, а потому ограничимся лишь некото­
рыми выводами, к которым привело нас специальное иссле­
дование. 1
Оно в основном базируется на следующих указаниях
первого биографа Некрасова А. М. Скабичевского, 12 вошед­
шего в период работы над биографией Некрасова в непо­
средственный контакт с его соавтором А. Я. Панаевой:
«По свидетельству Авд. Як. Головачовой (бывшей Панае­
вой), писание «Трех стран света» происходило так: сначала
Н. А. Некрасов с г-жой Панаевой составили общими сове­
щаниями сюжет романа, а потом распределили, какую кому
из них писать главу, и у г-жи Головачовой есть том «Трех
стран света», в котором обозначено, что было написано ею
и что Некрасовым.3 Из этих отметок видно, что все касаю­
щееся интриги и вообще любовной части романа принадле­
жит перу г-жи Панаевой; Некрасов же на свою долю из­
брал детальную аксессуарную .часть, комические сцены, чер­
ты современной жизни и описание путешествий Каютина».
Несколько позже (биография Некрасова писалась Ска­
бичевским в 1878 г.) о том, как сообща с Некрасовым ею
писался роман, рассказала сама А. Я. Панаева в своих
«Воспоминаниях».45 Здесь она утверждает, что работа ме­
жду соавторами была распределена так: Некрасов писал
главы, действие которых происходит вне Петербурга, а она
главы, «действие которых происходило в Петербурге».
Сопоставляя указания, содержащиеся у Скабичевского
(эти указания представляются нам наиболее достовер­
ными) ° и у Панаевой, дополняя их рядом соображений,
1 Исследование это уже произведено нами, но в печати еще не
появлялось, хотя частично и использовано в «Комментариях» к VII т.
Поли. собр. соч. Некрасова.
2 Сочинения, СПБ., 1895, т. II, стр. 268—269.
3 К сожалению, экземпляр романа с пометками об авторах отдель­
ных глав утерян, повидимому, еще до того, как Панаева начала пи­
сать свои «Воспоминания».
4 «Воспоминания», М. — Л., 1933, стр. 280—282.
5 Прежде всего потому, что биография Скабичевского писалась
десятью годами раньше, чем «Воспоминания» Панаевой, когда память
явным образом стала изменять престарелой мемуаристке, а затем по­
тому, что Скабичевский пользовался тем экземпляром романа, в кото­
ром были названы авторы каждой главы.
124

вытекающих из идеологического и стилистического анализа
романа, неизбежно приходишь к заключению, что в состав
его вошли главы, автором которых был Некрасов, главы,
автором которых была Панаева, и, наконец, главы, писав­
шиеся обоими авторами совместно. По нашим подсчетам, —
об абсолютной их верности говорить не приходится, можно
говорить только об относительной их верности, — Некра­
сову в составе романа принадлежит 26 глав (436 страниц,
или около 23 печатных листов), Панаевой — 29 глав (320
страниц, или около 17 печатных листов); совместно же были
написаны «Пролог», «Заключение» и 11 глав (153 стра­
ницы, или 8 печатных листов). Иначе говоря, Некрасовым
написано 48% текста всего романа, Панаевой — 35%, со­
обща — 16%.
Не только эти цифры, но и некоторые другие обстоя­
тельства позволяют признать, что роман преимущественно
писался Некрасовым. Недаром в письмах к Тургеневу он,
как мы видели, употребляет выражения: «я пустился в лег­
кую беллетристику»; «мой роман». Недаром в «Воспомина­
ниях» Панаевой есть указания, что она предлагала Некра­
сову, «чтобы он один ставил свое имя». Недаром А. С. Су­
ворин, воспроизводя в одном из своих фельетонов рассказ
Некрасова о том, как писался роман, рисует такую картину,
бесспорно доказывающую, что участие Некрасова в сочи­
нении романа было основным и решающим: «У меня в ка­
бинете было несколько конторок. Бывало, зайдет Григоро­
вич, Дружинин и др., и сейчас к ним: становитесь и пи­
шите что-нибудь для романа, главу, сцену. Они писали. 1
Писала много и Панаева (Станицкий). Но все, бывало, нехватало материала для книжки. Побежишь в Публичную
библиотеку, просмотришь новые книги, напишешь не­
сколько рецензий — все мало. Надо роману подпустить.
И подпустишь. Я, бывало, запрусь, засвечу огни и пишу,
пишу. Мне случалось писать без отдыху более суток. Вре­
мени не замечаешь; никуда ни ногой, огни горят, не знаешь,
день ли, ночь ли; приляжешь на час, другой — и опять за
то же. Теперь хорошо вспоминать об этом, а тогда было
жутко...» 1
2
1 Здесь неточность: участие названных писателей, за исключе­
нием Григоровича, едва ли имело место.
2 «Недельные очерки и картинки», «Новое время», 1877, № 662.
125

К числу глав, написанных Некрасовым, говоря опятьтаки в значительной мере предположительно, относятся в
первой части I и V главы («Шутка», «Душеприказчик»); во
второй части главы IV, V, VIII («Книжный магазин»,
«Как кутит Кирпичов», «Выстрел»), в третьей части — I,
II, III, IV («Свадьба», «Деревенская скука», «Новые
лица», «Первый шаг»); в четвертой части V, VI, VII, X
(«Опеченский посад», «Боровицкие пороги», «Мореход
Хребтов», «Ледовитый океан»); в пятой — I, II, III, IV
(«Новая Земля», «Кто в море не бывал», «Новоземельские
промыслы», «Полярная ночь — Похождения Никиты Хреб­
това»); в шестой — I, II, III, IV («Степан Граблин», «Ко­
лесо бежит шибко», «Судьба «Умственной пищи», «Колесо
остановилось»); в седьмой — XII («Киргизские степи»);
в восьмой — I, II, V, VI («Записки Каютина», «Много лиц
и мало действия», «Новые перевороты в Струнниковом пе­
реулке», «Партикулярное место»).
Эти главы образуют как бы самостоятельную сюжетную
линию, связанную с Каютиным. Но наряду с ней имеется
вторая сюжетная линия, связанная с Полинькой. Огромное
большинство глав первой сюжетной линии — они-то и со­
ставляют приведенный выше перечень — писалось Некра­
совым; главы второй сюжетной линии писались главным
образом Панаевой.
Идейно-тематическая основа, как и самый стиль каждой
из глав, относящихся к той или другой из двух сюжетных
линий, совершенно различны. В изображении путешествий
Каютина автор стремится к широкому показу современной
жизни разных социальных слоев и при этом с особым со­
чувствием воссоздает образы и картины жизни трудового
народа. Во второй же сюжетной линии главный интерес
автора составляют переживания преследуемой горбуном Полиньки, козни горбуна против девушки, ультраромантиче­
ская история его предшествующей жизни и т. д.
Наличие двух сюжетных линий при наличии двоих
авторов, конечно, лишило роман стилистической монолит­
ности. Некрасовские главы написаны в духе и манере реа­
листического направления, панаевские же главы — обычно в
духе и манере эпигонов романтизма. Само собой разумеется,
отсутствие стилистической монолитности является очень су­
щественным недостатком романа. Неоднородны некрасовские
и панаевские главы и в идеологическом отношении. Однако,
126

поскольку Некрасов был «задающим тон» соавтором, что
объясняется, прежде всего, его несравненно большими та­
лантливостью и зрелостью как писателя, то роман в це­
лом — в особенности это относится к его идеологической
стороне — носит явный отпечаток его идеологии. Вот по­
чему в дальнейшем изложении роман будет рассматриваться
как единое целое, независимо от того, кем писалась та или
другая глава.
В дореволюционной критике есть несколько высказыва­
ний о романе, которые надолго установили совершенно не­
правильный взгляд на его идеологическую сущность.
П. Н. Ткачев на страницах журнала «Дело», 1 в связи
с выходом в свет третьего издания «Трех стран света», 1
2
в статье «Неподкрашенная старина» обрушился на роман,
утверждая, что главная мысль его в том, что «чистая
любовь всегда и все преодолевает и над всем торжествует;
она дает силу и капитал приобрести и невинность сохра­
нить; она укрепляет человека в борьбе с жизнью и ведет
его в конце концов к высшему земному счастью — счастли­
вому браку и богатству». Против этих «узеньких и пош­
леньких идеек» романа и выступал автор «Неподкрашенной
старины».
Ошибочное исходное положение П. Н. Ткачева относи­
тельно основной мысли романа привело критика к непра­
вильным выводам. Автор «Неподкрашенной старины» со­
средоточил свое внимание на истории Полиньки и горбуна,
то есть на наиболее слабой части романа. Подлинное содер­
жание «Трех стран света» осталось для него нераскрытым.
Он игнорировал образы Антипа и Никиты Хребтовых,
играющих в романе очень значительную роль, а затем он
не учел того обстоятельства, что авторы «Трех стран света»
проповедуют законность стремления каждого человека к за­
житочной жизни, всячески подчеркивая в то же время, что
единственным путем к зажиточной жизни является честный
самоотверженный труд.3
1 «Дело», 1872, № 11.
2 Самый факт выхода в свет третьего издания свидетельствовал
о том, что роман Некрасова и Станицкого пользовался значительным
успехом.
3 Этой точки зрения на роман придерживается, между прочим,
А. Н. Пыпин. Не соглашаясь с теми, кто склонен видеть в романе
«апофеоз наживы», он пишет: «Целью была не нажива, а обеспечение
127

Скабичевский в своей биографии Некрасова, первона­
чально напечатанной на страницах «Отечественных запи­
сок», того самого журнала, который поэт редактировал
с 1868 г. до самой своей смерти, вообще говоря, проявляет
к Некрасову и его творчеству весьма сочувственное отноше­
ние. И о «Трех странах света» он высказывается в совер­
шенно ином тоне, чем Ткачев. Но в вопросе об идейной на­
правленности романа его точка зрения мало чем отличается
от ткачевской. Говоря об эпохе, к которой относится созда­
ние «Трех стран света», он утверждает: «Мы имеем не­
сомненные данные, что он (то есть Некрасов. — В. Е.-М.)
был в это время весьма увлечен буржуазно-нравственными
идеалами... Об этом мы можем судить по роману «Три стра­
ны света», который в целом своем составе представляет из
себя не что иное, как апофеоз честной наживы...» 1 Хотя эти
суждения отличаются достаточной определенностью, но Ска­
бичевский не пожелал ими удовольствоваться. Говоря о пе­
ременах в общественных взглядах Некрасова, порожденных
эпохой шестидесятых годов, он пишет: «Прежние идеалы от­
тесняются новыми, и подобно тому, как Белинский не лю­
бил, когда ему напоминали об его статьях вроде «Бородин­
ской годовщины» или «Менцеля», так и Некрасов неохотно
потом вспоминал о грехах своей молодости вроде «Трех
стран света...» 2
Итак, П. Н. Ткачев в сугубо резкой, а Скабичевский
в смягченной форме видят в «Трех странах света» своего
рода «грех». Правы ли они?
На этот вопрос дал исчерпывающий ответ великий друг
Некрасова Н. Г. Чернышевский, томившийся в это время
в вилюйской ссылке. В своих известных «Заметках при чте­
нии посмертного издания стихотворений Некрасова» 3 Чер­
нышевский счел нужным указать, что Некрасов «неохотно
вспоминал» о «Трех странах света» вовсе не потому, что он
семьи; а второю целью был отказ от обычного тогдашнего способа
дворянского благополучия — закупания деревень и крепостного труда.
Наконец апофеоз, — если уж говорить об апофеозе, — личного труда,
в котором не было уже ничего лениво-барского и который, напротив,
соединен был со всякими невзгодами и даже опасностью жизни»
(А. Н. Пыпин. Некрасов, 1905, стр. 212).
1 Сочинения, СПБ., 1895, т. II, стр. 268—269.
2 Там же.
3 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, М„
1939, т. I, стр. 749.
128

видел в этом романе «грех молодости», а потому, что он,
будучи «очень скромным человеком», вообще не любил «раз­
глагольствовать о своих произведениях». Далее Н. Г. Чер­
нышевский высказывает свое мнение об идеологической на­
правленности романа Некрасова. «Три страны света», —
пишет он, — вовсе не находятся в таком отношении к после­
дующим его произведениям, как статьи Белинского о «Бо­
родинской годовщине» и «Менцеле» к позднейшим статьям.
Белинский выражал в тех прежних статьях мысли, которые
после стали казаться ему ошибочны, дурны, ненавистны.
В «Трех странах света» нет ничего такого, что казалось бы
впоследствии Некрасову дурным с нравственной или обще­
ственной точки зрения. И, сколько мне помнится, там и не
было ничего такого. В анализе этого романа, даваемом «Био­
графическими сведениями», 1 проводится мысль о противо­
положности успешной житейской (в данном случае — ком­
мерческой) деятельности благу народа. Точка зрения фанта­
стическая. Мне она всегда казалась фантастической. Мне
всегда было тошно читать рассуждения о «гнусности бур­
жуазии» и обо всем тому подобном».
В этом суждении Н. Г. Чернышевского о романе содер­
жится отповедь всем народническим представлениям о том, что
Россия минует буржуазный путь развития. Революционная
демократия, во главе с В. Г. Белинским и Н. Г. Чернышев­
ским, отчетливо сознавала, что Россия неизбежно вступит
на путь капиталистического развития и что буржуазный об­
щественный строй является более высокой ступенью обще­
ственного развития,, чем крепостнический. Именно в этом
смысл известного письма В. Г. Белинского к П. В. Аннен­
кову от 15 февраля 1848 г., в котором, имея в виду
М. А. Бакунина, он пишет: «Мой верующий друг доказывал
мне еще, что избави-де бог Россию от буржуазии. А теперь
ясно видно, что внутренний прогресс гражданского развития
в России начнется не прежде, как с той минуты, когда рус­
ское дворянство обратится в буржуазию». 12
Не мог не сознавать этого и особенно близкий Белин­
скому Некрасов. Но отсюда еще далеко до «энциклопедии
1 Напомним, что статья Скабичевского, приложенная к I т. изда­
ния стихотворений Некрасова 1879 г., называлась: «Николай Алексее­
вич Некрасов. Биографические сведения». Чернышевский в свои>
заметках называет ее просто «Биографическими сведениями».
2 В. Г. Белинский. Письма, т. III, стр. 339.
9

Евгеньев-Максимов, т. II

129

йаживы» и «апологии стяжания» (выражения К. И. Чуков­
ского’)• Некрасов думал, — и для своего времени был со­
вершенно прав в этом убеждении, — что буржуазная дело­
витость, сменив дворянское ничегонеделание, на определен­
ном этапе общественного развития может принести стране
несомненную пользу. Но, с другой стороны, Некрасов пре­
восходно понимал, что эта буржуазная деловитость не яв­
ляется панацеей от социальных зол, удручавших современ­
ную ему Россию, и что для устранения их необходимы ли­
квидация неравномерного распределения жизненных благ и
бесправия угнетенных и обездоленных народных масс, от­
ветственность за которые несут на себе так называемые
привилегированные классы, не исключая и буржуазии.
Свои взгляды автор, точнее — соавторы «Трех стран
света» старались подтвердить всей системой образов ро­
мана, но не всегда с надлежащим успехом. На их пути неиз­
менно вставала цензура. Автору настоящих строк много лет
тому назад удалось разыскать в цензурных архивах и пре­
дать гласности интереснейший документ, 12 свидетельствую­
щий о том, что роман был разрешен к печати не раньше, чем
соавторы дали цензурному комитету письменное удостовере­
ние 3 в том, что «в этом романе более лиц добрых и благород­
ных, чем дурных...», что «роман будет производить впечат­
ление светлое и отрадное, ибо для главных лиц его, в кото­
рых читатель примет наибольшее участие, роман счастливо
кончается». «Все лучшие качества человека: добродетель,
мужество, великодушие, покорность своему жребию будут
представлены в лучшем свете и увенчаются счастливой
развязкой. Напротив, порок решительно торжествовать
не будет». 4
1 Приходится констатировать на основании этих выражений,
что К. И. Чуковский недостаточно учел мнение Чернышевского и при­
мкнул в вопросе о «Трех странах света» к Ткачеву и Скабичевскому.
Он даже не остановился перед совсем уж пародоксальным утверждени­
ем: «Всю жизнь Некрасов называл стяжателей «коршунами, пауками,
разбойниками», а теперь не видит в них никаких недостатков, изобра­
жает их самыми нарядными красками». Это в Кирпичове и гор­
буне Некрасов не видит никаких недостатков?!
2 В. Евгеньев-Максимов. Некрасов как человек, журна­
лист и поэт, ГИЗ, 1928, стр. 220—221.
3 Об этом же удостоверении упоминает и А. Я. Панаева в своих
«Воспоминаниях».
4 Курсив наш. — В. Е.-М.

130

Нет надобности распространяться, насколько подобного
рода удостоверение связывало руки соавторам. Они волейневолей должны были хоть частично выполнить содержа­
щиеся в нем обязательства. И действительно отношения
«главных героев» Каютина и Полиньки после того, как оба
они претерпели немало невзгод, — Каютин во время своих
путешествий по «трем странам света», а Полинька в Пе­
тербурге, где ее преследовали своей нечистой любовью и
воплотивший в себе ряд всевозможных пороков старый
уродливый горбун Добротин и развратный аристократ мо­
лодой красавец Бранчевский, — приходят к благополучной
развязке. Но беда в том, что образ Каютина, не лишенный
некоторых автобиографических черт, в меньшей степени,
а образ Полиньки в большей степени, — не удались соавто­
рам. Они бледноваты, а главное, поставлены на ходули, бла­
годаря чему читателям трудно поверить в их жизненность.
Приключения Каютина и Полиньки даются в плане
авантюрном.
Но авантюрные элементы «Трех стран света», бесспорно,
способствовавшие успеху романа у невзыскательных чита­
тельских масс николаевской эпохи, никоим образом не
должны заслонять в глазах читателей нашего времени его
социальных элементов. «Три страны света»—произведе­
ние, чрезвычайно широко захватывающее и в основном
правдиво и жизненно изображающее жизнь, быт, нравы
различных социальных слоев тогдашней России.
Если в первом романе Некрасова «Жизнь и похождения
Тихона Тросникова» миру богатых и властных «хозяев
исторической сцены» (аристократов, дворян-помещиков, чи­
новников), миру мелких, но неимоверно алчных мелкобур­
жуазных хищников (квартирохозяев, кухмистерши и т. д.)
противопоставлен мир как городской, так и деревенской бед­
ноты, причем к первому автор относится более чем отри­
цательно, а второму отдает все свои симпатии, то подобное
же противопоставление, под углом того же авторского отно­
шения, дается и в «Трех странах света».
Не один десяток страниц романа уделен крайне отрица­
тельному изображению представителей русской аристокра­
тии. Перед читателями проходят три поколения рода
Бранчевских. 1
1 См. 7 часть романа.

*

131

Вот Григорий Петрович Бранчевский, который «служил
при дворе и, подобно своему отцу, никогда не вел счета ни
своим доходам, ни долгам. Пл \учив отцовское имение с до­
статочным долгом, он не только не уплатил, но удесятерил
его». Уже немолодым холостяком он прижил ребенка с со­
блазненной им дочерью старика дворецкого Натальей, а за­
тем, задумав жениться на богатой дворянке, насильно выдал
Наталью замуж за буфетчика Антона. Женатым Бранчев­
ский «со страстью предался охоте и проводил дни, а часто
целые недели в отъезжем поле».
Вот сын его Владимир. Донельзя избалованный своей
матерью, он привык жить, руководствуясь внушениями
голого эгоизма. И он, как и отец, соблазнил бедную де­
вушку («дочь экономки»), которая впоследствии против
воли была выдана замуж за другого. Владимир — страшный
картежник: «двои и трои сутки мог он, не вставая, просижи­
вать за картами». В результате он задолжал столько, что
ему угрожает тюрьма. Ускакав в Италию за приглянувшейся
ему певицей, он гибнет там на дуэли.
У Владимира Бранчевского и его жены красавицы Сары
есть сын Александр. Он недалеко ушел от своего отца. Он
так же избалован и так же развратен. Когда героиня ро­
мана Полинька поступила служить в дом Бранчевских,
Александр нагло пристает к ней, желая сделать ее своей на­
ложницей. Полученный отпор только разжигает его сласто­
любие, и он уже готов применить насилие.
Под стать мужчинам и женщины аристократической
среды. Жена Григория Бранчевского горда и властолюбива,
сурова и бессердечна. К низшим относится с презрением.
Жена ее сына красавица Сара не знает удержу в исполнении
своих прихотей. На развлечения, на наряды, на пустую и
праздную жизнь она тратит огромные деньги. Обладая
пылким и необузданным темпераментом, еще совсем моло­
денькой девушкой она обзаводится любовником, а замуж­
ней женщиной совершенно теряет голову от любви к испанцу
дону Эрнандо, с которым и вступает в долговременную
связь.
Таким образом, аристократия изображена в романе
нравственно разложившейся, без удержу отдающейся низ­
менным грубо эгоистическим страстям. Охота, карты, тре­
бующие огромных затрат кутежи, разврат — вот что запол­
няет ее жизнь.
/32

В романе не указывается прямо, на какой социальной
почве возникли и развились эти недостатки, правильнее ска­
зать, пороки аристократической среды, но сколько-нибудь
внимательный читатель, естественно, приходил к заключе­
нию, что огромную роль играет здесь крепостное право. Не­
счастная Наталья стала жертвой сластолюбия Григория
Бранчевского прежде всего потому, что она — крепостная
девушка, а он — барин. По той же причине Бранчевскому
очень легко было ликвидировать свои отношения с На­
тальей, выдав ее замуж за крепостного. По той же причине
Наталья и ее сын подвергаются постоянным притесне­
ниям законной жены Бранчевского и наглым издеватель­
ствам распущенной дворни. Крепостные нравы, господ­
ствующие в усадьбе Бранчевских, сделали сына Натальи
несчастным горбуном, внушили ему лютую ненависть
к угнетателям.
Избегая под непосредственным давлением цензуры пря­
мых антикрепостнических выпадов, авторы романа иной раз
с помощью отдельных, казалось бы, незначительных зари­
совок современной действительности стараются натолкнуть
читателя на мысль о нравственной несостоятельности отно­
шений, существующих между крестьянами и барами-аристо­
кратами.
Вот, например, вводная, отнюдь не связанная с основ­
ным содержанием романа сценка (7 часть, гл. I).
«Матрена (любимая, беззаветно преданная Бранчевской служанка,
ее бывшая нянька. — В. Е.-М.) стала на колени и жалобно пропи­
щала:
«— Матушка, родная мояі
«— Что тебе? — спросила барыня.
«— Позвольте моему племяннику жениться на Оксютке, родимая!
«И Матрена стукнулась лбом об пол.
«— Нет, нет! я уж раз сказала, что из девичьей не позволю, —
грозно отвечала Бранчевская.
«Матрена поднялась, тяжело вздохнула и раболепно сложила
руки.
«— Иди!...»

Вводя эту сценку в текст романа, соавторы как бы давали
понять ею, что самые преданные рабы и рабыни отнюдь
не гарантированы от проявлений эгоистического самодур­
ства господ, абсолютно не способных видеть в крепостном
человека.
133

Если мрачное впечатление производят картины и образы
аристократической среды, то не менее отрицательную пози­
цию занимают соавторы и в отношении рядовых, так ска­
зать, представителей помещичьего класса. С этой точки зре­
ния интересна уже первая встреча Каютина с представите­
лями помещичьей среды на почтовой станции (2 часть,
гл. VIII). Здесь Каютин знакомится с тремя помещиками,
проводящими время за игрой в карты и питьем пунша. При
появлении нового лица они накидываются на него с вопро­
сами (о том, откуда и куда он едет, об его происхождении,
месте рождения и т. д. и т. п.), поражающими своей пусто­
той. Вопросы эти продиктованы праздным любопытством и
привычкой переливать из пустого в порожнее, воспитавши­
мися на почве постоянного безделья и крайней ограничен­
ности умственных интересов.
Еще ярче элементы критического отношения к поме­
щичьей среде проявляются в главе «Свадьба» (3 часть,
гл. I). Не только смех, но и какое-то гадливое чувство воз­
буждает богатый помещик, уже семидесятилетним стариком
вздумавший жениться на дебелой девице, которая согласи­
лась выйти за него замуж не раньше, чем он сделал в ее
пользу духовную. Антипатичен и ее пасынок, сын старика
от первого брака, который, злясь на мачеху за то, что отец
составил духовную в ее пользу, только о том и думает, как
бы поссорить ее с отцом. Правда, с другой стороны, он как
будто бы не прочь завести с нею амурные отношения, если
к тому представится удобный случай.
Одним словом, помещичье семейство, изображенное в
данной главе, отмечено все тою же печатью полного нрав­
ственного разложения.
Во II главе той же 3 части («Деревенская скука») атака
против помещичьего класса ведется с несколько иных пози­
ций. Яркой и сочной кистью, позволяющей утверждать, что
в данном случае Некрасову-прозаику удалось подняться до
очень высокого художественного уровня, обрисованы пу­
стота и бессодержательность помещичьей жизни. Чего
только не придумывает ошалевший от безделья и порожден­
ной им скуки помещик, чтобы развлечь себя! Он способен
даже украсть ключ у своего малолетнего слуги, чтобы поте­
шить себя тщетными стараниями испуганного и плачущего
мальчика найти этот ключ! А какие бесконечно нудные, бес­
конечно пустые разговоры он ведет целыми часами то
134

с мальчиком, то с поваром, то с другими домочадцами!
И такие проделки, как кража ключа, и эти разговоры не
являются безобидным убиванием времени. Они буквально
выматывают душу у дворовых, нося характер несомненного
издевательства. И опять-таки совершенно ясно, что почву
для него создает крепостное право, и его же растлевающим
влиянием объясняется то, что дворовые Ласукова прини­
жены и обезличены до последней степени. Царящая в
усадьбе атмосфера барского самодурства и всеобщего ниче­
гонеделания наложила свою мрачную печать и на их духов­
ные облики.
Вчитываясь в «Деревенскую скуку», уже в известной
мере ощущаешь тот подход к изображению помещика эпохи
крепостного права, который характерен для Гончарова как
автора «Обломова». Если бы «Деревенская скука» не была
написана значительно ранее, чем «Обломов», к ней подо­
шло бы заглавие «Обломов в деревне». Во времяпрепрово­
ждении, да и в психологии Ласукова, бесспорно, проступают
некоторые присущие Обломову черты.
И не только на этом основании мы вправе утверждать,
что Некрасов в какой-то — пусть очень относительной —
мере предварил Гончарова. Достаточно вчитаться хотя в
следующие страницы романа (в «Прологе»): «На широком
диване лежал мужчина лет тридцати пяти, крепко сложен­
ный, с благородным и привлекательным лицом, но в его
взгляде, во всех его движениях выражалась бесконечная апа­
тия. В руках он держал книгу, которая, казалось, тяготила
его. Выкуренная трубка с огромным янтарем была у него
в зубах... Все доказывало, что обладатель этой комнаты ста­
рался развлекать себя. Но как бы утомясь... он уже не пере­
вертывает листов; рука крепко еще держала книгу, но ска­
тилась, — трубка осталась около губ. Ровное и мерное ды­
хание вылетало из его широкой груди... Собака уже спала
попрежнему, и скоро полная тишина воцарилась в комнате...
Только огромная муха, неистово жужжа и стуча в стекло,
нарушала тишину барского дома...»
Если эта цитата характеризует Тульчинова в молодости,
то и в старости, как о том свидетельствует содержание ро­
мана, он оставался таким же склонным к лени и апатии чело­
веком обломовского склада. Еда играет первостепенную
роль в жизни Тульчинова. Вопрос о том, насколько приба­
вился в весе предназначенный для барского стола гусь, имеет

для него огромное значение, и обсуждению этого вопроса
посвящаются особые совещания с поваром. Со двора его го­
родской усадьбы доносится «нежное мычание коровы», по
двору бродят очаровательные поросята и барашки. Когда
в пределах тульчиновской усадьбы был найден погреб с бу­
тылками старого вина, то «слезы разом хлынули из глаз
старика», слезы радости и умиления. В этом случае можно
говорить о сходстве Тульчинова не столько с Тентетниковым и Обломовым, сколько с Петром Петровичем Пе­
тухом.
Характеристика Тульчинова тем показательнее, что, при
поверхностном отношении к нему, его легко причислить
к положительным персонажам романа, и некоторые иссле­
дователи готовы даже улавливать известное сходство между
его ролью в романе и ролью героя «Парижских тайн» —
Родольфа.
' Образом Тульчинова авторы как бы хотят сказать: раз
уже лучшие представители помещичьего класса таковы, то
чего же ждать от рядовых его представителей?! Знамена­
тельно, что образ Тульчинова кладет начало той борьбе, ко­
торую в течение всей своей жизни Некрасов вел с дворян­
ской интеллигенцией. В несравненно большей степени, чем
Тульчинову, черты этой последней приданы Григорию Мат­
веевичу Данкову. Он не просто помещик-интеллигент, но и
помещик-либерал. Данков живет то в Москве, то в Петер­
бурге, то в Париже, а затем водворяется в свое имение,
чтобы «работать, приносить пользу обществу». «Когда,
тряхнув своими длинными кудрями, остриженными в кру­
жок, он энергически ударял кулаком по столу и заводил речь
о той жажде благородной деятельности, которая кипит в его
груди, нельзя было не сочувствовать, не верить каждому
его слову, нельзя было не сознаться, что он призван дей­
ствовать и сделать много хорошего...» Однако, по мере того
как узнает его поселившийся у него Каютин, — для него
становится ясно, что Данков принадлежит к тому слою ин­
теллигенции, у которой слово расходится с делом. Обще­
ственная значимость людей типа Данкова ничтожна...
Насколько сознательным было осуждение Тульчиновых,
Данковых и им подобных хотя и «просвещенных», но
вскормленных на крепостных хлебах, а потому неспособных
на труд и борьбу представителей дворянской интеллиген­
ции, можно видеть из того спора между Тульчиновым и
136

«молодым мужчиной», «худым и бледным» (эпизодическое
лицо, о котором рассказывается в I гл. 4 части). Настроен­
ный в высшей степени оптимистически, богатый барин Тульчинов любит распространяться на тему: «жизнь хороша, и
надо уметь пользоваться ею». На это «молодой мужчина»,
«очень подозрительно кашляющий», замечает: «Да, она хо­
роша, но не для всех. Например, завтра, вместо этой травы, 1
я увижу зеленое сукно, вместо этого леса — кучу перьев,
вместо воды — чернила! Теперь я взобрался по мягкой
траве на гору; завтра я должен буду взойти в четвертый
этаж, чтобы просидеть в душной комнате несколько часов.
Нет, я не так скоро мирюсь с жизнью и прощаю ей». Тульчинов упрекает своего собеседника в «злопамятности», гово­
рит, что и он страдал, но теперь «все простил и все за­
был». 12 «Молодой мужчина», «на бледных и впалых щеках»
которого от «сильного кашля» «выступил багровый румя­
нец», отвечает Тульчинову:
« — ...вы страдали, лежа на диване и куря дорогую си­
гару, а я страдаю, умирая с голоду и холоду. Вы, господа,
имеете об этом чувстве, которое называют страданием, очень
приятное понятие... — И бледный молодой человек обвел
насмешливым взглядом всю компанию и продолжал: —Вам
есть хочется? У вас аппетит? Вы радуетесь, потому что вас
ожидают тонко приготовленные блюда. Я же, я до сих пор не
могу чувствовать голод: мне все кажется, вот я опять пере­
чувствую унижение, злобу на свое бессилие, как в былое
время, когда над головой моей пируют гости, а я, я думаю,
где взять обед... Вы живете с людьми по вашему вкусу, а я
жил с теми, с кем столкнет необходимость. Вы не знали от­
каза своим прихотям, а я разучился их иметь...» 3
Несомненно, что в споре «молодого человека» с Тульчиновым симпатии Некрасова всецело на стороне первого. Пе­
реводя же их спор с языка художественных образов на язык
социологии, нельзя не прийти к заключению, что Тульчинов (сюда же можно присоединить Данкова и ему подоб­
ных) представляет собой тип интеллигентного дворянина,
1 Спор этот происходит во время прогулки по лесистым окрест­
ностям Петербурга.
2 Выражение «все простил и все забыл» впервые употребляется
Некрасовым в тексте стихотворения «Когда из мрака заблужденья...»
3 Эти горькие признания не лишены автобиографического при­
вкуса.

/37

не лишенного либеральной окраски, а молодой человек —
разночинец, настроенный протестующе, для которого было
особенно характерно чувство унижения и злобы на свое
бессилие.
Подведем итог: несмотря на цензурные рогатки, в «Трех
странах света» с суровой беспощадностью разоблачены раз­
личные прослойки помещичьего класса — начиная с аристо­
кратической его верхушки, продолжая его рядовыми пред­
ставителями и кончая дворянской интеллигенцией.
Но не только аристократов и дворян-помещиков разоб­
лачает автор «Трех стран света». В его романе уделено вни­
мание и чиновничеству, и купечеству, и мелкобуржуазным
хищникам.
Правда, под впечатлением неприятностей, связанных
с появлением в печати «Колыбельной песни», Некрасов во­
лей-неволей должен был воздержаться от внесения в роман
резких антибюрократических нот. И все-таки эти ноты не
вовсе отсутствуют в «Трех странах света». Так, в VIII
главе 3 части даны образы нескольких чиновников.
Писарь земского суда характеризуется здесь так: «Пи­
сарь имел все неблагопристойные качества старинного
подьячего: неприличную наружность, разодранные локти и
небритую бороду». И не в одной только «наружности» дело:
из дальнейшего явствует, что в отношении к своим служеб­
ным обязанностям он действует именно как «старинный
подьячий». Он повинен в «лихоимстве», низкопоклонен и
раболепен перед высшими до крайних пределов: обращаясь
с просьбой к «генералу», падает ниц и лобызает генераль­
ские сапоги — не в переносном, а в буквальном смысле
этого слова.
В уста «писаря» и станционного смотрителя Некрасов
вкладывает характеристики нескольких «наших» (то есть
«наших начальников»), чиновников более высокого ранга.
Один «наш» свои служебные обязанности ограничивает
тем, что «жалобную книгу посмотрит, распечет и уедет».
Другой «наш», дела которого «нельзя сказать, чтобы не­
укоснительно чисты были», в совершенстве владеет способ­
ностью проводить самых «грозных судей», самых суровых
ревизоров. «Ему не в таком месте и не в таком ранге по та­
лантам следует находиться, но в коловратный наш век та­
ланты не оцениваются...»
139

Гораздо больше места, чем чиновникам, в романе уде­
лено представителям буржуазии. Если встать на точку зре­
ния тех критиков, которые видят в романе «апологию стя­
жательства», то естественно ожидать в «Трех странах света»
положительного отношения к буржуазии. На самом деле в
романе проявляется диаметрально противоположное к ней
отношение, лишний раз свидетельствуя об ошибочности
упомянутой точки зрения. Некрасов сочувствует честному,
самоотверженному труду Каютина, так как целью этого
труда было законнейшее стремление к счастливой жизни,
к семейному счастью, необходимым условием которого яв­
ляется материальная обеспеченность, но автор глубоко воз­
мущен теми, кто добывает деньги нечестными путями и упо­
требляет их во зло для окружающих.
Показательна в этом отношении история купца, а затем
книгопродавца Кирпичова (2 часть). Его богатство нажито
с помощью обмана: зная, что некая бедная швейка должна
получить большое наследство, он упорно за ней ухаживает,
а когда она, полюбив его, становится его женой и женины
деньги попадают ему в руки, его отношение к ней ради­
кально меняется. Да и чего иного ожидать от человека, ко­
торого автор «Неподкрашенной старины» справедливо ха­
рактеризует словами: «невежественный, тупой, ленивый,
развратный, безмерно глупый и тщеславный купчик». Не
удивительно, что и его книготорговля и его книгоиздатель­
ство идут прахом, хотя он не останавливается перед беспо­
щадной эксплоатацией и бедных писателей и служащих, не
останавливается перед форменным надувательством ино­
городних подписчиков, перед подскабливанием в книгах
и т. п. Образ Кирпичова, этого, по выражению Ткачева,
«купеческого безобразника» в московском вкусе, и правдив,
и жизненен, и ярок. Создание его — несомненная и крупная
творческая удача Некрасова, тем более, что этим образом
Некрасов начинал ту борьбу с самодурством («ндраву моему
не препятствуй»), которую впоследствии поднял на такую
высоту А. Н. Островский.
•Характерно, что самодурство присуще не одному Кирпичову. В «Истории мещанина Душникова» (часть 3-я,
глава III) находим образ некоего провинциального «купца
старого покроя», который, принадлежа к самодурам, абсо­
лютно уверенным в своей непогрешимости, доводит свою
единственную дочь до погибели... В рассказе купца об
139

обстоятельствах, предшествовавших и вызвавших это собы­
тие, все время звучат ноты, позволяющие утверждать, что
как изобразитель и разоблачитель купеческого самодурства
Некрасов имеет право на имя одного из предшественников
Островского.
Если образы Кирпичова и купца из «Истории мещанина
Душникова» антипатичны, то прямо-таки омерзителен образ
ростовщика Добротина, того самого горбуна, который яв­
ляется как бы злым гением Кирпичова. Этот образ, в созда­
нии которого Некрасов, очевидно, не принимал непосред­
ственного участия, дан в романтическом плане. Добротин —
это мелодраматический злодей. Но за мелодраматической
оболочкой чувствуются черты сквалыги-ростовщика, уверо­
вавшего во всевластие денег и готового на всякое преступле­
ние ради наживы.
К образам крупных буржуа-капиталистов следует доба­
вить целую галлерею образов мелкобуржуазных хищников
и хищниц. Сюда относятся образы мещанки Кривоноговой,
не гнушающейся выступать в роли сводни (1 часть, гл. III),
квартирохозяйки, у которой живет Душников (3 часть,
гл. III), немца, владельца басонной мастерской (4 часть,
гл. II) и многие другие. Масштабы их эксплоататорской
деятельности сравнительно узки, но это не мешает им про­
являть чрезвычайную алчность, соединенную с крайним
бессердечием.
X

Миру богатых и властных хозяев исторической сцены,
миру мелкобуржуазных хищников «Три страны света» про­
тивополагают, как уже отмечалось выше, мир униженной и
обиженной, голодающей и холодающей бедноты, преимуще­
ственно городской, но отчасти и деревенской.
Изображая этот мир, Некрасов часто прибегает к сле­
дующему приему: он дает художественные описания жи­
лищ бедняков, наглядно убеждающие в том, как тяжело им
живется.
Вот жилище бедного художника: «Я оглядел комнату, и
дрожь пробежала по моему телу. Несмотря на лето, в ней
было сыро и мрачно. Единственное окно, завешанное дыря­
вым передником, слабо освещало грязную и оборванную ме­
бель: кожаный диван с деревянной спинкой и ситцевой по­
140

душкой, хранившей свежие следы головы несчастного пор­
третиста, два стула и длинный простой стол, на котором,
вместе с красками, валялись объедки пирога и балалайка.
На мольберте висел старый жилет и шейный платок, в углу
стоял полуразвалившийся комод, — вот и все... Да, я еще
забыл сказать, что пол и потолок совершенно покривились
на один бок» (3 часть, гл. III).
Вот внутренность крестьянской избы: «Вхожу в избу:
жар, духота, ребятишки визжат, поросята хрюкают. Никого
не видать, кроме детей, мал-мала меньше, в одних рубашон­
ках, и как завидели меня, все под лавки попрятались»,
и т. д. и т. п. (6 часть, гл. VIII).
Мы ограничимся цитацией только двух описаний. Число
их можно было бы значительно увеличить, введя, например,
яркое описание жилища бедного башмачника и ряд других.
Однако и приведенных примеров с избытком достаточно,
чтобы судить о том, что основной автор «Трех стран света»
попрежнему придерживался той литературной манеры, ко­
торая характерна для «натуральной школы».
И приведенные описания и многочисленные зарисовки
образов бедняков, среди которых видное место занимают и
образы представителей люмпен-пролетариата (с этой точки
зрения особый интерес представляет образ Дарьи, когда-то
красавицы, а потом, после ряда невзгод, снизившейся до
профессии лоскутницы — 6 часть, гл. VIII—IX), должны
были поставить перед соавторами вопрос о причинах, поро­
ждающих пауперизм и социальные противоречия вообще.
При существовавших в то время цензурных условиях отве­
тить на этот вопрос с полной определенностью было затруд­
нительно. Тем не менее в романе есть ряд сцен, позволяю­
щих утверждать, что соавторы стремились к тому, чтобы
внушить читателям мысль, что общественный строй, осно­
ванный на неравномерном распределении жизненных благ и
эксплоатации, порождает и пауперизм и социальные проти­
воречия вообще.
Почему так беден честнейший и трудолюбивейший баш­
мачник?
Когда, после многочасового сидения в кухне богатой
барской квартиры, где живут его заказчики, башмачнику
ценой взятки удается упросить кормилицу, чтобы она доло­
жила барыне, что он пришел за деньгами, то разыгралась
следующая сцена:
141

«Кормилица вернулась и повелительно сказала башмачнику:
«— Велено после прийти!
«Бледное лицо башмачника на минуту все вспыхнуло и потом
стало еще бледнее.
«— Я уж долго ждал, — заметил он взволнованным голосом.
«— Барыня велела прийти после! — возразила кормилица грубо.
«— Когда же? — робко спросил башмачник.
«— После! II — закричали в один голос все бывшие в кухне. Баш­
мачник опрометью кинулся вон» (2 часть, гл. II).

От дворника дома, принадлежавшего другим его заказ­
чикам, тот же несчастный башмачник узнает, что «господа
уехали».
«— Как можно!—с испугом возразил башмачник:—они велели
зайти через месяц, а я вот раньше пришел».
«— Мало ли что велели! Много вас перетаскалось!.. Говорят
тебе, с неделю, как уехали.
«Так прикрикнул дворник на бедного башмачника! Карл Ивано­
вич повесил голову и стоял в нерешительности.
«— Ну, жди, коли охота есть! Месяцев через шесть воротятся! —
сказал дворник и, бросив на него презрительный взгляд, захлопнул
калитку.
«Стук колес образумил башмачника; он осмотрелся и скорым ша­
гом пошел прочь...»

Нечто подобное происходит и с художником-портрети­
стом. Заказанные ему портреты, несмотря на прекрасное
выполнение, у него не берут и условленных денег не платят
вовсе. Это, как и в приведенных эпизодах с башмачником,
уже не эксплоатация, а настоящее грабительство, возможное
только там, где бедняк напрасно стал бы искать защиты в
законе, где самая робкая, самая униженная просьба о за­
работке возбуждает сплошь да рядом только глумление и
насмешки.
«В числе бедняков, отыскивающих работы и хлеба, в магазин
Кирпичова забрел однажды полузамерзший седой старик с мальчи­
ком лет осьми. Белая борода старика, покрытая инеем, блестела на
солнце, которое проглядывало в магазин через окно полосой.
«— Не прогоните, бога ради, старика, — говорил мужик глухим
дрожащим голосом. — Будьте милостивы!
«И старик объяснил Кирпичову, что хотел бы у него работать
что-нибудь. Кирпичов залился смехом.
«— Ну, что ты у меня будешь работать? Что умеешь? — спросил
он старика.
«Старик понурил голову и, подумав немного, отвечал:
«— Тягости всякие поднимаю.
142

«Кирпичов посмотрел на него с любопытством, словно он был
в самом деле новоизобретенная машина для подъема тяжестей.
«— Вот и мальчишко, внучек мой, — продолжал мужик, — стал бы
то же, что ни заставите...
«— Да нет у меня такой работы, — прервал в досаде Кирпичов: —
вот, правда, посылки бы на почту возить, для них я каждый день
нанимаю ломового извозчика, да ведь не запряжешь же тебя в воз
вместо лошади, ведь не запряжешь, а?
«Мужик что-то думал и, казалось, грустно соглашался, что чело­
век в иных случаях точно не может заменить лошади.
«— Ведь ты человек, а? Вот если б ты был лошадью.
«И Кирпичов снова захохотал. Мужик кланялся и повторял:
«— Возьмите хоть одного мальчишку, может, пригодится на чтонибудь; а со мной что? окромя что мерзнет да мрет с холоду и го­
лоду.
«— Да нет, говорят тебе, — перебил его опять с досадой Кирпи­
чов:— нет у меня работы ни для него, ни для тебя. Ищи у когонибудь другого.
«— К кому пойдешь? — спрашивал себя мужик. — Я здесь, как
в лесу, ни души не знаю.
«— Незачем было итти сюда, — упрекнул его Кирпичов:—жил
бы себе в деревне.
«— Да сгорела деревня-то, — поспешно сказал старик, спохватив­
шись, что он не рассказал еще о своем горе: — вся выгорела, полто­
раста душ по миру пошло; а вот мать его, моя-то дочь, так сгорела
и сама тут же.
«Старик вздохнул и положил свою руку мальчику на голову.
«— Возьмите его, бога ради, — молвил он дрожащим голосом. —
Парнишко послушной такой, понятливой, по гроб был бы слугой вер­
ным благодетелю.
«Мальчик поднял было глаза, полные слез, но тотчас же робко
опустил их, встретив нетерпеливое движение Кирпичова.
«— Эк пристал! — закричал Кирпичов. — Ну что мне в нем?
Ведь его надо хлебом кормить, ведь он овса есть не станет, ведь не
станет? — спрашивал он, как будто это подлежало еще сомнению.
«Не получив ответа, Кирпичов велел прикащику выдать старику
грош и, махнув рукою, сказал: — С богом!
«Старик с мальчиком вышли» (6 часть, гл. I).

Когда покинутым детям или же детям бедняков прихо­
дится поступать на обучение в мастерские или итти
«в люди» (выражение, столь популяризированное автором
повести «В людях»), то они опять-таки делаются объек­
том самой беспощадной эксплоатации. Характерно в этом
отношении описание мастерской басонщика, в которой обу­
чается будущий башмачник (4 часть, гл. II).
Очень тяжело живется «в людях» мальчикам-подро­
сткам, но нелегко приходится и девушкам-подросткам.
Изображая швейную мастерскую (6 часть, гл. V), соавторы
подчеркивают, что, кроме тяжелого, изнурительного труда,
143

кроме неимоверно грубого отношения madame, владелицы
мастерской, работницы постоянно и в мастерской и на ули­
цах подвергаются грубому и наглому приставанию всевоз­
можных мелкотравчатых дон-жуанов. В особенно тяжелое
положение попадают работницы, когда за ними начинает
ухаживать законный супруг madame, возбуждая тем самым
бешеную ревность последней.
Несмотря на кошмарные условия существования бедня­
ков, в их среде нередко проявляются высокие душевные
свойства. От бедного человека скорее можно ожидать чут­
кого и участливого отношения к страдающему человеку, та­
ково глубокое убеждение соавторов. Не просто чутким и
участливым человеком, а сверхчутким, сверхучастливым про­
являет себя башмачник. И не он один. Когда красавица
Дарья заболела оспой, то ее навещал в больнице только
старик-нищий, которому она часто подавала милостыню.
Тот же нищий, пожалев Дарью, лишившуюся после болезни
не только красоты, но и последнего достояния, приютил ее
у себя после ее выхода из больницы (6 часть, гл. VIII).
Кстати, о Дарье. Излагая ее историю, авторы романа,
как уже отмечалось выше, дали ряд зарисовок люмпен-пролетарской среды. Дарья — старьевщица; живет она рядом
с полунищим шарманщиком. Убогая и тяжелая жизнь, кото­
рую она ведет, воспоминания о мрачном прошлом не вы­
травили из ее души истинно человеческих чувств. Она ока­
зывает гостеприимство, а затем становится единственной
покровительницей Полиньки, преследуемой двумя разврат­
никами — горбуном и молодым Бранчевским.
Создавая образы старьевщицы, шарманщика с семьей,
нищих детей, авторы «Трех стран света» показали пре­
красное знание жизни обездоленного люда. Это, конечно, от­
носится не столько к Панаевой, сколько к Некрасову, в
памяти которого еще были свежи впечатления от петербург­
ских ночлежек и «петербургских углов», с их опустивши­
мися обитателями.
Все сказанное до сих пор о «Трех странах света» дает
достаточное основание для вывода, что роману этому, бес­
спорно, присущи демократические тенденции. Однако нигде
они не проявляются так ярко, как в том, что Некрасов, —
несомненно, Некрасов, а не Панаева! — говорит о подлин­
ных представителях народа, с которыми встречается, дру­
144

жится и совместно работает Каютин во время своих путе­
шествий по «трем странам света».
Пора, наконец, признать, что первым ярким проявлением
любви Некрасова к народу были «Три страны света». Уже
одно это позволяет судить о том, насколько важное место
занимает этот роман в эволюции некрасовского творчества
и как грустно, что он еще не привлекал достаточного внима­
ния исследователей.
Неплохо сказал об этой стороне романа К. И. Чуковский:
«Некрасов... в этом романе заговорил о русском мужике так влюб­
ленно и пылко, как еще не говорил никто. Другие просто любили (или
старались любить) мужика; он один был влюблен в него и в этом
романе впервые признается в своей любви. Именно здесь начался его
длинный роман с мужиком... В четвертой части романа (гл. X) мы
встречаем такие — по тому времени новые и необыкновенные — строки:
«Каютин задумался о Полиньке и о той минуте, когда он приве­
дет к своей невесте невысокого чернобородого мужика с пробиваю­
щейся сединой, с маленькими сверкающими глазами, с умной и немно­
го лукавой улыбкой и скажет ей: полюби его! расцелуй его! Это мой
лучший друг!»
«Тогда никто еще в нашей словесности не целовал мужиков.
Никто не называл их своими лучшими друзьями. Некрасова первого
охватило это чрезмерное чувство, и он излил его в этом романе...» 1

Проследим же, как проявляется демократизм автора
«Трех стран света», ибо именно он делает этот приключен­
ческий по жанру, страдающий от стилистического разнобоя
роман одним из. значительных произведений русской лите­
ратуры 40-х гг., так долго и так незаслуженно остававшимся
в тени.
Образ великого — героического в труде, героического u
борьбе — русского народа является одним из основных обра­
зов «Трех стран света». Он проходит через весь роман, как
это можно видеть из следующих примеров и ссылок.
Уже во II главе 1 части, рисуя «разнообразную произ­
водительность наших лесов и гор, земель и необъятных рек»,
в которых «скрываются неисчерпаемые источники богатства,
неразработанные, нетронутые», Каютин говорит, что русские
люди, а прежде всего, люди из народа обладают всеми дан­
ными, чтобы с пользой для себя и для родины разрабаты­
вать эти богатства. «Врожденный ум, инстинкт — скорее:
1 «Рассказы о Некрасове», М., «Федерация», 1930, стр. 189.
іО

Евгеньев-Максимов, т. II

145

железная настойчивость, постепенно приобретаемый опыт,
русская сметливость да русское авось — вот единственные
их руководители».
В IV и последующих главах 4 части эта характеристика
иллюстрируется рядом непосредственно выхваченных из
жизни примеров. Некрасов подробно рассказывает о лоц­
манах Опеченского посада. Среди них издавна сложилась и
существует особая организация, свидетельствующая о демо­
кратизме русских людей. «Должность лоцмана дается не
иначе, как по выборам». Лучшие концевые записываются в
кандидаты, и список их рассматривается инженерным на­
чальством. Потом назначается день выборов. Собираются
лоцманы и баллотируют кандидатов шарами...
«Стало быть, право быть лоцманом зависит решительно
от способностей и знания дела...»
В дальнейшем даются образы лоцманов — находчивых,
твердых, мужественных, среди которых выделяются Василий
Петров и Клушин. Правда, барки Каютина терпят крушение
при проходе через Боровицкие пороги, но это объясняется
отнюдь не плохой работой лоцмана, а несчастной случай­
ностью — поднявшимся во время хода барок ветром. Пове­
дение лоцмана Клушина во время крушения выше всяких
похвал: лицом к лицу со смертельной опасностью он «не те­
ряет нисколько присутствия духа» и борется до последней
минуты. Самая его наружность ‘располагает в его пользу:
«То был человек высокого роста, плотный и довольно пол­
ный, лет сорока пяти. Черные с проседью волосы и широкая
борода придавали его гордому и строгому лицу особенное,
мужественное выражение».
Непосредственно после крушения, когда душою Каютина
«овладело немое, холодное отчаяние», он знакомится с «мо­
реходом» Антипом Хребтовым. Своим участливым отноше­
нием, своими рассказами о неисчислимых богатствах рус­
ского севера Антип сумел подбодрить Каютина, и Каютин
по его совету и при его руководящем участии организует
промышленную экспедицию на Новую Землю.
Последняя глава (X) 4 части и вся 5 часть романа пред­
ставляют собой художественное описание того, что происхо­
дило с Каютиным и его спутниками в Ледовитом океане и
на Новой Земле. Местами это описание переходит в востор­
женный гимн в честь русских людей, проживающих на се­
вере, в частности, в пределах «Архангельской губернии, рав­
146

няющейся целой Франции с прибавлением Британских
островов». «Дух предприимчивости, отваги и удали» — есте­
ственное следствие борьбы с суровой природой, отличитель­
ная черта поморян. «Нигде врожденные способности рус­
ского крестьянина — сметливость, находчивость, искусство,
соединенное с решительностью, не высказываются так ярко,
как здесь... Много чудных рассказов и преданий о невероят­
ных опасностях, безвестном самоотвержении, великих и без­
вестных подвигах, много случаев чудного спасения и страш­
ной гибели ходит в том краю, передается от деда к внуку, и
эти рассказы, чаще трагические, чем отрадные, питают и
поддерживают врожденную отважность поморцев...»
Необычайно ярким олицетворением лучших свойств,
присущих этим последним, и является Антип Хребтов.
Это он, благодаря «дивной находчивости русского чело­
века», спас севшую на мель «лодью»; это он не пал духом
даже тогда, когда был унесен на льдине в океан, т. е. попал
в положение, единственным выходом из которого, казалось,
была смерть; это он, одушевленный мыслью: «коли час мой
пришел, так хоть смертью молодецкой умру!», смело ки­
нулся на огромного медведя и одолел его в неравном бою,
вооруженный рогатиной и ножом; это он, во время беско­
нечной полярной ночи, в более чем трудных условиях новоземельской зимовки, поддерживает мужество своих сотова­
рищей. Одним словом, всегда и повсюду, при всех обстоя­
тельствах Антип Хребтов проявляет себя как подлинно
героическая личность. И как бы из желания подчеркнуть,
что он не один таков, Некрасов вкладывает ему в уста рас­
сказ о «Похождениях Никиты Хребтова с пятью товари­
щами в Камчатке и русской Америке». Эти похождения сви­
детельствуют, что и дед Антипа принадлежал к числу тех
русских людей, которые не теряются в самых катастрофи­
ческих обстоятельствах. И что всего замечательней, и Антип,
и его дед, и другие представители народной среды, изобра­
женные в «Трех странах света», проникнуты духом товари­
щества в лучшем смысле этого слова. Без всякого колебания
рискуют они жизнью, когда речь идет о том, чтобы выру­
чить находящихся в беде товарищей. Наиболее ярко этот мо­
тив звучит в той части романа, которая посвящена рассказу
о приключениях Каютина и Антипа в киргизских степях
(7 часть, гл. VI и 8 часть, гл. VII). Чтобы спасти Душникова и команду его барки, захваченных в плен киргизскими
*
147

разбойниками, Каютин с Хребтовым и другими рабочими
пренебрегают смертельной опасностью, преследуя похитите­
лей, во много раз превосходящих их числом, в глубине
степей.
Как бы заключительным аккордом этой симфонии в честь
русского народа являются «Записки Каютина» (8 часть,
гл. I). Обобщая свои впечатления от общения с народной
средой, он говорит: «В Сибири еще более, чем в губерниях
Астраханской и Архангельской, поразили меня многие доб­
рые свойства русского крестьянина. Сколько чудных исто­
рий слышал я, и таких историй, таких подвигов, что, дове­
дись нашему брату сделать что-нибудь подобное, хватило бы
рассказывать на всю жизнь, да нашлись бы и слушатели и
хвалители. А здесь такие дела делаются и забываются, как
самые обыкновенные вещи; никто им не удивляется; никто
не говорит о них». В подтверждение Каютин рассказывает
о мужике Вавиле, не побоявшемся с одной дубиной в руках
броситься навстречу бешеному волку, о парне, б течение
двух часов боровшемся врукопашную с медведем и, в конце
концов, одолевшем его.
И как бы подытоживая свои многочисленные впечатле­
ния и наблюдения, Каютин вносит в свои записки ряд сле­
дующих поистине замечательных суждений:
«В моих странствованиях, несчастиях и трудах одна была у меня
отрада... Познакомился и породнился я с русским крестьянином...
Труден доступ к его сердцу. Он суров, неразговорчив, неохотно обна­
руживает свое чувство, глубоко запрятывает в душу тяжелую кру­
чину... Сердце его открывается не всякому и не вдруг... Будь прост
и добр, а главное — будь искренен, спрячь подальше чувство собствен­
ного превосходства... да еще не показывай, что ты стараешься под
него подладиться, и тогда только можешь ждать его искренности.
«И тогда увидишь ты, что в нем есть душа, чувство, энергия и
что, главное, в нем много иронии, иронии дельной и меткой...
«Ни в ком, кроме русского крестьянина, не встречал я такой
удали и находчивости, такой отважности при совершенном отсутствии
хвастовства (заметьте, черта важнаяі) и, опять повторяю, такой уди­
вительной насмешливости.
«Эти черты ужели мало говорят в пользу его?
«Я много люблю русского крестьянина, потому что хорошо его
знаю. И кто, подобно многим нашим юношам, после обычной «жажды
дел», впал в апатию и сидит, сложа руки, кого тревожат скептиче­
ские мысли, безотрадные и безвыходные, тому советую я, подобно
мне, прокатиться по раздольному нашему царству, побывать среди
разных людей, посмотреть всяких див...
«В столкновении с народом он увидит, что много жизни, здоро­
вых и свежих сил в нашем милом и дорогом отечестве, увидит и усты148

дится своего бездействия, своего скептицизма, и сам, как рус­
ский человек, разохотится, расходится, откинет лень и положит по­
сильный труд в сокровищницу
русского народа».1

развития,

славы

и

процветания

Мало сказать об этом отрывке, что он важен для пони­
мания идейного содержания «Трех стран света»; в нем по
существу уже сформулирован тот взгляд на народ, который
лег в основу и последующих поэтических произведений
Некрасова и который делает «Три страны света» произве­
дением, заслуживающим глубокой симпатии советского чи­
тателя.
Здесь уместно будет заметить, что допускаемые иногда
исследователями Некрасова аналогии между «Тремя стра­
нами света» и «Обыкновенной историей» Гончарова ну­
ждаются в весьма существенных оговорках. Если в обоих ро­
манах противополагается и предпочитается буржуазная де­
ловитость дворянскому ничегонеделанию, то отсюда никоим
образом не следует, что можно сближать образы Каютина и
Петра Ивановича Адуева. Каютин в конце концов стано­
вится деловым человеком, но эта деловитость не мешает ему
видеть в своих спутниках по. путешествию в Новую Землю
подлинных артельных товарищей, а Петр Иванович на­
столько «деловит» в узко буржуазном смысле этого слова,
что без всяких колебаний приказывает сечь «задуривших
рабочих» своей фабрики. Да и вообще, та демократическая
тенденция, которая является одной из основных и отличи­
тельных особенностей «Трех стран света», наибольших силы
и яркости достигая в образе Антипа Хребтова и в цитиро­
ванных выше «Записках» Каютина, вовсе отсутствует в ро­
мане Гончарова.
В связи с демократической тенденцией рассмотренного
романа на его стиле, — конечно, на стиле писанных Некра­
совым глав, — местами не могло не сказываться влияние
фольклора.
Тесное общение героя романа интеллигента Каютина
с представителями народной среды, у которых Каютин
учится «уму разуму», делает естественным, а в некоторой
мере даже неизбежным использование народного языка и
образов из народного творчества. При этом в романе Некра­
сова обнаруживается не только прекрасное знание различ­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
149

ных фольклорных жанров, но и мастерское умение исполь­
зовать их. Автор широко использует в романе народные
пословицы, поговорки, прибаутки. В 3 части (гл. III) фигу­
рирует даже специалист по прибауткам «трактирный моло­
дец», который приводит Душникова к Данкову. Не один раз
Некрасов вводит в роман причитания и заплачки (см., на­
пример, прощание молодой крестьянки с мужем — в той же
части, гл. IV), народные песни (см., например, плясовую
песню в VII главе седьмой части) и т. д.
Так как никогда не было столь сильным влияние Гоголя
на Некрасова, как в 40—50-е годы, то это влияние, в свою
очередь, наложило очень заметный отпечаток на стиль
опять-таки некрасовских глав романа.
В гоголевской манере даются и портреты и жанровые
сцены. Диалоги в «Трех странах света» сплошь да рядом
выдерживаются в определенно гоголевском духе. На первой
же странице романа передается болтовня повивальной бабки
Веры Антоновны с «любознательными дамами», напоминаю­
щая разговор двух дам в «Мертвых душах». Сравнения в
«Трех странах света» нередко создавались по методам гого­
левских сравнений. Это относится и к сравнениям вещест­
венного характера, не лишенным комического привкуса, и
к сравнениям с патетическим оттенком.
«Смотритель курил и, сильно надув щеки, пускал дым
с непринужденностью пароходной трубы, исправно делаю­
щей свое дело. На его коротеньком, очень тоненьком чубучке,
как яйцо на булавке, торчала огромная труба с медной
крышкой, которою можно было убить человека. Все вокруг
него имело размеры обширные и смотрело грозно. При по­
явлении Каютина он выдернул изо рта чубучок — с таким
резким движением, как будто вытаскивал гвоздь, глубоко
вколоченный в стену» (2 часть, гл. VIII).
А вот сравнение с патетическим оттенком, для пояснения
которого следует заметить, что «ярко освещенные, светлые
окна» квартиры как бы символизируют полную удовольствий
жизнь богатых квартирохозяев, теперь разорившихся:
«А потом и потухли светлые окна и стали мрачно смотреть
на свет божий, как смотрят грустные очи из глубоких впа­
дин преждевременно отжившего, но еще живого человека» 1
(6 часть, гл. I).
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
150

Время от времени в «Трех странах света» находят себе
место и лирические отступления в гоголевском духе. Вот
одно из них, бесспорно навеянное соответствующими лири­
ческими отступлениями в «Мертвых душах»: «И слышалось
ему в этой песне и мерный топот тройки, и подзваниванье
колокольчиков, и заливанье дружных голосов разгульной
молодежи, и подсвистыванье, и подщелкиванье... Кто слы­
шал эту песню, когда тройка, под такт ей, мерной рысью бе­
жит по хрупкому снегу, кто слышал, как смолкала эта песня
и скрывалась из глаз тройка, пущенная во весь дух, и как по­
том лишь изредка свистнут да гаркнут вдали, так что дрогнут
окрестности, — тот поймет, что происходило в голове приказ­
чика, высыпающегося после воскресенья» (6 часть, гл. III).
И если у Гоголя разительным контрастом к исполнен­
ному высокой патетики описанию «птицы-тройки» яв­
ляется тот факт, что на этой тройке едут Чичиков, Селифан
и Петрушка — персонажи, лишенные какой бы то ни было
поэтичности, — то и у Некрасова выраженные в только что
приведенном лирическом отступлении чувства преподносятся
читателям как чувства столь прозаического существа, как
приказчик Перечумков — он же «Правая рука», он же «Ха­
ритон Сидорович», — только что проснувшийся после оче­
редного воскресного кутежа.
Едва ли есть надобность в дальнейших примерах, прояс­
няющих роль и место гоголевской стихии в стиле «Трех
стран света». Примеров подобного рода можно было бы при
желании набрать многое множество. Однако приводить
их — значило бы ломиться в открытую дверь, ибо, без пре­
увеличения говоря, гоголевское влияние ощущается в романе
повсюду и постоянно, конечно в тех главах, которые были
написаны не Панаевой, а Некрасовым...
Говоря о «Трех странах света», в частности, вскрывая
авантюрные элементы в его содержании, нельзя игнориро­
вать следующее обстоятельство: авантюрные элементы в со­
держании романа, тесно связанные с несколькими любов­
ными интригами (ранняя любовь горбуна к Саре Бранчевской, поздняя его любовь к Полиньке, любовь Каютина
к Полиньке и т. д.), отнюдь не заслуживают того осуждения,
которое они вызывали со стороны некоторых критиков
(главным образом, Ап. Григорьева и П. Ткачева), во-пер­
вых, потому, что эти элементы несколько маскировали, бес­
спорно, содержавшееся в романе разоблачение современного
151

социального строя и тем самым сделали возможным преодо­
ление им цензурных рогаток, во-вторых, потому, что аван­
тюрные элементы романа, особенно в мрачное безвременье
1848 и последующих годов, когда читающая публика с осо­
бым интересом относилась к «легкой беллетристике» (выра­
жение Некрасова, см. выше, стр. 123), без сомнения, способ­
ствовали тому, что «Три страны света» пользовались боль­
шим успехом, в-третьих, потому что авторы «Трех стран
света» совершенно сознательно избрали литературный жанр,
для которого введение авантюрных элементов было столь же
необходимым, как и изображение быта.
Соединение «быта» с «внешними эффектами» опреде­
лило и пестрый, неровный стиль романа; «сентименталь­
ный» стиль переплетается с описаниями в духе «натураль­
ной школы», «романтические» описания перебиваются фелье­
тонными рассуждениями. Вместе с тем «Три страны света»
интересны и как одно из произведений массовой беллетри­
стики 40—50 гг. и как один из видов многосторонней лите­
ратурной деятельности Некрасова.
В заключение следует отметить, что «Три страны света»,
подобно роману о Тросникове, составили как бы фонд, из
которого Некрасов черпал картины и образы для последую­
щих своих произведений. Так, например, одна из сцен «Трех
стран света», изображающая поимку вора на Сенной пло­
щади, вскоре была использована Некрасовым для стихотво­
рения «Вор» («На улице»); сцена, изображающая избиение
извозчиком его клячи, — в одной из главок поэмы «О пого­
де» и т. д. и т. п.
Вслед за «Тремя странами света» в «Современнике» в
1849—1850 гг. появились два рассказа Некрасова, бесспорно
заслуживающие внимания.
Первый из них — «Психологическая задача» («Совре­
менник», 1849, № 11)—представляет собой, подобно «Со­
роке-воровке» Герцена, пересказ «происшествия», слышан­
ного автором от «известного артиста московской сцены
М. С. Щепкина, уроженца Малороссии» (этим указанием
заканчивается текст рассказа). Рассказ — небольшой, но ин­
тересный по замыслу.
«Психологическая задача» (быть может, правильнее
было бы в данном случае говорить о «психологической
загадке») состоит в том, как объяснить поведение мужика
152

Никиты, который 50 лет от роду стал скупцом. Скупость его
постепенно превращалась в страсть, определившую все его
жизненное поведение. Он держал всю семью впроголодь, от­
бирая у своих сыновей все деньги, выручаемые за продажу
урожая. Он допустил гибель младшего сына, впутавшегося
«в уголовное дело»: затратив некую сумму, юношу можно
было спасти, но он не пожелал этого сделать. Деньги Никита
хранил в потайном месте. Когда уже восьмидесятилетним
старцем он заболел, а затем почувствовал приближение
смерти, ни мольбы семьи, ни вмешательство священника не
могли заставить его открыть, где он хранил свои деньги: он
повесился, так и не открыв своей тайны.
Почему происшествие, положенное в основу содержания
«Психологической задачи», заинтересовало Некрасова? От­
вет ясен: и в ранних рассказах, и в водевиле «Петербургский
ростовщик», и в «Трех странах света» (образ горбуна Добро­
тина) Некрасов проявил повышенный интерес к психологии
скупца-стяжателя и не упускал случая подчеркнуть растле­
вающее влияние скупости, жажды стяжания на человеческую
психику. Нечего и говорить, что сюжет «Психологической
задачи» представлял в этом отношении достаточно широкие
возможности.
«Психологическая задача», несмотря на свои очень не­
большие размеры (5 страничек), написана мастерски — жи­
во, интересно, прекрасным языком. Один только упрек мо­
жет быть предъявлен автору: поскольку действующие лицг
украинцы, следовало бы и язык их в какой-то мере украини­
зировать. Некрасов сознавал это: Никита много раз повто­
ряет в рассказе: «нема грошей», но его жена, беседуя с ним,
пользуется словами и оборотами, характеризующими вели­
корусскую, но никак не украинскую речь: «касатик мой»,
«сыновья твои — парни честные, трезвые» и т. д.
Гораздо больше по размерам рассказ «Новоизобретенная
привилегированная краска братьев Дирлинг и К0» («Совре­
менник», 1850 г., № 11). Подзаголовок — «неправдоподоб­
ный рассказ» — содержит в себе довольно определенный на­
мек на то, что автор вовсе не думал о правдоподобности, т. е.
о верности действительности его содержания, а преследовал
совершенно иные цели. Какие же? Он стремился прежде
всего к тому, чтобы позабавить, рассмешить читателя. Рас­
сматриваемый рассказ — юмористический, пожалуй что
наиболее юмористический среди прозаических произведений
153

Некрасова, если не считать водевилей. Забавен самый сю­
жет. Некий молодой человек приезжает из Петербурга в
Москву, чтобы жениться на дочери богатого купца и взять
за ней большое приданое. Все идет как по маслу, но, на не­
счастье Хлыщова (фамилия героя), он увлекается хоро­
шенькой немочкой-красилыцицей, ухаживает за ней и, подка­
рауленный мужем, подвергается страшной каре: «гиганты»,
муж и подмастерье, вымазывают его физиономию несмывае­
мой «новоизобретенной привилегированной» зеленой крас­
кой. Вместо легкой победы над красавицей, вместо выгодной
женитьбы, Хлыщов, превратившийся в какое-то зеленое
страшилище, ни с чем возвращается в Петербург. Несмотря
на преднамеренную неправдоподобность рассказа, автор про­
явил себя в нем уже вполне сложившимся и сильным ху­
дожником-реалистом. Образ Хлыщова — недаром он «Хлы­
щов» — образ типичного хлыща, т. е. одного из тех пустых,
легкомысленных, грубо эгоистичных жуиров, которые как
рыба в воде чувствовали себя в чиновничьем и дворянском
обществе николаевских времен и на изображении которых
специализировались сотоварищи Некрасова по работе в «Со­
временнике»— Панаева и Григорович. Удачен образ немцакрасильщика, соединяющего угрюмость, молчаливость с «не­
обыкновенной пунктуальностью» и трудолюбием, но при
случае способного проявлять незаурядную жестокость. Кра­
сочен образ слуги Хлыщова — Мартына. Живо описано
путешествие Хлыщова из Петербурга в Москву в дилижансе.
Впрочем, справедливость требует отметить, что иногда
Некрасов сознательно идет — очевидно, в целях усиления
юмористических элементов рассказа — на некоторое окарикатурение своих героев. Так, явно окарикатурен образ
страстного любителя «пиявок» купца Раструбина и его
жены-персианки.
Данный рассказ выделяется среди произведений Некра­
сова, между прочим, тем, что на нем наиболее ясно и ярко
сказалось влияние того великого писателя, на кончину кото­
рого через два года Некрасов откликнулся известным сти­
хотворением «Блажен незлобивый поэт». Прямо-таки на­
прашивается сопоставление некрасовского рассказа «Краска
Дирлинг» с гоголевским «Невским проспектом». Прежде
всего бросается в глаза сюжетное сходство. История ухажи­
ваний поручика Пирогова за хорошенькой немкой, женой
жестяных дел мастера, закончившаяся тем, что приревно­

вавший муж с помощью своих друзей высек Пирогова, — без
сомнения, предопределила историю ухаживания Хлыщова
за немкой-красильщицей, имевшую столь же печальный
исход. Пирогов принадлежит к тому же типу хлыщей, как и
Хлыщов. Разница между ними лишь в том, что один
хлыщ — военный, другой — статский. Образы немцев и
у Гоголя и у Некрасова выдержаны в том же плане. Много
сходства между «Невским проспектом» и «Краской Дирлинга» в литературной манере, в стиле, в языке.
Развернутое сопоставление данных рассказов могло бы
дать интересный материал для выяснения характера гого­
левского влияния на Некрасова. А вопрос о гоголевском
влиянии на Некрасова, нуждающийся в специальном иссле­
довании, которому, конечно, не место в столь общей по
своим установкам работе, как наша, — один из значитель­
нейших вопросов современного некрасововедения.
В заключение следует отметить, что история художника
Пискарева, занимающая центральное место в «Невском про­
спекте», не нашла никакого отражения на страницах некра­
совского рассказа. Это вполне естественно, так как некра­
совский рассказ — прежде всего юмористический, а история
Пискарева, выдержанная в романтическом духе, не лишена
элементов трагизма.
XI

Второй из двух помещенных в «Современнике» романов
Некрасова и Станицкого «Мертвое озеро» (1851 г.,
№№ 1—10) в несравненно большей степени принадлежит
Станицкому, чем Некрасову. Доля участия в его сочинении
Некрасова весьма определенно указана А. М. Скабичев­
ским. «Что же касается «Мертвого озера», — читаем у Ска­
бичевского, — то Некрасову принадлежит в нем лишь один
сюжет, 1 в составлении которого он принимал участие вме­
сте с г-жой Панаевой, и много, что две-три главы... Таким
образом «Мертвое озеро» почти всецело принадлежит перу
г-жи Панаевой». 1
Современные исследователи склонны с некоторым недо­
верием относиться к свидетельству Скабичевского.
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
155

A. H. Лурье в комментариях к VIII тому Полного со­
брания сочинений Некрасова 1 доказывает, что «есть все
основания утверждать, что Некрасовым написаны шестая,
десятая (начиная с главы XV Ш), одиннадцатая и, воз­
можно, двенадцатая части романа».12 Эти части включают в
себя 17 глав, составляющих в общей сложности около 200
Страниц. Кроме того, по мнению того же исследователя,
Некрасов принимал деятельное участие и в работе над от­
дельными главами прочих частей романа. К сожалению,
А. Н. Лурье не обосновал своих утверждений скольконибудь углубленным идеологическим и стилистическим ана­
лизом тех частей и глав, которые он считает подлинно не­
красовскими, — задача, которую, собственно говоря, и
трудно было ставить перед собою автору комментариев.
Как бы то ни было, мы думаем, что А. М. Скабичевский
ближе к истине в этом вопросе, чем А. Н. Лурье.
Если основным автором «Трех стран света» следует при­
знать Некрасова, то основным автором «Мертвого озера»
следует признать Н. Станицкого. Тогда легко будет уяс­
нить, почему «Мертвое озеро» значительно слабее «Трех
стран света». Нет надобности доказывать, что в качестве
основного автора Некрасов мог дать неизмеримо больше,
чем Панаева, и по уровню своего развития и по размерам
своего художественного дарования мало подготовленная
к тому, чтобы быть автором огромного романа в трех томах
и пятнадцати частях.
Однако было бы крупной ошибкой считать участие
Некрасова в сочинении «Мертвого озера» совсем уж незна­
чительным. Скабичевский несколько приуменьшил размеры
этого участия, говоря, что Некрасову принадлежит в романе
«много, что две-три главы». По всей вероятности, Некрасову
принадлежит в нем большее количество глав, не говоря уже
о том, что он, без сомнения, редактировал весь текст ро­
мана, а редактируя, делал, с одной стороны, сокращения,
с другой, вставки. Во всяком случае, нельзя недооценивать
того обстоятельства, что Некрасов поставил под романом
свою подпись, тем самым подчеркивая, что он как бы берет
роман под свою ответственность не столько, быть может,
в плане чисто художественном, сколько в плане идеологиче­
1 Стр. 756—763.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.

156

ском. И безусловно прав А. Н. Пыпин, когда, имея в виду
оба романа Некрасова, говорит в своей книге о Некрасове
(1905) : «Общий план и тон этих романов был дан, конечно,
Некрасовым». 1
В чем «общий план и тон» «Трех стран света», уже вы­
яснено. При ответе же на вопрос о «плане и тоне» «Мертвого
озера» надлежит устранить одно недоразумение. Á. Зи­
мина 1
2 в своем чересчур строгом отношении к роману («сла­
бейшее произведение») склонна отрицать присутствие в нем
какого-либо плана. «При чтении романа, — говорит она,—
в первую очередь бросается в глаза отсутствие какого-либо
ведущего начала, стержня, вокруг которого группировалось
бы и внутреннее и внешнее развитие действия».
«Ведущее начало» в «Мертвом озере», бесспорно, есть,
и надо удивляться, что ни А. Зимина, ни А. Н. Лурье его
не заметили. Всякому сколько-нибудь знакомому с литера­
турной деятельностью А. Я. Панаевой должно быть изве­
стно, что в большинстве своих произведений она обнаружи­
вает преимущественный интерес к так называемому «жен­
скому вопросу», явно выраженное тяготение к изображению
«женской доли» 3 в условиях тогдашнего социального строя.
«Женский вопрос», «женская доля» — вот в чем ведущее на­
чало и «Мертвого озера».
Весь роман, если не считать эпизодических глав, состоит
в повествовании о двух любовных историях: Ани Любской
и Любы Куратовой. Связующим звеном между этими исто­
риями является то обстоятельство, что и Аня и Люба, —
правда, в разное время, — любят одно и то же лицо: моло­
дого красавца и богача графа Тавровского. И история Ани
и история Любы приводят к печальной развязке, причем
виновником и в том и в другом случае является Тавровский.
Аня — юная, красивая, живая, веселая, талантливая, —
пройдя через тяжелый искус в усадьбе своего родственника
(Федора Андреевича), преследующего ее своей любовью,
а затем через не менее тяжелый искус в труппе провин­
циального театра, где ее травят завидующая ей примадонна
Ноготкова и многочисленный сонм ее друзей, где она стано­
вится объектом сластолюбивых поползновений дряхлого
1 Курсив наш. — В. Е.~М.
2 Сб. МИФЛИ «Творчество Некрасова», 1939, стр. 193.
3 Один из позднейших романов Панаевой и называется «Женская
доля».
157

аристократа, изображающего из себя мецената, со всем пы­
лом молодой страсти влюбляется в Тавровского. Обещав на
ней жениться, он увозит ее в свое имение, наслаждается не­
которое время ее молодой любовью, а затем безжалостно ее
бросает. Аня — умная и энергичная женщина; она не поги­
бает физически от измены Тавровского, но эта измена, в ко­
нечном результате, коренным образом меняет ее нравствен­
ную природу: она становится донельзя себялюбивой, жад­
ной, мстительной, безжалостной. Одним словом, прежняя
Аня убита Тавровским, а новая Аня — это уже совсем дру­
гое существо.
Люба Куратова — опять-таки юная, красивая, очарова­
тельная в своей полудикой непосредственности (она, будучи
дочерью богатого барина и цыганки, детство и юность про­
вела в отцовской усадьбе), искренняя, правдивая, привяз­
чивая— доведена недостойным поведением Тавровского до
трагической гибели. Рассерженный ее бурной реакцией на
то, что ей становятся известными его прежние отношения
с Любской, он в день свадебного пира, когда дом Куратовых
был полон гостями, издевательски отказывается жениться
на ней, вследствие чего истерзанная морально Люба бро­
сается в глубокие мрачные воды Мертвого озера.
Тавровский не прочь завести роман и с дочерью старика
Понизовкина Настей, этой «русской красавицей», но, на­
толкнувшись на отпор со стороны девушки и ее отца, слу­
жившего у него управляющим, подло мстит Понизовкиным,
затеяв судебное дело против честнейшего старика по совер­
шенно несправедливому обвинению его в хищениях. 1 Хотя,
в конце концов, Понизовкиным и удается избавиться от
преследований Тавровского, но его намерение погубить и
дочь и отца не возбуждает никаких сомнений.
В «Мертвом озере» даются не только индивидуальные
образы девушек, погубленных (Аня, Люба) или едва не по­
губленных (Настя) тою социальной средой, которая их
окружает. В романе подробно описывается, каково живется
гувернанткам даже в тех дворянских семьях, которые пре­
1 Не исключена возможность, что эту ситуацию использовал впо­
следствии автор «Униженных и оскорбленных». Старик Ихменев, по­
добно Понизовкину, обвинен помещиком (Валковский-Тавровский)
в недобросовестном управлении имением, причем Валковский хотел бы
сделать дочь Ихменева Наташу своей любовницей.
158

тендуют на образованность (14 часть, гл. XIV), каково жи­
вется бедным воспитанницам и приживалкам, призванным
развлекать
скучающую
аристократическую
барыню
(7 часть, гл. XXXIII). Эта жизнь, основанная на постоян­
ных унижениях, на систематическом попрании человече­
ского достоинства, очень тяжела и в огромном большинстве
случаев приводит к нравственному разложению как не
знающих удержу в своем эгоистическом самодурстве ба­
рынь (например, образ Натальи Кирилловны), так и без­
мерно унижаемых ими зависимых от них женщин и девушек
(образ Зины).
Итак, вопреки А. Зиминой, мы убеждены, что «ведущее
начало» в «Мертвом озере» есть, и этим началом является
в достаточной степени смелая постановка «женского во­
проса» и в достаточной степени острое изображение тяже­
лой «женской доли», продиктованное желанием защитить
попранные права женщины.
Сама ли Панаева пришла к этому «ведущему началу»,
или же здесь сказалось влияние Некрасова? Ответить на
этот вопрос не так-то легко, ибо, начиная с первого своего
произведения «Семейство Тальниковых», запрещенного
цензурой вместе с «Иллюстрированным альманахом», на
страницах которого оно должно было появиться, на протя­
жении всей своей литературной деятельности Панаева обна­
руживала повышенный интерес к «женскому вопросу».
А следовательно, не было бы ничего удивительного, если бы
она сама решила использовать именно его как идеологиче­
скую базу («ведущее начало») для «Мертвого озера».
Вполне возможно, что ее в этом намерении поддерживал
Некрасов, который отнюдь не расходился с ней во взглядах
на женский вопрос. Об этом говорят и ранняя его повесть
«Жизнь Александры Ивановны» и некоторые его стихотво­
рения, а прежде всего «В дороге», «Когда из мрака заблу­
жденья», «Еду ли ночью по улице темной».
Убедительным примером несомненного совпадения взгля­
дов А. Я. Панаевой и Некрасова на гувернанток может .лу­
жить сопоставление соответствующих страниц «Мертвого
озера» с новонайденной рецензией Некрасова на повесть
Т. Ч. (Марченко) «Гувернантка». Вот что пишет Некрасов
в этой рецензии: 1 «...само слово «гувернантка» обозначает
1 «Современник», 1847, № 8, стр. 101—105.
159

столько же звание, сколько и участь женщины... Над внеш­
нею жизнью ее (т. е. гувернантки. -В. Е.-М.) от колыбели
до гроба четкими буквами начертано бедность, и все минуты
ее существования не что иное, как варьяции на эту тему,
истолкования этого текста, неотразимые выводы из этой
несчастной истины... Кто по доброй охоте перейдет из недр
своего семейства, спаянного общею нуждою, в семью чужую,
связанную только гнилою ниткою наружных отношений?
А что гувернантка почти всегда попадает в такую среду,
это тоже очевидно. Кто берет гувернантку? Тот, кто не
хочет или не может воспитывать детей сам... Какого же
сочувствия ожидать тут гувернантке?» Панаева не могла
не быть знакомой и с этой рецензией Некрасова и с той
повестью, по поводу которой она была написана. Недаром
некоторые ситуации повести повторены в ее романе.
Приведенный пример имеет, конечно, частное значение,
но он, разумеется, дает лишнее основание в подтверждение
того вывода, что и Некрасов и Панаева одинаково смотрели
на «женский вопрос».
Если допустить, а это допущение более чем правдоподоб­
но, что Некрасов в данном случае оказал известное влияние
на Панаеву, то еще больше оснований усмотреть это влияние
в том, как ставился и разрешался Панаевой вопрос о воз­
действии социальной среды на положение женщины.
Столь характерное и для романа о Тросникове и для
«Трех стран света» противопоставление — специфически
некрасовское противопоставление двух миров: мира закос­
нелых в своем эгоизме богатых и властных «хозяев жизни»
и мира обездоленной и угнетенной бедноты — передалось
и «Мертвому озеру».
Хотя цензурные условия в 1851 г., когда писался этот
роман, были несколько тяжелее, чем в 1848 г., в котором
реакционный курс в отношении печати достаточно опреде­
лился, но не успел еще в такой мере упрочиться, как он
упрочился в начале 50-х гг., Панаева, следуя «общему пла­
ну» (выражение А. Н. Пыпина), выработанному совместно
с Некрасовым, а то и по непосредственным его указаниям,
предприняла жестокую атаку против верхних слоев фео­
дально-помещичьего класса.
Пусть граф Т; ровский блещет молодостью, красотой,
умом, но отношение его к женщинам (Ане, Любе, Насте
160

и т. д.) позволяет говорить об его очень низком нравствен­
ном уровне. О том же свидетельствует его более чем раз­
гульная жизнь, поглощающая не десятки, даже не сотни
тысяч, а миллионы рублей. Его поступок с Понизовкиным
(см. выше, стр. 158), отдавшим ему свой карточный вы­
игрыш (350 000 руб.!) и тем избавившим его от бесчестия и
позора, прямо гнусен. Последние годы его жизни отмечены
печатью и духовного и физического разрушения: он впал
в апатию, обрюзг и опустился до крайних пределов.
«Смерть же его, — читаем в романе, — была так сообразна
со всей его жизнью и в то же время так ужасна, что лучше
умолчать о ней».
Образ Тавровского не лишен мелодраматических черт.
Зато в более реалистических тонах выдержаны входящие
в состав романа описания «дворянских гнезд» и их оби­
тателей.
Социальная неправда царит в той усадьбе, с описания
которой начинается роман. Настасья Андреевна, столько
вытерпевшая в молодости от своей мачехи, вынужденная от­
казаться от своей глубокой и чистой любви к учителю му­
зыки, в зрелые годы уподобляется мачехе и с такой же бес­
пощадной суровостью преследует юную Аню, изо дня в
день отравляя ее существование. Ее старший брат Федор
Андреевич — человек деспотического характера, жестокий
и непреклонный. Назойливо преследуя Аню своей любовью,
он препятствует ее браку с молодым избранником. В конце
концов для Ани и ее старенького дедушки создается такое
положение, что им ничего не остается, как уехать из усадьбы
Федора Андреевича, хотя этот отъезд сулит им, людям
абсолютно неимущим, тяжелые лишения, а может быть, и
голодную смерть. Такие люди, как мачеха Настасьи
Андреевны, сама Настасья Андреевна, а в особенности —
Федор Андреевич, порождены крепостничеством и созда­
ваемой им социальной атмосферой. Не решаясь, по цензур­
ным условиям, прямо сказать об этом, соавторы однажды
позволили себе довольно смело намекнуть на это:
«Любимая чашка Федора Андреевича была разбита одним из ла­
кеев. Никто не знал, как сказать об этом ему, и ждали бури в доме.
И точно, когда Настасья Андреевна подала своему брату чай не в его
любимой чашке, он грозно спросил:
«— Что это значит?
11

Евгеньев-Максимов, т, II

161

«Молчание было ему ответом; бледность лакея, стоявшего в углу
залы, изобличала виновного.
«— Кто разбил чашку? Кто? — привставая со стула и все более
и более горячась, говорил Федор Андреевич...»

Вот другая усадьба, усадьба богатейшего помещика Ку­
ратова, и в ней царит та же социальная неправда. «Поме­
щичий дом походил на дворец», «к нему стекались соседи
всей окрестности»; «некоторые гости так заживались у Ку­
ратова, что жены с детьми приезжали навещать своих
мужей». Куратов отличался «разгульным и крутым характе­
ром»; в своих страстях не знал и не хотел знать никакого
удержу. В романе рассказывается, как приглянувшуюся ему
красавицу цыганку он купил — конечно, за большие
деньги — у табора, несмотря на то, что она была просватана
и имела жениха, молодого цыгана. Когда Куратов увозил ее
из табора, разыгралась следующая сцена:
«Не проехали они версты, как позади ехавших раздались дикие
крики. Цыганка, побледнев, быстро повернула голову и сделала дви­
жение броситься из телеги. Барин удержал ее, и, оглянувшись назад,
он тоже изменился в лице. За телегой гнался с отчаянным и угрожаю­
щим видом цыган (жених цыганки. — В. Е.-М.). Он дико кричал
что-то...
«— Скачи во весь дух! — крикнул барин и грозил бежавшему,
который в быстроте своего бега мог сравняться с лошадью».

Благодаря вмешательству цыганки, бросившей на го­
лову преследователя свой платок, «что приостановило его
бег», цыгану так и не удалось догнать барина и свою не­
весту... Некоторое время «Куратов любил цыганку, как
только ему позволяла его дикая и мрачная натура», но
вскоре любовь его к этой женщине, столь многим для него
пожертвовавшей, стала проходить, и он стал подумывать
о женитьбе на другой. Доведенная до отчаяния цыганка
бросилась в волны того же рокового Мертвого озера.
О дико крепостнических нравах Куратова можно судить
по тому, что, раздосадованный неприятным известием, при­
несенным ему старым актером Остроуховым, помещик тра­
вит его собакой:
«— Пиль его!
«Собака с лаем кинулась за дверь. Послышался крик Остроухова
и лай собаки...
«Через несколько времени Остроухое шел с цыганом из околицы.
Его черный фрак и панталоны в нескольких местах были разорваны,
рука обернута платком...»
162

А вот третья усадьба, принадлежащая образованному не
просто помещичьему, а скорее аристократическому семей­
ству. Его члены — люди воспитанные, умеющие прекрасно
держать себя в обществе. Но если присмотреться к ним
ближе, то окажется, что под маской сугубой благопристой­
ности скрывается нравственная распущенность. Муж (Марк
Семенович) только и занят ухаживанием за гувернантками;
жена (Надежда Александровна) не всегда в силах сдер­
жать своего влечения к красавцу Тавровскому. Это не ме­
шает ей ревновать своего мужа, а в особенности — Тавровского к Анэт, т. е. к Ане Любской, поступившей к ним гу­
вернанткой. А когда она ревнует, она способна быть грубой
и жестокой до бессердечия. Анэт как гувернантка, как де­
вушка, получающая жалованье за свой труд, т. е. как зави­
симый человек все время подвергается унизительному обра­
щению со стороны барыни. А ухаживанья барина за Анэт,
и ухаживанья Тавровского и за нею и за барыней, и по­
стоянные придирки этой последней к Анэт — все это про­
исходит на глазах детей, несомненно оказывая на них пагуб­
ное влияние. Таким образом и эта усадьба характеризуется
нравственным растлением и моральной распущенностью.
Наконец перед нами четвертая усадьба, точнее, не
усадьба, а огромный городской дом, расположенный в одной
из отдаленных от центра города улиц, обнесенный камен­
ной стеной и окруженный густым садом. В этом доме вла­
дычествует богатая и знатная старуха Наталья Кирилловна.
Она окружена роем подобострастных приживалок и девочеквоспитанниц. Жестокая, лишенная чувства даже элементар­
ной справедливости, Наталья Кирилловна — типичная са­
модурка, но самодурка-аристократка. За отсутствием какихлибо духовных интересов ей живется томительно скучно,
и она развлекает себя возведенными в систему издеватель­
ствами над окружающими, находящимися в полной от нее
зависимости. Вот одна из сцен, обычных для дома Натальи
Кирилловны:
«По наущению приживалок... Наталья Кирилловна приказывала
иногда собрать узелок с бельем и платьем Зины (девочка-воспитан­
ница.— В.Е.-М.), вручала его ей и говорила грустно:
«— Иди, иди из моего дома! — Девочка горько плакала, целовала
колени старухи, прося пощады; приживалки тащили ее за руки из
комнаты, и часто Зина на коленях и обливаясь слезами ползала за
Натальей Кирилловной, умоляя о прощении. И долго еще Зина ры­
дала, сидя в девичьей».

*

163

На примере этой самой Зины в романе показано, как
подобное обращение воспитывает в детской душе наиболее
дурные свойства, приучая лгать, хитрить, лицемерить, на
клевету отвечать клеветой, на наушничество — наушниче­
ством. В результате Зина становится совершенно амораль­
ной женщиной...
Образ Тавровского, описание жизни и нравов целых че­
тырех усадеб свидетельствуют, что в романе проявляется
определенно отрицательное отношение к дворянско-поме­
щичьим верхам тогдашней России. О крепостном праве,
разумеется, по цензурной невозможности касаться этой
темы в эпоху «мрачного семилетия», в романе почти ничего
не сказано, но крепостнические нравы, царившие в дворян­
ско-помещичьей среде, подвергнуты и беспощадному
разоблачению и суровому осуждению. Уже одного этого
достаточно, чтобы признать «Мертвое озеро» прогрессив­
ным произведением, под которым Некрасов, не идя на компромиссы с совестью, мог поставить свою подпись.
Однако автор статьи «Некрасов-беллетрист» А. Зимина
считает несомненным компромиссом Некрасова, вызванным
«исключительно условиями цензуры», образ помещика
Кирсанова и описание принадлежащей ему деревни: 1
«Славная деревенька Овинищи! Правда, невелика, но зато домики
все такие нарядные, крытые не сплошь соломой, а чаще тесом, с рез­
ными воротами и зелеными ставнями. Любо поглядеть!., ни одной
избушки покачнувшейся, или подпертой кольями, или обставленной
частоколом с паклей, набитой вплоть до бревенчатой стены, ради
тепла; ни одного окна выбитого, заткнутого той же паклей или за­
клеенного синей бумагой — избави бог! Да помещик Алексей Але­
ксеевич Кирсанов, да управляющий его Иван Софроныч Понизовкин,
да староста их Епифан... У! как переполошатся! На то барин и дер­
жит всякое заведение, знает всякие науки и художества, чтобы беду,
какая случится, тотчас поправлять» и т. д.

В развитие и доказательство своей точки зрения А. Зи­
мина пишет: «Деревенька с «нарядными домиками», «вызы­
вающая отрадное чувство», от которой «так и веет тишиной,
скромным довольством и, в особенности, порядком», никоим
образом не является крепостной деревенькой того времени.
1 А. Зимина справедливо полагает, что данная глава написана
самим Некрасовым.

164

Это идеальная, надуманная деревня, с идеальным помещи­
ком, «зоркий, бдительный глаз» и «деятельная рука» кото­
рого обеспечили счастливую жизнь своим крепостным
крестьянам. Образ помещика Кирсанова безусловно был
продиктован цензурными условиями 50-х годов».
Трудно согласиться с А. Зиминой В лице Алексея
Алексеевича в романе выведен особый тип' дворянина,
с пользой для себя прошедшего школу отечественной
войны 1812 года. Алексей Алексеевич был мелкопоместным
помещиком, а в недавнем прошлом он в качестве боевого
офицера принимал деятельное участие в наполеоновских вой­
нах и доблестно защищал свою родину. Проведя целые годы
в непосредственном общении с солдатами, найдя в лице
Понизовкина, крестьянина по происхождению, ближайшего
товарища и друга, он ни в малой степени не принадлежит
к числу помещиков-эксплоататоров. Между ним и такими
помещиками, как Федор Андреевич, Куратов, Наталья
Кирилловна, целая пропасть, и он введен в роман в це­
лях противопоставления им. Он сродни лермонтовскому
Максиму Максимовичу, в котором едва ли кто увидит отри­
цательный тип.
Нет у А. Зиминой достаточных оснований и к тому,
чтобы рассматривать фабрику Штукенберга как нарочито
«идеализированную картину капиталистического производ­
ства». «Показ идеального предприятия, — пишет исследо­
вательница, — во главе которого стоит немец-капиталист,
совершенно не случайное явление. Это, весьма возможно,
является продолжением взгляда Некрасова на буржуазию,
на предпринимательскую деятельность... Чувствуется, что
фабрика Штукенберга — тот желательный пример, кото­
рому, по мнению авторов, должна была бы подражать ра­
стущая русская буржуазия».
Однако возможна и диаметрально противоположная
точка зрения на образ Штукенберга и описание его фабрики.
Вот те соображения по данному вопросу, которые другой
исследователь, А. Н. Лурье, высказал в беседе с автором
настоящей работы. «За этой идеализированной картиной»
(выражение А. Зиминой) легко обнаружить позицию автора.
Имеем в виду не только ту постоянную иронию, с которой
изображаются Август Иванович и его супруга, с их ту­
постью, самодовольством, крайней скупостью и ограничен­
ностью. Казарменный порядок на фабрике не вызывает
165

у автора никакого энтузиазма. Некрасову приходится счи­
таться с цензурой, но ему удается подчеркнуть и то, что на
фабрике работают дети с шестилетнего возраста, и то, что
рабочие эксплоатируются самым жестоким образом (розно
в пять часов утра «все поднимались на ноги и принимались
за работу» и т. п.), и то, что оплата их труда крайне низка,
на чем и основывается преуспеяние Штукенберга, сумев­
шего маленькое предприятие с пятнадцатью рабочими уве­
личить до размеров фабрики, на которой работают триста
человек. Не случайно Генрих, чтобы устроить Сашу в доме
Августа Ивановича, помещает объявление с предложением
услуг швеи, «девицы, знающей шить и кроить по мерке»,
«без всяких условий насчет платы». Больше того, автор
прямо высказывает свое отрицательное отношение ко всем
Штукенбергам вместе взятым:
«Образ жизни Августа Ивановича действительно спосо­
бен был возбудить зависть в некоторых кружках, но не
представлял, к сожалению, удобства для. подражания. Нет
никакого сомнения, что процветание домашней, хозяйствен­
ной части фабриканта и его фабричных дел было плодом
бережливости, аккуратности и деятельности — качеств, уже
давно утвержденных за немцами; но из описанного видно
также, что всему этому немало способствовало и счастливое
сочетание посторонних обстоятельств. Только правиль­
ное устройство фабрики... должно отнести единственно к
уменью Августа Ивановича распорядиться нажитыми сред­
ствами».
Весьма знаменательны подчеркнутые нами слова —
«счастливое сочетание посторонних обстоятельств». Оно-то
и является источником обогащения Штукенберга, а не его
«бережливость, аккуратность и деятельность» и прочие
добродетели.
Страницы, посвященные Августу Ивановичу, заклю­
чаются издевательским замечанием Винтушевича: «Слу­
шайте, знаменитейший фабрикант!.. Если бы мне пришлось
вам строить памятник, я именно поставил бы вас на бал­
коне вашего дома, а на пьедестале, вместо надписи, поме­
стил бы вашу вывеску: табачная и сигарочная фабрика
Августа Штукенберга!» 1
1 Курсив автора. — В. Е.-М.
166

На основании этих соображений А. Н. Лурье утвер­
ждает, что в «Мертвом озере» авторы отходят от проповеди
буржуазной деловитости, которой отмечены «Три страны
света». Образом фабриканта Штукенберга в романе снова
подчеркивается мысль о том, что честным трудом пробить
себе дорогу к счастью и обеспеченности в обществе, где
господствует социальная несправедливость, невозможно.
Поэтому «счастье и благоденствие, которыми наделены
Гриша, Настя и старик Понизовкин в эпилоге романа, не
являются наградой за их честность, трудолюбие, верность и
другие личные достоинства, а носят характер счастливого
исключения. Это тем более очевидно, что паралелльно пред­
ставлены картины «семейного счастья» Зины и Переваленко-Зацепы, Петруши и Ани Любской, также награжден­
ных жизнью за их «добродетели». В этом обществе, как
в Мертвом озере, одни очень скоро погибают, другие мед­
ленно тонут в засасывающей тине пошлости». 1
Может быть, и самое название романа имеет обобщаю­
щее значение и символизирует весь мир социального зла,
«вражды и нищеты», где «каждый день убийцей был какойнибудь мечты», как пишет Н. А. Некрасов в стихотворении
«Новый год» (1851). В названном стихотворении поэт вы­
ступает певцом тружеников, задавленных беспросветным
трудом и нуждой:
Нас давит времени рука,
Нас изнуряет труд...

и негодует против мира «вражды и нищеты».
Не пощадил он никого!
И не дал людям ничего!

Таков невеселый итог прошлого года, но поэт предвидит
тст же итог и в новом году. Пафос отрицания в данном и
других стихотворениях Некрасова в начале 50-х гг. не осла­
бевает. Этим пафосом отрицания отмечены и лучшие стра­
ницы «Мертвого озера». «Авторы вынуждены были обойти
молчанием важнейший вопрос современности, вопрос о кре­
постном праве. Совершенно не затрагиваются в «Мертвом
озере» государственные учреждения царской России. Хара­
ктерно, что в романе нет никаких упоминаний о чиновниче­
1 Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч., т. VIII, Гослитиздат, М.,
1948, стр. 762.
167

стве, об офицерстве, как будто их и не существовало в само­
державной стране». 1 Эта особенность романа, вызванная
цензурным террором, дала основания некоторым исследова­
телям рассматривать «Мертвое озеро» только как «занима­
тельное чтение», «нравоучительный рассказ», «нравоописа­
тельный роман» и т. п.
Здесь мы подходим к вопросу о художественной стороне
«Мертвого озера». Особенно неблагосклонный к этому ро­
ману критик (Ап. Григорьев) пишет: «Взять какого-нибудь
физического и морального урода, сочинить которого не
стоит большого труда, заставить его преследовать неистовой
любовью или неистовой враждой нескольких бедных невин­
ностей, которые сочиняются так же легко, перепутать эту
интригу бесконечными похождениями разных лиц, связан­
ных судьбою с уродом или с невинностями, развести все это
водою описаний разных местностей, сладких «излияний» и
проч. — и выйдет «Вечный жид», «Мартын найденыш»,
«Старый дом», «Мертвое озеро» или «Три страны света»:
манера во всех таких произведениях всегда одинаковая; ее
О
нельзя назвать иначе, как маранье на скорую руку...»
Сопоставление романов Некрасова и Н. Станицкого с ро­
манами пользовавшихся в то время широчайшей извест­
ностью
западно-европейских
писателей показательно.
Ап. Григорьев готов ставить за одни скобки и Н. Станиц­
кого и Диккенса («Старый дом») не потому, конечно, чтобы
он не понимал разницы в размерах их дарований, а потому,
что ему глубоко был антипатичен самый жанр авантюрного
романа. Невозможно отрицать, что авантюрные элементы
играют чрезвычайно видную роль в построении, да и во
всей литературной манере «Мрртвого озера». Ими объяс­
няются и композиционные несообразности романа, и обилие
в нем мелодраматических эффектов, и небрежность в обри­
совке образов, в большинстве случаев не доведенных до
конца. Однако при оценке «Мертвого озера» нельзя забы­
вать, что в этом романе, наряду с авантюрными элементами,
содержатся и, в сущности, определяют идейную доминанту
романа социальные элементы. «Мертвое озеро» точно так
же, как и «Три страны света», в одно и то же время и аван­
тюрный и социальный роман. В качестве таков< го он неиз1 Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч., т. VIII, Гослитиздат, М.,
1948, стр. 762.
2 «Москвитянин», 1851, № 5.
168

бежно должен был попасть в русло того литературного те­
чения, имя которому «гоголевская» или «натуральная
школа». И недаром один из критиков, скрывшийся под
инициалами «И. П.», 1 язвительно называет «Мертвое озеро»
«chef d’oeuvr’oM натуральной школы». Значительность гого­
левского влияния или же влияния «натуральной школы» на
роман можно было бы подтвердить множеством примеров.
Что касается социальных элементов в содержании
«Мертвого озера», то они, как заметил А. Н. Лурье, выра­
жаются в том, что в нем поставлена проблема социальной
среды и ее воздействия на формирование личности, а затем
в том, что авторы создают панораму современной им жизни
самых различных слоев и профессий. Перед читателем прохо­
дит многообразная галлерея героев: крупных и мелких по­
мещиков, светских щеголей и миллионеров, фабрикантов и
предпринимателей, артистов и художников, управителей,
приказчиков, ремесленников, прачек, учителей, стряпчих,
приживалок, мелких торговок и швей, картежников, мошен­
ников, нищих и т. д.
Все это, конечно, так, но все же нельзя не отметить, что
миру голодающей и холодающей бедноты в «Мертвом
озере» уделено несравненно меньше внимания, чем в «Трех
странах света». Очевидно, и здесь сказалось мертвящее
влияние цензуры. А особенно существенным является то,
что в «Мертвом озере» отсутствуют представители народ­
ной среды, иначе говоря, в романе абсолютно нет мужика.
А между тем более или менее оптимистическое впечатление,
производимое чтением «Трех стран света», зависит не
только от того, что герой соединяется с героиней (Каютин
с Полинькой), но и от того, что образы представителей на­
родной среды во главе с Антипом Хребтовым даны так, что
предрасполагают читателей к выводу, что России и рус­
скому народу предопределена великая будущность. И хотя
в «Мертвом озере» один из немногих положительных ге­
роев, правда, играющий второстепенную роль, в свою оче­
редь соединяется с героиней (Гриша с Настей Понизовкиной), но в общем роман, оправдывая свое название, гораздо
пессимистичнее «Трех стран света». Главная причина этого,
повторяем, — отсутствие образов представителей народной
среды, поданных так, как они поданы в «Трех странах
1 «Библиотека для чтения», 1852, т. 112, стр. 25—46.
169

света». Но все же по широте социального охвата русской
жизни «Мертвое озеро» является произведением, заслужи­
вающим серьезного внимания. В частности, не возбуждает
никаких сомнений его познавательная ценность. В нем почти
что впервые даны зарисовки невеселого житья-бытья гувер­
нанток, воспитанниц, провинциальных актеров. Эта послед­
няя тема развита особенно подробно и, вместе с тем, прав­
диво и жизненно. Даже Ап. Григорьев, при всем своем отри­
цательном отношении к роману, как бы делает исключение
для содержащихся в нем картин жизни и быта провин­
циальных актеров. «Кто встречался когда-нибудь с провин­
циальными актерами, — пишет он, 1 — и знаком хоть не­
много с образом жизни, привычками и нравами этого класса
людей, — тот, вероятно, вместе с нами отдает полную спра­
ведливость авторам рассказа; кто даже и вовсе не знаком
с подобным бытом, читая его яркое и нисколько не карика­
турное изображение, скажет, что это — так и непременно
должно быть так... Мы со своей стороны не упрекнем этого
изображения в грязноватости: жизнь на всякой ступени
стоит подробного изучения и добросовестного анализа, и
если только действительно добросовестен анализ, изображе­
ние не может быть названо грязным...»
Н. А. Добролюбов в свою очередь ссылается на «Мерт­
вое озеро» как на верную картину театральных нравов. 1
2
Среди образов той части романа, в которой дана «кар­
тина театральных нравов», находим ряд образов, с одной
стороны, восходящих, в известной мере, к определенным ли­
тературным источникам, с другой стороны, как бы предвоз­
вещающих литературные типы последующего времени. Так,
актриса Ноготкова, примадонна провинциальной труппы,
с ожесточением преследующая свою молодую соперницу по
сцене Любскую, очень напоминает одно из действующих
лиц пользовавшегося в 40-е гг. широчайшей популярностью
водевиля Ленского «Лев Гурыч Синичкин» — Раису Минишну Сурмилову, а старый селадон Калинский из «Мерт­
вого озера», разыгрывающий роль мецената, заставляет
вспомнить о графе, покровителе искусств, из того же «Си­
ничкина». С другой стороны, образ опустившегося, почти до
1 «Москвитянин», 1851, № 6.
2 Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений, 1941, т. 5,
стр. 293.
170

нищенского состояния дошедшего, но талантливейшего
актера Остроухова 1 является как бы прообразом одного из
прославленных персонажей Островского — Несчастливцева
(«Лес»).
Приводя эти литературные аналогии, мы далеки от мы­
сли считать, что «Мертвое озеро» выросло на основе подра­
жания русским ли, иностранным ли литературным источни­
кам. Нет, основою романа, несмотря на авантюрные
элементы его содержания, являются, конечно, непосредствен­
ные наблюдения над жизнью. По справедливому замечанию
А. Н. Пыпина, в романах Некрасова и Н. Станицкого нахо­
дило себе место «изображение целых биографических исто­
рий в сложных сплетениях общественной жизни». Одну из
таких историй, впоследствии, конечно с некоторыми изме­
нениями, перенесенную на страницы «Мертвого озера», рас­
сказывает Панаева в своих «Воспоминаниях». Это история
некоего молодого артиста из купчиков, не то Мстислав­
ского, не то Ростиславского, 1
2 фигурирующего в романе под
именем Мечиславского.

XII

Через три года после опубликования «Мертвого озера»
в «Современнике» (1855 г., № 1) появилось новое прозаи­
ческое произведение Некрасова «Тонкий человек». Рядом
с ним были напечатаны произведения таких писателей, как
Тургенев («Месяц в деревне») и Толстой («Записки мар­
кера»). Этот факт нельзя не признать симптоматичным:
очевидно, Некрасов считал «Тонкого человека» не лишен­
ным литературных достоинств, иначе не рискнул бы поме­
стить его в столь близком соседстве с Тургеневым и Тол­
1 Фамилия Остроухова фигурирует в одном из позднейших про­
изведений Некрасова — комедии «Как убить вечер» (1867). Однако
сходство между этими двумя Остроуховыми не настолько велико,
чтобы первого можно было считать прототипом второго. Первый —
опустившийся актер; второй — участник великосветской «медвежьей
охоты». Он высказывается в определенно прогрессивном духе, читает
стихи собственного сочинения. Единственно, что роднит его с Остроуховым из «Мертвого озера», — это сознание, что жизнь его прошла
не так, как ему хотелось, и он не совершил того, что надеялся со­
вершить.
2 Воспоминания, 1933, стр. 37—40.

77/

стым. Этим же объясняется, что в свои предсмертные авто­
биографические записки он внес такое пожелание: «Прозы
моей надо касаться осторожно. Я писал из(-за) хлеба много
дряни. Особенно повести мои, даже поздние, очень
плохи — просто глупы. Возобновления их не желаю, исклю­
чая «Петербургские углы» (в «Физиологии Петербурга») и
разве «Тонкий человек»1 (начало романа в «Современ­
нике»)». С таким огульным осуждением Некрасовым его про­
заических произведений («даже поздних») согласиться не­
возможно, *
2 несмотря на то, что осуждение это исходит от
самого автора. Здесь, разумеется, сыграли роль уже не раз
отмеченная нами принимавшая подчас прямо-таки болезнен­
ный характер скромность Некрасова и чрезвычайная высота
предъявляемых им к себе требований. Тем важнее констати­
ровать, что Некрасов сделал исключение для «Петербург­
ских углов» и «Тонкого человека». И действительно, эти два
произведения среди прозаических произведений Некрасова
занимают первое место, а говоря безотносительно, принад­
лежат к числу замечательных образцов русской художе­
ственной прозы 40—50-х гг. XIX в.
О «Петербургских углах» и на страницах I тома нашей
монографии и в главе третьей данного тома было говорено
достаточно подробно, а потому, ие возвращаясь к «Углам»,
перейдем к «Тонкому человеку». Приходится констатиро­
вать, что между «Мертвым озером», также относящимся
к первой половине 50-х гг., и «Тонким человеком» очень
мало общего. 3 Что же касается «Трех стран света» и «Тон­
кого человека», то различие в жанре не помешало некоторой
идеологической перекличке этих произведений. Мы хотим
сказать, что от «Мертвого озера» нет пути к «Тонкому че­
ловеку», а от «Трех стран света» такой путь есть.
В «Трех странах света» образы помещиков Данкова и
отчасти Тульчинова, хотя и мимоходом, ставят тему «дво­
рянского либерализма», причем отношение автора к этому
’Курсив наш. — В. Е.-М.
2 В I томе нашей монографии, а также в VIII—IX гл. II т. мы
старались доказать, что роман о Тросникове, «Три страны света» и
некоторые рассказы Некрасова заслуживают весьма высокой положи­
тельной оценки.
3 Это обстоятельство служит подтверждением справедливости на­
шей точки зрения, что «Мертвое озеро» лишь в незначительной части
было написано Некрасовым, «Тонкий человек» же был написан им от
первой до последней страницы.

172

последнему явно критическое. В «Тонком человеке» эта
тема, как показывает самое название повести, если не самая
основная, то одна из основных. Затем в «Трех странах
света» большое внимание уделено теме «народ», верою в ко­
торый и любовью к которому полны лучшие страницы ро­
мана. Точно так же и в «Тонком человеке» народ и возбу­
ждаемые им чувства играют очень видную роль.
Итак, идейный смысл «Тонкого человека» определяется
и постановкой и разрешением в прогрессивном духе двух
важнейших тем современной Некрасову действительности —
темы «дворянского либерализма» и темы «народа». Если до­
бавить сюда, что среди прозаических произведений Некра­
сова нет ни одного, которое можно было бы поставить выше
«Тонкого человека» в художественном отношении, то значи­
тельность места, занимаемого этим произведением в его твор­
честве, не будет возбуждать никаких сомнений. Тем грустнее
констатировать, что «Тонкий человек» остался незакончен­
ным. Некрасов не напечатал даже тех глав романа, над которы­
ми работал после появления начала его в «Современнике». 1
Чем же объяснить, что он таким образом оборвал работу
над произведением, которое сам же склонен был выделять
из числа своих прозаических произведений как наиболее
удавшееся?
Отвечая на этот вопрос, можно было бы выдвинуть раз­
ные соображения, например, соображения чисто биогра­
фического характера: в 1854 г. Некрасов чувствовал себя
совсем больным и горестно признавался, что
Встречу смерти, грозящей, идущей,--Сам пошел бы...

Однако решающую роль в данном случае сыграла не бо­
лезнь поэта, а ряд факторов социального характера. Трудно
не согласиться с К. И. Чуковским, который утверждает, что
окончанию «Тонкого человека» «помешали события 1854—
1855 гг.».
«Севастопольская катастрофа, — пишет критик, — сра­
зу изменила вкусы и требования русского общества. После
1 С ними познакомил читающую публику К. И. Чуковский, введя
их в текст повести (см. его книгу: «Н. Некрасов, Тонкий человек»,
«Федерация», 1928). Последующие ссылки на текст романа даются по
этой именно книге.

173

Севастополя русская литература заговорила другим язы­
ком — свободнее, грубее и резче Выдвинулся «крестьян­
ский вопрос». В «Современнике», заглушая всех, зазвучал
голос молодого Чернышевского. Явственно надвигались
шестидесятые годы. Гуманные повести в духе «Записок
охотника», с осторожными намеками на тягостное положе­
ние подъяремных крестьян, показались после 1855 года слиш­
ком робкими, почти старомодными. Некрасов, превосходный
журналист, тотчас же почувствовал это и весь отдался раз­
работке других, более жгучих тем, где робкий юмор сме­
нился обличительным пафосом, который был более близок
темпераменту поэта-бойца. Повесть была забыта...» «За­
быта» в том смысле, что Некрасов более не возвращался
к ней — в условиях тех лет это было естественно, а может
быть, и неизбежно, — но отсюда еще не следует, что она не
представляла определенного этапа в его творчестве, что она
прошла для него бесследно.
Значение, и, значение отнюдь незаурядное, «Тонкого че­
ловека» определяется, во-первых, тем, что в этом произве­
дении были, как только что мы отметили, поставлены две
исключительно важных социальных темы — тема «дворян­
ского либерализма» и тема «народа», которые в последую­
щем творчестве Некрасова получили дальнейшее развитие и
углубление, во-вторых, тем, что художественное мастерство
Некрасова-прозаика никогда не достигало более высокого
уровня, чем в этом произведении.
'
Тема «дворянского либерализма» нашла свое воплоще­
ние в образе Грачова, иронически называемого автором
«тонким человеком». К. И. Чуковский в статье своей об
этом романе считает «весьма возможным, что прообразом
Грачова явился Василий Петрович Боткин». Однако, при­
давая своему замечанию явно предположительный характер,
он пишет: «А может быть, это Анненков или Дружинин,
которые тоже были в высшей степени «тонкие люди». А мо­
жет быть, это тип собирательный». 1 Выделенные курсивом
слова содержат тот ответ на вопрос, который, говоря по су­
ществу, представляется наиболее удовлетворительным.
В самом деле, приглядываясь к Грачову, нелегко уловить в
его духовном облике такие черты, которые являлись инди­
1 Курсив наш. — В.Е.-М.
174

видуальными чертами или Боткина, 1 или Анненкова, или
Дружинина, и сравнительно легко уловить такие черты, ко­
торые, в большей или меньшей степени, присущи как им, так
и всему их кругу, то есть такие черты, которые присущи ли­
беральному крылу дворянской интеллигенции.
Что же такое «тонкий человек» в романе Некрасова?
Прояснение этого вопроса достигается автором двумя пу­
тями: путем непосредственного ответа и путем введения це­
лого ряда мелких штрихов, дающих, однако, в своей сово­
купности очень существенный материал для обрисовки
героя.
Непосредственный ответ сформулирован так: «Глупец,
так много думающий о своей особе, что не хочется даже при­
знать в нем и тех достоинств, которые он действительно
имеет». Эти слова вложены в уста Тросникову, вместе
с Грачовым отправившемуся на охоту в имение последнего,
расположенное на берегах Оки, и произнесены Тросниковым по адресу Грачова в то время, когда тот заснул или
прикинулся спящим. Однако Тросников готов признать со­
держащуюся в них характеристику слишком «общей» и до­
полняет ее следующим образом: «Тонкий человек — вели­
чайший энциклопедист, хоть, может быть, учился плохо в
дрянной школе. Он знаток решительно во всем: в жен­
щинах, в музыке, в лошадях, в литературе, в астрономии, в
политике. Он мог бы написать превосходную книгу о чем
угодно; но не пишет, потому что... не хочет».
Таким образом «тонкий человек», по Тросникову, — са­
мовлюбленный эгоист («человек, много думающий о своей
особе»), не получивший сколько-нибудь серьезного образо­
вания («плохо учился»), но нахватавшийся разнообразней­
ших, конечно, отнюдь не глубоких сведений (слово «энци­
клопедист» употреблено, разумеется, в ироническом смысле),
наконец, не могущий, да и не желающий творчески работать.
Присущие ему припадки дурного настроения, изливаемые
им обычно в форме «красноречивых и мрачных призна­
ний» приятелю («прекрасная привычка — как только дрянь
1 Боткин наименее подходит к тому, чтобы служить прототипом
Грачова: прежде всего, в «Тонком человеке» подлинный Боткин фи­
гурирует под именем Лодкина, а затем Боткин не был «столбовым
русским дворянином», как сказано в повести о Грачове. Не говорим
уже о том, что Боткина никак нельзя было счесть умственно ограни­
ченным, а таким именно изображен Грачов.
175

какая заведется на душе, тотчас бежать к приятелю»), объ­
ясняются весьма прозаическими и лишенными всякой глу­
бины и серьезности мотивами. Тросникову не составляет
труда угадать их: «Проиграл! Ну, вот видишь, ты проиграл
вчера, да и вообще в зиму попроигрался, приятели дали не­
сколько щелчков твоему самолюбию, и дали поделом... Ну,
и женщины тоже...»
Неудачи в карточной игре, заслуженные щелчки со
стороны приятелей и женщин — этого достаточно, чтобы
Грачов начал декламировать (он вообще охотник погово­
рить в декламационном стиле) на тему: «Мне стало стыдно,
я почувствовал даже отвращение к той жизни, которую
вел... и мое давнее презрение, мое горьким опытом куплен­
ное знание людей, весь яд желчи и ненависти, как огонь,
таившийся под пеплом, все вспыхнуло...» В результате Гра­
чов приходит к намерению «уехать навсегда в деревню». 1
Охотническая поездка Грачова с Тросниковым осуществи­
лась, но его намерение «уехать навсегда в деревню», — об
этом, зная его, можно судить с полной уверенностью, — ни­
когда не осуществится.
На какой почве возникают и развиваются натуры, по­
добные Грачову, которым в какой-то, пусть очень относи­
тельной мере, все-таки свойственны интеллектуальные ин­
тересы? Тросников отвечает и на этот вопрос. «Грачов,—
говорит он, — имел счастье или несчастье, что решить до­
вольно трудно, попасть в круг, где любят-таки поговорить
о существенных вопросах науки, жизни, современности и
проч... Этот кружок, между прочим, имеет свойство быстро
развивать самолюбие каждого... Следствия такого свойства
для умных членов кружка часто бывали благодетельны: воз­
бужденные соревнованием, эти счастливцы вырабатывали
из себя все, что могли, и делались светилами если не обще­
ства, то своего кружка. Но что делалось с остальными,
с людьми обыкновенными?.. Оторванные от полусознатель­
ного существования, которое так весело влачит большинство
добрых малых, они гибнут жертвою неумеренно развитого
самолюбия... Самолюбие гложет их, и постоянное напря­
жение придумать что-нибудь оригинальное умерщвляет в
них последний остаток ума; они кажутся совершенными дура­
ками...» Грачов принадлежал к этой последней категории,
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
176

но его спасало богатство, позволяющее ему давать хорошие
обеды, благодаря чему «его вздор выслушивали, от него не
отходили прочь при первом его слове, но все же гордость
его часто получала неизбежные щелчки». Однако Грачов су­
мел найти выход: оставаясь — конечно, на второстепенных
ролях — в «умном кружке», он сблизился со «светским кру­
гом». «В умном кружке он жаловался на пустоту своего
светского общества, а в светском — на педантство и ученую
скуку умного кружка... Он брал у кружка умников их су­
ждения, их взгляды, их мудреные слова и фразы (всего
чаще, слова и фразы) и приносил их в светский круг свой,
а умникам платил светскими сплетнями...»
Так характеризует Грачова Тросников. Этот послед­
ний не лишен некоторых автобиографических черт (из них
К. И. Чуковский указывает «щедрость», «наклонность
к унынию», «трезвый и насмешливый ум»), однако ставить
знак равенства между Тросниковым из «Тонкого человека»
и Некрасовым было бы большой ошибкой. Некрасов, желая
предотвратить возможность этой последней, изображает не
Тросникова, а Грачова владельцем имения на берегах Оки,
заставляет Грачова, а не Тросникова называть себя сыном
польки 1 и т. д. Тросников нужен Некрасову не сам по себе,
а для прояснения характера и общественной значимости
Грачова, с которым он постоянно препирается и спорит.
В этом—основная функция образа Тросникова. Однако
нет никакого сомнения в том, что автор солидарен с Тро­
сниковым в характеристике Грачова.
Не забудем, что, помимо центрального образа Грачова
и отнюдь не второстепенного образа Тросникова, в «Тон­
ком человеке» проглядывает и часто о себе напоминает
образ автора. Если Тросникову дано автором как бы зада­
ние охарактеризовать Грачова преимущественно с психоло­
гической стороны, то автор берет на себя преимущественно
социальную его характеристику.
Уже не от Тросникова, а от автора мы узнаем, что и
Грачов и Тросников были «столбовые русские дворяне, и
судьба, хотя не в равной степени, наделила их родовыми
поместиями»2 (стр. 41).
1 Имение на берегу Оки в сельце Алешунине принадлежало
Некрасову. О том, что Некрасов считал свою мать полькой, подробно
говорилось в I т. нашего исследования.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.
12

Евгеньев-Максимов, т. II

177

Автор, а не Тросникой, вкладывает в уста пьяненькому
Крепостному рассказ об отце Грачова, явно антикрепостни­
ческий смысл которого очевиден:
«— Ну, я вашего батюшку знал, коротко знал... Бывало, едет
с собачками, как встретит, тотчас узнает... «А ты, говорит, опять
Пьянехонек, Гришка, только и знаешь пьянствовать. Смотри у меня,
как почну, говорит, таскать тебя, пьяная ты рожа, так всю твою ры­
жую бороду выщиплю!»— А и выщипли, батюшка! выщипли! чего
не выщипать? твоя воля!
«И мужик подставлял свою бороду в тарантас Грачову, как будто
желал сказать своими живыми глазами: все равно: не отец, так сын,
все равно!1 — Пощипли, коли охота есть!» (стр. 162).

Грачов слишком «тонкий человек», чтобы поддаться по­
добному соблазну, он даже не прочь и побаловать мужика,
но и балуя не может воздержаться от следующих размыш­
лений, выдающих его крепостническое нутро: «тебя бы сле­
довало накормить зуботычинами, 1 а мы тебя поим портвей­
ном, который стоит два рубля серебром за бутылку»
(стр. 173).
Поскольку в недавнем прошлом крестьяне подвергались
выщипыванию бород, да и теперь еще не гарантированы от
«зуботычин», естественно, что они — в особенности это от­
носится к старшему поколению — привыкли видеть в себе
подлинных рабов и рабынь. Когда Грачов и Тросников до­
бираются, наконец, до усадьбы Грачова. то из полузатоп­
ленного флигеля вышла престарелая женщина и, «стоя по
пояс в воде со сложенными на груди руками» (стр. 131), на­
чала низко кланяться, сидящим в ботнике 1
2 господам.
«— Да что ж ты стоишь в воде!—сердито закричал Грачов.—
Простудишься... Сядь в ботник да расскажи нам: ты здешняя?..
«— Ничего, я и постою... — проговорила старуха взволнованным и
дрожащим голосом.
«— Садись! Посадите ее, ребята!
«Но она никак не хотела сесть и только мочила подбородок
в воде, поминутно кланяясь.
«— Да ты кто такая? — спросил раздосадованный Грачов.—
К моему имению, что ли, принадлежишь?
«— Та как же. Ваша. 1

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Ботник — лодка весьма примитивного
лодки мастерили местные крестьяне.
178

устройства;

такие

«— Ну — так приказываю тебе садиться!.. Я твой барин?1
«При этом известии женщина испустила глухое мычание, в кото­
ром слышался не один испуг, но, казалось, и дикая радость, —
однакож она не только не поспешила исполнить приказание своего ба­
рина, напротив, с невероятной быстротой прыгнула в сторону и, став
по возможности в безопасную позицию,
принялась отпускать
исступленные поклоны» 1 (стр. 132).

Когда Грачов и Тросников увидели и другого обитателя
полузатопленного флигеля, высокого, донельзя тощего ста­
рика, то из беседы с ним выяснилось, что его наводящая
ужас худоба объясняется не только его возрастом (ему
140 лет), но и тем, что он питается буквально впроголодь.
Если Матренушка (так зовут старуху) уходит «мило­
стыньки попрошать», то старику, который едва может пере­
двигаться, только и остается лежать на печи и грызть «ко­
рочки черствого хлеба» (стр. 135).
Характерно, что четырьмя страницами выше описания
старика, который «день за днем» грызет «корочки черствого
хлеба», подробно говорится о барской еде. «Я накупил, —
разглагольствует Грачов, — всего соленого, копченого, ма­
ринованного, что только не портится летсм... Какие там чу­
десные маринованные омары, сардинки, анчоусы... всякая
дичь, герметически закупоренная в жестянки, чудо, паль­
чики оближешь! А вина? Я скупил весь годовой запас
Рауля...» и т. д. и т. п.
С одной стороны — «корочки черствого хлеба», с дру­
гой — «маринованные омары»!
Разительнейший кон­
траст, который под пером такого писателя, как Некрасов, не
может быть объяснен случайностью, а имеет глубоко созна­
тельный характер, подчеркивая социальные противоречия
тогдашней действительности.
Положение, в котором находятся старик и старуха, вер­
ные барские слуги, бесспорно, служит своего рода обвине­
нием крепостническому строю, тем более, что «барин»
Грачов даже не знает, что «в его имении водятся такие
редкости» (стр. 137).
И вполне справедлив упрек, брошенный ему Тросниковым: «Что ты знаешь о своем имении? Столько же,
сколько и я! —Ты больше знаешь о Париже, чем о своем
Г рачове».
* Курсив наш. — В. Е.-М.
179

Однако самым сильным обвинением по адресу крепост­
нического строя является тот факт, что Грачов, принадле­
жащий к «кружку умников» и явно придерживающийся ли­
берального образа мыслей, относится к крестьянину, к му­
жику как к человеку низшей породы и не может, да и не счи­
тает нужным скрывать своего презрительного к нему отно­
шения. С гребцами, рискующими ради него своею жизнью, он
говорит то «грубо», то «надменно». Когда ему рассказали
о гибели ботника, вызванной беспечностью плывших на нем
крестьян, он не нашел ничего лучше, как воскликнуть: «По­
делом дуракам!» Даже крестьянская женщина, — а «тонкие
люди», вроде Грачова, большие любители женщин, —
именно потому, что она крестьянская, вызывает глумление
со стороны Грачова. Преувеличивая плотность телосложе­
ния крестьянок, он насмешливо восклицает: «Я думаю, под
одной, ботник ко дну пойдет». 1
В основе такого отношения к представителям и предста­
вительницам народной среды, повторяем, лежит вскормлен­
ное долгими десятилетиями крепостнических отношений убе­
ждение, что мужик — существо какой-то низшей породы.
Опять-таки не устами Тросникова, а непосредственно от себя
автор повести говорит о Грачове: «он держался такого мне­
ния, что мужик одарен железным здоровьем, что он не дол­
жен знать ни усталости, ни болезней, что нет такого труда,
который непозволительно было бы взвалить на плечи рус­
ского мужика, нет такого поступка, который был бы не
позволен с ним 1 — если только имеешь намерение запла­
тить ему» (стр. 93).
А вот тирада самого Грачова, произнесенная под впе­
чатлением того оживления, которое царит в лагере, где нашли
спасение от разлива крестьяне окрестных деревень: «Живя
в городах, мы приучаемся страшно преувеличивать так назы­
ваемые лишения сельской жизни. Вот теперь они, казалось
бы, находятся в самом незавидном положении — вода вы­
гнала их из домов, а между тем посмотри: нельзя сказать,
чтобы они особенно бедствовали: весело видеть, как живо
идет их работа под открытым небом, на свежем воздухе! Помоему, природа поступает даже благодетельно, выгоняя их
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
180

хоть на несколько недель в году из душных и грязных жи­
лищ, — и заставляя их против воли пользоваться чистым
воздухом и в то же время обмывая их жилища!»
Эти близорукие и легкомысленные рассуждения возму­
щают Тросникова, и его ответ Грачову звучит как суровая
отповедь: «Ты сказал великую истину, которая и останется
истиной — до первого дождливого дня. А когда пойдет
дождь, да, чего доброго, зарядит дня на три или на неделю,
поднимется буря, — и ты увидишь, как ветер разнесет эти
жалкие шалаши, и на всех этих людях, от старика до груд­
ного ребенка, не останется сухой нитки, — тогда можно бу­
дет произнести другую истину...» (стр. 141).
Еще более резкий оборот принимает спор между Грачо­
вым и Тросниковым о том, способен ли мужик любить род­
ную природу, воспринимать поэзию родных полей. Грачов,
пародируя Тросникова, восклицает: «Но подумал ли, что ты
говоришь! Ведь уши вянут! Крестьянин видит перед собой
поля!., поля, облитые его потом и Кровью, всосавшие в
почву свою пот и кровь его дедов и прадедов, — видит и
бессознательно любит их и — сам не сознавая почему —
испытывает чувство отрады и успокоения, видя их перед со­
бою... это его поэзия!.. Ха! ха! ха! Какая тут поэзия! Про­
сто животная привычка»... 1 Чувствуя, что ему не удается
убедить Тросникова, Грачов ссылается на авторитет их об­
щих приятелей Ильменева (то есть Тургенева), Горновского (то есть Грановского) и Лодкина (то есть Боткина). Но
и ссылка на авторитеты не заставляет усомниться Тросни­
кова в своей правоте. «Названные им (то есть Грачовым)
общие их приятели были, точно, люди или, вернее сказать,
говоруны умные, блистательно образованные и начитан­
ные...— однакож он (то есть Тросников) остался при своих
мыслях...» 1
В этих словах выражено в достаточной степени опреде­
ленное несогласие Тросникова, — а за ним и самого Некра­
сова, — с дворянскими либералами, даже такого масштаба,
как Тургенев, Грановский и Боткин. Таким образом уже в
1854 г., когда писался «Тонкий человек», явно определилась
та трещина, которая, в конечном результате, вырыла непро­
ходимую пропасть между дворянскими либералами типа
1 Курсив наш. — В. Е.-М.

181

Тургенева и его друзей и Некрасовым, рука об руку с кото­
рым в это как раз время начал свою журнальную работу
революционный демократ Чернышевский.
Чтобы закончить характеристику Грачова, приведем еще
один мелкий, но исключительно яркий штрих: им было
«сделано распоряжение о приобретении опытного, неутоми­
мого и хорошо знающего местность мужика, для сопрово­
ждения путешественников на охоте...» Либерализм, участие
в «кружке умников», таким образом, не мешают Грачову
приобретать людей, как рабочую скотину. Впрочем, ведь и
сам Тургенев, прославленный борец против крепостного
права, не считал предосудительной покупку повара, не по­
жалел на это тысячи рублей.
Анализ образа Грачова не может не привести к заклю­
чению, что этот образ, несмотря на тяжелые цензурные
условия, сурово разоблачает дворянский либерализм с явно
демократических позиций.

XIII

Насколько далек уже в это время Некрасов от дворян­
ского либерализма, видно также и из того, в каком духе и
направлении ведет он на страницах «Тонкого человека» раз­
работку темы «народ — крестьянство».
Уже первое появление в повести представителя народной
среды — молодого ямщика, который взялся отвезти Грачова
и Тросникова до того места, где они должны будут пере­
сесть в ботники для переправы через разлив в имение Гра­
чова, — не может не привлечь внимания сколько-нибудь
внимательного читателя. Ямщик как бы олицетворяет собой
удаль, присущую русскому крестьянину. Когда, приехав на
условленное место, путники не находят там ботников и
тщетно ждут их в течение долгого времени, ямщик, не­
смотря на протесты Тросникова, верхом на лошади отправ­
ляется в более чем рискованное путешествие через залитые
водой поля, чтобы добраться до полузатопленной деревни,
откуда должны были приплыть ботники. Во время обрат­
ного пути его лошадь попала в глубокое заболоченное место
и начала тонуть. Вытащить лошадь не под силу одному че­
ловеку, но парень, рискуя жизнью, употребляет отчаянные
ZS2

усилия, чтобы ее спасти. Только помощь крестьян, приплыв­
ших на ботниках, выручает парня и лошадь. Подвиги
ямщика — подвиги не в кавычках— не остались без награды:
«Грачов дал ямщику три целковых и почувствовал, что по~
квитался с ним совершенно»1 (стр. 101). Из дальнейшего
выясняется, что ямщику не привыкать стать к подобным
рискованным предприятиям: чтобы увидеться со своей воз­
любленной, он постоянно «по ночам вплавь ездил». Дори­
совывает образ парня то, что он видит своего рода идеал в
человеке, который «правдой страшен, правдой и силен» 1
(стр. 67).
Если образ этого ямщика является как бы олицетворе­
нием удали, то в повести фигурирует и другой ямщик, кото­
рого можно рассматривать как олицетворение физической
мощи, соединенной с добротой. Он взялся отвезти в имение
целое помещичье семейство, опять-таки в полую воду,
взялся, хотя, по общему мнению, «проехать туда было не­
возможно», и «сдержал обещание, только ему пришлось ра­
ботать дорогою едва ли не более, чем шести его лошадям; он
переносил поодиночке членов семейства через каждое бо­
лото, которое встречалось на пути, шествуя со своей ношей
иногда по пояс в воде и делая таким образом при каждой
переправе по пяти концов взад и вперед, а надо сказать, что
некоторые концы были иногда не менее полуверсты»
(стр. 120). «Таким образом он ехал эти 50 верст трое суток,
не просыхая ни на минуту в течение их и делая каждый
день по крайней мере 15 верст пешком по болоту с более или
менее тяжелой ношей» (стр. 122). Особенно тяжело было
нести на руках многопудовую барыню, как это видно из его
собственного рассказа:
«Ну, сама грузна, не приведи бог! Одинова как зашел я с ней
посередь болота, а болото долгое, да топь такая, ногу так и сосет, —
куда сила девалась! рученьки ломит, коленки подгибаются; ну, думаю,
барынька! будет у те крику ужо, как не приведи бог опущу... Одначе
понатужился и ничего, вынес, — только уж так маненечко не дошел:
да думал — сухо, в сапогах не слыхать, — спустил, а она вишь: башмак
обмочила, как примется бранить... «Да что ж ты стал?..», а меня так
вот и шатает и шатает. Смерть отдохнуть хочется, да, видишь, торо­
пит... И пошел» (стр. 123—124).

1 Курсив наш. — В. Е.-М.
183

А. дальше следует весьма знаменательный диалог, по­
зволяющий говорить о прямо-таки бесстыдной эксплоатации крестьянского труда:
«— Вишь, они думают, что руки у нас железные, — заметил один
из его слушателей,
«— Руки-то у нас не железные, да деньги-то у них серебря­
ные, — прибавил другой.
«— А много на водку дала? — спросил третий.
«— Мало ли, голова? — отвечал Никита... — мало ли, целый пяти­
алтынный!» (стр. 124).

Из приведенных кратких цитат явствует, как мастерски
владел Некрасов уже в эти годы народным языком. Если
некоторые критики в прежнее время упрекали его как
автора стихотворения «В дороге» в подделках под народную
речь («варган», «вальяжный», «то-ись» и т. д.), то теперь
подобного рода упреки, — и тогда уже не вполне справедли­
вые, — явным образом были бы неуместны. Язык крестьян­
ских персонажей в «Тонком человеке» поражает своей
яркостью, сочностью и в то же время подлинной безыскус­
ственностью.
О глубоком интересе к народному языку, а вместе с тем,
и о прекрасном знании его Некрасовым можно судить еще
и по тому, что он вводит в текст «Тонкого человека» целое
рассуждение об употребляемых в народной среде словах, ка­
ковы: «тетеря, ворона, сорока, пропащий человек, вахлак,
войлок, увалень, рохля» и т. д., и, вскрывая их значение,
обнаруживает свою исключительную осведомленность в
этой области.
Среди крестьянских образов рассматриваемого произве­
дения, конечно, центральное место занимает образ Пота­
нина. Об этом образе довольно подробно и в основном
верно писал К. И. Чуковский все в той же вводной статье
к «Тонкому человеку». Однако критик упустил из виду, что
пятая глава, в которой дается образ Потанина, сделалась
нам известна по им же опубликованной рукописи, а при
жизни Некрасова напечатана не была. Отсюда вывод, что
перед сдачей в набор и при напечатании этой главы в жур­
нале Некрасов, возможно, внес бы в нее ряд изменений, в
частности, подверг бы известной переработке образ Пота­
нина. Это только предположение, но не лишенное известных
оснований по причинам, которые будут указаны ниже.
194

Образ Потанина, если брать его в том виде, в котором
он дан в рукописи, задуман как образ выдающегося «мир­
ского работника».
«Праведный бурмистр Потанин, изображаемый здесь, —
читаем у К. И. Чуковского, — есть в глазах Некрасова
идеальный правитель: он самоотвержен, бескорыстен до свя­
тости. Опора его власти — пресловутая сельская община...
Эта община для Потанина высший закон, и он чуть не на
каждой странице твердит:
«Всякое дело мир решает... Я в мирские дела не
вхожу, на то мир... Мир в потемках видит, за тысячи верст
слышит...»
Огромный авторитет, которым пользуется Потанин среди
6000 крестьян управляемой им вотчины Адовщина, зи­
ждется не столько на его административных талантах, хотя
эти таланты ему и присущи в высокой степени, сколько на
необычайно высоком нравственном уровне его личности.
Выше уже было приведено суждение о нем ямщика: «прав­
дой страшен, правдой и силен». Слово «страшен» отнюдь
не следует понимать в том смысле, что Потанин прибегает
к физическим наказаниям провинившихся. Нет, главным
средством воздействия, применяемым им, является воздей­
ствие нравственное. Все тот же ямщик, утверждая, что По­
танин хотя и «бережет мужика», но не «балует» («Вишь, та­
ковского нашел! Балует! Да он и самого-то себя небось не
балует»), признается, что Потанин так умеет пронять про­
винившегося, что «с одного стыда сгоришь». 1 Чтобы заста­
вить человека «сгореть со стыда», нужно быть подлинно
безупречным в нравственном отношении. И Потанин именно
таков. Если первый ямщик (см. выше, стр. 182) как бы во­
площает удальство и смелость, если второй (см. выше,
стр. 183) как бы воплощает физическую силу, то Потанин
является как бы воплощением нравственной мощи. Он —
подлинный «богатырь духа». С этой точки зрения он даже
выше Ермила Гирина в «Кому на Руси жить хорошо», образ
которого представляет собою дальнейшее развитие образа
Потанина. Ермил Гирин, несмотря на свою нравственную
высоту, все-таки в одном случае пошел на компромисс с со­
вестью: он распорядился, спасая своего младшего брата от
рекрутчины, вне очереди сдать в солдаты «сына Ненилы
1 Курсив нащ. — В. Е.-М.
№

Власьевны», в чем, правда, вскоре и стал горько каяться.
С Потаниным дело обстоит иначе: «мир» из уважения к По­
танину, вместо его сына, до которого дошла очередь, поста­
новил сдать в солдаты «Михеева сына Силантия». Этот не­
законный поступок был скрыт от Потанина. Когда Потанин
узнал об нем, он страшно «рассердился... мы то-ись ни­
когда его таким не видели, словно гром, голос его по миру
прошел; душегубцы, говорит, криводушники!» В этом случае
Потанин совершенно сознательно идет против мира и, не­
смотря на мольбы жены, несмотря на то, что, пораженные
его нравственной твердостью, мужики говорили ему: «Сами
пойдем, детей служить пошлем, только не замай ты сына
родного», — «свез сына в город, да сам и сдал в некруты».
Превосходя Ермила в нравственном отношении, Потанин
стоит ниже его и по мировоззрению и по характеру своей
деятельности. Ермил изображен прогрессивно настроенным
представителем молодого поколения, вступающим в конце
концов в острый конфликт с властью: «как бунтовалась
вотчина помещика Обрубкова,
Испуганной губернии,
уезда Недыханьева, деревня Столбняки», и в Столбняки
были присланы солдаты, — Ермил не захотел стать на сто­
рону усмирителей и угодил за это в острог. Не таков Пота­
нин. Он не только религиозен, но и царелюбив. Против по­
мещичьей власти он ничего не имеет — тем более, что
«барин», который поставил его в управляющие, «добрый» и
предоставил ему полную свободу действий.
Откуда же Некрасов позаимствовал этот образ? Не яв­
ляется ли он сочиненным? Ответом на этот вопрос является
нижеследующее примечание Некрасова к страницам, посвя­
щенным Потанину (стр. 78):
«Факт этот не сочинен и в главных чертах совершенно
верен действительности, желающий может при случае удо­
стовериться в нем. Имение, о котором здесь говорится, на­
ходится Вл(адимирской) губернии в Г(ороховско)м и смеж­
ных уездах и принадлежит одному из русских вельмож. До
какой степени помещик умел оценить этого замечательного
крестьянина, видно из той постоянной доверенности, кото­
рою он удостаивает его. В последнее время П—нин, по ста­
рости и болезни, просил увольнения от своей должности;
помещик прислал ему отпускную и некоторые награды, но на
просьбу его согласился только наполовину: дозволив ему
сдать управление старшему по нем, он оставил П—ну
/86

главный надзор за управлением, облегчив таким образом
труды старика».
Таким образом реальная основа образа Потанина не
возбуждает ни малейших сомнений.
Однако возникает вопрос, является ли этот образ типи­
ческим? И не потому ли Некрасов не напечатал пятой главы
«Тонкого человека», в которой образ Потанина играет цен­
тральную роль, что усомнился в его типическом значении?
Во всяком случае в известном стихотворении «Отрывки
из путевых записок графа Гаранского», относящемся к тому
же 1853 г., когда, вероятно, был задуман, а может быть, и
написан «Тонкий человек», образы помещиков той эпохи и
их управителей даны в плане, диаметрально противополож­
ном тому, в каком они даны в «Тонком человеке». Рассказу
ямщика из «Тонкого человека» о «добром барине» и
идеальном управителе Потанине могут быть в «Отрывках»
противопоставлены рассказы другого ямщика, содержание
которых сводится к утверждению, имеющему характер ши­
рокого обобщения:
Помещик — лиходейI а если управитель,
То верно — живодер, отъявленный грабитель!..

Кому же из этих двух ямщиков верить? Кто из них прав?
Правы оба, но первый, бесспорно, рисует не столь типиче­
ское явление, как второй. Иными словами, образ Потанина
в «Тонком человеке» хотя и жизненно оправданный образ,
но имеет несравненно меньшее типическое значение, чем об­
разы помещиков и управителей в «Отрывках». А потому
весьма вероятным является только что высказанное предпо­
ложение, что Некрасов вполне сознательно, из побуждений
общественного порядка, оставил главу о Потанине не напе­
чатанной. Не забудем, что первые четыре главы «Тонкого че­
ловека» были напечатаны в январе 1855 г., то есть до смерти
Николая I, умершего в феврале того же года. Смерть Нико­
лая I имела такой широкий общественный резонанс, в такой
мере окрылила надежды передовой части русского обще­
ства, что едва ли было допустимо для столь демократиче­
ского поэта, как Некрасов, откликнуться на эту смерть об­
разом Потанина, да еще на страницах такого журнала, как
«Современник».
И образы ямщиков и образ Потанина — индивидуальные
образы, но это не препятствует им, в своей совокупности,
187

воссоздавать коллективный образ великого русского народа,
к которому со второй половины 40-х гг. приковано внимание
Некрасова. Воссозданию этого же коллективного образа не­
мало способствуют и массовые сцены повести. К массовым
сценам, в известной мере, приходится отнести и сцены, ри­
сующие переправу Грачова и Тросникова через разлив в
утлых ботинках, управляемых гребцами из местных
крестьян. На долю Грачова и Тросникова во время пере­
правы, естественно, выпадает чисто пассивная роль; что же
касается гребцов, то они проявляют и силу, и выносливость,
и умение выходить из самых рискованных положений, и не­
заурядное мужество. Ведь переправа, повторяем, происходит
в утлых, ежеминутно готовых перевернуться, ботниках, при­
чем плыть приходится не только через стоячие воды колос­
сального разлива, но и через быструю волнующуюся реку
(«волны действительно были довольно свирепы; ботники
сильно качало»), и через огромное озеро, и через густую,
залитую водой чащу. Эта последняя часть переправы сопря­
жена была с наибольшими трудностями и опасностями, и
автор справедливо говорит: «ничто не могло быть беспечнее
настоящего поведения наших приятелей», рискнувших, не
подумавши, на такую авантюру, которая легко могла кон­
читься катастрофой. Если последней не произошло, то
исключительно благодаря гребцам. «Кто из тех, — читаем в
«Тонком человеке», — кому случалось в положении, подоб­
ном... положению наших приятелей, доверять свою особу
русскому мужику, не сознается, что особа его была сбере­
жена и доставлена куда следует если не самым безопасней­
шим, то самым кратчайшим путем, и притом в совершенной
целости?» 1 (стр. 119). Нет надобности доказывать, что эти
слова продиктованы тем же отношением к русскому мужику,
которое легло в основу образа Антипа Хребтова из «Трех
стран света».
Рисуя коллективный образ мужика, нельзя не показать
его отношения к земледельческому труду. Автору «Тонкого
человека» следует поставить в величайшую заслугу, что зем­
ледельческий труд нашел в его лице одного из первых в рус­
ской литературе своих певцов. Характерно, что описания зем­
ледельческого труда в «Тонком человеке» проникнуты
лиризмом. Более того, они нередко переходят в своего рода
1 Курсив наш. — В. Е.-М.

188

лирические отступления. В качестве примера, прежде всего,
надлежит сослаться на описание пахоты и сева во II главе
2 части (стр. 158—159). Здесь, обращаясь к «нивам», от
плодородия которых зависит урожай, автор восклицает:
«Равно любит мужичок каждую свою полосу и за все рав­
ное скажет вам спасибо, лишь бы господь бог осенил вас
плодородием». 1
Наравне с земледельческим трудом взрослых в «Тонком
человеке» изображается и труд детей. «Если вы живали в
деревне осенью, то верно заметили, что этим делом
(веяньем.-- В. Е.-М.) занимаются даже малые ребятишки.
Дружно предаются они своей работе; зачерпнув зерен, вы­
соко взбрасывают они лопаты свои — и как, образовав на
минуту темную бровь в воздухе, весело и хлестко падают
тучные зерна на твердое гладко укатанное гумно! Славный
звук и вообще хорошая картина» (стр. 25).
Тяга к труду — по Некрасову — органически присуща
крестьянству. Даже в лагере, наскоро сооруженном выну­
жденными спасаться от весеннего половодья жителями
окрестных деревень, работа не прекращается ни на минуту:
«Кто чинил старую рубаху, кто варил кашицу, кто клепал
косу, кто гнул ободья, кто укачивал ребенка — все реши­
тельно было занято... Мычание скота, крик ребятишек, плач
младенцев, наконец, стук, производимый разными сельскими
поделками, дополняли картину, которая издали имела вид
цыганского табора в большом размере; но только издали,
потому что отличительная черта цыганского табора — об­
щее бездействие, а здесь, как уже было сказано, все было
погружено в самую кипучую деятельность; даже маленькая
шестилетняя Настя, укачивая грудного братишку, упраши­
вала его поскорей уснуть, — ей некогда: тятя ушел дрова
рубить, так надо ему обед нести...» (стр. 140).
Здесь Некрасов как бы дает отповедь тем, кто клеветни­
чески обвинял мужика в лености и в отлыниваньи от ра­
боты.
Совершенно ясно, что и полемизируя с этим взглядом на
народ и художественно рисуя картины народного труда,
автор «Тонкого человека» дал новые и очень яркие доказа­
тельства своего демократизма.
1 Курсив наш. — В. Е.-М.

189

Концовка «Тонкого человека» в том виде, в каком он
Появился на страницах «Современника», это сцена «За сте­
ной», занимающая одно из первых мест в той борьбе, кото­
рую Некрасов вел с буржуа-капиталистами, в частности,
с «рыцарями первоначального накопления».
Обстоятельный анализ сцены «За стеной» содержится в
работе молодой исследовательницы К. К. Бухмейер. 1 «Впер­
вые здесь, в маленькой сценке, — пишет она, — «бессердеч­
ный чистоган», определяющий все проявления жизни изо­
бражаемого слоя общества, действительно являющийся
в нем причиной причин и основным источником драматиче­
ских столкновений, реалистически понят и изображен Не­
красовым как пружина драматического действия... Здесь
уже налицо настоящий драматический конфликт, намечены
его завязка и развязка. Можно сказать, что сценка эта обла­
дает сжатой пружиной драматической интриги, которая, бу­
дучи развита, дала бы большую комедию, типа комедий
Островского». Подобная характеристика сценки «За сте­
ной» позволяет К. К. Бухмейер говорить о ней как о «но­
вом этапе его (Некрасова) развития как драматурга». «К не­
сомненным достоинствам пьесы, — продолжает исследова­
тельница, — относится также ее великолепный колоритный
язык, пронизанный словами и выражениями бытового про­
сторечия, поражающий своей сочностью и яркостью, не­
смотря на необычайную лаконичность и четкость стиля, эко­
номию в употреблении внешних выразительных средств».
А заключительный вывод таков: «Итак, к середине 50-х го­
дов Н. А. Некрасов овладевает сложным и серьезным жан­
ром бытовой реалистической комедии обличительного типа.
Общественное обличительное содержание (постоянная тен­
денция драматического творчества Некрасова, в том числе и
водевилей) воплощается наконец в полноценную художе­
ственную форму».
Вот почему в составе романа «Тонкий человек» страни­
цы, занятые текстом пьесы «За стеной», относятся к числу
лучших. Поистине сокрушителен наносимый ими удар
по нарождающейся русской буржуазии. Художествен­
ность же формы, в которую они облечены, дает достаточные
1 Эта работа, в виде отдельной главы (XII), вошла в книгу
автора этих строк «Некрасов и театр», 1948, стр. 199—206.
190

основания говорить о Некрасове как о выдающемся и зре­
лом художнике-драматурге.
До сих пор нами почти не затрагивался вопрос о лите­
ратурных влияниях, сказавшихся на «Тонком человеке».
Между тем об этих влияниях неоднократно заговаривает
сам автор.
Непосредственно за текстом только что рассмотренной
пьесы следует разговор между Грачовым и Тросниковым,
не записать ли, а затем не напечатать ли того, что они слы­
шали «за стеной». 1 Тросников решительно заявляет, что
он «не желал бы быть автором такой комедии» на том-де
основании, что автор ее неизбежно впал бы в «подражание».
В подражание кому? Уж не Остро скому ли? Однако по­
добное предположение должно быть снято по той простой
причине, что «Письмо от купца к купцу», без всякого сомне­
ния положенное Некрасовым в основу сцены «За стеной»,
было напечатано Некрасовым в 1845 г. («Литературная га­
зета», 1845, № 8), т. е. за два года до того, как Островский
начал печатать своего «Несостоятельного должника» («Мо­
сковский городской листок», 1847, №7).
Автор «Тонкого человека» был настолько зрелым и
сформировавшимся художником-реалистом, что «подра­
жать» кому-либо ему решительно не было надобности: он
учился только у русской жизни, в правдивом изображении
которой из года в год достигал все большего и большего
мастерства.
Но как правдивый изобразитель русской жизни Некра­
сов имел своих великих предшественников, славным тради­
циям которых следовал, следовал обдуманно и сознательно.
Среди них, конечно, первое место принадлежит Гоголю, ро­
доначальнику той самой «натуральной школы», за которую
так боролся Некрасов и как художник и как критик. Автор
«Тонкого человека» отнюдь не скрывал, а скорее подчерки­
вал власть над ним гоголевских традиций. Приведя в конце
II главы сравнение в гоголевском духе, он устами Тросникова продолжает: «Да! славное сравнение... Но странное
дело! Нет сомнения, что оно принадлежит мне. Я его нигде
не читал, ни от кого не слыхал, оно пришло мне в голову,
1 Не забудем, что пьеса «За стеной» введена в текст повести как
разговор, происходящий именно «за стеной» и невольно подслушан­
ный Грачовым и Тросниковым во время их пребывания на постоялом
дворе.

191

оно мое. Но отчего же мне первому кажется, что я его
украл... у Гоголя? Неужели сила гения так велика, что он
кладет, свое клеймо даже на известный род мыслей, которые
могут родиться в голове другого...» 1
Достаточно вчитаться в то сравнение, о котором здесь
идет речь, чтобы прояснить характер гоголевского влияния
на данное произведение Некрасова:
«О, чудное, чудное пламя любви! Зачем не вечно горишь ты
в груди человека! Люди были бы лучше, и Грачов никогда бы не до­
шел до такого нравственного падения, как теперь. Любовь облагора­
живает самую грубую душу. Так точно (славное сравнение пришло
мне в голову), так точно бледной и тесной лачужке выпадает иногда
на долю цриютить на четверть часа под соломенной кровлей своей
путешественницу, богатую, красивую и причудливую. За четверть
часа до приезда красавицы с лачугой совершается превращение: пол
устлан коврами, потолок и стены обиты богатой материей, накурено
благовониями, зажжена лампа, придающая всему ровный матовый
колорит. И вот явилась чудная гостья — покушала, сделала свой
туалет и уехала далее, только пыль стоит столбом по дороге, да
отдаленный стук экипажей, да лениво расходящаяся толпа свидетель­
ствует, что все происходившее за минуту не было видением, не сонная
греза. А в избушке все опять бледно, даже кажется бледнее и хуже:
потолок словно почернел пуще прежнего, огромная печь как будто
еще стала неуклюжее; темно, сыро, нечисто, и, как мелкие страсти
в душе человека, по закопченным стенам копошатся и бегают про­
ворные прусаки и мухи. И поди, когда опять заглянет чудная гостья
и заглянет ли еще!..» (стр. 37).

Эти строки с чрезвычайной наглядностью свидетель­
ствуют о том, что автор «Тонкого человека» учился у Го­
голя не только методам художественного сравнения, но и
тому покоряющему читателя проникновенному лиризму, ко­
торый в высокой степени был присущ Гоголю, находя себе
наиболее яркое выражение в знаменитых «лирических от­
ступлениях». Ведь цитированный отрывок одновременно
является и художественным сравнением и «лирическим от­
ступлением». И подобных «лирических отступлений» в по­
вести Некрасова немало.
Не только в сравнениях и лирических отступлениях сле­
довал Некрасов Гоголю. В гоголевской манере детально и
неторопливо рисует Некрасов портреты своих героев. Таков
портрет Грачова (стр. 32), таков портрет 140-летнего ста­
рика, крепостного Грачова. Этот портрет особенно удался
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
192

Некрасову: «Старик был некогда высокого роста, но так
страшно согнут, что стан его держался почти перпендику­
лярно к доске, по которой он двигался и которая дрожала
под ним, грозя каждую минуту подломиться; череп его был
совершенно голый и кругом его шел ободочек совершенно
белых и слабых волос, столь правильный, что он казался
бахромой, пришитой, к голому черепу; глаза, лишенные рес­
ниц, столь глубоко ввалились, что рассмотреть ни цвета, ни
выражения их не было возможности; на нем были обрывки
овчинного полушубка и синяя рубаха с расстегнутым воро­
том, не закрывавшая сильно ввалившейся груди, с резко
обозначенными костями и мускулами, ноги были босы, и
приподнявшиеся синие портки болтались на них, как на
палках, при медленных движениях старика» (стр. 133—134).
В гоголевской манере, опять-таки детально и нетороп­
ливо, даны в повести жанровые картины, например, картина
лагеря, устроенного спасающимися от разлива крестьянами,
в начале VII главы.
Подобных примеров, свидетельствующих о том, что
«Тонкий человек» — произведение, написанное в духе гого­
левских традиций, можно было бы привести, при желании,
великое множество. Однако суть вопроса не столько в этих
примерах, в большинстве своем имеющих все-таки частное
значение, сколько в том, что дух критического реализма,
веющий над многими страницами романа, унаследован Не­
красовым от Гоголя. И нельзя, разумеется, объяснить слу­
чайностью, что за какие-нибудь два года до начала работы
над «Тонким человеком» Некрасов воспел Гоголя именно
как гениальнейшего представителя критического реализма
(в стихотворении 1852 г. «Блажен незлобивый поэт...»).
Нет, думается, никакой надобности доказывать, что яв­
ный и яркий отпечаток гоголевских традиций ничуть не сни­
жает достоинств Некрасова как прозаика. Гоголем ведь
была создана наиболее передовая школа в русской литера­
туре. Ее со страстным увлечением пропагандировал Белин­
ский, и было бы странно и противоестественно, если бы Не­
красов, вернейший ученик и последователь Белинского, не
примкнул к этой школе, более того, не стал одним из ее зна­
меносцев.
Поскольку Тургенев воспринимался в эти годы как пи­
сатель, следовавший традициям Гоголя и далеко еще не по­
рвавший с заветами Белинского, поскольку «Записки охот13

Евгеньев-Максимов, т. II

193

ника» как произведение, печатавшееся в «Современнике»,
были превосходно известны Некрасову, явилось вполне за­
кономерным, что пути авторов «Записок охотника» и «Тон­
кого человека» соприкоснулись.
Хотя сам Некрасов назвал «Тонкого человека» рома­
ном (см. выше, стр. 172), а К. И. Чуковский в своей вступи­
тельной статье упорно именует его повестью, 1 — однако в
том виде, в каком дошел до нас «Тонкий человек», он по
своему жанру представляет ряд бессюжетных очерков, пре­
имущественно описательного характера, чрезвычайно напо­
минающих именно «Записки охотника». Вообще, если бы
Некрасову вздумалось напечатать книгу под заглавием
«Записки охотника», и в его прозе и в его стихах нашлось
бы не малое количество отрывков, а то и целых произведе­
ний, вполне оправдавших бы это заглавие. Не забудем, что
такие известные стихотворения Некрасова, как «Крестьян­
ские дети», «Орина, мать солдатская», «Дедушка Мазай и
зайцы», ««Ночлеги» и др. являются и по содержанию и по
форме именно «записками охотника». При этом вниматель­
ное сопоставление «Записок охотника» Тургенева и анало­
гичных по теме произведений Некрасова показало бы не
только черты сходства (отдельных картин, образов, пейза­
жа), но и существенное отличие, определяемое прежде всего
разницей в общественно-политических взглядах писателей,
тем, что Некрасов смотрел на современную ему действи­
тельность, в противоположность либералу Тургеневу, гла­
зами революционера-демократа.
Так, например, пейзажи в «Тонком человеке» создава­
лись не без учета художественных достижений такого не­
превзойденного мастера пейзажной живописи, каким был
Тургенев. Однако и в описаниях природы звучат прежде
всего специфические некрасовские ноты. Особенно удачны
в «Тонком человеке» описания бурного разлива (стр. 89,
111 и др.) и поемных лугов раннею весною (стр. 156). От
1 Едва ли можно сомневаться в том, что «Тонкий человек» был
задуман именно как роман. Из полного названия его: «Тонкий чело­
век. Его путевые, охотничьи и сердечные приключения» — явствует, что
в него предполагалось ввести любовную интригу, стать героем которой
должен был сам «тонкий человек», то есть Грачов. Однако до
«сердечных приключений» Грачова в том «начале романа» (выраже­
ние Некрасова), которое дошло до нас, не говорится ни слова. Отсюда
вывод, что дошедшая до нас часть «Тонкого человека» — только
часть, возможно, даже меньшая часть, задуманного романа.

194

этих описаний так и веет свежестью необозримой массы
воды и благоуханием пробуждающейся после зимней спячки
природы. И не одна страстная, глубокая, искренняя лю­
бовь к родной природе чувствуется в пейзажах «Тонкого
человека»; в них чувствуется такая же любовь к весне. «Мо­
лодо-зелено, куда ни кинь глазами... Молодо-зелено! Куда
рвется душа за этими словами, какой ряд картин проносят
они перед ней?.. Не из тех ли они, которым «без волненья
внимать невозможно»? Дай бог чаще и дольше слышать
их... — Молодо-зелено! оглянись кругом — в этих словах
вся поэтическая картина весны» (стр. 156). Поистине, надо
иметь молодую душу, чтобы так писать о весне, самом мо­
лодом времени года. Эти же молодые настроения чув­
ствуются в позднейшем стихотворении Некрасова «Зеленый
шум» (1862 г.). Перерастая рамки описаний природы, они
нашли себе выражение и в тех произведениях Некрасова,
которые посвящены изображению молодежи и ее роли в об­
щественной жизни. Некрасов, без сомнения, заслуживает
имени вдохновенного певца молодежи, ее молодых, то есть
прогрессивных, стремлений, молодой готовности бороться
за счастье народа. 1
Совершенно ясно, что сравнение творчества Некрасова
с произведениями других крупнейших русских писателей
помогает лучше понять своеобразие «Тонкого человека».
Иное отношение к рассматриваемому произведению вы­
сказал в свое время К. И. Чуковский в упоминавшейся его
вводной статье к данному произведению. К. И. Чуковский
говорил здесь о влиянии на Некрасова различных иностран­
ных авторов, о явно подражательном характере творчества
Некрасова-прозаика. «В поэзии, — пишет Чуковский о Не­
красове, — он — смелый новатор, творец самобытного стиля, а в прозе он — всегда подражателъ...» z
Насколько прав Чуковский, видя в Некрасове-поэте
«смелого новатора», настолько он не прав, расценивая Не­
красова-прозаика как «всегда подражателя», в частности*
подражателя иностранным авторам. В подтверждение сво­
его взгляда на «Тонкого человека» как подражательное про­
изведение критик не может привести сколько-нибудь серьез­
ных доказательств.1
2
1 См. нашу статью в газете «Смена», 1948, № 6.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.
*

193

Хотя на страницах «Тонкого человека» Некрасов не
один раз упоминает о тех самых иностранных писателях,
о которых говорит и Чуковский, однако характер этих упо­
минаний дает материал для выводов, диаметрально проти­
воположных утверждениям Чуковского.
Так, беседуя с Грачовым о предстоящей переправе через
разлив, единственном способе добраться До «возвышенного
холма», на котором стоит дом Грачова, Тросников заме­
чает: «Я уверен, что мы будем сидеть на этом возвышенном
холме, как сидел капитан Кутль, поджав ноги на стуле,
когда хозяйка мыла его комнату. Помнишь Диккенса?
Только картина будет несколько величественнее, потому что
хозяйка здесь — мать-природа, вздумавшая обмыть твои
владения к приезду их помещика, а вместо стула мы будем
сидеть, как голуби, на крыше твоего дома».
Было бы смешно, основываясь на этих словах Тросни­
кова, видеть в Некрасове «подражателя» Диккенса. Скорее
они предрасполагают к выводу, что образ диккенсовского
героя, сидящего на стуле, как бы подчеркивает полнейшее
отсутствие сходства между ним и героями «Тонкого чело­
века». Точно так же нет никакого сходства между хозяйкой,
моющей полы, и «матерью-природой», вызвавшей небыва­
лый разлив, как нет никакого сходства между романом Дик­
кенса и романом Некрасова, рассматриваемыми в целом.
/ Что касается упоминаний об Евгении Сю, содержащихся
в «Тонком человеке», то эти упоминания, в свою очередь,
не дают никаких оснований говорить о Некрасове как «по­
дражателе», ибо носят определенно полемический характер.
Это видно, между прочим, из следующих строк «Тонкого
человека»: «Здесь, по примеру г. Евгения Сю, нам бы сле­
довало поставить точку и обратиться «к прочим действую­
щим лицам романа», но как мы пишем не роман, а правди­
вые похождения, и как у нас нет покуда «других действую­
щих лиц», кроме представленных читателю в предыдущих
главах, то мы, к сожалению, не можем воспользоваться при­
мером опытного романиста, и теперь мы доскажем развязку
сцены» (стр. 95).
Нет надобности доказывать, что в приведенном отрывке
не только чувствуется определенная ирония по адресу Сю,
нс и совершенно сознательный отказ от его литературной
манеры, противоречащей тому реалистическому кодексу, ко­
торого в эти годы твердо придерживался Некрасов.
196

Не менее любопытно другое упоминание об Евгении Сю
на страницах «Тонкого человека», которое позволяет гово­
рить о том духе высокого патриотизма, который неизменно
одушевлял Некрасова, предохраняя его от подражания за­
падным авторам. Рассказав о том, с какими нечеловечески­
ми усилиями ямщик переносил на руках через полую воду
целое помещичье семейство, Некрасов продолжает: «Эта
сцена по своему величию и оригинальной обстановке
стоила бы алмазного пера самого господина Евгения Сю,
напоминая мужественного Дагобера, когда неустрашимый
воин выносит на руках своих из разверстой бездны трепе­
щущих Розу и Бланш, из какой-нибудь бездны, выкопанной
под ногами сироток хитрыми иезуитами... Читатель! если
французский Дагобер умилял твое чувствительное сердце
своею храбростью, неутомимостью, не будь несправедлив к
русскому...» 1 (стр. 121 —122). В том, что говорится здесь
о французском Дагобере, чувствуется явный иронический
привкус, а описание «дагоберовского подвига» русского
ямщика ведется Некрасовым в таких тонах, которые дают
основание говорить о силе и органичности его патриотизма.
Этот неизменный, никогда не оставляющий Некрасова пат­
риотизм являлся надежным противоядием против подчине­
ния западным литературным влияниям. А подчинение за­
падным литературным влияниям нередко несло за собой
подчинение буржуазной культуре.
Теперь уместно будет отметить, что «Тонкий человек»,
точно так же, как «Жизнь и похождения Тихона Тросникова» и «Три страны света», является как бы фондом, из
которого Некрасов черпает мотивы и образы для своих по­
следующих произведений.
Приведенное выше описание весенней природы находит
некоторую аналогию в стихотворении «Зеленый шум», кар­
тина разлива как бы предваряет картину весеннего поло­
водья в стихотворении «Дедушка Мазай и зайцы». Харак­
терно, что в этой картине фигурируют и зайцы как жертвы
половодья. Упоминание об ульях, залитых водой, опять-та­
ки как бы предваряет рассказ о пчелах в позднейшем стихо­
творении «Пчелы». Образ «великолепного вяза», которому
«было, по крайней мере, триста лет» и который, будучи хра­
ним народом «как святыня» («не было примера, чтоб кто1 Курсив наш. — В. Е.-М.
197

нибудь посягнул на подобное дерево»), свидетельствует о
«присутствии поэтического чувства в народе, — повторен
в поэме «Несчастные»:
...Старый вяз в конце селенья
Шумит, столетний часовой;
Пред ним проходят поколенья,
Меняясь быстрой чередой;
Он невредим: корысть, беспечность —
Его ничто не сокрушит,
Любовь народная хранит
Его святую долговечность... и т. д.

Точно так же рассуждение о «методе» деревенского вос­
питания, состоящей в том, что крестьянского «ребенка почти
с первых дней его рождения предоставляют на произвол
судьбы», — легло в основу общеизвестных стихов из «Кре­
стьянских детей»:
Положим, крестьянский ребенок свободно
Растет, не учась ничему,
Но вырастет он, если богу угодно,
А сгибнуть ничто нс мешает ему... и т. д.

XIV

Вслед за «Тонким человеком» Некрасов приступил к
созданию нового произведения, которое обычно называют
«Каменное сердце», произведения настолько интересного, что
оно должно было бы занять одно из первых мест в его ху­
дожественно-прозаическом наследии. Однако мы до сих пор
не знаем этого произведения полностью и волей-неволей вы­
нуждены судить о нем по его меньшей части, дошедшей до
нас в черновой, далеко еще не обработанной и не подготов­
ленной к печати, рукописи.
Изучение данного произведения следует начать с разъяс­
нения некоторых непосредственно относящихся к нему спор­
ных вопросов.
Прежде всего, почему К. И. Чуковский, впервые опубли­
ковавший его в «Ниве»,1 назвал его «Каменным сердцем»?
Текст сохранившихся фрагментов не дает никаких основа1 «Нива», 1917, № 34—37. Впоследствии «Каменное сердце»
было введено в состав книги: «Н. А. Некрасов. Тонкий человек»
(1928), по которой мы его и цитируем.

19»

ний для такого названия, ибо нельзя же считать основанием
тот факт, что повесть Глажиевского — Достоевского названа
в них «Каменным сердцем». С заглавием «Каменное сердце»
невозможно согласиться еще и потому, что с несравненно
большим основанием можно говорить о другом заглавии
повести — «Как я велик!»
Покойный М. К. Лемке в своей рецензии 1 на книгу
К. И. Чуковского «Неизданные произведения Н. А. Некра­
сова» (изд-во «Петербург», 1918) сделал такое важное ука­
зание: «В 1884 г. в Перми была выпущена литографирован­
ная в шестнадцатую долю листа книжка с таким титулом:
«Н. А. Н. Как я велик! Повесть из жизни литературного
гения. Пермь. Литография Злотникова. Не продается».
Была ли эта книжка (264 страницы) отлитографирована в
Перми, был ли там литограф Злотников — неизвестно, но
эта повесть и есть та самая, из которой Чуковский дал одну
главу, только им и найденную в бумагах поэта. Между тем
в повести пять глав; найденная Чуковским — третья.
Текст ее значительно отделан автором сравнительно с чер­
новиком, найденным теперь».
Указание Лемке, крупного ученого, человека весьма ком­
петентного в вопросах библиографического порядка, хотя
и было известно К. И. Чуковскому, но не заставило его пе­
ресмотреть вопрос о заглавии повести.
Автор настоящих строк лично слышал от Лемке подроб­
ный рассказ об обстоятельствах, позволивших ему ознако­
миться с рассматриваемой повестью, рассказ, в основном
сводившийся к следующему. Как-то под вечер, не то в 1918,
не то в 1919 г., к Лемке зашел некий гражданин и передал
ему для ознакомления и установления автора вышеупомяну­
тую книжку «Как я велик!», предупредив Лемке, что он
может оставить ему книжку на самое короткое время. В тече­
ние вечера Лемке успел только бегло просмотреть книжку,
списать ее заглавие и определить число страниц. На другой
день рано утром владелец книжки снова посетил Лемке и,
говоря, что он спешно должен выехать из Петербурга, взял
у него книжку обратно. Единственно, что удалось устано­
вить Лемке во время этой последней встречи с владельцем
книжки, это его фамилию и предполагаемый, адрес.
1 Рецензия эта, под псевдонимом М. Маврин, была напечатана
в 1920 г. в журнале «Книга и революция», № 4.
199

Незадолго до своей смерти Лемке передал мне этот адрес
со словами: «Мне не удалось разыскать по этому адресу
владельца книжки. Может быть, вам удастся». Однако и
мои усилия войти в сношения с владельцем книжки остались
безуспешными. По слухам, последний не то в 1920, не то в
1921 г. выехал из Любани в Польшу.
Рассказ Лемке, только что приведенный мною, в точно­
сти совпадает с тем, что говорил он своей жене М. Р. Лемке.
Если бы приведенных доказательств, с полной опреде­
ленностью, как нам кажется, решающих вопрос о заглавии
рассматриваемого произведения Некрасова, кому-либо по­
казалось недостаточно, то за последнее время к ним присо­
единилось новое, не менее сильное. Редактор некрасовского
тома «Литературного наследства» (№№ 49—50) С. А. Ма­
кашин получил от одного из молотовских (пермских) науч­
ных работников категорические заверения, что книжка «Как
я велик!», соответствующая описанию Лемке, не только
существовала, но и находилась у него в руках, и хотя в дан­
ный момент утеряна, но он надеется ее найти. Кстати ска­
зать, в только что названном томе «Литературного наслед­
ства» помещено обстоятельное сообщение С. Шестерникова,
который, подобно нам, держится мнения, что действи­
тельное название повести Некрасова не «Каменное сердце»,
а «Как я велик!».
Характерно, что через 30 лет, вспоминая об успехе сво­
его литературного дебюта, Достоевский употребляет выра­
жение, использованное Некрасовым для заглавия: «Неуже­
ли вправду я так велик?..»
Другим спорным вопросом, также требующим проясне­
ния, является вопрос о времени написания повести.
Л. П. Гросман относит создание повести к 1846—1847 гг., 1
но не подкрепляет своей даты никакими доводами. К. И. Чу­
ковский склонен был первоначально относить создание пове­
сти к периоду не ранее 1861 г.,12 а совсем недавно отказался
от этой даты, заменив ее другою — 1855 г.,3 то есть при­
мкнув к мнению Р. Материной, высказанному еще в 1940 г.4
1 «Жизнь и труды Ф. М. Достоевского», 1935, стр. 46.
2 «Н. Некрасов. Тонкий человек», 1928, стр. 223—225.
3 Полное собрание сочинений Н. А. Некрасова, т. II, стр. 632.
4 «Записки
отдела
рукописей»
Всесоюзной
библиотеки
им. Ленина, вып. VI, 1940, стр. 20—21.

200

Надо думать, что эта последняя дата и является пра­
вильной, так как именно в этом году и произошли события,
которые могли побудить редакцию «Современника» загово­
рить о Достоевском в явно неприязненном тоне. Дело в
том, что в 1854 г., выйдя из каторги и будучи зачислен ря­
довым в войска Отдельного Сибирского корпуса, Достоев­
ский, уже много лет не выступавший в литературе, напомнил
о себе верноподданническим стихотворением «На европей­
ские события 1854 г.». В сентябре же 1855 г. им были напи­
саны еще два подобных стихотворения «На смерть Ни­
колая I» й «На день рождения императрицы Александры
Федоровны». Эти стихотворения хотя и не появились в пе­
чати, но через сановных лиц доводились до сведения чле­
нов царствующей фамилии. Они-то, сделавшись известны­
ми в кружке «Современника», естественно, привели редак­
цию его к убеждению, что Достоевский, который когда-то,
в самом начале своей литературной деятельности, рассма­
тривался как свой, теперь перешел во враждебный, то есть
реакционный лагерь. Если и могли возникнуть на этот счет
какие-либо сомнения, основанные на том, что верноподданни­
ческие стихотворения могли быть продиктованы желанием
во что бы то ни стало вырваться из ссылки, то эти сомне­
ния устранялись содержанием писем Достоевского сотруд­
ничавшему в «Современнике» А. Н. Майкову, в которых
реакционные ноты звучат довольно явственно.
Вот почему именно в 1855 г. в редакции «Современника»
созрело решение выступить против Достоевского. Одно из
этих выступлений — ряд крайне резких суждений о Достоев­
ском в «Заметках нового поэта» 1 —попало в печать. Другое
1 «Современник», 1855, № 12. Приводим несколько выдержек из
статьи Панаева, свидетельствующих о крайней резкости его отзывов
о Достоевском: «За неимением настоящих героев я поклонялся кумирчикам, которые созидались людьми, мне близкими, которым я
верил, которых уважал. Мы ставили наших кумирчиков на пьедестал
и поклонялись им с искренним энтузиазмом. Одного, произведенного
таким образом в кумиры, курениями и поклонением перед ним мы чуть
было даже не свели с ума. Этому кумирчику посчастливилось более, не­
жели другим; его мы носили на руках по городским стогнам... С тех пор
наш маленький гений сделался невыносим: он ни за что не хотел сам
ходить по земле и по тротуару, а непременно требовал, чтобы мы его
носили на руках и поднимали как можно выше, чтобы его все видели;
он беспрестанно злился на нас и кричал: «Выше! выше!» У нас
201

выступление, принадлежавшее уже не Панаеву, а Некра­
сову, — повесть «Как я велик» — в печать не попало.
Почему же Некрасов отказался от опубликования своей
повести?
На этот вопрос легко было бы ответить, если бы повесть
была нам известна не в составе 3 главы, а полностью. Не
зная же содержания большей части повести, ответить на этот
вопрос чрезвычайно трудно.
Вполне возможно, например, что суровая расправа, учи­
ненная Некрасовым в его повести над той частью дворянской
интеллигенции, которая хоть и примыкала к кружку Белин­
ского, но после его смерти отошла от его заветов, — могла
показаться Некрасову несколько несвоевременной после на­
чала какой-то «новой», пусть не возбуждавшей полного до­
верия, но все-таки «новой эры». Под влиянием начавшегося
общественного оживления, предвозвещавшего так называе­
мую «эпоху реформ», дворянский либерализм обнаружил
тенденцию к некоторому полевению, точно так же, как в эпо­
ху «мрачного семилетия» он сильно качнулся вправо. Некра­
сов, как мы стараемся показать и доказать в нашей работе, с
момента сближения с Белинским стал на позиции револю­
ционной демократии. Но открытое выступление против дво­
рянского либерализма, представители которого в 1855 г.
продолжали усердно сотрудничать в «Современнике», могло
показаться Некрасову несвоевременным.
Вполне возможно также предположить, что общий замы­
сел повести (обличение отступничества либеральной дворян­
ской интеллигенции) показался Некрасову в процессе рабо­
ты неосуществимым, так как неизбежно наталкивал на
такие темы, которые нечего было и думать провести через
цензуру.
Поскольку из пяти глав повести известна только одна,
да и то перепечатанная с черновой неотделанной рукописи,
не менее труден социологический и художественный ее
анализ.
К. И. Чуковскому русская общественность чрезвычайно
обязана тем, что он не только опубликовал впервые найден­
ную им главу повести Некрасова, но и снабдил ее обширной
совсем затекли руки, до нельзя поднятые кверху, а он все злился и
все кричал: «ВышеІ» Кумирчик наш стал совсем заговариваться и.
вскоре был низвергнут нами с пьедестала и совсем забыт...» и т. д.
202

статьей, написанной с большим знанием дела, хотя и в свой­
ственной этому критику полубеллетристической манере. Од­
нако многое в этой статье представляется нам спорным. Таік,
трудно согласиться с критиком, когда он утверждает, что
«вместо сатиры на автора «Бедных людей.» Некрасов против
воли дал его апологию». 1 Еще труднее разделить его оценку
литературной стороны повести: «Повесть... аляповата, и мно­
гие фигуры в ней топорны». Совершенно неприемлема для
нас общая оценка повести: «Какая это кособокая повесть,
пристрастная, нарочито сгущенная, и сколь многое в ней
подтасовано». В конце концов критик договаривается до
утверждения, «что, помимо побуждений общественно-поли­
тического характера, Некрасовым (как автором повести. —
В. Е.-М.) руководила и личная неприязнь ко многим членам
кружка Белинского».
Все эти положения Чуковского не обоснованы и создают
совершенно искаженное представление о повести.
Рано или поздно заветный литографированный экзем­
пляр пермского издания повести будет найден, и тогда
она подвергнется всестороннему литературоведческому ана­
лизу. Пока же нам приходится ограничиться лишь самыми
краткими суждениями в пределах того материала, которым
мы располагаем.
Как уже было сказано выше, рассматриваемая повесть —
это, прежде всего, повесть о Глажиевском — Достоевском.
Самое название ее указывает, с какой точки зрения рассма­
тривается в ней личность Достоевского. Достоевский, по
мнению автора повести, писатель, страдающий манией вели­
чия; он видит в себе гения. Правда, на путь сугубо повышен­
ного мнения о себе и своем' произведении его натолкнули по­
хвалы очень тонкого, умного, но увлекающегося критика
Мерцалова — Белинского, а также тот не знавший удержу и
меры восторг, с которым «Каменное сердце» было встречено
кружком Мерцалова. Тем не менее, — хочет сказать Некра­
сов,— если бы Глажиевский от природы не был склонен к
крайнему самомнению, то похвалы Мерцалова и восторг
окружающих не заставили бы закружиться его голову в та­
кой мере, в какой она закружилась.
1 Эта и последующие цитаты из Чуковского на данной странице
выделены курсивом нами. — В. Е.-М.
203

На тех сравнительно немногих страницах повести, на ко­
торых автор говорит о Глажиевском, всячески подчерки­
вается его не знающее границ самолюбие, честолюбие и тще­
славие. 1 Его внимание устремлено почти исключительно на
себя и на то, что думают о нем другие.
И естественно, что, говоря о Глажиевском, Некрасов не­
изменно придерживается иронического тона. Взять хотя бы
рассказ о том, как Глажиевский воспринял первую весть
о похвалах Мерцалова: «...дрожащим, расслабленным, нерв­
ным голосом переспрашивал он по нескольку раз, что именно
говорил Мерцалов, повторял сам его отзывы, как будто вни­
кая в них и взвешивая значительность каждого слова, поми­
нутно усмехаясь своим дребезжащим' нервным смехом и
тщетно усиливаясь сообщить солидность и спокойствие сво­
ей физиономии... не будь свидетелей, гениальный человеік,
вероятно, пустился бы в присядку...»
Далее Некрасов рисует своего героя до крайности нере­
шительным человеком, причем эта нерешительность, основан­
ная на крайней неврастеничности, с одной стороны, на все
том же непомерном самолюбии, с другой, — иногда перехо­
дит в трусость. Однако нерешительность и трусость не
исключают развязности, которая проявляется уже при пер­
вом свидании с Мерцаловым, как только Глажиевский
воочию убедился, что Мерцалов действительно очень высо­
кого мнения об его произведении.
Затем Некрасов весьма недвусмысленно говорит о
склонности Глажиевского приврать, когда этого требует его
выгода. Так, в беседе с Тросниковым Глажиевский утвер­
ждал, что работа над «Каменным сердцем» поглотила четы­
ре года, а при свидании с Мерцаловым, очевидно, из жела­
ния усилить благоприятное впечатление от «Каменного
сердца», заявил, что начал работу над повестью в мае, а
кончил в том же году. Ну, не гений ли, если в несколько
месяцев создал большую вещь, о которой Мерцалов, со
свойственной ему пылкостью, готов был утверждать: «Я не
возьму за «Каменное сердце» всей русской литературы!»
1 В письмах Достоевского содержится богатейший материал, сви­
детельствующий, что сам Достоевский сознавал в себе присутствие
этих черт. «У меня ужасный порок: неограниченное самолюбие и тще­
славие»,— писал он своему брату в письме от 1 апреля 1846 г. (см.
Достоевский. Письма, 1928, т. I, стр. 89).
204

• Нечего и говорить, что портрет Глажиевского в повести
«Как я велик!» получился очень и очень неприглядный.
Однако в дошедшей до нас главе повести, нет прямого
ответа на очень важный вопрос — как расценивал ее автор
похвалы Мерцалова по адресу Глажиевского. Повидимому,
Некрасов склонен был считать их преувеличенными, но от­
сюда еще не значит, что он, когда-то с таким восторгом при­
ветствовавший «Бедных людей» и уделивший им такое
видное место на страницах своего «Петербургского сборни­
ка», пришел к убеждению, что «Каменное сердце» не более
как заурядное произведение.
Характерно, что в известном стихотворном «Послании
Белинского к Достоевскому», написанном Некрасовым со­
вместно с Тургеневым, при всей язвительности насмешек 1
над Достоевским, нет ни одного слова, направленного про­
тив «Бедных людей», а задето только одно произведение —
«Двойник».
XV

Выше указывалось, что повесть Некрасова заострена не
только против Достоевского, но и против дворянской интел­
лигенции в лице тех ее представителей, которые группиро­
вались вокруг Белинского.
Прежде всего необходимо разобрать, о какой, собственно,
части кружка Белинского говорит Некрасов?
1 Вспомним хотя бы эти стихи из «Послания»:
Витязь горестной фигуры,
Достоевский, МИЛЫЙ ПЫЩ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ.
Хоть ты юный литератор,
Но в восторг уж всех поверг:
Тебя знает император,
Уважает Лейхтенберг.
С высоты такой завидной,
Слух к мольбе моей склоня,
Брось свой взор пепеловидный,
Брось, великий, на меня!..

...Из неизданных творений
Удели не «Двойника».
205

В повести им определенным образом отмечается, что
«кроме литераторов к нему принадлежало несколько лиц, ни­
чего никогда не писавших, и которые вероятно никогда ни­
чего не напишут. Тем не менее они, однако, не имели другого
круга, кроме литературного, в котором и проводили все свое
время, свободное от служебных или других занятий... Осо­
бенно міного было таких, которые умели сочувствовать, по­
чему их и можно назвать «литературными сочувствователями». 1
К. И. Чуковский, немало труда потративший на проясне­
ние того, какие реальные прототипы «сочувствователей»
Некрасов имел в виду, говоря о «Поэте в душе», о «Благород­
ной Личности», о «Художественной Натуре», о «П рактической Г олове», об «Элементе Светскости», о «Г азете», о «Биб­
лиотеке», о «Всесторонней Натуре»,1
2 не разрешил этой за­
дачи до конца. Правда, он не без основания утверждает, что
прототипами образов некоторых «сочувствователей» являют­
ся М. А. Языков, Н. Н. Тютчев, И. И. Маслов,
А. А. Комаров, однако вер же далеко не вре «псевдонимы»
«сочувствователей» остаются им раскрытыми. Это объясняет­
ся тем, что Некрасов весьма старательно зашифровал часть
своих «псевдонимов». Зашифровал, руководствуясь весьма
определенными соображениями: «во-первых, стремясь при­
дать образам «сочувствователей» большую типичность, а
во-вторых, не желая подвергнуться обвинению в том, что
очень уж резко он бьет по людям, с которыми или дружил
в недавнем прошлом,- или продолжает сотрудничать в
настоящем.
А суждения Некрасова о некоторых «сочувствователях»,
действительно, отличались значительною резкостью.
Вот несколько примеров этого:
«Поэт в душе был богат — и вся компания раз в неде­
лю у него ужинала с шампанским и трюфелями. Кроме того,
в важных случаях он давал деньги взаймы, чем литераторы
с кредитом нравственным, но не существенным, не упускали
пользоваться».
«Благородная Личность, отличавшаяся необыкновенной
наклонностью ко сну, апатии и тучности, умела сделаться
необходимою благодаря своей ловкости и неутомимости в
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Во всех этих случаях курсив Некрасова. — В. Е.-М.
206

исполнении поручений. Нужно ли достать книгу, заказать в
долг платье, устроить дело с книгопродавцем, заставить когонибудь задать обед и пригласить именно тех-то и тех-то, за­
нять денег — благородная личность бросала собственные
дела и с жаром спешила выполнить желание поручителя, ра­
зумеется, если он был человек с весом. Если литератор уез­
жал куда-нибудь далеко и имел нужду в корреспонденте:
никто и никогда не мог быть надежнее благородной лич­
ности. С непостижимым жаром бралась она извещать вас обо
всем, что делается в литературе в ваше отсутствие, управлять
вашими крестьянами, если они имеются в Петербурге, посы­
лать вам ваши любимые сигары. И делала она все с такою
готовностию, любезностию, так бескорыстно, так исправно,
что слава благородной личности росла с необыкновенной
быстротой и, не довольствуясь литературным кругом, начала
проникать уже в другие круги».
«Художественная Натура отличалась почти тем же, что
и поэт в душе, с тою только разницею, что ужины, кото­
рые с стесненным сердцем давала она иногда, чтобы поддер­
жать свое достоинство, были невероятно плохи, а деньги
ссужала она с большим трудом, малыми суммами, и при этом
не иначе, как под верные залоги, взимая изрядные про­
центы».
«Элемент Светскости держался тем, что приносил со­
бранные, впрочем, из третьих рук, новости и сплетни из
светского круга, до которых все вообще литераторы весьма
падки».
«Газета дополняла элемент светскости: это был человек,
с утра до ночи шатавшийся по разным петербургским кру­
гам, выслушивавший и тотчас вписывавший в свою кни­
жечку даже все, что доводилось услышать на улице...»
Не отрицая, что среди литературных сочувствователей
были «два-три человека ученых, которые были бы у места во
всяком кругу», к «остальным» Некрасов весьма суров.
Одни, — говорит он, — «были решительно безразличны и,
кроме исчисленных средств, держались в литературном кругу
неистощимой и подобострастной лестью, раболепством и
угодливостью, доходившей до того, что многие почитали
счастьем, если литератбр поручал им переписывать свое со­
чинение, и уверяли, что, исполняя работу, чувствовали во­
сторженный трепет и проливали слезы умиления; другие
207

подвергались добровольному унижению, выдерживая доволь­
но- неприятные сцены...»
«Литературным сочувствователям» Некрасов противопо­
ставляет настоящих «литераторов», проявляя к последним,
на первый взгляд, несравненно более мягкое отношение:
«Литературный кружок, — читаем в его повести, — соста­
вившийся около Мерцалова, заключает в себе все, что тогда
в литературе было молодого, талантливого, благородного».
Однако это утверждение далеко не вполне оправдывается со­
держанием известных нам фрагментов его повести.
Прежде всего, о каких «литераторах» идет речь? О Мер­
цалове — Белинском-, о Глажиевском — Достоевском и о
Тросникове — Некрасове. Но не только об них. В повести,
как утверждает К. И. Чуковский, под псевдонимом Решетилова (он же Мальчишка) фигурирует Тургенев, под псевдо­
нимом Балаклеева — Григорович, под псевдонимом Разбегаева — Панаев, под псевдонимом Аыкоіимна — Кронеберг.
Кроме того, нам представляется вполне резонным предполо­
жение Чуковского, что под псевдонимом Парутина надо ра­
зуметь Кетчера. В это-м списке отсутствуют столь видные
члены кружка, как Боткин и Анненков, но зато они фигури­
руют в списке «сочувствователей»: первый под псевдонимом
«Художественной Натуры» и «Всесторонней Натуры», вто­
рой под псевдонимом «Благородной Личности», а несколько
позже—«Спутника». Некрасов, надо думать, перенес их в
список «сочувствователей» в целях все той же зашифровки
прототипов, ибо и «Всесторонняя Натура» и «Благородная
Личность» (см. приведенные выше цитаты’из списка «сочув­
ствователей») обрисованы столь неприглядными чертами,
что и Боткин и Анненков, если бы узнали в них себя, же­
стоко оскорбились бы, а оскорблять их, очевидно, не входило
в планы Некрасова.
И не только Боткин и Анненков даны как отрицательные
персонажи, Григорович и Панаев также не способны вызы­
вать симпатий. Самые их псевдонимы — Балаклеев, Разбегаев — весьма прозрачно намекают на легкомыслие и болт­
ливость как на отрицательные их качества.
Некрасов, без сомнения, имел в виду дать в своей по­
вести и дал — поскольку мы убеждены в ее существовании —
подробные характеристики своих героев, но в известных нам
ее фрагментах даны более или менее подробно лишь харак­
теристики Мерцалова, Глажиевского и «Благородной Лич208

ности» (он же «Спутник»). Из заключительных странис
3 главы явствует, что в повесть должно было войти про­
странное описание чтения повести Глажиевского, организо­
ванного Мерцаловым, на которое были приглашены и «сочувствователи» и «литераторы». В описание чтения Некрасов
собирался, по всем данным, ввести обстоятельные характери­
стики собравшихся, но в дошедших до нас отрывках содер­
жится лишь характеристика «Спутника», т. е. Анненкова,
дополняющая и углубляющая характеристику «Благородной
Личности». «Спутник», изображенный в повести явно отри­
цательно, показан именно как постоянный спутник Решетилова, но о самом Решетилове почти ничего не говорится.
Впрочем, если согласиться с К. И. Чуковским, что Решетилов — псевдоним Тургенева, а другим псевдонимом Турге­
нева является Мальчишка, 1 то окажется, что и к нему Не­
красов склонен относиться весьма скептически, так как
«Мальчишке» приписывается активная роль в распускании
безобразных сплетен, которые, по утверждению автора, были
в таком ходу и среди «сочувствователей» и среди «литера­
торов».
К какому же выводу автор приходит, говоря об этих по­
следних?
«Литераторы... Но пусть не думает читатель, что я наме­
рен теперь представить глазам его ряд светлых, безукориз­
ненных портретов в пример и назидание непишущего чело­
вечества. Человек всегда человек и будет всегда человеком,
как сказано в одной глубокомысленной рецензии... Мелкие
слабости, ничтожные побуждения, низкие чувства так же
причастны людям, пишущим хорошие книги, как и людям,
читающим их. Как и самые простые смертные, они
Сплетничали и злословили,
Хвастали и завидовали».

А далее идет яркими и сочными мазками нарисованная
картина распространения самых «непростительных» сплетен,
играющих такую исключительную роль в жизни и времяпре­
провождении рассматриваемого кружка.
С каких же позиций ведется Некрасовым критика и «со­
чувствователей» и «литераторов»? Поскольку 3 глава повести
1 Оба эти предположения сомнительны. — В. Е.-М
14

Евгеньев-Максимов, т. II

209

не дает полного ответа на этот вопрос, не лишнее будет при­
влечь в целях его прояснения иной материал.
В нашем распоряжении имеются два стихотворения Не­
красова, относящиеся, примерно, к тому же времени, 1 когда
им писалась повесть «Как я велик!». Это — эпиграмма на
Анненкова и стихотворение «Самодовольных болтунов».
Эпиграмма на Анненкова с необычайной резкостью подчер­
кивает одну из наиболее отличительных особенностей дво­
рянского либерализма и даже радикализма — несоответствие
слов, подчас очень левых, с органическими влечениями глу­
боко эгоистической натуры. Нельзя сказать об этом язви­
тельнее, чем сказал Некрасов в первом восьмистишии своей
эпиграммы на Анненкова:
За то, что ходит он в фуражке
И крепко бьет себя по ляжке,
В нем наш Тургенев все замашки
Социалиста отыскал.
Но не хотел он верить слуху,
Что демократ сей черств по духу,
Что только к собственному брюху
Он уважение питал.

О данной эпиграмме известно, что она писалась Некра­
совым совместно с Тургеневым. Их соавторство в данном
случае не исключает возможности предполагать, что проци­
тированные только что стихи принадлежат Некрасову, а не
Тургеневу, ибо в них, как заметил читатель, содержится до­
вольно явственно ощутимая насмешка над Тургеневым. Хо­
рош, конечно, Анненков, но и Тургенев, усмотревший в нем
«социалиста», показал себя легкомысленным и опрометчи­
вым в своих суждениях человеком!
Стихотворение «Самодовольных болтунов» метит в дво­
рянских либералов вообще.
В годы своей бедности герой его, впоследствии богатый
помещик (Решетилов), думал о плодотворной общественной
деятельности, прежде всего, разумеется, о работе в интере­
сах своих «мужиков», но из его длительных размышлений об
этом не получилось никакого толку:
Потом — вступил он во владенье,
Вопрос отложен и забыт.
Увы! не наше поколенье
Его по совести решит!..

1 То есть к 1855—1856 гг.

210

Значит, и в этом стихотворении, как в эпиграмме на
Анненкова, клеймится все то же присущее дворянским либе­
ралам несоответствие между словами, намерениями и делом.
Приведенные примеры с достаточной определенностью
указывают на то, что атака на дворянский либерализм ве­
дется Некрасовым, как и подобало истинному ученику Бе­
линского, с революционно-демократических позиций.
Известно, какой дифирамб Некрасов пропел Белинскому
в своей поэме «Белинский» (см. ниже, стр. 256-264).
В ней автор стремился создать образ вдохновенного три­
буна, бесстрашного борца против реакции. В повести «Как
я велик!» он поставил перед собой иную задачу. Намере­
ваясь — насколько об этом можно судить по дошедшей до
нас 3 главе — уделить преимущественное внимание рассказу
о литературном дебюте Достоевского, он, естественно, дол­
жен был заговорить о Белинском как критике. Рисуя Белин­
ского в непосредственном общении с окружающими, он,
с другой стороны, не мог не остановиться на его личности.
Даже на основании тех немногих страниц, которые посвя­
щены Мерцалову в 3 главе повести, можно признать, что
Некрасов успешно справился со своей задачей.
В огромной лит-ературе о Белинском почти не приводятся
содержащиеся в повести Некрасова поистине классические
суждения о нем как критике и человеке.
Вот несколько выдержек из самого начала 3 главы, под­
тверждающих наше мнение и тем более уместных, что до сей
поры они мало кому известны: «Мерцалов был человек с
тонким литературным вкусом, справедливо пользовавшийся
репутацией отличного критика. Он был главным сотрудни­
ком журнала, имевшего тогда громкую и почетную извест­
ность, которую, можно сказать без преувеличения, доставил
ему Мерцалов. Беспристрастие, не преклонявшееся ни пред
какими отношениями, ни пред какими выгодами, резкий,
раздражительный тон, ирония, если не всегда тонкая, то
всегда злая и меткая, — доставили ему множество врагов,
которые распускали о нем бог знает какие слухи: в их расска­
зах Мерцалов являлся каким-то бичом всего даровитого и
прекрасного, каким-то литературным бандитом, не дающим
пощады ни встречному, ни поперечному, лишь бы потешить
свою молодецкую удаль. Но, в сущности, не было существа
добрее, благороднее и деликатнее, и если он действительно
иногда накидывался на некоторые недостойные литературы
211

явления с большим жаром и негодованием, чем они заслу­
живали, то причиною этому была его горячая, страстная лю­
бовь к литературе; как нежный отец в любимом детище, он
желал видеть в ней одни достоинства, и каждое бездарное,
недобросовестное или почему-нибудь вопиющее явление при­
водило его в отчаяние, поднимало в нем всю желчь, которая
и отражалась обыкновенно в отзывах его о таких произве­
дениях.
«Зато никто с такой любовью, с таким ободрительным
теплым участием не встречал нового явления, обнаруживаю­
щего признаки таланта... Вообще крайности составляли глав­
ную черту его характера как в литературе, так и в жизни.
Середины у него не было, и человек или книга, еще сегодня
милые ему, рисковали завтра возбудить его отвращение. Та­
кие переходы совершались в нем> всегда резко и круто, пред­
шествуемые внутренним мучительно-тяжким процессом мыс­
ли, доводившей его до сознания ошибки. Ни печатно, ни
словесно он не стыдился сознаваться в ошибках и если не
был упорно постоянен в своем мнении (что некоторыми по­
читается необходимым признаком великого ума), — то мож­
но сказать положительно, что мнения его истекали из глубо­
кого убеждения».
Независимо от этой блестящей общей характеристики
Мерцалова Некрасов останавливается на некоторых сторонах
его критического метода: «Довольно было ему самого незна­
чительного факта, как уже воображение его создавало целую
личность человека, или, если дело шло о событии, оно тотчас
давало ему недостающую стройность, — Мерцалов мастер­
ски и совершенно логически объяснял причины его уклоне­
ния с прямого пути и вероятный исход; любо было слушать,
как отрывок факта, события или не вполне дошедшей еще до
нас далекой газетной новости приобретал в его устах и фор­
му и душу, превращаясь в нечто стройное и целое, подобно
зерну, брошенному в землю, которое постепенно превра­
щается в высокое и прекрасное дерево, с крепким стволом и
широкими, красиво раскидывающимися листьями...»
Обращаясь к отзывам Мерцалова собственно о повести
Глажиевского, Некрасов мастерски излагает положительную
сторону этих отзывов. «Потом пошли толки, — пишет он, —
о достоинствах «Каменного Сердца», о художественном его
значении, о глубоком^ принципе, который лежит в его осно­
вании, о необыкновенной концепции его частей и замкну212

тости целого (тогда подобные слова были в большом упо­
треблении в литературном языке); далее говорил Мерцалов
(и говорил чрезвычайно умно, с большим одушевлением)
отдельно о каждом лице романа и решительно не находил
достаточных похвал искусству автора.
«— Главное, что поражает в нем, — сказал он, между
прочим, — это удивительное мастерство живьем ставить лицо
перед глазами читателя, очеркнув его только двумя-тремя
словами, но такими, что если бы иной писатель исписал де­
сять страниц, то и тогда лицо его не выступило бы так резко
и рельефно. И потом какое глубокое, теплое сочувствие к
нищете, к страданию. Скажите, что он, должно быть, бедный
человек — и сам много страдал?..»
Но Мерцалов, по Некрасову, прекрасно разбирался и в
недостатках «Каменного сердца». «Как тогікий критик, он не
мог не заметить их, да и самое его звание повелевало найти
их, но недостатки эти — растянутость, многословие, неумест­
ное повторение одних и тех же слов, обличающее некоторую
манерность, — отнесены были к молодости и неопытности
автора, конечно, нисколько не служащих обвинением ни ему
самому, ни его произведению».
Последние слова свидетельствуют, что в глазах Мерцало­
ва достоинства повести значительно перевешивали ее недо­
статки.
Образ «плебея» Мерцалова (в поэме «Белинский» Не­
красов неоднократно называет своего героя- «плебеем»),
такого цельного во всем, даже в своих увлечениях, пылкого,
страстного, самоотверженного, до самозабвения преданного
литературе и литературной деятельности, видящего в ней
един из видов высокого общественного служения, является
суровым обвинением по адресу «литературных сочувствователей» и даже «литераторов» дворянского круга, с их легко­
мысленным и пустым времяпрепровождением, с их неспособ­
ностью согласовать слово с делом, с их безграничным эгоиз­
мом... Когда-то они были учениками и последователями
Мерцалова, а теперь далеко отошли от него. Об этом
прямо не сказано в повести, действие которой приурочено
в 1845—1846 гг., но ее содержание неизбежно приводит
к такому именно выводу.
Год создания повести — первый год, когда открылась
возможность заговорить о Белинском, хотя бы не называя
его по имени. О Белинском говорил Некрасов в своих стихах
213

(напр., «Памяти приятеля»), о Белинском говорил Черны­
шевский в своих статьях (особенно в «Очерках гоголев­
ского периода русской литературы»). Одной из насущных
задач момента, с точки зрения вождей революционной
демократии, говоря конкретно, с точки зрения Некрасова
и Чернышевского, было восстановить забытые в годы реак­
ции заветы Белинского, ибо более прогрессивных заветов
русская общественность тех лет не знала. Эту задачу и стре­
мился выполнить Некрасов, создавая образ Мерцалова.
Правящая власть не могла не понимать, что знамя Белин­
ского — самое опасное для нее знамя, а потому всячески про­
тиводействовала восстановлению заветов Белинского. Даже
имя Белинского было изъято из обращения. Некрасов, в
своем стремлении во что бы то ни стало «вырвать из заб­
венья» это дорогое для него имя, вел отчаянную борьбу с
цензурой. Эта борьба не ограничилась 1855 годом; она про­
должалась и в 1856 г. Нельзя без волнения читать хотя бы
следующие строки из письма Некрасова цензору Бекетову:
29 марта 1856 г.
г. Петербург.
Почтеннейший Владимир Николаевич,
Бога ради, восстановите вымаранные Вами страницы о Белин­
ском. 1 Это слишком печальное действие, и я надеялся и надеюсь от
врожденного Вам чувства справедливости, что Вы не будете гоните­
лем беззащитного и долго поруганного покойника — хотя в том слу­
чае, где Вам прямо не предписывает этого Ваша обязанность. Нет и
не было прямого распоряжения, чтобы о Белинск<ом> не пропускать
доброго слова, равно не было велено и ругать его. Отчего же ругать
его могли и ругали, а похвалить считаете опасным?!. Самое худое, что
может случиться, что после напечатания этих страниц — не велят
хвалить Белинского. Ну, тогда и перестанем, а теперь умоляю Вас
поступить с прежнею снисходительностью... Будьте друг, лучше за­
претите мою Княгиню,12 запретите десять моих стихотворений кряду,
даю честное слово: жаловаться не стану даже про себя...»

И Некрасову удалось в конце концов добиться того, что
имя Белинского перестало быть запретным, но два основных
его произведения, посвященные Белинскому, поэма «Белин­
1 Речь идет о страницах, посвященных Белинскому в одной из
глав «Очерков гоголевского периода русской литературы».
2 Стихотворение Некрасова «Княгиня» было помещено в № 4 «Со­
временника» 1856 г.
214

ский» и повесть «Как я велик!» так и не увидели печати при
его жизни.
Об общественном значении поэмы ниже будет сказано
подробно (см. стр. 260—261); выяснению же обществен­
ного значения повести «Как я велик!» посвящена настоящая
глава нашей книги. Повесть Некрасова важна не только тем,
что в ней Достоевский показан как человек, снедаемый,
самомнением и тщеславием, не отличающийся стойкостью
убеждений. Значение повести в том, что она знаме­
нует идейный разрыв Некрасова с поколением «отцов»,
с людьми 40-х гг., которые, порвав, если говорить по суще­
ству, с традициями Белинского, любили прикрываться этими
традициями, намеренно и не намеренно их искажая...
В 1853—1854 гг. в повести Некрасова «Тонкий человек»
уже достаточно явственно проявился разрыв с дворянским
либерализмом (и образ Грачова и мимолетное, но многозна­
чительное упоминание о «говорунах» — Лодкине, Ильменеве,
Гарновском, то есть Боткине, Тургеневе, Грановском); в по­
вести же 1855 г. «Как я велик!» этот разрыв еще более оче­
виден. Об этом свидетельствует, с одной стороны, резкое
противопоставление Некрасовым «плеяды Белинского», со­
стоявшей, преимущественно, из дворянских либералов, са­
мому Белинскому, с другой стороны, широкое изображение
участников «плеяды» с весьма недвусмысленным указанием
их реальных прототипов.
В повести Некрасова — само собой разумеется, ярко са­
тирической, боевой повести — уже совершенно определенно
наметилась одна из наиболее специфических особенностей его
зрелой сатиры: умение сочетать портретность сатирически
разоблачаемых персонажей с акцентировкой читательского
внимания на таких чертах этих персонажей, которые позво­
ляют говорить о типическом их значении.
Изображая «Благородную Личность» (он же «Спут­
ник»), «Художественную Натуру» (он же «Всесторонняя
Натура»), Балаклеева, Разбегаева и т. д., Некрасов припи­
сывает им ряд индивидуальных черт, к тому же столь опре­
деленных, столь тонко подмеченных, что сразу же становится
ясно, что их реальными прототипами являются Анненков и
Боткин, Григорович и Панаев. Но, с другой стороны, образы
их даны так, что каждый из них в отдельности как бы вопло­
213

щает ту или иную типическую черту того круга, к которому
они принадлежат, то есть круга либерально настроенных дво­
рян, не только интересующихся литературой («литературные
сочувствователи»), но и активно занимающихся литературой
(«литераторы»). Если уж отдельные образы не лишены ти­
пичности, то совокупность их, естественно, отличается еще
большей типичностью. Как бы нанизывая с помощью отдель­
ных образов черту за чертой, характеризующие рассматри­
ваемую социальную группу, Некрасов добивается того, что
под его пером создается целая картина широкого социального
захвата.
XVI

«Тонкий человек», как уже отмечалось выше, появился на
страницах № 1 «Современника» за 1855 г. Несколькими ме­
сяцами позднее Некрасов заключил с московским книгоиз­
дателем К. Т. Солдатенковым договор на издание книги
своих стихотворений, выслал ему ее рукопись 1 и получил
аванс. Предполагалось, что книга выйдет к новому году,
то есть к январю 1856 г. Однако все прогрессировавшее
ухудшение здоровья Некрасова задержало окончательную
обработку и дополнение рукописи новыми материалами.
В марте 1856 г., собираясь отправиться для лечения за гра­
ницу, Некрасов пришел к мысли о расторжении условия
с Солдатенковым и возвращении ему аванса, тем более, что
хорошо осведомленный во всем этом деле В. П. Боткин сове­
товал ему поступить именно так.12
Однако когда Некрасов заговорил об этом в своем недо­
шедшем до нас письме к Солдатенкову, последний ответил
1 Эта рукопись в течение почти ста лет оставалась необследован­
ной прежде всего потому, что ее местонахождение было неизвестно.
В годы Великой Отечественной войны сотрудница библиотеки
им. Ленина Е. Н. Коншина случайно нашла ее среди неразобранных
бумаг, считавшихся второстепенными.
2 «Ты опять спрашиваешь, — писал Боткин Некрасову 24 марта
1856 г„ — моего совета? Но мне твой вопрос даже показался досад­
ным. Ведь между нами было говорено и решено, как поступить. На­
пиши, как ты решил, письмо к Солдатенкову и предлагай ему деньги
(то есть возвратить аванс. — В. Е.-М.). Если же он непременно будет
настаивать на немедленном издании, то скажи, что ты решительно
теперь не в состоянии прислать ему добавлений...» (см. нашу статью
«Некрасов и люди 40-х годов», «Голос минувшего», 1916, № 9).

216

ему в необычайно резком и оскорбительном тоне. 1 Мало
того, Боткину, понимавшему мотивы Некрасова и стоявшему
на его стороне, пришлось выдержать «невероятную, озлоб­
ленную до высшей степени бурю» со стороны Кетчера и За­
белина, которым, по вероятному предположению Боткина, 1
2
Солдатенков «отдал барыш, какой будет от издания».
«О возврате денег, — писал Боткин Некрасову, — они слы­
шать не хотят: «Нет, мы теперь за 3 тысячи не отдадим». 3
К сожалению, в нашем распоряжении нет материалов, ко­
торые давали бы представление о дальнейших переговорах по
этому делу, но чем они кончились, мы знаем. Так как в юри­
дическом отношении позиция Солдатенкова, опиравшегося на
подписанное Некрасовым условие, была сильнее, то Некра­
сов, как это видно из письма к нему Боткина от 29 июля
1856 г., 4 не стал доводить дело до острого конфликта, до­
полнил книгу новым материалом, — это было решительно
необходимо, так как за последние месяцы он написал много
новых произведений, а цензурные возможности значительно
расширились, — и 14 мая 1856 г. книга «Стихотворения
Н. Некрасова» была разрешена к печати «ценсором В. Бе­
кетовым», а 19 октября она вышла в свет. Некрасов считал
эту книгу первым изданием своих стихотворений, тем' самым
как бы зачеркивая свой неудачный, к тому же подписанный
только инициалами (Н. Н.), литературный дебют «Мечты и
звуки».
Мало книг в русской литературе имели такой потрясаю­
щий успех, как «Стихотворения Н. Некрасова» 1856 г.
Об этом в один голос свидетельствует целый ряд совре­
менников.
Н. Г. Чернышевский, сообщая Некрасову в письме от
5 ноября 1856 г. о том, что полученные в Петербурге
500 экземпляров разошлись в два дня, добавляет: «Восторг
всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Реви­
зор» и «Мертвые души» имели такой успех...» 5
Двумя днями позднее о колоссальном успехе «Стихотво­
рений» Некрасова («экземпляры пропадают в лавках, как
1
2
3
4
5

В письме от 8 апреля 1856 г. — «Голос минувшего», 1916, № 9.
В письме Некрасову от 25 марта 1856 г., там же.
Некрасов получил от Солдатенкова всего-навсего 1500 р.
«Голос минувшего», 1916, № 10,
Курсив наш. — В. Е.-М.

217

только появляются» *) упоминает П. В. Анненков в письме
к И. С. Тургеневу (от 7 ноября).
10 ноября В. П. Боткин в письме к тому же адресату
заявляет: «Не было примера со времени Пушкина, чтоб
книжка стихотворений так сильно покупалась». 1
М. Н. Лонгинов, в свою очередь (в письме от 18 ноября),
спешит сообщить Тургеневу о том, что «Стихотворения» Не­
красова «возбуждают фурор», а в письме от 22 ноября —
что они «производят впечатление невообразимое». 1
И. С. Тургенев, на основании полученной из России ин­
формации, в письме от 30 ноября уведомлял Герцена «о гро­
мадном, неслыханном успехе стихотворений Некрасова»:
«1400 разлетелись в 2 недели; этого не бывало со времен
Пушкина». 1
По утверждению Е. Я. Колбасина (в письме к Тургеневу
от 2 декабря), через какой-нибудь месяц после выхода в свет
книги цена на нее возросла в 4 раза: то есть она продавалась
вместо номинальных 1 р. 50 к. по 6 руб. за экземпляр.
Казалось бы, при таких условиях газеты и журналы того
времени должны были быть переполнены критическими
статьями о «Стихотворениях» Некрасова. Необычайность
судьбы книги, между прочим, в том и заключается, что кри­
тических откликов на нее почти не появилось.12 Это объяс­
няется, прежде всего, тем, что крайнее возмущение, вызван­
ное ею в высших сферах, тотчас же передалось цензурным
инстанциям, поспешившим наложить запрет не только на пе­
реиздания книги, не только на выписки из нее, но и на
статьи об ней. Что касается критики последующих лет, то
она, высказываясь о последующих изданиях стихотворений
Некрасова, не сочла нужным вернуться к первому изданию
даже тогда, когда цензурные возможности к этому были от­
крыты, очевидно потому, что упустила’из вида особенности,
присущие первому изданию.
Эти особенности объясняются, по нашему мнению, двумя
основными причинами.
Прежде всего темі, что, подготавливая к печати свою
книгу, Некрасов совершенно сознательно стремился в ней
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 О нескольких случайно появившихся отзывах находим сведения
в статье Аникиной в третьем некрасовском томе «Литературного на­
следства».
218

именно выявить те черты своего поэтического облика, кото­
рые он считал наиболее характерными. Изучая издание
1856 г., нельзя не прийти к выводу, что и выбор и распреде­
ление материала подчинены в нем единой целевой установ­
ке — показать, что нового, оригинального, своеобразного
присуще вдохновляющей поэта музе, той музе, которую он
с такой гениальной меткостью назвал «музою мести и пе­
чали». Внимательное ознакомление с изданием 1856 г. поло­
жительно необходимо, чтобы разобраться в том, что пред­
ставляла собою поэзия Некрасова на пороге 60-х гг., что он
имел в своем активе как поэт, уже свыше полутора десятка
лет отдавший творческой работе.
Затем, говоря об издании 1856 г., нельзя упустить из
вида, что Некрасов был глубоко убежден в том, что им за­
канчивается не только его поэтический, но и жизненный
путь, ибо в середине 50-х гг. состояние его здоровья было, по
его глубочайшему убеждению, катастрофическим и он смо­
трел на свою книгу как на последнее и прощальное
выступление. Сказанное легко было бы подтвердить целым
рядом доказательств, однако в этом едва ли есть насущная
необходимость; достаточно сослаться на первое и последнее
стихотворения книги.
Если первое («Поэт и гражданин») Некрасов заканчи­
вает следующими словами, имеющими в виду его музу:
Теперь напрасно к ней взываю —
УвыІ Сокрылась навсегда...

то в последнем с не оставляющей места каким-либо двой­
ным толкованиям определенностью он говорит:
Замолкни, Муза мести и печали!
Я сон чужой тревожить не хочу,
Довольно мы с тобою проклинали,
Один я умираю — и молчу.

Трудно в более ясной форме дать понять читателям, что
им уже ничего не приходится ждать от поэта...
Таким образом становится как бы неизбежным вывод,
что издание 1856 г. — это издание, подводящее итог мно­
голетней работе Некрасова как поэта, и вместе с тем, как
глубоко был убежден сам автор, издание, завершающее
эту работу.
219

В издании 1856 г. помещено 73 стихотворения периода
с 1845 г. по 1856 г., то есть того именно периода, когда Не­
красов и в своих собственных глазах и в глазах значитель­
ной части своих читателей вырос в очень крупную фигуру на
небосклоне русской поэзии. Следовательно, в издание 1856 г.
Некрасов ввел лучшее из того, что им было создано как
поэтом, желая, чтобы и суд над ним основывался преиму­
щественно на содержании этого именно издания.
Все это, разумеется, так, но сказанное все же требует од­
ной весьма существенной оговорки. Из 73 стихотворений,
помещенных в издании 1856 г., к четырехлетию с 1845 г. по
1849 г. включительно относится создание 21 стихотворения;
к четырехлетию с 1850 г. по 1853 г. — создание также 21 сти­
хотворения; к двухлетию с 1854 г. по 1855 г. — создание
22 стихотворений; наконец к зиме и весне 1856 г. 1 —созда­
ние 9 стихотворений. Отсюда следует, что последние по вре­
мени создания стихотворения издания 1856 г. писались тогда,
когда уже всеми, а одним из первых таким чутким наблюда­
телем общественной жизни, как Некрасов, почувствовалось
приближение каких-то сдвигов в общественной жизни, вы­
званных неудачным исходом Крымской войны и переменой
царствования. Не забудем, что уже в конце 1855 г. последо­
вал ряд хотя и частных мероприятий, но все же свидетель­
ствовавших о том, что правительство Александра II было
вынуждено пойти на некоторое смягчение режима. А весной
1856 г. Александр II произнес имевшую чрезвычайно
широкий общественный резонанс речь московским, дворян­
ским депутатам, в которой нашла себе место знаменитая
фраза: «Лучше начать уничтожать крепостное право сверху,
нежели ждать того времени, когда оно начнет само собой
уничтожаться снизу». Все это свидетельствует о том, что
эпоха «мрачного семилетия» была уже пройденным этапом и
надвигались «шестидесятые годы», ознаменовавшиеся рас­
цветом
правительственного либерализма, — разумеется,
очень относительного и половинчатого, — резкой обществен­
ной дифференциацией, обострением' классовой борьбы и на­
чалом революционного движения. Конечно, в 1856 г. можно
было только предчувствовать наступление новых времен, но
Некрасов обладал исключительной чуткостью к обществен 1 Речь идет только о зиме и весне 1856 г. на том основании, что
14 мая 1856 г. книга уже получила цензурное разрешение.
220

НЫМ веяниям. Тем более, что уже с 1854 г. с ним рука об
руку работал человек, страстно убежденный в конечном тор­
жестве в русской жизни освободительных течений. А к
1856 г. этот человек приобрел такое значение в редакции
«Современника», что, уезжая в августе месяце за границу,
Некрасов именно в его руки передал редакцию журнала. Мы
имеем в виду Н. Г. Чернышевского, который с начала своего
сотрудничества в «Современнике» как бы воплощал в себе
передовые стремления эпохи и которому в недалеком буду­
щем предстояло возглавить освободительное движение
шестидесятых годов.
Все эти соображения имеют своею целью обосновать вы­
вод, что если значительное большинство стихотворений, во­
шедших в издание 1856 г., отражают настроения конца
40-х годов и эпохи «мрачного семилетия» (т. е. периода
1848—1855 гг.), то некоторая часть стихотворений этого
сборника в какой-то мере овеяна настроениями, рожденными
кануном' «шестидесятых годов». 1
Таким образом, исключительное значение рассматривае­
мой книги не только в том, что она является весьма внуши­
тельным итогом поэтической работы Некрасова более, чем за
десять лет, но и в том, что в ней уже, в известной мере, наме­
чены те пути, по которым^ шла и развивалась его работа в
шестидесятые годы.
Присмотримся же ближе к этой замечательной книге.
Первое, что бросается в глаза при чтении ее, — это чрез­
вычайная суровость, проявленная автором при отборе для
нее материала. Если Некрасов ввел в нее 73 стихотворения,
то значительно большее количество стихотворений из числа
написанных и напечатанных им он не ввел в нее вовсе.
Какими же соображениями руководствовался поэт при
решении вопроса: «вводить» или «не вводить»?
Соображениями, в достаточной мере разнообразными.
Так, он не ввел ни одного стихотворения из сборника
«Мечты и звуки» и потому, что считал их художественно
слабыми, и потому, что они принадлежали к пройденному
уже этапу в его творчестве, отражая его увлечение роман1 К «шестидесятым годам», следуя установившемуся обыкнове­
нию, — может быть, и не безусловно правильному, — мы относим
не только 60-е гг. в буквальном смысле этого слова, но и вторую поло­
вину 50-х гг.
221

тическои поэзией, увлечение, которое он давно уже пре­
одолел.
Тем более никаких колебаний не испытывал Некрасов,
отбрасывая свои сказки в псевдонародном духе — «Бабуягу», «Царевну Ясносвету». Ведь по своему художественному
уровню они стояли еще ниже стихотворений сборника
«Мечты и звуки».
Не счел Некрасов возможным дать место в издании
1856 Г. и таким фельетонно-юмористическим стихотворениям,
как, например, «Провинциальный подьячий в Петербурге»
и «Говорун». Они, в особенности второе из них, не лишены
достоинств: легкая, доходчивая форма, брызжущее остро­
умием и острословием содержание, явно ощущаемые подчас
сатирические нотки. Но поскольку поэт в издании 1856 г.
хотел быть максимально серьезным, он отказался от помеще­
ния их на страницах книги.
Теми же соображениями, повидимому, вызван был отказ
от помещения пародий, которые в довольно значительном
количестве сочинял Некрасов в 40-е гг.
Не следует думать, что «Колыбельную песню» он ввел в
издание как пародию, то есть как своего рода исключение.
Это стихотворение являлось, как уже нами указано выше,
сатирой на всевластную при Николае I бюрократию.
Именно как сатира «Колыбельная песня» и была введена
в издание.
Насколько, вообще говоря, был строг поэт при отборе
стихов, можно видеть из того, что он не использовал даже
стихотворения «Чиновник», хотя оно, как уже отмечалось
выше (стр. 24), вызвало сочувственный отзыв Белинского.
Возможно, что в данном случае поэт исходил из убеждения,
что юмористический колорит, присущий этому стихотворе­
нию, не подходит к основным установкам его книги. Стро­
гость отбора не осталась без влияния на сравнительно не­
большие размеры этой последней. В ней всего 225 страниц:
206 страниц основного текста, 16 страниц «введения» и
3 страницы оглавления.
«Введением» (конечно, не в обычном смысле этого слова)
является стихотворение «Поэт и гражданин», напечатанное
более крупным шрифтом, чем остальной текст.
Далее следуют 4 раздела, причем каждый из них обозна­
чен соответствующей римской цифрой.
222

К первому разделу (I), занимающему 38 страниц, отне­
сено 11 стихотворений, а именно: «В дороге», «Влас»,
«В деревне», «Огородник», «Извозчик», «Так, служба», «На
улице», «Вино», «Тройка», «Забытая деревня», «Школьник».
Ко второму разделу (II), занимающему 58 страниц, от­
несено 14 стихотворений, а именно: «Псовая охота», «Гадаю­
щей невесте», «Пьяница», «Нравственный человек», «Маша»,
«Секрет», «Княгиня», «Прекрасная партия», «В больнице»,
«Колыбельная песня», «Отрадно видеть, что находит», «Фи­
лантроп», «Современная ода», «Отрывки из путевых записок
графа Гаранского».
К третьему разделу (III), занимающему 24 страницы,
отнесено всего одно стихотворение: поэма «Саша».
Наконец к четвертому (IV) (81 страница) отнесено
46 стихотворений, а именно: «Муза», «Новый год», «Ты все­
гда хороша несравненно», «Памяти приятеля», «Перед дож­
дем», «Тяжелый крест достался ей на долю», «Ах, были
счастливые годы», «Блажен незлобивый поэт», «В неведомой
глуши, в деревне полудикой», «Мы с тобой бестолковые
люди», «Свадьба», «Воспоминание», «Письма», «14 июня
1854 года», «Петербургское утро», «Пускай мечтатели осмея­
ны давно», «Самодовольных болтунов», «Чуть-чуть не гово­
ря: ты сущая ничтожность», «За городом», «Безвестен я,
я вами не стяжал», «Влюбленному», «Еду ли ночью по улице
темной», «Я за то глубоко презираю себя», «Так это шутка»,
«Несжатая полоса», «Я посетил твое кладбище», «Старые
хоромы», «Да, наша жизнь текла мятежно», «Застенчи­
вость», «Внимая ужасам войны», «Я сегодня так грустно
настроен», «Когда из мрака заблужденья», «Старики», «На
родине», «Буря», «Последние элегии», «Давно — отвергнутый
тобою», «Если мучимый страстью мятежной», «Отрывок»,
«Сознание», «В черный день», «Я не люблю иронии твоей»,
«Т.... ву», «Прости», «Как ты кротка, как ты послушна»,
«Замолкни, муза мести и печали».
Из 73 стихотворений издания 1856 г., составляющих в
общей сложности 4000 стихотворных строк, значительное
большинство принадлежит к лирическим жанрам. Если к
46 стихотворениям четвертого раздела присоединить еще
стихотворение «Поэт и гражданин», то окажется, что в книге
из 73 стихотворений 47 сразу же и безоговорочно должны
быть отнесены к лирическим жанрам. Правда, если при под223

счете руководствоваться не количеством' стихотворении, а
количеством стихотворных строк, то соотношение на первый
взгляд получится иное: 46 стихотворений четвертого отдела
плюс «Поэт и гражданин» составляют 1630 стихотворных
строк, а 26 стихотворений первого, второго и третьего разде­
лов составляют 2370 стихотворных строк. Однако только «на
первый взгляд», ибо хотя в стихотворениях первых трех раз­
делов эпическая струя постоянно дает себя чувствовать, но
и они так густо насыщены лиризмом, что сплошь и рядом
воспринимаются как лирические.
Итак, преобладание лирических жанров в издании
1856 г. — факт, не вызывающий сомнений. И с этой точки
зрения вполне естественно и закономерно, что книга откры­
вается лирическим в основе своей стихотворением «Поэт и
гражданин». Печатая его на первом месте, да еще более круп­
ным шрифтом, чем шрифт всей книги, обозначая его стра­
ницы особой пагинацией (римскими цифрами), Некрасов
тем самым подчеркивал, что придает ему значение деклара­
тивного введения.
Но «Поэт и гражданин» не только декларация новых
эстетических принципов, к которым к этому времени пришел
Некрасов под несомненным влиянием Белинского, ратовав­
шего за них уже в 40-е гг., и Чернышевского, только что
провозгласившего их в своей магистерской диссертации, в ре­
цензии на диссертацию (см. «Современник», 1855, № 5) и в
«Очерках гоголевского периода русской литературы». «Поэт
и гражданин» в то же самое время авторская исповедь, насы­
щенная лиризмом.
Можно спорить о том, черты какого исторического лица
приданы Некрасовым его Гражданину. В нем иногда видят
Белинского — на том-де основании, что речи Гражданина
представляют собой развитие тех идей, которые положены
в основу стихотворения «Русскому писателю», а это стихотво­
рение не что иное, как отрывок из первоначального варианта
поэмы «Белинский». Другие склонны полагать, что в речах
Гражданина явственно звучат отголоски бесед Чернышев­
ского с Некрасовым, а самая обстановка, в которой происхо­
дит диалог Гражданина и Поэта, напоминает обстановку,
окружавшую именно этих двух деятелей во время их бесед. 1
1 Е. А. Л я ц к и й. Чернышевский в редакции «Современника».
«Современный мир», 1911, № 10, стр. 169—170.
224

Мы позволяем себе высказать убеждение, что в образе
Гражданина отразились черты и Белинского и Чернышев­
ского. При всех индивидуальных различиях Белинский и
Чернышевский являлись идейными вождями одной и той же
социальной группы, и их взгляды, в частности их эстетиче­
ские установки, отнюдь не противоречили друг другу. Чер­
нышевский в «Эстетических отношениях искусства к дей­
ствительности» и «Очерках гоголевского периода русской
литературы» развивал, углублял и обосновывал многое из
того, что впервые было провозглашено Белинским. Некрасов
не мог не видеть в Чернышевском преемника Белинского,
продолжателя его дела, а потому вполне естественно, что, со­
здавая художественно обобщенный образ честного гражда­
нина, да еще гражданина, высказывающегося о назначении
искусства, он вспоминал и о своем покойном «учителе» и
о том человеке, которому суждено было заменить его в ре­
дакции «Современника».
Во всяком случае то, что проповедует Гражданин в сти­
хотворении Некрасова, ни в малой степени не противоречит
проповеди как Белинского, так и Чернышевского.
Любовь к родине, к отчизне — определяющий мо­
мент в мировоззрении передового человека, иначе говоря,
«достойного гражданина». Ради нее не страшны никакие
жертвы; ради нее не жалко отдать самую жизнь:
Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой,
Ему нет горше укоризны...
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...
Иди и гибни безупречно--Умрешь недаром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь... 1

Основное зло современной русской жизни в том, что об­
щество в огромном большинстве состоит из людей, предан­
ных «поклоненью единой личности своей», а «сердца благие,
которым родина свята»,— «на перечет». Ни в чем так не
нуждается родина, как в гражданах. «Гражданином быть
обязан» всякий сознательный человек, всякий «отечества до1 Эта и последующие цитаты в основном даются по тексту сбор­
ника «Стихотворения Н. Некрасова», 1856.
15

Евгеньев-Максимов, т. II

225

стойный сын». Тем более должен быть гражданином истин­
ный поэт:
Будь гражданин! служа искусству,
Для блага ближнего живи,
Свой гений посвящая чувству
Всеобнимающей Любви.

В связи с задачами, выдвигаемыми современностью, поэт
должен отрешиться от таких тем, которые, услаждая «ленив­
цев уши», способны заглушать «бури грохот». К числу этих
тем Некрасов относит «красу долин, небес и моря и ласку
милой». Нельзя допустить, что Некрасов стоял на позициях
полного и принципиального отрицания этих тем, вечных тем
искусства. Он защищает лишь ту точку зрения, согласно
которой для данного исторического момента («Ты знаешь
сам, какое время наступило...») эти темы несвоевременны; в
«годину горя», когда «гроза шумит и к бездне гонит свобо­
ды шаткую ладью», — нужны иные темы.
Какие же именно?
Вдохновленный чувством «всеобнимающей любви» —
разумеется, любви к родине, — Поэт должен, с одной сто­
роны, посвятить свою лиру угнетенному и обездоленному
народу («Не верь, что неимущий хлеба не стоит вещих струн
твоих!..»), с другой, «громить пороки смело», пороки тех,
кто виновен в страданиях народа. Отсюда вывод, что любовь
к народу и ненависть к его угнетателям являются чувствами,
определяющими направление и настроение современной поэ­
зии. И недаром в уста Поэта Некрасов вкладывает замеча­
тельные слова:
Клянусь, я честно ненавидел,
Клянусь, я истинно любил!

Поэтическая проповедь этих чувств только тогда произ­
ведет желательное впечатление, когда она будет исходить от
наблюдений над жизнью. Нет такой стороны действитель­
ности, какой бы мрачной и грязной она ни представлялась,
которая не заслуживала бы внимания Поэта. «Без отвра­
щенья, без боязни» Поэт должен итти «в тюрьму и к месту
казни», «в суды» и «в больницы».
Вот те требования, в выполнении которых смысл и
назначение поэтического служения. Только выполняя их,
226

Поэт может надеяться на то, чтобы находящийся в его
руках «светоч
...под бурей запылал,
Путь освещая всенародно!..

Как уже отмечалось выше, стихотворение «Поэт и граж­
данин» — не только декларация новых эстетических устано­
вок, оно в то же время — авторская исповедь, авторское по­
каяние, выдержанное в сугубо лирических тонах.
Употребляя выражение авторская исповедь, авторское
покаяние, мы не хотим сказать, что между образом Поэта в
рассматриваемом стихотворении и автором должен быть по­
ставлен знак равенства. Образ Поэта, о котором1 идет речь,
прежде всего художественный образ, и уже одно это препят­
ствует ему быть фотографически точным, фотографически
верным портретом автора. Нет никакого сомнения, что при
создании его Некрасов использовал свои объективные на­
блюдения над жизнью; но, с другой стороны, не менее бес­
спорно, что он в известной мере прибегал к помощи самона­
блюдения. В конечном результате образ Поэта приобрел ряд
черт, присущих самому Некрасову, или, говоря точнее, таких,
которые Некрасов считал присущими себе.
В своем' заключительном монологе Поэт признается в
том, что в «годы юности» он пытался удовлетворить высо­
кому назначению поэта —
И что ж?., мои послышав звуки,
Сочли их черной клеветой;
Пришлось сложить смиренно руки
Иль поплатиться головой...

У Поэта нехватило мужества избрать последний путь: «душа
пугливо отступила», и ему приходится теперь «робко» скло­
нять голову «при слове честный гражданин», как невыпол­
нившему в своей поэтической деятельности того, к чему его
обязывал гражданский долг.
В результате —
Склонила Муза лик печальный
И, тихо зарыдав, ушла.
С тех пор не часты были встречи:
Украдкой, бледная, придет
И шепчет пламенные речи,
И песни гордые поет.
Зовет то в города, то в степи,
Заветным умыслом полна,

♦

227

Но загремят внезапно цепи,
И мигом скроется она...

В конце концов Поэт настолько отошел от того пути, на ко­
торый Муза звала его, что
...Муза вовсе отвернулась.
Презренья горького полна.
Теперь напрасно к ней взываю —
Увы! сокрылась навсегда...

Эти горькие слова не могут быть поняты иначе, как про­
щание Поэта с его Музой, прощание, вызванное тем, что
Поэт оказался недостойным своей Музы, так как его испу­
гал тот «венок терновый», который «так шел к ее угрюмой
красоте».
Таким образом основной смысл стихотворения «Поэт и
гражданин» сводится к следующему.
Устами Гражданина Некрасов декларирует свой взгляд
на назначение поэта как активного участника в револю­
ционной борьбе, взгляд, совпадающий с эстетическими уста­
новками Белинского и Чернышевского, в правильности ко­
торых он отнюдь не сомневается.
Устами Поэта он говорит, что его собственная поэтиче­
ская практика не смогла удовлетворить тем высоким требо­
ваниям, которые Гражданин предъявляет Поэту.
Нет надобности доказывать, что с такой постановкой во­
проса, хотя она и была более или менее понятна в устах
Поэта, убежденного в неизбежности своей скорой смерти и
под влиянием мысли о ней впавшего в крайне пессимистиче­
ское настроение, согласиться решительно невозможно. Ее
опровергает и предшествующее и последующее развитие не­
красовского творчества. Ее опровергает, наконец, и самое
содержание сборника стихотворений 1856 г.
В этом нетрудно убедиться.
XVII

Прежде чем перейти к рассмотрению первого раздела,
проясним вопрос, из каких соображений исходил Некрасов,
распределяя так, а не иначе отобранный им для издания ма­
териал.
Здесь в первую очередь необходимо отметить, что поэт
решительно отступил от хронологического порядка размеще228

ния стихотворений. Для иллюстрации сказанного приведем
несколько примеров. Первым в издании 1856 г. было напе­
чатано стихотворение («Поэт и гражданин»), созданное в
том же году, вторым — стихотворение («В дороге»), написан­
ное одиннадцатью годами ранее, то есть в 1845 г., третьим —
стихотворение («Влас»), относящееся к 1854 г., четвертым —
стихотворение («В деревне») 1853 г., пятым — стихотворе­
ние («Извозчик») 1855 г. и т. д. и т. п.
Отвергнув хронологический порядок размещения стихо­
творений, Некрасов решил следовать тематическому прин­
ципу, соединяя его, по возможности, с жанровым принципом.
Иначе говоря, в каждый из четырех разделов, на которые
распадается его книга, он ввел стихотворения, близкие друг
другу по темам и в то же время более или менее однородные
б жанровом отношении.
Первый раздел состоит из стихотворений, в которых
даются образы представителей народной среды, причем эти
стихотворения носят лиро-эпический характер.
Второй раздел составляют стихотворения, в которых
даются образы представителей господствующих классов
(аристократии, помещиков, чиновников, буржуазии), а так
как отношение к ним поэта в огромном большинстве случаев
резко отрицательное, то естественно, что стихотворения этой
группы почти что сплошь принадлежат к сатирическому
жанру.
Третий раздел, состоящий из одной только поэмы
«Саша», рисует образы тогдашней интеллигенции с точки
зрения пригодности или непригодности тех или иных ее пред­
ставителей к общественной работе во имя народного блага.
В четвертом разделе, состоящем, за немногими исключе­
ниями, из чисто лирических стихотворений, на первом' плане
личность самого автора — вернее, образ лирического героя,
если употреблять распространенную в наши дни термино­
логию.
Подобная композиция книги очень удачна, ибо она
подчеркивала, что идейной доминантой некрасовского твор­
чества является стремление в сочувственном свете изобра­
зить угнетенный и обездоленный, но в то же время и могу­
чий русский народ, обличитъ и заклеймить тех, кто предстоял
сознанию поэта как виновники бедствий народа, как подлин­
ные враги народа, прояснитъ вопрос о том, какими же свой­
229

ствами нужно обладать, чтобы проявитъ себя — не на сло­
вах, а на деле — истинным другом народа и, наконец,
обрисовать личность поэта как со стороны присущих ей
общественно-психологических свойств, так и в плане чисто
личном, иногда даже интимно личном.
Попытаемся путем внимательного анализа каждого из
четырех разделов книги выявить, прежде всего, ее идейный
смысл и содержание.
Представители народной среды в высокой степени спо­
собны к интеллектуальному развитию; для них не соста­
вляет труда подняться до того уровня образованности, на
котором стоят высшие классы; однако в гиблых условиях
тогдашней русской действительности, говоря конкретно —
крепостного права, полученное ими образование служит им
не в пользу, а во вред, до крайности отягчая их и без того
тяжкую жизнь, более того, нередко преждевременно стал­
кивая их в могилу. К таким выводам приводит образ Груши
в стихотворении «В дороге», первого же стихотворения
первого отдела, и рассказ об ее скорбной судьбе (см. выше,
стр. 49—50).
Не менее высоко стоят представители народной среды
в нравственном отношении. Об этом призван свидетельство­
вать образ Власа, который, осознав греховность своей преж­
ней жизни, оказался способным не только морально переро­
диться, но и, отрекшись от собственности («роздал Влас свое
имение, сам остался бос и гол»), стать настоящим подвиж­
ником общественного служения. Недостаток общественного
развития, власть над сознанием Власа непреодоленных рели­
гиозных предрассудков приводят к тому, что он избирает не
ту форму общественного служения, которая могла бы при­
нести действительную пользу народу, но это не снижает
высоты его морального облика.
Данное стихотворение, перепечатанное в 1873 г. в послед­
нем прижизненном издании стихотворений Некрасова, по­
служило поводом' к ожесточенной атаке против Некрасова
со стороны Ф. М. Достоевского. 1 Изложив то «видение»,
которое послужило стимулом к перерождению Власа, До­
стоевский пишет: «Одним словом, невообразимые ужасы, так
1 «Гражданин», 1873, № 4.

230

даже, что страшно читать. «Но всего не описать, — про­
должает поэт, —
Богомолки, бабы умные,
Могут лучше рассказать».

«О поэт (к несчастию, 1 истинный поэт наш), если бы вы
не подходили к народу с вашими восторгами, про которые
Богомолки, бабы умные,
Могут лучше рассказать,

то не оскорбили бы и нас 1 выводом, что вот из-за таких-то,
в конце концов, бабьих пустяков
Вырастают храмы божии
По лицу земли родной.

«... Хочу, впрочем, верить, что вы вставили вашу насмешку невольно, страха ради либерального, 1 ибо эта страш­
ная, пугающая даже, сила смирения Власова, эта потреб­
ность самоспасения, эта страстная жажда страдания порази­
ла и вас, общечеловека и русского gentilhomme’a, и величавый
образ народный вырвал восторг и уважение и из вашей вы­
соколиберальной души!»
Затем Достоевский цитирует несколько особо понравив­
шихся ему стихов из «Власа» и восклицает: «Чудо, чудо как
хорошо! Даже так хорошо, что точно и не вы писали; точно
это не вы, а другой кто заместо вас кривлялся 1 потом «на
Волге»... Я нарочно подчеркнул неизмеримо прекрасные сти­
хи в этом шутовском 1 (в его целом, уж извините меня) сти­
хотворении вашем...»
Смысл отзыва Достоевского сводится к тому, что Не­
красов, «истинный поэт наш» (этого Достоевский не может
не признать, хотя и признает с огорчением), «страха ради
либерального» кривляется, позволяет себе «насмешки» над
народом и его верованиями, с каковой целью пишет «шутов­
ские в целом стихотворения». Нет надобности доказывать,
насколько неправ в данном случае Достоевский, проявивший
в этих своих суждениях не только подлинную реакционность
своего мировоззрения, но и глубоко отрицательное отноше­
ние к великому поэту революционной демократии. «Насме­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
231

шек», «шутовства» в стихотворении Некрасова нет, ибо какие
же насмешки и шутовство можно видеть в том, что он как
последовательный художник-реалист, передавая суеверные
россказни, распространяемые богомолками, не замалчивает
тех сторон в их содержании, которые культурным читателем
могут быть восприняты как комические. Вот почему Некра­
сов из издания в издание (то есть во всех шести прижизнен­
ных изданиях) перепечатывал четверостишие о «богомолках,
бабах умных». Однако в современных советских изданиях,
редактируемых Чуковским, это четверостишие упорно опу­
скается на основании одного только свидетельства коммента­
тора первого посмертного издания стихотворений Некрасова
(1879 г.) С. И. Пономарева, что Некрасов, подготовляя но­
вое издание, собирался-де «выбросить этот куплет»... Сви­
детельство Пономарева не может быть, по нашему глубокому
убеждению, основанием к изъятию «куплета» — и потому,
что Некрасов во всех прижизненных изданиях его перепеча­
тывал, и потому, что он не мог сделать эту уступку Достоев­
скому, писателю чуждого и враждебного ему лагеря. 1
Если Влас воплощает в себе духовную мощь народа, то
Саввушка («В деревне») — это воплощение его физической
мощи. И, повторяя слова его осиротевшей матери, матьродина могла бы сказать о нем:
Сын ли мой hç был удал?
Сорок медведей поддел на рогатину —
На сорок первом сплошал.

Росту большого, рука что железная,
Грудь что плавленая медь...
Умер, Касьяновна, умер, болезная —
Да околел и медведь.

В образе огородника (стихотворение «Огородник»)
прежде всего подчеркивается его физическая красота, физи­
ческое обаяние:
Я слыхал на селе от своих молодиц,
Что и сам я пригож, не уродом рожден, —
Словно сокол гляжу, круглолиц, белолиц,
У меня ль молодца кудри чесаный лен...

1 А кроме того, С. И. Пономарев, сотрудничавший в столь реак­
ционном издании, как «Гражданин», к тому же «религиозник» в пол­
ном смысле этого слова, — свидетель, не внушающий в данном слу­
чае доверия.

232

И понятным становится, что «дворянская дочь», преодолевая
предрассудки своей касты, отдала свою любовь этому удаль­
цу и красавцу. Образ огородника ‘дорисовывает его поведе­
ние на допросе: ему легко было опровергнуть обвинение в
воровстве, — стоило только объяснить истинную причину
своих ночных похождений («крался в горенку к ней»), но он,
дорожа честью любимой девушки,
...стоял да молчал, говорить не хотел...
И красу с головы острой бритвой снесли,
И железный убор на ногах зазвенелі..

Под стать красавцу огороднику «чернобровая дикарка»
в стихотворении «Тройка»:
На тебя заглядеться не диво,
Полюбить тебя всякий не прочь:
Вьется алая лента игриво
В волосах твоих, черных, как ночь;

Сквозь румянец щеки твоей смуглой
Пробивается легкий пушок,
Из-под брови твоей полукруглой
Смотрит бойко лукавый глазок...

Страстно тянется к счастью героиня стихотворения,
и она заслуживает его, но на пути к нему непреодолимой
стеной стоит грязный и мрачный быт закрепощенной де­
ревни:
...не то тебе пало на долю.
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь няньчить, работать и есть,

И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни — появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный вечный испуг...

И схоронят в сырую могилу,
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
Бесполезно угасшую силу
И ничем не согретую грудь...

Уже давно в литературе отмечено, что известное стихо­
творение Блока «На железной дороге» навеяно некрасов233

ской «Тройкой». Это, конечно, так, но с другой стороны
совершенно ясно, что творческие методы авторов этих стихо­
творений резко расходятся. Образ крестьянской девушки,
изображенной в «Тройке», выдержан в чисто реалистической
манере, чему нисколько не мешает то, что поэт не пожалел
красок, чтобы нарисовать внешний облик своей героини ма­
ксимально привлекательными красками. Образ блоковской
героини сугубо романтичен, а мрачные стороны социальной
действительности, натолкнувшие ее на самоубийство, абсо­
лютно не привлекли внимания автора.
Вдумываясь в образы упомянутых выше некрасовских
стихотворений, нельзя не прийти к заключению, что они
созданы рукою поэта, прекрасно знающего свой народ и
страстно любящего его.
Чувство трезвого отношения к действительности редко
изменяло Некрасову с тех пор, как он вступил на дорогу
реалистического творчества. Он знает, хорошо знает, что
условия русской жизни таковы, что неизбежно прививают
представителям' народной среды ряд отрицательных черт.
В стихотворениях первого раздела положительным образаминогда противопоставляются отрицательные.
Трудно представить себе более отрицательный образ, чем
образ Власа до его нравственного перерождения («брал с
родного, брал с убогого, слыл кащеем мужиком»), — образ
кулака-мироеда.
В только что рассмотренном стихотворении «Тройка»
также мелькают отрицательные образы. Вспомним:
Будет бить тебя муж-привередник
И свекровь в три погибели гнуть.

Стоя на тех же эстетических позициях, на которых стоял
Чернышевский, требовавший от искусства не только воспро­
изведения, но и объяснения жизни, Некрасов, рисуя отри­
цательные образы и явления народной среды, умеет их
объяснить.
Образ Ванюхи в стихотворении «Извозчик» может про­
извести сугубо отрицательное впечатление. Ванюха, который
покончил с собой, когда узнал, что мог бы разбогатеть,
украв мешок с деньгами, забытый купцом в его санях, но
упустил эту возможность, — действительно находится на
низком моральном уровне. Но прежде чемі осудить Ванюху
«беспощадным судом», следует учесть, что для него как для
234

крепостного раба деньги являлись единственным средством
стать свободным^ человеком, а желание стать свободным че­
ловеком было до крайности обострено в его душе неудачным
исходом его сватовства к Тане. Ведь Таня, когда он ее «за
ручку взял»,
Рассердилась: «Не позволюі
Полно — не замай!
Прежде выкупись на волю,
Да потом хватай!»

Таким образом самоубийство Ванюхи объясняется вовсе не
тем, что он был алчным сребролюбцем, а тем, что ему, быть
может, в первый и последний раз в жизни представлялась
возможность стать свободным и счастливым, — эпизод с Та­
ней должен был убедить его в том, что свобода является не­
пременным залогом счастья, — а он не использовал этой
возможности.
Вслед за «Извозчиком» в издании 1856 г. помещено сти­
хотворение: «Так, служба». Некрасов, по его собственному
признанию, зафиксированному в примечаниях С. И. Поно­
марева к первому посмертному изданию 1879 г., не любил
этого стихотворения, хотя и утверждал, что в основу его по­
ложил слышанный им «рассказ очевидца».
О чем говорит, однако, данное стихотворение?
Возможны два ответа на этот вопрос.
Первый из них содержится в рапорте чиновника особых
поручений при министре народного просвещения Волкова от
14 ноября 1856 г., опубликованном нами еще в 1921 г. 1 Вол­
ков, в отзывах которого об отдельных стихотворениях Не­
красова в известной мере отразились мнения, распространен­
ные среди современников, главным образом, в литературных
и цензурных кругах, о стихотворении «Так, служба» говорит
следующее: «Автор, кажется, хотел показать читателям', что
мужики совершали эти злодейства отнюдь не по своей доб­
рой воле, а по приказанию».
Возможно и другое толкование стихотворения. Народ,
поднявшийся на борьбу с иноземными насильниками, прояв­
ляет нередко стихийную жестокость и в своей расправе с за­
хватчиками не склонен бывает отличать невинного от винова1 «Книга и революция», 1921, № 2(14). стр. 38—40.

235

того. Если встать на эту точку зрения, — она представляется
нам наиболее правильной, — то нельзя не прийти к заклю­
чению, что общественно-психологической основой этого сти­
хотворения является чувство патриотизма, для которого
давали столь обильную пищу действия партизан во время
войны 1812 г.
Почему же в таком случае Некрасов «не любил» этого
стихотворения и в конце концов отнес его из основного
текста в приложение?
Мы склонны думать, что поэтом руководили в данном
случае соображения художественного порядка. Существен­
нейшим недостатком стихотворения «Так, служба» является
его чрезмерная натуралистичность. Следуя «рассказу оче­
видца», оно ограничивается лишь воспроизведением факта
действительной жизни, не объясняя его и не произнося над
ним приговора, как этого требовал Чернышевский в знамени­
том 17 тезисе своей диссертации.
Характерно, что и Тургенев, введя в теікст «Однодворца
Овсянникова» — быть может, не без влияния написанного
двумя годами раньше стихотворения Некрасова — рассказ
о том, как смоленские мужики топили в проруби реки Гнилотерки пленного француза, придал ему не только натурали­
стический, но и отчасти комический колорит.
Маленький цикл стихотворений «На улице», также вхо­
дящий в первый раздел издания 1856 г., открывается бле­
стящим по силе образности стихотворением «Вор», которое
отнюдь не заслуживает упрека в чрезмерной натуралистич­
ности, хотя, казалось бы, его сюжет (описание виденной на
улице поимки вора) легко мог натолкнуть на путь натурали­
стического воспроизведения действительности. Однако Не­
красов как истинный поэт преодолел этот соблазн. Под его
пером описание поимки вора, несмотря на свою лаконич­
ность (16 строчек), кроме поразительно яркого воспроизве­
дения действительности, включает элементы и объяснения
ее и суда над ней. Одной только строчки: «закушенный ка­
лач дрожал в его руке» достаточно, чтобы читатель понял,
что вора сделала вором крайняя степень нужды. Схваченный
на месте преступления, вор успел-таки «закусить» калач,
забывая все на свете, кроме мучительного терзавшего его
внутренности чувства голода. Концовка стихотворения в
несколько затушеванной форме указывает на несправедли­
вость того общественного строя, при котором одни лишены

236

куска хлеба насущного, а другие проводят время в «пирах»,
благо у них «наследственное есть».
В стихотворении «Вино» тронута, но тронута с большой
осторожностью, очень скользкая с цензурной точки зрения
тема о способах борьбы с социальной несправедливостью.
В основу его положена мысль о том, что пьянство является
одной из отдушин для паров народного гнева, народного воз­
мущения. Благодаря этой отдушине протестующее настрое­
ние крестьянских масс не приводит к кровавой расправе с
насильниками и угнетателями. Цензура употребила все уси­
лия, чтобы вытравить революционный смысл стихотворения,
но успела в этом только отчасти.
Так, в первом эпизоде сугубо антикрепостническая уста­
новка стихотворения была ослаблена заменою в первой же
строке слова барин словом соцкий:
Без вины меня соцкий посек.

Благодаря этому объектом возмущения со стороны невинно
пострадавшего вместо барина, как бы символизировавшего
весь уклад крепостнических отношений, стал соцкий, то есть
свой же брат крестьянин, занимающий одну из низших дол­
жностей деревенско-бюрократической иерархии.
Во втором эпизоде Некрасов должен был дважды под
давлением цензуры пожертвовать упоминавшимся в первона­
чальном варианте словом нож, с помощью которого рассказ­
чик собирался рассчитаться со старостою, насильно выдав­
шим любимую им девушку за «немилого». Первоначаль­
ный вариант одного из четверостиший читался так:
Не из камня душа! Невтерпеж!
Расходилась, что буря, она,
Наточил я на старосту нож
И для смелости выпил вина.

После переделки оно приняло такой вид:
Не из камня душа! Как шальной
Я на улицу скок из окна:
«Погоди! разочтусь я с тобой»...
И для смелости выпил вина.

В третьем эпизоде, повествующем о том, как купец, «во­
ровская душа», не заплатил крестьянской артели заработан­
ных денег, цензура заставила Некрасова выбросить уже не

237

нож, а топор, к которому уполномоченный артели собирался
прибегнуть как к орудию мщения.
Вместо двустишия:
Наточивши широкий топор,
«Пропадай!» сам себе я сказал;

— появилось двустишие:
Я на буйные умыслы скор,
«Пропадай!» сам себе я сказал.

Характерно, что цензура настояла на изъятии аналогичных
по своему смыслу мест и из двух стихотворений второго
отдела.
В «Псовой охоте», в эпизоде, рисующем столкновение
барина с крестьянским парнем, уцелели строки, повествую­
щие о том, как барин сначала изругал («замолчи, животи­
на»), а затем и избил парня, но было заменено точками дву­
стишие, передающее угрозы избитого:
Мы-ста тебя взбутетеним дубьем
Вместе с горластым твоим халуём!

Точно так же в «Отрывках из путевых записок графа
Гаранского» выпало целых 36 строчек, живописующих поме­
щичьи нравы и взаимоотношения крестьян и помещиков.
Большую часть этого необыкновенно яркого отрывка Не­
красову удалось восстановить в издании 1864 г., но заклю­
чительные строки, в которых идет речь о том, как мужики
«сделали тесто» из барина, осуществившего в своем имении
нечто вроде средневекового права первой ночи, увидели пе­
чать только в советские времена.
Отсюда вывод, что в издании 1856 г. Некрасов, проявляя
значительную настойчивость, несколько раз пытался про­
вести через цензуру указания на зреющие в народе стихийно­
революционные настроения. А так как решительно во всех
приводимых примерах он подчеркивает, что эти настроения
являются естественной реакцией на акты насилия и угнете­
ния («без вины меня барин посек»; староста выдал невесту
за немилого; купец нагло обманул целую артель; барские
собаки растерзали крестьянского ягненка, а пытавшегося
протестовать парня барин избил арапником; «чуть женится
мужик — веди к нему жену: проспит с ней перву ночку»), то
мы увидим новое подтверждение тому, что еще до знакомства
238

с Чернышевским Некрасов твердо придерживался револю­
ционно-демократического образа мыслей: здесь, конечно, ска­
залось влияние на него такого убежденного революционного
демократа, как Белинский.
Вернемся, однако, к стихотворениям первого раздела. За­
ключают его два сравнительно поздних по времени написа­
ния стихотворения: «Забытая деревня» (1855 г.) и «Школь­
ник» (1856 г.). Первое из них дает новое и очень яркое
доказательство того, какой силой художественного обобще­
ния обладает Некрасов. Ряд отдельных эпизодов, как бы
выхваченных непосредственно из жизни (горе бабушки Ненилы, которая не имеет лесу для починки «избенки»; горе
крестьян, которым не у кого искать защиты против «ли­
хоимца», оттягавшего у них землю; горе Наташи, которой
«главный управитель» запрещает выйти замуж за любимого
человека), под его пером превращается в широчайшую кар­
тину крепостнической действительности николаевской эпохи.
«Забытая деревня» — это заглавие относится не столько к
определенной деревне, сколько ко всей стране, в которой
таким «забытым деревням» поистине «несть числа». Настоя­
щий смысл рассматриваемого стихотворения был ясен уже
многим современникам. В рапорте чиновника особых по­
ручений Волкова содержится определенное указание, что
за «видимою целью этого стихотворения», — «показать
публике, что помещики не вникают вовсе в нужды кре­
стьян своих, даже не знают оных, и вообще не пекутся
о благосостоянии крестьян», — «некоторые читатели видят...
какой-то тайный намек на Россию». А раз «забытая де­
ревня» не что иное, как вся Россия, то оба барина, владельцы
«забытой деревни», изображенные в заключительной стро­
фе, — только что умерший «старый» и унаследовавший после
него «забытую деревню» «новый», — пожалуй что не про­
стые помещики... Если учесть то обстоятельство, что «Забы­
тая деревня» была написана в год смерти Николая I и всту­
пления на престол Александра II, а также и то, что поме­
щики «забытой деревни» проживают в «Питере», то со­
здается почва для более или менее вероятного предположения,
что в лице «старого» барина Некрасов имел в виду изобра­
зить Николая I, а в лице молодого — Александра II. Нечего
и говорить, что в этом случае «Забытая деревня» приобре­
тает ярко антимонархический, а потому, в известной мере, и
революционный смысл. Не надейтесь на молодого царя

239

(барина), как не стоило вам надеяться на старого: старый
не пожелал ничего сделать, чтобы облегчить тяжелую жизнь
русского народа («забытой деревни»), не сделает ничего и
новый...
В рассматриваемых стихотворениях первого раздела не­
мало, как мы видели, положительных образов; от этих обра­
зов веет верою в великую как духовную, так и физическую
мощь русского народа; однако в этих стихотворениях есть
достаточно материала и для пессимистических выводов. Не
сегодня — завтра умрет насильно выданная замуж Груша
(«В дороге»); на медвежьей охоте гибнет богатырь Сав­
вушка («В деревне»); после унизительного телесного наказа­
ния ссылают в Сибирь удалого огородника («Огородник»);
предрешена горькая судьба деревенской красавицы из стихо­
творения «Тройка»; вешается извозчик, хотя и был «пар­
нем ражим», «рослым человеком» («Извозчик»); ведут «тор­
жественно в квартал» умирающего от голода вора («На
улице»); обрушиваются одна за другой невзгоды на голову
парня из стихотворения «Вино», и ему угрожает опасность
спиться; остается неутоленным горе населения «забытой де­
ревни»... Это ли не основание для пессимистических выводов
о положении русского народа?!
Некрасов не был бы трезвым наблюдателем русской дей­
ствительности, если бы вздумал обойти или замолчать ее
мрачные стороны, но пессимистическому отношению к судь­
бам' великого русского народа не было места в его душе.
Поэт крепко верил в то, что если в настоящем русскому на­
роду живется плохо, то отсюда еще не следует, что в буду­
щем его положение не изменится к лучшему.
Свою пламенную и глубокую веру в народ, в его молодое
поколение Некрасов излил в замечательном стихотворении
«Школьник». И не случайно этим> стихотворением он закон­
чил первый раздел своей книги. Оно говорит о таких свой­
ствах и стремлениях народа, которые позволяют не беспо­
коиться об его грядущих судьбах. Общеизвестная концовка
этого стихотворения как бы подводит итог неотвязным ду­
мам поэта о народе. Народ, из недр которого выходит
Столько славных то и знай, —
Столько добрых, благородных,
Сильных любящей душой,

не может погибнуть и не погибнет!
249

Внимательное изучение стихотворений первого раздела,
в частности, порядка их размещения, свидетельствует, как
тщательно обдумал поэт этот порядок. В результате эти
одиннадцать стихотворений образуют как бы единый цикл,
более того, как бы единое целое, нечто вроде лиро-эпической
поэмы о народе, о положительных и отрицательных сторонах
его жизни, о способах преодоления этих последних, о гря­
дущих судьбах народа. Первый раздел невелик: составляю­
щие его 11 стихотворений заключают в себе всего-навсего
692 стихотворных строки, то есть только Ѵб часть книги. Но
эти стихотворения, за одним-двумя исключениями, велико­
лепны в художественном отношении, не говоря уже о значи­
тельности их общественного смысла. Некрасов знал, что де­
лает, выдвигая их на первый план. В этих именно стихотво­
рениях, больше, чем в каких-либо других, он нашел самого
себя. Когда горькие предчувствия скорой смерти не оправда­
лись, и Некрасов в 60-е, а затем в 70-е гг. с новой энергией
отдался поэтическому творчеству, ставя и успешно разрешая
все новые и новые творческие задачи, выяснилось, что той
именно струе в его поэзии, которую он заключил в рамки
первого раздела, суждено было стать преобладающей.

XVIII

Последние две строчки первого раздела упоминают о «пу­
стых, холодных и напыщенных собой». Упоминание это не
случайно: оно как бы связывает первый раздел со вторым.
В первом разделе поэт рисовал образы тех «славных,
добрых, благородных, сильных любящей душой» людей, ко­
торые выходят из народа, во втором он переходит к образам
«пустых, холодных и напыщенных собой», придавая стихо­
творениям этого раздела определенно сатирическую уста­
новку.
Как представлял себе Некрасов смысл и значение сати­
ры, какую роль отводил ей в жизни и литературе?
Уже Гражданин в стихотворении «Поэт и гражданин»
начинает свой диалог с Поэтом с обращения: «Проснись:
громи пороки смело...» В этих словах прямой призыв к са­
тире, к обличению темных сторон действительности. Подоб­
ный же призыв содержится в стихотворении «Отрывки из
путевых записок графа Гаранского», которым поэт заклю16

Евгеньев-Максимов, т. II

241

чил второй раздел своей книги. Несмотря на то, что он су­
мел придать этому призыву такую форму, которая не зву­
чала диссонансом в устах офранцуженного представителя
русской аристократии, все же в нем нет ничего (за исклю­
чением, быть может, одного пункта), что противоречило бы
взглядам самого Некрасова.
Вспомним же эти редко цитируемые в-работах о Некра­
сове строки:
...А если точно есть
Любители кнута, поборники тиранства,
Которые, забыв гуманность, долг и честь,
Пятнают родину и русское дворянство —
Чего же медлишь ты, сатиры грозный бич?..
Я книги русские перебирал все лето:
Пустейшая мораль, напыщенная дичь —
И лучшие темны, как стертая монета!
Жаль, дремлет русский ум. А то чего б верней?
Правительство казнит открытого злодея,
Сатира действует и шире и смелей,
Как пуля, находить виновного умея.
Сатире уж не раз обязана была
Европа (кажется, отчасти и Россия)
Услугой важною...

С другой стороны, в четвертом' разделе книги мы найдем
целый дифирамб в честь поэта-сатирика, того,
...чей благородный гений
Стал обличителем толпы,
Ее страстей и заблуждений.

«

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой...
И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья...

Хотя стихотворение «Блажен незлобивый поэт» не что
иное, как поэтический некролог Гоголю, но нет никакого со­
мнения, что созданный в нем образ поэта-сатирика имеет
более широкое значение. Сатира, по мнению Некрасова,
является тем литературным жанром, который властно выдви­
гается современностью. Чувствуя чуть ли не с самого начала
своей поэтической деятельности ярко выраженное призвание
242

к сатире, Некрасов в издании 1856 г. отводит ей целый
большой раздел.
Этот раздел состоит из 14 стихотворений; в нем 1176 сти­
хотворных строк, что составляет несколько более четвертой
части книги.
Не все стихотворения данного раздела являются сати­
рами в чистом виде, в некоторых из них сатирические эле­
менты выражены довольно слабо. Это, прежде всего, отно­
сится к стихотворению «В больнице», в котором, нет ни
одного персонажа, заслуживающего сатирического разобла­
чения. И психически больной «субъект», мечтающий о пре­
вращении «в бриллианты крапивы», и добродушный «стари­
кашка-актер», и оторванный от родной деревни крестьянин
(«семнадцатый нумер»), и не перенесший известия о, кончине
сына «пастор какой-то немецкий», и «старый вор», изранен­
ный в остроге «буйным товарищем», и подруга его моло­
дости, поступившая «сиделкой» в больницу, и юный поэт,
всем читающий свой «ребяческий бред», и, наконец, «бед­
няк-сочинитель», который рассказывает пришедшим наве­
стить его «друзьям» о своих больничных впечатлениях, —
все эти образы даны отнюдь не в сатирическом плане, ибо
внушают читателям чувство жалости и сострадания, ни в
малой степени не вызывая гнева и возмущения. Если что и
заставляет негодовать читателя, так это мрачная картина
больничных порядков, основанных на бездушно-рутинном
отношении к больным, — но картина эта обрисована на­
столько беглыми штрихами, что не занимает в стихотворе­
нии сколько-нибудь видного места.
Стихотворение «Псовая охота», конечно, было задумано
как сатира, и в нем сатирические ноты временами звучат
очень явственно, но, с другой стороны, в этомі стихотворении
нашли выражение и черты нраво- и бытоописания в духе «на­
туральной школы».
Зато в других стихотворениях второго раздела — и эти
стихотворения составляют большинство — сатирические эле­
менты являются явно и безусловно преобладающими, хотя не
все отрицательные стороны русской действительности разо­
блачаются в них с одинаковыми «горечью и злостью».
Жестокому сатирическому, обстрелу во втором отделе,
прежде всего, подвергаются представители светского обще­
ства, причем интенсивность этого обстрела постепенно воз­
растает.
243

Так, в «Прекрасной партии» в изображении «гвардей
ского офицера», «воителя черноокого», Некрасов относи­
тельно сдержан. Эта относительная сдержанность не поме­
шала ему, впрочем, в достаточно ярких чертах выявить бар­
ственно-крепостническую подкладку разочарования своего
героя, одной из вариаций пресловутого типа «москвича (если
не «москвича», то «петербуржца») в Гарольдовом плаще»:
Являл он Байрона черты
В характере усталом:
Не верил в книги и мечты,
Не увлекался баломI

Он знал: фортуны колесо
Пленяет только младость;
Он в ресторации Дюсо
Давно утратил радость!
Не верил истине в друзьях —
Им верят лишь невежды,--С кием и картами в руках
Познал тщету надежды!

Он буйно молодость убил,
Взяв образец в Ловласе,
И рано сердце остудил
У Кессених в танцклассе!
Расстроил тысячу крестьян,
Чтоб как-нибудь забыться...
Пуста душа и пуст карман —
Пора, пора жениться!..

Более резкими чертами образ светского фата обрисован
в стихотворении «Гадающей невесте». Это — один из тех
«бездушных»,
Что в столице много встретишь ты,
Одному лишь голосу послушных-Голосу тщеславной суеты?
Что гордятся ровностью пробора,
Щегольски обутою ногой,
Потеряв сознание позора
Жизни дикой, праздной и пустой?

Что может ждать от подобного человека «без меры
влюбленная в него «невеста»?
Он твои пленительные взоры.
Нежность сердца, музыку речей —
Все отдаст за плоские рессоры
И за пару кровных лошадей...

244

В «Отрывках из путевых записок графа Гаранского» поэт
с достаточной суровостью расправляется с титулованным
аристократом, не устающим именовать себя «un russe», 1 но
в действительности являющимся одним из тех космополитов,
которых так много появилось в России конца XVIII, первой
половины XIX вв. Граф Гаранский с гордостью говорит, что
Во Франции провел (он) молодость свою:
Пред ней, как говорят в стихах, все клонит выю...

Путешествуя по России «с французской кухнею и с рус­
ским титлом графа», он обнаруживает, вместе с презрением
к русской жизни, поразительное ее незнание — следствие
того, что он абсолютно от нее оторвался. Он способен ду­
мать, что назначение барских управителей, одетых «в немец­
кие сюртуки» и надзирающих за полевыми работами с «на­
гайками в руках», в том, чтобы
...вразумлять корыстных мужиков,
Что изнурительно излишество в работе...
Как бытьі не вразумить их средствами другими:
Натуры грубые!..

Когда согнанные - и понукаемые управляющим мужики
«гаркнули «ура» в честь своего офранцуженного барина, то
граф Гаранский всерьез расценивает это как проявление
ими довольства своимі положением. И сколько таких Гаранских на Руси! — как бы говорит всем содержанием своего
стихотворения Некрасов.
Не один только граф Гаранский сатирически изображен
в этом стихотворении: в нем перед нами проходит целая гал­
лерея форменных врагов народа. Это — засевшие в своих
имениях помещики-крепостники.
Ни одной нотки снисхождения к помещикам нет и в том
эпизоде стихотворения «Нравственный человек», в которомречь идет о крепостном поваре, доведенном своим барином
до самоубийства, и в автобиографическом стихотворении
«Старые хоромы»,1
2 отнесенном Некрасовым в четвертый
раздел.
Не менее сокрушителен сатирический обстрел, которому
подвергает поэт другого кита самодержавно-крепостниче1 Русский (ред.).
2 Впоследствии это стихотворение получило заглавие «Родина».
245

ского строя — бюрократию. В этом отношении, конечно, пер­
вое место занимает «Колыбельная песня» (см. выше,
стр. 38—39).
Если в «Колыбельной песне» изображен чиновник в духе
«доброго старого времени», то в «Филантропе» Некрасов
дал образ чиновника («генерала»), который не чуждается
литературы («в популярномі изложении восемь томов напи­
сал») и занимается благотворительностью. Одним словом,
это чиновник новой, так сказать, формации. И тем не менее
на поверку выходит, что и он в обращении с низшими прак­
тикует старые методы (топает ногами, выгоняет просителей
с помощью гайдуков) и обнаруживает не только поразитель­
ную нечуткость, но и подлинное бездушие. Спорят, кто
послужил прототипом для сиятельного филантропа в гене­
ральском вицмундире, кн. Одоевский или Даль. Не это,
в конце концов, важно: важно то, что ни показная образован­
ность, ни показной филантропизм не могли укрыть от про­
ницательного взора поэта антипатичных черт российского
бюрократа.
Нельзя, однако, не отметить, что, рисуя образы чинов­
ников в 40—50-е гг., Некрасов покамест не сталкивает .их
с народом, не останавливается на гнусных и отвратительных
методах управления, ими практикуемых. Придет пора, и об­
разы чиновников предстанут в поэзии Некрасова прежде
всего как образы насильников и угнетателей народа (напри­
мер, в главе «Демушка» из II ч. поэмы «Кому на Руси жить
хорошо»).
Не менее отрицательное отношение, чем к помещикам и
чиновникам, проявляет Некрасов к сравнительно молодой
по возрасту, но сугубо алчной и сугубо аморальной русской
буржуазии. С этой точки зрения особый интерес предста­
вляют: «Современная ода» и стихотворение «Секрет», на­
званное в подзаголовке «опытом современной баллады».
Если «Современная ода» пародирует приемы и манеру
ложноклассической оды, что подчеркивает и усиливает сати­
рическую установку стихотворения, то в «Секрете» в тех же
целях пародируются приемы и манера романтической бал­
лады.
Наш обзор второго раздела издания 1856 г. будет не­
полным, если мы не скажем хотя бы несколько слов о стихо­
творениях, направленных против лицемеров и лицемерия.
Одной из отличительных особенностей николаевской эпохи
246

являлась, как известно, «система официального лицемерия»,
охватившая чуть ли не все стороны государственной жизни
и наложившая ярчайший отпечаток на людей того времени,
главным образом на тех, кто принадлежал к господствую­
щим классам. Лицемерами, само собой разумеется, являются
и сиятельный филантроп и тем более герои «Современной
оды» и «Секрета». Последний, будучи из хищников хищни­
ком, из стяжателей стяжателем, добившись богатства ценой
уголовных преступлений, скрывает свое истинное нутро с
помощью «Анны с короною» и «звания друга сирот», даю­
щих ему право на почет и уважение. С неподражаемым ци­
низмом он говорит о себе:
И сам я теперь благоденствую
И счастье вокруг себя лью:
Я нравы людей совершенствую,
Полезный пример подаю.

Однако в этих стихотворениях лицемерие задето постоль­
ку, поскольку оно составляет только одну из черт моральной
физиономии изображаемых персонажей. В стихотворении же
«Нравственный человек» лицемерие является главною,
основною мишенью сатирика. Здесь, как помнит читатель,
излагаются четыре эпизода, характеризующие героя как
мужа, отца, друга, наконец как помещика. Каждый раз ге­
рой совершает сугубо безнравственные поступки, влекущие
за собой смерть жены, дочери, приятеля, крепостного по­
вара, совершает, прикрываясь маской законности и самодо­
вольно восклицая:
Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла!

Совершенно ясно, что в своих сатирических выпадах про­
тив «нравственных людей» николаевского времени Некрасов
исходил из тех же побуждений, которые вдохновили Белин­
ского в статье о романе Евгения Сю «Парижские тайны» 1
на следующие строки: «В наше время слова «нравствен­
ность» и «безнравственность» сделались очень гибкими, и
их теперь легко прилагать по произволу к чему вам угодно.
Посмотрите, например, на этого господина, который с такимі
1 В. Г.
стр. 470.

Белинский.

Полное собрание сочинений, т. VIII,

247

достоинством носит свое толстое чрево, поглотившее в себя
столько слез и крови беззащитной невинности, — этого гос­
подина, на лице которого выражается такое довольство са­
мим собою, что вы не можете не убедиться с первого взгляда
в полноте его глубоких сундуков, схоронивших в себе и без­
возмездный труд бедняка и законное наследство сироты. Он,
этот господин с головою осла на туловище быка, чаще всего
и с особенным удовольствием говорит о нравственности и с
особенной строгостью судит молодежь за ее безнравствен­
ность, состоящую в неуважении к заслуженным (то есть раз­
богатевшим) людям, и за ее вольнодумство, заключающееся
в том, что она не хочет верить словам, не подтвержденным
делами...»
Возможно, что эта именно тирада Белинского натолкнула
Некрасова на мысль выставить к позорному столбу лицемера
николаевской эпохи.
Среди стихотворений второго раздела по чрезвычайной
остроте своего социально-политического смысла выделяется
стихотворение 1845 г. «Отрадно видеть...» Если предложен­
ное выше (см. стр. 51—52) толкование этого стихотворения
как резкого разоблачения тех, кто стоит на самой вершине
социальной пирамиды, правильно, то мы можем сказать, что
оно приобретает значение одной из самых смелых сатир Не­
красова и позволяет утверждать, что он уже в середине
40-х гг. превосходно понимал, что отрицательные стороны
русской жизни объясняются не частными недостатками го­
сударственного механизма, а самой системой, поддерживае­
мой теми, кого он так непочтительно, а вместе с тем и об­
разно именовал «подлецами».
Заканчивая рассмотрение данного отдела, заметим, что
Некрасов заключил его «Отрывками из путевых записок
графа Баранского», разумеется, не случайно. Так как в этом>
именно стихотворении вопрос о крепостном праве поставлен
острее, чем где бы то ни было, и картина эксплоатации и
угнетения крестьян помещиками дана столь яркими и потря­
сающими красками, каких никогда еще не употреблял Не­
красов, то оно приобретало значение знаменитого катоновского изречения: «Ceterum censeo Cartahinem delendam
esse». 1
v
1 «А кроме того, полагаю, что Карфаген должен быть разру­
шен ..» — Этим изречением, как известно, Катон заканчивал свои
речи в сенате.

24$

XIX

Приближавшееся упразднение крепостного права сулило
такие сдвиги в народной жизни, что в 40-е, а тем более, в
50-е гг. ребром должен был встать вопрос о новых деятелях,
которые так необходимы были в период подготовки и про­
ведения грядущих реформ, а в первую голову — крестьян­
ской реформы. В соответствии с этим Некрасов начинает
«поиски героя», те поиски, которых не оставлял в течение
всей своей жизни.
Поэма «Саша» — единственное произведение, составляю­
щее третий раздел издания 1856 г., — один из начальных
этапов этих поисков.
Первое упоминание об этой поэме содержится в письме
Некрасова к Тургеневу от 30 июня 1855 г., а напечатана она
была в январском номере «Современника» за 1856 г. Со­
гласно авторской пометке, Некрасов начал ее еще в 1852 г.
и кончил весной 1855 г. в Ярославле. Таким образом он ра­
ботал над ней целых три года, и работал очень усердно. 1
И длительность работы и проявленное автором усердие, с
одной стороны, объясняются тем, что «Саша» — первая по­
эма Некрасова, с другой стороны, тем, что в ней Некрасов
поставил и разработал тему, которую считал одной из важ­
нейших тем своей поэзии.
Прежде чем приступить к анализу «Саши», отметим, что
неоднократно предъявлявшиеся ее автору обвинения в по­
дражательности являются плодом или недоразумения, или
недобросовестности. Спору нет, что в сюжете и основных
образах «Саши» чувствуется оглядка на того великого поэта
(Пушкина), на которого в большей или меньшей степени
оглядывались все русские классики 30-х, 40-х и даже 50-х гг.
Но «оглядка» не есть подражание.
Попытка же доказать, что «Саша» — это «тот же Рудин,
только переложенный на стихи»,1
2 поддержанная впослед­
1 Об этом между прочим свидетельствуют сохранившиеся много­
численные черновые варианты поэмы, точнее, варианты III и IV ее
глав, напечатанные в т. II нового двенадцатитомного издания. Они
занимают в нем почти два десятка страниц (462—479) и дают цен­
нейший материал для изучения и творческой истории поэмы и методов
творческой работы Некрасова.
2 См. статью либерального критика С. Дудышкина в «Отечествен­
ных записках» (1861, № 12, стр. 87).
249

ствии, как это ни странно, самим Тургеневым, 1 — покуше­
ние с явно негодными средствами, и потому, что Некрасов
начал свою поэму... за четыре года до появления «Рудина»,
и потому, что идейный смысл поэмы далеко не совпадает с
идейным смыслом «Рудина». Если же говорить о повторении
сюжетной ситуации и образов, то пришлось бы прийти к
заключению, что именно «Рудин», а не «Саша», повто­
ряет сюжетную ситуацию и образы повести И. И. Панаева
«Родственники», помещенной в № 1 «Современника»
за 1847 г.
Как уже отмечалось выше, в основу идейного замысла
«Саши» положены «поиски героя».
В каком же направлении их ведет и к каким результатам
приходит автор?
Отвечая на этот вопрос, прежде всего приходится оста­
новиться на образе Агарина, над созданием которого при­
шлось немало поработать Некрасову. Это подтверждается,
разумеется, не столько тем, что в вариантах поэмы он фигу­
рирует то под именем Горина, то под именем Чужби­
нина, то под именем Самарина, сколько тем, что Некра­
сов не сразу пришел к его отрицательной оценке. В первона­
чальных вариантах поэмы, характеризуя людей агаринского
типа, Некрасов склонен был подчеркивать их положитель­
ные стороны:
Новое племя, хорошее племя
Свету готовит разумное время...

или:
Честное племя, хорошее племя
Свету готовит разумное время...

Но с течением времени образ либерала из рядов дворянской
интеллигенции — и под влиянием все возраставшего запаса
наблюдений над ее представителями и, быть может, под
влиянием работы над романом «Тонкий человек» *
2—под
пером Некрасова приобрел такие черты, которые позволяют
без всяких колебаний отнести его к отрицательным типам
4 1 Полное собрание сочинений, СПБ., 1898, т. II, стр. X.
2 Не забудем, что «Саша» и «Тонкий человек» писались почти
одновременно.

250

русской литературы. 1 Не нуждается в доказательстве, что
Агарин в том виде, в каком он обрисован в поэме, не может,
вопреки приведенному выше черновому варианту, быть отне­
сен к «новому племени». Саша — это, конечно, представи­
тельница «нового племени», а Агарин несравненно ближе
к «отцам», чем к «детям». Он неглуп, образован, либераль­
но настроен, но не стоек в своих убеждениях, а главное,
абсолютно неспособен претворять слово в дело. Во время
первой встречи с Сашей он настроен оптимистически и не
устает твердить, что «солнышко правды взойдет над зем­
лею», а когда оно взойдет, человек перестанет быть «бед­
ным, несчастливым и злым». И отъезд Агарина, возглашаю­
щего, что пора перестать «бить баклуши», что надо прини­
маться за «дело», воспринимается Сашей как переход от
словесной пропаганды к созидательной работе.
Во время второй встречи с Сашей Агарин неузнаваем:
недавний его оптимизм сменился крайним пессимизмом: те­
перь он убежден, что
Оба тогда мы болтали пустое,
ЧТО

Род человеческий жалок и зол...

Мало того, он позволяет себе трунить над скромными по­
пытками Саши быть полезной народу, хотя бы в лице
окрестных крестьян, обращающихся к ней за помощью. . .
Не ограничиваясь рассказом о том, как проявляет себя
Агарин во время своего знакомства с Сашей, автор харак­
теризует его уже от себя, и эта характеристика приводит его
к определенно отрицательной оценке Агарина, этого типич­
ного представителя дворянской интеллигенции 40-х гг., при­
чем, предваряя автора статьи «Что такое обломовщина?»,
Некрасов склонен бесполезность своего героя в обществен­
ном отношении объяснять его принадлежностью к тому со­
циальному классу, который может жить, не работая, ибо
«наследье богатых отцов освободило от малых трудов». Не
отрицая, что люди агаринского типа сеют «все-таки доброе
1 Характерно, что Тургенев в своей работе над образом Рудина
шел обратным путем: Рудин, прототипом которого, без сомнения,
являлся М. А. Бакунин, первоначально был обрисован им темными
красками, но критика друзей заставила автора сделать попытку внести
ряд коррективов в характеристику героя, имевших целью показать, на­
ряду с отрицательными, и его положительные черты.

257

семя», Некрасов, однако, всем содержанием своей поэмы
подчеркивает, что не этим людям суждено быть «строите­
лями нового здания, изыскателями новых путей».
Иное дело Саша. Ее органическим свойством является
стремление претворять слово в дело. Приобщившись, под
влиянием агаринской пропаганды, к практической работе во
имя общественного блага, она ни в каком случае не бросит
этой работы. Пусть Агарин изменился, пусть он осмеивает
то, чему еще так недавно учил, — она, несмотря на свою
юность, не склонится пред его авторитетом и пойдет до
конца дней своих избранным ею путем. Пусть покамест
узка и ограничена сфера ее деятельности — «бедные все ей
приятели-други; кормит, ласкает и лечит недуги» и т. д.
Настанет время, когда ее кругозор расширится (а что он
расширится, порукой служит ее непрекращающийся умствен­
ный рост) настолько, что она найдет для себя более широ­
кую, более плодотворную сферу деятельности.
Какую именно?
Ответ на этот вопрос подсказывают признания Веры
Николаевны Фигнер: «Над этой поэмой я думала, как еще
в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма
учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с де­
лом — вот чему учила поэма; требовать этого согласования
от себя и других учила она. И это стало девизом моей жиз­
ни». 1 Но ведь таков же был девиз жизни Саши. А потому
нет ничего невозможного, если Саша в конце концов пойдет
тем путем, который избрала Вера Фигнер и подобные ей.
Как бы то ни было, образ Саши — одно из несомненных
достижений русской классической литературы. Его место
непосредственно после образа Татьяны Лариной. Хотя
Татьяна — тип, развившийся в 20-х гг., а Саша развилась,
говоря примерно, тридцатью годами позднее, — однако в их
развитии есть общие черты. Обе они росли на лоне природы,
в близком общении с народом. Обе они любили и «нянины
сказки», и «песни», и «гадания». Сознание их обеих запол­
нено образами, навеянными фольклором. Вспомним «Сои
Татьяны» и веру Саши в легендарных «жар-птиц»:
Что, по словам долговечных людей,
Дважды в полвека выводят детей.

1 «Запечатленный труд». М., 1922, т. I, стр. 43,

252

Саше казалось, пришло уже время;
Вылетит скоро волшебное племя,
Чудные птицы посздут на пнц.
Чудные песни споют ей они!..

Таким образом о Саше отнюдь не с меньшим основанием
можно повторить то, что Пушкин сказал о Татьяне, — «рус­
ская душой». Заметим, кстати, что и Онегин и Агарин изо­
бражены как люди, оторванные от национальной стихии, чем
и объясняются их жизненные неудачи. Однако весьма суще­
ственны различия в идейном и психологическом облике Саши
и Татьяны, воспитанных в разные эпохи. Это, в частности,
нашло выражение и в том, что Татьяна отвергает Онегина,
руководствуясь нравственным, точнее говоря — супружеским
долгом, в то время как Саша отвергает Агарина потому, что
разочаровывается в возможности рука об руку работать
с ним на пользу общественную.
Тем самым образ Саши предваряет образы таких турге­
невских героинь, как Наташа, Елена, Марианна. В связь
с ним нельзя не поставить и некоторые женские образы по­
следующих произведений Некрасова, например, «декабри­
сток» в поэме «Русские женщины».
Сопоставление Саши с Агариным дает также материал,
характеризующий отношение Некрасова к дворянской
интеллигенции. Никоим образом не следует упускать из
вида, что образ Агарина, независимо от неполноценности
его общественного поведения, не лишен и чисто сатири­
ческих черт («в лорнетку глядел», то есть был фатом; «мало
волос на макушке имел», то есть предавался излишествам;
«надо мной все кружился орел», то есть обладал самомнени­
ем, и т. д.). Моральная победа Саши над Агариным — это,
если подойти к вопросу социологически, победа демократи­
чески настроенного молодого поколения, поколения «детей»,
над бессильным преодолеть свою барственность и развиваю­
щуюся на почве ее «обломовщину» старшим поколением,
поколением «отцов». Конечно, демократизм Саши выражен
еще не слишком ярко, но все же в Саше нельзя не видеть не­
сомненной представительницы демократических стремлений,
широкою волной проникавших в середине XIX в. в среду
русской молодежи.
«Саша» — не просто поэма, а поэма в такой мере насы­
щенная лиризмом, что целые страницы ее не могут не вос­
приниматься как лирические стихотворения. Вот почему
253

наравне с образами Саши и Агарина в поэме значительное
место занимает образ лирического героя, сливающийся с обра­
зом автора. Этот образ играет, в известной мере, организую­
щую роль в композиции поэмы. Поэма начинается как бы с
лирической интродукции, представляющей собой монолог
автора, изображающий его душевное состояние после воз­
вращения на родину (гл. 1). Далее следует рассказ автора о
Саше, ее жизни и времяпрепровождении, прерываемый и за­
канчиваемый лирическими отступлениями (гл. 2). Затем
автор как бы передает слово старику-отцу Саши, и старикотец повествует об отношениях своей дочери и Агарина
(гл. 3). Заканчивается поэма монологом автора, дающим
авторскую характеристику Агарина и опять-таки насыщен­
ным, особенно в конце, лиризмом (гл. 4). Таким образом,
только две серединные главы — в меньшей степени вторая, в
большей степени третья — выдержаны в тоне эпического
повествования. 1 же и 4 главы настолько лиричны, что дают
вполне достаточный материал для характеристики образа
автора.
В 1 главе нашли себе выражение горячая любовь автора
к родине и родной природе и примирительные настроения,
рожденные мыслью о близкой смерти. Никогда — ни до
создания поэмы «Саша», ни после него — Некрасов не из­
менял чувству патриотизма, но обычно это чувство слива­
лось в его душе с чувством «печали и гнева» — «печали»
от сознания, что родина страдает, «гнева» против тех,
кто повинен в ее страданиях. Эти слитые воедино, каза­
лось бы, разнородные чувства с особенными яркостью,
силой и эмоциональностью были выражены Некрасовым
в четверостишии:
Примиритесь же с Музой моей!
Я не знаю другого напева,
Кто живет без печали и гнева,
Тот не любит отчизны своей!..
(«Газетная», 1865).

В начале поэмы мы видим нечто иное: чувство любви к
родине — налицо, чувство «печали» — также налицо, но
чувство «гнева» не нашло себе достаточно яркого выраже­
ния:
Злобою сердце питаться устало —
Много в ней правды, да радости мало.
254

А потому нет ничего удивительного, что некоторые из преж­
них отрицателей поэзии Некрасова (С. Т. Аксаков,
К. С. Аксаков и Ап. Григорьев), пытаясь истолковать его
новую поэму в своем духе, заговорили о примирении Не­
красова с действительностью. 1 Отражая мнения этих лите­
ратурных кругов, Боткин писал Некрасову 3 февраля 1856 г.
из Москвы: «Саша твоя — здесь всем очень понравилась,
даже больше чем понравилась: об ней отзываются с восторгом».Оz
«Восторги» Аксаковых и Ап. Григорьева были не только
преждевременны, но и, говоря по существу, совершенно не­
основательны. Некрасов ведь ни единым словом не выразил
желания примириться с врагами, неизбежным условием для
чего был хотя бы частичный отказ от прежних убеждений.
Он ограничился только словами:
Спящих в могилах виновных теней
Не разбужу я враждою моей,

то есть выразил мысль, — едва ли кто-либо сможет оспари­
вать ее справедливость, — что враждовать с умершими нет
смысла, хотя бы виновность их была вне сомнений.
Как бы то ни было, мы категорически утверждаем, что
«Саша» не дает никаких оснований говорить о «поправении»
автора, тем более, что заключительная ее глава, содержащая
в себе достаточно суровое разоблачение Агарина, предста­
вляет собой не что иное, как авторский монолог. Этот моно­
лог, кстати сказать, заканчивается великолепной, в чисто
лирических тонах выдержанной, картиной весеннего поло­
водья (вспомним, какое видное место занимают подобного
рода картины в «Тонком человеке»). Она тем более уда­
лась автору, что в ней нельзя видеть только пейзаж — она,
безусловно, имеет определенный социальный смысл, как бы
предрекая то весеннее половодье, которое принято называть
в истории русской общественности «шестидесятыми годами».
Хотя Некрасов и крепко верил, что
...благодатна
Всякая буря душе молодой —
Зреет и крепнет душа под грозой,1
2
1 Подлинные суждения этих писателей собраны в комментариях
К. И. Чуковского к «Саше». — Полное собрание сочинений, т. I,
стр. 556.
2 См. нашу статью «Некрасов и люди 40-х годов», «Голос ми­
нувшего», 1916, № 9, стр. 182.
255

а веря в это, возлагал великие надежды на молодое поколе­
ние, воплощенное в образе Саши, — однако он был слишком
трезвым мыслителем, чтобы не понимать, что этому, и не
только этому поколению, но и ряду других поколений
...нужны не годы--Нужны столетья, и кровь, и борьба,
Чтоб человека создать из раба...

Заговорив о пейзажах в «Саше», мы тем самым затро­
нули вопрос о художественной стороне этой поэмы. Самое
замечательное в ней как в художественном произведении это
изумительно умелое сочетание лирических элементов с
повествовательными и описательными. Благодаря этому соче­
танию поэма производит очень сильное впечатление на чита­
телей. Начало ее воспринимается как задушевнейшее лири­
ческое стихотворение. Рассказ о деревенском времяпрепро­
вождении Саши, перемежаемый жанровыми картинками
(сев, обмолот и т. д.) и описаниями природы, среди кото­
рых давно уже в качестве образцового видное место зани­
мает описание рубки леса; безыскусственное повествование
старика-отца Саши об ее отношениях с Агариным; на ред­
кость меткая, не лишенная сатирических нот, авторская ха­
рактеристика Агарина — врезаются в память и неизглади­
мыми чертами запечатлеваются в ней. Не только потому,
что свидетельствуют о глубине проникновения автора в раз­
виваемую им тему, но и потому, что проникнуты в высшей
степени эмоциональным отношением его к изображаемым
лицам и событиям, а главное потому, что и на стиле и на
языке поэмы лежит печать первоклассного художественного
дарования.

Идейное содержание «Саши», как уже неоднократно от­
мечалось выше, продиктовано «поисками героя». Они при­
вели к тому, что Некрасов одним из первых в ряду вождей
революционной демократии пришел к развенчанию дворян­
ских либералов. Этот мотив, как мы видели, намечался в
«Трех странах света» (см. выше, стр. 136—137) и особенно
в «Тонком человеке» (см. выше, стр. 181), но в «Саше» он
прозвучал уже очень явственно. Никчемности дворянского
либерализма автором противопоставлена активность стре­
мящегося к общественному благу демократически настроен256

ного молодого поколения. Но оно, если брать образ Саши
(а этот образ, бесспорно, уже намечает черты определен­
ного общественного типа, который в 50-е гг. только начал
формироваться), еще слишком молодо, едва выходит, вы­
ражаясь фигурально, из пеленок. А потому в поучение и на­
зидание молодежи, в качестве примера, достойного подра­
жания, следовало показать ей подлинного героя, героя в луч­
шем и благороднейшем значении этого слова. Некрасову
тем легче было это сделать, что в недавнем прошлом он имел
высокую честь не только близко знать, но и рука об руку
работать с таким героем. Этим героем в его глазах, само
собой разумеется, был Белинский.
Вот та общественно-психологическая почва, на которой
зародился, а затем и развился замысел поэмы «Белинский»,
писавшейся почти одновременно с поэмой «Саша».
Однако прежде чем говорить о поэме «Белинский», кото­
рая не была введена в издание 1856 г. только по цензурным
соображениям, 1 два слова о посвященном тому же Белин­
скому стихотворении «Памяти приятеля», помещенном
в № 3 «Современника» за 1855 г., но написанном, по утвер­
ждению К. И. Чуковского, 12 к пятилетию со дня смерти Бе­
линского, то есть в 1853 г. Знаменательно, что это стихо­
творение появилось в том самом номере «Современника»,
в котором А. Н. Майков поместил свои сугубо верноподдан­
нические стихи на смерть Николая I. Можно сказать с уве­
ренностью, что это не случайное совпадение. 3 Ведь Нико­
лай I был беспощадным гонителем Белинского и возглавляе­
мого им направления русской общественной мысли; имя
Белинского не упоминалось в эпоху «мрачного семилетия» в
печати, так как было под строжайшим запретом. Заговорить
о Белинском, хотя бы не называя его по имени,4 непосред1 Впервые поэма «Белинский» была напечатана в заграничном
издании Герцена «Полярная звезда» в 1859 г. (кн. V, стр. 48—52),
в легальной печати она появилась через четыре года после смерти
Некрасова (см. «Древняя и новая Россия», 1881 г., февраль,
стр. 412—416).
2 Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем, 1948,
т. I, стр. 544.
3 См. об этом в книге: В. Евгеньев-Максимов. «Современ­
ник» при Чернышевском и Добролюбове», 1936, стр. 62—63.
4 В VII выпуске «Русской библиотеки» (1877), посвященном
Некрасову и проредактированном им накануне смерти, это стихотво­
рение озаглавлено «Памяти Белинского (26 мая 1848 г.)».
17

Евгепьев-Максимов, т. II

257

ственно после смерти Николая 1 — это значило демонстра­
тивно подчеркнуть, что теперь-то, когда Николай I умер,
говорить о Белинском и можно и должно. Да еще говорить
в плане глубокого и искреннего преклонения перед его лич­
ностью, как это делает Некрасов.
Это преклонение передалось и поэме «Белинский», хотя
различие между нею и стихотворением «Памяти прия­
теля» весьма значительно. Если в стихотворении харак­
теристика Белинского дается в плане преимущественно пси­
хологическом («наивная и страстная душа...» и т. д.), то
в поэме она дается преимущественно в плане общественном.
Установка стихотворения — напомнить об обаятельной лич­
ности Белинского; установка поэмы — пояснить, пользуясь
фактами его биографии и его деятельности, основной смысл
его общественного служения, а вместе с тем указать тот
путь, по которому должны итти молодые последователи
Белинского.
Давно уже отмечено, что факты биографии Белинского
изложены в поэме Некрасова не всегда точно. Повидимому,
поэт в данном случае и не стремился к абсолютной точности.
Ему важно было выделить и подчеркнуть в биографии Бе­
линского те черты, которые представлялись ему особенно
значительными с общественной точки зрения. Это, во-пер­
вых, указание на плебейское происхождение Белинского
(«родился он почти плебеем»); во-вторых, на тяжелое и без­
радостное детство; в-третьих, на присущую Белинскому еще
в детские годы любовь к чтению; в-четвертых, на поступле­
ние в Московский университет и увольнение из него; в-пя­
тых, на крайние «нужду и горе», этих неразлучных спутни­
ков Белинского в юношеские годы («бедняк в подвале
жил»); в-шестых, на переселение в Петербург и деятельное
сотрудничество в «обширном журнале», основанном неким
«прожектером»; в-седьмых, на крайнюю напряженность его
журнального служения, вызывавшего дикое ожесточение со
стороны одних и чрезвычайно высокую оценку со стороны
других; в-восьмых, на чрезвычайную опасность того положе­
ния, в котором очутился Белинский после революции 1848 г.
(«за ним следили, и тюрьму враги пророчили ему») и, в-де­
вятых, на его смерть в условиях жестокой реакции и обще­
ственной деморализации («помянуть печатно его не смели»).
Так. изложенная биография Белинского, — двух-трех
конкретных подробностей, в которых Некрасов был не то­
255

чен, мы намеренно не касались, ибо не в них дело, — яв­
ляется в полной мере социальной биографией. Эта социаль­
ная биография понадобилась поэту в целях обоснования и
углубления социальной характеристики его великого друга.
Некрасов не был бы писателем, страстно преданным ин­
тересам литературы, а кроме того, погрешил бы против
истины, если бы начал эту социальную характеристику не с
картины состояния литературы конца 30-х гг., то есть с того
именно времени, когда деятельность Белинского начинала при­
обретать значение крупнейшего фактора общественной жизни.
Картина литературы в конце 30-х и тем более 40-х гг.,
в основном, сводилась к утверждению, что после смерти
Пушкина литература в общественном отношении чрезвы­
чайно снизилась («тогда все глухо и мертво в литературе
нашей было»), что в ней возобладали реакционные течения
и что «новый гений» (имеется в виду Гоголь) хотя и «поды­
мал свою главу меж нами», все же «один изнемогал, тесним
бесстыдными врагами».
В этой картине, глубоко реалистической, а потому прав­
дивой и жизненной, есть пункт, заслуживающий некоторого
разъяснения. Нечего и говорить, что отношение Некрасова
к реакционной литературе, в частности, к Булгарину и Сенковскому («два задорных поляка») было глубоко отрица­
тельным; точно так же нечего и говорить, что Некрасов
с первых лет своей литературной деятельности чрезвычайно
высоко ставил Гоголя. Но отношение Некрасова к Пушкину
в свое время вызывало противоречивые толкования. В этих
поэтах склонны были видеть как бы поэтических антагони­
стов. К проблеме «Некрасов и Пушкин» нам еще предстоит
вернуться, а покамест лишь отметим, что в поэме «Белин­
ский» отношение Некрасова к Пушкину является не просто,
а очень положительным. Вдумаемся хотя бы в отрывок:
Тогда все глухо и мертво...
и т. д.

(

Его смысл, без всякого сомнения, сводится к тому, что пока
продолжались жизнь и деятельность Пушкина, литературу
любила «публика». Со смертью же Пушкина «любовь к ней
публики остыла», не могла не «остыть» и потому, что лите­
ратура погрязла «в бореньи пошлых мелочей», и потому,
что она перестала интересоваться «обществом и жизнью»
и стала видеть свою задачу в том, чтобы прославлять суще*
259

ствующий порядок (распевать «баюшки-баю» «злу», тор­
жествовавшему в родном краю). Создавалось положение,
при котором
Ничья могучая рука
Ее не направляла к цели...

Отсюда вывод, что при жизни и деятельности Пушкина ли­
тература была в какой-то мере свободна от этих недостатков,
что, иными словами, влияние Пушкина на литературу было
и исключительно сильным и исключительно благотворным.
После смерти Пушкина влияние «нового гения» (Го­
голя) парализовалось происками «бесстыдных врагов» и
тем, что число его последователей в литературе пока еще
было очень невелико...
Неудивительно при таких условиях, что
Потребность сильная была
В могучем слове правды честной,
В открытом обличеньи зла...

Эту потребность суждено было удовлетворить Белинскому.
Характеризуя последнего, Некрасов рассматривает его
деятельность не столько с чисто литературной точки зрения,
сколько с точки зрения общественной. Белинский для Не­
красова прежде всего народный трибун. Только о народном
трибуне, об авторе знаменитого зальцбруннского «Письма
к Гоголю», можно было говорить такими словами:
И он пришел, плебей безвестный!..
Не пощадил он ни льстецов,
Ни подлецов, ни идиотов,
Ни в маске жарких патриотов
Благонамеренных воров!
Он все предания проверил,
Без ложного стыда измерил
Всю бездну дикости и зла,
Куда, заснув под говор лести,
В забвеньи истины и чести
Отчизна бедная зашла!
Он расточал ей укоризны
За рабство — вековой недуг —
И прокричал врагом отчизны
Его—отчизны ложный друг.

Кроме обаятельного образа «плебея безвестного» и в то же
время пламенного народного трибуна, в поэме Некрасова
есть и ряд других, хотя и беглыми чертами обрисованных,
260

образов, свидетельствующих о том, что поэт много думал
о расстановке общественных сил в николаевской России и
верно представлял себе эту расстановку.
У Белинского есть свои верные сподвижники, признаю­
щие его своим подлинным «учителем». Об этих сподвижни­
ках Некрасов говорит в выражениях настолько сильных,
ярких, проникнутых таким оптимистическим настроением,
что они не могут не производить сильнейшего впечатления:
О! сколько есть душой свободных
Сынов у родины моей,
Великодушных, благородных
И неподкупно верных ей,
Кто в человеке брата видит,
Кто зло клеймит и ненавидит,
Чей светел ум и ясен взгляд,
Кому рассудок не теснят
Преданья ржавые оковы, —
Не все ль они признать готовы
Его учителем своим?..

Наряду со сподвижниками и друзьями у Белинского не­
мало ожесточенных врагов. Некрасов обладал слишком зор­
ким глазом и трезвым чувством действительности, чтобы их
просмотреть. Но, с другой стороны, э'ги люди представля­
лись ему хотя и сугубо вредными, но очень низко стоящими
в нравственном и умственном отношениях, и потому он гово­
рит о них кратко, употребляя, впрочем, для их характери­
стики достаточно определенные, а то и крепкие выражения.
Галлерею врагов Белинского начинает «один ученый че­
ловек» (М. Погодин), «печатно» коловший Белинского
«прозванием» «недоучившегося студента», продолжают уже
упоминавшиеся выше «два задорных поляка» (Булгарин и
Сенковский), а также «ложные друзья отчизны», осмелив­
шиеся назвать Белинского, этого величайшего патриота,
«врагом отчизны», и примыкавшие к ним «клеветники», «ди­
кие вопли» которых имели своею целью политически ском­
прометировать Белинского. Однако наибольшую опасность
для Белинского — таков именно смысл заключительной
части поэмы — представлял «палач науки Бутурлин».
Благодаря деятельности возглавляемого Бутурлиным ко­
митета —
...честный сеятель добра
Как враг отчизны был отмечен;
261

За ним следили, и тюрьму
Враги пророчили ему...

Пламенные друзья Белинского и беспощадные его вра­
ги... Однако Некрасов в своей поэме не желает воздержать­
ся от нескольких язвительных замечаний по адресу тех, кто
в конце концов изменил ему.
О них именно говорят следующие строки поэмы:
В нем силы пуще разгорались,
И между тем, как перед ним
Его соратники редели,
Смирялись, пятились, немели,
Он шел один, неколебим!..

В вариантах поэмы третья и четвертая строки этого пяти­
стишия читаются так:
Его соратники смирялись
И в подлецов преображались!..1

Кого имеет здесь в виду Некрасов? Что это за «соратники»
Белинского, которые в лучшем случае «редели, смирялись,
пятились, немели», а в худшемі случае «в подлецов преобра­
жались»?
Едва ли можно сомневаться, что изменившие Белинско­
му и преобразившиеся в «подлецов» его соратники — это те
участники его кружка, которые после его смерти воочию об­
наружили свое неприглядное нутро, нутро неискренних и
двоедушных российских либералов.
Любопытно, что через несколько лет после того, как Не­
красов создал свою поэму «Белинский», Добролюбов в из­
вестном стихотворении «На тост в память Белинского» с не­
меньшей резкостью подчеркнул глубочайшее различие
между Белинским и теми, кто, причисляя себя к представи­
телям «молодых поколений», видел в себе последователей
Белинского, конечно на словах, а не на деле:
И, умирая, думал он,
Что путь его уже свершен,
Что молодые поколенья
По им открытому пути
Пойдут без страха и сомненья,
Чтоб к цели, наконец, дойти.

1 Курсив наш. — В. Е.-М.

262

Но молодые поколенья,
Полны и страха и сомненья, —
Там, где он пал, на месте том
В смущеньи рабском суетятся
И им проложенным путем
Умеют только любоваться.

Не раз я в честь его бокал
На пьяном пире поднимал
И думал: «Только! только этим
Мы можем помянуть его,
Лишь пошлым тостом мы ответим
На мысли светлые его!..»

Конечно, ошибочно было бы думать, что под «молодыми
поколениями» Добролюбов имел в виду и то молодое поко­
ление, к которому принадлежал сам, ибо никаких сомнений
не может быть в том, что именно Добролюбов, его друзья и
единомышленники являлись истинными последователями
Белинского.
Знаменательно то, что о «последователях» Белинского
говорит много поездивший по провинции И. С. Аксаков,
кстати сказать, видный деятель враждебного Белинскому
направления: «Имя Белинского, — пишет он, — известно
каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому,
жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота про­
винциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в гу­
бернских городах, который бы не знал письма Белинского
к Гоголю... «Мы Белинскому обязаны своим спасением»,—
говорят мне везде молодые честные люди в провинциях...
Если вам нужно честного человека, способного сострадать
болезням и несчастиям угнетенных, честного доктора, чест­
ного следователя, который полез бы на борьбу, — ищите та­
ковых в провинции между последователями Белинского...» 1
Приведенные выше стихи поэмы о тех, кто признает
своим «учителем» Белинского, проникнуты, как уже отмеча­
лось выше, оптимизмом, но поэма в целом не лишена и явно
пессимистических нот. Начать с того, что рассказ в ней
ведется от имени умирающего друга1
2 уже умершего
1 И. С. Аксаков. Письма, т. III, стр. 290—291.
2 Судя по тому немногому, что говорит о себе «умирающий»
друг Белинского (он — «поэт», он и Белинский — «братья по судьбе»,
оба они «шли одной тернистою дорогой», и т д.), в нем нельзя не ви­
деть в известной мере автобиографического образа.
263

Белинского, причем в этом рассказе умирающий видит вы­
полнение некоего «долга» в отношении умершего. Завер­
шается рассказ смертью героя:
Но тут услужливо могила
Ему объятья растворила:
Замучен жизнью трудовой
И постоянной нищетой,
Он умер...

Наконец в самых последних словах рассказа указывается,
что память о Белинском «слабеет с каждым днем», что наме­
рение друзей «над усопшим поставить памятник» так и
осталось невыполненным; мало того, могила настолько «за­
росла кругом», что ее и «не сыщешь».
Характерно, что тот же мотив заканчивает стихотворе­
ние «Памяти приятеля»:
И, с каждым днем окружена тесней,
Затеряна давно твоя могила,
И память благодарная друзей
Дороги к ней не проторила...

И в поэме и в стихотворении «Памяти приятеля», го­
воря о заброшенности могилы Белинского, Некрасов, как
мы знаем,1 также следовал действительности, однако все же
подобного рода концовки, бесспорно, увеличивали пессими­
стический колорит того и другого произведения.
Новый великий друг Некрасова, достойный преемник
Белинского в редакции «Современника», да и вообще в ли­
тературе, Н. Г. Чернышевский заявил на страницах «Со­
временника», как бы дополняя и исправляя Некрасова, что
мысль о смерти, о могиле Белинского не должна восприни­
маться только в пессимистическом плане. Вот эти замеча­
тельные слова в «Очерках гоголевского периода русской литературы»: z12
1 Насколько неприглядна была в данном случае действительность,
можно видеть из следующих слов И. И. Панаева, относящихся уже
к 1860 г. («Современник», № 1, стр. 375): «После возвращения
с похорон Белинского все мы, друзья его, единодушно решили непре­
менно поставить памятник на его могиле, но решение это так и оста­
лось. Мы и след потеряли к этой дорогой для нас могиле. И какие-то
совсем незнакомые люди, никогда не видавшие в глаза покойного,
отыскали ее недавно...»
2 «Современник», 1855, № 12.
264

«Надобно еще спросить себя, точно ли мертвецы лежат
в этих гробах? Не живые ли люди похоронены в них? По
крайней мере, не гораздо ли более жизни в этих покойниках,
нежели во многих людях, называющихся живыми? Ведь
если слово писателя одушевлено идеею правды, стремлением
к благотворному действию на умственную жизнь общества,
оно никогда не будет мертво».
Сказанное свидетельствует, с какими настойчивостью и
последовательностью и редактор «Современника» и столь
авторитетный сотрудник его, как Чернышевский, боролись
за восстановление заветов Белинского, потускневших в
эпоху «мрачного семилетия».
В заключение не излишне будет заметить, что стихотво­
рение «Памяти приятеля» и поэма «Белинский» не равно­
ценны в художественном отношении. Стихотворение при­
надлежит к подлинным перлам некрасовской лирики. Что
же касается поэмы, то, очевидно, сознавая, что ее не удаст­
ся напечатать по цензурным соображениям, Некрасов не
отделал ее с достаточной тщательностью. Недаром он писал
о своей поэме Тургеневу 17 сентября 1855 г.: «Посылаю
тебе мои стихи — хотя они и набраны, но вряд ли будут
напечатаны. Как-то вспомнил старину — просидел всю ночь
и страшно потом жалел, — здоровья-то больше ухлопал, чем
толку вышло. Тут есть дурные стихи — когда-нибудь по­
правлю...»
Намерение поправить «дурные стихи», к сожалению, так
и осталось невыполненным.
Не отрицая наличности этих «дурных стихов», все же
следует признать, что поэма «Белинский» изобилует и силь­
ными в художественном отношении местами. В обществен­
ном же отношении, как мы старались показать, она пред­
ставляет собою явление первостепенного значения.
XX

Последний—IV — раздел издания 1856 г. сплошь со­
стоит из лирических стихотворений. Прежде чем перейти
к их рассмотрению, следует еще раз подчеркнуть, что дан­
ное издание, бесспорно, характеризуется несомненным пре­
обладанием лирической стихии над эпической. И в I и во II
разделах сравнительно редки чисто повествовательные
265

стихотворения, но большинство составляют лиро-эпические.
А поэма «Саша», занимающая весь III раздел, — конечно,
лиро-эпическая поэма.
Даже при поверхностном просмотре стихотворений
IV раздела обращает на себя внимание в высшей степени
своеобразное их размещение. Размещены они, как это уже
отмечалось в отношении всего издания 1856 г. (см. выше,
стр. 229), — вне всякой хронологической последовательно­
сти. Это во-первых, а во-вторых, размещены они так, что
за стихотворениями гражданско-лирического содержания,
следуют сплошь да рядом стихотворения интимно-лириче­
ского содержания.
Вот несколько показательных тому примеров.
Вслёд за гражданско-лирическими стихотворениями
«Муза» и «Новый год» помещено интимно-лирическое «Ты
всегда хороша несравненно».
Вслед за интимно-лирическими «Тяжелый крест достал­
ся ей на долю», «Ах, были счастливые годы» помещено
гражданско-лирическое «Блажен незлобивый поэт». Вслед
за интимно-лирическим стихотворением «Письма» помещено
гражданско-лирическое «14 июня 1854 г.» и т. д. и т. п.
Так как число подобных примеров можно было бы во
много раз увеличить, охватив ими все 46 стихотворений, со­
ставляющих IV раздел, то в данном случае нет никакой воз­
можности говорить о случайном совпадении. Не случайное
совпадение имеет здесь место, а определенная, строго про­
думанная система.
Какая же именно?
Система, имеющая своею целью подчеркнуть, что душа
автора (если угодно, лирического героя) широко открыта и
гражданским и личным чувствам. Мало того, что широко
открыта, — они так тесно в ней переплетаются, что не
всегда возможно провести между ними сколько-нибудь рез­
кую грань.
Поясним сказанное на примере стихотворения «Старые
хоромы». Чисто лирический, более того, автобиографический
смысл этого стихотворения, названного впоследствии «Ро­
дина», не возбуждает ни малейшего сомнения. Некая ста­
рушка, жившая в доме Некрасовых и хорошо знавшая и ро­
дителей и детей, утверждала, «что стихотворение «Родина»
было не поэтической игрой фантазии Некрасова, но настоя­
щей историей его семьи, в нем каждая строка была непод­
266

дельной правдой...» 1 А близкий Некрасову по кружку «Со­
временника» Елисей Колбасин называл это стихотворение
«задушевною скорбною исповедью об юношеских летах Не­
красова», добавляя: «Не чернилами, а кровью писалась эта
исповедь». 12 И тем не менее «Родина», несомненно, относит­
ся к числу тех стихотворений Некрасова, в которых ставятся
и развиваются серьезнейшие гражданские темы: тема кре­
постничества и его отрицательных сторон, тема угнетения
женщины в патриархально-дворянских семьях, тема растле­
вающего влияния всей обстановки и атмосферы этих семей
на детскую психологию. Лиризм, пронизываюіций стихотво­
рение «Родина» от первой до последней строчки, только спо­
собствует тому, что гражданские элементы в его содержании
приобретают исключительную силу и эмоциональность.
Другой пример. Только что упоминавшееся стихотворе­
ние «Памяти приятеля» (см. выше, стр 257) возносит на
пьедестал обаятельную личность Белинского, в пропаганде
высоких заветов которого Некрасов, Чернышевский, Добро­
любов и их многочисленные единомышленники видели вы­
полнение своего общественного долга — тема сугубо граж­
данская, но поскольку эта гражданская тема базируется на
образе человека, лично близкого Некрасову, поэт насыщает
ее задушевнейшим лиризмом.
Третий пример. Трудно себе представить более лириче­
ское — кстати сказать, любовно-лирическое стихотворение,
чем «Когда из мрака заблужденья». Но между тем насы­
щенность этого стихотворения интимно-лирическими эле­
ментами не помешала ему приобрести значение гражданской
проповеди нового, абсолютно чуждого буржуазно-дворян­
скому обществу, отношения к женщине, в частности, к тому,
что принято было называть «падением женщины».
Четвертый пример. Под пером Некрасова лирические
пейзажи нередко получали явно и остро гражданский смысл,
причем поэту удавалось иногда достигать этого введением
одного слова или же нескольких стихотворных строчек. На­
пример, слова «жандарм» в стихотворении «Перед дождем»
(см. выше, стр. 76).
1 См. опубликованные нами «Воспоминания о Н. А. Некрасове»
М. И. Ушаковой в «Некрасовском сборнике», 1918, стр. 36.
2 «Тени старого «Современника», «Современник», 1911, № 8,
стр. 227.
267

Пейзаж лежит в основе и стихотворения «За городом»,
но он приобретает несомненную социальную остроту, когда
оказывается, что за двумя рядами точек — результат вмеша­
тельства цензуры — скрываются следующие стихи:
Лишенные даров, довольства и свободы,
Мы живо чувствуем сокровища природы,
Которых сильные и сытые земли
Отнятъ у бедняков голодных не могли. 1

Какие же выводы проистекают из приведенных приме­
ров?
Автобиографическое стихотворение о родном доме, о ро­
дителях, о детстве получает гражданский смысл.
Стихотворение, развивающее столь обычную у поэтов
старого времени тему дружбы, перерастает в гражданское
стихотворение.
Любовно-лирйческое стихотворение, в свою очередь, при­
обретает черты гражданского стихотворения.
Стихотворения, в основу которых кладутся описания
природы, нередко воспринимают несомненную социальную
остроту.
Детство, дружба, любовь, природа — это извечные темы
лирической поэзии всех времен и народов. Некрасов тяготел
к ним достаточно определенно, но умел придавать им чрез­
вычайно своеобразный характер тем, что сообщал им граж­
данскую окраску в духе того мировоззрения, которого при­
держивался.
На основании этого позволительно прийти к следую­
щему заключению: гражданские элементы составляли такую
неотъемлемую и основную сторону психологии Некрасова,
что он очень часто не отделял их — не мог и не хотел отде­
лить — от личных, даже интимно-личных элементов. Быть
может, самой яркой чертой его поэтического гения являлось
то, что гражданское для него становилось личным, а личное
сплошь и рядом принимало характер гражданского.
Конечно, огромное большинство — если не все — лири­
ческих стихотворений не может быть рассматриваемо как
точное воспроизведение духовного облика автора. Нередко
бывает, что духовный облик автора лирического стихотво­
рения во многом не совпадает с действительным его обли­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
268

ком. Ведь и в лирических стихотворениях, наравне с элемен­
тами Wahrheit, 1 присутствуют и элементы Dichtung. 1
2 Вот
почему многие литературоведы нашего времени склонны при
анализе лирических стихотворений вводить образ лириче­
ского героя, между которым и действительным образом
автора отнюдь не следует ставить знака равенства, хотя
сплошь и рядом не следует и отрицать ряда общих черт
между ними. Здесь, конечно, неизбежны градации между
отдельными поэтами. Есть поэты, в лирике которых образ
лирического героя в очень многом не совпадает с действи­
тельным духовным обликом автора. Есть, с другой стороны,
поэты, в лирике которых образ лирического героя настолько
близко подходит к облику автора, что иногда почти что сли­
вается с ним.
Совершенно ясно, что Некрасов принадлежит не к пер­
вой, а ко второй категории. Об этом как нельзя лучше сви­
детельствует образ лирического героя, воссоздаваемый на
основе IV раздела стихотворений издания 1856 г.
Какова прежде всего биография этого героя?
Он рос «в неведомой глуши, в деревне полудикой», «рос
средь буйных дикарей», и ему «дала судьба по милости ве­
ликой в руководители псарей» («В неведомой глуши»).
В «сером, старом доме», в котором он провел свои детские
годы, «что-то всех давило», «в малом и большом тоскливо
сердце ныло». Тем, «кто всех собой давил», был отец героя,
«угрюмый невежда», суровый повелитель своих «подавлен­
ных и трепетных рабов», «губитель» своей кроткой и «бо­
лезненно-печальной» жены («Старые хоромы»).
Если безрадостны были детские впечатления героя, то и
юность его была омрачена тяжкой борьбой за существова­
ние, его «попутчиком лукавым» на долгое время стал «го­
лодный труд», «алчбы и жажды бледное дитя» («Послед­
ние элегии»). В этот период своей жизни герою приходи­
лось жить в кошмарно тяжелых условиях.
Помнишь ли день, как, больной и голодный,
Я унывал, выбивался из сил?
В комнате нашей, пустой и холодной,
Пар от дыханья волнами ходил.
(«Еду ли ночью по улице темной»).

1 Действительность (ред.).
2 Вымысел (ред.).
269

Его юношеская любовь, любовь нищего к нищей, вписала
ряд поистине трагических страниц в летопись его жизни:
Я задремал. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, как будто к венцу,
И через час принесла торопливо
Гробик ребенку и ужин отцу.
Голод мучительный мы утолили,
В комнате темной зажгли огонек,
Сына одели и в гроб положили...
Случай нас выручил? Бог ли помог?
Ты не спешила печальным признаньем,
Я ничего не спросил,
Только мы оба глядели с рыданьем,
Только угрюм и озлоблен я был...
(«Еду ли ночью по улице темной»).

Испытанное в детстве и в юности наложило несмывае­
мый отпечаток на душу героя; здесь именно источник мно­
гих его недостатков, от которых так сильно ему приходилось
страдать впоследствии:
Не стряхнуть рокового прошедшего
Мне с моих невыносливых плечі

Придавила меня бедность грозная,
Запугал меня с детства отец,
Бесталанная долюшка слезная
Извела, доконала в конеці 1
(»Застенчивость»).

Однако, обладая исключительными настойчивостью и силой
характера, герой, в конце концов, сумел проложить себе до­
рогу в жизни:
Теперь поменьше мелочных забот,
И реже в дверь мою стучится голод:
Теперь бы мог я сделать что-нибудь,—
Но поздно!..

1 По авторитетному свидетельству Ип. Алекс. Панаева, стихотво­
рение «Застенчивость» относится к числу автобиографических. «Не­
красов, — читаем в воспоминаниях Панаева, — смолоду был чрезвы­
чайно застенчив в обществе» (см. «Литературное наследство», 1946,
№ 49—50, стр. 537).
270

Почему поздно? Потому, что «изменили силы»:
...Жадного недуга
Я не избег. Еще мой светел ум,
Еще в надежде глупой и послушной
Не ищет он отрады малодушной,
Я вижу все... А рано смерть идет,
И жизни жаль мучительно.
(«Последние элегии«).

Стихи IV раздела дают достаточно материала для того,
чтобы глубоко заглянуть в душу этого приговоренного к
смерти,1 вернее, думающего, что он приговорен к смерти,
человека.
Из них мы узнаем, что его душа в высокой степени до­
ступна чувству любви к женщине. В любовной лирике рас­
сматриваемой книги намечаются образы нескольких жен­
щин, владевших сердцем лирического героя.
Вот образ «падшей», которую герою удалось извлечь
... из мрака заблужденья
Горячим словом убежденья.
(«Когда на мрака заблужденья«).

Этот образ неотразимо привлекателен, а стихи, рисующие
нравственное перерождение «падшей», принадлежат к луч­
шим образцам русской любовной лирики:
И вдруг, закрыв лицо руками,
Стыдом и ужасом полна,
Ты разрешилася слезами,
Возмущена, потрясена, —

Мне луч божественный участья
Весь темный путь твой осветил:
Я понял все, дитя несчастья!
Я все простил и все забыл...

В последних словах сказывается, как уже отмечалось выше,
новый, абсолютно чуждый дворянской поэзии (если не счи­
тать, конечно, немногих исключений, вроде стихотворения
Лермонтова «Пускай толпа клеймит презреньем») взгляд
1 Все, что нам известно из писем и воспоминаний о болезни, по­
стигшей в эти годы Некрасова, дает достаточные основания для
вывода, что он вполне мог считать себя приговоренным к смерти.
271

на «падшую женщину». Для человека с психологией демократа-разночинца «падшая» — это не объект чувственных
наслаждений, а несчастный человек («дитя несчастья»), не
только заслуживающий моральной поддержки, но и достой­
ный того, чтобы войти в дом любимого человека «хозяйкой
полною».
Вот образ другой возлюбленной лирического героя — об­
раз веселой, жизнерадостной, бодрой и умеющей подбод­
рять женщины:
Ты всегда хороша несравненно,
Но когда я уныл и угрюм,
Оживляется так вдохновенно
Твой веселый, насмешливый ум.
(■Ты всегда хороша несравненно»).

Смерть разлучила героя с его подругой, но воспоминаяие о ней не умерло в его душе:
И часто ты передо мною
Стоишь — жива и молода:
Глаза блистают, локон вьется,
Ты говоришь: «будь веселей!»
И звонкий смех твой отдается
Больнее слез в душе моей...
(«Я посетил твое кладбище»).

Однако большинство любовно-лирических стихотворе­
ний IV раздела рисует иной образ — образ той женщины,
которой надолго суждено было стать подругой героя, жен­
щины гордой, страстной, несдержанной в проявлениях своих
чувств, редко смеявшейся, но часто проливавшей слезы. Лю­
бовь к этой женщине заняла такое место в жизни героя, что
он не устает говорить о ней. Посвященные ей стихотворения,
если рассматривать их не каждое в отдельности, а в их сово­
купности, образуют как бы целую поэму, в которой нашли
свое отражение различные моменты в тех длительных, под­
час надрывающе мучительных отношениях, которые связали
героя с его избранницей.
Прежде всего нелегко было герою преодолеть сопро­
тивление любимой в его попытках завоевать ее любовь:
Как долго ты была сурова,
Как ты хотела верить мне,
И как не верила, и колебалась снова,
И как поверила вполне!..
(•Да, наша жизнь текла мятежно»).

272

Далее следуют знаменательные слова, посвященные впе­
чатлениям первых дней разделенной и увенчанной взаим­
ностью любви:
Счастливый деньі Его я отличаю
В семье обыкновенных дней;
С него я жизнь мою считаю
И праздную его в душе моей!

И все же отношения между героем и его любимой сложи­
лись так, что наиболее характерной их чертой следует при­
знать не радости разделенной и удовлетворенной любви, а
мучительные переживания, вызываемые постоянными раз­
молвками, переходящими нередко в бурные ссоры. Какой
силы и остроты достигали нередко эти ссоры, можно судить
хотя бы по следующим стихам:
Если мучимый страстью мятежной,
Позабылся ревнивый твой друг
И в душе твоей, кроткой и нежной,
Злое чувство проснулося вдруг,--

Все, что вызвано словом ревнивым,
Все, что подняло бурю в груди,
Переполнена гневом правдивым,
Беспощадно ему возврати.
Отвечай негодующим взором,
Оправданья и слезы осмей,
1 Іорази его жгучим укором —Всю до капли досаду излей!
(«Если мучимый страстью мятежной«)

Тот же мотив в ряде других стихотворений, например:
Мы с тобой бестолковые люди:
Что минута, то вспышка готова!
Облегченье взволнованной груди
Неразумное, резкое слово, —
Говори же, когда ты сердита,
Все, что душу волнует и мучит.
(«Мы с тобой бестолковые люди«)

Было бы ошибкой предположить, на основании приведен­
ных цитат, что виновницей ссор обычно являлась «она»
18

Евгеньев-Максимов, Т. II

273

Известное стихотворение «Тяжелый крест достался ей на •
долю» свидетельствует скорее об обратном:
Тяжелый крест достался ей на долю:
Страдай, молчи, притворствуй и не плачь;
Кому и страсть, и молодость, и волю —
Все отдала — тот стал ее палач!
Давно ни с кем она не знает встречи;
Угнетена, пуглива и грустна,
Безумные, язвительные речи
Безропотно выслушивать должна.

Далее приводятся эти самые речи, всем и каждому знако­
мые не столько по стихотворению Некрасова, сколько по
тексту популярнейшего романса («Не говори, что молодость
сгубила»). Из них, между прочим, с неизбежностью выте­
кает, что ссоры между «им» и «ею» нередко бывали поро­
ждены «его» необузданною ревностью.
Изображать — и так часто изображать — размолвки и
ссоры между любящими
ведь это значит воспевать не
поэтическую, а прозаическую сторону любви. В стихотворе­
нии «Мы с тобой бестолковые люди» есть упоминание о не­
избежности «прозы в любви». Этой «прозе в любви», с ее
постоянными размолвками и ссорами, с ее взаимным мучи­
тельством, с ее нечастыми радостями, и суждено было
занять значительное место в лирике Некрасова, что есте­
ственно и закономерно, ибо одной из характернейших особен­
ностей его творческого метода являлось стремление изобра­
жать ту часть «правды жизни», которая, преимущественно,
определяется понятием «проза жизни».
Когда отношения между любящими не складываются,
когда их омрачают постоянные столкновения — их нередко
укрепляет рождение детей. Ранняя же преждевременная
смерть детей нередко колеблет эти отношения. Из стихотво­
рения «В черный день» («Поражена потерей невозврат­
ной») явствует, что скорбь, овладевшая душою отца вслед­
ствие смерти ребенка, тем неутолимее, что мать ребенка так
замкнулась в своих горестных переживаниях, что не в си­
лах утешить и подбодрить его:
Я жду... но ночь не близится к рассвету,
И мертвый мрак... и та,
Которая воззвать могла бы к свету, —
Как будто смерть сковала ей уста!
274

Лицо без мысли, полное смятенья,
Сухие, напряженные глаза...
И кажется, зарею обновленья
В них никогда не заблестит слеза.

Отношения лирического героя и его любимой, такие мучи­
тельные, трудные, неровные, должны были в конце концов
надломиться, и они надломились. Предчувствием раз­
вязки «неизбежной», которая уже «не далека», полно стихо­
творение «Я не люблю иронии твоей», а в маленьком необы­
чайно грациозном стихотворении «Прости» содержится уже
прощание с любимой. Если учесть, что в издании 1856 г.
непосредственно за этим стихотворением напечатано стихо­
творение «Как ты кротка, как ты послушна», то создается
почва для предположения, что именно в этом стихотворении
содержится объяснение разрыва между теми, о ком идет
речь в стихотворении «Прости».
Любовь к женщине, в основном, конечно, личное чувство,
но в проявлениях этого личного чувства и могут и должны
сказываться социальные влияния и воздействия на челове­
ческую личность. За Чернышевским, общепризнанным' вож­
дем шестидесятников, числится и всегда останется та заслу­
га, что в интимно-личных стихотворениях Некрасова он
ощутил присутствие чего-то такого, чего не было в лирике
великих предшественников Некрасова. 1 Несколько неожи­
данными в устах Чернышевского, этого сурового демократа,
являются следующие слова из его письма к Некрасову от
5 ноября 1856 г.: 12 «...я вовсе не исключительный поклонник
1 Чернышевский в такой мере был восхищен изданием 1856 г.,
что предполагал посвятить ему особую статью. Однако страницы
«Современника» были для него закрыты, так как ни он, ни Некрасов
не считали возможным, чтобы один из руководящих сотрудников жур­
нала высказывался в нем — да еще в сугубо сочувственном духе —
о произведениях редактора этого журнала, к тому же частично в нем
напечатанных. Попытка Чернышевского договориться с А. В. Дружи­
ниным, редактором «Библиотеки для чтения», о помещении его статьи
о Некрасове в «Библиотеке» успеха не имела. А затем последовало
распоряжение министра народного просвещения, воспрещавшее крити­
ческие отклики на издание 1856 г. Тогда Чернышевский, испытывав­
ший, очевидно, жгучую потребность высказаться о стихотворениях
Некрасова, написал ему два замечательных письма от 24 сентября
и 5 ноября 1856 г., содержавших ряд интереснейших и ценнейших
суждений о Некрасове как поэте.
2 Все цитаты из писем Чернышевского к Некрасову даются по
тексту XIV т. Полного собрания сочинений Чернышевского, ГИХЛ,
1949.

27J

тенденции, — это так кажется только потому, что я человек
крайних мнений и нахожу иногда нужным защищать их про­
тив людей, не имеющих ровно никакого образа мыслей. Но
я сам по опыту знаю, что убеждения не составляют еще
всего в жизни — потребности сердца существуют... Поэзия
сердца имеет такие (же> права, как и поэзия мысли... лично
на меня Ваши пьесы без тенденции производят сильнейшее
впечатление, нежели пьесы с тенденцией.
КОГДА ИЗ МРАКА ЗАБЛУЖДЕНЬЯ
ДАВНО - ОТВЕРГНУТЫЙ ТОБОЮ
Я ПОСЕТИЛ ТВОЕ КЛАДБИЩЕ

АХ ТЫ, СТРАСТЬ РОКОВАЯ, БЕСПЛОДНАЯ

и т. п. буквально заставляют меня рыдать, чего не в состоя­
нии сделать никакая тенденция. Я пустился в откровенности,
но только затем, чтобы сказать Вам, что я смотрю (лично
я) на поэзию вовсе не исключительно с политической точки
зрения».
Было бы величайшей ошибкой видеть в этих словах от­
каз от «политической точки зрения». Если бы Чернышев­
ский сказал нечто подобное, он впал бы в явное противо­
речие со всем своим мировоззрением и направлением всей
своей деятельности. Чернышевский хочет сказать только то,
что он и сказал с характерными для него прямотой и чет­
костью: «я смотрю на поэзию вовсе не исключительно с по­
литической точки зрения». Здесь нет и тени отрицания «по­
литической точки зрения». Не забудем, что в эти же как
раз дни Чернышевский едва не навлек запрещения на «Со­
временник», рискнув перепечатать в нем из издания 1856 г.
три стихотворения, в которых «политическая точка зрения»
была выражена ярче, чем в каких-либо других стихотворе­
ниях сборника: «Отрывки из записок графа Баранского»
(сильнейший протест против крепостного права), «Забытая
деревня» (беспощадно суровый приговор над самодержав­
ным строем, представители которого воплощены в лице и
«старого» и «нового» барина) и «Поэт и гражданин» (напо­
минание о гражданской миссии искусства и призыв к крова­
вой борьбе во имя интересов «отчизны»).
Однако наряду с этим никоим образом не следует упу­
скать из виду и другой стороны вопроса. В интимной лири­
ке Некрасова, «поэзии сердца», по терминологии Чернышев­
276

ского, столь ощутительно проявляется психология нового
человека, личность которого развилась как продукт новых
социальных и классовых влияний и воздействий, что Черны­
шевский, остро чувствуя свою принадлежность именно к но­
вому поколению, особенно был восприимчив к некрасовской
«поэзии сердца^.
Для более углубленного прояснения этого вопроса необ­
ходимо остановиться на тех стихотворениях Некрасова, ко­
торые, по словам Чернышевского, «буквально заставляют
его рыдать». Два из них, несмотря на чисто лирическую
форму, таят в себе глубокий общественный смысл.
О первом из них — «Когда из мрака заблужденья» —
говорилось уже неоднократно как о замечательном примере
того, что интимно-личный характер его не препятствует ста­
вить и разрешать в нем в духе наиболее передовых взглядов
эпохи вопрос о так называемой «падшей» женщине и об от­
ношении к ней, благодаря чему это стихотворение особенно
ярко подчеркивает в авторе черты человека нового поколе­
ния, сумевшего совлечь с себя «ветхого Адама».
Что касается второго стихотворения «Ах ты, страсть
роковая, бесплодная» («Застенчивость»), то в нем с пора­
зительной силой вскрыта психология бедняка-разночинца,
попавшего «в общество светское» и имевшего несчастье
полюбить «бесконечною любовью» женщину («красавицу
модную»), принадлежащую к этому обществу. Хотя в стихо­
творении наибольшее внимание уделено изображению «за­
стенчивости» и порожденных ею чувств неловкости, прини­
женности, малодушия и т. д., то есть психологическая' стихия
явным образом господствует, но, с другой стороны, все оно
пронизано протестом против социального неравенства, кото­
рое образует непроходимую пропасть между «красавицей
модной» и бедняком-разночинцем. Таким образом и в этом
лирическом стихотворении гражданские элементы налицо и
нет ничего удивительного, что оно так понравилось столь
последовательному и принципиальному демократу, как Чер­
нышевский.
Отсюда вывод, что хотя и стихотворение «Когда из
мрака заблужденья» и стихотворение «Ах ты, страсть роко­
вая, бесплодная» принадлежат к «поэзии сердца», но на них
наложила определеннейший отпечаток та именно «полити­
ческая точка зрения», которая столь близка была Черны­
шевскому.
277

Менее понятно, почему он внес в свой перечень стихотво­
рения «Давно — отвергнутый тобою» и «Я посетил твое
кладбище».
В первом из них, как помнит читатель, говорится о на­
строениях человека, боящегося навсегда потерять любимую
женщину и готового на самоубийство, а во втором — о на­
строении человека, подруга которого уже умерла и о кото­
рой он не перестает с тоской и болью вспоминать.
Оба эти стихотворения не могли не произвести потря­
сающего впечатления на Чернышевского, ибо в области
личных отношений ему как раз в это время пришлось пере­
жить подлинную трагедию, о которой с полною откровен­
ностью он рассказал в письме к Некрасову от 5 декабря
1856 г. и особенно от 7 февраля 1857 г. Дело в том, что здо­
ровье и самая жизнь столь горячо любимой им жены были
под сильнейшей угрозой, и Чернышевский чувствовал себя
виновником этого. Из груди его временами исторгались на­
стоящие вопли: «Когда бы Вы знали, что я пережил в по­
следние полтора месяца, Вы подивились бы, что я мог напи­
сать хотя одну строку в это время...» Или: «К октябрю чорт
знает, какое унылое ожидание спутывало у меня в голове
все мысли... раза два я даже напивался пьян, что уже вовсе
не в моих привычках...»
Не приходится сомневаться, что на почве крайнего рас­
стройства, крайнего морального угнетения, рожденных мыс­
лями о возможной смерти жены, Чернышевский так близко
принимал к сердцу рассматриваемые стихи Некрасова, в со­
держании которых находил столько аналогичного своим пе­
реживаниям...
Как бы то ни было, повторяем, Чернышевскому именно
принадлежит та честь, что он был первым, заговорившим
с Некрасове как о первостепенном лирике.
Вернемся, однако, к лирическому герою IV раздела из­
дания 1856 г. Его образ рисуется перед нами не только в
автобиографическом плане, не только в его любовных пережи­
ваниях. Он постоянно напоминает о себе как о человеке
передового образа мыслей, рассматривающем окружающую
действительность сквозь призму жизне- и мироощущения
разночинца-демократа. ^Примеры в изобилии уже приводи­
лись выше, и едва ли есть смысл их увеличивать. Сделаем
только одно исключение.
278

Покойный А. Я. Максимович в своих комментариях
к стихотворению «Несжатая полоса» 1 старается доказать,
что образ пахаря в нем «является символом просветителя»
и что из желания «подчеркнуть» «символическое значение»
этого стихотворения Некрасов поместил его в IV, а не
в I раздел («крестьянского быта») издания 1856 г. К. И. Чу­
ковский склонен думать, что Некрасов написал его «под
влиянием тяжелой болезни, которой заболел в 1853 г.».12
Утверждения и Максимовича и Чуковского, по нашему мне­
нию, базируются на аргументах, имеющих несколько натя­
нутый характер. В самом деле, так ли уже символичен об­
раз пахаря? Почему в этом образе надлежит видеть или
образ «просветителя», или образ самого Некрасова? К чему
подобного рода толкования, раз особого труда не предста­
вляет разгадать истинный и прямой смысл стихотворения?
Ведь оно писалось в разгар крымской кампании. Известно,
как остро воспринимал Некрасов «севастопольскую страду».
Недаром он посвятил войне столько откликов в прозе и
в стихах, к числу которых принадлежит подлинный шедевр
не только русской, но и мировой поэзии— «Внимая ужасам
войны». Если в этом последнем стихотворении поэт стоит на
морально-психологической точке зрения, рисуя безутешную
скорбь матерей, лишившихся «своих детей, погибших на
кровавой ниве», то в «Несжатой полосе» он рисует страш­
ное разорение, вызванное все той же войной. Ведь почему
нивы стоят неубранными? Или потому, что пахари взяты на
войну, или потому, что война превратила их в инвалидов.
Еще и еще раз повторяем: Некрасов принадлежал к числу
конкретно мыслящих поэтов и, отнюдь не избегая в иных
случаях придавать своим образам характер символов, обыч­
но отправлялся от непосредственных наблюдений над дей­
ствительностью. А действительность тех роковых лет, в ко­
торые происходила Крымская война, характеризовалась
таким страшным разорением народа, что великий поэт-наро­
долюбец не мог не дать на него отклика в своем творчестве.
Оспаривать прямой, до очевидности ясный, смысл стихотво­
рения «Несжатая полоса» — значит лишать не только твор­
1 Н. Некрасов. Стихотворения, «Библиотека поэта», малая се­
рия, 1938, т. II, стр. 579.
2 Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем,
ГИХЛ, 1948, T. I, стр. 550.
279

чество Некрасова, но и русскую поэзию вообще одного из
наиболее сильных поэтических откликов на события 1854—
1855 гг. Если вспомнить, в духе какого трескучего барабан­
ного псевдопатриотизма писало о войне огромное большин­
ство поэтов того времени, то высоко гуманная, сугубо демо­
кратическая установка «Несжатой полосы» упрочивает за
этим стихотворением особое место и ставит его исключи­
тельно высоко.
XXI

Автор IV раздела издания 1856 г. был не только передо­
вым гражданином своего времени, но и великим поэтом, со­
знававшим значение своей поэтической миссии. Вот почему
перед ним, а в известной мере — перед его лирическим ге­
роем, постоянно встает вопрос о назначении, об общественной
роли поэта. Как уже указывалось выше (см. стр. 224), изда­
ние 1856 г. открывается своего рода стихотворным «введе­
нием» — «Поэт и гражданин». Однако эта замечательная
поэтическая декларация Некрасова в известной мере подво­
дит лишь итог, к которому он пришел в результате почти
десятилетней работы. О первом звене той цепи, которую со­
ставляют довольно многочисленные стихотворения не столь­
ко 40-х, сколько 50-х гг., посвященные данной теме (о сти­
хотворении «Вчерашний день часу в шестом»), уже говори­
лось (см. выше, стр. 54—55); еще более подробно было
сказано о «Поэте и гражданине» (см. выше, стр. 225—228),
являющемся одним из последних звеньев (имея, конечно, в
виду только 50-е гг.) этой цепи. Стихотворение «Вчерашний
день» устанавливает кровное родство («сестра твоя род­
ная») между музой поэта и обездоленным, униженным1, под­
вергающимся всевозможным надругательствам и истяза­
ниям народом. Стихотворение «Поэт и гражданин» дает
ответ на вопрос, что надо делать поэту, чтобы помочь на­
роду. Ответ этот, строго говоря, несмотря на значительные
размеры стихотворения, сводится к лаконической формуле:
«поэт должен быть гражданином», то есть отдать и себя и
свой поэтический дар на служение «отчизне», «родине», то
есть тому же народу.
В промежуток между созданием стихотворения «Вчераш­
ний день» (1848 г.) и созданием «Поэта и гражданина»
(1856 г.) Некрасовым на интересующую нас тему было
280

создано еще 6 стихотворений, и все они, в большей или мень­
шей степени, дают материал для уяснения сущности его
литературно-эстетического credo. Это стихотворения «Муза»
(1851 г.), «Блажен незлобивый поэт» (1852 г.), «Безвестен
я, я вами не стяжал» (1855 г.), «Праздник жизни — моло­
дости годы» (1855 г.), «Замолкни, Муза мести и печали»
(1855 Г.), «Чуть-чуть не говоря: «ты сущая ничтожность»
(1856 г.).
Однако прежде чем говорить об этих стихотворениях,
следует вкратце остановиться на одном замечательном сти­
хотворении, в котором, может быть, резче, чем где бы то
ни было, отразилась страстная любовь Некрасова к искус­
ству. Мы имеем в виду стихотворение, названное в издании
1856 г. «Воспоминание», а в нынешних изданиях печатае­
мое под заглавием «Памяти Асенковой». Некрасов — очень
сильный лирик, и многие из его лирических стихотворений,
как уже неоднократно отмечалось, способны потрясать серд­
ца. В полной мере сказанное относится и к стихотворению
«Памяти Асенковой», в особенности к тем строфам его, в ко­
торых рассказывается о том, как эта .замечательная артист­
ка «благородно поняла призвание актрисы», как, «отверг­
нув исканья» своих многочисленных поклонников, она
«заперлась»
... феей недоступной--И вся искусству предалась
Душою неподкупной,

как эти именно ее качества возбудили злобу и зависть, по­
следствием которых явилась ее преждевременная кончина:
...Твой закат
Был странен и прекрасен;
Горел огнем глубокий взгляд,
Пронзителен и ясен;

Пылали щеки; голос стал
Богаче страстью нежной...
УвыІ театр рукоплескал
С тоскою безнадежной!
Сама ты знала свой удел,
Но до конца, как прежде,
Твой голос, погасая, пел
О счастьи и надежде...

Тут дело, конечно, не только в Асенковой, хотя ее реальный
облик был в достаточной степени пленительным; тут дело
281

в том, что Некрасову удалось создать идеальный образ не­
подкупной, до самозабвения преданной искусству актрисы.
Создать подобный образ было под силу только поэту, так
же беззаветно преданному своему искусству и видящему
в служении ему выполнение высокого общественного долга.
Теперь обратимся к упомянутым выше 6 стихотворениям
1851—1856 гг.
Стихотворение «Муза» решает тот вопрос, который для
Некрасова этих лет имел особенно важное значение: под зна­
менем какого литературного направления ему следует итти
как поэту. Хотя увлечение Некрасова романтизмом
(«Мечты и звуки») ограничилось весьма непродолжитель­
ным периодом времени и в начале 40-х гг. было уже, в зна­
чительной степени, ликвидировано, все же в литературе
первых четырех десятилетий XIX в. романтизм еще удержи­
вал некоторые позиции — и не столько, быть может, в литера­
туре, сколько в восприятии широких читательских кругов.
Не забудем, что Пушкин нередко рисовался общественному
сознанию как автор «южных», то есть романтических поэм.
Лермонтов, хотя и без достаточных оснований, трактовался
как типичный романтик. «Вечера на хуторе», «Арабески»
да отчасти и «Миргород» (например, «Тарас Бульба» и
«Вий»), бесспорно, носили на себе сильный отпечаток роман­
тических йлияний. Проявлял значительную активность и
Жуковский. О романтических тенденциях Бестужева-Марлинского и Бенедиктова — эпигонах романтизма, пользовав­
шихся в те времена исключительной популярностью, и го­
ворить не приходится, настолько эти тенденции были несо­
мненны.
Вот почему, ставя перед собой вопрос, к какому литера­
турному направлению ему примкнуть, Некрасов, хотя этот
вопрос был для него уже решен, не мог просто-напросто
игнорировать романтизм как явление, уже безусловно ото­
шедшее в область прошлого. Этим и объясняется, что стихо­
творение «Муза» — одна из важнейших поэтических де­
клараций Некрасова — базируется на противопоставлении
двух поэтов — поэта-романтика и поэта-реалиста, точнее, на
противопоставлении двух
муз — музы романтического
поэта и музы реалистического поэта.
В первом двенадцатистишии стихотворения рисуется
муза романтического поэта, образ которой, бесспорно, был
навеян чтением двух стихотворений Пушкина 1821 г.—
282

«Муза» («В младенчестве моем она меня любила») и «На­
персница волшебной старины». 1 На этом основании де­
лался весьма поспешный и едва ли не ошибочный в своей
основе вывод, что музе Пушкина Некрасов совершенно
сознательно противополагал свою музу, образу которой по­
святил большую часть своего стихотворения. Выходило, что
Некрасов как бы говорил всем содержанием своего стихо­
творения: «вот какова муза Пушкина, а моя ни в чем на нее
не похожа». Этот вывод, повторяем, представляется и по­
спешным и едва ли не ошибочным, так как Некрасов противо­
поставляет своей музе музу раннего Пушкина, то есть того
периода, когда романтические тенденции еще не были прео­
долены Пушкиным. Но ведь Некрасов не мог не знать, что
муза зрелого Пушкина, автора «Евгения Онегина» и «Бо­
риса Годунова», мало похожа на музу раннего Пушкина.
Не мог не знать, что муза зрелого Пушкина вдохновила его
на такие песни, которые дали ему право, подводя итог сво­
ему общественно-поэтическому служению, сказать:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

А если он это знал, то естественно предположить, что в пер­
вом двенадцатистишии своего стихотворения он имел в виду
изобразить не столько пушкинскую музу, сколько музу
поэта-романтика, изобразить для того, чтобы всем было
ясно, что эта муза совершенно не похожа на его музу —
музу поэта-реалиста...
Некрасов характеризует свою Музу как «печальную
спутницу печальных бедняков, рожденных для труда, стра­
данья и оков», притом' такую спутницу, которая отнюдь не
остается равнодушной к участи «печальных бедняков». Она
ведь — «плачущая, скорбящая и болящая» муза. Где про­
исходят встречи поэта с ней? — Не «в тени дубов», а
«в убогой хижине под дымною лучиной», то есть в обстанойке, характерной для жизни неимущих классов. Ее на­
1 Доказать несомненность воздействия образа музы пушкинских
стихотворений «Муза» и «Наперсница волшебной старины» на образ
музы первого двенадцатистишия некрасовского стихотворения не со­
ставляет никакого труда; достаточно лишь сопоставить тексты этих
стихотворений.
283

строения меняются: она то призывает к мщению, то пропо­
ведует христианское всепрощение. Иногда поэт вступает со
своей музой «в ожесточенный бой». Несмотря на это, союз
поэта с ней — «прочный и кровный союз», основной смысл
которого сформулирован в последних четырех строках сти­
хотворения:
Чрез бездны темные отчаянья и зла, 1
Труда и голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила..

Вдохновленный такой музой поэт видит свою миссию
в том, чтобы сказать правду, горькую, скорбную правду
о современной ему социальной действительности.
Переводя поэтические образы стихотворения «Муза» на
язык отвлеченных понятий, нетрудно прийти к заключению,
что в нем отражена, в достаточной мере отчетливо и опреде­
ленно, тяга к такому реализму, который не ограничивается
Одним только изображением действительности, а проявляет
к ней критическое отношение, разоблачая ее отрицательные
стороны («бездны темные отчаянья и зла»), причем это
разоблачение ведется с идейных позиций, во имя и в интере­
сах тех, кого поэт называет «печальными бедняками».
Характерно, что, изображая в первом двенадцатистишии
музу поэта-романтика, пусть даже музу раннего Пушкина,
Некрасов не только не допускает в отношении ее полемиче­
ского тона, но скорее, наоборот, обнаруживает склонность к
любованию ею. Однако даже любуясь ею, он ни на минуту
не забывает; о том', что это не его муза. Музу, подобную его
музе, он должен искать где-то в ином месте...
Чрезвычайно ценным и интересным дополнением к сти­
хотворению «Муза» является стихотворение «Блажен незло­
бивый поэт», написанное в начале 1852 г. и представляющее
собой непосредственный отклик на кончину Н. В. Гоголя.
Если стихотворение «Муза» основано на сопоставлении
двух муз, то стихотворение «Блажен незлобивый поэт» осно­
вано на сопоставлении двух типов художников слова, двух
типов поэтов. Допустимо предположение, что мысль о таком
сопоставлении была внушена Некрасову самим Гоголемі,
1 В последующих изданиях эта строка заканчивалась словами:
Насилия и Зла.

284

который в начале VII гл. I тома «Мертвых душ» сначала
сопоставляет двух «путников», а затем двух «писателей».
О первом он говорит: «Счастлив писатель, который
мимо характеров скучных, противных, поражающих печаль­
ною своею действительностью, приближается к характерам,
являющим высокое достоинство человека, который, из вели­
кого омута ежедневно вращающихся образов, избрал одни
немногие исключения, который не изменял ни разу возвы­
шенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей
к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли,
весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвели­
ченные образы...» и т. д.
О втором у Гоголя сказано: «Но не таков удел и другая
судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что еже­
минутно пред очами, и чего не зрят равнодушные очи, —
всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших
нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повсе­
дневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас
горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого
резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всена­
родные очи...» и т. д.
• Нетрудно заметить, что образ некрасовского «незлоби­
вого поэта» в некоторых отношениях близок первому из
изображенных Гоголем писателей, а образ некрасовского
«обличителя толпы» — второму из них.
Но есть и существенное различие: образ «незлобивого
поэта» дан Некрасовым в несколько ироническом плане. На
это уже указывают хотя бы такие выражения, как:
Он чужд сомнения в себе--Сей пытки творческого духа...
Любя беспечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой...

И современники ему
При жизни памятник готовят...

Нет никакого сомнения в том, что Некрасов ни в какой
мере не сочувствует «незлобивому поэту». Что же касается
Гоголя, то к писателю, рисующему «возвеличенные образы»,
он относится не только без всякой иронии, но с сознанием
его великих достоинств, хотя и дает понять, что сам идет по
другому пути.
285

Образ некрасовского «обличителя толпы» это, прежде
всего, образ бойца, который «питает ненавистью грудь» и,
карая пороки своей лирой,
...ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

Он окружен «суровыми врагами»; его «клянут со всех сто­
рон». Гоголевский писатель, «изображающий потрясающую
тину мелочей», — далеко не столь боевая фигура.
Сознавал ли Некрасов, что образ его «поэта-обличителя»
только отчасти соответствует образу писателя, изображен­
ного Гоголем, сказать трудно. Одно не возбуждает ни
малейшего сомнения: в стихотворении «Блажен незлобивый
поэт» содержится в достаточной степени четкий ответ наі
вопрос, каким должен быть поэт, если он хочет удовлетво­
рить насущным требованиям современности.
Таким, именно т^іким поэтом Некрасов считал Гоголя;
таким поэтом он и сам хотел быть.
'
Отсюда мы вправе сделать вывод, что еще до знаком­
ства с Чернышевским Некрасов пришел к взглядам на искус­
ство, чрезвычайно близким к взглядам автора «Эстетических
отношений искусства к действительности».
Остальные 4 стихотворения в издании 1856 г., говоря­
щие о переживаниях поэта, йойят несколько специфический
характер, и хотя они представляют несомненный интерес,
ими надо пользоваться с некоторой осторожностью. Дело
в том, что они писались под впечатлением все усиливав­
шейся болезни поэта, писались тогда, когда он уже не сомне­
вался в близости своей смерти. Горькие предчувствия
этой последней не могли не порождать пессимистических
настроений.
В стихотворении «Чуть-чуть не говоря», вопреки дей­
ствительному положению вещей, несколько суживая круг
своих читателей и почитателей, Некрасов утверждает, что
он пишет только для таких читателей, которые так же не­
счастны, как он сам.
...Не правда ли, отрадно
Несчастному несчастие в другом?
Кто болен сам, тот весело и жадно
Внимает вести о больном—
286

Однако в этом же стихотворении есть глубокая и вполне
справедливая мысль, что «публика», которую обслуживает
враждебная поэту критика, ему глубоко чужда, чужда
настолько же, насколько ему близки — очевидно, не­
многие —
Друзья... по тяжкому труду,
По Музе, гордой и несчастной.
Кипящей злобою безгласной...

Здесь уже содержится достаточно определенно, достаточно
четко выраженная установка на читателя-демократа, на чи­
тателя-разночинца.
В стихотворении «Безвестен я», явным образом недо­
оценивая свою популярность, Некрасов хотя и называет
свои стихи «плодом жизни несчастливой», однако со спра­
ведливой гордостью восклицает:
Но вами я не восхвалял глупцов,
Но с подлостью не заключал союза,
Нет! свой венец терновый приняла,
Не дрогнув, обесславленная Муза
И под кнутом без звука умерла.

В стихотворении «Сознание» ( «Праздник жизни — мо­
лодости годы»), во-первых, дается новый для того времени
образ поэта-демократа, поэта-разночинца, который, познав
всю «тяжесть труда», «баловнем свободы, другом лени — не
был никогда»; во-вторых, подчеркивается искренность его
стихов, создаваемых тогда, когда «долго сдержанные муки,
накипев, под сердце подойдут»; в-третьих, содержится горь­
кое осуждение себя как поэта:
Нет в тебе поэзии свободной,
Мой суровый, неуклюжий стих!

Последнее двустишие взволновало того из читателей Некра­
сова— подлинных его «друзей по тяжкому труду», — кто
был в те годы всех авторитетнее в вопросах искусства,
Н. Г. Чернышевского, и последний в известном уже нам
письме к Некрасову от 24 сентября 1856 г. выступил с уни287

чтожающей критикой содержавшихся в этом1 двустишии оце­
нок: «Вы говорите:
Нет в тебе поэзии свободной,
Мой тяжелый, 1 неуклюжий стих---

Вам известно, что я с этим не согласен. Свобода поэзии не
в том, чтобы писать именно пустяки, вроде Чернокнижия 12
или Фета (который однако же хороший поэт), — а в том,
чтобы не стеснять своего дарования произвольными претен­
зиями и писать о том, к чему лежит душа. Фет был бы не­
свободен, если бы вздумал писать о социальных вопросах, и
у него вышла бы дрянь... Гоголь был совершенно свободен,
когда писал «Ревизора» — к «Ревизору был наклонен его
талант... каждому свое, у каждого своя свобода. Я свобо­
ден, когда не ем телятины (если вы помните) —у другого
это было бы принуждением, и он свободен, когда ест теля­
тину, не стесняясь моими вкусами. В этом и состоит сво­
бода, чтобы каждый делал то, что требуется его натурою.
Ваша натура имеет две потребности — одна выражается
пьесою «Давно—отвергнутый тобою» и некоторыми другими;
другая — большею частью пьес. Из них ни одна не писана
против влечения натуры — стало быть, талант ваш одина­
ково свободен в том и другом случае.
«Теперь тяжелый и неуклюжий стих. Тяжестью часто
кажется энергия... То же скажу я и о Вас. В чем состоит
неуклюжесть Вашего стиха, я решительно не понимаю...
Это... не следствие безвкусия моего или пристрастия —
чтобы судить о поэзии, нужен вкус, а судить о легкости
стиха одинаково может человек со вкусом и без вкуса (если
у меня его нет) — это качество, очевидное для всякого.
«Теперь о степени таланта. По моему мнению, Вы сде­
лаете гораздо больше, нежели сделали до сих пор, — Ваши
силы еще только развиваются. Вы как поэт человек еще мо­
лодой. Что выйдет у Вас со временем, я не могу сказать, хотя
имею основание предполагать разные приятные вещи. Но бу­
дем говорить о том, что сделано и уже дается Вашею книгою...
«Вы на публику имеете влияние не менее сильное, не­
жели кто-нибудь после Гоголя. Решительно затмевать собою
1 Тяжедый — в тексте издания заменено суровый.
2 «Чернокнижие» — то есть «Сентиментальное путешествие Ивана
Чернокнижникова по петербургским дачам» («Современник», 1850,
№№ 7 и 8) — нарочито шутливое произведение целого писательского
коллектива; главным автором был А. В. Дружинин.

288

всех остальных, как затмевали Пушкин, Лермонтов, Гоголь,
Вы не имеете до сих пор права и не затмеваете... Но, — из­
вините за правду, — все-таки первое место в нынешней лите­
ратуре публика присваивает Вам...
«Я пишу откровенно, — конечно, печатным образом так
резко нельзя говорить... Но тут, в письме, почему не гово­
рить без церемонии, что Вы одарены талантом первокласс­
ным, вроде Пушкина, Лермонтова и Кольцова...»
Все это писалось Чернышевским еще до выхода в свет
книги Некрасова. Конечно, он хорошо был знаком с ее со­
держанием и благодаря тому, что большинство вошедших
в нее стихотворений ранее печаталось в «Современнике», и
благодаря установившемуся в это время тесному личному
контакту между ним и поэтом. Однако быть знакомым с со­
держанием книги еще до выхода ее в свет — это одно, а про­
честь ее после выхода, то есть в окончательно оформленном
виде — совсем другое. В зависимости от того, когда чита­
тель знакомится с нею — до выхода или после выхода —
впечатления его могут меняться в ту или иную сторону. Не­
что подобное произошло и с Чернышевским.
В письме от 5 ноября 1856 г., то есть написанном тогда,
когда книга Некрасова уже вышла и Чернышевский имел'
возможность прочесть (или перечесть) ее от первой стра­
ницы до последней, он писал Некрасову: «Вы находите, что
в прежнем письме я преувеличил достоинство Ваших стихо­
творений, 1 — напротив, я выражался слишком слабо, как
вижу теперь, перечитав Ваши стихотворения.. Такого поэта,
как Вы, у нас еще не было. Пушкин, Лермонтов. Кольцов
как лирики не могут итти в сравнение с Вами... Не думайте,
что мне легко или приятно признать Ваше превосходство
над другими поэтами, — я старовер, по влечению своей на­
туры, и признаю новое, только вынуждаемый решительною
невозможностью отрицать его. Я люблю Пушкина, еще
больше Кольцова, — мне вовсе нет особенной приятности
думать: «поэты, которые доставили мне столько часов востор­
га, превзойдены», — но что ж делать? Нельзя же отрицать
истины только потому, что она лично мне не совсем приятна.
1 К величайшему сожалению, того письма, которым Некрасов отве­
чал на письмо Чернышевского от 24 сентября, не сохранилось, и не­
сомненно содержавшаяся в нем автооценка Некрасовым его книги
остается неизвестной.
19

Евгеньев-Максимов, т. II

289

«Словом... я должен сознаться, что Ваши произведения,
изданные теперь, имеют более положительного достоинства,
нежели произведения Пушкина, Лермонтова и Кольцова...
«Вы теперь — лучшая, можно сказать, единственная
прекрасная надежда нашей литературы... На Вас надеется
каждый порядочный человек у нас в России. Вы сделали
много, — гораздо больше, нежели предполагал даже я, пока
не перечитал Вашу книгу, — но еще гораздо больше Вы сде­
лаете. Силы Ваши огромны, и что Вы ни говорите, свежи.
Будьте же здоровы, берегите себя...»
Мы позволили столь обширные выписки из писем Чер­
нышевского к Некрасову и потому, что эти письма, ввиду
вынужденного молчания критики, являются не просто пись­
мами, но как бы критическими статьями об издании 1856 г.,
к тому же критическими статьями, выражающими мнение
о Некрасове самого передового, то есть демократически на­
строенного, сектора русской общественности в лице наибо­
лее крупного его представителя, о котором и можно и
должно говорить как о вожде.
В особенности это относится к сентябрьскому письму.
Рассуждения Чернышевского о свободе поэтического твор­
чества, о том, что следует понимать под «тяжестью» сти­
ха, и в наши дни отнюдь не потеряли своего значения.
Что же касается ноябрьского письма, то в объяснение
его приходится сказать, что, отводя Некрасову первое место
среди русских поэтов, Чернышевский, без сомнения, исхо­
дил из убеждения, что поэзия Некрасова была новым эта­
пом в развитии русской поэзии. Отсюда еще не вытекает,
что Чернышевский недооценивал Пушкина и Лермонтова,
напротив, есть все основания считать, что Некрасов был в
сознании Чернышевского преемником и продолжателем луч­
ших традиций русской поэзии и, прежде всего, Пушкина.
Если бы Некрасов был знаком с содержанием цитиро­
ванных — сентябрьского и ноябрьского — писем Черны­
шевского до выхода своей книжки, он, возможно, и не
закончил бы ее таким беспросветно мрачным аккордом, како­
вым является стихотворение «Замолкни, Муза мести и пе­
чали». Оно представляет собой и по своему содержанию и
с точки зрения чисто композиционной великолепную кон­
цовку для книги, автор которой искренно убежден в своей
близкой смерти. Однако его заключительные стихи вызвали
ряд возражений со стороны Чернышевского в неоднократно
290

упоминавшемся уже письме его от 5 ноября. В своих возра­
жениях Чернышевский не ограничился уверениями в том,
что состояние здоровья Некрасова вовсе не таково, чтобы
впадать в «уныние» или в «отчаяние», «если хотите более
громкого слова» («организм Ваш еще крепок... Вам сужде­
но еще быть здорову и крепку»), — с особым вниманием он
остановился на знаменитом двустишии:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть.

«Или, в самом деле, — писал Чернышевский, — Ваше
сердце устало ненавидеть? Или в самом деле Вы никого и
ничего не любите? Все это ипохондрические мечты. На са­
мом деле, Вы — человек со свежими еще душевными си­
лами... Немногие способны так глубоко уважать достоинство
женщины, немногие способны к такой нежности чувства,
как Вы, — не говорите, что это неправда, — это ясно для
меня из Вашей книги, ясно и из личного знакомства. Какое
же право имеете Вы сказать, что Ваше сердце не научится
любить? Я взял в пример одно чувство, которое раньше дру­
гих теряет свою чистоту и свежесть, — то же самое должно
сказать и о всех других чувствах, дающих жизнь поэзии.
«Я знаю, что в стихах, которые выписаны, Вы гово­
рите не о любви к женщине, а о любви к людям, — но тут
еще меньше права имеете Вы унывать за себя...» ѵ
Трудно оспаривать справедливость всех этих возраже­
ний, тем более, что близкое будущее, — во-первых, выздо­
ровление, во-вторых, новый расцвет поэтического таланта
Некрасова, тесно связанный с усилением гуманистических
настроений, — доказало правоту Чернышевского. Однако
его слова нуждаются в некотором дополнении. Чернышев­
ский не вполне уловил в приведенном двустишии их основ­
ной смысл. Спору нет, что в них зазвучала нота «уныния»,
но не она одна. Некрасов выразил в них свою Постоян­
ную мысль о том, что в условиях русской действительности
любовь и ненависть не могут быть разъединены: любовь
к одним — угнетенным и обездоленным — не может не вы­
зывать ненависти к другим — тем, кто является виновни­
ком угнетения и обездоленности. Об этом именно и говорит
Некрасов в поразившем Чернышевского двустишии из сти­
хотворения «Праздник жизни». Эти же мысли выражены
в «Поэте и гражданине»:
*
291

Клянусь, я честно ненавидел,
Клянусь, я искренно любил!

В «Крестьянских детях», позднейшем стихотворении
Некрасова, эти мысли названы «русскими мыслями», и о
них сказано:
Те честные мысли, которым нет воли,
Которым нет смерти — дави не дави,
В которых так много и злобы и боли,
В которых так много любви. 1

Тот же мотив в «Газетной»:
Кто живет без печали и інева, 1
Тот не любит отчизны своей!..

В этом слитном чувстве любви и ненависти — ключ
к пониманию некрасовского (и только ли некрасовского?!)
патриотизма, а вместе с тем и ключ к пониманию его граж­
данской поэзии.
Совершенно ясно, что, заканчивая свою книгу сти­
хами:
То сердце не научитсд любить,
Которое устало ненавидеть,

Некрасов был далек от мысли вкладывать в них, как это
показалось Чернышевскому, только личное чувство («уны­
ние», «отчаяние»); в них он ставил вопрос исключительной
важности, вопрос о том, почему истинный русский патриот
того времени не мог не быть настроен протестующе, рево­
люционно.
В заключение следует объяснить, какими соображе­
ниями руководствовался Некрасов, не введя ни в текст
издания 1856 г., ни в текст последующих изданий одного
стихотворения, которое и по содержанию и по форме
принадлежит к числу безусловно удавшихся ему. Это стихо­
творение 1854 г. «Зачем насмешливо ревнуешь»—единст­
венное стихотворение Некрасова, в котором образ вдохнов­
лявшей его музы сопоставляется с образом любимой им
женщины. В нем о музе говорится меньше, чем о любимой
женщине, но так как поэт исходит из сознания их внутрен­
него сродства («ты ей родная с колыбели»), то некоторые
черты, характеризующие любимую женщину, распростра­
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
292

няются и на музу поэта. И все же образ любимой жен­
щины в известной мере заслоняет образ музы. В этом, ду­
мается, основная причина того, почему данное стихотворе­
ние осталось ненапечатанным при жизни Некрасова. Он
мог страстно любить женщину, — вспомним, что говорит
об его отношении к женщине Чернышевский (см. выше,
стр. 291), — но допустить, чтобы образ любимой женщины,
хотя бы в стихах, заслонил образ музы, он не мог и не хо­
тел. Ведь в образе музы, этого символа бескорыстного и
самоотверженного служения народу, для него было вопло­
щено самое высокое и святое, что только может быть в че­
ловеческой жизни.
XXII

Если из всех прижизненных изданий стихотворений
Некрасова ни одно не имело такого поистине потрясающего
успеха, как издание 1856 г., если этот успех должен был пе­
реполнить душу поэта естественными чувствами гордости и
радости, то, с другой стороны, ни одно из этих изданий
не вызвало таких цензурных осложнений, а следовательно,
не доставило поэту таких душевных волнений и тревог, как
это именно издание.
Причина этого, конечно, коренится в крайней социаль­
ной остроте значительного количества вошедших в него
стихотворений.
Цензор В. Н. Бекетов, разрешивший его к печати, не­
мало приложил усилий, чтобы ослабить резкость некоторых
мест книги и тем смягчить производимое ею впечатление.
Однако он не смог вытравить из ее содержания дух пламен­
ного народолюбия, дух обличения и протеста. Книга, ко­
нечно, пострадала от красного цензорского карандаша, но
все же осталась, с точки зрения официальной идеологии, од­
ной из самых «предосудительных» книг своего времени.
Некрасов склонен был объяснить ее выход в свет счаст­
ливой случайностью. В письме к Тургеневу от 24 мая
1856 г. он сообщал: «Чудеса! Генерал Пушкин на прощанье
мои стихи без помарок сплошь велел племяннику подмах­
нуть. И тот подмахнул». Это значило, что попечитель
С.-Петербургского учебного округа, он же председатель
С.-Петербургского цензурного комитета гр. Мусин-Пуш­
кин, в предвидении своей скорой отставки («на прощанье»),
293

приказал своему племяннику (то есть цензору Бекетову)
разрешить к печати книгу Некрасова, и тот разрешил.
В это утверждение Некрасова вкралась несомненная
ошибка: Некрасов ошибался, говоря, что его стихотворения
разрешены были к печати без всяких цензурных исправле­
ний («без помарок сплошь»). Однако наличие этой ошибки
еще не подрывает достоверности всего сообщения. Надо ду­
мать, что роль Мусина-Пушкина в этом деле была на самом
деле такова, как об этом говорит Некрасов.
Тургенев, со своей стороны, руководствуясь, повиди­
мому, не только информацией, полученной от Некрасова,
утверждает (в письме к Герцену от 3/17 декабря), что
книгу Некрасова «Мусин-Пушкин в своей попечительской
агонии пропустил не без задней мысли».
О какой «задней мысли» идет здесь речь? Мусин-Пуш­
кин, раздраженный своею предстоящей отставкой, виновни­
ком которой, естественно, считал министра народного про­
свещения, пропуская заведомо «предосудительную» книгу,
мог рассуждать, примерно, следующим образом: «Мне, раз
отставка моя предрешена, терять нечего, а министру я та­
ким образом причиню крупную неприятность: ведь ответ­
ственность за пропуск книги в конце концов падет на него
как на главу цензурного ведомства». Если на самом деле
Мусин-Пушкин рассуждал так, то он не ошибся в своем
предвидении, что пропуск стихотворений Некрасова вызо­
вет в «сферах» целую бурю.
Эта буря могла бы и миновать Некрасова, если бы не
ошибка, допущенная его заместителем (он сам в это время
был за границей) в редакции «Современника» Н. Г. Чер­
нышевским.
Самым положительным образом расценивая, как мы ви­
дим, книгу Некрасова, восхищаясь ее успехом, Чернышев­
ский не удержался от перепечатки в ноябрьском номере
«Современника» трех наиболее острых в политическом отно­
шении стихотворений Некрасова («Поэт и гражданин»,
«Забытая деревня», «Отрывки из путевых записок графа
Гаранского»). 1
1 Перепечатке предшествовала нижеследующая заметка, также на­
писанная Н. Г. Чернышевским:
«Читатели, конечно, не могут ожидать, чтобы «Современник»
представил подробное суждение о «стихотворениях» одного из своих

294

Само собой разумеется, что Чернышевский руковод­
ствовался в данном случае самыми лучшими побужде­
ниями, не предвидя того, что эта перепечатка может при­
влечь к стихотворениям Некрасова внимание тех кругов,
которые, вообще говоря, за русской литературой не сле­
дили, делая исключение только для немногих сугубо влия­
тельных изданий, вроде «Современника». Так оно и произо­
шло.
Хотя в нашем распоряжении нет точных данных, кото­
рые позволяли бы установить, кто, когда, при каких усло­
виях обратил внимание придворно-аристократических вер­
хов и самого Александра II на № 11 «Современника»
с перепечатанными в нем стихами Некрасова, однако не
приходится сомневаться, что инициатива репрессий исхо­
дила именно от этих «верхов», может быть, лично от импе­
ратора. Об этом совершенно определенно говорится в авгу­
стовском номере «Колокола» 1857 г.: «Воры и укрыватели
воров большой руки подняли крик, начали жаловаться го­
сударю... на книжку стихотворений, где ничего нет, кроме
участия к бедности и ненависти к притеснениям. Аристо­
кратическая сволочь нашла в книжке какие-то революцион­
ные возгласы, чуть не призывы к оружию. Русское прави­
тельство, изволите видеть, боится стихов:
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь,
Иди и гибни безупречно —
Умрешь недаром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь.

Это сочли чуть не адской машиной и снова дали волю цен­
зурной орде с ее баскаками. Какое жалкое ребячество!» 1
редакторов. Мы можем только перечислить здесь пьесы, вошедшие
в состав изданной теперь книги. Вот их список: (список этот, который
приводить нет необходимости, занимал двадцать три печатных стро­
ки.— В. Е.-М.).
«Читатели заметят, что многие из этих пьес не были еще напеча­
таны. Некоторые из бывших напечатанными являются ныне в виде
более полном, нежели как были напечатаны прежде.
«Из тех, которые не были напечатаны, мы приведем здесь пьесы':
«Поэт и гражданин», «Забытая деревня», «Отрывки из записок графа
Гаранского». (Далее следовал текст названных стихотворений, заняв­
ший целых одиннадцать страниц. — В. Е.-М.)
1 «Колокол» от 1 августа 1857 г,

295

Через шесть лет в записке, поданной в 1862 г. министру
народного просвещения Головнину, редакция «Современ­
ника» так излагала данный эпизод: «Менее чем за год до
обнародования высочайших рескриптов об освобождении
крестьян вышли стихотворения Некрасова. Все знали в это
время, что правительство готовится уничтожить крепостное
право. Поэтому Некрасов никак не мог думать, что он дей­
ствует против правительства, помещая в своей книге два
стихотворения («Отрывки из путевых записок графа Гаранского» и «Забытая деревня»), показывавшие крепостное
право в невыгодном свете. Озлобленные намерением прави­
тельства приверженцы крепостного права выставили книгу
Некрасова возмутительной, перетолковав в смысле убежде­
ния к мятежу такие места (в стихотворении «Поэт и гражда­
нин»), где просто говорилось об обязанности хорошего
гражданина жертвовать жизнью за родину, и истолковав
как намек на одну высокую личность другое стихотворение
(«В деревне»), бывшее простым рассказомі из сельского
быта. В обоих толкованиях нелепость натяжки была оче­
видна, но министр народного просвещения растерялся пред
сильными обвинителями; он запретил говорить о книге Не­
красова, а «Современник» заподозрил в желании возмущать
Россию против правительства за то, что один из его издате­
лей отважился поэтически порицать крепостное право, уни­
чтожение которого, как он знал, было тогда уже решено пра­
вительством». 1
Сопоставляя версию Герцена с версией редакции жур­
нала, нетрудно убедиться, что в них. нет никакого противоре­
чия. Обе они сводятся к тому, что против Некрасова и «Со­
временника» выступили какие-то влиятельные представители
крепостнической партии, «сильные обвинители», «аристокра­
тическая сволочь»; под их непосредственным давлением и
действовала «цензурная орда с ее баскаками». Таким обра­
зом инициатива преследований на этот раз шла не от низ­
шей цензурной инстанции — цензурного комитета, не от
высшей — Главного управления цензуры, даже не от главы
цензурного ведомства — Норова, а от сфер еще более высо­
ких, заручившихся, как вполне возможно предположить,
поддержкой самого царя.
1 «Мнения разных лиц о преобразовании цензуры», 1862.

296

Как бы то ни было, министр около 10 ноября распоря­
дился, чтобы стихотворения Некрасова были рассмотрены
чиновником особых поручений Волковым, в четыре дня вы­
полнившим возложенное на него поручение. Длиннейший
рапорт Волкова, помеченный 14 ноября, дважды уже вос­
производился в печати, 1 а потому, не останавливаясь
сколько-нибудь подробно на его содержании, отметим, что
он был составлен в довольно одиозном тоне, фиксируя вни­
мание министра на целых одиннадцати стихотворениях:
«Поэт и гражданин», «Забытая деревня», «Так, служба,
сам ты ныне», «Школьник», «Секрет», «Прекрасная пар­
тия», «Колыбельная песня», «Отрывки из путевых записок
графа Г иранского», «За городом», «Еду ли ночью по улице
темной», «На родине». 12 Тем нс менее в докладе Волкова,
несмотря на обилие восклицательных знаков, отсутствуют
такого рода суждения и оценки, которые прямо ставили бы
вопрос о политической злонамеренности автора стихотворе­
ний. Наоборот, иногда, по Волкову, выходит, что автор
имел-де «благую цель», но достигнуть ее ему не удалось, и
в результате получилось нечто обратное.
Рапорт Волкова был передан на заключение товарища
министра кн. Вяземского. Его письменное «мнение»
утверждало, что многие из стихотворений Некрасова «могут
подать повод к различным толкам и возбудить удивление и
неблагоприятное впечатление». Затем, указывая на перепечатание некоторых из этих стихотворений в «Современнике»,
«как будто в виде образца или вывески», кн. Вяземский
усматривал здесь «другую неуместность, доказывающую не­
догадливость или упущение ценсуры».
Норов, очевидно находившийся под непосредственным
нажимом «аристократической сволочи», превзошел в отно­
шении строгости своих подчиненных. Его резолюция по
этому делу гласила: «Запретить как перепечатание книги,
так и всякие из оной выписки. Издателю «Современника»
в присутствии Комитета объявить, что первая подобная вы­
ходка подвергнет его журнал совершенному прекращению;
1 См. нашу статью «В цензурных тисках» («Книга и револю­
ция», 1921, № 2—14), а также главу «Цензурные воздействия на
Некрасова как поэта» в нашей книге «Некрасов как человек, жур­
налист и поэт» (ГИЗ, 1928).
2 Курсив наш.—В. Е.-М.
297

а цензору — что он будет отрешен от должности за первый
пропуск чего-либо подобного». Во все цензурные комитеты
полетели грозные предписания, воспроизводящие в общем
«мнение» кн. Вяземского и меры, принятые министром.
М. К. Лемке напечатал 1 одно из таких предписаний, адре­
сованное председателю Петербургского цензурного комитета.
Много позже удалось разыскать дело канцелярии Мо­
сковского генерал-губернатора по секретной части за 1856 г.
(«О неперепечатывании стихотворений Некрасова», № 2, на­
чато 5 января 1857 г.), в котором оказалась копия с проекта
предписания министра гр. Мусину-Пушкину.12 Текст этой
московской копии весьма существенным образом отличается
от текста, напечатанного Лемке: в нем о предосудительности
стихотворений Некрасова говорится в несравненно более
резких выражениях. Вот, например, вовсе отсутствующая
в тексте Лемке общая оценка этих стихотворений:
«Выбор содержания, форма и выражение, в которые
облечены сочувствия и мысли автора, не дозволяют при­
числить этих стихотворений к разряду литературной сатиры,
которая задевает заблуждения и погрешности общества и
предает их осмеянию или добросовестной укоризне. Это бо­
лее грубый, озлобленный и раздражающий политический
стихотворный памфлет на целое коренное устройство обще­
ства и на такие стороны общественного быта, которые в
существующем и законном нашем государственном' порядке
не подлежат литературному обсуждению, а особенно с тою
резкостью и цинизмом выражений, какими запечатлены
многие стихи. Тут явно, или в самых прозрачных наме­
ках, лица, принадлежащие к высшему и зажиточному со­
словию, предаются грубому порицанию и приносятся на
жертву сословию бедному и низшему: это, так сказать,
вызов к борьбе между различными сторонами общества,
возбуждение страстей, неудовольствия и волнения в тех, ко­
торые по рождению своему, по обстоятельствам и по общему
1 Очерки ПО истории русской цензуры И журналистики XIX в.,
СПБ., 1904.
2 Публикатор непонятным образом ошибся, назвав найденный им
и напечатанный в № 1 «Красного архива» (1922) документ пись­
мом Мусина-Пушкина кн. Вяземскому. Не мог же гр. МусинПушкин в официальных бумагах ставить самому себе на вид свои
упущения и требовать от самого себя репрессий в отношении своих
подчиненных?

298

порядку, везде и во всех государствах существующему,
остаются в некоторых пределах гражданского разделения со­
словий. Стихотворения Некрасова хотя писаны в форме
простонародной, но на деле совершенно чужды русскому
духу; в них нет ни теплого чувства любви, ни доброжела­
тельства, а есть одно сухое и холодное ожесточение и язви­
тельное порицание. Они не что иное, как дикие отголоски
чуждого нам направления и особенно той французской лите­
ратуры, которая свирепствовала в течение многих лет и была
плодом прежних политических и общественных смут во
Франции и вместе с тем зародышем и задатком новых, ко­
торых были мы свидетелями. Но теперь и там эта литера­
тура пережила свое время и уступила место другой литера­
туре, более стройной и благоразумной в своих началах и
в своих явлениях. Подражание задним числом этой литера­
туре, уже отжившей, и перенесение ее на нашу почву есть во
всяком случае дело безумия, если не злонамеренности».
Не менее резко и суждение о стихотворении «Поэт и
гражданин», которого также нет в тексте Лемке: «И по всему
ходу стихотворения и по самым выражениям выписанных
здесь мест явствует, что тут идет речь не о нравственной
борьбе, а о политической; что здесь говорится не о тех жерт­
вах, которые каждый гражданин обязан принести отечеству,
а говорится о тех жертвах и опасностях, которые угрожают
гражданину, когда он восстает против существующего по­
рядка и готов пролить кровь свою в междоусобной борьбе
или под карою закона».
Любопытна и заключительная часть московской копии,
не оставляющая, между прочим, ни малейших сомнений, что
адресатом данного предписания мог быть только председа­
тель Петербургского цензурного комитета, непосредствен­
ный начальник провинившегося цензора Бекетова:
«Считая долгом сообщить Вашему Сиятельству о всем
вышеизложенном, присовокупляю, что ценсор С. С. Бекетов,1
сделавший такое важное упущение при одобрении к печати
сейчкниги и, к тому еще, выписок из них в «Современнике»
как будто на образец, оказывается ценсором не благонадеж­
ным и подлежал бы увольнению от сей должности. Но как
В-e С-во, зная ближе способности г. Бекетова, находите
возможным оказать ему на этот только раз снисхождение,
1 «С. С. Бекетов» — надо читать — статский советник Бекетов.
299

то я соглашаюсь не иначе на это, как при полном Вашем
ручательстве за его действия на будущее время. Но вместе
с тем прошу Вас сделать ему за настоящее упущение стро­
жайший выговор, в присутствии Комитета, и устранить его
от ценсирования «Современника», поручив рассмотрение
оного другому ценсору.
«При сем нужным нахожу просить Вас, M-й Г-рь, сде­
лать ценсорам надлежащее наставление о строгом исполне­
нии их обязанностей и руководить их в сомнительных слу­
чаях. Я уверен, что при просвещенном внимании Вашем
к действиям С.-Петербур-го ценс-го Комитета будут устра­
нены на будущее время послабления и промахи, подобные
настоящему.
«Редактору журнала «Современник» кол. секр. Панаеву
я уже лично сделал строжайший выговор за неуместное и
неприличное перепечатание стихотворений г. Некрасова
в «Современнике», с объявлением, что издаваемый им жур­
нал при первом подобном случае будет прекращен».
Последнее указание заслуживает того, чтобы на нем оста­
новиться. М. Попов сообщает о каких-то личных объясне­
ниях Норова с Некрасовым, 1 непосредственно относящихся
к данному делу. Сообщение это не представляется скольконибудь достоверным по той простой причине, что никакой
беседы между министром и Некрасовым состояться в это
время не могло, так как последний находился за границей.
Если допустить, что М. Попов ошибся и вместо Панаева на­
звал Некрасова и что таким' образом в его воспоминаниях
речь идет об объяснениях Норова с Панаевым, то его рассказ
может быть признан заслуживающим доверия, тем более,
что его подтверждают цитированные выше строки из обра­
щения Норова к Мусину-Пушкину: «...кол. секр. Панаеву я
уже лично сделал строжайший выговор...» — сообщает Но­
ров Мусину-Пушкину. «Министр... в очень резких выраже­
ниях сделал ему строгое внушение... накричал на него», —
читаем у Попова.
Это с одной стороны. А с другой — мы знаем, как возму­
щался Панаевым Некрасов в письмах к Тургеневу. Тургенев,
в свою очередь, в ряде писем горько сетовал на Панаева.
Так, например, в письме к Дружинину от 5 декабря он вос­
клицал: «Хороша выходка Панаева! Признаюсь, это меня
1 «Русская старина», Мелкие рассказы, 1896, № 3.
300

очень раздосадовало. Этакий неисправимый свистун».
А в письме к Герцену (от 3/17 декабря): «На днях «Совре­
менник» получил сильнейший нагоняй, и Бекетова от него
отставили за перепечатание трех стихотворений Некрасова
из его книжки, которую Мусин-Пушкин в своей попечитель­
ской агонии пропустил не без задней мысли. Надобно со­
знаться, что в этом деле Панаев поступил как мальчишка».
Наконец в письме Тургенева к Лонгинову (от 4/16 декабря)
читаем: «Не могу не побранить Панаева за известную тебе
глупость. Некрасову, вероятно, придется возвратиться в Пе­
тербург скорее, чем он думал».
Итак, Панаев очутился под сильнейшим обстрелом и со
стороны властей предержащих и со стороны своих друзей.
Нам неизвестны оправдания Панаева, но едва ли можно
сомневаться, что если уж говорить в данном случае о чьейлибо вине, то истинным виновником происшедшего был не
он, а Чернышевский.
В письме последнего к Некрасову от 5 ноября содер­
жится прямое указание, что вышеприведенная заметка
в № 11 журнала, предваряющая перепечатку трех стихотво­
рений Некрасова, писана им. В следующем из дошедших до
нас 1 письме от 5 декабря Чернышевский, имея в виду все
происшедшее, пытается успокоить Некрасова. «Месяца дватри, — говорит он здесь, — и все успокоится. Вообще дело
не так ужасно, как думают легковерные, хотя и не так
приятно».
Однако в письме от 7 февраля 1857 г., сообщая Некра­
сову о том, что цензура не хочет разрешать второго издания
его стихотворений, Чернышевский уже вынужден при­
знаться: «Перепечатка стихотворений в «Совр.» действи­
тельно имела дурное влияние на это дело, — теперь вижу,
что я кругом виноват».1
2
В своих заметках по поводу вышедшего в 1879 г. первого
посмертного собрания стихотворений Некрасова Чернышев­
ский прямо заявляет, что он не только написал вводную
1 Мы убеждены, что из писем Чернышевского к Некрасову, отно­
сящихся ко времени пребывания последнего за границей, до нас до­
шли далеко не все. Напоминаем, что письма Чернышевского к Некра­
сову мы цитируем по XIV т. Полного собрания сочинений Чернышев­
ского.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.

301

заметку, но и сделал выбор стихотворений для помещения в
журнале, добавляя: «это дело моей неопытности и несообра­
зительности имело чрезвычайно тяжелое влияние и на «Со­
временник» и на судьбу Стихотворений Некрасова».
Через много лет, в далекой вилюйской ссылке, он не один
раз с горечью вспоминал эту злосчастную историю с перепе­
чаткой: «Беда, которую я навлек на «Современник» этою
перепечаткою, была очень тяжела и продолжительна. Цен­
зура очень долго оставалась в необходимости давить «Со­
временник» — года три, это наименьшее... О том, какой
вред нанес я этим безрассудством лично Некрасову, нечего
и толковать: известно, что целые четыре года цензура оста­
валась лишена возможности дозволить второе издание его
«Стихотворений»...
Сказанное объясняет, почему Некрасов так остро, так
болезненно реагировал на происшедшее. К боязни за себя
лично (в одном недошедшем до нас письме к Колбасину Не­
красов спрашивал своего адресата, «правда ли, что ему гро­
зят Петропавловской?») примешивалась боязнь за судьбу
журнала... В конечном итоге пережитые Некрасовым волне­
ния самым неблагоприятным образом сказались на поэме
«Несчастные», над которой он с таким увлечением работал
зимой 1856 г. в Риме: он ее «скомкал», «не сделав и поло­
вины того, что думал» (см. письмо к Тургеневу от 26 де­
кабря І856 г.).
Однако при всем том следует заметить, что Некрасов до
некоторой степени предвидел возможность серьезных ослож­
нений от выхода в свет своей книги. Иначе трудно было бы
объяснить следующие строки из письма его к Анненкову
от 6 (18) декабря 1856 г.: «А зачем я его (стихотворение
«Поэт и гражданин». — В. Е.-М.) поместил в книге, это не
касается никого, кроме меня... я не ребенок; я знал, что де­
лал. Книга моя вся висела на волоске, и мне приходилось
или сжечь ее, или поступить, как поступил я, — выбору
не было», tЕсли принять во внимание, что Некрасов в своей пе­
реписке с оставленными в России друзьями должен был учи­
тывать, что письма его перлюстрируются, то некоторая затемненность смысла этих строк не покажется странной.
Однако эта затемненность не столь уж велика, чтобы нельзя
было распознать их истинного смысла. А их истинный
смысл, без сомнения, в том, что поставленный перед аль­
302

тернативой: или отказаться от издания книги («сжечь ее»),
или выпустить ее с риском для себя, Некрасов предпочел
второй исход.
Почему предпочел?
Разумеется, потому, что руководствовался в этом слу­
чае побуждениями общественного порядка. Он не мог не со­
знавать, что его книга может и должна оказать положитель­
ное воздействие на умонастроение общества. А сознавая это,
счел возможным пойти на риск.
Едва ли можно отрицать, что в этом случае Некрасов,
действовавший как поэт-гражданин, был совершенно прав.
Выход в свет его книги, перепечатка из нее, сделанная Чер­
нышевским, вызвали ряд цензурных репрессий и бесспорно
способствовали тому, что и Некрасов, и «Современник», и
круг «Современника» оказались под ударом. Но, с другой
стороны, если бы Некрасов отказался от издания своей
книги, то это отразилось бы, и отразилось бы весьма небла­
гоприятным образом, на развитии того процесса демократи­
зации, а отчасти и революционизирования общественного
сознания, который в середине 5й-х гг. проявлялся уже до­
вольно заметно.
Книга Некрасова, бесспорно, принадлежала к разряду
тех книг, которым дано оставлять заметный след на умона­
строении общества.
Правительство Александра II приняло энергичные меры,
чтобы воспрепятствовать распространению книги, но эти
меры оказались недействительными. Когда на переиздание
книги, более того, на выписки из нее, был наложен запрет,
то началось массовое изготовление рукописных копий ее,
приобретение которых не представляло особых трудностей.
Мало того, за рубежом нашлись ловкие предприниматели,
которые стали переиздавать ее в таком формате, что всякий
русский турист мог без труда провезти ее через границу
в кармане своего пальто или пиджака.
Надо думать, что цензурные репрессии только обострили
интерес к книге и тем самым способствовали ее популяриза­
ции. А чем большее и большее количество читателей знако­
милось с книгой, тем сильнее крепло в широких кругах
общества убеждение, что на Руси народился крупнейший
поэт, который уже много свершил и которому предстоит
свершить еще больше.
303

XXIII

Личная биография Некрасова в его зрелые годы так
тесно сплетается с его социальной биографией, что между
ними трудно, а подчас прямо-таки невозможно провести
резкую грань. Издание Некрасовым альманахов, само собой
разумеется, одновременно является и фактом его личной и
его социальной биографии. То же самое приходится ска­
зать и об его журнальной деятельности. Рассматривая ро­
маны Некрасова и Станицкого, нельзя не говорить об их
соавторстве, а это последнее — опять-таки факт и личной
и социальной биографии поэта. Рассмотрение «Тонкого че­
ловека» неизбежно влечет за собой постановку вопроса боль­
шого социального значения — об отношении Некрасова к
представителям дворянского либерализма, а так как это
отношение базировалось на наблюдениях над людьми типа
Грачова, за которыми ощущаются образы столь близких
Некрасову Лодкина, то есть Боткина, Ильменева, то есть
Тургенева, и Гарновского, то есть Грановского, — то и в
данном романе нельзя не усмотреть элементов личной био­
графии Некрасова; А кроме того, говоря о «Тонком чело­
веке», нам следует помнить, что в нем ярко отразились
впечатления от поездки Некрасова в Алешунино. Повесть
«Как я велик!», в свою очередь, дает материал для изу­
чения как личной, так и социальной биографии Не­
красова.
Если перейти от прозы к поэзии Некрасова, в частности,
к тем стихотворениям его, которые вошли в собрание
1856 г., то здесь мы вновь видим, что они, помимо своего
социального и литературного звучания и значения, дают
яркую характеристику личности поэта. В них нашли себе
отражение и отдельные эпизоды его личной жизни, как, на­
пример, переживания, связанные с тяжкой болезнью, по­
стигшей его в. первой половине 50-х гг., или переживания,
источником которых являлись его отношения с Панаевой.
Но все же в работе о жизни и творчестве Некрасова,
претендующей хотя бы на относительную широту захвата,
необходимо уделить известное внимание и некоторым сторо­
нам собственно личной жизни Некрасова, в особенности тем
ее сторонам, которые определяются словами любовь и
дружба, ибо и любовь и дружба играли в жизни Некра­
сова очень значительную роль. Однако, говоря о любви
304

и дружбе в жизни Некрасова, было бы ошибочно трактовать
их с узко личной, узко интимной точки зрения. И в любви
и в дружбе такой человек, как Некрасов, не мог не про­
явить целого ряда таких сторон своей личности, которые
представляют и социальный интерес.
Наиболее важным событием в личной жизни Некрасова
рассматриваемого периода бесспорно являлась его длитель­
ная, подчас мучительная любовь к Авдотье Яковлевне Па­
наевой.
Отношения Некрасова и Панаевой уже около тридцати
лет тому назад заинтересовали К. И. Чуковского, и он неод­
нократно высказывался о них печатно. Однако с его освеще­
нием этих отношений во многом трудно согласиться.
В предисловии к брошюре 1922 г. «Жена поэта» он
откровенно заявляет: «Меня всегда прельщали такие книги,
как «Воображаемые разговоры» Уолтера Патера. Предла­
гаемый читателю очерк есть до некоторой степени такой
воображаемый портрет одной женщины, почти никому не
Известной».
Создавать «воображаемые портреты» дело беллетриста,
а не исследователя. Если подойти к портретам, созданным
К. И. Чуковским, как к продукту беллетристического твор­
чества, то они, бесспорно, имеют свои достоинства, ибо
созданы талантливым беллетристом; но дело исследователя
создавать не воображаемые портреты, пользуясь беллетри­
стическими методами творчества, а рисовать достоверные, со­
ответствующие действительности образы на основе строго
проверенных, научно обоснованных фактов. От разрешения
этой задачи К. И. Чуковский сознательно или бессозна­
тельно уклонился.
Начало интимной близости между Некрасовым и
А. Я. Панаевой относится, повидимому, к 1848 г., то есть
к тому времени, когда Некрасову было 27 лет, а Панаевой
(родилась в 1820 г.) —28. 1
Здесь, конечно, не последнюю роль играла замечательная
красота Авдотьи Яковлевны, о которой так много устами
1 К. И. Чуковский называет два различных года, как годы на­
чала интимной близости Некрасова и Панаевой— 1848 г. (см. его
книгу «Некрасов», 1926, стр. 77) и 1846 г. (см. вступительную ста­
тью к «Воспоминаниям» А. Я. Панаевой, 1929, стр. 10). Первую
дату склонен поддерживать и Н. С. Ашукин в «Летописи жизни и
творчества Н. А. Некрасова», 1935, стр. 98.
20

Евгеньев-Максимов, т. II

305

различных мемуаристов говорит К. И. Чуковский с первых
же строчек своей работы.
Но не только красивой женщиной предстала пред Некра­
совым Авдотья Яковлевна в первые годы их знакомства.
Она предстала пред ним глубоко страдавшим и страдающим
человеком, детство и юность которого во многом напоми­
нали детство и юность самого Некрасова.
Недавно открыто замечательное стихотворение Некра­
сова «Зачем насмешливо ревнуешь». Это стихотворение
рисует подругу поэта, в данном случае А. Я. Панаеву, и
вдохновлявшую его музу испившими горькую чашу стра­
даний с первых лет своей жизни и благодаря этим страда­
ниям как бы породнившимися.
Вот что говорит Некрасов, обращаясь к своей подруге,
о своей музе:
Ты ей родная с колыбели...
Не так же ль в юные года
И над тобою тяготели
Забота, скорбь и нищета?

Ты под своим родимым кровог
Врагов озлобленных нашла
И в отчуждении суровом
Печально детство провела.

Ты в жизнь невесело вступила...
Ценой страданья и борьбы,
Ценой кровавых слез купила
Ты каждый шаг свой у судьбы.
Ты много вынесла гонений,
Суровых бурь, враждебных встреч,
Чтобы святыню убеждений,
Свободу сердца уберечь...

О ТОМ, ЧТО вынес Некрасов В детстве ОТ жестокости И
деспотизма своего отца, что он вынес в юности от голода
и лишений — читатель уже знает (см. т. 1 нашей моногра­
фии, стр. 42—54 и 165—185).
Но о том, что пришлось вынести Авдотье Яковлевне,
биография которой почти не изучалась, мы знаем гораздо
меньше, тем более, что в первых главах своих «Воспомина­
ний» она избегает касаться этой, очевидно, очень тяжелой
для нее темы. Однако в нашем распоряжении находится ее
повесть, автобиографичность которой не возбуждает сомне­
ний, — «Семейство Тальниковых». В этой повести Авдотья
306

Яковлевна дала волю себе и с суровой правдивостью расска­
зала о том, что ей, а также ее многочисленным братьям и
сестрам пришлось вытерпеть под родительским кровом.
«Семейство Тальниковых» не автобиография, но элементы
автобиографии играют в этой повести очень видную роль.
Вот характерный отрывок из «Семейства Тальниковых»,
автобиографичность которого более чем очевидна. При
виде неимоверно жестокого наказания, которому силач-отец
подвергал маленького брата Авдотьи Яковлевны, она «ки­
нулась к нему и заслонила его собою, оставляя на жертву
отцу свою открытую шею и грудь». «Отец, — читаем далее
в повести, — стал бить меня. То умолкая, то вскрикивая
сильней, я старалась заставить его прекратить жестокую
игру, но он, бледный и искаженный от злости, продолжал
хлестать вербой ровно и медленно. . . Не знаю, скоро ли
кончилась бы эта сцена и что было бы с нами, если б на
крик наш не прибежала мать и не оттащила отца. Мы были
окровавлены».
Однако, основываясь на рассказе о вмешательстве ма­
тери, имевшем место в данном случае, было бы ошибочно
предполагать, что она проявляла к своим детям подлинно
материнские чувства. «Мать, — говорится в «Семействе
Тальниковых», — нас мало ласкала, мало занималась нами».
Дети были предоставлены в полное распоряжение «тетенек»,
го есть незамужних сестер отца, а несколько позже — гувер­
нантки. И тетеньки и гувернантка проявляли истинную
виртуозность в том, чтобы обратить жизнь детей в сплош­
ную муку...
Когда Авдотья Яковлевна вырвалась из этого домаш­
него ада и 18-летней девушкой стала женой добродушного,
но ветреного, склонного к пустому и рассеянному времяпре­
провождению И. И. Панаева, то первое время, конечно,
она вздохнула свободно. Но увы, семейная жизнь нена­
долго сделала ее счастливой. Вскоре Панаев вернулся к
привычкам своей холостяцкой жизни, и К. И. Чуковский
не без основания утверждает, что муж словно нарочно
стремился толкнуть ее в чужие объятия. «Маски, модные
кокотки, гризетки, француженки были его специальностью.
Он вечно возил к ним приятелей... Ему нравилось уго­
щать своих приятелей женщинами, и он изо всех сил хло­
потал, чтобы женщины пришлись им по вкусу... Григо­
рович и через полвека вспоминает, как Панаев ухаживал за
*
307

какой-то важной кокоткой и жаждал добиться взаимности. '
С омерзением изображает Аполлон Григорьев в одном
письме распутные отношения «Ваньки Панаева» к какой-то
«похабной Мине». 1
2
А двадцатилетняя красавица-жена была предоставлена
сама себе. Грановский, присмотревшись к ее жизни, был
поражен ее беззащитностью:
«Если бы ты знала, как с нею обходятся, — писал он из
Петербурга жене. — Некому защитить ее против самого на­
хального, обидного волокитства со стороны приятелей
дома». 3
Неудивительно, что при таких условиях давняя и глубо­
кая любовь Некрасова к Авдотье Яковлевне встретила в
конце концов взаимность. Неудовлетворенная отношениями
с Панаевым, она не сразу, а после долгих и мучительных
колебаний, соединила свою судьбу с человеком, который и
по своим моральным и по своим интеллектуальным свой­
ствам представлял неизмеримо более прочную опору, чем
Панаев.
В воспоминаниях Е. Я. Колбасина содержится не
лишенный налета легендарности, но колоритный рассказ
о начальных стадиях любви Авдотьи Яковлевны и Некра­
сова: «Некрасов был долго и безнадежно влюблен в одну
очень хорошую женщину. Один раз, когда поэт переезжал
с ней через Волгу в довольно многолюдном обществе, она
на страстные нашептывания поэта с досадой отвечала: «Все
вы, господа, фразеры, на словах готовы на все жертвы,
а на самом деле умеете только разглагольствовать. Вот вы
бог знает что говорите, однако не броситесь из-за меня
в воду». При последних ее словах Некрасов со всего раз­
маху бросился из лодки в Волгу почти на средине течения
и не умея плавать. С великим трудом удалось спасти уто­
павшего поэта. Но эта недоступная женщина сумела оценить
Некрасова и наградила его продолжительной любовью, ко­
торая составляет самые светлые страницы в мрачной
жизни нашего поэта». 4
1 Полное собрание сочинений, П., 1896, т. XII, стр. 30.
2 Аполлон Александрович Григорьев, Материалы для биографии,
П„ 1917, стр. 202.
3 Т. Н. Грановский и его переписка, М., 1897, стр. 284.
4 Трудно, более того, невозможно представить, чтобы выросший
на берегах Волги Некрасов не умел плавать. Об его умении плавать
308

Если первым толчком к сближению Некрасова и Пана­
евой послужили, как можно предполагать, общие воспоми­
нания о перенесенных ими страданиях в детстве и юности,
го в дальнейшем их отношения развились и упрочились на
почве общих духовных интересов, общих симпатий и анти­
патий.
Известно, какую роль в жизни молодого Некрасова иг­
рали театральные впечатления. Он был не только «отчаян­
ным театралом», то есть чуть ли не каждый вечер посещал
театр, но и в качестве драматурга усердно работал для
Александрийской сцены. Среди актеров и актрис Алексан­
дрийского театра, среди театральных критиков и рецензен­
тов, группировавшихся вокруг таких журналов, как «Пан­
теон русского и всех европейских театров», у него было
великое множество знакомых, подчас довольно близких. Что
касается А. Я. Панаевой, урожденной Брянской, то и ее
отец и ее мать — в особенности, отец — были видными
артистами. В доме Брянских постоянно бывали те же самые
артисты и артистки, те же самые критики и рецензенты,
с которыми был знаком Некрасов. Достаточно прочесть
первые главы «Воспоминаний» Панаевой, чтобы убедиться
в справедливости сказанного. Театральный мир, театраль­
ные отношения — и тогда, когда Авдотья Яковлевна жила
дома, и тогда, когда ее определили в театральную школу, —
не могли не быть ей хорошо знакомы. А потому едва ли мы
ошибемся, если скажем, что театральный мир и театральные
отношения могли служить одной из частых тем бесед Не­
красова и А. Я. Панаевой, особенно в начальный период их
знакомства.
Обсуждая театральные порядки того времени, собесед­
ники, возможно, затрагивали и волновавший тогдашних
театральных работников вопрос о всевластии невежествен­
ных и своекорыстных театральных чиновников. По крайней
мере в «Воспоминаниях» А. Я. Панаевой о всевластии чи­
новников, всячески притеснявших артистов, говорится до­
статочно подробно, причем А. Я. Панаева исходит от непо­
средственных впечатлений жизни, полученных ею еще под
родительским кровом. А данная тема уже принадлежит к
есть более или менее точные сведения. Вот одна из причин, давших
нам основание сказать о «налете легендарности» в воспоминаниях
Колбасина.
309

числу тем, свидетельствующих о критическом отношении
к одной из характернейших сторон николаевской действи­
тельности.
Трудно допустить также, чтобы А. Я. Панаева не дели­
лась с Некрасовым своими детскими воспоминаниями о дека­
бристах и самом событии 14 декабря 1825 г. Насколько
эти воспоминания врезались в ее память, можно судить по
тому же источнику — ее «Воспоминаниям». Из них мы
узнаем, что в семье Брянских в качестве частого гостя бы­
вал декабрист А. И. Якубович. Он уделял особое внимание
маленькой Авдотье Яковлевне, смелость которой ему очень
нравилась. «Где моя храбрая девочка?—спрашивал Яку­
бович, если не видел меня в комнате», — рассказывает Па­
наева в своих «Воспоминаниях». Знакомство с Якубовичем
после подавления восстания повело к аресту отца Авдотьи
Яковлевны. Правда, арест оказался кратковременным и
дело ограничилось одним допросом, но пока отец был аре­
стован, семья пережила несколько тревожных часов. «Я не
могла заснуть, — читаем в «Воспоминаниях», — видя, как
бабушка то молилась на коленях перед образом, перед кото­
рым зажгла лампаду, то горько плакала, уткнув лицо в по­
душки, то бросалась к окну, заслышав стук дрожек по
улице». Точно так же в памяти Авдотьи Яковлевны вреза­
лось впечатление о самом дне 14 декабря. Стекла в квартире
Брянских дрожали от пальбы. «Лакей, побежавший смот­
реть бунт, вернулся бледный, дрожа всем телом, и рассказы­
вал, что іне мог попасть на площадь, потому что она окру­
жена войсками...» «Отец, вернувшийся с площади, рассказы­
вал, как убили графа Милорадовича на площади, как стены
домов, где стояли бунтовщики, окрасились кровью...»
Более чем вероятно, что Некрасов, еще в Ярославле
ознакомившийся с одой Пушкина «Вольность», которая не
могла не внушить ему сочувствия к идеям декабристов, не
один раз возвращался в беседах с Авдотьей Яковлевной к ее
воспоминаниям о декабрьских событиях.
Все эго, конечно, только предположения. Гораздо более
оснований думать, что Некрасов и Панаева были едино­
мышленниками в вопросах, относящихся к положению кре­
постного крестьянства.
О ненависти Некрасова к крепостничеству излишне рас­
пространяться: она стала проявляться уже в сравнительно
ранних его произведениях.
310

Однако и в «Воспоминаниях» Панаевой есть красочные
факты, свидетельствующие и об ее отрицательном отноше­
нии к крепостничеству и сочувствии закрепощенному народу.
Очень сильное впечатление производит начало IV главы
«Воспоминаний», в которой А. Я. рассказывает о поездке ее
с мужем в Казанскую губернию в 1839 г. для участия в де­
леже наследства после умершего родственника — состоятель­
ного помещика. Наблюдения над отношением большинства
собравшихся помещиков к крепостным, сцена дележа «кре­
постных душ» по «жребию», когда члены одного и того же
семейства попадали к различным владельцам, — изложены
мемуаристкой не только ярко и красочно, но и с нескры­
ваемым негодованием, вызванным возмутительным поведе­
нием помещиков и сочувствием к безответным жертвам.
Еще более интересна с этой стороны та часть VI главы,
в которой говорится о затруднительном положении, в кото­
ром очутился Панаев накануне отъезда с женой за границу
осенью 1844 г.: он не знал, как ему поступить с крепостной
прислугой. «Его люди, — пишет Авдотья Яковлевна, —
энергически протестовали, когда он хотел дать им паспорты
с тем, чтобы они шли на места, пока он будет находиться
за границей... Я упрашивала Панаева дать им всем волю...
Панаев отпустил на волю всю свою прислугу. Белинский,
узнав об этом, сказал Панаеву: «За это, Панаев, вам от­
пустится много грехов. Признаюсь вам, всякий раз как
ваш мрачный Андрей отворял мне дверь, я опускал свои
глаза долу, чтоб не видеть его озлобленного, протестую­
щего взгляда на свое рабство...»
Далее в «Воспоминаниях» Авдотьи Яковлевны идет не­
сколько страниц, излагающих спор Белинского с неким «гу­
манным помещиком», уверявшим, что мужики считают его
за «родного их отца, видя, что он печется о них, как
о своих детях». — «Я не верю, — возражал Белинский, —
в возможность человеческих отношений раба с рабовла­
дельцем...»
Если, как явствует из данной выдержки, Панаева очень
хорошо знала отношение Белинского к крепостничеству, то
и Белинскому прекрасно была известна ее позиция в этом
вопросе. Недаром он писал однажды ее мужу: «Попробуйте
отдать деревню в полное ее распоряжение — и увидите, что
через полгода, благодаря ее доброте и благодетельности,
благодарные ваши крестьяне... сделаются сами господами,
311

а господа сделаются их крестьянами». 1 Шутливый харак­
тер этого замечания не препятствует выводу, что Белин­
ский имел твердое основание не сомневаться в более чем
сочувственном, отношении Панаевой к крестьянам...
А вот еще один очень характерный штришок, свидетель­
ствующий, что отношение Панаевой к крепостничеству было
гораздо непримиримее отношения других членов современниковского кружка. При обсуждении вопроса, как обеспе­
чить дочь умершего Белинского, Тургенев воскликнул:
«— Господа... я ей дарю деревню в 250 душ, как только
получу наследство.
«Это великодушное заявление произвело большой эф­
фект. В честь Тургенева был провозглашен тост...
«Когда восторги поутихли, я обратилась к сидевшему ря­
дом со мной Арапетову и сказала ему:
«— Я думала, что уже сделалось анахронизмом дарить
человеческие души; однако, как я вижу, ошиблась.
«...Многие из гостей посмотрели на меня с нескрываемой
злобой».
Приведенные выше факты, относящиеся, по большей ча­
сти, к тому периоду в жизни Панаевой, когда она еще не
разошлась с мужем, свидетельствуют, что еще до своего
сближения с Некрасовым она придерживалась определенно
прогрессивных взглядов, быть может, не приведенных в
стройную систему, но прочувствованных и искренних.
Таким образом, союз Панаевой и Некрасова был союзом
не только полюбивших друг друга молодых людей, но и лю­
дей передового образа мыслей, связанных одинаковыми
общественными симпатиями и антипатиями. Их симпатии
принадлежали в прошлом «первенцам русской революции»,
то есть декабристам, в настоящем — представителям демо­
кратической интеллигенции с Белинским во главе, и закрепо­
щенному народу; их антипатии возбуждал весь строй то­
гдашних социально-политических отношений, основанный на
всевластии чиновников и помещиков.
Сказанное объясняет, почему союз Панаевой и Некра­
сова с самого своего начала резко отличался от огромного
большинства тогдашних браков. Расценивая свою подругу
не только как «эффектную брюнетку», но и как демокра­
тически настроенного человека, угадав в ней будущую писа­
1 В. Г. Белинский. Письма, По 1914, т. 1, стр. 331.
312

тельницу, Некрасов постарался закрепить за ней видное
место в кружке «Современника». Достичь этого ему было
нетрудно, ибо еще в период своего брака с Панаевым Авдотья
Яковлевна перезнакомилась чуть ли не со всеми участника­
ми кружка, группировавшегося вокруг Белинского, а впослед­
ствии, когда Белинский и многие из его кружка перекочевали
из «Отечественных записок» в «Современник», знакомство
Панаевой с литераторами и расширилось и углубилось.
Среди прогрессивных представителей русской литера­
туры 40-х, 50-х, 60-х гг. нет ни одного сколько-нибудь вы­
дающегося литератора, который не бывал бы в редакции
«Современника» и не встречался с Панаевой. Врожденная
живость характера, умение тактично держаться в обществе,
сообразуясь с индивидуальными особенностями каждого
собеседника, хозяйственные способности, которые в рассмат­
риваемое время, когда литераторы, особенно барского проис­
хождения, привыкли к обильной, вкусно приготовленной
еде, способствовали тому, что она стала неизменной хо­
зяйкой завтраков, обедов, ужинов, чаепитий, постоянно про­
исходивших в редакции «Современника». Ее «Воспомина­
ния» дают множество примеров, подтверждающих, что
именно в этом и заключалась одна из главных ее ролей в
кругу «Современника». «Одна из главных», но далеко не
единственная.
Участвуя в разговорах, дебатах, спорах, не умолкавших
среди «современниковцев», Авдотья Яковлевна если не пы­
талась изображать из себя душу литературного салона, то
все же иногда возвышала свой голос, высказываясь под­
час не только решительно, но и резко. В конце VI главы
ее «Воспоминаний» обращает на себя внимание следую­
щий рассказ: «Раз за обедом он <В. П. Боткин) стал уко­
рять в попрошайничестве Бакунина, который, не получая
денег из России, сидел без копейки и занял у него
50 франков. Меня это страшно возмутило, и я высказала,
что приятелям Бакунина стыдно не помочь ему, когда они
сами тратят по сто рублей на ужины и обеды для первой
встречной на улице француженки. Все пришли в изумление
от моих слов, привыкнув, что я всегда молчала, но мое тер­
пение лопнуло...» Конечно, А. Я. Панаева впадает здесь в
некоторое преувеличение: те же «Воспоминания» не один
раз свидетельствуют, что она далеко не «всегда молчала».
Но все же совершенно несомненно, что она в несравненно
313

большей степени молчала, чем говорила. Однако молчание ее
не было пассивным, она молчала и слушала, слушала на­
столько внимательно, что через несколько десятилетий ока­
залась в силах вспомнить многое из того, что слышала,
вспомнить и пересказать.
В этих пересказах того, что говорили в присутствии Па­
наевой наиболее выдающиеся из представителей тогдашней
литературы, одно из достоинств ее «Воспоминаний», кото­
рое заставляет нас мириться даже с тем, что память Панае­
вой многого не удержала вовсе, а кое-что удержала в иска­
женном виде.
Другим и очень крупным достоинством ее «Воспомина­
ний» является их неизменно прогрессивная, демократиче­
ская тенденция, побуждавшая ее проводить резкую грань
между своими и чужими. Всей душой будучи на стороне
демократов — Некрасова, Белинского, Чернышевского, Доб­
ролюбова, — она в своих «Воспоминаниях» не могла, да и
не хотела сдерживать неприязни к представителям бар­
ского либерализма —- Тургеневу, Анненкову, Боткину и т. д.
К последним она проявляла подчас несколько пристрастное
отношение, игнорируя их положительные стороны и преуве­
личивая их недостатки. Тем не менее общий характер
борьбы, происходившей у нее на глазах между «своими» и
«чужими» в 40-е, 50-е и особенно 60-е гг., несмотря на много­
численные допущенные в ее «Воспоминаниях» неточности, а
то и прямые ошибки, — уловлен ею верно, а потому ее книга
для изучения рассматриваемой эпохи имеет незаурядное
значение.
Что же касается допущенных ею неточностей и ошибок,
то все же они не являются теми деревьями, из-за которых не
видно леса. Не забудем, что Пыпин, в 1905 г. уже оконча­
тельно превратившийся в либерала, то есть в значительной
степени приобщившийся к враждебному Панаевой стану
«чужих», должен был признать: «О том довольно многом,
о чем я слышал из других источников или сам знал, в этих
воспоминаниях, может быть, при некоторых личных при­
страстиях, много совсем справедливого». 1
Прогрессивность своего миросозерцания А. Я. Панаева
доказала не только содержанием своих «Воспоминаний», на­
печатанных в самом конце 80-х гг. (1889), но и содержа1 «Н. А. Некрасов», 1905, стр. 69,
314

ниєм своих произведений, помещенных в «Современнике»
многими годами раньше.
Говоря об отношениях Панаевой и Некрасова, отнюдь не
следует забывать, что в его глазах Панаева была не только
любимой женщиной, не только единомышленницей в вопро­
сах социально-политического порядка, но и усердной сотруд­
ницей его журнального детища, более того — его соавтором.
Есть некоторые основания думать, что первая повесть
Панаевой «Семейство Тальниковых» обрабатывалась для
печати при непосредственном участии Некрасова. Иначе
трудно было бы объяснить, что это произведение, являв­
шееся литературным дебютом Панаевой, отнюдь не произ­
водит впечатления неумелого, беспомощного в отношении
литературной техники. Если бы Панаева обладала большим
художественным талантом, то сравнительно высокий лите­
ратурно-художественный уровень повести можно было бы
объяснить талантливостью автора, но так как размеры та­
ланта Панаевой были весьма ограничены, то трудно сомне­
ваться, что романа коснулась и немало над ним поработала
рука подлинного мастера художественного слова, каковым
в конце 40-х гг., разумеется, уже был Некрасов. Затронутый
здесь вопрос нуждается в специальном исследовании, однако
трудно сомневаться, что руке Некрасова «Семейство Таль­
никовых» в известной мере обязано и своею социальною
остротою. Конечно, не Некрасов дал материал для содержа­
ния романа, столь остро ставившего вопрос о безобразных
методах воспитания детей в буржуазно-обывательских
семьях среднего круга, этот материал дала Панаевой жизнь,
в форме непосредственных впечатлений от происходив­
шего под родительским кровом, но «правка» Некрасова
могла способствовать и, надо думать, способствовала
тому, что внимание читателей было привлечено с помощью
искусной акцентировки к определенным моментам в содер­
жании романа, что усиливало его социальное звучание.
У нас, покамест, нет данных, чтобы твердо поставить во­
прос о соавторстве Некрасова и Панаевой в процессе ра­
боты над «Семейством Тальниковых», но возможность та­
кого соавторства более чем вероятна.
Зато соавторство Некрасова и Панаевой в работе над
«Тремя странами света» — факт, не нуждающийся ни в ка­
ких доказательствах (см. выше, стр. 124). Руководящая роль
в создании данного произведения принадлежала, конечно,
315

Некрасову, — но Панаева все же являлась для него прием­
лемым партнером. В отношении идейном Панаева твердо
следовала пути, указанному ей Некрасовым. Беспощадное
разоблачение растленной русской аристократии и помещи­
ков (тема Бранчевских), буржуа-стяжателей (тема гор­
буна), — с одной стороны, исполненное глубочайшего сочув­
ствия изображение тяжкой доли трудящейся женщины в
тогдашнем обществе (тема Полиньки), постоянно подчерки­
ваемая горячая и искренняя симпатия к «пасынкам жизни»,
к «маленьким людям», погибающим под бременем не столько
обстоятельств, сколько бедности и социального бесправия
(тема мещанина Душникова и башмачника) — с другой, —
не только не противоречат общей идейной направленности
романа, но дополняют и усиливают ее.
Во втором романе Некрасова и Панаевой, как мы стара­
лись показать выше (см. стр. 156—157), участие Некрасова
было несравненно ограниченнее по своим размерам, чем в
«Трех странах света». Этим и объясняется, что «Мертвое
озеро», в котором стиль Панаевой являлся явно преобладаю­
щим, слабее в художественном отношении. Но идейная на­
правленность романа, безусловно, создавалась не без влия­
ния Некрасова. В результате «Мертвое озеро», при всех его
художественных несовершенствах, воспринималось как про­
изведение с определенной прогрессивной тенденцией, причем
эта тенденция особенно ярко проявилась в изображении горь­
кой «женской доли» (см. выше, стр. 157).
В главе, посвященной Некрасову и Панаевой, нельзя
было не коснуться вопроса об их соавторстве, но вносить в
нее характеристику всего сотрудничества Панаевой в «Со­
временнике» едва ли целесообразно. Ограничимся указани­
ем, что это сотрудничество было в достаточной степени
интенсивным и выразилось в помещении на страницах не­
красовского журнала в интересующий нас период целого
ряда произведений.
Одному из передовых людей интересующей нас эпохи
принадлежит замечательное изречение: «Для любви необ­
ходимо разумное содержание, как масло для лампы». После
всего сказанного выше совершенно ясно, что в любви Некра­
сова и Панаевой «разумное содержание» играло очень зна­
чительную роль. Основываясь на этом, казалось, можно
было бы предполагать, что эта любовь будет счастливой и
прочной. К сожалению, вскоре выяснилось, что отношения
316

Некрасова и Панаевой не сулят им безоблачного счастья,
не обещают быть прочными. Это отнюдь не значит, что Не­
красов не знал счастливых минут после того, как выясни­
лось, что Панаева разделяет его чувства к ней. Колбасин,
конечно, имел основание утверждать (см. выше, стр. 308):
«Эта женщина сумела оценить Некрасова и наградила его
продолжительной любовью, которая составляет самые свет­
лые страницы в мрачной жизни нашего поэта». Но отсюда
еще не следует, что в любви Некрасова и Панаевой были
только «розы». Нет, в ней, наряду с «розами», было очень
много «терний». Суть вопроса, конечно, в том, чего было
больше: «роз» или «терний». Переписка Некрасова и Панае­
вой, — а эта переписка, без сомнения, была очень обшир­
ной, — в основном не сохранилась. Благодаря этому у нас
нет документального материала, на основе которого можно
было бы, не рискуя впасть в ошибки, воссоздать правдивую
картину их взаимоотношений. Правда, уцелело несколько
высказываний Некрасова об этих взаимоотношениях в пись­
мах к Боткину и Добролюбову, но эти высказывания отно­
сятся к позднейшему периоду его близости с Панаевой, а не
к периоду раннему, интересующему нас в данный момент.
При таких условиях неизбежным является обращение к
тому- циклу лирических стихотворений Некрасова, который
отражает переживания, непосредственно связанные с его
любовью к Панаевой. Стихи, хотя бы с явно автобиографиче­
скими мотивами, — далеко не всегда являются безукориз­
ненным материалом для освещения той или другой биогра­
фической проблемы. В известной мере это относится и к
любовной лирике Некрасова, в частности, той, которая вдох­
новлена его отношениями с Панаевой (см. выше, стр. 272—
275). Эти стихотворения позволяют говорить о том, что лю­
бовь Некрасова и Панаевой, несмотря на свою искренность и
глубину, постоянно омрачалась конфликтами между любя­
щими, конфликтами, нередко переходившими в бурные и
резкие ссоры.
В чем причина этих конфликтов, этих бурных и резких
ссор?
Прежде всего в том, что ни Некрасов, ни Панаева не
принадлежали к числу людей слабохарактерных, легко под­
падающих под чужое влияние и способных примириться
с ним, а затем в том, что условия их детства, юности, моло­
дости были таковы, что не могли не ожесточить их, не при­
317

вить им целого ряда таких качеств, свойств, навыков, кото­
рые были тяжелы для них самих и для окружающих.
О личности, а вместе с тем о характере Некрасова было
уже достаточно говорено, но на личности и характере его
жены следует остановиться.
Немногим известна характеристика Панаевой, 1 принад­
лежащая перу ее ближайшей подруги Марии Львовны Ога­
ревой, женщины взбалмошной, необузданной, но не лишен­
ной ни ума, ни дара наблюдательности.
«Е. П., — пишет Огарева, — практический характер,
противоположный моему, но приносящий мне благодетель­
ное действие и пользительный, — с ним я твердею. Он —
верный отгадчик помыслов и действий различных харак­
теров. Он благоразумен, храбр, последователен и ни в ка­
ком случае, какой бы оборот ни приняли идеи, в которых
он убедился раз, он от них не откажется. Таковым пред­
ставляется он мне, слабой, чувствительной... мы любим в че­
ловеке противоположный нам нрав... В Е. П. твердость есть
произведение ее натуры, здоровой, цветущей, оконченной.
Моя твердость есть вспышка или обязанность, начертанная
мне разумом в известных обстоятельствах. Не люблю я сла­
бости, а сама я не родилась для твердой воли и обдуманных
действий».
Быть может, в этой характеристике не все правильно, но
в основном она представляется нам верной. Во всяком слу­
чае она свидетельствует о том, что Панаева была незауряд­
ной женщиной, с практическими взглядами на жизнь,
с сильной волей, женщиной, способной подчинять себе дру­
гих. Эти же черты в высокой степени были присущи и Не­
красову. Оба они, без сомнения, отличались твердостью ха­
рактера, но предшествующая их жизнь изобиловала такими
переживаниями, которые в известной мере ожесточили их
характеры, привили им ряд таких черт, которые, несмотря
на искренность их любви, постоянно нарушали мирное
течение семейной жизни, приводили к конфликтам и раз­
молвкам.
Панаева знала за собой ряд столь крупных недостатков,
что в искренние минуты не останавливалась перед такими
1 Эта характеристика единственный раз была напечатана в книге
Я. 3. Черняка «Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об
огаревском наследстве», «Academia», 1933, стр. 63—64.
318

признаниями: «Иногда я думаю, что я не виновата в том,
чем я сделалась. Что за детство варварское, что за унизи­
тельная юность, что за тревожная и одинокая молодость!»
Подобные признания нередки и в устах Некрасова, при­
обретая под его пером высокохудожественную форму, как,
например, в знаменитом стихотворении «Неизвестному
другу» :
Умру я скоро. Жалкое наследство,
О родинаі оставлю я тебе.
Под гнетом роковым провел я детство
И молодость — в мучительной борьбе...
На мне года гнетущих впечатлений
Оставили неизгладимый след...

Затем при объяснении того, почему семейная жизнь Не­
красова не сложилась, должны быть учтены еще и следую­
щие обстоятельства.
Дети Панаевой и Некрасова умирали во младенчестве.
Таким образом то цементирующее начало, которое нередко
связывает мужа и жену неразрывными узами, в их семье от­
сутствовало.
Далее, брак Панаевой и Некрасова был гражданским
браком. В эпоху, о которой мы говорим, гражданский брак
в глазах огромного большинства тогдашнего общества, на­
строенного обывательски, представлялся неполноценным бра­
ком; гражданская жена нередко приравнивалась к любов­
нице, к содержанке. Это создавало несколько ложное поло­
жение не столько для Некрасова, сколько для Панаевой.
Есть указания на то, что ей пришлось прекратить знаком­
ство с некоторыми семейными домами, которые не желали
видеть ее в числе своих знакомых. Панаевой, женщине
самолюбивой и привыкшей к успеху, само собой разумеется,
было нелегко примириться с создавшимся положением, тем
более, что ее разрыв с Панаевым не был оформлен юриди­
чески. По паспорту жена Панаева, она в действительности
была женою Некрасова, причем обстоятельства сложились
так, что все они — и Панаева, и ее бывший муж, и ее настоя­
щий муж — жили на одной квартире, что создавало благо­
дарную почву для всякого рода сплетен.
Неудивительно при таких условиях, что Панаева не
могла не тяготиться «ложностью» своего положения, хотя
в действительности ничего предосудительного в нем не
было. Надо думать, что именно это сознание «ложности»
319

своего положения постоянно ее нервировало и не могло не
отражаться на ровности ее отношений с Некрасовым.
И все же отношения эти, продолжавшиеся, хотя и с не­
которыми перерывами, около 15 лет, могли бы не обо­
рваться в начале 60-х гг., если бы их не надломили неимо­
верно тяжелые переживания, связанные с так называемым
«огаревским делом».
«Огаревское дело» распадается на две стадии, причем
первая охватывает конец 40-х и начало 50-х гг., а вторая —
первую половину 60-х гг. Если первая стадия развития
«огаревского дела» носит преимущественно личный и се­
мейный характер, то вторая его стадия в значительной сте­
пени определяется мотивами, непосредственно связанными
с классовой борьбой тех лет. Рассматривать «огаревское
дело», разделяя первую и вторую его стадии, чрезвычайно
трудно, почти что невозможно, а потому «огаревское дело»
будет рассмотрено в следующем томе нашей монографии,
посвященной 60-м гг. Здесь же мы ограничимся лишь
утверждением, что именно оно сыграло весьма значительную
роль в окончательной ликвидации отношений Панаевой и
Некрасова.
XXIV

Наряду с любовью в жизни Некрасова не меньшее, а мо­
жет быть, большее значение играла дружба. Однако, говоря
о друзьях не только своей молодости, но и зрелых лет, Не­
красов склонен был в пессимистическом духе решать вопрос
о том, к чему же, в конечном результате, привели его отно­
шения с ними. В стихотворении 1867 г. «Неизвестному
другу» читаем:
Вначале шел я с дружною семьею,
Но где они, друзья мои, теперь?
Одни давно рассталися со мною,
Перед другими сам я запер дверь;
Те жребием постигнуты жестоким,
А те прешли уже земной предел.. .

Вдумываясь в эти проникновенные строки и ища их под­
тверждения в фактах биографии поэта, нетрудно прийти
к выводу, что здесь Некрасов, без всякого сомнения, имел
в виду Белинского и Добролюбова («прешли уже земной

320

предел»), Чернышевского («жребием постигнуты жесто­
ким»), а затем, весьма возможно, Тургенева и Боткина
(«давно рассталися со мною»). Этот список можно было бы
дополнить еще несколькими именами, но в этом, думается,
нет надобности, ибо более близких друзей, чем занимающие
в нем первые три места, Некрасов пожалуй что и не имел,
причем в отношении Белинского следует сделать немаловаж­
ную оговбрку. Белинский, конечно, был другом Некрасова,
но не только другом, а еще в большей степени учителем.
Нам уже приходилось ссылаться на один из вариантов не­
дошедшего до нас в окончательном виде (а может быть, и не
отосланного своему адресату) письма Некрасова СалтыковуЩедрину, написанного весной 1869 г., в котором содер­
жится следующая характеристика отношений Некрасова и
Белинского:
«Отношения наши до самой его смерти были короткие и хоро­
шие. Я не был точно идеалист (иначе прежде всего не взялся бы за
журнал, требующий... практических качеств), еще менее был ровня
ему по развитию; ему могло быть скучно со мною, но помню, что он
всегда был рад моему приходу. Отношения его ко мне до самой смерти
сохраняли тот характер, какой имели в начале. Белинский видел во
мне богато одаренную натуру, которой недостает развития и образо­
вания. И вот около этого держались его беседы со мною, ...имевшие
для меня значение поучения. Несмотря на сильный по тому времени
успех «Современника» в первом году, мы понесли от первого года
10 000 убытка; денежные заботы, необходимость много работать —
вся, так сказать, черновая работа по журналу: чтение и исправление
рукописей, а также и добывание их, чтение корректур, объяснение
с цензорами, восстановление смысла и связи в статьях после их каран­
дашей лежали на мне, да я еще писал рецензии и фельетоны, — все
это, а также и последовавшие с февраля 1848 г. цензурные гонения,
сопровождавшиеся крайней шаткостью почвы под ногами каждого
причастного тогда к литературе, — довело мое здоровье до такого рас­
стройства, что Белинский часто говаривал, что я немногим лучше его.
Белинский вообще знал мою тогдашнюю жизнь до мельчайшей точно­
сти и строго говорил мне: «Что вы с собой делаете, Некрасов? смот­
рите! берегитесь, иначе с вами то же будет, что со мною». При этом
в его умирающих глазах я уловил однажды выражение, которое я не
умею иначе истолковать, как той любовью, о которой упоминается
в письме Тургенева ’, как о потерянной мною. В этом взгляде была
еще глубокая скорбь. Впоследствии я узнал от общих друзей, что в
близкой моей смерти он был убежден положительно».

1 Речь идет о письме Белинского к Тургеневу от 19/11 1847 г.,
вошедшем в его «Воспоминания о Белинском» («Вестник Европы»,
1869, № 4).
21 Евгепьев-Максимов. т. ТТ

321

Нет надобности доказывать, что здесь содержится доста­
точно убедительный материал для того, чтобы называть Бе­
линского именно и учителем и другом Некрасова. В началь­
ную стадию отношений учитель преобладал над другом,
ибо молодой Некрасов и в интеллектуальном и в моральном
смысле, несмотря на свою исключительную одаренность,
стоял неизмеримо ниже зрелого Белинского. Однако в тот
сравнительно ограниченный период времени — какие-нибудь
4—5 лет, не более, — когда они стали близки, духовное раз­
витие Некрасова совершалось столь быстрым темпом, что
Белинский стал мало-помалу восприниматься Некрасовым
не только как учитель, но и как друг. Не забудем, что в сти­
хах Некрасова, посвященных Белинскому, фигурируют оба
эти выражения, определяющие их отношения:
Учитель! перед именем твоим

Позволь смиренно преклонить колениі
(«Медвежья охота*).

Хочу я долг исполнить мой,
Хочу сказать о бедном друге...
(«Белинский*).

Совершенно ясно, чтобы стать в некоторой, хотя бы от­
носительной степени, другом Белинского, понимая под дру­
гом человека, не только внушающего личную симпатию, но и
идейно-близкого, Некрасов должен был пройти, — и, без
сомнения, прошел, — длительный путь учебы у того же Бе­
линского.
Выше было показано (см. стр. 98—102), что между Не­
красовым и Белинским иногда возникали трения на деловой
почве, но эти трения в конце концов более или менее бла­
гополучно преодолевались. Преодолевались потому, что Не­
красова и Белинского навсегда связало единство убеждений.
А единство убеждений, в особенности если в основе его ле­
жат не какие-либо случайные причины, а сознание принад­
лежности к единой социальной группе, и вытекающая от­
сюда общность интересов, симпатий и антипатий, является
надежным цементирующим началом в человеческих отноше­
ниях. И Некрасов и Белинский были убежденными револю­
ционными демократами. Таковыми их сделала наравне
с воздействиями социального бытия эпохи принадлежность
к той именно социальной группе, которая в лице своих наи322

более передовых представителей не ’могла не быть в то
время глубоко враждебной тогдашнему социальному по­
рядку.
Еще при жизни Белинского начали складываться дру­
жественные отношения Некрасова с принадлежавшими к
кружку Белинского Тургеневым и Боткиным. Пока в кружке
господствовало влияние Белинского, Тургенев и Боткин
в известной мере подчинялись этому влиянию, и, несмотря
на различия в идеологии, определяемые тем, что Некрасов
был бедняком-разночинцем из деклассированных дворян,
Тургенев же принадлежал к богатому помещичьему роду,
а Боткин — к очень состоятельной буржуазной семье, были
во многих вопросах более или менее солидарны. После
смерти Белинского, в эпоху «мрачного семилетия», невыно­
симо тяжелый пресс распоясавшейся реакции с такой силой
давил на сознание, что представители даже относи­
тельно прогрессивной общественности не избежали некото­
рой деморализации, а вместе с тем в их быту мещанскиобывательские элементы получили такое развитие, что
вопросы идеологического порядка перестали ставиться с преж­
ней остротою. Наметившийся в середине 40-х гг. идеологи­
ческий раскол революционеров-демократов и либералов был
временно, в обстановке реакции, приглушен (см. выше,
стр. 105—106). Все это вполне удовлетворительно объяс­
няет, почему близость между Некрасовым, Тургеневым и
Боткиным, которые впоследствии оказались на различных
сторонах баррикады, — продолжала проявляться довольно
ощутительно. Но в будущем крах их дружеских отношений
был совершенно неизбежен, поскольку Некрасов все более
и более укреплялся на позициях революционного демократа,
Тургенев же решительно примкнул к умеренным либералам,
а Боткин в 60-е гг. «доэволюционизировался» до махровой
реакционности.
Сказанное ни в коем случае не может и не должно быть
истолковано в том смысле, что дружеские отношения между
Некрасовым, с одной стороны, и Тургеневым и Боткиным, с
другой, в 40-е—50-е годы позволяют говорить об идейном их
единомыслии. Глубокие различия и психологического и идео­
логического характера, обусловленные различием классовой
природы, исключали возможность такого единомыслия.
В подтверждение можно было бы привести немалое коли­
чество примеров. Антикрепостнические стихи Некрасова,
*

323

каковы «В дороге», «Родина», «Огородник», «Нравствен­
ный человек», «Вино», «Отрывки из путевых записок графа
Гаранского» (см. выше, стр. 230—240), писались, примерно,
в одно и то же время с антикрепостническими рассказами
из цикла «Записки охотника». Однако антикрепостнические
настроения революционного демократа Некрасова гораздо
органичнее, глубже, острее антикрепостнических настроений
дворянского либерала Тургенева, не только внутренне
чуждого, но и враждебного «мужицкому демократизму»
(выражение В. И. Ленина).
Еще легче разобраться в истинной сущности отношений
Некрасова и Боткина. Излагая историю начальных лет «Со­
временника», мы сослались на ярчайшее проявление подлин­
ного «двурушничества» Боткина, который не только считал
возможным одновременно сотрудничать в «Современнике»
и «Отечественных записках», но и не стеснялся в письмах
к Краевскому отзываться о Белинском как о человеке, «по­
прище» которого «покончено», который «сделал свое дело»,
и т. д. (см. выше, стр. 106). Однако это — несомненно,
вполне искреннее — мнение Боткина о «конченности» вели­
чайшего представителя русского демократизма в те времена
не мешало ему попрежнему — ив письмах и в устных бесе­
дах — изображать из себя ближайшего друга Белинского...
Отсюда несомненный вывод, что и в проявлениях своего
дружеского отношения к Некрасову Боткин примерно так
же лицемерил, как и в проявлениях своего дружеского отно­
шения к Белинскому, так как для Некрасова — что пре­
красно было известно Боткину — Белинский являлся непре­
рекаемым авторитетом.
Разрыв Некрасова с Тургеневым и Боткиным будет рас­
смотрен в следующем томе настоящей работы, посвященном
60-м гг., а здесь будет итти речь лишь о начальном периоде
их отношений, охватывающем, примерно, конец 40-х гг., на­
чало 50-х и самое преддверие пресловутой «эпохи реформ».
В основу нашего изложения положен эпистолярный мате­
риал, значительная часть которого в свое время была опуб­
ликована нами.
Этот материал включает в себя, прежде всего, много­
численные письма Некрасова к Тургеневу, опубликованные
еще в 1905 г. Пыпиным, 1 письма Тургенева к Некрасову,
1 «Н. А. Некрасов», СПБ., 1905 г.
324

опубликованные им же в 1908 г., 1 и, наконец, письма Тур­
генева к Некрасову, опубликованные в 1916 г. нами. 1
2
Переписка Некрасова и Тургенева пестрит изъявлениями
взаимной приязни. Эти изъявления делаются особенно ча­
стыми и по тону своему все более задушевными, чем ближе
подходит время к середине 50-х гг. Так, в одном из июнь­
ских писем 1856 г. Некрасов с исключительной деликат­
ностью касается интимнейшего вопроса в жизни Турге­
нева — его скорбной, немало мук и терзаний приносившей,
любви к Виардо; в письме от 30 февраля 1857 г. содержится
настоящее любовное признание («Милый Тургенев, право,
тебя очень люблю — в счастливые мои минуты особенно
убеждаюсь в этом»); в другом письме того же года —
прямо-таки необычайные по своей проникновенной нежности
слова: «Будь весел, голубчик, глажу тебя по седой головке.
Без тебя, брат, как-то хуже живется». 3
Даже в шуточную оду, посвященную Тургеневу и напи­
санную в 1854 г. со специальной целью посмеяться над его
недостатками, Некрасов внес эмоционально-любовный тон.
«Ода» кончается словами:
И в этом боязливом муже
Я все решительно люблю.3

Люблю его характер слабый,
Когда, повесив длинный нос,
Причудливой, капризной бабой
Бранит холеру и понос.
И похвалу его большую
Всему, что ты ни напиши,
И эту голову седую
При моложавости души. 3

Немало теплоты проявлял Некрасов, когда ему приходи­
лось говорить о Тургеневе как о писателе.
Уже первые рассказы из серии «Записки охотника» вы­
звали ряд очень сочувственных отзывов Некрасова (напри­
мер: «мне эти ваши рассказы по сердцу пришлись» или «рас­
сказы ваши так хороши и такой производят эффект, что
затеряться им в журнале не следует»). Высоко ставил
1 «Русская мысль», 1908, № 1.
2 «Некрасов и люди 40-х гг.» — «Голос минувшего»,
№№ 5—6, а также в главе «Некрасов и Тургенев», см.
«Н. А. Некрасов и его современники», 1930, стр. 99—176.
3 Курсив наш. — В. Е.-М.

1916,
книгу

325

Некрасов и литературные достоинства тургеневских пьес, ко­
торые гораздо позднее дождались общего признания. Так,
в письме от 12 сентября 1848 г. по поводу комедии «Где
тонко, там и рвется» Некрасов писал Тургеневу: «Без пре­
увеличения скажу вам, что вещицы более грациозной и ху­
дожественной в нынешней литературе вряд ли отыскать».
Очень нравились Некрасову и комедии «Завтрак у предво
дителя» и «Холостяк». 1
Как бы подводя итог своим суждениям о произведениях
Тургенева, относящихся к концу 40-х гг., Некрасов утвер­
ждал, что, говоря об его последних трудах, «приходится
только хвалить и дивиться его успехам».
В 1855 г. из уст Некрасова выливается целый дифи­
рамб по адресу Тургенева. Некрасов прямо заявляет, что
«из всех ныне действующих русских писателей» Тургенев
«обязан сделать наиболее». Еще горячее отзывы последую­
щего времени, среди которых нередко встречаются даже пре­
увеличения (например, «ты поэт более, чем все русские пи­
сатели после Пушкина, взятые вместе»). 1
2
Любя Тургенева как человека, высоко ставя его как писа­
теля, Некрасов чрезвычайно ценил его как сотрудника жур­
нала. В критические минуты, а их было немало в эпоху
«мрачного семилетия», Некрасов буквально взывал к Турге­
неву («явись спасителем «Современника»!»), и, признавая
его «радение» о «Современнике», утверждал, что, пока он
сотрудничает в журнале, — «все... ничего», но уйди он —
«то хоть закрывай лавочку».
Письма Тургенева к Некрасову свидетельствуют, что и
он платил Некрасову тою же монетою. В письмах Тургенева
к нему мы постоянно встречаемся и с выражением дружеской
заботливости об его здоровье, и с настойчивыми приглаше­
ниями приехать к нему, и с просьбами писать почаще, и
с благодарностями за присланные письма. Это еще внешняя,
так сказать, сторона отношений. Внутренняя определяется
интимнейшими признаниями, подобных которым Тургенев
никому почти не делал, касавшихся отношений его к Виардо
и горячими изъявлениями любви и доверия, как, например,
1.0 «Холостяке» Некрасов поместил даже особую статейку в
№11 «Современника» за 1849 г.
2 Курсив наш. — В. Е.-М.

326

те, которые содержатся в письме из Куртавнеля (24 августа
1857 г.), писанном под свежим впечатлением только что
разъясненного денежного недоразумения: «я так же люблю
тебя, как любил прежде... не сомневайся во мне, как я в тебе
не сомневаюсь». 1
Что касается до отношения Тургенева к поэзии Некра­
сова, то в это время оно совсем не похоже на позднейшее
глубоко отрицательное отношение. В 1847 г., извещая Бе­
линского о получении №№ «Современника», которые чи­
таются им теперь с «волчьей жадностью», Тургенев обра­
щается к нему со следующей просьбой: «Во-первых, скажите
от меня Некрасову, что его стихотворение в 9-й книжке
меня совершенно с ума свело; денно и нощно твержу я это
удивительное произведение и уже наизусть выучил». 1
Отзыв Тургенева — он относится к стихотворению «Еду ли
ночью по улице темной» — сделался известным Некрасову,
и он в письме к Тургеневу, относящемся к декабрю 1847 г.,
делает о нем совершенно определенное упоминание: «По­
хвалы, которыми обременили вы мои последние стихи
в письме к Белинскому...» и т. д.
Несколько позднее, в письме к самому Некрасову от
18 ноября 1852 г.,1
2 Тургенев так оценивает присланное ему
поэтом новое стихотворение («Муза»), предназначавшееся
для № 1 «Современника» за 1853 г.: «Скажу тебе, Некрасов,
что твои стихи хороши, хотя не встречается в них того энер­
гичного, горького взрыва, которого невольно от тебя ожи­
даешь; притом, конец кажется как бы пришитым... Но пер­
вые 12 стихов отличны и напоминают пушкинскую фак­
туру». 1
О сочувственном, казалось бы, отношении Тургенева
к поэзии Некрасова в эту пору свидетельствуют хотя бы
нижеследующие слова из письма Некрасова от 17 ноября
1853 г.: «Я вспомнил наши давние литературные толки, ту
охоту, с которою я прочитывал каждое мое новое стихотво­
рение, и то внимание, с которым ты меня слушал. Давние
времена!»
Итак, насколько можно судить по этим отзывам, в
40-х—50-х гг. Тургенев отнюдь не принадлежал к отрицате­
1 Курсив наш. — В. Е.-М
2 «Русская мысль», 1908 г., № 1.

327

лям некрасовской поэзии. Весьма знаменательно, что свое
сочувственное отношение к ней он однажды выразил —
правда, в довольно, как мы увидим ниже, своеобразной
форме, — и печатно. Мы имеем в виду нижеследующие его
слова из рецензии о стихотворениях Тютчева: «Легко ука­
зать на те отдельные качества, которыми превосходят его
(Тютчева) более даровитые из теперешних наших поэтов:
на пленительную, хотя несколько однообразную грацию
Фета, на энергическую, часто сухую, жесткую страстность
Некрасова, на правильную, иногда холодную живопись
Майкова». 1
Далее из писем Тургенева видно, почему Некрасов так
благодарил его за «радение» о «Современнике». Тургенев не
только приносил ему пользу усердным сотрудничеством, но
и принимал до некоторой степени участие в ведении жур­
нала. Мы говорим «до некоторой степени», так как участие
Тургенева не было активным, оно выражалось, главным об­
разом, в подробных отзывах о содержании того или дру­
гого номера журнала (например, в письмах от 18 ноября
1852 г. и от 16 декабря того же года), а также в составле­
нии и обсуждении планов относительно желаемых в журнале
«усовершенствований» (в письме от 22 ноября 1857 г.).
Те выводы и заключения, которые только что были сде­
ланы на основании переписки Тургенева и Некрасова, опуб­
ликованной Пыпиным, всецело подтверждаются анализом
писем Тургенева, напечатанных нами в «Голосе минувшего».
Не лишнее будет сделать и на них несколько ссылок, свиде­
тельствующих, что некоторые из основных мотивов содер­
жания ранее напечатанных писем Тургенева выражаются
в них ярче и определеннее.
Так, дружеские чувства Тургенева к Некрасову прояв­
ляются здесь с большей экспансивностью: «Смертельно же­
лаю увидеть» (в письме от 16 октября 1853 г.); повторные
приглашения приехать’ (от 29 апреля и 21 мая 1855 г.);
повторные же опасения, что Некрасов в ярославском одино­
честве «заскучает и расхандрится» (там же); трогательные
в своем постоянстве и неизменности заботы о здоровье Не­
красова (особенно в письме от 10 июля 1855 г.); упорные
советы писать биографию: «твоя жизнь именно из тех, ко­
1 И. С. Тургенев. Сочинения, т. XII, 1933, стр. 164. Курсив
наш. — В. Е.~М.

328

торая, отложа всякое самолюбие в сторону, должна быть
рассказана — потому, что представляет так много такого,
чему не одна русская душа глубоко отзовется» (в письме
от 10 июля 1855 г.); «написать свою биографию твой долг»
(в письме от 25 мая 1856 г.) — вот несколько взятых на­
удачу примеров выражения этих чувств.
Весьма знаменательно также, что Тургенев, этот буду­
щий беспощадный отрицатель поэзии Некрасова, и здесь
похваливает стихи Некрасова: «Стихи твои «К ***» просто
пушкински хороши — я их тотчас напамять выучил. Сделай
одолжение, присылай мне твой рассказ в стихах 1 — уверен,
что в нем есть чудесные вещи»1
2(в письме от 10 июля 1855 г.);
«в Москве твои последние стихи (особенно «Муза») произ­
вели глубокое впечатление. Даже Хомяков признал тебя поэ­
том. Какого же тебе лаврового венка!» (от 25 мая 1856 г.)
О сочувственном; казалось бы, отношении к поэзии Некра­
сова свидетельствует между прочим и та настойчивость, с ко­
торой Тургенев напоминал Некрасову о необходимости из­
дать собрание его стихов возможно скорее (в письме от
29 апреля и 2 сентября 1855 г.), и та радость, которую он
обнаружил при известии о пропуске «всех вещей» Некрасова
цензурою (от 4 июня 1856 г.). Нельзя не отметить также,
как внимательно отнесся Тургенев к просьбе Некрасова
перевести для него несколько пьес Бёрнса и ознакомить его
с размером подлинника, просьбы, вызванной желанием поэта
«переложить» Бёрнса в «стихи» (от 10 июля 1855 г.).
Если таким образом Тургенев стремился быть полезным
Некрасову, облегчая выполнение его литературных замы­
слов, то, с другой стороны, он и сам искал иной раз у него
поддержки. Так по получении от Некрасова письма, в кото­
ром он убеждал Тургенева не полагаться на огульно отри­
цательные отзывы Кетчера и Боткина об его романе, Турге­
нев выражает в своем отвеге (от 16 октября 1853 г.) досаду,
что не распорядился прислать первую часть своего произ­
ведения именно ему и Панаеву. Сравнительно бодрая оценка
своего труда («что-то мне говорит, что роман не совсем так
1 Стихи «К ***» — так было озаглавлено стихотворение Некрасо­
ва «Давно — отвергнутый тобою», посланное им Тургеневу в письме от
30 июня 1855 г. Рассказ в стихах есть не что иное, как упоминаемая
в том же письме поэма Некрасова «Саша».
2 Во всех приведенных цитатах из писем Тургенева курсив наш. —
В. Е.-М.

329

плох, как он им показался») явилась, вероятно, следствием
похвал, содержащихся в некрасовском письме. Еще явствен­
нее поддержка Некрасова сказалась несколькими месяцами
позднее. Услышав, что Тургенев находится в моменте «рас­
падения» и считает свое писательское поприще оконченным,
а себя выдохшимся, Некрасов поспешил заявить ему, что он
«из всех ныне действующих русских писателей обязан сде­
лать наиболее...» Это лестное для самолюбия Тургенева
суждение не осталось безрезультатным. В своем' ответе
(10 июля 1855 г.) он благодарит за его «одобрительное уве­
щание» и обещает напрячь «последние силы хотя бы для
того, чтобы оправдать хорошее мнение приятелей».
Таким образом мы, казалось бы, располагаем материа­
лом, который может создать впечатление о глубокой и бе­
зоблачной дружбе Некрасова и Тургенева, естественно, под­
разумевающей их идейное единомыслие. Такое мнение и
господствовало до последнего времени в науке. Однако более
внимательное изучение материала приводит к выводу, что
все это далеко не так, что за внешней оболочкой казалось бы
/искренних душевных отношений скрывались серьезные и
принципиальные расхождения, которым в самое ближайшее
время суждено было стать определяющими и привести к
прямому разрыву отношений двух писателей.
1854 г. является тем именно годом, к которому относится
одно из ярких проявлений того, что Некрасов уже далеко
не был солидарен с Тургеневым. В той части романа «Тон­
кий человек», которая не появилась в «Современнике», как
мы знаем (см. выше, стр. 181), излагается спор Грачова
с Тросниковым о том, способны или неспособны крестьяне
любить «родные поля» и чувствовать их «поэзию».
Вчитываясь в соответствующие страницы «Тонкого чело­
века», нельзя не прийти к заключению, что они трактуют
о вопросе чрезвычайной важности — о том, что такое пред­
ставляет собою русский народ на данной ступени своего раз­
вития и как следует к нему относиться. По Грачову,
ссылающемуся в подкрепление своей точки зрения на авто­
ритет Ильменева, Лодкина, Гарновского, то есть Тургенева,
Боткина, Г рановского 1 «животная привычка» является
1 Мы решительно отвергаем возможность случайного созвучия
не в одной, а в трех фамилиях, и не сомневаемся, что в данном случае
Некрасов действовал преднамеренно. Курсив наш. — В. Е.-М.
330

основным стимулом, определяющим вкусы, симпатии, анти­
патии народа; по Тросникову, т. е. Некрасову, народ спосо­
бен проявлять глубокие и возвышенные чувства, каковы, на­
пример, любовь к родным местам, отрада и успокоение при
виде их («это его поэзия!») и т. д.
Знаменательно, что рассматриваемые страницы некрасов­
ской повести совпадают по содержанию с действительными
спорами и разговорами в современниковском кружке, как об
этом можно судить по «Воспоминаниям» А. Я. Панаевой.
Разве не в духе тирад Грачова в «Тонком человеке»
хотя бы такие высказывания Дружинина в передаче
А. Я. Панаевой: «Право, все, что пишут о русском мужике,
преувеличено. Какие это у него потребности могут быть к
другой жизни? Он совершенно доволен и счастлив, если ему
удается в праздник опиться до опухоли брагой или до скот­
ского состояния» (гл. IX). Или подобные им тирады Бот­
кина, как, например: «Во Франции народ цивилизованный,
а наш русский — это эскимосы, готентоты!... (Я) считаю для
себя большим несчастьем, что родился в таком государстве.
Ведь вся Европа смотрит на русского, как на людоеда»
(гл. XVI).
А Некрасов, утверждает Панаева, отвечал на это: «Это
тебе так кажется, а поживешь за границей, так и потянет
тебя в Россию. . . Нас ведь вдохновляет русский народ, рус­
ские поля, наши леса; без них, право, ничего хорошего не
написать. Когда я беседую с русским мужиком, его бесхит­
ростная, здравая речь, бескорыстное человеческое чувство к
ближнему заставляют меня сознавать, как я развращен перед
ним и сердцем и умом, и краснеешь за свой эгоизм, которым
пропитался до мозга костей» (гл. X)... «И меня удивляет,
что вы отвергаете человеческие чувства в русском народе.
Он так же сильно чувствует любовь, ревность к женщине,
так же беззаветна его любовь к детям, как и в нас!»
(гл. XVI).
И когда раздраженный Боткин, опять-таки в передаче
Панаевой, восклицает: «Да, я европеец, а не русский дикарь!»
(гл. XVI), то Некрасов ему : отвечает : «Ты бы, Василий
Петрович, лучше молчал о русском народе, о котором не
имеешь понятия!» (там же).
С этим восклицанием Некрасова близко перекликаются
следующие слова Тросникова, обращенные к Грачову: «Что
331

ты знаешь о своем имении?.. Ты больше знаешь о Париже,
чем о своем Грачове».
Знаменательно, что как Тургенев в «Воспоминаниях»
Панаевой в основном на стороне Боткина, так и Ильменев
в «Тонком, человеке» на стороне Грачова.
Мы позволили себе остановиться на данных отрывках
как из «Тонкого человека», так и «Воспоминаний» Панаевой,
потому что они дают основание для вывода, что отношение
Некрасова — Тросникова с одной стороны, Дружинина,
Боткина, Грачова, с другой, к русскому народу коренным
образом расходилось: Некрасов — Тросников стоял явно на
демократической точке зрения, Дружинин, Боткин, Гра­
чов — на дворянско-либеральной. Мало того, Некрасов —
Тросников проявлял себя в этих спорах глубоким и искрен­
ним русским патриотом'; противники же его стояли на пози­
циях крайнего западничества.
За этим очень существенным расхождением! скрывалось,
если верить А. Я. Панаевой, 1 и другое расхождение уже по
вопросу, в чем назначение современного писателя, к каким
темам должно быть приковано его внимание. «Интересно ли
образованному читателю знать, что Ерема ест мякину, а
Матрешка воет над павшей коровой?!» — восклицал Дру­
жинин (гл. IX).— «Брось воспевать любовь ямщиков,
огородников и всю деревенщину, это фальшь, которая ре­
жет ухо», — вторил ему Боткин, обращаясь к Некра­
сову (гл. XVI). — «Ты слишком напираешь в своих сти­
хотворениях на реальность», — наставлял Некрасова Тур­
генев.
Было бы большим заблуждением ставить знак равенства
между пользовавшимися в свое время авторитетом, а ныне
полузабытыми писателями, каковы Дружинин или Боткин,
и таким подлинным, классиком великой русской литературы,
как Тургенев. Его вклад в сокровищницу русского художе­
ственного слова был поистине огромен; общественная зна1 А верить ей в данном случае не только можно, но и должно.
В пользу достоверности передаваемого ею о сущности споров, проис­
ходивших в современниковском кружке, говорит только что констати­
рованное близкое совпадение рассказываемого ею с соответствующими
отрывками «Тонкого человека». Затем нельзя не учитывать того, что
именно об этой части своих мемуаров Панаева заявляет: «Я восстанови
ляю те разговоры, которые производили на меня сильное впечатление»,
иначе говоря, врезывались в память.
332

чимость его произведений очень велика. Такие творения
его, как «Записки охотника» и «Муму», напечатанные
в том же «Современнике», немало способствовали усиле­
нию антикрепостнических настроений в русском обще­
стве. . . И тем не менее Ленин был абсолютно прав, когда
сказал о Тургеневе, что «. . .ему претил мужицкий демокра­
тизм Добролюбова и Чернышевского».1
Выше мы приводили оценки Тургеневым поэзии Не­
красова и указывали, что они мало похожи на то отрица­
тельное отношение к поэзии Некрасова, которое позже
было присуще Тургеневу. Однако, внимательно вчиты­
ваясь в эти положительные ранние отзывы Тургенева
о поэзии Некрасова, нетрудно увидеть в них зародыши
более позднего ее отрицания.
Так, мы приводили его письмо от 18 ноября 1852 г.,
где содержится похвала стихотворению «Муза». Однако
в этом письме наряду с похвалой есть и недвусмысленное
порицание: «конец (стихотворения.— В. Е.-М.),— пишет
ниже Тургенев,— кажется как бы пришитым. . .»
Таким образом Тургеневу нравятся первые 12 стихов,
нравятся, так как «напоминают пушкинскую фактуру»,*
2 и
вовсе не нравится конец стихотворения, который как раз
и содержит одну из поэтических деклараций Некрасова,
рисующую специфические особенности вдохновляющей его
музы:
Чрез бездны темные Насилия и Зла,
Труда и Голода она меня вела,
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила.

Выше мы приводили печатный положительный отзыв
Тургенева о стихотворениях Некрасова (см. стр. 328).
Однако нетрудно обратить внимание не только на до­
вольно сдержанный характер этой похвалы, но и на то,
что Некрасов ставится здесь в один ряд с такими «бар­
дами чистого искусства», как Фет и Майков. При этом
Тургенев, конечно, не мог не понимать, что поэзия Некра­
сова представляет собою нечто совершенно противополож­
11 В. И. Ленин. Сочинения, 3 изд., т. XXII, стр. 467.
2 Напомним, что «первые 12 стихов» стихотворения повторяют
образ, навеянный стихотворениями Пушкина 1821 г. («Муза» и «На­
персница волшебной старины»).
333

ное «чистому искусству» Фета и Майкова. Таким образом
и в этой сдержанной похвале Некрасову содержалась
прямая попытка затушевать специфические особенности
поэзии Некрасова, включить ее насильственно в один ряд
с поэзией «чистого искусства».
Нечто подобное проскальзывает и в других хвалебных
отзывах Тургенева о поэзии Некрасова. Так, например,
высшим мерилом достоинств Некрасова как поэта ока­
зываются похвалы славянофила Хомякова — «Даже Хо­
мяков признал тебя поэтом. Какого же тебе лаврового
венка!»
Все эти факты дают основание думать, что похвалы,
которые расточал Тургенев Некрасову, пока лишь только
маскировали неприятие Тургеневым революционно-демо ­
кратической эстетики Некрасова и являлись довольно
тонкой попыткой натолкнуть Некрасова на иной поэтиче­
ский путь.
Тургеневу претил не только «мужицкий демократизм»
Чернышевского и Добролюбова, но и Некрасова. Все это,
быть может, не проявлялось с достаточной яркостью в
1854 г., в год создания повести «Тонкий человек», но в сле­
дующем, 1855 году проявилось с несравненно большей опре­
деленностью. Когда «мужицкий демократизм» Чернышев­
ского нашел себе выражение в знаменитом трактате «Эсте­
тические отношения искусства к действительности», то
Тургенев остался очень недоволен и этим трактатом, защи­
щенным в качестве магистерской диссертации в мае 1855 г.,
и рецензией на него, помещенной в июньском номере «Со­
временника» за тот же год. Вот, например, что он говорит и
о трактате и о рецензии в письме к Дружинину и Григоровичу от 10 июля 1855 г.1 «Я имел неоднократно несчастье
заступаться перед вами за пахнущего клопами 12 (иначе я его
теперь не называю) — примите мое раскаяние и клятву —
отныне преследовать, презирать и уничтожать его всеми до­
зволенными и в особенности недозволенными средствами...
Я прочел его отвратительную книгу, эту поганую мертве­
чину, которую «Современник» не устыдился разбирать
1 Полное собрание писем Тургенева, СПБ., 1884, стр. 12—14.
2 Это отвратительное прозвище является наглядной иллюстрацией
того, до каких пределов ожесточения против Чернышевского способны
были в то время доходить Тургенев и его друзья.
334

серьезно... Raca! Raca! Вы знаете, что ужаснее этого
еврейского проклятия нет ничего на свете».
В своих филиппиках против Чернышевского Тургенев не
хотел учесть, что они, в сущности, относятся не только к
Чернышевскому, но и к Белинскому, ибо в свое время Пле­
ханов совершенно справедливо отметил, что «взгляд на эсте­
тику как на орудие реабилитации действительности сближал
Чернышевского с Белинским, который, к концу своей жиз­
ни... тоже ставил перед литературой задачу точного изо­
бражения жизни (особенно в двух своих последних обзо­
рах русской литературы). 1
Тем же летом 1855 г., когда Тургенев обрушился с такою
резкостью на книгу Чернышевского, Некрасов написал и по­
местил в «Современнике» 1
2 замечательное стихотворение
«Русскому писателю», которое до сих пор принадлежит к
числу малоизвестных его стихотворений, что объясняется и
тем, что автор не вводил его в основной текст своих при­
жизненных изданий, и тем, что в посмертных изданиях оно
или не печаталось вовсе, или печаталось где-то «на за­
дворках».
Вот первые три строфы его:
Напрасно быть толпе угодней
Ты хочешь, поблажая ей,—
Твое призванье благородней,
Писатель родины моей!
Ее ты знаешь: не угодник
Полезен ей. Пришла пора!
Ей нужен труженик, работник
На почве Мысли и Добра.

Служи не славе, не искусству, —
Для блага ближнего живи,
Свой гений подчиняя чувству
Всеобнимающей Любви....

Некрасов придавал такое значение идейному смыслу
этого стихотворения, что, как, очевидно, заметил читатель,
последние три строчки без всяких изменений внес в текст
своей знаменитой декларации-стихотворения «Поэт и гра­
жданин». Почему Некрасов так ценил рассматриваемое сти­
1 Г. В. Плеханов. Сочинения, т. VI, М. — Л., 1925, стр. 319.
2 «Современник», 1855, № 6, стр. 219.
335

хотворение? Потому, что в нем он художественно выразил
тот ’ взгляд на искусство, которого придерживался Белин­
ский в последние годы своей жизни и который был теоре­
тически обоснован Чернышевским в его трактате 1855 г.
Стихотворение «Русскому писателю», вне всякого сомнения,
выявляло солидарность поэта и с Белинским и с Черны­
шевским. 1
Характерно, что взгляды Некрасова и Тургенева в это
время уже настолько разошлись, что Тургенев увидел в сло­
вах: «Служи не славе, не искусству» опечатку и предлагал
исправить ее так: «Служи не славе, но искусству». 1
2 Нечего
и говорить, что подобное «исправление» в корне искажало
мысль автора.
Само собой разумеется, что и Дружинин с Боткиным'
остались весьма недовольны стихотворением Некрасова.
«Плохи стихи «Русскому писателю», — такова лаконическая
запись Дружинина в его «Дневнике». 3 Боткин же в сен­
тябрьском письме к Дружинину говорит: «Зачем, любезный
друг, ограничиваете вы гонения на дидактику одним только
гоголевским направлением, надобно гнать ее везде, начиная
с некоторых стихотворений Некрасова, который, кажется,
начинает впадать в дидактизм». 4 Трудно сомневаться, что
к числу особенно повинных в «дидактизме» стихотворений
Некрасова Боткин, в первую очередь, должен был отнести
и стихотворение «Русскому писателю».
Все приведенные факты (к нимі, при желании, можно
было бы присоединить и некоторые другие) в один голос
1 На это, между прочим, указывает тот факт, что это стихотворе­
ние первоначально предназначалось для поэмы «Белинский», составляя
в ее содержании как бы «завет» умирающего критика своим собра­
тьям, а затем, будучи введено в текст «Поэта и гражданина», в устах
Гражданина явилось как бы частью проповеди и Белинского и Черны­
шевского, голоса которых явственно звучат в том, что говорит Гра­
жданин.
2 Сборник «Тургенев и круг «Современника», М. — Л., 1930;
стр. 39.
3 «Дневник» Дружинина все еще остается неопубликованным пол­
ностью. Цитируем по комментарию Чуковского к данному стихотворе­
нию Некрасова: «Полное собрание стихотворений», «Academia», 1934,
т. I, стр. 709.
4 Сборник общества «Для пособия нуждающимся литераторам и
ученым», 1881, стр. 487.

336

свидетельствуют, что 1855 г. легко мог стать годом раскола
в редакции «Современника». Однако, как уже выше было
указано, этого раскола нс произошло, потому что противо­
речия между демократической и либеральной частью сотруд­
ников журнала не достигли еще той остроты и напряжен­
ности, которые сделали бы его неотвратимым именно в это
время, а также потому, что, окрыленный уверенностью, что
не сегодня — завтра в русской жизни начнется «новая эра»
и что во имя торжества освободительных идей необходимо
создание единого фронта из демократов и наиболее прогрес­
сивных либералов, Некрасов еще не решался рвать с либе­
ралами, а пришел к мысли попытаться привлечь их под де­
мократическое знамя. Этим, быть может, и объясняется,
что направленный против либералов роман «Тонкий чело­
век» не был закончен и появился в печати только в составе
первых глав, а еще более заостренная против них повесть
«Как я велик!» осталась вовсе не напечатанной. В своем
стремлении удержать либералов в числе сотрудников «Со­
временника», мало-помалу подчинив их идейному руковод­
ству демократов, Некрасов все усилия прилагал к тому,
чтобы сохранить свои старинные дружеские связи с некото­
рыми из них, в первую голову — с Тургеневым. Первое
время усилия Некрасова, казалось, не были безрезультат­
ными, но лишь первое время. По мере того как обострялась
классовая борьба и углублялись классовые противоречия,
все яснее и яснее становилось, что союз между демократами
и либералами решительно невозможен и что, следовательно,
раскол в редакции «Современника» совершенно неизбежен.
Этот же раскол не мог, в конечном результате, не привести
к прекращению дружеских отношений между Некрасовым,
с одной стороны, Тургеневым и другими писателями либе­
рально-дворянского лагеря, с другой.
Однако, так как все эти события наступили не в середине
50-х гг., а несколько позже, нам придется перенести рассказ
о них в следующий том нашей работы.
До сих пор мы концентрировали наше внимание преиму­
щественно на отношениях Некрасова и Тургенева. Теперь
же вкратце остановимся на отношениях Некрасова и Бот­
кина, которые претерпели примерно такую же эволюцию,
как и отношения Некрасова и Тургенева.
22 Евгеньев-Максимов, т. II

337

XXV

Дружба Некрасова и Боткина, в отличие от дружбы Не­
красова и Тургенева, охватывает сравнительно короткий
промежуток времени — год с небольшим. Дружба, но не зна­
комство. Знакомство же их продолжалось очень долго.
Первые два из дошедших до нас писем Некрасова к Бот­
кину 1 не только не свидетельствуют о наличии дружеских
отношений между ними, а скорее говорят об отношениях в
достаточной мере холодных. В письме от 11 апреля 1847 г.
(см. выше, стр. 101) Некрасов, отвечая Боткину, подробно
излагает свои денежные счеты с Белинским. Обстоятель­
ность его ответа, содержащего очень большое количество
цифр, убеждает в том, что он считал нужным внести в свое
письмо, очевидно, под впечатлением недошедшего до нас
письма Боткина, некоторую официальность. Впрочем, в кон­
це письма Некрасов касается другого вопроса — сотрудни­
чества Боткина в «Современнике» — и выражает желание,
чтобы «испанские письма подвинулись»,1
2 свидетельствуя
тем самым, что Боткин являлся в его глазах ценным сотруд­
ником.
Однако из сентябрьского письма Некрасова к Боткину
1853 г. следует, что Боткин как сотрудник «Современника»
не слишком был корректен в отношении журнала и его ре­
дактора. В этом письме Некрасов, решительно протестуя
против намерения Боткина отдать заказанную ему редак­
цией «Современника» статью о Шекспире в «Отечественные
записки», вынужден был даже напомнить ему о «литератур­
ном приличии». Правота Некрасова была настолько оче­
видна, что Боткину ничего не оставалось, как уступить. Вот
относящиеся сюда строки из письма его к Краевскому: «Не
желая входить в неприятные объяснения с Некрасовым, я
считаю за лучшее для себя послать ему первую и единствен­
ную статью, которую Вы видели, и тем мирно покончить мои
литературные отношения с ними. У Вас же прошу прощения
1 Письма Некрасова к Боткину здесь и в дальнейшем цитируются
нами по т. V Собрания сочинений Некрасова — «Письма. 1840—
1877», ГИЗ, 1930.
2 «Письма об Испании» Боткина печатались в 1847 г. в «Совре­
меннике» (№№ 3. 10, 12).

338

в нарушении мною обещания, — но, по совести, я не могу
поступить иначе, и каковы бы ни были мои теперешние от­
ношения к «Современнику», — но я не могу сказать, что
Некрасов неправ».
Нет надобности доказывать, что в данном случае ярко
проявилась характерная для Боткина склонность к двойной
игре. Один из давних приятелей Белинского, он, после ухода
последнего из «Отечественных записок», сопровождавшегося
обстоятельствами, в которых редактор этого журнала про­
явил себя с очень неприглядной стороны (см. выше,
стр. 89—90), остался сотрудником «Отечественных запи­
сок», но в то же время стал печататься и в «Современнике».
Мало того, он не прочь был иной раз, как мы только что ви­
дели, заказанную одним журналом статью передать в дру­
гой. И когда Боткин в только что приведенном отрывке из
письма к Краевскому говорит о своем намерении покончить
«литературные отношения» с «Современником», то и это
только уловка с его стороны, имеющая целью умилостивить
имевшего право быть недовольным Краевского. >
Однако справедливость требует отметить, что, наряду
с этими более чем неприглядными сторонами личности Бот­
кина, он не был лишен и ряда достоинств. Так, нет ника­
кого сомнения, что Боткин был умен, широко образован, об­
ладал бесспорным литературным талантом. Что касается
общественной платформы Боткина, то в последние годы
жизни Белинского, в связи с развитием прогрессивных идей
в русском обществе, он проявлял себя завзятым либералом.
Но этот либерализм уже в 40-е гг. не отличался прочностью,
а в 60-е гг. Боткин очутился в лагере не просто реакционе­
ров, а реакционеров заядлых, не знающих удержу в своих
реакционных тенденциях.
Довольно-таки неожиданный, но, как уже указывалось
выше, очень интенсивный в своих внешних проявлениях пе­
риод дружбы между Некрасовым и Боткиным начался ле­
том 1855 г. и продолжался, повидимому, свыше года.
Весной 1855 г. Некрасов вьгёхал из Петербурга в Яро­
славль, а в конце мая прибыл в Москву для питья, согласно
предписанию врачей, искусственного эмса; а около середины
июня поселился вместе с Боткиным на нанятой последним
даче в Петровском парке, где оба писателя и прожили в тес­
нейшем общении свыше двух месяцев. В это именно время
они и сошлись довольно близко.

*

339

«Мы с тобой, — писал Некрасов Боткину 24 сентября
1855 г., — несмотря на то, что давно знакомы, — только
нынешний год узнали друг друга. И что до меня, я почитаю
просто счастьем для себя, что судьба свела нас нынче летом
под одну кровлю». 1
А в писанном через месяц (от 24 ноября) письме Некра­
сова читаем: «В последнее время лучшие биения моего
сердца принадлежат тебе — прими это как хочешь и
знаешь».1 Сказать это — все равно, что сказать: «Ты —
мой лучший друг».
Столь же интенсивен был и- Боткин в выражениях своей
дружбы: «Я живу в большом уединении, почти никого не
видаю и не имею ни малейшего желания видеть всех этих гос­
под. 1
2 Житье с тобою избаловало меня. Этот постоянный
обмен всего, что проходит по душе, эта угадка всякой, еще
несформировавшейся мысли, всякого чувства, не находящего
себе выражения, — ах, какое это счастье» 1 (письмо от
27 ноября 1855 г.). 3 «Не знаю я, насколько ты можешь нена­
видеть,— но насколько ты можешь любить, я это чувствую.
Я не знаю другого сердца, которое так же умеет любить, как
твое — только ты любишь без фраз и так называемых из­
лияний» (письмо от 7 декабря 1855 г.). 1
В этом последнем утверждении Боткин, конечно, прав:
целомудренная сдержанность в выражении своих чувств,
дававшая известное основание говорить о Некрасове как
о человеке замкнутом и малообщительном, даже холод­
ном, — одна из отличительных черт натуры Некрасова. Тем
знаменательнее, что именно в письмах Некрасова к Боткину
содержатся если не излияния, то, во всяком случае, призна­
ния столь интимного характера, что в переписке Некрасова
с другими адресатами они почти не имеют прецедентов.
Вот два ярких примера таких признаний.
В письме от 3 сентября 1856 г. из Вены признание,
дающее как бы ключ к пониманию сложной личности Не­
красова:
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Эти слова относятся не только к простым знакомым, но и к тем,
кто составлял дружеский круг, в котором вращался Боткин в быт­
ность свою в Москве.
3 Письма Боткина еще в 1916 г. были разысканы и опубликованы
нами в статье «Некрасов и люди 40-х годов» («Голос минувшего»,
1916, №№ 9 и 10). По тексту этой статьи они здесь и цитируются.
340

«Милый Боткин, извини, из России за хлопотами я не
успел тебе написать. Мне больно было бы, если б ты хоть
минуту мог думать, что я тебя забыл или сердился на тебя.
Узнав тебя, я так полюбил, что в моем сердце ничего, кроме
самого нежного чувства, не может никогда быть к тебе. 1 Ты
и Тургенев еще и тем мне милы и дороги, что только вы
знаете меня и умели понять, что во мне было всегда два
человека — один официальный, вечно бьющийся с жизнью и
с темными силами, другой такой, каким создала меня при­
рода. 1 Этого-то второго человека, я убежден, ты любишь во
мне и ценишь, и за то тебе спасибо».
В письме от 7(19) октября 1856 г. из Рима — интим­
нейшие строки, проливающие свет на отношения Некрасова
и А. Я. Панаевой:
«Милейший Васинька, ты меня приводишь в отчаяние
своим молчанием. Не рассердился ли ты на меня? Если б
ты знал, как часто я здесь о тебе думаю с бесконечной неж­
ностью, ты бы увидел, что нехорошо так долго молчать.
Я здесь не то, чтобы хандрю, но уж начинаю что-то быть не
в духе, а кажется, чего бы? Воздух чудный, природа краси­
вая, кругом все ново и шевелит даже мое притупленное лю­
бопытство! Сказать тебе по секрету — но чур, по секрету! —
я, кажется, сделал глупость, воротившись к (Авдотье Яков­
левне Панаевой)... нет, раз погасшая сигара — не вкусна,
закуренная снова!.. 12 Сознаваясь в этом, я делаю бессовест­
ную вещь: если б ты видел, как воскресла бедная жен­
щина, — одного этого другому, кажется, было бы доста­
точно, чтобы быть довольным, но никакие хронические
жертвы не в моем характере. Еще и теперь могу, впрочем,
совестно даже и сказать, чтоб эта была жертва — нет, она
мне необходима, столько же, сколько... и не нужна... Вот
и выбирай, что хочешь. Блажен, кто забывать умеет, блажен,
кто покидать умеет — и назад не оглядывается... Но сердце
1 Курсив наш. — В. Е.-М.
2 Набранные курсивом слова впоследствии были внесены Некра
совым в первоначальный вариант стихотворения «Слезы и нервы»:

...Мне не вкусна
Ни раз погасшая сигара,
Ни обманувшая жена...
Евгеньев-Максимов, т. II

34/

мое очень оглядчиво, чорт бы его побрал! Да и жаль мне ее,
бедную... Ну будет, не показывай этого никому». 1
Чем объяснить, что именно с лета 1855 г. дружба Некра­
сова и Боткина приняла столь интимный характер?
Здесь, очевидно, сказалось влияние целого ряда причин.
Среди них нельзя не выделить того обстоятельства, что
именно в это время болезнь Некрасова настолько обостри­
лась, что в глазах близких, а прежде всего Боткина, с кото­
рым он жил под одной кровлей, он как приговоренный
к смерти не мог не вызывать и ¡жалости и естественного же­
лания скрасить его последние дни.
В подтверждение сошлемся на письмо Боткина к Турге­
неву от 14 июня 1855 г. Сообщая о приезде А. Я. Панаевой,
Боткин пишет: «Некрасов в тихом и ясном расположении
духа, но у меня недостало ни охоты, ни духа видеть
Авдотью, хоть думаю, что она хорошо сделала, что приехала
к нему. Разрыв ускорил бы смерть Некрасова.1
2 На вид он
стал несколько свежее, но очень слаб...» 3 Двумя неделями
позднее Боткин сообщает Дружинину: «Продолжаем жить
с Некрасовым на известной Вам даче в парке... (читаю)
Некрасову «Илиаду». Все это время он в кротком располо­
жении духа, и с ним легко жить». 4
Если, таким образом, «тихое», «ясное», «кроткое» распо­
ложение духа Некрасова создавало благоприятную почву
для сближения его с Боткиным, то немалую роль в данном
случае играли и некоторые другие причины. В 1855—
1856 гг. Некрасов как поэт явным образом вырастал в очень
крупную фигуру. Даже «москвичи», издавна проявлявшие
к нему пристрастно-недоброжелательное отношение, стали
сдавать свои позиции. Боткин в своих письмах Некрасову
старательно регистрирует указывающие на это факты, как
это видно из следующих выдержек: «Саша твоя — здесь
всем очень понравилась, даже больше, чем понравилась: об
ней отзываются с восторгом» (письмо к Некрасову от
1 Разрыв с А. Я. Панаевой, о котором говорится в этом письме,
был не окончательным.
2 Эта фраза не оставляет никаких сомнений, что вопрос о скорой
кончине Некрасова считался как бы предрешенным.
3 «В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка», М.,
1930, стр. 53.
4 «XXV лет. 1859—1884».. Сборник общества для пособия ну­
ждающимся литераторам и ученым. СПБ., 1884, стр. 481.

342

3 февраля 1856 г.). «Твои стихи всем необыкновенно нра­
вятся; все их читают и перечитывают здесь» (в письме от
24 марта 1856 г.); «Эта скотина (имеется в виду книгоизда­
тель К. Г. Солдатенков. — В. Е.-М.) к пошлости своей на­
туры присоединяет еще самую комическую жажду тщесла­
вия. Ему мочи нет хочется хвастать тем, что он издал твои
стихотворения» (там же).
Во всех этих случаях Боткин ссылается на высокую
оценку стихотворений Некрасова, исходящую от других
лиц. Однако отсюда еще не следует, чтобы он не разделял ее.
В письме от 7 декабря 1855 г. он пишет Некрасову: «Стихи
твои крепко огорчили меня — а какие прекрасные стихи! Из
лучших твоих стихов». Выражение «крепко огорчили меня»
относится, конечно, исключительно к мрачному содержанию
стихотворения «Замолкни, Муза мести и печали», в котором
Боткин, очевидно, увидел проявление крайне пессимисти­
ческих настроений, навеянных болезнью («Один я уми­
раю — и молчу»), но не к художественным его достоинствам,
оцененным Боткиным, как мы видели, очень высоко.
Отношения Боткина к стихам Некрасова позволили
говорить об известной близости их литературных вкусов, по
крайней мере на данном этапе их отношений. Об этом же
свидетельствуют некоторые отзывы в их переписке о писа­
телях-современниках и их произведениях.
Достаточно было Некрасову сформулировать в прямотаки восторженных выражениях в письме к Боткину от
24 ноября 1855 г. свои впечатления от личного знакомства
с только что приехавшим из Севастополя Л. Н. Толстым
(«Что за милый человек, а уж какой умница!.. Милый, энер­
гический, благородный юноша — сокол! ...а может быть, и —
орел...»), как Боткин ответил ему в письме от 27 ноября
в таком же восторженном тоне («все твои добрые вести —
венчаются лучшею из всех вестью — о приезде Толстого.
Милый, талантливый, умный, благородный человек! Как
жалею я, что я не с вами. Как душою хочется мне познако­
миться с ним...»). Оба эти отзыва характерны в том отно­
шении, что в них за высокой оценкой личности Толстого
чувствуется — а в значительной степени и определяет ее —
высокая оценка литературных дебютов Толстого. Ведь Не­
красов, отзываясь в письме к Боткину о Толстом, только что
с ним познакомился и, естественно, не мог хорошо узнать
его как человека, а Боткин, отзываясь в письме к Некрасову
343

о Толстом, вовсе не был знаком с последним. Значит, едва
ли не основным источником их более чем положительных от­
зывов о Толстом являлись его произведения, действительно,
заслуживавшие восторгов.
Близки иной раз в рассматриваемое время и отрица­
тельные оценки Некрасовым и Боткиным некоторых произве­
дений современной литературы. Очень прохладный отзыв
Некрасова в письме от 16 сентября о «Плотничьей артели»
Писемского находит себе значительное соответствие в от­
зыве Боткина в письме от 14 сентября, причем достойно
внимания то обстоятельство, что Некрасов писал свой от­
зыв, еще не зная мнения Боткина, а Боткин — не зная мне­
ния Некрасова. Сойдясь друг с другом в оценке «Плот­
ничьей артели», Некрасов и Боткин разошлись с сугубо
положительным отзывом о ней Тургенева.
В кратковременный период своей близости Некрасов и
Боткин выступали в качестве соавторов, совместно соста­
вляя для «Современника» так называемые «Заметки о жур­
налах». 1 Совершенно ясно, что подобное соавторство воз­
можно только между писателями, во взглядах которых
нет — по крайней мере, осознанных — глубоко принци­
пиальных расхождений.
Однако отсутствие осознанных расхождений еще не обо­
значает отсутствия расхождений вообще. Они, конечно, были
даже в период наибольшей близости Некрасова и Боткина,
но обозначаться стали лишь постепенно. Сущность их в не­
одинаковом, а впоследствии — в глубоко различном отношении к так называемому гоголевскому направлению ¿ рус­
ской литературы, т. е. к одному из важнейших вопросов
тогдашнего литературно-общественного дня.12
1 «Заметки о журналах» — наиболее ценная часть критического
наследия Некрасова — еще в 1936 г. привлекли внимание автора
этих строк (см. нашу книгу «Современник» при Чернышевском и До­
бролюбове», стр. 45—50), а впоследствии были перепечатаны покой­
ным А. Я. Максимовичем («Литературное наследство», 1946, № 49—
50).
2 «Гоголевское направление», усиленно пропагандируемое Белин­
ским в последние годы его жизни, стало в 1855—1856 гг. своего рода
знаменем «Современника», причем в роли его пропагандиста теперь
уже выступал Чернышевский (особенно в «Очерках гоголевского
периода русской литературы»), пользуясь полнейшей поддержкой
Некрасова, понимавшего, что борьба за «гоголевское направление»
это — борьба за идейно насыщенную, социально острую реалистиче­
скую литературу.
344

В письме к Дружинину, заядлому противнику гоголев­
ского направления, от 27 июня 1855 г.1 Боткин проявляет
еще себя в значительной степени сторонником гоголевского
направления. «Мы слишком поторопились, — пишет он, —
решить, что гоголевское направление пора оставить в сто­
роне, — нет, 1000 раз нет. Еще прежде чтения гоголев­
ской «Исповеди» — я много думал об этом предмете и при­
шел к этому заключению. По моему мнению, если русский
писатель любит свою родину и дорожит ее достоинством, он
не в состоянии впасть в идиллию. Нам милы ясные и ти­
хие картины нашего быта, но они могут быть для нас только
кратковременным отдыхом, потому что в сущности мы окру­
жены не ясными и не тихими картинами. Нет, не протестуйте,
любезный друг, против гоголевского направления — оно
необходимо для общественной пользы, для общественного
сознания. Я не хочу этим сказать, чтобы задушевный
взгляд Пушкина на русскую жизнь был ненужным, — о, на­
против! Но сохрани бог исключительно следовать одному
из них».
На письмо Боткина Дружинин ответил пространным
письмом, в котором горячо нападал на «неодидактическое
направление словесности», причем, кроме возражений прин­
ципиального характера (например, «неодидактическое на­
правление словесности, то есть усилия к исправлению нра­
вов и общества может быть полезно для житейских дел, но
не для искусства»), договорился до таких не слишком при­
стойных аргументов:
«Взгляните теперь на все дело с другой точки зрения. За
нами стоит молодое литературное поколение, для которого
пахнущий клопами 1
2 и есть крайняя правая суорона, для этих
заносчивых и неосторожных юношей — Пушкин есть фетюк,
Лермонтов — глупый офицер. Литература наша начинается
с одного Гоголя. Эти юноши жаждут попасть в русские
Берне и Гервеги, презирая всю осмотрительность. Если мы
не станем им противодействовать, — они наделают глупо­
стей, повредят литературе и, желая поучать общество, наго­
нят на нас гонение и заставят нас лишиться того уголка на
солнце, который мы добыли себе потом и кровью. Нет, не
1 «XXV лет. 1859—1884». Сборник общества для пособия ну­
ждающимся литераторам и ученым, СПБ., 1884.
2 Курсив Боткина или Дружинина. — В. Е.-М.

345

верю я, чтоб Вы искренно любили настоящее направление
нашей словесности и оправдывали дидактику».
Письмо Дружинина произвело большое впечатление на
Боткина, он сделал из него обширные выписки и вставил их
в письмо к Некрасову, относящееся к сентябрю 1855 г. (точ­
ная дата его неизвестна). Некрасов поспешил ответить Бот­
кину в выражениях более чем определенных (в письме от
16 сентября 1855 г.):
«Любезный друг, прочел я, что пишет тебе Дружинин
о Гоголе и его последователях, и нахожу, что Дружинин
просто врет, и врет безнадежно, так что и говорить с ним
о подобных вещах бесполезно... Дружинин поглядел бы
прежде всего на себя. Что он произвел изрядного в сфере
искусства? — Полиньку Сакс, но она именно хороша по­
тому, что в ней есть то, чего нет в дальнейших его повестях.
И кабы Дружинин продолжал итти по этой дороге, так
верно был бы ближе даже и к искусству, о котором он так
хлопочет. Мне кажется, в этом деле верна одна только тео­
рия: люби истину бескорыстно и страстно, больше всего и,
между прочим, больше самого себя, и служи ей, тогда все
выйдет ладно: станешь ли служить искусству — послужишь
и обществу, и наоборот, станешь служитъ обществу, послу­
жишь и искусству. 1 Эту теорию оправдали многие великие
мира сего и оправдывают лучшие теперешние писатели
Англии и России. Впрочем, будет об этом...»
Дальнейшая переписка Боткина с Дружининым доказы­
вает, что в конце концов он всецело перешел на сторону
Дружинина, а перейти в этом вопросе на сторону Дружи­
нина— значило разорвать с заветами Белинского, с та­
кими силой и убежденностью как раз в это время отстаивае­
мыми автором «Очерков гоголевского периода русской лите­
ратуры».
Здесь уместно будет отметить, что отношение Боткина
к Чернышевскому тоже стало меняться. В письме от 22 сен­
тября 1855 г., подчеркивая свое несогласие с Григоровичем,
только что напечатавшим в «Библиотеке для чтения» свою
«Школу гостеприимства», он говорит: «Заранее считаю его
нападки на Черныш(евского) вовсе неосновательными.
Я убежден, что Черныш(евский) — честный и хороший чело­
век, хотя и незнаком с ним. Из всего, что он пишет, виден
1 Курсив наш. — В. Е.-М.

346

честный человек». Но проходит каких-нибудь полгода, и
Боткин, как это видно из его письма от 19 апреля 1856 г.,
начинает убеждать Некрасова в том, что Ап. Григорьев «не­
сравненно талантливее Черныш(евского), что «он во всем
несравненно нам ближе Чернышевского». Эти убеждения
преследуют очень определенную цель — добиться замены
Чернышевского Григорьевым на посту первого критика «Со­
временника»: «Он (то есть Григорьев. — В. Е.-М.), — чи­
таем в письме Боткина, — не прочь от участия в «Совре­
меннике» и даже кажется желает этого, — но ему, видите,
хочется иметь орган для своих мнений. Он готов взять на
себя всю критику «Современника», но с тем, чтобы Черны­
шевский уже не участвовал в ней. Право, об этом стоит по­
думать».
Боткин обратился с подобным предложением к Некра­
сову, не желая понять, что знамя Белинского перешло
в руки Чернышевского, то есть, что революционный демо­
крат Чернышевский продолжает линию, начатую револю­
ционным демократом Белинским. С другой стороны, он не
желал понять, что для революционного демократа Некра­
сова так же неприемлемо порвать с Чернышевским, как не­
приемлемо изменить заветам Белинского.
У нас есть £ркое доказательство, что, несмотря на несо­
мненно присущее Боткину литературное чутье, он не разби­
рался и в сущности революционно-демократической поэзии
Некрасова. В цитированном выше письме к последнему от
7 декабря, приведя общеизвестные стихи Некрасова:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть,

он заявляет: «ты клевещешь на себя, говоря это», и далее:
«я не знаю другого сердца, которое так же умеет любить, как
твое...» В чем же клевета? В том, что, по Боткину, Некра­
сов напрасно связывает любовь с ненавистью. А между тем,
как отмечалось выше (стр. 291), некрасовские любовь и не­
нависть — как бы единое слитное чувство: любя страдаю­
щих от бедности и угнетения, Некрасов органически ненави­
дел виновников этих страданий. Все это просмотрел (или не
пожелал увидеть) в 1855 г. Боткин, а когда разобрался в со­
циальной основе поэзии Некрасова, вдохновлявшейся теми
же стремлениями, что и критика Чернышевского, не мог не
осознать, что ему, с его умеренным либерализмом, не по пути
347

ни с Некрасовым, ни с революционно-демократическим кру­
гом тогдашнего «Современника».
Мы располагаем проверенными данными о том, как со­
вершился разрыв Тургенева с Некрасовым и «Современни­
ком». Но об обстоятельствах окончательного отхода Боткина
нам почти ничего не известно и, прежде всего, потому, что пе­
реписка между Некрасовым и Боткиным, носившая, как мы
только что видели, весьма интенсивный характер в течение
1855—1856 гг., во второй половине 1856 г. обрывается:
последнее письмо Боткина к Некрасову помечено августом
1856 г., а последнее письмо Некрасова к Боткину — октяб­
рем того же года. Мы, само собой разумеется, имеем в виду
дошедшие до нас письма. Можно думать, что не все письма,
которыми обменивались интересующие нас писатели, сохра­
нились. Тем не менее тот факт, что дошедшие письма почти
сплошь относятся к 1855—1856 гг., многозначителен. Он ни­
коим образом не дает оснований для вывода, что отношения
Некрасова с Боткиным в 1856 г. вовсе прекратились, 1 но
все же свидетельствует, что они претерпели какие-то изме­
нения.
Какие же именно?
Ответ на этот вопрос не представляет затруднений. Оба
писателя начали чувствовать, что они утеряли общий язык
в вопросах общественности, а следовательно, и искусства.
В этом отношении весьма показательны и предпринятая Бот­
киным попытка добиться замены Чернышевского Ап. Гри­
горьевым и плачевный исход этой попытки. Умеренный ли­
берал Боткин, эволюционировавший вправо, и революцион­
ный демократ Некрасов, из года в год укреплявшийся в
своих революционно-демократических позициях, в конце кон­
цов должны были разойтись и разошлись, несмотря на то,
что в их отношениях был период — правда, очень кратко­
временный, — когда их связывали дружеские отношения.
Однако пока Некрасов не изверился в возможности со­
здания единого фронта из демократов и либералов, под ру­
ководством, конечно, первых, а не вторых, он продолжал
сохранять отношения с Боткиным, примирившись с тем, что
они уже не могут быть дружескими.
* Переписка Боткина с другими его приятелями, мемуары некото­
рых современников, продолжавшееся сотрудничество Боткина в «Со­
временнике» дают твердый материал для обратного заключения.

348

Расхождение с Тургеневым далось Некрасову несрав­
ненно труднее и болезненнее, чем расхождение с Боткиным,
ибо борьба, которую Некрасов вел за Тургенева, была го­
раздо длительнее и напряженнее. Здесь сыграло роль, вопервых, то, что Тургенев как великий художник-реалист,
иногда, быть может, не давая себе ясного отчета в этом,
склонен был оценивать действительность, которая и в цар­
ствование Александра II не перестала во многих отноше­
ниях быть «гнусной расейской действительностью», более
объективно, чем Боткин, а оценивая ее более объективно,
должен был придерживаться более прогрессивной ориента­
ции; во-вторых, то, что Тургенев как писатель во много раз
превосходил Боткина размерами своего дарования, и потеря
его сотрудничества, само собой разумеется, наносила несрав­
ненно больший ущерб журналу, чем потеря сотрудничества
Боткина. Наконец, в данном случае, разумеется, нельзя не
учитывать того обстоятельства, что дружеские отношения,
соединявшие Некрасова и Тургенева, продолжались около
полутора десятка лет, и уже по одне му этому их прекраще­
ние не могло не быть тяжелым для Некрасова.
И тем не менее дружба Некрасова с Боткиным отнюдь
не маловажный эпизод в биографии первого из них.
Начать є того, что в переписке с Боткиным очень ярко
проявились те свойства личности Некрасова (искренность,
чуткость, глубина чувства и т. д.), которые мало кому были
известны, скрываясь под воспитанными условиями жизни и
среды сдержанностью, замкнутостью, сумрачностью, да­
вавшими повод видеть в Некрасове человека сурового и
холодного.
Далее, история дружбы Некрасова с Боткиным, оказав­
шейся, несмотря на свою интенсивность, столь непродолжи­
тельной, с чрезвычайной убедительностью свидетельствует
о том, какое исключительно важное значение в человеческих
отношениях имеют идеологические расхождения, в особен­
ности, когда в основе их лежат не какие-либо случайные при­
чины, а влияние социального бытия эпохи, воспринимаемое
представителями различных классов по-разному.
Если вполне естественным и закономерным, более того,
неизбежным явились сначала расхождение, а затем оконча­
тельный разрыв Некрасова с буржуазно-дворянскими либе­
ралами, несмотря на то, что с некоторыми из них его связы­
вали узы дружеских отношений, то не менее естественным,

$49

закономерным, неизбежным следует признать все прогрес­
сировавшее и прогрессировавшее сближение Некрасова с
Чернышевским и Добролюбовым, великими продолжателями
дела Белинского. Оно началось с середины 50-х гг. и не
только никогда не ослабевало в своем развитии, но с ка­
ждым годом нарастало и углублялось, перейдя в конце кон­
цов в самую тесную и крепкую дружбу. В основе этой
дружбы лежали, конечно, и личные чувства, чувства взаим­
ной симпатии, взаимного доверия, но не личные чувства
являлись определяющим моментом в отношениях Некрасова,
Чернышевского, Добролюбова. Определяющим моментом в
их отношениях следует признать единство убеждений и го­
товность с крайним напряжением сил вести борьбу за тор­
жество этих убеждений в жизни. Ввиду этого рассмотре­
ние жизни и деятельности Некрасова в 60-е гг., которому
посвящен третий том нашей монографии, невозможно без
постоянного и самого внимательного учета его отношений
с Чернышевским и Добролюбовым.

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора...................................................................................................

3

I» Роль Некрасова в объединении сил передовой литературы
40-х гг. („натуральной школы“). Издание четырех альманахов
в период с 1843 г. по 1846 г. Первый альманах Некрасова —
„Статейки в стихах без картинок“. Его состав: „Встреча ста­
рого 1842 года с новым 1843-м“ Н. И. Куликова, „Жизнь и
люди“ В. Р. Зотова, „Говорун“ Некрасова. Борьба с цензу­
рой. Сатирическое разоблачение „петербургского жителя“
(чиновника) А. Ф. Белопяткина в „Говоруне“. Элементы „фи­
зиологического очерка“ в втом стихотворном фельетоне...............

5

II. Второй альманах Некрасова — „Физиология Петербурга“.
Состав альманаха. Белинский и Некрасов об его целях и ха­
рактере. Рецензии Белинского на I и II части „Физиологии“.
Некрасов как сотрудник I части альманаха — очерк „Петер­
бургские углы“. Некрасов как сотрудник II части альманаха—
стихотворение „Чиновник“. Социальная острота втих произве­
дений. Полемика вокруг альманаха....................................................... 15

III. Третий альманах Некрасова — „Петербургский сборник“.
История его издания. Состав „Петербургского сборника“.
Цензурные купюры. Особенности „Петербургского сборника“,
отличающие его от „Физиологии“. Статьи с политической
тенденцией (Герцена, Белинского). Ноты политического про­
теста в литературно-художественном отделе альманаха. Некра­
сов как сотрудник „Петербургского сборника“. Анализ его
стихотворений „Современная ода“, „В дороге“, „Колыбельная
песня“, „Отрадно видеть“, „Пьяница“. Необычайная резкость
их общественного смысла. Эстетическая позиция Некрасова в
конце 40-х гг. — стихотворение „Вчерашний день, часу в ше­
стом“............................................................................................................... 32
351

IV. Четвертый альманах Некрасова — „Первое Апреля“. Его
история. Состав. Некрасов основной сотрудник альманаха.
Рецензия Белинского на „Первое Апреля“. Борьба с реакци­
онной литературой как одна из основных черт содержания
альманаха.......................................................................................................

59

V. Обличение чиновников и помещиков в альманахе „Первое
Апреля“. „Штука полотна" Григоровича. „Перед дождем" Не­
красова. „Денщик" или „жандарм“? Пародии Некрасова в
„Первом Апреля". Некрасов — фельетонист..................................... 68
VI. Недовольство Белинским своим положением в „Отечествен­
ных записках" Краевского и уход его из сотрудников этого
журнала. Решение Некрасова и Панаева издавать журнал.
Переход в их руки плетневского „Современника". Договор с
Плетневым. Приглашение Белинского. Полемика Белинского,
Некрасова и Панаева с Краевским...................................................... 82
VII. Состав „Современника" в первый год его издания. На­
правление журнала. „Программная" статья Белинского. Трения
между Белинским и редакторами-издателями „Современника".
Преодоление их. Опровержение обвинений Некрасова в эксплоатации Белинского. Руководящая роль Белинского в редакции
„Современника". Некрасов как главный организатор журнала. . 93

VIII. „Современник" в годы „мрачного семилетия". Смерть
Белинского. Реакция 1848 и последующих лет. Некрасов обви­
нен в сочинении „пашквиля" против Николая I. Доносы Булга­
рина. Цензурный террор. Гибель „Иллюстрированного альма­
наха" как одно из наиболее ярких его проявлений. Вызов
Некрасова и Панаева в III отделение. Общественная демо­
рализация как результат реакции и правительственных ре­
прессий. Чрезвычайные усилия Некрасова не только спасти
„Современник", но и не допустить, по возможности, его сниже­
ния. Некрасов этих лет — подлинный „герой труда". Содер­
жание „Современника" в 1848 —1854 гг. Отношение Некрасова
к переводам......................................................................................................107
IX. Роман Некрасова и Н. Станицкого „Три страны света".
Вопрос о доле участия в его создании каждого из соавторов.
Предположительный перечень глав, написанных Некрасовым,
написанных Панаевой, написанных совместно. „Три страны
света“ — в критике 70-х гг. (П. Н. Ткачев, А. М. Скабичев­
ский). Н. Г. Чернышевский о „Трех странах спета“. Отно­
шение цензуры к роману и вытекающая из него необходи­
мость „вуалировать“ его идейный смысл. Разоблачение в
Цюмане аристократии (тема Бранчевских), усадебных помещиков
„Деревенская скука"), либеральных дворян (образы Тульчи­
нова и Данкова), чиновников, буржуа-капиталистов (образы
Кирпичова и Добротина) и мелкобуржуазных хищников.................. 123
X. Сочувственное изображение мира городской и деревенской
бедноты в „Трех странах света". Тема эксплоатации бедня­
ков богатыми. Демократические тенденции романа. Образ
великого, героического в труде и борьбе с опасностями рус-

352

ского народа — один из основных образов романа. Тема Антипа
и Никиты Хребтовых. „Записки Каютина" и постановка в
них вопроса о служении интеллигенции родине и народу.
Гоголевское влияние в „Трех странах света". Авантюрный
характер романа.
Рассказы Некрасова
1849—1850 гг.: „Психологическая
задача" и „Новоизобретенная привилегированная краска братьев
Дирлинг и К0“................................................................................................. 140
XI. Роман Некрасова и Н. Станицкого — „Мертвое озеро".
Участив Некрасова в составлении „общего плана" и сочине­
нии некоторых (немногих) глав. В чем „ведущее начало" в
„Мертвом озере"? Образы главных героинь — Ани Любской
и Любы Куратовой. Роковая роль аристократа Тавровского
в их жизни. Разоблачение социальных верхов — аристократии,
богатых помещиков. Сочувственное изображение гувернанток
и воспитанниц. Образы мелкопоместного помещика и его
управляющего (Кирсанов, Понизовкин). Что хотели сказать
авторы „Мертвого озера" описанием фабрики Штукенберга?
Противоречивые попытки ответить на этот вопрос (А. Зи­
мина, А. Н. Лурье). Тема провинциального театра и провин­
циальных актеров в романе. Сочетание авантюрных и социаль­
ных элементов в „Мертвом озере"........................................................... 155

XII. Последний роман Некрасова — „Тонкий человек". Почему
он остался незаконченным? Тема „дворянского либерализма" —
одна из основных тем „Тонкого человека". Образ Грачова, он
же „тонкий человек". Автобиографичность образа Тросникова.
Критическое отношение к Грачову как Тросникова, так и ав­
тора. Спор Грачова с Тросниковым о том, способен ли мужик
любить родную природу. Единомышленники Грачова — Ильменев (то есть Тургенев), Гарновский (то есть Грановский), Лод­
кин (то есть Боткин) — уже не являются непререкаемыми авто­
ритетами для Тросникова............................................................................ 171
XIII. Тема народа — также основная тема „Тонкого человека".
Образы ямщиков — воплощение удали и физической мощи.
Образ Потанина — воплощение нравственной высоты и админи­
стративных талантов. Потанин и Ермил Гирин („Кому на
Руси жить хорошо"). Попытка автора „Тонкого человека" вос­
создать коллективный образ великого русского народа. Образ
„рыцаря первоначального накопления" в сцене „За стеной".
Гоголевские традиции в „Тонком человеке". Ошибочность мнения,
что Некрасов в прозе „всегда подражатель"....................................... 182

XIV. Сатирическая повесть Некрасова „Как я велик!" Почему
называть ее „Каменным сердцем" неправильно? Время ее
создания. Причины непоявления ее в печати. Резко отрица­
тельное отношение автора повести к Глажиевскому — Достоев­
скому и его причины..................................................................................... 198

XV. Разоблачение в повести бывших членов кружка Белин­
ского, изменивших заветам „учителя" и усвоивших умеренно23

Евгеньев-Макспмов. т. II

353

либеральное мировоззрение. Образы „литературных сочувствователей“. Образы „литераторов“, прототипами которых, в извест­
ной мере, являются Анненков, Боткин, Григорович, Панаев и
др. Единственный подчеркнуто-положительный образ повести —•
образ Мерцалова — Белинского. Смысл противопоставления
этого образа образам „литературных сочувствователей“ и „лите­
раторов“............................................................................................................ 205

XVI. Сборник 1856 г. „Стихотворения Н. Некрасова“

как
итог его поэтической работы в 1845—1856 гг. История изда­
ния этого сборника. Его исключительный успех. Какими со­
ображениями руководствовался Некрасов при выборе стихо­
творений для сборника? Решительное преобладание в сбор­
нике лирических жанров. Стихотворение „Поэт и гражданин“
как „введение“ к сборнику и декларация литературно-общест­
венных установок автора в эти годы................................................... 216

XVII.

Тематическое распределение материала по разделам.
Образы представителей народа в первом разделе сборника.
Их нравственная высота — „Влас“. Тенденциозная критика
„Власа“ Достоевским. Физическая мощь и внешнее обаяние
представителей народа („В деревне“, „Огородник“, „Тройка“).
Общественно-психологические причины самоубийства Ванюхи
(„Извозчик“). Народ в борьбе с иноземными врагами („Так,
служба...“). Народ в борьбе с социальной несправедливостью
(„Вино“). Широта захвата в Изображении угнетенного народа
(„Забытая деревня“). Ьера в народ („Школьник“)................................ 228

XVIII. Образы врагов народа в сатирических стихотворениях вто­
рого раздела сборника. Назначение сатиры („Отрывки из записок
графа Гаранского“, „Блажен незлобивый поэт“). Сатирическое
изображение социальных верхов — светских франтов („Пре­
красная партия“, „Гадающей невёсте“), офранцуженных аристо­
кратов, помещиков („Отрывки из записок графа Гаранского“),
сиятельных филантропов („Филан/роп“),- чиновников („Колы'
бельная песня“), буржуа-капиталистов („Современная ода“,
„Секрет“). Разоблачение лицемерия и лицемеров („Нравствен­
ный человек“)..................................................................................................241
XIX. „Поиски героя“ как основная тема третьего раздела
сборника. Поэма „Саша“. История ее создания. Развенчание,
в лице Агарина,герпя—фразы, неспособного на дело. Образ
Саши как представительницы молодого поколения, пригод­
ного к делу и борьбе. Саша и Татьяна Ларина. Каким ри­
суется образ автора в поэме? Несправедливость утвержде­
ния, что „Саша“ обозначает отход автора на более умеренные
позиции.
Поэма „Белинский“ и содержащийся в ней ответ на во­
прос, каким должен быть настоящий друг народа............ ...
249

XX. Четвертый раздел сборника и его насыщенность лириз­
мом. Сочетание личного с гражданским—характернейшая осо­
бенность лирики Некрасова. Автобиографические мотивы.
Любовная лирика. Отражение в ней отношений с Панаевой.

354

Чернышевский о „поэзии сердца“ Некрасова и о своих люби­
мых стихотворениях в его сборнике.........................................................265
XXI. Стихотворения четвертого раздела, выясняющие литера­
турно-общественное credo Некрасова. Образ музы в стихотво­
рении „Муза“. Муза молодого Пушкина и муза Некрасова.
Возвеличение поэта-обличителя в стихотворения „Блажен не­
злобивый поэт“. Для кого пишет поэт („Чуть-чуть не говоря“)?
Противопоставление образа поэта-демокраТа образу поэта
„баловня свободы“, „друга лени“ в стихотворении „Праздник
жизни“. Полемика Чернышевского против сказавшейся в этом
стихотворении недооценки Некрасовым своей поэзии. Взгляд
Чернышевского на место, занимаемое Некрасовым в русской
поэзии. Стихотворение „Замолкни, Муза мести и печали“
как концовка сборника. Любовь и ненависть — основные на­
строения лирики Некрасова........................................................................ 280
ХХП. О цензурных осложнениях по поводу сборника 1856 г. . • 293

XXIII. Теснейшая связь личной биографии Некрасова с его
социальной биографией. Любовь Некрасова и А. Я. Панаевой.
Панаева — не только жена Некрасова, но и его единомышлен­
ница, сотрудник его журнала, наконец, его соавтор. Причины,
омрачавшие союз Некрасова с Панаевой и порождавшие не
только постоянные ссоры между ними („проза в любви“), но
и перерывы в их отношениях.....................................................................301
XXIV. Роль дружбы в жизни Некрасова. Характер его отно­
шений с Белинским. Длительная дружба Некрасова и Турге­
нева. Ее отражение в их переписке. Высокое мнение Некра­
сова о произведениях Тургенева и высокое мнение Турге­
нева о произведениях Некрасова. Первые симптомы возможного
расхождения в 1854—1855 гг. Споры Некрасова с Тургеневым
и Боткиным-в передаче Панаевой. Филиппики Тургенева против
Чернышевского.................................................................................................320
XXV. Некрасов и Боткин в первые годы их знакомства.
Совместная жизнь на даче в Петровском парке, близ Москвы,
летом 1855 г. кладет начало их дружбе. Ее необычайно интен­
сивный характер. Интимные ноты в их переписке. Кратко­
временность дружбы Некрасова и Боткина. Симптомы расхо­
ждения. Переписка Боткина с Дружининым и Некрасовым
о „гоголевском направлении“. Боткин солидаризуется с Дружи­
ниным. Его попытка добиться замены в „Современнике“ Черны­
шевского Ап. Григорьевым и ее неудача.
Наметившиеся к началу „шестидесятых годов“ разногла­
сия Некрасова с Тургеневым и Боткиным — неизбежное след­
ствие назревавшего конфликта революционных демократов с ли­
бералами............................................................................................................ 338

Редактор Г. П. Бердников
Художник И. С. Серов
Технический редактор
Л. А. Чалова
Корректоры Э. С. Урицкая и
О. И. Семенова-Тян-Шанская
Подписано к печати 18/VII I
1950с. М-21851. Тираж 10 000 эка.
Бумага 84Х1О8!/з2=5,56 бум.
листов — 18,25 печатных листов.
Учетно-издательских лист. 18,97.
Цена 7 р. 50 к. Заказ № 668.

Отпечатано с матриц 2-А типо­
графии .Печатный двор“ им.
А. М. Горького, в типографии
№ 2 Управления издательств
и полиграфии Исполкома Ленгорсовета. Ленинград, Социа­
листическая, 14. Зак. Ns 3250