.['Гікітг/ицігн"!!''!! rUIMir.'finUTIMi'ilta^dSUl'

;ІП;ІІ||І |!.|ІІІІ/ІІІІ!ИЧІ!'НІІІІ

il

ІЦІІТ

'гімгш^

М/К. ПОКРОВСКИЙ;
£

ОЧЕРН ИСТОРИИ
?

РУССКОЙ

,

:

КУЛЬТУРЫ

ЧАСТИ I и II.
ИЗДАНИЕ ШЕСТОЕ, СТЕРЕОТИПНОЕ.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО
ПРИ КУРСКОМ ГУБКОМЕ РКП.

КУРСК—1924.

2011095987
Т и р а ж 1 0 . 1 0 0 экз.
Курск, Тип. Полиграфоб'еиинения Г О М Х имени К а р л а Маркса, З о л о т а я , 1 5 . Т е л . № 3 3 5 .

ПРЕДИСЛОВИЕ
К ПЕРВОЙ ЧАСТИ „ОЧЕРКА".

Долгие десятилетия б русской исторической литературе господствовала
гегелевская схема исторического развития. К а к известно, согласно этой схеме,
венцом исторического творения, зрелым плодом истории являлось г о с у д а р с т в о. А так как растением интересуются ради плода, то в с я история п р е вращалась в историю государства. В с е , что было н а Руси до образования
централизованной монархии Романовых, рассматривалось, как подготовительная
•ступень—как завязь и цвет древа государственности. В с е , что происходило
после этого, шло от государства и случалось блатодаря ему. В с е русское общество, со всеми его классами, было создано государством. Государство «закрепостило» это общество, когда ему, государству, было это нужно—оно «раскрепостило» его, когда с государственной точки зрения это стало необходимостью.
Схема принесла огромную пользу---этого нельзя отрицать. Если русские
историки конца X I X века могли разобраться в русском историческом процессе
и сделать его понятным широкой публике—то благодаря ей, гегелевской
схеме. Т а к важны в истории даже односторонние обобщения! Но все н а свете
имеет свой конец. М'ало-по-малу в круг интересов публики—и з а нею и
науки—стало входить в с е более и более фактов, не охватывающихся понятием «государственности»—а затем и само это понятие попало в ковычки...
Вспомнили, что, кроме «государственности», у нас есть и была «общественность». Но попытки написать ее историю, сохраняя в общем верность гегелевской точке зрения, естественно, не могли удаться.. Новые интересы вытащили н а свет божий новые факты—новые факты потребовали новых точек
зрения. Гегелевской схеме, уже успевшей отождествить себя с наукой, не могли
понравиться молодые конкуренты. Н а н и х обрушились всею тяжестью а к а демического презрения. Но—прошел десяток лет, и с их существованием приходилось , помириться.
Настоящий «Очерк» представляет собою попытку провести одну из этих
•схем, явившихся н а смену гегелевской. Предыдущие попытки этого рода, по
разным обстоятельствам, не доводились до конца. Будет ли доведен до конца
наш «Очерк», это, разумеется, зависит от очень многих условий—^временн а я русская действительность так сложна. Но уже и выпускаемая теперь перв а я часть книги стремится дать, насколько возможно, ц е л ь н о е изображение э к о н о м и ч е с к о г о и п о л и т и ч е с к о г о развития России н а
всем протяжении ее истории. Сделать это в одной книге, и притом небольшой, можно было, конечно, только при бережливом, до скупости, отношении
к фактическим иллюстрациям. Некоторые страницы могут показаться, благо-

даря этому, сухими: автору приходилось выбирать между доступностью книги
со стороны ее об'ема—и доступностью в смысле легкости и занимательности
чтения. Он выбрал первое.
Для тех, кто желал бы иметь больше фактических подробностей, в конце
жаждой главы даны краткие библиографические указания. Единственная
цель, какую преследуют эти указания—назвать читателю книги, где подробно
говорится о фактах, лишь затронутых на страницах «Очерка». «Библиография» вовсе не заменяет собою подстрочных ссылок: эти последние устранены
по совершенной их ненужности в книге, предназначающейся для неспециалистов; использованная автором литература далеко не ограничивается сочинениями, названными в библиографических примечаниях. Автор не пытался
дать также исчерпывающего перечня литературы предмета: без о ц е н к и
называемых книг такой перечень не имел бы никакого значения для читателянеспециалиста; с этой оценкой библиографический отдел разросся бы до
размеров самостоятельной небольшой книжки. Кое-какие критические замечания пришлось в с е же дать и тереръі нельзя без оговорок называть книги,
о содержании которых невозможно судить по одному заглавию. Автор предвидит, что эти замечания навлекут н а него укоры в «суб'ективности»,—пожалуй, и в «пристрастии». Что касается первого, то человеческая мысль в о обще относится к области суб'ективного, и всякий, кто решается высказывать
свои мысли, неизбежно впадает в грех «суб'ективности». Что же касается
«пристрастия», то, думается, достаточно бегло просмотреть имена называемых
в «библиографии» авторов, чтобы устранить.этотупрек: названо то, что н у ж н о,
в интересах читателей. Если есть пробелы, то их. приходится отнести насчет т е х условий, в которых писалась книга,—вдали от больших русских
библиотек.
Остается сказать несколько слов об отношении , выпускаемой теперь в
свет маленькой книжки к большому изданию, составленному, - в значительной
части, тем же лицом, к «Русской истории с древнейших времен». Сопоставление их размеров может 'навести на мысль, что. «Очерк»—нечто в роде конспекта «Истории». Такое представление было бы совершенно ошибочно. «Очерк
истории русской культуры»—вполне самостоятельная работа, написанная по
совсем иному плану, чем «Русская история», затрагивающая серии фактов, в
последней отсутствующие, и наоборот—не говорящая о многом, что там имеется.
Две книги об'единяе-т только одинаковое понимание русского исторического
процесса.
М. Покровский.
Sceaux.

Ма-рт, 1 9 1 4 .

*

ПРЕДИСЛОВИЕ Е 3-му ИЗДАНИЮ.

Автор не имел случая просмотреть второе издание 1-й части «Очерка
истории русской культуры», вышедшее в его отсутствие и не имеет возможности пересмотреть третье, как ни желательно это, особенно со стороны библиографии. Бз г дем дожидаться времен, если не «лучших», в буквальном смысле
этого слова, то хотя бы более удобных для спокойной кабинетной работы.

ПРЕДИСЛОВИЕ
КО ВТОРОЙ ЧАСТИ „ОЧЕРКА".

Эта маленькая книга—современница великой войны. Е е первые страницы
писались в Париже, в августе 1 9 1 4 года, ее последние страницы написаны
в Москве, в апреле 1 9 1 8 года. Война пережила свою ровесницу — сколь ни
заманчиво было кончить книгу в день заключения всеобщего мира, для полноты хронологического совпадения, от 'этого приходится отказаться: терпение
издательств не так прочно, как терпение народов. Вторая часть «Очерка истории русской ' культуры», как и первая, выходит опять под знаком войны.
Увидав н а обложке дату, потом будут удивляться: находились же чудаки,
которые в т а к о е время писали исторические книжки! История, которая
делается, великая соперница той, истории, которая пишется. Но т а к как и
историю, которая пишется,-все же иногда читают, даже и под стальной грох о т истории делающейся, книги приходится издавать.
За исключением полудюжины страниц общего характера, целиком заимствованных автором из его старых курсов—изучение новейшей литературы
могло только укрепить автора в его давнишних взглядах на происхождение
религии — девять первых десятых настоящей книжки написаны при помощи
того запаса русских изданий, каким располагает Парижская Национальная
библиотека, В изгнании, автору этот запас казался до-нельзя скудным. И он
мечтал, как о недостижимом .блаженстве, о том времени, когда он очутится
н а родной почве, где русские книги, можно сказать, «в своем саду растут»,
где у. него будет под руками все, написанное другими н а те же темы, плюс
все изданные когда-либо документы. Об архивных открытиях, для -работы подобного рода, мечтать, конечно, не приходилось. Автора ждало жестокое разочарование. Именно архивного ' материала по истории российской общественности перед ним было столько, сколько не разработало бы десять историков
з а всю жизнь, работая по восьми часов в сутки. Одинокому автору общей
книжки, располагающему, вдобавок, в качестве «ученого досуга», полувечером
в неделю, н а этот архивный материал можно было только смотреть с завистливой тоской: Что же касается к н и г по истории русской культуры — факт
едва вероятный, но если Москва и не беднее ими абсолютно, чем Париж, зато
достать их в Москве гораздо труднее. Если судьба когда-нибудь снова
закинет автора н а улицу Ришелье, ему ни за что не .убедить тамошних библиотекарей, что н а земном шаре есть общественные книгохранилища, где

работающего заставляют дожидаться заказанной книги д в а д ц а т ь ч е т ы р е
ч а с а . И подумать, что мы, неблагодарные, ворчали, когда Национальная
библиотека, во время войны, потеряв 3 / і своего персонала из-за мобилизации,,
стала выдавать нам книги через п о л т о р а ч а с а после заказа, вместо обычного п о л у ч а с а ! Подумать, что 'мы, несчастные, осмеливались называть
«безобразием» отсутствие п о л н ы х каталогов в «Националке», и не подозревая, что н а Руси есть огромные, по истине «Национальные» библиотеки,
где каталогов, доступных для публики, вообще нет, где каталог есть тайный
друг библиотекаря, беседующего с ним наедине, вдали от нескромных взоров.
Поработав среди московских книжных сокровищ, автор многое понял: и т о ,
почему в России книги писались обыкновенно в Петербурге (все вышенаписанное не относится, конечно, к Публичной библиотеке), и то, почему в остальной
России они пишутся, преимущественно, в уютных профессорских кабинетах,
обставленных книжными полками, и то, почему менее счастливый обыватель,
таким кабинетом не наделенный, не прочь иногда «зачитать» книгу. Но,
обогатив его жизненный опыт, эта работа не дала автору возможности закончить книгу хотя бы на том же уровне, на каком она была начата. Последнюю
главу не удалось даже снабдить библиографическими указаниями—не то, чтобы
это абсолютно не было возможно, но времени взяло бы ни с чем уже непропорционально много.
Остается утешать себя тем, что, всего полтора года тому назад, книга
осталась бы вовсе неоконченной, из-за «независящих обстоятельств». Теперь
эти «обстоятельства» приняли иную форму—вот и все. О направлении, п л а н е ,
задачах I I части «Очерка» особливо говорить не приходится—все уже с к а зано в I части. Благодаря тому, что книга писалась долго, а события бежали
быстро, кое-какие отдельные замечания успели устареть до курьеза: читатель
отметит, конечно, н а первой же странице, то, что говорится о «священной
истории»—преподавание которой, слава Богу, уже «отошло в историю». В е роятно, найдутся и другие анахронизмы. Они оставляются, как есть: пусть
книга, с внешней стороны, носит отпечаток той переходной эпохи, когда о н а
писалась.
Автор считает своим долгом принести благодарность H. М. Никольскому,
любезно согласившемуся просмотреть корректуру первых 8 листов, п е ч а т а в шихся, когда автор был еще за границей.
М. П.
Москва, июнь 1918.

ЧАСТЬ I.
Экономический
и
о с у д а р с т в е н н ы й строй.

Предварительные замечания.
Латинское слово «культура» в буквальном смысле значит «обработка».
Во французском и английском языках это значение и до сих пор остается
господствующим. И у нас Говорят о «физической культуре» или о «культуре
хлебных растений», в смысле ухода з а человеческим телом, так сказать,
«обработки» его, или в смысле обработки земли для посева н а пей хлеба.
Все, что я в л я е т с я результатом человеческой
работы
в широком смысле, может быть причислено к культуре: эту последнюю можно,
стало быть, определить, как совокупность всего, созданного усилиями человека,
в противоположность тому, что. даром, без усилий с нашей стороны, дает нам
природа-. I I в истории культуры приходится говорить. о явлениях природы,—^ ,
таких, как климат, почва, устройство поверхности и т. д.—нб не как о фактах
культуры, а как о ее необходимых условиях. Потребность в пище или • половой
инстинкт, как явцения природы, к истории культуры не относятся; но те
способы, какими люди стремятся удовлетворить эту потребность и урегулировать этот инстинкт, история хозяйства, история .семьи и связанной с семьею
половой нравственности, могут быть предметом культурной истории; при чем
наличность самой потребности историком будет приниматься, как данное, н а
таких же точно основаниях, как такими данными являются определенный
климат, известное отношение воды й суши и т. п.
Собирание фактического материала для культурной истории началось
чрезвычайно давно: собственно, уже «отец истории», Геродот, поскольку он
в своих «Музах» описывал нравы, обычаи, учреждения различных народов,
стоял на культурно-истбрической точке зрения. Но как «Музам» Геродота
задолго предшествовали, в качестве образчика истории, надписи египетских
фараонов • и вавилонских царей, восхвалявшие их подвиги, так и до сего дня
многим кажется, что именно описание подвигов всякого ро'да и должно составлять настоящий предмет истории. Под «историей» многие, и до сих пор
понимают «политическую» или «прагматическую» историю—как еще ее иначе
называют, «историю-событий» (название совершенно неправильное, ибо изобрете- ,
ние паровой машины, например, или открытие бактерий, или появление «Фауста»
суть события не хуже всяких других—но в «прагматической» истории о них не
говорится). Историю же «быта» (название опять совершенно неправильное, ибо под
«бытом» в обыкновенном словоупотреблении мы понимаем нечто постоянное,
неподвижное, предметом лее истории является именно движение, развитие)
многие склонны отодвигать н а второіЪ план и рассматривать ее как какой-то

придаток к «настоящей» истории. В плохих учебниках вы и до сих пор
найдете главы, посвященные этому «быту», сзади глав, посвященных изложению «событий»—при чем дорожащий временем преподаватель без сожаления
вычеркивает «бытовые главы», ибо казенные программы на них не настаивают: лишь бы знали ученики все имена да всю хронологию. Не приходится
скрывать, что к точке зрения казенных программ, весьма склонно присоединяться и «общество». Сплошь и рядом вы можете встретить интеллигентного
родителя, который жалуется, что его сына «плохо учат истории». «Почему
же плохо?» «Да вот, он не знает, в каком году умерла Екатерина II»,..
Об'яснять дело одним произволом начальства, стало-быть, нельзя: приходится
припомнить один из исторических законов, раньше всего подмеченный историками, «закон косности». Люди чрезвычайно упорно держатся раз пробитой
колеи и весьма неохотно покидают ее для новых путей.
Но собирание культурно-исторического материала, дело само по себе
весьма простое, в свою очередь, далеко опередило обработку этого материала.
Для того, чтобы написать историю культуры, мало знать факты,—нужно еще
знать зависимость фактов одних от других, знать, какие факты главные,
какие второстепенные. И вот, если в деле в ы б о р а фактов мы видели
сейчас влияние исторической косности, в образе начальства и «образованной
публики», то в деле т о л к о в а н и я фактов т а же косность принимает гораздо более опасную форму, действуя в образе самого историка. Не нужно
представлять себе этого последнего каким-то бесплотным существом, воодушевляемым некиим отвлеченным «научным интересом». Историк живой человек, т. е. человек определенной эпохи, определенной страны, определенного
общественного класса, а прежде всего другого—определенной профессии.
' Профессиональные, повседневные занятия накладывают определенный отпечаток на всю психику человека; всякому, конечно, приходилось подмечать,
что у доктора, у военного, у купца, у учителя есть у каждого своя особая
складка, своя особая манера подходить к фактам и об'яснять их. Историк,
по своему личному положению, человек умственного труда, интеллигент—это
во-первых, а затем, если переходить к признакам более частным, он человек
труда письменного, литератор. Что момо быть естественнее для него, как
принять умственный труд за главное в истории, а произведения письменности,
от стихов и романов до философских трактатов и научных исследований, за
основные культурные факты? Совершенно естественно, что история литературы
оказалась самым разработанным отделом культурной истории. В литературе
усмотрели ни более, ни. менее, как отражение самого «народного духа»,
нимало не стесняясь тем обстоятельством, что 90°°/о народа не умели ни читать, ни писать, а 90°/о грамотных читали не Пушкина или Белинского, но
«Аглицкого милорда Георга». Но этого мало: людьми умственного т р у д а —
я это тоже было довольно естественно—овладела та же гордыня, которая
диктовала фараонам их 'хвалебные надписи. Им стало казаться, что это .они
делают историю, что она движется исключительно работой человеческого ума
в «высших»—т. е. наиболее далеких от житейской прозы—формах -его деятельности. Что какой-нибудь поэт и.щ философ «делают эпоху в истории».

Словом, история культуры стала историей «просвещения». При этом «просветители» наивно не 'замечали, как много места занимают «низменные», материальные интересы даже в их собственной жизни,—как часто творчество
поэта подстрекалось просто нуждой в деньгах, а т а или иная философская
доктрина того или другого- мыслителя об'яснялась необходимостью добыть
кафедру или удержать з а собой уже добытую 1 ). Не говоря уже о том, что
десятки миллионов трудового люда живут исключительно материальными интересами, имея для удовлетворения своих «высших» стремлений слишком
мало времени. Мы т а к срослись с этою, «идеалистической», точкой зрещія,
что нам не без труда удается представить себе поэзию и философию, как
отдаленное отражение будничных, материальных интересов и столкновений.
И когда впервые было провозглашено учение «исторического материализма»
—«закон косности» обрушился на него с еще большей силой, чем на историю
культуры вообще. К т о начал свою сознательную жизнь в 9 0 - х годах прошлого столетия, может, впрочем, легко представить себе все это по личным
воспоминаниям.
Теперь эта борьба отбушевала давно. Современным противникам исторического материализма приходится штурмовать прочно занятые позиции—и
более искренние из них не стесняются в этом признаваться. «Одной из отличительных черт исторического самочувствия нашей эпохи является, бесспорно,
« э к о н о м и з м » , — п и ш е т один из таких противников. «Без преувеличения можно утверждать, что ни одна еще историческая эпоха не сознавала с
большей ясностью хозяйственной природы жизни и не склонна была в большей степени ощущать мир, как хозяйство... Экономический материализм поэтому. не может быть просто отвергнут, он должен быть положительно превзой- *
ден, он не позволяет себя отбросить, но повелевает преодолеть. Он запечатлен особой исторической подлинностью и искренностью. Число фактических
последователей экономического материализма гораздо больше, чем открытых и
сознательных его приверженцев...» 2 ). Кому приходилось следить за специальной литературой, тот особенно оценит меткость последнего замечания. Куда
только не забирается материалистическая ересь! ' В ы раскрываете книгу ученого лингвиста, проф. Гирта, об индо-германцах: филологи, казалось бы, так
должны быть далеки от экономического об'яснения истории. И вы читаете:
«Развитие человеческого общества в первой линии зависит от его хозяйственной формы. Настойчивые исследования последних лет показали, что ее влияние отражается, не только на плотности населения какой-нибудь страны, но
и н а таких, казалось бы столь далеко от нее стоящих вещах, как искусство,
религия, формы семьи». В ы берете работу не менее компетентного в своей
Классическим образчиком является известный германский философ И б е р в е г ,
тория философии которого переведена
близкого к нему лица, „он был

и на русский язык.

По

словам

одного

во всех направлениях решительным атеистом

риалистом, хотя, как официальный профессор, он

(преимущественно)

и

ис-

очень
мате-

считал своей за-

дачей сообщать студентам только познания в истории философии и л о в к о с т ь в логике".
Он не решился открыто об'явить себя „свободным мыслителем" потому, что не считал
себя „способным к другому призванию, кроме профессуры".
С. Б у л г а к о в , . Философия хозяйства" ( . Р у с с к а я М ы с л ь ' . 1913, март).

области французского ученого Дешелетта—автора лучшего в европейской литературе руководства по доисторической археологии—и находите чисто материалистическое об'яснение происхождения культа солнца у первобытных европейцев: культ солнца явился в Европе, по мнению Дешелетта, вместе с земледелием; перемена в религиозном сознании точно соответствовала известной
перемене в хозяйстве. И Гирт, и Дешелетт, вероятно, очень удивились бы,
если бы им сказали, что подобного рода утверждениями они проповедуют исторический материализм. Большинству «бессознательных» исторических материалистов их точка зрения подсказана не какими-либо теоретическими рассуждениями, а просто знанием фактов и научной добросовестностью.
Ибо. и с т о р и ч е с к и й м а т е р и а л и з м я в л я е т с я н е ч е м
' другим, как попыткой приложить о б щ е н а у ч н ы е
мет о д ы к и з у ч е н и ю и с т-о р и ч е. с к и х я в л е н и й . В с е науки начинали с того, что для об'яснепия соответствующих явлений подставляли известные п с и х и ч е с ' к и е факторы. Так, физики учили, что «природа не
терпит пустоты»: природа рисовалась извРстным живым существом, с теми или
другими вкусами и привычками; физиологи об : ясияли явления органической
жизни особого рода «жизненной силой», и т. д. Мало-по-малу, по мере созревания науки, все эти об'яснепия сменились м е х а н и ч е с к и м—признанием того, что все явления природы связаны железной цепью необходимости
и ни от чьей сознательной' воли не зависят. Об'яснение истории культурного
развития работой человеческого сознания было последним отзвуком старо-научной' теории, последним, ее прибежищем: всюду необходимость—а вот в истории-то свободная воля и дает себя чувствовать! Но уже восемнадцатый век
признал, что человек есть часть природы,- Физиология и психологйя н а каждом шагу нас учат, что жизнь нашего- организма й работа нашего сознания
подчинены таким же железным законам, как и вся природа. Откуда ворьмется
свобода в истории, раз в человеке ее нет? А как скоро вы признаете, что
человеческие действия; все те культурные факты, которые являются результатом человеческой работы, с механической необходимостью вытекают одни из
других, что человек со всеми своими «идеями» ничего в процессе культурного
развития изменить не может,—а может повлиять на этот процесс, как и на
всякий другой природный процесс, лишь изучив его з а к о и ы: как. скоро вы это
признаете,. всякий смысл бороться цротив материалистического понимания истории для вас исчезнет. Не все ли равно, что от чего .зависит, литература
от хозяйства'или хозяйство от литературы, раз-и литература, и хозяйство не
зависят от нашей воли, а развиваются по каким-то. законам, столь же непреложным, как. законы, определяющие вращение земли вокруг солнца? Новейшие
немецкие философы, Риккерт и его школа, правильно поняли задачу, взяв
весь спор исторического идеализма с историческим материализмом, как
спор свободной воли против необходимости:- беда, для них только в том, что
в н а у к е спор этот давно решен. Свободная воля осталась только в богословии и тесно с ним связанной метафизике (не даром, метко прозванной в
средние века «служанкой богословия»). Но сослаться на богословие перед современной публикой значит погубить всякое к себе доверие. Смутно чув-

ствуя это, некоторые из последователей названной нами сейчас школы устраняют из объяснения и свободную волю, сводя в с е — к с л у ч а ю . Но свести
всю историю к игре случайностей значит попросту сказать: «я в историческом процессе ничего не могу понять».
Раз став на точку зрения и с т о р и ч е с к о г о
детерминизма1)
можно спорить только об одном: является ли экономическое объяснение теории
наилучшим с н а у ч н о й точки зрения, т. е. позволяющим с наименьшими
натяжками охватить наибольшее число, явлений? Ответ н а это могут дать,
само собою разумеется, только специальные исследования. A p r i o r i , раньше
всякого исследования, можно только догадываться, что так как человек физиологически подчинен тем же законам, как и все органические существа^ сталобыть, главной его потребностью является потребность питания («все, что
живет, питается, и все, чіо питается, живет»), а с другой стороны, его сознательная жизнь предполагает, как необходимое условие, его жизнь органическую (организм умерший лишен сознашія), то потребность в поддержании
организма, потребность питания, есть основная потребность человека, как и
всякого другого живого "существа; только после удовлетворения этой потребности он может думать о других—и его деятельность, направленная к удовлетворёнию этой потребности,, есть - основная деятельность человека. Значит,
«главными» культурными фактами являются факты экономической культуры,
история хозяйства—ибо основной задачей хозяйства является добывание пищи.
Повторяем, это априорное положение может стать научной 'истиной только
после проверки н а целом ряде отдельных вопросов. До сих пор такая проверка говорила в пользу «того положения: доказано, например, что такой .
видный элемент музыки, как ритм, зародился в связи с работой—имеет, сталобытъ, «экономическое» происхожденйе; что форйы семьи тесно связаны с формами хозяйства—у охотников своя семья, у' скотоводов своя, а наиболее близкий
и понятный нам семейный строй связан с земледелием новейшего типа—пашней
с помощью рабочего скота, вола или лошади. Наиболее ясна зависимость от
хозяйственных отношений политической организации—каждому определенному
экономическому строю соответствует определенный политический строй: д о к а É
!) „Детерминизмом" н а з ы в а е т с я такое миросозерцание, которое вое явления природы рассматривает,

как

связанные

друг с

другом и обусловливающие

Исторический детерминизм хорошо формулирован

с т о в XVIII века, Гдльбахом, в его „Системе природы".
рые охватывают иногда политические

одно другое.

уже одним из философов-материали„ В ужасных потрясениях, кото-

общества и нередко причиняют ниспровержение

государства, не существует ни одного действия,

ни одного слова, ни одной мысли, ни

одного движения воли, ни одной страсти в действующих лицах, участвующих в революции как в роли разрушителей, так и в роли жертвы,—которые не были бы необходимы,
которые не действовали бы, как они должны действовать,

которые не производили бы

неминуемо следствий, которые они должны произвести согласно положению, занимаемому .
действующими лицами в этой нравственной буре", говорит Гольбах. „Эго. было бы ясно
такому уму, который был бы в состоянии оценить каждое действие и противодействие,
происходящее в духе и теле участников". Цитируем
лизма" русск. перев. стр. 3 4 0 — 3 4 1 I тома.

по

Л а н г е

„История материа-

зательства этому читатели найдут н а последующих страницах настоящей книги.
Все это делает исторический материализм: наиболее надежной, наиболее плодотворной «рабочей гипотезой», какую только когда-либо имела в своем распоряжении историческая наука: из всех возможных об'яснений той или другой
исторической перемены ученый обязан испробовать, прежде всего, «экономическое» об'яснение—и только, если оно откажет, он вправе будет перейти к
другим. До сих пор случаев такого отказа, при добросовестном исследовании,
не было: но общепринятым «экономизм» стал т а к еще недавно, что достигнуть такой степени убедительности, какую приобрел, например, дарвинизм в
биологии, материалистическому об'яснению истории пока не удалось. Это н е
удивительно: лежащий в основе дарвинизма «трансформизм», учение об изменчивости видов, уже отпраздновал столетний юбилей, а исторический материализм завоевал себе доверие только н а наших т а з а х . Если прибавить к
этому, что дарвинизму приходилось бороться .только с предрассудками религиозными, не столь могущественными в наши дни, а поперек дороги исторического материализма стоят все современные общественные предрассудки,
гораздо более прочные, то остается скорее удивляться быстроте, с которою
распространяется наше учение, нежели отчаиваться по поводу медленности
его успехов.
•
Что н а у ч н о е понимание истории есть ее м а т е р и а л и с т и ч е с к о е
понимание, что исторический материализм и исторический детерминизм суть
одно и то же, это—открыто или молчаливо—признается более или менее
всеми -1). Только в России и некоторых отсталых странах—напр., в Румынии—
молено еще встретить людей, которые возможность истории, к а к науки, признают, но считают в то же время своим долгом ратовать против исторического материализма. Там, где 4 > и л о с о Ф с к а я мысль всего острее, в Германии,
давно поняли, что нужно или отказаться от исторической наубя вообще, или
примириться с материалистическим ее пониманием. А так как по целому ряду
причин, не имеющих к науке никакого отношения, примириться с этим для
господствующих общественных кругов очень трудно, то вполне естественно,
что в Германии возникло целое, весьма влиятельное, философское течение,
представители которого взяли, что. называется, быка за рога и заявили, что
вообще и с т о р и я н и к о г д а н а у к о й с т а т ь н е м о ж е т . Н а
эту тему писались толстые книги—и развивалась эта тема с огромной эрудицией и не без большого литературного таланта. Но если освободить основную
мысЛь сторонников этого направления от пышной философской терминологии
и свести ее к наиболее простому и ясному выражению, получится нечто
чрезвычайно скудное и, с позволения сказать, детски-наивное. История никогда
не может стать наукой, гласит "эта основная мысль, потому, что предметом
науки могут быть только явления п о в т о р я ю щ и е с я , в истории же мы
имеем дело с фактами и н д и в и д у а л ь н ы м и , которые один раз случились, и ни раньше, ни после т а к и х и м е н н о фактов не было. Только
п о в т о р е н'и я явлений дают нам возможность установить их з а к о н :
1

) См., между прочим, цитированную с т а т ь ю г. Булгакова.

для того, что не повторяется, никакого закона установить нельзя. Один автор,
признающий историю наукой и отчаянно борющийся в то же время с ересью,
исторического материализма, ответил щі это так убедительно, что историческому материализму нечего прибавить к его доводам: до такой степени несостоятельность основной мысли германских анти-материалистов я с н а для самого
простого ума. Да в какой же науке нет индивидуального? спрашивает этот
автор: разве в математике? Но уже в астрономии, например, индивидуального
сколько угодно; у каждой планеты есть свои индивидуальные признаки: таких
колец, как у Сатурна, нет ни у одной другой планеты; у Юпитера 5 спутников, а у земли один; земля обращается вокруг солнца в 3 6 5 дней, а Марс
в 687, и т. д. и т. д. Значит, астрономия не может быть наукой? Геология,
биология точно так же имеют дело с явлениями, в сущности, однократными—
та или иная геологическая формация, тот или ицой вид растений или животных
существуют только однажды. Стремясь оградить публику от «вредного» исторического материализма, германские анти-материалисты, не замечая этого,
упразднили все науки, кроме математики. С другой стороны, безусловная
индивидуальность исторических явлений только кажущаяся—и об'ясяяется
этот исторический мираж, главным образом, нашим фактическим невежеством.
Европейские «средние века», средневековая культура, сложившаяся н а развалинах античной цивилизации, еще недавно "казалась чем-то • «совершенно
индивидуальным». Потом заметили черты сходства с ней в гомеровской
Греции,—а с открытием так называемой э г е й с к о й культуры стало ясно,
что античная Греция начала с самого форменного «средневековья»: культура
гомеровской Греции возникла на развалинах другой, гораздо более высокого
порядка, существовавшей на островах Эгейского моря за 3 0 0 0 — 2 0 0 0 лет до
P . X . Греки начали, подобно германцам, с разгрома старых цивилизованных
государств, а потом устроились на их обломках. Значит, по крайней мере
южная Европа имела д в а средневековья, а не одно: два периода под'ема,
два следовавших за ними вторжения варваров и два вызванных этими вторжениями периода упадка. Когда будут расшифрованы памятники эгейской
письменности, весьма легко может оказаться, что многое, поражавшее нас
своею оригинальностью и свежестью в греческой литературе, на самом деле
результат такого же «возрождения», какое-пережила Европа в X I V — - X V веках
после P. X . Когда будут вовлечены в научный оборот истории Китая, Японии,
Индо-Китая и т. д., ныне известные лишь очень поверхностно, число таких
исторических повторений увеличится во много раз: о «японском феодализме»,
например, уже теперь можно говорить. Н а долю «индивидуального» останутся
тогда только индивидуальности в самом тесном смысле этого слова-^личности
отдельных «героев» с их подвигами. Другими словами, «история фараонов»
никогда не станет наукой: историк-материалист констатирует это с особенным
удовольствием. Значит, история культурных фактов не только по содержанию
важнее истории «подвигов», но и методологически она выше ее, ближе к типу
настоящей науки. И установлено это превосходство культурной истории ее
врагами: стало-быть, сомневаться в этом никак уж не приходится. Германские анти-материалисты убрали с нашей дороги много лишних бревен.

Есть, говорят, однако, у истории особенность, которая сулит ей неприятную для науки перспективу: остаться вечно юной. Два главные способа научного познания: н е п о с р е д с т в е н н о е
наблюдение и опыт
навсегда будто бы останутся для нее закрытыми. История может знакомиться
со своим об'ектом только косвенно—она не может наблюдать прошлое так
именно, как оно происходило, во всей его полноте; в то же время историк
всегда будет . рабом своего материала—он не сможет никогда переставить
с места на место ни одной самомалейшей детали, чтобы проверить тот или
другой свой вывод. Замечание это, конечно, гораздо более серьезное и деловое, чем разговоры о «неповторяемости» исторических явлений. - Нет спора
—наблюдать живьем и воочию древне-египетскую культуру мы не можем; не
можем мы произвести, ради опыта, хотя бы маленького крестового похода.
Но. в с е же возражение не так убийственно, как кажется н а первый взгляд.
Во-первых, опять-таки подавляющее большинство наук сплошь и рядом довольствуется наблюдением к о с в е н н ы м . В зоологии признаки родов и видов часто устанавливаются по скелету, т.-е. н а основании такой вещи, которой у живого экземпляра не' увидишь: но материальные обломки погибшей
цивилизации такой же скелет; для вымерших видов, кроме костей, по боль-,
шей части и нет ничего-т-да но всегда есть и целые костяки: в палеоцтологин сходство с археологией почти полное. То же самое в геологии—никто
никогда не исследовал «непосредственно» всей земной коры: молчаливо предполагают, что изученные нами образчики могут т ужить для суждения обо
всем остальном, хотя известное относится к неизвестному, как единица к
миллиону. В астрономии совершенно невозможен опыт, а в психологии приложение его очень ограничено. А затем, история в обоих этих отношениях
вовсе н е так обездолена, как кажется с первого взгляда. Совершенно оши-.
бочно. будто непосредственное наблюдение культурно-исторических фактов
дело абсолютно невозможное: н а земном шаре есть целый ряд народов, еще
теперь стоящих на т е х ступенях развития, которые для европейцев представляются более или менее отдаленным прошлым. З а примерами ходить н е далеко—в половине прошлого X I X века сельская поземельная обфпна. в З а падной Европе существовала только в виде ничтожных остатков, тогда к а к в
России или в Индии ее можно было наблюдать в полном цвету. В негритянских государствах Судана перед нами живьем Европа позднего средневековья,
с сильным развитием ремесла, цехами, первобытной бюрократией "и примитивным* денежным хозяйством; а Полинезия дает нам столь же "яркую к а р 'тиву непосредственно предшествующей ступени 1 культурного развития—т. наз.
«поместного хозяйства» *). Весь этот богатейший родник культурного материала стал разрабатываться не больше одного поколения назад, и уже теперь
для таких капитальных вопросов, как историй земледелия, ремесла иди денег,
как история религиозных верований или семейной организации, мы имеем
материал, несравнимый, по своей полноте, с тем, что знали ученые 6 0 - х
годов прошлого столетия. Трудно представить себе, что даст тут «непосред!) Термины будут о б л е н е н ы в дальнейшем.

ственяое наблюдение» к концу X X века. Не так наглухо замкнута история
и для опыта, как может показаться. Во-первых, непрерывным опытом является иетория текущего момента. Историк, не чуждый интереса к окружающему, на каждом шагу должен прибегать к «прогнозу», делать предсказания,
которые сейчас же подтверждаются или опровергаются фактами: чем это не
опыт, хотя бы и 's самой грубой его форме? В тех случаях, ког^а мы имеем
дело с явлениями, поддающимися количественному анализу, доступными статистической обработке, в этом «опыте» возможна довольно большая степень
точности: всем известно, например, что промышленные кризисы предсказываются с риском ошибки, пожалуй, меньшим, чем какой существует в таких неоспоримо «естественных» науках, как метеорология. Но это, ведь, не прошлое, а настоящее: это не и с т о р и я , а с о ц и о л о г и я , возразит нам
читатель. Мы не видим никакой разницы между культурной историей и социологией: и та, и другая отыскивают законы развития человечества, как
создателя культуры (можно, ведь, изучать развитие вида homo sapiens и с
чисто зоологической точки зрения,—но это не будет ни социология, ни история культуры). Социология была бы отлична от истории культуры для того
ученого, который видел бы в «обществе» особого рода организм (школа Спенсера): но эта точка зрения имеет ныне так мало сторонников, что едва ли
стоит ее опровергать. Как мы увидим из дальнейшего, культурный прогресс
возможен только в обществе: изолированный индивидуум (Робинзон на своем
острове, например) навеки застрял бы на первых ступенях культурного развития. Отсюда, История общества—наука об обществе, и история культуры
суть одно и то жег- А по поводу естественно-научных методов в этой науке
прибавим только одно: «опыты» возможны не только для настоящего, но и
для далекого .прошлого, как это ни странно звучит. Очень часто, но недостатку материала, историку приходится пополнять пробелы при помощи предположений и догадок, на основании аналогии с другими случаями подобного
рода. И, сплошь и рядом, последующие открытия вполне подтверждали такие
догадки. В древнем Египте, например, долгое время отрицали наличность
самой ранней культуры, так называемой «древне-каменной», п а л е о л и т и ч е с к о й : египетская культура, таким образом, казалась явившейся сразу в
законченном виде, без прошлого, без предварительной долгой подготовки; это
давало повод ко всевозможным фантастическим предположениям о происхождении древне-египетской цивилизации. Но сторонники однообразного всюду
развития культуры не сдавались, утверждали, что и у Египта должна была
быть своя древнейшая стадия—и раскопки постепенно дали им полное оправдание: в Египте найдены были памятники древне-каменного века. «Опыт»
подтвердил гипотезу.
Итак, в истории культуры применимы и непосредственное наблюдение,
в размерах чуть не меньших, чем в других естественных науках, и даже
о п ш >—последний, правда, в размерах несравненно более скромных пока, нежели в настоящих «опытных» науках: но давно ли опыт завоевал себе право
гражданства в биологии, например? Что окажется возможно через пятьдесят
лет, мы и тут представить себе не можем. Словом, кет никакого разумного

основания отрицать, что и с т о р и я к т л ь т у р ы е с т ь о д н а и з е с т ес т в е и и ы X н а у к , притом вовсе не столь отсталая, как иногда думаютПо море того, как материалистическое понимание истории делает все большие
и большие завоевания в кругу специалистов, наша наука все больше н больше
догоняет свою ближайшую соседку и предшественницу—биологию. II жгучий в дни нашей юности вопрос—существуют ли «законы' истории?»—понемногу сходит со сцены: 'лучшее доказательство зрелости науки. Ибо ни для
физика, ни для химика, ни для биолога такого вопроса, по отношению к интересующим их явлениям, не существует: о и и ищут эти законы и о т к р ыв а ю т их, а не спорят между собою, есть ли что искать. История культуры
-идет тем же путем.
Остается сказать несколько слов о плане и задачах настоящего «Очерка»Читатель уже знает, что автор его стоит на материалистической точке зрения—р а з в и т и е р у с с к о г о н а р о д н о г о х о з я й с т в а естественно
должно поэтому составить первую и основную часть «Очерка». К сожалению,
никому в этом случае не приходится строить на более зыбком фундаменте,
чем русскому историку. В то время, как с историей права и учреждений России мы знакомы весьма недурно—насколько, конечно, право и учреждения можно
понять, не зная истории хозяйства,—в то время, как история русской литературы,а в последнее время даже история русского искусства дают все более и более
возможности для широких культурных обобщений, истории русского народного хозяйства просто еще нет—она не написана. To-есть, есть довольно много книжек
под соответствующими заглавиями: но горе тому, кто вообразил бы, что вопросы, поставленные авторами в заголовках этих книжек, действительно в них
разрешены. Для очень важных э^ох—как, например, X V I I I века—даже факты
плохо известны. Вот почему автору «Очерка», к большому его огорчению,
придется быть в этом основпом отделе более «суб'ективным», чем он сам желал бы, я отвести фактическим иллюстрациям в этой области несколько больше
.места, чем требовала бы архитектура книги: нигде, как здесь, не приходится менее предполагать знаний у читателя, даже сравнительно подготовленного, прошедшего курс средней школы, например.
Экономическое развитие, те или другие сменяющие в истории друг друга
с и с т е м ы п р о и з в о д с т в а, дают основание для тех или других о бщ е с т в е и н ы X г р у п п и р о в о к : другими словами, и с т о р и я
хоз я й с т в а неразрывно связана с и с т о р и е й о б щ е с т в а, историей возникновения и развития общественных к л а с с о в . Социальные результаты
той или иной организации производства удобнее всего рассматривать в тесной связи с этой организацией: история общественных классов войдет поэтому
в тот же первый отдел «Очерка». Но командующие в народном хозяйстве общественные элементы никогда не довольствуются своим фактическим преобладанием; они стремятся закрепить его навсегда путем
юридических
н о р м , путем обычаев, нрава и государственных учреждений. Право и учреждения образуют как бы твердую оболочку над жидким, текучим процессом
хозяйственного развития. Время от времени хозяйству становится тесно в этой

ободочке; она трескается и спадает—обыкновенно к тому моменту, когда под
ней успела уже образоваться достаточно прочная «молодая кожица». В то
время, как социальные отношения, являющиеся прямым воплощением отношений производства, рассматривать отдельно от последних в общем обзоре невозможно, твердую оболочку экономического процесса, право и учреждения,
можно изолировать и изучать отдельно: о б з о р р а з в и т и я п р а в а и у ч р е ж д е н и й составит самостоятельный в т о р о й отдел «Очерка».
Но и формального права бывает обыкновенно недостаточно командующим классам для обеспечения их преобладания. Право, в конце концов, всегда
опирается на материальную силу: но ни один режим в мире не устоял бы
сколько-нибудь продолжительное время, если бы ему-на каждом шагу приходилось обращаться к материальной силе. Эта печальная необходимость достается только на долю режимов открыто реакционных, стоящих в явном противоречии с потребностями хозяйственного развития. В большинстве случаев
бвшает не так: в большинстве случаев стараются выработать в подвластных
«охоту к повиновению», командующие классы стараются добиться своего,.
«добром, а не жесточыо». При этом воспитании подвластных «в духе кротости и смирения» главную роль играет р е л и г и я,—необходимое, дополнение ирава и государственной организации. По своему происхождению религиозные эмоции не связаны ни с хозяйством, ни с правом: в основе религии
лежит факт, почти столь же физиологический, как потребность питания—страх
смерти. Это чувство историку культуры приходится принять, как данное, и
в атом широчайшем смысле религия, конечно, есть «частное дело каждого»;
ей место не в истории культуры, а в психологии. Но на практике такой изолированной религии, религии Робинзона на его острове, мы нигде не встречаем, на практике мы всегда имеем религию «обобществленную», обросшую
прочными общественными учреждениями—неизбежными признаками всякой
исторической религии являются к у л ь т и ц е р к о в ь . Если право вынуждает повиновение себе страхом материальных кар, религиозные учреждения
добиваются той же цели страхом кар «нездешнего мира», тем более страшных. чем они таинственнее и непонятнее. Лежащий в основе религии мистический страх культивируется здесь с общественными целями—религиозная организация является особой системой господства, дополняющей светскую систему господства—государство. Оттого в древнейшем государстве право и религия тесно переплетены друг с другом, и правовые предписания часто являются
прямо в виде заповедей свыше. Но в то же время, повторяем, по своему
происхождению религиозная организация представляет собою нечто самостоятельное: при чем, раз переплетясь с политикой, религия может быть попользована и против д а н н о г о государственного строя—в угоду строю будущему. Религия может быть, при случае, и революционным фактором. Эта относительная самостоятельность религии и заставляет выделить ее в- особую, 1
очень важную, главу истории культуры: обзор р е л и г и о з н о г о р а з в и т и я русского народа составит, поэтому самостоятельный т р е т и й отдел
«Очерка».

Хозяйство, право и религия на ранних ступенях развития исчерпывают
собою все содержание культуры—в истории п е р в о б ы т н о й
культуры,
поэтому пи о чем более говорить и не пришлось бы. «Очерк» ставит себе задачей довести обзор культурного развития России до наших дней—ему придется, поэтому, коснуться периодов, более сложных в культурном отношении.
По мере развития сознательности, у людей является стремление осмыслить и
понять существующее, при чем эта работа осмысления существующего, начав
с природы, распространяется и на общественные явления. Командующие классы
хотят не просто господствовать помощью страха человеческого и страха
божия,—они хотят доказать себе и другим, что так и должно быть, что их
господство разумно и необходимо. Классы, борющиеся за господство, с теми,
что в данную минуту стоят у власти, также стремятся разумно оправдать
свои требования. Каждый класс вырабатывает свою и д е о л о г и ю; у экономического процесса, рядом с твердой оболочкой права, и туманной, мистической оболочкой религии, появляется третья, идейная оболочка. Путем воспитания, в школе, мы чаще всего усваиваем именно эту последнюю, под видом
знакомства с подлинной действительностью, которую из-под идеологической
оболочки часто трудно и разглядеть. Анализ различных идеологий составляет,
поэтому, даже практически, чрезвычайно важный отдел культурной истории-—
особенно, если принять во внимание, что и различные книги
по истории
культуры написаны под темп или иными идеологическими влияниями. Этому
анализу, в рамках русской культуры, будет посвящен ч е т в е р т ы й отдел
«Очерка».
И, наконец, очерк истории русской культуры не может обойтись без
тех отделов, с которых история культуры, как наука, начала—без истории
литературы и искусства. И то и другое так же стары, как сама культура—
и хозяйство, и право, и религия имеют свое э с т е т и ч е с к о е отражение
иа самых ранних ступенях культурного развития. Уже в копне палеолитического периода европейской культуры, в так называемую «мадленскую» эпоху,
мы имеем искусство, очень высоко стоящее в техническое отношении и, несомненно, тесно связанное с первобытной религией: .а
птикаи «мадденской» культуры, по определениям разных археологов, от десяти до тридцати
тысяч лет! Камни молчат, а то бы мы, без сомнения, знали и мадлеискую
поэзию, которая, вероятно, оказалась бы не ниже поэзии современных «диких»
и «полу-диких» народов, давшей столько мотивов поэзии цивилизованных европейцев. Для историка-материалиста важна, конечно, прежде всего о б щ е с т в е н н а я сторона поэзш: и искусства—отражение в них тех или других
общественных отношений: этому и будет, главным образом, посвящен п я т ы й
отдел нашего «.Одежа», при чем, в виду богатства фактического, материала
и сравнительно очень широкой его известности, здесь характер о б щ е г о
• о б з о р а , намечающего лишь основные линии процесса, его главные тенденции, и не претендующего сообщить какие-либо новые фактические сведения,
будет по необходимости выступать
,ибаде- отчетливо.
Для каждой ступени культурного развития хозяйство, право, религия,
литература и искусство являются, как одно целое — характерные черты дан-

нов культурной ф а з ы выступают всюду. Является вопрос: почему мы находим нужным разрезать культурно-историнесішй процесс на пять вертикальных
полос, а не рассматривать его в порядке горизонтальных напластований, фазу
за фазой? Материальная основа культуры, в последнем случае, была бы ведь
яснее? Совершенно верно: но зато, во-первых, читателю пришлось бы, не
один раз, 5т искусства переходить к хозяйству, которое на протяжении районов правового, религиозного, идеологического и т. д. давно успело уйти из
круга его внимания. А затем, не нужно забывать, что прошлое для нас важно,
главным образом, для понимания настоящего: при «фазеологическом» методе
и разделении книги н а несколько выпусков читатель на долгое время вынужден был б ы довольствоваться знакомством с фазами более или менее отдаленными и потому менее для него важными. При «вертикальном» же делении
читатель получает цельные обзоры наиболее важных отделов — с материалистической точки зрения наиболее важных—сразу: он видит, как современное
хозяйство России развилось из его зачатков, и внимание его не дробится
между различными сторонами культурного процесса. Соображения, которые,
невидимому, заставили отступить от своего принципа и самого творца «фазеологии», Мюллера—Лнера *), остановившегося в конце концов, тоже на вертикальном делении. Представить же читателю «план» культурного развития
удобнее всего в конце книги, в виде сжатого повторительного обзора, нли,
еще нагляднее, в виде таблицы.
В заключение несколько слов в ответ на последний вопрос, который,
наверное, уже давно задает себе читатель: что разумеет автор под р у с с к о й
культурой? Думаем, что едва ли найдутся люди, которые пред'явили бы к
истории рзгсской культуры требование, внушенное видом учебников русской
п о л и т и ч е с к о й истории: говорить о культуре всех народов, входящих
в состав «российской державы». Слишком уже очевидно, что поляки, финляндцы, армяне, грузины, даже татары и туркестанские сарты имели ту или
другую культуру задолго до соприкосновения с русскими и выработали ее без
всякого влияния со стороны этих последних, Но зато найдется, может быть,
не м а ю читателей, которые не прочь были бы определять, «русскую» культуру
по г е о г р а ф и ч е с к о м у признаку и видеть в нашем «Очерке» обзор
культурного процесса, как проходил он на «классической территории русской
истории»—между четырьмя морями, Балтийским, Белым, Каспийским и Черным, к востоку от Немана, и Днестра, к западу от Волги, Камы и Ураль, ских гор. Нам пришлось бы начать со следов «ледникового человека» н а этой
«классической территории» и переходить от киевской стоянки охотников на
мамонта к таинственным создателям «трипольско'й» культуры, а от них—к
скифам, сарматам и т. д. Мы должны отказать в этом удовольствии и себе и
им. Единственным научно-ценным принципом при выделении, из общекультурноЁ массы отдельных групп и районов культурного развития является
принцип л и н г в и с г и ч е с к и й: культуру определяет я з ы д , главнейшее
и необходимейшее орудие культурной передачи,—орудие, без которого культура просто немыслима. Руссйая культура там, где говорят по-русски—гово>j См. M u 11 е г - L у е г .

Die Phasen der Kultur, München 1908.

рят не в канцеляриях и участках, разумеется, а у себя дома, в народной
массе. Н а каком языке говорили «трипольцы», мы не знаем, а о скифах знаем
доподлинно, что они, по языку, принадлежали к иранской группе—значит,
никакого отношения к русской культуре не имеют-. По так как зачатки русской культуры относятся еще к «пра-славянской» эпохе, когда еще наречия
восточных славян не успели сформироваться, то об этой «пра-сЗавянекон»
культуре придется сказать несколько слов там, где необходимо будет выяснить
п р о и с х о ж д е н и е т е х или других культурных приобретений, с которыми
русский народ пришел в историческую жизнь.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Классическим изложением взглядов „исторического материализма" в русской литературе является до сих пор книга Н. Б е л ь т о в а. „К вопросу о развитии монистического взгляда на историю" (4-е издание, Спб. 1906), к сожалению, сильно загроможденная совершенно устаревшею полемикою с народниками 90-х гг.—Михайловским,
В . В . и другими. Устарела э т а полемика не потому, чтобы народники оказались п р а в ы , —
а потому, что опровергать „суб'ективно-социологический" метод Михайловского в наши
дни значит ломиться в открытую дверь: а этому мало плодотворному занятию п о с в я щено а/ 3 книги Бельтова. В о ч е н ь элементарной форме и с других точек зрения пытался изложить теорию исторического материализма пишущий эти строки (М.
Покр о в с к и й , „Экономический материализм", М. 1906): т е , кому настоящее введение покажется слишком сжатым, могут найти кое-какие дополнения в этой брошюре. Неутомимым противником „экономического об'яснения истории" в русской литературе является проф. К а р е е в , выпустивший свои статьи на эту тему отдельным томом (Н. К ар е е в „Старые и новые этюды об экономическом материализме* — новейшее издание
в изд. „Прометей", под заглавием „Критика эк. м-ма''). Более глубокая „анти-историч е с к а я " точка зрения-блестяще представлена Г. Р и к к е р т о м , Две глазные работы
которого („Kulturwissenschaft und Naturwissenschaft' 1 —„Наука о культуре и наука о природе", 2-е изд. Tübingen 1910 г. и „Die Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbiidung"—
.Границы естественно-научного образования понятий", Tübingen 1902). переведены на
русский язык. Как легко „привести к нелепости" риккертовскую точку зрения, лишь
только из заоблачных высей метафизики мы спустимся в область реальных исторических
фактов, показывает небольшая брошюра известного историка древнего мира, Э. д.
M е й е р a („Zur Theorie und Methodik der Geschichte'*, 1902—перепечатано в его „Kleine
Schriften" 1910, есть русск перевод). Р а т у я против исторического детерминизма, Мейер,
в конце концов, вынужден прибегнуть, как к главному принципу об'яснения, к абсолютной случайности: современная Германия обязана своим возникновением „могучей индивидуальности" Бисмарка,—а Бисмарк появился на исторической сцене совершенно случайно. благодаря тому, что заболел один из членов „соединенного ландтага 1 ' 1847 г.) и
Бисмарк занял его место! К счастью, в своих специальных работах Эд. Мейер з а б ы в а е т
о своей диковинной теории и говорит, напр , о возможности в истории опыта и тому
под. действительно научных приемов. Очень удачные возражения защитникам безусловной „индивидуальности" исторических фактов можно найти в брошюре румынского профессора К с е н о п о л я ( A . D. Xénopol, „L'Histoire est-elle une science?"), что не мешает
самому Ксенополю держаться теорий, совершенно допотопных: в его большой к к и г е
(„La Théorie del'histoire", Paris 1908) можно найти и „народный д у х " , и представление о
древних греках, как о людях, занимавшихся исключительно „изящными и с к у с с т в а м и " ,
и т..под. благоглупости, давно брошенные даже гимназическими учебниками. Само с о бою разумеется, что исторический материализм он оказывается не в состоянии просто
понять—-и его „критика" может доставить любителю „непосредственного
комизма"
истинное наслаждение.

О Т Д Е Л I.
Э к о н о м и ч е с к и й строй.
1. П е р в о б ы т н о е

хозяйство.

В недавнее еще, ' сравнительно, время запас фактов, известных историку
хозяйства, был очень не велик. Непосредственно знали хозяйство современн ы х европейских народов. Имелись кое-какие отрывочные сведения об экономическом строе народов прошлого—и уже совсем неясные известия о способах, какими добывают себе пищу «дикари»: а под «дикарем» разумели всякого
человека, не вполне одетого и с более темным, нежели у европейца, цветом
кожи. Собственно^ об этих «дикарях» можно было знать довольно много: путешественники уже X V I I I века собрали довольно обильный фактический материал относительно полинезийцев, американских краснокожих и т. д. Но
наивное деление народов на «исторические» и «неисторнчесвие»—деление,
еще не вовсе позабытое и теперь немецкой, например, литературой—мешало
оценить этот материал как следует. Стоит ли историку возиться с-теми, кто
" «не имеет истории?» Гораздо проще придумать схему исторического развития
и всунуть в надлежащие клетки этой таблицы те факты, которые казались
хорошо знакомыми. Ясно, что человек старается заработать себе на жизнь
возможно легче—прокормиться с наименьшей затратой труда. А какое занятие
легче и интереснее всего? Конечно, охота: для современного европейца, с
ружьем и дрессированной собакой, это даже и не труд, а просто забава. Е щ е
проще рыбная ловля: сиди себе с удочкою на берегу. Есть ли народы, живущие исключительно охбтцй? Говорят, есть такие. Ну вот, это и есть древнейшая ступень экономической культуры: сначала люди были охотниками.
Какое после охоты самое легкое занятие? Разумеется, скотоводство: глядите,
шести-семилетний мальчишка может гусей пасти; одна девушка может ходить
за несколькими коровами. Правда, это скучней охоты и требует, большей
аккуратности и настойчивости: рано нужно вставать, стеречь скот и т. п.
Поэтому, пока много было даровой дичины в лесу, люди не интересовались
разведением животных. Но вот, дичь повывелась—пришлось, изведав н а опыте
раз-другой голодовку, устраивать запасы живности: человек, вместо того, чтобы
убивать зверей в лесу и там бросать их полус'еденнымн, стал загонять их к
себе домой и утилизировать всесторонне, есть не только их мясо, йо и молоко,
яйца, нашел применение для их шерсти, кожи, рога, костей. Но для екото-

водства нужно очеиь много земли: по мере размножения, скотоводам стало
т е с н о — а в тесноте опять и голодно. Пришлось перейти к еще более трудному
способу добывания пищи—к земледелию: это уже третья стадия хозяйственного развития. Но земледелие потребовало орудий, вся жизненная обстановка •
усложнилась—стали прочнее дома строить, потребовались плотничные инструменты: появились ремесла, начался новый, четвертый, период—промышленный. Наконец, так как не всюду можно найти одно и то же, люди стали
обмениваться между собою благами: наступил последний период, промышленноторговый, в котором и мы живем.
В дни нашей юности все это казалось нам так- «просто» и «естественно», что какие же могли быть возражения? Нашлись ученые, которым
смена этих пяти периодов—охотничьего, скотоводческого, земледельческого,
промышленного и торгового—показалась ни более, ни менее, как историческим
законом, первым из законов, которые удалось открыть историкам. Один французский статистик, Левассер, на основании некоторых данных о плотности
•населения в различных странах (едва ли нужно говорить, что по отношению
к первым двум периодам данные были довольно сомнительные,—потому что
какая же у охотников и скотоводов статистика?) придал этому «закону» почти
что математическую форму. Так как движущим началом народного хозяйства,
согласно нашему «закону», является т е с н о т а , то, очевидно, переход от
одного «периода» к другому должен вызываться у п л о т и е н н е м н а с ел е и и я. Левассер высчитал, что у охотников приходится от двух до трех человек на с т о квадратных километров, у скотоводов от одного до трех на
о д и н квадр. километр, у земледельцев не более 4 0 на километр, в промышленном периоде—до- 100, а в последнем, промышленно-торговом, .густоте населения нет предела. Что уплотнение населения играет некоторую роль в
экономическом развитии, это несомненный факт—с образчиками этого факта
мы встретимся как раз в истории русского народного хозяйства. Но значение
его было до чрезвычайности раздуто Левассером и его последователями. Кто
знает, как стоит на Западе вопрос о росте народонаселения, как упорно борется западно-европейская буржуазия с попытками пролетариата урегулировать рождаемость—перестать изображать из себя кроличий садок, доставляющий
дешевые
рабочие руки предпринимателям,—тот сейчас же догадается,
что соблазнило французского ученого. Рост населения у него является
"естественным фактором, н е з а в и с я щ и м о т с о ц и а л ь н ы х у с л о в и й:
хочешь, не хочешь,^-а размножайся! Н а этом стоит все экономическое развитие: перестанешь размножаться—исторический процесс остановится. Шутка
сказать! Но целый ряд статистиков, французских, английских, итальянских,
менее увлекающихся, чем Левассер, доказали вне всякого сомнения, что р а зм и о ж е и и е з а в и с и т именно о т с о ц и а л ь н ы х у с л о в и й . Вопервых, как это ни странно может показаться с первого взгляда, б е д н я к и
р а з м н о ж а ю т с я г о р а з д о б ы с т р е е , ч е м б о г а ч и . Во в с е х
крупных европейских центрах максимум рождаемости приходится на бедные,
рабочие кварталы, минимум—на буржуазные. В Париже, в кварталах Пасен
и Елисейских полей, застроенных роскошными особняками, число рождений

не превышает 1.6—17 на тысячу; а. в квартале Обсерватории, наполненном ( )
домами-казармами, с массою мелких квартир, рождается ежегодно 3 8 — 3 9
детей на тысячу населения. В Лондоне рабочие кварталы дают 3 5 рождений
на тысячу, буржуазные .не более 2 5 . В Неаполе, в аристократическом квартале Сан-Фердняандо средняя годовая рождаемость 2 4 — 2 7 н а тысячу, а в
пролетарском квартале Оаи-Лоренцо 3 9 — 4 9 . Затем к р е с т'ья.н е р а з м н о ж а ю т с я г о р а з д о м е д л е н н е е , ч е м р а б о ч и е . В о Франции
самый низкий процент рождений ( 1 6 — 1 7 н а тысячу) . приходится на плодородные департаменты юга, где преобладает зажиточное мелкое землевладение;
напротив, департамент Нижней Сены, с большим процентом пролетариата,
дает и высокий процент рождений: это тем характернее, что окружающие его
департаменты, густо населенные зажиточным нормандским крестьянством,
отличаются очень медленным ростом населения; значит, географические условия тут ни при чем. Зато в Бретани, где крестьянство очень бедно, почти
пролетаризовано, население растет быстрее, чем где бы то ни было во Франции.
Итак, первое условие, определяющее• рост населения—это р а с п р е д е л е н и е
с о б с т в е и и о с т и. Но распределение собственности само только отражает
экономический строй данной страны. Население Франции растет медленно
потому, что Франция до сих пор земледельческая страна с относительно (для
Западной Европы) слабо развитой промышленностью; немцы размножаются
быстрее, потому что Германия, напротив, промышленная страна, где большая
часть населения состоит из рабочих. Н е р о с т н а с е л е й и .я о п р е д еля е т р а з в и т и е х о з я й с т в а , а н а о б о р о т — от р а з в и т и я
X о з я я с т в а з а в и с и т р о с т н а с е л е н и я. Статистические данные
мы имеем, конечно, только для культурных стран,—но для некультурных мы
имеем целый ряд показаний путешественников, удостоверяющих, что «дикари»
регулируют' рост населения едва ли не тщательнее и, во всяком случае, гораздо откровеннее, чем европейцы,, не останавливаясь перед хирургическими
операциями, даже, убийствами новорожденных и. т. д. Совершенно «естественный», «физиологический» процесс размножения мы .можем найти только в животном мире, а не в истории. Повторяем, в известных, отдельных случаях и
размножение может сыграть роль экономического фактора, но строить какойнибудь «всемирно-исторический» закон н а этих отдельных случаях значило бы
обнаружить большое легкомыслие.
Но если так плохо обстоит дело с «законом Левассера», если переход
хозяйств из одного «периода» в другой есть не следствие, а причина по
отношению к росту населения, то где же причина, что люди были сначала
охотниками, потом скотоводами И т. д.? Тщетно было бы искать эту причину, потому что т а к о й с м е н ы п е р и о д о в в . д е й с т в и т е л ь в о с т и и и к о. г д а н е б ы л о. Наблюдения над бытом тех же «дикарей»
показали, что прежние наши представления об охотниках,' скотоводах, земледельцах объясняются исключительно нашим малым знакомством со всеми этими
видами хозяйства. Н а самом деле, для первобытного человека, вооруженного
»

') В те дни,

к

которым

относятся

исследования—в 8 0 - х годах

Теперь и он „аристократизируется"— рабочие переходят в предместья.

X I X столетия.

каменным топором и дубиной, охота на крупного зверя была вовсе не самым
легким, а очень трудным и опасным занятием. Рыбная ловля в море на первобытном челноке тоже весьма далека была от знакомого нам тихого и комфортабельного спорта. Что касается скотоводства, то когда этим вопросом, о
развитии скотоводства, занялись специалисты-зоологи, они сразу наткнулись
на ряд фактов, опрокидывающих привычную гипотезу. Во-первых, дикие жпвотныя,. как правило, в неволе не размножаются: население наших зоологических садов постоянно приходится пополнять подвозом свежего материала;
рождение львенка или тигренка—событие, о котором пишут в газетах, и число
смертей среди обитателей зверинца всегда - гораздо выше числа рождений.
Уже из этого видно, какое сложное дело приручениё диких животных—какого
труда стойло, например, из дикого зубра выработать теперешний крупный
рогатый скот. Но этого мало: в диком состоянии корова или коза дают лишь
ровно столько молока, сколько нужно для прокормления детенышей; дикая
овца не дает шерсти, "на что-нибудь пригодной. Как раз то.'из-за чего теперь
.разводят скот, свойственно ему только уже в прирученном виде! Но из-за
чего и как начали его . приручать? Быка, по всей вероятности, приручили
из-за его с и л ы , — к а к рабочее животное: с помощью быка можно было
пахать землю глубже и быстрее, нежели с помощью только рук человеческих.
; Но это значит, что с к о т о в о д с т в о м о л о ж е- з о м л е д е л и я, что
первое предполагает последнее, а не .наоборот. И действительно, есть все
основания думать, что з е м л е д е л и е б ы л о с а м ы м р а н н и м в и д о м
п р а в и л ь н о г о , с и с т е м а т и ч е с к о г о х о з я.й с т в а. Ранее люди
питались, вероятно, просто на даровщинку: ловили мелких животных, собирали раковины, улиток, дико-растущие плоды и. хлебные растения. Но т р у д
они впервые приложили именно к з е м л е : ибо это была еамая легкая и простая
форма приложения труда, особенно в тропическом климате и на девственной
почве. И до сих пор нет ничего проще, например, возделывания маниока в
Анголе (в южной Африке): раз в три-четыре года женщины острой палкой
слегка вскапывают землю и сажают туда стебли маниока; через год они дают
уже урожай, через два-три года еще более обильный; на четвертый год корни
засыхают и «посев» приходится повторять. Что может быть легче и проще!
А маниок одно, из самых питательных хлебных растений. Несомненно, что
придумать лук и стрелы или бумеранг—охотничье ружье дикарей—требовало куда более умственного напряжения, чем подобное земледелие. Если
прежним историкам-экономистам земледелие казалось самым сложным видом
хозяйства, то это потому, что они не имели понятия, ни о каком способе
обработки земли, кроме современного. европейского, с пашней при помощи
плуга на лошади или быке, 'с бороньбой, удобрением и т. д. Наблюдения
над жизнью «дикарей» познакомили с гораздо более примитивной формой
обработки—ручной, при помощи мотыки (по-немецки Hacke—отсюда термин
Hackbau, «мотыжное земледелие») или даже просто виловатого сука. Непосредственным потомком этой первичной формы земледелия является наше
с а д о в о д с т в о , которое и до сих пор ведется вручную, с очень примитивными инструментами, и до сих пор представляет собою нечто среднее

между забавой и серьезным делом. Серьезным делом «ручное земледелие»
могло стать только, повторяем, при очень благоприятных климатических условиях: прокармливает людей оно только под тропиками или очень-близко к
ним (например, в южном І£итае). Но что начинали с него люди везде, любопытным свидетельством этого являются славянские языки и знакомый нам
всем инструмент, с о х а. Слово ато праелавянское,—но в одних славянских
наречиях оно обозначает то же, что и в русском—орудие для обработки
земли,—а в других просто п а л к у или ж е р д ь , при чем последнее значение филологами признается за основное. Предком нашего национального
земледельческого орудия был виловатый сук, которым некогда славянские женщины вскапывали землю, чтобы сажать в нее н е маниок, разумеется," а как
увидим дальше, по всей вероятности, просо.
Старую схему экономического развития—охота, скотоводство, земледелие
и т. д.—теперь все оставили, т.-е. все специалисты по истории хозяйства: в
кругах неспециалистов она еще держится с прочностью предрассудка, почему
и пришлось потратить столько времени на ее разбор. Но явившиеся на ее
место новые схемы, при всех своих преимуществах, все же несвободны от
предрассудков другого рода. Наиболее распространенной из них является
схема Бюхера.
Знаменитый германский экономист занимает в истории хозяйства приблизительно такое же место, как Ключевский в русской истории: его отдельные наблюдения часто поразительно метки и глубоки—в новейшее время
едва ли кто сделал столько для превращения истории хозяйства в науку,
как Бюхер: тем авторитетнее в глазах многих его схема, и тем необходимее
указать ее недостатки. Основная идея этой схемы—то р а с с т о я й н е, к о-=
т о р о е п р о х о д и т ' п р о д у к т о т п р о и з в о д и т е л я д о п о т р еб и т е л я. Человек начал с того, что хозяйничал и н д и в и д т а л ь н о;
единолично стремился удовлетворить все свои потребности. Это—период «индивидуального разыскивания пищи» (individuellen Nahrungssuche). ІІо мере
усложнения потребностей, сил одного человека для их удовлетворения оказалось мало—люди стали сплачиваться в группы, появилась с е м ь я: но хозяйство не выходило еще из пределов семьи—то, что в ней производилось,
ею же и потреблялось. От греческого слова, «ойкос» (дом, семья) Бюхер назвал эту вторую стадию о й к о с н ы м х о з я й с т в о м . По его мнению,
древний мир. в общем и целом не вышел за пределы ойкосного хозяйства:
благодаря рабству, ойкос подучил возможность развиваться до громадных размеров; у римского богача времен империи были не только всевозможные домашние ремесленники, но домашние артисты и даже домашние философы;
тем не менее это была лишь огромная семья, одно хозяйство, которое само
же потребляло все, что производило. Средневековая вотчина принадлежит еще
к тому же типу, но ко второй половине средних веков произошло уже отделение обрабатывающей промышленности от земледелия: часть населения посвятила себя исключительно ремеслу, выменивая хлеб и т.' д. на свои ремесленные изделия, а крестьянин все больше и больше привыкал покупать
нужные, ему орудия, отчасти даже платье и т, и. на рынке, а не изготовлять

домашними средствами, как это он раньше делал. Появляется о б м е н. Но
обмен ограничивается сначала очень тесным районом—маленькие местные
рынки распределены таким образом, что из самой далекой деревни можно
приехать на рынок и домой вернуться в течение одного дня. Город с его
уездом, говоря по-нашему.—вот каков был район обмена по Бюхеру в средние века: отсюда -для т р е т ь е г о п е р и о д а он употребляет термин
г о р о д с к о е х о з я й с т в о . Мало-по-малу, однако же, города растут, и
городские округа специализируются на изготовлении, главным образом, одного
какого-нибудь продукта: обмен охватывает целую страну, целый народ—наступает четвертая эра, х о з я й с т в а н а р о д н о г о . Противники Бюхера
раньше всего указали на н е и с т о р и ч н о с т ь этой схемы—на то, что исторические факты не укладываются в ее, рамки; что, например, античный мир,
древнюю Грецию и древний Рим, с*их развитыми путями сообщения, огромной торговлей, -мануфактурами и банками, никак нельзя уложить в тес-иые
рамки ойкосного, семейного хозяйства. Возражения на это Бюхера были
очень неубедительны,—но и ошибки талантливого человека иногда бывают
полезны: благодаря этому спору выяснилась роль рабства в древнем мире,
и обнаружилось, что, по крайней мере в Греции, рабский труд вовсе.
не имел такого значения, какое иногда ему приписывают—греческая промышленность была, главным образом, в руках свободных ремесленников. Но
схема Бюхера не только противоречит отдельным историческим фактам—
нетрудно заметить, что она вся, в целом, < чрезвычайно искусственна.
Е е основная идея навеяна старой «классической» школой политической экономии. отправлявшейся, в своих построениях, от «хозяйствующего индивидуума». Почвой, на которой эта идея возникла, было мелкое ремесленное производство: оно. действительно, «индивидуально»—ремесленники работают поодиночке или почти поодиночке, с одним-двумя помощниками. Это ы е л к о е
р е м е с л е н н о е п р о и з в о д с т в о завещало нам бесчисленное множество понятий, которыми, по закону исторической косности, мы еще и сейчас
живем, хотя экономически мир давно уже перешел к производству крупному:
от ремесла ведет свое начало всяческий и н д и в и д у а'л и з м, начиная, от
правового (индивидуальная собственность), и кончая, эстетическим, индивидуализмом в искустве (импрессионизм, «декадентство» и т. под.). Первобытный человек Бюхера, «индивидуально разыскивающий пищу», не что иное,
как «хозяйствующий индивидуум» экономистов X V I I I века, перенесенпый в
туман седой старины, где он кажется правдоподобнее, за дальностью расстояния. На самом деле первобытные люди хозяйствовали, наверное, группами, как теперешние дикари. Взять хотя бы ту же культуру маниока. Мы
сказали, что дело это простое в том смысле, что оно нехитрое—не требует
никакого напряжения умственных способностей, но р у к оно требует очень
много. Чтобы приготовить место для посадки маниока, нужно вырубить деревья, выкорчевать кустарники, выжечь траву—словом, проделать много такой работы, которая одному человеку не иод силу: оттого рассказы путешественников о воздедке маниока всегда употребляют множественное число, когда
речь идет о «суб'екте хозяйствования». То же самое и относительно о х о т ы :

большая охота, или' охота на крупного, опасного зверя всегда ведется сообща; точно так же бразильские индейцы устраивают общие охоты, «когда
нужно собрать запасы», т.-е. как раз охота в качестве серьезного хозяйственного предприятия всегда дело целой группы—иногда целого племени. Но даже
когда отдельный охотник убьет дичь, он обращается к услугам других,
чтобы перенести ее домой, и делится с ними: у тех же бразильских индейцев эта помощь других настолько предполагается сама собой, что в большинстве случаев охотник и не дает себе труда тащить добычу—он спокойно возвращается домой и только сообщает домашним, где он убил зверя. Не-охотники,
женщины, дети, уж позаботятся доставить его на стоянку. Рыбная ловля^
в Полинезии также ведется сообща—морские лодки и огромные сети, которые для этого употребляются, требуют десятков рук.
Можно возразить, что, ведь, это все далеко не «первобытные» люди,
ведь полинезийцы или ангольские негры—«дикари» только с прежней, наивной, точки зрения, на самом деле это, может быть, люди довольно старой
культуры. Но. бразильские индейцы, во всяком случае, принадлежат к наиболее низко-стоящим племенам, какие только существуют теперь. А -затем, мы
знаем, что и настоящие первобытные люди; люди древне-каменного века, охотились, например, н а мамонта: нельзя же себе представить, чтобы человек,
убивал мамонта, который был крупнее теперешнего слона, в одиночку, не
имея к своим услугам ничего, кроме камня и дубины. Мало того, и н д и в ид у а л и з м первобытных людей чрезвычайно мало вероятен даже з о о л о г и ч е с к и : гиббоны, та порода обезьян, которая является наиболее вероятным предком как человекообразных обезьян, так и самого человека, живут
стадами; пришлось бы предположить, что, на пути к человеку, обезьяна утратила свои социальные инстинкты, которые потом человеку пришлось вырабатывать сызнова. Такой зигзаг нужно доказать, во-всяком случае, лучше, нежели ссылками на. то, что дикари не охотно дают другому в руки свое оружие или что они хоронят вместе с покойником все лично ему служившие вещи.
Н а этих примерах мы можем только видеть, в какой области зарождается
экономический индивидуализм: оружие охотник-дикарь приготовляет 'себе,
обыкновенно, сам, единолично: с н а ч а л о м р е м е с л е.н н о г о п р о и з в о д с т в а я в л я е т с я и и н д и в и д у а л н з м—и он держится именно
в ремесленной сфере. В области же добывания себе пищи первобытный
человек был коммунистом,—как ни неприятен этот факт буржуазным историкам хозяйства.
Но натяжки схемы Бюхера не ограничиваются этим. В ней не один
этот отзвук устаревших экономических взглядов. Бюхер начинает с предположения, что обмен является только на'высших ступенях хозяйственного развития: в «индивидуальном» периоде и в «ойкосном» обмена еще нет: Он ссылается при этом на исследование одного очень видного ученого о начале обмена у полинезийцев. Тот приводит несколько фактов, свидетельствующих,
будто бы, что до появления европейцев многие из обитателей островов Тихого океана совершенно не имели понятия о торговле. Как европейцы ни соблазняли их разными, с точки зрения европейцев, интересными и привлека-

тельными вещами—они ничего не могли получить в обмен, а когда эти вещи
дарили туземцам, те их бросали на берегу. Но для того, чтобы этот пример имел какую-нибудь убедительность, нужно, чтобы эти вещи были интересны и привлекательны для самих «дикарей», а этого-то как раз мы и не
знаем. Представьте себе, что в глухую русскую деревню какой-нибудь остроумный человек привезет большую партию парижских дамских шляп последнего
образца и начнет на них выменивать хлеб, холст и т. иод. Весьма вероятно, что ему также ничего не удается выменять,—а подаренные шляпки
•будут употреблены на огородах в качестве пугал': но это вовсе не будет служить свидетельством, что русской деревне не знакомы обмен и торговля. У
тех же самых полинезийцев другие путешественники легко выменивали нужные им с'естные припасы и обмен на водку или разные лакомства—и, постепенно, спаивание туземцев стало своего рода «торговой политикой». Притом
каине же, еще раз скажем, полинезийцы «дикари»? Они, правда, « е знали
металлов, но их. хозяйство и общественный строй, по своей сложности, были,
при- первой встрече их с европейцами, не ниже того, что знади сами европейцы в начале средних веков. Предки Карла Великого, Карл Мартел какой-нибудь, не были, конечно, очень цивилизованными людьми, но к дикарям
их никто .еще не относил,- Между тем, сам Бюхер приводит ряд случаев си-,
«тематического обмена, правильной торговли у настоящих дикарей, у австралийских негров, которые, наравне с бразильскими индейцами и африканскими
/бушменами, принадлежат к наиболее низко стоящим народам земного шараЭти австралийские негры устраивают целыми племенами отдаленные, за
триста-четыреста верст, экспедиции за- такими товарами, как краска, которою
они окрашивают себе тело, наркотические вещества, даже камень для ручных
мельниц. Приобретя большой запас подобных вещей, они т о р г у ю т ими
со своими соседями, выменивая у последних оружие, звериные шкуры и тпод..—изготовляемые и добываемые теми, очевидно, тоже для продажи. В самых глухих углах экваториальной Африки, сообщает нам другой, очень авторитетный, исследователь, широко распространена т о р г о в л я с ' е с т н ы м и
п р и п а с а м и : этот исследователь готов ее считать чуть ли не самым
ранним видом торговли'вообще. Негритянские женщины с раннего утра сидят' на рынке с овощами, мясом, сырым или вареным, кашей и т. под.—и
выменивают все это либо на ремесленные изделия, либо на пищевые же продукты, но которых у них в-деревне нет (напр., на рыбу). У каннибалов, по
словам некоторых путешественников, на таком рынке можно найти и человеческое мясо: как видим, мы здесь уже среди дикарей самых настоящих, без
всяких ковычек. И эти дикари ведут торг п р е д м е т а м и п е р в о й и ео б X о. д и м о с т и. тогда как, по схеме Бюхера, -вплоть до «городского хозяйства» разрешается торговать только «предметами роскоши»: слоновой костью,
например, золотым песком-, страусовыми перьями и т. под. Бюхер тут опять
поддался очень старому взгляду, согласно которому люди начали с н а т у р а л ь н о г о хозяйства и лишь потом перешли к м е н о в о м у и д е н е ж н о м у . В действительности, и деньги африканским неграм очень хорошо
знакомы, хотя и в очень непривычной для нас форме: наиболее распростра-

ценной формой является одна раковина, К а у р и,—некогда, повидимому, самая распространенная форма денег на земном шаре. Периоды «натурального»
и «менового» хозяйства"нуЗкно также сдать в архив, как периоды охотничий. скотоводческий и т. д.
Приглядываясь к этой первобытной торговле, можно, однако же, подметить две ее особенности. Во-первых, торгуют те, кто непосредственно добыл
или сделал те или другие вещи: достал охру, сварил кашу, изготовил копье,
шит иди бумеранг. М е ж д у п р о и з в о д и т е л е м и п о т р е б и т е л е м
н е т п о с р е д н и к а , каким является- современный купец. Эту особенность
подчеркивает и Бюхер. На другую он меньше обращает внимания, а она не
менее характерна: торг, как и добывание товара, ведется н е о т д е л ь н ы м и л и ц а м и , а целыми группами, п л е м е н а м и . Это особенно
относится к торгу вещами, более или менее редкими, как наркотики или
произведения ремесленного .труда: в Новой Гвинее, например, есть племена,
специализировавшиеся н а изготовлении глиняной посуды, "за-которой из других
пунктов острова являются. «целые, флоты» туземных лодок. В Африке такой
меновой характер носит производство материй, иногда металлических изделий.
Древнейший р ы н о к и является местом такого м е ж д у п л е м ,е_н и о г о
о б м в я а. Рынок—место священное; люди даже враждующих между собою
племен приходят туда, беспрепятственно и безопасно: «нарушение торгового
мира».—одно из первых преступлений, которые знают дикари и которое они
наказывают особенно строго. Мало-по-маду привыкают между собою обмениваться и отдельные люди: этот индивидуальный, уже не племенной, обмен
начинается раньше всего в области р е м е с л е н н о г о труда. Мы сейчас
упомянули о существовании в Африке целых племен кузнецов: но это редкое
исключение; гораздо чаще кузнечеством занимаются отдельные семьи, притом
по происхождению часто чужие тому племени, среди которого мы их находим.
Туземцы относятся с суеверным страхом к этим пришлецам, владеющим
таинственным, незнакомым для туземцев, искусством. Иногда это существа
пол/божественные, иногда же это парии, : потому что чужие, не той крови,
как те, на кого они работают. Но выделение ремесленника начинается раньше
кузнечества: в Полинезии мы имеем-редкий и любопытный образчик «первого
ремесленника», в лице одного местного царька, прославившегося на далекое
расстояние своим искусством обтесывать каменные топоры. С выделением
ремесленника суб'ектом обмена является уже отдельное лицо: но обмен
понрежнему идет непосредственно между производителем и потребителем.
Только постепенно торговля захватывает все большие и большие районы и
приобретает характер особого ремесла: появляется ремесленник торговли,
купец, скитающийся со своим караваном из конца в конец страны. Понемногу'он и становится настоящим хозяином товара: ремесленник работает
,на скупщика, а не непосредственно на потребителя. Последний идет за товаром к купцу, а не прямо к ремесленнику. Появляется т о р г о в ы й к а и ит а I и з м—наравне с ростовщичеством отец всякого капитализма вообще.
Как видит читатель, перед нами отчетливо выступают черты т р е х
периодов хозяйственного развития: первобытного п л е м е н н о г о хозяйства,

ремесленного
индивидуального
и новейшего, к а п и т а л и с т и п е с к о г о. Второй период довольно точно соответствует «городскому»
хозяйству Бюхера. Да и в первом одном существенный признак совпадает с
бюхероБским «ойкоеным» хозяйством: суть деда и там и тут в том, что производство ведется г р у п п о й , но эта группа вовсе не непременно п л е м я.
Племя, это, главным образом, о х о т н и ч ь я организация: у бразильских
индейцев-охотников территория поделена между племенами, и границы племен
известны не хуже, чем государственные границы в Европе. Но для земледелия, например, нет надобности ни в большой территории, ни в таком количество рабочих рук, как для массовой охоты—земледельческая группа может быть
и в 3 0 — 4 0 человек: «большая семья», классическая форма первичной обше'ственной организации у земледельческих народов, как раз и имеет такие
именно размеры. Таким образом, б ю х е р о в с к а я с х е м а, в о б щ е м,
соответствует
ф а к т а м—только из нее нужно устранить то, что
дано не фактами, а является остатком старых экономических предрассудков.
Хозяйство начинается не индивидуальными попытками, а коллективной работой и заканчивается н а наших глазах такими же коллективными формами;
но первобытная коллективность была, так сказать, стихийной, естественной,
пережитком первичной стадности; а характеризующее капиталистический
период об'единение многих рук в одном хозяйстве явилось результатом искусственного технического приспособления. Чтобы это целесообразное приспособление оказалось возможно, необходим был промежуточный ремесленный
период, когда люди работали действительно, в одиночку, создавая технику,
постепенно переросшую силы одного человека и повелительно потребовавшую
новой коллективности. Но этот ремесленный период кончился так недавно,
что мы еще живем. его идеями, его правом и его моралью. Создание новой
идеологической оболочки происходит на наших глазах: создание цовой оболочки правовой—очередной вопрос грядущего дня.
Все три стадии экономического развития—первобытное коллективное
хозяйство, племенное или. семейное, ремесленное хозяйство и хозяйство капиталистическое—мы находим и в русской истории. Хронологически эти стадии
сменяют друг друга довольно правильно: сенейно-племеянре' хозяйство характеризует до-московскую Русь X — X V столетий; X V I — X V I I века " являются в
России периодом до-капиталнстического ремесленного индивидуализма (пусть
питатель не смущается, что на эти века падает пресловутое «закрепощение
общества на службу государству»: нет ничего более индивидуалистического,
чем новейшее русское крепостное право); с X V I I столетия мы имеем, уже
торговый капитализм, а с X I X и промышленный. ІІо не следует, конечно,
представлять себе эти периоды отрубленными, как топором: такое представление было бы как нельзя более неисторично. Развитие хозяйства, во-первых,
быстрее происходило в центрах, медленнее на окраинах: на крайнем севере,
например, если не самое первобытное коллективное хозяйство, то его юридические остатки дожили чуть не до наших дней. Зато в Киеве и Новгороде
мы встречаем зачатки ремесленного хозяйства задолго до московской Р у с и , —
и очень крупные зачатки, притом. А, во-вторых, русское народное хозяйство,

подобно всякому другому, не развивалось, как что-то совершенно обособленное; у него была своя «среда», данное положение международного хозяйства,
—влиянием этой среды об'ясняются наш прогресс и наш застой. Хозяйство
Киевской Руси, например, нельзя себе представить, не считаясь с влиянием
Византии, арабов, а отчасти и Западной Европы. Хозяйство Новгорода было
тесно связано с ганзейской торговлей, Экономические запросы Западной
Европы—преимущественно, северо-западной, Голландии, Дании и Ш в е ц и и дали сильный тодчек развитию русского торгового капитализма с конца
X V I I века. А проникновение капитализма в русское с е л ь с к о е хозяйство
невозможно мыслить, не учитывая образования
международного
х л е б н о г о р ы н к а около половнпы X I X столетия. С другой стороны,
экономический, а с ним и всякий другой культурный упадок северо-восточной Руси в 'гак называемый «удельный» период ( X I I I — X V века) гораздо
больше об'ясняется полною экономической изолированностью, нежели татарским, например, нашествием. Эти два явления/свойственные, конечно, не
одной России—географическую неравномерность распределения культуры и
зависимость м е с т н о г о культурного развития от о б щ е г о х о д а развития культуры на земле—необходимо иметь в виду, чтобы правильно применять «фазеологнческую» точку зрения: она отнюдь не совпадает с «хронологической». В X V I I I веке мы можем найти, там или тут, признак, характерный
и для ХѴІ-го, а в Х І І - м нечто очень похожее н а то, что окончательно сложилось только к Х Ѵ І І - м у . Всякая классификация условна, а классификация
тех сложных явлений, которые составляют предмет истории культуры, тем
более.
Со всякого рода условностями мы встречаемся в истории русской культуры па первых же шагах. Чрезвычайно важно, конечно, определить, с чего
началось экономическое развитие русского народа, как особого исторического
целого. Мы уже знаем, что определяющим признаком для народа является
я з ы к. Первые письменные памятники на русском языке—летописи и сборники обычаев, потом об'единившиеся под именем «Русской Правды»—относятся, если брать не время их н а п и с а н и я (наши рукописи, обыкновенно,
очень позднего происхождения), а время их с о с т а в л е н и я , к Х-му веку
по P. X . ІІо ни в летописях, ни в памятниках права мы не находим полной
картины русского хозяйства этой эпохи. Достаточно привести один пример:
древнейшая редакция «Русской Правды» из всего домашнего скота знает
только л о ш а д ь . ІІо мы поступили бы очень неосторожно, если бы на
основании этого заключили, что русские X века были, преимущественно,
коневодами. Напротив, от одного арабского писателя начала этого столетия
мы имеем известие, будто лошадей-то как раз у славян того времени было
мало, и конские табуны были только у князя, тогда как простонародье разводило овец и свиней. И это очень правдоподобно, так как овца, во всяком
случае, одно из древнейших домашних животных вообще: н а всех индоевропейских языках имя ее звучит одинаково, и это позволяет думать, что
овцу нндр-европейцы приручили раньше, чем появились различные индоевропейские языки. Сейчас мы увидим, в каких пределах убедительными

являются подобные «лингвистические» соображения: пока ясно одно—
ограничься мы одними литературными памятниками древней Руси, мы
немного узнаем о древнейшей стадии русского хозяйства. Только с ХІІ-го,
примерно, столетия мы имеем настолько богатую литературу, что можем в
основу характеристики положить литературные указания, лишь для большей наглядности прибегая к а р х е о л о г и ч е с к и м , например, данным.
Чем дальше «в глубь времен», тем чаще приходится нам прибегать к разным
«вспомогательным наукам», в роде археологии, к показаниям иностранцев н
т. д. Показания иностранцев—мы имеем рассказы о древних славянах византийцев уже от ѴІ-го века по Р. Хь арабов от VIII—ІХ-го —когда-то служили
главным источником для знакомства с до-письменным периодом русской истории. По мере того, как начались раскопки, дававшие все более и более богатый материал для непосредственного знакомства с бытом наших предков, рассказы иностранцев отступили на второй план. Но «археологический» метод
имеет свою невыгодную сторону: камни молчат; отнесение той или другой находки к славянскому, и именно русскому, прошлому, очень часто основывается
на ряде весьма произвольных допущений. Во вступительной главе мы упоминали, например, о трипольекой культуре, найденной в Киевской губернии, отличительным признаком которой является ц в е т н а я к е р а м и к а , посуда
с яркими, разноцветными узорами. Культура эта не моложе второго тысячелетия до Р. Хр.: и тем не менее, нашлись исследователи, утверждающие, что
«трипольцы» были славяне. Их противники утверждают, что это «невероятно»:
но, кроме произнесенного с большим ударением слова «невероятно», им нечего
возразить, пока мы остаемся в области археологических данных: лишь приняв в соображение рассказы византийцев от ѴІ-го века по Р. Хр., рассказы,
изображающие славян настоящими дикарями, мы должны согласиться, что, действительно, невероятно, чтобы эти дикари за полторы тысячи лет до этого
создали такую богатую и прочную культуру, как «трипольская». Пришлось бы
допустить громадный и продолжительный регресс в славянском развитии, для
чего все, что мы знаем о древних славянах, не дает никакого основания. Как.
видим, казалось бы такой прочный и простой метод, как археологический, в
конце концов, опирается на ряд условных допущений и дает выводы, надежность которых приходится определять при помощи столь утлого пособия, как
«рассказы путешественников», сплошь и рядом не видавших славян в глаза
•и передававших, нередко из третьих рук, чужие рассказы. ІІо к о е-ч т о м ы
м о ж е м у з н а т ь о т с а м и х д р е в н и х с л а в я н , хотя они писать и не умели: они н а з ы в а л и разные предметы своего обихода, и по
н а з в а н и я м предметов мы можем судить, до некоторой степени, о содержании славянской культуры. Славянские языки, как известно, распадаются
на три группы: западную (чешский и польский), южную (сербский и болгарский) и восточную (русский в трех его подразделениях—великорусском, белорусском и украинском). Если какой-нибудь культурный термин встречается во
в с е х этих трех группах, мы в праве считать его очень древним и относить
его возникновение к тому времени, когда эти подразделения одного славянского языка на группы, а групп—на отдельные языки еще не успели образо-

зваться. Как выражаются иногда, этот термин относится к славянскому «праязыку». Иногда мы можем проследить то или другое название з а пределы
даже славянских языков, к «праязыку» в с е х индо-европейцев 1 ), если не далее:
таково, например, слово мед, встречающееся не только во всех кндо-европейскнх, но во всех финских наречиях. В последнее время делаются попытки
об'единить индо-европейские и финские языки в одну, еще более общую, группу:
если эта догадка справедлива, то придется предположить, что п ч е л о в о д с т в о м , бортничеством, занимались еще общие предки индо-европѳйцев и
финнов, т.-е. общие предки б е л о й р а с ы . Но могло быть, что финны
заимствовали и это слово, и это занятие у своих индо-европейских соседей—
могло быть и наоборот, что те заимствовали то и другое у финнов: как видим,
утверждать
ч т о бы то ни было, кроме
глубокой
древности
термина,
было бы рискованно.
Возможна
л другая опасность: слово могло, з а тысячи лет своего существования,
изменить свое значение. .Приведем, для ясности, опять пример. «Романские»
языки, французский, итальянский, испанский, румынский н т. д., произошла
от латинского. По-французски город—ville; есть более старое название—cite,
итальянское—citta. В латинском языке есть и villa, и cvictas, от которой, посредством сокращения, произошло cité; но villa по-латынн значит «дача», а
oivitas «гражданство» и лишь в позднейшем латинском языке «городская
община». А «город» по-латыни—или urbs (если речь шла о Риме), или
oppidum. В о французский не перешло ни то, ни другое, а перешедшие слова
утратили прежний смысл. Вот почему, прибегая к лингвистическому методу,
нужно обращать внимание не только н а з в у к и , как это делали прежние
ученые, но и н а з н а ч е н и е слов: а если значение неясно, никаких выводов не делать. Если мы, со всеми этими предосторожностями, начнем допрашивать славянский «праязык» насчет древнейшей славянской культуры, мы
нее же получим данные, достаточно богатые и более надежные, чем какие бы
то ни было другие. Во-первых, н а всех славянских языках совпадает корень
жить и название хлеба, ж и т о ; слово «брашно» означает, более частным
образом, м у к у , затем п и щ у в о о б щ е , затем и м е н и е ; . «обнлье»
означает и «урожай» и «богатство»; всем славянским языкам знакомы общеиндо-европейскне термины главнейших земледельческих операций—«пахать»
( в форме «оратн»—лат. arare, греч. агоо и т. д.) и «сеять» (лат. serere,
литовское seti и т. под.), обще-индо-европейское название плуга *)
«орало» (греч. arotron, армянск. araur) и с е р п а (греч. harpe, лат. sarpere);
ж а т в а—общеславянское слово, точно т а к же как и н и в а . Совершенно
ясно, что славяне в незапамятные времена, до образования отдельных славянских наречий, не только занимались земледелием—этого мало сказать, но,
!) Индо-европейскими, как известно, называются языки, на

которых

говорит

и

говорило большинство населения Европы, с одной стороны, передней Азии и Индии, с
другой: латинский, греческий, кельтский, древне-германский и новейшие романские

и

-германские, с л а в я н с к и е я з . , литовский, армянский, древнеперсидский, санскрит и некоторые, вновь открытые, диалекты центральной Азии.
*) Точнее: земледельческого орудия вообще—вто вовсе не было
ч т о теперь мы н а з ы в а е м «плугом».

непременно

те,

главным образом, • при помощи земледелия добывали себе пищу, при чем, однако,,
не сами выдумали земледелие, а унаследовали его от еще более раннего периода, когда и отдельные индо-европейские языки не успели еще образоваться.
Если мы теперь от лингвистики перейдем к археологии, то увидим, во-первых,,
что уже в древнейших славянских погребениях встречаются серпы; но серпы
эти ж е л е з н ы е , т.- е. погребения, сравнительно, очень поздние: археология,
в смысле древности, к нашим знаниям о славянском земледелии ничего не прибавляет. Зато западно-европейские раскопки доказывают, вне всякого сомнения,
существование культуры хлебных растений до всякого знакомства с металлами,
в н е о л и т и ч е с к и й , «новокаменный» период '). Знали ли славяне металлы в тог древнейший период, о котором идет речь? Названия металлов у
них были—но, как мы уже отметили выше, звуки сами по себе рще ничего
не доказывают. Наблюдения же над з н а ч е н и е м [слов дают одну мелкую,,
но характерную подробность: наше слово «нож», несомненно, происходит от
древне-прусского (древне-прусский язык—один из вымерших диалектов литовского) nagis, что значит кремень. Вполне, можно допустить, что древнейшие
славяне получили ножи с запада, от пруссаков или п р у с с о в : на южных
берегах Балтийского моря неолитическая культура стояла особенно высоко,
там больше всего найдено ее остатков и самые лучшие образчики. Это был
культурный центр,—весьма возможно, что это был и центр промышленный..
Что в неолитический период торговля ремесленными произведениями была
уже сильно развита^ показывает то обстоятельство, что местами находят неолитические орудия из пород камня, незнакомых не только выданной местности,
но и по близости; очевидно, такие орудия могли быть занесены только путем
торговли. Путем торговли древние славяне могли получать свои орудия от
пруссов—и орудия эти были каменные. Слово «нож» дает нам нитку, столь
же надежную, как разобранное нами выше слово «соха».
Лингвистика дает нам довольно точный ответ не только на вопросы:
занимались ли славяне земледелием?—но и н а вопросы: ч т о и м е н н о
они возделывали, и г д е они этим занимались? Названия хлебных растений—овса, ячменя и т. д.—общи, более или менее, всем славянским языкам:,
но еще раз, названия сами по себе ничего не доказывают; вполне можно допустить, например, что славяне знали эти растения в диком виде. Относительно двух, однако же, хлебных растений это предположение мало вероятно.
Мы имеем д в а слова, происходящие несомненно, от одного и того же корня:
«пшеница» и «пшено» от «пахоти»—м о л о т и т ь. Но пшено и пшеница
ботанически не имеют между собою ничего общего: пшено—это молоченое
п р о с о , хорошо всем знакомое в образе пшенной каши—с пшеничным хлебом оно не имеет никакой связи, кроме лингвистической. А эта последняя
связь возникла благодаря тому, что для получения зерна и просо и пшеницу
подвергали одинаковой (или сходной) технической операции. Итак, п ш е н и ц у
! ) Характерным признаком неолитической культуры считались прежде орудия из
п о л и р о в а н н о г о

камня,

а не только

о б б и т о г о ,

как

(«палеолитический») период. Теперь придают большое значение

в

древне-каменный

у м е н ь ю

п о с у д у—гончарное искусство не было знакомо палеолитическому человеку,

д е л а т ь

я просо славяне
не
только
знали
в
дикорастущ е м виде, но и в о з д е л ы в а л и ;
это опять-таки подтверждается
(если нужно еще подтверждение) и общей аналогией—просо едва ли не древнейшее из культурных хлебных растений Европы, пшеницу же, и притом нескольких сортов, отлично знает неолетическая культура." Просо—единственное
из европейских хлебных растений, культура которого очень близка к садовой
— е г о приходится, например, полоть и т. под. Из-за хлопот, с которыми связано его разведение, просо и не возделывают теперь нигде в крупных размерах, но для мелкого земледелия вручную, с помощью виловатого сука, «праславянской» сохи, оно весьма подходило, давая хорошие урожаи на девственной почве, при том урожаи очень надежные: просо не боится засухи. Но оно
требует в то же время, как и пшеница много света и тепла и очень боится
весенних заморозков. Просо и пшеница не северные, а южные растения, щ
лесные, а степные. О ч а г а з е м л е д е л ь ч е с к о й
славянской
к у л ь т у р ы м ы д о л ж н ы и с к а т ь н а ю г е,—скорее всего на Украине, близко к степи, далеко от холодящих воздух лесов и болот севера.
Уже это обстоятельство должно поколебать очень сильно распространенное мнение, что исконным занятием славян был лесной промысел—о х о т а .
Досадным для сторонников такого взгляда образом, и лингвистика, и археология упорно отмалчиваются на этот счет. «Язык дает очень скудные указания (на охоту)... Археология также почти ничего не дает», говорит, напр.,
проф. Грушевский. Два-три термина—«лов», «ловить», «сеть», «тенеты»—несомненно, древне-славянские: звероловством славяне, конечно, занимались, но
серьезного экономического значения в д р е в н е й ш у ю эпоху охота не
имела. Не то было несколько позже. Для X века мы имеем уже два-три указания на крупное значение, какое имела охота в жизни р у с с к и х славян.
Мы знаем, что летопись делит последних на несколько п л е м е н,—Полян,
Древлян, Радимичей, Вятичей и т, д. Что лежало в основе этого племенного,
деления? Одно место начальной летописи бросает на это яркий свет. В 9 7 5 г.,
говорит начальная летопись, древлянский князь Олег встретил в лесу Лота Свенельдича—сына первого киевского вельможи того времени—выехавшего на
охоту из К и е в а ; древлянский князь убил его. Это было поводом к вражде
между Олегом и Ярополком, киевским князем, которая кончилась гибелью
Олега. Почему Олег убил Лота? Потому что тот из Киева, т. е. из землн
н о л я н, приехал охотиться в д р е в л я н с к у ю землю: очевидно, что
территории племен именно в охотничьем отношении были отделены друг от
друга в древней Руси не менее резко, чем отделены друг от друга территории современных нам бразильских индейцев. Охотиться на чужой земле
все равно, что вступить с войсками на чужую территорию в современном государстве; это casus belli, ответ на это дают вооруженной рукой. С другой
стороны, политическое подчинение племени выражалось в том, что победитель
получал неограниченное право охоты в земле побежденных: когда Ольга завоевала древлянскую землю, она первым долгом устроила там «становища м
дѳвища»—это был самый прочный и выразительный символ господства полян
над древлянами. К а к видим, в Х-м веке охота имела в жизни русских ела-

і я н не только экономическое, но и политическое значение: но это было одно
нэ новообразований, привнесенных в славянскую жиэнь международным отношениями. Охотой славяне систематически и усиленно стали заниматься под
влиянием ю р г о в л и—об атом мы будем еще иметь случай поговорить ниже.
Прнстепное положение очага древне-славянской культуры должно было
бы, казалось, иначе поставить вопрос о скотоводстве: где же разводить скот,
как не в степи? Но мы видели, что славяне в этот древнейший период своей
іеторин стояли на очень невысокой степени культурного развития, а скотоводство один из самых сложных и трудных видов хозяйства. Иностранные
нисатели сообщали на этот счет такие вещи, что им долго не верили, видя вих рассказах какое-то недоразумение: недоразумения же были со стороны новейших историков, упорно державшихся неисторической градации охота—скотоводство—земледелие. Если земледелие у славян было, рассуждали они, то
как же скотоводства не было, или оно было развито слабо? А между тем,
араб Ибн-Даста, как мы упоминали выше, сообщает, что «рабочего скота у
них (славян) мало», а лошадей имеет даже, будто бы, только один кня8ь.
Византийский же писатель Константин Багрянородный утверждает даже, что
русские славяне приобретают себе скот исключительно покупкою у степняков
южной России—печенегов. Изучение терминов и здесь поясняет дело, если,
конечно, мы отрешимся, притом, и от старого взгляда на скотоводство, как
иа нечто предшествующее земледелию. В древнейшей редакции «Русской
Правды» слово «скот», явно имеет значение д е н е г , с е р е б р а . Вот, говорят, явное доказательство огромного значения, которое имело скотоводство
в древней Рус-и. Вовсе нет, это доказывает лишь, что скота было мало, что
« к о т б ы л р е д к о с т ь ю . «Деньгами для каждого народа становится тог
товар», говорит Бюхер, «которого он сам не производит, но к о т о р ы й о и
й о с т о я н и о в ы м е н и в а е т у ,и и о с т р а я ц е в». Т а же «Русская
Правда» дает чрезвычайно резкое доказательство того, как мало было распространено в тогдашней Руси м о л о ч н о е хозяйство: при определении
штрафов за кражу к о р о в ь е м о л о к о сравнено с целым ж е р е б е й к о м—и то, и другое оценено в 6 ногат, тогда как поросенок, например, оценен
в 1 ногату. И такие расценки мы имеем еще в редакции Х І І - г о века, когда
скотоводство вообще, как показывает именно этот тариф штрафов, было уже
значительно развито. В древнейшую же эпоху славяне, вероятно, вовсе не
знали молочного хозяйства: древнейшее значение слова м о л о к о («млеко»)
—просто «жидкость», а м а с л о—это то, чем «мажут». Откуда заимствовали
молочное хозяйство древние славяне, показывает третий, относящийся сюда,
термин: т в о р о г , несомненно, происходит от тюркского turak, что значит
«сыр». Образцом скотоводства для славян были те, кто доставлял им и самый скот—степные кочевники южной Руси. Это заключение подтверждается
опять-таки, и общей аналогией: по наблюдениям новейших исследователей,
индо-европейцы в древнейшую эпоху не знали молочного хозяйства—если у
них и был скот, то только мясной, например, овцы. Что овца была наиболее
распространенным видом скота даже еще у русских славян X — X I I веков, т.-е.
очень, сравнительно, поздно, показывает «Русская Правда»: «скот в поле»,

по Русской Правде, это всегда, прежде всего, о в ц ы ; б то же время это
самый дешевый вид скота; баран стоит в 5 0 раз дешевле вола. Д о даже н
баранина стала обиходной пищей сравнительно в новое время. Как известно,
наибольшим консерватизмом отличаются религиозные обычаи; по составу
ж е р т в ы мы можем, поэтому, сделать заключение о древнейших способах
питания данного народа—потому что своих богов он, конечно, кормил лучшим,
что знал сам. Но «кумирская жертва», по словам боровшихся с остатками
язычества христианских проповедников X I I — X I V веков—это хлеб, сыр, мед
а рыба,—а кроме того к у р ы . При чем под «сыром» древне-русский язык
разумел не то, что приготовляется из молока непременно,—а все не вареное
и не мясное. Ни говядиной, ни даже бараниной древний славянин своих богов не кормил, потому что не ел их еще сам.
Итак, основой древне-славянского хозяйства было з е м л е д е л и е , —
сначала, вероятно, -ручное—позже с помощью рабочего скота,—вола или лош а д и , при чем и первого, и вторую славяне заимствовали у соседей. О х о т а
н р ы б о л о в е т в о , — а еще раньше п ч е л о в о д с т в о играли роль подсобных промыслов. С к о т о в о д с т в о было развито слабо. Хозяйственная
техника должна была определить и д р е в н е й ш и й
общественный
с т р о й . У всех индо-европейскях народов мы встречаем одну основную
общественную форму—так называемую «большую семью».—«Большой» она
названа в отличие от того, что мы связываем с понятием «семьи». Наша
семья—это совокупность отца, матери и детей. Женившиеся братья, вышедшие замуж сестры живут обыкновенно врозь. Но русской деревне еще недавно
была знакома—отчасти знакома и теперь—другая форма, где иод властью
«большака» отца или деда, живут вместе несколько поколений—женатые сыновья, выданные замуж дочери с принятыми в дом зятьями, племянники, племянницы и т. д., все составляют о д н о хозяйство. В новейшее время в великорусской деревне такой строй поддерживался, главным образом, сверху, попечением помещиков, которые видели в суровой дисциплине «большой семьи»
наилучшую опору крепостной дисциплины вообще. Но когда-то «большая семья»
была экономической необходимостью-—наша «маленькая» семья с первобытным
земледельческим хозяйством не справилась бы. Чрезвычайно наглядную картинку этого первобытного земледелия мы можем найти, не уходя с территории
современной России и не спускаясь слишком далеко в глубь времен—у восточно-русских инородцев X V I I I столетия. Приводим эту картинку целиком,
как зарисовал ее современный наблюдатель, ездивший по северо-востоку России в 1760-х годах академик Лепехин. Вот что он говорит о зырянах: «Озими
их стояли среди огромных лесов, в которых они пространные вырубают
места и, сжегши лес, на пепле сеют хлеб. С и х м е с т о н и н е п а ш у т ,
н о , в ы ж е г ш и л е с , п р я м о с е ю т и, з а б о р о н и в , с о в е р ш а ю т
п о с е в . Как для облегчения работы, так и для защиты посеянному хлебу,
оставляют на пашне своей несколько дерев, не вырубив, которые чтобы не
вытягивали питательного из земли сока, расстоянием от корня аршина на два
сдирают с них кору вокруг. Т а к а я н о в и н а с л у ж и т и м т о л ь к о
н а о д и н г о д или, как крестьяне говорят, со всякой новины снимают онн

только один хлеб, а иа другой год надобно делать новую новину. Такие труды
упопервобытнош земледелия, показывает один удивительный факт: твоего
снеси хлеб твой». До какой степени стереотипна эта форма первобытного земледелия, показывает один удивительный факт: обычая—оставлять на пашне
несколько деревьев, содрав с них кору—придерживаются и упоминавшиеся
выше ангольские негры. Причина и там и тут одинаковая: срубить большое,
свежее, не засохшее дерево слишком большой труд для первобытного человека.
Итак, п е р в о б ы т н о е з е м л е д е л и е — д " е л о ч р е з в ы ч а й н о
г р о м о з д к о е , т р е б у ю щ е е у с и л и й м н о г н х р у к. Как ни кажется нам, горожанам, трудна современная пахота, но для крестьянина, имеющего железный плуг и борону, знающего удобрение неработающего на исстари
культурной почве,—это детская игра сравнительно с тем, чем было земледелие для его предков. Маленькая семья, с двумя-тремя работниками, совершенно не в состоянии была бы справиться с этим делом. Оттого у славян
всюду, у всех славянских племен, мы встречаем одну и ту же основную общественную форму,—-«печище» в северной России, «дворище» в юго-западной,
«велику кучу» у сербов,—характеризующуюся соединением в одном хозяйстве
большого числа рабочих рук, под властью одного «большака» или «домачина»
(у южных славян). Как общее правило, работники такого семейного хозяйства-—родственники, внуки одного деда: но что суть дела тут не в кровной
связи, показывают такие факты, как-то, например, что южно-славянская «велика куча» принимает к себе и чужих людей, на равных правах со своими,
а в северной Руси мы встречаем.и совсем искусственные большие семьи, образованные соединением двух илн более маленьких но договору складства.
Северно-русское «нечище» мы можем наблюдать только до его остаткам, юридическим, а отчасти архитектурным: кто вндал большие двухэтажные избы
Олонецкой или Архангельской губернии, тот легко может себе представить
жилье древне-славянской «большой семьи», об'едйнявшей под одною кровлей
несколько десятков человек. Южно-славянский образчик этого типа сохранил
до сих пор и экономическое значение—в Боснии или Герцеговине хозяйство
до сих пор ведется такими семьями. Наша начальная летопись называет эту
«большую семью» р о д о м и явно приписывает ей политическое значение:
«род»,;—это м а л е н ь к о е г о с у д а р с т в о, находившееся с другими родами в «международных» отношениях, воевавшее с ними н т. и. Б эпоху, знакомую летописи, эта древнейшая форма государства уже закрылась более новой—«племенем»: но выразительный остаток междуродового быта сохранился
в к р о в н о й м е с т и—учреждении, которое нам придется изучать в следующем отделе.
Была ли эта форма экономической и социальной организации самой
древней? Во главе «большой семьи» знакомого нам типа мы находим всегда
м у ж ч и н у — э т о семья «отцовская», патриархальная. При той форме земледелия, которую Лепехин видел у зырян, а новейшие путешественники т
ангольских негров, массовое приложение физической силы играет такую роль,
мужчины с их топорами являются таким необходимым элементом в хозяйстве,
что командующее положение мужчины в семье не требует объяснений. Ыо

наблюдения над жизнью теперь существующих первобытных народов показывают, что сначала земледелие всюду было в руках женщин. По своему происхождению это было ж е н с к о е з а н я т и е , как о х о т а была з а н я т и е м м у ж е к и м—при чем и плоды' охоты, мясо убитых зверей доставалось, конечно, главным образом, мужчинам. Мы видели, что лингвистика дает
возможность спуститься в очень глубокие слои славянской экономической древности: «соха» нас вплотную подводит к самой первобытной форме земледелия.
Кто орудовал этим видовагшм суком в ту далекую пору, когда славяне начали разводить свое просо на границе леса и степи? Наблюдения над ю р ид н ч е с к о й т е р м и н о л о г и е й бросают на это некоторый свет. Очень
характерно, во-первых, что славяне не знают обще-индо-европейского имени
«отца» (санскритское pitar, греч. pater, лат. pater, откуда pere, vater и т. д.):
славянское слово происходит от, тоже очень древней, но параллельной формы
atta. Для брата отца, дяди, тоже нет общей индо-европейской формы. Зато
не только славянам знакома общая индо-европейская форма слова «мать», но
есть особое слово для обозначения «сына сестры»,.н е т и й. Е щ е более замечательна смена терминов в «Русской Правде»: в числе возможных мстителей здесь в древнейшей редакции стоит «сын сестры», а в позднейшей он
заменяется «сыном брата». Все это, как будто, указывает на два факта-: вопервых, патриархальная большая семья сложилась у славян довольно поздно,
славяне не унаследовали этой формы от индо-европейцев; а во-вторых, в древнейшую эпоху у славян счет родства велся не по мужской, а по ж е н с к о й
линии, центром семьи и главой хозяйства была м а т ь , а не отец. •
Патриархальный строй древне-славянской семьи связан, таким образом,
е определенным типом земледельческого хозяйства—с хозяйством п о д с е л н ы м, «лесным земледелием», если так можно выразиться. По мере того, как
славяне подавались все далее и далее на север, в лесную полосу, отцовское
начало в их семье торжествовало над материнским. К «исторической» эпохе,
т. е. той, от которой дошли до нас письменные памятники, из «материнского
права» имелись уже только слабые «переживания», выразившиеся, главным
образом, в более самостоятельном положении женщины древне-русской семьи,
чем в индо-европейской семье вообще. С этими переживаниями нам опять-таки
придется еще иметь дело в дальнейшем,—изучая первобытный юридический
строй. Оставаясь пока в области истории хозяйства, нам нужно ответить на
другой вопрос: что заставляло восточных славян двигаться в э т о м направлении, от лучших климатических условий к худшим? Не непонимание выгод
своего пристенного положения, во всяком случае: ибо мы застаем русских
славян в процессе отчаянной борьбы с соседями за южно-русские степи, и
борьба эта провожает нас через весь древнейший период русской истории
с IX. но Х Ш век. При чем, в начале этого периода борьба шла успешнее,
чем в конце его: славянские поселения I X — X века'заходили н а юг до Азовского я Черного морей, к X I I I же веку граница не шла далее нынешних
Киевской, Черниговской и Курской губерний. В чем же дело? Присматриваясь
ближе, мы видим, что у попятного движения русских славян, с юга на север,
была не одна, а много причин. В основе лежало несомненное и з м е н е н и е

к л и м а т а . В начале русской истории, климат южной России был гораздо
более влажным, чем теперь. Е щ е документы X V I I века свидетельствуют, что
лесная растительность тянулась тогда несравненно далее на юг, чем в X X
веке. Губернии Полтавская, Харьковская, Воронежская, теперь типично степные, тогда были во многих местах покрыты густым высокоствольным лесом.
Там, где триста лет назад встречались дубы в сажень диаметром, теперь
изредка можно встретить мелкую поросль, годную лишь на дрова. За много
веков раньше климат, конечно, был еще влажнее: Геродот, в V веке до P . X . ,
знал большое о з е р о на месте теперешних. Пинских б о л о т . В Полтавском
уезде, на правом берегу Ворсклы, где теперь открытая степь, в до-исто рнческое время был сплошной лес, тянувшийся на 4 0 слишком верст в длину
и более 15 в ширину. Но земледелие возможно только при известной, минимальной, степени влажности. Просо сравнительно хорошо выдерживает засуху,,
но в совсем безводной местности, без искусственного орошения, и оно расти
не станет. Начав свое земледельческое хозяйство на границе леса и степи,
русские славяне- естественным путем должны были подаваться все далее и
далее на север, по мере того, как граница степей подвигалась все севернее.
Но этот естественный процесс проходил бы довольно медленно, если бы ему
не помогали «искусственные», и с т о р и ч е с к и е условия: не говоря уже о
том, что в течение ряда веков могло иметь место и постепенное п р и с п о с о б л е н и е русских славян к степному земледелию, которое оказалось же
возможно в наши дни. I I a это приспособление у них не нашлось времени.
ІІо мере того, как степь завоевывала все более и более территории у леса,
степная, скотоводческая культура на юге России оказывалась все сильнее и
сильнее—-и все труднее было земледельцам-славянам держаться против тюрковскотоводов, наполнявших ири-черноморские степи и носивших разные имена—
сначала печенегов, потом половцев, потом татар. И х степному хозяйству шло
на прибыль то, что теснило земледельческое хозяйство славян: а они и без
того в культурном отношении были сильнее этих последних. Прежний взгляд,
видевший в степняках только хищников, основывался на старой схеме экономического развития—охота, скотоводство, земледелие: раз земледелие есть высшая форма, а скотоводство низшая, то победа степи должна была выражать
собою разгром культуры дикарями—и ничего более, Археологические раскопки
последних десятилетий как нельзя быть более убедительно показали, какое
огромное к у л ь т у р н о е влияние имели «дикари» на древнюю русь. Степной
восток был для русских I X — X I веков тем, чем впоследствии для Московского
государства и петровской России стала Западная Европа. Все, что украшало
жизнь, от серег и бус до материй, посуды и домашней утвари, даже в таких
удаленных от стеии местах, как нынешняя Смоленская губерния, носит ярко
выраженный восточный колорит. .Скотоводческая культура, более сложная и
более крепкая, чем первобытное земледелие, была таким же непреодолимым
барьером для славянства, каким для славянского хозяйства была степная
засуха.
Как видим, роковая для русского исторического развития передвижка
восточных славян с юга на север была предопределена и природными и культур-

нъган условиями. Удивляться приходится не ей, а тому, что при столь неблагоприятной обстановке русское славянство все-таки имело блестящий момент
евоей истории, известный под именем к и е в с к о г о п е р и о д а . Т е же
археологические раскопки с каждым годом приносят все новые и новые доказательства, как высоко стояла в области материальной культуры Киевская
Р у с ь даже сравнительно с современной ей Западной Европой. Музеи все более и более наполняются образчиками киевской художественной промышленности, мало уступающими их византийским образцам. В таких второстепенных пунктах, как киевский Белгород, открывают остатки каменных зданий
такого масштаба, какой был бы не но плечу даже московской Руси. Грандиозность материальных остатков подтверждает то, что мы знаем о «киевской
империи» из других источников. Но откуда она взялась? Славянское первобытное земледелие было слишком слабо, чтобы стать основой крупной политической организации. Если эта последняя возникла на восточно-европейской
равнине в X веке, в образе «великой державы» Владимира Св. и Ярослава,
то это был не результат внутреннего местного развития, а последствие внешнего толчка, данного д в и ж е н и е м н а ю г н о р м а н н о в . Эта скандинавская волна была мировым событием первостепенной важности. Е е прямыми
или косвенными результатами об'ясняются такие факты, как образование
средневекового английского королевства с его своеобразными формами, как
так называемые «крестовые походы». Образование русской державы было
одним из многих аналогичных явлений, восходящих к той же причине: это
был первый знакомый нам случай влияния на русский исторический процесс
ебшдх условий. Норманны были типичными представителями «разбойничьей
торговли», родоначальницы всякой торговли вообще; они грабили во всех
концах света и награбленным торговали, создавая таким путем связи между
местностями, до норманнского нашествия не имевшими понятия друг о друге.
Н а восточно-европейскую равнину их привела, повидимому, погоня за ценными
мехами — одним из главных предметов роскоши того времени. Раньше всего
они появляются н а Двине и Белом море: наши Холмогоры до сих пор напоминают своим именем об этих далеких временах. Слово, несомненно, происходит от скандинавского Holmgaard (город на острове) и пришло к нам в его
финской форме, почему старинные документы и пишут «Колмогоры». Это была,
вероятно, первая норманнская стоянка н а территории теперешней России.
Но балтийские норманны очень ненадолго отстали от своих товарищей, оперировавших на Белое море. Уже около 8 0 0 года по P. X . их город Бирка,
на острове озера Милара, в восточной Швеции, был одним из крупнейших
торговых центров мира, куда во множестве стекались, в числе прочих, и «славяне и другие скифские народы», и где было «изобилие всяких благ и великое скопление денег», как записали современные историки. А новейший историк отмечает, что это был, вероятно, первый средневековый город, население
которого жило исключительно торговлей, так как остров слишком был мал,
чтобы прокормить свое население земледелием. Шведов из Бирки арабы
встречали в Астрахани "(тогдашнем Итиле), и по рассказам этих арабов известный уже нам Ибн-Даста составил древнейшее описание р у с с о в , какое

мы имеем. Ибо восточные славяне называли этих шведов «Русью», взяв имя,
опять-таки, из финского источника: название «Руоцы» или «Рузер», данное
финнами норманнским мореходам, происходит от древне-шведского rother,
означавшего «греблю», «морскую поездку». Около 1 0 0 0 года Бирка уже не
существовала, но Швеция продолжала играть выдающуюся роль в восточной
торговле: ее центром стал теперь Готланд, остров Балтийского моря, н а котором до сих пор найдено 2 2 3 клада с восточными монетами ( 2 3 тысячи
штук)—тогда как в самой Швеции таких кладов известно лишь 1 3 7 . Выше
Готланда в этом отношении стоит только сама Россия, с 329 кладами, при
чем только в одном, найденном в Муроме, было более 11.000 монет. Норманнов, или, как называли их русские славяне, в а р я г о в *) привлекли и к
русским славянам, прежде всего, меха: древнейшее упоминание о варяжской дани
говорит о «белках и веверицах» (куницах). Но уже очень скоро—вероятно,
как только им удалось проникнуть до ближайших южных и восточных рынков,
Константинополя, Булгара н а Волге й Итиля — они открыли здесь товар, гораздо более ценный и прибыльный: рабов. Древнейшее арабское описание
руссов рисует их, прежде всего, как работорговцев: они «нападают на славян,
захватывают их в плен, отвозят в Хазеран и Булгар и продают там». Древнейший договор русских с греками 911 года говорит о ч е л я д и , рабах, как
о главном русском товаре. Древнейшая редакция «Русской Правды», еще
четко отличающая «русина», т.-е. норманна, от «славянина», рассматривает
«челядина», как главный вид движимого имущества,—при чем варяжский
чедядин оказывается имуществом, охраняемым особенно тщательно. К а к и н а
Западе—в Нормандии и в Англии—норманны в России быстро утратили свои
национальные особенности, усвоили «русский», т.-е. славянский, язык и стали
называться славянскими именами. Но это нисколько не изменило их экономического значения: обрусевший норманн оставался работорговцем. Интересы
невольничьего торга определяли политику создателей «киевской державы»:
Святослав собирался перенести свою станицу н а Дунай потому, что туда сходились «вся блага» из русской земли — и в числе всех этих благ он не позабыл и «челяди»; Владимир Св. сам был крупным работорговцем. Первичной формой добывания челяди был просто захват; именно применение киевским князем Игорем этого древнейшего способа заставило древлян вспомнить поговорку: «повадится волк к овцам, так по одной выносит все стадо,
если н е убить его». Этот способ сохранил в с е свое значение и впоследствии: княжеские усобицы, которыми полна история Киевской ' Руси, и
которые н а первый взгляд не имеют никакого смысла, н а самом деле имел*
глубокое экономичеекое основание; «ополониться челядыо» было заветною
мыслью всякого князя и его дружины—спор из-за «столов» только прикрывал
экспедиции з а живым товаром, как теперь разбойничьи колониальные войны
прикрываются «национальными потребностями» и «интересами цивилизации».
Но рядом с прямым захватом постепенно выработались более мирные способы
Ч Олово, чрезвычайно широко распространенное—оно встречается и в греческом,
и в арабском, и в грузинском языках. Оно сохранилось до сих пор в русских м е с т н ы х
говорах со значением „мелкого торговца, торгующего в разнос": очень характерное
воспоминание о том к а ч е с т в е , в каком являлись на Руси о т д е л ь н ы е
норманны.

порабощения. Из «Русской Правды» мы узнаем о систематических попытках
обращать в рабство наемных слуг, «вдачей». Е щ е большее значение имело
д о л г о в о е х о л о п с т в о , «закупничество»—при чем интересно, что сам
юридический институт в этом случае пришел к нам из Скандинавии. «Закуп»
«Русской Правды»—точная копия долгового раба скандинавских правд. К н я жеские усобицы и тут подготовляли почву: разоряя земледельческое население, они все чаще и чаще заставляли последнее прибегать к займам у крупных собственников,. которыми были те же обрусевшие варяги. Т а к норманское нашествие с чрезвычайной быстротой создавало на Руси рабовладельческую культуру, яркую и грандиозную, ибо торговля рабами приносила н а Русь
огромные суммы денег 1 ) и, в то же время, систематически подрывавшую основы всякой культуры, уничтожая ее создателя, славянского крестьянина. Но
попутно т а же рабовладельческая культура разрушала и старые общественные формы, создавая новые, более прогрессивные: в Киевской Руси мы встречаем первые, и очень крупные зачатки г о р о д с к о г о х о з я 1 с т в а, которые удобнее рассмотреть в общей с в я з и — в следующей главе.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Новейшая работа по экономической истории России принадлежит проф. М. В . Д о в н а р - 3 а п о л ь с к о м у. („История русского народного
с т в е н н ы й — К и е в . 1911)

хозяйства",

К н и г а г. Довнар-Запольского должна была

том

1—пока

бы

быть

шагом вперед в данной области, так как автором впервые привлечен к делу
археологический

материал,

един-

крупным
богатый

до сих пор не использовавшийся историками рус-

ского народного хозяйства. К сожалению, автор, очень

начитанный в

археологической

литературе, гораздо менее осведомлен в литературе своего ближайшего предмета—исток и * хозяйства: его точки зрения на развитие земледелия, торговли и т . д. совершенно
устарели. Если прибавить к этому, что книга написана очень

небрежно, что в ней

в

изобилии встречаются необоснованные, поспешные выводы и даже прямые фактические
ошибки, то с т а н е т понятно, почему не только н е приходится ее рекомендовать начинающему читателю, но и специалист до сих пор не обойдется без старой
с т о в а (.Промышленность древней Р у с и * . Спб. 1866), где
известный в те годы фактический материал. О ч е н ь

работы

Ари-

добросовестно сгруппирован

хорошая,

сжатая

характеристика

древне-славянского хозяйства имеется в I томе известной книги проф. М. В .

Грушев-

с к о г о („История У к р а і н и - Р у с і " —на украинском; есть немецкий и русский переводы).
. З а к о н Л е в а с с е р а " см. в „Очерках по истории русской культуры" П. Н.

Милюкова

(вып. I, очерк первый: „Население"; „поправки* к этому закону,—не замечая того, что
эти поправки уничтожают без остатка самый „закон".—автор приводит т у т же). Основной работой Б ю х е р а

я в л я е т с я „Происхождение народного х о з я й с т в а " (Die Entstehung

der Volkswirtschaft", несколько изданий). Дополнением к ней являются
вобытных народов"

(Die Wirtschaft der Naturvölker) и „Работа и ритм".

н е н и я имеются на русском языке. Из более новой

литературы

. Х о з я й с т в о перВсе

по-русски

эти сочипереведена

только „История первобытной культуры" Ш у р ц а („Urgeschichte der Kultur"),
отдел и по истории хозяйства

Специальных монографий,|на которых, отчасти,

предыдущий очерк, не указываем, в виду бесполезности таких указаний

для

где

есть

основан
читателя

не-специалиста. Д л я знакомства с древнейшими формами русского землевладения очень
в а ж н а статья А, Я . Е ф и м е н к о, „ К р е с т ь я н с к о е землевладение на

крайнем

севере".

( В „Исследованиях народной жизни", М. 1884). О роли норманнов в развитии мировой
торговли см. статью

Bugge „Vierteliahrsehrift fïir Zocial-und-Wirtschaftsgeschichte" з а 1906 г.

Какие суммы—покажет один пример: из Смоленской земли в один только поход было уведено 1 0 . 0 0 0 пленников. Цена раба, по „Русской Правде", 5 гривен = 120 р„
на наши деньги. Обща^ стоимость добытого, стало быть, составляла 1.200.000 рублей.

2. «Городское» хозяйство.
К тому времени, от которого дошли до нас древнейшие п и с ь м е н н ы е
памятники русской истории, первобытный семейный строй находился уже в
состоянии полного разложения. По крайней мере, в этих памятниках он отразился очень мало: нужно, однако, иметь в виду, что сами памятники отражают собою жизнь • наиболее культурных местностей тогдашней России, главным образом, жизнь крупных городских центров, в роде Киева или Новгорода. Где-нибудь в безграмотной глуши, у Радимичей или Вятичей, можно
было найти во всей неприкосновенности «большую семью» н весь уклад первобытного земледельческого хозяйства, как по крайней мере, юридические
остатки этого строя можно было найти н а севере России еще дет пятьсот
спустя. Но Радимичи или Вятичи и в X I I веке для нас, отдаленных потомков, продолжают оставаться «народами доисторическими»—они по себе никаких памятников не оставили, кроме могильных курганов. «Древняя Русь»,
которую мы можем изучить по документам и летописям, это—г о р о д с к а я
и п р и г о р о д н а я , киевско-новгородская Русь, о ней и будет идти речь
на ближайших страницах.
Киевская Русь X I — X I I веков была страною «современного земледелия»,
т.-е. обитатели ее обрабатывали землю плугом и бороной, с помошыо лошади
или быка. Именно п л у г о м и б о р о н о ю работал тот «закуп», о котором говорилось в конце предыдущей главы: с о х а , очевидно, отодвинулась в
более глухие места. Возрождение сохи в русском крестьянском хозяйстве новейшего времени обгоняется, главным образом, свойствами почвы центральной, около-московской России. Верхний растительный слой здесь очень тонок,
скоро начинается песок: глубокая вспашка плугом выбрасывала бы наружу
именно этот песок и, без удобрения, только портила бы почву. Удобрение же
появилось лишь очень поздно—даже во второй половине X V I I I века удобрялись только помещичьи земли, да и то не все: крестьянская же земля почтя
не знала удобрения. Вспашка сохой, углубляющейся в землю не дальше полутора—двух вершков, была при таких условиях, наиболее целесообразным
приемом земледельческой техники. Киевляне X I I века пахали н а черноземе
и потому могли пахать глубже, плугом. Животная сила являлась, главным образом, в виде лошади: волы были, но они, повидимому, применялись реже и,
кажется, в более крупных хозяйствах. В известном разговоре Владимира Мономаха с дружиною насчет того, что выгоднее«смерду»(крестьяшшу)—идтилн
в поход с лошадыо в рабочую пору или дожидаться, пока половцы придут к
нему и уведут у него лошадь, а с нею и его самого в плен, непременной
принадлежностью крестьянского хозяйства является именно л о ш а д ь . Зато
в числе вещей, которые мог украсть «закуп», Русская Правда называет ж
в о л а : очевидно, легальным путем получить это ценное животное крестьянину
приходилось редко, но он прибегал к средствам вне-легальным. Надо иметь
в виду, что сборники судебных обычаев, известные под именем Русской Правды,
составились путем накопления отдельных конкретных случаев судебного разбирательства, так что в основе каждого правила лежит то, что действитель-

во случалось. Вот почему мы и можем утверждать, что-если Русская Правда
говорит о краже вола, значит, волов действительно крали.
Уже этот маленький пример показывает нам, что Киевская Русь знала
д в а типа земледельческого хозяйства: более богатое, применявшее более ценную и действительную животную силу—вола, и более бедное, довольствовавшееся
лошадью. Что последнее было крестьянским «смердьим», об этом летопись
говорит прямо. Владелец первого, более богатого, в древне-русских памятниках носит название б о я р и н а,—слово, так хорошо знакомое нам в его сокращенной форме «барин». Была барская пашня и была крестьянская, мужицкая пашня—в X I I веке, как и теперь. С происхождением крупного, боярского землевладения в нашей исторической литературе связано множество
предрассудков. В качестве крупных землевладельцев бояре древней Руси были
«правящим классом», точно также, как и теперешние дворяне-помещики. Что
последние «правят» именно потому, что они владеют землею, а не н а о б о р о т потому имеют землю, что управляют—об этом едва ли кто станет спорить
даже и из людей к экономическому материализму вовсе не причастных. Ибо
всякий слишком хорошо знает из газет и даже из личных наблюдений, что
министры, губернаторы и т. д.—до зЬмских начальников, берутся у нас Н8
того сословия, которое владеет землей. Кажется, всего проще было бы заключить, что так и всегда было. Но тут замешалась теория, согласно которой русское общество создано русским государством—в этом, будто бы главное, отличие России от Западной Европы. Эту теорию мы в своем месте рассмотрим подробно. Мы увидим, что своим возникновением она обязана бюрократическо-полицейскому государству, образовавшемуся на русской почве в
X V I I I и начале X I X века. Бюрократ, чиновник, которому государство дало
власть и средства существования, естественно, рассматривал это государство,
как силу всемогущую, которой все живет, движется п существует. Н а самом
деле, ею двигались, жили и существовали только чиновники, но всякий лучше
всего видит то, что его касается. II вот, возникла теория, согласно которой
древне-русские бояре были тоже своего рода чиновниками, которым землю
д а л князь, на таких же основаниях, как теперешние чиновники получают жалованье 2 0 числа—за их службу. В той бюрократической среде, которая создавала науку русской истории, в среде университетской, это учение о служилом происхождении боярства стало своего рода догматом. Когда славянофилы
4 0 - х — 5 0 - х годов, которые были по большей части помещики, а не чиновники, вздумали отыскивать в древней Руси земских, не служилых бояр, это '
сочтено было величайшей ересью. Говорить о «земских боярах» стало также
неприлично, как обсуждать серьезно вопрос о леших, домовых и тому подобном. И нам понадобилось, как видит читатель, довольно длинное отступление,
чтобы подойти к мысли, чрезвычайно простой и само собою разумеющейся:
что не княжеская власть создала боярство, а наоборот, князья, вышли ив
боярской среды, из среды крупных землевладельцев. Между тем, у того, кто
станет без всяких предрассудков читать древнейшие памятники русского права,
договоры русских князей с греческими, византийскими императорами, один
9 1 1 , другой 945 года, иной мысли и возникнуть не может. Первый из этих

договоров даже не отличает титулов «боярин» и «князь»: те, кого он в н а чале именует «светлыми боярами», в дальнейшем фигурируют под именем
«князей светлых наших русских»—это все одни и те же люди. А из второго
договора мы узнаем, что этих «князей» или «бояр», как угодно, н в - 9 4 5 году
было очень много: более крупных, посылавших каждый особого уполномоченного для переговоров с греками, наш документ называет по именам, но за
ним стоит еще густая толпа «всякого княжья», уже безыменного. «Государственная» же «власть» в это время настолько еще мало была в почете и в
силе, что древнейшая редакция Русской Правды, составленная именно в этом
самом X веке (н притом ближе к первой половине его) о к н я ж е с к о м
суде не говорит ни слова, из чего новейшие исследователи правильно заключают. что в то время князь еще судебной властью не обладал-—этот аттрибут
«государственности» попал в его руки только позднее (вероятно, при Владимире Св., т. е. в конце X века). Б о я р в ы д в и н у л а и з м а с с ы « р у с с к и х л ю д е й » н е к н я ж е с к а я в л а с т ь. а н х б о г а т с т в о, как
можно думать, именно з е м е л ь н о е богатство. Процесс образования в
древней Руси крупного землевладения не может быть изучен в деталях, за
отсутствием документов. Но главнейшие у с л о в и я этого процесса намечены
нами в предыдущей главе. Светлые бояре-князья русско-греческих договоров
X века почти сплошь носят еще норманскне имена. А из более поздних памятников мы знаем, что древне-русское крупное з е м л е в л а д е н и е опиралось н а р а б о в л а д е н и е. В числе в о з м о ж н ы х р а б о в л а д е л ь ц е в Русская Правда знает к н я з я , б о я р и н а и м о н а с т ы р ь г ) : из
одного новгородского документа X I I века мы узнаем, что даже небольшие
имения работали при помощи холопьего т р у д а — а в больших, княжеских, н а пример, бывало по несколько сот человек пашенной «челяди». Конкуренция
холопьего труда доканчивала то, что было начато войною н грабежами: разорившийся крестьянин мог себе найти работу, только соглашаясь стать н а
один уровень с холопом. Хозяин бнд его наравне со своими холопами, а
иногда и продавал вместе с ними, при чем постановления Русской Правды,
запрещавшие продавать «закупа», едва ли имели больше значения, чем в с я кие другие бумажные гарантии прав «трудящихся масс». Недаром Мономах
называет «смерда», крестьянина, «худым» и дает понять, что обидеть «худого смерда» было также легко, как «убогую вдовицу». ІІо Мономах писал душеспасительное «поучение»; в деловых документах, в договорах между
собою, князья по просту н е отличали «смердов» от своих холопов: « а холопов наших и смердов выдайте», говорил такой договор, когда, после усобицы,
заходила речь о «размене пленных».
Так, путем экспроприации крестьянства, создавалось в древней Руси
к р у п н о е з е м л е в л а д е н и е . Прямое, голое насилие играло в этой
! ) Благодаря ошибке переписчика

в одном из списков

..Русской П р а в д ы " полу-

ч и л а с ь возможность говорить о „смердьем", т.-е. к р е с т ь я н с к о м , холопе. Но увы! Н а с а мом деле данное посцановление

доказывает лишь,

древне-русского закона имели одну и ту же цену.

что крестьянин

и

холоп в г л а з а х

экспроприации очень видную роль; но не следует, конечно, представлять себе
дело так, что порабощение крестьянина барином держалось только на насилии. Одной голой силой нельзя. создать новых э к о н о м и ч е с к и х отношений. Хроническая зависимость крестьянского хозяйства от барского должна
была иметь свою, чисто экономическую, подкладку—и разглядеть эту подкладку
нетрудно, в особенности теперь, когда нам отчетливо видны главнейшие
этапы в развитии сельскохозяйственной техники. Мы видели, как медленно
развивалось скотоводство вообще, и как низко, в этом отношении, стояла
древняя Русь. «Современное» земледелие немыслимо было без рабочего скота,
а его было мало, и всего меньше его было у крестьянской массы. Н а этом
и держалась э к о н о м и ч е с к а я
зависимость этой массы от помещиков.
Мы видели, что «закуп» был «задолжавшим» крестьянином. "Что же он брал
у барина в долг? Русская Правда говорит об этом вполне ясно; ссуда, которую
получал закун, состояла в с е л ь с- к о-х о з я й с т в е и и о м и н в е н т а р е ,
—илуте, бороне и л о ш а д и . Какое огромное значение имели с с у д ы с к о т о м в Киевской Руси, показывает длинный список относящихся сюда постановлений в Русской Правде. И эти постановления, попутно, ярко освещают
нам один из источников п р и б ы л и н а к а и и т а л. «Правда» подробно
высчитывает,, какой приплод может дать тот или другой вид скота в тот или
другой промежуток времени: и ссудивший скот считал себя вправе требовать
возврата скота, конечно, с приплодом. Это и была древнейшая форма п р о ц е н т о в с капитала. «Правда» знает и настоящий процент, в нашем
смысле слова, с капитала в его денежной форме: но недаром и капитал в
денежной форме носит в «Правде» название с к о т а (см. выше, стр. 38).
Экономическая зависимость крестьянина от барина держалась на том, что
древне-русский бедняк только от богача мог получать необходимый для земледельческого хозяйства живой инвентарь. И это»явлзние провожает нас через всю «древнюю Русь», до X V I I века. «Псковская Судная грамота», котот
рая моложе Русской Правды на два, примерно, столетия, знает «закупил» и
знает очень любопытный синоним для*ѳтого слова: «скотник». При чем совершенно очевидно, что «скотник» здесь не обозначает человека, который
ходит за скотом-: ибо «скотник» в этом постановлении ищет «верши», т.-е.
хлеба. Скотник «Псковской грамоты» занимался, таким образом, земледелием.
Грамота имеет еще и третье название для задолжавшего крестьянийа: «дворник». Один из новейших издателей грамоты замечает по этому поводу: «в
Сербии до сих• пор в о з н а г р а ж д е н и е з е р н о м з а с с у д у в о л о в
называется н з о р » . К а к видит читатель, мы имеем здесь отношения необычайно д р е в н и е , восходящие чуть не до «прй-славянекой» эпохи. А дожили эти отношения чуть не до наших дней. В крестьянских «порядках»
ХА'Ц века ссуда выдается «на лошади, и на коровы, и на всякую животину,
и на хлеб, и на семена, и на всякий крестьянский завод»... Экономическая
основа зависимости крестьянина от помещика и при царе-Алексее Михайловиче была та же, что при Владимире Мояомахе. Только теперь крестьянин,
брал в ссуду уже не самый скот, в натуре, а д е и ь-г и н а п о к у п к у

' - к о т а—скот ему предоставлялось самому найти н а рынке. Но получи іъ
скот без помощи барина крестьянин все-таки н е мог *).
Глубокие экономические основания крестьянской неволи значительно
-ослабляют интерес юридического вопроса, так занимавшего предшествующиепоколения историков: вопроса о п р о и с х о ж д е н и и
крепостного
п р а в а . Если крупное хозяйство древней Руси держалось н а рабском труде,
а задолжавший крестьянин становился на одну доску с холопом, то сближение холопства и крестьянства должно было происходить само собою,
так сказать, автоматически. Спрашивать приходится не о том, почему
это случилось, а о том, почему этот автоматический процесс тянулся
так долго—о крестьянской задолженности мы знаем уже из д о к у м е н т о в
X I I века, а «происхождение крепостного права» относят к X V I — X V I I
нв. Но тут, во-первых, нужно иметь в виду, что м о с к о в с к а я Г у с ь
н е б ы л а п р о с т ы м и р о д о л ас е н и е м К и е в с к о й . Надо иметь
в виду, что заселение славянами Подиепровья закончилось не позднее V I I
столетия по P. X . , — а славянская колонизация «междуречья» Оки и верхней
Волги началась не ранее X J — X I I вв., т.-е. раньше тут были' отдельные славянские поселения, вдоль рек (Ростов, Муром), но сплошное крестьянское
население появилось только позже. Даже и не считаясь с фактом норманнского
нашествия, втянувшего древнюю Русь в обороты мировой торговли, приходится признать киевщину X I I века столь же «старой», как московщина- X V I :
в X I I же веке н а северо-востоке, вероятно, в полном расцвете было еще
«первобытное земледельческое хозяйство», п а юго-западе , уже исчезавшееНедаром же у инородцев русского северо-востока мы встретили эту форму
хозяйства еще в X V I I I столетии: да из рассказов того же, цитированного
нами путешественника 1 7 6 0 - х годов мы узнаем, что и русские крестьяне Владимирской губернии т е х дн#й недалеки были от зырян. «Киевский период» и
«Московский период»—это не два последовательных акта одной и той же
.драмы, а две параллельных драмы, две вариации на одну и ту асе тему.
У каждой вариации были свои особенности: киевская развертывается на. фоне
широкой картины, на перекрестке торговых путей, связывавших скандинавский север с передней Азией—Бирку с Константинополем' и Багдадом, московская носит более захолустный, провинциальный характер; но в основных
чертах социальный процесс шел в одном и том же направлении. Почему в
Киевской Гуси он не дошел до своего неизбежного конца—и «закупы» не
превратились в крепостных крестьян, подобно московским «серебряпникам»
(так назывался в X V — X V I веках крестьянин, взявший денежную ссуду)?
Ответ дают, в конце концов, г е о г р а ф и ч е с к и е условия. Индивидуализирует историю именно география: в основных чертах развитие хозяйства во
всех странах мира идет совершенно одинаково, н если одна сторона не по!) Не следует, однако же, думать, что ссуда скотом в натуральном виде была не
знакома

Московской

Руси,

даже очень поздней.

1 6 8 6 г. мы читаем: „а взял я, вольный человек,
монастыря)

ссуды 15 рублей денег,

В

одной крестьянской

польские породы,

да мерина в п я т ь рублей,

да 10 с в и н е й " . . . А в это время царствовал уже Петр Великий!

„порядной''

у властей

(Чудова

да корову, да 1С овец,

хожа на другую, если эскимосы до сих пор не вышли из каменного века, а
обитатели маленького выступа Азии, называемого «Западной Европой», живут
в веке «машинном», то виноваты в этом, прежде всего, климат и другие географические особенности. Киевская Русь, н а первый взгляд, представляла
гораздо более благодарную почву для развития земледелия, нежели северовосточная, московская. Сравнительно гораздо более теплый климат (средняя
годовая температура Москвы 4°, Киева 6°; средняя температура зимы—января
месяца—в Киеве—6°, в Москве—12°), черноземная почва, наконец, близость
старинных культурных очагов («скифов-земледельцев» в южной России знал
еще Геродот)—все это, казалось бы, укалывало юго-западной России на то
• значение, которое она и получила в новейшее время. ІІо на самом деле, мы
видим тут резкий пример того, как мало еще значит одна «физическая география», в голом ее виде. Биологи давно заметили, что для развития животных и ^растительных видов животная и -растительная среда значит не
меньше, нежели количество теплоты, влаги и т. под. , Для развития той илн
другой страны «социальная география» значит не меньше, чем физическая.
Своими речными системами южная Россия гораздо теснее связана с Азией
чем с Европой. Днепр и Дои /екут к Черному морю, Волга—в Каспийское, но
первое из них на 3 / і , а второе всецело являются азиатскими бассейнами.
Передняя Азия—-Византия и арабы—были ближайшими рынками-, для Киевской Руси. А эти страны с испокон века жили р а б с к и м т р у д о м: арабы,
в частности, и мусульманский восток вообще, до сих пор являются главными
.потребителями живого товара, теперь добываемого, преимущественно в. Африке.
Тогда - источником этого товара была Россия. Работорговля'в Киевской Руси
была гораздо выгоднее сельского хозяйства—и притом она самым определенным образом мешала успехам последнего, потому что рабы не такой товар,
.который можно добыть мирным путем: чтобы добыть «челядн», нужно было
.жеуп, и разорять, убивать и грабить, и мы уже упоминали, что в охоте за
рабами был главный экономический смысл бессмысленных, с первого взгляда,
-княжеских усобиц. Но громили не только крестьянство, распугивая его н за. ставяяя бежать в леса; доставалось и боярским имениям, грабили даже и
княжеские. Крупно-владельческим хозяйствам доставалось, может быть, с
-чието экономической точки зрения, хуже, нежели мелким. В большом именин
можно было добыть гораздо, более ценный вид челяди—обученных холопов,
ремесленников, продававшихся на рынке в 2 — 2 ' / 2 " р а з а дороже рядового раба.
При таких условиях заниматься сельским хозяйством в большом масштабе
было сизифовой работой: только что наладили дело, как следует—глядь, от •
него и следов нет, только головешки одни напоминают об усадьбе. II невольно
обанкротившийся землевладелец начинал вышибать клин клином—поступал в
дружину к -какому-нибудь князю и отправлялся вместе с ним искать челяди.
Недаром историки давно отметили возрастающее значение сельского хозяйства
и крупного землевладения по мере перехода центра русской истории с юго' запада на северо-восток. Верховья Волги и Оки, суздальская, позже московская Русь, правда, еще оставалась связанной й с Востоком—через Волгу: но
гораздо теснее была она связана с севера-западной Европой, через речные

системы Балтийского моря: Западную Двину, Нарову, Волхов, который своими
верхними отростками, Метою и Ловатью,' и тогда уже почти сливался с верхневолжским бассейном. Но в северо-западной Европе средних веков рабский
труд далеко не играл уже такой роли, как в Византин или арабских государствах. Северо-западная Европа была классическою страною свободного
ремесла," и ее купцы, если иногда и не прочь были купить отдельного раба;
или, в особенности, рабыню, в России, являлиеь к нам, главным образом, не
за этим, а за м е х а м и: до открытия Северной Америки Русский север оставался единственным источником ценного пушного товара для всего мираВ вопросе о рабовладении это совершенно перестанавливало центр тяжести.
Усобицы прекратились, потому что в них больше не было никакого экономического смысла. Накоплявшийся запас холопов,—накоплявшийся теперь уже
«мирным» путем, путем порабощения обедневшего крестьянства—выгоднее
всего было посадить н а землю. И никакие опасности крупному хозяйству
теперь не грозили—еще мелкое крестьянство грабили почасту бояре и их
челядинцы, но сам боярин мог пострадать только в случае войны с ипоплеменником, что не случалось же каждый день: уже X I V век знал мирные промежутки, для политического центра тогдашней России, в сорок лет. Принявшись за мирное сельское хозяйство, во много раз менее выгодное, чем добывание челяди и торговля ею, -но во столько же раз более надежное, русское
крупное землевладение и выработало мало-помалу, соответствующую новым
задачам форму холопства—в образе к р е п о с т н о г о
права.
Мнение, будто это последнее возникло сразу, установлено одним или несколькими правительственными указами конца X V I века, в настоящее время
почти никем из ученых не поддерживается. В с е »согласны в том, что то-положение, в каком мы застаем жившее в помещичьих имениях крестьянство н а
пороге «новой» русской истории, в средине X V I I столетия,—что это положение сложилось постепенно, было результатом медленной э в о л ю ц и и . Но
самую эволюцию ученые понимают весьма различно. Одни отводят здесь боіЛше
места влиянию государственных интересов, другие стараются' об'яеншъ в с е .
дело из «частно-правовых» отношений, не выходя из круга интересов поме- '
щика и крестьянина. Первые, например, указывают н а то, что правительству
выгодно было поручить сбор подати в деревне местному барину—иметь, т а - .
ким образом, одного ответственного сборщика податей, человека состоятельного, с которого легко и удобно было взыскать недобор; а положение ответственного сборщика податей давало помещику огромную власть над крестьянами—это, говорят, один из- главных корней крепостного права. С другоіу стороны,,
говорят, на крупных земледельцах лежала воинская повинность, которую они
должны были отправлять на собственный счет, на своем коне, в своем вооружении, с. отрядом вооруженных холопов: значит, у государства был расчет
обеспечить их имения рабочей силой, не дать им запустеть,—вот государство
и помогло им прикрепить к своим имениям .крестьян. Вторые упирают главным образом, на .задолженность крестьян—факт, нам уже знакомый,—-и стараются проследить, как в московском праве сливались постепенно понятия
крестьянина il долгового холопа. Пи те, ип другие не ставят, обыкновенно,

»

Экономический строй. •

53 .

вопроса о том: да какой же -был экономический смысл в этом прикреплении?
Предполагается само собою, что иметь дарового работника, холопа, вообще
очень приятное дело—-как же к этому не стремиться? Но вот потомки тех же
самых помещиков в середине X I X века явно тяготились даровыми, крепостными
работниками, некоторые даже—по их словам—не знали, как ом своих крепостных отделаться, и 19 февраля 1861 года отпустили их на волю. Почему
же триста лет раньше было как раз наоборот? Ища этих экономических корней крепостного права, надо на время забыть государство с его военными и
финансовыми заботами, и даже древне-русское гражданское право, и присмотреться просто к тому, что делали крестьяне в деревне. Один игумен X I V века,
которого крестьяне обвиняли-, что он требует с них недолжного, в своем оправдании подробно нам рассказал, .что крестьяне по обычаю должны были
делать. Они обязаны были чинить церковь, поддерживать в' порядке тын вокруг монастыря, пахать тот «жеребий» пашни, хлеб с которого шел монастырю, потом засеять его, хлеб сжать и свезти в монастырь, косить на монастырь
сено и опять-таки отвозить его, куда надо, ловить дляи монастыря рыбу и бобров; молотить монастырскую рожь, потом молоть ее; печь из нее хлебы и варить пиво—à когда игумен раздаст лен по деревням, крестьянки обязаны были
его прясть. Поставьте вместо церкви и монастыря «усадьбу»—и вы получите картину любого большого русского имения той эпохи. Чтобы это имение
могло вести свое хозяйство, около него густым строем должны были стоять
крестьянские поселки—имение без крестьян также нельзя себе представить,
как фабрику без рабочих. При этом, чем интенсивнее будет хозяйство этого
имения, тем больше должно быть около йего крестьян: жалобы крестьян на
игумена тем, повидимому,-и об'яснялись, что игумен стал «интенсифицировать»
монастырское хозяйство. Но X V I век как раз и отмечен в нашей экономической истории болыцой интенсификацией сельского хозяйства.. В предыдущей
главе мы видели картину зырянского п о д с е ч н о г о хозяйства, где пашню
«выдирают» из под леса (отсюда наше слово «деревня») только на. один
год и, сняв урожай, переходят на новое место» Есть основание думать, что
во времена Русской Правды ( X I — X I I I в в . ) подсечное, лесное земледелие вообще являлось на Руси, нормальным, обычным типом хозяйства. По Р) г сской
Правде границей двух земельных владений является «межьный дуб», дерево
е насечками, обозначавшее предел л е с н о г о участка, отмежеванного себе
кем-нибудь для пашни. Такие отмеченные насечками на деревьях участки леса
знают еще до сих пор в глухих местах Сибири: они называются. там «чертежами», и нарушить чужой «чертеж» считается в сибирском сельском быту
большим преступлением как считала это большим преступлением и Русская
Правда, Подсечное хозяйство оставило многочисленные следы в московской
Руси: документы X V I века знают еще и насечки на деревьях. для обозначения межи, и «лес пашенный», приготовленный для пашни. Но для X V I века
это уже пережитки прошлого: господствующей в это время является п е р е л о ж и а я система, при которой одну и ту же землю пашут несколько раз,
пока она дает урожаи; когда же она истощается, ее оставляют «отдохнуть» и
переходят п а новый участок, потом еще на новый: тем временем первый ока-

зывается уже опять годным для посева, л іс нему снова возвращаются. Очевидно, что при переложном хозяйстве на той же площади может прокормиться
гораздо больше народу, чем при подсечном. По X V I век сделал уже крупный шаг дальше и этого: во многих имениях мы встречаем уже знакомую нам т р е х п о л ь н у ю
систему—деление пашни на три клина, на
одном из которых сеют яровое (в средней России, обыкновенно, овес), на
другом озимое4 (рожь), а третий оставляют под паром. Если при подсечном,
хозяйстве используется какая-нибудь 1 / 1 0 0 всей площади, при переложном */».
илн '/»> то при правильном трехполье, ежегодно «гуляет» только 1/а земли, Заработают. Правда, нужно сказать, что правильное трехполье в московской
Руси мы встречаем еще довольно редко, так же, как и необходимое при правильном трехполье удобрение—чаще трехполье чередуется с перелогом: тем
не менее, сравнительно со временем Русской Правды, интенсивность " была
достигнута огромная. I I эта интенсивность совершенно меняла отношениеземли и крестьянина—с помещичьей точки зрения. При подсечном хозяйстве
ие было ни смысла, ни возможности долго удерживать крестьян на одном
месте: вынахав все, что можно было, в лесу, земледельческое население, в силу
условий хозяйства, должно было уйти в другое место. При перелоге, а ТКм
более при трехполье, это оказывалось уже в о з м- о ж и о—при трехполье даже
н е о б х о д и м о . Переход к более интенсивным формам культуры создавал, таким образом, для владельцев и интерес, и возможность не. только на
время подчинять себе крестьянина, но привязывать его к себе надолго, но
возможности, навсегда. I I уже в средине X V в е к а самые умные и рассчетливые хозяева того времени, монастыри, начинают подыскивать новые юридические формы, которые позволяли бы им разрешать эту задачу, не существовавшую ранее для древне-русского землевладельца, а стало быть, н для древнерусского права. Раньше цепью, привязывавшей крестьянина к барину, был
есуженный последним первому инвентарь, главным образом, скот—и этой связи
было достаточно: когда вся земля была распахана, барину нечего было
больше делать со своим «закупом»—разве продать его на сторону или перевести в другое имение, если у барина их было несколько. Сам закуп смотрел
на свое положение, как н а временное,-—и мы постоянно встречаем его в поисках денег, чтобы выкупиться: при чем деньги эти, конечно, чаще всего, д а вал другой барин, у которого было еще много нераспаханной земли. Эта юридическая форма, дожила .до X V I века, вместе с «межным дубом» и «пашенным лесом», она сохранилась в хорошо-известном «Юрьевом дне», правиле,
в силу которого крестьянин раз в году мог «отказываться» от своего'барина,
уплатив ему.долг. Приурочение этого 'отказа к определенному сроку. Юрьеву
дню осеннему (20 ноября), показывает, однако же, что подвижности крестьян
начинали класть известные границы,—что эта подвижность стесняла уже тех,,
кто вырабатывал право. II вот, монастыри, при помощи великокняжеских жа лованных грамот,' начинают проводить идею совершенной неподвижности
крестьянина, безусловного .закрепления его в данном имении. Идея эта, по
поводу которой было в науке .много споров, в действительности очень простая
И вполне доступная нашему, современному, правосознанию; идея д а в н о с т и ?

Нам тенерь ничуть не кажется странным, что дом или имение, которым мы
провладели без спора 10 лет, считается нашим, хотя бы мы ничем доказать,
своего права на него и не могли. Точно т а к же древне-русскому землевладельцу казалось совершенно естественным, что крестьянин, который живет у
него «исстари», не смеет уйтн из его имения без его, барина, разрешения,
хотя бы и уплатив долг. В жалованных грамотах монастырям средины X V
века нам начинают попадаться крестьяне-«старожнльцы», как противоположность тем, кто вновь порядился в монастырское имение на пашню («новопорядчикам»). Термин этот, «старожнльцы», был хорошо знаком тогдашнему
праву: так назывались на суде евидетёли из местных людей, давно в данной
местности жившие и потому «помнившие», за двадцать, сорок и даже семьдесят лет. В этом смысле быть «етароашльдем»—известное право: звание это '
давало человеку авторитет, .голос его получал больше веса, чем имел голос
какого-нибудь новичка. Рачительные хозяева, игумены русских монастырей,
умели найти здесь оборотную сторону—и нз права сделать обязанность. Раз
«застарел» в именин—сиди в нем до конца Жизни, и с потомством своим: само собою разумеется, что родившийся в данной вотчине крестьянин был «старожнльцем» вдвойне. Новому толкованию старожильства не удалось войти в
жизнь_без борьбы. Это толкование, как сразу видно, было 'выгодно для старых вотчин, густо заселенных крестьянами: в ином положении были владельцы,
только что заводившие свое хозяйство. Г д е они могли бы достать себе
крестьян, если бы те все были об'явлены «старожильцамн» своих прежних
господ? Между тем, конец X V и первая половина X V I века, как раз были
временем развития у нас среднего, н о м е с т л о г о , землевладения, быстро
росшего под влиянием все той же интенсификации хозяйства. Распахивались
ковые земли, ставились новые усадьбы и новые деревни: исследователи отметили, что как раз в это время возникает множество имений, носящих «фамильные» названия: Иваново, Петрово, Сергеево и т. под. Помещик стойко
боролся за свое-существование и, во имя своих интересов, не давал прикрепить крестьян к старым поселениям. Его даже правилом о Юрьеве дне трудно
было связать: в половине X V I века Ржевские, Псковские и Луцкие (Великих
Лук) «детн боярекия»—средние землевладельцы—вывозили за себя крестьян
«не по сроку, но в с я дня, беспошлинно»—ничего не платя. Зато, когда
крестьяне были уже у них, дети боярские держались за них и ногтями, и
зубами—и кто -к ним являлся «отказывать» их крестьян, того ждала самая
плохая участь: его «били и в железа ковали»,—«да и крестьян, поймав, мучат н грабят и в железо куют». Мы видим, что средний помещик вовсе не
был бескорыстным радетелем свободы крестьянского перехода и последовательно держался бушменской морали: хорошо увезти чужого крестьянина, но
плохо, когда моего крестьянина увезут. Вот почему * медленно нараставшая
крестьянская крепость стала двигаться вперед гигантскими шагами, как только
среднему землевладению, д в о р я н а м , удалось, при Грозном покончить
в свою пользу спор с крупным землевладением, б о я р а м и . К а к только конфискованные в опричину боярские вотчины оказались в руках дворянства,
новые владельцы поспешили закрепить за собою население доставшихся им

деревень. Опричные конфискации приходятся на 1 5 6 0 годы, а в 1 5 7 0 - х на
«старину»-ссылаются уже, как на непререкаемое основание для того, чтобы
не выпускать из-за себя крестьянина. Затем, невидимому, была сделана попытка закрепить крестьян за владельцами совсем—запретив «выход» на несколько лет («заповедные лета»). Но это повело к трениям среди самой уже
дворянской массы,—среди которой тоже были более счастливые, которым при
дележе достались самые лакомые куски, были н обделенные. Опиравшееся на
низы дворянства правительство Годунова установило 5-ти летний срок давности
но отношению к крестьянам; реакционное, с дворянской точки зрения, правительство Василия Ивановича Шуйского увеличило срок до 15 лет. Но, в
конце-концов, 1 'дворянское землевладение упрочилось,—н крестьяне стали крепки
своим помещикам «и без урочных лет».
В основе двух крупнейших социальных переворотов X V I века, смейы
боярства дворянством и закрепощения крестьян,™лежит, таким образом, прог р е с с сельско-хозяйственной техники—переход к более интенсивной культуре
земли. Р у с с к о г о
крестьянина
закрепостило
трехп о л ь е , — т о трехполье, которое и до днесь является традиционной формой
русского земледелия. Это отвечает нам на вопрос, откуда, э к о н о м и ч е с к и ,
взялось крепостное право? Но ставить нас перед другим вопросом: зачем же
понадобилась более интенсивная культура? Почему московской Руси X V I века
нужно было больше пахотной земли, чем Предшествующим векам? Очевидно,
хлеба было нужно больше,—но такой ответ только отодвигает вопрос, н притом очень недалеко: куда же сбывался лишний хлеб? В ответ н а это указывают
часто на р о с т н а с е л е н и я в. центральных областях Московского государства X V I ' в е к а . К сожалению, почти никаких прямых данных для статистики
населения этой эпохр у нас нет, и историки, ссылающиеся на густоту населения, как на причину экономических успехов, московской Руси, вынуждены
оперировать данными косвенными. Указывают, например, на то, что иностранные путешественники, к их большому удивлению, не находили около Москвы
тех густых, непроходимых лесов, о которых они столько слыНгали: попадались
им только пнн, свидетельствовавшие, что здесь были когда-то леса, а из
зверей—только зайцы. Но это служит скорее признаком того, как 'долго даже
в центре Московского государства держалось подсечное хозяйство, нежели
доказательством большой плотности населения. Против последнего говорит
зато другой косвенный признак: та ожесточенная борьба между землевладельцами из-за крестьян, о которой мы говорили выше. Будь население вообще
очень. плотно, находить работников не было бы трудно,—вероятно, даже и
крепостного права бы не понадобилось. Уплотнение населения, как причину
перемены, приходится, таким образом, отвести. Указывают на роль таких
центров, как Москва, в которой, к концу царствования Ивана Грозного
(около 1 5 7 0 года), по довольно точным показаниям иностранцев, было
до 2 0 0 . 0 0 0 жителей. Напоминают, при этом, что и Новгород—тогда второй,
по всей вероятности, город России—всегда жнд привозным хлебом, и привозился этот хлеб из Суздальской земли, «снизу», как тогда выражались (смотря
вниз по течению Волги и с притоков)—из позднейшего великого княжества

Московского. Но второе указание только ослабляет значение первого: Новгород
всегда, и в X I I веке, снабжался хлебом из Суздаля, однако это ни к каким
хозяйственным переворотам не вело. Д а и представление, будто в самой
новгородской области земледелие было мало развито, так что она жила исключительно
привозным хлебом, не выдерживает критики: в новгородских
писдовых книгах *) мы везде встречаем пашенное население, и новгородская
земля идет в отношении земледельческой техники во главе всей России—
здесь мы раньше всего находим трехполье. Значит, когда говорят о Новгороде,
как потребителе московского хлеба, имеется в виду самый город Новгород.—
да и то, преимущественно, и неурожайные годы. Очевидно, что один, два,
даже три города с общим населением хотя бы и в несколько сот тысяч, еще
не могли определить собою хозяйства целой обширной страны; не говоря уже
о том простом вопросе, что, ведь, должны были питаться чем-нибудь эти
сотни тысяч раньше, чем наладился подвоз хлеба к ним из деревни,—а наладить его было не такое легкое дело. Иными словами, ссылка на'крупные
городские центры переворачивает вопрос к верху ногами: чтобы могли о б р аз о в а т ь с я такие центры, необходимы были известные избытки хлеба у
населения, а не наоборот, .образование таких центров вело к производству
лишнего хлеба, Эта привычка—производить хлеба, больше, чем нужно для
потребностей местного населения—складывалась у последнего медленно и
постепенно, под влиянием мелких, на первый взгляд, но в совокупности огромн ы х перемен, именно, в м е о т н о м 'быту. Основную из этих перемен дают
нам. те же новгородские писцовые книги: в них, н а ряду с пашенным населением, которое решительно преобладает, мы встречаем н а каждом шагу людей
непашенных, р е м е с f ' e н н и. к о в всякого рода: лучников, седельников,
рожечников, коробейников, деготников, портных, скорняков, кожевников, сапожников—даже «кровопусков», а всего более, конечно, кузнецов. Последние
иногда сндят целыми деревнями и. платят оброк не хлебом, как другие крестьяне, а косами, сошниками, сковородами и топорами. Эти ремесленные
.деревни были зачатками более крупных торгово-промышленных поселений,
образчики которых, правда, не очень многочисленные, дают те же писцовые
книги. Это—р я д к и и п о г о с т ы. В одном из них писцовая книга насчитывает 24 двора, а людей (т.-е. взрослых мужчин) 39 иеловек. Наряду с ними
в Новгородской земле были и настоящие города, но цифры населения их
показывают, как недалеко они ушли от этих зачаточных ремесленных поселков:
в «городе» Ладбге, например, очень старинном, мы находим 1 3 7 человек мужского пола—т.-е. человек 4 0 0 всего населения. Сравнительно с этим Я м
(теперешний Ямбург) с 3 3 2 мужчинами (около 1 . 0 0 0 ' в с е х жителей) был чуть
'что не большим центром.
Если мы возьмем теперь Московское государство X V I века, то встретим в нем то же явление, только в более крупных размерах. М о с к о в с к а я
Р у с ь б ы л а у с е я н а г о р о д а м и и г о р о д к а м и , с населением
*) Переписи п л а т я щ е г о
населения новгородской области, предпринятые
московским правительств&м в конце X V века, после завоевания Новгорода Москвою.

в'одну, две тысячи человек - 1 ): я каждый такой городок был маленьким местным центром. Откуда бралось их население, об этом документы говорят нам
достаточно подробно: это, обыкновенно, «обмолодавшне», «разоренные» крестьяне, которые «кормятся рукоделыпиком». А затем идет перечень: сапожник,
овчинник, прядильщик, еоляник, игольник, ягодник, сыромятник, рукавишнию
крупеник, кисельник, калашник. К а к для теперешнего крестьянина «пролетаризироваться», превратиться в наемного работника, кажется большим несчастьем (л не для одного крестьянина)—хотя наемный батрак живет иногда
лучше «самостоятельного домохозяина», так п для тогдашнего забросить пашню,
переселиться в город представлялось катастрофой. Чувства и настроения,- связанные с такой катастрофой, хорошо-выражаются всем знакомым словом-«бобыль», которое в просторечии обозначает бездомного, бесприютного человека,
а н а старинном юридическом языке обозначало именно крестьянина, 'забросившего пашню и занявшегося ремеслом. Это непашенное население не всегда
уходило в город—уход в город, собственно, был уже второй стадией развития. Мы везде встречаем бобыльские дворы и по деревням, где в X Y I веке, они
составляли уже от 2 до 5 % общего числа. Нужно прибавить, что и рынки,
где торговали хлебом и' другими «земляными пдоДами», вовсе . не были непременно городские рынки: н а каждом шагу попадаются н села, где было 5,
19, 37 давок, в которых торговали «тутошние люди». В одном жнтин начала
X V I столетия мы имеем чрезвычайно наглядную картинку такого маленького
«торговища», куда крестьяне окрестных деревень рано утром, еще до свету,
тянутся со своими телегами, при чем каждый спешит занять место н а рынке
раньше других. Москва, Новгород Великий или Новгород Нижний были в
сотчн раз увеличенными рынками,—но того же типа: съезжавшиеся туда ежедневно-сотни крестьянских возов с сельскохозяйственными продуктами были,
но большей части, не очень издалека. Крупной хлебной торговли теперешнего типа, когда товар привозится из-за тысячи верст, мы совершенно не
можем себе представить в тогдашних условиях. Один исследователь, к этим
условиям относящийся очень оптимистически, высчитал, что при провозе на-'
расстояние больше 5 0 0 — 6 0 0 верст, провозная плата с'ела бы, в конце X V I
века, весь барыш хлебного торговца. Везти далеко хлебные караваны был
расчет только при неурожае и, значит, исключительно высоких ценах н а хлеб.
Итак, не рост населения н не скопление его в отдельных пунктах в и та лн спрос н а « Л И Ш Н И Й » хлеб н дали толчок развитию земледелия в Москов( кой Гуси. Этот толчок был д а н д и ф ф е р е н ц и а ц и е й населения, появлением нового общественного класса, р е м е с л е н н и к о в . Собственно.,
южно сказать,—«появлением общественных классов», ибо ремесленники были
е р в ы м общественным классом в истории. До выделения ремесла общетаенного разделения труда не существует: все работники, более или менее.
' ) Для примера приведем Торопер, нынешней Смоленской губернии, считавший
в 1 5 4 0 — 4 1 гг. до 400 дворов торговопромышпенного населения, Сольвычегодек, где н е сколько позже, было до 6С0 т а к и х дворов, Каргополь (Новгород, губ.Д где их было до
50ч), Каширу с 4 0 0 дворами, Серпухов с 600 и т. д,

земледельцы—понятия «крестьянина» и «работника» покрывают друг друга.
Вне крестьянской массы и над ней, эксплоатируя ее, стоят иногда группы
неземледельческого населения,—как у нас в древней Руси шайки полувоенной,
полуторговой вольницы, выступающей, то как «дружина», то как «купцы», и
в первое время сплошь иноземного, норманнского происхождения. Но эти групш
не являются общественным классом, потому что они н и к а к о г о уча
стая в производстве не принимают. Когда отдельные единицы из этих труп
осаживаются па землю н руками холопов, которых.не удалось или невыгод,
было продать, начинают обрабатывать землю, дело еще не меняется. Бояр э
древнейшей эпохи еще ne хозяйничает: он только, как это он делал и раньше,
собирает плоды чужого хозяйства—только не путем прямого захвата, а
более мирно, зато и более систематически. Собственная запашка, далее новгородских бояр X V века, обыкновенно совершенно ничтожна—немногим больше
хорошего крестьянского двора: самый богатый из них нахал «па.себя»
руками своей дворни, всего от 2 0 до 30 десятин. Зато крестьяне обязані
были доставлять на его двор известное количество хлеба, мяса, яиц, масла и
тому подобного,—чем кормился не столько сам боярин, сколько его многом®
еденная вооруженная и невооруженная дворня. Количеством этой дворни ме
рялась общественная сила боярина,:—чем ее было больше, тем больше бы.
его политический удельный вес: и если он старался закрепостить как можн<
больше крестьян, то для того, чтобы содержать как можно больше «послужндьцев», дружинников. «Развивая» свое хозяйэтво, он, таким образом, вовсе
не преследовал экономических целей в собственном смысле: ибо с экономической точки зрения совершенно все равно, служит ли сотня ничего не производящих военных людей одному барину или десяти. С выделением ремесла
картина резко изменилась. Х л е б с т а д т о в а р о м , который мода»
продать, можно прямо или через посредство .денег обменять на продукты
« обрабатывающей промышленности» Боярин начинает интересоваться хозяйІВОМ. Уже сменившие новгородских бояр в конце X V века московские помещики пахалн «на себя» вчетверо и впятеро больше нх предшественников. - (
крестьян вместо о п р е д е л е н н о г о количества хлеба, начинают требован
д о л и у р о ж а я, явно спекулируя на то, чтобы в случае урожая хорошего не оставить мужику всех выгод,—а заставить его поделиться божьей
благодатью с барином. У некоторых исследователей довольно естественно
явился соблазн—совсем уподобить помещичье хозяйство X V I века современному, работающему исключительно в расчете на рынок. «Торговое земледелие» кажется им господствующим уже в государстве Ивана Грозного и Бориса Годунова. Но этому искушению поддаваться не следует. Современное
сельское хозяйство работает для неопределенного, м и р о в о г о р ы н к а :
ему сколько не произвести хлеба, никогда не будет „ с л и ш к о м много. Хозяйство X V I века работало на очень узкий местный рынок, не на м и р , а
только на свой у е з д. Е г о хлебному производству были поставлены очень
тесные границы 1 —и есть основание думать, что даже те скромные улучшения
в сельскохозяйственной технике, которые мы имели случай наблюдать в Московском государстве ХѴГ века, на добрую долю были- результатом у в л е--

ч е н и я землевладельцев новыми перспективами. Когда увлечение прошло—
началась реакция: к концу X V I века т р е х п о л ь е опять явно сдает
перед п е р е л о г о м . П р и всей о т н о с и т е л ь н о й
прогрессивности,
русское сельское хозяйство времен Ивана Грозного было типично с р е д н е в е к о в ы м, и модернизировать его не следует, II этот средневековой его
характер объясняет нам, почему оно довольствовалось мало производительным
и о д н е в о зГь il ы м трудом крестьян, мы увидим, что когда речь зашла о
производстве на мировой рынок, этот подневольный труд оказался очень невыгодным.
Московское государство X V I века дает нам, таким образом, типичную
картину г о р о д с к о г о х о з я й с т в а , знакомого Западной Европе в
середине средних веков, в X I — X I I I столетиях. II в этом случае, можно
думать, московская история повторяла, со своеобразными вариациями, киевскую: то множество «городов»,- которое мы находим в юго-западной Руси
X I — X I I I веков, были, по всей . вероятности, такими же мелкими местными
рынками, как и московские Каширы и Каргополя» Только там эти местные
рынки, благодаря хронической усобице, носили более эфемерный характер,
исчезая и вновь возникая, как грнбы после дождя. Москва строила медленнее, зато прочнее, чем Киев. Этот и а р а л я е л и з м двух развитий находит
себе подтверждение .в том, что и в и д е л е п и е р е м е с л е н и і г к о в
h а ч а л о с ь у ж е в К и е в с к о й Г у с и, притом очень рано. Первые
упоминания о ремесле относятся к концу X или началу X I века, Из детских
книжек всем хорошо известен рассказ о богатыре, дравшемся с печенегом по
вызову князя Владимира, Рассказ этот в летописи стоит под 99.3 годом—но,
конечно, сложился он много позже и, может быть, заимствован летописью из
какой-нибудь народной песни. Как бы то ни было, герой рассказа—к о ж е г н и к , л с этой стороны он нам интересен: сила его обнаружилась, когда,
рассердившись на что-то, он изорвал в клочки кожу, которую мял в Ту минуту.
Почти под тем же годом в новгородской летописи стоит другой рассказ, m
которого видно, что в Новгороде в то время продавали г о . р ш к и на рынке
—были, значит, гончары. А от самого конца X I века, от 1092 года, мы
имеем уже с о в р е м е н н у ю запись, свидетельствующую о чисто ремесленном производстве г р о б о в : в этом году в Киеве была какая-то эпидемия, игробовщики рассказывали летописцу, что они с Филиппова поста до мясоеда,
то-есть с ноября по январь, продали гробов 7 0 0 0 штук. Это известие ценно
тем, что оно показывает нам в Киеве конца X I века вполне развитое ремесло,
когда ремесленник сам закупает материал, сам его обрабатывает и сам продает произведения своего труда. Е д в а ли в таком положении были только
одни гробовщики. Сохранилось известие, что монахи Киево-Печерского монастыря покупали шерсть, вязали из нее—«копытца», т.-е, носки и продавали
их. А из Киево-Печерского Патерика мы узнаем, что на киевском рынке
можно было купить не только гробы н носки, но и к.н и г и: «списание
книжное» тоже могло, таким образом, принять ремесленный характер. Неясный рассказ того же Патерика о чуде, приключившемся с иконописцем
Аяиішнем, дает попять, что производство некоторых предметов—в данном

случае икон, могло принять характер даже п р е д п р и я т и я .
Алимпнй,
принимая заказы н а иконы в большем количестве, нежели сам, единолично,
мог исполнить, кажется, отдавал работу другим монахам, но ставя, так
сказать, свою подпись,—выдавая работу з а свою, так как ему, в виду его
знаменитости, платили дороже. Подручные в чем-то остались им недовольны
и, из мести, рассказали заказчикам, в чем дело. Те явились в монастырь и
подняли шум, но монастырские власти вступились за Адимпия, и он вышел
сухим из воды, а экспхоатируемые им мелкие иконописцы были прогнаны из
монастыря. Этот пример интересен в том отношении, что подтверждает давно
сделанное наблюдение: быстрее всего развиваются и раньше всего достигают
экономически совершенной формы не ремесла, обслуживающие обыденные
потребности, .а п р о и з в о д с т в о п р е д м е т о в р о с к о і п и . Кроле
иконописи, в Киеве процветало, как показывают археологические данные,
ю в е л и р н о е д е л о : а при недавних раскопках открыты следы мастерской э м а л е в ы х и з д е л и й , дошедших до нас и в образчиках, и производившихся, повидимому, в довольно широком масштабе. В то же время
плотничьи работы исполнялись еще барщинным путем, натуральной повинностью окрестного крестьянства. Таким способом строили, например, киевские
церкви, при чем- уже князю Ярославу пришлось убедиться в невыгодности
барщинного труда. При постройке Георгиевской церкви дело шло медленно п
плохо, рабочих было мало. Когда князь спросил своего «тиуна» (приказчика 1 ,,
почему дело не идет, тот об'яснил это барщинным характером работы («дело
властельско есть»), з а которую работники ничего не получают. Тогда Ярослав
установил заработную плату—по «ногате» за день—от рабочих не стало •
отбоя, и церковь была быстро закончена. Плотничество в Киевской Руси
едва ли было окончательно выделившимся ремеслом—оно стояло еще на
предыдущей ступени, р е м е с л а п л е м е н н о г о : новгородцев, по летописи, в насмешку называли «плотниками»—очевидно, • плотничанье было
обычным отхожим промыслом новгородского крестьянства. Раныпе всего выделение началось здесь, повидимому, в крупных хозяйствах. Князь Йзяслащ
желая поправить одну церковь, позвал «старейшину древоделей», и тот, собрав «сущая- под ним древодели»., выполнили работу. Это была, стало быть,
плотничья артель, специально состоявшая при княжеском хозяйстве: князь
строился часто, и ему был расчет держать таких постоянных ремесленников.
Впоследствии такую «дружину» плотников мы находим у-новгородского владыки. Мы знаем даже и ее состав—она состояла из шести мастеров (они.
собственно, и назывались «плотниками») и подмастерьев («дружинников»).
Но заведенные для потребности большого хозяйства ремесленники могли
быть не заняты в нем все время—у них могли оказаться свободные промежутки. И для их хозяина была прямая выгода, чтобы они, в это время не
сидели праздно: в*этом—источник п е р е х-о ж е г о - р о м е с л а, наиболее
ранней формы «выделившегося ремесла» вообще. Не занятый , в барском
хозяйстве холоп-ремесленник («ремесленники» «Русской Правды» именно
холопы) получал отпуски—право бродцть по окрестным деревням, предлагая
свои услуги нуждавшимся в них и -платя своему* барину оброк. Очень вьшук-

л и й образчик такого оброчного мастерового мы находим в одном позднем
документе X V I I столетня. Один портной рядится к помещику в «бобыли» н
обязуется 4 недели в году шить на помещика и его сына, а все остальное
время «по городам и по деревням промышлять своим рукодельем портным
мастерством». Перехожие мастеровые Киевской Руси, вероятно, были в ррде
»того портного. Одного из них, монаха КиевоШечерского- монастыря, постоянно бегавшего из обители, и в бегах промышлявшего тем, что он «платья
делал», легко даже сблизить с сейчас упоминавшимся «портным мастером»:
ибо монах был членом обширного хозяйства—в монастыре каждому, кроме
богатых монахов, готово было свое «посдушашщ», ничем, кроме идеологического об'йснения, не отличавшееся от того, что делали крепостные ремесленники в боярском хозяйстве; монахи и муку мололи, и хлебы пекли, и за
монастырским садом и огородом ходили—в Киево-Печерском монастыре были
к свои, кузнецы и, вероятно, свои плотники. Иконописное мастерство развилось, вне всякого сомнения, тоже на почве монастырских нужд; история с
Алимпием показывает нам, кроме всего прочего, как частновладельческое
ремесло выходит за пределы частного хозяйства и становится общественной
функцией. Но занятые в монастырском хозяйстве не всегда обзательно были
монахи. Киево-Печерский Патерик- упоминает о монастырских работниках,
насчитывая их в одном только случае несколько десятков. В московскую
• эпоху из таких -монастырских ремесленников вырастали целые поселения. У
Костромского Ипатекого ыонастыр'я под Костромою было две слободы, а. в них
185 дворов людей «торговых, и промышленных, и ремесленнных,и работных н о
теми, к о т о р ы е х о д я т и о м и р у». «Ходить по миру» здесь пе значило «нищенствовать», а значило быть именно «перехожим ремесленником».
Московской эпохе знакомы все те же формы ремесла, что и киевской:
если бы мы не знали, что первая была не продолжением второй, а параллельным процессом, можно бы подумать, что история остановилась на месте. В
Московском государстве мы имеем и холопское ремесло—«ремесленников»
»Русской Правды»: одна богатая барыня начала X V I века дает в приданое
за своею дочерью и «девку швею», и «хамовника с женою н детьми» («ха
мовное дело»—тканье скатертей), и «бралню скатертнпцу» и «тонкѳпрядинт
п.евку», и «убрусную девку» (мастерицу, изготовлявшую полотенца). Имеем и
перехожее ремесло—«монастырских бобылей», которые «сапожным и портным
ремеслом и рукавицами, и чулками п о х о д я к о р м я т с я». Знаем, конечно,
и ремесленную мастерскую с подмастерьями и учениками. О ремесленном
ѵченичестве впервые упоминает Псковская судная грамота—-документ, в
основе, X I V века. Собственно, в московской Руси наиболее организованными
цвдяются, как и следовало ожидать, производства, изготовлявшие «предметы
роскоши». Московские с е р ,е б р я и и к и представляли из себя корпорацию,
очень напоминающую западно-европейские ц е х и . Они имели своих выборпых представителей, старост, которые должны были наблюдать за тем, чтобы,
н по качеству товар был не ниже известной нормы. Мастера обязывались
«делать материала, и по отделке, выставлненый в серебряном ряду в
серебряном ряду образцовые пуговицы... серебряные в чистом серебре, и

в серебро меди и свинцу не мешать, и приносить свово дела серебряного- ряду
старостам н а оказ». Но наиболее законченную форму цеха приняла, еще в
X V I веке й к о н о п и с ь. Мы здесь имеем налицо все отличительные черты
цехового производства; н правильный общественный контроль, осуществлявшийся высшим духовенстйом, и правильно поставленное ученичество, с представлением «образцовой работы», без чего нельзя было, сделаться мастером,
h безусловное запрещение заниматься этою работою всем, кто не удовлетворяет строгим требованиям «цехового» мастерства. «А которые по се время
писали иконы, не .учась, самовольством я самоловкою, и - н е по образу, и .те
иконы променяли дешево простым людям, поселянам невёждам, ино тем запрещение положите, чтобы учились у добрых мастеров . . . . I I аще которые не престанут от такового дела, таковые ^царскою грозою накажутся, и
да "судятся,' и аще онн учнут глаголати: мы тем живем и питаемся—и
таковому их речению не внимати». '
Московские ремесленники—не только серебряники, но и шапочники,
•сапожники, калачники и т. д., сами торговали произведениями своего ремесла
в рядах: представляют, значит, совершенно ; 'законченный тип ремесленного
производства. Тем не менее, цехового строя в западно-европейском смысле у
нас не сложилось—слишком быстро надвинулся на московскую Русь торговый
•капитал. Дело не пошло дальше отдельных' примеров. Торговым капитализмом
•мы займемся в следующей главе. А в заключение настоящей попытаемся ответить на вопрос: какие же с о ц и,а л в и ы е р е з у л ь т а т ы дало в Росш и «городское хозяйство», с характеризующим ег.о развитием ремесла? Вообще
говоря, как мы видели в первой главе, на ремесленное производство опирается,
индивидуализм всех родов н видов. С индивидуализмом политическим, религиозным H художественным мы познакомимся в других отделах этой книги. Но
один вид индивидуализма непосредственно связзді с теми сюжетами, которыми
мы только что занимались. Это—и н д и в и д у а л и з а ц и.я х о о я іі с Т в е нн а я. Мы видели, что экономической ячейкой в древнейший период была
«большая семья». ТГзутая закрепощение крестьян в X V I веке, вы тщетно
станете ее искать: везде перед вами о г д е л ь н ы е к р е с т ь я н с — с их
семьями, правда, с женами и с детьми, но это м а л р и ь к а я семья, знакомая и нашему времени, а не б о л ь ш а я, первобытная. Крестьян закрегоь
щали не «печищами», а как'отдельных лиц.. Крестьянская «порядная» X V I —
X V I I веков, договор, заключаемый крестьянином с помещиком,—и, обыкновенно,
бывший исходной точкой крепостной, неволи—самый яркий памятник разложения первобытного строя, какой только можно себе представить. Характерно,
что «печище» как раз н уцелело там, куда не проникло крепостное право, на.
далеком севере, в нынешней Архангельской губернии. Но еще характернее,
что этот индивидуализм рабства вносил индивидуалистические черты и в правовой строй самих рабовладельцев. Е щ е в начале X V I века земельные имения
у нас обыкновенно принадлежат семейной группе: отцу с дйъми, дяде с племянниками, нескольким братьям вместе. К X V I I столетию поместье становится
чисто индивидуальной собственностью—от «родового» владения сохраняются
лишь слабые остатки, живущие и до сих пор. Земли, которые Грозный давал

своим опричникам, давались на таких же л и и н ы х основаниях, н а каких
сами помещики давали участки своим крестьянам: «а сын его в ту службу не
пригодится, ино ;го поместье отдать иному». I I к а к индивидуализировалось землевладение, то же было и с р а б о в л а д е н и е м. Раньше холоп приналлежал целой семье. В половине X V I века у нас быстро начинает развиваться
тип холопства к а б а л ь н о г о («долгового», буквально: к а б а л а—долговая
расписка), которое носит личный характер. Кабальный человек был крепок
тому, у кого он взял деньги, до его смерти': затем отношения прерывались—
детям владельца по кабале до его кабальных холопов дела не было. Чтобы
обойти это правило, некоторые владельцы—люди консервативного образа мыслей, без сомнения, не любившие новшеств- начали писать кабалы н а два
имени, на себя и иа сына. В начале X V I I века это было строго запрещено—
московское правительство оказалось н а .стороне индивидуализма, И не трудно
понять логическую связь, ведшую от кабалы к личному кабальному холопству:
в долг человек брал деньги или вещь, брал движимость. ІІо движимость по
своему происхождению всегда л и ч н о е достояние—даже в период первобытного семейного строя оружие или одежда принадлежат, обыкновенно, лицу,
а не семье. Теперь отношения, основанные н а движимости, н а продуктах
ремесленного труда, охватывают в с е общество сверху до низу. И закрепощенная Россия X V I I века оказывается страной более индивидуалистического хозяйства, чем киевская Русь в начале своей истории, когда еще цело было свободное славянское крестьянство.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Из затрагиваемых в настоящей главе вопросов, вопрос о происхождении к р е п о с т ного права имеет колоссальную литературу. Не пытаясь исчерпать ее хотя бы приблизительно. укажем, как новейший
книги

проф.

М. А.

Д ь я к

и лучший

с*н о в а

общий обзор,

«Очерки

соответствующие

общественного

и

страницы

государственного

строя древней Руси» (2-е изд. Спб. 1908), стр. 3.13—395. Указания на предшествующую,
по времени, литературу там же. Из работ, вышедших
можно указать статьи

П,

М и х а й л о в а

о

после книги

проф.

Дьяконова,

с т а р о ж и т е л ь с т в е

нале Министерства Народн. Просвещ.» 1910 г. май, 1 9 1 1 г. февраль

(в

«Жур-

и 1912 г. я н в а р ь ) ,

при всей обстоятельности по существу мало изменяющие дело сравнительно с

изобра-

жением Дьяконова. В а ж н е й ш и е документы по вопросу собраны в издании: «Памятники
истории крестьян X I V — X I X вв », под
К и з е в е т т е р а

ред. А. Э.

и А. И. Я к о в л е в а

В о р м с а,

сельско-хозяйственной техники, цен, организации обмена и т.
собран в книге Н. А.

Р о ж к о в а

Ю

В.

Г о т ь е,

д.

огромный

материал

«Сельское хозяйство московской Руси в X V I веке::

(М. 1891). Изложение очень специальное:

начинающим лучше предварительн'о познако-

миться с кратким изложением вопроса по небольшой брошюре т о г о же автора
и деревня в русской истории», или по соответствующим

главам

«Русской

древнейших времен» пишущего эти строки (сюда относятся III глава
и первые разделы IX и X г л а в

А. А.

(изд. Н. Клочкова, М. 1910). Для истории

в т о р о г о

соответствующих глав н а з в а н н ы х ранее книг

томаѴ Для развития
А р и с т о в а

и

«Город

истории

п е р в о г о

ремесла,

с

тома
кроме-

Д о в н а р - З а п о л ь

с к о г о (глава X «Обрабатывающая промышленность» одна из наиболее

удачных в I

томе «Истории русского народного хозяйства»), см. еще А. И. H и к и т с к о г о: «История экономического быта Великого Новгорода»-(М. 1893) и того же М. В. Д о в н а рЗ а п о л ь с к о г о :

«Торговля и промышленность Москвы Х Ѵ І - Х Ѵ Ц вв.» (М. 1 9 1 0 ) и

«Организация московских ремесленников в. X V I I . в. » ) - ( с т а т ь я в «Журн. Минист.. Народного П р о с в е щ » 1910 г , сентябрь)

3. Т о р г о в ы й

капитализм.

Московская Русь X V I века, подобно киевской X I I , перешла уже, выражаясь по старинному, от «натурального» хозяйства к «денежному». Обмен
в ней не только существовал—он существовал и существует всегда и везде,—
по играл уже видную экономическую роль: население московской Руси работало, в значительной степени, не только для удовлетворения своих непосредственных потребностей, но н для обмена, для рынка. IIa рынке сырье обменивалось на произведения обрабатывающей промышленности, продукты ремесленного труда. У этого обмена были, однако же, особенности, отличающие
его от торговли нашего времени. Н а описанных нами маленьких местных
рынках и р о и 8 в о д*и т е л и н е п о с р е д с т в е н н о
встречались
с п о т р е б и т е л я м и ; в лавках московских рядов сидели те самые ремесленники, которые изготовили, товары, продававшиеся в этих л а в к а х , - а
на базаре капусту или кур продавал тот самый крестьянин, который привез
их из деревни. Н а Сухаревской площади москвичи еще и теперь могут наблюдать такого рода торг, по базарным дням: и любители дешево купить ходят
именно «на Сухаревку». Ибо особенностью такой торговли является большая
дешевизна товара. Одни иностранец, бывший в Москве в X V I I веке, рассказывает, что в московских рядах можно было необыкновенно дешево купить
серебряные пуговицы: почти за столько, сколько стоило серебро, из которого
они были сделаны. Московский ремесленник не требовал себе б а р ы ш а, '
того, что теперь называют «предпринимательской прибылью», потому что он
и не был предпринимателем. Он на свое производство не затрачивал к а п и т а л а, и желал только, чтобы покупатель возместил ему стоимость сырого
материала да заплатил ему за работу—по-божески, что людям платят. Р е- 4
м е с л е нни к у н у ж н о было, ч т о б ы р а бо т а е г о к о р м и л а :
а так как потребности у него были скромные, а с'естные припасы дешевы,
то «заработная плата» ремесленника и не могла составить большой суммы.
Непосредственное соприкосновение производителя и потребителя,' и отсутствие предпринимательской прибыли, как особой категории, составляют
характерные отличия д о-к а и и т а л и с т и ч е с к о г о о б м е н а . Торговых посредников, к у п ц о в , тут или вовсе не существует, или, если они и
встречаются,—когда речь идет о торговле заграничными товарами, например,—и X д е я т е л ь н о с т ь
тоже
носит ремесленный хар а к т е р . Древне-русский «купец», как правило—мелкий торговец, путешествующий но стране со своим возом или даже просто с котомкой за плечами,
подобно теперешнему коробейнику. Оттогб в крупных торговых центрах тоге
времени, вроде Торжка, служившего передаточным пунктом между Новгородом
и «низовскнми землями», мы встречаем, по летописи, тысячи таких торговцев,
и даже в захолустьях вроде Переяславля Задесского, сотни. И это вовсе не
значит, конечно, как думают некоторые новейшие исследователи, что в древней Руси была «необыкновенно развита» торговля.. Это значит только, что.
тогда не было, или почти не было—мы сейчас увидим, какие нужно сюда
внести поправки—концентрации торговли и торгового капитала.

«Купоц» думал тоже не о барышах, а о том, чтобы прокормиться своим
промыслом.
Уже в первой половине X V I I века в Москве отношения не были так
просты. В 20-х годах этого столетия московское правительство, встревоженное
ростом хлебных цен в столице, пыталось ввести таксу н а печеный хлеб. Чиновник, которому было это поручено, стал на ремесленную точку зрения. Он
высчитал, сколько стоит мука, прибавил к. этому, .что стонл прокорм самого
хлебопека—и получил справедливую, по его мнению, цену. Сделал он все
это не зря, а весьма осмотрительно: сам закупил муку, сам сосчитал харчи
работников—словом, произвел правильный эксперимент и был уверен, что под
его таксу не подкопаешься. Но московские булочники подняли етрапшый
вопль и заявили, что при такой таксе им ничего не ортается, как * закрыть
свой заведения. Автор справедливой таксы был очень возмущен поведением
булочников и обвинял их в том, что они, не довольствуясь справедливой
платой за труд, «ныне хотят п р и б ы л и на хлебы и па калачи». Но его
оппоненты не только не смутились попреком, а в своем ответе сами, без зазрения совести, употребили то же самое слово «прибыль». «И в ' т о м мы, сироты ваши, до конца погибли», плакались они в своей челобитной государям—их было тогда сразу два, Михаил Феодорович да его отец, патриарх
Филарет: «и впредь нам тех хлебов . и калачей б е з п р и б ы л и
печь
н е и з ч е г о » . Й тут же приводили факт, явно свидетельствовавший об
экономической отсталости сочинителя таксы: а что он, говорили булочники,
«в той росписке (таксе) написал за работу восемь денег, и то, Государи,
идет... н а й м и т а м,'которые наймиты пироги и калачи пекут, и в квашни
месят, и тесто перетирают, и валяют, и в печь сажают, пекут, и в с я к у ю
работу работают
о к о л о к а л а ч е й. и п и р о г о в , и . х л еб о в: а нам, сиротам вашим, ни одной деньги не выложено на тягЛо (налоги) и н а п р о м ы с е л , чем нам, сиротам вашим, сытым быти». Как
видим, от ремесленнической терминологии не отделались д авторы челобитной:
я они, как будто, хлопочут только о том, чтобы им «сытым быти»—не больше. Но это уже одни только слова: на самом деле мы видим, что" пекли-то
хлеба не они, а наемные рабочие, по отношению к которым челобитчики
были п р е д п р и н и м а т е л я м и .
И «сытым быти» они надеялись от
и р е д и р и н и м а т е л ь с к орі п р и б ы л и, которой такса их лишила.
Их промысел заключался в том, что они устраивали заведения, чтобы эксплоатировать в них труд пекарей-рабочих. Хлебопекарный промысел в Москве
Михаила Федоровича был организован уже на капиталистических началах
Конечно, это был капитализм еще очень мелкий, и тогдашняя хлебопекарня,
вероятно, не далеко ушла от р е м е с л е н н о й м а с т е р с к о й , где хозяин работает не один, а с подмастерьем и учеником. ІІо та же челобитная
дает понять, что возможна была и следующая, высшая ступень концентраціі л
капитала: в челобитной говорится о каких-то «хлебных и калачных прасол а х » , — к а к надо думать по названию, это были люди, закупавшие хлеб и калачи оптом, для того, чтобы продавать их потом в розницу.

Если пекари Москвы в 1620-х годах представляют собою зачаток капитализма промышленного, то «хлебные и калачные прасолы» были представители к а п и т а л и з м а т о р г о в о г о . Торговый капитализм гораздо старее
промышленного: стремление к прибыли появилось у купца гораздо раньше,
чем у ремесленника. Крупные зачатки торгового капитализма мы имеем ужо
в киевской Гуси. Русская Правда уже имеет понятие о торговой прибыли: у ,
нее для этого есть т е р м и н — п р и г о с т и т ь , получить прибыль п а вложенный
в торговлю капитал *). Торговля была обычным помещением свободных д е н е г —
купец Русской Правды обычно ведет свое дело н а занятый капитал. Соответствующая статья Правды и поясняет нам, откуда он брал этот последний.
Рассказывая о порядке взыскания денег с обанкротившегося купца, Правда,
как и полагается" памятнику княжеского законодательства, прежде" всего оберегает интересы к н я з я : «если будут з а ним в долгу к н я ж е с к и е д е н ь г и ,
то взыскать наперед их, а остальное в раздел». Тут мы имеем один из самых
.старых источников «первоначального накопления». К а к в истории древнейшего крупного хозяйства большую роль играло прямое насилие, прямой захват «челяди», открытый и наглый грабеж крестьянства—-словом, «вне-экояомические» факторы, .так те же вне-экономические факторы еще более видную
роль нграліи в образовании древнейшего торгового капитала. В о й н а
сосредоточивала в руках князей и боярства огромные количества движимости.
Не говора уже об усобицах—здесь, поскольку речь шла о князьях, дело сводилось к перекладыванию из одного кармана в другой—походы в степь «добрых страдальцев з а русскую землю» вознаграждали этих «страдальцев» весьма
щедро. Как стереотипным концом усобицы в летописи является .(фраза «ополонншася челядью», т а к удачная экспедиция против половцев не менее стереотипно кончается словами: «взяли тогда скот, и овец, и коней». Это уже.
было приращение не имущества отдельного князя н а счет другого, как в случае '
усобицы,—а чистый прирост княжеского достояния вообще: и мы знаем, как
дорог был в древней 1'уси именно скот. Отчасти, конечно, князь утилизировал
свою добычу непосредственно, путем раздали скота,- прикрепляя крестьян
к своим землям. Но большую часть приходилось «реалпзировать»—сбывать н а
рынок, «челядь» преимущественно на заграничный, а скот — н а внутренний.
Недаром певец Слова о полку Игореве, мечтая о военных у д а ч а х , русских
князей, придает этим мечтам такую своеобразную форму: «была бы тогда чага
(рабыня) по ногате, а кощей (раб) по резане!» Победа означала, прежде всего,
дешевизну живого товара, и двуногого, и четвероногого. И вот, в руках князяпобедителя, вместо скота л людей, оказывалось серебро и золото 2 ). В каком
количестве, покажет один пример из бесчисленного множества аналогичных:
в 1 1 5 8 году князь Глеб Восславим—вовсе не из самых крупных—дал КиевоЭ „ Г о с т и т ь " — т о р г о в а т ь , „гость"—торговец, „гостьба"—торговля.
2 ) В нашей литературе довольно твердо держится убеждение, что к и е в с к а я Р у с ь
знала только счет на с е р е б р о : была страною серебряного монометаллизма, как теперь Китай, например, это совершенно неверно: летопись и бытовые памятники, напр.,
Печерский Патерик, на каждом шагу считают и на серебро, и на золото. Украинцы
-XII—ХПІ веков были биметаллистами.

Печерскоыу монастырю 6 0 0 гривен серебра и 5 0 гривен золота. Г р и в н а серебра, слиток, весом около полуфунта ( 1 8 0 — 2 0 0 граммов), равнялась, по
тогдашней цене металла, теперешним 1 0 0 рублям: 6 0 0 гривен представляли
собою нечто, соответствующее капиталу в 6 0 . 0 0 0 рублей. Золото, в средние
века, обычно было в 1 0 — 1 2 раз дороже серебра: 50 гривен золота, по минимальной оценке, соответствовали теперешнему капиталу в 5 0 . 0 0 0 руб. Итого
князь Глеб пожертвовал Печерекому монастырю 1 1 0 . 0 0 0 руб. на наши деньги,
при чем ни откуда не видно, чтобы князь отдал при этом свое достояние;
напротив, и после его смерти княгиня-вдова продолжала жертвовать серебро
и золото. Понятно, почему князья у нас были первыми банкирами, и некоторые даже специализировались в этой области, как княживший в Киеве в. конце
X I и начале X I I века Святополк Изяславич. Но рассказ о кончине этого
князя намечает нам и другую силу, которая могла конкурировать с князьями
на денежном рынке. Когда умер этот князь-ростовщик, то в Киеве, по рассказу летописи, вспыхнули большие беспорядки. Парод разграбил двор тысяц-'
кого, правой руки князя, погромил иноверных ростовщиков, евреев, а потом
обнаружил явное намерение продолжать ту же работу над киевскими м о н а с т ы р я м и . Этого не выдержал благочестивый князь Владимир Всеволодович
Мономах: он пришел в Киев, усмирил беспорядки, но тут же иашел нужным
издать специальные постановления, сильно ограничивавшие ростовщичество.
Пикантная позиция, занимаемая в бесхитростном рассказе летописи монастырями, давно получила должную оценку; во всей древне-русской, до-московской,,
литературе нет места, где экономическая роль древне-русского монастыря
выступила бы ярче. В публике очень распространен взгляд на древне-русский
монастырь, как на рабочую общину, своего рода «коммуну». Но, когда вы
возьмете Киево-Печерский Патерик, авторы которого отнюдь не желали писать сатиры на свою обитель, в ы на каждом шагу встречаете образчики нравов, в высшей степени противоположных всякому коммунизму. В ІІечерском
монастыре был черноризец, именем Арефа, рассказывает' Патерик. «Много
богатства имел он в келни своей и никогда ни одной цаты, ни даже хлеба
не подал убогому, и так был скуп и немилосерд, что и самого себя голодом
уморил». Дальше следует назидательный рассказ о том, как за эти малопохвальные качества Арефа был наказан; но из других мест Патерика видно.,
что если его поведение не было образцовым в смысле добродетели, то оно,
во всяком случае, ,было целесообразно и отвечало сложившимся в монастыре
нравам. Вот другой брат, Афанасий; вел он жизнь святую и богоугодную, а
когда помер, то целый день оставался без погребения: « б ы л о н о ч е н ь
б е д е н , ничего не имел от мира сего, и п о т о м у б ы л в н е б р е ж е н и и
у в с е х . Богатым только всякий старается послужить как в жизни, так и при
смерти, чтобы получить что-нибудь в наследство». И это правило житейского
поведения так строго проводилось в Киево-Нечереком монастыре, что без денег и постричься было нельзя: один брат очень хотел постричься в схиму,
«но по нищете его братия пренебрегала им». Само собою разумеется, что в
монастыре ничего не делалось даром: когда монастырский могильщик, Марк*
ничего не брал sa рытье могил, это вменялось ему в особую добродетель, за

которую он и был почтен даром чудотворення. И, когда монастырский иконописец, знакомый нам Алинпий, безвозмездно писал иконы для монастыря, это
тоже отмечается его биографом с похвалою: а что тот же Алимпий, как мы
видели, несколько бесцеремонно обращался с «мирскими» заказчиками, это
смущает биографа всего менее. И то хорошо, что хоть со своих ничего не
брал. Написанные кнево-печерскимн иноками простодушные рассказы о чудесах подвизавшихся в древнейшем из русских монастырей угодников Божиих
остаются самым древним—и очень ярким, в то же время—памятником буржуазного настроения и буржуазного миросозерцания в России.
Московская Русь и в этом отношении дает нам картину развития, параллельную киевской. Е щ е московские князья X I V века продолжали играть роль
банкиров: в. завещании Ивана Даниловича Калиты упоминаются сто рублей
(около 10,000 р. н а теперешние деньги), которыми он ссудил какого-то Еску.
Когда в X V [ веке англичане «открыли» Россию, и в московских пределах
•стала действовать английская торговая компания, царь "принимал участие в
её оборотах, и на банкротстве одного из членов компании, Мярша, потерял
2 , 7 0 0 рублей '), которые, согласно е традицией, установленной еще Русской
Правдой, были взысканы в первую голову—остальные кредиторы Мярша могли
.удовольствоваться остатками. При первых Романовых, царь, по словам одного
иностранца, был «первым купцом своего государства». Царская казна об'явида
•своей монополией все важнейшие статьи русского в ы в о з а - того времени—от
мехов и шелка (торговлю шелком, получавшимся из Персии, московское правительство чрезвычайно ревниво держало в своих руках) до икры, рыбьего
клея и ревеня: а когда иностранцы впервые заинтересовались русским х л е б о м , был об'явлен царской монополией и хлебный экспорт. Так продолжалось
и при Петре, когда, по словам другого иностранца, царский двор сплошь и
рядом напоминал купеческую контору. H что можно сказать о московском
князе, великом князе или царе, то лее можно повторять и о московском м он а с т ы р с. Как Киево-Печерский монастырь был крупнейшим в свое время
и в своем месте торговцем солью (об этом мы узнаем из того же Патерика«
так в московское время ту же роль, соляного прасола,- играли Соловки. Торговля солыо была главным источником монастырских доходов: « м о н а с т ы р ь место невотчинное, пашенных земель нет», плакались соловецкие отцы в своих
челобитных: « р а з в е ч т о с о л и и р о д а д у т, тем и запас всякой на
монастырь купят и тем питаются». С такою скромностью упоминаемый промысел занимал'в первой-половине X V I I века 7 0 0 рабочих и давал на московский рынок 130,000 пудов соли. И р о л ь м о н а с т ы р я , к а к б а н к и р а, в московской Руси не только не пала—наоборот, здесь мы по документам можем проследить то, о чем для Киева приходилось все же догадываться. «Еще в киевской Руси монастырь был обычным местом «поклажи»,
т.-е. хранения имущества мирян», говорит один исследователь. «То же значение сохранил он и в X V I веке: и в это время он принимал н а хранение
Т Рубль конца X V I века, по своей покупной силе, соответствовал 6 0 единицам
того же названия конца X I X столетия и содержал в себе в т р о е более серебра, чем
наш рубль: отношение цены металла тогдашней и теперешней было, таким образом, 1:20-

деньги н разный домашний скарб... Но особенно важное значение имело
скопление в монастырях значительных денежных капиталов, благодаря постоянному приливу вкладов на. повиновение н большим доходам с монастырских вотчин». Деньгам, и отданным на хранение н собранным монастырскою
казною, монастырь не давал лежать втуне. Ко времени Грозного московская
старая зпать была опутана густою сетью долговых обязательств, перед «непогребенными мертвецами.»: и недаром перья боярских публицистов усваивали «непогребенным мертвецам» еще и другие, менее трагические, эпитеты—
«сребролюбцев-пеиасытных», «жидовинов-ростовщиков». В сочинении того же
исследователя можно найти необычайно выразительную картинку из истории
отношений князей Ухтомских н их «молитвенника» Кириллово-Белозерского
монастыря. В 1 5 5 6 — 5 7 гг. кн. Дан. Дан. Ухтомский с тремя сыновьями продал монастырю село Каріювское с 17 деревнями и «починками»:; четыре года '
спустя ему же пришлось продать кириллово-белозерскнм отцам еще 4 деревни:
а тем временем в 1558 : —59 гг. те же. отцы купили у другого Ухтомского село
Никита но и 21 деревню. И опять это был не конец: четыре года спустя этот
другой Ухтомский занимает у монастыря 2 9 0 рублей, «а заложил в деньгах
село Семеновское с 13 деревнями и всеми угодьями». По тогдашнему залоговом} праву монастырь за проценты, эксплоатнровал вотчину: заложивший имение помещик должен был из него «вывезтнсь»,- а на -его место в'езжал монастырский приказчик, который отныне и собирал все доходы на монастырь.
Это была, таким образом, мертвая петля: через два года село Семеновское
было уже полной монастырской собственностью. А еще три года спустя мы
видим тот же монастырь покупающим имение еще третьего Ухтомского. Т а к
экспроприировалась понемногу, целая удельная династия: и, когда пришла
опричина Грозного, с ее массовыми конфискациями удельных земель, ей пришлось, в сущности, только доделывать то, что давным-давно, тихо и скромно,
без казней и опал было начато смиренными иноками.
Ближайшим, географически, к капитализму княжескому и монастырскому
был тот способ первоначального накопления, который был тесно связан с
древне-русской финансовой системой. Жалуясь на запустение земли, древнерусские люди, рядом с «ратями», войною, постоянно упоминают «продажи»—
уголовные штрафы. Эти штрафы (о них, как об историко-юрндическом явлении. будет идти речь ниже) в киевской Руси были одним из главных источников обогащения княжеской казны, если не считать войны. Другой подобный же источник, «дань»—т.-е. прямые налоги—была в те времена еще гораздо менее централизована. Централизация дани-сделала крупный шаг вперед со времени татарского завоевания. Как раз от этой эпохп мы и имеем
первый образчик, «финансового» накопления. Под 1362 годом летопись рассказывает, как откупщики податей своими «ревами», т.-е. процентами, поработили «многие души христианские»: то-есть, оказывая населению, не располагавшему большим количеством наличных денег, кредит на очень тяжелых
условиях, откупщики потом без зазрения совести продавали в рабство тех,
кто не мог им уплатить , в срок проценты. То была ростовщическая операция
очень крупного стиля: летопись говорит об этом, как об общерусском явлении..

Но откупщики были «бесурмене» : —на русской почве происходило накопление
татарского капитала, хотя, легко может статься, он и оставался потом в Рос
сии, ссужаемый в «гостьбу» русским купцам. Это было, однако же, толы
начало: с легкой руки татар, отдача податей н а откуп прочно укоренилась в
московской Руси. Особенно привилась откупная система к сбору " питейного
налога—продажа водки уже с Ицана I I I была царской монополией; но п все
другие косвенные налоги, например, таможенный, также сдавались крупным
торговцам или н а откуп, или «на веру»; разница была в том, что откупщик
сам должен был запасать товар и, кроме того, обязывался внести в казну
определенную сумму—иными словами, должен был располагать уже порядочным капиталом, чтобы приняться за свое дело, тогда как «верный» ^ п р и сяжный) сборщик получал водку от казны и не был связан Строго определенным платежом—с него требовали лишь, примерно, такого дохода, который
казна привыкла получать; иными словами, «верная служба» была доступна и
мелким капиталистам, не только крупным, как откупа. Но наживанию крупных капиталов «верные сборы» помогали нисколько не меньше—их тоже
приходится рассматривать, как один из способов первоначального накопления. •
О размерах последнего дают понятие размеры отдельных откупов, какие нам
известны. В 1 6 3 0 годах за одним неважным провинциальным откупщиком но
документам можно насчитать разных сборов до 6 0 0 0 рублей тогдашних—
3 5 — 4 0 тысяч рублей теперешних. Обычной нормой предпринимательской прибыли тогда было 2 0 % : этот средний московский буржуа «зарабатывал», таким образом, семь-восемь тысяч рублей; при чем мы отнюдь не можем б к н ,
уверены, что это в е с ь его доход, и что в документах (податных) этот доход
не показан ниже настоящего. Иностранцы дают гораздо более высокие цифр и
для откупных операций: по их словам, только т р и новгородских кабака .мвалн ежегодно до ста тысяч рублей на теперешние деньги; в Ноские были
отдельные кабаки, сдававшиеся за десять и даже за. двадцать тысяч рублей
тогдашних ( 6 5 — 1 3 0 тысяч нынешних). «Откупщик» и московской Руси был
уже синонимом «крупного капиталиста», каким он оставался почти вплоть до
эпохи освобождения крестьян. Благодаря нашей классической литературе, он
остается для нас таким и .до сих пор, через пятьдесят лет после уничтожения откупов: читатель уже, наверное, вспомнил крыловскую басню «Откупщик и сапожник» и гоголевского Муразова.
В экономической литературе гораздо большее значение, чем всем, до сих
пор перечисленным, источникам торгового капитала, придается з е м е л ь и о й
р е н т е. «Известно, что первоначальной формой капитала, в который Превращаются накопленные земельные ренты, является торговый денежный капитал», говорит, например, один из, новейших исследователей аграрной эволюции России. Как раз в России, однако же, наживание этим путем шло_ медленнее, нежели многими другими. Земельная рента могла послужить источником образования крупного капитала в двух случаях: или когда помещик вел
крупное хозяйство для рынка, или когда он, посредством о б р о к а , ; извлекал денежный доход из большого числа.мелких хозяйств. Но случаи крупного,
предпринимательского, сельского хозяйства ^ля Х У І - т Х Ѵ П веков у нас на-

перечет—массовым явлением такое хозяйство становится гораздо позже, в первой половине X I X века. К этому времени торговый капитал уже давным-давно
существовал и успел уже, отчасти, превратиться в промышленный. Что же
касается денежного оброка с крестьян, то хотя он и существовал у нас в
X V I и даже в конце X V века, но распространен он был только на монастырских. да на «черных», государевых землях. Он тут-иомогад накоплению, давно
уже шедшему другими путями. В светских руках оброчных имений было гораздо меньше. Там, однако же, где в одних руках сходилось оброку много, мы
наблюдаем именно то явление, которое ожидают экономисты. В числе кредиторов упоминавшегося выше Мярша, обанкротившегося английского купца
X V I века, мы встречаем не только государя, не только гостей и торговых
людей я монастырского старца Иону, но и бояр, и дворян. Самым крупным
кредитором и был как раз боярин Борис Феодорович Годунов, пред'явившиМ
на Мярша две «кабалы» (векселя), одну на 5 . 7 0 0 рублей, другую на 3.000.
Всего .Борис Феодорович вложил в предприятие неудачника-англичанина, на.
наши деньги, до 2 2 5 . 0 0 0 рублей—целое состояние даже и по деперетним
понятиям. Н а этот капитал, как-видно из кабал, он рассчитывал получить
2 0 % чистого барыша. Годуновские деньги взыскивались потом с Мярша также
полностью, как и царские: но это было индивидуальное исключение в пользу
влиятельного царского родственника; другие землевладельцы должны были д о вольствоваться половиной, наравне с купцами; среди них были тоже очень
крупные кредиторы—например, дворянин Роман Пивов, давший Мяршу 2 . 4 0 0
руб. 7 = 6 0 . 0 0 0 теперешних). Это соединение в одном лице крупного землевладельца и крупного капиталиста провожает нас и позже, через весь X V f l
' век, вплоть до петровской эпохи. В X V I I веке ярким образчиком этого типа
' были Строгоновы, владельцы огромных вотчин и оптовые торговцы солью в то
.же времдг. вероятно, самые богатые люди тогдашней Руси: их ежегодный оборот был, на наган деньги, значительно более миллиона, а чистый доход—тысяч триста, что по тогдашнему уровню прибыли, равнялось капиталу миллиона
в полтора. Документы, на которые опирается этот расчет (податные), дают,
несомненно, м и н и м а л ь н ы е цифры: на самом деле, строгановское состояние было раза в. два больше. Россия времен Михаила Феодоровича (цифры
относятся к 1630 годам) уже знала, таким образом, настоящих" миллионеров.
Во времена Петра крупнейшее промышленное предприятие—шелковая мануфактура с основным капиталом до миллиона рублей • на наши деньги—принадлежала также трем крупным помещикам: адмиралу Апраксину, вице-канцлеру Шафирову и Петру Толстому. Можно, однако, сомневаться, чтобы собранный ими капитал был результатом накопления ими земельной ренты;
скорее, он прямо или косвенно происходил из царской казны.
Всего меньше играла роль в накоплении—и всего позже начала эту
роль играть—собственно т о р г о в л я, торговый барыш. Торговля, даже заграничная, очень долго косила ремесленный характер. Для оценки ее размеров в киевско-новгородскую эпоху ( X I — X I V века) у нас есть весьма любопытный
документ. Это уставная грамота, данная князем Всеволодом Мстиславовичем (внуком Мономаха) новгородской церкви св. Ивана на Опоках. Первоначальная

е е редакция относится к 1 1 3 5 — 3 6 гг., но до нас она дошла в тексте конца
X I V века. Е ю утверждались привилегии гильдии новгородских купцов, торговавших воском и группировавшихся, как вообще группировались средневековые торговцы, около ц е р к в и Иоанна Предтечи—такие церкви в то
время служили обыкновенно и торговыми складами. При церкви Ивана на
Опоках стояли и в е с ы, на которых вешали воск—и главная привилегия
«яванского» купечества в том и состояла, что исключительное право вешать
воск для всего новгородского рынка принадлежало ему. Т у т же, как при
самой старой и почтенной купеческой корпорации, был и торговый суд, но
члены его избирались не только «яванскими» купцами, а и всеми новгородскими торговцами («жнтьнми людьми»). Так вот, из этой грамоты мы узнаем,
что членом «нванекой» корпорации мог быть всякий, кто в состоянии был
внести 75 гривен серебра—50 гривен, как свой торговый пай, а 25 в казну
св. Ивана. Гривна серебра, как мы упоминали выше, это около 100 рублей
теперешних—торговый пай «иванско'го» купца, члена самой богатой и влиятельной гильдии Новгорода, не превышал, таким образом, 5 0 0 0 рублей—
вкладного пая теперешнего артельщика большой биржевой артели. Из иностранных источников мы знаем, что и капитал немецкого купца тех дней,
торговавшего с Новгородом, составлял около 10.000 марок на нынешние
деньги—те же 5 0 0 0 рублей: можно думать, что русский устав в этом пункте
подражал заграничным образцам. С такими капиталами велась тогда о л т ов а я торговля! Что представляла из себя розничная торговля, даже в несравненно более позднее время, показывают слова одного иностранца, видевшего
Москву XVII. столетия: «большая часть лавок так малы и узки, что продавец
еле может повернуться среди своих товаров». По его же отзыву, «из одной
амстердамской лавки того времени можно было бы сделать десять и даже
больше московских». А накопление чисто купеческого'капитала к X V I I в. все
же сделало большие успехи. Для учета московского торгового капитала времен
Михаила Феодоровйча, 1 6 2 0 — 4 0 - х годов,„у нас есть очень солидный источник
в документах, касающихся взыскания п я т о й д е п ь г и, экстренного подоходного налога с торговли и промыслов, взимавшегося в размере 2О°/ 0 . с торгового оборота. Организация сбора была поручена московским гостям, крупнейшим капиталистам в государстве: совершенно ясно,, что себя гости оценили
«»возможно дешевле,—так что для крупнейшего капитала того времени мы
имеем цифры минимальные и, вероятно, даже ниже минимума. Зато но всей
стране данные о «пятннных деньгах» должны быть близки к, действительному
положению вещей, в особенности, если брать не абсолютные цифры, но- отношения, сравнивая результаты питанного сбора за разные годы. Для 1 6 1 6 —
17 гг. сбор «пятой деньги» дал, по всей-России, около 2 0 0 . 0 0 0 рублен на
. тогдашние деньги—около 1.400.000 р. па теперешние. Это составляло ' / 8 всего
московского торгового оборота—весь он, . значит, быД около 7 миллионов и а
наши деньги. Восемнадцать лет спустя тот же сбор дал уже 3 0 0 . 0 0 0 руб.—
2.100.000 наших: другими словами, "за первую половину царствования M г.
хайла. Феодоровнча русский торговый капитал вырос в полтора раза, торговы •
обороты повысились с 7 миллионов рублей до Ю'/г- На. первом месте по

оборотам стояла Москва—не меньше 3 . 1 5 0 . 0 0 0 р., но надо иметь в виду, что,
как раз московские капиталисты имели наибольшую возможность скрывать
«вой обороты. На втором Казань, с оборотами несколько ниже миллиона, на
третьем Ярославль—несколько больше "полумиллиона (мы везде считаем на
теперешние деньги), .лишь на четвертом Нижний, торговля которого в те дня
достигала едва половины торговли Ярославля. Немного выше Новгорода Нижнего стоял Новгород Великий (до 3 5 0 . 0 0 0 руб. наших) и совсем низко старый торговый центр северо-запада, Псков, которому дорого обошлась социальная
борьба, достигшая чрезвычайного обострения во время смуты: обороты Пскова
стояли ниже даже Калуги ц едва -превышали, на теперешний счет, сто тысяч
рублей. Чтобы придать 'ятям цифрам большую наглядность, их можно сопоставить, во-первых, с государственным бюджетом: бюджет Московского государства середины X V I I столетия доходил до 1 . 3 0 0 . 0 0 0 р. ( = 9 миллионам
теперешних), а обороты торговли—-до полутора миллиона ( = б о д е е 10 теперешних). В конце X I X столетия обороты русской торговли несколько, превышали 3 0 миллиардов рублей,—а наш бюджет тогда составлял -полтора
миллиарда. В конце X I X . века бюджет составлял только 1 5 " 0 всего торгового
"оборота—а в середине X V I I почти 90°/ 0 по минимальной оценке атого
оборота и, "вероятно, не менее 6 0 % по настоящей. Во-вторых, можно сравнить
торговлю Московского государства с торговлей средневековой Европы. В ХІ.Ѵ
веке, в дни расцвета ганзейской торговли, ежегодные обороты Любека составляли 4'-/g миллиона марок на теперешние деньги,. Гамбурга 3 1 / 2 , Штрадьзунда более З г чет ырех главных городов ганзейского союза вместе вэятых 15 Va
милл. марок—около 7 ' / 2 мнлл. рублей. Как видим, торговля -Московского государства середины X V I I века не уступала торговле ганзейского союза X I V ,
и Москва торговала вдвое шибче, чем средневековой Любек. В то же время
на каждого российского обывателя конца X I X шока приходилось торгового
оборота на 7 р. 70 кон., а на каждого подданного царя Михаила Ф е д о р о вича всего около 65 кон. Московское государство-далеко' ужо не было страною
«нату рального» хозяйства, и о к .о н»ц е и т р а д и я к а и и т а л а в ц а рс к о il к а з и ê д а л с к о п р е в ы ш а л а" к о н ц е> н т р а ц и ю е г о в
ч а с т н ы х ]> у к а х: и .московские «гости» были представителями торгового
капитализма не столько по своим личным достаткам, сколько как царские
агенты или откупщики казенных доходов. В с е казенные монополии фактически
были в их руках—и по поводу, например, торговли хлебом, голландским уйолномочепньш приходилось разговаривать не столько с боярами и дьяками, сколько
с гостем На днем Светешниковым. «Гости—царские коммерции советники и
-факторы, -они неограниченно правят торговлей во всем государстве», говорит
неоднократно нами цитированный иностранный наблюдатель русской торговли
X V I I века (Кігльбургер). «Они рассеяны по всему государству и во в с е х ы е - ;
отах по своему званию пользуются привилегией .покупать первыми, хотя бы
они действовали и не за царский счет. Так как они одни, однако же, не в
состоянии справиться со столь широко раскинувшейся торговлей, то во всех
городах' у них есть подставные лица, в лице двух иди трех из проживающих
там виднейших купцов, которые в качестве царских факторов пользуются при-

вилегиями гостей, хотя не носят этого имени, и ради своей частной корысти
всюду причиняют различные стеснения торговле. Простые купцы замечают и
знают это очень хорошо, говорят о гостях плохо, .и можно опасаться, что. и
случае восстания, чернь всем гостям свернет шею».
Как ремесленники X V I — X V I I веков были зачатком м е л к о й б у р ж у а з и и в России, так «гости» были зачатком б -у р ж у а з н и к р у нн о й. В Московском государстве этой эпохи намечаются уже, таким образом
о б щ е с т в е н н ы е к л а с с ы — м о с к о в с - к о е общество было классовым обществом. Привыкнув считать московскую Русь исключительно боярской и дворянской. страной, историки долго *пе замечали нашей старинной буржуазии,
как общественной силы. Выходило так, что правили исключительно землевладельцы, как и в древнейший период. «Посадские» (городское население)" изображались, как забитый, задавленный элемент общества, который только и делал, что терпел всякие напасти и всяческое угнетение от своих дворянских
правителей. Теперь больше рисовать такой картины нельзя. Мы сейчас видели, что иностранцам, видавшим Москву X V I I века, гости представлялись угнетателями, а. яе угнетенными,—а еще раньше мы видели, что «гости» играли
большую роль в финансовом управлении; от них зависела раскладка такого
важного налога, как. «пятая деньга». Люди, имевшие такое большое значение
в повседневном быту, должны 'были явиться серьезной политической силой в
критические минуты существования Московского государства. Так и было: ни
п р и о д н о м п е р е в о р о т е в М о е к в е в ' XVI — XVII в е к а х
и д а ж е р а и е-е, д е л о н е о б х о д и т с я б е з у ч а с г и я б-у р ж у аз и и. Уже в X I V веке, при нападении на Москву Тохтамыша, город защищают «посадские» без князя, потому что Дмитрий Иванович Донской бежа.,
на север; в следующем столетии захват Иваном I I I Новгорода сопровождался
такими шагами московского правительства (перевод новгородских купцов насильно в Москву и закрытие немецкого двора), которые ясно показывают буржуазную подкладку всей московской политики в этом вопросе: недаром рас. •
права, с новгородцами была так популярна среди москвичей. ІГо полного расцвета влияние московской буржуазии достигает при внуке И в а н а I I I , Иване
Васильевиче Грозном. То, что раньше изображалось, как результат дворовых
интриг, при ближайшем, рассмотрении, оказывается крупными народными движениями, при чем «народ» здесь—это именно буржуазное население Москвы,
московские «посадские». Опираясь на них, держались так досадившие Грозному в юности его опекуны, князья Шуйские: семья Шуйских, владевшая множеством промышленных вотчин в нынешней Владимирской губернии, всегда
была тесно связана с буржуазными кругами. Когда Шуйские были низвергнуты, московский посад, в свою очередь, низверг и убил их врагов и преемников, князей Глинских: этот московский бупт 1547 года был исходной точкой
так называемых «реформ'Грозного». В том перевороте 1.564 г.. который избавил Грозного от • опеки боярства, московская буржуазия принимала самое
живое участие. К ней была обращена'царская грамота, обличавшая 'бояр в
разных злоупотреблениях: летопись определенно говорит, что Грозный прислал
грамоту «к г о с т я м и к 'к у и ц а м и к о в о е м у ît р а в о с л а в-

н о м у X р и с т и а н с т в у г о р о д а M o с к в ы», и читали грамоту «перед гостями и перед всеми людьми». Когда в результате государственного переворота 1564 года была учреждена оиричнна., все крупные торговые города
били причислены к ней, а вскоре после верхушки московского купечества получили и специальную награду: в 1 5 6 6 - г . «царь и великий князь отпустили
с о с в о е ю б о л о г. о д е т ы о о т с в о е іі к а з н ы своих гостей и купцов в поморские государства» —в Антверпен, в Персию и в Англию. Это одно
из первых указаний на тесные связи московской царской казны и московс к о г о торгового капитала, какое мы встречаем. При приемниках Грозного
влияние крупного московского купечества еще усиливается—в 1587 г., например, «гости» вмешиваются в весьма деликатное дело о разводе Феодора Ивановича с его женою, царицей Ириною, сестрой Годунова. При неудаче этого дела
некоторые из «гостей» поплатились своими головами,—но самая попытка купцов
вмещаться в царские семейные дела показывает, как велико было их политическое
значение. Их противник в этом именно деле, Борис Годунов, сам был тесно
связан с коммерческими кругами, как мы видели выше, а еще теснее был с
ними связан царь Василий Шуйский. Этого и на престол посадило купечество—«купцы, сапожники и пирожники» были, по презрительному отзыву
оддого иностранца, главными действующими лицами при избрании Шуйского
царем. Четыре года помощью «посадского» населения Шуйский держался
против своих врагов,—как он сам это признал, рассылая похвальные грамоты
волжанам, белозерцам, устюжанам, каргопольцам,.сольвычегодцам, тотьмичам,
важанам, двинянам, костродшчам, галичанам, вятчанам «и иных разных городов
старостам и посадским людям». Перечень городов любопытен с точки зрения
коммерческой географии Московского государства: мы видим сплошь города
, с е в е р и ы е, расположенные но водным путям от Москвы к Белому морю.
Го времени «открытия» англичанами России, в X V I столетии, и до Петра
Великого, вся русская заграничная торговля шла через Архангельск—Северная
Двина была самым бойким торговым путем, н нынешние. Архангельская и
Вологодская губернии— : местиостями наиболее развитого денежного хозяйства.
В этом отношении с Двиною могла поспорить только Волга—такая же столбовая
дорога, на Восток, к Каспийскому морю, и Сибирь, с ее меховыми богатствами, как Двина на запад, в Европу'. Когда северные города были окончательно истощены, а Московский посад бросил Шуйского, он нал, и на царском
престоле • временно утвердился боя рско-двор я некий кандидат, царевич Владн; слав: но и при нем «гости» продолжали, держаться у власти, и «торговый
мужик» Фоодор Андропов был самым влиятельным лицом в государстве, к
великой зависти и конфузу бояр и дворян. А во главе сопротивления Владис л а в у стали теперь города п о в о л ж с к и е , н а первом месте Нижний-Новгород: они и сформировали ополчение, выгнавшее из (Москвы поляков и
.посадившее на царство Михаила Феодоровича Романова Как говорит одна
современная грамота, «в Нижнем-Новгороде г о с т и и все земские и о с а д• с к и е л ю д и , ревнуя по Боге, по- православной христианской вере, не
пощади своего имения, дворян и детей боярских смодьян и иных многих
городов, сподобили неоскудным денежным жалованьем». При этом роль «всех

земских посадских людей», ремесленной массы, была более пассивная: во
главе движения мы всегда встречаем «гостей», откупщиков и тому подобных
представителей т о р г о в о г о к а п и т а л а . Политическое значение этого
ноедеднего засвидетельствовано каждой страницей истории Смуты, и самым
выразительным памятником этого значения осталась присяга, данная царем
Василием Ивановичем Шуйским: «у гостей и у торговых людей, хотя который
по суду и по сыску дойдет и до смертной вины, и после их у жен и у детей
дворов и лавок н животов не.отнимать, будет с ними они в той вине невинны».
Этим на московское к у п е ч е с т в о распространялась привилегия, которой
из подданных московского царя пользовалось только б о я р с т в о : как у
боярина вотчину, т а к нельзя было по произволу отнять у купца его лавку ѵ ).
Влиятельный внутри государства, торговый капитал был едва ли не еще
более влиятельным в о в н е ш н е й п о л и т и к е . Об'ектом этой последней
для Московского, как и для всякого средневекового, государства были или
захват новых з е м е л ь или захват т о р г о в ы х п у т е й . В первом
случае она отвечала классовым интересам землевладельцев, бояр и дворян:
такой войной были казанские походы Грозного н все войны с Литвой и Польшей, и тогда, и раньше, и после. Если торговые интересы в них и были
замешаны, то н а втором плане. Но в X V I веке мы имеем большую войну,
л и в о н с к у ю в о й н у Грозного, где торговый интерес играл самую главную роль, ибо это была война не столько за новые земли, сколько з а балтийские гавани, одна из которых Нарва уже тогда очень много значила для
русского экспорта. Но Грозный хотел захватить и Ревель,—а если можно, и
Риту. Обширность плана и была причиной его неудачи: ни Польша, ни
Швеция не могли помириться с тем, чтобы юго-восточное побережье Балтийского моря перешло к Москве. Последней пришлось вести не одну, а много
войн,- и с тою и с другою, прежде, чем надежды московского купечества X V I в.
стали совершившимся фактом. Но, пока этого не случилось, московская
политика полтораста лет подряд неоднократно возвращалась к этой задаче.
I I величайшая из русских войн X V I I — Х Ѵ І П вв., так называемая Великая
Северная война, вдохновлялась именно т о р г о в о й идеей, формулированной з а пятьдесят лет до нее одним торговым человеком, хотя не русским, но
хорошо понимавшим коммерческие отношения, существовавшие в ту пору н а
востоке Европы. Этим человеком был шведский торговый агент де-Родес, еще
в 1650-х годах доказывавший своему, шведскому, правительству, насколько
более было бы в интересах торгового капитала, чтобы заграничная торговля
России шла через Балтику, а не через Белое море, как это тогда было на
деле. Н а Белом море, где навигация возможна только 3 — 4 месяца в году,
капитал мог обернуться только однажды в год, а на Балтийском, где навигация прерывается только на 3 — 4 месяца, капитал мог иметь в течение
года двойной или тройной оборот—принимая во внимание, что и расстояние
от берегов Балтики до портов западной Европы вдвое менее, чем от АрханЦ Из дальнейшего читатель увидит, что
ванная Шуйским гарантия не имела —ни для
что те и другие

ю р и д и ч е с к и

п р а к т и ч е с к о г о
бояр, ни для

КУПЦОВ,

НО

значения дародля нас важно,

были поставлены на одну доску. См.

отдел I I

гельска. До-Род ее заботился об интересах шведской торговли, но его теория
совершенно годилась и для русской, и русские сумели се использовать в своих
интересах лучше, чем шведы. ІІо ништадтскому миру (1721 г.), и Рига, и
Ревель'стали русскими городами, на Финском заливе стал новый русский
порт. Петербург, и старый кружньтй путь через Архангельск был заброшен—
план де-Родеса осуществился. В то же время торговые интересы начинают не
только в л и я т к на русскую политику, но прямо г о с п о д с т в о в а т ь в
ней: при Петре Россия определенно вступает на путь м е р к а и т и л н з м а , —
путь, наметившийся, впрочем, уже при его отце. «Во всех окрестных государствах с в о б о д и ы-е и п р и 0 и л ь и ы е т о р г и с ч и х а ю т с я
м е ж д у и е р в ы м и г о с у д а р с т в е и и ы м и д е-л а м и; остерегают
• торги с великим береженьем и в вольности держат для сбора пошлин и для
в с е н а р о д н ы х п о ж и т к о в м и р с к и х » , п и с а л и новом торговом
уставе Ордин-Нащоьтш в 1667 году, действительно ли торговля—и притом
заграничная, которую, главным образом, имел и виду Устав—имела такое
капитальное значение для русского народного хозяйства—«всенародных мирских пожитков.»—это другой вопрос: но что русские политические деятели
того времени вдохновлялись интересами торговли и были орудием в руках
крупной буржуазии, ото Нащокин доказал всей своего деятельностью в достаточной мере.
Но сознательное отношение к экономическим вопросам вовсе не составляло привилегии официальных кругов, к которым принадлежал Нащокин. II
он далеко не был' первым, кто об этих вопросах начал рассуждать. Первым.
; хронологически, памятником экономической мысли в России был известный
:«Домострой»—сочинение или, по крайней мере, компиляция духовника И в а н а
; Грозного, протопопа Сильвестра. Из более интимного и несомненно принадлежащего последнему «Послания и наказания от отца к сыну» "мы знаем, что
протопоп был крупным коммерсантом. Н а него работало множество всякого
рода, ремесленников—«иконники, книжные писцы, серебряные мастера, кузнецы, плотники, каменщики, кирпичники, стенщики и всякие рукодельпнкя»:
он их кредитовал, а они должны были расплачиваться с ним или готовыми
изделиями, как ремесленники в тесном смысле, напр., иконописцы: или своим
трудом,—-как строительные рабочие. В «Послании» мы встречаем, таким образом, впервые на l'y си, и р о и з в о д с т в о н а с к у п щ и к а — т у раниіою форму промышленного капитализма, которая составляет теперь основу
так называемых «кустарных промыслов». Передовой по своему времени предприниматель, протопоп Сильвестр, был, что еще более любопытно, первым насадителем у нас коммерческого и технического образования. Он обучал сирот
а детей своих холопов «всяким многим рукоделиям—и и н ы х
всякими
м и о г и м и т о р г о в л я м и и а у ч и л т о р г о.в а т ь». Одни из его
воспитанников стали ремесленниками и лавочниками, а другие поднялись и
до заграничного торга : «многие гостьбу деют в р а з л и ч н ы х
землях,
всякими торговлями». С иноземцами вел торг. и сам протопоп. У такого человека мы должны ожидать максимума экономической сознательности для
своей эпохи. II, действительно, Сильвестр много рассуждает на экономические

темы, и в послании, и в Домострое. -Но эти рассуждения свидетельствуют,
что практика у нас, как всюду, опережала теорию. Иапг крупный предприниматель X V I века еще с чисто средневековой .пугливостью относится к кредиту: он хвастается тем, что никому не дал на себя к а б а л ы, т.-е. векселя«Прасол», скупщик ( а он сам был таким прасолом!) в его глазах существо
зловредное, которого нужно остерегаться: у него поневоле и худое за хорошее
купишь, да еще втридорога дашь. И Домострой настойчиво предупреждает
своего читателя, при каждом удобном случае, что закупать все нужно из перв ы х рук, непосредственно у самих производителей. Но самому не следует
упускать случая нажиться на~перепродаже: «а коли чего изобильно запасено
в дешевую пору, так во время дороговизны можно и продать; ино сам ел, и
лил, и носил даром—а деньги опять дома!» В общем, мы,^однако, не найдем
у Сильвестра ясно формулированного понятия т о р г о в о й п р и б ы л и.
Домострой—памятник экономической идеологии городского, ремесленного хозяйства, хотя сам Сильвестр на практике был уже представителем торгового
капитализма. Зато торговля ради прибыли отчетливо рисуется другому писателю. такому же самородному экономисту, как. и Сильвестр, но стоящему не в
начале, а в конце изучаемого периода—современнику Петра Великого, Пос о га к о в у. Он уже не ограничивается советами—перепродавать с барышом,
что дома оказалось лишним, а рекомендует торговать я тем, чего сам не употребляешь—производить" исключительно ради торговли. В России можно разводить табак, так строго осуждавшийся добродетельными людьми московской
Руси: отчего бы нам не завести «табачные заводы, и столько бы нам можно
его напасти, что за море кораблями можно было бы его отпускать». В России
он обойдется не дороже копейки фунт, а за границей его продают, по тридцати копеек: «нам так можно его размножить, что м и л л и о н я а я о т
н е г о H р и б ы л ь б у д е т». II Посошков • не чужд воспоминаний о ремесленном производстве: он бредит иногда «справедливой целой», осужденной
еще московскими калачниками времен Михаила Феодоровича, и с любовью
вырисовывает ряд совершенно детских полицейских мероприятий, имеющих
целью принудить купцов брать «настоящую цену». Но он уже не боится
кредита и толкует о ссудах купцам, за 6°/ 0 , из царской казны: практически,
мы внаем, такие ссуды получали купцы уже при Иване Грозном, а теория
добралась до них только при Петре В. У него уже ясно намечается тот
пункт, где т о р г о в ы й к а п и т а л и з м п е р е х о д и т в п р о м ы шл е и и ы й. «Кои материалы где родятся, тамо бы и в дело происходили.
Если бы лен и пеньку, за море не возя, делать тут, где что родилось, то
волотно обходилось бы вдвое иди втрое дешевле заморского, а л ю д и б ы
р о с с и й с к и е б о г а т и л,и с ь». Центральная мысль развитого меркантилизма—так называемого «кольбертизма»—что нужно сбывать за границу не
сырье, а фабрикаты, была уже отчетливо осознана при Петре, и теория здесь
опять только с трудом поспевала за практикой: изучая развитие промышленного капитализма в России, мы увидим, что в с я система петровских мантфактур была направлена на завоевание заграничного рынка. И в те дни,
когда сам царский двор походил на купеческую контору, совсем не новоеть»

звучал панегирик Посошкова тому самому прасолу, от которого так пуглнвосторонидся еще прасол Сильвестр. Но не новые сами по себе, слова Посошкова заслуживают того, чтобы их привести, как памятник самосознания, до
которого поднялась русская буржуазия на пороге X V I I и X V I I I веков. «Без
купечества никакое не только великое, но и малое царство стоять- не может.
Купечество и воинству товарищ: воинство воюет, а купечество' помогает и
всякие потребности ему уготовляет..: Как душа без тела не может быть, так
и зоинетво без купечества пробыть не может. И царство воинством расширяется, а купечеством украшается». Никогда эти слова не были так кстати,
как во время Великой Северной войны. Только параллель Посошкова, без
ущерба для исторической истины, можно бы перевернуть: в петровской политике роль души Приходилась на долю купечества, а воинство было телом,
той материальной силой, которая «уготовляла потребности»*торговому капиталу.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Для истории русской торговли, кроме соответствующих глав в упоминавшихся
Еыше трудах А р и с т о в а , Д о в н а р-3 а п о л ь с к о г о и Н и к и т с к о г о ,
зани
мающихся тооговлей до-московгкого периода, специально для последнего основным
пособием является „Очерк торговли Московского государства"
К о с т о м а р о в а
(том X X „Исторических монографий и исследований"). Написанный в 1862 году „Очерк'
в смысле свежести материала стоит на одном уровне с книгой Аристова. Имя Костомарова не должно обманывать читателя: превосходный рассказчик там, где приходилгсь
ивлагать события, Костомаров был совсем не мастер рисовать широкие культурные
картины. „Очерк", з а исключением нескольких страниц повествовательного характера
о ч е н ь сѵхая книга, годная более для справок, чем для чтения
Анализ совершенно
отсутствует,—фактический материал сведен в несколько рубрик чисто внешнего характера, напр : „предметы царства ископаемого",
„предметы цар т в а растительного" и
т. под Для отдельных сторон „накопления": о к н я ж е с к и х
капиталах много, но
не в с е г д а удачно, говорит п р о ф . Д о в н а р З а п о л ь с к и й ; о роли м о н а с .т ыр е й, кроме соответствующих мест в книге п р о ф Р о ж д е с т в е н с к о г о :
„Служилое землевладение в Московском государстве X V I в . 4 - Спб 1897, (оттуда в з я т ы при
веденные в тексте примеры экспроприации монастырями удельных династий), см
особенно превосходно написанный маленький очерк К л ю ч е в с к о г о : „Хозяйственная
деятельность < олов-цкого монастыря" (написанный еще в 60-х гс дах,
перепечатанный
в „Опытах и исследования«", М о с к в а , 1912). Ни тот, ни другой не ставит себе специальной задачей и. следования роли монастыря и вообще церкви, как
б а н к и р а .
О значении з е м е л ь н о й
р е н т ы можно ч и т а т ь в книге [] И.
Л я щ е н к о
„Очерки ,-грарной эволюции Р о с с и и " , т. I Спб
1908 (глава 11—где е с т ь и вообще с
торговом капитале в московской Руси)
Данные о размеі ах торговых оборотов и тор
гового капитала в Московском государстве первой половины X V I I в. заимствованы из
с т а т ь и г. С т а ш е в с к о г о „Пятина 142 года и торгово цромышленные центры Московского государства" ( „ Ж у р н Минист. Народн. ! ро'евещения", 9 1 2 г. апрель—май)
Перевод цен XVI - XVII вв. на современные сделан, о ч е н ь приблизительно, на основании известного исследования К л ю ч е в с к о г о
о русском рубле X V — X V I I I В Б
(перепечатано в названном издании „Опыты и исследования"), и имеющихся в литературе данных о количестве серебра в русском рубле различных эпох, ибо у Ключе ского
дана сравнительная покупная сила не реальных, металлических рублей, а монетных
единиц, носивших название „рубль" и весивших в X V , напр., веке несколько менее
четверти фунта, в X V I — 1 / t фунта, и т д.—пока, в начале X V I I I , они не приблизились
к теперешнему весу. О Посошкове см Б р и р н е р а : „Иван Посошков. I Посошков,
как экономист". Спб. 1876. Ц е н н ы , почти исключительно, одни ци-аты. Там же и о
„Домострое", во введении. Для з а г р а н и ч н о й
т о р г о в л.и, которой
ы почти
не касаемся в настоящем очерке, см. обстоя т ельн е изложение Н и к и т с к о г о , для
древнейшей эпохи и XIV ю главу тома III нашей „Русской йстогии е древнейших времен", для московской эпохи; кроме цитированного т а и исследования К о р д т а
о
русско-голланаской торговле X V I I в е к а (116 й том ,, борника Русского Исторического
Обще тва"), теперь можно н а з в а т ь еще книгу г ж и Л ю б и м е н х о
об английской
компании в Москве в X V I в е к е .

4. Крепостное хозяйство.
Уже к восемнадцатому веку торговый капитал в России вполне завладел
процессом о б м е н а . Но п р о и з в о д с т в о стало у н а с капиталистическим лишь гораздо позже—не ранее второй половины девятнадцатого столетня. До этого времени, в промежутке хронологическими границами которого
являются, с одной стороны, реформы Петра ( 1 6 9 0 — 1 7 2 0 г.г.), с другой—
реформы Александра I I ( 1 8 6 0 — 1 8 7 0 г.г.), в Россия господствовал смешанный
тип хозяйства: н а капиталистических началах обменивались продукты не капиталистического, ремесленного производства—преимущественно продукты крестьянского труда. Крестьянин, самостоятельный мелкий производитель, продавал добытое им сырье.—хлеб, лен, пеньку и т. под.—купцу, который, сосредоточивая в своих руках массу этого сырья, являлся уже не мелким, а крупным сбытчиком. Крестьянин и раньше, как мы знаем, работал не только для
собственного потребления, но и для рынка. Но это был мелкий местный рынок, на который крестьянин являлся со своими продуктами сам и продавал
их тем, кто в них нуждался, без посредников: если при этой торговле и получался какой-нибудь «торговый барыш», он попадал в карман тому же крестьянину. ; Притом этот барыш был случайностью: как общее правило, ремесленное производство не знало прибыли. Целью всей деятельности купца была
именно прибыль. Чтобы получить ее, он должен был покупать как можно дешевле,
продавать как. можно дороже. Сырье, дешевое в России, было уже очень дорого тогда
в Западной Европе и, до 2 0 - х годов X I X века, все дорожало: пшепица, например, стоившая в Англии в восемнадцатом столетни средней ценою 40 а /з шиллинга
за квартер (около 12 русских пудов), в 1 8 0 1 — 1 0 г.г. стойла уже 74 шиллинга;
в 1 8 1 1 — 2 0 уже 8 7 , 5 шиллинга и лишь к 1 8 2 1 — 3 0 упала до 5 9 , 3 шилл. з а
квартер, т.-е. в с е же оставалась почти в полтора раза дороже средних цен
восемнадцатого века. Ниже этих последних она спустилась только к концу
девятнадцатого столетия ( 1 8 8 1 — 1 8 9 0 г . г . 3 5 , 8 шилл. за квартер, 1 8 9 1 — 9 5
даже 27,9 шилл.). Совершенно естественно, что русская торговля сырьем в
X V I I I — X I X вв. стремилась стать все более и более з а г р а н и ч н о й
торговлей: внутренняя торговля у нас была уже достаточно развита во второй половине X V I I I в., но крупно-капиталистический характер она приобретает только с появлением парового транспорта, преимущественно после 1 8 6 1
года. Ранее этого, русский купец-капиталист—главным образом экспортер, или
человек, так или иначе работающий для экспорта. Оставаясь в пределах того
же примера, п ш е н и ц ы , мы для роста русского экспорта имеем такие
ішфры: 1 8 0 1 г. 6 . 8 3 6 . 0 0 0 пудов; 1 8 2 0 — 1 3 . 8 7 3 . 0 0 0 пуд.; 1 8 3 0 — 2 5 . 5 0 6 . 0 0 0
пудов; затем, под влиянием падения цен с 2 0 - х годов, вывоз начинает падать—и до 1 8 5 0 года остается н а уровне 2 0 — 2 5 миллионов пудов ежегодно;
с новым под'емом цен в 4 0 - х годах вывоз Достигает 4 1 . 9 1 1 . 0 0 0 пуд. в 1 8 6 0
г. и 96.594.000 пуд. в 1870-м. З а семьдесят лет вывоз пшеницы .из России
увеличился, таким образом, в п я т н а д ц а т ь р а з . Но куіщу-каішталисту

нужно было, как мы сказали, не только возможно дороже продавать, а и возможно дешевле покупать: он стремился отобрать продукт у крестьянина по
минимальной цене. Само собою разумеется, что было бы странно ожидать от
крестьянина уступчивости в этом вопросе по его, крестьянина, доброй воле.
Е г о нужно было заставить продавать свой хлеб за грош. Отчасти этого достигало косвенными мерами государство,—как мы видели, находившееся под
сильнейшим влиянием торгового капитализма: с ведома и разрешения государства откупщики спаивали народ, пропивавший при этом н е только хлеб,
по л всякое вообще свое имущество. Но на подобных вспомогательных средс т в а х хозяйство торгового капитализма держаться, конечно, не могло: ему
нужна была система. Эту систему ои нашел готовой в лице к р е п о с т н о г о
п р а в а. Помещик охотно взялся выжимать из крестьянина «прибавочный продукт»—на условии, конечно, «участия в прибылях». Помещик получал добрую .долю торгового барыша в свою пользу (купцы жаловались, что даже
слишком добрую—им мало оставалось), а за это поставлял на рынок до
возможного предела удешевленный хлеб. Это была далеко не такая простая
операция—пришлось приспособить весь механизм помещичьего хозяйства к
этой цели, превратив имение в «фабрику для производства хлеба». Таким путем на. русской почве сложился совершенно своеобразный тип хозяйства.
Именно его застала реформа. 19 февраля: когда мы говорим о «крепостном
праве», именно его мы вспоминаем, как наиболее к нам близкий и нам знакомый образчик крепостного права. Отсюда и будет правильно назвать этот
тип к р е п о с т н ы м х о з я й с т в о м по преимуществу.
Когда мы теперь стараемся себе представить большое барское хозяйство крепостной эпохи, нам рисуется картина огромного предприятия—множество рабочего скота, машин и т. д., только вместо наемных батраков около
всего этого хлопочут крепостные, не нанятые, а купленные владельцем
предприятия. Нет спору, что м е ч т а о таком хозяйстве не была чужда нашим старинным помещикам. Среди них встречались такие, которые не прочь
были бы всех своих крестьян превратить в крепостных батраков—не оставить им ни пядн земли, поселив их всех при усадьбе и выдавал им продовольствие от себя. Такие картинки мы встречаем и в художественной литературе конца X V I I I века, например, у Радищева, и у тогдашних писателейагрономов, например, у Рычкова. С другой стороны, из переписки Ростопчина
мы знаем о попытках помещиков начала девятнадцатого столетия выписывать из-за границы усовершенствованные сельско-хозяйствевные орудия,
машины и машинистов. Много чертежей н описаний таких машин—тогда еще
не с паровым, а с конным приводом—можно найти в тогдашних «Трудах
вольного экономического общества». Но все это, как и печатавшиеся в тех
же Трудах проекты освобождения крепостных, было исключением, а не правилом. Интенсивное крупное хозяйство, как массовое явление, не старее у
нас 1860-х годов. Ранее этого помещичье земледелие было настолько мало
интенсивно, что даже такая элементарная мера, как у д о б р е н и е , применялась далеко не везде. Н а нечерноземном севере к этому вынуждало ка-

яество почвы; как только леса бывали сведены и подсечное хозяйство оказывалось невозможным, быстро являлся вопрос, как же заставить землю родить
хлеб? Первоначальным удобрением служила .зола выжженного под пашню леса:
как только ее не стало, пришлось искать ей заместителей, и покупка навоза, ради удобрения встречается нам, в единичных случаях, уже в конце
X V I I века. Агрономы второй половины следующего столетия говорят о ней,
как об обычном явлении, но еще не менее обычно было и то, что крестьянская земля, особенно дальние полосы, не удобрялась вовсе. Это в яечерно
земной полосе, где хлеб, как правило, не шел дальше м е с т н о г о рынка.
Но настоящим районом «хлебных фабрик» были черноземные губернии, и
здесь даже в 4 0 - х годах X I X столетия удобрения еще не знала не только
крестьянская, но и барская земля. Немецкий путешественник Гакстгаузен,
•ездивший по России в половине 4 0 - х годов, подробно описывает одно образцовое имение Казанской губернии, хозяин которого, вдобавок, был немец. У
него на скотном дворе стояло всего несколько коров, для молока,—а земля
запахивалось ежегодно не меньше нескольких сот десятин. Гакстгаузен не
без удивления отмечает эту особенность русского образцового хозяйства,
и при этом добавляет, что на черноземе это везде так: нигде не держат
•скота для удобрения, а только ради молока или как рабочую силу. О применении машин не в виде опыта, а постоянно, деловым образом, в крепостных имениях, мы ничего не слышим ни от Гакстгаузена, ни от
других очевидцев. По справедливому замечанию одного русского агронома времен Александра I, «первым, да и единственным капиталом»
тогдашнего помещика, были его крепостные крестьяне. К утилизации рабочей силы этих последних сводилась вся техника крепостного хозяйства.
Рост прибавочного продукта достигался не теми или другими химическими или
механическими усовершенствованиями, а исключительно эксплоатацией само!
л и ч н о с т и крепостного работника. Кто читал, в теперешних газетах, о
•системе Тайлора (иначе «хронометраже»), тот может довольно живо представить себе основную черту описываемой нами хозяйственной системы. Тайлор
старается, как известно, в минимум времени извлечь из работника максимум
«полезного» труда—не путем усовершенствования машпн и т. под., а путем «усовершенствования» мускулов и нервов самого работника, так, чтобы
этот последний сам, лично, представлял собою идеальный рабочий механизм.
Теоретики крепостного хозяйства работали над тою же самой задачей: только
они имели дело не с индивидуальным работником, а с т я г л о м , т.-е. с крестьянской семьей. Ибо опорой к р е п о с т н о г о х о з я й с т в а , его, так
•сказать, основной ячейкой, была именно крестьянская семья, иначе говоря,—
мелкое самостоятельное крестьянское хозяйство. К
более илн менее искусной организации повинностей крестьянской семьи сводилась вся «наука» крепостной агрономии—этой теме в Х Ѵ І І І и первой половине X I X в. посвящались целые тома.
В центре этих повинностей стояла б а р щ и н а . Уже в предшествующий период часть земли в деревне пахалась крестьянами не для себя, а на

барина. Но сначала эта часть была очень невелика, и барская пашня не
имела никакого коммерческого значения. Собиравшийся на ней хлеб шел отчасти на потребление еамого барина с его дворней, о т т а е т , может быть, и
на местный рынок—наравне с крестьянским хлебом: но размеры барской
Нашни X V и даже X V I столетия ясно показывают, что дело тут шло не о
«сельеко-хозяйственном предприятии», во всяком случае. У еамого богатого
боярина, какого только мы находим в новгородских писцовых книгах, собственной запашки было всего 3 7 % десятин. В церковных и дворцовых селах
времен Грозного и его отца, крестьяне пахали на барина одну десятину изпяти, иди даже из шести. К концу X V I века размеры боярской пашни заметно увеличиваются и доходят, в отдельных случаях, до 5 0 % всей площади
пахотной земли. В первой половине X V I I I в е к а пахать «десятину н а десятину» считалось максимумом: известный историк Татищев, составивший в
1 7 4 2 году «краткие экономические до деревни следующие записки», требует,
чтобы каждое тягло («муж с женою») сработало на помещика «в каждом поле
но десятине» (у Татищева была четырехпольная система); «притом смоТреть,.
чтобы не менее крестьянину досталось земли мужу с женою десятины в поле».
Во второй половине этого столетия не менее известный автор мемуаров, Болотов, считал 5 0 % барской пашни средней нормой, если не минимумом. «По
большей части почитается за правило—писал Болотов в своем «Наказе для
ярикащика», составленном около 1770 года,—чтобы крестьянин столько же
земли пахал на господина, сколько он для себя вспахать может, или сколько,
нод собою имеет, и потому следовало бы то число земли разделять пополам,
сколько крестьяне силами своими вспахать и надлежащим образом в год заработать в состоянии, и одну половину оставлять ему, а другую на господина.
Л е г ч е и с п о с о б н е е с е г о д л я н и х б ы т ь у ж е не м о ж е т , ибо
ч а с т о с л у ч а е т с я , что они и г о р а з д о б о л е е
половины
н а г о с п о д и н а п а ш у т». В Каширском уезде, где жил Болотов, барская
и крестьянская пашня при этом не разделялись—та и другая лежали чересполосно, половину полос крестьяне пахали на себя, половину н а барина.
Об организации п р о и з в о д с т в а н речи быть не могло—барскую пашнюкрестьяне пахали, как и свою, своими сохами и на своих, крестьянских, лошадях: только что разве барские полосы несколько тщательнее удобрялись,
чем крестьянские, иной раз никогда не видавшие навоза. При такой системе
капитальным вопросом для агрономов того времени было п о д д е р ж а н и е
в н е п р и к о с н о в е н н о с т и к р е с т ь я н с к о г о т я г л а . Уже Татищев требовал, чтобы «каждой крестьянин муж с женою» имели у себя 2 рабочих лошадей, 2 волов (Татищев предпочитал их лошадям: «пахать лучше
н а волах плугом, а не еохою н а лошади»), 5 боровов, 10 овец, 2 свиней,кроме того гусей и кур; «а кто пожелает иметь больше—дозволяется, а меньше
вышеписанного положения отнюдь не иметь». Но это, наравне с запрещением разделов, был еще самый элементарный и, так сказать, консервативный
способ ограждения помещичьих интересов. Татищев был очень передовой то
своему времени, но и очень трезвый и практический помещик, утопиями он

не увлекался. Люди с более широким полетом фантазии шли гораздо дальше.
Мало не давать развалиться наличным крестьянским семьям: нужно придумать такую форму крестьянской семьи, которая бы служила верной гарантией от распадения. Такою задачею задался управитель Царского Села, надворный советник и Вольного экономического общества член Федот Удодов.
Кто знает что-нибудь о военных поселениях времен Александра I , тот, читая
обширный удоловский трактат, напечатанный в трудах Вольного экономического общества под скромным заглавием «Собрание экономических правил»,
не без удивления увидит, что организатор поселений, граф Аракчеев, ничего
нового не выдумал: его мысли уже носились в воздухе за пятьдесят лет до
него. Идеал Удолова—создать своего рода земледельческую армию, которая
устремлялась бы на обработку барской пашни с таким же самоотвержением^
с каким настоящая армия устремляется в бой с врагом. Сравнение с армией
принадлежит не нам, а самому Удоюву. «Прежде всего надлежит с т а р а т ь с я , пишет он,—чтобы земледельцы и бобыли о своих делах рассуждали так,
что они не для своей только собственной пользы упражняются в земледелии к
других принадлежащих для их звания трудах: но тем обязаны служить, вопервых, государю, потом помещику и всему обществу, и быть беспрекословными данниками, не воображая никаких в своем звании невозможных случаев.
А притом представлять себе в пример военных людей, которые з а отечестве
предаются во все опасности и жертвуют самою жизнью». Тягло было самой *
мелкой «тактической единицей», взводом этого земледельческого войска. Этот
взвод должен был состоять всегда и неизменно из 6 мужчин и 6 женщин ж
возрасте от 17 до 6 5 лет—более молодые и более старые не считались. Предлагалось стараться, чтобы тягло совпадало с семьей—состояло из отца с сыновьями, родных братьев или дяди с племянниками. Но это было не обязательно: «ежели три мужчины и женщин столько же и родства неимеющий
между собою согласятся и определенное число скота об'явят, тех писать особым тяглом». С другой стороны, если во время переписи в семье оказывалось
более шести человек возрастом свыше І 7 лет, лишних писали «на праздные
места в другие тягла» или формировали из них прямо новые тактические
единицы. Как при этом поступали со «священными узами» брака, сыновней
и родительской любви и тому подобным, Удолов не поясняет: он не был лицемером, а к сельско-хозяйственному производству все это не имело отношения. Зато с е м е й н а я д и с ц и п л и н а была для производства очень существенна и поддерживалась в земледельческой армии со строгостью, истинно
военной. Хозяин тягла имел право требовать беспрекословного себе повиновения со стороны в с е х остальных его членов. В случае непослушания он их
наказывал, а если никакие наказания не помогали, он, с ведома сотского *
управителя, мог выгнать непослушного из тягла. Таких выключенных «отдавали
в солдаты или в черную работу, с зачетом в рекрута», т.-е. попросту, ссылали на каторгу. «А женщин выключенных, если они будут безмужние, отдавать на прядильный двор и на фабрики». Само собою разумеется, что такое
ж е наказание ждало и того, кто посмел бы нарушить обще-армейскую дисці-

илину, будь он сам хозяин тягла. Было, например, строго предписано, скольконеб строить на усадьбе каждого тягла, и где именно, где поставить баню, г д е
хлев, где житницы. «А если кто самовольно построит, тот лишится всего, что
имеет, и отдан будет в солдата, или в черную работу с зачетом помещику
в рекрута». С еще большею неуклонностью предлагалось «искоренять» «злодеев и возмутителей». А «народными возмутителями» считались, главным;
образом, те, «кто будет такие положения, которые установлены для общей
пользы и многими уже исполняются, толковать людям в исполнению невозможными и разорительными», а также те, «кто станет отводить людей от
исполнения венских законов или помещиковых повелений». Удолов н е только
предвосхитил основную идею аракчеевских военных поселений, но предвидел
и их судьбу.
Любопытно, что, проектируя свою каторгу, Удолов вовсе не имел в виду
какой-нибудь особенно тяжелой хозяйственной эксплоатации своих крестьян.
Назначаемая им барщина ниже средней по тому времени: каждое тягло должно
было получить 27 десятин пахотной земли, а на помещика обрабатывалотолько 6. При этом, кроме барщины, крестьяне никаких повинностей не несли;
«во всех определенных правилах земледельцы помещику никакими податьмп
не обязаны, а только должны исправлять определенные работы беспрекословно
в неупустительно». За всем тем Удодов надеялся иметь доходу не менее
4 5 рублей с тягла—т. о. 7 р. 5 0 к. ( 3 5 — 4 0 рублей теперешних) с мужской
души. Это был доход совершенно исключительный по тем временам, когда
5 рублей оброка с души считались уже верхом блаженства для помещика к
крайним разорением для крестьян. Удолов мог на то расчитывать потому, что
он, не ограничиваясь организацией крестьянского труда, предполагал чрезвычайно интенсивную земледельческую культуру: тщательное удобрение, тройную
вепашку и так далее. И это во всей его утопии было едва ли не самым утопическим моментом. Тот обрусевший немец, хозяйство которого наблюдал:
Гакстгаузен, воспроизвел удоловскую систему тягол с такой точностью, что
невольно рождается мысль о заимствовании—мало вероятном, если вспомнить,
что Удолов писал в 1 7 6 0 годах, а Гакстгаузен ездил по России в 1 8 4 0 - х .
Перед усадьбой,—рассказывает последний,—тянется обширная деревня, построенная с правильностью, можно сказать, военной. «Широкая прямая улица
разделяет ее на две части, пересекаемые, в свою очередь, не менее правильными переулками. Каждый четыреугодьник заключает в себе пять крестьянских домов, обитатели которых, по отношению к барщине, которою они обязаны перед барином, составляют особый отряд работников (une division
d'ouvriers). Г . фон-Пирх (фамилия помещика, который имел случай убедиться
в могущественном влиянии, какое имеет на умы крестьян чувство родства,
позаботился соединить в одном и том же отряде, насколько возможно, членов
одной и той же семьи, или, по крайней мере, возможно более близких родственников. Тем охотнее они помогают друг другу не только в случае опасности, но и тогда, когда требуют взаимопомощи их текущие хозяйственные
работы». В то же время, как мы видели, агрономия фои-Пирха принадлежала

к самому экстенсивному типу, и удобрения его земли совсем не знали. Вспашка
производилась деревянной сохой, без малейшего кусочка железа, а бороной
служили просто несколько переплетенных сосновых сучьев. Выжимать прибавочный продукт из крестьянских мускулов было так легко и просто, к чему же
было еще удручать себя заботами о сельско-хозяйственной технике?
Как настоящий утопист, управитель Царского Села пренебрегал этими
элементами «порядка», которые можно было найти готовыми в барщинном
имении, не предаваясь сочинительству. Создавая искусственные семьи, он шел
дальше, чем нужно было. Своеобразная классовая борьба, кипевшая в крепостной деревне, приводила к тому, что крестьяне теряли охоту к образованию
обыкновенной, естественной семьи. Каждая новая семья—новое тягло, а новое тягло—это новые повинности. С другой стороны, женатый, вышедший на
новое тягло сын, выданная замуж дочь—одним работником или работницей
меньше в своем тягле: старые повинности тяжелее. «Довольно примечается,—
писал в те же годы, о которых идет речь (во второй половине X V D I века),
лучший современный агроном, Рычков,—что многие из крестьян, не желая,
чтобы дети их были в тягловых работах, а шатались бы в числе малолетних и неверстаных, о женитьбе сыновей, а еще больше о замужестве дочерей
своих не стараются, и всячески от того отводят». А так как «умножение
земледельцев не только для помещиков, но и для всего государства важнейшим пунктом почитается, то помещик, не только как хозяин, но и как гражданин и верноподданный, не мог оставить этого дела втуне. Рычков настоятельно советует «разумным управителям и прнкащикам» взять иа себя функции свадебного бюро, тщательно наблюдая за тем, «чтобы из крестьян молодые люди далее 1 8 лет, а по крайней мере свыше 2 0 лет, холостыми не
шатались. Усматривая таковых, поощрять их отцов и их самих к женитьбе,
приискивая им девок, в тех же деревнях, кон бы согласовали их возрасту,
а хотя бы годами двумя или тремя и моложе»... Другим органическим, из
почвы выросшим, средством дисциплинировання деревни было учреждение,
хорошо нам знакомое по свежим воспоминаниям: к р у г о в а я
порука.
Идея этого учреждения чрезвычайно древняя: по круговой поруке взыскивались уголовные штрафы с крестьян еще во времена Русской Правды. Тот
же принцип применялся и в X V I веке: «если случится убийство, и убийцы
не найдут», говорит грамота переяславских рыболовов ( 1 5 0 6 г.): «платить
виру всем рыболовным дворам». Но в том же X V I столетни делаются уже
попытки перенести этот принцип и в хозяйственную область: в крестьянских
порядных, там, где поражаются сразу несколько крестьян, они обыкновенно
ручаются друг за друга в правильном отбывании повинностей: «а который
нз нас, поручителей, будет налицо, на том указ по сей записи и порука».
С этою взаимною ответственностью крестьян связано и происхождение п о з е м е л ь н о й о б щ и н ы : любопытно, что древнейшие ее образчики, в том
же X V I веке, встречаются, нами именно в б а р щ и н н ы х имениях. Равное обеспечение тягол само собою вытекало нз равенства повинностей, падавших на каждое тягло, при чем обеспечение этого равенства предоставля-

лось самим крестьянам. «А землями, и лугами, лесом, и всякими угодьями
верстатися крестьянам между собою самим полосами или десятинами, на
всякую выть (выть тягло) поровну», говорит один документ 1580 года. Двести
лет спустя эта система была уже прочно укоренившимся, старинным учреждением. «Ежели крестьяне к счастью не все еще негодные,—писал один теоретик барщинного хозяйства в 1809 г., посетовав на «леность» крепостных,—
то есть еще способ иметь от всех их желаемую пользу, возложив попечение «
исправлении всех их крестьянских повинностей на весь вообще их крестьяекий мнр. С е й с п о с о б в ы д у м а й е щ е п р е д к а м и н а ш и н и».
В действительности способа этот автор не сомневается. «Ведь и в тех поместьях,
которые славятся всеми своими добротами, не без худых людей, так как в
семье не без урода; но из-за других или ничего, или весьма мало своим господам бывают ощутительны. Я не дума®, чтобы трудолюбивые крестьяне не
употребили тех же средств над негодными своими собратьями, ' как пчелы
над своими трутнями, а особливо под прозорливым и благоразумным своих
господ управлением». Для современного читателя, слыхавшего, что во второй
половине X I X века в общине видели чуть ли не залог самобытного русского
социализма, всего любопытнее, что помещики начала прошлого столетия я
не сомневались в происхождении общины сверху, из нужд барского хозяйства: как и в том, что «мирское самоуправление» обслуживало, главным образом, барские интересы. Е д в а ли они не правильнее смотрели на дело, нежели некоторые новейшие исследователи.
Но обработка барской пашни брала далеко не все время барщинного
крестьянина. Как бы тяжела ни была барщина (во второй половине Х Ѵ Ш
века встречались «такие строгие помещики, которые крестьянам и одного
дня в неделю на себя работать не дают»), она, в общем, могла взять у крестьянина но более половины всех рабочих дней: и это по той простой причине, что сельские работы в России, по климатическим- условиям, возможны
лишь в течение меньшей половины года. В средне-русских черноземных губерниях эти работы продолжаются, считая уборку и молотьбу хлеба, месяцев
5, в северных губерниях даже только четыре, и лишь в самых южных
полгода. Но огромной ошибкой было бы думать, что в остальное время барщинные крестьяне «отдыхали». Всего менее! Х л е б н е т о л ь к о п р о и з в о д и л с я , но и д о с т а в л я л с я на р ы н о к
крестьянами.
«Возы возити на господина» обязывала крестьянина еще Псковская Судная
Грамота. В X V I веке «повоз» является вместе с барщиной—и в половине
этого столетия он был организован в имениях Соловецкого, например, монастыря очень правильно. Было установлено не только сколько возов должны
поставить крестьяне, но и сколько какого хлеба можно накладывать на каждый воз: ржи по четыре четверти, а овса по шести, гречневой крупы по 5
четвертей. «А пшеница, и горох, и семя, и крупа запарная, и толокно кластн
противу ржи». Был установлен и масштаб крестьянских зимних поездок: за
среднюю норму принималось расстояние до Вологды, где был ближайший для сел
Соловецкого монастыря хлебный рынок; «а случится повоз везти к Москве нлн на

Бедоозеро, или ближе Вологды, или дале Вологды, я крестьянам с прикащикамн
в том счет против Вологды» (грамота 1561 г.). Двести лет епустя все это было разработано еще детальнее, до «вееоовершенной точности». Хваставшийся такою
точностью помещик возил хлеб в Москву, где цены были самые выгодные: по словам Болотова, на месте продавали хлеб только крестьяне и разве самые бедные
номещики; кто побогаче—возили, по крайней мере,в уездный город или на ближайшую речную пристань, аа несколько десятков верст; а крупные землевладельцы не
мирились меньше, чем на Москве, хотя бы у них, как у цитированного нами сейчас
помещика, некоторые имения были не ближе 4 0 0 верст от Москвы. О размерах повинности можно судить но такому примеру: в одном имении Рязанской
губернии каждое тягло должно было доставить ежегодно 52 пуда хлеба в Москву (эта поездка брала две недели) и по 52 же пуда к двум местным пристаням (к одной можно было обернуть в пять дней, в другой в три); значит,
на перевозку барского хлеба крестьяне тратили всего 22 дня—это был средний, не особенно тяжелый для крестьян случай. Бывали условия, гораздо более тягостные. Один экономист 1840 годов высчитал, что подвоз хлеба крынкам брал зимою не менее т р е т и крепостного труда—другими словами, к
пяти месяцам барщинной работы летом необходимо прибавить, по крайней
мере, 2 — 2 Ѵ а месяца такой же работы зимою.
Для крепостного хозяйства крестьянин с его лошадью (едва-ли нужно
пояснять, что помещичий хлеб возился на крестьянских лошадях) заменял не
только сельско-хозяйетвенные машины, а и железную дорогу. Насколько выгодна была перевозка хлеба посредством натуральной повинности крестьян,
видно из того, что рязанские, .например, помещики отправляли хлеб в Москву,
•систематически избегая пользоваться водными путями—реками Окою и Москвою:
по этим путям шел купеческий хлеб, но не дворянский. Как ни дешева была
речная дорога, сравнительно с сухопутной, но барку для хлеба нужно было
купить, бурлаков нужно было кормить, а крепостной крестьянин вез барский
хлеб на своей подводе- и питался сам, как умел — барину до этого не было
дела. Барин находил, что и за веем этим у мужика все же остается слишком
много свободного времени, и что это для мужика крайне вредно, не только
морально, но и физически. «От праздности крестьяне не только в болезнь приходят, но и вовсе умирают», писал Татищев: «спят довольно, едят много, а
не имеют муциону». Чтобы обеспечить крестьянину «муцион» в те месяцы,
когда он не был занят ни полевыми работами, ни подводной повинностью,
•самое простое было выгнать его на заработки в город. В подмосковных губерниях так и делалось: по расчету одного новейшего исследователя «в конце
X V I I I века около 20°/ 0 всего мужского населения Ярославской губернии уходило на заработки на сторону». То же было в Кашинском уезде Тверской
губернии, в Каширском нынешней Тульской, и т. д.: экономисты екатерининских и александровских времен в один голос говорят об огромном скоплении
оброчных крестьян в Москве, усматривая в этом даже некоторую опасность
для земледелия—и уже, конечно, для крестьянской «нравственности». «Где
юн (крестьянин) научается роскоши, где вольнодумству, где высокомерию, как

не в городе?» патетически восклицает один из них. «По природной своей
простоте он скорее, нежели кто другой, по самому первому побуждению к тому,
имеет поползновение, а сие, я думаю, потому больше делается, что он живет
не в природном своем местопребывании, но на стороне, а потому и н а воле,
которая, как обыкновенно, всякого почти портит». Чтобы избежать таких вредных для крестьян последствий, более дальновидные помещики старались найти
им работу на месте, у себя в деревне. Самым простым н более всего ведущим
к цели способом было р а з в и т и е в д е р е в н е к у с т а р н ы х
пром ы с л о в . Корни этого явления опять-таки уходят в глубокую старину: из
одной грамоты X I V века мы узнаем, что уже тогда этим занимались лучшие
хозяева своего времени, монастыри: «а лен даст игумен в села н они прядут»,
говорит грамота. В X V I I I столетии это было уже массовое явление, и крестьянский «мануфактурный» труд был правильно введен в рамки барщинного хозяйства нечерноземной полосы. В тем же Кашинском уезде, где был так силен
отход крестьян на заработки, не было почти ни одного помещичьего дома,
«где бы не было нескольких ткачей для ткания полотен, которые в Москве
продают аршин по пятьдесят и по шестьдесят копеек, м н о г и е п о м е щ и к и с и м б о л ь ш и е б а р ы ш и п о л у ч а ю т » . Полотняное ткачество было здесь развито так сильно, что своего, местного льна иногда не
хватало, и его прикупали на ростовской ярмарке. А общее значение крепостного кустарного ткачества достаточно иллюстрируется тем фактом, что р у сс к и е п о л о т н а в к о н ц е XVIII в е к а б ы л и п р е д м е т о м шир о к о г о с б ы т а з а г р а н и ц у : в 1 7 9 3 — 1 7 9 4 г.г. их вывозили до
п я т н а д ц а т и ы и л л и о ' н о в а р ш и н , на сумму более четырех миллионов рублей тогдашних (около 10 миллионов р. теперешних). Только распространение хлопчато-бумажных материй в X I X веке убило эту важную
статью крепостного хозяйства.
Кустарничество в наши дни вытесняется фабрикой; от крепостного куегаря один шаг был до к р е п о с т н о й ф а б р и к и . Первые образчики
крупной промышленности, возникшие в России в X V I I веке железоделательные заводы, работали вольнонаемным трудом. Это было возможно, потому что
эти заводы в свое время были исключительным явлением: как только, в связи
с развитием меркантилизма, крупное производство начинает принимать у нас
массовый характер, свободных рабочих рук начинает не хватать, и начинаю іся поиски суррогатов свободного рабочего. Рядом указов, идущих с петровской эпохи, в распоряжение фабрикантов отдаются арестанты обоего пола,
бродяги, нищие, проститутки и, наконец, «солдатские, матроские и разных
других служилых людей жены». Но готовый источник несвободной рабочей
силы был под руками—это были крепостные крестьяне. Странно было бы
все время идти обходными путями и не обратиться к прямому. Ш а г был
сделан уже при П е т р е В е л и к о м . Законом 18-го января 1 7 2 1 года
было разрешено «как шляхетству, так и купецким людям» к заводам «деревни
покупать невозбранно, с позволения Берг-и-мануфактур коллегии, токмо под
такою кондициею, дабы те деревни всегда были уже при тех заводах неот-

лучно». Последняя оговорка была направлена против «купецких людей»: опасались, что эти последние, под предлогом заведения крепостных фабрик, начнут себе попросту покупать населенные имения и тем, втихомолку, присвоят
себе дворянскую привилегию. Опасения оправдались—и через 4 0 лет, в 1762 г. т
был издан указ, воспрещавший купцам покупать крепостные деревни под к а ким бы то ни было видом: но это отнюдь не было упразднением крепостной
фабрики—только последняя стала теперь, как и крепостное имение вообще,
исключительно «шляхетским», т.-е. дворянским, делом. В дворянских руках крепостная индустрия продолжала процветать, как хвастались представители дворянства, еще лучше, нежели в купеческих. «Дворяне, заводя фабрики, весьма
умножили разные рукомесла и трудолюбие и подали способ государству довольствоваться теми вещами своими, которые оно прежде от других народов
получало», говорил в 1767 г. Щербатов в Комиссии для сочинения нового
уложения. По его словам, с 1742 по 1 7 6 7 год количество суконных фабрик,
благодаря дворянскому предпринимательству, с 16 увеличилось до 76, а полотняных с 2 0 до 88. В начале X I X века в списке фабрикантов мы встречаем
самые громкие имена русского дворянства—князей: Барятинского, Юсупова,
Шаховского, Хованского, Урусова, Щербатова, Прозоровского, гр. Разумовского,
Везбородку, Салтыкова и т. д. Появились теоретики дворянских фабрик е
крепостным трудом, как раньше были теоретики сельско-хозяйственной барщины. Можно поверить этим теоретикам, что вотчинная фабрика могла дать
помещикѵ «втрое или вчетверо» более доходу, нежели самый высокий оброк
е его крестьян. Но этнм последним дело представлялось, конечно, с обратной
стороны. «В последние годы появилось новое несчастье для бедного русского
мужика—суконные и другие фабрики», писал декабрист Н. И. Тургепев в
овоей известной книге о России, изданной при Николае I за границей. «Помещики помещали сотни крепостных, преимущественно молодых девушек и
мужчин, в жалкие лачуги и силой заставляли работать... Я вспоминаю, с каким ужасом говорили крестьяне об этих заведениях; они говорили: «в этой
деревне есть фабрика» с таким вараженнем, как если бы они хотели сказать:
«в этой деревне чума». Н а этой «чуме» целиком держались два производства,
одно из которых имело колоссальное значение для русского народного хозяйства, другое приобрело даже значение международное. Первым было в и н о к у р е н и е , сделавшееся с 1765 года дворянской привилегией. Водка в
России курилась, конечно, и раньше,—но более или менее кустарным способом. Первыми остзейские дворяне, во многом учителя русских (между прочим,
и розги пришли к нам из Прибалтийского края, на смену московским «батогам», т.-е. палкам), додумались до мысли, что гораздо выгоднее сбывать на
рынок вино, выкуренное из хлеба, нежели самый хлеб: «одна лошадь свезет
в город настолько вина, насколько шесть лошадей хлеба», писал один екатериненскнх времен агроном остзейского происхождения. В Лнфляндии винокурение быстро развилось до того, что эта область, в до-петровские времена
массами вывозившая хлеб, во второй половине X V I I I века начала его ввозить для своих винокурен. И немудрено: винокурение давало помещику д©

lOO°/ 0 чистого дохода, а общий его сбыт на рынке доходил до 2 0 миллионов
рублей на наши деньги—половина всего дохода от помещичьих фабрик. Вторым были у р а л ь с к и е г о р н ы е з а в о д ы , не только снабжавшее
железом всю Россию, но и вывозившие его за границу миллионами пудов, при
чем на английском, например, рынке оно шло первым сортом. Вся уральская
руда была в руках крупного дворянства—на первом месте стояли Строгановы
(другая уральская династия, Демидовы, купеческая по происхождению, скор®
одворянилась и слилась со знатью). Е е обработкой было занято более 25.00Ѳ
крепостных уже при Екатерине II, при чем вольных рабочих на Урале вовсе
не было. Крупнейшая индустрия тогдашней России основывалась, сплошь и
без исключений, на рабском труде.
Барщинное хозяйство было наиболее прямым я непосредственным сяоеобом выжимать из крестьянина «прибавочный продукт», необходимый торговому капиталу. Другая форма, в которую складывались отношения помещика
к крестьянину при крепостном праве, о б р о ч н о е х о з я й с т в о ,
тоже
было связано с торговым капитализмом, но с другого конца: оброк с крестьяя
был наиболее простым средством добывать наличные деньги для тех помещиков, которые не жили сами в деревне и непосредственно хозяйства не вели.
У всей придворной знати, например, имения были на оброке—почему у Е к а терины I I и получилась иллюзия, будто оброчные крестьяне в России преобладают. На самом деле, они преобладали только в северных, нечерноземных губерниях, где при Екатерине I I оброчные составляли 55°, е всех крепостных крестьян, а в середине X I X в.—58,9°/ 0 . Здесь были губернии, где
барщинное хозяйство удержалось только в мелких имениях, это были, преимущественно, губернии промышленные или близкие к столицам: так, в 1850-х гг.,
в Ярославской губернии, в имениях, содержавших более 100 душ крестьян,
на барщине было всего 9 е / , душ, а во Владимирской даже 8,5*/,. Напротив,
в черноземной полосе оброчных было вГХѴПІ веке 26,1 °/ 0 , а в девятнадцатом
28,8°/ 0 ,—почти три четверти крестьян были на барщине. Быстрый рост оброка в нечерноземной полоее связан с развитием в России промышленного
капитализма—оброчные крестьяне Владимирской или Московской губерния,
это фабричные или строительные и тому под. рабочие. Но было бы ошибкой
думать, что с капитализмом торговым оброчная система имела только, так сказать, «потребительную» связь, доставляя помещикам деньги для жизни в городе
и косвенно, обогащая этим городских торговцев, способствуя развитию привоза заграничных товаров и т. д. Нет, оброк служил и прямо той же цели,
что и барщина—доставке на рынок продуктов крестьянского труда по минимальной цене. Дело в том, что никаких норм, определявших оброк, хотя бы
обычных, как это было в Западной Европе в средние века, в России не
было: помещик всегда требовал себе максимум того, что может вынести крестьянское хозяйство, и иногда больше максимума. Как энергично вели дело *
этих случаях помещики, покажет один пример. В Московской губернии была
Гуслицкая волость, до 1 7 6 2 года принадлежавшая к числу «государевых»: х
этом году она была пожалована Наталье Лопухиной—известной статс-даме

Ваиваветы Петровны, по приказу этой последней битой кнутом и сосланной
в Сибирь, а при ее наследнике «амнистированной». Пять лет спустя наследвикн Лопухиной, умершей в 1763 г., собирали с этой волости, переводя на
деньги и всякие мелкие поборы, более 1 6 . 0 0 0 рублей,—а когда волость была
государевой, она платила всего с небольшим 3.000. Помещик сумел выжать
из нее впятеро больше дохода, чем дворцовое ведомство. Аналогичный случай
в Казанской губернии вызвал такое замечание у губернатора этой последней
(тоже помещика, значит, хорошо знавшего деревенские условия): «что же
затем у крестьянина оставаться может к содержанию домоводства в порядке?!»
Разумеется, ничего не оставалось—другими словами, крестьянин и в этом
ѳлучае должен был весь прибавочный продукт, без остатка, выбрасывать н а
рынок, чтобы получать деньги на уплату оброка. Отсюда разница между осенанми и весенними ценами на хлеб, хорошо знакомая уже и крепостной России.
В 1770-х годах во Владимирском уезде хлеб в деревне осенью можно было
кунить за 9 0 коп. четверть рожь и за 1 р. 80 к. четверть пшеницу. А зимою
в городе первая стоила уже 1 р. 60 к. четверть, а вторая 2 р. 3 0 к. В
Кашинском уезде, Тверской губернии, рожь осенью стоила 1 р. 6 0 к. четверть,
а зимою поднималась до 2 р. 20 к. Явление это и сознавалось очень хорошо
©«временниками. Кашинский корреспондент Вольного экономического общества,
приведя только что выписанные нами цифры, прибавляет, что осенняя цена
«уменьшается против весенней цены по причине сбору подушных и о б р о ч м ы X денег; но весною, когда крестьянин небольшое количество родившегося
хлеба с'ест, оставя малую часть для посева, цена возвышается». Лет семьдесят спустя другой помещик подтвердил и обобщил это наблюдение: «при
иаступленнн весны и даже еще раньше,—говорит он,—тот же самый крестьянин на том же самом рынке купит обратно весь свой хлеб, да еще с прибавкой... заплатит за него вдвое дороже той цены, за которую сам продал».
В результате, при большой интенсификации оброка, для его уплаты не хватало
часто всего дохода крестьянина с его надела—отход в город на заработки
является для него вынужденным: иначе ему нечем было бы существовать.
Таким образом, в нечерноземной полосе оброчная система приводила к последствиям, совершенно аналогичным пролетаризации крестьянства. Тогдашние
вомещикн и это прекрасно понимали,—но в такого рода пролетаризации они
же видели, по большей части, ничего дурного. • Цитированный нами кашинский корреспондент Вольн. экон. общества с укоризною говорит о крестьянах,
которые «все дома сидели и почитали за страх ходить по землям куда-нибудь
в большие города работать, и тем доставать себе хлеб и деньги. Напоследок,
к о г д а м н о г и е п о м е щ и к и з а ч а д и их к тому
принужд а т ь , то вступили они в поход»... А от эпохи опять-таки лет на семьдесят
более поздней до нас дошел и образчик помещичьего понуждения—до того
выразительный, что стоит его привести целиком. «Вы все для меня, крестьяне,
равны», писал своим крепостным один костромской помещик в начале 30-х
годов: «за что же другие платят более,—где я живу, по 70 р. ассигнациями.
У вас, если два тягла на оброке, один отходит в Петербург иди в работника,

другой остается дома и все исправляет работы свои и барские, и во-время
убирается, не имея лишнего в доме. А вы летнее все время, все семейство,
остаетесь дома... Чем лето лежать всем дома, не лучше лн вам, хотя и кажется
трудно по глупости вашей, медведям, отойтить, где есть семейные в дальнюю
работу...» Так различалась идеология владельца оброчного имения от идеологии
помещика, хозяйничавшего при помощи барщинного труда своих крепостных:
мы видели, что последний считал пребывание крестьян в городе источником
вся&их нравственных зол,—первый, наоборот, об'яснял нежелание идти в
город исключительно мужицкой леностью. Дворянство, по ' отношению к крепостному праву, не представляло собой однородной массы—мы увидим, что во
время крестьянской реформы эта разница сказалась с большой силой и дошла
до размеров конфликта между двумя группами помещиков.
Но для того, чтобы мысль об этой реформе приобрела практическое значение, необходима была огромная перемена в идеологии обеих групп. Долгое
время для объяснения этой перемены привлекались к делу исключительно
идеальные факторы: влияние просвещения, изящной литературы, проповеди
«лучших представителей» дворянства и т. п.; получалась, приблизительно, такая
картина: помещики держались крепостного права, пока были тупы, невежественны, нравственно неразвиты. По мере того, как они стали умственно и нравственно развиваться, они все более начали проникаться мыслью, что крепостное право есть «мерзость»—потом долго держались этой мерзости уже только
по привычке, наконец, у них хватило духу вовсе от нее отказаться. Не говоря
уже о том, что об'яснение это фактически неверно—на принципиальную защиту
крепостного права выступали самые образованные помещики своего времени,
в X V I I I в. кн. Щербатов, в н а ч а л е X I X в. Карамзин—оно совершенно не научно.
Основное требование науки заключается в том, что каждая перемена в той
или другой категории явлений должна об'ясняться, прежде всего, из условии
э т о й категории: привлекать к делу посторонние причины можно только тогда,
когда в кругу данных явлений никакого об'яснения перемены найти нельзя.
Крестьянская реформа есть, прежде всего, грандиозный э к о н о м и ч е с к и й
переворот: переход от крепостного хозяйства к буржуазному^ проникновение
капиталистических отношений из сферы обмена в область' производства. Для
экономической перемены нужно искать, прежде всего, экономических же причин: привлекать к делу, вместо этого, нравственное и умственное развитие,
значит уподобляться средневековым людям, которые затмение луны иди солнца
•об'ясняли людскими грехами. Какие экономические условия заставили помещиков придти к мысли, что вольнонаемный труд на пашне будет для них
выгоднее крепостного? Для ответа на этот вопрос надо, прежде всего, иметь
в виду, что м а л а я
производительность
барщинного
труда отлично
сознавалась
помещиками даже
во
в р е м я р а с ц в е т а б а р щ и н ы . Вполне естественно, что, с точки
зрения помещика, дело обгонялось крестьянской ленью: жалобы на леность
барщинных крестьян мы встречаем уже у Татищева, советующего своему
читателю «всего наивящше смотреть», чтобы «летом во время работы ни

малой лености н дальнего покою крестьянам происходить не могло». Представитель следующего поколения, Рынков, в своем наставлении приказчику,
дает очень конкретные указания насчет т е х «пакостей», какие крестьяне
имеют обыкновение делать во время барщинной работы: «когда пашут, то
стараются сделать недопашку и завалить ее пластом или рыхлою землею,
когда сеют, то зерно мечут непорядочно и делают обсевки, на которых местах
хлеб уже не родится и бывают прогалины. В о время полотья и жнитва очень
много втаптывают в землю хлеба так, что плутовства. их распознать невозможно». К «лености», таким образом, присоединяется здесь еще «плутовство».
Принадлежащий к еще следующему, дальнейшему помещичьему поколению
Швитков прямо уже признает, что и «самые деятельные и самые промышленные крестьяне часто не весьма усердствуют пользе своих господ». Побуждением к оброчному хозяйству для многих дворян и было именно то, что оброк
можно было выколотить при помощи одной «строгости», а на барщине н
строгость не помогала. Русским предшественникам Тайлора приходилось
слиться со своим хозяйством—вставать утром на рассвете и проводить весь
день на припеке в поле, с пагайкой в руках, а осень на току, где молотят
хлеб. При хорошем знании хозяйственной техники -такой хозяин мог выбить
из своих мужиков много, йо в таком чистом виде система была применима
только в маленьких имениях. Оттого-то мелкопоместные дворяне и цеплялись
с такою жадностью за крепостное право—и почти. все экономически погибли
на другой день реформы 19 февраля. В крупном,, даже среднем имении довольно рано должна была явиться мысль о создании для крестьян какихлибо иных побуждений к труду, кроме голого принуждения. Для детальной
истории помещичьего хозяйства представляют огромный интерес те эксперименты, которые делались в этом направлении различными помещиками первой
воловины X I X века. Наиболее оригинальными из них были попытки известного славянофила. Хомякова, который обрабатывал свои поля наемным трудом своих же оброчных крестьян, оброк на которых был наложен в таком
размере, чтобы они никак не могли существовать, не нанимаясь в батраки
к, своему барину, и не менее известного агронома своего времени Стрсмоѵхова,
отдавшего крестьянам 2 /э урожая: интенсивность работы получалась такая,
по его словам, что оставшаяся помещику 1 /з была больше того, что можно
было получить от трехдневной барщины «при самом строгом присмотре». В
конце-концов, к 50-м годам взяло верх самое простое решение задачи: замена
крепостного работника на барской папше вольнонаемным. Насколько последовательно была проведена эта- мысль и что из этого получилось, мы увидим в
следующей главе. Но прежде, чем перейти к перевороту 1861 года, необходимо ответить на вопрос, который давно уже, наверное, поставил нам читатель: что же задерживало переворот, раз его основная идея — невыгодность
барщинного труда—давно вошла в сознание помепціков? Для ответа на этот
вопрос придется несколько осложнить картину, с которой мы начали наш
очерк крепостного хозяйства: картину русского э к с п о р т а . Мы говорили о
значении, которое имел вывоз русского сырья за границу, и привели в прн-

мер пшеницу. Но именно е вывозом русского хлеба дело обстояло не так
просто и благополучно, к а к мож^г показаться. Чтобы не тратить много слов,
позволим себе предложить вниманию читателя небольшую таблицу:
Цены н а хлеб на берлинском

Вывоз хлеба из России,

рынке

(в

марках

з а центнер).

(тысячи пудов).
Года.

Пшеница.

Рожь.

Десятилетия.

Пшеница.

1S20

13,873

3,924

1821—30

6,07

Рожь.
4,46

1830

25 5 0 6

8,669

1831—40

6,91

5,16

1840

18,091

1,409

1841—50

8 38

6,30

1850

26,166

5,592

1851—60

10,57

8,48

1860

41,911

20,247

1861—70

10,21

7,93

Мы видим, что за двадцать лет, с 1 8 2 0 по 1 8 4 0 год, хлебные цены в
Западной Европе росли очень медленно; в то же время вывоз хлеба из России з а границу увеличился очень незначительно. С 4 0 - х годов цены н а хлеб
растут все выше и выше—все быстрее и быстрее растет русский хлебный
вывоз. И скоро даже небольшое падение цен оказывается не в силах его
остановить. В эволюции хлебных цен и заключается ответ н а вопрос: почему
крестьянская реформа задержалась у нас на 3 0 лет—на все царствование
Николая Павловича, с 2 0 - х по 5 0 - е годы. При низких ценах н а хлеб з а границей не окупались издержки вывоза: а раз русский хлеб не имеет доступа
на мировой рынок, помещичье хозяйство не имело повода расширять производство хлеба далее известных границ. Даже при барщинном хозяйстве Тамбовская, например, губерния николаевского времени страдала от и е р е п р qи з в о д с т в а хлеба: какой же был смысл увеличивать это производство?
Но рассчетам Гакстгаузена, з а три года 1834, 1 8 3 5 и 1 8 3 6 (читатель заме^
тит, что средина тридцатых годов—как раз разгар аграрного кризиса) в Тамбовской губернии было собрано от 8 0 до 9 0 миллионов четвертей различных
хлебов. Вычитая из них 3 4 миллиона, пошедших на семена, н а продовольствие, на винокурение, н а прокорм скота., в запасные магазины и т. п., мы
получаем остаток, по меньшей мере, в 4 5 ыилл. четвертей, который мог бы
быть вывезен; а н а самом деле, за эти три года вывезено было из Тамбовских пристаней по Ц н е всего 7 % миллионов четвертей, да еще цнинскныи
пристанями пользовалась не одна Тамбовская губерния, а. и соседние уезды
Пензенской и Саратовской. Если бы не периодические неурожаи, быстро истощавшие хлебные запасы, накопленный тамбовский хлеб просто сгнил бы и
был поеден мышами. Неурожаи выравнивали хлебный баланс, но неурожаи
сами были результатом экстенсивной культуры.- Интенсифицировать эту последнюю значило, помимо всего прочего, закрывать последнюю дверь, через
которую можно еще было спастись от кризиса. Картина резко изменилась,
как только кризис стал проходить. Был прямой расчет усилите производство
до последних возможных пределов. Вспоминая старые времена, беспокоились
только об одном: можно ли вести хозяйство в России наемным трудом, найдутся ли работники? Ведь при Йетре их даже для фабрик не удалось найти,—

а теперь речь идет не о нескольких десятках (фабрик, а о всей земледельческой России. Гакстгаузену часто приходилось слышать эти опасения (естественно было, что прусский барон вращался среди помещиков) и, под влиянием помещичьих разговоров, он высказывается за то, что радикальная крестьянская реформа, освобождение сразу всех крепостных—рискованная мера.
Но если бы он доверял своим глазам больше, нежели рассказам помещиков,
он мог бы успокоить своих собеседников на основании своих же наблюдений
во время путешествия. Ему приходилось видать п^ дороге не только земледельческие казармы и лагери во вкусе фон-Пирха, а и совсем другие картины. В Никольском уезде, Вологодской губернии, о н — с огромным интересом,
как он сам признается—наблюдал' образчики чисто-буржуазного хозяйства.
Он останавливался во дворе одного местного «крестьянина», состояние которого оценивалось в 1 0 0 , 0 0 0 руб. ассигнациями ( н а теперешние деньги, принимая во внимание изменение цен, это составит тысяч 75 рублей). У него
было «очень обширное хозяйство». Он держал восемь батраков, в том числе
4 годовых и пять батрачек: у него было 8 лошадей и 25 коров. Таких ферм
было' в уезде не одна—и все они были «в очень цветущем состоянии». Никольский уезд был населен государственными крестьянами—крепостных в нем
почти не было. Немецкий путешественник, видимо, с крайним любопытством
приглядывался к совершенно новой для него в России фигуре «сельского
буржуа»—и недаром, смотря на него, он вспомнил о Вестфалии. Но ему
пришлось сейчас же познакомиться с оборотной стороной этой европеизации.
За столом у крестьянина-помещика, правда, подавали портвейн—да только
ничем не накормили проголодавшегося путника, заставив его с тоскою вспомнить «настоящих» крестьян—-бедных, но гостеприимных...
Итак, хозяйство с наемным трудом было возможно и выгодно, в 1 8 4 0
годах, даже в нечерноземной полосе России. Там, где производство хлеба, по
климатическим условиям, было главным местным промыслом, да еще когда
кризис прошел, и хлебные цены «отвердели», оно было необходимо—помещик
с его привычками там не мог хозяйничать. В Новоузенском уезде, Самарской
губернии, одном из т е х мест, откуда несся н а мировой рынок поток лучшей
в Европе пшеницы, помещику, по его собственной оценке, ничего не оставалось делать, как сдавать землю в аренду. А тамошние крестьяне в это
время говорили: «тот не мужик, у кого на два тягла нет девяти лошадей»,
н нанимали по 5 0 и по 100 десятин земли в прибавок к своей надельной.
Пахали здесь исключительно плугом, при чем у зажиточных было плуга по
четыре. А вопрос о рабочих руках был центральным экономическим вопросом
для всего края. «Если вы хотите видеть край, где хозяин связан по*рукам и
ногам, а рабочий диктует ему свои условия, которые тот со смирением принимает,—приезжайте сюда во время жатвы», писал один новоузенскцй помещик за год до крестьянской реформы. И хотя этот помещик не без опасения говорит о последствиях освобождения крестьян, но это уже «голос
крови», в своем роде:- никакого следа крепостного хозяйства во всей его
статье вы не найдете. Хлебный экспорт давно его здесь убил.

БИБЛИОГРАФИЯ.
Чтобы найти яркую и рельефную картину крепостного хозяйства, приходится обр а щ а т ь с я к беллетристике;

„Пошехонская

Старина"

Салтыкова

(IX том полного

собрания сочинений), в особенности очерк „Образцовый хозяин*, имеет всю цену хороших исторических мемуаров. Но мемуары все же лишь материал: в деле разработки материала наша научная литература далеко отстала от беллетристики.
бел будет восполнен давно возвещенной, но

в ту минуту, когда

е щ е не вышедшей книгой г .

„Основные

ного

хозяйства" ')• Е г о

т а к же, как работа кн.

С т р у в е

же

журнальные

Волконского:

статьи

Б ы т ь может, про-

пишутся эти

моменты

(в „Мире Божьем",

„Условия помещичьего

постном праве* (Труды рязанск, учен, архивн. комиссии,

стро ки

в развитии крепост1901 X — X I I ) ,

хозяйства при кре-

1897 г., т. X I I , в . 2 — 3 ) пред-

ставляют собою лишь первоначальные разведки, чрезвычайно ценные в свое время, когда
историко-экономическое понимание
но далеко не исчерпывающие

крепостного [хозяйства

вопроса.

Связь

совершенно

крепостного

питализмом хорошо освещена в цитированной уже книге

отсутствовало,

хозяйства с торговым ка-

П.

И.[Лященко

аграрной эволюции Р о с с и и " , т. I. Главным недостатком книги

„Очерки

является то, что автор

следуя традиции, прочно укоренившейся в нашей экономической литературе со времен
К е п пе н а

(статистика

40-х

годов),

к а к фактору эволюции крепостного

не

придает

значения

хозяйства. Кеппен для

заграничному

вывозу,

своего времени был

к а к раз в т е годы в этом вывозе наступил застой, к а к было

указано в ы ш е в

прав:
тексте.

Но странно в X X в . на всю полуторавековую эволюцию

смотреть сквозь очки 4 0 х го-

д о в . Уже для конца этого десятилетия взгляды Кеппена

оказались устарелыми, а

6 0 - х , 60-х и т. д. годов—тем более.
работах,

посвященных

истории

Наконец, обширный
крестьянства.

царствование Екатерины I I " , т . I, изд.
И.

Игнатович

более

„Помещичьи

новое издание).

Первый

для

материал читатель найдет

В . И. С е м е в с к о г о

„Крестьяне

в
в

2 е, исправленное и дополненное, Спб. 1903, и

крестьяне накануне
труд

освобождения", Спб. 1 9 0 2

является классическим

для истории

(есть

русского

к р е с т ь я н с т в а X V I I I века, второй носит более беглый характер, но дяя читателя н е - с п е ци'алиста

дает достаточный и достаточно хорошо подобранный

иметь в виду, что оба а в т о р а интересуются

материал. Надо только

не крепостным хозяйством, как известной

стадией экономического развития, а крестьянством, как известной социальной группой.
Соответствующие факты у них разбросаны, поэтому, в различных местах и в з я т ы не под
тем углом зрения,

какой нужен историку-экономисту. Желающие иметь более цельную

картину хорошо сделают, если прочтут
вила" У д о л о в а

цитированные

в

тексте „Экономические пра-

и два „ Н а к а з а для приказчика", Р ы ч к о в а

чатаны в Трудах Вольного экономического общества, т.т.

XV

и Болотова;
и

напе-

XVI. Никаких почти

предварительных сведений для своего понимания эти работы не требуют,

но, конечно,

они не принадлежат к художественной литературе, как очерк Салтыкова, и удовольствия
их чтение доставить не может. Для начальной фазы буржуазного сельского
см. замечательные „Письма из деревни"

Кавелина,

во

хозяйства

II томе собрания его сочи-

нений, стр. 663—688; это, наоборот, почти беллетристика, но, как и у Салтыкова, основ а н н а я на подлинных наблюдениях и потому исторически необычайно ценная.
*) Книга г. Струве

вышла,

когда наш

„Очерк" был уже

должны констатировать, что наши надежды не
отдельной обложкой, свои

старые

ванную в тексте ниже) ценными

статьи,

сожалением

снабдив, впрочем, главную из них

фактическими

ного, исследования вопроса он не дал.

набран. С

оправдались: автор просто собрал,

под
(наз-

дополнениями. Нового, более пол-

*

5. Современный капитализм.
Как мы видели в предшествующей главе, крепостное -хозяйство ставило
росту прибавочного продукта довольно тесные границы: иначе говоря, было
мало- производительно. Мы видели также, что факт этот, более или менее
отчетливо, более или менее смутно, сознавался и руководителями крепостного
хозяйства, помещиками, владельцами барщинных имений. Пока эти имения,
по тем или другим причинам, располагали лишь незначительным рынком
сбыта, можно было довольствоваться барщинным трудом. Расширение рынка,
открытие для русского хлеба, с конца 4 0 - х годов X I X века, рынка международного должно было сделать барщинный труд явно невыгодным для помещиков—поставить вопрос о ликвидации крепостного хозяйства. Для понимания
крестьянской реформы 1 8 6 1 года, .этого было бы совершенно достаточно: но
картина развития капитализма в России была, бы не. полна, если бы мы
•ограничились только з т щ . Современный капитализм зародился у нас не в
барщинном имении, а н а ф а б р и к е : первым типом крупного капиталистического производства было у нас, как и всюду, промышленное производство,
а не сельскохозяйственное. Аграрный капитализм у нас, как и всюду в Старом свете, даже н не достиг, до настоящих дней, своего полного развития:
целый ряд причин этому мешал и мешает до сих пор. Промышленный капитализм является везде не только самым ранним, но н самым полным и законченным типом капиталистического производства.
Это последнее характеризуется, как известно, двумя главными, основными
признаками. Во-первых, громадной к о н ц е н т р а ц и е й с а м о г о п р о ц е с с а п р о и з в о д с т в а: ремесленную мастерскую с 2 — 3 , максимум
1 0 работниками, сменяет предприятие, где этих последних 1 0 0 , 2 0 0 и даже
1 0 0 0 чел. В России 1 9 0 9 г. треть всех рабочих была занята в предприятиях, имеющих более 3 ООО рабочих каждое. Но этого признака одного, самого
по себе, было бы еще недостаточно: в барщинном имении тоже могли работать сразу н а поле сотни крепостных. Но каждый из них работал н а своей
лошади, своей сохой или бороной—теми самыми, при помощи которых он
возделывал и свое собственное поле. Тысячи рабочих современной фабрики
работают орудиями, принадлежащими фабриканту: 4 им самим ничего не принадлежит, кроме, и х собственных мускулов. Притом эти орудия не имеют
никакого отношения к домашнему хозяйству рабочего, если" оно у него
имеется: в России еще возможны случаи, что отец семьи н а фабрике состоит
при электрическом моторе, а остальные ее члены в это время обрабатывают
в деревне свой надел при помощи сохи, в которой «нет ни одного кусочка
железа». Итак, полное «открепление» рабочего от орудий производства—
иначе говоря, ( п о л н а я п р о л е т а р и з а ц и я р а б о ч е г о : вот—второй
основной признак капиталистического производства. Полноте этой пролетаризации нисколько не мешает тог факт, что у.отдельного рабочего может быть
сотня—другая рублей в сберегательной кассе, на черный день, или свой
маленький надел в деревне: достаточно, чтобы у него не было ничего собственного в том производстве, в котором он занят, н которое дает ему сред-

ства к жизни. Идеальный пролетарий, у которого так-таки совсем ничего нот.
кроме ежедневного заработка, такая же отвлеченная категория, как и идеальный буржуа, который занят исключительно извлечением предпринимательской
прибыли из своих рабочих—и ничем более. Большинство авторов прибавляет
к этим двум признакам еще третий: с о в р е м е н н ы й
рабочийч е л о в е к с в о б о д н ы й , работающий по «добровольному» соглашению с
хозяином. Но этот признак требует уже гораздо более значительных оговорок.
Если иод свободой понимать отсутствие ю р и д и ч е с к о й
обязанности
данного рабочего работать непременно на данного хозяина, это совершенно
правильно: этим капиталистическое хозяйство отличаетея от крепостного; по
не отличается еще от ремесленного—потому что ремесленный подмастерье тоже
не прикреплен к данному хозяину—мастеру. Но обыкновенно понимали «свободу»
в более широком смысле. Так как впервые об'ектон научного наблюдения
капиталистическое хозяйство сделалось в Англии, а в этой стране очень раноразвились начала индивидуальной свободы, то с капиталистическим производством связывали, как нечто неизбежное, п о л и т и ч е с к у ю свободу рабочих.
Блестящее развитие промышленного капитализма в странах, не знавших
политической свободы, как Россия, или знающих о ней весьма мало, как
Япония, совпадение расцвета капиталистической промышленности в той илн
другой стране с упадком политической свободы (Франция в дни второй
империи)—давно разбили эту иллюзию. Капитализм автоматически не обеспечивает еще политической свободы—ее и при господстве капитализма надобно
еще завоевать
Зато исторически будет вполне правильно присоединить еще один признак—не наиболее, пожалуй, существенный, но наиболее показательный, наглядный. Мы указали, что современное капиталистическое производство, это,
прежде всего, производство к р у и и о е. Притом, чем далее, тем оно все становится крупнее: на английских бумагопрядидьнях, например, среднее число
веретен на одну фабрику в 1850. году составляло 155, а в 1 8 8 5 уже 2 1 3 .
Это все возрастающее окрупнѳние производства не есть какая-либо таинственная врожденная черта капитализма: оно связано с совершенно определенным
материальным условием—применением м а ш и и в новейшем производстве.
М а ш и н а тем экономнее, т.-е. т е м п р о и з в о д и т е л ь н е е, ч е м о н а
к р у п н е е . Впервые с этою истиной пришлось познакомиться английски м
ремесленникам после изобретения паровой машины. Все попытки сердобольных людей спасти мелкое производство при господстве пара имели самые жалкие результаты. Пробовали, например, устраивать один центральный паровик,
среди целой деревни ткачей, каждый из которых получал паровую силу ладом (т. наз. ottages-Ectory). За 12 лет разорилось более 3 0 0 таких предприятий, и затею пришлось бросить. Когда появились двигатели не паровые
(газовые, электрические, керосиновые и т. п.), надежды защитников мелкого
производства оживились: новый тип двигателя, казалось, допускал дробление
энергии в очень широких размерах. Памятником этого оживления в нашей
русской литературе остался один очерк Глеба Успенского, изображавший самыми розовыми красками будущий промышленный рай, где вольные само-

стоятельные кустари будут работать каждый у себя дома, пользуясь электрической энергией, «нанятой» на соседней станций. Опыт и здесь очень скоро
заставил разочароваться. Бюхер, в своей статье об упадке ремесла в Германии, приводит такой расчет сравнительной стоимости о д н о й л о ht а д и н о й с и л ы в 1 ч а с в зависимости от размеров двигателя (переводим цены
н а русские деньги):
Пар
Электричество
Газ
Керосин

. . . .

1 сила.

3 силы.

15 коп.
23
„
12 „
30
„

9
коп.
18*/Ѵ „
в'/»
„
14
„

6 сил.
Ѵ/з
—
T'A
И

коп,
„
„

Итак, ч е м к р у и н е е д в и г а т е л ь, т е м д е ш е в л е о б х од и т с я 1 сила: электричество и г а з нисколько не ласковее к ремесленнику,
сравнительно с паром. Если капитализм ие дает автоматически свободы, то
совершенно автоматически он все более и более увеличивает размеры предприятий. С 1 9 0 4 по 1909 год в России число рабочих на фабриках, имевших менее 1 0 0 рабочих, уменьшилось, имевших'от 1 0 0 до 5 0 0 рабочих увеличилось лишь весьма незначительно—а число в фабричных предприятиях
более, чем с 1 0 0 0 рабочих каждое, возросло н а 2 0 % . В эти годы застоя мелкие производство в России сократилось, среднее застыло на одном уровне, а
крупное продолжало расти, как ни в- чем не бывало: настолько выгодны для
него были условия конкуренции.
Крупное промышленное производство существовало в России задолго до
нашего времени: н а отдельных мануфактурах петровского времени бывало по
7 0 0 , 8 0 0 , даже но 1 0 0 0 рабочих. Но современный капитализм в России ведет начало не от этих петровских мануфактур: они, напротив, почти все
исчезли в течение XVJJ.1 века, вместо них народились новые, и также исчезли. Причиной такой недолговечности отчасти был спекулятивный характер
предприятий. При Петре, например, в одной Москве возникло целых пять
шелковых мануфактур: в расчете н а дешевизну шелка-сырца, н а очень выгодных условиях получившегося прямо из Персии, у нас надеялись завалить
всю Европу русскими шелковыми товарами. Попытка оказалась очень наивной:
по качеству русские шелковые ткани далеко уступали западно-европейским, и
наши шелкоткацкие, фабрики лопнули одна за другой. Но одною этой причиной об'яснить дела нельзя.- Исследователи отмечали любопытный факт: на
месте погибших мануфактур XV1I1 века во многих местах у . нас возникли
к у с т а р н ы е п р о м ы с л ы . Кустарное ткачество полотен в Шуйском
уезде ведет свое начало от основанной в петровские времена фабрики Тамеса,
в селе Кохме. Главным центром льняного ткачества вообще является село
Великое, Ярославского уезда, но раньше кустарей мы находим там фабрику
Затрапезного. Невидимому, особенное значение имели помещичьи фабрики,
где рабочие набирались принудительно из определенного района, и где почти
все взрослое мужское население должно было пройти через мануфактурную
.выучку. Полотняное ткачество села Никольского, например, той же Ярославской гѵб., обязано своим возникновением вотчинной фабрике Салтыковых:

фабрика их закрылась в первые годы X I X века, и с этого времени « в крестьянских избах всего окружающего района быстро распространяется «самостоятельное» кустарное ткачество». Один исследователь 30-х годов даже всю льняную промышленность ярославского района сводил к влиянию помещичьих
фабрик—преувеличение, которое самою своею возможностью ясно показывает/
насколько факт был распространен.
Но тут необходимо н а минуту остановиться,—ибо читателя, наверное,
уже поразили два факта. Во-нервых, крупное производство, оказывается,
может спасовать перед ' мелким, д а еще производство капиталистического типа
перед ремесленным, йаким обычно представляется нам кустарное. Л во-вторьгх,
ведь это ремесленное кустарное производство есть результат дальнейшего
развития «народных» промыслов, искони веков существовавших в. той или
другой местности и только расширившихся с течением времени, по мере
расширения рынка. Кустари так и зовут иногда свой промысел «искобиной»:
«искобине» искаженное «искони бе», т.-е. «всегда было». Насколько можно
полагаться н а «крепкую народную память», этот вопрос, впрочем, разрешить
всего легче. Сукноделы Владимирской губернии вполне искренно считают
свой промысел исконным в этой местности: «тыщи лет назад наши прадеды
и прапрадеды работали шерсть,—говорят они,—и нас обучили». І І о м ы имеем
точные сведения, что первое прядильное колесо было занесено сюда одним
крестьянином, Савелием Селезнем, во-второй половине X V I I I столетия, из
.Москвы, где Селезень работал н а фабрике. Обучившись у Селезня, местные
прядильщицы и чесальщики артелями стали отходить в голодные годы на
заработки в Москву; позже они стали брать материал от московских фабрикантов и пряли уже у себя н а дому. Сложнее д в а другие вопроса. Убеждение,
что кустарное производство есть такой же органический продукт пародной
жизни, как и сельская община, далеко не столь твердое теперь, как было
оно в 90-х годах: но окончательно разбитым этот предрассудок не приходится
считать и ныне, как это имеет место и по отношению к общине. И теперь
нельзя считать «само собою разумеющимся», что общинное землевладение
возникло под давлением помещичьих интересов в сравнительно новое в р е м я —
в Х Ѵ І І - Х Ѵ І П веках: хотя мы видели, помещики начала X I X столетия еще
отчетливо сознавали этот факт. И теперь не будут, поэтому, бесполезными
несколько примеров, иллюстрирующих то положение, что к у с т а р н о е
п р о и з в о д с т в о е с т ь о с о б а я р а з н'о в и д н о е т ь к р у п н о г о
к а п и т а л и с т и ч е с к о г о п р о и з в о д с т в , а—русская параллель той
(форме этого последнего, которая в Англии получила название «домашней
системы». Во-первых, действительно ли, как правило, кустарные промыслы
развились из домашнего производства крестьян? Ведь, владимирские сукноделы могут быть и исключением, их пример доказывает только, что на воспоминания самих кустарей х ) нельзя полагаться. Ио вот что говорит о кустар' ) Слово

„кустарь"

принято

об'яснять

искажением

немецкого

Kunst,

об'яснение это едва ли верно: в деловом языке и в местных говорах первой
X I X в. оно имеет и более распространенную форму „кустарник".
исчезновение

носового

Künstler;
половины

Если можно В о н я т ь

звука в средине слова, то откуда могло взяться чисто русское.

ных промыслах подмосковного района историк русской фабрики. «Самым распространенным ткацким промыслом центральной России является бумажное
ткачество. Хлопчатая бумага—иноземный продукт, в России никогда не добывавшийся; ситцы начали выделываться в России в более или менее значительных размерах в конце X V I I I века; вначале они были дороги (бумажная
пряжа по цене почти равнялась шелковой) и употреблялись только высшими
классами общества. То же следует сказать и о шелкоткацком промысле. И
этот промысел возникает в центральной России (преимущественно в Московской губернии) только в X V I I I в., и шелковые ткани отнюдь не были предметом крестьянского потребления. Если мы возьмем список различных цромыслов,
зарегистрированных земскими статистиками, то во многих случаях.уже но
самому характеру промысла вполне очевидно, что промысел этот не возник
из домашнего производства. Возьмем, например, патронный промысел (клеениѳ
гильз для папирос), дающий занятие в Московской губернии 8 тысячам
работниц. Ведь нельзя же думать, что крестьяне выделывали папиросные
гильзы сначала для собственного употребления, а затем стали пускать их
в продажу? Тоже можно сказать и о шитье лайковых перчаток (этим промыслом занято в Московской губернии более 3 тысяч работниц): когда же
крестьяне носили лайковые перчатки? Или, например, позументное ткачество—
выделка офицерских и солдатских иогонов, галунов и т. д. Разве это предметы крестьянского потребления?» Всего из 1 4 1 тысячи крестьян, занятых в
Московской губ,- в мелком производстве, не менее 8 2 тыс., т.-е. 5 9 % , заняты
в промыслах, которые никак не . могут быть выведены из условий первоначального,. «натурального» хозяйства. І І о обратимся к промыслам, которые
но внешности имеют вполне «крестьянский» характер. Возьмем, например,
сапожное, производство: существование сапога н а Руси засвидетельствовано
летописью для времен Владимира Святого. Оставим Московскую губ.—она столичная, н этою особенностью
может объясняться характер ее промыслов.
Возьмем сердцевину нашего черноземного района, Курскую, губернию. Здесь
очень распространен сапожный промысел: и, казалось бы, где искать
большой «нскобины», нежели н а этой исторической окраине русской
земли? Но местные . статистики, люди совершенно беспристрастные и
ме зараженные зловредным «марксизмом», очень категорически заявляют, что
о сапожном промысле до конца X V I I I века здесь ничего не было слышно.
Выли, конечно, отдельные сапожники, как и всюду, но промысла не было.
Главным типом «народного производства» здесь было тогда «в и н о к у р еокончание?

Притом, один из авторов того времени прямо указывает, что э т о — н е тер-

мин, а насмешливое прозвище, данное
том. Фабриканты

(начала X I X в.,

мелкому домашнему промышленнику фабрикан-

не забудем этого)

постоянно

жаловались на конку-

ренцию кустарей и об'ясняли ее, во-первых, тем, что последние занимались промыслами'
не платя гильдейских

пошлин, а во-вторых—их

меняясь к этому об'яснению,

можно толковать

недобросовестностью
прозвище

в

работе.

При-

так, что „ к у с т а р " — т о т , кто

промышляет украдкой, незаконно, „из-за к у с т а " . Может быть, тут оказало свое влияние
и

знакомое

„костаря".

московским

документам

XVI—XVII вв.

название

мошенника

вообще -

н в e» и тесно связанный с ним б о н д а р и ы й промысел. Обгоняется это
тем, что тогда южные уезды, нынешней Курской губернии причислялись к.
Малороссии и пользовались правом свободно гнать вино, что в остальной
России составляло прерогативу одних дворян. Народное производство поддерживалось здесь, очевидно, сбытом водки (тайно, контрабандным путем,
конечно) в соседние великорусские губернии, где торговля вином составляла
казенную монополию и была в руках откупщиков. В это время куряне «прямотаки лопатой загребали золото», по словам старожилов. Но в 1773 г. право
Свободного винокурения было отнято у украинских губерний, и винокуры,
как и бондари, обратились в сапожников. Т а к а я метаморфоза «народного производства» может ошеломить с первого взгляда: не стали же крестьяне вместо
водки употреблять сапоги? Но ларчик легко откроется, если прибавить, что
Сапоги носили не те, кто их.игил, и даже не их соседи. Один, наблюдатель
1 8 6 0 - х гг., священник Левицкий, дал нам такую картину тогдашнего сапожного производства Курской губернии, которая удовлетворяет самым .строгим
требованиям экономиста-историка. «Все кожевенное сапожное производство ведется здесь по подряду», пишет этот исследователь. «Здесь не делается так, чтобы
каждый кожевенник-сапожник, выделавши кожи и пошивши сапоги, продавал
их у себя на базаре или на ближайших ярмарках. Ольшанских (Ольшанка—
Центр курского сапожного производства того-времени) кожевенно-саножиых
изделий на. месте стороннему покупателю и приобрести невозможно,—разве
только у самого торговца, и то по высокой цене. Происходит 'это оттого, что
все производители работают круглый год не для себя и не из своего материала, а исключительно для торговцев и но их заказам». «Что же касается
подрядчиков, ' то сами они не имели у себя на дому кожевенных и сапожных
заведений. Они только привозили сюда сырые кожи, закупая их целыми партиями в далекой Украине, в Кватеринославской, • и Херсонской губ., в Области войска Донского, и затем, по приезде домой, отдавали их производителям в работу».
Итак, не курский сапожник-кустарь постепенным распространением
производства создал для себя рынок, а- рынок создал курского кустаря. И
4 0 - 6 0 - х годах, когда все украинские ярмарки были завалены здешним сапожным товаром, хозяйственное положение кустаря было довольно сносное.
Но создавший его рынок и погубил его. когда изменились условия этого рынка.
О проведением Курской железной дороги в Украину хлынул кимрский и Московский сапог, своими качествами сразу же забивший местное производство.
«Крупные капиталисты-подрядчики, ворочавшие прежде всем производством
и державшие в нем постоянно по 1 0 — 3 0 т. руб., бросили это занятие и
взялись за коммерческие предприятия другого рода: обратили свои капиталы
в хлебную и земельную торговлю, так как это оказалось более выгодным».' С
уходом капиталов «народное производство» сразу рухнуло. Отвыкший от земледелия, не имевший большею частью даже лошади, кустарь должен был или
стать сельским рабочим-пролетарием, продавать свой труд в местных крупных экономиях, или уйти, куда глаза глядят, обыкновенно, дальше н а юг,
где еще была надежда применить свои промышленные навыки. В Олыпанке,

которую описывал в 60-х гг. свящ. Левицкий, считалось 508 семей, занятых
кожевенно-сапожным производством: в 1 8 8 8 г., когда ту же Ольшанкѵ описывал Добротворский. там осталось всего 2 3 0 семей сапожников.
Итак, победа кустаря над «фабрикой» отнюдь не была победой докапиталистического мелкого производства над крупным капиталистическим :
ото была борьба д в у х р а з л и ч н ы х ф о р м н р о м н ш л е н н о г о - к аи и т а л и з м а. Точнее говоря, это была борьба промышленного капитализма
ь собственном смысле этого слова с торговым. Почему последний—форма
более ранняя, более архаическая, как будто—оказался сильнее? Мы недаром
только что поставили в кавычки «фабрику»: все сокрушенные кустарем крупные предприя тия держались р у ч н ы м т р у д о м—были м а. и у ф а к т ур а м и в точном смысле этого слова. Но преимущества мануфактуры перед j
домашним производством вовсе не так велики. И х видят, обыкновенно, в том.'
что в мануфактуре допустимо очень большое и очень сложное разделение
труда: производство одной вещи разбивается на несколько мелких процессов,
каждый из которых сосредоточивается в . р у к а х одного рабочего, так что фабрикат на нуги к окончательной отделке проходит несколько рук. Но, вопервых. эти процессы могут производиться и в отдельных помещениях: шварцвальдскйе часы—характерный образчик западно-европейского кустарного производства—и икогда не делаются целиком одним ремесленником; одна семья,,
или даже одна деревня занимается обтачиванибм колесиков или сборкой внутреннего'механизма. другая приготовляет только коробки для часов, третья
расписывает циферблаты. А во-вторых, число этих рук вовсе не особенно,
велико: классическая булавочная мануфактура, использованная, как« пример,
Адамом Смитом, делила все производство булавок не более, чем на 10 частей.
Чтобы оценить, как еще не далеко ушла в -этом направлении мануфактура,
\
возьмем пример из области машинного производства: механическая обувь есть
результат 64 различных процессов над сырым материалом, а машинное производство часов состоит из 370 самостоятельных процессов. Такого сложного
мастерства домой не перенесешь, а большинство мануфактурных производств
легко это допускало. Лишний раз мы убеждаемся, к а к о е г р о м а д н о е
» й а ч е и и о д л я р а з в и т и я с о в р е м е н н о г о к а п и т а л и с т и ч ес к о г о п р о и з .в о д с т в а и м е ю т м а щ и п ы. Если прибавить к отому
что В, отношении производительности между ручным трудом и машинным
невозможна никакая . конкуренция (достаточно привести один пример:
в X V I I I в., при ручном производстве, для очистки 1 фунта хлопка от семян
требовался целый рабочий день: благодаря изобретению в 1793 г. машины
для этой цели, стало возможно очищать в одни рабочий день 1 0 0 фунт.), то
мы поймем, когда должен был пробить смертный час «домашнему, производству»: когда в данной отрасли промышленности машины окончательно брали
верх над ручной работой. Это прекрасно сознавали современники описываемых
нами фактов. Около 50-х годов? прошлого века, в наших промышленных кру- >
г а х начинают слышаться жалобы на плохую работу и «недобросовестность»
кустарей. Последние становятся, очевидно, но нужны. Почему же? Один авторфабрикант дает на это определенный ответ: «одно средство избавиться от

.

106

-

.

f

M. H. Покровский.
J*
_
. ..

_

.

.-

r

.

всех этих неприятностей,—говорит оя,—механические, ткацкие заведения».
В 1 8 4 6 году появилась в России первая механическая бумаготкацкая фабрика: в это время большинство ткачей работало еще на дому. Двадцать лет
спустя таких фабрик было уже 42, только 2 / 3 ткачей продолжали работать на
дому, остальные на фабрике. К концу 70-х годов на домашнюю промышленность приходилось уже только ч е т в е р т ь рабочих, занятых в бунаготкацком производстве—три четверти работали на фабриках. Один статистик того
времени писал: «в Серпуховском и Коломенском уездах еще двадцать леттому назад почти во всяком крестьянском доме работали миткаль—в настоящее время там нет ни одного миткалевого стана».
Из этого примера видно, однако же, что машинное производство развивалось в России, в первой половине X I X века, довольно медленно. В самом,
деле, первая паровая фабрика вообще появилась у нас еще в конце X V I И
столетия. Это был петербургский машино-строителышй завод Бэрда, существующий и до сих пор (завод Франко-Русского общества). Он строил паровые машины, пароходы и брад на себя оборудование фабрик. Последней цели
служила также казенная Александровская мануфактура, основанная в 1798
году! от нее получали машины первые русские механические прядильни, которые появились в 1808 году, а к 1812 их насчитывалось уже более десятка,
В первой четверти X I X в. русский промышленный капитализм переживал
период сильного под'ема, «Не только многие богатые коммерсанты и дворяне, но из разного состояния люди приступили к устройству фабрик и
заводов разного рода, не щадя капиталов и даже входя в долги», писал в.
1 8 2 0 - х гг. автор одной докладной записки, носившей витиеватое заглавие:
«Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской
торговле». «Рассуждение» доказывало необходимость для России покровительственной системы и высоких таможенных пошлин. Достоверность его фактических показаний подтверждается с разных стороіь—в том числе из источников, не имеющих ничего общего fin с российским патриотизмом, ни с российской коммерцией. В. 1811 г. французский посланник Коленкур доносил
Наполеону, что в России открывается одна- фабрика за другой — то
суконная, то шелкопрядильная, то свеклосахарный или винокуренный
завод. В 1812 г. в России считалось 2332 фабрики, в 1814—уже 3.253,
в 1828—5244.
Особенно росло хлопчатобумажное производство—и на
это была вполне определенная причина. До начала X I X в. Россию, как и
весь европейский континент, снабжала хлопчатобумажными тканями Англия.
В 1 8 0 6 году Наполеон, желая подорвать английскую промышленность, установил так наз. к о н т и н е н т а л ь н у ю б л о к а д у : торг с Англией был запрещен, как во Франции, так и во всех союзных с ней и зависевших от нее
странах. По Тильзитскому миру 1807 года Россия должна была присоединиться к «континентальной блокаде»: ввоз английских товаров к нам почти
прекратился.' ІІо хлопок в сыром виде получался не из Англии, а из Америки—и ввоз его в Россию стал расти с головокружительной быстротой: от
полумиллиона, фунтов в 1 8 0 9 г. он дошел почти до 10 миллионов фунтов к
1811-му. В это время ни одна европейская страна не ввозила столько хлопка.»

как Россия (германский, например, ввоз немного превышал два миллиона
фунтов). Т а к как «разного состояния люди» не имели своих крепостных, подобно старым суконным и полотняным фабрикантам или железо-заводчикам,
то н а вновь основывавшихся хлопчатобумажных фабриках преобладали вольнонаемные рабочие: к 1 8 2 5 г. из 2 1 0 тысяч рабочих на русских.фабриках и
заводах 114 тысяч, более половины, были нанятые. Р о с т з а р а б о т н о й
п л а т ы в это время служит еще новым доказательством промышленного
под'ема. В первые годы X I X века вольнонаемный рабочий получал в России
от G до 10 рублей в м е с я ц . В 3 0 - х годах, по словам одного официального
издания, «хороший ткач шелковых материй» лог приобрести в Москве по
3 — 4 рубля в д е н ь . Правда, что этот, рубль—ассигнационный—сильно упал
в цене н стоил теперь '27-—28 копеек; правда и то, что официальный автор,
вероятно, прикрашивал действительность: но если даже произвести соответственный учет на цене рубля и понизить, кроме того, показания этого автора
вдвое, мы в с е же получим увеличение заработной платы, по крайней мере
на 5% ( 1 0 и 1 5 руб. в месяц). Наблюдения над колебаниями заработной платы
в отдельных предприятие дают увеличение, за первые двадцать лет X I X столетия,
% н а 25. По словам знакомого нам Гакеі гаузена,'« ни в одной стране заработная плата (фабричных рабочих) не достигала такой высоты, как в России».
«Даже денежная заработная плата в России, в общем, выше, чем в ГерманииЧто же касается до реальной платы, то преимущества русского рабочего перед
заграничным в этом отношении еще значительнее»—потому, конечно, что. все
• с'естные припасы в России 4 0 - х годов стоили гораздо дешевле,-чем в Германии.
Здесь мы имеем не только яркий симптом'роста русской'промышленности
в царствование Александра и Николая Павловичей, но и объяснение сравнительной медленности этого роста и долговечности кустарных промыслов. В
самом деле, «волыше» рабочие русских фабрик в начале X I X столетня, были,
в действительности, к р е п о с т н ы м и к р е е т ь я и а ми, о т n'y щ е н н ы м и п о
о б р о к у . Встречались, конечно, между ними и государственные крестьяне:
были и рабочие, .прикрепленные к фабрикам (т. наз. «поеееееионные»). Но
непроизводительность фабричной барщины была еще более общим местом,
нежели- барщины полевой. (Ііекло-сахарные заводы, работавшие крепостным
трудом, давали едва 3 % чистого дохода; тогда как Гакс'тгаузена купцы, применявшие н а фабриках вольный, труд, уверяли, что в России никто не станет
затрачивать капитала на промышленное предприятие, если оно дает менее
2 0 — 2 5 % барыша: и по отношению к купеческим фабрикам это была правда.
В то время как в Англии в 3 0 — 4 0 годах н а каждого работника выплавлялось в год 312Ѵ а ПУД- чугуна, у нас на Урале, где работники были крепостные, всего 1 4 4 пуда. Если в сельском хозяйстве могли быть споры относительно вольнонаемного труда, тут даже и споров быть не могло. Недаром
наши фабриканты-помещики была первыми господами, которые ввели заработную плату для своих крепостных рабочих, фабриканты-купцы, владевшие
своими фабричными н а «посессионном» праве *), поспешили избавиться от
„ юссессионные" рабочие были прикреплены к фабрике, но работали все же
не даром, а за плату, размер которой, в виду их закрепощенности, всецело определялся
разумеется, произволом владеі ьца.

поссессионных рабочих при первой возможности. Эту возможность им доставил закон 18 июли 1 8 4 0 г.,—вызванный многочисленными ходатайствами н
- петициями самих фабрикантов. В этих петициях фабриканты жаловались министерству финансов—в ведении которого они находились—что «производство
на фабриках работы посессионными людьми'не только неудобно, но и наносит постоянно-важные убытки», что «производить работы посредством поссессионных фабричных, к о и х с о д е р ж а н и о с р а в н и т е л ь н о с в о. л ьн о н а е м и ы м и о б х о д и т с я с л и ш к о м д о р о г о», «совершенно не
выгодно». Эта «совершенная невыгодность» крепостного труда и приводила к
тому, что еще до закона 1 8 4 0 года более половины (54°/ 0 ) рабочих н а русских фабриках были вольнонаемные. Но «вольнонаемный», повторяем, не значит «вольный»: вольнонаемные были те же оброчные крепостные крестьяне,
по' большей части. В их заработной плате заключался оброк, который они
должны были платить своему барину. Косвенно, фабрикант, таким образом,
обязан был выплачивать помещику, под видом з а р а б о т н о й п л а т ы рабочим, часть его п о з е м е л ь н о й р е и т ы: вот секрет высоких заработных
плат первой половины X I X столетия. I I о л е р е к д о р о г и р а з в и т и ю
о б р а б а т ы в а ю щ е й л р о м ы пг л е и и о с т и с т о я л о в р с н о с тн rte п р а в о . Его упразднение было необходимо в ннтёресах развития «современного» капитализма в России на место более раннего капитализма торгового. А так как -мы это увидим впоследствии—современный капитализм в
России до начала X X столетия гораздо больше опирался на привозный, западноевропейский капитал, нежели на результаты местного «накопления»-туземное накопление до последнего времени росло в России медленнее, нежели
наш промышленный капитализм—то находит себе известное оправдание странная и, на первый, взгляд, совершенно нелепая легенда, циркулировавшая
среди мелких помещиков после Севастопольской войны. Легенда, эта гласила,
будто секретной статьей Парижского мира 1 8 5 6 г. Александр 1J обязался,
между прочим, дать в России свободу крестьянам. Само собою разумеется, что
ф а к т и ч е с к и ничего подобного никогда не было—никаких секретных статей
этого рода, парижский трактат в себе не содержал. Но он закрепил победу над
Николаевской Россией буржуазной капиталистической Европы; тотчас .после
Крымской войны начался приток в Россию заграничных 1 капиталов—основанное" в 1857 г. «Главное общество российских железных дорог» было созданием
парижского банкира Перейры. «Освобождение» труда в России было логическим последствием этого факта—мужика нужно было открепить от барина и,
хотя отчасти, от земли, чтобы создать «резервную армию» пролетариата, без
которой не может существовать капиталистическое производство.. И недаром в
числе чествовавших Александра II за его освободительную инициативу, на московском банкете 28 д е к а б р я ' 1 8 5 7 г., мы на первом месте встречаем виднейшего тогда представителя русского капитализма—откупщика Кокорева,
Мы понимаем теперь, почему обслуживавший интересы промышленников
«Журнал Мануфактур и Торговли», первое из официальных изданий, начал
развивать в 1830 годах идею о преимуществах «вольного» труда перед бар-

щннньш, иатверживая своим читателям мысль, что «всякая работа, в которой
п р и н у ж д е н а е есть единственная пружина, никогда не будет производиться
успешно». И мы видим, где эта идея должна была встретить наибольшее себе
противодействие. Не среди владельцев барщинных деревень: эти последние
давно на опыте проверили эту идею. Только низкие цены на хлеб мешали им
сделать последний шаг. Но по мере роста их сознательности росло и число
попыток хозяйничать по-новому. Тут любопытно совпадение двух рядов явлений: размножение в России о б щ е с т в с е л ь с к о г о х о з я й с т в а , с одной
стороны, случаев применения с е л ь с к о х о з я й с т в е н н ы х м а ш и н , с другой. В 1765 г. было основано Вольное экономическое общество в Петербурге:
а с тех пор до 1819 года в собственной России не возникло ни одного общества этого рода, В этом году основано Московское общество сельского хозяйства, в 1828 г. южно-русское (в Одессе), и 1 8 3 2 г.—ярославское, в 1838 г . —
пензенское, в 1839 г.—казанское, в 1847 г.—лебедянское, в 1849 г.—калужское, в 1 8 5 8 г.—смоленское и симбирское. Параллельно с этим в 1832 г. возникает'
в Москве первый в России завод для изготовления сельскохозяйственных машин—знаменитая фирма Бутеноп; до I 8 6 0 г. ею было продано своих изделий на
миллион слишком рублей; в конце 5 0 годов она выпустила первые в России
л о к о н о б и л и — в иллюстрированных изданиях тех дней можно видеть рисунки
этого удивительного изобретения, с восторженными описаниями. Все это кажется
очень наивно и некрупно теперь, когда локомобили в России считаются десятками тысяч, а десятками миллионов рублей г о д и ч н о е производство
земледельческих машин и орудий; восемдесят лет назад знаменательно было
уже то, что место мужицких мускулов стали занимать пар и железо. Не менее
знаменательна была и другая перемена, Крепостное хозяйство, мы видели,
держалось на к р е с т ь я и с к о.м инвентаре—отсюда заботы барщинных
помещиков о сохранении в неприкосновенности крестьянского тягла, К половине X I X столетия помещики находят выгодным для себя снабжать крестьян
своим инвентарем—в Харьковской, например, губернии перед 1861 годом до
•половины крестьян не имели своих волов и лошадей и получали их от помещика, А последний зато отбирал у крестьянина большую часть его наде іьноіг
земли: в Полтавской губернии около 2 / 5 крепостных, в Черниговской " 3 , в ту
же эпоху, не имели и десятины нахатной земли. 3 о м л я в б а р щ и и н о м
и м е н и и н а ч и н а е т ц е н и т ь с я д о р о ж е , ч е м о б р а б а т ыв а в ш и е е е к р е с т ь я н ,е: так невысока была, в глазах тогдашнего
помещика, ценность крепостного работника,. Любопытный образчик этих новых
отношений и взглядов приводит в своей статье только что упоминавшийся нами
Кокорев. «Я недавно купил в Орловской губернии 2 . 2 0 0 десятин демли, без
крестьян, у гр. Р. за 1 0 0 . 0 0 0 р. сер.,—рассказывал он,—и отдал эту землю
в аренду ра 9.000 р. в год, тогда как имение с крестьянами никогда не может дать таких процентов. В той же губернии мне предлагает кн. 0 . 3 . 5 0 0
десятин земли по той же расценке, как я купил у гр. Р., но я не мог на эхо
согласиться потому только, что на этой земле живут 500 крестьян, значит,
и нет возможности приобрести эту землю купцу, а владение под чужим именем

никому но по нутру. Н а д о б н о в а м с к а з а т ь , ч т о з а 5 0 0 л и ц
к р е с т ь я н я и к а к о й н е ті о л а г а л о с ь ц е н ы». К н. 0 . , таким
образом, весьма не прочь был бы просто прогнать на все четыре стороны
« 5 0 0 лиц крестьян», обитавших в его имении,—но, на его беду, устаревшее
законодательство, не признававшее освобождения без земли, мешало ему это
сделать. Что ход мыслей кн. 0 . должен был быть именно такой, и что он
отнюдь не представлял собою исключения среди своих собратий, черноземных
помещиков, показывает одно дошедшее до нас,письмо одной помещицы, как
раз той же Орловской губернии," о [которой трактовала и е і а т ь я Кокорева.
« В Орловской губернии земля очень ценна,—говорится в этом письме,—и б о
ненаселенное
имение считается
вдвое
выгоднее
н а с е л е н н о г о , а работники дешевы»: дворяне охотно согласятся «взять
всю землю себе». «Здешние помещики до того ослеплены, что не видят возможной опасности в конечном разорении народа... Говорят, что именно дорога
власть сослать в Сибирь пр капризу, отдать в солдаты, высечь и проч. Но
сослать и отдать в солдаты стоит денег, а без земли [можно просто без расходов уморить с голоду, выслав со всею семьей из дому. Следовательно, власть
казнить остается при помещиках».
Итак, те п о м е т , и к и, у которых крестьяне были на барщине,—т.-е.
те, к о т о р,ы е с а м и в е л и х о з я й с т в о в с в о н ' х
имениях
(а к таким принадлежало б о л ь ш и н с т в о помещиков ч е р н о з е м н о й
п о л о с ы ) , перед 1861 годом н и ч е г о н е и м е л и п р о т и в
освоб о ж д е н и я к р е с т ь я н . Оговорку надо сделать только по отношению к
самым мелкопоместным—владельцам десятков «душ»,»которые эксшгоатировалн
л и ч н о с. т ь своих крепостных, продавая их в рекрута в более богатые
имения, торгуя «на вывод» крестьянскими девушками и т. п.; это, конечно
потерпели бы убыток от упразднения самого «крепостного права», в тесном,
смысле слова. Но социальное значение этой группы было ничтожно—никакого
влияния она не имела и ничему помешать не могла. Для более же крупных
вопрос шел не о. том, освобождать или не освобождать, а о том, «с землей или
без вемли?» Около этого должен был бы разгореться бой, если бы в России все
имения покрѵрнее были на барщине. Если в истории «освобождения» оказались
«крепостники», то потому, что в России большое количество имений было на
оброке (цифры мы приводили выше), и в нечерноземной полосе таких имений
было большинство. На первый взгляд это звучит, парадоксом—оброчные имения
представляются нам более близкими к свободе, менее крепостными, чем бар*
щннные: недаром Онегин «ярем барщины старинной оброком легким заіенил»,
чем и стяжал благословения своих «рабов». Правда, «легкий» оброк существовал больше в литературе: на практике, во времена Пушкина, оброк в 60
рублей (ассигнациями) с тягла считался «еще не великим»—и крестьяне многоземельных имений могди с ним справиться; а. это на паши деньги около 4 5
рублей в год с семьи, где могло быть не больше 2 — 3 взрослых работников.
Только, если имение было малоземельное, крестьянам приходилось иногда прибегать, для уплаты оброка, к экстренным мерам, в роде воровства соседнего
казенного леса, а помещику для взыскания—к продаже крестьянских коров и

лошадей. Но за всем тем, оброчное хозяйство, чисто экономически, было ближе
к свободному крестьянскому хозяйству, нежели барщинное; н именно потому,
что здесь крепостного п р а в*а было гораздо больше, чем крепостного х оз я й с т в а , юридическую границу было труднее переступить. «Особенно заболит меня имение новоторжское», писал, при первых Слухах о крестьянской
реформе, один помещик нечерноземной полосы: «потому что о н о о б р о ч н о е
н запашки (барской) в нем нет... з е м л я н и ч е г о н е с т о и т ' , и крестьяне ходят все в Петербург, следовательно, платят оброк не за землю»:.. Что
•бы стал делать помещик этого имения после освобождения его крестьян по «черноземному» образцу, т.-е. даром, но без земли? Завел'бы барскую запашку на земле,
которая «ничего не стоила» и, очевидно, при . обычном экстенсивном хозяйстве
никакого дохода давать не могла. А чтобы завести интенсивное хозяйство, нужен
•был капитал. Перед владельцами оброчных имений оставалось два выхода: или
добиваться получения капитала путем выкупа у них, казною, самих крепостных—
этой дорогой предполагал идти автор только-что цитированного мною письма.
Юн проектирует такой расчет: «у помещика 100 душ, каждая душа работает
1 0 0 дней, итого 1 0 , 0 0 0 дней. Считая рабочий день по 20 коп., 1 0 0 душ
дают 2.000 руб. Крестьянам будет предоставлено право внести помещику
капитал, который, считая 6 % , -дал бы такой доход, следовательно 3 3 . 0 0 0 р.».
Расчет, как видим, весьма «умножительный»— крестьянская душа фактически
работала в 'Петербурге, а не в новоторжском имении, н, с экономической
точки зрения, «выкупать» ей было решительно нечего. Но без этого помещик
оброчного имения при реформе потерял бы все—вот почему расчета новоторжского помещика, с различиями в оттенках, держались все «либералы»
нечерноземной России, начиная с шедших в авангарде освободительной армии
тверских дворян. Такой же выкуп, в сущности, л и ч н о с т и крестьянина,
•лежал в основе и знаменитого проекта Кавелина. Но «либералы» за деньги
пытались продать крестьянам, по крайней мере, настоящую свободу. Была
другая группа оброчных помещиков, политически несравненно более влиятельная, которая решала вопрос консервативнее. «Знатные и богатые помещики», употребляя терминологию одной официальной записки 1 8 5 9 года, желавшие «создать у нас поземельную аристократию, подобно английской», рассчитывали просто напросто сохранить выгодную для них экономическую комбинацию, поступившись только, в угоду времени, юридической терминологией.
Они соглашались, чтобы крестьяне были об'явлены свободными,—но требовали, чтобы они не получили, при этом, пахотной земли, во-первых, н были
прикреплены к этой, не перешедшей в их собственность, земле, во-вторых.
К этим двум пунктам—обезземелению и прикреплению к земле крестьян, одновременно—сводился, в основных чертах, проект «освобождения», выработанный в 30-х годах Киселевым—п он же лег в, основа-знаменитого рескрипта
2 0 ноября 1857 г., с которого официально началась крестьянская реформа
Александра II. По этому рескрипту, в собственность к крестьянам поступали
только их у с а д ь б ы—наделы же переходили только в их п о л ь з о в а н и е , при чем первая уступка делалась «в видах предотвращения вредной
подвижности и бродяжничества в сельском населении». Нет надобности говорить,

что и проект, и рескрипт возникли именно в среде «знатных и богатых помещиков», которые заседали в николаевских секретных комитетах но крестьянскому
делу и в «Главном комитете» 1857 года. Среди них были люди, лично близкие
к Александру II и пользовавшиеся громадным придворным влиянием; социальной же опорой этого влияния служил тот факт, что и о ч т и п о л о в и и а д в о р я н с к и X з е м е л і» б ы л а и м е н и о в р у к а х т а к и х в л а д е л ь ц е в. По 10-й ревизии ( 1 8 5 7 — 1 8 5 9 г.г.) 4 4 % всех креіюстнйх принадлежали
помещикам, владевшим каждый более,, чем 5 0 0 душ—а сами эти помещики
составляли всего 4 % дворян-землевладельцев. 37° „ были я собственности
помещиков, имевших от 1 0 0 до 5 0 0 душ каждый : —и составлявших 20% всей
дворянской массы. И лишь 19 7» принадлежали йелко-поместиым владельцам,
менее, чем со 100 душами каждый, а эти владельцы давали 3 , всего числапомещиков. Мы видим, как социально ничтожна была группа, заинтересованная в сохранений неприкосновенным крепостного права: но и средние помещики располагали'немного более, чем т р е т ь ю всей дворянской собственности. Большинство этой последней, если не абсолютное, то относительное,
принадлежало «знатным и богатым»: экономически совершенно естественно,
что крестьянская реформа приняла такой вид, какой был нужен им—остальные группы должны были удовлетвориться уступками, но целиком того, что
им было нужно, не получили. Главною нз этих уступок была, нарезка крестья н а м земли в собственность—мера, в нечерноземной полосе России безусловно
необходимая для помещиков всех разрядов: «знатные и богатые» восставали
здесь против нее исключительно по своему экономическому невежеству. По
словам же одного из лучших знатоков вопроса в то время, Кошелева, освобождение по проекту знати «раззорило бы в край половину помещиков, т.-е.
почти всех, имеющих свои земли в промышленных губерниях, ибо крестьяне,
лишенные своей вековой оседлости, ушли бы в ' страны более хлебородные».
Помещики,, собиравшиеся переходить к интенсивному хозяйству, потеряли бы
при этом своих батраков: но и те крупные землевладельцы, которые сами
хозяйничать не собирались, а искали в «освобожденных» крестьянах прочных
и невольных (именно потому и прочных, что невольных) арендаторов, также
лишились бы всех своих доходов Дальнейшей уступкой в пользу среднего
землевладения нечерноземной полосы (уступкой, само собою разумеется,
нисколько не задевавшей интересов «знатных и богатых помещиков») былапреувеличенная, почти двойная оценка тех земель, которые 'отошли к крестьянам:—т.-е. тех наделов, какими владедн крестьяне при крепостном праве.
Рыночная стоимость всех этих наделов составляла в 60 годах 1 8 0 миллионов
рублей, а получили за них помещики 342 миллиона. В их руках оказался,
таким образом, капитал в 1,62 миллиона рублей на переход к интенсивном}
хозяйству. Обыкновенно эта цифра цитируется, как образчик, жадности помещиков—и, само собою разумеется, об их бескорыстии она не свидетельствуе т.
Но благодаря тому, что реформу вели не помещики-хозяева, а группа, не
заинтересованная в получении капитала на хозяйство, с крестьян взяли меньше,
чем предполагалось прожектерами этого лагеря. Мы сейчас видели, что крестьянская земля была оценена-почти в д в о е выше ее действительной стой-

мости: другими словами, в каждом рубле выкупной платы только 5 0 % шли,
собственно, за землю—остальным крестьянин выкупал свою «душу». Но по расчету
Кашелина крестьянская «душа» в нечерноземной полосе стоила в т р о е дороже
крестьянской земли: если бы установить выкупные платежи по этому расчету, крестьянину пришлось бы платить 25% за землю и 75% за «душу», т.-е. заплатить
помещикам не 342, а около 700 миллионов рублей. Что кавелннские вычисления не с неба упали, а были взяты из практики, показывают расценки
крестьянского надела, проводившиеся «губернскими комитетами» нечерноземных губерний во время крестьянской реформы. Комитеты эти, состоявшие,
как известно, исключительно из дворян, в большинстве выбранных местными
помещиками, а в меньшинстве назначенных правительством, ценили крестьянскую землю гораздо дороже, чем «редакционные комиссии», составлявшиеся
лз чиновников и дворян, назначенных правительством. Ярославский, например,
комитет оценивал крестьянские наделы своей губернии, смотря по местности,
от 1 6 6 до 2 7 0 рублей, а комиссии не считали возможным назначить больше
7 5 — 1 6 6 рублей. Между тем, и комиссии ценили не- самую землю, по ее рыночной стоимости, а выводили стоимость крестьянского надела из платимого
крестьянами оброка, капитализируя его из 6°/ 0 —т.-е. помножая иа 16 2 / 3 . Но
мы знаем, что оброк в нечерноземной России крестьяне платили не за землю—
оброк был выше дохода с земли. Помещики желали, однако же, получить
слишком вдвое выше даже этой повышенной оценки. Только тогда, по их
расчету, у них оказался бы в руках капитал, достаточный для перехода к
интенсивному хозяйству. Но «знатные и богатые» их собратья не думали ни
о каком интенсивном х о з я й с т в е — они ценили в освобождаемом крестьянине
будущий источник земельной ренты, будущего арендатора барской земли, и
.не видели никакой выгоды для себя в том, чтобы разорить этого будущего
«фермера» окончательно. Экономическая отсталость тех, что стояли во главе
крестьянской реформы, -оказалась на руку крестьянам. Владельцы больших
оброчных имений лучше знали жизнь двора и петербургских канцелярий,
нежели деревенское хозяйство. Им казалось, что они оберегли интересы помещика как не надо лучше, и что слышавшиеся нз деревни вопли среднего
землевладельца свидетельствуют только о строптивости этого последнего. На
самом же деле,' помимо своего (сознания и ведома, они помещали ему провести
реформу так, как это было нужно помещикам, и оставили мужику большр,
нежели этого требовали дворянские интересы.
Если, таким образом, даже две группы оброчйых помещиков не могли
столковаться между собою, еще глубже должно было оказаться противоречие между
«знатными и богатыми», владельцами оброчных имений и владельцами барщинных имений черноземной полосы. На поверхностный взгляд может показаться, что обе группы стремились к одному и тому же, к обезземелению
своих крестьян. Но это было бы недоразумение: обезземеление каждая из них
понимала по-своему. Барщинному помещику нужен был безземельный батрак,
который бы не имел своего хозяйства и экономически вынужден был наниматься работать в барской экономии: сельский пролетарий, одним словом.
Лэндлорду английского типа, привыкшему жить оброком со своих крепостных,

такой пролетарий был совершенно не нужен, а по воспоминаниям о некоторых событиях в Западной Европе ( 1 8 4 8 год был в свежей памяти) он был
ему страшен. Он не желал дать крестьянину земли в с о б с т в е н н о с т ь ,
чтобы тот вынужден был арендовать барскую землю. Но, чтобы арендовать
эту последнюю, крестьянин непременно должен был с о х р а н и т ь с в о е х о з я й с т в о — с в о й инвентарь и, хотя небольшой, клочок земли—ибо нельзя же
было, представить себе сельского хозяина с инвентарем, висящего в воздухе.
Нот отчего первоначальные руководители крестьянской реформы и соглашались оставить крестьянину даже весь его прежний надел, но не на правах
-собственности, а лишь «в пользование», т.-е. за тот же оброк, но увековеченный иод именем «установленных законом повинностей». Когда выяснилось,
чго, во имя интересов самих же дворян нечерноземной полосы, надо поступиться принципом дворянской «собственности» (крестьяне сами всегда считали свои наделы своей крестьянской собственностью—так что противоположн а я точка зрения составляла именно дворянскую особенность), надел согласились «уступить» крестьянам й совсем, а не только «в пользование». При
этом его сильно обрезали, правда, отняв у крестьян от 20 до 4 0 % н х земли,
по разным черноземным губерниям различно (максимум в Самарской—44°/,,
минимум в К у р с к о й — 2 2 % ) , и оценили на 2 0 " 0 дороже его действительной
стоимости (по рыночным ценам земля стоила 2 8 4 миллиона рублей, а заплатили за нее крестьяне 3 4 2 миллиона), но черноземный крестьянин все же
сохранил свой надел и свое хозяйство. Того, что было нужно' черноземному помещику, безземельного батрака, он не получил—и опять-таки крестьянина спасла экономическая отсталость тех, кто вел реформу: «знатным и
богатым помещикам»- был нужен арендатор, а не батрак.
Не может быть сомнення, что в крестьяпофильской политике придцорных и
высших бюрократических кругов известную роль играл прямой политический
расчет. Опасения крестьянской революции настойчивее всего слышались из
этих кругов. С другой стороны, либерализм передовых помещиков—либерализм,
отлично сочетавшийся с крайней жадностью по отношению к крестьянской
земле и к крестьянскому грошу — должен был возбудить против них вражду
тех, кто составлял правительство, т.-е. именно «знатных и богатых». Но внеш
ней истории крестьянской реформы конфликт на этой почве играет очень
видную роль—не учитывая его, нельзя понять многих шагов правительства.
Но уже в основе этого конфликта лежала не политическая случайность, а
глубокая экономическая логика. Прогрессивный помещик, надеявшийся вести
хозяйство на буржуазных началах, был и политически, ближе к буржуазии,
нежели к старому, феодальному дворянству: недаром из рядов этих прогрессивных помещиков раздались первые требования бессословного суда, бессословного земства, а позже, в отдельных случаях, даже и • требование отмены
дворянских привилегий. При консервативности русской промышленной буржуазии до начала X X столетия (причины этой' консервативности мы сейчас
увидим) либеральный помещик, «левый земец», сделался у нас даже типом
буржуазной оппозиции вообще. Но и независимо от этого конфликта, поведение владельцев больших оброчных имений не могло быть иным—тут была

экономическая логика еще более глубокая. Они стремились сохранить как
можно больше из крепостного хозяйства, пожертвовать как можно меньшим.
Но крепостное хозяйство помещика держалось н а крестьянском тягле—на
самостоятельном крестьянском хозяйстве. Кто хотел вообще спасти старину,
должен был спасать и тягло, и всячески предотвращать образование сельского
пролетариата. Руководители крестьянской реформы, творившие волю правительства, это самое и делали. И, чтобы пе оставалось сомнения, что они руководятся не интересами крестьянина, как мелкого земельного собственника, а
именно экономическим консерватизмом, вместе с тяглом они спасли и перенесли в по-рефорыенную Россию другое учреждение, некогда специально созданное для обеспечения того же крепостного хозяйства: поземельную общину.
Какие бы чаяния и ожидания ни связывала с этим учреждением тогдашняя
радикальная интеллигенция, сами деятели крестьянской реформы смотрели на
нйго со строго «исторической» точки зрения. «Общинное устройство теперь,
в настоящую минуту, для России необходимо», писал Александру I I генерал
Ростовцев, председатель редакционных комиссий: «народу нужна еще сильная
власть, которая заменила бы власть помещика, Б е з м и р а п о м е щ и к н е
с о б р а л б ы с в о и х д о х о д о в , н и о б р о к о м , н и т р у д о м , а правительство своих податей и повинностей». Тут была та же логика, что и в
сохранении в деревне другого устоя крепостного хозяйства—телесных наказаний. Все должно было остаться, по возможности, по старому—перемены не
должны были выходить из области слов илн, в крайнем случае, писанной
бумаги. Это не был лозунг в с е г о дворянства, как часто думали: передовое
лзоряяство готово было итти навстречу буржуазным отношениям гораздо
радикальнее, чем это случилось. Но это был лозунг руководящей группы, от
которой зависел «ход и исход крестьянского вопроса».
Для «знатных и богатых» результат реформы получился именно тот.
какой был им нужен. Крупнейшее землевладение и после 19 февраля 1861 г.
осталось господствующим, как оно было до него. По статистике 70-х годов
1О°/0 помещиков, владевших каждый более, чем 1.000 десятин земли, принадлежало 8 / 4 всей дворянской земельной собственности, при чем 3 / 5 этой
крупной собственности было в руках крупнейших владельцев, имевших более
5 . 0 0 0 десятин на каждого. Наоборот, трем четвертям всей дворянской массы
принадлежало всего 14°/ 0 общего количества дворянской земли. Гибли и разорялись именно мелкопоместные—крупные имения, за индивидуальными
исключениями, благополучно дожили до 1 9 0 5 года. Арендные цены росли, как и
предсказывал в свое время Кокорев, и с начала 60-х до начала 80-х годов
поднялись в 2 х / 2 — З Ѵ 2 раза, местами даже и гораздо больше; в 8 — 1 0 раз.
«Арендатор» оказывался гораздо выгоднее «оброчного мужика»—и хлопот с
ним было меньше. Сохранение крестьянского тягла оказалось очень мудрой
мерой,—освобожденный от обработки барской зеМлн крестьянин мог лучше
заняться своей землей, и урожайность''крестьянской пашни, как надельной,
так и арендованной, повысилась: по семи черноземным губерниям средняя
урожайность в эпоху реформы была 3,8, а в 70-х годах—4,7. Н а душу населения в эпоху реформы приходилось 3,32 четверти чистого сбора, а в

1 8 7 0 — 7 9 г г . — 3 , 8 8 четв. Зато надежда тех средних помещиков, которые
мечтали об интенсивном хозяйстве, развеялась, как дым, особенно в нечерноземной полосе. Уцелевшее крестьянское хозяйство оказалось грозным конкурентом помещичьего—и конкуренция эта давала себе чувствовать самыми
различными и подчас неожиданными способами. Расчет на дешевые рабочие
руки оказался мифическим—руки в деревне были дешевые, когда был неурожай, т.-е. когда и на барской пашне делать было нечего: при хорошем урожае
крестьянам было достаточно работы на своих наделах, и они «ломили» цену г
от которой барин приходил в ужас. Оборотного капитала было мало—полученные за крестьянские наделы выкупные свидетельства были проедены в
переходный период, в тоже время «знатные и богатые» не позаботились
организовать дешевого казенного кредита для своих среднеземельных собратий—
даже существовавшие в крепостное время кредитные учреждения были закрыты;
частный же кредит, при огромном спросе на капиталы для постройки железных дорог, был непомерно дорог (не менее 7°/ 0 годовых номинально—фактически еще более). Наконец, самое проведение железных дорог, мера, о которой
прогрессивные помещики и их представители в литературе хлопотали уже с
конца 30-х годов, дало совершенно неожиданные результаты. Ближайшая
цель—оживление сношений с европейским рынком и подпитие хлебных ц е н —
была, правда, этим достигнута: вывоз хлеба с 8 . 7 8 0 . 0 0 0 четвертей в конце5 0 - х годов поднялся до 1 8 . 1 5 4 : 0 0 0 четвертей в конце 60-х; четверть пшеиицы поднялась с 5 — 6 руб. до 8, четверть ржи с 2 руб. 50 коп. или 3 руб.
до 4 — 5 . Но от этого выиграли не те губернии, и пе те слои населения,
которые возлагали на железные дороги такие большие надежды. С проведением юго-восточных железных дорог, главным образом, линии Орел—Царицы».
( 1 8 7 0 год), за границу хлынул поволжский хлеб. Ранее отсюда вывозились,
в виду дороговизны транспорта, только самые -ценные сорта хлеба—шпенндабелотурка, например, теперь пошла и русская пшеница и даже ролгь. В результате, в то время, как в Саратове хлебные цены'поднялись па 100°, 0 , в Орлеони поднялись только на 6 0 % , а в Рыбинске даже только на 50. Между тем,
в нижнем Поволжье земля продолжала еще давать урожаи при очень экстенсивном
хозяйстве, без больших предварительных затрат—тогда как в нечерноземной полосе экстенсивное хозяйство уже не давало урожаев: конкуренция была немыслима.
И в довершение своих бед, как раз от проведения железных дорог, помещик центральной России потерял главное свое преимущество, всей выгодности которого он и не сознавал при крепостном праве: моноподию сбыта хлеба на
рынке. Только располагая сотнями даровых крестьянских подвод, можнобыло Доставить хлеб туда, где стояли выгодные цены—на один из главных
рынков. Теперь, где была железнодорожная станция, там был и рынок; излюбого захолустья хлеб шел без перегрузки в Ригу или Одессу. Вместе с
железною дорогой появились рои мелких агентов, которые покупали хлеб у
кого угодно—у помещика, у крестьянина, у мелкого местного скупщика.
Прежде мужик должен был терпеливо дожидаться, 'пока продаст свой хлеббарин, да еще возить барский хлеб в город на своей лошади—теперь барин
должен был равняться под «мужицкие» цены. Но мужик, не знавший наем-

гного труда и интенсифицировавший свое хозяйство при помощи своих мускулов—которые он, в простоте души, считал даровыми—всегда мог продавать
хлеб дешевле помещика. В результате всего этого п о м е щ и ч ь е х о з я й ство средней России после к р е с т ь я н с к о й реформы стало
ч у т ь л и н е б о л е е е щ е э к с т е н с и в н ы м , ч е м б ы л о р а н е е . «Почти
все владельцы нашего околотка оставались, как и крестьяне, при прежних
сельскохозяйственных порядках, которые были еще пригодны, пока пашни
делали хорошие урожаи без удобрения, и существовал крепостной труд, но
которые с истощением почвы и при вольнонаемном труде ведут к неизбежному разорению»,—писал Кавелин о Тульской губернии начала 7 0 - х годов.
«Место прежнего расчета, и, если хотите, своего рода теории, заступила
рутина, в которой никто не отдает себе отчета, которой следуют только пѳ
привычке». «После положения ( 1 9 февраля) прошло уже 12 лет,—писал в
тоже время о Смоленской губернии Эягельгардт,—но система хозяйства осталась у большинства в с е т а же. Сеют по-старому рожь, на которую нет цен к
которую никто не покупает, чуть у крестьян порядочный урожай, овес, который у нас родится очень плохо; обрабатывают поля по-старому, нанимая
-крестьян с их лошадьми и орудиями; косят также плохие лужки, скот держат,
-как говорится, для навоза, кормят плохо и считают скот хорошо выдержанным, если коров по весне не приходится подымать». Оба автора дают явлению с у б ' е к т и в н о е об'яснение, т.-е. об'ясняют дело леностью, инертностью,
непредусмотрительностью помещиков, которые не хотят «стряхнуть» с себя
крепостнических привычек. Н а самом деде, явление было о б ' е к т и в н о
необходимо: крупное земледельческое хозяйство могло держаться в средней
России только при том и с к у с с т в е н н о м подчинении ему мелкого, которое
и называлось крепостным правом. К а к только оба хозяйства, мелкое и крупное, стали в одинаковые условия конкуренции, мелкое при данной обстановке
должно было взять верх. Оставалось поступить наоборот: поставить крупное
хозяйство в зависимости от мелкого, т.-е. отдавать барскую пашню в аренду
крестьянам. Большинство помещиков так и делало и, пока на хлебном рынке
держались «твердые цены», кое-как выпутывалось из затруднений. Настоящий
кризис начался лишь тогда, когда цены н а международном хлебном рынке
упали V тогда уже никаким путем, даже посредством отдачи в аренду, нельзя
было извлекать дохода из своих земель, и понадобились меры политические,
известные под именем контр-реформ Александра I I I . Но прежде чем перейти
к ним, надо посмотреть, какие результаты дало падение крепостного права
для развития современного капитализма в н е области аграрных отношений.
Пролетаризованный работник нужен был не только владельцам черноземных имений: он нужен был также и фабриканту. Задержав пролетаризацию
крестьянства, «знатные и богатые» помещики разрушили надежды не только
своих среднеземельных собратий, но и промышленной буржуазии. Под первым
' ) Цена гектолитра пшеницы РО франках.
Годы.
Франция.
Англия.
1862-1871
20,67
21,96
1891-1930
1 6.80
12,11

Пруссия.
22,98
15,48

Италия.
21,03
17,88

Соед. Шт.
20,17
8,97

впечатлением реформы 1 9 февраля русская обрабатывающая промышленность,
не только не пошла вперед гигантскими шагами, но едва ли не' попятилась
назад. К о л и ч е с т в о в ы п л а в л е н н о г о в Р о с с и и ч у г у н а с 1 8 6 0
по 1 8 6 7 г. у п а л о с 2 0 ' / 2 милл. пуД. до 1 7 7 а милл.: количество обработанного на русских фабриках х л о п к а застыло н а этот же период времени
почти на одной цифре—около 3 милл. пудов. В самую первую минуту даже расчет
н а понижение заработной платы казался лопнувшим. Получив земельные н а делы, в нечерноземной полосе довольно порядочные по размерам, в с е те
оброчные крестьяне, которых загнала н а фабрики барская воля (мы помним,
как заботились помещики о развитии отхожих промыслов), а не их собственный интерес, поспешили оттуда уйти. Фабрикантам, чтобы удержать остальных, пришлось повысить заработную плату—и если после этого она опять
скоро начала прогрессивно падать, то не столько в связи с теми или другими
результатами крестьянской реформы, сколько благодаря в в е д е н и ю м а ш и н , гнавших вниз заработную плату и д о 1 9 февраля ')• В то же время,
сохранив в деревне до-буржуазные отношения, главным образом, общину с
ее круговой порукой, реформа не оправдала надежд и на расширение
внутреннего рынка. До 1 9 февраля этот последний туго развивался, между
прочим, и. потому, что крестьянство барщинных имений, почти не видя денег
(где бы оно их заработало?), поневоле жило в .условиях полу-натурального
хозяйства—старалось ничего почти не покупать, удовлетворяя свои,-.искусственно пониженные до минимума, потребности, своими, домашними средствами. Фабрика обслуживала, городскую Россию и оброчное крестьянство, жившее отхожими промыслами. После 19-го февраля в этом отношении Дело
мало изменилось. Черноземный крестьянин н а своем «кошачьем» наделе попрежнему сводил свои потребности к минимуму и не оставлял приобретенной
в крепостное время привычки покупать как можно меньше. С этой точки
зрения, любопытно сравнить бюджеты крестьян Воронежской губернии—типичной черноземной—80-х годов прошлого Столетия: в то время-как у крестьян« собственников», т.-е. получивших наделы, денежная часть составляла м ен е е п о л о в и н ы бюджета, у крестьян-«дарственников», фактически-продетаризованных 2 ), деньгами покрывалось т р и ч е т в е р т и бюджета; лишь
четверть того, что они потребляли, они извлекали из собственного хозяйства.
Мы видим, какие преграды развитию денежного хозяйства в деревне ставило
пресловутое «освобождение крестьян с землей», которым так хвастались творцы
реформы 19-го февраля и их поклонники: т.-е., в действительности, сохранение крестьянского тягла, ибо земли-то как раз крестьянам было дано в обрез.
1) М е с я ч н а я з а р а б о т н а я п л а т а в селе

Иванове:

Около 1850 гсда.
набойщика
механического т к а ч а

. . . .

т к а ч а ручного
2

Около I 8 6 0 года.

6 — 1 2 р.

5 — 8 р.

1 2 — 1 6 р.

1 0 — 1 3 р.

3 р. 5 0 к — 4 р.

3 р . — 3 р. 5 0 к,

і В виде „поправки" к реформе помещикам было предоставлено право л и к в и д и -

р о в а т ь свои отношения к к р е с т ь я н а м , уступив им
т.-е. ф а к т и ч е с к и их о б е з з е м е л и в .

д а р о м

' / і надела,

без

выкупа—

Совершенно естественно, что в первые десятилетия после реформы промышленный капитал в России рос довольно медленно. Из обшей суммы капиталов акционерных предприятий, возникших в России между Г8Ш и 1873 гг.,
всего 1 . 1 1 5 . 6 0 0 . 0 0 0 руб., только 1 2 8 , 9 мнлл. р. было вложено" в различные
промышленные предприятия (в том числе н а прядильные и ткацкие фабрики
приходилось только 6 миллионов), тогда как к банки и кредитные учреждения
было вложено 220,9 мидл. руб., а в постройку железных дорог 0 9 8 , 5 миля,
руб. Мы видим, кто больше всего выиграл от реформы: давний и верный
союзник крупного феодального землевладения, т о р г о в ы й к а п и т а л . И б о
создание сети ж е л е з н ы х д о р о г , крупнейшее капиталистическое предприятие по-реформенной России, в первую голову служило интересам именно
торгового капитала. Этим интересам отвечал, прежде всего, план сети, как он
возник еще в конце 5 0 - х годов: по этому плану «непрерывным через 26 губерний железным путем» должны были соединиться «три столицы (Петербург.
Москва и Варшава), главные судоходные реки наши, с о с р е д о т о ч и е
х л е б н ы х н а ш и х и з б ы т к о в , и два порта на Черном и Балтийском
морях, почти весь год доступные (.Тибава и Феодосия): о б л е г ч и т с я с н м
о б р а з о м в ы в о з з а г р а я и ч и ы й, обеспечится привоз и продовольствие
внутреннее». От этого плана были потом частичные уклонения, но основная
его идея—соединение хлебородных губерний, с вывозными портами—проводилась неуклонно. Хлебные грузы составили главную категорию русских железнодорожных грузов, и % их все рос: в 18.70 г. они составили 2 7 , 3 %
всей массы товаров малой скорости, а. в 1 8 7 6 г. уже 1 2 % . П а отдельных
дорогах хлеб достигал 7 3 и даже 8 8 % всех грузов. В то же время облегчение «хлебных наших избытков», путем выбрасывания - все больших и больших масс хлеба за границу, производилось с такою же неуклонной правильностью: Понятие об этом может дать следующая табличка, где сопоставлены:
рост железнодорожной сети, рост нашего хлебного вывоза н % отношение
этого вывоза к чистому сбору хлебов.
Годы.

Длина жел. дор.

В ы в о з (тыс. четв.)

О 0 отн. к сбору.

1871-1875

10 202 вер.

22.483

12,2

1876-1880

17.6-26

82 185

18 0

„

1-81—1885

21.155

„

3 3 441

17,0

1887—1893

24.2^9

„

46 585

22,0

1 8 9 1 - 896

27 093

„

50 3 4 5

22,0

Так как население в с е это время росло (по последней, 10-й, ревизии
до-реформенной эпохи, в России считалось 7 4 миллиона жителей, а по переписи 1897 года оказалось 1 3 0 миллионов), то, несмотря н а роет производства хлеба (со -184 милл. четвертей в пятилетие 1 8 7 1 — 7 5 гг. • до 2.88 мнлл.
четв. за пятилетие 1 8 9 0 — 9 5 гг.), остатка н а душу населения з а вывозом
получалось все. меньше и меньше: в 1 8 7 0 году этот остаток был 2,4 четверти,
а в 1 8 9 5 менее 2 четвертей (1,99). При этом нуд пшеницы в - начале этого
периода стоил '1 р. 4 4 к., а в конце только 74; пуд ржи упал с 7 8 до 54.
Основная задача крепостного хозяйства—доставка на рынок все большего и
большего количества все более и более дешевого хлеба вполне удовлетвори-

тельно разрешалась, таким образом, и после реформы, как до нее. Только
работа выжимания из крестьянина прибавочного продукта, ранее выполнявшаяся индивидуально каждым- отдельным помещиком, теперь была централизована: место помещичьих оброка и барщины заняли теперь правительственные
п о д а т и . По'известным вычислениям проф. Янсона, в 7 0 - х годах, прямые
налоги всяких наименований составляли от 1 2 0 до 2 0 0 % чистого дохода с
крестьянского надела в черноземной полосе, и от 2 0 0 до 2 7 0 % в нечерноземной. Крестьянин в ы н у ж д е н был для покрытия податей продавать свой
хлеб, едва он воспел, как можно скорее и не стесняясь ценой: отсюда общеизвестный факт, что о с е н н и е цены на. хлеб в России, тотчас после урожая, всегда ниже весенних: в среднем (по данным з а 1 8 8 8 — 1 9 0 0 года) на
10°/ о , но иногда и гораздо более.
По так как теперь, после 19 февраля, крестьянин был юридически свободен, то эффект действия податного пресса был несколько иной, чем пресса
барщинно-оброчного. Этот последний разорял крестьянство, опуская его жизненный уровень до минимума в барщинных имениях, часто и ниже минимума
в оброчных: но, как общее правило, он не лишал крестьянина его хозяйственной самостоятельности—на тягле держалась вся система, с исчезновением тягла исчезла бы и она. Реформа сохранила тягло, но теперь н а
местах некому .было о нем заботиться. Администрация, взыскивавшая подати, зависела не от положения крестьян н а месте, как зависел от
него помещик в своем бюджете, а от петербургских настроений: помещику важно было свести концы с концами, а чиновнику важно было угодить начальству. Находились же администраторы, которые на уплату податей
продавали не только крестьянский скот, но и крестьянские постройки. То,
чего так старалось избегнуть правительство -императора Александра I I в
1861 году, п р о л е т а р и з а ц и я к р е с т ь я н с т в а , под влиянием податной политики этого самого правительства, шла медленно, но неуклонно, и
притом, чем дальше, тем быстрее. За промежуток с 1 8 8 8 по 1 8 9 3 год в девяти центральных черноземных губерниях число лошадей, главного рабочего
скота, у крестьян упало на 931 тысячу, при общем числе, в начале периода )
в 4 с небольшим миллиона: т.-е. уменьшилось почти на 2 5 % . А число лошадных дворов, т.-е дворов, способных к самостоятельному хозяйству, «тягол»
в старом, крепостном, смысле упало на 116,8 тысяч из неполных 2'/„ миллион о в — н а 4 , 5 % . Фактический рост пролетариата был, конечно, гораздо сильнее,
чем можно подумать, имея в виду только эти цифры. Во-первых, пролетаризация имела место не только в земледельческой полосе, но и в центральных
промышленных губерниях: хотя, характерным образом, пролетаризация этого
рода, увеличение числа безлошадных дворов, слабее выражена в промышленном районе, чем земледельческом. В первом население меиее зависело от хлебного рынка. А, во-вторых, значительная доля населения на черноземе фактически была обезземелена, как мы знаем, еще во время реформы, благодаря
«дарственному» наделу. Если причислить к «дарственникам» всех, получивт и х «низшие» наделы, доход с которых, по Янсону, был втрое ниже казенных податей, то процент продетаризованных н а черноземе в 1 8 6 1 году под-

нимется до 2 0 — 2 5 ° / 0 всего крепостного населения. Этого было мало, чтобы
снабдить батраками в с е имения, до 19 февраля состоявшие на барщине, но,
само по себе безотносительно, это была крупная цифра. Исследователи конца
X I X века определяли, приблизительно, количество пролетариев, в России
цифрою 1 0 миллионов; перепись 1 8 9 7 года насчитала 9 . 1 5 6 . 0 8 0 человек, живущих наемным трудом,—блестяще подтвердив таким образом гадательный
расчет исследователей-марксистов. Около половины этого количества, 5 миллионов, приходилось н а сельский пролетариат. Но другая половина должна
была находить приложение своему труду в промышленности. Промышленный
капитал не мог бы теперь пожаловаться н а недостаток рабочих рук. Но накопившейся, вопреки всем предвидениям и мерам предосторожности, резервною армией труда воспользовался не столько русский капитал, сколько к а п и т а л з а г р а н и ч н ы й . Завоевание России европейским (главным об-~
разом, французско-бельгийским) капиталом - составляет один из существеннейших моментов в истории развития «современного» капитализма в России: без
него не было бы той русской промышленности, которую мы видим сейчас. _
Дело в том, что, как раз в то время, когда стал расти понемногу русский
пролетариат и расширяться, благодаря, отчасти именно пролетаризации крестьянства внутренний рынок, русское туземное накопление, наоборот, пошло
медленнее. Так как единственным товаром, который сбывала Россия, был хлеб, то
накопление капитала в России тесно связано с хлебными ценами; а- они к
концу X I X столетия, как мы видели, стали резко падать. Только когда с самых последних лет этого века, цены н а хлеб начали вновь «крепнуть», стало
расти и наше туземное накопление:
Годы

Накопление туземн.
капитала (миллионы
рублей).

Ц е н н ° с т ь РУ
•
вывоза (тоже).

Цена ржи на берлинек, рынке (в
м а р к а х
э а
Т О нну).

1893-1896

103,7

631,4

122,5

1897—1900

111,8

700,5

141,2

1901-1904

209,4

907,4

138,0

1905—1908

339,1

1055,3

173,0

Но довольно долго туземное накопление не могло догнать притока иностранного капитала в Россию:
К а п и т а л
Годы.

туземный
(мил. руб ).

заграничный
(мил. руб.)

1893-96

103,7

14-4,9-

1897-900

111,8

450,7

19)1—904

209,4

181,6

1905—908

339,1

370,7

1909—911

913,1

284,0

Как видим, только в самые последние годы современный капитализм в
России стал опираться, почти исключительно, на русские капиталы. Задолго
до этого русская обрабатывающая промышленность уже росла в гигантской
пропорции. Выплавка чугуна в России с 31 миллиона пудов в 1 8 8 5 г. поднялась до 87 миллионов в 1 8 9 5 и до 1 6 6 милл. пудов в 1905; в 1 9 1 0 она
«оставляла более 1 8 5 миллионов пудов. Количество переработанного хлопка

с 8 миллионов пудов в 1 8 9 0 г. до 16 миллионов в 1 9 0 0 й до 22 милл. пуд.
в 1 9 1 0 . В то же время самый т и п производства становится вое более и
более «современным». Кустарь все больше уступает место фабрике, В 1 8 6 6 году
из всего числа рабочих, занятых в хлопчато-бумажном производстве, приблизительно 3 /„, 95 тысяч, работали на фабрике—остальные 66 тысяч у себя на
дому; в 1895 году на 242 тысячи фабричных приходилось уже только 2 0 тысяч кустарей. В новейшее время это таяние «домашней системы» идет еще
быстрее: в 1904 году домашних рабочих считалось еще 90 тысяч человек, к
1 9 0 9 их число сократилось до 75 тысяч. При этом фабрика прямо и непосредственно вытесняет кустарное производство. «Вновь открытые фабрики выстроились в тех- же районах, где раньше действовали раздаточные конторы»
(откуда кустари получали пряжу), пишет владимирский фабричный инспектор
в своем отчете за 1906 год, «и ручные гкачн," кустари создали главный контингент рабочих этих фабрик. Обучение и приобретение навыка к механическому ткачеству миткалей, требуя не более 4 — 6 недель, не могло служить Препятствием к такому переходу, который в виду вдвое большего
заработка механических ткачей сравнительно с ручными, был для них крайне
желательным». Но и мелкая паровая ткацкая фабрика, возникающая на месте
кустарной «светелки» (иногда буквально на том же месте: построят рядом со
светелкой сарай для паровичка, и «фабрика» готова) является лишь переходным типом: ее самое быстро вытесняет предприятие гигант, с сотнями и тысячами рабочих. Б 1909 году более т р е т и в с е х рабочих в промышленных
заведениях, подчиненных фабричному надзору, было,занято в предприятиях,
имевших более 1000 рабочих каждое (672 тысячи из 1 7 8 8 тысяч); если взять
соответствующую цифру 1 9 0 4 года за 100, то 1 9 0 9 г. даст 120,—тогда как
вообще число фабричных рабочих начато время увеличилось только на 7 % .
Вопрос о том, что' вызвало приток иностранных капиталов в Россию,
начиная с конца 80-х годов прошлого столетня, лежит вне пределов истории
р у с с к о й культуры. На него, впрочем, едва ли можно ответить одинаково
для в с е х стран, ввозивших к нам свои «сбережения». Так, для Франции,
которой принадлежала львиная доля ввоза, решающим условном было совпадение краха ее колониальной политики (неудача тонккнекой экспедиции
1883 года) со слабым развитием ее собственной индустрии: но выплавке чугуна еще в 1900 году Франция стояла на. одном из последних мест в Европе,
притом ниже России. С тех пор ее металлическое производство увеличилось
в полтора раза, она уже давно обогнала Россию, в то же время ее колониальная политика" вновь приняла, благоприятный оборот (захват Марокко). По
старой памяти за капиталами еще обращаются и теперь в Париж: но найти
свободные деньги иногда теперь легче в Москве или Петербурге. Но это
об'-яснение, годное для Франции, не годится, например, для Бельгии. Общими
для всех европейских стран условиями была необыкновенная дешевизна капиталов на Западе в 90-х годах (деньги можно было достать, под наиболее
солидное обеспечение из 3%,—французская трехпроцентная рента стояла
выше номинальной цены, тогда как теперь, например, она расценивается

в 8 5 — 8 7 за сто), с одной стороны, и необыкновенная высота русских таможенных пошлин, с другой: русский тариф 1 8 9 1 года пошлину на чугун, например, поднял с 7 коп. за пуд до 45—-52 кош, на бумажную пряжу с 4 р.
81 к. до 7 р. 20 к. Это создавало для русских предпринимателей исключительно выгодные условия и сулило им такие барыши, каких нигде уже в
Европе получить было нельзя: понятно, стремление многих французов, бельгийцев и немцев стать «русскими» предпринимателями. Повышение таможенных пошлин отчасти было предпринято сознательно, именно с целью привлечь
в Россию иностранные капиталы: но отчасти это было автоматическим последствием работы того налогового пресса, о котором говорилось выше; жали
со всех сторон, и в области прямых налогов, и в области косвенных: должно
было подняться и таможенное обложение.
В 1891 году, пресс казался завинченным так туго, что стране, повидимому, грозила смерть от задушения в самом близком будущем. Неурожай этого
года, о котором, по насіыгаке, знает и теперь всякий, представлялся началом
атонии. На деле оказалось, однако же, что русское народное хозяйство способно вынести и еще большее давление. Гнет казался максимальным для
низких хлебных цен: стоило начать подниматься этим последним, и даже в
крестьянском хозяйстве (а уже нз него ли не выкачивали в десятки рукавов?)
стали возможны прогрессивные тенденции. У ж е около 1900 года деревянная
соха на черноземе была вытеснена железным плугом, и крестьяне, до тех
пор неуклонно терявшие лошадей, стали их прикупать: «вся рабочая сила
накинулась на хлебопашество», писал один современный наблюдатель. Но
крестьянство, в районе старой крепостной России, было так крепко сжато,
что здесь далеко дело пойти не могло. Гораздо резче сказывались новые тенденции в хозяйстве помещичьем или у крупного крестьянства русских окраин.)
в роде Новороссии, Кубанской области и т. под. Самым главным показателем
перехода к капиталистическому строю в этой области было п о т р е б л е н и е
с е л ь с к о х о з я й с т в е н н ы х м а ш и н . Е щ е в 1876 году их продавалось
в России на сумму менее 4 миллионов рублей ежегодно: к 1890-му эта цифра
выросла больше, чем вдвое, до 71' 2 миллионов; а по данным за 1912 год
Россия потребляет ежегодно сельскохозяйственных машин на 1 1 0 миллионов
рублей: за, двадцать лет капитализм в сельском хозяйстве вырос в 15 раз.
За то же время ( 1 8 7 6 — 1 9 1 2 гг.) производство сельскохозяйственных машин '
в России увеличилось в 23 раза (с 2, 3 милл. руб. до 56 миллионов). Не
одни только гигантские фабрики позволяют говорить о России, как о капиталистической стране: деревня также переходит к буржуазному типу хозяйства.
Юридическое упразднение общины (начавшееся отменой круговой поруки в
1904 году и продолжавшееся законодательством 1 9 0 6 — 1 0 гг. о выдел ах из
общины ее отдельных*членов) было одною из сторон этого перехода: но для
буржуазного хозяйства мало одних отрицательных мер—на место старого
права, экономически уже немыслимого, должно стать новое. Как проходил у
нас процесс приспособления правовой оболочки к менявшимся экономическим
условиям,. это мы увидим в следующих главах «Очерка».

БИБЛИОГРАФИЯ.

I

Дать сколько-нибудь полный обзор

существующей литературы по

„современному

капитализму" в России еще менее возможно, нежели исчерпать литературу по крепостному праву. Ограничиваемся главнейшим. Вопросу в целом посвящена известная

книга

В л.

Книга

Ильина,

. Р а з в и т и е капитализма в России" ( С П Б . 1 8 9 9 — е с т ь нов. и з д ) .

трактует именно о „современном" капитализме: более ранние фазы капиталистического
развития не затронуты,
хронологической раме,

и даже

характеристика

за 7 0 — 9 0 - е г г .

Для

шествующего времени см. не менее известную
щем"

М.

Туган-Барановского

где, наоборот, историческая
мени.

Что

1911 г.,
гими

касается

новейших

фаз

(т. I, С П Б . ,

к р е с т ь я н с к о й

посвященных новейшему вре-

реформы,

на давно известный печатный

точки зрения на реформу,

сколько

этот

взгляд

живуч,

то

цитированной на стр. 139 книге

юбилей

материал и не сходящую с тради-

повторение его,

по Гордиеву узлу:

в очень упрямой
вопроса

только что
Пока этого

мы

недалеко

Архивная разработка

на-,

форме, в

н а ч и н а е т с я : ' между тем лишь она может внести нечто существенно новое.
не случилось,

г. Струве.

1 9 февраля, в

опирающуюся, з а немно-

как на удар мечом сверху

показывает

пред-

1900 г „ — 2 - е издание; е с т ь 3 - е ) , —

вызвал к жизни чрезвычайно обширную литературу,

исключениями,

узкой

капитализма

„Русскую фабрику в прошлом и настоя-

ч а с т ь гораздо сильнее г л а в ,

ционной

взята в о ч е н ь

промышленного

ушли от старой

работы

покойного

И в а н ю к о в а

„Падение крепостного права в России" (М. 1 8 8 2 — е с т ь новое издание),

которую и при-

ходится рекомендовать начинающим, как вполне удовлетворительную в н е ш н ю ю

исто-

рию реформы: внутреннюю же нужно считать просто еще не написанной. Для аграрных
отношений после реформы см.

П. П.

M а с л о в а

„Аграрный вопрос в Р о с с и и "

(не-

сколько изданий). Роль железных дорог обстоятельно рассмотрена в названной неоднократно

работе

П.

И.

Л я щ е н к о

„Очерк аграрной эволюции Р о с с и и " ,

положения иностранного капитала в русском хозяйстве см. книгу д-ра
„Die auswärtigen Elemente in d. russischen Volkswirtschaft",
П р о к о п о в и ч а

в

Berlin,

щих

отделах „статьи

I.

„Россия",

словаря Брокгауза

Для

1913, а также с т . С. H.

„Современнике", 1912, июль. Обширный статистический

риал по истории народного хозяйства в России в новейшее время
дополи.).

т,

Ischhanian
мате-

см. в соответствую-

и Ефрона (полутомы 5 4 — 5 5 и 4-й

ОТДН<Д II.
Г о с у д а р с т в е н н ы й строй.
1. Военно-Финансовая

организация-

Хозяйственные отношения, которые мы рассматривали в первом отделе,
нашего очерка, представляют собою нечто текучее, изо дня в день меняющееся. Разглядеть н а этой, вечно волнующейся, поверхности некоторые
постоянные, определенные, течения можно, только оглядываясь назад н а события, a posteriori. Современники этих постоянных тенденций обычно не замечают. Происходящие на каждом шагу перемены кажутся им случайными.
Но жить под гнетом случайности никому не приятно: первое, н довольно
естественное, стремление всякого человека—из иод этого гнета выбиться. А
так • как естественные нормы общественной жизни остаются неизвестными, то
люди стремятся создать н о р м ы и с к у с с т в е н н ы е : это и есть то, что мы
называем «законами», «правом». Искусственность эта растет по мере приближения к нашим временам, по мере того,'как хозяйство становится сложнее»
жизненные отношения запутаннее. Первобытные люди принимают, обыкновенно,
как норму, то, что постоянно случается: древнейшее право это о б ы ч н о е
право. Если отрешиться н а минуту от мысли, что на свете «все течет», все
ежеминутно меняется, и завтрашний день не будет уже вполне похож на
сегодняшний: а мысль эта далеко не так ясна первобытному человеку, как
современному, и первобытный человек отчасти прав, потому что на ранних
ступенях развития перемены, действительно, совершаются гораздо медленнее
и незаметнее, чем в наши дни—если отрешиться от эволюционной точки
зрения, то обычное право окажется самым близким к праву е с т е с т в е н н о м у. Эта естественность обычного нрава делает то, что для поддержания
его не нужно никаких искусственных средств: и до сих пор в тех мелвну
делах, где все решается еще обычаем,—ну, хотя бы при игре в шашки ѵ например,—никому не придет в голову обращаться к суду, полиции и тому подобным охщнитедям закона. Хранителем обычая в первобытном обществе
было все племя: нарушитель обычая наталкивался на такой моральный бойкот»
что ему оставалось только уйти или подчиниться. Но вот сталкиваются два
племенные обычая, одно племя покоряет другое. Является вопрос, чей же

обычай сильнее? Разумеется, обычай победителя: но для побежденных он но
имеет никакой внутренней принудительной силы. И х можно заставить повиноваться этому чуждому обычаю, но нельзя заставить в него верить. Л л е мени-победителю придется устроить какую-нибудь внешнюю, механическую*
так сказать, организацию. I I a первых порах, господство выражается в том,
что господа, победители, отбираюі в свою пользу часть продуктов, производимых побежденным: с о б и р а т ь д а н ь самый простой способ властвовать.
Л языке это сохранилось до наших дней: п о д д а н н ы й , это тот, кто «под
данью», кто платит дань. Итак, ц е л ь первоначальной принудительной организации, как надо догадываться, была ф и н а н с о в а я : принуждение впервые
понадобилось для сбора налогов победителями с побежденных. А для того
чтобы достигать этой цеди, приходилось, фактически или только в виде угрозы,
повторять акт завоевания: если не рубить мечом снова, то, по крайней мере,
показывать меч. Древнейший сборщик податей- всегда человек военный; древнейший способ сбора податей хождение 1 князя с д р у ж и н о ю , т.-е. соцвоими
военными слугами, на «полюдье»*. Первоначальная, древнейшая, принудительная организация—в о е и и о-ф и и а и с о в а я. И если не в смысле фактической точности, то с точки зрения исторической логики летопись глубоко
права, приурочивая «начало русского государства» к появлению н а Руси
норманнов. Вполне возможно, что у нас были зачатки «государственности» и
раньше норманнов: летопись упоминает о туземных князьях у древлян. Ибо
суть дела, конечно, не в норманнах, а, в подчинении одного племени другим,
а это могло случаться и между славянскими племенами.. Вероятнее всего,
однако, что тут слово «князь» имело иное значение. По варяжское нашествие
самый крупный случай племенного завоевания, какой мы встречаем н а заре
нашей истории: притом норманны завоевали в с е племена, восточных славян;
так что общерусской государственной организации, во всяком случае, положили начало они
Основу этой организации составляла упомянутая сейчас княжеская «дружина», «своим появлением положившая начало русскому государству», по
справедливому определению новейшего историка Киевской Руси. Князья были
только предводителями этой дружины, без ее согласия ничего не предпринимавшими 2 ). В ближайшую к нам эпоху, единственно доступную изучению,
дружина уже не имела племенного норманнского характера: состав ее был
международный, в самом обширном смысле слова, с крупной долей восточных
степных инородцев. Но имена древнейших дружинников, до нас дошедшие,
показывают, что ядро ее составляли, некогда, варяги. Дружина была конным
войском: н а русской равнине морской викинг стал наездником, как стал он
1

) Читатель видит,

писной

что мы не придаем никакого

легенде о п р и з в а н и и

странствующее

сказание,

аналогичные

попала в летопись очень поздно,

исторического

первых варягов править Русью.
легенды

мы

встречаем

лето-

и у других

народов)

вероятнее всего, уже в XII в., со специальной целью

облагородить княжескую династию и возвысить моральное

значение княжеской власти

вообще.
2

значения

Легенда э т а (или

) Подробнее об этом см. ниже, отдел . Ц е н т р а л ь н а я в л а с т ь " .

конным рыцарем на равнинах северо-западной Франции и Англии. В этом
было стратегическое, превосходство дружины над' местным, славянским племенным ополчением, Б О Я М И , которых «сгоняли пешце», .а если с лошадьми,
то для обоза. Выше мы уже указывали, что в древнейший период лошадей у
населения было и не очень много,'Так что у иностранцев явилось представление. будто лошадей на Руси имеет только князь. Это представление находит
себе -поддержку и кое в каких известиях нашей летописи. В 1 0 6 8 г., когда
княжеские дружины были разбиты половцами, и в Киеве была паника, киевляне требовали у князя «оружия и к о н е й » : значит, своих коней, по крайней
мере боевых, у киевлян не,было. G другой стороны, из показания летописи,
приуроченного к еще более раннему времени (княжению Владимира Св.), мы
узнаем, что уголовные штрафы,—виры, платившиеся князю (о них см. ниже—
отдел «Суд»), должны были идти, главным образом, на покупку коней и
оружия: кони опять являются княжеским .достоянием по преимуществу. При
•господстве исключительно -холодного оружия и отсутствии военной дисциплины
в современном смысле этого .слова, перевес конницы над пешим ополчением
был громаден. Чтобы нагляднее представить себе дело, мы должны сравнивать не кавалерию с пехотой, а взять, например, драгунов или казаков, с
одной стороны, и улй'чиую толпу, с другой: тогда мы поймем, каким образом
с небольшими дружинами ('максимальные дружины отдельных князей не выходили из первой тысячи) потомки варяжских конунгов могли «володеть» сотнями
тысяч славянского населения. Только при столкновениях с тоже конными
ополчениями степных кочевников дружины одной оказывалось мало, н князьям
приходилось привлекать к делу городские полки, устроенные и-организовашше.
как нужно думать, по образу дружинного ополчения и, прежде всего, тоже
конные. Вооруженное к у п е ч е с т в о : вот та сила, которая являлась ближайшим резервом- дружины в «национальных» войнах того времени, в походах
на половцев, например. Если мы припомним характер торговли древнейшей
эпохи, торговли «разбойничьей», нам не понадобится большого напряжения
мысли, чтобы понять, почему торговый класс древней Руси был организован
но-военному, почему купцы делились на сотни, подобно позднейішім казакам,
и имели во главе «тысяцкого», т. е. полковника. Военное значение древнерусского города нам еще понадобится впоследствии;- им об ; яс плетет,
ближайшим образом, независимая, иногда даже командующая, позиция городского веча по отношению в.князю. Пока для нас важно, что, будучи ближайшим товарищем дружины в военном строю, г о р о д ' i r e б ы л . о б ' е к т о м
д р у ж и и н о й л е я т е л ь н о с т и: г.о р о д, к а к н р а в и л о, д а и и
н е п л а т и л : если на город накладывалась дань,"это имело такое же. значение, как современная военная контрибуция. Дань платилась с м е р д а м и ,
крестьянами, и для них это положение казалось до такой степени естественным, что на языке летописи «смерд» и «данник» синонимы. В деревне конное рыцарство, у нас, как и на. западе -Европы, было силой, абсолютно, вне
всякого возможного сравнения, преобладающей. И если не считать прямых
грабежей, с одной стороны уголовных штрафов, с другой, древне-русская деревня была главным источником, откуда пополнялась княжеская казнив Поль-

1

зуясь методом переживаний, мы можем составить себе весьма наглядное представление о древнейшей дани и способах ее собирания. В глухих уголках
Полесья долго после киевской эпохи, под властью уже литовских князей,
в X V , даже X V I вв., сохранились те самые финансовые отношения, обрывки
которых там и сям мелькают перед нами в Русской Правде и летописях:
между тем, как для литовской Руси мы имеем уже довольно богатый документальный материал. Чрезвычайно архаична, прежде всего, самая даць, в ее
конкретной форме: подчиненные литовским князьям полешуки платили ее
м е д о м , знакомство с которым предков теперешнего населения Европы мы
можем проследить, как мы помним, за пределы даже арийской древности. Но
эта «медовая дань» обросла уже более новыми наслоениями, к ней прибавилась в литовской Руси (судя по некоторым указаниям летописи, уже и в киевской) дань «грошовая», по литовско-русской терминологии, т.-е. д е н е ж н а я .
Затем, в литовской Руси это был уже только старый обычай, в киевской самая серьезная, главная часть дани, население обязано было доставлять князю
и его слугам м е х а и в о с к . Сохранился и древний термин п о л ю д ь е ,
«иолюдование», для обозначения экспедиции за данью. Как в древнейшее время
племена восточных славян, так и литовско-русские данники X V I века, собирать дань обязаны были сами. «Медовые» и «серебряные» с т а р ц ы , отдаленные потомки племенных старшин каких-нибудь древлян или радимичей,,
обязаны были заготовить все уложенное количество меду, воску, денег и мехов ко времени появления в волости «ездока», непременно военного человека,
дружинника, посланного князем для сбора дани. Он ездил из волости в волость,
кормясь на счет населения и на его подводах. Но если дань платили исправно,
он не смел оставаться в волости больше, чем было необходимо нужно: он
приезжал к обеду и, переночевавши, на другой день после обеда уезжал,
увозя с собою собранные населением деньги и припасы. Только, в том случае,
если последние поступали медленно и неисправно, на волость посылали
«лежня», карательную экспедицию, в виде дружинника, который должен был
«лежать в волости, жить там на счет населения, пока то не исправится и
не заплатит, что следует». В X V I в. и в Полесье все это мелко и обыденно:
•но древнейшие экспедиции этого рода к могучим племенам обросли легендойв народной памяти, и летопись дает нам трагическую иллюстрацию к смешноватому па первый взгляд обычаю, рассказывая, как князь Игорь заплатил
головой за попытку «полежать» у древлян.
В северо-восточной Руси не сохранилось таких выразительных остатков
киевской старины, как в западной, вероятнее всего, потому, что в основу
московских податных порядков легла т а т а р с к а я ф и н а н с о в а я о р г а н и з а ц и я , стершая или, по крайней мере, закрывшая все предшествовавшее. Одной этой финансовой организации - было бы достаточно, чтобы
опровергнуть ходячее мнение, будто татарское нашествие было разгромом
культурной страны дикими кочевниками. Татары, во-первых, были родоначальниками русской податной статистики: они начали с того, что «положили
в число», переписали все податное население, показав этим, что их интересовало не только то, сколько н у ж н о взять дани, но и сколько ее м о ж н о

взять. Древне-русские князья с их дружинниками, повидимому, знали только
две нормы — размеры собственного аппетита и обычай: вопрос о «пдатежеепособности» населения перед ними не вставал. Поэтому и дань ими накидывалась сразу на целую область, жители которой разверстывали податную
тяготу между собою, как хотели и умели. Татарская работа была гораздо
тоньше. В основу податной разверстки они положили отдельное хозяйство,
«соху», т.-е. двух работников, так об'ясняет один старинный текст. Впоследствии, с о х а приравнивалась трем работникам. Созданное татарскими переписями «сошное письмо» провожает нас через всю московскую историю, до
X V I I века. Московское правительство разработало эту систему до большой
виртуозности, как мы сейчас увидим: предшествовавшие же московским царям
удельные князья северо-восточной Руси, кажется, и не пытались поправлять
своих учителей, исходя из татарской статистики, как из чего-то установленного однажды навсегда. Так как за аккуратность сбора татарской дани отвечали
именно князья, то они тщательно наблюдали, чтобы «письменные» или «численные» люди не уходили из того княжения, где застала их татарская перепись. «А численных людей блюсти нам за один», говорят между-княжеские
договоры: и о том же наставляют князья своих наследников в своих духовных грамотах. Это была своеобразная круговая порука не населения (та существовала своим чередом), а его «хозяев»—порука в нерушимости татарской
старины. Принять к себе «численного» человека из чужого удела значило
спутать статистические основания татарской дани, а основания эти свято
береглись даже после того, как дань давно перестали платить татарам, и
она поступала уже в карманы самих князей. Нет спора, что и при сборе
своей дани — со существовавшей, само-собою разумеется, с татарскою —
князья руководились тою же сошною раскладкою. Организация взимания,
разделение платящего населения на с о т н и, с сотниками во главе (которых не следует смешивать с военными делениями и военными начальниками
купеческого ополчения), по всей вероятности, тоже татарского происхождения.
Здесь, по крайней мере, терминология оказалась еще долговечнее «сошного
письма»: и «цоцкай» чеховского рассказа до наших дней напоминает нам,
как прочно строили «дикие монголы». Увеличили ли они податное бремя,
лежавшее на «смердах», своими финансовыми мероприятиями? В одном отношении, несомненно, да: в до-татарской Руси платило одно крестьянство—в
татарское «число» писались горожане и сельчане одинаково; даже Великий
Новгород, как ни было ему тягостно и обидно, стал данником. Тяжелее ли
етада дань сельского населения, у нас нет материалов, чтобы судить об этом
вопросе, если не считать неопределенных жалоб летописей на тяжесть татарской дани, да восстаний населения, как подтверждения этих жалоб: но восстания шли, обычно, из городов. Ясно одно, что к дани татары прибавили
еще новые налоги, оказавшиеся не менее долговечными, чем «сошное письмо»:
то были «ям» и «тамга». Зачатки т а м о ж е н н ы х с б о р о в , пошлин с
провозимых товаров, мы встречаем н до татар—под именем м ы т а (откуда
классический «мытарь» и название, села «Мытищи», под Москвою). Тамга
была попыткою обложить товары пошлиною не случайно, но тем или другим

местным условиям—потому, например, что в данном пункте был мост или
переправа,—а всюду, где они продавались, на всех рынках: это была попытка
централизации таможенных пошлин по всей Руси, и этой попытки опять
хватило надолго; татарская тамга перестала собираться только в X V I I веке.
Нет надобности прибавлять, что уже с X V она шла не в пользу татарского
х а н а . Но наиболее выразительным памятником организационной деятельности
монголов остался я м: татары первые устроили в России, на счет и средствами местного населения, правильные почтовые сообщения. Они, повидимому,
пользовались ямскою повинностью сначала исключительно для своих надобностей: русские ямщики обязаны были возить татарских чиновников. Но пример и тут оказался чрезвычайно кстати: по образцу татарского яма была
организована ямская гоньба всей московской Руси, и только, опять-таки, в
X V I I в: у нас появилась почта на западно-европейский образец.
Древнейшие основы русской финансовой организации были, таким образом, результатами двух завоеваний. Они отвечали военным потребностям, но
не самой России, а ее завоевателей. Два следующие этапа в развитии этой
организации, реформы середины X V I и начала X V I I I вв., тоже непосредственно отражают собою военные интересы, но уже туземные. Господство
чужого п л е м е н и сменилось господством к л а с с а—если придираться к
этнографическому его составу, тоже не совсем «своего»: но подсчету Ключевского, в рядах московского дворянства X V I — X V I I вв. «русские», т.-е. великорусские, фамилии составляли всего 3 3 « н е м е ц к и х » , т.-е. западно-европейских («варяжских», сказали бы в киевское время), было 25%, а восточных,
«татарских»—17%. Как бы то ни было,. политически это не было чужеземное
владычество. Как мы уже видели в первом отделе, командующее положение
этой разноплеменной массы имело своей основой крупное землевладение.
Так как земля первоначально обрабатывалась или своими руками, или
рабским трудом, то крупным землевладельцем раньше всего становился
тот, у кого было много рабов, а больше всего их бывало у военных
людей, у тех же дружинников, тем более у князей: первыми крупными
землевладельцами и были, поэтому, князья и дружинники. Мы видели, в связи
с какими хозяйственными процессами произошла демократизация этой массы
землевладельцев в X V I в. Одной из сторон этой демократизации ' было то, что
право носить оружие и пользоваться им, военная «служба», стала при Грозном
доступна каждому землевладельцу крупнее крестьянина. Это было именно
п р а в о или, если угодно, привилегия: п о в и н н о с т ь ю военная служба
стала только гораздо позже, к концу X V I I века. К этому последнему моменту
дворянство успело обжиться в своих поместьях и неохотно шло в ряды новой,
регулярной армии, с ее томительной муштрой и принижающей дворянское
достоинство дисциплиной. Прадеды бегавших от службы петровских помещиков, наоборот, любили войну: период наиболее активной внешней политики
Грозного, борьба за Ливонию, приходится как раз на то время, когда у
власти стояли наиболее демократические слои дворянской массы, н а время
опричнины. Но, конечно, они вели войны не за свой собственный счет—как
и прежние дружинники, их социальные предки, они имели в. виду разбогатеть

Государственный строй.

131

н а войне, а не разориться из-за нее. Военные расходы должно было нести на
с е б е население не вооруженное, т я г л о е . Расходы эти настолько увеличились, что ни дани, ни «тамги, ни яма, ни поборов, унаследованных от варягов,
ни оставленных в наследство татарами уже не хватало: отсюда середина
А V I в. ознаменована установлением целого ряда новых налогов, самые названия которых чрезвычайно характерны. Мы встречаем тут с т р е л е ц к у ю
п о д а т ь , Ii и щ а л ь н ы е д е н ь г и (пищаль—старинное фитильное ружье),
я м ч у ж н ы е д е н ь г и (ямчуг—селитра), п о л о н я н и ч н ы е
деньги.
Наиболее, пожалуй, любопытна последняя подать, введенная постановлением
Стоглавого собора 1 5 5 1 г.: специальный налог для выкупа пленников мог
явиться только, как отражение той острой нужды в рабочих руках, которая
в ту же эпоху повела и к установлению крепостного права. При чем работники были нужны, конечно, помещикам, а платили «полоняничную» подать,
как и другие, разумеется, крестьяне. Остальные налоги едва ли нуждаются в
пояснениях: их названия точно показывают, в чем было дело. В половине
X V I в. приходилось от холодного оружия переходить к огнестрельному—стрельцы
были у нас первой пехотой, вооруженной «огненным брей». Но содержать
приходилось не только их, служилые землевладельцы тоже не имели в виду
служить даром и,—одни чаще, другие реже—получали за службу от государя «жалованье». Необходимость снабдить этим последним огромную, сравнительно массу народа—служилое ополчение в конце X V I в. считало до
7 0 . 0 0 0 чел.—привело к самой крупной финансовой реформе Грозного: уничтожению к о р м - л е н и й. Пока дружина была немногочисленна, князья предоставляли дружинникам самим выбирать свое «жалованье» с плательщиков.
Т а и л и другая волость давалась «в кормление» тому или другому дружиннику. Последний в'езжал туда со своими слугами, заменявшими ему мелких финансовых
и полицейских агентов, и собирал все причитавшиеся князю доходы—судебные штрафы, таможенные н иные пошлины, разные другие налоги, часть,
обыкновенно половину, отсылая в княжескую казну, остальным «кормясь» сам.
Кормленщика довольно удачно—в смысле литературной метафоры удачно—
сравнивали с арендатором современного крупного имения: только роль хозяйственных статей играли различные отрасли «государственного» дохода. Кормденщицкое правление постоянно вызывало жалобы местного населения, и
тем больше, чем экономически развитее была т а или другая местность. Кормленщик был не столько вреден этому населению, сколько совершенно и очевидно бесполезен: заботясь о своем кармане; он «ходил и своего прибытка
смотрел», по выражению одного тогдашнего документа; ни на-что другое он
не обращал внимания. Между, тем, общество уже не представляло собою в
московской провинции однородной массы, связанной прочным1 племенным обычаем. Оно расслаивалось на классы. Землевладелец не довольствовался уже
трудом своих холопов и нариная крепостить крестьянина. Зарождавшаяся
торговая буржуазия начинала эксплоатировать выделившихся из крестьянской
массы ремесленников. Этим «организаторам народного труда» нужен был элементарный полицейский порядок,—а кормленщики и его не могли обеспечить.
Б о т отчего, одновременно с повышением социального значения буржуазии я

переходом политической власти из рук бояр в руки дворян, царь Иван В а сильевич Грозный «кормлениями пожаловал всю землю». Кормленщики были
выведены из волостей, и собиравшиеся ими разнообразные доходы были заменены круглою суммой д е н е ж н о г о ежегодного оброка, доставлявшегося
выборными от населения в Москву, " царским казначеям. В то же время полицейско-судебные обязанности и полномочия были возложены на местных
помещиков (об этих г у б н ы х у ч р е ж д е н и я х см. ниже главу «Судебная
организация»). Хотя реформа (так наз. «земская реформа Грозного») не
имела повсеместного характера, не коснувшись более отсталых областей, тем
не менее только с этого времени можно говорить, с некоторым правом, о «финансах московского государства»: раньше была княжеская казна, но общегосударственного финансового управления не было, и большая часть местных
сборов до центральной кассы никогда не доходила. Для самого ' правительства
Ивана Грозного главным во всем деле было увеличение дохода, чего оно и ие
думало скрывать, мотивируя, в уставных земских грамотах, реформу тем, что
«наши дани и оброки» от плохого кормленщиЦкого управления «сходятся не
сполна». В Москве виднее всего была непосредственная нужда в деньгах^
созданная новой военной организацией; н а местах представляли себе дело
сложнее, и очень характерно, что в «земской реформе Грозного» провинция
руководила Москвою: кормления были отменены по челобитьям местного н а селения, которое само же и предложило план новой финансовой организации.
Москве оставалось только согласиться.
«Геформ Грозного» хватило, приблизительно, на сто лет: до середины
следующего, X V I I столетия мы не встречаем ничего принципиально нового.
Основания же самой податной раскладки были, все это время, еще старше и
Грозного: татарская «соха» дожила до первых Гомаяовых. Но это не значит,
чтобы экономическая эволюция прошла бесследно для русских финансов. Присматриваясь ближе, мы видим, что под прежними формами—можно бы даже
сказать «под прежними словами»—скрывается совершенно новое содержание.
Татарская соха была е д и н и ц е й х о з я й с т в а : когда мы читаем, что
в X V I I веке на соху клалось с т о л ь к о - т о п о с а д с к и х .(городских)
д в о р о в , мы чувствуем, что, кроме звуков, тут нет уже ничего, напоминающего ордынское «число». Московская coxa X V I — X V I I столетий не единица
хозяйства, а только е д и н и ц а о б л о ж е н и я :
экономическое же содержание, соответствующее этой финансовой форме, может быть весьма различное. Даже там, где терминология еще всего ближе к экономической действительности, в деревне, в кругу аграрных отношений, соха второй половины
X V I в. не имеет никакой связи с количеством рабочей силы. Соха—это известное количество ч е т в е р т е й земли, количество менявшееся, в зависимости от того, о какой земле шла речь: о монастырской, дворцовой или помещичьей, хорошей, средней, «худой» или «добре худой». «Четверть земли»
это ч е т в е р т ь с е в а — т а площадь, на которую высевалось 1 / 1 ржи, тогдашняя четверть, составлявшая ровно половину нынешней. На десятину сеялось, обыкновенно, 2 четверти 8ерна, почему впоследствии (в X V I I I в.) четверть и приравнивалась полудесятине. По руководству податной раскладки

середины X V I в. (так наз. «книге сошного письма»), в соху клалось «доброй
земли» 8 0 0 четвертей, если она была помещичья, и 600, если она была монастырская: монастырь был обложен на ЗОп/0 выше, нежели дворянин; «худой
земли» считали на соху 1 2 0 0 четвертей у помещика и 8 0 0 у монастыря. Это
были нормы, установившиеся, повидимому, в эпоху финансовых реформ Грозного. Они намечали только начало дворянских привилегий: в 9 0 - х годах
X V I в. барская пашня в помещичьих имениях была совершенно из'ята из
податной раскладки, а в первой половине X V I I «соха» для помещичьих
земель была заменена новой раскладочной единицей, «живущей четвертью».
Буквально, это название обозначало действительно распаханную землю в
противоположность всей вообще площади имения,— где мог быть и перелог, и «дикое поле», земля заброшенная или никогда еще не пахавшаяся. Так как после, смуты количество перелога в опустошенных областях России очень увеличилось, то п р е д л о г о м — заменить слет на
сохи счетом на живущие четверти, послужили именно опустошения, произведенные смутой. Но классовое значение этой меры становится для нас совершенно ясно, когда мы сравним положение «черных земель» русского севера,
где не было помещиков и крепостного права, и помещичьей средней России
при новой системе обложения. «С одной четверти, т.-е. с полудесятины—
черносошный крестьянин русского севера должен был платить столько же,
сколько землевладелец остальной России платил с 7 — 1 0 крестьянских дворов»,
говорит историк русского государственного хозяйства: так как и «живущая
четверть» очень скоро утратила значение реальной, конкретной меры, пахатной земли и стала условной единицей обложения, как ее предшественница
«соха». Только в нее клали уже не самое землю, а дворы сидевших на земле
крестьян; последние все больше и превращались в «капитал» помещичьего
имения, и ценность последнего стали определять уже количеством д в о р о в ,
в ожидании еще более реалистического и простого счета, иа крестьянские
души.
Переход от татарской сохи в 3 работника к московской во столько-то
чегвертей земли отметил собою переворот в сельскохозяйственной технике:
смену подсчетного земледелия, когда землю не имело смысла мерять единицами
площади, ибо на ней не оставались и ее было, сколько хочешь, перелогом и
трехпольем, когда землю уже приходилось мерять, т а к как количество ее было
уже ограничено. Переход от сошного счета к подворному отметил перемену
в положении крестьянина, ставшего частью живого помещичьего инвентаря.
В обоих случаях мы не выходим еще из области а г р а р н ы х отношений.
Но с X V I I в. все более и более дает чувствовать свое влияние т о р г о в ы й
к а п и т а л : нельзя ожидать, чтобы эта новая стадия экономического развития не отразилась на военно-финансовой организации. Наиболее непосредственно торговый капитализм дал себя почувствовать двумя неудачными
финансовыми мероприятиями: с о л я н о й п о ш л и н о й 1640 г. и м е д н ы м и р у б л я м и . Первая открыла. собою серию попыток положить в
основу бюджета вместо п р я м ы х налогов, как это было испокон веку, со
времени варяжской дани, н а л о г и к о с в е н н ы е : предвосхитить то, что

осуществилось, как известно, в наши дни, когда прямые налоги составляют
не более 8 % государственного дохода, а косвенные 2 1 % , а вместе с «регалиями» (винной- монополией и т. д.) значительно более половины. Царский
указ предписывал «со всее земли и со всяких людей наши доходы, стрелецкие и ямские деньги сложите и заплатити
теми соляными пошлинными
деньгами». Соляная пошлина была при этом повышена вчетверо. Для того,
чтобы понять экономическое значение меры, нужно вспомнить, что торговля
солью приняла крупно-капиталистический характер раньше, чем каким бы
то ни было другим предметом первой необходимости: в X V I I в. уже сотии
тысяч, если не миллионы,- пудов соли сосредоточивались в одних руках. Пе- ренос на соль всех государственных налогов давал крупному капиталу случай
к спекуляциям в совершенно неслыханных до тех нор размерах, тем более,
что и сбор соляной пошлины, как всех косвенных налогов, были, конечно,
в. руках крупных капиталистов, с московскими гостями во главе (см. выше).
Но капитал размахнулся шире, чем мог захватить. Легко было повысить
сразу цену на соль в несколько раз, труднее было организовать торговлю
солью па новых началах: народные массы остались без главного предмета
питания, соленой рыбы, и взбунтовались. Затею пришлось бросить—соляная
пошлина не прожила и двух лет. Несколько лет спустя была сделана другая
попытка предвосхитить далекое будущее. Удачная порча серебряной м о н е т ы —
иностранные деньги перечеканивались в русские рубли с «прибылью», доходившей до 50°/ 0 , при чем на внутреннем рынке это, но крайней мере в первое время, заметно не отразилось—навела н а мысль выпустить деньги, совершенно лишенные самостоятельной ценности, покупная сила которых обеспечивалась бы исключительно поставленным на монете правительственным
штемпелем. Мера не была так дика, как это казалось некоторым новейшим
историкам, не представлявшим себе иных отношений, кроме сложившихся в
наши дни в Европе. Н а самом деле, •материал денег довольно безразличен—
все может служить деньгами, от раковин (некогда самая распространенная
валюта во всех тропических странах) до кусков камня включительно. Несомненно, что, если бы медных рублей было начеканено столько, сколько требовалось оборотами тогдашнего московского рынка, они были бы не хуже
всяких других ассигнаций с принудительным курсом,—а такими ассигнациями
большие страны, в том числе и Россия, 'жили впоследствии десятилетиями
при условиях гораздо более развитого хозяйства. Но тогдашний крупный
капитал и здесь ухватился прежде всего за спекулятивную сторону дела.
Пользуясь своим финансовым влиянием, московские гости скупали медь и
превращали ее в монету, не стесняясь количеством. В результате, медная
копейка (наиболее ходячая тогда монета—-рубль был счетной единицей) упала
до У „ цены.копейки серебряной. Все рыночные цены повысились в той же
пропорции,—а жаловаиье служилых людей осталось прежнее. Одного этого
было бы достаточно, чтобы финансовое нововведение провалилось: бунт, вспыхнувший из-за «медных рублей»,—в котором видное участие приняли мелкие
служилые,—был скорее поводом, нежели причиной их отмены.

Но попытка завести ассигнации не только технически связана с торговым капитализмом—она была результатом его влияния и в чисто-полятическом отношении. Медные рубли стали чеканить потому, что нужны были
деньги для войны с Польшей и Швецией: но ничто не может быть характернее для новой эпохи русского народного хозяйства, как большие войны
X V I I века. Мимоходом мы уже касались этого вопроса в главе «торговый
капитализм». Северная война Петра В. не свалилась с неба—она была лишь
заключительным звеном целого ряда попыток захватить в русские руки
торговые пути на запад: только эти попытки имели на первых порах такие
же результаты, .как медные рубли и соляная подать. В о е н н а я р е ф о р м а
X V I I — X V I I I вв., закончившаяся созданием в России постоянной армии но
европейскому образцу, косвенно, такое же дело торгового капитала, каким
медные рубли были прямо—только дело более удачное: а эта военная реформа повела к ряду финансовых реформ, поставивших русское государственное хозяйство "на те рельсы, по которым оно катилось до 1861 года ( а отчасти катится и до днесь), и отмеченных, опять-таки, уже непосредственной
печатью торгового капитализма. Военно-финансовую историю России со времен Алексея Михайловича до Николая I приходится рассматривать, как один,
цельный отдел. Рекрутчина, подушная подать и откупа являются такими же
характеристическими метками этого отдела, как «служилые люди» и «соіпноеписьмо» для предшествующего.
Дворянское ополчение, составлявшее основу русской военной организации до Смутного времени включительно, уже в первой половине X V I I в.
годится только для оборонительной службы. Его собирают для того, чтобы
сторожить южную, степную границу от татарских набегов. А когда пристенная полоса, непрерывно колонизировавшаяся, достаточно заселилась, его (с
1640-х гг., примерно), перестают собирать и для этой цели, предоставив оборону местным силам. В государственном бюджете уже Михаила Федоровича
эта старая московская армия играет незначительную роль: она стоила не дороже 130.000 рублей тогдашних—менее миллиона теперешнего ежегодно. Несколько дороже (до 1 4 5 тыс. р.) стоили с т р е л ь ц ы—главная п о л и ц е й с к а я сила эпохи, столь обильной бунтами, являвшимися отпором закрепощаемого крестьянства и эксплоатируемого мелкого ремесла помещику и крупному капиталисту. Стрелецкое войско, если не появившёеся, то получйвшее
окончательное устройство при Грозном, представляло собою г о р о д с к у ю
часть служилого ополчения, как помещики—с е л ь с к-у ю. Стрельцы не были
похожи на современных солдат, живущих н а всем готовом и, по отношению
к хозяйству, являющихся только потребителями. У каждого стрельца было
свое хозяйство—это были, • по большей части, мелкие ремесленники и торговцы. Специалистами военного дела они были лишь отчасти, и чем дальше,
тем меньше. В 1 6 3 0 - х гг. они годились уже больше для ловли «разбойников» (имя, в то время охватывавшее чрезвычайно разнообразных нарушителей существующего порядка, как и имя «воров»—равнозначительное теперешнему «злоумышленники»), или для укрощения уличного бунта,. На войну

шли теперь с о л д а т с к и е полки, вымуштрованные по западно-европейскому образцу и сменившие в поле стрельцов, как помещичьи ополчения сменили р е й т а р ы (кирасиры) и драгуны. Эта. настоящая, военная армия
стоила гораздо дороже прежней. По одной смете второй половины X V I I стол,
одни «рейтары» должны были обойтись в 4 0 0 . 0 0 0 рублей: только один род
оружия новой армии стоил в три раза дороже всей армии старого типа.
Общий расход по «военному министерству» вырос з а X V I I в. в д в о е , если
не в т р о е ( 2 7 5 тыс. и 7 0 0 тыс. руб.). По отношению к общей сумме бюджета 1 6 8 0 г. (3.125 тыс. руб.) военные расходы составляли более GO'/v таково цифровое выражение активной политики торгового капитала. В 1 7 0 1 г.
армия Петра В. стоила уже более 3.800 тыс. руб. и поглощала" более 8 0 %
всего бюджета: к 1 7 0 5 г. первая цифра поднялась до 3.200 тысяч, что по
отношению к общей массе расходов составляло уже 95°/о. Т а к как от 2 до
3 % бюджета тратилось н а дипломатию и не менее этой цифры приходилось
на «финансовые операции», т.-е. на расходы для того, чтобы добыть денег,
то выходит, что в н е ш н я я п о л и т и к а и с ч е р п ы в а л а
почти
в е с ь б ю д ж е т . Надо было откуда-нибудь достать средства на покрытие
двойных, если не тройных расходов: военная реформа опять вела з а собою
финансовую.
"

Мы видели, как торговый капитал сначала пытался достать денег на
новые расходы. В государственном хозяйстве он прибегнул к тем приемам і
какими увеличивал свою частную прибыль: к спекуляции. Но в области широкой спекуляции он был слишком мало опытен—дело кончилось крахом. Из
каталога спекуляционных средств вошло в нравы одно, самое простое—п о р ч а
л о в е т ы . Из этого источника петровское правительство еще в 1 7 0 1 — 2 гг.
извлекало более, чем по 7 0 0 тыс. прибыли в год. Но именно энергия, с которой велась «операция», быстро иссушила источник: в 1709 г. прибыли на
перечеканке монеты было уже немного более 1 5 0 тыс. руб., потому что вся
полноценная монета прежнего чекана была уже испорчена—а спуститься
прямо до медных, или почти медных, рублей боялись. Ближайшим следующим средством, после спекулятивных мер, была -ѳксплоатация плодов чужой
спекуляции—э к с п л о а т а ц и я т о р г о в о г о б а р ы ш а , Такой смысл
имели знакомые нам п я т и и н ы е д е н ь г и — 2 0 % налога о торгового оборота: к этому средству прибегли тотчас после смуты и применяли его неустанно в течение всего X V I I в. За двадцать пять лет только, с 1 6 5 4 по
1 6 8 0 гг. «дважды собиралась пятая деньга, пять раз 10-я, один раз 15-я» Б .
С первого, взгляда может показаться, что торговый капитал, в данном случае, облагал самого себя: мы уже знаем, что этого не было. Раскладка «пятой деньги» поручалась самым крупным капиталистам государства—московским гостям—а платить приходилось мелкому провинциальному купечеству,
которое и бежало от налога в*разные стороны. Подать носила, таким образом, определенный к л а с с о в ы й х а р а к т е р и доканчивала то, что
было начато торгового конкуренцией: концентрацию капитала, поглоіценіе
мелких торговых предприятий крупными. По мере завершения процесса разо' ) П. » М и л ю к о в

„Госуд. хозяйство России и реформа Петра В . " , стр. 77.

рения провинциального купечества, иссякал и этот источник, Эксплоатацаю
мелкого капитала приходилось дополнить эксплоатацией всего с в о б о д н о г о
населения. Оклад стрелецкой подати с «сохи» в 1 6 3 0 г. составлял 9 5 рублей—
а в 1 6 7 0 г. 8 2 2 руб. Старый военный налог вырос почти в 9 раз. В 1679 г.
и была сделана первая нопытка—об'единить все старые прямые налоги (дань,
ямские, полоняничные и т. д.) в о д н о й военной подати:
подворная
стрелецкая
п о д а т ь этого года, по 1 руб. 30 коп. с двора, должна
была заменить все их. Прообраз будущей подушной подати Петра В . был
дан, таким образом, за 40 лет до ее введения. Но, хотя и подворная, новая
стрелецкая подать собиралась, как и старая, посоишая, только с городов и
северных уездов, где не было крепостных. Раскладка новой подати, весьма
характерно, была поручена гостям. Высосав мелкий торговый и ремесленный
люд, высасывая свободное северное крестьянство, торговый капитал подошел
теперь вплотную к самой крупной после него силе страны. Перед ним оставались только помещики с их крепостными: тронуть этих последних значило
тронуть самих помещиков. Для того, чтобы решиться на это, нужен был большой под'ем: его дала Северная война. Положить в равный со всеми податной
оклад не только крепостных крестьян, но и х о л о п о в , до тех пор не плативших никаких податей, решилось только правительство Петра В. 13 1717 г.
Петр приказал рассчитать, «со скольких работных персон может содержаі
быть один человек пеший со всем, что к нему надлежит, в год, также конный, лошади, палатки, телеги и прочее». В следующем году была назначена
первая поголовная перепись населения—а в 1722 г., ввиду недостаточности результатов переписи, ее пересмотр—р е в и з и я, давшая, действительно, на миллион
душ больше, чем сама перепись. Так как дальнейшие переписи, по мере
увеличения населения, являлись проверкою проверки, то название «проверки»,
«ревизии», так и осталось за переписями «податного» населения вплоть до
их отмены (последняя ревизия была в 1857 г.). По табели 1 7 2 0 г. петровская армия стоила уже 4 миллиона рублей: один кавалерист 4 0 р. 50 1 |, коп.,
а один пехотинец—28 р. 5 2 % коп. Считая, приблизительно, 5-миллионов душ
населения (считались только «работные персоны», под чем разумели мужчин—
но всякого возраста, для простоты), на каждую «душу» приходилось 8 0 копеек
подушной подати: в таком размере она и была введена указом 11 января
1 7 2 2 года.
Уже через год она' была понижена до 74 коп.; а немедленно по смерти
Петра—до 70. Предлогом было то, что первая ревизия дала больше 5 миллионов податного населения (5.570 тысяч душ). Фактическая причина была
другая—она вскрывается историей подушной подати за весь X V I I I век. Помещичий крестьянин, обложенный в 1725 г. 70-копеечной податью, семьдесят лет
спустя, в 1794 г. платил всего р у б л ь : между тем, ц е н а д е н е г з а
э т о в р е м я у п а л а в 4 р а з а , и рубль 1794 года равнялся ч е т в е р т а к у
1725 г. Норма подушных для черносошных, не помещичьих, свободных
крестьян и приспособлялась к изменениям в цене денег: в 1 7 2 5 г. он платил
1 р. 10 к . — в 1794 г. 4 рубля. Подушная подать помещичьих крестьян в
течение всего X V I I I в. у м е н ь ш а л а с ь фактически: и это уменьшение,

начавшееся я а другой день после введения самой подати, было результатом
д в о р я н с к о й р е а к ц и и , очень скоро после смерти Петра принявшей
такие острые формы (попытка ограничить самодержавие в 1730 г.), что не
считаться с нею не могло не одно правительство X V I I I века. Вопреки довольно
распространенному мнению, все эти правительства не были «дворянскими»—
т.-и, с р е д н е - п о м е щ и ч ь и м и :
как и правительство Петра В . , они
были коалициями крупнейшей земельной знати с крупным торговым капиталом.
По от дворян зависели все они—а весна торгового капитализма, давшая
такой пышный цвет ь реформах начала X V I I I в., не повторялась более ')•
Приходилось придумывать такие формы эксплоатации народного труда, которые
не очень задевали бы интересы непосредственного эксплоататора, владельца
крепостных душ.
Размер тяжести, которая упала на этого последнего тотчас после введения подушной подати, иллюстрируется двумя цифрами: в знакомом нам бюджете 1 6 8 0 г. прямые налоги составляли 33,7°/р, в бюджете н а 1 7 2 4 г. они
дали уже 55,5"4, в том числе 5 4 , 1 % приходилось н а подушную подать.
Семьдесят лет спустя эта последняя давала только 3 8 % государственного
дохода, падая иногда, в течение восемнадцатого столетия, и до 3 3 % ; зато
п и т е й н ы е , с о л я н ы е и т а м о ж е н н ы е сборы составляли, в бюджете этой эпохи, не менее 4 0 % — а иногда до 4 5 . В этом числе одни питейные сборы заполняли 2 5 % всего бюджета. Типичным финансовым предприятием для этой эпохи н является в и н н ы й о т к у п . З а время с 1 7 2 4 по
1765 г. питейные сборы более чем утроились—в то время, как подушные
не увеличились даже в д в а раза. В 1 7 6 7 г. окончательно введена откупная
система продажи вина: и с этого года по 1 7 9 6 г. питейный доход утроился
номинально, а фактически, принимая во внимание падение цены ассигцационного рубля, увеличился более, чем в два раза. К началу царствования Александра П (при котором отменены были откупа) в России не только абсолютно,
но и относительно выпивалось всемеро более вина, чем за сто лет ранее: при
Елизавете Петровне, официально, расход вина составлял 14 ведер на 1 0 0 жителей Российской Империи, в 1 8 5 8 г. этот расход составлял 87 в е д е р - н а
100 жителей. Как бы сильно ни было развито в предшествующем столетии
«корчемство» (тайное винокурение и тайная продажа водки), одним этим
об'яснить разницы нельзя: тем более, что корчемство имело место, конечно, я
в X I X в., хотя бы и в меньших размерах. Суть дела, очевидно, в том, что
уменье спаивать народ з а время действия откупной системы сделало большие
успехи. И как ему было этих успехов не сделать, когда, со введением
откупов, население .• было всецело отдано, в руки торговцев водкою? Право
курить вино и пользоваться им для собственного обихода было оставлено одним
дворянам: но н они могли пользоваться этим правом только у себя в имениях.
В'езжая в город, дворянин обязан был показать особым надсмотрщикам, которых содержал откуп, имевшиеся у него бутыли или боченки с водкой. Эти
последние запечатывали—и печати снимались лишь при выезде из города:
в городе н дворянин должен был пить .откупное в и н о . . Но с помещиками
1

) Подробнее обо всем этом см. ниже—в 3-й г л а в е настоящего отдела.

обращались, все-таки, вежливо: откушцццкая таможня не имела права задерживать его при в'езде в город, и должна была дожидаться, пока он сам остановится;, его нельзя было обыскивать—нужно было довольствоваться тем, что
он сам покажет. С «подлыми людьми» церемоний было гораздо меньше.
Крестьянские подводы останавливались на заставе и ощупывались особыми
щупами. Н а жалованьи у откупщика была специальная военно-полицейская,
команда, с отставными офицерами во главе. Эта своего рода внутренняя
«пограничная стража» имела право пускать в ход и оружие при ловле" внутренних контрабандистов, корчемников. Во всякое время дня она имела право
производить обыск всюду, где подозревалось корчемное вино. Контора винного
откупа была присутственным местом, где большую часть царствования Е к а терины I I стояло и зерцало, как в любом присутствии: только в конце X V I I I в.
зерцало сняли—но орел на питейном доме остался. Целовальник (так, но
старой памяти, от московских еще времен, назывался продавец вина: в
московскую эпоху присягавший, целовавший крест, что он ничем не покорыствуется) был полицейской властью у себя в кабаке: тогда как общая, полиция входила туда только по приглашению целовальника—разве что в стенах
кабака начинала происходить явная уголовщина, кого-нибудь резали, грабили
и т. п. Точно так же, как администрация и того, и позднейшего времени
сама расправлялась со своим персоналом, откуп сам судил своих служащих—
и даже посторонних за проступки, совершенные в стенах «питейного* дома»:
разве-чго, опять-таки, возникало уголовное дело. А жаловаться на откупщика
можно было только высшей местной администрации—со времени учреждения
губерний губернатору. Если прибавить, что (тут уже мы выходим из области
писанного нрава н входим в сферу обычая) этот последний получал от откупа
более или менее правильное содержание, то нам станет ясно, до чего влиятелен был в русской до-реформенной провинции торговый капитал, в лице
«содержателя винного откупа», и как ошибочно представление об этой провинции, как о сплошном дворянском царстве. Дворянин только пользовался,
в данном случае,, своего рода иммунитетом, не-более, но и то лишь за себя
лично—на его крестьян, долгое время даже на его имение, этот иммунитет
не распространялся; до 1771 тода откупщик мог занять под свою торговлю
любую пустую, необрабатываемую н незастроенную землю, кому бы она ни
принадлежала. Только 'с этого года это право было ограничено землями к а з"е нн ы м и. Создав откупщику привилегированное юридическое, положение, правительство старалось всячески облагородить и его промысел, и его личность.
Историческое название «кабака», доселе удержавшееся в . разговорной речи,
официально было заменено наименованием «питейного дома», «понеже от
происшедших злоупотреблений название кабака сделалось весьма подло и бесчестно». Сам откупщик получил право носить шпагу—отличительный признак
дворянина в X V I I I столетии. Всякое усовершенствование ,< в ^винокурении
признавалось общественной заслугой: «уставом о винокурении», 1765 г., об'явлено было, что всякий, устроивший по английскому образцу усовершенствованный куб для перегонки водки, будет признан «не о своей только пользе
пекущимся, но о пользе государства ревнительным сыном отечества».

Было бы совершенной ошибкой думать, что все эти льготы и привилегии
диктовались выгодами отвлеченного «государства»,—так часто фигурирующего
иод пером историков в подобных случаях. Не подлежит сомнению, что cè
введением откупов государство, как таковое—проще говоря, казна—не выиграло, а проиграло. Достаточно сравнить две пары цифр. Накануне откупной
системы, к 1766 г. (раньше она применялась, но спорадически—только с
1767 г. откупщик сделался монополистом по продаже водки) питейные сборы
давали 4 . 3 3 9 . 0 0 0 р., при издержках на их собирание почти ровно в миллион;
через 3 0 лет существования откупа, в 1796 г. первая цифра поднялась до
15 миллионов, а вторая до с е м и . Чистый доход увеличился менее, чем
вчетверо, а расход по сбору в семь раз! Прежде на каждый рубль, полученный казною, только около двугривенного попадало в чей-то другой карман:
теперь в этот карман шло уже около полтинника на рубль казенного дохода.
Само собою разумеется, что тут идет речь только об издержках казны (на
покупку вина, которое казна поставляла откупщикам, н т. под.); издержки,
как и барыши, самого откупщика, в кругу его личных операций, в учет не
попадали. ІІо так как мы знаем, что не было лучшего средства сделаться
миллионером в тогдашней России, как взять винный откуп—почему «миллионер» и «откупщик» были тогда синонимами—то мы, наверное, не погрешим против исторической истины, если примем, что торговый капитал получал, в виде барыша, никак не менее того, что платил в казну. Если в вопросе о подушных интерес отвлеченного «государства» сталкивался с интересом помещика—и пасовал перед ним, то в деле винной монополии происходило такое же столкновение между казною и торговым капиталом: и результат'
не был иной. Попытка построить бюджет на водке давала такой же отрицательный результат, как и попытка построить его на подушной подати. Уже в
І 784 г. на 4 0 милл. р. государственного дохода приходилось расходу 58 миля, р.;
в 1788 г. для расхода в 6 3 % миллиона нашлось средств только 4 2 % милл. р.
Дефицит составлял 20 миллионов; два года спустя, к 1 7 9 0 г., он поднялся
до 30 миллионов (73 Vs милл. р. расхода на 44'% дохода). Чтобы заткнуть
брешь, приходилось искать нового средства: оно было найдено в а с с и г н а ц и я X.
Средство было пущено в ход впервые одновременно с откупами: манифест о выпуске ассигнаций появился 29 декабря 1768 г. Для того, чтобы
понять условия, в которых появились в России бумажные деньги, надо иметь в
виду, что ходячей монетой в то время была не серебряная,—тем более не золот а я — а м е д н а я . При сколько-нибудь крупных платежах это представляло
огромное техническое неудобство: 1 .ООО - рублей в медной монете весили
6 0 пудов—кладь основательного ломовика; но даже и 25 -целковых были «тяжестью неудобоносимой»—полтора пуда никто с собою таскать не станет.
В особенно затруднительном положении оказывались уездные казначейства, в
пору сбора подушных, и те же откупные конторы. Целые обозы с медными
пятаками, «алтынами» и копейками тянулись из деревень в города,—что, помимо всего прочего, было и небезопасно, при изобилии лихих людей на тогдашних дорогах. Учрежденный манифестом 29 декабря 1 7 6 8 г. а с с и г н а -

ц и о н н ы й б а н к (из двух отделений—в Петербурге и Москве) н служил,
повидимому, совершенно невинной цели—облегчить положение, как казны, так
ж крупных ее плательщиков, заменяя крупные количества меди легкой и занимающей минимальное место бумажкою. При чем бумажки были сначала не
менее 25 р. медью каждая—для более мелких платежей оставалась медь в
натуре. Мы прибавили выше слово «повидимому», потому что с самого начала
это была лишь гласная, оффициальная цель: фактически же предполагалось
выпустить бумажек б о л е е , чем хранилось меди в ассигнационном банке,—
для того, чтобы добыть денег на решенную уже тогда турецкую войну. Совершенно естественно, что, по мере того, как продолжалась эта последняя,
продолжались и выпуски ассигнаций, и ко времени окончания войны их было
в обращении на 2 0 милл. рублей, тогда как в начале предполагалось выпустить не более 2 % миллионов. Тем не менее, они разменивались на медь, и
даже на серебро, 1 0 0 за 100: обороты внутренней торговли так быстро росли во
второй половине X V I I I века, что излишества в денежных знаках не чувствовалось. До второй турецкой войны Екатерины I I рост торгового оборота и
увеличение количества ассигнаций шли более или менее в ногу: в 1 7 8 6 г. ассигнаций было в обращении на 46 мил., а курс их на серебро был 98 за _
сто. В это время захват Россией северных берегов Черного моря (присоединение Крыма 1 7 8 3 г.)—шаг, экономически совершенно неизбежный, открывавший европейский хлебный рынок для наших черноземных губерний—
поставил на очередь новую турецкую войну. Опыт с крупными ассигнациями
был соблазнителен: что, если выпустить и мелкие? Под предлогом недостатка
в денежных знаках, «обновляющих торговлю, рукоделия, ремесла и земледелие», количество бумажных денег было сразу увеличено вдвое—до 100 милл. р.,
при чем были выпущены бумажки пяти и десяти-рублевые. Курс сразу упал
до 9 2 % ; к концу царствования Екатерины ассигнаций было в обращении на
157 мил., и стоили они уже только по 7 0 ' 2 коп. за рубль. К концу царствования Павла курс упал до 65 1 8 : характерно, что и при таком курсе московское купечество находило возможным жаловаться на недостаток в обращениин
денежных знаков и хлопотать о новых выпусках ассигнаций—верный знак,
что от упадка цен последних страдал, во всяком случае не торговый капитал,
К этому времени всякие «технические» иллюзии, относительно неудобных медных денег и удобных бумажек, были уже оставлены: в 1797 г. ассигнации были,
без околичностей, признаны государственным долгом. С тем вместе правительство
обязалось, рано или поздно, восстановить их курс: иначе оно уподоблялось должнику, рассчитывающемуся со своими кредиторами по полтиннику за рубль. Уже
при Павле были сделаны некоторые шаги в этом направлении—фиксацией курса
ассигнаций; Александр Павлович собирался итти по тому же пути: новые выпуски
бумажных денег, уже решенные, были приостановлены. Но тут надвинулась серия
«наполеоновских войн»—и не прошло десяти лет, как от добрых намерений осталось не больше, чем от дыма аустерлнцких пушек. К 1 8 1 0 г. в обращении было
на полмиллиарда ассигнаций (533 мил. р.), и курс их составлял только 3 3 ' s°
Чтобы нагляднее представить себе эту цифру, надо иметь в виду, что русский
бюджет того времени был менее 300 милл. р.: положение, значит, было такое

же, как если Ou теперь, в 1 9 1 4 г., в.России циркулировало на 5 миллиардов бумажных денег (в действительности их теперь, как известно, с небольшим н а миллиард). После войны двенадцатого года количество ассигнаций
дошло до 825 мил., а курс до 20 коп. за рубль. Уже тогда всякие надежды
на то, что государство когда-нибудь сможет уплатить этот свой долг рубль
за рубль, должны были быть оставлены: но прошло четверть столетия, прежде
чем с этой мыслью примирились. На протяжении этой четверти столетия
Россия еще воевала несколько раз (войны персидская и турецкая Николая 1,
начало бесконечного «покорения Кавказа», и борьба с восставшею Польшей
в 1831 г.)—и цифра бумажных рублей, с. колебаниями, оставалась прежняя
( 1 8 3 2 г. ; —823 миллиона). Так как, однако же, обороты внутренней торговли
все увеличивались, и потребность в денежных знаках росла, то курс ассигнаций несколько улучшился, и дошел, к концу 3 0 - х г.г,. до 27—-28 к. за
рубль. Более благоприятных условий ждать не приходилось—и в 1 8 3 9 — 4 3 г.г.
ассигнационный долг был ликвидирован, но расчету З'/г рублей ассигнационных за 1 металлический. ІІо при помощи разных приемов, которые нет надобности здесь подробно описывать, устроили так, что настоящие золотые н
серебряные деньги остались, по большей части, в казенном сундуке: а в руки
публики попали деньги все же бумажные, даже юридически безусловно разменивавшиеся на золото и серебро только в Петербурге; уездные казначейства не имели права менять их на металл в количестве, большем 100 рублей.
Как видим, этим к р е д и т н ы м б и л е т а м немного не хватало до настоящих ассигнаций. Достаточно было большой войны, чтобы это маленькое расстояние было пройдено. В начале Крымской кампании, 1 января 1854 г., в
обращении было 333 миллиона р. кредитных билетов: к 1 января 1 8 5 8 г.,
дна года после нее, ііх было на 735 мидл. р. Металлическое обеспечение в
первом случае составляло 39,4°/ 0 , а во втором—всего 1 С , 2 % . В 1858 г.
размен был прекращен, и если новые бумажные деньги не вполне постигла участь екатерининских, то лишь потому, что, экономически более просвещенное, -правительство Александра I I лучше умело поддерживать равновесие между количеством денежных знаков, необходимых стране, и печатаемых
экспедицией заготовления государственных бумаг. В 1875 г. в обращении было
кредитных билетов на 797 милл. р., а курс кредитного рубля был на серебро
9 2 % , н а золото 80: т.-е., относительно, весьма порядочный. В 1876 fгоду
русско-турецкая война уже совершенно ясно обозначилась в перспективе:
курс упал до 8 0 коп. на золото. В этом году было напечатано новых бумажных денег на 252 милл. р.; в 1877 г. на военные расходы понадобилось
вновь напечатать на 453 миллиона, в 1878, для финансовой ликвидации
войны—еще н а ' 4 9 0 . I I a 1 января 1'879 года курс был уже только 75 за сто.
В последний год царствования Александра I I курс был 65 коп. зол. за рубль,
— а к 1886 т. кредитный рубль свалился до 58,9 коп. Причиной тут уже
было не излишнее количество денежных знаков (количество кредитных билетов в обращении за 1 8 8 0 — 8 6 г.г. даже несколько уменьшилось), а неблагоприятный платежной баланс—--иными словами, з а д о л ж е н н о с т ь
Р о с« и и п е р е д з а г р а н и ц е й . Мы подходим к четвертому—и последнему

—периоду в развитии нашей финансовой системы, когда основой русского
финансового благополучия становится з а г р а н и ч н ы й
кредит.
Но, прежде чем перейти к этому отделу, остановимся на минуту- у предыдущего. Читателю не мог не броситься в глаза своего рода «эмпирический
закон»: а с с и г н а ц и я в России, в ее ли откровенном и невинном первоначальной виде, или замаскированная кредитным билетом, «обеспечивающимся всем достоянием государства», в с е г д а я в л я е т с я , у н а с
с п у т н и ц е й в о й н ы . В весьма мирном помещении экспедиции заготовления государственных бумаг работала грандиозная военная машина: все то
-блестящее развитие «силы и могущества России», которым так любуется
националистическая историография, держалась на эфемерных продуктах этой
скромной и безобидной фабрики. Вот почему крайне наивно смотреть на
историю бумажных денег в России только, как н а образчик плохого, нерасчетливого управления государственным хозяйством. Ассигнации выполняли
экономико-политическую функцию колоссальной важности: это был рычаг,
которым орудовал примитивный русский и м п е р и а л и з м—орудовал русский
капитал, сначала торговый, потом промышленный, в своих попытках захватить новые торговые дороги и новые рынки. Сравним только следующие
цифры:
Годы.
1761
1796
1895

Количество ассигнаций
в обращении.

О

157 милл.
более 800
,

Размеры действующей
(„полевой") армии.
183
тыс
368'/2
„
322
„

чел.
„
„

Каждый миллион напечатанных бумажек давал-лишнюю тысячу солдат.
Мы нарочно взяли только д е й с т в у ю щ у ю а р м и ю, т.-е. только орудие н а с т у п л е н и я : цифра войск, предназначавшихся для поддержания
внутреннего порядка или для обороны отдаленных границ, только сделала бы
картину менее ясной. Ч е м а к т и в н е е б ы л а в н е ш н я я п о л и тика, тем э н е р г и ч н е е в ы п у с к а л и с ь бумажные
деньги.
Если бы русское казначейство было осуждено продовольствоваться металлической валютой, Россия никогда не сделалась бы «великой державой», несмотря н а то, что з а одно царствование Николая Павловича добыча золота в
России увеличилась в 4 0 раз (с 4 0 0 тыс. р. до 1 6 милл. р. ежегодно). Неудобства, связанные с бумажной валютой, были таким образом «жертвою на
алтарь отечества»—почти буквально. Только кто приносил эту жертву? Те ли,
кто всего сытнее питался около этого алтаря? Мы видели, что купечество
никогда не тяготилось изобилием денежных знаков—и всегда находило, что
их слишком мало. В самом деле, заработная плата росла вне всякой пропорции с курсом ассигнаций. С 5 0 - х годов по 8 0 - е годы цена бумажного (кредитного) рубля сильно упала, как мы видели: а реальная заработная плата,
рабочих н а шуйских хлопчатобумажных фабриках, например, п о н и з и л а с ь
за это время на 20—30°/о. Вообще же, покупная сила ассигнационного рубля
внутри страны всегда была значительно выше его курса н а заграницу. Это
делало бумажную валюту прямо выгодной тем, чьи доходы строились на сбыте

русского сырья, притом, чем ниже был курс, тем она была выгоднее. Когда,
в конце 1 8 8 0 - х г.г., курс кредитного рубля неожиданно стал подниматься,
это вызвало настоящую панику среди хлебных экспортеров и помещиков.
Опасения последних разделялись и министерством финансов, которое официально писало, что'дальнейшее повышение курса «отзовется весьма гибельно
на нашей отпускной торговле и причинит значительный ущерб нашим производителям». «Цены могут дойти до такого уровня, что отпуск нашего хлеба
вделается невозможным». Вот почему наша реакционная печать, с Катковым
во главе, с такою яростью отстаивала в 80-х г.г. бумажные деньги. Нужен
был расцвет промышленного капитализма для того, чтобы сделать возможной
реформу Витте—введение в 1897 т. металлического обращения. Итак, те общественные классы, которым нужна была активная внешняя политика, основанная на ассигнациях, от неудобств бумажно-денежной системы не страдали.
Платились за нее массы населения, переплачивавшие на всех продуктах:
обрабатывающей промышленности: так как цены на эти последние, при господстве протекционной системы, обусловливались прежде всего, ценами на них
за границей—дешевле, чем стоил заграничный товар с провозом и таможенного пошлиной, подобного же русского товара никто, конечно, не продавал, а
за границей русский рубль имел меньшую покупную силу, чем внутри
страны. Ассигнации, таким образом, были о с о б о й
формой
эксп д о а т а ц и и , формой свойственной, главным образом, эпохе т о р г о в о г о
к п и т а д и з м а. С переходом влияния от этого последнего к к а п и т а л и з м у п р о м ы ш л е н н о м у должна была пасть и бумажно-денежная
система, И для промышленного капитала нужна была активная, внешняя политика; и он не чуждался, первоначально, испытанного, традиционного средства ее обеспечения. Но расцвет обрабатывающей промышленности в России
оказался не мыслимым без содействия европейского, международного капитала:
а европейский капитал не шел в Россию, пока она была отделена от всего
остального капиталистического мира бумажно-денежною стеной. Ассигнации
национализировали русский рынок: для того, чтобы сделать его европейским,
на нем должны были царствовать не бумажки, имеющие цену только в России, а имеющее цену всегда и всюду золото.
К заграничному кредиту Россия прибегала и в предшествующие эпохи,
но более или менее случайно и не в очень значительных размерах. Первая
попытка заключить заграничный заем была сделана при Петре В . — о н а была
неудачна. При Екатерине И, одновременно с введением ассигнаций, перед
1-й турецкой войной, попытка была повторена, на этот раз успешно: в 1 7 6 9 г.
был заключен первый русский внешний заем в Голландии. Екатерина I I а
Александр.І, неоднократно прибегали к этому источнику, обыкновенно, на очень
тяжелых условиях—с платежом не менее 6" u годовых номинально, а фактически еще более: в это время внутри России правительство свободно доставало деньги из 4°/,і. Правда, что внутри страны оно получало ассигнации, а
из-за границы золото. Стесняли русский заграничный кредит, как это ни
странно, именно «сила и могущество России», в связи с существовавшей тогда
в ней формою правления. При неограниченной, юридически, власти русского

императора, кто - мог бы заставить этого государя выполнить свои долговые
обязательства? К заграничной публике, непосредственно, тогда и не пробовали
обращаться. Займы велись через посредство групп особенно привилегированных лиц, носивших название «придворных банкиров»: подписывались на русские бумаги ие столько по доверию к русскому правительству, сколько доверяя тем банкирским домам, которые брали н а себя заем. Только в министерство Канкрина, при Николае I, займы стали заключаться на более нормальных условиях. Но какую ничтожную, сравнительно, роль играл заграничный
кредит и в его время, покажет пара цифр. Перед выходом Канкрина в отставку, в 1843 г., весь внешний долг России составлял 246 милл. руб. на'
серебро: а бюджет тогдашней России не выходил из 2 4 0 — 2 5 0 миллионов. Для
сравнения надо" припомнить, что русский бюджет 1909 г. сводился к 2 % миллиардам р., а долг—к * 9 миллиардам, в круглых цифрах. При Николае Г
долг только равнялся бюджету—теперь он в З г / 2 раза превышает его. Относительная европеизация русских порядков после 1861 г. (в чисто финансовой
области сюда относятся: опубликование государственной росписи, ранее составлявшей тайну, учреждение государственного контроля также с гласными, печатными отчетами, и разрешение газетам касаться, хотя и с оглядкою, вопросов государственного хозяйства) вызвала значительное расширение заграничного кредита: к 1 8 8 0 г. заграничный долг несколько превысил миллиард рублей (бюджет 700 миллионов) распределенных на 26разновременных займов. Европейские деньги и теперь еще туго шли в русский казенный сундук: средний
°/о по займам был 5 % — т о г д а как внутренние займы обходились, не дороже
'5Ѵ 2 . Причины довольно откровенно об'ясиил "Ротшильд в разговоре с тогдашним русским министром финансов Грейгом: «если бы у вас была конституция,
вам легче было бы доставать деньги». За не менее откровенную передачу
этого разговора Грейг получил отставку. По его собеседник был лишь отчасти
прав: ближайшей причиной было то, что загранице деньги были «самой нужны», в связи с энергичными железнодорожными стройками (в 4 0 — 7 0 - х г.г.
как раз создавалась европейская железнодорожная сеть), войнами 6 0 — 7 0 - х годов
и т. д. Как только обстоятельства изменились Европа, в частности Франция,
предоставила свои сбережения к услугам России, и не требуя «конституции».
В 1 8 8 2 г. государственный долг России составлял 4.356 милл. р., при чем в этом
числе было почти на миллиард-кредитных билетов. К 1902 г. эта последняя категория долгов совершенно исчезла, благодаря восстановлению металлического
обращения (точнее, введению золотой валюты) в 1897 г., и, тем не менее, общая
цифра долга доходила уже до-6.431 миллиона. Европа снабдила нас за 20 лет тремя новыми миллиардами, т. е. за 20 лет дала в два раза больше, чем за предшествующие 120. При этом средний годовой 0 /» был, фактически, не выше 4 % (номинально, после «коцверсий» конца 8 0 - х г г . , — 4 в / 0 ) - Об экономических последствиях этого потопа .иностранных капиталов, мы уже говорили выше.
Теперь нас интересуют только политические. Е щ е войну 1 8 7 7 — 7 8 гг,
пришлось вести при помощи по-истине героических выпусков кредитных билетов. К 1904 г. Россия, восстановив металлическое обращение, имела возможность тратить на сухопутную армию почти в д в о е более 1877 г. (бюд-

жет военного министерства 190 мил. р.иЗбОмнл. р.), построив, кроме того, флот,
которого почти не было в 187 7 году вовсе (бюджет морского министерства 2-8 мил. и
113 мил; р.). Война 1 9 0 4 — 5 г г . не заставила расстаться с золотой валютой:
только долг вырос до 7 . 4 8 1 миллиона. Кажется, ни одной неудачной войны в
своей истории Россия не провела так благополучно в финансовом отношении,
как.манчжурскую кампанию: даже наполеоновские войны, когда мы пользовались щедрыми английскими субсидиями, дали больше трещин в казенном
сундуке. Но заграничный кредит; не только дал возможность перенести войну,
а и ликвидировать вызванные ею внутренние осложнения. К 1 9 0 9 году, благодаря этому, долг возрос до 8 . 8 3 5 мил. р., и дело приняло столь благополучный вид, что нового займа не понадобилось до 1 9 1 4 года.
Беглый обзор одного из новейших бюджетов покажет нам, как отражаются до сих н о р ' в русском государственном хозяйстве различные, подмеченные нами, финансовые наслоения. Мы помним, что Петр В. мечтал построить
весь русский бюджет н а п р я м ы х налогах, даже на едином прямом налоге,
подушной подати. В 1 8 8 2 г., когда подушные отживали свои последние дни,
прямые налоги заполняли еще 2 5 % бюджета; с исчезновением подушной
подати, отмененной при Александре I I I , в 1892 г. надолго их приходилось ужо
только 1 6 % ; в бюджете 1 9 1 2 г. они представлены скромной цифрой 14,1 % !%
От петровского бюджета почти ничего не осталось—даже и названия главной
податной категории. Но мы видим, что поражение подушных началось н а
другой же день после смерти Петра—и что уже X V I I I век нашел им суррогат в доходе от . п р о д а ж и в о д к и . В бюджете 1 8 8 2 г. этот доход фигурирует цифрой 2.52 мил. р.—что составляет около.35°/ 0 всего «обыкновенного» дохода за этот год: «пореформенная» Россия перещеголяла екатерининскую, когда откупа покрывали не более 2 5 % . бюджета. В 1 9 1 2 г. % ,
приходящийся н а годичный доход (теперь уже не от налога на вино, а от
монопольной продажи его), несколько скромнее: менее 30. Но абсолютная
цифра выросла в три раза, сравнительно с 1882 г.: до 751 миллиона. Вообще
же к о с в е н н ы е н а л о г.и ( с винной монополией) покрывают в 1 9 1 2 г.
почти п о л о в и н у б ю д ж е т а ( 4 8 , 6 % ) — а в сущности, далеко большую
его часть, ибо почти треть его ( 2 8 , 5 % ) заполняется доходами от к а з е н н ы х
п р е д п р и я т и й ; главным образом, ж е л е з н ы х д о р о г (по росписи
этого года 6 3 4 мил.): т.-е. доходами от частного хозяйства государства, если
так можно выразиться. Идея торговых капиталистов X V I I в.—заменить все
прямые налоги косвенными, дабы «никто в избылых не был», близка к осуществлению в начале X X столетия. Только с о л ь (соляной налог1 отменен
•в 1 8 8 0 г.) заменили другие предметы массового потребления: табак, сахар,
керосин, спички—и все вообще фабрикаты, произведения обрабатывающей
промышленности. Мы уже упоминали об э к о н о м и ч е с к о м значении
покровительственного таможенного тарифа. Теперь надо прибавить, что он
имеет и непосредственное финансовое значение: в 1 9 1 2 г. он дал казне
3 2 8 % миллионов—больше,- чем какой бы то ни было косвенный доход, кроме
9

Вместе с пошлинами.

.питейного. Заставлять массы оплачивать политику высших классов—эта задача в X X в. разрешается так же успешно, как и в X V I I I .
В д о х о д н о й части бюджета мы не найдем, конечно, главного рычага военной машины нашего времени,—как не нашли бы в свое время н
устаревшего -теперь рычага прежних времен, ассигнаций. Г о с у д а р с т в е н н ы й к р е д и т нужно искать в графе р а с х о д о в . Платежи по государственным займам в 1 9 1 2 г. составляли 4 0 4 , 5 мил. р. По отношению, к общей
массе бюджета это составляет 1 3 , 5 % . Пятнадцать лет назад Россия платила
шо займам 2 5 8 мил. р. ежегодно, а тридцать лет назад, в 1 8 7 7 г., 1 4 9 миллионов: но этот расход в первом случае равнялся 2 0 % , а во втором 2 5 % .
всего бюджета. Если относительное уменьшение платежей на расстоянии от
1877 до 1 8 9 7 гг. объясняется тем удешевлением кредита, о котором говорилось раньше, то к периоду 1 8 9 7 — 1 9 1 2 это объяснение неприложимо: з а последние годы деньги не только не подешевели н а рынке, но, наоборот, подорожали '). Суть дела в том росте внутреннего накопления, о котором говорилось в конце экономического отдела: р е с с у р с ы с т р а н ы н а ч и н а ю т
расти быстрее задолженности.
Но употребляются эти новые
.рессурсы н а старое назначение. Чтобы получить военные расходы 1 9 1 2 г.,
надо обложить, во-первых, бюджеты военного- министерства (обыкновенный—
494,3 милл. р., и -чрезвычайный, н а «хозяйственно-операционные р а с х о д ы » —
70 м., р.), морского ( 1 6 4 , 2 м. р.) и государственного коннозаводства, которое,
-если имеет какое-нибудь «государственное» значение, то только в связи с
кавалерийским ремонтом (2_,2 м. р.). Но это не все: нет сомнений, что чистовоенные расходы мы найдем, например, в бюджете министерства путей сообщения (обыкнов. 567,2 м. руб. и н а сооружение новых железных дорог
116,7 м. р.), ибо часть русских железных д о р о г — с т р а т е г и ч е с к и е »
построены исключительно в том предвидении, что по ним придется возить
войска в случае войны; в коммерческом отношении они представляют собою
предприятие чисто убыточное. G другой стороны, подавляющее большинство
ігосуд. займов заключено тоже на военные цели, как мы видели. Если мы,
игнорируя железнодорожные расходы, будем считать «военными» расходами
в с е платежи по займам, то, нет сомнения, если мы и ошибемся, то в сторону
нреуменьшения военного бюджета, а никак не в сторону его преувеличения.
•Складывая соответствующие цифры, мы получим 1.135 мил. руб.: ко всему
- бюджету это составляет 3 8 % . В расцвете военной силы империи Николая
Павловича, в 1847 г., эти расходы давали 5 0 % всего бюджета: Россия 1912 г.
может показаться несколько менее военной страной, чем Николаевская Россия.
Но это иллюзия, об'ясяяемая тем, что с о в р е м е н н а я а р м и я о т н о сительно
обходится
гораздо
дешевле, чем армия
Н и к о л а я I. Начиная с середины X V I I в. и до второй половины X I X
русское . войско наполнялось при. помощи р е к р у т с к и х н а б о р о в —
адн, как в московскую эпоху это называли, «даточными людьми». Это очень
характерное название: армия комплектовалась людьми, которых «давали» гоеуі) Последний заем русского правительства—парижский „железнодорожный" 1914 г.
-еавлючен—фактически, из 5®/ft. Почти вернулись к нормам начала 1880-х годов!

дарству помещики. Рекрутчине подлежали не одни крепостные,—но последниесоставляли большинство, и оно окрашивало целое. Из этого вытекало, что к
рекрутчине правительство должно было относиться так же бережливо, как и
к подушной подати: как эта последняя вынимала рубли, 'в сущности, из кармана помещика, так первая отнимала работников у помещичьего хозяйства.
Рекрутчина была, как иногда ее и сравнивали, «военной барщиной»—но
нужно- было, чтобы она не мешала настоящей барщине. Какой ужас представляла собой рекрутчина с точки зрения интересов семьи рекрута, терявшей,
своего сына или брата навсегда, фактически,:—это все знают. К а к варварски
обращались с личностью солдата, н каковы были гигиенические условия тогдашней казармы, это тоже, более или менее, известно 1 ). Но эти уж§сы отчасти
выкупались тем, что жертвою их становилась далеко меньшая часть населения,.
сравнительно с тою, которая теперь попадает в ряды армии. Мы с трудом
представляем себе, что в момент наивысшего военного напряжения крепостной
России, в эпоху наполеоновских войн, под ружьем был всего 1 человек из 2 2
душ муж. пола, тогда как во время, манчжурской кампании, далеко не «отечественной» по значению н размерам, не редкость было видеть целые деревни,,
где. из мужчин остались только старики да мальчики—все взрослое мужское
население было взято н а войну. Если бы что-нибудь подобное случилось в
двенадцатом году, помещики, владельцы этих деревень, подняли бы такой
крик, что мир был бы заключен задолго до прихода Наполеона в Москву.
Именно этой скупостью н а рекрутов и об'ясняются невероятно продолжительные сроки тогдашней службы ( 2 0 лет в гвардии и 2 5 в армии). Почти в с е
наличные солдаты все время оставались в казармах; запаса почти не было—и.
мобилизованная армия менее, чем на 2 0 % отличалась от немобилизованной:
тогда как теперь количество обученных солдат, которых можно призвать под
ружье в случае мобилизации, в ч е т ы р е р а з а превышает число солдат,,
состоящих н а действительной службе. Но зато теперь большая часть мужчин
рабочего возраста в любой момент может быть облечена в военный мундирЕсли бы теперешнюю армию ( 1 . 8 0 0 тыс. человеж по штатам военного времени,,
не считая ополчения и местных войск) содержать на т е х же началах, как
армию Николая Г, она стоила бы не пол-миллиарда, а добрых полтора. Это
удешевление » армии было главным эффектом, в с е о б щ е й
воинской
П О В И Н Н О С Т И
( 1 8 7 4 г.), которую в публике очень часто смешивали в одноцелое со всеми «великими реформами» Александра I I , но которая в глазах
самого военного начальства имела вполне определенную т е х н и ч е с к у ю
цель—увеличить, по возможности,"количество обученных солдат при возможном уменьшении числа солдат, постоянно находящихся на казенном содержании в казармах. Связь этой реформы с 19 февраля, тем не менее, совершенно определенная: только «освобождение» крестьян, отняв у помещика
интерес к личности его бывших крепостных, позволило ввести всеобщую воинскую повинность. Что она распространилась и н а дворянских детей, это всего
! ) За 2 5 лет царствования Николая I ( 1 8 2 6 — 1 8 5 1 ) , по официальным данным, было
убито в боях 30.233 чел. ниж. чинов, умерло от болезней
вало 155.857 чел.

1 0 6 2 . 8 3 9 чел.

и

дезертиро-

менее ломаю традицию: гвардейский «сержант» или «капрал» времен Екатерины I I , «юнкер» николаевской эпохи и «вольноопределяющийся» наших дней
вто лишь различные инсценировки одного и того же явления. Дворянская молодежь привыкла—не только в России—начинать свою карьеру с военной
службы. И нельзя себе представить командующего класса, который бы не стремился занять командующего положения в армии—в Х Х - м веке, как и в Х-м
являющейся наиболее конкретным выражением «государственности». Экономически это и находит себе выражение в том факте, что наш бюджет н а всем
протяжении его истории является, прежде всего, военным бюджетом. В X X
веке, как в Х-м, «данью» оплачивается содержание «дружины».
БИБЛИОГРАФИЯ.
В противоположность экономической истории России,
изучена, сравнительно, очень хорошо.
с т р а н , называвшейся выше книги

Для

акад.

строя древней Руси») и, кроме того, с т а т ь я

древне-русской
Д ь я к о н о в а
А.

Я.

ее

финансовая

дани

см.

история

соответствен,

(«Очерки обществ, и госуд.

Еф и м е н н о

«Литовско-русские

данники и их дани» ( Ж у р и . Мин. Нар. Проев. 1903, январь). Для московской и петровской эпох до сих пор сохранили всю цену классические работы

П. Н.

М и л ю к о в а

«Спорные вопросы финансовой истории Московского государства», Спб. 1 8 9 2 и, в

осо-

бенности, «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII стол, й реформа
Петра В.» (С-пб. 1892, есть новое издание). Обе написаны очень специально, популярным изложением я в л я е т с я очерк III
культуры»

п е р в о г о

выпуска «Очерков по истории русской

т о г о же автора. Продолжением работ Милюкова служат

Ч е ч у л и н а

статьи

проф.

«Очерки по истории русск. финансов при Екатерина II» (Журнал Мин.

Нар. Проев. 1904, я н в а р ь , 1905 январь—март, 1 9 0 6 март) менее основательным, как исследование, но зато доступнее написанные. Для X I X в . общим пособием я в л я е т с я книга
П.

Б л и о X а «Финансы России в X I X столетии», сильно уже устаревшая; свежее ра-

боты

проф.

М и г у л и н а

«Русский государственный кредит»

д р . — с массою данных об ассигнациях, займах и т. п.

(Харьков, 1899)

к

2.

С у д .

Финансовая организация, как мы видели, теснее всего связана е з а д а чами в н е ш н е й п о л и т и к и . В область политики исключительно «внутренней» мы попадаем с организацией с у д е б н о й . Как подати и налоги, так
и суд касаются каждого: это наиболее массовое явление общественной жизйн.
Рассматривая эту последнюю снизу, со стороны народной массы, суд поэтому
приходится поставить на первое место—раньше организации центральной
власти, например. С этою последнею населению не так часто приходится иметь
дело, как с судом; степень свободы того или другого народа гораздо больше
измеряется его судебно-полицейекими порядками, нежели тем, например, парламентский или конституционный у него • государственный строй. Англия и
Франция обе являются странами парламентского режима, Германия—образчик
конституционной монархии в . ее чистом виде, тем не менее, подданный английского короля более свободный человек, чем гражданин французской республики,
а этот последний, со стороны его независимости от произвола сверху, пе далеко ушел от подданного императора Германии. И это потому, что Франция,
перейдя к парламентскому строю со всеобщей подачей голосов и т. . д , почти
во всей неприкосновенности сохранила тот судебно-полицейский аппарат, какой у нее был во времена империи.
Читатель заметил, что мы говорим о «судёбно-полицейском* аппарате,,
соединяя в одно целое два понятия, которые юристы-теоретики всячески
стремятся разделить: с у д и п о л и ц и ю. К а к бы важно ни было это
разделение с точки зрения теории, исторически оно не имеет никакого смысла.
Оба учреждения выросли на одном корню, преследовали одну н ту же ц е л ь —
поддержание общественной
д и с ц и п л и н ы (которую не
следует смешивать с «порядком»: нет порядка без дисциплины, это правда,
но вполне можно себе представить свирепую до зверства дисциплину без
всякого порядка, в настоящем смысле этого слова), и даже в своей деятельности долгое время были неотделимы одно от другого: а в таких странах, где,
как в России, существуют вне-судебные наказания ^административная ссылка-,
например) и разного рода исключительные суды, их и теперь можно отделить друг от друга только теоретически, если не считать того внешнего отличия, что у чиновников судебного ведомства форма с зеленым кантом, а у
полицейских кант красный. Можно только заметить одно: в деле поддержания
дисциплины судебные учреждения, в тесном смысле этого слова, являются
основными—они раньше появились, их ведению подлежат наиболее крупные
случаи нарушения дисциплины; они назначают и самые крупные наказания.
Даже в России, например, за последние годы молено найти лишь немного
случаев смертной казни в административном порядке: в то где время даже во
Франции более мелкие правонарушения судятся административным, чиновничьим судом, который так и называется «судом простой п о л и ц п и» (tribunal
de simple роРсе). Есть поэтому все основания изучение органов обществен-

пой дисциплины начать с суда и на нем сосредоточить,.—обращаясь к полиции лишь попутно^
В древнейшее, доступное нашему наблюдению, время, общественная
дисциплина держалась исключительно на обычае. Хозяйственный строй непосредственно отражался« в общественном строе—т<3, что э к о н о м и ч е с к и
было необходимо, являлось правилом, нарушать которое внутри данной хозяйственной организации едва ли кому приходило даже в голову. Вот почему »
разрешении столкновений внутри хозяйственной единицы, семьи, мы ничего
н е узнаем из наших сборников права: они. заняты исключительно возможными
столкновениями между р а з л и ч н ы м и семьями. Только сохранившийся, но
случайному поводу, в документах X V I в. намек па «суд старых! родителей»
дает понять, как решались внутрн-семейные дела, когда они возникали: художественным воспроизведением этого суда является известная сцена Тараса
Булъбы с его изменником—сыном. «Я тебя породил, я тебя и убью». О какойлибо судебной процедуре тут и речи, разумеется, не было,, поэтому, нужды п
записывать подобных судебных обычаев, не говоря уже о том, что, по абсолютному безграмотству древнейшей эпохи, записать невозможно было физически. По,, в связи с хозяйственной эволюцией, семьи, как мы знаем, складывались в племена. П л е м е н н о й о б ы ч а й уже далеко не столь элементарен, как семейный; недоразумений на его почве может возникнуть гораздо
более; в то же время, когда восточные славяне переходили к племенному
быту, к ним уже успело проникнуть искусство письма. А еще раньше к ним
проникли иноплеменники, норманны и, кажется, это-то и дало ближайший
толчок к записи племенного обычая самого культурного из восточногславянских племен, киевских полян. Эта запись сохранилась в одной новгородской
летописи и составляет так называемую д р е в н е й ш у ю
редакцию
Р у с с к о й П р а в д ы: «Русская Правда»—это общее название для всех
сборников древне-русского права, сборников, как сейчас увидим, весьма различного происхождения. Древнейшую запись относят теперь, с большими основаниями, к первой половине X столетия. Она, значит, современница русскогреческих договоров, о которых говорилось выше, Она дает очень живую
картину д о к н я ж е с к о г о обычая русских славян. Общественная
дисциплина обеспечивалась всецело с а м о о б о р о н о й . Человек, которого
ударили, гнался за тем, кто ударил, а догнав, расправлялся, как хотел и мог.
Если он сам не в силах был это сделать, расправлялись его «чада», его
семейные. Месть за своего была не только правом—она, как и у теперешних
примитивных народов, была обязанностью; в этом смысле и приходится понимать первую статью Русской Правды, перечисляющую кровомстителей. Долгое
время, не будучи в состоянии отрешиться от. современной, «государственной »
точки зрения, видели в этом перечне' попытку ограничить, якобы, кровную
месть Определенными степенями родства. По, как сейчас увидим.'ограничивать было некому, ибо никакой общественной власти, которая по обязанности
вмешивала«, бы в" столкновения между членами племени (точнее говоря,
между семьями, составлявшими племя), не знает древиейпшй текст Русской
Правды. Единственный трибунал, ему знакомый, это третейский суд, ішіро-

визируемый в каждом отдельном случае самими тяжущимися. Если один человек обвиняет другого, говорит Правда, что тот взял какую-нибудь вещь, а
тот начнет запираться, то-идти им на «свод» (илн «извод») 'перед 12 человеками. Как видим, сакраментальное число 12 присяжных идет из чрезвычайно глубокой старины—но не видно, чтобы эти древнейшие присяжные
получали свои полномочия от кого бы то ни было, кроме самих спорящих.
Смягчение обычая кровной мести есть в нашем памятнике, но оно ' выражается
совсем в другом: в ответ на убийство разрешается уже не убивать, а взять
с убийцы деньги. Тут отразилась-та экономическая перемена, которая раньше
всего покачнула семейно-плеыенной быт: появление торговли, познакомившей
восточного славянина с силою денег. Все можно было обратить в деньги, включая
и труп убитого родственника. И очень характерно, что, если в списке мстителей мы встречаем перечень родни, чрезвычайно архаический, с отзвуками
материнского права, то в списке тех, за кого можно получить деньги, мы
встречаем пришлых, безродных людей—наемного солдата («гридень», «мечник»),
купца и просто «изгоя» (получившего свободу холопа). У них не было мсти-,
телей по обязанности, а мстители но праву, их товарищи были люди коммерческие, предпочитавшие деньги, крови.
В явную насмешку над рассказом летописи о том, будто первые князья
были «призваны» из-за моря, чтобы «судить по праву», древнейший памятник русского права ни одним звуком не упоминает о судебной роли князя.
"Читая его, можно подумать, что находишься в настоящей республике. Проходит сто лет слишком—и от второй половины X I столетия мы имеем новый
сборник обычаев (его нельзя назвать «новой редакцией», хотя обыкновенно
его так и титулуют, ибо содержание его совсем другое), напоминающий нам,
что если князь пришел и не затем, чтобы судить, то, во всяком случае, придя
и посидев достаточно долго, он забрал в руки и судебную власть. Слова
«князь», «кпяашй» на каждом шагу мелькают пред нами в этой «второй редакции». Первое же постановление наталкивает нас на княжеского «огнищанина» (дворянина, по-теперешнему-—члена княжеского двора, «огнища»—сравни
«иечиіце»). За убийство своего придворного князь желал получить очень
круглую сумму—80 гривен (до 2 . 0 0 0 р. на теперешние деньги); за своего
приказчика он требовал только 6 0 0 рублей ( 1 2 гривен), а за своего работника или за крестьянина, смерда—и всего 125 ( 5 гривен): из этого постановления мы узнаем, что княжеский холоп и «свободный» крестьянин, стояли
перед князем на одной доске. Во всех этих делах князь, очевидно, судит:
это он назначает 8 0 или 5 гривен штрафа. Но ни откуда не видно, чтобы
он судил, как представитель общественной власти. Его приговору подчиняются,
потому что он самый сильный человек в стране—против его решения не возразишь,—по крайней мере, в одиночку. Но едва ли кто-нибудь уполномачивал его произносить приговор, как тех 12 присяжных, с которыми мы встречались выше. Напротив, есть много оснований думать, что самая запись «второй редакции» была результатом известного ограничения княжеского самоуправства. Эта редакция относится ко времени сыновей Ярослава Владимировича (умершего в 1054 г.)—Изяслава, Всеволода и Святослава—и пред-

ставляет собою результат их взаимного соглашения. Времена были тогда очень
смутные—Изяслава, старшего из братьев, дважды выгоняли из Киева, первый
раз киевляне, второй раз его же братья. Этим последним летопись определенно усваивает демократические, так сказать, тенденции. Они заступались
за Киев перед старшим братом, отличавшимся, судя по летописи, качествами
настоящего тирана. Можно предположить, что с'езд ярославичей был предпринят с целью обуздать лютого Изяслава,—и, при известном давлении с
низу, эта попытка удалась. Первые же три статьи «второй редакции» носят
явный характер у с т у н к и: князь обязуется не взыскивать за убийство огнищанина по круговой поруке, если убийство соверщено «в обиду»—т.-е. в
ссоре; тогда отвечает только сам убийца. Круговая порука применяется лишь,
если огнищанина убьют разбойники, или убийц н е найдут. Е щ е выразительнее третье постановление, вовсе освобождающее от штрафа за убийство огнищанина, если того захватили на краже лошадей, -і іи вообще скота («у
клети»). Это бросает как нельзя быть более яркий свет на отношения между
княжеской дружиной и населением—и показывав' что и в X I в. князь, во
всяком случае, не был воплощением порядка. Никак нельзя предположить,
поэтому, что право князя брать в свою пользу штраф за в с я к о е убийство,
не только своего слуги, право, встречающееся в самой распространенной,
3-й редакции Правды, возникшей в X I I в е к е , — ч т о б ы это право было, предоставлено князю населением. Как князь его захватил, ни Правда, ни летопись не дают
ясного ответа. Видно только, что вопрос был возбужден еще при Владимире Св.,
по почину византийского духовенства, которое требовало, собственно, введения
в России смертной казни по византийскому образцу. Это гуманное домогательство не прошло, но, кажется, именно опираясь на духовенство, всячески старавшееся из варяжского «конунга» сделать государя по образцу и подобию греческого императора, князь и дал своеобразное толкование своей «государственной» прерогативе, начав извлекать пользу для. своей казны изо всякого убийства.
Рядом с «головничеством»—выкупом от кровной мести—начинает взыскиваться
княжеская «Вира»: едва M в качестве выкупа от смертной казни, как думают
некоторые ученые. Смертная казнь—явление гораздо более поздней эпохи, и
она заменила именно частную месть. В то время, когда вырабатывалась Русская Правда, князь, пользуясь своей силой,' мог, конечно, безнаказанно убить
всякого «смерда», а при случае (с большим риском) и горожанина. Но он
это делал, когда ему было нужно (после восстания, например)—к уголовному
праву это не имеет никакого отношения.
Итак, на ряду с данью, в число княжеских доходов попали и судебные
штрафы—в и р ы, если дело шло об убийстве, и р о д а ж и, если речь была
о воровстве, либо другом мелком преступлении. Так как последние случались,
конечно, чаще, чем убийства, то «продажа» была, в бытовом отношении, популярнее виры: стереотипной жалобой летописца является «оскудение земли
от ратей и продаж». Мы видим, что судебная власть князя в глазах населения была таким же бедствием, как война: и что гораздо правильнее было
бы отнести эту судебную власть к финансовому ведомству, чем к юстиции. Тут
опять характерен я з ы к : «суд» в наших старинных документах значит, во-первых,

«судебное решение», а во-вторых, «судебный доход». Эта двусмысленность притащит сплошь и рядом к сочетаниям, прямо пикантным с нашей современной точки
зрения. «Пожаловали есмя», читаем мы в какой-нибудь грамоте, «слугу своего
''такого-то) селом (таким-то) со всем тем, что к тому селу потягло, и с х л еб о м з е м л я н ы м , о и р о ч е (кроме) д у ш е г у б с т в а и р а з б о я
с п о л и ч н ы м » . В первую минуту мозкет даже показаться, что душегубство
имеет какое-то отношение к «земляному хлебу»—т.-е. посеянной уже озимой
ржи. Но нет—это душегубство не имеет в себе ничего аграрного. Это самое
обыкновенное уголовное преступление—только оно рассматривается с той же
точки зрения, как и озимая рожь: и то, и другое—«доходные статьи». То
же и со словом «самосуд»: это значит не столько «самоуправство», на древнерусском языке, сколько лишение князя иди его слуг следующего им доходе..
Кто-нибудь поймал вора с иоличными, но доброте душевной, поколотив его,
отпустил на все четыре стороны: это «самосуд»; не то, Что вора поколотили,
—это, вероятно, даже и сам избитый считал в порядке вещей—а то, что его
не «явили» волостелю или иному княжескому чиновнику, и те не получили
причитающихся с дела пошлин.
Мы видели, что поддержанию общественной дисциплины судебные полномочия князя служили всего менее—сейчас мы увидим, что иногда ничто
не мешало так этой дисциплине, как наличность княжего «суда» в старом
смысле слова. Но, однако же, скажет читатель, «порядок» как-нибудь поддерживался? Теми же средствами, как д во времена древней редакции Русской
Правды—самоуправством, самосудом не в древне-русском, а в нашем смысле
этого слова. «Кровная месть» в принципе продолжала жить до X V I столетия: эволюционировала, менялась, вне всякого влияния княжеской власти,
невидимому, ее форма. В позднейшее время мы не встречаем уже ыеждусемейной войны, какая была возможна в X веке. Беспорядочная драка-—
«кто кого смог, тот того и с ног»—сменилась дракой в известных, определенных обычаем, условиях: «месть» перешла в «судебный поединок». Спорящие надевали броню и шелом, вооружались палицами или дубинами (в белее древнее время, как мы знаем из показаний иностранцев, мечами... замена
острого оружия тупым была дальнейшим смягчением обычая) и отправлялись
в таком виде на «извод» решать свой спор. Кто оставался н а месте, то г,
вместе с жизнью, проигрывал и свое дело. Первоначально бой был публичным: встречающееся нам в Судебнике Ивана I I I (1497 г.) ограничение публичности, разрешение присутствовать при драке только «стряпчим и поручиикам» (секундантам), отмечает собою узке вымирание судебного поединка.
Таким зке симптомом вымирания является и право сторон нанимать за себя
бойцов: право, которым прежде всего воспользовалось, казкется, духовенство—
монах не обязан был сам идти «на поле», а мог поставить «наймита». В
этом смягчении сурового обычая для себя, повндимому, и выразилось, главным образом, влияние на поединки духовной власти. Характерно, что последние, по времени, упоминания о судебных поединках относятся именно к
м о н а с т ы р с к и м имениям: по отношению к своим «подданным» церковь
обнаружила в данном случае большой консерватизм. И если Стоглавый собор

( 1 5 5 1 г.) восстает против «поля», то, кажется, главным образом потому, что
пбльщикп прибегали к гаданьям, колдовству и тому подобным «языческим»
средствам склонить судьбу на свою сторону. Из всех сторон судебного поединка кровопролитие могло смутить всего менее тех, кто первый заговорил
о необходимости смертной казни в России 1 ).
Настоящие причины исчезновения саморасправы даже- в смягченном ее
виде хорошо рисует нам одни эпизод, случившийся в княжение отца Грозного, вел. князя Василия Ивановича. «Боярским детям», т.-е. по-теперешнему
дворянам, помещикам, пришлось «лезть н а поле» против крестьян: и они отказались, заявив, что дворянин может драться только с дворянином. 'Тогдашнее общественное мнение еще высказалось против них, как оно всегда вью
сказывается против всякого новшества. Но упрямые боярские дети открыли
своим отказом новую эру. Дворянин с дворянином продолжали драться и в
X I X столетии: об этом хорошо знает история русской литературы, которой
«поле». стоило Пушкина и Лермонтова. Но это не имело уже никакого отношения к праву—юридически это даже было не средство-восстановления права,
а прямое правонарушение. Восстановлять же свое право старыми «племенными» средствами было анахронизмом уже в X V I веке, потому что единого,
цельного племени более не было: было о б щ е с т в о ,
разделенное
н а к л а с с ы , и уголовное право, , как в с я система права вообще, служило
поддержанию господства высшего класса над низшим. Эта к л а с с о в а я
ю с т и ц и я звучит уже весьма явственно в том же суде.бнике Ивана I I ] г
рядом^с вымирающими остатками племенного обычая. Н а ряду с «полем» мы
встречаем в этом памятнике и с м е р т н у ю к а з н ь , , и .'перечень случаев,,
где она применялась, в высокой степени поучителен. Смертью казнили, во 1-х,
крестьянина или холопа, убившего своего барина; во 2 - х , мятежника («коромольника»); в 3 - х , человека, укравшего что-либо, церковное; в 4 - х , поджигателя—в эпоху закрепощения крестьян «красный петух» в. деревне, имел, очевидно, то же аграрное значение, что и теперь; наконец, профессионального"
вора и разбойника—«ведомого лихого человека»-, широкое п. неопределенное
понятие, под которое можно было подвести всякого «злоумышленника» против
интересов господствующего класса, и человека, действительно жившего г р а бежом чужой собственности, и примитивного революционера, протестовавшего
против угнетения.
Лишь один только тип преступника, по Судебнику достойного виселицы,
не уложится в эти рамки, но любопытен этот тип не менее. Судебник предписывает «живота не дати», между прочим и и о д м е т ч и к у. Что это
такое? В своем переводе Судебника И в а н а I I I один современный иностран') О с н о в ы в а я с ь на благих

пожеланиях

отдельных

церковных

писателей—кото-

рые, случалось, осуждали и рабство, и взимание процентов, словом, многое из того, чем
церковь, как учреждение, пользовалась прежде всех других и лучше, чем другие—наша
историческая литература создала

грандиозную картину

борьбы церкви

против судеб-

ного поединка: при чем оказалось, например, что Русская Правда не упоминает о „по
л е " из этических соображений, под влиянием духовенства!
тельствует лишь,

что „поле" сложилось и

На самом "деле

существовало помимо

Правда широкой редакции—памятник к н я ж е с к о г о

суда.

это свиде

княжеской

власти:

ный путешественник подробно растолковал это истинно-русское понятие, а
памфлетная литература X V I в. дала нам к нему яркие бытовые иллюстрации. Подметчиком называют, говорит этот путешественник, человека, который
-подбрасывает тайком краденые вещи в чей-либо дом, чтобы «сделать процесс», поднять кляузу против хозяина этого дома. Из памфлетов мы узнаем,
что подбрасывали не только вещи, но н мертвые тела,—дело об убийстве
было, конечно, еще доходнее, чем о воровстве,—и что занимались этим те
самые люди, которые жили «судом» наравне со всякими другими «данями и
пошлинами», чины «княжеской администрации», по теперешнему говоря,—
знакомые нам к о р м л е н щ и к и . В ы удивлены: ведь, это же и есть
<орган порядка».. Но удивляться рано: вспомните княжеского слугу, «огнищанина» Русской Правды», которого можно было поймать с поличным «у клети»
и убить «во пса место», как собаку. Сама государственная власть X V I в.
нисколько не смущалась признаваться, что кормленщик был именно «органом
беспорядка». «Что нам били челом, а сказывали», говорит буквально
царская грамота на Вагу ( 1 5 5 2 г.), «что де. у них в ПІенкурье и в Вельску
на иосадех многие дворы, а в станех и в волостех многие деревни з а п у•€ т е л и о т прежних наших Важеских н а м е с т н и к о в , и от их тиунов,
и от доводчиков, и от обыскных грамот, и о т л и х и х л ю д е й , о т
т а т е й и о т р а з б о й н и к о в и от костарей, а Важеского де им наместника и пошлинных людей впредь прокормити немочно, от того де у них
в станех и в волостях м н о г и е д е р е в н и з а п у с т е л и и к р е с т ь я н е де у них от того н а с и л в с т в а, и п р о д а ж , и т а т е б с
посадов р а з о ш л и с ь по иным городам...» Наместник н разбойник, «продажи» и татьба (воровство)—все это рядом, и результаты от всего этого получаются одинаковые; и царская власть нисколько не скандализована этим
странным совмещением. Она, эта власть, вполне признает справедливость
жалоб и дает им удовлетворение. Факт был слишком обычен—и вольно же
было видеть позднейшим ученым в княжеской администрации племенного периода представителей «государства». Когда пришлось заводить настоящую
еудебно-полицейскую администрацию, за это принялись с того, что старых княжеских слуг отвели от дела вовсе.
Уже Судебник И в а н а I I I ставил новый способ расправы, смертную
казнь, в зависимость не от усмотрения кормленщиков. Последние были в этом
случае скорее исполнительным органом местного населения, представленного
«детьми боярскими пятью или шестью человеками» или «добрыми христианами
и целовальниками» в таком же числе. Дворянин, как видим, и здесь имел
первое место и перевес: его слушали и без присяги, а крестьянин должен
был присягать, чтобы его голос имел значение. Притом и к присяге допускался
только крестьянин «добрый», т.-е. зажиточный: где не было помещиков, как
это имело место на всем севере России, их заменяла сельская буржуазия.
Раз в пользу обвинения было нужное число помещиков или богатых крестьян,
и было «поличное» (мы только что видели, как его, при случае, подбрасывали), обвиняемого казнили без дальнейшего разбирательства; не было «поличного», т.-ё. был только голый оговор, без доказательств, обвиняемый отве-

чал своим имуществом—опять-таки без суда. Сущность «губного» сыска последующего времени, расправа с подозрительными людьми без суда, уже налицо в конце X V века. И классовый характер этой расцравы, и направление
сверху вниз также уже достаточно наметилось. Оставалось дать местным
«добрым» людям соответствующий исполнительный орган: как мало годился
для этой роли кормленщик, мы уже видели. Этот орган и появляется перед
нами, по документам, в 1 5 3 9 г. в лице «губных голов», непременно из боярских детей—других древнейшие губные грамоты не знают. «Лучшие людикрестьяне» являются их помощниками. Чтобы сделать доступнее нашему п о ниманию губной сыск, нужно представить себе соединение чрезвычайной
охраны или военного положения с круговою порукой. Подобно военному положению, губное устройство (от слова « г у б а » - судебно-полицейский округ) незнало никаких гарантий: «да которых разбойников поймаете с поличным ИЛИ
б е з п о л н ч н о г о... н вы б тех разбойников казнили смертью», говорит
древнейшая грамота. Раз чело'век «ведомый лихой», т.-е. «добрым» местным
людям ненавистный, его. всегда можно поставить на пытку, и, вымучив признание, отправить на виселицу. Только, если «признания» даже пыткой нельзя
было добиться, ограничивались сажанием в^тюрьму « н а смерть», т.-е. вечным
заключением. Сами грамоты предвидят возможность всяких деликатных осложнений: влияние' споров из-за земли, или другой какой-нибудь ссоры,—ноограничиваются на этот счет моральными увещаниями, советом «обыскивать
в правду, без хитрости». Что делать, если увещания не помогут, и казнить
людей будут не за настоящую вину, а для сведения местных счетов, грамоты.
умалчивают. Зато они очень' красноречиво говорят, что случится, если не все
разбойники будут пойманы: население тогда отвечала за все причиненные
разбойниками убытки по круговой поруке в д в о е , опять-таки без суда: а.
сверх того, двух или трех из числа «лучших» людей били кнутом. Последнее касалось, конечно, только крестьян: дворяне отвечали лишь имущественно.
Характерно, что в числе возможных обвиняемых губные наказы тоже не знают
дворян,—а знают «боярских людей», т.-е. крестьян и холопов. Против когонаправлены были губные учреждения, таким образом, достаточно ясно. Ноих социальная характеристика не ограничивается тем, что это был дворянский суд для крестьян,—этой своей стороной они отражают один экономический процесс X V I века, образование крепостного хозяйства, основанного на беспрекословном повиновении крестьян барину. Но мы знаем,
что этим экономическая характеристика московской Руси не исчерпывается:
эта Русь была страною не только крепостного права, но и г о р о д с к о г о х о з я й с т в а , мелких, замкнутых хозяйственных округов, лишь
очень непрочно, немногими нитями связанных друг с другом. Если бы
мы не имели чисто экономических доказательств существования у нас такого
городского хозяйства, мы косвенно могли бы вывести его наличность из губных
• грамот. Самая организация сыска, по губам, по отдельным округам, сносившимся непосредственно с Москвою—но обслуживавшимся всецело местными
силами, эта юридическая самостоятельность округа предполагает, как необходимую экономическую основу, его хозяйственную самостоятельность. А затем,

сыск направлен не только сверху вниз—но и от «своих» к «чужим». И граница хозяйственного округа была настолько высока, что за этой границей
даже дворянское звание действовало плохо. «И как к вам ся наша грамота
ітридет», говорит один такой документ: «и вы бы, прикащики Троицкие (речь
идет о селах Троицкого монастыря) и крестьяне, часа того, в тех селах и
деревнях учинили меж себя у десяти дворов десятского, у пятидесяти дворов
пятидесятсксго, у ста дворов сотского. Которые люди торговые или д е т и
б о я р с к и е п р о е з ж и е учнут у вас ставитися ночевати, или в которых
селах торговати, и вы бы меж себя тех людей являли десятским, а десятские
являли пятидесятским, а пятидесятекие являли сотским; а сотские с пятндесятскими и с. десятскими осматривали и записывали, какие люди в котором
дворе ставятся. А которые л ю д и п р о е з ж и е , н е о б ы ч н ы е и н ез и а м ы е, в которых дворах в тех селах и в деревнях станут сказыватися
яеимянно и не путно, и в ы б тех людей имали да про них обыскивали накрепко вправду, бесхитростно, по нашему крестному целованию, какие они
люди...» Как видим, сходство с чрезвычайной охраной наших дней доходило
даже до «обязательной прописки паспортов».
По мере развития крепостного хозяйства, «сыск», как называлась новая
форма судебной расправы в отличие "от старого «суда», все больше и больше
брал верх над последним, пока при Петре В . в с я к о е
различие
между г р а ж д а н с к и м и у г о л о в н ы м проце-сео'м
соверш е н н о с т у ш е в а л о с ь . В эпоху Уложения царя Алексея Михайловича
( 1 6 4 9 г.) от «суда», в смысле Русской Правды и Судебников, оставалось еще
довольно много. Гражданская, тяжба ' еще очень напоминала собою борьбу.
Стороны «слались» на определенное количество людей (10) определенного
качества: для крупной тяжбы требовалась ссылка не меньше, чем на под'ячего
(мелкого чиновника) иди сотника стрелецкого (пехотного офицера); для мелкой
можно было сослаться и на крестьян, Но ; это не были свидетели в нашем
смысле этого слова. Это были «послз г хи», остаток учреждения,, так хорошо
знакомого Русской Правде, где, в свою оЛередь, они были остатком еще более
седой старины. В древнейшее время каждый являлся на суд, или на драку,
с толпой своих родственников и соседей, которые и помогали ему «отстаивать
свое право» в самом буквальном смысле слова, кулаками и дубинами. Е щ е в
X V веке приходилось запрещать подобные процессуальные приемы—так были
они живучи. Но обычай уже в X I I в. знал только смягченную форму такого
пособничества: приходившие на суд помогать должны были делать это не
кулаком, а языком и губами. Они должны были слово в слово подтвердить
то, что утверждает их сторона, и подкрепить это целованием креста. Достаточно было одному из. «послухов» сбиться хотя бы в одном слове—и его сторона считалась проигравшей. «А будет кто в тех исках на таких" людей,
которые писаны выше сего пошлется из в н н о в а т ы х (sic)», говорит Уложение: «и те люди по допросу с к а ж у т не против его ссылки или и против
его ссылки д а н е в с е в о д н у р е ч ь, х о т я о д и н н е п о н е м
с к а ж е т . . . н его тем обвинить». Но Улеженне предусматривает случай н
настоящей драки на суде, и подробно занимается вопросом, что делать, ееяа

одна сторона другую «обесчестит непригожим словом», «рукою зашибет, а не
ранит», «замахнется оружьем или ноже», а не ранит», наконец «ранит» или
«убьет до смерти», при чем считается возможным, что в драке попадет и
судьям. Гипотеза совсем не праздная,—ив документов X V I в. мы» знаем о
случаях, когда судьям приходилось отсиживаться, запершись в избе; от недовольной их решением стороны. В эпоху Уложения это все уже преступления,
з а которые бьют кнутом или н «казнят смертню без всякой пощады». Но и
легальная, узаконенная Уложением, борьба далеко не ограничивалась словесным препирательством. Во времена племенного суда стороны и их «нослухн»
дрались не только крестным целованием: в более серьезных случаях племенной обычай требовал «дати им правду железо»'. Спорящие схватывались за
раскаленный кусок, железа, и кто дольше выдерживал, был прав. Из этих
«ордалий» и на Западе, и у нас, как. правильно догадываются исследователи,
развилась п ы т к а. Характерно, что в эпоху Уложения пытки т р е б о в а л и
стороны, не каждая для себя, а друг для друга, разумеется. Ответчик, по
.живописному выражению одного дбкумента, «на кожу свою не слался, а слался
ira его истцов? кожу». Кто выдерживал пытку, тот и выигрывал дело,—смысл
был тог же, "что и при испытании железом.
Читатель заметил, что Уложение, говоря о гражданском споре употребляет выражения «виноватый»: и для эпохи , царя Алексея различие между
уголовным и гражданским процессами уже стиралось. Нужно, впрочем, оговориться: древность вообще этого различия не знала, но не знала его в том
смысле, что для племенного обычая всякое дело, даже и убийство, например,
было делом «гражданским»—спором сторон. Уголовный процесс у нас явился
вместе с губным «сыском»: дальнейшая эволюция и состояла в том, что эта новая
форма заполонила весь процесс. «Сыск» стал таким же универсальным приемом,
каким раньше был «суд». Уже в X V I I в. и там н Tyf применялся- «повальный
обыск»: поголовный опрос местного населения о'доброкачественности тяжущихся
или обвиняемых. Что представляли из себя повальные обыски на практике, это •
очень хорошо нарисовал Татищев—историк начала X V I I I в., помнивший эпоху
Уложения по собственным юношеским впечатлениям. Обыскных людей собирали часто из дальних мест — ничего они по данному делу не знали, но потребовавшая повального обыска сторона поила их до пьяна, и когда они уже
совершенно не понимали, что делают, им подсовывали для рукоприкладства
«обыски». Противная сторона, однако, дюже не дремала: бывали случаи, что
•на пьяных обыскных людей внезапно налетала ватага ответчика и била их
смертным боем.
Эти картинки нравов, с образными выражениями в роде «слаться на
кожу истца», н т . п., лучше многого другого дадут нам понять, как могла
появиться тй, невероятная на наш взгляд, процедура, которая явилась при
Истре В. под именем «Воинского процесса». Между ответчиком в гражданском
процессе и обвиняемым в уголовном преступлении тут уже нет ннкакой разницы. И тот, н другой одинаково арестовывались — исключение делалось для
чинов не ниже генеральского. Пытка, является универсальным средством открытия истины—притом пытают не только нетца или ответчика, но и свиде-

телей: «когда свидетель в больших и важных гражданских делах обробеет
или смутится, или в лице изменится, то. пытан бывает», говорит Воинский
процесс. Само собою разумеется, что в более важных случаях свидетелей
арестовывали, как и ответчика, и держали в тюрьме до конца дела. Читатель
видит, что боязнь русского простонародья «попасть в свидетели» вовсе не
глупый предрассудок, а имеет под собою солидные исторические основания.
Вопреки распространенному мнению, что прогресс смягчает нравы, мы
видим, таким образом, что переход к эпохе торгового капитализма-—с экономической точки зрения несомненный прогресс отмечен у нас все возрастающей
жестокостью судебной расправы. Эпоха Русской Правды знала, повидимому, только
один вид лишения жизни—да и то не в качестве обычного уголовного наказания:
повешение. Время Петра В , знало целый ряд способов несравненно более утонченных: закапывание живым в землю (жены за убийство мужа—и вообще за убийство родственников: закапывали лишь по грудь, так что казненные мучились
иногда по нескольку суток, прежде, чем умирали), посаженне на кол (с теми же
последствиями: смерть наступала иногда только через 50 часов!), «колесование»—
казненному раздробляли суставы рук и ног, при чем он опять-таки умирал лишь
долго спустя, «копчение»—поджаривание на медленном огне. Четвертование—
отрубление рук и ног, а . затем головы,—могло считаться еще очень гуманный
способом лишения жизни—тут все кончалось в несколько минут. Самое наказание кнутом, столь же обычное, как арестантские роты в наши дни, представляло собою, в сущности, варварскую пыткѵ. Кнут, как орудие раеправьт, только
по имени похож на невинный инструмент, которым в недавнее еще время
русский извозчик стегал свою лошадь (в деревне стегает и до сих пор, надо
думать). «Судебный кнут»—это тяжелая ременная плеть, с жестким, как дерево,,
куском кожи на конце, загнутым в виде когтя. Плеть была так тяжела, что' от
одного удара могла перебить позвоночник казнимого—а коготь рвал его мясокусками. Практически, наказание кнутом очень часто равнялось смертной
казни—«бить кнутом нещадно», в сущности, и значило «забить до смерти».
Но палач был виртуозом своего дела, и он мог, при желании, обставить наказание так, что высеченный отделывался несколькими лоскутками кожи. Для
этого нужно было или, чтобы палач получил хорошую мзду, или чтобы от
начальства был приказ — не усердствовать. В действительности, людей высших классов забивали на смерть кнутом только в делах, имевших политический характер — или таких, которым этот характер хотели придать. Вот почему избавление дворянства от телесных наказаний (по жалованной грамоте
3 7 8 5 г.) носило определенно выраженный характер
политической
льготы — а восстановление кнута для дворян при Павле было органически
связано с политической реакцией. В обычном уголовном порядке все эти ужасы
обрушивались н а тот общественный класс, который именно в это время был
уподоблен «военным людям, за отечество предающимся во все опасности и
жертвующим самою жизнью». С у д о п р о и з в о д с т в о X Y I I I в. б ы л о
конкретной формой того
внеэкономического
прнн у ж д е н и я, н а к о т о р о м д е р ж а л о с ь к р е п о с т н о е
хозяйс т в о . А так как это последнее служило торговому капиталу, как мы видели.

то свирепая уголовная юстиция вовсе не была национальным русским явлением—результатом влияния татарщины, например, как часто писали: Напротив. мы видим, что чем больше европеизируется Россия, тем жесточе становится ее уголовное право: ибо и Западная Европа, в аналогическую экономическую эпоху, знала те же формы уголовной - репрессии. Колесование было
знакомо и Франции X V I I — X V I I I вв.; кнут имелся н в австрийском уголовном уложении. «Вне-экономическое принуждение» нужно было всюду, пока
крестьянин не был в достаточной степени откреплен от земли, а рабочий от
орудий производства. Отнять • продукт-у самостоятельного еще производителя
можно было только путем террора—и уголовное право крепостной России было
заключительным звеном целой системы. Эта система давала себя чувствова гг>
уже задолго до того, как выступил на сцену судебно-Шшщейский аппарат
государства. До сих пор мы намеренно отвлекались от того факта, что г ос у д а р с т в е н н ы й суд в России X V I I I века был, так сказать, «праздничной», исключительно торжественной формой юстиции—ее «будничная» форма,применявшаяся в тысячу раз чаще, это был с у д п о м е щ и ч и й . Помещик
судил своих крепостных, вероятно, в 9 /, 0 случаев всех правонарушений. Собственно, только у б л н с т в о и р а з б о й начисто были исключены законодательством X V I I — X V I I I вв. нз помещичьей юстиции: но и тут барину принадлежало
право произвести предварительное следствие—а оно тогда было неразрывно
связано с пыткой. Пытка в помещичьем суде была, пожалуй, более распространена и держалась дольше, чем в государственном. В этом последнем начал ее
ограничивать уже Петр, в 1 7 2 2 г. предлагавший сенату «рассмотреть о пытках,
понеже и в малых делах пытки чиият, чтобы оное унять». В половиие века
аытки применяются только в политических и крупнейших уголовных делах—л при Екатерине I I они юридически исчезают вовсе, оставаясь, конечно, на
нравах «бытового явления». Помещик, преимущественно сталкивавшийся с
«малыми делами», имел иногда у себя застенок лет через сорок после смерти
Петра—и такой вастенок, что он мог бы потягаться с петровским «Преображенским приказом»: у орловского, помещика Шеншина, например, «работало»
сразу до 3 0 палачей с помощниками. Русская Правда знала «поток и разграбление», конфискацию всего имущества и продажу в рабство самого виновника только как возмездие за р а з б р й: по судебнику гр. Румянцева, составленному им в 1751 г. для своих вотчин, такая судьба постигла виновного в
простом в о р о в с т в е , хотя бы на самую малую сумму. У вора отбирали
все имение, самого его секли плетьми и отдавали «в первую работу, куда
потребно будет» или в рекруты. Ссылать своих крепостных на каторгу помеІЦИКИ получили право только в 1765 г . — т а к что Румянцев еще не мог использовать этой дворянской привилегии. Когда она была дана, помещики пользо»
вались ею с энергией, приводившей в ужас екатерининских администраторов.
Деяния помещиков на. этой почве новгородский губернатор Сивере не мог
назвать иначе, как «самыми возмутительными» а сибирский губернатор Чичерин
доносил сенату, что из присылаемых «в работу» за «продерзости» многие
оказываются безрукими и безногими—и что среди них не без дряхлых стариков, которых в Сибирн ни на какую работу использовать нельзя. Цель тут

была правда, очень часто не юридическая—т.-е. косвенно-экономическая, а
экономическая непосредственно: стремление избавить крепостную «армию» от
бесполезных ртов. Но свирепости помещичьей расправы и в этом случае
отрицать не приходится: базисом утонченно-жестокому «правосудию» X V I I I в.
служило именно крепостное хозяйство, со сложившимися в нем нравами и
об ычаями.
Возвращаясь к государственному суду, надо отметить еще одну его
черту, дорисовывающую его террористический облик: т а й и у, тяготевшую
надо всем судопроизводством. Е щ е Уложение грозило кнутом под'ячему, который «судное дело истцу или ответчику кажет», приравнивая такое ознакомление сторон с судебными документами «поноровке». Тайна достигла своего
апогея в больших уголовных или политических процессах. Суда в собственном
смысле слова, древнейшем ли или теперешнем, судоговорения, не было вовсе.
Изолированные друг от друга и от всего мира подсудимые видели только
своих следователей—они же были и судьи. Цель последних была весьма
проста: всеми возможными способами заставить обвиняемого наговорить на
себя и товарищей как можно больше. В X V I I I веке эта говорливость подсудимого подстрекалась ударами кнута на дыбе: «кнут развяжет язык»,
гласила тогдашняя судебная поговорка. В X I X в. прибегали к менее грубым
средствам. Продолжительное одиночное заключение, эффект которого усиливался ловко пропускаемыми за степы тюрьмы «слухами», «вестями от родных»—-иногда, в более важных случаях и с более крепкими людьми, прямыми
обещаниями, которых потом, разумеется, и не думали исполнять,—все это
доводило заключенного до такого нервного возбуждения, что он начинал чувствовать неудержимую потребность высказаться перед кем бы то ни было и
чего бы ему это ни стоило. Невероятная, на наш взгляд, откровенность
декабристов и петрашевцев больше, чем на половину, об'ясняется этой, веками
выработанной и испытанной практикой старого суда. Затем, когда слов—
иногда прямо исторической болтовни—в руках следователя было достаточно,
оставалось из этого лепкого материала наделать формальных улнк, а это маломальски опытному судье было уже легче легкого. Если и в позднейшее время,
при гласном судопроизводстве, иногда не стеснялись приписывать подсудимому
то, чего он никогда и не думал, основываясь на нескольких вырванных на
удачу H вкривь и вкось перетолкованных фразах, то какие же препятствия
могли существовать для этого в то время, когда заключения суда становились
известны подсудимому одновременно с приговором? Ибо ответы следователям
и выслушание приговора это были единственные моменты, когда обвиняемый
соприкасался с судом. Все остальное творилось в четырех стенах канцелярии,
под непроницаемым покровом судебной тайны.
Канцелярское судопроизводство должно было отличаться крайней сложностью и медленностью. Так оно и было: еще в 4 0 - х годах X I X в. требовалось иногда двенадцать лет, чтобы только «дать делу ход»; был случай, что
понадобилось -46 понуждений, чтобы получить простую справку. Притом суд
этот, как установилось с X V I в., был сословный д в о р я н с к и й . Уже в
X V I I в. дворянский гз'бной староста не только преследовал разбойников, но

мог и вообще судить: а где его не было, судил воевода, опять-таки всегда
дворянин, только не выбранный местными помещиками, а назначенный сверху.
В 1702 г. губные старосты были уничтожены, но дворянские заседатели, под
разными именами и различным образом назначавшиеся, сохранились и при
творивших суд в XV11J в. губернаторах и воеводах (которые были теперь
помощниками губернаторов—управляли частями губернии, «провинциями»).
Центральное-судебное учреждение-, юстиц-коллегия, созданная Петром (ранее
каждый «приказ» московского государства судил самостоятельно тех, кем он
заведывал—п только крупнейшие уголовные дела были сосредоточены в'особом
учреждении, «Разбойном приказе»), была избрана при участии всех дворян,
находившихся тогда в Петербурге. При Екатерине I I сложилась окончательно
система дореформенных судебных учреждений: две низшие инстанции,
уездный суд и верхний земский суд, были выборные от дворянства;
палаты гражданского и уголовного суда были, сначала, назначенные, но
тоже из дворян, разумеется: при Александре I и палаты стали выборными
от дворянства (при чем исчез верхний земский суд). I! низших инстанциях
появились выборные и от крестьян (некрепостных), но они имели чисто-декоративное значение. Сложный, медленный и помещичий по своему составу
суд—-как мог он удовлетворять потребностям того класса, который на Руси
народился, рос и развивался как раз в эту эпоху—буржуазии? Казалось, на
пути развитая капитализма в России судебная ее организация стояла непреодолимым препятствием. Но это иллюзия. Государственная м а с т ь умела
обойти препятствие: буржуазия уже с X V I I века и до реформы 6 0 - х годов в
своих буржуазных делах была неподсудна общим судам. Губной староста или
воевода еще мог судить уездных лавочников (в 1699 г. он потерял и это
право), но г о с т я , крупного капиталиста,'он судить не мог: гостя судили
только в Москве органы центрального правительства. Начиная с Петра, купечество вообще, не только крупное, имеет у нас свои особые судебные
учреждения, в образе «магистратов». Но, что гораздо важнее, буржуазия выработала у нас свою ф о р м у суда, специально для коммерческих дел: это
был, так называемый, т а м о ж е н н ы й суд. Е г о отличительными чертами
были у с т н о с т т , H с к о р о с т ь . Дело разбиралось, примерно, так 1 же,
как теперь в камере мирового судьи; решали спор документы и свидетельские
показания, и решение немедленно приводилось в исполнение. Т а тяжелая
форма гражданского процесса, с повальным обыском, пыткой, бесконечным
бумагописанием н бесчисленными взятками во всевозможных инстанциях (при
Екатерине I I число их доходило до ш е е т и, не считая прошения на Высочайшее имя), которая нам знакома по Уложению царя Алексея и документам X V I I I столетия, касалась только з е м е л ь н ы х т я ж е б—и отношений
м е ж д у д в о р я н а м и , ибо купцы владеть землею не могли. Это было
естественное дополнение системы крепостного хозяйства—буржуазное хозяйство, поскольку оно существовало, не было стеснено этими устаревшими приемами. Когда, в средине X I X в., элементарной формы «таможенного» суда
оказалось уже мало, и началось заимствование европейских буржуазных
учреждений, как раз для русской буржуазии они не представляли собою абсо-

лютной новости. Здесь был не крутой разрыв с прошлым, а ряд постепенных
переходов: недаром и первые проекты судебной реформы 60-х гг. относились
н е к у г о л о в н о м у , а к г р а ж д а н с к о м у судопроизводству (самым
первым было положение о присяжных поверенных).
Дворянский суд держался ровно столько времени, сколько крепостное
хозяйство: на другой же день после 19 февраля он оказался ненужен и вреден. Идея судебной реформы была у нас всегда параллельна идее крестьянской реформы. Первые неясные проблески «нового суда» современны тем
годам царствования Екатерины II, когда она смутно мечтала еще об освобождении крестьян. Последовавший затем расцвет барщинного хозяйства
погасил самую мысль о возможности судебных преобразований-—и даже отмена
пытки была встречена дворянством с ропотом. Вновь обе реформы сразу
ставятся на очередь проектами Сперанского-—и вместе с этими проектами
рушатся. В проектах декабристов упразднение крепостного права и суд
присяжных опять встречаются рядом. Николай I почти все свое царствование
собирался приступить к освобождению крестьян—и хотя так и не осуществил
этого своего намерения, но кнут отменил именно он (в 1845 г.), и к его же
царствованию относятся первые проекты общей судебной реформы. Наконец,
прн Александре II обе реформы трогаются в путь вместе ( 1 8 5 7 — 1 8 5 8 годы).
К а к известно, их внутренняя связь подчеркнута, хотя и неудачно,, и государственным советом в его мотивировке судебных преобразований: государственный совет находил, что 19 февраля, упразднив помещичьи суды, поставило на очередь вопрос о новых судебных у ч р е ж д е н и я х; на самом
деле, исчезновение крепостного хозяйства сделало неизбежными новые ф о р м ы
суда. Старое орудие крепостной дисциплины становилось более не нужно, и
его с тем большей радостью спешили сбросить, что и дворянской руке нелегко было им владеть. Крепостное хозяйство и здесь, как интенсификация
барщины, оказывалось о б щ е й тюрьмой-»! для мужика, и для барина.
Никто, прн Екатерине II, не отстаивал с большею убедительностью целесообразности крепостного права, чем.кн. Щербатов. Но посмотрите, как он
тоскует по буржуазным формам суда- «Говоря о безопасности личной, не могу
я н і помянуть и того, чего бы ради каждому по уголовному делу обвиняемому человеку не дать стряпчего или советника, который бы мог с-помоществовать ему оправдаться? В малой или великой вещи имения нашего имеем
мы прибежище к совету стряпчих; но как скоро касается до нашей жизни и
чести, тут в робости, в смущении и в трепете духа, лишенные совета и помощи, сами должны отвечать и искать себе- оправданий... Говоря о содержании под стражей, не могу я умолчать об аглннском установлении, г а б е а с
к о р п у с называемом, по коему каждый, в каком бы уголовном деле не был
обвиняем, имеет право, сыскав по себе поручителей, от содержания под стражей избежать и пользоваться свободой. Чего же бы ради сего у нас не учредить? Ибо пример аглинской нам дока-зует, что от сего никакого зла не происходит»- Дворянству с у д е б н ы е гарантии нужны были, как п о л и т и ч е с к и е гарантии—и тут была антимония (внутреннее противоречие)
крепостного строя; он мог держаться лишь безграничным гнетом сверху, и

если под пресс попадал дворянин, ему уже не приходилось жаловаться. Отсюда
другая связь—связь судебной реформы с проектами р е ф о р м
политич е с к о г о с т р о я в России в X V I I I — X I X в в . Новые суды не только
практически были нужны, как орудие нового хозяйственного строя, но и были
симпатичны, как символ новых политических порядков. Введение в дворянской России относительно демократического суда присяжных невозможно об'яснить вне этой политической связи. Но эта сторона дела ближе относится к
предмету следующих глав—там мы ею и займемся.
БИБЛИОГРАФИЯ.
В н е ш н я я

история суда в России изучена еще лучше,

нежели

история

фи-

нансов; тут. помимо в с е г о прочего, помогало еще практическое условие—наличность

в

университетах специальной кафедры «истории русского права», а стало б ы т ь необходимость вырабатывать и соответствующие курсы. Из этих последних лучше
с к о г о-Б у д а н о в а «Обзор истории русского права» (несколько
1880-х гг.) и С е р г е е в и ч а

«Лекции и исследования по истории

( т а к ж е несколько изданий, самое полное - п е р в о е ,

Владимир-

изданий, начиная
русского

1 8 8 3 г.). Само собою

с

права»

разумеется,

что это работы чисто юридические —и что авторы их скорее готовы допустить влияние
права на хозяйство,

чем наоборот. Ближе к правильной точке

историков, пока касавшиеся только древнейшего

периода. Для

очень хороший, по обыкновению, краткий очерк в уже
ш е в с к о г о

( „ И с т о р и я - У к р а и н и - Р у с і " , т.

зрения

III) и,

этого

названном

особенно,

стоят 1

работы

последнего

соч. п р о ф .

более

крупную

см.

Груработу

Н. А. Р о ж к о в а. „Очерки юридического быта по Русской Правде" ( Ж у р н . Мин. Нар.
Проев., 1897. 11—12). Последней досталась совершенно исключительная в русской

ли-

тературе ч е с т ь — н е о с т а т ь с я без влияния на западно-европейскую науку: новейшая работа о Русской Правде проф. Геца (Б. К.

Goetz, „Das Rassische Recht", 1 9 1 0 — 1 3

3 тома,

испещрена ссылками на Р о ж к о в а . Для более новых периодов приходится пользоваться
или вышеназванными „курсами", или старыми работами описательного типа. Наибольшее значение сохранила из них до сих пор „История
Д м и т р и е в а ,

охватывающая

период

с XV

по

судебных
XVIII

инстанций".

вышла

Ф.

М,

первоначально в

1859 г., переиздана, как I том „Сочинений" Д-ва, в 1899 г.). Для истории возникновения „нового суда" см. В . Г е с с е н а

„Судебная реформа" (в серии „Великие реформы

6 0 X г г . " вып. II) —живо написанный, но чисто внешний очерк.

3. Центральная власть.
Познакомившись с военно-финансовой и судебной организацией, мы у з нали главные ф у н к ц и и государственной власти: остается узнать теперь,
как была организована сама эта власть н а протяжении русской истории.
Иными словами, к а к о в а б ы л а п о л и т я ч е с к а я о р г а н и з а ц и я
г о с п о д с т в у ю щ и х к л а с с о в в Р о с с и и от древнейших времен до наших дней. Читатель, конечно, не ожидает от нас рассказа о постепенном возникновении русского г о с у д а р с т в а , независимо от русского о б щ е с т в а .
Это разделение «общества» и «государства», Очень характерное для той поры,
когда буржуазия была уже социальной силой, но не владела еще политической властью, теперь утратило всякое значение, даже публицистическое. Для
историка же, в особенности для историка-материалиста» такое разделение и
никогда не имело бы смысла.
Но, возразит нам читатель, общественные классы появляются, ведь, в
истории довольно поздно: вы сами относите появление их в России к X V I ,
примерно, столетию. А была какая-нибудь государственная власть н раньше.
Если бы мы захотели придираться к словам, мы могли бы просто ответить:
нет, не было. Потому что те, сначала племенные, потом военно-торговые,
позже феодально-землевладельческие ассоциации, какие мы встречаем в России до образования московского государства Ивана I V, весьма мало были похожи на то, что мы называем «государством-». Отличительным признаком последнего являются е д и н с т в о т е р р и т о р и и и с д и н с т в о в е р X о в il о й в л а с т и . Мы не можем себе представить, чтобы в Москве был
один чакон—а в Клину другой: или чтобы в России были одновременно д в а
правительства, издающие законы независимо друг от друга. To-есть, мы не
можем себе этого представить юридически: практически, как мы знаем, в с е
бывает, только, когда что-либо подобное случается, мы начинаем говорить
именно об отсутствии государства, об «анархии». Но в средние века, не только
в России, а и всюду, не было ни того, ни другого условия: территория была
раздроблена самым причудливым образом п—«что ни колокольня, то особый
закон». А власть, на отдельных кусках территории, была раздроблена еще
более: еще в X V I I I веке в России трудно было размежевать в именин власть
государя-императора и местного государя- пом он щк а; н первый молчаливо
признавал, что население крепостного имения не непосредственно зависит от
него, представителя центральной власти,—при переменах н а русском престоле
в X V I I I в. крепостные к присяге н а верность новому государю не приводились; за них присягали их помещики. А это было уже в эпоху вымирания
русского феодализма: можно себе представить, какая чересполосица, в этом
отношении господствовала в период его расцвета. Е д и н с т в о
территории иединство власти с т а н о в я т с я нозиожнитолыю
с появлением
к л а с с о в о г о о б щ е с т в а , и проходит довольно
много времени прежде, чем эта возможность превращается в действительность.
Тем не менее «до-государственные», как сказали бы в старое время, формы

политической ассоциации представляют, исторически, большой интерес, и стоят
того, чтобы мы ими несколько занялись.
Первичное «государство» вполне совпадало с первичным хозяйством:
б о л ь ш а я с е м ь я была и основной экономической и основной политической единицей первобытной, для России до-нсторической, эпохи. Выразительный след этого остался, до X V — X V I в., в политической зависимости холопа,
от своего барина и з а пределами данного хозяйства. В Новгороде судья не
судил холопа иначе, как в присутствии его .«государя»; в Московском великом
княжестве начала X V I в. дело шло еще дальше—должник, отрабатывавший долг
во дворе у своего кредитора, подлежал суду этого последнего: «а кто человека
держит в деньгах, и он того человека судит сам, а окольничие (княжеские
чиновники) в то у него не вступают», говорит московский вел. князь в одной
своей грамоте. Т а к к а к речь идет о грамоте с м о л е н с к о й , то возможно
что это был местный, западно-русский, обычай: как бы то ни было, для
нас он характерен, как п е р е ж и в а н и е
той далекой поры,-, когда
«семья» и «государство» совпадали. Это стадия, соответствующая древнейшему
з е м л е д е д ь ч е с к о и у хозяйству. Характерно, что летопись, в тех своих
записях, которые. восходят еще ко второй половине X I века, помнит об этой
стадии. J ) «Род» нашей летописи—это и есть большая семья первобытных
земледельцев. Если верить ей, то «родовой быт» удержался у н а с до появления норманнов в I X столетии. Но верить тогдашнему писателю буквально
относительно того, что было на 2 0 0 лет раньше, было бы, конечно, неосторожно. В круг торговых интересов Восточной Европы русские славяне втянулись, вероятно, до прихода варягов, во всяком случае, до их окончательного
утверждения. Лбтопись и об этом сохранила смутное воспоминание. Мифическому Кию, основателю города Киева, и его братьям она усваивает, как профессиональное занятие, о х о т у: «бяху ловяще зверие». ІІо охота, как профессия, относится, мы знаем, к довольно позднему времени—она приняла
характер постоянного промысла, по всей вероятности, вместо с т о р г о в л е й
м е х а м и — ч т о очень хорошо вяжется с другой легендой той же летописи, о
путешествиях охотника Кия в Царьград. ß предаийи, приуроченном к определенному л и ц у, отразилась целая э н о х а народной жизни. Под. влиянием охоты и охотничьих интересов семьи сомкнулись в п л е м е н а : что
норманны, придя на восточно-европейскую равнину, застали там уже и л е м е нн у ю организацию славян, в этом т а же летопись не оставляет никакого
сомнения. Варяжские конунги имеют дело не с «родами» Кия или кого-нибудь
другого, а с . Полянами, Кривичами, Древлянами и - т . д. Летописец утверждает
даже, что у каждого из этих племен было «Авое княжение»: и этою неловкою
обмолвкой он, конечно, уничтожает свой яге позднейший рассказ о том, как
норманнов призвали, чтобы иметь-князей, которые бы «судили по праву». Мы
уже знаем, что исторические, варяжские князья именно никого и не судили..
Что делали их славянские предшественники, это опять просвечивает в одном
рассказе летописи, где древляне, жалуясь Ольге на ее, убитого ими, мужа,
'} „Живяху кождо с р о д о м своим на своих местах, володек.ще кождо
своим", говорит она о Полянах (обитателях К и е в с к о й земли).

родом

Игоря, сравнивая его с «волком», который расхищал н грабил», противополагают ему своих «добрых» князей, . которые «пасут» землю, как пастух овец.
Это кроткое сравнение показывает, что древнейший князь рисовался современникам и ближайшему потомству не военачальником и не собирателем данн.
Сопоставляя этот отзыв с профессией мифического Кия, его можно представлять себе, как организатора племенного промысла, охоты—функция, весьма
обычная для вождя теперешних охотничьих племен. У негров центральной
Африки племенной вождь, если не идет на охоту сам, то назначает распорядителей охоты—и ему же принадлежит, но обычаю, лучшая добыча, шкура
льва или леопарда, например.
Перед такими «добрыми» князьями норманнский вождь со своею «дружиной» должен был играть такую же роль, как вооруженные шайки арабских
работорговцев в центральной Африке наших дней. История тех же древлян
показывает, что получалось из столкновения глиняного горшка с железом.
Племенные князья, видимо, ничего не сумели организовать, когда из охотников они, со своими подданными, превратились в об'ект охоты. В летописи,
племенное славянское княжество очень быстро закрывается от нас в а р я жс к и м к н я ж е с т в о м. Но прежде, чем оставить племенной быт, необходимо отметить, что князь вовсе не единственный представитель племенной
организации, о каком упоминает летопись. Она знает и п л е м е н н о е
вече.
Передавая народную сказку о том, как поляне испугали своих победителей,
хозар, предложив им, в виде дани, меч, летопись говорит, что поляне сделали
это «сдумавше». «Думать» на летописном языке, значит совещаться: сказка
изображает полян собравшимися на сходку и рассуждающими, что им предложить хозарам? Сказка очень старая—в Киеве X I века едва ли не книжники
номннли хозарское нашествие. Полянская «дума» едва ли отражает собою
позднейшее, городское вече—-вернее, мы имеем тут опять подлинный отзвук
старинных, до-иорманнских, порядков.
,
Мы отделяем это древнейшее, племенное вече (было бы совершенно
напрасным трудом пускаться в домыслы о том, каков был его состав, права
и полномочия) от позднейшего, городского, потому что связывать эти два
явления, как последовательные звенья одной цепи развития, столь же мало
оснований, как и устанавливать преемственную связь между земскими соборами
X V I I в. й теперешней государственной думой. Киевское городское вече возникает, можно сказать, на наших глазах, в совершенно определенной социальноэкономической обстановке: нет ни малейшего смысла искать ему отдаленных
предков. Какой пережиток племенного веча-дожил • до исторической поры, мм
сейчас увидим. На первых порах" варяжский князь является, по отношению
к покоренным славянам, со всеми чертами «самодержавного монарха»—если
позволить себе такую модернизацию относительно «государя», который .только
и делал, что собирал дань и «воевал всюду»: к этому сводилась вся его «политическая деятельность». Это не значит, чтобы его л и ч н а я воля не знала
никаких сдержек: индивидуальный деспотизм противоречил бы всем отношениям
и понятиям этой эпохи. Норманнский конунг очень и очень должен был считаться
с мнением своих боевых товарищей,-—а когда главнейшие норманнские отряды

-слились в одну общую организацию, главный конунг должен был- считаться с
мнениями второстепенных вождей. В договорах с греками все варяжское
начальство выступает перед нами, как мы видели общей массой—и «великий
князь» в этой массе скорее «первый между равными»—исполнительный
орган общих решений; а позади «всего княжья», основным фоном картины,
рисуется «вся Русь», все члены военно-торгового товарищества, известного
нам под красивым именем «дружины». Но чего мы не видим в договорах—
это племенных вождей покоренного славянства и вообще каких бы т о н и
-было представителей Последнего. Они выступили на сцену поколения два
спустя.
Расцвет норманнского княжества падает на времена, для летописи уже
нолу-легендарные. - Конец X века, эпоха св. Владимира, это не весна, и даже
не лето, а яркая осень варяжского господства,—а немедленно после смерти
его сына Ярослава, власть конунга падает до такого уровня, что под пером
новейших историков появляется для него совсем непочтительное название:
«наемный сторож». Такими н е были еще, конечно, даже Владимир и Ярослав,—а по отношению к Святославу Игоревичу, самому блестящему представителю варяжского- княжья, слово «сторож» даже грамматически не применимо. ибо он как раз ничего не «сторожил», все свое внимание отдавая
захватам чужого. «Блеск» этой эпохи имел вполне определенную историческую основу под собой: «держава»| Олега и Святослава обязана своим возникновением ряду удачных войн "с Византией. Народная фантазия очень
украсила потом эти войны: для византийских историков, «руссы» вовсе не
являются самыми страшными из врагов империи. ІІо, далее и по их показаниям. был все же момент, когда среди этих врагов русский князь стоял на,
первом плане: это было в дни борьбы именно Святослава с Цимиещем
( 9 6 7 — 9 7 1 гг.). К р а х экспедиции Святослава в Болгарию, его смерть от руки
состоявших rfa византийской службе печенегов, были тяжелыми ударами для
основанной Олегом «державы». Преемнику Святослава пришлось уж удовольствоваться положением вассала восточного императора: как бы мы ни рассматривали принятие христианства Владимиром с точки зрения религиозной
эволюции (об этом будет речь ниже), политическая сторона этого события
совершенно ясна; по тогдашним понятиям, всякий православный христианин
был подданным императора—и для варварского вождя креститься по греческому обряду значило вступить в ряды византийского вассалитета. Греки сейчас же и учли ото событие, отведя русскому князю определенное место в
рядах своей придворной иерархии—и нет никаких оснований думать, что
Владимир своего положения не понимал. Он только старался сделать его возможно более почетным, получив в жены византийскую принцессу; но и это
удалось ему не сразу—и, кажется, даже не совсем: есть основания думать,
что принцессу за него выдали не настоящую, не сестру императора, а одну
нз отдаленных его кузин, так сказать, только«княжну крови императорской».
Ярослав Владимирович сделал последнюю попытку возобновить походы на
Византию, но она кончилась такой катастрофой, что более об «активной политике» в этом направлении мы ничего уже не слышим.

«Разбойничья торговля» нашла барьер, через который она не в силах
была перешагнуть. Славяне, казавшиеся сначала, вероятно, только первой
ступенью (Святослав гордо называл «срединой земли своей» только что захваченную им Болгарию, игнорируя ІІоднепровье,—а когда к нему пришли
за князем из далекого Новгорода, он презрительно спрашивал: «да кто же к
вам пойдет?»), оставались теперь единственным об'ектом эксплоатации. Приходилось устраиваться среди них—и как нибудь ладить с ними. Ибо та
истина, что «на штыках (для той эпохи следовало бы сказать «на копьях»)
сидеть нельзя», хорошо сознавалась умными норманнскими разбойниками: это
они показали всюду, не только в России, а й в Англии, Нормандии, южной
Италии. 15 совете Олега и Игоря мы не встречаем никаких «представителей
местного населения»; в совете Владимира Св., рядом с епископами, представителями византийского сюзерена Руси, мы находили и с т а р ц е в или
•с т а р е й ш и и н о в с е м г о р о д а м . Это была славянская племенная
старшина, сидевшая в думе Владимира бок о бок с епископами н варяжскими дружинниками—боярами и гридями. Но уступка была уже Запоздалой,
и племенная старшина, не представляла более населения. Княжеская власть
еще держалась, пока шла удачно, ее ближцйшая «внешняя политика»—борьба
со скотоводами соседних степей. При Ярославе (если еще не при Владимире),
потомок норманнских конунгов даже сделал, повидимому, удачную попытку
расширить свою компетенцию, захватив в свои руки с у д : как первый князьсудья Ярослав и остался в заголовке Русской Правды, хотя она, как мы видели, H древнее его в своей первоначальной редакции. Но когда в южнорусских степях разбитые Ярославом неченеги сменились свежими и энергичными половцами, и дружины сыновей Ярослава побежали перед ними с поля
битвы на р. Альте, давно клонившийся к низу престиж варяжских завоевателей рухнул окончательно. «Люди киевские» поднялись, и выгнали Ярославичей, взяв себе князя из чужой, полоцкой династии. Характерно, что из
всех сыновей Ярослава на своем, черниговском, столе усидел Святослав, —
которому посчастливилось разбить направившийся в его сторону отряд половцев. Старшему Яросдавичу удалось потом вернуться в Киев, но только с
„помощью из-за границы, от поляков—н он мог держаться, только пока поляки не отказали ему в помощи. Его сыну, Святополку, удалось умереть киевским князем, но на другой же день после его смерти новая революция
окончательно сбросила с Киевского стола старшую линию Ярославова потомства-(об этой революции, с ее экономической стороны, см. выше). Владимир Мономах ( 1 1 1 3 — 1 1 2 0 ) был, фактически, уже в ы б о р н и м князем—
и эпитет «наемного сторожа» подходил к нему в достаточной степени: его
популярность, главным образом, держалась па удачных войнах с половцами.
Чьих же рук дело была киевская революция? Конечно, не старых племенных вождей, которые еще сидели в совете Владимира. Оба раза, и в
1068, и в 1113 г., мы видим на сцене г о р о д с к у ю т о л п у. Мы видели,
что киевская І'усь уже знала крупные зачатки городского хозяйства и
торгового капитализма. Движение, свергнувшее варяж'скин абсолютизм,
шло от нового общества, созданного этими новыми экономическими силами.

Это хорошо отразилось в законодательстве, вызванном к жизни второю киевской революцией (1113 г.). Центр тяжести тех статей Русской Правды,
которые об'едпняются общим именем «устава Владимира Мономаха»—в
б о р ь б е с р о с т о в щ н ч е о т в о м: даются льготные условия для старых
долгов, и запрещается впредь брать более 20°/ 0 годовых. Отчасти, эти меры
шли на пользу задолжавшему крестьянству, «закупам», но непосредственно
устав Мономаха имел в виду не их, а к у п ц о в , для которых он ввел
чрезвычайно важную льготу—отмену рабства, за долг в случае банкротства
«несчастного», от пожара/кораблекрушения илн войны. Как прогрессивно
было для своей эпохи это нововведение, показывает тот факт, что должник
отвечал у нас за долг своею личностью еще в X V I столетии, в эпоху
Грозного. С классовой стороны "это нововведение шло на пользу именно
м е л к о м у к у и е ч е с т в у—т.-е. тем ремесленникам-торговцам, о которых
говорилось выше. Кредитуясь у крупных капиталистов, они всего больше
страдали от ростовщичества—и, несомненно, это они н шли в главе «людей
киевских» в восстании 1113 г. Что городское ополчение этой эпохи также
состоит, главным образом, из купцов—это как нельзя лучше вяжется с общей
картиной. Мелкий люд города, ремесленники и чернорабочие, шли за купечеством, с которым они были материально связаны.
Мы не будем рассматривать аналогичного н о в г о р о д с к о г о движения—почти ровно на сто лет моложе киевского (новгородская революция,
двойник киевского 1113 г., приходится на 1209 г.). Как более поздняя, она
осложнилась еще некоторыми новыми чертами, но нас сейчас интересует не
эволюция демократического движения в древней Руси, а ого политические
результаты. И в Киеве, и в Новгороде они были совершенно одинаковы,—
выделение Новгорода, со Псковом .в какие то «вечевые общины», где будто
бы, порядки были иные, чем в остальной Руси, основано на предрассудке еще
Карамзпнскнх времен—на представлении о России, как искони монархической
стране. А так как относительно Новгорода не может быть сомнения, что он
был городской республикой, то пришлось его «вывести за скобку», и рассматривать его, как исключение. На самом деле, такой же городской республикой был и Киев X I I в. 11 в Новгороде, и в Киеве, князь мог сесть на стол,
только «утвердившись с людьми», т. е. заключив договор с в е ч е м. Договор
скреплялся о б о ю д н ы м крестоЦелованием—это была присяга на верность
государю со стороны -горожан, а торжественное обязательство соблюдать контракт. Так же целовали крест друг перед другом и сами князья, заключая
между собою договоры. К н я з ь ' и обращался к вечу, как к равному: «братья
Киевляне», говорил он—и те отвечали ему, «брат наш». H чем заключалась
главная функция этого брата киевлян, совершенно ясно тому, кто станет читать летопись, отрешившись от представления современного нам нрава о
«государе». Потеряв неограниченную власть над городом, князь со своей
дружиной сохранил и для города свое в о е н н о е значение. Город тоже
был вооружен, но лишь очень поздно, в конце новгородской истории, и под
влиянием условий, совершенно исключительных—огромной колониальной области, принадлежавшей Новгороду—торговый капитал стал выдвигать способ-

ных военных вождей. У Киева не успело образоваться такой военно-купеческой аристократии; и.ему, и в течение долгих веков самому Новгороду,
немыслимо было вести войны без профессионалистов военного дела. А между
тем на войнах держалась вся тогдашняя крупная торговля. Без войн не
было ни «челяди», пи «дани»; главные статьи тогдашнего экспорта, рабы,
меха, воск, отпадали, раз не было войны; продолжительный мир был равносилен неурожаю—притом, его даже и сохранить нельзя было, ибо города
грабили друг друга, ослабевший в военном отношении город становился добычей конкурентов, как это и случилось с Киевом в конце X I I в. Вопрос о
способном военном вожде иногда мог стать вопросом жизни и смерти и —
какого-нибудь «удалого» князя н а расхват брали по всей Руси, как теперь
на расхват берут модного доктора или актера. А неспособного в военном
деле князя гнали просто потому, что оп был неспособен: «ехал с рати впереди'всех», убежал с поля сражения—какой же это князь? Это обвинение
являлось в Новгороде совершенно достаточной мотивировкой, чтобы лишить
князя стола. Но потомки норманнских конунгов не часто, давали повод к подобному обвинению; в общем варяжская династия являлась готовым рассадником способных генералов, военачальство было для нее наследственной профессией—и в этом секрет «господства» этой династии над Россией долго
после того, как она утратила реальное господство над городами, и гораздо
раньше, чем князь стал во главе местного общества в качестве крупнейшего
землевладельца.
Но если князь был только главнокомандующим, его отношение к суду
выражалось, как мы видели, лишь в том, что «судом» он кормился — т о кто же
нибудь отправлял в городе другие «государственные» функции? Эту эволюцию
древне-русского города-государства мы можем проследить только н а северном образчике типа. В Новгороде постепенно сложился ряд настоящих
республиканских магистратур,—выборный и о с а д и и к, выборный
т ысяцкий,
наконец, в е р х о в н ы й , с о в е т , где бывшие посадники и
тысяцкие были на первом плане, как в древнем Риме, бывшие консулы и
преторы, но куда в важных случаях собиралось все, что было крупного и
влиятельного в городе. Задача этого выборного начальства, между прочим, заключалась в том, чтобы держать в границах наследственного главнокомандующего *); и в этом, па все время новгородской самостоятельности,
сохранялось воспоминание о том, что городская свобода добыта была
когда-то за счет княжеской власти. В Киеве городская республика не
успела отлиться в такую определенную форму; не нужно забывать, что
оя завоевал себе свободу, окончательно лишь во втором десятилетии
X I I века,—а к началу следующего столетия он потерял уже всякое значение.
Между 1113 годом и 1 1 6 9 — к о г д а Киев был взят и до тла разграблен суздадьцами—пропіло немного более 5 0 лет. Остатки старого -не усиели еще вымереть, когда пришло уже новое рабство. Можно только догадываться, что
О Х о т я в Новгороде княжеская власть и не передавалась, как правило,
к сыну, но фактически князей брали всегда из одной и той же династии.

от отца

выборные должности начинали складываться и в Киеве: летопись упоминает о
княжеском т и у н е , нечто в роде наместника в данном случае, который был
посажен «по воле» киевлян, т. е., надо думать, в ы б р а н ими, хотя быть может, из числа княжеских дружинников. Но дальше зачатков дело не пошло.
Князь был нужен городу не только потому, что он был военным организатором. Это лишь в н е in н я я сторона их взаимной связи: в ней была
известная в н у т р е н н я я необходимость, которую мы, в сущности, уже
видим мимоходом,—но на которой нужно настаивать, чтобы стала понятна
судьба древне-русской городской республики. Город—это к у п ц ы : но откуда
городской купец древней Руси брал свой т о в а р? Читатель 'уже давно догадался, что этим товаром были д а н ь и д о б ы ч а , «заработанные» дружиной. Только приняв за исходную точку эту сторону дела, можно оценить всю
глубокую экономическую необходимость той своебразной ассоциации, которая
характеризуется терминами «князь и в е ч е » , т. е. дружина и купечество, ибо
князя, конечно, всего менее приходится представлять себе, как самостоятельную личность, независимую от тон группы, которая вела всю военно-финансовую «работу». Князь «рядился» к тому или другому столу (в то время так и
говорили: «урядится с людьми», «положить ряд») не один, конечно, кому он
один был бы нужен? И вот, из этой функции друашны, как аппарата, поставлявшего древне-русскому городу товар, вытекало своеобразное политическое
противоречие: ревностно охраняя свободу на городских стенах, вече не только
не заботилось об этой свободе за стенами города, но, кажется, даже склонно
было всячески содействовать князю в его безграничном властвовании над
древне-русской деревней. Одного из новгородских князей прогнали именно потому, что он «не смотрел за смердами». «Смерд», крестьянин, был почти холопом князя; князь брал с него дани, сколько хотел (чем больше товару, том
лучше!); наследовал его имущество; мог его «мучить»-—подвергать телесному
наказанию. Городу до этого не было дела—в деле эксплоатации деревни «дружина» и «купцы» были связаны круговой порукой. Вот отчего древне-русскую
военно-финансовую организацию и можно было рассматривать независимо or
вечевых порядков; исключив себя из об'ектов княжеского хозяйствования,
город был прямо заинтересован в том, чтобы это хозяйничанье беспрепятственно
продолжалось в деревне. Когда это хозяйничанье в областях старой славян^
екой колонизации, на Днепре и его притоках, пришло к своему логическому
концу—деревня была здесь в лоск разорена—князь ушел дальше на северовосток, в области колонизация новой. Но городу некуда было уйти: он просто
потерял значение. Остался Новгород, колониальная область которого, охваты вавшая весь север России, до Урала и даже далее, до реки Оби, практически
была неистощима. Но Новгороду пришлось, в конце концов, иметь дело не <
отдельными князьями, а с огромной ассоциацией землевладельцев, называвшейся «великим княжеством московским»: и оно даже этому крупному вечевому
центру было уже не по плечу.
Почему на новых местах не повторилось буквально старой истории-образования новых городских центров, которые вступили бы снова
в борьбу с княжеской властью, и т . д . до безконечвости, это мы уже видели:-

но географическим условиям, здесь отпадала крѵшнейшая торговля Киевской
Руси—т о р г о в л я р а б а м и. Невозможность продавать живой товар помешала
северо-восточным городам стать такими же очагами республиканской свободы,
каким стал Киев. Таким парадоксом разрешилась история наших городских
республик X I — X I И веков! Ибо торговый капитал того времени только на
невольничьем торге и держался: оптовый торг мехами был, опять-таки по географическим условиям, сосредоточен в Новгороде—а все остальное было
слишком мизерно. Город из господина деревни .стал дополнением к деревне:
стало медленно развиваться настоящее, типичное «городское хозяйство», не
чужеядное, л потому несравненно более прочное. Но основой того разделения
труда, на котором это хозяйство держалось, была к р у п н а я в о т ч и н а, где
впервые произошло выделение ремесленника из крестьянской массы. Пока, не
сложились, к X V I веку, новые городские центры, крупная вотчина и стала
основной экономической, а, стало быть, и основной политической организацией.
На этой почве развился в России ф е о д а л и з м .
Основным п о л и т и ч е с к и м признаком феодализма является соединение
землевладения со властью над людьми, которые живут н а земле данного землевладельца. Представим себе, что домохозяин мог бы своих жильцов арестовывать. казнить, собирать с них налоги в свою пользу—требовать, чтобы с
каждого фунта говядину, принесенного в его дом, ему платили одну капейку,
например—и мы получим очень наглядное изображение феодальных порядков.
Русское крепостное имение первой половины X I X в. было несомненным
о с т а т к о м феодального строя: а так как остаток от чего же нибудь да
остается, то одного этого было бы достаточно, чтобы утверждать существование
на Руси феодализма, в древнейшую эпоху. Для историка-материалиста, характеризующего тот или другой общественный строй по господствующей в нем системе
хозяйства, и по методологическим соображениям не могло бы возникнуть никакого
сомнения в том, что Россия имела свой «феодальный период». Хозяйство русской
боярской вотчины X V — X V I вв. ничем не отличается от хозяйства большого
имения Западной 'Европы X — X I I вв.: та же система повинностей, то же
распределение земли и т. д. Стало быть, и политической разницы быть не должно
бы. ІІо историю наших государственных учреждений начали разрабатывать не
экономисты, а юристы. Для них в феодализме оказался главным второстепенный
юридический признак: наличность д о г о в о р н ы х отношений между землевладельцами различных категорий. В Западной Европе этот «феодальный
контракт» был разработан до больших тонкостей. У нас этих тонкостей мы
не находим: значит, заключали историки-юристы, в России феодализма вовсе
по было, или он погиб, не успев развиться, в самых зачатках. Взгляд этот
особенно в его последней вариации, о ранней гибели зачатков феодализма,
приобрел в русской исторической литературе прочность предрассудка—его повторяют иногда даже историки-материалисты. Вот отчего очень важно было,
что одному, недавно умершему, историку, Павлову-Сильванскому, удалось
установить наличность в России не только самого контракта, но даже тех
формальностей п обрядностей. которыми этот контракт сопровождался на
Западе. Так как и на Западе, и у нас, контракт этот очень плохо соблюдали,

то. собственно, для понимания сущности феодальных отношений он совсем
не важен, но в исторической литературе сложившиеся предрассудки иногда
больше затемняют действительное положение вещей, нежели недостаток фактических сведений. Установленные Павловым-Сильванским факты не имеют
первостепенного исторического значения; но он разрушил первостепенное
историческое предубеждение—в атом очень большая заслуга.
Корни феодальных порядков древней Руси мы уже видели: «суд старых
родителей», власть барина, над его холопом, не только у себя дома, но и перед
лицом общественной власти, которая не смела наложить руки на холопа без
согласия барина—все это и есть пережитки того строя, из которого развился
феодализм с е л е й н о г о строя. Надо представить себе, как развивалась в
древнейшее время «большая семья». По мере увеличения количества ее членов. младшие поколения выселялись на отдельные дворы—вокруг первоначальной «деревин» росли «починки», по условиям подсечного земледелия
разбросанные в лесу довольно далеко друг от друга и от деревни. Но связь
сохранилась,—связь, прежде всего, экономическая: в известных случаях (первым же была расчистка леса иод пашню) «колонисты» не „могли обойтись
без содействия «метрополия»—помогать им (слово «помочь», «помочи» и до
сих пор. как известно сохранилось в крестьянском быту) сходилось все население деревин. Н а экономической связи держалась и юридическая: деревенские
«старики» оставались властью», и для молодежи, выселившейся на «починок».
Позже мы увидим, что оставалась и религиозная связь, в виде «культа предков». Сеть починков росла, починки сами превращались в деревни и начинали
разбрасывать вокруг себя новую сеть починков, а связь со старым гнездом
сохранялась. Древне-русские документы сохранили нам и эпитет, прилагавшийся к такой родовой деревне: она называлась «великою»—в одной Смолен
ской грамоте X I I в. мы встречаем «Вержавдян Великих»; к этим Вержавлянэм Великим тянуло 9 «погостов», т. е. уже больших поселков, не считая мелких.
Когда появилось у нас на основе холопского труда первоначально,
крупное землевладение и начало кабалить окрестное крестьянство (процесс
этого, описан выше),
«боярин», барин, унаследовал все права деревенских «стариков». Он часто и не упразднял их вовсе—и в X V I в., и
в позднейших крепостных имениях мы на каждом шагу встречаем местные
крестьянские власти, через посредство которых помещик распоряжается сельским «миром». Место «великой» деревни заняло теперь «село», где стояла
барская усадьба, была -церковь: и центр культа оставался прежний, только
культ был другой, новый. Но все, экономически теготевгаее к этому селу,
продолжало и юридически от него зависеть. Для населения тут не было никакого разрыва с прошлым—оно даже и называть продолжало новое начальство, барина, «батюшкой», как звало оно своих стариков когда-то, «батюшкой» же был и христианский священник, сменивший тех же стариков в роли
ходатая перед «силами нездешними». II как у отца-батюшки нельзя было
спрашивать отчета, почему он поступает со своими детьми-подданными так,
а не иначе, безотчетно распоряжался и барин-батюшка. Вопрос о каком-нибудь новом праве мог возникнуть лишь в том случае, если бы в имении

завелось хозяйство по новому—помещикам X V I I I в. пришлось прибегнуть к
специальным «судебникам» для крестьян. ІІо в дни расцвета русского феодализма и хозяйство было таким же обычным, как право. II формулировать
власть землевладельца приходилось не по отношению к рабочему, сельскому
населению, сидевшему на «его» землях, а по отношению к тем свободным,
т. е. чужим, посторонним людям, которые на эти земли попадали или на них
оказывались. Свободные люди не были случайностью в крепостном феодальном
имении. Выла одна повинность, которая, фактически, могла выполняться
только свободным]! людьми—и, по тем временам, эта повинность было одною
из самых важных. Уже древняя Русь знала, что холоп не может быть хорошим солдатом: если врага, на которого шли, хотели унизить—а себя подбодрить—его называли «холопом». Военная повинность требовала свободных
людей. Древне-русский холоп сопровождал своего барииа и па войну—но,
обыкновенно, в той роли, какую играют теперешние деныдики или обозные
солдаты. Если ему удавалось совершить ратный подвиг, барин его освобождал
или, по крайней мере, оставлял ему свободу по духовному завещанию. Так
или иначе, отличившийся холоп становился свободнъм «послужильцем»: на
языке Западной- Европы, более привычном, в данном случае, Для н а с — в а с с а л о м . Но свободный человек феодальной эпохи, если это не был городской
ремеслёяннк ('а эта профессия была мало совместима с военной службой, хотя
изредка относительно военного человека древней Руси мы и встречаем отметку
в служилых списках: «портной мастеришка»), должен был сам. иметь холопов
и крестьян, которые бы на него работали и его кормили: « послужилец» неизбежно становился п о м е щ и к е м. Самый термин: «помещик», «поместье» и
сложился у нас именно в связи с военным вассалитетом—так назывались первоначально участки, дававшиеся «за службу» мелким служилым людям. При
чем это вовсе не были, обязательно, люди, служившие государству: из 754
землевладельцев, перечисленных в одной писцовой книге первой половины
X V I в., только' 230—менее половины—служили великому князю; 6 0 служили
владыке тверскому, а 30—князю Никулинскому, богатому боярину, но князю
лишь но титулу—он нигде не княжил, а сам служил великому князю московскому. Мы видели, что в московской Руси, как и в средне-вековой Франции
или Германии, не только владетельные князья, но и архиереи, и в с е в о б щ е
крупные з е м л е в л а д е л ь ц ы имели своих вассалов. А
большая
часть мелких землевладельцев
состояли
ч ь и м - н и б у д ь в а с с а л о м : из 574, перечисленных в упоминавшейся
выше писцовой книге, не служили никому только 1 5 0 человек. Кто не мог
держать своей дружины (о «боярских дружинах» прямо говорит Русская
Правда), поступал в чужую: если военный человек непременно был свободным человеком, то и для свободного человека не было другой карьеры, кромевоенной. Вот почему не следует думать, что древне-русский вассалитет складывался исключительно из бывших холопов (такое мнение высказывалось
иногда даже и в литературе). Свободных мелких землевладельцев среди него
было гораздо больше. А в дружины самых крупных владетелей,—в дружину
московского великого князя, например—поступали и не только м е л к.и е

. землевладельцы: мы сейчас там видели к н я в я — и этот князь был не единственным; верхние ряды великокняжеской дружины этого времени сплошь состояли из людей, украшенных княжеским титулом, и некоторые из них еще
сидели наместниками в тех самых областях, которыми их отцы и деды правили, как государи. Ибо великокняжеская дружина этого времени была уже
целой армией, в ней были не только офицеры, но и генералы: карьера завидная даже для человека, который сам вел свой род от того же мифического
Рюрика, что начинал собою родословную и московского государя.
Если с крестьянами -никто и не думал церемониться, и они сами не
заикались о своих правах,—если мелкий «послужилец» так еще не высоко
стоял над крестьянином, что ему приходилось запрещать продаваться в холопы (такое специальное запрещение содержится в царском Судебнике 1 5 5 0 г.),
то к боярину, который пришел на службу со своею собственной дружиной,
тем более к бывшему удельному князю отношение должно было быть иное«Феодальный контракт» вырабатывался именно в этой среде. Бояре «приказывались» в службу—или «отказывались» от нее, «от'езжали», юридически,
до X V в., вполне свободно; «а боярам, и детям боярским, и слугам между
нами вольным воля», говорили междукняжеские договоры. Н а практике, от
слабого «сюзерена» (употребляя более популярное западно-европейское выражение) к сильному всегда можно было от'ехать: а за переход в противоположном направлении всегда можно было поплатиться вотчиной, а иногда и
головой. Нет ничего более легковесного, нежели так тщательно вырабатывавшиеся и обставленные такими торжественными обрядами договоры между
феодальными землевладельцами. Но если по отношению к отдельному «вольному слуге» у сюзерена были достаточно - развязаны руки, то этого никак
нельзя сказать про всю совокупность служилых землевладельцев. Н а то они
были и свободные люди, чтобы их барин считался с их голосом. Ставшее
шаблоном в западно-европейской истории противоположение феодального с гоз е р е н а—государю в настоящем смысле этого слова, с у в е р е н у , вполне
приложимо и к древне-русским феодальным «государствам», до московского
великого княжества включительно. История Грозного и Годунова будет для
нас закрытой книгой, если мы забудем, что в X V I в. в России происходило
то самое крушение феодальных порядков, какое имело место во Франции,
например, двумя столетиями раньше. Отец и дед Ивана Грозного, и сам он
до 1565 г.—до учреждения опричнины—были именно сюзеренами, договорными хозяевами десятков крупных, сотен средних и тысяч мелких вассалов.
Что нужды, что и те, и другие, и третьи одинаково раболепно били челом в
землю перед своим сюзереном: эта феодальная формальность имела значение
не более, чем всякие иные.формальности. На деле, не столковавшись с генеральным штабом феодального войска, нельзя было предпринять ни одного решительного шага: а перед шагами наиболее решительными советовались и со
всем войском, как это делал Иван I I I перед походом на Новгород и его внук
в критическую минуту Ливонской войны, в 1566 г. Московского великого
князя,—даже той поры, когда к нему перешло идейное наследство византийских императоров и титул верховных государей Руси с X I I I по X V век, т а -

тарских ханов—«царей», по древне-русской терминологии - нельзя себе представить ни в одном деле текущего управления без б о я р с к о й д у м ы , и
ни в одном торжественном случае его политической жизни— без з е м с к о г о
собора.
11а боярскую думу древней- Руси долгое время готовы были смотреть
сквозь то, полу-комическое изображение, какое оставил нам дьяк X V I I столетия Котошихин. «Неученые» и «нестудированные» люди, сидящие «уставя
брады» в царском совете только ради своей «великой породы», не раскрывая
рта, или поддакивая тому, что говорят настоящие, не показные царские советники - эта картина так же хорошо знакома всем из учебников, как и портрет «величайшего самодержца во всем свете», царя Московского, перед которым
все подданные—холопы, и последний холоп завтра же может сделаться первым
министром. Обе картины одинаково далеки от исторической истины. Основывать
на них свое представление о московском государстве было бы так же наивно,
как принимать серьезно формулы, употребляемые в наших современных письмах, начинающихся «милостивым государем» и кончающихся «ваш покорнейший
слуга». Никому не придет в голову, читая такое письмо, счесть себя в самом деле
«государем», а своего корреспондента своим «слугою». Государь холопов-бояр
X V I века, прежде всего, не властен был в их л и ч н о м с о с т а в е. С кем он должен был советоваться, определялось известными обычаями, получившими в
литературе название «местничества», от того конкретного случая, в котором
проявлялся обычай—спора из-за м е с т на царской службе. Каждая боярская
•семья занимала определенное место среди других семей—это место называлось «отечеством»—и его царь изменить не мог: «за службу царь жалует
деньгами и поместьем, н о н е о т е ч е с т в о м » , так формулировали этот
обычай еще бояре первых Романовых. Эти последние, по свидетельству того
же Котошихииа, не были в силах сломить обычая даже в пользу своих родственников—посадив их (царских зятьев, например) выше, чем следовало по
«разрядам» и «родословицу». Только к концу X V I I в. торговый капитал
выдвинул наверх такую массу «случайных» людей, что старая знать потонула
в ней со всеми своими местническими традициями. Но в X V I I в., после смуты,
феодальный строй вообще держался на правах «переживания». Реально, его
политическое
существование закончилось X V I столетием—когда попытки закрепить феодальные обычаи искусственно показывали уже, что
собственными силами они держались плохо. Из одной такой попытки (приписки к упоминавшемуся недавно царскому судебнику) мы и узнаем, что
законодательство
московской Руси того времени происходило при
непременном участии «всех бояр», т.-е. всех, кто по местническим счетам
имел право входа в царскую думу. Из других документов мы узнаем, что и
окончательной судебной инстанцией была та же боярская дума—и что только
«7Д Царя «с бояры своими» феодальное общественное мление соглашалось
рассматривать «судом истинным». Наконец, из одного документа времен
смуты мы узнаем, что, «не иоговоря с бояры», не в обычае было «доходы государские прибавливати»: непременным участником в составлении бюджета была

т а же б о я р с к а я д у м а,—хорошо знакомая и западно-европейскому
-строю, где она носила латинское название к у р и и .
То «об'единение Руси около Москвы», о котором так много говорится в
учебниках, гораздо больше обеспечивалось, в X V I в., этим всероссийским
•советом крупных землевладельцев, нежели управлением самого московского
великого князя и его чиновников. Для страны, разбитой на сеть мелких
городских округов, экономически самостоятельных, централизованное управление не было необходимостью. Старые «удельные княжества», которые сменили
«городовые волости» после упадка городов, вполне удовлетворяли политическим потребностям «городского хозяйства»; давно уже подмечено, что княжество обыкновенно, точно соответствовало речному бассейну (отсюда и старинные княжеские фамилии: Ухтомские от р. Ухтомы, Сицкие от Сити, и т. под.).
Стольный город такого княжества был местным узловым торговым пунктом—•
крупнейшим местным рынком. Что сеть таких пунктов к началу X V I в. подпала власти Москвы, это было одним из характернейших признаков надвигающегося т о р г о в о г о к а п и т а л и з м а . Административно - судебная
централизация и нашла у нас себе место, сначала, именно в этой области:
г о с т и , крупнейшие капиталисты, судились только в Москве, центральной
властью. Но суд вообще в московской Гуси далеко не был централизован: мы
помним, как были организованы важнейшие судебно-полицейские учреждения, губные существование в Москве, как бы «центральных» административно-финансовых учреждений, п р и к а з о в, может подать повод
думать, что хотя финансовое управление было об'единено: ближайшее знакомство с приказами показало, что и этого не было. В приказах были механически собраны доходы и дела различных городов, при чем не только в одном
и том же приказе (департаменте), но даже в одном и том же «повытье»
(отделении) ведались города, не имевшие мбжду собою ничего общего ни в
каком отношении—Галич и Коломна, Тотьма и Клин. «Систематические»
приказы, ведавшие дела известного рода н а всем протяжении государства,
•складываются только в X V I I в.— подготовляя этим действительную административную централизацию петровского времени. Ганее этого, крупнейшей
попыткой об'единения была опричияина Грозного, когда около половины государства было стянуто к государеву «двору»; но опричина была временной
диктатурой, а не постоянным учреждением. До опричинины, т.-е. до 60-х годов
X V I в., если можно говорить о московском [царстве, как о едином целом, то
только благодаря боярской думе.
Опричинина положила конец «удельному периоду»: потомки удельных
князей, в качестве вассалов великого князя московского или его наместников,
еще сидевшие на своих уделах в первой половине X V I в., были сдвинуты
со своих мест, и должны были уступить свои земли людям новым, дворянам
я детям боярским государева двора. Читатель уже заметил хронологическое
совпадение этого переворота с упразднением кормлений и заменой великокняжеских наместников и волостелей тоже средне-дворянскими губными старостами. Это все, действительно, только различные стороны одной и той же
' .перемены: поражения старинного крупного землевладения и выступления н а

его место землевладения среднего, смены «бояр» «дворянами». Экономической
основой переворота был переход к более интенсивным формам хозяйства.
Здесь нас интересуют' его политические результаты. Курия крупных
вассалов не могла, разумеется, играть прежней роли после разгрома
крупного землевладения. Новый общественный класс нуждался в новом
об'единяющем центре—и не случайно на другой же день, можно сказать,
после появления опричнины на первом плане сцены оказывается з е м с к и й
собор.
Новейшие исследователи совершенно справедливо указывают,
что этот, с нашей точки зрения, капитальный факт—появление «народного представительства»! — современниками вовсе не был отмечен, как
что-то новое н необычное. Летопись говорит о соборе 1566 г., как о
заурядном деле. В самом деле, ф о р м а л ь н о тут не было никакого,
новшества: совещаться со всеми своими вассалами, а не только крупнейшими, московский государь мог и раньше, и делал это, может быта, гораздо
чаще, чем мы можем судить по сохранившимся до нас сведениям. Но раньше
это был п р и д а т о к к боярской думе: теперь это была попытка ее з а м е н и т ь . «Представительства»'же никакого тут не было ни раньше, ни после:
теперь можно считать вполне установленным, что на первые земские соборы,
до Смуты, приглашали просто все наиболее в и д н о е среди' московского н
провинциального дворянства н столичного купечества, совершенно не интересуясь тем, как относятся к «избранным» их рядовые товарищи. Сказать, что
земские соборы «не имели никакого политического значения», значило бы
обнаружить полное непонимание феодального общества, его политических привычек и задач: но сказать, что земские соборы отнюдь не представляли собою
п о л и т и ч е с к о й г а р а н т и и подданных от произвола сверху, как теперешние парламенты монархических государств, будет совершенно правильно.
Гарантия могла понадобиться после того, как сложилась сильная центральная
власть современного типа. Ничего подобного в X V I в. не было — говорить
тогда можно было не о произволе со стороны «власти», а о произволе со стороны крупнейшего землевладения, «боярства»: но когда выдвинулся на авансцену земский собор, боярство только что было повержено в прах (государственный переворот 1 5 6 4 г., вызвавший в жизни опричнину), н с ним расправлялись не при помощи гарантий, а посредством кола и виселицы. Собор,
как и дума, не был ни политической гарантией, ни, тем менее, органом власти,
еще не существовавшей: как и дума, он был с а м в л а с т ь ю , политической
организацией того класса, который свергнул боярство при Грозном. Вернее
было бы сказать: «тех классов», потому что переворот был проведен средним
землевладением при участии и поддержке т о р г о в о г о к а п и т а л а , который и был представлен в соборе 1566 г. всем наличным комплектом гостей
и верхушками второстепенного купечества,
Консерватизм формы нового учреждения шел так далеко, что н а его
собраниях присутствовала и старая боярская дума в полном составе — очищенная предварительно, само собою разумеется, от «неблагонадежных» элементов. Вообще, очень характерно, что без бояр победившие боярство дворяне
обойтись, видимо, совершенно не умели. Только когда торговый капитал по-

степенно выработал себе свой бюрократический аппарат в лице д ь я к о в ,
отчасти и вышедших прямо ид рядов торгового класса, отчасти слившихся
с ним, сделавшись уже на службе крупными капиталистами, бояр оказалось
возможно вовсе убрать со сцены. Раньше этого их политические навыки в
таланты оказывались совершенно необходимыми для новых людей: провинциального «сына боярского» хватало на то, чтобы в качестве губного старосты,
ловить разбойников в своем уезде, но вести переговоры с Польшей или Ш в е цией, командовать армией или даже удовлетворять потребностям придворного
обихода—все это было ему совершенно не по плечу. То, что и после боярской
катастрофы X V I века, списки московских дипломатов и генералов, не говоря
уже о придворных, испещрены именами тех самых княжеских фамилий, которых Грозный губил «всенародно», должно нас удивлять нисколько не больше
того, что третья французская республика держит на своей дипломатической и военной службе людей, которые самое слово «республика» не могут слышать без негодования. А теперешняя французская буржуазия по своим культурным средствам
куда богаче, казалось бы, московского дворянства, Не нужно, забывать, что дворянство вышло из круга того же «городского» хозяйства и отличалось всею тою
узостью политических горизонтов, какую только и могло породить это хозяйство.
Задачи aie московскогогосударства, по мере экономического его прогресса, становились все шире и шире. Бот отчего : некому собору не помогло и появление в нем,
со времени Смуты, настоящего представительства—выборных от местного населения, преимущественно от тех же помещиков: эти, уже совсем серые, провинциальные люди еще меньше могли стать конкурентами представителей аристократических фамилий или торгового капитала. Н а соборах они только кланялись перед
блестящей аристократией и говорили, что «бояре — вечные наши господа
промышленники». Делать из этого вывод, что земские соборы были подавлены
боярством (как поступил один исследователь) было бы, конечно, неосторожно.
«Вечные господа» сами в это время не много значили, как ни казались они
великолепны в глазах наивных провинциалов. И б о я р с к а я д у м а и
земский
собор, одинаково,
становятся
в
течение
X V I I в. т о р ж е -с т в е н и о й ф о р м а л ь н о с т ь ю . Их появление еще
необходимо, например, в такой момент, как вступление на престол нового
государя: юридически (вернее 1 было бы сказать «номинально») все московские
цари этого столетия были «обираны на царство» земским собором с думою во
главе. ІІо это была лишь торжественная церемония—на деле выбирать приходилось только Михаила Феодоровича, да и его, как находят новейшие ученые, и бояре, и дворяне послушно приняли из рук казачества, стоявшего за
Михаила Романова, как за сына Тушинского патриарха—первосвятитедя всего
казачьего стана. У его сына, тем более у его внуков, нлкаких конкурентов
не было., и «обрание на царство» было простым обрядом. Формальность характерна—она показывает, как живучи были традиции феодализма в России
даже накануне петровской реформы: сюзерен не был настоящим сюзереном,
пока не признал его весь вассалитет. Но реальная власть не была в это время
ни в руках думы, ни в руках собора: она была в руках тех, кто представлял
зобою новую экономическую силу, торговый капитализм, а это были царь с его

семьей и кружком крупных магнатов, его торговые агенты—и, в то же время,
крупнейшие капиталисты своего времени,—гости и, орудие всех этих сил, техники военной, финансовой и дипломатической службы, ч и н о в н и ч е с т в о .
Если боярская дума и земский собор были двумя подготовительными ступенями
в деле об'единения России в одно государство, централизованная бюрократическая администрация завершила эту работу.
Так как о царских капиталах и монополиях, о роли гостей и торгового
капитала вообще достаточно говорилось выше, то нам остается сказать
несколько слов о силе, выступающей перед нами впервые — о чиновничестве, бюрократии. Последняя была излюбленным орудием, торгового
капитализма не только в России, а и всюду—и не трудно понять, почему так
было. В противоположность промышленности, результаты которой у в с е х н а
виду, их никуда не спрячешь, торговля любит тайну. Во Франции, где преобладает до сих пор торговый капитал—в его новейшей форме, капитала
банкового—до сих пор, оказывается, невозможно ввести подоходный налог—
ибо французскому «народному духу» в высшей степени противно всякое откровенное об'яснение насчет доходов: и во главе противников подоходного налога,
под руководством крупной буржуазии, идут лавочники, трактирщики и т. под.
В промышленных лее странах, к а к Англия или. Германия, подоходный налог
существует издавна, и тамошний «народный дух» нисколько не чувствует
себя им задетым. Продолжая сравнение, можно еще отметить, что из этих
трех стран нигде так не сильны бюрократические порядки, к а к во Франции.
«Канцелярская тайна» старой России и старой Европы, вообще была естественным продолжением «коммерческой тайны». Государственные дела велись
так же, как ведутся дела торговой фирмы—в стороне от нескромных глаз.
И недаром в числе московских приказов первых Романовых мы встречаем
такой, какого не бывало н а Москве раньше, и который так и назывался
Приказом т а й н ы х д е л: при чем тайною его дела были и для членов
боярской думы, которые «в тот приказ не ходили и дел там не ведали».
А ведал все дела государев д ь я к с несколькими и о д' я ч и м и. И учреждения с эпитетом «тайный» (тайная канцелярия, тайная экспедиция) провожают нас через весь Х Ѵ П І век: при чем одно время этот эпитет приклеивается даже к высшему в империи месту, воплощавшему самое центральную
власть—это было, когда Россией правил, с 1 7 2 5 по 1 7 3 0 год, Верховный
Тайный Совет. Наоборот, открытые учреждения, конституционного тина, были
в высшей степени противны «духу» торгового капитала—конституционные
попытки X V I I I в. все идут, как мы увидим в своем месте, не из буржуазной,
а из д в о р я н с к о й с р е д ы 1 ). Но помимо этого социологического родствабюрократизма с торговым капиталом, последний имел и п о л и т и ч е с к и е
основания предпочитать замкнутые кабинеты открытым собраниям всякого
рода. Мы видели, что капиталистический характер прежде всего приобретает
в н е ш н я я торговля, тесно связанная с дипломатией и войной: но ни т а ,
1) История этих п о п ы т о к , как и в с я к о г о рода „ п р о е к т о в " см. в отд. I V ,
ч е с к и е идеологии":
ностью.

здесь

мы

имеем

дело

только с

о б ' е к т и в н о й

„Полити-

действитель-

ни другая уже технически не допускают откровенности. Если даже в современных государствах с демократическими конституциями не разрешают оглашать каких бы то ни было известий о ходе военных действий, кроме официальных, разрешенных военной цензурой, а о дипломатических соглашениях
первостепенной важности парламенты узнают задним числом—то можно себе
представить, что было двести лет назад? Для военно-дипломатических операций торговому капиталу опять-таки был нужен не говорливый «народный
представитель», а скромный и умеющий молчать чиновник.
Чиновника знала уже удельная, до-московская Гусь. В духовных грамотах
тогдашних князей мы встречаем д ь я к о в и к а з н а ч е е в — в числе
холопов, отпускаемых на волю. Так скромно начинали будущие правители
Госсийской империи! Не мудрено, что дьяки тогдашними феодалами рассматривались, как «чин худой», и родство с дьяком в местнических счетах губило
человека безвозвратно. Но уже тогда это была необходимая шестерня правительственного механизма: «судити суд бояром и окольничим, а на суде быти
у бояр и у окольничих дьяком», говорит Судебник Ивана I I I (1497 г.). При
его внуке, Иване I V , бежавшие от опричнины за литовский рубеж московские эмигранты уверяли уже, что на Москве дьяки «всем правят». В это
время мы встречаем дьяков в числе крупных землевладельцев. Поколением
позже, в конце X V I в., дьяки Щелкаловы уже действительно управляли—если
не всем московским государством, то, по крайней мере, внешнею его политикой. Во имя одного из них иностранцы поминают на ряду с именем первого
боярина своего времени, Никиты Романова (деда царя Михаила)—оба им
казались «царями», до того были они влиятельны. С влиянием ІЦелкаловых
приходилось считаться Годунову, подготовляя свою кандидатуру на престол—
и один из них умер членом боярской думы. Зто было во время Смуты—когда
не только дьяки попадали "в дворяне, но и дворяне подчас просились в дьяки.
Е с л и в X V I в. мы находим дьяков в числе крупных землевладельцев, то в
X V I I целый ряд их найдется в рядах крупнейших собственников гос] г дарства.
И х богатство колом глаза провинциальному дворянству—что и вызвало известную жалобу дворян и детей боярских, во время собора 1642 г., на дьяков,
покупавших многие вотчины и построивших себе «палаты каменные такие,
что неудобь-сказаемые: блаженные памяти при прежних государях и у великородных людей j a K i i x домов не бывало». В конце царствования Алексея Михайловича, сын дьяка, Артамон Матвеев был боярином и, фактически, первым
министром московского государства; а немного позже дьяческая фамилия
Лопухиных дала московскому царству его последнюю царицу, Первую жену
императора Петра I.
Тесные связи русского чиновничества с капиталистическими кругами
тянутся через всю нашу новую историю—от вице-канцлера Петра ПІафирова,
одного из совладельцев крупнейшей фабрики своего времени, до министра финансов Александра I I I , Вышнеградского, который был крупным биржевым дельцом
раньше, чем сделался министром финансов. Наиболее типичным—и наиболее известным, в то же время—образчиком перехода от коммерции в бюрократию служит
знаменитый Канкрин, министр финансов Николая I, начавший свою карьеру бух-

галтером y откупщика. Случаи обратного перехода гораздо чаще. В дни «великих
реформ»'60-х гг. редкий видный чиновник не заседал в полудюжине советов разлиных акционерных обществ и железнодорожных компаний. В 18G8 г. это было
запрещено,—а при Александре I I I правительственная служба вообще была
об'явлена несовместимой с частной. Но было бы наивностью думать, что
явление исчезло вследствие этого формального запрещения. Во главе банков
и промышленных предприятий и теперь сплошь и рядом стоят крупные чиновники—только, временно, числящиеся в отставке, что не мешает им, конечно,
возвращаться на службу вновь, когда «по ходу дела» это требуется. Будучи
о р г а н о м буржуазии, бюрократия не представляет собою, разумеется, какого-нибудь о с о б е н н о г о к л а с с а . Наивное представление о бюрократии, как о какой-то. грозной, самодовлеющей силе, властвующей над страной, унаследовано современным русским либерализмом от его социальных
предков—оппозиционных помещиков первой половины X I X в. Не умея разобраться в подкладке происходящего перед ним, не умея разглядеть из-за чиновничьего виц-мунднра купеческого кафтана, помещик с естественной для
него простоватостью вопил, что от вдц-мундйрных людей жить нельзя, что
«чиновник-бюрократ» все задушил. Так мелкая мещанка совершенно искренно
убеждена, что высокие цены на масло или мясо—результат плутовства лавочников, и что, если «уметь торговаться», всегда можно купить дешево. На
самом деле, цены строит не лавочник, но рынок—а помещика душил не бюрократ, но торговый'капитал. И не «душил», в собственном смысле—а только
уменьшал несколько ту долю «прибавочного продукта», которая шла в карман помещика. Казалось бы, как мало должны быть солидарны с помещиком
теперешние публицисты: а, между тем, фразы о «бюрократии» повторяют и
они. Закон исторической косности, скажет читатель. Не совсем он один» современная буржуазная публицистика гораздо больше отражает интересы «современного» капитализма, чем старого, «торгового»; а капиталист новейшего
типа надеется сам справиться с государственной машиной, не прибегая к
услугам виц-мундйрных людей. И если рассматривать вопли о засильи бюрократии, как а г и т а ц и о н н ы й п р и е м , нельзя не признать этот дрием
рациональным и естественным.
Первая попытка буржуазии обойтись без бюрократа, впрочем, почти
современна появлению самой бюрократии: реформа 1 6 9 9 г., первая из «петровских реформ» хронологически, передала все управление городами—и
кстати, «чёрйыми землямя русского Севера», где не было помещиков и крепостного права—выборным властям, бурмистрам, под верховным надзором
московскою купечества («Ратуша»), Только помещичья Россия осталась вне
ведения этой буржуазной администрации. Р а т у ш а была первым опытом
финансовой централизации России — но опыт сразу же не был доведен до
конца, как мы сейчас видели, и очень скоро обнаружил на практике свою
преждевременность. Военные потребности—в конечном счете созданные тою же торговой политикой меркантелизма—повели к разделению России, около
1 7 0 8 г., на г у б е р н и и , и поставленные во главе новых областных делений губернаторы пз крупных землевладельцев быстро «растащили» Ратушу

по клочкам. Заменивший ее в 1711 г. С е н а т не покончил с «растаскиванием». Сенат, учрежденный Петром со скромной, целью вести текущие деда,
в его отсутствии (ои отправлялся воевать с турками), часто сравнивали с боярской думой. Сравнение не вполне точное, даже, если брать только организационную сторону дела: дума, хотя и весьма несовершенно, об'единяда все
московское царство—сенат пользовался неограниченными полномочиями только
на пространстве одной Московской губернии, прочие губернаторы сносились
е ним на равной ноге, и даже писали ему иногда «указом». Но сравнение
становится совершенно неправильным, если брать' оба учреждения со. стороны
п о л и т и ч е с к о й : дума была сама в л а с т ь ю , законы выходили «по великого государя ' указу и в с е х б о я р п р и г о в о р у » , сенат же был
лишь о р г а н о м власти, которая разговаривала с ним, подчас, весьма суровым тоном. Требуя, чтобы к определенному сроку были доставлены войска
в Малороссию, Петр писал сенату: «сие все, что надлежит к войне, как
наискорее управить сенату, п о д ж е с т о к и м и с т я з а н и е м з а н е и с п р а в л е н и е » . Немного раньше он требовал к себе сенаторов «с полными ведомостями, что по данным вам указам сделано и чего недоделано, и
зачем». Состоя из второстепенных, по рангу, чиновников, сенат и не мог
прекратить «растаскивания»: оно прекратилось само собой, когда стала подходить к концу война, и «верховные господа» из губерний пособрадись в
Петербург. Они сами засели тогда в с е н а т , — а бюрократическая организация
получила законченную форму в виде к о л л е г и й ( 1 7 1 8 г.). Чрезвычайно
характерной чертой этих первых, правильно-бюрократических, учреждений в
России является бросающееся в глаза преобладание в них э к о н о м и к о ф и н а н с о в о г о интереса. Из 9 коллегий 2 посвящены промышленности .
и торговли (берг-и-мануфактур-и коммерц-коялегии) и 3 государственному
хозяйству (каммер-штатс-и ревизион-колдегии). В то же время мы не найдем
специального учреждения не только для народного образования, но даже и
для и о л и ц и и: нет коллегии, которая бы соответствовала теперешнему министерству внутренних дел. На бюрократическую систему Петра торговый
капитализм поставил.такой отчетливый штемпель, что только упорные идеалистические предрассудки прежних русских историков могли скрыть от них
действительную связь явлений—и обратить все их внимание н а совершенно
второстепенный признак «коллегиальности». В каждой коллегии, юридически,
вершило деда не одно лицо, а несколько, «президент» с «советниками» и
«ассессорами»: долгое время это и казалось главным новшеством Петра.
Напротив, если в его административной системе было что новое, то
это как раз был ее и и д и в и д у а л и з м, об'ясшиощийся из тех же условий, как и индивидуалистические черты русского нрава X V I I в. вообще.
Раньше всего, в период учреждения сената, этот индивидуализм нашел
себе выражение в с и с т е м е , н а д з о р а . Прежде надзор осуществлялся
путем круговой поруки: члены каждой общественной группы—крестьяне
одной деревни, помещики одного уезда и т. д.,' друг за друга отвечали и, естественно, должны были друг за другом следить.' В начале X V I I I в.
этого было уже мало—и при, сенатском управлении мы видим фискалов, спе-

циальных чиновников для надзора. Но гораздо крупнее были последствия индивидуализации в п о л и т и ч е с к о й области. То, чего напрасно было
бы искать в московском царстве времени Ивана ' Грозного, индивидуальный
деспотизм, было осуществимо и отчасти осуществлено при Петре. Органом
этого индивидуального деспотизма при сенате явился г е н е р а л - п р о к у р о р , «око государево», который должен был следить, чтобы сенат «в своей
должности праведно и нелицемерно поступал», и чтобы сенаторы занимались
своим делом «истинно, ревностно и порядочно, без потеряния времени». Ни
одно дело не могло войти в сенат помимо «генерал-прокурора»—и ни одно,
не могло помимо него выйти: при чем сам он от сената совершенно не зависел, его можно было только в случае явной измены в отсутствие государя,
арестовать—но судить его сенат и тут не смел без разрешения императора.
Генерал-прокурора была естественным, логическим завершением петровской
системы надзора—но «верховным господам»; засевшим в сенате с 1 7 1 8 г.,
это не могло нравиться, и тотчас после смерти Петра они поспешили избавить себя от надзирателей, устроив (в 1 7 2 6 г . ) над сенатом Верховный тайный сонет, куда они. сами и вошли, и переведя сенаторов опять на положение чиновников второго ранга. Верховный тайный совет не ограничился этой
отрицательной задачей—он взял н а себя и положительную, попытавшись воскресить боярскую думу, в качестве носительницы центральной власти, но
тот потерпел неудачу 1 ). Центральное же бюрократическое учреждение сохранилось, над коллегиями, и сенатом, в течение всего X V I I I века, иод различными именами: кабинета министров, конференции, совета при высочайшем
дворе и проч. Каков был с о ц и а л ь н ы й состав этого учреждения, хорошо
иллюстрируется тем маленьким фактом, что когда была в совете (прочитана
жалованная грамота дворянству ( 1 7 8 5 г.), совет «из'явил ее императорскому
величеству глубочайшую благодарность, к а к о т с е б я , т а к й о т л и ц а
в с е г о в о о б щ е д в о р я н с т в а » . Это были все те же «верховные господа»'—крупнейшие землевладельцы империи. Б е з их согласия не могло решиться ни одно важное деле—но у п р а в л я л и
непосредственно
н е о н и . Управлял генерал-прокурор, фактически первый министр, сначала
с коллегиями, и с Екатерины I I , собственно даже и не с коллегиями, а со
своею канцелярией: настоящее деловое чиновничество имело свой центр именно
здесь. Крупная знать непосредственно заинтересовалась делами лишь " в то
время, когда с развитием заграничной торговли, крупное землевладение оказалось в ней близко заинтересованным. Тогда «верховные господа» из неопределенного по своим полномочиям совета пересилились и весьма определенные по своим функциям м и н и с т е р с т в а
(1802 г.). Не видно, чтобы
дело пошло у них очень удачно: весьма скоро во главе всего появляется снова
профессиональный чиновник, Сперанский 2 ), «знать» же находит себе окончательное прибежище, уже на целое столетие, в Г о с у д а р с т в е и н о м с о вет
( 1 8 1 0 г.).
В настоящее время,

когда исчезли всякие практические

' ) С в . о проектах „ в е р х о в н и к с в " н и в е , JV-ый
9

О его проектах, см. о п я т ь І Ѵ - ы й отдел.

отдел.

побуждения

затушевывать истциу, не приходится сомневаться, что
первоначальн ы й , 1 8 1 0 г., Государственный совет был п р о б н о й к о н с т и т у ц и е й .
Это ясно для всякого, кто внимательно прочтет его «образование». «Все законы, уставы и учреждения в первообразных их начертаниях предлагаются и
рассматриваются в Госуардственном совете», говорится там: «и потом действием державной власти поступают к предназначенному им совершению. Никакой закон, устав и учреждение не исходит из совета и не может иметь
своего совершения без утверждения державной власти». Последняя фраза
была бы лишена всякого смысла, если бы совет с самого начала был тем,
чем он на практике сделался—з а к о н о с о в е щ а т е л ы г ы м
собранием,
подающим государю советы, которых тот не обязан слушать. Каким образом
простой совет мог получить силу закона? Если пришлось оговаривать, что без
подписи императора решения Государственного совета силы закона не имеют,
значит это учреждение в м е с т е с и м п е р а т о р о м, действительно, з а к о н о д а т е д ь с т в о в а л о , выполняло ту именно функцию, какую выполняют представительные собрания конституционно-монархических государств.
Такое понимание «образования» совершен но подтверждается и ф о р м у л о й ,
в какой отныне должны были обнародоваться новые законы: «вняв мнению
государственного совета, постановляем или учреждаем». Но если бы мы й не
имели всех этих текстов, мы могли бы догадаться об истинном значении шага,
предпринятою в 1 8 1 0 г., послушав, что говорило об этом шаге главное заинтересованное лицо—император Александр I. Когда совет утвердил на 80 мил. р. новых налогов, Александр, в разговоре с французским
послом Коленкуром, так пояснил роль нового учреждения «все умы во всей империи отнесутся к этой мере с большим доверием, к о г д а у в и д я т в м е с т е
с у к а з о м м н е н и е с о в е т а , скрепленное подписями его членов, принадлежащих всей империи, из которых некоторые даже прямо происходят от
старинных московских бояр». Итак, Александр видел в государственном Совете не собрание чиновников, обязанных только служить государю своею деловой опытностью, а в ы р а ж е н и е
общественного
мнения,
притом мнения именно з н а т и .
Из пробной конституции ничего не вышло—попробовав, кушать не
стали. Из Государственного совета на практике получилось именно собрание
старых чиновников, обсуждающих—и то больше формальности ради—проекты
новых законов, но ничего не решающих: было принято за правило, что император может согласиться с мнением и большинства, и меньшинства и даже
отдельного члена совета—и даже совсем с ним не согласиться, а обнародовать новый закон в форме «именного указа». При чем, собственно д е л о в о е обсуждение новых законев и происходило-то не в самом совете, а в
более интимных и тесных собраниях: Николай Павлович особенно любил
с е к р е т н ы е к о м и т е т ы . Не попадавшие туда менее влиятельные члены
совета отлично знали, что даже в их мнении, по-настоящему, никто не нуждается—и очень редко затрудняли своих деловых собратий даже прениями.
А текущую работу деловое чиновничество вело по прежнему в к о м и т е т е
м и н и с т р о в . Фактически, комитет был при Александре I высшей законо-

дательной, судебной и административной инстанцией по всем делам, не исключая военных действий и дипломатических переговоров: только в первые
годы по учреждении Госуд. совета комитет изредка вспоминал, что то или
иное попавшее к нему дело «принадлежит до рассмотрения государственного
совета», и направлял его туда. Впоследствии, комитет министров сосредоточил в своих руках два рода дел: во-первых, высшую чрезвычайную п о л и ц и ю («дела, относящиеся до общего спокойствия и безопасности, до продовольствия народного и но всякому чрезвычайному происшествию; дела о воспрещении сообществ») и, во-вторых, наиболее важные вопросы, затрагивающие H н т Е-Р .-Е.С Ы КАП и т А л и с т и ч е с к о г о м и р а (уставы акционерных компаний, постройка железных дорог, распоряжения относительно пароходства, вообще к о н ц е с с и и всякого рода). «Учреждение комитета министров», таким образом, еще раз, уже в юридической форме, подтверждает
два положения, установленные нами выше историческим путем: высшая власть
в России носит б ю р о к р а т и ч е с к и й характер—и бюрократический
режим в России чрезвычайно тесно, связан с развитием
капиталистич е с к о г о хозяйства.
В дальнейшем развитии, бюрократия должна была оказаться для капитализма кремневым ружьем. Предприниматель, чем дальше, тем больше желает н е п о с р е д с т в е н н о участвовать в законодательстве и управлении.
Если он мирится с бюрократическим режимом, то только в силу его военнодипломатической выгодности: чтобы доказать свою пригодность капиталисту,
бюрократическое правительство должно п о б е ж д а т ь , захватывать новые
торговые пути, гнать с рынка конкурентов, наконец, завоевывать и новые
-рынки. Каждая неудача н а этом пути—будет ли это невыгодный торговый
договор, вынудивший понизить таможенные пошлины, или проигранная война,
заставившая проститься с мечтами о новых рынках, вызывает в буржуазии
резкий под'ем оппозиционного настроения. До последних лет X I X века, слабый рост туземного-накопления, не отвечавший росту промышленности, давал лишнюю опору бюрократическому режиму: чиновник умел - доставать
деньги из-за границы—а без них было не Обойтись. Но вот заграница заявила категорически, что именно чиновнику о н а не верит—в то же время,
с под'емом -хлебных цен, .туземное накопление пошло ускоренным темном: бюрократический режим оказался отжившим и в России. Общественные классы
стали друг против, друга непосредственно. Чисто классовая организация центральной власти,—вопрос завтрашнего дня. Но так как всякая история, по
долгу своего звания, занимается вчерашним днем, то мы и останавливаем
здесь наше изложение.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Д л я гак н а з ы в а е м о г о
с м ы с л е полноты

„вечевого

периода"

фактического материала,

ч а л ь н о е щ е в 6 0 - х г.г. р а б о т а

В.

И.

русской

истории

пособием я в л я е т с я

С е р г е е в и ч а

„В=че и князь",

н а я , к а к 1-й в ы п у с к II тома „ Р у с с к и х юридических д р е в н о с т е й *
исследование о княжеской в л а с т и

этого

периода

А.

исчерпывающим,

появившаяся

Е.

в

первона-

перепечатан-

(Спб. 1893).

П р е с н я к о в .

Новейшее
„Княжое

право в древней
—параллелями

Р у с и " . (Спп. 19091 и н т е р е с н о к о е - к а к и м и — н е о ч е н ь
с западно-европейскими

учреждениями

Д л я государственного строя древней Р у с и ,
д у м ы ,

см. и з в е с т н у ю книгу

третье,

дополненное

см. H.

К л ю ч е в с к о г о

издание).

Для

я в л я е т с я работа

К л ю ч е в с к о г о .

в . " (первоначально

исследованиях",

(„Боярская

Дума

„Феодализм

развития.

б о я р с к о й
древней

древне-русском

в „Русской

Р у с и " Спб. 1907 и

(Журн.

т о ч к у зрения Ключевского.
вавшейся неоднократно

Мин. Народы.

ст. проф.

кн. а к а д .

Д ь я к о н о в а

З а о з е р с к о г о

названная книга М и л ю к о в а о

государственном хозяйстве

I — I I томы юбилейного издания,

ю щ е г о с е н а т а " ( 6 т т . Спб. 1 9 1 1 ) .

Для учреждений X I X

в.

и госуд. строя

прежде всего

уже

Р о с с и и при П е т р е

Вел.

, История
основное

р у с с к о г о г о с у д а р с т в е н н о г о п р а в а " А . Д. Г р а д о в с к о г о ( к

дальше

3 . С . см. в н а з ы -

, Очерк, обществ,

у ч р е ж д е н и й пособием я в л я е т с я

соборах

в „Опытах н

развивающего

Остальную литературу и очерк истории

древн. Руси". Для п е т р о в с к и х
с е н а т а

на земских

перепечатано

Г І о о с в . ! 9 ü 9 , июнь),

„Мир").

г л а в н о й по прежнему

.Состав представительства
М ы с л и " 1 8 9 0 — 9 2 г.,

Руси":

ф е о д а л и з м е

в древней

з е м с к и х с о б о р о в

М. 1-91?). И з н о в е й ш и х н а и б о л е е ц е н н а

о земских соборах

С п е ц и а л ь н о дпя

о

и специально для

т о м а „ Р у с с к о й и с т о р и и " п и ш у щ е г о эти с т р о к и ( и з д . т о в .

П о вопросу о п р о и с х о ж д е н и и
XVI

вопроса

Il а в л о в а-С и л ь в а н с к о г о ,

г л а в у III п е р в о г о

вообще,

систематичеткими

аналогичной стадии

нашей

правительству-

пособие—„Начала
теме

ближайшее

о т н о ш е н и е и м е е т к н и г а 2 - я II тома). См. т а к ж е ю б и л е й н о е и з д а н и е „ И с т о р и ч е с к и й обзор
д е я т е л ь н о с т и к о м и т е т а м и н и с т р о в " . ^Спб.

1902—1903).

ЧАСТЬ IL

Э в о л ю ц и я р е л и г и о з н ы х представлений
и
п о л и т и ч е с к а я идеология.

0ТДЕ<1] III.
Эволюция р е л и г и о з н ы х представлений.
1. П е р в о б ы т н ы е

верования

История религии и для всего человечества, и для каждого из нас—едва
ли не первый, по времени, отдел исторической науки. Самые ранние системы
«философии истории» выросли на религиозной почве: когда впервые явилась
потребность связать в одно целое разрозненные эпизоды мирового прошлого,
прежде всего ухватились з а эту нить, и последовательная смена религиозных
верований сделалась становым хребтом всемирной истории, как понимали ее
в средине века. Нам на каждом шагу напоминает об этом хронология: мы
считаем от Рождества Христова и ту или другую сторону, магометане—от бегства Магомета из Мекки в Медину. Попытки считать иначе—республиканский
календарь первой французской революций, например,—-до сих пор не имели
прочного успеха. С другой стороны, в большинстве стран, и в том числе у нас,
в России, история религии в школьном преподавании была и теперь есть с а 1
мая первая форма истории вообще. «Гражданская» история начинается позже
«Священной»: от поступающего в среднюю школу не требуют знания первой,
но некоторое знакомство со второй считается уже необходимым. Противоположность монотеизма и политеизма, христианства и язычества, происхождение и
значение различных особенностей религиозного культа останавливают на себе
внимание ребенка гораздо ранее, нежели он получит самые элементарные сведения по истории хозяйства или во истории права. Е щ е не имея никакого
представления о том, как устроено то общество, где мы живем, мы уже очень
отчетливо знаем устройство Иерусалимского храма.
Казалось бы, что этот отдел истории должен быть и наиболее готовым,
наиболее разработанным, на деле мы замечаем как раз обратное. Научная
«история религии»—самая молодая из исторических дисциплин. Причина, прежде
всего, заключается, конечно, в том огромном п р а к т и ч е с к о м значении
религии, о котором говорилось выше, во введении к настоящему «Очерку»
Один из ученых, больше всего сделавших для данной отрасли знания, Тайлорі
справедливо заметил однажды, что если бы большому числу люден было вы-

годно доказывать, что дважды два но четыре, а пять, вопрос о том, сколько
именно составляет два, помноженные на два, до сих пор оставался бы спорным, и по поводу его писалось бы многое множество самых ученых дносертаций. Пример, приведенный Тайлором, хорош, между прочим, и потому, что
напоминает об одной стороне историко-религиозяых вопросов—их относительной элементарности. История религии—самый элементарный отдел истории
«духовной культуры». Как мы скоро будем иметь случай убедиться, нет «идей»,
материальная подкладка которых больше бросалась бы в глаза, чем идеи религиозные. Несколько лет тому назад один голландский богослов предпринял,
с фактами в руках, доказать, что религиозные верования современных дикарей—не что иное, как искажение первичного единобожия. Он собрал громадный этнографический материал, добросовестно сгруппировал его в том порядке, какой ему показался наиболее «естественным»—и получил в результате
самую материалистическую историю религии, какую только можно себе представить. Ни одному марксисту никогда не удавалось написать что-либо, столь
же убедительное. Бедный богослов, кажется, сам заметил под конец, что с
ним случилось—и книга его, два толстых тома, осталась без заключения. Но
пример его еще выразительнее, чем приведенный Тайлором, и без длинных
разговоров объясняет нам, почему историки-идеалисты так не любят истории
.религии. Не материалисту, действительно, лучше туда не заглядывать.
Все учебники русской истории заключают в себе, между прочим, главу
о «языческой религии древних славян». Мы читаем тут о славянских богах,
Перуне и Волосе, о праздниках, о языческих поверьях, уцелевших после принятия христианства. Все это кажется такой седой древностью! На самом деле,
учебники затрагивают лишь самый верхний и, следовательно, самый ІІОЗД• ний слой народной славянской религии. И даже письменные памятники древне-русского прошлого, например, летописи, т. е. источник, опять-таки сравнительно очень пбздннй—дают возможнос ть заглянуть гораздо глубже. Вот что
рассказывает нам, например, начальная летопись под 1092 годом. В этом году
в западной и южной Руси свирепствовала какая-то эпидемия—именно по этому
случаю мы узнаем о существовании в Киеве гробовщиков, (см. часть I ) дела
которых шли необыкновенно бойко: в течение зимы они продали до 7 0 0 0 штук
своего товара. Как всегда в подобных случаях, народное воображение было очень
возбуждено, как всегда, это возбужденно отражалось в более или менее фантастических рассказах о причинах мора.Одия из таких рассказов и сохранила летопись.
В Полоцке, говорит она, было страшное чудо: ночью слышался на улицах города шум, и какие-то люди рыскали по улицам. Кто имел неосторожность выйти
из дому, чтобы посмотреть, что это такое делается, бывал поражен невидимою рукою—и умирал. Потом таинственные существа стали появляться и днем в образе вооруженных всадников. Самих-то их не видно было, но все видели копыта их коней. То же, будто бы, происходило и в полоцком пригороде Друцке.
Везде население было так напугано, что не смело выходить на улицу.
Монах-летописец называет этих таинственных врагов полоцкого населения
по-христиански «бесами». Но простонародье окрестило еще их по старому:
«говорили люди, яко с е н а в ь е бьют полочаны»,—что это м е р т в е ц ы бьют

*

позочан. Вот в этом то народном объяснении мы и находим самый нижний н
самый древний слой верований, какие только встречаются у какого-нибудь
народа. Прежде, чем человек дошел до представления о богах или вообще о
духах, он более- всего на свете боялся п о к о й н и к о в .
Страх этот—явление настолько естественное, что трудно найти человека»
который бы никогда не испытал его, хотя бы в слабой степени. Его знают
не только люди, а л животныя. Пушкин, описывая, как Зарецкнй увозил с
места дуэли убитого Лѳнсісого, не позабыл отметить, что лошади, почуяв мертвого,. храпели и бились. Опытные люди говорят, что медведь никогда не трогает мертвого—и чтобы спастись от него, нужно притвориться мертвым и лежать неподвижно. У человека чувство это плохо поддается воле. Теоретически
можно сколько угодно отрицать этот страх, находить смешным и глупым, но
вряд ли найдется много людей, которые бы с удовольствием переночевали на
кладбище. С ним может справиться только иди привычка, способная притупить, путем частого повторения, какое угодно чувство—отсюда всем известное
равнодушие к мертвым могильщиков и врачей,- или его может подавить другой
сильный аффект того же порядка. Один офицер, проделавший наполеоновские
кампании начала прошлого столетия, рассказывает в своих записках, что накануне битвы при Фридланде он отлично выспался—на трупе убитого француза.. Здесь смерть была так близка, что непосредственная опасность
пуль и ядер вовсе заглушала впечатление, какое обычно производит н а нас
символ смерти—труп. Ибо с т р а х п е р е д п о к о й н и к о м е с т ь н е
ч т о и н о е , к а к о с о б а я ф о р м а с т р а х а с м е р т и . Этим психологическая основа первобытной религии сводится к общему корню всей нашей
сознательной д е я т е л ь н о с т и — з а б о т е о с а м о с о х р а н е н и и .
Боязливое чувство возбуждается в первобытном человеке не только видом
умершего,—но и при взгляде на умирающего. У дикаря больной вызывает
суеверный страх. Один араб, Ибн-Фадлан, который в первой половине X века
бывал на Волге и видел там русских, приезжавших по торговым делам, вот
что рассказывает об их обычаях. «Если один из нпх заболеет, они устраивают
ему в отдалении от себя шатер и ставят рядом с ним несколько хлеба и воды.
Б л и з к о к б о л ь н о м у они н и к о г д а не п о д х о д я т и не г о в о р я т
с н и м, даже более того: они не посещают его за все время болезни, особенно, если он бедняк или раб. Когда больной выздоровеет и встанет с постели,
он возвращается к своим». Руссы Ибн-Фадлана—скандинавы они были иди
славяне, для нас в данном случае безразлично—применяли, не сознавая этого,
ту методу «разобщения», которую теперь рекомендуют врачи в случае заразной
болезни: такая «профилактика» суеверия по своим практическим результатам
была также полезна дикарю, как и наши, сознательно принимаемые, профилактические меры. Вот один пример, показывающий, как полезен может быть
на низших ступенях развития тот страх смерти, который лежит в основе
дикой религии: и эта последняя была одним из средств борьбы за жизць.
Но само собою разумеется, что дикарь представлял себе опасность от
мертвого или умирающего не так, как представляем себе ее мы. Мы боимся
варазиться, боимся, что в наш организм проникнет нечто, разрушившее или

разрушающее организм нашего ближнего. Такие сложные соображения были
совершенно чужды первобытному человеку: .для него источником опасности
был, как мы сейчас увидим, прежде всего—сам покойник. Такой взгляд,
естественно, предполагает, что этот последний мог как-то действовать, что он,
собственно говоря, живет, только особенной, не похожей на нашу, жизнью:
корень всех представлений о будущей жизни лежит именно здесь, в этой вере
в н е п р е к р а щ а в м о с т ь жизни со смертью. Как могло возникнуть такое
представление?
Обыкновенно его ставят в связь с теми представлениями, которые дает
человеку с о н . Спящий, как мертвый, лежит без движения и без сознания;
потом, проснувшись, снова начинает «жить» до следующего сна. Может ли
проснуться мертвый? Случаи «обмирания», обморока или летаргии, должны
были навести на мысль, что и это не невозможно. Так об'ективное наблюдение
сна и пробуждение давало хорошо нам знакомую идею—воскресения мертвых.
Взгляните на любую картину Страшного суда—тема, очень обычная в эпоху
Возрождения, например. Воскресение мертвых там изображено в виде именно
п р о б у ж д е н и я : мертвый—это спящий, только он спит так крепко,
что лишь труба архангела может его ра-збудить. Масса следов такого
представления осталась в языке и народных поверьях до наших дней.
Умершего мы называем «усопшим»—уснувшим. О мертвой рыбе говорят,
что она у с н у л а : наоборот, о животных, впадающих в зимнюю спячку, говорят, что они з а м и р а ю т на зиму. В то же время, «живой» и «бодрствующий»—синонимы: «мы приехали на жилых» значит, мы приехали, когда
еще никто не спал. В Архангельской губернии лет пятьдесят назад существовало поверье, что жто хорошо, крепко спит—например, тотчас засыпает, как
только ляжет в постель,—тот долго не проживет. Весь этот цикл идей резюмируется народной поговоркой: «сон смерти брат».
Эта о б ъ е к т и в н а я сторона сна пополнялась целым рядом с у б ' е кт и в и ы X впечатлений, которые давались с н о в и д е н и я м и . Умершего
накануне' родственника дикарь встречал во сне живым, говорил с ним об общих делах, вместе охотился и воевал. Более нервные натуры видели умершего и «наяву», в галлюцинациях. Какое должен был из всего этого вывести
заключение первобытный человек, которому психология сна была так же неведома, как и причины галлюцинаций? Об'яснение могло быть одно: мертвые
также живут, но особой жизнью, незаметной для нас днем, во время бодрствования. Чтобы принять участие в этой жизни, нужно самому приблизиться
к мертвому состоянию, т. е. уснуть, -что всего чаще бывает ночью. Итак, живые днем работают, а ночью спят—мертвые же днем спят и выходят на работу ночью. Сновидение истолковывает дикарю сходство спящего и мертвого
человека: оба находятся в одной области один на короткое время, другой
дольше. Так зарождается представление о з а г р о б н о м м и р е , который
н а первых порах сливается с миром сновидений.
Само собою разумеется, что это о б ' я с н е н и е смерти не было у первобытного человека так сознательно и отчетливо, как выходит оно у нас. Нет
ничего ошибочнее, как представлять себе миросозерцание дикаря источником

его религии: миросозерцание наоборот, само складывалось на иочве известных,
готовых уже, религиозных эмоций. В корне первобытной религии лежит не
какое-либо об'яснение, а всего вероятнее, именно отсутствие объяснения. В
сколько-нибудь культурной среде все-таки есть некоторое понятие о физических причинах смерти, хотя бы самое туманное. У дикаря его часто вовсе
нет. Если на умершем нет «знаков насилия», ран и т. п., для первобытного
ума совершенная загадка, что перевело человека в разряд «усопших». «Во
всей Полинезии,—говорит один путешественник,—ни j одного человека нет
представления о естественной смерти: смерть всегда об'ясняется тем, что человек как-нибудь обидел богов». Полинезийцы принадлежат сравнительно к в
культурным, племенам—потому у них и являются на. сцене «боги». У бразильских индейцев, стоящих, как мы знаем, на самой низкой ступени развития, виновником смерти обыкновенно является просто покойник, чаще всего
кто-нибудь ив убитых умершим. Такое же представление о смерти, как непременно об убийстве, совершенным «силой нездешнею», широко распространено по всей Африке. Черный доктор—он же и жрец, конечно—ищет не
п р и ч и н ы смерти, а её в и н о в н и к а . А в Новой Зеландии, у маори,
жрецом и доктором можно было сделаться, только доказав свою способность
убивать таинственным образом: только когда человек мог какую-нибудь смерть
в среде окружающих приписать своему влиянию, за ним соглашались признать способность—спасать других от смерти. Остатки этого убеждения, что
всякая смерть есть убийство, доходят, даже в культурной среде, до очень
близкого к нам времени—а в народных массах до наших дней. В разгаре
итальянского Возрождения папа Александр Борджия стяжал себе историческую репутацию отравителя, благодаря эпидемии брюшного тифа, от которого
умер он и сам. Целый ряд других средневековых легенд об отравлениях, у
нас и в Западной Европе, все обвинения против Годунова, против Шуйского,
например, сотни тысяч процессов о колдовстве,—все это, прежде всего, создано полным неведением физических причии смерти. А о том, как, по убеждению крестьян, доктора «пускают холеру», читателям, верно, приходилось
слышать самим—случай, для подтверждения которого цитаты совершенно излишни. Со словом «смерть» не соединялось—а у многих и до сих пор не
соединяется—никакого определенного представления: покойиик—это нечто
н е и з в е с т н о е , тем более страшное именно в силу этой неизвестности.
В основе религиозного мышления у дикаря лежит не представление, не логическая работа мысли, но а ф ф е к т—исходная точка всякого сознательного
процесса вообще.
Полное отсутствие отвлечения и способности к отвлечению на низших
ступенях религиозного развития дает себя чувствовать очень ярко в первобытном к у л ь т е . Для современных людей культ имеет чисто-символическое
значение—обряды лишь средство внешним образом выразить религиозное настроение. В древнее время культ отнюдь не был только символом, он удовлетворял вполне реальной цели. Прежде, чем человек дошел до представления. что «Бог есть дух и поклоняться ему следует в духе и истине», он
просто корми! своего бога,—а раньше, чем он получал представление о боге

или богах, он кормил покойников. Нам еще очень близок и понятен тот способ мышления, который загробное существование представляет, как существование «души» отдельно от тела. Но прежде, чем дойти до такой далекой
абстракции, как «дух» и «тело»,' человек представлял себе загробное существование ч и С т о - м а т е р и а л ь н ы м. Раньше, чем сложилось представление о «бессмертии души», господствовало мнение, что по смерти продолжает существовать сама физическая личность. Мы уже давно отвыкли думать
таким образом,—но корда нам приходится выразить в слове или конкретным
образом наше представление о «духе» умершего, н а язык у нас сами собой попадают исконные формулы, которые грубейшим образом смешивают «мертвеца»
с его «призраком», т. е. «дух» с «телом». Шекспир не был дикарем, и теоретически, вероятно, представлял себе различие «души» и «тела». Но когда
его Гамлет видит п р и з р а к отца, он обращается к нему с такими словами:
Скажи, зачем твои
Зачем

с в я т ы е

г р о б н и ц а ,

к о с т и

расторгли саван

куда т е б я мы с миром

Р а з в е р з л а мраморный т я ж е л ы й з е в и в н о в ь

свой?

опустили,

и с т о р г н у л а

тебя?

Гамлет говорит так, как если бы он видел перед собою т р у п своего
отца, вставший из гроба. Но что для Шекспира только уже слова, для первобытного человека—твердое верование, не смущаемое никакими критическими соображениями. Некоторые австралийские пдемейа связывают своим
покойникам большие пальцы ног, а сами ноги затем прикручивают к спине—
чтобы лишить их возможности выходить из могилы и беспокоить живых. Другие, с тою же целью—иммобилизации покойника—вынимают у него коленные
чашки. «Основная мысль всех их погребальных обрядов» говорит о бразильских индейцах известный путешественник фон-ден-Штѳйнен, «страх, что покойник вернется и будет хватать живых». О целью предотвратить это, стараются не дать покойнику поводов для обратной экспедиции на «этот» свет:
сжигают, например, в с е предметы, лично принадлежавшие умершему, и, путем особой пантомимы (мертвый, ведь, не понимает обычного языка) дают ему
понять, что в деревне ему больше искать нечего. Нередко сжигают и хижину, где жил умерший: г и г и е и и ч е с к о о значение всех этих мер, в
случае смерти от заразы, например, читатель, конечно, уже сам заметил. Суеверный страх перед мертвыми и зДесь помогает борьбе за жизнь. В наших
религиозных поверьях эта ступень религиозного сознания до сих пор отражается чрезвычайно ярко. С этим именно циклом идей связан страх перед
открытыми глазами покойника: их непременно нужно закрыть—это он высматривает, кого бы ему утащить нз жнвых. Сюда относится обычай выносить
покойника: нз дому 'непременно ногами вперед, чтобы он не нашел дороги
домой; в древнее время для той же цели, тело выносили и необычным путем,
— а , например, разбирали пол и спускали, таким образом,'из верхнего этажа
в нижний: так было поступлено при похоронах ев. Владимира. Самый обычай закапывать мертвых в землю, несомненно, вызван подобными. же соображениями: на зіо указывает уже поверье, что если могила обвалится, образуется яма, то дело плохо—мертвец ищет себе товарища, нужно ждать другого покойника. Таким образом, наш способ погребения является древнейшим,

более древним, чем сожжение трупа, например: удержался же этот способ, повсей вероятности, как более экономный и более демократический. Сожжение
было доступно только богатым людям—н в языческую эпоху жгли, по всей
вероятности, трупы только вождей н вообще «видных» людей, а не простонародья. Адоптировав именно способ «погребения», а не сожжения, христианская церковь т л ц навстречу привычкам и потребностям массы.
Наиболее популярным образчиком этого цикла идей является вера вв а м п и р о в или в у р д а л а к о в — м е р т в е ц о в , сосущих кровь у живых.
Но это уже конец той эпохи, которую можно назвать эпохой чистого материализма в религии. Вампир-сосет к р о в ь " , —т. е. .жизненное начало, «душу»
человека; Не надо смущаться тем, что кровь предмет весьма материальный:
«душа» начала именно с материального существования, чтобы лишь позже
перейти к «духовному». Это мы сейчас увидим подробнее. Эатем я сам вампир не совсем обыкновенный покойник: он может превращаться («оборотень» ),
может пролезть в любую щель и т. и. Можно думать, что вера в вампиров
явилась именно на смену страху перед мертвецами вообще, й именно в связи
с переходом к* более мирному и спокойному, оседлому образу жизни. Пока
- славянин был кочевым земледельцем, его существование было так ненадежно,
катастрофа до такой степени грозила на каждом шагу, что все покойники
оказывались вредными—для всякого находилось занятие, как у современных
австралийцев. Более спокойная, оседлая жизнь, с уменьшением числа случайностей, должна была показать безобидность большинства покойников,- но
так как катастрофы все же случались, бывали по временам эпидемии и т. п.
—то, значит, некоторые покойники все-же очень злы. Как именно покойник
становится злым, н а этот счет народная философия колебалась. Иногда умершего делал вампиром недостаток заботливости о нем живых: если, например
кошке позволяли перепрыгнуть через мертвое тело, это могло озлобить умершего; иногда виною был особенно трагический род смерти; по другому поверью, молодые женщины, умершие в родах, становились упырями. Как бы
то ни было страх перед н е в о т о р н м и определенными покойниками свидетельствовал об упадке страха перед покойником в о о б щ е. А так как
к у л ь т зародился еще на предыдущей ступени, то. прежде чем перейти к
дальнейшему, нам и надо познакомиться с "этим логическим выводом религиозного материализма.
Превосходный образчик возникновения культа дает нам один, точно
зарегистрированный, случай, имевший.место в британской центральной Африке. Поля одного тамошнего племени -опустошала саранча. Туземцы долго
не могли доискаться до виновника бедствия (что был виновник, разумелось
само собой). Наконец, одному нз старшпн явился во сне незадолго перед тем
умерший вождь, Шилова, п сказал, что саранчу наслал он—за то, что его
неблагодарные подданные заставляют его на том свете умирать от жажды:
он совсем не получает пива. Любителю пива была принесена жертва, т.-е.
вылит кувшин пива на то место, где он был похоронен; и обещана регулярн а я доставка любимого им напитка. Bee это происходило, можно сказать, при
ярком свете цивилизации: самый случай имел место в 1894 г. Ставший теперь

новым божеством Піипока вовсе не какая-нибудь мифическая личность: он
жил и здравствовал во времена Ливингстона, которому неоднократно приходилось иметь с ним дело н а этом свете. Таинственную силу он получил только
благодаря тому, что стал покойником. Случай из жизни современной Африки
превосходно комментирует нам старинные- русские обычаи, до сих пор уцелевшие в глухих местах. Наиболее любопытными из них являются белорусские
«дзяды». «Дзяды»—это праздник не предков, а всех умерших вообще: дети,
умершие в раннем возрасте, тоже причисляются к «дзядам». В начале ноября
все население готовится встречать «дзядов». Изба чисто метется и моетея.
Готовится масса кушаний—при чем главное, основное блюдо, горох, стряпается
б е з с о л и : так стар этот обычай, пришедший от тех времен, когда даже
употребления соли человек не знал! Все садятся за стоя и первую ложку
всякого кушанья или питья оставляют «дзядам». Е е 'или выливают на стол,
или отливают в особый горшок, который ставится на окне. Невеселый это пир,
по словам тех, кто его видал. Обедающие сидят молча, напряженно прислушиваясь к малейшаму звуку: шум ветра, шорох листьев, скрип двери—все
истолковывается, как признак присутствия «дзядов». Видеть их—дано только
некоторым, преимущественно больным и убогим: так, один глухонемой маль- *
чнк, никогда ничем не выражавший своих чувств, вечно бесстрастный и
апатичный, вдруг рассмеялся раз на ,«дзядах». Когда его стали расспрашивать, он об'ясяил кое-как, что видел очень смешного дядю, который нес в
зубах пестро раскрашенную дугу; мальчик через несколько дней умер. Стали
припоминать—н вспомнили, что дед хозяина дома когда-то обвинялся в том,
что украл дугу: он, значит, с ней и таскается. Не у славян, а у инородцев
восточной России мы находим еще более реалистический способ кормления
покойников: в могильной насыпи, около того места, где лежит голова, выкапывают ямку, н в нее льют пиво. Но если у славян не сохранился такой обычай, имеются очень заметные его остатки ( п е р е ж и в а н и я ) . Обычай христосоваться с мертвыми на Пасху сохранился доселе даже и не в очень глухих
местах, прн чем разговляются обязательно на с а м о й м о г и л е ; предполагается,
очевидно, что покойник каким-то образом участвует в трапезе. Одно красное
яйцо непременно оставляется на могиле—непосредственно для ее обитателя.
Как видит читатель, то, что обыкновенно рассматривается, как наиболее
первичная форма религии, вера в д у х о в умерших, а н и м и з м и к у д ь т
п р е д к о в , вовсе не так еще стары: страх перед покойниками и логически
вытекающий из него к у л ь т п о к о й н и к о в — е щ е старше. Понятие д у ш и
иди д у х а—вовсе не такое простое понятие, и как оно возникло, вопрос, до
сих пор еще не разрешенный. Создание этого понятия, несомненно, было
первым шагом дикой философии—при чем материал для последней дали, по
всей вероятности, наблюдения над трупом и актом смерти. Во многих случаях
тело исчезало в самый момент смерти—человек тонул или сгорал в огне. В то
же время умершего продолжали видеть во сне: стало быть, он как-то существовал, хотя его физическая личность на глазах у всех исчезла. Очевидно,
то, что является по смерти,—не совсем сам покойник, а что-то другое. Наиболее близким сюда является представление о д в о й н и к е — с у щ е с т в е , во веем

подобном данному человеку, но отдельном. Поверье, что видеть своего двойника предвещает смерть, основывается именно на этом: душа уже оставила
свое земное жилище на время—скоро оиа расстанется с ним совсем. Галлюцинация этого рода, хотя и не очень часто встречается, но все же вполне
возможна—есть точно зарегистрированные случаи даже для X I X столетия.
Учение о двойниках было большим открытием для своего времени, так как
оно объясняло массу явлений, бывших для дикаря загадкой. Спящий иногда
видит себя за много верст от того "места, где спит: как это возможно? Он
видит себя в обстановке ему совершенно незнакомой: как он туда попадает?
Представление о двойнике давало ключ ко всему этому. Из славянских племен
оно всего более разработано у славян южиых, живущих по берегам Адриатического моря. Эти славяне уверены, что у каждого человека ! есть свой
в е д о г о н ь—существо, бодрствующее, когда он спит, то-есть уже при жизни
обладающее свойством покойника;- живущего по ночам, когда живые снят. В ы ходя из человека ночью, ведогонь может странствовать, вступать в битву с
другими ведогонями (буря—это бой ведогоней), быть при этом убитым: и тогда
человек, из которого вышел ведогонь, умирает. Итальянские ведогони тучами
прилетают к Далматскому берегу, и тут сражаются ' с туземным и; массовая
гибель ведогоней Дает, как видите, весьма удовлетворительное об'яснение для
эпидемий.
Имея понятие 0 д у ш е , -адриахяческие славяне не имеют таким образом никакого понятия о б е с с м е р т и и д у ш и , если оставаться в пределах
их «языческих» верований, разумеется. Двойник человека может погибнуть,
как и о н сам—-быть убитым в драке. Но эти "драки отнюдь не есть нечто
символическое—это самая настоящая, материальна^ драка; ведогони бьют друг
друга вырванными с корнем деревьями, швыряют друг в друга камнями. Очевидно, что и самый ведогонь есть нечто вполне м а т е р и а л ь н о е , как н
то тело, в котором он- обитает: став - а н и м и с т а м и, южные славяне еще
не перестали быть м а т е р и а л и с т а м и. К а к ни противоречиво кажется
нам понятие «материальной души», но именно этими понятиями люди довольствовались тысячи лет, ими довольствуются и теперь дикари и даже народные массы
цивилизованных стран. Понятие о «бесплотном духе»—нечто очень, сравнительно, новое. В Европе оно не старше античной, греко-римской культуры, и
усвоено было всеми образованными людьми с распространением христианства.
Необразованные же люди и до сих пор не могут себе представить «душу»
без материальной оболочки. То это б а б о ч к а : в Ярославской губернии
мотылек так и называется «душечкой»; в Херсонской — влетевшая в окно
ночная бабочка—душа умершего, напоминающего о себе: близкие, после этого,
устраивают иоминки—собирают нищих и кормят их. То это м у х а : „ в Малороссии, возвращаясь с-кладбища после похорон, старухи садятся н а целую
ночь караулить душу усопшего и ставят н а стол сыту, т.-е. мед, разведенный
водою; они убеждены, что душа непременно прилетит в образе мухи и станет
пить приготовленный для нее напиток" *). Наиболее нам знакомо и близко
]

) Афанасьев. „Поэтические воззрения славян на природу", III, стр. 218.

представление о душе, как о п т и ц е : отсюда поверье, что не следует есть
голубей, H изображение Святого Духа в виде голубя; последнее напоминает
нам, что представление гораздо шире славянской и вообще какой бы то ни
было племенной основы. Торговцы московского Охотного Ряда, прикармливающие голубей, .воспроизводят обычай такой седой Древности, о какой сами онн
не имеют никакого понятия. А наиболее «духовным» изображением «духа»
является, как свидетельствует и сама этимология слова, д ы х а н и е . Отсутствие дыхания—наиболее очевидный признак смерти В то же время это нечто
такое, что легко можно в и д е т ь : когда, на холоду, пар, вылетающий изо
рта при дыхании, быстро сгущается, говорят «дух виден». Этот «дух» и есть
душа человека: когда умирал великий князь Василий Иванович . (отец Грозного), около его постели стоял его любимый дворецкий, Шигона Поджогин.
«И види Шигона дух его отіпедше, я к о д ы м е ц м а л » .
Переход к анимизму ничего таким образом не меняет в практике первобытной религии. Культ покойников, т.-е. кормление покойников, остается на
своем месте: все равно, самого ли мертвеца или его материального двойника—
кормить нужно. Дальнейший- шаг вперед выражается не' в изменении культа,
а в его о р г а н и з а ц и и : из массы йокойников выделяются такие, кормление которых становится особенно необходимо для живых и, по своим результатам, особенно целесообразно.
Уже культ покойников вдохновлялся не одним с т р а х о м перед неведомыми существами, но также и н т е р е с о м. Покойники могут не только
повредить, если не угодить им—но и и о м о ч ь, если угодить им сумеешь.
У тех же инородцев в восточной России, которые кормят своих мертвецов
через дырочку в могиле, ecîb и такой обычай: на могилу — обыкновенно родственника—приносят яйца, масло, даже деньги, ставят все это на могильную
насыпь и при этом говорят: вот тебе, Семен (имя покойника), на! это принесла тебе Марья (хозяйка), береги у нее скотину и хлеб; когда я буду жать,
корми цыплят и смотри з а домом. Покойник получает корм не даром, таким
образом; за это он должен был помогать живым п о х о з я й с т в у . Но, очевидно, что эта последняя функция больше всего подходила тому из мертвых,
кто при жизни стоял во главе хозяйства. А так как большак, домовик, д е д —
как бы не назывался глава большой патриархальной семьи — был и самым
страшным членом семьи, от которого зависело не только благополучно домочадцев, но и их жизнь, то два мотива, определявшие культ покойников, по
отношению к нему сливались. Страх перед живым переносился и на мертвого:
уж если мертвый вообще страшен, то мертвый хозяин в особенности. И уж
если кто может помочь по хозяйству, то опять-таки он же, мертвый большак.
Так зародился к у л ь т п р е д к о в — наиболее живая до сих пор форма
первобытной религии. Ибо центр этого культа, мертвый хозяин, это, как читатель, конечно, уже догадался, всем нам так хорошо знакомый д е д у га к ад о м о в ой, которого народ так иногда и зовет—«хозяином».
Христианская церковь зачислила домового в разряд бесов: есть даже
о с о б а я , молитва «от проклятого беса хороможителя». Как всякий покойник,
он, конечно, и страшен, а дурная его привычка — душить людей по ночам

(у чехов это поверье сохранилось в более исконной форме: они говорят «мертвый давил меня») —• способна укрепить как раз эту сторону его репутации.
Но уже старые исследователи давно подметили, что э к о н о м и ч е с к н - п вл о ж и т е л ь н а я сторона в п о в е р ь я х - о домовом далеко перевешивает его
отрицательную сторону. «Домовой есть идеал хозяина, как понимает его русский человек», говорит один из этих исследователей. «Он внднт всякую мелочь, неустанно хлопочет и заботится, чтобы в с е было в порядке и наготове—
здесь подсобит работнику, там поправит его промах: по ночам слышно, как
он стучит и хлопает з а разными поделками; ему приятен приплод домашних
птиц и животных; он не терпит излишних расходов и сердится на них, словом, домовой склонен к труду,, кропотлив и расчетлив. Если ему жилье по
душе придется, то он служит домочадцам и их старейшине, ровно в кабалу
пошел: смотрит з а веем домом и двором «пуще хозяйского глаза», блюдет
семейные интересы и радеет об имуществе «пуще заботливого мужика,»,
охраняет лошадей, коров, овец, коз и свиней... Он надзирает и за домашнею
птицею (особенно курами), за овином,. огородами, конюшнею, хлевом н амбарами... Мужику, который сумеет угодить домовому, удача за удачею: покупает' он
дешевле всех, продает с прибылью, рожь его цветет невредимо—в то же самое
время, как у соседей побита градом-, и так далее х ). Совершенно естественно,
что народ там, где он действует, подчиняясь влиянию не христианского духовенства, а своих вековых привычек, старается не избавиться от «проклятого беса» при помощи молитв, а удержать при себе, при своем доме и
хозяйстве, эту полезную силу.'Особенно выразительны, для этой стороны дела
те обряды, которыми сопровождается—илн по крайней мере сопровождался в
середине прошлого столетия—у русского крестьянства переход н а житье в
новую избу, на н о в о с е л ь е . « В Пермской губернии,—рассказывает тот
же автор, переход на новоселье бывает н о ч ь ю, как только пропоют первые петухи. Старуха-хозяйка покрывает стол скатертью и приносит на него
хлеб-соль; домохозяин затепливает свечу перед образами и, когда все помолятся
Богу, снимает с божницы икону й кладет себе за пазуху, подходит к голбцу,
отворяет дверь в подполье, наклоняется туда и говорит: «суседушво, братанушко! пойдем в новый дом; как жили в старом доме хорошо и благо, так
будем жить и в новом; ты люби мой скот и семейство!» Потом хозяин берет
в руки петуха и курицу, хозяйка хлеб-соль и квашню, прочие члены семьи забирают другие вещи, и все отправляются к новому дому. Прежде всего хозяин
пускает в избу петуха' с курицей и дожидается, чтобы петух пропел на новоселье; затем уже входит сам, ставит икону н а божницу и, открывает голбец,
говорит: «проходи-ка, соседушко, братанушко!» Следует общая семейная молитва, которую творят, обращаясь к переднему углу; хозяйка накрывает стол,
кладет н а него хлеб-соль, затапливает печь и принимается за стряпню». В
этом варианте «новоселья» всего характернее сочетание христианского обряда
с культом предков: они не только не мешают друг другу, но слились в одно
неразрывное целое. В других вариантах «языческий», дохристианский обряд

]

) Афанасьев,

цитир. соч. II, стр. 87—88.

сохранился лучше. Переходящий н а новое жилье дедушка-домовой символизируется горшком, наполненным г о р я ч и м и у г о л ь я м и со старого очага.
Горшок этот разбивают в новой избе, и уголь—н е п р е м е н н о н о ч ь ю —
закапывают под передний угол. Повторяются обычные формулы («милости просим, дедушка, к нам на новое житье!»), выносится навстречу домовому хлебсоль (жертва) и т. д. Но при этом центр старого культа, очаг, огнище. заслоняет принадлежности культа • нового—христианские иконы. П е тух в курица—Тоже, разумеется, жертва: только, экономии ради, они
приносятся, обычно, лишь символически. Но в исключительных с л у ч а я х —
когда дедушка разгневан невнимательным отношением своих потомков, когда,
например, ему забыли в определенный день [поставить н а загнеток горшок с
кашей—приносится жертва уже реальная, а не символическая: петуха режут
и кровью его обмазывают в с е углы. Тогда разгневанный домовой утихает и
снова становится полезен по хозяйству. Раз в год, впрочем, эта жертва приносится и без особого повода—это бывает 1-го ноября, как раз около того же
времени, когда справляются и белорусские «дзяды». В этот день убивают петуха, ноги его (судя по подробностям обряда, вероятно, и голову) бросают н а
верх избы—а остальное с'едают за семейным обедом. Только в одном случае,
«проклятый бес хороможитедь» оправдывает дурную репутацию, созданную ему
христианским духовенством,—это, если чужой домовой заберется. Чужой домовой умерший глава чужого, т.-е. в первобытные времена враждебного хозяйства—«чорх страшный» и по народным, дохристианским понятиям. «Когда
чужой домовой пересилит хозяйского, то начинает в ы ж и в а т ь из дому
всех жильцов, причиняя им беспокойство и вред; он щиплет домашних животных и птиц, у скотины отнимает корм, лошадям спутынает гривы и замучивает их ездою, сбрасывает хозяина с саней или телеги, раздевает его во время ночи, стаскивает с постели, наваливается н а сонных домочадцев, душит
и щиплет их до синих пятен, хлопает без нужды дверями и мешает всякому
делу, всякой работе. Чтобы избавиться от беды, хозяин и его родичи совершают обряд изгнания чужого домового. Для этого они ударяют по стенам и
по заборам метлами и приговаривают: чужой домовой, поди домой! А вечером
в тот же день наряжаются в лучшие праздничные платья, выходят н а двор
и начинают призыв своего домового в следующих выражениях «дедушка долговой! приходи к нам домой—дом домить и скотинку водить» х ).
Итак, с в о й
д е д у ш к а—в с е г д а с и л а
экономически
п о л е з н а я . При жизни он был полезен в кругу конкретных мелочей данного
хозяйства. Став «духом», не расширил ли он район своей полезности? Мертвый, ведь, сильпее живого. Мы уже видели, что домовому приписываются некоторые силы, превышающие компетенции реального, живого хозяина; он
может дать урожай, устроить так, чтобы скотина плодилась, и тому подобное.
Все, чего первобытный человек не понимает сам, он относит н а долю своих
покойников. Урожай зависит от атмосферических явлений: не зависят ли и
эти последние от мертвых? Пишущему эти строки, в детстве, приходилось олышате поверье, что, если кто-нибудь утонет, шесть недель будет итти дождь.
î ) Ibid, стр. 9 6 - 9 7 .

Далматские «ведогони» являются прямыми и непосредственными виновниками
бурь на Адриатическом море: бури—это битвы ведогоней между собою. В древне-индийских гимнах о т ц ы носятся в тучах и проливают дождь на поля
своих потомков. У нас в России есть замечательная загадка, символизирующая г р о з у : «гроб плывет, м е р т в е ц ревет, ладан пышет, свечи горят».
Форма загадки явно отразила на себе влияние христианского обряда (свечи
и ладан), но мертвец пришел сюда, конечно, из дохристианского прошлого. А
когда весною повеет теплом, народ говорит: р о д и т е л и
вздохнули.
Нужно быть очень предубежденным человеком, чтобы в массе таких мелкгх, яо
характерных черт не подметить того пути, которыми пришли на небо а т м о с ф е р н ы е б о ж е с т в а . В туче и грозе, в дожде и солнечном сиянии для первобытного
человека работали все те же покойники, которые помогали или вредили ему
в его хозяйстве и на первом месте, и о к о й и и к и - п р е д к и.
«Народные поверья сообщают многие аналогические черты, которые
обнаруживают средство в о д я н о г о с д о м о в ы м » , говорит тот же цитированный нами исследователь. В характере водяного даже заметны следы
этого древнейшего представления. Наши крестьяне называют его тем же
именем дедушки, какое присвоивается домовому; имя это дается иногда а
лешему. Само собой разумеется, что для нашего исследователя это означает,
что и домовой, и водяной, и леший некогда были «облачными духами»—ход
развития представляется ему как раз в обратном порядке: не духи покойников,
взошли на небо и стали атмосферными божествами, а наоборот, атмосферные божества превратились в земных духов. Достаточно присмотреться к н а р у ж н о с т и
водяного, чтобы угадать его настоящее происхождение. «Народ представляет водяного г о л ы м с т а р и к о м , с большим о д у т л о в а т ы м б р ю х о м и о и у хш и м 'л и ц о м»: по мнению нашего автора, это «вполне соответствует его стихийному характеру»—а в действительности это значит, что водяного народ рисует себе разбухшим у т о п л е н н и к о м . Иногда он в е с ь в т и н е .
Иногда это смешение водяного с утонувшим человеком доходит до полного
отождествления. Раз рыбак увидел плывущее по реке тело утопленника; он
взял • его к себе в лбдку—а утопленник вдруг как вскочит, захохотал, бросился в воду, и был таков. Это, оказалось, был водяной, которому захотелось
пошутить. Свита водяного, р у с а- л к и, это в народных поверьях уже прямо
и непосредственно утопленницы или Души утопленниц. Имя русалок показывает, до какой степени консервятиЕна народная религия, как бы ни менялись ее формы. Это имя, несомненно, очень, сравнительно, новое—относится
к христианской эпохе: оно взято с греческого—в Византии Rousalia, «Розов а я Пасха» назывался Троицын-день, хриетианизованная форма одного из
популярнейших языческих праздников. В то же время водяные божества, и
именно женского пола, засвидетельствованы у славян для очень раннего времени—о них говорят византийские писатели V I века по P. X . У западных,
и южных славян сохранилось для них и туземное название—в и л ы, что.
один русский исследователь сопоставляет с литовским wêlis, довольно точно
соответствующим белорусскому «дзяды». К этому надо прибавить, что и са--

лий праздник «русалий», по своему первоначальному значению, был праздником мертвых. Откуда бы мы не пошли, мы всюду наткнемся на культ
покойников.
Леший, по своему происхождению, родной брат водяному—а стало быть,
н домовому. В народных рассказах домовой—маленький старик, ростом с
пятилетнего ребенка, но с огромной всклокоченной бородой. Леший иногда
сам превращается в ребенка н забирается в люльку—с самой невинной целью:
полакомиться человеческими кушаньями. По если захватить его в расплох
за этим занятием, то увидишь маленького-маленького старичка с длинною
бородою. Такой образ действий лешего объясняется тем, что он не имеет регулярного культа—ему не приносится постоянных жертв. Косвенное, но очень
сильное доказательство того, что древние славяне не были охотниками, - какими их часто хотели изобразить: у охотничьего племени лесной бог занимал
бы более почетное положение. Экономическое значение воды и реки, напротив, в быту всякого народа огромное. Культ водяного поэтому не только
имеет правильную форму, но и гораздо грандиознее культа домашнего божества. Домовому, в экстренных случаях, приносят в жертву петуха. . Водяного
в наиболее грозные часы его деятельности, в пору разлива рек, кормят л ош а д ь ю—при чем лошадь покупают хорошую (обязательно н е т о р г у я с ь ,
чтобы водяной не обиделся, что для него жадничают), откармливают ее и
украшают лентами преледе, чем спустить в прорубь или утопить в реке, если
она уже вскрылась. Если мы вспомним, как дорог был скот в древней Руси,
мы еще лучше оценим всю значительность этой жертвы. В самом худшем
случае для водяного зарезывают черную свинью, т.-е. во всяком случае, животное, более экономически ценное, чем петух. Домовой был богом для одной
семьи, водяной—для целой округи, для одной или нескольких деревень, расположенных на данной речке.
Очень характерно, что в народной религии устойчивее всего оказались
«низшие божества». Домового, водяного, лешего знает и теперь всякий. Древнеславянского бога, громовнка, Перуна, помнят только белоруссы—наибольшие
консерваторы в религии, как мы уже знаем. Они представляют себе его человеком с длинной рыжей, золотистой бородой; он повелевает массой громовых н вихревых духов «гарцуков»—очень похожим по своим функциям на
южно-славянских «ведогоней», такую же красную бороду имеет и «Дзедка»,
бог-хранитель золотых кладов. Одно новгородское предание, дошедшее к нам
в чрезвычайно поздней форме, намекает на весьма возможную связь г р о м о в н к а с в о д я н ы м . По этому преданию, чародей Волхов ж и л в
р е к е. которая от - него и подучила свое название; он т о п и л всех, кто
ему не поклонялся: народ называл его П е р у н о м и Г р о м о м . Если
бы можно было этому преданию придавать значение отголоска народных выражений, у нас был бы очень ценный след того пути, каким богн шли на
небо с земли. У соседних славян литовцев (литовский язык—наиболее архаический ив существующих доныне индо-европейских) эта связь яснее: когда
гремит гром, литвины говорят «werzajs barrash!» с т а р и к ворчит. У идола
Перуна, поставленного в Киеве Владимиром, была с е р е б р я н а я голова

и золотые усьг: другими словами, статуя стремилась изобразить с е д о в о.1 o.e. о г о старца. Это не могло быть случайностью. Относительно других
бегов, например, Белеса, о котором сейчас будет речь, мы знаем, что они
были д е д а м и: в слове о полку Игорѳве Б а я н называется Велесовым
в н у к о м . Относительно русского громовника у нас нет таких прямых показаний: но аналогия с другими славянскими богами, во-первых, аналогия с
гроновиінгамн дрѵгнх индо-европейских племен, во-вторых (Zeus pater греков,
lup-piter римлян, Dyaus pita индусов), делает более чем вероятным, что отцом или дедом был первоначально и он.
Перун (от пьрати—ударять: образовано так же, как ска.к-ун, ворч-ун н
т. под. > был, вероятно, п е р в ы м славянским богом, в хронологическом
смысле: в этом случае славянское религиозное развитие шло тем же путем,
как и развитие в с е х индо-европейских племен, у которых громовник р а н ь т е
всего выделился из массы духов. Б е з имени Перуна у нас уже есть документальные доказательства культа громовника у славян для V I в. по P. X .
К этому веку относится византийский писатель Прокопий, записавший о славянах: «Одного только бога, п р о и з в о д и т е л я г р о з ы , признают они
единым владыкою всего сущего, п ему закалывают быков и всякие жертвы».
Это, разумеется, вовсе не значит, что славяне исповедывали единобожие:
«впрочем, они чтут и реки, и силы, й р а з н ы е . д р у г и е
божества»,,
прибавляет ІІрокопий. Б о г грома только раньше индивидуализировался. Обожествление грозы стоит, конечно, в связи не с детским страхом перед молнией, как думали когда-то: и дикарь должен был очень скоро заметить, что
молния—вещь, сравнительно, безобидная, убивает очень редко. Но ливень,
сопровождающий грозу, являлся спасителем урожая: славянское просо, в пристенных местностях, больше всего должно было бояться засухи (см. часть I ) .
Хозяйственная полезность Перуна, как и у домового, должна была перевешивать его «страшные» особенности.
Отсюда и самое слово «перун» означает не только «молнию» (значение,
в котором оно сохранилось доселе в с е у тех же белоруссов), но и вообще
небо. В одном древне-русском памятнике н а вопрос: «сколько небес»? дается
ответ: «п е р у н есть мног». Гроза с ливнем первоначально представлялась
главным, основным благом, которое посылает небо J ) . Солнце, которого на
юге летом всегда скорее больше, чем нужно, обожествилось позже грозы. К а к
божественное существо, оно получило у славян название Д а ж ь б о г а . Корень
слова бог и бог-атство—один и тот же; в санскритском,-—bhaga означает в
-одно и то же время и «господь», и «счастие», «удача»—прн чем последнее
значение основное. Первая же половина «Дажьбога», несомненно, происходит
от глагола «дать». Дажьбог, таким образом, «податель блага» или «счастья»
и во всяком случае «дающий бог». Что это было, именно, солнечное божество, доказывается тем, что через Дажьбога летописец перевел греческого
Гѳдиоса ( = с о л н ц е ) . По всему судя, этот «дед» (киевские славяне были, как
известно, именно «внуками Дажьбога»—так их называет «Слово о полку
*) Сравни современное народное поверье, что после первой грозы, весною, нужно
умыться „грозовой водой", водой первого л и в н я : это дает здоровье и с ч а с т ь е .

Игореве») пользовался меньшим почетом и влиянием, чем дед-громовник.
Рядом с последним мы встречаем в официальных документах славянского
язычества, договорах русских с греками (об этих договорах см. выше, ч. I),
только одно божество: В о л о с а или Б е л е с а , «скотьяго бога». Последнее
назвапие, принадлежащее самой летописи (если не прямо самому документу),
невидимому, устраняет всякие сомнения насчет экономического значения этого
третьего члена славянского пантеона: Волос, очевидно, был богом скотоводства, как Перун и Дажьбог—земледелия. И, тем не менее, приходится отметить, что в современных поверьях Волос также является покровителем пашни
и жнитва: первый пучок колосьев завязывают особенным образом «Володке
на бородку»; он является неприкосновенным—это старинная жертва. Иногда
особенным образом завязывают и украшают весь первый сноп, который тогда
получает название «житного деда». Это двойное значение Волоса заставляет
вспомнить двойное значение слова «скот» в древне-русском языке: оно обозначало не только совокупность полезных для человека животных, но и вообще
б о г а т с т в о и даже прямо «деньги». «Скотий бог» был. по всей вероятности, богом всяческого изобилия, не только животного, а по своему стихийному значению он был одною из ипостасей того же Перуна. В некоторыхместностях России, совершая тот же обряд над первыми колосьями, говорят
,не «завязать Волосу бороду», а «завязать бороду И л ь е » : а Илья-пророк,
в христианской мифологии, как это твердо установлено, занял место именно '
Перуна. Что у последнего был такой дубликат—нисколько не удивительно:
дубликат был и у других богов, для солнца, кроме Дажьбога, мы встречаем
еще X о р с а, который опять-таки, по некото'рьш указаниям, является и
громовым божеством. Если бы мы лучше знали мифологию о т д е л ь н ы х
с л а в я н с к и х п л е м е н , для нас, вероятно, было бы понятнее это разнообразие их функций. Очень может быть, что то, что в одном месте называлось Перуном, в другом носило название Хорса, а в третьем—Волоса. Приурочение же их к тем или другим значениям было последствием дальнейшей
теоретизации, навеянной античными образцами, пришедшими к нам через
византийскую литературу—и влияние которых отчетливо чувствуется в летописи. Но наши сведения о древне-русском пантеоне так скудны, что приходится ограничиваться догадками.
Гораздо обильнее материал по х р и с т и а н с к о й м и ф о л о г и и , о
которой мы сейчас упоминали. Многим покажется непонятным и странным
самое название: между христианством и язычеством, церковным вероучением
и мифом мы привыкли представлять себе такую глубокую пропасть. Н а самом
деле, с принятием христианства народные верования не исчезли—они приняли только новую форму, при чем очень часто изменялось одно название.
Это тем легче могло случиться, что, пришедши к нам, византийское христианство само было проникнуто мифологическими элементами. Что Илья-пророк в
народном пантеоне точно соответствует Перуну, можно считать фактом общеизвестным. «Илья-пророк почитается производителем урожаев: ему дают эпитет н а д е л я ю щ е г о и на новый год, при посыпании зерном, причитывают: «ходит Илья, носит пугу (плеть—метафора молнии) житяную; где за-

махнет—там жито растет!» 2 0 июля начинают зажинать рожь, т.-е. вяжут
первый сноп, обмолачивают, приготовляют из зерна хлеб, приносят его в
церковь для освящения и потом вкушают от н о в и н ы («новая новина н а
Ильин день»), а из соломы устраивают «новую постель». « В некоторых местностях уцелели остатки древних пиршеств и жертвенных приношений, совершавшихся некогда Перуну во время жатв, как подателю земного плодородия.
В с я волость собирается н а Ильин день к церкви и сгоняют туда рогатый
скот; поело обедни выбирают одно животное, за которое платят миром хозяину
деньги; потом закалывают его, варят мясо в раздают по кускам з а деньги;
вырученные деньги идут на-'церковь. Н е быть на этом празднестве и не
получить священного мяса считается з а большой грех» 1 ). Что гром производит
именно Илья-пророк своею огненною колесницей, в которой он катается по
небу, слыхал в детстве всякий, у кого была няня. Заключение, кажется, простое:. Перуна перекрестили в Илыо пророка—и языческий бог стал христианским святым. Но исследователи давно обратили внимание, что уже в Библии
Илья-пророк является с чертами стихийного божества; роса и дождь падают
н а землю по его слову. В молитве (христианской) по случаю бездождня мы
читаем: «Илия словом дождь держит н а земли и паки словом с небеси низводит». А в «поучении на праздник прор. Илии» говорится: «Илия о г н еи о с и ы й... Илия- т у ч-е н о с и ы й о б л а к, Илия небопарный орел»" и
т. д. Культ Ильи пророка чрезвычайно распространен среди славян Балканского полуострова, где очень слабо намечен культ Перуна—настолько слабо,
что можно даже сомневаться, существовал ли он там. когда-нибудь. Ильин же
день у болгар, например,—главный национальный праздник. Некоторые
особенности указывают, повидимому, н а то, что здесь, в византийские времена,
Илья сменил не славянского, а древне-эллинского громовника, Зевса. Д у б
является священным деревом Ильи, как он был священным деревом Зевса.
Но и тут под Ильей мы можем разглядеть слои еще более древние, чем
греческий Зевс. В Болгарии так объясняют г р а д : Илья пророк заставляет
у м е р ш и х ц ы г а н делать град из снегу и бросать н а поля грешников.
К а к белорусский Перун, Илья тоже повелевает духам умерших. Другой языческий бог, Волос, заместился святым Власиѳм, покровителем стад: но и здесь
мы опять видим не простое перекрещивание старого божества, а приспособление нового к старому (приспособление, быть может, и сознательное: древнейший христианский храм в Киеве был во имя Ильи пророка). Дело в том,
что св. Власий, каппадокийский пастух, был патроном домашнего скота и в
византийской Греции, где он, конечно, не мог являться преемником славянского Белеса. Наконец, и самое представление о стихийных духах, заведующих различными явлениями природы, вновь окрещенный славянин-язычник
без труда мог найти в христианской письменности. Рассказав о том, как в
1 1 1 0 г. была гроза над Печерским монастырем в феврале месяце, и «огненный столп» (молния) стал над трапезой, летописец прибавляет, что то был
не столп, 'а а н г е л . «Как пишет премудрый Епифаний: к каждой твари
') А ф а н а с ь е в ,

цит. с л , I, 4 7 4 — 4 7 5 .

приставлен ангел: ангел облаков и мглы и у снега и града, и у мороза, ангелы
в_ звуках и громах, [ангел зимы и зноя, и осени, и весны... ангел ветра и
ночи, и света и дня». Этот Епифаний—христианский писатель I V в . по
P. X . — и от того, что он назвал стихийных «дедов» ангелами, дело, конечно,
нисколько не изменилось.
Не менялось оно нисколько и в том случае, если, отрицательно относясь
к божествам старой религии, «дедов» начинали называть б е с а м и . Рассказы
Киево-Печерского Патерика, наполненные проделками бесовского в о и н с т в а —
один из самых замечательных памятников древне-русскрца анйлгйзма,, какие
только имеются. Киево-Печерский инок всю жизнь проводит в тяжкой борьбе
с бесами: «великая твердость нужна, чтобы не погибнуть от бесов», говорит
монастырский историк. I I a 1 8 0 человек братии монастыря только 3 0 обладали
нужною силой в полной мере—их бесы боялись: остальные же—Патерик не
говорит этого прямо, но это само собою подразумевается—были слабее бесов.
Сила этих последних была так велика, что они могли справиться даже с
таким строгим подвижником, как Исаакий, который семь лет был украшением
Печерской обители раньше, чем бесы овладели им настолько, что могли его
приветствовать всем известным восклицанием: «наш еси, Исаакий!» Словом,
это была борьба н а более или менее равных условиях: «бес» не есть нечто
абсолютно низшее, это для христианского монаха нечто в роде «чужого домового». Само собою разумеется, что, как и всякий «дух» первобытной религии,
бес есть нечто материальное: поэтому бесы, побежденные монахом, могут
исполнять всякую работу—месить муку, например, или таскать бревна.
М а т е р и а л и з м Киево-Печерского Патерика нисколько не менее замечателен, чем его анимизм. Когда мастера-мозаичисты работали над алтарем
монастырской церкви, икона Богоматери «изобразилась сама». «И вот из уст
Пречистой излетел белый г о л у б ь , полетел вверх к Спасову образу и там скрылся.
Они (мастера) все стали смотреть, не вылетел ли он из церкви, и перед глазами
всех голубь излетел опять из уст Стасовых и стал летать по всей церкви. И , прилетая к каждому святому, он садился—кому н а руку, кому н а голову; потом
слетел вниз и сел за иконой на местной...» Голубь еще долго летал по церкви,
а потом исчез в устах образа Спасителя. «Тут был и этот блаженный Алимпий х ) и видел С в я т о г о Д у х а, п р е б ы в а ю щ е г о в т о й с в я т о й ,
ч е с т н о й ц е р к в и П е ч е р с к о й » . И этот материализм не останавлив а е т с я на анимистической ступени, а идет глубже: непосредственно-действующего мертвеца мы встречаем и н а страницах монастырских рассказов. Одному
монаху, который не мог избавиться от «плотской страсти», несмотря н а то,
что по пояс закопал себя в пещере, был глас свыше: «молись лежащему
против тебя м е р т в е ц у » . Этот монах исцелил потом от той же страсти
другого к о с т ь ю от того же мертвеца. Некорыстолюбивый могильщик Марк
-(см. ч. I ) приказал покойнику, для которого он вырыл слишком т е с ную могилу, самому возлить н а себя масло. «Мертвый же, приподнявшись
немного, протянул руку, взял масло и, возлив себе крестообразно н а грудь и
") Знакомый нам и к о н о п и с е ц - с м . I.

н а лицо, потом отдал сосуд и перед всеми, оправившись, лег мертвый». Другой покойник, для которого Марк совсем не успел вырыть могилы, согласился
подождать до другого дня: «тотчас мертвый открыл глаза, д у ш а е г о в о 8в р а т и л а с ь в не то».
Целебная к о с т ь покойника иллюстрирует одно явление, которое всецело относится к изучаемому нами циклу, но до сих пор оставалось вне круга
наших наблюдений. Мы говорим о ф е т и ш и з м е. «Фетишем» называют
какой-нибудь п р е д м е т , который получил чудодейственную силу потому,
что дух избрал его своим жилищем. Фетишем может быть все, что угодно—дерево, скала, дом, маленький камень или раковина: раз здесь поселился дух,
все приобретает чудодейственную силу. Так как поклонение фетишам—один
нз самых бросающихся в глаза признаков дикой, первобытной религии, то
-естественно, что оно было замечено исследователями раньше всего другого, и
в старых книжках можно найти даже обозначение всего древнейшего периода
религиозного развития, как «эпоха фетишизма». На самом деле—фетишизм
лишь одно из производных, сопутствующих явлений а н и м и з м а . Зная, что
русские славяне были анимистами, мы логически должны предположить у них
и существование фетишей. Древнерусские церковные поучения говорят о
жертвоприношениях «ращениям и кладезям», как остатках язычества: о священных. деревьях и колодцах,—где жили духи; греческий император Константин Багрянородный, описывая путешествия русских купцов нз Киева в Царьград, дает нам наглядный пример такого «рощения». Достигнув острова св.
Георгия (в устьях Днепра), русские, говорит он, приносят в жертву птиц
огромному д у б у , растущему посреди острова. Христианская эпоха, сохранив
анимизм; сохранила, разумеется, и фетишизм,—с отрицательным или положительным знаком, смотря; по обстоятельствам. К первой категории относится
один очень любопытный случай, засвидетельствованный для весьма позднего
времени—начала X Y I I столетия. Житие преподобного йринарха—очень ценный памятник для истории Смутного времени,—рассказывает, что в городе
Переяславле, в буераке за церковью Бориса и Глеба, лежал огромный камень,
« в н е м ж е в с е л и с я д е м о н , мечты творя и привлачая к себе из
Переяславля людей». Камень этот пользовался во всей округе таким почетом,
что празднества около него, происходившие в середине лета, конкурировали
с христианским праздником Петра и Павла. Друг Иринарха, диакон Анофрий,
повел борьбу с фетишем—бросил камень в яму и засыпал землей. За это
окрестное население его возненавидело и подвергло форменному бойкоту,
дух же, обитавший в камне, нагнал на него перемежающуюся лихорадку, от
которой его мог исцелить только Иринарх. Автор жития ни на минуту не
сомневается, таким образом, в чудесных свойствах камня, только приписывает их силе бесовской, т.-е. враждебной христианству. Но есди были фетиши
«злые», то могли быть и «добрые». Образчик последних, очень древний, мы
только что видели в Киево-ІІечерском Патерике; по личным наблюдениям,
пишущий эти строки может присоединить сюда пример очень новый. В Берлюковской пустыни, на северо-востоке Московской губернии, на кладбище,
можно видеть камень, весь изгрызенный. Камень этот лежит на могиле одного

из местных «старцев» и обладает, по мнению крестьян, свойством исцелять
зубную боль. Дух старца, почиющего под этим камнем, сообщает ему такую же
чудесную силу, какую переяславский камень имел от обитавшего в нем «беса»:
берлюковский камень—типичный фетиш, а так как похороненный под ним
«старец» скончался уже в X I X столетии, то мы видим, что мифологическое
творчество народа не иссякло и до наших дней. Не в одной центральной
Африке можно увидать «рождение божества!»
Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я .
Лучшим к р а т к и м
обзором древне-славянской религии является опять таки
соответствующая глава I тома книги п р о ф . Г р у ш е в с к о г о—„Істория У к р а і н и - Р у с і * .
Наиболее обширным собранием материала по вопросу до сих пор является книга А ф а н а с ь е в а „Поэтические воззрения славян на природу", 3 тома, Москва 1 8 6 5 — 1 8 6 9 гг.
Д а т ь настоящее заглавие помешала тогдашняя цензуре: в 60-х гг. в России не могло
быть „истории религии"—была „священная история'... Книга Афанасьева—незаменимое
пособие для всех занимающихся историей религиозных верований русского народа. Но
это не мешает ей быть весьма ненадежной и устаоевшей, даже как сборник материала.
А ф а н а с ь е в — о ч е н ь слабый критик; на ряду с драгоценными данными, у него е с т ь не
имеющие никаксй цены и даже прямо фантастические. Общая же его точка з р е н и я —
об'яснение всех религиозных верований из с т и х и й н ы х мифов—ставит, как мы упоминали в тексте, на голову процесс религиозного развития и отстала от науки по
крайней мере лет на 35. Специально м и ф о л о г и е й ,
в тесном смысле этого слова»
занимается L. Leger „La Mythologie Slave", Paris 1901. В е с ь м а тщательный
подбор
т е к с т о в , касающихся различных славянских божеств (во французском переводе). Историко-религиозная точка зрения совершенно о т с у т с т в у е т — можно подумать, что автор
даже и не подозревает о существовании такой дисциплины, как история религии.
Но з а то тексты строго проверены критически—так что, в противоположность Афан а с ь е в у , книга дает очень твердую почву для того тесного круга вопросов, которыми
она занимается. Массу данных для истории в о з н и к н о в е н и я
религии
дает
упоминавшийся в тексте голландский у ч е н ы й — V і s с h е г , Religion und sociales Leben der
Naturvölker, Bonn 1911 (2 тома). В т е к с т е он назван „богословом"—мы не знаем, занимает ли он в Утрехте именно эту кафедру. Но задачзй своею он ставит „помочь нашим
миссионерам"—а помогает, как мы уже указывали—марксистам. Несмотря на свои миссионерские задачи, книга з а с л у ж и в а л а бы перевода на русский язык. Пока его н е т ,
приходится указать соответствующую главу всем известной „Истории культуры" J1 и пп е р т а , как лучшее к р а т к о е
пособие. Книги С u п о w.'a „Die Entstehung der Gottesidee", также нет по-русски. (Кунов издан ныне Госиздатом).

2. С р е д н е в е к о в о е

христианство.

То событие, которое называют «крещением Руси»—и которое, может
«быть, правильнее было бы назвать «крещением киевлян»,—как бы ни было
громадно его значение с других точек зрения, не могло, просто потому, ч-то
это было «событие», однократное происшествие, изменить результаты многовекового процесса, создавшего славянское «язычество». Читатель видел, что
большую часть примеров «первобытных верований» мы могли брать из поверий
современной, крещеной Руси. Он-видел, далее, что процесс мифологического
творчества продолжался—и продолжается—и в христианских рамках. Значит
ли это, однако же, что событие 988* (или 9 8 7 — а может быть и 9 8 9 ) года н е
внесло ничего нового в область религиозных в е р о в а н и й — о т д е л , которым
мы в настоящее время занимаемся—и должно быть учтено лишь, как фактор
ц е р к о в н о й о р г а н и з а ц и и—отдел, которым мы будем заниматься позднее?
Если между «язычеством» и «христианством» невозможно провести той глубокой демаркационной черты, которую мы привыкли видеть н а соответствующем
месте в учебниках церковной истории, значит ли это, что и оба понятия лишены всякого внутреннего содержания, и что христианский период русского
религиозного развития ничего по существу, нового не дает, что даже говорить
о таком периоде было бы странно? Конечно, нет—и читатель, вероятно, сам
припомнил уже крупное явление, которому не нашлось бы места среди цикла
уже охарактеризованных нами религиозных идей. Это явление—монашество»
или если брать дело с психологического конца,- а с к е т и з м , и все, что с ним
связано. Языческих монастырей в России мы не знаем, первые монастыри
возникли лишь после крещения—этого одного достаточно, чтобы между двумя
фактами если не установить, то По. крайней мере заподозрить известную связь.
Но тут мы боимся оставлять читателя его собственным соображениям,
ибо в высшей степени вероятно, что соображения эти, подкрепленные воспоминаниями из прочитанных им книжек по церковной истории и статей историко-идеалистов, писавших о «средневековой культуре», наведут его на шаблонную схему «аскетизма, как основного начала средневековой жизни», зародившегося на почве философии Платона, и т. д., и т. д. Пишущий эти строки
сам—в очень, впрочем, давние времена—отдал дань этому шаблону: потому,
быть может, он и боится его более, чем следует. Как бы то ни было, с первых
же шагов следует самым решительным способом заявить, что занесенный в
Россию христианством аскетизм не заключает в себе ничего специфически
христианского. Он развился из элементов, которые, несомненно, были и в славянском «язычестве», как имеются они в Системе «первобытных верований»
вообще. II ближайшим к нему явлением в кругу этих последних будет полинезийское т а б у , имеющее чрезвычайно мало общего с философией Платона,
но массу тонек соприкосновения с культом мертвых, анимизмом и т. под.
явлениями, нами уже рассмотренными.
Словом «табу» (этимология его нам совершенно не интересна) в Полинезии обозначают все из'ятое из общего пользования. Лодка, на которой почему либо нельзя ездить,—табу; тропинка, по которой запрещается ходить,—

табу; мясо, которого нельзя есть,—табу. Табу может быть постоянное или
временное, наложенное н а известный срок. Один образчик последнего настолько
характерен и любопытен, что мы позволим себе целиком процитировать относящееся сюда место иностранного автора. «Обычная продолжительность т а б у —
сорок дней. Табу бывает.иногда обыкновенное, иногда строгое. Во время обыкновенного табу люди обязаны только воздерживаться от и х обычных занятий
и присутствовать при утренней и при вечерней молитве. Но во время строгого
табу всякий огонь, всякий свет н а острове бывает погашен; ни одна лодка
не выйдет в море, никто не купаетея;. никто, з а исключением тех, кто должен
отправляться в храм, на религиозную церемонию, не выходит из дому; собаки
не должны лаять, свиньи хрюкать, петухи петь, чтобы предупредить этого
рода шум, собакам и свиньям завязывают рот, птицу накрывают тыквой иди
завязывают ей глаза» >)•
Это что-то вроде великого поста, скажете вы. Е щ е больше похоже это н а
английское воскресенье или еврейскую субботу. В с е эти сравнения подойдут:
только слово «табу» полинезийское, понятие же знакомо религиям в с е х
народов. Но, прежде чем переходить к этому, откуда оно взялось, это понятие?
Процитируем еще нашего автора. « О д н о и з с а м ы х
строгих
табу поражает человека, который коснулся
трупа
и л и к о с т е й у м е р ш е г о , или присутствовал при похоронах. Н а о. Тонга
простой человек, коснувшийся умершего вождя, об'являлся табу н а десять
лунных месяцев; вождь, коснувшийся мертвого вождя, был «табу» от трех
до пяти месяцев, смотря по рангу умершего. Кладбища были табу; в Новой
Зеландии лодка, перевозившая труп, никогда более не употреблялась, ее
вытаскивали н а берег и окрашивали в красную краску (цвет новозеландского
траура). Н а о. Борнео—где 1 вместо «табу» употребляется выражение « п а мали»—дом, где был покойник, становится п а м а л и на 12 дней; в него
никто не входит и из него ничего не выносят. Н а ш автор весьма далек от
того, чтобы выводить все культы из культа мертвых, но и он не мог не отметить разительного сходства полинезийского «траурного» табу с предписаниями Библии. В самом деле, у евреев всякий, коснувшийся трупа, об'являлся «нечистым» н а 7 дней. Все, чего он касался, становилось «нечистым»
и могло заразить нечистотой в свою очередь всякого, коснувшегося данного
предмета. По истечении семи дней оскверненный прикосновением трупа совершал омовение и снова становился чистым (кн. Числ. X I X , 1 1 , 14, 1 9 , 2 2 ) .
В Полинезии, как. мы видели, всякий, коснувшийся трупа, был табу; в с е ,
чего он касался, становилось табу, и могло сообщить «заразу» при прикосновении, и одной из церемоний, служивших для того, чтобы снять «табу»,
было купанье 2 ).
Для ветхозаветного еврея труп—вещь «нечистая», «проклятая». Для
полинезийца то, что сообщает «табу», есть нечто с в я щ е н н о е . Но, в о первых, п р о к л я т ы й и с в я щ е н н ы й — п о н я т и я , далеко не так отстоящие друг от друга, как может показаться. По-латыни и по-французски то
1) Фр.эзер в изложении С. Рейнака. См. последнего „Mythes, cultes et religions", II, 25-.
2

) Ibid. P2—33.

и другое понятие выражается даже одним и тем же словом: sacer, sacré, от
общего смысла, и от места во фразе, зависит то или другое значение. Благоговение и страх—чувства, очень близко родственные друг другу. Если же
брать психологию, «табуизма»—допустив, что позволителен такой варварский термин—не с эмоциональной, а с интеллектуальной стороны, то нельзя
не видеть в этой идее смешения двух моментов. Покойника не надо трогать
потому, что это нечто зловредное: его вещей не надо брать потому, что это
вещи зловредного существа, которое может отомстить за нарушение его права
собственности. В Полинезии этот последний момент хорошо выступает в том,
что можно назвать «светским табу». Сделать вещь табу может не только покойник или вообще «сила нездешняя»,- но и вполне реальное земное существо. Вождь племени—который, впрочем, всегда и верховный жрец племенного культа—может об'явить табу вещь, которая ему понравилась. Он может
сказать: «эта секира—мой спинной хребет»; или: «мой череп будет тою чашкой, которой вычерпают воду из этой лодки». И после этого никто из простых смертных не смеет «профанировать» эти предметы своим прикосновением: ими может пользоваться только особа священная, могущая налагать и
снимать табу. Таким путем «проклятый», «нечистый» и «посвященный богу»
могут оказаться в одной компании. К а к догадывается читатель, для происхождения аскетизма важна именно эта вторая сторона табу. Монах иди монахиня, это—существо, «посвященное Богу»; понятие, настолько близкое еще
и знакомое нам, что оно не нуждается ни в каких комментариях. Отсюда
монашество—явление, несравненно более широко распространенное, чем христианство. О буддийских или мусульманских монахах («дервишах») всякий
слыхал. Любопытные образчики дохристианского монашества в тех самых
местах, где впоследствии процвел христианский аскетизм, существование особой категории людей, посвятивших себя богу, удостоверено—и никем другим,
как христианскими апологетами,—например, для культа М и т р ы , персидского божества, с римскими легионами обошедшего всю империю Августа и
Диоклетиана (Митра был специально в о е н н ы м богом). По словам Тертуллиана у митраистов были и монахини (virgines), были и подвижники.
Разительное сходство «язычества» с христианством в данном пункте благочестивый автор может объяснить только кознями дьявола, но обвинить митраистов в заимствовании у христиан он не решается, ибо прекрасно з н а е т —
как знали и все его читатели,—что культ Митры на много веков старше
культа Христа.
Что же, собственно, «посвящается богу» при всякого рода подобных,
запретах? Когда речь идет о табу, касающемся чего-нибудь с'естного, например, дело просто и само собой понятно. Полинезийское табу, в известных случаях, запрещает есть свиное мясо: как наиболее вкусное блюдо, оно
резервируется для божества. «Священное» и здесь может превратиться в
«проклятое», как и наоборот. Евреи, по всей вероятности, нашли уже свинину в Ханаане, как любимое блюдо местных, языческих богов. Они усвоили
обычай, но дали ему иное толкование: свинины нельзя есть, потому, что это
любимое блюдо «ложных» богов, противников Ягве. Христианство сохранило

отзвук этого иудейского запрета свинины (в евангельской легенде о вселенин
бесов в свиное стадо); но в то же время на Рождество всякий православный
христианин ест поросенка, а на Пасху готовит окорок ветчины. Поскольку
речь идет о п о с т а х , идеология аскетизма не вызывает никаких недоумений:
пост ест особая форма жертвоприношения '). Но что «посвящает богу» аскет,
истязающий свое собственное тело? Для того, чтобы получить ответ н а этот
вопрос, очень полезно обратиться к до-христианскому аскетизму. Мы найдем
там, например, т а л л о в, жрецов фригийской «божией матери», Кибелы,
которые в религиозном экстазе кололи себя ножами, и к р о в ь и х б р ы з г а л а н а а л т а р ь . Б дальнейшей стадии экстаза они доходили до самооскопления". Последний вид саможертвоприношения мы встречаем, не как
правило,'правда, и . в христианском аскетизме: древние русские летописи
упоминают не одного епископа-кастрата 2 ). Е щ е распространеннее он в христианских с е к т а х , о чем будет речь ниже. Остатком же приношения
кровыо является с а м о б и ч е в а н и е , до с и х пор очень распространенное
в католических монастырях: бичующиеся бьют себя ременною плеткой до
к р о в и—не соединяя, конечно, с этим теперь уже никакого представления
о ж е- р т в е. В католическом самобичевании мы имеем таким образом чрезвычайно типичный образчик п е р е ж и в а н и я : обычай сохранился, но его
перестали понимать или дарт ему совершенно иное об'яснение. Так в богатом
купеческом доме, где есть покойник, тщательно завешивают зеркала: но никто
из свято соблюдающих этот обычай не сумел бы об'яснить, что делается это
для того, чтобы душа покойника не осталась в доме, если сам он случайно
.отразится в зеркале. Ибо, как т е н ь человека может играть роль его «души»,
так ту же роль может сыграть и его отражение в зеркале.
Но если «душа»—тень, то «душа» еще чаще к р о в ь : и это дает нам
возможность "еще глубже проникнуть в тайну кровавого жертвоприношения.
Кровь жертвы таинственно соединяется с душою божества: в культе М и т р ы —
H других, родственных—-большую роль играла «тавроболия», сводившаяся к
настоящему душу из крови жертвенного быка, изливавшейся на посвящаемого
в таинство. Излив часть своей крови на алтарь Кибелы, жрец ее буквально
«приобщался» к своему божеству: нет надобности настаивать, насколько переживанием является здесь хорошо нам знакомое «приобщение». Но приобщиться божеству—значит приобрести его силу и могущество. Отсюда широчайшим образом распространенное и в христианском аскетизме представление,
что а с к е т и ч е с к и е п о д в и г и д а ю т с и л у
чудотворения.
«Иеромонах Дамиан, рассказывает Печерский Патерик, был такой постник,
!) Мы совершенно' оставляем в стороне, в данном случае, э к о н о м и ч е с к у ю
сторону поста. Русский крестьянин постится главным образом не потому, чтобы он
был аскетом по натуре, а потому, что ему не на что купить не постного кушанья. Р е лигия здесь дает об'яснение чисто экономическому обычаю. В настоящей связи мы касаемся только аскетизма д о б р о в о л ь н о г о , вытекающего непосредственно из религиозных побуждений. И у него, конечно, есть материальная основа—но постольку,
поскольку она есть вообще у религии.
2

) См., напр.. Ипат. под 1 0 4 ) г.

такой воздержанный, что, кроме хлеба с. водой, ничего не ел до самой смерти-.
Е с л и кто . приносил больного ребенка, или и взрослый, одержимый каким-нибудь недугом, приходил в монастырь к блаженному Феодосию, он приказывал
этому Дамиану помолиться над больным. И тотчас, как он помолится и
помажет миром, приходящие к нему получали исцеление». Эту силу чудотворения получал не только сам подвижник, но и принадлежавшие ему вещи:
гроб Феодосия, власяница, которую носил святой черниговский князь Святослав Давидович («Никола-Святоша»), могли исцелять от болезней. Рассказ
о Святоіниной власянице особенно характерен для о.б'е к т и в н о с т и этого
последствия аскетизма: она действовала совершенно, как лекарство, автоматически: «Всякий раз, как Изяслав (брат Святоши) делался болен, он надевал
на себя эту власяницу и так выздоравливал... Во всякую рать он .имел на
себе эту власяницу и оставался невредим. Однажды же, согрешивши, не посмел надеть ее и был. убит в битве». Выше мы говорили, что печерским - инокам дан был дар бороться с бесами; теперь можно прибавить,
как они получили этот дар. Стадо «еже бе совокупи Феодоснй» состояло из
таких чернецов, которые «как светила на Руси сияли». «Одни из них били
постники крепкие, другие могли не спать, третьи брали коленопреклонением,
четвертые ели только через день или через два, а иные ели только хлеб да
воду», говорит житие Феодосия. А сам Феодосии доходил и до кровавого
жертвоприношения—причем способ, избранный им для достижения цели в
данном случае, необычайно любопытен по изощренности. «Когда, рассказывает
житие, летом бывало много оводов и комаров, Феодоснй садился над пещерой,
обнажив тело свое до пояса, и прял шерсть да пел псалмы; множество оводов
и комаров покрывали все его тело, ели его и п и л и е г о к р о в ь ; отец
же наш сидел без движения, не вставая с места до утрени». Но едва ли
Феодосии так представлял себе пожертвование своею кровыо, как представляем его мы: кровавое жертвоприношение для иечерскнх иноков было опятьтаки уже переживанием. Об'ективная сторона таинства, надолго пережила
суб'окгивную. Этот об'ективизм с особою рельефностью выказывался в том,
что в с я к о е с т р а д а н и е , х о т я * б ы и н е в о л ь н о е ,
признав а л о с ь с п а с и т е л ь н ы м и давало силу чудотворения. Преподобный
Пимен (ставший пословицею: «Пимен болящий») был болен какою-то отвратительною болезнью—от него шел удушливый, смрадный запах. Ухаживавшие
за ним монахи не могли выдержать этого запаха, и иногда по целым дням
не заходили к больному. Наказав своего небрежного «брата милосердия»
чудесным образом и вразумляя его потом, Пимен говорил: «Бог, через меня
исцеливший тебя от твоего недуга, может и меня поднять с постели и исцелить мою немощь: д а я с а м н е х о ч у » . Действительно, Пимен, по рассказу «Патерика», перед тем исцелил этого самого брата о т т а к о й ж е
болезни, какою он сам страдал; Но так как эта именно болезнь и давала ему
сверх'естественное могущество, то, конечно, сам он не имел никаких побуждений с нею расставаться.
Этот о б'е к т и в и з м средневекового христианства теснейшим образом
связывает его с циклом первобытных верований, рассмотренных нами в первой

главе. Если аскетические добродетели, совершенно независимо от их морального содержания (какой нравственный смысл мог быть в том, чтобы страдать
тою или иною болезнью?), ставили человека высоко над другими, то естественно было от тех, кто правил людьми, требовать об'ективного аскетического
совершенства. А с к е т и з м с т а н о в и т с я о б ' е к т и в н ы м
признак о м ж р е ч е с к о й к а с т ы . Иными словами, аскетизм лежит в основе
и е р а р х и и , столь характерной для средневекового христианства.
Зачатки иерархии, как и основы аскетизма, лежат за хронологическими
пределами христианства—изучать связь того и другого удобнее, поэтому, на
дохристианских примерах. Древний Рим, обладая уже целым рядом жреческих коллегий, и самый выдающийся образец римского жречества, flamen
Dialis, жрец Юпитера, не даром был выбран специальным исследователем
табу, как классический пример этого последнего. Flamen—не только слуга,
яо к образ божества: дух, которому он служит, вселяется в него в минуту
его служения. Древнейший жрец—«богоносец» в буквальном смысле этого
слова, как древнейший храм—«божие жилище» не только, как литературная
метафора. Главная забота жреца, поэтому,—не лишиться духа, в нем обитающего. Наиболее опасно было соприкосновение с другим духом: flamen Юпитера
не должен был ни касаться трупа, ни входить в дом, где есть покойник. Но
мы знаем, что душа скрывается в крови, что душа и кровь одно щ т о же:
flamen не должен был не только есть сырого мяса, но даже касаться его или
даже его видеть. Но кровь виноградной лозы—вино, по виду похожее на
настоящую кровь; в человека, выпившего вина, явно вселяется какой-то дух:
надо избегать и его—отсюда flamen не должен не только касаться виноградной лозы, но и проходить под гроздьями, винограда. Так возникает одно из
самых странных табу, какое только можно встретить в истории этого, вообще
странного, учреждения. ' Далее, оружие—это то, чем «вынимают душу из тела»:
жрец Юпитера не должен был встречать вооруженных людей, легионеры,
завидев его издали, сворачивали в сторойу. Лошадь в древнем мире животное, прежде всего, боевое: функции рабочей силы в тогдашнем земледелии
исполнял, по большей части вол. Flamen не должен был касаться лошади,,
ни свиньи или козы, потому что это были животныя, посвященные другим
богам. Он не должен был видеть человека, работающего в праздничный день,
ибо такая непочтительность, разумеется, была оскорбительна для божества.
А его жена, flaminica, не должна была слышать грозы: так как именно ее
муж представлял своею особой бога-громовника, то не мог же он пугать громом
собственной своей супруги. Если что-нибудь такое случилось, значит, жрец
потерял обитавшего в нем духа, и его нужно было вернуть обратно, принося
особую искупительную жертву.
Мы никогда не пречислили бы и не сумели бы об'яснить всех бесчисленн ы х табу, лежавших н а жреце латинского Юпитера. Почему, например,
ножки его кровати должны были быть непременно обмазаны грязью или
глиной? Но мы не пишем монографии о культе Юпитера в Риме—и приведенн ы х примеров довольно, чтобы видеть, откуда взялись об'ективно-аскетическиѳ требования, применяемые иногда доднесь к духовенству. Наиболее

известным из них является ц е л и б а т
(обязательное безбрачие) католических священников, смягченной в восточной церкви до требования, чтобы
священник был «одной жены мужем», т. е. был женат не более одного раза.
Характерно, что в этой смягченной форме мы встречаем целибат у знакомых
уже нам поклонников Митры, верховный жрец которого не мог жениться
вторично. Западная церковь все время придерживалась целибата в его категорической, не смягченной форме: повторяемая учебниками легенда, будто
Григорий V I I «ввел» безбрачие духовенства «из честолюбивых планов»,
давным-давно опровергнута. Имеются постановления западных соборов о безбрачии от Ѵ-го, даже от ІѴ-го века. Характерной чертой церковной борьбы
X I столетия, закончившейся реформою Григория V I I , является ее д е м ок р а т и ч е с к и й характер: папская власть в с е время шла рука об руку с
народом, иногда прямо вызывая н а сцену народные массы. При этом принимались, для поддержания аскетического совершенства клира, самые решительные м е р ы — вплоть до обращения, в рабство . детей священника или до запрещения последнему служить обедню, если у него в доме была женщина..
Геформа отвечала глубоким убеждениям средневековых христиан—когда она
не удалась, в конце-концов, и аскетический идеал духовенством не был достигнут, это дало сильный толчек к развитию с р е д н е в е к о в ы х е р е с е й , ,
пытавшихся осуществить аскетический идеал вне церкви.
Очень характерно также, что ереси эти шли в западную церковь с
в о е т о к а,—раньше появлялись я а почве православной церкви, чем католической. Действительно, если иерархия последней на практике мало отвечала
аскетическим требованиям, то первая не отваживалась их проводить даже в
теории. Гимские папы все же постоянно, хотя и бесплодно, напоминали подчиненному им клиру о необходимости целибата: а в Константинополе императоры давали особые жалованные грамоты н а н а с л е д с т в е н н о с т ь
с в я щ е н - с т в а, и даже на наследственный епископат. Из'ятие из об'ектов
наследования по крайней мере епископата было, с точки Зрения средневекового идеала, несомненным шагом вперед; но шаг этот был сделан в Виизантии
окончательно не ранее X I века, когда был избран последний константинопольский патриарх из мирян: с т е х пор архиерейские кафедры в восточной
церкви стали доступны только монахам. В Россию этот обычай пришел уже
готовым—и хотя мы знаем нескольких (2—-3) древне-русских епископов
немонахов, но как правило, рассадниками древно-руссісого епископата были
монастыри: один Киево-Печерскйй дал до X I I I в. более 5 0 архиереев. С
русскими монахами в этом случае могли конкурировать только. греки, и конкурировали успешно: высший церковный пост, киевская митрополия, до X I I I в.,
за двумя исключениями, все время была в руках греков. Это, конечно, тоже
были всегда монахи—и иногда, как мы видели, скопцы, что, конечно, отнюдьне гарантировало их высокой нравственности с не-аскетической точки зрения.
Историк русской Ьеркви собрал целый букет поговорок, свидетельствующих,,
какого были мнения о греках древне-русские люди *). Но еще лучше, что и
летописец, сам монах, иашел нужным засвидетельствовать «льстивость», т.-е.
1

)Е.

Голубинский.

История русской церкви,

т. I (изд. 2 е), стр. 3 1 6 — 3 1 7 .

неискренность, греков по одному. случаю. И х могли не уважать, как членов
-общества, но пока с аскетической стороны они удовлетворяли минимальным
требованиям, их молитва была действительна. Русским трудно было с ними
соперничать потому, что аскетическая нравственность национального духовенс т в а стояла слишком уже низко. От священников не находили возможным
чфебовать не только безбрачия, но даже, чтобы они были обвенчаны с своими
женами, состояли в «законном» браке. Человек мог прожить, не венчавшись,
много лет, иметь много детей—все это не м е т а л о ему выступать кандидатом на
-священство, только перед поставленном он должен был перевенчаться со своею
гражданской женой. Что касается других нравственных требований, не аскетических, терпимость была еще шире: мешало посвящению только убийство и
явное воровство, совершенное когда-либо кандидатом (специально отоваривалось
уставами, что тайное воровство, не доведенное до суда,—не препятствие).
Но непреодолимым препятствием являлись к р о в а в ы е п я т н а н а л и ц е :
« н а лице знамение, акн кровь»; прочитав это, мы понимаем, почему не мог
быть священником убийца: человек, 'проливший кровь, был осквернен ею,
точно так же, как flamen Dialis не мог видеть крови, не осквернившись. Но
fla men не должен был касаться и виноградной лозы, потому что вино подобно крови. Древне-русский аскетизм не шел так далеко. В церковном уставе
Ярослава—памятнике но-подлинном, не имеющем отношения к реальному
князю' Ярославу Владимировичу, но очень древнем, не моложе X V в е к а — е с т ь
статья, гласящая: если поп, монах или монахиня напьются «без времени в
пост», они платят митрополиту штраф. Требовать от. священников и монахов трезвости в скоромные дни, очевидно, не считалось возможным. Придворные священники древне-русских князей] принимали участие в понойках
вместе со всею их дружи ной;~ один такой случай, мимоходом, отмечает летопись, (он имел политические последствия: пьяный князь едва не был взят, в
плен неприятелем); но он был, конечно, не единственный.
Для массы населения такой, весьма «смягченный», аскетизм оказывался,
повидимому, достаточным. Это лишнее доказательство, разумеется, примитивности рационального, славянского культа, который нашло перед собою в России и других славянских странах христианство. Если на аскетизм опирается
иерархия, то, с другой стороны отсутствие иерархии заставляет подозревать
и отсутствие аскетизма: то, что мы не знаем у большинства славянских племен—безусловно не, знаем у русских славян выделившегося в самостоятельную общественную группу ж р е ч е с т в а , и то, что новообращенные славяне были довольно равнодушны к аскетическим добродетелям своих новых
духовных пастырей, или к отсутствию . таковых добродетелей—это два
факта, тесно между собою связанных, вернее это две стороны одного
и того же факта. Но религиозное развитие продолжало двигаться вперед после принятия христианства, как двигалось оно и до этого события.
Рано или поздно должен был наступить момент, когда масса «доросла» до
аскетизма, как необходимой основы религиозного господства. А раньше массы
до этого понимания должны были подняться ее умственные верхи—то, что
можно было назвать «древне-русской интеллигенцией». Массовой протест про-

тив не-аскетической иерархии мы встречаем только в X V I I столетии: он носит в русской церковной истории название р а с к о л а . Но раньше этого
массового протеста мы имеем ряд вспышек, не выходивших за пределы немногочисленных групп или даже кружков: это так. называемые древне-русские е р е с и или с е к т ы . «Древне-русскими», как сейчас увидит читатель,
их можно назвать только условно, точно так же, как условным является и
множественное число «секты». В сущности мы имеем дело с. о д н и м сектантским течением, в более или менее видоизмененной форме существующим
до наших дней.
Изучение русских—как и вообще средневековых—«ересей» сильно затрудняется тем обстоятельством, что никто из исследователей-специалистов,
их изучавших (литература предмета довольно богатая), не стоял на точке
зрения и с т о р и и р е л и г и и . Большинство не поднималось выше а п о л о г е т и ч е с к о й задачи: изобличить сектантов в уклонениях от православия.
Лучшее меньшинство доходило до и с т о р и к ото о г о с л о в с к о г о понимания вопроса: старалось выяснить, как возникли те или другие «еретические» взгляды, во-первых, привести эти взгляды в известную систему, во-вторых. Трудно сказать, кто больше принес . вреда, с научной точки зрения:
когда ученый стоит на ложной дороге, чем он умнее, тем хуже. Под пером
историков-богословов сектанты сами превратились в своего рода профессоров
богословия. Выходило так, что у них н а первом плане была т е о р и я — т о
или иное об'яснение мироздания, грехопадения, искупления и т. л. вопросов
которые вне стен духовных академий и богословских факультетов вообще мало
кого и когда интересовали. Таким путем возникло представление о д Y а л ис т и ч е с к и ' х е р е с я х . В основе учения сектантов лежала, вндите-ли,та
идея, что в мире господствуют д в а и а ч а л а, доброе и злое, иначе д у х и
м а т е р и я . Борьбою этих начал об'ясняется вся мировая система и вся
история человечества. При таком понимании-дела, прежде всего, совершенно
не ясно, в чем же отличие «ересей» от «правоверия»: ибо и христианство,
классическое христианство, также признает, как известно, существование
злого начала, представляемого сатаною и всеми ангелами его. Правда, «князь
мира сего» не самостоятельное божество, а лишь отпавший вассал верховного
бога: но далеко не все сектанты видели в духе зла и владыке материального
мира особое, самостоятельное божество. И богословам-историкам пришлось,
рядом с дуалистами чистой воды, принять в свою систему и д у а л и с т о в м о н а р х и а н : название, которое не без основания может показаться иному
похожи^ на -«холодный огонь», или «сухую воду». Очевидно, что раздельная
черта, если искать во что-бы то ни стало раздельной черты—идет не здесь.
Если искать ея, говорим мы: потому, что сами «еретики» упорно отрицали
ее: они себя считали подлинными, настоящими христианами, • а своих противников лишь принявшими христианское обличие язычниками. Новейшие исследования показали, что, во всяком случае, о р г а н и з а ц и о н н ы е черты
раннего христианства сектанты сохранили лучше, нежели оффицпальная церковь. Если бы кто-нибудь из первобытных христиан воскрес и пришел в
общину средневековых к а т а р о в , например, он, конечно, скорее освоился

б ы там, чем в современной этим катарам римской курии. И этого первобытного христианина, вероятно, не очень изумили бы и такие подробности «еретического» к у л ь т а , как отрицание икон, мощей, причащение в форме
общей трапезы и т. п. В привязанности историков-богословов к сектантской
т е о р и и—не без большого привкуса христианской апологетики'более раннего
периода. Ибо, действительно, только ухватившись за теорию, можно было
доказать «еретичество» этих людей, п о о б р а з у ж и з н и , как две капли
воды, походивших на христианских мучеников I I или I I I столетия. А* так как
для самих сектантов самым главным была именно жизненная практика, теорией
же они занимались гораздо менее ( а в с и с т е м у эту теорию превратили
белее всего их историки, на самом деле «теория» представляла собою пеструю
ткань м и ф о в , причудливых и бессвязных, как всякий «фольклор», как
всякий продукт «народного творчества», где, конечно, молено найти определенные т е н д е н ц и и , но было бы бесплодно искать логической связи),, то
атаковать их с этого фланга приблизительно то же самое, что доказывать
ошибочность теорий какого-нибудь математика его дурным образом жизни.
Е с л и мы, как. хотели бы некоторые новейшие ученые, выделим средневековое
сектанство в особую религию, то у нас для средневекового христианства не
останется никакой религии, и придется принять, что в христианских странах
религиозное творчество замерло в IV, примерно, веке. С точки зрения официальной церкви оно так и есть—она вообще даже не допускает какого бы то
% и было «религиозного творчества». Ио точка зрения ортодоксального богословия не та, что историка религии.
«Дуалистические секты», если брать их в хронологическом порядке их
появления в Е в р о п е , начинаются б о г о м и л а м и, действовавшими в
Болгарии, начиная с X в., продолжаются итальянскими п а т а р е н а м и,
южно-французскими к а т а р а*м и (от греческого слова kätharos, «чистый»:
произносилось «кацарос» и уцелело в теперешнем немецком «Ketzer», «еретик»)
и северо-французскими т и с с е р а и а м и (exerands, «ткачи»)—в X I — X I I вв.
Позже их мы находим псковских с т р и г о л ь н и к о в (стригалей с у к н а —
название, аналогичное «тиссеранам» и весьма выразительное, как и оно),
известия о которых относятся к X I V — X V вв., а в новейшее время—русских
х л ы с т о в и с к о п ц о в (с X V I I в. по преданиям к с X V I I I по документам). На Балканском полуострове богомильство продержалось также до нового
времени (по крайней мере до X V I I I столетия), тогда как западно-европейские
дуалисты исчезли, повидимому, бесследно еще до Реформации. У нас в России двухвековой перерыв между стригольниками и хлыстами мог бы быть
отчасти заполнен сектой «ж и д о в с т в у ю щ и х » (XV—-начало X V I вв.),
если бы эта секта, приобретшая в свое время большое политическое значение (ее адептам удалось приобрести влияние на Ивана III), не была, именно
потому, погребена под высокою горой лжи и клеветы всякого рода. Клеветы
начинаются с названия—у «жидовствующих» не было ничего еврейского,
кроме календаря, попавшего в их руки случайно и не игравшего никакой
роли в их вероучении. Но если мы определенно знаем, что «жидовствующие»
не были последователями закона Моисеева, то, что именно они собою пред-

ставяяли, определить гораздо труднее. Можно указать н а три пункта: 1) и х
смешивали со с т р и г о л ь н и к а м и—значит, между двумя сектами было
сходство; 2 ) они, как можно догадываться, имели в своем распоряжении
б о г о м и л ь с к и е сочинения, одно из которых было ими переведено н а
русский язык; 8 ) один из их вождей, которому удалось на короткое время
стать митрополитом московским, обмолвился раз типично х л ы с т о в с к о й
фразой, которая, впрочем, оставалась непонятой ни современниками, ни новейшими историками. Все это дает повод относить «жидовствующих» к той же
группе, но наверное сказать об этом ничего нельзя. Мы намеренно оставляем
в стороне а з и а т с к и е корни «ереси»: учение Мани («м а н и х е й с т в о » ,
I I I в. no P. X . ) , п а в л и к и а н и т. д. Корни интересны потому, что лишний раз подчеркивают условность границы «христианского» и «языческого».
Манихейство, в течение ряда веков изображавшееся, как одна их христианских сект, н а самом деле зародилось в тёсной связи с древневавилонскими
религиозными представлениями и было, стало быть, старше христианства в
этой своей основе, хотя Мани жил и позже Христа. О д н о р о д н о с т ь религиозной п с и х о л о г и и манихейства и христианского средневекового сектантства—вне сомнения. Но вне сомнения также, что перечисленные нами «еретики» ничего не знали о Мани, едва ли даже слыхали его имя, тогда как о
Христе они могли рассказать весьма много. Для историков-богословов очень
важно проследить «филиацию 1 идей» вплоть до I I I столетия и даже ранее;
для историка религии важнее установить связь средневековых сект с современными, как это мы делали относительно современных поверий и первобытных верований. Продуктивнее мертвое об'яснять живым, нежели живое облекать в давно истлевшую оболочку. Хлысты нам гораздо лучше известны, чем
манпхеи—правильнее идти от первых к последним, чем наоборот.
Название «хлысты» есть, как известно, насмешливое искажение «христы»:
имя основателя христианской - религии сделалось у сектантов нарицательным
именем руководителей их общества. «Христом» нельзя родиться—и первый носитель этого имени, по представлению сектантов, был сначала обыкновенным
смертным,—но «христом» можно сделаться. Каким образом? Предоставим слово
новейшему исследователю хлыстовщины. «Решающим для достоинства Христа
являются его страдания, как Мессии. Это можно проследить через всю историю хлыстовщины. Только понятие «страданий Мессии» очень широко. Под
этим разумеются не только страдания, причиненные Христу врагами «людей
божиих» (так называют хлысты себя сами), но и страдания, которые он причиняет себе сам суровым аскетизмом и всякого рода мучениями. Распространенной чертой является сорокадневный пост. К а к у Иисуса из Назарета сорокадневный пост предшествовал принятию духа, точно также он является
необходимым условием для провозглашения себя «христом» у хлыстов *). Далее,
нечувствительность к холоду и жару, способность ходить в мороз босиком и
полуодетым являются в глазах хлыстов явным признаком «обладания св. Духом» в размерах, уполномачивающих н а принятие звания «Христа». Далее,
') Под п о с т о м
хлысты разумеют полное или
пищи: пост в смысле православном они держат всегда.

почти полное воздержание от

нечувствительность к ударам и словесным оскорблениям. Провозгласивший себя
«хрнстом» нередко подвергается подобным «искушениям» со стороны своих
приверженцев. Пророчица Марьяна, действовавшая в 1 8 4 0 годах в Таврической губернии, «носила на голом теле цепи, перекрещивавшиеся н а спине, и
пояс из железной цепи, с замком, ключ от- которого она бросила в море. Три
года она ходила едва одетая и босиком, какой бы холод или жар ни был и
нередко проводила ночн под открытым небом, при чем это не имело никакого
ВЛИЯНИЯ на ея здоровье... Брак она запретила, рождение детей об'явила грехом». То. что западная церковь решилась выставить только в теории для одного
духовенства, ц е л и б а т , хлысты считают обязательным для всех христиан.
«Брачная жизнь перед людьми мерзость, перед Богом дерзость», говорила
другая хлыстовская пророчица. Брак трижды, четырежды проклят Богом. Стрбжайший п о с т (в православном смысле этого слова), воздержание не только
от мяса, но и от рыбы, составляет также обязанность всякого «божьяго человека». Оттого «все единогласно свидетельствуют о хлыстах, что они худы и
имеют бледный цвет ляпа» '). .
Эта бледность лица и истощенный вид постника за все времн существования «дуалистических ересей» оставались наиболее бросающимся в глаза признаком сектантов. Католические инквизиторы узнавали но' этому признаку катара. Болгарский пресвитер Козьма, обличавший богомилов, не забывает упомянуть, что они бледны от поста—«лицемерного», сцешит он прибавить, опасаясь, как бы его читатели не подумали, что и у еретиков могут быть какиенибудь достоинства. Обличавший наших стригольников преподобный Стефан
Пермский оказался в;; таком же положении, как н его болгарский предшественник. И св. Стефан должен был констатировать, что «еретики—п о с т и н к и , молебники. книжники, лицемерлнкп»; но он пытается углубить, аргументацию Козьмы: если бы не таковы они были, «не чисто их житье видели
люди, то кто бы веровал ереси их?» Аскетизм является, так сказать, профессиональным качеством сектанта—не постишься н душ не уловишь...
На самом деле, при помощи поста и аскетических самоистязаний х л ы сты стремятся уловить не'души, а духа. Теория «одержання духом» у х л ы стов носит настолько резко выраженный а н и м и с т и ч е с к и й характер,
что лучшего образчика не мог бы пожелать ни один исследователь первобытной религии: «Дух» вселяется в хлыстовского пророка и овладевает им н а столько, что тот совершенно теряет собственное «я». Пророк говорит поэтому
о божестве не в третьем, а в п е р в о м лице: «я великий бог» и т. д. Аскетические упражнения и служат средством прийти в такое «одухотворенное»
состояние: в этом главный смысл хлыстовских р а д е н и й , священной пляски, во время которой н а пляшущих «накатывает» святой дух. После «радения» хлысты обыкновенно падают н а пол в совершенном изнеможении и з а сыпают мертвым сном. Это спанье «вповалку», при чем мужчины и женщины
часто лежат вперемежку, подало повод к легенде о «свальном грехе», которым
будто бы заканчиваются хлыстовские радения—легенде, совершенно нелепой,
если принять в расчет, что мы имеем дело с самой аскетической из русских
"

HÏGrass, „Die russischen Sekten", I, 2 5 9 — 6 0 , 159, 315, 321

сект. Но простой пляски, кажется, еще иногда недостаточно, чтобы низвести
духа на собрание. Н а радениях,, бывших предметом разбирательства в 1732 г.,
участники вооружались топорами и пушечными ядрами, обернутыми в тряпки,
и били себя по плечам и по спине. Сошествие святого Духа н а
Христа хлысты представляют себе, к а к результат 40-дневного поста (т.-е.
абсолютного воздержания от пищи), которому Христос подвергал себя
в пустыне. И только таким путем можно удержать при себе сошедшего духа:
у хлыстов существует уверенность, что достаточно присутствия на радении
одного грешника, чтобы дух отлетел или не снизошел вовсе. Отсюда строгий
аскетический контроль сектантов друг з а другом, особенно тщательно разрабатывающийся к а т а р а м и . Щепетильность их в этом отношении доходила
до такой степени, что людей ненадежных, раз они получили дух (а получить
его хотя однажды в жизни было необходимо для спасения души), предпочитали умерщвлять, чем подвергать опасности окончательной погибели и его
самого, и всю общину. Д а в последнее утешение тяжело больному члену секты,
катарское духовенство помещало его in endfiram: больному не давали есть, и
он умирал, таким образом не имея физической возможности грехом оскорбить
поселившегося в нем духа.
Но раз духа можно получить и сохранить, только нстязуя тело, естественно было зародиться вопросу: зачем же нужно последнее и откуда оно
взялось? Сектантская т е о р и я , таким образом, должна была дать об'яснение сектантской п р а к т и к е , а не наоборот. Что практика может обойтись и вовсе без теории, показывают как раз наши хлысты. По большей
части крестьяне, в богословских прениях не искушенные, они дают нам лишь
очень слабые—хотя и достаточно явственные—следы той дуалистической системы, которую историки-богословы клали во главу угла, говоря о средневековых" сектах. Этим слабым, но явственным следом является отрицание
воскресения мертвых и страшного суда. Христианскую теорию воскресения
тела они критикуют не без едкости, и в выражениях, иногда чрезвычайно
непочтительных. П о - и х собственным взглядам, тело сгнивает без остатка; т а
асе судьба постигла и тело Христа. А страшный суд над человеком происходит в момент его смерти: тут решается вопрос, принял он в себя духа, в
быть ему с праведными—или он осужден, и тогда, повидимому, он погибает
весь, без остатка 1 ) . Это хлыстовское учение бросает яркий свет на загадочные слова нашего еретика X V века «жидовствующего» митрополита Зосимы.
«Что там толкуют о воскресении мертвых?» говорил будто бы он: «умер кто,
так и умер—до т е х нор и был». Это странное, как бы материалистическое
вольнодумство средневекового человека становится теперь понятно: хлысты
показали, что можно отрицать воскресение мертвых, совсем не будучи материалистом. Хлысты не задались дальнейшим вопросом: откуда же взялось это
презренное, осужденное н а конечную гибель тело? Средневековые сектанты,
J

) Подавляющее большинство исследователей

р е с е л е н и я

д у ш — общую

всем

приписывает хлыстам теорию

дуалистическим

сектантам.

правдоподобно—но, как показал Гросс, не может быть фактически

Это

п е-

чрезвычайно

обосновано.

имевшие свою интеллигенцию и своих богословов, ставили этот вопрос и
отвечали на него с категорической ясностью: столь злая вещь, как тело,
источник всякого греха, не могло быть созданием Божиим, делом доброго
духа, того, которому поклоняются христиане. Доброго, потому что «свой»
дух—всегда добрый дух: напротив «злой» и «чужой» здесь синонимы. В древней Руси роль «злого духа» выпала на долю языческих божеств. ІІо там, где
начала складываться христианская теория, в Египте, в Сирии, в Малой
Азии, гораздо острее был другой конфликт—между Богом евангелия и «старым
богом», Иеговой евреев. Примирительная позиция, занятая впоследствии в
этом вопросе ортодоксальным богословием, была немыслима в пылу борьбы:
«старый» бог был об'явлен во всяком случае второстепенным и ограниченным,
если не прямо злым богом. Такой характер нашла теория г н о с т и к о в ,
древнейших христианских мыслителей—об'явленных впоследствии еретиками j
но в первое время единственных теоретиков нового культа, надолго сохранивших свое обаяние. Г и о з и с первых веков и разрешил загадку, мучившую средневекового аскета: человеческое тело—создание старого и дурного
бога. Душа, искра небесного огня, попавшая, может быть, случайно, может
быть, вследствие коварства злого бога, мучится в теле, как в темнице. Спаситель затем и пришел, чтобы освободить пленницу—в этом и состоит искупление.- Пестрая ткань мифа, иногда грубого, иногда поэтического, окутала
эту основную мысль и сделала ее доступной широким массам. Множество
людей стали последователями гностиков, ничего о них не слыхавши. К а к
далеко проникло влияние гяозиса, показывают слова родоначальника русского
скопчества, Кондратия Селиванова: «обрезанием (под которым скопцы разумели кастрацию) необходимо спустить и у д е й с к у ю к р о в ь : , кто не
прольет (этой) крови, тот не спасется».
С течением времени острота иудейско-христианского конфликта 'должна
была сгладиться: у болгарских сектантов X в. злой бог обитает уже не в
Иерусалиме, а в Константинополе, в св. Софии. То, что раньше приписывалось Иегове; является просто-напросто делом Сатанаила. В этой упрощенной
форме дуализм перешел и на русскую почву. И здесь он далеко не ограничился сектантскими кругами, как, впрочем, и на Западе. Дуализм стал интегральным элементом русского «народного миросозерцания», как стал он одним
из господствующих признаков «средневекового мировоззрения» вообще. От
невинных народных сказок о том, как Господь сотворил человека в сотрудничестве с сатаной, плававшим в виде «гоголя» по морю Тивериадскому, до
сравнительно «ученых» рассуждений старообрядцев об официальной церкви,
как царстве антихриста, проходит одна и таже гностическая идея. «Пропасть
велика между нами и вами», писал протопоп Аввакум Андрею Плещееву:
«кто хочет перейти отсюда к вам—не возмогут; да и оттуда к нам не перейдут. В божественном писании находим два места: одно праведных, а другое
грешных; - д в а ж е и в л а д ы к и г о с п о д с т в у ю т : в
небесах
Г о с п о д ь Б о г со с в о и м и с в я т ы м и , во а д е ж е д и а в о л е
г р е ш н ы м и ; два же и пути, по которому идут человеки по своему
произволению, на сем свете живущие: один к царствию божию, другой

•к царствию дьявольскому приводит—о т р е т ь е м н е з н а е м , к т о в л а д ы ч е с т в у е т и м и н а к а к о м м е с т е о б р е т а е т с я » . Если бы в
нашей истории не преобладала церковно-богословская точка зрения над религиозно-психологической, Аввакума на основании этого места не задумались
бы отнести к самым «абсолютным» дуалистам, какие только когда-либо существовали. Никоновская церковь для него до такой степени царство диавола,
что стоило ему, Аввакуму, взять просвирку, даже не никонианскую, а лишь
освященную попом п р е ж д е служившим по никонианскому'обряду и возвратившимся к старой, истинной вере. не. совершив должного покаяния: и бедного протопопа едва-едва не задушили бесы. К этому случаю Аввакум возвращается в своей переписке много раз, описывая при этом бесов и их действия
с такою, наглядностью, что, нет сомнения, он действительно имел подобную
галлюцинацию. А прекратилась она лишь когда он сжег окаянную просвирку,
и пепел ее выбросил за окно. Только тем Аввакум и спасся: «а когда бы
с'ел просвирку-ту, так бы меня, чаю, и задавили бесы».
Когда мы у такого последовательного дуалиста встречаем утверждение,
что «тело наше без души есть кал, и пепел, и прах»—то это не простая
фраза, как может показаться невнимательному читателю X X в. И самосожжение, которое так горячо проповедуется Аввакумом именно в этом его послании (выписанной сейчас фразою оно и начинается), представится в ином
' свете тому, кому знакома endura западных катаров. Низводить «огненную
пещь» первых раскольников до уровня самоубийства из-за полицейских .преследований—прием чисто рационалистический, в духе той философии X V I I I
столетия, которая всю религию выводила из обмана - жрецов. Раскольники
бежали не преследований—их они не боялись, а о с к в е р н е н и я : «лучше
в огне сгореть или в воде утопиться, нежели по новым служебникам причаститься жертве никонианской». Самосожигатели боялись не физических мучений, они умерщвляли себя «уразумевшие ложь отступления, да не погибнуть
зле д у х о м своим»,: точь в точь, как катары, когда им предлагали на выбор
костер или католическое причащение, неизменно выбирали первое. «А когда
загорится, и ты увидишь Христа и ангельские силы с ним, емлют душу-то от
телес, да н приносят ко Христу» и душа «туда же с ангелами летает, р а д а —
из т е м и и ц ы вылетела»—на всей этой картине лежит резкий отпечаток
гностических представлений о душе и теле.
Только с этой точки зрения становится ясна и демаркационная линия,
отделяющая раскол от официальной церкви. Официальная традиция пыталась
изобразить «старообрядцев» смешными чудаками, шедшими в огонь из-за каких-то
опечаток и описок. Историческая критика, руководимая чувством здоровой
реакции против возведенного в систему лицемерия, атаковала противника
именно на этой позиции и блестяще показала, что речь шла не об описках
и опечатках, а о коренной реформе к у л ь т а—ломке вевдвой национальной
традиции в угоду чужеземным, образцам, в глазах современников отнюдь не
авторитетным. Но в погоне за историко-критической задачей, за восстановлением формальной истины, не то что забыли, а сдвинули с первого плана истину
материальную. Молчаливо приняли, что спор шел действительно о б о б р я -

д а т — a он шел на саном деле о н р а в с т в е н н о с т и . Вглядитесь в критику никониан у Аввакума и его современников: вы увидите, что у них вопрос
об «азе» и о троеперстии неразрывно связан с другим:—с вопросом о полной
утрате «никонианами» всяких аскетических добродетелей. Если бы и ангел с
небеси хотел исправлять (культ) анафема да б] г дет по писанию: н е т о к м о
нынешних пияных апостолов исправление, которые всегда
с п о х м е л ь я м у д р с т в у ю т . Ей не вішдет, возлюбленный благодать духовная в те уста, в ня же входит вино корчемное... «Никонианин» представляется протопопу всегда толстым и красным: брюхо у него «вииом процеженным налито»; греческие иерархи, поддержавшие Никона, едят «рафлеяых»
(фаршированных) кур и т. д. «Разумейте, братия, вси страждущие от никониан
и не скорбите: п л о т о л ю б ц ы бо т о е с т ь : г о н я т д у х о в н ы х , якож
по плоти родивыйся Измаил Исаака духовного». Итак «никоииане»—это.представители материального мира, т. е. диавола; сторонники старой веры—это
люди духовные, представители высшего, нематериального начала. И весь раскол, взятый, с этой, наиболее существенной, его стороны, представлется грандиозной реакцией против «омирщения» русской церкви X V I I века. Каких
размеров достигло «омирщение»—на это, за сто лет до Аввакума, дала авторитетный ответ сама церковь в «Стоглаве». Это «Стоглав» нам рассказал, что
в русских монастырях X V I в. чернецы и попы «стригутся покоя ради телесного, ч т о б ы в с е г д а б р а ж н и ч а т ь , и по селам ездят прохлады для». «А архимандриты и игумены некоторые также власти докупаются да службы Божии и
трапезы и братства, не знает, покоит себя в келии с гостии, да племянников
своих вмещают в монастырьи доводят всем монастырским». Это из «Стоглава»
мы знаем, что там «по келиям небрежно женки и девки приходят, а робята
молодые по всем келиям живут невозбранно». Это сам царь Иван поставил
собору 1551 г. вопрос: «во всех монастырях игуменам и чернцам и попам о
пьяном питии и о мирских попах и упивании безмерном»... «Бога ради о сем
довольно рассудите, ч т о б ы в п ь я н с т в е п а с т ы р и н е п о г и б л и , а
мы на них зря такоже». И это тот же царь дал такой портрет современного
ему подвижника»: «Старец н а лесу келыо поставит или церковь, срубит, да пойдет по миру с иконою просить на сооружение, а у меня земли и
руги просит. А ч т о с о б р а в , т о п р о п ь е т...» И из «Стоглава» же мы
знаем, что «в котором монастыре живут черницы, ино в том монастыре такоже живут миряне, и холосты, и с женами». То, что рассказывает Аввакум о
«никонианах», ничуть не сильнее того, что умела о себе рассказать сама
православная церковь в минуту покаяния. Упадок аскетической морали, никогда не стоявшей высоко в восточных церквах, в русской церкви X V I — X V I I
столетий перешел за проделы терпимого в среде, продолжавшей исповедывать аскетический идеал. Нужно было или расстаться с этим идеалом—но это
выводило уже за пределы средневекового христианства вообще—илн отчаянным усилием вернуть -заблудшую иерархию к исполнению своего долга. В нашей исторической литературе довольно обычно сравнение протопопа Аввакума
с Савонаролой: сравнение, действительно, меткое. И флорентийский пророк, и
русский «расколоучитель» оба были представителями в н у t j и - ц е р к о в н о г о

протеста против «озгарщения» современного им духовенства: и это положение,
сближая и х между собою, отделяет их как от средневековых «еретиков», об'явивших войну самой церкви во имя аскетического идеала, так и от протестантов, перешагнувших за этот идеал, от об'ективного понимания религии к
суб'ективяому. Эта промежуточность положения объясняет их влияние на м а с с ы ,
воспитанные на раболепном почтении к существующему и пуще всего н а
свете боящиеся т е о р е т и ч е с к о г о радикализма. Просвира, освященная
б ы в ш и м никонйанцем, могла отдать человека во власть бесов. Казалось бы,
причаститься в никонианской церкви значит уже наверное попасть в руки
лукавого? Вовсе нет—тут начинаются очень тонкие d i s t i n g u o (различения), и
в результате оказывается, что и в никонианскую церковь ходить молено, и
никонианского попа можно призцаватъ. «Аще он поп проклинает никониан
(не порывая с ними открыто, однако же?) и службу их и всею крепостью
любит старину, по нужде настоящего ради времени да будет поп. К,а к ж е
м и р у б ы т ь б е з п о п о в?». Что церковь—царство дьявола, это Аввакум
мог себе представить; но что можно не считаться с церковной иерархией, это
было выше его понимания. Сейчас мы увидим, что его последователям волейневолей пришлось сделать дальнейшие шаги; но они сделали их, упираясь
изо всех сил, чтобы не переступить порога церкви, и оказались з а этим порогом только, когда их вытолкнули. Выше мы показали, что на расколе лежит явственный гностический отпечаток. Теперь мы можем прибавить, что
раскол—это гностическая секта, остановившаяся на полдороге. Это практика
и мораль катаров, но с миросозерцанием, пожалуй, более упрощенным, нежели
у официальной церкви. Хлысты не могут понять, как Христос с телом мог
вознестись н а небо. Аввакум с азартом доказывает, что Спаситель йменно
телесно, во всей своей материальности, воссел одесную Отца, и что для Него
н а небе трон особый поставлен, рядом с Пресвятою Троицей.. Это нелепо
далее с ортодоксальной точки зрения, но именно такие нелепости и сделали
раскол народной верой. Эта вера в с е время, и в христианской оболочке, как
в языческой, оставалась м а т е р и а л и с т и ч е с к и м а и и м и з м о м. Аввакум не менее типичный его представитель, чем печерские монахи X I века.
Прочитайте тог ate рассказ о бесах и просвирке: злые «духи» так асе осязательны, как «душа» первобытного анимиста. Один бес, «щербат и чермен,
ухватя за голову протопопа», завернул шею, а сам говорит: попал ты нам
в руки! А другой говорит: не больно же. А тот отвечает: знаю, не указывай!
Точь в точь два заплечных дел мастера, которые пытают арестанта. Сравните
с- этим «докетизм» средневековых катаров, которые даже воплотившемуся Спасителю соглашались дать лишь призрачное, не материальное н а самом деле,
тело—или теорию хлыстов, дающих а л л е г о р и ч е с к о е об'яснение всем
чудесам евангелия; и вы поймете, какое громадное расстояние разлеляет эти
две ступени религиозного понимания, заносный дуализм сектантских кружков
и самодельный «национальный» гностицизм народной массы X V I I века ' ) .
V Мы, конечно, не думаем отрицать влияния на Аввакума и его сторонников и
настоящего, сентантсксго гностицизма — через а п о к р и ф ы . Но с в я з ь здесь отдаленная—как между м а н и х е я м и и к а т а р а м и .

Но разница здесь чисто-к о л н ч е с т в е н н а я: это д в а звена одного эволюционного ряда. Раскольники могли и даже должны были, рано или поздно,
прийти к противоположению «духа» и «материи»—как и к резкому, без компромиссов, отрицанию «синагоги сатаны», преследующей истинную церковь.
Те, кто выводит хлыстовщину из наиболее радикальных раскольнических толков, имеют п с и х о л о г и ч е с к у ю правду н а своей стороне. Но их гипотеза и с т о р и ч е с к и Н 8 Л Ш Н я — р а з мы знаем, что гностические секты
существовали на русской почве задолго до Никона и раскола.
Само собою "разумеется, что раскол требовал от своих последователейаскетических подвигов—и что мерой этих подвигов измерялось значение человека в расколе, как и в хлыстовщине- Радн полноты только стоит привести
два примера.-«Зело у Федора того крепок подвиг был», рассказывает Аввакум о юродивом, жившем в доме боярыни Морозовой: «в день юродствует, а
ночь всю на- молнтве со слезами; много добрых людей знаю, а не видал
подвижника... Много ч а с - д р у г о й полежит, д а и встанет, тысячу поклонов
отбросает, да сядет н а полу; а иное стоя часа с три плачет. Н а Устюге пять
лет беспрестанно мерз на морозе бос, в одной рубашке... Не н а баснях
проходил подвиг». Обращение самой Морозовой в раскол выразилось в том,
что она надела власяницу, собственными руками обмывала гнойные язвы
прокаженных и юродивых, ела с ними нз одного сосуда. «История Выговской
пустыни» рассматривает «жестокое житие», к а к непременный признак святости. Один из первых пустыножителей, Виталий, «из русских московских дворян», «только одну .книгу у себя имел, псалтырь малую, которую с собою и
носил, да святцы; всегда с кошелем ходил от кельи к келье, зимой н а . лыжах,
а летом пешком, в лаптях или босой, в самой худой разодранной и заплатанной одежде, а кошель всегда за спиною носил, а в кошель иногда камень,
а иногда чурку сырого дерева Клал; хлеба же в запас не брал, и иногда день,
а иногда и два обходился совсем бе,з пищи». Повторяем, в с е это само сѳбою
разумеется; гораздо интереснее с о ц и а л ь н а я
сторона гностического
движения.
Мы видели, что исходной точкой для средневекового гностицизма являлся
аскетизм; аскетическая мораль потребовала, в дальнейшем, для своего об'яснения, «дуалистического миросозерцания», а не, наоборот, это миросозерцание привело к аскестической морали. Т а б у старше г н о з и с а—теория
всегда приходит- позже практики. Отсюда у аскетизма вообще, православного
или «еретического», должна быть общая социальная почва или по крайней
мере нечто общее в социальной области. Присматриваясь к такому каноническому памятнику древне-русского монашества, как Кнево-Печерскнй патерик, мы без труда находим у "всех подвижников древнейшей русской обители
общий социальный признак: в с е они п р и ш л и и з г о р о д а, по своему
происхождению принадлежали к горожанам. Антоний был из города Любеча,
Феодосии из города Курска *), Исаакий был «купец, родом торопчанин» и
«имел богатство» в миру, Эразм имел «большое богатство», Арефа принее
' ) Родился он, собственно, в Василеве, но нам, конечно, важно не место его физического рождения. Он был курянином, когда пошел в монастырь.

свое золото даже в монастырь, и там хранил тщательно; богатство же, притом, повидимому, заключавшееся также в золоте и серебре, фигурирует и в рассказе о Феодоре и Василии. Упоминавшийся в первой части этого «очерка»
Алиыпий был профессиональный иконописец, блаженный Агапит, повидимому,
профессиональный же врач—и оба, конечно, горожане, из самого Киева.
Словом, когда одному из авторов Патерика пришлось говорить о монахе
сельского происхождения, это вызвало специальную отметку: «Преподобный
Спиридон был невежа словом, но не разумом; н е и з г о р о д а п р и ш е л
о н в м о н а с т ы р ь , а и з к а к о г о - т о с е л а » . Так редок был в
Киево-Печерской обители монах-мужик.
Подмеченные нами по другому поводу «буржуазные» черты монастырской жизни (см. ч. I), отлично подходили к той жизненной философии,
которую подвижники приносили с собою в монастырь. Если мы присмотримся теперь к г е о г р а ф и ч е с к о м у распространению древпе-русских сект и раскола, мы заметим ту же черту. Стригольники вышли из
П с к о в а , очагом жидовствующих был Н о в г о р о д : в том и в другом
случае наиболее б у р ж у а з н а я окраина русской земли. А районом наиболее энергической защиты «древнего благоверия» стало П о м о р ь е , — в
X V I I в., когда все сношения России с Западною Европою шли через Архангельск, экономически, наравне с П о в о л ж ь е м , наиболее развитая область
московского государства. В Поморье находится Соловецкий монастырь—единственное место, где сопротивление «никонианской ереси» приняло открытореволюционный характер, здесь же один из крупнейших духовных центров
раскола—Выговская пустынь. Другим таким же центром стал Керженец, при
всей своей «дикости», которую так любят подчеркивать литературные описан и я раскола, ближайший сосед Нижнего-Новгорода. И если мы возьмем
«Историю Выговской пустыни»—своего рода «Печерский патерик» раскольников—мы получим приблизительно тоже впечатление, что и от настоящего
Патерика. Вот «муж, именем Иоанн, к о в а ч » , а вот «Тимофей, к у з н е ц
корельский», который для монастыря «топоры коваше»; Михаил, который «у
многих строений был и плотничал»: но это был не простой плотник, а нечто
в роде архитектора—«хитр был тому делу, и не малое время на Выгу мельницу правяше», таким же самоучкой-архитектором был и И в а н Зиновьев, который «имел ремесло плотничество» и тоже «на Быту мельницу построил»,
при чем и шестерня, и колеи, и жернова, все это было «его труды»—ибо
он «мельничный искус строения знал». Вот отец Давид—тоже плотник; Афанасий Леонтьев, иконник; Алексей Лаврентьев, кожевник; «некий брат», без
имени—сапожник. Но есть и большое различие с «Патериком»—там все горожане, и часто богатые, здесь-—ремесленники сельские и чаще беднотаБрат Иаков «града Ростова, от купечества» выделяется таким же резким
пятном, как монах-крестьянин Киево-Печерского монастыря. Но почти таким
же пятном выделяются и крестьяне-земледельцы: рядом со множеством кузнецов, плотников и сапожников редко-редко попадается нам какой-нибудь «брат
Яков», который был «вельмн к пашне искусен и тщателен» и «напахал
много хлеба» для монастыря. Мы можем теперь расширить то, слишком то-

пографическое, определение, которое внушило нам чтение «Патерика»: аскетизм
захватывал своим влиянием не столько г о р о д , сколько тот торгово-промышленный класс, который мы в свое время отметили, как класс р е м е с л е н н и к о в
(см. ч. I,)—и • который был п е р в ы м
общественным классом в н а стоящем смысле этого слова. «Купцы» не портят картины: мы знаем, что средневековый купец был тоже ремесленником своего рода—что торговля тогда, кроме
морской, носила такой же характер «мелкого производства», как и промышленность, и весь товар средневекового купца помещался на одном возу, если не в
коробе у него за спиной. Теперь нам становится понятна и выразительность
таких названия гностических сект, как северо-французские «ткачи» или
наши псковские «стригольники». Наблюдения над сектами новейшего времени
не меняют вывода. М ы упоминали, что хлысты (лучше бы называть их, как
они сами себя называют, «люди божии») по большей части крестьяне. Но
посмотрите, как распространялась их секта. Первые исторические, а не легендарные—их следы мы встречаем в начале X V I I I в.: тогда они были распространены, кроме города Москвы, во Владимирской, Нижегородской, Костромской и Ярославской губерниях,—в «центральном промышленном районе,
иначе говоря. Позже очагами хлыстовщины становятся Таврическая и Е к а теринославская губернии, Кубанская область и Кавказ—та окраина России,
где даже крестьянство носит буржуазный характер, единственная, где уже в
конце X I X столетия можно было говорить о «сельской мелкой буржуазии». ^
Более детальные наблюдения над составом хлыстовских «кораблей» дали бы>
вероятно, возможность детализировать это представление. У нас нет в распоряжении детальных данных—приходится довольствоваться общими наблюдениями. Но уже и их достаточно, чтобы обосновать общий вывод: а с к е т и з м также характерен для г о р о д с к о г о х о з я й с т в а , как культ
предков для эпохи «большой семьи». В основе обоих религиозных цйклов
лежал анимизм; для обоих религия носила о б ' е к т и в н ы й
характерг
сводилась к ряду формальных' требований и внешних действий. Оттого в н а родной массе и могла существовать рядом вера в домового и почтение к
подвижникам—при нем чтимого подвижника иногда призывали выгонять чужого домового, как это было с Феодосией Печерским. Но они разрабатывали
разные стороны обширного анимистического круга представлений, и в своих
последних выводах аскетизм у?ке вышел за пределы материалистического
анимизма—к анимизму идеалистическому. А от него был уже один шаг до
с у б ' е к т и в H о г о понимания религии.
«Об'ективное понимание религии»—все равно, называлась ли эта религия «христианством» или «язычеством»,—-характеризуется верою в действительность об'ективных, внешних религиозных действий, независимо от
того настроения, которое связано с ними у совершающего их. Пятьсот молитв, прочтены ли они машинально или с глубоким чувством, производят
ровно в пятьсот раз больше действия, чем одна, какова бы она ни была.
Обыкновенно иллюстрируют эту об'ективность на споре раскольников и официальной церкви о троеперстии: спасение души зависело от того, совершает
ли человек известный жест двумя пальцами пли же тремя. Спор, конечно,

характерен для этой полосы религиозного развития; но вопрос об об'ективной действительности жеста здесь осложнялся тем, что Никон,, вводя троеперстие, нарушал национальную традицию. Спор можно было взять и с этой
стороны. Большинство раскольников действительно, просто, не входя в дальнейшие обсуждения, считали, что, кто крестится «тремя персты», душу того
возьмут черти; но против троеперстия могли быть люди и более "сложного
религиозного понимания, как против нарушения традиции, предания, которыми стоит . в с я к а я религия. В древнерусских житиях и легендах можно
найти случаи и более «чистые»—и более яркие. Особенно характерен рассказ Никоновской летописи о Луке Іцілоцком, записанный под 1413 г. Лука
был простой крестьянин—это летопись подчеркивает,—которому посчастливилось найти чудотворный образ Божией Матери, сразу же иецеливший«расолаб.іенного», проживавшего в доме Луки. Эго быстро создало огромцую популярность обладателю иконы—и тот весьма быстро и успешно эту популярность использовал. «И ходил Лука из города в город с иконою» рассказывает
летопись, «и везде совершались бесчисленные и неизреченные чудеса от
иконы Божией Матери, и в с е д а в а л и Л у к е , князья, и бояре, и все
православные христиане, и м е н и я м н о г о, в милостыню и в честь, и в
дары, и ч е с т в о в а л и Л у к у , к а к а п о с т о л а. А Лука был совсем
простой человек, из последних крестьян—но и добродетель законную имел
в себе. И возвратился он снова на свою родину, в Колочу, с ч у д о т в о р н о ю и к о н о й , и с б е с ч и с л е н н ы м б о г а т с т в о м , и поставил
двор свой, как некий князь—хоромы светлые и большие, и слуг много собрал, «предстоящих и предтекущих ему отроков», много имел красивой
утвари, и за столом его подавалось много жирных и дорогих кушаний, и
питий благовонных много, и е л о н и у п и в а л с я с о „.с в о и м и с л уг а м и, и на охоту ездил с ястребами, и с соколами, и с кречетами, и собак
имел множество; были у него медведи, и ими. он забавлялся. От иконы же
Б . Матери чудес много бывало; ее Лука поставил в церкви, которую он сам
построил на том месте, где теперь монастырь стоит Колоцк'ий; и приходили
отовсюду больные всякими недугами, и исцелялись». Найти чудотворный
образ в древней Руси, как видим, было выгодным предприятием, и предприятие это давало доходы, как и всякое предприятие, независимо от образа
личной жизни предпринимателя. Лука с точки зрения аскетической морали
вел жизнь отнюдь не примерную—и бражничал, и на охоту ездил. Но это
нисколько не мешало «его» иконе творить чудеса, а ее обладателю получать
«богатые дары». И его погубила не его аскетическая безнравственность, а
(тут, конечно, сказалась и тенденция летописи) непочтительность к начальству. Зазнавшийся Лука стал обижать даже местного князя, Андрея Дмитриевича, и его слуг. Отнятый им у княжеского ловчего медведь задрал его
почти на смерть. Постигнутый бедою, Лука покаялся и постригся, а икона
его перешла в руки князя, который около созданной Лукою церкви поставил
свой монастырь, Колоцкий. Конец настолько прозрачный, что едва ли стоит
даже его и пояснять: князь попросту польстился на выгодное предприятие и
конфисковал его, воспользовавшись случайною бедою его владельца. Б к а -

честве «государственного имущества» икона, разумеется, также продолжала
творить чудеса, как и в качестве имущества частного.
Мостом от об'ективной религиозности к суб'ективной послужила та теория
«одержания», о которой говорилось выше и которая лежит в основе хлыстовских «радений». В самом деле, «об'ективные» упражнения, утомление тела, тем
или другим путем, бичеванием ли, пляской ли, служила только с р е д с т в о м
получения духа; но п р и з н а к о м совершившегося его нисхождения в
человека служило известное суб'ективное состояние, известное настроение,
под влиянием которого получивший в себя духа начинал пророчествовать.
Б е з этого специфического настроения нет общения с духом; а если этого нет,
то ничего нет; отсюда, например, отрицательное отношение «людей божиих»
к книгам священного писания: в ком есть дух, тому книці не нужны, в ком
его нет, книги его не дадут. По легенде, уже основатель секты, «Бог-Саваоф»
Данила Филиппович, связал все свои книги в узел и бросил в Волгу. Но если
книги не нужны имеющему духа, то нужна ли ему вообще внешняя аскетическая практика? Вопрос, повидимому, ставился у хлыстов и иногда решался
отрицательно: отсюда случаи, дававшие почву рассказам о хлыстовском «разграте»—сожитие, уже не «духовное»' с «духовными сестрами» и т. под. Нет
оснований думать, чтобы у хлыстов эта практика была распространена—и даже
чтобы она просто не служила казуистическим оправданием для лицемеров, которых
и между хлыстами достаточно. По крайней мере в известных конкретных случаях
з а сожительством с «духовною сестрою» следовало изгнание нз секты—и возвращение в лоно церкви, не осуждающей бесповоротно брака. Но вопрос ставился не
только хлыстами, это общий вопрос всего средневекового христианства, и на него
отвечали, иногда чрезвычайно категорически, мыслители, безусловно православные. И русский монах-мистик X V I в. оказался в состоянии процитировать некоего
«Ираклида епископа», заявлявшего, что «праведному закон не лежит». Этот
монах, Иннокентий, был учеником Нила" Сорского и принадлежал к той группе
русского духовенства X V — X V I столетий, которая получила название «нестяжателей», потому что ратовала против вотчиновладения монастырей, и «заволжских
старцев», потому что ядро ее составляли монахи скитов и пустыней, лежавших к
северу от Москвы, по ту сторону Волги и тянувших к монастырям Белого озера,
Кириллову и Ферапонтову. Что протест против монастырского землевладения
вдохновлялся резко-аскетическими тенденциями, об этом, едва ли нужно говорить—и с этим вполне гармонирует то обстоятельство, что в заволжских
скитах находили себе убежище «жидовствующие», атаковавшие официальную
церковь на той же аскетической почве. Если принять, что то, что рассказывали православные полемисты о «безнравственности», (с точки зрения об'екТНБНОГО аскетизма) жидоветвующих, не есть простая клевета, можно думать,
что перенесение центра. тяжести с внешних действий на внутреннее состояние
человека имело место уже у них. Как бы то ни было, при их посредстве или
непосредственно, но у ІІила и его школы вопрос был поставлен ребром. «Кто
достиг духовного совершенства, тот уже не нуждается в пении псалмов» >
нисал Нил Сорский, повторяя византийских мистиков: «ему нужно внутреннее
сосредоточение, сердечная молитва и углубление в себя». «Если чувствуешь,

что молитва проникла в твое сердце, производит в нем движение (сектант
сказал бы: «если ты почувствовал в себе духа»)—не оставляй ее никогда а
не заменяй ее пением псалмов: (иначе) ты оставил бы Б о г а внутри себя,
чтобы призывать Е г о во вне, от высокого спустился бы вниз... Бог же смирение есть, молве и вопли вышше». Но это противопоставление внешних молитвенных действий психическому состоянию молящегося рыло могилу и внешнему
аскетизму. Уже сам Нил высказывал в высшей степени опасное для последнего
мнение, что воздержание заключается собственно в том, чтобы «от всех обретающихся брашен, а щ е и с л а д к и х , пршгаати по малу—се есть с м и р е н н ы х
рассуждение». Но наибольшее внимание этой стороне дела оказал его ученик,
Иннокентий. Цитируя сейчас приведенные слова учителя, Иннокентий н а стаивает, что под «сладким» следует разуметь, между прочим, вино—и, опираясь н а византийские авторитеты, доходит до общей сентенции: «лучше с
разумом пить вино, чем с презоретвом (высокомерием) воду». Безмерный пост,
как и об'ядение—оба от дьявола, но б е з м е р н ы й н о с т х у ж е о б ' я д ен и я, ибо дает дьяволу случай морально погубить праведника, воспитывая в
нем внутреннего фарисея». В одном сборнике церковных поучений X Y I в .
( т . лаз. «Измарагде»-—рукопись 1 5 1 8 г . ) т а же мысль выражена еще я р ч е —
и грубее: .«...Если кто не пьет (вина), ни мяса не ест, а злобу держит,
таковой хуже скота: скотина ведь не ест мяса и не пьет вина (а, подразумевается, злобы не держит). Если кто спит н а голой земле, а мыслит злое—
может .тем же похвалиться: не требует, ведь, постели скот». «Дьявол не ел и
не пил», замечает другое поучение того же сборника, «во низвергнут долу»,
а Павел (апостол) и ел, и пил, но взошел на небо».'
От того, что аскетизм не . необходим для - спасения души ( ^ п р и н я т и я в
' себя духа), мы приходим к сентенции, что аскетизм вреден. Но^аскетизм
был краеугольным камнем средневекового христианства: выиьте этот камень—
и все здание рушилось. Н а Западе это событие получило мировое значение-*и от «Реформации», одно время, датировали даже новую историческую эпоху.
у В Росрии катастрофа имела гораздо более скромные размеры и наделала
меньше шуму. Но катастрофа была и у нас, и что характерно—первые наши
секты п р о т е с т а н т с к о г о типа падают н а тот же X V I век,^сак и цитированные сейчас афоризмы русских мистиков. Сейчас мы увидим и кое-какие
географические совпадения.' «Средневековый мистицизм» и «реформация»
были близки не только в Германии.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Для т а б у см. цитированную в т е к с т е статью S. R e ill а с Ь (во II томе сборника
его статей: .Cultes, mythes et religion".—Paris, 190o), излагающего Фразера, а также самого Фр. ( F r a z e r „The golden bough" London, есть франц. п е р е в ) . Для до-христианского
аскетизма: F r . Cumont Les religions orientales dans le paganisme romain, Paris, 1907. Для
древне-русского монашества: E. Г о п у б и н с к и й , История русской церкви. Т. 1, 2-я
половина. Голубинский [дает, собственно, историю церкви, т.-е. внешней организации
религиозного общества и культа. Содержание этого последнего он предполагает, как
данное—и если мы у него встречаем массу ценных указаний и на р е л и г и о з н ы е

представления,

то лишь случайно и попутно; в его

нюю историю

(до X V I в.) С У . У н е г о

держание

сект

сектантского

учения

совершенно

же
не

схему они

о с в е щ е н о — и даже осталось,

непонятым знаменитым историком русской церкви.-Из других авторов
есть

несколько

дельных

страниц

у

не входят. Внеш-

т. II, 1-я половина. В н у т р е н н е е

Никитского.

„Очерк

со-

кажется,

о стригольниках

внутренней

истории

П с к о в а " ( С П Б . 1873) (в главе ИІ-й „Состояние церкви в П с к о в е " ) . Лучшей работой по
новейшим русским сектам является книга G r a s s ' a . Die russischen Rekten (Leipzig. 1 9 0 8 —
19 4; не оконченная в I т.—хлысты, во II—скопцы).

По соображениям

истірико-догма-

тического характера Г расе, богослов по образованию, не находит возможным

поставить

катаров, богомилев, хлыстов и т. д. за одну скобку—но относит хлыстовщину, во всяком
случае, к гностической

группе. Для нас

подчеркиваемые

им особенности

хлыстовской

догматики имеют третьестепенное значение. По тщательности разработки вопроса и по
об'ективности

точек

соответствующей

зрения

книга Грасса

единственное

в

литературы. Характеристику средневековых

обще см. в I т. известного

своем роде я в л е н и е среди
дуалистических

труда Деллингера (Döllinger, Beiträge

сект во-

fur Sektengeschichte

(1.

Mittelalters, München. 1890). Для раскрла, с той его стороны, которой только и касается
настоящий

очерк, см. А. К. Б о р о з д и н а

характеристику
гл. XII). Для

у H. М. Н и к о л ь с к о г о

древне-русского

мистицизма

„Протопоп Аввакум" ( С П Б . 1898)
(„Русская

и общую

История", изд. тов. „ М и р " , т. II,

Архангельский,

Нил

Сорский

(СПБ.

1882). Здесь же очень содержательная характеристика русской религиозности X V — X V I в в .

3. Р е л и г и о з н ы й

индивидуализм.

Мы сейчас видели, что уже аскетизм, в высших фазах своего развития,
принимает и н д и в и д у а л и с т и ч е с к и й характер. В самом деле, если
«спасение» человека, соединение его души с высшим духом, зависит не от
его в н е ш н е г о , поведения, а от его внутреннего, с у б'е к т и в н о г о .настроения, то, очевидно, никто не в силах спасти человека, кроме него самого—•
ибо никто не властен над нашею внутреннею жизнью, кроме нас самих.
В Западной Европе м и с т и ц и з м послужил переходным звеном, связавшим
средневековое христианство с п р о т е с т а н т и з м о м : Лютер был учеником
мистика Штаупица. Принято говорить, что у нас в России не было реформации. Это, конечно, верно, если понимать под реформацией народное движение масштаба германского X V I в. или английского X V I — X V I I ; вв. Но это
не мешает тому, что у- нас были и существуют протестантские, секты—был и
существует народный русский протестантизм, не принявший у нас размеров
крупного исторического движения потому, что у нас он не осложнился соцнальпо-политнчесшши мотивами, которые, собственно, и сделали «Реформацию»
на Западе явлением всемирно-историческим. Ціо переплетись неразрывно проповедь Лютера с антпцерковной и антиимператорской политикой князей, выступлением анабаптистов и широким демократическим движением западной
Германии, наконец, английским ипдепендентизмоы и «великим бунтом», приведшим на плаху Карла I , делать из появления протесташьша «грань веков»
было бы так же мало оснований, как делать таковую нз восстановления иконопочитаиия, подобно одному византийскому историку. Но если брать дело не
с точки зрения мировых катастроф, хронологически сопутствовавших реформации, а с точки зрения эволюции религиозных представлений, мы не найдем
коренной разницы между западным и русским движением. I I там, и тут дело
сводилось к применению на практике той- точки зрения, на которой стояли
уже средневековые мистики, русские и западные одинаково,—что важно не
внешнее, а внутреннее, не поступки, а настроения, «вера», а не «дела». Из
этого можно вывести весь протестантизм, до самых радикальных его сект,
упраздняющий всякий внешний культ — а]'прежде всего отсюда можно было
вывести отрицание об'ективного аскетизма и державшейся на нем иерархии.
Первые протестантские секты, притом самого радикального т д п а , ' у н и т а р н а я о к н е , отрицавшие догмат пресв. Троицы и божественность Христа,
появляются в России почти одновременно с западно-европейской реформацией,
в середине X V I в. Совершенно аналогично западно-европейскому процессу,
они зародились в среде, уже пропитанной воззрениями мистиков—и не были
непроходимою стеной отделены от гностических сект. То было учение Феодосия Косого, «старца» одного из заволжских монастырей, и стоявшего настолько близко к «жидоветвующим», что историк русской церкви рассматривает самое учение, как трансформацию ересн жидовствующих. Если бы признать этот взгляд правильным, мы имели бы весьма ценный с историкорелигиозной точки зрения — и единственный в своем роде, насколько мы

знаем — пример непосредственного перехода дуалистической секты в протестантскую. Н е к о т о р о г о сродства ереси Косого и ереси жидовствующих
отрицать невозможно -— мы попутно будем отмечать соответствующие черты;
но идти так далеко, к а к покойный Голубинский, мы бы не решились, как ни
соблазнительна его гипотеза именно для историка религии. Вернее, что Косой,
как и его современник и единомышленник Башкин, находился под влиянием
западно-европейских унитариев, идеи которых могли проникнуть в восточную
Европу раныде их самих
Русско-литовские имена мелькают в розыске о
•ереси—в Литву же бежал потом и сам Косой: уже этого достаточно, чтобы
предположить литовские связи в основе всего дела. Именно то, что проповедывал Косой в Литве, мы и знаем более или менее обстоятельно из обширного опровержения одного новгородского монаха, -Зиновия Отенского («Истины
показание») и «Послания многословного» другого монаха, неизвестного по
имени. А так как нам интересно видеть, как отразилась радикально-протестантская проповедь в умах именно московских людей того времени, то удобнее может быть, начать с инцидента, послужившего поводом к розыску о
первых русских протестантах, как этот инцидент рассказывает Никоновская
летопись.
Дело было в 1 5 5 3 г., вскоре после возвращения царя Ивана Васильевича -из Казанского похода: «прозябе ересь и явися шатание в людях и
неудобные словеса о божестве». Началось следствие, в котором, по важности
дела, приняли участие сам царь с митрополитом. Один из схваченных еретиков выдал на допросе своего учителя, Матвея Башкина, и донес н а него,
что тот непочтительно отзывается о Христе, а главное, считает ненужными
таинства, литургию и причастие. Царь с митрополитом велели изымать и
Башкина, но тот на допросах от всего отперся, «скрывая в себе прелесть
вражию и сатаншю еретичество», и упорно стоял на том, что он христианин.
Но напрасно, говорит летописец, старался он укрыться от всевидящего ока:
государь распорядился посадить Башкина в подвал под дворцом и повелел
рассматривать житие его 'двум монахам из монастыря Иосифа Волоколамского—неутомимого оппонента «заволжских старцев» и лютого противника
«жидовствующих». Ученики преподобного Иосифа были своего рода доминиканцами московской церкви — обличение не православия было их специальностью; в руках этих русских инквизиторов дело пошло быстро. Несчастный
Башкин был эпилептик. Строгое заключение и следствие, которое веди о
нем—можно себе представить, с каким усердием—«осифлянские старцы»,
усилили его болезнь,—с ним сделался припадок. «И не потерпел Б о г злоначинаиия», рассказывает летописец, «попустил на него гнев свой,—начал
он бесноваться, жестото мучимый от него (т. е. Бога) и язык у него высунулся и стал он кричать разными голосами...» Осифлянские старцы поспеГ) Цервое конкретное указание на унитарианокую проповедь в П о л ь ш е
Социна в Краков)

относится

к 1551 г.—а процессы Косого

(приезд

и Башкина к 1 5 5 3 — 4 гі 1 .;

промежуток, действительно, слишком короткий, чтобы пропаганда, при тогдашних услов и я х , могла дойти от К р а к о в а до Москвы. Но не было ли в Польше социниан
приезда Социна?

раньше

шили воспользоваться физической слабостью еретика, и приступили к нему
снова тотчас после припадка. Измученный Башкин «признался»—и назвал
своих единомышленников,—круг людей, о которых могли сыскивать ученики
преподобного Иосифа, значительно расширился. Допрос производился у митрополита, в его присутствии-и, может быть, при самом царе. Н а допросе этом
выяснилось, вдобавок к прежнему, что еретики «всех чудотворцев, чудеса творящих, похулили». И очень кстати, когда шел разговор о Николе угоднике,
к митрополиту пришла весть, что икона Николая Госгунского исцелила тульского сына боярского, Григория Сухотина, не владевшего нп руками, ни ногами: «на молебне во един час стал здрав, яко же ничем вредим». Пришел
протопоп Николы Гостунского Аммос и привел с собою исцеленного Сухотина
н а собор, где происходил допрос—и «богохульных еретиков зле посрампша».
В учении Башкина был очень серьезный пункт—отрицание божественности
Христа, но этим пунктом, повидимому, меньше всего интересовался тот, кто записал наш рассказ. Зат^ отрицание чудотворцев очень сильно поразило его воображение и, кажется, ніѵёго одного: для опровержения этой ереси понадобилось особое чудо в самый момент допроса, тогда как остальные пункты прошли, повидимому, без особенных проявлений сверх'естественных сил. Итак, о т р и ц а н и е
в н е ш н е г о к у л ь т а , во-первых, о т р и ц а н и е ч у д е с , как последствий
этого культа, во-вторых,—вот что было главным содержанием ереси в глазах москвичей X V I в. С этого же пункта начинают свое изложение те благочестивые люди,
которые записали учение современника Башкина, Феодосия Косого, и за разрешением своих сомнений обратились к Зиновию Отенскому. «Неправая ваша
вера», говорил будто бы православным Косой и его ученики, «в ц е р к в и
к а м е н н ы е х о д и т е... Это не церкви, а кумирни и златокувницы (магазины ювелирных изделий)... Церковь — не стены, а собрание верующих: не
храм освящает сходящихся, но сходящиеся храм свят сотворяют». « Н е п о д о б а е т п о ч и т а т ь H к о и, потому что сказано; не сотвори себе кумира...
Иконы так же, как и идолы, дело рук человеческих: очи имеют и не видят,
и краскам! раскрашены, и позолочены так же, как и идолы. Не писано ничего об иконах в евангелии: оттого и грешно, им поклоняться... И крест, ему
же поклоняются, древо есть». Вообще всякие внешние материальные знаки
богопочитания излишни: «в евангелии писано духом и истиною кланяться, а
не телесно кланяться или на землю падать»... Так же и в причащении нет
тела или крови Христовой: Христос передал учение, а не тело свое. Причастие—простой общий хлеб, и есть его, как и общий хлеб, не приготовляясь»...
«Не нужно и мощей почитать, ни на молитвы призывать святых: они такие
же мертвецы, как и все другие. И ч у д е с а о т м о щ е й и х н а с о б л а з н
л ю д я м , а н е с в я т ы м д у х о м б ы в а ю т . . . Кто почитает мертвые тела и
н а молитву мертвых призывает — человекослужитель есть и заповедям преступник: оставя Бога, мертвецов призывает на помощь. Т а к ж е и п о м в н а т ь м е р т в ы х н е п о д о б а е т : Это большой грех».
Так, вступив в идеалистический фазис, религия -становится диаметральной противоположностью своему исходному пункту: культу мертвых.
Тѳзис превращается в антитезис... Но не будем останавливаться на этой

диалектике революционной эволюции. Если мы от ереси X V I в. отступим на
6 0 лет назад и раскроем «Просветитель» Иосифа Волоколамского, мы найдем
у него, между прочим, такие обличения «жидовствующих»: «Много они хулили
и унижали божественную церковь и всечестные иконы, говоря, что не следует поклоняться рукотворению, и святому кресту запрещали поклоняться, и
бросали их в нечистые и скверные места». Иконами они настолько гнушались,
что не хотели до иконы дотронуться голой рукой и брали ее полою к а ф т а н а —
брали обыкновенно с тем, чтобы бросить ее об пол. В Новгороде один
сектант пришел к другому—священнику—обедать: н а стол подали просвиры
и рыбу. Гость, взяв просвиры, вырезал у них кресты и сказал: «этого не
нужно людям ееть, а только собакам»—и бросил кресты на пол коту, и кот
их с'ел. Священники, принадлежавшие к секте,. совершали литургию безо
всякого ириуготовного поста: стало быть, как л ученики Косого 6 0 лет спустя,
считали причастие «простым общим хлебом, которым можно есть, не приготовляясь». Но всего характернее, может быть, близость обеих сект—в их
отношении к монашеству. Для средневекового христианина монахи, «земные
ангелы и небесные человеки», были идеалом нравственности. «Откуда взялось
монашество»? спрашивал Косой: «ни в евангелии, ни у апостолов о них
ничего не писано. Напротив, апостол Павел пишет: .«в последние времена
отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловестников... запрещающих вступать в брак и
употреблять в пищу то, что Бог сотворил...» Вот эти-то лицемерные лжесловеетники последних дней и есть монахи... В с е это—человеческие предания,
противные евангелию и апостолам. То же самое—и с тою же цитатой из 1-го
послания к Тимофею—передает о жидовствующих Иосиф Волоколамский в
своем «Просветителе»: «образ иноческий и жительство иноческое укоряют,
говорят, что иноки отступили от евангельского и апостольского учения. Если
бы монашество было угодно Богу, то и сам Христос и его апостолы были бы
монахами»... К этому Иосиф добавляет очень любопытную черточку, которой
нет у Косого: говорят иные из еретиков, рассказывает Иосиф, что образ
иноческий был передан Пахомию—основателю монашества— не от ангела,
как обыкновенно думают, а от беса: ангел светел бы явился, а не в черной
одежде, какую носят монахи.
Вопрос о монахах подводит нас к одному из основных вопросов реформации—вопросу об а с к е т и з м е . Как обстояло в этом случае дело у жидовствующих, мы не знаем. И х противники обвиняли их во в с е х грехах
против аскетической нравственности, до содомского греха включительно. Но
даже строго державшийся традиции в вопросе о «жидовской ереси» историк
русской церкви, неоднократно нами цитированный, не решается принять эти
обвинения, как серьезные: «думать о нравственности жидовствующих что-нибудь нарочито худое мы не видим совершенно никаких оснований», говорит
он. С другой стороны, мы знаем, что жидовствующих смешивали со стригольниками, и что эти последние, по свидетельству их противников (более добросовестных, чем обличитель жидовствующих, Иосиф Волоколамский), были
настоящими аскетами, как и другие еретики-дуалисты. Кроме того, не нужно

забывать, что секта жидовствующнх одно время приобрела огромное влияние
при дворе И в а н а I I I : двое из ее вождей, протопоп Алексей и дьяк Федор
Курицын, были ближайшими советниками великого князя. Последний позже,
когда он разорвал с сектантами, обвинял их в совращении его снохи, жены
его старшего сына. Секта, к которой принадлежала, по-теперешнему выражаясь,
одна нз великих княгинь, очень рисковала стать модной в тогдашнем придворном обществе—а это легко мѣгло привести к тому, что в числе людей,
выражавших ей сочувствие и поддерживавших ее, могли оказаться люди
весьма мало аскетического образа жизни. То же приблизительно было и с
катарами, когда катарство сделалось чем-то в роде господствующей религии в
тулузском графстве, при чем, однако же, строгого аскетизма катарских проповедников не отрицают и сами инквизиторы. ІІо если позиция жидовствующнх
в этом вопросе совершенно не ясна, то ничего не оставляет желать, в смысле
ясности, позиция Косого и его учеников. «Кто дни разделил на постные и
не постные»? спрашивали последние: «у Бога .все эти дни одинаковы. Христос сказал: «не входящая в уста оскверняет человека» и апостол пишет:
«для чистых все чисто»... Чем отличаются середа и пятница от других дней?
Есть мясо каждый день нет никакого греха: не сказал Христос: поститесь,
но: будьте милосерды, как Отец ваш небесный милосерд». Не только аскетизм
не угоден Богу, всякая внешняя, об'ективная нравственность также ни в
чему не ведет. Христос сказал: «будьте милосерды». Но средневековое христианство отлично помнило эту заповедь—только оно и ее понимало в обрядовом смысле. Раздача милостыни сама по себе, независимо от того, кому и
с каким настроением милостыня дается, считалась делом хорошим. Образовался целый класс людей, живших от этого обряда, профессиональных нищих,
удовлетворявших потребности средневекового человека—благотворить ради
самого акта благотворения. «Не следует подавать подаяние нищим», говорит
Косой, «ибо они .суть псы, а написано: несть добро от'яти хлеба чадом и
поврещи псом». Добродетель состоит в «духовном разуме», а не во внешних
действиях. Те, кто верит в спасительность действий,—это «внешние люди»,
и они не найдут спасения. Чада Божии—те, кто познал истину и имеет
разум духовный, а не те, кто милостыню подает нищнм. Внутреннее состояние
человека, настроение, важнее внешних действий.
Но религиозный индивидуализм был бы не полон, если бы он ограничился одною религиозной областью. Протестантизм сделался исходною точкой
могучих общественных движений, благодаря внешним условиям, социальным
и экономическим, но проявить себя и в этой сфере толкала его внутренняя
его логика, И не будь мюястерского восстания иди индепевдентской революции, последовательные протестанты все равно дошли бы до столкновения в
существующим порядком—только их выступления остались бы делом маленьких кружков и групп, а не народных масс. Русские народные массы X V I в.,
конечно, не были подготовлены к общественной проповеди Косого. Когда он
отрицал значение физического, кровного родства и говорил: «не следует называть человека отцом: писано бо есть «един ваш отец Бог»; потому мы «сыновья Божии»..; когда он восставал и против внешней политической связи,

уча, что «не подобает у христиан властям быти и воевати»,—в Москве X V I
в. он оставался идеологом чистой воды, не только не влиявшим на большинство своих современников, но подавляющим большинством, вероятно, даже и
не понятым. Была, однако, область, где подобные взгляды могли оказать известное действие, по крайней мере на отдельных лиц. Упоминавшийся нами
Башкин, пытаясь распропагандировать своего духовника, говорил ему, между
прочим: «Христос всех братьею нарицает, а у нас иа иных и кабалы, в
иных беглые, на иных нарядные, а на иных полные, а я благодарю Б о г а
моего, у меня что было кабал полных, то есми все изодрал, да держу, государь, своих добровольно: добро ему, и он живет, а не добро—и он куда
хочет»...
Башкин за свою проповедь поплатился пожизненным заточением в Иосифовен Волоколамском монастыре. Косому, как мы уже упоминали, удалось бежать в Литву. Там же мы находим и наиболее видного из его сторонников—
бывшего троицкого игумена Артемия. Повидимому, в Москве секта была
истреблена до корня. Тем не менее было бы слишком поспешным заключение, что в истории русского религиозного развития она пропала бесследно.
Если мы возьмем одно из замечательнейших сказаний о смутном времени,
которые нашел возможным включить в свою повесть троицкий келарь, Авраамий Палицын, мы найдем там следующие рассуждения: «Все это (бедствия
бмуты и, в частности, разграбление тушинцами православных храмов) попустил Господь за беззакония наши, чтобы мы не надеялись ни на красоту
церковную, ни на дорогие ризы святых икон, а сами в то же время пребыбывали в блуде и в пьянстве, строя святыню Божию на доход от лихоимства
ж взяток... Что глаголят златоживоточающия уста (т.-е. Иоанн Златоустый)?
Х р а м н е с т е п ы к а м е н н ы е и д е р е в я н н ы е , но н а р о д в е р н ы х » . . .
Многие 'из нас и до днесь живут в скверне лихоимства, и о кабаках заботятся, чтобы весь мир соблазнить; а на награбленное и на взятки строят
церкви Божий и образа красивые ставят. А в судилищах и н а дорогах, у
ворот наших всегда созданные по образу Божию, с хранителями нашими
ангелами Божизш, плачут и рыдают, вымаливая у нас правосудие и милосердие! Но голоса их мы не слушаем, и в лицо, и в грудь их велим бить, н
батогами жестокими кости им сокрушаем, и во узы, и в темницы, и в ссылки,
и в хомуты их присуждаем»... Автор подробно развивает эту тему,—что
главный грех современных ему правящих классов заключается в немилосердном отношении к меньшему брату: трудно не видеть здесь настроения, родственного тому, которое выразилось в цитированных нами словах Башкина.
й подчеркнутая нами цитата о храме едва ли нб указывает источника, откуда настроение это пришло к нашему автору. Но он еще верен традиционному аскетизму (хотя мы и не знаем, насколько сказалась здесь редакторс к а я рука Авраамия Палицына; знаем лишь, что в окончательной редакции
он еще многое выбросил, в том числе как раз то, что наиболее напоминает
Башкина): пьянство для него один из величайших грехов. Одна народная
повесть, приблизительно современная нашему сказанию, намечает перелом и
а этом пункте. В средневековых апокрифах, отразивших в себе влияние гно-

стических сект, виноградная лоза является насаждением дьявола (вспомним
еще раз—н в последний раз—римского F l a m e n D i a l i s ) . В других «древо
познания добра и зла» становится виноградной лозой,—а первородный грех,
нарушение запрета относительно этого древа сводится к тому, что человек
начал пить внно. Но спискам «ложных книг» (=апокрифов) X V I I в . пришлось включить в себя апокриф совсем особого рода. «Был некий бражник»,
рассказывает этот «апокриф»—«и зело много вина пил во в с я дни живота
своего, а всяким ковшом Господа Б о г а прославлял и часто ночью Богу молился. И повелел Господь взять бражникову душу и поставить ее у ворот
святого рая. Бражник начал толкаться в ворота. Пришел к воротам верховный апостол Петр и спросил: Кто это толкается в ворота рая? А тот ото
вети.т: я, грешный человек, бражник—хочу- с вами быть в раю. Петр сказал:
бражников сюда не пускают! И сказал бражник: А ты кто там? Голос твой
я слышу, а имени твоего не знаю,—Я Петр апостол, ответил тот. Услышав
это, бражник сказал: А помнишь ли ты, Петр, когда Христа взяли н а распятие, ты трижды отрекся от Христа? Зачем же ты в раю живешь? И Петр
Отошел прочь, посрамлен». Н а его место приходят другие апостолы, ветхозаветные патриархи, святитель Николай—всех умеет посрамить бражник. Н а конец, приходит Иоанн Богослов и настоятельно гонит бражника в ад. «А
за':ем же в ы с Лукою написали в евангелии: друг друга любите»,' отвечает
бражник. «Бог всех любит, а в ы пришельца ненавидите! Иван Богослов либо
руки своей отпишись, либо-слова отопрись!» И сказал Иоанн Богослов: «ты
нага человек, бражник—иди к нам в рай». И отпер ему ворота. Бражник
вошел в рай—и сел н а лучшем месте. Святые отцы стали попрекать его:
«Зачем т ы сел н а лучшее место? Мы к этому месту и подступить не смели!»
И ответил им бражник: «Эх, святые отцы! Не умеете в ы и с бражником говорить, не только что с трезвым!»
Сказка западного происхождения; но характерно, что в западных фабльо
жы имеем не пьяницу, а просто «крестьянина» или «мельника». Наш русский пересказ имеет таким образом определенную тенденцию, связан с определенным настроением. Реакцией против этого именно настроения был раскол.
Раскол свидетельствует, что настроение не успело овладеть широкими массами; но оно было упорно. Ни ересь Косого, ни отрывочные указания литературы X V I I в. не дают нащупать социальной почвы, н а которой оно держамоет.; эту почву вскрывает новая вспышка протестатизма, относящаяся уже к
впохе Петра Великого. Это—хорошо известное в нашей литературе, благодаря работе Тихонравова, дело о лекаре Тверитинове с товарищами, разбиравшееся сенатом в 1 7 1 5 году.
Дмитрий Тверитинов, происхождением из стрельцев, обучившийся врачебному искусству в немецкой слободе и имевший обширную практику среда
высших кругов московского общества, пришел к новым религиозным взглядам
уже несомненно под западным влиянием—об этом и догадываться не приходится: «соблазнившей» его книгой был лютеранский катехизис, уже в X V I в.
вышедший, в Литве, н а русском языке. Но Тверитинов далеко не был только
«русским лютеранином»: по словам одного из его обличателей, «имел он ерети-

ческий свой голос так смело, якобы заграничный иноземец, н о е щ е и п ог а н е е г о р а з д о , чего и люторы сущие так не мудрствуют». А функционировавший по его делу в роли верховного инквизитора Стефан Яворский «пряма
и положительно утверждал, что выводы Тверитинова, не от разговоров других,
но от своего вымысла в н о в у ю догму написаны, что одни из них согласны
с учением православной церкви, а другие не признаются и противниками
оной». В числе мнений, которые Тверитинов мог заимствовать из лютеранского катехизиса, было между прочим понимание страданий Христа «в духовном смысле»—«в значении страдальческого жития», поясняет Тнхоиравов:
читатель помнит, что именно так понимают страдания Христа «люди божяи»
(хлысты). Отрицая поэтому всякое символическое значение к р е с т а, Тверитинов пояснял это таким аргументом, логически не вытекавшим нз предыдущего:
«Если, говорил он, у ' кого сына убьют ножом или палкой и тое палку или нож
отец того убитого как может любить, понеже оным убит сын его? Так и Бог
как может любить то древо, на котором был распят сын его?» Этот аргумент
типично б о г о м и л ь с к и й , и мы встречаем его в обличавшей богомилов
литературе уже от X века. Так рядом с протестантизмом снова всплывают
перед нами дуалистические ереси, и мы увидим, что это не в последний раз.
Было ли это также отражением гностических влияний или просто реакцией на «средневековое христианство», как оно представлялось тогда обоими
его разновидностями, официальным православием и расколом, но только учение
Тверитинова совершенно обходило основной пункт лютеранского богословие,
оправдание верой, и сосредоточивало свое внимание на трех пунктах: и оч и т а н и и и к о н , м о л и т в е з а у м е р ш и х (и, в связи с этим,
призывании на молитве святых) и а с к е т и з м е . «Монашеское девство не
по разуму святых писаний держится», утверждал московский лекарь, основываясь на том же знакомом нам/ тексте ап. Павла («отступят нецые от веры»
и т. д.), которым пользовался ранее его Феодосий Косой—а еще ранее последнего жидовствующие. И это новое совпадение с дуалистами едва ли было
случайным. Тверитинов не отрицал поста, но понимал его по-протестантски,
как выражается Тихонравов—вернее было бы сказать «по-хлыстовски»: под
постом он разумел а б с о л ю т н о е воздержание от пищи, к которому человека нельзя приневоливать, которое можно взять на себя только добровольно.
В вину православному духовенству он ставил между прочим отсутствие аскетических добродетелей, так, например, аргументируя против евхаристии, как,
таинства: «Как может быть ныне, что молитвами поповскими хлеб пременяется в тело Христово? А попы суть всякие—и пьяницы, и блудники к
весьма грешники, которые недостойны суть и священства," не только что превратить хлеб в тело, да еще Христово. А вы от в с я к о г о п о п а приемлете за истинное, якоже, и апостоли от Христа прияіпа. И как можно равнять
попа-пьяницу с всемогущим богом?..» Ход мысли Тверитинова, следовательно,
таков: в евхаристии не совершается чуда, потому что совершающие ее лишены
аскетических добродетелей; з н а ч и т , « к х е д о б р о д е т е л и
дают
в о з м о ж н о с т ь т в о р и т ь ч у д е с а? После этого может возникнуть
сомнение, было ли протестантским или дуалистическим отношение Тверитинова.

к иконам. «Икона только вам и доска без силы чудотворения», говорит он:
«если бросить ее в огонь, она сгорит и не сохранит себя. Б о г у ж е п о д о б а е т к л а н я т ь с я в н е б о д у х о м » . Тум мы можем уже припомнить не только жидовствующнх, но и стригольников, которые «на небо взирающе, тамо отца себе нарицают». А другое учение Тверитинова напомнило
стригольников уже Тихонравову ( а еще раньше его известному деятелю времен Екатерины И, Арсению Мацеевичу). Тверитинов, «отвергая значение
церковной иерархии», говорит его историк, «и в другом пункте своих
верований сходится со старыми псковскими стригольниками. Известно, как
сильно восставали проследнне против обычая, широко распространенного
в древней России, делать вклады в монастыри и приносы в церковь за
душу умершего. Настаивая на важности деятельной нравственной жизни,
Тверитинов постоянно высказывал мысль, что «несогласно с священным писанием молиться о заступлении ангелам и отшедшим святым: н етихословить
им какие-либо похвалы: они далеко отстоят от нас, не знают наших прошений и ничего не могут для нас сделать». В то же время «суетна всякая молитва за умерших, потому что по смерти человека затворяется для него всякое милосердие божие». «Противно истине созидать церкви во имя святых»;
а гак как «человеческое существо от пачала тлению подлежит», то еще более противно истине поклонение мощам и ожидание от последних чудес. Но
тут уже начинается расхождение между Тверитиновым и дуалистами. Последние не думали отрицать реальности чудес от мощей—только приписывали эти
чудеса не Богу, а дьяволу. Тверитинов, как видно из его объяснения евхаристнкн, в принципе отрицал самое чудо. « У вас в церкви есть тело Христово
м кровь Христова, и имеете ее за самое тело и за самую кровь Христову, и
поклоняетесь ему, яко самому Богу», [говорил Тверитинов. «А мне создатель
мой Бог дал чувства: зрение, нюхание, вкушение, осязание, ради раззнания
в вещах истины. И как я то тело возьму в руки и посмотрю, покажет мне
чувство зрения хлеб пшеничный, понюхаю—хлебом- пахнет, стану есть—вкушением сдроблю, но и то является мне хлеб же пшеничный. А откуда у вас за
тело Христово приемляется, того не ведаю. Также и кровь, по свидетельству
данных мне чувств, является красное вино. А те чувства дал мне Бог не на
прельщение, а для раззнания истины, чтоб истину рассмотреть». Мы видим, что
аргумент об аскетическом недостоинстве священников был именно полемическим аргументом, не более—но характерно, что Тверитинов об него не запнулся: дуалистическая аргументация еще носилась в воздухе. Е е применяли,
не замечая ее—как мы не замечали воздуха, которым дышим. Н а самом деле ѣ.ентр тяжести тверитиновского учения именно в отрицании чудес, а зат е м — в последовательном р е л и г и о з н о м и н д и в и д у а л и з м е . «Я
с а м ц е р к о в ь», возражал он тем, которые противопоставляли ему авторитет церкви. « В с я к и й . х р и с т и а н и н н а х о д и т с я в ч и н у в е р е й с т в а, потому что о Христе сказано в писании «сотворил есн нас Боговн нашему царн и иереи». «И зачем установлены церковные чины в эти
последние годы? Разве чувствовался какой-нибудь недостаток в христианстве?»
Гностические секты об'являли данную иерархию не истинной—потому что она

не аскетическая—но они не отрицали иерархии вообще, подобно тому, как
они не отрицали чудес вообще, а лишь учили, что чудеса эти «на соблаза
людям бывают». Твернтинов в - п р и н ц и п е отрицал и чудеса, и иерархию.
В этом громадная разница.
Тверитинов беспрепятственно вел свою проповедь более 10 лет, и за
это время успел «повредить» таких людей, как архимандрит Златоустпяского
монастыря Антоний, под влиянием Тверитннова начавший читать лютеранский катехизис, и префект славяно-греко-латинской академии Стефан Прнбылович, под тем же влиянием занявшийся критикой житий святых. Но главн а я масса последователей Тверитннова состояла из людей более мелкого чина:
тут мы находим «школьника», т. е. студента, той же академии Максимова,
«тяглеца Котельной слободы» Косова, сосланного за участие в стрелецком
бунте 1682 г. в Сибирь и тайком вернувшегося оттуда в Москву, других т я г лецов той же Котельной слободы, торговых людей Никиту Мартынова н Михайлу Минина, цирюльника Фому Иванова, сапожника, часового мастера и
т. д. Неумеренная ревность «школьника» - Максимова, проповедывавшего т в е ритиновское учение «чуть не на площади», и фанатизм цырюльника Фомы,
изрубившего образ Алексея Митрополита в Пудовом монастыре, куда он был
отдан «на исправление» (исправление заключалось в том. что Фому держали
«на цепи со стулом»), и были главными непосредственными поводами тверитиновского процесса: после столь громких скандалов заминать дело—как, несомненно, поступал начальник монастырского приказа, граф Мусин-Пушкин—•
было уже нельзя. 21 марта 1715 г., после разных перипетий, процес Тверитннова дошел до сената." Но тут обнаружилось, что если не влияние проповеди непосредственно самого московского лекаря, то сочувствие к тем же
идеям, что и он проповедывал, захватило несравненно более широкие круги,
чем можно было ожидать. Сенат был битком набит самою знатной публикой,
которой негде было даже и сесть: большинство стояло. «Начали говорить немирно и нечинно, но рвением и укоризнами всячески поносили»—не приведенного перед сенат еретика, а его обвинителя, митрополита рязанского й
«место блюстителя» тіатриаршего престола, Стефана Яворского. Напрасно
Меншиков и Апраксин заступались за митрополита—шум только усиливался
от их вмешательства, и «такого .многонародного и безвинного сонма не токмо
речей, за безвинный крик или клич, выразумел кто, но ниже выслушать было
возможно». Яворский несколько раз пытался уйти, а его сторонникам удалось
заставить себя выслушать только совершенно героическими средствами: придравшись к одной тверитиновской цитате, иеродиакон ІІафнутий попытался
превратить «ересь» в «измену»—религиозный процесс подменить политическим.
Н а минуту это заставило умолкнуть вопивших сенаторов—но едва она
разглядели военную хитрость обвинения, как крики поднялись с удвоенной
силой. «Черничишка-плут!» кричали сенаторы: «ты за скляницу вина дупгу
свою продал!». Когда, наконец, дошло до разбора обвинений по существу, некоторые сенаторы начали прямо «выправливать» Тверитннова—а на одной из
последующих заседаний Стефана Яворского просто «выставили», придравшись
к тому, что ему, как одной из сторон в процессе, не подобает щшеутсТвпвЗйі

прн очных ставках. «Не упрям ли ты?» говорили ему сенаторы: «тебя посылают вон, а ты не идешь». Такой взгляд на главу православной церкви и на
составителя «еретических народоразвратных пунктов», как н а две равноправные стороны, не обещал ничего доброго для православия. Тверитинов, державший себя очень ловко н тактично, великолепно использовал положение,
обнаружив прн этом прекрасное знание современной ему богословской литературы. Один православный архиерей поднес и посвятил Яворскому одно из
«своих» богословских произведений. Рязанский митрополит, не прочитав книги,
по польщенный вниманием «автора», стал всячески выхвалять и распространять его «произведение». Можно себе представить, какой оглушительный
эффект был произведен на собрании, когда Тверитинов неопровержимо доказал, что «произведение» православного богослова есть буквальный перевод
одной, очень известной, лютеранской книги...
В результате Тверитинов вышел целым и невредимым нз рук инквизиции; из его сторонников жестоко поплатился только несчастный фанатик Фома
—его сожгли в срубе. А тверитиновское учение послужило зародышем двух,
очень известных, направлений русского сектантства: мы говорим о д у х о б о р ЦаX H м о л о к а н а х .
Мы до сих пор касались учения только самого московского лекаря—
потому что только в нем была известная внутренняя связь и некоторая оригинальность в постановке вопросов. Теперь необходимо сказать несколько слов
о его последователях. Их можно разделить на две группы. Одни, как упоминавшийся нами архимандрит АНТОНИЙ или гораздо более знаменитый тоже
архимандрит тогда Александро-Невской лавры, Феодосии Яновский, под влиянием
Тверитинова обнаружили некоторый уклон к протестантизму в западяо-европейском его понимании—больший или меньший. Он не мешал им не только оставаться внутри официальной церкви, но даже, как это было с Яновским, делать
в ней карьеру. Это течение можно назвать «интеллигентским». Оно скоро перелилось за борт и лютеранского протестантизма, к более радикальным формам, к деизму, при чем'налги деисты-масоны X V I I I в. нисколько не затруднялись исправно
посещать православное богослужение и даже обнаруживать в этом большую аккуратность, чем номинально-православные их собратья. Откуда До с и х . пор держащийся в некоторых общественных кругах предрассудок, будто «масон» обозначает особо богомольного человека. «Интеллигентское» направление таким
образом, разрывая круто с миросозерцанием (вернее, как увидим, «желая разорвать»), сохраняло связь с церковью. Иной характер нашло направление,
которое можно назвать «простонародным». Мы уже видели, как один из представителей этого направления, цырюльник Фома, стал рубить иконы в церкви,
в этом именно находя внешнее выражение совершившейся в нем внутренней
перемены. И он был не единственным иконоборцем среди тверитинцев. Михайло
Андреев Косой «свечн от святых икон отымал и курил табак; а к иконам говорил: стойте так, лучше». «Если ему случалось у кого быть, то он украдкою,
усыотря время, переворачивал икону головой вннз. «Однажды, бывши в подмосковной деревне у Ершова (московского вице-губернатора), Михайло Андреев

присутствовал при расстановке икон. Видя, что Ершов ставит на гвоздях образ
святого Иоанна Златоустого, он сказал с усмешкою: для чего гвозди колотишь?
поставь так к стене, чтоб о себе стоял без гвоздей, а на гвоздях-де и чтонибудь стоит» х ) . Иконоборство осталось и доднесь резкой внешней чертой
народного протестантизма в России. Когда в какой-нибудь южно-русской деревне появляется штундизм, рассказывает известный пастор Дальтон, духовенство узнает об этом тотчас же потому, что находит у себя н а дворе подброшенные неизвестно кем иконы. Так как за уничтожение икон грозит тяжкое
наказание, то сектанты избавляются от своих старых «богов» таким невинным
—-и в то же время глубоко символическим способом: «ты веришь в иконы,
учишь им молиться, т ы и х себе и бери!» Таким образом, в народной массе
протестантизм выражается, прежде всего другого, в разрыве с в н е ш н и м
культом, наиболее характерным признаком которого в восточных церквах
являются именно иконы. Наоборот, в м и р о с о з е р ц а н и и нашего народного
протестантизма осталось гораздо больше старого, чем может показаться на
первый взгляд.
В нашу задачу не входит изучение-внешней истории ни духоборства,
ни молоканства, ни пітундизма. Связь всех этих течений с западно-европейским протестантством, через посредство Тверитинова или через иных посредников, признается более илн менее всеми исследователями. Хронологически
начало самой старой из названных сейчас сект, духоборской, очень близко
к тверитиновскны временам: первое упоминание о духоборах мы встречаем
около 1 7 5 0 г., когда еще могли быть живы люди, видевшие московского «еретика» своими глазами; относительно более поздних молокан есть прямые указания на связи с последователями Тверитинова. Штунднсты же стоят в прямой, не только идейной, но, отчасти, и организационной связи с протестантскими толками, существующими среди русских колонистов-немцев ( в частности
с баптистами). Мысль о «заимствовании» навертывается, при наличности т а ких фактов, сама собой: и, кажется, чего проще об'яснепия православных
миссионеров, которые всю «штунду», т.-е. в с е разнообразие существующих
сейчас в России протестантских сект, сводили к «немецкой заразе?» Но простота не всегда признак истины и, приглядываясь к русскому протестантизму
ближе, мы в нем найдем очень оригинальные и очень старые черты, которые
приведут нас, пожалуй, не*столько к современным нам протестантским течениям, сколько к гностическим сектам средневековья. Всего лучше это видно
на д у х о б о р ц а х—которых не даром иногда смешивали с хлыстами
или выставляли, как продукт какого-то раскола среди хлыстов. В учении современных духоборцев много совсем нового—один из их «псалмов», наиболее
популярных, представляет собою дословный пересказ одного места из «Царства
Вожия внутри нас» Л. Толстого (в свою очередь заимствовавшего это место
из одной американской декларации первой половины X I X в.). Политические
воззрения духоборцев—учение о том, что христианин не должен подчиняться
никому, кроме Господа Бога—сложились в определенную форму в последней
]

)

Тихонравов.

Сочинения, 11, 1 7 6 — 1 7 7 .

четверти истекшего столетия, под влиянием правительственных преследований.
Но рядом с этим мы встречаем в их* вероучении—которое они, подобно гностикам, неохотно открывают посторонним—такую черту, как теорию предсуществования н переселения душ. Душа человеческая существует искони в е ков, учат духоборцы, и переходит из поколения в поколение,—отчего руководство в духоборческой общиие н а с л е д с т в е н н о е , и теперь во главе
«Духоборие» стоит династия Веригиных, к а к раньше стояла династия Калмыковых. Душа Христа также переходит из одного поколения духоборческих
вождей в другое: «я не могу сказать, что он Вот», говорил один духоборец
о Петре Вершине, «но могу сказать, что сын Божий». Тут ф о р м а л ь н а я
разница с хлыстами становится прямо неуловимой—вся же разница по существу резко сказывается в том, что для хлыстов Христос—наиболее совершенный а с к е т , а для духоборцев—самый р а з у м н ы й человек нх общины. «Христос должен воплощаться в том, кто этого достиг своим высоким
разумом, кто имеет вполне «развитую голову», а потому и стоит н а земле,
как столб до небес», говорят духоборцы. Отсюда их громадное почтение к Льву
Толстому, ставшему, как известно, чем-то в роде духоборческого пророка—
совершенно помимо своего желания и даже ведома, ибо он долгое время лично
не соприкасался со своими «последователями», и те -знали его только по его
сочинениям. Под влиянием Толстого воскрес аскетизм духоборцев, отказавшихся ( и то не всею общиной) от употребления мяса только в последние
годы X I X столетия. Но тут приходится говорить именно о «воскресении»—
потом)7, что аскетических пережитков в секте и до этого было сколько угодно.
Наиболее ревностно сказывается это н а духоборческой семье; духоборцы допускают брак—допускают даже, как мы сейчас видели, передачу по физическому наследству чисто-,духовных даров, в то же время они видимо стесняются деторождения-—говорят: «у меня н а ш е л с я мальчик», «у меня
н а ш л а с ь девочка», вместо «у меня родился» или «родилась». Отца называют «старичок», мать—«нянюшка». В числе семи главных добродетелей
имеются ц е л о м у д р и е (третья, добродетель) и п о с т (пятая). Правда,
теперь и пост толкуется «духовно»: пост—это «мысли воздержания—отыми
от нас, Господь, всякую неправду». Но сравнительно легкое возрождение у
большинства духоборцев настоящего, материального, поста показывает, насколько
подготовлена была в этом отношении почва.
«Русское индепендентство» 1 ) оказывается таким образом тесно связанным
с тем обширным кругом религиозных представлений, который мы обозначили
общим термином «средневекового христианства». Другими своими сторонами
оно еще более тесно связано с еще более обширным крутом религиозных
идей: если бы мы и захотели, мы нарочно не выдумали бы более выпуклого
j f ') Духоборство, с характерным для него преобладанием непосредственного вдохновения над писанием, ближе всего напоминает эту именно разновидность английского
революционного с е к т а н т с т в а — в то время, как молокане, с неменее характерной для них
привязанностью к б у к в е
писания, до того похожи на пресвитериан, что один очутившийся в молоканской общине шотландец в себя не мог прийти от удивления: так
в с е окружающее было ему знакомо! ^

образчика идеалистического . а н и м и з м а. «Что есть Бог? Бог есть дух,
Бог есть слово, Бог есть человек... Д у х Б о г а ж и в е т в ч е л о в е к е
и о ж и т в ѳ р я е т е г о—называется: Бог есть человек». «Что значит духоборцы? Мы духом познаем слово Божпе и радуемся, и духом бодрствуем
во образе Господа нашего бога, и Духом избираемся и от Духа меч берем,
духовным мечем и воюем—познанием духом слова Божьего. Вот поэтому мы
называемся духоборцами». «Дух Божий», обитающий в человеке, отнюдь не
есть нечто символическое, как может показаться современному интеллигентному
читателю: это тот самый дух, противополагаемый материи, которого мы видели у сектантов-дуалистов. «Тело наше земляное не есть человек, а есть человек—душа в теле, ум небесный, божественный». Почему не следует поклоняться иконам? Уже затронутый новейшими философскими влияниями, Петр
Вѳригин умеет об'ясннть это «по интеллигентному». «Бог которого мы чтим,
безмерно велик и обширен», говорил он спорившим с ним миссионерам:
«вместить его в какую-либо рамку невозможно, а тем менее изобразить его.
Б о г а возможно только ощущать душою и сердцем, н выражать его свойства
любовью ко всему живущему, в котором мы вращаемся». Но духоборческая
масса, формулируя свои взгляды, вернее передает—и выдает в то же время
—традицию: мы не поклоняемся делу рук человеческих, н е в е р у е м р у к о т в о р н ы м о б р а з а м , п о т о м у ч т о Г о с и о д ь з а л р е щже т
п о к л о н я т ь с я б е з д у ш н о м у . Господь сказал: аще кто поклонится
бездушному, то и сам такой же бездушный будет,..» («Раз'ясненне жизни
христиан»). Отсюда, три библейских отрока, Анания, Азария и Мисанл, отказавшиеся поклониться «Ваалфигуре», в духоборческой народной легенде Являются
предками всего «духоборческого народа». Икона, таким образом, не только не нужн а и не уместна, как хотел показать Верипш: как попытка «материализации
духа», она есть подчинение доброго начала злому, и поклоняться ей грешно. Молокане, идя по тому же пути, пришли к настоящему д о к е т и з м у: Христос, по учению молокан, воплотился не в настоящее человеческое тело, а в призрачное, подобное тому, в котором ангел являлся Товшо, по ветхозаветной легенде. Б то
же время «одухотворение» у молокан принимает чрезвычайно резко-анимистические формы, доходя до творения чудес одухотворенными и даже до
попыток их вознестись на небо... Это сохранение «духовности» во что бы. то
ни стало приводит к любопытной черте духоборческого учения—явному отвращению к письменности. До самого последнего времени все учение и все
псалмы передавались устно из поколения в поколение. Можно видеть здесь,
конечно, просто отражение повальной безграмотности, но каково бы ни было
житейское происхождение факта, об'яснение ему давалось все с той же точки
зрения. «Можно сказать без пристрастия», читаем мы в одном письме Петра
Вернгина, «что в наших сохранилось много «девственности», как завещал
Христос, т.-е. чистота его учения... Даже такие подробности изречения: «напишите в сердцах, возвестите в языцех», у нас соблюдены. У н а с
нет
ничего писанного вещественно, а все
мировоззрен и е п е р е д а е т с я у с т н о и з р о д а в р о д » . Писать грешно, т а к

же как и поклоняться иконе; и там, н тут это значит материализовать, т.-е»
принижать, дух.
Эта теория всеобщего одухотворения, в своих конечных выводах, могла
привести к взглядам очень возвышенным. «Главные основы религиозных или,
так сказать, жизненных воззрений нашей общины заключаются в следующем»,
писал Веригин: «любить Господа Б о г а всем сердцем своим и всею душою
своею, и любить ближнего своего, как самого себя. Бога же мы представляем,
что Он есть любовь, с помощью которой держится в с е существующее. Зло
разрушает, любовь созидает. Любя ближнего, мы осуществляем любовь к Богу.
М ы разумеем, *что человек, усваивая любовь, приобретает Бога в сердце
своем. Отсюдова выводятся взгляды н а все окружающее, н а всю жизнь сострадательный, покровительственный, любовный. В частности мы стараемся
избегать разрушать жизнь, где, видимо, она есть—а она везде есть—в особенности лишать жизни человека. Ч е л о в е к е с т ь х р а м д л я Б о г. а
живого, и разрушать его нехорошо».
Не забудем опять,
что это из письма, написанного к интеллигенту—не-духоборцу—и написанного духоборцем, читавшим Толстого. История духоборцев в до-толстовскні
период вводит эту идеализацию духоборческого учения в реальные рамки:
духоборцы елп мясо—стало быть, убивали животных;, отрицая убийство и,
стало быть, войну, пользовались ей—доставляя провиант и прочее в действующую армию в 1 8 7 7 — 7 8 г.г. Об этом последнем Веригнн вспоминает с н е скрываемою скорбью; но нет сомнения, что современникам-духоборцам дело
казалось вполне естественным. Если мы вышелушим традицию из толстовской
оболочки, останется одно: ч е л о в е к а н е л ь з я у б и в а т ь ,
потому
ч т о в н е м о б и т а е т д у х Б о ж и й . Для средневекового христианства и это был уже крупный шаг вперед.
Духоборцы проделали длинный путь, чтобы от внешнего, материального
аскетнзма придти к анимизму идеалистического типа—к учению о чисто-духовном боге, оставляющем материальный мир идти своим путем. В ш т у н д е
мы имеем примеры такого лее развития, но несравненно более быстрого—что
делает пример гораздо выпуклее. Н а штунду толкнули южно-русское крестьянство чисто-материальные условия: православная церковь оказывалась слишком
дорогим учреждением для людей, только что обезземеленных реформой 19 февраля, а отчасти еще я ранее этой реформы. «Попы наложили н а нас такую
тягость, что никак нельзя и выплатить», говорил известный штундистекий
проповедник Тимофей Заяц чиновнику Ушннскому. «За свадьбу поп берет
10, 15 и 2 0 рублей, а если не выходят лета или жених с невестой родня,
то нужно дать не менее, как 5 0 или 1 0 0 й 1 5 0 рублей. За похороны ребенка
вместе с- церковью и дьячком поп берет 3 рубля, а за взрослого 6, 1 0 и
2 0 рублей; з а крестины—1 рубль, 2 и 3 рубля. Ну вот, мы стали читать
Евантелие й увидели, что мы не так поступаем, взяли и оставили и попа и
церковь, й угощение, и хотим жить сами по еебе» *). Разрыв е внешним
>) „Записки т . Зайца" („Гопос Минувшего", 1913 г., ноябрь, стр. 162 - 3 ) .

культом завел штунднотов чрезвычайно далеко. «Христос наш пастырь я учитель, и наставник, а мы все равные братья и сестры», учил Тимофей Заяц.
« О с т а в и м м ы Б о г а н а н е б е в п о к о е : оставим и все обряды
и таинства—крещение, поклонение, устную молитву н всякие приношения за
упокой души и за здоровье тела—все это мы должны заменить перед Богом
честною и богоугодною жизнью, то-есть добрыми дедами». «Проповедников
много: и славянские погіы, и польские ксендзы, и еврейские раввины, и т а тарские муллы, и старообрядцы, и немецкие пасторы, и других много сект
без конца. Что же нам, несчастным, делать? Около кого бы нам лучше голову
приклонить? А с н е б а , г о л о с а , н е с л ы ш н о , к о т о р а я
вера
л у ч ш е, и а и г е л а Б о г н е п о с ы л а е т... И я думаю, что теперь,
с к о л ь к о н н е с т ь на с в е т е вер, ни в о д н у н е л ь з я верить,
потому что всякий свою веру хвалит н ставит выше всех других... И выходит, что нельзя выбирать ни одной веры, а лучше всего слушать голоса совести—н ч е г о с е б е н е ж е л а е ш ь , т о г о н е ж е л а й и б л и жн е м у с в о е м у...» Вот мы уже за пределами не только христианства, но
и всякого вообще конфессионализма. И, в то же время, как близко мы к
первобытной религии! Заяц задается вопросом: как бы он поступил, если бы
православная вера была правильная, а сам он был православным попом?
И вот какая картина ему рисуется: «Я бы сказал людям: Люди добрые! Вот в ы
меня кидаете и в церковь не хотите ходить и пристаете к штуиде—мне в
этом беды нет, а себе н своим детям вы наделаете беду. Как узнают черти,
чпо вы детей не крестите и сами перестали креститься и места для избы не
святите, так со всего света черти к вам поелетаются п будуг вам пакости
делать и детей перепугают крещеных. А когда будут у вас родиться дети и
вы их не будете ко мне носить креститься, то вам чертн подменят ребенка:
вашего ребенка возьмут, а своего чертенка положат. А народ бы мне сказал:
Мы и чорта яе боимся, и тебя не хотим. А я бы сказал им: Не хотите, так
и Вот с вами, живите без меня на здоровье. А тут' бы дня через два к штундам чертей набилось—полные нзбы, детей подменяли полные сенн, деньги
забрали, хозяйство раскидали, скотину неизвестно куда загнали, а ночью за
волосы тянут и за глаза царапают. Приходят штунды ко мне: Батюшка,
умилосердись, примите нас в церковь, мы будем креститься, и детей нам
покрестите и исповедайте, а то черти нам пакости делают! Мы без вас не
можем жить. Придите н а самый перед, освятите избу, полна чертей. А я бы
сейчас взял бы крест, кропило н пошел к штундам, помолился Богу, посвятил избу, смотрят штунды и удивляются: то была полная изба чертей, а то
ни одного не осталось! И я бы сказал штундам: Вот видите милость Божяю?
Смотрите же, не отступайте больше от церкви. Вот это было бы чудо и личное доказательство, и можно было бы поверите ïiony. А теперь я' уверен, что
ребенка хоть окрести, хоть не окрести—чорт не переменит: а деньги схорони
в комнате, так только бы человек не влез, да не взял, а от чорта будут целы,
кто -положил, тот и возьмет. Теперь мы уж, слава Богу, хорошо знаем, что

порта на свете нет такого, какого попы н а картинах рисуют. -А р а з п о р т а
нет, то н п о п а не надо»1).
Мы видели, что радикальные секты средневекового христианства тесно
связаны с г о р о д с к и м х о з я й с т в о м , и что их адепты рекрутировались
преимущественно из класса р е м е с л е н н и к о в . Можно бы сказать, что й
сама средневековая церковь была организована н а подобие ремесленного цеха,
с монахами—мастерами, послушниками—подмастерьями и учениками—школьниками монастырских школ. Какою социальной средой питался наш народны!
протестантизм? С первого взгляда может показаться, что тою же самой: среди
учеников Твернтннова мы видели ремесленников разного рода, теперешние
духоборцы и молокане — типичные «фермеры», типичная «мелкая сельская
буржуазия»; не даром в Канаде многие из них так легко и быстро превратились в настоящих фермеров, и не даром, когда у южно-русского крестьянина оказывается молотилка, сам крестьянин скорее всего оказывается молоканином. Тут, конечно, не без внутренней связи; но отражение ее приходится
видеть в том, что наш протестантизм сохранил такое множество гностических
пережитков. Черта же, отделившая протестантов от дуалистов, имеет совсем
другое социальное обоснование. Прежде всего обращает н а себя внимание,
что две первые вспышки русского протестантизма совпадают с эпохою зарождения и расцвета в России т о р г о в о г о к а п и т а л и з м а : ересь Косого
падает н а то время, когда мы находим первые зачатки этой системы хозяйс т в а — на середину X V I столетия; ересь Тверитинова - н а царствование
Петра В . , эпоху, когда торговый капитачЛ командовал и внешней и внутрейней политикой России. И то, что протестантские течения находили себе
сочувствующих среди высшей петровской бюрократии, до сената включительно,
покажется нам теперь очень знаменательным. С духоборами и даже новейшими баптистами мы не выходим из этого круга. Первый «Христос» духоборцев, Савелий Побирохин, был богатым прасолом, занимавшимся оптовой
торговлей шерстью; для своей пропаганды он пользовался, как указывают
историки духоборства, своими торговыми поездками—т. е. рекрутировал своих
сторонников главным образом из той же торговой среды, к которой принадлежал сам. И хотя эти историки склонны считать организацию, данную Побарохиным и его наследниками духоборской общине, коммунистической — на
самом деле она была резко-буржуазной. Правда, хозяйство велось общинным
порядком, но, накопленное сообща находилось в полном распоряжении правящей семьи, глава которой так и назывался «хозяином»; другие титулы
(«он», «повелитель») только подчеркивают это властно-хозяйское положение
руководителя «русских индепендентов». При этом частная собственность
отнюдь не исключалась, и не запрещалась: приобретая для общины, каждый
духоборец мог приобретать и для с е б я — и очень£характерно, что новая династия Веригиных вышла из богатой торговой семьи. Духоборческий «Сирот' ) „Голос М и н у в ш е г о " ib. д е к а б р ь ,

стр. 8 1 — 8 2 . Ср.

в

н о я б р ь с к о й

стр. 173, р а с с у ж д е н и е о том, в е р н ё т с я или н е в е р н е т с я мертвец, е с л и
б е з обряда.

его

кщ

похоронить

«кий дом» в сущности был крупным предприятием, работники которого были
ж «подданными», и духовными детьми сидевшего в нем и из него правившего
«повелителя». Наконец, организационным центром современных русских баптистов является, по словам Дальтона, «один купеческий дом» — который он
мог бы назвать, «если бы не хотел стать доносчиком». Резким исключением
кажется Тимофей Заяц, с его штундистами из обезземельных крестьян. Но
это исключение нз тех, которые подтверждают правила. В самом деле, в то
время, как для всех других течений, от духоборцев до 'баптистов, их религиозная нстиаа оказалась пределом исканий, «мужиковская вера» Зайца и
ему подобных является, с очевидностью, лишь переходом к полной безрелигиозности. Уже полунролетаризованный крестьянин советует «оставить Б о г а
н а небе в покое»; настоящий пролетарий совсем не будет обращаться к небу;
его вера вполне, земная...
Нам остается сказать несколько слов о другом индивидуалистическом течении,—которое мы назвали выше «интеллигентским». Оно с большей силой
дало себя почувствовать во второй половине X V I I I столетия, когда м о с к о в с к о е м а с о н с т в о было самым ярким явлением умственной жизни русского
общества. Позже религиозные увлечения русской интеллигенции не выходили
з а пределы литературы: из этого правила не приходится делать исключения
даже для Д. Толстого, нашедшего себе массовых, последователей среди сектантов нз простонародна, но не среди интеллигентов, где толстовство дальше небольших кружков и групп не пошло. Деятельность Новикова и Ш в а р ц а была
больше, чем литературой; это была единственная, кажется, попытка русских
людей из образованного круга завести свою особую «церковь» и, во всяком
случае,, организоваться в религиозно-моральную общину, независимую от церкви
официальной. Мы не будем касаться ни внешней истории русского масонства,
нж его ритуала, ни его организаций: здесь нас может интересовать только его
религиозное миросозерцание. Оно гораздо менее оригинально, чем можно подумать. Розенкрейцеры, у которых учились московские масоны, работали над
понятиями, сложившимися еще в эпоху ранне-христианского гнозиса (и перешедшими к ним через посредство еврейской каббалы). Сен-Мартен, другой
учитель наших «мартинистов», перевел слишком туманные и отвлеченные
формулы гностиков и каббалистов иа язык популярной материалистической
философии того времени. В результате теория э м а н а ц и и , лежавшая в основе гностической космогонии, приняла такой вид: «Прежде»,—говорил Шварц'
«все было в Боге невидимо. В творении сие невидимое сделалось видимым.
Оно как бы извергнуто, отделено от божественной натуры». Сначала Бог «извергал» из себя вещи более тонкие—так был сотворен мир духов, явились
ангелы. Затем извержение шло все гуще и гуще и до тех пор, пока не приняло грубейшей формы—земли и каменьев. «Материя не что иное есть, как
духовное, истекшее, вместе сведшееся» Божество, учил один из переведенных
нашими масонами популяризаторов эманационной теории. Это уже достаточно
конкретно—дальше мы встречаемся с вещами, конкретными еще более и хорошо нам знакомыми. Когда Бог создал духов небесных, ангелов, то первый
m них, Люцифер, «желая насладиться сам собою, не допускал разделяться в

круге своем входящий свет, напрягая в с е свои силы к сопротивлению сему
разделению и к привлечению в себя единого сего втекающего света, дабы
довольствоваться оным одному и после разливать свет самому н а все творения и еоделаться Богом». В наказание Б о г предал «сию неблагодарную бунтующую тварь собственному ее огненному основанию», которое мгновенно поглотало воды света, заключило их в узы мрачности и переместило Люцифера
в ад, который «перед сим быв поглощен небом держался». Тогда все пространство, обитаемое легионами Люцифера, обнялось пламенем и «представилось чрезвычайной величины горящей сферой». Из этого огненного шара получился «хаотический дым»,- который в свою очередь превратился в густую
мглу и наконец сделался густой иловатой водой. Т а к получился Моисеев
Хаос—«Эш-маим, т. е. огневбда». Огонь, имеющий очистительную силу, превратил хаос в видимый мир. Так образовалась земля. ѵ )
Как видим, мы чрезвычайно близки от космогонии средневековых дуалистических сект: еще чуть-чуть поэлементарнее, чуть-чуть больше художественной образности—и катар или богомил отлично поняли бы московского
профессора философии 1 7 8 0 - х годов. Они еще скорее поняли бы его, услыхав
его психологическое учение. В каждом человеке,—учил Шварц, повторяя н а
этот раз мистика Якова Беме (отдаленным источником и тут опять был гном е ) , есть н е т о л ь к о т е л о и д у ш а , н о в к а ж д о м е с т ь е щ е м
д у X. «Душа» есть во всем живом,—«дух» обитает только в людях, и то, повидимому, не во всех.одинаково: д у х о в о е ц е в Шварц отличает, от других людей, хотя раньше н говорит, что .Дух есть «в каждом» 2 ). Как получить
в себя «духа», читатель, вероятно уже догадался: для этого нужно «для душ*
отвергнуть тело», как поется в одной масонской песне. Н а практике аскетизм
масонов был весьма уверенным н сводился просто к требованию добропорядочного образа жизни (хотя на высших ступенях, например, запрещался брак).
Но из учения о духе, обитающем в человеке, вытекали и другие последствия.
Как изгнать этого духа? Уже Шварц договаривался до того, что пути к
этому может открыть «магия» 3 ). Масонская толпа очень быстро пришла к в ы з ы в а н и ю д у X о в,—предупреждая новейший спиритизм. Рассказы о спжритических явлениях были чрезвычайно обычны в розенкрейцерских к р у г а х —
я русских, и заграничных. Внешнее, поверхностное наблюдение настолько
легко схватывало именно эту черту, что «масон» и.«духовидец» стали для
"нашей публики конца X V I I I в. почти синонимами. Державин, желая польстить Екатерине II в ее антипатии к масонству, говорил, что она «к духам
в собрание не в езжает». Сама Екатерина, в своих антимасонских комедиях,
заставляет своих персонажей говорить о сотнях «душков», сидящих якобы у
' ) А. В . С е м е к а „Русские розенкрейцеры и сочинения Екатерины
масонства". Ж у р н . Мин. Нар. Проев, 1902, февраль, стр. ЗЬ2—364.
г

II

против

) См. след. стр.

) Так как мы пользовались сочинением Шварца не непосредственно—его рукописи пока не и з д а н ы — а через посредство излагавшего s - и рукописи г. Тукалевского
( в Ж у р н . Мин. Нар. Проев." 1911, май), то мы не знаем, следует ли отнести недоразу
мение на счет Шварца или его историка.
8

одного из них за пазухой. И не так была груба эта каррнкатура, если мы
вспомним, что в русских масонских кругах даже более позднего времени
была популярна книжка Эккартсгаузена «Ключ к таинствам натуры», где
были подробные наставления насчет того, как вызывать духов, даже с чертежами...
В масонстве всегда были люди, относившиеся к подобным «увлечениям»
отрицательно: к числу нх принадлежал не кто другой, как Н. И. Новиков. Но
и о самом Новикове мы знаем, что он занимался у себя в деревне выработкой нового чина причащения, вместо православного, с участием, однако же,
православного священника, только непременно масона. Священники и архимандриты сотрудничали в его журналах. Идея Тимофея Зайца—«оставить
Бога на небе» и отказаться от всяких обрядов, сведя всю религию к тому,
чтобы «не делать другим того, чего себе не желаешь», показалась бы самому
передовому русскому масону X V I I I в. дико-революционной. По своему л и :н о м у социальному положению Новиков не нарушает того правила, согласно
которому все русские протестантские течения связаны с торговым капитализмом. Каково бы ни было моральное освещение деятельности Новикова, и для
него лично, в его суб'ективном понимании этой деятельности, и для его современников и позднейших историков, нельзя отрицать того факта, что основатель «компании тинографической» был крупным предпринимателем. Эта
сторона его деятельности бросилась в глаза даже людям, столь мало зараженным «экономическим пониманием истории», как Карамзин. Новиков,—писал
Карамзин,—торговал книгами, как богатый «голландский или английский купец торгует произведениями всех земель; т.-е. с умом, с догадкою, с дальновидным соображением». Что еще важнее, н а б у р ж у а з и ю рассчитывал он
сам, как на главную свою публику—главный об'ект своей пропаганды. Успех
своего «Живописца» он об'яснял тем, что «сие сочинение попало ' на вкус
мещан наших; ибо у нас не только книги третьими, четвертыми и пятыми
изданиями печатаются, которые сим простосердечным людям по незнанию их
иностранных языков нравятся... Напротив того, книги, на вкус наших мещан
не попавшие, весьма спокойно лежат в хранилищах, почти вечною для них
темницею назначенных». Совершенно ясно, что под «мещанами» Новиков
разумел здесь не мелких городских ремесленников — мещан по паспорту: эти
в тогдашние времена, по незнанию грамоты, никаких книг не читали. «Мещане» — это вся не дворянская и не чиновная публика, включая сюда, конечно, и мелкое провинциальное чиновничество. Купцы, уже и тогда сплошь
грамотные, должны были составить главный контингент «мещанской» публики.
А кого из этой среды удавалось привлечь в свои последователи Новикову,
показывает пример Походяшина, истратившего н а новиковские предприятия,
все свое миллионное состояние. По паспорту Походяшин, .смолоду служивший
в гвардии, был, конечно, так же м а ю «купцом», как мало были «мещанами»
читатели новиковского «Живописца». Но капиталы Походяшина, нажитые
откупом, были самым классическим, образчиком русского торгового капитала.
X V I I I века, какой только можно себе представить.

БИБЛИОГРАФИЯ.
Для ересей X V I в. см. названную выше „История русской церкви" Г о л у б и н с к о г о (т. II, 1 - я половина, стр. 817—830), а т а к ж е К о с т о м а р о в а „Велихорѵсские
религиозные вольнодумцы в X V I в." (в I т . „Исторических монографий и исследований")
Для Тверитинова—статью Т и х о н р а в о в а „Московские вольнодумцы начала VIII в. и
С т е ф а н Яворский" (во II т. „Сочинений"). Написанная в начале 1870-х гг. работа Тихонравова устарела в подробностях, не существенных для читателя-неспециалиста. Краткий очерк учения и истории духоборцев дан В Д. Б о н ч - Б р у е в и ч е м , в приложении
к X I X т. „Эмциклопед. Словаря" изд. бр Г р а н а т . Им же редактированы очень ценные
сборники документов для н о в е й ш е й истории духсборства („Материалы для истории
и изучения русских с е к т " , Christchurch, 1904, изд. Черткова); для пред чествующего периода см кн. О. Н о в и ц к о г о „Духоборцы" (первое—лучшее—издание в 1832 г.) Для
штундизма см. У ш и н с к о г о „Вероучение малорусских штундистов" (Киев, 1886) и
П р у г а в в н а „Религиозные отщепенцы" ( С П Б . 1 9 0 . ) . Драгоценным документом я в ляются „Записки Тимофея Зайца", напечатанные в „Голосе Минувшего", 1913 г., август—декабрь. Общие характеристики русского м а с о н с т в а см. в историях) русской
литературы П ы п и н а (в III т.) и Г а л а х о в а (т. I, отд 2, § 32). Новейшая литерат у р а сведена в коллективной работе „Масонство в его прошлом и настоящем", под
ред. С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова, т. I. При составлении настоящего очерка эта
книга не имелась в виду. Наконец в н е ш н ю ю историю с е к т X I X стол., освещенную
приблизительно с той же точки зрения, какая проводится в настоящей книге, можно
найти в соответствующих главах „Русской истории с древнейших в р е м е н " , изд. тов.
„Мир", т. V, составленных Н. М. Н и к о л ь с к и м .

ОТДЕчД IV.
П о л и т и ч е с к и е идеологии.
1. Патриархальный абсолютизм.
Религиозные, идеи были первыми попытками человеческой мысли обобщить и понять окружающее. Эта мысль ранее всего ухватилась за то, что было
всего менее понятно, всего более таинственно. Если по справедливому замечанию греческого мыслителя, в корне всякой философии лежит любопытство,
в корне самого любопытства всегда лежит очень сильная эмоция: а что может
дать более сильную эмоцию, чем вид смерти? Когда человек начал рассуждать
о вещах более обычных, религиозное мышление вошло уже ему в плоть и
кровь, новые мысли входили в готовый уже кадр твердо укоренившихся религиозных представлений. И если при помощи религии человек раньше всего
«понял» мир. то всякое дальнейшее понимание приходило к нему через религию. Древнейшие политические идеи суть не что иное, как приложение религиозных понятий и представлений к отношениям власти и подвластности.
В этом—«тайна власти», смутно отразившейся в учении о ее, власти,
«божественном происхождении». В самом деле, что заставляло одного человека
беспрекословно повиноваться другому? Экономическое превосходство первого? Но
в первобытном обществе экономически люди слишком похожи друг на друга. Экономика, несомненно, лежит в основе общественной дисциплины—на это нам неоднократно приходилось уже указывать '). Но почему воплощением этой дисциплины должен был стать Иван, а не Петр? Потому что Иван был сильнее? Но
даже в первобытном обществе голое насилие не применяется н а каждом т а г у .
Для того, чтобы возникли отношения власти и подвластности, недостаточно
одного желания властвовать, нужна еще охота повиноваться. Могут сказать:
повинуются наиболее способному. Но мы видим, как даже в наши дни,
в обществах, организованных на совершенно демократических началах,
вопрос о способностях сложен и спорен. Во главе власти сплошь и рядом
оказываются люди, полная неспособность которых устанавливается, лишь
экспериментальным путем, на счет их подвластных. Конечно, в общем и целом
наверху обыкновенно подбираются люди, так или иначе умеющие командовать,—по крайне мере л у ч ш е умеющие командовать, чем другие.
Но это результат не сознательнаго в ы б о р а , а бессознательного п о д б о р а . А нас интересует именно с о з н а т е л ь и а я сторона. Почему люди
б См. ч. I.

соглашаются признать того или другого нз себе подобных за «начальство»?
«На новых Гебридах», говорит НІурц, «авторитет вождю дает почти исключительно его колдовское искусство (mana). Сын, рассказывает Кодрингтон, н а следует собственно не достоинство вождя, а то, что давало это достоинство его
отцу, колдовское искусство этого последнего—магические заклинания, камни,
сосуды и его познания в искусстве обходиться с духами». При чем и это в с е
приобретается не банальным путем выучки и подражания, а способом таинственным H чудесным. «На о. Ниас думают, что при смерти душа вылетает
из тела вместе с дыханием (представление очень обычное, как мы знаем).
Но если, говорит Модилиани, умирает деревенский старшина, человек богатый и имеющий детей, из него исходит еще другой дух, который может быть
передан его наследникам. Этот наследственный дух называется ehèha, находится во рту умирающего, и должен быть выдыхнут его сыном при помощи
собственного рта. Сын вождя, который не принял в себя собственнолично отцовское ehèha, никогда не будет признан его наследником. Таковым станет тот,
кому удалось это сделать, хотя бы это был даже иностранец, так как думают,
что всякая добродетель и способность передается от отца к сыну только таким путем» 3 ).
Жители о. Ниас блестяще разрешили задачу о происхождении я а с л е д с т в е н н о й власти—и вообще всяких наследственных прав и преимуществ,—
задачу, над которой напрасно ломали голову сотни средневековых и новейших
юристов. Но ehèha об'ясняет нам происхождение не только н а с л е д с т в е н н о с т и власти, а и самой власти. Повинуются тому, в ком есть [особый
дух-—и повинуются именно поэтому. И к а к д у х понемногу становится б о~
я, г о м, ту же эволюцию может проделать и носитель духа, вождь. Наиболее
законченный тип этой эволюции дает нам власть е г и п е т с к о г о
фарао и а. Дело начинается с того же, что мы сейчас видели у туземцев о. Ниас.
« В то время, как простые люди имеют только одну душу», говорит исследователь
египетского государственного права и египетской морали в тоже время (то и
другое сливалось почти до неразличимости), «и одного двойника, при помощи
которого обеспечивается и х дальнейшее существование после смерти, б е с смертие фараона гарантируется несколькими душами и нескольким двойниками».
Но Египет достиг уже высшей фазы анимизма, у него был выработанный
пантеон, и дух, обитавший в его царе, был не просто к а к о й - т о дух,
обладающий неопределенной волшебной силой. Это был дух Гора, «божественного сокола», предка и покровителя того времени, которое завоевало некогда Египет. Нося в себе «дух божий», фараон и сам был богом. «Для
обозначения царя обыкновенно употребляли термин в е л и к и й б о г (noutir ââ)
и особенно, д о б р ы й б о г (noutir nofir). Все, что приближалось к царю
или принадлежало ему, становилось божественным. Е г о дворец был «божественным дворцом»; его мать была «божией матерью», его жена—«божественной
супругой господина обоих земель»... Кормилица Тотмеса I I I Веки, жена министра Амонемгаби хвасталась тем, что она «вскормила бога», что она «дер!

) „Urgeschichte d. Kultur«, S. 1 4 i .

• ••

Политические идеологии.
/7'"
—
—•—=—1-

261
. "

жала доброго бога в своих об'ятиях», и это прикосновение преобразило
е е самое» г ) .
Когда мы читаем после этого в одной надписи царя Саргона ассирийского, что он переехал в свой новый дворец «вместе с великим господином
Бэлом, владыкою стран, с богами и богинями, которые обитают ;в стране
Ассура», нам это кажется почти секуляризацией, чем-то в роде отделения
церкви от государства. Человек живет только в одной квартире с богами—
что он значит рядом с тем, кто сам служил квартирою богу? Но представление о богообятаемости вождя надолго пережило и ассирийских царей.
« К н я з ь , любя суд и правду, н е б о е с т ь з е м н о е — и д у ш а е г о
п р е с т о л х р и с т о в » повторяли, воображая, что цитируют царя Соломона, древнерусские книжники; и они же любили повторять изречение Ефрема
Сирина ( I V в . ) о владыках мира: « Б о з и б ы в ш е , измрете, яко человицы,
и во пса место во ад сведени будете». Н а самом деле, не только византийс к а я литература—источник всей древне-русской __ книжной премудрости—но н
византийская практика переполнены отзвуками теории и боговдохновевности
паря. Папа Л е в ( V в . ) писал одному из восточных императоров: « т в о я
д у ш а с в я щ е н н и к а и а п о с т о л а должна оскорбляться бедствиями,
претерпеваемыми константинопольской церковью». Человеку с «душою апостола» естественно было считать себя верховным судьей правоверия в христианской церкви. Император Юстиниан об'явил неправославным одно мнение
п а т л Вигилия—и не допустил прочесть его на вселенском соборе. Это император составил собственное исповедание веры, которое и было признано каноническим. Другой император об'явил неканоническими деяния целого вселенского собора (Халкидонского), приказав «своим» епископам предавать все,
там постановленное, анафиме и огню. А третий, не имея досуга непосредственно наблюдать за правоверием Эдесского собора 4 4 9 г., передоверил свою
«апостольскую» власть двум чиновникам, которые обязаны были поддерживать
истинное учение, в случае надобности, даже силою оружия. Вообще ([возможность поддерживать духовное физическими средствами играла большую
роль в «апостолбской» деятельности византийских императоров. Сочиненный
Юстинианом догмат о нетленности тела Христова не вошел в канон, главным
образом, потому, что император умер в самый год издания у к а з а — а его
преемник не нашел никакого интереса в том, чтобы настаивать н а мнении
своего предшественника. С другой стороны, и решения императора в его
«апостольском» качестве отнюдь не -имели только духовное значение. Юстиниан
повелел признавать решения первых четырех вселенских соборов и догмат
о двух естествах в И. Христе, лишив всех иначе думающих права занимать
общественные должности, получать наследства и- делать завещания; имущество и х было об'явлеио подлежащим конфискации 2 ). По следам восточ-

Ч Jules

В a і 11 е t,

„Le régime pharaonique dans

ses rapports avec l'évelution de la

morale en Egypte" pp. 4 , 9 — 1 0 , 17.
Для этого,

как

и для

выше

привел,

фактов

см.

В. И.

„ Р у с с к и е юридические древности", т . II, вып. 2-й, стр. 481 и сл.

С е р г е е в и ч а

w
ных императоров шли и древнерусские князья, и *то, что их догматические
выступления отличались большой наивностью, не уменьшает принципиального
значения этих выступлений. В X I I в. несколько русских епископов претерпели «гонения» от князей, в том числе от Андрея Боголюбского, з а то, что
они не позволяли князьям есть мясо в среду и пятницу, хотя бы н а эти дни
приходились даже большие праздники. Князьям это казалось новшеством—и
чем-то в роде ереси, причем, как видно из одного замечания летописи, они
находили себе в этом сочувствие даже среди духовенства.
Но для религиозного значения власти, на данной ступени развития,
участие ее представителей в к у л ь т е еще характернее их вмешательства
в догматические споры. Одним из самых старых образчиков «государя» был
древне-вавилонский «патэси»—относящийся еще к сумерийскои,- до-сеыети. ческой эпохе Вавилона: древнейшие, известные вам по именам, «натэсн»
жили в 4-м тысячелетии до нашей эры. Памятники фараоновского Египта не
древнее. Вот как характеризует этого допотопного государя историк: « П а тэси—в е р X о в и ы и ж р е п , и к н я з ь ; от имени бога правит он областью
ІНирпурлы. Бесконечные поля, засеянные пшеницей и ячменем, пересеченные
каналами, копошащиеся н а полях многочисленные рабочие люди—все это принадлежит богу Нингирсу. П а т э с и т о л ь к о у п р а в л я е т
владен и е м б о г а и пользуется за это доходами с принадлежащих Нингирсу
земель»
Цари израиля сами приносили жертву Ягве: даже если фактически
жертвоприношение совершалось не лично царем (как это было, например,
при освящении нового Соломонова храма, когда было зарезано 2 2 . 0 0 0 быков
и 1 2 0 . 0 0 0 овец), Библия в с е же говорит: «царь принес жертву». Христианские императоры Восточного Рима самыми разнообразными способами участвовали в богослужении, выполняя при этом всевозможные функции, начиная от
одевания св. престола и каждения и кончая проповедью и благословением
народа. Правда, самый главный акт нового культа, совершения таинства,
сменявшее прежнюю жертву, оставался им недоступен: тут мы видим ту раздельную черту, которую провел а с к е т и з м . Н е обладая необходимыми
аскетическими добродетелями, император не мог. бы совершить таинства,
имевшего достаточную религиозную силу. Аскетизм впервые положил начала
отделению с в е т с к о й власти от д у х о в и о й. Но религиозное происхождение власти и в этом периоде достаточно сказывалось в том культе, предметом
которого был сам царь. Тут, прежде всего, характерен был з е м н о й п о к л о н , обязательный при приближении к . государю, и перешедший от персидских царей к восточным императорам, а от них в московскую Русь. Когда
боярин представлялся царю, он кланялся последнему в ноги—иногда до
двадцати и тридцати раз. Когда царь появлялся перед народом, было ли это
во время «шествия н а осляти», в вербное воскресенье, или в день водосвящения, 6-го января ( в обоих празднествах царь был непременным участником
религиозной церемонии, рядом с патриархом), народ склонялся перед ним до
земли. Религиозное почтение воздавалось не только л и ч н о с т и царя, но
Б

H. М. Никольекий, „Древний В а в и л о н " , с т р . 7 8 .

и его ж и л и щ у. Мимо дворца нельзя было проходить в шапке—как нельзя
в шапке стоять в церкви: как видим, дворец здесь пользовался даже известным преимуществом перед церковью
Совершение в непосредственной близости
к дворцу каких-либо чересчур мирских действий могло его «профанировать»,
как совершение таких действий в церкви: боярского холопа секли кнутом,
если он осмеливался провести лошадь через царский двор; а боярина, под'ехавшего на лошади прямо к царскому крыльцу, сажали в тюрьму. При чем
как убедительность догматов, установленных императорами, подкреплялась
иногда вооруженной силой, так физическими средствами усиливалось и благоговение, внушавшееся царским жилищем. В тронном зале константинопольского дворца, около престола императора, были помещены золотые львы,
встававшие на ноги, разевавшие пасти и рычавшие, когда к престолу ктонибудь приближался. Такие же льны были поставлены у царского места "во
дворце Алексея Михайловича, в Коломенском—только они были не золотые,
а медные, оклеенные бараньими кожами «под львиную стать». Приводивший
их в движение механизм помещался в чулане, рядом с тронной залой—и мы
знаем даже имя часового мастера, который его делал.
Наиболее характерным п е р е ж и в а н и е м всего этого цикла понятий, в наши дни является п р и д в о р н ы й э т и к е т . К а к всякое переживание, он странен, иногда смешен в наши дни; но его связь с культом
еще достаточно отчетливо виднелась в древней Руси—и ее не мог не заметить историк «домашнего быта русских царей». «Церемония, обряд составляли
одно из главнейших условий тогдашнего общественного быта», говорит он,
«и потому каждый шаг в н е дома, а тем более в быту государей, по необходимости становился церемониальным, торжественным. Самые обыкновенные,
почти каждодневные выезды царя к обедне н вообще к церковной службе в
известные праздники, были не что иное, как церемониальные шествия, которые поэтому возвещались нередко, смотря по важности празднества, особым
колокольным звоном, который и назывался в ы х о д н ы м» 2 ). Все слова и
жесты самого государя в этих случаях, т е х лиц, которые к нему обращались-—
например, патриарха,—положение этих лиц относительно государя, и х
костюмы: все это было определено с точностью не меньшей, чем при любом
религиозном обряде. Нарушение этикета приравнивалось к вольнодумству, н а
ряду с нарушением церковного обряда: приШихаиле Федоровиче, кн. Хворостинину одинаково—и даже в одной фразе—было вменено в вину и то, что
он к «государю н а праздник Светлого Воскресенья не поехал» (не сделал
визита, выражаясь по-теперешнему), н то, что он «к заутрене и к обедне»
в этот день «не пошел». А самым характерным проявлением самого этикета,
с этой точки зрения является этикет д и п л о м а т и ч е с к и й—формулы
сношения с другими государями. «Царское местничество» X V I — X V I I в. в.)
с нашей точки зрения,—сплошной курьез, и даже серьезно относящийся к
1 ) Вполне возможно, что московский обычай—снимать шапку при входе в кремль,
в Спасских воротах,—обычай, ныне об'ясняемый различными благочестивыми легендами>
сводится именно к этому источнику.
г) З а б е л и н
«Дом. б ы т . русск. царей» I, изд. З е , стр. 376,

нему историк власти московских государей склонен видеть в нем что-то в роде
претензии, навеянной чтением византийских книжек. Н а самом деле, это
явление отнюдь не случайное и местное—каким оно кажется при такой
постановке,—а теснейшим образом связанное с чрезвычайно древними представлениями о происхождении власти. Что византийское православие здесь
не главное, показывает одна любопытная черточка: единственной р о в н е й
себе Иван Грозный считал—турецкого султана. И это на том основании, что род
сѵлтана царствовал непрерывно «через 2 0 0 лет», то-есть был самым древним н ас л е д с т в е н н ы м царствующим родом, какой только был известен Грозном)'.
Весь вопрос о «царской чести» вращается у последнего в этой плоскости—
наследственности. И в а н Васильевич упорно отказывался трактовать, как равных,
государей,которые не были «прирожеными»,—как сказал бы житель о. Наиса,
не получили ehèha от своих родителей. Выборный царь—не царь в его глазах:
ибо никакое человеческое избрание не может дать избранному м и с т и ч е с к о й силы. «И ты скажи», спрашивал Грозный Иоанна шведского, « о т е ц
т в о й Г у с т а в ч е й с ы н , и как деда твоего звали, и где на государстве сидел, и с которыми государями был в братстве, и к о т о р о г о т ы
р о д у г о с у д а р с к о г о ? Пришли родству своему письмо, и мы потому
рассудим». Из аргументов, подобранных московской дипломатией, следовало,
что отец Иоанна, Г у с т а в Ваза, был несомненно, «мужицкого рода», а потому
как же сноситься с ним московскому царю? И в этом деле, казалось Грозному,
все «прироженные» государи должны .быть солидарны. Когда выяснилось, что
польский король Сигизмунд-Август называет одного из потомков В а з ы своим
«братом», московский царь с ядовитой иронией отметил это обстоятельство.
«Что брат наш не бережет своей чести, пишется шведскому братом равным»,
сказано было польским послам, «то это его дело—хотя бы водовозу своему
назвался братом».
Что причиной тут было не «мужицкое» происхождение В а з (о родоначальнике которых бояре говорили, «в разсуд, а не в укор», что, ведь, всем
известно, как он «животиною торговал» и, «нарядясь в рукавицы», сало н
воску «за простого человека опытом пытал»), а именно н е н а с л е дс т в е н н о с т ь власти в их роде, показывает другой пример, Стефана
Ватория. Ваторий, ставший польским королем, по выбору сейма, из седмиградских воевод, был происхождения отнюдь не «мужицкого», а «рыцарского»:
этого Грозный и не думал отрицать. Но в его глазах это нимало не поправляло дела. Все-таки Ваторий был «не от государского прироженья» и учинился на королевстве «с невеликого места, с воеводства Седмиградского, а
воеводство Седмиградское подданное было Угорскому государству». Он был
из п о д д а н н ы х — а это самое главное. Когда позже и на московском
престоле появились выборные цари, это сильнейшим образом смутило московскую политическую мысль—и, теоретически, она так и не могла преодолеть
этого« новшества. Соборное определение об избрании Бориса Годунова рядом с
«волею народа» (челобитье... всего многочисленного народного христианства)
ставит волю церкви, доказывая, что епископы имеют от апостолов власть
«сшедшися собором поставляти своему отечеству пастыря, и учителя, и царя»,

и благословление двух предшествующих царей, Ивана V I и Федора Ивановича. Но это не разрешает еще мучивших авторов определения сомнений,—
приведя еще пару примеров избрания царей из ветхого завета и византийской истории, они разрубили гордиев узел: «аще кто речет—отлучимся от
них, понеже ц а р я с а м и с у т ь п о с т а в и л и . . . неразумен есть и
п р о к л я т » . Но об'ектнвной силы церковного проклятия оказалось мало,
чтобы изменить еуб'ективные убеждения московских людей—и едва н а сцену
появился «настоящий» сын Грозного (сын от с е д ь м о й жены, т.-е. с православной точки зрения совершенно незаконный: настолько весь этот цикл понятий глубже христианства), о правах Годуновых никто больше ие говорил.
При последующих избраниях царей во время смуты колебаниям не было более
места: Шуйский был из того же дома Владимира, что и угасшая московская
династия, да еще из старшей его ветви, Владислав был сын коронованного
государя, короля польского. Это устраняло сомнения. Но когда, с кандидатурой Романовых н а царский престол опять должен был взойти один ив
«подданных», дело с самого начала было направлено по единственно «правильному» пути. Фактически, как это твердо установлено новейшими исследованиями, кандидатура, выдвинулась, благодаря поддержде казачества, и о б г о няется тушинскими связями отца будущего государя, тушинского ранее
( а позже московского) патриарха Филарета Никитича. Но это—внешняя
сторона дела, существующая для историков—современники внутреннюю связь
событии понимали совсем иначе. Официальное оглашение кандидатуры началось с того, что на собор было подано «мнение», доказывавшее, что нет
никого ближе п о р о д с т в у к вымершей линии московских государей, чем
Романовы. Затем выступил представитель казачества и подал свой голос «за
п р и р о д н о г о государя Михаила Феодоровича». И в утвержденной грамоте
собор подчеркивал тот же мотив. «Все православные христиане», говорит она,
«едиными устами вопияли и взывали, что быти на всех государствах Российского царствия б л а ж е н н ы е п а м я т и ц. Ф е о д о р а И в а н о в и ч а
с р о д и ч у, благоцветущие отрасли от благочестивого корени родившуся»
Михаилу ФеодороБичу Романову-Юрьеву. Народ избрал того, кто имел «естественное» право быть царем. Могло ли такое право быть р е з у л ь т а т о м
народного избрания, об этом, после участи Годуновых, лучше было не
говорить.
'
В лице своих наиболее последовательных представителей древне-русская
церковная письменность доходила до обожествления не только самого государя,
но и всей его администрации. «Князи бо и с у д и и и с л у ж и т е л и суть
бози и иарицаются», говорит Иосиф Волоколамский. Первым и наиболее
логическим последствием божественности власти в лице всех ее воплощений
был а б с о л ю т н ы й характер этой власти. С богом нельзя спорить; по
отношению к богу у человека нет и не может быть никаких прав. Власть
бога может ограничить только высший бог, если таковой имеется. «Государей
наших Бог избрал в свое место, и н а свой престол посадил, и милость, и жизнь
в руки их положил», говорит в том же отрывке Иосиф Волоколамский. «Как
пророк говорит: ибо от Господа дана в а м власть и сила от Вышнего, и давший

власть Господь потребует отчета в ваших дедах и помыслах, потребует
вскоре». Но никто, кроме Господа, отчета требовать не может: «властелем
повиноватися, яко не властелем, но Богови» 1 ). «Подданные обязаны ему всем,
по отношению к нему они не имеют прав», говорит о фараоне цитированный
нами выше французский автор. «Подданные все получают от фараона: они
ему обязаны их существованием, нх безопасностью, их имуществом, их р а достями и почестями. Если он зависит от божества, они безусловно зависят
от него. Они принадлежат ему, как его рабы, к а к его собственность, его
вещь»' 2 )... Утверждение, что московский царь был с о б с т в е н н и к о м
своей земли и всех ее обитателей, всегда встречало решительный отпор со
стороны наших историков-юристов. Им это казалось, прежде всего, несовместным с наличием собственности у подданных: ибо онн твердо помнили положение римского права, что у всякой вещи может быть только один собственник. Если бы они внимательнее приглядывались к окружавшей их в то время,
в середине X I X в., действительности, они увидали бы ряд явлений, сильно
ограничивавших эту норму римского права. Крепостные фабриканты графа
Шереметева имели не только собственность—дома, фабрики, земли и т. д . —
но и своих крепостных. Государство числило этих последних з а Щереметѳвым; но шереметевская контора признавала их собственностью крепостных
Шереметева и регистрировала их сделки н а этих «крепостных в к в а д р а т е » —
покупки, продажи, отпуски н а волю и т. д.—как сделала бы это правительственная власть по отношению к шереметевским крестьянам. Лишь только мы
освоимся с этой чересполосицей права, невыносимой для юриста, воспитанного на римской догме, нам станет понятно, что древне-русский государь был
собственником своего государства не хуже всякого другого собственника. В
знаменитом завещании Ивана Калиты, если относиться к нему об'ективно,
невозможно усмотреть никакой разницы между городами и «волостями», составлявшими его «государство», с одной стороны—и «селами», недвижимым
и движимым имуществом, составлявшим его «частную собственность»—с другой. То и другое одинаково идет в^раздел между его сыновьями ]н вдовой с
дочерьми. И юристам-историкам приходится хвататься за^такие т мелочи,"'как
то, что движимость была разделена аккуратно поровну, а из городов и^волостей старшему достается несколько большая доля; но вся нх^ аргументация
мгновенно разрушается той статьей завещания, которая Москву, столицу государства, не относит ни к чьей доле, а отдает ее всем сразу. Чем же н е сколько государей в одном городе лучше нескольких собственников у одной
вещи? А затем, довольно легко понять, что золотую посуду;- вполне можно
разделить поровну, попросту свешав ее: тогда как разделить [с арифметической точностью землю—дело почти неосуществимое. А н а «старейший путь»
старший сын, Семен Иванович, получил кое-что и из сервиза. Этот же Семен
Иванович и наносит последний удар новейшим юридическим теориям, завещая все свое «государство» и все свое имущество—вдвое, тогда как у него
') Д ь я к о н о в .
2

, , В л а с т ь моек, государей", стр. 100, 105 и др.

) В a i l l e t , цит. соч. р. 3 6 3 — 4 ,

был сын. Причем тут уже никакой разницы между «волостями»^ и «селами»
усмотреть нельзя '). Историки не юристы правильнее поступали, регистрируя
факт, как он был—хотя об'яснения, .дававшиеся ими, были иногда еще несостоятельнее юридических. «Севрененник Герберштейн оставил нам очень
живой и рельефный образ этого государя (Василия Ивановича," отца Грозного), представив в нем тип самовластного деспота», рассказывает Костомаров. «По словам императорского посланника (т.-е. Герберштейна) не было в
мире монарха с такой властью над подданными, какую имел московский государь. Всех он угнетал тяжелым рабством и располагал по произволу жизнью
и достоянием всех от мала до велика. , Ездили в посольство к императору
Карлу V в Испанию князь Иван Ярославский и дьяк Семен Трофимов; там
их наделили разными подарками—серебряными и , золотыми сосудами, блюдами, цепями, монетами; по возвращении их. в Моекву, в с е у них забрал
государь. К удивлению иноземцев, это не возмущало русских. «Что же, говорили они, государь иным чем пожалует»... Тот же Герберштейн сообщает«,
что государь хотел послать Третьяка Долматова по делу к императору Максимилиану; дьяк стал отговариваться недостатком средств; з а это государь
велел все его движимое и недвижимое имущество отписать н а себя, а его
самого н а всю жизнь запереть в тюрьму, там несчастный дьяк и умер, а семейство его осталось в нищете. «Государь решает сам все духовные и мирские дела, говорит Герберштейн, хотя советники у него и есть, но никто из
них не смеет разноголосить с государем, не только противоречить ему. В с е
говорят, «воля государя—божья воля; что ни делает государь, все это он делает по божьей воле; он словно как ключник или дворецкий у Господа Бога,
—творит то, что Б о г велит». Сам государь, если его о чем-нибудь просят,
хоть, например, об освобождении узника, обыкновенно отвечает: «если Б о г
повелит—освободим!» Равным образом, если кто спрашивает другого о чемнибудь неизвестном или сомнительном, то ему отвечают такою фразой: «про*
то ведает Бог д а великий государь!» « Н е знаю», прибавляет Гер'берштейн,
«или народ по своей грубости требует такого тирана себе в государи, или тирания государя сделала народ грубым, бесчувственным и жестокосердным» 2 ). Любопытно, что не только Герберштейн не понял, что им, в сущности, дано уже
достаточное объяснение так ярко описанному им явлению, и что «не знать» тут
уже нечего—но и Костомаров нашел нужным искусственными подпорками укреплять здание, вполне прочно державшееся на своем естественном фундаменте,
и соорудил свою знаменитую теорию о происхозкдении власти московского царя
от татарского хана. В одном он был прав: обе концепции власти шли из
одного источника; но друг в друге они вовсе не нуждались, и московский царь
был бы тем же, чем он был на самом деле, и безо всякого содействия татарского хана.
Абсолютизм божественной власти должен был обнимать собою все сферы
—-не только всю область материального, но и всю область духовного, и даже
Ч См. по поводу всего

этого,

С е р г е е в и ч а

„Древности

русск. права" т. V

изд. 3 е, стр. 61 и с л .
!

) „Исторические монографии и и с с л е д о в а н и я " , т. I I I , стр. 1 0 8 — 1 0 9 .

вторую прежде первой. «Тщуся со усердием люди на истину и на свет наставити, да познают единого истинного Бога, в Троице славимого, и от Бога
данного им государя», определял Грозный задачи своего управления в письме
к Курбскому. И если писание говорило: «нет власти, которая бы не исходила
от Бога», то в понимании Ивана Васильевича всякая власть исходила от
Бога—через царя. Мысль о том, что над ним, государем, мог иметь власть
протопоп Сильвестр, приводит его в ярость: «или мните сии быти светлость
благочестивая, еже обладатися царству от п о п а н е в е ж и»? с негодованием спрашивает он своего корреспондента. Наиболее логической формой
патриархального абсолютизма является таким образом
теократия—
довольно чистым типом которой и был приводившийся нами выше
сумерийский «патэси». В более близкую к нам, и ближе интересующую нас,
эпоху теократия встречается уже только в теории—некоторые византийские
канонисты, нз наиболее преданных светскому начальству, учили, что император
выше патриарха, так как «власть и деятельность императоров простирается
на тело и душу, тогда как деятельность патриархов касается одной только
души» Представление, как видим, даже с точки зрения формальной логики
не безупречное—и не убедительное: если только не считать учителя церковного
права материалистом, что было бы еще менее логично. В обычном же для богословского мышления порядке душа выше тела (иначе к чему бы и богословие?), а значит, данный пример оборачивается против того, кто его привел.
В древне-русской церковной практике мы имеем одни, довольно яркий, случай
влияния подобных идей. При поставлениіі митрополита Симона (в первые годы
X V I в.) митрополичий жезл вручил ему великий князь, говоривший при этом:
«Всемогущая и животворящая св. Троица, дарующая нам всея Руси государство, подает тебе сий святый великий престол архиерейства, митрополию всея
Гуси... и жезл пастырства, отче, восприимн... и моли Бога о нас и о всем
православии». Этот чин поставления митрополита держался в течение всего
X V I в. Смысл его заключался, очевидно, в том, что пресвятая Троица мыслилась изливающею свою благодать на новопоставляемого через посредство его
государя. Но для средневекового миросозерцания дело было уже не так просто,
как в более первобытную эпоху. Мы уже упомнналн, что ни "византийский
император, ни его наследник во главеТіравославного христианства, московский
царь, не имели самой важной прерогативы духовенства—не могли совершать
таинства. Перегородку между духовным и светским чином ставил аскетизм:
іс светскому государю не применимо было даже то , скромное «аскетическое»
требование, которым довольствовалась для священника восточная церковь—
'чтобы священник был «одной жены мужем». Иван I I I и его сын были женаты
по два р а з а — а его внук, Грозный, имел последовательно семь жен. В переписке Грозного с Курбским сохранились явственные следы тех стараний, которые употребляло современное ему духовенство—главным -образом его духовник Сильвестр,—чтобы согласовать частную жизнь своего «земного Бога» хотя
бы с элементарными аскетическими требованиями. Был выработан особого
рода «режим» для царя, распространявшийся на его стол, одежду н время
препровождение: «в малейших и в худевших, глаголю же до обуща и спания,

вся не по всей воле бяху», с горечыо вспоминал об этом позже Иван Васильевич.
И как раз эти воспоминания показывают нам, как раздражали «земного бога»
даже эти умереннейшие аскетические требования—очень помогшие политическим противникам Сильвестра и «избранной рады» перетянуть Грозного царя
на свою сторону. «Думали обо мне, что я бесплотный»—с усмешкой говорил
об этом, аскетическом, периоде своей жизни Грозный. Но человек «плотский»
не мог быть главою средневековой иерархии. Уже епископ непременно был
монах, что же сказать о том, кто претендовал на положение «епископа епископов»? Невозможность совершать таинства была барьером, которого не могла
сокрушить средневековая политика: и не трудно было предвидеть, что, рано
или поздно, аскетическая иерархия использует этот барьер, чтобы себя поставить на п е р в о е место—оставив государственной власти лишь в т о р о е .
В русской церковной письменности наиболее конкретно вопрос был поставлен митрополитом Петром. «А к о т о р ы й и е p.e. й с в я т у ю л и т у р г и ю
с в я щ е н с т в о в а л , т о г д а ц а р я ч е с т н е й : никто бы не усидел противу
него; аще кто усидит, проклят тот человек есть от небесных сил». Священник честнее царя потому, что он может совершать таинства, царь же нет.
Аргумент этот, сам по себе очень сильный, усиливался еще тем, что и таинство, сообщавшее' мистическую силу самому царю, совершалось тем же священником или епископом, словом, аскетическим духовенством. Вождь туземцев
о. ІІіаса сам вдыхал отцовское ehèha—посредники ему не были нужны. Византийский император или московский царь не мог сам себя короновать я миропомазать. « С в я т и т е л ь с т в о и ц а р я м а ж е т и в е н ч а е т и у т в е р ждает», писал в X V I в. Максим Грек: «убо б о л ь ш е е с т ь с в я щ е н с т в о
ц а р с т в о з е м н о г о , кроме бо всякого прекословия менына от большого
благословляется». Византийское духовенство начало развивать эту теорию
в применении к р у с с к и м князьям—т.-е. государям, от которых оно
непосредственно не зависело, уже. гораздо ранее не только
Максима
Грека, но и митрополита Петра. Е щ е в X I I в. константинопольский патриарх
писал князю Андрею Воголюбскому,-что его епископ, с которым, как мы знаем,
у, князя были крупные неприятности, есть «глава всей земли» Андрея и его
самого. За неповиновение «поучениям п наказаниям» епископа патриарх
угрожал князю лишением личного спасения. Два столетня спустя другой константинопольский патриарх ставил в особенную заслугу в. кн. Дмитрию Ивановичу, что тот оказывает своему митрополиту «всякое послушание и благоцокорение». «М и т р о п о д и т, мною поставленный», писал патриарх, « н о с и т
о б р а з Б о ж и й и находится у вас вместо меня, так что в с я к , п о в ин у ю щ и й с я е м у и желающий оказывать ему любовь, честь и послушание,
п о в и н у е т с я Б о г у » . Тут земным богом оказывается уже не государь,
а глава аскетической иерархии. К началу X V I в. эти византийские идеи были
хорошо усвоены русской письменностью. Как раз в то же самое время, когда
вел. кн. Иван Васильевич выступал в чнне поставления митрополита, как
уполномоченный пресвятой Троицы, получила всеобщий кредит легенда, гласившая, что император Константин, «чести ради» апостола Петра, об'явил
себя к о н ю ш и м первого римского епископа. Образное выражение эта легенда

нашла себе в известном «шествии на осляти», совершавшемся в Москве в
в вербное воскресенье, когда царь, со своими боярами, вел за повод ос ля.
т.-е. лошадь, на которой ехал патриарх, изображавший Иисуса Христа, в'езжавшего в Иерусалим. Е щ е характернее, с точки зрения связи двух идейных
эволюции религиозной и политической, празднование «радонины», день поминовения всех умерших, приходящийся на вторник Фоминой недели. В этот
день, по словам одного документа, «живет панихида большая, митрополит у
государя за столом, а г о с у д а р ь п е р е д н и м с т о и т » . «И в тот день»,
говорит документ, обращающийся в начальникам одного московского приказа,
«смертною и торгового казнию вам в своем приказе к а з я н т н н е в е л е т и
л и к о г о». В день большой панихиды, когда чествовались самые старинные
боги, каких только имел человек, духи покойников, светская власть как бы
умирала на время, и духовная, владычествующая надмнром загробным, оставалась царить одна.
Полного расцвета теория достигла к тому моменту, когда исчезала практика: это обычная судьба всех теорий... Если посмотреть на отношения царя
Алексея Михайловича и патриарха Никона, можно подумать, что никогда еще
светская власть не находилась в более раболепном подчинении у духовной.
« В 1655 г.,—рассказывает архидиакон алепшжий Павел,-—Никон праздновал
новоселье в своих великолепных палатах, которые соорудил сам. В с е архиереи,
начиная с антиохийского патриарха Макарня, а за ними настоятели монастырей, приветствовали Никона и подносили подарки... За ними белое духовенство. купечество, государственные сановники и другие лица. Наконец,
явился со своими приветствиями царь. Сначала он поклонился Никону и поднес ему от себя лично три хлеба с солью и три сорока дорогих соболей,
потом столько же хлебов и соболей от своего сына и царицы, столько же от
своих сестер, столько же от дочерей, всего двенадцать хлебов с солью и двенадцать сороков соболей. И все эти дары, одни за другими, царь подносил
сам, своими руками. Никон стоял в переднем углу своей обширной залы, и
царь спешно ходил через всю эту залу к дверям ее, брал там по частям
подаркп, которые держали стольники, и носил пред лицом Никона, а стольникам лишь повторял, чтобы подавали скорее. Поднося каждый дар, он кланялся патриарху и говорил: «Сын ваш, Алексей, кланяется вашему святейшеству и подносит вам»... От долгого хождения взад н вперед и ношения немалых тяжестей царь очень устал. Все присутствовавшие, особенно пришельцы
из Сирии, были поражены таким изумительным смирением и услужливостью
царя перед патриархом. А немного лет спустя тому же Никону пришлось
писать такие горькие строки. «Какими привилегиями подарил нас царь? Правом вязать п решить? Мы другого законополбжника себе не знаем, кроме
Христа. Не давал он нам прав; а похитил наши права, как свидетельствуют
все дела его беззаконные. Какие же его дела? Дерковню обладает, священными вещами богатится и питается, .славится в нпх, ибо митрополиты, епископы, священники и все причетники покоряются, работают, оброки дают,
воюют»... «Всем архиерейским обладает рука твоя, судом и достоянием.
Страшно молвить, но терпеть невозможно: мы слышим, что но твоему указу

и владык посвящают, и архимандритов, и игуменов, и попов поставляют, и в
ставленных грамотах пишут тебя равночестным Св. Духу так: «по благодати
Св. Духа и по указу великого государя». Недостаточно Св. Духа, чтобы
поставить без твоего указа... Н а место патриархального абсолютизма уже
пришел другой, без мистического ореола, но с такими средствами материального воздействия, о каких мечтать не мог «земной бог». Торговый капитализм
принес с собою б ю р о к р а т и ч е с к у ю м о н а р х и ю , которая была уже
фактом при царе Алексее, за пятьдесят лет до того времени, когда в дни
Петра Вел., стала вырабатываться ее теория.
Если бы, однако, мы "(стали* рассматривать эту теорию " теперь же, мы
перескочили бы через целый эволюционный ряд, гораздо более старый, н а
протяжении многих поколений сопутствовавший только что рассмотренной
нами цепи идей; первым, по времени, конкурентом патриархального абсолютизма был не бюрократический абсолютизм, но ф е о д а л и з м . Эту форму первобытного либерализма, и придется рассмотреть ранее монархических теорий
X V I I I столетия. В своих модернизированных разновидностях теория феодальных
вольностей упирается, как мы увидим, в либералим нового времени-—во многом ее
прямого потомка и законного наследника. Но ошибочно было бы считать совершенно вымершей и теорию патриархального абсолютизма. До сихіпор живая в
отсталых слоях народной массы, вместе со средневековыми ересями и средневековыми легендами, она владеет умами со стихийной силой инерции, и готова
вновь принять литературную форму при малейшем удобном случае. Е щ е в
первой половине X I X столетия средний интеллигентный обыватель не мог от
нее'отрешиться, когда он пробовал перенести свою, непривычную к политике,
мысль в политическую плоскость. И когда этот обыватель был гениальным
писателем-художником, его возврат к теориям времен Ивана Грозного не был
только любопытным образчиком атавизма. Как Грозный видел свою задачу в
том, чтобы «людей на истину и на свет наставити», так для Гоголя «монарх—божий помазанник, обязанный стремить вверенный ему народ к тому
свету, в котором обитает Бог>. «Государь есть образ Божий, как это признает,
покуда чутьем, в с я земля наша». «Власть государя:—явление безмысленное,
если он не почувствует, что должен быть образом Божним н а земле. При
всем желании блага он спутается в своих действиях, особливо при нынешнем
• порядке вещей в Европе; но, как только почувствует он, что должен показать
в себе людям образ Бога, все станет ему ясно, и его отношения к подданным вдруг об'яснятся». Само собою разумеется, что монарх-бог есть непременно монарх абсолютный, с властью ничем н е ограниченной. Он—«тот из
людей, на рамена которого обрушилась судьба миллионов его собратий, кто
с т р а ш н о ю о т в е т с т в е н н о с т ь ю за н и х п р е д Б о г о м освобожден
у ж е от в с я к о й
ответственности
пред
л ю д ь м и . . . » 1 ) . Но с особенной конкретностью, до материализма, можно
сказать, вырисовывается у Гоголя идея с о л и д а р н о с т и
монарха-бога
!) . В ы б р а н н ы е места из переписки с друзьями".
вовскому изд. 1893 г., т. V , стр. 4 8 , 50 и 413.

Собр.

сочинений

по Тихонра-

и его народа перед высшим божеством. Эта идея хорошо знакома уже древ-,
нему Вавилону—уже тогда небрежность царя в жертвоприношениях могла
навлечь беду на всю страну. Личные прегрешения царя Давида были причиной чумы в Иерусалиме,—чумы, от которой погибли десятки тысяч людей,
ничего и не слыхавших об этих прегрешениях. Древне-русская литература,
еще до-московского времени, твердо усвоила себе эту мысль. «Аще бо князи
правдивн бывают в земли, то многа отдаются согрешения земли», говорит
Начальная летопись. «Аще ли зли и дукавн бывают/ то б о л ь ш е з л о
н а в о д и т Б о г н а з е м л ю , понеже то глава есть земли... Люто бо
граду тому, в нем же князь ун, любяй вино пити с гуслями и с младыми
светникы». У митр. Кнприана ( X I V в . ) эта односторонняя ответственность
подданных за государя, принимает несколько более полный—н более справедливый вид: подданные отвечают за государя, но и государь отвечает за
них. s Не весте ли, яко грех людский н а князи, и княжеский грех на люди
нападает?» Но ни у кого, повторяем, эта «круговая порука» власти и подвластных не доходит до такой конкретности, как у Гоголя. «Все полюбивши
в своем государстве, до единого человека всякого сословия и звания, и о б р а т и в ш и в с е - ч т о ни е с т ь в нем, к а к бы в с о б с т в е н н о е
т е л о с в о е . . . государь приобретет тот всемогущий голос любви, который
один только может быть доступен разболевшемуся человечеству» х ) . Дальше
этого понимания государства, как «тела» государя, идти было уже некуда;
это был не только политический теизм, но политический пантеизм...
Теория патриархального абсолютизма потом еще не раз всплывала в
русской литературе. Во второй половине истекшего столетия наиболее яркими
ее представителями были Конст. Леонтьев и Победоносцев. Но ни тот, ни
другой не были столь чистыми ея выразителями, к а к Гоголь. У К . Леонтьева
преобладает утилитарная сторона патриархального деспотизма—безграничная
власть, как орудие дисциплины. Е г о предтечею в древне-русской письменности был не Иосиф Волоколамский, а Ив. ІІересветов, с которым у Леонтвева
много общего и в других отношениях, например, в той строгости, с которою
выставляются обоими их требования, и в том наивном цинизме, с которым,
оба и не думают скрывать классово-эгоистической подкладки этих требований.
Земной бог у обоих уже вполне сошел н а землю и гораздо больше полагается
на земные средства, чем на небесные. Поэтому и место их теорий, в том
процессе «омирщения» власти, который мы будем рассматривать несколько
далее. А у Победоносцева нет даже и той наивной веры, что воля Божия и
интересы дворянства одно и то же, какая скрашивает все же—ибо все искреннее красиво—поистине первобытную свирепость и предтечи, н эпигона дворянского самодержавия Леонтьева. С холодностью бывшего профессора гражданского права Победоносцев просто ищет аргументов, которые оправдывали
бы его любимую идею—восстановление испанской инквизиции н а заре X X
века. И вы чувствуете, что ему все равно—правильны по существу эти аргументы или нет. Истина есть результат судоговорения. Формальная логика не
нарушена—и «тексты» подведены правильно. Пего же еще цивилисту нужно?
БИБЛИОГРАФИЯ.
Большая часть сочинений, послуживших при составлении настоящего очерка,
названы в примечаниях. Общую хаі актеристику власти московских государей с историко-юркдич ской точки зрения см. в не раз цитированной книге а к а д . Д ь я к о н о в а
(„Очерки обществ, и госуд
строя древн. Р ѵ с и " , стр. 397—442). Ср е г о же более
старое исследование: „ В л а с т ь московских государей" (Опб., 1889) и В. И С е р г е е в и ч а
„Русские юридические древности", ТI, вып. 2-й („< оветники князя"), с обширным, как
всегда у С ча, репертуаром выдержек из документов. Общей характеристики русского
абсолютизма, вне хронологических рамок „древней Р у с и " , сколько мы знаем, не существует.
I) Ib., стр. 50.

2. Ф е о д а л ь н ы е

вольности.

Патриархальный абсолютизм, с точки зрения формальной логики, должен
был дать, как неизбежное последствие, необыкновенно с и л ь н у ю государственную власть. Московский царь времен Герберштейна в теории был самым абсолютным монархом, какого только можно себе представить: казалось
бы, на практике московское царство X V I в. должно было стать идеалом абсолютной монархии. Мы знаем, однако, что этого вовсе не было (см.
ч. I «Очерка»). Если бы логика истории и формальная логика совпадали, историческая наука была бы самой легкой и приятной из всех наук, а
заниматься историческими предсказаниями с большим успехом мог бы любой
неілупый человек. Н а самом деле, исторический процесс соткан из противоречий, а история текущего дня на каждом шагу обманывает предвидения
самых проницательных и осведомленных современников. Мы только что видели одно из исторических противоречий в области политических идей—противоречивые отношения «светской» и «духовной» власти, не-аскетического
земного божества и аскетического духовенства. Теперь нам предстоит рассмотреть другое противоречие—внутри уже одной «светской» власти.
В основе «феодальных вольностей» лежит понятие и м м у н и т е т а ,
а в основе самого этого понятия—идея, нам хорошо знакомая: идея «табу»,
только табу это нечто неприкосновенное безусловно, для всех людей, а иммунитет создавал неприкосновенность условную, для некоторых людей при
известных обстоятельствах. По словам известного историка античных и средневековых учреждений Фюстель де Куланжа весь иммунитет заключается в
трех словах: «свобода от входа судей». Имение, пользующееся иммунитетом,
есть т а б у для королевской, царской, великокняжеской—чьей угодно администрации. Есть много оснований думать, что идея условного табу зародилась там же, где и идея табу вообще,—в области религиозной. Древнейшие,
и абсолютно, и относительно, в истории отдельных народов, образчики иммунитета встречаются нам в ц е р к о в н ы х имениях и владениях. Религиозным центром суыерийского (до-семитического) Вавилона был город Ниппур. «Ниппур. почитался всеми сумерийскими князьями, но в самом Ннниуре
князей не было», говорит новейший историк: «там правили жрецы, которые
собирали в свою пользу приношения со всего Сумера, подобно римским папам в средние века» *). В древней Руси церковь отгораживается от княжеского суда всех раньше—и всех основательнее. Уже в X I I в. князья признавали, что церковных людей («игумена и игуменью, попа и дьякона, чернеца
и черницу») они судить не имеют права: «аж церковный человек дойдет
чего, то своему епископу» (грамота Ростислава Мстиславовича смоленской
епископин).- Но церковными людьми были не только те, кто дал аскетический
обет: церковь имела обширное хозяйство, и все, кто в нем работал, были
«церковными» людьми. И тот, кто сторожил церковь, и тот, кто зажигал и
гасил в ней свечи, и нищий, кормившийся около церкви, и холоп, пожертво' ) Н. М. Никольский, цит. соч., стр. 77.

*

ванный церкви своим барином «по душе»,—все это были церковные люди, и
все они были табу для светского судьи. И не только судьи христианского. I I
тут опять нельзя видеть случая частного и местного, влияния «византийских
идей». Татарские ханы вполне разделяли эту точку зрения—их «ярлыками»
церковный иммунитет был обобщен н расширен. Ярлык Узбека митрополиту
Петру предоставляет последнему право «судите и управлять людьми своими
в правду, в чем ни буди: и в поличном, и в татьбе, и во всяких делах в е дает сам митрополит один или кому прикажет». Позднейшие грамоты русских удельных князей лишь но частям подтверждали то, что универсально ц
сразу было даровано ' татарскими ханами. 11 когда белозерскнн князь предоставлял игумену Кириллу «ведать и судить» своих людей самому ( « а волостели мои к тем людям но высылают ни по что, ни судят»), и когда вел.
кн-ия София Внтовтовиа подтверждала, пятьдесят лет спустя, тому же монастырю, что ее «волостели и. их тиуны у т е х людей (монастырских) в д у ш е г у б с т в о не вступаются никоторыми деды»—они имели перед собою образец настолько полный и широкий, насколько йтого могли пожелать те, кто
домога.1 ся имму Iштета.
Светское табу от княжеского судьи появляется, в русской истории, позже
церковного—и об'см его меньше. Выше мы подчеркнули «душегубство» (убийство): светские владельцы, по дошедшим до нас жалованным грамотам никогда не нмеліі иммунитета но отношению к этому важнейшему и доходпейшему для князя уголовному преступлению. Им право суда всегда- давалось
«оііричь душегубства». Светское табу само по себе но может нас удивигь: мы
знаем, что и на родине табу, в ГІолпнезнн, вождь может «табутіровать» любую,
понравившуюся вещь; отчего не произвести ему. такой же операции
по отношению к понравившемуся ому человеку? Иммунитет давался светскому
владельцу за службу и, конечно, фактически под условием этой службы. С обмен
н а эту последнюю князь налагал на себя н своих слуг, так сказать, пост по
-отношению к данному имению. Оттого юридической основой" иммунитета является
.в древней Руси всегда ж а л о в а н ц а я г р а м о т а. Историков-идеалистов, смутно
понимавших уже, что в основе иммунитета лежал же какой-нибудь реальный факт,
очень смущала эта ф о р м а иммунитета, как непременно чего-то «пожалованного» ' ) (историков-идеалистов чистой воды это, разумеется, нисколько не
смущало: такое происхождение иммунитета прекрасно гармонировало со всею
их. схемой). Но опи напрасно беспокоились: и церковный иммунитет не с о зд а в а л с я , а только п р и з п а в а л е я княжескими грамотами. В иммунитете
важен не положите.! нный его признак—право владельца судить и собирать подати н а своих землях (о реальных корнях этого права см.
ч. I «Очерка»), — а отрицательный: ограждение этого права от вмешательства княжеского судьи. Вот почему жалованная грамота и 1 являлась не
материальной, а идеологической необходимостью при создании иммунитета, как
в наше время закон, изданный государственной властью, является необходимостью при создании любой м о н о п о л и и . Монополия, фактически, могла
' ) См. П а в л о в - С и л ь в а н с к и й ,

„Феодализм в др. Р . " , стр. 8 2 — 8 8 .

существовать н раньше закона: но тогда в любой момент мог явиться конкурент и. фактически же, упразднить монополию. Теперь эта возможность исключалась. Такой же был смысл и жалованной грамоты.
Грамоты носили индивидуальный характер — давали иммунитет определенному лицу, или лучше, определенной семье: Но в церковном иммунитете мы
видели уже образчик светского табу,'-распространявшегося на целую к а т é' г о р идо лиц. Дальней нее развитие иммунитета и заклинаюсь в применении
его во все новым и новым случаям, и в распространении его на целые общественные группы. Своеобразной формой иммунитета .(связь эта до сих пор
не была подмечена'в русской исторической литературе) является, прежде всего,
м е с т и и ч е с т во—хорошо,всем известный московски! обычай, в силу которого
«место» данной семьи на- государевой службе в ряду других семей закреплялось
з а ней потомственно. Представитель рода А всегда дол,кен был быть ниже представителя рода В, но выше представителя рода С й равен ( « в версту») представители рода D. Обычай был закреплен путем составления «разрядной
книги» (списка Служебных назначений) и «родословца»' в 1550 г . — когда,
•с консолидацией старого московского государства (так приходятся называть
Русь Гр.ошого в о т л и т о от Г г: л г первых Романовых); консолидировались и
все сгарячлые московские о былая. Сущытцованяе местничества наносит жестокий удар той теории, которая, основываясь на характеристике Герберштейна, хотела бы видеть в московском царстве образец абсолютной монархия—хотела бы усвоить московскому царю такую жэ власть над п о р я д к о м ,
какую он имед*над л и ц а м и . Оказывается, что в самой существенной своей
прерогативе,- наппчеяий мял негров и геіир.иэв, выра каясь по-теперешнему,
«земной бог» далеко но был свободой: па место а он мог посадить только
представителя А или того, кто был этому последнему «в версту». Изображение местничества, как сме нного о бы гая, выражающегося в том, что за
.царский обе дом. боярин ледег под стол, чтобы не сесть ниже, чем ему полагается по его «отечеству»,-тогго іпображешіе всецело является агитационным
искаженном, сторонников того нового самодержавия, которое про в X V I I в .
на смену патриархальному. На самом деле, «отечество» является первой пол и т и ч е с к 6 и г а' р а и т и е й, какую мы встречаем на русской почве,
если не считать церковного иммунитета. «Отечество» было нечто такое, что
человек получал при рождении—и
и ё го
царь
пожаловать
н е м о г. «Оа службу царь жалует деньгами да поместьем, а но отечеством»,
утверждал принцип, провозглашавшийся боярской думой даже после смутного
времени Обычай и в X V I I в был еще настолько крепок, что его, по свидетельству Кодошйхица, не решались нарушать и первые Романовы в пользу
своих родственников (по женской линии). Е г о надеине в конце этого века
было, поэтому, одним из самых ярких-знамений того, что старое московское
царство рушилось,—что, однако, вовсе не значило, как мы увидим дальше,
что рухнула окончательно и феодальная идеология; она нашла себе новые
пути и точки опоры.
Местничество было новой по области Применения, но старой по типу
формой политической гарантии: оно охраняло интересы, все же, только

с е м ь и , a н е к л а с с а . Но уже и из него следовали выводы, которые
шли дальше семейных интересов. Обыкновенно говорят, что местничество мешало боярству сомкнуться в одну солидарную группу, дробя его интересы,
восстановляя одну семью против другой. Это большое заблуждение. Н а самом
деле, если мы можем говорить о «боярстве», как о чем-то определенном, то,
именно, благодаря местническим обычаям. Благодаря им, наметился известный
круг фамилий, члены которых только и могли быть боярами: ибо назначив
боярином А, нельзя было не назначить боярином Д, а В тем более. Радикальным выходом был бы только один: не назначать вовсе бояр, управлять
без них. Но, как мы увидим дальше, другой ряд идей, связанных в с е с теми
же «феодальными вольностями», исключал эту возможность — управлять без
боярства. А раз бояре были, их приходилось вводить в государеву думу в
порядке разрядов іі родословца, а не по усмотрению власти. Т а к возникло—
нелепое без этого условия—представление о «всем боярстве», в с е х б о я р а х ,
как о чем-то определенном. Царь не мог законодательствовать, пополнять,
судебники без «всех бояр приговору». Это было новое табу, и н а этот раз
не семейное или личное, не индивидуальное, словом, а г р у п п о в о е *).
Всего через 1 5 лет после своего появления ( в Царском Судебнике) г а рантия оказалась устаревшей: она предусматривала способы н а з и а ч ен и я в бояре, она не предусматривала способа «из'ятия» бояр. Случаи
опал и казней бывали, конечно, и раньше опричнины: но фактически это
были результаты столкновений внутри «всего боярства»; о^на партия пли
одна категория побеждала другую, отбирала у побежденных земли, казнила
их вождей. Побежденная сторона могла утешать себя тем, что будет
и н а ее улице праздник. Чтобы бояр могли казнить, чтобы и х земли могли
конфисковать не-бояре, этого просто не лриходило в голову. Но это неожиданное и принесла с собою опричнина. Она явилась результатом чисто революционного акта—обращения царя к, народной массе (фактически к буржуазии; см. ч. I.); она создала сыск, ведшийся людьми, не принадлежавшими к составу «всего боярства», мало того—настолько далеко стоявшими
от него, что н а з в а н и е бояр они даже и не посягали, но жизнь, честь и
имущество тех, кто носил это звание по праву, зависели от этих людей. Идея
политической гарантии начала проделывать свою обычную эволюцию: право
было налицо, являлся вопрос, как защитить это право?
Положение было чрезвычайно сходное с тем, из которого тремя с половиною веками раньше вышла английская «Великая хартия вольностей». К а к
там злоупотребления Иоанна Безземельного, так у нас практика опричнины
ставили один и тот же вопрос. Если никому до сих пор не приходило в
голову сопоставлять великую хартию и ограничительную запись Шуйского, т о
потому, вероятно, что об'ективная судьба двух этих памятников была уж
1

) Говоря об „индивидуальном" мы, в данном случае, подчиняемся

минологии. На самом
знала

индивидуума, а знала только

выступала, как

одно

обычной тер-

деле, как читатели знают из 1 части „Очерка", древняя Р у с ь не
группу, семью. Но эта

группа, в

данной

связиг

целое—отсюда возможность говорить об „индивидуальности".

очень различна: один послужил исходным пунктом развития всех вольностей
английского народа, другой, под натиском быстро надвигавшейся бюрократической монархии, скоро стал мертвой буквой. Но мы здесь в области и д е й —
и нельзя отрицать, что идеи, выраженные тем и другим памятником, сходны
до тождества. «Целовальную запись», данную в 1606 г. ц. Василием Ивановичем Шуйским, рассматривают, обыкновенно, как уступку в пользу б о я р с т в а , и, объективно, это так и есть—как об'ективно Великая хартия ограждала в первую голову привилегии английской церкви и баронов, собравшихся
н а Рунимедском поле. Но как победа баронов над Иоанном Безземельным была
одержана при помощи лондонских горржан, так воцарение Шуйского совершилось при участии самых широких слоев буржуазии (см. I). Это и отразилось в обоих документах тем, что хартия, в своей знаменитой 39 статье,
говорит о «свободном человеке» вообще, а Шуйский обещается « в с я к о г о
ч е л о в е к а , не осудя истинным судом с боляры своими, смерти не предати».
Запись дальше и проговаривается очень наивно, что под «всяким человеком»
она имела в виду, если не непременно боярина, то, во всяком случае, землевладельца, «также и у гостей, и у торговых и у черных людей... дворов, н
лавок, и животов не отымати». Итак, гость не был «всяким человеком»,—но
запись давалась в таких обстоятельствах, при которых в ней невозможно было
написать: «боярина, не осудя истинным судом, смерти не предати». Воспользуются этим «всякие люди», или нет, это зависело от них, или, вернее, оттого
пути, по которому пойдет экономическое развитие. Как-никак, старая гарантия была теперь закреплена новой; лишать боярина жизни и вотчины могли
только его равные, его «пэры». «Не осудя и с т и н н ы м судом с б о л я р ы
с в о и м и » , полицейским порядком опричнины, царь этого сделать не мог.
Запись Шуйского не была чем-то эпизодическим. Существует предание,
сохраненное историком X V I I I .в. Татищевым, что подобного рода запись
бояре собирались взять уже с ТЪдунова, но он сумел уклониться от дачи
тайого обязательства. Основное положение записи повторяется в договоре с
Владиславом (1610 г.), при том с еще большим подчеркиванием всеобщности
вводимого им ограничения: «а кто виновен будет, к о т о р о г о ч и н у н и
б у д ь, и казни будет достоин в.государских и в земских делах, того по вине его
казйити, о с у д и в ш и н а и е р е д с б о я р ы и с д у м н ы м и л ю д ь м и».
Существует ряд указаний. современников, или почти современников, и иностранцев на то, что подобная же запись была взята и с первого Романова.
Но текст ее до нас не дошел, что дает возможность, играя на обычном представлении о записях такого рода, как продукте «боярских интриг», отрицать,
самое ее существование, так как-де царь Михаил был кандидатом не боярства, а казачества, с чего ему было ограничивать свою власть в пользу бояр?
В ответ на это приходится особенно подчеркнуть юридическую в с е о б щ ~
н о с т ь • гарантии. Она ограждала от произвола, юридически, отнюдь не только
бояр. Уничтожить же компрометирующий документ впоследствии было больше,
чем нужно, и побуждений, и возможности. Характерно, что позже, до Петра,
мы не встречаем попыток расправляться с боярами п о р я д к о в опричнины:
бояр казнят иногда, но по приговору боярской думы, массовых конфискаций

боярских земель мы вовсе не встречаем. О личной неприкосновенности «всяких
людей» никто, конечно, не вспоминал, торговый капитализм вел к сосредоточению власти в руках земельной и финансовой олигархии (ср. I ) ,
а не к демократическому строю. Но когда ПОЛИТИКА этой олигархий временно
претерпела 1 крах, в конце царствования Петра '), о гарантиях вспомнило угнетенное торговым капиталом среднее землевладение. «Долго ли тому быть, что нам
головы секут?» спрашивал один из вождей .дворянской реакций: «теперь время
самодержавстЕіш не быть». Отвечая н а это требование дворян, русская конституция 1 7 3 0 г. «пункты», подписанные императрицей Анной Ивановной, содержали в себе обещание: «у шляхетства живота, имения и чести без суда не отнимать» (п. 5-й). Т а к к а к те же «пункты» фактическую власть над страной
передавали в руки вей той. же олигархии, в лице «верховного тайного совета»,
то ограничение, ранее ограждавшее старое боярство от демократической,- диктатуры дворян, теперь, фактически ограждало последних от нового боярства.
ІІо «шляхетству» этой отрицательной гарантии было, мало, оно стремилось
само овладеть властью. 15 этой борьбе : а власть ему удалось выбить из строя
.наиболее ненавистных дворянской массе «ворховшіков», по не уничтожить
олигархии совсем. П результате, гарантия исчезла нз русского нрава, дворянство же власти н е получило. По практически петровский произвол не
возобновился в XVI11 в., как не возобновился в предшествующем столетии
произвол опричнины. *А в 1 7 8 5 г. жалованная грамота дворянству закрепила
гарантию, казалось/окончательно, 8 — 1 2 пункты ее гласили: «Без суда да не
лишится благородный дворянского достоинства; без суда да ц§ лишится благородный чести, без суда да иѳ лишится благородный жизни, без суда да не лишится
благородный имения; да не судится благородный, окромя своими равными».
Грамота 1 7 8 5 г. представляет любопытную особенность, сравнительно
с подобными обещаниями предшествующего времени: вместо «всякого человека» или «всякого чипа людей» мы встречаем в ной «благородного». Боярство
X V I — X V J 1 вв. еще надеялось иметь на своей стороне всю массу свободных,
дворянство-XVIII в. ни на что подобное не надеялось и хлопотало только о
закреплении своих, сословных, привилегии. Ограничения царской власти в
эпоху смуты носили прогрессивный характер,' жалованная грамота 1 7 8 5 г.
была актом чисто реакционным. Но, с об'ектнвной точки зрения, реакционность какого-нибудь общественного явления состоит в том, что оно не отвечает уровню эконом и ческсуго развития в данный момент: от этбго все. реакционное не жизнеспособно. Дворянский «иммунитет» при Екатерине 11 совершенно не отвечал окружающей социальной обстановке. Дворянин мог пользоваться им, лишь сидя безвыездно в своем именин: туда, действительно, суд
к нему «ие в'езжал», разве в самых исключительных случаях. Но стоило ему
приехать в город—и он сталкивался с созданною новыми экономическими
условиями бюрократической администрацией, весьма мало склонной уважать
какие бы то пп «было привилегии. Стоило ему поступить на' службу, и он
') См

об этом в нашей „Русской истории с древнейших времен", т

отд. 7-й (стр. 198 и сл.).

III. гл. X I V ,

сталкивался с дисциплиной, бюрократической, если он был «штатским», еще
более суровой дисциплиной постоянной армии, если он был военным. Последнее во всей силе дворяне испытали, как известно, при Павле Петровиче,
когда н а развод в высочайшем присутствии офицеры отправлялись 'с запасом
денег в кармане—на случай, если с развода прямо сошлют в Сибирь. Разжалование в солдаты было обычіюй мерой взыскания и при сыновьях Павла
— э т о настолько хорошо известно всем из литературы и из истории литературы, что не стоит приводить примеров. По не. было надобности - поступать
н а военную службу, и даже выезжать из деревни, чтобы стать жертвою административного произвола, несмотря пи на какие жалованные грамоты. «Несмотря па все узаконения, господа генерал-губернаторы, и гражданские.губернаторы присваивают себе власть арестовывать дворян»,, писал из тюрьмы
декабрист Каховский: «Они говорят в оправдание себе: почему дворян не
арестовывать, в полках офицеры арестовываются; неужели лучше отдать под
суд, чем посадить па гауптвахту?—Они забывают, что сила не в аресте, но
в нарушениях права». Приводя далее случай; как смоленский генерал-губернатор «хотел" арестовать дворянина, живущего в деревне», Каховский продолжает: «Дворяне со стесненным сердцем переносят обиды им делаемые, но
чтобы они не чувствовали их, кто может то подумать? Клянусь, я от многих
дворян слышал, они говорили мне со слезами: «Вот до каких времен мы дожили, что и губернаторы в силах отнимать у ' н а с права наши и располагать
нами по произволу своему. Пусть лучше государь отымет от нас права, нам
данные; пусть издаст указ, что он дает власть геперал-губернатбрам и губернаторам нас арестовывать, нам легче будет повиноваться, чем терпеть насилия от равных себе».
Слова Каховского любопытны не только, как свидетельство того, как
мало значили дворянские привилегии в России начала X I X столетия: они
еще любопытнее, как образчик живучести феодальной психологии. Миросозерцание декабристов в целом было, несомненно, буржуазным миросозерцанием;
их идеи—идеи новейшего либерализма, и, тем не менее, сословная дворянская
обида, нарушение иммунитета верных вассалов русского царя, трогает его
сильнее, чем чтобы то ни было. Мы скоро увидим, что феодальные вольности
и новейший либерализм еще раньше Каховского слились в стройную политическую теорию, иод знаменем которой русская политическая оппозиция шла
несколько поколений.. Но прежде пам нужно припомнить другую ветку нм 7
мунитета, о которой нам кстати напоминает тот же Каховский. «Блаженные
памяти императрица Екатерина II, мудрая законодательница наша», говорит
он, «дала дворянству право из среды своего сословия избирать для себя судей.
Благодетельное учреждение выборов, столько лет хранимое, наконец преувеличенною властью губернаторов упало». Каховский ошибаіся, считая, что право
местного населения—в XV11I в. уже только местного дворянства—выбирать
себе судей было продуктом «мудрого законодательства» Екатерины II. Давая
жалованными грамотами иммунитет отдельным имениям, московское правительство
уставными земскими грамотами давало такие же иммунитеты и коллективным единицам, городам и волостям. Сущность в обоих случаях была совершенно та же

самая: царский наместник терял право «в'езжать» в получившую уставную
грамоту волость, а неселение этой последней все возникавшие у него дела
решало самостоятельно, через выборных судей. Прн чем из этих дел не
исключалось и душегубство—волостной иммунитет был ближе к церковному,
чем к частно-помещичьему. Древнейшие грамоты и касаются, как раз, тягчайших уголовлых преступлений (гл. обр. разбоя), создавая т. наз. г у б н ы е
•учреждения, только по об'ему компетенции, а не по существу, отличающиеся
от более широких и позднейших . з е м с к и х (об экономической и социальной подкладке губного сыска см. I). Уже это обстоятельство наводит
на мысль о возможности и д е й н о г о влияния церковного иммунитета
на «губную и земскую реформу» Грозного. Мы имеем даже й промежуточное звено, в виде губной грамоты селам и деревням Троицкого Сергиева
монастыря, предоставлявшей руководство губным сыском «игумену Алексею с
братьею»—как когда-то бедозерские грамоты предоставляли все дело единолично игумену Кириллу. Церковь внесла и религиозный мотив в идеологию
нового учреждения: обязанность ловить разбойников выставлялась грамотами,
как релнгиозно-моральная; «то есмы положили н а в а ш и х д у ш а х » говорнд
в этих грамотах царь. ІІо идее, выборный судья был представителем общественной совести; а что эта совесть оказывалась в монопольном обладании
одного общественного класса (см. циг. стр. ч. 1-й), за это тогдашняя мысль
запиналась таж же мало, как теперешняя—за имущественный ценз присяжных
заседателей.
Московское государство знало, таким образом, два рода гарантий—гарантии общественных г р у п п , іі гарантии м е с т н о с т е й . Мы вндели,
что первые соблюдались очень плохо—и при том чем дальше, тем хуже. Судьба
вторых не могла быть иной. ІІо мере усиления центральной власти, агенты
этой ' последней все меньше и меньше церемонились с «областной автономией» и людьми, «на душах» которых лежала о- ней забота. В 1 6 6 2 г .
жители г. Шуи жаловались на своего, воеводу, что он «стакався с подговорщиками и ябедниками, приметывается к старостам и к выборным и ко всяким
посацкиы людям для своей бездельной корысти, и б ь е т нас сирот твоих,
с т а р о с т и посацких людей, и продает ( = ш т р а ф у е т ) напрасно». Неумолимая сила объективных условий загоняла во враждебный местным вольностям
лагерь самих их представителей. Три года спустя те же шуйцы жаловались
Уже на своего земского старосту, который, «забыв страх божий и крестное
целование, в мирскнх делах учинил многое большое дурно; а в денежных приходах и расходах чинил большую хитрость, а себе корысть. Д а о н ж е с т а р о с т а п о д г о в а р и в а л с я к в о е в о д е и к таможенному откупщику.
'Пьет и ест с ннмк беспрестанно, и ночи просиживает, и н а н а с , с и р о т
т в о и х , в о е в о д е и откупщику н а г о в а р и в а е т , н воевода, стакався
с откупщиком и им, земским старостою, нас сирот твоих продают и убытчат».
СлрВа Каховского, приведенные выше, показывают, что и в следующий, д в орянскнй, период, с местным иммунитетом дело обстояло не лучше, чем с сословным. Мы видели, что феодальное право вообще вынуждено было одну гарантию громоздить на другую—п всегда являлся вопрос: а кто же гарантирует

последнюю гарантию? Вопрос о гарантии всех гарантий был логическим завершением цени. В допетровскую эпоху, повидимому, не возникало вопроса об
особом у ч р е ж д е н и и , которое ставило бы своею задачею охрану «вольностей». Эти функции с успехом выполняла боярская дума—оставалось только
обеспечить непрерывность ее действия, так как совет «всех бояр» не имел
физической возможности быть в сборе постоянно, ибо большая половина его
членов либо сидели наместниками по городам, либо командовали армиями,
либо, наконец, добрую часть года проводили в своих вотчинах. Впервые,
повидимому, задача была разрешена опять-таки около 1 5 5 0 г. Около этого
времени (перед казанским походом) Курбский упоминает о существовании при
Грозном «избранной рады», без совета с которой царь ничего не мог «устроили
или мыслити». Наличность постоянных советников, без которых царь не мог
сделать ни шагу, крайне раздражала Грозного, горько жаловавшегося йотом,
что его везли под Казань, «как пленника», и что все, что он ни делал, было
«не по своему хотению». Опричнина унесла всякие следы «избранной рады»,
и позже за весь московский период мы. такого учреждения не встречаем. Т.-е.
постоянный совет небольшого числа бояр при царе нам встречается все это
время, но это был совет не уполномоченных боярства, а царских приближенных, и задача его заключалась не в том, чтобы гарантировать права и интересы «всех бояр», а в том, наоборот, чтобы этих последних держать подальше
от дела. При Алексее Михайловиче, например, в эту «тайную» думу, по словам Котошихина, допускались только те бояре, которые «из спальников бывают пожалбваны», те, которые с ранней юности жили при дворе и составляли
непосредственную свиту государя, или которым «приказано бывает приходйти».
Но, обходясь б е з бояр, первые Романовы практически, как мы видели,
ничего не предпринимали п р о т и в бояр. И х режнм был новым политическим содержанием в старой форме—и, именно поэтому, форма охранялась
особенно тщательно % - Торжество торгового капитала при Петре дало смелость
сбросить и старую форму—и вопрос о «гарантии гарантий» встал немедленно
же, как только началась дворянская реакция. Прежде всех гарантировали
себя непосредственные сотрудники Петра, еще при нем получившие бытовое,
не юридическое, название «верховных господ» или просто «верховников»;
последнее имя з а ними и утвердилось в истории. Уже через год после смерти
«Преобразователя», в феврале 1 7 2 6 г., власть императрицы Екатерины 1
была формально ограничена «верховным тайным советом», без посредства
которого государыня не могла издать ни одного указа. Четыре года спустя,
в 1 7 3 0 г.; после смерти Петра I I , речь шла уже не о гарантиях для «верховников»—это было, достигнуто,—а, о гарантии всей массе «шляхетства»
п р о т и в «верховников». Этому, юридически, отвечало то положение «пунктов», сначала подписанных, а йотом разорванных императрицей Анной, которое цитировалось выше. Но возникал, очевидно, вопрос о гарантии этой гарантии: на него отвечал проект одного из верховников, кн. Дмитр. Мих. Голицына, желавшего найти компромисс между интересами правящей олигархии
и интересами шляхетства. Голицын предлагал образование палаты выборных
Ц См, об эт. нашу „ Р у с с к у ю и с т о р и ю " , т

I I I , стр. 135 с л .

от шляхетства, специально для ограждения прав последнего от нарушения
их советом. Вождям шляхетства этого показалось мало, они попытались свергнуть совет и сесть на его место; первое им удалось, но, иод другою формой,
правящая олигархия осталась у власти, а шляхетство потеряло, как мы видели, даже и юридическую гарантию. Дворянам • времен «жалованной грамоты»
1 785 г. пришлось, поэтому, трудиться иад тем же вопросом снова. По дворяне Екатерины I I были литературно гораздо лучше подготовлены к этого
рода работе, чем шляхетство императрицы Анны. Они уже хорошо знали не
только шведскую, как «верхокшши», но и общую западно-европейскую практику, it у них был перед глазами превосходный образчик теории сословной
монархии, в работе Монтескье («Дух Законов» вышел в 1748 г.).
Вопреки общераспространенному в прежнее время мнению, французское
королевство «старого порядка», до 1789 г., юридически отнюдь не было абсолютной монархией. Т о противоречие, которое мы наблюдали в России, и
которое било противоречием общим всему феодальному строю, существовало
и там: король был государем божией милостью, если не прямо земным богом;
но, в то же время, у. его вассалов был свой иммунитет, и остатки этого иммунитета, не совсем мирно, но упрямо, продолжали существовать уже с бюрократической монархией. I I a практике король делал все, что хотел; но в теории было учреждение, которое, если бы у него хватило смелости, могло бы
«сделать встречу» королю и обуздать его своеволие. Этим учреждением был
старый французский парламент-—или, вернее, парламенты, так как был свой
в каждой провишіші, некогда представлял шей особое государство; по традиции
наибольшее значение имел парламент парижский. По своему происхождению
это была постоянная судебная комиссия королевской курни, совета вассалов;
«избранная рада» времени Грозного представляет весьма полную аналогию
этому учреждению, ибо главною ее функцнею, по Курбскому, был «су-д праведный и нелицеприятный». Но суд и законодательство были в те времена
тесно связаны, ибо закон был обобщением судебных казусов. У нас в дни
«избранной рады» это обобщение было привилегией «всех бояр»: «А которые
будут дела новые, а в сем судебнике нё -написаны» говорит судебник Ивана I V,
«Ii как те дела с государева докладу и с о в с е х б о я р
приговору
вершатся, и те дела в сем судебнике припиеывати». Во Франции участие в
законодательстве осталось за парламентом-—куда, впрочем, в торжественных
случаях являлись все крупные вассалы короля, духовные и светские. У ч а стие это выражалось, во-первых, в праве, парламента «Проверять» королевские
указы с точки зрения их формальной правильности (droit de vérification), вовторых, вправе парламента делать королю «представления», если содержание
нового указа парламент находил несогласным с общей пользой или противоречащим «основным законам» (droit de remontrances). Ни в том, ни в другом случае сопротивление парламента не имело абсолютного и решающего
характера, 'Гак как считалось невозможным оказывать какое бы то ни было
личное сопротивление государю, хотя бы требование его было и незаконно, то стоило королю лично явиться в парламент н потребовать
внесения спорного указа в парламентские регистры— отказа быть не могло.

Но к заседаниям с непосредственным участием "короля (так называемым lits
de justice) прибегали только в крайних случаях.. Это- был своего рода государственный переворот, COUD d ' é t a t в миниатюре. Если указ, внесения которого домогались таким экстраординарным способом, был не популярен в
«обществе», т.-е. среди «привилегированных», среди королевских вассалов,
тень непопулярности падала на' особу короля—этого всячески старались избежать. Оттого нрава парламента бьт.ш равны пулю, если «общественное мнение*
было н а стороне короля—н они представляли очень серьезную сдержку самовластию последнего, если «общественное мнение» было на стороне парламента.
В X V I I I в . французское правительство так. л не могло довести до конца насущно
необходимую, по непопулярную среди привилегированных, судебную реформу.
Монтескье вышел нз рядов парламентского дворянства (noblesse de robe)
и был проникнут ело идеями. Е г о «монархия»—идеализованная Франция«
как опа представлялась сквозь призму парламентских привилегий. Характерно,
цто для автора «Духа законов» вопрос/как обуздать злоупотребления управления, было явно важнее вопроса: как управлять Е г о система «разделения
властей» преследовало именно эту первую цель-обуздать произвол. Но разделение властей—это был идеал. Н а лицо были иммунитеты, сословные и провинциальные, и ограждавший их парламент. Н а русских читателей Монтескье
эта действительность произвела гораздо более сильное впечатление, чем идеал.
А так как в число читателей па первом месте была императрица Екатерина I I ,
то «монархия» Монтескье получила официальное освящение далее - раньше,
чем ею успели воспользоваться те, кому 'практически были нужны содержавшиеся в ней гарантии. «Большой Наказ», данный Екатериной комиссии
для сочинения нового Уложения (1767 г.), признавал, вслед за Монтескье
необходимость в монархии «властей средних», которые наказ называют даже
«правительствами», и которые имели право, «принимая законы от государя,
рассматривать оные прилежно» п «представлять, когда в них сыщут, что
они противны Уложению». «Наказ»'счел даже нужным растолковать своему
читателю, зачем это. делается: «сии наставления», говорит он, ^возбранят
народу презирать указы государевы, не опасаясь за то никакого наказашш,
но куп по и охранять его от ж о л а п л іі с а в о п р о и з в о л ь н ы х н
от непреклонных п р и х о т е й » . Учреждением, которому была усвоена эта
ä функция «хранилища законов», был назван- сенат, долженствовавший играть
роль, аналогичную роли французского парламента, с тою только, однако, разницей, что члены парламента были несменяемы, тогда как русские сенаторы
были- обыкновенные чиновники, назначавшиеся императором (см. ч. 1).
Превращение сената в «хранилище законов», гарантию всех гарантий,
сделалось осью политических проектов 4 русского «монаршизма»'—дворянской
оппозиции второй половины X V I I л первых лет X I X в. Теоретиком «монаршизма» (от французского процзпошенпя слова monarchie, «монархия») был
кн. Щербатов, деятельнейший' защитник' дворянских привилегий в комиссии
1767 г. Один из первых историков, Щербатов был одним, из немногих историков, правильно понявших значение местничества. «Разрушение местничества»
было в его глазах*, одною из главных причин «повреждения нравов» в Рос-

сии: упадка корпоративного чувства и вместе чувства сословного достоинства
в дворянах. Щербатов твердо верил, что дворянином нужно родиться, а
нельзя сделаться: попытка шведского короля ввести в шведскнй сенат *)
буржуа и крестьян вызвала искреннейшее его негодование, н он усмотрел
здесь даже экономическую опасность. «Мещане, попы и крестьяне, все восхотят в сенаторы и дворяне. Должность купца и ремесленника неподходящие
себе будут считать, исчезнут ремесла, упадет торговля, пропадет кредит от
выхождения купцов в дворяне»..; «Крестьянин не только будет взирать н а
-свое ноле и соху, как на будущее состояние, которое льстится получить.
Поля останутся не обделаны, и земля, наказующая всегда наречение т е х ,
которых питает, и малый урожай хлеба еще уменьшит».
При таком значении дворянства, значении «породы» Щербатов с еще
большею настойчивостью, чем Монтескье, должен был настаивать на неприкосновенности дворянских привилегий: «право именования дворянского... ненарушимо в монарншческом правлении поставлено-быть должно». « Н о н е д о в о л ь н о с н е с л о в а - м и и л и г р а м о т о ю к а к о ю у т в е р д и т ьнадлежит, чтобы поставлены были наблюдатели о сохранении оного. Тако,
держася с-лов Е я Императорского Величества, надлежит иметь «хранилище
-законов»,. А что в России хранилище законов? С и е е с т ь с е н а т . Н а д лежит оный не только снабдить довольно основательными государственными
правами о его могуществе, Но также и н a, и о л н и т ь т а к и м и л ю д ь м и
в с и л у ж е о с н о в а т е л ь н ы х п р а в, ч т о б он п о р у ч е н н ы й
е м у з а к о н в с и л а х б ы л с о х р а н я т ь » . Щербатов не говорит,
как хотел бы составить себе хранилище законов: но в его известном романеутопии «Путешествие в землю Офирскую г - н а О., шведского дворянина»
(Швеция н е для одних «верховников» была предметом симпатий и подражания!) мы находим любопытное учреждение, которое иногда так н называется
«хранилищем законов», а иногда «вышним правительством», н куда входили
уполномоченные от дворянства (в небольшом числе и от купечества) разных
г у б е р и и й, наблюдавших, «чтобы не учинено было какого положения во
вред какой губернии». Щербатов имел в виду таким образом охрану не только
с о с л о в н о г о , но и м е с т н о г о иммунитета. Е г о схема охватывала
«феодальные вольности» так широко, как только можно себе представить.
Нужно прибавить, что захват в глубину был не меньше, чем в ширину.
Начав со вздоха о местничестве, Щербатов приходил к ряду положений,
составляющих краеугольный камень" новейшего л и б е р а л и з м а. «Хранилище законов» должно было гарантировать не только дворянские привилегии,
но уакже «права издания законов, разных налогов на народ, иеределанне
монеты... равным образом суд и право себя защищать». Отношение его к
вопросу- о личной неприкосновенности мы уже видели (см. ч. I ) . И в том
самом произведении, откуда мы взяли цитату об .экономической катастрофе,
имеющей последовать от назначения крестьян сенаторами, мы читаем и такой
О Нет надобности говорить, что это учреждение
н а сенат русский.

лишь

по

имени было похоже

афоризм: «народы, избирая себе начальников, не иной имели предмет, как
пожертвовать часть вольности своея, дабы другую безбедно сохранить».
При Екатерине I I «монаршизм» не имел случая выступить практически:
поступательное движение торгового капитализма вело не к ослаблению, а к
усилению центральной . власти, и пугачевщина должна была и дворянство
заставить позабыть об охране своих «основательных прав» сверху и позаботиться о защите своего материального существования снизу. А затем пришлафранцузская революция и принесла целую Ниагару новых идей, до основания
размывшую феодальную идеологию. То, что вчера еще казалось свежим и
ярким, вдруг потускнело. В начале царствования Александра 1, когда «ыонаршнстам», повидимому, как раз представился удобный повод от теории перейти
к практике, их идеи казались чем то устаревшим и даже смешным. «Молодые
друзья» Александра I вынесли именно такое впечатление от монархической лекции, прочитанной и им, и императору гр. Семеном Воронцовым. До нас дошла записан. Воронцова: она написана довольно сильно, особенно в тех частях, где он„
критикует режим бюрократического абсолютизма. Но когда пришлось излагать положительную программу, эта последняя оказалась чрезвычайно скудной. «Каждая фраза гр. Семена начиналась и кончалась сенатом и, когда он не знал,
что сказать и что ответить, он повторял одно и то же, ничего не прибавляя...
Нам казалось, что потом император даже и во сне должен был слышать голос, кричавший ему на ухо: «сенат, сенат!» В этой аффектации было что-то
смешное и неуклюжее, что должно было охладить императора, вместо того,
чтобы одушевить его» (записки Чарторыйского). В результате, когда дошло
дело до практического осуществления проектов Воронцова и людей его берега,
«молодым друзьям», которые вовсе не расположены были делиться своею
властью со «старыми сослуживцами», легко убедить Александра I, что расширять власти сената не следует. «Дать сенату значительные права», говорил Новосильцев, «значит связать себе руки так, что нельзя будет выполнить всего задуманного на общую пользу и в с т р е т и т ь в н е в е ж е с т в е э т и х л ю д е й п о м е х у , которая имела бы опасные последствия
в случае борьбы между верховной властью и правительственными учреждениями». Сенату было дано право делать «представления» по поводу законов, но
после первой же его попытки воспользоваться этим правом было раз'яснено,
что «представления» могут касаться лишь законов п р е ж н и х , т.-е. изданных предшествующими государями, а отнюдь не новых, изданных Александром I. В таком виде «droit de remontrances» сохранил сенат и до наших
дней, но охранителем закона он является уже не по отношению к верховной
власти, а только по отношению к администрации, преимущественно провинциальной. Теория «монархического» либерализма отжила свой век уже сто лет
тому назад и для нас теперь представляет только социологический интерес,
как последнее звено длинного эволюционного ряда, первым звеном которого
были столь первобытные учреждения, как «табу» и иммунитет.

Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я .
О феодализме в России см. названные неоднократно выше работы
С и л ь в а н с к о г о
др.).

(„Феодализм в древней Р у с и " ,

Специальной работы

о

попытках создать

эпоху, сколько мы знаем, не сущеогеует.
перь)

ст.

П.

H. M и л ю к о в а.

общества», Спб., 19U2).

В.

A.

у

более

новой

M я к о т и н а

О истории

госуд. права, лучше всего

см.

(в сборнике

и современном

Г р а д о в с к о г о .

общей

П а в л о в а -

в удельной Р у с и " и

п лигические гарантии

О попытке 1730 г.

«Зеоховники и шляхетство»

рии русской интеллигенции», Спб., 1902);
кн. Щербатове см. очерк

„Феодализм

(уже

в Московскую
устаревшую те-

(в сборнике «Из
хаоактери отики
«Из

истории

исто-

нет.

О

русского

положении с е н а т а — в любом курса

в

3. Бюрократическая монархия.
Оба рассмотренные нами типа политической идеологии отличаются теми
признаками, которые присущи первобытным религиозным верованиям: они в ы росли как говорится/«органически», т.-е, представляют собою результат постепенных напластований, впечатлений и житейских правил, медленно в т е чение ряда веков образовавших ту мусорную кучу, которая носит название
о б ы ч а я , о б ы ч и о г о п р а в а / Н а высших ступеньках эволюции не
обходилось, конечно, без попыток осмыслить обычай; но логическая связь вносилась со стороны, это во-первых: патриархальный деспотизм, например, рассматривался, к а к средство достижения известных религиозных целей—спасение души, поддержание нравственного порядка и т. п. А во-вторых, осмысливание никогда не доводилось до конца. Как богословие, тщательно различия
«правильные» я «ложные» учения о божестве, не ставит себе вопрос, откуда
взялось самое понятие «боса» и к чему оно служит, так первобытиая политическая идеология не знала вопроса, откуда взялось и к чему служит государство. Это последнее было, для первобытной политической мысли, явлением
природы, а не произведением искусства. Бог создал государство, как создал
он рыб и птиц; самое большее, о чем можно было спросить, это, как именно
творение произошло, и на такой вопрос теоретики патриархального абсолютизма умели ответить, р ветхозаветных патриархах показывая образец европейских монархов X V I — X V I I в в . Но и патриархи, и монархи одинаково с о з - '
даны н а то, чтобы исполнять божью волю. Подданным оставалось угадывать
последнюю: ставить власти какие-нибудь свои «-мирские» -требования, значило
«класть пределы божьей власти», а от этого для первобытного ума не «отчасти», как для современного поэта, а целиком «пахло ересью». Класть власти пределы могло только само божество, установившее (главным образом, в
пользу церкви или по ее примеру) иммунитет также, как и самодержавие. Нарушавший феодальные вольности государь шел против установленного Богом порядка—и за это его можно было позвать к ответу перед «страшное судище Христово». «Или т ы себя считаешь > бессмертным?» спрашивал Курбский
Грозного. «Он честь, Христос мой, сидящий на престоле херувимском, одесную Силы владичествия в превысоких, судіггель между тобою и мною». Поступал ли царь, избивший «сильных во Израиле», п о л и т и ч е с к и ц е л е с-о о б р а з и о, этот вопрос был. вне пределов спора. Для того, чтобы
могло явиться- понятие политической целесообразности, надо было, чтобы люд и могли себе представить иные задачи власти, чем угадывание, и исполнение божьей воли. Для этого необходимо было, чтобы государство из установления «божественного» превратилось в «дело рук человеческих»; словом, необходима была известная с е к у л я р и з а ц и я п о л и г и ч е с к о и я ы с л и.
Не следует, конечно, представлять себе дело так,- что вот в известный
момент, люди прозрели и поняли, что у государства есть непосредственные,
«земные цеЛи»—и идея «божьей воли», как директива, сменилась идеей «общего блага». - Новые понятия вкрапливались постепенно, и, собственно, мы

едва ли найдем сколько-нибудь развитую политическую теорию, в которой, рядом с «божественными», не было бы элементов мирских, будничных. Мы видели, каким типичным воплощением патриархального, теократического абсолютизма был египетский фараон. Но возьмите изложение обязанностей его
первого министра, как они сохранились в одной, дошедшей до нас, иадіробной надписи. Рядом с подробностями, еще живо напоминающими связь государственной власти с культом, близость присутствия и храма, службы государственной и «службы божьей», р-рон с предписаниями, как должен сидеть
визирь, что он должен держать в руках, что должно быть над его головой,,
мы находим длинный ряд обязанностей вполне светского характера. «Визирь
собирает войска, заведует свитой государя при путешествиях его н а Север
и Юг. Он размещает войска, оставшиеся в Южной столице и при дворе,
согласно установлениям о царском доме. Заведующий царским столом, а также
и военный совет являются к визирю в его залу для получения инструкции
об управлении войском... Он посылает рубить деревья... он посылает чиновников заботиться о водоемах по всей стране. Ои посылает комендантов и
сельских старшин для обработки земли в период жатвы... Он собирает все
поступающие налоги... распределяет подати с царских имений... Он отпирает золотой дом, вместе с главным.казначеем, наблюдает з а доходами со
всей страны... Он составляет список всех быков, подлежащих описи. Он н а блюдает за каналами в первый день каждой недели и т. д. и т. д.» *) Ту*г
важно, 'конечно, не то[ что визирь все это фактически д е л а л: фактически
всякая государственная власть всегда выполняла элементарнейшие функции
государства. Важно то, что он все это делал с о з н а т е л ь н о : что внзирь
м ы с л и л себя не только, как «божьего слугу», но и как распорядителя
громадной машины, преследующей утилитарные цели. В древнем Египте были
уже зачатки представления о государстве, как особого рода механизме, в котором визирь был главным рычагом, или при котором он был машинистом,
если угодно. Но механизм есть создание рук человеческих, а не произведение
природы. Этого логического шага египетская мысль, повидимому, не сделала,
но он был сделан, во всяком случае, довольно давно. При чем исходной
точкой были, как и всегда, ранее сложившиеся-представления. Политические
теории, которые нам придется в дальнейшем, рассматривать, все идут или от
патриархального абсолютизма или от феодальных вольностей. Только они
идут гораздо дальше их, превращая патриархального деспота во всемогущее
отвлеченное г о с у д а р с т в о и феодальные -привилегии кучки вассалов
в п о л и т и ч е с к у ю с в о б о д у всего народа.
Родиной теории первого типа была Италия; второго—Англия; В Италии
раньше, чем где бы то ни было, сложилась практика ц е н т р а л и з о в а н ной бюрократической
м о н а р х и и — п е р в о г о образчика «государства, как произведения искусства». Первым государем нового образца,,
л вообще «первым современным человеком н а троне» был типично итальянский, хотя и Гогенштауфен, император Фридрих I I ( 1 1 9 4 — 1 2 5 0 ) . Герой ле!) „Древний мир в памятниках его письменности", сост. Жариновым, Никольским
и др.

1, стр. 6 — 1 1 . Документ относится к 3 5 0 1 — 1 4 4 7 г- до P. X .

гевды в родной Германии (спящий н а Кнфгефчере император лишь впоследствии, как известно, слился в народном воображении с Барбароссой—первоначально это был именно внук последнего), он был страшной реальностью у
себя «дома», в Неаполе. «Указы Фридриха (особенно после 1 2 3 1 г.), ставят
себе целью создание всемогущей королевской власти, полное уничтожение
феодального государства, превращение народа в безвольную, безоружную, в
высшей степени платеже-способную массу. Он централизировал судебную и
административную власть неслыханным до т е х пор для Западной Европы
образом. Не отменив прямо феодальных судов, он допустил апелляцию на их
решения к судам имперским. ІІи одна должность не могла более замещаться
по избранию народа, под страхом опустошения соответствующего города и
превращения его гракдан в крепостных... Была введена «акциза» (пошлина
со всех продающихся товаров), прямые налоги, основанные на обширном
земельном кадастре и организованные по образцу мусульманских государств,
взимались самым беспощадным и жестоким образом... Народа более не было-—
была поставленная под строгий контроль толпа «подданных», которые, н а пример, без особого разрешения пе могли ни заключать браки с иностранцами, ни, особенно, учиться за-границей» ОЛІІаш автор несколько раз подчеркивает влияние мусульманского Востока н а Фридриха, и мы увидим ниже,
что это вовсе не местная, ' неаполитанская черта, как может показаться. И ,
конечно, не мусульманским влиянием об'ясняется другая черта, еще более
любопытная: «Фридрих вел собственную торговлю но всему Средиземному
морю, об'явив соль, металлы н многие другие предметы своей монополией».
Здесь перед нами живьем тот «экономический базис», н а котором выросла
«бюрократическая монархия» Т о р г о в ы й к а и и т ал и з м был ее основой
всюду—в средневековом Неаполе, как и в России Петра Вел. и его предшественников.
Государство Фридриха 11 стало прообразом для - всех итальянских тираний эпохи Возрождения. «Большинство итальянских государств, в своем внутреннем устройстве,—произведения искусства, т.-е. нечто, придуманное сознательно, созданное размышлением и опирающееся па строгий расчет», говорит
тот же автор 2 ) . Теория явилась, как водится, горадо позже практики: ее
первым представителем был Макиавелли ( 1 4 6 9 — 1 5 2 7 ) , проект флорентийской
конституции которого вызвал у немецкого историка восклицание: «можно подумать, что видишь перед собою часовой механизм!» ®). Макиавелли слишком
крупен теоретически, чтобы его можно было рассматривать, как теоретика
только бюрократической монархии, не говоря уже о том, что его классический деспот гораздо более удачливый авантюрист, чем нормальный государь
нормальной большой державы. Последняя не могла вовсе порвать с традициями—
совсем н е ' з н а ю т приличий только выскочки. Задача ея руководителей состояла •
в том, чтобы, в известной мере, уважая и щадя традиции, и из них сделать,
средство для достижения сознательно поставленных политических целей. И
*) B.urckhardt „Die Cultur d. Renaissance in Italien", изд. 1899, S. 4 - 5 .
2

; Ibid., 8. 9.

' ) Ibid., 8 8 — 9 .

свою теорию, если оии в ней нуждались, они могли почерпнуть скорее у противника язычника-Макиавелли, благочестивого и любящего приличие Джиованни
Ботеро ( 1 5 4 0 — 1 6 1 7 ) , когда-то столь знаменитого, что его переводили на все
языки, не исключая и русского, а теперь так основательно позабытого, что .
справки о нем приходится искать в специальных словарях—общие энциклопедии его не знают. Судьба авторов, слишком известных при жизни... Но
Ботеро, во всяком случае, не заслужил такого забвения—хотя бы уже по одному
тому, что его сентенции, как сейчас увидит читатель, иногда до непозволительности «современны».
'
С ясностью и отчетливостью, так характерной для мысли итальянского
Возрождения, ставит Ботеро основной принцип бюрократической монархии;
народ всегда является об'ектом управления, никогда суб'ектом. «Народ, если
он не опасается ни внешней, нн междоусобной войны, не боится быть убитым у себя, в доме явно, открытым насилием, или тайно, и если у него есть
все, что нужно д л я . жизни, за недорогую плату, ни о чем больше не заботится». Примеров сколько угодно, начиная с израильтян, роптавших на Моисея,
который увел пх от сытных египетских хлебов в пустыню; ближе всего к делу,
конечно, пример неаполитанцев, которые всегда бунтуют, как только в городе
дороговизна. Но одного дешевого хлеба мало: «изобилие жизненных припасов
ни к чему не служит, если им нельзя пользоваться, по причине ли неистовства
врагов или из-за несправедливости своих: по этой причине необходимы еще_
мир и правосудие». Для обеспечения последнего Ботеро предлагает средства,
очень напоминающие русского публициста времени Ивана Грозного с которым нам сейчас же придется иметь дело: прежде всего неумолимую строгость
к судьям, нарушающим свой долг. С явным сочувствием цитируется пример
«Камбиза, царя ассирийского», который найдя какую-то провинность за одним
из своих судей, велел с него живого содрать кожу и обить ею судейское кресло,
на котором должен был сидеть сын казненного, назначенный на его место
судьею. Но как ни соблазнителен был пример, Европа X V I в. была слишком
уже далека от ассирийских нравов: и, снисходя к слабонервности своего века,
автор предлагает нам другое средство, опять-таки живо переносящее нас в
Россию, но полутора столетиями позже Ивана Грозного. Козимо, герцог тосканский, рассказывает он, имел тайных шпионов, которые, занимаясь "каждый
своим делом, совсем не казались подозрительными, а в то же время извещали
своего государя о всех действиях и поведении судей. Читатель вспомнил уже,
вероятно, петровских ф и с к а л о в , которые не вышли совсем готовыми из
головы «преобразователя», а были последнему подсказаны его советчиками,
любившими ссылаться, между прочим, и на «Иоанна Ботера». Но это все частности; вернемся к общему вопросу: как помешать, чтобы у народа явилось желание вмешиваться в управление? Помимо классических средств: празднества а
всяческие увеселения (Ботеро входит здесь в такие подробности, что рассматривает даже вопрос, что благонадежнее—трагедия или комедия?), грандиозные
общественные работы, постройки, каналы и т. под. мы, в числе средств «от- "
влечения», находим, не без удивления, и в о й н у . Только что объяснив нам,
как народ нуждается в мире, Ботеро, с явным нарушением формальной логики

(но вполне последовательно с точки зрения своей общей теории), начинает
доказывать, что ничем лучше нельзя «занять» народ, как. «важной войной»,
предпринятой или для того, чтобы защитить границы,' или для того, чтобы
расширить их, или чтобы справедливо приобрести богатство и славу, или чтобы
защитить союзников, или чтобы защитить религию и службу Божию. Такие
предприятия обыкновенно захватывают всех, кто имеет значение в государстве или по своему мужеству или по своему уму; все они обращаются против
общего врага, а остальной народ или доставляет припасы в лагерь, иди просто
остается дома, моля Бога о победе и с нетерпением ожидая исхода войны: «таким
образом, в сердцах подданных не остается места для мысли о восстании: так
всякий занят, и делом, и мыслыо, в военном предприятии: Римляне, когда у них
бывали народные возмущения, обыкновенно прибегали к. этому средству, как к
якорю спасения: они вели армию в поле, против врагов, и ѳтим умиротворяли
сердца, воспламененные ненцвистыо к знати» J ). Напротив, французы, не имея
случая вести иностранную войну, затеяли междоусобную и, не имея другого предл о г а . придрались к ереси Кальвина и новому евангелию, которое, где бы его ни
начали проповедывать, несет собою не радость, a CGopy, не мир, а ужасную войну».
А вот швейцарцы, которые постоянно нанимаются в солдаты то к одному, то
к другому государю, живут у себя дома мирно, даром, что у них «народное
правление, потому наиболее подверженное мятежам». Народ должен быть чемнибудь занят... Но войну нужно тщательно подготовлять, и не только материально,
а к1 морально. Сознание справедливости своего дела сильно поднимает дух сражающихся: «гнев—точильный камень храбрости». Отсюда и государь, и его полководец должны стараться, чтобы их люди считали войну справедливой. «Это
достигается тем, что- от врагов требуют, через посланников или через герольдов, вещей справедливых или отвергают их несправедливые требования; или
призывают Бога в свидетели, заявляя, что война начата не с легким сердцем, е е для того, чтобы необдуманно жертвовать жизнью и проливать кровь
своих, подданных, но для защиты религии, для охраны государства пли для
его чести». В пример приводится Цезарь, который «употреблял все средства,
чтобы показать себя любителем мира, хотя он очень желал войны» 9 )...
Нет сомнения, что государь Ббтеро не мог бы найти лучшего образца,
чем Цезарь: ибо, несомненно, как бы много н а ш автор ни говорил о мире,
его политика могла быть только военной. Экономическая подкладка взглядов
З отеро нигде не выступает так ярко, как в совершенно эпизодическом рассуждении о ростовщичестве 3 ). Он не меньший враг роста, чем средневековая
церковь—об'явившая того, кто берет проценты, еретиком. Но его мотивировкадо неожиданности другая. Церковное учение отражало в себе порядки натурального хозяйства—когда нет производительного кредита, потому что нет
оборота. Ботеро громит ростовщика именно потому, что тот, уменьшая торговый барыш—или делая его даже вовзе невозможным—вредит «честной торговле». « У нас в Италии—говорит он, две^цветущих республики, Венеция &
') «Deila Kagione diJStato», парижское издание 1599 г., стр. 126 и об.

- / • ») Ibid , 2 8 5 - 6 .
*) Ibid, 35 ст.

Генуя, и нз них Венеция далеко превосходит Геную. Если мы спросим: почему? мы найдем, что это оттого, что венецианцы честно занимаются торговлей; частные лица там не очень богаты, но в с е государство богато до бесконечности. Напротив, в Генуе все занимаются ростовщичеством—и там много
отдельных богачей, но государство бедно». Ростовщичество старше торговли
и р а н ь т е всего помогало накоплению капитала, теперь торговый капитал,
сын ростового, уже стеснялся своего отца. Капитал должен быть дешев, чтобы
„торговый барыш был больше—и к этому, к увеличению торгового барыша,
подданных, должна стремиться политика государя Ботеро. Мы уже далеки от
тех времен, когда государь сам торговал—казенную торговлю Ботеро допускает лишь, как исключение, в трех случаях. Один из этих случаев чрезвычайно характерен: государство берет в руки торговые предприятия, когда они
выше средств отдельного лица. Мы снова встретимся с этой мыслью в .литературе петровского времени.
Джиованни Ботеро имел непосредственное влияние на ход развития русской политической мысли. Одна из его книг, как уже было упомянуто, была
переведена на русский язык—через семьдесят лет после своего появления в
оригинале. У петровских «прожектеров» имеются прямые на него ссылки 1 ),
Тем не менее представлять ребе русскую теорию бюрократической монархии,
как плод «заимствования», как результат «западного влияния», было бы глубоко ошибочно. В области политических идёй случилось то же, что в облает®,
идей экономических, западные теории понадобились в то время, когда сложилась, совершенно самостоятельно, русская практика, аналогичная той практике, которая на Западе вызвала к жизни э т и теория. Но если русскиесамородные меркантилисты, в роде ІІосощкова, представляют собою лишь
слабое эхо западных теоретиков, русским теоретикам бюрократического абсолютизма приходится отвести гораздо более почетное место. Самый старший
из них писал в то время, когда Джиованни Ботеро, вероятно, только учился
читать. Основной текст писаний, связанных с именем П е р е с в е т о д а ,
сложился никак не позже 1 5 4 0 - х — а , может быть, н в 1 5 3 0 - х годах. И если
по разработанности деталей, по тонкости анализа пересветовские памфлеты
не идут ни в какое сравнение с «Ragioni di stato», осповяая идея их одна,
и та же: безгранично могущественная государственная власть, при номощя
наемного чиновничества и наемной армии уетрояющая благо безвольной и
бессильной массы подданных. Если бы у нас не было в распоряжении других памятников московского торгового капитализма X V I века, одного Пересветова было бы достаточно, чтобы побудить такие памятники искать.
В настоящей связи нам совершенно не интересен вопрос, был лн Пересветов действительно жившей когда-нибудь личностью длц же—что гораздо
вероятнее—это был псевдоним, притом не одного лица, а целой группы днц,
известного литературного «направления». Сохранилось документальное указание, что в конце правления Грозного в царском архиве хранился ч е р н о в о й список пересветовских писаний, что, конечно, исключает всякую
г) См.

„ П у н к т ы о кабішет-коллегиуме"

Алекс.

Курбатова—у

•Проекты реформ e t c " , приложения стр 4 8 — с р . текст стр

П.

61, црим. 3.

Сильвансногс

хзможяосгь видеть в этих последних подлинные челобитные,—царю черновиков не подают. Авторы, ищущие источник всего направления в непосредственном антураже Ивана Васильевича, по нашему мнению, не так-неправы,
как кажется некоторым исследователям, черезчур обрадовавшимся, что они
нашли «настоящего ІІересветова». В России Х І Х столетия не было бы ничего
легче, как найти целую дюжину самых подлинных Щедриных—но ни один
из них не был бы Салтыковым... Повторяем, однако, что для нашей Цёлй
вопрос этот имеет третьестепенное значение. Интереснее другой вопрос — о'
связи данного лица или данной группы с другими группами и направлениям!
той же эпохи. Т у т одно место одного из пересветовскнх памфлетов навоДйт
з а сближение, чрезвычайно соблазнительное. Мы знаем, сто русские унитарен
X V I века были решительными противниками рабства, что Вашкин отпустил
н а волю всех своих холопов: мы знаем в то же время, что наши протестантские секты не только этого, но и гораздо более позднего времени тысячам!
нитей связаны с «дуалистическими» средневековыми, так связаны, что одну
из них, именно «жидовствующнх», не знаешь даже, к какой на двух категорий отнести. И вот, Пересветов является не только таким же решительным
врагом рабства, как Вашкші, но и аргументирует против, рабства доводами,
взятыми из дуалистического апокрифа. «Пересветов» так объясняет происхождение «полных» грамот, которыми люди сами себя продавали в холопстйо
навсегда: «Когда Господь Бог Адама изгнал из рая, а он заповедь боЖй'Ь
преступал, дьявол его искусил и з а п и с ь н а н е г о в з я л , и Адам бы.
навеки погиб, но Господь Б о г милосердие свое учинил, вольною страстью
своею святою Адама извел из ада н запись изодрал. Един Б о г над всею вселенною, и т е , к о т о р ы е з а и и с ы-.в а ю- т л ю д е й в р а б с т в о н а в е к и, п р е л ь щ а ю т, д ь я в о л у у г о ж д а ю т, и те, которые прельщаются для светлой ризы (новому холопу давали новое платье, «ливрею») да
навеки записываются в рабство, те оба погибают навеки». Но у сектантов
вопрос о рабстве не стоял одиноко—его решение логически вытекало из их
общего учения, что в с е люди — сыновья божьи, и поэтому над ними нет
никакой власти, кроме власти Господа Бога. Косой отрицал значение и физического, кровного родства: «не следует почитать своих родителей, не называть человека отцом: писано бо есть—един в а ш отец Бот...» А главное, сектанты отрицали светское государство и войны: «не подобает у христиан
властям быти и воевати» х ). В этом пункте учение Косого есть прямая противоположность учению Пересветова, ибо последний был теоретиком такого
полного Светского абсолютизма, какой только можно себе представить, и был
сторонником такой «империалистической», наступательной внешней полити&и,
какая только была возможна в царствование Ивана Грозного. Аргумент от
«апокрифа» показывает только, что автор человек был начитанный в духовной
литературе своего времени и, как полагается доброму агитатору, в источниках
для своих доказательств не стеснялся.
Это, конечно, отнюдь не значит, что и его враждебность к рабству была
лишь агитаторским приемом. Если исходные точки и логическое развитие
') См. об этом выше.

учений его и сектантов были совершенно различны, то социальная почва, на
которой выросло то и другое учение, была, по всей вероятности, одна t т а
же. Добровольное рабство, против которого особенно восстает н а ш публицист,
чаще всего было результатом задолженности: продавшись «в полную, в холоди», человек погашал этим весь накопившийся на нем долг с процентами—
и, что было практически, конечно, всего важнее, избавлялся этим от «правежа»: так называлось в московской Руси выколачивание кредитором денег
из должника; последнего били палками в течение известного срока каждый
день - случалось, что забивали и н а смерть. Читателю понятно, почему рабство
попавшему в такое положение человеку казалось иногда избавлением: хуже
палок и холопу, в обычном порядке, редко приходилось терпеть. Но какие
мотивы побуждали интересоваться судьбою холопов «Пересветова»? Представителем демократической народной массы последний отнюдь не был. Его точка
зрения—«дворянская», по-теперешнему выражаясь: «Перес.ветов... обеими
ногами стоит на точке зрения мелкого служилого сословия». Он «всей душой,
ненавидит «вельмож». Он неустанно повторяет, что от них идет в с е зло в
государстве»... Он «везде является непримиримым врагом боярства» 1 ). Казалось бы, что помещику, который, по нашему представлению, только и делал,
сто кабалил крестьян, хлопотать об уничтожении кабалы? Цитированный нами
сейчас автор, повидимому усмотрел здесь некоторое затруднение, которое он
понытался обойти, изобразив позицию «Пересветова», как результат к о н к у р е н ц и и крупного Ѵи мелкого "землевладения». Крупному вотчиннику
легко было одержать победу над мелким помещиком. Теперь в крупных вотчинах крестьян стали з а к а б а л я т ь , чтобы воспрепятствовать их уходу.
И это закабаление приняло, как видно, довольно широкие размеры. Оно не
ускользнуло от проницательного взора Цересветова. Как человек смелый и
последовательный в своих суждениях, он придумал коренную меру борьбы е
распространением холопства—полное его уничтожение» а ). Выходит в роде
того, как если бы в наши дни мелкий предприниматель, изнемогши в непосильной конкуренции с крупным; стал социалистом. Такие сальтомортале
бывают в природе; но для того, чтобы они совершились, нужно, чтобы
мелкий предприниматель разорился в лоск, чтобы он из предпринимателя стал пролетарием. А «убоги воиншіки», от липа которых говорил
«Пересветов», отнюдь не . собирались
обезземеливаться:
напротив, они
расчитывали увеличить свой земельный фонд на счет
«ленивых богатая»,—чего вполне и достигли, благодаря опричнине. Но дело в том,
что, и оставаясь землевладельцами, мелкие помещики были, пожалуй, не в
меньшей степени объектом закабаления, чем крестьяне—бывшие в этот период,
хотя отчасти, тоже еще мелкими земельными собственниками 3 ), Одною из
Ц Г, В. П л е х а н о в .

„История русской общественной мысли"

158, passim. Детальную характеристику ..Пересветова",

как выразителя

политики, см. в нашей „Русской истории", т. II, стр. 83—91.
' ) Ibid 1 5 6 - 7 .
3

I,

стр.

165—

к л а с с о в о й

,

) О задолженности даже крупного землевладения см! выш , <Очерк> I. О кресть-

я н с т в е — «Русская История» I, стр

70—7 и 7 9 — 8 1 .

первых мер, отметивших собою рост влияния «убогих воинников», б ш а
«сяссахтия» («сбрасывание» долгов—древне-греческий термин), проведенная
московским правительством в 1557 г.: указом 25 декабря этого года с л уж и л ы м л ю д я м разрешено было выплатить свои долги без процентов
(«нстяну деньги без росту»), с рассрочкой н а 5 лет. Кроме того, служилые
люди получили совсем уже оригинальную, с нашей точки зрения, привилегию:
«стоять на правеже» (выше мы сейчас видели, что это такое) за каждые
1 0 0 рублей долгу не месяц, как все остальные, а два. Эта «привилегия»—
получить двойную порцию палок—станет нам понятна, если мы вспомним,
что за правежом, как следующая мера, шла «выдача головой до иску па», т. е.
обращение в рабство до уплаты долга. Для служилых эта крайняя мера отсрочивалась на месяц, в течение которого они могли найти деньги для расплаты с кредитором. Оставались слабонервные должники, которые вообще ие
могли выдержать правежа: о них позаботился еще «царский» судебник
1550 г. 8 1 - я статья его гласит: «А д е т е й б о я р с к и х служилых и их
• детей, которые не служивали, в х о л о л и н е п р и и м а т и н и к о м у ,
опричь тех, которых государь от службы вставит». Только прямой' запрет мог
помешать иному задолжавшему дворянину X V I века добровольно продать себя
в рабство. «Убогие воинники» и их крестьяне, как видим, кое в чем имели
общие «классовые интересы»: «Пересветову» не трудно проникнуться настроением, общим всему закабаляемому люду. И х общим врагом был р о с т о в щ и ч е с к и й к а п и т а л , наиболее примитивная форма капитала торгового—новая точка соприкосновения русского публициста х Ѵ і века и его
итальянского собрата.
Но последний с о з н а т е л ь н о противопоставляет ростовщику «честного купца», который своими трудами «обогащает» свою родину. У русского
предшественника Ботеро мы напрасно стали бы искать такой сознательности.
У «Пересветова» еще совершенно средневековые взгляды на торговлю. От
купца он прежде всего ждет, что тот «обманет»—либо обвесит, либо цену
возьмет не надлежащую, за каковое страшное преступление он не видит иного
достойного возмездия, кроме смертной казни. Вообще л и ч н о е н а с т р о е н и е
того или тех, кто писал под именем Пересветова, было реакционным даже
для русского X V I в. У нас в это время уже вымирал судебный поединок
(см. I,), а «Пересветов» предлагает вернуться к «ордалиям» времени
I'усской Правды (ом. там же), при чем то, что его «ордалии»-происходят с участием огнестрельного оружия, весьма мало их модернизирует, с юридической стороны. Судебный же поединок ему рисуется в
таких чертах, что и настоящее, современное ему, русское «поле», рядом с
пересветовским идеалом мсгло бы показаться явлением прогрессивным. Его
любимец Махмет, салтан турецкий (Магомет II, 1 4 3 0 — 1 4 8 1 ) , «поля судили
в своем царстве без крестного целования: нагим лезть в темницу, бритвами
резаться, а бритву им одну положат в тайном месте, и кто найдет, тот и
прав, то есть божий же суд, свое возьмет, на чем ему суд был (т.-е. ту вещь,
из-за которой шел спор), а виноватого своего (т.-е. своего противника) хочет,
из темницы выпустит, а хочет—зарежет». И вот, этот средневековый чело-

век. в стремлении достигнуть своей основной цели, ввести в государство
«правду» («коли правды нет. то всего нет»; «не веру Бог любит, а правду»))
рекомендует—с т р о ж а н и у ю ц е н т р а л и з а ц и ю г о с у д а р с т в е н н ы х д о х о д о в и р а с X о д о в. Тот же Махмет-Салтащ «велел со
всего царства все доходы к себе в казну имати, а никому ни в котором
іраде наместничества не дал вельможам своим, для того чтобы не нрелмцалися неправдою судити, н оброчилн ( = д а л жалованье) вельмож своих из
казны своей, кто чего достоен, и дал суд во все царство, и велел присуд
(судебные пошлины) нматн к себе в казну для того, чтобы судьи цейскушалнся, и неправды бы не судили». Совершенно справедливо замечает по поводу
«Пересы-тоза» один нз новейших его историков. «Этот талантливый человек,
так ярко выражающий стремления тогдашнего дворянства, как будто не отдает
себе ясного отчета в тех экономических условиях, в которых жило н действовало население московского государства: он очень сильно преувеличивает
его денежные средства. Доказывая необходимость прочного обеспечения «вомяннков», он предполагает, повидимому, что московское государство оплатит
всю их службу денежным жалованьем, между тем, как на самом деле оно
могло платить за нее главным образом землею» г ). По это вовсе, конечно, не
объясняется «иноземным происхождением Пересветова ». Денежное хозяйство
отнюдь не было мнфом в московском государстве X V I в. Зачатки торгового
капитализма уже имелись на лицо (см. I ) , но процесс
капиталистического накопления еще не ушел так далеко, как нужно было,
чтобы в с е хозяйство московского государства перевести н а деньги. «Перееветовщнна» метко схватила уже имевшуюся налицо тенденцию, но, как это
случалось с прожектерами всех времен н народов, переоценила ее реальное
значение, для настоящего момента. Употребляя шаблонов выражение, «Перееветов» «опередил свое время»: иными словами, его увлекла
об'ектнвная
2
логика усвоенной им теории ) . Б ю р о к р а т и ч е с к у ю м о н а р х и ю н е возможно себе представить без торгового
капитал и з м а , к а к е е о с н о в ы. Кто хотел иметь «надстройку», должен был
предполагать «реальное основание» уже имеющимся налицо—в большей мере,
чем это на самом деле было в московском государстве X V века. Но тенденция была угадана верно—лоток исторической эволюции нес русскую государственную власть именно к тол гавани, которую наметил «Пересветов».
Была ли в этой гавани только «правда»? Мы видели, что и Ботеро
отводит правосудию чрезвычайно видное место в искусстве управления государством. Но он откровенно объяснил и причину этого: когда люди сыты, и
когда обеспечена их личная и имущественная безопасность, они не бунтуют—
не нарушается т а внутренняя дисциплина, которая необходима в о е н н о й
1
L

) Г. В. Плеханов, назв. соч , стр. 160.

') При чьей помощи усвоенной—этот вопрос

пока остается

жать, что П. все „сам выдумал*, конечно, как нельзя более

открытым

неисторично.

Вообра

Мы знаем,

что он пользовался апокрифами—но не одними же апокрифами он пользовался? Анализ
пересветовских идей при свете современной им западно-европейской памфлетной литературы бьйі бы

чрезвычайно

благодарным

общего очерка истории русской культуры.

делом.

Но он не может

входить в задачи

1

державе. А что государство Вотеро—держава военная, это достаточно видно
из, того, хотя бы, что ровно половину своей книги он отвел войне, и притом
половину важнейшую. Зачем «Пересветову» нужна его «правда»? Он тоже
сам- это сказал, не менее откровенно, чем Вотеро. Петр, волошский воевода,
такими словами заканчивает первую «челобитную» Ивашка Семенова сына
Пересветова: «Только его (царя Ивана Васильевича) Бог соблюдет от ловлевля вельмож его, ияо такого царя под всею подсолнечного не будет м у д р о г о
в о и н а и с ч а с т л и в о г о к в о и н с т в у , .и введет в царство свое
великую правду, и за т о е м у Г о с п о д ь Б о г м н о г и е
царства
п о к о р и т » . А начинается эта челобитная не менее знаменательными словами: «Аще ли которого царя мудрость его прироженная воинскай омннет, ж
придет на него великая кротость; то есть уловление от врагов его...» Учение
о том, что государство должно вести мирную, оборонительную внешнюю политику—учение, развивавшееся в другом, современном пересветовском, паафлекте
«Беседе валаамских чудотворцев», кажется нашему автору прямо ересью—ни
более, ни менее. Царь Константин греческий (последний византийский император) был такой воин, что, если бы предоставить его природным наклонностям, он бы «паче царя Александра Македонского меча из рук не выпустил
и с коня воинского не сошел». Вельмокім его отэаь нз ч > і s і і і •, в и н ствеиность царя—они ленились ходить в поход, и стали думать, «как бы
паря укротнтн от воинства, а самим бы с упокоем пожити». «И умыслидн
книги написати от Бога с великого клятвою, что не достоит царю христианскому на иноплеменники ходити воеватн, достоит ему от находу боронйтяся.
Так написали вельможи для своего упокою: если царь христианский отведет
свои войска на иноплеменников, и там кровь прольет, т а кровь на нем
взыщется». Царь книги прочел, да и укротел. Так «греки благоверного царя
Константина укротили от ереси своей, и они царство потеряли». Мы видеін
выше, что Махмет-салтан «никому им в котором граде наместничества не Дал
вельможам своим»! Петр, волошский воевода, того не хвалит в царстве Ивана
Васильевича, что последний « о с о б у ю в о й н у в свое царство напущает,
д а е т г о р о д ы и в о л о с т и д е р ж а т и в е л ь м о ж а м » . Ф е о д а л ьн ы е «к о р м л с и и я» м е ш а л и
военной
центра лиза цн «
г о с у д а р е т в а. Финансовая централизация «Пересветову» была нужна
лишь, как опора военной—и в этой области он, пожалуй, прогрессивнее для
своего времени, нежели в какой-либо другой. В ігерееветовских памфлетах,
едва ли не впервые на Руси, поставлена, твердо и отчетливо, мысль о необходимости для государства п о с т о я н н о й армии. Феодальные ополчения
московских великих князей, как и всякие другие феодальные ополчения,
именно этого признака, постоянства, и не имели. Онн собирались от похода
к походу, н составлявшие их крупные и мелкие помещики все время оглядывались назад, н а свои имения. Е щ е в X V I I столетии бывали случаи, когда
из-за этой заботы вассалов московского царя о своем доме проигрывались
кампании. Для «Пересветова» феодальная система была устаревшей уже в
X V I в. У его любимца, султана Махмета турецкого (которого он походя
называет «царем», видимо отнюдь не стесняясь его «басурманством», как яе

стеснялся им и Иван Грозный в своих генеалогических сближениях), «войско
дарсвое с коня не сседает, никогда оружие из рук не выпускает»,—как к
«ангелы божии, небесные силы, ни на один ч а с пламенного оружия из рѵк
не яспущают». Но «не сседать с коня» и питаться от собственного, частного
хозяйства—две вещи, очевидно, не совместимые. Воины «царя» Махмета корчились «жалованьем царским и адафою» ' ) — и не даром все это место в
сказании о Махмете-салтане непосредственно следует з а рассказом о том,
как Махмет «со всего царства—-и с городов, и с волостей, и с вотчин, и с
поместий—все доходы в казну свою царскую велел собрати по всякий час. а
сборщиков тех из казны, оброчил своим жалованьем». В другом памфлете
Петр, волошский воевода, уже .прямо советует Ивану Васильевичу держать
наемное войско—«двадцать тысяч юнаков храбрых со огненною стрельбою»,—
заверяя его, что эти двадцать тысяч профессиональных солдат «лучше будут
ста тысяч» феодального ополчения.
Военная точка зрения проходит сквозь все перееветовтекие писания с первой
строчки до последней. Позабыв ее, мы не увидим настоящей физиономии «Пересветова». Мы видейн, на какой специальной почве вырос его протест против
рабства; но для него самого, суб'ективно, и этот вопрос освещается тем же светом.
« В котором царстве люди порабощены, втомцарстве люди не храбры и к бою против
недруга не смелы: порабощенный человек сраму не боится, а чести с е б е ' н е
добывает, хотя силен или не силен, и говорит так: «а все-таки я хояоп,
другого мне имени не прибудет» 2 ). А стоит человека освободить, и он становится не только хорошим солдатом, н о и талантливым генералом, при случае: пример—двое пашей все того же Махмет-салтана. И с х о д н ы м п у н к том в с е х т е о р и й « П е р е с в е т о в а » была в н е ш н я я , а не
в н у т р е н н я я п о л и т и к а . Именно внешняя политика и дает -опору
для хронологического приурочения пересветовеких писаний. Ибо у пересветовского «империализма» есть вполне определенный, конкретный об'ект. Петр,
волошский воевода, говорил Ивану Васильевичу через «Пересветова»: ^Если
хотеть к а з а н с к о г о ц а р с т в а добывать нно, призвав Б о г а на помощь,
себя ни в чем не щадить, послать войско п а Б а з а н ь , возрастивши сердца
воинникам своим царским жалованьем, и ласкою, и приветом добрым; а иных
воинов удалых послать на улусы на казанские, да велеть их жечтг, н людей
сечи и пленити. Д а Бог помилует и помощь святую свою даст завоевать их,
да я крестить—то и крепко. А слышал я (воевода Петр) про ту землю, про
Казанское царство, от многих воинников, которые в царстве казанском бывали, что про нее говорят: применяют и к подрайской земле угодием великим.
Да тому велми дивился, что таковая землица не великая, велми угодная, у
такого великого, сильного царя под пазухой, а не в дружбе, а он ей долто
терпит и кручину от них великую приемлет, х о т я б н т а к о в а я з е м л и ц а
' ) „Алафа"- награда, отсюда наше простонародное „лафа".
) Это—одно из тех мест, которые особенно заставляют предполагать

2

происхождение основных идей „Пересветова". Россия

шестнадцатого

ком пропитана, сверху донизу, именно холопским духсм, чтобы в ней мог
тельно

западное

века' была слишсамостоя-

гародиться такой взгляд на отношения холопства и воинской части

/

у г о д н а я н в ' д р у ж б е б ы л а , и н о б ы л о ей н е м о ч н о т е р п е т н з а т а к о е у г о д и е » . Если бы казанцы н друзьями были, следовало бы их аннексировать—больно уж земля хороша! А они еще осмеливаются дерзить... Читатель видит, что по части политического реализма «Пересветову» нечего было завидовать не только Ботеро, но, пожалуй, и Макиавелли.
А написаны могли быть эти слова о казанском царстве, конечно, только до
1552 года: 1 октября этого года Казань стала русской, и после этого цитированное место «Дересветова» не имело бы уже никакого смысла.
Эта связь - бюрократической монархии, централизованного деспотизма,
с империализмом, с завоевательной, «активной», внешней политикой—не случайность. Империализм Грозного кончился крушением на берегах Балтийского
моря. Начиная с Годунова и вплоть до польских войн царя Алексея Московское царство, вынужденно, занимала оборонительную позицию: «Ересь» сочинителей Валаамской беседы стала об'ективной необходимостью. За этот перирд
мы встретим в русской публицистике не один мотив, напоминающий итальянское «возрождение». Литература Смутного времени полна реалистических
об'яснений; напоминающих, опять-таки, не столько Ботеро, сколько Макиавелли. С последним сближает наших историков начала X V I столетия явная
наклонность к э к о н о м и ч е с к и м об'яснениям событий. Автор одного
памфлета, вошедшего в «Сказание» Авраамия П&шцьгаа, «началом беды во
всей России» считает неурожаи и голод последних лет годуновского царствования — превращая «великую разруху московского государства» чуть что не
в эпизод из истории хлебных цен. Автор статей о смуте в хронографе 1617 г.
всю трагедию царствования Шуйского готов об'яснить финансовыми причинами—пустотой казны, когда-то собранной Годуновым, но после этого расточенной «богомерзким Расстригою» (Названным Дмитрием). «Царь бо, не ямый
сокровища многа и другов храбрых, подобен есть орлу бесперому, и не имеющему клюва и когтей». Замечательно, что крупнейший туземный публицист
эпохи первых Романовых, Григорий Котошихин, когда ему приходятся объяснять происхождение московского государства, совершенно не находит нужным прибегать к старой московской традиции — происхождению московской
династии от Кесаря Августа, Москве—третьем Риме и т. д., исходным пунктом для него просто служат завоевания Ивана Грозного. Но сам он не является представителем империалистической идеологии, хотя, хронологически,
как раз стоит на рубеже новой эпохи наступательных войн, превративших
московское государство в Российскую империю. Котошихин был эмигрант, но
отношению к московскому правительству он стоял в оппозиции. Когда явился
человек, который из этого именно правительства надеялся сделать опору для
реализации своих планов, знакомая теория встает перед нами снова. Доходной точкой для К р и ж а н и ч а ( 1 6 1 7 — 1 6 8 0 ) является опять-таки внешняя
политика. . « В защиту народа! хочу вытеснить всех иноземцев, поднимаю всех
днепрян, ляхов, литовцев, сербов, всякого, кто есть среди славян воинственный муж и кто хочет -ратовать за одно со мною», гласит эпиграф произведения Крнжаннча. Главной заботой московского царя должно быть '«собирание
рассыпанных детей», т.-е. об'единение славянских племен. «Ты один, о царь,

1

дан нам от Бога, д а пособишь задѵиайцам, ляхам н чехам: да познают свое
притеснение от чужих, свой позор, п начнут промышлять о просвещении народа и сбрасывать с шен немецкое ярмо». ВиДеть в Крйжаниче представителя т о і ь к о просвещения было бы до крайности узко и односторонне; просвещение для лето не цель, а средство. Поскольку Крижанич является п а ис л а в и с т о м, его теории займут нас в другом месте: здесь для нас интересны только его взгляды на государственно® устройство. И тут прихоДнтся
прежде всего, сказать, что делать из автора «Полйтнчных дум» либерала
было бы так же неосторожно, как и делать из него платонического любителя
просвещения. Он, правда, восстает против «людодерсм»,—йо под этим последним он разумеет не «форму правления», а способ употребления власти.
Управлять нужно так, чтобы население не было ободрано до костей: «краль,
властели и боляры тако имают справлять черняков, да будут Могли всегда
что с них взять». Овцу нужно стричь, а не рвать с нее шерсть вместе с кожей. Но овца должна быть готова к стрнжке: «Черняки да си не привдашают слобод (не присваивают свобод)». Они должны быть готовы «к даням
и к иным тяготам, н а всяку кралеву заповедь, за всякую кралества потребу» 3 ).
С другой стороны, мы встречаем у Крижанича и мотив, знакомый нам по
«Пересветову»: народ холопов не может быть сильным народом. «.Тюдн, привыкшие все делать тайком, как воры, со страхом, с. обманом, забыйают в с я кую честь, с т а н о в я т с я т р у с л и в ы н а в о й н е...». Вот отчего ему
нравится Франция—Франция Ришелье и Людовика X I V , его современница:
там умели сочетать самодержавие короля с уважением «чести» подданных-—
по крайней мере чести- главного военного сословия, дворянства. Только на
это сословие и в России распространяются в полной мере «слободины» Е р н акійича: то, что он разумеет под этим словом, соответствует вовсе не «политическим правам» в новейшем смысле, но п р и в и л е г и я м Франции старого порядка. Но привилегии современной Крйжаничу Франции имели уже
социальное, а не политическое значение: они не столько ограждали дворянство от произвола сверху, сколько обеспечивали этому дворянству «почетйое»
место между подданными самодержавного короля. Перед этим последним «йсе
&цло народом»—н, несомненно, э т о нравилось Крижаничу во Франции не
меньше другого, быть может, больше даже, чем в с е остальное. Для московского государства, в самодержавии царя он видит завидное преимущество
России перед другими славянскими государствами, в особенности перед Польшей. «Ибо хотя ляхи и хвастают обманчивою тенью; государства и своим
своевольством, однако дело известное, что сами они не могут избавиться от
своих бед и позора». А царю Алексею Михайловичу он говорит: «ты, царь,
держишь в руках чудотворный жезл Моисеев, которым можешь творить дивные
чудеса в управлении: в твоих руках полное самодержавие». Читатель, в е роятно, уже догадался, что нужно обладателю Моисеева жезла для того, чтобы
стать чудотворцем в полной мере: царь Крйжаннча, подобно Фридриху I I
Гогенттауфену, должен сделать своей монополией заграничную торговлю, ибо
>) Цитируем по

П л е х а н о в у ,

назв

соч., стр. 297.

от, нее «корысть велика и изрядна»., Дело это, по мнению автора, «прямкралевское»—и он рядом примеров старается показать, что нет ни одного,
достойного этого имени, государя, который не имел, бы блнжайіпего касательства к заграничной торговле. В этом пункте русско-сербский публицист (Кражанич был серб родом, и писал не по-русски, а н а йвоем собственном языке,
представлявшем собою помесь из всех славянских) очень отставал от своего
образца, франции X V I I в., далеко уже ушедшей от первобытного средневекового меркантилизма, но зато, как, мы знаем, он был необычайно близок к
московской реальности своего времени '). Московский царь не дожидался уж > занцй Крижанича, чтобы стать «первым купцом своего государства».
Когда эта- реальность достигла полного расцвета, ярким светом вспыхнула и идеология бюрократической монархии. Как известно, так называемая
«петровская реформа» вовсе не была относторонним действием сверху: если
не народ, то «общество» откликнулось на нее необыкновенно живо, и «преобразователь» был зацаден советами, «доношениями» и проектами, исходившими из самых разнообразных сфер. Если «Пересветов» довольствовался
туманным идеалом «правды», присоединяя к ней лишь не менее туманно рисовавшуюся ему финансовую централизацию, то в трудах петровских прожектеров перед нами план, по своей детальности далеко превосходящий даже
н книгу Ботеро. Тот все же имел в виду известные общие предписания, которые в одной стране могли реализоваться так, а в другой иначе: наиболее
кенкретной частью его -изложения являются исторические примеры. Петровские «доносители» если и.прибегали к последним, то больше ради щегольства: отчего по поводу организации фискальства не припомнить «персидскую
монархию», где «для таковых посылок и тайного проведыванна и надзирания» имелись «особливо избранные верно-надежные люди, которые именовалися очи и уши царевы»? Или, говоря о поправке крепостей «по Белогородекой черте», не вспомнить, что пишет «о осторожности в правлении государ-'
ства турков» «Иоанн Ботер»? Но по существу фискальство возникло бы, если
бы и никогда не было персидской монархия, а белогородскую черту пришлось
.бы укреплять, если бы «Иоанн Ботер» никогда ничего не писал.'Суть аргументации прожектеров не в исторических справках; не нужно писанной истории тому,
у кого на глазах делается живая. Конкретность их писаний потому так ярка,,
что каждым своим проектом (это слово тогда именно и вошло в русский язык)
они отвечали на вопрос, только что поставленный рамой жизнью. Что сказал
бы наш старый знакомый «Иоанн Ботер», если бы он не подавал совет воображаемому государю, а был советником государя реального? Можно подумать, что он сам стал бы тогда большим реалистом—но это была бы ошибка.
Возможность «работать на человеческой коже» ( в застенке, который играх
стрль важную роль в системе петровского управления, это происходило с
буквальной точностью) давала фантазии такой полет, какого не мог приобрести ум теоретика, работающего над бумагой, в своем кабинете.

1) См.

„Очерк", ч.

1.

ê
302

M. H. Покровский.

Еели мы возьмем самого типичного из петровских «прожектеров», Ф е дора Салтыкова, мы увидим, что, как ни многочисленны были его интересы
( а о чем он только ни писал! и о воспитании девиц, и о городской почте, ж
об обязательной исповеди, и о «заводах сырных и масла коровья», и «о взыскании свободного пути морского от Двины реки даже до Омурского устья и
до Китай»), мы увидим, что исходной точкой является опять-таки внешняя
политика. Первый же пункт «Из'явлений прибыточных государству», поданных Салтыковым Петру в 1 7 1 4 году, озаглавлен: «Об'явление претензии короны российской н а несколько части провинции Лнфляндии и н а те целые
провинция Пнгрию и Корелею, которые ныне отыманы от короны шведской»...
И это не случайность: Салтыков был первым в русской публицистике представителем с о з н а т е л ь н о й империалистической политики, уже в новейшем смысле этого с і о в а . «...Салтыков советует систематическое завоевание передней Азии, именно в степи, которая между Индией и между Тангутами и
Китаями и Бухариею с надлежащими землями, в которых кочуют, преходя,
калмыки и мунгалы—и в т е х степях велеть построить при удобных местах
малые фортеции и потому исподоволь теми крепостями подаваться к тем оеседственным государствам (для чего завести тысяч 1 5 — 2 0 регулярного
войска...), а ежели начать и х воевать, тогда начать от Яркендии (Яркёнда),
от Тарафаны (Турфана), от казачьи орды и от кара-калпаков, и если будет
в том деле воинское_прилежание всегдашнее, м о ж н о о б о в л а д е т ь
чуть
н ѳ . в с е ю м а л о іо А в и е ю, в чем будет распространение и великие прибыли нашему государству». Как видно, Салтыков рекомендовал почти тот же
способ постепенного движения с двух концов, из Сибири и от Каспийского и
Аральского морей, которым в действительности совершилось завоевание среднеазиатских владений; только он хотел «начать» с захвата восточного Т у р кестана, и поныне остающегося вне наших границ. Цель завоевания была
торгово-промышленная и фискальная: «в тех государствах: медь, железо,
пряные зелья некоторые, виноград, лимоны, апельсины, шелк, бумага хлопчатая, китайки, пестряди», сообщал Салтыков '). Но империализм Салтыкова
показался бы «современным» не только в 1 8 7 0 - х гг., а и четвертью столетия
позже. У него есть «из'явление», касающееся ни более, "ни менее как.., рувсификации Украины. И способ, предлагаемый им для этой цели, во всяком
случае остроумнее гонения н а украинский язык в школах и сажания «за караул» украинских историков. Салтыков предлагает дать украинскому гетману
«иод образом вида гвардий его, будто в честь его, роту «из дворянских детей
и из кадетов из нарочитых умных людей не женатых». Нарочито умные московские дворянчики, нрежде всего другого должны были шпионить за украинской старшиной. А потом, «когда из той роты те дворянские дети кадеты
побудут при нем (гетмане), все конечно того искать чина, чтоб исподоволь
из них во всех их чины ставить на умершие места и такожде чтоб там женить и х у полковников и у сотников и у прочих богатых людей, чтоб той
О П.

M и л ю к о в.

Разрядка наша.

„Госуд. хозяйство России в перв. четв. XVIII с т о л . " , стр. 540.

\
Политические идеологии.

303

народ, смешался с российским народом чинами, нравами и свойством, отчего
будет сохранение обоих народов от разорений п убытков, и в воздержание
измен их, и об'явление всех их злых намерений российскому народу, я будет
то всегда откровенно».
Как видим, в демократизме предшественника Черняева, Кауфмана и
Скобелева (предшественника, но крайней мере, теоретического) обвинить'
нельзя. Для него малороссийское дворянство вполне представляет всех украяян^в: омоскалить старшину—и все население Малороссии «воплотится в российской народ». Проекты Салтыкова для самой Великороссии таковы, что его
можно поставить, с большим основанием, в ряд предшественников дворянского
«монархизма» екатерининских времен ' ) . Он один нз первых высказал мысль
о необходимости закрыть дворянское сословие от вторжения в него «подлых»
элементов. Дворянином, но теории Салтыкова, нужно было родиться—сделаться им можно было только в силу специального пожалования. Экономической основой дворянской касты должно было стать крупное землевладение,
превращенное в монополию исключительно дворянства. «Ежели кто будучи из
простых чинов придут в богатство и тем не покупать дворянских стяжаг'-льстБ, сяречь вотчин, понеже оное надлежит дворянам». А чтобы эта основа
не ушла из-под ног дворянства, распылившись в массу мелких имений,—
благодаря разделам, должен быть введен майорат—исключительно для дворян.
Наконец, социальное положение этих последних и внешним образом должно
было быть возвышено—посредством, дірежде всего, различных титулов—дуков,
ландграфов, маркизов, графов и т. д. Титул должен был соответствовать размерам имения, но «дуков» предполагалось именовать по городам, не передавал
им, впрочем, никаких владетельных прав в -этих городах. Салтыков ссылается
в этом случае н а английский пример,—и нет никаких оснований ему не верить:
он долго жил в Англии (там он и умер) и был завзятым англофилом. Но
нельзя не заметить в то же время, что его дукя как две капли воды, похожи
на «князей» Крижаиича, каждый из которых «должен был получить в с но»
-власть один укрепленный город и один острог» 2 ). Только петровский прожектер был большим централизатором, нежели его предшественник времен
даря Алексея. Но тут опять приходится вспомнить, что не много лет после
смерти последнего московские высшие сферы, очень носились с проектом создания «яаместнпчеств», чрезвычайно аристократического характера 3 ): «верховные господа» предчувствовались з а полстолетия до формального возникновения
Верховного тайного совета. Олигархия так же хорошо уживается с империализмом, как и монархия: и очень часто последняя является только идеологичеокой формой для первой; Наполеона нельзя себе представить без его маршалов, как Петра мы постоянно видим окруженным «верховными господами» 4 ).
Что абсолютно несоединимо с империализмом, так это демократия: почему
*) См. в ы ш е .
П л е х а н о в , стр. 2 0 5 .
3

) См. К л ю ч е в с к и й .

4

)

См. н а ш у

„ Б о я р с к а я Дума др. Р у с и " , стр. 496, 2-го

русскую.ИСТОРИЮ",

Т

Ш,

С Т О . 147

и

сл.

изд.

переход к империализм)7 во внешней политике и является, обыкновенно, п.: •
причиной, или следствием банкротства демократии во внутренней.
Но олигархия и бюрократия, напротив, опять-таки превосходно уживаются друг с другом: аристократический социальный строй нисколько не противоречит той мелочной регламентации сверху, которая характеризует «государство, как произведение искусства» и уподобляет это последнее часовому механизму. Крупный землевладелец в своем имении не обходился без приказчик
и конторы: как могло бы обойтись без них государство крупных землевладельцев? В Пруссии, Австрии. России господство чиновников и господство
юнкерства шли рука об руку. Салтыков, как мы видели, вовсе не собирается
поручить непосредственно управление государством своим «дуван» и «маркизам»; он человек отнюдь не феодальный. Пружиной, приводящей в действие его часовой механизм, является власть бюрократическая—власть губернаторов прежде всего. Пишет ли он о смоляном заводе? Нужно начать с того,
что «послать к губернатому города Архангельского, чтобы он построил,
избрав место на ІІечере реки, или на других реках, которые впали в реку
Печеру, водяные мельницы для пилованья досок»... Нужно ли организовать
звериные промыслы? «Велеть указы послать к губернаторам Сибирскому.
Казанскому, Киевскому, Городскому (т.-е., опять-таки, архангелогородскому)»..
Идет ли речь об устройстве ярмарок? «Губернаторам велеть, чтобы всякой в
своей губернии сделал ярмонки, смотря по великости губернии, сколько их
подлежит быть числом и в которых местах... и н а те ярмонки велеть губернаторам, чтобы они сперва принуждали купцов на с'езд с товарами, покамест
те ярмрнкн войдут в обычай»... Сила бюрократического принуждения в глазах
балтыкова безгранична: стоит только уметь приказать и настоять на исполнении своего приказа. Как устроить, чтобы русские люди кинули свой обычай
жить в деревянных домах, непрочных и легко сгорающих, и стали бы строить
каменные? «Да благоизволнт ваше царское величество указать, быть каменным
приказом во всех губерниях, для собирания архитектуров и всех мастеровых
людей и работников»... Архитекторы составят планы зданий, путем натуральной повинности заготовят кирпич, кацень, и известь—и дело сделано. Даже
такое предприятие, как сочинение истории Петра, облекается у него в бюрократическую форму: «И к такому описанию истории велеть выбрать из иноземцев и из других умных людей и велеть им справливаться с приказами
обо всем: а буде чего они ие могут учинить, велеть им докладывать сенату,
а буде сенат не может чего учинять и им доносить вашему величеству
самому». «Дубинке Петра Великого» приписывают большую—и отрицательную—роль в его реформах: факт верен, но мы видим до чего мало он индивидуален; Петр и тут был только человеком своего времени—-не более.
Но это уже не было время Ивана Грозного н Ивашки Пересветова.
Правда, тот кто от времени ждет смягчения нравов, не много нашел бы поводов утешаться переменой. Добиваясь чисто-бюрократического строя, один из
петровских прожектеров, Иван Филиппов, требует, чтобы у комендантов, или
.дворцовых сел ирикащик, «или у иного какого интересного дела командира»
отнюдь не было ни вотчин, ни поместий, ни торгов, ни лавок, а жили бы они

исключительно «окладом», т.-е. своим чиновничьим жалованьем. А кто, «забыв
страх божий и в . ц. в - в а указ», «станет f себя иметь вотчины и поместья,
или торги и лавки»—«и такой злодей и пресдушник вашего царского указа
повинен... быть бит кнутом до 1 0 0 ударов». Если же кто возьмет взятку,
«безо всякого милосердия, казнить смертью, повеся за ребра, и висев сутки
застрелить». «Царь Махмет», за подобную же провинность сдиравший со
своих судей кожу, приговаривая: «а когда он новой кожей обростет, тогда и
вина ему отдастся»—царь Махмет остался бы почти доволен проектом Ивана
Филипова.: а ме жду ними легло больше полутораста лет расстояния (мы,
конечно, имеем в виду не реального Магомета I I , а героя пересветовского
романа). Но тогда как империалистические мечта «Пересветова» не шли
'дальше захвата соседней «подрайской землицы», «всем угодной»,—и дальше
голого завоевания этой «землицы» не шли его планы, для советчиков Петра
не слишком широк весь азиатский континент, а экономическое подчинение
«страны идет у них впереди военного захвата. « В Нерчинску и в' других,
порубежных с кпта"8цы, городех слышно, что край теплый и зело хлебородный», пишет Алексей Курбатов: «там же, сказывают, и руда серебряная близка;
и того ради через таких же верных (это все те же «вернонадежные люди», которые соблазнили Курбатова в «персидской монархии») надлежит о привольных тамо
местах уведать подлинно, и поселять в пристойных местах из сибирских городов
переведенцов тысячи две-три, н городы осадить гарнизонами надежными, и от
того надежно быть сему: первое, что прн той руде серебряной довольные будут работники, и хлеба, и скота заведут в довольство; второе, что при т е х китайских рубежах народное будет многолюдство, и от того во всяких случающихся китайских замыслах жить будут в безопастве, еще же и им самим
• китайцам) будет не без страха». О «торгово-промышленных» целях завоевательной политики, рекомендовавшейся Фед. Салтыковым, мы уже знаем: у
него вообще широкие экономические перспективы сопутствуют даже мелочным
проектам. Говоря о том, что не следует отпускать з а границу льняного н
конопляного семенн, он не забывает отметить, что «материал пенечной всего
вашего (Петра) государства есть главная и основательная прибыль, которая
потребна есть н всему свету для морских плаваний к корабельным снастям
и к конопати, т а к же и в прочие потребы: в к о т о р о м
материале
с о с т о и т с я о с н о в а н и е в с е х г о с у д а р с т в м о р с к о г о купечества, н без которого н е м о ж е т быть
мореплав а н и е » . Е г о «Из'явления прибыточные государству», прежде всего, грандиозный э к о н о м и ч е с к й й проект превращения земледельческой России
в торгово-промышленную страну, наподобие Англии. И этот проект отнюдь
не просто утопия: автор, издавший «Нз'явления>, глава з а главой отмечает,
что все, предлагавшееся Салтыковым, в з а ч а т к е уже имелось н а лицо ' )
и тут опять мы имеем случай преувеличенной оценки тенденций, вполне реальных. Только там, где действительность давала небольшой прудик, прожектеру мерещился океан, где был небольшой бугорок, его воображению рих

) П а в л о в -С и л ь в а н с к и й .

Петра В . " , стр. 3 9 сл.

„Проекты реформ в записках современников

совалась горная цепь. Но первый расцвет торгового капитализма в России
обещал, казалось, такое грандиознее будущее (как часто это бывает с первыми расцветами!), что в о т н о с и т е л ь н ы й утопизм впадали не только
наивные русачки, впервые окунувшиеся в столь старую и богатую культуру,
как английская—а и европейские советники Петра. Старый немецкий чиновник, барон Любсрас, всем народным хозяйством России мечтал дирижировать
из одного центра. Он предлагал «учредить должность генерал-директора, которому подчинить директоров в провинциях и поручить вести наблюдение за
культурой, фабриками и мануфактурами; он должен заботиться о качестве
товаров, о их доставке к гаваням и сбыте, наблюдать за ввозом н составлять общий баланс всей государственной экономии. Иностранная контора,
должна состоять нз обер-директора ( в Гамбурге) и подчиненных ему комиссаров или консулов—в Данциге, Копенгагене, Любеке, Берлине, Амстердаме,
Лондоне,* Бордо, Кадиксе, Бильбао, Лиссабоне, Ливорно и Венеции. «Таким
устройством ваше величество обеспечит себе тем большее преимущество перед коммерсантами других стран, что те ведут свои дела каждый за себя
или небольшими компаниями, а ваше величество, благодаря постоянной корреспонденции агентов, служащих повсюду одним интересам, будете в состоянии управлять всем ходом торговли; таким образом, внешняя торговля будет
помогать внутренней экономии и наоборот; одна другой будет способствовать
к постоянному и правильному развитию» 1 ).
Для того, чтобы «управлять всем ходом торговли», не только в России,
но я 'за границей, петровское правительство было, разумеется, слишком слабо:
и европейская<торговлй была теперь не то, что в X I I I в., при Фридрихе I I
Гогенштауфене. Петровский империализм дал, в конце-концов результаты,
довольно скромные, сравнительно с планами его «прибыльщиков» и «доносителей». Вместо завоевания всей средней Азии получилась неудачная экспедиция против Хивы; а по дороге в «Ост-Индийские земли», ради конкуренции с англичанами и голландцами, которые «там великие прибыли себе торгами получают», пришлось остановиться не дальше Баку. Ничего не вышло
и из попытки захватить в свои руки китайский торг: на попытку русской
монополии китайское правительство ответило своей, н сломить его не удалось.
Несмотря на все успехи по части усвоения европейских мод и европейских
терминов, по существу Россия всё же оставалась из европейских стран самою отсталой. И из всего, осуществленного в X I I в. предтечею бюрократического государства, для петровского правительства всего легче оказалось
превращение собственных подданных в «бесправную, в высшей степени платежеспособную массу». Одною из идей, наиболее распространенных в литературе проектов, была, так хорошо впитанная потом в себя русскою жйзнью,
и д е я в в е д е н и я п а с п о р т о в . «А ежели кто из крестьянства востребует идти куда на работу или на какие ремесла своего художества, для
прокормления и прибытка, на оплату податей, повинен взять з а прикащиковою или поповою рукою отпуск и явить в город к печати», писал Иван
1

) Милюков,

цит.

соч.,

стр.

531.

Филиппов—знакомый нам любитель вешать з а ребра. Вез « отпускного письма »
можно было бы идти не далее 1 0 0 верст и не дольше, чем н а 4 дня. - А в
городах учинить для самой перечневой записки книгу за комендацкою рукою
и печать именем того града, и те прикащичьи отпуска записывать в тое
выше писанную кишу самым перечнем и печатать вышеозначенною печатью
по сургучу»... «...Оттого никому обиды и тягости излишней не будет, а будет всем равность, по святому апостолу друг другу тяготу понесет, и в
сборе податей и иных всяких поборов будет великое
п о с п о р и т е л ь е т в о».,. 3 0 декабря 1719 г. и был издан указ, гласивший:
«чтобы никто никуды без проезжих или прохожих писем из города в городи
из села в село не ездил и не ходил, но каждый бы имел от начальников своих
п а с п о р т или пропускное письмо». Для нас совершенно не важно, был ли этот
указ издан под влиянием «доношения» Ивана Филиппова илп нет. Сам интересовавшийся этим вопросом исследователь констатирует, что «идея введения
паспортов была широко распространена в обществе» х ). Важно то, что с этой
поры фискально-полицейская регистрация населения, так не дававшаяся предшественникам Петра, стала совершившимся фактом: российская империя обладала, по крайней мере, самым элементарным и низшим признаком «государства,
как произведения искусства»—в ней все подданные были на учете. Статистика
населения и в итальянских республиках эпохи Возрождения играла уже видную роль. Правда, там она преследовала не совсем те цели, и достигала этих
целей не совсем теми средствами, что у нас, но нужно сказать, что налоговый гнет и там—-например, во Флоренции— ; достигал уже значительного напряжения; так что сходство было не такое внешнее и случайное, как может
показаться.
Введение поголовной (у нас «подушной») подати представляет собою
чрезвычайно важный симптом в развитии политических понятий. О культурноэкономической подкладке русского социального индивидуализма X V I — X V I I I в.в.
говорилось раньше (см. I ) : здесь нас интересует только п о л и т и ч е с к а я
сторона дела. Старое «традиционное» государство считалось с историческими,
так же традиционно, как и оно само, возникшими группами населения: родом,
семьей, волостью или общиной—миром, — отдельным имением, наконец. Система, у нас связанная с именем Петра, толкла всю массу поданных в своего
рода людской порошок, где каждая пес-чипка должна была быть равна другой,
где не признавалось не только исторически сложившихся, но даже физиологических различий. Семья, где было трое «мужиков», платила в полтора раза
•больше той, где их было только двое—хотя бы из первых одному «мужикѵ»
было 6 лет, а другому 6 0 , тогда как вторые оба были работники в цвете
возраста. И этому совершенному разрыву всяких традиционных связей в '
массе подданных соответствовало не менее полное освобождение от всяких
традиций самого носителя власти. Ничто так хорошо не выражает этой
последней перемены, как известный указ Петра о престолонаследии ( 5 февраля 1722 г.) и написанная Феофаном Прокоповнчем апология этого у к а з а —
1

) П а в л о в-С и л ь в а н с к и й ,

цит. соч., стр. 531.

«Правда воли монаршей». До-петровская Русь знала два основных принципа
наследования престола: более старый и более прочный—физическое родство
нового государя со старым (см. выше); более новый—избрание земским собором, т. е. признание сюзерена всем его вассалитетом. Ни в том, ни в другом случае дело не зависело ни от чьей л и ч н о й воли. В глазах Петра
только эта воля и решала дело; по его мнению, всякий определенный порядок
престолонаследия, позволявший заранее угадывать, к кому перейдет престол,
был «недобрым, старым обычаем», внушавшим предполагаемому наследнику
весьма вредную гордость. Не чувствуя себя вполне зависимым от царствующего государя, он «нн н а какое отеческое наказание и смотреть не хочет»:
такой «авессадомской злостью надмеи был» несчастный Алексей Петрович.
«Чего для благорассудиди сей устав учинить, дабы сие всегда было в воле
правительствующего государя, кому оный хочет, тому и определит наследство
и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дёти и потомки
не впали в такую злость, как выше нисано, имея сию узду н а себе». Итак,
назначение наследника зависит исключительно от л и ч н о й воли царствующего государя: «Правда волн монаршей» еще грубее подчеркивает эту мысль,
объясняя, как должен поступать народ, если государь умрет, не оставив завещания: народ все-таки не может набрать, кого он, народ, хочет, а должен
стараться угадать, кого хотел покойный государь видеть своим преемником—
и того выбирать в государи. Юридическим основанием престолонаследия всетаки должна быть л и ч н а я воля, хотя бы и не выраженная формально.
Это воплощение всего народа в одном лице, лице государя, нашло себе
наиболее отчетливую словесную характеристику не в России, разумеется, а,
как и следовало ожидать, во Франции. «Король представляет рацию во всем
ее целом», заявлял Людовик X I I ' , « а каждое частное лицо представляет
перед королем только самого себя». Следовательно, вся сила и в с я власть покоятся в руке короля, и не может быть других властей в королевстве, кроме
им поставленных... Нация не составляет во Франции особого целого (la nation
ne fait pas corps en F r a n c e ) : она целиком воплощена в личности короля».
Это учение о . государе, как универсальном представителе своего государства,,
сразу клало конец спору патриархального абсолютизма, и феодальных вольностей: ибо последние опирались на права и привилегии, присущие подданным
независимо от королевской воли; а по теории Людовика X I V ничего, независимого от королевской воли, политически во Франции существовать не могло. В
самодержавии «короля-солнца» можно найти сколько угодно черт патриархального деспотизма, как в практике его монархии можно найти сколько угодно следов феодализма; но сейчас процитированная концепция власти была безусловно
.новой. Патриархальный деспот представлял не свой народ, а бога на земле;
и уж подавно феодальный сюзерен не представлял своих вассалов. Фбрму для
новой концепции дала т а сила, которая создала и само новое самодержавие —
бюрократическую монархию. Глава торговой фирмы представляет собою всю
фирму; его подпись под векселем связывает весь «торговый дом». Если он
может найти ограничение своей власти, то лишь со стороны других членов фирмы,
родственников его или компаньонов. «Народ» торгового дома — приказчики,

грузчики, матросы—никакой власти в нем не имеет. Характерно, что форму
«научной» теории новое самодержавие приняло именно в торговой Англии—
в сочинениях Гоббза *). Причем взгляды Гоббза отнюдь не были его индивидуальным достоянием. Е г о характеристика королевской власти есть «не что
иное, к а к перечень важнейших особенностей королевской прерогативы, как эту
последную формулировал, даже столетием позже, Блэкстон» 2 ) . Она есть «возведение в абсолют» английского государственного права, как оно существовало
фактически при Тюдорах и первых Стюартах, а теоретически и гораздо позже.
Причем, тот факт, что после революции 1 6 8 8 г. королевское всемогущество
было усвоено парламенту, не меняет дело: в течение всего X V I I I в. управляла,
н а деле, палата лордов, и народная масса попрежнему оставалась не суб'ектом, а об'ектоы управления.
У нас в России теоретиком нового, не-патриархального, абсолютизмасвоего рода русским Гоббзом—явился известный историк
Татищев
( 1 6 8 6 — 1 7 5 0 ) . Теоретик он, разумеется, очень слабый—к его услугам не было
не только английского государственного права, но даже и Гоббза, известного
ему, повидимому, только через Пуфендорфа, сочинение которого «О должностях
человека и гражданина» было переведено по-русски при Петре В . К этому
надо прибавить, что, будучи абсолютистом в теории, Татищев и а практике
должен был делать крупные уступки «феодальным вольностям»: ибо тот общественный класс, представителем которого—и каким еще рьяным!—он являлся,
в 1 7 3 0 году был достаточно утомлен абсолютизмом и задавался нетерпеливым
вопросом: «долго ли тому быть, что нам голову секут?». В результате; русский
Гоббз—или, по крайней мере, русский Пуфендорф—оказался и автором одной
пз первых русских конституций, как ни мало шло это человеку, который
«самовластие» считал исконной русской формой правления, а в вечевом строе
видел упадок «силы и чести русских государей» и едва ли не результат татарщины. «Доношения» петровских практиков куда ярче и художественнее рисуют идеологию русской бюрократической монархии, чем исторические справки
ее теоретика. Последний, как в с е теоретики, пришел слишком поздно даже
для России, а его хронологическое место в истории европейской политической
мысли достаточно характеризуется тем, что «Дух Законов» появился за два
')

Т о м а с

Г о б б з

(Hobbes, род. 1 5 8 8 , ум. 1679 г.), один из основателей но-

вейшей материалистической философии, в своих политических сочинениях первый стал
выводить абсолютизм королевской власти не из ее божественного происхождения,

аиз

первоначального общественного договора, создавшего „великого Л е в и а ф а н а " , государство,
в л а с т ь которого не может б ы т ь ограничена никаким законом, ибо в с е законы

исходят

о т него же. „Leviathan" вышел в 1651 г., к о г д а окончательно в ы я с н и л а с ь неудача английской демократической революции, и борьба з а свободу и равенство выродилась в диктатуру Кромвеля. К н и г а Гоббза была реакцией одновременно и против пуританизма английских революционеров, все н а свете объяснявших волей божиею, и против учения о превосходстве парламента над королевской в л а с т ь ю , — у ч е н и я ,

во имя которого

восстание против К а р л а I , кончившееся казнью последнего по приговору

произошло

суда,

назна-

ченного парламентом. Социальным представителем реакции, воплотившейся в диктатуру
Кромвеля, была средняя английская буржуазия,

тогда

как

революционеры

денты) были представителями интересов мелкой буржуазии и пролетариата.
2

) G. Jellinek. „Das Recht d. modernen Staates", 1 .(изд. 1902 г.), S

422.

(индепен-

года до смерти Татищева, а «Рассуждение о происхождении неравенства
между людьми» Руссо—всего через пять лет после того, как Татищев умер.
Новая Европа уже стучалась в двери, когда русская политическая мысль ее
успела усвоить зады старой.
Из «нового» у Татищева мы находим теорию возникновения общества
нз д о г о в о р а,—теорию, вообще хорошо знакомую публицистике петровского
времени, но из которой в то время никому, даже и на Западе, не приходило
в голову делать т е х выводов, какие сделал Руссо. В России она считалась
такой же необходимой принадлежностью хорошей публицистики, как парик
был необходимой принадлежностью приличного костюма: а зачем нужен парнк
—какой же разумный человек стал бы это спрашивать? Тонкое различие между
«монархией», основанной на чувстве чести, и деспотией, управляющей подданными при помощи страха,—различие, навеянное Монтескье более теориями
парламентских юристов, нежели фактической историей Франции,—русскому
современнику Монтескье не было знакомо, н он, с несколько пошехонской
наивностью, считает монархию необходимой именно там, «где народ учением
и разумом не просвещен и боле за с т р а х , нежели от собственного благонравия в должности содержится». Если теория общественного договора была у
Татищева простым переводом (в данном случае Вольфа—главного учителя
Татищева), различение между демократией, аристократией и монархией—приспособлением общепринятой теории к национальным потребностям, то взгляд
русского Гоббза н а самое монархию является уже вполне национальным. «Хотя
человек, конечно, всякий не беспогрешен, однако государи имеют советников,
избирая из людей благорассудных, искусных и прилежных; и как он, яко
господин, в своем доме, желает оный наилучшим порядком править, так он не
имеет причины к разорению оного ум свой употреблять; но паче желает для
своих детей в добром порядке содержать и приумножать. Если же такой веемысденный случится, что ни сам пользы не раз} г меет, ни совета мудрых не
принимает и вред производит, то можно принять за божеское наказание; и о
чтоб для того ч р е з в ы ч а й н о г о п р и к л ю ч е н и я порядок прежн и й п е р е м е н и т ь , о н о е н е б л а г о р а с с у д н о ; и кто может утверждать,
если видит коего шляхтича, безумно дом свой разоряющего, для того всему
шляхетству волю в правлении отняв, н а х о л о п е й о н о е п о л о ж и т к; ведаю,
что никто сего не утвердит. А понеже п р а в и т е л ь с т в о
государства
д о л ж н о по с т е п е н я м в с ю д у р а в н о б ы т ь , то по с о с т о я н и ю
в л а с т и ш л я х е т с к о й в их доме д о л ж н а и г о с у д а р с т в е н н а я
н е к о л и к о с о г л а с о в а т ь , как то достаточно другими областьми доказать можно». Итак, монарх—это большой барин, права которого по отношению к подданным те же, что права вотчинника но отношению к его крепостным. Передать управление государством подданным так же странно, как
доверить власть над имением крепостным. Нам становится понятно, до чего
неестественно было положение Татищева, как автора конституции—хотя бы
я дворянской. Он утешал себя только тем, что государь, права которого эта
конституция должна была ограничить (императрица Анна Ивановна)—«персона женская, к таким многим трудам неудобна; паче ж ей знание законов не

достает; для того н а в р е м я , д о к о л е н а м В с е в ы ш н и й м у ж скую персону
на престол дарует, потребно
нечто
для помощи ее в е л и ч е с т в у вновь
у ч р е д и т ь » . Только
«доколе Всевышний мужскую персону дарует» соглашался »теперь Татищев
«народное представительство».
Е г о взгляды, как видим, служили весьма слабым выражением идеологии
«бюрократической монархии». Зато они прекрасно выражали настоящие—не
временные и случайные, как в 1 7 3 0 году—взгляды помещиков нового типа,
землевладельцев-предпринимателей, понимавших, что усиленная эксплоатация крепостного труда должна выкупаться уступками по части «феодальных
вольностей». Не даром Татищев' был одним из первых теоретиков я
нового крепостного хозяйства (см. I ) . И как это последнее было лишь
служебным орудием в руках торгового капитала, так и его теоретики—
будь то Татищев или Карамзин—лишь слабо отражают политические тенденции, ясно и отчетливо формулированные в странах, где торговый капитал царил прямо и непосредственно. Характерно, что эпоха дворянской
реакции, тянущаяся со смерти Петра почти до смерти Екатерины I I (до
Пугачевщины в о всяком случае), также бедна проявлениями русской политической мысли, к а к богата ими эпоха петровская. И что только с появлением
на сцене новой экономической силы—капитализма промышленного—в этой
области начинается оживление, отмеченное наверху проектами Сперанского,—
внизу замыслами декабристов.
Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я .
Общего сочинения, трактующего о

данном вопросе,

известно автору, н е существует. О Пересветове
я и р н а я литература, из которой достаточно
русской общественной мысли" Г .

В.

на

русском

языке, сколько

и Крижаниче с у щ е с т в у е т довольно

указать

соответствующие

об'

г л а в ы „Истории

П л е х а н о в а (т. I, ч. 2, гл. II и IX). Литера-

тура петровских прожектеров разобрана и отчасти издана покойным Н. П а в л о в ы
С и л ь в а н с к и м
1897); ср.
И.

Н.

главу

ѴЩ

М и л ю к о в а

проектов).

( . П р о е к т ы реформ в
названного

в

записках

первой

современников

части настоящего

Петра

очерка

В."

в-

Спб,

исследования

. Г о с у д . хозяйство России в лер. четв. ХѴІИ стол," (Литература

Наиболее доступный очерк воззрений Татищева—у Д.

(„Из жизни русских деятетей X V I I I в . , " стр. 331—366).

А.

К о р с а к о в а

4. Буржуазная монархия
Читатель не мог не заметить некоторого—обманчивого, разумеется,—сходства б ю р о к р а т и ч е с к о й
монархии с демократией: и
т а м , и т у т , п о о т н о ш е н и ю і в л а с т и в с е р а в н ы . Это не
значит, что все равны м е ж д у с о б о й : бюрократическая монархия вполне
совместима и с дворянскими привилегиями, и даже с крепостным правом. Но,
заставляя уважать эти привилегии непривилегированных, сама власть считается с ними лишь до т е х пор, пока это ей удобно и выгодно: когда же ей
это покажется выгоднее, она отменит и крепостное право. Не потому, конечно,
чтобы эта власть была «внеклассовой», олицетворяющей некую высшую справедливость, но потому, что эта власть олицетворяла интерес н о в о г о общественного класса, для которого старые общественные перегородки могли оказаться столь же стеснительными, как и для тех, против кого эти перегородки
были устроены. Мы видёли, например, что от реформы 1 9 февраля более всего
выиграл в России, именно торговый капитал 2 ).
Но торговый капитализм—самая старая форма капитализма вообще. У
него не замедлили явиться наследники, для которых старик был не менее
стеснителен, чем для него самого когда-то были помехой остатки феодального
строя. На смену торговому капитализму шел «современный капитализм»; массовый, сосредоточенный в немногих руках, сбыт продолжал массовое же, концентрированное производство. Идеология бюрократической монархии должнабыяа
смениться другой, приноровленной к новым экономическим условиям. Вполне
развитому «современному капитализму» наиболее соответствует теория чистой
демократии. Производству, окончательно концентрированному в руках синдв->
катов и трестов, отвечает политическая организация, концентрирующая всю
власть в руках класса капиталистов, и этот класс настолько силен, что он
уже не нуждается, для поддержания своего могущества, ни в каких искусственных подпорках. Никто не смеет не только действовать, но даже говорить,—даже думать, вопреки его воле, потому что не только полиция
и армия, но и школа, и печать в его руках. С детства будущий гражданин приучается мыслить так, как нужно управляющему нм буржуазному
правопорядку, а выросши, он не имеет другой духовной пищи, кроме
приготовленной в той же кухне. Протест возможен только в форме явного
бунта против всего буржуазного строя вообще—только в образе социализма.
И эта невозможность в какой бы то ни было идеологии рядом с буржуазнодемократической, кроме идеологии, явно и открыто революционной,—идеологии,
взывающей к будущему во имя полного отрицания настоящего, еще более
9

Настоящая г л а в а написана, за исключением последних 3 — 4 страниц, до мартовской

революции. Некоторые ссылки
устарелыми.

на русскую действительность

Автор не нашел нужным

изменять текст,

бытий, изменения рисковали бы устареть во время печатания.
9 См. ч. 1 „ О ч е р к а " .
%

могут поэтому

так как

оказаться

при быстром ходе

со.

подчеркивает полное господство буржуазного строя в этом настоящем. Когдато революция атаковала' «божественное право» королей; если теперь ей приходится атаковать буржуазную демократию, это не может значить ничего другого, кроме того, что теперь вся полнота старого королевского самодержавия
перешла в руки класса капиталистов, перешла настолько прочно, что этот
класс не нуждается более даже в фикции « божестве нногд права».
Но от псевдо-демократни торгового капитализма в «настоящей» демократии капитализма в его наиболее развитом виде переход не был простым скач-'
ком. Нам неоднократно приходилось настаивать на том, что теория, в жизни,
всегда очень отстает от практики. «Современный капитализм» экономически уже
царствует в России, но мы тщетно стали бы искать у нас выработанной буржуазно-демократической теории. Партия русских буржуазных радикалов, появившаяся было в конце 1905 года, чрезвычайно быстро сошла со сцены, не сыграв никакой политической роли. В Германии, являющейся на континенте
Европы типом высоко-развитого капиталистического государства, буржуазнорадикалыіые течения (свободомыслящий союз, свободомыслящая народная партия и т. под.) дают менее 1 0 % рейхстага: демократические элементы группируются здесь, как и в более восточных странах, &под знаменем социализма.
Но для последнего демократия не - цель, а средство—хотя, случается, об этом
забываідт и сами социалисты. Голосующий за социалистов подает голос не
только за демократию, но и за упразднение демократии в пользу следующей,
высшей, формы общежития. Во Франции переход власти в руки буржуазных
радикалов был последним фазисом жизни Третьей республики, когда она насчитывала уже четверть века фактического существования. В Англии бужуазнорадикальная программа до- сих пор не проведена до конца—Англия остается
монархией с привилегированной земельной знатью, хотя материальных условий для такого политического строя в Англии давно нет, и на практике государство Ллойд-Джорджа гораздо более буржуазная демократия, чем даже Франция. Чтобы найти такой образчик этой формы общежития, где теория и практика более иди менее покрывали бы друг друга, нужно переплыть Атлантический океан: но и в Соединенных Ш т а т а х теорйя, поскольку она выражена
в конституционных актах, отражает практику не столько двадцатого, сколько
восемнадцатого столетия.
В самом деле, американские декларации- прав эпохи войны за независимость, послужившие, как всеми теперь признано, прототипом знаменитой «Декларации прав человека», принятой Французским Национальным Собранием
26 августа 1 7 8 9 г., являются, как и эта последняя, памятником еще монархической, а не республиканской, идеологии. Относительно французской декларации тут не может быть и сомнений: на ней прямо стоит, что перечисленные в ней «права человека» «признаны королем (acceptés par le roi)»—и
очень хорошо известно, как слаба была республиканская партия во Франции
в августе 1 7 8 9 года. Подавляющее большинство членов Национального Собрания, единодушно принявшего декларацию, были убежденные монархисты.
Но и восставшие против Георга I I I американские колонисты в начале своего
восстания не были еще республиканцами: они стали ими трлько в результате

удачной революции. Притом первоисточник их собственных деклараций следует искать в документах до-революционной поры,—а такими документами
были хартии, данные американским колониям английскими королями. Основное—по мнению некоторых ученых, мы сейчас увидим, можно ли считать это
мнение бесспорным—«право человека», свобода совести, признана еще х а р тиями семнадцатого века, при,Карле I I . Читая французскую декларацию, в ы
на каждом шагу натыкаетесь на доказательства того, что «граждане», права
которых здесь ограждаются, и власть, от злоупотреблений которой приходится
ограждать эти права,—две равноправные, гак сказать, силы различного происхождения: что власть не есть просто орудие общества или его приказчик—
как следовало бы, например, по теории «Общественного договора» Руссо, долго
неправильно считавшегося вдохновителем «Декларации». К его непосредственному влиянию можно отнести телько т р е т ь ю статью «Декларации», где
всякая власть об'является исходящей от' народа, но эта статья резко сталкивается с предыдущей, где в числе «прав человека» значится «сопротивление
угнетению». Кто же может явиться угнетателем в обществе, где в с е власти
поставлены народом, являются его агентами? Агент, злоупотребивший данными
ему полномочиями? Но злоупотребления караются судом, и ограждаться от
злоупотреблений своего приказчика при 'помощи декларации так же странно,
как декретировать, что человек имеет право не бьыь обокраденным или убитым. Совершенно ясно, что тут имеются в виду не злоупотребления "агентов
власти, а насилия самой власти, действующей, пусть от имени народа, но фактически, материально, от него не зависящей. «Декларация прав человека и
гражданина» это договор восставшего народа—Бастилия пала меньше, чем за
шесть недель до голосования «Декларации»—с традиционной монархической
властью, временно оставленной при своих функциях, но под определенными
условиями, з а нарушение которых ей грозят возобновлением в о с с т а н и е в этом—
и только в этом—могло выразиться «сопротивление угнетению».
Мы видим, что если бюрократическая монархия напоминает кое-чем демократию, то новый общественный строй, возникающий н а основе «современного капитализма», еще более напоминает феодализм. Он начинает с того,
на чем кончил последний 1 ): с попыток найти г а р а н т и и от произвола—
произвола сюзерена в случае феодализма, произвола традиционной власти в
нашем случае. Но если эти розыски гарантии как нельзя лучше соответствовали логике феодализма, исходной точкой всех теорий которого был договор,
не «общественный договор» граждан между собой, а договор власти (сюзерена) с подвластными (вассалами), то логика нового договора восставшего" народа со старой властью не так понятна с первого взгляда. Мы начинаем понимать эту логику, только всмотревшись ближе в те «права человека», которые гарантируются «Декларацией» 1 7 8 9 года. Статья 2 - я перечисляет эти
права так: свобода, собственность, «безопасность» (sûreté—это то, что мы теперь выражаем словами «личная неприкосновенность») и, знакомое уже нам,
«сопротивление угнетению». Но отношение декларирующих к этим правам не
' ) См. выше (конец главы 2-й IV отдела).

одинаковое. «Безопасность» гарантирована весьма туманно: ст. 7 запрещает
аресты не на основании закона—но запрещает н всякое сопротивление законному распоряжению об аресте; а гак как и в Бастилию людей сажали н а
основании тогдашнего закона, то «действительная неприкосновенность личности» и после декларации была обеспечена не лучше прежнего. Казалось бы,
чего проще было написать, что никто не может быть лишен свободы иначе,
как по приговору суда с участием присяжных—я что арестовавший обязан
немедленно представить арестованного суду? Но, видимо, авторы слишком
стеснять власть в деле арестов находили неудобным. Позаботились лишь о
том, чтобы лишение граждан свободы не могло служить удовлетворению личной мести или личной корысти, но оставили широкий простор «государственной необходимости», простор, которым так широко воспользовались вскоре,
сначала Комитет общественного спасения, потом Директория, позже Наполеон I, не почувствовавшие никакой надобности в отмене этой статьи «декларации прав». Что касается свободы, то декларация специализирует только
свободу религиозной совести (ст. 10), с оговорками, позволявшими в любой
момент свести ее на нет, и свободу устного слова и печати (ст. 11). Ни свободы собраний—где, однако же, устное слово только и могло иметь какое-нибудь общественно-практическое значение,—ни, тем более, свободы ассоциаций
декларация не упоминает. II если свободу собраний можно, с огромной натяжкой, счесть пропущенной но недоразумению или забывчивости, это об'яснение совершенно не придожи-мо к свободе ассоциаций. Снйес, автор проекта
декларации прав, прямо заявлял, что ассоциации представляют «огромное
затруднение» и весьма «опасны для общества». То же самое Национальное
Собрание, которое вотировало «Декларацию прав», впоследствии (законом
17 июня 1791 года) формально запретило ассоциации. Таким образом, сознательность этого пробела не подлежит сомйеиию. В нем также пробовали
завинить Руссо; но последний давал теорию чисто республиканскую, он восставал против частных ассоциаций, как против поиыткн ограничить народный суверенитет в интересах группы, то есть нарушить равенство. Декларация же 1 7 8 9 года есть документ, мы видели, монархический; она молчаливо
допускала такое отступление от равенства, как наследственная королевская
власть. Но, нарушив логику наверху, она оказалась беспощадно логична внизу.
Члены Национального Собрания могли сделать уступку полуфеодальной теории Монтескье, когда речь шла об управлении страной, они оставались непримиримыми последователями Руссо, когда на горизонте показывалась стачка
рабочих.
Классовый смысл декларации становится нам теперь несколько я с н е е —
мы начинаем понимать, кого ее авторы разумели под именем «человека», и
кого нам следует разуметь под именем «народа», искавшего гарантий от произвола Людовика X V I . Последний штрих дает четвертое «право человека»,
до сих пор оставлявшееся нами в тени,—право с о б с т в е н н о с т и . Авторы декларации, напротив, им особенно интересовались. Весьма туманно г а рантировав личную неприкосновенность и весьма неполно развив понятие
«свободы», собственностью они занялись особенно тщательно, постаравшись

не оставить н а этот счет никаких сомнений. Не ограничившись внесением
собственности в каталог «естественных и неотчуждаемых прав человека» (ст. 2),
не найдя достаточными гарантии против произвольных налогов и поборов (ст. 1 4 )
и против произвольного расходованйя собранных сумы (ст. 15), они нашли
нужным заключить всю декларацию специальной статьей по тому же вопросу.
17-й. Статья эта гласит: «Драва собственности ( l e s propriétés) суть права
ненарушимые и священные, никто не может быть их лишен иначе, как в
силу очевидных требований общественной необходимости, законно констатированной, и под условием предварительного справедливого вознаграждения».
Внесение собственности в каталог прирожденных прав человека, вызвало
протест со стороны даже величайшего теоретика буржуазной монархии, Б е н жамена Констана, мнениями которого нам сейчас придется заниматься.
«Многие из сторонников собственности, защищавшие ее отвлеченными соображениями, впали, сколько мне кажется, в важную ошибку», говорит он: «они представили собственность чем-то таинственным, предшествующим обществу, ибо без ассоциации, дающей ей гарантию, она была бы только правом первого завладевшего»
или правом силы, т. е. не правом». Но для Национального Собрания, в августе
1 7 8 9 г., важна была не правильность отвлеченных соображений, а практическая
задача данного Момента. Деревенская пугачевщина, толчок к которой дало парижское восстание, давно перешла пределы того, что было нужно буржуазии
для устрашения сторонников «старого порядка». Вместе с остатками феодальных привилегий рушились и те гарантии—на этот раз экономические, а не
политические,—которые обеспечивали буржуазные капиталы, вложенные в
недвижимые имущества. В этой связи становятся понятны и фиктивная отмена
дворянских прав знаменитой ночью 4 августа, и вотированная через две
недели после этой ночи 1 7 - я статья «декларации». Привилегии' моглн быть
отменены — но права собственности, на них опиравшиеся, не могли быть
нарушены без вознаграждения: иначе, вместе с привилегиями, пали бы и
священнейшие права человека. В результате, даром были отменены, как
известно, лишь остатки крепостного права, существовавшие почти исключительно на землях церкви и давно не представлявшие никакой экономической
ценности. Остальные права помещиков должны были выкупаться — причем,
благодаря выкупу, фактическое положении крестьян но многих местностях н а
время даже ухудшилось. Это вызвало повторные, и еще более интенсивные,
крестьянские волнения, закончившиеся лишь после того, как конвент ликвидировал все остатки феодального строя без всякого выкупа. Здесь была действительная подкладка той «беспричинной анархии» ( a n a r c h i e s p o n t a n é e ) ,
которую некоторые историки, например, Тэн, усматривали в первом периоде
французской революции.
Такова внешняя связь фактов, в которой возникла-декларация 1789 года.
Но было бы неосторожно заключить отсюда, что идея «прнрожденности» человеку права собственности выдумана французскими буржуа начала революции
в защиту их непосредственных интересов. Идея эта гораздо старше революции
не только в литературе (Локк), но даже и в юридических документах. «Жизнь»
свобода и собственность» стоят рядом и в т е х американских декларациях,

которые послужили образцом—отчасти и источником—для французов. «Всякий
член общества имеет право требовать от него покровительства в пользовании
своею ж и з н ь ю , с в о б о д о й или с о б с т в е н н о с т ь ю , в согласии с
установленными законами», говорит, например, массачусетская декларация
(ст. 10-я). Правда, собственность не ограждается здесь т а к нарочито, как во
Франции, но в Массачусетсе 1 7 7 0 - х годов в этом не было н практической
надобности. Тем не менее, собственность и здесь защищена целым рядом
статей (кроме 10-й, еще 11-й, 12-й и 14-й). И это стоит в тесной связи не
с какими-либо теориями восемнадцатого века, а со всем духом английского
п у р и т а н и з м а , так рельефно отпечатлевшегося, в американском праве
еще колониальной, до-революционной эпохи. Колонисты X V I I столетия искали
за океаном н е только убежища от религиозных преследований, как обыкшю
венно себе представляют, они несли с собой новый мир социальных отношений и понятий. Основавшие массачусетскую колонию пуритане прежде всего
поспешили отменить все феодальные права и повинности, которыми было eine
опутано тогда английское землевладение;., очень хотели бы онн отменить и
майорат, но не решились сделать этого, по крайней мере прямо, не желая
вступать в открытый конфликт с английским законодательством H Пуритане
явились в Америку носителями б у р ж у а з н о г о миросозерцания,—и это
несмотря н а то, что онн были пуританами, т. е. крайними левыми протестантами, а именно благодаря этому. Характерной чертой радикального протестантизма, ведшего свое родословие, от Кальвина, а не от Лютера, был резко
выраженный буржуазный дух. Всего показательнее в этом отношении судьба
учения о р о с т е и п р о ц е н т е . Католическая церковь считала своим
долгом преследовать ростовщичество, как ересь,—отражая в этом случае понятия н привычки «натурального» хозяйства, которому не знаком заем денег
с производительными целями -). Т а к как сама церковь, в качестве могущественной общеевропейской ассоциации, далеко ушла уже от натурального хозяйства, то ее теория давным-давно не отвечала практике: сборщики церковных податей были, в действительности, крупными банкирами, монастыри—
крупными промышленными и торговыми предприятиями, получавшими, н а свои
капиталы, процент, который назвали бы ростовщическим и в наши дни, но
теории продолжали держаться твердо. Лютер, в этом пункте, оставался н а
католической точке зрения. «Окончательный разрыв со средневековой доктриной... исходил от Кальвина, который в знаменитом письме к Эколампадию
(впервые напечатанном в 1 5 7 5 году)... отрицал, чтобы плата за пользование
деньгами была сама по себе греховной. Он указывал н а нелепость мнения о
бесплодии денег в то время, как н а них можно приобрести собственность,
приносящую доход. Мнение' Кальвина, несомненно, сильно повлияло на ослабление прежней неприязни к ростовщичеству, особенно, когда такой известный
своей торговой деятельностью в следующем столетии народ, как голландцы,
1) См. Howe, „The Pnritan Republic of the Massacbusets Bay in New England-'.

India-

nopolis, 1899, pp. 5 1 — 5 4 .
2 ) Заем натурой (напр., аренду земли з а оброк) средневековое каноническое
учение допускало. Это было знакомо и феодальному хозяйству.

приняли кальвинизм» *). Нет надобности пояснять читателю, что не «торговая
деятельность» голландцев была причиной популярности кальвинизма—а наоборот1, этот последний стал популярен среди торговых людей потому, что он
отвечал их потребностям. Английский пуританизм—особенно в его умеренной,
пресвитерианской форме—также распространялся, главным образом, среди класса,
в руках которого был денежный капитал. Уже во дни королевы Елизаветы нижняя
палата парламента считалась вдвое богаче верхней—и, в то же время, пуритане, явные и тайные, составляли в ней большинство. Выселенцы в Америку,
как отмечают английские историки, отнюдь не принадлежали к подонкам общества—подобным тем, нз кого составился впоследствии контингент первых
поселенцев Австралии. Среди основателей «Новой Англии» первое место принадлежало зажиточному фермерству, но «в значительной части это были люди
либеральных профессий или средняя буржуазия; в числе их были крупные
землевладельцы, радикально настроенные (zealous) пасторы, в роде Коттона.
Гукера нли Роджера Уильямса, выдающиеся лондонские адвокаты, молодые
студенты из Оксфорда» 2 ). В царствование Карла I — т . е. по мере приближения к революций—с ростом массы эмигрантов росло среди них и значение
буржуазного "элемента.
Б е з всякой натяжки можно сказать, что в период, хронологическими
рамками которого были бы основание республики Кальвина в Ж е н е в е , с одной стороны, появление Коммунистического манифеста—с другой, в период
образования «современной Европы», слово «гражданин» всегда обозначало
«буржуа», и лишь небольшой натяжкой будет утверждение, что, когда в эту
эпоху говорили о «правах человека», под этим разумелись привилегии буржуазии.
Чисто демократические доктрины, возникавшие в этот промежуток времени, как «Общественный договор» Руссо, «правами человека» не интересовались—они знали только самодержавие народа. Инстинктивная боязнь этого
последнего,—боязнь, проглядывавшая даже у таких последовательных республиканцев, как английские «левеллеры» середины X V I I столетия, составляет
не менее характерную черту буржуазного политического миросозерцания, нежели внесение собственности в каталог священных прав человека. Только в
более новое время капитал почувствовал свое положение настолько прочным,
что идеология демократической республики сделалась его оффициальной идеологией. I I когда это случилось, буржуазные конституции перестали беспокоиться о «правах человека». В современной французской конституции, н а пример, республиканской конституции 1 8 7 5 года, «права человека» отсутствуют—факт, который французские теоретики права, напр., Эсмен, не могут
не признать «замечательным», хотя и не умеют его об'яснить. Это едва ли
значит, что «Декларация» 1 7 8 9 г. отменена Третьей французской республикой:
если осадное положение 1 8 4 9 года, н а основании которого, Франция управлялась во время войны, не упразднено конституцией 1 8 7 5 года, то, надо
Г) У Дж. Эшли,

„Экономическая

история

Англии'',

763-764.
*) GreeD, „History of the English People", III, 170.

пер.

Петрушевского,

стр.

л

думать, рассуждая логически, не упразднены ею и «права человека»; но они
никого не интересуют теперь. Декларации прав составляют характерную черту
того периода, промежуточного между бюрократической монархией н демократией, который мы окрестили выше, в заголовке э т о т очерка, периодом «буржуазной монархии». И в идеологии этой последней они неразрывно связаны
с другой характерной чертой—имущественным цензом.
Действительно, из того, ' что собственность составляет неот'емдемое право
человека, логически следовало, что человек, так или иначе утративший собственность или не могущий ее приобрести, или не имеющий права свободно
ею распоряжаться, не есть человек вполне. С прямотою ,н откровенностью,
свойственными крупному уму, это положение и было формулировано тем, кого
мы выше назвали «величайшим теоретиком буржуазной монархии»—Венжамено.ѵі Констаном ( 1 7 6 7 — 1 8 3 0 ) , родоначальником «буржуазного либерализма»
на континенте Европы. «Ни одно государство, говорит Копстан, не признаетсвоим полноправным членом всякого, кто находится на его территории. Самая
абсолютная демократия различает два класса лиц: в одном помещаются иностранцы и не достигшие гражданской) совершеннолетия, в другом—совершеннолетние и родившиеся в стране граждане. Есть, следовательно, принципы, наосновании коих устанавливается различие правоспособных от неправоспособных
граждан». Но «рождение в стране и зрелый возраст—недостаточные условия для
политической правоспособности. Л и ц а , п о б е д н о с т и с в о е й н а х о д я щ и е с я в п о с т о я н н о й . з а в и с и м о с т и , о т д р у г и х , обр е ч е н н ы е н а е ж с д и е в н ы 1 "у р у д,—э т и л и ц а н е п р о с в е щ е н н е е д е т е й в о б щ е с т в е н н ы х д е л а х и с т о л ь к о же
з а и н т е р е с о в а н ы в н и х , к а к н н о с т р а н ц ы». Отказывая пролетариям в праве голоса наравне с детьми и иностранцами, Кдастан руководился не только формальной логикой—к тому же ведет и его забота о политической свободе: «тирания,—говорит он в другом месте,—может столковаться с пролетариями и со знатью: роковым для нее является средний
класс». Но он достаточно честен, чтобы не скрыть от своего читателя и мотивов к л а с с о в о г о с а м о с о х р а я е н и я—хотя он сам, конечно, не
назвал бы так руководившие им мотивы. «Заметьте,—говорит он,—что необходимая цель не-собственников есть приобретение собственности—все средства,
которые вы им дадите, они употребят для этой цели. Если к свободе умственной и экономической, которую вы им должны дать, вы присоедините политические права, которых вы им не должны, эти права в руках массы послужат к захвату собственности. Она пойдет по этому, неправильному, пути,
вместо того, чтобы идти естественным путем, путем труда: для нее это будет
источник развращения, для государства—источник беспорядков. Один знаменитый писатель заметил, что когда класс не-собственников облечен политическими правами, в политике случается одно из трех: или они действуют
сами по себе, и тогда разрушают общество, или они действуют по внушению
власти—и тогда являются орудием тирании, или они подчиняются влиянию
претендентов н а власть—и делаются орудием партий».

Русский ученый, у которого мы берем большую часть этой цитаты, хотя
сам принадлежал, несомненно, к буржуазно-либеральному направлению, был
очень сконфужен этими,, до неприличия откровенными, словами. Он называет
принцип Б . Констана «фальшивым», достойным скорее «какого-нибудь свирепого олигарха», нежели либерального публициста, и цитирует это место
«с величайшею горестью». Горесть помешала ему даже сделать цитату вполне
точную: те слова, которые касаются «развращающего» влияния политических
прав на массу, он опустил. Итак для русской читающей публики сенидесятых
годов прошлого века, выходило слишком... После Герцена, Чернышевского и
Бакунина русский язык был уже не столь удобен для выражения некоторых
мыслей: такой тонкий писатель, как А. Д. Градовский — о нем идет речь —
не мог этого не чувствовать. Чтобы найти точную передачу идей Констана
в русской литературе, надо вернуться еще лет на пятнадцать назад, к автору,
более твердому и прямолинейному, которому соображения литературного вкуса
не мешали высказывать до конца то, что он думал. «Невозможно дать участие
в управлении человеку, не понимающему государственных интересов», читаем
мы н а первой странице известной книги JB. Н. Чичерина «О народном представительстве» (вышедшей, первым изданием, в 1866 г.). «Это значило бы
принести высшие начала, общие блага в жертву ладной свободе, тогда как
вся общественная жизнь держится подчинением личного начала общественному. Поэтому неспособные должны быть устранены' от участия в политических правах. Это признается во всех государствах в мире, даже самых демократических, где свобода лежит в основании всего государственного устройства. Везде женщины и дети, как неспособные, лишены политических прав,
хотя они, как свободные лица, пользуются правами гражданскими. Если некоторые демократы, даже весьма серьезные, как Милль, требуют права голоса
и для женщин, то это странное непонимание различного назначения полов
остается одиноким заблуждением. Здравый смысл человеческого рода до сих
пор не допускал приложения этой идеи к законодательству». Подвергнув затем анализу понятие «политической способности», автор продолжает: «Все
эти качества не должны быть непременною принадлежностью всякого лица,
пользующегося политическим правом. Доказать нх в каждом отдельном случае
и невозможно, и бесполезно. Нужно только, чтобы ими отличались те классы,
которым вручается доля власти. Но в массе более всего содействует их развитию собственность. Она дает человеку и возможность образования, и досуг
для занятия политическими вопросами, и высший интерес в общественном
управлении, и привязанность к порядку, и, наконец, самостоятельность положения. Только отвлеченный радикализм может отвергать эту очевидную истину.
Само по себе, имущество не дает политической способности, но оно доставляет
все условия, необходимые для ее приобретения. Имуществом отделяются
классы, посвящающие себя умственному труду, от тех, которые преданы физической работе, а это различие занятий, очевидно, развивает в тех и других
различную политическую способность. Конечно, можно представить себе порядок
вещей, в котором образование равномерно распространяется всюду, где политические интересы н привязанность к порядку проникают в самые глубокие слон

общества, а легкость получения работы и высокая ее ценность дают даже
поденщику некоторую независимость положения. При таких условиях нет
причины отказать рабочим классам в политических правах. Но и здесь, относительно в с е х требуемых качеств, владеющие классы имеют несомненно
преимущество перед рабочими. Поэтому собственность, в общем итоге, служит
лучшим мерилом политической способности. В этом отношении она стоит гораздо выше, нежели доказательство известного образования. Прохождение
через школу не дает ни самостоятельного положения, ни практического взгляда
н а вещи, ни привязанности к порядку. Напротив,, образование без собственности слишком часто делает человека зависимым от тех, которые способствуют
его возвышению, или возбуждает в нем недовольство существующим общественным устройством, в котором нелегко проложить себе дорогу. Образование возвышает требования от жизни при недостатке средств к их осуш,ветвлению; поэтому здесь самая благоприятная почва для радикальных идей.
Человек, получивший образовіівие, должен, прежде всего, доказать свою способность устройством собственной своей судьбы, приобретением достатка,
обеспечивающего независимое его положение в мире. Таков удел человечества
вообще, для которого приобретение материальных благ служит условием для
достижения духовных. Поэтому в устранении бедности от политических нрав
нет ничего возмутительного для нравственного чувства. Работа и внимание
бедного устремлены н а физический мир: покоряя природу человеку, он получает возможность возвыситься и к политической деятельности, требующей
материального обеспечения, досуга и высшего умственного развития
Идеи Чичерина в русской литературе отнюдь не были какой-нибудь новостью—напротив, они очень запоздали. В 60-х годах, когда он писал свою
книгу, были уже налицо и зачатки русской демократической идеологии (в прокламациях «Великорусса»), и даже первые ростки русского социализма. А когда
более 3 0 лет спустя, вышло второе издание его книги, для повторения его
фраз 6 0 - х годов, быть может, нужно было даже известное гражданское мужество. Наличность демократической идеологии, хотя бы и неразработанной, а
в особенности наличность социализма, сильно мешали русским буржуазным
либералам второй половины 19-го века говорить полным голосом. И х подлинных тенденций приходится искать в это время скорее в их действиях, чем в
их словах^—и некоторые умолчания гораздо красноречивее многих страниц их
рассуждений. Наиболее умный из их литературных представителей, К . Д. Кавелин, в своих, до последней степени осторожных, политических проектах вовсе
обходит вопрос об избирательном цензе—молчаливо принимая з е м с к и й
ценз, существовавший в его время, т.-е. .ценз «Положения» 1 8 6 4 года. Этот
ценз был не только имущественный; он был грубо имущественный, обеспечиЭ „О
составляет

народном
один

из

представительстве", изд. 2-е, 1899 г., стр. 13—17.
томиков „Библиотеки для самообразования',

Это

издание

в числе редакторов

которой значился, между прочим, и П. Н. Милюков. Мы тщетно искали бы какого-нибудь
примечания, указывающего на неполное согласие редакции со своим „сотрудником". Не
потому, конечно, чтобы

П. Н. Милюков

мог

подписаться

Чичерина, но уж слишком велик был авторитет

под цитированным

„сотрудника".

местом

в а я в земских собраниях большинство, еслн не абсолютное, то относительное,
помещикам; но это был уже факт, и признание факта легко проходило под
флагом «практичности». К чему ломать - существующее? Себе же создавать
лишние затруднения... Вот почему подлинную физиономию русской буржуазной монархии легче разглядеть в документах, наиболее ранних, возникших
в те времена, когда и в' Западной Европе Бенж. Констан, не стесняясь, излагал свои идеи с трибуны французского парламента. Первым представителем
данной идеологии в России следует признать, кажется, Сперанского—Сперанского, так сказать, второго извода, автора проекта 1809 года, так как проекты
Сперанского 1 8 0 2 — 3 гг. тесно примыкают к последним звеньям феодальной
идеологии. Государственный секретарь Александра I был бы, таким образом,
очень удобной—и исторически интересной—спайкой двух миросозерцаний,
новейшие фазы одного из которых имели много общего с ранними фазами
другого. Но такой спайкой Сперанский мог бы Служить, если бы это был самостоятельный мыслитель, в роде Бенж. Констана или хотя бы Чичерина. Н а
самом деле, это был, прежде всего, «секретарь»—которому поручали выработать год или другой проект, и который, вырабатывая, старался, прежде
всего,'угадать, чего хотят его «заказчики». Насколько можно судить по черновикам его работ, теперь опубликованным, но случайным его заявлениям в
разговорах и т. п., Сперанский с самого начала был буржуазным конституционалистом и феодальную личину принимал на себя лишь по необходимости.
Проект 1 8 0 9 г. поэтому стоял, вероятно, ближе всего к его личным взглядам.
Начало имущественного ценза принято в нем безусловно. «Закон составляется
в защиту лица и собственности»,—говорит «Введение к уложению государственных законов» .—«Следовательно, положив право личное равным, чем
более человек приемлет .участия в собственности, тем естественно более
печется он о ее охранении. Сверх сего, самое приобретение собственности в
обыкновенном порядке предполагает» разум и трудолюбие. Из сего следует,
что в общем исчислении человек, имеющий собственность, по уважению собственных своих польз более приемлет участие в доброте закона и более соединяет вероятностей к правильному его усмотрению, нежели человек без собственности или бобыль («Какая, например, нужда человеку без собственности
ограничивать закон о податях вещественных, когда закон сей на него не
падает?»—замечает Сперанский, забывая, очевидно, о косвенных налогах.)
Следовательно, нет сомнений, что люди, имеющие собственность, все без
различия должны быть допускаемы к участию в правах политических. Но если
вместе с ними допустить к сему участию и людей, собственности не имеющих,
тогда голос н суждение сих последних по числу их, без сомнения, возьмут
перевес, н, следовательно, все избирательные силы народа перейдут в руки
тех самых, кои наименее в-доброте сих выборов имеют участие и наименее
способов к правильному их усмотрению. («Сие состояние общества называется
охлократия»,—поясняет Сперанский своему читателю, т. е. Александру I.) Н а
сем-то основано то важное правило, по коему во всех государствах, в самой
Франции среди революции, право выборов ограничено было только тема
людьми, кои имеют собственность (Сперанский не знал или сделал вид, что

не знал, что как раз «среди революции», якобинской конституцией 1793 года,
имущественный ценз был отменен и введено всеобщее избирательное право.)
Нет сомнения, что и у нас тому же правилу должно следовать, и потому
постановить, что в составлении выборов никто не может участвовать, кто не
имеет недвижимой собственности или капиталов промышленности в известном
•количестве. Сверх сего, есть ві обществе положения, кои по образу жизни и
воспитанию не позволяют предполагать ни довольно разума, ни столько любочестия, чтобы допустить людей, их занимающих, к участию в составлении
закона. Таковы суть состояния домашних слуг, ремесленных и рабочих людей
и поденщиков, хотя, бы они и имели собственность, в капиталах состоящую».
Последний-период опять имеет уже явно практическую тенденцию—сохранить
в разряде «активных граждан», как говорили во Франции, рядом с помещиками, только é у и ц о в, оставив вне этого разряда не только пролетариат, но
и мелкую
б у р ж у а з и ю («ремесленные люди»). Диапазон колебаний
-Сперанского был, в сущности, еще шире: покойный В. И. Семевский отмечает,
что в другом месте того же проекта избирателями уже оказываются только
«представители н е д в и ж и м о й собственности» '). Колебание характерно
тем, что оно не является личной особенностью Сперанского: Бенж. Констан
склонялся, вначале, к той же мысли—закрепление избирательных прав
т о л ь к о з а з е м л е в л а д е л ь ц а м и; лишь впоследствии он, по обыкновению прямо и открыто, признался в своей «ошибке». Тут мы имеем уже
явную спайку теорий феодального и буржуазного либерализмов.
Таких спаек мы видели не одну 9 ). Соотношение и пропорция феодального и буржуазного элементов в них не одинаковы. В иных случаях к чистобуржуазному миросозерцанию примешиваются черты, напоминающие о вздохах
верного вассала, угнетаемого несправедливым сюзереном. Таким рыцарем,
несколько заблудившимся в буржуазной Европе, был, мы помним, декабрист
Каховский—не единственный среди своих товарищей: сродные отзвуки мы
слышим и у Бестужева, и у Батенкова 3 ). В других случаях—--человек, в
общем безусловно феодальный, с такое легкостью ассимилирует симпатичные
ему стороны буржуазного либерализма-, что является его предтечею, накладыв а я свой отпечаток на системы, уже чисто-буржуазные. Таким был Монтескье—в более тесных пределах русской истории, сходную роль сыграл бы Щербатов,
„если бы вступил четвертью столетия раньше, в середине елизаветинского, а
н е екатерининского Царствования. Пугачевщина, отучившая старшее, поколение екатерининских дворян либеральничать, и французская революция, н а учившая младшее поколение политическому радикализму, помешали Щербатову приобрести популярность, которой стоили его идеи,1—помешали не меньше,
чем его тяжеловесное изложение. Притом, к его услугам не было даже той
условной свободы печати, которой в с е же воспользовался Монтескье. Хотя и
с цензурными «пятнами», тот мог сказать многое: лучшие вещи Щербатова
! ) „Политические и общественные идеи декабристов", стр. 43.
г

) См. выше, г л а в а ТІ „Феодальные

вольности".

См. Бороздин: „Из писем и показаний декабристов", стр. 43 и 49.

увидели печатный станок только в нашн дни. Сейчас указанные черты декабристов н приходится поэтому об'яснять влиянием не щербатовского «монаршизма», а той дворянской подоплеки, соскоблить которую не в силах были бы
все университеты Западной Европы. Характерно, что в вопросе об избирательном цензе декабристские проекты, несомненно, «буржуазнее» Сперанского—
и не знают тех колебаний, жертвою которых стал даже Бенж. Конетан.
Окончательная редакция проекта Никиты Муравьева устанавливает, правда,
для обладателей движимой собственности д в о й н о й ценз, сравнительное
землевладельцами ( 5 0 0 фунтов серебра вместо 2 5 0 : такой странный счет
объясняется крайней неустойчивостью курса тогдашнего ассигнационного
рубля); но этим в с е привилегии последних и ограничиваются. Размеры же
ценза вызвали некоторый протест среди товарищей автора, один из которых
написал на рукописи проекта: «почему богатство только определяет достоинство правителей?' Это несогласно с законами нравственности». Подоплека
сказалась главным образом в той легкости, с какой члены тайных обществ
усваивали- отрицательное отношение к «черни»—достаточно сильное уже к у
Бенж. Констана. По едва ли я он подписался бы под той тирадой, какая
вылилась из под пера декабриста Фон-Визйна но поводу социализма и коммунизма. «Нынешние социалистические и коммунистические теории продолжают
угрожать новой республике», писал он (вскоре после февральской революции
1 8 4 8 г.), «и. оне тем более опасны, что опираются па многочисленность
п р о л е т а р и е в , т. е. н а рабочем классе, особенно больших мануфактурных городов, который составляет почти треть всего народонаселения Франции.
Пролетарии—эти жалкие бездомки, по большой части без религии, без правил
нравственности,—почти одичавшие (по свидетельству тех, которые описывали
английский и французский п о п е р и з м), ненавидящие настоящий порядок
общества, не обеспечивающий ни их настоящее, ни будущее, только и жаждущие ниспровержения всего существующего, надеясь в социальном перевороте
обрести улучшение своей бедственной участи. В этом мнении их поддерживают и руководствуют ими... демагоги..., разумеется, из своекорыстных' видов...
Только чрезвычайные усилия правительства и многочисленная армия, покамест ему преданная, сохраняют порядок и противодействуют угрожающему
Франции страшному кризису. Но не одна Франция страдает от пролетариата,
этой общей язвы всей Западной Европы,—язвы, от которой частью произошли
все революционные движения последних двух годов в Германии, Пруссии и
Австрии» % Говорят, что издали все кажется страшнее; но на. этот раз
вблизи было еще более страшно, и другой видный декабрист, Штейнгедь,
притом не после 2 0 лет ссылки, а в самом разгаре движения, убеждал Рылеева,,
что « в России республика невозможна, и революция с этим намерением будет
1) „Обществен, движение в России в первую половину X I X в.", с т р . 74. Воспроизводя это место, В. И. Семевский напоминает, что и знаменитый декабрист Н. И. Тург е н е в „враждебно относился к с о ц и а л и з м у " — п р и ч е м ему, однако, и в голову не приходит усмотреть тут какую-либо связь. Напоминание сделано лишь, „чтобы не слишком
строго судить Фон-Визина"...

гибельна; что в одной Москве 9 0 т. одних дворовых, готовых взяться за ножи,
и что первыми жертвами тогда будут их бабушки, тетушки и сестры» ').
Несмотря на упомннанне о «дворовых», в литературе декабристов это
одпо из самых «буржуазных» мест. Это может показаться парадоксом: ни в
чем декабристы не были более «феодалами», чем в своих республиканских
(но, за исключением Пестеля, отнюдь не демократических) тенденциях. Дворянская республика вовсе не была бессмыслицей—это было логическое завершение победы вассалов над сюзереном. В Польше она была фактом,
чрезвычайно свежим в памяти того поколения, к которому принадлежали
декабристы. В южных штатах северо - американской федерации, которая
для этого поколения была не историческим фактом, а живой действительностью, предметом поклонения и подражания, республиканский строй
и рабство отлично уживались друг с другом.. Напротив, в буржуазной
системе 1 8 2 0 - х годов монарх был интегральной частью, которой нельзя
было вынуть, не разрушив целого, Бенжанен Констан, со своей обычной откровенностью, об'яс-ияет нам, в чем тут дело. «Никакая свобода не может
существовать в большой стране без представительных собраний, располагающих, в силу закона, прочными прерогативами»,—говорит он. «Но эти собрания не лишены опасности, и в интересах самой свободы нужно приготовить
верные средства предупредить их заблуждения». В чем же состоят эти «заблуждения?» Констан перечисляет и х много: вы начинаете даже удивляться,
зачем вообще нужна такая опасная вещь, как «представительные собрания»,
и почему именно они необходимы для ограждения свободы, когда народные
представители являются как раз «кандидатами на тиранию»—«тем более
ужасную, чем тираны многочисленнее?» Иногда лучше не вполне доказать,
чем доказать слишком много... Но даже Констан был не настолько грубо искренен, чтобы оставить без «стратегической завесы» свое основное положение,
которое он же сам сумел формулировать весьма коротко: «нескромная деятельность во всех областях ( u n e a c t i v i t é i n d i s c r è t e s u r tous les o b j e t s ) , неумеренное размножение законов, желание нравиться наиболее страстной части народа, отдйв'аясь ее влиянию или даже опережая ее»... - Какой вы ценз ни
устраивайте, в критическую минуту всякое собрание может стать демократическим: з а недостатком «желания нравиться» могут сыграть роль и «чувства
чисто-физические, как энтузиазм или страх». Можно Подумать, что французский публицист предвидел нашу государственную думу в дни мартовской революции. И вот, чтобы помещать народным представителям попасть во власть
«физических чувствований»—и стать, на минуту, представителями, действительно, народа, а не одной буржуазии,—необходима сдержка, так сказать,
механическая. В с е приведенные нами цитаты взяты из комментария К о н стана к положению, которое гласит: «Король может отсрочивать представительные собрания и распускать те из них, которые избраны народом». Увлеченный физическими .чувствованиями парламент может быть, как у нас непочтительно выражались, «разогнан»—и члены его, лишившись «прочных,
•) Ibid. стр. 413.

обеспеченных законом прерогатив», и обратившись в простых граждан, имеют
случай охладиться н а досуге. А следующие выборы можно «организовать»—
да и психологический момент будет пропущен, что так важно во всяком революционном движении. «Нужно, чтобы представительные собрания были свободны, внушительны, оживлены; но нужно, чтобы их увлечения могли быть
обузданы. Обуздывающая лее сила должна быть помещена в н е собрания» %
Чем сильнее буржуазия, тем меньше она чувствует необходимости в
«обуздывающей силе», подверженной «риску всех шансов наследственности»..
Русская буржуазия 1 9 века была самой молодой—и самой слабой в Европе.
«Человек неприкосновенный ( u n h o m m e i n v i o l a b l e ) » , власть которого «поражает воображение», и к «ошибкам» которого подданные «сниходителыш»,
потому что он «не искал поста, который он занимает» 2 ), был в России особенно ценен. Если не 'считать декабристов—которые в этом пункте, повторяем, были всего дальше от буржуазной идеологии, — ни один буржуазный
публицист России, ни один конституционный проект, вышедший из буржуазных кругов до 1 9 0 4 г., и не заикался не только о республике, но даже, о
парламенской монархии. Мы не будем говорить о проектах Сперанского—в
них эта черта может быть об'яснена тем, что автором их был царский секретарь, а предполагаемым читателем сам царь. Д а н время было слишком раннее (хотя Радищев писал раньше Сперанского, а Пестель был младшим современником последнего): в Европе не было еще ни одной демократической
республики, кроме первой французской, которой тогда пугали детей. Но вот
Кавелин: он писал свои «Политические призраки» в 1 8 7 7 году, когда не
только Франция была в третий раз республикой уже шестой год (и как раз
перед этим закрепила у себя эту форму правления конституцией 1 8 7 5 года),
но когда республикой успела побывать даже Испания ( 1 8 7 2 — 7 5 гг.), когда
даже в реакционной Пруссии открыто существовали не только что буржуазные
республиканцы, а прямо социалисты. Казалось бы, были основания немного
обновить формулы Сперанского. И, однако, что же мы читаем—не в журнальной статье, записанной применительно к цензуре, а в нелегальной брошюре,
для того и изданной, чтобы высказаться откровенно? Защищая свою идею
трех «сенатов», законодательного, административного и судебного (из чиновников и представителей земства, пополам), Кавелин, естественно, натыкается
н а вопрос/как заставить царя считаться с и х мнениями? Вопрос его, видимо,
затрудняет. К а к обуздать «сенаты», он знает очень хорошо: «без одобрения
и утверждения императором сенатские постановления не имеют силы правительственных мер и решений». Но.что касается самого императора, остаются
только моральные сдержки. «Пользы империи, убеждение в необходимости
строгого порядка в отправлении государственных дел, сознание места, занимаемого верховной властью в общем государственном строе,—вот что послужит для государя достаточно сильным побуждением, чтобы воздержаться от
, 9 „Esquisse de constitution". Cours, изд. 1861 г., pp. 185—187.
2 ) У Константа все
эти определения относятся, в отрицательной форме, к республике; не будет никакого искажения его мыслей, если мы, обратив отрицание в
утверждение, отнесем все это к монархии.

правительственных й законодательных мер и верховных решений помимо
сенатов, без выелушания их заключений. В с я к и е другие о г р а н и ч е н и я в е р х о в н о й в л а с т и в России, кроме и д у щ и х от
н е е самой, были бы н е в о з м о ж н ы , и потому, к а к иллюзии
и с а м о о б о л ь щ е н и е , п о л о ж и т е л ь н о в р е д н ы» 1 ).
Это достаточно сильно и определенно сказано—и, однако же, Чичерин нашел
случай высказаться еще определеннее и сильнее. Он писал в такой момент,
когда демократическая революция была уже в самой России — мог быть
вопрос о глубине и силе движения, но о его наличности вопроса быть не могло.
После 1 марта 1 8 8 1 г. Чичерин подал военному министру Милютину записку,
где говорилось: « В обществе развилось направление, которое принято называть конституционным. Это СЛОЕО испугало многих. Понятно, что в отпор
этому направлению возникла партия, враждебная всякой перемене, способной
будто бы расшатать государственный строй. Указывают н а незрелость русского общества, н а его неспособность к представительным учреждениям. Если
бы дело шло о настоящем народном представительстве, то с этим можно было бы
согласиться. Особенно в настоящее время, когда мятежная шайка 2 ) (едва ли
впрочем, искренно) поставила на своем знамени конституцию, верховной власти
нельзя без ущерба для своего достоинства отвечать на угрозы уступками.
Толки о представительстве
в ы з в а н ы у н а с в о в.се
н е с т р е м л е н и е м о г р а н и ч и т ь с а м о д е р ж а в и е . В России,
большинство не ищет ни большей личной свободы, ни гарантий против властш
тон общественной свободы, которой у нас пользуется гражданское лицо, совершенно достаточно. В советах власти призывать к содействию выборных
людей сказывается иное побуждение, но крайней мере у т е х , кто не примешивает к общественному делу личных целей. Русское общество чувствует, что
в виду усложняющихся интересов и грозящих опасностей правительству необходимо.найти лучшие Ърудия, и что оно найдет их только в его содействии,..
Даже для образования однородного н единого правительства нужно сближение с обществом... Остается вопрос, в какой форме произойдет это обращение к обществу. Правительство может ' или вызвать экспертов по выбору
земских собраний, для рассмотрения- отдельных вопросов, или дать выборным
лицам участие в законодательных работах государственного совета. Очевидно,
что для полного переустройства администрации последний способ предпочтительнее. Но если такой шаг был бы признан слишком решительным (!), то
ничто не препятствует начать хотя бы с вызова экспертов по отдельным
вопросам, с тем однако же, чтобы, им было предоставлено не давать заключения по отдельным пунктам канцелярских проектов, а вырабатывать эти
проекты самим. Но правительство должно сказать себе заранее, что цель его
состоит в образовании в ближайшем будущем такого з а к о н о д а т е л ь 9 „Сочинения", I I , 9 6 4 .
2)
Б р а н н ы е слова по отношению к своим политическим противникам, как известно >
были
с

обязательны для

всякого „приличного"

дней смуты, когда „прямые", т.-е.

писателя тех

дней. Эта

традиция еще

сторонники имущих классов, называли

т . - е . тогдашних демократов, не иначе, как

„ворами".

„кривых",

'

ного органа, который, не с т е с н я я в е р х о в н о й власти,
давал
бы ей в о з м о ж н о с т ь
узнавать о положении
с т р а н ы не из мертвых донесений, а нз живого обмена мыслей администрации
и общества. Вызов экспертов может быть только шагом к переустройству г о сударственного совета. Н а э т о й ф о р м е м о ж н о
остановиться
н а д о л г о е в р е м я»
, Читатель видит, что если Александр I I I в 1 8 8 1 году «не дал» конституции, то в,этом виноваты были не коварные советы германского императора
Вильгельма (тот, напротив, рекомендовал даже умеренную конституцию и предостерегал только против парламентского режима), а просто-напросто крайняя,
до аскетизма доходящая, умеренность политических вожделений русского либерализма. Самый лучший способ не получить ничего—это почти ничего не
попросить... Между нулем и бесконечно-малым даже математика, как известно,
точной границы установить не может—несправедливо было бы требовать от
Александра i l l , чтобы он был точнее математики. Аскетизм же цензовой
буржуазии весьма просто об'ясняется тем, что для нее революционная демократия была куда страшнее той «бюрократии», с которой цензовик воевал
в «мирное», нѳ-революционное.время. Бюрократия могла прижать, надоесть,
извести измором, словом, напакостить, но не больше: «священной собственности» она не только не угрожала; она даже охряняла ее, по-своему. Исходной
точкой для Чичерина и служит то положение, что бюрократия охраняет соб-ственность плохо. «Против организованной революции», говорит он в той же
записке, «должна стоять крепкая правительственная власть; организации
можно противопоставить только организацию. Именно ее-то и нет в нынешнем
государственном управлении. В нем нет ни единства руководящей мысли, ни
единства действий... При отсутствии правильных органов для настоящего
общественного мнения, б л а г о д а р я - у с и л и я м
тенденциоз.ной
печати' и немногих
фразеров,
в немногих
ѣемских
собраниях поднимается а г р а р н ы й вопрос, чрезвычайно
о п а с н ы й в в и д у у с п е х о в с о ц и а л и з м а . В самой администрации либеральные- и иностранные (!) чиновники сочувствуют движению» *).
Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я .
Пос.обием д і я изучения буржуазно-либеральной идеологии в России до декабристов включительно служит известная книга покойного В. И С е м е в с к о г о
.Эолитические й общественные идеи декабристов" (СПБ. 19 9; особенно „ В в е д е н и е " ) . Теории
Б е н ж а м е н а Констана подробно разобраны в статье Г р а д о в с к о г о
„Парламентаризм во Франции" (перепечатано в III томе собрания его сочинений, С П Б . 1899).
О .Декларации, прав человека и гражданина" см. брошюру Е л л и н е к а ,
переведенную по-русски. Общую характеристику теорий, затронутых в настоящей главе, чит а т е л ь найдет, хотя бы, в известном курсе Э с м е н а („Общие основания
конститу
Ционного права", перевод, довольно шероховатый, под ред. проф. Д е р ю ж и н с к о г о ,
С П Б 1898), но, разумеется, не в исторической, а в отвлеченно-юридической с в я з и .
Р у с с к и й
либерализм более нового времени, особенно чрезвычайно важная
эпоха
1840 —80-х гг., №»-Щыл_е„ще--пр£д«еіом„столь обстоятельного исследования, какого
дождались декабристы в названном труде "СЖмевЬчюро. ' ~ 5 л й т и Д е й к и е Ъ т а т ь и
Кавели-на
собраны во II томе собрания его сочинений ( С П Б . 1897 г и сл.). Ч и ч е р и н
подвел
итоги своим взглядам в „Курсе государственной науки" (1894—97).
П «Конституция гр. Лорис-Меликова», берлинск. издание, стр. 5 1 — 5 4 .
2 , Ibid. стр. 50.

5. Демократия.
Русская буржуазная публицистика не даром так упорно цеплялась з а
монархию, соглашаясь скорее мириться с абсолютизмом, прикрытым фиговым
листком «совещательного» представительства, нежели с республикой: от
республики в России всегда припахивало социализмом. В последних, цитированных нами, словах Чичерин обнаружил глубокое понимание связи вещей,
особенно, -если давать слову «социализм» то расплывчатое толкование, какое
это слово имеет в устах либерального, обывателя. «Аграрный вопрос», даже
в самой радикальной его постановке, это, конечно, еще не социализм, с точки
зрения строгой теории. Он мог бы получить даже такое решение, которое
сделало б ы именно аграрный переворот базой настоящей буржуазной демократии в России. Но нельзя отрицать, что, отобрав землю у помещиков,
чрезвычайно трудно будет отстаивать «священное право собственности» в
других его формах. Н е осуществляя, конечно, ни в малой степени идеалов
социализма, передача земли крестьянам является самым могучим орудием его
пропаганды, какое только можно придумать. Что за беда, если деревня в
первое время после этого оказалась бы, быть может, менее восприимчивой к
социалистическим идеям, чем раньше: зато в городе нельзя было бы найти
ни одного человека, к ним невосприимчивого, кроме домовладельцев. Да и те,
не желая факта, должны были бы считаться с его возможностью. А главное—
номещикам-то было бы все равно, удовлетворяет ли произведенная над ними
операция строгим требованиям социалистической теории, или нет, раз своей
собственности 1 онн в с е равно лишились. Для них аграрный переворот был бы
концом буржуазного мира, так что в их суб'ектквном понимании слияние
демократии и социализма было еще естественнее, чем у либерального обывателя вообще.
Первым русским республиканцем приходится считать, конечно, Радищева,
который был «рабства врагом» не только в том ограниченном понимании
слова «рабство», какое придавала этому слову, в. "применении к Радищеву,
либеральная традиция. Е д в а ли и Пушкин употребил^ это сдово в таком узком
смысле. И. едва ли т о л ь к о цензурные условия заставляли либеральную
традицию не видеть в «рабстве • ничего, кроме крепостного права. Конечно,
цензура тут, как и во многих д р у г и х случаях, спасала положение: то,' что
при полной свободе печати было бы танденциозным пробелом, недобросовестным калечением чужой мысли, благодаря цензуре, принимало вид почетного
шрама, воспоминания о честном бое с противником—увы!—слишком могущественным. В о всяком случае, не нападки н а крепостное право делали «Путешествие из Петербурга в Москву» запретным плодом д л я русской публики
юрок лет спустя после 19 февраля 3 ). Атака против рабства политического
велась Радищевым не менее энергично, чем атака на рабство с о ц и а л ь н о е .
Уже в самом начале «Путешествия» (глава «Спасская Полесть») автор,
Л) „Путешествие" было впервые переиздано в 1901 году.
уничтожено, издание 1888 сделано всего в 100 экз.

Издание

1872

г.

было

увидевший себя во сне « царем, шахом, ' ханом, королем, беем, набобом, султаном», словом, каким-то воплощением монархического начала, и долго любовавшийся своим великолепием, под конец, когда «Истина» сняла с глаз его
бельма, нашел, что одежды его, «столь блестящие, казались замараны кровью
и омочены слезами. Н а перстах моих виделися мне остатки мозга человеческого; ноги мои стояли в тине». От «Истины» он должен был услыхать:
«ты первейший в обществе можеійь быть убийца, первейший разбойник,
первейший предатель, первейший нарушитель общей тишины, враг лютейший,
устремляющий злость свою н а внутренность слабого». После сурового реприманда «Истины», которая, как все аллегорические персонажи, говорила много
и долго, «царь, шах, х а н и тому подобное» «познал обширность своей обязанности, познал, откуда проистекает мое право и власть». Конфликт разрешился, таким образом, тем, что сам царь стал республиканцем... Но Радищев'
отлично понимал, что такого рода мирное решение может получиться только
во сне. И, возвращаясь еще раз к теме о политическом рабстве, уже в конце
«Путешествия» (глава «Тверь»), ои дает тому же конфликту, теперь не замаскированному «сновидением», чисто-революционный исход. Мы" имеем в виду
включенную в эту главу знаменитую оду «Вольность»—это удивительнейшее,
для теперешнего читателя, соединение державннского стиля с настроением >
Рылеева, если не народовольцев. Нам нет надобности тратить время на
расследование вопроса, кому принадлежит стихотворная оболочка этого древнейшего памятника русской демократической поэзии, самому Раді щеву или
его другу Пнину: вполне возможно, что мысль первого перелагал в стихи
второй, 4 о , включив оду в свое «Путешествие» Радищев расписался под ней;
с публицистическоа-точки зрения она есть произведение двух авторов, а былли Радищев талантливым поэтом, нас не интересует сейчас.
С первого же куплета Радищев ставит понятие «рабства» так, что никакой двусмысленности не остается места. «О вольность, вольность, дар бесценный. Позволь, чтоб р а б тебя воспел», восклицает автор, который так
же мало был крепостным, разумеется, как и припоминаемые сейчас же рядом
Брут и Телль. Характерен и термин, которым, обозначается представитель
монархического начала. Это уж не «хан, ш а х или к»кое-то из сих названий
нечто»:, «Чело надменнбе вознесши, схватив железный скипетр, ц а р ь , н а
громном троне властно севши, в народе зрит лишь подлу тварь». Если вспомнить, как злилась цензура «конституционного» Николая I I , увидав с-вяіценное
имя «царя» в сочетаниях, не вполне лестных, мы оценим всю смелость автора,
писавшего при Екатерине I I . Но его образы еще несравненно смелее его
слов. Центральной картиной «Вольности» является с у д народа над царем
з а в о с с т а н н е—восстание царя против народа.
.

.

.

. Сковав сторучна исполина,
В л е ч е т его, как гражданина.
К престолу, где народ воссел:
„•реетупник, власти мною данный.
„Вещай, злодей, мною венчанный,
„Против иеня в о с с т а т ь как смел?"

:

.

.

.

. Но ты, забыв мне клятву данну,
Забыв, что я избрал тебя
Себе в утеху б ы т ь венчанну,
Возмнил

.

что т ы

осподь, не я...

. " . Взывать стал н е ко мне, но к Богу,
А мной гнушаться восхотел.

А з а судом следует казнь:

х

Ликуйте, склепанны народы:
Се право, мщенное природы
На плаху возвело царя...

С трудом верится, что подобные образцы могли возникнуть в уме человека,- который н е только сам не переживал минут революционного энтузиазма,
но не был даже свидетелем демократической революции, хотя бы издалека.
При некоторой небрежности к хронологии легко подумать, что последняя картина—казни царя—навеяна событием 1 9 января .1793 года, что восторг Р а дищева был лишь восторгом перед чужим делом. Но «Путешествие» било уже
напечатано в 1 7 9 0 году, когда монархический принцип во Франции никем
еще не подвергался шору,—и из одного эпизодического упоминания Радищева, похвалы Кромвелю, видно, что конкретным оригиналом его «царя» был,
не Людовик X V I , а Карл I Стюарт. Е д в а ли кто-нибудь решится утверждать,
что автор «Путешествия» ретроспективно, задним числом, мог такой свежей
ненавистью возненавидеть Стюартов. Оригинал его «царя» был несравненно
ближе к нему—и ода «Вольность» есть не отголосок французской революции
в русской литературе, а литературный памятник русского революционного настроения, народившегося, как видим, даже раньше первых проектов русской
буржуазной конституции.
Как и эти последние, идея Радищева- не были чем-нибудь оригинальным в теоретическом отношении. Учителем Радищева-—учителем не непосредственно, разумеется, а так, как для Екатерины I I учителем был Монтескье—
был М д б л н ( 1 7 0 9 — 1 7 8 5 ) . Судьба этого писателя до некоторой степени
сходна с судьбой знакомого нам Джиов. Вотеро: так высоко ценимый современниками, что в первые годы французской революции он даже оттеснял н а
второй план Руссо, Мабли был затем т а к основательно забыт, что новейшим
ученым пришлось его' «открывать». Причиною забвения было именно то,
что доставило ему, ыинутно, столь огромную популярность: 'Маблп—один из
самых а н т и м о н а р # х и ч е с к и х писателей 18-го века-; в этом его главное отличие от Руссо, у которого положительная задача, развитие принципа
народного верховенства, всецело берет верх над о т р и ц а т е л ь н-o J — к р и тикой монархической. традиции. Швейцарец Руссо был урожденный'республиканец, он с детства привык к строю, обходившемуся без короля, и ненависть к королевской власти у него носила более теоретический характер.
Мабли был француз, долгое время близко соприкасался с бюрократическими
'сферами «старого порядка» и представлял себе все его зло гораздо живее,
нежели блага республики, которую, наоборот, он знал только ' теоретически.

Исходной точкой «монархомахии» Мабли *) и была не столько
наследс т в е н н а я , сколько личная власть вообще—власть 'министра или президента столько лее, сколько и власть короля. Главным аргументом в пользу
разделения властей для него служит то, что если мы вручим' в с ю власть
одному лицу, хотя бы на самое короткое время, это лицо сумеет сделаться
из временного держателя власти—-постоянным, затем пожизненным, наконец,
наследственным, а его внук уже будет утверждать, «что он ничем не обязан
сроим подданным и получил власть от самого Бога». В человеке, писавшем
за сорок лет до карьеры Наполеона Бонапарта, это обнаруживало довольно
острый дар предвидения. Ни к чему не приводят, но мнению Мабли, и попытки ограничить единоличную власть. «Наследственный магистрат становится как бы врагом своего народа. К а к бы ограничена ни была вверенная
«мт власть, нужно ожидать, что скоро она окажется слишком обширной».
Именно под влиянием Мабли первая французская республика и избегала единоличных магистратур наверху государственного здания, заменяя их
коллегиальными «комитетами» и «директориями». Опыт показывал, однако же,
что деспотизма от этого было не меньше—и явная несостоятельность лекарства
не- могла не повредить репутации врача. Сам Мабли смутно понимал, что
дело не в механизме власти, а в ее классовом характере. Господством «частных интересов» он объясняет существование «всех этих грубых, варварских
ж одиозных законов, которые приводили, приводят и будут е щ е приводить в
отчаяние людей». Единственное средство помешать этому он видит в «обобществлении собственности и установлении равенства доложений. Потому что
только это может уничтожить частпые интересы, которые (иначе) всегда будут
торжествовать над интересом общественным». Нужно сказать, что после
М о р е л л и, выступившего более чем з а десять лет до Мабли с детально
развитою коммунистической теорией, это отнюдь не было открытием. Но французская буржуазия была одинаково холодиа как к родоначальнику французского утопического коммунизма, так и к его непоследовательному продолжателю,—непоследовательному, ибо, поиимая всю важность социального базиса
для. политической надстройки, Мабли не кладет, однако же, в основу своей
«чистой» демократии социального переворота. Ш а г , сделанный дальше Руссо,
остался «обозначенным н а месте», шагом, не двинувшим демократической
теории вперед. Мабли и не мог бы сделать более реального ш а г а — н е только
к рабочим, но п к массе мелкой буржуазии («...красильщики, башмачники,
каменщики, торговцы, кузнецы» — притом все это для Мабли «рабочие» —
ouvriers) он не чувствовал никакого политического доверия. Не капиталистам же,' однако, и землевладельцам было проповедывать общность имуществ. Эти, в известный период революции, охотно слушали то, что страстно
ж метко говорилось против мЬнархіш; но когда монархия пала,—как казалось
тогда, пала бесповоротно, — перестало интересовать и это. А литературные
достоинства писаний Мабли не были так велики, чтобы этим они могли приМ „Монархомахами" назывались
давшие на королевскую власть.

французские публицисты 16-го столетия,

напа-

вдекать к себе внимание публики, как было с Руссо. К числу французских
классиков Мабли отнюдь не принадлежит.
* Не трудно поняты почему на своих русских читателей Мабли оказывал
более глубокое действие, нежели на своих соотечественников. С одной стороны,
вопрос, во Франции разрешенный—для феодальной формы монархии разрешенный окончательно—в августе 1 7 9 2 года, в РОССИИ оставался «очередным»
до... 1 9 1 7 . С другой—Россия 18-го в е к а была еще слишком мало буржуазной
страной, чтобы ее интеллигенцию могла смущать «общность имущеетв».
Борьба с социализмом стала на очередь для русской буржуазии гораздо позднее. В сущности одна и та же причина объясняет заигрывания Александра I
с конституционализмом и русских интеллигентов позднейшей* эпохи с социалистическими теориями: и этой причиной была экономическая неразвитость
России, делавшая буржуазную конституцию в первые годы 19-го века, а
социализм в 1 8 6 0 — 7 0 - х годах явлением чисто-лнтературйым, то-есть, для
практических интересов тех, кто увлекался этими явлениями, чем-то вполне
безобидным. Когда, полстоле тием позже, конституция вдвинулась в ряды реальных возможностей, тогдашний представитель дома Романовых, Александр I I ,
отнесся к конституционным проектам, возникавшим на этот раз отнюдь не в
его собственной канцелярии, с трезвой осторожностью. В известном разговоре
с Голохвастовым, одним, пз ораторов московского дворянского собрания 1 8 6 5 г.,
требовавшего конституции, Александр I I выражал готовность подписать «какую угодно конституцию», но вот беда: конституция явно была бы вредна
для России. А- его внук, когда «конституционный образ правления» надвинулся с совершенной неизбежностью, не нашел для него лучшего определения,
как не то «беспочвенные», не то «бессмысленные» мечтания.
В 1 7 9 0 году «социализма» Мабли—чрезвычайно бледного, чуть-чуть намеченного, как мы видели—можно было просто не заметить: ііривлеісала неумолимая логика его «монархомахии». Тридцать лет спустя можно было, подойти к
«социализму» "совсем вплотную — и, опять-таки, нимало не смутиться этим.
Не встречая в своем развитии классовых перегородок - потому что они не
успели еще вырасти и окрепнуть — демократическая логика чувствовала себя
куда привольнее, чем в наши дни.
Если бы Чечерин в 1881 году был знаком с проектами Пестеля, в те
дни еще покрытыми девственным слоем пыли «секретных» архивов, он пришел бы в ужас, увидав, какие глубокие корни имеет в России «аграрный
вопрос». То, что рисовалось Мабли в смутных очертаниях, под .пером крайнего левого декабриста приняло конкретную форму. Сравнивая два мнения,
по одному из которых земельная собственность необходимо должна быть личной, по другому «земля есть общая собственность всего рода человеческого,
а не частных лиц, и посему не может она быть разделена между несколькими только людьми, за исключением прочих», Пестель явно отдает предпочтение второму. Таким образом, з е м л е в л а д е л ь ц а м и
должны
б ы т ь в с е : вся Россия должна «состоять из одних обладателей земли, «
не будет у нее гражданина, который бы не был обладателем земли». Прямым
путем к такой цели была бы н а ц и о н а л и з а ц и я з е ы л и,—как видим,

все-таки мы еще очень далеки от социализма. Но Пестель не решился и н а
полную национализацию: остановила его, как можно догадываться, явдяя
невозможность экспроприировать в пользу государства т р у д о в у ю собственность % Е г о проект явился, поэтому, наполовину М у н и ц и п а л и з а ц и е й , наполовину национализацией: все земли в каждой волости
предполагалось разделить на две равные частц,
из которых
«одну
отдать, под названием общественной земли, в собственность волостному
обществу, а другую, под названием казенной, оставить собственностью
казны, входящею в состав государственных имущество. П е р в а я составляет
неприкосновенныйй земельный фонд, н а участок из которого имеет право
каждый гражданин; вторая может продаваться в частные руки, чем создается
частная б у р ж у а з н а я собственность. Что касается собственности д в о р я н с к о й , то она явно подлежала упразднению, вместе с самим дворянским сословием, хотя Пестель прямо говорит это лишь 'о майоратах. Уступка
«практическим соображениям» здесь выражалась в том, что помещичье землевладение предполагалось ликвидировать не сразу и не безвозмездно, а постепенно и за выкуп, 2 ). Буржуазная собственность сохранялась, как базис
сельскохозяйственного предпринимательства, «для доставления изобилия»;
«для доставления необходимого». должна была служить общественная земля.
Допуская личное обладание землею, Пестель не мог требовать полного
равенства между гражданами, как ни хотелось ему этого: пестелевская демократия была обществом землевладельцев, без пролетариата, но не обществом равных землевладельцев. Отсюда основное требование Мабли—«равенство положений»—оставалось неудовлетворенным. НадеждаДіестеля при помощи принятой им
земельной реформы системы создать «правильное и законное противоборство частному деспотизму», установить «правило совокупной стоятельности» (как он переводил «principe de l a solidar té») является, таким образом, очень оптимистической.
И это потому, прежде всего, что весь его план был очень теоретический план: практический план, стоявший и передДІестелем, сводился, опять-таки, к низвержению
монархии. Нам неизвестны источники его аграрной программы: знакомство Пестеля
с брошюрой аббата Курнана, вышедшей в 1791 г., только догадка, хотя весьма
правдоподобная—оба плана сходятся не только в'принципе, но и в деталях
(деление н а «государственную» и «общественную» землю, постепенность упразднения дворянской собственности и т. д.), что трудно об'яснить случайностью. Зато источник своих п о л и т и ч е с к и х , взглядов он сам назвал.
«От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский главнейшц следующими предметами н соображениями», показывал Пестель перед следственной комиссией. «Сочинение Детю-де-Траси н а
фрапцузском языке очень сильно подействовало н а меня. Он доказывает, что
всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно ежели
О Т а к о й ' в ы в о д приходится сделать из отношения Пестеля к „вольный землевладельцам"—казакам, однодворцам,

колонистам

и

т.

д.—См.

С е м е в с к о г о ,

цят.,

земля

обро-

«оч. стр. 427—28.
2

) См. •;.емевского, стр. 624. < У нынешних

ком или работою л е т н е ю " .

f

помещиков

откупается

сей сан наследствен, неминуемо кончится деспотизмом». Детю-де-Траси
( 1 7 5 4 — 1 8 ^ 6 ) еще менее известный, чем М а б л и 1 ) , — главным образом,
нз-за места и времени появления своего главного труда: «Комментарий н а дух законов» Монтескье появился- при Наполеоне I в Америке—
в действительности доказывал гораздо больше. «Король,—писал он от имени
яко бы «американца»,—просто паразит, колесо, ненужное для действия машины, трения и издержки которой он только увеличивает. Он не служит ни
для чего другого, как для заполнения с наименьшими неудобствами места,
пагубного для общественного спокойствия, которым захотел бы завладеть веяний честолюбец, если бы оно не было уже занято, и которое существует
только потому, что к нему все привыкли. Но если бы этой привычки не было
или если б ы от нее могли отделаться, совершенно ясно, что никому не пришло
бы в голову -создавать такое место, так как, не взирая н а его существование и зловредное влияние, как только возникает деловой вопрос, оно остается
совершенно в стороне: дебаты о. внутренней политике или международные отношения, война или мир, решаются советом, министров и парламентом; когда
тот или другой меняются, все меняются, хотя король, настоящий «бездельник», в полном смысле этого слова, так как о н н е д е л а е т
ничего,
остается тот же самый». «Человек, который счел бы безумием об'явить н а следственной должность кучера или своего повара, или обязаться н а веки
вечные, з а себя и своих потомков, обращаться к услугам одного и того же
адвоката или врача, и их потомков, в порядке первородства, хотя бы это были
дети или вырожденцы, сумасшедшие или идиоты, люди, одержимые манией
велпчия иди совершенно бессовестные,—этот самый человек находит вполне
естественным повиноваться государю, получившему власть в таком порядке».
Вывод отсюда был тот же, что и у Мабли. «Совершенно необходимо,
чтобы исполнительная власть не сосредоточивалась в одних руках. Единственное основание, которое приводили в пользу противоположного мнения, состоит
в том, что один человек более способен действовать, чем собрание многих
людей. Это несправедливо. Необходимо единство в воле, а не в исполнении...»
•Следуя этому принципу—а вместе н примеру французской революции,—Пестель и ставит во главе своей республики не президента, а директорию, или,
как он называет, «державную думу», из 5 человек,'выбывающих по очереди
-ежегодно. Директория (в просторечии она так и называлась среди друзей П е стеля) должна была избираться «народным вечем», т. е. парламентом, избранным на основе всеобщего (но не прямого, а двустепенного) избирательного
права, нз числа кандидатов,, намеченных «окружными», т. е. губернскими,
собраниями; що недоверие к исполнительной власти у Пестеля—как и у Детюде-Траси—не останавливалось и н а этом: над державной думой был надзиратель в лице «верховного собора» из 120 «бояр», избиравших на в с ю ж и з н ь.
Так опасность возвращения монархии исправлялась при помощи учреждения, явно
уже аристократического.-—Что пожизненные сенаторы (в просторечии так и именовали «бояр»,—вычурная quasi «русская», идеология была данью национализму,
9 Как публицист, Д.-де-Траеи более известен, как- философ; ему, между
принадлежит столь популярный в наши дни термин „ и д е о л о г и я " .

прочим,

насквозь пропитавшему всю идеологию декабристов, каковой национализм не
мешал, впрочем, между собою разговаривать по французски) будут на деле не
стражами конституции, а охранителями интересов того класса, из которого
они вышли, этого ни Пестель, ни его учитель не замечали. «Монархия» и у
них, как у Мабли, заслоняла подлинные демократические идеалы—задачу
создания настоящего «народоправства».
Пестелевекая демократия была, таким образом, очень относительной. Но
для крепостной России первой четверти 19-го века даже я эта относительная
демократия кажется чем-то, свалившимся с неба. На какой реальной почве
она выросла? Пестель—как и большинство декабристов—был профессиональный военный, офицер. Демократизацию русского офицерства приходится датировать от такой мало демократической фигуры, как император Павел ' Петрович. До Павла наше офицерство было чисто-сословиой, дворянской корпорацией. Благодаря укоренившемуся злоупотреблению, обычаю «записывать в
службу» мальчиков из знатных семей буквально с пеленок (по отношению к
царской фамилии этот обычай сохранился до совсем недавнего времени),
каждому родовитому дворянину был обеспечен перевес па службе над всеми
не родовитыми. Когда последние только что надевали солдатскую портупею
(службу, по петровскому правилу, начинали с самых низших чинов), первые
были уж штаб-офицерами: «полковник в двадцать лет—опора нашей славы,
а ротмистр дряхл и сед. О времена, о нравы!» печаловалась одна песенка
екатерининских времен. Павел строжайше запретил записывать на службу
малолетних, введя в то же время в ряды самых аристократических полков
кучу своих гатплнцев из самого «худородного» дворянства. Совсем не дворяне,
правда, и тонер редко проникали в офицерский корпус: Иван Никитич Скобелев,
родоначальник династии, из которой вышел «белый генерал», поступивший
на службу рекрутом из однодворцев, а'кончивпшй ее генералом-от-инфантерии,
было все же не правилом, а исключением; крепостное право обязывало. Но
он не был и единственным генералом из «сдаточных»—офицерами же из
мелкопоместных в начале 19 века кишела армия. Наполеоновские войны доделали остальное: прапорщик из семьи, где на шесть братьев приходилось
пятьдесят душ крестьян, при способностях и умеиьи ладить с начальством
быстро становился полковником—иногда немногим старше, нежели сын владельца тысячи душ при Екатерине. Пестель принадлежал к этому новому
«демократическому» слою александровского офицерства, где не все были карьеристы и Скалозубы. Наиболее демократические из декабристов ютились, правда,
в «филиальном», так сказать, отделений заговора—в обществе «Соединенных
славян», но то были не только наименее знатные, а л наиболее скромные, и
по своим надеждам и чаяниям, и по своим способностям, из членов тайных
обществ. Их глава, Борисов, выделялся, главным образом, своей нравственной
чистотой. Пестель был самым выдающимся нз декабристов—и, вероятно, одним
из самых выдающихся людей своего времени вообще. По своей военной карьере
это был, употребляя пошлое выражение, «блестящий офицер»—ад'ютант
главнокомандующего, потом очень молодой полковой командир. В то же время,

Политические идеологии.

337

по формуляру он числился безземельным дворянином •). Е д в а ли не самый
образованный и начитанный офицер русской армии, он был, употребляя не
вошедшее сице тогда в язык название, и н т е л л и г е н т о м в наиболее
прямом смысле этого слова; и ему суждено было стать первым выразителем
той мелко-буржуазной, демократической идеологии, которой наша интеллигеп"щгя осталась верна до сегодняшнего дня. То, что он не умел еще жонгдп :
ровать социалистической терминологией, что ни пример Запада, ни давление
со стороны отечественных низов не заставляли его еще рядиться в «бакуниста»,
«марксиста.» и т. под., делает только более чистой и более четкой формулировку его взглядов. Первый по времени русский интеллигент в политике,
Пестель, был и последним вполне подлинным выразителем русского интеллигентского демократизма.
Выработка «защитного» социалистического цвета; защитного, прежде
всего, от своей собственной совести, напоминавшей интеллигенту, что па свете
есть пе только политическое угнетение, а и голод, и экономическое рабстве,
—началась в следующем же за декабристами поколении. Петрашевцы вошли
в историю,-как первый кружок социалистов в России («заговорщиками» их в
глубине души н е считала даже Николаевская полиция). Но с йападно-европейс.ким фурьеризмом у них трудно найти точки соприкосновения, кроме литературных. Фурье не интересовался политикой—и социального переворота
ждал от проповеди и частной инициативы. Н а «пятницах» Пет-рашевского
больше всего толковали о политике, притом г> таком скромном масштабе, что
место этим разговорам даже не в истории демократической мысли в России,
а просто-напросто в истории российского либерализма: а главными сюжетами
были освобождение крестьян, свобода печати и судебная реформа. Сам-И страже,векий в практической области интересовался всего более городской реформой, которая бы дала интеллигенции хотя некоторое влияние в м о е т и ы х
де.гах. То, что являлось для Пестеля исходной точкой—а для всех вообще
декабристов, по крайней мере, близкой возможностью, чем-то таким, с чем
мысль вполне свыклась,—в беседах русских фурьеристов было крайним проделом политического дерзания. «Что касается политических взглядов петрашевцев,—пишет В. И. Семевский, — т о н е к о т о р ы е
из них отрицательно ОТНОСИЛИСЬ к конституционализму, и такое мнение поддерживалось,
между прочим, тем, что при высоком избирательном цензе лишь сравнительно -незначительное количество граждан пользуется политическими правами. 15 беседах на собраниях Пстрашевского, Кагакина и др. один
(напр. Момбелли) п р я м о в ы с к а з ы в а л и с ь з а р о с п у б л и к у, другие допускали, как переходную форму, конституционное правление»;.. Характерно, что, чем ниже был социальный слой, из которого вышел тот пли другой
петрашевец, чем ближе последний был к настоящей мелкой буржуазии (из
полицейских донесений мы знаем, что среди этой интеллигентской группы
были даже «лавочники, торгующие табаком»), тем он был, повидимому, ради-.
') Вопрос этот, впрочем, не совершенно ясен; см. не
В. И. С е м е в с к о г о, стр. ЬЗЗ, пр. 1-е. К б о г а т о й
случае ; не принадлежал.

раз цитированную книгу
семье Пестель, во всяком

.

338

M. H. Покровский.

I
кальнее. М е щ а н и н Петр Шапошников был осужден «за преступные разговоры в своей квартире (!) против религии и правительства, и о в о з м о ж н о е ! и в в е д е н и я в Р о с с и и р е с п у б л и к а н е к о г о п р а в л ен и я»...
Несмотря на такие орігішалыіые фигуры (вспомним, иго дело происходило в разгаре правления Николая 1-го!), в общем можно сказать, что
«республиканизм» в России, до революции 1 9 0 5 — 7 г., шел не на- прибыль,
а на убыль.
Из д е м о к р а т и ч е с к о г о, собственно говоря, лексикона слово
совсем исчезает: опо всплывает перед нами снова только в первой с о ц и ал и с т и ч о с к о й русской прокламации «Молодая Россия» ( 1 8 6 2 г. ), чтобы
не повториться даже в программе народовольцев. Место этого слова занимает
не ясно сказанное даже не название, а лишь и о н я т и е у ч р е д и т е л ьII о г о с о б р а н и я. Для декабристов это была вещь, само собою разумеющаяся: в умереннейших проектах декабристских конституций (напр., Трубецкого пли ІНтеймгедя) имелся «великий собор», -задачей которого было «утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение». «Вооруженное восстание» автоматически вело
за собою «учредительное собрание». 1 9 0 5 год в этом случае был только верен
традиционной логике революции. Присмирев в области средств, русская революция ускромнила и свои цели. Демократические воззвания 60-х годов («Великорусе» Чернышевского) очень осторожно подходят к идее учредительного
собрания. «Правительство не умеет порядочно написать даже обыкновенного
указа; тем менее сумело бы оно составить хорошую конституцию, если бы и
захотело», аргументирует «Великорусе». По оно захочет сохранить произвол:
потому под именем конституции издало бы оно только акт, сохраняющий, при
новых словах, прежнее самовластие. Итак, требовать надо не октроироваиня
конституции, а сознания депутатов для свободного ее составления». А в самом
проекте конституции, как рисовалась она Чернышевскому, были: ответственность министров, вотирование бюджета, суд присяжных, свобода печати,
уничтожение сословных привилегий, самоуправление по областным и общинным долам. Нет не только что республики, но даже всеобщего избирательного
права. Что учредительное собрание со столь ограниченными заданиями не
смело бы коснуться коронованной верхушки здания, разумелось само Лбой;
касаться грубыми руками чего бы: то ни было вообще не предполагалось.
Вооруженное восстание, которое в глазах декабристов было нормальным сродством переворота, для «Великоруеса» было грозным призраком, которым можно
было припугнуть дворякско-буржуазного читателя, чтобы заставить его... пода ть
адрес Александру И. «Мы посмотрим, какое действие произведет наше приглашение на образованные классы»,—грозился «Великорусе».—«Мы обращаемся
к ним, как обещали. Но если мы увидим, что они не решаются действовать,—
нам не останется выбора: мы должны будем действовать на простой народ...
народ неудержимо поднимется летом 1868 года. Отвратить это восстание
патриоты будут не в силах». На какой свежий воздух нз этой спертой атмосферы буржуазного журфикса выводит нас «Молодая Россия»! Какой весной

веет на нас от ее призыва: «скоро, скоро наступит день, когда мы распустим
великое знамя будущего, знамя красное, с громким криком: да здравствует
социальная и демократическая республика русская!».
Долго пришлось ждать этого клика—и только полстолетия спустя после
появления на свет «Молодив России» увидали улицы русских городов красное
знамя. I! промежутке самое имя республики исчезает из политических программ, даже программ наиболее крайних партий. 1> первом пункте, резюмирующем «ближайшие задачи» Исполнительного Комитета партии Народной Воли,
п о л и т и ч е I' к а я задача определяется довольно глухо: «произвести политический переворот с целью передачи власти народу». Практически это была
бы именно республика, конечно, хотя на Западе подобные формулы уживались (мы это отчасти видели) и с конституционной- монархией Людовика X V I ,
и даже с самодержавием Наполеона I или: 111. Простое н яркое, слово «республика» с этого именно времени все более н более затеняется термином,
нам уже знакомым: «учредительное собрание-». Это уже революция: мы видели
внутреннюю логику формулы: «вооруженное восстание—учредительное собрание». Но третий член формулы: «демократическая республик», не так неумолимо логически связан с двумя первыми. Кто может сказать, как выскажется
учредительное собрание? А народовольцы еще особенно заботились о том,
чтобы «воля .народа» - -монархические традиции которого были хорошо известны как раз им, только что пережившим полосу «хождения в народ»—высказалась, на выборах в учредительное собрание, в максимально чистом виде.
Выборы должны были быть произведены не только «свободно, всеобщей подачей
голосов» (при условии полной свободы печати, слова, сходок и избирательных
программ, как дополняет «Письмо к Александру I I I » ) , но н «при инструкциях
от избирателей». Чтобы интеллигенты-депутаты не подсунулн своей волн вместо
«народной», их предполагают связать императивным мандатом. Либеральной буржуазии, в которой народовольцы находили единственный в о з м о ж н ы й базис
своей нелегальной работы—только «возможный», скорее в теории, ибо на
практике базис был узости необычайной—давались максимальные гарантии,
что ей не навяжут антипатичной уже в 1 8 8 1 году республики. Самое большее, о чем мечтали, это открытое выступление р е с п у б л и к а н с к о й н а р т и и : «подчиняясь вполне народной воле, мы, как партия, сочтем долгом
явиться перед народом со своей программой», писал Исполнительный Коми„тет, « Е е мы будем пропагандировать до переворота, ее мы будем рекомендовать во время избирательной агитации, ее мы будем защищать в учредительном собрании». Но и в характеристике этой программы слова «республика» опять нет: опять говорят глухо о «постоянном народном представительстве... н м с ю ш. ем п о л н у ю в л а с т ь во всех общегосударственных
вопросах». Английский парламентаризм, в его вульгарном, неюрндическом
понимании, вполне отвечал бы этому требованию. Н а красное знамя был
надет Чехол.
Когда его сняли—для Москвы и Петербурга это было не раньше осени
1905 года—буржуазия пришла в дикий ужас, и завопила о стихни безумия
и безумии стихии. Казалось бы, что могло быть страшного для русской бур-

жуазии в лозунгах, давно официально усвоенных буржуазняыи американской,
французской, швейцарской? Но во Франции эти лозунги написаны на казармах и тюрьмах, а в России их несли те, кто шел разбивать тюрьмы и звал
солдат из казармы на улицу. События 1917 года доказали проницательность
буржуазии 3 905-го: д л я н е е торжество демократической республики в России, действительно, было началом конца. Чем об'ясняется такая разница
между Россией и более старыми капиталистическими странами, разница
выше уже указанная, как факт? Теперь этому факту приходится дать
объяснение. Консерватизм теории выражается, между прочим, в наклонности всех теорий, во все времена и везде, консервировать и употреблять
для новых целей всякую старую ветошь. Теория общественпогр договора —
современница борьбы императоров с папами, но пригодилось еще и Руссо,
через шестьсот лет; а Кальвин, обосновывая республиканскую доктрину левого
протестантизма, отлично пользовался ветхим заветом, с его непочтительными
отзывами царской власти (по поводу избрания на царство Саула). «Священная собственность» не могла быть произведением капитализма, который начал
о практического отрицания трудовой собственности, освобождая от земли и
орудий производства крестьянина и мелкого ремесленника. Вместе с этими
орудиями он и эту идею экспроприировал у мелкого буржуа, который весь
процесс производства держал в своих руках, почему фанатически верил, что
между ним и продуктом его работы есть какая то таинственная, но неразрывная связь. Капиталист в е р и т ь в ото не может, нр ему полезно, чтобы
верили другие. II когда мелко-буржуазный слой разлагается медленно, почти
веками,его понятия и привычки прочно пропитывают всю толщу вновь образующейся капиталистической культуры. Так сложился тот органический строи
мелкобуржуазных понятий, которым так любуется взор российского буржуа
в апгло-саксонскил странах и во Франции, и с которым так тщетно борется
слабый социализм этих' стран. Но чем дальше к востоку, тем процесс развития капитализма был быстрее, революционнее, катастрофичней. Пропитывание
носило все более случайный, все менее прочный характер. Не без связи
с этим влияние социализма сильнее в Германии, нежели в Англии или во
Франции, а рабочий Вены еще революционнее, чем рабочий Берлина. По
теории вероятностей, надо было ожидать в России наименьшей прочности
мелкобуржуазных «устоев», начиная со «священной собственности», л максимально революционного во всей Европе рабочего. Так и случилось. Каіщта- Ь
лизм не .мог создать того, что ему несвойствен но, и раз он не нашел пригодных для себя мелкобуржуазных теорий в наличности — т а к как мелкобуржуазный мир был здесь уничтожен капитализмом раньше, чем успели создаться
прочно мелкобуржуазные мораль н право—ему приходилось устраиваться без
этих подпорок. Отсюда целая цепь явлений, свойственных восточной Европе—.
и одним из звеньев является переживание, в капиталистической обстановке,
«вне-экономического принуждения», на почве политики, в образе долговечной
здесь монархии, дворянских привилегий и т. д. Но зато, когда цепь рвется,
концы ее разлетаются с невероятной силой, ибо она очень туго натянута,
в ней мало промежуточных звеньев, феодализм и капитализм спаяны почти

непосредственно. Это явление мы только что наблюдали в России, мы увидим
его скоро в соседних, с нами странах Запада. В несколько ослабленной форме,
разумеется, ибо там мелкобуржуазная прослойка несколько толще. Но все же
и теперь уже совершенно ясно, что Германия, например, обойдется без монархического парламентаризма, как посредствующей формы между империей
и республикой. И весьма вероятно, что ее мелкобуржуазно-демократический
период развития будет лишь чуть-чуть длиннее, чем в России.
У нас мелкобуржуазная демократия так и не успела откристаллизоваться
в жизненную политическую организацию. Буржуазная- монархия еще цепко.
держалась за власть—хотя и не непосредственно уже, тщательно замаскировав -корону на голове фригийским колпаком,—когда поднялась «мозолистая
рука пролетария» и снесла вместе с марионетками весь театр, похоронив под
его развалинами импрессарио Ч его фригийской шапкой. От 10 августа мы,
минуя Комитет общественного спасения, прямо подошли к «заговору равн ы х » — с иным только финалом, чем попытка Бабефа/ С иным ли конечным
успехом — покажет будущее; но между заговором Бабефа и заговором
п р о т и в Бабефа, взявшего власть в руки, лежит век, независимо от судьбы
заговорщиков. 11 собирать конвент .после Бабефа было, конечно также странно,
как искать грибов в лесу в декабре. Тщетно отставшие ученики французской
революции плакались, что они еще «не прошли всего»: история не дает переэкзаменовок. Запоздалой отрыжкой буржуазной демократии в России остается лишь, благодаря чисто-внешним, международным условиям, наш малореальный ф е д е р а л ц з м, существующий сейчас едва ли не только в названии «Российской Социалистической Ф е д е р а т и в н о й Советской Республики».
Тут орять приходится припомнить программу Народной Воли, с ее требованием «широкого областного самоуправления, обеспеченного выборностью всех
должностей, самостоятельностью мира и экономической Независимостью народа». •
Вполне логично конкретное обоснование этому пункту программы дали не народовольцы, а их во многом антипод, Драгоманов, состоявший на увраиаСкош,ш.поналш.:тііче< кой точке зрения. В ' проектах Драгоманова и можно найти
то разделение России на области, которое могло бы дать рамки для российских соединенных штатов, но лишь в том случае, когда рабоче-крестьянская
республика в России сменится к р е с т ь я н о к о-рабочей, или просто к р ег т ь я н с к м іі. А плотникам социалистического советского здания можно
напомнить слова Маркса в его «Революции и контр-революции в Германии».
Перечисляя «три момента», которые проводили «существенное различие между политической деятельностью пролетарской партии, с одной стороны, и
класса мелких буржуа или собственно так называемой демократической партии, с другой», в Германии 1848 г. Маркс в таком порядке ставит эти моменты»: Во-первых, оценки французского движения: демократы выступили прочив крайней партии в Париже, между тем как пролетарские революционеры
защищали ее» (ср. отношение-• пролетарских и мелкобуржуазных революционеров в России 1917 г. к-западным «интернационалистам», «циммервальдцам»
и т. д.). -«Во-вторых, з а я в л е и и е (представителей пролетариата) о н е о бX о д H м о с т п. у ч р е. д А т і, е д и н у ю и п е, Р а з д е л ь н у ю г е Р м а п-

342

M. H. Покровский.

с к у ю p e c п у б л и к у, и е ж д у т е м к а к д а ж е с а м ы о р е ш ит е л I. и ы е к р а п н н е с.р е д и д е м о к р а т о в о с ы о л и в а л и с ь
в з д ы X а т к л и ш I) о ф е д е р а л ь н о I р е с л у б л н к е. В-третьих,
пролетарская партия при каждом случае проявляла ту революционную отвагу
и энергию, отсутствием которых всегда будет страдать партия, составленная
преимущественно из мелких буржуа и имеющая во главе мелких буржуа».

ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ.
Стр.
Предисловие

к I части

.Очерка"

Предисловие ко ]1 части . О ч е р к а "
Предварительные замечания. Что т а к о е культура? 1 Гстория культурной истории. „Историческая косность"; влияние историка на историю; бытовые корни
исторического идеализма Победа материализма, сознательного и бессознательного; что такое и с т о р и ч е с к и й м а т е р и а л и з м ? Материализм и детерминизм. Попытки устранить детерминизм из истории. Технические несовер
шенства истории, как науки: непосредственное наблюдение и опыт в истории
История и социология; история культуры- -одна из е с т е с т в е н н ы х наук. План
„Очерка"; развитие русского народного хозяйства, как его первая и основная
часть. История хозяйства и история общества; значение юридических норм;
социальная роль религии. История идеологий; эстетические отражения общественного развития; искусство и литература. Фазеологический метод; почему
он не мог б ы т ь проведен в „Очерке". Границы „русской" культуры. 1! и бл и о г р а ф и я
О Т Д Е Л

3—

4

5-

6

9 — 22

I.

Э к о н о м и ч е с к и й строй.
1 Первобытное хозяйство. Традиционная схема экономического развития;
на чем она основана?. . З а к о н " Л е в а с с е р а и действительное отношение между
ростом н а с е л е н и я и общественным развитием. Как шло развитие хозяйства
на самом деле? Земледелие, как самый ранний вид правильного хозяйства;
история нашей сохи. Схема Бюхера. Е е предрассудки; влияние экономического
индивидуализма; его неисторичность. Б ы л о ли когда-нибудь хозяйство без
обмена?. Что остается от схемы Бюхера? Три основные периода хозяйственного развития; их смена в русской истории. Источники истории первобытного
хозяйства; лингвистика и археология. Славянские языки и земледелие. Охота.
Скотоводство. Древнейший общественный строй и первобытное земледелие;
„большая" семья. Передвижения восточных славян; влияние географической и
этнографической
среды. „Возмущающие факторы": норманнское нашествие
I X — X вв.; „разбойничья" торговля и ее влияние. Б и б л и о г р а ф и я .
. . .

.

23-

45

2. „Городское" хозяйство. „(Современное" земледелие в древней Руси; два
типа хозяйства. Происхождение нашего крупного землевладения; з-ие и рабовладение. Закрепощение свободного к р е с т ь я н с т в а ; ссуды скотом и их значение.
„Происхождение крепостного права"; аналогия и различие Киевской и Московской Руси. Эволюция крепостных отношений в этой последней; как ее обычно
себе представляют. Экономические корни прикрепления; новая земледельческая
техника. Идея д а в н о с т и ,
как юридическая форма; старожильство. Диференциация населения; выделение ремесла и экономические последствия этого
факта; хлеб- товар. Выделение ремесла в Киевской Руси. Перехожее ремесло.
Ремесло в Московском государстве; зародыши ц е х о в . Социальные результаты
ремесленного хозяйства. Б и б л и о г р а ф и я .

46

64

3. Торговый капитализм. Торговля ремесленного периода. Новые черты в
московской торговле XVII столетии. Первоначальное накопление в древней
Руси; княжеские капиталы. Монастырское хозяйство. Финансовые предприятия;
земельная рента. Торговый барыш; размеры новгородской торговли; московская
торговля X V I I в. Московское общество, как классовое общество; роль буржуазии;
политическое значение торгового капитала. Торговый капитализм и внешняя
политика. Зачатки экономической теории; протопоп Сильвестр-. Посошков.
Б и б л и о г р а ф и я .
. . . .

6 5 — 80

Стр.
4. Крепостное хозяйство. Влияние торгового капитала на эволюцию крепостной деревни; значение хлебного экспорта. ..Фабрика для производства хлеба";
техника; „тягло"; барщина. Крепостная утопия Х Ѵ Ш в. и действительность
1840-х гг.. Практические мероприятия; размножение тягол; круговая порука.
Крепостное право и организация обмена. Подсобные доходы крепостного хозяйства; развитие в деревне кустарных промыслов. Крепостная фабрика. Оброчное
хозяйство. Экономические предпосылки крестьянской реформы; непооизводительность барщинного труда; идея эмансипации и аграрный кризис 1 8 2 0 — 3 0 х гг..
Попытки буржуазного хозяйства в деревне до 19 февраля. Б и б л и о г р а ф и я . .
81
5. Современный капитализм. Его хларактеристические черты: концентрация
производства, пролетаризация рабочего, роль машин. Подготовка промышленного капитализма торговым; мануфактура и кустарные промыслы; обычное
представление о последних; их действительное происхождение; кустарь и машина. Внешне политические условия развития крупной индустрии в России.
Социальные условия: заработная плата и поземельная рента; обрабатывающая
промышленность и крепостное право. Проникновение капитализма в сельское
хозяйство. Конфликт чернозема и суглинка, барщины и оброка. . Л и б е р а л ы "
и „феодалы" оброчной России; главные черты „феодального" проекта; соотношение сил в дворянской массе. Феодальная программа и интересы крестьянства;
„тягло" и „мир" в реформе И) февраля. Экономические итоги реформы; конкуренция крестьянина и помещика. Реформа и обрабатывающая промышленность. Реформа и торговый капитал; хлебный экспорт и железные дороги; податная политика и пролетаризация к р е с т ь я н с т в а . Хлебный экспорт, туземное
накопление и заграничный капитал в русской промышленности. Капитализм
в сельском хозяйстве новейшего времени. Б и б л и о г р а ф и я .

98

99

124

1. Военно финансовая организация. Хозяйство и право. Происхождение принудительной общественной организации; ее цель. Дружина и дань: „смерды" и
горожане. Ф и н а н с о в а я
политика
татар,
„сошное
письмо",
„ ч и с л о " „ям'", „ т а м г а " , .
Военно-финансовые реформы Грозного; „кормление", „земское" самоуправление. „Соха" X V I I столетия: начало дворянских,
привилегий. Первые шаги торгового капитализма: с о л я н а я
п о ш л и н а
и м е д н ы е
р у б л и . Военная реформа X V I I Х Ѵ Ш вв. и ее финансовые
результаты: пятинные деньги, подворная 'подать, подушная подсть. Дворянская
реакция. Торговый капитал и финансовая система Х Ѵ Ш в.; откупа. Ассигнации:
бумажные деньги и внешняя политика. Заграничный кредит. Бюджет 1912 г.:
прямые и косвенные налоги; военные расходы; армия Николая 1; значение
всеобщей воинской повинности. Б и б л и о г р а ф и я
•
125

149

2. Суд. Историческая роль суда. П е р и о д „ о б ы ч н о г о
права";
с е м е й н ы й
обычай;
п л е м е н н о й
обычай.
П е р в а я
и
в т о р а я
р е д а к ц и и
Р у с с к о й
Правды. Финансовое
знач е н и е
с у д а : в и р ы , п р о д а ж и . Кровная месть и судебный поединок.
Исчезновение самораеправы и классовая юстиция. Е е органы; губной сыск.
С в я з ь губных учреждений с „городским" хозяйством. Торжество сыска в X V I I в.;
Уложение и „Воинский процесс". Торговый капитализм и судебный террор.
Судопроизводство Х Ѵ Ш в. и . в н е - э к о н о м и ч е с к о е
принуждение.
Помещичий суд. Канцелярская тайна. Классовый состав суда; буржуазный суд
в до-реформенную эпоху. Судебная реформа и крестьянская реформа; т я ж е с т ь
старого суда для дворян; кн. Щербатов. Б и б л и о г р а ф и я . .
. . . . . .
150

165

3. Центральная власть. Государство и общественные классы; „государственные" учреждения в до-классовый период; „родовой быт; племя, как отражение
следующей экономической стации. Варяжское княжество; древнейший абсолютизм; „держава" Олега и Святослава; остаткК племенного строя: Киевская
революция 1113 г.; ее классовый смысл. В е ч е в ы е общины; значение князя;
выборные магистратуры. Экононическая с в я з ь д р у ж и н ы
и в е ч а . Древнерусский феодализм: вопрос о существовании феодализма в России: „большая
семья" и вотчина; древне-русский вассалитет. Феодальные учреждения; б о я р с к а я д у м а ; з е м с к и й с о б о р . Чиновничество; с в я з ь бюрократии с торговым капитализмом; социальный рост чиновничества; представляет ли око собою
особый класс?. Буржуазно-бюрократический
смысл петровской реформы; ее
индивидуализм. Государственный совет 1810 г. Комитет министров. Бюрократия
„и „современный" капитализм. Б и б л и о г р а ф и я
166-

189

О Т Д Е Л

II.

Г о с у д а р с т в е н н ы й строй

II ЧАСТЬ.
О Т Д EOT

III.

Эволюция р е л и г и о з н ы х представлений.

Стр.

1. Первобытные верования. История религии как наука. Страх смерти и
боязнь покойника. Вера в непрекращаемость жизни со смертью; ее психологические корни. Доевнейаіая фаза религии: чистый материализм. В о з н и к н о в е н и е
культа; „дзяды". Анимизм; учение о двойнике; „материальный д у х " . Организация культа; роль экономического интереса; культ предков и хозяйство; домовой
„свои" и „чужие" духи. Анимизм и стихийные божества; водяной; леший. Первые
Боги; дед—громовник; „скотий Б о г " . Х р и с т и а н с к а я мифология; Илья—пророк;
стихийные д е д ы , и ангелы. Анимизм К и е в о Печерского пятерика Фетишизм,
Библиография. . . . . . '
193 - 2 1 2
2. Средневековое христианство. Аскетизм и монашество; его происхождение;
„табу". „Табу"
и культ мертвых; „проклятый" и „священный". Аскетизм и
жертва; об'ективизм средневекового христианства; аскетизм, как основа иерархии. Аскетизм в христианской церкви; целибат; восточная форма церковного
аскетизма. Протест против не-аскетической иерархии; „дуалистические с е к т ы "
средневековой
Европы. „Хлысты"; теория одержания; гностические корни
секты. Гностические элементы раскола; самосожжение и endura; раскол, как
реакция аскетизма против омирицения. Социальная сторона гностического движения. Об'ективное понимание религии; переход от об'ективной религиозности
к суб'ективной; . з а в о л ж с к и е старцы";самоотрицание аскетизма. Б и б л и о г р а ф и я . 213—236
3. Религиозный индивидуализм. Была ли в России реформация?. Р у с с к и е
унитариане; с е к т ы Косого и Башкина; историческое место жидовствующих.
Р у с с к а я реформация и социальный строй. Социальная почва религиозного индивидуатизма; Тверитинов; религиозный индивидуализм и гностицизм; русский
протестантизм и петровская интеллигенция. Дальнейшее развитие русского
протестантизма; „простонародное" и „интеллигентское" течение. Духоборцы и
молокане. Штунда. „Материальный базис" протестантизма в России. Русское
масонство; масонство и гностицизм; розенкрейцерство; социальная роль масонствз
в России. Б и б л и о г р а ф и я
. - . . , . . . . 237—257

О Т Д Е Л

IV.

Политические идеологии.
1. Патриархальный абсолютизм. С в я з ь политических идей с религиозными;
проблема наследственности власти. Обожествление власти; фараон. Богообитаемость в л а с т и т е л я в русско-византийской литературе; роль царя в культе:
культ и придворный этикет. Выводы из обожествления власти: положение выборных царей; обожествление администрации; царь как собственник государства.
Аскетизм и теократия; священство и царство. Отзвуки патриархального абсолютизма в новейшей литературе; Гоголь; Победоносцев. Библиография. . . . 2 5 9 — 2 7 2
2. Феодальные вольности. Иммунитет и табу;
иммунитет в России.
Иммунитет и местничество; понятие „ о т е ч е с т в а " ; понятие „всех бояр". Великая Хартия Вольностей и целовальные записи времен смуты. Шляхетские
требования 18 в ; жалованная грамота дворянству; отзвуки феодальной теории
у декабристов. Иммунитет и местное самоуправление московской Р у с и . Вопрос
о гарантиях; „избранная рада", „пункты" 1730 г. Теория сословной монархии;
Монтескье; Щербатов; русский
„монаршизм" 18 в. и новейший либерализм.
Библиография
273—286
3. Бюрократическая монархия. Секуляризация политической мысли; государство как предмет искусства. Первые образчики централизованной монархии;
итальянская теория и итальянская практика; Джиов. Ботеро. Экономические
корни теории на западе и в России Пересветов; отношение к рабству и ростовщическому капиталу; финансовая централизация; постоянная армия; империализм. Крижанич, Петровские прожектеры: Ф. Салтыкова; сознательный импе
риализм; олигархия и бюрократия. Экономическая политика прожектеров. У ч е т
населения; социальный индивидуализм; подушная подать. Персонификация
государства; „Правда воли монаршей" Татищев. Б и б л и о г р а ф и я .
. . . . . .
287—311

4. Буржуазная монархия. Переход от торгового капитализма к . с о в р е м е н ному*; буржуазная монархия, как промежуточная идеологическая форма. , Д е - ч
кларация прав человека" и ее американские источники; право собственности.
Буржуазия и протестантизм. Цензовой режим; теория Бенж. Констана. Р у с - .
ские изводы теории: Чичерин; Кавелин; проекты Сперанского и декабристов.
Роль монарха по Б е н ж Констану; монархизм и либерализм в России. Б и б лиография
. . 312 - 3 2 8
5. Демократия. Демократия и социализм в России. Радищев; од.і к „ В о л ь ности"; источники „монархомахии" Радищева; Мабли. Пестель; аграрный переворот; республиканизм П.; его литературные источнг.ки, Детю-де-Траси;
его
национальные корни. Петрашевцы. Демократические
прокламации 6 0 гг ;
„молодая Россия"; программа народовольцев; слабость мелкобуржуазной демократии в России; мелкая буржуазия и пролетариат в сценке Маркса
329

ч

-342

*

W У

Ш

^тЙіШМ

У

гУУ'Г

ш

•

-

Шm

t M M '

щ щ щ т
ш« ж
к ш
- л

- --Л;.

»4.

«

і

:'Ѵ>1

« M J

2011095987

Г I
1