w
*
w
Б.
И.
БЕРМАН
СОКРОВЕННЫЙ
О

Б.И.
БЕРМАН
©ШКрШШЫШЕЫЕЙ ФШФМЙ
религиозные
видения
и
прозрения
художественного
творчества
Льв а
Николаевича
Москва
1992

ISBN-5-88044-017-6
© Берман Б.
И.,
1992
©МП«Гендальф»,1992

«Творческое самоосуществление у Толсто¬
го
— работа воображения и любви.
Его
сил а
воо бражения
созидает
свой
космос
на
нач алах
любви,
проникаю ще й
его
насквозь.
Это
то,
чем
он
создается,
это
закон
э того
мира ,
оп¬
ред еляющи й
в
пер вую
очер едь
отношение
тв орца
к
его
соз д ани ям,
образам .
Его
лица
полу чают
быти е
по
закона м
люб ви
и
в
них
вло¬
жено
побуждающим
м отиво м
стремлен ие
к
сча стью.
Это
ест ь
то,
что
жив ит
толс то¬
вс кий
ми р,
делая
его
действенной,
ду шевно
на¬
сыщенно й
реально стью» .
ЛУНА
И
ВОДА
«Рёчь идет о том первичном образе,
с уще¬
с твую щем
в
тво рческом
в ообр ажени и
худож¬
ника,
который
можно
было
бы
назвать
по¬
рож дающ им
образом
в
де йстви и
художест¬
венного
творчества.
Это
— некоторое образ¬
ное
зерно.
Нужно
о чень
м ного е,
что бы
напитать
и
взрастить
его;
то,
что
выра¬
с тет,
н ичем
его
не
будет
нап ом ина ть
—но
оно
дае т
импульс
за рожде нию ,
оно
по тенци ¬
ально
уготовило
уже
будущее
т ворени е».
«СОН»
«Мы здесь присутствовали (пусть
издали
и
со
сл абым
зрением)
при
первых
схватках
ду¬
хов ног о
рождения
ч ел овека,
по
сил е
духа,
спо¬
собно стя м
и
тв орческим
в оз можн остям
ра в¬
ного
величайшим
р елиг иозн ым
учи телям
чело¬
вечества,
о
ранних
ста ди ях
дух овног о
ро ста
ко торы х
мы
ни чего
или
почти
ни чего
не
з наем
и,
казалось,
не
м огли
ни чего
знать».
ОТКРОВЕНИЯ
К НЯЗЯ
АНДР ЕЯ

Луна
и
во да
в
мир е
Толстого
I
Когд а
в
само й
середине
«Войны и мира»
Ната¬
ша
Ростова
уселась
в
бенуаре
театра,
к огда
«в ло¬
жах
и
партере
все
замолкло»
и
все
«с жадным лю¬
бопытством»
устремили
внимание
на
сцену,
са ма
она
— едва следила за ходом оперы, «н е
могл а
да¬
же
слышать
музыку».
Но
музыку
эту
отчетливо
слышит
автор.
Описание
оперы
в
IX—X гл., 5
ч.,
11 т.
романа
явно
чрезмерно.
Т олст ому
почему-то
весьма
важ ¬
но,
как ую
именно
оперу
смотрит
Наташа
— хотя
взгл яды
ее
на
сцену
все
рассеян н е е
— и какую
музыку
она
слышит.
«Во втором акте были картины,
изображаю¬
щие
мо ну менты,
и
бы ла
дыра
в
поло тне ,
из обра ¬
жающая
луну,
и
абажуры
на
рампе
подняли,
и
стали
играть
в
б асу
трубы
и
контрабасы,
и
справа
и
слева
вышло
много
людей
в
черных
мантиях.
Лю ди
стали
махать
руками ,
и
в
рука х
у
них
бы ло
что-то
вроде
кинжа лов ,
потом
прибежали
еще
ка¬
кие -то
лю ди
и
стали
тащить
прочь
ту
девицу,
ко¬
торая
бы ла
прежде
в
белом,
а
теперь
в
г ол убом
пла ть е.
Они
не
утащили
ее
сразу,
а
д олго
с
ней
пе¬
ли,
а
потом
уже
ее
ут ащ или,
и
за
кулисами
удари¬
ли
три
раза
во
что-т о
метал ли че ское ,
и
все
стали
на
колена
и
запели
молитву...»
5

Счесть,
что
утаски ван и е
девицы
в
голубом
на-
мекает
не
похищение
Наташи
(как думает Л.
Лот¬
ман),
значило
бы
допустить
п арод ию
туда,
где
ей
не
место.
И
все-таки
опера
в
этой
сцене
чем-то
очень
ва жна
Толстому.
Происходящее
в
ней
как-
то
в н утренне
ув яз ано
с
про исходя щ им
в
душе
На¬
таши.
При
э том
ав тор
до
мельчайших
де тале й
слышит
ее
му з ы кальную
фактуру.
«Но вдруг сделалась буря,
в
оркестре
п ослы¬
шались
хроматические
г аммы
и
а ккор ды
умень¬
шенной
септимы,
и
все
побежали
и
потащили
опять
одн ого
из
присутствующих
за
кулис ы,
и
за¬
навесь
опустилась».
Толстому
не
в
первый
раз
слышится
эта
м узы¬
к а льная
буря.
«Но вдруг страшный аккорд и две
расходящиеся
хроматические
гаммы,
впадающие
в
еще
бо лее
страшный
аккорд.
Буря,
бегу т
в
кра с¬
ных
плащах
вооруженные
люди
отнять
е е».
Что
это,
ч ерновой
набросок
т ого
же
описания
оперы?
Это
и
в
само м
де ле
черн овик.
Но
черно¬
вик
совсем
другого
произведения.
А
именно
5 ок¬
тября
1857 года написанный черновик финала
рассказа
«Альберт»,
практически
до слов но
пре д-
восхищаюи(ии
сцену
в
т еатре
п очти
за
десять
лет
до
ее
соз дан ия.
Соответствие
доходит
до
дет але й.
Те
же
в
«Альберте»
оперные
цвета:
«девицы в беленьких
юбочках
с
голубы ми
лентами».
Тот
же
тон
легкой
авторской
н ас мешки
и
«остранения»,
тот
же
тра¬
урный
финал:
«Мелодия принимала более и более
ст рог ий
характер
и
пе ре шла
наконец
в
мужской
стройный
и
медленный
надгробный
хор».
Что
делать
сцене
из
«Войны- н
ь|^ра»
в
«Аль¬
бер те» ,
вещи
по
общему
мнению
неудавшейся
ав¬
тор у
и
посвященной
иным
п роб лема м?
Не
с лу¬
чайное
ли
это
совпа де ни е
мотивов?
Но
у
нат аш и-
6

ной
оперы
ес ть
и
еще
оди н
пре дшественн ик
— соб¬
ственно
первая
сцена
о ст ране ния
в
м ире
Толстого.
На
э тот
раз
представление
ув иде но
гл аз ами
детей,
которым
оно
совсем
не
понравилось,
по то¬
му
что
там
«ничего не было смешного» —
оценка
сокрушительная,
особенно,
ес ли
учесть,
что
Большой
театр
детям
показывают
взамен
цирка!
То лько
«перед самым концом было хорошо и
смешн о ,*
когда
на
сцену
пришло
мн ого
людей
с
алебарда ми
(в наташиной опере это были кинжа¬
лы)
, стали бить друг друга,
сделался
пожар
(так
дети
объясняют
с ебе
общ ую
беготню),
и
один
про валился
(одно это проваливание и заметила в
последнем
ак те
Наташа),
тольк о
жа лко
— тут-т о
и
закрылась
занавесь».
Я
цит ир ую
одну
из
менее
всего
известных
ве¬
щей
Толстого,
шутливо-интимно
наз ван ную
«Сказка о том,
как
д ругая
девочка^Варинька
ско-
ро
выросла
бо л ьшая»
и
посвящённую
маленькой
племяннице
Толстого,
Вариньке
Т олсто й.
12 но¬
ябр я
1857 года,
уже
п осле
появления
оперы
в
черновике
«Альберта»,
Толстой
за п исал
в
д нев-
Jнике:«В
театр
с
детьми.
Они
заснули».
Одн о
из
посещений
театра
с
племянницами
и
п ородило
эту
сказку.
Она
начинается
с
игры
«В сирену»:
де¬
ти
сид ят
в
кресле,
т.
е.
под
в одой
едут
на
лодке
в
гости
к
фее,
как
в друг
радость
— Большой те¬
ат р,
«Наяда и Рыбак»!
Мир
игры
(сирена,
фея)
сменяе тся
ми ром
театра
(наяда,
танцовщ иц а).
Ска зка
противопоставляет
эти
два
мира
как
мир
/детской естественности и мир взрослой условно¬
сти .
С
одного
ж еста
начинаются
и
игра,
и
пред¬
ставление:
фея
«махала руками»,
едуч и
«под во¬
дой» ,
и
в
театре
ходившие
вок руг
наяды
люди
* Здесь и далее —
курсив
ав тора
статьи.
7

«в рубашках и красных колпаках»
на
фоне
м оря
тоже
«махали руками» —
так
дети
понимают
ба¬
лет .
Эта
жестикуляция
и
в
наташином
театре
(«Люди начинали махать руками...»)
Как
и
по сле
в
«Войне и мире»,
суть
пребыва¬
ния
в
театре
для
детей
«Сказки» —
в
перегляды¬
вании,
взглядах,
знакомствах.
«Который театр,
мамаша?»
— спрашивает недоуменно ребенок:
тут ,
вокруг,
или
та м,
на
сцене?
«...Вариньке весе¬
лей
было
смотреть
на
ложи
и
люстру
и
особенно
на
соседку
девочку
и
мальчика,
чем
на
са мый
те¬
атр.
Маленькие
соседи
тоже
смотрели
на
ни х,
а
старшие
все
за ст ав ляли
смотреть
на
танцовщиц».
Но
на
танцовщиц
смотреть
б ыло
с тыдно.
Да
и
не
там
все
обаяние
т еатр а.
В
первых
вариантах
сцены
в
о пере
«Войны и
мира»
Т олст ой
просто-н а п рос то
воспроиз в е л
это т
найденный
в
«Сказке»
в згл яд,
отдав
его
Наташе.
«Когда ребенком ее в первый раз привезли в те¬
ат р,
она
думала,
что
самый
театр
не
сбоку,
на
с це¬
не,
а
прямо
п ротив,
в
рядах
освещенных
лож,
где
все
головы,
головы,
и,
х отя
ее
старал ис ь
в
этом
разуверить,
о на,
никому
не
сознаваясь,
осталась
при
этом
убеждении».
В
окончательном
тексте
Толс той
перенес
это
из
воспомина н ий
детства
в
настоящее,
таким
об раз ом
решив
для
себя
с цену.
Толстой
особ енно
выделяет
мотив
музыкаль¬
ной
«бури»
т ем,
что
это
в
от ли чие
от
в сего
осталь¬
ного
представления
— «смешно и хорошо».
Так
же
он
выделяет
в
начале
с пектакля:
«...Девочка (т ан ц ов щ иц а,
за
которую
б ыло
стыдно)
прыгала,
вертелась,
и
другие
п рыг али
и
танцевали
с
ней,
и
ничего
не
было
сме шного .
Правда,
с зади
девочки
было
сделано
точно
м оре
и
месяц,
и
это
было
хорошо».
Т олько
м оре
и
месяц
было
«хорошо»
в
спе кт ак ле.
8

М оре
и
месяц,
как
и
музыкальная
«буря», —
з начимы й
мотив
для
Толст ого .
«Тут ему представилась декорация петербург¬
ской
оперы,
представлявшей
в иллу
н оч ью».
Ему
— Альберту из черновика 1957
года,
описываю¬
щего
«анданте бури».
А
далее:
«Луна бы была и
море .
Я
си жу
на
бер егу
с
Еле ной
Миллер,
и
дети
тут
бегают...»
Это
видение
Альберта
— греза о
счастье.
Есть
тут
и
дети,
и
море,
и
луна.
Через
че-
^
тыре
месяца,
в
о конча тельно м
тексте,
автор
у брал
тему
оперы
из
грез
А льбе рта,
но
зато
море
и
лун а
приобрели
статус
почти
с имвола :
«На пороге залы Альберт увидал луну и воду.
Но
вода
не
была
внизу,
как
о быкн овенн о
бывает,
а
луна
не
была
наверху:
белый
круг
в
одном
м ес¬
те,
как
обыкновенно
бывает.
Луна
и
вода
были^
вместе
и
ве зде
— и наверху,
и
внизу,
и
с боку, )
и
в округ
их
обоих».
В
наташиной
опер е
от
это го
символического
образа
оставлена
т олько
дырка
в
декорациях:
«и
была
дыра
в
п олот не,
изображавшая
луну».
Но
нет
с омнения,
что
два
эти
образных
знака
— луна
и
вод а
«вместе и везде»
и
«дыра в полотне» —
суть
два
полюса
п роя вле ния
одного
личнохудо¬
жественного
мотива.
Их
о б ъединя ет
э моц иональ¬
ный
контекст:
тоска
по
любви
и
счастью.
При
первой
ее
проработке
Толс той
пишет
сцену
в
те¬
ат ре
как
сцену
ож идания,
нетерпения
счастья.
«...При звуках этой прелестной,
лю бимой
ею
му¬
зыки
(Наташа)
пришла
в
то
в зволнов анн ое
де¬
вичье
состоян ие,
когда
все
существо
только
ждет
одного
счастья».
Толст ой
тут
же
зач еркивае т
по¬
сле дние
слова
— ему нужно отметить внезапное
изменение
вс его
самоощущения
Наташи:
«она по¬
чувствовала,
что
все
в
ней
вдруг
пере ве рнулос ь
и
она
очень
счастлива».
Но
сцена
все
более
разра-
9

б атывае тс я
как
в нутрен ни й
конфликт,
и
Толс то й
вновь
пе речеркив ае т
и
исправляет:
«она почувство¬
вала,
что,
кроме
той
ее
жиз ни
с
орх иде ями,
разоча¬
рованиями,
есть
сов сем
другая,
счастливая
жизнь».
Последние
слова
— самоцитата.
И
для
Альбе р¬
та
в
1857 году эта опера означала,
что
кр оме
се¬
годняш н его
разочарования
«есть совсем,
с овсем
другая
счастливая
жизнь».
Впечатление
тако е,
Iчтов«Альберте»
перед
нами
— черновик тем на-
ташиной
оперы.
По
м ере
доработки
рассказа
тем а
тоски
по
любви
и
счастью
все
крупнела
и
все
бо¬
лее
становила с ь
в
связь
с
луной
и
водой.
«Альберт
вместе
с
нею
бросился
в
луну
и
воду»,
ска за но
в
тек сте
печат ном,
«и понял,
что
теперь
мож но
ему
обн ять
ту,
кот ор ую
он
любил
больше
всего
на
свете;
он
обнял
ее
и
почувствовал
невыносимое
счастье».
Г'
Луна
и
вода
символизируют
для
Толстого
не-
Ѵкую
т ему
сча сть я.
II
В
сц ене
оперы
в
«Войне и мире»
Толст ой
ре¬
шает
все
буд ущ ее
д виже ние
сюжета.
Это
точка
пе ре лома
романной
ф абулы .
Здесь
происходит
что-то
неуловимое,
что
зас та вит
Наташ у
Ростов у
почувствовать
себя
«страшно близкою»
не
лю би-
/
м ому
ею
кн.Андрею,
а
низменному
и
т упому
Ана-
(
толю
Курагину.
Это
произойдет
тогда ,
когда
она
покорится
театру.
Перелом
в
рома не
происходит
/
на
фоне
оперы .
Толстой
пишет
всю
сце ну
как
конфликт
двух
желаний
любви
и
счаст ья.
«Она, —
сфо рмул ир о¬
вал
Толстой
в
черновике,
— искала везде любви,
но
не
той
любви,
зао чно й,
к
князю
Андрею,
на-
10

скучившей
уже
ей
ожиданием...
а
н овой,
блестя¬
ще й,
с ветло й
любви,
такой
же,
какой
б ыла
эта
увертюра».
В
о конча тельном
т ексте
а втор
с нял
такое
пря¬
мое
объяснение,
но
еще
более
привязал
к
у верт ю¬
ре
настроение
Наташи,
к отор ой
казалось,
что
«она сама сейчас же и сочиняла и исполняла эту
увертюру».
Ее
руку,
бессознательно
сжимавшую¬
ся
в
такт,
«как будто она мяла что-т о»,
вид ит
на
рампе
читатель
романа,
пок а
звучит
у вертюра
к
опере.
В
черновике
же
на
эти
ее
невольно
сжима¬
ющиеся
пальцы
смотрит,
улыбаясь,
Курагин.
Его
улыбка
и
глаза
п ройд ут
через
все
редакции
сце¬
ны.
«Анданте бури»
как-то
ассоциируется
для
Толс того
с
неудовлетворенной
жаждой
сча с тья
сейчас,
н е медл енно,
с
нетерпением
счастья.
Спер¬
ва
он
поместил
«бурю»
из
«Альберта»
в
у вер тюру,
перерабатывая
же
сцену,
решил
завершить
ею
оперу,
как
бы ло
и
в
«Сказке о Вариньке».
В
«Сказке»
Толст ой
пы талс я
застигнуть
в
об¬
ра зе
саму
изначальность
с част ья,
что
с
первы х
ша гов
твор че ств а
и
до
конца
жиз ни
было
связ ан о
для
не го
со
счастливостью
детства.
Такое
исход¬
ное
счаст ье
проявляется
в
словоупотреблении
«Сказки»,
в
невинном,
непосредственном
ве¬
селье .
«Очень было весело.
Так
было
весело,
как
никогда
не
бы ло
весело».
Но
смотреть
театр
детям
не
«весело»,
а
стыдно.
Теа тр
— утрата непосредственности,
чистоты
жизни.
Вариньке
в
театре"
становится
мало
св оей
детской
п релест и,
радости,
свое го
восхищения
«волшебным мальчиком»
Сашей.
Ей
не
т ерпит ся
по скор ей
вырасти
и
де лат ь,
что
пожелает.
И
«вол¬
шебны й
ма льчи к»
дает
ей
волшебное
средство:
привязать
на
ночь
волосок
вокруг
шеи.
Т олст ой
11

же
да ет
волшебству
ос ущ естви ться.
Сказка
для
Вариньки
—отом,
как
Варинька
з ахо тела
быт ь
бо льш ой
и
о тк аза лась
от
этого
желания,
попав
во
взрослый
мир,
ко
в зросло му
Саше.
Сча ст ье
—
детство,
а
мечта
счаст ья
взрослос т и
об манная;
там,
во
взрослости,
ст ыдн о,
страшно
д уше
р ебен¬
ка.
И
Варинька
проснулась.
Думается,
что
запись
Т олстого :
«В театр
с
детьми.
Они
заснули»
— обозначает не памятку
о
поездке
с
детьми
и
их
сне
в
театре
или
каре те,
а
программу
рассказа,
который
превращается
в
ск аз ку,
осуществляющую
желание,
ко гда
дети
заснули
—восне,—
и
весь
построен
на
несовме¬
стимости
«театра»
с
«детьми».
Толс той
тут
впер¬
вые
испробовал
ту
точку
зрения,
которая
дает
ему
возможность
выставить
на
о бозре ние
при¬
творство,
фальшь.
Это
не
остранение
— делание
вещи
непривычной,
странной,
— а отстранение,
осво божде н ие
от
гипноза
общ е образов ат ель ного
восприятия,
обнажение
вещи
как
она
сама
nq себе
ест ь.
Это
взгляд
ребенка.
Он
не
знает
условно¬
стей
игры:
«А одна девочка без панталон в коро¬
тенькой
юбочке
стояла
на
са мом
кончике
носка,
а
др угую
н огу
выше
головы
по дн яла
кверху.
Это
было
нехорошо,
и
детям
ст ало
жа лко
это й
девоч¬
ки»
(неловко,
стыдно
за
нее).
Взгляд
Наташи
Р остов ой
в
начале
оперы
—
это
взгляд
«наивного»
зрит е ля
— ребенка, —
противопоставленный
с тадному
в оспр ият ию
з ри¬
тельской
толпы .
Такой
взгл яд
Толс ты м
уже
исп¬
робован.
Но
из
сказки
о
Вариньке
он
п ереносит
сю да
не
только
саму
точк у
зре ния,
но
и
все
вид е¬
ние
сцены.
В
сказке
тож е
бы ли
«необыкновенно
красивые»
бра т
и
сестра,
мальчик
Александр
с
длинны ми
курчавыми,
как
и
у
Анатоля,
волос а¬
ми
и
д ев очка
с
открытыми
плечами,
которыми
12

она,
как
и
Э лен
в
опере,
поражает
г ероиню .
«И
как
хороши
оба!»
—этооКурагиных.«Такие
хо¬
рошенькие,
веселые»
—этоо«волшебных»
брате
и
сестре
«Сказки»,
где
детское
веселье
— сино¬
ним
непосредственного
с част ья*.
Д обродуш но е
ве се лье
Анат оля
и
спо койна я,
о дно обра знокра с и¬
вая
улыбка
Эле н
— их лейтмотивы в сцене опе¬
ры.
Б рат
и
с естра
словно
изучают
д о ступнос ть
«счастья сейчас».
Они
вызывают
на
лю бо вь.
«Да,
я
влю б илас ь»,
— наивно признает Варинька. « Во т
влюбиться
м ожно!»
— восторженно воскликнет
Наташа.
Наташа
в
о кон чат ельном
тексте
уже
лишена
ре бячь его
умен ия
потихон ьку
остаться
при
свое м
взгл яде
на
ми р,
кот ор ое
б ыло
у
нее
в
черновике.
Эт о,
как
ни
с транно,
еще
более
смыкает
с трук ту¬
ру
сцены
в
опере
и
сказки
о
Вариньке.
В
сказке
было
наивное
же лан ие
скорее
вы рас ти
и
выйти
з амуж
за
«волшебного мальчика»,
что
волшебный
вол ос ок
дал
н емедля
осущ ес твит ь.
Словно
по
колдовству
из ме няетс я
все
и
для
Наташи
в
теат ре.
Г лядя
на
головы,
на
оголенные
пле чи,
на
ровную
сцену
(Вариньке она не понравилась: «нехорош ие
простые
доски,
как
в
доме
в
деревне
пол»),
на
ма¬
шущих
р уками
танцоров,
она
начинает
приходить
в
состояние
опьянения
театром,
в
к отор ом,
она
чувствовала,
«нельзя было знать,
что
хорошо,
что
дур но,
что
р аз умно
и
что
б езумно ».
И
невозмож¬
ное
и
безумное
с тан ов ится
возмож ны м,
запреты
падают.
Час
назад
по
дор оге
в
теат р
Наташа
«сла¬
достно
и
любовно»
всп омин а ла
глаза
кн.Андрея,
что-то
отыскиваю щ ие
в
ней,
его
смех,
ул ы бку,
«мужскую и вместе детскую».
У носит
она
из
теат¬
ра
глаза
и
улыбку
Анатоля
Курагина.
«Она прямо
* Ср. «Отк ровения
князя
Андрея».
13

в
глаза
взглянула
ему,
и
его
близость
и
уве ре н¬
ность,
и
добродушная
ласковость
улыбки
победи¬
ли
ее.
Она
улы бнулас ь
точно
так
же,
как
и
он,
г лядя
прямо
в
глаза
е му.
И
опять
она
с
ужасом
чувствовала,
что
меж ду
ним
и
ею
нет
никако й
преграды».
Автор
приводит
Наташу
туда
же,
ку да
и
Ва-
ринь ку:
к
бегству
из
домашнего
мирка
детской
чистоты.
Волшебным
образом
выр осша я
Ва рин ь-
ка
(во сне)
выскакивает
из
крова тк и
и
бежит
пря¬
мо
туда,
где
жил
Саша.
Вот
он
тоже
вырастает...
Сказка
в
испуге
об ры вает ся,
ког да
на
ли це
ма ль¬
чи ка
проступают
глаза
и
улыбка
Курагина.
«Вдруг Саша стал растягиваться,
растягивать¬
ся,
расти,
расти,
так
что
кроватка
затрещала.
Ка¬
кие
толс тые
сделались
руки,
ноги,
усы
стали
вы¬
ход ить.
Саша
открыл
глаза
и
посмот ре л
на
Ва-
ринь ку,
но
и
глаза
и
улыбка
Саши
б ыли
такие
странные»
— можно прочесть и «с трашны е»,
от¬
мечают
тут
издатели
«Сказки».
«А,
вот
сюрприз,
— сказал он потягиваясь.
Ва-
риньке
с тало
в друг
стыдно
и
страшно.
У
Ва-
риньки
потемнело
в
глазах,
она
закричала
и
упа¬
ла
навзничь».
Кульминация
сказки
о
том,
как
Ва риньк а
вдр уг
выросла
большая,
— глаза и улыбка муж¬
чи ны
и
у жас
этих
особенных
улы бки
и
взгляда.
Глав а
о
том,
как
по т еряла
душев ную
чистот у
На¬
таш а
и
как
переломилась
судьба
и
ее
и
к н .Андр ея,
з аканчи вается
ужасом
победы
улы бки
и
взгляда.
Вариньке
хотелос ь ,
чт обы
она
«скоро»,
побы¬
стрее
с тала
большая,
не
д о жида ясь.
Ей
хотело сь
любить
и
быть
с частливой
п о -вз рослому.
Наташе
тоже
наскучило
ожидание.
В
сцене
оперы
из
«Войны и мира»
не
осталось
а вто рского
теплого
юмора,
лю бован ия
реб енком,
но
реч ь
идет
о
том
14

же
самом.
То,
что
связывает
ска зку
о
Вариньке
со
сценой
оперы,
— изображение одного и того же
душевного
состоя н и я:
же лания
счаст ья
скоре е,
сейчас.
Для
автора
же
эта
т ема
воплощается
в
чем-то
слышимом
и
в ид имом.
Испытание,
которому
автор
подв е рг
Варинь-
кин
мир
детства,
оказывается
сном,
наваждением.
«Понемногу все прошло,
она
от кр ыла
глаза
и
уви¬
д ела
с вою
кроватку,
лампадку
и
няню,
кото ра я
в
платке
стояла
в озле
нее
и
крестила.
Она
с орвала
волосок,
перевернулась
на
друго й
бок
и
заснула».
Наташе
так ое
возвращение
з аказано.
«Ну пус¬
кай
спит,
— сказала Марья Дмитриевна»,
ее
«нянька»
в
Мо скве.
«Но Наташа не спала и оста¬
новившимися
открытыми
глазами
из
бледного
лица
прямо
смотрела
пред
с обою ».
Наташа,
с
того
м оме нта,
как
в
театре
она
пере¬
няла
взгляд
Кура гина ,
идет
туд а,
куда
звала
ее
увертюра.
Автор
сам
срывает
п лан
Долохова
и
спас ае т
ее
от
гибели,
вмешавшись
в
естественный
ход
событ ий.
В
семи
главах
между
оперой
и
похи¬
щением
— постоянный контраст испуганного,
удивленного,
полудетского
взгл яда
Наташи
и
блестящих
особенным
бле ском
глаз
похит ит е лей
— Анатоля,
Долохова,
ямщика
Балаги...
После
побега
Наташа
навсегда
утратит
это т
свой
преж¬
ний
в згл яд.
То лсто й
словно
нака зы вае т
за
что-т о
свою
ге¬
роиню .
В
сцене
оперы
ч то-то
меняется
в
с амом
отношении
автора
к
Наташе.
Толс то й
тщательно
подводил
Наташу
к
эт ой
сцене.
Он
подготовил
и
читателя,
и
ее
саму:
тоска
по
уходящему
мигу,
маята
утекающей
даром,
ни
для
кого
жизни.
Она
уже
и змуче на
ожиданием
же ниха,
который
слов но
нарочно
от клад ыва ет
приезд,
она
о скор блена
и
взвинчена
приемом
15

в
до ме
Болконских.
И
вместе
с
тем
пр и тя гательн а
и
полна
жизни.
Так
завязывается
«узел всего романа» —
слова
Толс того.
Наташино
увлечение
Курагиным
есть
«самое важное место всего романа —
узел»
(т.61,
с.
180, 184). Здесь решается все будущее счастье
главных
ге рое в.
То лст ой
наказывает
Наташу
Ростову
тем
и
за
то,
что
ее
желание
с част ья
с ебе,
счастья
сейчас
обольст ил о
ее.
Это
для
не го
личная
тема.
ПІ
Еще
в
г л.ІХ,
ч.4
Наташа
сидит
ме чтательн о
с
гитарой,
перебирая
струны
в
басу
и
выдавливая
фразу
из
оперы,
слышанной
в
П ете рбу рге
с
к н.Анд ре ем. «Б уря?» —
робко
спра ш ива ет
С оня.
Тут
уже
яс но,
что
басов а я
бессвязанна я
фр аза
из
оперы
для
Толс того
означает
во споминание
«Для посторонних слушателей у ней на гитаре
вы ходил о
что-то,
не
имевшее
никакого
смысла,
но
в
ее
вооб раже ни и
из-за
этих
звуков
воскресал
целый
ряд
воспоминаний».
И
для
самого
Толстого
опера,
на
которую
он
приводит
На т ашу,
имеет
силу
воспомин а н ия.
Эта
с ила
вызвала
грезы
А ль¬
берта,
которым
автор
дал
опреде ле ние:
«Это было
действительность
и
в оспо ми нание ».
К огда
д ейст¬
ви те льнос ть
и
в оспомин ание
слились,
зазвучала
тема
счастья
м от ивом
луны
и
воды:
«Альберт вме¬
сте
с
нею
бросился
в
луну
и
воду...»
Через
д ейст¬
вит е льнос ть
воспоминания
связались
в
сознании
автора
опера
Наташи
Р остовой
с
образным
стро¬
ем
фина ла
«Альберта».
Ка жет ся,
мы
можем
знать,
к акое
это
вос по ми¬
нание.
В
том
же,
1857 году, 28
ма рта
(а 28
число
16

Т олст ой,
родившийся
28 августа 1828
го да,
всегд а
особо
замечал
в
своей
жизни)
Т ургене ву
написа¬
но,
но
не
отправлено
почему-то
из
Женевы
пис ь мо,
котор ое
рисует
«чудную весеннюю лун-|
ную
ночь»
на
озере
в
Швейцарии
и
по
настрое¬
нию
созвучно
финалу
«Альберта».
Разумеется,
«Альберта»
будущего,
п оскольку
в
«Альберте»,
который
пис а лся
тогда,
тем
этих
еще
нет.
Но
они
бу дут
внес ены
при
последующих
переработках.
Неда ро м
в
конспект е
финала,
который
в
принци¬
пе
предваряет
о кончательны й
вариант,
прямо
указано:
«Швейцария,
озера...»
В
неотправленном
письме
к
Т урген еву
Тол¬
ст ой
рассказывает,
как,
п риех ав
в
Ж е неву,
он
«целый вечер сидел один в нумере,
смотрел
на
»
лунную
ночь,
на
озеро»
— смотрел на луну и во¬
ду.
«...Потом машинально открыл книгу,
и
эта
книга
Евангелие...
Ну
и
я
чувствую,
что
я
ужасно
счастлив
до
слез...
и
желаю
Вам
т акого
же,
еще
лучшего
счаст ья» .
И
луну,
и
воду,
и
слезы
счастья
Толс то й
про¬
чувствовал
в
женевской
гостинице.
И
Ев анг елие,
которое
он
читал
по- француз ски
той
ноч ью,
для
него
есть
тогда
не
что
иное,
как
«учение счастья».
Переживание
«невыносимого счастья»
выражено
в
финале
«Альберта».
Там
стан овит ся
возможно
прямо
войти
в
луну
и
воду,
и
потому
появляется
«анданте бури» —
мелодика
«счастья сейчас».
И
финал
«Альберта»,
и
сказка
о
Вариньке,
и
сцена
в
опе ре
есть
для
Толстого
этапы
ре шения
неко е го
вопроса
о
с част ье,
сконцентрированного
у
него
в
обр азе
луны
и
воды.
В
наташиной
опере,
где
воп¬
рос
разрешается,
и
разрешается
отр ицательно,
—
от
этого
си мво ла
оставлена
только
«дыра в по- I
лотне».
17

Мы
имее м
дело
здесь
не
с
художественным
приемом,,
а
с
каким-то
внут ренн им
п ре дста вле ни¬
ем,
определяющим
поэтику.
Начало
«психологической подготовки»
отри¬
ца т е льного
решения
вопр ос а
о
счастье
себе
в
с це¬
не
оперы
— святки в последних главах четвертой
части,
словно
за лит ых
морозным
месячным
сия¬
н ием.
На
этот
лунны й
свет
не подв иж но
смотрит
Наташа,
и
в
э том
странн ом
переменяющемся
све¬
те
ее
бра т
Нико ла й
вглядывается
в
Соню ,
вспоми¬
ная
запах
жженой
п робк и,
«смешанный с чувст¬
вом
поцелуя» .
Лунный
свет
на
сверкающем
снегу,
переносящий
в
«волшебное царство» (!) —
за¬
мерзшие
л уна
и
в ода
— образный ключ этих глав,
изображающих
поэтическую
любовь
Николая
и
начало
тоск и
Наташи.
«На небе было черно
и
скучно,
на
зе мле
было
весело».
Чувство
Николая
дискредитируется
лишь
вводным
предложением:
«Николай,
г руст ный
и
серьезный...
но
как
ему
казалось,
страстно
влюб¬
ленный».
Но
по сле
встречи
с
кн.Марьей
в
Воро¬
неже
станет
окончательно
ясн о,
что
любовь
к
Со¬
не
т олько
показалась
е му.
«Мечтания о Соне име¬
ли
в
се бе
чт о-то
веселое,
игрушечное.
Но
думать
о
княжне
Марье
в сегда
было
т рудно
и
н емного
страшно».
Это
для
Толстого
примета
н аст оящ его,
трудного,
свое го
счаст ья.
В
волшебном,
зыбком,
переменяющемся,
яр¬
коблестящем
лунном
свете
толстовский
герой
те¬
ря ет
себя,
обольщается
приманкой
счастья,
точ¬
нее,
его
п оэти ческ им
представлением.
Любовь
его
становится
страстной
любовью,
счастье
не¬
отличимо
от
наслаждения,
во
в сем
п оявляет ся
пр ивку с
чего-то«игрушечного»,
ненастоящего.
18

В
трактате
«Что такое искусство» (1898)
Толстой
потом
поставит
«поэтичность»
первой
среди
при¬
емо в
создания
подобий
искусства.
Собственно,
те
три
чувства,
которы е
в
этом
трактате
он
опре де ¬
лит
как
главное
содержание
ложного
искусства:
чу вств о
тоски
утекаю щ ей
жизни,
чувство
гордо¬
сти
и
о п оэ тизи рованное
полов ое
влече ние
(гл.IX)
— эти три чувства в сцене оперы ведут Наташу.
«Поэтичность»,
кот ор ую
он
с
юност и
так
остро
воспринимал,
задолго
до
трактата,
как
мы
вид им,
стала
в рагом
Толст ого.
«Лунный свет»
он
пр ямо
называет
в
трактате
в
чи сле
важнейших
элемен¬
тов
поэтичного.
В
«Крейцеровой сонате»
с
поэти¬
ческого
катан ия
на
лодках
по
в оде
при
луне
начи¬
нается
влюбление
и
трагед ия
Познышева...
Поэтичная
любовь
и
«невыносимое счастье»
об ъяти й
в
финале
«Альберта»
сопровождались
у
автора
иронией,
но
и
т еплот ой.
Однако
при
опи¬
сании
той
же
оп еры
в
«Войне и мире»
такая
жаж¬
да
счастья
и
такая
«поэтичная»,
н авеянная
искус¬
ст вом
любовь
увидена
уже
как
блестяще-подлож¬
на я,
в
последней
глубине
с воей
фальшива я
и
ве¬
дущая
к
п редат ельст ву
са мого
себ я,
сво его
истинного
счастья.
В
о пере
Т олс той
не
просто
об¬
личает
фальшь
или
условность,
но
отрекается
от
чего-то,
ему
самому
глубоко
присущего.
Оттого
напряжение
эт ой
уз ловой
сцены.
В
теа тр е,
в
о пере
видел
«поврежденный»
скри¬
пач
Альберт
«аристократическую даму».
Она
си¬
де ла
в
ложе
бенуара,
полож ив
руки
на
рампу
(жест Наташи);
прическа
у
нее
б ыла
«вот этак»,
показывает
бедный
Альбе рт
«ту,
ко торую
он
лю¬
бил»
и
которая
я вится
ему
в
грезах
счастья:
«на
полной
белой
шее
была
нитка
жемчугу,
и
п реле¬
стные
р уки
были
обнажены
выше
л октя» .
А
вот
описан ие
Элен
в
опере:
«В соседний бенуар вошла
19

вы с окая
красивая
да ма
с
огромною
косой
и
оче нь
оголенными,
б елым и,
полным и
плечами
и
шее й,
на
которой
была
д войная
нитка
б ольших
жемчу¬
гов...».
О стае тся
добавить,
что,
как
д ама
А льберта
говорила
с
каким-то
ге не ра лом,
так
и
Эле н
«была
занята
разговором
с
каким-то
г ене ралом» .
Поэти¬
ческая
женщина-мечта
времен
«Альберта»
пре¬
вратилась
в
«Войне и мире»
в
Элен
Курагину!
Поэзии,
поэтическому
в
жиз ни
Толс той
во
в ре мена
«Альберта»
п оклон яется.
С част ье
в
повести
— поэтическое счастье.
Превратив
«да¬
му-мечту»
в
Элен,
Т олст ой
что-то
в
с амом
себе
отвергает,
чт о-то,
породивш е е
преклонение
пере д
«поэтическим»
и
связанное
со
швейцарским
мо¬
тивом
луны
и
воды .
Автор
отда ет
Наташе
соблазн
«волшебного»
счаст ья,
узнавая
в
нем
же лание
сча ст ья
се бе
— и ведет это желание по его пути до
конца .
В
Наташе
изживается
ложное
счастье.
Буря
есть
в
опере,
но
м оря
для
Н аташи
уже
не т.
«Дыра в полотне»
оставлена
как
авторская
метка
л ю бовной
жажды,
прельщения
поэтическо¬
го
счас ть я,
поклонения
не
своему
с частью.
Можно
сказать,
что
Толстой
нак азывае т
Наташу
вместо
себя
са мо го.
Но
л уна
(над морем)
сделана
и
в
декорациях
московского
спектакля
для
Ва р иньки,
а
там
—
«это было хорошо».
Этот
образ
связан
для
Тол¬
стого
не
только
с
«поэтичностью»
и
в олш е бством
прельщения
—нои,
напротив,
с
некой
изначаль-
ностью
и
простотой,
как
б ез ы скусност ь
детс кого
воспр ияти я.
Обра з
этот
не
однозначен.
Все
было
бы
п росто,
е сли
б
Т олст ой
решал,
на¬
пр имер,
о браз
А на толя
Кура гина
только
в
тех
ин¬
тонациях
м ужской
пошлости,
что
и
вдруг
вырос¬
шего
Сашу.
Верно,
характеристики
Анатоля
крайне
пренебрежительны,
тон
автора
по
о тноше -
20

нию
к
нему
почти
всегда
издевательский.
Но
—
почти.
Ирония
пропадает
в
сцене
оперы.
Толст о¬
вский
постоянный
эпитет
там?
— Ласковый
вз гл яд,
неж ная
улыбка.
Ав тор
обращается
здесь
с
Анатолем
серьезно,
внимательно,
почт и
лю бов но.
«Он говорил смело и просто...
у
не го
была
с амая
на ив ная,
в еселая
и
добродушная
улыбка».
К онеч¬
но,
так ов
он
в
глазах
Наташи.
Но
вот
Анатоль
уже
глазами
автора,
у
Долохова
перед
похищением:
«Анатоль в кабинете лежал,
о б локот ивш ись
на
руку,
на
диване,
з адумчиво
улыбался
и
что-то
не жно
про
себя
шептал».
Нужно
всматриваться
со
специфической
авторской
любовью
к
герою,
ч то¬
бы
так
увидеть
его.
Чтобы
объяснить
эту
любовь,
стоит
просле¬
ди ть
еще
один
мотив
в
произведениях
Т олст ого.
Возможно,
улыбка
и
взгляд
Анатоля
н айдут
близ¬
нецов.
IV
Искушение
наслаждением
и
счастьем
— узло¬
вой
момент
сюжета
«Отца Сергия».
Соблазн
мир-,
ск ого
счастья
не
да ет
покоя
от цу
Се ргию
и
на
мо¬
литве.
Все
его
духов н ое
благо
кажется
ему
сомни¬
т ельны м,
обманч ивы м.
Т олько
словно
«шоры»
вы двин ув
перед
глазами,
удается
отогнать
сомне¬
ние
и
соблазн.
А
в
э тот
самый
м омент
в
десяти
ве рст ах
от
его
ке льи
«красавица,
богачка
и
чудач¬
ка»
Маковкина
заключает
пари,
что
останется
но¬
чевать
у
интересного
отшельника.
С коро
она
вой¬
дет
к
н ему,
словно,
как
подума е т ся
Сергию,
сам
дь яв ол,
принявший
«вид женщины».
Но
как
любовно
описывает
а втор
эту
эксцент¬
рич ную
скучающую
даму,
пришедшую
прель-
21

щат ь
отшельника!
«С милым,
милы м
добрым
ис¬
пуганным
лиц ом»,
с
голосом
«нежным,
робким
и
милым»,
веселым
и
добрым
и
непринужденным
сме хом
и
никогда
не
виденными,
но
тем
не
менее
родны ми
глазами.
Это
женщина,
сулящая
счастье
в
этом
мире.
Сани
искусительницы
приближаются
к
к елье,
когда
отцу
Сергию,
закончившему
молитву,
уд а¬
лось
возвратить
прежнее
состояние
духа.
И
он
ра¬
дос тно
умиленным
з асн ул.
«В легком сне ему ка¬
залось,
что
он
слышал
к о ло ко льчики.
Он
не
зна л,
наяву
ли
это
бы ло
или
во
сне».
Из
этого
сна
про¬
бужда ет
его
ее
ст ук.
Вот
так,
слов но
в
сонном
ви¬
дении,
подходит
женщина-«наваждение»
к
окну
отца
Се рг ия.
Сейча с
глаза
их
встретятся
—иуз¬
нают
д руг
друга.
Но
и
стук
это т
в
дверь
и
в
о кно,
и
всю
эту
сце¬
ну
наваждения
читатель
Толс того
уже
виде л
ко г¬
да-то.
Она
вплоть
до
деталей
описана
в
«Воскре¬
сении».
Та
же
ночь
ранней
в есною ,
та
же
тишина,
нарушаемая
лишь
з вуками
р авноме рной
капели
или
т онким
звоном
ломающегося
льда,
тот
же
распространяющийся
от
тающего
снега
белый
теплый
туман,
наполняющий
воздух,
лужицы
по
оледе не вш ему
снегу,
таки е
же
два
человека
смот¬
рят
в
глаза
д руг
д ругу,
по
обе
стороны
окна,
то
же
влечение
меж ду
ними.
Только
раньше,
в
той,
др у¬
гой
сцене
Катюша
Маслова
з адумчиво
сидела
в
девичьей
у
стола
с
лампой
и
гл яде ла
перед
собой,
то
улыбаясь,
то
укоризненно
качая
на
с аму
с ебя
г ол овой,
теперь
же
о тец
Сергий
в
ке лье,
едва
ос¬
вещенной
лампадой,
на
коленях
читает
псалом,
помог аю щ ий
от
на ва ждения,
но
не вольно
напря ¬
гает
слух,
чтобы
расслышать
шаги.
Прежде
в
тя¬
желом
тумане,
где
ч ерез
стекло
светился
«огром¬
ный,
кажущийся
огромным
свет
от
лампы»,
п од-
22

ходил
к
окн у
молод ой
офицер,
«попадая несколь¬
ко
раз
н огой
в
лужу»,
а
здесь
Маковкина,
сразу
смеющимся
и
плачущим
голосом,
оступаясь
в
лу¬
жу,
капризно
тре буе т
в пустить
ее.
После
она
тоже
буд ет
сидет ь,
«задумчиво глядя перед собой»
и
дума я
о
нем.
Задыхаясь,
Нехлюдов
с тукн ул
в
ок¬
но,
Катюша
«вздрогнула всем телом и ужас изо¬
бразился
на
ее
лице.
Потом
вскочила,
под ош ла
к
окну
и
придв и нула
свое
лицо
к
стеклу.
Выраже¬
ние
ужаса
не
оставило
ее
ли ца
и
тогда ,
когда,
при¬
ложив
обе
ладони,
как
шоры,
к
глазам,
она
у зна¬
ла
е го».
«Он приложил лицо к стеклу, —
читаем
мы
в
«Отце Сергии». —
Ла мпад ка
отсвечивала
и
све¬
тилас ь
везде
в
стекле.
Он
приставил
ладони
к
об е¬
им
с т оронам
ли ца
и
вгляделся.
Туман,
мга,
дере¬
во,
а
вот
направо.
Она...
Глаза
их
встретились
и
узнали
д руг
др у га».
З ахлопнулс я
крю чок
девичьей,
и
скоро
с нова
щелкнул
крючок,
в пустив
Нехлюдова
в
Катюши-
ну
комна ту.
«Отец Сергий стал откидывать крю¬
чок,
когда
она
ного й
поп ала
в
лужу ,
натекшую
у
порога»,
и
вскрикнула.
«Руки его дрожали,
и
он
никак
не
мог
поднять
натянутый
дверью
крю¬
чок» .
Год
разделяет
на п исание
этих
сцен
(XVII гл.
«Воскресения» — 1890, V
гл.
«Отца Сергия» —
1891). Действие в « Воскр е се нии»
п риуроч ено
к
Пасхе,
в
«Отце Сергии»
это
масленица,
то
ест ь
месяцем
р ан ьше.
Но
настрой
и
общее
образное
виде ни е
здесь
нас то лько
близки,
что
Толс той
не¬
заме т но,
наверное,
для
са мого
себя
меняет
об рам¬
ление
сцены:
в
начале
ее,
ко гда
только
отп ра вля¬
лас ь
на
тройках
подвыпившая
компания
с
Маков-
кин ой,
«погода была прекрасная»,
ровная,
«мас¬
лена я»
дорога
убе гала
из-под
полозье в ;
когд а
же
23

она
п одход ила
к
келье,
вид ение
но чи
объедини¬
лось
с
н очью
Нехлюдова
—и«на
д воре
б ыла
мга,
туман,
съедавший
снег».
К апли
с
крыши
па¬
дали
в
кадушку,
поставленную
под
угол.
«Было
тихо,
тихо».
Этой
звенящей
в
тиши не
капели
от¬
кликается
в
«Воскресении»
таинственный
звон
и
шуршание
ломающихся
л ьдйн
внизу
на
реке:
«Все же кругом,
кроме
р еки,
был о
сов е рше нно
тихо» .
Река ,
в
том
месте
«Отца Сергия»
не
на¬
званная,
присутствовала
все
же
в
в иден ии
Т ол¬
с того.
Позже
он
упомянет
о
соловьях
«внизу в ку¬
стах
у
реки»,
то
есть
в
его
представлении
келья
Сергия-Касатского
тоже
на
к руче
б лиз
реки.
Обра з
мучительной
«борьбы животного чело¬
ве ка
с
духовным»,
с озданны й
в
«Воскресении»,
Толс то й
через
год
словно
конспективно
напом¬
нил
се бе
в
«Отце Сергии».
Но
напомнив
его
себе,
кардинально
изменил
исход
сцены.
«Туман стал садиться вниз,
и
из-за
стены
ту¬
мана
выплыл
ущербный
месяц,
мрачно
освещая
что-то
черное
и
страшное».
Так
угрожающе
за¬
канчивается
ночь
в
«Воскресении».
В гл ядывая сь
в
этот
чернеющий
туман
(который ему после на¬
помн ят
глаза
Масловой),
Нехлю дов
пытается
по¬
нять:
«Что же это:
большое
счастье
или
большое
несчастье
случилось
со
мно й?»
— и не понимает.
«Этот страшный животный человек теперь власт¬
во вал
один
в
его
душ е».
Се ргий
же
— отсек от се¬
бя,
вместе
с
пальцем,
всякое
влечение.
И
об
ином
и сходе
сцены
говорят
его
глаза,
«светившиеся ти¬
х им,
радостным
свет ом» .
Вряд
ли
случайно
эта
интонация
перекликает¬
ся
с
«тихой,
трог ательн ой
радостью»
шве йц арс ко¬
го
пись ма
Т ургене в у.
Почему
же
одна
и
та
же
картина,
и ме ющая
одно
образное
ядро,
находит
столь
раз ное
р аз решен ие?
24

Чисто
«животного человека»
Толс то й
вопло¬
тил
з адолг о
до
т ого,
как
подобная
терминология
сложилась
у
него.
Анатолю
Курагину,
несмотря
на
все
увещевания
Пьера
(которому так и не уда¬
лось
стере ть
с
его
ли ца
робкую
и
подлую
улы б¬
ку) ,
ник огда
не
дано
понять,
что
кр оме
его
удо¬
вольст вия
ест ь
счастье
других
людей.
Да
и
Нех¬
людова
ведет
пьянящая
жажда
не
пропусти ть
свое
счастье,
властный
г олос,
г о воривш ий:
«Смотри,
про пуст иш ь
свое
н а сла ждение ».
С
той
же
мыслью
передергивает
п леча ми
Маковкина
в
келье:
«Что
же,
я
так
просижу
тут
одна?
Что
за
вздор!
Не
хо чу
я.
Сейчас
позову
его».
Мы
видели,
как
нетерпе¬
ние
счаст ья
завладевает
и
Наташей
в
театре.
«Ужас»,
охватывающий
и
Наташу,
и
Вариньку,
и
Катюшу,
«ужас»
падения
преград,
есть
ужас
пе¬
ред
победой
«животного человека».
Зна мена т ель¬
но,
что
у
Мако вкино й
и
отц а
Серги я
это т
ужас
не
появляет ся .
И
Се ргий,
отсекший
палец,
чтоб
спа ¬
стис ь
от
ис кушени я,
первые
же
слов а
говорит
не
о
с ебе,
но
—оней,
ему
«милой сестре» (ми ла я —
постоянный
эпитет
М аков кино й),
го тов ой
ос к¬
вернить
свою
душ у.. .
А
когда
животный
челов ек
побежден
— он побежден в них обоих.
V
Образнос ть
общей
сцены
«Воскресения»
и
«Отца Сергия»
в осходит
к
воспоминанию
моло¬
дости
Толс того .
Впервые
в
творчестве
Толстого
эта
сцена
по¬
является
за
тридцать
лет
до
«Воскресения».
Дей¬
ств ие
пе р е несено
в
казачью
станицу.
В
гл.XXXII
«Казаков»
не
капель
и
об леде нев ¬
ший
снег,
а
самый
жар
лета,
но
все
та
же
«месяч-
25

ная
туманная
ночь»,
в
к оторую
молодой
офицер
— тогда Оленин —
слушает
под
окном
дыхание
женщ ин ы
и
стук
собственного
сердца.
Слова
эт и:
«слушая стук своего сердца» —
повторены
как
в
«Казаках»,
так
и
в
«Воскресении».
Словно
опоз¬
н а ват ельные
знаки
расставлены:
тишина,
тума н,
месячная
м га,
окно,
щеколда,
легкий
сту к
в
пре д¬
ра ссве тны е
ча сы,
скрип
полов иц,
скрип
двери,
«босые осторожные шаги».
Переданы
и
равномер¬
ные
таинственные
ночные
звук и
в
тишине,
и,
как
и
в
«Воскресении»,
с опение
движущихся,
живых
во
ть ме
глыб,
«месячная мгла» (« мга»
в
«Отце
Серги и» ,
тума н
—в«Воскресении»).
Обра зну ю
пер еклич ку
эту
на
пространстве
десятилетий
объ¬
яснить
н ичем
н ель зя,
кр оме
как
ка ким-т о
изна¬
ч а льным
видением,
об ра з ом- воспом и нан ием,
ко¬
торое
хранит
в
себ е
Толстой.
Думаю,
что
зерно
воспомин а н ия
ближ е
вс е-
таки
к
сц ене
в
уса дьб е
в
«Воскресении»,
чем
к
много
ран ьше
написанной
сцене
в
станице,
и
вот
п оч ему.
Среди
вариантов
третьего
то ма
«Войны и ми¬
ра»
есть
проходной
эп из од.
Пье р
встречает
в
за¬
нятой
французами
Москве
женщину,
которая
во¬
скресила
в
нем
«одно из лучших воспоминаний
его
молодости».
Т огда
она
б ыла
шестнадцатилет¬
ней
горничной
Аксюшей,
и
ее
смеющиеся
черны е
глаза,
влюбленность
в
нее
барина,
с амо
ее
поло¬
жение
при
д вух
старых
княжнах
определенно
на¬
поминают
Катюшу,
шестнадцатилетнюю
полу¬
горничную,
п ол увоспи тан ницу
двух
старых
тету¬
шек
Нехлюдова.
За
этим
женским
абр исом
ск ры¬
вается
о дно
из
воспоминаний
молодости
Толстого
времен
его
жизни
с
тетушками
Ю ш ковой
и
Ер-
гольской.
При
первом
описании
Акс юши
Толс т ой
рассказывает:
«Пьер один раз провел всю ночь
26

{это было весной)
под
окном
ее
комна ты.. . »
«...Войдя потихоньку в комнату Аксюши, ( П ьер)
бросился
к
ней
и,
обнимая
ее,
стал
уве рят ь
в
свое й
любви».
Далее
Т олстой
развивает
эпизод
так,
как
нужно
ему
в
этом
месте,
и
сцена
п олучает
еще
одну
концовку
в
соответствии
с
благородным
характером
Пьера.
Но
источник
ее
— тот же,
что
и
сцены
в
«Воскресении».
Образы
Аксюши
и
Ка¬
тю ши
имею т
один
прототип
(Гаша,
горничная
Т.А.
Ергольск ой).
Этот
образ-воспоминание
был
вызван
сюже¬
том
«Казаков»,
в
чьей
осно ве
тоже
реальные
в ос¬
помин а ния,
и
Толс той
сли л
его
с
ними,
придав
ему
общий
кол ор ит
то ски
— мучительной тоски
по
счас тью.
Еще
через
шесть
лет
он
пытался
при¬
способить
его
к
«Войне и миру»,
а
еще
б олее
чем
через
двадцать
лет
он
з анял
важнейшее
место
в
«Воскресении»
и
в
«Отце Сергии».
Од но
и
то
же
образное
видение
лежит
в
о снове
и
«театральных»
сцен
Альберта
— Вариньки —
Наташи,
и
описаний
н очн ого
томления
Олени¬
на
— Нехлюдова —
Касатского.
Эт от
обр аз -вос¬
поминание
выражает
для
Толс того
жажду
сч а¬
стья,
но
одновременно
связан
с
ощущением
паде¬
ния
вс ех
преград:
его
пронизывает
тот
самый
взгл яд,
уничтожающий
преграды,
и
вместе
с
тем
чувство
ужаса
перед
чем-т о
не минуе мым ,
выте¬
кающим
из
этой
отмены
запретов.
В
зародыше,
«зерне»
э того
видения
— мифо¬
логема
луны
и
воды.
Мотив
«луны и воды»,
будь
то
полная
л уна
швейцарской
«тихой,
т рогатель¬
ной
радости»
или
ущербный
месяц,
освещавшей
«что- т о
черное
и
страшное»,
будь
в ода
эта
Же¬
н е вским
оз е ром,
театральны м
морем,
Тереком
или
р екой
с
ломающимся
л ьдом
—какой-то
тай ¬
ный
ход
а ссоциа ц ий
накрепко
сое дин яет
два
ря да
27

сцен
в
единую
т ему.
Две
эти
линии
—линия«ан¬
данте
бури»
и
линия
ночн ого
томле ния
—втол-
стов-ском
мире
замкнуты,
сопряже ны .
Попыта¬
юсь
показать,
где
впервые
появляется
эта
т ема
в
ее
полноте
в
художественном
мир е
Толстого .
«В полнолуние я часто целые ночи напролет
пр оводил» ,
— рассказывает герой « Ю ности.»
(гл.Х ХХП), — «... вгл ядыва я сь
в
св ет
и
т ени,
вслушиваясь
в
тишину
и
звуки,
мечтая...
о
поэ¬
тическом,
сладострастном
счастии,
которое
мне
тогда
казалось
высшим
счас тие м
в
жиз ни,
и
тоску я
о
т ом,
что
мне
до
сих
пор
дано
б ыло
т оль¬
ко
воображать
ег о».
Тема
яви ла сь
здесь
во
все х
своих
эмоц иональ¬
ных
компонентах.
Луна
п риводит
к
мечтаниям
о
счастии
— о том счастье,
к отор ое
Толстой
потом
отрицает.
Но
вот
— против лунного неба замерцала во¬
да.
Не
озеро,
но
«спокойный,
пышный,
равномер¬
но,
как
звук,
воз раст авши й
блеск
пруда».
Доходящее
до
символизма
представление
«лу¬
ны
и
воды»
здесь
просто,
естественно
соче тает ся
с
обр аз ом
ночной
тоски
и
ожидания,
кото рый
Тол¬
сто й,
с
пере ры вом
в
четверть
века,
в
«Казаках»
и
«Воскресении»
повторил.
Линии
сочленены
в
сво¬
ем
истоке.
«При каждом звуке босых шагов
(сравните в « Ка з аках»),
кашле,
вздохе,
толчке
окош ка
(те же звуки слышат и Оленин,
и
Нехлю¬
дов )
я
вскаки вал
с
постели.. . »
— ив следующий
миг
мы
видим
Иртеньева
слушающим
под
окном,
не
пе рево дя
дыхания,
ночные
звуки
дома.
Когда
все
з амолкает,
он,
робко
вы гл ядыва я
в
те мнот е
бе лую
ф игуру
женщ ины ,
погружается
в
ме чт ания
«о л юбви и счастии».
«Но луна все выше,
выше,
светлее
и
светлее
стояла
на
небе,
пышный
блеск
пруда,
р ав номе рно
28

усиливающийся,
как
звук,
с та нов ился
яснее
и
яс¬
нее,
тени
становились
чернее
и
чернее,
свет
проз¬
рачнее
и
прозрачнее
и,
вглядываясь
и
вслушива¬
ясь
во
все
это,
что-т о
гово ри ло
мне,
что
и
она
с
обнаженными
р уками
и
п ы лкими
о б ъят иями,
еще
далеко,
далеко
не
все
счастие,
что
и
любовь
к
ней
да леко,
далеко
еще
не
все
благо,
и
чем
больше
я
смотрел
на
высокий,
полный
месяц,
тем
истинная
красота
и
бла го
к азал ись
мне
выше
и
выше,
чище
и
чище,
и
ближе,
и
ближе
к
Н ему,
к
источнику
всего
п рекрасного
и
бл агого,
и
слезы
какой-то
неудовлетворенной,
но
волнующей
радости
на¬
вертывались
мне
на
глаза».
Это
программный
пассаж.
Образ
луны
и
в оды
вместе
ок аз ывает ся
куда
глубже,
чем
обозначе¬
ние
прельщения
счастьем.
Эт от
обра з
во
все й
свое й
цельности
сразу
явился
То лс тому
и
сразу
же
связался
с
темой
своего
сча с тья.
В
1856 г.
в
«Юности»«поэтическое
счастье»
еще
не
отверга¬
ется,
но
уже
недостаточно,
уже
противопоставле¬
но
истинной
красот е
и
истинному
благу.
По том,
в
«Казаках»,
Толстой
попытается
оправдать
это
счастье
его
безусловностью,
естественностью.
Три
ноч и
проведя
под
окном
Марьяны,
Оле нин
вдруг
«написал письмо,
но
не
посла л
его,
потому
что
никто
все-таки
бы
не
понял
т ого,
что
он
хотел
ск азат ь,
да
и
незачем
ко му
бы
то
ни
было
пони¬
мать
это,
кроме
самого
О ленина ».
Как
и
письмо
Т олс того,
ран ее
не
отправленное
Тургеневу
из
Женевы,
это
пис ьмо
само му
себе
посвящено
от¬
вержению
в сего
л ж ивого
и
н ан осного
—воимя
счас тья.
Счастье
и стин но,
когда
оно
естественно
вытекает
из
с тремления
«всего существа». « Я
жи¬
ву
не
сам
по
себе ,
— пишет Оленин, —
но
есть
что-то
сильнее
меня,
руководящее
мною».
В
«Ка¬
з аках»
это
был о
гармоничностью,
цельностью.
29

безыскусственностью
естест ва
природ ной
жиз ни.
Но
позднее
за
э тим
отверж ени е м
вс ех
условно¬
ст ей
и
п регра д
проглянул
для
Толстого
«живот¬
ный
человек».
Для
автора
«Войны и мира»
поэтическому
сча¬
стью,
как
и
естественному
счастью,
как
и
любому
счастью
себе,
противостоит
уже
— тяжелое,
страшное
даже,
выстраданное,
но
истинное
свое
сч асть е.
Это
и
ест ь
противопос т ав ле ние
любви
Николая
Ростова
к
С оне
—любвиккн.Марье
и,
с
др угой
стороны,
любви
Наташи
Ростовой
к
кн. Андрею —
увле чени ю
Ана т олем.
Все
родст¬
венные
отношения
Р ост овых,
Болконских
и
Ку-
рагиных
в
данном
контексте
существенны,
в едь
таково
же
противопоставление
влюбленности
Пьера
в
Э лен
его
любви
к
Наташе.
Детский,
на¬
ивный,
неиспорченный
взгляд,
найденный
в
спек¬
такле
Вариньки,
— то,
чем
авто р
поверял
воз ¬
бужде нн ую
жа жду
ощ ущ ений
и
не е стественно е
смещение
добра
и
зла
в
ми ре
театра.
Но
уже
и
тогд а
он
чувствовал,
что
мир
детства
не
устоит,
не
охранит,
и
т олько
спасался
т ам.
Есть
к акая-т о
не¬
победимая
влас ть
оч ар ован ия,
притягивающая
тайна
в
этой
прелести
раз руш е ния
пр егр ад,
в
ст ра ст ных,
любимых,
ласковых
глазах,
в
требова¬
нии
любви.
Волшебство
этого
странного
м ира
не¬
поправимо
разрушает
в
душе
д етско е
неведение
и
незамутненность,
но
н адо
пройти
ч ерез
э то.
Ана-
толь
Кура г ин
мене е
все го
похож
на
рокового
че¬
ловека;
ав тор
сам
как
будто
насильно
з аставляе т
Наташу
пережить
ужас
в зросле ния
и
потери
ду¬
шевной
чистоты.
За
сценой
оперы
в
«Войне и мире» —
то
же
зерно
вос поми нани я,
что
породило
и
эпизод
Пье ¬
ра
с
Аксюшей,
и
ночь
у щ ербной
луны
«Воскресе¬
ния» .
В
этом
образе
Толстой
видит
не
тольк о
30

светлую
лу ну
и
вод у
«Юности»,
Женевского
озе¬
ра,
но
и
черную
луну
и
воду
наваждения.
Но
от
то го
же
воспоминания
—что-то
наивное,
нежное
едв а
заме тн о
п рогл ян уло
в
улыбке
Анатоля.
Эту
«мужскую магдалину»
Анатоля
автор
поч¬
ти
любит,
стоит
т ому
прикоснуться
к
луне
и
воде.
В
нежном
лепете
и
з а думчи вой
улыбке
Анатоля
ес ть
тайна,
родственная
тайне
т олсто вск их
жен¬
щи н,
причастных
св ое вольн ой
любви.
Так
авто р
увидел
Катюшу
Маслову,
задумчиво
улыбавшу¬
юся
на
себя.
Так
на
с екунду
у виде на
Маковкина
в
ке лье
отца
Серги я.
Вслушайтесь
хотя
бы
в
фон е¬
ти ку
этой
цеп очки
име н:
Анатоль
Кура гин,
Ан на
Каренина,
А гния
Маковкина,
Акс юша ,
Катюша
Ма с лова,
Марьяна,
М эри
Короткова
(изменив¬
шая
невеста
Касатского),
его
соблазнительница
«расслабленная»
Марья,
у лы бнувша яся
все
той
же
улыбкою...
Этот
ряд
сцепляет
звучание,
что-
то
говорящее
автору.
«Блестящие глаза»
Анатоля
— один из лейт¬
м оти вов
глав
похищения.
В
н их,
конечно,
блеск
чувственности,
жи вотн ого
незнания
прегр ад .
И
в
черных
косящих
глазах
арестантки
Масловой,
за¬
черпнувших
т ого
«черного и страшного»,
Нехлю¬
дов
с
ужасом
замечает
(ч. 1,
гл.І)
характерный
«нехороший блеск» —
блес к
разврата.
Но
в
эти х
глазах
для
н его
— всегда и какая- т о
т айна.
Ведь
это
ее,
Катюши,
«косой таинственный взгляд»
(ч.З,
гл.XXV),
это
ее
мил ое,
пусть
и
осквернен¬
ное
тепе рь
лицо.
«Воскресение»
не
морализатор¬
ская
притча
о
покаян ии;
никакого
«воскресения»
Нехлюдова
не
приз ош ло
бы,
не
б удь
Катюша
для
него
любимца
— и потерянная —
женщина.
И
своей
«красавицей А».,
как
он
для
себя
называл
другую
блудницу,
Маковкину,
Толстой
любует¬
ся,
явно
с
лю бов ью
приводит
ее
сонным
видением
31

к
к елье
Касатского,
чтобы
она
«воскресла».
И
они,
сразу
душевно
узнавшие
д руг
друга
глазами,
в
глазах
друг
друга
— «прекрасны».
С удя
по
име¬
ни
в
постриге
(Агния),
имя
«красавицы А.»
был о,
как
у
бо лее
ранней
толстов ской
«магдалины»,
Ан¬
на.
А нну
Каренину
Т олст ой,
д е миург
художест¬
венного
мира,
карает,
но,
прежде
всего,
— любит.
Кстати,
в
глазах
Анн ы
тоже,
и
опя ть
в
б енуар е
те¬
атра,
другой
мужчи на ,
Вронс ки й,
поймал
ма ня¬
щий
блес к,
и
это
сияние
глаз
с вязано
для
не го
с
таинственностью
ее
к расот ы
и
его
прежнего
чув ¬
ства
к
не й.
Тай на
присутствует
во
всех
э тих
обра¬
за х.
И
— тайное любование.
Есть
тема
счастья,
проходящая
че рез
все
тв ор¬
чество
Толс того,
кот орая
есть
его
личная
тема ,
сопряженная
с
тайной
ж е нс твеннос ти
и
любви
и
вырастающая
из
зерна
воспоминания.
В
первых
же
строках
пе рв ого
же
на п исан ного
Толс тым
са¬
мостоятельного
сочинения
он
признается:
«С тех
по р,
как
я
помню
свою
жизнь,
я
всегда
находил
в
себе
какую-то
силу
счастья,
какое-то
с тр емле¬
ние ,
которое
не
удовлетворялось...»
(т.1,
с.226).
Толс то й
очень
ра но
понял
о
свое й
душе :
«Дости¬
жен ие
счастья...
есть
ход
развития
ее»
(1852 г.).
Вопрос
о
с част ье
— одна из коренных проблем
Толстого,
проблема ,
которая
мучает
его
и
душев¬
но,
и
в
мысли,
и
в
образе.
Толстой
в
сцене
оперы
не
просто
вскружил
Наташе
голову
неестественностью
театрального
действа,
бесстыдством
полуобнаженного
тела
и
легкос ть ю
п а дения
запретов.
Он
заставил
ее
п ри¬
кос нуть ся
к
тайне
счастья,
как
он
сам
ее
пережи¬
ва л,
заглянуть
в
г лубины
в озникно в ен ия
челове¬
ческого
влечения
и
любви.
32

VI
Нехлюдов
возвращается
в
Пано в о,
на
место
свое го
преступления,
чтобы
сделать
то,
что
он
считает
до лжны м,
— отдать землю крестьянам
(ч.2,
гл.
VIII). Он чувствует радость и ясность,
по¬
тому
что
не
дума ет
о
том,
что
для
него
самого
хо¬
рош о
и
что
ну жно
себе.
Прежде,
в
ту
страшную
ночь,
молод ой
Нехлюдов
сам
не
знал,
что
это,
б о льшое
с част ье
или
несчастье
случилось
с
ни м.
Сейчас
к
н ему
вернулось
са моощ ущ ение
детской
незамутненности.
Эта
ночь,
у
т ого
же
д ома
—
«была для него радостная,
счастливая
но чь».
И
сразу
же
Толстой
ставит:
«Светлый месяц,
почти
полны й,
выш ел
из-за
сарая,
и
через
д вор
легли
черны е
тени,
и
за бл естел о
желез о
на
крыш е
разрушающегося
дома».
Тут
не
ст ол ько
те ма
свое го
счастья,
сколько
тема
своего
блага.
Но
видим
мы
знакомый
образ:
лунный
свет
и
его
отблеск
от
сверкающей
п овер х¬
ности.
Это
то
же
представление,
разве
что
мерц а¬
ние
воды
заменено
на
тусклый
блеск
желез а.
В
этом
обра зе
присутствуют
все
те
же
самы е
зрительные
впечатления.
Это
п очти
тот
же
самый
образный
символ.
В
нем
нет
только
од но го:
та й¬
ны.
Нехлю д ов
в
это й
главе
д алеко
не
все
понима¬
ет,
но
все
ему
уя сня ется
— то,
что
нужно
знать
ему,
«было совсем ясно и несомненно».
Может,
оттого
Толстой
гл ядит
тут
слегка
ирони чно
на
свое го
героя .
Нехлю д ов
не
вопр ошае т ,
а
получает
отв еты,
в
эт ой
сцене
уяснения
все
и
художествен¬
но
ясно,
ясн о
и
в
а вторском
самоощущении.
Пе¬
реживание
тайны
лишнее
в
э той
главе.
Но
в
толстовском
м ифе
л уны
и
в оды
стремле¬
ние
к
счастью
соединено
с
ощущением
тайны .
2-560
33

Об
этом
сочет ан ии
еще
на
пороге
свое й
творче ¬
ской
деятельности
Толстой
произ нес
пр е дч увст¬
вуемую
«в глубине»
с ебя
мысль:
влечение
чело¬
века
к
счас тью
«есть единственный путь к пости¬
жению
тайн
жизни»
(46. 167).
Лунный
с вет
сам
по
себе
— сопряжен с чувст¬
вом
сла дко го
или
томительного
одиночества
и
с
\ чувством преддверия тайны.
Тут
намек
на
не по¬
стижимость
мира
и
надчеловечность
мир озда ния .
Толстой
подытожил
свое
религиозное
пережива ¬
ние
лунно й
ночи
в
ф инале
главы
«Юности»
о
лу¬
не
и
воде:
«И все я был один,
и
все
мне
казалось,
что
та¬
и нс твенно
величавая
природа,
притягивающий
к
се бе
светлый
к руг
месяца,
о стано вившийс я
за¬
чем-то
на
своем
высоком
неопр еде ле нном
месте
бледно-голубого
неба
и
в месте
стоящий
везде
и
как
б удто
наполняющий
собой
все
необъятное
пространство,
и
я,
ничтожный
ч ервя к,
уже
оск¬
верненный
в семи
мелкими,
бедными
людскими
страстями,
но
со
в сей
н еобъя т ной
могучей
силой
в ооб раж ения
и
любви,
— мне все казалось в эти
минуты,
что
как
буд то
природа,
и
луна ,
и
я
были
одно
и
то
же».
Для
Толстого,
как
вид ите ,
это
опыт
таинствен¬
н ого
величия
мира,
необъя т ного
прост ранс тва,
наполненного
светлым
кругом
свет а,
слитности
с
этим
кругом
и
светом,
и
духовного
присутствия,
перед
кот оры м
ничт ож ны
человеческие
страсти.
Но
цельны й
миф
луны
и
вод ы
несет
в
себе
для
Толстого
не
только
т айну
счастья,
не
только
тай¬
ну
мира
и
творения,
но
и
тайну
тв орчест ва.
«Безумной ночью» 18
ию ня
1863 года Толстой
записал:
«Ныне луна подняла меня кверху,
но
как
— этого никто не знает...»
Луна
неведомо
как
подняла
его
в
ту
ноч ь
из
ненавистной
пошлости
34

и
суетливой
праздности
быта,
и
он
обещает
себе:
«Завтра пишу».
Так
зав язалась
работа
над
«Вой¬
ной
и
м иром» .
Переживание
лунной
н очи
лежит
у
истоков
«Войны и мира».
Эт от
«притягивающий к себе
светлый
круг
месяца»,
для
Толстого
образ
духов-
і
н ого
притяжения,
имеет
с илу
поднимать
от
земли
\
и
высвобождать
его
творческую
энергию.
Лунная
\
ноч ь
у
Ж ене в ского
озера
тоже
переживалась
им
как
очищение
от
праздности
и
п о шлости
—втом
и
счастье
— и толчок к творчеству.
Счастье
воз¬
рождения,
жажда
любви
и
творчество
соединены
у
Т олст ого
и
ассоциируются
с
поднимающей
кве рху
силой
луны.
Собс тв енно,
ме чтания
«Юности» —
исполнились
в
«Войне и мире»,
«прелестной ночью»
в
Отрадном
при
полной
лу-
/
не,
зовущей
Наташу
«натужиться и - пол ет ет ь»/
вверх
от
земли.
Лунный
свет,
победно
ворвав-/
шийс я
в
комнату
кн.Андрея,
играет
главную
р оль
в
пейзаже
(«Нет,
ты
посмотри,
что
за
луна!»),
но
Т олст ому
при
этом
свете
видна
и
«какая-т о
бле¬
стящ ая
р осой
крыша»
за
ч ерны ми
деревьями.
В
противополож н ос ть
Нехлюдову
такой
же
радост¬
ной
ночью
кн.Андрей«не
в
си лах
уяснит ь
себе
св ое
состояние».
Он
слушает
у
окна
восторг
пол¬
нот ы
жизни
эт ой
девочки,
боясь
пошевелиться,
«шуршанье ее платья и даже дыханье» —
и
моло¬
дые
мысли
и
надежды
вдруг
снова
поднялись
в
душ е
его .
Это
— нашедшая наконец свое поло¬
жит ельн ое
разре шение
тема
ночн ого
томле ния
по
любви
и
с частью .
Здесь
оно
завершается
«весен¬
ним
чувством
радости
и
обновления».
Лу на
той
ночи
ст ала
одной
из
«лучших минут его жизни».
Какой
же
душевный
р езульта т
обновления
кн.Андрея?
35

«...Надо,
чт обы
все
знали
меня,
чт обы
не
для
одного
меня
шла
моя
жиз нь,
чтобы
не
жил и
они
так
н езависи мо
от
моей
жизни,
чтобы
на
вс ех
она
отражалась!..»
і
Миф
Толстого
о
л уне
и
воде
(даже когда « во¬
да»
присутствует
лишь
п одспудно
или
намеком)
■
ест ь
тв орчес к ий
миф.
Как
и
«сила счастья».,
жаж¬
да
любви
е сть
у
Т олст огал ва рчес кая
сила .
Из
ни¬
чтожества
людШоГстрастей
л уна
поднимает,
как
в
«Юности», « все й
н еобъятн ой
м о гучей
си лой
во¬
ображения
и
любви».
В оображ е ние
и
любовь
объе дине ны
в
переживании
лу ны
над
водой.
Они
— краеугольные камни творческой способности в
То лс том.
На
способ ности
притяжения
любовью
и
дар уе мой
этой
способностью
с иле
постигновения
друг ой
души
основывается
творчес кая
мощь
Т ол¬
с того.
Стр емле ни е
к
проникновению
в
та йну
счастья,
в
глубинные
душевные
основы
притяжения
люб¬
ви,
в
загадку
жизни
другой
д уши
— все это увяза¬
но
в
Толс том.
Сущность
его
творческого
вообра¬
жения
— проникновение в душевную жизнь;
во¬
ображение
у
нег о
оборотная
с торо на
любви.
Хочется
высказать
одн о
предположение.
От¬
куда
така я
изначальность,
така я
порождающая
сила
мифо ло гемы
луны
и
во ды?
Что-то,
п омимо
си¬
лы
воспоминания,
ко рен ится
в
самом
эт ом
образе.
Можно
понять,
что
для
Т олс того
в
э том
виде ¬
нии
л уна
не
с т олько
источник
света,
с кольк о
на¬
мек
на
присутствие
света,
идущего
отов сюду,
«на¬
полняющего
все
нео бъятное
пространство».
Не¬
пременное
упоминание
отражающей
поверхности
(воды,
крыши)
указывает
на
встречное
тече ние
света,
на
не об ход имос ть
луне
и
воде
быть
«вместе
и
в езд е»,
как
в
«Альберте».
В
этом
смысле,
как
четко
выражает
Толстой,
лу на
и
во да
не
вв ерху
36

и
внизу,
«как обыкновенно бывает»,
а
везде,
за¬
полняют
странным
своим
светом
все
п ростран ст ¬
во
и
пронизывают
все.
Словно
в
ми ре
— только
бе здонн ое
небо,
бездна
тьмы
в
круге
зе мли,
вода ,
озаренная
с иян ием,
мерцающим
прямо
над
нею,
и
льющийся
ниоткуда
и
везде,
не
имеющий
ис¬
точника,
прозрачный
св ет
на
воду,
свет,
как
будто
еще
не
отделенный
от
тьмы.
Мне
кажется,
что
этот
образ
несет
намек
на
изначальность
творе ния,
на
первый
день
м иро-
создания.
В
нем
п ере ж ивание
тайны
цельности,
единства,
слиянности
мира.
_.
Это
мощное
и
во
в сех
п роиз ве де ниях
у
Т ол¬
стого
е диное
образопорождающее
видение.
Это
образ
мира,
как
будто
ожидаю щ его
речения
«хо¬
рош о».
Такое
Божественное
узрение
м ира
Т ол¬
стой
с
юно сти
и
до
по следних
лет
опр еде лял
по¬
нятием
«благо»,
то,
что
«хорошо»
в
глазах
Бога.
Вопр ос
о
счастье
ест ь
для
не го
личное
приложе¬
ние
вопроса
блага.
Поиск
«блага», —
пожалуй,
квинтэссенц ия
все й
его
эволюции
(см.«Юность»
выше).
Переживание
«луны и воды»
как
таи нс т¬
венн ого
необъятного
с от в оренного
мир а,
на
кото¬
рый
смотрит
Бо г,
— вот религиозный смысл этого
виде ни я
для
Толс того .
Прибавлю
еще
одно.
Т олстой
всю
жиз нь
стре¬
мился
найти
истинный
взгляд
на
вещи
— не лож¬
ный,
не
ч е ловеч ески
пристра стны й,
а
как
бы
«гла¬
зами
Бога».
Ч увст вуя
се бя
единым
с
миром,
зали¬
тым
лунным
с иян ием,
и
тв орческ и
переживая
э тот
образ,
Т олс той
сл овно
обретал
возможность
увидеть
свой
мир
с
точ ки
зрения
истины
и
блага.
По эт ому
разрушение
лжи
и
фальши,
как
в
сценах
те атра,
так
связано
с
темо й
лу ны
и
вод ы.
Но
л уна
как
таковая,
«светило меньше для уп¬
ра вле ния
ноч ью»,
правит
в
мире
т еней,
призра-
37

ков,
иллюзий,
образов.
Этот
прозрачный
з ыбкий
св ет,
отраже нн ы й
мерцающей
пов е рхн ост ью,
по¬
рождает
особы й
иллю зорны й
мир .
Все
толсто¬
вские
описания
луны
и
во ды
не
обходятся
без
черных
резких
ложащихся
теней,
без
мерещуще-
г ося
чего-то,
без
мечтаний,
воображения,
при¬
зрачны х
образов.
Что-то
есть
причастное
са мим
началам
художественности
в
э том
нарастающем,
как
звук,
впе ча тлени и
лунного
света
и
воды.
Тут
соединены
тайна
мира
и
творения,
т яга
к
любви
и
сча ст ью
и
п обуди тельная
с ила
в оображ е ния.
Творчество
для
Т о лстого
— создание равно¬
правн ой
реальности,
своего
собственного
«космо¬
са»,
проецирующего
его
внутреннюю
жизнь
и
вовлекающего
душевное
участие
др угих
людей,
дающего
им
жить
его
жизнью.
Так
подытожил
свое
с част ье
обновления
князь
Ан др ей:
) «чтобы все они жили со мной вместе!»
Художественная
деятельность
Толстого
—
пут ь
виде ни я
«блага»,
т.
е.
способ
уз рения
Мира
в
качестве
«Творца».
Ст ремле ни е
же
к
счастью
у
него
непосредственный
моти в
к
творчеству.
Его
Толстой
вкладывает
движущим
принципом
свое¬
го
космоса.
Это
главное
побуждение
г ероев
Тол¬
стого.
Это
стержень
толстовского
мира,
в округ
которого
все
выстраивается,
это
его
загадк а,
для
разрешения
которой
он
и
творится.
В
этом
смыс¬
ле
творчество
есть
у
Т о лстого
«выход»
его
личной
душевной
жизни.
Творче ск ое
самоосуществление
у
Толс того
—
работа
воображения
и
любви.
Его
с ила
воображе¬
ния
созидает
св ой
космос
на
началах
любви,
про¬
никающей
его
насквозь.
Это
то,
чем
он
создается,
это
з акон
э того
мира,
определяющий
в
первую
очере дь
отнош ени е
твор ца
к
его
созда ниям,
обра¬
зам.
Его
лица
получают
бытие
по
законам
любви,
38

и
в
них
вложено
побуждающим
мотивом
стремле¬
ние
к
счастью.
Это
е сть
то,
что
живит
толстовский
мир ,
делая
его
жив ой,
действенной,
душ е вно
на¬
сыщенной
реальностью.
1984, 1991гг.

«Сон»
I
В
двадцатых
числах
ноября
1857 года Толстой
несколько
дней
проработал
над
ма леньк им
про¬
изведением,
которое
назвал
«Сон».
Это
единственное
у
Т олс того
с тихот в оре ние
в
проз е
не
п онрави лос ь
н икому,
кто
читал
его.
Од¬
нако
сам
ав тор
осталс я
доволе н,
что
уже
не
часто
бывало
в
то
время.
Чере з
месяц
он
снова
в озв ра¬
щает ся
к
«Сну». «Я
име л
дерзость
считать
это
от¬
де льны м
и
конченым
произведением,
— пишет
Толстой
Боткину
и
Тургеневу
с
не
свойственной
ему
в
обращении
с
литераторами
стыдлив остью ,
— хотя и не имею дерзости печатать» (60. 247)*.
Расположение
Толстого
переменилось
чер ез
пять
лет,
и
он
все-таки
отослал
этюд
в
печать,
правда,
пр ибе гнув
для
какой-то
цел и
к
по дст авному
лиц у.
Полученный
знакомцем
Толстого
И.С.
А ксако¬
вым
«Сон»
был
переписан
рукой
Софьи
Андреев¬
ны,
с опровод ите льное
письмо
б ыло
подписано
и менем
приживалки
в
Ясной
Поляне
Н. П.
Охо т¬
ницкой.
Редакт ор
«Дня»,
как
и
следовало
ож и¬
дат ь,
ответил
неизвестной
с очини т ельниц е
лю¬
безным
отказом.
* Цитирую по Полному собранию сочинений в 90
томах,
М.,
1928-1957.
40

Автор
же
не
может
расстаться
со
«Сном».
Еще
тогда ,
в
1857 году,
Толстой
превратил
ф инал
«Альберта»
в
слепок
«Сна».
Начи на я
с
1858 года,
все
б ольше
сюжетным
и
образным
к орр елят ом
«Сна»
стано в ят ся
«Казаки».
Его
мотивы
слышны
в
конце
«Семейного счастья».
К
«Сну»
Толс той
возвращается
в
один
д ень
с
«началом писания»
«Войны и мира».
Д важды ,
в
1864 и 1868
годах
Толстой
пытается
вставить
«Сон»
в
«Войну и
мир»
— и вынужден выбросить вместе с целыми
сюжетными
п оворота ми .
Тень
«Сна»
проходит
в
одной
статье
для
«Азбуки»,
то
е сть
через
четыр¬
надцать
лет
после
его
в озникно в е ния!
Вещь
эта
яв но
занимает
в
т ворчес ко м
воображе нии
Тол¬
стого
немаловажное
мест о.
Проглядевший
черновики
«Войны и мира»
мо¬
жет
у бедит ься,
как
безж а лостно
Толст ой
выбра¬
сыва л
целые
главы,
разработанные
и
авторским
опытом
пережитые
сцены.
«Сон»
он
хочет
убе¬
ре чь
от
исчезновения.
В
те
в ре мена
Толстой
не
мог
предполагать,
что
все
им
написанное
буде т
бережно
с охране но ,
опубликовано
и
прокоммен¬
тировано*.
Типографский
принт
гарантирует
б ез¬
опасность
текста,
кот орый
зачем- т о
очень
нужен
автору.
Нужен
для
себя,
не
для
литературных
це¬
лей
— потому-то
предпочтительней
скрыть
ав¬
тор ств о
под
п се вдон имом.
За
эту
с траничку
не
очень
внятного
текста
Толс той
как
будто
боится.
Чем
«Сон»
так
дорог
Толс тому?
«Я стоял высоко,
выше
всех
людей.
Я
сто ял
оди н.
Вокруг
меня
наравне
с
мо ими
ко л енями
* Втомчислеи«Сон»—
вперв ые
в
Поли.
собр .
художественных
произведении
1028 г.,
а
затем
в
7-м томе академического
Полного
с обрания
сочин ени и
(М., 1036,
с.11 7- 110) .
Все
нео¬
гов оренные
ц итаты
«Сна» —
по
лому
изд ан ию.
Вторая
редак¬
ци я,
т. 60,
с. 24 7-24 8.
41

жались
лиц а
и,
как
зыблющееся
черн ое
море,
без
конца
виднелись
головы...
— На мне была одежда
древних,
и
одежда
эта
развевалась
от
страстных
и
прек расны х
движени й.
Я
говорил
людям
вс е,
что
было
в
моей
душе,
и
ч его
я
не
зна л
преж де .
Тол¬
па
радостно
понимала
меня...»
Размеренным
сло¬
вом
начинал
Толстой,
и
сл ог
этот
необычен
для
его
манеры.
Экспрессивность
первого
варианта
потом
бы ла
снят а;
но
зна чит ельно ст ь
то на
оста¬
лась.
«Я во сне стоял на белом,
коле блю щ емся
во з¬
вышении.
Я
го ворил
людям
все
то,
что
был о
в
моей
душе,
и
чего
я
не
знал
прежде.
Мысли
мои
были
странны,
как
во
с не,
но
не вольно
обле ка ¬
лись
вдохновенным,
размеренным
словом.
Я
удивлялся
то му,
что
говорил,
но
радовался,
с лу¬
шая
з вуки
своего
голоса.
Я
ничего
не
в идел,
но
чувствовал,
что
вокр уг
меня
толп илис ь
незнако¬
мые
мне
люди
и
все
мои
братья.
Вблизи
они
ды¬
шали.
Вдали
бурлило
море,
темн ое ,
как
тол па».
Пят ь
лет
отделяет
это
начал о
«Сна»
от
его
п ервого
наброска.
Сам
тон
Толстого
подчеркива¬
ет,
что
тут
не
литературная
безделушка,
не
эк¬
зерсис,
и
не
«дерзкая ерунда»,
как
писал
он
Бот ¬
кин у,
а
нечто
очень
важное,
— не отсюда ли стес¬
нительное
притворство
перед
лит ерат о ра ми?
Толстой
намеревается
изобразить
акт
творческо¬
го
апофеоза,
властного
т ворче ского
под ъема ,
на¬
слаждение
покоряю щ ей
силой
вдохновения.
«Во¬
сторг,
горевший
во
мне,
давал
мне
власть
над
бе¬
зумной
толпой,
и
власть
эта,
казалось
мне,
не
и мела
пр е де лов».
И
далее
«Сон»
продолжает:
«Далекий чуть слышный голос внутренно
шептал
мне
«страшно!»,
но
быстрота
движения
42

заглушала
г олос
и
влекла
меня
д альше .
Болез¬
ненный
поток
мысли,
казалось,
не
мог
истощить¬
ся.
Я
весь
отдавался
потоку...»
Именно
в
то
вре мя
и
ни
в
какое
другое
творче¬
ски й
экстаз
есть
для
Толстого
высшее
и
наисчаст¬
ливейшее
состо ян ие .
Так
и
здесь
сказа но:
«Я сча¬
с тлив
был
своим
безуми е м
и
безуми е м
толпы » .
Отчего
же
упоение
могуществом
творимой
мы сли
ст ало
вдруг
«болезненным»?
Боле е
то го
— влечет
к
ги бе ли?
«Я едва переводил дыхание.
Подавленный
стра х
увеличивал
наслаждение,
и
возвышение,
на
котор ом
я
стоял,
ко л ебляс ь,
поднимало
ме ня
все
выше
и
выше.
Еще
немного,
и
все
бы
кончилось»
(1863).
В
течение
семи
лет
Толс той
возвращается
к
«Сну»,
и
всякий
раз
меняет
его
п о словно,
как
будто
каждое
слово
несет
величайш ую
нагруз ку.
Слов о
тут ,
действительно,
все
боле е
нагружается,
в
то
вре мя
как
густота
образа
уступает
место
тол¬
стовской
успокоенности
слога.
«Сон»
обретает
вес
параболы ,
притчи,
чуть
не
м ифологемы ;
с удя
по
вниманию,
с
к аким
Лев
Толст ой
на
пороге
сво¬
его
великого
произведения
отн оситс я
к
лю бому
о ттенку
выражения,
любому
определению,
и нто¬
нации,
структу ре
фразы
этого
наброска,
— ма¬
лейшее
изменение
здесь
значимо.
«Но вдруг среди всей восхищенной мною тол¬
пы,
среди
безразличных,
восторженных,
страстно
у ст ремленны х
на
меня
взоров
я
почувствовал
сза¬
ди
себя
неясную,
но
спокойную
си лу,
настоятель¬
но
разруша ю щ ую
мое
очарование
и
требующую
к
себе
внимания.
Договаривая
последние
с лова
проникавшей
м еня
мысли,
я
невольно
о глянулс я».
Это
первый
в ариант .
Во
в тором
(беловом)
ва¬
рианте
сказано,
что
кроме
«сковывающей силы
43

толпы»
рассказчик
чуял
сзади
«что-т о
отд е льное ,
неотвязно
притягивающее»
— «чужое счастье» —
• и «принужден
был
оглянуться».
В
редакции
1863 года он почуял «чуж ой,
свободный
вз гл яд»
и
оглянулся
не
просто
«невольно»,
но
против
в оли:
«Я не хотел;
но
этого
нельзя
был о,
я
должен
был
оглянуться».
От
редакции
к
редакции
растет
на¬
с тоя те льнос ть
той
неясной
свободной
с илы,
что
сначала
притягивает
к
себе
и
в
конце
концов
своей
отдельностью,
неподвластностью,
с покой¬
ствием
среди
безуми я
заставляет
остановиться,
опомн и ть ся.
«Это была женщина.
Без
мыслей,
без
движе¬
ний
я
остановился
и
смотрел
на
нее.
Мне
с тало
стыдно
за
то,
что
я
делал.
Сжатая
толпа
не
рассту¬
палась,
но
каким-то
чудом
женщина
двигалась
медленно
и
спокойн о
посередине
толпы,
не
сое ¬
диняясь
с
нею.
Не
помню,
б ыла
ли
эта
женщина
м олода
и
прекрасна,
не
помню
одежды
и
цвета
волос
ее;
не
знаю,
б ыла
ли
то
первая
погибшая
мечта
любви
или
позднее
воспоминание
любви
матери,
знаю
только,
что
в
ней
было
все,
и
к
ней
сладко
и
больн о
тянула
непреодолимая
сила»
(1858). В 1863
году
Т олстой
добавит:
«В ней было
все,
что
любят».
Как
раз
именно
«ее»
обра з,
рад и
которого,
вне
всякого
с омнени я,
Толс т ой
так
упорно
возвраща¬
ет ся
к
«Сну»,
и
э тот
цент ральный
момент
увиден
автором
в
первом
же
вари ант е,
сра зу
и
весь,
в
полном
объеме:
«Она равнодушно отвернулась,
и
я
только
на
мгновение
з астал
на
се бе
ее
ясные
глаза,
на
к ото¬
рых
готовились
слезы.
Во
взгляде
ее
бы ла
жа¬
лость
и
лю бовь,
на
уст ах
была
легкая
улыбка.
В
этом
мг новенном
взгляде
я
все
прочел,
и
все
мне
стало
ясно.
Она
не
понимала
того ,
что
я
го в орил,
44

не
могла
и
не
хотела
понимать.
Она
не
жалела
о
том,
что
не
понимает,
а
жалела
ме ня.
Но
с
любов¬
ным
сожалением
слуш а ла
мои
слова.
Она
не
пре¬
зирала
ни
меня,
ни
толпу,
ни
моего
в осторга;
она
была
п роста,
спокойна...»
Так
написано
24 ноября 1857
года.
И
после
Толстой
лишь
додумывает
образ,
он
в
целом
ско¬
рей
лишается
зримых
черт,
чем
обретает:
«она
была
преле ст на
и
с частлива .
Ей
никого
не
н ужно
б ыло,
и
от
этого-то
я
чувствовал,
что
не
мо гу
жить
без
нее...»
Что
стало
«ясно»
герою
«Сна»,
что
он
«про¬
чел»
в
ее
«мгновенном взгляде»?
Н.
Гусев
(един¬
ственный
разбиравший
«Сон»)
пола г ал,
что
ему
стала
ясна
тщета
«шумной общественно-п ол ит и¬
ческой
деятельности,
вызывающей
восторг
тол¬
пы»,
и
что
в
образе
«таинственной женщины»
олицетворены
«поэзия,
м ора ль,
любовь»*.
Одна¬
ко
Толстой
писал
Боткину,
что
«препровождает»
эт юд
в
доказательство
того ,
что
«устал от толков,
с поров,
речей
и
т.
д.»,
то
ест ь
в
каче ств е
свиде¬
тельства
отхода
от
«шумной деятельности»,
и,
сле дов ательн о,
политическая
или
ант ипо лит ич е¬
ская
тема
не
составляет
соде рж а ния
это й
— его
выражение
— «штуки».
Что
же
касается
поэзии,
то
для
Толс того
тех
времен
она
скорей
связана
с
героем
«Сна»,
чем
с
ге роиней.
«Я» «Сна»
вп ер вые
и
отдано
Альберту,
в олш ебно
играющему
на
нео¬
быкновенном
стеклянном
инструменте.
Но
что
же
тогд а
жа лела
«она»? «Она
ничего
не
понимала
из
т ого,
что
я
гов орил,
и
не
жа лела
о
том ,
что
не
понимает,
а
жалела
обо
мне» .
Вот
ударная
фраз а
* Н.Н.
Г усев.
Лев
Нико лае вич
Тол сто й.
Материал ы^
биогра фии
с
1855 по 1869
гг.
М.,
1957, с.264.
45

«Сна».
В ажно
понять,
что
хоче т
здесь
зап еча т¬
л еть
Толстой.
«Дрожащий мрак безжалостно закрыл от меня
ее
образ».
Финал
«Сна»
г ов орит
о
чем-то
значи¬
тельном.
«Она незаметно неподвижно удалялась
от
меня...
Она
исчезла».
В
другом
варианте:
«С ее
появлением
исчезли
и
мысли,
и
толпа,
и
восторги;
но
и
она
не
осталась
со
мною.
Ост алос ь
одн о
жгу¬
чее,
безжалостное
воспоминание...
Я
заплакал
во
сн е,
и
слезы
эти
бы ли
мне
слащ е
прежних
востор¬
гов .
Я
проснулс я
и
не
отрекся
от
своих
слез.
В
слезах
этих
и
наяву
бы ло
счастье».
Согласимся
с
Аксаковым,
отвечавшим
неизве ¬
с тной
Н. О.
из
Тулы:
«Этот « Сон»
с лиш ком
за га¬
дочен
для
публики,
его
содержание
с лишком
не¬
определенно,
и
может
быть
вполне
понятен
т оль¬
ко
самому
автору».
Вещ ь
в
са мом
де ле
написана
без
расчета
на
понимание.
Содержание
ее
и
нель¬
зя
было
бы
п онять,
не
бу дь
в
нашем
распоряже¬
нии
д ругих
произведений
Толстого.
II
«Звук голоса моего был силен,
тв ерд
и
пре кра¬
сен»,
— говорит герой первого текста « Сна». « Все
звуки
были
ясны,
изящны
и
зна чи т ельны »,
—
сказано
об
игре
Альберта,
и
если
один
облекает
словом
«все,
что
бы ло
в
душе
и
че го
не
знал
прежде»,
то
другой
изливает
звуками
по ток
«дав¬
но
зн акомой ,
но
в
первый
раз
вы ск азанн ой
поэ¬
зии».
И
там
и
там
на
«возвышение»
поставлен
сам
статус
творчества.
В
«Сне»
это
творчество
— от¬
кровение
сокрытого
в
душе;
в
«Альберте» —
творч еское
го ре ние
искусства,
где
главное,
вос к¬
лицает
помешанный
музыкант,
— огонь! «И
де й-
46

ств ительно
страш ны й
внутренний
ого нь
горел
во
вс ей
его
ф игуре» .
В
герое
«Сна»
тож е
«горит»
во с¬
то рг
—ивосторг«безумный».
Т олс той
испытыва¬
ет
внут рен ню ю
цен ност ь
состоя ния
творчества
—
п отому
геро й
увиден
из нут ри,
— и для этого неи¬
м ове рно
укрупняет
е го:
он
стоит
«выше всех лю¬
дей»,
чувствует
на
себе
«глаза миллионов (!)
лю¬
дей».
Эту
де таль
имеет
лишь
второй
вариант
«Сна»,
тот,
что
ближе
всего
связан
с
«Альбертом».
В
о кончатель но й
редакции
«Альберта» « Сон»
полностью
перелагается
в
бред
скрипача.
Как
и
г ерой
«Сна»,
он
«весь отдавался потоку» —
не
мысли,
а
поэз ии ,
муз ыки,
— который подымает
его
«выше и выше».
Его
взгляд
сияет
«гордостью,
величие м,
сознанием
вла ст и»,
и
слушающие,
как
и
в
«Сне», «р абской
покорностью»
отвечают
на
эт о.
Когда
А льбе рт
играл,
все
«с трепетом надеж¬
ды»
«хранили покорное молчание и,
казалос ь ,
жи ли
и
дышали
тол ько
его
звуками».
«Когда я го¬
ворил,
— видится герою « Сна», —
по
толпе,
как
вет ер
по
листьям,
пробегал
трепет
восторга;
ко гда
я
за молка л,
толпа,
отдыхая,
как
од ин
человек,
тя¬
же ло
пе р ево дила
дыхание».
Т олс тому
свойствен¬
но
бы ло,
«успокаивая»
текст,
приглушать
акцен¬
ты;
он
вы бросил
из
«Сна»: «Я
был
Цар ь»;
и
из
«Альберта»: « мы
рабы,
а
он
Царь»,
он
«Царь и ве¬
лик» .
Пр ав да,
Альб ер т
погружается
в
чистый
мир
м уз ыки,
«с выражением страстного внимания»
прислушиваясь
к
нему,
«забыв себя,
других
и
весь
мир»;
в
«Сне»
же
герой
«плавал в упоении своей
вла с ти»
и
сам
различает
на
лицах
«старцев,
мужей
и
юнош е й»
выражение
«жадного внимания,
по¬
корности
и
в осто рга» .
Но
в
лю бом
случа е
творче¬
ство
дает
наслаждение
и
власть.
Е сли
бы
в
«Сне»
бы ла
чужая,
сторонняя
точка
зрения
—аона,
47

хоть
и
скрытая,
ест ь
там,
—тоиугероя«Сна»
мы
узнали
бы
«улыбку гордого величия и счастия»,
с
которой
опустившийся,
полупомешанный
А ль¬
берт
з акан чива ет
игру.
И
в
«Альберте»,
и
в
«Сне»
речь
иде т
об
одном
и
том
же
— о величии и сча¬
ст ье.
«Искусство есть высочайшее проявление мо¬
гущества
в
человеке...
поднимает
избранника
на
такую
высоту,
на
которой
голова
кружится,
и
трудно
удержаться
здравым»
(5. 50). Это главная
мыс ль
«Альберта».
И
автор
де йст вит ельно
подни¬
мает
героя
«на высоту»,
ставит
его
на
то
с амое
«возвышение»,
с
которого ,
счастливый
«своим бе¬
з умием»,
вещ ал
геро й
«Сна».
В
бред у
Альб ерт
то¬
же
п очувствовал
себя
«прекрасным и счастли¬
вым».
«В середине церкви стояло возвышение.
Аль¬
берт
вошел
на
него.
Какой-то
незнакомый
чело¬
век
подал
ему
инструмент,
и
вдруг
все
темн ое
пу¬
ст ое
пространство
наполнилось
народом,
светом
и
звуками.
А льбе рт
играл
что-то,
сам
не
помня
то¬
го,
что
он
делал.
Он
г оворил
им
вс е,
они
трепе¬
тали,
и
по
м ере
того,
как
гов орил,
все
уяснялось
в
церкви.
Восторг
горел
в
не м.
Вдр уг
кто-то
по¬
смотрел,
это
была
она.
Как
прелестно.
Все
ис¬
че зло,
он
вышел
с
не й.
Швейцария,
озера.
В
лод¬
ке
плывут,
ему
прохладно,
тот
берег
— крест.
Она
плачет.
Это
его
могила.
Он
не
верит
и
че го -то
жале ¬
ет,
х очет
р асто лков ат ь,
вдруг
колокол,
и
все
ясно»*.
Слова,
подчеркнут ые
нами,
как
видите,
прямо
повторяют
«Сон»,
да
и
весь
финал
«Альберта»,
написанный
в
20-х числах декабря 1857
года
на
пр ис ланной
Н екра с овым
корректуре,
есть
не
что
* Н.Н.
Гусев.
Лев
Николаевич
Толс той.
Материалы
к
би о графии
с
1855 по 1869
го д.
М„
Изд-во
АН
СС СР,
1957, с.275.
48

иное ,
как
конспе кт
еще
одной
редакции
«Сна».
Хотелось
бы
понять,
п очему
Т олст ой
счел
именно
«Сон»
тем
завершением,
где
все
становится
ясно.
Финал
«Альберта»
окончательной
редак ци и
подытоживает
ход
мысли.
Здесь
сказа но :
«он вам
жа лок
кажет ся ,
вы
его
презираете,
а
он
лучший
и
счастливейший».
Какая-то
непреодолимая
сила
тянула
Альберта
к
возвышению
ог ромно й
залы ,
и
когда
он
с тановит с я
на
возвышение,
в
р уках
его
оказывается
скрипка,
на
кот оро й
он
принимается
играть
все
то,
что
г о ворил
ему
ко лок ол,
«далеко и
высоко
г удя
где-то»,—
что
он
лучший
и
счастли¬
вейший.
Апология
погибшего
избранника
иску с¬
ства
становится
ап о феоз ом,
и
Альбе рт,
«стараясь
не
двигаться»,
поднимает
«руки и глаза к небу».
Тема
рассказа
исчерпана.
«Альберт выпрямил
г рудь
и,
гордо
подняв
голову,
стоял
на
возвыше¬
нии
так ,
чтобы
все
могли
его
видеть».
Это
и
е сть
момент
для
появления
же нщ ины
«Сна».
В
первом
тексте
«Сна»
же нщ ина
р аз рушала
оча р овани е.
Во
второй
редакции
она
вносит
с
со¬
бой
стыд.
«Мне стало стыдно за то,
что
я
де ла л».
И
Альбер т
«тотчас же понял,
что
то,
что
он
делал,
б ыло
дурно,
и
ему
стало
стыдно
за
себя».
Но
почему
же?
Как
и
чем
обоснован
это т
стыд?
Ко нечно ,
в
сновидении
— своя логика. «Во
сне
вспоминается
не
факт,
а
чувс тв о,
и
к
чу вст ву
внешние
при чи ны
примешива ю т
образы»,
— за¬
писал
Толстой
в
том
же
1858 г. (48. 71),
и
так
он
всегда
и
создавал
с вои
сны
(мысль эта повторена
в
Эпилоге
«Войны и мира»). « Сон»
в нес
в
р ассказ
о
г ениально м
юрод ив ом
нот у
нравственного
суда.
«Он обернулся и в полусвете увидал женщину.
Она
п ечально
смотрела
на
него
и
отрицательно
по ка чала
г олов ой».
Ж енщина
входит
в
виде ни я
Альберта,
чтоб
указать
на
недолжность
«возвы-
49

ш ени я»,
— что то,
что
он
делал,
б ыло
дурно.
Вы¬
ражением
этого
чувства
ст ыда
перед
«нею»
и
был
для
То лс того
его
«Сон».
Вопрос
об
избранничестве
в
искусстве
за ме¬
нилс я
вопросом
о
счастье.
Восторг,
ве лич ие
и
влас ть
тв орческого
могущества
вдруг
оказывают¬
ся
недолжн ы м.
Альб ер т,
«лучший и счастливей¬
ший»,
узнает
еще
высшее
счастье.
«Альберт вме¬
сте
с
нею
бр о сился
в
луну
и
в оду
и
понял,
что
те¬
пе рь
можно
ему
обнять
ту,
которую
он
любил
бо льше
всего
на
свете,
он
обнял
ее
и
почувс тво¬
вал
невыносимое
с частье»
(5. 52). Но это не сча¬
ст ье
мечт ы
осуществленной:
— это было ставшее
дейс тви тельнос ть ю
воспомина ние.
«Уж не во сне
ли
это ?
спросил
он
себя.
Но
нет!
Это
была
дейст¬
вительность,
это
было
больше,
чем
де йс тви тель¬
ность:
это
бы ло
действительность
и
воспом и на ¬
ни е.
Он
чувствовал,
что
то
невыразимое
счастье,
которым
он
насла жд алс я
в
настоящую
минут у ,
прошло
и
н ик огда
не
воротится».
Не
авторским
н едосмот ро м,
конечно,
объясня¬
ется,
что
слова
о
бе звозвра т но
ушедшем
счастье
четыре
раз а
по вторе ны
в
рассказе.
Об
этом
гово¬
рила
скрипка
Альберта
и
в
са мом
нач але.
Слова¬
ми
этими
заканчивалис ь
те,
оставшиеся
за
тек¬
стом
«четыре листика горячих»,
написанны е
за
месяц
до
«Сна»,
к оторые
Б.
Эйхенба ум
считал
принадлежащими
к
самым
замечательным
стра¬
ница м
Толстого
и
которые ,
на
его
вк ус,
«по ярко¬
сти
и
смелости
с тоят
в сего
«Альберта»*.
Действи¬
тельно ,
нигде
Толстой
не
выразил
так
ярко
лир и¬
ческое
чувство
исчезнувшего,
ушедшего
счастья,
обретающего
с илу
настоящего
в оспомин ан и я.
*Б.
Эйхе нб аум.
Лев
То лсто й.
Книга
первая.
50-е годы. «При¬
бо й»,
Л., 1928, С.301, 302.
50

Это
чувство
утраты
и
невозможности
счастья,
которое
проникает
и
финал
«Альберта^
и
финал
«Сна». «О
чем
же
я
плачу?»
— спросил свою жен¬
щи ну
Альберт.
«Я заплакал о невозможном сча¬
стии»,
— ответствует «Сон» (24
ноября)
и
про¬
должает:
«но слезы эти были мне слаще прежних
в о сто ргов».
Грусть
не
что
иное,
как
б езотч ет ное
воспоми¬
нание,
заметил
Флобер,
и
«четыре листика горя¬
чих»
вылились
как
лирическое
выражение
упое¬
ния
грустью
в оспомин а н ия.
«Дальше скрипка
Альберта
говорила
все
одно
и
одн о;
она
говорила:
прош л о,
прошло
то
время,
ник огд а
не
ворот ит ся ;
пла чь
о
не м,
в ы плачь
все
слезы,
умри
в
слезах
об
этом
вр е мени,
это
вс е-таки
одно
лучшее
счастье,
которое
осталос ь
теб е
на
этом
свете.
И
он
плакал
и
наслаждался».
Финал
«Сна» —
б ез отче тное
на¬
слаждение
«жгучим,
безжалостным
воспоминани¬
ем» .
Ли риче ск ое
чувство
утраты,
чего-то
щемяще
желаемого
и
ушедшего,
к отор ое
проникает
финал
«Альберта»,
звучит
и
в
окончании
«Сна»: « Я
звал
ее,
у молял
хот ь
еще
раз
н асме шливо
оглянуться
на
меня
и
сказать
мне.. .
Она
удалялас ь.. .
Она
ис¬
чезла...»
И
Ал ьбе рт
в
финале
плачет,
хотя
его
об¬
нимает
«та,
совершенно
та,
к оторую
он
лю бил» .
Через
восемь
лет
То лст ой
еще
раз
возвратился
к
о п исанию
то го
же
переживания.
«Он был счаст¬
лив
и
ему
вместе
с
тем
бы ло
грустн о.
Ему
реш и¬
тельн о
не
о
чем
бы ло
плакать,
но
он
готов
был
пла кат ь.
О
чем?
О
прежней
любви?..
О
своих
р аз¬
очарованиях?..
О
своих
надеждах
на
будущее?..
Да
и
нет».
Об
у т раченной
любви,
об
ушедшем
и
о
желаемом
в
тайниках
душ и
—воточемэточув¬
ство,
которое
испытал
князь
Андрей
Б олконс кий,
сл ушая
пение
Наташи
(II,III,XIX). Но и не толь¬
ко
об
этом.
51

В
«Войне и мире»
это
чувство
утраты
осмыс¬
лено
как
чувс т во
духов но го
то мления,
перед
«новым и счастливым»,
которое
ждало
кн.Андрея,
после
парома
и
ду ба,
в
его
возвращении
к
жиз ни.
«Главное,
о
чем
ему
хотелось
плакать,
была
вдр уг
жи во
осознанная
им
страшная
п ро т ивополож ¬
ность
между
чем-то
беско нечн о
в е ликим
и
неоп¬
ределимым,
бывшим
в
не м,
и
чем-то
уз ким
и
те¬
лесны м,
чем
он
был
сам
и
д аже
б ыла
она.
Эта
прот ивопо лож н ос ть
томила
и
радо ва ла
его
во
время
ее
пения».
Переживание
кр а соты
в
«Аль¬
берте»,
«Сне»,
в
сцене
н ат аш иного
пения
— есть
то
ос обен ное
чувство
сладкой
боли
о
своей
не¬
полноте,
недостаточности,
душе вной
ограни чен¬
ности
или
утраты
че го-т о
перед
лицом
полн оты
в е личия
и
счастья.
III
И с след оват ель
теряется
в
неразберихе
редак¬
ций,
меняющихся
образов,
начал
и
продолжений
«Казаков».
Неизменна,
при
всех
в
т ечение
десяти
лет
из ме нени ях
замысла,
— Марьяна.
Величавая,
спокойная
женщина,
«в той перво¬
бытной
красоте,
в
которо й
должна
б ыла
выйти
первая
женщина
из
рук
своего
Творца »,
вошла
в
жизнь
Оленина
и
разрушила
о чар ов ание
чувств
и
мыс лей ,
которыми
он
жил
и
которые
она
не
могла
и
не
нуждалась
пон имат ь
— «не потому,
что
она
ниже
ме ня,
нап ро тив,
она
не
должна
п онимать
мен я.
Она
с частли ва ,
она,
как
п риро да,
ровна,
спокойна
и
сама
в
себе»
(6. 122).
«Она не понимала того,
что
я
говорил,
не
м ог¬
ла
и
не
хо тела
понимать...
Она
бы ла
пр оста ,
спокойна...»
Это
из
пе рвого
вариан та
«Сна». « Она
52

была
прелестна
и
счастлива.
Ей
никого
не
нуж¬
но
бы ло»,
— добавляет второй вариант то же,
что
ска зан о
в
«Казаках» (« с а ма
в
себе» ),
—«иотэто¬
го-то
я
чувствовал,
что
не
м огу
жить
без
нее».
Во
«Сне»: «Он а
ничего
не
понимала
из
т ого,
что
я
го¬
ворил,
и
не
жалела
о
т ом,
а
жалела
обо
мне».
У
Оленин а :
«одно желание —
любить
ее
и
жить
с
нею,
ее
ж из нью»,
как
и
в
«Сне»: «о дного
желало
все
существо
мое
— еще раз проникнуться этим
взгл яд ом,
понять
его
и
жит ь
его
жизнью ».
Но
она
«равнодушно отвернулась»,
хот я
«не прези¬
рала
ни
меня,
ни
толпу,
ни
моего
в осторга»;
и
в
«Казаках»—«каждый
взгл яд,
каж дое
слов о,
каж¬
дое
движение
ее
выражали
это
равнодушие,
не
презрительное,
но
подавляющее
и
чарующее».
Она
посмотрела
молча.
«Прелестно- ве лич а в о».
Легко
заметить,
что
«Казаки»
доведены
до
то¬
го
момента,
когда
«дрожащий мрак закрыл от ме¬
ня
ее
всю ».
«Я звал ее,
умолял
хот ь
еще
раз
на¬
сме ш ливо
оглянуться
и
с каза ть
мне...»
— расска¬
зывает
«Сон». «Марь я н а,
не
гов ори,
— умолял
Оленин»
(не говори,
что
отвергаеш ь
ме ня)
— это
его
последний
зов
к
н ей,
он
уезжает
из
станицы,
провожаемый
пьяными
слезами
«естественного
человека»
д яди
Брошки
и
равнодушным
взглядом
Марья ны .
И
нельзя
«вынуть из себя ее взгляда»,
заключает
«Сон»,
чья
третья
реда кц ия
была
сде¬
лана
вслед
за
оконча ние м
«Казаков».
Оленин
всегда
был
alter ego автора и потому от
рукописи
к
рукописи
м енялс я
вместе
с
изменени¬
ями
его
взгл яда
на
се бя.
Марьяна
единственная
из
всех
героев
не
меняет
даже
своего
имени.
Она
ос¬
тается
прост а,
спокойна,
равнодушна
и
«повели¬
т ельно
прекрасна»,
как
н ебо
и
горы.
Обра з
эт от
изначально
созда ва лс я
как
«прекрасное в спокой¬
ствии»
(6. 197). «В ней была та неясная спокой-
53

ная
сила,
которая
требова ла
внима н ия
и
ра зруша ¬
ла
оча ров ан ие».
Это,
конечно,
«Сон»,
но
равно
м ожет
б ыть
отнесено
и
к
М арьяне.
Е сли
вслушаться
в
многокра тн ы е
упо до бле ния
Марьяны
горам ,
не бу
— образы величественной и
все объемлю щ ей
природной
жизни,
— вспомнить,
что
«жить ее жизнью»
значит
для
него
жить,
«как
живет
природа»,
то,
действительно,
Марьяна
для
Оленина
— «олицетворение всего прекрасного
природы».
Счастье,
го в орит
Оле ни н,
«это быть с
природой,
видеть
ее,
говорить
с
ней»
— «с ней»
значит
равно
с
прир одо й
и
с
Марьяной.
Так
же,
как
высшего
счастья,
жаждет
быть
«с ней»
и
герой
«Сна».
Си ла
спокойствия,
самодостаточности,
полно¬
та
счастья,
по
которой
ей
никого
не
нужно,
лю¬
бовн ое
сожаление
— те составляющие,
без
кот о¬
рых
Толстой
не
видел
образа
женщины
— оли¬
цетворения
красот ы.
Конечно,
Марьяна,
гр омко
хохо тавш а я,
когд а
ее
це ло вали,
совсем
не
то
же,
что
женщина-видение«Сна»,
но
и
ей,
кажется,
автор
хочет
дать
«все,
что
любят»:
«строгое и вме¬
сте
нежное
выражение
глаз»,
«ласковое выраже¬
ние
рта
и
улыбки»,
«светлый,
счастливый
сме х».
Помимо
всех
образных
ха р а кт еристик,
сущ ност ь
«ее» —
в
том,
что
«в ней было все» (« все,
что
лю¬
бя т»),
что
она
выше
того,
чтоб
понимат ь,
в
том
не
н уждае тс я,
что
без
нее
«нельзя жить»,
что
она
спа са ет
— и удаляется.
В
ней
тайна
с ча стья.
«Простая женщина в простом уборе» —
так
впе рвы е
появляется
эта
женщина-видение
в
«Сне».
Простота
здесь,
конечно,
означает
душев¬
ное
к ачество
и
повадку,
но
«простой»
означает
и
«незатейливый», «простонародный».
Т олстой
име ет
в
ви ду
та кже
и
то,
что
женщина
—впро¬
ст ом,
безыскусном
русском
народном
уборе.
Уже
54

в
бело вом
текс те
вся
эта
ко нк ретик а
видения
сня та
и
н ико гда
после
не
восстановлена,
но
во
всяком
слу чае
в
п ервона ча льн ом
представлении
Толст ого
же нщ ина
«Сна» —
простая
русская
женщина.
«Всегда смолоду,
и
чем
с тарше,
тем
больше,
цен ю
одно
качество
отрицательное
выше
в сего
—
простоту»
(62. 73), — писал Толстой в 1872
г оду
Это
к ачест во
— качество русских героев Толсто¬
го.
Таков
Кут узов,
ни ко гда
не
притворяющийся
вершащим
судьбы
истории
и
в сегда
по-старчески
равный
сам
себе.
То
же
и
Каратаев
— само « оли¬
цетворение
духа
пр осто ты
и
правды».
«Олицетво¬
рение
в сего
русск ого»
у
Толстого
подразумевает
ес тест во
как
сущность
русской
натуры.
«Война и
мир»,
выраставший
на
осмыслении
сущ н ости
рус¬
ск ого
народа
и
русской
народной
судьбе
посвя¬
щенный,
в
значительной
ме ре
строится
как
реше¬
ние
вопр оса
истинного
счаст ья,
истинно
высшего
и
низшего
в
жизни,
т.
е.
истинного
величия
и
псевдовеличия.
Простота,
счастье
и
ве личие
св я¬
заны
у
Т олс того.
В
апре ле
1858 года Толстой перерабатывал
рассказ
«Тревога»,
кот оры й
тепе рь
назвал
«Как
умирают
р усск ие
солдаты»,
и
о конч ил
фразой:
«Велики судьбы славянского народа!
Недаром
да¬
на
ему
эта
с покойная
сила
души,
эта
в елика я
про¬
сто та
и
бессознательность
силы!..»
(5. 236). По¬
вод
так ого
восклицания
— смерть солдата Бон¬
дарчука,
неприметность,
простота
этой
с мерти.
Спокойное
величие
простоты,
проявление
бес¬
сознательной
силы
душ и
— тема рассказа.
Имея
такой
двигатель
простоты
и
бессознательной
си¬
лы,
русский
народ,
по
Толс т ому,
имеет
«великую
су дь бу».
Платон
Каратаев
как
олицетворение
ду¬
шевной
простоты
есть
для
Т олс того
выявление
истинного
велич и я
в
эт ой
жиз ни.
И
одновременно
55

— в его натуральности,
подлинности,
в
его
л ице,
которое
«несмотря на мелкие круглые морщинки
и мело
выражение
не винн ост и
и
юности»,
в
его
неистребимой
«ласковой нежности»
и
«торжест¬
венном
благообразии»
Толстой
не
т олько
выра¬
зил
свое
писательское
кредо,
идеальную
ф игур у,
но
также,
несомненно,
воплотил
св ое
личное
отк ¬
ровен и е
ис тины
сча с тья
человеческой
жиз ни.
Тайна
простоты
— тайна величия и счастья;
и
тайну
величия
и
счастья
несет
«простая женщина»
«Сна».
IV
Рано
утром
помещик
Дмитрий
Н ехлю дов,
с толь
чудесным
об раз ом
воскресший
в
последнем
романе
Толстого,
бродит
«среди майской,
силь¬
ной,
с очн ой,
но
спокойной
природы...
без
всяких
мыс лей,
ст рад ая
из бы тком
какого-то
чув ст ва
и
не
находя
выражения
е му»
(4. 164). Он ищет,
чем
успокоить
это
страдание.
Толс т ой
дае т,
ко не чно,
не
раз лож ени е
хода
его
представлений,
но
общую
фо рмул у
душевного
процесса,
который
может
уместиться
в
годы,
не
в
утреннюю
п ро гулку.
Представляется
образ
женской
любви
—нет,«не
то».
Затем
в
эк з альтац ии
мысли
открываются,
«как казалось ему,
законы
бытия,
и
он
с
гордым
наслаждением
останавливался
на
э тих
м ыслях» ,
которые
— предвосхищая интонацию и слово¬
употребление
«Сна» —
неистощимым
п отоком
«возносились все выше и выше».
Но
с нова
— «не
то».
Образ,
который
наконец
открыл
ему
«то»,
что
он
искал,
внезапно
заставляет
нас
связать
в
едины й
узел
от ры вок
«Утро помещика» (1857
г.),
эт юд
«Сон»
и
один
из
самых
хрестоматийных
фрагментов
«Войны и мира».
56

«Без мыслей и желаний (« Сон»: «бе з
мыслей,
без
движений»)...
он
лег
на
спину
под
деревом
и
стал
смотреть
на
прозрачные
утренние
о блака ,
пробегавшие
над
ним
по
г л убок ому,
бесконечно¬
му
небу».
И
небо,
как
и
другому
г ерою
Толстого,
ска зало
ему .
«Как тихо,
спокойно
и
торжественно,
совсем
не
так,
как
я
бежал...
— думает князь Андрей, —
совсем
не
так
ползут
обла ка
по
этому
выс окому
б е сконе чному
небу.
Как
же
я
не
видал
прежде
эт ого
выс окого
неб а?
И
как
я
счастлив,
что
узнал
его
наконец.
Да!
все
пустое,
все
обман,
к роме
э того
бесконечного
неба».
Небо
открыло
счастье,
и
Нехлю до в
с
восто р¬
гом
вторит
к нязю
Андре ю :
«Какая глупость все
то,
что
я
зна л,
че му
ве рил
и
что
лю бил,
го ворил
он
сам
себе :
лю бов ь,
самоотв ерж е ни е
— вот одно
истинное,
независимое
от
случая
счастье!»
Прошло
десятилетие,
изменился
т он,
н аполне¬
ние
образ а ;
но
не бо,
ко тор ое
увидал
Андрей
Бол¬
конс кий
на
по ле
Ауст ерли ца,
и
то
небо,
кото рое
открыло
с част ье
любви
Нехлюдову,
— конечная
и
нач альна я
стадии
п роя вления
одной
и
той
же
картины.
Это
ка р тина
бе спр е де льного
спо койс т¬
вия,
величественности.
Все
то
ложное ,
«чему ве¬
рил
и
что
л юбил»,
уничтожено
этим
небом,
и
по
высвобождении
из
в сего
н ан осно го,
ненужного
в
основа н ии
души
остается
— счастье.
Ч то-то
очен ь
похожее
происходит
в
«Каза¬
ках».
От кр ытие
самоотвержения
Н ехлю д овым
чу ть
не
д осло вно
переносится
в
XXгл.«Казаков»,
ко торые
становя тся,
таким
обра зом,
скрыт ым
ав¬
торским
отв етом
«Утру помещика». «Ему
было
прохладно,
уютно;
ни
о
чем
он
не
думал,
ничего
не
желал»,
— начинает Толстой знакомым нам
мотивом,
ког да
Оленин
тож е
лож итс я
отдохнуть
57

в
лесу
и
чувств ует
се бя
растворенным
в
природе.
С
отсутствием
желани й
вдруг,
Бог
знает
почему,
явилось
«чувство беспричинного счастья и любви
ко
всему».
«...Все надо жить,
надо
быть
счастли¬
вым;
потому
что
я
т олько
одного
желаю
— сча¬
стия».
С
теми
же
словами
возвращался
к
жизни
князь
Андрей
по сле
пения
Н аташ и,
п рикос ну в¬
шись
к
полноте
ее
жизни:
«пока жив,
н адо
жить
и
быть
счастливым».
«Отчего я счастлив и зачем я
жил
прежде?»
— спрашивает себя Оленин. —
«Как я был требователен для себя,
как
придумы¬
вал
и
ничего
не
сделал
себе,
кроме
с тыда
и
г оря!
А
вот
как
мне
ничего
не
нужно
для
счастия!»
Так
же
объяснена
«полнота счастья»
же нщ ины
из
«Сна»:«Ей
никого
не
нужно
было...»
— вот ка¬
ков
призна к
сча сть я.
Княз ь
Андре й
все
отр ин ет
перед
спок ойс тви ем
и
торжественностью
Неба
—
перед
лицом
«этого высокого неба»
для
н его
«все
пустое,
все
обман»,
ничего
не
нужно.
И
то
же
«глубокое,
бесконечное
небо»
подводит
Нехлю¬
дова
к
открытию,
«как ему казалось,
совершенно
новой
истины»
— что для счастья нужно только
одно:
лю бовь
и
самоотвержение.
Оле ни н,
откры¬
вая
эту
же,
«как ему показалось,
нов ую
истину»,
тоже
бро са ет
взгляд
на
«ясное небо»,
к о торое
зде сь
упоминается,
но
явс тве нн о,
во
всем
своем
то ржестве нном
ве лич ии,
не
присутс твуе т
и
не
го¬
ворит
душе.
Но
в едь
образ
спокойствия,
ве личия,
не до¬
ступной
высоты
и
полноты
с частья
е сть
в
«Каза¬
ках»,
ма ло
того
— на нем вся повесть строится,
с
того
момента,
как
О ленин
увидал
грома ды
гор
на
фоне
«далекого неба»
и
всю
«бесконечность этой
кр асоты» ,
и
до
той
минуты,
как
Марьяна
после д ¬
ний
раз
посмотрела
«молча и величаво».
Этот
об¬
раз
является
словно
в
отве т
«какому- т о
гол осу» ,
58

кот оры й
ка жд ому
душевному
стрем л ению
на
пра¬
вах
высшего
г овор ил:
«не то».
Перед
н ами
не
про¬
сто
художественный
образ,
а
г лубин ное
видение,
равно
выразившееся
и
в
с имволе
н еба,
и
в
образе
Марьяны,
и
в
женщ ине
«Сна».
Красота
бесп ре де льн ости
и
вели чи я
не изме ри¬
мо
высокого
неба
с
его
«синеющей бесконечно¬
стью»
(«Война и мир»)
и
величавая
самодостаточ¬
ная
красота
Марьяны
—аона«прекрасна
как
они»
(6. 121) — для Толстого истинная красота,
перед
которой
ничего
больше
не
нужно.
Все
из¬
меряется
р ядом
с
ней;
все
исчезает,
становится
ф альшью
ряд ом
с
«этим высоким,
бесконечным
небом».
О браз
неба
в
конце
первого
т ома
«Войны
и
мира »
заверш ае т
почти
десятилетнее
установле¬
ние
в
поэтике
Т олст ого
— образа истинного неза¬
мутненного
величия
и
счастия,
образа
природной
полноты
и
гармоничности
первобытия*.
На
поле
Ауст ерл иц а
княз ь
Андрей
не
тольк о
понял,
что
«кроме него (н е б а)
ничего
не
нужно»,
но
что
«ни¬
ч его
нет,
кроме
его».
Такую
же
функцию
исполняет
в
«Казаках»
Марьяна.
«Пришла красота и в прах рассеяла всю
египетскую
жизненную
р аб оту.
И
сожаления
нет
об
исче з нувшем» .
Так ую
функцию
исполняет
и
«она»
в
«Сне».
Как
ни
странно,
Ма рья на
не
от¬
крывает,
а
закрывает
счастье
самоотвержения.
Прежние
и нтонац ии
«Утра помещика» (« Ка кая
глупость
все
то,
что
я
знал...
самоотвержение
—
вот
одно
истинное...
счастие!»)
меняют
знак,
и
все
переворачивается.
«Самоотвержение —
все
это
вздор,
дичь...
в
душе
моей
одна
любовь
к
с ебе
и
одно
же лан ие
— любить ее и жить с нею,
ее
жиз¬
нью»
(6. 123). Что,
собственно,
и
з начит
«жить»
* См. «Откровения
князя
А ндр ея»,
гл.1.
59

в
подлинном
смыс ле :
«прежде я был мертв,
а
те¬
перь
только
я
живу» .
Самоотвержение
в
конеч¬
ном
сч ете
тоже
о казалось
«не то».
«Казаки»,
продолжающие
д альше
та м,
где
ос¬
тановился
Нехлюдов,
с
его
ме чтами
жит ь
жиз нью
пр ост ых,
цельных
людей,
собственно,
не
столько
объясняют,
по чему
жит ь
для
других
опят ь
«не
то»,
с коль ко
показывают,
перед
кем
это
стано¬
вится
«не то».
Где
же
тот
«высший голос»,
та
вы¬
сш ая
точка,
с
которой
Толстому
и
его
героям
да¬
но
различить,
что
«то»
и
что
«не то»?
V
«Сон»
пе рвого
черно вого
варианта
1857 года
да ет
сме ну
чувств,
или,
шире,
самоощущений
ге¬
ро я.
Н еи стощ имый
поток
смелой
мысли,
восторг
упоения
творением
нового
слов а
обрыва ет
«она».
И
все
я сно
перед
ее
взгл ядо м,
безумие
влас ти
над
толпой
теряет
цену,
чары
распадаются^
«Она»
ис¬
чезает,
но
даже
слезы
об
ушедшем,
невозможном
счастье
— «слаще прежних восторгов».
То
же
в
руках
Ал ьберт а
говорила
скрип ка,
и
любимая
песня
дяди
Б рошки ,
от
к оторо й
с тарик
плакал,
«не отирая слез»,
говорила
то
же
(6. 108):
«Прошло ты,
мое
времячко,
не
ворот и шься» .
Имеющее
право
на
действительность,
завладев¬
шее
действительностью
в оспомина н ие
— живое
сейчас
в
душевной
реальности,
но
притом
б е звоз¬
вра тно
ушедшее
и
оставшееся
в
пр ошл ом,
— ос¬
нова
этого
чисто
лирического,
упоительно
м учи¬
тельного
чувства.
Лиризм
«Сна»
во
втор ом
варианте
углубляется
тем,
что
с
воспоминанием
счастья
соед иняет ся
мечта
о
счастье.
Пла ч
в торого
вариан та
«Сна»
не
прос то
о
сч ас тье
ушедшем,
но
о
счастье
у трач ен-
60

ном.
Счастье
тепе рь
переживается
не
как
соз ер¬
цаемое,
существующее
в
действительности
в оспо¬
м и нания,
но
как
счастье
наяву,
явн о
сущ ест вую ¬
щее:
«Я проснулся и не отрекся от своих слез.
В
слезах
этих
и
наяву
бы ло
счастье».
В
пе рвом
варианте
«Сна»
герой
с
гордым
на¬
слаждением
возносился
«все выше и выше...»,
но
какая-то«неясная
с покойная
сила»
разрушила
наслаждение,
и
в
ее
в згл яде
он
прочел:
«не то».
Во
второй
редакции,
куда
введено
чувство
ст ыда,
сополагается
уже
не
«то»
и
«не то»,
а
должное
и
недолж н ое ,
истинное
и
не ис тинное .
Тут
не
одна
ностальгия
о
с частье,
но
и
суд
над
собо й.
Это
суд
с
точки
з рения
с частья.
И
в
фин але
«Альберта»,
и
в
варианте
письма
к
Боткину
образ
«ее»
сла г али
воспоминания
и
мечта.
Но
в
отлич ие
от
«Альберта»
в
«Сне»
в оспоми на ние
и
мечт а
сое ¬
дин или сь
вместе
не
для
того,
чтобы
созда т ь
лири¬
ческий
аккорд,
но
чтобы
дать
идеал,
в
котором
«все»
и
который
зна ешь
в
душе
по
чувству
любви,
по
сладко
и
больн о
тянущей
силе.
«Она»
не
столько
худож е ств енны й
образ,
сколько
некоторая
авторс кая
мифол огема ,
к
ко¬
торо й
сам
носящий
ее
в
себе
автор
обращается
снизу
вверх.
В
«Казаках»
Оленин
создает
с ебе
миф
о
Марьяне.
«Она выше меня,
она
счастл и ва ,
она ,
как
природа,
спокойна,
ровна,
сама
в
себе ,
а
я,
исковерканное
слабое
существо,
хотел,
чтобы
она
по няла
мои
мученья »
(1858). Она выше того,
чтобы
понимать
или
презирать,
осуждать.
Вот
эта
полнота
счаст ья
и
позволяет
ею,
от
нее
— судить
себя,
свой
экстаз
воз в ыш ения.
В
первом
варианте
см ена
само ощ ущ ений
ге¬
роя
давалась
как
смена
н из шего
в ыс шим,
с частья
власти
над
толпой
— счастьем проникнуться ее
взглядом
и
плакать
о
счастье
ушед шем;
в
даль-
61

нейшей
переработке
это
не
смена,
а
отрицание
—
л ожн ого
сч аст ья
возвышения
истинной
полнотой
ее
счастья.
Ей
придан
высший
взгляд
в
этом
виде¬
нии,
и
наяву
оставляющем
счастье.
«Она»
зде сь
— единственное истинное величие и счастье. «Ей
никого
не
н ужно
бы ло,
и
п оэто му
я
чувствовал,
что
без
нее
нельзя
жить».
Это
«не нужно»,
как
помнит е ,
— для Толстого
главный
показатель
счаст ья;
откровение
счастья
в
«Казаках»
строится
на
этом
моти ве.
Счас ть е
—
это
когда
больше
ничего
и
никого
не
нужно.
И
Андрей
Болконский,
которому
перед
смертью
от¬
крылось
истинное,
неотъемлемое
от
человека
счастье,
тож е
знает,
что
все
чувства,
кото рыми
так
дорожат
лю ди,
«все эти мысли,
которые
ка¬
жутся
нам
так
важны,
что
они
— не нужны».
И
ге¬
рой
«Сна»
г оворит
ч то-то
новое
и
важное
людям,
но
«она»«только
на
одно
мгновение»
взглянула
на
не го
и
«равнодушно отвернулась».
«Она»
не
понимает
его ,
и
он
не
может
понять
ее
взгляда,
как
не возмож но
смертному
понять
равнодушный
взгляд
к нязя
Андрея
в
Ярославле:
«Мы не можем понимать друг друга», —
заключа¬
ет
тот.
Как
и
она,
князь
Андрей
«чуть заметно
улыбнулся»
с
высоты
своего
п он имания
жиз ни:
это
бы ла
улыбка
«тихой,
кроткой
насмешки».
—
«В ее взгляде была кроткая насмешка и чуть за¬
метное
сожаление»
— предваряет сцену « Сон».
Толстой
уже
тогда
знает,
что
это
— предсказание:
«Спокойный взгляд ее остался во мне...
я
не
мог
вынуть
из
с ебя
ее
взгляда»
(текст 1863
г.).
Это т-
то
высший
взгляд
он
донес
до
сцены
смерти
кня¬
зя
Анд ре я.
Перед
лицом
«полноты счастья»
дея тельност ь
«колеблющегося возвышения»
в
«Сне»
мерится
стыд ом,
и
то,
что
раньше
казалось
важны м
и
ве-
62

ликим,
ока зы вает ся
ничтож ны м
и
для
с частья
не
нужным.
«Она»,
как
и
кн. Андре й
в
«Войне и ми¬
ре»,
дает
высшую
точку
зре ния
ав т ору.
«Она» —
простота
и
счастье,
то,
чем
можно
мерить
себя
и
судить.
Собственно,
испытывать
с тыд
и
значит
обсуж¬
дать
себя
с
некоторой
высшей
точки ;
решить
вопрос
ис тин ного
величия-счастья
возможно,
то лько
найдя
эту
высшую
точк у.
«Сон»
и
ест ь
та¬
кое
са мо обсужде ни е.
В
своем
п ревозне се ни и
искусства
молод ой
Т олстой
почувствовал
нечто,
что
заставило
его
произ не ст и
в
фина ле
«Альберта»: «с тыдн о».
Вот
что
да ла
ему
точка
зрения
«Сна».
Через
двадцать
пять
лет,
в
«Исповеди»,
Т олст ой
уже
вс лух
судит
и
себя,
и
те х,
кто
был
с
ним
тогда
единодушен:
«Мы все были убеждены,
что
нам
нужно
говорить
и
го ворить ,
писать,
печатать
— как можно скорее,
как
м ожно
б ольше ,
что
все
это
нужно
для
блага
человечества».
Не
реминисценция,
а
тон
«Сна»
в
«Исповеди»,
эта
интон ац ия
«говорить и говорить»
перед
человечеством,
все
б ольше
и
б ольше
— вот
что
заставляет
воспринимать
«Сон»
как
род
испо¬
ведания
перед
кем-то
и
как
уста новлени е
вы сшей
точ ки
душевного
зрения.
«Подняться на ту точку,
с
кото ро й
видиш ь
се¬
бя.
Все
в
э том»
(58. 55), утверждал в последний
год
жизни
Толстой.
Т олс тому
как
художнику
не¬
обходимо
бы ло
определить
в
себе
ту
высшую
ин¬
станцию,
мерой
которой
он
мог
бы
с удить
свои
и
других
душевные
проявления.
К
началу
60-х го¬
дов
иск усст во
для
не го
уже
перестало
быть
сред¬
ством
для
счаст ья
творящего
его,
и
тем
более
ис¬
точником
наслаждения,
и
ст ало
служ ит ь
це лям
отыскания
той
духовной
инстанции,
от
кот ор ой
можно
было
бы
судить
с амого
себя
и
жизнь.
63

Чувство
стыда
— первичное творческое чув¬
ст во
у
Толс то го.
Лев
Толстой
отп ра вляетс я
от
чего-то
исхо дно¬
го
в
себе
и
мире,
и
это
представление
исконного
лона
счастья
воплощает
в
образе
женщины,
к ото¬
рый
уже
не
укладывается
в
р амки
художествен¬
ного
образ а
и
тя готе ет
к
мифу.
«Светла,
блажен¬
но-равнодушна,
как
подобает
божествам»,
слова¬
ми
«Весны»
Тютчева,
которую
Т олст ой
каждую
весну
тогд а
тверд ил
«от строчки до строчки»
(60. 265). «Она»
для
своего
автора
— «как приро¬
да»,
воспомин а н ие
нач ала
естест ва,
материнское
начало.
Она
же
— и чистейшее выражение любви
к
ж енщине ,
что
всегда
ест ь
мечта
о
будущем
сча¬
стье
с
ней.
Только
тут
эта
ме чт а-воспомина ни е
о
сч асть е
бывшем,
утраченном
и
одновременно
мечта
— предвосхищение идеально желаемого
счастья.
Она
— само счастье;
она
«своим законам
лиш ь
послушна»;
в
ее
блаженном
р ав нодушии
бо¬
жества
«непреодолимая сила»,
величие,
она
—
боже с тво
счастья.
Но
не
счастья
вообще
и
даж е
не
истинного
счас ть я
в ообщ е,
а
именно
е го,
ему
свойственного,
только
ему
присущего
счастья.
В
ней
все
то,
что
именно
он
лю бит:
естественность,
простота,
красота,
кротость,
величавая
с амо до¬
статочность,
любовное
сожаление
о
людях
и
жа¬
лость
к
н ему.
Она
—прелестна:«чистейшей
пре¬
лести
чистейший
образец».
Она
его
М адона,
сое¬
диняющая
черты
высшего
божества
и
т ягу
любви
как
мечт ы
сча сть я.
О
последних
стихах
п уш кин ской
«Мадоны»
Толс той
сообщал
А .А.
Т олст ой,
что
они
его
«му¬
чают».
Сикстинская
мадона
в
н е сколь ких
гравю¬
рах,
ею
подаренная
ему
тогда ,
и
сейчас
висит
в
кабинете
я снопо лян с кого
дома .
В
э том
письме
(за
две
неде ли до
письма
с
цитатой
Тютчева)
Толстой
64

говорит:
«Что делать с собой,
когда
воспомина¬
ния
и
мечты
вместе
с остав ят
такой
идеал
жизни,
под
который
ничего
не
подходит,
все
становится
не
то...»
(60. 260). Не забудем,
что
тол ько
три
месяца
назад
«Сон»
был
отправлен
Б о ткину,
в
преды-дущем
же
письме
А.А.Толст ой
Лев
Ни ко¬
лаевич
намере ва лс я
«Сон»
послать
ей
(не знаем,
послал
ли
с
э тим
пись мом) .
Тут
же
Толстой
вспо¬
минает
Мадону.
«Этот идеал не выдумка,
а
са мое
дорого е ,
что
ес ть
для
ме ня
в
жизни.
Без
него
я
жит ь
не
х очу
(в «Сн е»: «я
чувствовал,
что
не
м огу
жить
без
нее»).
Помните
вы
«Мадону»
Пушкина?
Ваша
Мадона
висит
у
меня
и
радует,
а
последние
стихи
мучают».
Пушкинские
стихи
оказались
тут
сто ль
к
месту
пот о му,
что
в
них
именно
слива ется
представле¬
ние
о
божестве
и
о
личном
счастье
любви:
Испо лнились
мои
же лани я.
Т ворец
Т ебя
мне
ниспослал,
тебя,
моя
Мад он а,
Чистейш ей
прелести
чистейший
об разе ц.
Образ
этот
и
есть
для
Т олст ого
тот
его
идеал
жизни*,
который
составлен
воспоми н аниями
и
мечтами,
образец
для
суж де ния
о
должном
и
не¬
до лжно м
—т.
е.
этот
образ
становится
каким-то
личным
м ифом,
его
спасающим
и
карающим
бо¬
жеством.
«Иногда приходит в голову отслужить
по
вс ему
панафиду»,
— отвечает Толстой на во¬
ображаемый
совет
«бросить этот идеал», — « да
тогд а
уж
и
других
молитв
в
душе
не
останется».
От н ошение
к
эт ому
«невыдуманному»,
действи¬
тельно му
идеалу
— «самому дорогому,
что
ест ь
в
жизни»
— молитвенно.
Он
обладает
такой
прони-
* Следует обратить внимание на высказывание Б.
Бур сова
в
свя¬
зи
с
тем
же
пи сьм ом:
«Вопрос об идеале для Толстого не
столько
тео р ет ический,
сколько
п рактиче ский» .
3-560
65

зывающей
с илой,
что
под
не го
«ничто не подхо¬
ди т»;
именно
он
на
правах
высшего
голоса
гово¬
рит
«не то».
Это
«в душе вечное недовольство и
грусть»
влож ено
Толстым
в
самых
близ ких
ему
героев,
включая
«Войну и мир».
Ка кие
же
конк¬
ре тно
«воспоминания и мечты»
составили
его
идеал ?
Воспоминания
—о«семействе,
которое
я
по¬
теря л» ,
«семействе моего воображения»,
хотя
это
то
семейство,
которое
ж ило
в
Яс ной
По ляне ,
его
родители
и
его
д ед,
что
как
в оспомин ан ие
и
де йс тв ит ельнос ть
п ре дста вило сь
т огда
на
п одъез¬
де
к
д ому.
Мечты
же
— о семействе,
могущем
жить
тут
же,
в
той
же
Ясной,
его
с обст венном
се¬
мействе,
его
жизни,
чей
идеал
в
его
воображении
з иждет ся
на
том
«прелестном семействе»,
о
кото¬
ром
ему
тихими
зимними
вечерами
рассказывала
три
месяца
назад
(время написания « Сна»)
семи¬
де с ят ит ре хлетняя
В. А.
Волк он ска я.
Ее
рассказы
ле гли
в
основу
образов
княжны
Марьи
и
стар ого
князя
Болконского.
В
Эпилоге
«Войны и мира»
все
«семейство»
и
оказывается
в
Лысых
Г орах
—
Ясной
Поляне.
В
романе,
разумеется,
герои
жи¬
вут
в
том
ми ре
и
пространстве,
какое
не льзя
пу¬
тать
с
миром
прототипов;
однако
тогда,
когда
складывается
не
с т олько
замысел,
сколько
«зер¬
но»,
жи з неощ ущ ение
рома на ,
«семейство моего
во обр ажения»
было
тем
своим
образом,
тем
обра¬
зом
свое го
счаст ья,
без
кот орого
немыслима
«Война и мир». « Со н»
с
его
образом
женщины
ин¬
тимно
связан
с
зарождением
«Войны и мира».
23 февраля 1863
года
Т олсто й
записал:
«Начал
писа ть.
Не
то.
Пере бира л
бумаги
— рой мыслей и
возвращение
или
попы т ка
возвращения
к
лириз¬
му.
Он
хорош.
Не
мог у
писать
— кажется —
без
з аданной
мысли
и
увле чения».
(48. 52).
66

Найдя
в
б ума гах
старый
текст
«Сна» 1857
го¬
да*
Т олст ой
тут
же
переработал
его.
Уже
28 марта
И.
Аксаков
отвечал
Н.
О хотни цкой
в
Тулу.
Что-
то
в
тот
де нь
не
давалось
Толстому,
и
он
принялс я
перебирать
старые
наброски,
пытаясь,
очевидно,
найти
созвучное
с воему
за мыслу.
Что
же,
одн ак о,
«писал»
в
тот
день
Т олст ой?
«Холстомера»?
Это,
кажется,
подтверждает
за¬
пись
3 марта: «Мерин
не
пишется
— фальшиво».
Но
«Холстомера»
Толст ой
не
начинал,
а
продол¬
жал
писать
по
старому
че рнови ку .
И
не
до,
а
по¬
сле
того ,
как
перебирал
бумаги,
среди
которых,
очевидно,
и
находился
стары й
набросок,
с корей
всего,
от носящ ийс я
к
1859 году,
когд а
Толс тому
рассказали
сюжет
задуманных
покойным
М.А.
Стаховичем
«Похождений пегого мерина».
К
т ому
же
в
записях
о
работе
над
повестью
(как и
в
письме
Фету
спустя
три
месяца)
Толстой
всегда
пр ямо
указывает,
что
работ а ет
над
истор ие й
ме¬
рина .
Здесь
же
речь
как
будто
идет
о
главной
ра¬
бот е,
кот ор ая
не
называется,
— пишу то самое,
задуманное,
что
нет
нужды
уточнять.
В
том
же
то не
и
обещание
себе
«безумной ночью» 18
июня:
«Завтра пишу» (48. 55).
Действительно,
уже
че¬
рез
два
д ня,
25 февраля,
С офья
Андреевна
с ооб¬
щает
сестре,
что
муж
«начал новый роман»(I),
а
еще
10 дней спустя и сам Толстой уведомляет:
«Пишу роман и повести» (с ре д и
после дн их,
разу¬
м еет ся,
«Холстомер»).
Лет ом
работа
над
ро маном
уже
поглотила
е го.
Нет
сомн е ния,
что
это
памят¬
ка
себе:
«Начал писать» —
как
б удто
начал
писать
вообще,
главное
п исание
— подразумевает один
из
первых
ко нспе кт ов
будущего
«1805 года» ( к
этому
мнению
склоняется
и
Н. Н.
Гусев).
«Жела-
* См.
Н.
Гусев,
ц итир уемое
с очинени е,
с.597.
67

ние
п иса ть»,
копившееся
в
Толстом
все
эти
меся¬
цы,
которые
«могли бы быть лучшими»
в
жизни
(48. 54), нашло себе воплощение.
То
первичное
авторское
представление,
образ¬
ный
контур,
«зерно»,
из
к от орого
должен
был
по¬
том
вырасти
рома н
«Война и мир»,
оказалось
свя¬
зан о
с
затерявшимся
в
бумагах
лирическим
этю¬
дом
1858 года.
Сделав
третью
редакцию,
Т олстой
уже
не
выпус кал
«Сон»
из
памяти
во
время
писа¬
ния
романа.
Образ
колеблющегося
возвышения
(словно
шар
подымается
на
возд ух )
так
прочно
ассоции¬
ровался
у
Т олст ого
со
«Сном»,
что
и
в
1871 г.,
пр ис поса бливая
для
«Азбуки»
р асск аз
аэронавта
о
полет е
на
ш аре,
он,
ско рее
в сего
бессознатель¬
но,
вводит
туда
интонации
и
с ловоупотр еб ле ние
«Сна»* (21. 294
сл).
С
этого
белого,
колеблюще¬
гося
возвышения
и
начинает
а втор
в
де нь
«начала
писания»
«Войны и мира»
новую
редакцию:
«Я во
сне
стоял
на
белом,
колеблющемся
возвыше¬
нии.. . »
Если
прежде
гер ою
стало
стыдно
за
то,
что
он
делал,
за
обольщение
«миллионов людей»,
то
теперь
ему
стыдно
просто,
стыдно
обольщения
себя.
Если
в
первом
в ариант е
«она»
приходила
раз¬
рушить
очарование,
как
неясная
спокойная
с ила
кр асот ы,
во
втором
—как«неотвязно
притягива¬
ющая»
с ила
любви,
мечта
и
воспоминание,
чтобы
указ а ть
на
недолжность
того,
что
он
де лал,
и
за¬
ставить
устыдиться,
то
здесь
— чтобы спасти его.
«Мне стало очень стыдно,
я
хотел
опять
колебать-
* Может статься,
у
нас
ес ть
в озм ожн ость
определить
дату
его
за¬
р ожден ия.
Знаменательной
весной
1857 г., 2
мая,
в
Кларане,
Толстой
занес
к а ранда шом
в
за пи сную
кни жку
не поня тное :
«На шару стоял» ( очевидно,
во
сне) .
Не
есть
ли
это
первая
ме т¬
ка
написа нн ого
в
н оябре
«Николенькиного сна»?
68

ся
и
г ов орить »,
— сказано в третьей редакции, —
«но слов не было».
Почему
же?
разрушено
очаро¬
вание ?
«Я не мог обманывать себя», —
утверждает
Т олсто й,
и
ра з личие
очарования
и
са мообма н а
ес ть
ра зличие
его
отношения
к
гер ою
«Сна» 1857
и
1863 годов.
Эта
свободная,
«спокойно- р а вн о¬
душная»
ж енщ ина
— его Мадона —
теперь
спаса¬
ет
автора,
как
и
подобает
божествам.
В
попытке
возвращения
к
лиризму
уже
ма ло
ос та лось
от
лирического
стихотворе ния.
Не
толь¬
ко
тон
изменился.
Исчезло
о писание
«ее»
как
м е чт ы- воспомин ани я.
Вместо
этого
сказано:
«Я
не
знал,
кто
она
была...»
Там,
где
раньше
стояло
в
личной
форме:
«я чувствовал,
что
не
могу
жить
без
нее»,
теперь
То лст ой
говорит
воо бще:
«я чув¬
ствовал,
что
без
нее
нельзя
жить»,
вы водя
«ее»
из
сферы
чисто
личного .
Главное
же
— переменился
самый
финал.
Он
уже
плачет
не
о
невозвратимом
и
н евозмож но м,
об
утраченном
своем
счастье,
но
плачет
слезами
обнов ле ния,
о бретения
се бя
—«о
чужом
счастии».
«Семейное счастье»
заканчи вало с ь
в
1859 году
в
тоне
грусти
о
невозвратно
у тра ченн ом
п рошед ¬
шем
с частье
на
порог е
«совершенно иначе счаст¬
ливой
жиз ни» .
Его
последние
страницы
на
удив¬
ле ние
насыщены
всеми
известными
нам
м отив а¬
ми.
Это
приро да :
«Неужели у тебя не примешива¬
ет ся
какая-то
тос ка
к
наслаждению
природ ой,
как
будто
хо чет ся
чего-т о
не в оз мож ного,
и
жа ль
че¬
го-то
п рошедшего ».
Слезы :
«Я плачу о той про¬
ше дшей
любви,
которой
уже
нет
и
не
может
быть
бол ьше».
Прошлое:
«Нет,
что
прошло,
то
уж
не
ворот ит ся ,
никогда
не
в оротиш ь» :
И
старое
«стало
дорогим
невозвратимым
воспоминанием».
69

Прощанием
же
закан чивае т
Толстой
в
1862
год у
«Казаков».
Оленин
уходит
из
м ира
станицы,
где
он
«ничего больше не хотел».
Это
не
отверже¬
ние,
а
расста ван и е
и
прощание.
«Оленин уже не
счи талс я
сам
с
соб ою
и
не
говорил
с ебе,
что
то,
что
он
думал
и
делал
здесь,
было
не
то.
Он
уже
не
обещал
се бе
новой
жизни...»
И
«Сон» —
прощ а¬
ние ,
утрата.
Но
на
пороге
«Войны и мира»
Т ол¬
стой
находит
иной
финал:
«Я сбросил с себя стыд (!)
и
плакал
о
прошед¬
ше м,
невозвратимом
счастии,
о
невозможности
будущего
сча ст ия,
о
чуж ом
счастии...
Но
в
сле зах
этих
было
и
счастие
настоящего».
Обрет ено
ка¬
кое-т о
нов ое
сознание
счастья,
старое
же
— «ста¬
ло
дор огим
невозвратимым
воспомин а ние м» .
Женщина
— мечта и воспоминание —
на
мгнове¬
ние
о бора чивает ся,
все
заслоняет
с воей
материн¬
ски
лю бовно й
насмешкой,
полнотой
чуж ого
сча¬
стья
и,
дав
высшую
точку
взгляда,
— удаляется.
VI
«Сон»
всегда
возникает
у
Толстого
на
перело¬
ме
жизнечувствования.
Так
это
был о
в
1857 году,
когда
сам
образ
колеблющегося
вздымающегося
возвышения
(«шара»)
явился
ему
на
пике
вчувст-
вования
в
при род у.
Так
бы ло
в
1863 году,
когда
главным
стало
определить
свое
счастье.
Сле зы
«Сна»
направлены
и
в
свое
прошлое,
и
в
свое
бу¬
дущее,
здесь
— «высшая точка»,
с
которой
ви¬
диш ь
себя
всего,
обс уж да ешь
сам
с
собою
все
с вое
жизнесостояние.
И
точно
так
же
на
переломе
жизнечувствова¬
ния
возникает
«Сон»
и
в
«Войне и мире».
Впер¬
вые
—в1864
год у,
в
начале
работы
над
кн иг ой.
70

«Сон»
в
его
четвертой
редакции
отд ан
Николаю
Росто ву.
Не
буде м
здес ь
останавливаться
на
этой
редакции
«Сна».
Др угой
раз
«Сон»
должен
был
явиться
через
четыре
года
Пьеру
Безухову
уже
под
коне ц
рабо¬
ты
над
романом,
в
1868 году.
Пье р,
подытоживает
Толстой
путь
одного
из
осевых
героев,
везде,
во
всякой
своей
де ят ельн о¬
с ти,
ку да
бы
ни
прикладывал
он
себя,
искал
у спо¬
коения
душевных
противоречий
и
снятия
внут¬
ренней
н еуст ойч ивости,
т.
е.
согласия
с
собо й
—
«и все эти искания и попытки обманули его.
И
он,
сам
не
ду мая
о
т ом,
получил
это
успокоение
и
это
согласие
с
самим
с обою
только
ч ерез
ужас
смер¬
ти,
чер ез
лишения
и
через
то,
что
он
понял
в
Ка¬
ратаеве».
Сцена
расстрела
утром
и
в стре ча
с
Каратае¬
вым
веч еро м
— словно вопрос и ответ.
Пр ин имая
э тот
ответ,
П ьер
«чувствовал,
что
прежде
разру¬
шенный
мир
теперь
с
новою
красотой,
на
каких-
то
новых
и
незыблемых
о снова х,
д виг ался
в
его
душе».
Каратаев,
«то,
что
он
понял
в
Каратаеве»,
дал о
ему
новые
незыблемые
основы
жизни,
и
«все
прежние
мысли
и
чувства,
казавшиеся
ему
важ¬
ными»,
смы ло
ощущение
душевного
спокойст¬
ви я,
свободы
и,
главное,
счастья.
«В плену,
в
балагане,
П ьер
узнал
не
у мом,
а
вс ем
существом
своим,
жизнью,
что
человек
со¬
творен
для
счастья,
что
счаст ье
в
нем
самом»
(IV,
III, XII). Вспомните,
что
так
же
перед
л ицом
сча¬
стья
Наташи
разрушает
авто р
и
в
Болконском
все
то,
чему
п рипис ывал
он
так ую
важность;
все
его
прежние
интересы,
мысли
о
государственной
де я¬
тельн ост и
представились
«более чем ничтожны»
(II, III, XVIII). Знание счастья дал Пьеру Кара¬
таев,
оставшийся
навсегда
«самым сильным и до-
71

рогим
воспоминанием»
в
его
душе.
«...Впоследст¬
вии
и
во
всю
свою
жиз нь,
Пьер
с
восторгом
дума л
и
гово рил
об
э том
месяце
плена,
о
тех
невозвра¬
тим ых,
си льны х
и
радостных
ощущениях
и,
глав¬
ное ,
о
том
полном
душевном
спокойствии,
о
со¬
вершенной
внутренней
свободе,
к оторые
он
ис¬
пытывал
только
в
то
вре мя»
(IV, II, XII). Ему в
то
время,
как
и
Кар ат аев у,
действительно
б ыло
не
нужно
ниче го.
К
образу
Каратаева
Т олстой
подошел
не
сра¬
зу.
На
самых
ранних
стад ия х
работы
он
искал
то,
что
должно
было
бы
вызвать
внутренний
перелом
Пьера.
Он
начал
д виже ние
к
э тому
перевороту
с
Бородина,
с
того,
что
Пье р
увидел
на
батарее.
Следующим
э тапом
должна
бы ла
стат ь
встреча
Пьера
со
стариком,
которого
нет
в
окончательном
тексте
романа.
«Это был не старик,
искусствен¬
ный
старик,
каких
мы
видим
в
сословиях,
не
ра¬
ботающих
ф из ическ и,
а
это
было
— олицетворе¬
ние
стар ости
— спокойствия,
отре шени я
от
зем¬
ной
жизни,
равнодушия.
Взгляд
его,
з вук
и
смысл
его
речей
— все говорило это.
Пьер
в
восторжен¬
ном
с озе рцании
стоял
перед
ним»
(14. 358).
Толс то й
словн о
нащупывает
образ,
перед
ко¬
торы м
миросозерцание
Пьер а
перевернется.
По¬
сле
встречи
со
«стариком»
ни
потери
Бородина,
ни
сражение
за
Москву,
ни
совет
в
Филях,
«ничто
из
э того
ми ра
общих
воп рос ов
и
в
особенности
вой ны
не
интересовало»
Пьера.
По
сути
то
же
ви¬
дим
в
око нч ат ельном
тексте,
при
описани и
пер е¬
рожде ни я
Пьера
через
шок
ужаса
смерти,
через
лиш ени я
и
Каратаева:
«Ему не приходило и мыс¬
ли
ни
о
России,
ни
о
войне,
ни
о
политике,
ни
о
Наполеоне.
Ему
очевидно
был о,
что
все
это
не
касалось
его...».
То лст ой
объясняет,
каково
то
внутреннее
основание,
по
которому
П ьеру
не
до
72

Росси и
и
Наполеона:
«Основанием его мысли бы¬
ло
покойно
умиравшие
солдаты
на
батарее
и
ста¬
рик,
оставшийся
в
д е ревне»
(16. 117).
«Как умирают русские солдаты»
назвал
Т ол¬
сто й
в
1858 г.
рассказ,
идея
к отор ого
— величие
судеб
слав янс к ого
народа,
«бессознательность си¬
лы»
его
души.
После
с воей
батареи,
п осле
своего
плена
Пьер
радостно
узнавал
во
всех
простона¬
родных
лицах,
виденных
им,
ту
самую
«могучую
силу
жизненности»,
ко тора я
для
Т олстого
состав¬
ляла
стержень
«этого целого,
о соб енного
и
едино¬
го
наро да»
(IV, IV, XIV). Спокойное величие про¬
сто ты
пы тае тся
Толс то й
выразить
и
в
своем
ста¬
рике,
чтобы
открыть
Пьер у
эту
естественную
с во¬
бод у
и
с илу
жизни.
Са ма
по
себе
бессознательность
жизни
— наи¬
более
вы пукло
сделанная
черта
Каратаева.
«Глав¬
ная
особенность
его
речи
с остояла
в
непосредст¬
венно сти
и
спорости.
Он,
в ид имо,
н ик огда
не
ду¬
мал
о
т ом,
что
он
сказал
и
что
он
скажет;
и
от
эт ого
в
быстроте
и
ве рно сти
его
интонаций
была
особенная
неотразимая
убедительность».
Он
и
пе л,
«как поют птицы»,
очевидно,
потому,
что
з вуки
эти
ему
было
не обхо димо,
свойственно
из¬
давать.
Вообщ е
всякое
слово
и
действие
его
—
п ро явлени е
«неизвестной ему деятельности,
ко¬
тора я
бы ла
его
жизнь».
И
еще:
«Его слова и дейст¬
вия
вы лива лис ь
из
н его
так
же
р авномерн о,
необ¬
ходимо
и
непосредственно,
как
запах
отделяется
от
цветка».
«Бессознательность»
вообще
есть
чуть
не
глав¬
ное
понятие
в
мировоззрении
Толс того
до
«Вой¬
ны
и
мира».
«Я убежден,
что
в
человека
вложена
бесконечная
не
только
м ора льная,
но
да же
физ и¬
ческая
бесконечная
сила,
но
вместе
с
тем
на
эту
силу
положе н
ужасный
то рмоз
— любовь к себе,
73

или
скорее
память
о
с ебе,
которая
производит
бессилие...
В се могу щество
есть
бессознатель¬
ность,
бессилие
— память о себе» (5. 196).
По
тогд аш нему
взгляду
Толст ого
искани е
забвения
себя
— ведущий мотив деятельности людской.
В
пред после дн ей
редакции
финала
«Альберта»
заб¬
вение
на з вано
«лучшим благом мира».
Созн ан ие
«я» —
это
бессилие;
источник
могу щества
для
Толстого
времен
создания
«Сна» —
бессознатель¬
ность!
На
этой
иде е
строилось
и
его
отношение
к
искусству,
тоже
«единственно- н е сомненному
бла гу
в
мире»
(5. 49). Истинный творец бессозна¬
те льно,
самозабвенно
отдается
п отоку
поэзии,
льющемуся
через
него.
«Бессознательно»
лилис ь
звук и
скрипки
Альберта.
В
«Сне»
мысли
«сами
соб ою »,
«невольно»
выливались
«вдохновенным,
размеренным
словом».
Вот
пункт,
на
котором
связались
эти
два
образа
и
от
которого
они
стали
решаться
в
контексте
проблемы
сча ст ья
и
в ели¬
ч ия.
Если
в
Ал ьбер те
— бессознательность творче¬
ства,
е сли
в
смерти
сол да та
Бондарч ука
(«Как
умирают
русские
солдаты»)
с покойная
с ила
про¬
стоты,
в
смерти
же
дерева
(«Три смерти»)
оли¬
цетворение
природной
простоты
вообще,
старик
в
черновике
«Войны и мира» —
олицетворение
спокойствия
старости,
а
дядя
Брош ка
в
«Казаках»
олицетворяет
естественную
непосредственность
плоти,
если,
наконе ц ,
же нщи на
«Сна» —
са мо
материнское
начало
естества
и
счастья
в
душе,
то
Платон
Каратаев,
к
которому
вся
эта
ц е почка
и
тянется,
—этоесть«непостижимое,
круглое,
вечное
олицетворение
духа
простоты
и
прав¬
ды» .
И
каким
он
представился
П ьеру
в
первую
ночь
после
расстрела,
«таким он и остался на¬
всегда».
74

Каратаев,
живя
перед
П ьером,
указал
ему
на
естестве н но е
счастье,
и
уме р,
как
и
солдат
Бон¬
дарчук,
как
и
ямщик
в
«Трех смертях»,
незамет¬
но,
просто,
естественно,
как
будто
с оск ользн ул
с
существования.
Рас ска з
об
этом
откровении
есте¬
ст ве нного
сча сть я
П ьеру
в
пле ну,
первоначально
связанный,
заботливо
разложен
а втором
по
гла¬
ва м,
начинающимся
н оме ром
двена дца ть ,
в
час¬
тях
пе рво й,
второй,
третьей
и
четвертой
четвер¬
того
тома .
Такие
числовые
намеки
отнюдь
не
ха¬
рактерны
для
т ол стов ского
художественного
твор чест ва.
Рассказ
о
духовном
превращении
Пьера
— многозначительный пунктир,
пронизы¬
вающий
Последний
том
«Войны и мира».
У
Каратаева
Пье р
«выучился видеть великое,
вечное
и
бесконечное
во
вс ем»
вокруг
себ я.
То,
что
князь
Андрей
узнал
как
о ткров е ние
Неба,
то
Пьеру
открыл
Каратаев.
Истинное
величие,
как
в е личие
неба
над
А устерли цем,
как
простота,
спокойст ви е ,
самодостаточность
же нщ ины
«Сна»,
лиш ило
инте ре са
ссору
русских
с
французами
и
открыло
Пьеру,
как
и
князю
А ндр ею:
все
п усто е,
все
ничтожно,
кроме
этого,
и
больше
ничего
не
нужно
для
счастья.
И
по тому,
как
не бо
для
Бол¬
конс ко го,
Каратаев
остался
для
П ьера
не
просто
даже
«самым дорогим воспоминанием»,
но
и
вы¬
сше й
точкой
зрения,
мерой,
по
которой
и змер я¬
ется
достоинство
внутренней
деятельности.
В
Эп илоге
Наташа,
отыскивая
тот
критерий,
кото¬
рым
можно
бы ло
бы
проверить,
действительно
ли
«мысль Пьера великая мысль»,
спрашивая
себя,
«кто и кто те люди,
которы е
м огли
бы
решить,
действительно
ли
он
так
умнее
всех»,
— обраща¬
ется
и менно
к
Каратаеву
как
к
высшей
непогре¬
шимой
инстанции:
одобрил
бы
он
Пьера
теперь?
П еред
Каратаевым,
как
перед
женщиной
из
75

«Сна»,
у
Толс того
судят
себя.
Недаром
Пье р
признал,
что
Каратаев
бы
его
деятельность
не
од обри л.
Присутствие
«Сна»
в
сценах
Пьера
с
Каратае¬
вым
— глубоко под текстом.
Помимо
темы
истин¬
ного
счаст ья,
естества,
простоты,
бессознательно¬
сти,
забвения
себя,
можн о
сделать
наблюдение
и
ка сат ельно
знаменитого
сна
Пьера
в
XIII гл.
третьей
части,
завершающего
эти
сцены.
Ж идкий
колеблющийся
шар
эт ого
сна
— один из важней¬
ших
с имволов
романа
— слишком согласно с ос¬
тальными
темами
напоминает
«Сон».
Но
все
это
наблюдения.
Мы
же
обладаем
ре¬
шающим
доказательством
того ,
что
Платон
Кара¬
та ев
заменил
в
«Войне и мире» «Со н»
в
каче ств е
«побудителя»
внутреннего
переворота
в
Пьере
Безухове.
Толст ой,
намечая
для
себ я
пор ядо к
пе¬
реворота
в
Пьере,
ставит
в
конспекте:
«Пьер пе¬
реворот
с он»
— потом « друго й
сон» ,
видимо
тот,
который
значит
«сопрягай,
живи
с
людьми».
Ду¬
шевная
эволюция
шла
так:
«Пьера переход в де¬
рев не
к
сознанию
жизни
простой,
с тра даний
и
че¬
л ов ечест ва»
(13. 41-42). На следующем этапе ху¬
д ожес тв енн ого
решения
этого
п ереворота
авто ру
потребовалось
«выпустить всю историю Пьера в
деревне
со
стариком»
(16. 119). Перелом в Пьере
должен
был
произойти
как-то
п о -друго му,
и
т ог¬
да-то,
на
пути
к
созданию
Каратаева
(а он сразу
явится
а втору
в
о конча тель но м
виде),
в
«Войну
и
ми р»
опять
вошел
«Сон».
«Пьер убежал.
Де ят ельн ост ь,
торопливост ь.
Кафтан,
пистолет.
Ходит
вперед.
Убить
Наполео¬
на.
У
заставы
его
не
пускают.
И дет
назад.
С он.
Наташа».
Конспект
в
общих
чертах
с оотве тствует
каноническому
тексту.
Но
е сть
ли
сновидение
Пьера
«Сон»?
Черновик
не
оставляет
сомне н ий:
76

«И он видел сон.
Он
стоит
на
возвышении
и
гов о¬
рит,
и
она
пришла;
и
ему
стало
ст ыдн о».
Финал
по пал
в
выброшенный
кусок:
«Он плакал во сне,
и
ему
опять
хотелось
плакать»
(14. 298). Безухов
должен
был
полностью
пережить
все
тот
же
«сон».
Пьер,
как
и
в
з аконче нн ом
романе,
живе т
только
с воим
намерением
убить
Наполеона.
Ав¬
тору
нужно
каким-то
образом
уничтожить
в
нем
о снова ния
этого
намерения.
«Сон»
здесь
опреде¬
ля ет
душевное
с остояние
Пьера .
«После встречи
своей
с
Наташей
Пьер
вдруг
почувствовал,
что
намерение
его
не
имее т
никакого
основания».
Возможно,
что
и
«она»
должна
б ыла
ему
п ред¬
ста ть
в
облике
Наташи,
так
же
как
четыре
года
назад,
к огда
«Сон»
был
отдан
Ни кола ю
Ростов у,
«она»
в оплощ алас ь
в
Соню.
«В этот вечер,
сид я
в
кабинете,
П ьер
услыхал
п лач
мальчика,
которого
старик
(другой старик.
—Б.Б.)
драл
за
волосы.
«И зачем они ссорятся?»
— подумал Пьер».
После
этого
он
узнал,
что
р ус¬
ск ие
войска
оставляют
Москву.
«И зачем они ссо¬
рятся,
рус ски е
и
французы?
— подумал точно так
же
Пьер.
И
мальчик,
и
отечественная
война
были
те
же
ничтожные,
мелкие
заблуждения
человече¬
ства»
(!). И тут-то
как
индикатор
этого
душевного
состоя ния
Толс то й
и
ввод ит
«Сон».
И
«Сон»
дает
то
измерение,
в
котором
становится
ясно,
что
ис¬
тинно
в елико
и
что
ничтожно
в
этом
мире .
Отече¬
ственная
война,
ссора
с тари ка
с
м а льчиком
оди¬
нак ово
ме лки
перед
же нщ иной
«Сна». «Она»
да ет
меру
величия.
С
этой
высшей
точки
в згл яда
его
намерение
лишилось
о снова ни я.
Как
и
в
канони¬
ческом
текст е,
«ему казалось теперь (по сле
встречи
с
Каратаевым,
—Б.Б.)
непонятным
и
да же
смешным
его
намерение
убить
Наполео на »
77

и
убеждение
в
своем
предназначении
сделать
это.
Правда,
наутро
Пье р
«с новым жаром»
ухватилс я
за
него
(как и у Николая Ростова раньше «с ует а
дня
рассеяла
впечатление»
сна ),
однак о
теперь
он,
«как наполненный жидкостью какой- нибудь
сосуд,
быстро
и
осторожно
нес
свое
намерение,
боясь,
науч енны й
опытом
прошлой
ночи,
как - ни¬
будь
раст ерят ь»
его .
«Основания»
его
намерения
— прежняя мера великого в жизни,
представле¬
ние
о
своем
призвании
решать
судьбы
людей
—
уничтоже н ы
в
не м.
Уб рав
«сон»
из
четвертого
тома,
Толс то й
ст ал
поды-скивать
други е
ходы .
Он
пытался
привести
Пьера
в
плену
к
т ому
же
осознанию
естественно¬
го
счастья,
к
успокоению
через
бессознательное
приятие
лишений,
ра з рушение
ис ку сст веннос ти
жизни
в
нем,
что
для
Пье ра
т огда
воплощают
его
босые
ног и.
Босыми
ногами
он
как
будто
чувство¬
вал
свободу.
«И все,
что
он
узнал,
в
его
понятии
соединялось
с
понятием
и
ощущением
босых
ног»
(14. 141). Место общения с Каратаевым занимает
пока
созерцание
своих
б осых
ног.
Здесь,
в
сущ но¬
ст и,
иде т
поиск
от
«Сна»
к
Каратаеву.
Пока
образ
круглого
Пл ат она
Каратаева
не
открылся
ему,
Толстой
пытается
нащупать
какие -т о
более
или
менее
точные
с имволы ,
знаки,
пометы
свое го
представления-мысли,
решаемого
тут
в
ас пек те
пр осто ты.
Ка жет ся,
мы
приближаемся
к
тому
исхо дному
а вт ор скому
представлению,
которым,
как
этало¬
н ом,
пов еряет ся
велич и е
и
счастье
в
ко смосе
ро¬
мана.
Р аз умеет ся,
движение
творческой
мысли
при
создании
художественного
произведения
бес¬
ко неч но
разнообразно,
тем
боле е
такого
гр анди¬
озного
творения,
как
«Война и мир».
Не
долж но
создаться
впечатление,
что
все
содержание
и
об-
78

ра знос ть
«Войны и мира»
выводимы
из
«Сна».
И
в
Каратаеве
есть
многое
помимо
м отив ов
«Сна».
Речь
идет
о
том
пе рв ичном
обра зе,
существую¬
щем
в
творческом
воображении
художника,
кото¬
рый
можно
бы ло
бы
назвать
порождающим
обра¬
зом
в
действии
художественного
творчества.
Это
— некоторое образное зерно.
Нужно
оче нь
мно¬
гое,
чтобы
напита ть
и
взрастить
его;
то,
что
выра¬
стет,
ничем
его
не
б удет
напоминать,
но
оно
дает
импульс
зарождению,
оно
п отен циа льно
уже
уго¬
товило
будущее
творение.
И
явление
Н еба
князю
Андрею,
и
явление
Ка¬
ратаева
Пье ру,
при
всем
их
несходстве,
соо тн оси¬
мы
с
явлением
женщины
«Сна».
В
женщине
«Сна» —
прообраз
и
истинного
духовного
вели ¬
чия
князя
Андрея
в
Яросл ав ле,
и
истинного
ве¬
л ичия
пр осто ты
Каратаева.
В
«Войне и мире»
ес ть
две
очевидные
осевые
лини и
— Болконского
и
Безух ов а,
— две линии духовного поиска,
при¬
ходящ ие
к
какой-то
точке
успокоения.
П ьер
по¬
лучил
наконе ц
успокоение
и
согласие
с
с обою
че¬
рез
ужас
смерти
«и через то,
что
он
понял
в
Кара¬
тае ве».
«Ничего нет,
кроме
тишины,
успокоения.
И
слава
Богу!»
— успевает подумать Болконский,
тер яя
сознание
на
а устерлицком
поле.
Образу
неба,
звучащему
доми на нтой
духов¬
ных
движений
князя
Андре я
в
первом
томе,
от¬
кликаются
с тарательно
расставленные
по
то му
че тв ертому
сцены
Пьера
с
К арата евы м,
между
к оторыми
расположены
и
после дн ие
главы
линии
князя
Андре я .
Две
эти
линии,
держащие
р оман,
— линия высоты,
вел ич ия
и
линия
есте ств а,
про¬
стоты
— в своих точках успокоения так или иначе
приходят
к
«Сну». «Сон»,
причастный,
как
мы
ви¬
дели,
с амому
исток у
замысла
«Войны и мира»,
есть
то,
чьей
ме рой
изме ряются
пре дс т ав ления,
79

лежащие
в
основании
мироощущения
ро ман а,
ко¬
торый
вес ь
ес ть
раскрытие
э тих
представлений
как
основы
«я»
а вто ра.
«Сон»
для
Т олстого
акт
самопостижения.
Вполне
вероят н о,
что
такие
первичные,
порожда¬
ющие
образы
воз можно
найти
и
в
других
произ¬
ведениях
Толс того ,
и
в
творче с тв е
других
худож ¬
ников.
На до
искать.
Наша
удача,
что
записи
о
«Сне»
в
черновиках
То лстого
дошли
до
на с.
Мы
могли
и
не
имет ь
их.
Этот
образ
лежит
в
са мом
глубинном
пласте
творческого
мышления,
и
г лу¬
бинный
его
анализ
позволил
бы
нам
п рикосн ут ь¬
ся
к
т аким
за п овед ным
областям
т ворческой
жиз ¬
ни,
какие
редко
удается
видеть
воочию.
1983 г.

От кро ве ния
князя
А ндрея *
«И я оставался один,
сам
с
собою.
Ия
дав ал
себе
от веты
заме с то
То го\
Кто
не
хо тел
отве чат ь» .
(Л.
Толстой.
«Записки сумасшедшего»)
«Вся моя жизнь от рождения до смерти —
несмотря
на
то,
что
я
мог у
находиться
в
нача¬
ле
или
с е редине
ее, —ужеесть;
и
то,
что
бу¬
д ет,
так
же
нес ом ненно
ес ть,
как
и
то,
что
было».
(Дневник Л.То л с т о го, 1905
г.)
Пти ца
Небесная
1
В
душевном
состоянии
ра не ного
князя
Андрея
ес ть
три
этапа,
границы
которых
че тко
о пределе ¬
ны
в
«Войне и мире».
Первый
длит ся
с емь
дней,
от
Бородина
и
до
в стре чи
с
Наташей
в
Мытищах.
В торой
— двадцать дней,
почт и
до
того
дня,
когд а
к
нему
в
Ярославль
приехала
княжна
М арья.
И
третий^глохмерти.
В
ночь
перед
Бородинским
сражением
была
минута,
когда
мир
показался
князю
Андре ю
страшным
и
угрожающим.
Он
с праш ивае т
с ебя,
зачем
и
для
чего
жиз нь.
Все
нелепо
—иэтавой¬
на,
и
любовь
к
Наташе,
и
жизнь
отца
в
Лысых
Го¬
ра х,
и
его
собственное
существование.
Потом,
уже
раненый,
у
лазарета,
в
ожидании
операции,
!)
VI
У
* Статья написана совместно с И.
Мардо вым.
81

он
думает :
«А что будет там,
и
что
т акое
бы ло
здесь?
Отчего
мне
было
жа лко
расставаться
с
\ жизнью?
Что-то
было
в
э той
жизни,
ч его
я
не
по-
\ нимал и не понимаю».
\ И все последующее есть ответ на этот его ре-
I лигиозный вопрос.
Князю
Андре ю
сделали
операцию:
«После перенесённого страданшГкнязь Андрей
чувствовал
блаженство,
давн о
не
испы тан ное
им.
Все
лучшие,
счастливейшие
минуты
в
его
жизни,
в
особенности
са мое
далекое
д етс тво,
когда
его
раздевали
и
клали
в
кроватку,
когда
няня,
убаю¬
кива я,
пе ла
над
ни м,
когда,
зарывшись
г олово й
в
под ушк у,
он
ч увствов ал
се бя
сча стливым
одним
сознанием
жизни,
— представлялись его вообра¬
жен ию
д аже
не
как
прошедшее,
а
как
действи¬
тельность».
На
столе
ря дом
ры дал
человек,
которому
тольк о
что
ампутировали
ногу.
В
нем
князь
А нд¬
рей
узнал
своего
врага
— Анатоля Курагина.
«Князь Андрей вспомнил все,
и
восторженная
жалость
и
любовь
к
э тому
человеку
н аполнила
его
сча ст ли вое
сердце.
Князь
Андрей
не
мог
удер¬
жаться
более
и
заплакал
нежными,
любовными
слез ами
над
лю дь ми,
над
соб ой
и
над
их
и
своими
заблуждениями».
«Состарадание,
любовь
к
братьям,
к
любя¬
щ им,
любовь
к
ненавидящим
нас ,
любовь
к
вра¬
гам,
да,
та
лю б овь,
ко тор ую
проповедовал
Бог
на
земле ,
которой
меня
у чила
княжна
Марья
и
кото¬
рой
я
не
п онима л;
вот
отчего
мне
жалко
бы ло
жизни,
вот
оно
то,
что
еще
оставалось
мне ,
ежели
бы
я
был
жив...»
«Счастье одним сознанием жизни»
знак омо
к а ждому
по
памяти.
Любовь
к
врагу
же
обычн о
воспринимается
как
невероятное;
фантастиче-
82

ское,
непосильное
ра сшире ние
всем
хорошо
зна¬
к омого
чувства.
Или
в
лучшем
случ ае
— как иде¬
ал,
некоторое
предельно
возможное
р ас ши рение
и
усиление
любви,
нек отор ую
гип от ет ически
наи¬
высшую
с тепе нь
развития
ее.
Действительно,
«враг»
и
«любовь»
суть
понятия
взаимоисключа¬
ющие,
пси хо ло гиче ски
несовместимые,
и
любовь
к
в рагу
вроде
бы
невозможна.
Дети
же
менее
все-1
го
способны
молиться
за
обижакшшх-йх.
Р е бенку
хо четс я
любить
всех,
он,
по
поздне йш е му
опреде¬
лению
Т олстого ,
испытываетлувст»а-«благогове-
ния
ко
всем
людям»,
но
при
этом
для
него
нет
врага,
он
его
не
знает,
не
сознает
н енавидящ ег о
и
проклинающего
его,
а
как
тольк о
узнает
и
созна¬
ет,
так
не
любит.
Князь
Анд рей
же
у
Толстого
«все вспомнил»,
узнал
Курагина,
отчетливо
ос оз¬
нал ,
что
перед
ним
его
личны й
вра г,
и,
не смотр я
на
это,
проникся
к
нему
ч увством
не
просто
со¬
страдания,
а
любви.
Это
любовь
и менно
к
врагу
^
(чувствоа/апическоеК
к о торую
он
«не понимал»,
кот орую
ни
понять,
ни
п с ихо логиче ски
обосно¬
вать
не воз можно.
И
герой
Толстого
знае т
это
—
нов ое
— чувство в себе,
а
не
только
д о гадывает ся
о
нем
по
ассоциативной
с вязи
чувств.
Всего
несколько
часов
назад
князь
Андре й
был
полон
ненависти.'Все—
враги:
й
немцы,
и
фран¬
цузы.
Щад ить
несчастных?
Вздор!
«Великодуш-
ничёство
и
чувствительность».
Во йна
— дело
ужасное,
но
чтобы
войны
не
б ыло,
чтобы
люди
пе рестал и
играть
в
войну,
«не надо брать плен-\
ны х,
а
убивать
и
идт и
на
смерть».
Но
не
прошло
и
,
дня,
и
жизнебщущение-еттгттзмёнилосьТ^Нёна-)
висть
Мигом
сменилЗсь~~агапическЬй
любовью.
Это
чудо.
Князь
Андрей
пере не с
операцию ,
вспомни л
ощущения
детства
и...
«пополнил собой
чис ло» .
Чувства
умиления
и
счастья
«далекого
83

детства»,
которое
п редст ав илось
князю
А ндрею
«даже не как прошедшее,
а
как
д ейств итель ¬
ность»,
хотя
и
п омогае т
нам
представить
агапиче-
ское
чувство,
но
никак
не
объясняет
тайну
его
возникновения
в
герое
То лстого .
Семь
дне й
после
этого
князь
Андрей
провел
в
беспамятстве
и,
при дя
в
сознание,
потребовал
«книгу»,
Евангелие.
«С неооыкновенной ясностью и силой»
он
об¬
думывает
то
чувство,
которое
таким
чудесным
об¬
ра зом
возник ло
в
нем
на
перевязочном
пункте
и
ко¬
торое
сулило
е му,
по
его
словам,
«новое счастье».
«Да,
любовь
(думал он опять с совершенною
ясностью),
но
не
та
л ю бовь,
которая
любит
за
чт о- н ибудь,
для
чего-нибудь
или
п оче му-н ибу дь,
но
та
любовь,
ко т орую
я
испы т ывал
в
первый
ра з,
когда,
у мира я,
я
увидел
свое го
врага,
и
все-т аки
I полюбил его.
Я
испытал
то
чувство
лю бви,
кот о-
I рая есть самая сущность души и для которой не
I нужно предмета.
Я
и
т еперь
испытываю
это
бла-
/ женное чувство. —
Любить
ближ н их,
любить
вра -
гов
своих.
Все
любить"—
любить^Бога
во
всех
проявле н и ях.
Любить
чел ове ка
дорогого
можно
, человеческой любовью;
но
то лько
врща-можно
лю бить
любовью
божескою.
И
от
это го
я
и спы тал
1 такую радость,
когда
я
почувствовал,
что
люблю
1 этого человека.
Что
с
ни м?
Жив
ли
он...
Любя
че-
' ловеческою любовью,
мож но
от
любви
перейти
к
нена ви ст и;
НО
бпжргкяд
rnnftrmi. нр мпурт ичмр-
н ить ся.
Ничто,
ни
смерть,
ничт о
не
может
разру¬
ши ть
ее.
Она
есть
сущность
души»*
Не
все
ясно
нам
сейчас
в
словах
князя
Анд ре я;
прежде
всего
он
утверждает
то,
что
любовь
к
вра-
* Эти мысли Толстой и через тридцать лет дословно перепишет
о тсюда
в
«Круг чтения».
84

гу
не
есть
и де ально
возможная
с тепень
человече¬
ско й
лю бви,
а
ино й,
не
чело ве ческ ий,
а
бож е ский
род
чувства
и
сознания:
врага
нельзя
любить
пр е¬
ходящей
ч елов еческ ой
любовью
— это фикция
— врага можно любить только любовью боже- I
ской,
которая
по
своей
с ути
не изме нна.
Такая
любовь
не
ес ть
просто
любовь
к
каждому,
в
том
чис ле
и
к
врагу,
а
ест ь
некоторый
новыйщд-жиз-
ни
души.
И
князь
Андрей
у
Т олст ого
дает,
к онеч¬
но,
не
определение
э той
жизни,
а
один
несомнен¬
ный
признак
достиже н ия
ее
— любовь к врагу.
«Когда он очнулся после раны и в душе его,
мгновенно,
как
бы
освобожденный
от
удержива¬
ющего
его
гнета
жизни,
р аспуст ился
этот
цветок
|
любв и
вечн о й,
свободной,
не
завис ящ ей
от
это й
жизни,
он
ужеде-боядся
смерти
и
надумал
о
ней.
Чем
боль ше
он
в думыва лся
в
новое,
открытое
ему
начало
вечной
любви,
тем
настойчивее
он,
сам
не
чувствуя
того,
отрекался
от
зе мной
жиз ни.
Все,
всех
любить,
всегда
жертвовать
собой
для
лю бви
зн ачи ло
никого
не
любить,
зн ачило
не
жить-чтпй
земной
ж из нью.
И
чем
больше
он
пр о¬
никался
этим
нач алом
любви,
тем
больше
он
от¬
р ек ался
от
жизни
и
тем
совершеннее
уничтожал
ту
страш н ую
преграду,
кот орая,
ко гда
у
нас
нет
любви,
стоит
между
жизнью
и
смертью.
К огда
он,
это
п ервое
время,
вспоминал
о
том,
что
ему
надо
было
умере ть ,
он
говорил
себ е:
ну
что
же,
тем
лучше».
Итак,
специфическая
черта
земного
существо¬
вания
чело век а
ест ь
именно
любовь
человече¬
ская,
«та любовь,
ко тор ая
лю бит
за
что-нибудь,
для
чего-нибудь
или
по че му-н ибуд ь».
Любить
все
и
всех,
«любить Бога во всех проявлениях»
зна¬
чит
«никого не любить»
предпочтительно,
а
сле ¬
дов ательно,
и
«не жить этой земной жизнью»,
85

чт о,
конечно,
не
о значае т
быт ь
мертвым.
Речь
иде т
об
отречении
от
существующей
специфики
эт ой
жизни
как
т аков ой
и
о
приобретении
к акой-
то
и ной
основы,
о
преображении
корней
самого
чувства
жизни;
причем
о
так ом
приобре т ении
и
, преображении,
при
к отор ом
н е обходи мо
у нич тр-
жается-дресрада
между
нынептним-и.посмертным>
существованиями^
Говорится
о
замеченном
уже
в
этой
жизни
продолже ни и
существования
по сле
смерти
и,
в
этом
смы сле ,
о
спасении.
Князь
Андрей
чувствует,
что
в
нем
идет^про-
це^Сфазрущения^тре^ады-смерти,
и
надо
понять,
что
он
с е йчас,
«в первое время»
своей
боле з ни,
не
отвергает
ник ак ие
явления
этой
жиз ни,
вопроса
об
утрачиваемом
вместе
с
утр ато й
эт ой
жиз ни
для
него
сейчас
нет.
Пере д
ним
— вопрос смерти,
а
не
жизни.
Умереть?
— «Ну что же,
тем
лучше».
Почему
же,
однако,
«лучше»?
Известно
ли,
что
то
существование
лучше,
счастливее?
Главный
в опрос
с пасения
не
ест ь
вопрос
о
бес¬
смерти и
как
о
нерушимой
смер тью
жизни,
а
есть
вопрос
о
нерушимом
истинном
счастье.
Ч е ловек
стремится
к
бессмертию
(или несмертию,
в
смыс¬
ле
безвременного
продолжения
жиз ни)
по тому,
что
оно
ес ть
одно
из
условий
истинного
счастья:
счастье
не и стин но,
когд а
е сть
с мерть ,
но
если
смерти
нет,
то
это
еще
не
значит,
что
есть
и
сча¬
стье.
Не
бессме рт ие
включает
в
себ я
поня тие
сча¬
ст ья,
а
нао бор от.
И
те,
кто
утверждает,
что
чело¬
век
весь
смер тен,
а
спасаются
в
скрытом
виде
только
его
де ла
и
труд
на
бла го
других
смертных
существ,
и
те,
к то,
например,
верит,
что
весь
че¬
ловек
бессмертен,
что
и
его
тело,
и
его
душа
в
лучшем,
д аже
наилучшем
в иде
воскреснут
в
жизнь
вечную,
— все они видят благо человека
только
в
то м,
что
дае т
спасение:
дело
и
т руд
или,
86

скажем,
жизнь
в
ц ерк ви.
При
этом
в опрос
о
сча ¬
стье,
без
которого
нет
вопроса
о
бессмертии,
ре¬
шен
предварит е ль но
верою
в
прогр ес с
и
откры т ие
его
законов
нек от ор ыми
людьми
или
в
Бога
и
Его
Откровен и е
лю дям.
Са ма
вера
в
Бо га
ес ть
для
многих
прежде
всего
в ера
в
ту
могущественную
бла гую
Силу,
Существо
или
Лицо,
к оторое,
по
одн им
у че ниям,
может
сделать,
по
другим
— обя¬
за те льно
сделает
или
— по третьим —
уже
сдела¬
ло
возможным
достижение
э того
личного
или
сверхличного
нерушимого
счастья,
к отор ое
и
есть
собственно
спасение
в
ши рок ом
смысле
сло ва.
Не
иначе
решает
вопрос
спасения
и
княз ь
Андре й. —
«Да,
мне
откры лос ь
но вое
счастье,
нео тъ ем¬
ле мое
от
человека,
— решил в себе князь Андрей.
— Счастье,
находящееся
вне
материальных
сил,
вне
материальных,
в нешн их
влиян ий
на
челове¬
ка,
сча сть е
одной
души,
счастье
любви!
Понять
его
може т
веяктгчеловёк,
но
соз нат ь
и
предпи¬
сат ь
его
мог
толь ко
один
Бог .
Но
как
же
Бог
пре д¬
писал
этот
зако н?
Почему
сын?..»
О
как ом
счастье
и
о
какой
любви
тут
речь?
Су¬
дя
по
всему,
о
божеской
любви,
о
с частье
аг апи- ,
црги^ГО
сг^тпаииа
тігичні^
прИЗШЖ^ЦО£1ИЖеНИЯ-
которой—люборь
к
рршуГНадедьтакую-то
лю¬
бовь
«понять»
может
далеко
не
«всякий»,
и
сам
князь
Андрей
ее
не
понимал
и
так
бы
и
не
по нял,
нt
узнав
неожиданно
в
себ е.
Но
если
не
каждый
может
понять
с частье
ага-
пич еск ой
любви,
то
зато
всякий
может
понять
чувство
и
состояние
«счастья одним сознанием
жизни».
Можно
заметить,
что
и
в
сц ене
на
пере¬
вя з очном
пункте
Б о родина,
и
в
той
части
реч и
князя
Андрея,
где
он
говорит
одновременно
и
о
лю бви
к
врагу,
и
о
любви
ко
вс ем,
То лст ой
неч ет¬
ко
различает
или
предельно
сближ ает
любовь
87

боже ск ую
и
свойственную
детям
л ю бов ь-бла го¬
воление,
дичок
и
садовое
дерево,
естественное
и
совершенное,
— то,
что
исход но
«предписано»
ч е ловеку
Бог ом,
и
то,
что
предписано
Им
как
це ль
стре мле н ия
человеческой
жи зни.
Это-то
об¬
стоятельство
и
помогло
Толст ому
художественно
обоснов ать
чу до
мгновен ного
возникновения
«цветка любви вечной,
свободной,
не
зави сящ ей
от
этой
жизни»
в
душе
героя.
Впрочем,
утверждение
князя
А ндрея,
которое
мы
разбираем,
занимает
в
его
мысли
служебное
положение.
Для
не го
не
ст оль
важно,
каж дый
или
не
каждый
человек
может
понять
предписанное
Богом
счастье
лю бви,
— главное,
что
«сознать и
предписать
его
мог
только
один
Б ог».
«Понять»
и
«еознать»
для
Толетеп г^
не
одн о
и
то
же,
И -вот
в
каком
смыс ле .
В
Эршюге
романа
Толстой
утверждает,
что
в
ч е ловеке
ес ть
два
источника
самопознания:
разум
и
сознание.
Понимание
есть
функция
разу ма,
че¬
рез
который
«человек наблюдает аім себя;
но
знает
он
себя
только
чере з
еѳз нан ие.. .
Без
созна ¬
ния
себя
немыслим»
никакоенаблюдение
и
п ри¬
лож ени е
разума»
(Эпилог,
ч .2,
гл.VIII).
Прежде
чем
р ас суждат ь,
наблюдать,
понимать,
че ловек
знает,
что
он
живет,
и
уже
по
э тому
знанию
себ я
живущим
определяет,
ра зличает
и
изучае т,
что
живое,
а
что
неживое
вокруг
него.
В
первом
при¬
ближении
сознание
есть
знание
с ущ ество вания
грани
ме жду
живым
и
неживым.
Ра зум
может
только
все
более
и
более
уяснить,
где
проходит
эта
граница,
но
с амо
существование
ее
мы
непос¬
редственно
и
несомненно
знаем
прежде
в сякого
действия
разума
и
понимания.
Вообще
же
сознание
ест ь
знание
свое й
сущ но¬
сти,
ес ть
взгляд
на
себя
изнутри,
с
глубин,
от
са-
88

мой
это й
гра ни цы,
как
бы
снизу
вверх;
это
есть
непосредственное
знан ие
себя.
Разум
же
ест ь
взгл яд
на
себ я
и
других
извне,
сверху
вниз,
к
этой
сущн ости,
к
этой
границе;
это
понимание
себя
и
другого.
Н ельзя
понять
с ебя
живущ им,
как
нельзя
по¬
нять
б ессме рт ие
души
— все это можно только
сознать.
Следов ательн о,
«не жить этой земной
жизнью»
значит
обладать
ины м
соз нание м
суще¬
ствования,
жить
иным
с оз нанием
жизни.
А
что
значит
созна н ие
Бога?
Ве дь
князь
Анд¬
рей
г ов орит
о
разуме
человека,
но
— о сознании
Бога. ..
Ч ел овек,
по
Толстому,
понимает
ра з умом
дей¬
ст вие
и
свойства
ж ивого
или
неживого,
с озна ет
же:
Я
— живой.
Понять
с амое
жиз нь,
самое
со¬
знание,
самое
сотворенное
може т
то лько
Тот ,
Кто
у стан овил
эту
грань,
Кто
дал
жизнь
и
сознан ие .
Сознание
Бога
есть
знание
Им
Самого
Себя,
Свое й
Божественной
сущности.
Таким
образом,
сознание
Богом
счастья
любви
есть
непосредст¬
венное
знание
Им,
что
любовь
ес ть
Его
сущност¬
ное
свойство
— то,
б ла годаря
чему
Он
Един.
Е сли
же
Бог
еще
и
предписал
счастье
любви
лю дям,
то
это
должно
оз нача ть,
что
он
вложил
в
них
Свое
существенное
свойство,
начало
Его
единения
в
Са мом
Себе,
как
закон
в
них.
Все
это
в роде
бы
понятно.
«Но как же Бог
п редпис ал
это т
закон?
— спрашивает себя
князь
Андрей.
— Почему сын?..»
В
черновиках
Толст ого
сохранился
конспект
эт ого
места:
«Что открылось,
да:
лю бовь
христи¬
анство
вспых нула
фактом
и
по
чувству
строит
учение.
Кто
учил?
Бог,
не
может
не
быть.
Прило¬
жение.
Обратный
учению
факт
— непрощение...»
(13.50).
89

Конспект
и
канонический
текст
романа
п ри¬
м ерно
совпадают.
«Кто учил?»
конспекта
соответ¬
ствует
в
романе
с лов ам,
что
только
один
Бог
мог
сознать
и
предписать
и
т.
д.
Единственное,
чего
нет
в
конс пект е,
так
это
тех
двух
вопросов,
к ото¬
рые
задает
себе
князь
Ан др ей.
Есл и
бы
не
было
второго
вопроса
— «Почему сын?» —
то
первый
вопр ос
— «Но как же Бог предписал этот закон?»
— можно было бы как- то
п онять
(например:
как
можно
пр е дписа ть
закон
божеской
любви
столь
несовершенному
существу,
как им
является
при¬
родны й
человек?).
Но
смысл
дву х
э тих
в опро сов
вмес те
совершенно
невразумителен*.
А
ведь
княз ь
Андрей
в
этом
мест е
думает
«с совершен¬
ной
ясностью»
и
мысль
его
работает
«с такой
силой,
ясностью
и
глубиной»,
как
никогда
в
жизни...
2
В
комнату
в
Мытищах,
где
лежал
князь
Анд¬
ре^,
вошла
Наташа.
С
этой
минуты
начинается
(второй"
п ериод
еготтреображения.
~ «Й люблю тебя больше,
лучше,
чем
прежде»,
говорит
ей
он,
имея
в виду,
что
тепе рь
он
лю бит
ее
иной,
божеской
любовью.
Но
так
продолжалось
недо лго.
Раньше,
думая
о
любви
божеской
и
че¬
лове ческой,
он
«представил себе ее душу»,
понял
свою
ж е сток ость,
св ою
вину
перед
ней
и
желал
еще
раз
увидеть
ее,
чтобы
ска зат ь
все
это
и
тем
самым
облегчить
ее
страдание,
стыд,
раскаяние.
* Нельзя думать,
что
кня зь
Андрей
ставит
под
сомн ени е
основ¬
ные
догма ты
церковного
вероучения .
Он
сам
чуть
раньш е
на¬
з ывал
Иисуса
Бо гом,
(«проповедовал Бог на земле»).
Совер¬
шенно
очев идно,
что
у
него
своя
мысль,
имею ща я
не
отрица¬
тельное,
а
по лож ител ьное
значени е.
90

«Но после той ночи в Мытищах,
к огда
в
полубре¬
ду
перед
ним
яв илас ь
та,
котор ую
он
желал,
и
когд а
он,
прижав
к
св оим
губам
ее
руку,
зап лакал-
тихими,
р адос тн ыми
слезами,
любовь
к
одной
жен
щцяе—незаметно
закраласБ~в~его~'сердце
и
опять
привязала
его
клтзниг-И
радостные,
итре-
вожные
м ысли
с тали
приходить
е му.
В споминая
ту
минуту
на
перевязочном
пункте,
когд а
он
ув и¬
дел
Курагина,
он
теперь
не
мог
возвратиться
к
тому
чу вст ву:
его
теперь
мучил
вопрос
о
том,
жив
ли
он?
И
онле-смел
спросить
это».
Счастье
прежнее,
счас тье
любви
человече-
ской,
«к одной женщине»,
проникло
в^его-душу
и
пост епе нн о
стало
гадить
«новое гтягтье»
любв и
агащшескойт-Хорошо
это
или
п лохо?
Князь
Анд¬
рей
не
знает
и
не
решает.
Но
воз в ращ ение
к
жиз¬
ни
ставит
пе ред
ним
новый
неразрешимый
воп¬
р ос:
как
ему
быть
с
Кура гины м?
И
прости т ь
его
по
законам
земн ой
жиз ни
не льзя,
и
на
дуэ ль
вы¬
звать
н е в озможно.
«...Никто,
как
Вы,
не
дает
мне
той
мягк ой
ти¬
шины...
того
света
(!). Мне так и хочется плакать
от
р адости».
Вот
как
теперь
говорит
он.
Любовь
божеская,
с частье
новой
любви,
и
лю¬
бовь
человеческая,
с частье
зе мной
любви,
столк¬
нул ись
в
одной душе!
К ак,
напав
на
т акую
сцену,
не
приобщить
к
ней
всехГбт
зн ак омых
героя
до
черта,
всех
их,
вместе
или
пороз нь ,
не
разгово¬
рить
в
се рии
лихорадо чны х
диалогов,
о
вещ ем
смысле
ко торы х
спорили
бы
потом
поколе н ия
учены х
крит ик ов
и
богословов?
Впечатление
та¬
кое,
что
Толс тому
совсем
нев ед омо
чувство
ав¬
торского
искушения.
Его
принцип
— самодис¬
циплина
подлинности.
И
принцип
этот
имее т
не
толь ко
художественное
значение.
Как
бы
глубоки
ни
бы ли
мысли
автора
сами
по
себе,
все
они
без
91

ат мосферы
подлинности
могу т
служить
тольк о
игрою
культурному
уму
и
средством
погасить
эт ой
высокой
игрою,
этим
интеллектуальным
возбуждением
начало
д ухов ного
р авнодуши я,
от¬
ри ца те льно
заложенного
в
каждом
человеке.
И
княз ь
Анд ре й,
сколько
бы
ни
нагружал
этот
образ
Толс то й,
пр ои з носит
вс лух
и
даже
про
себя
только
те
слова,
которые
мог
подлин но
произне ¬
сти.
И
ни
звука
более.
Самые
необходимые,
то
ес ть
внешне
совсем
незначительные
слова,
гово¬
рит
и
Наташа.
Ита к,
в
душе
князя
А ндрея
дв а-еве таго дин —
от
Бо га,
другой
— тот,
ко торый,
по
его
слов ам ,
да ет
ему
Hatama. Новое счастье одной души,
сча¬
ст ье
жизни,
вечной
— и мирское счастье восторга
толь ко
это й
жизни.
И
нерешенный
вопр ос:
или
—
или;
или
любовь
любви,
все
любить,
нич его
не
любить,
не
жить,
— или подобие любви,
ее
мечта,
любовь
к
Наташе,
жиз нь.
Два
света,
и
один
из
них
должен
погаснуть.
Так
чувствует-кНязь
АндреиШ
в
эт ом
его
душев-
наятиука.
Он
может
выжить
и
может
умереть.
Но
уме¬
ре ть
или
выжить
— все равно:
приобрести
одно
и
точас
поте рять
другое...
Любовь
к
Наташе
все
боле е
и
боле е
напол няла
е го,
и
он
сам
начал
думать
о-будущем
счас ть е
с
нею...
«Могло или не могло это быть?» —
с пра¬
шива ет
он
себя.
«Неужели только затем так странно свела ме¬
ня
с
ней
судьба,
что бы
мне
умереть?..
Неужели
мне
открылась
истина
жиз ни
только
для
того *
чтобы
я
жил
во
л жи?
Я
лю блю
ее
боль ше
всего
на
свете.
Но
что
же
делать
мне,
ежели
я
люблю
ее ?»
«Но Боже мой,
что
же
мне
делат ь,
ежели
я
ни¬
чего
не
лю блю
та к,
как
только
славу,
любовь
92

лю дскую ?»
— вопрошал некогда,
в
нач але
рома¬
на,
князь
Андрей.
Теперь
о длѳб ит
не
любовь^с
себе,
а
любит
сам,
и
в
нем
д ве^дю бви.
два
ис точ-
н и каеветатТШтиаІГБогУ
И
этотсвет,
свет~лЮбви
человеческой
— тоже
свет,
и
свет
подлинный
в
этой
жизни.
Потушить
его
он
не
может.
Это
значит
потушить
с амое
жизнь
— такова ли воля Твоя?
Подлинный
свет
лю бви
человеческой
гасит
свет
б ож еской
любви.
Что
ж
эт о?!
«Боже мой,
что
же
делать
мне ,
ежели
я
люблю
ее
бо льше
вс его
на
свете?!»
«Наташа,
я
слишком
люблю
ва с.
Больше
всего
на
свете».
— это не признание в любви,
а
мольба.
«А я?..
Отчего
же
слишком?»
— отвечает На¬
таша;
она
не
понимает:
как
можно
любить
слиш¬
к ом?
«Отчего слишком?..» —
повторяет
князь
А нд¬
рей.
Как
об ъя сниш ь?
Неразрешимость
са мой
жизни,
вся
тяжесть
в стре чи
любви
божеской
и
че¬
лов еческ ой
навалилась
на
ран е ного
князя
Ан д¬
рея,
заставляя
его
решать
то,
что
решить
не льзя.
Или
— или...
И
т ам,
и
там
— счастье,
счастье,
ко¬
торое
тотч ас
превращается
в
не счас тье.. .
Остается
ждать.
Но
чего?
Жизни
или
смерти?
И
даже:
что
предпочтительнее
сейчас
— жизнь или смерть?
Вот
что
тепер ь
приходится
решать.
«Ну как вы думаете,
как
вы
чувствуете
по
ду¬
ше,
по
в сей
душе,
б уду
я
жив?
Как
вам
кажется?»
— мучительно выспрашивает он у нее.
«Я уверена,
я
уверена»,
— почти воскликнула
Наташа,
совсем
не
понимая
вопроса
и
ту
дилем¬
му,
на
кот ор ую
она
отвечает.
«Он помолчал».
Напряжение
этого
молчания
таков о,
что
Тол¬
с той
бо льше
не
добавляет
ни
слова.
Любое
с лово
— и автора,
и
его
героя
— страшной важности.
93

«Как бы хорошо! —
отвечает
князь
Андр ей
и,
взяв
ее
руку,
он
поцеловал
ее».
Вскоре
он
з асну л.
«Засыпая,
он
думал
все
о
том
же,
о
чем
думал
все
в ремя,
—ожизнии
смерт и .
И
бо льше
о
смерт и .
Он
чув ст вов ал
себ я
ближе
к
ней».
Что
ес ть
жизнь?
И
что
есть
с мерт ь?
Все
живое
сознает
себя
живущим
и
потому
ра зличает
се бя
от
др угого,
и
только
потому
может
понима т ь
другое.
Но
чтобы
понимать
другое,
различать
себ я
от
друг ого,
то
ес ть
жить,
мало
только
обладать
со¬
знанием
жизни.
Надо,
что бы
это
созна н ие
жиз ни
находило с ь
не
в
полном
безразличии,
а
в
какой-
то
внутренней
связи
с
тем,
что
понимается,
—
иначе
потенция
понимания
и
р азличения
так
и
остается
потенцией
жизни.
Эта-то
душевная
связь
сознающего
и
того,
что
различается
от
с ебя,
это
начало
переживающего
отношение
се бя
к
друго¬
му,
от
меня
отделенного,
переживание
другого
как
се бя,
и
ес ть
сущ ност ь
любви.
Так им
образом,
сознание
и
любовь
суть
вме¬
сте
два
исходных
условия
живого
вообще,
е сть
жизнь
в
собственном
смысле
слова.
«Любовь?
Что
так ое
лю бов ь?
— думал князь
Андрей.
— Любовь- меша е г хм ертн.
Любовь
е сть,
жизнь.
Все,
все,
что
я
понимаю,^понимаю
толь-
ко
"потому,
что
люблкгГВсё^связано
одн ою
ею.
Любовь
ес ть
Бог,
и
умереть
— значит мне,
части¬
це
любви,
вернуться
к
общ ему
и
вечному
источ¬
нику».
Все
связано
любовью,
и
связь
эта
в
двух
о тно¬
шениях:
ею
связана
жизнь,
и
прежде
в сего
жизнь
людей,
и
ею
же
связано
земное
существование
с
существованием
ины м,
связь
сущ еств ован ий
пре¬
емственна
благодаря
ей.
Любовь
одновременно
ес ть
и
жизнь
и
ест ь
бес смер тн ая
сущность
душ и.
94

Значит,
смерти
нет,
а
есть
только
возвращение,
воскрешение,
но
не
воскрешение
к
жизни,
а
об¬
ратное
воскрешение,
воскреш е н ие
от
жизни.
Можно
заметить,
ч то,
рассуждая
здесь
о
люб¬
ви,
жизни
и
смерти,
князь
А ндрей
собственно
ут е¬
шае т
себя,
реабилитирует
св ою
человеческую
любовь
ее
божественной
сущностью.
Так
это
и
сказ ан о
в
романе:
«Мысли эти показались ему
утешительны.
Но
это
были
только
мысли.
Чего-то
недоставало
в
ни х,
что-то
было
одно сто ронн е¬
личное ,
умственное
— не было очевидности.
И
бы ло
то
Же
беспокойство
и
нея сно сть».
Оно
и
понятно.
Прежде,
к огда
он
о стро
пере¬
жи вал
одно
«блаженное чувство»
божеской
люб¬
ви,
он
не
спрашивал
себя,
что
есть
любовь,
а,
как
определено
в
конспекте,
«по чувству строил уче¬
ние ».
Теперь
это
чув ств о
он
утратил.
О стались
только
холостые
выстрелы
мысли.
Его
мучает,
что
нет
очевидности.
И
с ейчас
любовь
для
не го
не
от влеченн ое
понятие,
не
пре дме т
богосл о вс к ого
умозре н и я.
Он
умре т
скоро,
си лы
его
нап ряже ны ,
как
никогда
в
жизни,
и
напра вле ны
на
главный
вопрос
— о существовании и уничтожении.
Все,
что
он
говорит,
он
понимает
б укваль но ;
и
то,
что
любовь
божеская
как
сущность
души
неразруши¬
ма,
и
то,
что
умереть
— значит вернуться к «об¬
ще му
и
ве чн ому
источнику»,
имее т
для
не го
не
отвлеченный,
а
вполне
конк рет ны й
и
личностный
смы сл.
Он
заснул.
Во
сне
он
видит,
что
з доров ,
что
вокр уг
него
какие-то
ничтожные,
равнодушные
лю ди,
и
он
гов орит
им
пустые
ост ро умны е
слова
— все так,
как
было
бы,
е сли
бы
он
вдруг
остался
жить .
Он
«смутно припоминает»,
что
у
него
ест ь
ина я
ц ель,
«другие,
важнейшие
заботы»,
но
он,
как
и
все
люди
известного
круга,
продолжает
го-
95

ворит ь
и
говорит ь.
Потом,
как
бывает
во
сне,
все
исчезает
куда-то
и
«заменяется одним вопррсом_о
затворенной
д вери.
Он
встает
и
идет
к
двери,
ч то¬
бы
задвинуть
задвижку^
запереть
ее.
От
того,
что
он
успее т
или
не
успеет
запереть
ее,
зависит
В СЕ.
Он
идет,
спешит,
но
ноги
его
не
двигаются,
и
он
знает,
что
не
у спеет
запереть
дверь,
но
все-та ки
болезн енн о
напрягает
все
св ои
силы .
И
мучи т ель¬
ный
стр ах
охватывает
его .
И
этот
ст рах
есть
стра х
сме рт и:
за
дверью
стоит
ОНО.
Но
в
то
же
время,
как
он
бессильно ьн ело в ко
подползает
к
двери,
это
что-то
ужасное,
уже
надавливая
с
другой
с то¬
роны,
ломится
в
нее.
Что-то
не
человеческое
—
сме рть —
ломится
в
дверь,
он
напрягает
послед¬
ние
усилия
— запереть уже нельзя —
х оть
у дер¬
жа ть
ее;
но
с илы
его
слабы,
неловки,
и
надавливае¬
мая
ужасным,
дверь
отворяе тся
и
опять
затворяется.
Еще
раз
оно
надавило
оттуда.
Последние
сверхъестественные
усилия
тщетны,
и
обе
поло¬
винки
от вори лис ь
беззвучно.
-ОНО вошлот-и^о н о
ес ть
СМЕ РТ Ь.
И
князь
Андрей
умер.
Н бТтожё
мгновениеттсак
он
у мер,
княз ь
Анд¬
рей
вспомнил^чіо^
он
спит,
и
в
то
же
мгновение,
как
он
уме р,
он,
сделав'над
с обой
у силие ,
про¬
снулся.
«Да,
это
была
смерть.
Я_умер—
я
п р оснулся .
Да,
сдертъ-^
я робу ждение ,
вдруг
просвётлело-в-
/ его душе,
и
завеса,
скрывавшая
до
сих
пор
неве¬
домое,
бы ла
приподнята
перед
его
душевным
взо¬
р ом.
Он
почувствов а л,
как
бы
освобождение
прежде
связанной
в
нем
силы
и
ту
странную
ле г¬
кость,
к ото рая
с
тех
пор
не
оставляла
е го».
В
первое
время,
до
прихода
Нат аши,
кн язю
А ндрею
открылась
истина
счастья
и
любви
как
96

сущность
души;
у мерет ь?
«Ну что же,
тем
л уч¬
ше»,
— думал он.
После,
когда
«любовь к одной,
женщ ине
незаметно
з акралас ь
в
его
сердце»,
он
I
решал,
что
лучше
— жить или умереть?
Теперь/
же,
после
его
пробуждения
от
сна,
произошел
еще
о дин
перелом.
*
«С этого дняішчалось пля князя Андрея вме-
сте
с
пробуждением
от
ода
— пробуждение,
от
жцэжі.-й'Ѳтаосительно
продолжительности
жиз¬
ни
оно
не
каз алос ь
ему
более
медленно,
чем
пр о¬
буждение
от
сна
относительно
продолжительно¬
сти
сновидения.
Ни чего
не
было
стр ашн ого
и
резко¬
го
в
этом,
относительно
ме дленном
пробуждении».
«Смерть одержала победу». —
пишет
там
же
Толс то й,
и
надо
понимать
этот
язык.
В
физ иче ¬
ск ом
отношении
князь
Андрей
был
о бреч ен
сха^
м ого
начада^Толстой
специально
подчеркивает,
что
«болезнь его шла своим физическим поряд¬
ком»
— к умиранию,
и
смерть
побе д ила
тепе рь
не
в
этом
смысле,
а
в
смысле
решения
в опрос а
о
жиз ни
и
смерти
в
его
душе.^Сердце
его
продолжа-
I
ет
работать,
функционирует
его
организм
л_мрзг,/
но
«завеса,
скрывавшая
до
сих
пор
неведомое,
бы ла
приподнята
перед
его
душевным
в зором».
Не
умозре н ием
только
и
не
в
ак те
озарения
даже,
а
действительно,
как
если
бы
он
умер,
герой
То л¬
стого
узрел
посме рт но е
существование^-
шГ
сущность
его,
а
его
са мо.
Казалось
«ужасное» —
оказалось
легкость,
ос¬
воб ож дение ,
пробуждение,
еще
одно
возникнове¬
ние .
Так
начался
третий
и
последний
период
э то-
го
мистического
действия,
когда
г ерой
Толстого
продолжает
существовать
на
земле,
но
чувствует
и
г.озняет~'.ебя
не
по-?емН4^у~ТГ~Тгр
Та
ігггчгрЯ^''
суеТ
(!) нам это его состояние через восприятие
живых
людей
— Наташи и княжны Марьи.
4-560
97

Ч ерез
два
дня
по сле
его
«пробуждения»
в
Ярославль
вместе
с
Николенькой
прибыла
княж¬
на
Марья.
На
ее
вопрос
о
состоянии
брата
Наташа
ответила,
что
все
бы ло
ничего,
«но два дня тому
назад
вдр уг
ЭТО
сделалось...
Я
не
знаю
отчего,
но
вь Гу ви дите,
какой
он
стал.
— Ослабел?
По худ ел?
— Нет,
не
то,
но
хуже.
Вы
увидите.
Ах,
М ари,
рн
слишком^сорош,
он
не
может,
не
может
жит ь,
потому
что...»
Как
можно
бы ло
понять
Наташу?
Так,
как
и
поняла
ее
княжна
Марья,
— что ее брат лежит
сейчас
просветленный,
говорит
тихие
нежные
сл ова
«ичто-смягчение
и
у мигтение
чти
бы ли
при-
зн ак ом- смеріи».
Но
это
бы ло
уже:
княз ь
Андрей
уже
п лакал
тихими,
р адо стны ми
слезами
умиле¬
н ия,
когд а
встретил
Наташу.
В
Мытищах
Наташу
по ра зил
его
«особый невишшйфебяческий вид»,
и
княжн а
Марья
теперь,
«подходя к двери,
уже
ви дела
в
воображении
свое м
то
лицо
Андрюши,
которое
она
знала
в
детстве,
нежное,
к ротко е,
умиленное...»
Княжна
Марья
ожидала
его
встре¬
тит ь
таким,
каким
его
встретила
Наташа
в
Мытищах.
Это
в
романе
у каза но
не
случайно.
Агапиче-
ское
состояние
было
ей
понятно,
и
ес ли
бы
она
нашла
своего
брата
в
так ом
сос то яни и,
то
и
т огда
она ,
после
пре дупреж де ни я
Наташи,
не
удив илас ь
бы
и,
целуя
его
р уку,
плакала
бы
так
же
тихо
и
умиленно,
как
он.
Она
и
«чувствовала уже в горле
своем
готовые
ры дания» .
«Рыдания все ближе_ и
ближ е
п о дступали
ей
к
горлу,
в
то
время
как
она
своими
близорукими
глазами
ясне е
и
яснее
различала
его
форму
и
ютыскивала
его
черт ы,
иг
вот
она
ув идела
его
лицо
и
встретилась
с
ним
в згл ядом.
98

...Увидав его лицо и встретившись с ним взгля¬
д ом,
кн яжна
Марь я
вдруг
уме рила
быст рот у
свое ¬
го
шага
и
почувствовала,
что
слезы
вдруг
пере¬
сохли
и
рыдания
остановились.
Уловив
выраже¬
ние
его
лица
и
взгляда,
она
вдруг
о робела
и
по¬
чувствовала
себя
виноватой.
«Да в чем:
же
я
виновата?»
^спросила она се-
бя.
«В тсш^_ чт ѳ- жи ве ш ь4і- д-у мае шь^ живом,
а
я!..»
от вечал
еш- холод ный,
строгий
взг ляд.
ЕГглубо-
к ом,
не
из
себя,
а
в
себя
смотр еіше м~е гб
взгл яде
б ыла
почти
враждебность,
когда
он
медленнсГог-
лян ул
с естру
и-Наташу.»
Что
э то?
Завить
к
о стаю щ имся
жить,
упрек,
что
он
уходит
раньше
их?
Как^низтранноѴ
так
обычн о
и
понимают
это
мес то.^АJii/. —
страш¬
ный
отчаянный
к рик^ жииотно го
с ебялюб и я,
крик
че лов ече с кого
г олого
тела ,
шд ош
мяса
Меня
не
будет!»
—такпишетвкниге«Толстой
и
До сшев=— г
бсийіГДмЛЛережковский.
не
замечая,
что
как
раз
такая
гамма
чувств
упрека
и
боли
расставания
должна
была
бы
вызвать
в
княжне
Марье
еще
'
бо льшее
сочувствие
и
жалость
к
б рату:
с
чего
бы
тогд а
слезы
у
нее
пе ре сохли
и
рыдания
ост ано ви¬
лись?
К няжна
Ма рья
хорошо
п отом
поняла,
что
и
\
его
в згл яд,
и
все
его
поведение
«доказывади^как
страшно
далек
он
был
т еп ерь,
пт
ягргп
ж ином^
«что итп-т г»
другоё^вожнейшее(шло
открыто^
,ему»—«такоеіГ'чепГне’понимали
и
не
м огли
по¬
дн имат ь
живые
и
что
поглощало
его
все го ».
И
если
она
«виновата»
перед
ним,
то
совсем
не
в
то м,
чт о,
оставаясь
жить,
она
имеет
н е простите льное
преимущ еств о
перед
умирающим,
а,
напротив,
в
том,
что
она,
как
сказано,
«живет и думает о жи¬
вом»,
то
ес ть
живет
такими
и нт ерес ами,
к оторы е
для
него,
в
его
духовном
велич и и,
уже
ничтожны
и
чужды .
•J
99

Наташа
правду
сказала:
«он слишком хорош»,
чт обы
п родо лжат ь
ж ить
э той
ж изнью.
Удивит ельно,
но
мно гие
исследователи
моти¬
вируют
мысли,
чувства
и
состоя ние
княз я
Андрея
его
ожиданием
близкой
с ме рти.
И
это
н есмот ря
на
совершенно
ясны е
указания
в
тексте
романа.
Внимательно,
читая
Толст ого^-не дьэя-и- нредп оло-
жить^лто
предчувствие
и
страх
смерти
д вигали,
его-героем.
Действительно,
о
чем
он
в
таком
сл у¬
чае
должен
был
бы
думать?
О
том
ли,
что
в
че ло¬
ве ке
ес ть
неизменная,
вечная
сущность
д уши,
над
к от орой
смерт ь
не
властна,
что
сущ ност ь
эта
не¬
смертна?
Что
ж
из
этого?
Я-то
умру
или
нет?!
Вот
во пр ос,
который
тогда
должен
был
бы
задать
себе
он.
Он
же
не
решает
и
вообще
не
ставит
вопроса
смерти
личности,
о
личном
загробном
существо¬
вании
и
во з можност и
грядущ его
восстановления,
хо ть
и
п реоб раже нн ого,
но
своего
тела
в
з емную
жизнь.
И
не
п от ому,
что
отвергает
«благую весть»
Иисуса
о
личном
бессмертии,
а
потому,
что
он
«не боялся смерти и не думал о ней».
То
же,
о
чем
он
думал,
— утешить не может.
Состояние,
в
кот ор ом
его
застала
княжна
Марья,
в
одной
рукописи-конспекте
Т олс той
оп¬
ределяет
так:
«Князь Андрейзспытывает не страх
сме рт и,
но
теперь
холоц ное^озна ниё~отчуж ден--
нос ти,
и
не
сто ль ко
конца,
скольк о
грозног о
встушгения
в
не ведомо е ,
но
существующее,
ощу¬
щаемое.»
(13. 41).
Не
пр едсмер тн ое
состоя ние
из ображ ае т
Тол¬
сто й,
а
«пробуждение от жизни»,
то
есть
сос тоя¬
ние
не
в
этой
жизни.
Поэтому
предсмертных
чувств
и
мыслей
у
ге¬
роя
Толстого,
собственно,
нет,
и
его
состояние
нельзя-
о бъясни ть
ни
процессом
умирания,
ни
пс и х ологией
«пограничного состояния».
Не
сто ль
100

важн о,
что
князь
Андрей
все
это
в ремя
находится
I
на
пороге
смерти
и
в
конце
концов
уми рае т.
Есл и
Наташа
и
княжна
Марья
в идят,
что
«он не может
жить»,
если
сам
князь
Андрей
знает,
что
«он уже
у мернацо лови ну» ,
то
факт
этот
не
подлежит
об¬
суж де нию
в
психофизиологическом
плане.
Дей¬
стви е
здесь
(в последний период)
п ро ис ходит
в
иной
сфере .
Как
ни
парадоксально,
ош ибка
критиков
и
ис¬
следов ателе й
«Войны и мира»
состоит
име нно
в
том,
что
они
читали
Толстого
— того Толстого,
кот ор ого
они
знали,
у
кото рого
кажд ое
движе н ие
д уши
героя
всегда
пс и хо ло гически
об основано
и
имеет
с вои
внешние
и
внутренние
причины.
Так
пон ятно ,
что
и
в
этом
случае
они
старалис ь
«объ¬
яснит ь »,
найти
«диалектику души»
и
пси хо ло ги¬
ческие
причины,
—аихкакразздесьинет.
Все
те
переломы,
кото рые
происходя т
в
душ е
князя
Анд рея
п осле
его
ранения,
—беспричинны]
и,
в
этом
с мыс ле,
свободны.
«Мгновенно»
в
не м!
распускается
цветок
«вечной,
свободной »
любви
\
и
ему
открывается
тайна
вечной
жизни,
«вдруг»
он
пробужд ае тс я
от
жизни.
Словно
по
волшебст¬
ву
он
только
попросил
блага,
и
ему
уже
дано,
он
только
ищет
быть
и
тотчас
на ходит.
он . лолько~
один
раз~постучался
в
дверь
«грозного,
вечногоу
неведомого
и
далекого»
— йГёму открывают...
И
вот
он
уже
действительно
находится
«вне матери-,
альны х
сил,
вне
материальных
вне ш них
влия¬
ний»
— входит в жизнь,
где
и
времени
уже
нет.
В
таком
состоянии
княз ь
Андр ей
находится
всего
неделю,
но
мог
и
год,
и
два,
и
десять
л ет.
Он
мог
умереть
через
сутки
и
мог
жить
годы
и
де¬
сятилетия,
— какое значение имеют теперь про¬
цессы
в
его
те ле
и
даже
в
его
душе?
101

Стоит
ли
удивляться,
что
он
говорилголосом
«ровным И ЧУЖДЫМ», «п ом оргпи лс я
от
пожатия
руки»
княжной
Марьей ,
«холодно-ос к ор б и те ль¬
ным
тоном»
г ово рит
о
Наташе
и
не
понимает,
что
же
тут
такого
страш н ого ,
что
Мо£ квас гор ела.
г
«Последние дни и часы его пропишобыкно-
Івенно
и
просто.
И
княжна
Марья,І!
Наташа,
не
отходившие
от
него,
чувс тв ова ли
это.
Ониі іе
пла¬
кали,
не
содрогались,
и,
последнее
время,
са ми
чув ств уя
это ,
ходили
уже
не
за
ним
(его уже не
было,
он
ушел
от
них),
а
за
самым
близким
в ос¬
поминанием
о
нем
— за его телом...
Они
обе
ви¬
дели,
как
он
глубже
и
глубже,
медленно
и
с покой¬
но
опускался
от
них
куда-то
туд а,
и
обе
знали,
что
это
так
должно
быт ь
и
это
хорошо».
Поэтому,
когда
он
у мер,
Наташа
з акрыла
его
глаза
и
«не поцеловала их».
Все
п лак али.
Но
На¬
таш а
и
княжна
М арья
п лак али
«не от своего лич¬
н ого
горя»
и
не
о
том,
«что его нет больше» (о
том
у
Толс того
плакали
старая
г р афиня
и
Соня),
гиуг-
«благагшщнога умиления»...
3
Е сли
князь
Андрей
«не понимает»
важ н ости
и
значения
чел ове ческ их
чувств
и
мыс ле й,
то
не
пот ому ,
что
у
не го
самого
в
результа те
боле зни
атрофированы
чувства
и
мозг
пе р естал
добротно
ис полнять
свою
работ у.
То лстой
подчеркивает,
что
он
не
был
лишен
с посо бн ости
понимания,
он
да же
не
утратил
свою
обычную
жит ейскую
пр о¬
ницательность.
На
все
робкие
попы т ки
сестры
во з врат ить
его
к
жизни
князь
Андрей
отвечае т
ти¬
хой
насмешкой
высшего
и
куда
более
глубокого
понимания
жизни
и
смерти.
Когд а
она
все
же
рас-
102

плакалась,
он
прони ца те льно
п онял,
чем
вызваны
ее
слезы.
«Когда привели к князю Андрею Николушку,
испуг ан но
смотрящего
на
отц а,
но
не
плак ав ш его,
потому
что
никто
не
п лак ал,
князь
Андрей
поце¬
ловал
его
и
очевидно
не
зна л,
что
говорить
с
ни м.
Когд а
Николушку
уводили,
княжна
М арья
по¬
дошла
еще
раз
к
брату,
поцеловала
его
и,
не
в
си¬
лах
удержаться
более,
заплакала.
Он
п р ист ально
посмотре л
на
нее.
— Ты о Николушке? —
спросил
он.
Кн яжна
Марья,
плача,
утвердительно
нагн у ла
голову.
— Мари,
ты
знаешь
Е ва н...
— он вдруг замолчал.
— Что ты говоришь?
— Ничего. HeLBaflO- п лак ать-З де сь, —
сказал
он,
тем
же
холодным
взгл яд ом
гл ядя
на
нее».
Сам
Толс то й
так
объясняет
эту
сцену:
«Когда княжна Марья заплакала,
он
понял,
что
она
плакала
о
т ом,
что
Николушка
останется
без
отца.
С
больши м
усилие м
над
собою,
он
по-
і
старал ся
в ернуть ся
наз ад
в
жизнь
и
перенесся
на
/ их точку зрения.
«Да,
им
это
должно
казаться
жа лко!.. »
поду¬
мал
он.
— «А как это просто!»
Г
«Птицы небесныели- ее ют ѵ- ц иж н ут,
но
Отец
ваш
питает
их»,
— сказал он самсебе и хотел то
же
сказать
к няжне :
«Но нет,
они
поймут
это
по-
св ое му,
они
не
поймут!
Эт ого
они
не
могу т
пони¬
мать,
что
все
эти
чувства,
ко торы ми
они
дорожат,
все
эти
м ысли,
котор ы е
кажутся
нам
так
важны ,
что
они
— НЕ НУЖНЫ.
Мы
не
можем
пон има ть
друг
др уга!»
И
он
за молча л» .
И
далее:
f
«Маленькому сыну князя Андрея было чіемь
і
ле т.
Он
едва
уме л
чи та ть,
он
ничего
не
зналГ^Он
103

многое
пережил
после
этого
дн я,
приобретая
зна ¬
н ия,
наблюдательность,
опытность;
но
ежели
бы
он
владел
тогда
всеми
э тими
после
приобретен¬
ны ми
способностями,
он
не
мог
бы
лучше,
глубже
понять
все
значен ие
той
сцены,
которую
он
видел
между
отцом,
княжной
Марьей
и
Наташей,
чем
он
ее
понял
те пе рь.
Он
все
понял
и,
не
плач а,
вы¬
шел
из
комнаты...»
Из
э того
отры вка
всего
ле гче
понять
то,
что
кажется
всего
непонятнее,
— слова князя Андрея
о
чувствах,
которыми
так
дорожат
люди,
и
о
их
мыс лях,
которые
кажутся
им
так
важны.
С
той
дос тигн ут ой
им
уже
— вне пределов этой жизни
— высоты взгляда все:
и
затаенные
мысли
княж¬
ны
Марьи
о
замужестве,
и
сожаления
о
пож аре
Москвы
или
о
его
маленьком
сыне
— все чувства
и
мысли
живущих
и
думающих
о
ж ивом
людей
ничтожны
и
чужды.
Са ма
по
с ебе
фраза
о
птицах
не бесны х
определенно
неуместна
тут,
но
и
ее
при
желании
можно
воспринять
в
том
же
смысле.
Е ва н гельские
слова-олшщах
небесны^-межЯсГ
пон има ть
и
узко
и
очень
ш ироко.
Одниутвержда-
ют,
что
здесь
осуждается
зло
с уе тлив ого
беспо¬
ко йств а,
г рех
не довер и я-люд ей лс
Бо ж ьему
попе-
чению
о
них
ТгаіГЬбычно
трактует
церковь).
Дру¬
гие
вкладывают
в
эти
слова
На горн ой
проповеди
тот
же
смысл,
что
и
призыв
«быть как дети».
Трет ьи
приводят
их
в
подтверждение
свое го
аске¬
тического
взгляда
на
значение
и
цен ност ь
всех
за¬
бот
и
помыслов
ми рски х.
Т олс той
же
позднее
ут¬
верждал,
что
тут
проповедуется
жить
не
в
приго¬
товлении
к
завтрашнему
дню ,
не
в
видах
б удущ е¬
го,
а
в
настоящем
— в той безвременной точке
ме жду
прошлым
и
буд ущ им,
где
человек
свобо¬
ден.
Таким
образом,
отрицательный
смысл
фразы
о
птицах
небесных
все
видят
в
т ом,
что
людям
не
104

нужны
или
суета
жизни,
или
стр ем л ение
лично¬
сти
к
и склю чит ельн ому
самоутв ерж де нию ,
или
заботы
о
п лотской
жизни,
или
приготовления
к
жизни,
делающие
людей
несвободными
в
д елах
и
мыс лях.
И
княз ь
Андрей
в
своем
утверж де ни и,
что
вообще
все
земные
чувства
и
мысли
людей
не
нужны,
только
предельно
ра сш иряет
разделяе¬
мый
всеми
смысл
е ва н ге льского
стиха.
Если
мы
поняли
значение
его
х олод ного,
почти
в ра ждеб¬
ного
взгляда,
то
можем
поня ть
и
это.
Но
в
т ом-то
все
и
де ло,
что
имзн но
в-тот
мо-
мент^хбгда
княз ь
Андрей_говорит
о
пт иця*
HefW-
ны х,
он
смотрих-на-сестру-еовеем
но
«тем же хо-^
Жрдным
вз глядом»,
кото ры м
он
огляну л
ее
и
На-
ташу,
когда
ошПюшли
к
нему
в
комнату.
Связь
его
речи
не
логическая,
так
как
в
начале
и
конце
ее
князь
Андрей
н аходился
в
двух
различных
и
не совме с тимы х
состо ян и ях
сознания
жизни.
Сна ¬
чала
он
«с большим усилием над собой постарал¬
ся
вернуться
назад
в
жи знь»,
опять
войти
в
«жизнь»
и
взглянуть
из
себя,
а
потом
вновь
воз¬
вратился
из
жизни,
в
себя.
Первый
момент
соот¬
ветствует
той
части
его
ре чи,
где
он,
стараясь
пе¬
ренестись
на
точку
зрения
людей,
понимает,
что
«им должно это казаться жалко». «А
как
это
про¬
с то!
— думает он. —
Пти цы
небесные
ни
сеют
ни
жнут,
но
Оте ц
ваш
питает
их».
Это-то
он
и
хотел
соо бщ ить
с естре :
«Мари,
ты
знаешь
Еван...»
Той
тут
отню дь
не
холодны й,
не
тот,
кот орым
он
раз ¬
говаривал
о
пожаре
Москвы,
а
в роде
бы
даже
за¬
душевный,
словно
он
собирался
сообщить
ей
что-
то
очен ь
важн ое ,
какую -то
тайну
Ева н гели я,
ко¬
тор ую
он
сам
п режде
всяких
разговоров
с
ней
от¬
кры л
для
себя
в
последне е
время.
Но
тотчас
он
обрывает
себя:
нет,
не
поймут,
не
смогут
понять
и
т.
д.
«Мы не можем понимать друг друга!» —
под-
105

ытоживает
он,
и
взгляд
его
опять
стал
холодный
и
спокойный:
«— Что ты говоришь? —
Ниче г о.
Не
надо
плакать
здесь...»
Ве дь
вот
как
читается
эта
сцена.
Е сли
бы
князь
Андрей
в
ответ
на
сле зы
сестры
просто
з апр етил
ей
«плакать здесь»,
а
про
себя
подумал,
что
все
мысли
и
чувства
живущ их
не
нужны
и
что
то
же
са мое
ска з ано
в
евангельской
фразе
о
птицах
небесных,
то
тогда
мы
впол не
бы
поняли
замысел
Толстого.
Это
была
бы
еще
одна
демонстрация
того,
в
какой
с тепе ни
князь
Андрей
стал
ч ужд
земной
жизни.
Так
оно
и
ест ь,
конечно.
Но
только
в
той
части,
где
он
оборвал
княжну.
В
це лом
же
смысл
его
речи
не
с т олько
в
том,
что
чу вств а
и
мысли
ее
и
людей
не
нужны,
а
в
том,
что
люди,
потому
что
они
живут
и
думают
о
жи¬
вом,
не
смо гут
понять
всю
глуб ину
и
значение,
которое
он
вкл ад ывае т
в
слов а
о
птицах
не бес¬
ных .
Герой
Толс того
го ворит ,
что
люди
не
поймут
и
да же
не
мог ут
понимат ь
евагельский
ст их
о
пт и¬
цах
неб есны х
и
что
они
вложат
в
не го
ин ой
смысл,
и ное
содержание,
не
то,
к отор ое
вклады¬
ва ет
он.
Что
же
тут
не
понимать-то?
С мысл
этих
слов
Иисуса
ясен,
все
возможные
то лков ан ия
давно
разобраны
и
вполне
д осту пны
в сяк ому,
кто
пожелает.
По
крайней
мере,
княжне
Марье
не
по¬
нима ть
тут
не че го.
Видимо,
они
имеют
для
князя
Андрея
какое-то
особое
з начение
— то,
к отор ое
понять
жи вому
и
думающему
о
живом
че л овеку
невозможно.
Что
жі
(«как этб
который
полагать,
с амому
автору?
Ве дь
не
о~кактгх^тб'час-
тност ях
собралсягповедать
князь
Андре й,
а
о
том
е
это
за
загадочный
и
вместе
простой
просто»)
см ысл
ясногоГстйха^вангелши
юс тупе н
тол ько
герою
Т олст ого
и,
надо
106

высшем
понимании
жизни
и
смерти,
к отор ое
он
сам
— уже ушедший от жизни —
обрел
т олько
после
пробуждения,
в
последние
дни
своего
пре¬
бывания
на
земле.
В и димо,
нам
следует
постараться
понять
скры-
тое
зна чение
е.гр
слов,
а
з на чит,
и
всей
э той
сцены.
'>
Вспомним
еще
раз
тот
момент
в
Мытищах,
когд а
князю
Андрею
открылось
новое
счастье.
Однако
мож но
ли
мысли
князя
Андрея
того
вре¬
мени
назвать
откровением?
По
крайней
мере,
ес¬
ли
имет ь
ввиду
нормально
до б ыва емое
душ ою
ес¬
тественное
откровение,
то,
разумеется,
можно.
Но
для
о ткровен ия
другого
рода,
откр овен ия
мис¬
тич ес кого,
многократно
усиливающего
религиоз¬
ное
зре ние
души,
необходимо
озарение
свыше.
И
то,
что
пр ои сходит
с
князем
Андре е м
в
Мытищах,
действительно
шшо^по
ояопе нию :
та
же
высшая;
как
никогда
прежде
р аботоспособн ост ь
души,
та
/
же
ослепительная
ясность,
г лубина
мы сли,
то
же
напряжение
всех
сил,
к о торого
долго
не
выдер¬
живае т
моз г
и
гасит
мыс ль.
«Душа его была в ненормальном состоянии...
— пишет Толстой. —
Все
с илы
его
души
были
де¬
ятельнее,
яснее,
чем
когда-нибудь,
но
они
дейс т¬
вовали
вне
его
воли.
Самые
разнообразные
мыс¬
ли
и
представления
одновременно
владели
им.
Иногда
м ысль
его
начинала
работать,
и
с
т акой
силой,
ясностью
и
глубиной,
с
какою
ник огд а
она
не
была
в
силах
дейс тв ова ть
в
здоровом
состоя¬
нии;
но
в друг,
посредине
своей
работы,
она
обры¬
валась,
заменялась
каким-нибудь
не ож иданны м
представлением,
и
не
б ыло
сил
в озвра тить ся
к
ней».
Сразу
подчеркнем,
что
князь
Анд рей
здесь
не
является
деятелем
своих
душевных
си л:
«все силы
его
души...
действовали
вне
его
воли»,
— говорит
Толс то й.
Княз ь
Андре й
не
авто р,
а
адре с ат
своих
107

«неожиданных представлений»,
что
д ает
нам
да¬
же
фо рма льное
право
говорить,
если
уж
не
о
сверхъестественных,
то
о
его
мистических
откро¬
вениях.
Вот
э тот
«бред»
и
приводит
нас
к
понима¬
нию
той
загадочной
фразы
о
птица х
небе сны х,
которой
князь
Андрей
пытался
объяснить
сестре
какую-то
тайну.
И
для
Матфея
,и для Луки,
и
для
самого
Т ол¬
ст ого,
когда
он
в ^ш-х
годах
переводил
Ев анге¬
лие,
вообще
для^всеіи<окивых»
фразаЛіагорной
проповеди
о
птицах
небесных
е сть
о дна
из
запо¬
ведей
уч ения
о
жизни,
и
са ми
«птицы небесные»
— это летающая тварь Божия,
которую
можно
видеть
в
небе,
которой
нужна
земная
п иша,
про
которую
хорошо
известно,
как
она,
эта
земна я
Божия
твар ь,
питается.
В
пониман ии
же
князя
Андрея
пти цы
не бес¬
ные
— не галки,
стрижи
и
в оробьи,
не
вороны,
как
у
Луки,
а
то,
что
прежде,
при
жизни,
связано
в
челов еке ,
что
освобождается
в
нем
в
момент
\ «пробуждения от жизни»,
образ
того
«небесного»,
j что вновь воскресаётв'н ём.
Это
еспгиное,
новое,
небе с ное
бытие.
П тица
Небе сна я
— «странная
легкость
бытия»,
та
форма ,
в
которую
превраща¬
ется,
воплощается
после
смерти
исходно
вложен¬
ная
в
челов е ка
бе сс ме ртная
сущность_егѳ-души.
Птица'НебеШазгз'Ттечй’Існязя
Андрея^—
видение
жизни
существа
иного
мира.
Недаром
князь
Андрей
незаметно,
но
тем
не
менее
в есьма
существенно
п р е парирует
евангель¬
скую
фразу:
изымает
с лово
«взгляните»
и,
глав¬
ное ,
заменяет
«и»
на
«но».
От
э того
вся
фра за
получает
иной
смысл:
«Птицы небесные ни сеют,
ни
жнут,
но
(то есть взамен этого)
Отец
ваш
питает
их»
(то есть питает прямиком,
непосредственно).
108

Голос,
этой
Птицы
Небесной-клязь
Андр ей
и
слышал
вс вое м~ бреду
в
Мытищах,
Он
лежит
в-
темн оте-и г<<г л ядя
вперед
лихорадо чно-р ас кр ы т ы¬
ми,
остановившимися
глазами»,
думает
о
счастье,
ко тор ое
«вне материальных сил,
вне
материаль¬
ных
внешних
в лияний
на
ч еловека» .
«Но как же
Бог
предписал
этот
закон?
Почему
сын?..»
—
спрашивает
он,
и
тут
мысль
его
обрывается
и,
как
бы
в
ответ
на
его
вопросы,
заменяется
«неожи¬
данным
представлением»:
«И князь Андрей услыхал ( н е
з ная
в
бреду
или
в
действительности
он
слышит
это),
услы ха л
ка¬
кой-то
тихий
ш епчущ ий
голос,
не умолкаемо
в
та кт
твердивш и й :
«Ипити-питіышти»
и
потом
«и
ти-т и»
и
опят ь
«и пита питишГги»
и
опять
«и та-т а».
Ндігпгдр
Кпмгтянтми-Йрпыткри,
критик,
КЭК
ГО¬
ВОРЯТ,
эстетически-луткий,
восторгалс я
сценою
в
Мыт ищахГ
«Это изображение полѵсна и полѵпробужде-
ния,
п опере ме нн ого
перех ода
из
горячечного
бреда
в
состояние
прав ильн ого
сознания
до
того
прекрасно,
до
то го
глубоко
и
правдиво,
что
я
не
нахожу
слов
для
выражения
моего
из умле ния!
—
пишет
он
и
продолжает:
— Изо всей этой удиви¬
т ельн ой
стран ицы
я
бы
в ы бросил
то лько
одно
—
это
опять
по пы тку
неудачного
и
натянутого
^зву¬
коподражания:
«ипити-пити-пити—
и
т и- ти...»
Признаюсь,
я
даже
п онять
не
могу,
что
это
такое .
Мухами
бо льша я
в
само м
де ле
бьется
о
потол ок
избыГ
или
это
потребность
б ольно го
повторять
одно
и
то
же
бессмысленное
слово?..
Это
непо¬
нят ное ,
эстетически
«е-евязЗнное«пити-пити—
и
ти- ти», —
по-мо е му,
просто
ужасно...
Однажды
мне
пришлось
читать
громко
«Войну и мир»
двум
очень
мо лодым,
но
умным
и
развитым
мужу
и
же не
из
крестьян;
я
это
место
(и все подобные
109

ему)
пропускал.
Мне
было
н е ловко
и
стыдно
пе¬
ред
н ими
в
этих
местах
за
автора
и
за
произведе¬
ние,
которое
их
о боих
интересовало
и
восхища¬
ло...»
«Пити-пити»—
не
просто
штрих,
к о торого
могло
и
не
б ыть
и
к оторый
можно
в ыбросит ь .
Бред
князя
Андрея
специально
и
с оздан
Т олс тым
ради
этих
самых
«эстетически не связанных»
зву¬
ко в.
Вот-полнОстью
конспеісГсцены
в
Мытищах,
написанный
Толстым
под
рубр ик ой
«Важное к 5-
му
тому »:
«Князя Андрея внесли,
до лго
ук ла дыва ли,
уложили,
Тимохин.
Он
был
без
памяти
все
это
время,
теперь
очн улс я.
Красная
горит
од на
свеча,
м ухи
сонные,
тараканы.
Цкщтити.
Муха.
Что
от¬
кры лос ь,
да:
любовь~христианство
вспы хн ула
фактом
и
по
чувству'стоит
учение.
Кто
учил?
Б ог,
не
может
не
быть.
Приложение.
Обратный
уче¬
нию
факт
— непрощение,
что
бы
я
дал
— мухи,
к ра сная
све чк а,
пититипити...
и
скрип,
и
шаги.
Она
увидела
ясный
чис тый
взглщГлюбви,
подбе¬
жа ла
к
руке,
простите.
Слезы.
Т имохин ,
д октор.
Узнали?
— Простили?
нет,
простили
ли
за
то,
что
я
сделала?
— чуть слышным шепотом.
Дурна,
но
глаза.
В
нем
детское
от
шеи
г олой»
(13. 50).
Как
видите,
здесь
только
са мое
важное,
и
из
всего
бреда
т олько
«питипититити»...
Е сли
это
и
«звукоподражание»,
то,
конечно,
не
мухе ,
кото¬
рая
такие
т онкие
шепчущие
звуки
издавать
не
может,
а
музыке
с фер
небесных.
Т олстой
так
и
пишет
— музыка:
«Вместе с этим под звук этой щеднущей музы-
ки,
княз ь
Андрей
чувствовал,
что
над
лицом
его ,
над
самой
серединой
воздв иг алос ь
какое-то
странное
воздушное
здание
из
тонких
иголок
или
лучи нок.
Он
чувствовал
(хотя это и тяжело ему
ПО

было),
что
ему
на до
было
держ ат ь
равновесие,
для
того ,
чт обы
это
воз д ви г ающееся
здан ие
не
завалилось,
но
оно
все - таки
заваливалось
и
опять
м е дленно
воздвигалось
при
звуках
равно¬
мерн о
шепмущей
му зык и.
«Тянется!
Тянется!*
рас тягив ае тся
и
все
тянется»,
говорил
себ е
князь
Андрей».
Звуки
неб есны е,
хо р.
Пти ц
Небесных**.
И
под
этот
хор
воздвигается
(семь раз повторил Тол¬
стой
здес ь
эіо
слово)
как ое -то
неведомое,
стран¬
но
легкое,
«воздушное»,
но
так
тяжело
рождаю¬
ще еся
новое
здание-тело«из
иголок
или
лучи¬
нок» .
Это
духовное
тел о
Птш хы Лебес ной
пок а
что
только
воздвигается,
выдвигается,
тянется,
князь
Андрей
все
еще
живе т
в
этом
мире ,
и
чувс т¬
ва
его
продолжают
в оспринимат ь
впечатления
з емн ого
бытия.
И
Толстой
описывает
это
его
со¬
стояние
вместе
и
этого
и
того
б ытия.
«Вместе с прислушиванием к шепоту и с ощу¬
щением
(!) этого тянущегося и воздвигающегося
* Обратите внимание на восклицательные знаки.
В
своих
воспоминаниях
сестра
жены
Толс то го
ТА.
Ку зьми н-
ск ая
р асс каз ыв ает,
что,
заболев
в
1863 году,
она
в
бре ду^ро-
сил а
стоявш их
возле
ее
пос тел и
Л .Н.- ча
и
сестру:
«Тянется,
тЯт
нетсяА
шш ите -е
ліенял-—
ей
чудилась
к ака я-то
густая-шу іцн а,
которая
обвив ал а
ее
и
от
котор ой
она
не
могл а
освободиться.
«Сколько раз позднее уже,
когда
ему
(Л.Н.- чу)
леможилось,
—
продолжает
ТА. К., —
и
когд а,
б ывало ,
спраши вали
ег о,
что
с
ним,
он
жалобным
мои м
гол осо м
отвечал:
«Тянехся^- Тяне т-
ся» .
^_Тоесть«тянется»,«вытягивается»
жизнь ,
пу ша
из
тела.
В
бреде
жёП шяз я ^Анд рея
не
то
ва жно,
что
«тянется»,
уходит
жиз нь,
а
то,
что
вместо
уходящей
ж изни
что-то
новое
в о здви¬
гается
«призвуках^равномер^юлнтчущей
музыки » .
** Смерть князя Андрея оставила в Наташе и княжне Марье впе¬
чатление
«таинственного,
в ели чес тве нного ,
дальнего
хрря» !
«Все в этой вольной жизни,
не
касающееся
сме рти,
каз ало сь
им
оскорбительным,
все
нарушал о
тот
таинств енный,
вел иче¬
ственный ,
дальний
хрр^^пению
кот орого
они
продолжали
прислуш ив ать ся
с
на пр яженны м
внима нием»
(15.145—146).
111

здания
из
и голок,
князь
А ндрей
видел
урывка ми
и
кр ас ный
окр ужен ны й
кругом
свет
свечки
и
слы¬
шал
шуршание
тараканов
и
шуршание-мучщ^бив-
шей ся
на
подуш ке
и
ли це
его>й
всякий
ра з,
как
муха
при кас ала сь
к
его
лицу,
она
производила
жгучее
ощ ущение;
но
вместе
с
тем
его
удивляло,
что
ударяясь
в
самую
область
воздвигающегося
на
лице
его
здания,
муха
не
разрушала
его ».
Напротив,
ударившаяся
о
ли цо
его
муха
пр е¬
рывает
ход
его
мыс ли,
возвращ а ет
его
в
«бред» —
«в другой мир действительности».
Он
думает
о
Наташе,
о
своей
жестокости
к
ней
и
вдруг:
«И пи-
ти-пити-пити—
и
ти-ти
и
пити-пити—
б ум,
уда¬
рилась
муха.
И
вниман ие
его
вдруг
перенеслось
в
друго й
мир
действительности
и
бре да,
в
котором
что-то
происходило
особ енное». . .
Князь
А ндрей
уже
не
понимает,
где
он:
там
или
здесь
— и что принадлежит к этому,
а
что
—
к
тому
«миру действительности»:
«Но кроме этого было еще одно важное.
Это
было
белое
у.двери,
это
была
ххатуяхфинкса,ко-
торая
тоже
давила
его.
Но,
может
быть,
это
моя
руб аш ка
на
столе,
ду мал
князь
Андре й,
а
это
мои
ноги,
а
это
две рь,
но
отчего
же
все
тянется
и
вы¬
двигается
и
пити-пити-пити
и
ти-ти
и
пити-пити-
пити...
— «довольно,
пере стан ь
пожалуйста,
ос¬
тавь»,
тяжел о
просил
ко го-т о
князь
Андрей».
Тут
о пять
выплыла
м ысль,
и
он
думает
о
т ом,
что
«та любовь,
кот ор ая
за
чт о-н ибуд ь,
для
чего -
нибудь
или
почему-нибудь»
не
нужна
и
непригод¬
на
для
счастья,
а
нужна
и
пригодна
любовь
Боже-
ска я,
«для котороіТненѵжно предмета». ТТо зж е
он
поймет,
что
«так любить —
значит
н икого
не
лю-
не
жи ть
этой
з емной
ж из нью».
после
«пробуждения»
от
земной
жи зни
он
строг,
холо-
ден,
н икого
не
любит,
т.
е.
не
живет
этой
жизнью,
112

а
потому
говорит,
что
все
чув ст ва
и
мысл и
чел о¬
ве че ские,
даже
самые
насущные,
не
н ужны-
В
Мы ти щах
до
прихода
Наташи
князь
А ндрей
находится
в
агапическом
(или почти агапиче-
ском)
сос тоян ии ,
в
ко тор ом,
правдѣ
«воздвигает¬
ся
зда н ие»
другого
«мира действительности»,
но
к отор ое
как-никак
есть
состояние
этой
жизни.
Его
же
состояние
в
Ярославле
н ельзя
опре де лить
как
дос мерт н ое
состояние
— как состояние этой
жизни,
в
которой
может
находиться
человек.
«Он
уже
уме р
напол овин у» .
На
какую
половину?
«Мы здесь гусешщыі_сначала4Щі ш с£^п ото м
засьншем^в
кукодкуГБабочкой
же
мы
сознаем
с е-1
бя
в^другой
жизни»,
— частоповторял Толстой в і
староСтиГТШГвот,
князь-Андрей
продолжает
жить
'
в
той
форме,
в
кот оро й
он
родился,
— в сущест-
вованиидусеницы,
но^діе-засьщая^кукдлкут-уже
соз на ет
себя^=-~дей£твительно
соз нае т,
по
са мому
чувству
своего
существования
— бабочкой...
Это
жизнь
существа
другого
ми ра,
но
в
оболочке
еще
че лове ка
— переход в посмертное существование
до
пор ога
смерт и.
Княз ь
Андрей
в
последние
дни
реально
знает
себя
Птицей
Небе с нойГв ЗЗ би тели
своб од ы Гн оТе-
лом
продолжаётшпъздесь,
в
Обители
н е обходи¬
мости.
л
В
Мытищах
одерж а ла
побед у
«жизньѵ» (л ю бов ьХ
к
Наташё).-
В
Ярославле
победила
«смерть».
В
]
Мьг г ищ ах -— п рЬбуЗкде ние
в
видёний-бреде,
в
}
Ярославле
— пробуждение от жизни.
Там
— все
«тянется!
тянется»,
выдвигается,
воздвигается,
но
сила
связана,
не
мож ет
освободиться;
здесь
же
—
когд а
«завеса,
скрывающая
до
сих
пор
неведомое,
была
приподнята
перед
его
душ е вным
взор ом,
он
почувс тв ова л
как
бы
освобождение
прежде
с вя-
113

занной
в
нем
с илы
и
ту
странную
легкость,
кото¬
рая
с
тех
пор
не
оставляла
его».
Сила
освободилась,
и
он
ощутил
эту
своб од¬
ную
силу,
которая
не
могл а
вы св обод итьс я
тогда,
в
бре ду.
Наличие
прямой
связи
между
э тими
сце¬
нами
в
замысле
Толстого
оче видн о.
И
вся
ист ор ия
князя
Андрея
после
Бородина
есть
история
«вы¬
движения»,
«пробуждения»
Пти цы
Небе сной,
то
есть
бе с смерт ного
духов но го
Я,
«освобождающе¬
гося»
п осле
смерти
человека.
Именно
в
том
мест е
сц ены
в
Ярославле,
где
нам
единственный
раз
позволено
а втором
взгля¬
нуть
на
не го
изнутри,
князь
Андрей
думае т
о
Пт и¬
цах
Небесных,
ко то рые
для
Толст ого
не
что
иное,
как
си мвол
пос мертного
дух овно го
существова¬
ни я.
Птица,
бабочка,
пчела,
— пожалуй,
самый
распространённый
обра5\духовпби~жиЗни~в
пр о¬
пов еди
Толс то го.
«Раскрыть крылья», «п од н я ть с я
и
п олете ть»,
«научиться- ое і ат ь»
то
и
де ло
встре¬
чается
в
его
религиозных
сочинениях,
дневниках,
речах,
письмах.
С толь
же
распространено
в
уче ¬
нии
Толстого
сравнениесмеріи.
и-пробуждения.
«То,
что
мы
называем
действительностью,
есть
сон,
который
продолжается
всю
жизнь
и
от
кото¬
рого
мы
понемногу
пробуждаемся
в
старости
(пробуждаемся к сознанию более действитель¬
ной
действительности)
и
вполне
пробуждаемся
по
смерт и»
(1910 год).
Некоторые
исследователи,
подмечая
сход ст во
реч ей
князя
Андрея
с
проповедью
Т олст ого,
счи¬
тали
его
первы м
последователем
Т олст ого
(на¬
пример,
проф.
Квитко
наздал-князя
Андрея
перр—~
вым
«толстовером»).
Но
тут,
думает ся,
другое.
Князь
Андрей
не^ченик,
а.
скоррр,
перчми
—
тель
Толс того,
существовавший
еще
до
того ,
как
114

сам
Т олст ой
ре лигиозно
определил
самого
себя.
Вернее
вс его
ска зат ь,
что
князь
Андр ей
Бол ко н¬
ский
его
предтеча,
носитель
его
первичных
от¬
кровений,
и,
ч тобы
п онять
учение
Толстого,
нуж¬
но
попытаться
прежде
понять
то,
что
го в орил,
ду¬
мал
и,
главное,
знал
и
видел
эт от
созданный
им
же
его
предтеча
и
учитель.
--/
Сначала
князю
Андрею
«открылось новое сча¬
ст ье,
неотъемлемое
от
че ловека».
Это
эт ап
от¬
к ровен ия
истины
счастья
челов е ческой
жиз ни.
Затем
в стре ча
с
Наташей,
столкновение
любви
божеской
и
йелоіеческой
в^ёгТГдУшёГ«Неужели
мне
открылась
истина
жизни
только
для
того,
чтобы
я
жил
во
лжи?»
— мучается он.
Это
второй
этап,
этап
постиж е ни я
путей
ист инн ого
— нахо¬
дящегося
вне
внешних
влияний
— «счастья одной
души»
в
условиях
земного,
подверженного
всем
внешним
влияниям
существования
человека.
Здес ь
должно
быть
д ругое
откровение,
открове¬
ние
Пути,
кот ор ое
составляет
содержание
проп о¬
веди
долж ной
жизни
че ловека.
Но
откровения
Пути
еще
у
Т олст ого
нет,
и
все
вопросы
Пути
жизни
разрешаются
«пробуждением»
князя
А нд¬
рея,
переходом
его
в
запредельное
с остоян ие
со¬
знания
жизни
П тицы
Небесной.
Так
«вдруг»
на¬
чался
третий
этап,
эт ап
откровения
иной,
внезем¬
ной
жизни.
«Князь Андрей не только знал,
что
он
умер,
но
он
чувствовал,
что
он
у мирае т,
что
он
уже
умер
нап олови ну.
Он
испытал
сознание
отчуждения
от
вс его
земн ого
и
радостной,
странной
легкости
бы¬
тия.
Он,
не
торопясь
и
не
тревожась,
ожидал
того,
что
предстояло
ему.
То
гроз ное ,
вечное,
неведо¬
мое
и
дал ек ое,
присутствие
к оторого
он
не
пере¬
ставал
ощущать
в
продолжение
все й
жизни,
те¬
перь
для
него
было
бл из кое
и
— по странной лег-
115

кости
бытия,
кот орую
он
испыт ыва л,
— почти по¬
нятное
и
ощущаемое».
И
далее
ц елая
строка
в
тексте
заполнена
вме ¬
сто
слов
и
бу кв
одними
точ ками :
то
«понятное и
ощущаемое»,
что
ви дит
и
знает
Лев
Толс то й,
он
— гений слова —
не
может
выразить
на
человече¬
ском
языке
и
ставит
точки.
4
Откровение
ин ой
жизни
княз я
Андрея
должно
было
разрешить
все
в опросы
и стины
счастья,
ко¬
торые
до
того
так
мучали
его.
И
к огда
при
нем
^ Княжна Марьядашцпсала о несчастье ребенка,
ос¬
тающегося
кругл ым^иротощ-ощ-до
всей
в ероят¬
ности,
хот ел
ответить
ей:
«Мари,
ты
знае шь.
Евангелие
ѵнит
истинному^
счасТькх_Птицы
не¬
бесные
ни
сеюх^-лм-жнѵтг-но-Отец
ваш
питаем
д х»г
Слова
эти
в
устах
его
имею т
мис тичес ки й
смысл.
Но
какой?
Не
идет
ли
речь
о
т ом,
о
чем
княжна
Марья
писала
своей
подруге
из
Лысых
Гор
во
втором
то¬
ме
романа
— о счастье потустороннего существо¬
вания,
где
непосредственно
питает
Б ог,
т ого .су-
ществования
Птиц
Небесных,
которое
княз ь
Анд¬
рей
знает
«по странной легкости бытия»
в
себе?
Е сли
это
так,
то
«ни сеют,
ни
жнут »
означает,
что
Птицы
Небесные
не
ж ивут
этой,
земной
жиз нью,
и
бытие
их
живые
люди
осмыслить,
представить
или
понять
не
могу т.
И
ес ли
бы
княж на
Марья
в
тот
момент
сокрушалась
о
его ,
князя
Анд ре я,
близкой
кончине,
то
тогда,
действительно,
он
мог
бы
сказать
ей
(и себе)
о
том
откровении,
которое
он
переж и л,
или
о
том
нов ом
состоянии
счастья
Птиц
Неб есн ых,
в
котором
он
находится
или
ко-
116

торое
отчетливо
зрит .
Но
тогда,
во-п е рвы х,
княж¬
на
М арья
могла
п онять
его
(ей с детства было
близко
это)
и,
в о-вторы х,
она
плачет
не
о
нем,
а
о
Николушке,
оплакивает
не
несчастье
г рядущ ей
сме рти
брата,
а
несчастье
грядущ е й
жиз ни
толь¬
ко- тольк о
собирающегося
жит ь
племян ника .
И
слова
князя
Андрея
по
тону
его
р ечи
к
ней
долж¬
ны
были
бы
заключать
ответ
на
ее
переживание.
К
тому
же
трудно
предположить,
что
Т олс той
о ткровение м
ин ой
жизни
своего
героя
хот ел
оп¬
ро ве ргнут ь
его
же
о ткров е ние
истины
с част ья,
предмет
которого
— «счастье неотъемлемое от
человека»,
счастье
душ и
челов еческ ой,
а
не
за¬
предельного
существа.
Это
в едь
к няжна
Марья
считала,
что
истинное
счастье
возмож но
то лько
в
посме ртн ом
бытии
Пт иц
Небесных.
Поэтому
она
и
смогл а
поня ть
состояние
брата,
но
нельзя
п ри¬
писат ь
такой
взгляд
к нязю
Андрею,
а
тем
более
само му
То лст ому.
Скоре е
все го,
Птицы
Небесные
здесь
— это
«более действительная действительность»
не
то лько
в
смысде
ино й
де йс тв ит е льности
чисто
ду¬
хов н ого
посме ртн ого
существования;
это
еще
и
то,
что
в
это й
жиз ни
лежит
на
уровне
сущности
душ и,
что
св яз ано
в
человеке
и
освобождается
в
момент
«пробуждения от жизни».
Герой
Толс т ого
смо трит
на
человека
— его
жизнь
и
смерть
и
его
счастье
— с некоторой недо¬
ст упно й
нам,
живым
людям,
высшей
точ ки
зре -
ния.
Вы сшая
же
точка
зре ни я,
высшее
понима н ие
по тому
и
высшее
(а не просто другое),
что
не
от¬
верга ет
низшее
понимание,
а
включает
его
в
с ^бя.
«Да,
это
им
должно
к азаться
жалко»,
— думает
князь
Андрей,
на
мгновение
возвращаясь
«назад в
жизнь»
и
тем
самы м
становясь
на
низшую
точ ку
зре ния
людей.
Он
соглашается,
что
люди
со
своей
117

точки
зрения
правы,
но
это
низшая
правда
(но не
ложь),
правду
же
высшую
— ту,
которую
он
и
хо¬
тел
сообщ ит ь
сестре,
— они воспринять не могут.
И
он
сожалеет
об
этом.
«А как это просто!» —
ду¬
мает
он
со
своей
высшей
точки
зре ния
и
го в орит
о
Пти цах
Небе сны х.
Мысль
его
не
лишена
конкрет¬
ного
содержания
для
жиз ни
человеческой
как
та¬
ковой,
и
есл и
он
за мо лчал,
то
не
пот ому,
что
его
ответ
не
пригоден
для
жизни
человеческой,
он
приг оде н,
но
его
просто
не
поймут.
Людям
кажет¬
ся,
что
все
их
чувства
и
мысли
о чень
важны
для
их
счастья;
это-то
как
раз
и
не
так:
все
их
самы е
дор ог ие
чувства
и
важные
мысли
для
о существ¬
лен ия
счастья
не
нужны .
Вот
че го
люди
понять
не
могут...
И
действительно:
как
это
понять?
Почему,
спрашивается,
чувства
к няжны
Марьи
к
обездо¬
ленному
ребенку
не
нужны?
С
к акой
такой
в ыс¬
шей
точки
з р ения?
Ко нечн о,
смысл
слов
Наго р¬
ной
проповеди
о
птицах
небесных
и
в
т ом,
что
не
должно
заботиться
о
ми р ской
судьбе,
о
завтраш¬
нем
дне
жизни;
к онечно,
все
мысли
и
чувства
лю¬
дей
так
или
иначе
обязательно
связаны
с
забото й
о
завтрашнем
дне.
Но
где,
в
каком
учении
не
надо
заботиться
о
развитии
душ и
человека,
о
душев¬
ном
его
счаст ье?
Вся
будущ а я
проповедь
Толсто¬
го
исклю чи те льно
пос тро ена
на
заботе
о
росте
душ и
ч еловеческой
и
не
в
последнюю
очередь
—
детей.
Горе
безотцовщины
не
только
в
н еполноце н ¬
нос ти
^воспитания,
и
княжна
Марья
планет
не
столько
о
т ом,
что
Николушка
без
отцовской
опе¬
ки
не
получи т
того,
что
ему
так
нужно
будет
в
жизни,
с ко лько
жалеет,
что
м а льчику
пре дстоя т
г оды
детства
и
возмужа н ия,
лишенныt
общения
с
отцом.
Любая
женщина
поймет
княжну
Марью.
118

Можно
хорошо
воспитать
мальчика
и
без
отца,
цо,
без
общения-с
редным^отцом
все
равно
не
буде т
полнокровного
мальчишечьего
счастьягг Р о дн о го
отца
нельзя-заменить^л
каждая
неисковерканная
женщина
интуитивно
знает
— и это ее знание
с тоит
больше го,
чем
все
наши
соображения
и
м ысли,
— знает,
что
без
так ого
счастья
непосред¬
ственного
общ е ния
сына
с
отцом
ма льчи к
обездо¬
лен
в
жиз ни,
во
много м
лишен
душевного
счастья
в
жизни
вообще.
Княжна
Марья
печется
о
душе
Николушки,
о
росте
его
души,
ко торый ,
по
уче¬
нию
Толс того ,
ес ть
непременное
у сло вие
счаст ья
в
этой
жизни
и
необходим
в
видах
существования
следующего.
Не
мог
же
князь
Андрей
— этот
пре дт еча
и
учитель
То лстого
— сказать,
что
вся
земная
жизнь
его
сы на
в
видах
буд ущ ей
загроб¬
ной
жизни
не
имеет
н икакого
значения,
потому
что
то,
что
он
считает
Птицей
Небесной
в
челове¬
ке,
непосредственно
питает
Бог?
Или
все
же
мог?..
Вот
конспект
сцены
в
Ярославле,
н ап исанны й
ав тором
в
январе
1869 года.
Снач ала
Толстой
указывает,
что
его
герой
уже
не
испытывает
стра¬
ха
с мерти,
соз на ет
неведомое
как
существующее,
ощущаемое
(мы выше приводили это место)
и
продолж а ет :
«Пожар Москвы —
он
понимает,
но
не
пони¬
мает
горя.
М-ль
Бурьен
насплетничала
графине.
Со ня
гово рит
князю
Андрею
— он понимает,
но
не
понимает
зачем.
Сын а
приве л и.
Сын
и
кн яжна
М арья
плач ут
(сын дает яблоко княжне
Марье),
он
понимает,
что
сын
оста нется
без
отц а,
но
не
понимает,
что
тут
жа лкого.
ПТИЦЫ
НЕБЕСНЫЕ.
Как
они
не
понимают,
что
наш и
чувства,
наши
м ысли
не
нужны?
119

Наташа
плачет.
Княжна
Марья
в ыход ит
оттуда
и
понима ет ,
о
чем.
Дают
причастие,
и
кн язь
А нд¬
рей
жалостно
.смотрит —
не
надо
ли
еще
что
—я
все
сделаю»
(13,41).
Тут,
кажется,
вся
ясно .
Толст ому
важ но
из о¬
браз ит ь
запредельное
с остояни е
своего
героя,
и
все
д ругие
участники
сцены
— невеста, пестра,
сын.
— здесь статисты.
Они
приш ли,
плачут;
и
у
каждого
св ои
мотивы,
св ои
чувства
и
мыс ли:
сест¬
ра
плачет
п от ому,
что
жалеет
ребенка,
сын
— по¬
тому,
что
плачет
тетя,
и
потому,
что
ему
страшно,
не вес та
— что князь Андрей скоро умрет.
Все
их
мысли
и
чувства
—онем,
дороги
им
и
важны.
И
глядя
на
ни х,
князь
Андрей
думает
или
го в орит
о
се бе
и
о
своем
— о своем откровении,
о
счастии
Птиц
Небесных.
Он
полностью
п оглощ ен
тем,
что
открылось
е му,
и
не
с пуска ется,
и
не
испы т ыва ет
ника ког о
желания
спуститься
из
небесных
сфер
«назад в жизнь».
И
р овно
так
же,
ка к,
бывает,
мы
удивляемся
хлопотам
и
суеіе
з нак омого ,
в ыбива ¬
ющего
ничтожное
повышение
по
службе,
ровно
так
же
и
князь
Андрей
как
существо
высшее
удив¬
ляе тся
земной
жизни.
Но
это
же
сов сем
не
та
сцена,
кото ру ю
мы
чи¬
таем
в
романе.
И
д ело
не
т олько
в
т ом,
что
он
смот рит
«жалостно»
и
что
все
плач ут,
— всего
эт ого
в
романе
н ет,
но
могло
и
быть.
Представьте
себе:
ма л енький
ма льчи к
у
постел и
умираю щ его
отца
тянет
тете
я блоко,
чтобы
она
тож е
откушала;
и
по
контрасту
со
всем
происходящим
жес т
это т
действует
так,
как
и
должен
подействовать,
— все
ревут .
Николенька
не
в о спринима л
и
не
п онима л
происходящего
и
из
общих
сле з
мог
понять
то,
что
с
его
отцом
что-то
не лад но.
В
канони ческом
тексте
романа
никто
при
князе
Андрее
не
плакал
и,
несмотря
на
это,
Николушка
«все понял» (!),
120

«понял все значение»
эт ой
сцены
и
даже
понял
«лучше,
глу бже »,
чем
смог
бы
по нят ь,
будь
он
зрелым,
опытным
и
наблюдательным
человеком.
Ин ыми
словами,
понял
истинный
смысл
этой
сцены.
О
чем
это
говорит?
Оче видн о,
в
дальнейшей
работе
замысел
Т олст ого
существенно
и зменил¬
ся:
сын
князя
Андрея,
маленький
Николенька,
в
сознании
Толстого
перестал
быть
ста тист ом
и
стал
вторым
теневым
смысловым
центром
всего
эт ого
эпиз ода .. .
В
конспе кт е
князь
Андрей
совершенно
одина¬
ково
реагирует
и
на
пожар
Москвы
(«не понимает
горя»),
и
на
то,
что
его
сын
останется
сиротою
(«не понимает,
что
тут
жа лко го»).
Посмотрите,
сколь
ра зличны
его
реа кц ии
на
эти
же
обстоя¬
тельс тв а
в
печатном
тексте
романа.
«Разговор был холодный,
несвязный
и
преры¬
вался
каждую
минуту.
— Мари проехала через Рязань, —
с каз ала
Наташа.
Князь
Андрей
не
заметил,
что
она
назы¬
вал а
его
сестру
Мари.
А
Наташа,
при
нем
назвав
ее
так,
в
первый
раз
сама
это
заметила.
—Нучтоже?—
сказал
он.
— Ей рассказывали,
что
Москва
вся
сгорела,
совершенно,
что
будто
бы...
Наташа
остановилась:
нельзя
было
говорить.
Он,
очевидно,
делал
у сили я,
чтобы
слушать,
и
вс е-так и
не
мог.
— Да,
сгорела,
говорят,
— сказал он. —
Это
оч ень
жалко,
— и он стал смотреть вперед,
пальцами
рассеянно
расправляя
усы».
Когд а
же
княжка
Марья,
прощаясь,
поцелова¬
ла
его
и
заплакала,
он
п онял,
что
она
плачет
не
о
нем,
а
о
Николушке,
и
это
почему-то
произвело
на
него
н е ожиданн ое
действие.
Он
уже
не
смотрит
121

куда-то
вперед,
«рассеянно расправляя усы»,
а
нап ротив:
«Он пристально посмотрел на нее. (!)
— Ты о Николушке? —
сп ро сил
он.
Княжна
Марья,
пла ча,
утв ерд ит ельно
на гну ла
г оло ву.
— Мари,
ты
знаешь
Еван...»
Раз г овор
их
впол не
связный
и,
главное,
на
од¬
ну
и
ту
же
тему
— о Николушке;
и
фразы
о
Пти¬
цах
Небесных
и
«Мари,
ты
знаешь
Еван...»
имеют
непосредственное
отношение
к
предмету
их
раз¬
г овора .
А
это
значит,
что
князь
Андрей
г овор ит
не
то лько
о
«смерти» (с ча ст ье
и
обра зе
по смертного
существования),
но
и
о
«жизни»,
именно
—осча¬
стье
и
жизни
Ни колуш ки.
И
он,
по
Т олс тому,
все
понявший,
должен
был
понять
и
почувствовать
и
это.
Когда
князь
Андрей
в
выполненной
по
конс¬
пекту
сцене
(существует такая)
говорил
о
Птицах
Небесных,
к няжна
Марья
в полне
могла
бы
понять
его:
он
говорит
о
себе,
о
своем
откровении
жизни,
о
посмертном
существовании,
и
ранее
мы
подроб¬
но
разобрали,
что
должны
бы ли
бы
означать
его
слова.
Е сли
теперь,
в
п ечатном
тексте
романа,
он
все
же
сказал
бы
вслух
о
Птицах
Н ебесны х,
то
она
должна
бы ла
бы
п онять
его
в
том
смысле ,
что
он,
перед
смерт ь ю
ду мая
о
сыне,
уповает
на
Бога
или
завещает
его
Богу,
или,
наконец,
завещает
ей
привести
его
к
Богу.
Вот
э то,
по
словам
князя
Ан¬
дре я,
и
значит
—понять«по-своему».
Сын
же
е го,
Николенька,
«все понял» —
не
«по- с вое му»,
а
в
истинном
значении.
К аким
же,
спрашивается,
образом,
если
все
ч елов еческ ие
чувс тва
и
мыс ли
не
нужны?..
Видимо,
нам
ран о
или
поздно
предстоит
рассмотреть
вопрос,
са ма
п ост ан овка
которого
может
на
первый
взгляд
вы-
122

звать
недоумение:
нам
следует
не
то лько
уяснить
смы сл
и
значение
сцены
в
Ярославле,
но
уя с нить
именно
так,
как
п онял
ее
семилетний
Н и ко ленька
Болконский,
во спринявш ий
ее
подлинны й ,
нам
все
еще
не
до ступный
смысл.
Читая
роман
Толст ого ,
нам
кажется,
что
один
из
его
героев,
сын
князя
Андрея
Болконского,
воспринял
и
прочувствовал
(«понял»)
это
м есто
острее
(умирает его отец),
но
все
же
так
же,
как
и
мы.
И
в
э том
наше
заблуждение
— мы уже убеди¬
лись,
что
вся
эта
сцена
имее т
не которое
скрыт ое
зна чени е,
которое
мы
до
того
не
замечали
и
кото¬
рое
так
или
иначе
должно
повлиять
на
н аше
в ос¬
приятие.
И
Николенька,
ко торому
так
странно
столь
многое
открыто,
почувствовал
ли,
понял
ли
не
только
остре е,
глубже,
полнок ровне е
нашего,
но
и
иначе,
— понял и почувствовал другое и по-
другому,
нежели
читатель.
Для
одних
тут
«поэзия»,
ко тор ую
«понимать»
грешно
и
не
нужнбТТФУгиеГспокойны,
что
хотя
они
сами
и
не
понимают
сказан ного
князем
Анд¬
реем
и
воспринятого
его
сыно м,
но
только
пото¬
му,
что
они
са ми
почему-то
не
понимают,
но
есть
какие-то
люди,
специалисты,
к оторые
легко
мо¬
гут
объяснить
все.
И
действительно,
е сть
объясне¬
ния.
Например,
Ш кловс кого
—отом,
что
князь
Андр ей
под-конеп
утеря л
сп осо б ностъпо йимат ь
смысл_ жйз н и,
или
Асму са ,
по
ко то ро му Д'олст ой
в
ли це
князя
Андрея
решил
назидательно
проде¬
м онстр иров ать
накг
все м
крушен ие
«возвышенно¬
го
эголпзма»ѵ"йли
мблодош-Мережковского,
для
кот орого
вся
эта
сц ена
—чутьли.не
умы ш ле нное
издевательство
над
христианским
учением...0
роли
же^Нийоленьки
в
этоисцене,
насколько
нам
известно,
никто
ник огд а
не
говорил.
И
это
ле гко
об ъя с нимо.
"—" ~
123

Для
читателя,
получившего
си льно е
художе¬
ственное
впечатление,
нет
и
не
может
быть
ника¬
ких
вопр осо в.
Худож ес тв енн ое
впечатление
по
сут и
своей
не п рере ка емо,
исключает
непонима¬
ние,
и
да же
тогда,
когд а
князь
Андрей
г оворит ,
что
его
не
могут
п онять
живые,
читателю
кажет¬
ся,
что
и
эти
его
слова
— часть его образа и не
вызывают
недоумения.
Читатель
пр осто
не
может
допустить
своего
не понима н ия
— рушится иллю¬
зия
слияния
с
автором,
составляющая
суть
х удо¬
ж ест венн ого
впечатления.
Коне чно ,
найдутся
люди,
которые
наши
во п¬
р осы
соч тут
надуманными,
казуистичными
или
ненужной,
неприятной
вивисекцией
чувств
и
мысле й
героев,
вредящей
художественному
впе¬
чатлению.
Надо
пре дпола гат ь
в
речах
князя
А нд¬
ре я,
и
прежде
всего
в
его
невысказанных
словах
княжне
Марье,
не кот оруют ай ну,
и
нам
предсто¬
ит
показать,
что
р аскрыт ие
этой
та йны
обога т ит
і
нас
более
глубоким'
п он имание м
религиозного
ми ра
Толстого .
В
чрм
же
значение
сцены
в
Ярославле?
^Для^
книжн ы
Марьй,
которая,
выйдя
от
брата,
«бес¬
престанно
мол илас ь,
обращаясь
душой
к
тому
В ечному,
Непостиж имому,
Которого
присутствие
так
ощутительно
было
над
умирающим
челове¬
к ом»,
значен ие
этой
сцены
— в ощутимости не¬
посредственного
присутствия
Бога.
Для
нее
князь
Андрей
перед
с мерт ью
исполнился
высшей
благо¬
дати,
которая
и
«поглощала его всего».
Как
и
к няжна
Марья ,
Наташа
видела,
«как он глубже и
глубже,
медленно
и
спокойно
опускался
от
них
куда-то
туда ,
и
обе
зна ли,
что
этотак
должно
быть
и
что
это
хорошо».
Но
для
Н аташ и^ знач ение
э той
сцены
в
т ом,
что
его,
собственноГ
уже
нет
с
124

ней,
что
он
ушел
в
неведомую
и ную
жизнь
— ту¬
да,
откуда
не
возвращ аю т ся .
Ну,
а
в
чем
значение
сцены
в
Ярославле*
для
Николенькй?
Он
знал,
что
отец
его
тяжело
ранещ
что
эт о- очень
страшно,
и
«испуганно»
смот ре л
на
него,
когда
вошел
к
нему.
Пробыл
он
у
князя
Ан¬
дрея
недолго
и
вышел
от
от ца
в
другом-^—-не
ис¬
пуганном,
а
за дѵ мчи вом^Гсбст оя нии:, «О н
все
понял
и,
не
йлача.
вышел
из
комнаты,
м олча
по¬
дошел
к
Н^апЮт-^ ышедще й
за
ним,
застен чи во
вз гл янул
на- же^
зад умчив ы ми
прекрасными
гла¬
зами;
приподнятая
румя на я
вер хня я
губа
его
дрог¬
нула ,
он
пр ислонилс я
к
ней
голов ой
и
за пл а кал».
Что
он
п онял?
И
отчего
заплакал?
Осоз на л
не¬
избежность
б лиз кой
смерти
о тца?
Отчасти
и
это,
хо тя
такое
не
сразу
реально
доходит
и
до
взрос¬
лого ,
много
пережившего
че ловека,
не
раз
встр е¬
чавшего
смерть
на
своем
веку.
Даже
когд а
князь
Андр ей
умер
и
т ело
его
лежало
в
гробу,
Нико-
ленька,
по
сло вам
Толс того,
«плакал от стра¬
дальческого
нед оу мени я,
разрывающего
его
с ерд¬
це»
— как так нет и никогда не будет отца,
как
может
его
не
быть!
Мог
ли
Николенька
понять
то,
что
лучше
в сех
поняла
княжна
Марья,
— что князь Андрей уже
«умер наполовину»,
уже
бабочка
в
о б личии
гусе¬
ницы,
явившаяся
в
продолжающем
функциони¬
ровать
т еле
Птица
Небесная.
Мы
видели,
что
Толстой
определенно
сближает
детское
с остоя ¬
ние
естества
души
и
совершенство
агапич еского
ее
с остояния.
Пр авомерн о
это
или
не т,
но
ес ли
бы
князь
Андрей
в
Яр осла вле
нахо дилс я
в
аг апи-
ческом
состоянии,
к
кото рому
он
был
близок
в
Мытищах,
то
Николенька,
— по крайней мере,
на
тогдашний
взгл яд
Толстого
— мог понять его
«лучше,
глубже»
любого
в зрослого
человека.
Но
125

сейчас
князь
Андрей
уже
не
в
агапическом,
он
—
в
запредельном
состоянии
Птицы
Небе сно й.
И
если
Н и коле нька
понял
с остоя н ие,
с ознани е
и
чувство
жизни
не
э того
сущ ес тво вани я,
то
это
та¬
кое
же
чудо,
как
и
чудо
«пробуждения от жизни»
в
земном
существовании.
Впрочем,
Толс то й
специально
подчеркивает,
что
для
того,
чтобы
поня ть
то,
что
понял
Ни ко¬
ле н ька,
не
нужны
ни
зна н ия,
ни
наблюдатель¬
ность,
ни
опытность
ума
и
души.
Мы
все
силимся
понять
значение
э той
сцены,
опираясь
на
наши
знания,
руководствуясь
своей
наблюдательно¬
ст ью
и
наблюдательностью
княжны
Марь и
и
На¬
таши,
полагаясь
на
с вой
и
их
душевный
опыт.
И
Толстой
гов орит
на м,
что
вся
наш а
житейская
и
душевная
зрелость
и
опытность,
все
наши
знания,
все
наши
чувства
и
м ысли
не
пригодны
для
п они¬
мания
т ого,
что
понял
се милетн ий
Николе нька.
«Он едва умел читать,
он
ничего
не
знал»,
и
слов а
его
отца
о
Ева нг елии
или
о
Птица х
Небе сн ых
ни¬
чего
не
сказали
бы
е му.
Он
ч увствов а л
«лучше,
г лубж е»,
понимал
все
не
«разумом»^ « со зна н и¬
ем»
— он понял непосредственно из пуши в пушу.
не
по
каналам
знания
и
душевного
опыта,
а
по
прямой
м ежду
_
сыном
и
отц ом т-ао
своей
сынов¬
ней
ицхуициит-для
которой
приобретаемое
опы¬
том
жизни
не
нужно.
То,
что
он
«понял»,
он
знал,
как
знают
жизнь
в
себе .
Сказано,
что
Бог
открывает
не
мудрым,
и ску-
шенным
в
писаниях
и
жизнй~7іюдям^х«младен-
цам» ,
чистым
душою,
признающим
свою
сынов-
нос ть
и
понймакшщмгпрОсшо.
И
князь
Андре й
го¬
вори т:
«А как это простоГіГТаким образом,
ес ли
Николенька
«понял все значение той сцены»,
то
пр ежде
всего
п онял
просто,
простое
значение
—
не
так,
как
мы.
126

Заметьте
еще,
что
Ни коле ньк а
нах од ился
в
комнате
князя
Андрея
всего
н е сколько
ми нут
и
присутствовал
только^
при
разговоре
отца
с
княж н ой
Марь ей
о
нем.
Сам_отец_
не
сказал
ему
ни
слов а
и
даже
не
знал,
что
г оворить
с
ни м.
Все
его
простое
знание
м огло
основываться
только
на
непосредственном
чувстве
и
на
мимолетном
раз¬
г оворе ,
который
произошел
в
его
присутствии.
Кн яжна
Марья
зап лака ла ,
отец
«пристально
посмотрел
на
нее»
и
переспросил:
«Ты о Нико-
лушке?»
и,
п о лучив
утв ердит ель ны й
отве т,
пол¬
ностью
убедившись,
что
понял
ее
слезы
верн о,
что-то
хотел
ответить
ей,
но
о борвал
себя
и
за¬
претил
ей
плака ть.
Тогд а
как
для
его
т ети,
для
княжны
М арьи,
смерть
отца
ест ь
несчастье
для
него,
сына,
для
самого
же
о тца,
для
князя
А нд¬
рея,
это
не
так
— ведь вот что первое должен был
«понять»
Ни коленька .
Казалось,
это
должно
бы¬
ло
бы
еще
былыпе
у силит ь
его
«недоумение»,
а
он
за думч иво
вышел
и
«все понял»...
«Мы не можем понимать друг друга» —
не
для
красного
словц а
го ворит
князь
Андрей.
И
надо
ему
верит ь :
см ысл
сло в
его
не д оступе н
живому
че лов еку.
И
если
бы
князь
Андрей
у
Т олстого
так
бы
ничего
не
сказал
ни
себе,
ни
сестре,
ни
н ам,
то
и
выяснять
было
бы
нечего
— мы не можем по¬
ня ть,
и
все
ту т.
Но
он,
пусть
и
про
с ебя,
но
все
же
вы ражае т
св ою
мыс ль
и,
значит,
ест ь
здесь
неко¬
тора я
определенная
мысль,
или
представление,
ко тора я
почему-то
не
может
быть
я сна
н ам.
Одно
м ожно
сказать:
это
должна
быть
мы сль
или
пред¬
ставление,
находящееся
за
пределами
нашего
по¬
н иман ия,
в
противоречии
как
с
законами
наш е го,
человеческого
мышления,
так
и
с
законами
зем¬
ной
жизни
вообще.
127

В
том
и
с ост оит
па радо ксальн ост ь
пос та вле н¬
ной
з ад ачи,
что
для
ее
разрешения
нам
не обходи¬
мо
выразить
то,
что
понять
как
следует
мы
не
мо¬
же м,
что
имее т
транссубъективный
смысл,
до¬
с товерны й
для
са мого
Толс того,
но
не
достовер¬
ный
для
нас.
5
Теперь
я
хочу
обратить
внимание
чита теля
на
то
место
второй
"асTM Эпнпога романа^г д е
Тпг т-
ст ой
трактует
проблему
«свободы воли».
В
первых
фразах
главы
VIII Толстой берет эту
проблему
с
ее
внешней
стороны,
то
е сть
понимает
сво боду
воли
как
свобод у
волеизъявления,
а
сво¬
бодную
волю
как
с в ободу
пост упк а:
«Если воля
к а ждого
чел ове ка
бы ла
с вободна ,
то
е сть
каждый
мог
п оступа ть
как
ему
хотелось,
то
вся
история
ес ть
ряд
бессвязных
с лу чайн остей».
Да лее
он
в водит
различие
п оняти й
«сознания»
и
«разума»,
о
котором
мы
уже
говорили.
Причем
и
понятие
«сознание»
употребляется
Тол с тым
в
двух
см ысла х:
сна ча ла
как
«совершенно отдель¬
ный
и
независимый
от
разума
ис точн ик
с амопоз -
навания»,
а
зат ем
сознание
как
состояние
жизни.
Это
дает
То лс тому
воз мож ност ь,
не
теряя
вну т¬
реннюю
связность
изложения,
изменять
ракурс
поняти я
«свободы»: «Ж и вущ им
человек
созна е т
се бя
не
иначе
как
хотящим,
т.
е.
сознает
с вою
во¬
лю.
Волю__же-свою,
составляющую
сущ ност ь
его
жизни,
человек
созн ае т
и
не
может
созна ва ть
ина¬
че,
как^вѳбѳднѳю».
Далее
Толстой
говорит
о
«полной свободе,
ко¬
торую
он
(человек)
с озна ет
в
с ебе»
—уженео
суб ьект ивн ом
знании-сознании
свободного
хоте-
128

ния,
а
о
«полной свободе»,
данной
человеку
в
его
субъектности
как
его
сознание-состояние,
как
некоторое
его
изначальное
«бессмысленное пред¬
ставление».
«...Без этого бессмысленного пред¬
ставления
(составляющего сущность свободы)
человек
не
мож ет
се бе
представить
жизни».
Здесь
«свобода»
или
«сущность свободы»
по¬
нимается
автором
откровенно
метафизически.
На чав
с
оп ре де ления^
свобо д ы
как
во зможно сти
ка ж дого
«поступать так^ к ак
емѵ
хотелось».
Т ол¬
стой
пёрёЗ с б ДИ П Гтг онятию
сознания-представле¬
ния
свободы
как
с амой
воз мож нос ти
жизни:
«Без,
эт ого
представления
свободы
человек
не
только
не
понимал
бы
жизни*,
но
и
не
мог
бы
ж ить
ни
одного
мгновения».
И
тут
же,
в
следующей
фразе,
с вобо да
пони¬
мается
в
новом
качестве
— как общий действую¬
щий
мот ив
само й
жизни
че ловеческой:
«Он не
мог
бы
ж ить
потому,
что
все
сгр емд е ния
пщдрй,
все
п обужде ни я
в
жизни
суть
только
с тре млени я
к
у
вел и ч е нийгсвободы»,
— постулирует Толстой и
прив оди тп одтв ерж де нйя.
Читаем
д а льше.
Оказы¬
вается,
что
«свобода»
е сть
не
только
возможность
жизни,
и
не
т олько
общий
мот ив
ее,
а_£сзъ-€шщя
ncHoeajKLLiuu чемшека- в-ф го,
человека,
представ¬
лении:
«представить себе человека,
не
имеющего)
свободы,
нельзя
иначе,
как
лишенным
жизни»,
ѵ
И,
наконец,
вывод:
в
о т личие
от
«сил жизни»
природы,
«сила жизни человека сознаваема нами,
и
мы
называем
ее
свободой» .
Свобод а
ес ть
сознательная
сил а
жизни
челове¬
ка,
самая
о снова
жизни
и,
б олее
того,
сущность
жизни
ест ь,
собственно,
сознание
свободы
—
* Ибо,
по
данному
То лсты м
определению
созн ан ия,
оно
пер¬
вично
по
отношению
к
разуму
(пониманию).
5-560
129

«свобода ничем не ограниченная есть сущность
жизни
в
с оз нании
челов ека» .
Как
в идите,
пере д
нами
не
ст о лько
попытка
осмысления
и
решения
вопроса
о
«свободе воли»,
сколько
ме т афиз ическ ое
осмысление
и
мистиче¬
ско е
ре ш ение
вопроса
о
сущности
жизни
челов е ¬
ка.
Совершенно
яс но,
что
тут
разуме е тс я
под
тер¬
минами
«содержание», « с в об од а»
или
«сущность
свободы»,
— это есть синонимы неопределенной
сущн ос ти
жизни
человека,
ест ь
то,
что
живе т
в
ка ждом,
во
все х,
т.
е.
ест ь
синоним
духа.
Извест¬
но,
что
в
то
вре мя
(да и не только в то)
Толс то й
тщательно
избегал
употребления
слова
«дух»,
счит ая
это
ппнртмр
девальвированным..
"
В
следующих
IXиX
главах
второй
части
Э пи¬
лога
Толс то му
для
его
целей
(определения пред¬
мета
и
метода
познания
науки
истории)
потребо¬
валось
произвести
анализ
наших
представлений
о
свободной
и
несвободной
воле
человека.
Какова
«постепенность представления о большей или
меньшей
свободе
и
необходимости»?
— спраши¬
ва ет
он
и,
разбирая
эту
«прогрессию убедитель¬
ности»,
прих оди т
к
вы воду,
что
«представления
наши
о
свободе
и
необходимости
п о степенно
уменьшаются
и
увеличиваются,
смотря
по
б оль¬
шей
или
м ен ьшей
связи
с
внешним
миром,
по
б ол ьшему
или
меньше му
отд але нию
времени
и
большей
или
меньшей
зависимости
от
причин,
в
которых
мы
р а сс матривае м
я вле ния
жиз ни».
Полной
же
с в ободы
или
полной
необходимо¬
сти
представитьмы
себеГне
можем.
Но
по
разным
причинам.
Представление
о
человеке,
«подлежа¬
щем
одн ому
закону
необходимости,
без
малейше¬
го
остатка
свободы»,
невозможно,
«ибо как толь¬
ко
нет
свободы,
нет
и
человека»;
призн а в
«полное
отсутствие
свободы»,
т.
е.
духовного
начала
в
че-
130

ловеке,
мы
просто
уничтожаем
чело век а
как
та¬
кового,
и
никакое
представление
о
таком
состоя¬
нии
че лов ека
не
воз можн о.
Представить
же
себе
состояние
полной
свобо¬
ды
нель зя,
потому
что
«если бы_в озможна
была,,
свобода
без
необходимости,
мы
бы
пришлн-кібёі^
условной'свободе
вне
пространства,
времени
и
пр ичи н,
которая
по
тому
самому,
что
бы ла
бы
безусловная
ничем
не
ограничивалась,
б ыла
бы
ничт о
или
одно
содержание
без
формы»,
то
есть
мы
д олжны
были
бы
представить,
вообразить
«непо¬
стижимую
сущность
ж изни»
без
законов,
определя¬
ю щих
проя вле ние
этой
сущности,
что
не в озмож но.
И
далее:
«Но даже если бы,
представив
себе
человека
совершенно
исключенного
от
вс ех
вли¬
яни й,
р ас смат ривая
только
его
м г новенный
по¬
с тупок
наст оящ е го
и
предполагая,
что
он
не
вы¬
зван
никакой
причиною,
мы
до пу стили
бесконе ч¬
но
малый
остаток
необходимости
равным
нулю,
мы
и
тогда
не
пришли
к
понятию
о
полной
сво¬
боде
человека».
Почему
же?
«Ибо существо (!), —
про до лжае т
Толстой,
—'
не
приним ающ ее
на
себя
влиян ия
внешн его
ми¬
ра,
наход яще ес я
вне
вре мен и
и
не
зависящие
от
!
причи н ,
уже
не
ест ь
человек»
(!).
Так им
образом
явленное
в
эмпирическом
ми¬
ре
(или данное в представлении),
но
«исключен¬
ное
от
всех
влияний»,
«находящееся вне зависи¬
мости
от
причин»
— не есть фикция и выдумка
ума ,
а
существо,
но
не
человек,
а,
как
мы
теперь
понима е м,
самая
«свобода ничем не ограничен¬
на я»,
которая
ес ть
«непостижимая сущность жиз¬
ни»
или
духовное
начало.
«Существо,^
не
принимающее
на
с ебя
влияний
внешнего
мира»
— кто больше подходит под это
131

определение,
чем
князъ-Андреіі,
перед
смертью?
Это
в
нем
освободилась
преж де
связан ная
сила ,
это
в
нем
«бесконечно малый остаток необходи¬
мости
равен
нулю»,
это
он,
нах одящ ийс я
«вне ма¬
териальных
внешних
влияни й »,
вне
времени
и
вне
причин,
ес ть
уже
«не человек» ( т о
есть
не
жи¬
вет
эт ой
земной
жизнью),
а
духовное
существо,
являющее
свободную
сущность
жизни.
«Представить»,
вообразить,
а
тем
более
на
ос¬
нов е
такого
представления
изобразить
в
образе
это
существо,
нельз я.
Оно
не
может
быть
дано
в
воображении,
даже
в
в оображе нии
гениальней¬
шего
художника,
и
находится
вне
сферы
ви д ения,
да же
такого
ясновидения,
как им
обладает
Лев
Толстой.
Однако
мы
нас только
убеждены
в
ре альнос ти
того,
о
чем
читаем
у
Толст ого,
что
даже
ищем
ра¬
ционально-психологические
объяснения
состоя¬
ния
«не человека»
князя
Андр ея.
Т олстой
изобра¬
жа ет
то,
че го
с
эмпирической
т очки
зрения
нет
в
действительности,
и
мы
во
всем
поверили
е му.
Одной
силой
таланта,
сверхмощного
воображе¬
ни я,
исключительной
силой
художественного
ви¬
дения
такого
не
объя сниш ь.
Это
уже
не
в идение ,
получаемое
эстетическим
или
иным
объе кт ом
только
из
впе ча тлени й
действительности,
а
виде¬
ние,
получаемое
субъектом
впечатления
из
само¬
го
се бя,
от
непостижимых
глуб ин
свое го
Я.
Впрочем,
к нязь
Андрей
не
есть
олицетворение
свободной
сущности
жизни
в ообщ е,
не
есть
и
не¬
изменное
д уховн ое
начал о
или
высшее
ду хо вное
Существо
в
человеке
как
так овом;
хотя
он
и
«не
человек»,
он
остается
с а мо стоя тельно й,
единст¬
венной
личностью,
говорит
своим
яз ы ком,
целу¬
ется
«с сестрой рука в руку,
по
их
привычке»,
и
мы
ни
на
минуту
не
сомневаемся,
что
перед
нами
132

именно
Андрей
Болконский,
а
не
безличный
дух.
Но
это
и
не
художественное
видение,
к отор ое
по
само й
свое й
прир оде
(а особенно у Толстого)
вс егда
динамично.
Образ
князя^Андрея
в_Ярос-^
лавле
абсолютно£іаздщ£н,
ка^может
быть
с тати¬
чен
или
окон чат ельн о
оформивш и йс я,
не
по двер¬
женный
д альне йш им
из ме не ниям
идеал
высшего
совершенства
конкретной
души
человека^йли
на-
ходящийсзПш!_нрем€ййГвнб"Тшешних
влияний
и
вне
причин
свободный
дух.
И
в
т ом,
и
в
другом
случае
перед
н а миГ ш Г^тѳлько
художественное,
сколько
релирюзное-творчество.
Ре лиг ия
Опасе ния
как
учение
о
жизни,
вклю¬
ча ет
в
себя
учение
о
методах
достшкения
святого
сос то ян ия.
В
основании
же
всякого
учения
о
с вя¬
тости
лежит
некоторое
изначальное
в иден ие
свя¬
тости.
Для
беспристрастного
наблюдателя
рели¬
г иоз ной
жиз ни
все
религиозные
учителя
челове¬
чества
оставили
людям
только
с вое
учение
— Ис¬
тину
и
Путь,
но
не
то,
что
породило
их
тв орч еств о,
не
мот ив
своего
ре лиги оз ного
учения.
По эт ому
посторонний
ученый
ум
ищет
моти вы
их
творчества
во
всякого
р ода
о бст оят ельств ах:
в
яв¬
ле ниях
исторической
жизни,
в
национальных
тра¬
дициях,
в
за имс т в ованиях,
в
борь бе
и
ло гике
раз¬
вития
мысли
и
т.
д.
Древние
же
евреи
хорошо
знали,
что
мотив
этот
— в Богоявлении,
в
некото¬
ром
видении,
которое
внушено
самим
Богом
его
избранникам
— пророкам.
По
в оз з рениям
евре ев ,
перенятым
всем
запад¬
ным
миром,
в идение
исключительно
принадле¬
жит
людям
его
испытавшим,
по эт ому
их
сл ово
священно
и
только
они
имеют
право
учить
людей.
И
это
вполне
разумно,
ибо
для
религ и и
важ но
со¬
хранить
не
то лько
готовые
ответы
на
вопросы
Миру
ли,
Богу
ли
(«Истина»)
и
способ
достиже-
133

ния
спасения
(«Путь»),
т.
е.
важно
сохранить
не
только
само е
учение,
но
и
тот
живой
и
ко нкре т¬
ный
о браз
должного
состояния
полной
святости,
который
получил
своей
лич ной
творческой
волей
религиозный
учитель.
Все
религиозные
учения
спасения
в
образе
их
осно ват еле й
стремятся
дат ь
лю дям
обра зец
ис¬
ти нн ого
совершенства,
исти нно й
жиз ни
(«Жизнь») —
сам
образ
спасения.
В
этом
смысле
(или —
ив
этом
смысле)
хр ис тиан ство
есть
сам
Иисус,
буддизм
— сам Сиддхарта Гаутама,
маго¬
метанство
— сам Мухаммед.
И
надо
сказа ть,
что
и
словом
пробивающие
душ и
еврейские
пророки,
и
никогда
не__запиеывавіШ4е-хвои
м ысли
Будда
и
Христос^
и
даже,
г овор ят,
дурно
.владевший пером
автор
Ко рана
— все они,
не сомненно ,
были
вели¬
чайшими
религиозными
художниками,
обладав¬
ши ми
невероятной
с илой
с а мобытн ого
творче¬
ского
ви дению
Это
их
творчество
от ча сти
сродни
худож ес твен ному
твор чест ву
живопи сц а,
муз ы¬
канта
или
писателя;
но
ес ли
худож ест ве нн ое
творчество
лиш ь
воссоздает
новые
образы
из
су¬
ществующего
и
есть
акт
сотворения,
в торич ного
творения,
то
религиозно-художественное
твор¬
чество
создает
образ
нового
состояния
д уши
че¬
ловеч еско й ,
нов ой
структуры
сознания,
что
и
е сть
акт
т ворени я
из
самого
себя.
И
как
для
читателя
и
самого
писателя
в осс оздание
им
лиц а
и
полож е ¬
ния
столь
же
живо,
как
если
бы
они
б ыли
в
дейст¬
вительности,
ровно
так
же
для
прозелита
в идение
состояния
с п асения
религиозного
учителя
ст оль
же
явственно
и
осязаемо,
как
если
бы
оно
было
уже
реально
осуществлено
в
душе.
Художник
лиш ь
по ка зывает
и
передает
др у¬
гим
с ебя
и
свои
образы,
пророк
же
воплоща е т
св ое
в и дение
как
са мого
себя
в
душ и
др угих
лю-
134

дей,
меняя
самую
структуру
их
с ознан ия
и
ч увст¬
ва
жизни.
Видение
— явление не просто реаль¬
но е,
а,
как
о казал ос ь,
даже
выразимое
средствами
ре а л истическ ого
искусства.
Это
и
не
род
гипноза,
а
наивысший
творческий
а кт,
который
т олько
до¬
ступен
одухот в орен ному
существу.
Для
того
чт обы
учит ь
людей
Пути
и
Истине,
надо
прежде
знать
— и не отвлеченно,
умоз р и¬
тельн о,
а
жив о
и
зримо,
— знать в самом себе
жизнь
истинную;
прежде
чем
проповедовать
спа¬
сен ие
людям,
нужно
иметь
видение
с амого
состо¬
яни я
с пасен ия
души
в
с ебе.
Образ
умирающего
князя
Анд рея
— Птицы Небесной —
и
есть
такое
вид ение
Толс то го,
посетившее
его
з адолг о
до
на¬
ча ла
его
акт ивно й
ре лигиоз ной
деятельности.
На
наш
взгляд,
это
ес ть
одно
из
самых
значительных
собы т ий
в
духо вно й
и
творческой
жиз ни
Льв а
Николаевича.
А
если
это
так,
то
не
следует
ли
нам
в
корне
пересмцірезъ-общий
взгл яд
на
всю
духов¬
ную
жизнь
сорокалетнего
ТолстогоГвтбмчисле
и
на
его
романГсбЗданный
в
эти
годы?
«Четвертое лицо»
I
Г' "'
«Отец!
Отец!
Да,
я
сделаю
то,
чем
бы
даже
ОН
был
доволе н .. .»
— воскликнул,
проснувш ис ь
сре ¬
ди
ночи,
пятнадцатилетний
Николенька
Б о лкон¬
ский.
Роман
«Война и мир»
окончен.
Что-н ибудь
да
значит,
каким
с ловом
завершается
такая
кн и¬
га?
Слов о
«отец»,
дважды
повторенное,
снабжен¬
ное
восклицательными
знаками,
все-таки
кажется
Толстому
недостаточно
выразительным,
и
он
еще
135

раз
выделяет
в
прямой
реч и
— «даже ОН»...
Про¬
щаясь,
Толстой
указует
ввысь
и
в даль,
на
св ое
ви¬
дение
сущ ест ва
хотя
и
не
ми ра
н ашего ,
но
остав¬
шегося
и
с тавш его
отцом
для
сына
кн язя
Андрея
Н и коленьки
Бо лкон ского .
Правомерность
прямого
сопоставления
сна-
пр обуждения
княз я
Андрея
с
завершающей
«Вой-
нуимир»
сценой^сна-нробуждения
Николеньки
нам
пришлось
бы,
по-видимому,
док аз ыва ть
сложными
обходны ми
путями,
но
счастливый
случай
из бав ил
нас
от
такого
р ода
работы.
Про¬
сматри вая
первую
вчерне
законче нн ую
рукопись
Эпилога
и
собираясь
перерабатывать
ее,
Т олстой
делал
на
ее
полях
за метк и,
по
кот орым
мы
теперь
,можем попытаться определить ход его мысли.
Возле
сна
Н и ко леньки
в
это й
рукоп иси
он
напи¬
сал:
«КнязьАцдрей-СОН.
ДВЕРИ»
(15. 203).
Запись
эта
прямо
свидетельствует
о
внутр ен¬
ней
свя зи
двух
^нов— Т ако во
ее
значе ние
для
нас.
Но
в
чем
значение
ее
для
са мого
Толстого ?
Мало
вероятно,
чтобы
Толстой
в
процессе
работы
запи¬
сал
для
памяти
се бе
то,
что
позабыть
не льзя,
на
чем
держится
финальная
сцена
его
произведения
и
что
сост авляе т
существенный
смы сл
его
напря¬
женнейшего
семилетнего
труда.
Но
не
только
на
сам о
собой
разумеющееся
для
автора
сопос та вле ¬
ние
сно в
князя
Андрея
и
Н и коле ньки
указывает
эта
запись,
а
еще
и
на
то,
что
Толстой,
еще
раз
взявшись
за
рукопись,
хочет
уточнить
для
себя
тот
главный
пункт,
на
кото ром
ст роит ся
сопостав¬
лен ие.
Толс тому
важны
име нно
под чер кну тые
им
«двери»
сна
князя
Андре я
— арена последней
борьбБгеітГсо-смертыоГуяШсг-предшествующий
пробуждению:
—-—
Ужас
сна
князя
Андрея
— смерть и вызван
страхом
смерти.
Ужас
сна
Николеньки
другого
136

ро да
и
вызван
другим
с трах ом.
Князь
Андрей
ви¬
дит
сон
перед
свое й
смертью,
уходя
тіз^жизни,
тогд а
как
его
сын
Ни коленька,
вх о д я .ажизнь,
пе¬
ред
своейлсизнью
ви дит
во
сне
себ я
в
наступаю¬
щей
радостной
свободной
ле гкос ти
поле т а.
«Он видел во сне себя и Пьера в касках,
таких,
как ие
были
нарисованы
в
и з дании
Плутарха.
Они
с
дядей
Пьером
шли
впереДігтяфШного^оцска.
Войско
это
бы ло
составлено
из
белых,
косы х
ли¬
ний,
на п олнявш их
воздух
подоб но
тем
паутинам,
которые
летают
ос енью
и
которы е
Де саль
назы¬
вал
«нитями Богородицы»^
Впереди
была-
слава,
такая
жё^
как
этТГнйти,
но
т олько
несколько
п лот¬
не е.
Они
—ониПьер—
неслись
лег ко
и
радостно
все
ближе
и
ближе
к
цели.
Вдр уг
нити,
которые
дв иг али
их,
стали
ослабевать,
путаться;
стало
тя¬
же ло.
И
дядя
Ни колай
Ильич
остановился
перед
ними
в
гр оз ной
и
строгой
позе.
— Это вы сделали? —
сказал
он,
указывая
на
пол оман ны е
с ур гучи
и
перья.
— Я люблю вас,
но
Аракчеев
велел
м не,
и
я
у бью
первого,
кто
д ви-
нется
вперед.
— Николенька оглянулся на Пьера;
но
Пь ера
уже
не
было.
П ьер
был
отец
— князь /)
Андрей,
и
отец
не
имел
образа
и
формы,
но
он
был,
и
ви дя
ег о,
Ни коле ньк а
почувствовал
сла¬
бость
любви:
он
п оч увст вовал
себя
бе сс ильны м,
беск остны м
и
жи дк им.
Отец
ласкал
и
жа лел
ег о.
Но
дяд я
Ни колай
Ил ьич
все
бл иже
и
ближе
на-
двигался
на
ни х7
Ужас
охв ат ил
Николеньку,
и
он
проснулс я» .
«Ofen, — думал он. —
Отец
(несмотря на то,
что
в
доме
было
два
похожих
портрета,
Ни ко¬
леньк а
никогда
не
воображал
князя
Андрея
в
че ^і
л ов ечесхрм
образе),
от ец
был
со
мно ю
и
ласкал
меня.
Он
одобрял
меня,
он
одобрял
дядщ^Пьера.
Что
бы
он
ни
говорил
— я сделаю это.
Муций
137

Сцевола
сжег
с вою
р уку.
Но
отчего
же
и
у
меня
в
жизн и
не
буде т
т ого
же?
Я
знаю,
они
хотят,
чтоб
я
учился.
И
я
буду
учиться.
Но
когда-нибудь
я
пе¬
рестану;
и
тогда
я
сделаю.
Я
то лько
об
одном
пр о¬
шу
Бо га:
чтобы
бы ло
со
м ною
то,
что
было
с
лю дьми
Плутар ха ,
и
я
сделаю
то
же—Я_сделаю
лучше-
Все
узнаюту-все
полюбяггвсе
восхитятся
мною».
И
в друг
Николенька
почувствовал
рыда¬
ние,
захватившее
его
г рудь,
и
запла ка л.
— Вы нездоровы? —
послышался
голос
Де-
саля.
—Нет,—
отвечал
Николенька
и
лег
на
по¬
душку.
«Он добрый и хороший,
я
люблю
е го,
— думал
он
о
Десале.
— А дядя Пьер?
О,
к акой
чудный
че¬
ловек!
А
отец?
Отец!
Отец!
Да,
я
сделаю
то,
чем
бы
д аже
ОН
был
доволен...»
И
сон
Ни ко ле ньки,
и
сон
князя
Андрея
е сть
< прозрение-д
то.
что
предстоит:
в
свою
смерть
для
i князя Андрея и в свою грядущую жизнддаяНи¬
коленьки.
Пробуждение
князя
Андрея
— «от
жйзнижг-Николеныси^^в
жизнь»т-і4до
сне
княз я
Агідрея,
и
во
сне
Николеньки
идет
борьба.
Первая
— борьба со смертью,
в торая
— борьба темных и
св етлы х
сил
жизни.
Кн язя
Андре я
охва тил
ужас,
когда
половинкіГдвери
о тв орилис ь
и
смерть
гото¬
ва
бы ла
поглотить
его.
Н и коленьку
же
о хва тил
ужас,
когда
темные,
грозящие
уничтожением
си¬
лы
его
сна,
д ядя
Ни кола й
Ил ьич
«все ближе и
ближе
надвиг алс я
на
ни х»
— своего рода откры¬
вающаяся
д верь
сна
князя
А н дрея.
Но
е сли
князь
Андрей
ужасается
сме рт и,
готовой
поглотить
его,
то
Ни ко лен ька
страшится
того,
что
сили тс я
по¬
губить
не
т олько
его,
но,
что
главное,
его
отца.
138

И
в
ужасе
за
себя
и
отца,
за
то
целое,
к от орое
со¬
ставляет
он
и
отец,
Н и коле нька
просыпается.
Толстой
особ енно
подчерки вает,
что
князь
Андрей
сна
Ни коле ньк и
«не имел образа и фор¬
мы».
Когда
Н и коле нька
думал
об
отце,
он,
х отя
и
зна л
два
похожих
его
пор трет а,
не
воображал
его
«в человеческом образе».
Для
него
отец
— «не
человек»,
а,
видимо,
то,
кем
князь
Андрей
стал
по
своем
«пробуждении от жизни».
В
одном
из
фильмов
по
«Войне и миру»
изо¬
бражен
<юн Николеньки.
Он^ПІьер^йіашахІи
ка сках
летят,
пёребйра я ^ногами л^о е т ав ля^ за
со-
бой
множество
плавающих
в
воздухе
белых-ло-
лос.
Войско
из
белы х
ко сых
линий,
подобных
ни¬
тям
тончайшей
паутины,
можно,
конечно,
и
п ред¬
ставить,
и
изобразить.
Но
можно
ли
изобразить
эти
белы е
косые
нити-паутины
такими,
к аковы
они
у
Толстого,
— когда они не движимы чем- т о,
а
са ми
дв игаю т
легко
не сущ имис я
впере ди
них
«все ближе и ближе к цели»
Пьером
и
Николень-
кой
в
древних
до спе хах?
А
как
не
то
что
из обра¬
зит ь,
а
представить,
что
ест ь
«цель»
их
движ ения,
т.
е.
«слава,
т акая
же,
как
и
эти
нити»
(!) «только
несколько
плотнее...»
(!) Может быть,
все
это
—
воинство-нити,
слава,
отец
без
образа
и
ф ормы
—
удобно
перевести
на
язык
мистики,
но
никак
не
на
язык
зримы х
образов.
Како й
бы
странный
и
п ричудливы й
сон
ни
брался
описать
Толс той ,
мы
всегда
видим
его
яр¬
ко
и
конкретно.
Таков
сон
Илюшки
из
«Утра по¬
мещика»,
по
тону
предшественник
сна
Николуш-
ки,
сон
Пьера ,
сон
князя
Андрея
и
множество
других
сно в
у
Толстого.
Здесь
же,
в
финале
«Вой¬
ны
и
мира»,
мы,
кроме
косых
п аут ин,
ничего
не
видим.
Кон еч но,
сон
Николеньки
несет
в
себе
не¬
которое
представление,
но
не
представление-об-
139

ра з,
а
представление-мысль,
выразимую
в
о бразе
тольк о
ус ловн о.
Это
тако е
же
представление,
как
и
силовые
линии
мир ов ого
поля
тяго тения.
Кар¬
тина
полета
в
сне
Николеньки
и
е сть
к арти на
д ви¬
жения
в
п оле
тяготения,
в
движущих
и
свето нос¬
ных
линиях
одновре ме н но
и
тяготения,
и
света,
картина
движения
к
источнику
тяготения
и
света,
который
и
ес ть
с вет
и
средоточие
тяготения
—
«такой же,
как
эти
нити,
т олько
несколько
плот¬
нее».
Выраженное
тут
представление
мож но
понять
че рез
мысль,
постоянно
встречающуюся
у
Т ол¬
стого
с
тридца т и
шести
лет.
Вот
как
эта
мы сль
фо рмули рует ся
в
дневнике
Льв а
Николаевича
по¬
следнего
год а
его
жизни:
«Любовь к Богу и сознание Его,
это
то
же,
что
тяготение
к
з емл е^ зе мл{ПГбольшем\міе нт рѵ/
а
того
еще
к
большему
центру
тяготения
й
так
без
конца.
Любовь
к
б лижне му,
клсивотным,
это
то¬
же
тяготение
между
предметами,
находящимися
в
зависимости
от
всеобщего
тя го тен ия.
Бо га
мы
знаем
точно
так
же
как
знаем
тяготение.
Точ но
так
же,
как
знаем
тяготение
по~-его_закдну,
так
и.
Б ога
да
Его
закону
любв и.
Тот
же
закон
любви
к
Богу,
как
и
закон
тяготения
к
общ е му,
основному
центру
тяготения,
и
как
тот
же
закон
любви
ме жду
отдельными
жи выми
существами.
И
так
же,
как
мы
не
знаем,
не
можем
д аже
предста¬
вит ь
себе
всеобщего
центра
тягот е ни я,
мы
не
мо¬
жем
знать
и
представить
себе
Бога.
Но
такж е
(как)
несомненно
то,
что
эт от
не пост иж имый
центр
есть,
т акже
несомненно
и
то,
что
Бог
есть».
И
да л ьше:
«Грубое представление тяготения есть в^рх
и
низ;
болеедысокое:
з емля
притягивает:
еше
более
высокое:
землю
зритящдает
солнце,
солнце
же
140

само
притягивается
к.. .
и
т.
д.
То
же
и
с
представ-
лением
ТэогаТ
СамоеГгрубое
представление
Бога
|
— идол,
боле е
высокоеГХристос,
Будда...
еще
бо-
;
лее
вы сокое
Бог
личны й.
Но
ни
то,
ни
другое
не
доступно
ч еловек у,
хотя
и
то,
и
другое
как
поня¬
тие
и
как
ф акт
неизбежно,
необходимо»
(58.33-34).
s Ту же самую мысль Толстой записывает в зна¬
м е нат ельную
«безумную ночь» 18
июня
1863 го¬
да,
давшую
толчок
к
работе
над
художественным
п ро из веде нием
из
эпохи
наполеоновских
вой н:
«Нынче^ луна;
поднялам£ня-кверху4но
КА К,
это¬
го
никтб'нб-зйает.
Недаром
я
думал
нынче,
что
та¬
кой
зак он
тяготения,
как
материя
к
земле,
суще¬
ствуе т
для
того,
что
мы
называем
духом,
к
духов¬
н ому
ёолнцу.. .
Завіра
пи шу.»
То,
что
Толс то й
намеревался
писать
«завтра», ^
потом
получило
название
«Войнами мир».
Мысль
о
д уховн ом
тяготещшт
как
мы
уже
отмечали
в
другой
статье,
лежит
у
самых
истоков
работы
над
рома н ом.
Вероятн о,
что
на
вопрос
князя
Андрея
о
том,
как
же
Бог
предп иса л
закон
любви
человеку,
у
самого
Толстого,
еще
во
время
работы
над
«Войной и миром»,
был
уже
готов
ответ:
по
кана¬
лам
или
линиям
д уховного
тяготения.
2
Мысль
сопоставления
сна
Ни коленьки
и
сна
'
князя
Андре я
родилась
у
То лстого
на
самых
ран-,
них
сту пе нях
его
работ ы
над
Эп илого м.
История/
эт ого
замысла
в есьма
характерна
для
Льва
Нико¬
лаевича.
Последние
выправленные
к орр екту ры
п ятого
тома
«Войныимира»(нынешние
части
1и2
тома
141

че тве рт ого)
Толстой
о тосла л
в
печать
6 февраля
1869 года.
Конспект
же
сцены
встреч и
князя
Анд¬
рея
с
к няжн ой
Марьей
в
Ярославле,
набросанный
Толстым
на
о боро те
хозяйственной
п а мятки
ему
Софь и
Ан др еевны
от
19 января того же года,
можн о
ус ловн о
да тировать
22-24 января,
т.
е.
вс е¬
го
за
две
недели
до
окончательной,
чи стов ой
об¬
работки
сцены.
Мы
уже
говорили,
что
князь
Ан д¬
рей
этого
конспекта
не
Отличается
от
князя
А нд¬
рея
печатного
текста
сцены
в
Ярославле,
то гда
как
Николушка,
непонимающе
протягивающий
тете
я блок о,
еще
не
более
как
статист.
Но
уже
че¬
рез
неделю,
29-31 января,
когда
Толстой
отп ра в¬
лял
письмо
своему
издателю
Бартеневу,
идея
в то¬
рого,
теневого
центра
этой
сцены
(Николушка),
иде я,
без
которой
не
м огло
быть
указанного
с опо¬
ставления
снов,
уже
оформилась
(61. 211). Еще
через
неделю
рукопись
ушла
в
печать.
Эта
б ыст¬
рот а
возникновения
и
осуществления
замы сла ,
даже
у
Т олс того
непривычная,
позволяет
п ре дпо¬
ложи т ь,
что
он
возник
в
результате
некоего
оза¬
рения,
которое
он,
еще
сырое,
тотчас
внес
в
ро¬
ман
— не рассчитывая на читательское понима¬
ние .
О дин
факт
помогдет^самтгредставихьрожде-
ние
эт
'
Огѳ-з ам Бг слаг^То лст ой
принадлежал
к
то му
редкому
типу
людей,
у
к оторы х
жизненные-уда-
ры
не^ѵгнетают^м-з^-дѵшѵ.
а^апротив,
форси ру-
ют
творчество,
воз бужда йт е
мы сль
и
духовную
энергию.
Та к,
величайшие
из-gro
мис тич еск их
от¬
кровений
п оследовал и
в .^ Г895
і ) оду,~~ сраЗ у~ Тю сле
смерт и
всеми
лю б имого
семилетнего
сына
Ванеч-
ки,
единственноГсГиз
с ы новей
наследника
его
дУ-
ч
шевной
силы.
И
как
раз
в
конце
января JS69
года
де ти
Толстого
боле ли
скарлатиной,
и
его
лю би¬
ми ца,
ч е т ы рехлетняя
Татьяна,
которой
одной
до-
142

зв олялос ь
входить
в
кабинет
от ца
во
время
его
работы,
н ескольк о
дн ей
находилась
на
грани
жиз¬
ни
и
сме рт и.
Огов а 'Толс того
в
письме
к
Бартеневу
(«мне
нужно
два
час а
хорошего
расположения^Інірбы
поправить
однсГместо,..
но
эхих
д вух
часов
нет»)
обычно
относят
не
к
разговору
князя
Андре я
с
се¬
строю,
а
к
о дной
из
глав
о
пребывании
Пьера
в
плену.
Это
не доразуме ни е
будет
поня тн о,
если
ска зат ь,
что
главы
о
Пьере
у
французов
были,
как
ника кие
д ругие ,
предметом
о собе нной
заботы
Льв а
Николаевича
во
второй
полов ине
1868 года*
— тогда же,
ко гда
были
задуманы
и
п очти
полно¬
ст ью
сделаны
сц ены
болезни
и
смерти
князя
Анд¬
рея.
Напряжение
работы
над
этими
главами
было
вызвано
тем,
что
в
них
Толсто й
пытался
осмыс¬
лить
и
решить
для
себ я
проблему
зла
«войны» —
и
в
человеке
как
таковом,
и
в
народе,
и
в
себе
са¬
м ом.
Ответ
на
э тот
вопрос
з аставил
его
приз нат ь
могущество
и
с илу
механизма
функционирования
темных
сторон
души.
Именно
о б ост рение
интуи¬
ции
на
темные
с торо ны
души
— большей частью
на
природу
насилия,
покорности
и
подчинения
—
Льва
Н и колаевича,
позволившей
ему
в
конце-
концов
создать
образ
по лн ого
очищения,
осво¬
бождения
души
чело веч еско й
от
зла,
ее
просвет¬
ления
и
воскрешения.
Думаю,
что
и
образ
Птицы
Н ебесной
того
ми¬
ра,
уже
«не человека»
князя
Андрея,
и
о браз
птички
Божией
мира
э того
«соколика»
Каратаева
соз даны
Толс ты м
способом
художественной
сте¬
рилизации
— изничтожения всего темного,
лож¬
н ого,
суетного,
зл остн ого
и
пра здного
из
ду ши
* См.
статью
«Сон».
143

человека
вообще
— в одном случае и из души на¬
родной
— в другом.
Таким
обр аз ом,
сцены
п ре¬
бывания
Пьера
в
плену,
смерть
князя
Андрея
и
Эпилог
сост авляю т
единый
смысловой
комп лекс ,
рожденный
одними
и
теми
же
а ктами
религиозно-
х уд о ж ественного
проникновения.
Их,
по
сут и
де¬
ла,
и
нужно
было
бы
анализировать
в ме сте.
Князь
Андрей
перед
смерть ю
— это то,
что
ос¬
тается
в
человеке
после
такой
операции
генераль¬
ной
чистки,
вычитания
т емного,
или,
лучше
ска¬
зать,
то,
что
проявляетсяз-дунгелтосле-ее
фунда-,
ментальшггоДсвобождешія^^чищения.
Этот-то
с толь
трудно
выуживаемый,
светлый,
чисто
ду¬
ховный
остаток
души,
эта
малая,
но
неразрывная
час ть
чего-то
бесконечно
большого,
с ама
по
себе
существовать
в
эт ой
жиз ни
не
может,
хотя
име н¬
но
она
и
составляет
основу
челове че ской
жиз ни.
В
г оды
работ ы
над
«Войной и миром»
Толс то й
пришел
к
мысли,
что
страшно
не
с то лько
плот¬
ск ое
уничтожение,
смерть
в
итоге
жизни,
с коль¬
ко
ун и тггпжрнир
-этого духовного остатка в'живу-
щем
че лове ке,
смерт ь
в
про цес се
жиз ни.
«Надав-^
ливаемые
ужа сны м»
двер и
сна
кн язя
А ндрея
для
Толстого
не
т олько
образ
сме рти,
но
и
обра з
са¬
мой
жизни
человеческой.
И
не
тольк о
пот ому,
что
в
ка ждое
мг но вение
жиз ни
ее
стережет
смертьг-д
п от ому,
что
в
душе
человека
не
ущхает
противоборство
движущих
его
сил
«света»
и
ду¬
ховног о
тя г отен ия,
с
одной
стороны,
и
того,
что
пута ет,
обессиливает
тончайшую
паут ину
нитей
тяготения,
что
загораживает
косые
лучи
духовно¬
го
солнца
и
в
каждое
мгновение
грозит
разорвать
нити
и
зас тла ть
свет.
«Война и мир»
потому
и
завершается
сном
Ди-
коленьки,
что
это т
его
сон
вбирает
в,с ебя
то
глав¬
ное ,
что
пон ял
о
жиз ни
Толстой ,
в
последние
годы
144

работы
над
рома но м.
Сон
этот ,
устремленный
в
будущее,
в
грядущую
жиз нь
Ни колуш ки,
—и
есть
вид ен ие
о
земной
жизни.
«Десаль спал высоко на своих четырех подуш¬
ках,
и
егггримский
нос
издавал
равномерные
зву¬
ки
храпения.
Николенька,
только
что
пр о снув¬
шись,
в
х олод ном
п оту,
с
широко
раскрытыми
глазами
сиде л
на
своей
по стели
и
смот ре л
пер ед
собо й.
С тр аш ный-- е€ т^разб уЩ п_. е іх)>>, —
пишет
Т олс той
и
только
после
этих'слов
приступает
к
описанию.
Писатель
ничего
не
п одчеркива е т ,
и
мы
не
знаем,
что
сон
Ни коле ньки
— «страшный
сон».
Княз ь
Андрей
в
свое м
сне
ужаснулся
сме р¬
ти,
и
смерть
вошла,
и
он
у мер,
и
проснувшись,
пробудился
от
жизни.
Его
страх
перед
уг р озой
смерти
как
перед
уничтожением
ложен:
в
составе
его
Я
оказался
н еуни чтож имы й
о ста ток,
с
кото¬
рым
он
вошел
в
мир
и
с
которым
вышел
из
него .
Но
так
ли
это
непременно
с
каждым
человеком?
Пусть
каждый
входит
в
мир,
неся
в
с ебе
духовное
начало,
но
всякому
ли
удается
донести
его
до
са¬
мого
вы хода
из
эт ой
жизни?..
Не
смерт ь
главная
оп аснос ть
жизни
человека,
а
подавление
духов ¬
ного
начала
в
процессе
жизни.
Кто
же
или
что
же
спосо бн о
выдавить
из
ч е ловека
его—духо в ное?
«Магницкий,
Аракчеев
и
томуТТоДобнбе»,
т.
е.
по
определению
Пьера
в
Э пи логе,
«люди без веры и
совести,
к от орые
py6BijiJiyffiaT^€e-€ft4€4a»?Ji£T,
им
это
не
по
сила мГКто
же
тогд а?
Нам
уже
д ов оди лось
говорить
о
самодисцип¬
лине
подлинности
Льва
Николаевича.
Повторим
еще
раз,
что
Толстой
нич его
специально
для
чи¬
та теля
не
искажает
— ни пропорции действитель¬
ност и,
ни
пропорции
своей
мысли.
И
ровно
так
6-560
145

же,
как
большинство
людей,
мало
что
видит
в
по¬
вседневно й
жизни
в
бо ре ниях
в
ее
сущности,
ро в¬
но
так
же
мы
склонны
не
видеть
общечеловече¬
ского
трагического
смысла
сна
Николеньки.
На
последней
странице
«Войны и мира»
мы
у миляем¬
ся
и
на
слез ы
Ни ко леньки,
и
на
его
полудетский
сон
с
ил люс тр аци ями
из
Плутарха,
«нитями Бого¬
ро ди цы»,
полома нн ы ми
перьями
и
грозным
дядей
Николаем
Ил ьичо м,
обещающим
убит ь
«первого,
кто
двинется
вперед».
И
прочтя
э ту,
последнюю
страницу
романа
Толс т ого,
мы
закрываем
книгу
так
же,
как
Десаль
закрыл
глаза,
— с добродуш¬
ной
уверенностью,
что
все
здоров ы ,
все
в
порядке
и
можно
спокойно
спать.
Что
поделаешь,
и
Ни ко леньк а
види т
св ой
сон
о
жизни
под
храп
Де саля.
В
то
время,
когда
окончательно
завязался
узел:
П ьер
в
плену
— смерть князя Андрея —
Эпилог,
в
эти
самые
месяцы
к8б8-года^Толстой
составил
проект
«Общества- нез ав и сим Б Гх»^
(90. 122), основные положения которого,
лишь
внешне
напоминающие
продекабристскую
иде о¬
логию
ко нца
де сят ых
годов,
Пьер
Бе з ухов
изла¬
гает
в
разгов о рах
главы
XIV и XVI
Э пи лога
«Вой¬
ны
и
мира».
Широкое
развитие
деятельности
та¬
кого
задуманного
Толс тым
общества
имело
в
ви¬
ду
противодействие
какому-то
общественному
зл у,
злу
душ евно го
порабощения,
как
это
следует
из
названия
й
цели
проекта.
Суть
«Общества не¬
зависимых»
— в противодействии не власти
(«Магницкому,
Аракчееву
и
им
подобным»),
а
не
в
п оследню ю
очередь
так им
благородным,
с иль¬
ным
и
добры м
людям,
как
Ни кола й
Ильич
Рос¬
то в,
пр от отипом
котор ого
по служ ил
отец
Льв а
Ни ко лаев ича.
Мы
пока
не
стан ем
пытаться
объя с¬
ня ть
столь
поразившие
Николеньку
слова
Росто-
146

ва
П ьеру,
попавшие
потом
и
в
сон
Ни коле ньки,
но
укажем
т олько
на
одно,
не
сра зу
бросающееся
в
глаза
сопоставление.
Когда
княжна
М арья
заплакала
о
будущ ей
судьбе
Николушки,
князь
Андре й
сказал
ей:
«Ты
зна еш ь,
Мари,
Еван.. . »
— и про себя о птицах не¬
бесных.
В
гл.XV
Эпилога
Ни кола й
Рос тов ,
назы¬
вающий
Пьера
с
его
п роектом
«мечтателем»,
го¬
ворит,
что
ему,
Ро стову,
де ла
нет
до
того ,
«что
Аракчеев
н ехорош
и
все»,
потому
что
у
него
мать,
жена,
дети,
которых
на до
«не оставить такими ни¬
щими ,
каким
я
был».
«Графиня Марья хотела сказать ему,
что
не
о
едином
хлебе
сыт
буд ет
человек*;
что
он
слиш¬
ком
мн ого
приписывает
важности
этим
ДЕЛ АМ,
но
она
знала,
что
этого
говорить
не
нужно
и
б ес¬
полезно»
— что он,
как
сказано
чуть
ниже,
«ни¬
когда
не
поймет
в сего
того,
что
она
понимает...»
«Ты знаешь,
Мари»,
— продолжает Николай
Ростов
уже
знакомыми
нам
слов а ми
и,
в
контра ст
е сли
не
князю
Андрею,
то
его
сестре,
с
ож ивле н¬
ным
лицом
начинает
рассказывать
«о возможно¬
сти
в
весьма
скором
времени
в ы купить
Отрад¬
ное».
он
(Ростов)
говорил
ей,
но
«ее нисколько не ин¬
тересовало
то,
что
он
говорил.
Она
смотрела
на
него
и
не
то
что
д ума ла,
а
чувствовала
о
другом».
«Душа княжны Марьи, —
завершает
Толс той
эту
сцену,
— всегда стремилась к Божественному,
В
эт ом
разговор е
гр афиня
Марья
находится
по
отношению
к
своему
мужу
в
том
положении,
ві
кот ором
бра т
ее
перед
смертью
находился
по
от¬
ношению
к
ней
самой .
Она
«понимала все»,
ч то/
* Таков смысл и евангельской фразы о птицах небесных в пони¬
мании
княжны
Марьи.
147

ве чн ому
и
совершенному
и
потому
никогда
не
м огла
быть
покойна.
На
лице
ее
выступило
стр о¬
гое
выражение
затаенного
выс окого
страдания
души,
тяготящейся
телом.
Николай
посмот ре л
на
нее.
«Боже мой!
Что
с
на ми
будет,
ес ли
она
ум¬
рет,
как
это
мне
кажется,
к огда
у
нее
т акое
лиц о»,
подума л
он,
и,
ст ав
перед
образом,
он
стал
читать
вечерние
молитвы».
Николай
Р остов
— человек,
во
м ногих
о тно¬
шениях
достойный,
и ~нс
вызывает-недоброго
чув¬
ства,
но
в
нем
— все то,
что
осла бляе т
сил у
ду¬
хо вн ого
тяготения
души
и
приводит
человека
к
дух овно му
равнодушию.
Сам
по
себе
Николай
Ростов
— человек__не- э л о й,
но
в
нем
дезиютреб-
нос ти
дух овн ог о -рос іа^
этим
самым
— началом^
косностадудіи
— он антипод кнйз*А н др ея
и
про-
тивостоит
ему.
То
же
противоборство
—ивосне
Н и коле ньки,
где
в
видении
борьбы
грядущей
жиз ни
души
его
о тец,
его
светлое
д уховно е
Я
борется
за
существование
с
че м ^тгроз ны м,
стр о¬
гим
и
м ог учим.
Ни коле ньк а
чувствует,
что
счаст¬
ливы й
исхДгГборьбы
отнюдь
не
предрешен,
его
охватывыает
ужас,
и
он
просыпается
в
холодном
поту.
В
это
вся
сут ь
его
сна .
3
В
сне
Н и коле ньки
князь
А ндрей
— не герой
романа
и
вообще
уже
«не человек»,
а
существо,
не
имеющее
з емного
образа
и
формы,
ду х,
и
меж ¬
ду
Николенькой
и
князем
Андреем
с ущ ест вует
духовная
связь
«отца»
и
«сына».
Ни коле ньк а
ис¬
пытывает
к
«отцу»
ре л игиозн ое
чув ст во
пр име рно
того
же
оттенка,
что
и
впоследствии
сам
Т олст ой
— к Богу. «Мы
узнаем
Бога
не
столько
раз умом,
148

ско льк о
тем,
что
чувствуем
себя
во
власти
его,—
читаем
мы
4 июня в сборнике « На
каждбш
де нь»,
— вроде того чувства,
которое
испы т ывае т
груд¬
ной
р ебенок
на
руках
матери.
Ребенок
не
знает,
кто
держит,
кто
греет,
кто
ко рмит
его,
но
знает,
что
е сть
э тот
к то-т о,
и
мало
того,
что
знает,
—
лю бит
то го,
во
власти
кого
он
находится.
То
же
и
с
человеком».
То
же
и
с
Н и коленько й.
«...И отец не имел об¬
раза
и
формы,
но
он
б ыл,
и
видя
его,
Николенька
почувствовал
слабость
любви:
он
почувствовал
се бя
бессильным,
бескостным
и
жидк им.
Отец
ла¬
ска л
и
жа лел
его ».
И
когда
в
ужасе
перед
грозно
надвигающейся
на
них
силой
Николенька
п ро¬
сну лс я,
первая
его
мысль
—оботце:«Отец,—
ч
думал
он,
— ...отец би^со-мн сщ)
и
ласкал
меня».
Восемь
лет
назадГупостели
умирающего
б ра¬
та,
княжна
Марья
плакала
о
т ом,
что
«Николень¬
ка
останется
без
отца»,
без
непосредственного
об¬
щения
с
ним.
И
т еперь,
нак ан уне
юно сти,
Ни ко¬
ленька
постигает,
что^он— н е
без
отпа.
что
от ец
пребы ва ет
с
ним
и
в
не м.
И
этот
его
родной
отец
и
его
духовный
родитель
— не понятие,
не
отвлече¬
ние ,
не
слова,
а
«почти понятное и ощущаемое»,
в
себе
виденное
и
в
глубинах
своего
Я
реальн о,
ду¬
ховным
прикосновением
осязаемое,
подобно
то¬
му,
как
каждый
ощущает
внутри
себя
своего
плотского
отца.
В
связях
Н икол е ньки
с
князем
А нд¬
ре ем
нет
ниче го
гене тич еск ого ,
нет
ни
сева,
ни
жат¬
вы,
тут
непосредственно
в
духе
отец
п итает
с ына.
Конечно,
князь
Андрей
был
прав:
его
сестре
нечего
было
сокрушаться
о
душев ном
раз вит ии
и
счастье
мальчика,
потерявшего
отца.
Князь
Анд¬
рей
сказал
ей,
что
оте ц
пребудет
в
с ыне,
и
Нико-
ленька
т огда
уже
п онял
его .
Что
ж,
попробуем
по¬
н ять
и
мы.
149

л
Как
тол ько
человек
становится
личностью,
он
^приобретает способность~ су тіи ть-е^м ого
себ я^
И
/если при этом он сам не препятствует себе,
то
не¬
минуемо
ощущает
таинст&ешюетъ
этой-своей
способности
с удить
себя
са мого .
Ф орма льно
гово-
\ ря,
это
и
ес ть
тот
пункт,
в
котор ом
человек
отли-
I чается от разумного животного;
по
к райн ей
мере,
I духовная жизнь чeлoвeкaJ ШШL ДЩH«^ae тcя
име н-
\ но с осмысления этого пункта.
Сн ачала
то,
чшо-еудит
ме ня
во
мне,
пер еж ива¬
ется
мно ю
как
некоторая
вы сшая
инстанция,
ме¬
ня
прев осхо дящ а я
и
мне
принадлежащая.
Я
обла¬
даю
с пособнос ть ю
рассматривать
себя
с
некото¬
рой
высшей
и
н епогреши м ой
то чки
зре ния.
И
эту-то
свою
способность
называю
совестью.
Но
нос ит ель
совести
—Я,
и
вчувствов а я сь
все
глуб¬
же
и
гл убж е,
я
нахо ж у,
что
я
вовсе
не
п ереж иваю
свою
совесть
как
нечто
непогрешимое
с амо
по
се¬
бе
(я даже могу не доверять ее голосу),
а
только
как
ответственное.
Я
начина ю
понимать,
что
муки
совести
есть
м уки
ответственности
перед
кем-то,
п ре восходя щим
меня
и
истинно
непогре¬
шимым.
Как
тол ько
человек
узнал,
что
он
с удит
с ебя
в
свое й
сове с ти
лиш ь
по
праву
св оей
ответствен¬
нос ти
перед
ке м-то
не погр е шимым,
то
он
уже
не
может
сомневаться
в
существовании
некоторой
дух овно й
инстанции
себя.
Он
не
может
не
чувст¬
вов ать,
что
его
Я
и
эта
духов на я
инстанция
нахо¬
дятс я
в
постоянном
взаимодействии.
Взаимодействие
это
ощущается
в
двух
направ¬
лен иях.
В
напр авлени и
из
са мого
с ебя
ощущается
только
отве тств ен нос ть
перед
эт ой
духовной
ин с¬
танцией,
которую
(ответственность)
я
волен
при¬
нимать
или
не
принимать.
В
другом
же
направле¬
нии
—ксебе—
ощущается
самая
духовная
ин-
150

станция
как
водящ е е
сознание,
как
н е которое
ду¬
ховное
тяготение,
действующее
на
Я
как
бы
из¬
вне,
из
источника,
мне
не
принадлежащего,
но
мне
о днород ного .
Ощущение
или
чувство
этой
воли
ко
мне
и
ее
неподвластности
мне
и
есть
эти¬
чес кое
чувство,
в
кот ор ом
сознается
«духовное
тяготение»
само
по
себе.
Но
человеку
мало
ощутить
или
даже
«со¬
знать»,
ему
еще
обязательно
нужно
о пре де лить,
назвать.
Но
как?
Как
обратиться
к
этой
духов¬
ной
инстанции?
Хотя
бы
— в каком лице?
Форма
первого
лица
должна,
казалос ь
бы,
обязательно
присутствовать
при
этом
обращении,
т.
к.
то,
к
ч ему
я
обращаюсь,
не
может
быть
отде¬
лено
от
моего
конкретного
переживания;
о но,
как
мой
опыт,
дано
мне
во
м не,
есть
со
мной,
пусть
и
не
в
составе
меня,
а
лишь
в
единстве
со
м ной
(мое тяготение).
Да,
мое
Я
— духовно,
т.
е.
нахо¬
дится
в
слитности
с
духо вно й
инстанцией
меня,
но
определенно
утверждать,
что
эта
духовная
инс¬
танция
ес ть
Я,
включена
в
меня
или
составляет
мое
Я
— все же нельзя.
Сто ль
же
несовершенна
здесь
и
форма
вт ор ого
ли ца.
Говоря
«ты» (т.
е.
другое,
но
мне
п одобное
и
сродственное
«я»),
мы
подразумеваем,
в о-п ер¬
вы х,
некоторое
в ыде ление
мне
б лиз кого
из
мно¬
гих
других
мне
подобных,
а
во- вт оры х,
подразу¬
меваем,
если
и
не
р авноправн ос ть
и
равноцен¬
ность,
то
хотя
бы
с оиз ме римос ть
«я»,
и
«ты»,
чего
нет
в
том
чувстве,
о
котором
мы
говорим.
(По
этой
же
причине
нельзя
сказать
и
«мы».)
В
форме
же
третьего
лица
— «он», —
создан¬
ной
человеком
для
обозначения
по сторо ннего
или
отсутствующего,
нет
э ле мента
непосредст¬
вен ного
и
постоянного
п рис у тствия
во
мне
т ого,
к
чему
я
об ращаю с ь.
Можно
было
бы
обойти
это
151

препятствие
указан ием
на
о собую
знач ит ельност ь
и
пре восхо дс тв о
этой
ин станции
— «ты»
или
«он», —
но
и
это
бы ло
бы
неуместно,
так
как
эти ¬
ческое
соз нан ие
не
ест ь
еще
Богосозна ни е .
В
гл у¬
бине
Я
есть
«точка»,
в
ко тор ой
загорается
«свет»
сознания
и
жизни.
Для
ме ня,
то
есть
для
вс ей
структуры,
выстроенной
на
этой
«точке»
и
высве¬
чиваемой
от
нее ,
она
есть
источник
света
и
центр
дух овно го
т яготен ия,
но
есть
ли
она
д ей стви¬
тель ный
ист очн ик
света
и
духовного
тяготения
— неведомо.
Здесь
самосознание,
все
более
и
бо¬
лее
углубяс ь,
доход ит
только
до
семен и
само го
себя.
Но
с емя
не
есть
адекватное
выражение
но¬
сителя
се мени ,
оно
св ободно,
хотя
бы
в
смысле
самоосуществления
и
са моформи ров а ни я.
Се мя
есть
«я»
и
одновременно
не-«я»,
но
такое
не- « я»,
которое
включает
в
себя
«я».
Конкретный,
ж ивой
опыт
переживания
своего
духовного
«я»
трудно
описать
только
в
понятиях
«я»,«не-я»,«ты»,«мы»,«он»,«оно».
Здесь
необ¬
ходимо
какое-то
ин ое
ли цо,
которое
не
был о
бы
ни
пер вы м,
ни
в тор ым,
ни
третьим,
в
положитель¬
ной
ли,
в
отрицательной
ли
форме,
но
включало
бы
в
с ебя
их
всех
и
притом
передавало
бы
ж ивое
чувство.
Само
понятие
«семени»,
п о тенции
моег о
«я»,
да ет
нам
наме к.
«Семя»
это
то,
чем
было
мое
«я»
до
то го,
как
я
стал,
мой
первообраз,
то,
чей
образ
пребывает
во
мне
и
по
образу
которого
«я»
стал
— отец.
От ец
ест ь
тако е
«он»,
в
кото ро м
дано
«я»
и
вместе
с
тем
— более полное,
более
«целое»
«я»,
то,
что
произвело
зачатие
моего
«я»
из
само¬
го
с ебя.
И
потому
ч увство
и
сознание
духовного
«я»
лучше
всего
выражается
в
четвертом
л ице
— в форме отношения и взаимозависимости сы¬
на
и
отца.
152

В
духовных
своих
глубинах
человек
знае т
се бя
как
сына
— узнает себя в отце и его в себе.
Но
ес¬
ли
в
отношении
плотского
отца
человек
рано
или
поздно
стремится
к
саморазличению
и
тем
самы м
утверждает
свою
авто но мно ст ь,
то
в
духовной
жизни,
в
отношении
духовного
о тца
человек
стремится
к
обратному
— к утверждению своей
сыновности
как
силы
своего
духовного
тягот е¬
ни я.
Д
Князь
Андрей
для
Никоденьки
есть
центр
бли-Ѵ
жайшего
духовного
тя гот ени я,
его^ др хѳв ноех ол-^
нце»,
кот ор ое
дает
ему
свет,
непосредственно
«питает»
его .
ТТли^^ьіражаясь“язьГкбм
пер еѳна -
лизма,
князь
Андрей
есть
личная
духовная
ипо¬
стась,
личное
Божество
Н и коле ньки
и
в
этом
чис¬
то
персоналистическом
смысле
—его«отец»,
его
«четвертое лицо».
4
«Отец, —
думал
он,
— ...отец был со мною и
ласкал
меня.
Он
о добр ял
м еня,
он
о добр ял
дя¬
дю
Пьера.
Что
бы
он
ни
говорил,
я
сделаю
это...»
Последняя
фраза
не
совсем
понятна.
В
руко¬
писи
бы ло
не
так:
«А отец?
Я
лю блю
их.
И
я
сде¬
лаю,
что
бы
они
ни
говорили»
(15. 204). «Они»
тут
— Пьер и князь Андрей,
и
нам
известно,
о
чем
говорил
П ьер
в
кабинете
Ростова,
и
известно,
что
князь
Андрей,
по
словам
Пьера,
согласился
бы
с
т ем,
что
он
гов орил
в
тот
вечер.
Таким
об раз ом,
в
1
пе рв она ча льной
рукописи
Николенька
обещает
І
посвятить
себя
той
деятельности,
которой—сам
Т олс той
в
то
время
придавал
особое
значение
и
открыть
которую
у
него
во
всех
слоях
р укопис и
153

намеревался
Пьер*.
Иначе
в
каноническом
тексте
романа,
где
Ни коле ньк а
к лянется
сделать
все,
что
бы
«ни говорил»
ему
«отец».
Но
ни
во
сне,
ни
наяву
княз ь
Андрей
ничего
не
«говорил»
Ни ко-
леньке.
Это
слов о
употреблено
Толс ты м
ра сши¬
рительно
и
имее т
смыс л
постоянно
действующего
п редп исания
отца
сыну.
Отец
Ни коле ньки
одоб¬
ря ет
и
предписывает
ему
не
то,
о
чем
говорил
Пьер
Николаю
Ростову,
а
то,
что
было
во
сне
Ни¬
коленьки,
когда
он
и
П ьер
шли
впереди
о громн о¬
го
войска
«из белых косых линий»
и
впереди
была
«слава».
Зде сь
князь
Андрей
«говорит»
в
том
см ыс ле,
в
котор ом
Николенька
во
сне
«видит»
его,
не
имеющего
образа
и
формы.
И
читая
дальше,
можно
понять,
что
Нико¬
ленька
обязан
«сделать»,
свершить
по
безгласно¬
му
предписанию
отца.
Что
бы
ни
предписал
мне
он,
думает
Николенька,
я
выполню
его
волю.
Это
потребует
силы
и
стойкости
Муция
Сцеволы,
ког¬
да
т от,
чтобы
доказать
свое
бесстрашие
перед
му¬
чениями
плоти,
сам
сжег
на
глазах
мучителей
св ою
руку.
«Все узнают,
все
полюбят,
все
восхи¬
тят ся
мною».
И
Ни коле нька
зап лак ал.
Смысл
этого
места
полностью
выясняется
пометкой
Т ол¬
стого
на
полях
одного
из
вариантов:
«Николушка
м ечт ает
с ла вѵ- добро,
пла чет »
(15. 201). Нико¬
ленька
думает
совершить
подвиг
самоотречения
и
чувствует
в
душ е
прилив
любви,
которая
тотч ас
обрати ла сь ,
— как у Каратаева, —
не
на
какого-
ниб удь
особенно
близкого
ему
ч еловека,
а
на
то¬
го,
кто
был
перед
его
глазами.
К огда
Дес а ль,
пр о¬
снувшись,
корректно
осве домилс я
о
его
здоровье,
лю бовь
Николеньки
вылилась
и
на
него:
«Он до-
* Нонету,
которая
пр ив ела
современников
Пьера
на
Сенатскую
площ адь.
154

бры й
и
хорош и й,
я
лю блю
его»,
—думалоноДе¬
сале».
В
последней
сцене
«Войны и мира» « оте ц»,
князь
Андрей,
посыла ет
в
мир
своего,
п одобного
се бе
сы на
и
предписывает
ему
самоотвержение,
сла в у-доб ро
и
любовь.
То
е сть
то
«неотъемлемое
от
человека»
счастье,
«находящееся вне матери¬
альных
сил»,
«счастье одной души,
счастье
лю б¬
ви »,
которое
открылось
князю
Андрею
в
лазарете
Бородина
и
о
котором
он
думает
перед
бредом
в
Мытищах.
«Понять его может всякий человек,
но
сознат ь
и
предписать
его
мог
только
один
Бог»,
— утвер¬
жд ал
он
тогда
и
спрашивал
с ебя:
«Но как же Бог
предписал
этот
закон?
Поче му
сы н?.. »
Мы
уже
можем
наметить
отве т
на
эт от
вопрос:
Бог
пред¬
п исал
сч ас тье
души,
закон
любви,
добр а
и
са мо¬
от верж е ния
посредством
д уховного
т я готения
между
«отцом»,
личной
духов ной
ип ост ас ью,
и
«сыном»,
человеком.
Или:
предписание
Богом
за¬
кон а
душе
ч ело веческой
возможно
благодаря
со¬
знанию
о тветс твенно сти
«сына»
перед
«отцом».
В
той
фразе,
которой
заканчивается
роман,
все
вре мя
восходящ е е
чувст во
Ни коле ньки
пере¬
шло
на
еще-ѳднуг
последнюю
ступень:
он
уже
мечтает
WxLcaoe^LoraBe и нё~з
том,
чтобы-в ее
ѵз-
налиГрѳлюбили
и
в осхит ил ись
им,~1Готом,
чтобы
«даж^
ОН
бил
доволен».
Здесь
уже
не
с т олько
«я
сделЗЮГи
бу ду
славным,
с кольк о
сделаю
себя
пе¬
ред
его
«славою» —
сделаю
тп,
ц^м~бм~/ і аже
ОН
„
был
доволен.
Ц ель
его
стре мле ний
— нгпппииті.
некий
сыновний
долг,
явить
в
с ебе
ду ховного
от¬
ца,
ст ать
им._Достигнуть«славы»—
и
той,
кото¬
рая
была
«впереди»
во
сне
Н и коле ньки,
и
т ой,
ко¬
торой
он
жела ет
по
пробуж де нии ,
—'означает^ре-
ализоват ь
в
себе,
своею
жиз нью
св ое
духовндё
я:—
155

Эта
цель
предписана
закпном-дѵховноготяго-
тения.
Об
этом-то
внеэмпирическом
законе
во п-
.лощенияотцавсынеи«говорил»
перед
смертью
княз ь
Андрей
своей
сестре
и
Николеньке.
И
по
тем
же
ка н алам
духовнштгтягитения
мсжду-от-
пом
и
сыном
Николѵшка
тогд а
понял
«значение
той
сцены»
в
Яр осла вле ,
п онял
то,
что
хотел
ска¬
зать
«отец»
княжне
Марье,
«все понял»...
Тогда
он
понял
отца
душою;
теперь
же,
через
восемь
лет,
накануне
жизни,
понял
его
и
волею:
«Отец!
Отец!
Да,
я
сделаю
то,
чем
бы
даже
ОН
I йыл доволен...»
В
соответствии
со
словами
своей
про пов еди,
Толст ой
в
18&5 гопу решает раздать своеіімуще-
ствбгЮто
намерение
его,
— свидетельствует Би~-
рюков,
— встретило столь страстный протест его
семьи,
преимущественно
со
стороны
жены,
что
Лев
Николаевич
ѵсѵмнился
в
п равильнос т и
свое-
\го решения.
Ему
былсГкатегорически
объявлено,
что
если
он
н ачнет
раздавать
и мущ ест во,
то
над
ним
будет
учре жде на
оцека.за
расто чи те льст во
вследствии
психического
расстройства.
Так им
об¬
разом,
ему
у грожа л
дом
ума лиш е нны х^,
а
имуще¬
ство
все-таки
осталос ь
бы
в
рука х
с е мьи».
Когд а
у
Толстого
воз никла
мы сль
написать
ис¬
торию
рдпргп
р рпигипзнпгп
д рпбужттрнид,
ТО
ОН
эту
с вою
ис пове дь
назвал
«Записки сѵмасшедше-
го».
«Записки»
н ачина лис ь
с
краткого
упомина¬
ния
героя
о
том,
что
его
сегод ня
возили
на
осви¬
детельствование
и
признали
«подверженным аф-
фектам»,
но
не
сумасшедшим.
Сцёнои^освиде-
т е льс твования
То лс той,
по-видимому,
и
наме-
156

меревался
завершить
св ою
автобиографическую
повесть,
но
она
о сталас ь
незаконченной.
Чере з
десять
лет,
в
1896 году Толстой собирался про¬
должить
п овесть
й-тѳг да чке-за пис ал
в
дневнике
действие
ее
и^еечлавную
мысль.
Снач ал а
герой
должен
был
прийти
к
отчаянию,
а
в
конце
— най¬
ти
спа сен ие
«в признании Бога и сыновности
своей
Ему»,
и
отсюда
— в признании братства
людей.
«Признание братства людей и жестокий не¬
братский'скЛад
жиз ни
— неизбежно приводит к
признанию
сумасшедшим
себя
или
всего
мира».
Мысль
о
т ом,
что
признание
б ратст ва
людей
(любовь к ближнему)
есть
последствие
сознан ия
сы новн ост и
Бо гу
(любви к Богу),
впервые
сфор¬
м улирован а
Толс ты м
через
полгода
после
о кон¬
чания
«Войны и мира», 26
мар та
1870 года: « За¬
поведь
Хр ист а:
лю бить
Бога
и
ближнего
— была
всегда
непонятна
для
мен я
в
пе рв о й-половине —
люби'Бога.
Тедерь
я
понимаюЛІюби
Б огазна -
чит,
люби
себя ,
люби
в
се бе
то,
что
ест ь
Бог,
то
ес ть
все,-.что
з.
те бе
нера зумно
(разумное есть
приз н ак
Дьявола).'Люби
ближнего
включено
в
первом,
но
сказано
для
помощи
с лаб ости
нашей».
В
«ВоинеІГмире»
любовь
к
ближнему
олицетво¬
рена
в
Платове
Каратаеве
и
составляет
откров е ¬
ние
Пьер а.
Любовь- же=к- Бо су^ к^ тому,
что
в
теб е
ес ть
Бог,
к
д ухов ному
началу
с ебя,
к^«отпу»—
олицетворена
в
сознании
с ыновност и
у
Нико-
леньки
в
фина льн ой
сцене
р омана.
Те перь
мы,
кажется,
можем
п онять
толсто¬
вский
ответ
на
вопросы
князя
Андрея
о
з аконе
Бога
и
«сыне»
перед
его
бредом
в
Мытищах.
Лю¬
бовь
к
б лижне му,
каратаевская
любовь,
есть
предп исан ны й
свыше
человеку
закон.
Но
не
этот
з акон
самоценен,
а
то,
чему
он
есть
подобие,
во
157

что
он
включен,
— духовное тяготение между сы¬
ном
и
от цом,
признание
духовной
с ынов нос ти
«отцу»,
лю бовь
к
Богу,
к
тому,
что
во
мне
Бог,
к
«отцу»
во
мне.
Именно
поэтому
бред
князя
Андрея
в
Мыти¬
щах ,
в
котором
он
слышал
голос
Птицы
Н ебе сной
и
в
котором
«выдвигалось», «воздв игалос ь»
те ло
из
лучи н ок
и
иголок,
есть
отве т
на
его
воп росы:
«Как же Бог предписал этот закон?»
и
«Почему
сын?..»
В
сохранившихся
заметках
к
«Запискам сума.-,
сшедшего»
Т олст ой
де лит
свою
сознательную
жизнь
на
две
части
— до и после некоторого/ С о-
бытия1
прпигптегтпіргп
гТг им
кяк
раз
В
тпт
іКМ
j
год ,
когда
он
завершил
«Бойцу и мир».
В ес ьпер -І>
вый
п ери од,
с
четырнадцати
л&т
и
до
этого
собы¬
тия,"представляется
ему
п устыне й,
жизни:
«Это
была
пустыня,
через
к от орую
я
проходил,
пусіы-
ня
наслаждений
п лотск их,
о тупе ния
душевного
и
мертвенности.
И
в ступ ление
в
эту
пустынк>Ги~ВЙ-
ход
из
нее
сопровождался
о ди на ковой
борьбой
и
страданиями».
ЕГчетырнадцать
лет,
при
входе
в
эту
п у стыню
мертвенности,
— «борьба и страдания смерти»,
при
выходе
нее,
в
сорок
один
год*^*
«борьба и
страда н и яродбв ».
ВьпШдТіЗ^
пу стьін и
жиз ни,
роды
э ти,
то
есть
начало
с воего
п ѵхпвнот
рождения,
,
сам
Толстой
от носизГ” з е
к
концу
70ос годов,
как
это
обычно
делается,
а
к
18б9>9оду,
ко
времени
завершения
романа
л
«арзамасского ужаса&д_А в-
то би о гра фичес кое*
оп исание
эт ого
ужаса,
тоск и
Не
автобиографично
в
«Дахшсках»
толь ко
то,
что
ко
в ре мени
арзамасс ког о
у жаса
Тол стому
бы ло
не
тридцать
пять,
^eopojc^
158

душевной,
и
составляет
содержание
написанной
части
«Записок сумасшедшего».
Описанию
арзамасской
тос ки
в
повести
пре д¬
шествуе т
описа н ие
«припадков сумасшествия»,
которые
«находили»
на
reposfelneB детстве. « На¬
ход ило
то,
что
мне
вдруг
представлялось,
что
я
вс ех
Л^обдш,
и
Цто_дг р
мрндТііЬбЯТ
И
ЧТО
ВИЗГОМ
,
одном
Жизнь,
и
что
другой
жиз ни
нет...
Я
закры -
'
ва лся
п лотне е
и
видел,
чувствовал
одну
л ю бовь,
и
влас ть
любви,
которая
должна
была
уничтожить
все
зло
мира.
Я
гов орил
себ е
— теперь я ма тень-А
кий,
я
це -м огу.
Нб^цай
вы рас ту.
Это го
ничего-
злого
yxcejje будет.
Я
сделаю
так».
Вот
то
душевное
состояние
де тст ва,
кот орое
князь
Андрей
вс помни л
на
перевязочном
пунк те
Бородина,
которое
сам
Толстой
помнил
с
пяти-/
шестилетнего
возраста
и
к от орое
в
Эпилоге
«Вой-|
ны
и
мира»
приписал
пятнадцатилетнему
Нико-
леньке.
В
«Записках сумасшедшего»
е сть
и
другие
м ес¬
та,
более
или
менее
отчетливо
напоминающие
не¬
которые
гла вы
«Войны и мира».
Г ерой
«Записок»,
как
и
сам
Т олст ой
в
1869 го¬
ду,
поехал
покупать
имение
и
по
д оррге
заноче¬
вал
в
арзамасской
гостинице.
Он
б ыло
заснул,
но
вдруг
в
ужасе
проснулся:
ему,
как
и
князю
Ан д¬
рею,
представилось,
что
он
сейчас
умрет.
«За¬
снуть,
я
чувствовал,
не
б ыло
никакой
возможно¬
с ти.
За чем
я
сюда
заехал.
Куда
я
везу
себя.
От
че¬
го,
ку да
я
убегаю?
—Яубегаюотчего-то.
страшного
и
не
могу
убежать.
Я
всегда
с
собою,
і
и
я-то
и
мучителен
себ е.. .
Я
выш ел
в
коридор,
ду¬
мая
у йти
от
т ого,
что
мучало
ме ня.
Но
оно
вышло
^одші^ го д.
В
«Исповеди»
Толстой
утв ержда л,
что
име нно
в
тридцапСдш-^-
тридцать
(четыре года в нем должен был бы ,
прои зо йти
религиозный
перелом.
159

за
мной
и
омрачало
все.
Мне
так
же,
еще
более
страшно
бы ло.
«Да что это за глупость, —
сказал
я
себе .
— Чего я тоскую,
чеш-брюсь.—
ІѴІеня,
—
р
неслышно
о тве чал
голос
смерти.
—Ятут.
Мороз
подрал
мен я-па
коже».
^
_
V Описывая свое состояние ночью в Арзамасе,
г ерой
Толс того
гов орит ,
что
«что-т о
раздирало
мою
душу
на
ч асти
и
не
м огло
разодрать»,
— со¬
стояние,
которое
в полне
могл о
бы
послужить
прооб ра зом
брела
кн язя
Анттрея
и
которое
и
ос¬
мыслено
как
м уки
д уховны х
родов:
то
«мучитель¬
но
разрывалась
душ а
с
тел ом» ,
— пишет Толстой
в
«Записках»,
и
ровно
так
же
он
опреде лял
арза¬
масское
состояние
и
в
те
д ни,
к огда
он
непосред¬
ственно
его
испытывал,
как
это
в идно
из
письма
к
жене
от
18 июля 1871
года.
Легко
себе
представить,
что
по сле
одн ого
из
так их
моментов,
когда
душа
разрывалась
с
телом,
на
вопр ос
«Зачем,
что
я
так ое ?»
нашелся
ответ:
Я
—сын«отца&гХвоей^духѳвнойлпосхасщ-и
ж иву
затем,
ч тобы
осуществить
его
в
с ебе
— сделать то,
чем
ОН
был
бы
доволен.
Отсюда
и
бред
князя
Ан¬
дре я,
и
его
с он,
и
его
пробуждение,
и
пробужде¬
ние
Николеньки.
И
все
это
было
бы
очень
логич¬
но
и
убед ительн о,
есл и
бы
не
одно
обстоятельство.
Бред
князя-Андрея
бы д_
написац_-ле
п оздне е
кон ца
1868 года:
главы
смерти
князя
Андрея
от¬
даны
в
печать
в
ф евр але
1869 года;
в
это
время
появился
и
замысел
с оп ост ав ления
снов
«отца»
и
«сына»,
который
был
у точ нен
через
н е сколько
месяцев;
к
лету
1869 года Толстой уже правил
корректуры
Эпилога
романа,
в
том
чи сле
и
кор¬
ректуры
сна-пробуждения
Н и коле ньки.
В
Арза¬
масе
же
Толс той
ночевал
с
3на4
сентября
эт ого
же
года.
Вернувш и с ь
в
Яс ную
Поляну,
он
полу¬
чил
и
правил
последние
корректу ры .
Правка
б ыла
160

больша я,
но
в
какой
с тепе ни
она
коснулась
сна
Николеньки,
нам
неиз ве ст но.
Для
нас
бы ло
бы
важно
изменение
всякого
слова,
но
с ущ еств енных
изменений
здесь
все
же,
видимо,
не
б ыло.
По
крайней
мере,
последняя
фраза
романа
(правда,
без
шрифтового
выделения
«ОН»
и
прощ альн ого
многоточия)
была
еще
в
наборной
рукописи,
на¬
писанной
не
п оздне е
конца
июня.
С
одной
стороны,
связь
«арзамасских»
пере¬
живаний
Толстого
и
образов
р е ли гиозн о-худо же¬
ственных
сцен
«Войны и мира»
может
быт ь
уста¬
н ов лена
сопоставлением
текстов
и
в
этом
плане
осмыслена,
с
другой
— эта связь откровенно про¬
тиворечит
данны м
биографии
Льва
Николаевича.
Сме рть
князя
Андрея
не
последует,
а
предшест-
>
ву ет
Арзамасу.
Остается
предположить,
что
мы
\
не п равильн о
понимаем
характер
этой
связи.
,
В
продолжение
лета,
а
может
быть,
и
весны
1869 года,
Толстдйѵ4іѳ<вйдетельству
С офьи
Ан д-
реевныгттаходился
в
настроении
«приготовления:»
к
смерти»,
усиленно
ч итал
Шо пе н гауэра лЛСан т а,
,
«много и мучительно думал,
говорил
часто,
что
у
него
мозг-болит,
что
в
нем
происходитстрашная
работа»
(запись дневника С. А.
от
14.02.1870). Ра¬
бота
Толс то го
зи мой
1868—69 годов над тогдаш¬
ними
пят ым
и
шестым
томами
«Войны и мира» ( и
в
том
числе
над
узлом:
смерть
княз я
Ан дрея
—
плен
Пьера
— сон Николеньки)
привела
к
душев¬
ному
и
умст вен но му
напряжению
в есны
—лета
1869 года и разрешилась а]зз ашс с к-и м -уж а сом.
Вы хо дит,
что
чувство:гСОзнание
жизни,
к о торое
Т олс той
передал
в
религиозно-художественном
узле
«Войны и мира»,
есть
один
из
моментов
его
«борьбы и страдания родов»,
а
именно:
от¬
ра жает
начал ьный
мо мент
выхода
из
«пустыни
жизни».
16!

Из
тех
же
«Записок сумасшедшего»
можно
по¬
нять,
что
именно
привело
к
предшествовавшей
Арзамасу
«страшной работе»
лета
1869 года. « Я
жи ву,
жил,
должен
жить,
и
в друг
смерть,
у ничт о¬
жени е
всего.
Зачем
же
жиз нь?
— спрашивает ге-
рой
«Записок». —
Умереть?
Убит ь
се бя
сейчас
1 же?
Боюсь^Дожидаться^мерти
когда
придет?
Бо-
\ юсь-'еіце ху ж е.
Жить,
стадо
быть?
ЗадемЗ^Чтоб
умереть.
Я~не"'выходил
из
этого
круга...»
Все
эти
мысли
мучил и
Толс т ого
давно,
и
нам
знак омы
по
«Войне и миру».
Т еперь
же
воз никае т
нов ый
воп¬
рос:
«Бог сделал это.
Зачем2
— Говорят:
не
спра¬
шива й,
а
мо ли сь.
Хо рош о,
я
молился...
«Если ты
уесть,
открой"мнеГзачем,
что
я
такое?»
Я
к ла нял-
ся,
ч итай
все
мбЛ и тв ыу—коТ ор ые
зна л,
сочи нял
свои
и
прибавлял:
«Так открой же».
И
я
зати хал
Чждал
ответа.»
И
ч то:
получен
отве т
— откровение,
оз арение,
ви дение?
«Ноотвеіа-не-бгою,—
в спомин а ет
Т ол¬
с той
в
«Записках», —
как
будто
не
было
никого ,
Кто
бы
мог
ответить.
И
я
оставался
один^-Самс
со¬
бою .
И
я
давал
себе^шветьиіамеспюТогаГКто
^и^сотел-отвечаг&ь».
Фразы
эти
мы
вынесли
в
эпиграф
именно
по¬
тому,
что
вот
такой
отв ет
сам
себе,
ответ
«заместо
То го,
Кто
не
хот ел
отвечать»,
мы,
в иди мо,
и
об¬
наружили
в
нашем
исследовании
«Войны и мира».
Ответ
эт от
сформу л и ро ван
в
«Записках сума¬
сш едш его»
крат ко
и
прос то:
«Затем,
чтобы
жит ь
в
будущей
жизни,
отвечал
я
себе».
Мы
знаем,
что
у
Толстого
к
э тому
времени
был
даже
готов
о браз
будущей,
иной
жизни.
А
раз
т ак,
то
тут
же
у
него
возникает
новый
вопрос:
«Так зачем же эта неяс¬
ность,
это
мучение?» .
Действительно,
зачем?
Почему
бы
чело век у
не
знать
о
буд ущ ей
жизни
так
очевидно,
чтобы
162

сам
по
се бе
вопрос
этот
не
мучил
его?
Кон ечн о,
ес ть
соображения
и
обоснования,
но
все
они
не
несомненны,
односторонни
и
не
даю т
знания ,
по¬
тому
что
человек
в
этом
вопросе
может
полно¬
ст ью
удовлетвориться
то лько
так им
же
чувством-
сознанием
будущей
жизни,
к аким
он
знает
се бя
живущ им
на
Земле .
И
князь
А ндр ей,
засыпая
перед
своим
«про¬
буждением
от
жизни»,
думает
о
любви,
жизни
и
сме рт и,
«но в мыслях этих,
он
чувств овал ,
бы ло
то
же
беспокойство
и
неясность...»
Тольк о
по том,
по
«пробуждении»,
он
приобрел
н е сомненн ое
знание
— еще оставаясь в этой жизни.
И
Т олсто й
изобрази л
нам
это
сущ ест во,
кото рое
обла дае т
чувством-сознанием
будущ ей
жизни.
Итак,
перед
нами
— откровение Толстого,
разрешающее
сомнения
м ысли.
Йо
Т олсто й
не
был
бы
Т олстым,
е сли
бы
у довлетворилс я
таким,
полу-ченным
от
с амого
себя
ответом:
«Не могу
верить-в
будущую_жизнь.—
Продолжает
он
в
«Записках сумасшедшего»~ в сп о минат ь
ход
своих
чувств
того
времени.
— Я верил, х огда.н е
всей
ду¬
шой
спрашивал,
а
теперь
не
могу.
Е сли
бы
Ты
был»
Тй"бы
сказіал,
мне,
л юдямГ А
нет
Тебя,
е сть
одно
отчаяние.
А
я
не
х очу,
не
хочу
его.
Я
в озму¬
тился.
Я
прос ил
Его
открыть
мне
и стину,
“от¬
крыть
мне
Себяг^-деяая^се-лог-іітоІвсО^?ют»
но
р& не
открывался».
Надо
полагать,
что
все
эти
поиски
и
составля¬
ли
сущ нос ть
той
«страшной работы»,
от
которой
летом
1869годаунего«болёЛ~яозг»Гмоментом
которой
был
персоналистический
ответ
«Войны и
мира»
и
которую
ч ерез
п ятна дца ть
лет
подытожи¬
ли
«Записки сумасшедшего».
Вспоминая
в
них
то
время,
Т олстой
понимает
и
судит
себя:
«Может
быть,
я
не
п ро сил,
я
отказался
от
Него.
—Тына
163

пяде н ь,
а
Он
от
те бя
на
сажень.
—Янев£рид_в
Н его,
но
пр осил,
и
Он
все-таки(?І
не-открыл
мне
нич его.
Я
считался
с
Ним
и
о суж дал
Его,
п росто
не
верил-».
....
Этот
приговор
Толст ого
са мому
себе
необх о¬
д имо
бы ло
бы
осмыслить
в
общей
с вязігх
теми
сценами
«Войны и мира»,
в
к оторых
он
фиксиро¬
вал
для
себя
сво д
мистичесуир
ииуния
Нп
преж¬
де
нам
надо
уясни ть
и
показать,
что
сцены
эти
ес ть
не
только
факт
его
художественного,
п усть
да же
религиозно-художественного
творчества,
но
и
фа кт
его
духо вно й
би ографии.
Отец
и
сын
1
И
сон-пробуждение
князя
Андрея,
и
сон-про¬
бужден ие
Ни коле ньки
не
родилис ь
у
Толстого
внезапно
в
последний
год
его
р аботы
над
«Вой¬
ной
и
миром» ,
а
имею т
долгую
творческую
и сто¬
рию.
Перво ист оч ни к
сна
Николеньки
о бнар у¬
жи ть
непросто,
т огда
как
с он,
подобный
сну
к ня¬
зя
Андрея,
Т олс той
действительно
видел
в
ночь
на
11 апреля 1858
года,
тогда
же
записал
его
и
попытался
осмыслить:
«Я видел во сне,
что
в
моей
комнате
страшно,
но
я
старался
верить,
что
это
в етер.
Кто-то
с казал
мне:
поди,
притвори,
я
пош ел
и
хотел
пр итво рит ь
сначала,
кто-то
упор¬
но
держал
сзади
(держал дверь).
Я
хот ел
бежать,
но
ноги
не
шли,
и
меня
обуял
неожиданный
ужас.
Я
проснулся,
я
был
счастлив
пробуждением.
Чем
же
я
был
счастлив?»
(48. 75) — спрашивает себя
он
и
в
отв ет
высказывает
основные
положения
своего
тогд а ш него
пантеистического
понимания
смерти
чело век а.
164

Как
и
в сякий
эне ргич ный
и
достаточно
глубо¬
кий
человек,
Лев
Ни кола ев ич
в
зрелые
годы
был
переполнен
св оими
собственными
чувствами
и
мыслями
и
только
под
угл ом
своих
собств енны х
мог
воспринимать
все
чужие,
извне
приходящие
мысли
и
чувства.
Но
в
молодости,
покуда
ум
его
не
был
наполнен
и
в
душе
б ыло
достаточно
сво¬
бодного
м еста,
Лев
Толстой
ле гко
воспринима л
чужие
чувства
и
мысли
и
впитывал
их
как
свои
собственные.
В
юности
Лев
Николаевич
находил¬
ся,
как
известно,
под
влиянием
Р уссо,
изжитым
полностью
т олько
к
сорока
годам.
М ировоз зре ¬
ние
же
и,
главное,
жизнечувствование
тридцати¬
летнего
Толстого,
нес омне нно,
складывалось
под
влияни е м
его
лю бимого
старшего
брат а
Ни кола я
Николаевича,
бюст
которого
Т ол стой
всегда
держал
перед
собой
в
яснополянском
кабинете.
Не
думаю,
чтобы
действие
Э пилога
«Войны и мира»
случайно
совпало
с
Николиным
дн ем
6 декабря 1820
года.
Всегда
суеверный
к
датам
своей
ж изни,
Толстой
да¬
же,
каж ется,
приурочил
«пробуждение от жизни»
князя
Андрея
к
смерти
с воего
старшего
брата.
События
авгу ста— о кт яб ря 1812
го да
совер¬
шенно
точно
хронометрированы
в
романе,
'и нет
сомнения
в
то м,
что
То лс той
их
предварительно
рассчитывал
по
ч исла м.
По
одному
из
вариантов
княжна
Марья
выеха ла
из
Воронежа
рано
утром
в
поне де льн ик
9 сентября 1812
года
и
д обрала сь
до
Яр осла вля
«к концу второй недели».
Е сли
она,
по
эт ому
счету
на
неде л и,
прибыла
в
Ярославль
21-23 сентября,
то
«пробуждение»
кн язя
А ндре я,
наступившее
за
два
дня
до
ее
приезда,
до лжно
б ыло
п роиз ойти
19—21 сентября.
И
с тарший
из
брат ье в
Толстых,
граф
Николай
Николаевич
Толс той,
отча сти
за менивши й
Льв у
Ни кола е вичу
отца,
умер
на
его
руках
20 сентября —
но
1860
165

года.
«Ничто в жизни не делало на меня такого
впечатления...
— пишет Толстой Фету. —
За
не¬
ск ольк о
минут
перед
смертью
он
задремал
и
вд руг
очнулся
и
с
ужасом
прошептал:
«да что же
это
такое?»
—этоонееувидел—
это
поглоще¬
ние
с ебя
в
ничто.
А
уж
если
он
не
нашел,
за
что
ухватиться,
что
же
я
найду?
Еще
меньше...
Все,
кто
знали
и
видели
его
в
последние
ми нут ы,
гово¬
ря т:
«как удивительно спокойно,
т ихо
он
умер»,
а
я
знаю,
как
страшно
мучи т ельно,
по тому
что
ни
одно
чувство
не
у ско льзнуло
от
ме ня.. .
К
че му
все,
когда
завтра
начнутся
м уки
смерти,
со
всею
мерзостью
п одлости,
лжи
са мо обманы ва ни я,
и
кончатся
ничтожеством,
нулем
для
себя.
Забав¬
ная
штучка...».
И
князь
Андрей
во
сне
«ее увидел»,
и
он
неза¬
долг о
перед
смерт ью
«задремал и вдруг очнулся»,
но
если
Николай
Толст ой
умирал
«страшно мучи¬
тельно» ,
увидал
«поглощение себя в ничто»
и,
оч¬
нувшись,
«с ужасом прошептал:
да
что
же
это
та¬
кое?»,
то
князь
Андрей
«задремал и вдруг очнул¬
ся»
Птицей
Небесной
и
умирал
«удивительно спо¬
койно,
тихо».
Не
означает
ли
это,
что
все
эти
г оды
Лев
Н и колае вич
носил
в
с ебе
образ
смерти
брата,
по ка
не
нашел
«за что ухватиться»?
В
середине
60-х годов в Толстом происходил
процес с
смены
пантеистических
представлений
духовно-этическими,
процесс,
собственно,
нач ав¬
шийся
как
раз
со
смерти
Н и колая
Николаевича.
Вот
два
свидетельства
са мого
Толст ого ,
относя¬
щие ся
к
последним
месяцам
1865 года,
времени,
когда
создавались
первый
и
отчасти
второй
тома
«Войны и мира».
«Никогда я так сильно не чувствовал самого
себя,
св ою
ду шу,
как
т епе рь,
когда
порывы
и
стр асти
имеют
св ой
предел,
— пишет Толстой в
166

одном
задушевном
письме
14 ноября 1865
года.
— Я теперь уже знаю,
что
у
ме ня
ест ь
душ а
и
бессмертная
(по крайней мере,
часто
я
ду маю
знать
это ),
и
знаю,
что
есть
Бог.
Я
вам
призна¬
юс ь,
что
прежде,
уже
давно,
я
не
верил
в
это.
По¬
следн ее
вре мя
чащ е
и
чаще
во
всем
в ижу
доказа¬
тельство
и
подтверждение
этого...
Я
не
христиа¬
нин
и
очень
еще
далек
от
этого:
но
опыт
научил
меня
не
верить
в
непогрешимость
своих
сужде¬
ний,
и
все
может
быть».
Через
месяц,
в
д е кабре
1865 года,
в
з аписной
книжке
Лев
Н и колаев ич
пытается
(и,
в идимо,
уже
не
впервые)
подобрать
по
с лучай ному
пово¬
ду
удобный
ход
выражения
уже
п очти
той
самой
мысли,
которую
можно
вывести
и
из
пробужде¬
ния
князя
Андрея.
В
записи
эт ой
Толс той,
давая
определен ие
души
(что- то « самое
сильное,
самое
важное
во
мне
и
что-то
одно»),
рассказывает
(48.107),какнанего«нашло
состояние
п олудре ¬
моты,
в
котором
все
суетное,
рассеянное
замира¬
ет
и
яснее
го вор ит
Д УША».
Но
и
в
этом
редком
состоянии
полного
и
острого
душечувствования
не
было
полного
у довле творе ния
и
успо кое ни я:
напротив,
«душа просила чего-т о —
чего-то
хоте¬
лос ь»,
чег о -то
такого,
что
может
удовлет ворит ь
и
успокоить
ее
совсем.
Но
— чего?
С колько
он
ни
перебирал,
он
не
мог
п ридума ть
этого.
«Ничто не
могло
удовлетворить
во
мне
эту
потреб нос ть
же¬
лания.
А
желание
было
и
есть
во
мне
и
составляет
с амое
сильн ое
и
важное
в
моей
ду ше.
Я
желаю
то го,
че го
нет
зде сь
— на свете.
А
оно
есть
где -
нибудь,
потому
что
я
его
желаю.
Где
же?
Так
на¬
до
переродиться
для
того,
чт обы
успокоиться,
и
у спокоиться
в
лучш ем,
что
ест ь
во
мне.
Пере ро ¬
диться
— умереть.
Вот
одно
успо ко ен ие
и
одно,
167

чего
я
желаю
и
чего
мы
желаем»
(«мы желаем»,
разумеется,
не
смерти,
а
перерождения).
В
душу
человека
вложена
«потребность жела¬
ния»,
окон чат ельное
удовлетворение
которой
тольк о
и
може т
полностью
удовлетворить
ее.
Эта
потребность
жи ва
в
душе
во
все ,
даже
в
лучшие
м гно вени я,
и
тем
свидетельствует,
что
ду ша
стре¬
мится
стать
чем-то,
ч его
нет
«здесь».
Достиже¬
ние
э того
желаемого
состояния
успокое ния
ду ши
в
лу чш ем,
что
ест ь
в
Я,
не воз мож но
на
земле ,
и
сама
пот ребнос ть
у спокое н ия,
быт ь
может,
со¬
ставляющая
один
из
основны х
движущих
мот и¬
вов
вс ей
жизнедеятельности
человека,
вложена
в
не го
в
вида х
не
этого,
а
ин ого
существования.
Та¬
ков
толстовский
ход
к
идее
«пробуждения»,
мыс¬
лить
которую
можно
с коль
угодно
ра з нообра зно:
и
успокоение
в
с оста ве
Пр ирод ы,
и
в
основе
мое¬
го
Я,
и
в
раю,
или
в
Боге,
или
в
духовном
исто ч¬
нике
жизни,
превращение
в
духовную
энергию
или
в
м ир овую
жизнь,
достижение
агапического
сост оян ия
или
нирваны
и
прочее.
Для
Толстого,
переживавшего
тогда
смену
жи з н е чу вствования,
это
«пробуждение»
как
осу¬
ществление
потребности
желания
совершенного
душ евн ого
успокоения
не
могло
еще
иметь
ду¬
ховн ого,
«небесного»
содерж а ни я,
но
не
могло
уже
и
быть
прежним,
п ан те истичес ким.
Так
рож¬
дается
в
его
романе
полудуховный,
полупанте-
ис тич есий
образ
«Неба» —
обра з
ве личия,
незыб¬
ле мого
покоя
и
тишины
таинственной
обит ели
жизни
Мира...
В
от лич ие
от
последующих
откровений
князя
Андрея
— откровения любви и откровения иной
жизни
— это есть первое его откровение,
откр о¬
вение
Неба,
о
кот ор ом
пришла
п ора
сказать
не¬
скольк о
слов.
168

2
В
1864—65 годах Толстой напряженно рабо¬
тал
над
тем,
что
тогд а
называлось
«1805 год»
и
что
впоследствии
стало
первым
томом
«Войны и
мира».
М ало
известно,
что
в
числе
п рот от ипов
действующих
лиц
романа,
кроме
родителей
и
пред к ов
Льв а
Николаевича,
есть
Николай
Нико¬
лаевич
Толстой,
которы й
по
первоначальному
за¬
мыслу
То лс того
должен
был
стать
одной
из
цент¬
ра льны х
фигур
все го
повествования.
В
начале
1900-х годов,
просматривая
чью-то
статью,
устанавливающую
прообраз
капитана
Тушина,
Т олс той
написал
на
полях
ее:
«брат Ни¬
колай».
И
действительно,
в
пе рвых
вариантах
«1805 года»
выведен
артиллерийский
штабс-ка¬
питан
Тушин,
кот оры й
отли чает ся
от
зна комого
нам
персонажа
«Войны и мира»
т ем,
что
он
был
бо гат
(«у него была тысяча с лишним душ вместе
с
двумя
братьями»),
европейс к и
восп ита н
фра н¬
цуз ом
гув ерне ром,
высокообразован,
в
общем,
«находился в несравненно высшем общественном
полож ени и,
чем
большинство
офи церов
и
пехот¬
ных
и
артиллерийских,
среди
которых
он
жил».
Одна ко,
добавляет
автор,
«он незаметно для себя
так
скрывал
это
превосходство,
что
не
только
не
возбужда л
зависти,
но
находился
со
в семи
в
са¬
мых
товарищеских
отн ош е ниях»
— все черты
Ни кола я
Толстого,
к от орый
«со всеми был одина¬
ков ,
с
по л ковника ми
и
юнкерами»
и
которому
в
о т личие
от
капитана
Тушина
окончательн ого
те к¬
ста
романа
не
нуж но
бы ло
зас та влят ь
кого-либо
уважать
себя.
К
так ому
капит а ну
Туши ну
часто
приходят
за
помощ ь ю,
советом,
с
вопросом,
а
то
и
просто
«поесть и выпить»,
за
что
его
в
полку
на¬
зывали
«няней». « Ко гд а
в
том
офицерском
обще-
169

стве,
в
котором
он
жил,
заходили
споры
об
уч е¬
ных
п ре дметах ,
— пишет Толстой, —
за
решени¬
ем
их
всегда
о бращ а лись
к
Тушину,
и
его
слова
считались
непреложной
истиной».
Особое
место
в
рукописи
Толст ого
занимают
простр анны е
бес еды
Тушина
о
смерт и
и
бес сме р¬
тии,
над
которыми
Толс той
работал
зимой
1864—65 годов и ни одна из которых не вошла в
окончательный
текст.
Во
всех
вариантах
п овод ом
для
таких
б есед
служит
статья
Г ердера
«Человек
сотворен
для
ожидания
бессмертия»
(у Толстого
почему-то«в
ожидании
бессмерти я» ),
оп уб лико¬
ван ная
в
ч.ХѴІ«Вестника
Европы»
за
1804 год.
Судя
по
пометам
Толст ого
на
экз е мпляре
эт ого
журнала,
его
з аинте ресовало
следующее
ме сто
статьи:
«Опустим глаза к ногам нашим:
не
все
ли,
на ми
видимое,
стремится,
кажется,
к
человече¬
ской
организации?
И
как
мы
в
с амом
ч е ловеке
видим
семя
то го,
чем
быт ь
должно
ему,
еди нс т¬
венное
начало
иного
очеви дн ого
его
назначения,
то
весь
п орядо к
п риро ды,
все
ее
намерения
были
бы
ничто
иное,
как
сон,
ес ли
бы
человек
в
с вою
оч еред ь
не
долженствовал
перейти
в
лучшее
со¬
стояние,
каков
бы,
в проче м,
ни
был
темен
мрак,
застилающий
сей
таинственный
путь».
Тушин
выражает
прежние
воззрения
Т олсто¬
го,
друг ой
герой,
Белкин,
— новые,
нарождаю¬
щиеся.
Бел ки на
мучает
не
пр осто
вопрос,
«что
будет
т ам»,
а
в опрос
спасения
— «ада или рая».
В
конце
от ры вка
Б елкин
рассказывает:
«Да я вот
вчера,
как
пришли
мы,
выпил
в одки
согреться,
да
и
лег
там
у
роты,
на
спине
заснул.
И
вдруг
мне
чудится,
что
ст ою
я
за
дверью,
из-за
двери
п рет
чт о- то,
а
я
держу,
и
что
лезет
это
моя
сме рт ь.
И
нет
у
м еня
сил
держать.
Наперла,
я
у пал
и
вижу,
170

что
уме р,
и
так
и спугалс я,
что
проснулся.
Про¬
снулся.
«Вишь ты,
я
не
умер».
Так
обрадовался».
Есть
вариант
еще
о пределе нне е :
«...дверь отво¬
рилась
и
чувствую
я,
что
умер.
Она
вошла .. .
и
кончено.
И
так
я
этого
и спу гался ,
что
со
стра ху
просн ул ся.
Пр осну лся ,
да
и
обрадовался,
так
об¬
рад овал с я,
что
я
не
умер.
Значит,
я
думал
—
умер,
а
я
проснулся».
«Тушин молчал...
Он
не
ду мал
ни
о
себе,
ни
о
Белкине».
Б елкин
же
думает
о
себе,
о
сохране¬
нии
своего
Я,
и
его
вопрос
— ад или рай,
пробу¬
дишьс я
или
не
пробудишься
— так и остается
вопросом.
«Никто,
в идимо,
не
знает,
что
там
бу¬
дет»,
— говорит Белкин.
Так
завершается
эта
сцена,
которая
по
тогдашнему
пла ну
Толс того
должна
была
предшествовать
гибели
князя
А нд¬
рея
на
батарее
Туш ина
в
Шенг р а бе нском
сраже¬
нии.
Перед
с амой
смертью
кня зь
Андрей
должен
был
по
этому
пл ану
увидеть
какой-то
сон
и
что-
то
узреть
в
видении
бреда.
Вид имо,
разговорами
о
смерти
и
бессмертии,
в
ко торы х
по
одним
вариантам
участвует
и
князь
Андрей,
Толс то й
ставил
вопрос
и
тем
самым
по д¬
готавливал
проз рение
своего
героя
пер ед
смер¬
тью,
так
или
иначе
долженствующее
ответить
на
вопрос
«что там будет?»
Однако
вскоре
Толстой
отказался
от
этого
своего
намерения,
и
н е обходи¬
мость
в
б ес едах
Тушина
отпа ла .
В
окончательном
тексте
романа
уже
Тушин
говорит
о
страхе
неиз¬
вестности
по с мерт ного
существования:
«Боишься
неизвестности,
вот
ч его.
Как
там
ни
го вор и,
что
душа
на
н ебо
пойдет...
ведь
мы
это
знаем,
что
не¬
ба
нет,
а
есть
атмосфера
одна».
Не
«что там бу¬
дет»,
а
есть
ли
«небо»
или
«атмосфера одна»? —
вот,
п о-вид имости, « ск ро мны й»
вопрос,
на
кото¬
рый
должен
теперь
б ыть
получен
ответ.
171

В
о дном
из
черновых
вариантов
сцены
о бра¬
щения
Пье ра
в
масонство
Баздеев
говорит
ему,
что
истинная
наука
«имеет задачей понять гармо¬
нию
и
це ль
всего
существующего,
в еществен но го
и
невещественного
— человека —
его
место
в
природе,
его
це ль
и
назначение.
Во
вс ем
свод е
на¬
ук,
о
котором
вы
упомин а ли,
гр аф,
нет
науки,
ко¬
торая
отк ры ла
бы
нам
тайну
на з нач ения
челов е ка
и
его
отношение
к
Т ворц у,
а
это
е сть
главный
воп рос,
представляющийся
че ловек у».
В
отличие
от
Ба зде ева
Т олстому
важ на
иде я
не
живого
всемогущего
Бога-Творца,
а
единой
и
не¬
ви д имой
общ емировой
жиз ни
как
основы
всего
существующего,
«вещественного и невеществен¬
ного»,
в
которой
нич то
не
уничтожается
и
на
ко¬
торой
строится
вся
гердеровская
«лестница су¬
ществ».
Эта
м и ровая
жизнь
для
Толстого,
р азуме ¬
ется,
не
собрание
всего,
а
единс тв о,
единое
Все,
в
котором
уже
нет,
по
существу,
различия
между
материальным
и
д уховны м.
В
так
понима е мой
м и ровой
жизни,
жиз ни
Ми ра
(всеобъемлющего,
Неба)
нет
зла
и
смерти,
и
потому
людям,
чтобы
включить
себя
в
нее,
надобно
прежде
признать
себя
по
плоти
и
д уху,
волею
и
в
с ознании
детьм и
Неба,
считать
себя
принадлежащими
и
к
этому
м и ровому
целому
«великого,
справедливого,
до¬
брого
неба».
Об
этом
и
говорит
П ьер
князю
А нд¬
рею
на
пароме
по
дороге
из
Богучарова
в
Лысые
Горы.
Разговор
П ьера
и
князя
Андрея
чем-то
повто¬
ря ет
ра зг овор
Туш ина
и
Белкина.
Пьер
призыва¬
ет
друга
присоединиться
к
«нам»,
к
ма сон ам,
ко¬
торы е
ему
укаж ут
це ль
жизни,
на зна че ние
чело¬
века
и
з аконы
Мира.
«На ЗЕМЛЕ, —
говорит
П ьер,
— именно на
эт ой
з емле
(Пьер указал в поле),
нет
правды
—
172

все
л ожь
и
з ло\
но
в
мире,
во
всем
мире,
есть
цар¬
ство
правды ,
и
мы
тепе рь
дети
не
зе мли,
а
вечн о
де ти
всего
мира,
— и далее повторяет положе¬
ния
Гердера
о
га рмо ни ч еском
цел ом
и
лестнице
существ.
«Я чувствую,
что
кр оме
ме ня
на до
мною
живут
д ухи,
— заключает он, —
и
что
в
это м
м ире
есть
правда».
Князь
Андрей
возражает
ему,
что
в
будущей
жизни
убеждают
не
рассужде¬
ния
Гер де ра
и
ма с онов
и
вообщ е
не
до воды
и
вы¬
во ды
ума,
а
непосредственно
сердечное
знание,
когд а
лю б имое
существо,
«которое связано в то¬
бой»,
в друг
«исчезает ТАМ В НИГДЕ,
и
ты
оста¬
навливаешься
перед
этой
пропастью
и
заглядыва¬
ешь
туда».
Как
и
Тушину
в
разговоре
с
Бе лки¬
ным,
Пьеру
кажется,
что
его
друг
говорит
то
же
самое,
что
и
он.
«Надо жить,
надо
лю бит ь,
на до
ве рить ,
— говорит Пьер, —
что
живе м
не
нын че
только
на
этом
клочке
зе мли,
а
жи ли
и
буде м
жить
вечно
там
во
вс ем
(он указал на небо)».
И
князь
Андрей
«поглядел на небо,
на
к отор ое
указал
ему
П ьер,
и
в
первый
раз
после
Аустерли¬
ца
он
увидел
то
высокое,
вечное
небо,
к оторое
он
увидел
на
аустерлицком
поле,
и
что-то
давно
за¬
снувшее ,
что-то
л учшее ,
что
было
в
не м,
вдруг
р адост но
и
молодо
проснулось
в
его
душе».
Так
произ ошл о
пробуждение
княз я
Андрея,
по сле до¬
вавшее
вскоре
за
его
первым
о ткров е нием,
откро¬
вением
Н еба.
3
Откровение
Н еба
князя
Андрея
в
речах
Пьера
переведено
на
опрощающий
язык
мысли.
В
его
словах
преж де
всего
бросаются
в
глаза
на р очи¬
тые,
одинаково
заклю ченн ы е
в
скоб ки
посреди
173

прямо й
реч и
указующие
же сты:
«(он указал в по¬
ле) »
и
«(он указал в небо)».
П ьер
сопоставляет
«поле»
и
«небо»,
царство
зла
и
лжи
и
ц арс тво
до б¬
ра
и
правды,
З емлю
и
Мир,
«детей земли»
и
«де¬
тей
Мира»,
эмпирическую
земную
жизнь
и
жиз нь
мировую,
жизнь
«огромного гармонического це¬
л ого»,
«великого все или ничего»,
частью
кото ро ¬
го
он
желает
чувствовать
себя.
Смысл
речей
П ье¬
ра
м ожет
быть
определен
словами
«зло и доб-р о»,
«ложь и правда»,
поле ,
на
к отором
сею т
и
жнут
люди,
и
не бо,
где
«кроме меня надо мною живут
духи»,
«вечные дети всего мира»,
своего
рода
сы¬
ны
Божьи,
которые
не
сеют,
не
ж нут
и
не
собира¬
ют
в
житницы.
Точное
название
мыслей
Пьера
—
«Земля и Небо»,
или,
поскольку
поня тие
«Небо»
и
«Мир»
в
р ечах
Пьера
неразличимы*,
то
«Земля
и
Мир».
Выпустив
в
свет
под
названием
«1805 год»
первую
част ь
своего
романа,
Толс то й
до
ле та
1866 года,
не
отрываясь,
начерно,
писал
до
конца
первый
вариант
его,
усл ов но
названный
«Все хо¬
рошо,
что
хорош о
кончается».
В
новом
рабочем
году,
осенью
1866 года,
это
название
отброшено,
Толстой
работает
над
переделкой
второго
т ома
и
зимо ю
1866—67 года устанавливает новое назва¬
ние.
Можно
отметить,
что
ни
од но
из
названий
произведений
Толс т ого
до
80-х годов не указыва¬
ет
на
смысл
произведения.
«Детство», « Рубка
ле¬
са» ,
«Люцерн»,«Альберт»,«Поликушка»,«Анна
Каренина»,
«Казаки»
и
т.
д.
— все наименования
и
то льк о.
Слов а
«Война и мир»
тоже
ровно
ничего
не
выдают
нам,
кроме
непомерной
а вторско й
* Например,
в
в ышеприв еденных
сло ва х:
«...будем жить вечно
там
во
вс ем
(он указал на небо)»
и
д ру гих.
174

претенциозности
(в которой в наше время уличил
Т олст ого
Синявский),
не
соответствующей
даже
грандиозности
замысла
романа
и
исторических
событ ий ,
изображенных
в
не м.
Это
— не совсем
удачное
обозначение
чего-то
необозначимого.
Впро чем,
слова
«Война и мир»
собственноручно
написаны
Толстым
только
еди нож ды,
да
и
то
с ло¬
во
«мир»
написано
им
через
и-десятеричное—
«Мір»,
т.
е.
никак
не
п онят ие,
обратное
«войне»
в
пр ямом
смысле
слова.
Одни
(Н.
Гусев,
н апри¬
мер),
считают,
что
Лев
Николаевич
описался ,
другие
предполагают,
что
слово
«мір»
упот ре бле ¬
но
Толс ты м
в
смысле
«весь народ,
все
люди».
По
одним
толкованиям
Толстой
мог
бы
назвать
св ой
рома н
чуть
ли
не
«На фронте и в тылу»,
для
др у¬
гих
его
название
— «Война и народ»
и ли,
если
то¬
го
очень
пожелать,
«Народная война», «Война
отечественная».
Название
же
«Война и мір»
зага¬
доч но,
в
нем
чувствуется
обозначение
не
явле¬
ния,
а
его
сокровенного
смысла.
Обратили
ли
вы
внимание
на
то,
что
роман
на¬
зван
«Война и мир»,
а
не
«Мир и война»?
Когда
мы
гов орим
«добро и зло», «ж из нь
и
сме рт ь»,
«светитьма»,«спокойствие
и
борьба»,
«мир и
война » ,
то
предполагаем
или
два
полюса
и
п роти¬
вобо рст во
добр а
со
злом,
света
с
тьмой,
или
два
сове рш е нно
различных,
н есовме ст имы х
сос то я¬
ния.
Говоря
же
«злоидобро»,«тьма
и
свет»,
«тре¬
во га
и
спокойствие»,
«война и мир»,
мы
имеем
в
виду
превращение,
п ереход
одного
в
другое,
за¬
м ену
одного
состояния
другим
и ли,
по
слову
Т ол¬
стого,
«перерождение».
Слов а
«Война и мир»
м огут
означать
умиро¬
творе ние
ил и,
в
боле е
ши роком
смы с ле,
успо ко е¬
ние
— то самое удовлетворение « п о требност и
же¬
ла ния»
души,
которое
с ост ав ляет
двигающий
мо-
175

тив
ее
в
э той
жизни
и
в
то
же
врем я
цель
душе в ного
роста,
прор аст ани е
уже
не
в
эту
жизнь,
а
в
то,
че го
«нет здесь —
на
с вете»,
то
есть
полное
удовлетво¬
рение-успокоение
души
«в лучшем,
что
е сть
во
мне»
и
что
переходит
по
смерти
в
как-то
понима¬
емую
общемировую
жиз нь
(жизнь «н е б а»).
«Потребность желания»
в
том
смысле,
в
кото¬
ром
употребляет
Толстой
это
понятие,
мож но
на¬
зва ть
личной
во лею
душ и,
и
тогд а
слов а
«война и
мир»
понимаются
как
у споко ение
и
удовлетворе¬
ние
воли
душ и
или
миров ой
вол и
на
данной
сту¬
пени
объективации.
Такое
полное
удовлетворе¬
ние
жела н ий
души,
то
ест ь
уничтожение
самой
«потребнности желания»
или
вол и,
понима е мое
как
пр евра щени е
индивидуальной
во ли
в
мир о¬
вую,
прямо
в водит
нас
в
мир
мыслей
Шопенгауэ¬
ра,
т руды
кот ор ого
Т олст ой
прочел
через
два
го¬
да,
и
тогда
признал
их
автора
величайшим
мысли¬
теле м
человечества.
Н аз вание
«Война и Мир»
мож но
понять
в
шо¬
пенгауэровском
смысле
— как освобождение ду¬
ши
от
состояния
«войны»
и
переход
ее
в
вечное,
непреходящ е е
состояние
«мира»,
в
этой
жиз ни
невозможное.
Впрочем,
«война»
у
Т олс того
есть
образ
не
только
борьбы,
страданий,
но
и
бессмыс¬
ленн ос ти,
жестокости,
ужаса,
лжи
и
невообрази¬
мой
путаницы,
к оторы ми
п ереп олне на
земная
жизнь
вообщ е.
И
ес ли
слова
«война и мир»
имеют
вви ду
душевное
перерождение,
как
у с покое ние
и
удо влетворе н ие
воли
жиз ни,
то
слов а
«война и
мір»
должны
име ть
ввиду
душе вное
пе рерож де ¬
ни е,
как
изменение
вида
ж изни
(см.
первую
главу) .
Результат
пе рв ого
перерождения
— погаше¬
ние
двигающей
этой
жизнью
и
к
этой
жиз ни
воли,
результат
же
второго
перерождения
— новое со-
176

стояние
сознания
жиз ни,
изменение
корней
со¬
знания-чувства
жизни,
приобре тение
нового,
ин ого
сознания
себя
живущ им
или
пробуждение
от
одного
сознания
жизни
к
другому.
Оба
эти
ре¬
з ульта та
— и перерождение- успокое ние
воли,
выражаемое
п онят ием
«война и мир»,
и
перерож¬
дение-пробуждение
соз нания,
выражаемое
поня¬
тием
«война и мір» ( и ли,
в
современном
написа¬
ни и,
«Война и Мир»), —
оба
этих
р езульта та
сл и¬
ваются
в
нечто
одно,
единый
процесс,
в
единое
состояние
ду шевного
пробуждения-освобожде¬
ния.
Успокоение
воли
«земной»
жиз ни
и
пробуж¬
дение
с оз нания
ино й
«мировой»
жиз ни
есть
од ин
и
тот
же
процесс,
вполне
вы ража емы й
в
формуле
«пробуждение от жизни»,
имеющей
религиозный
смы сл.
Не
то лько
название
романа
Т олс того
ре¬
л игиоз но
(и даже мйстично),
но
и
сам
роман
в
не¬
котор ом
р оде
можно
считать
религиозным
произ¬
веде н ием.
В
главе
XVI части 3
первого
т ома
романа
Т ол¬
с тым
дан
образ,
выражающий
и
тот
и
другой
смысл
названия
его
произ ве де ния.
В
послед ню ю
минуту
перед
ра не нием
на
по ле
Ауст ерли ца
князь
Андр ей
вид ит
дв ух
солдат,
рус¬
ск ого
и
француза,
борющихся
за
обладание
бан¬
ником
и
«видимо,
не
понимающих,
что
они
дела¬
ли».
Князь
Андрей
упал.
Кар тин а
«войны»
сме¬
няется
картиной
«мира».
Еще
раз
прочтем
это
хрестоматийное
место:
«Он открыл глаза,
надеясь
увидать,
чем
закон¬
чилась
борьба
французов
с
артиллеристами,
и
же¬
лая
знать,
у бит
или
нет
рыжий
артиллерист,
взяты
или
спасены
пушки.
Но
он
нич его
не
видал.
Над
ним
не
было
ничего
уже,
кроме
неба
— высокого
неба,
не
ясного,
но
все-таки
неизмеримо
выс око¬
го,
с
тихо
ползущими
по
н ему
с ерыми
облаками.
7-560
177

«Как тихо,
спок ойн о
и
торж е с тв енно,
сов сем
не
так,
как
я
бежал,
— подумал князь Андрей, —
не
так,
как
мы
бежали,
кричали
и
дрались;
совсем
не
та к,
как
с
озлобленными
и
испуганными
л ицами
тащили
друг
у
друга
банник
француз
и
артилле¬
рист,
— совсем не так ползут облака по этому вы¬
сокому
бесконечному
небу.
Как
же
я
не
вида л
пр ежде
этого
вы сокого
неба?
И
как
я
счастлив,
что
узнал
его
наконец.
Да!
все
пустое,
все
обман,
кроме
этого
бесконечного
неба.
Ничего,
ничего
не т,
кр оме
его.
Но
и
того
даже
нет,
ничего
нет,
кроме
тишины,
успокоения.
И
слава
Богу!»
Читателям
рел иг иозны х
работ
Толстого
на до
помнить
одну
х ар актерную
его
особенность.
У
Толстого
никогда
ничего
ве-щюпадало
и,
обладая
феноменальной
изощренностью
к
мысли
и
к
с ло¬
ву
как
образу,
он
ник огд а
не
терял
раз
найденно¬
го
слова-образа;
у
него
нередко
бывало,
что
само
буквенное
слово
оставалось
неизменным
и
т огда,
когда
резко
изменялось
наполняющее
его
содер¬
жание.
В
мехи-сщ|іого
слова
Толстой
свободно
вливал
новый
образ.
П р оис ход ило-так ое,
думается*
п отому,
что
в
дух овн ом
р азвитии
Льв а
Николаевича
были
кр и¬
зисы,
но
не
было
разрывов,
творческий
процесс
всей
его
жизни
был
почти
абсолютно
непрерыв¬
н ым.
Тол сто й
не
ломался,
а
переходйл~~е-одной
ступени
на
другу ю ,
когда
— перепрыгивая через
несколько
ступеней,
когда
— преодолевая одну
за
друго й.
И
то,
что
было
на
преж них
ступенях,
включалось
в
новые,
выражаясь
в
новом
образе
на
прежнем
слове,
емкос ть
которого
от
эт ого
как
бы
увеличивалась
— становилась соответствую¬
щей
очень
е мкому
со держ анию
его
чувств
и
мы с¬
ле й.
Такова
термин ол огия
«пробуждения», «воск¬
ресения» ,
«возвращения к источнику всего»,
по-
178

ня тия
«разум», «с уеверие»
и
другие,
к оторы е
можно
встретить
в
п исаниях
Т олс того
разны х
лет,
но
ко торы е
каждый
раз
имеют
сво й
смысл.
Отсю ¬
да
все
расширяющееся
и
расширяющееся
з наче¬
ние
еван гельск ой
фразы
о
птицах
небесных;
от¬
сюда
же
и
видимость
простоты
и
общедоступно¬
сти
его
слова,
н ачине нно го
нер ед ко
со держ ание м,
которое,
казалось
бы,
не
умещается
в
нем.
Тако¬
вы,
н априме р,
понятия
«особенности»
и
«ясности»
в
учении
То лс того
об
искусстве,
или
«разумения»
в
его
вероучении
80-х годов,
или
«правдивости»
в
его
т ерми нологии
последних
двух
десятилетий
жизни.
И
если
в
начале
рабо ты
Толст ой
сказал
«Война и Мир»,
то
полное
содержание
этих
слов-
образа
к
концу
его
работы
нелегко
выче рпат ь.
Мы
уже
говорили,
что
в
«Записках сумасшед¬
ш его»
Толстой
приурочивал
свой
религиозный
перелом
не
к
1878—79 годам,
а
к
1869 году,
то
ес ть
ко
вр еме ни
арзамасского
ужа са
и
последнего
года
работы
над
«Войной и Миром».
Разбирая
это
время,
мы
п оняли,
что
острое
состояние
т оски
ду¬
ш евной
навалилось
в
Арзамасе
на
Толст ого
не
вдруг
(как это вполне могло бы быть),
а
бы ло
од¬
ной
из
ступеней
сложного
процесса
«борьбы и
страдания
ро до в»,
начавшегося
где-то
осенью
1868 года.
Еще
в
самом
п ервом,
написанном
в
1863 году,
плане
будущего
р омана
есть
герой,
в
конце
пове¬
ствования
приносящий
себя
в
жертву;
т ема
эта,
переданная
зат ем
князю
Андрею,
усиленно
р аз¬
рабатывалась
Толстым
с
начала
1866 года.
Не
ис¬
к лю чено,
что
уже
тогд а
Толс то й
связывал
дейст¬
вие
успокоения
воли
с
самопожертвованием.
В
дальнейшем
постепенно м
развити и
этой
темы
«жертвы князя Андрея» (ка к
называл
ее
сам
Тол ¬
стой)
геро й
романа
совершает
изъятый
из
окон-
179

ча тельного
текста
подвиг
самоотвержения,
ко то¬
рый
действительно
может
осмысливаться
как
акт
см ирени я.
Это
же
самоотвержение
мы
видим
в
ус¬
покоителе
и
пробудителе
Пье ра
Ка р ата еве,
и
в
успокоителе
и ст ории
Кутузове,
(именно таков
Кутузов
у
Толстого),
и
вообщ е
в
русском
народе,
как
он
изображен
в
«Войне и Мире»*.
Оно
же
со¬
ставляет
содержание
втор ого,
христианского
от¬
крове н ия
князя
Ан дрея,
откров е ния
божеской
любви,
о
которой
он
думал
в
Мытищах
п еред
приходом
Наташи.
По
жизнепониманию
Т ол стого
в
1867 году вы¬
сш ее
состояние
— это состояние полного удов¬
летворения
«потребности желания»
души;
по
его
жизнепониманию
в
конце
1868 года —
агапиче-
ское
состояние.
Ско ль
ни
велико
ра зличие
между
этими
д вумя
состоян иями,
нуж но
признать,
что
именно
такой
с качок
в
религиозном
пониман ии
жизни
соверш и л
Толс то й
в
те че ние
одн ого
ли шь
1868 года.
Перерождение-успокоение
п онима е тся
теп ерь
Толс т ым
как
перерождение-смирение.
То¬
же
и
перерождение-пробуждение
сознания
пони¬
мается
Толстым
иначе
— как осознание « вос кр е¬
шени я»,
собственной
ми стическ ой
жиз ни
духов¬
ног о
Я.
Это
произошедшее
в
князе
Андрее
про¬
буждение
сознания
иной,
чисто
духовной
жизни
в
существовании
Птицы
Небесной
п е реходит
у
Ни-
коле н ьки
в
проб ужд ение
сознания
своего
духов¬
ного
начала
— в чувство- с озн ан ие «от ца».
Сл ова
«война и мир»,
которые
в
1865—67 го¬
дах
составляли
единое
пон яти е
полуязыческого
успокоения-пробуждения
души,
в
конце
1868 —
начале
1869 года,
могли
быть
поняты
автором
* Мысль о русском народе как «у сп о коителе
исто ри и»
в
н аше
время
п ар адок сал ьна,
но
заставляет
задуматься.
180

уже
как
обозначение
процесса
самоотвержения
и
осознания
свое го
духовного
начала.
С оз нание
своего
духов ного
начала,
своей
ду¬
ховной
ипостаеи
не
есть
еще
с оз нание
дух ов ного
Нача ла ,
Бога,
ровно
так
же,
как
самоотвержение
в
«Войне и Мире»
не
есть
еще
«отречение от блага
личности»
толстовского
у че ния.
Но
д аже
в
этом
сужен ном
своем
значе нии
оба
эт их
понятия
и
их
словесный
с имвол
«Война и Мир»
передают
уже
поч ти
тот
самый
смысл,
который
Толстой
вкла¬
дывал
в
с лова
о
том,
что
надо
потерять
душ у,
ч то¬
бы
обрести
ее.
Возможно,
что
с лова
эти
(разуме¬
ет ся,
в
их
толстовской
интерпретации)
вполне
точно
выражают
смысл
названия
р омана
на
пос¬
ледней
стад ии
авторской
работы
над
ним.
*
Все
с казанное
не
означает,
конечно,
что
Т ол¬
с той
уже
тогд а
проникся
основ ами
своего
буду¬
ще го
вероучения;
это
значит
т ол ько,
что
он
в
сво¬
ем
ре лиг иозно -художе ств ен но м
творчестве
опе¬
редил
самого
себя,
сам
экстраполировал
вперед
процесс
своего
собственного
духовного
роста
чуть
ли
не
на
десятилетие.
Название
первого
романа
Т олст ого
несет
в
се¬
бе
религиозно-художественный
образ,
и
надо
бы
р аз обрат ь,
как
и
в
какой
с тепе ни
этот
образ
опре¬
делял
структуру
всего
произведения
и
его
отдель¬
ных
эпиз одов*
и
сколь
ши роко
можно
им
по льзо¬
ваться
при
т олко ван ии
тех
или
других
мест
рома¬
на.
Здесь
укажем
лишь
на
то,
что
в
Эпи л оге
ро ма¬
на
произ ошла
некоторая
пе ре ориент ац ия
поня-
* Тот,
кто
заи нте рес ует ся
этой
м ыслью ,
м ожет
п о пы таться
раз¬
вер нут ь
ее
прежде
всего
с
помощь ю
построений
Т олстог о
о
свободе
воли,
необходимости,
движущих
сила х
истории
и
проче м
в
ф ило софс кой
части
Эпилога,
то
ес ть
тех
самых
его
мыс лей ,
на
основа нии
которых
он,
но
его
утверж дени ю,
писал
семь
лет
с вой
роман.
181

тия:
и
по
построе ни ю
сна
Ни коле ньки,
и
по
сут и
«Война и Мир»
превратился
в
«Мир и Войну»
т.
е.
образ
прев раще н ия
стал
об раз ом
борьбы,
столк¬
новения
полярных
сил
доброго
и
злого ,
светлого
и
т емно го,
бож еского
и
чел ове че ского ,
духа
лю б¬
ви
и
духа
насилия.
4
«ВЫЦІЕ»полнее,—идеальнее
князя
Андрея
г р.То лс той
не
изобразил
н икого »,
— писал_ К^^Ле-
(онтьев.
Е сли
в
авторском
отношении-
к-Оленину,
Пьеру,
Ка р ата еву,
княжне
Марье,
Левину
и
даж е
отцу
Сергию
можно
обнаружить
легкую
улыбку,
то
по
отношению
к
князю
А ндрею ,
как
заметил
тот
же
К.
Леонтьев,
Толс то й
с
первой
сцены
неиз¬
менно
серьезен,
как
ни ко гда
и
ни
к
кому
из
с воих
г ероев.
Толстой,
которы й
всегд а
и
везде
«ad свои¬
ми
героями,
смотрит
на
князя
Андрея
как
на
рав¬
ного,
а
в
пр ощ альны х
сценах
— и снизу вверх.
На
всем
облике
умирающего
княз я
Андрея
ле¬
жит
печать
с поко йного
величия,
строгой
серьез¬
ности,
высшей
мудрости,
вечной
у спокое нно ст и
и
неб есно го
бесстрастия,
которое,
по
учению
бого¬
словов,
ес ть
начало
обожения.
Здесь,
на
земле,
кня зю
Андрею
уже
нет
р авны х,
и
потому
у
не го
нет
и
потребности
общ ен ия.
Проповедник
князь
Андрей
немыслим;
он
молчит,
и
все,
что
ни
ска¬
жешь,
ни
сделаешь
при
нем,
все
мелко
и
н езнач и¬
тельно.
В
нем
нет
и
того
страха,
который
так
уни¬
жает
нас,
который
всегда,
в
любой
момент
живет
в
нас,
духовных
пл е беях,
словно
напомина ние
и
предупреждение
о
грядущем
Суде.
Чувства
князя
Андрея
перестали
лгать
ему,
он
неподкупен
своим
чувствам
и
в
нем
е сть
не
до-
182

ступная
нам
в сем
искренность
духовного
ари¬
стократизма.Эта-то
и скре нност ь
и
оттал ки ва ет* '
людей
— она кажется им высокомерной,
о скор¬
бительной
и
холодной
(недаром Мережковский
пис ал
о
его
«странном буддийском взгляде,
кото¬
рый
отталкивает
жиз нь
с
тако й
высокомерной
брез гл ивост ью»).
Но
это
не
хо лод,
а
чистота
ду¬
ховной
жизни .
В
нем
нет
никакого
внутреннего
напряжения
— того усилия внутренней борьбы,
к отор ое
составляет
наш у
жи знь.
Он
полностью
устойчив,
р аско ван
и
недоступно
прост
и
спокоен.
Представить
его
плачущего
любящими
слезами
нельзя.
Мы
уже
г овор или,
что
в
мис тиче ском
пла не
герой
Толст ого
отошел
от
вс его
зе мн ого,
в
пла не
же
жи те йском
он
неиз ме римо
выше
всего
мир-
ск ого
и
так
высоко
стоит
над
мирскими
з аботами
людей,
что
с
трудом
всп омин ае т
зна че ние
слова
/
«жениться».
Князь
Андрей
Николаевич
Болкон-
]
ский
вознесся
у
Толст ого
над
родом
челов ече¬
ским,
он
высоко-высоко
над
людьми
со
в семи
их
!
забот ами
и
чувствами,
к оторыми
они
так
д оро¬
жат,
и
их’мыслями,
которые
к ажут ся
им
так
важ-!
ны.
Умирающий
князь
Андре й
это
обра з
истин-.
ивго
небесно-земного
в еличия
человеческого
в
отличие
от
ложного
в еличия
властителя
мира
сего
человекобога
Наполеона.
—
Уже
по
одному
тому,
как
Толстой
унижает
об¬
раз
императора
французов,
я сно
чувствуются
личные
мо тивы.
Т олст ой
вс егда
знал
себя
великим,
и
потому
его
художественные
исследования
того ,
что
вели¬
ко
в
этом
мир е
и
что
ничтожно,
для
н его
не
лите¬
ратурная,
философская
или
публицистическая
те¬
ма,
а
глубоко
л ичная
проблема
своей
жизни.
Эту
личную
задачу
истинного
величия
человече-
183

ск ого
Толстой
и
решал
для
с ебя
в
образе
князя
Андрея.
В
самых
п ервых
рукописях
романа
князь
А нд¬
рей
появляется
как
человек,
говорящий
про
себя:
«Я люблю великое во всем»
и
де йс тв ит ельно
убежденный,
что
«равных ему никого не было».
«Ничто в мире, —
пишет
Толстой,
— не могло за¬
ставить
его
смутиться,
заторопиться
или
иначе,
как
высоко
нес ти
голову,
и
иначе,
как
с верху
смотрет ь
на
все х
в
мире».
Эта
доходящая
до
выс о¬
коме рия
черта
героя
пон адобилас ь
тогд а
Л.Н-чу
вот
для
ч его.
5
Есть
основания
полагать,
что,
создавая
образ
князя
Анд ре я,
То лсто й
в
нач але
своей
работы
над
романом
исходил
из
о стро
переживаемого
им
т ог¬
да
оскорбленного
сознания
своей
значительности.
Чт обы
изобразить
это
чувство,
он
подбирает
к
не¬
му
лицо
(вымышленного родного брата своей ма¬
тери),
для
которого
это
чувство
б ыло
бы
о собен¬
но
мучительным.
Но
создавать
образ
из
одной
черты
н ельз я,
и
Толс то й
должен
был
проработать
весь
характер
и
решить
его.
Главной
проблемной
чертой
его
героя
становится
страсть
достигнуть
могущества
и
славы.
Это
его
стремление
у
Т ол¬
с того
не
пошло
и
смешно ,
а
вполне
обеспе чено
возможностями
и
достоинствами
героя.
В
к нязе
Андрее
Толстой
решает
испытать
не
пу ти
дости¬
жения
вели чия,
а
сам
статус
и
достоинство
в ели¬
чия
в
представлении
человеческом.
П онач алу
ка¬
жется,
это
бы ла
чисто
отрицательная
программа.
«Нет,
нету
Бо га.
А
что
же
ест ь?
Я.
А
кто
я?..
И
чего
я
х очу
от
жизни?..
— думает в одной из ру-
184

кописей
князь
Андрей.
— ...Могущества?
Славы?
Перве нс тв а
над
людьми?..
Да,
да,
я
сказал
бы
эт о,
но
сказал
бы:
не
из
т воих
рук,
слепая
и
всемогу ¬
щая
судьба,
хочу
я
могущества
и
славы,
да,
я
хочу
сам
приобресть
их.
Х очу
и
м огу
приобресть
их.
Я
хочу
только
то го,
что
могу .
Я
хочу
только
осво¬
бодиться
от
того
соз нан ия
во змож ност и
ве ликих
п оступков,
кот ор ое
живе т
во
мне.. .
Неужели
же
так
напрасно
в лож ено
в
ме ня
это
чувство,
не
слу¬
чайное
временное
чувство,
а
страсть,
которая
съе¬
дает
меня.
И
разве
я
меньше
других
людей,
до¬
стигших
в
истории
могущества
и
славы,
д осто ин
этого?
Нет,
я
не
зна ю
ник ого
выше,
чищ е
и
до б¬
родетельнее
себя...
Я
сожгу
храм,
но
не
чу жой
хр ам
Эфес а,
а
себя,
тот
храм,
в
ко тором
живет
эта
нежная,
страстная
лю бовь
к
вы соко му
и
прекрас¬
ному
в
до ст иже нии
славы».
Такие
чувс тв а
и
мыс ли
владели
неко гда
и
са¬
мим
Толстым.
Но
вот
наступает
время
пробужде¬
н ия,
и
в
решении
вопр оса
ис тинн ого
велич ия
про¬
глядывает
полож ит е льна я
программа.
Взгляд
ли
Т олс того
на
это т
личный
вопрос
сто ль
существен¬
но
изменился
или
он
лишь
понимает,
какой
взгляд
должен
быт ь
у
него,
но
т олько
умирающе¬
му
на
по ле
бит вы
князю
Андрею
он
передает
вот
чт о:
«Князь Андрей истекает кровью,
доб р
и
при¬
мирился,
и
всех
жалеет.
Я
— ничтожество.
Бог»
(13. 149). До этого момента Толстой,
скрыто
отождествляя
себя
со
своим
героем,
передает
ему
действительные,
им
пережитые
ч увст ва
и
мысли;
но
с
мо мент а
его
откровения
Неба
и
пробужде¬
ния,
с
эт ого
мо мент а
творчес т ва
князь
Андрей,
все
более
и
боле е
опережая
духовный
рост
Тол¬
стого
(в творчестве Льва Николаевича такие слу¬
чаи
не
редкость),
становится
героем,
имеющим
сове рш е нно
особое
зна чение
для
его
созд а т еля:
в
185

нем
все
более
отчетливо
проявляется
иде альное
Я
автора
— «то лучшее,
что
е сть
во
м не».
В
той
же
самой
рукописи,
из
которой
мы
бра¬
ли
предыдущ ий
отрывок,
есть
анализ
состоя н ия
молитвы
княжны
Марьи,
не
вошедший
в
окон ча¬
тельны й
текст.
«Все так же сам с собою разреша¬
ет
ч елове к
свои
сомнения
без
молит в ы
и
на
мо¬
литве,
— утверждает Толстой здесь, —
но
с
той
разницей,
что
на
молитве
он
стоит
лиц о
к
лиц у
с
Богом.
Хо тя
Бог
это т
и
е сть
он
же
сам,
но
это
лучша я
часть
ду ши
чел ове ка,
кот ора я
вызывает¬
ся
такой
молитвой»
(13. 489). Таким образом,
Бог
для
Толстого
т ого
вре мени
есть
и
«великое
все
и
ничего»
и
«лучшая часть души человека».
Княз ь
Ан дре й,
в
обра зе
и
судьбе
кото ро го
Толстой
уже
давно
решал
личную
п робле му
ис¬
тинн о го
ве личия
че ловеч еского ,
ма л о-пома лу
в
процессе
т ворчес тва
в озноси тс я
над
людьми
и
в
конце
рома на ,
яв ив
образ
небесно-земного
вели¬
чи я,
окончательно
становится
«личным Бошм»,
цент ром
ближайшего
духовного
т яг о тения,
воп¬
лощением
«духовного солнца»
са мого
Толс того * .
Сделавши
его
«не человеком»,
Толстой
ран о
или
поздно
должен
был
и
назвать
его
с ебе,
ч то,
види¬
мо,
и
произошло
в
последних
числах
января
1869
года.
* Мы уже говорили,
что
до
того,
как
Толстой
со здал
с цену
в
Яро сл авле,
он
долгое
время
разраб атывал
варианты,
в
которых
его
гер ой
до лжен
был
«сжечь свой храм»,
при нест и
с ебя
в
ж ер тву,
но
не
на
а лтарь
сл авы
людской,
а
для
сча стья
Пье ра
и
Нат аши,
Н ик.
Р ост ова
и
кн.
Марьи.
Вся
история
отношений
кн.
Ан дрея
и
Наташи
задумана
для
этой
«жертвы кн.
Андрея».
А втор
заставляет
своего
героя
с
его
особ енной
чертой
н асл ед¬
ственной
гордости
и сп ытать
унижение,
ни
в
какое
с равн ение
не
идущее
с
тем
для
него
не к огда
непереносимым
унижением,
которое
ему
доставил
кн.
Ипполи т.
И,
проведя
своего
героя
через
эт о,
Т ол стой
хотел
заставить
его
простить
Наташу
и
са¬
м оустра нит ьс я. ..
186

Теперь
можно
п рямо
н азв ать
его
«отцом»,
вы¬
разить
свою
сыновность
художественно,
в
«Войне
и
Мире».
Сделать
это
в
литературном
произведе¬
нии
мож но
че рез
и з ображ ение
«сына».
Т ак,
види¬
мо,
возник
замысел
второго
т ене вого
центра
сце¬
ны
в стре чи
«отца»
и
«сына»
в
Ярославле
и
сна-
пробуж де н ия
Ни коле ньки.
С
этого
моме нт а
ду¬
шевный
интерес
Толс того
должен
был
пере¬
ключиться
с
князя
Андрея
на
Николеньку,
с
«от¬
ца»
на
«сына»,
то
есть
в
определенном
смы сле
на
себя
и
суд ьбу
своей
души.
Всего
же
и нтер есн ее
судьба
князя
А ндрея
в
дальнейшей
жиз ни
и
душевной
судьбе
Толстого.
«Самое сильное,
я
скажу,
единственное
силь¬
ное
вп е ча тление,
полу ченн ое
м ною
от
этого
посе¬
ще ния,
— говорил П.
Струве
о
своем
посещении
То лс того
в
1909 году, —
можно
выразить
так:
Толс той
живет
только
мыслью
о
Б оге,
о
своем
приближении
к
Нему.
Он
уходит
отсюда
— туда.
ОН
УЖЕ
УШЕ Л
(подчеркнуто Струве).
Те ле сно
он
одной
но гой
в
могиле ,
потому
что
ему
81 год,
но
он
может
еще
прожить
немало
дней,
месяцев
и
лет,
ибо
тел о
его
еще
не
разрушилось
— способен
же
он
чут ь
не
кажды й
де нь
ездить
верхом,
что
для
многих
из
нас,
в двое
его
моложе,
не
толь ко
труд¬
но,
но
и
прямо
не п осильн о.
Но
душ е вно
и
духом
он
там,
куда
огромное
большинство
люде й
про¬
ходит
только
через
мо ги лу,
не з римо
и
неведомо
для
все х
других.
А
он
уш ел,
И
Я
ЭТО
ВИДЕЛ,
чувствовал
в
нем
и
с
ним.
И
в
то
же
время
я
видел
его.
В
этой
очевидности
ухода
из
жизни
ж ивого
t
человека
было
нечто
громадное
и
для
меня
е дин¬
ственное...
Его
смерть
поэтому
так
исключитель¬
на
и
значительна.
В
ней,
кроме
фи з иол огического
состава
умир ан ия,
не
было
смерти.
Для
меня
это
не
«фраза»,
не
«построение»,
для
ме ня
это
оче-
187

видны й
психологический
ф акт.
Очевидный,
ибо
я
его
ви дел.
Я
видел
не
физическое
умира ни е
Толстого,
не
естественный
физиологический
ак т,
а
таи н стве нное
ре л игиозн ое
преображение.
Я
ви¬
дел
вооч ию
и
с
трепетом
ощущал,
как
ж ивой
Т ол¬
ст ой
стоял
вне
жизни.
И
так
же,
как
я
считал
св о¬
им
долгом
при
жизни
Толстого
молча т ь
об
этом,
так
теп е рь,
перед
вс еми
здесь
собра в шими с я,
об ъ¬
единенными
одной
мыслью
и
одним
чувством
—
религиозно
поч ти ть
о тош ед шего
Толстого,
я
сч и¬
таю
св оим
долг ом
сви детель ство ва т ь
об
эт ом
ве ликом
факте
его
религиозной
жизни.
В еликом,
ибо
тут
была
одержана
т рудне йша я
п обед а,
тут
свершилось
величайшее
то рже ство
— человека
над
смертью».
Приведу
еще
о дно
свидетельство,
на
эт от
раз
такого
несомненно
прозорливца,
каким
был
Л ео¬
нид
Николаевич
А ндреев.
Пере д
вами
снимок
с
его
картины
(пастель) ,
написанной
с
фотографии
Толстого
1901 года.
«Он лежал на диване,
обложенный
подушка¬
ми,
в
меховом
бе личье м
халате,
— читаем мы у
То лс того
в
сцене
«явления»
князя
Андрея
сестре
и
сыну
в
Яр осла вле .
— Он был худ и бледен...
Глаза
его
смот рел и
на
входящ их.
Увида в
его
лицо
и
встретившись
с
ним
в згл ядом,
княжна
Марья
вдруг
у мерила
быстроту
своего
шага
и
по¬
чувствовала,
что
слезы
вдруг
пересохли
и
рыда¬
ния
остановились .
У ловив
выражение
его
л ица
и
взгляда,
она
в друг
оробела
и
почувствовала
себя
виноватою.
«Да в чем же я виновата?» —
с просила
она
се¬
бя.
«В том,
что
живешь
и
думаешь
о
ж ивом,
а
я!..»
— отвечал его холодный строгий взгляд».
В
сознании
многих
из
нас
Толстой
живет
про¬
рок ом,
обличителем
и
обвинителем
человека
во
188

вс ех
сфера х
его
деятельности
— в его личных,
об¬
ществ енны х
и
да же
соборных
делах,
в
его
помыс¬
лах
и
самооправдании,
в
его
ве ре
и
неверии.
И
в
ответ
на
обвинения
пророка
у
нас,
как
и
во
все
времена,
невольно
вырывается
извечный
в опрос
— у кого протестующий,
у
к ого
притворно
недо у¬
мевающий,
у
к ого
искренно
испытующий
себя:
«Да в чем же мы виноваты?»
Мы
м олимс я
так,
как
уч ат
нас,
или
работаем
по
ме ре
сил
на
общее
бла¬
го,
или
бор емся
за
справедливость
и
свободу,
или
познаем
мир,
или
у чим
людей
во спринима т ь
кра¬
сот у
его,
— чего ж ему надо?
В
чем
мы
провини¬
лись ?
«В том,
что
вы
живете
и
думаете
о
ж ивом,
а
я...»
— как бы отвечает он,
и
мы
ч увствуем
его
глубокий,
не
из
с ебя,
а
в
себя
уст ре мленны й
взгл яд
— туда,
где
«что- т о
другое,
важнейшее
бы¬
ло
открыто
е му»,
«такое,
ч его
не
понимали
и
не
могли
понять
живые
и
что
поглощ ал о
его
всего».
Мы
подошли
к
какой-то
тайне,
и
я
чувствую,
ско ль
мало
я
приблизился
и
приблизил
вас
к
то¬
му,
что
теперь
нужно
мне
высказать.
Но
задача
моя
не
доказать
вам
ч то-то,
а
дать
только
почув¬
ствовать.
Е сли
П.
Струве
счел
своим
долгом
свидетель¬
ствовать
о
«таинственном,
р е лигиоз ном
преобра¬
жени и»
Толстого
—отомсамом«преображе¬
нии» ,
кот ор ое
сам
Толстой
полстолетия
назад
изобразил
в
«Войне и Мире»,
то
Л еонид
Андреев
изобразил
нам
облик,
вид
э того
преображения,
ко торы й
отчетливо
н ап омина ет
облик
князя
А нд¬
рея
в
Ярославле...
Княз ь
Андрей
и
То лс той
на
картине
Лео ни да
Андреева
сообразны.
И
если
раньше
мы
могли
го¬
ворит ь
о
князе
Андрее
только
как
об
образе
обо-
жения,
то
теперь,
быть
может,
мы
имеем
основа¬
ния
г ов орить
о
нем
как
об
образе
самоустановле-
189

ния
Толс т ого,
образе,
не сущ ем
в
се бе
направляю¬
щую
и
воплощающую
силу*.
Эта
направляющая
сила
в идна
уже
в
последней
главе
«Войны и Ми¬
ра».
Князь
Андрей,
«отец»
посылает
в
грядущее,
в
жизнь,
сво его ,
п одобного
с ебе
сына,
то
есть,
как
мы
понима е м
т еп ерь,
духов ну ю
ипостась
Толсто¬
го
— самого Толстого.
Сознавал
ли
тогда
Т олс той
свое,
говоря
я зы¬
ком
его
учения,
«посланничество»
в
жиз нь?
Вря д
ли
мо жно
жда ть
четкого
ответа
на
э тот
в опрос,
но
надо
все
же
напомнить,
что
в
сц ене
прощания
«отца»
с
«сыном»
в
Ярославле,
где
Н ико лушка
со бст венн о
и
становится
«сыном»
и
князь
Андрей
предуказывает
ему
посла н ничест во,
Николуш ка
понял
все
з начени е
этой
сцены
и
все
то,
что
хотел
сказать
«отец»,
к нязь
Андрей
княжне
Марье
о
бу¬
дущем
воплощении
«отца»
в
н ем.
Николушка
(сам Толстой)
никогд а
не
может
о стат ься
без
«отца»,
ибо
отец
во
п лоти
нужен
только
сыну
по
плот и,
для
сына
же
по
духу,
веч¬
ной
Птицы
Н ебе сной,
которая
не
сеет
и
не
жне т,
«отец»
всегда
есть
непосредственно,
по
существу¬
ющей
связи
духовного
тяготения
между
«отцом»
и
«сыном» —
всегда
п итает,
направляет,
живит
е го.
Таков
достоверный
тольк о
для
Толстого
транссубъективный
смы сл
сл ов
кн язя
Андрея,
сло в,
которые
люди
«не могут понимать»,
потому
что
положительный
смысл
их
недоступен
живу¬
щим
на
земле,
отрицательный
же
их
смысл
в
том
и
состоит,
что
все
земные
чувс т ва
и
соображения,
со бстве нно,
НЕ
НУЖНЫ.
Конечно,
и
сц ена
в
Яр осла вле,
и
сон-п робуж¬
дение
Николеньки
— не аллегорическое посла-
* «Образ»
в
том
с мысле ,
который
мы
имее м
ввиду,
гово ря
«об¬
раза»,
а
не
образы .
190

ние
автора
самому
себе,
художественный
такт
не
изменяет
Толстому,
и
все
же
впечатление
такое,
что
он,
не
з ная,
когда
и
как,
уже
т огда
каким-то
об ра зом
пре дощ ущ ал,
что
определит
его
будущее
благо,
и
это
таинственное,
провидческое
о
себе
знание
сообщил
не
нам,
конечно,
а
с ебе.
Многое
из
того,
о
чем
«мечтал»
Николенька,
Толст ой
действительно
с оверш ил
в
св оей
буду¬
щей
жизни.
«Да будет воля не моя,
а
Твоя »
—в
после дние
годы
чуть
ли
не
ежедневно
повторял
Толсто й,
и
с
этими
слов а ми
он
ушел
из
жи зни
в
Астапове,
у мер;
с
этими
же
словами
он
за
соро к
лет
до
смерти
входил
в
жиз нь:
«Сделай то,
чем
да¬
же
ОН
был
доволен».
В
этой
молитвенной
клятве
Ни коле ньки ,
которой
Лев
Николаевич
кончает
свой
роман,
есть
не что
такое,
к
ч ему
боязно
при¬
ка сать ся
и
что
на
бумаге
непременно
выйдет
грубо.
Толстов ское
видение
княз я
Андрея
перед
смертью
— не мираж,
в
нем
есть
предвосхищаю¬
щая
и
направляющая
с ила
— сила предвидения,
ве дени я
о
себе .
Прежде
чем
осуществиться,
все
сна чал а
пребывало
«представлением в уме»,
в
со¬
зе рцани и,
в
«смотрении».
Сначала
будущее
на¬
звано
как
настоящее,
несуществующее
—каксу-|
шествующее,
а
по том
уже
н азванное
стало
дейст¬
вительностью.
Не
означает
ли
это,
что
пре дв ос¬
хищающая
и
направляющая
с ила
толстовского
ви ден ия
есть
уже
не
сила
(то есть слепое,
из вне
вызванное
действие,
стремящееся
удовлетворить
и
тем
уничтожить
причину
своего
возникнове ¬
ния),
не
сила,
существующая
т олько
в
п роиз во¬
д имом
ею
действии,
а
воля
— самозаконное,
не
действующее,
но
проявляющееся,
г лубоко
лич¬
ное
хотен ие ,
знаемое
только
в
с амом
себе
и
не
имеющее
других
причин,
кроме
себя;
короче,
на-
191

значающая
и
одновременно
исполняющая
в оля,
а
не
только
выполняющая
сила.
Может
быть,
теперь
правильнее
говорить
не
о
предвосхищающей
с иле
и
д аже
не
о
видении-
предвидении,
а
о
в одящем
вид ени и,
в иден ии- во-
лении,
о
воплощающейся
личностной
сущности
или
своем
собственном,
в
с ебе
сущем
и
в
себе
же
воплощающемся
духовном
Я,
в
котором
и
нача¬
ло,
и
конец,
и
причина,
и
цель,
и
то,
через
что
за¬
чато
и
что
рождено,
воз рож де но
и
во ск реше но.
Видимо,
Толстой
изнутри
зна л
де йст вие
этой
сущн ос ти
в
себ е
— то,
как
духовное
Я
воплощ а¬
ется,
осуществляется
в
реальной
жизни.
Это
свое
знание
и
это
тайное
явление
своей
д ухо вной
жиз¬
ни
он
под
названием
«Разумения»
или
«сознания
духовного
Нача ла »
полож ил
в
основ а ние
своего
религиозно-мистического
учения.
Учение
Т ол¬
с того
сочетает
воедино
пон яти я
«отец»
и
«жить»
и
является
учением
о
жизни
как
зачатии,
- где.
чело¬
век
— не рожденное,
а
то лько
рождающееся,
на¬
ходящееся
в
процессе
к
рождению
(«в рожении»,
как
го ворил
Т олс той),
в
зачат очном,
ут робн ом
сос тоянии
— в становлении и проявлении,
то
есть
■
в
процес се
д ухов ного
роста.
I Собственно толстовское религиозное учение
плодот воре н и я
или
проявления
духовного
Нача ¬
ла
(«отца»)
во
в ре мени,
пространстве,
движении
не
есть
результат
умозрения
или
рационализации
и
не
ес ть
профанация
чужого
Откровения,
а
за¬
ключает
в
себе
личный
духов ны й
и
мистич ески й
опыт.......
Мы
видим,
что
совсем
не
в
состоянии
уверен¬
ного
спокойствия
завершал
Толстой
свой
роман.
Читатель
и
не
подозревает,
что
год
окончания
«Войны й Мира» —
один
из
самых
душевно
не¬
устойчивых
лет
жизни
Толстого ,
когд а
ду ша
его
192

раскачивалась
с
амплитудой
от
состояния
прозре¬
ния
и
откровения
иной
жи зни
до
арзамасского
ужаса.
Положительный
предел
этих
своих
душев¬
ных
колебаний
Т о лстой
т огда
же
изобразил
в
ре¬
лигиозно-худ оже с т ве нн ы х
сц енах
«Войны и Ми¬
ра»,
о трица те льны й
же
предел
— через много лет
в
«Записках сумасшедшего».
Такие
качания
души
от
состояния
«мира»
к
со¬
с тоян ию
раалада,
«войны»
и
обра тн о
и
ест ь
то,|
что
Т олстой
называл
«борьбой и страданиями ро¬
дов»,
муками
д уховного
рождения
— качания^
наступающими
у
к аждо го
человека
при
его
выхо¬
де
из
пустын и
ме ртвенности
жиз ни.
Эт о,
не сом¬
ненно,
и
есть
сам
процесс
рождения
духом,
длив¬
шийся
у
Т олст ого
многие
годы
и
отнюдь
не
завер¬
шив ш ийся
со
вступлением
его
на
поприще
проп о¬
ведника.
Мы
здесь
прис утс твов али
(пусть издали и со
слабым
зрением)
при
первых
с хватках
д ухов ного
рождения
человека,
по
силе
духа,
способ нос тя м
и
творческим
возможностям
равного
величайш им
религиозным
уч ит елям
че ловеч еств а,
о
ранних
стадиях
духовного
развития
которых
мы
ничего
или
почти
н ичего
не
знаем
и,
казалось,
не
могли
ничего
знать.
1977-1979 годы

Послесловие
Я
взялся
писать
это
После слов ие
для
того ,
чтобы
объяснить
читателю,
с
какой
цель ю
сдела¬
ны
эти
три
стат ьи.
У
них
одна
тема:
ход
пробуж-
^ дения духовного Я в душе и его самовыражение
через
творческую
волю
гениального
писателя.
Знаменитые
произведения
Т олст ого
берутся
здесь
не
с ами
по
себе,
а
как
документ,
в
д ина мике
жизни
фиксирующий
зарождение
и
смену
мисти¬
чес ких
видений,
религиозных
искан ий
и
духов¬
ных
прозрений
Льв а
Николаевича
на
пятом
и
ше¬
стом
семи ле тии
его
жизни.
Тайны
художествен¬
ных
те кс тов
ру сс кого
классика
раскрывают
авто¬
ру
таинство
все
бо льше го
и
бо льше го
проя вле ни я
духовного
Я
в
трудах
души
великого
человека.
По
с ути
речь
в
с тать ях
идет
о
п роцесс е
вопл ощ е¬
ния
глубинного
духов ного
существа
в
з емную
жизнь,
о
путях
вхождения
духовного
Я
в
душу
и
обж и вания
ее
им.
Задача
эт а,
конечно,
выход ит
за
рамки
из уче ния
психологии
творче ст ва,
лит е¬
рат урове дени я
или
толстоведения.
П еред
Ва ми
заготовки
и
нараб отки
нов ого
жизнеучения,
пре дъя вленн о го
читателю
в
выходящей
вслед
за
этой
книге
о
«Пути восхождения»
человека.
Разум
человечества
выбирает
се бе
работу
и
пр едме т
работы
в
какой-то
не
зависящей
от
люд¬
ско й
в оли
последовательности.
Думаю,
что
име н-
194

но
теперь
на
очередь
встала
задача
понимания
не
просто
души
человека,
а
души
духовно
растущей,
все
бо лее
углубляю щ ей
самое
себя,
душ и
в
росте.
Жизнеучение
непрерывного
духовного
роста
бы¬
ло
в
конце
прош ло го
века
провозглашено
и
раз¬
вито
Льв ом
Толс тым
в
ма ло
читаемой
тогд а
и
те¬
перь
к ниге
«Царство Божие внутри вас».
Именно
на
учении
«ускорения духовного роста»
строится
и
все
его
худ ож е ственное
творчес тв о
и
его
пропо¬
ве дь
совершенствования
и
его
восприятие
жизни
и
вся
его
душ евн ая
жизнь,
с
юности
и
до
смерти.
Толс той
сам
не
раз
го ворил
об
этом.
Он
же
подал
и
мысль
о
«Пути жизни»:
«Не знаю, —
пишет
в
одном
письме
1894 года
Лев
Николаевич,
— удастся ли мне когда- н и бу дь
— уж мало осталось времени,
описать
те
р азлич¬
ные
фазы,
возрасты
духовные,
которые
мы
все
(то есть духовно растущие люди. —
И. М.)
прох о¬
дим
и
которые
я
очень
жи во
всегда
вижу
на
вас» .
Толстой
пон имал
жизнь
динамично
и
вместе
це¬
лостно,
ставил
в
центр
вниман ия
живущ его
в
ду¬
ховном
росте
человека.
Изучение
«духовных воз- ^
рас тов»
при
так ом
взгл яде
на
жизнь
необходимо
для
того,
чт обы
увиде т ь
течение
глубинной
жизни
душ и
в
общ их
для
все х
раст ущ их
людей
периодах
и
стадиях,
подъемах
и
спадах
— ступенях восхо¬
дящего
Пути
жизни.
Восхождение
на
Пу ти
совер¬
шается
в
процессе
непрерывной
и
на
пред е ле
сил
работы
души,
но
к уда
оно
ведет,
к
чему?
Это-то
и
разглядел
Толс той
в
образе
умирающего
князя
Анд ре я,
в
откровении
Птицы
Н ебесн ой.
Для
са¬
м ого
Толс того
образ
этот
и мел
жизнеустанавли¬
вающее
з н ачение,
в
некотором
смысле
он
вел
его
к
вершине
старости.
И
— довел!
Ч елов е ческо му
жиз несоз на н ию
свойс тв енно
о собое
отношение
к
своей
старости
как
результа-
195

ту
и
критерию
оценки
всей
прожитой
жизни.
Ка¬
залось
бы,
стоит
сорок,
пятьдесят
лет
прожить
в
св ое
удовольствие,
чтобы
последние
немощные
год ы
провести
пуст ь
да же
и
в
ничтожестве.
Пря¬
мой
расчет.
Но
что-то
протестует
в
нас
против
этой
ар ифмет ики .
Что-то
го в орит
на м,
что
эт и,
после дни е,
седые
го ды,
пожалуй,
и
значительнее
вс ех
о стал ьны х.
Тем,
наверное,
что
вбирают
в
се¬
бя
и
д етс тво,
и
молод ос ть ,
и
зрелость,
являют
ра¬
зом
все
годы
прожитой
жизни,
показывают
ее
всю,
в
ц е лостной
картине,
выражаемой
в
душ е
старика.
В
20 — хорош,
в
35 — хорош,
а
в
60—
дурен.
И
вся
жизнь
насмарку.
Будто
и
не
был
хо¬
рош.
Обычная
история.
П о- вид имому,
где-то
между
тридцатью
пять ю
и
шестьюдесятью
годами
человек
не
успел
или
не
смо г
преод оле т ь
следую¬
щую
ступ ен ь
Пути
жиз ни,
не
смог
и
удержаться
на
до с тигнут ой
ступени
одухотворенности
—
и
пош ел
по
ни схо дящ ей.
Чтобы
увидеть
всю
жиз нь
человека
как
ра боту
душ и
на
Пу ти
восхождения,
надо
преж де
знать,
что
Путь
т акой
— есть:
есть
общие
закономерно¬
сти
вх ожде ния
духовного
Я
в
человека
от
возра ¬
ста
к
возрасту
его
души.
Т олько
после
э того
мож¬
но
пытат ься
уловить
то,
что
движет
душу
из
одно¬
го
путевого
состояния
в
другое,
обозреть
всю
дис¬
танцию
жизни
в
целом
как
движе ние
по
должн о му,
восходящему
Пути,
имеющему
неко¬
торый
(искомый)
сюжет.
«Человек восходящий»
идет
не
по
прямой,
а
по
«кривой восхождения»,
разбитой
на
размеченные
по
в озрас там
пе рио ды
и
поприща
Пути,
каждый
из
которых
надо
суметь
выделить
и
описать
с
точ ки
зре ния
движущих
им
духовных
мотивов
и
с обственного
душевного
на¬
полнения;
потом
сочле нит ь
их
все
и
увидеть
об¬
щую
перспективу
Пути
и
его
отдельные
«пере-
196

ломные
точ ки».
Так их
точек
на
Пу ти
оказалось
д ес ятка
два .
Это,
разумеется,
не
возрастные
изме¬
нения
«психики»,
а
превращения
в
духовных
ос¬
новах
душ и
— чем наука еще не занимается.
Ни
с
точки
зрения
п с ихологии,
ни
с
точки
зрения
фи¬
зиологии
человека
не льзя
осмыслить
двадцать
три
го да
у
мужчины
как
«низину жизни»,
трид¬
цат ь
семь
лет
— как «крит иче скую
точк у»
жизни,
а
сор ок
лет
— как точку «т емн ого
откровения».
Чтобы
подойти
к
учению
о
Пут и,
нужна
была
лаборатория
— возможно более полное знание
жизнепрохождения
какого-нибудь«восходящего
человека».
Лев
Николаевич,
с
его
ф еноме на льно й
энерги е й
духов ног о
роста,
образчик
т акого
чело¬
ве ка.
Вместе
с
известной
духовной
прозорливо¬
ст ью
и
совершеннейшей
искренностью
Т олст ой
умел
еще
адекватно
выражать
себя
в
м ысли
и
ху¬
дожественном
творчестве.
Нема лов а жно
бы ло
и
то,
что
изданы
все
его
письма,
дневники,
з а метки
даже,
не
говоря
уже
о
в оспомина ни ях
и
бесчис¬
ленных
работах
о
не м.
Все
это
да ло
редкую
воз ¬
мож нос ть
заглянуть
в
душу
Т олст ого
разных
лет,
пр осле дит ь
изнутри
эту
в еликую
жизнь
и
в
ней
поначалу
попытаться
найти
и скомы е
периоды
но рмат ивно го
Пути
восходящего
человека.
Вни¬
мательный
читатель
«Сна»
и
«Откровений князя
Андр ея»
заметит
старание
а втора
разобраться
именно
в
э том
вопросе.
Собственно,
«Откровения
князя
Андрея»
есть
своего
рода
В ст упление
к
«Пути восхождения»;
вы воды
же
статей
«Сон»
и
«Луна и вода» —
важные
опыты
и
иллюстрации,
используемые
в
э той
книге.
Те м,
ко му
уже
нечего
искать,
к нига
о
в осхож ¬
дении
духовного
Я
в
душе,
конечно,
не
нужна.
Она
для
тех,
кто
не
ищет
готовых
ответов
и
не
же¬
ла ет
найти
раз
и
навс егда .
Авторам
нуже н
ч ита-
197

те ль,
который
найдет
с ебе
— что-т о
нуж ное
для
себя,
чтобы
с амому
работ а ть
дальше ,
сотрудни¬
чать.
Таким
м ожет
быть
всякий
открытый
и
ду¬
хов но
не
неподвижный
человек.
Книга
эта
для
тех,
для
к ого
поиск
о тве тов
на
воп ро сы
жизни
есть
не
способ
закрыть
эти
вопросы,
но
с
мол од о¬
сти
(с путевой точки « душ е вного
рождения»)
не¬
прекращающаяся
душевная
потребность,
как
не
прекращается
и
рождение
вопросов
в
восходящей
душ е.
Для
того,
чтобы
сам
читатель
мог
сор ие нти ро¬
ват ься
и
по нять ,
нужна
ли
ему
эта
книга,
приведу
два
фрагмента
из
п ерво го
тома
«Пути восхожде¬
ния».
И.
Мардов
Из
«Пути восхождения»
Челове ка
можн о
ра сс матри вать
как
носи теля
се мени
и
как
само
с емя,
вы се ва емое
Богом
в
Мир.
На
человека
м ожно
с моіре іь -как-на
носите-
лялр од ессалл од о-
и
семятворения
и
как
на
сам-
процесс.
По
учению
Толс того ,
человек
не
схо ль-
кора бод ий.
сколько
р абота
или
даже
о рудие
ра¬
боты.
Только
в
этом
смысле
он
ест ь
сосозд а те ль
и
плода ,
и
семени
плода,
и
новой,
иной
жиз ни
эт о¬
го
се мени .
Прежде
всего
человек
ес ть
Яут ь.ч
а
пото м
уже
идущий
тт
П ути.
Путь
этот
из
о дной
Обит ели,
как
любил
гово¬
рить
Толстой,
в
другую,
т.
е.
из
предшествующего
существования
в
существование
последующее.
Переходит
или
не
п ерехо дит
человек
сам,
и
когда
переходит,
и
к огда
не
п ереход ит
— вопросы для
Толстого
не
первой
важности,
главное
для
него
то,
что
человек
переносит
некоторую
дух овн ую
198

сущность
или,
в ернее ,
нек о торая
духовная
сущ¬
ность
переносится
человеком
(как орудием или
про цес сом)
из
одной
Обители
в
другую.
Не
Бог
работает
на
ч е ловека
и
не
человек
для
Бога,
а
Бог
работает
ч еловек ом,
то
есть
человек
— самосто¬
я т ельно
волящий
труд
Б ога
и
Его
орудие
— са¬
модвижущая
личностная
лопата
Бо га,
имеющая
призвание
быт ь
работой
и
ис полнять
пре дп и¬
санную
Им
работу,
не
дума я
ни
о
последствиях,
ни
о
лич ном
пе рехо де -с пасении.
Человеком
Бог
тв орит
Пути
Свои,
чело ве к
ес ть
не
но сит ель,
а
носильщ ик
Бога
и
вме сте
с
тем
сам
про цес с
ношения.
Но
в
его
во ле
(хотя и впол¬
не
ли?)
нести
или
не
нести,
быть
н осильщ ико м
однократного
или
мн огокра тного
исп ользования,
или
быт ь
или
не
бы ть
н осильщ ик ом.
Человек
—
про цесс,
но
процесс
самовластный.
Его
можно
уподобить
течению
или
волне,
но
такой
волне,
ко тора я
может
хотеть
держать
к орабль,
а
может
п отопи ть
его
и
выбросить
на
берег,
и
такому
тече¬
нию,
кот ор ому
отчасти
дано
самому
выбирать,
ку да
течь,
во
власти
к отор ого
течь
быстрее
или
медленнее,
превращаться
ли
в
пру д,
болото
или
струю,
ручей,
вод опа д
или
уйти
в
пе сок.
Все
в
здешнем
мире
с оздан о
исключительно
для
блага
и
во
благо
дела
ношения,
а
не
для
при¬
ят ности
и
облегч ен ия
носильщика,
так
как
легче
всего
свалить
ношу
и
жить
вхолостую.
Так
что
все
то
или
многое
из
того,
что
представляется
но¬
сильщ и ку
злом,
ест ь
добро
для
но ши,
либо
ест ь
сам
процесс
нош ения,
ли бо
возникае т
в
результ а¬
те
нежелания
н о сильщ ика
нести.
Если
ес ть
Отец
— Сеятель,
сын
—семяито,
куда
вы се вает ся,
— плоть,
то
чело ве к
— высеян¬
ное
на
плот и
семя
Бо га.
Есл и
есть
От ец
— Хозяин
ноши,
сын
— одновременно и ноша хозяйская и
199

н осильщ и к,
то
человек
— сам Путь Божий и Его
носильщик,
способны й
вступать
на
Пу ти
в
самые
различные
отношения
сродства
и
отчуждения
со
своей
ношей.
В
первом
с лучае
человек
— гото¬
вый
светильник,
кот оры й
надобно
только
зажечь,
во
втором
ч елов ек
— лишь разрозненные части
св ети льни ка,
кото рый
надо
в
строгой
после дов а ¬
те льности
собрать,
заправить
горючим,
зажечь
и
обеспечить
его
независимое
г орен ие.
Смысл
жиз¬
ни
для
человека
как
семени
Б ога
— одухотворе¬
ние,
возгорание.
Смысл
жизни
человека,
понима¬
емо го
как
Путь
(или —
носильщиком
Бога) ,
—в
самом
прох ожде ни и
Пути,
в
безостановочном
движении
по
нему,
в
сове ршении ,
самосозидании,
самотв оре ни и,
прокладывании
Пути
восхожде¬
ния
своей
ж изни:
что
с
по зиц ии
такого
учен ия
и
означает
тв орит ь
самого
себ я.
Разумеется,
человек
сам
не
способен
опреде¬
лить
Пу ть
свой,
он
только
способен
и дти
или
сой¬
ти
с
него.
Сам
же
Путь,
его
план
— его этапы,
ве¬
хи,
повороты,
подъемы
— должен быть задан,
хо¬
тя
и
не
с толь
жестко,
как
природой
задается
п лан
возникновения
новой
яблони
из
яблони
старой.
Более
или
менее
жестко
размечен
от
в озраста
к
возрасту
и
график
д вижения
Пути,
по
ко торому
человек
должен
следовать.
Коне чно ,
каждый
имеет
с вою
путевую
с удьбу,
но
должный
Пу ть
восхождения
— один для всех.
Задача
наша
в
т ом,
чт обы
определить
этот
нормативный
Путь.
Путевая
судьба
к аж дого
имеет
свой
собствен¬
ный
рисунок,
и
можно
полагать,
что
проект
его
существовал
до
того,
как
мы
пришли
в
эту
жизнь.
Действительно,
ты
и
Пут ь,
и
идущий
(несущий)
по
Пути.
Сам
Путь
задан,
надо
тольк о
проложить
его
в
соответствии
с
общим
планом.
Но
пос к ольку
Путь
э тот
— ты сам,
то
прокладывает
человек
са-
200

мого
себя
— того самого себя,
к о торым
он
должен
ста ть
и
который,
значит,
в
каче ств е
о браза
уже
есть
(отсюда понятие « вопло щ ение»).
Зн ач ит,
мож но
знать
этот
св ой
осущ ес твляемы й
образ.
Толстой,
как
мы
видели,
еще
в
середине
Пути
свое й
жизни
даж е
изобразил
его
в
«Войне и ми¬
ре».
Смысл
жиз ни
человека
— в путевом прокла¬
дывании
самого
себя.
Но
человек
растет
не
в
бес¬
коне чност ь
и
не
к
иде а льн ому
состояни ю
никогд а
не
д ос ти жимого
нравственного
или
духовного
со¬
вершенства,
а
к
новому
на
Пути
р ожден ию,
к
не¬
кот ор ой
поворотной
точке
Пути
восхождения,
п осле
кото ро й
жиз нь
обретает
кач ес тв енно
ино е
содержание
и
направле ние .
«Человечество и каждый человек переходят от
одн ой
поры
к
другой,
следующей,
— писал Толс¬
той
в
конце
жиз ни
(1909 г.), —
от
зимы
к
весне,
сна чала
ручьи,
верба,
трава,
береза
и
дуб
про¬
брался,
а
вот
цветы,
а
вот
и
плод...»
(52. 62). В
единичной
челов ечес кой
жизни
есть
пери оды
цветения
и
о плодот в оре ния,
завязи
пло да
и
его
созревания,
отпадения
плода
и
ож ива ния
се мени ,
его
пр ор оста,
выхода
на
поверхность
и
уко рен е¬
ния.
Можно
говор ить
о
последовательном
ряде
р ожден ий
Пути
жизни:
рож де нии
цв ет ка,
рожде¬
нии
плода
(завязи),
рождении
автономной
жизни
пло да
(его отпадении),
рождении
и
оживлении
семени,
рождении
ростка
и
выходе
его
к
сол нц у,
к
другому
источнику
питания,
на
поверхность.
Каждый
пе риод
жизни,
каж дый
возра ст
имее т
позади
и
впереди
себя
точк и
перелома,
которые
могут
быть
поняты
и
как
завершение
у троб ного
развития,
и
как
п роя вле ние
заданного,
просвет¬
ле ние
уже
имеющегося,
т.
е.
могут
быть
поняты
и
как
рождение
и
как
повторное
возникновение,
201

во скр есение .
В
этом
смысле
мож но
говорить
о
по¬
следов ат ель но м
ря де
рожден ий
или
воскресений
Пути,
ряде ,
в
ко то ром
д уховное
рож дение
есть
отнюдь
не
п осле дняя
и,
быть
может,
не
централь¬
ная
переломная
точка
в
жиз ни.
Весь
Путь
в осхожден ия
идет
от
ро ждения
к
рожде нию
и
чере з
рождение.
На
Пути
этом
кое-
что
отживает,
но
ничт о
не
у мирае т,
н апротив,
все
— воскресает и воскресает,
то
есть,
неизменно
происходит
процесс,
обратный
смерти;
и
потому
— как же предположить,
что
в
кон це
такого
пути
последов ат ельны х
воскре се ний
произ ойде т
ава¬
р ия,
ликвидирующая
весь
ряд
воскресений?..
Из
авторс кого
отступления
в
книге
«Путь восхождения»
Книга
эта,
в
из вест ном
смысле,
не
о
реальном
течении
че ловеческой
жизни.
Она
— о жизни че¬
ловека
в
росте
и
восхождении
на
Пути.
П уть
—
не
реальность.
Жизнь,
такая,
какой
мы
ее
знаем,
не
путевая,
на
обочине
Пути,
не
на
нем
с амом.
Поэтому
изучить
Путь,
изучая
д е йстви тель ную
жизнь,
не льз я.
Пу ть
м ожно
то лько
увид ет ь.
Для
этого
нужно
смотреть
не
т уда,
где
его
н ет,
а
по
возможности
только
туд а,
где
Пут ь
е сть,
—вне-
осуществленность,
в
истоки
душ и.
Для
человека,
озабоченного
т екущ ей
действи¬
тельностью,
Путь
в осхож де ния
— не то мечта,
не
то
фантазия,
во
всяком
случае
нечто
такое,
у мо¬
зрительное,
что
не
имее т
практического
отноше¬
ния
к
его
жиз ни
и
интереса
в
не й.
Житейской
мудрости
— даже самого высокого разбора —
учение
о
Пути
восхождения
не
нужно.
Она
в ос¬
пользуется
тем,
что
на
околице
этого
учения;
и
—
довольно.
Практическая
ценность
центральной
202

мысли
учения
о
Пути
пропадает
для
нее.
И
не
по¬
то му,
что
мысль
эта
с лиш ком
высока,
недоступна
житейской
мудрости,
а
п о тому,
что
она
имеет
иную
исходную
ус тано вку
относительно
челове¬
ческой
жиз ни.
Житейская
му дрост ь
основана
на
всегда
горь¬
ком
человеческом
опыте.
Ее
в опр осы:
как
избе¬
жа ть
бед,
обойти
опа сност и,
отразить
удар,
обес¬
печить
себе
то
м есто
в
жизни,
к отор ое
т ебе
нуж¬
но,
как
выжить
в
борьбе,
сохранить
силы ,
не
пас ть
низ ко,
не
разбиться,
взлетев,
как
не
погу¬
би ть
себя,
не
сделать
зла
бл ижн им,
и
проч ее.
Жи¬
тейская
мудрость
учит,
как
прожить
лучше
(пото¬
му
она
и
мудрость),
но
«лучше»
для
нее
значит:
прожить
с
м еньш ими
пораже ниями .
Те
мудрецы,
у
кого
люди
ищут
конкретного
сов е та,
кого
люди
спра ве дливо
признают
умуд¬
ре нны ми
в
р еально й
жизни,
об ычно
не
предпола¬
гают
возможности
п обеды
в
ней.
Они
были
м оло¬
ды,
п оста рели,
узнали
заманки
и
ловушки
жизни,
напоены
опытом
проживания
в
повседневности,
где
все
победы
преходящи.
Житейская
м удрос ть
учит,
как
человеку
прожить,
и збе гая
поражений;
она
— мудрость поражения и,
конечно,
имеет
веские
осно вания
в
знании
пр акт ики
человече¬
с кого
бы тия.
Мудрость
п обеды
(когда таковая берется на
вооруж е ние
людьми)
ли бо
лжемудрость
(обман
или
утопия),
л ибо
зиждется
на
сверхъестествен¬
ном
откровении,
вр яд
ли
заслуженно
дан ном
не¬
посредственно
челов е ку
са мим
Богом.
Давать
или
не
давать
сверхъестественное
отк ров е ние
— дело
Божье.
Но
только
на
нем
основывать
мудр ост ь
победы
— не подвиг веры,
а
некоторая
робость
душ и,
не
смею щ ей
доверять
св оей
зряче ст и.
Ис¬
тину
рабоч ая,
с в ободная
душа
добывает
сама.
Ко-
203

нечн о,
это
не
вся
истина,
а,
как
го в орил
Толстой,
«своя истина»,
но
она
дается
свыше
за
труды
души.
Лев
Ни ко лае вич
име л
смелост ь
созда ть
св ое
собс твен н ое
учение
победы
в
жиз ни,
основан но е
на
добытом
им
естественном
откровении
о
духов¬
ном
росте.
Мы
на
его
плечах
пойдем
д альше .
На¬
до
попробовать.
По
крайней
мере,
другим
будет
с
чего
нач ат ь.
Мудрость
победы
может
быть
полу¬
че на
человеком
от
Бога.
А
может
быть
и
должна
быть
(без этого нет учения роста)
выгружена
че¬
лове ком.
Поскольку
кар тина
Пути
восхождения
челове¬
ческой
жизни
не
дана
сразу
же
в
сверхъестествен¬
ном
откровении,
то
ее
надо
узреть
в
естественном
откровении,
, раз за разом вглядываясь в нее и ее
читая.
Поэтому
книга
о
Пути
пишется
в
отдель¬
ны х,
друг
за
другом
следующих
чтениях
Пути,
от
самого
бе глого ,
уры вист ого,
до
сколь
возмож¬
ног о
полного
и
глубинного.
По
Пути
восхожде¬
ния
идет
душа,
и
чтения
Пути
м огут
состояться
не
иначе,
как
параллельно
с
соответствующим
чте¬
нием
души.
Ка ждому
но вому
и
более
основатель¬
ному
чтению
Пути
должно
предшествовать
доста¬
точно
развитое
учение
о
душ е
и
душе вной
жиз ни.
Чем
глубже
мы
пойме м
душ у
и
жиз нь,
тем
полно¬
ценнее
станет
ви де ние
кар ти ны
Пути.
Только
на
фунда ме нт е
уче ния
о
душе
может
быть
развито
учение
о
Пути.
Так
что
книга
о
Пу¬
ти
в осхож дени я
неизбежно
будет,
и
чем
дальше,
тем
больше,
расширяться,
превращаясь
в
повест¬
вование
о
сущности,
ист ока х
и
действии
души.
Учение
о
Пути
восхождения
поневоле
элит ар¬
но.
Все
его
принципы
и
рекомендации
действи¬
тельны
только
для
че лов ека,
прошедшего
хотя
бы
«душевное рождение»
и
способного
на
«рождение
204

личностн ое».
Та ких
людей
везд е
н емного.
Ос¬
т альны м
учение
о
Пути
в ряд
ли
и нтересно.
Да
и
вс як ому,
даже
путе носному
человеку,
уч ение
о
Пут и,
будучи
элитарным,
никак
не
льстит.
Дости¬
жение
вы сот
Пути,
вхождение
на
«свободный
путь
ж из ни»,
через
«пятое рождение» —
р е дчай¬
ший
случай
в
человечестве.
Каждый
из
нас
рань¬
ше
или
позднее
с ходит
с
Пути
или
останавливает¬
ся
на
н ем.
И
потому
учение
о
Пути
может
быть
в
чем-то
поучительно,
но
популярно
— никогда.
Тут
каждый
найдет
себе
приговор.
К ого
достанет
выслушать
и
принять
его ?
Наука
и
фи ло софия
стремятся
обычно
от¬
крыть
и
с формулирова т ь
самые
общие
законы,
которые
действуют
во
всем
Мире,
или
во
всем
жи вом,
во
все х
лю дях,
в
истории
или
в
какой-ли¬
бо
отдельной
сфер е
существования,
которая
чем
шире ,
тем
для
науки
желательнее,
ценнее.
Дейст¬
вит ельно,
стоит
ли
прежде
изучать
уникальное,
единичное,
чтобы
в
результа те
понять...
всеоб¬
щее?
А
именно
по
такой
дороге
поз нания,
как
это
ни
парадоксально,
мы
и
пошли.
Сначала
мы
си¬
лимся
увидеть
нечто
совершенно
и склю чи те льное
— Путь восхождения —
и
полагаем,
что
через
не¬
го
п рибли зи мся
к
пониманию
и
челове ка ,
и
Мира,
и
самого
существования
в
земной
Обители.
Т оль¬
ко
так,
мы
д ума ем,
и
возможно.
Чем
глубже,
тем
не
проще,
к онечно,
но
яснее.
Расширение
области
в зг ляда
до лжн о,
обязательно
должно
предшест¬
вов ать
углублению
в згл яда.
Сфера
о бзора
должна
соответствовать
высоте
той
точк и,
с
ко тор ой
обозревается.
Увеличительные
стекла,
какими
в
це лях
лучшего
обозрения
пользуется
наука,
нам
не
в
помощь.
Да
они
и
не
нужны.
Исключитель¬
ное
и
великое
— вершины человечества —
видны
и
так.
Мы
идем
от
высшего
к
низшему
и
от
«слож-
205

ного»
к
«простому»,
а
не
наоборот.
Постигая
вер¬
шины,
пос тигнем
и
низ меннос ти.
Постигая,
чте¬
ние
за
чтением.
Путь,
мы
тем
самым,
углубляясь,
расширяем;
идем
от
познания
наивысшего
и
у ни¬
кального
(восходящего на Пути)
к
по знанию
ря¬
довог о
(всякого,
пу те вого
и
беспутевого).
Задача
наша
— не проповедь,
а
изучение
ос¬
нов
нового
жизнепонимания,
построенного
на
толс т овск ом
учении
ро ста.
Всякая
жизнедеятель¬
ность
основана
на
жизнепонимании.
Сна ча ла
—
как
смотреть
на
жизнь,
а
затем
— что делать в
ней.
Мы
учимс я
глядеть
на
жиз нь
как
на
духов¬
ный
р ост
и
пытаемся
увидеть
в
ней
Путь
в ос¬
хождения
или
хот я
бы
зароды ш
его.
Мы
заняты
тем,
что
утв ерж да ем
духовный
рост
и
Путь
в
качестве
фундамента
м ировозз ре ¬
ния
и
жизневоззрения,
по
к от орому
ч елов ек
оп¬
ределяет
ценность
и
достоинство
в сего
существу¬
ющего.
Дорога
от
жизнесознания
до
жизнедея¬
тельнос ти
не
пр я мая.
Между
учением
о
жиз ни
и
проповедью
делания
ее
лежит
опыт
и с полнения
эт ого
учения
от де льны ми
лю дьм и.
На
жизнепо¬
нимании
основа н
труд
опытного
воплощ ен ия
его
в
практику
жизни
и
т олько
потом,
по
горечи
и
ра¬
дости
опыта,
— руководство к жизнедеятельно¬
сти,
которое
основывается
на
утвержденном
со¬
знании
жизни,
но
добывается
муками,
о шибка ми,
схожде ни ям и
и
восхож де н ия ми
кон кре тн ого
жиз-
непрохождения.
Но
кто-то
должен
попытаться
расчертить
трассу
пе рв опр оход цам,
трудами
своей
жизни
постигающим
Путь.
Адрес
для
заявок
на
книги
и
о т зывов:
125475, Москва,
а/я1.

Содержание
Лу на
и
в ода
в
ми ре
Толстого.5
«Сон».40
Откр ове ни я
князя
Андрея.81
И.
Мардов.
Послесловие.194

Издание
подготовлено
к
выпу ску
МП
«Гендальф»,
Москва,
Ленинский
пр.,
4
Подписано
в
печать
07.12.92. Формат 84x108/32.
Бумага
оф сет ная.
Печать
офсетная.
Печ.
л.
6,5. Тираж 3000
экз.
Зак.
No
560.
Московская
типография
No
8 Мининформпечати РФ.
101898, Москва,
Хохловский
пер .,
7.