ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
УНИВЕРСИТЕТ
КУРКИНА ТАТЬЯНА НИКОЛАЕВНА
ПОВЕСТЬ «ХАДЖИ-МУРАТ» В СВЕТЕ
ХУДОЖЕСТВЕННЫХ И РЕЛИГИОЗНЫХ
ИСКАНИЙ Л.Н. ТОЛСТОГО
Специальность 10.01.01 - р^^сркая ^литература
Диссертация
на соискание ученой степени
кандидата филологических наук
Научный руководитель -
доктор филологических наук, профессор
Удодов Борис Тимофеевич
Воронеж - 2002

2
Оглавление
Введение
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Историософский контекст повести Л.Н. Толстого «Хаджи-
Мурат»
Поэтика произведений Л.Н, Толстого кавказского цикла
(«Набег» - «Рубка леса» - «Хаджи-Мурат»)
§ 1, Сюжетосторение
§ 2, Природоописания
Образ Хаджи-Мурата и авторское отношение к герою
3
21
81
81
104
128
Заключение
Примечания и ссылки
Список литературы
164
171
184

3
Введение
На рубеже нового века Толстой особенно напряженно размышляет о
сущности искусства. Он ретроспективно обозревает мировую литературу и
культуру, внимательно анализирует существующие эстетические теории и
стремится, обобщив собственный художественный опыт, определить пер­
спективу дальнейшего развития искусства. Свои теоретические раздумья пи­
сатель развернуто выражает в трактате «Что такое искусство?» (1898). Тол­
стой приходит к выводу, что «христианское искусство нашего времени мо­
жет быть и есть двух родов: 1) искусство, передающее чувства, вытекающие
из религиозного сознания положения человека в мире, по отношению к Богу
и ближнему, - искусство религиозное, и 2) искусство, передающее самые
простые житейские чувства, такие, которые доступны всем людям всего ми­
ра, - искусство всемирное. Только эти два рода искусства могут считаться
хорошим искусством в наше время» [1]. Параллельно Толстой пытается и
экспериментально опробовать сформулированные эстетические идеи. Он за­
думывает написать созвучные им художественные произведения. В эти годы
воображение писателя тревожат самые разнообразные замыслы, и он усилен­
но разрабатывает многие из них.
В связи с этим вновь возникает вопрос о трагедии творчества поздне­
го Толстого, который был поставлен еще современниками писателя. В мему­
арной и критической литературе тех лет нередко можно встретить утвержде­
ние о том, что Толстой после «Анны Карениной», пройдя через философские
штудии, как бы утратил первородный талант художника и в угоду религиоз­
ным убеждениям сознательно, а порой и бессознательно, разрушал органику
художественного изображения. В этом плане показательны слова Андрея Бе­
лого: «Толстой художник - немой пророк: тщетно пророк пытался изречь
свое слово в искусстве: и искусство замолчало в пророке» [2].

4
Мир Толстого современниками и последующими исследователями
чаще всего воспринимался не как целостное явление, а как явление, состоя­
щее из разных частей без внутренних креплений, с разорванными связями.
Нередко у тех, кто встречался с Толстым, возникало ощущение, что он про­
жил «несколько огромных жизней» (П.Б. Струве), а у исследователей часто
складывалось представление о том, что мир писателя расколот надвое, и эти
две половинки находятся в явном антагонизме: Толстой до перестройки ми­
ровоззрения и поздний Толстой, Толстой художник и Толстой мыслитель.
Толстой язычник и Толстой христианин. Толстой природный и Толстой ис­
кусственный и т. д. «Кричащие противоречия» Толстого стали доминирую­
щей идеей и «общим местом» в советском толстоведении. Самым распро­
страненным клише было противопоставление Толстого художника и мысли­
теля, а также Толстого до религиозного перелома и после.
Безусловно, для определенного круга исследовательских задач вполне
правомерно и целесообразно выявлять и противопоставлять разные грани
столь масштабной и сложной творческой индивидуальности, как Толстой.
Однако, на наш взгляд, принцип противопоставления не должен быть в тол­
стоведении тотальным и главенствзтощим. Об ошибочности такого подхода к
личности и творчеству Толстого предупреждали уже некоторые его совре­
менники, тонко чувствующие органические корни духовного бытия писате­
ля. Так, A.n. Чехов возмущенно протестовал: «Близорукие критики указы­
вают на раздвоенность будто бы в его натуре, говорят, что художник в нем -
одно, а философ - другое и что оба эти начала якобы враждуют между собой.
Какой вздор! Толстой столько же философ в художественном творчестве,
сколько художник в философии ...» [3]. У И.А. Бунина, написавшего одну из
лучших книг о Толстом, была своя логика в понимании целостности духов­
ного мира художника. Разъясняя бунинскую трактовку, современный иссле­
дователь O.A. Бердникова пишет: «Для Бунина всякий художник уже потому
философ, что он художник.<.. .> настоящий художник способен по-новому.

5
ПО своему «удивиться» миру, а значит и философски осмыслить его, ибо это
«удивление» миру, неизбежно влечет за собой вечные вопросы бытия, по­
этому художник, независимо от тем и жанров, всегда является и философом»
[4].
H.A. Бердяев, который в ранних статьях о Толстом сам злоупотреблял
всякого рода противопоставлениями, в «Русской идее» стремится несколько
«сгладить» свои и чужие «перегибы»: «Обыкновенно принято, - замечает те­
перь философ, - резко противополагать Л.Толстого-художника и Л.Толстого-
мыслителя и проповедника и очень преувеличивать резкость происшедшего в
нем переворота. Но основные толстовские мотивы и идеи можно уже найти в
ранней повести «Казаки», в «Войне и мире» и «Анне Карениной». Там уже
утверждалась правда первичной народной жизни и ложь цивилизации, ложь,
на которой покоится жизнь нашего общества» [5].
Еще более примечательно в этом плане следующее высказывание
В.Ф. Ходасевича: «Я окончательно убедился в том, что раньше лишь смутно
предполагал: искусство Толстого совершенно неотделимо от его учения, по­
нять (и, следовательно, оценить) это искусство по-настоящему можно только
в прямой тесной связи с его нравственно-философской проповедью. Все по­
пытки, разделив Толстого на художника и проповедника, принять первого и
отвергнуть второго суть не что иное, как смесь непонимания с лицемерием»
[6].
К чести отечественного толстоведения с середины 1960-х гг. в работах
ряда ученых предпринимаются попытки преодолеть жесткость концепции
«двух Толстых». Первой монографией подобного рода стала «Эстетика Л.
Толстого» E.H. Купреяновой. Эта работа всколыхнула толстоведение, дала
мощный толчок для его дальнейшего развития. Многие открытия E.H. Ку­
преяновой не утратили своей значимости и в наше время. Однако некоторые
основополагающие тезисы ученого представляются нам ошибочными. На­
пример, E.H. Купреянова считает, что художнические импульсы Толстого

6
полностью подавляли логические установки его сознания. Исследователь ут­
верждает, что якобы и сам «Толстой заботился не столько о логической со­
гласованности так или иначе сложившихся у него философских идей и пред­
ставлений, сколько об их соответствии собственному нравственному и эсте­
тическому чувству». Ученый желает доказать, что «Толстой был отнюдь не
философом и даже не моралистом, а философствуюш;им и морализируюш;им
художником» [7]. Религиозность Толстого исследователь рассматривает «как
художественную персонификацию высших дз^овно-нравственных сущно­
стей человека», при этом полагая, что Толстой превратил «Бога из мистиче­
ского существа, отличного от природы и человека, в художественный символ
духовно-нравственной, объективно-общественной сущности человека» [8].
В последующие годы в исследовательских работах И.В. Чуприны,
Н.К. Гея, М.М. Гиршмана, Н.Д. Тамарченко, П.В. Палиевского, Г.Я. Галаган,
В.Д. Днепрова, В.Б. Ремизова, Э.С. Афанасьева и других с разных сторон
разрабатываются подходы к рассмотрению творческого наследия Толстого в
единстве собственно художественной (словесно-образной) и философской
(понятийно-логической) форм восприятия и отражения действительности [9].
Особо хочется отметить монографию Г.Я. Галаган, в которой исследователю
удалось проследить воплощение стержневой темы толстовских художест­
венно-этических исканий - темы человеческого единения - в художествен­
ных, философских и публицистических сочинениях Толстого на протяжении
всего творческого пути.
Из работ последнего десятилетия, касающихся творчества позднего
Толстого, заметным событием стала кандидатская диссертация И.Ф. Салма-
новой. Ученый, анализируя трактаты, дневники и письма художника 1880-
1890-х гг., приходит к выводу, что мышление Толстого имеет системный ха­
рактер, а «подвижной основой толстовской мысли» является «раздвоен­
ность». «Развиваясь до антагонизма, - пишет И.Ф. Салманова, - полярные
стороны толстовских «кричащих противоречий», благодаря подвижной при-

7
роде мышления, вновь на новом уровне вступают во взаимодействие, восста­
навливая целостность писательского мировидения и определяя тем самым
дальнейшую творческую эволюцию» [10]. Исследователь, анализируя «Жи­
вой труп», показывает, что эта драма органично вобрала в себя «этико-
религиозное учение Толстого». Тем самым И.Ф. Салманова решительно оп­
ровергает тезис о художническом кризисе Толстого 1880-1900-х гг. и убеди­
тельно доказывает, что в духовной жизни писателя к концу 1890-х гг., наобо­
рот, произошел «качественный «скачок» в сфере художественного творчест­
ва» [И].
Много ценных наблюдений, выявляющих органичность духовного
бытия Толстого, содержится и в докторской диссертации Е.В. Николаевой, а
также в ее статьях последних лет. «Единство религиозного мировосприятия
Толстого, - утверждает она, - а не борьба «сильных» и «слабых» сторон его
мировоззрения обеспечило общность тех основных законов, по которым
строится художественный мир писателя в последний период творчества^ В
этом мире для него не было различия между художественным и «нехудоже­
ственным» [12.
На наш взгляд, взаимосвязь религиозного учения позднего Толстого
и его художественных творений в наибольшей степени раскрывается в свете
национальной религиозной традиции, которая будет представлена в данной
работе в истолковании представителей русского религиозно-философского
ренессанса. Так, в фундаментальном научном исследовании, посвященном
истории русской философии, В.В. Зеньковский отмечал, что «у русских лю­
дей» зачастую наблюдается «внутренняя неотделимость философско­
го и художественного мышления» [13]. В то же время православный бого­
слов указывал, что «одна из коренных особенностей русской мысли вообще
- сплетение теоретического и аксиологического (оценочного) подхода к бы­
тию». А эта их «внутренняя неотделимость» в понимании бытия характерна
«для религиозной установки (и только для н е е)» [14].

8
Идеал целостности, который является одним из главных вдохновений
русской религиозной мысли и о котором так много писали историки нашей
культуры, находит яркое воплоп1;ение в синтетической природе творческого
гения Толстого - художника, философа, проповедника. Более того. Толстой в
ряду русских мыслителей выделяется особым упорством в поисках «единства
всех сторон реальности и всех движений человеческого духа». В «Испове­
ди», где запечатлена духовная биография писателя, он прямо формулирует
главную задачу своего внутреннего бытия - согласовать разум и веру.
По мнению В.В. Зеньковского, заданная целостность русской души
определила доминирующее значение понятия «антропоцентризма» в духов­
ных исканиях русских мыслителей, «Русская философия, - пишет он, -не
теоцентрична (хотя в значительной части своих представителей глубо­
ко и существенно религиозна), не космоцентрична (хотя вопросы
натурфилософии очень рано привлекли к себе внимание русских философов),
- она больше всего занята темой о человеке, о его судьбе и путях, о
смысле и целях истории» [15], Это обусловило историософичность мышле­
ния русских философов, их «напряженное внимание к социальным пробле­
мам и моральным установкам». Православный богослов делает вывод, что
построения толстовского панморализма ничто иное, как выражение одной из
«основных и определяющих стихий русской мысли» и «некий предел, пе­
рейти за который уже невозможно» [16].
Таким образом, анализируя мировидение и миропонимание позднего
Толстого, необходимо всегда учитывать иерархичность его мышления, в ка­
кой бы форме оно ни отражалось: в дискурсивно-философской или художе­
ственной. В толстовских раздумьях о человеке и мире теперь центральное
место занимает идея Бога и данный им закон всему живущему [17]. Находя
различные противопоставления в религиозно-философском з'чении Толстого
и в художественном мире его произведений, следует отличать непосредст­
венно антиномии бытия от индивидуальных противоречий мировосприятия

9
И мировоззрения самого писателя. Надо учитывать и своеобразие связей ме­
жду запечатленными Толстым противоположными сторонами жизни и не
сводить их многообразие только к антагонизму и борьбе [18]. Не стоит забы­
вать, что принцип сопряжения был для Толстого таким же важным открове­
нием, как и для его героя Пьера, прозрения которого гениально воплощены в
«Войне и мире».
Справедливости ради надо сказать, что о Толстом нередко писали и
как о явлении, «выламывающемся» из русского контекста. Разумеется, для
подобных суждений были свои достаточно веские основания. Широта души
Толстого была уникальна, его духовная жажда - беспримерна. На протяже­
нии всей жизни до глубокой старости он не уставал восхищаться духовным
открытиям мудрецов разных стран и народов, он умел увидеть свет истины
во всех мировых религиях.
Отчасти поэтому К.Леонтьев в своей работе «Наши новые христиане»,
направленной против Толстого и Достоевского, больше всего возмущался
неоригинальностью их «полухристианских и лжехристианских новшеств»,
считая, что все это «ничто иное, как простодушное и даже иногда смешное
повторение европейских и в особенности французских задов» [19].
Вл.Соловьев, взволнованный толстовским отрицанием центрального
события христианской веры - воскресения Спасителя во плоти, доказывал в
"Трех разговорах", правда, не называя имени Толстого, что его воззрения
ближе "основателю буддийской религии", который "проповедовал <...>
непротивление, бесстрастие, не-делание, трезвость и т.д." [20].
Н.Бердяев в ранней статье 1912 г., соглашаясь, что Толстой
"приближается к Жан-Жаку Руссо и к учению ХУШ века об естественном
состоянии» и что он «скорее <...> буддист, чем христианин», добавлял: «Л.
Толстой, как пребывающий исключительно в Отчей Ипостаси, в Ветхом За­
вете и язычестве, никогда не мог постигнуть» тайны Христа. Его «разумная

10
религия близка рационалистическому протестантизму, Канту и Гарнаку»
[21].
В последующем Н. Бердяев во многом смягчит свое отношение к Тол­
стому, но даже и эту достаточно резкую статью он в соответствии с всегда
присущей ему логикой парадоксов заканчивает совсем неожиданным
заявлением: "... без Л. Толстого Россия немыслима и <...> Россия не может
от него отказаться. Мы любим Льва Толстого, как родину. Наши деды, наша
земля в "Войне и мире". Он - наше богатство, наша роскошь, он не
любивший богатства и роскоши" [22].
Философы русской религиозной школы много сделали для
осмысления феномена религиозного сознания Толстого и для выявления
глубинных подлинно-христианских истоков его духовных исканий. В данной
работе при анализе мировоззрения Толстого будут широко использованы их
«наработки» в этом плане.
Особо отметим тот факт, что в наше время Толстой полностью реа­
билитирован как религиозный мыслитель. Появились уже и современные
монографии, в которых прослеживается путь религиозных исканий Толсто­
го. [23] В журнальных статьях ученые в соответствии с требованием времени
больше внимания уделяют этической концепции художника, при этом они
обычно стремятся определить ее место в диалоге культур Запада и Востока
24]. Критические же работы о религии Толстого встречаются теперь доста­
точно редко и не с атеистических позиций, а с православно христианских
[25]. Есть уже статьи, в которых делаются мудрые, хотя и очень еще робкие,
попытки примирения Толстого и православной Церкви, что, безусловно, спо­
собствует возрождению русской духовной культуры [26].
Значительно реже появляются литературоведческие работы, в кото­
рых исследуется религиозный, и в том числе христианский, аспект художест­
венных произведений писателя [27]. Поэтому проблема взаимосвязи худож­
ника и мыслителя в контексте творчества позднего Толстого до сих пор оста-

11
ется актуальной. По сути открытым является и вопрос о том, смог ли Толстой
выполнить поставленную перед собой и современными художниками задачу
создания произведений христианского искусства. Следы не всегда верного
истолкования этой и других проблем, связанных с анализом произведений
писателя особенно последнего десятилетия, можно обнаружить во многих
литературоведческих исследованиях. Не избежала этой участи и повесть
«Хаджи-Мурат», которую принято считать самым крупным и значительным
произведением Толстого 1900-х гг. О ней немало написано, несоизмеримо
больше, чем о других сочинениях художника этого десятилетия.
Почти все исследователи повесть «Хаджи-Мурат» воспринимают как
художественное завещание гения. При этом ученые обычно подчеркивают, с
каким упорством в течение семи лет (1897-1904) писатель работал над этим
небольшим по объему произведением. Насчитывается 23 начала повести, 10
ее редакций, 25 раз Толстой, как он сам говорил, «бился» над главой о Ни­
колае I, сохранилось 2152 черновых страницы повести, тогда как в оконча­
тельном своем виде она занимает всего 250 писаных страниц.
При анализе исследовательских работ о «Хаджи-Мурате» подлин­
ным парадоксом выглядят почти единодушные утверждения ученых о суще­
ственном несовпадении художественного завещания писателя с его религи­
озно-философским мировоззрением, и прежде всего с идей непротивления
злу насилием, которая, как известно, была стержнем толстовского понимания
христианства. Примеров подобных суждений очень много, вот лишь некото­
рые из них.
1939. Б.М. Эйхенбаум: «Никак не соприкасается с этим учением и по­
весть «Хаджи-Мурат», герой которой «отстаивает свою жизнь до последне­
го». Толстой явно любуется фигурой этого «разбойника», как бы забывая о
всех своих моральных учениях и отдаваясь воспоминаниям о своей далекой
молодости» [28].

12
1950. Н.С. Родионов: «Своеобразие «Хаджи-Мурата», сравнительно с
другими произведениями позднего Толстого, заключается в том, что идея не­
преклонной борьбы «до последнего» звучит в повести как основной мотив,
объективно опровергая проповедь «непротивления злу насилием» [29].
1978. К.Н.Ломунов: «Уже первые читатели «Хаджи-Мурат» замети­
ли, что главная мысль повести решительным образом противоречит важней­
шему принципу толстовского вероучения - непротивления злу насилием»
[30].
М.Б. Храпченко: «Вопреки некоторым теоретическим построениям,
Толстого захватила, увлекла большая правда борьбы, мош;ный характер»
[31].
1986. О.Н. Михайлов: поздний Толстой создал произведения, из кото­
рых большинству свойственно «открыто проповедническое, «учительное на- <
чало», но среди них «такой шедевр, как незамутненную никакими догмами <
повесть «Хаджи-Мурат» [32].
1999. В.А. Туниманов: «Предпочитаю остаться в литературном про­
странстве с горами Оленина, богом молодости Толстого в «Казаках», героя­
ми «Хаджи-Мурата», позднего шедевра-завеш;ания Толстого, этого спонтан­
ного и мош;ного всплеска художественной энергии, примечательно выде-
ляюш;егося в океане окружающей его морализаторской, обличительной пуб­
лицистики и еретических религиозных сочинений» [33].
Многие исследователи несогласованность между художником и мыс­
лителем находят и в самом тексте повести. Так, В.Б. Шкловский считал, что
«во всей повести «Хаджи-Мурат» все время происходит борьба между уже
получившимся рассказом об отдельном случае, имеющем общий характер, и
попыткой дать не социальное, а нравственное объяснение зла. Это вырази­
лось во многих набросках глав о Николае, потому приобретавших риториче­
ский характер» [34].

13
Несколько смягчая резкость формулировок В.Б.Шкловского, однако в
целом разделяя данный подход к повести, В.А. Ковалев позднее писал, что
«она представляет собой своего рода синтез ... двух манер», и потому имеет
два противоположных фокуса изображения: «один - история жизни главного
героя, другой - моралистические размышления автора, которые иллюстри­
руются соответствующими эпизодами» [35]. Близки к этим оценкам исследо­
вательские установки таких ученых, как Л.Д. Опульская, Ф.И. Евнин,
В.А.Мануйлов, И.И. Винорадов, З.П.Оконь, С.Н. Линчевская и др.
Среди огромного массива работ о повести «Хаджи-Мурат» иным под­
ходом отличаются исследования П.В. Палиевского, В.Я. Лакшина и М.Н.
Бойко [36]. В них предпринята попытка рассмотреть повесть «Хаджи-Мурат»
как произведение поэтически целостное, «редкой упорядоченности и гармо­
нии» [37]. Однако и в этих работах за пределами внимания ученых остается
религиозный подтекст повести. Это существенно обедняет духовное содер­
жание «Хаджи-Мурата».
В большинстве исследований, посвященных анализу «Хаджи-
Мурата», недостаточно уделено внимания всеорганизующей авторской воле,
которую сам Толстой определил как «единство самобытного отношения ав­
тора к предмету» (30,19). Это не могло не привести к тому, что до сих пор в
научных статьях встречаются прямо противоположные суждения по основ­
ным проблемам повести, среди которых - отношение Толстого к покорению
Кавказа Россией, к войне вообще и к кавказской в частности, к идее против­
ления злу силою, к жизненному и духовному укладу русских и горцев, к
судьбам главных героев и др.
Так, в 1950-е гг. Л.Д. Опульская, подчеркивая историческую прогрес­
сивность присоединения Кавказа к России, писала о принципиальном отри­
цании Толстым насильственных форм борьбы: «Толстой с отвлеченной эти­
ческой точки зрения осуждает войну как войну вообще, власть как власть во­
обще» [38]. В том же ключе анализируют проблему Ф.И. Евнин, Б. Момедов,

14
В.Я. Лакшин, М.Н. Бойко, С.Н. Линчевская [39]. В.А. Ковалев, соглашаясь с
тем, что Толстой не разделяет войн на справедливые и несправедливые,
склонен упрекать художника в том, что тот не учитывал «прогрессивного по
преимуш;еству характера власти Шамиля, вставшего во главе освободитель­
ной борьбы горцев» [40]. Подобной точки зрения придерживался и В.Б.
Шкловский.
Крайне противоречивы позиции З.П. Оконя (1974) и Х.Ш. Точиевой
(1989), касающиеся данного вопроса. С одной стороны, Х.Ш. Точиева утвер­
ждает, что «Толстой рассматривал присоединение к России» кавказских «на­
родностей как историческую неизбежность», с другой - она полагает, что ху­
дожник «право решать и аргументировать этот вопрос» «оставлял за истори­
ками, экономистами, а, возможно, жанровые рамки ограничили историко-
философские обобщения». Ниже автор заявляет, что «вопрос о справедливо­
сти этой войны не стоит в центре повести», а рядом с этим пишет, что «со­
держание повести показывает, какой трагедией оборачивается данное исто­
рическое событие для его участников, скольких жертв стоит оно. В этом,
собственно, и заключается резкое осуждение изображения явлений со сторо­
ны автора. Он оценивает исторические события не сами по себе, а через их
преломление в психике и судьбах отдельных людей - Хаджи-Мурата, его се­
мьи, нукеров...» [41]. В статье постоянно подчеркивается противоречивость
писателя в освещении изображаемых событий, объясняемая сложной приро­
дой толстовского историзма.
Ряд исследователей, главным образом, последних лет, стараются при­
писывать совсем несвойственную Толстому уклончивую или нейтральную
позицию в отношении именно кавказской войны. Так, Л.Н. Морозко утвер­
ждает, что Толстой в «Хаджи-Мурате» уходит от историко-философских
размышлений и «намеренно не дает никаких оценок кавказской войне» [42].
Аналогичную точку зрения выражал в своих статьях 1980-х гг. и В.А. Туни-
манов. «Толстой, - писал тогда он, - по сути, отодвигает в сторону собствен-

15
НО исторические проблемы» [43]. В монографии же о кавказских повестях,
напечатанной в 1999 г., ученый в какой-то мере отказывается от трактовки
позиции художника как нейтральной. Теперь он склонен считать, что Тол­
стым «устранена была <...> концепция Кавказской войны как типично коло­
ниальной», «устранил Толстой и исключительно негативную оценку дея­
тельности Ермолова». И далее В.А. Туниманов отмечает: «Место рассужде­
ний о Кавказской войне заняли главы, воссоздающие картину и последствия
одной карательной экспедиции. Отношение автора к происходящему всегда
очень ясно, определенно (никаких «этических» колебаний), но оно выражено
не в откровенно субъективной форме, а художественно, одновременно объ­
ективнее и точнее, в полном согласии с теми высшими и специфическими за­
дачами, которые Толстой ставил перед «историей-искусством» [44]. Тем не
менее новые верные замечания ученого мало что изменили в его трактовке
повести.
Комментаторам не всегда удается разглядеть «указующий перст авто­
ра» (Ф.М. Достоевский) в сцеплении сцен, в перипетиях судеб героев, в мно­
гозначности символики и в других элементах обширного оценочного арсена­
ла поэтики реализма. Более того, многие из них вообще склонны утверждать,
что «оценивающее аналитическое слово автора занимает скромное место в
объективном, как бы спонтанно развертывающемся повествовании «Хаджи-
Мурата» [45]. В окончательном варианте «Хаджи-Мурата», действительно,
нет прямого вторжения автора в художественную ткань произведения. Объ­
ективизация стиля повествования, видимое самоустранение авторского «я» и
создает дополнительные трудности при выявлении позиции художника по
затронутым в повести проблемам.
Повесть «Хаджи-Мурат» имеет синтетически сложную жанровую
природу. В повести насчитывается «до 100 конкретно очерченных, индиви­
дуализированных лиц» [46]. Художественный взгляд Толстого свободно, с
предельной быстротой перемещается в пространстве, что позволяет ему за-

16
печатлеть жизненный уклад двух народов, охарактеризовать сущность их го­
сударственных систем и дать зарисовку военного конфликта на Кавказе,
вскрывая его истоки. Эпический размах произведения послужил поводом на­
учных споров вокруг определения жанровой специфики «Хаджи-Мурата».
В.Я. Лакшин, акцентируя факт самоустранения Толстого в обозначении жан­
ра, полагает, что «повесть» определение случайное и что «Хаджи-Мурат» по
многим параметрам значительно ближе к роману [47]. П.В. Палиевский на­
зывает «Хаджи-Мурат» «конспективной эпопеей» [48], а В.А. Келдыш -
«сжатой» эпопеей [49]. В.А. Туниманов же соглашается видеть в «Хаджи-
Мурате» только «фрагменты эпоса», в которых органично переплетаются
«поэзия» и «строго документированный летописный рассказ» [50]. В его мо­
нографии встречаются и другие жанровые определения - «героическая по­
эма», "героико-эпическая "Песнь о Хаджи-Мурате" [51]. Как бы ни были
различны жанровые определения повести, есть и то общее, что объединяет .
позиции исследователей. Все они единодушно признают эпохальную мас­
штабность произведения. В ходе диссертационного исследования будет
предпринята попытка оспорить героическую основу толстовского изображе­
ния кавказской войны в повести «Хаджи-Мурат».
Сложным и актуальным представляется вопрос о месте «Хаджи-
Мурата» в духовных исканиях Толстого, который исследователи почти не за­
трагивали, В серьезной разработке нуждаются и такие вопросы, как соотне­
сенность в повести божественного, общечеловеческого и национального, ав­
торское отношение к героям и др.
Во избежание терминологической неопределенности обозначим кате­
гории, связанные с формами выражения авторского сознания, которые будут
использованы в данной работе, В понятии автор мы выделяем несколько зна­
чений. Прежде всего это автор биографический, т.е. реально живущая лич­
ность, в конкретном случае Л.Н. Толстой. Затем автор, написавший целый
ряд религиозно-философский трактатов и публицистических статей, т.е. Тол-

17
стой-мыслитель. Особо значим для нас автор-творец, т.е. создатель художе­
ственных произведений, субъект эстетической воли и деятельности, от кото­
рого нисходит на героя и на мир героя «дар любви» и «дар формы». По тер­
минологии М.М. Бахтина это «первичный автор», «Вторичным автором» для
нас будут такие понятия, как рассказчик, повествователь, образ автора. На
наш взгляд, с образом автора мы встречаемся в прологе и послесловии повес­
ти «Хаджи-Мурат», где автор выступает в роли рассказчика и героя. Уни­
кально здесь то, что автор изображает момент зарождения замысла своего
произведения, сообп1;ая читателю, что часть излагаемой кавказской истории
он сам видел, «часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе» [52].
Другими субъектными формами выражения авторского сознания для нас яв­
ляются герои и персонажи, а внесубъектными - композиция, сюжет, симво­
лика и другие элементы поэтики произведения.
Другой важный термин, к которому мы часто будет обраш:аться - это
позиция автора. Под ним мы подразумеваем идейно-художественную кон- ¥
цепцию, выражением которой является художественная система произведе- ъ
ния в целом. Определение заимствовано из работ Б.О. Кормана.
Творческий процесс писателя нам представляется примерно так, как об
этом пишет толстовед Б.Б. Ремизов: «Синтез личного опыта, взятого как це­
лое, мировоззрения, понятого как личное убеждение, художественного виде­
ния, представляюш;его собой совокупность эстетических принципов отноше­
ния создателя к действительности, - вот что предшествует возникновению
произведения искусства и что не механически, а диалектически, пройдя через
приятие и отрицание, входит в мир художественного произведения, образуя
его художественную философию» [53]. В.Б. Ремизов акцентирует внимание
на двух основных особенностях художественного мировидения позднего
Толстого. С одной стороны, считает он, писателю присуще отношение к ху­
дожественному произведению как к живому организму, постоянно разви­
вающемуся (в этой связи ученый ссылается на признание Толстого, что

18
"сущность всякого искусства" - "это опыт в лаборатории" ). С другой - у
Толстого всегда есть точка опоры в его художественном мире, представ­
ляющая собой "правду должного, т.е. определенную, далеко не хлипкую, гу­
манистическую позицию" [54]. В продолжение этой мысли от себя добавим,
что для Толстого таким нравственным источником жизни было им самим ин­
терпретированное учение Христа.
Объектом исследования данной работы является повесть Л.Н. Тол­
стого "Хаджи-Мурат" как художественное целое и ее место в духовных ис­
каниях автора.
Предмет исследования - пути и способы художественного воплоще­
ния религиозных и эстетических идей Толстого в повести "Хаджи-Мурат".
Основная цель работы - через сравнительный анализ произведений
кавказского цикла исследовать "Хаджи-Мурат" как феномен художественно- *
го сознания позднего Толстого.
Задачи исследования:
1) выявить специфику соотнесенности художественных (словесно- I
образных) идей Толстого, запечатленных в повести «Хаджи-
Мурат», и основных положений его религиозно-философского
учения;
2) обозначить особенности писательской манеры позднего Толстого,
проявившиеся в повести;
3) раскрыть видение Толстым военных событий на Кавказе и оценку
писателем жизненного и духовного уклада русского и горских на­
родов в разные периоды жизни и творчества, в том числе в период
создания «Хаджи-Мурата».
4) уяснить взаимосвязь "божеского и человеческого" в контексте из­
менений историософских взглядов Толстого на сущность
"патриотизма" и "пацифизма", уточнив при этом специфику ху­
дожественного пафоса повести «Хаджи-Мурат»;

19
5) соотнести историософские искания Толстого с национальной ре­
лигиозной традицией.
В диссертации мы обращаемся к таким методам исследования, как
сравнительно-исторический, структурно-типологический, историко-
функциональный, а также интегрирующему их системному методу. В связи с
основной проблемой диссертации в ней используются методологические
«наработки» в трудах В.В. Виноградова, М.М. Бахтина, Б.О. Кормана, В.А.
Свительского, В.П. Скобелева, В.Б. Ремизова A.A. Фаустова и других, по­
священных видам и формам выражения в художественном произведении ав­
торского сознания и авторских оценок.
Одной из методологических «опор» диссертации является подход к
анализу произведения с позиций «художественной антропологии», представ­
ляющей собой сплав философского и образного постижения человека, разра­
ботанной в исследованиях Б.Т. Удодова.
Структура работы. Во введении определяется степень изученности
«Хаджи-Мурата», обосновывается актуальность темы и структура диссерта­
ции, а также обозначаются главные параметры исследования. В первой главе
рассматривается историософский контекст повести «Хаджи-Мурат». Здесь
внимание сосредоточено на анализе таких проблем, как власть, государство,
нация, человечество, патриотизм, пацифизм, общественное мнение, «лжехри­
стианская» цивилизация, «разумная» цивилизация и др. Вторая глава пред­
ставляет собой сопоставительный анализ произведений кавказского цикла,
призванный уточнить своеобразие поэтики "Хаджи-Мурата". Третья глава
посвящена раскрытию своеобразия образа Хаджи-Мурата и авторской оцен­
ки главного героя. В заключении подведены итоги исследования.
Рещением поставленных задач обусловлена научная новизна диссер­
тационного исследования. Впервые повесть "Хаджи-Мурат" трактуется как
произведение христианского искусства, в котором органично воплощена
синтетическая природа гения Толстого - художника - философа- проповед-

20
ника. Впервые вскрывается религиозный подтекст повести, а также проана­
лизирован кавказский цикл произведений Толстого в контексте его духов­
ных исканий. Сопоставительный анализ открыл уникальную возможность
наблюдать значительное расширение духовного горизонта позднего Толстого
и кардинальные изменения его художественно-эстетических установок. В ра­
боту включены некоторые неучтенные в современном толстоведении оценки
русских религиозных мыслителей. Несколько иначе представлено отношение
художника к родине, патриотизму и национальному вопросу. Предпринята
попытка по-новому для современного литературоведения определить место
Толстого в национальной духовной традиции.

21
Глава I
Историософский контекст повести Л.Н. Толстого
«Хаджи-Мурат»
Историософский аспект повести «Хаджи-Мурат» имеет итоговый ха­
рактер прежде всего с точки зрения осмысления Толстым войны как истори-
ко-социального явления. Процесс художественного и философского исследо­
вания Толстым событий на Кавказе был трудным, напряженным и поэтап­
ным,
В первом рассказе кавказского цикла, в «Набеге», молодой художник,
сам участник военных действий, впервые вглядываясь в картины войны, об­
наруживает много противоречивого. Он ясно осознает, что война по сути
есть отрицание самих основ бытия, но, воспитанный на традициях государ­
ственного патриотизма и убежденный историей всех времен и народов, кото­
рая полна войн, он стремится в этом «общем бедствии» увидеть историче­
скую целесообразность, продиктованную чувством самосохранения или не­
обходимостью всемирного прогресса. Отсюда двойственность поэтики рас­
сказа, которая просматривается на всех уровнях его художественной струк­
туры и прежде всего на системно-образном.
В рассказе Толстого русская армия представлена как целостный орга­
низм, живущий единой жизнью. Солдатская среда выполняет здесь роль не­
кого положительного фона. Волонтёр-рассказчик замечает: "Солдаты так хо­
рошо знали и делали своё дело, что нечего было приказывать им" (II, 29).
Основное внимание художник уделяет исследованию мотивов поведения и
психологии офицерского корпуса армии, создавая при этом различные лите­
ратурные типы воинов. Однако, характеры героев выстроены в «Набеге» не­
сколько схематично и отношение к ним автора легко прочитывается. Одно-
акцентно изображены здесь позерство Розенкранца, наивный романтизм
Аланина, положительная степенность Хлопова.

22
Одной из главных художнических задач Толстого в этом первом его
рассказе на военную тематику является стремление осознать специфику
храбрости русского офицерства. Рассказчик, сравнивая храбрость капитана
Хлопова с храбростью французских героев, отмечает несоответствие между
внешним и внутреннем в фигуре русского офицера. С виду в нем было
«очень мало воинственного», он не умел и не считал нужным в решаюш;ие
минуты, подобно французских рыцарям, говорить красивые и громкие слова,
но он был «истинно храбр». Это открытие «необыкновенно поразило» волон­
тера, который не ожидал увидеть «столько истины и простоты» в таком не­
приметном на первый взгляд человеке. Капитан Хлопов свою службу осозна­
ет как долг не только перед Родиной, но и перед Богом. В наиболее опасный
момент похода рассказчик замечает, что «капитан снял шапку и набожно пе­
рекрестился» (11,29).
Вместе с тем в рассказе «Набег» присутствует элемент противоречиво­
сти в авторской оценке армии вообп1;е, и русской в частности. Интересны в
этом плане наблюдения Г.Я. Галаган над образами-символами - "черная сте­
на, черная мрачная масса, пятна", которые рассказчик использует в "Набеге"
при обозначении движуш,егося в ночи "военного отряда, т.е. человеческого
единения, потенциально содержащего в себе начало разрушения" [1].
Наряду с этим в «Набеге» уже в полной мере проявился антропоцен­
тризм толстовского подхода к исследованию войны как социального явления.
О своем главном творческом стимуле во время работы над рассказом худож­
ник писал: «Меня занимал только вопрос: под влиянием какого чувства ре­
шается человек без видимой пользы подвергать себя опасности, а, что еще
удивительнее, убивать себе подобных?» (3,288). Нравственно-
психологическая глубина в постановке вопроса, скрупулезный анализ изо­
бражаемой действительности позволяют писателю выйти в решении обозна­
ченных проблем далеко за пределы «сюжета» войны. Толстой дает почувст-

23
вовать читателю «несводимость мира» между людьми лишь к устранению
состояния войны» [2].
В то же время желаемой четкости ни в отношении к войне, ни к нормам
поведения людей на войне Толстой в рассказе не достигает. Заложенное в
произведении осуждение действий русской армии на Кавказе, начиная с на­
звания «Набег»[3] и выбора основного сюжетного события — разорение мир­
ного аула, к концу повествования во многом сглаживается. Вырисовывается
следуюш;ая логика: войну вообш;е Толстой осуждает, а конкретную войну на
Кавказе при всей критике все-таки считает исторически оправданной. Это
находит подтверждение и в жизненном поведении самого Толстого, который
был очень ответственным человеком и не стал бы принимать участие в кав­
казской войне, если бы был полностью убежден, что это война несправедли­
вая.
Правда, в черновых редакциях к рассказу «Набег», когда писатель рас­
сматривает войну на примере поведения частных лиц: горца, у которого ра­
зоряют жилище, и русского офицера, который мечтает о новом чине, то ав­
торское сочувствие оказывается не «на нашей стороне».
«Кто станет сомневаться, что в войне русских с горцами справедливость, выте­
кающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели бы не было этой войны, что
бы обеспечивало все смежные богатые и просвещенные русские владения от грабежей,
убийств, набегов народов диких и воинственных? Но возьмем два частные лица. На чьей
стороне чувство самосохранения и, следовательно, справедливость: на стороне ли <...>
какого-нибудь Джеми, который <...> увидев, что русские <...> идут вперед, надвигаются
к его засеянному полю [4] <...>, к его сакле <.. .> и к тому оврагу, в котором, дрожа от ис­
пуга, спрятались его мать, жена, дети <...>- с одним кинжалом в руках, очертя голову,
бросится на штыки русских? На его ли стороне справедливость или на стороне этого офи­
цера, состоящего в свите генерала, который так хорошо напевает французские песенки
именно в то время, как проезжает мимо вас? Он имеет в России семью, родных, друзей,
крестьян и обязанности в отношении их, не имеет никакого повода и желания враждовать
с горцами, а приехал на Кавказ <.. .> так, чтобы показать свою храбрость. Или на стороне
моего знакомого адъютанта, который желает только получить поскорее чин капитана?»
(3,234-235).
Но комплекс этих рассуждений не был включен в окончательный текст
рассказа. Художественный анализ психологии поведения на войне частных
лиц оказался в результате авторских идеологических установок урезанным.

24
Однако саму постановку в рассказе проблем войны и мира в свете вечных ис­
тин бытия правомерно рассматривать как начало вхождения «в сферу тол­
стовского внимания добродетелей христианских» [5].
Следующий этап осмысления Толстым кавказской войны нащел отра­
жение в рассказе «Рубка леса». Он был написан художником в период бо­
лезненных переживаний за судьбу России под впечатлением Крымской кам­
пании 1853-55 гг., складывающейся крайне неблагоприятно для русской ар­
мии. Начат он был еще на Кавказе, но основная и заключительная работа над
ним развернулась во время героической обороны Севастополя, когда худож­
ник находился среди защитников города на самом опасном - четвертом -
бастионе. Толстой испытывает здесь острое чувство единения с русскими
солдатами, восхищается их стойкостью и мужеством, видя, как они без фра­
зерства и всякой экзальтации совершают настоящие чудеса героизма. В
письме к брату из Севастополя он напишет: «Дух в войсках выше всякого
описания. Во времена древней Греции не было столько геройства. <...> Чуд­
ное время! ... я благодарю Бога за то, что я видел этих людей и живу в это
славное время» (59,281-282).
Размышляя над природой стойкости русских воинов, Толстой в первом
очерке из севастопольского цикла приходит к выводу: «Из-за креста, из-за
названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна
быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство,
редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души ка­
ждого - любовь к родине» (11,100-101). Государственный патриотизм - это то
чувство, через которое Толстой впервые осознал свою глубинную и нерас­
торжимую связь с русским народом, почувствовал силу его духа, особый
возвышенный строй его души. Толстому в годину национальных испытаний
как бы открылось «духовное лоно своего народа», тем самым он обрел Роди­
ну в «священном» - в духовной жизни своего народа. По терминологии
И.А. Ильина, произошел «акт патриотического самопознания». Философ

25
разъясняет, что это такой момент, когда «настоящий патриот» «вдруг по­
стигнет, что его личная жизнь и жизнь его родины - суть в последней глуби­
не нечто единое и что он не может не принять судьбу своей родины, ибо она
так же неотрывна от него, как он от нее: и в инстинкте, и в духе». [6] По­
добное отождествление себя и родины, себя и народа, безусловно, пережива­
ет Толстой в Севастополе.
В период работы над рассказом «Рубка леса» «чувство пылкой любви к
отечеству, восставшее и вылившееся из несчастий России» (47,31), настолько
завладело Толстым, что заслонило для него на какое-то время видение войны
в свете вечных истин бытия. В этот период он порой склонен рассматривать
войну в определенной мере как положительное явление в жизни общества.
Так, о Крымской войне Толстой напишет следующие строки: «Те люди, ко­
торые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут сво­
ей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать уча­
стие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит на­
всегда в них характер самопожертвования и благородства» (47,27-28).
Приподнятое, взволнованное состояние художника, его влюбленность
в русский народ наложили особый отпечаток на содержание и поэтическую
форму второго рассказа о кавказской войне. В «Рубке леса» писатель не за­
остряет внимания на противоестественном для всего живого характере войны
[7]. Вся поэтика рассказа призвана раскрыть трудность солдатской службы,
полной каждодневных лишений, постоянных жертв и часто не заметных, но
настоящих подвигов.
В рассказе "Рубка леса" русская армия в изображении Толстого уже те­
ряет свою целостность. Здесь впервые дано параллельное сосуществование
двух миров - солдатского и офицерского, более того, они противопоставлены
с нравственной точки зрения, "Толстой, - пишет Б.М. Эйхенбаум, - начинает
здесь развёртывать свойственный ему массовый параллелизм" [8]. Характеры
офицеров часто наделяются отрицательными качествами. Мир солдат, напро-

26
тив, дан в основном с положительной точки зрения. Писатель создаёт целую
галерею полнокровных солдатских типов, которые поражают глубиной на­
тур, душевным богатством, внутренним тактом, непоказным мужеством и
благородством.
Особенно дорог рассказчику и писателю тип русского солдата с хри­
стианскими чертами характера: "Чаш;е других встречаюп];ийся тип, - тип бо­
лее всего милый, симпатичный и большей частью соединённый с лучшими
христианскими добродетелями: кротостью, набожностью, терпением и пре­
данностью воле Божьей - есть тип покорного вообще. Отличительная черта
покорного хладнокровного есть ничем несокрушимое спокойствие и презре­
ние ко всем превратностям судьбы, могущим постигнуть его. Отличительная
черта покорного пьющего есть тихая поэтическая склонность и чувствитель­
ность; отличительная черта хлопотливого - ограниченность умственных спо­
собностей, соединенная с бесцельным трудолюбием и усердием" (II, 54),
Если в "Набеге" писатель размышляет над своеобразием храбрости
русского офицера, то в "Рубке леса" он пытается понять скрытые пружины
стойкости и мужества русского солдата, в котором теперь видит настояш;}'ю
опору и подлинное лицо русской армии. Здесь впервые появляется знамени­
тое толстовское понятие "дух русского солдата ", В "Рубке леса" отношение к
службе как к возвышенному долгу, по сравнению с «Набегом», еще в боль­
шей степени усилено. Оно свойственно не только отдельным офицерам (Тро-
сенко, батальонному адъютанту, юнкеру-рассказчику), но и всем солдатам.
Прежде чем тронуться с места, отправляясь в "дело", весь взвод со словами
"С Богом" снимает шапки и крестится. Вынужденные оставить в лесу уми­
рающего товарища солдаты надевают "на него рубаху чистую" и прощаются
"как следует". Особо символична картина молитвы об убиенном товарище.
Солдаты, сидевшие у костра, узнав о смерти сослуживца, встали, сняли шап­
ки и стали молиться: "Среди глубокой тишины ночи раздавался стройный
хор мужественных голосов: "Отче наш, иже еси на небесах! ..." (II, 84).

27
Таким образом, в «Рубке леса» в изображении солдатского мира в
скрытом виде можно обнаружить некое воплощение идеи Христова воинства.
В данном случае художественная позиция Толстого отчасти перекликается с
позицией православной Церкви во времена священных войн, которые она
благословляет. Война, как указывает В. Эрн, считается Церковью священной
«ровно настолько, насколько участники ее борются за духовные сокровища
веры и за высокие права исторического призвания. При оскудении веры ос­
кудевает и священность войны...» [9].
В 1850-е гг. Толстой, и воин, и художник, почти полностью принимает
официальную точку зрения, согласно которой безопасность рубежей России
на юге диктует настоятельную необходимость колонизации горских народов,
набеги которых нарушают покой пограничных земель. Кавказские народно-'
сти, раздираемые сословными, национальными и религиозными распрями, не
смогли создать независимое государство, и потому геополитические интере- •
сы России заставляли ее воевать, чтобы не дать возможность Турции и Анг­
лии подчинить своему влиянию эти территории Кавказа. Толстой мечтает о
мирном присоединении кавказских земель к владениям Российской империи.
Итак, служение России как государству и русскому народу как нации
писатель в молодости осознавал своим священным долгом. В рассказе «Руб­
ка леса» Толстой впервые запечатлевает основную болезнь национального
бытия России в XIX в. и причину ее трагедии в XX в. - раскол нации. Мир
солдат, который символизирует в рассказе народ, и мир офицеров, который
символизирует привилегированные классы русского общества, в рассказе
почти во всем противопоставлены. Думается, что прежде всего осознание
этого раскола и духовной несостоятельности высших сословий заставляет
Толстого во время Крымской компании сделать неутешительный вывод: «...
больше, чем прежде, убедился, что Россия или должна пасть или совершенно

28
преобразоваться. Все идет навыворот... Грустное положение - и войска, и
государства» (47,31).
Как видим, идея коренного преобразования жизни возникает в созна­
нии Толстого почти с самого начала его творческого пути. В те годы ее сти­
мулирует убежденность писателя в крайне неблагополучном устройстве
жизни русского общества, а также открытие духовных богатств души русско­
го народа. Поэтому первоначально идея переустройства жизни имеет у Тол­
стого не религиозную, а социально-государственную направленность и ярко
выраженный национальный характер.
Особый этап в осмыслении Толстым кавказской войны связан с расска­
зом 1872 года «Кавказский пленник». В этом произведении, как верно указы­
вает М.А. Козьмина, художник как бы обозначает три разных смысловых
плана в жизни людей, которые их разъединяют и сближают, «Первый - исто-
рико-политический», второй - «вневременной, родовой, определяемый общ­
ностью всех людей, их принадлежностью к единому человеческому роду», и
«третий, высший план, предстает как божественная перспектива, уводящая
человека в область небесных высот, высот духа» [10],
Историко-политический аспект рассказа - это прежде всего военное
противостояние народов. «На Кавказе тогда война была» (Х,208), - этой кон­
статацией автор объясняет необычность ситуации, в которой оказались его
герои. Писатель много внимания уделяет изображению незнакомой русским
детям (рассказ написан для «Азбуки») жизни горского аула. Он подробно
описывает быт горцев, их нравы и обычаи, которые во многом отличаются от
«наших».
В то же время Толстой убежден, что этнические различия не отменяют
родовой общности людей и не являются непреодолимой преградой на пути к
божественным высотам духа. Отодвигая на задний план вражду народов, ху­
дожник крупным планом дает историю дружбы русского пленного офицера и
«татарской» девочки. Тем самым Толстой заявляет о существовании общече-

29
ловеческих ориентиров в жизни людей, об их братстве через родство Богу,
которое нарушается логикой войны.
Рассказ «Кавказский пленник» написан на пороге духовного переворо­
та писателя, поэтому он, с одной стороны, уже предвеп1;ает своеобразие хри­
стианского мировоззрения позднего Толстого, а с другой — свидетельствует о
присутствии еще в сознании писателя идеологических установок 1850-х гг.
Последнее просматривается прежде всего в том, что Толстой не изменил в
новом рассказе старой сюжетной конструкции ранних кавказских рассказов -
«наши - неприятель», хотя теперь его внимание сосредоточено, главным об­
разом, не «на нашей стороне». Элемент двойственности в основной пафос
рассказа вносят и заключительные эпизоды.
Русский офицер Жилин с помощью горской девочки Дины бежал из
плена, почти добрался до своих, и тут его опять увидели «татары».
«Так сердце у него и оборвалось. Замахал руками, закричал, что было духу своим:
-Братцы! выручай! Братцы!
Услышали наши, - выскочили казаки верховые. Пустились к нему - наперерез та­
тарам.
Казакам далеко, а татарам близко. Да уж и Жилин собрался с последней силой,
подхватил рукой колодку, бежит к казакам, а сам себя не помнит, крестится и кричит:
- Братцы! Братцы! Братцы!
Казаков человек пятнадцать бьшо.
Испугались татары, - не доезжаючи, стали останавливаться. И подбежал Жилин к
казакам.
Окружили его казаки, спрашивают: «кто он, что за человек, откуда?» А Жилин сам
себя не помнит, плачет и приговаривает:
- Братцы! Братцы!
Выбежали солдаты, обступили Жилина; кто ему хлеба, кто каши, кто водки, кто
шинелью прикрывает, кто колодку разбивает» (Х,229-230).
В финале рассказа ясно прочитывается то, что идею национального
братства художник поднимает до религиозного уровня, недаром он заставля­
ет своего героя, видя своих, плакать и креститься, не помня себя от радости.
Тем самым два обозначенных в рассказе плана: братство через единородство
людей в духе и братство через кровное родство уравновешиваются. Такое
решение проблемы взаимосвязи божественного, родового и национального

30
свидетельствует о том, что в эти годы Толстой еще не выработал той жесткой
шкалы ценностных представлений о мире, в которой заповедь непротивления
злу насилием будет абсолютизирована и в которой уже не будет места госу­
дарственному патриотизму.
Итак, необходимо признать, что до перелома в мировоззрении, кото­
рый Толстой переживает на рубеже 70-80 гг., его отношение к государству и
такому от него производному явлению, как война, было антиномично. Писа­
телю всегда был необыкновенно дорог христианский идеал всеобщего брат­
ства, поэтому войну он чаще всего воспринимал как «противное человече­
скому разуму и всей человеческой природе событие» (У1,7). Но вместе с тем
для него священным был и воинский долг перед Родиной, вооруженная за­
щита ее национальных и государственных интересов. В данном случае тол­
стовское мировосприятие во многом созвучно православной традиции, хотя в
эти годы писатель уже не считал себя православным христианином [11]. Од­
нако художественный гений Толстого всегда был стихийно религиозен. Он
будучи глубоко укоренен в родной почве изначально вобрал в себя «духов­
ные блага» христианства [12].
В середине 1890-х гг., вновь обращаясь к истории кавказской войны,
ее организаторам, непосредственным участникам и к собственным воспоми­
наниям молодости. Толстой совсем иначе оценивает и изображает события
этой войны, ее причины и последствия. Следует отметить, что «новое» виде­
ние войны на Кавказе, запечатленное в последней редакции «Хаджи-
Мурата», сложилось у художника не сразу. Толстой много лет работал над
повестью, и это был трудный процесс творческого поиска. Еще девятая ре­
дакция повести сохраняет следы во многом одностороннего подхода худож­
ника к изображаемым военным событиям, но если в 1850-е гг. он почти пол­
ностью разделял официальную точку зрения русской стороны, то теперь он
становится на сторону горцев.

31
«Происходило то, что происходит везде, где государство с большой военной силой
вступает в общение с первобытными, живущими своей отдельной жизнью, мелкими наро­
дами. Происходило то, что или под предлогом защиты своих, тогда как нападение всегда
вызвано обидами сильного соседа, под предлогом внесения цивилизации в нравы дикого
народа, тогда как дикий народ этот живет несравненно более мирно и добро, чем его ци­
вилизаторы, или еще под всякими другими предлогами, слуги больших военных госу­
дарств совершают всякого рода злодейства над мелкими народами, утверждая, что иначе и
нельзя обращаться с ними.
Так это было и на Кавказе <.. .> для того, чтобы отличиться или забрать добьиу,
русские военные начальники вторгались в мирные земли, разоряли аулы их, убивали сот­
ни людей, насиловали женщин, угоняли тысячи голов скота и потом обвиняли горцев за
их нападения на русские владения. <.. .>
Но мало того, что считались полезными и законными всякого рода злодейства,
столь же полезными и законными считались всякого рода коварства, подлости шпионства,
умышленное поселение раздора между кавказскими ханами. Русские начальники не толь­
ко говорили, но и думали, что они этим способом умиротворят край. А в действительно­
сти же такой образ действий заставлял горцев все больше и больше сплачиваться между
собой и подчиняться отдельным лицам, которые призывали их к защите их свободы, к от­
мщению за все совершаемые русскими злодеяния» (35,456-457).
Как видно из приведенной цитаты, сначала Толстой думал представить
горские народы исключительно в качестве жертвы: в их мирную и добрую
жизнь злодейства и раздор вносят только «русские военные начальники», что
и заставляет их «все больше и больше сплачиваться между собой», запдищая
свою свободу и независимость. В окончательном же тексте повести автор­
ская позиция значительно сложнее. Предпринятый в данной работе тексто­
вой анализ дает возможность утверждать, что Толстой в процессе работы над
повестью отказывается от одностороннего взгляда на военный конфликт на
Кавказе, его отношение, как к русским, так и к горцам становится многомер­
ным. Свое необычайно объемное и глубокое понимание происходяш;ей тра­
гедии Толстой четко упорядочивает в повести, достигая высокого уровня
«спрессованного» аналитизма, нашедшего отражение в художественном
мышлении и стиле.
В повести «Хаджи-Мурат», в отличие от ранних рассказов Толстого о
кавказской войне, кругозор писателя включает в себя два воюющих лагеря -
русских и горцев. Это выражено на всех уровнях поэтического строя повес­
ти: и в системе образов, и в сюжетостроении, и в композиции, и в функцио­
нировании отдельных элементов поэтики (пейзаж, песни, символика и др.).

32
Вместе с тем на всех этих уровнях нет строгого разграничения между проти­
воборствующими лагерями. Сюжет смонтирован так, что происходит не
только чередование сцен из жизни горцев и русских военных, но и постоян­
ное взаимодействие враждующих сторон. Заканчивается же повесть вообще
сценой, где русские милиционеры и горцы объединились и выступают вместе
в кровавой борьбе. В финале повествователь сообщает, что милиционеры,
окружившие Хаджи-Мурата, действовали нерещительно и «Хаджи-Мурат
уже думал сесть на лошадей и попытаться пробиться к реке, когда послыша­
лись крики вновь прибывшей большой партии. Это был Гаджи-Ага мехту-
линский с своими людьми, их бьшо человек двести» (Х1¥,134).
Таким образом, кавказская война к концу повести совершенно утрачи­
вает свое национальное звучание с обеих сторон. Голову Хаджи-Мурату от­
рубает горец, русские военные вопреки законам своей веры кощунствуют над
телом убитого, а русская женщина, возмущаясь против содеянного, всех во­
енных - и русских, и горцев- называет «живорезами».
Дополнительный материал для доказательства того, что в 1900-е гг.
Толстой отказался видеть корни этой войны в межнациональных противоре­
чиях, дают наблюдения над обозначением людей, участвующих в конфликте
в ранних рассказах и в повести «Хаджи-Мурат». Рассказчики в произведени­
ях писателя 1850-х гг. часто употребляют слова «наши» по отношению к
русским и «неприятель» по отношению к горцам. Нередко там воюющих с
горцами людей называют и по их воинским званиям: солдат, поручик, капи­
тан, майор, генерал, а также по фамилиям.
В повести «Хаджи-Мурат» повествователь слово «наши» никогда не
употребляет. Слово «неприятель» встречается здесь трижды, но оно имеет
локальное, а не художественно конструктивное значение, выходящее на уро­
вень авторского мировоззрения. Например, генерал Меллер-Закомельский,
отчитывая Воронцова-сына за самоуправство, заявляет: «...все переговоры с
неприятелем должны быть ведены через меня» (Х1¥,51).

33
в повести «Хаджи-Мурат» повествователь никогда не обращается к
людям, воюющим против горцев, по национальности - русские, а чаще всего
использует воинские звания. Тем самым художник через повествователя,
кругозор которого максимально приближен к авторскому, стремится под­
черкнуть, что воюют не русские, в смысле нации, а призванные властью царя
на службу из русских крестьян - солдаты, казаки, милиционеры и зачислен­
ные в армию из высщих сословий русского общества - офицеры: капитаны,
майоры, генералы. Присутствует здесь, как и в ранних рассказах, обращение
к русским военным по фамилии.
По национальности обращение к русским в повести характерно только
для горцев, оно употребляется или в прямой речи, или через повествователя,
когда он пересказывает мысли и чувства горцев. Например, Хаджи-Мурат -
«надо послать к русским человека» (Х1¥,27); Шамиль - «я с Кораном и шаш-^
кою приду к вам и поведу вас против русских» (Х1¥,107); повествователь
«О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали всш
чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти» (Х1¥,99). Из приведен­
ных примеров следует, что для горцев в повести значим сам факт злодеянияк
и представитель какой национальности его совершил, тогда как художник
через повествователя хочет провести грань между русской нацией и армией,
выполняющей приказ правительства.
Кавказцев, в отличие от русских, повествователь часто называет по на­
циональности - горцы, чеченцы, так как их художник желает представить в
повести прежде всего как жителей той местности, куда пришла война. В об­
ращении к ним так же, как и в обращении к русским военным, используются
их звания: мюршид, мюрид, нукера, а также фамилии.
Чрезвычайно значимо, что в повести «Хаджи-Мурат» появляются два
новых обращения - «неверные» и «враги», которых нет в ранних рассказах
писателя. «Неверными» русских называет в повести только Шамиль в своем
«провозглашении к горскому народу», желая использовать религиозные раз-

34
почтения двух вероисповеданий в пользу своей власти. Слово же «враги»
употребляется четырежды только в заключительной сцене повести, и через
него повествователь передает отношение Хаджи-Мурата и его мюридов к ок­
ружившим их людям - русским и горцам. Важно отметить, что в роковой
момент гибели главного героя врагом для него является не человек опреде­
ленной национальности, будь то русский или горец, а человек с пистолетом,
ружьем и кинжалом, направленным на него. Вот кто подлинный враг, по
мысли Толстого, и не только для его героя, но и для человека любой нацио­
нальности, и для целых народов, и для современной «разумной» цивилизации
в целом. Примечательно и другое: повествователь порой нарочито забывает о
существовании и воинских званий, и национальностей, и даже фамилий, зато
использует обращение «люди» и «человек».
Толстой в 1900-е гг. приходит к отрицанию кавказской войны и с на­
циональной, и с исторической, и с экономической точек зрения, как для рус­
ского, так и для горских народов. Глубинные корни и подлинные причины
этой войны, да и любой другой, имеют теперь для него религиозную основу,
которая определяется степенью духовно-нравственного развития человечест­
ва каждой конкретной эпохи.
Таким образом, произошло значительное увеличение масштаба худо­
жественной мысли автора, и чтобы понять логику историософских идей ху­
дожника, запечатленных в повести «Хаджи-Мурат», следует, хотя бы в об­
щих чертах, охарактеризовать основополагающие моменты его миропонима­
ния послеперестроечных лет.
Толстой, как известно, воспринял христианство по-своему. В толкова­
нии метафизических вопросов он решительно разошелся с историческим
христианством, при том одинаково и в его православной форме, и в католи­
ческой, и протестантской. Чудобоязнь, унаследованная им от просветителей,
не позволила ему принять мистическую сторону христианского учения. Он
не признает триипостастности Бога, не верует в Божественную природу Хри-

35
ста и его посмертное Воскресение из мертвых, отрицает бессмертие личности
во плоти и грядущее восстановление цельного человека, отвергает мистиче­
ский характер Церкви как тела Христова и т.д.
Толстой, основываясь исключительно на своих религиозных пережи­
ваниях и запросах своего ума, не доверяя чужому религиозному опыту и жи­
вому преданию Церкви, создает свою, сознательно синтетическую догмати­
ку. Разработанная им метафизика отчасти близка «пантеистическим систе­
мам нового времени», некоторые положения заимствует из «восточных рели­
гий», в определенной мере «напоминает стоиков», с годами все больше эво-
люционизирует «в сторону агностицизма» [13\
Вероучению Толстого, как отмечали не раз русские религиозные мыс­
лители, присущи свои мистические «прозрения в глубину иной жизни, не­
смотря на сильный рационалистический элемент, столь часто встречающийся
в его теоретических рассуждениях» [14]. Вот один из наиболее типичных и
часто встречаемых в дневниках писателя последних лет примеров прикосно­
вения к близости Божественного (Дн. 1904 г. 22 декабря): «Бог отвечает то­
му, кто говорит с ним наедине. Нельзя рассказать другому свои отношения к
Богу. Как только тайна нарушена, прекращается отношение» (55,108).
Толстой поистине обладал «особым богоощущением» (С.Н.Булгаков) и
огромным темпераментом проповедника, что заставляло его постоянно тео­
ретически оформлять свое понимание Бога. Вот далеко неполный перечень
определений Бога, которые можно найти в религиозных трактатах и дневни­
ках писателя:
«Началом всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за
Бога. И разумение-то жизни стало Бог» (24,25).
«Бог - есть любовь» (25,425). Бог - «начало и источник жизни» (28,69).
Бог - «сила, пославшая нас в жизнь» (28,293).
«Добро есть вечная, высшая цель нашей жизни»(30,25).

36
«Бога, как личность, мы не можем знать. Одно, что мы знаем - это за­
кон, волю ...» (54,127).
«Бог - это бесконечный мир» (54, 162) и другие.
Последнее раздумье о Боге было продиктовано уже умирающим Тол­
стым в Астапово: «Бог есть то неограниченное Все, чего человек осознает
себя ограниченной частью» (58,143).
Современный исследователь О.С. Соина, достаточно критично настро­
енная к Толстому и стремящаяся доказать большую близость воззрений ху­
дожника к ереси, чем к православной Церкви, тем не менее, думается, верно
отмечает, что «у писателя так и не сложилось единой духовной идеи Божест­
ва» [15].
Что касается антропологии, то Толстой считает, что в человеке сосуще­
ствуют три разных уровня отношения к жизни: первый - это отношение его
разумного сознания, второй - отношение его животной личности и третий -
отношение вещества, входящего в тело животного. «Этот тройственный со- ;
став человека, - как полагает В.В. Зеньковский, - лишь приблизительно сов­
падает с тем, о чем учила психология Отцов Церкви (дух, душа, тело)». [16'
Основное внимание Толстой уделяет разработке учения о разумном
сознании, которое, по его убеждению, является «частицей Бога» в человеке и
потому всемирным и универсальным началом. В дневнике писателя можно
прочесть: «Человек - отдельное духовное существо. Духовное существо,
чтобы быть отдельным, должно представляться материальным, потому что
только материальное может быть делимо. Отдельность же есть необходимое
условие движения жизни, работы. Жизнь людей, и вообще всех отдельных
существ, есть как бы дыхание божества. Мы органы Бога» (54.130).
Так Толстой, будучи сам исключительно яркой личностью и постро­
ивший свое учение на личном мистическом опыте, приходит к отрицанию
личного бессмертия в инобытии, т.е. к имперсонализму. Проповедуемый им
имперсонализм становится той основой, на которой выстраивается его фило-

37
София культуры и истории, конкретной этики и эстетики. Характеризуя в це­
лом религиозно-философские воззрения Толстого, В.В. Зеньковский обозна­
чает их как систему «мистического имманентизма» и считает, что «в послед­
нем пункте (в имманентизме) Толстой был вполне созвучен духу рациона­
лизма нового времени (с его отрицанием всего трансцендентного). Но все же,
- заключает православный богослов, - это было мистическое учение о жизни,
человеке, - и этот момент, приведший Толстого к очень острому и крайнему
имманентизму, резко все же отделяет его от современного мира; Тол­
стой разрывал в своем учении и с Церковью, и с миром» [17].
Расхождение Толстого с Церковью многие русские религиозные мыс­
лители рассматривают как «роковое недоразумение, так как Толстой был го­
рячим и искренним последователем Христа» [18]. Более того, многие из них
в этом трагическом моменте русской религиозной жизни признают вину ж*
«нашего казенного богословия», которое, как с горечью пишет В.И. Экземп­
лярский, «едва ли не главные усилия направляет на заш,иту всего противного*
духу Христова учения» [19]. А вот как эту же мысль высказывает С.Н. Булга-к
ков: «Толстой оттолкнулся не только от Церкви, но и от нецерковности на­
шей жизни, которой мы закрывает свет церковной истины» [20].
Следует помнить, что и сам Толстой полностью не отказывается от по­
нятия Церкви, хотя и осознает его по-своему: «...церковь, составленная из
людей не обещаниями, не помазанием, а делами истины и блага, соединен­
ными воедино - эта церковь всегда жила и будет жить. <.. .> Мало ли, много
ли теперь таких людей, но это - та церковь, которую ничто не может одолеть,
и та, к которой присоединятся все люди» (23,464-465).
Что касается разрыва Толстого с современным миром, который покло­
няется безрелигиозной цивилизации и проповедует секулярную культуру, то
в этом плане Толстой выступает в едином строю со всеми, кому дороги хри­
стианские идеалы и кто верует в грядущее преображение жизни. «Л. Толсто­
му суждено сыграть, - писал H.A. Бердяев, - большую роль в религиозном

38
возрождении России и мира: он с гениальной силой обратил современных
людей вновь к религии и религиозному смыслу жизни» [2Г .
Стержнем христианства для Толстого являлось нравственное учение
Христа. Это главенство этики над метафизикой есть типичное явление рус­
ской религиозной философии, на что неоднократно указывали ее исследова­
тели ( В.В. Зеньковский, H.A. Бердяев, Н.О. Лосский и другие). Толстой не
раз признавался, что слова Нагорной проповеди «не противься злу или злому,
понятые в их прямом значении», были для него «истинно ключом, открыв­
шим» ему «все» (23,311). Вера Толстого в заповеди Христа, и особенно в за­
поведь «непротивления силой», имела «совершенно мистический, иррацио­
нальный характер» [22].
Здесь наиболее ош;утимо основное, глубинное противоречие религиоз­
но-философской системы Толстого. Он «не верит в Божество Христа, но Его
словам Толстой поверил так, как могут верить только те, кто видит во Христе
Бога. «Разумность» этой заповеди, столь явно противоречаш;ей современной
жизни, означала для Толстого лишь то, что сознание этой заповеди предпола­
гает, очевидно, другое понятие, другое измерение разум­
ности, чем то, какое мы имеем в нашей жизни» [23].
Однако сам Толстой всегда пытался рационалистически объяснить
свою безграничную убежденность в непререкаемой истине евангельских за­
ветов. Он утверждал, что Иисусу Христу, как величайшему мудрецу мира,
дано было в наибольшей степени познать и исполнить волю Пославшего. В
письме к своему другу H.H. Ге он писал: «Ни за что не поверю, что он вос­
крес в теле, но никогда не потеряю веры, что он воскреснет в своем учении.
Смерть есть рождение, и мы дожили до смерти учения, стало быть, вот-вот
рождение при дверях» (63,160).
Толстой действительно считал, что нравственные заповеди Христа от­
крывают людям принципиально иное жизнепонимание. Всего, как он пола­
гал, сундествует только три способа понять жизнь. «Три жизнепонимания эти

39
следующие: первое — личное, или животное, второе — общественное, или
языческое, и третье - всемирное, или божеское.
По первому жизнепониманию жизнь человека заключается в одной его
личности; цель его жизни - в удовлетворении воли этой личности. По второ­
му жизнепониманию жизнь человека заключается не в одной его личности, а
в совокупности и последовательности личностей: в племени, семье, роде, го­
сударстве; цель жизни заключается в удовлетворении воли этой совокупно­
сти личностей. По третьему жизнепониманию жизнь человека заключается и
не в своей личности, и не в совокупности и последовательности личностей, а
в начале и источнике жизни - в Боге» (28,69).
Таким образом, религиозное мировоззрение, к которому пришел позд­
ний Толстой, естественно, заставляет его отказаться от фатализма своих
прежних историософских умозаключений, запечатленных в грандиозном
романе о войне 1812 года. Теперь всю историческую жизнь человечества он
рассматривает как постепенный переход от низших способов жизнепонима­
ния к высшему. «Вся история древних народов, - пишет Толстой, - продол­
жавшаяся тысячелетия и заканчивающаяся историей Рима, есть история за­
мены животного, личного жизнепонимания общественным и государствен­
ным. Вся история со времени императорского Рима и появления христианст­
ва есть переживаемая нами и теперь история замены государственного жиз­
непонимания божеским» (28,70).
Главный тормоз на пути движения человечества к основам разумного
бытия Толстой теперь видит в принципе насилия, проникшего во все сферы
жизни людей и парализовавшего созидательные силы как отдельных лично­
стей, так и целых народов. Поэтому в оценке происходящих в современном
мире войн он теперь солидарен с французским писателем Гастоном Мохом,
автором книги «Эра без насилия»: война «всегда <...> нарушала правильное
историческое развитие человечества, нарушала справедливость, задерживала
прогресс» (41,414). Это выдержка из большой цитаты Гастона Моха, которую

40
Толстой включил в «круг чтения» в тематический блок «Война». Там же на­
ряду с пацифистскими рассуждениями философов и писателей разных вре­
мен и народов, в которых они всесторонне обосновывают неразумность и ка­
тастрофичность для человечества войн на современном этапе развития, мно­
го и толстовских изречений, осуждающих это пагубное социальное явление.
Например: «Война есть убийство. И сколько бы людей ни собралось вместе,
чтобы совершить убийство, и как бы они себя ни называли, убийство все же
самый худший грех в мире» (42,286). Теперь Толстого особенно возмущает
освещение войн христианской Церковью, он приходит к категорическому
выводу, что «война и христианство несовместимы» (41,156). Поэтому в не­
дельное чтение этой книги писатель включает подборку «Отношение первых
христиан к войне», в которой приводит примеры, свидетельствующие о том,
как христиане, до пятого века исполняли заповедь Христа о непротивлении
злу силой, несмотря на угрозу собственной смерти.
Это однозначное и абсолютное отрицание войны Толстым-мыслителем
находит полное подтверждение в каждой клеточке художественного полотна
повести «Хаджи-Мурат». Как показывает анализ образного ряда, природного
мира, сюжета, композиции, символики и других элементов поэтики повести в
ней нет ни одной двусмысленной или нейтральной по отношению к войне
детали. Все средства художественной выразительности направлены здесь пи­
сателем на разоблачение антигуманной сущности войны, на доказательство
несовместимости этого социального явления с законами ни природного, ни
духовного миропорядка. (Подробней об этом смотри в гл.П).
Из вышесказанного следует, что Толстой после перелома в мировоз­
зрении решительно расходится с русской духовной традицией в подходах к
понятию «насилие». Для позднего Толстого характерен негативно оценочный
и исключительно моральный подход к насилию. Позиция же большинства
христианских мыслителей и русской Церкви зависит от реальной ситуации,
т.е. их подход более гибкий и во многом прагматический. По данному поводу

41
E.H. Трубецкой писал: «Злом с христианской точки зрения является не вся­
кое насилие, как таковое, а только то, которое противно духу любви» [24]. И
далее философ объясняет, что в земном естественном порядке вещей, где
«еще нет полной внутренней победы добра над злом» и где «зло не уничто­
жается в самой своей сущности», необходимо ограничение зла «извне»,
сдерживание его «вещественным оружием и вещественными оковами» [25].
Довольно жесткая критика толстовского пацифизма содержится в упо­
мянутой уже работе B.C. Соловьева «Три разговора». Эта предсмертная ра­
бота философа была опубликована буквально на рубеже веков (1899-1900 гг.)
как раз в то время, когда Толстой работал над повестью «Хаджи-Мурат».
B.C. Соловьев устами своих героев в диалогической форме высказывается
против постановки вопроса «о смысле войны безотносительно ко времени»
[26]. Один из его героев - политик - утверждает, что «в древности и в сред­
ние века, когда мир европейской культуры был лишь островом среди океана
более или менее диких племен, военный строй требовался прямо самосохра­
нением» [27]. В те времена война была «главным и неизбежным средством
для ограждения и упрочения государственного и национального бытия#, по­
этому она имела «свой мистический ореол» и породила понятие «военной
святости» [28], Подтверждение этим размышлениям политик находит в заме­
чании своего собеседника-генерала, который указал на тот факт, что все свя­
тые русской Церкви киевской и монгольской эпохи были «если не монахи, то
военные» [29]. Наряду с этим герои «Трех разговоров» полагают, что «воен­
ный период истории кончился» и «больших войн - настоящих европейских
войн» уже не будет. Все международные споры будут решаться дипломатами
за «столами мирных конгрессов» [30]. Здесь явно отражена вера и самого ав­
тора в нравственный прогресс христианского мира.
Вместе с тем в «Трех разговорах» с небывалой ранее для философа си­
лой запечатлены его предчувствия каких-то небывалых мировых катастроф,
но их он связывает с угрозой панмонголизма, исходящей прежде всего от Ки-

42
тая. Заканчивается же книга ужасающей картиной пришествия Антихриста,
что вполне соответствует евангельским откровениям о конце мира.
В данном случае исторические прогнозы Толстого на ближайшую пер­
спективу оказались более точными. В статье 1905 г. с программным названи­
ем «Конец века» он с горечью писал: «Сущность христианства, вследствие
неполного принятия его, все больше и больше скрывалась, и христианские
народы дошли, наконец, до того положения, в котором находятся теперь, а
именно - до превращения христианских народов во вражеские войска, от­
дающие все свои силы на вооружения друг против друга и готовых всякую
минуту растерзать друг друга; и дошли до того положения, что не только
вооружились друг против друга, но вооружили и вооружают против себя и
ненавидящие их, и поднявшиеся против них нехристианские народы; дошли,
главное, до полного в жизни отрицания не только христианства, но какого бы
то ни было высшего закона» (36,242-243).
Толстого ужасали темпы милитаризации европейских государств, тра­
тящих громадные суммы денег на изобретение «орудий убийства, бомб, ди­
намитов, дающих возможность одному слабому человеку убивать сотни»
(38,80). Писатель называет эту цивилизацию «лжехристианской», справедли­
во отмечая, что весь строй жизни христианских стран противоречит еван­
гельским заветам и держится только на праве сильного. Такой неутешитель­
ный диагноз современного состояния христианского мира и способствовал
радикализации умозаключений Толстого по многим важным религиозно-
философским проблемам, в том числе и по отношению к власти.
В поздний период творчества Толстой пересматривает сложившееся у
него в ходе работы над «Войной и миром» представления об институте вла­
сти. Механизм действия власти он перестает осознавать как неизменный за­
кон истории, изначально присущий социальной жизни людей. В вопросе о
происхождении власти Толстой не соглашается с Руссо, который считал
власть следствием общественных договоров, «которыми объяснялись отно-

43
шения подвластных к властвующим» (36,317). Отрицает он и точку зрения
Спенсера, думающего, что существовали некие соглашения людей о том,
«как наилучшим способом устроиться в общественной жизни» (36,317).
Ошибочным ему представляется и утверждение современной социологии,
«что отношения людей в обществе сложились и складываются на основании
экономических условий» (36,318).
Толстой не раз отмечал, что в этом вопросе ему наиболее близки воз­
зрения славянофилов. В 1906 г. чтение брошюры Д. Хомякова «Самодержа­
вие. Опыт схематического построения этого понятия», которую Толстой на­
звал «прекрасной», вдохновило его на создание большой и обстоятельной
статьи о власти. «У Хомяковых, отца и сына, ценная мысль, что власть -
бремя», — записывает Д.П. Маковицкий, сказанное Толстым в кругу друзей
[31]. Однако, признавая вслед за славянофилами греховную природу власти.
Толстой не соглашается с мистической стороной их воззрений. Для него зем­
ная власть не «продукт грехопадения», а система отношений, возникшая ме­
жду людьми естественным путем. «Всегда было то, - пишет Толстой в своей
статье о власти, - что люди недобрые, любящие праздность, и завистливые -
Каины - нападали на земледельцев - Авелей - и, угрожая убийством и уби­
вая, пользовались трудами работающих людей. Люди же добрые, смирные и
трудолюбивые, вместо того, чтобы бороться с насильниками ( чего они от­
части не хотели, отчасти не могли сделать, не прекращая труда кормления
себя и своих ближних), считали для себя наилучшим повиноваться им. На
этих-то насилиях злых над добрыми, а никак не на экономических условиях,
и основываются, и держатся до сих пор все существующие человеческие об­
щества» (36,318). Что же касается «экономических условий», то их Толстой
считает не причиной, а следствием «насилия одних людей над другими»
(36,318).
Итак, сущность власти и ее происхождение Толстой объясняет с пози­
ций рационалистической этики, природа «властвования и подчинения» для

44
него не имеет в своей основе никакого «иррационального и мистического
характера» (С.Н, Булгаков). При этом Толстой полагает, что в прошлом ин­
ститут власти сыграл положительную роль в организации обш,ественной
жизни людей и в распространении христианства. Но на современном этапе
религиозно-нравственного развития человечества институт власти исчерпал
себя и является причиной всех социальных бед, в том числе и таких катаст­
рофических, как войны. «До тех пор пока будет признаваться власть прави­
тельства и право его управлять народом, налагать подати, учреждать суды,
наказывать, война никогда не прекратится. Война есть последствие власти
правительства» (42,286).
Эти общественно-политические воззрения Толстого находят художест­
венное воплощение в повести «Хаджи-Мурат». Чем выше на государствен­
ной лестнице находится тот или иной герой повести, тем больше он занима­
ется организацией кавказской войны и тем больше выгод она ему сулит. Для
офицера Бутлера это всего лишь возможность вырваться из омута картежной
игры столичной гвардии и вести молодецкую жизнь, полную военной роман­
тики на Кавказе. Генералу Меллеру-Закомельскому, командующему войска­
ми в Воздвиженской, война позволяет самовольно хозяйничать в крепости и
требовать от всех, даже от состоятельных офицеров со связями, как СМ.
Воронцов, беспрекословного повиновения. Для князя Барятинского, нового
начальника левого фланга, сразу приступившего к подготовке большой экс­
педиции в Большую Чечню, война - это возможность заслужить «великие
щедроты государя императора». Для русского наместника М.С. Воронцова,
главного организатора исполнения высочайшей воли на Кавказе, война — это
и получение огромного содержания за службу, и возможность быть полным
властелином целого края, и поддерживать свою популярность «среди рус­
ских высших чиновников». Наконец, для Николая I, приказывающего поко­
рить Кавказ, это еще одна возможность хоть немного утолить свое ненасыт-

45
ное честолюбие и лишний раз почувствовать, что от него зависит «благоден­
ствие и счастье всего мира» (Х1У,93).
Государственная система, созданная горцами, в повести менее пред­
ставлена, да она и не столь масштабна, как российская, но механизм ее дей­
ствия аналогичен. Провоцирование военных событий нукерами Хаджи-
Мурата и их запросы несопоставимы с воинской одержимостью и претен­
зиями самого Хаджи-Мурата и Шамиля. Последние войну с Россией активно
используют в интересах своей личной власти над горскими народами.
Однако Толстой-мыслитель, как и в 1860-е гг., считает, что историче­
ское событие совершается усилиями каждого участвуюпдего в нем, но пове­
дение отдельного человека он рассматривает теперь не столь всецело пора­
бощенным историческими процессами конкретной эпохи, как прежде. В ре­
зультате признания большей степени свободы, отпущенной человеку в рам­
ках его социального существования. Толстой 1900-х гг. вопрос о нравствен­
ной ответственности за содеянное совокупное историческое событие решает
сугубо персонально. Большая или меньшая степень нравственной ответст­
венности, по мысли Толстого, зависит как раз от того места, которое человек
занимает в иерархической системе государственной власти - чем выше его
чин, тем большее негативное влияние на событие он может оказать и тем
больше он ответственен за происходящее.
В повести офицер Бутлер решает вопрос только о своем участии или
неучастии в кавказской войне и, приняв решение участвовать, самое боль­
шее злодеяние, которое он может совершить, - это войти с ротой солдат в за­
хваченный горский аул. Николай I, стоящий на вершине государственной
пирамиды, уже принимает каждый день множество решений, касающихся
судеб тысяч людей и целых народов. Только в один описанный Толстым день
государь распорядился отдать проворовавшихся интендантских чиновников в
солдаты; передвинуть две дивизии к прусской границе; «провести 12 раз
сквозь тысячу человек» студента Бжезовского за «несколько ничтожных

46
ран», нанесенных этим болезненно-нервным молодым человеком придирчи­
вому профессору, что равносильно было смертному приговору; судить воен­
ным судом «бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие»,
что значило приговорить их к прогнанию сквозь строй; «отдать в солдаты ре­
дактора газеты, напечатавшего сведения о перечислении нескольких тысяч
душ государственных крестьян в удельные» (Х1¥,92) и написать СМ. Во­
ронцову о том, что при организации военных действий на Кавказе необходи­
мо «твердо придерживаться <...> системы разорения жилищ, уничтожения
продовольствия в Чечне и тревожить их набегами» (Х1У,92), а также оста­
вить Хаджи-Мурата на Кавказе.
Влияние «великих» личностей на историю Толстой рассматривает те­
перь совсем иначе, чем в романе-эпопее. Если роль Наполеона и Алексан­
дра I в организации войны 1812 года и ее завершении он сравнивает с уси- ь
ЛИЯМИ последнего работника, последний удар киркою которого завалил под- «
копанную гору в миллион пудов (¥1,11), а о Наполеоне во время Бородин-
ского сражения прямо пишет, что «он не мог остановить того дела, которое
делалось перед ним и вокруг него и которое считалось руководимым им и за­
висящим от него» (¥1,255), то роль Николая I (так, как она очерчена в «Хад­
жи-Мурате») далеко не второстепенная. Он может при желании изменить не
понравившийся ему ход политических событий в Австрии или Пруссии,
может ввести туда войска и развязать тем самым войну. Он может послать
тысячи русских солдат, чтобы завладеть резиденцией Шамиля, може!' прика­
зать разорять чеченские аулы и т.д. О последнем автор в повести напишет: «
Во исполнение этого предписания Николая Павловича, тотчас же, в январе
1852 года, был предпринят набег в Чечню» (Х1¥,93-94).
Однако полностью управлять историческими процессами «сильные
мира сего» все-таки, по убеждениям Толстого и 1900-х гг., не в состоянии.
Рассказ Николая I за столом в семейном кругу «о выходе Хаджи-Мурата и о
том, что война кавказская теперь должна скоро кончиться вследствие его

47
распоряжения о стеснении горцев вырубкой лесов и системой укреплений»
(Х1У,93), выглядит в глазах читателя явно легковесным, так как в повести
упоминаются подобные приказы царя с 1845 года, т.е. ясно, что уже на про­
тяжении семи лет они не дают желаемого результата. Роль Шамиля в кавказ­
ских событиях и его право распоряжаться судьбами подвластных ему людей
аналогичны деспотическим устремлениям Николая I, только масштаб деспо­
тизма первого меньше в связи с меньшими границами его государства.
О том, сколь всесторонне Толстой-художник изобразил в повести про­
тивоестественность для человека заниматься решением вопросов, касающих­
ся жизни других людей и целых народов, уродующее влияние бремени вла­
сти на строй жизни, на душевное и духовное состояние самого правителя, в
толстоведении сказано достаточно много. Более того, проанализирована и
созданная писателем параллель между «восточным» и «азиатским» типом-
деспотов. Здесь только хочется еще раз подчеркнуть, что художественные
образы Николая, Шамиля и их ближайшего окружения полностью соответст-*
вуют представлениям о людях власти Толстого-мыслителя. Вот цитата из его
последней религиозно-философской книги «Путь жизни»: «Стоит только
вдуматься в сущность того, на что употребляет свою власть правительство,
для того чтобы понять, что управляющие народами люди должны быть жес­
токими, безнравственными и непременно стоять ниже среднего нравственно­
го уровня людей своего времени и общества. Не только нравственный, но не
вполне безнравственный человек не может быть на престоле, или министром,
или законодателем, решителем и определителем судьбы целых народов.
Нравственный, добродетельный государственный человек есть такое же
внутреннее противоречие, как целомудренная проститутка, или воздержный
пьяница, или кроткий разбойник» (45,262).
Опорой власти Толстой-мыслитель естественно считает армию: «Каж­
дое правительство поддерживается вооруженными людьми, готовыми осу­
ществить силою его волю, сословием людей, воспитывающихся для того.

48
чтобы убивать всех тех, кого велит убивать начальство. Люди эти — полиция
и, главным образом, армия. Армия есть не что иное, как собрание дисципли­
нированных убийц» (45,264). В статьях, трактатах, письмах и дневниках по­
следних десятилетий писатель постоянно проводит мысль о пагубности для
человека воинской службы. Вот один из многочисленных примеров: «Воен­
ная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия
совершенной праздности, т.е. отсутствия разумного и полезного труда, и ос­
вобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выстав­
ляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны,
безграничную власть над другими людьми, а с другой - рабскую покорность
высшим себя начальникам» (41,53).
Эти умонастроения художника отражены и в повести «Хаджи-Мурат»
в изображении русской армии и в образах воюющих с ней горцев. Особенно ^
многочисленна галерея портретов русских военачальников. Среди них нет ни ^
одного более или менее положительного персонажа, никто из них не печется
ни о благе России, ни ее народа, никто даже на минуту не задумывается о -
том просвещении, которое они согласно официальной версии должны нести '
горским народам.
В «Хаджи-Мурате» ничего и отдаленно не напоминает той атмосферы
высокого служения Богу и Отечеству, которая была характерна для ранних
рассказов писателя кавказского цикла. Здесь, напротив, поражает легкомыс­
лие, с которым офицеры относятся к войне. В их восприятии она больше по­
хожа на игру в настоящую жизнь или на охоту. Майор Петров после разоре­
ния аула говорит: "вот потрудились - и домой. Матушка нам теперь пирог'
подаст, щи хорошие. Жизнь! (Х1У, 97). У Бутлера "своё поэтическое пред­
ставление о войне" и этой воинственной поэзии "он предавался не только на
службе, но и в частной жизни".
В повести в офицерской среде процветают честолюбие и лесть, встре­
чаются факты воровства и телесных наказаний. Будни офицеров наполнены

49
зваными обедами и вечерами, картежными играми, флиртом, а главное пьян­
ством. В ранних рассказах Толстого только в «Рубке леса» упомянуто об
употреблении спиртного офицерами, при этом автор всячески старается
смягчить этот факт. Во-первых, оправдываюгцие обстоятельства: выполнено
трудное задание, а приказано «построить на речке редут» и ночевать в сырых
палатках. Во-вторых, пьют из всех офицеров только двое и, в-третьих, пьют
рюмками (один выпил две, другой - одну). В этом же рассказе дважды сооб­
щается об употреблении спиртного солдатами.
В повести же «Хаджи-Мурат» из 14 сцен, повествующих о жизни
военных, только в двух (смерть Авдеева и побег Хаджи-Мурата) не сказано
об употреблении спиртного, в двух других (обед у Воронцова сына и отца)
автор не счел нужным упомянуть о вине, так как это само собой разумеется.
Во всех остальных сценах художник постоянно акцентирует внимание чита­
теля на количестве выпитого военными и на степени их опьянения: «откупо­
ривал восьмую бутылку», «немного выпивший лишнего чигиря», «напился
так, что не мог уже говорить», «майору, часто напивавшемуся до потери соз­
нания» и т.д. В конце повести массовое угощение водкой офицеров и солдат
полка, прибывшего в крепость на постой, автор обозначает словом с ярко
выраженным оценочным значением - «попойка» и дополняет карикатурно-
сатирическим портретом майора Петрова: «Иван Матвеевич, очень пьяный,
уже не красный, но бледно-серый, сидел верхом на стуле и, выхватив шашку,
рубил ею воображаемых врагов и то ругался, то хохотал, то обнимался, то
плясал под любимую свою песню: «Шамиль начал бунтоваться в прошедшие
годы, трай-рай-рататай, в прошедшие годы»(Х1¥,125). Художник заставляет
и одного из героев несколько осмысленнее посмотреть на эту пьяную пляску
с пением: «Бутлер был тут же. Он старался видеть и в этом военную поэзию,
но в глубине души ему жалко было Ивана Матвеевича, но остановить его не
было никакой возможности» (Х1¥,125).

50
В толстовской повести внешний и внутренний облик этих горе-
цивилизаторов во многих жизненно важных вопросах значительно ниже
представителей горского народа. Кроме способов одурманивания себя алко­
голем и куревом, кроме пустых развлечений русские военные в повести
«Хаджи-Мурат» ничего не способны внести в жизнь народов Кавказа.
Неприятие начала государственности, естественно, приводит позднего
Толстого к полному отрицанию и государственного патриотизма, который в
его произведениях о войне 50-60-х годов занимал одно из важных мест. Сле­
дует отметить, что понятие патриотизм Толстой в своих статьях, письмах,
дневниках чаш;е всего употребляет в значении любви к родине как государст­
ву. Иногда он пользуется словосочетанием «правительственный патриотизм»
(39,229) [32].
В статье 1894 г. с принципиальным для Толстого названием «Христи­
анство и патриотизм» он пишет: «Патриотизм мог быть добродетелью в
древнем мире, когда он требовал от человека служения наивысшему - дос­
тупному человеку того времени - идеалу отечества. Но как же может быть
патриотизм добродетелью в наше время, когда он требует от людей прямо
противоположного тому, что составляет идеал нашей религии и нравственно­
сти, не признания равенства и братства всех людей, а признания одного госу­
дарства и народности преобладаюш;ими над всеми остальными» (39,61). И
далее: «Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем
есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых
и корыстных целей, для управляемых - отречение от человеческого достоин­
ства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и
проповедуется везде, где проповедуется патриотизм. Патриотизм есть рабст­
во» (39,65).
Через несколько лет в «Круге чтения» Толстой еще более резко будет
высказываться о государственном патриотизме: «...самые <...> ужасные
злодеяния - шпионство, поборы с народа и ужасные смертоубийства, войны

51
- совершаются людьми ради патриотизма, и совершающие их гордятся этими
злодеяниями» (42,332). Тут же как приговор звучат слова английского писа­
теля ХУ111 в. Сэмюэла Джонсона - «Последнее прибежище негодяя - патрио­
тизм» (42,332). К тому же поздний Толстой приходит к выводу, что «Пат­
риотизм до такой степени несвойственен людям нашего времени, что он мо­
жет быть возбуждаем только внушением» (42,333). Этим и объясняется то
незначительное внимание, которое уделено в повести «Хаджи-Мурат» госу­
дарственному патриотизму, писатель почти отказывается от этого традици­
онного понятия в произведениях на военную тематику в мировой литературе.
В «Хаджи-Мурате» ни один солдат, ни один офицер русской армии не
испытывает чувств, и отдаленно напоминающих патриотические. Они прочи­
тываются только в официальной бумаге, извещающей семью Петра Авдеева,
что их сын погиб, «защищая царя, отечество и веру православную» (Х1У,57).
Однако автор, рассказав правду о смерти солдата, заставляет читателя с осо­
бой силой почувствовать фальшь и кощунство этой казенной фразы военного
писаря.
Некоторые исследователи, соглашаясь с тем, что Толстой разоблачает
русский патриотизм, считают, что он разделяет патриотические настроения
горцев, поддерживая их в борьбе против России за законное право на свобо­
ду и независимость. При этом часто ссылаются на слова повествователя, ха­
рактеризующие чувство ненависти жителей горского аула после его варвар­
ского разорения русской армией:
«О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все че­
ченцы от мала до велика, бьшо сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание
этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой
жестокостью этих существ, что желание истребления их как желание истребления крыс,
ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосо­
хранения» (Х1¥,99).
Если внимательно прочесть эти гневные строки и осознать их значение
в событийном и композиционном ряду повести, то становится совершенно
ясно, что через эти слова повествователя художник желал прежде всего под-

52
вести итог политики Николая 1 на Кавказе и обнажить ту стихию вражды,
которую раскрутил русский царь, состязаясь с Шамилем за власть над гор­
скими народами. Главное в чем смогла «просветить» по воле государя импе­
ратора русская армия «нецивилизованные» народы так это в том, что воспи­
тала в них безмерное чувство «отвращения и презрения к русским» (Х1¥,99).
Чувство ненависти ко всему русскому - царю, народу, религии, а не
какое-то особое уважение и почитание к Шамилю, заставляет горцев под­
держивать его власть. «Старики помолились, - пишет в заключении этой гла­
вы автор, - и единогласно решили послать к Шамилю послов, прося его о
помощи, и тотчас же принялись за восстановление нарушенного» (Х1¥,99).
Тогда как до набега жители этого аула не очень усердно стремились выпол­
нять приказы имама, они только сделали вид, что хотели задержать и выдать
ему Хаджи-Мурата.
Среди горцев в повести только один Гамзало почитает Шамиля. Его
похвалы имаму Хан-Магола так передает Лорис-Меликову: «... большой че­
ловек и ученый и святой и джигит» (Х1¥,71). Но это не помешало самому
Гамзало по непонятным причинам уйти от Шамиля и служить Хаджи-
Мурату, главному врагу имама, над чем и посмеиваются товарищи Гамзало.
Из всех горцев в повести служить Шамилю искренне желает один сын Хад­
жи-Мурата, Юсуф, и то для того, чтобы вести престижную и красивую
жизнь мюрида имама. Таким образом, сами горцы не испытывают особых
чувств ни к своему властителю, ни к своему государству, как и русские герои
повести.
Что касается свободы и независимости горских народов от русского
самодержавия, то вся поэтика повести, по воле автора-творца, призвана дока­
зать противоестественность и пагубность для горцев признания законности
власти, но не только русского государства, но и горского. Это в полной мере
относится и к русскому народу, который в повести по-своему страдает от
гнета государственной машины.

53
Критический пафос толстовского произведения заключается в разобла­
чении «похоти власти» (П.Б. Струве) любой государственной системы. Ху­
дожник последовательно воплощает здесь свою религиозно-анархическую
концепцию. Толстой, и как мыслитель, и как художник, проповедует свободу
любого народа и каждого человека любой национальности от пут государст­
венного насилия. Его отрицание принципа насилия имеет тотальный харак­
тер во всех смыслах. «... Он единственный из анархистов, - как писал П.Б.
Струве, — отрицание насилия признает не только принципом существования
идеального человеческого общества, но и принципом его осуществления. В
этом различии целая практическая и прежде всего морально религиозная
пропасть между мирным анархизмом Толстого и насильственным других
анархистов» [33\
Чтобы глубже понять толстовское отрицание государственного пат­
риотизма и не путать его с пренебрежением к Отечеству современных бой­
ких публицистов, необходимо учитывать следующие моменты. С одной сто­
роны. Толстой в черновиках знаменитой статьи 1908 г. «Не могу молчать»
называет Россию «выдумкой». Так, протестуя против правительственного
террора, прямо обращаясь к Столыпину и Романову, он пишет: «... неужели
ваше призвание в жизни может быть только в том, чтобы убивать, мучить
людей, самим дрожать от страха убийства и лгать перед собой, перед людьми
и перед богом, что вы делаете все это по обязанности для какой-то выдуман­
ной несуществующей цели, для выдуманной именно для вас, именно для то­
го, чтобы можно было, будучи злодеем, считать себя подвижником выдуман­
ной России» (37,394). Толстой никак не мог смириться, что Россия из страны,
в которой раньше многих других европейских государств была отменена
смертная казнь, на его глазах превратилась в страну, где смертная казнь стала
будничным и массовым явлением. Он ясновидящим оком гения предчувство­
вал, чем может закончиться для России это раскручивание маховика насилия.

54
С другой стороны, Россия была для Толстого «непреложностью памяти
и крови» (М.И. Цветаева), и это в буквальном смысле. Он был в кровном
родстве с знаменитыми фамилиями русской аристократии (Горчаковы, Тру­
бецкие, Одоевские, Репнины, Милославские, Голицыны, Волконские и т.д.,
через некоторых родство шло от Рюриковичей). Б.М. Эйхенбаум был абсо­
лютно прав, когда обронил фразу, что Толстой «вообще, смотрел на историю
России вроде как на историю своей семьи» [34]. Особенно мучительно Тол­
стой переживет события русско-японской войны, под аккомпанемент кото­
рых он завершал последнюю редакцию повести «Хаджи-Мурат». В своих об­
ращениях и статьях Толстой вскрывает антихристианскую сущность проис­
ходящего, а в дневниках, письмах, в разговорах с друзьями чистосердечно
признается, какого внутреннего напряжения и каких духовных усилий требу­
ет от него это восхождение к истине евангельского завета. Вот один из при­
меров, записанный Д.П. Маковицким: «Л.Н.: Мне стыдно, но хочется выска­
зать, что я борюсь с чувством патриотизма. Я должен сознаться, что во мне
патриотическое чувство есть и я все надеялся, что русские победят (японцев.
- Т.К.)» [35]. Таким образом, отказ Толстого от государственного патриотиз­
ма - это глубоко выстраданный им поступок христианского аскетизма.
Однако осознание родины и любовь к ней не сводима к очертанию го­
сударственных границ, форме правления, социальным отношениям и тому
подобному, т.е. не исчерпывается верноподданническими чувствами к на­
циональному государству. «Родина, - как прекрасно писал С.Н. Булгаков, -
есть священная тайна каждого человека, так же, как и его рождение. Теми же
таинственными и неисследимыми связями, которыми соединяется она чрез
лоно матери со своими предками и прикрепляется ко всему человеческому
древу, он связан чрез родину и с матерью-землей, и со всем Божиим творени­
ем. Человек существует в человечестве и природе. И образ его существова­
ния дается в его рождении и родине. Каждый человек имеет свою индивиду­
альность и в ней неповторим, но равноценен каждой другой, это есть дар Бо-

55
жий. и она включает в себя не только лично-качественное я, идущее от Бога,
но и земную, тварную индивидуальность, - родину и предков. И этот ком­
плекс для каждого человека также равноценен, ибо он связан с его индивиду­
альностью. И как нельзя восхотеть изменить свою индивидуальность, так и
своих предков и свою родину. Нужно особое проникновение, и может быть,
наиболее трудное и глубокое, чтобы познать самого себя в своей природной
индивидуальности, уметь полюбить свое, род и родину, постигнуть в ней са­
мого себя, узнать в ней свой образ Божий» [36].
Грандиозный духовный опыт русских писателей XIX в. открыл воз­
можность философам религиозной школы более четко сформулировать по­
нятия "родина" и "нация" в системе христианского миропонимания. Особо
интересны в этом плане рассуждения И.А. Ильина. Философ писал: "Есть на
свете предметы, которые можно воспринять только глазом (напр., свет или •
цвет); есть такие предметы, которые доступны только уху и слуху (напр.,
звук, пение, музыка); подобно этому есть такие предметы, которые могут
быть восприняты, пережиты и приобретены только любовью (будь то любовь
чистого инстинкта или любовь, прокаленная духом). К таким предметам
принадлежит и родина. С человеком, у которого нет реального, живого опыта
в этой сфере, который никогда не ощущал сердцем, что есть для него родина,
трудно было бы даже беседовать на эту тему..." [37].
И.А. Ильин отмечает, что "патриотический опыт", "по-видимому, лю­
ди приобретают" непроизвольно, они "инстинктивно, естественно и незамет­
но привыкают к окружающей их среде, к природе, к соседям и культуре сво­
ей страны, к быту своего народа" [38]. Однако любое чувство, и патриотиче­
ское в том числе, если оно духовно непросветленно, может превращаться в
"слепую и противоразумную страсть", способную породить злую энергию
вплоть до агрессивной ненависти и хищнического озверения, В таких урод­
ливых случаях наблюдается уже не любовь к родине, а "опасная смесь из во-

56
инственного шовинизма и тупого национального самомнения", за которыми
"нередко скрывается личная или классовая корысть" [39].
И.А. Ильин утверждает, что "инстинктивная страсть должна крестить­
ся огнем духа". Правда, тут же философ замечает: "Конечно, надо признать,
что патриотизм слепого инстинкта лучше, чем отсутствие какой бы то ни бы­
ло любви к родине; и возражать против этого могли бы только фанатики ин­
тернационализма" [40].
Однако И.А. Ильин с горечью пишет: "В современном мире есть
множество таких несчастных безродных людей, которые не могут любить
свою родину потому, что инстинкт их живет лично-эгоистическим или эгои­
стически-классовым интересом, а духовного органа они лишены. И вот идея
родины ничего не говорит их душе. Идея родины предполагает в человеке
живое начало духовности. Родина есть нечто от духа и для духа, а в них ду­
ха нет: он или безмолствует, или мертв. То, во что они верят, - есть материя,
тогда как начало духа отринуто или поругано; или: то, чего они хотят, - есть
новое распределение материальных благ, а все духовное им безразлично или
враждебно".
И далее философ поясняет: "Ничто, взятое само по себе, в отрыве от
духа, - ни территория, ни климат, ни географическая обстановка, ни про­
странственное рядом жительство людей, ни расовое происхождение, ни при­
вычный быт, ни хозяйственный уклад, ни язык, ни формальное подданство -
ничто не составляет Родину, не заменяет ее и не любится патриотической
любовью.<...> Есть люди, никогда не бывавшие в России и еле говорящие
по-русски, но сердцем поющие, и трепещущие вместе с Россией; и обратно:
есть люди, русские по крови, происхождению, местопребыванию, быту, язы­
ку и государственной принадлежности - и предающие Россию, ее судьбу, ее
жилище, ее тело, ее колыбель и ее самое во славу материализма и интерна­
ционализма» [41].

57
Подводя итог своим рассуждениям, И.А. Ильин формулирует -
"родина есть духовная реальность" [42], она '"''есть духовная жизнь моего
народа; в то же время она есть совокупность творческих созданий этой жиз­
ни; и, наконец, она объемлет и все необходимые условия этой жизни и куль­
турные, и политические, и материальные (и хозяйство, и территорию, и при­
роду). То, что любит настоящий патриот, есть не просто самый "народ" его;
но именно народ, ведущий духовную жизнь..." [43].
Философ считает, что "ныне пришло время, когда человечество осо­
бенно нуждается в духовно-осмысленном и христиански-облагороженном
патриотизме, который совмещал бы страстную любовь и жертвенность с
мудрым трезвлением и чувством меры, - ибо только такой патриотизм суме­
ет разрешить целый ряд ответственных проблем, стоящих перед современ­
ным человечеством..." [44].
В понятии "национализм" философы русского зарубежья иногда от­
мечали "одиозный смысл", связанный с одной из современных форм челове­
коненавистнической идеологии [45]. Часто понятие "национализма" упот­
реблялось ими в качестве синонима понятию "национальность". Нация в сис­
теме христианского миропонимания - это своеобразное "общественное це­
лое", "люди, входящие в него, служат целому как органы его" [46]. Напри­
мер, Л.П. Карсавину такого рода существо представлялось некой
"постоянной социальной личностью" или "симфонической личностью", ко­
торая обладает определенным набором черт [47]. Национализм, с точки зре­
ния христианской философии, это "индивидуальность целого народа и твор­
ческая любовь к этой индивидуальности" [48]. Всякая индивидуальность как
личная, так и народная есть дар Божий, который необходимо развивать и ко­
торому необходимо служить, так как через него раскрывается полнота сотво­
ренного мира, его многообразие, неисчерпаемое богатство и красота.
"Истинный национализм не противоречит вселенскости. Наоборот, путь к

58
вселенскому лежит только через национальное''' [49]. В данном случае многие
пользуются еще термином "сверхнационализм".
Что касается денационализации, т.е. потери целым народом своего
лика, то это явление русские религиозные мыслители оценивали резко отри­
цательно. Они полагали, что подобные процессы разрушают одну из ступе­
ней земного бытия и тем самым обесцвечивают, обедняют и истощают внут­
реннюю энергию человечества. С другой стороны, "ветхозаветный",
"охранительный", "отщепенский", "ложный", "звериный" национализм рас­
сматривался ими как опасная болезнь "народного организма". С тридцатых
годов, после прихода в Германии к власти Гитлера, крайние формы национа­
лизма стали именовать "нацизмом" и "фашизмом",
H.A. Бердяев предостерегал от соблазна приписывать национализму
универсальное значение, подменяя его мессианизмом. В его книге "Судьба
России" можно прочесть: "Национализм утверждает духовно-биологическую
основу индивидуально-исторического бытия народов, вне которой невоз­
можно выполнение никаких миссий. Народ должен быть, должен хранить
свой образ, должен развивать свою энергию, должен иметь возможность тво­
рить свои ценности. Но самый чистый, самый положительный национализм
не есть еще мессианизм. Мессианская идея - вселенская идея. Она определя­
ется силой жертвенного духа народа, его исключительной вдохновленностью
царством не от мира сего, она не может притязать на внешнюю власть над
миром и не может претендовать на то, чтобы даровать народу земное бла­
женство" [50].
Философы русской религиозной школы полагали, что христианство
принципиальным образом решает этнические проблемы. С точки зрения
евангельского учения нет и не может быть этнической вражды, пред самыми
последними вопросами мироздания нет "ни эллина, ни иудея". Христианство
вносит в историю мирового процесса новый критерий оценки бытия народа -
святость.

59
Общепризнанно, что силой проникновения и глубиной познания себя,
родины. Бога Толстой особо выделяется в ряду русских гениев. Недаром
С.Н. Булгаков, достаточно критично воспринимавший мировоззрение позд­
него Толстого, тем не менее считал его воплощением и «природной», и «на­
родной», и «христианской» «стихии русской души» [51]. В повести «Хаджи-
Мурат» поздний Толстой дает свое новое понимание сопряжения националь­
ного, общечеловеческого и божественного.
Любовь к родной природе, инстинктивное чувство, в разной степени
присущее каждому внутренне не изуродованному человеку и в разной мере
каждым осознаваемое, всегда изображалось Толстым как естественное со­
стояние души его героев. Также оно оценивается автором и в «Хаджи-
Мурате». Прощаясь с четой Петровых, Хаджи-Мурат, желая отблагодарить
их за гостеприимство, Марье Дмитриевне дарит бурку, а Ивану Матвеевичу
шашку. Растерявшийся и растроганный хозяин захотел отдать ему своего бу­
рого мерина, но «Хаджи-Мурат помахал рукой перед лицом, показывая этим,
что ему ничего не нужно и что он не возьмет, а потом, показав на горы и на
свое сердце, пошел к выходу» (Х1У,112). [52] Использованный здесь худож­
ником прием бессловесных отношений как нельзя лучше передает бескоры­
стие души Хаджи-Мурата и его нерасторжимую, интимно сакральную связь с
природой родного края, которая является составной частью его глубинного
чувства родины. Сама по себе любовь к родной земле всегда облагораживает
и возвышает человека, она не может стимулировать вражду и ненависть ме­
жду людьми и народами, но эти патриотические переживания часто исполь­
зуют «сильные мира сего», чтобы разжечь пожар войны. Толстой в повести
эту грань любви Хаджи-Мурата к родине полностью выносит за скобки во­
енного конфликта и представляет читателю ее в первозданном виде, очищен­
ной от всяких идеологических наслоений.
Мучительно скучает по дому и другой герой повести - солдат Петр
Авдеев. Отец о нем вспоминает, как об очень трудолюбивом работнике: «Ее-

60
ли он проходил мимо работающих, <...> он тотчас же брался помогать - или
пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево или порубит
дров» (Х1¥,56). И эта жажда трудового общения с родной землей, воспоми­
нания о радостном воодушевлении от крестьянских забот, тоска по родным и
близким, по привычному укладу жизни, «по себе там» (М.И. Цветаева), за­
ставляет страдать солдата до пьянства и душевной боли: «...мне другой раз
так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сде­
лал», - признается он товарищу (Х1¥,32). Здесь Толстой художественно во­
площает другую грань патриотических настроений, грань, обычно присущую
глубоким и поэтическим натурам, - особую тягу и любовь к малой родине.
Сам Толстой испытывал такие сильные чувства к месту, где родился,
что его старший брат, Николай, удивительно тонкий и добрый человек, вы­
нужден был отказаться от своего законного права владения Ясной Поляной.
На протяжении всей жизни писатель всегда с неохотой и только по большой
надобности ненадолго уезжал из родового имения. Толстой часто признавал­
ся, что без Ясной Поляны ему трудно представить Россию и свое отношение
к ней.
Наиболее дискуссионным в толстоведении является вопрос об отно­
шении художника в «Хаджи-Мурате» к горским народам и русскому. Суще­
ствуют прямо противоположные точки зрения, но чаще Толстого «подозре­
вают» в особой симпатии к горцам и в каком-то унижении русских. Вот один
из упреков художнику в несоблюдении равенства в национальном вопросе:
«...в «Хаджи-Мурате» он со свойственной ему «крайностью» даже как бы
переходит границу Равенства, выдвигая на первый план черты превосходства
горцев над русскими.,.» [53].
Думается, целесообразно, выявляя суть этого научного спора, выде­
лить в нем три момента: первый - авторское сострадание к народам, участ­
вующим в кавказской войне; второй - авторская оценка жизненного уклада
двух народов и третий - авторская оценка их религиозного сознания.

61
Результаты данного исследования дают однозначный ответ по первому
пункту. Безусловно, Толстой в повести в большей степени сострадает горю
народов Кавказа, так как на их землю пришла война. Русская армия разруша­
ет жилища горцев, взрывает их поля, вырубает их леса, бесчестит их религи­
озные святыни и самое чудовищное - убивает их детей.
Что касается жизненного уклада горских и русского народов, то здесь
Толстой также отдает предпочтение горцам, т.к. в строй их жизни еще не
проник разлагающий дух современной цивилизации. Принято считать, что в
этом плане Толстой выступает последователем Ж.-Ж. Руссо, но В.И. Гре­
бенщиков указывает и на более древние традиции. «Библейское повествова­
ние, - пишет ученый, - содержит долгий ряд столкновений между кочевыми
скотоводческими племенами и городскими культурами, а обретение «земли
обетованной» тесно связано с крушением стен Иерихонских.
Так, с зари человечества, по-видимому, развивалось понятие греховно­
сти и губительности городской жизни, в отличие от «природожительства»,
несущего в себе богатства естественных чувств и вкусов, и природных даро­
ваний» [54^.
Далее В.И. Гребенщиков замечает, что подобная тема в сознании рус­
ских писателей XIX и XX вв. стимулировалась и «чисто русскими сюжетами
и настроениями» как из светской, так и из житийной литературы. «Все рус­
ское подвижничество вылилось в движении «из градов» в «пустынь» и вся
наша агиографика неизменно прививала мысль, что спасение души возможно
лишь вдали от центров политической, экономической жизни, в отдалении от
этих очагов соблазна и зла» [55].
С самого начала повести художник, изображая въезд Хаджи-Мурата в
чеченский аул, стремится подчеркнуть естественность и гармоничность про­
текающей в нем жизни.
«Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе,
пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и
блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула,

62
гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонта­
на» (Х1У,24).
Религия, природа и человек со своими нуждами и радостями - все на­
ходится здесь в органическом единстве. (Художник акцентирует это и син­
таксически: весь абзац составляет одно предложение.) Для Толстого ценно и
необыкновенно дорого то, что горские народы не утратили первобытную це­
лостность бытия. С любовью художник повествует о своеобразной упорядо­
ченности и размеренности их жизни, о патриархальности их отношений: дети
почитают родителей, жены мужей, в свою очередь старшие по социальному
статусу чувствуют бремя ответственности и стремятся исполнить свой долг.
Людей связывают глубокие и настояш;ие чувства, для них существуют поня­
тия чести и надличностных ценностей бытия - законы предков и Бога.
По контрасту с горским аулом изображена в повести жизнь русской
деревни. Пороки цивилизации изнутри подтачивают вековые традиции рус­
ского крестьянства. Отец Петра Авдеева, работящий крестьянин, перестает
относиться к земле, как его предки, для которых она была матушкой, корми- '
лицей. Земледельческий труд становится для него не сыновней обязанно­
стью, не насущной необходимостью, а способом извлечения прибыли. Труд
из нравственной категории превращается в товар. Сугубо потребительское и
утилитарное отношение распространяется и на восприятие природы в целом.
Художник заостряет это и через природоописания. В эпизоды, повествующие
о трудовом утре семьи Авдеевых, он вводит только два элемента природы —
«месяц» и «крик петухов», которые выполняют исключительно роль часов.
Примитивность мирочувствия русских крестьян усилена параллелью с Хад­
жи-Муратом, в сценах с которым «месяц», «крик петухов» и другие элемен­
ты природы имеют многофункциональное и поистине неисчерпаемое значе­
ние.
Культ накопительства уродует и отцовские чувства старика Авдеева,
его не тревожит судьба сыновей, его интересует только та выгода, которую
они могут принести его богатеющему хозяйству. Эта ситуация в русской се-

63
мье имеет в повести параллели с горскими семьями, которые выгодно отли­
чаются от русских красотой и глубиной родственных чувств: Хаджи-Мурат -
Юсуф; Садо - сын Садо.
Религия занимает незначительное место в жизни русской деревни. Ут­
рата духовно-нравственных ориентиров приводит к потере былой патриар­
хальности отношений и моральной деградации русских крестьян, о чем сви­
детельствует характер общения между поколениями в семье Авдеевых, пьян­
ство Акима и блуд Аксиньи.
Следует иметь в виду, что художник в «Хаджи-Мурате» критикует не
национальный уклад жизни русского крестьянства, а напротив, его разложе­
ние. Дело не в превосходстве горцев, такая постановка вопроса для Толстого-
христанина немыслима: все нации, как и все люди, через Бога равны, а в том,
что горцев почти не коснулось растлевающее влияние современной цивили­
зации.
В изображении русской деревни художник заострил внимание читателя
на тех тенденциях, которые были свойственны эпохе рубежа Х1Х-ХХ вв.
Толстой желал выразить свое неприятие политики капитализации, которую *
проводило в эти годы царское правительство. В многочисленных публици­
стических статьях 1900-х гг. Толстой постоянно писал, что разрушение об­
щинного уклада жизни русского крестьянства, целенаправленная пропаганда
чуждых ему частнособственнических идей закончится для России крахом и
трагедией. Толстой был убежден, что не расслоение крестьянства и воспита­
ние отдельных крепких фермерских хозяйств, а передача земли крестьянам в
соответствии с теорией «единого налога», разработанной американским эко­
номистом Генри Джорджем, избавит Россию от борьбы и смуты и приведет к
наилучшему разрешению социальных и хозяйственных проблем. «Если бы
теперь отдали народу землю, - записывает Д.П. Маковицкий в январе 1905 г.
слова Толстого, - какая пошла бы слава, Россия стала бы первым примером
мира» [56].

64
Наконец, третий пункт научного спора вокруг национального вопроса в
повести «Хаджи-Мурат» - это авторская оценка религиозного сознания гор­
ских народов и русского. Гибель главного героя Хаджи-Мурата символизи­
рует в повести прежде всего трагедию горских народов, их порабощение за­
конами насилия (кровная месть и хазават). (Подробней об этом смотри в гл.
III). Вместе с тем Толстому дорого то, что горские народы, как и многие вос­
точные народы, избежали духовного растления, их разум не парализован бо­
лезнями западной цивилизации - «неумолимым эгоизмом и страстью к до­
вольству» (A.C. Пущкин), разнузданным потребительством, неумеренным
вещелюбием и т.п. В горцах жива девственная чистота сердца, желание уз­
реть Бога, жажда служения вьющим ценностям бытия, как они их понимают.
Что касается религиозного сознания русского народа, то его «духовное
лоно», открытое Толстым во время Крымской войны, навсегда осталось для
писателя духовной родиной. Толстого не затронула та эпидемия шатания
умов, которая поразила широкие слои русской интеллигенции второй поло­
вины XIX в., в результате чего многие потеряли или вовсе не смогли найти и
полюбить своей родины в главном - в «духовной жизни своего народа». Тол­
стой же во всех многочисленных и далеких странствиях своего духа никогда
не отрывался от родной почвы, от ее живительных соков, поэтому такими
плодотворными были переживаемые им влияния и такими духовно целесо­
образными оказывались его поиски в пределах других национальных культур
[57].
Поздний Толстой стремится всячески содействовать единению русской
нации. Так, в речи о народных изданиях 1884 г. он пишет: «Надо признать,
что народ есть люди такие же, как мы, надо покончить с путаницей понятий:
народ и мы - не народ, интеллигенция. Это деление не существует» (26,277).
Раскол нации по социальному признаку (привилегированные классы и народ)
и по образовательному (интеллигенция и народ) писатель теперь оценивает
еще более трагично, чем в 1850-е годы. Его критика как дворянства, так и ин-

65
теллигенции усиливается. Основой национального бытия и прежде всего его
духовно-нравственной опорой Толстой по-прежнему считает простой рус­
ский народ.
Вот лишь некоторые примеры толстовских признаний, взятые из запи­
сей Д.П. Маковицкого: «Я был счастлив, что смолоду любил русский народ и
преклонялся перед народом. Он духовно растет, идет вперед, только медлен­
но...» [58]; «Эта душевная чистота, способность воспринять Божеское есть у
всего русского народа - и у босяков» [59]; «Удивительное это явление - ис­
кание правды у русского народа. Метания в ту и другую стороны» [60]; «Я
научился тому, что знаю от народа, Сютаева; а от всего синедриона профес­
соров - ничему» [61]; «Если что во мне великого есть, так это то, что рассуж­
даю как простой мужик» [62].
Русские религиозные мыслители часто и много писали о русскости
Толстого [63]. С другой стороны, они нередко упрекали писателя в безмер­
ном благоговении перед простым народом, обвиняя его в «народобожии»
[64].
Толстой вслед за славянофилами. Гоголем и Достоевским считал, что
русский народ воспринял христианство в наиболее очищенном виде. «В за­
падной Европе, - писал Толстой, - вследствие ли того, что Евангелие, печа­
тавшееся на латинском языке, было недоступно народу до реформации и ос­
талось недоступно во всем католическом мире, или вследствие утонченности
средств, употребляемых папизмом для скрытия от народа истинного христи­
анства, вследствие ли особенного практического характера этих народов, не­
сомненно то, что сущность христианства давно уже не только в католичестве,
но и в лютеранстве и тем более в англиканстве перестала быть верой, руко­
водящей в жизни, заменилась или внешними обрядами или в высших сосло­
виях индифферентизмом и полным отрицанием всякой религии. Между тем в
русском народе, во всем огромном большинстве его, вследствие ли того, что
Евангелие стало доступно ему еще в X столетии, вследствие ли грубости и

66
тупости византийско-русской церкви, неумело и потому неуспешно старав­
шейся скрыть христианское учение в его истинном смысле, вследствие ли
особенных черт характера русского народа и его земледельческой жизни,
христианское учение в его приложении к жизни не переставало и до сих пор
продолжает быть главным руководителем жизни русского народа в его ог­
ромном большинстве» (36,337).
У Толстого было свое понимание миссии русского народа в судьбе ми­
рового христианства. В его дневнике в самый разгар революционных собы­
тий читаем: «Как французы были призваны в 1790 году к тому, чтобы обно­
вить мир, так к тому же призваны русские в 1905» (55,151). Толстой полагал,
что в наступающую эпоху русский народ как раз должен разрешить роковой
для человечества вопрос о власти, упразднив государственную форму жизни
народов, но не через насилие, а через неповиновение. «Христианское чело­
вечество, - заявляет писатель, - стоит перед дилеммой: отречься не только от
христианства, но и от всякой религии, или отказаться от государства, от мо­
гущества, силы. Европейцы, Французы, Американцы, Англичане, Немцы как
будто склоняются к первому решению: отказ от религии; надеюсь, что рус­
ские изберут второе» (55,271).
Христианское отношение к власти, по мнению Толстого, с древних
времен проявлялось в русском народе. «Народ всегда предпочитал покор­
ность власти участию в ней, всегда считал и считает грехом, а никак не жела­
тельным положение властвующих» (36,337-338). Выполнению миссии осво­
бождения человечества от соблазна власти способствовали, по мысли Тол­
стого, и те исключительные внешние условия, в которых волею судьбы ока­
зался русский народ на рубеже Х1Х-ХХ вв.
Выгодное историческое условие заключается в том, что на современ­
ном этапе уже вполне выяснилась ложь и губительность пути, по которому
пошли западные народы, стремясь решить вопрос о власти. Они захотели тя­
жесть власти облегчить «ограничением ее, то есть участием в ней. Участие

67
ЭТО, все более и более распространяясь, сделало то, что все большее и боль­
шее количество людей стало участвовать во власти» (36,335). Поэтому вме­
сто освобождения западные народы пришли к епде большему порабощ;ению и
развраш;ению властью, «что принудило большинство западных народов ос­
новать свою жизнь на обмане и порабош;ении других народов» (36,335). Тол­
стой в данном случае по-своему развивает одну из краеугольных для русско­
го самосознания XIX в. идей - преимуп1;ество исторической отсталости Рос­
сии, которая освободила ее от грехов Запада и открыла возможность наи­
лучшим образом решить социальные проблемы. Впервые к этой оригиналь­
ной мысли, как считает В.В. Зеньковский, очевидно, независимо друг от дру­
га пришли В.Ф. Одоевский («Русские ночи») и П.Я. Чаадаев («Философиче­
ские письма» и «Апология сумасшедшего»), основополагающ;ей она была и
для славянофилов.
Другое внешнее условие, способствуюш;ее, согласно воззрениям Тол­
стого, принципиальному изменению отношения к власти в русском народе, -
это экономическое. «Русский народ, - пишет он, - в своем огромном боль­
шинстве живет еш;е <.. .> самой естественной, самой нравственной и незави­
симой земледельческой жизнью» (36,336), при которой легче освободить се­
бя от зла власти и самому управлять своими делами. Примеров земледельче­
ских обшдн, которые, «не имея дела ни с каким правительством, жили и бла­
годенствовали», Толстой находит в русской истории много.
Писатель был убежден, что русский народ призван решить по-божески
и другой важнейший для всего человечества вопрос — земельный (о чем ска­
зано выше).
Однако в 1900-е гг. мировосприятию художника была свойственна не
только вера в русский народ, в его высокое христианское призвание, но и
трагические предчувствия. В записках Д.П. Маковицкого можно прочесть и
такие высказывания Толстого - «Моя любовь к русскому народу, к его доб­
родетелям, теперь в испытании. Эта зависть - самое худшее чувство, коры-

68
столюбие ...» [65]; «На моих глазах народ испортился» [66]. В статье «Не
могу молчать» Толстой с горечью писал: «Недавно еще не могли найти во
всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только
один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью
рассказывал мне, как не могли во всей России найти другого палача, и одного
возили с места на место. Теперь не то. <...> О казнях, повешениях, убийст­
вах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. <.. .> Пе­
ребить крупных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями,
представляется теперь многим людям самым верным разрешением земельно­
го вопроса» (37,86-87).
Толстой считал, «как отдельный человек поплатится за свои грехи, так
и нация» [67]. В статье 1907 г. «Не убий никого» художник напишет: «Вся
Россия стонет от ужаса вырвавшихся наружу, ничем не сдерживаемых звер­
ских инстинктов, побуждающих людей совершать самые ужасные, бессмыс­
ленные убийства. <...> Положение России ужасно. Но ужаснее всего не ма-;
териальное положение, не застой промышленности, не земельное неустрой­
ство, не пролетариат, не финансовое расстройство, не грабежи, не бунты, не
вообще революции. Ужасно то душевное, умственное расстройство, которое
лежит в основе всех этих бедствий» (37,43).
Двойственная оценка Толстым религиозного состояния русского наро­
да находит свое художественное воплощение в повести «Хаджи-Мурат».
Наиболее ярко ее отражает символика произведения. Завязывая сюжетные
узлы, художник в руки умирающему солдату, простому русскому крестьяни­
ну Петру Авдееву дает зажженную свечу. Она символизирует христианское
сознание, которое, по убеждению писателя, еще живо в душе русского наро­
да. Однако сюжетное движение повести, развиваясь, устремляется к трагиче­
скому символу - «отрубленной голове», которую выставляют на всеобщее
обозрение донской казак Чихирев и офицер Каменев. (В данном случае соци­
альная характеристика героев напрямую связана с авторской оценкой духов-

69
но-нравственного уровня различных сословий русского общества: крестьян­
ства, казачества, дворянства.) Это противостояние символов усиливает и без
того предельный накал смыслового поля «Хаджи-Мурата» и олицетворяет
два пути исторического развития, которые, по мысли Толстого, открыты пе­
ред Россией и русским народом и перед государствами и народами всего со­
временного мира. Первый путь - непротивления и спасения, второй путь -
насилия и самоистребления.
Итак, делая вывод о взаимосвязи в повести «Хаджи-Мурат» божест­
венного, общечеловеческого и национального, следует сказать, что здесь
представлена иерархия ценностных представлений о мире, в которой главен­
ствующее место занимают божественные законы бытия. Они упорядочивают
многообразие земной жизни и всему живому определяют закон его сущест­
вования. Общечеловеческие идеалы, наиболее полно, по мнению Толстого,
выраженные в христианской этике, призваны регулировать социальную
жизнь как отдельного человека, так и целых народов. Национальное своеоб­
разие каждого народа есть, по мысли художника, воплощение его природной
и духовной индивидуальности. Хаджи-Мурату и Марье Дмитриевне ярко вы­
раженная в них национальная индивидуальность не только не мешает чело­
веческому общению, но, наоборот, стимулирует их чувственную и душевную
обоюдную симпатию [68], По Толстому, человек каждой национальности
должен учиться узреть и полюбить проявление божественного в образе жиз­
ни, культуре и вере каждого народа, населяющего землю. При таком сопря­
жении божественного, общечеловеческого и национального человечество
способно будет продвигаться к конечной цели своего исторического разви­
тия.
Может показаться, что данный вывод прямо противоречит утвержде­
ниям самого Толстого, который писал: «Если признано целью жизни челове­
чества единение всемирное, религиозное, то это самое признание отрицает
всякие другие основы единения и, наоборот, признание основой единения

70
начала племенного, народного, патриотическо-государственного неизбежно
отрицает религиозное начало, как действительную основу жизни» (38,176-
177). Однако логика подобных рассуждений писателя становится ясней, если
воспользоваться терминологией философов русской религиозной школы.
Толстой и художественно, и теоретически проповедует денационализацию
только в рамках отказа от государственного оформления бытия наций. Во
всех других сферах жизнедеятельности наций художник доказывает необхо­
димость сверхнационализации, т.е. не уничтожение национального своеобра­
зия в характере, жизненном укладе и культуре народов, что бессмысленно, а
преодоление национальной обособленности народов, их духовное преобра­
жение.
Что касается толстовского неприятия власти и государства, то в этом
философы русской религиозной школы находили то, что противоречит на­
циональной духовной традиции и вместе с тем то, что ею обусловлено. Для
традиционного христианского мировоззрения «истинная власть принадлежит
одному Богу, земная же власть есть символ Божьего всемогущества» [69].
Рационалистическое истолкование природы власти не признает как раз ее
«онтологической глубины», ее закрепленности на уровне инстинкта. «Власть,
- пишет С.Н. Булгаков, - таит в себе нечто загадачное: она не создается, но
возникает, не рождается, а только осуществляется. Потенциальная энергия
власти, активная и пассивная, - как властвования, так и повиновения, всегда
присуща человеку и ждет только повода для своего обнаружения» [70]. В
падшем мире «власть несет на себе печать богоотчуждения, присущую всей
жизни, она переживается как тягота и плен» [71]. Поэтому перед двумя по­
люсами власти - мужским и женским - всегда существует опасность полного
извращения и превращения во властолюбие и раболепство.
Итак, божественная и человеческая природа, согласно христианским
воззрениям, антиномично присутствуют в понятии власти и государства.
Разъясняя «кажущиеся противоречия в отношении Библии и Евангелия к го-

71
сударству», E.H. Трубецкой в статье, специально посвященной спору Тол­
стого и Соловьева о государстве, писал: «С одной стороны, несовершенство
натурального человечества делает для Христа необходимым отказ от Цар­
ства. Но, с другой стороны, и для этой внебожественной деятельности Цар­
ство Божие является целью; поэтому с религиозной точки зрения далеко не
все равно, какой в ней водворится порядок, правильное ли государство, кото­
рое ограничит междоусобия и обеспечит возможность мирного общения лю­
дей или же дикое своеволие, оргия взаимного истребления» [72].
Безусловно, с христианской точки зрения, значительно лучше, когда
зло сдерживается, хотя бы и внешней силой, чем безграничное господство
зла. Этими соображениями и продиктована лояльность к властям, характер­
ная для православно мыслящих деятелей русской культуры, которые в свою
очередь всегда пытались просветить власть, актуализировать ее религиозные
задачи. Русская же Церковь на протяжении веков создала целое историософ­
ское учение о царе. Через торжественный чин помазания царя на царство •
происходило освящение его власти, и для церковного сознания он был уже >
не столько носителем «кесарева» начала, сколько исполнителем воли Божь- н
ей. По этой идеологии царь был некий «церковный чин», а «весь историче­
ский процесс мыслился движущимся к своему оцерковле-
н и ю» [73]. Примечательно, что в России развился «принцип «печалования»
- заступничества Церкви перед царем. Русская история дает яркий образ та­
кого «печалования» за правду в лице св.Филиппа, Митрополита Московско­
го, замученного за то, что он не хотел смягчить своего сурового отношения к
Иоанну IY» [74].
Процессы секуляризации, наиболее стремительно развивающиеся в
России с конца 17 века, приводят, как и в других европейских странах, к рас­
крепощению власти, к ее «политическому утилитаризму» и к забвению ее
«онтологического ядра» - теократии. Тогда как православное сознание все­
гда было устремлено к боговластию, «к преображению власти, которое и бу-

72
дет новозаветным о ней откровением» [75]. По словам СИ. Булгакова эти
чаяния и предчувствия «русский народ, исполненный апокалипсического
трепета», воплотил и в идее «Белого Царства», через их призму он воспринял
и русское самодержавие. «Того же касаются и прозрения глубочайших выра­
зителей русского духа: славянофилов, Ф.М. Достоевского, Вл. Соловьева,
Н.Ф. Федорова. Даже непримиримость к «звериному» началу государствен­
ности у Л.Н. Толстого, у которого все положительные идеи облекаются в от­
рицания, <...> говорит о том же, как и мистическая революционность интел­
лигенции с ее исканиями невидимого грядущего града, <...> да и вообще из­
вестный аполитизм русского народа, имеющий источник не только в недос­
таточной дисциплине личности и общества, но и вообще в отсутствии вкуса к
срединному и относительному» [16.
Таким образом, толстовский анархизм есть максималистская реакция
на культ государственности, одинаково характерный и для «языческой лже­
теократии», и для «клерикального «христианского государства», и для «пра- ^
вового государства». В то же время - это одна из форм выражения теократи­
ческих исканий русской религиозно-философской мысли.
Согласно историософским идеям позднего Толстого, история каждого
народа, как и человечества в целом, имеет религиозный смысл и подчинена
единой конечной цели. Эта цель есть всеобщее братское единение всех лю­
дей и народов и, как следствие этого, установление Царства Божия на земле.
Так, в историософии Толстого по-своему, глубоко оригинально находят во­
площения эсхатологические устремления русского религиозного сознания
еще средних веков, когда конец мира воспринимался как «конец истории, т.е.
наступление Царства Божия» [77]. Правда, для рационалистического мышле­
ния Толстого Царство Божие - это не мистическая реальность, а идеал, к ко­
торому должно стремиться человечество, освобождаясь от рабства грехов и
соблазнов и постигая безмерное благо власти Божьей, но все это должно
происходить в рамках земного измерения.

73
В дневнике 1895 г. Толстой пересказывает разговор, который состоялся
у него с четырнадцатилетней дочерью Сашей и ее подругой: «Они стали го­
ворить про то, какой будет скоро матерьяльный прогресс, как - электричест­
во и т.п. И мне жалко их стало, и я им стал говорить, что я жду и мечтаю, и
не только мечтаю, но и стараюсь, о другом единственно важном прогрессе -
не электричества и летания по воздуху, а о прогрессе братства, единения,
любви, установления Царства Божия на земле. Они поняли, и я сказал им, что
жизнь только в том и состоит, чтобы служить приближению, осуш,ествлению
этого Царства Божия» (53,45).
H.A. Бердяев, с одной стороны, называл Толстого «гениальным обли­
чителем неправд исторической церковности», а с другой - неоднократно
подчеркивал, как много Толстой «получил от православия». «Православная
основа у него была сильнее, чем обыкновенно думают», - писал философ
[78]. И эта глубинная основа наиболее ошутима в идее преображения мира,
которая является центральным пунктом в историософии Толстого.
И если в 1850-60-е гг. Толстой идею преображения мира не в послед­
нюю очередь связывал с преобразованиями государственного строя России,
то теперь она в его сознании полностью освобождается от государственного
наполнения и становится исключительно религиозно-нравственной категори­
ей. Более того, толстовское понимание этой идеи во многом созвз^но именно
аскетическим традициям православной Церкви, идущим от Нила Сорского и
Сергия Радонежского, которые в свою очередь являлись последователями
афонских отшельников исихастов. Толстой солидарен с представителями
исихазма в том, что видит путь преображения мира не через внешнюю рабо­
ту в нем, а через внутреннее переустройство личности, которая волевым уси­
лием концентрирует внимание на Божественной сути мироздания, что и при­
водит к преображению духовного бытия личности и к рождению качественно
иной, новой личности. В 1895 г., исправляя некоторые неточности в своем
труде, который впоследствии получит название «Христианское учение».

74
Толстой напишет: «Кажется мне теперь, что ошибка моя в нем в том, что я
выставляю целью установление Царства Божия - цель спасение души. По­
следствие установление Царства Божия» (53,7).
Обретение Толстым веры в поступательное развитие истории позволя­
ет писателю ответить на поставленный еще в романе-эпопее вопрос «Какая
сила движет народами?». В трактате «Царство божие внутри вас» 1893 г. он
напишет: «Решителем всего, основною силою, двигающею людьми и наро­
дами, всегда была и есть только одна невидимая, неосязаемая сила - равно­
действующая всех духовных сил известной совокупности людей и всего че­
ловечества, выражающаяся в общественном мнении» (28,204).
Таким образом, определяющим фактором исторического процесса
поздний Толстой, как и деятели эпохи Просвещения на Западе и в России, а
вслед за ними декабристы и почти все религиозно мыслящие представители
русской литературы (Пушкин, Чаадаев, Гоголь, славянофилы, Тютчев, Дос­
тоевский и другие), признает «общественное мнение», а не какие-то якобы
извечно и объективно существующие историко-экономические законы [79].
В дневнике художника 1900 г. читаем: «Наблюдая явления мира вне себя че­
ловек видит строгую закономерность: все определено причинами и следст­
виями, и ту же закономерность он хочет перенести в мир жизни людей (исто­
рии), забывая, что явления в жизни людей происходят в нем, в его воле и по­
тому извне определены быть не могут» (54,79).
Писатель в последние десятилетия жизни согласно христианской тра­
диции полагал, что дух творит формы. В своих работах он постоянно писал,
что убийство человека человеком, массовые истребления людей во время
войн и революций происходят только потому, что сознание людей допускает
возможность, а порой и с большой легкостью доказывает целесообразность
и даже неизбежность подобных злодеяний.
Для героев толстовской повести война вполне обычное явление. При­
мечателен в этом плане хвалебный разговор о Хаджи-Мурате за обедом у

75
КНЯЗЯ М.С. Воронцова. «Кто-то рассказал про то, как он велел убить двадцать
шесть пленных; но и на это было обычное возражение: - Что делать! А 1а
querré comme а' la querré (на войне как на войне - пер. с фран.) (XIY,61). Тол­
стой в повести, подчеркивая поверхностность мировосприятия военных,
инерцию их мышления, тем не менее акцентирует внимание читателя на том,
что в войне они все-таки принимают участие потому, что разумом в той или
иной степени признают ее законность. При наступлении на горский аул в
душе Бутлера наряду с другими бодряш;ими и радостными чувствами при­
сутствует «сознание причастности к огромному, управляемому одной волей
целому» (35,77). В приведенной цитате прочитывается, что внутреннему со­
стоянию героя свойственно даже какое-то мистическое восприятие войны.
Комендант Петров, когда узнал, что его знакомый кумыцкий князь
Арслан-Хан хотел убить Хаджи-Мурата, своего кровного врага, стал вразум­
лять горца: «Что же это ты, Арслан, у меня в доме затеял такую гадость!
<.. .> Нехорошо это, брат. В поле две воли, а что же у меня резню такую за­
тевать» (XIY,113). Из этих и других фрагментов повести явствует, что предел
братоубийства русскому офицеру и горскому джигиту определяет их пони­
мание того, что хорошо и что плохо. Здесь особенно наглядно художник за­
печатлевает мысль о том, что «главная работа, двигаюш;ая всею жизнью люд­
ской, происходит не в движении рук, ног, спин человеческих, а в сознании»
(27,279).
Само суш;ествование армии Толстой теперь объясняет не способностью
воинов к самопожертвованию во имя высших целей, как в 1850-60-е гг., а
тем, что люди, разными способами притупив свое разумное сознание, отка­
зываются от своей воли и повинуются «тем, кто вовлекает их в войну, делает
солдатами» (41,157). В «Круге чтения» он приводит афоризм, принадлежа­
щий прусскому королю Фридриха II: «Если бы мои солдаты начали думать,
ни один не остался бы в войске» (42,385). В повести «Хаджи-Мурат» никто
из военных и на минуту не задумывается над тем, что приказало начальство.

76
Приказ командования всеми воспринимается как священное повеление. Май­
ор Петров так и говорит: «Что приказано, то свято» (35,84).
Это признание человеческих законов на уровне божественных, этот
«обман веры» отдельного человека, целого народа и человечества и есть, со­
гласно воззрениям позднего Толстого, первопричина войн и царства зла в
мировой истории.
Как известно, религиозное сознание Толстого не допускало существо­
вания метафизической основы зла. В то же время он не считал, подобно Рус­
со, источником зла человеческие страсти, в чем писателя часто упрекают ис­
следователи его творчества. Правда, ученые иногда утверждают и обратное,
что якобы Толстой «отождествляет доброе с естественно-природным особен­
но последовательно и до конца», при этом освобождая человека от тяжести
«моральной ответственности», от бремени «свободного выбора» [80]. И те, и
другие суждения ошибочны. Толстой природное в человеке рассматривал как
нейтральное в нравственном отношении начало - «тело - материал, пища
души, хлеб души» (53,9).
Корень зла Толстой видел именно в извращениях разумного сознания в
человеке. В этой части своих религиозно-философских воззрений он пре­
дельно близок, как отмечает В.В. Зеньковский, к антропологии И.В. Киреев­
ского, к его учению «о «духовном разуме», о борьбе с «раздробленностью
духа», о восстановлении «цельности» в человеке» [81]. Хотя последний не
отрицал, подобно Толстому, первородный грех и таинственную силу зла,
персонифицированную в облике сатаны.
В повести «Хаджи-Мурат» сконцентрированы трагические предвиде­
ния художника огромного накала. Чутье гения помогало Толстому предчув­
ствовать разломы и катаклизмы русской и мировой истории XX в. Ясновиде­
ние гения открывало перед ним масштаб и бездну надвигающихся потрясе­
ний и бед.

77
И все же несмотря ни на что, сознание Толстого не было апокалиптич-
но. Он свято верил в торжество жизни над смертью, в победу добра над злом,
поэтому свое художественное завещание он заканчивает жизнеутверждаю­
щим символом - «соловьиным пением». К сожалению, большинство иссле­
дователей этот символ воспринимают, как отказ писателя от своих религиоз­
но-философских идей и возврат к стихийно-органическому пониманию жиз­
ни, которое характерно для толстовских произведений 1850-60-х гг.
Результаты данного исследования дают возможность утверждать, что
оптимизм художника в «Хаджи-Мурате», хотя в нем есть элементы рациона­
лизма, все-таки имеет религиозную основу. Поздний Толстой верил в воз­
можность духовного воскресения человека, отсюда название его последнего
романа и главенствующее место ситуации духовного прозрения во всех про­
изведениях послепереломного периода. Аналогичное место эта ситуация за­
нимает и в композиции сюжета «Хаджи-Мурата», именно к ней стягиваются 5
все смысловые узлы произведения. Хаджи-Мурата и Авдеева Толстой приво- <
дит к духовно-нравственному пробуждению через смерть, Марью Дмитриев­
ну и Бутлера заставляет задуматься над происходящим через внутреннее по- -
трясение. Пусть в разной степени, пусть на мгновение, но каждый из них
смог понять бессмысленность и зло братоубийственной войны.
На протяжении всей повести Толстой художественно доказывает, что
для его героев - русских и горцев - более естественен в общении закон дру­
желюбия. Писатель был уверен, что в основных жизненных вопросах люди
разных национальностей и вероисповедений едины и нет непреодолимых
преград для их мирного сосуществования. Потенциальная возможность осоз­
нания каждым человеком и целым народом несостоятельности языческого
закона насилия и естественности христианского закона любви лежит в основе
веры Толстого как художника и мыслителя в грядущее преображение чело­
века и мира [82], «Утечет много воды, а может и крови, пока это совершится,
- писал он, - но рано или поздно - придет это время, потому что жизнь лю-

78
дей, соединенная насилием, возникшим на пережитой уже людьми вере, мо­
жет быть временным состоянием, но не может быть жизнью разумных су-
ш;еств. Животные могут быть соединены насилием, но люди могут соеди­
няться только одним общим для всех пониманием жизни» (37,49).
На вопрос, что же делать, чтобы приблизить это благословенное время.
Толстой отвечал следующим образом: «Отыскивая причину зла в мире, я все
углублялся и углублялся. Сначала причиной зла я представлял себе злых лю­
дей, потом дурное общественное устройство, потом то насилие, которое под­
держивает это дурное устройство, потом участие в насилии тех людей, кото­
рые страдают от него (войско), потом отсутствие религии в этих людях, и,
наконец, пришел к убеждению, что корень всего - религиозное воспитание.
И потому, чтобы исправить зло, надо не сменять людей, не изменять устрой­
ство, не нарушать насилие, не отговаривать людей от 5Д1астия в насилии и
даже не опровергать ложную и излагать истинную религию, а только воспи­
тывать детей в истинной религии» (56,379).
Религиозно-философские и публицистические работы Толстого, его
дневники, письма и воспоминания современников, безусловно, помогают
многое увидеть в художественном завещании писателя и глубже его понять.
Толстому, как редко кому из великих художников и философов, были дос­
тупны обе формы познания «целостной истины» - и «конкретно-
художественное созерцание мира», и «дискурсивно-философское понимание
его». Встречающиеся определенные несоответствия художественных и рели­
гиозно-философских идей в наследии Толстого имеют чаще всего объектив­
ную основу, связанную с особенностями разных форм отражения мира - ху­
дожественной и философской. Однако, как указывает Н.О. Лосский, необхо­
димо помнить, что «художественное изображение мира, действительного и
воображаемого стоит ближе к Божественной правде, чем философское, по­
тому что оно имеет конкретный характер» [83]. Именно художественным от-

79
кровением божественной силы и явилась повесть «Хаджи-Мурат» Л.Н. Тол­
стого.
Касаясь вопроса о значении историософии позднего Толстого, следует
помнить, что соборный характер русской культуры, ее мощное многоголосие
часто рождает взволнованные диалоги и жаркие споры, которые в конечном
счете дают возможность глубже и полнее понять особенности русского рели­
гиозного сознания. Самый резкий вызов мировоззрению позднего Толстого
бросил наиболее прямой русский мыслитель, философ «волевой идеи» И.А.
Ильин. Тем не менее даже он в работе с таким полемичным названием «О
сопротивлении злу силою» (1925 г.) все-таки признает: «Когда граф Л.Н.
Толстой и его единомышленники призывают к внутреннему преодолению
зла, к самосовершенствованию, к любви; когда они настаивают на необхо­
димости строгого суда над собою, на необходимости различать «человека» и
«зло в нем», на неправильности сведения всей борьбы со злом к одному
внешнему принуждению, на духовном и нравственном преимуществе убеж­
дения, то они следуют в этом за священной традицией христианства; и они
правы. Таинственный процесс рассвета добра и преображения зла осуществ­
ляется, конечно, любовью, а не принуждением, и противиться злу следует из
любви, от любви и посредством любви» [84].
В защиту Толстого выступили В.В. Зеньковский, Ф.А. Степун, H.A.
Бердяев и др. В пылу полемики последний обвинил И.А. Ильина в абсолюти­
зации государства, в апологии насилия и «в патетическом гимне смертной
казни». «От A.C. Хомякова до Вл. Соловьева лучшие наши мыслители, - пи­
сал H.A. Бердяев, - отрицали смертную казнь, и ее отрицало русское уголов­
ное законодательство» [85]. Позднее, в «Русской идее», философ отметит,
что на «духовной почве православия» «рыцарство не развилось», в России
над героизмом всегда «преобладает идея жертвы» [86].
Солидарность с идеями И.А. Ильина проявили И.О. Лосский, П.Б.
Струве, митрополит Антоний (Храповицкий) и др. Они, защищая труд И.А.

80
Ильина, утверждали, что он написан не как «антитезис толстовства», а как
«антитезис + синтез верного решения» проблемы борьбы со злом, которое
прежде всего предполагает различные формы духовного противления злу
[87].
При всей разноголосице вокруг имени Толстого большинство филосо­
фов русской религиозной школы признавали, что русский гений, несмотря на
радикализм целого ряда своих суждений, стал «голосом внутренней совести
всего человечества» [88]. Он с истинным духовным мужеством поставил пе­
ред современным мировым сообш;еством самый болезненный вопрос - это
вопрос о сше. «Он подверг своему суду, - писал П.Б. Струве, - не частности
и выводы, а основы и посылки всей современной культуры и культуры во-
обш;е. В этом отношении - да и не только в этом - Толстой подлинный вос­
становитель христианства» [89]. Он, безусловно, «впал в крайность, типич­
ную для русского человека, усматривая в государстве только зло» [90], но
глубоко прав, когда, «как некий древний богатырь, <...> вступает в борьбу с
«духом века сего» [91] и напоминает миру о спасительности Христовой за­
поведи любви.

81
Глава II
Поэтика произведений Л.Н. Толстого кавказского цикла
("Набег" - "Рубка леса" - "Хаджи-Мурат")
§ 1. Сюжетостроение
В 1900-е гг., как и в 1850-е, Толстой стремился художественно запечат­
леть будни кавказской войны. В повести "Хаджи-Мурат", как и раньше, он не
изображает крупных военных операций, а лишь упоминает о печально знаме­
нитой для русской армии экспедиции в Дарго. Внимание художника останав­
ливается на двух, наиболее характерных для этой войны ситуациях - "рубка
леса" и "набег". Они были обусловлены планом Ермолова и Вельяминова, ко­
торый предписывал русской армии медленное продвижение "в область не­
приятеля посредством вырубки лесов и истребления продовольствия" (Х1¥,
89).
Сопоставляя сюжет "рубки леса" в повести и рассказе, необходимо от­
метить, что в "Хаджи-Мурате" он представлен как обыденный и незначитель­
ный в военном отношении эпизод из жизни одного гарнизона русской армии
на Кавказе.
Лес здесь для вырубки расположен всего в десяти верстах от крепости,
а в рассказе до него несколько часов пути. На вырубку назначили только две
роты солдат, а в рассказе направлена целая колонна войск из нескольких
батальонов с артиллерией. Сокращены в повести время и текстовой объём
повествования. Здесь солдаты выходят на рубку леса с утра, но после восьми
часов происходит перестрелка с горцами, ранение солдата Авдеева, выход
Халжи-Мурата, и далее автор обрывает эту сюжетную ситуацию, перенося
действие уже в госпиталь. В рассказе же время данного сюжета растянуто с
трёх часов утра и до позднего вечера, каждый сюжетный поворот там
содержит несколько больших и малых эпизодов. Текстовой объём в повести

82
всего 7 страниц, а в рассказе - 36. Это в определённой степени формальные
признаки отличия сюжета "рубки леса" в двух произведениях Толстого. Осо­
бо следует остановиться на его смысловых расхождениях.
В рассказе военные приказ командования считают важным заданием,
радуются, что " вырубили леса версты на три", запаслись дровами, "сделали
славную атаку" и потеряли "всего человек 6 ранеными" и только одного уби­
тым. В повести поведение офицеров больше напоминает пикник, нежели вы­
полнение военного задания. "На поляне, поодаль от дороги, сидели на бара­
банах: Полторацкий со своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера
3-й роты и бывший кавалергард, <...> барон Фрезе. Вокруг барабанов валя­
лись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки,
закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал 8-ю бутылку" (Х1¥, 43).
Рубившие лес солдаты завалили "деревьями дорогу, шедшую через
лес", и то, что эта никому не нужная работа всем давно наскучила и изрядно
надоела, свидетельствует та радость, с которой военные восприняли неожи­
данную перестрелку с горцами. Для офицеров - это возможность устроить
"представление", а для солдат - весёлое "развлечение": "... по всей линии це­
пи послышался непрерывный весёлый, бодрящий треск ружей, сопровождае­
мый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, то­
ропились заряжать и выпускали заряд за зарядом" (Х1У, 44).
Марк Алданов правомерно видит в этом эпизоде изображение "бодря­
щей поэзии войны", но не прав, когда утверждает, что она "проявилась нару­
жу" "вопреки воле автора" и что якобы в "Хаджи-Мурате" "яснополянский
моралист забыл свою проповедь, отдавшись чарам поэзии Кавказа" [1].
М.Алданов размывает границы собственно изображения и авторского отно­
шения к тому, что изображено, тогда как у Толстого в "Хаджи-Мурате" это
чётко разграничено и все акценты ясно расставлены. "Игру в перестрелку"
художник заканчивает смертельным ранением солдата - это и есть самое

83
красноречивое выражение авторского неприятия "игры в войну" и её "бодря­
щей поэзии".
В целом сюжет "рубка леса" в повести отражает бессмысленность стра­
тегических планов военного командования на Кавказе, чего нельзя сказать о
рассказе. Там всем ходом повествования художник, напротив, стремится под­
черкнуть важность того дела, которое поручено военным и которое так само­
отверженно выполняют простые русские солдаты. Наиболее показательна в
этом плане сцена смертельного ранения солдата Веленчука и его прощания с
товарищами.
В повести "Хаджи-Мурат" концептуальное значение имеет обрамление
ситуации "рубка леса" эпизодами непосредственного общения русских и гор­
цев. В ночь перед рубкой леса и смертельным ранением солдат Петр Авдеев
сначала встретил горских лазутчиков враждебно: "Пырну разок - и пар вон!",
а когда проводил их, то рассказывал о них своим товарищам уже дружелюб­
но: "А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие. Ей-Богу! Я с
ними так разговорился" (Х1У, 33). В эпизодах, замыкающих сюжет "рубка ле­
са", художник изображает выход Хаджи-Мурата к русским и первую реакцию
на это событие офицеров и солдат. Хаджи-Мурат "подъехал к Полторацкому
и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развёл руками в
знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на
улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием"
(Х1¥, 46). Полковой командир Воронцов, к которому вышел Хаджи-Мурат,
при встрече сразу протягивает руку знаменитому горцу, и тот "крепко сжал
её". Солдаты, наблюдавшие встречу Хаджи-Мурата, с одной стороны, сокру­
шаются - "сколько душ загубил, проклятый", а, с другой стороны, любуются
его "внушительным видом" и статной фигурой - "А, молодчина, что гово­
рить, джигит" (Х1У, 47).
В эпизодах обрамления писатель воспроизводит два принципа общения
людей разных национальностей. Первый принцип общения - враждебный, на

84
нём основана логика всякой войны. Второй принцип общения - дружелюб­
ный, "улыбка на улыбку", - он естественно возникает в результате непосред­
ственного контакта людей. Первый, по Толстому, - временный, он выраже­
ние "обмана веры", второй - вечный, истинный, так как установлен не людь­
ми, а Богом.
Следует отметить, что здесь художественно запечатлены два библей­
ских закона: закон Моисея, который предписывает ненависть к врагам, и за­
кон Христа, который проповедует любовь к врагам. В своей работе "Соеди­
нение и перевод четырёх Евангелий" Толстой приводит много цитат из книг
Моисея, относящихся "к ненавидению врагов", и первая из них: "Исход, гл.
XXXIV, 12. Смотри, не вступай в союз с жителями той земли, в которую ты
войдёщь, дабы они не сделались сетью среди вас" (24, 248). Ненависть к ино­
племенникам была следствием избраннической религии древнего еврейского
общества.
Толстой считал, что Христос открыл для человечества новый, высший,
божественный закон жизни наций, прямо противоположный ветхозаветному.
Писатель был не согласен с переводом пятой заповеди Нагорной проповеди.
По Толстому, Христос в ней имеет в виду "не личных врагов, а врагов воин­
ственных" (24, 253). Разъясняя значение слова "враг", он пишет: "Во времена
Моисея, по еврейски "оиов" <...> означало: иноплеменник, филистимлянин и
др. Всякий не иудей был "оиов" (24, 249). Толстой кратко формулирует эту
заповедь как "не воюй" (24, 254) и переводит следующим образом: "Я же го­
ворю вам: ублажайте неприятелей ваших, ублажайте тех, которые грозят вам,
и молитесь за тех, которые нападают на вас ..." (24, 246).
Не делить людей по национальному признаку, а относиться ко всем
любовно, как к своим соплеменникам - до этой христианской высоты в ана­
лизируемых эпизодах обрамления порой поднимаются толстовские герои, как
русские, так и горцы. Наиболее доступна эта христианская истина оказывает­
ся добродушному солдату Петру Авдееву. Он, убеждая своих товарищей по-

85
верить, что горцы "хорошие ребята", так и говорит: "Право, совсем как рос­
сийские" (Х1У, 34).
Сопоставляя другой военный сюжет набег русских войск на горский
аул, необходимо отметить, что он вновь в повести, по сравнению с рассказом,
сильно сжат как хронологически, так и текстуально. В повести его временная
протяжённость - один день, в рассказе - три; текстовой объём в первом слу­
чае - четыре страницы, во втором - двадцать пять. В композиции данного
сюжета в обоих произведениях можно выделить три общих момента: поход
на аул, разрушение аула и отступление. В "Набеге" это соответствует завязке,
кульминации и развязке рассказа. В "Хаджи-Мурате" каждый сюжетный узел
спрессован часто до одного эпизода, но зато расширена сюжетная конструк­
ция: появились как бы предисловие и послесловие. В повести читатель задол­
го до разорения аула знакомится с его жителями, особенно с семьёй благо­
родного горца Садо, узнаёт своеобразный уклад жизни горцев, их традиции и
обычаи.
Сравнение описания взятия аула в обоих произведениях свидетельству­
ет не только об изменении точки наблюдения, но и о принципиально иной по­
зиции художника. В "Набеге" волонтёр рассказывает, что "аул уже был занят
нашими войсками и ни одной неприятельской души не осталось в нём" (II,
26). В "Хаджи-Мурате" повествователь сообщает, что не "наши", а "Бутлер с
ротой бегом, вслед за казаками, вошёл в аул", и не "неприятельских душ", а
"жителей никого не было" (Х1¥, 96).
По-разному расставлены художником акценты и в сцене разрушения
аула. В "Набеге" этому "действу" посвящена целая глава, и в ней индивидуа­
лизировано поведение захватчиков: один крушит кровлю, другой ловит кур,
третий пьёт молоко и бьёт кумган, четвёртый принципиально бездействует,
пятый спасает козлёнка. В "Хаджи-Мурате" крайне лаконично, буквально в
одном абзаце, даётся только констатация поступков военных. "Солдатам бы­
ло велено жечь хлеб, сено и самые сакли. По всему аулу стелился едкий дым.

86
И В дыму ЭТОМ шныряли солдаты, вытаскивая из саклей, что находили, глав­
ное же - ловили и стреляли кур, которых не могли увезти горцы. Офицеры
сели подальше от дыма и позавтракали и выпили" (Х1¥, 96).
Ф.И. Евнин, комментируя эту сцену, пишет, что формулировкой "сол­
датам велено" Толстой "снимает ответственность за разрушения с русских
солдат, в них повинна жестокая деспотическая воля Николая I" [2]. Данная
трактовка прямо противоречит мировоззрению позднего Толстого, который
считал, что Христос в третьей заповеди Нагорной проповеди отменяет ветхо­
заветное правило клятвы и её исполнения. Разъясняя смысл новой заповеди
Христа, Толстой пишет: " ... не клянитесь вовсе: говорите да, если да, нет,
если нет; и знайте, что всякое какое бы ни было обещание, подтверждаемое
клятвою, есть злое дело, - дело происшедшее от зла, дело, под которым кро­
ется злой умысел" (24, 231).
В соответствии со своими христианскими воззрениями поздний Тол­
стой военную присягу и её исполнение рассматривал как грех и видел в этом
величайшее зло, на котором основано современное "устройство общества". '
Поэтому художник не снимает ответственности с исполнителей приказа раз­
рушить горский аул, его отношение к ним ясно прочитывается в употребле­
нии глагола "шныряли", который точно изображает мелькание солдат в дыму
и выражает негативную оценку автора. Монтаж данной сцены подчёркивает
особый цинизм в поведении офицеров. В повести, в отличие от рассказа, ху­
дожник отказывается персонифицировать действия военных, так как теперь
для него само участие в набеге настолько аморально, что оценка индивиду­
ального вклада каждого теряет всякий смысл.
Столь же различно изображено и отход русских военных. В рассказе
даётся подробное описание перестрелки "наших войск" с "неприятелем", ра­
нение и смерть молодого прапорщика. В "Хаджи-Мурате" кратко говорится о
том, что "чеченцы <...>, следуя за отрядом, провожали его выстрелами. Когда
отряд вышел на открытое место, горцы отстали. У Бутлера никого не ранило.

87
И ОН возвращался в самом весёлом и бодром расположении духа" (Х1¥, 96).
Затем герой узнает, что в отряде "было три убитых и двенадцать раненых",
но он, "чтобы удержать свое поэтическое представление о войне", старается
не смотреть на них.
Выстраиваются прямо противоположные по смыслу параллели: в рас­
сказе за романтическое восприятие войны офицер заплатил своими страда­
ниями и своей жизнью, в повести - страданиями и жизнью "ближних"; в рас­
сказе солдаты и офицеры печалятся и горюют об убитом прапорщике, в по­
вести - стараются убитых и раненых не замечать и сохранять обычное вос­
торженное отношение к войне.
Наконец, главное отличие в структуре данной сюжетной ситуации - это
ее закономерное продолжение в повести, которое состоит из двух частей,
контрастных по содержанию. Первая часть - возвращение довольных собой
русских офицеров в крепость, их сытный обед с излишней выпивкой чигиря и '
сон. Вторая часть - это возвращение жителей в разрушенный аул, ей худож- '
ник посвящает целую главу. Это самые обличительные и гневные строки ав­
тора в "Хаджи-Мурате". Разрушена не чья-то сакля, а благородного горца Са-
до, поломаны абрикосовые и вишневые саженцы, не кем-то выхоженные, а
его "стариком дедом". И самое ужасное "был проткнут штыком в спину" сын
Садо, знакомый уже читателю мальчик с "черными, как спелая смородина,
блестящими глазами" (Х1¥,25). Художник крупным планом изображает горе
каждого члена семьи, особенно потрясает картина горя матери: "Благообраз­
ная женщина <...> теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее
старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном и ца­
рапала себе в кровь лицо и не переставая выла"(Х1У,98),
Если в "Набеге" волонтер, пытаясь как-то сгладить пленение в ауле
старика татарина, объясняет это необходимостью обмена пленными, то чем
можно объяснить убийство убегающего мальчика, загаженный фонтан, оск­
вернение мечети. Здесь русские военные, якобы представители христианско-

88
ГО народа, ведут себя точно в соответствии с ветхозаветным правилом, кото­
рое Толстой опять же приводит в своем переводе четырех Евангелий: "Исход,
гл. XXXIV, 13. Жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, вырубите
свяш;енные рощи их и изваяния богов их сожгите огнем" (24,248).
Художник в "Хаджи-Мурате" целенаправленно конструирует сюжет
набега так, чтобы наглядно показать варварство, крайнюю жестокость и бес­
смысленность действий русской армии на Кавказе и вызвать у читателя за­
конное чувство гнева и возмущения без прямого авторского вторжения в
текст повествования.
В каждом из трех произведений о кавказской войне Толстой дает круп­
ным планом ситуацию насильственной смерти воина как символ цены и
жертвы всякой войны. В "Набеге" это смерть молоденького прапорщика Ала-
нина. Он гибнет в им же затеянной, бессмысленной с точки зрения военной
стратегии атаке из-за наивного геройства, нелепость которого и показывает
автор. Однако, разоблачая романтику войны, сам Толстой в начале 50-х годов
еще не вполне изжил ее в себе, и потому в сцене смерти офицера заметны не­
которые элементы эстетизации. Момент ранения автор не изображает, чита­
тель видит уже раненого Аланина: "Два солдата держали его под мышки. Он
был бледен, как платок, и хорошенькая головка, на которой заметна была
только тень того воинственного восторга, который одушевлял ее за минуту
перед этим, как-то страшно углубилась между плеч и спустилась на грудь. На
белой рубашке под расстегнутым сюртуком виднелось небольшое пятнышко"
(2,30-31).
Волонтер называет это "печальным зрелищем". На фоне военных дей­
ствий это определение выглядит слишком эстетично. Но такому восприятию
происходящего композиционно "подыгрывает" и художник - голова упала на
грудь, на белой рубашке небольшое пятнышко, за кадром остались часто со­
путствующие смерти на войне кровавые ужасы. Правда, художник, предваряя
ситуацию наступления на аул, счел необходимым особо оговорить нежелание

89
волонтера рассказывать об ужасах войны его принципиальными установками:
"Я видел, как ядром убило солдата <...> но зачем рассказывать подробности
этой страшной картины, когда я сам дорого бы дал, чтобы забыть ее!" (11,29).
Тем не менее это замечание по сути не изменяет "приукрашенную" картину
войны, запечатленную в рассказе.
С той же долей книжной чувствительности волонтер воспроизводит ре­
акцию окружающих на смертельное ранение прапорщика, и опять художник
построением эпизодов "помогает" этому. "Ах, какая жалость!" - восклицает
рассказчик. С ним, хоть и осуждая Аланина за глупую браваду, соглашается
старый солдат. Позёр Розенкранц по-своему, пусть и неумело, пытается "под­
держать бодрость" умирающего офицера. А капитан Хлопов выражает "ис­
креннее сожаление" "голосом, звучащим таким нежным участием".
В достаточно смягченном варианте изображены и страдания умираю­
щего офицера. Розенкранцу он отвечает "холодно-печальным взглядом".
Хлопову "печальной улыбкой" и словами провинившегося воспитанника:
"Да, вас не послушался". Веселого же доктора, бесцеремонно зондирующего
его рану, он "с тяжелым стоном" отодвигает и говорит: "Оставьте меня ... всё
равно я умру".
Однако дело не только в "розовом" мировосприятии волонтера, но и в
его наивной "детскости" высшего порядка. Думается, неправомерно "детский
взгляд" на войну, который в разной степени свойственен и рассказчику, и мо­
лоденькому офицеру, и автору, сводить только к ореолу романтики войны,
как это делает Н.И.Бурнашева [3], беря за основу одну из дневниковых запи­
сей Толстого: «., .странно, что мой детский взгляд - молодечество - на войну,
для меня самый покойный" (46,90-91).
Современники Толстого и его последующие исследователи не раз от­
мечали сложную природу "детскости" художника, включающую в себя не
только ребячество, а всегда обнаруживающую у Толстого и свои глубинные
корни, восходящие к христианским основам миропонимания, где дети символ

90
первозданной чистоты. Вот как об этом пишет С.Н.Булгаков в статье, посвя­
щенной религиозным воззрениям Толстого: "Детскость есть непорочная чис­
тота Божьего создания, в котором не обнаружила еще своей губительной си­
лы стихия греха..." И далее мыслитель подчеркивает, что "детская чистота
таит в себе возможность беспредельного роста, развития, усовершенствова­
ния, с особой, высшей, безграничной мудростью" [4].
В "Набеге" Толстой как раз и запечатлевает разные грани "детского"
мироотношения. Слишком прямолинейное поведение на войне молоденького
прапорщика, его нелепая смерть, сентиментально-сдержанное ее восприятие
окружающими имеет и высшее значение. Через "выпадение" юноши из воен­
ного контекста художник заставляет читателя острее почувствовать противо­
естественность войны как социального явления, с кровавой, не знающей по­
щады логикой которого трудно смириться и самому автору, хотя на уровне
сознания Толстой 1850-х гг. признает фатальную целесообразность данной
войны. Недаром Хлопов, выполняющий в рассказе роль нравственного ори­
ентира, хотя его духовный горизонт значительно уже авторского, всё-таки ве­
рит в высший смысл гибели Аланина. "Так Богу угодно" - говорит он и за­
ставляет это сказать умирающего юношу. Анализ сцены насильственной
смерти воина в "Набеге" выявляет двойственность художника в оценке вой­
ны.
В "Рубке леса" смертельно ранило в бою служивого солдата Веленчука.
В этом рассказе, написанном почти четыре года спустя после "Набега", ху­
дожник при помощи рассказчика-юнкера не только снимает всякого рода эс­
тетизацию в сцене ранения воина, а, напротив, дает подчеркнуто натурали­
стичную картину происходящего: "<.. .> послышалось тяжелое падение тела
и "о-о-о-ой" - раздирающий стон раненого. "Задело, братцы мои!" - прогово­
рил с трудом голос. <.. .> Это был Веленчук. Он лежал навзничь <., .> Лоб его
был весь в крови, и по правому глазу и носу текла густая красная струя. Рана

91
его была в животе, но в ней почти не было крови; лоб же он разбил о пень во
время падения" (11,69).
По иному воспроизведена и реакция окружающих: в ней нет и тени
сентиментальной чувствительности. Сострадание сослуживцев Веленчука
имеет другую основу, нежели у героев "Набега". В "Рубке леса" юнкер увидел
солдатский мир, как жизнь единого организма, объединенного бытовыми,
служебными и духовными интересами, поэтому смертельную рану товарища
солдаты воспринимают не как что-то внешнее по отношению к ним, а как
свое, кровное: "<...> по всему заметно было, что мысль о смерти пробежала в
душе каждого" (11,69).
В соответствии с подмеченной юнкером особенностью национальной
психологии русского солдата "во время опасности замалчивать и обходить те
вещи, которые могли бы невыгодно действовать на дух товарищей" (П, 82),
глубинное сопереживание раненому у солдат принимает форму раздражи­
тельности и грубости. "Антонов, нахмурившись, крякнул сердито"; "Жданов
сердито подошёл к раненому <...> взял под мышки и поднял его. "Что стали!
берегись!" - крикнул он, и тот час же раненого окружили человек десять, да­
же ненужных, помощников" (П, 70).
Что касается поведения самого раненого, то автор через восприятие
юнкера акцентирует внимание читателя на страданиях, которые напоследок
уготовила солдатская судьбинушка Веленчуку. В "Набеге" волонтёр только
раз упоминает о тяжёлом стоне умирающего Аланина, в "Рубке леса" пять раз
юнкер указывает на стоны раненого и передаёт то тяжёлое впечатление, ко­
торое они производят на окружающих: "раздирающий стон раненого"; "про­
должал стонать"; "несмотря на усилившийся крик его"; "начал кричать ужас­
но и рваться"; "он снова начал стонать и охать самым ужасным, раздираю­
щим душу голосом".
Вся сцена смерти воина здесь призвана, по замыслу автора, показать
подвиг никому неизвестного солдата, который он совершил без всяких воз-

92
вышенных фраз и эффектных жестов, обыденно, просто и скромно. Веленчук,
умирающий от боли и страданий, не забыл распорядиться, чтобы отдали
деньги за не сшитую им шинель. Подводя итог его жизни и смерти, юнкер за­
ключает: "Последние минуты его были так же ясны и спокойны, как и вся
жизнь его. Он слишком жил честно и просто, чтобы простодушная вера его в
ту будущую, небесную жизнь могла поколебаться в решительную минуту"
(11,75). Судьба Веленчука свидетельствуют о высоком служении русского
солдата не только Отечеству, но и Богу. Недаром после известия о смерти
Веленчука товарищи читают молитву "Отче наш".
В начале повести "Хаджи-Мурат" также погибает простой солдат Пётр
Авдеев. Обстоятельства, сопутствующие его ранению, напоминают нелепость
гибели Аланина в "Набеге". Однако в повести "молодечество", с которым
офицеры и солдаты восприняли перестрелку с горцами, не имеет ничего об­
щего с восторженным, хоть и не уместным, романтизмом молоденького офи­
цера в первом рассказе писателя о войне.
Исследователь Л.Н.Морозко, комментируя данную сцену, пишет: "...
Авдеев получил смертельное ранение в случайно завязавшейся перестрелке.
Событие незначительное и во многом случайное. Но в жизни нет важного и
неважного. Жизнь есть жизнь. Незначительное, случайное становится нача­
лом трагического и великого. Умирает Авдеев" [5]. С таким толкованием
нельзя согласиться, так как для Толстого всегда чрезвычайно важна была ие­
рархия ценностей. В течение всей своей жизни он напряжённо и мучительно
стремился осознать, что в ней важно, а что неважно, что значительно, а что
незначительно. Более того. Толстой считал, что "истинная мудрость не в том,
чтобы знать, что хорошо и что должно делать, а в том, чтобы знать, что самое
хорошее, что менее хорошее, и потому, что надо прежде и что после делать"
(Кр.чт.Т.2. С.79 найти в 90 т). Разрушение авторской шкалы ценностных
представлений о мире приводит к искажению замысла художника. В его изо-

93
бражении случайная перестрелка ни в коей мере не является "началом траги­
ческого и великого" одновременно.
Смертельное ранение Петра Авдеева и реакция на него окружаюпдих
воссозданы Толстым в повести нарочито буднично. Это явствует из рассказа
солдата о случившемся: "Только стал ружьё заряжать, слышу - чиркнуло,
<...>. Смотрю, а он ружьё выпустил" (Х1У, 44). Бессмысленность произо­
шедшего писатель, несмотря на предельную текстовую спрессованность по­
вести, счёл необходимым дважды усилить. Этот рассказ солдат повторяет
слово в слово командиру роты. Затем в госпитале один из принесших ранено­
го Авдеева говорит почти то же: "Другой раз палят, как горохом осыпают, и
ничего, а тут всего раз пяток выстрелили" (II, 53).
Поздний Толстой считал, что воинская служба оказывает разлагающее
влияние прежде всего на офицерский корпус армии, поэтому в "Хаджи-
Мурате" офицеры оказываются неспособными даже на удивление перед вне­
запной и нелепой смертью человека. Командир роты Полторацкий, подъехав
к раненому, «пощёлкал языком», а, немного отъехав от места происшествия,
стал рассказывать Воронцову о случившемся «улыбаясь». В свою очередь
командир полка Воронцов, выслушав доклад и уточнив "тяжело" ли ранен
солдат, сразу заговорил о своей встрече с Хаджи-Муратом, "с трудом сдер­
живая улыбку радости".
Художник показывает, что духовная деградация офицеров достигла
столь предельного уровня, что их сознание утратило способность серьезно
размышлять о самых главных вопросах бытия - о жизни и смерти. Чтобы в
этом убедиться, достаточно вспомнить оживленный разговор офицеров "о по­
следней новости, смерти генерала Слепцова". Им художник предваряет сцену
перестрелки и ранения Авдеева. Повествователь с недоумением замечает: "В
этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окон­
чания ее, и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виде­
лось только молодечество лихого офицера ..." (Х1У,43). Таким образом, обы-

94
денность восприятия офицерами смерти солдата означает их поверхностное,
легкомысленное, в буквальном смысле бездумное отношение к жизни вооб-
пде.
Исключение в этой сцене художник сделал для унтер-офицера Панова,
который был другом солдата Авдеева. Панов на смертельное ранение това­
рища реагирует точно так же, как солдаты из "Рубки леса". Автор здесь ис­
пользует даже те же слова: "Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву
крышку спирта".
Однако смысловой и композиционной доминантой сцены смерти в по­
вести, как и в ранних рассказах, является изображение поступков и внутрен­
него состояния самого раненого воина. Уже читатели и первые исследователи
«Хаджи-Мурата» заметили особую близость солдата Петра Авдеева к миро­
воззренческим установкам позднего Толстого. Правда, споры о месте и зна­
чении образа Авдеева в повести не утихают в толстоведении до сих пор.
Большинство ученых дух смирения и покорности умирающего Авдеева "пе­
ред властью всевышних, неведомых ему законов"[6], распространяют на
весь жизненный путь солдата. Тем самым исследователи неоправданно вы­
прямляют его образ, видя в нем чуть ли не образцового непротивленца [7]. С
данной точкой зрения правомерно спорит З.П. Оконь, утверждая, что "о его
(Авдееве. - Т.К.) активном отношении к жизни, к своей судьбе, о внутреннем
протесте против нее свидетельствует эта тоска и раскаяние о том, что он доб­
ровольно пошел в солдаты за брата, и зависть к брату <...> и попытки за­
глушить тоску вином и растрата казённых денег, и возвращение к тем же
мыслям, несмотря на жестокость наказания, навсегда оставившего белые
рубцы на спине" [8]. Однако сам учёный, к сожалению, допускает ряд неточ­
ностей: во-первых, приведённые исследователем факты активного отношения
к жизни героя свидетельствуют не только о протесте солдата, но и о глубин­
ном несоответствии воинской службы мировосприятию героя; во-вторых,
этих и других соображений, приведённых учёным, недостаточно для полного

95
отрицания христианского миропонимания, которое в конце концов оказыва­
ется доминирующим в сознании умирающего Авдеева.
Покорное приятие солдатом смерти литературовед объясняет только
причинами психологического характера ("избавление от невыносимых физи­
ческих мук"), просьбу о прощении - только ритуалом православного челове­
ка. Думается, что такое прочтение не является адекватным авторскому за­
мыслу. Единственное, в чём бесспорно прав З.П. Оконь, анализируя сцену
смерти Авдеева, это в том, что акцент художником здесь сделан на силе духа
солдата: "Сколько силы духа и напряжения потребовалось, чтобы вынести
эти беспримерные мучения!" [9].
Авдеев, как и Веленчук из "Рубки леса", был ранен в живот. Выше от­
мечалось, сколько раз раздаются стоны на страницах рассказа. В повести всё
совсем иначе. Сравнение аналогичных эпизодов позволяет определить вектор
художнических устремлений Толстого в работе над характером Авдеева.
"Рубка леса"
"Хаджи-Мурат"
"...послышалось тяжёлое падение тела и "Один из выстрелов ранил солдата. <...> ко-
"о-о-о-ой" - раздираюший стон раненого гда товарищи подошли к нему, он лежал
<.. .> он лежал навзничь ..." (II, 69)
кверху спиной, держа обеими руками рану в
животе и равномерно покачивался" (ХХУ, 44).
"... продолжая стонать, лежал раненый" "Авдеев опять попытался подняться и опять
(II, 70)
сел.
"... едва сдвинули его с места, как Велен- Расстелили шинель и положили на неё Ав-
чук начал кричать ужасно и рваться" (II, деева " (Х1У, 45)
70)
"... повозка тронулась и он снова начал "Ох, - громко крякнул, сдерживая боль Авде-
стонать и охать самьи^ ужасным, разди- ев, когда его стали класть на койку. Когда же
рающим душу голосом. Как будто, окон- его положили, он нахмурился и не стонал
чив мирские дела, он не находил больше больше, но только не переставая шевелил
причин удерживаться и считал теперь по- ступнями. Он держал рану руками и непод-
зволительным себе это облегчение" (II, вижно смотрел перед собой" (Х1У, 53).
71).
Веленчук пытался сдерживать себя, на что указывает последняя приве­
дённая фраза, и тем не менее стонет, кричит, рвётся так, что никому и в голо­
ву не могло прийти задать ему такой вопрос, который задают Авдееву: "Что
же больно?". И затем в госпитале ему опять Полторацкий повторяет тот же
вопрос: "Что, брат, плохо?" Но ещё более поразительны ответы Авдеева: пер-

96
ВЫЙ - "не больно, а идти не даёт". И он не только это говорит, а и пытается
подняться. Для второго ответа героя Толстой использует излюбленный свой
приём - изображение "бессловесньк отношений". Авдеев "закрыл глаза и от­
рицательно покачал головой". Чтобы читатель не обманулся, ответы солдата
художник сопровождает жестами героя, которые красноречивее слов, стонов
и криков передают муки раненого - "держал рану руками", "равномерно по­
качивался", "не переставая, шевелил ступнями" и т.п.
В эпизоде с доктором Авдеева дважды переворачивают, и он снова не
издаёт ни единого стона. Здесь наблюдается параллель теперь уже со сценой
смерти из "Набега". Выше было указано, что Алании, не выдержав мук зон­
дирования раны, "с тяжелым стоном" отстранил доктора, а в повести - "во всё
время ковыряния раны и перевязывания её Авдеев лежал с стиснутыми зуба­
ми и закрытыми глазами" (Х1У, 52). В данной ситуации несовпадение речево­
го и внеречевого выражения чувств героя Толстой использует для изображе­
ния стоицизма особого рода. Твёрдость характера, непоколебимая стойкость
и мужество Петра Авдеева - скрытые.
Сила духа героя проявляется не только в молчаливом преодолении фи­
зических страданий, но и в полном душевном самообладании, которое он не
теряет до самых последних минут жизни. Доктору на вопрос о рубцах «на
спине и заду» он отвечает так просто, как будто это обычный медицинский
осмотр: "Это старок, ваше высокоблагородие". Товарища, пришедшего с ним
проститься, он спрашивает о его мелких неприятностях во время ночного де­
журства - о потерянной трубке.
Исследователь Л.Н. Морозко, верно отмечая значимость каждой детали
сцены смерти солдата, не дифференцирует их смыслового значения. Тем са­
мым вновь нарушается авторская шкала ценностных представлений о мире.
"Перед смертью, - пишет Л.Н. Морозко, - Авдеев произносит свои испове­
дальные слова-завещания родным и здесь же задает вопрос товарищу о поте-

97
рянной трубке, и это тоже важно - ничего нет главного или второстепенного -
идут последние минуты жизни" [10].
Трубка, как художественная деталь, вместе с просьбой Авдеева сразу
же после ранения дать ему выпить спирт, отражают реалии армейского быта,
при помощи которых, по мнению Толстого, военные одурманивают свое ра­
зумное сознание, притупляют тоску по нормальной жизни и заглушают
всплески совести. Смерть в художественном мире писателя - один из самых
важных моментов жизни героя, она высвечивает весь его пройденный путь,
потому к ситуации смерти автор всегда стягивает все смысловые нити судьбы
героя. Смерть Авдеева в этом плане особо показательный пример. Писатель
включает названные две детали (трубка, спирт) в сцену смерти героя, так как
не желает "подправлять" итоги его жизни. Это, наряду с другими элементами
поэтики, придает художественной картине повести объём и полноту, которые ;
приближают её к противоречивой сложности реальной жизни.
"Исповедальные слова-завещания" сопряжены с другим комплексом
мыслей и чувств героя, который является наиболее значимым в художест­
венно-философской концепции повести. В последние минуты жизни Петр
Авдеев оказывается способным проделать большую работу духа и прикос­
нуться к высшим ценностям бытия. Сам духовный процесс, происходящий в
сознании героя. Толстой не раскрывает, как бывало в ранних и зрелых его
произведениях, а лишь обозначает внешние формы его проявления, тем са­
мым демонстрируя искусство подтекста.
"Когда же доктор ушел, он открьш глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза
его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то
другое, очень удивлявшее его.
Пришли товарищи Авдеева - Панов и Серегин. Авдеев все так же лежал, удивленно
глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смот­
рели прямо на них.
- Ты, Петра, чего домой приказать не хочешь ли, - сказал Панов. Авдеев не отве­
чал, хотя и смотрел в лицо Панову.
- Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? - опять спросил Панов, трогая
его за холодную ширококостную руку" (Х1У, 53).

98
Что видел герой, какие мысли пронеслись в его сознании, что так его
удивило - автор оставляет тайной для читателя, заставляя его самостоятельно
размышлять о происходящем в душе умирающего. Однако дело не только в
том, что поздний Толстой в максимальной степени стремится активизировать
сознание читателя, но и в переакцентировке авторского внимания. Если ранее
Толстого больше интересовал сам процесс духовной жизни героя, то теперь,
будто следуя евангельской истине - "по плодам их узнаете их" (Мф.ХП ,16),
художник больше интересуется конечным итогом внутренней работы героя.
Из всей прожитой жизни Петру Авдееву перед смертью оказывается
дорог только его поступок самопожертвования во имя брата и его детей. Он
стремится покаянием очистить этот самый духовно-возвышенный момент
своей жизни от последующих сомнений. "Завиствовал брату, - говорит Авде­
ев товарищу. - А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад.
Так и пропиши" (Х1¥,54). Отрывающиеся герою мировидение позволяет по­
нять, что он ошибался, думая, что отдал жизнь брату. Теперь он осознает, что
самопожертвованием не отдал, а приобрел себе жизнь вечную. Более того,
исполнение христианского завета - "нет больше той любви, как если кто по­
ложит душу свою за друзей своих" (Ин.ХХУ, 13), - дарует Петру Авдееву,
несмотря на невыносимые телесные страдания, духовную радость.
Сопоставление сцен смерти воинов в трех толстовских произведениях
наглядно свидетельствует о том, что духовное состояние умирающего Петра
Авдеева в "Хаджи-Мурате" в высшей степени активно, тогда как герои ран­
них рассказов Толстого в момент смерти духовно пассивны. В данном случае
в повести происходит сопряжение двух сюжетных ситуаций - прозрения ге­
роя и его смерти.
В "Хаджи-Мурате" в финал сцены смерти солдата Толстой вводит тра­
диционный еще для древнерусской литературы образ свечи - как символ че­
ловеческой судьбы. "Он встречается в Ипатьевской летописи, - пишет Д.С.
Лихачев, - под 1288 годом в описании смерти князя Владимира Васильковича

99
Волынского И В духовных грамотах московских князей ("свеча бы не угасла",
т.е. не прекратилось бы со смертью князя наследование, существование ро­
да)» [11].
Однако ученый по причине идеологического диктата, царившего в со­
ветской науке, не упоминает о том, что образ свечи в русской литературе во­
брал в себя прежде всего христианскую символику и именно этим был осо­
бенно значим для Толстого. В романе "Анна Каренина" главная героиня при­
ходит к окончательному выводу, что закон жизни - это "борьба за существо­
вание и ненависть". Её жизненные итоги писатель противопоставил открыто­
му Левиным христианскому закону разумной жизни - жить для души и для
Бога. Гибель Анны художник передаёт образом вспыхнувшей и тотчас по­
гасшей свечи. В повести "Хаджи-Мурат" просьба Авдеева дать ему свечку, не
только воспроизведение писателем обрядовой стороны смерти православного
христианина (так считают некоторые ученые), но и, как в "Анне Карениной",
художественный символ, сопряженный с религиозно-философской концеп­
цией произведения.
"- Свечку дай. Помирать буду.
Ему дали свечу в руки, но пальцы не сгибались, и её вложили между пальцев и
придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо
к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился" (Х1У, 54).
В романе свеча со смертью героини гаснет, в повести - зажигается. Го­
рящая свеча - символ христианской веры освещает последние минуты жизни
Петра Авдеева и минуту его ухода из жизни. Она символизирует освобожде­
ние героя от лжи и обмана, его духовное пробуждение и придает всей сцене
торжественное и величественное звучание.
"Смерть Авдеева, - отмечает В.А.Туниманов, - именно духовное явле­
ние и - в "простонародном" варианте - глубоко национальное, русское" [12].
Он прав, когда спорит с В.Б.Шкловским, что нет оснований сближать Авдее­
ва и Хаджи-Мурата как "мужиков", но заблуждается, когда отрицает мысль
В.Б. Шкловского о том, что в повести Толстого эти два характера и две смер­
ти противопоставлены. Согласно логике В.А.Туниманова, смерть Авдеева со-

100
отнесена автором только с "легендой" о гибели генерала Слепцова. Такое су­
жение многоаспектных сюжетных параллелей повести урезает её смысловой
объём, приглушает её полнозвучие.
Сравнивая сюжетостроение кавказских рассказов и повести, следует
отметить, что в обоих рассказах смерть воина вплетена в событийную канву
развязки и представлена художником как закономерная жертва историческо­
го процесса. В повести "Хаджи-Мурат" действие почти начинается со смерти
воина, тем самым автор уже завязкой повествования заявляет о страшной це­
не всякой войны. Затем в повести можно выделить два параллельно разви­
вающихся сюжета: военный сюжет и сюжет, связанный с судьбой главного
героя.
Первой в произведении наступает кульминация военного сюжета - это
набег русских войск на горский аул. В ней крупным планом дана смерть гор­
ского мальчика, что позволяет Толстому пацифистский пафос повести под­
нять на предельно возможную высоту, раскрыть антигуманистическую сущ­
ность войны, ее запредельную жестокость и противоестественность, "Детский
взгляд" на войну, запечатленный уже в первом толстовском произведении о
войне - в "Набеге", именно в "Хаджи-Мурате" получает свое художественно-
философское завершение.
Страдания и гибель детей - это самая болевая точка русской общест­
венно-литературной мысли XIX в., суть которой выразил Ф.М,Достоевский в
«Братьях Карамазовых» знаменитой формулой своего героя - «высшая гар­
мония» «не стоит слезинки хотя бы одного только <,..> замученного ребен­
ка». Толстой, повествуя об ужасной гибели горского мальчика, созвучен
Достоевскому в разработке этой трагической темы, но по-своему развивает
ее. Толстой бунтует против современной цивилизации, узаконившей органи­
зованные массовые убийства, при которых зачастую гибнут безвинные су­
щества - дети.

101
Вторая кульминация повести это решающий момент в жизни главного
героя - его побег. В нее художник включает смерть трех казаков из сопрово­
ждения Хаджи-Мурата. Противоестественность и жестокость этой трагедии
писатель передает, как указывает Ф.И. Евнин, через описание природы, через
биографические характеристики героев (Назаров - кормит «старую мать с
тремя дочерьми и двумя братьями»; Петраков - «единственный сын у матери,
всегда ласковый и веселый»), через изображение внутреннего состояния од­
ного из казаков («силы жизни так радостно играли в душе Назарова <...>, что
ему и в голову не приходила возможность чего-нибудь недоброго, печально­
го или страшного») и через описание самого акта убийства «совершенно
иным - строго «протокольным», резким, нарочито огрубленным» стилем [13].
Смерть трех казаков, в отличие от смерти солдата Авдеева, Толстой изобра­
жает как неожиданную и мгновенную, что часто бывает на войне, которая от­
нимает у людей вместе с жизнью и возможность осознанного ухода из нее.
Развязка сюжетного действия, связанного с судьбой Хаджи-Мурата, -
это гибель его и Элдара. Сцена смерти горцев противопоставлена в нацио­
нальном и религиозном плане сцене смерти русского солдата Петра Авдеева.
Послесловием к судьбе главного героя можно считать эпизоды, когда русский
офицер, нарушая все религиозные и человеческие законы, демонстрирует от­
рубленную голову Хаджи-Мурата. Одновременно эта кощунственная сцена
является заключительным аккордом военного сюжета повести.
Таким образом, каждый элемент композиции двух параллельных сюже­
тов в «Хаджи-Мурате» включает в себя сцену насильственной смерти. В по­
вести, в отличие от ранних рассказов, нет прославления ратного подвига.
Толстой снимает здесь всякую поэтизацию в изображении войны и развенчи­
вает не только ее романтический ореол, но и героический. Более того, войну и
насильственную борьбу художник показывает как греховные и преступные
деяния. Данный вывод опровергает общепринятый в толстоведении взгляд на
повесть «Хаджи-Мурат» как на героико-эпическое сочинение. Анализ сюже-

102
тостроения «Хаджи-Мурата» дает возможность утверждать, что это произве­
дение небывалого трагического накала, аналогов которому не так много в
русской, да и мировой литературе.
Сопоставление параллельных сюжетных линий - «рубка леса», «на­
бег», «насильственная смерть воина» - в ранних рассказах и в повести «Хад­
жи-Мурат» убеждает в том, что в 1900-е гг. художник отказался от позиции
«наши - неприятель» в изображении кавказской войны. В обоих рассказах
мир горцев низведен до местоимения «он», в примечании Толстой поясняет,
что так кавказские солдаты называют «вообш;е неприятеля». В ранних произ­
ведениях позиция автора, опосредованная личностными качествами рассказ­
чиков (в «Набеге» - это волонтер, в «Рубке леса» - это молодой юнкер) сви­
детельствует об однобоком восприятии Толстым в 1850-е гг. данного воен­
ного конфликта. Кругозор изображения включает в себя лишь точку зрения
одной воюющей стороны.
В повести «Хаджи-Мурат» подход писателя к военным событиям на
Кавказе принципиально иной, теперь для него не существует наших и не на­
ших. В его поле зрения попадают солдаты и офицеры русской артйии и
воюющие против них горские джигиты, русские крестьяне и горские жители.
Повествование в «Хаджи-Мурате» знаменательно начинается с рассказа о
жизни мирного горского аула и заканчивается гибелью знаменитого горца.
Тем самым художник подчеркивает свое особое сочувствие горцам, так как
они наиболее страдающая сторона военного противоборства двух деспотов
(Николая I и Шамиля).
Что касается писательской манеры позднего Толстого, то сравнитель­
ный анализ сюжетики ранних и поздних произведений дает возможность
проиллюстрировать существенное стяжение и сужение территории художест­
венного текста позднего сочинения писателя. Стиль Толстого стал спрессо­
ванным и предельно концентрированным. В повести «Хаджи-Мурат» особен­
но заметно влияние «голой» прозы Пушкина. Исчезли «лирические вихри».

103
так пленившие Андрея Белого при первом чтении «Войны и мира» [14]. Те­
перь психический и духовный процессы, протекающие в душе героев, часто
даны только в подтексте. Увеличилась событийность в изобразительном ряду
произведения, авторские описания стали сдержанными и лаконичными. Ос­
новное внимание художник уделяет теперь взаимосвязи сознания и поступков
героев. Произошло существенное усиление авторской оценки как отдельного
поступка героя, так и его жизненного пути в целом.
Однако тотальное подчинение всего и всех авторскому анализу не при­
водит к изображению схематичных ситуаций и плоских безжизненных харак­
теров. Толстой в «Хаджи-Мурате» не допускает прямой морализации, а ис­
пользует для выражения своих художественно-религиозных идей логику сю-
жетно-фабульного движения, сюжетно-композиционные стыки, параллелизм
сюжетных ситуаций, монтаж эпизодов, соотношение внешней и внутренней
речи героев с их поступками и другие элементы поэтики. Усложнение писа­
тельской манеры позволяет Толстому создать художественное полотно, от­
ражающее многогранность и противоречивость реальной жизни и передаю­
щее одновременно его христианское миропонимание.
§ 2. Природоописания.
Природоописания в произведениях Толстого, как и у большинства пи­
сателей реалистической школы, - это элемент композиции, который служит
для замедления сюжета, перемены обстановки, обрамления текста и для дру­
гих структурных задач, и одновременно это часть художественного целого,
непосредственно связанная с авторским замыслом. В данной работе в целях
повышения эффективности исследования необходимо разграничить пейзаж­
ные зарисовки и изображение жизни животных.
Разнообразие функций пейзажа в рассказе "Набег" точно определил
Б.М.Эйхенбаум. Он отметил, что пейзаж служит укреплению "временной

104
схемы рассказа" ("по движению солнца") и выполняет функции композици­
онного обрамления и сопоставления с военными сценами по принципам про­
тивопоставления или слияния. Основу замысла художника ученый связывал
прежде всего с разрушением романтического ореола войны и только этим
объяснял выбранный Толстым прием «остранения» - изображение войны со
стороны человека неискушенного. В результате такого подхода исследова­
тель преувеличил существующую дистанцию между рассказчиком и автором
в оценке войны. Недостаточно убедительно звучат строки Б.М.Эйхенбаума о
том, что "напрасно стали бы мы толковать слова волонтера как осуждение
или отрицание войны, выраженные здесь Толстым" [15]. Ученый, указав на
противоречивость толстовской позиции в рассказе, в ходе анализа и в выво­
дах во многом сгладил ее. Вероятно, в связи с этим он и не выделял главную
смысловую функцию пейзажа - нравственно-философскую. На неё обратила
внимание Н.И.Бурнашева. "Носителем спокойствия и мира, - пишет она, -
выступает в рассказе природа" [16]. Г.Я. Галаган, развивая и всесторонне уг­
лубляя мысль о художественно-философской значимости картин природы в
«Набеге», добавляет, что через них «оформляется противопоставление жизни
людей и жизни природы в качестве начал, олицетворяющих - сущее и долж­
ное» [17]. Действительно, повествование о походе русских войск на горский
аул художник постоянно прерывает развернутым, детальным описанием мно­
гообразия, красоты и гармонии природы в разное время суток: "золотистый
свет восхода" летнего утра, "жаркие лучи" полудня, "молодой полумесяц" ве­
чера, и наконец, "исполненные таинственной прелести звуки ночи".
Картины природы даны через восторженное восприятие волонтера, от
лица которого ведется рассказ о набеге. Новичка поражает изобилие не толь­
ко красок, но и звуков природы Кавказа, он осознает тщетность усилий чело­
века до конца разгадать язык природы. Но, вглядываясь и вслушиваясь в нее,
волонтер остро ощущает жизнеутверждающую энергию, сконцентрирован­
ную в природе. Под сводами звездного неба он неожиданно для самого себя

105
вдруг всем своим существом осознает, что многоликий и разнообразно неис­
черпаемый мир природы одним фактом своего существования вопреки всем
историческим теориям неопровержимо отрицает войну как явление, прямо
противоречащее законам мироздания.
"Природа дышала примирительной красотой и силой. Неужели тесно жить людям
на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди
этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мш;ения или стра­
сти истребления себе подобных? Все недоброе в сердце человека должно бы, кажется, ис­
чезнуть в прикосновении с природой - этим непосредственным выражением красоты и до­
бра» (11,21).
Толстой впоследствии часто будет использовать прием созерцания ге­
роями природы как момент их духовного просветления. По глубокому убеж­
дению писателя, "мыслящее общение с природой" (В.Ф.Переверзев) всегда
открывает перед человеком возможность осознать гармонию и целесообраз­
ность жизни, ощутить грандиозное единство замысла Творца и почувствовать
высший закон бытия.
В рассказе "Набег" природа существует независимо от человека, она
самоценна и выполняет роль нравственного ориентира. Однако эта нравст­
венно-философская функция пейзажа, начиная со второй половины рассказа,
«угасает», уступая место господству "истинно величественного" зрелища
войны. И только в конце произведения пейзаж опять как бы проявляется, но
теперь в нем проступают оттенки "примирения" по отношению к воюющим:
"Темные массы войск мерно шумели и двигались по роскошному лугу: в различных
сторонах слышались бубны, барабаны и веселые песни» (П,39).
Как видим, и через природоописание высвечивается противоречивость
авторской позиции. Думается, будет преувеличением сведение пафоса произ­
ведения к абсолютному пацифизму. В этой связи мало убедителен вывод, к
которому приходит Н.И.Бурнашева: «Описание» войны, задуманное Тол­
стым, становится в рассказе осуждением войны. <.,.> Страшные законы
«внешнего» мира, по которым люди убивают друг друга разрушают гармо­
нию непосредственного цельного внутреннего мира человека и мира природы
- вот главная мысль, звучащая в «Набеге» [18]. Анализ идейно-
композиционных функций пейзажа свидетельствует о том, что противоречия

106
толстовского взгляда на войну, ее сущность и назначение не снимаются в
рассказе до самого конца. Здесь Толстой сознательно делает акцент на том,
что война для него - явление до конца непонятое и даже в чем-то притяга­
тельное. Этого факта не учитывают многие исследователи "Набега".
В рассказе "Рубка леса" структурное значение пейзажа почти то же, что
и в "Набеге". Пейзаж также дан через восприятие героя-рассказчика, исполь­
зуется для создания временного художественного пространства и в качестве
композиционного обрамления. Однако смысловое значение пейзажных зари­
совок уже другое. Замысел рассказа связан с исследованием специфики духа
русского солдата и с прославлением его воинского подвига, который он со­
вершает до обыденности просто как в бою, так и в мирное время на службе.
Эта идейная определенность диктовала писателю "пейзажи - не обобщенные,
не метафорические, а точные, воспроизведенные со всей отчетливостью при­
стального наблюдателя" [19]. В "Рубке леса" нет развернутых картин приро­
ды, имеющих самостоятельное художественное значение, как в "Набеге", и :
полностью снято противопоставление жизни природы и военных сцен. Здесь
наблюдаются только небольшие пейзажные вкрапления в текст, в основном в
виде неблагоприятной унылой погоды - туман, дождь, сырость, холод, грязь.
Эти вкрапления имеют Двоякое значение. С одной стороны, они играют роль
природных трудностей, которые необходимо преодолевать военным, выпол­
няя свой долг, а с другой стороны, подчеркивают слияние в едином потоке
бытия жизни военных и природы. Вот лишь два примера:
"... туман заметно начинал белеть на востоке, сырость становилась ощутительнее, и
окружающие предметы постепенно выходили из мрака. Я различал уже зеленые лафеты и
ящики, покрытз^о т5ПУ1анной сыростью медь орудий <...> и ряды пехоты с их светлыми
штыками... "(11,52)
"Туман уже совершенно поднялся и, принимая формы облаков, постепенно исчезал в тем­
но-голубой синеве неба; открывшееся солнце ярко светило и бросало веселые отблески на
сталь штыков, медь орудий, оттаивающую землю и блески инея."(П,68)
В рассказе "Рубка леса" природа не имеет самостоятельного значения,
ее многообразие ограничено и во многом урезано.

107
Значение пейзажных зарисовок в поздней повести Толстого "Хаджи-
Мурат", напротив, значительно возросло по сравнению с ранними рассказа­
ми. Уже пролог повести представляет собой необычный пейзаж, которому
ученые дают самые разнообразные жанровые определения - «пейзаж-
рассуждение», «пейзаж-исповедь», «пейзаж-аллегория», «пейзаж-притча»,
причем каждое из этих определений имеет право на существование и отража­
ет только одну из граней этого чудо-пейзажа. Смысловому же толкованию
этой зарисовки посвящаются целые статьи, и в каждой работе о "Хаджи-
Мурате" содержатся указания на новые оттенки мыслей и чувств, заключен­
ных в ней. Поистине неисчерпаемая картина, созданная гением на века.
В современном толстоведении существуют крайне противоречивые ин­
терпретации проблемного содержания пролога повести "Хаджи-Мурат". Од­
ни считают, что главное в нем - это противопоставление первозданной красо­
ты природы и разрушающей ее цивилизации. Так, В.А.Ковалев пишет: "Ги­
бель цветка вызывает осуждение человеческой деятельности, которая уродует
природу с ее красотой и силой жизни. Красота природы резко контрастирует
с отвратительными действиями человека" [20]. Противоположные мысли вы­
сказывает З.П.Оконь в статье, специально посвященной идейно-
композиционным функциям пролога. "Толстой ни в коей мере не подвергает
сомнению правомерность действий человека, направленных на обеспечение
жизни людей, даже если они связаны с уничтожением поэтической прелести
природы. Он сам и его герои охотятся, косят, пашут (да еще с каким вооду­
шевлением!), уничтожая при этом миллиарды "разнообразных живых су­
ществ, разнообразных растений» [21]. Сразу хочется указать на неточность
исследователя. В приведенной цитате смешиваются разные периоды жизни и
творчества Толстого: в поздних произведениях писателя нет воодушевленно­
го описания охоты, а сам он в последние десятилетия не только отказался от
охоты, но и стал вегетарианцем. Что касается очерченного выше спора, то,
чтобы определиться в нем, необходимо всесторонне и детально проанализи-

108
ровать не только идейно-смысловую суть пейзажа пролога, но и сюжетику
пролога, которой в исследованиях почти не уделялось внимания.
Каждый элемент пейзажа в прологе необычайно символичен, особенно
поле. "Поле - аллегория жизни пестрой и бесконечно разнообразной", - пи­
шет В.А.Туниманов [22]. Но никто из исследователей до сих пор не обратил
внимания на то, что в прологе как бы два поля: одно - "природное", сотво­
ренное исключительно Богом, другое - культивируемое человеком. Красоту и
богатство первого писатель передает через описание цветов собранного им
букета, отмечая разнообразие формы, цвета и запаха каждого цветка. Образ
второго поля дан после пахоты:
"Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни од­
ной травки, все бьшо черно. "Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько
уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни, - ду­
мал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля"
(Х1¥,23).
Образ "мертвого черного поля" противопоставлен "природному", и на
его фоне вызывает трагическое ощущение у читателя. Автор замечает, что
это деяние необходимо человеку "для поддержания своей жизни". Таким об­
разом, в прологе писатель не только противопоставил жизнь природы и чело­
века, но и выразил идею их неизбежного взаимопроникновения. Здесь худо­
жественно обозначена одна из важнейших проблем человеческого бытия -
проблема свободы и необходимости, которая в толстовских произведениях
почти всегда является главной.
Знаменательно, что в писательском кругозоре в прологе особо акценти­
руется разрушительная по отношению к природе деятельность человека, ко­
торая продиктована не только насущной материальной потребностью. Сам
автор, поддаваясь эстетическому чувству, рвет цветы, но тут же показывает
губительность для природы даже таких "безвинных" желаний человека.
"Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в ка­
наву и, согнав шмеля, принялся срывать цветок. <...> я бился с ним минут пять, по одному
разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже бьш весь в лохмотьях, да
и цветок уже не казался так свеж и красив" (Х1¥,22-23).

109
Словосочетание "мне вздумалось" имеет оттенок произвола, капризно­
сти побуждения и показывает недостаточную мотивированность поступка.
Включение же в этот эпизод "заснувшего шмеля" дает читателю возможность
увидеть в незначительном и обычном действии человека небрежное отноше­
ние ко всему живому. Автор так и пишет - "погубил цветок", да еще напрас­
но: он "не подходил к нежным цветам букета". Через абзац он снова призна­
ется в произволе и бессмысленности своих действий: "цветок я напрасно со­
рвал и бросил".
Параллельно художник вводит в пейзаж пролога описание другого кус­
та "татарина", который "был переехан колесом" во время пахоты. Писатель
детально изображает насилие, совершенное над этим цветком, который он
очеловечил: наделил глазами, руками, "внутренностями", но не показывает
человека как сеятеля. Поэтому вопрос об оправданности насилия над кустом
"татарина" и над миллионами "его братий кругом" остается открытым. В
прологе автор прямо характеризует человека как "разрушительное, жестокое
существо". Поэтика повести как бы призвана ответить и на вопрос, разумна
ли хозяйственно-экономическая деятельность человека в целом.
Повесть "Хаджи-Мурат" посвящена историческим событиям, поэтому
поставленные философские проблемы имеют непосредственное отношение и
к историческому процессу, на что неоднократно обращали внимание иссле­
дователи. Однако толстовская историософия, запечатленная в "Хаджи-
Мурате", не всегда правильно прочитывалась, ее пытались интерпретировать
в духе идей исторического материализма. Так, в одной из последних работ
читаем: "Судьба репья выражает образно судьбу человека в ходе историче­
ской необходимости", и далее им формулируется идейный стержень повести
как "столкновение двух сил - частной жизни, борьбы за самосохранение и ис­
торической Необходимости" [23]. Это яркий пример искажения авторского
миропонимания.

110
Для позднего Толстого исторический процесс совершается не сам по
себе, а в результате жизнедеятельности конкретных людей, с которых худож­
ник не только не снимает ответственности, а, наоборот, направляет пафос
своих произведений - и художественных, и философских, и публицистиче­
ских - на то, чтобы пробудить самосознание каждого участника больших и
малых исторических дел, напомнив ему о его персональной ответственности
перед высшим законом бытия за все содеянное им и его ближними зло. Тол­
стой и с себя не снимает нравственной ответственности за состояние совре­
менной цивилизации, поэтому в прологе повести "Хаджи-Мурат" он выступа­
ет в роли не только рассказчика, но и героя и подвергает свои действия само­
критике. К тому же, он был непосредственным участником кавказской войны,
отсюда художественный приговор, вынесенный в повести этой войне, отчасти
касается и его. Гипертрофированная совесть Толстого не позволила ему са­
моустраниться и как биографическому автору.
Не согласуются с толстовской логикой и следующие рассуждения Х.Ш.
Точиевой: «Исторического Хаджи-Мурата надо было подчинить единой ав­
торской установке - сделать акцент на жизнелюбии, воле, смелости, чтобы
явственнее выглядел трагизм его гибели и жестокость
торжества Необходимости над Случайностью /параллель: репей - вспаханное
поле/» [24]. Но заметим, что категория случайности у Толстого не может
быть связана ни с судьбой человека, но и с судьбой цветка, ибо они для него
самоценны.
Ученые до сих пор не обратили внимания на то, что в прологе зашиф­
ровано толстовское осмысление трех евангельских притч о сеятеле, поэтому
недооценивают религиозный подтекст повести "Хаджи-Мурат". Религиозным
установкам писателя они придают более локальное значение, тогда как все
«несущие конструкции» художественной структуры "Хаджи-Мурата" скреп­
ляются на различных уровнях именно христианскими идеями писателя. Иг-

111
норирование этого факта приводит к перекосам в восприятии ценностной ие­
рархии автора, искажениям замысла произведения.
В работе "Соединение и перевод четырех евангелий" Толстой объеди­
няет притчи о сеятеле в одну подглавку третьей главы. Первая притча о сея­
теле Евангелия от Мф.ХШ,1-9: "...вышел сеятель сеять" и семя "оное упало
при дороге", "иное на каменистое место", "иное в тернии", а еще иные попали
на добрую землю...". Толстой считает, что в этой притче отражено "крайнее
представление о том, что есть Бог, который дал жизнь миру, и зачем и как
он дал жизнь миру. <..,> Как севец не заботится о каждом отдельном зерныш­
ке, так и Бог не заботится о каждом отдельном человеке. Как севец заботится
об урожае, зная, что, несмотря на пропажу многих зерен, урожай будет, сеет
повсюду; так и Бог сеет повсюду, зная, что несмотря на гибель многих, уро­
жай будет" (24,174).
Другая притча о сеятеле из Евангелия от Мр.1¥,26-29: "И сказал: Цар­
ство Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и
встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он..." Ее Толстой
трактует так же, как первую, находя в ней "ту же мысль о том, как мы можем
понимать Бога и образ з^астия его в жизни мира» (24,178).
Наконец, третья притча о сеятеле и плевелах из Евангелия от
Мф.Х111.24-30: "...Царство небесное подобно человеку, посеявшему доброе
семя на поле своем. Когда же люди спали, пришел враг его и посеял между
пшеницею плевелы и ушел. <...> Оставьте расти вместе то и другое до жатвы;
и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их; а
пшеницу уберите в житницу мою". По Толстому, здесь опять выражена та же
мысль, "но с новым и глубокомысленным значением, даюпщм прямой ответ
на вопрос людей о том, что есть зло и как должен человек понимать зло и от­
носиться к нему» (24,179). По мнению Толстого, отвечая на первый вопрос,
Христос объясняет своим ученикам, "что зла для Бога - сына человеческого -
нет. Он есть Бог жизни и блага и не знает зла" (24,183). Трактуя слова Христа,

112
Толстой пишет, что раз для Бога нет зла, то "он не может желать уничтожить
его. Желание уничтожения зла есть зло и может быть в людях, а не в нем"
(24,183). В этой притче Толстой увидел и выражение идеи Христа "непротив­
ления злу силою", которая здесь подана, с одной стороны, но которая впо­
следствии будет развита Христом всесторонне в цельное и стройное учение.
На второй вопрос, что есть зло для человека, по мысли Толстого, Хри­
стос отвечает, что "всякий человек, перенося свою жизнь в сына, в духа, не
может знать зла и потому не может противиться ему" (24,183). Объясняя в
свою очередь слова Христа, Толстой пишет: "...то, что мы называем злом,
есть свободное удаление от света и погибель, про которую сказано в беседе с
Никодимом, есть то, что свет пришел в мир, а люди ушли от него" (24,183).
Следует обратить внимание и на толстовский перевод смысловых поня­
тий последней притчи (Евангелия от Мф. Х111,37-39): "Хозяин сеет хорошие
семена - это сын человеческий. Поле - это мир людей. Добрые семена - это
сыны царствия Бога, кистерь (так Толстой переводит плевелы. - Т.К:) - это
дурные люди. Чужой - это соблазн. Уборка - это конец жизни земной; жнецы
- это власть Бож:ия" (24,181-182). Здесь можно различить объяснение симво­
лической и иносказательной основы пролога повести "Хаджи-Мурата", без­
условно, художественно переработанной писателем в соответствии с замыс­
лом произведения. Хозяин - сын человеческий - христианские заповеди, поле
- мир людей, аллегория жизни, сев - деяния людей, семена - добрые и дур­
ные поступки людей, чужой - соблазн людей, уборка урожая - конец земной
жизни людей - победа над ними власти земной или власти Божьей.
Нетрудно заметить, что уже в прологе зрительный и смысловой планы
сопряжены с миром природы («природное» поле [25]). Толстой хорошо осоз­
навал начавшееся в его время тотальное наступление человеческой цивилиза­
ции на природу, которая до этого была саморегулирующейся системой. Писа­
тель понимал, что грядет новая эра в жизни человечества, и стремился в сво­
ем художественном завещании заставить читателя всесторонне задуматься

113
над проблемой - человек и природа, осознать возможную разрушительную
энергию людского своеволия.
В прологе воплош;ен христианский взгляд на мир: человек живет в пре­
красно созданном мире, где все взаимосвязано и где ему необходимо лишь
осознать границы своей свободы, чтобы не разрушать мир и самому жить ра­
зумно. Оценка цивилизации и самокритика в действиях автора тоже даны с
точки зрения христианского идеала любовного отношения ко всему живому.
Вряд ли можно согласиться с З.П.Оконем, который утверждает, что " в про­
логе не выражена идея непротивления" [26]. Дело в том, что все исследовате­
ли понимают толстовское сравнение репья с Хаджи-Муратом слишком бук­
вально и принципы насильственной борьбы героя автоматически приравни­
вают к природным, естественным формам сопротивления растения. Примеры
приводить излишне, они содержатся в любой работе о повести. Другая при­
чина подобных суждений - это недостаточно точная интерпретация смысла
христианской заповеди непротивления злу насилием, которую Толстой нико­
гда не понимал как беспринципную покорность и смирение перед сущест­
вующим в мире злом. Напротив, он всегда говорил и писал, что ненасильст­
венное сопротивление злу требует от человека еще большего мужества и
стойкости. Вот к примеру выдержка из дневника писателя 1897 г.: «Самое
обыкновенное суждение о христианстве, особенно у новых ницшеанских рас-
судителей, что христианство это - отречение от своего достоинства, слабость,
покорность. Как раз напротив: истинное христианство прежде всего требует
высшее сознание своего достоинства, страшную силу и непоколебимость»
(53,480). Поэтому идею борьбы, но в иных формах, в разнообразных видах
духовного противления, поздний Толстой, как и ранний, никогда не выносил
"за скобки" своих сочинений.
Пролог начинается тремя предложениями: "Я возвращался домой по­
лями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить
рожь" (Х1¥,22). По тонкому замечанию П.В.Палиевского, «их мог бы напи-

114
сать Пушкин - простота, ритм, гармония» [27]. Здесь, как и во всей повести,
ключ к разгадке - пушкинская "бездна пространства" (Н.В. Гоголь) в каждом
слове. Художник сразу как бы обозначает выбранный им масштаб изображе­
ния, вводя в текст следуюш;ие понятия: человек - природа - цивилизация -
неистребимость жизни [28]. Толстой не случайно столь масштабное повест­
вование начинает с субъекта речи, в наибольшей степени приближенного к
нему. В этом, с одной стороны, можно усмотреть черты крайнего индиви­
дуализма мышления, за что Толстого часто критиковали оппоненты, а с дру­
гой - антропоцентризм русской литературы и философии, который, в творче­
ском гении Толстого, художника и мыслителя, находит яркое воплощение.
Итак, уникальным пейзажем пролога художник изображает зарождение
замысла [29] и одновременно как бы формулирует творческую задачу повес­
ти "Хаджи-Мурат" - с христианской точки зрения выразить "посредством
сцепления образов и сцен" свое понимание духовно-нравственного состояния
современного мира.
В самом тексте повести развернутые пейзажи писатель использует
только дважды в узловых моментах сюжета, кульминационных по своей сути.
Один из них - кульминация в изображении кавказской войны - разорение
русскими войсками чеченского аула; другой - кульминация в судьбе главного
героя - побег Хаджи-Мурата.
Сцену набега на горский аул с двух сторон обрамляют картины приро­
ды. Пейзаж в начале этой сцены по своему идейному содержанию предельно
близок прекрасным панорамным картинам природы в рассказе "Набег", но те
же мысли автор передает в значительно более концентрированном виде, уси­
ливая антивоенную направленность каждого элемента пейзажа. Ударным
смысловым элементом пейзажа Толстой выбирает здесь не нейтральное в на­
циональном плане звездное небо, а - горы, создающие национальный колорит
местности, куда пришла война. Если сравнить самое развернутое описание

115
гор В "Набеге" с тем, что дано в "Хаджи-Мурате", то видно, что автор, разви­
вая мотив красоты природы, дополняет его мотивом вечности и величия.
"Прямо перед нами, на темной лазури го- "...еще впереди - таинственные черные горы,
ризонта, с поражающей ясностью видне- покрытые лесом, за черными горами - еще
лись ярко-белые, матовые массы снего- выступающие скалы, и на высоком горизон-
вых гор с их причудливыми, но до ма- те - вечно прелестные, вечно изменяющие-
лейших подробностей изящными тенями ся, играющие светом, как алмазы, снеговые
и очертаниями"(11,12).
горы"(Х1¥,95).
Примечательно, что в "Рубке леса", где Толстой воспевает подвиг про­
стых русских воинов, горы вообще ни разу не упоминаются, а о символе при­
роды России - березе - солдат поет песню.
Другой элемент данного пейзажа - "лучи солнца" - напрямую перекли­
кается с пейзажными зарисовками в рассказе "Рубка леса". Там с рассветом
рассказчик начинает видеть "покрытую туманной сыростью медь орудий" и
пехоту "с их светлыми штыками", затем сказано, что "солнце... бросало весе­
лые отблески на сталь штыков, медь орудий". В "Хаджи-Мурате"
- "лучи его /солнца. - Т.К./ были так ярки, что больно было смотреть на сталь шты­
ков и на блестки, которые вдруг вспыхивали на меди пушек, как маленькие солнца"
(XIY,95).
Эта замена эпитетов "светлый" и "веселый" на словосочетание "больно
смотреть" наглядно свидетельствует о переакцентировке авторской оценки
происходящего. В "Хаджи-Мурате" запечатлено полное неприятие всей ат­
рибутики войны, а созданная автором параллель настоящего солнца и "ма­
леньких солнц" на меди пушек призвана "подтолкнуть" сознание читателя к
серьезным размышлениям нравственно-этического порядка.
При описании речки в ранних рассказах автор употребляет опять-таки
нейтральные в оценочном плане эпитеты: "берега небольшой речки" или "бы­
стрый ручей" ("Рубка леса"). Более того, в "Набеге" например стремитель­
ность течения горных рек художник использует для изображения природ­
ных трудностей, которые приходится преодолевать лошадям и военным во
время переправы:
"Пехотные солдаты, буквально в одних рубахах, поднимая над водою ружья, на ко­
торые одеты бьши узлы с одеждой, схватясь человек по двадцати рука с рукою, с замет­
ным, по их напряженным лицам, усилием старались противостоять течению"(П,24).

116
в повести «Хаджи-Мурат» все трудности кавказской войны, связанные
с переправой через горную речку, автором вынесены «за скобки» повествова­
ния, в пейзаж включена только одна фраза: "Позади была только что перей­
денная отрядом быстрая чистая речка" (Х1¥,95). Первый эпитет содержит
только природную характеристику горной реки, а второй в подтексте имеет
оценочный оттенок, так как работает на основной смысловой контекст данно­
го пейзажа, красота и гармония которого противостоят хаосу и ужасам вой­
ны.
В пейзаже перед нападением на аул впервые уже непосредственно в
текст повести художник вводит аллегорию жизни, созданную в прологе. Пе­
ред читателем вновь возникают картины двух полей - "впереди - обработан­
ные поля и луга с неглубокими балками". Затем на протяжении всей главы о
набеге художник несколько раз заставляет работать образ поля на объемное
воссоздание разрушительных последствий войны как для первозданной, так и
для окультуренной человеком природы.
"Отряд свернул с хорошей дороги и повернули на малоезженнзто, шедшую среди
кукурузного жнивья, и стал подходить в лесу, когда - не видно, откуда - с зловещим сви­
стом пролетело ядро и ударилось в середину обоза, подле дороги, в кукурузное поле,
взрыв на нем землю"(ХГУ,95). Отступая после разрушения отряд вновь "растянулся по ку­
курузным полям и лугам" (Х1У,9б).
Особо необходимо отметить ту роль, которую играет пейзаж в рас­
крытии внутреннего мира Бутлера, выбранного художником в этой сцене для
крупного плана. Пейзаж помогает Толстому показать духовную ущербность
офицера, его беспечность и легкомыслие. Художник на фоне прекрасной кар­
тины природы заславляет героя испытывать два взаимоисключающих чувства
- "радость жизни" и восторг "опасности смерти". Это не причуда художника
и не желание создать экзотический характер, а отражение одной из губитель­
ных граней человеческой натуры. Поэзия роковой ифы со смертью дает че­
ловеку возможность ощутить пьянящую иллюзию полной свободы. По Тол­
стому, эта пагубная страсть является одной из внутренних причин, побуж­
дающих людей воевать, она рождает чувство воодушевления войной, состоя-

117
ние, которое писатель всесторонне исследовал во многих своих произведе­
ниях о войне.
Картина природы, замыкающая ситуацию разорения аула, вмонтиро­
вана в рассказ о моционе Бутлера перед утренним чаем, она способствует
раскрытию уже не просто противоречивости натуры героя, не просто его лег­
комыслия, а ужасающей степени его нравственного отупения. В этой зари­
совке есть прямая перекличка с "лучами солнца" первоначального пейзажа.
Теперь при описании солнца к словосочетанию "больно смотреть" художник
подбирает дополнение "на освещенные им мазанки правой стороны улицы"
(Х1У,98), чтобы оно вызвало в сознании читателя ассоциативный ряд, связан­
ный с вчеращним разрущением подобных ухоженных жилищ мирного селе­
ния.
"Бутлер смотрел на горы, дышал во все легкие и радовался тому, что он живет, и ,
живет именно он, и на этом прекрасном свете. Радовался он немножко и тому, что он так
хорошо вчера вел себя в деле и при наступлении и в особенности при отступлении, когда >
дело было довольно жаркое..." (ХГУ, 98)
Нравственное одичание Бутлера достигает такого уровня, что он не в
состоянии осознавать явного кощунства своих чувств и мыслей. Наслаждаясь
красотой гор, свежестью утра, русский офицер одновременно радуется сча­
стью жить и счастью убивать людей, ни на минуту не задумываясь о том, что
после его вчеращнего "хорошего поведения" многим горцам уже никогда не
придется любоваться с детства родными исполинами. Всего этого не пони­
мает герой, но художник заставляет понять это читателя.
Пейзаж второй кульминационной сцены повести - побег Хаджи-
Мурата - наиболее компактный. Местоположение пейзажа в структуре сюже­
та стимулирует сознание читателя воспринимать его еще более символично,
чем другие.
"С утра бьш туман, но к завтраку погода разгулялась, и солнце блестело и на только
что распустившейся листве, и на молодой девственной траве, и на всходах хлебов, и на ря­
би быстрой реки, видневшейся налево от дороги "(ХГУ, 129).
Примечательно, что каждый элемент этого пейзажа часто используется
в художественной практике для символического обозначения одной из граней

118
человеческого бытия. Главенствующее положение занимает здесь солнце, оно
освещает и объединяет все другие элементы, В мировой культуре солнце все­
гда символизирует основную животворящую силу земной жизни. Утро - сим­
вол начала жизни, туман - иллюзии, лес - заблуждения, поле - символ бытия,
хлеб символизирует насущные потребности, река - быстротечность жизни,
дорога - жизненный путь отдельного человека, Хаджи-Мурат, убегая от пре­
следования, выбрал путь налево. На этот "левый" путь главного героя автор
часто указывает в тексте, и тем самым, следуя за христианской символикой,
подчеркивает, что герой заблудился, выбрал дорогу не правую, а дьяволь­
скую, гибельную.
В последнем пейзаже, как и в первом, также присутствует аллегория
двух полей. Обращает на себя внимание календарная привязка этой аллего­
рии в каждом отдельном случае. В прологе - «самая середина лета», время,
жатвы. В сцене набега - зима, время подготовки к посевным работам. А чем
заняты люди? Они уродуют взрывами бомб поля, разрушают жилища, уби­
вают себе подобных. Наконец, в третьем пейзаже - весна, время вечного об­
новления жизни, возрождения природы, что и запечатлено в зарисовке.
"Солнце блестело" на "распустившейся листве и на молодой девственной
траве". Блестит оно и на поле, обработанном человеком, "на всходах хлебов".
Однако вечному естественному закону рождения жизни противостоят заклю­
чительные сцены повести, где люди убивают друг друга и все живое, В кон­
тексте притч о сеятеле семена, которые персонажи повести сеют весной на
своем жизненном поле, можно назвать дурными, ложными, предназначенны­
ми на погибель.
Далее в ситуации побега художник вводит в зрительный ряд повество­
вания рисовые поля (именно до них добирается Хаджи-Мурат со своими мю­
ридами), одно из которых "всегда <...> весной <...> залито водой и преврати­
лось в трясину". Это поле наиболее пострадало: его варварски топчут и Хад­
жи-Мурат со своими мюридами, желавшими через него пройти к реке, и Кар-

119
ганов "с сотней милиционеров и казаков", окруживших беглецов, и "человек
двести" из отряда Гаджи-Ara, подоспевших на помощь русским военным.
Показательно, что в ранних рассказах Толстого о кавказской войне
войска могут двигаться по "роскошному лугу" ("Набег"), или "по каким-то
непаханым бесснежным полям" ("Рубка леса"), в крайнем случае "по вспа­
ханному полю" ("Набег"), но ни разу там войска не топчут засеянных полей.
Насколько образ поля в ранних рассказах далек от религиозного подтекста
этого образа в "Хаджи-Мурате", хорошо видно на примере из рассказа "На­
бег":
"... тридцать солдат <...> с ружьями в руках и мешками на плечах насилу-насилу
бежали по вспаханному полю. Они спотыкались, но все продвигались вперед и кричали"
(11,30).
Тут поле всего-навсего дополнительное препятствие, которое с трудом
преодолевают военные.
В повести "Хаджи-Мурат" вырисовывается следующая картина: из не­
скольких полей, отнятых человеком у природы для своих насущных потреб­
ностей, им же самим не загублено только одно - со всходами хлебов. В конце
повести вдумчивому читателю становится ясно, что страдания "мужественно­
го" куста "татарина", перееханного колесами, и гибель "миллионов его бра­
тии", скорее всего, напрасны. Созидательная сторона человеческой деятель­
ности выглядит ничтожной в сравнении с разрушительной. Поле - аллегория
жизни - удивительно наглядно иллюстрирует толстовское понимание холо­
стых кругооборотов современной цивилизации, работающей на самопогло­
щение и при этом уничтожающей девственную гармонию природы. Первона­
чально заданная трагическая тональность аллегории сохраняется на протяже­
нии всей повести, усиливается к концу и создает наряду с другими элемен­
тами поэтики пафос подлинной трагедии современного мира.
Следует добавить, что в повести "Хаджи-Мурат" от войны гибнут и
деревья, воспроизведенные как природой, так и выращенные человеком. Их
расстреливают вместе с людьми - "пулька... щелкнулась в дерево" (XIY,43),

120
уничтожают вместе с жилищами - "были поломаны и обожжены посаженные
стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья" (Х1¥,98) и бес­
смысленно вырубают целыми лесными массивами.
Важное и значимое место в создании природного мира художественных
произведений занимают животные. В ранних рассказах Толстого о кавказской
войне присутствие и роль животных в тексте полностью соответствовали ав­
торскому замыслу каждого рассказа. В "Рубке леса", как сказано выше, при­
рода имеет локальное значение, поэтому в рассказе не упомянуто ни об од­
ном животном, кроме лошади, ни об одной птице. Что же касается лошади, то
она введена в текст только как необходимый атрибут военного хозяйства.
Например,
"...только по фырканью и редкому топоту можно было разобрать в этой непрони­
цаемой темноте, где стоят запряженные передки и ящики..." (11,52).
А вот пример, где присутствие лошади только подразумевается:
раненого "положили на повозку", "я подошел к повозке, на дне ее, ухватясь руками
за края, лежал раненый" (11,70).
Об убийстве лошадей говорится сухо, правда, в одном ряду с челове­
ком: "в артиллерии выбыли из строя всего один Веленчук и две лошади"
(П,72).
В "Набеге" природа занимает одно из главенствующих мест в идейно-
смысловой структуре рассказа, поэтому здесь читатель с представителями
фауны встречается довольно часто. Так, описывая «исполненные прелести
звуки ночи», волонтер перечисляет обитателей местности, по которой про­
двигается отряд: и "далекий заунывный вой чакалок", и "звонкие однообраз­
ные песни сверчка, лягушки, перепела..." (11,21). Рассказчик не раз упоминает
о том, что тяготы войны делят с человеком самоотверженные лошади. На­
пример,
"из лесу выбежала испуганная лошадь, и в опушке показались солдаты, выносив­
шие убитых и раненых" (11,31);
или: "форштатский солдат вел худую, разбитую лошадь, с навьюченными на нее
двумя зелеными ящиками, в которых хранилась фельдшерская принадлежность" (11,31).

121
Однако в "Набеге", несмотря на военные действия, не убито ни одно живот­
ное, более того, молоденький прапорщик спасает "белого козленка", которо­
го хотели зарезать казаки.
Животный мир повести "Хаджи-Мурат" в значительно большей степе­
ни богат и разнообразен, чем в рассказе "Набег". Художник населяет его пти­
цами и животными как дикими, так и домашними. С самого начала повести
они создают контрастный звуковой фон: с одной стороны, "мычание коров",
"блеяние овец" и "перекликающиеся петухи", а с другой - "вой, визг, плач,
хохот шакалов" и "плач филина". Это звуковое оформление как бы художест­
венно отражает два возможных варианта развития цивилизации - или разум­
ное и бережное "общение" человека и природы, или трагический разлад. Тол­
стой со свойственным ему рационализмом мышления считал, что все зависит
от духовного выбора человеческого разума. Однако современное состояние
цивилизации художник оценивал как катастрофическое и тупиковое. Эти тра­
гические предчувствия писателя нашли воплощение и в развитии анимали­
стических мотивов повести "Хаджи-Мурат".
В повести почти нет животных, которым воюющие люди не причинили
бы неудобств или страданий. Красивую козью парочку солдаты во время по­
хода на горный аул хотели "штыками заколоть", но животных спасли горы,
куда они, "как птицы, умчались". В конце повести пришла весна и распелись
соловьи, но человек с ружьем постоянно заставлял их умолкать. Коровы, ов­
цы, петухи в повести остались без крова, так как все сакли аула были разру­
шены, и "голодная скотина" "ревела", так как ей "нечего было дать". Пчел
солдаты сожгли, кур "ловили и стреляли". Следует отметить, что эпизод с ку­
рами есть и в "Набеге", но там он выглядит почти невинно. Один солдат,
"расставив руки, старается поймать двух кур, которые с кудахтаньем бьются
около забора" (11,26).
В животном мире повести важное место принадлежит лошадям. Их
здесь много. Автор, упоминая о конных русских и джигитах, нигде не вьшус-

122
кает из поля зрения коней, хоть несколько слов, но скажет о них или просто
обозначит их присутствие в тексте. Древний сюжет о неразрывной участи ко­
ня и всадника разработан в повести Толстого в разных вариантах. Среди жи­
вотного мира повести лошади больше других пострадали от людской вражды
и злобы. Заканчивается же повесть настоящей трагедией для лошадей. Ее
предвосхищает горская песня, где опоэтизирована гибель удалого джигита
Гамзата. Горцы воспринимают эту песню как религиозный гимн борьбы за
газават. Мюрид Хаджи-Мурата "при самом конце песни громко закричал: "Ля
илляха иль алла" (Х1¥,123). Это одно из главных мусульманских молитво-
словий, оно означает - нет Бога, кроме Бога. Чтобы читатель вдумался в
смысл этой песни, автор пересказывает ее содержание. Вот небольшой отры­
вок:
"... Гамзат угнал с своими молодцами с русской стороны табун белых коней. <...>
потом его настиг за Тереком русский князь и <...> окружил его<...> Гамзат порезал лоша­
дей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до »
тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах и кровь в жилах"(Х1¥,122).
В этой песне ужасает прежде всего крайняя степень жестокости и бес­
пощадности по отношению к ни в чем неповинным животным. В ней, с точки
зрения мировоззрения позднего Толстого, нет никакого религиозного содер­
жания, а есть только поэтизация людской ненависти и насильственной борь­
бы. В толстовском понимании "религия есть определение отношений челове­
ка к началу всего», т.е. к Богу. По Толстому, для всех людей "истинная вера
одна - любовь ко всему живому" (45,21).
В последней главе повести изображению лошадей уделено особое вни­
мание. Лошади здесь даны в основном крупным планом и «индивидуализи­
рованы», каждая из них имеет свою судьбу, их жизнь и смерть даны парал­
лельно жизни и смерти хозяина. Побегу Хаджи-Мурата предшествует спор
казаков сопровождения о том, что их старший, "молодой, кровь с молоком",
урядник Назаров, не сможет на своем мерине обогнать "белого кабардинца"
Хаджи-Мурата, которым они завистливо любуются. Назаров в споре не усту­
пает товарищам и надеется на удаль "своего доброго, крупного, рыл<его, гор-

123
боносого мерина". По этой развернутой характеристике читателю легко зри­
тельно представить красавца-мерина и почувствовать наслаждение седока,
"когда он, слившись в одно существо с доброю, сильною лошадью, летел по
ровной дороге за Хаджи-Муратом" (Х1¥,130). Белый кабардинец Хаджи-
Мурата сразу уловил дух соревнования, и всаднику трудно "сдерживать сво­
его разгорячившегося и слышавшего за собой лошадиный топот кабардинца"
(Х1У,130). Этот эпизод писатель смонтировал со сценой хладнокровного
убийства Хаджи-Муратом и его мюридами трех казаков сопровождения. Игру
людей "наперегонки" лошади быстро понимают и сразу включаются в нее, а
"игру в войну" "добрые" лошади понять не могут. «Назаров висел на шее но­
сившей его вокруг товарищей испуганной лошади. Под Игнатовым упала
лошадь, придавив ему ногу» (XIY,131). Лошадь Петракова после смерти хо­
зяина побежала за его убийцами, и им пришлось ее отгонять.
Во время побега Хаджи-Мурата автор акцентирует внимание читателя
на том, что основная нагрузка ложится на лошадей беглецов. Вот примеры:
"Проехав несколько верст по большой дороге, Хаджи-Мурат сдержал своего тяжело
дышавшего и посеревшего от поту белого коня..."(Х1¥,131) Или: "Лошади с звуком хло­
пания пробки вытаскивали утопающие ноги в вязкой грязи и, пройдя несколько шагов, тя­
жело дыша, останавливались" (Х1У,132).
Наконец, сцену гибели главного героя, в которой крупным планом изо­
бражено только две человеческие смерти, Элдара и Хаджи-Мурата, художник
символично начинает эпизодами смерти двух лошадей. Первый эпизод, как и
смерть Элдара, дан менее развернуто:
"... пуля попала в лошадь милиционера, которая шарахнулась под ним и стала па­
дать..." (Х1У,133).
Второй, как и смерть Хаджи-Мурата, дан более детально:
"Лошадь была ранена в голову. Она не упала, но, разорвав треногу, треща по кус­
там, бросилась к другим лошадям и, прижавшись к ним, поливала кровью молодую траву"
(Х1У,133).
Глубоко трагично, что в самую тяжкую, последнюю минуту жизни
лошадь ждет помощи и сострадания не от людей, которым верно служила
всю свою жизнь, а от своих сородичей.

124
В повести вырисовывается иезуитская логика человека: лошадей он
убивает чаш;е, чем других животных только потому, что они большие других
способны ему помочь и всечасно помогают. И это вновь подтверждает точ­
ность авторского определения, данного человеку в прологе - "экое разруши­
тельное, жестокое сутцество". В конструкции повести художник широко ис­
пользует прием, который М.Н.Эпштейн называет "двойной" или "обоюдной"
метаморфозой: животное приобретает человеческие черты, а человек - звери­
ные" [30]. Животные в повести, особенно лошади, одухотворены: они доб­
рые, преданные, самоотверженные, а люди, напротив, проявляют жестокость,
злую разнузданность страстей, какую-то первобытную хищническую крово­
жадность. При этом совсем нелогично выглядит то, что люди "обзывают"
друг друга, используя названия разных животных: русские солдаты называют
горца собакой, зверем; горцы русских - свиньями, собаками, крысами, паука­
ми, волками.
В целом природа повести "Хаджи-Мурат" упорядочена, стройна, ра­
зумна, она является свидетельством благой воли Творца. В этом плане особо
значимо сияние солнца, звезд, месяца, которые писатель использует и как
элемент художественного времени, и как символическое выражение духовно-
нравственного закона бытия (по Толстому, единого для всех), как символ
звездного космического времени.
Исследователи много пишут о том, что повесть напоминает творческую
манеру Толстого 50-60 годов, в ней запечатлена полнота и гармония "живой
жизни", ощущается "присутствие Бога молодости". Действительно, в "Хаджи-
Мурате" на новом витке находит воплощение уникальное "чувство природы",
присущее Толстому. На это обратил особое внимание И.А.Бунин: "никому,
может быть, во всей всемирной литературе не дано было чувствовать с такой
остротой всякую плоть мира» [31]. Ученые не раз отмечали, что необыкно­
венное богатство природоощущений находит отражение в повести не только
на уровне авторского сознания, но и на уровне «кругозора» главного героя.

125
ЧТО делает духовный облик последнего наиболее привлекательным. Близка к
природе и трудовая жизнь простых горских жителей и русских крестьян.
Не менее сильно в повести запечатлено и отпадение человека от приро­
ды. Цивилизация, вторгаясь в естественный строй жизни простых людей как
русских, так и горцев, из одних делает - солдат, из других - пьяниц, третьих -
заражает жаждой обогащения. Что же касается персонажей повести, зани­
мающих сколько-нибудь видное место в государственной иерархии, то для
них природа вообще не существует. Художник, рассказывая о времяпрепро­
вождении Воронцова-сына и Воронцова-отца, вводя в текст эпизоды, повест­
вующие о жизни высщих должностных лиц, вплоть до императора и имама,
изображает их существование как почти полностью отторженное от мира
природы. Например, Николай I, отправляясь на прогулку по набережной Не­
вы, не видит ни реки, ни неба, не способен наслаждаться свежестью морозно­
го утра. Примечательно, что и в речи этих героев не упомянуто ни об одном
природном явлении, ни об одном животном, ни об одной птице. Наконец, са­
мым стращным "безумием" человека, уничтожающим хрупкую гармонию и
красоту природы, предстает в повести война.
Возникает вопрос, как могут у Толстого (после всех ужасов насилия
над природой и людьми, которые писатель так выпукло изобразил в повести)
соловьи воспевать идею насильственной борьбы? А ведь именно это утвер­
ждают многие ученые и среди них В.Б.Шкловский: "Надо сопротивляться,
петь песни перед смертью, вставать, уже почти не имея сознания, и, умирая,
не чувствовать смерти. Пускай будет сопротивление бесконечно, как соловь­
иная песня весной. Так и надо жить, даже если не сможешь" [32]. И далее:
"Соловьи как будто подхватывают шум боя, сменяют его" [33].
"Соловьиное пение" исследователи правомерно комментируют как
блестящее художественное решение, способствующее раскрытию природного
богатства натуры главного героя. Пять раз в тексте двух заключительных
глав соловьи поют, и их пение слышит Хаджи-Мурат, и шестой раз они поют

126
потому, что автор выбрал "соловьиное пение" в качестве сюжетно-
композиционной точки текста повести, наполнив ее необыкновенно емким
смысловым звучанием, которое можно разгадывать бесконечно. "Соловьи­
ным пением" художник неожиданно разряжает трагический накал последних
глав и берет высокую, чистую ноту непоколебимой веры в торжество жизни и
любви к ней.
Верно о символике конца повести пишет П.В. Палиевский, указывая на
то, что она отражает «природное единство ... в обрамляющих главах»: в на­
чале - «вой шакалов», в конце - «соловьи и молодая трава» [34]. Но ученый
существенно сузил природную символику обрамляющих глав: в начале -
«мычание коров», «блеяние овец», «перекликающиеся петухи», «вой, визг,
плач, хохот шакалов», «плач филина» и свет звезд; в конце - свет месяца, ги­
бель лошадей, «молодая трава», которую «поливала кровью» умирающая ло­
шадь, солнце и «соловьиное пение». Эти дополнения позволяют значительно
расширить смысловые рамки вывода.
Символика природных элементов обрамляющих глав выражает слож­
нейший комплекс мыслей и чувств художника и мыслителя: с одной стороны,
его экологические тревоги и предчувствия [35], трагическое осознание со­
крушительной силы людского своеволия, убежденность в катастрофичности
безрелигиозной цивилизации, с другой - его веру в человеческий разум, в
возможность "разумной цивилизации", в гармонические отношения человека
и природы, в истину христианского идеала любви и сострадания ко всему
живому.
Подводя итоги сопоставительного анализа природного мира трех тол­
стовских произведений кавказского цикла, необходимо отметить, что сравне­
ние природоописаний ранних рассказов и повести «Хаджи-Мурат» убеждает
в том, что процесс осмысления Толстым военных событий на Кавказе был
динамичным и сложным.

127
Двойственность идейно-композиционных функций природы в «Набе­
ге», где природное бытие в начале противопоставлено военным сценам, а в
конце слито с ними, отражает попытку писателя, молодого воина, каким-то
образом согласовать свое нравственное чувство и тогдашние государственно-
политические воззрения.
Смысловая однозначность картин природы в рассказе «Рубка леса»,
полное слияние жизни военных и явлений природы в едином потоке бытия,
указывают на стремление художника увидеть историческую целесообраз­
ность в насильственном способе разрешения конфликтов между народами и
государствами.
Структурное и смысловое функционирование многочисленных и раз­
нообразных элементов природного мира в повести «Хаджи-Мурат» убеждает
в том, что Толстой после перелома в мировоззрении решительным образом
отказывается признавать законность вооруженной борьбы. В повести почти
нет ни одного элемента или детали природного мира, которые прямо или кос­
венно не отрицали бы войну и насильственную борьбу. Здесь последователь­
но отражены пацифистские взгляды позднего Толстого.
С высоты христианского взгляда на мир художник в кавказской войне
увидел не только трагический момент взаимоотношений двух народов, но за­
кономерный итог духовно-нравственного состояния современного мира.
Масштаб художественного полотна повести был увеличен не в последнюю
очередь за счет функционирования элементов природного мира повести.
Особую роль в этом плане сыграл образ поля, вобравший в себя христиан­
скую символику притч о сеятеле, что позволило Толстого напомнить читате­
лю об изначальной четкости границ добра и зла, об ответственности каждого
человека, каждой нации и человечества в целом за право духовного выбора, о
недопустимости потребительски-насильственного отношения к природе, о
тупике, в который завело человечество развитие безрелигиозной цивилиза­
ции. Тональность, сопровождаюпдая функционирование образов и деталей

128
природного мира повести, свидетельствует о том, что это - глубоко трагиче­
ское произведение художника.
Что же касается писательской манеры позднего Толстого, то по сравне­
нию с ранними рассказами наблюдается большая органическая сопряжен­
ность структурных и смысловых функций природы, повышение роли и зна­
чимости природного мира в художественной концепции произведения, суще­
ственное расширение анималистических мотивов, усиление символической
нагрузки элементов и деталей природоописаний. В повести "Хаджи-Мурат"
художник активней использует природоописания для раскрытия внутреннего
мира героев, для характеристики жизненного уклада различных сословий,
народов и человеческого общества вообще. При этом произошло количест­
венное сокращение пейзажей, что обусловлено установкой позднего Толстого
на строжайшую экономию художественных средств.

129
Глава III
Образ Хаджи-Мурата и авторское отношение к герою
Место и роль образа Хаджи-Мурата в художественно-философской
концепции произведения, символика его гибели, авторское отношение к
главному герою, естественно, вызывали повышенный интерес у исследовате­
лей толстовской повести.
Егце в 1936 г. в одной из первых научных работ о повести Толстого,
Б.М. Эйхенбаум пишал, что в судьбе Хаджи-Мурата нашла воплош,ение
«главная, центральная идея повести, утверждение борьбы до последнего ды­
хания» [1]. Отношение автора к герою ученый трактует в основном как лю­
бование героикой несломленного борца.
В учебнике по «Истории русской литературы» (1956) Л.Д. Опульская,
преодолевая одномерное восприятие образа Хаджи-Мурата, отмечает в лич­
ности героя, с одной стороны, своекорыстные, властолюбивые черты, а с
другой - «незаурядные человеческие качества». По мнению ученого, вторая
сторона облика знаменитого горца больше интересовала писателя. Продол­
жая свои рассуждения, Л.Д. Опульская пишет: «Подлинным возвеличением
жизненной энергии и силы является изображение смерти Хаджи-Мурата, пе­
рекликающееся с изумительной песней о джигите Гамзате и с поэтическим
описанием красоты и мощи никому не покоряющегося татарина-репья. Па­
фос утверждения жизни, деятельности, борьбы «до последнего» проходит
через всю повесть, составляя основу ее оптимистического звучания» [2].
В.Шкловский в 1959 г. рассматривает образ главного героя не только в
героическом плане, но и в свете прямолинейных социологических установок:
«... все время ясен характер Хаджи-Мурат-крестьянина, лучшее, что в нем
есть, это борьба, месть за несправедливость. Он такой мужик, который уже
существует и в России, который становится ясным для Толстого теперь, ко­
гда придвинулась русская революция. В то же время этот мужик противоре­
чит представлению о каратаевщине» [3].

130
A.B. Келдыш в своей монографии 1975 г., посвяш;енной русскому реа­
лизму начала XX в., так же, как и Л.Д. Опулъская, отстаивает тезис о проти­
воречивости образа Хаджи-Мурата и стремится выявить, «что же было для
Толстого «святого» и «несвятого» в Хаджи-Мурате?» Отвечая на этот во­
прос, ученый во многом обосновано утверждает: «... «несвятым» для Тол­
стого было конкретное содержание веры Хаджи-Мурата, предполагающей
насильственную борьбу с врагом, но в то же время глубоко импонировало
писателю присутствие сверхличных устремлений, в жертву которых личность
приносит себя» [4]. Однако в ходе дальнейших рассуждений исследователь
смягчает сложность авторского отношения к герою: «...теневые, эгоистиче­
ские, своекорыстные черты Хаджи-Мурата <...> «прощаются» ему за яр­
кость, силу, цельность, полноту проявления природного начала, являющегося
источником героического в этом человеке» [5].
В обстоятельной и глубокой работе о повести «Хаджи-Мурат» 1979 г.
В.Я. Лакшин, казалось бы, отступает от общепринятого взгляда и признает,
что «гибель Хаджи-Мурата ужасна», но он акцентирует внимание на якобы
запечатленной в повести путанице в мировосприятии самого Толстого. «Ав­
деев, - пишет он, - умирает, покорно, по-христиански, со свечкой в руках и
словами прощения. Толстой сам мечтал умереть так - тихо и смиренно отой­
ти в иной мир. Но отчего тогда с такой силой сочувствия изобразил он ярост­
ное сопротивление Хаджи-Мурата?
В израненном и измученном Хаджи-Мурате бунтует естество, природа,
жизнь, бунтует и не дается смерти.
Толстой проповедовал кротость, но кротким никогда не был и по себе
знал цену героического стоицизма» [6].
B.А. Туниманов в своих статьях, посвященных повести, исследует спе­
цифику толстовского синтеза «история-искусство». В первой статье, опубли­
кованной в журнале «Русская литература» за 1984 г., им затрагивается вопрос
об авторском отношении к вере Хаджи-Мурата. Споря с В.Я. Лакшиным и

131
другими исследователями, он без опоры на окончательный текст повести ут­
верждает, что у писателя «отрицательного отношения к «вере» Хаджи-
Мурата <...> нет. Под «обманом веры», смущавшим Толстого в герое, он
подразумевал три измены Хаджи-Мурата хазавату и душевную борьбу как
следствие каждой измены...» [7].
В примечаниях к факсимильному изданию повести 1986 г.
В.А.Туниманов подробней объясняет свое понимание трагедии главного ге­
роя: «Трагично и безвыходно положение Хаджи-Мурата, судьба которого в
руках деспотов, не знающих жалости - Николая 1 и Шамиля. Хаджи-Мурат
герой обреченный: сказка о соколе поэтично и образно передает суть траге­
дии героя, попавшего в западню» [8],
В недавно вышедшей монографии о кавказских повестях Л. Н. Толсто­
го В.А. Туниманов, подытоживая свои размышления, пишет, что Толстой
«...не только не развенчивает «романтического» героя, но, вводя множество
точных «подробностей», демонстрирует, что у легенды есть прочное, жиз­
ненное основание. Объективный рассказ плавно перерастает в героико-
эпическую «Песнь о Хаджи-Мурате». Можно сказать, на последнем сюжет- . ,
ном витке «история» исчезает, трансформируется в легенду. Смерть Хаджи-
Мурата - символическое преодоление «реальности» - смыкается с притчей-
метафорой пролога, питая выраженную в ней оптимистическую философию
жизни» [9].
Следует отметить, что в последние два десятилетия в толстоведении
восторжествовал в основном одномерный и во многом однозначный подход к
образу Хаджи-Мурата. Так, в статье 1989 г. Х.Ш. Точиева утверждает, что
«от редакции к редакции действительные черты характера Хаджи-Мурата
(его властолюбие, корыстолюбие, двурушничество в отношениях с Шамилем
и русскими, его религиозный фанатизм, зависть и злоба к Шамилю, мсти­
тельность и хитрость) смягчаются, многие отрицательные черты отбрасыва­
ются. <.. .> Создается образ нейтральный во зле (невинный), ак-

132
тивный лишь в борьбе за самосохранение. Таким он должен был стать, чтобы
быть объектом властной исторической силы, которая смяла его» [10].
Л.Н. Морозко в работе о творчестве Л.Н. Толстого 1900-х гг. пишет:
«Хаджи-Мурат погибает, но остается несломленным. Татарник, измятый и
изуродованный, все-таки живет на перепаханном поле. Величественная и
гордая смерть не конец, а часть течения бесконечного потока жизни, вби­
рающего в себя и судьбы людей, и дыхание самой природы» [11]. А.П. Беде-
нок, анализируя портретные характеристики главного героя, также приходит
к однозначному выводу: «отношение самого художника к Хаджи-Мурату в
общем - положительное» [12].
Таким образом, гибель Хаджи-Мурата все исследователи повести пра­
вомерно рассматривают как ключевой момент авторского замысла, связанно­
го с образом главного героя, и в то же время как «идейное ядро всего произ­
ведения» [13]. Комментируя толстовское отношение к герою, и особенно
смысловое звучание заключительного сюжетно-композиционного узла про­
изведения, ученые с поразительным единодушием утверждают, что здесь
якобы в наибольшей степени обнаружил себя вышедший из-под контроля
Толстого-моралиста «мощный всплеск художественной энергии» Толстого-
писателя [14]. Будто бы художник наперекор себе как христианскому пропо­
веднику создает величественную картину героической борьбы Хаджи-
Мурата за самосохранение, любуясь силой его сопротивления, беспример­
ным мужеством и возмущаясь деспотизмом двзгх государственных систем,
вражда между которыми привела к гибели «естественного» и цельного чело­
века. При этом ряд исследователей признают двойственность авторского от­
ношения к главному герою, но последние сцены повести, однозначно прочи­
тываемые как апофеоз героического в Хаджи-Мурате, заставляют ученых
сглаживать сложность авторской оценки героя.
Религиозный же подтекст гибели Хаджи-Мурата исследователями до
сих пор не вскрыт, заключительные главы повести остаются во многом не-

133
прочитанными и неразгаданными, их значение в целостной художественно-
философской концепции произведения, по сути, еще не определено.
Пытаясь разгадать «тайнопись» художника, повествующего о трагедии
главного героя, прежде всего следует обратить внимание на сюжетно-
композиционное своеобразие последних четырех глав произведения. Куль­
минационное событие в жизни Хаджи-Мурата - его побег из добровольного
плена и последовавшая вслед за этим трагическая развязка - объединены ав­
тором в одну заключительную ХХ¥ главу и выделены приемом инверсии.
Эта предельная близость двух компонентов сюжета дает повод некоторым
исследователям смерть Хаджи-Мурата считать не развязкой, а кульминацией
повести [15].
Думается, больше правы те исследователи, которые ситуацию смерти
Хаджи-Мурата рассматривают как развязку сюжета; по крайней мере, это бо­
лее соответствует классическим канонам подлинно трагического произведе­
ния.
Ф.И. Евнин в своем детальном анализе финала повести вполне логично
к кульминации повести относит и ХХП-ХХШ главы, в которых раскрывается
мучительный процесс принятия Хаджи-Муратом решения действовать во
имя спасения семьи [16]. Правда, с исследовательской точки зрения целесо­
образней не смешивать, а выделять два плана изображения героя - внутрен­
ний и внешний. Тем более, что Толстой стремится четко прописать два сю­
жета - сюжет переживаний и сюжет событий. XXII - XXIII главы можно
считать внутренней кульминацией в судьбе Хаджи-Мурата.
В целом нельзя не согласиться с Ф.И. Евниным , что до этих глав ху­
дожник изображал Хаджи-Мурата «почти исключительно «со стороны» <.. .>
затрагивал душевный мир героя лишь редко, бегло и по частным поводам
(мстительные, честолюбивые помыслы в ночь перед выходом к русским —
гл.1¥; опасения и надежды во время пребывания у Воронцова-сына и у Мел-
лера-Закомельского - гл.У1)» [17]. Правда, последнее замечание исследова-

134
теля относительно того, что писатель приоткрывает внутренний мир героя
«по частным поводам», вряд ли справедливо [18]. В начале повести честолю­
бивые мечты и планы героя были для него главными ценностями жизни, на
этом и акцентирует внимание читателя художник, вводя в текст внутренние
монологи героя.
К выводам И.Ф. Евнина необходимо добавить, что, полностью не рас­
крывая до последних глав внутренней работы души Хаджи-Мурата, писатель
постоянно указывает на нее языком подтекста, используя внешние формы
проявления. Например: Воронцов-младший «протянул руку в замшевой пер­
чатке Хаджи-Мурату» и «Хаджи-Мурат, взглянул на эту руку, секунду по­
медлил, но потом крепко сжал ее...» (Х1¥,4б-47); или поведение героя после
просьбы Лорис-Меликова рассказать историю его жизни: «... Хаджи-Мурат
опустил голову и долго просидел так: потом взял палочку <...>, достал <...>
булатный ножик и начал им резать палочку и в одно и то же время рассказы­
вать» (Х1У,69). Выделенные словосочетания свидетельствуют о сложном
психическом процессе, протекающем в душе героя.
К тому же с самого начала повести Толстой подчеркивает напряжен­
ность внутренней духовной работы Хаджи-Мурата: то, он «внимательно
слушал и одобрительно кивал головой» (Х1¥,27); то «лицо его изменилось и
выступило выражение озабоченности» (Х1У,49); а иногда автор прямо заме­
чает: «Только одно было в нем особенное: это были его широко расставлен­
ные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза
другим людям» (Х1У,46); «он не только никогда не перебивал речи, но все­
гда выжидал, не скажет ли собеседник еще чего» (Х1У,67); Хаджи-Мурат
«облокотил руки и, опустив голову, задумался» (Х1У,41); «Хаджи-Мурат за­
думался» (Х1У,65); наконец, автор неоднократно повествует о серьезном от­
ношении Хаджи-Мурата к обряду молитвы, подчеркивая его особую религи­
озность.

135
Внутренняя потребность Хаджи-Мурата обдумывать свои слова, реше­
ния, поступки, возвышенный и одухотворенный строй его души - вот, что
выделяет его сразу среди героев повести, что говорит о незаурядности его
личности, что вызывает особую к нему симпатию и что делает его образ наи­
более дорогим художнику.
В этом плане наиболее показателен рассказ Хаджи-Мурата о принятии
им хазавата. Объяснив Лорис-Меликову причины, по которым ему не понра­
вилась жизнь русских офицеров (неисполнение своих обеш,аний, пьянство,
шулерская игра в карты, посеш;ение «дурных мест»), Хаджи-Мурат говорит:
«После Тифлиса мысли мои переменились, и я стал уговаривать ханшу и молодых
ханов принять хазават.
Отчего ж переменились мысли? - спросил Лорис-Меликов, - не понравились рус­
ские?
Хаджи-Мурат помолчал.
- Нет, не понравились, - решительно сказал он и закрыл глаза. - И еще было дело такое,
что я захотел принять хазават.
Какое же дело?
А под Цельмесом мы с ханом столкнулись с тремя мюридами: два ушли, а третьего
я убил из пистолета. Когда я подошел к нему, чтоб снять оружие, он бьш жив еще. Он по­
глядел на меня. « Ты, говорит, убил меня. Мне хорошо, А ты мусульманин, и молод и си­
лен, прими хазават. Бог велит».
Что ж, ты принял?
Не принял, а стал думать, - сказал Хаджи-Мурат...» (Х1¥,69-70)
Этот рассказ свидетельствует о способности Хаджи-Мурата восприни­
мать чужой духовный опыт и учитывать его в своих поисках истины. Тол­
стой всегда был убежден, что нет более действенного способа распростране­
ния вероучения, как живое общение с подлинно верующим человеком. Хад­
жи-Мурат после долгих и мучительных раздумий, несмотря на коварство
властителей горцев - Гамзата и Шамиля, которые на словах провозглашали
себя проповедниками Божьего дела, а по сути заботились лишь об интересах
личной власти, надевает чалму, «но не для Шамиля, а для спасения души»
(Х1У,77), как впоследствии напишет он в письме к русскому генералу.
Этим исповедальным рассказом художник приоткрывает читателю
трудный и поэтапный путь Хаджи-Мурата к вере, всестороннюю обдуман-

136
ность этого шага героя. Вера Хаджи-Мурата была далека как от земной ко­
рысти и выгоды, так и от слепого идолопоклонства.
Некоторые исследователи вдумчивость Хаджи-Мурата приравнивают
только к критицизму его мировосприятия [19], что, безусловно, сужает мас­
штабность духовного облика героя. Думается, наиболее близко к разгадке
особой притягательности личности Хаджи-Мурата и для автора, и для чита­
теля подошел И.И, Виноградов. Опровергая общепринятую трактовку лично­
сти героя как слепой, бессознательно-стихийной природной плоти он пишет:
«Где и когда он действует «стихийно», отдаваясь всего лишь бессознатель­
ной воле к жизни, всего лишь велениям жизненного инстинкта? Мало того,
он не просто сознателен в каждом своем поступке и решении - его поведение
никогда не определяется целями, за которыми он не мог бы признать статуса
безусловной их истинности, правильности» [20].
Правда, статья ученого наряду с ценными наблюдениями содержит ряд
спорных суждений. Так, И.И. Виноградов спорит с И.А.Буниным, который в *
своей книге о Толстом подметил «завистливый восторг» художника перед
«звериностью» Хаджи-Мурата и дяди Брошки. «Как это похоже на Толстого
вообще,- восклицает ученый, - как это неверно в отношении Хаджи-
Мурата! Это он-то - звериная плоть, он-то - слепая бессознательно осущест­
вляемая в теле воля к жизни? Даже старого Брошку... не измерить этой ме­
рой, как не измерить ею и все это вольное казацкое племя, это патриархаль­
ное, но уже достаточно непросто организованное человеческое общество»
[21].
По логике ученого выходит, что И.А. Бунин прав только в отношении
Толстого, который «всегда преклонялся перед всем природным, естествен­
ным, первобытным» [22], в толстовских же героях, даже в таких органичных
натурах, как дядя Брошка и Хаджи-Мурат, этой бессознательной силы не так
уж много. Таким образом, исследователь впадает в другую крайность, счи­
тая, что «полная его (Хаджи-Мурата. - Т.К,) во всем одухотворенность и де-

137
лает его образ образом глубочайшего и нового для Толстого символического
звучания. «Хаджи-Муратом» Толстой как бы признает всю ложность преж­
него своего неприятия и «отлучения» жизненно-тварного, личностного нача­
ла в человеке, своего отказа ему в праве на участие в человеческих действи­
ях, достойных называться истинными, имеюш;ими неуничтожимый смертью
смысл» [23]. Получается, что Толстой до «Хаджи-Мурата» отрицал «лично­
стное начало в человеке». Но это далеко не так. И подтверждение тому -
мысль Толстого из трактата «О жизни»: «Отречься нельзя и не нужно отре­
каться от личности, как и от всех тех условий, в которых существует человек;
но можно и должно не признавать эти условия самою жизнью. Можно и
должно пользоваться данными условиями жизни, но нельзя и не должно
смотреть на эти условия, как на цель жизни. Не отречься от личности, а от­
речься от блага личности и перестать признавать личность жизнью: вот что
должно сделать человеку для того, чтобы то благо, стремление к которому
составляет его жизнь, было доступно ему» (26,378).
Заканчивает И.И. Виноградов анализ образа Хаджи-Мурата следую­
щими рассуждениями: «... человек - это совсем не зверь и не ангел. Ему не
подходит ни та, ни другая «должность». Он - человек, у него есть свой, зем­
ной закон, и этот закон состоит в постоянном преображении и не от­
вержении его личностного, «эгоистического», природного начала началом
духовным, общим, началом нравственности и добра. Он равно перестает
быть человеком и тогда, когда отдается звериной жизненности, и когда отда­
ется ангельской безжизненности. Его место и его призвание - в центре. В са­
мом центре жизни - там, где она только и остается по-настоящему полно­
кровной» [24]. Ученый дает здесь свое, а не толстовское, понимание катего­
рий «природного» и «духовного», «эгоистического» и «личностного» в чело­
веке, объясняет, как он понимает - «земной закон», смысл человеческой
жизни, преображение и т.д. Для И.И. Виноградова «Хаджи-Мурат» - послед­
нее заветное слово Толстого о человеке», но не трагически взволнованное, а

138
исключительно жизнеутверждающее - «о том «как надо» ему жить» [25]. И
так считает один из самых уважаемых и обстоятельных исследователей ду­
ховного наследия Толстого недавнего времени, много сделавший для глубо­
кого и вдумчивого отношения к Толстому как выдающемуся религиозному
мыслителю. Это лишний раз подтверждает необходимость скрупулезного
анализа толстовского текста повести, особенно заключительных глав, более
тщательного взгляда на суть авторского отношения к главному герою. Тре­
буется научно корректная расшифровка содержательной стороны художест­
венного завещания писателя.
Итак, с ХХП главы впервые целиком раскрывается внутренний мир
героя. Художник подробно и обстоятельно освещает его переживания и по­
ступки, разъясняя читателю трудность жизненной ситуации, в которой ока­
зался главный герой.
Хаджи-Мурат привык буйство своей безудержной натуры смирять и
подчинять высшим в его понимании законам жизни. Статусом абсолютных
ценностей для горцев обладают два закона - закон кровной мести и закон ха-
завата (борьбы с неверными). Значимость их для героя художник передает
через глубокое сопереживание Хаджи-Муратом смыслового и поэтического
строя народных песен, в которых воспеваются эти два закона. Однако при
всей серьезности отношения Хаджи-Мурата к этим законам, регламенти­
рующим жизнь горцев, ему приходится трижды изменять то одному, то дру­
гому.
Хаджи-Мурату не понравилась беспутная жизнь русских офицеров, и
он принял хазават, но кровная месть Шамилю, на котором «была кровь и
брата Османа и Абунунцал-Хана», вынуждает Хаджи-Мурата пойти на
службу к русским, что не вполне соответствовало принципам хазавата. Затем
Хаджи-Мурат уходит от русских, оговоренный Ахмет-Ханом. И, наконец,
после громких и блестящих подвигов против «неверных» русских Хаджи-
Мурат, спасаясь от коварства Шамиля, видевшего в нем одного из главных

139
претендентов на его власть, снова изменяет закону хазавата и бежит к рус­
ским. Логикой судьбы Хаджи-Мурата Толстой показывает жизненную несо­
стоятельность законов вражды.
Ревностное исполнение Хаджи-Муратом то одного, то другого закона
насилия приводит к тому, что они обнажают перед ним свою эгоистическую
сущность, поднимая его на вершину власти. Хаджи-Мурат, повинуясь своим
душевным порывам и стремясь противодействовать неблагоприятным для
него жизненным обстоятельствам, оказался загнанным в тупик. «Страшный
поворот <...> жизни» - так оценивает сам герой все произошедшее с ним в
последние месяцы. Поверить и вновь вернуться к Шамилю он не может по
многим причинам. Неожиданно возникшие в сознании Хаджи-Мурата ассо­
циации, связанные с тавлинской сказкой о соколе, которого заклевали в горах
свои же сородичи, так как он побывал, хоть и не по доброй воле, у людей,
дают возможность герою в полной мере понять весь трагизм своего положе­
ния.
«Остаться здесь? Покорить русскому царю Кавказ, заслужить славу, чины, богатст­
во?
«Это можно», - думал он, вспоминая про свои свидания с Воронцовым и лестные
слова старого князя.
«Но надо сейчас решать, а то он погубит семью» (Х1У,121).
Чтобы передать мучительную напряженность и импульсивность внут­
реннего состояния Хаджи-Мурата при решающем в его жизни выборе, пове­
ствователь в такой небольшой главе, как XXII (всего три страницы) двена­
дцать раз употребляет по отношению к герою глагол «думал» (сюда включе­
ны две его формы - «обдумывал» и «думает»).
И.И. Виноградов абсолютно прав, когда замечает, что защита жены,
детей, матери есть неотъемлемая часть кодекса чести и личного достоинства
горца и имеет для него значение высших ценностей, отстаивать которые он
обязан «как свое неличное достояние до последнего вздоха» [26]. Сим­
волику выбора, предстоящего сделать Хаджи-Мурату, точно выражает ме-

140
стонахождение дома, где он жил в Нухе и где должен был принять оконча­
тельное решение, - «недалеко от мечети и ханского дворца» (14,119).
Однако, несмотря на ярко выраженный национальный колорит харак­
тера главного героя и окружающих его жизненных реалий. Толстой сконст­
руировал ситуацию выбора таким образом, что она приобрела универсаль­
ный смысл. В конечном счете Хаджи-Мурат стоял перед выбором или удов­
летворить свое тщеславие и властолюбие, или выполнить свой человеческий
долг: сына, мужа, отца. Тем самым художник максимально приблизил героя
к читателю вообще.
Параллельно в этой главе художник через эпизод с чиновником Кирил­
ловым изображает нарастание в душе Хаджи-Мурата злобы и ненависти к
русским, которые не оправдали надежд героя и не выручили его семью. Хад­
жи-Мурат смотрит на приехавшего к нему из Тифлиса полковника Кирилло­
ва то «сердито», то «презрительно», отказывается с ним говорить и, получив
деньги (русское командование платило Хаджи-Мурату «по пять золотых в
день»), «совершенно неожиданно хлопнул статского советника по плеши».
Эти два потока мыслей и чувств (мотив спасения семьи и мотив не­
нависти к русским) подготовили решение Хаджи-Мурата. Сам процесс
принятия решения художник только обозначает, но не раскрывает. «Всю
ночь Хаджи-Мурат не спал и думал» - так заканчивается XXII глава. Сле­
дующая XXIII глава начинается со слов:
«К середине ночи решение его было составлено. Он решил, что надо бежать в горы
и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью. Вы­
ведет ли он семью назад к русским, или бежит с нею в Хунзах и будет бороться с Шами­
лем, - Хаджи-Мурат не решал» (ХГУ,121).
Знаменательно, что окончательное решение Хаджи-Мурата художник
очищает не только от честолюбивых планов, но и от интересов борьбы, как
кровной мести, так и борьбы с неверными. Поэтому оно, как и выбор героя,
приобретает общечеловеческое значение и воспринимается читателем как
самопожертвование во имя ближнего, что является, по мнению Толстого,
высшим принципом жизни по канонам любой мировой религии. Это в опре-

141
деленной степени можно рассматривать как художественную иллюстрацию
мировоззренческих установок позднего Толстого, считавшего, что в самых
важных жизненных вопросах все мировые религии едины. «В глубине всех
вер, - читаем в «Круге чтения», - течет поток единой вечной истины. Пускай
парсы носят свои таовиды, евреи свои филактерии, христиане свой крест, му­
сульмане свой полумесяц, но пусть все они помнят, что это только внешние
знаки, но основная суш;ность всех религий - любовь к ближнему - одинаково
требуется Ману, Зароастром, Буддой, Моисеем, Сократом, Галилеем, Иису­
сом, Павлом, Магометом» (41,14).
С точки зрения поэтики повести, очищение через самопожертвование
Хаджи-Мурата от всего лично-эгостического свидетельствует о духовной
эволюции героя и полностью контрастирует с его внутренним настроем в
ночь выхода к русским:
«Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на
Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он
опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С
этими мыслями он не заметил, как заснул.
Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и припевом «Хаджи-Мурат
идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышат, как плачут и рыдают
его жены» (Х1¥, 41-42).
Приведенный текстовой материал решительно опровергает распро­
страненное среди исследователей восприятие образа Хаджи-Мурата только
как жертвы противоборства двух деспотических систем. Своеобразие тол­
стовского героя в том, что он и жертва государственной деспотии, и одно­
временно ее активный проводник, и даже учредитель. Он занимал один из
высших постов в государстве горцев, и перед ним открывалась возможность
сместить Шамиля, т.е. стать во главе «азиатской» формы деспотии. Отсюда
ни о какой «нейтральности во зле» Хаджи-Мурата не может идти и речи, его
хладнокровие и жестокость поразительны, как и другие черты характера [27].
Наиболее яркие примеры - это приказ «убить двадцать шесть пленных», рас­
права с казаками сопровождения, да и, как замечает повествователь, все «по­
ходы и набеги его были поразительны по необыкновенной быстроте перехо-

142
дов и смелости нападений» (Х1У,78), т.е. их отличала особая дерзость и жес­
токость.
В XXIII главе Хаджи-Мурат показан как исключительно деятельная
натура: приняв решение, он сразу «стал приводить это решение в исполне­
ние». Вместе с тем художник акцентирует внимание читателя на комплексе
мироощущений героя, связанных с мотивом природы:
«...он вышел в сени с отворенной дверью, его охватила росистая свежесть лунной
ночи и ударили в уши свисты и ш;елканье сразу нескольких соловьев из сада, примыкав­
шего к дому.
Пройдя сени, Хаджи-Мурат отворил дверь в комнату нукеров. В комнате этой не
было света, только молодой месяц в первой четверти светил в окна» (Х1У,121).
Эта природность Хаджи-Мурата, его способность видеть, слышать,
остро ощущать жизнь природы, как подчеркивал И.А. Бунин, очень дорога
Толстому, и в то же время это качество натуры героя имеет общечеловече­
ское значение, оно понятно и близко читателю любой национальности. Ху­
дожник обнажает эти свойства души героя в судьбоносный для него момент,
чтобы еще больше приблизить его к читателю.
Параллельно мотиву природы в этой главе продолжает развиваться и
еще больше усиливается мотив злобы и ненависти к русским. Примечатель­
но, что нарастание этого мотива дается по принципу «снежного кома» - от
Хаджи-Мурата через его слово к мюридам:
«... Гамзало, вели молодцам осмотреть ружья, пистолеты, приготовить заряды.
Завтра пойдем далеко, - сказал Хаджи-Мурат.
- Порох есть, пули есть. Будет готово, - сказал Гамзало и зарьшал что-то непонят­
ное.
Гамзало понял, для чего Хаджи-Мурат велел зарядить ружья. Он с самого начала, и
чем дальше, то сильнее и сильнее, желал одного: побить, порезать, сколько можно, рус­
ских собак и бежать в горы. И теперь он видел, что этого самого хочет и Хаджи-Мурат, и
был доволен» (Х1У,122).
У каждого мюрида Хаджи-Мурата ненависть к русским имеет свою
форму: у легкомысленного Хан-Магома - это молодечество, веселящая игра
со смертью; у преданного Элдара - это самозабвенное служение своему ку­
миру; у хозяйственного и хлопотливого Ханефи - это житейская забота без
всяких раздумий о нареченном брате и только у Гамзало ненависть к русским

143
ничем не смягчена и безраздельно владеет всем его существом. Чувство не­
нависти настолько поработило его, что он даже из тактических соображений
не может скрывать его. Это сразу заметили в Гамзало солдаты, наблюдавшие
выход к русским Хаджи-Мурата: «- А рыжий-то, рыжий, - как зверь косится.
- Ух, собака, должно быть» (Х1У,47).
Толстой нигде не раскрывает причин столь сильной ненависти к рус­
ским, захватившей Гамзало, но так как это чрезвьшайно концептуальный мо­
мент в смысловом звучании повести, то его нельзя рассматривать, как про­
стой обрыв одной из художественных нитей произведения и тем более как
просчет писателя. Это, безусловно, глубоко продуманный и сознательный
жест художника, напрямую связанный с основным пафосом повести.
Тайну судьбы Гамзало приоткрывают его портретные описания - «кри­
вой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородкой
и шрамом через нос и лицо» (Х1У,46). Этот портрет красноречиво свидетель­
ствует о том, через какое пекло кровавых событий войны пришлось ему
пройти. При этом не так уж важны подробности военной биографии Гамзало.
Главное это то, что развязанная Николаем I и Шамилем стихия вражды меж­
ду народами толкнула этого горца в объятия дьявольского, с точки зрения
христианской этики, чувства - злобы и ненависти. Толстой и до перелома в
мировоззрении полную самоотдачу злой страсти однозначно оценивал как
потерю человеком своего лика и его превращение в звероподобное существо.
Например, даже в героической эпопее «Война и мир» Тихона Ш,ербатого,
бесстрашного и храброго партизана, но проявившего особый азарт и какой-то
«вкус» к насилию, писатель сравнивает с волком.
В творчестве позднего Толстого эта тенденция, естественно, усилива­
ется, что и подтверждают не только портретные, но и речевые характеристи­
ки Гамзало. В разговоре с Лорис-Меликовым он «хрипло и отрывисто про­
рычал»; в выше приведенной цитате - «зарычал что-то непонятное», а в фи­
нальном бою «всякий раз радостно визжал, когда видел, что пули его попа-

144
дали» (Х1У,134). Внешне и внутренне изуродованный персонаж повести
«Хаджи-Мурат» - это еш;е один штрих художника, разоблачающий антигу­
манистическую сущность войны, ее бесчеловечную жестокость и преступ­
ность.
Возвращаясь к анализу XXIII главы, следует отметить, что мотив нена­
висти горцев к русским стремительно обретает форму тщательной подготов­
ки к насильственной борьбе. Толстой конструирует художественное про­
странство так, что Хаджи-Мурату одновременно «слышны были заливавшие­
ся перед светом соловьи» и «равномерное шипение и свистение железа по
камню оттачиваемого кинжала» (Х1У,122). Ввиду особой значимости этот
контраст мотивов художник повторяет дважды и использует его как обрам­
ление горской песни о джигите Гамзате.
Смысловое содержание этой песни, которую горцы воспринимают как
гимн борьбы с неверными, было прокомментировано в разделе о животных.
Здесь к вышесказанному хочется добавить, что обращение к народному
творчеству позволяет художнику ярче показать национальную обусловлен­
ность самосознания Хаджи-Мурата и его мюридов. Однако некоторые иссле­
дователи, не учитывая полного несовпадения авторского и фольклорного
восприятия идеи насильственной борьбы, рассматривают присутствие в за­
ключительных главах дагестанской сказки и народной песни как стремление
писателя возвысить Хаджи-Мурата «до уровня героев фольклора». Напри­
мер, Ф.И. Евнин пишет: «Все это окружает Хаджи-Мурата и его смерть орео­
лом особого героизма, мужества, бесстрашия; его образ растет, он становится
в один ряд с теми легендарными героями, о которых поют в своих песнях
люди кавказских гор» [28^.
Текстовой анализ произведения, предпринятый в данной работе, свиде­
тельствует о принципиально иной логике художника. Через народный гимн
борьбы писатель, напротив, подчеркивает трагическую обреченность Хаджи-

145
Мурата и его мюридов, которые выступают в повести одновременно и как
проводники национального самосознания, и как его жертвы.
Дополнительным доказательством высказанной точки зрения служит
то, что этой песней художник заставляет вспомнить Хаджи-Мурата не его
стремительные набеги на русских, которые бы воодушевили его на новые
победы в столь критической ситуации, а вспомнить песню матери, где она
рассказывает о своем подвиге самопожертвования во имя сына.
Материнской песней Толстой вводит четвертый мотив XXIII главы,
раскрываюш;ий динамику переживаний главного героя, - мотив детства. «В
начале творческого пути, - отмечает В.Б. Ремизов, - Толстой художественно
запечатлел диалектику детской души с ее «чистотой нравственных чувств», с
ее непосредственным и наивным отношением к миру и людям. В последую­
щих произведениях тема детства уступит место другим важным темам, но
останется на правах мотива. И в поздний период творчества писателя мотив
детства созвучен светлым и чистым истокам жизни» [29]. В одном из писем
Толстого 1899 г. читаем: «У ребенка есть смутное и верное представление о
цели этой жизни, которую он видит в счастии, достигаемом любовным об­
щением людей» (72,265).
Мир детства Хаджи-Мурата, как и мир детства каждого человека, ове­
ян особой поэтичностью и прекрасен гармоничностью и цельностью бытия.
Здесь и молодая, красивая мать, «держась за шаровары» которой он ходил за
водой в «фонтан под горой»; здесь «и морщинистый, с седой бородкой дед»,
который «заставлял внука говорить молитвы»; здесь и «худая собака, лизав­
шая его лицо»; здесь и «запах и вкус дыма и кислого молока» и многое дру­
гое. Это царство любви маленького человечка и окружающего его мира. Тро­
гательные и милые детские воспоминания всегда дороги сердцу каждого че­
ловека, они окончательно сближают Хаджи-Мурата с читателем и делают его
образ в целом необыкновенно близким и дорогим [30].

146
Заканчивается ХХШ глава, как и начиналась желанием героя немед­
ленно действовать во имя спасения семьи:
«... вспомнив себя маленьким, он вспомнил и об любимом сыне Юсуфе <...> И вот
этого-то сына хотел ослепить Шамиль! О том, что сделают с его женою, он не хотел и ду­
мать.
Мысли эти так взволновали Хаджи-Мурата, что он не мог более сидеть» (Х1¥,124).
О XXIV и XXV главах И.Ф. Евнин пишет, что в них «Толстой искусно
применяет прием сюжетной инверсии, усиливаюш,ий драматизм повествова­
ния: «ничего не подозревающему» читателю сначала демонстрируется обез­
ображенная голова убитого героя (гл.ХХ1У), и только после этого он узнает
историю его гибели (гл.XXV) [31]. К этому следует добавить, что приемом
инверсии художник желает активизировать сознание читателя и вызвать в
нем размышления над причинами трагического финала судьбы Хаджи-
Мурата.
В заключительной XXV главе повести художник изображает смерть
Хаджи-Мурата. Ей предшествзтот уже проанализированные в данной работе
сюжетные узлы, повествующие о гибели казаков сопровождения и гибели
лошадей. Сюжетика последней главы, как и весь событийный ряд судьбы
Хаджи-Мурата, свидетельствует о закономерности именно трагического ито­
га его жизни.
Как уже отмечалось, все исследователи главную задачу Толстого в хо­
де развязки повести видят в раскрытии необыкновенного героизма натуры
Хаджи-Мурата. И действительно, самообладание, бесстрашие и сила сопро­
тивления главного героя поразительны и для автора, и для читателя. Об этом
много писали, поэтому останавливаться на этом нет смысла. Однако следует
обратить внимание на то, что в этом плане Хаджи-Мурату не так уж намного
уступают его мюриды [32]. Так, во время смертельного боя Курбан «пел «Ля
илля ха иль алла» и не торопясь стрелял, но попадал редко»; Элдар «дрожал
всем телом от нетерпения броситься с кинжалом на врагов и стрелял часто и
как попало»; Хан-Магома «перебегал из канавы к лошадям, загоняя их в бо-

147
лее безопасное место, и не переставая визжал и стрелял с руки без подсо-
шек»; Гамзало, как и Хаджи-Мурат, «редко выпускал пули даром» (Х1У,134).
Правда, раненный в шею Хан-Магома «сел назад, плюя кровью и руга­
ясь», а раненный дважды Хаджи-Мурат, заткнув раны куском ваты, продол­
жал сражаться. Важно отметить, что к этому эпизоду художником дана па­
раллель с Абунунцал-Ханом. Толстой в поток сознания умираюш;его Хаджи-
Мурата вводит текстовой повтор из исповеди героя - картинку, как силач
Абунунцал-Хан, «придерживая рукою отрубленную, висящую щеку, с кин­
жалом в руке бросился на врага» (Х1У,135). Мужества и бесстрашия у стар­
шего сына ханов не меньше, чем у Хаджи-Мурата, его сила духа в борьбе с
врагами и сопротивление смерти также удивительны, он тоже гибнет не
сломленный в неравной схватке. Однако этого недостаточно, чтобы сделать
образ Абунунцал-Хана и его смерть центральным звеном повести, и этого
оказывается недостаточно и читателю, чтобы Абунунцал-Хан стал для него
столь же близким и дорогим, как Хаджи-Мурат, и вызывал бы такое же со­
чувствие и сопереживание, как последний. Данный факт лишний раз под­
тверждает, что героика насильственной борьбы для Толстого-художника не
была овеяна ореолом «святости». Сцена смерти главного героя, как и поэтика
всей повести, призвана, напротив, по замыслу автора-творца, раскрыть па­
губность насилия для человека и окружающей его среды.
Ударным пунктом своей художнической аргументации в заключитель­
ной сцене повести Толстой делает самосознание героя, на что никто из ис­
следователей не обратил внимания, комментируя в основном только внешние
действия сражающегося и умирающего Хаджи-Мурата. Писатель же, воссоз­
давая ситуацию смерти главного героя, постоянно акцентирует момент осоз­
нанного и серьезного отношения к смерти самого Хаджи-Мурата. Эта черта
внутреннего облика героя отличала его от окружающих в жизни, она же от­
личает его и в смерти.

148
В ночь перед гибелью, когда беглецов еще не окружили и когда им
должно было казаться, что побег их удался, художник через развитие уже
обозначенных душевных потоков и через внешние импульсы заставляет
Хаджи-Мурата остро ощущать трагизм происходящего и неизбежность смер­
тельной схватки:
«...когда затихли люди, они (соловьи. - Т.К.) опять защелкали, перекликаясь.
Хаджи-Мурат, прислушиваясь к звукам ночи, невольно слушал их.
И их свист напомнил ему ту песню о Гамзате, которую он слушал нынче ночью,
когда выходил за водой. Он всякую минуту теперь мог быть в том же положении, в кото­
ром бьш Гамзат. Ему подумалось, что это так и будет, и ему вдруг стало серьезно на ду­
ше» (Х1¥,132).
Затем дано восприятие Хаджи-Муратом смерти самого преданного ему
мюрида- Элдара:
«он зашатался и упал, на ногу Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат взглянул на него. Ба­
раньи прекрасные глаза пристально и серьезно смотрели на Хаджи-Мурата. Рот с выдаю­
щеюся, как у детей, верхней губой дергался, не раскрываясь» (Х1У, 134-135).
На протяжении всей повести подчеркивается безраздельная предан­
ность Элдара Хаджи-Мурату, но в ней много фанатичного, недаром сквоз­
ной деталью портретной характеристики мюрида являются «бараньи» глаза.
Символична и каждая деталь смерти Элдара - «упал на ногу Хаджи-Мурата»,
«глаза пристально и серьезно смотрели на Хаджи-Мурата». Служение мюр-
шиду имело для Элдара религиозное значение и полностью совпадало с его
пониманием веры.
Что касается Хаджи-Мурата, то для него смерть Элдара значима по-
своему, но горячка боя не дает возможности герою до конца понять ее смысл.
Хаджи-Мурат во многом бессознательно вбирает в себя впечатления проис­
ходящего, которые подспудно готовят его духовное отрезвление в последние
мгновения жизни. Читатель же понимает, что трагический уход Элдара свя­
зан для Хаджи-Мурата, во-первых, с потерей любимого сына, которого чита­
телю напоминают детские черты лица умирающего Элдара - «рот с выдаю­
щеюся, как у детей, верхней губой дергался, не раскрываясь». В образах
Эльдара и Юсуфа много общего: юный возраст, красота лица, тонкость стана,
ловкость движений, фанатичное желание служить своему мюршиду и т. д.

149
Во-вторых, если сын Хаджи-Мурата «не разделял чувств отца к Шамилю», а,
наоборот, «в отпор и противоречие отцу, особенно восхищался Шамилем и
питал к нему распространенное в горах восторженное поклонение»
(Х1У, 108), то Элдар был предан своему кумиру всецело. Это выделяло юно­
шу среди мюридов Хаджи-Мурата, поэтому с его гибелью мюршид по суще­
ству остается в полном духовном одиночестве. Смерть Элдара как бы пред­
вещает жизненный крах главного героя.
Продолжая анализ сцены смерти Хаджи-Мурата, следует отметить, что
герой почувствовал близость смерти, раненным «в левый бок». Согласно
христианской символике, ранение «в левый бок» означает незащищенность и
уязвимость человека со стороны дьявольских сил. Закономерность этой ката­
строфы художник подчеркивает и символикой выбора Хаджи-Муратом доро­
ги во время побега. В тексте трижды упоминается, что герой «повернул вле­
во», т.е. иносказательно он сам выбрал в жизни дорогу не правую, а гибель­
ную, дорогу заблуждений, обмана и греха. Об этом же свидетельствует и ра­
бота сознания умирающего Хаджи-Мурата. Герой судорожно, « с необыкно­
венной быстротой» пытается подвести жизненные итоги. Всплывают наибо­
лее знаковые для его судьбы кадры - силач Абунунцал-Хан, хитрый Ворон­
цов, сын Юсуф, жена Софит, враг Шамиль, но «все эти воспоминания пробе­
гали в его воображении, не вызывая в нем никакого чувства: ни жалости, ни
злобы, ни какого-либо желания. Все это казалось так ничтожно в сравнении с
тем, что начиналось и уже началось для него» (Х1¥,135). Толстой запечатле­
вает интенсивную работу духа героя, связанную с переоценкой прожитого.
Хаджи-Мурат всеми силами души старался всю жизнь руководствоваться
безусловными, с его точки зрения, ценностями бытия, стремился выполнять
высший закон жизни, служить Богу, но перед лицом смерти этого абсолют­
ного, неуничтожимого смертью смысла своей жизни он, в отличие от солда­
та Петра Авдеева, не находит.

150
Ожесточение боя настолько завладело всем существом Хаджи-Мурата,
он с такой предельной самоотдачей подчинился стихии зла, что не смог оста­
новиться и продолжает действовать по инерции, как машина, хотя уже не ви­
дит смысла в происходящем: «А между тем его сильное тело продолжало де­
лать начатое. Он собрал последние силы, поднялся из-за завала и выстрелил
из пистолета в подбегавшего человека». Здесь можно было бы поставить
точку, но автор добавляет: «и попал в него». Но и этого автору кажется не­
достаточным, и он пишет еще одно короткое предложение: «Человек упал».
(Х1¥,135). Это ли не выражение авторского неприятия действий героя? Ка­
кая страшная, чудовищная картина создана Толстым: человек понимает, что
умирает, но собирает свои последние силы, чтобы убить другого человека.
Что может быть противоестественнее и ужаснее такого прощания с жизнью
для христиански мыслящего художника, тем более при таком буквальном
понимании заповедей Христа о непротивлении, покаянии и прощении.
И, наконец, последний штрих художника, дорисовывающий облик
Хаджи-Мурата, вновь обращен к самосознанию героя:
«Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гадяси-
Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по го­
лове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это бьыо последнее его сознание связи с
своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не
имело уже ничего общего с ним» (ХГУ,135).
Хаджи-Мурат смысл своей жизни видел только в борьбе, но после
очередного коварства Шамиля, после «страшного поворота» в его жизни
Хаджи-Мурата, после мучительных переживаний за судьбу близких, после
решения пожертвовать собой ради спасения семьи, после гибели самого пре­
данного мюрида Элдара, после физических страданий израненного тела, по­
сле мгновенной переоценки пройденного жизненного пути он оказывается
способным подняться на предельно возможную для него духовную высоту.
Хаджи-Мурат, признававший священными законы хазавата и кровной мести,
в последние мгновения жизни оказывается в трагической ситуации недоуме­
ния перед происходящей борьбой - «КТО ЭТО ДЕЛАЕТ И ЗАЧЕМ». По

151
МЫСЛИ Толстого, познание истины начинается с постановки вопроса зачем,
почему именно к самому себе, как только эти вопросы возникают в сознании
человека, тогда и происходит пробуждение его разумного сознания, данного
каждому априорно. В процессе жизни оно может заглушаться требованиями
животной личности и блужданиями разума, но до конца оно неуничтожимо.
Финал судьбы Хаджи-Мурата открытый, он обращен к читателю и в этом его
актуальность. Ибо каждому из нас, живущему в эпоху новой кавказской вой­
ны, подобно Хаджи-Мурату, следует ужаснуться перед содеянным и поста­
вить перед собой то же самый вопрос: «КТО ЭТО ДЕЛАЕТ И ЗАЧЕМ». В
этом суть феномена Толстого - через саморазоблачение к духовной победе,
пусть она и мгновенна в реальном жизненном пространстве, зато вечно зна­
чима для бесконечной жизни духа. В трактате «О жизни» есть такие строки:
«... чем больше то знание истины, которое я уношу из этого мира и которое
мне дает мое, хотя бы последнее, предсмертное страдание, тем большего я
достигаю блага» (23,430). А постижение блага жизни, на языке Толстого, бы­
ло синонимом смысла жизни, ее божественной основой.
В сцене смерти Хаджи-Мурата Толстой, как и в сцене смерти солдата
Петра Авдева, дает совмещение двух сюжетных ситуаций: ситуации смерти
героя и ситуации его духовного прозрения.
Итак, толстовское отношение к Хаджи-Мурату сложное и неоднознач­
ное, но, пусть это не покажется странным, не противоречивое, а в каждом
своем пункте глубоко продуманное и на протяжении всей повести последо­
вательно выдержанное. Хаджи-Мурат дорог Толстому природным богатст­
вом, яркостью и цельностью своей натуры: физической красотой, огромной
внутренней энергией, жизнелюбием, прямотой и силой чувств, детским про­
стодушием, доброжелательством и т.д. Еще в большей степени герой притя­
гателен для автора духовным складом своего внутреннего мира, способно­
стью подчинять свои страсти, чувства и желания надличностным ценностям
бытия. Наконец, особое уважение художника вызывает то, что Хаджи-Мурат

152
человек верующий. Он беззаветно предан своему народу, ему доступны и
высщие ценности бытия: любовь к ближнему, готовность выполнить волю
Пославшего, даже ценой собственной жизни.
По Толстому, главная причина трагического существования человека
на земле - «обман веры». Вот потому в своем дневнике писатель с сожалени­
ем восклицает о Хаджи-Мурате: «Как он был бы хорош, если бы не этот об­
ман веры». И тут же в дневнике художник формулирует свою творческую за­
дачу: «... надо выразить обман веры» (53,144). Вражда и насилие, главенст­
вующие в жизни Хаджи-Мурата, были, с точки зрения Толстого, «обманом
веры» героя. Стихия насильственной борьбы способствовала развитию нега­
тивных, эгоистических черт характера Хаджи-Мурата: гордыни, тщеславия,
властолюбия, мстительности, злобы, ненависти, коварства, жестокости и т.д.
Безусловно, эти качества героя неприемлемы для писателя, и он показывает,
что именно они привели к гибели Хаджи-Мурата.
Сложность авторской оценки главного героя воплощает и основной
символ судьбы и смерти Хаджи-Мурата - «бритая голова». Выбор символа
полностью соответствует логике автора, который доминантой при создании
образа главного героя делает его сознание. Вместе с тем это можно рассмат­
ривать как художественное воплощение одного из основных принципов тол­
стовской концепции человека - приоритет разума. Для Толстого разумное
сознание это не голая рассудочность, а оно вбирает в себя и мыслительную
деятельность человека, и его чувственный опыт, и априорно данную ему
мистическую интуицию. Только такой целостный разум, согласно воззрени­
ям Толстого, способен «сопрягать» разные грани бытия и являться путеводи­
телем человека в лабиринтах жизни.
В связи с символом «бритая голова» интересна одна дневниковая за­
пись (1906 г.), где Толстой пишет, что спрашивал себя, «щупая свой череп,
что то, что мне кажется крепким.<...> все условно <...>Что же такое я? Я
ничто само по себе. Я - только известное отношение» (55,194).

153
Основной символ судьбы главного героя проходит лейтмотивом через
три последние главы повести и имеет многофункциональное и поистине не­
исчерпаемое значение. Этот символ отражает не только смысловое богатство
образа Хаджи-Мурата, но и многие идеи художественно-философской кон­
цепции произведения в целом.
Впервые символ «бритая голова» писатель вводит в воспоминания ге­
роя о детстве в XXIII главе:
«Вспомнилось, как мать в первый раз обрила ему голову и как в блестящем медном
тазу, висевшем на стене, с удивлением увидел свою круглую синеющую головенку»
(Х1У,124).
Ситуацией введения в текст символа «бритая голова» Толстой подни­
мает сложнейшую духовно-нравственную проблему современного мира - это
взаимосвязь личностного сознания с родовым и национальным самосознани­
ем. Хаджи-Мурату, как и подавляющему большинству представителей малых
народов, присуще особое почитание родовых и национальных традиций. Это
свойство духовного облика героя передает дальнейшее развитие данного
символа: «И, вспомнив себя маленьким, он вспомнил и об любимом сыне
Юсуфе, которому он сам в первый раз обрил голову» (Х1¥,124),
Толстой всегда сознавал, какой притягательной силой обладает «осве­
щенное временем предание». Однако мыслитель не раз писал о том, что
власть традиций является хранителем, как положительного опыта, так и за­
блуждений, предрассудков и суеверий предшествующих поколений. Обрядо-
верие с детства ограничивает духовную свободу взрослеющего человека,
особо негативную роль в этом плане, по Толстому, играют религиозные об­
ряды. Они как бы устанавливают преграды в познании человеком себя, мира.
Бога и тем самым препятствуют распространению истины. В период работы
над повестью в дневнике писатель напишет: «Гипноз предания, т.е. внушения
людям повторения того, что делали их предки, есть главная преграда движе­
ния вперед - освобождения человечества» (54,137). Через несколько лет в
«Круге чтения» Толстой взволнованно заявит: «Неуважение к преданию, не

154
сделало 1/1000 того зла, которое производит это уважение к обычаям, зако­
нам, учреждениям, не имеющим уже в наше время никакого разумного оп­
равдания» (42,188).
В XXIV главе символ «бритая голова» сопрягается с символом «свет
месяца» и приобретает трагическое звучание высокого накала. Символ «свет
месяца» появляется с самого начала главы в эпизоде вечерней прогулки Ма­
рии Дмитриевны и Бутлера:
«Мария Дмитриевна повернулась и пошла домой рядом с Бутлером. Месяц светил
так ярко, что около тени, двигающейся подле дороги, двигалось сияние вокруг головы.
Бутлер смотрел на это сияние около своей головы и собирался сказать ей, что она все так
же нравится ему, но не знал, как начать» (Х1У,12б).
Здесь Толстому наглядно удалось запечатлеть свое понимание разум­
ного закона жизни как единого для всех и открытого для всех в равной мере.
Одновременно художественная деталь «сияние вокруг головы» героев дает
возможность писателю выразить мысль о приоритете личностных усилий в
процессе постижения духовно-нравственных истин. Эту мысль иллюстриру­
ет авторский пересказ внутренних побуждений и колебаний Бутлера в дан­
ной нереализованной любовной ситуации. Герой собирается сказать о своих
чувствах женщине, но даже в этот момент сосредоточен исключительно на
себе, видит сияние только «около своей головы». Эгоцентризм Бутлера, его
поверхностное и легкомысленное мировосприятие, которое писатель раскры­
вает и в других сценах повести, не позволяет герою подняться дальше рассу­
ждений о всевозможных удовольствиях жизни. На языке Толстого, Бутлер
осознает жизнь только на уровне «животного существования».
Эпизод вечерней прогулки Марии Дмитриевны и Бутлера подготавли­
вает центральное событие XXIV главы, когда в крепость привозят голову
Хаджи-Мурата. Художественную выразительность этой сцены остро почув­
ствовал И.А. Бунин. Он говорил: «Я не знаю более жуткой сцены во всей ми­
ровой литературе. Я много раз ее перечитывал и каждый раз мной овладевает
какой-то мистический ужас, волосы поднимаются на голове» [33]. Таинст­
венную силу воздействия придает повествованию прежде всего символ «бри-

155
тая голова», который в данной сцене превращается в мистический знак. Сим­
вол относится теперь не к образу живого человека, думающего и страдающе­
го, а к его окровавленной голове.
Кульминационную ситуацию Толстой создает так, что «на свет месяца»
офицер Каменев выставляет для опознания обезображенную голову Хаджи-
Мурата. Об увиденном размыщляют разные герои - Мария Дмитриевна, Бут-
лер, Иван Матвеевич и другие офицеры. Все они представители «враждеб­
ной» Хаджи-Мурату национальности, но оценку произошедшему художник
заставляет их дать с нравственной точки зрения. Мария Дмитриевна, увидев
подъезжающего офицера Каменева, произносит: «Это кого Бог несет?»
(Х1У,126), а Бутлер о деле, с которым приехал Каменев, спрашивает: «Хоро­
шее или дурное?» (Х1У,127) Офицер Каменев об отрубленной голове Хаджи-
Мурата говорит: «Есть маленькое дельце», «Ну, достань-ка штуку», «Так по­
казать вам новость», а на вопрос Бутлера отвечает: «Кому как! Для нас хо­
рошее, кое для кого скверное», и, сказав это, «Каменев засмеялся»
(Х1У,127). Слова, тон, действия офицера обнажают его нравственную извра­
щенность. У него нет к Хаджи-Мурату ни злобы, ни неприязни, он о нем от­
зывается одинаково равнодушно и как о враге («Удрать хотел, поймали»), и
как о храбром джигите («И молодцом умер»). Однако порученное ему ко­
мандованием дело он выполняет с удовольствием, это для него вроде дико­
винного развлечения. Однозначность авторской оценки персонажа в данном
случае не вызывает сомнения, тем не менее Толстой счел необходимым ее
предельно обнажить и через символику ночного пейзажа - «Месяц светил
взад приезжему, так что Марья Дмитриевна узнала его только тогда, когда он
почти поравнялся с ними» (Х1У,126).
Иван Матвеевич воспринимает происходящее аналогично Каменеву. В
нем также нет ненависти к Хаджи-Мурату, его отзывы о знаменитом горце
также двойственны («Я говорил, что надует» - «А все-таки молодчина был»).
Майор Петров с нетерпеливым любопытством желает увидеть голову Хаджи-

156
Мурата («Так где же она? Голова- то? Покажи-ка»), его пьяное дружелюбие
принимает форму откровенного нравственного цинизма («Нет, дай я его по­
целую. Он мне шашку подарил, - кричал Иван Матвеевич» Х1У,128). Еш;е
один офицер по этому поводу обыденно и просто говорит: «Да, правда, лихая
была голова» (Х1У,128).
Художник стремится «подсказать» читателю причины нравственного
одичания военных. Во-первых, все военные в крепости, куда была привезена
отрубленная голова Хаджи-Мурата, находились в нетрезвом состоянии: Бут-
лер вышел погулять, «чувствуя хмель в голове», Иван Матвеевич пришел
«пьяный с двумя также сильно выпившими офицерами». Правда, приехав­
ший Каменев был трезвым, но, узнав о «попойке» в крепости, он ее, в отли­
чие от своего «маленького дельца», оценивает однозначно как «хорошее де­
ло» (данная параллель дополнительно свидетельствует о «вывернутом» соз­
нании персонажа). Во-вторых, искалеченные войной офицеры во многом по­
теряли естественный страх и отвращение, которые вызывают вид крови и
изуродованного тела у нормального человека. Каменев, показывая мертвую
голову, только у Марии Дмитриевны спрашивает: «Вы не испугаетесь?»
(Х1У,127), В-третьих, осознанию греховности происходящего военным ме­
шает признание законов войны незыблемыми, вне нравственности, Бутлер
так и объясняет «взбунтовавшейся» Марье Дмитриевне - «То же со всеми
может быть... На то война» (Х1¥,128).
Однако в тексте есть детали, которые сигнализируют, что все-таки
полностью нравственное чувство и в военных не утрачено. Приведенный
выше вопрос Каменева Марье Дмитриевне показывает, что он прекрасно по­
нимает, как его «новость» может напугать женщину. Об Иване Матвеевиче
сказано, что он «пьяными глазами долго смотрел на» голову своего недавне­
го гостя. Но особенно примечательна в этом плане реакция Бутлера, в ней
можно заметить следы некого нравственного потрясения:

157
«Бутлер не мог отвести глаз от страшной головы. Это бьша голова того самого
Хаджи-Мурата, с которым он так недавно проводил вечера в таких дружеских беседах. -
Как же это? Кто его убил? Где? - спросил он» (Х1¥,127).
Это единственный момент в повести, когда Бутлер проявил желание
глубже понять, происходящие вокруг него события.
Еще более поразительна в нравственном аспекте знаменитая деталь
портрета мертвого Хаджи-Мурата - его улыбка: «Несмотря на все раны го­
ловы, в складе посиневших губ было детское доброе выражение» (Х1¥,127).
Вот оно «кричащее» противоречие, но не Толстого-художника и мыслителя,
а современного человека. Хаджи-Мурат прожил всю жизнь в ненависти, зло­
бе и вражде, убивал людей до последних минут жизни, а отошел в мир иной с
«детской доброй» улыбкой. Это отражает момент духовного прозрения героя
- его отказ в предсмертные мгновения жизни понимать идею насилия, и в
тоже время - свидетельствует о неистребимости нравственного естества в
человеке.
Что же касается нравственного «бунта» Марьи Дмитриевны, то здесь
обнажена тенденция, присущая творчеству Толстого в целом. Главные ге­
роини писателя почти всегда наделены обостренным нравственным чувством
- Наташа Ростова, Анна Каренина, Катюша Маслова и другие. Несмотря на
порой очень жесткую критику духовных возможностей женского разума в
дневниках писателя, с которой подчас трудно не согласиться, Толстой всегда
был убежден, что женщина ближе к вечности, она лучше чувствует внутрен­
ний, глубинный смысл жизни. К тому же она менее интеллектуально актив­
на, чем мужчина, и потому «плутовство ума» над ней не имеет большой вла­
сти. Марью Дмитриевну никакие логические доводы мужчин не могут убе­
дить в законности чудовищного злодеяния: «Какая война? Живорезы, вот и
все. Мертвое тело земле предать надо, а они зубоскалят» (Х1У,128). Худож­
ник четырежды заставляет героиню повторить слово «живорезы», семантика
которого открыто, точно, однозначно выражает и авторскую оценку проис­
ходящего.

158
Таким образом, даже в этой наиболее «жуткой сцене» повести, пора­
жающей запредельной степенью падения, до которого может дойти человек.
Толстой, несмотря ни на что, утверждает, что начало добра заложено в самой
природе человека априорно. Эта убежденность в неистребимости нравствен­
ного чувства стимулирует религиозный оптимизм Толстого и является осно­
ванием его христианского гуманизма.
Знаменательно, что повествователь нигде от своего лица не упоминает,
кому принадлежит изуродованная голова, а обозначает ее, как «человече­
скую», что придает злодеянию, совершенному над конкретным лицом, все­
общее звучание. «Бритая голова», как и сюжетика всей главы, предстает зна­
ком трагедии не только отдельного человека - Хаджи-Мурата, но и всего че­
ловечества. И если бы Толстой после XXIV главы вывел символ «бритая го­
лова» из текста повести, то это означало бы, что гибель главного героя обу­
словлена только несовершенством социальных отношений современного ми­
ра, которые приняли в данном случае форму конфликта между двумя нация­
ми: русскими и горцами, или, точнее по тексту, между двумя деспотами: Ни­
колаем I и Шамилем. Но такая детерминированность героя средой всегда
была чужда художнической позиции Толстого, и тем более в поздний период
творчества.
В заключительной, XXV главе, в эпизоде, повествующем о потрясаю­
щей силе сопротивления Хаджи-Мурата, вновь всплывает основной символ
его судьбы. Враги сочли Хаджи-Мурата мертвым:
«Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась
окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за
дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились»
(Х1¥,135).
«Бритая голова» Хаджи-Мурата стала «окровавленной» не только по­
тому, что он жил в мире, где стреляют в живых людей, но и потому, что он
сам принял решение быть в эпицентре вражды, сам, переполненный ненави­
стью, стрелял в живых людей. Во время боя облик героя становится страш­
ным до такой степени, что испугал врагов. Разве в этом ясно не прочитывает-

159
ся авторское видение насилия, как стихии искажаюш;ей внешнее и внутрен­
нее строение человека? Знаменательно, что, умирая, Хаджи-Мурат «упал на
лицо», лик его оказался обраш;енным к земле, а не к небу, звездам, месяцу,
солнцу, к которым тянулась его душа.
В связи с описанием смерти Хаджи-Мурата невольно вспоминается
комментарий Толстого к последней заповеди Христа, обращенной к учени­
кам. В соединении четырех Евангелий Толстой переводит ее следующим об­
разом: «Тогда подошли и схватили Иисуса. И тут Петр выхватил меч и уда­
рил архиерейского слугу и отсек ему ухо. И Иисус сказал: оставьте. И гово­
рит Петру: положи меч в свое место, потому что те, которые берутся за меч,
силою меча и погибают» (24,760). Толстой, разъясняя смысл евангельской
истории, считал, что последнее, от чего предостерегает Христос своих уче­
ников, - это от соблазна «насилия - борьбы зла со злом» (24,704). По Тол­
стому, в роковую ночь, когда Христос готовился к своему восхождению на
Голгофу, даже на него находит «минута колебания - упадка духа, перешед­
шая почти в дело» (24,704). Это запечатлено в стихах 35-38 XXII главы
Евангелия от Луки, которые Толстой переводит так: « И сказал им Иисус: ко­
гда я посылал вас без сумы и без мешка и без обуви, что вы нуждались ли в
чем-нибудь? Они сказали: ни в чем. И сказал им: но теперь у кого есть сума,
тот пускай забирает и мешок; а у кого нет, тот пускай продаст платье и поку­
пает нож. Потому что говорю вам, что еще на мне исполнится писание, что
его сочтут беззаконником; и всем вокруг меня пришел конец. Они сказали:
господин, вот два ножа; он сказал им: ладно» (24,703). Далее в своем пере­
воде Толстой описывает, как Христос молится, обращается за помощью к
Отцу Небесному и побеждает мгновенный соблазн противления злу силою.
Главный герой толстовской повести, вопреки последнему предостере­
жению Христа, выбирает насильственные средства борьбы, поэтому еван­
гельское пророчество - «все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф.ХХУ1, 52)
- в точности сбывается. В последние минуты сражения Хаджи-Мурат «с

160
кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам» (XIY,135). Когда
же он упал, то первым подбежал к нему его соплеменник, более того, быв­
ший кунак Гаджи-Ага и «ударил его большим кинжалом по голове», затем
Гаджи-Ara, «наступав ногой на спину и с двух ударов отсек голову» Хаджи-
Мурату (XIY, 13 6).
Таким образом, в художественно совершенной форме находит отраже­
ние сложнейший узел роковых противоречий, приведших к гибели главного
героя. Трагедия индивидуального сознания человека вплетена художником в
междуусобную вражду горских народов и в железную логику законов хаза-
вата, значительно осложнена агрессивной, захватнической политикой рус­
ского царя, а все вместе символизирует нравственный тупик современного
мира, о котором предупреждал людей Христос в своем учении.
Необычно и прощание художника с главным героем. Последняя деталь
портретной характеристики Хаджи-Мурата - «алая кровь хлынула из артерии
шеи и черная из головы и залила траву» (XIY,136) - соотносится с художест­
венной деталью смерти лошади в этой же сцене, раненной тоже в голову и
также поливающей «кровью молодую траву». Эта параллель передает, как
уже сказано выше, предчувствия Толстым надвигающихся катастрофических
событий XX века планетарного масштаба.
П.В. Палиевский впервые отметил в тексте у Толстого медицинскую
точность цветового различия крови человека из туловища и головы, но уче­
ный дает не совсем устраивающий нас комментарий: «Кровь-то алая и чер­
ная, но эти признаки особенно бессмысленны перед вопросом: зачем она
пролилась? И - не прав ли был человек, отстаивавший свою жизнь до по­
следнего?» [34]. Думается, что медицинскую точность этой художественной
детали писатель использует как символический знак двойственной оценки
героя.
Интересны наблюдения Г.Я. Галаган над использованием Толстым
черного цвета при создании образов-символов [35]. Ученый выявляет от-

161
дельные смысловые оттенки этих образов-символов в разных произведениях
писателя и единый стержень данного символического ряда, отражающего
стихию зла и разрушения, несущую мрак и смерть. В нашем случае особенно
ценно замечание ученого о значении «черного пятна» в «Исповеди» Толсто­
го, которое художник использует «при обосновании несостоятельности «зна­
ния разумного» [36]. В этот смысловой контекст органично вписывается и
«черная кровь <.. .> из головы» Хаджи-Мурата, тем самым недвусмысленно
указывается на основную причину гибели героя, что по сути совпадает с
дневниковой записью писателя о Хаджи-Мурате - «обман веры». На детали
«черная кровь <.. .> из головы» автор обрывает свой рассказ о герое. Траге­
дия Хаджи-Мурата - это трагедия горских народов, и трагедия любого дру­
гого народа, живущего по законам насилия, и человечества вообще. «Обман
веры» есть, по Толстому, первопричина наступающего хаоса мира, за кото­
рый полностью ответственно разумное сознание людей - каждого отдельно и
всех вместе.
В заключение следует отметить, что образ Хаджи-Мурата - это наибо­
лее яркий и многомерный образ в творчестве писателя последних десятиле­
тий. При его создании в полной мере проявилась «всемирная отзывчивость»
гения Толстого. Художнику удалось, как считают кавказские писатели и чи­
татели, проникнуть «в саму сердцевину нравственно-психологической сущ­
ности горского характера» [37], показать своеобразный строй мыслей,
чувств, переживаний души горца, раскрыть необычную логику его поступ­
ков. Однако Толстой запечатлевает не только красоту и богатство нацио­
нального облика главного героя, но и его национальную ограниченность. Че­
рез заблуждения Хаджи-Мурата и коллизии его судьбы художник высвечи­
вает трагедию исторической судьбы горских народов. Работая над образом
Хаджи-Мурата, Толстой стремился всесторонне исследовать восточно-
азиатский тип человека и осознать слабые и сильные стороны его духовной
организации.

162
В социально-исторической ипостаси образа главного героя четко про­
сматриваются черты многосложности, противоречивости, конфликтности,
внутренней неустроенности и современного человека вообще. Уязвимость
его со стороны эгоистического соблазна власти и насилия, неумение его уви­
деть органическую сопряженность национальных и общечеловеческих идеа­
лов, неразвитость его религиозного сознания, приверженность его обрядове-
рию и всевозможным лжеучениям. Толстой на примере с Хаджи-Муратом
художественно показал, что внутренняя «запутанность» современного чело­
века, разнонаправленность его душевных сил и устремлений, утрата им цело­
стности мировосприятия делают катастрофичной его судьбу и судьбу мира в
целом.
Жизнеутверждающий пафос Толстого связан не с прославлением «ге­
роизма насильственной борьбы», как думают многие исследователи, писав­
шие о Хаджи-Мурате, а с верой в духовные возможности человеческого ра­
зума. Для автора красота духовного облика Хаджи-Мурата не в том, что он
способен до последнего вздоха, истекая кровью, убивать себе подобных, а в
том, что он вырастает до самоотречения и самопожертвования во имя любви
к ближнему и до непонимания насилия и вражды, пусть хоть и в предсмерт­
ные мгновения жизни.
Образом Хаджи-Мурата поздний Толстой существенно дополнил свой
вклад в «художественную антропологию» (Б.Т. Удодов) русской классиче­
ской литературы XIX века и вновь подтвердил свою приверженность идеям
христианского гуманизма.
Что касается творческой манеры писателя, то в его произведениях по­
следних десятилетий ощутимы существенные изменения в изображении ге­
роя. Художнику всегда была свойственна двуплановость в обрисовке героя,
эта установка сохраняется и теперь, однако при этом произошла целенаправ­
ленная утрата былой, если можно так выразиться, «неразберихи», сложной
органики во взаимосвязи «пейзажа души» (А.Н.Веселовский) и сюжетики

163
поступков. Поздний Толстой, выстраивая характеры, особенно своих глав­
ных героев, стремится дать возможность читателю яснее осознать зависи­
мость поведения героя от внутренней работы или неработы его души. Поэто­
му в его послепереломных произведениях, и в «Хаджи-Мурате» в том числе,
более четко, чем раньше, прослеживается сюжет переживаний и сюжет собы­
тий.
Обращает на себя внимание и тот факт, что художник редко оставляет
героя наедине с читателем. «Неправильные» внутренние монологи, с «обры­
вами» и «скачками» мыслей, с незаконченностью рассуждений, которые
впервые были подмечены H.H. Страховым и оценены критиком как художе­
ственное открытие Толстого, теперь скрыты в подтексте. Автор чаще всего
пересказывает читателю уже «отфильтрованное» им содержание душевного
и духовного процессов героя. Так, в ХХП-ХХШ главах повести, почти ис­
ключительно посвященных изображению душевного состояния героя, писа­
тель дает всего один коротенький внутренний монолог Хаджи-Мурата от
первого лица (о неверии героя Шамилю).
Интепретаторы повести «Хаджи-Мурат» часто размывают границы
между изображением сложных и «запутанных» связей человека и мира и
четкой логикой авторского восприятия происходящего. Толстой же на уровне
авторского сознания в «Хаджи-Мурате» избегает противоречивости в оценке
чувств, мыслей и поступков героя. При этом художнику удалось в повести
сохранить необходимую в реалистической поэтике автономию героя. Писа­
тель не навязывает герою своих идей и не вмешивается в логику развития его
характера. Для выражения авторской оценки героя Толстой активно исполь­
зует весь накопленный реализмом арсенал поэтических средств. Аналитич­
ность стиля позднего Толстого произошла главным образом за счет усиления
авторской аксиологии. Это необходимо было писателю для целенаправлен­
ного влияния на разум и чувство читателя с целью пробуждения в нем эсте­
тической чуткости и духовной активности.

164
Заключение
Написав «Хаджи-Мурат», Толстой выполнил то творческое задание,
которое он поставил перед собой и современными художниками в трактате
«Что такое искусство?». Он создал высоко художественное произведение, в
котором передает и религиозные, и «самые простые житейские» чувства. Тем
самым Толстой в границах одного художественного текста сумел объединить
два рода искусства, которые он обозначал как «искусство религиозное» и
«искусство всемирное».
Сопоставительный анализ произведений кавказского цикла помогает
распознать феномен художественного сознания позднего Толстого в «Хаджи-
Мурате». Эта повесть, как и большинство произведений писателя последних
десятилетий, структурирована не только по принципу художественного экс­
перимента, а и по принципу художественной проповеди, основным формооб­
разующим началом которой является притча. Все повествование о кавказской
войне Толстой встраивает в иносказательную рамку христианских притч о
сеятеле, и аллегорическое воплощение мысли открывает перед писателем
возможность органически соединить бытовой, исторический и религиозно-
философский план повествования.
Результаты диссертационного исследования дают возможность, вопре­
ки устоявшейся в науке точке зрения, отстаивать тезис о единстве сознания
художника и мыслителя в повести «Хаджи-Мурат». Уникальность повести в
том, что в ней понятийно-логическое и собственно образное начала предста­
ют в органической целостности и нерасторжимом взаимопроникновении.
Это, бесспорно, самое художественно совершенное и философски завершен­
ное произведение позднего Толстого, в котором писатель смог найти адек­
ватные эстетические формы для воплощения своего христианского мирови-
дения и миропонимания.
Сравнительный анализ произведений художника кавказского цикла по­
зволил обозначить и особенности писательской манеры позднего Толстого,
проявившиеся в повести «Хаджи-Мурат». Присущий ряду моментов религи-

165
озно-философского учения Толстого рационализм нашел отражение и в ра­
ционализме его писательской манеры [1]. Здесь на уровне авторского начала
выстроена иерархическая шкала ценностных представлений о мире, четкость
которой Толстой старается сохранять при всей многоплановости и многоас-
пектности созданного им произведения. Параллельно усилению аналитично­
сти стиля художника наблюдается и значительное увеличение его информа­
тивной емкости. Почти каждый элемент поэтики выполняет не только функ­
ционально-художественное, но и религиозно-философское задание. При этом
поражает и сила выразительности текста, и одновременно обретение Тол­
стым предельной краткости и простоты письма. Прежнюю свою «старую ма­
неру» теперь писатель называет «размазыванием». Не «сказать лишнего»
становится одним из основных художнических принципов для Толстого
1900-х гг. [2]. Ему важно в наибольшей степени активизировать сознание чи­
тателя и просто и точно донести до него основные идеи своего замысла.
Внутренне организующим началом произведения в «Хаджи-Мурате»
является христианское мировосприятие и мироотношение автора. Вместе с
тем за системностью толстовского художественно-философского мышления
открываются бесчисленные грани органики бытия, остроту ощущения кото­
рого писатель стремится передать читателю. Как известно, развитие реализма
отодвинуло образ автора в глубь структуры. Однако Толстому удается, не
нарушая законов реалистической поэтики, которая диктует необходимость
сохранять определенную автономию героя, актуализировать и авторское на­
чало. Писатель мастерски использует накопленный им богатейший арсенал
оценочных приемов. Каждое запечатленное явление жизни, характеры геро­
ев, их чувства, мысли и поступки высвечиваются художником сквозь призму
христианского идеала.
Сопоставительный анализ произведений писателя о кавказской войне
убеждает в том, что процесс осмысления Толстым кровавого конфликта в ис­
тории наших народов был сложным и динамичным. Каждое из четырех рас-

166
смотренных в данной работе произведений художника представляет собой
определенный этап его духовной эволюции.
В 1850-е -18 70-е гг. Толстой войну на Кавказе воспринимает как исто­
рически оправданное и неизбежное явление. Это обусловлено было прежде
всего патриотическими переживаниями художника, поэтому военный кон­
фликт освещался им под углом зрения «наши - неприятель». Государствен­
ные интересы России в те годы являлись для писателя составной частью его
глубинного чувства родины, отсюда так явственна «скрытая теплота патрио­
тизма», пронизывающая его рассказы о кавказской войне раннего периода.
Тема не показного, не крикливого, а подлинного, жертвенного служения
Отечеству простых и скромных русских воинов занимает центральное место
в этих произведениях.
Через военные потрясения, выпавшие на долю России, Толстой стре­
мится осознать историческую судьбу русского народа, определить психоло­
гические особенности его поведения, постичь своеобразие его душевного
строя, разгадать основы его духовной организации. В произведениях о войне
1850-х годов, и в частности в рассказе «Рубка леса», впервые в духовной
биографии Толстого происходит познание родины в самом священном - в
«духовной жизни своего народа». Идея переустройства общественной жизни
в этот период имеет для Толстого прежде всего социально-государственный
и этнический характер. Долг перед Отечеством и долг перед Богом для авто­
ра и для героев его рассказов являются равновеликими понятиями.
Что касается войны как социального явления, то Толстой уже в первом
своем рассказе о войне, в «Набеге», изображает противоестественность вра­
жды и насилия законам природы и мироздания. Это свидетельствует о том,
что природа гения Толстого изначально пацифистская. Двойственность в
восприятии военных конфликтов в истории народов и государств сохраняет­
ся в художественной практике Толстого и в последующие два десятилетия и
в частности в рассказе «Кавказский пленник». Отношение писателя к госу­
дарству и власти в эти годы антиномично и во многом созвучно националь-

167
НОЙ религиозной традиции, хотя его религиозность в этот период имеет в
большей степени стихийный характер.
Сознательный поиск веры и мучительное обретение ее на рубеже
1870-х - 1880-х гг. делает сознание художника последовательно религиоз­
ным. Это в свою очередь изменяет и систему ценностных ориентации Тол­
стого и принципы его мирооценки. Теперь судьбу своего и любого другого
народа, войны и революции, всемирную историю и современное состояние
мировой цивилизации Толстой стремится понять в свете евангельского уче­
ния. Слова Нагорной проповеди Христа «не противься злому» понимаются
им как абсолютное требование ни при каких жизненных обстоятельствах не
применять насилия - ни в рамках индивидуального, ни в рамках обществен­
ного бытия.
Истоки неблагополучия жизни народов, кровавых столкновений, кото­
рые все чаще потрясают человечество и становятся все масштабнее и разру­
шительнее, Толстой теперь объясняет духовным растлением и одичанием
людей и народов современной эпохи. По его мнению, поклонение насилию
стало тотальным, оно проникло во все сферы человеческого бытия. Государ­
ство он теперь воспринимает как социальный институт «голой силы». С точ­
ки зрения позднего Толстого, люди власти используют государственные ме­
ханизмы исключительно в корыстных целях, в интересах диктата личной
власти. Художник приходит к выводу, что именно государственная форма
жизни народов и является тем источником войн, революций и других массо­
вых злодеяний, которыми полна мировая история нового времени.
Теперь кавказскую войну Толстой рассматривает не как национальный
конфликт между русскими и горцами, а как борьбу двух деспотов (Николая 1
и Шамиля) и их окружения за сферы влияния на Кавказе. Однако кровавая
анархия оказалась возможной, по мысли Толстого, только в результате, с од­
ной стороны, вероотступничества русского народа от заповедей христиан­
ской веры и следования ветхозаветному закону агрессии и вражды к инопле-

168
менникам, с другой - религиозных заблуждений горских народов, при­
знающих священными законы кровной мести и борьбы с неверными.
Текстовой анализ повести «Хаджи-Мурат» убеждает в том, что Тол­
стой не просто снимает всякую патетику в изображении кавказской войны,
но и развенчивает героику насильственной борьбы в принципе. Таким обра-
зом в творчестве позднего Толстого произошла абсолютизация «пацифизма».
Существующий миропорядок, узаконивший убийство человека человеком и
массовые людские бойни, Толстой оценивает как абсурдный, противореча­
щий самой природе человеческой и законам жизни вообще. Трагический на­
кал произведения Толстой усиливает и изображением вандализма в отноше­
нии к живой природе, запечатлевая масштабность разрушительной энергии
людского своеволия.
Толстому горько осознавать, что Россия, в его представлении передо­
вая страна современного мира, так как русский народ волей истории ближе
других народов подошел к решению по-Божьи вопроса о власти и земле, за­
бывает о своем религиозном призвании и вместо света христианской истины
насаждает народам Востока языческий культ силы. В своем художественном
завещании писатель исследует возможность взаимопонимания между рус­
ским народом и этносами Востока. Горские народы близки к наиболее воин­
ственным этносам мусульманского восточно-азиатского мира. На примере
образа Хаджи-Мурата Толстой показывает, насколько эти народы духовно
одарены: их души жаждут Богопознания.
Осознавая могущество зла и трудность его искоренения. Толстой вме­
сте с тем ясно видит «подвижность личности» по отношению к истине. Путь
преодоления зла, по мысли Толстого, пролегает только через обретение
внутренней свободы, которая в свою очередь дается только при помощи ду­
ховно-нравственного усилия отдельной личности, познающей свою связь с
Богом. Толстой свято верит в возможность духовного воскресения современ­
ного человека и в неизбежность религиозного преображения жизни. Поэтому

169
художественный пафос повести «Хаджи-Мурат» при всем трагизме не пес­
симистичен.
Мировоззрению Толстого было свойственно бескомпромиссное непри­
ятие процессов секуляризации, стремительно вытесняющих религию из всех
сфер человеческого бытия. Спасительную силу, способную добровольно со­
брать народы в великую семью. Толстой находит в христианской этике. При
этом знаменательна экуменическая направленность религиозных воззрений
позднего Толстого. В последнее десятилетие главным делом жизни он счита­
ет работу по осознанию внутреннего единства заветов мудрецов всех времен
и народов, тем самым стремясь содействовать выработке божеского жизне­
понимания нового времени, которое способно было бы изменить современ­
ный «зверский строй» жизни людей. Толстовская проповедь философии и
этики ненасилия имела и имеет, как показало время, в высшей степени акту­
альный исторический смысл.
В корне неверно представлять миропонимание позднего Толстого обо­
собленно от многовековой духовной традиции России. К Толстому абсолют­
но не приложимы понятия ни национального обезличивания, ни культурного
безродства, ни духовного сиротства. Сам художник и мыслитель проповедо­
вал «денационализацию» только государственных форм жизни народов, во
всех остальных сферах жизни нации он отстаивал принцип «сверхнационали­
зации». Поэтому идеи Толстого не следует сближать ни с интернационали­
стическими лозунгами, что нередко просматривалось в советском литерату­
роведении, ни с космополитическими штампами современной массовой
прессы и культуры.
Основные религиозно-философские идеи Толстого, касающиеся кон­
цепции человека, природы власти, христианизации культуры в какой-то сте­
пени сопрягаются прежде всего с умонастроением славянофилов, Гоголя и
Достоевского. Традиционна для русского религиозного сознания и критика
Толстым буржуазно-капиталистической цивилизации и неприятие им для
России европейского пути развития. Толстовский анархизм есть максимали-

170
стский бунт против греховности земной власти и одновременно жажда бого-
властия. Этот выход Толстого из истории, его страстное обличение всяческих
неправд своими корнями уходит в русское юродство, которое всегда было
значительным явлением в религиозной жизни России [3],
Толстой отрицал Божественную природу Христа, но вместе с тем он
свято верил в чудодейственную силу учения Христа, в этом и просматрива­
ется источник индивидуальных противоречий его мировосприятия и миро­
воззрения. Однако, как считают многие философы русского зарубежья, в
толстовском понимании христианства всегда ощущалась «глубочайшая связь
... с Православием». «Толстой отвергал Церковь, - замечает В.В. Зеньков-
ский, - в ее исторической действительности, но он только Церкви
и искал, искал «явленного» Царства Божия, Богочеловеческого единства
вечного и временного. <., .> Добро может быть Абсолютным, или оно не есть
добро... - таков итог исканий Толстого, такого его завещание русскому соз­
нанию» [4].
Таким образом, несмотря на полное внешнее размежевание, вопрос о
связи Толстого с русским Православием не столь однозначный, как может
показаться на первый взгляд, а очень сложный и многоаспектный. В настоя­
щее время тема «Толстой и Православие» по существу едва очерчена, слиш­
ком уж запущена она была в нашей науке, и чтобы избежать поверхностного
ее освещения, нужны усилия целого ряда ученых, работающих в этом на­
правлении.

171
Примечания и ссылки.
Введение
1. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.;Л., 1936-1956. Т.ЗО. С. .Далее
все цитаты из религиозно-философских трактатов, публицистических ста­
тей, дневников, писем и черновых вариантов художественных произведе­
ний будут приведены по этому изданию в тексте в круглых скобках, с ука­
занием арабскими цифрами тома и страницы.
2. Белый А. Лев Толстой и культура // О религии Льва Толстого. Сборник П.
М., 1912. С. 159. Справедливости ради надо сделать одну оговорку. Анд­
рей Белый полагал, что Толстой не смог в полной мере овладеть художе­
ственной формой и в своих знаменитых романах, в «Войне и мире» и в
«Анне Карениной». Поэт называл Толстого «великим неудачником», ко­
торый, не одолев мира «ни словом, ни творчеством», все-таки смог уйти
«из мира сего» и «отряхнуть .. .прах Вавилона». В этом Андрей Белый ви­
дел величайшую заслугу Толстого, его служение «подлинной культуре».
3. .Чехов о литературе. М., 1955. С.309.
4. .Бердникова O.A. Концепция творческой личности в прозе И.А. Бунина.
Дне. ... канд. филол. наук, Воронеж, 1992, С, 172,
5. Бердяев Н,А, Русская идея // О России и русской философской культуре.
М., 1990. С.165.
6. Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник. М., 1991. С, 244.
7. Куприянова E.H. Эстетика Л,Толстого. М., 1966. С.86.
8. Тамже. С.257.
9. Чуприна И.В. Нравственно-философские искания Л.Н. Толстого в 60-е и
70-е годы, Саратов, 1974; Гей Н.К. Сопряжение пластичности и аналитич­
ности // Теория литературных стилей. Типология стилевого развития XIX
века. М., 1977; Гиршман М.М. Совмещение противоположностей // Тео­
рия литературных стилей. Типология стилевого развития XIX М., 1977;
Тамарченко Н.Д, «Воскресение» Л.Н. Толстого как художественное це­
лое// Тамарченко Н.Д. Целостность как проблема этики и формы в произ-
ведниях русской литературы XIX века . Кемерово, 1977; Палиевский П.В.
Художественное произведение //Палиевский П.В. Литература и теория.
М., 1978; Галаган Г.Я. Л.Н.Толстой: Художественно-этические искания.
Л., 1981; Днепров В.Д. Искусство человековедения: Из художественного
опыта Льва Толстого. Л., 1985; Ремизов В.Б. Роман Л.Н. Толстого
"Воскресение": Концепция жизни и формы ее воплощения. Воронеж,
1986; Афанасьев Э.С. Поэтика и стиль позднего Толстого // Индивидуаль­
ность стиля в контексте развития литературных форм. Сборник научных
трудов. Казахский пед,ин-т, Алма-Ата, 1986,
10. Салманова И,Ф, Система нравственно-философских и художественных
исканий Л.Н, Толстого 80-900-х годов (Путь к драме «Живой труп») Дис­
сертация .,,кандидатафилол.наук. Томск, 1990. С. 144.
11. Там же.

172
12.Николаева Е.В. Духовный климат эпохи и художественный мир позднего
толстого // Лит. в школе. 1997. No 5. С. 64.
13.3еньковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т.1. 4.2. С.74.
14. Там же. С. 83.
15. Там же. С. 16.
16. Там же. Т.1.Ч.2. С. 207.
17. Об иерархичности религиозного миропонимания И.О. Лосский писал:
«Для религиозного человека в центре всего его миропонимания стоит Бог.
Глубокая вера такого человека не нуждается в умозаключениях и
хитроумных доказательствах бытия Бога, Это не значит, что он
довольствуется слепою верою, т,е. лишь субъективным чувством доверия
к словам «Бог существует». Наоборот, глубокая вера в Бога есть высшая
форма знания о Боге, обладание абсолютно достоверным доказательством
бытия Его, именно живым опытом, свидетельствующим, что Бог есть»
(Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 144.). К подобному типу ве­
ры и приводит Толстого его жизненный, эстетический и философский
опыт.
18. Так, Б.П. Вышеславцев в рамках христианской философии выделяет три
вида соотношения противоположностей, замечая, что возможны и «новые
открытия при помощи философской диалектики». «{.Индифферентное
совпадение противоположностей». Связь между данным типом
противоположностей имеет онтологический характер и им нет «нужды
приспособляться друг к другу и заботиться друг о друге». «Сюда относят­
ся, - как указывает философ, - такие противоположности, как часть и це­
лое, север и юг, причина и следствие, субстанция и акциденция, положи­
тельное и отрицательное".
2.Отталкивание противоположностей или борьба противоположно­
стей. Отдельные примеры здесь излишни, - замечает философ, - так как
весь «лежащий во зле мир» дает их в большом количестве. Все конфликты
во внешнем и во внутреннем мире, так же как и конфликты между ними,
принадлежат к этому виду отношений противоположностей»,
«3, Гармония противоположностей. Гармония не есть тождество, она
есть противопоставление и в то же время взаимное сопряжение,,,» (Вы-
шесславцев Б,П. Этика преображенного эроса, М,, 1994, С. 235-236.), В
христианской философии, разъясняет философ, универсальная гармония
мыслится как Царство Божие и воспринимается принципиально иначе,
чем в различных религиях Индии, где она рассматривается как иллюзия
или обман. В нашей духовной традиции это подлинная мистическая ре­
альность, в которой в полной мере будет воплощена идея всеобщего спа­
сения и единения.
Подводя итог своим размышлениям, Б.П.Вышеславцев пишет: «Хри­
стианство насквозь диалектично, оно движется в области предельных по­
нятий, которые антиномичны; оно открывает и переживает высшие анти­
номии мира и души, имманентности и трансцендентности; оно обещает

173
найти их решение, предчувствует это решение и надеется его найти.<.. .>
Лютер с полным основанием сказал: "Вера есть своего рода диалектика".
Последнее единство последних противоположностей - единство Абсо­
лютного и относительного, неба и земли, Бога и человека - образует по­
следнюю проблему диалектики и первое переживание христианского от­
кровения.
Переход от второго вида противопоставления к третьему, от отталки­
вания к гармонии, от трагического противоречия к решению и спасению
составляет суп1;ность "благой вести". Как возможно из разъединения и
раздора, из спора, войны и ненависти установить гармонию, мир и лю­
бовь? - это есть элементарнейшая и фундаментальнейшая проблема чело­
вечества во всех областях его внешнего и внутреннего мира. Сам Христос
есть живой ответ на этот вопрос, так как Он Сам - живая гармония проти­
воположностей. Сам Он есть мир" (Там же, С. 249).
19.Леонтьев К.Н. Наши новые христиане Ф.М. Достоевский и гр, Лев Тол­
стой, М„ 1882. С,69,
20. Соловьев B.C. Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной исто­
рии // Соловьев B.C. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т.2. С. 639.
21. Бердяев H.A. Ветхий и Новый завет в религиозном сознании Л. Толстого
//Вопр. лит. 1991 No 9. С. 149-150.
22. Там же. С. 153.
23. Немировская Л.З. Религия в духовном поиске Толстого // Знание. М.,
1992. Серия культура и религия. No 4; Мардов И.Б. Путь восхождения. М.,
1993; Кудрявая Н.В. Лев Толстой о смысле жизни. М., 1993 и др.
24. Сушков Б, Нравственно-философские уроки Л.Толстого // Наука и жизнь.
М., 1991. No 2; Давыдов Ю. Макс Вебер и Лев Толстой: (к проблеме соот­
ношения этики убеждения и этики ответственности) // Вопр. лит. М., 1994.
No 1; Гусейнов А. Учение Л.Н. Толстого о непротивления злу насилием //
Свободная мысль. М., 1994. No 6; Гусейнов А. Вера, Бог и ненасилие в
учение Льва Толстого // Свободная мысль. М., 1997. No 7 и др. Статьи, по­
священные этическим проблемам в наследии Толстого часто встречаются
и в научных сборниках, например: Лукацкий М.А. Религиозная филосо­
фия Л.Н. Толстого в диалоге культур запада и Востока // Россия и Запад:
Диалог культур. Тверь, 1994; Громова-Опульская Л.Д. Гоголь и Лев Тол­
стой - художники и з/чителя жизни // Яснополянский сб. Тула, 1992, Це­
лый ряд статей по обозначенной теме содержится в сборниках Тульского
госуниверситета: Толстой и современный мир. Тула, 1998; XXIY Между­
народные толстовские чтения. Тула, 1998. XXYI Международные тол­
стовские чтения. Духовное наследие Л.Н, Толстого и современность. Ту­
ла, 2000, Ч. П. и др.
25. Московский церковный вестник. 1992. No 20-21; Духовная трагедия Л.
Толстого / Сост. и коммент. А.Н. Стрижена. М., 1995; Соина О.С. Л.Н.
Толстой: Парадоксы этического человековедения // Человек. М., 1996.
Вып. 2. и др.

174
26. Назаров В.Н. Метафора непонимания: Л.Н. Толстой и русская Церковь в
современном мире // Вопр. философии. 1991. No 8; Суриков В. Самостес­
нение Толстого // Лит. обозрение. 1997. No 2,3. В последней статье автор
соотносит духовный опыт Толстого в работе над собой с «теми ценностя­
ми, которыми насыщали окружающий мир русские святые». Автор при­
ходит к неоднозначным и важным выводам, касающимся проблемы Тол­
стой и русская Церковь.
27. Интересные наблюдения содержатся во вступительной статье к произве­
дениям Толстого 900-х годов Л.Д. Опульской. Здесь проводится мысль о
том, что последние щедевры писателя «создавались во многом по-
новому», в соответствии с эстетическими установками позднего Толстого
(Опульская Л.Д. Художественное евангелие от Льва Толстого // Толстой
Л.Н.: Божеское и человеческое. Произведения 1903-1910. М., 1994).
Непосредственному анализу художественного сознания позднего Толсто­
го посвящены и две статьи в сборнике Московского университета «Рус­
ская литература XIX века и христианство» (1997 г.). Одна из них - A.A.
Нестеренко, в ней ученый, пытаясь определить «роль и место христиан­
ской проповеди и художественном творчестве Л.Н. Толстого», делает об­
зор религиозных взглядов писателя. При этом ученый повторяет, иногда
дословно, положения русских философов, особенно В.В. Зеньковского и
А.Н. Бердяева, но не ссылаясь на них и даже не включая их работы в спи­
сок, который прилагается к статье. A.A. Нестеренко Толстого-философа
представил запутавщимся мыслителем, с отчаяния готовым «верить если
не в чудеса, то хотя бы во что-то. Ну хотя бы в какое-то «учение». Тол­
стой-художник и главные герои его романов - Левин и Нехлюдов - истол­
кованы ученым столь же заблудившимися и неприкаянными (Нестеренко
A.A. Роль и место христианской проповеди в художественном творчестве
Л.Н. Толстого). Другая работа СИ. Стояновой посвящена христианским
мотивам в творчестве Толстого. Ученый проводит параллели между об­
разами «света» и «тьмы» (жизни-смерти) в библейских текстах и в произ­
ведениях писателя. В данной статье «религиозные идеи Толстого рассмат­
риваются как неотъемлемое содержание его творчества, обусловившее
изменение эстетических взглядов писателя и новые черты его поэтики».
(Стоянова СИ. Христианские мотивы в позднем творчестве Л. Толстого).
Религиозные аспекты художественного творчества Л.Н. Толстого затраги­
ваются и в некоторых статьях сборников, выпушенных Тульским госуни­
верситетом в последние годы: Л.Н. Толстой и А.С Пушкин: сопряжен­
ность идей, образов, судеб. Материалы XXY Международных Толстов­
ских чтений. Тула, 1999; XXYI Международные Толстовские чтения. Ду­
ховное наследие Л.Н. Толстого и современность. Тула, 2000. Ч. I.
28. Эйхенбаум Б.М. О противоречиях Льва Толстого//Эйхенбаум Б.М. О про­
зе. Л., 1969. С.59.
29. Родионов Н.С Предисловие // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1956.
Т.35.С.1У.

175
30. Ломунов К.Н. Толстой - это целый мир: Вступ. ст.//Толстой Л.Н. Повести
и рассказы. М., 1978. С. 19.
31. Храпченко М.Б. Лев Толстой как художник. М., 1978. С.336.
32. Михайлов О.Н. Вечные ориентиры//Толстой Л.Н. Холстомер. Тула, 1986.
С. 468.
33. Туниманов В. Кавказские повести Л.Н. Толстого.Саппоро, 1999. С. 367.
34. Шкловский В. Последняя повесть Л. Толстого// Вопр. лит. 1959 No 7. С.
128.
35. Ковалев В.А. О композиции повести Л.Н. Толстого "Хаджи-
Мурат'У/Вопросы сюжета и композиции. Горький, 1980. С. 40.
36. Палиевский П.В. Литература и теория. М., 1979; Лакшин В.Я. Завещание
Толстого // Лакшин В.Я. Биография книги. М., 1979; Бойко М.Н. Коммен­
тарии //Толстой Л.Н. Собр. соч. В 22 т. М., 1983. Т. 14.
37. Палиевский П.В. Указ. работа. С. 11.
38. Опульская Л.Д. Толстой//История русской литературы. М.-Л.,1956. Кн.2.
С. 602.
39. Евнин Ф.И. Последний шедевр//Толстой - художник. М., 1961. С. 356-
357; Момедов Б. Повесть Л. Толстого "Хаджи-Мурат". Диссер. канд. фи-
лол. наук. Л., 1953. С.45. Лакшин В.Я. Указ. работа. С. 458; Бойко М.Н.
Указ. работа. С. 491; Линчевская С.Н. Характерная специфика повести
Л.Н. Толстого "Хаджи-Мурат"//Идейно-эстетические функция изобрази­
тельных средств в русской литературе XIX века. М., 1985. С. 84.
40. Ковалев В.А. Указ. работа. С. 45.
41. Точиева Х.Ш. Об историзме повести Л.Н. Толстого//Л.Н. Толстой и Чече­
но-Ингушетия. Грозный, 1989. С. 127-128.
42. Морозко Л.Н. Творчество Л.Н. Толстого 900-х годов//Литературный про­
цесс и творческая индивидуальность. Кишинев, 1990. С. 68.
43. Туниманов В.А. Л.Н.Толстой // Толстой Л.Н. Хаджи-Мурат: факс, воспро-
изв. изд. 1916 г. Л., 1986. С. ХУ.
44.Туниманов В.А. Кавказские повести Л.Н. Толстого. С. 443-444.
45. Там же. С.456.
46. Информация взята из статьи Ф.И. Евнина. С. 365.
47. Лакшин В.Я. Указ. работа. С. 445.
48. Палиевский П.В. Указ. работа. С. 7.
49. Келдыш В.А. Лев Толстой в эпоху первой русской револю-
ции//Революция 1905-1907 годов и литература. М., 1978. С. 96.
50. Туниманов В.А. История-искусство в повести Л.Н. Толстого «Хаджи-
Мурат»//Рус. лит. 1984. No 1. С. 24.
51.Туниманов В.А. Кавказские повести Л.Н. Толстого. С. 432, 472.
52. ТОЛСТОЙ Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1978-1985. Т. П. С. 100-101. Далее все
цитаты из художественных произведений будут приведены по этого изда­
нию в тексте в круглых скобках, с указанием римскими цифрами тома и
арабскими цифрами страницы.

176
53.Ремизов В.Б. Л. Толстой в поздний период творчества: мировоззрение и
художественное видение // Толстовский сборник: Этика и эстетика. Во­
просы поэтики. Творческие связи и традиции. Тула, 1992.С.21.
54. Там же. С.20.
Глава I
1. Галаган Г.Я. Л.Н. Толстой: Художественно-этические искания. М., 1981.
С. 45-46.
2. Там же. 46-47.
3. Первоначальный вариант названия был нейтральный - «Письмо с Кавка­
за».
4. В окончательном тексте войска по засеянному полу не продвигаются.
Подробней об этом см. в гл. II.
5. Галаган Г.Я. Указ. работа. С.47.
6. Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993. С.226
7. Особо следует оговорить, что сказанное относится только к рассказу
«Рубка леса» и не распространяется на севастопольский цикл, художест­
венная логика которого в обозначенном аспекте сложнее и шире,
8. Эйхенбаум Б,М. Молодой Толстой // Эйхенбаум Б.М, О литературе, М,,
1987. С. 99.
9. Эрн В. Толстой против Толстого // О религии Толстого. М., 1912. С. 243.
Ю.Козьмина М.А. Л.Н. Толстой «Кавказский пленник»: Размышления над
страницами рассказа // Тульская школа. 1995. No 3. С.41.
11. «Я с шестнадцати лет, - напишет Толстой в «Исповеди», - перестал ста­
новиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в
Церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детст­
ва, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать. Верил
я и в Бога, или, скорее, я не отрицал Бога, Но какого Бога, я бы не мог ска­
зать; не отрицал я и Христа и его учение, но в чем было его учение, я тоже
не мог бы сказать» (23,3).
12. В романе «Анна Каренина» Константин Левин, в котором много автобио­
графического, подобную духовную ситуацию описывает следующим об­
разом: «Я воспитанный в понимании Бога, христианином, наполнив всю
свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство,
преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая
их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только насту­
пает важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к
нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости,
я чувствую, что мои детские попытки с жиру беситься не зачитываются
мне» (1Х,397).
13.3еньковский В.В. Проблема бессмертия у Толстого // О религии Льва Тол­
стого. М., 1912. С. 53,45,47.

177
14.Арсеньев Н.С. Захваченность стихией жизни у Льва Толстого // Лев.Н.
Толстой. Записки русской академической группы в США. Т. XI. Нью-орк,
1978.С.78-79.
15. Соина O.e. Л.Н. Толстой: Парадоксы этического человекотворения // Че­
ловек. 1996. No2. С. 67.
16. Зеньковский В.В. Проблема бессмертия у Л.Н. Толстого. С.41.
17. Зеньковский В.В. История русской философии, Т.1. 4.2. С. 198.
18.Тамже, С,205.
19. Экземплярский В.И. Граф Толстой // О религии Льва Толстого. М., 1912.
С. 77.
20. Булгаков СП, Тихие думы, М., 1996. С.243.
21. Бердяев Н.А, Ветхий и новый завет в религиозном сознании Толстого //
Вопросы литературы. 1991, No9, С,137,
22. Зеньковский В,В. История русской философии, Т,1. Ч,2.С,202,
23. Там же,
24. Трубецкой Е,Н, Спор Толстого и Соловьева о государстве // О религии
Льва Толстого. С. 62.
25. Там же. С. 64.
26. Соловьев B.C. Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной исто­
рии// Соловьев B.C. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т.2.С. 679.
27. Там же. С. 678.
28. Там же. С. 679.
29. Там же.
30. Там же.
31 .Маковицкий Д.П. У Толстого (1904-1910). Яснополянские записки // Ли­
тературное наследство. Т.90. М., 1979. Книга вторая (1906-1907). С.59.
32. В статье В,Я. Лакшина приведен разговор Толстого с венгерским палом­
ником Густавом Шерени, опубликованный в «Будапешти хирлап» в авгу­
сте 1905 года, в котором Толстой использует словосочетание «государст­
венный патриотизм» (Лакшин В. Возвраш,ение Толстого-мыслителя // Во­
просы литературы. 1988, No 5. С. 107).
33. Струве П.Б. Статьи о Л.Н. Толстом (Перепечатка) // Лев.Н. Толстой. За­
писки русской академической группы в США. Т. XI. Нью-орк. 1978.
С.109.
34. Эйхенбаум Б.М. Работа над Толстым, Из дневников 1926-59 гг, // Кон­
текст, 1981.С.293.
35. Маковицкий Д.П. Указ. работа. Кн.1. С.378.
36. Булгаков С.Н. Тихие думы. М., 1996. С.308.
37. Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 218.
38. Там же.
39. Там же.
40. Там же. С. 219.
41. Там же, С. 220.
42. Там же. С. 223.
43. Там же. С. 226.

178
44. Там же. С. 219.
45. См. примечание редакции журнала «Путь» к статье H.A. Клепинина
«Мысли о религиозном смысле национализма» (Путь. Орган русской ре­
лигиозной мысли. М., 1992. С. 700).
46. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991. С. 238.
47. Карсавин Лев. Религиозно-философские сочинения. М., 1992. С. 91-118.
48. Клепинин H.A. Мысли о религиозном смысле национализма, С.705.
49. Там же. С, 706,
50. Бердяев Н,А, Судьба России. М,, 1990. С. 95.
51. Булгаков СП. Тихие думы. С,234.
52. Эту безмерную любовь к горным вершинам кавказцев запечатлел и М.Ю.
Лермонтов в романе «Герой нашего времени». Максим Максимович на
вопрос героя-повествователя, не зачахла ли Бэла «в неволи с тоски по ро­
дине?», отвечает: «Помилуйте, отчего с тоски по родине? Из крепости
видны были те же горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не
надобно».
53. Кожинов В.В. Судьба России. М., 1990. С.209-210.
54. Гребенш,иков В.И. Голос народа у Л. Толстого и А, Солженицына // Лев.
Н. Толстой. Записки академической группы в США. Т. XI. Нью-орк, 1978.
С.155.
55. Там же.
56. Маковицкий Д.П. Указ.работа. Кн.1. С.142-143,
57. Во введении к своему многотомному труду по истории русской филосо­
фии В.В, Зеньковский, касаясь вопроса влияния западных философов на
русскую мысль, пишет: «Понятие «влияния» может быть применимо
лишь там, где имеется налицо хоть какая-нибудь доля
самостоятельности и оригинальности - без этого не­
возможно говорить о влиянии: нельзя же влиять на пустое место» (Зень­
ковский В,В, История русской философии. Т.1.Ч.1.С.18-19).
58. Маковицкий Д.П. Указ.работа. Кн.1. С.261
59. Там же. Кн.2. С.428
60. Там же. С.65.
61. Там же. С.125.
62. Тамже.Кн.1.С.446.
63. Вот лишь два примера, В.В.Розанов - «Натура Толстого - вот главное,
«народ русский», в нем - вот существенное. Все остальное только «при­
ложится», все другое - кружево около главного». (Розанов В.В. О писа­
тельстве и писателях. М., 1995. С. 323). Н.О. Лосский - «Наружность Л.Н.
Толстого чисто русская, и душа у него подлинно русская. Для изучения
психологии русского народа его сочинения и особенно история его жизни
дают богатый материал». (Лосский Н.О. Нравственная личность Толстого
// Лев.Н Толстой. Записки русской академической группы в США. Т, XI.
Нью-орк, 1978. С.21).
64. СП. Булгаков писал, что «Толстой, как религиозный мыслитель, так и ос­
тался в плену сознательного или бессознательного народобожия, которое

179
сближает его с нашей интеллигенцией», (Булгаков С,Н. Простота и опро-
ш;ение // О религии Льва Толстого. С, 139)
65. Маковицкий Д,П, Указ, работа, Кн,2, С.442,
66. Там же, Кн.1. С.298.
67. Там же. Кн.2. С.394.
68. Трудно согласиться с В.А. Келдышем, который пишет: «При всей под­
линности и великолепной характерности, национальное в «Хаджи-
Мурате» обладает некоторой долей условности с точки зрения общей
нравственно-социальной концепции произведения» ( Келдыш В.А. Лев
Толстой в эпоху первой русской революции // Революция 1905-1907 годов
и русская литература. М., 1978 .С.73).
69. Булгаков СИ. Свет невечерний. М., 1994. С. 336.
70. Там же. С. 335.
71. Там же. С. 336,
72. Трубецкой Е,Н, Спор Толстого и Соловьева о государстве // О религии
Льва Толстого, С. 68,
73. Зеньковский В,В, История русской философии, Т, 1,4, 1. С. 49.
74. Там же. С. 48.
75. Булгаков С.Н. Свет невечерний. С, 343,
76. Там же. С. 343-344.
77. Зеньковский В.В, История русской философии. Т. 1, Ч, 1. С. 44,
78. Бердяев Н,А. Русская идея // О России и русской философской культуре,
М., 1990, С. 204,
79. Подробней о русской и европейской традиции осмысления понятия «об­
щественное мнение» смотри у Г.Я. Галаган (Галаган Г.Я. Проблема обще­
ственного мнения в наследии Толстого // Современность классики Л.,
1989. С.78).
80. Кожуховская Н.В. Эволюция «чувства природы» в русской прозе XIX ве­
ка // Автореферат диссертарии .,. доктора филол. наук. Сыктывкар, 1998.
С.ЗО.
81. Зеньковский В.В. История русской философии. Т. 1. 4.2. С.204.
82. Подробней о значении «идеи «подвижности личности» по отношению к
истине» в мировоззрении позднего Толстого смотри у Г.Я. Галаган (Гала­
ган Г.Я. Идея обновления мира // Великая французская революция и рус­
ская литература. Л., 1990. С.352).
83. Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М,, 1994. С. 83.
84. Ильин И.А. Путь к очевидности. С. 16.
85. Бердяев H.A. Кошмар злого добра (о книге И. Ильина «О сопротивлении
злу силою») // Путь. Орган русской религиозной мысли, М., 1992. С. 463.
86. Бердяев H.A. Русская идея // О России и русской философской культуре.
М., 1990. С. 47.
87.Подробней о полемике вокруг книги И. Ильина «О сопротивлении злу си­
лой смотри у Т.Н. Москальковой (Москалькова Т.Н. Противление злу в
русской религиозной философии. М,, 1999, С, 61-68)
88. Лосский И.О. Нравственная личность Толстого, С.33,

180
89. Струве П.Б. Статьи о Льве Толстом. С, 106.
90. Лосский Н.О. Нравственная личность Толстого. С. 33.
91. Зеньковский В.В. История русской философии. Т. 1.4. 2. С. 195.
Глава II
1. Цит. по кн.: Туниманов В. Кавказские повести Л.Н. Толстого. Саппоро,
1999. С.368.
2. Евнин Ф.И. Последний шедефр// Толстой - художник. М., 1961. С. 381.
3. . Бунашева Н.И. Комментарии// Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М.,
1979. Т.2. С.387.
4. Булгаков СП. Простота и опрощение // О религии Льва Толстого. М.,
1912. С.124.
5. Морозко Л.Н. Творчество Л.Н. Толстого 900-х тт.II Литературный
процесс и творческая индивидуальность. Кишинев, 1990. С.68.
6. Жданов В.А. Последние книги Л.Н. Толсого. Замыслы и свершения.
М., 1971.С.195.
7. См. указанные работы В.А.Ковалева, В.Я.Лакшина, В.Б.Шкловского,
Л.М. Мышковской и др.
8. Оконь З.П. Идейно-композиционные функции пролога в повеси Л.Н.
Толстого «Хаджи-Мурат» //Весн.Моск.ун-та. Сер. 10. Филология. 1974.
No 1.С.19.
9. Там же.
Ю.Морозко Л.Н. Указ.работа. С.68.
П.Лихачев С.Д. Л. Толстой и традиции древней русской литературы //
Лихачев С.Д. Литература - реальность - литература. Л., 1984. С. 123.
12. Туниманов В. Кавказские повести Л.Н. Толстого. С. 453.
13. Евнин Ф.И. Указ. работа, С.389. И далее об особенностях стиля данно­
го фрагмента ученый замечает: «Примененные здесь Толстым слова и
обороты в семантическом отношении емки, многосмысленны. Одни из
них взяты как будто из словесного обихода мясника или потрошителя
рыбы («с взрезанным животом», «как рыба, всхлипывая»); в других че­
ловекоубийство представлено как результат чисто механического акта,
производимого обычно над неодушевленными предметами, но не над
людьми («рубили», «полосовали», «сожгли»); третьи акцентируют про­
тивоестественность, ненормальность движений и ситуаций («как ме­
шок кувырканулся с лошади», «висел на шее носившей его вокруг то­
варищей лошади»)».
14. Белый А. Лев Толстой и культура// О религии Льва Толстого. М., 1912.
С.145.
15. Эйхенбаум Б.М. Молодой Толстой: Семидесятые годы. Л., 1974. С.92,
16. Бурнашева Н,И, Указ, работа. С.388.
17. Галаган Г.Я. Л. Н. Толстой: Художственно-этические искания. Л.,
1981,0,43.
18. Бурнашева Н.И. Указ.работа. С.388.

181
19.Эйхенбаум Б.М. Молодой Толстой. С.98.
20. Ковалев В.А. Наблюдения над стилем повести «Хаджи-Мурат»// Ста­
тьи по практической стилистики и литературному редактированию. М.,
1957. С.ПО.
21. Оконь З.П. Указ. работа. С. 19.
22. Туниманов В.А. «История-искусство» и повесть Л.Н. Толстого «Хад­
жи-Мурат»// Рус. лит. 1984. No 1. С.24.
23. Точиева Х.Ш. Указ. работа. С. 129-130.
24. Там же. С. 130.
25. В символическом плане «природное» поле повести включает в себя и
жизнь животных.
26. Оконь З.П. Указ.работа.С.23.
27. Палиевский П.В. Литература и теория. М., 1979. С.8.
28. В формуле П.В. Палиевского «цивилизация - человек - неистреби­
мость жизни» пропущено важное звено - природа (Там же. С. 18).
29. Подробней о зарождении замысла в прологе см. у П.В. Палиевского
(Там же.).
30. Эпщейн М.Н. Природа, мир, тайник вселенной ... М., 1990. С. 121.
31. Бунин И.А Собр. соч.: В 9 т. М., 1966. Т.9. СЛ10.
32. Шкловский В. Последняя повесть Льва Толстого// Вопр. лит. 1959.
No7. С. 124.
33. Там же. С.139
34. Палиевский П.В. Указ. работа. С. 19.
35. В.Я. Лакшин писал, что Толстой «первым у нас поставил экологиче­
ские проблемы, когда само слово «экология» не было еще изобретено,
и отметил опасные последствия неразумного соперничества человека с
природой» (Лакшин В. Возвращение Толстого-мыслителя // Воп.лит.
1988.No5. С.108).
Глава III
1. Эйхенбаум Б.М, О повести Толстого «Хаджи-Мурат» // Л.Толстой. «Хад­
жи-Мурат» М.-Л., 1936. С. 171.
2. Опульская Л.Д, Л,Н, Толстой // История русской литературы. М., 1956.
С.601.
3. Шкловский В. Последняя повесть Льва Толстого// Вопр. лит. 1959. No 7.
С.128.
4. Келдыш A.B. Русский реализм начала XX века. М., 1975. С.79.
5. Там же.
6. Лакшин В.Я. Завещание Льва Толстого// Лакшин В,Я. Биография книги,
М., 1979, С.459
7. Туниманов В.А. «История-искусство» в повести Л.Н. Толстого «Хаджи-
Мурат»// Рус. лит. 1984. No 1, С,27,
8. Туниманов В,А, Примечания // Толстой «Хаджи-Мурат»: Факс... Л., 1986.
С.ХУ,
9. Туниманов В,А, Кавказские повести Л,Н, Толстого. Саппоро, 1999. С.472.

182
10. Точиева Х.Ш. Об историзме повести Л.Н. Толстого// Л.Н. Толстой и Че­
чено-Ингушетия. Грозный, 1989. С. 130-131.
11. Морозко Л.Н. Творчество Л.Н. Толстого 900-х гг.// Литературный про­
цесс и творческая индивидуальность. Кишинев, 1990. С.68-69.
12. Беденок А.П. Портретные характеристики как ключ к пониманию идей­
ной направленности и эстетического совершенства художественного про­
изведения (на материале повести Л.Толстого «Хаджи-Мурат) // Толстов­
ский сборник. Этика и эстетика. Вопросы поэтики. Творческие связи и
традиции.Тула, 1992. С.93).
13. Точиева Х.Ш. Указ. работа. С.134.
14. Туниманов В.А. Кавказские повести Л.Н. Толстого. С.367.
15. Так, Точиева Х.Ш. пишет: « Кульминация повести - смерть Хаджи-
Мурата» . (Указ.статья.С. 134.)
16. Евнин Ф.И. Последний шедевр Л.Н, Толстого// Толстой-художник. М.,
1961.С.377.
17. Там же. 0,381-382.
18. В большей степени духовная эволюция героя учтена в работе А,Ф, Вино­
градова «Конфликт и характер в структуре сюжета Л.Н. Толстого «Хаджи-
Мурата», но в ней много других спорных моментов.
19. Жариков Е,В, пишет: «Толстой в рассуждениях Хаджи-Мурата наметил
зачатки критического восприятия, не означает ли это, что с точки зрения
Л. Толстого, критическое восприятие жизни - это одно из естественных
свойств человека вообще?» (Жариков Е.В. Особенности психологизма в
повести Л.Н. Толстого «Хаджи-Мурат» // Историко-функциональное изу­
чение русской литературы. М., 1984. С.98).
20. Виноградов И.И. Как человеку жить надо? // Л.Н. Толстой. Повести. Рас­
сказы. М., 1985. С.18.
21. Там же
22. Там же
23. Там же. С. 19
24. Там же,
25. Там же, С.20
26. Там же. С. 19.
27. На это же указывает в своей книге о Толстом Т.Л. Мотылева: «Это харак­
тер не только волевой, но и властный, не только суровый, но и жестокий.
Толстой с полной ясностью говорит о тех перспективах, которые рисовал
перед собой Хаджи-Мурат, переходя на сторону русских ... Черты власто­
любия, мстительности, религиозного фанатизма, свойственные Хаджи-
Мурату, налагают густые тени на образ». (Мотылева Т.Л. О мировом зна­
чении Л. Толстого. М., 1951. С112).
28. Евнин Ф.И. Указ.статья. С.383
29. Ремизов В.Б. Роман Л.Н. Толстого «Воскресение»: концепция жизни и
формы ее воплощения. Воронеж, 1986. С. 77,
30. Ф,И. Евнин дает аналогичный комментарий воспоминаниям Хаджи-
Мурата о детстве и его семье.

183
31. Ф.И. Евнин Указ. работа. С.384
32. Так как рукопись «Хаджи-Мурата» не была перебелена художником, то в
тексте наблюдается несоответствие: в начале повести с Хаджи-Муратом
выходят 4 мюрида, а в заключительной главе с ним совершают побег 5
мюридов, появляется еще Курбан.
33. Бахрах А. Бунин в халате. М., 2000. С. 35.
34. Палиевский П.В. Литература и теория. М., 1979. С.24.
35. Галаган Г.Я. Л.Н. Толстой: Художественно-этические искания. Л., 1981.
С.44-46; С.139-146.
36. Там же. С.45.
37. Джусойты Н. Обаяние всемирности Толстого // Дружба народов 1978. No
6.С.245.
Заключение
1. Палиевский П.В. пишет, что Толстого можно бы считать «отцом и предте­
чей современной интеллектуальной литературы; но это, конечно, далеко
от истины» у них «внешне импрессионистический, разбросанный стиль по
существу абстрактно-логический, и напротив, строгий рационалистиче­
ский стиль Толстого оказывается совсем не строгим и обнаруживающим в
каждой фразе бездну несовместимостей, которые совместимы с согласуе­
мы лишь в идее целого» (Палиевский П.В. Литература и теория. С.22).
2. Вот как об этом Толстой пишет в трактате «О Шекспире и драме», над ко­
торым он работает параллельно с «Хаджи-Муратом»: «Сказать лишнее -
все равно, что толкнув, рассыпать составленную из кусков статую, или
вынуть лампу из волшебного фонаря - внимание читателя или зрителя от­
влекается» (35,25).
3. О явлении юродства в русской религиозной жизни смотри у Г.Г. Федотова
«Святые русской Руси», В.В. Зеньковского «История русской философии»
и др.
4. Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т.1. 4.2. С.208.

184
Список литературы
1. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.;Л., 1928-1958.
2. Абросимова В.Н. Л.Н. Толстой в антологии Э.Хемингуэя «Люди на
войне» // Литературные связи и проблема взаимовлияния. Горький,
1983.
3. Айхенвальд Ю. Посмертные сочинения Л.Н. Толстого. М., 1912.
4. Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 1913.
5. Алексеева Г.В. Туниманов В.А. Л.Н. Толстой на пороге двадцать пер­
вого столетия//Рус. лит. 1997. No2.
6. Алексеев-Попов B.C. Лев Толстой и Жан-Жак Руссо: (К постановке
проблемы) // Франц. ежегодник 1982. М., 1984.
7. Алюшин А.Л. Идея мира в нравственном учении Л.Н, Толстого // Мир
как проблема человека, М,, 1990.
8. Андреев Д.Л, Роза мира, М., 1993.
9. Андреева Е.П. Толстой-художник в последний период деятельности,
Воронеж, 1980.
10. Артемьева Н.В. Субъективные планы автора и героя в рассказе «Боже­
ское и человеческое» Л. Толстого // Вопросы сюжета и композиции.
Горький, 1978.
11. Апостолов H.H. Лев Толстой над страницами истории: Историко-
литературные наблюдения. М., 1928.
12. Асмус В.Ф. Религиозно-философские трактаты Толстого // Толстой
Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1957. Т. 23.
13. Асмус В.Ф. Мировоззрение Толстого // Асмус В.Ф, Избр. философские
труды. М., 1969. Т.1,
14. Асмус В.Ф. Причина и цель истории по роману Л.Н. Толстого «Война
и мир» // Из истории русских литературных отношений XVIII- XX вв.
М.; Л., 1959.
15. Афанасьев Э.С. О некоторых особенностях творческого метода Л.Н.
Толстого позднего периода // Рус. лит. 1976. No 4.
16. Афанасьев Э.С. Поэтика и стиль позднего Л.Н, Толстого // Индивиду­
альность авторского стиля в контексте развития литературных форм,
Алма-Ата, 1986.
17. Бабаев Э.Г. Пролог «Войны и мира» (Роман Л.Н. Толстого) // Уч. зап.
Горьк. ун-та. Горький, 1966. Вып. 77.
18. Бабаев Э.Г. Очерки эстетики и творчества Л.Н. Толстого. М., 1981.
19. Бабаев Э.Г, Лев Толстой: Итог или проблема? // Связь времен. М.,
1994.
20. Барышников Е.П. Проблематика поэтика прозы Л.Н. Толстого начала
XX века: Автореф. дис... канд. филол, наук. М., 1967.
21. Барышников Е.П. Проблема нравственного выбора в творчестве Л.
Толстого: Некоторые замечания // Нравственно-эстетические пробле­
мы художественной литературы. Элиста, 1983.

185
22. Барышников Е.П. Художественная природа толстовского критицизма
// Творческая индивидуальность писателя и литературный процесс.
Липецк. 1992.
23. Бахрах А. Бунин в халате. М. 2000.
24. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963.
25. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики: Исслед. разных лет, М,,
1965,
26. Бахтин М,М, Статьи о Льве Толстом // Дон, 1988, No 10,
27. Андрей Белый. Трагедия творчества: Достоевский и Толстой // Андрей
Белый. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. М., 1994. Т,1,
28. Андрей Белый, Проблемы творчества. М., 1988,
29. Бердникова 0,А, Концепция творческой личности в прозе И,А, Буни­
на: Дне... канд, филол, наук. Воронеж, 1992.
30. Бердяев H.A. О религиозном значении Льва Толстого // Вопр. лит.
1989. No 4.
31. Бердяев Н.А, Смысл истории. М., 1990.
32. Бердяев H.A. Судьба России: Опыты по психологии войны и нацио­
нальности. М., 1990.
33. Бердяев H.A. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.
34. Бердяев H.A. О русских классиках, М,, 1993,
35.Березин В, Слово о Хаджи-Мурате // Октябрь, 2001, No 1.
36. Бирюков П,И, Биография Льва Николаевича Толстого, М,; Пг,, 1922 -
1923,
37. Бойко М.Н. Комментарии // Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т, М., 1983.
Т. 14.
38. Болдырев Н. Болезнь-к-жизни: (О пути Льва Толстого с постоянной
оглядкой на Киркегора) // Лев Толстой. Пермь, 1999.
39. Бочаров С.Г. Л. Толстой и новое понимание человека: «Диалектика
души» // Литература и новый человек. М., 1963.
40. Бочаров С.Г. Роман Л.Н. Толстого «Война и мир». М., 1978.
41. Брызгалова E.H. Композиция и читательская адресованность «Хаджи-
Мурата» Л. Толстого // Проблемы комплексного изучения восприятия
художественной литературы. Калинин. 1984.
42. Бунин И.А. Освобождение Толстого // Собр. соч.: В 9 т. М., 1966. Т. 9.
43. Булгаков В. Христианская этика: Систематические очерки мировоз­
зрения Л.Н. Толстого. М., 1919.
44. Булгаков СП. Человек и человекозверь // Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2.
45. Булгаков СП. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1994.
46. Булгаков С.Н. Тихие думы. М,, 1996,
47. Бурнашева Н,И, Рассказ Л,Н, Толстого «Рубка леса»: (К вопросу о ста­
новлении жанра рассказа в раннем творчестве Л.Н, Толстого) // Вопро­
сы художественного метода, жанра и характера в русской литературе
XVIII - XIX веков: Сб. ст. / Моск. гос. пед, ин-т им, В.И, Ленина, М,,
1975.

186
48. Бурнашева Н.И. Форма повествования в раннем творчестве Л.Н. Тол­
стого на материале рассказа «Набег» // Идейно-художественное свое­
образие произведений русской литературы ХУ1П-Х1Х веков: Сб. ст. /
Моск. гос. пед. ин-т им. В.И. Ленина. М., 1978.
49. Бурнашева Н.И. Комментарии // Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М.,
1979. Т. 2.
50. Бурнашева Н.И. Диалектика персонажа в творчестве Л. Толстого //
Лит. в школе. М., 1989. No 6.
51. Бурсов Б.Н. Лев Толстой: Идейные искания и творческий метод. 1847
- 1862. М., 1960.
52. Бурсов Б.И. Л.Н. Толстой: Семинарий, Л., 1963.
53. Буслакова Т.П. Владимир Соловьев о Толстом // Из истории русской
литературы конца XIX начала XX века. М., 1988.
54. Бялый Г.А. Русский реализм конца XIX века. Л., 1973.
55. Бялый Г.А. Категория добра и пользы в учении и творчестве Л.Н. Тол­
стого // Проблемы поэтики русского реализма XIX в. Л., 1984.
56. Вересаев В.В, Живая жизнь. М., 1991.
57. Виноградов А.Ф. Конфликт и характер в структуре сюжета повести
Л.Н, Толстого «Хаджи-Мурат» // Поэтика изображения народного ха­
рактера в русской литературе второй половины XIX в, Хабаровск,
1983.
58. Виноградов Б.С. Кавказ в творчестве Л.Н. Толстого. Грозный, 1959.
59. Виноградов В.В, О языке художественной прозы: Избр, труды, М,,
1980.
60. Виноградов В.В, О языке Толстого // Лит. наследство. М., 1939. Т, 35 -
36.
61. Виноградов В.В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961.
62. Виноградов И,И, Критический анализ религиозно-философских взгля­
дов Л,Н. Толстого. М., 1981.
63. Виноградов И.И. Как человеку жить надо? // Толстой Л.Н. Повести.
Рассказы. М., 1985.
64. В мире Толстого: Сб. ст. М,, 1978.
65. Воловинская М.В. Трагическое в системе этических категорий Л.Н.
Толстого // Этические принципы русской литературы и их художест­
венное воплощение. Пермь, 1989.
66. Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987.
67. Гаджиев В. Шамиль: (Историко-политический портрет) // Рос, ежегод­
ник, М., 1989, Вьш,No 1.
68. Галаган Г,Я, Этические и эстетические искания молодого Л. Толстого
//Рус. лит. 1974. No 1.
69. Галаган Г.Я. Путь Толстого к «Исповеди» // Рус. лит. 1978, No 3,
70. Галаган Г,Я, Л,Н, Толстой: Художественно-этические искания. Л.,
1981.

187
71. Галаган Г.Я. Л. Толстой 1900-х годов и роман М. Горького «Мать» //
Рус. лит. 1983. No 1.
72. Галаган Г.Я. Проблема общественного мнения в наследии Л.Н. Тол­
стого // Современность классики. Л., 1989.
73. Галаган Г.Я. Идея обновления мира // Великая французская революция
и русская литература. Л., 1990.
74. Галанов Б.Е. Живопись словом: Портрет. Пейзаж. Вещь. М., 1974.
75. Гей Н.К. Сопряжение пластичности и аналитичности // Теория литера­
турный стилей: Типология стилевого развития XIX века. М., 1977.
76. Гей Н.К. Пущкин и Толстой: Движения стиля // Пушкин и литература
народов Советского Союза. Ереван, 1975.
77. Гин М. «Непротивленство» по Евангелию и по Л. Толстому // Наука и
религия. 1978. No 9.
78. Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. Л., 1971.
79. Гриб П.Я. Пейзаж в романе Л.Н. Толстого «Война и мир» // Учен, зап./
Енисей, пед. ин-т. 1960. Вып. 4.
80. Громов П.П. О стиле Льва Толстого: Становление «диалектики души».
Л., 1971.
81. Голлербах Е. Религиозно-философское издательство «Путь» (1910-
1919) // Вопр. философии. 1994. No 2, 4.
82. Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого: (Записки за пятнадцать лет). М.,
1959.
83. Горбанев H.A. Лев Толстой - художник и мыслитель в литературной
критике XIX - XX вв.: Учеб. пособие, Махачкала, 1983.
84. Горная В.З. Творчество позднего Толстого в оценках зарубежной кри­
тики 1900-х годов // История литературы и художественное воспри­
ятие. Тверь, 1991.
85. Гулин А. «Не перестаю думать о «Хаджи-Мурате» // Родина. М., 1994.
No 3/4.
86. Гусев Н.Н Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1828
по 1855 гг. М,, 1954,
87. Гусев Н,Н, Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1855
по 1869 гг. М,, 1957,
88. Гусев H.H. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1870
по 1881 гг. М., 1963.
89. Гусев H.H. Летопись жизни и творчества Л.Н. Толстого: 1828 - 1890.
М,, 1958.
90. Гусев Н,Н, Летопись жизни и творчества Л.Н. Толстого: 1891 - 1910,
М,, 1960,
91. Гусейнов А. Учение Л,Н. Толстого о непротивлении злу насилием //
Свободная мысль. М., 1994. No 6.
92. Гусейнов А. Вера, Бог и ненасилие в учении Льва Толстого // Свобод­
ная мысль. М., 1997. No 7.

188
93. Давыдов Ю.Н. Этика любви и метафизика своеволия: (Проблемы
нравственной философии). М., 1989.
94. Давыдов Ю.Н. Страх смерти и смысл жизни // Толстой Л.Н, Путь жиз­
ни. М., 1993.
95. Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и Лев Толстой: (К проблеме соотношения
этики убеждения и этики ответственности) // Вопр. лит. 1994. No 1.
96. Дангулов С.А. Осененные Эльбрусом: Этюды о поэтах // Вопр. лит.
1978. No 11.
97. Даигат У.Б. Горские песни, предания и сказки в «Хаджи-Мурате» Л.Н.
Толстого и их художественное значение // Изв. Чеч.-Ингуш. науч.-
исслед. ин-т истории языка и лит. / Грозный, 1959. Т. 2. Вып. 3.
98. XXIV Международные Толстовские чтения. Тула, 1998.
99. Л.Н. Толстой и A.C. Пушкин: Сопричастность идей, образов, судеб:
Материалы XXV Международных чтений. Тула, 1999.
100. XXVI Международные Толстовские чтения. Тула, 2000.
101. Джусойты Н. Обаяние всемирности Толстого // Дружба народов.
1978. No9.
102. Днепров В. Для жизни необходим идеал: Толстой в своих днев­
никах // Вопр. лит. 1978. No 8.
103. Днепров В. Искусство человековедения: Из художественного
опыта Льва Толстого. Л., 1985.
104. Днепров В.Д. С единой точки зрения. Л., 1989.
105. Дунаев М.М. Православие и русская литература. М., 1988.
106. Духовная трагедия Льва Толстого. / Сост. и коммент. А.Н. Стрижева.
М., 1995.
107. Дьяков В.А. Л.Н. Толстой о закономерностях исторического процес­
са, роли личности и народных масс в истории // Вопр. истории. 1978. No
8.
108. Дьяков В.А. Исторические реалии «Хаджи-Мурата» // Вопр. истории.
1975. No5.
109. Евангельский текст в русской литературе XVIII - XX веков. Петроза­
водск, 1998.
ПО.Евнин Ф.М. Последний шедевр Л.Н. Толстого // Толстой-художник.
М., 1961.
111. Егорова И.П. Нравственно-философские искания раннего Л.Толстого
и их отражение в творчестве писателя // Учен. зап. / Хабар, гос. пед. ин-
т. Хабаровск, 1970. Т.23.
112. Жариков Е.В. Особенности психологизма в повести Л.Н. Толстого
«Хаджи-Мурат» // Историко-функциональное изучение русской лите­
ратуры. М., 1984.
ИЗ. Жариков Е.В. Особенности психологизма позднего Л.Н. Толстого:
(От кавказских повестей к «Хаджи-Мурату»): Автореф. дне... канд.
филол. наук. М., 1985,

189
114. Жданов В.А, Последние книги Л,Н. Толстого: Замыслы и свершения,
М., 1971,
115. Захаров СВ. Проблемы войны и мира в публицистике Л,П. Толстого
1905-1907 гг. // Учен. зап. / Хабар, гос. пед. ин-т, Хабаровск, 1971, Т,
31,
116. Зегерс А, Наполеоновская идея власти в романах Толстого и Досто­
евского // Яснополянский сборник, Тула, 1984.
117. Зеньковский В.В. История русской философии Л., 1991.
118. Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа, М,, 1997,
119. Иванов-Разумник Р,В. Лев Толстой // Иванов-Разумник Р,В, Соч.
СПб., 1913. Т.4.
120. Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993.
121. Интервью и беседы с Львом Толстым. М., 1986,
122. Иоанн, архиепископ Сан-Францисский, Избр. Петрозаводск, 1992.
123. Иш,ук Г.Н. Проблемы эстетики позднего Л.И, Толстого, Ростов н/Д,,
1967,
124. Камянов В.И, Поэтический мир эпоса: О романе Л. Толстого «Война
и мир». М., 1978.
125. Карсавин Л. Религиозно-философские сочинения. М., 1992.
126. Келдыш A.B. Русский реализм начала XX века. М., 1975.
127. Келдыш В.А, Лев Толстой в эпоху первой русской революции //
Революция 1905 - 1907 годов и литература. М., 1978.
128. Киселев А.Л. Сюжет как форма психологического анализа в творче­
стве Л. Толстого // Науч. тр. / Куйбыш. пед. ин-т. Куйбышев, 1979.
Т.227.
129. Ковалев В.А. Наблюдения над стилем повести Толстого «Хаджи-
Мурат»: (Искусство детали) // Статьи по практической стилистике и
литературному редактированию. М., 1957.
130. Ковалев В.А. Русские журналы как источник повести Л.Н. Толстого
«Хаджи-Мурат» // Из истории руской журналистики: Ст. и материалы.
М., 1959.
131. Ковалев В.А. Основные черты стиля художественной прозы Л.Н.
Толстого в повести «Хаджи-Мурат» // Очерки по стилистике русского
языка, М., 1959.
132. Ковалев В.А. О стиле художественной прозы Л. Толстого. М., 1960.
133. Ковалев В.А. О публицистичности художественной прозы позднего
Льва Толстого (на материале романа «Воскресение» и повести «Хад­
жи-Мурат») // Филол. этюды. Ростов н/Д, 1974, Вып. 2.
134. Ковалев В.А. «Формулы мыслей и чувств» у Пушкина и Льва Толсто­
го // Традиции и новаторство в художественной литературе. Горький,
1979,
135. Ковалев В,А, Подтекст в художественной прозе Льва Толстого // Ху­
дожественный метод и творческая индивидуальность автора. Томск,
1979.

190
136. Ковалев В.А. Эволюция стиля авторского повествования у Л. Толсто­
го // Традиции и новаторство в художественной литературе. Горький,
1980.
137. Ковалев В.А. О композиции повести Л.Н. Толстого «Хаджи-Мурат» //
Вопросы сюжета и композиции. Горький, 1980.
138. Ковалев В.А. Документальность и вымысел в повести Л.Н. Тол­
стого «Хаджи-Мурат» // Вести. Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика.
1982. No 6.
139. Ковалев В.А. Поэтика Л.Толстого: Истоки, традиции. М., 1983.
140. Ковалев В.А. Малоизвестный источник повести Л.Н. Толстого «Хад­
жи-Мурат» // Проблемы типологии литературного процесса. Пермь,
1992.
141. КожиновВ.В. Судьба России. М., 1990.
142. Кожуховсая Н.В. Эволюция «чувства природы» в русский прозе XIX
века//Автореф. дис... д-ра филол. наук. Сыктывкар, 1998.
143. Козлов A.A. Религия графа Л.Н. Толстого. СПб, 1888.
144. Козлов Н.С. Лев Толстой как мыслитель и гуманист. М., 1985.
145. Козьмина М.А. Толстой «Кавказский пленник»: Размышления над
страницами рассказа // Тульская школа. Тула, 1995. No 3.
146. Козьмина М.А. «Час души»: Л.Н. Толстой «Молитва» // Тульская
школа. Тула, 1998. No 2.
147. Корман Б.О. Итоги и перспективы изучения проблемы автора // Стра­
ницы истории литературы. М., 1971.
148. Корман Б.О. Практикум по изучению художественного произведения.
Ижевск, 1977.
149. Краснов Г.В. Типологические основы сюжетной ситуации Ml Л.Н.
Толстой: Ст. и материалы / Горьк. гос. ун-т им. Н.И. Лобачевского.
Горький, 1973. Вып. VIII.
150. Краснов Г.В. «Божеское» и «человеческое» в произведениях позднего
Л.Н. Толстого. // Корманские чтения. Ижевск, 1995. Вып. 2.
151. Кудрявая Н.В. Лев Толстой о смысле жизни. М., 1993.
152. Кудрявая Н.В. Л.Н. Толстой о церковном христианстве и развитии
религиозного сознания // Педагогика. М., 1996. No 3.
153. Кузина Л. Н. Психологический процесс, способы и форы изображе­
ния в творчестве «позднего» Толстого: Автореф. дис... канд. филол.
наук. М., 1970.
154. Кузина Л.Н. Художественное завещание Льва Толстого: Поэтика Л.Н.
Толстого конца XIX - начала XX в. / РАН; Ин-т мировой лит. им. A.M.
Горького. М., 1993.
155. Курляндская Г.Б. Нравственный идеал героев Л.Н. Толстого и Ф.М.
Достоевского. М., 1988.
156. Куприянова E.H. Предисловие // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М.,
1956. Т. 75-76.
157. Куприянова E.H. Эстетика Л. Толстого. М., 1966.

191
158. Куприянова E.H. Л.Н. Толстой и социализм // Идеи социализма в рус­
ской классической литературе. Д., 1969.
159. Куприянова E.H. О проблематике и жанровой природе романа Л. Тол­
стого «Война и мир» // Рус. лит. 1985, No 1.
160. Лакшин В.Я. Завеш;ание Льва Толстого // Лакшин В.Я. Биография
книги. М., 1979.
161. Лакшин В.Я. «К духовному солнцу»: (По страницам дневника Льва
Толстого) // Юность. 1978. No 9.
162. Лакшин В.Я. Возвращение Толстого-мыслителя//Вопр. лит. 1988, No 5.
163. Лебедева В.А. Земельный вопрос в публицистике Л.Н. Толстого 80-
900-х годов // Яснополянский сборник. Тула. 1955.
164. Ленин В.И. Лев Толстой как зеркало русской революции // Поли,
собр. соч. М., 1979. Т. 17
165. Ленин В.И. Толстой и современное рабочее движение . - Там же. Т.
20.
166. Ленин В.И, Толстой и пролетарская борьба, - Там же,
167. Ленин В.И, Толстой и его эпоха, - Там же,
168. Леонтьев К,Н, Наши новые христиане Ф.М, Достоевский и гр, Лев
Толстой, М., 1882,
169. Леонтьев К.Н. Избр. М., 1993.
170. Линков В.Я. Мир и человек в творчестве Л. Толстого и И, Бунина,
М,, 1989.
171. Линчевская С.Н. Характерная специфика повести Л.Н. Толстого
«Хаджи-Мурат» // Идейно-эстетическая функция изобразительных
средств в русской литературе XIX века. М., 1985.
172. Лихачев Д.С. Заметки о русском. М., 1981.
173. Лихачев Д.С. Литература - реальность - литература. Л., 1981,
174. Ломунов К,Н, Предисловие // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч., М.,
1952, Т. 34.
175. Ломунов К.Н. Ленин читает Толстого. М., 1972.
176. Ломунов К.Н. Эстетика Льва Толстого, М., 1972.
177. Ломунов К.Н. Лев Толстой в современном мире. М., 1975.
178. Ломунов К.Н, Толстой - это целый мир // Толстой Л.Н, Повести и
рассказы. М,, 1978,
179. Лосев А,Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976.
180. Лосев А.Ф, Владимир Соловьев и его время. М., 2000.
181. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991.
182. Лосский Н.О. История русской философии. М., 1991.
183. Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994.
184. Лотман Ю.М. Истоки «толстовского направления» в русской литера­
туре 1830-х годов // Учен. зап. / Тартус, ун-т. Тарту, 1962. Вып. 119.
185. Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970.

192
186. Лукацкий М.А. Религиозная философия Л.Н. Толстого в диалоге
культур Запада и Востока // Россия и Запад: Диалог культур. Тверь,
1994.
187. Лукацкий М.А. Горизонты культурного творчества человека в фило­
софии Л.Н. Толстого // Культура и творчество. Тверь, 1995.
188. Лукацкий М.А. Философия культуры Л.Н. Толстого. Тверь, 1997.
189. Лурье Я.С. Об исторической концепции Льва Толстого // Рус. лит.
1989. No 1.
190. Лурье Я.С. Лев Толстой и мыслители «серебряного века» // Звезда.
1993. No 7.
191. Лурье Я.С. Лев Толстой и Петр Столыпин // Звезда. 1993. No 1.
192. Лурье Я.С. После Льва Толстого: Исторические воззрения Толстого и
проблемы XX в. СПб., 1993.
193. Магомедов Б, Повесть Толстого «Хаджи-Мурат»: Автореф. дис...
канд. филол. наук. М., 1953.
194. Магазаник Е.П. «Толстовское» и «антитолстовское» в «Хаджи-
Мурате» // Тр. / Самарканд, гос. пед. ин-т им. А.Навои. Самарканд,
1967. Вып. 165, сб. 2.
195. Маймин Е.А. Проблема «история-искусство» в творческих исканиях
Л.Н. Толстого // Вопр. лит. 1978. No 4.
196. Маймин Е.А. Лев Толстой: Путь писателя. М., 1978.
197. Маковицкий Д.П. У Толстого (1904- 1910): Яснополянские записки //
Лит. наследство. М., 1979. Т.90,
198. Малиновский В.П. Парадоксы Льва Толстого об искусстве // Вопр.
рус. лит, Львов, 1969. Вып. 3.
199. Мануйлов В.А. Кавказские повести Л.Н. Толстого // Толстой Л.Н.
Кавказские повести. Воронеж, 1978,
200. Мардов И,Б, Путь восхождения, М,, 1993,
201. Мардов И,Б, О «новом жизнепонимании» Льва Толстого // Вопр,
философии. 1996, No 9,
202. Маркович В.А, Л,Н, Толстой и П,А. Кропоткин // Яснополянский
сборник. Тула, 1984.
203. Мейлах Б.С. Предисловие // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1956.
Т.37.
204. Мейлах Б.С. Предисловие // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1956.
Т. 77-78.
205. Мейлах Б.С. Вопросы литературы и эстетики. Л., 1958.
206. Меньшиков М. По образу своему и подобию. Лев Толстой. // Слово.
1991. No9.
207. Мережковский Д.С. Лев Толстой и революция // Искусство кино.
1990. No9,10.
208. Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский: Вечные спутники. М.,
1995.

193
209. Минц З.Г. Из истории полемики вокруг Льва Толстого: (Л. Толстой и
Вл. Соловьев) // Учен. зап. / Тартус. гос. ун-т. 1966. Вып. 184.
210. Михайлов О.Н. Вечные ориентиры // Толстой Л.Н. Холстомер. Тула,
1986.
211. Морозенко Л.Н. Творчество Л.Н. Толстого 90О-х гг. // Литературный
процесс и творческая индивидуальность. Кишенев, 1990.
212. Москалькова Т.Н. Противление злу в русской религиозной филосо­
фии. М., 1999.
213. Мотылева Т.Л. О мировом значении Л. Толстого. М., 1951.
214. Мышковская Л.М. Мастерство Л.Н. Толстого. М., 1958.
215. Мышковская Л.М. Как Толстой работал над историческим произве­
дением: (К истории создания «Хаджи-Мурата»)// Октябрь. 1928, No 6.
216. Мышковская Л. Преображение сырья: (К истории создания «Хаджи-
Мурат») // Октябрь. 1928. No 8.
217. Назаров В.Н, Метафора непонимания: Л.Н. Толстой и Русская Цер­
ковь в современном мире // Вопр. философии. 1991. No 8.
218. Немировская Л.З. Религия в духовном поиске Толстого // Знание. М.,
1992. Сер. «Культура и религия», No 4.
219. Нестеренко A.A. «Авторское начало» в эстетике Л.Н. Толстого //
Проблема художественного творчества в истории русской эстетической
мысли XIX - начала XX века. М., 1983.
220. Нестеренко A.A. Роль и место христианской проповеди в художест­
венном творчестве Л.Н. Толстого // Русская литература XIX века и
христианство М., 1997.
221. Николаева Е.В. Художественное своеобразие творчества Л.Н. Толсто­
го 1880-1900-х годов: (Способы выражения основ авторского мировоз­
зрения в позднем творчестве писателя). М., 1995.
222. Николаева Е.В. Духовный климат эпохи и художественный мир позд­
него Л. Толстого // Лит. в школе. 1997. No 5.
223. Николюкин А.Н. «Эта радостная работа»: (Книга жизни великого
русского мыслителя) // Л.Н. Толстой, Круг чтения: В 2 т. М., 1991,
224. Письма М.А. Новоселова к Л.Н. Толстому / Публ. Е.С. Полишука //
Минувшее. М.; СПб., 1994. Вып. 15,
225. Розанов В,В, Религия, Философия. Культура. М., 1992.
226. Толстой Л.Н. Об отлучении Льва Толстого: По материалам семейной
переписки // Октябрь. 1993. No 9,
227. Овсяннико-Куликовский Д.Н. Л.Н. Толстой // Собр.соч.: В 3 т. СПб.,
1913. Т.З.
228. Овсянников М.Ф. Эстетические взгляды Л.Н. Толстого // Вопр. фило­
софии. 1995. No 10.
229. Одиноков В.Г. Религиозно-этические проблемы в творчестве Досто­
евского и Л.Н. Толстого // Русская литература и религия. Новосибирск,
1997.

194
230. Оконь З.П. Проблематика и поэтика повести Толстого «Хаджи-
Мурат» в свете его творческой истории: Автореф. дис... канд. филол.
наук. М., 1974.
231. Оконь З.П. Психологический анализ как средство обличения в повес­
ти Л.Н. Толстого «Хаджи-Мурат» // Науч. докл. высш. шк. Филол. нау­
ки. 1974. No 4.
232. Оконь З.П. Идейно-композиционные функции пролога в повести Л.Н.
Толстого «Хаджи-Мурат» // Вест. Моск. унт-та. Сер. 10. Филология.
1974. No 1.
233. Опульская Л.Д. Толстой Л.Н, // История русской литературы: В 2 кн.
М.-Л., 1956. Кн. 2.
234. Опульская Л.Д. Эволюция реализма Л.Толстого // Развитие реализма
в русской литературе: В 3 т. М., 1974. Т.З.
235. Опульская Л.Д. Героическая тема в творчестве Л.Н. Толстого // Зна­
мя. 1978. No 8.
236. Опульская Л.Д. Творческий путь Л.Н. Толстого // Толстой Л.Н.
Собр.соч.: В 12 т. М., 1987. Т.1.
237. Опульская Л.Д. Л.Н. Толстой о нравственной основе бытия // Тол­
стой Л.Н. Проза. Воспоминания современников. М., 1990.
238. Опульская Л.Д. Художественное евангелие от Льва Толстого // Тол­
стой Л.Н. Божеское и человеческое: Избр. произв. 1903-1910 гг. Л.-М.,
1994.
239. Опульская Л.Д. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с
1892 по 1899 год. М., 1998.
240. О религии Льва Толстого. М., 1912.
241. О России и русской философской культуре. М., 1990.
242. Осмоловский О.Н. Достоевский и русский психологический роман
XIX в.: Автореф. дис... д-ра филол. наук. Воронеж, 1999.
243. Основин В.В. «Главное значения искусства - значение объединения»
(о взглядах Л. Толстого на искусство) // Толстой Л.Н. Что такое искус­
ство? М., 1985.
244. Паперный В.М. К вопросу о системе философии Л.Н. Толстого //
Учен. зап. Тарт. ун-та. Тарту, 1980. Вып. 543. Труды по философии. No
21.
245. Палиевский П.В. Реалистический метод позднего Толстого (повесть
«Хаджи-Мурат») // Л.Н, Толстой: Сб. ст. о творчестве, М,, 1959.
246. Палиевский П.В. Литература и теория. М., 1979.
247. Палиевский П.В. Пути реализма: Литература и теория. М., 1974.
248. Палиевский П.В. Русские классики: Опыт общей характеристики.
М., 1987.
249. Петров Г,И, Отлучение Льва Толстого от Церкви. М., 1978.
250. Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М., 1993.

195
251. Пономарев Г.И. К эволюции взглядов Л.Н. Толстого на обличитель­
ную функцию искусства // Вопросы русской литературы. Львов, 1986.
Вып. 2.
252. Полтавцев A.C. Философское мировоззрение Л.Н. Толстого. Харь­
ков, 1974.
253. Попов В.П. «Народность славянофилов и народность настоящая»: (К
спору Л.Н. Толстого со славянофилами) // Филология. = Philologica.
Краснодар, 1993. No 2.
254. Прометей No 12. М., 1980. Толстовский выпуск.
255. Путь: Орган русской религиозной мысли. М., 1992.
256. Ремизов В.Б. Художественное решение проблемы выбора в рассказе
Л.Н. Толстого «Набег» // Индивидуальность писателя и литературно-
общественный процесс. Воронеж, 1978.
257. Ремизов В.Б. Роман Л.Н. Толстого «Воскресение»: Концепция жизни
и формы ее воплощения. Воронеж, 1986.
258. Ремизов В.Б. Л.Н. Толстой. Диалоги во времени. Тула, 1988.
259. Реформатский A.A. Структура сюжета у Л. Толстого // Реформатский
A.A. Лингвистика и поэтика. М,, 1987.
260. Родионов Н.С. Предисловие // Толстой Л.Н. Поли.собр.соч.: М., 1950.
Т. 35.
261. Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М., 1992.
262. Розанов В.В. О писательстве и писателях. М., 1995.
263. Роман Л.Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. Л., 1989.
264. Русская литература XIX века и христианство. М., 1997.
265. Рэдферн Д. Толстой: Принципы нового мирового порядка. М., 1993.
266. Савченко М.М. Л.Н. Толстой и Кавказ // Толстой Л.Н. Кавказские
повести: Хаджи-Мурат; Казаки; Кавказский пленник. Краснодар, 1983.
267. Салманова И.Ф. К проблеме характера в творчестве Л.Н. Толстого
1890-1900 годов: (Динамика повествовательных и драматических жан­
ров) // Проблемы метода и жанра. Томск, 1985. Вып. 11.
268. Салманова И.Ф. Система нравственно-философских и художествен­
ных исканий Л.Н. Толстого 80-900-х годов: (Путь к драме «Живой
труп»). Дис... канд. филол. наук. Томск. 1990.
269. Свительский В.А. «Кругозор» героя и точка зрения автора в первых
произведениях Достоевского // Метод и мастерство. Вологда, 1970.
Вып. 1. Русская литература.
270. Свительский В,А. Мироотношение Достоевского и принципы его во­
площения в романах писателя 60-70-х годов: Автореф. дис... канд. фи­
лол. наук. Воронеж, 1971.
271. Свительский В.А. Проблема единства художественного мира и автор­
ское начало в романе Достоевского // Проблема автора в художествен­
ной литературе. Ижевск, 1972. Вып. 1.

196
272. Свительский В.А. Авторская оценка и роль композиционных реше­
ний в прозе Ф.М. Достоевского // Изв. Воронеж, гос. пед. ин-та. Воро­
неж, 1976. Т. 161.
273. Свительский В.А. Трагедия Анны Карениной и авторская оценка в
романе Л.Толстого: (К столетию великой книги) // Русская литература
1870 - 1890-х годов. Свердловск, 1977.
274. Свительский В.А. Об изучении авторской оценки в произведениях
реалистической прозы // Проблема автора в русской литературе 19-20
вв. Ижевск, 1978,
275. Свительский В,А, «Герой же моей повести .,, - правда» // Толстой
Л,Н, Повести, Воронеж, 1982,
276. Свительский В,А, Авторский смысл в ряду других значений литера­
турного произведения // Проблема автора в художественной литерату­
ре, Устинов, 1985.
277. Свительский В.А. Теория автора и изучение русской классической
прозы XIX века // Корманские чтения.. Ижевск, 1994. Вып. 1.
278. Свительский В,А, Герой и его оценка в русской психологической
прозе 60-70-х годов XIX в,: Дис,,. доктора филол. наук, Воронеж, 1995.
279. Слинько A.A. Анатомия патриотизма: Л.Н. Толстой и П.Я. Чаадаев //
Филол. зап. Воронеж, 1997. Вып. 8.
280. Святополк-Мирский Д.П. Литература о Толстом // Русский узел евра­
зийства: Восток в русской мысли. М., 1997.
281. Селезнев Ю. Утраченный секрет: (О значении творчества Л.Н. Тол­
стого в развитии современной прозы) // Москва. 1978. No 9.
282. Сергеенко А.П. «Хаджи-Мурат» Льва Толстого: История создания
повести. М., 1983.
283. Симонова СВ. Критический анализ религиозно-нравственного идеа­
ла Л.Н. Толстого // Социально-философские аспекты критики религии.
Л., 1981.
284. Скабический А. Граф Л.Н. Толстой как художник и мыслитель: Кри­
тические очерки и заметки. СПб, 1887.
285. Скатов H.H. К проблеме русской религиозной жизни и русской лите­
ратуры во второй половине XIX века // Оптина Пустынь: Монастырь и
русская культура. М., 1993, Вып, 1.
286. Скафтымов А.П, Нравственные искания русских писателей: Ст. и ис-
след. о русских писателях. М., 1972.
287. Слово и мысль Льва Толстого: Филол. разыскания. Казань, 1993.
288. Сливицкая О.В. «Война и мир» Л.Н. Толстого: Проблемы человече­
ского общения. Л., 1988.
289. Смысл жизни: Сокровищница русской религиозно-философской
мысли. М., 1994.
290. Собенников A.C. Эстетика символа русской периодики 90-х гг. XIX
в. // Проблемы метода и жанра. Томск, 1986. Вып. 12.

197
291. Соина O.e. Л.Н. Толстой: Парадоксы этического человекотворения //
Человек. М., 1996. Вып. 2.
292. Соина О.С. Этика совершенствования: Л. Толстой, Ф. Достоевский,
Вл. Соловьев: (Фил. эссе). М., 1990.
293. Соколова И.Д. Постникова Н.И. Христианско-демократический гу­
манизм Л.Н. Толстого как важный компонент духовного образования в
России // Современные образовательные стратегии и духовное разви­
тие личности: Материалы Всерос. науч. конф. (Томск, март 1996 г.).
Томск, 1996.
294. Соловьев B.C. Три разговора// Соч.: В 2 т. М., 1990. Т.2.
295. Соловьев B.C. Философия искусства и литературная критика. М.,
1991.
296. Сотникова Т.С. Человек и природа в романе Л. Толстого «Воскресе­
ние» // Вест. Моск. ун-та. Сер. 10. Филология. 1974, No 3,
297. Сотникова Т,С. Концепция природы в мировоззрении и художест­
венном творчестве Л.Н. Толстого // Филология. Сб. студ. и асп. науч.
работ Моск. гос. ун-та. М., 1974. Вып. 3.
298. Страхов H.H. Литературная критика. М., 1984.
299. Струве П.Б. PATRIOTYCA, Политика, культура, религия, социализм.
М., 1997,
300. Сушков Б.Ф. Религия совести // Толстой Л.Н. В чем моя вера? Тула,
1989.
301. Суриков В. Самостеснение Толстого // Лит. обозрение. 1997. No 3.
302. Тамарченко Н.Д. «Воскресение» Л.Н. Толстого как художественное
целое // Тамарченко Н.Д. Целостность как проблема этики и формы в
произведениях русской литературы XIX века. Кемерово, 1977.
303. Тендряков В. Божеское и человеческое Льва Толстого // Звезда, 1978,
No8.
304. Титлинов Б. «Христианство» гр. Л.Н. Толстого и христианство еван­
гелия: Прилож. к журн. «Странник» за 1907. СПб.
305. Толстой Л.Н. в воспоминаниях современников: В 2 т. М,, 1978,
306. Лев Н, Толстой, Записки академической группы в США, Нью-орк,
1978, Т. 11.
307. Толстой и наше время. М., 1978.
308. Толстой и современный мир: В 2 ч. Тула, 1992.
309. Толстой - художник: Сб. ст. М., 1961.
310. Толстовский сборник: Этика и эстетика. Вопросы поэтики. Творче­
ские связи и традиции. Тула, 1992.
311. Толстой и религия. М., 1996.
312. Толстой Л.Н. и Чечено-Ингушетия, Грозный, 1989.
313. Толстой Л.Н, Переписка с русскими писателями: В 2 т, М,, 1978,
314. Туниманов В.А. «История - искусство» в повести Л.Н. Толстого
«Хаджи-Мурат» // Рус, лит, 1984, No 1,

198
315. Туниманов В.А. Примечания//Толстой Л,Н. Хаджи-Мурат: Л,, 1986.
(Факс, воспроизведение изд. 1916 г.).
316. Туниманов В.А. Кавказские повести Л.Н. Толстого. Саппоро. 1999.
317. Удодов Б.Т. М.Ю. Лермонтов: Художественная индивидуальность и
творческие процессы. Воронеж, 1973.
318. Удодов Б.Т. Концепция личности в романе A.C. Пушкина «Евгений
Онегин» // Индивидуальность писателя и литературно-общественный
процесс. Воронеж, 1979.
319. Удодов Б.Т. Печорин: Природное и социальное // Классическое на­
следие и современность. Л., 1981.
320. Удодов Б.Т. Феномен Печорина: Временное и вечное // Концепции
человека в русской литературе. Воронеж, 1982.
321. Удодов Б.Т. Философско-эстетические аспекты изучения литературы
как художественного человековедения // Формирование научного ми­
ровоззрения в учебном процессе: Межвуз. сб. науч. тр. Воронеж, 1984.
322. Удодов Б.Т. Поэма М.Ю. Лермонтова «Мцыри»: (К проблеме лермон­
товской концепции человека) // Современность классики: Актуальные
проблемы изучения русской литературы: Межвуз. сб. науч. тр. Воро­
неж, 1986.
323. Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»: Кни­
га для учителя. М., 1989.
324. Удодов Б.Т. Пушкин: Художественная антропология. Воронеж, 1999.
325. Ульянов Н.И. Национализм Толстого // Рус. лит. 1991.No 2.
326. Фаустов A.A. К вопросу о концепции автора в работах М.М. Бахтина
// Формы раскрытия авторского сознания. Воронеж, 1986.
327. Фаустов A.A. Авторское поведение в русской литературе. Воронеж,
1997.
328. Фаустов A.A. Авторское поведение Пушкина. Воронеж, 2000.
329. Фаустов A.A. Миф о русском человеке. Воронеж, 2001.
330. Федотов Г.П. Святые древней Руси, М., 1991.
331. Фортунатов Н.М. Л.Н. Толстой // Русская литература и фольклор (ко­
нец 19 в.). Л., 1987.
332. Фортунатов Н.М. Творческая лаборатория Л. Толстого. М., 1983.
333. Фридлендер Г.М, Поэтика русского реализма: Очерки о русской ли­
тературе XIX века. Л., 1971.
334. Хлебостроева И.В. Л. Толстой и М. Горький: Философия искусства и
жизни (1890-1910)//Революция. Жизнь, Писатель, Воронеж, 1979,
335. Храпченко М,Б, Творческая индивидуальность писателя, М., 1977,
336. Храпченко М,Б, Лев Толстой как художник // Собр.соч.: В 4 т. М.,
1980. Т.2.
337. Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник. М., 1991.
338. Черепнин Л.В. Россия во второй половине XIX - начала XX в. и Л.Н.
Толстой как историк // Черепнин Л.В. Исторические взгляды класси­
ков русской литературы, М,, 1968.

199
339. Чехов о литературе. М., 1955.
340. Чичерин А.В.О возникновении романа-эпопеи. М., 1958.
341. Чичерин A.B. Стиль романов Льва Толстого // Чичерин A.B. Идеи и
стиль. М., 1969.
342. Чичерин A.B. Очерки по истории русского литературного стиля: По­
вествовательная проза и лирика. М., 1985.
343. Чуковский К.И. Толстой как художественный гений // Соч.: В 2 т.
М., 1990. Т. 2.
344. Чуприна И.В. Нравственно-философские искания Л.Н.Толстого в 60-
е и 70-е годы. Саратов, 1974.
345. Шестов Лев. Добро в учение гр. Толстого и Ф. Ницше (Философия и
проповедь). М., 1993.
346. Шкловский В. Последняя повесть Л.Толстого // Вопр. лит. 1959. No 7.
347. Шифман А. Последняя статья Льва Толстого // Вопр. лит. 1982. No 9.
348. Шиянова И.А. Некоторые проблемы эстетики Л.Н. Толстого (1880-
1900) // Проблемы метода и жанра. Томск, 1988. Вып. 14.
349. Ш^етинина Г.И. Л.Н. Толстой: социальное реформаторство и револю­
ция 1905 года // Реформы и реформаторы в истории России. М., 1996.
350. Ш^етинина Г.И. Л.Н. Толстой как социальный реформатор: Основные
идеи и последователи, конец XIX - начало XX века. М., 1995.
351. Эйхенбаум Б.М. Комментарии к произведениям 1909-1910 гг.// Тол­
стой Л.Н. Полн.собр.соч. М.; Л., 1956. Т. 38.
352. Эйхенбаум Б.М. О прозе. Л., 1969.
353. Эйхенбаум Б.М. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974.
354. Эйхенбаум Б.М. Работа над Толстым: Из дневников 1926 - 1959 гг. //
Контекст 1981. М., 1982.
355. Эйхенбаум Б.М. О литературе. М., 1987.
356. Эльцбахер П. Анархизм: Изложение учений, СПб, 1906.
357. Янковский Ю.З, Человек и война в творчестве Л,Н, Толстого. Киев,
1978,
358. Ячевский В.В, Общественно-политические и правовые взгляды Л,Н,
Толстого, Воронеж, 1983,