/
Author: Холланд В.
Tags: художественная литература на английском языке литература великобритании проза биографии художественная литература воспоминания
ISBN: 5-91211-001-Х
Year: 2006
Text
Вивиан Холланд
'Сын
Классическая история
Оскара Уайльда, его семьи и краха,
написанная его сыном
сын
ОС/СЛМ
Вивиан Холланд
<;Т.:
ио С предисловием,
исправлениями и дополнениями
МЕРЛИНА ХОЛЛАНДА
>L
I ЯЛ’
। Л?.'
Г'ВЛ (,
ЛГБТ Медиа Паблишинг • 2006
УДК 821.111.09
ББК 83.3(4Вел)
Х72
Настоящее издание осуществлено
в рамках первого Московского Международного
ЛГБТ-фестиваля «Москва. Pride '06»
по заказу правозащитного проекта GayRussia.Pu
Охраняется Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах».
Все права на настоящую книгу на территории Российской Федерации
принадлежат издателю. Воспроизведение всей книги или любой ее части,
включая фотографические материалы, запрещается без письменного разрешения.
Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.
Холланд В.
X 72 Сын Оскара Уайльда. — М.: ООО «ЛГБТ Медиа Паб-
лишинр>, 2006. — 272 с.
/ ISBN 5-91211-001-Х
Воспоминания Вивиана Холланда стали классикой биографической
прозы. Будучи написанной тонким умом, живо и беспристрастно,
книга дает незабываемый портрет самого Уайльда, его окружения и
его врагов, а также собственного детства Холланда и одиночества, свя-
занного с тем, что он — сын Оскара Уайльда, По словам самого Хол-
ланда, «историю Уайльда писали те, кто знал моего отца, те, кто лю-
бил его, те, кто его ненавидел, и те, кто его никогда не знал. Поэтому
я решил, что будет вполне уместным, чтобы эту историю написал тот,
кто, будучи невинным, страдал тяжким и непостижимым образом».
Уникальная и невероятно трогательная книга «Сын Оскара Уайль-
да» дополняет историю его падения и повествует о судьбе семьи, об-
реченной пасть вместе с ним.
На русском языке публикуется впервые.
УДК 821.111.09
ББК 833(4Вел)
Vyvyan Holland
A SON OF OSCAR WILDE
Главный редактор H.A. Алексеев. Перевод с англ. А.В. Сляднева.
Литературный редактор Г.Ш. Мухатдинов. Художник Е.Г. Раевская.
Компьютерная верстка С.Ю. Воронина. Фотографии М. Холланд.
Корректор Н.В. Баев
Подписано в печать 25.04.2006. Формат 60х90/6. Гарнитура Лазурский.
Офсетная печать. Усл. печ. л. 17,0. Тираж 3000 экз. Заказ №
Издательство «ЛГБТ Медиа Паблишинг». E-mail: contacts@gaynissia.ru
Сайт в сети Интернет www.gayrussia.ru
Отпечатано в типографии «Арес».
Москва, Остаповский пр-д, 5, стр. 6с
© Холланд В., 1954, 1988
© Холланд М., предисловие и исправления, 1987, 1999
© Сляднева А.В., перевод на русский язык, 2006
© Издательство «ЛГБТ Медиа Паблишинг»,
ISBN 5—91211—001—X издание на русском языке, 2006
Посвящается МОЕЙ ЖЕНЕ
Выражаю искреннюю признательность графу Биркенхеду, вдох-
новившему меня на создание этой книги; Члену Парламента Г. Монт-
гомери Гайду, который позволил мне снять копии с писем Оскара
Уайльда к Реджинальду Р. Хардингу и оказал помощь в уточнении
ссылок; президенту и членам Совета колледжа Магдалины в Окс-
форде за разрешение ознакомиться и опубликовать письма Оскара
Уайльда к Уильяму Уэлсфорду Уорду, а также мисс Сесил Уорд, до-
чери Уильяма Уорда, которой я признателен за предоставленное мне
право включить в эту книгу «Воспоминания об Оксфорде», написан-
ные ее отцом, и за ценные сведения о тех, кого Оскар Уайльд упо-
минает в своих студенческих письмах. Моя благодарность Маркизу
Куинсберри, разрешившему включить два письма Альфреда Дугласа
в Приложение Д, и преподобному Г. Чедвику за терпение, проявлен-
ное в отношении содержания главы о колледже Стонихерст.
Кроме того, я хочу поблагодарить Т.Дж. Уилсона, члена Совета
Ирландского Королевского хирургического колледжа, доктора фило-
логических наук, автора «Викторианского врача», и Эрнеста Бенна,
издателя книги сэра Фрэнка Бенсона «Мои мемуары», за возмож-
ность цитировать эти произведения.
Вивиан Холланд
ТЦгецисловие
Мерлина Холланда
было восемь лет, когда в 1954 году вы-
шла в свет книга «Сын Оскара Уайльда». Но только когда мне ис-
полнилось пятнадцать, отец подарил мне экземпляр с трогательной
дарственной надписью, сделанной им семь лет назад в день публи-
кации: «Мерлину с нежной любовью от папы». До этого Уайльд
был для меня просто автором пьесы «Как важно быть серьезным»
и серии волшебных сказок. Именно «Сын Оскара Уайльда» побу-
дил меня прочитать другие книги о дедушке. Он предстал предо
мною совсем другим: не всегда безупречным, но таким близким и
настоящим, что я действительно смог увидеть в нем родственника.
Я начал понимать, сколько сил и душевного напряжения потребо-
валось отцу, чтобы воскресить в памяти далекие дни своего детст-
ва, когда он, будучи мальчиком примерно моего возраста, остался
сиротой. Он смог изжить горькую память о событиях детства толь-
ко благодаря тому, что перенес мучившие его воспоминания на бу-
магу и сохранил их для потомков. Его постепенное примирение с
собственным прошлым, описал близкий друг отца, Алек Во, в кни-
ге «Мой брат Ивлин и другие очерки»:
Когда я уезжал на Ближний Восток в сентябре 1941 года, мне ка-
залось, что я знаю Вивиана Холланда так же хорошо, как и любого дру-
гого человека... ничто не могло удивить меня больше, чем пришедшее
четырнадцать лет спустя известие об одной из самых популярных книг
осени 1954 года — «Сын Оскара Уайльда».
Вивиан практически не упоминал имя Оскара Уайльда, и я был
удивлен, когда однажды, пролистывая старый гостевой журнал клуба
«Одд Вольюмс», он перевернул страницу и молча указал мне на запись,
оставленную его отцом... Для детей выдающихся писателей естествен-
но желание избегать той же профессии, поскольку это провоцирует
сравнения. Вивиан же довел свою любовь к анонимности до предела.
Его друзья и знакомые старались всячески избегать любых упомина-
ний об отце. 7
Jlftequcxotfue
Отчасти, это нежелание говорить об отце было средством само-
защиты. Никто не мог бы быть более нормальным, чем Вивиан; он
противился любым контактам с гомосексуалистами, по большей части
иностранцами, которые добивались встречи с ним, чтобы засвидетель-
ствовать свое почтение священной памяти «Оскара-мученика». Был
и еще один момент. Вивиан обожал мать, он видел, какие страдания
причинила ей семейная трагедия. Он считал отца виноватым в том,
что тот навлек на мать все эти несчастья. С другой стороны, привязан-
ность к отцу не позволяла Вивиану что-либо говорить в его осуждение.
В такой ситуации лучше было хранить молчание...
Когда я вернулся в Лондон летом 1945 года после почти четырех-
летнего пребывания на Ближнем Востоке, то обнаружил, что многие
из моих друзей изменились, но те изменения, которые я увидел в Ви-
виане, потрясли меня больше всего. Он говорил об отце свободно, без
смущения, с любовью, с юмором, и моду на произведения Оскара
Уайльда воспринимал, как нечто смешное, что обязательно застави-
ло бы отца улыбнуться. Во время войны он женился на Тельме Бесант,
которая выросла в те годы, когда «скандал девяностых» поутих; она
считала имя Оскара Уайльда достойным восхищения и гордости. По-
степенно и очень деликатно ей удалось разрушить стену молчания, воз-
двигнутую Вивианом в собственной душе. Если бы эта стена не была
сломлена, то книга «Сын Оскара Уайльда» не была бы написана и
в основании «саги об Уайльде» не доставало бы краеугольного камня.
Литературные критики встретили книгу единодушным одобре-
нием. Из рецензии в рецензию кочевали эпитеты «трогательная»,
«наполненная чувством», «лишенная горечи», «достойная» и «иро-
ничная», и перечитывая их сегодня, удивляешься, как мало людей
в 1954 году знали, что Уайльд был женат, и у него были дети. Отец
был поражен реакцией общества на свою книгу. Он получил не-
сколько сотен писем от друзей, знакомых и совсем незнакомых
людей, но одно письмо, которое он позднее цитировал в следующей
своей книге «Время, которое помню» (Time Remembered), было
особенно трогательным:
Из всех писем, что я получил, одно произвело на меня особен-
но сильное впечатление; оно пришло из Франции после выхода в свет
перевода книги на французский. Письмо было отправлено мне из
Исси-ле-Мулино, вот перевод отрывка: «Так случилось, что я видел Ва-
шего отца практически каждый день в течение нескольких месяцев.
Мне тогда было десять или одиннадцать, маленький, застенчивый, ти-
хий мальчик. Мой отец не любил прерывать работу в середине дня,
для того, чтобы пообедать, и часто отправлял нас с мамой в малень-
кий ресторанчик “У Беше”, семейное заведение мсье Беше и его жены
в доме номер 42 по улице Жакоб. Мадам Беше утверждала, что в свое
время работала поваром у “больших людей”, и вправду, готовила она
jLfiec/исмвие
профессионально, вкусно и просто, и у нее всегда было очень чисто.
Пару дней назад я заглянул туда, чтобы посмотреть, изменилось ли
что-нибудь с тех пор. Мне показалось, что зал стал светлее и ярче, но
в целом место осталось вполне узнаваемым. К примеру, винтовая лест-
ница в углу справа, поднимающаяся на второй этаж, так и стоит на
прежнем месте.
В те дни первый этаж занимали случайные посетители, а второй
был зарезервирован для постоянных клиентов. Все столики были заня-
ты, и нужно было подружиться с очаровательной мадам Беше, чтобы
быть допущенным на второй этаж. Мы с мамой бывали там каждый
день, наш столик стоял рядом со столиком “мсье Себастьена”*, на ко-
торого мама всегда обращала мое внимание: он не был похож на про-
чих посетителей из числа мелких клерков и коммивояжеров, в отли-
чие от них, в нем чувствовался совершенно определенный стиль. Он
был самым важным клиентом в ресторане. Шумную публику усажи-
вали поближе к окну, более спокойные клиенты занимали столики
посередине и, наконец, дальше всего от окна стоял столик мсье Се-
бастьена, который всегда сидел спиной к стене и обедал в молчании
и одиночестве.
Так как наши столики были рядом, то мы кивали ему в знак при-
ветствия или прощания, либо он кивал нам, если мы приходили или
уходили раньше. Мама ставила мне в пример этого господина, его
безупречные манеры, элегантность и хорошее воспитание, мы часто
говорили о нем по пути в ресторан. Что за горе так угнетало и печали-
ло его? Должно быть, он очень несчастен, что же с ним произошло?
Мама, наряду с красотой, отличалась и добрым нравом и потому бес-
покоилась о нем. Ей хотелось с ним поговорить, но он никогда не за-
говаривал ни с кем.
Раз или два к нему присоединялся высокий, темноволосый госпо-
дин, как я позднее узнал, это был Эрнест Лаженесс*”
Я хочу описать мсье Себастьена так, как он мне запомнился. Пер-
вое, что меня поразило, это его телосложение: широкие плечи, высо-
кий рост; он производил впечатление человека, который когда-то был
очень силен, но со временем болезнь подточила его. Лицо его хранило
следы былой красоты, но выглядел он крайне утомленным. Движения
его рук были мягкими и плавными. Глаза, которые он редко поднимал,
были, кажется, темпо-синими, хотя у меня плохая память на цвета.
В нем ощущалась невероятная доброта и бесконечная усталость. * **
*«Mci>e Себастьен», без сомнения, был Себастьян Мельмот. Имя, кото-
рое носил Оскар Уайльд в годы ссылки вплоть до самой смерти.
** Эрнест Гарри Лаженесс (Ernest Hairy Lajeunesse'), 1874—1917 —
французский писатель, опубликовавший краткие воспоминания об Оскаре
Уайльде в журнале Ревю Бланш (Revue Blanche) от 15 декабря 1900 года;
также упоминавший отца в книге «Пять лет среди дикарей» (Cinq Ans
Chez les Sauvages), 1901. 9
Jlfiequcxodue
Он ел то, что приносила ему мадам Беше, присматривавшая за
ним, как за ребенком. Она готовила ему что-нибудь особенное и при-
ходила взглянуть, ест ли он то, что ему принесли. Если что-то шло
не так, как ей хотелось, то она подбадривала его: “Ну же, мсье Се-
бастьен, не стоит сдаваться!”
Однажды, осенним вечером, когда, закончив обед и уже надевая
пальто, я нечаянно опрокинул какой-то прибор, кажется, солонку, на
столе мсье Себастьена. Он ничего не сказал, но мама отругала меня и
заставила подойти и извиниться, что я и сделал, расстроенный собст-
венной неуклюжестью. Мсье Себастьен повернулся к маме и сказал:
“Не ругайте сына. С детьми нужно запастись терпением. Если ког-
да-нибудь Вы будете вынуждены с ним расстаться...” Я не дал ему
закончить предложение: “У Вас есть сын?” “Двое”, — ответил он.
“— Но почему Вы не приводите их с собой?” Мама перебила меня:
“Люсьен, не стоит задавать слишком много вопросов!” “Ничего, ни-
чего страшного” — сказал мсье Себастьен и грустно улыбнулся. —
“Они не приходят сюда со мной, потому что они очень далеко...”
Затем он взял меня за руку, притянул к себе и расцеловал в обе щеки.
Я попрощался и тут заметил у него на глазах слезы. Мы ушли.
Когда мсье Себастьен поцеловал меня, он произнес несколько слов,
которые я не смог разобрать. На следующий день банкир, который
занимал столик напротив нас, спросил меня: “Ты понял, что вчера ска-
зал мсье Себастьен?” “Нет” — ответил я. — “Он сказал по-англий-
ски: ”0, мои бедные, родные мальчики!"”
Банкир продолжал: "Я почти уверен, что это великий английский
писатель, который оказался замешан в скандале, потрясшем всю Анг-
лию” Мама возразила, что она не может представить себе, чтобы та-
кой приятный господин был замешан в каком-то скандале, на что бан-
кир заметил: “Люди завидуют тому, кто добивается большого успеха”
Через несколько недель мсье Себастьен перестал появляться в этом
ресторане. Благодаря пояснению банкира, который был единственным
свидетелем того, что произошло, я понял, что два поцелуя, полученные
от мсье Себастьена, предназначались не мне, просто мне было при-
мерно столько же лет, сколько было Вам, когда Вы видели отца в по-
следний раз. Я часто думаю о том, что моя неловкость, возможно, была
своевременной — этот случай позволил ему передать послание Вам».
Это письмо, написанное с таким искренним чувством, позволило
мне по-другому взглянуть на последние годы жизни отца. В следующем
письме тот же господин сформулировал общее отношение французов
к Оскару Уайльду так: «Несомненно, Ваш отец был сломлен... Разве он
не лишился в течение нескольких часов своего общественного поло-
жения, своего состояния, своей свободы? Разве не потерял он в одно-
часье жену и детей? Разве не оказался он лишенным надежды ког-
да-нибудь вернуть себе хоть малую часть потерянного? Кто бы смог
противостоять такому? И тогда он понял, тогда он осознал, что пури-
танские лицемеры сделали его козлом отпущения». (Time Remembered,
to 1966, с. 9-12.)
7fyiequcM>eue
Роман «Сын Оскара Уайльда» завершается концом одного и на-
чалом другого периода в жизни его героев. Оборванные нити вновь
соединились: долги были оплачены, дети завершили образование,
первое собрание сочинений увидело свет в 1908 году, прах Оскара
Уайльда был перенесен из могилы в Баньо на кладбище Пер-Лашез,
окончательное место упокоения. У моего отца началась полная со-
бытиями жизнь. Он был принят в коллегию адвокатов в 1912 году,
недолго проработал юристом, а когда Германия напала на Бельгию
в 1914 году, он немедленно записался добровольцем на фронт и
в составе королевской артиллерии участвовал в сражениях во Фран-
ции и Фландрии. Его брат, мой дядя Сирил, был убит в ходе воен-
ных действий в 1915 году, отец выжил; он был ранен, четырежды
отмечен в особых донесениях и в 1919 году награжден орденом
Британской империи. В промежутке между мировыми войнами,
ему довелось попутешествовать по Европе, жил он в то время
скромно и нарабатывал репутацию профессионального переводчи-
ка с французского языка. В 1940 году ему исполнилось 54, и он
в силу возраста уже не мог продолжать службу в действующей ар-
мии. Тогда ему предложили место во Французской службе БиБиСи,
где он и проработал до 1948 года. С этого времени и до самой
смерти в 19б7году он писал книги и занимался переводами. В по-
следние годы жизни отец нашел необычное применение своим та-
лантам в индустрии кино: великолепно зная историю костюма и
разбираясь в антиквариате, он стал консультантом-историком.
В августе 1961 года в Лондоне стояли жаркие дни. Отец обычно
вставал рано, чтобы писать в спокойные утренние часы. Однажды
он разбудил меня и предложил прогуляться в Гайд-парке. До того
мне не приходилось бывать городе в такой ранний час: прохлада,
рассветная дымка, тишина, ни машин, ни автобусов на улицах, мы
шли и разговаривали под аккомпанемент пробуждающейся приро-
ды. Наши утренние прогулки превратились в ежедневный ритуал,
иногда для разнообразия мы бродили по пустым улочкам Челси.
Отец вспоминал свою жизнь между Первой и Второй мировыми
войнами, частенько он указывал на какой-нибудь особняк, где ра-
ньше бывал в гостях. Он показал мне дом Уайльдов на Тайт-стрит,
сад Ройал Хоспитал Гарденс, где они с Сирилом в детстве играли.
В его воспоминаниях не было ни горечи, ни боли, не было больше
и необходимости о чем-то умалчивать. Я был тем самым следую-
щим поколением, которое должно было сохранить память о них
и гордиться ими. Вскоре после этого он подарил мне экземпляр
«Сына Оскара Уайльда». Казалось, при такой большой разнице
в возрасте: ему — 75, мне — 15, у нас должны были бы возни- 77
Л/гедисловие
кать сложности в общении. Ничего подобного. Он обладал тонким
чувством юмора, острым умом, неистощимым запасом интересных
историй и анекдотов, которые я мог слушать бесконечно. Он был
очень терпеливый и любящий, и такой же добрый, как и его соб-
ственный отец много лет назад, добротой которого ему довелось
наслаждаться так недолго. Отец умер в возрасте 80 лет. К тому
времени детские раны уже не болели, в 1966 году он написал:
Итак, у меня хорошее здоровье, славный дом, множество книг,
добротная еда в приятной компании родных или друзей — разве это
можно на что-нибудь променять? Если меня одолевает тоска, то я ду-
маю о ниспосланных мне благословениях, вспоминаю их одно за дру-
гим и прихожу к мысли, что я счастливый человек, я не борюсь с судь-
бой. Хотя временами она брала верх надо мною, но в конце концов,
оставила меня в покое, вынесла на берег времени и обогрела лучами
солнца. (Time EememZ>ereJ, с. 191.)
м
Примечание к изданию 1999 года
Когда эта книга издавалась в первый раз, отец был твердо убежден,
что не будет делать никаких ссылок или примечаний. Он хотел,
чтобы читатель получил удовольствие от чтения (если слово «удо-
вольствие» подходит к такой глубокой и затрагивающей за живое
истории), чтобы читатель увидел в ней личные воспоминания, эмо-
ции и чувства, а не исторический документ. В течение сорока пяти
лет со дня появления книги ее много цитировали, она стала неотъ-
емлемой частью написанного о трагедии Оскара Уайльда, и я ду-
маю, что сейчас отец не стал бы возражать против ссылок, состав-
ленных для сегодняшних читателей.
Уважая труд отца, я, тем не менее, счел возможным внести
небольшие фактические поправки в текст книги. Некоторые не-
точности были обнаружены благодаря письмам читателей, боль-
шинство же — благодаря тщательным и детальным исследованиям,
проделанным авторами сотен книг и статей о жизни и творчестве
Уайльда, а также благодаря вновь обретенным семейным докумен-
там. Цифровые пометки в тексте отсылают читателя в раздел «До-
полнения и исправления» в конце книги.
O/fc a^tnofia
ЧХднажды мне приснился сон, в котором мама
обратилась ко мне с такими словами: «Я хочу, чтобы ты рассказал
о своем детстве, об одиночестве, о последних годах жизни отца,
о времени после его смерти. О том, как тяжело было быть сыном
Оскара Уайльда в те далекие годы. Кто-то, возможно, не поймет
тебя, но многие поддержат и оценят твой труд. Кроме того, у тебя
есть собственный сын, и ты должен сделать это ради него».
Я ничего не знаю о спиритуализме и не верю в послания с того
света, но этот сон меня так поразил, что я невольно стал прокручи-
вать в памяти годы моего детства и юности. Сначала мои записи
напоминали разрозненные кусочки мозаики, но постепенно мысли
о прошлом, туманные и неясные, приобрели четкие очертания.
В моей книге нет сюжета как такового и очень мало ярких, за-
хватывающих моментов, но, возможно, мне удалось показать жес-
токость фарисеев, забывших слова Христа: «Пустите детей прихо-
дить ко Мне», и основавших свою веру на ветхозаветном постулате
о Боге, «наказывающем детей за вину отцов до третьего и четвер-
того рода».
Это не слишком занимательная книга. Но я все-же считаю, что
должен был ее написать и сделать частью истории Оскара Уайльда.
По любому вопросу есть, как минимум, две точки зрения, а зачас-
тую, не две, а много больше. Трагедия Оскара Уайльда была опи-
сана теми, кто знал отца, теми, кто его любил, теми, кто его не-
навидел, и даже теми, кто никогда с ним не встречался. Так что,
думаю, для полноты картины будет вполне уместным рассказать
эту историю от лица безвинно страдавших и не понимавших, поче-
му же к ним относятся так враждебно.
Соде/юсанме
Пролог 17
ГЛАВА I. Счастливые годы 40
ГЛАВА II. Ссылка 65
ГЛАВА III. Германия 88
ГЛАВА IV Монако. 107
ГЛАВА V Возвращение из ссылки 131
ГЛАВА VI. Юность. 160
ГЛАВА VII. Впереди счастливые годы 179
Глава VIII. И теперь 192
ПРИЛОЖЕНИЯ
А. Тридцать три письма Оскара Уайльда Реджинальду Ричарду
Хардингу (Котику) и Уильяму Уэлсфорду Уорду (Попрыгун-
чику). 1876—1878 203
В. Оскар Уайльд: Воспоминания об Оксфорде У у. Уорда 243
С. Неопубликованные стихи в прозе Оскара Уайльда 250
D. Письма лорда Альфреда Дугласа. 257
Е. Общественное мнение о литературном наследии Оскара
Уайльда. 260
Дополнения и исправления 265
Ссылки....................................................271
ТЦголог
f а
.Li.
/.!!
^^тория моих предков звучала уже не раз,
но, возможно, и эта книга, найдет своего читателя. Читате-
ля, уже знакомого с творчеством Оскара Уайльда, но не име-
ющего представления об истории его рода и о перипетиях
его жизни. Огромное количество людей, читавших его про-
изведения, даже не предполагают, что он был женат и имел
двух сыновней.
Когда китайские императоры хотели оказать человеку
честь, пожаловав ему знатный титул, то даровали благород-
ное звание его предкам до определенного колена в зависи-
мости от щедрости правителей. Такой титул не мог пере-
даваться по наследству. Китайцы верили, что выдающийся
человек накапливал в себе добродетели и странности пред-
шественников, которым, следовательно, и принадлежали его
заслуги; но далеко не всегда можно было ожидать, что свои
положительные черты он передаст потомкам.
Имя Уайльд — голландское; в Нидерландах, Бельгии и
Люксембурге до сих пор живет много Уайльдов1. Первым
ирландцем среди Уайльдов был некий полковник де Уайльд,
сын Яна де Уайльда, голландского художника, работы ко-
торого висят в Гаагской Художественной галерее. Этот на-
емный вояка, чье имя, очевидно, произносилось «де Виль-
де», предложил свои услуги королю Англии Вильгельму III
и сыграл выдающуюся роль в битве при Дрохеде 1 июля
1690 года, положившей конец шотландским притязаниям
на английский трон. За участие в этом сражении полков-
77
Оказавшись в тюрьме Оскар Уайльд
оставил жену и двух маленьких сыновей
- Сирила и Вивиана. С тех пор он
никогда их больше не видел Старшин
сын Сирил погиб во время Первой
мировой войны. Вивиан выжил и
нолвека спустя после смерти своего отца
написал эти воспоминания о ранних
годах своей жизни, воспроизведя дело
Оскара Уайльда и рассказав о его
последствиях Для Вивиана и его брата
это означало внезапную смену фамилии,
разлуку, изгнание и - что страшнее
всего - полное непонимание.
Воспоминания Вивиана Холланда стали классикой биографической
прозы. Будучи написанной тонким умом, живо и беспристрастно,
книга дает незабываемый портрет самого Уайльда, его окружения и
его врагов, а также собственного детства Холланда и одиночества,
связанного с тем, что он - сын Оскара Уайльда. По словам самого
Холланда, «историю Уайльда писали те, кто знал моего отца, те, кто
любил его, те, кто его ненавидел, и те, кто его никогда не знал.
Поэтому я решил, что будет вполне уместным, чтобы эту историю
написал тот, кто будучи невинным страдал тяжким и непостижи-
мым образом».
Уникальная и невероятно трогательная книга «Сын Оскара Уайльда»
дополняет историю его падения и повествует о судьбе семьи,
обреченной пасть вместе с ним Эго издание содержит примечания,
комментарии и дополнения сделанные Мерлином Холландом, сы-
ном Вивиана и внуком Оскара.
Это завещание его сына... который прожил отважную и достойную
изнь и чье собственное творчество отличается унаследованной
интеллектуальнои оригинальностью..
Элизаоет Буозн, Tatler
'Одна из очень немногих не аленимых книг об Уайльде и & ающиеся
оспоминания справедливого человека”
ф 1 /V е - ✓ f Literary Supplement
Это книга, которую невоз чожчо читать бе сильных эмоции...
Уверен, что эта захватывающая и сдержанная книга будет жить так же
долы, как и сага об Уайльде”
— f. t /• . Time and Tide
КТК: 682
.HW
хсищид в. оскара мвильда
и очень Одержанная кни а. Она завершает
ют । и поучительная для
D Tele a h
JfylOMl
ник получил земли в ирландской провинции Коннахт. Впо-
следствии он опустил частицу «де» в своем имени, женился
на ирландке и вместе со своими потомками стал большим
ирландцем, чем сами ирландцы. Со временем семейное по-
местье было продано, но часть его, в местечке Мойтура
в Коннемаре, позже была вновь приобретена моим дедом.
История о том, что Уайльды происходят из Уолсингема,
который находится в двенадцати милях к востоку от Да-
рема, возникла исключительно из-за путаницы в догадках
и названиях. Полагали, что некий Ральф Уайльд прибыл
в Ирландию в начале 18 века и открыл в Дублине строи-
тельное дело. Однако, эти сведения недостоверны. Моего
предка, вне всякого сомнения, звали де Вильде, и произно-
шение его имени на голландский манер озадачивало простой
ирландский люд, поэтому вскоре «де Вильде» превратилось
в «де бильде», созвучное с английским словом «строитель».
Косвенным доказательством несостоятельности этой версии
служит то, что согласно ей, сын предполагаемого дублин-
ского строителя, тоже по имени Ральф, стал доверенным ли-
цом лорда Сэндфорда, в Каслри в Роскоммоне; но подобную
должность никак не мог занять приезжий, тот, кто не был
знаком с людьми в округе. На самом деле Ральф Уайльд,
ставший представителем лорда Сэндфорда, и был тем са-
мым единственным Уайльдом, потомком голландского пол-
ковника, поселившегося в Коннахте.
Единственный авторитетный источник, подтверждающий
уолсингемскую теорию — Р.Х. Шерард, который писал в
своей книге об отце, что эта теория исходит от самой леди
Уайльд. Несомненно, у нее были веские причины придержи-
ваться этой версии. Возможно, она сама ее и придумала,
поскольку в таком случае под сомнение ставилось сущест-
вование полковника, которого, как солдата армии короля
Вильгельма, она считала заклятым врагом своей страны.
Со временем Ральф Уайльд женился на некой мисс Мар-
гарет О’Флинн из Каэра в графстве Голуэй. О’Флинны были
древней католической семьей из Роскоммона, и Маргарет
О’Флинн была наследницей этого рода. Уайльды же были
протестантами. Не знаю, каким образом им удалось ула-
7<? дить религиозные разногласия, но, вероятно, Ральф Уайльд
Л/галы
принял католическую веру; в противном случае ему вряд ли
позволили бы жениться на мисс О’Флинн. Маргарет родила
ему трех сыновей, один из которых получил золотую медаль
Беркли за успехи в изучении греческого языка в колледже
Святой Троицы в Дублине; точно такую же медаль почти
веком позже получил мой отец. Второй сын уехал на Ямай-
ку. Третий, Томас Уайльд, был моим прадедушкой. И это
приводит нас к даремскому периоду нашей истории.
Томасу Уайльду было на роду написано быть врачом:
у него были для этого все задатки. Его отправили получать
образование в Дарем, поскольку этот город считался луч-
шим центром по изучению медицины на Британских ост-
ровах. Тогда, в основном, из-за религиозных предрассудков,
связанных с верой в то, что в день Страшного суда душа
возвращается в оставленное тело, британские студенты-ме-
дики почти не имели возможности производить вскрытие.
Так что любой человек, являвшийся в английскую медицин-
скую школу и имевший в своем распоряжении труп, мог
быть уверен не только в сердечном приеме, но и в осво-
бождении от платы за обучение. Моему прадеду доверили
совершить путешествие из Каслри в Дарем в сопровожде-
нии мертвеца, раздобытого каким-то образом в Ирландии
и предназначенного для оплаты обучения. В те дни люди
были не столь привередливы или, может, не так восприим-
чивы к неприятным запахам. Искусство бальзамирования
было практически забыто, никаких способов сохранения
тела не применялось, и мне страшно представить, в каком
состоянии прибыло подношение моего прадеда. Судя по
всему, оно было принято; Томас получил врачебную степень
и вернулся в Ирландию, где устроился сельским врачом и
женился на мисс Эмили Финн.
Похоже, что в этот момент семья вновь стала протестан-
тской. В дальнейшем это повысило статус рода Уайльдов,
так как отец Эмили, Джон Финн из Баллимагиббона, что
рядом с Конгом в графстве Мэйо, принадлежал к ирланд-
ской аристократии и был в родстве с некоторыми из наи-
более знатных семей в Коннахте, в том числе с Сарриджами
и Аусли. Мой отец всегда особенно гордился своей связью
с семьей Аусли, среди представителей которой были вы- /Я
Jlfuuot
дающиеся дипломаты и военные. Сами Финны были людь-
ми, мягко говоря, эксцентричными и, как пишет мистер
Т.Г. Уилсон, знаменитый ирландский хирург, в жизнеописа-
нии моего деда «Викторианский врач»:
Грань между гениальностью и сумасшествием очень тонка. Фин-
ны, без сомнения, были душевно неустойчивы, и, безусловно, именно
их роду Уайльды обязаны своими причудами и, возможно, во-мно-
гом — своей гениальностью.
Мой прадед, доктор Томас Уайльд, был яркой личностью,
его любили и уважали во всем округе Каслри, где он прак-
тиковал. Снова цитирую мистера Уилсона:
В те дни в графстве Роскоммон с севера на юг вела лишь одна
дорога, что, вероятно, сильно осложняло работу врача... Томас Уайльд
лечил всех жителей округи: богатых и бедных, священников и земле-
владельцев. Всю свою долгую жизнь он занимался практикой и до са-
мого конца совершал свои поездки верхом. Вероятно, это было до-
стойное зрелище, когда он, почти восьмидесятилетний старик, ехал
легким галопом на своей гнедой лошади с красным плюмажем, доста-
нь ющим почти до носа, одетый в наглухо застегнутый плащ для верхо-
вой езды, с кучей накидок, широкополую кожаную шляпу, короткие
обтягивающие штаны из оленьей кожи, высокие сапоги с отворота-
ми, пальто и длинные гетры. О, он представлял собой великолепное
зрелище, когда разоблачался в холле в холодную погоду перед тем,
как подняться к дамам. Ни один из могильщиков в «Гамлете» не сб-
расывал с себя такого количества одежды, да и ни один доктор не бу-
дет делать этого в будущем, в этом мы уверены.
У доктора Томаса Уайльда было три сына. Двое стар-
ших стали священниками. Третий, родившийся в Каслри в
1815 году, и получивший имя Уильям Роберт Уиллз Уайльд,
был мой дед, впоследствии сэр Уильям Уайльд.
Из приведенных выше сведений становится понятно, что
к моменту рождения моего отца ирландцами были не более
трех-четырех поколений рода Уайльдов, Но, как говорил
Бернард Шоу, что-то особенное есть в ирландском клима-
те, что очень быстро стирает черты любых других нацио-
нальностей.
Роберт Харборо Шерард был первым биографом, попы-
20 тавшимся создать жизнеописание моего отца. Еще в 1902 го-
JlflOMZ
ду он частным образом издал мемуары, озаглавленные «Ос-
кар Уайльд: история несчастливой дружбы». Опубликова-
ны они были в 1905 году, а в 1906 году появилась его
«Жизнь Оскара Уайльда», книга, на которую ориентирова-
лись все последующие биографы2. За много лет до того Ше-
рард, обдумывая написание биографии сэра Уильяма Уайль-
да, много времени и сил потратил на изучение истории его
семьи, в основном пользуясь информацией и указаниями
леди Уайльд, с которой они были близкими друзьями. По-
лагаю, что в целом изложенная им история рода верна, за
исключением того, что касается уолсингемского строителя.
Многие из биографов моего отца проводили свои исследо-
вания, дополняли жизнеописание отца, привносили что-то
свое, но все они начинали с Шерарда.
Я знал Шерарда, когда он был уже немолод, и думаю,
что это был искренний и умный человек, полагавший целью
своей жизни защитить то, что осталось от доброго имени
моего отца. Но он обучался журналистике и журналистом
оставался всю жизнь. История представляла для него ин-
терес до тех пор, пока она была хороша; а если это была
хорошая история, то, какое значение имела детальная точ-
ность или источник информации? Не стоит об этом забы-
вать, рассматривая его «Жизнь Оскара Уайльда». В ней мно-
жество ошибок. Так, например, Шерард писал, что мой отец
родился в Меррион Сквер в Дублине, тогда как на самом
деле он родился на Уэстленд Роу.
Мой дед, сэр Уильям Уайльд, был выдающимся человеком
своего времени. Он был крупнейшим специалистом по уш-
ным и глазным болезням и врачом с международной ре-
путацией. Ему еще не было сорока, когда он был назначен
на должность хирурга-окулиста при королеве Виктории. Его
медицинские труды в течение многих лет оставались клас-
сическими. «Ушная хирургия» стала первым современным
учебником в этой области медицины и шагнула намного
дальше, чем все предыдущие работы по этому предмету.
Однако величайшим его достижением на медицинском по-
прище было основание Госпиталя глазных и ушных болез-
ней имени королевы Виктории в Дублине3. Ему приписыва- 21
Л/юлог
ется изобретение операции по удалению катаракты, и его
называют «отцом современной отологии».
Он также был знаменитым археологом и написал около
дюжины книг об ирландском фольклоре, легендах и тра-
дициях. Самые известные из них — «Популярные ирланд-
ские суеверия», «Ирландский сказочный фольклор» и «Древ-
ние народности Ирландии» — до сих пор занимают далеко
не последние места в списках источников для изучающих
ирландскую археологию4.
В конце 1851 года в возрасте тридцати шести лет Уильям
Уайльд женился на женщине, чья слава намного превосхо-
дила его собственную. Ее звали Джейн Франческа Элджи.
Она была дочерью юриста из Вексфорда и внучкой челове-
ка, занимавшего высокий пост в Ирландской церкви, архи-
диакона Джона Элджи, пастора Вексфордского прихода,
ученого, выдающегося человека, пользовавшегося большой
популярностью. Элджи — исландская фамилия, произо-
шедшая от имени Алфгейр, означавшего «копье эльфа», но
моя бабушка всегда заявляла, что ее прадеда звали Алджиа-
ти, и что он приехал в Ирландию из Флоренции и поменял
свою фамилию на Элджи ради удобства. Несомненно, у нее
были основания для подобных заявлений, хотя некоторые
из ее биографов их отрицали; впрочем, они так и не смогли
доказать обратное. Она утверждала, что Франческой звали
ее прабабушку, не без основания полагая, что вряд ли ир-
ландский протестант назвал бы свою дочь именем итальян-
ской святой, почитаемой Римско-католической церковью.
Ее внешность также подтверждала эту теорию: как и многие
флорентийские женщины, она была высокого роста, с чер-
ными волосами, голубыми глазами и потрясающе красивой
фигурой. Так она выглядит на портрете, изображающем ее
в тридцативосьмилетнем возрасте, написанном Бернардом
Малренином, членом Ирландской королевской академии
живописи, архитектуры и скульптуры. В более позднем воз-
расте моя бабушка пошла дальше и заявила, что Алджиа-
ти — это искаженное Алигьери и что она ведет свой род
22 от Данте; последнее, боюсь, было плодом ее воображения.
Л/и>лог
Родившаяся в 1824 году5 Джейн Франческа Элджи в очень
раннем возрасте начала принимать участие в борьбе ирлан-
дского народа против английской тирании. Двадцати трех
лет она писала политические статьи и патриотические сти-
хи для газеты Чарльза Гевена Даффи «Нация», подписываясь
вначале Джон Ферншоу Эллис, а затем Сперанца, именем,
которое она взяла из своего девиза Pidanza, Constanza, Spe-
ranza Она была пламенным борцом за национальную не-
зависимость, и ее сочинения разжигали страсти. Кроме того,
она была очень смелой женщиной. В 1848 году в «Нации»
появилась статья объемом около 6 тысяч слов под заголов-
ком «Jacta Aiea Est» («Жребий брошен»), подписанная Спе-
ранцой. Статья носила откровенно революционный харак-
тер и призывала ирландцев к восстанию. Незадолго до того
Гевен Даффи был арестован по обвинению в подстрекатель-
стве к мятежу, и было понятно, что он написать статью
не мог. Однако на суде генеральный прокурор Ирландии
цитировал «Jacta Aiea Est» в доказательство его вины. Моя
бабушка, находившаяся в помещении суда, немедленно под-
нялась со своего места и выкрикнула с презрительным без-
различием: «Я — преступница, которая, как автор этой
статьи, должна сидеть на скамье подсудимых. Я виновна,
если здесь вообще можно говорить о вине!»
Участие Сперанцы в ирландской политике уменьшилось
после того, как осудили и увезли Гевена Даффи, а, выйдя
замуж за сэра Уильяма Уайльда, она вовсе перестала этим
заниматься. В их семье было трое детей: двое мальчиков и
девочка. Вторым ребенком был мой отец, получивший при
крещении имя Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллз6.
Некоторые биографы утверждают, что отца назвали в
честь сына Оссиана, гаэлльского героя-стихотворца третье-
го века. Тот Оскар был убит в поединке с королем Карба-
ром в ходе битвы при Гавре. Это изящная романтическая
выдумка, но она не совпадает с историей, рассказанной чле-
нами моей семьи, которую я приведу ниже.
В 1854 году мой дед прочитал в медицинском журнале,
что шведский король Оскар I несколько лет страдает слепо-
Доверие, Постоянство, Надежда.
23
JfylOMl
той. Были перечислены симптомы: он не мог различить
очертания предметов, однако видел разницу между темным
и светлыми, различал некоторые цвета. Следовательно, это
не было заболеванием зрительного нерва, и, повинуясь вне-
запному порыву, доктор Уайльд, титул он к тому времени
еще не получил, написал королю и предложил свои услуги.
Король Швеции, доведенный до отчаяния своей слепотой,
был, конечно, заинтересован во всем, что могло принести
ему хоть какую-нибудь надежду на выздоровление. Итак,
мой дед приехал в Стокгольм, где немедленно диагностиро-
вал катаракту и провел изобретенную им операцию7
Когда были сняты повязки, и король обнаружил, что зре-
ние к нему вернулось, то, естественно, он испытал чувство
глубокой признательности. Возник вопрос об оплате. Мой
дед, без сомнения неохотно, отказался принять какие-либо
деньги под предлогом того, что вся экспедиция была пред-
принята по его собственному почину. Король находился
в растерянности, не зная, как именно выразить свою бла-
годарность, спросил врача, что он может для него сделать,
на что мой дед отвечал: «Я только что узнал, что жена роди-
ла мне сына, и Ваше Величество оказали бы мне большую
честь, согласившись стать крестным отцом». И вот доктор
Уайльд вернулся в Ирландию, став богаче лишь на имя для
своего сына. Спустя три года король Оскар присвоил моему
деду шведский орден Полярной Звезды.
Вот и все, что касается имени Оскар. Фингал был леген-
дарным героем поэм Осссиана, на которого вся Ирландия
смотрела с надеждой на избавление от иноземных врагов;
нетрудно увидеть руку Сперанцы в том, что это имя было
использовано при крещении. О’Флаэрти тоже, должно быть,
добавила бабушка, в силу реальной или воображаемой свя-
зи со «свирепыми О’Флаэрти из Голуэя». Уиллз было се-
мейным именем, которое носил сам сэр Уильям и оба его
сына8.
Отец одно за другим опустил три своих промежуточных
имени, хотя все еще пользовался ими всеми в Оксфорде.
В календаре Оксфордского университета имя обладателя
Ньюдигейтской премии 1878 года звучит как Оскар О’Фла-
24 эрти Уайльд. Позднее, когда он понял, что общественные де-
Л/и>лог
ятели и знаменитости обычно известны лишь двумя, а то и
вовсе одним именем, у него появилось отвращение к длин-
ным цепочкам имен. Когда родился мой старший брат, он
был крещен всего лишь одним именем Сирил; впрочем, за-
тем отец, видимо, вновь изменил свое мнение, а иначе за-
чем бы ему давать мне целых три9?
До тех пор история семьи разворачивалась сравнительно
гладко. Слава моего деда как хирурга быстро росла; его про-
извели в рыцари в 1864 году за заслуги перед статистической
наукой, и ходили слухи, что королева Виктория вот-вот сде-
лает его ирландским пэром за успехи в медицине.
Примерно через три года после рождения моего отца
исполнилось заветное желание Сперанцы: у нее родилась
дочь, которую назвали Изола Франческа10. С самого своего
рождения Изола была горячо любима всеми Уайльдами.
Сперанца, унаследовавшая сдержанность и строгость своих
викторианских родителей, могла притворяться равнодуш-
ной, но мой дед и мальчики откровенно боготворили Изо-
лу, и, когда она умерла после короткой болезни в возрасте
десяти лет, семья была безутешна. Стихотворение Requies-
cat*, написанное отцом в память о ней, стало классикой:
Ступай легко: ведь обитает
Она под снегом там.
Шепчи нежней: она внимает
Лесным цветам.
Заржавела коса златая,
Потускнела, ах!
Она — прекрасная, младая —
Теперь лишь прах.
Белее лилии блистала,
Росла, любя,
И женщиной едва сознала
14 ’ Сама себя.
Доска тяжелая и камень
Легли на грудь.
Мне мучит сердце жгучий Пламень.
Ей — отдохнуть.
Да покоится «с миром»
25
JlflOMZ
Мир, мир! Не долетит до слуха
Живой сонет.
Зарытому с ней в землю глухо
Мне жизни нет,
(Перевод М. Кузмича)
Внешность сэра Уильяма Уайльда в пожилом возрасте
не производила благоприятного впечатления, хотя на порт-
рете кисти Малренина, написанном, когда деду было два-
дцать восемь лет, изображен довольно милый молодой че-
ловек. На самом же деле его портрет сопровождал статью
в «Пэлл-мэлл газетт». Автор этой статьи рассуждал о безоб-
разной внешности многих умнейших и выдающихся людей:
сэр Уайльд попал в хорошую компанию, куда, кроме про-
чих, входили Дизраэли, Хаксли и Дарвин. Тем не менее, он
пользовался популярностью у женщин, к которым он сам
питал неумеренную любовь. Сперанца прекрасно знала об
этой черте его характера, вскоре к ней привыкла и не по-
зволяла себе расстраиваться до тех пор, пока это не мешало
ее собственной жизни. Но, в конце концов, в значительной
степени по вине самой Сперанцы это привело сэра Уилья-
ма к падению. История его романа с мисс Мэри Джозефин
Треверс есть почти в каждой книге, написанной об отце и
его родителях, но версии настолько разнятся, что, думаю,
меня извинят, если я расскажу ее семейный вариант.
У Мисс Треверс, отец которой, доктор Треверс, был про-
фессором в Колледже Святой Троицы в Дублине, был ро-
ман с сэром Уильямом: обычно она приходила к нему во
врачебный кабинет под видом пациентки. Мэри была очень
раздражительная и требовательная; сэр Уильям в конце
концов устал от ее настойчивости и стал прилагать усилия
к тому, чтобы положить конец этой связи, совершив даже
попытку услать эту женщину в Австралию. Однако она ни
в какую не соглашалась и засыпала его анонимными пись-
мами и поэмами; под конец мисс Треверс напечатала не-
пристойный памфлет, где обвинила Уильяма Уайльда, на-
званного «доктором Куилпом», в том, что он одурманил
хлороформом и совершил насилие над невинной молодой
26 леди, в которой легко угадывалась она сама. Мисс Треверс
JlflOAOl
распространила этот памфлет, который, что еще больше раз-
дражало, был подписан именем Сперанцы, по всему Дубли-
ну и с каждой почтой посылала копии леди Уайльд. Через не-
сколько недель таких преследований моя бабушка потеряла
терпение и 6 мая 1863 года написала яростное письмо док-
тору Треверсу, обвиняя его дочь в аморальности и попыт-
ке шантажа. Доктор Треверс не обратил внимания на это
письмо и даже не показал его своей дочери, которая на-
ткнулась на него случайно. Она была чрезвычайно довольна,
поскольку поняла теперь, как она может отомстить. Она по-
дала на леди Уайльд в суд, обвинив ее в клевете.
Дело слушалось в Дублине в декабре 1864 года. Мисс
Треверс требовала возмещения ущерба в размере двух ты-
сяч фунтов. Как и следовало ожидать, выплывшая история
пошатнула и без того сомнительную репутацию сэра Уилья-
ма; справедливости ради, заметим, что ее последствия ска-
зались на нем сильнее, чем он того заслуживал. Ведь на деле,
он не соблазнял, как безосновательно утверждала мисс Тре-
верс, свою пациентку, а лечил любовницу. Подобное тонкое
различие не могло иметь большого значения для виктори-
анского суда, хотя присужденная сумма ущерба в один
фартинг ясно показывала отношение присяжных к добро-
детели мисс Треверс. Дело получило огласку не только в Ир-
ландии, но и на всех Британских островах, а мой дед так
и не оправился от последовавшего осмеяния. Хотя во вре-
мя процесса ему еще не было пятидесяти лет, с той поры
он, кажется, в значительной степени потерял интерес к жиз-
ни. Он все больше и больше времени проводил в своих по-
местьях в Мойтуре, возле озера Лох-Корриб в Коннемаре,
а умер в Дублине в апреле 1876 года, когда моему отцу,
учившемуся в Оксфорде, исполнился двадцать один год.
Дед мой никогда не отличался особой бережливостью;
боюсь, что скупость не относится к числу наших семейных
недостатков. Он оставил около 7 тысяч фунтов своей вдове
и по 4 тысячи фунтов — каждому из сыновей.
Моя бабушка пережила деда на двадцать лет. В моих дет-
ских воспоминаниях запечатлен образ вызывающей страх,
суровой старой леди, с безупречно прямой спиной, сидящей
в полутьме своего дома номер 146 (сейчас — 87) на Оук- 27
Л/и>лог
ли-стрит в Челси, тогда как за окном разливается ослепи-
тельный солнечный свет. Она была одета как актриса, ис-
полняющая роль королевы в трагедии: лиф платья отделан
брошами и камеями. Шторы по всему дому постоянно
оставались задернутыми, а гостиная была освещена оплы-
вающими свечами, установленными по углам комнаты, как
можно дальше от бабушки, чтобы нельзя было разглядеть
обильный макияж, с помощью которого она пыталась скрыть
свой возраст. Я каждый раз громко протестовал против
участия в обязательном визите; даже когда, много лет спус-
тя, я сам жил на Оукли-стрит, всякий раз, когда я проходил
ту часть улицы, у меня мурашки бежали по коже.
Мой отец был предан своей матери и очень ею гордился.
Даже на пике своего успеха и славы, заваленный приглаше-
ниями, он никогда не забывал посещать ее дом на Оук-
ли-стрит один или два раза в неделю и считал для себя обя-
зательным присутствовать на ее «домашних» праздниках.
Получая щедрые отчисления за постановки своих пьес, он
делал ее жизнь намного более комфортной, пополняя ее
скромный доход. Это больше о ней, а не об отце, думал
он, когда писал то, что позже получило название De Рго-
ftmdis: «От нее и от своего отца я получил имя, которое
они прославили не только в литературе, живописи, археоло-
гии и науке, но и в общественной истории моей собствен-
ной страны и ее развитии как нации». Ее смерть в феврале
1896 года стала для него тяжелым ударом, и он писал,
опять же в De Profundis: «Никто не знал, как сильно я лю-
бил и почитал ее. Ее смерть привела меня в ужас; я, бывший
когда-то королем слова, не имею слов, чтобы выразить свою
боль и стыд». Мама, знавшая, как сильно ее муж боготво-
рил свою леди Франческу, специально приехала из Италии
в Англию, чтобы принести ему печальную весть в Рединг-
скую тюрьму.
Между 1849 и 1893 годами леди Уайльд опубликовала
тринадцать книг, самые известные из которых — «Древние
легенды», «Мистическое очарование и суеверия Ирландии»
и «Древние лекарства, амулеты и обычаи Ирландии», Ее
биография под заглавием «Сперанца» была опубликована
28 Горасом Уиндхемом в 1951 году11.
JfylOAOl
Моя книга — это не биография Оскара Уайльда, их уже
предостаточно, но ради придания ей целостности я кратко
перечислю основные события его молодости.
Он родился в доме номер 21 на Уэстленд Роу в Дубли-
не 16 октября 1854 года. Когда ему было десять лет, а его
брату Уилли — двенадцать, их обоих послали в Портор-
скую Королевскую школу в Эннискилле12. Несмотря на раз-
ницу в возрасте, мальчики, кажется, учились в одном классе.
О школьных годах отца известно мало, так как он редко
вспоминал о них впоследствии. Впрочем, осенью 1871 года
он получил Королевскую стипендию за успехи в изучении
классических языков и литературы в колледже Святой Тро-
ицы в Дублине, где он учился три года.
В колледже Святой Троицы он оказался под влиянием
преподобного Джона Пентленда Махаффи, профессора древ-
ней истории и выдающегося греческого филолога. Мой отец
был знаком с ним уже несколько лет, так как сэр Уильям
и Махаффи были старыми друзьями, которых свели вместе
общие археологические интересы. Еще одним поводом для
сближения послужил живейший интерес отца к греческому
языку и вообще ко всему греческому. Под руководством
Махаффи он стал сначала стипендиатом колледжа Святой
Троицы, а затем получил золотую медаль Беркли за успехи
в изучении греческого. Наконец в 1874 году он стал стипен-
диатом колледжа Магдалины в Оксфорде.
Отец великолепно знал греческий язык, скорее благодаря
удивительной памяти, нежели упорному труду. Он настоль-
ко любил этот язык, что помнил каждое слово, когда-либо
им прочитанное и приобрел, как следствие, широкий сло-
варный запас. Рассказывают историю об устном экзамене,
на котором в числе прочего проверялось знание Нового
завета на греческом языке. Мой отец, будучи уверенным,
что он сможет сдать любой устный экзамен по греческому
без подготовки, даже не дал себе труда взглянуть на произ-
ведение; экзаменатор, подозревавший это и горевший же-
ланием проучить отца, приказал ему открыть главу 27 Дея-
ний апостолов и начать переводить. Данная глава, возмож-
но, самая трудная во всем Новом завете: это описание
кораблекрушения, которое потерпел святой Павел на пути 29
Jfyiaxoi
в Италию; она содержит много непонятных мореходных
терминов, которые вряд ли кто-то мог знать, если только
он их не выучил заранее. Мой отец блестяще перевел главу,
и, когда разочарованный экзаменатор остановил его, ска-
зав, что переведено достаточно, он ответил: «Пожалуйста,
могу я продолжить? Я хочу узнать, что случилось со свя-
тым Павлом».
Вскоре после прибытия в Оксфорд отец познакомился
с Джоном Рескином, который в то время был там профес-
сором живописи. Часто говорят, что Рескин сформировал
характер отца в Оксфорде, но точнее будет сказать, что
он взрастил семена, посеянные Махаффи. Зарождавшийся
в моем отце эстетизм отражался на обстановке его ком-
нат в колледже Магдалины, где доминировал бело-голубой
фарфор; в то время это, возможно, воспринималось как
эксцентричность, но уж, конечно, не как признак испорчен-
ности. Его комнаты были одними из лучших в колледже,
с окнами, выходящими на реку Червелл; интересно, что
хотя после 1895 года имя Оскара Уайльда не упоминалось
в колледже Магдалины в течение многих лет, комнаты, кото-
рые он занимал, используются теперь исключительно в раз-
влекательных целях и официально известны как комнаты
Оскара Уайльда. На одном из окон он выцарапал свои ини-
циалы О.Ф.О’Ф.у.у., где их можно было увидеть вплоть до
того, как несколько лет тому назад окно нечаянно разбили.
Кусок стекла с инициалами все еще хранится в колледже.
Человека, который околдовал и привел отца к настоя-
щему падению, звали Уолтер Пейтер. Этого мрачного члена
научного общества и преподавателя колледжа Брейсноуз
обвиняли в том, что из всех людей в Оксфорде он оказал
самое губительное влияние на моего отца. Его флегматичный
внешний вид и аскетический образ жизни, казалось, отте-
няли дух язычества, господствовавший в его произведениях.
Он был, по крайней мере, в теории, абсолютным гедони-
стом. Доктрина, которую он исповедовал, состояла в возве-
личивании личностного опыта над любыми ограничениями
как «конечной цели в жизни», и вывод его звучал следую-
щим образом: «Теория, идея или система, требующая от нас
30 жертвы какой-либо частью этого опыта ради некоего ин-
Л/и>лог
тереса, смысл которого мы не можем полностью осознать,
или во имя абстрактной морали, с которой мы себя не отож-
дествляем, либо просто в силу традиции, не должна владеть
нами». Иными словами, он провозглашал, что физическое
ощущение само по себе является целью, стремление к ко-
торой благородно.
Это учение, наложившись на то, что отец узнал от Ма-
хаффи и Рескина, стало последним толчком, заставившим
его очертя голову броситься в глубины эстетизма. Многие
биографы указывали на его восхищение человеческой кра-
сотой, в особенности мужской красотой, как на признак
зарождающегося упадка. Это явно несправедливо. Юность
во всех ее проявлениях всегда вдохновляла поэтов и ху-
дожников, и мой отец всего лишь следовал здесь за Рески-
ном и Пейтером, которых нельзя обвинить в декадентстве
за их любование юностью как самоценным явлением. Отча-
сти естественно, что его однокашники не понимали такого
сложного мировоззрения, и многие доходили даже до того,
что подшучивали над его утрированным слогом в поэзии и
прозе. Для них поэт был в любом случае каким-то странным.
Тем не менее, любая попытка «пройтись» насчет Оскара
Уайльда заканчивалась позором для желающих пошутить;
сэр Фрэнк Бенсон, учившийся в Оксфорде одновременно
с ним, замечательно рассказывает в книге «Мои воспоми-
нания» об одном из таких случаев:
В тот период, когда Уайльд привлек к себе внимание тем, что вы-
играл Ньюдигейтскую премию, некий преподаватель колледжа Бал-
лиол описывал его как студента с блестящим интеллектом, обладав-
шего до странности хорошим вкусом к живописи и классической
литературе, высоко ценившим качество в картинах, лошадях, заняти-
ях спортом и этике, и отличавшимся способностью заметить и рас-
познать лучшее. Он также обладал необычайной мускульной силой,
какую часто можно увидеть у высоких, неатлетического сложения
ирландцев. Во всем колледже был только один человек, совсем не мяг-
котелый эстет (он, кстати, выступал седьмым в университетской ко-
манде гребцов, состоявшей из восьми студентов), у которого был ма-
ленький шанс в борьбе с Уайльдом. Однажды эта физическая мощь,
которую вряд ли можно было подозревать в ленивом, неуклюжем,
длинноволосом, со слегка болезненным цветом лица парне в зеле-
новато-коричневой куртке и желтом галстуке, неприятно поразила
студентов младших курсов колледжа Магдалины.
5/
Л/и>лог
«Пойдемте, разыграем Уайльда и сломаем кое-что из той мебели,
которой он так гордится». Сказано — сделано. Трое или четверо пья-
ных непрошеных гостей ворвались в комнату своей жертвы, осталь-
ные поднялись за ними по лестнице, чтобы наблюдать предстоящую
забаву. К удивлению зрителей первый из вошедших был возвращен в
середину толпы с ускорением, приданным ему дюжим ударом ноги;
следующий получил удар кулаком, который отбросил его к товари-
щу, заставив согнуться от боли; третьего господина приподняли и
швырнули на головы наблюдателей. Затем появился торжествующий
Уайльд, несущий самого крупного из нападавших на руках, словно
ребенка. Ростом и весом тот мог сравниться с Уайльдом: оба были
здоровенные парни. Его попытки освободиться ни к чему не приве-
ли, и он был отнесен поэтом в его собственную комнату и торжест-
венно погребен под грудой его же прекрасной и весьма дорогой ме-
бели — он был богат и скуповат. Когда груда разбитых столов, дива-
нов, стульев и картин достигла высоты приличного мавзолея, Уайльд
пригласил восторгающуюся теперь уже им публику — настроение
толпы столь переменчиво — осмотреть винный погреб жертвы. Вто-
рого приглашения не понадобилось, и агония несчастного, пригвож-
денного к полу остатками его собственной мебели, продолжилась под
журчание дорогих ликеров и отборных марочных вин, перетекавших
в желудки его незваных гостей.
Нет сомнения в том, что в Оксфорде мой отец вел обыч-
ную студенческую жизнь: играл, слегка выпивал, прогуливал
лекции и флиртовал всякий раз, когда выдавался случай.
Однажды его даже застали с девицей, которая не столько
сидела, сколько полулежала у него на коленях; к его не-
счастью застала их мать юной леди, которая написала ему
по этому поводу гневное письмо. И существует предоста-
точно свидетельств, что к моменту окончания оксфордского
курса он обдумывал раннюю женитьбу на одной из своих
родственниц.
Оскар Уайльд пользовался популярностью в колледже, где
завел множество друзей. Среди них был Дэвид Хантер Блэр,
впоследствии — настоятель Данфермлайна. Фрэнк Майлз,
художник, с которым он позже делил квартиру в Лондоне,
также был его большим другом. Еще одним был Уильям
Уэлсфорд Уорд («Попрыгунчик»), который, как и мой отец,
получил стипендию колледжа Магдалины за успехи в изу-
чении классических языков и литературы и специальную
32 университетскую степень за максимальные оценки по двум
JlflOXOl
дисциплинам сразу; в дальнейшем он имел успех как адво-
кат, а в 1918 году стал казначеем торговой компании куп-
цов-авантюристов. Еще был Реджинальд Ричард («Коте-
нок») Хардинг.
Я упоминаю двух последних, потому что недавно были
обнаружены два собрания писем, во многом проливающих
свет на характер отца в бытность его в Оксфорде. Эти пись-
ма адресованы «Попрыгунчику» Уорду и «Котенку» Хар-
дингу. Хардинг получил свое прозвище от популярной в то
время песенки, исполнявшейся в мюзик-холлах, слова ко-
торой звучали примерно так:
— Добрый монинг, миссис Хардинг,
Как наш котинг? Как ваш садинг?
— Далеко наш милый котинг,
Он уехал в город Лондинг.
То была пора прозвищ, и у всех они были. Хантера Блэ-
ра звали «Дански», а моего отца — «Хоски» (видимо, из-
мененный вариант имени Оскар). Даже у брата и сестры
Реджинальда Хардинга были клички: «Котик» и «Мисс Кис-
ка» соответственно, и отец обращается к ним ко всем как
к «кошачьей семье».
Все эти письма были написаны Оскаром Уайльдом в те-
чение трех лет с 1876 года по 1878 год в возрасте от двадца-
ти двух до двадцати четырех лет. Большая их часть написана
во время каникул, хотя многие из более поздних, адресо-
ванных Уильяму Уорду, отправлены из колледжа Магдали-
ны, поскольку Уорд, будучи на курс старше отца, получил
степень и покинул университет на год раньше.
Эти письма дают представление о моем отце во времена
Оксфорда, весьма отличающееся от того, которое некото-
рые люди пытались создать, и развенчивающее образ вялого
и довольно изнеженного, женоподобного эстета. Опреде-
ленно, он очень интересовался искусствами и сочинял мно-
го стихов, но, похоже, он делил свое время между литерату-
рой, живописью и физической активностью. Он увлеченно
пишет о лососе, которого он поймал, о своей охотничьей
отваге и даже об успехах в недавно появившейся игре — 33
Л/юма
большом теннисе; говорит, что он «слишком занят удочкой
и ружьем, чтобы удерживать перо».
Его письма пронизаны огромным интересом к жизни,
жаждой сполна насладиться каждым ее моментом. Он ви-
дит красоту во всем, что его окружает. Даже гроза вызы-
вает у него восторг; в письме Уорду из дома своего дяди —
приходского священника в Уэст Эшби он пишет: «Когда
я сюда приехал, была сильная гроза; с неба лило так, как
будто ангелы решили, что земля загорелась, и принялись
тушить пожар». Ранние письма 1876 года все подписаны
полным именем, хотя на более поздних стоит лишь «Оскар
Уайльд» или «Оскар». В одном письме Уорду, подписанном
«Оскар Ф.О’Ф. Уиллз Уайльд» он добавляет постскриптум:
«Мне нравится подписываться полным именем, как будто
это документ большой важности, я мог бы так подписывать,
например, такое: «Отправьте два мешка золота с посыль-
ным», или «Пусть герцог будет завтра же убит, а герцоги-
ня пусть ожидает меня на постоялом дворе». Он порицает
себя за лень, за то, что проводит в безделье время, которое
должен был бы посвятить учебе, и тут же с детским востор-
гом и гордостью сообщает, что получил наивысшие из воз-
можных оценок по двум дисциплинам сразу. Время от вре-
мени он переходит на студенческий сленг, это добавляет
свежую нотку, хотя и слегка шокирует после гармоничных
и изысканных предложений.
Возможно, самое интересное в этих письмах то, как
отец постоянно упоминает о своих уже вполне сформиро-
ванных симпатиях к католичеству. Он очарован кардиналом
Ньюменом, и его влечет к нему, как мотылька к пламени
свечи. В одном письме Уорду он пишет:
Я собираюсь встретиться с Ньюменом в Бирмингеме, никак не ус-
покоюсь, все мне мало. Ты помнишь здешнего Мудреца? Он попался
в сети «Блудницы в красном»* Написал Ньюмену письмо; получил
самый очаровательный ответ и приглашение посетить его. Я ужасно
хочу побеседовать с ним, конечно же, не с целью поспорить, но про-
сто насладиться обществом божественного человека.
* Презрительное название католической церкви у протестантов (Прим.
34 ред.).
JlflOMl
Вряд ли можно сомневаться в том, что он перешел бы
в Оксфорде в католическую веру, если бы не сопротивление
семьи. Есть свидетельства, что в последние месяцы жизни
он сказал: «Мое моральное отклонение произошло во мно-
гом из-за того, что родители не позволили мне стать като-
ликом».
Я поместил наиболее важные из этих писем к Уорду и
Хардингу в приложение, поскольку думаю, что они являют-
ся интересными документальными свидетельствами отно-
шения моего отца к жизни в дни его учебы в Оксфорде*
В последующие годы Уильям Уорд написал короткие вос-
поминания о жизни Оскара Уайльда в Оксфорде. Они были
найдены дочерью, мисс Сесил Уорд, среди бумаг после его
смерти. С ее любезного позволения я смог включить их в эту
книгу**
В комнатах в колледже Магдалины, которые сначала за-
нимал Уильям Уорд, а затем мой отец, есть рисунок, наца-
рапанный алмазом на одном из окон13; под рисунком на-
писано «Маленький мистер Попрыгунчик» и стоит подпись
отца. Он изображает несколько полноватую фигуру, увен-
чанную шляпой-котелком; если этот портрет хотя бы в не-
которой степени соответствовал действительности, понятно,
почему Уорда называли Попрыгунчиком.
В 1877 году мой отец и двое других молодых людей со-
провождали профессора Махаффи в его путешествии по Гре-
ции; двумя годами ранее он уже ездил с Махаффи в Италию.
Эта поездка в Грецию укрепила его дружбу с Махаффи и
усилила его поклонение греческим идеалам красоты.
В 1878 году он вновь получил высший балл по двум пред-
метам при сдаче выпускного экзамена на степень бака-
лавра, повторив свой успех двухлетней давности на первом
публичном экзамене. В том же году он получил Ньюдигейт-
скую премию в области английской поэзии за свою поэму
«Равенна».
* Смотри приложение А. С. 203.
** Смотри приложение В. С. 243.
35
JfylOAOl
Сэр Дэвид Хантер Блэр в своей книге «Викторианские
дни» пишет, что в ответ на вопрос, заданный ему в Оксфор-
де, о его цели в жизни, отец ответил:
Бог знает; в любом случае, я не буду преподавать в Оксфорде.
Я буду поэтом, писателем, драматургом. Так или иначе, я буду изве-
стен и буду пользоваться если не хорошей, то дурной славой. Либо,
возможно, я буду некоторое время вести жизнь р(о<; атгоХаиоикб<;
(Жизнь, полная наслаждений {гр.). — Прим, перев.), я затем — кто
знает — буду отдыхать и ничего не делать. Какова, по мнению Пла-
тона, величайшая цель, которой может достигнуть земной человек?
KaQeuSeiv ка1 opav то ayaQov (Спать и видеть во сне добро (гр.
букв.). — Прим, перев.), то есть сесть и погрузиться в размышления
о добре. Может быть, я в конце концов сделаю то же самое.
Но дело в том, что он был немного разочарован тем, что
ему не предложили стипендию и право заниматься иссле-
довательской работой при университете, потому что после
шести лет учебы сперва в колледже Святой Троицы в Дуб-
лине, а затем в Оксфорде, он настолько привык к академи-
ческим занятиям, что с удовольствием стал бы заниматься
ими профессионально.
Покинув Оксфорд, мой отец шесть лет жил на доходы
от своих статей и стихов, а также чтения лекций в Англии
и в Америке. Б 1884 году он женился на моей матери, Конс-
танции Мэри Ллойд, с которой он познакомился в Дублине
в 1883 году14. Ей было двадцать четыре года.
Семья матери была по-своему знаменита. И ее отец, Го-
рацио Ллойд, и дед, Джон Ллойд, сделали выдающуюся
карьеру на поприще английского права и оба стали коро-
левскими советниками. Моя мать была наполовину ирланд-
кой; ее отец женился на некой мисс Аткинсон из Дублина,
которая была в родстве с Хемфиллами, семьей, пользую-
щейся влиянием в графстве Тайрон. Моему внучатому дяде
Чарльзу Хемфиллу, который был членом парламента от кон-
сервативной партии, избранным в графстве Тирон*, в период
с 1895 по 1906 год15, а также высшим чиновником мини-
36 * Графство в Ирландии (Прим. ред.).
Jfy&AOl
стерства юстиции Ирландии с 1892 по 1895 год, при уходе
с политической арены пожаловали дворянский титул.
Семья моей матери была против ее брака с моим отцом,
полагая, что он недостаточно хорош для нее. Их диагно-
зом была неизлечимая принадлежность к среднему классу,
и они жили строго по общепринятым правилам, поэтому
пресловутая слава и яркость моего отца, должно быть, вос-
принималась ими как нечто оскорбительное, в особенно-
сти потому, что родители поженились как раз в то время,
когда отцовское увлечение эстетизмом достигло своего пика.
Позднее я расскажу подробнее об этой стороне семейной
жизни моей матери.
То, что мать была очень красивой женщиной, и что она
и отец были преданной и любящей парой, подтвержда-
ют несомненные факты. Слова Фрэнка Харриса, описываю-
щие ее, как «леди без примечательных черт и красоты»,
заставляют меня предполагать, что он, обычным для себя
образом, попытался очаровать ее и потерпел поражение.
Он всегда пренебрежительно отзывался о женщинах, ко-
торые не поддавались на его очень неприятные предложе-
ния, убеждая себя, тем самым, что они, вероятно, очень
глупы, и, по его собственной логике, безобразны. Я был зна-
ком с ним, когда был молод, и думаю, что он был самым
дурным и отталкивающим человеком, какого я когда-либо
знал. Его книга о моем отце оказалась насквозь лживой, и ее
место — в мусорной корзине, вместе с другими его мемуа-
рами16.
Истории, рассказываемые биографами моего отца о пре-
дполагаемой глупости моей матери, в большинстве своем
выдумки. Особенно та, в которой она прерывает речь отца
вопросом: «Ах, Оскар! А ты не забыл купить ботиночки Си-
рилу?» По всем признакам эта история лжива. В то время
ни один светский человек не позволил бы себе пройти по
лондонским улицам со сколь угодно маленьким свертком;
более того, ни одной женщине даже в голову не пришло бы
обременять мужа таким незначительным домашним делом,
когда любая семья среднего класса могла похвастаться нали-
чием по меньшей мере двух слуг для исполнения подобных 37
JiftCUOt
поручений. Если бы моего отца увидели несущим сверток
с ботинками, неважно — для Сирила или кого-то еще, он
стал бы посмешищем в глазах всех своих друзей. Вполне
возможно, что она, как это часто делают женщины, прерва-
ла тираду, смысл которой она не совсем поняла, но, уж ко-
нечно, не по поводу ботинок. Мать в любом случае не была
глупой женщиной, напротив, она обладала глубокой внут-
ренней культурой. Она говорила на французском и итальян-
ском, много читала на этих языках. Возможно, у нее не очень
было развито чувство юмора, но ведь ей особо и не над чем
было смеяться.
В какой-то степени моя мать чувствовала себя чужой
в богемной, нетрадиционной атмосфере Челси, несмотря на
то, что все самые знаменитые художники и писатели того
времени приходили к ней в гости. Часто говорят, что вся
ее одежда была специально придумана и выбрана для нее
моим отцом. Это не совсем верно, потому что моя мать ни-
когда не потерпела бы подобного диктаторства. В восьми-
десятые годы, когда мои родители были женаты, женская
мода достигла наивысшей степени абсурда. Преобладали все-
возможные оттенки розовато-лилового и неописуемого ко-
ричневого цветов; носили тяжелый шелковый репс, рубча-
тые шелка и бомбазины. Осиные талии, турнюры и плот-
но прилегающие треугольные рукава даже самую изящную
женщину делали неуклюжей, а самую красивую лишали ее
прелести. Одежда для улицы выглядела еще хуже: женщи-
ны надевали тяжелые шали с бахромой, часто украшенные
гагатовыми бусинами, и шляпы, которые поднимались от
затылка вверх, отчего их обладательницы начинали походить
на омаров. Отец умолял мою мать не портить свою красоту,
следуя этой ужасной моде, а обратиться к классическим
образцам. Мать, бывшая большой поклонницей прерафаэ-
литов, с удовольствием следовала его желаниям, и на всех
фотографиях, сделанных в тот период, она одета в свобод-
ные, ниспадающие платья с широкими рукавами, которые
восхитительно оттеняли ее тип ирландской красоты. Фасо-
38 ны этих платьев она придумывала сама.
В мои детские годы рядом со мной был человек, кото-
рый всегда делал меня счастливым, — это была моя мама,
которую я боготворил. Я знал, что она тоже меня любила,
но всегда понимал, что и она, и отец все-таки предпочита-
ли мне моего брата; похоже, любовь родителей к первенцу
инстинктивна. В «De Profundis» отец упоминает моего бра-
та Сирила по имени, мое же существование отмечается
лишь в собирательном «мои дети»17 Я был физически сла-
бее брата и донимал родителей своими детскими жало-
бами, что, видимо, оскорбляло эстетическое чувство моего
отца. Я был более ранимым и чувствительным, чем брат,
который был крепким малым и к тому же чаще, чем я, пре-
бывал в хорошем настроении. Ну и, самое главное, роди-
тели надеялись, что вторым ребенком будет девочка, точно
так же, как моя бабушка надеялась иметь девочку, когда
родился мой отец.
ГЛАВА I
. Сч.ас(пли£ые годы
появился на свет в родительском доме
на Тайт-стрит в ноябре 1886 года. Много лет спустя доктор,
наблюдавший мою мать, рассказывал мне, что это был уны-
лый, туманный день, и он, вызванный в спешке, с трудом
добрался до Челси из своего дома на Гросвенор-стрит. Док-
тора звали Чарльз де Ласи Ласи. Он был не просто нашим
доктором, но и большим другом семьи, умер он в 1932 году
в возрасте 84 лет. Это был бесконечно добрый и мягкий че-
ловек, своим сердечным отношением очаровывавший детей
и животных.
В семье Уайльдов уже был ребенок — мой брат Сирил,
рожденный полутора годами раньше, 5 июня 1885-го. Мое
появление расстроило отца, ожидавшего дочку, которая бы
напоминала ему о нежно любимой сестре Изоле. Если бы
родилась девочка, он назвал бы ее Изола Дейрдр. Однако
все отцы во все времена вынуждены принимать то, что им
ниспослано. Назвали меня Вивиан Оскар Бересфорд. Имя
Вивиан, без сомнения, вымышленное, так же, как и имя
моего сына, Мерлин. Оскар говорит само за себя. А вот от-
куда взялся Бересфорд, так и осталось для меня загадкой,
поскольку я не нашел следов родства между семьями моих
родителей и представителями ирландского рода Бересфор-
дов, титулованных маркизами Уотерфордскими. Не думаю
также, что родители назвали меня этим именем потому,
что оно им нравилось.
В моем свидетельстве о рождении профессия отца была
W записана как «писатель». Данные обо мне подала мама.
Счаонли£ые годы
Меня не регистрировали несколько недель. Мама думала,
что этим занимается отец, а отец надеялся на маму. Когда
пришло время вписывать данные в метрику, никто не мог
вспомнить точную дату моего рождения, и поскольку все
были уверены в том, что это случилось в первые пять дней
ноября, то было выбрано среднее — третье число. Мой
дядя, мамин брат, позднее объяснял мне, что на самом
деле я родился 5 ноября, но об этой дате умолчали, чтобы
избежать какой-либо ассоциации с эстетическим движе-
нием или днем Гая Фокса и Порохового заговора. Как бы
там ни было, во всей этой неопределенности есть одно не-
сомненное преимущество: я полностью избавлен от докуч-
ливых астрологов, по той простой причине, что не только
не могу назвать точный час своего рождения, но даже в дате
я не уверен.
У моих родителей, кроме нас с братом, детей больше
не было. Когда меня крестили, пригласили только крестно-
го отца, о крестной матери, если такая была, мне ничего
неизвестно. Мама попросила своего близкого друга Джона
Рескина быть моим крестным, но тот, сославшись на пре-
клонный возраст, отказался, о чем сообщил в письме, ко-
торое я сохранил. Моим крестным стал Мортимер Мен-
пес, художник, пользовавшийся определенной известностью
в восьмидесятые годы. У меня до сих пор есть несколько
офортов, которые крестный подарил мне вместо чего-то
традиционного, вроде кружки. Офорты были не очень хоро-
шими, к тому же время от времени звучали сомнения в их
подлинном авторстве. Менпес был состоятельным челове-
ком, денди, другом Уистлера и всех прерафаэлитов. Мно-
го лет спустя, мне уже исполнился двадцать один год, сэр
Уильям Ричмонд, член Королевской академии, рассказы-
вал, что однажды Мортимер Менпес был выдвинут в члены
упомянутой академии. Однако были высказаны сомнения
в том, что Менпес способен создать произведение искусства
без чьей-либо помощи, и в начале двадцатого века коми-
тет из нескольких академиков, включая сэра Ричмонда, был
направлен в его мастерскую, с просьбой нарисовать крас-
ками или карандашом, или выгравировать что-нибудь в их
присутствии. Менпес не потерпел такого унижения и вы- У
ГЛАВА I
ставил членов комитета за дверь. Он не был избран в Ко-
ролевскую академию. Знаменательно, что после того случая
с комитетом, Менпес отошел от творчества и не создал
ни одного произведения искусства, хотя продолжал писать
об искусстве до самой смерти в 1938 году.
Крестным отцом моего брата, также оставшегося без
крестной, был путешественник Уолтер Харрис, проводив-
ший свою жизнь в странствиях по отдаленным уголкам
Африки и Южной части Тихого океана. Однажды он рас-
сказал нам с братом, а мы тогда были еще совсем малень-
кими, как он случайно оказался на пиршестве каннибалов
и отведал их угощение, по вкусу напомнившее ему «молоч-
ного поросенка, только еще нежнее». Правда, он признал-
ся, что не мог ничего есть несколько дней, когда понял, что
именно ему предложили отведать. Уолтер Харрис был боль-
шим другом писателя и путешественника Каннингема Грэ-
ма. У них был дом в Танжере, и одно время они жили там,
выдавая себя за марокканцев, оба носили бороды, от дол-
гого пребывания в Марокко кожа их стала совсем темной,
оба так хорошо говорили по-арабски, что их легко прини-
мали за мусульман. Они совершили паломничество в Мекку,
и оба входили в Каабу. Если бы только обнаружилось, что
хадж совершен неверными, — их бы несомненно убили.
Уолтер Харрис рассказывал, как он чуть было не выдал
себя мытьем рук по европейскому обычаю, отличавшему-
ся от ритуала, принятого у правоверных мусульман. Кан-
нингем Грэм со временем перешел в мусульманскую веру,
так же, как, по всей видимости, и Уолтер Харрис.
Нелегкое это дело — достоверно воспроизвести самые
ранние детские впечатления и воспоминания. В детстве дни
похожи один на другой, и то, что помнится, случилось, ког-
да тебе было два или три, легко могло произойти, когда
на самом деле тебе исполнилось пять или шесть. Это осо-
бенно верно для детей, выросших за городом в родовых по-
местьях, где жизнь течет по заведенным канонам, где почти
ничего не меняется из поколения в поколение. Иногда то,
что осознается как собственное воспоминание, легко мо-
жет оказаться историей о тебе самом, рассказанной други-
ми людьми. Ребенок так часто слышит эти истории, что ему
СчааЯм^ые годы.
начинает казаться, будто он помнит события, совпадающие
по времени чуть ли не с его рождением.
Мы с братом росли в городе. Память городских ребяти-
шек, проводящих большую часть времени в пределах своего
квартала или улицы, так же ограничена, как и память их
деревенских сверстников. Но нас частенько брали в гости,
и путешествия во внешний мир запомнились мне со всеми
подробностями.
Самое первое ясное воспоминание: мне почти исполни-
лось три года, стояло лето, нас с братом отвезли во Фрогнал,
недалеко от Саннингхилл, погостить в семействе Уолтера
Палмера, у больших друзей нашей мамы. Это были те са-
мые Палмеры, владельцы кондитерской компании «Хантли
и Палмер». Я помню, как меня брали к ним на фабрику
в Рединг, где я ел бисквиты прямо из печи.
Мы часто бывали у Палмеров, я с удовольствием вспоми-
наю эти поездки, которых мы всегда с нетерпением ждали.
Помню, как сидел на коленях у взрослого, и моя рука,
направляемая взрослой рукою, «писала» письма к матери
про Шетландских пони, про маки в саду, про золотых ры-
бок в искусственном пруду на заднем дворе, которых я
приманивал с помощью нежных слов — или, быть может,
нежнейших червячков? Еще помню детскую, занимавшую
дальнее крыло дома, где безраздельно верховодили дети Пал-
меров, все они были постарше нас с братом. Мы оба тре-
петали перед старшей дочерью Палмеров, Глэдис18, которая
командовала детьми с высоты всех своих одиннадцати лет.
Когда мне было двенадцать или тринадцать, я утверждал,
что помню все это. Мне отвечали, что я все выдумал. Одна-
ко, спустя годы, обнаружились мои «письма» к матери и ее
ответы мне, которые убедительно свидетельствовали, что
память меня не подвела.
Палмеры строго соблюдали воскресные дни, и это вы-
ражалось несколько необычным образом. Нарядно одетые
старшие члены семейства отправлялись в церковь, а млад-
шие болтались без дела. Играть в это время запрещалось,
бегать — тем более. Большей частью мы просиживали в не-
удобных стульях в детской за чтением книг. Кроме Библии,
нам была разрешена только одна книга, почему именно она,
ГЛАВА I
мне так и не удалось понять. Это были «Путешествия Гул-
ливера», произведение, по-моему, в высшей степени непод-
ходящее для воскресного чтения маленьких детей, даже
в адаптированном варианте.
Мое детство можно назвать вполне счастливым, как и
у большинства моих сверстников, не считая тех обычных
неудобств, с которыми все мы должны были мириться.
Обувь и одежда была жаркая и неудобная. Все, и мальчи-
ки, и девочки, лет до семи носили тесные корсеты, кото-
рые были призваны уберечь детей от сутулости и способст-
вовать формированию правильной осанки. Лекарства были
ужасные — считалось, что если от них не делается плохо,
то и толку нет.
Мы жили в доме номер 16 на Тайт-стрит. Улица шла
до пересечения с Ройал Хоспитал Роуд и затем продолжа-
лась как Аппер Тайт-стрит. Нумерация домов на Тайт и
на Аппер Тайт была отдельная. Со временем две улицы
объединили в одну, нумерация стала общей, и наш шест-
надцатый дом превратился в тридцать четвертый. Постро-
енные в конце 50-х или в начале 60-х годов XIX века19 дома
были просторнее, чем входящий мог бы предположить, судя
по фасаду. В те времена считалось более важным иметь
величественный холл, чем просторные комнаты. В неко-
торых домах желание поразить случайного гостя роскошью
и великолепием доходило до абсурда, когда половина имею-
щихся площадей отдавалась под взмывающую вверх лест-
ницу. Наш архитектор не зашел так далеко, тем не менее,
большая часть первого этажа была на самом деле занята
холлом и лестницей, по крайней мере, мне так в то время
казалось.
Справа от входной двери располагался кабинет отца, в ко-
тором была написана основная часть его произведений, за
столом, когда-то принадлежавшем Карлейлю20. Кабинет был
решен в желтых и красных тонах, стены были выкрашены
бледно-желтым, деревянные детали были покрыты крас-
ным лаком. На красной колонне в углу комнаты стояла ко-
пия статуи Гермеса работы Праксителя, на стенах висело
несколько небольших картин: Симеона Соломона, Монти-
СчааЯш&яе годы
челли и тонкий рисунок Бердслея «Миссис Патрик Кэмп-
белл». Почти все пространство вдоль стен было занято книж-
ными полками, там хранились произведения греческих и
латинских классиков, французская литература, дарственные
экземпляры книг современных отцу писателей. Это место
внушало благоговейный ужас, оно было священно и непри-
косновенно. Мимо него можно было только пробираться на
цыпочках. Когда отец работал в кабинете, мы не могли
туда приходить без особого приглашения; даже когда отца
не было дома, мы не имели свободного доступа в кабинет
и появлялись там только в сопровождении взрослого. Когда
нам с братом удавалось проникнуть в святая святых, мы
прямиком неслись к мусорной корзине в поисках сокро-
вищ. Обычно в корзине можно было найти обрывки руко-
писей, за которые сегодня коллекционеры готовы были бы
биться, а также пестрые коробки из-под сигарет — запах
взрослой жизни. Корзины в кабинетах у взрослых, кажет-
ся, имеют особое очарование в глазах детей: мой малень-
кий сын всегда проверяет мою корзину в поисках пустых
коробок, заграничных марок, каталогов, цветных обрезков
и прочих маленьких сокровищ.
Именно кабинет отца был безжалостно разграблен, ког-
да отец оказался в тюрьме, а мы в изгнании. Приходили
оценщики и описывали имущество с полным безразличием
к судьбе бесценных вещей, находившихся там. Рукописи и
дарственные экземпляры книг, которые могли быть взяты
только в этой комнате, до сих пор всплывают на аукцио-
нах в Англии и Америке. Даже некоторые личные пись-
ма мамы к отцу были украдены и бессовестно выставлена
на публичные торги.
За кабинетом была лестница и дальше, напротив вход-
ной двери, столовая, выходившая в садик за домом. Каким
просторным мне все это казалось в то время. Весь дом и
в самом деле маленькому ребенку представлялся огромным.
Дверные ручки, дотянуться до которых можно было, толь-
ко встав на цыпочки; недосягаемые буфеты, содержащие
в своих недрах горы фруктов и прочих вкусностей; окна,
расположенные так высоко, что выглянуть можно было лишь
Ценой неимоверных усилий, взобравшись на стул; и, нако-
У5
ГЛАВА I
нец, совершенно фантастический лифт, со зловещим грохо-
том поднимавшийся из кухни.
Столовая была выдержана в белых тонах в сочетании
с бледно-голубым и бледно-желтым. Стены были белыми,
стулья от Чиппендейла были окрашены белой краской и
обиты белым плюшем, ковер, о важности соблюдения чис-
тоты которого нам беспрестанно напоминали, тоже был
белым. Слева от входа на стене чуть выше, чем дети мог-
ли бы достать, висел узкий шкаф со стеклянными дверца-
ми. В нем было выставлено фамильное серебро, включая
крестильные кружки моего папы и брата, пара серебряных
затейливой чеканки кувшинов для вина, подаренных сэру
Уильяму Уайльду, высокие пивные кружки с надписями
на гаэльском и на английском и прочие предметы. В дом
дважды проникали грабители, но, что кажется мне удиви-
тельным, и я не возьмусь объяснить этот странный факт,
фамильное серебро, передаваемое по линии отца, оба раза
осталось нетронутым. Эркеры выходили в сад позади дома.
Вдоль правой стороны гостиной пол был приподнят, и на
этой своеобразной ступеньке стоял буфет. Детские обеды
обычно накрывали в столовой, если только мама не при-
нимала гостей, потому что сама детская находилась очень
далеко от кухни.
Часто утверждалось, что интерьер дома был создан Эдвар-
дом Годвином при участии Уистлера, но, по большому сче-
ту, это верно лишь для первого и второго этажей. На вто-
ром этаже безраздельно царил дух прерафаэлитов, допуская
лишь небольшие вкрапления японского стиля. Мне особен-
но запомнились черно-белые бамбуковые стулья и камыш
в высоких японских вазах. Стены были насыщенного жел-
того цвета, большую часть комнаты, по крайней мере, так
нам, детям, казалось, занимал рояль, на котором я не при-
помню, чтобы кто-нибудь играл. Стены были украшены
офортами, некоторые из них были созданы Уистлером и по-
дарены отцу. Напротив камина висел портрет отца в пол-
ный рост, написанный американским художником Харпе-
ром Пеннингтоном, неудачная картина, она не сочеталась
с другими вещами в комнате; сейчас картина вернулась на
46 родину. Как уступка Уистлеру, автору идеи, два больших
СчааЯли^ые годы
разноцветных павлиньих пера украшали потолок. Малень-
кие стульчики, восточные вазы, столики, заставленные су-
венирами и безделушками, располагались по всей комнате
в слишком уж большом, на наш взгляд, количестве: они
легко опрокидывались и мешали бегать. Поэтому, хотя нам
и не запрещалось, мы с братом никогда не заходили в гос-
тиную, за исключением тех случаев, когда нас приводили,
чтобы представить гостям. Мы, как и многие другие дети,
не любили эту процедуру и старались, по возможности, ее
избегать.
Однажды родители устроили прием на Тайт-стрит. А че-
рез несколько дней мы с Сирилом были приглашены на
грандиозный детский карнавал, для которого отец предло-
жил нарядить Сирила как мальчика с картины Миллеса
«Пузыри», а меня в костюм маленького лорда Фаунтлероя21.
А мы в это время страстно мечтали о том, чтобы нам купи-
ли настоящую матросскую форму. Папа еще не видел нас в
маскарадных костюмах, которые были доставлены только
утром, и он попросил привести нас из детской к гостям в
новых нарядах, чтобы он и гости могли их оценить. Это
превосходило все мыслимые запасы нашего детского тер-
пения, и вот по пути из детской мы пробрались в папи-
ну курительную комнату, как раз напротив гостиной, сня-
ли с себя все до последней нитки и прошествовали в гос-
тиную нагишом. Нам тогда было шесть и семь лет, но наш
юный возраст не спас нас от осуждения консервативны-
ми и добропорядочными папиными гостями. Нас прогнали
в детскую, но папа понял наш намек: противные детскому
сердцу наряды были возвращены продавцу, и вскоре нам
купили матросскую форму, о которой мы так мечтали. Это
были не простые детские матроски, а настоящая форма,
сшитая из той же материи и тем же портным, что и взрос-
лая форма моряков, с черным шелковым бантом и ножом
на шнурке. Мы надели новые костюмы на праздник, чем
вызвали зависть бедных ребятишек, наряженных сплошь ку-
пидонами и маленькими лордами Фаунтлероями. Мы неве-
роятно гордились этими костюмами, и запрет их надевать
был для нас одним из самых суровых наказаний. У7
ГЛАВА I
Курительная комната отца, в отличие от кабинета, была
самой ужасной комнатой во всем доме. Нам она казалась
мрачной и темной, хотя, возможно, она была темной лишь
в сравнении с другими помещениями. Стены были оклеены
рельефными обоями, известными в то время под названием
линкруст-уолтон, узор, придуманный Уильямом Моррисом,
сочетал темно-красный и тускло-золотой цвета. Если ткнуть
в обои пальцем, то рельеф лопался со щелчком, можно было
даже продавить его насквозь, что, естественно, не поощря-
лось. В убранстве комнаты преобладали североафриканские
мотивы. Диваны, оттоманки, мавританские драпировки и
фонари наполняли комнату. Занавески из нитей стеклян-
ных бус украшали окна и служили источником бесконечной
радости для нас с Сирилом. Я уверен, что дизайн комнаты
был предложен Уолтером Харрисом. Мой отец мог сидеть
в этой комнате часами, беседовать с друзьями, курить, ведь
викторианскими традициями строго запрещалось курить
в других комнатах. Несмотря на запрет, отец курил в столо-
вой, но это расценивалось как дерзость и fin de siecle. Ком-
ната, пахнущая исключительно табаком, была окутана су-
мерками и тайной.
На третьем этаже располагалась мамина спальня и за
ней папина гардеробная. Гардеробную могли также исполь-
зовать как гостевую спальню в случае необходимости, на-
пример, когда приезжали ирландские родственники.
Мамина спальня была совершенно непохожа на гости-
ную на втором этаже. Мама предпочитала Викторианский
стиль и в соответствии с ним украсила комнату драпиров-
ками, кружевными занавесками, накидками на стулья, ко-
торые она сама вышивала. Стены были заняты полками ра-
боты Чиппендейла с ее любимыми книгами. За утешением
и поддержкой мама обращалась к стихам. Я до сих пор
храню томик стихов Китса, который мама читала, когда ей
было девятнадцать, она никогда с ним не расставалась, и ког-
да она умерла, эта книга была с нею. Рядом с кроватью
стояла резная тумбочка для любимых книг. Тумбочка легко
разбиралась и удобно складывалась, и мама брала ее с собой
во все поездки. После английской, маминым любимым чте-
Счаапливые ъоуы
нием была итальянская поэзия, она много знала наизусть
из Данте, была своего рода знатоком Петрарки и Тассо.
Верхний этаж был отдан нам, детям. Наверху, чтобы мы
случайно не упали с лестницы, была установлена калитка.
На нашем этаже было две комнаты: детская спальня слева
и игровая комната справа, между ними ванная с окошком
в потолке, через которое, по-видимому, грабители и про-
никли в дом.
По краям игровой комнаты вдоль двух стен пол был при-
поднят, образуя своего рода широкие ступени около фута
в высоту и четырех футов в глубину. Та, что побольше, спра-
ва от входа, была занята Сирилом, вторая поменьше, под
окном, была моя. Там мы возводили форты, расставляли
пушки и выстраивали свои армии оловянных солдатиков.
Я тогда страдал от несправедливой необходимости убирать
игрушки каждый вечер, чтобы можно было задвинуть што-
ры, тогда как Сирил мог на ночь оставлять своих солдат
как есть. Мы обстреливали армии противника горохом из
пушек и брали пленников, соблюдая странные правила,
придуманные Сирилом, согласно которым я всегда оставал-
ся в проигрыше и терял всех солдат, пока не появлялись
вызванные моими воплями протеста «высшие силы», кото-
рые возвращали мир на поле брани, а мне моих солдат.
Я думаю, что мы с братом ладили так же хорошо, как
и любые другие братья. Братская любовь — редчайший фе-
номен семейной жизни. В пьесе «Как важно быть серьез-
ным» Гвендолен обращается к Сесили: «К тому же я никог-
да не слыхала, чтобы мужчины говорили о своих братьях.
Тема эта для них, по-видимому, крайне неприятна». Воз-
можно, брат завидовал мне, хотя для этого не было никаких
оснований, а я еще больше завидовал ему. У Сирила были
кудряшки, он был любимчиком и матери, и отца. Он был
сильнее и здоровее меня. Даже совсем маленьким он пре-
успевал в играх и соревнованиях, а у меня не было к ним
особого интереса. Возможно, природная антипатия между
братьями возникает из-за нетерпеливости и раздражитель-
ности старшего в ответ на относительную слабость младше-
го, которую тот остро осознает, но постепенно начинает
воспринимать как нечто неизбежное.
49
ГЛАВА I
В игровой все лучшие игрушки принадлежали, или мне
казалось, что принадлежали, Сирилу, и даже если нам да-
рили что-то на двоих, то я обычно быстро терял свои права
на новую вещь. В те времена еще не было электрических
фонариков, и однажды нам подарили стеклянный фонарь
с масляным фитилем. Если поворачивать верх фонаря, то
его свет становился белым, зеленым или красным, однако,
повернуть верх было практически невозможно из-за того,
что как только фонарь зажигали, он очень сильно нагревал-
ся, даже носовые платки не помогали — они обгорали. Сам
фонарь был эмалированным, и эмаль при нагревании изда-
вала приятный запах. Это была крайне неудобная игрушка,
к тому же и небезопасная, не понимаю, почему нам раз-
решали ей играть, но мы были на седьмом небе: мы могли
играть в настоящие ночные поезда с сигнальными огнями.
В поезд в простейшем варианте играли так: один из нас
был локомотивом, он бегал вокруг стола с пыхтением и сви-
стом, а второй изображал одновременно охранника и сиг-
нальщика. У игры был один, на мой взгляд, существенный
недостаток: когда брат был охранником и сигнальщиком,
то он держал лампу, чтобы подавать локомотиву сигналы,
а когда он был поездом, то разве кто-нибудь видел поезд,
едущий в ночной тьме без фар? Таким образом, мне фо-
нарь доставался только днем. Несколько лет спустя, в Ита-
лии мамин брат подарил мне на Рождество похожий фо-
нарь, чтобы у меня была такая же вещь в полном и едино-
личном распоряжении. Но торжествовал я недолго. Мой
брат лестью, мольбами и практически шантажом вынудил
меня продать ему дядин подарок за треть его настоящей
цены, и все началось сначала.
Еще одна досадная несправедливость, в которой я не мо-
гу никого винить, даже себя, состояла в том, что мой брат
любил лакричные конфеты, а мне от них было плохо. Не-
справедливость была в том, что брат на один пенс мог ку-
пить плитку лакрицы десять на десять сантиметров и рас-
тянуть ее на все утро. Я же на один пенс мог позволить
себе разве что четыре круглых леденца, которые, при самой
50 строгой экономии, не держались дольше часа.
Счаопли^ые гос/ы.
Я описал весь дом на Тайт-стрит, кроме подвала. В его
дальней части располагалась кухня, в ближней — спальня
прислуги, а под тротуаром был устроен погреб. Как и для
многих ребятишек того времени, для нас кухня была самым
уютным местом в доме. С поварихой мы водили совершен-
но особую дружбу и могли положиться на нее в любой чрез-
вычайной ситуации. Повариха и няня имели разные взгля-
ды на воспитание, причем повариха верила в то, что детей
нужно баловать, вследствие чего она, естественно, стала на-
шей союзницей. Кроме них, было несколько горничных и,
наконец, Артур, доверенный слуга, лакей и дворецкий в од-
ном лице. Я не знаю, где он спал, но думаю, что у него было
какая-то комнатка на одном из верхних этажей. Мы про-
водили много времени на кухне, снимая пробу с того, что
готовилось, или выпекая булочки. В нашем доме не поку-
пали хлеб, а пекли на кухне, и нам разрешалось стряпать
крошечные булочки для игрушечного чая, который мы час-
тенько накрывали в детской. Родители регулярно приходили
к нам на чай.
Гуляли мы чаще всего в саду Ройал Хоспитал Гарденс не-
далеко от дома, летом мы иногда проводили время в парке
Баттерси или даже в Гайд-парке. Чтобы попасть в Гайд-парк
мы шли пешком до Слоун-стрит и затем ехали на автобу-
се до Найтсбриджа. Это было целым приключением. Ав-
тобус представлял собой закрытую повозку, запряженную
одной лошадью, которая весь день курсировала вверх-вниз
по Слоун-стрит. Кондуктора не было, был только водитель;
автобус останавливался возле пешеходов, стоящих на обо-
чине, либо по сигналу пассажиров, дергавших за веревку
колокола. Проезд стоил полпенни, деньги опускались в ко-
робку в дальнем конце автобуса, и никто не видел, заплатил
ты за проезд или нет, кроме попутчиков, которые, впрочем,
были рады увидеть, как ты бросаешь монетку, ведь из-за не-
достатка денег маршрут могли вообще закрыть.
Наши игры в саду были самыми простыми. У нас были
луки и стрелы, игрушечные ружья и никаких замыслова-
тых игрушек, в которые дети играют сегодня. Мы должны
были сами себя занимать, что мы и делали, играя в догонял-
ки и прятки с другими мальчишками. Девочки обычно дер- 57
ГЛАВА I
жались в стороне и играли в свои девчоночьи игры, в ос-
новном, в классики и скакалочку. В Ройал Хоспитал Гарденс
все пенсионеры Челси были нашими друзьями: мы играли
у них в садах и слушали их предания о делах минувших
дней, которые они не уставали рассказывать, был бы слу-
шатель. В особых случаях нас приглашали в комнаты и уго-
щали чаем в массивных кружках, ломтями хлеба с маслом
и кусочками торта. Помню одного старичка, ему было уже
около ста лет, он был барабанщиком во время битвы при
Ватерлоо и вернулся в Англию на том же корабле, что и гер-
цог Веллингтон.
В дождливые дни или темными зимними вечерами мы
сидели дома без особого присмотра. Мы играли в детской,
на лестнице, в холле и в столовой и частенько попадали
в разного рода переделки. Однажды, когда няня ушла, мы
нашли отцовскую шпагу-трость и устроили дуэль: брат со
шпагой, а я с тростью, что само по себе делало нашу бит-
ву не совсем справедливой. Нам было семь и восемь лет
в то время, и схватка чудом не закончилась трагедией. Мое
оружие мне не помогало, а только мешало, и я вскоре был
вынужден спасаться бегством, подгоняемый братом, кото-
рому удалось ткнуть шпагой мне в ягодицу; из раны хлы-
нула кровь. Крича от боли и страха, я влетел в кухню, где
меня раздели и перевязали рану. Мой брат тоже был напу-
ган и так же громко орал. Рана оказалась такой глубокой,
что от нее остался шрам.
К нам в дом часто приходили известные литераторы,
театральные деятели, художники, и, возможно, именно по-
этому мы с Сирилом не любили играть в гостиной. Взрос-
лые люди той эпохи были склонны относиться к себе че-
ресчур серьезно. Безусловно, и это правило имело исключе-
ния, одним из них был мой отец. Ирландцы, приходившие
к нам в дом, тоже были простыми в обращении и жизнера-
достными, но вот шотландские родственники по материн-
ской линии, тоже частенько нас навещавшие, не понимали
и не одобряли отца и его круг. Неприязнь, которую пита-
ли мамины родственники к ирландцам, ощущали даже мы
52 с братом. Похоже, они видели что-то неподобающее в ир-
СчааЯли£ые годы
ладцах в целом, особенно в таких ярко выраженных ирлан-
дцах, как мой отец и его родные. К матери в гости прихо-
дили такие разные люди, как Генри Ирвинг, член Королев-
ской Академии искусств сэр Уильям Ричмонд, Сара Бернар,
Джон Сарджент, Джон Рескин, Лили Лэнгтри, Марк Твен,
Герберт Бирбом Три, Роберт Браунинг, Алджернон Суин-
берн, Джон Брайт, Леди де Грэй, Эллен Терри и Артур
Бальфур. Братство прерафаэлитов часто наведывалось в пол-
ном составе, нас с братом приглашали на детские праздни-
ки, которые они устраивали у себя в домах и в художест-
венных мастерских.
Отец приближался к самому пику своей славы и успеха,
нас приглашали везде, особенно на Рождество и на Пасху.
И однажды, на вечере у сэра Эдварда Берн-Джонса, в по-
местье Гранж в Кенсингтоне, я впервые серьезно влюбил-
ся. Мне было около семи лет, праздновали Пасху, по всему
саду были спрятаны крашеные яйца. Дети их отыскивали,
отдавали хозяевам и взамен получали небольшой подарок.
Я вдруг понял, что вместе со мной на поиски сокровищ
отправилась маленькая девочка по имени Розмари, которой
было примерно столько же лет, сколько и мне. В своем го-
лубом шелковом плиссированном платье она была самым
милым существом, какое я когда-либо видел. Никакая ли-
лия не сравнилась бы с ней в изяществе, никакой котенок
не сравнился бы с ней в живости. После чая она испол-
нила небольшой танец, изящно приподнимая подол юбки.
А когда пришла пора уезжать, она поцеловала меня и ска-
зала; «Ты славный». Немудрено, что я влюбился в нее без
памяти. Многие месяцы после нашего знакомства я не мог
заснуть и лежал, представляя, как спасаю мою избранницу
от смертельной опасности. Я, безоружный, прогонял львов
с ее пути, вытаскивал из пропасти, спасал с борта тонуще-
го корабля, разбивал всех ее врагов. Я никогда больше с ней
не встречался, и так никогда и не узнал ее фамилии.
На Тайт-стрит в те годы проживали люди разных со-
циальных слоев. Там распологались мастерские Уистлера и
Сарджента, дом художника Джейкомба Худа22. По иронии
судьбы, на этой же улице в доме номер 46 жил судья Уиллс,
огласивший приговор моему отцу в Олд Бэйли в 1895 году.
53
ГЛАВА I
С западной стороны Тайт-стрит упиралась в Парадайз
Уолк, в то время самые ужасные трущобы Челси. Ряды ма-
леньких неблагоустроенных жилищ, убогие, грязные дво-
ры, откуда каждую ночь доносилась ругань и крики. Если
с кем-то случалось более серьезное несчастье, и требовалась
медицинская помощь, то собиралась толпа, которая дви-
галась вдоль Парадайз Уолк, по Чейни Плейс и через всю
Тайт-стрит в травматологическое отделение Детского госпи-
таля королевы Виктории, находившееся как раз напротив
нашего дома. У нас была превосходная возможность на-
блюдать за этими процессиями с балкончика детской спаль-
ни. Мне особенно врезалась в память группа людей окру-
жавших высокую, бледную женщину с перевязанной ша-
лью головой, которую избил муж, будучи в пьяном угаре.
В те времена еще ничего не знали о детской психоло-
гии, дети были умными либо глупыми, успевающими либо
отстающими, хорошими либо плохими. Мы с братом пани-
чески боялись трущоб Парадайз Уолк, и со временем мы
заселили эти трущобы отвратительнейшими созданиями,
которые ночами карабкались по стенам нашего дома, сту-
чались или скреблись в окна спальни, пытаясь проникнуть
внутрь. Некоторые из этих созданий до сих пор оживают
в моей памяти. Они все были серыми, с огромными рогами
и фосфоресцирующими глазами, часто в окне были видны
только их отвратительные рога. А всего-то нашей няне сле-
довало сводить нас на Парадайз Уолк каким-нибудь тихим,
солнечным утром и показать, что это была обычная улица,
а не ад с кипящей смолой, как рисовало нам наше вооб-
ражение. Мы же успевали лишь ухватить краешком глаза
небольшой участок улицы, когда бежали мимо, в то время
как взрослые поторапливали нас, чтобы мы не подхватили
какую-нибудь заразу. Мне запомнились растрепанные жен-
щины в платках, наброшенных на плечи, мужики в шапках
и грязные босые дети в обносках.
Сейчас персонажи Тайт-стрит и Парадайз Уолк совсем
изменились. Парадайз Уолк теперь одна из самых колорит-
ных улиц в Челси. Ее маленькие домики выкрашены в раз-
ные оттенки синего, красного, зеленого, желтого цветов, на
54 подоконниках цветут цветы, даже сами жители одеты в яр-
СчааИли£ые годы
кие одежды. Это уже не трущобы, теперь там живут сту-
денты и художники, которые по праву гордятся наряд-
ным видом своего квартала. Тайт-стрит также изменилась.
Многие жильцы покинули свои дома во время немецких
блиц-бомбардировок 1940 года. Дома перешли в ведение
районного Совета Челси, который принял решение разде-
лить дома на квартиры и сдать жильцам. В доме номер 34,
ранее номер 16, теперь проживают несколько семей23.
Я общался с отцом только в те ранние годы, после 1895 го-
да мы уже больше не виделись. Все маленькие мальчики обо-
жают своих отцов, и мы обожали нашего; как и любой
хороший отец для собственного ребенка он был для нас
с братом настоящим героем. Он был такой высокий, такой
благородный и, на наш необъективный взгляд, такой кра-
сивый. В нем не было решительно ничего от того чудови-
ща, которым его пытаются выставить те, кто его не знал
и никогда не видел. Он был нам настоящим другом, мы
всегда ждали его появления у нас в детской, и он любил
к нам приходить. Многие родители в то время держали се-
бя с детьми чересчур важно и напыщенно, требуя к себе
огромного и далеко не всегда заслуженного уважения. Мой
отец был другим, он во многом оставался ребенком в душе,
и наши детские игры доставляли ему удовольствие. Он ста-
новился на четвереньки и превращался по очереди во льва,
волка, коня, ничуть не заботясь о своем, обычно безупреч-
ном внешнем виде. Он отдавался игре полностью. Однажды
он принес нам игрушечную повозку молочника, запряжен-
ную лошадкой, сделанной из настоящих конских волос.
Упряжь снималась, фляги для молока вынимались и откры-
вались. Когда отец все это обнаружил, он тут же спустил-
ся на кухню, и, вернувшись с кувшином молока, принялся
наполнять им фляги. Мы катали повозку по столу, вырывая
друг у друга и проливая молоко, где только можно, пока
не пришла няня и не пресекла нашу игру.
Как и любой отец, он чинил наши игрушки. Однажды он
полдня корпел над крепостью, пострадавшей в многочис-
ленных сражениях: закончив, он позвал всех домашних по-
смотреть на великолепную работу и похвалить мастера. Мы 55
ГЛАВА I
часто играли вместе с отцом в столовой: эта комната луч-
ше всего подходила для беготни, в ней было больше столов
и стульев, за которыми можно было спрятаться, и там было
более просторно, чтобы забираться на папу.
Устав от шумных игр, отец, бывало, занимал нас сказка-
ми и историями о приключениях, которых он знал великое
множество. Он был большим поклонником Жюля Верна,
Стивенсона и Киплинга, у которого особенно любил сказки
и стихи. Его последним подарком мне была «Книга джунг-
лей», а до этого он дарил мне «Остров сокровищ» и книгу
Жюля Верна «Пять недель на воздушном шаре». Это были
первые книги, которые я самостоятельно прочел от начала
до конца. Он пересказывал нам свои опубликованные сказ-
ки, конечно же, в адаптированном для детского восприятия
виде, или придумывал новые. Одна из таких сказок была
про фей, живших в бутыльках с разноцветной водой, кото-
рые аптекари выставляли в освещенных витринах. Ночью
феи выходили из бутылочек, играли, танцевали, и смешива-
ли лекарства в пустой аптеке. Однажды Сирил заметил сле-
зы в глазах у отца, когда тот рассказывал нам сказку «Вели-
кан-эгоист», и спросил, отчего он плачет. Папа ответил, что
подлинно красивые истории всегда вызывают у него слезы.
Он рассказывал нам о доме в Мойтуре, который он обе-
щал нам показать. Он рассказывал про «большого печаль-
ного карпа» из озера Лох Корриб, никогда не поднимавше-
гося со дна: лишь одно могло заставить его покинуть глуби-
ны озера — это ирландские песни, которые папа услышал
от своего отца; и он пел их нам. Не думаю, что он пел очень
хорошо, но для нас в целом свете не было певца лучше, чем
он. Мне запомнилась одна песня kthd me in mu codladh,
agus nd duishe тёг\ что значит «Я заснул, не будите меня»:
она попалась мне много лет спустя, когда я учил ирланд-
ский язык. Отец сочинял для нас стихи в прозе, и хотя мы
не всегда могли уловить их скрытый смысл, мы слушали,
затаив дыхание. Многие их этих стихов никогда не были на-
печатаны, отец слагал их одно за другим. Став взрослым,
я встретил женщину, которая помнила моего отца с детст-
ва. Ей, в кругу других детей, случалось слушать папины ис-
56 тории, она бывала так ими очарована, что бежала прями-
СчасгЯлиДые годы
ком домой и записывала слово в слово, насколько позволяла
ей память. Она отдала мне копию своих записей; я привожу
их в конце книги, потому что не хочу, чтобы эти вещи были
потеряны*
Отец жил в собственном мире, возможно, в нереальном
мире, где по-настоящему значимыми были лишь искусство
и красота. Отсюда — его ужас перед обыденностью, в ко-
нечном итоге его погубившей. Кажется, самое лучшее время ।
с отцом мы провели у моря. Он был превосходным пловцом,
любил ходить под парусом и рыбачить. Он брал нас с собой,
если не было сильного ветра. Я не могу сказать, что мы при-
страстились к рыбалке. Мне всегда было очень жаль рыбу,
бьющуюся о деревянный пол лодки. Мне больше нравилось
строить с отцом замки из песка, ему это очень хорошо уда-
валось. Получались длинные затейливые замки с тоннелями
и башнями, бойницами и рвами. Когда все бывало готово,
отец доставал из кармана несколько солдатиков и населял
ими замок. Я так хорошо его помню, в широкой куртке
с поясом, в бриджах, босиком, в широкой серой шляпе,
привезенной из Соединенных Штатов. Мы тоже были оде-
ты во что-то подобное. Родителям в те времена не прихо-
дило в голову, что самой естественной одеждой на пляже
были бы купальные трусы, они слишком переживали, как бы
дети не простудились и не получили солнечный удар.
В Лондоне отец всегда носил с собой ротанговую трость
с золотым набалдашником, три фута и шесть дюймов длин-
ной, по последней щегольской моде. Мне она так нравилась,
что я всегда бежал и забирал у папы трость, когда он при-
ходил домой. Я просил подарить ее мне, когда я вырасту,
и отец пообещал это сделать, как только я сравняюсь ростом
с длиной трости. На следующий день я встретил его, привя-
зав книги к подошвам и став гораздо выше, чем его трость.
Это развеселило отца, но все же он ее мне не отдал, от-
купившись монеткой в полсоверена, которая была немед-
ленно отправлена в нашу копилку. Эта копилка бесконечно
расстраивала нас, пока мы не сообразили, что можно по-
дойти к ней с капелькой сноровки и кухонным ножом.
См. Приложение С. С. 250.
57
ГЛАВА I
Случай с ротанговой тростью стоит в ряду последних вос-
поминаний об отце, должно быть, это произошло в рожде-
ственские праздники, в январе 1895 года.
Одно из самых живых воспоминаний переносит меня
в апрель 1894 года, когда отец повел меня на детский спек-
такль в театр Хеймаркет. Пьеса называлась «Однажды» и
была составлена из нескольких историй для детей, включая
«Крысолова» и «Новое платье короля». Главные роли испол-
нял Герберт Бирбом Три, и в антракте отец повел меня
с ним поздороваться. Позже мне рассказывали, что Три
спросил меня, не найдя ничего лучшего для поддержания
беседы, смотрел ли я «Женщину, не стоящую внимания»,
и я ответил (надеюсь, это неправда), что не смотрел, пото-
му что «мама сказала, что в этой пьесе есть отдельные мес-
та, которые детям слышать не полагается». До сих пор не
могу понять, откуда я это взял.
В те годы мы часто ездили в Баббакомб, недалеко от го-
рода Торки, в гости к леди Маунт Тэмпл, состоявшей в друж-
бе со всеми прерафаэлитами и с моим отцом. Ее усадьба
Баббакомб Клифф была спроектирована Рескином, а инте-
рьер большей частью создан Уильямом Моррисом и Берн-
Джонсом. Во всех комнатах висели картины Берн-Джонса
и Россетти, сейчас они хранятся в галерее Тэйт, куда были
переданы по завещанию самой леди Маунт Тэмпл. Клифф,
как все называли дом, был большим, затейливым сооруже-
нием, которое нельзя было отнести ни к одному из извест-
ных архитектурных стилей.
Леди Маунт Тэмпл занимала апартаменты в совершен-
но отдельной части дома с собственным парадным входом,
там она жила большую часть времени, и никто не мог зай-
ти в апартаменты без приглашения. Основным помещени-
ем апартаментов была большая гостиная, располагавшаяся
над аркой, в которую проезжали экипажи. Гостиная зани-
мала крайнюю часть дома, в нее вела небольшая лестница.
В трех стенах из четырех были окна, и поэтому в комнате
всегда было солнечно. Она называлась «Страна чудес», пото-
му что первоначально была украшена сценками из «Алисы
в стране Чудес». Все остальные комнаты в доме носили на-
звания цветов в соответствии с рисунком обоев: Маргарит-
СчасгЯлн£ые годы.
ка, Лилия, Примула, Мак и так далее. На двери каждой ком-
наты было написано красками ее название. Счастливое вре-
мя! Когда мы пошли в подготовительную школу, мы часто
проводили там каникулы. Большой сад спускался вдоль кру-
того склона холма и останавливался на полпути до моря.
Там не росло ничего особенного, только плющ, камнеломка
и какие-то лесные цветы. Это было больше похоже на ле-
сок, чем на сад, но для детских игр это место подходило
идеально: множество уголков, где можно спрятаться, и ни-
чего ценного, что дети могли бы испортить.
Лэди Маунт Тэмпл была сестрой лорда Толлмаша и даль-
ней родственницей моей матери. Это была высокая статная
дама к тому времени уже в годах, проницательная, умная
и обладавшая изумительной памятью. Я вернулся в Бабба-
комб лет десять спустя, незадолго до ее смерти, и застал ее
практически не изменившейся за исключением того, что
она не вставала с кресла, стоявшего в нише в «Стране Чу-
дес», откуда она наблюдала за приливами и отливами в за-
ливе Баббакомб, за восходами и закатами. Когда она умер-
ла, в ее честь в Баббакомб Клифф разбили фонтан, при-
чем не на средства городского совета, а на пожертвования
местных жителей и рыбаков. Сейчас в этом доме устроен
роскошный отель. Перед Второй мировой, проезжая мимо
усадьбы, я остановился на холме, но дальше не поехал, пото-
му что хотел сохранить неизменными воспоминания об этих
местах.
Баббакомб Клифф был первым домом на западе Англии,
в котором установили центральное отопление. Отопление
провели в коридорах и на лестничных площадках, там, где
в холодную погоду это было особенно необходимо. Все боя-
лись такого нововведения и не без основания: это было при-
митивное устройство, никаких предохранительных меха-
низмов, постоянно что-то перемерзало или взрывалось.
Когда брату было девять, а мне семь с половиной, нас от-
правили в разные подготовительные школы. Это было в мае
1894 года. Брат пошел в школу, где готовили будущих моря-
ков25, соответственно, условия жизни учеников были спар-
танские: ни в одном из помещений, кроме, наверное, кухни,
Не было обслуживающего персонала. Мальчики сами заправ- 59
ГЛАВА I
ляли кровати, чистили кухонные баки (в то время в шко-
лах не было такой вещи, как водопровод) и поддерживали
общую чистоту и порядок. Из рассказов брата у меня сло-
жилось впечатление, что ему нравилась школа, хотя он ни-
когда не посвящал меня в подробности. Меня отправили
в Бродстерс, в школу Хилдершем Хаус, директором которой
был преподобный Сноуден. Школа до сих пор существует
и процветает, мистера Сноудена сменил его сын, который
ходил в школу вместе со мной, а затем руководство принял
его внук. Таким образом, за шестьдесят три года в школе
сменилось лишь три директора, причем все они из одной
семьи.
Мистер Сноуден был добропорядочным джентльменом и
руководствовался принципами строгой дисциплины. Б шко-
ле обучалось порядка пятидесяти мальчиков в возрасте до
четырнадцати лет. Я был самым маленьким, следующему
по старшинству ученику уже исполнилось восемь, и для
меня учеба стала бесконечной борьбой за то, чтобы не от-
стать от программы. Особенно сложно мне давались дик-
танты, ведь до этого мне приходилось гораздо больше чи-
тать, чем писать. Я очень старался не отстать от других, но
почему-то чернила от усердия оказывались у меня на ру-
ках и на одежде скорее, чем на бумаге. Тем не менее, ког-
да прошла моя первая тоска по дому, я почувствовал себя
в школе вполне счастливо. Я был слишком мал для бурных
мальчишеских игр, меня очень быстро сшибали, и я оказы-
вался у всех под ногами. Но уже совсем скоро после моего
поступления я писал отцу, что у меня все хорошо, я счаст-
лив и мальчики очень «дабры» (сохранена моя детская ор-
фография) ко мне. Я не уверен, что это так и было, ведь
маленькие дети очень редко бывают добры друг к другу.
Тучи стали сгущаться в начале 1895 года, когда безжа-
лостные силы судьбы повернулись против семьи Уайльдов.
В марте мой отец подал прошение об аресте маркиза Куин-
сберри за клеветнические публикации против него. Дело
было передано на рассмотрение в суд Олд Бэйли 3 апреля,
а 5 апреля суд вынес по нему оправдательный приговор. Ве-
60 чером того же дня отца арестовали.
СчааЯливме годы.
В тот год Пасха выпала на 14 апреля, поэтому, когда
случилась беда, наши пасхальные каникулы еще не нача-
лись, но мама приняла решение при таких обстоятельст-
вах забрать нас домой. Нас немедленно привезли в Лондон.
На этом наше образование в Англии закончилось. Любо-
пытно, что я ни разу не слышал обсуждения того, в какое
учебное заведение нас планировали отдать после подготови-
тельной школы. Мне было бы интересно узнать, что думал
отец по этому поводу. Боюсь, что его мнение склонилось бы
в пользу Итона.
Отца отказались выпустить под залог и отправили в тюрь-
му Холлоуэй. Сегодня судьи чаще всего отпускают обви-
няемых под залог и не удерживают человека в тюрьме без
особенно веских оснований, но в викторианскую эпоху ос-
вобождение под залог предоставлялось крайне осторож-
но, таким образом, мой отец был вынужден готовить свою
защиту в очень стесненных условиях. Даже когда судьи
не смогли придти к единому решению в ходе первого судеб-
ного процесса в конце апреля, сумма залога была назначе-
на огромная — 5000 фунтов, и в течение трех дней никто
из прежних друзей отца не соглашался стать его поручи-
телем, так как боялись, что подобный акт доброты и мило-
сердия запятнает их26. Многие из ближайших друзей отца,
таких как Роберт Росс, были еще недостаточно влиятельны-
ми, чтобы иметь право выступать в качестве поручителей
в суде.
Вокруг отца поднялась такая волна общественного него-
дования, что еще до начала судебных разбирательств на
афишах спектаклей по пьесам отца, а тогда шли одновре-
менно две постановки «Идеальный муж» и «Как важно
быть серьезным», его имя было заклеено бумажными поло-
сами. Нью-Йорк, «Идеальный муж» шел в то время на Брод-
вее, поспешил последовать за Лондоном, и там также имя
автора было вымарано. Пьесы в Лондоне продолжали идти
какое-то время и были сняты 27 апреля и 8 мая соответ-
ственно. Все книги Оскара Уайльда были убраны с полок
книжных лавок, и он, получавший несколько тысяч фунтов
в год, в одно мгновение стал нищим. Если бы не щедрая по- 67
ГЛАВА Г
мощь нескольких друзей, то он не смог бы даже оплатить
свою защиту в суде.
В результате второго процесса, который завершился в
конце мая 1895-го, отец был признан виновным и приго-
ворен к двум годам тюремного заключения с тяжелыми ис-
правительными работами.
Прежде, чем я продолжу рассказ, мне бы хотелось особо
отметить два момента. Первый состоит в том, что хотя я
в свои одиннадцать лет прекрасно понимал, что отец попал
в беду, до восемнадцати лет я не знал, в чем была суть
предъявленных ему обвинений. Второй момент заключает-
ся в том, что после прочтения книги Р. Шерарда «История
несчастливой дружбы» я был так подавлен, что решил ни-
когда больше не читать никаких книг об отце, независимо
от того, кто их автор. Я придерживался этого решения
много лет. Даже сейчас я прочел очень немного из того,
что написано об отце. Многие осуждали мою позицию, но
я делал это из простого чувства самосохранения. Ко мне
часто обращались люди с добрыми намерениями написать
об отце и просили дать им какую-либо информацию. На их
обращения я всегда давал честный ответ, что я был слиш-
ком мал во время суда над отцом, чтобы что-то знать о слу-
чившемся, и в любом случае, я, по всей видимости, знал
гораздо меньше, чем любой другой человек. И это было до
такой степени верно, что когда в двадцать лет сэр Коль-
ридж Кеннард представил меня Роберту Россу, это имя для
меня ничего не значило. Я был так смущен его эмоциональ-
ным приветствием, потому что в то время и не подозре-
вал, какую роль сыграл этот человек в истории моего отца
и сколько он сделал и продолжает делать в память о нем.
Моему брату повезло меньше, чем мне. Незадолго до то-
го, как он был убит немецким снайпером в Первую миро-
вую, он написал мне: «Мне было девять, когда я увидел пер-
вый плакат. Ты был рядом, но ничего не заметил. Это было
на Бейкер-стрит. Я спросил, что это значит, и мне дали
уклончивый ответ. Я не мог успокоиться, пока все не вы-
яснил». Возможность узнать правду быстро ему представи-
62 лась. Он поехал к маминым двоюродным братьям и сест-
(ЬааЯли&ле гоуьг
рам в Ирландию, предполагалось, что я приеду позднее.
Там он прочитал случайно оставленные газеты и понял, что
произошло что-то ужасное. Он был настолько сильно по-
давлен, что избитое выражение «улыбка больше не касалась
губ» подходило моему брату в буквальном значении.
По возвращении из школы, я какое-то время оставался
в Лондоне. Отлично помню, как застал маму в слезах, изу-
чавшую кипу вырезок из газет, большей частью европей-
ских. Мне, конечно же, не дали их посмотреть, но я успел
заметить в заголовках, набранных крупным шрифтом, имя
ОСКАР УАЙЛЬД. Я даже близко не мог предположить все-
го ужаса сложившейся ситуации.
Шум, поднявшийся вокруг семьи Уайльдов в Ирландии,
на родине отца, был таким же, если не еще более неисто-
вым, чем в Англии, поэтому наши планы изменились. Было
принято решение, что мы должны укрыться за границей.
Там мы могли оставаться в покое, и там у нас были вер-
ные друзья.
Семья Карлоса Блэкера жила в Бадене, мамин брат Отто
Холланд Ллойд с семьей — в Швейцарии, а у близкой ма-
миной подруги, леди Маргарет Брук, жены сэра Чарльза
Брука, английского раджи Саравака, была вилла в северной
Италии. За границей, где нас никто не знал, мы могли бы
забыть прошлое. К сожалению, вред, причиненный Сирилу,
был уже непоправим: Сирил превратился в мрачного, сби-
того с толку, несчастного мальчика, с которым мы отпра-
вились в Европу холодным, унылым апрельским днем в со-
провождении гувернантки-француженки, найденной вто-
ропях и совершенно нам незнакомой. Так началась ссылка,
продлившаяся больше трех лет.
Мама оставалась в Лондоне, чтобы насколько возможно
помогать отцу, до тех пор, пока она не была вынуждена
покинуть собственный дом с появлением судебных приста-
вов и с последовавшей затем распродажей домашнего иму-
щества27. Эта скандальная распродажа была, по сути, не-
прикрытым грабежом. Еще до ее начала дом наполнился
всяким сбродом, который тащил все, что только попадалось
под руку. Я видел список с указанием цен выставленного на
продажу имущества. Бесценные книги продавались в связ- 63
ГЛАВА I
ках по двадцать-тридцать штук по два-три фунта за связку.
Среди них были первые издания книг отца, хранившиеся
в особом шкафу в маминой спальне справа от входа, с дар-
ственными посвящениями маме, брату и мне. Эти книги
больше нигде не появлялись28, и остается только предпо-
ложить, что страницы с надписями были вырваны, чтобы
книги не могли быть идентифицированы. Отдельные экзем-
пляры изуродованных таким образом книг частенько попа-
даются на распродажах.
Еще долго мы спрашивали маму, где наши солдатики,
поезда и другие игрушки. Мы не понимали, почему маму
так расстраивают эти вопросы, ведь мы ничего не знали
о распродаже. Только увидев список много лет спустя, я по-
нял, почему маму это так печалило. Список выставленного
на продажу имущества включал в себя 246 пунктов, под пунк-
том 237 значилось «Большое количество детских игрушек».
Этот лот ушел за тридцать шиллингов.
ГЛАВА II
if
Ссылка
• >
I
с братом уезжали из Лондона в со-
провождении гувернантки-француженки, мама должна бы-
ла присоединиться к нам позже. Конечным пунктом наше-
го путешествия была швейцарская деревня под названием
Глион, добираться до которой нужно было на фуникулере
из городка Террите, что вблизи Монтре. Эта поездка для
нас обоих стала кошмаром, особенно для Сирила, после
того, что он узнал в Ирландии. Он хотел заслонить меня
от беды, продлить мое счастливое неведение, сделать так,
чтобы я не страдал так же сильно, как он сам. Мама была
единственным человеком, с которым Сирил мог говорить
об отце. Этот добровольно взятый на себя обет молчания
превратил его, еще ребенка, в замкнутого пессимиста.
Ни я, ни брат никогда прежде не бывали за границей,
мы боялись встречи с неизвестным и остро ощущали, что
с каждой минутой уезжаем все дальше от привычной для
нас жизни, от знакомых мест и вещей. Мы уезжали в такой
спешке, что нам едва успели дать с собой самое необхо-
димое.
Из Лондона в Дувр мы ехали, казалось, целую вечность;
шум и суета порта смутили и напугали нас. Дул сильный ве-
тер, и от этого в порту становилось еще неуютнее. До того,
как мы поднялись на судно, француженка запричитала на
очень плохом английском и напугала нас морской болезнью
еще до отплытия. На борту, однако, мне неожиданно по-
везло: гувернантку отвлек контролер, а я, улучив момент,
сбежал и отправился обследовать пароход самостоятельно. 65
ГЛАВА II
Я нашел помещение рядом с машинным отделением, где
и провел большую часть поездки, беседуя с рабочими и на-
блюдая, как коленвал вращает лопасти огромного колеса.
Мне даже удалось попасть внутрь машинного отделения.
Я не показывался на глаза гувернантке до самого приезда
в Кале, пока на остановился двигатель. Думаю, мне повезло,
что я сам нашел ее: она находилась в плачевном состоянии
и вряд ли была способна позаботиться обо мне.
С первыми же оборотами двигателя ей стало плохо, она
тут же вообразила, что я свалился за борт и утонул. Несмот-
ря на слабость, француженка вцепилась в руку моего бедно-
го брата крепкой хваткой; он, глядя на нашу мадемуазель
в таком жалком виде, сделал вывод, что морская болезнь яв-
ляется естественным состоянием любого путешественника,
и ему тоже сделалось дурно. Когда пришло время сходить
на берег в Кале, парочка выглядела ужасно.
По прибытии мы должны были пройти таможенный
контроль, который, по всей видимости, в сравнении с се-
годняшним кошмаром, тогда был простой формальностью.
Пошлиной облагались лишь вино, алкоголь и табак, ничего
из перечисленного мы не везли и подозрений не вызывали.
В Париж мы ехали поездом. Все, что касалось французской
железной дороги, казалось странным и пугающим двум ус-
тавшим и уже скучавшим по дому детям. Носильщики в яр-
ко-синих робах, оравшие друг на друга и на всех, кто по-
падался им на пути, такие непохожие на своих английских
коллег, одетых куда более сдержано и считавших ниже свое-
го достоинства кричать на окружающих. Пути, проложен-
ные на одном уровне с платформами, через которые совер-
шенно беспрепятственно и бесстрашно сновали пассажиры
вместе с багажом и обслуживающим персоналом. Огром-
ные вагоны, в которые поднимались по крутой лестнице.
Черные клубы дыма с золой, валившие из топки, где горел
низкопробный французский уголь. Но самыми страшными
были телеграфные столбы. Я привык видеть ровненькие,
стоящие как по линеечке английские столбы; кривые и раз-
номастные французские повергали меня в ужас. Они каза-
лись мне живыми существами, змеями, высовывающимися
66 из-под земли и вращающими головами в поисках пищи.
Ссылка
Переезд из Кале в Париж казался таким же бесконеч-
ным, как и из Лондона в Дувр. Мадемуазель закупила в Кале
пачку французских газет и журналов и погрузилась в чте-
ние. Нам с Сирилом было нечего читать и нечем играть,
и нам не оставалось ничего другого, как глазеть в вагонное
окно на кривые телеграфные столбы и однообразные рек-
ламные щиты, которые делали ландшафт безликим и уны-
лым. Потом стемнело, и даже это нехитрое развлечение
стало нам недоступно. Кроме того, мы оба проголодались.
Мы выехали из Лондона после завтрака и пропустили время
обеда на пароходе.
В Париж мы прибыли затемно и остановились в не-
большой гостинице на левом берегу Сены. Нас проводили
в комнату, где, помимо других предметов мебели, было все-
го две кровати. Две положенные нам свечи на каминной
полке были уже зажжены. Это было обычное для тех вре-
мен освещение гостиничного номера в любом небольшом
отеле Франции, чего-то большего можно было добиться
лишь ценой огромных усилий и денег. Настоящий грабеж,
к тому же практически неизбежный: свечки обходились хо-
зяину в 10 сантимов за штуку, а в счете они обозначались
как «Осветительные приборы, 2 франка». Сама комната
стоила 3—4 франка в сутки, получалось, что свечки увели-
чивали счет в полтора раза.
Багаж принесли в номер, но мадемуазель так спешила
уйти по своим делам, что не потрудилась распаковать на-
ши сумки, сказала лишь, что мы завтра снова отправимся
в путь, и что нам ночью ничего не понадобится. Нас при-
вели в ресторан при гостинице, угостили тошнотворным
кофе и булочками с маслом — не совсем то, что англича-
нин мог бы ожидать на ужин, особенно в тот день, когда
он остался без обеда. Тем не менее, больше нам ничего
не дали. После ужина нас увели назад в комнату и, раздев,
уложили на одну из двух кроватей. Гувернантка, без сом-
нения, договорившись заранее о какой-то встрече, задула
свечи и ушла, оставив нас одних в комнате, освещенной не-
верным светом уличного фонаря. Жуткие тени падали на
потолок через голое, без занавесок и штор, окно. В комна-
те было жарко и душно; мы попытались открыть окно,
67
ГЛАВА II
но не смогли, потому что, либо мы не поняли устройство
французских оконных задвижек, либо нам просто не хвати-
ло сил. Мы вернулись в кровать и через какое-то время за-
снули.
Ранним утром следующего дня мадемуазель подняла нас,
отправила умываться ледяной водой и снова одела в нашу
вчерашнюю одежду. Потом мы опять пили кофе и ели булки
с маслом. В какой-то момент стало казаться, что нормаль-
ной еды нам уже никогда не дадут; это ощущение не по-
кидало нас все время, пока нас кормили континентальной
пищей, то есть до приезда мамы.
После так называемого завтрака, гувернантка увела нас
в маленькую и темную гостиную, наказала вести себя хо-
рошо, ни в коем случае не покидать гостиницу, и снова
убежала по своим делам. Наверное, она была парижанкой
и пыталась выкроить любую минутку, чтобы пообщаться
с друзьями и родными перед отъездом в Швейцарию. Когда
она оставила нас утром, мы подумали, что она вышла не-
надолго по какому-то делу и скоро вернется, но время шло,
а ее все не было, и мы чувствовали себя совсем одинокими
и покинутыми и уже стали думать, что она бросила нас на-
всегда. Гораздо позже нашего обычного времени обеда она
вернулась и повела нас в ресторан. Сама она есть не стала,
сказав, что у нее болит голова, хотя я готов поручиться, что
она просто уже где-то пообедала с друзьями.
Ближе к вечеру мы отправились на Восточный вокзал и
продолжили наше путешествие в Швейцарию. К тому вре-
мени мы оба уже питали глубокую ненависть к Европе в це-
лом и нашей мадемуазели в частности. Она была истовой
католичкой, проводила много времени в молитвах и смот-
рела на нас, как на маленьких язычников. Она пыталась
заставить нас повторить «Отче наш» по-французски, чем
очень нас удивила, ведь мы считали эту молитву исключи-
тельно английской. Она была злой и довольно истеричной
женщиной, ей было скучно с детьми, и она пыталась оста-
вить нас одних при любой возможности. Все свободное
время она проводила в молитвах или за бесконечным писа-
68 нием писем.
Ссылка
Последняя часть нашей поездки показалась нам длиннее,
чем все предыдущие. От Парижа до Женевы мы добира-
лись поездом шестнадцать часов, включая пересадку на гра-
нице Франции и Швейцарии. В нашем поезде не было ва-
гона-ресторана, и пассажиры на скорую руку перекусывали
в привокзальных буфетах, отчего наш страх, что нам боль-
ше не доведется нормально поесть, лишь усилился. Нам все
также нечем было заняться, и к тому же, сказано было
не ерзать. Было так скучно, как только может быть скучно
детям, которым нечего делать и не разрешается самим при-
думать себе занятие. Ночью мы с братом попытались по-
спать, улегшись валетом на одном из сидений, застеленном
дорожными ковриками, без которых ни один англичанин
не отправится в заграничное путешествие; наши коврики
были намотаны на связку зонтов от дождя и солнца, и
прогулочных тростей, и перетянуты ремнем. Мы путешест-
вовали вторым классом, где в помине не было спальных ва-
гонов.
Мои воспоминания об остатке ночи расплывчаты. Ду-
маю, от усталости мы уже не воспринимали, что происхо-
дило вокруг нас. Следующее событие, которое я помню, —
это прибытие в Женеву утром следующего дня. Мы снова
сделали пересадку и покатили на маленьком медленном по-
езде вдоль северной оконечности Женевского озера до го-
родка Монтре. Во время этого последнего переезда наше
настроение значительно улучшилось, было что-то утешитель-
ное в спокойных волнах озера, отражающих полуденное
солнце и в массивных Савойских Альпах на французской
стороне. К тому же, наше путешествие подходило к концу,
оставалось только проехать участок пути от Монтре до Фер-
рите (его мы преодолели с интересом и любопытством)
и подняться на фуникулере до Глиона (а вот здесь нам бы-
ло страшновато). С прибытием в Глион у нас началась но-
вая жизнь.
Мы проживали в гостинице «Риги Водуа» под нашими
настоящими именами: Сирил и Вивиан Уайльд. Кажется,
нам никогда не встречалось имя нашей гувернантки. Мы
обращались к ней исключительно мадемуазель, — независи-
мо от того, как мы называли ее за глаза. Была весна, и мы 69
ГЛАВА II
с братом чувствовали себя вполне свободно. Не знаю, долж-
на ли была наша гувернантка обучать нас, но она точно ни-
чего нам не преподавала, лишь изредка объясняла что-ни-
будь из французского. Даже эти занятия всегда были только
устными, никаких письменных упражнений нам не давали.
Погода стояла великолепная, и мы большую часть времени
бродили по окрестным холмам и лесам. Одним из люби-
мых мест для прогулок было красивейшее ущелье Шодрон
к западу от Глиона, нарциссы цвели там в таких количест-
вах, что нельзя было и шагу ступить, не задев их. Казалось,
что нарциссы сливались в один сплошной букет. Именно их
упоминает Байрон в «Шильонском узнике».
В Глионе мы подружились с двумя сестрами уже пожило-
го возраста, которые полюбили нас и баловали своей забо-
той. Это были русские графини, они снимали две комнаты,
спальню и гостиную в одном крыле гостиницы. Они зани-
мали этот номер годами и со временем заполнили комнаты
безделушками, милыми сувенирами, русскими иконами и
восточными драпировками. Старые дамы постоянно курили,
они набивали русским табаком трубки из сигаретной бума-
ги с гербом Российской империи. Для этих целей им слу-
жили специальные тоненькие палочки, и считалось большой
честью набить для них сигарету, хотя, уверен, мы сломали
больше сигар, чем наполнили. Солнце было проклятьем для
наших друзей, они, насколько мы с братом могли узнать, ни-
когда не покидали своих комнат, даже чтобы принять ван-
ну. У них всегда был зажжен огонь в камине, и они всегда
были укрыты целыми горами шалей. Возможно, старушки
были и не совсем опрятны, но они были очень добры к нам,
постоянно угощали нас сладостями и дарили русские мар-
ки, чем и породили нашу страсть к филателии.
Однажды старушки пришли в невероятное возбуждение:
они получили письмо от племянника, который собирался
быть в Швейцарии проездом и хотел нанести им визит. Не-
сколько дней перед приездом они провели за тем, что на-
водили порядок в гостиной и переставляли свои безделушки
с места на место, и когда великий день настал, они даже по-
шли на то, чтобы раздвинуть шторы. Наконец племянник
70 прибыл: величественная фигура, высокий рост, окладистая
Ссылка
рыжая борода и усы. Он был одет в серый фрак и цилиндр
и говорил с тетушками по-французски. Еще, что было очень
кстати, он подарил нам с братом по набору русских монет
от одной копейки до рубля. Он был генералом Русской Им-
ператорской армии и близким другом царя.
Возможно, наша мадемуазель и обладала какими-то не-
ведомыми нам достоинствами, но как гувернантка была аб-
солютно несостоятельна. Она очень редко покидала гостини-
цу, и если выходила, то только для совершения религиозных
обрядов. Большую часть дня она проводила в спальне перед
небольшим импровизированным алтарем, на котором часа-
ми горели свечи: минимум две, иногда больше, если теку-
щие события складывались неблагоприятно. Ближе к кон-
цу мая, по времени это было как раз через день-два после
завершения процесса по делу отца в Олд Бэйли, мадемуа-
зель наняла лодку и повезла нас в городок Сан-Жингольф
на противоположную сторону озера к месту паломничест-
ва католиков. На обратном пути мы попали в шторм. Бури
на Женевском озере могут быть крайне неприятными, но
эта не показалась мне особенно сильной. Не думаю, что это
был такой уж серьезный шторм. Гувернантке и Сирилу, как
и положено, стало плохо, и мадемуазель чуть не сошла с ума
от ужаса, я же, напротив, наслаждался ветром, дождем и
качкой. Лодочник был совершенно спокоен, по всей види-
мости, бояться было нечего. Однако немедленно по возвра-
щении в Глион комната гувернантки озарилась светом мно-
жества свечей.
К ее сожалению, в тот самый вечер к нам приехала
мама, после чего мадемуазель совсем недолго проходила в
гувернантках. Мама подробно расспросила нас о ее деятель-
ности, а мы не поскупились на детали, но последней каплей
был счет на сотни франков, потраченных на свечи, которые
мадемуазель возжигала для подкрепления своих обращений
к Небесам, будь то просьбы или благодарения. Гувернантка
пыталась объяснить, что это было совершенно необходимо
Для нашей безопасности, но ее доводы не убедили маму,
не утратившую трезвый взгляд на вещи и способность не-
годовать, несмотря на переносимые душевные страдания.
Гувернантке было сказано, что деньги, выплаченные ей за 77
ГЛАВА II
услуги, потрачены впустую, что она доставила лишь непри-
ятности и должна нас покинуть. Она пришла в ярость и за-
явила, что мы с братом, мягко говоря, все преувеличили.
Дискуссия становилась все более «оживленной» и нас увели
из комнаты, где спор какое-то время еще продолжался.
Рано утром оскорбленная мадемуазель уехала, даже не по-
прощавшись. Нас это вполне устроило, потому что в вопро-
сах дисциплины мама часто шла у нас на поводу, и теперь
мы были предоставлены сами себе даже больше, чем рань-
ше. Мама скоро подружилась с русскими графинями, и мы
стали ходить к ним чуть не каждый день пить из самовара
чай с выпечкой, которую мама покупала у окрестных кон-
дитеров.
Вскоре после маминого приезда я нашел на улице, со-
всем недалеко от гостиницы золотую монету в десять фран-
ков. Такое богатство никогда не попадало мне в руки. Нам
давали по франку на неделю в качестве карманных денег,
и нам этого вполне хватало, так как наши потребности ред-
ко превышали пять-десять сантимов в день. Но найденные
мной десять франков помогли нам с Сирилом осуществить
давнюю мечту: подняться по железной дороге от Глиона до
знаменитой своей красотой точки швейцарской Ривьеры,
Роше-де-Не. Забраться туда пешком было нам не под силу,
но вот спуститься оттуда, как мы думали, могли бы доволь-
но легко. Билет стоил пять франков в одну сторону. Когда
я нашел десять франков, я сказал об этом маме и в какой-то
момент мне показалось, что находка уходит у меня из рук:
мама сказала, что эта монета не наша, и мы должны поис-
кать ее хозяина. Но потом здравый смысл взял верх, и пра-
вило «что нашел, то мое» было применено к моей дорогой
находке.
Итак, мы отправились в путешествие. К сожалению, мы
упустили из виду некоторые совершенно необходимые ме-
ры предосторожности. Мы не сказали маме, куда отправ-
ляемся, ведь гувернантка просто не обратила бы внимания
на наше отсутствие, по крайней мере, до темноты, мы час-
то просили ее выдать нам сэндвичи вместо обеда и отправ-
лялись в поход по окрестностям. Мы также не подумали,
X? сколько времени займет наше путешествие, мы решили за-
Ссымса__________________________________
ранее, что будем спускаться пешком, но по какому марш-
руту пойдем — не договорились. Мы только решили не спу-
скаться по длинной извилистой дороге, а срезать напрямик.
Наш обратный путь пролегал большей частью по виноград-
никам и по полям с молодыми всходами, всю дорогу мы
убегали от разгневанных фермеров и виноделов, подгоняв-
ших нас окриками и грозивших палками. Когда мы все-
таки добрались до дома, усталые и голодные, оказалось, что
на ужин мы опоздали. На ужин мы получили «извините, но
уже поздно» и с позором отправились спать.
Наше детское счастье было коротким. Даже если плохие
новости распространяются не быстро, они рано или позд-
но становятся известны всем. Пока мама ездила ненадолго
в Глион, управляющий гостиницей «Риги Водуа» понял, кто
мы и, испугавшись за репутацию своего заведения, вежливо
дал маме по ее возвращении понять, что мы больше не яв-
ляемся желанными гостями его отеля. Сирилу было почти
одиннадцать, а мне только девять, а мы уже стали изгоями,
персонами нон грата в глазах швейцарского служащего.
Маргарет Брук, носившая титул Рани, будучи женой Бе-
лого Раджи, правителя Саравака, давно приглашала маму
приехать к ней в Италию. У нее был прекрасный дом, вил-
ла Раффо, на берегу моря недалеко от городка Больяско
на Лигурийском побережье, в восьми милях к востоку от
Генуи и в миле от Нерви, небольшого торгового городка
местного значения. Мама раздумывала над этим приглаше-
нием, и враждебный настрой управляющего помог ей при-
нять решение. Итак, мы отправились в Нерви, где Рани
Маргарет зарезервировала для нас комнаты в одном из
крупных отелей.
По дороге из Швейцарии в Италию мы проезжали тун-
нель Сен-Готар, который в то время был самым длинным
в мире. Нас предупредили, что впереди нас ждет опасное
приключение, и мы приготовились к чему-то особенно-
му. Электропоезда еще не были изобретены, вентиляции
не было на всем протяжении двенадцати миль внутри тун-
неля, поэтому особые меры предпринимались для того, что-
бы пассажиры не задохнулись дымом из топки паровоза.
Машинист и кочегар одели противогазы, и перед тем, как 73
ГЛАВА П
поезд въехал в туннель, проводники убедились, что все окна
и вентиляционные окошки наглухо закрыты. Открытое окно
или вентиляционное окошко почти наверняка погубило бы
пассажиров этого купе.
Поезд ехал по туннелю полчаса. Дым потихоньку просо-
чился через щели в окнах и заполнил купе настолько, что
мы почти уже не видели друг друга, единственная керо-
синовая лампа под потолком светила все более тускло, воз-
дух постепенно нагревался. Маленькие дети в соседнем ку-
пе испугались и стали кричать, их крики перекрывали даже
грохот поезда. Мы уже было подумали, что дальше терпеть
невозможно и легче открыть дверь вагона и выпрыгнуть
наружу, как показался долгожданный свет, мы выехали из
туннеля, и поезд остановился. Окна почернели от копоти
так, что через них ничего не было видно. Мы вышли из ва-
гона и, пока поезд проветривали и окна мыли швабрами,
гуляли вокруг. Мы благодарили судьбу за то, что остались
живы, хотя и были этим несколько удивлены. В наши дни
безупречно чистые электропоезда преодолевают туннель за
двадцать минут, и вряд ли кто-то из пассажиров теряет
при этом спокойствие.
Своим чередом мы добрались до Нерви, где Рани Марга-
рет встретила нас на автомобиле ландо и увезла в гостини-
цу. Все, включая владельца гостиницы, были с нами чрезвы-
чайно милы и любезны. Рани обладала характером исклю-
чительной силы, и /многие ее побаивались. Она происходила
из влиятельного рода де Виндт. Ее брат, Гарри де Виндт,
известный первопроходец конца девятнадцатого века, про-
славился путешествием из Пекина в Париж в 1887 году.
И мы снова наслаждались свободой. Мама заботилась
о нас сама по мере сил и не желала пока иметь никаких дел
с гувернантками, но все ее мысли были заняты семейной
трагедией и постепенно ухудшающимся здоровьем. За не-
сколько месяцев до отъезда из Англии она запнулась о ковер
на лестнице и, упав, прокатилась вниз целый лестничный
пролет, повредив позвоночник и правую руку. Мама так ни-
когда до конца и не оправилась от этого падения. Правда,
ХУ в обществе Рани она чувствовала себя лучше, чем где-либо
Ссылка
за последнее время. Рани была ей поддержкой и утешением
до самой маминой смерти: она умерла три года спустя.
Итак, мы с Сирилом вели ничем не ограниченное су-
ществование. Было предпринято несколько хаотичных по-
пыток продолжить наше образование: помнится, мы посе-
щали некоего джентльмена в Нерви, который преподавал
нам основы чтения, письма и арифметики, а также латынь
и французский. Но все же большую часть времени мы бро-
дили вдоль каменистого берега моря, глядя, как рыбаки ло-
вят кальмаров и осьминогов, взяв шест с красной тряпкой
на конце в одну руку и трезубец в другую; либо мы от-
правлялись вглубь полуострова, где тоже было много инте-
ресного. Мы ловили в ручьях тритонов и головастиков, при-
носили их в гостиницу в стеклянных банках и кормили их
хлебными крошками, пока те не погибали от такой диеты.
Ящерицы сотнями грелись на солнышке и так шустро от
нас уворачивались, что мы могли часами за ними гоняться
и не поймать ни одной. Море цветов, да таких, каких мы
раньше не видели. Мы их собирали и украшали мамину
комнату. Именно цветы показали нам путь к обогащению.
Мы видели, что в Нерви в цветочных магазинах букет
фиалок продавали за одну лиру. Лира в те времена была
равна десяти центам, а купить на нее можно было столько,
сколько сейчас на полкроны. Вот мы и собирали фиалки,
чтобы продать их вполцены, чем безжалостно подрывали
сложившийся рынок. В целях конспирации мы притворя-
лись, что не понимаем английский и французский. Это пред-
приятие приносило нам столько денег, что мы могли ку-
пить в сущности все, что желали, а желали мы в основном
чего-то вкусненького. Без сомнения, наш аппетит к домаш-
ней еде резко упал, но никто ничего не заподозрил. Так
продолжалось довольно долго, пока мы не отважились на
дьявольскую затею купить на наши заработки маленькую
бутылочку кьянти. Мы тайком пронесли ее в гостиницу, и,
дождавшись, когда мама уедет на виллу к Рани, прикупи-
ли еды и отправились пировать за холмы в окрестностях
Нерви.
Убежище наше было идеальным: маленькая открытая
хижина на высоких подпорках, забраться в которую мож- 75
ГЛАВА П
но было лишь по шаткой лестнице. Когда-то на такие выш-
ки поднимались пастухи, чтобы следить за стадами, но наша
уже давно стояла заброшенная. Мы залезли туда, поели, вы-
пили вина и тут же заснули пьяным сном. Очнулись мы
уже глубокой ночью. Замерзшие и напуганные, мы не зна-
ли, что делать, ведь вокруг стояла кромешная тьма. Мы
не решились покинуть наше гнездышко. Мы стали кричать
и через какое-то время нас услышали те, кто отправился
на наши поиски. Нас привели обратно в гостиницу, спаси-
телей щедро наградили, а нас подвергли жестокому допро-
су, на котором мы во всем и признались. Таков был конец
нашего первого серьезного финансового предприятия.
Нам не пришлось надолго задержаться в Нерви. Маме
нужно было возвращаться в Англию, чтобы уладить какие-то
дела29, и она не могла оставить нас без присмотра, в особен-
ности в свете наших последних проделок. На вилле Рани
не было свободной комнаты, ведь ее двое взрослых сыно-
вей постоянно приезжали и уезжали. По пути в Англию,
мама отвезла нас в Швейцарию к своему брату Отто Ллой-
ду в маленькую деревушку Бевэ в девяти милях к юго-западу
от Невшателя, где он жил на втором этаже двухэтажного
особняка. Соответственно, начало лета 1895 года было от-
мечено нашим вторым переездом по туннелю Сен-Готар.
Особняк назывался «дом Бенгерель», по имени владелицы,
госпожи Бенгерель, которая занимала первый этаж, где го-
товила сыр грюйер. Имелся также и подвал, наполненный
бочками и бутылками с вином разной степени зрелости.
На дядин этаж вела деревянная лестница, она поднима-
лась по внешней стороне дома из сада, где мы гуляли прямо
в гостиную. Вместе с дядей в доме жила его вторая жена и
двое детей. Дядя был ученым человеком, всю жизнь посвя-
тивший изучению сочинений греческих классиков. Он учил-
ся в Оксфорде в одно время с отцом, но они там не встре-
чались. Дядя Отто и возобновил наше обучение, которое
почти совсем не велось в последние три месяца.
Мама не сразу уехала в Англию, в один из дней, вскоре
по прибытии в Бевэ, нас с братом позвали в гостиную, кото-
рая служила также и дядиным кабинетом, усадили и объяви-
76 ли, что мы больше не можем носить фамилию Уайльд, наша
Ссылка
фамилия будет изменена на Холланд. Чтобы попрактикова-
ться в написании наших новых имен, нам дали подписать
какие-то бумаги. В моем случае мое второе имя Оскар было
убрано, и написание имени Вивиан слегка изменено (позд-
нее я вернулся к прежнему написанию). Мы должны были
забыть наши настоящие имена и никогда впредь их не упо-
минать. Всю одежду тщательно просмотрели и все ярлычки
с именами перешили. Кажется, наши двоюродные братья
тоже присутствовали; они должны были присутствовать,
ведь иначе они заметили бы перемену и стали обсуждать ее
с посторонними.
Мама и дядя вели себя очень серьезно во время всей этой
процедуры, и из-за этого у меня возникло странное чувст-
во, словно что-то не так, но тогда это было просто неопре-
деленное ощущение. Для Сирила все было несколько ина-
че, он слишком многое понял еще в Ирландии. С того дня
я больше никогда не слышал, чтобы брат упоминал имя
отца. Как бы там ни было, брат ушел в летний домик в са-
ду, не хотел ни с кем разговаривать и отказывался от еды,
пока мамины слезы и просьбы не вывели его из апатии и
отчаяния.
Фамилию Холланд когда-то носили наши предки по ма-
миной линии. Родственники не захотели, чтобы мама вер-
нула себе девичью фамилию Ллойд, поскольку это могло
вызвать новые сложности и стать почвой для кривотолков.
У дяди, страсного любителя генеалогии, хранилось генеало-
гическое древо рода Холландов из графства Ланкашир, вос-
ходящее к сэру Стивену Холланду, лорду Скевингтонскому,
жившему во времена Эдуарда Исповедника. Генеалогиче-
ское древо представляло собой внушительный документ на
пергаменте размером примерно два на пять футов. Он был
создан в начале девятнадцатого века и содержал много ин-
тересных имен, например имя сэра Отто Холланда, дейст-
вительного кавалера ордена Подвязки.
Наше родство с Холландами было довольно дальним. Не-
кая Молли Уотсон, чья мать носила фамилию Холланд, вы-
шла замуж за Джона Ллойда, моего прапрапрадеда, в конце
восемнадцатого века. Но поскольку решение поменять име-
на было принято, то логично было остановиться на том, что 77
ГЛАВА II
когда-то принадлежало кому-то из родственников. У меня
и сейчас имеется солидный документ под названием Коро-
левское разрешение, который подтверждает официальный
статус наших новых имен. Оформленный по всей форме и
скрепленный печатями, он хранится в богато украшенном
сафьяновом футляре. К нему прилагался новый герб, кото-
рым я ни разу не воспользовался.
Вскоре мама уехала в Лондон, и нашим главным развле-
чением стала рыбалка на озере Невшатель. От нашей дере-
веньки до озера было меньше мили, и мы часами там ры-
бачили, конечно, не с целью накормить семью; мы хотели
заселить искусственный пруд в саду. Мы не могли бы похва-
статься размерами или количеством пойманой за день рыбы,
но ведь не в размере дело. Особенно мы гордились, когда
нам удавалось донести рыбу до дома живой. Наши снас-
ти были очень просты: обычная бечевка, крючок и наживка
из хлебных катышков. Как могла рыба попадаться на та-
кое — остается загадкой. Никакие удочки и лески не пор-
тили чистоту нашего эксперимента. Я не любил только тот
момент, когда нужно было вытаскивать крючок у рыбы изо
рта, делая это, я чувствовал себя хладнокровным мучителем.
Весь наш улов мы несли домой в жестяной банке и выпус-
кали в пруд. Счастливая рыба исчезала в густых водорослях,
но через какое-то время появлялась снова, животом вверх.
Однажды мы собрались прокатиться в Невшатель на па-
роходе, который отправлялся с пристани Кортайо в двух
милях от Бевэ. Мы добрались туда в открытой повозке, и
пока ждали парохода, я разглядел целые косяки рыб в воде
прямо около пирса. Никогда в жизни я не видел столько
рыбы, и воображение уже рисовало мне наш пруд в Бевэ,
наполненный рыбьими стаями. Всю ночь я не мог уснуть,
лежал и считал рыбешек, которые одна за другой глотали
мою наживку. Утром я встал на рассвете, собрал снасти, не-
много хлеба и большую жестяную банку, и пошел пешком
в Кортайо. Я прибыл полный надежд, и был тут же оста-
новлен самым банальным препятствием: вход на пирс был
по билетам. Ну вот! В пылу я просто не подумал про такие
78 мелочи. Моя горькая обида на судьбу разжалобила адми-
Ссылка___________________________________
нистратора, и тот разрешил мне со всеми моими снастями
проползти под турникетом.
Свой поход я совершил с полного одобрения тети и дяди,
которые к тому же, снабдили меня обедом. Я пробыл в
Кортейллоде почти весь день. Скажем прямо, результаты не
соответствовали ожиданиям. Как азартный игрок где-ни-
будь в Довиле мечтает, что крупье попросит дополнительную
корзину для того, чтобы сложить его невероятный выиг-
рыш, так мне мечталось, что кто-нибудь появится с боль-
шим ведром, чтобы помочь мне утащить домой мой улов.
Однако рыба в Кортайо не была такой наивной, как в Бевэ,
или, может быть, ей уже встречались маленькие мальчики с
веревочными удочками. Как бы там ни было, я вернулся до-
мой с десятком мальков и, пристыженный такой неудачей,
выпустил их в пруд.
Лето в Бевэ прошло тихо и спокойно. Потом пришел
сентябрь, и сбор винограда затмил все другие развлечения.
Бевэ расположен в самом сердце винодельческой провин-
ции, там делают одно из лучших вин Невшателя, да и, по-
жалуй, всей Швейцарии, вино кортайо. По вкусу оно очень
близко к божоле. Для Кортайо берут темный виноград сор-
та пино, плотные грозди которого составляют живописный
контраст светло-зеленым листьям.
С первого же дня сбора винограда мы с Сирилом и дво-
юродными братьями пропадали с утра и до ночи на вино-
граднике, собирая виноград, съедая добрую его часть и упа-
ковывая оставшийся в специальные сужающиеся с одной
стороны бочонки, чуть меньшего размера, чем у взрослых.
К бочонку были прикреплены кожаные ремни и его можно
было носить как рюкзак. Маленькие бочонки можно было
легко одолжить у кого-нибудь из соседей; сбор урожая длил-
ся несколько дней и занимал все время каждого жителя де-
ревеньки от мала до велика. Стояли прекрасные сентябрь-
ские деньки, и мы, приезжие, работали наравне со всем
населением. Конечно же, мы отставали от местных ребя-
тишек, которые научились собирать виноград раньше, чем
ходить.
Когда наши бочонки заполнялись, мы помогали друг дру-
гу закинуть их на спину и несли к дороге, где высыпали ви- 79
ГЛАВА II
ноград в повозку в форме бочки, которая в свою очередь
увозила его к дому госпожи Бенгерель. Там в подвале стоял
винный пресс. Когда пресс наполнялся доверху, крышку за-
крывали, и мужчины, поворачивая длинные шесты, плотно
притягивали ее огромными деревянными винтами. Вино-
градный сок через отверстия в прессе попадал в большие
кувшины, а оттуда в баки.
Дом наполнился сладким ароматом виноградного сока.
Когда последняя партия винограда прошла через пресс, суе-
та и работа постепенно стихли, и виноград оставили в по-
кое для брожения. Каждый вечер мы приходили посмот-
реть на то, как убирают пену. Нам давали по стаканчику
муста, молодого вина, на пробу. Вино с каждым днем ста-
новилось все крепче, пока, наконец, мы не захмелели с од-
ного стаканчика. После этого пробовать вино нам уже не
разрешали.
В то же самое время наверху своим ходом шел процесс
заготовки продуктов на зиму. Тетушка в виде эксперимен-
та решила законсервировать фрукты в бутылях. Она тол-
ком не знала, что именно нужно было сделать с фруктами,
и вот бутылки начали взрываться одна за другой, как бом-
бы. Никто не решался близко подходить к шкафу, где они
стояли, чтобы не попасть под обстрел. Дядя, тщательно
подготовившись, дождался паузы между взрывами, перенес
бутыли в сад и перерезал шпагат, который удерживал проб-
ки. Каждая пробка взлетала в небо, как ракета, за ней вы-
летала пенистая смесь фруктов и жидкости. Эксперимент с
консервированием провалился. Но в бутылках остался фрук-
товый сок, его собрали в одну посудину и через какое-то
время перегнали обратно в бутыли. В результате получилось
прекрасное домашнее вино: сладкое, густое и удивительно
крепкое.
Сбор винограда закончился, погода стала ухудшаться. Час-
то шли дожди, а ночью подмораживало. Мама хотела вер-
нуться в Италию с ее более мягким климатом, чтобы быть
поближе к Рани. В любом случае, Бевэ, находившийся на вы-
соте в тысячу шестьсот футов над уровнем моря, был не тем
местом, где хотелось бы провести зиму. Мама не хотела
Л2 оставаться одна с детьми на попечении, и поэтому Рани по-
Ссылка________________________________
дыскала квартиру на верхнем этаже особняка на окраине
Сори, маленькой деревушки в двух милях от Больяско, где
могла бы проживать наша семья и семья маминого брата.
Итак, мы снова упаковали вещи и собрались в путь.
В наши дни бесконечные переезды — довольно дорогое
удовольствие, но в то время оно стоило сравнительно недо-
рого для того, кто был готов путешествовать вторым клас-
сом обычного, а не скорого поезда. И снова нам предстояло
проехать сквозь туннель Сен-Готар. Уже в третий раз за по-
следние полгода. Теперь мы были совершенно спокойны и
чувствовали некоторое превосходство над дядиным семей-
ством, совершавшем такой переезд впервые. Мы превраща-
лись в опытных и закаленных путешественников.
Я никогда не возвращался в Сори, хотя и бывал в тех
краях довольно часто. Тем не менее, мои воспоминания об
этом местечке свежи, словно я только вчера уехал. Тихая
рыбацкая деревушка, зажатая между горами и разделенная
надвое виадуком, по которому была проложена железная
дорога из Генуи в Специю и дальше в Рим. Наша вилла сто-
яла на возвышении на восточной стороне виадука. Старый
сад на крутом склоне зарос кустарником, он был завален
камнями и заселен ящерицами; склон резко обрывался,
и вниз на пляж вела крутая деревянная лестница. В саду
жили змеи, прибрежная скала осыпалась, ступеньки лест-
ницы еле дышали, а пляж был печально знаменит зыбучими
песками. Но поскольку в сад можно было попасть исклю-
чительно пройдя через комнаты первого этажа, а жильцы
этих комнат пообещали не пропускать детей без сопровож-
дения взрослых, то мы были, насколько возможно, защище-
ны от всех этих опасностей.
В нашей квартире была большая гостиная и две спальни,
соединенные коридором. Позади одной из спален распо-
лагалась кухня и прочие «необходимые заведения», а к дру-
гой примыкала крытая терраса, великолепное место для игр
в дождливый день, каких случалось множество в тех мес-
тах. Терраса была удобна еще и тем, что туда можно было
убежать, чтобы не путаться у взрослых под ногами. Сидеть
в гостиной днем особенно не поощрялось, мы приходили
туда обедать, а также по утрам для занятий с дядей, не ос- 7
ГЛАВА II
тавлявшим попыток приобщить нас к знаниям. В хорошую
погоду после обеда мы обычно отправлялись в Сори, смот-
реть как возвращаются рыбацкие шхуны, или шли по доро-
ге на восток, на Рекко, туда, где стояла небольшая пиротех-
ническая фабрика. Нам только однажды разрешили взгля-
нуть на нее, да и то с большого расстояния, потому что
боялись, что она может взорваться, и мы вместе с ней, тем
более, что взрывы случались уже несколько раз. Дважды
в неделю мы с братом ходили в Нерви, за три мили, чтобы
купить маме хлеба. Дело в том, что на соль в то время
в Италии был установлен высокий налог, поэтому в дерев-
нях хлеб пекли вообще без соли. Нам с братом это не ме-
шало, но вот мамин организм не принимал такой хлеб, вот
и приходилось нам идти до ближайшего места, где прода-
вали соленый хлеб. А ближайшее место оказалось как раз
недалеко от Нерви. Три мили пешком туда и столько же
обратно — путь совсем неблизкий, поэтому мы ехали туда
на поезде, а обратно возвращались пешком.
К несчастью для нашей бедной мамы, хлеб пах так не-
преодолимо вкусно, что уже с полдороги мы начинали от-
щипывать корочку. К приходу домой хлеб был уже осно-
вательно подъеден. Однажды мы умудрились съесть почти
всю буханку, а потом нам стало стыдно и мы выкинули
оставшийся кусочек, а дома сказали, что потеряли хлеб, от-
части это было правдой. После этого происшествия марш-
рут был слегка изменен: мы сначала шли пешком до Нерви,
а на обратном пути садились на поезд. Считалось, что при
такой схеме движения нам можно было доверять.
Нам скоро наскучило ходить по одной и той же дороге,
и мы решили возобновить наш цветочный бизнес. Ведь те-
перь мы могли более свободно распоряжаться собственным
временем. Наше долгое отсутствие не вызывало никаких по-
дозрений, мы пользовались тем, что ехали на поезде и туда,
и обратно. Мы вполне могли себе такое позволить, так как
была зима, и иностранных туристов в Нерви было больше,
чем обычно.
Затевая наш цветочный бизнес во второй раз, мы тща-
тельно избегали ловушек в виде вина и обильной пищи. Все
82 доходы мы теперь меняли на монетки очень маленького до-
Ссылка
—____— —
стоинства. Люди в Сори жили бедно и в своих повседнев-
ных расходах обходились не лирами, а чентисимо. В ходу
были монетки в один, два, три, четыре и пять чентисимо,
среди которых попадались и довольно старые, выпущенные
в свет еще до объединения Италии, также встречались и
мелкие монетки других европейских стран; некоторым бы-
ло больше сотни лет. Местные жители были большей частью
неграмотны, поэтому монеты оценивались по размеру, а не
по указанному на них достоинству, важно было, чтобы ме-
таллический круглишок имел хоть какую-нибудь чеканку.
Мне даже попались несколько мелких английских монет
времен королевы Виктории. Мы собрали знатную коллек-
цию мелких монет, можно сказать, выудив их из оборота.
Так мы проводили время от обеда до вечера, не мешая
дяде Отто заниматься греческим в свое удовольствие.
Было еще одно захватывающее развлечение: полуденный
экспресс из Рима в Геную. Глядя, как он проносится мимо,
мы испытывали яркую смесь восторга и страха. Железная
дорога вдоль Лигурийского побережья — это совершенно
особое произведение инженерной мысли. Берег в этих кра-
ях очень узкий, поэтому железная дорога проходит сквозь
десятки туннелей, преодолевает участки, ограниченные ска-
лами с одной стороны и открытые со стороны моря, а в про-
светах между туннелями пути проложены по навесным
мостам и виадукам. Как раз недалеко от нашей виллы про-
легал один из таких открытых участков, длиной около двад-
цати ярдов. По сути, это был просто провал между туннеля-
ми на отрезке дороги от Рекко до Сори. Перед обедом мы
с братом ходили туда смотреть на поезд. Сначала мы слы-
шали гудок, который означал отправление поезда со стан-
ции Рекко в двух милях от нас. Затем слышался отдален-
ный рокот. Он нарастал, и уже можно было различить шум
двигателя и стук колес. По шуму было сложно определить,
как далеко находился поезд. По мере приближения поезд
создавал воздушный поток, который со свистом вырывался
из туннеля, подхватывая листья и ветки и еще больше на-
гнетая дурные предчувствия. Хотелось сорваться прочь, но
мы стояли зачарованные и не могли отвести от туннеля
глаз. Неожиданно, на рельсы с грохотом вырывался локо-
ГЛАВА II
мотив, взвивались клубы дыма, сыпались искры, валил пар,
и поезд, как нам тогда казалось, рассыпая вокруг себя про-
клятия, исчезал в следующем туннеле, за которым шел виа-
дук и станция Сори. Мы были совершенно во власти проно-
сящегося поезда, как люди, которые смотрят вниз с обры-
ва, готовые сигануть вниз. Мне знакомо это необъяснимое
желание броситься навстречу приближающемуся монстру,
словно бы принести себя в жертву непреодолимой силе.
В нашей квартире в Сори мы с братом любили прово-
дить время на крытой террасе. Каждому из нас отделили
часть этого помещения. Сирил всегда жил по принципу «что
мое — мое, а что твое — наше»; он беззастенчиво заходил
на мою территорию, а мне запрещал заходить в свои вла-
дения. Во время наших бесконечных переездов нам почти
не покупали новых игрушек, в играх мы были вынуждены
полагаться на силу собственного воображения. В то время
нами овладела страсть к столярному делу, и пределом меч-
таний стали всевозможные мастики, доски, пилы, молотки,
опилки и гвозди, с которыми можно было возиться на тер-
расе в дождливый день.
Мы с Сирилом завели много друзей среди местных жи-
тетей, но самым примечательным из них был плотник Па-
цифико, работавший в своей мастерской на полпути от на-
шего дома до Сори. Огромный, с черными усами, непре-
менно в черной шапке и в кожаном фартуке. Насколько
миролюбивое имя не подходило к устрашающей внешнос-
ти, настолько оно отражало его добродушный нрав. Он
снабжал нас обрезками досок, опилками и мастиками, а ин-
струменты мы купили на наши доходы от цветочного биз-
неса. Никого не озадачил тот факт, что пилы, молотки и
гвозди появились ниоткуда. В то время мастика казалась
мне небесным даром, таинственной субстанцией, пластич-
ной и почти живой. Удивительный материал — такой по-
датливый и такой универсальный. Если ее правильно хра-
нить, то она была способна сохранять мягкость сколь угодно
долго; и, напротив, оставленная без внимания, она станови-
лась жесткой и высыхала, другими словами, умирала. Ни-
когда не забуду разочарования в связи с открытием, что
мастика состояла всего лишь из известки и льняного масла:
Ссылка
оба вещества были для меня самыми обыденными и не со-
держали никакой тайны. Сегодня у детей есть пластилин,
и это их несомненное преимущество перед нами, вынуж-
денными выпрашивать мастику у плотников и строителей и
даже в самом лучшем случае получавшими лишь малень-
кий кусочек.
Но самым волшебным местом в деревне была макарон-
ная фабрика, где готовились всевозможные сорта итальян-
ской пасты: макароны, спагетти, каннеллони, алфабетти и
так далее. Нам разрешалось пройти внутрь и посмотреть,
как работают машины, вырезающие различные формы ма-
карон. Нам даже доверили тщательно оберегаемый секрет,
разжигавший любопытство многих и многих на протяже-
нии десятилетий, а именно, как получается дырочка внутри
макарон. Макаронная фабрика кормила все прилегающие
поселения. Крестьяне тех мест питались исключительно ры-
бой, пастой, полентой, хлебом, оливковым маслом и вином
в небольших количествах. Многие из них в жизни не про-
бовали мяса, но, впрочем, не страдали от этого. Они при-
надлежали к выносливой нации.
3 февраля 1896 года в Лондоне умерла леди Уайльд, Спе-
ранца, мать моего отца. Через несколько дней брат вышел
из маминой комнаты с застывшим лицом и сказал мне:
«Зайди, мама хочет тебе что-то сказать». Я вошел и мама
сказала мне о смерти бабушки. Смерть всегда приводит в от-
чаяние молодых, даже если умирает кто-то не из самого
близкого окружения, смерть пробивает брешь в крепости,
которую каждый возводит вокруг себя. И тогда мама ска-
зала: «Я поеду в Лондон, чтобы сообщить твоему папе».
«А где сейчас папа? Почему мы его не видим в последнее
время?» По всей видимости, я задал вопросы, которых мама
боялась все последние месяцы. Она ответила: «Ему не очень
хорошо сейчас. У него серьезные неприятности». Я побоял-
ся расспрашивать ее дальше, смутное предчувствие чего-то
очень нехорошего, которое я испытал в Бевэ, когда нам по-
меняли имена, охватило меня с новой силой. Но осознавал
я лишь тот тяжелый груз отчаяния, лежавший на маме, и 85
ГЛАВА И
я бы очень хотел сделать что-то, что принесло бы ей облег-
чение.
Я не знаю, что происходило между мамой и братом, но
важно то, что эту новость она сообщила нам по отдельно-
сти. Думаю, мама боялась, что брат скажет что-нибудь та-
кое, что мне не стоило слышать. Ведь он уже. знал.
Мама уехала в Англию, ее не было около трех недель.
Она встретилась с отцом и сообщила ему о смерти матери.
Это была их последняя встреча30. Мама вернулась, и наша
жизнь вошла в свою обычную колею.
Великий понедельник, следующий день после Пасхи, от-
мечался в Нерви праздником цветов. Это самый пышный
фестиваль на всем Лигурийском побережье, чтобы поучаст-
вовать в нем, люди съезжаются в Нерви со всей округи.
Рани сняла номер из нескольких комнат в гостинице «Нер-
ви» на первом этаже и пригласила нас троих на праздник.
Мы приехали в Нерви в четырехместной коляске рано
утром, чтобы успеть до наплыва людей. Нас встретил чрез-
вычайно жизнерадостный менеджер отеля, он приветство-
вал нас, каждый раз называя маму «миссис Уайльд». Много
лет спустя Рани рассказывала мне, что брат сначала мирился
с этим, а потом оборвал менеджера, указав на то, что маму
зовут не миссис Уайльд, а миссис Холланд. Менеджер ничего
не знал о нашей истории и прикинул, что мама должна
быть вдовой, которая вышла замуж повторно, с чем он ее
тут же и поздравил. Рани пришлось резко менять тему раз-
говора.
Номер, забронированный Рани, был полон цветов, свя-
занных в маленькие букеты, специально составленные для
того, чтобы бросать в девушек, проезжающих мимо окон
на украшенных цветами повозках. Люди, собравшиеся на
праздник, стали бросать букеты друг другу и девушкам, и
цветочная феерия началась.
Вместе с Рани приехал ее старший сын Чарльз Винер
Брук, тот самый, который впоследствии стал, как и его отец,
Белым Раджой Саравака и правил страной вплоть до ее при-
соединения к Британии после Второй Мировой войны. Для
нас, мальчишек, он был богом: необыкновенно красивый,
86 атлетически сложенный, аспирант Кембриджа. Цветочная
Ссммса_________________________________
битва была в разгаре, когда через дорогу от нас в окне
напротив показалась удивительно красивая дама. Чарльз по-
терял интерес к бросанию букетов в проезжающих деву-
шек и сосредоточил свои усилия на противоположном окне.
Хотя его букеты пролетали недалеко от цели, даме не уда-
лось поймать ни одного, Чарльз так и не смог попасть в яб-
лочко. Наконец, ему это надоело. Он вышел из комнаты и
через пару мгновений мы увидели его в окне напротив, пре-
спокойно болтающим с дамой удивительной красоты. Боль-
ше мы не встречали Чарльза Винера Брука на празднике
цветов.
По возвращении из Англии мама решила, что пришло
время продолжить наше образование. Было понятно, что
свободное времяпрепровождение не может длиться вечно.
Она посоветовалась с Карлосом Блэкером и по его совету
решила отправить нас учиться в Германию. Папины произ-
ведения в то время уже были полностью запрещены в Анг-
лии, а в Германии они были частью школьной программы.
Мама рассудила, что если и откроется наше истинное про-
исхождение, то нас не будут так жестоко преследовать. Мы
запаковали вещи и вновь отправились в путь, на сей раз
во Фрайбург-им-Брейсгау.
ГЛАВА III
TejtMdHUA
•ft'-
-'.'I c
88
/ райбург-им-Брейсгау, где жил Чарльз
Блэкер с женой Каролиной и тремя детьми, главный город
герцогства Баден на верхнем Рейне. Он знаменит старин-
ным университетом, основанным в 1456 году. Как и во всех
университетских городах, во Фрайбурге были неплохие шко-
лы. В одну из таких школ мы с братом и были определены
на полный пансион. Мама жила у Блэкеров и оттуда при-
сматривала за нами.
Даже в то время немцы казались мне похожими на овец,
которых начальники, как пастушьи собаки, пасли, направ-
ляли и содержали в порядке. Мы же, свободолюбивые ир-
ландцы, бунтовали против таких строгих порядков и упор-
но не желали подчиняться. Первый эксперимент с немец-
кой школой провалился. На второй или третий день учитель
стал бить меня по голове линейкой за какую-то мелкую
провинность. Брат, который всегда меня яростно защищал
как младшего и не такого крепкого, как он сам, набросил-
ся на учителя, пнул его по ноге и стал колотить кулаками
в живот, а я атаковал сзади. За это нас исключили из школы,
и мы отправились в другую с условием, что мы будем бес-
прекословно выполнять все требования учителей и относи-
ться к ним с уважением.
Во второй школе нас также ждал провал: наше поведе-
ние в отношении преподавателей было безупречным, но мы
не смогли стерпеть анти британские выходки некоторых ма-
льчишек. Я не очень хорошо помню, что именно произош-
ло, но, судя по письмам моей мамы к дяде, получалось, что
fgflMOHUJC
мы настроили против себя всех остальных мальчиков в ко-
личестве двенадцати человек, вызвали их на драку, разбили
и заставили с позором бежать. Брат всегда добавляет, что
мы убили троих на месте, но боюсь, что это только плод его
воображения. Как бы там ни было, нас снова исключили
из школы.
На обе школы мы потратили не больше двух недель, се-
годня я даже не могу вспомнить названия этих достойных
учебных заведений. После второго провала мама остави-
ла идею дать нам тевтонское образование и определила нас
в английскую школу, с английскими правилами в Нойен-
хайме, пригороде Гейдельберга, где у нее были знакомые.
В Гейдельберге была довольно большая английская общи-
на, имевшая собственную английскую церковь, английский
клуб и даже английские рестораны. Время от времени го-
род наводняли туристы из Англии и Америки. Мама всегда
стремилась быть не слишком далеко от нас на случай воз-
никновения каких-то проблем и поэтому почти все время
жила то в Гейдельберге, то во Фрайбурге.
Школа называлась Нойенхайм колледж, мы поступили
туда в апреле 1896 года в начале летнего семестра. В центре
Гейдельберга была еще одна английская школа — Гейдель-
берг колледж. Немцы всегда посмеивались над таким поло-
жением вещей, дело в том, что Гейдельбергский универси-
тет — самый старый университет в Германии, был основан
в этом городе еще в 1386 году; и название школы «Гейдель-
берг колледж» звучало также нелепо, как если бы кто-то
основал немецкую школу в центре Оксфорда и назвал бы ее
Оксфорд Коллегиум.
Обе английские школы не пылали друг к другу особой
любовью. Напротив, при каждом удобном случае они напа-
дали друг на друга. Основная причина, по всей видимости,
состояла в том, что в Гейдельберг колледже все-таки по-
ловина учеников и учителей были немцы, в то время как
в Нойенхайм колледже почти все, за исключением, пожа-
луй, учителей иностранных языков, которых все равно ни-
кто не слушал, были англичане. У нас в Нойенхайме было
распространено довольно пренебрежительное отношение к
иностранцам, характерное для английских мальчиков того 89
ГЛАВА III
времени, мы искренне полагали, что любой из нас с лег-
костью победит двух иностранцев в драке. Кроме всего про-
чего, к недоумению местных жителей, мы носили строгие
итонские пиджаки даже по воскресеньям, и, соответствен-
но, считали тех, кто такие пиджаки не носил, не джентль-
менами. Две школы состязались друг с другом в футболе,
в крикете, в гребле на реке Неккар. И Нойенхайм тради-
ционно выигрывал такие состязания.
Школа располагалась в трех довольно мрачных зданиях
в пригороде Нойенхайм, отделенного от Гейдельберга ре-
кой. В центральном здании, самом большом из трех, пер-
вый этаж занимали школьная столовая и директорские ка-
бинеты. Этажом выше располагались учительская и спальни
учеников. В восточном здании были классы и игровая ком-
ната, вдоль стен которой сплошняком стояли кабинки для
личных вещей. Зимой, когда было очень холодно, мы прово-
дили большую часть времени в игровой, пытаясь согреться
с помощью активных и шумных игр, со всевозможными
штрафами и наказаниями для проигравших.
Третье здание, западное, называлось Армейский дом, там
шла подготовка молодых людей к армии, флоту или граж-
данской службе. Руководил Армейским домом мистер Алан
Армитаж, сын бывшего директора школы. Там жили и учи-
лись старшеклассники, с которыми мы встречались только
во время спортивных игр, когда старшие и младшие зани-
мались вместе. Летом, в основном, это был крикет, зимой —
рэгби, и гребля в любое время года, когда река была сво-
бодна ото льда. Когда на реке был лед, а все площадки были
завалены снегом, гребля или футбол отменялись, а мы ос-
тавались в игровой комнате, и нас занимали спокойными
играми, где нужно было, например, отгадать предмет, от-
ветив на вопросы по списку, и так далее. Не было ничего
более бесполезного и скучного для нас, чем эти игры, и мы
всегда старались потихоньку сбежать домой, если же такой
побег раскрывался, то нам грозило нудное разбирательство
с учителем, ответственным за игры и свободное время.
Мне было очень плохо в колледже Нойенхайм, где стро-
гие правила сочетались с издевательствами над младшими
90 и слабыми. Многие дети попадали в колледж непростыми
feftMOHUJc_______________________________
путями: кого-то исключали из обычной школы, как и нас,
кто-то был рожден в браке англичанина и немки и изначаль-
но имел наполовину прусское воспитание. Я же пребывал
в смятении в связи с событиями последнего года. К тому же
я снова оказался самым младшим в школе, что автомати-
чески сделало меня объектом нападок. Мой брат пытался,
насколько мог, защитить меня, но он не мог быть со мной
постоянно. Однажды, вскоре после приезда, меня заперли
в пустой кабинке в игровой комнате, мне еле хватало мес-
та, чтобы сидеть там скрючившись. Меня охватили страх
и унижение, я кричал так, что мои мучители испугались, но
вместо того, чтобы открыть меня, убежали. Только один
из них, более смышленый, чем остальные, пошел к учителю
и сказал, что слышал какой-то шум в игровой комнате, тог-
да кабинку открыли и нашли меня в истерике. После того
случая я страдаю клаустрофобией.
Среди старших мальчиков начальной школы назначали
нескольких старост, и они вершили суд над остальными.
Мой опыт общения с такой системой, принятой во мно-
гих английских школах, убедил меня в том, что она только
способствовала угнетению слабых. Ребенка, оказавшегося
непопулярным среди сверстников, могли довести до само-
убийства, а учителя оставались безучастными, считая, что
дети должны разбираться сами.
Практически у всех старших мальчиков были рогатки,
которыми они владели слишком умело. Они стреляли мел-
кими железными бляшками и чаще всего целились в ногу
какого-нибудь малыша. Малыш мог спокойно читать, сидя
за партой, как вдруг его пронзала такая боль, как будто его
укусила гигантская оса. Это было ужасно больно, и ничего
невозможно было сделать с этой болью. Должно быть, я от-
личался от других мальчишек: я никогда не чувствовал же-
лания причинить боль слабому существу, будь то птичка или
зверек. Я с самого раннего детства чувствовал глубокое ува-
жение ко всему живому, и я убежден, что те, кто крушат
все вокруг, делают это из зависти, потому что в душе ощу-
щают свою неспособность к созиданию.
Директором колледжа был господин Гирдлстоун. Он за-
нимался большей частью старшеклассниками и очень редко 97
ГЛАВА HI
обращал внимание на младшие классы. Его жена, женщи-
на добрая, заведовала кухней и столовой. Она материнским
чутьем улавливала, что кто-то из детей напуган или рас-
строен, хотя, безусловно, даже самые маленькие старались
не показать свои слабые стороны. Школьные неписаные за-
коны — это сильнодействующая вещь, с их помощью стар-
шие получали безраздельную власть над младшими.
Учителя часто менялись. Некоторые относились к учени-
кам по-человечески, другие же, напротив, отличались жесто-
костью и умели поддержать дисциплину только с помощью
порки. Однажды выпороли всех учеников в школе просто
за то, что в одной из спален устроили галдеж, а учитель
не смог разобраться, кто именно это сделал и приказал вы-
пороть всех, чтобы быть уверенным, что виновный не оста-
нется безнаказанным. Я кипел от такой дикой несправедли-
вости, ведь в нашей спальне в тот момент было тихо, а меня
разбудили, чтобы выпороть.
Один из учителей, суровый шотландец, изощрялся в на-
казаниях следующим образом: он заставлял писать линии
на листе бумаги, прижатом к стене на уровне глаз, специ-
ально, чтобы чернила, стекая с пера, пачкали руки. Всю сле-
дующую перемену наказанный ученик стоял около ракови-
ны и пытался мылом и пеной вывести чернильные пятна.
Испачканные руки были вопиющим преступлением, за ко-
торое тот же учитель бил розгами по пальцам, его глаза
сверкали нездоровым блеском, каждый раз, как взвивалась
розга. Бывало, я стирал пальцы в кровь, пытаясь отчистить
пемзой чернильные пятна. Я часто думал, может быть, этот
шотландец тоже изгой и вынужден скитаться вдали от род-
ных мест — что-то ведь сделало его таким жестоким.
По воскресеньям все ученики должны были посещать
службу в английской церкви, но никто за этим особо не сле-
дил, и учителя сами не всегда приходили. Это была един-
ственная возможность побывать в Гейдельберге, ведь обыч-
но запрещалось не только переходить на другую сторону
реки, но и вообще заходить на мост через Неккар. Обычно
мистер Гирдлстоун выдавал каждому ученику по пятьдесят
пфеннигов для церковных пожертвований. Мы же часто ис-
92 пользовали время службы (и положенные пфенниги, сумма
JeftManusi________________________________
примерно равнялась шести английским пенсам) в кафе. Это
было рискованное мероприятие, господин Гирдлстоун имел
неприятную привычку интересоваться, о чем была пропо-
ведь, а потом он обязательно спрашивал тех детей, а их было
довольно много, которые ходили на службы с радостью и
удовольствием. Когда мама была в Гейдельберге, мы ходили
в церковь вместе, тогда уже, конечно, не сбежишь, но зато
после службы нам разрешалось с ней пообедать.
Наши с братом религиозные представления мало чем от-
личались от воззрений наших сверстников. Хотя мы и по-
сещали уроки, которые проводили священники в начальной
школе, наши понятия о христианстве были довольно туман-
ными. Английская церковь в Гейдельберге располагалась в
простом, похожем на амбар, здании, оформленном в стро-
гих традициях реформатства. В церкви не было амвона, и
служба велась с галереи над алтарем. Священник был ста-
ренький, лысый и достаточно вспыльчивый; он носил длин-
ную белую бороду. Однажды, видимо, чувствуя себя лучше,
чем обычно, он воздел руки к небесам и возгласил: «Я Гос-
подь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской,
из дома рабства!» Я принял его слова буквально и был потря-
сен, хотя и несколько озадачен тем, что Всемогущий выбрал
именно Гейдельберг местом своего земного пребывания.
Несмотря на все ужасы Нойенхайма, там было и много
хорошего, особенно в летний семестр. Почти все свободное
время мы играли в крикет. Учитель физкультуры, мистер
Кент, играл в крикет на уровне профессионала, чем вызы-
вал неизменное уважение учеников, особенно тех, с кем он
занимался индивидуально. Он был хорошим человеком. Он
порол меня только один раз, и я не держу на него зла за это,
потому что помню, что наказание было заслуженным.
Мы с братом взяли с собой из Англии и зимнюю, и лет-
нюю одежду, но только сейчас представился случай распа-
ковать нашу форму для крикета, которая была завернута в
бумагу и убрана подальше от моли. Когда мы побежали пе-
реодеваться для нашей первой игры, мы в ужасе увидели,
что на нашей форме для крикета остались нашивки с преж-
ними именами Сирил Уайльд и Вивиан Уайльд. Когда меня-
ли все нашивки с именами, форму, по всей видимости, про- 93
ГЛАВА III
сто проглядели, и наши старые имена значились на каж-
дом предмете. К счастью, они были просто написаны ручкой
на кусочках ткани и пришиты к одежде. У меня стоит пе-
ред глазами образ моего брата, который, закрывшись в ван-
ной, неистово срезает все нашивки своим перочинным но-
жиком. Самым сложным оказалась тесемка с моим именем,
прочно пришитая к ремню. Тогда он вырезал всю серединку
нашивки, а края так и остались на ремне.
Ощущение несчастья снова накрыло меня с головой. Мне
казалось, что мы получили небольшую передышку перед не-
избежной катастрофой. Интересно, многим ли знакомо это
чувство беспросветного ужаса? Возможно, наше положе-
ние оказалось несколько схожим с положением незаконно-
рожденного ребенка, но, в конце концов, в жизни огромное
множество незаконнорожденных детей. Нам было сложнее
в том плане, что наш отец был признан и почитаем, и в один
момент мы должны были отказаться от него, запереть па-
мять о нем глубоко в сердцах, для ребенка это невыноси-
мое бремя. Мысль о том, что какая-то мелочь, случайная
оговорка или встреча с кем-то из прошлой жизни выдаст
нашу тайну, висела над нами, как домоклов меч. С того са-
мого дня в Бевэ, когда мы подписали бумаги с нашими но-
выми именами, мы должны были вычеркнуть из памяти все,
что хоть отдаленно напоминало нашу прежнюю жизнь. Все
наши друзья, любимые места и вещи, все должно было быть
вырвано из памяти, как были вырваны нашивки с преж-
ними именами с нашей одежды. Мамины советчики были
недальновидны: очевидно было, что такой секрет рано или
поздно выйдет наружу. Все наши многочисленные родствен-
ники знали, что мы взяли фамилию Холланд, рано или позд-
но кто-то из них неизбежно бы проговорился. Думаю, все
стремились обезопасить, прежде всего, себя, а наши проб-
лемы оставались на наше собственное усмотрение. Наша
тайна обернулась не чем иным, как секретом Полишинеля.
Наш колледж часто выставлял команду по крикету на со-
ревнования против команд других школ. В такие дни мне
приходилось серьезно потрудиться. Нашими противника-
ми обычно были команды других английских школ Герма-
ЯУ нии, но время от времени английские общины Гейдельбер-
Je^MOHUA
га, Франкфурта и других близлежащих городов собирали
команду, чтобы сразиться с нами. Учителя всегда отлично
выступали за нас, на них, по крайней мере, на мистера Кен-
та, всегда можно было положиться.
Я упомянул, что мне приходилось серьезно потрудиться
в такие дни, думаю, здесь нужны небольшие пояснения.
В Нойенхайме в те времена мороженое продавали италь-
янские торговцы с переносных лотков, но нам не разреша-
ли ничего покупать у лоточников, считалось, что мы могли
подхватить брюшной тиф. Только один торговец, господин
Делла Бона, имел право продавать мороженое школьникам.
Я думаю, что санитарные условия, в которых готовилось его
мороженое, были должным образом проверены и одобрены.
С тех пор бизнес синьора Делла Боны процветал, особенно
в дни матчей. Шарики мороженого красиво укладывались
по четыре в бумажный стаканчик и стоили двадцать пфен-
нигов, или можно было купить один шарик за пять пфенни-
гов. Так-то так, но синьор Делла Бона был хорошим психо-
логом. Он прикинул, что мальчишка, у которого в кармане
одна марка, купит два больших стаканчика, а потом потра-
тит оставшиеся шестьдесят пфеннигов на что-нибудь дру-
гое. Тогда он придумал нам искушение в виде билетиков,
стоимостью в одну марку, на один билетик он давал шесть
стаканчиков, а не пять. Многие из нас попадались в эту не-
хитрую ловушку, и дело синьора Делла Боны процветало.
И тут мне пришла в голову идея, как я мог извлечь выгоду
из всего этого.
Синьору Делла Боне не разрешалось заходить на терри-
торию школы. Он стоял с тележкой у ворот, а это было до-
статочно далеко от стадиона. Вместо того чтобы смотреть
матч, я покупал пачку билетов по одной марке и предлагал
ученикам и гостям на стадионе принести им мороженое.
Мне давали деньги на мороженое и пять пфеннигов сверху
за услугу, таким образом, я получал до сорока процентов
прибыли с каждых шести стаканчиков. Тяжкий труд, осо-
бенно в жаркий полдень, но усилия щедро вознаграждались,
Я мог легко заработать две-три марки, и эти заработки вмес-
те с положенными полутора марками карманных денег в не- 95
ГЛАВА Ш
делю (включая деньги на пожертвования) делали меня ска-
зочно богатым.
Матчи обычно проводились в дни, свободные от занятий.
Летом нам полагался один свободный день в неделю. У нас
в колледже, как и в любой английской школе, был свой осо-
бый жаргон, с той только разницей, что мы в своей речи
использовали много немецких словечек. Свободные дни, на-
пример, на нашем школьном языке назывались «фрай». Еще
одним «нашим» словцом было слово «воняйки». Так мы на-
зывали серные спички с резким и неприятным запахом. Ко-
робок стоил один пфенниг, совсем недорого, спички нам
нужны были, чтобы поджигать самокрутки из промокашек,
мы их курили, а потом нас, естественно, тошнило. Если в вы-
ходной не было матча, то мы могли просто гулять вдоль
реки Неккар или бродить по холмам к западу от Нойен-
хайма. От реки вверх шла Дорога философов (по-немецки
«филозофенвег»), где многие сотни лет прогуливались сту-
денты философского отделения Гейдельбергского универси-
тета и в изощренных дискуссиях шлифовали свои знания.
Там было очень красиво, дорога поднималась на гору Хай-
лигенберг, а вокруг сплошь росли виноградники. Оттуда мы
забирались на самую вершину горы, по дороге наедаясь чер-
никой и лесной земляникой. На вершине были руины зам-
ка, церковь и кафе, где, при наличии хоть каких-то денег,
можно было купить лимонад, пирожное или пиво. Обратно
мы обычно шли через долину Хиршгассе, но там мы стара-
лись не ходить поодиночке, а объединялись по шесть или
даже больше, потому что в долине стояла таверна, которую
облюбовали буйные студенты университета. Таверна стала
местом для их потасовок, и мы боялись попасть под горя-
чую руку. На праздник летнего солнцестояния, тоже соот-
ветственно «фрай», студенты устроили фейерверк и украси-
ли руины знаменитого Гейдельбергского замка красными и
зелеными огнями. Нам даже разрешили пойти посмотреть
на фейерверк.
Своим чередом, летний семестр подошел к концу. Не при-
помню, чтобы я чему-то серьезно научился за семестр: не-
много подтянул немецкий и французский и освоил кое-что
96 из арифметики. Другие уроки в моей памяти не отложились.
JgftMOHUA
Мама обнаружила неподалеку от Гейдельберга очарова-
тельный маленький отель под названием «Шлосс», у разва-
лин замка на вершине горы. Он был построен на высоте
шестисот футов над уровнем моря, окружен деревьями и
большой зеленой территорией. Там царила атмосфера по-
коя и прохлады. Отель стоял уединенно, в стороне от ожив-
ленных дорог, тем не менее, с центром города его связывал
фуникулер, который шел практически от ворот замка до го-
родского рынка. В этом отеле мы провели летние каникулы.
Мы неплохо отдохнули, несмотря на то, что в Англии
нам было бы, несомненно, лучше. Там мы могли бы играть
в крикет и плавать, а здесь мы были этого лишены. Как бы
там ни было, каникулы вернули нам на время ту свобо-
ду, которой мы в полной мере наслаждались в Швейцарии
и в Италии. Делать было совершенно нечего, только гулять
в окрестных лесах, собирать фрукты и цветы, спать в немец-
ких кроватях с высокими бортиками и просыпаться на рас-
свете, отдохнувшими и готовыми к новым приключениям
наступающего дня. Приключений тоже хватало: мы падали
в ручьи, срывались с деревьев, особенно во время сбора виш-
ни, терялись в лесах.
Однажды мы с Сирилом разведывали дикие склоны, спу-
скающиеся к реке. Я услышал, как Сирил вскрикнул и исчез
из виду. Я его звал, но он не отвечал мне, я побежал в пани-
ке в отель, и служащие вышли искать пропавшего брата.
Его скоро нашли, всего в синяках и ссадинах, в состоянии
легкого шока от падения, но практически не пострадавшего.
Он наступил на верхушку дерева, которое росло в глубо-
кой лощине, и свалился вниз, к счастью, ветви дерева смяг-
чили его падение. Он был оглушен ударом и не слышал, как
я его звал.
Еще я помню, как мы строили замки из кусков изгороди
возле входа в отель, и я сел прямо на железный прут. Я за-
кричал от боли и от страха, меня подняли и увели в отель.
К сожалению, мама уехала в город, и все постояльцы отеля
Приняли живое участие в оказании первой помощи. Меня
Уложили на кровать лицом вниз, спустили штаны, а затем
все население города по одиночке и группами приходило
осмотреть мою рану и высказаться относительно лучшего 97
ГЛАВА III
способа лечения. Наконец, пришла фрау Келер, жена вла-
дельца отеля, выдворила всех из комнаты, перевязала и
промыла мою рану, которая была хоть и глубокая, но, ко-
нечно же, не смертельная. Думаю, я больше испугался, чем
пострадал. Сирил тоже испугался, ведь он, как старший,
чувствовал себя ответственным за меня. К тому же, инци-
дент напомнил ему случай со шпагой в доме на Тайт стрит.
Еще долгое время я не мог ровно сидеть на жестких стуль-
ях. Ну и замки строить нам, естественно, запретили.
Но мы не все время проводили в играх. Наше финансо-
вое положение оставляло желать лучшего, и мы сами себя
избрали в бюджетный комитет, чтобы решить проблему на-
шей же бедности. Основной достопримечательностью Гей-
дельберга, несомненно, был замок, точнее сказать, руины
замка. Несмотря на полуразрушенное состояние, там со-
хранилось довольно много интересного, например, огромная
Гейдельбергская бочка, гигантский сосуд, в который вмеща-
лось 49 000 галлонов вина. Вход на территорию замка был
по билетам, одна марка для взрослого, полмарки для ребен-
ка. Мы болтались около фуникулера и улыбались всем при-
езжавшим англичанам и американцам. Обычно они улыба-
лись в ответ, и стоило только упомянуть, что мы англичане,
как немедленно устанавливались теплые отношения.
Дорога от фуникулера к замку шла через пивной дво-
рик. Подразумевалось, что наши новые друзья непременно
захотят отведать пива и угостить нас большой (почти как
у Делла Боны) порцией мороженого. Обычно нам задавали
несколько вопросов о том, как мы оказались в Гейдельберге,
затем мы естественным образом подводили разговор к об-
суждению замка. Мы были хорошо подготовлены и кое-что
о нем знали. Далее следовал простой вопрос о том, был ли
у них гид, который бы рассказал и показал им замок. Да,
конечно, у них есть гид. Говорит ли он по-английски? Ага,
вот это уже не так просто. Обычно гид рассказывал все
по-английски, если вся группа была англоговорящая, но вот
если англичане были в меньшинстве, то не было никакой
гарантии, что гид скажет хоть что-то по-английски. На са-
98 мом деле, все гиды владели английским и французским и
JefiM-anusi
могли представить свой рассказ на любом из этих языков
в дополнение к немецкому.
Не могли бы мы уделить немного времени, чтобы прой-
тись с ними по замку, рассказать что-нибудь и перевести?
Несомненно, могли бы, и с радостью это делали. И мы бы
очень удивились, если бы по завершении долгой насыщен-
ной экскурсии, включавшей множество подъемов на руины
и спусков с них, не получили еще как минимум по порции
мороженого и по марке каждый. Мы усвоили урок, препод-
несенный нам в Нерви, и теперь вели себя гораздо умнее:
мы никому не выдавали наш тайный заработок, хотя враг,
в данном случае, в лице любимой мамы, был совсем рядом.
Владельцы отеля, герр и фрау Келер, были на редкость
приятными людьми. Они сразу же прониклись очень доб-
рым отношением к нам троим. Мама и фрау Келер часами
сидели вместе за шитьем и объясняли друг Другу тонко-
сти английского и немецкого языков соответственно. Герр
Келер, мужчина крупный и статный, носил черную бороду
и больше всего в жизни, после управления собственным
отелем, интересовался филателией. Говорили, что у него
была лучшая в мире коллекция немецких марок. Правда,
в 1890 году он перестал ее пополнять. В промежутке меж-
ду 1849 годом и 1890 годом двадцать земель Германии и их
почтовые отделения выпускали собственные марки, всего
тогда было выпущено порядка тысячи марок. Коллекция же
герра Келера, включая блоки и повторяющиеся марки, на-
считывала более четырнадцати тысяч. Нам с братом разре-
шалось посмотреть на отдельные части коллекции, при ус-
ловии, что мы ни к чему не будем притрагиваться. Коллек-
ция внушала нам благоговейный ужас, хотя мы и не могли
в полной мере прочувствовать все ее достоинства. И конеч-
но, герр Келер подарил нам огромное количество марок для
наших зарождающихся коллекций.
Он был католиком, очень набожным человеком и ни-
когда не работал в воскресенье. В этот день он даже марки
не перебирал. Утром он ходил в церковь, а после обеда вмес-
те со своим другом и с нами спускался в небольшую дере-
вушку Шлиербах. Располагалась она вверх по течению реки
Неккар: если идти напрямую, то до нее было не больше 99
ГЛАВА HI
двух миль, но если отправиться туда по извилистой дороге,
да еще вместе с мальчишками, которым по пути надо су-
нуть свой нос во все дыры, то получалось в два раза боль-
ше. Мы ждали нашу воскресную прогулку всю неделю. Герр
Келер шел степенно и величаво, а мы с Сирилом носились
взад-вперед, собирая грибы для мамы. Мы шли по тропе,
которая временами прерывалась, и тогда перед нами откры-
вались залитые солнцем поляны, заросшие зеленой травой
и полевыми цветами.
Шлиербах был выбран для наших прогулок по той прос-
той причине, что через него проходила железная дорога на
Гейдельберг. Получалось, что когда мы добирались до дере-
вушки, самая трудная часть путешествия завершалась. Мы
делали остановку в местном саду, где подавали холодное пи-
во Левенбрау. Нам разрешалось выпить небольшой стакан,
в то время, как герр Келер и его друг выпивали по несколь-
ко вместительных кружек. После прогулки жарким днем
пиво казалось необыкновенно вкусным. От него не было ни-
какого вреда, кроме того, что просто немного клонило в сон.
После отдыха мы ехали по железной дороге до Гейдельбер-
га, а затем поднимались на фуникулере к замку. Герр Келер
оплачивал наш проезд и слышать не хотел, когда мама за-
говаривала о том, чтобы покрыть наши расходы. По всей
видимости, она ничего не знала про пиво. Она бы этого точ-
но не одобрила, поэтому мы принимали пиво как должное
и никогда не касались этого вопроса при маме.
В августе того года мама ездила в Англию. Она возвра-
щалась в Англию время от времени, обычно, пока мы были
заняты в школе, чтобы улаживать текущие дела, встречать-
ся с друзьями и родными, и наконец, чтобы обсуждать с ни-
ми, как ей вернуть к нормальному порядку свою и нашу
жизнь. Конечно, о возвращении к прежней жизни говорить
было слишком рано, но мама понимала, что наше изгнание
не будет вечным, и что рано или поздно, нам придется вы-
страивать свою жизнь в Англии заново.
Когда мама уехала, она поручила нас заботам фрау Келер,
которая была добра к нам, но в то же время требовала,
чтобы мы хорошо себя вели, приходили вовремя к обеду и
7б2(2 ужину, а в воскресенье ходили в церковь. Она водила нас
Германия________________________________
в Гейдельберг, в церковь Святого Духа. Эта церковь была не-
обычна тем, что в ней одновременно шла служба и для ка-
толиков, и для протестантов. В 1705 году церковь была раз-
делена на две части, одна была отдана католикам, вторая —
протестантам. Фрау Келер брала нас в католическую часть.
Не знаю, как на брата, а на меня служба производила ог-
ромное впечатление своим величием и торжественностью.
Это было мое первое знакомство с католической службой,
и когда мама вернулась, я немедленно поделился с ней тем,
что католическая служба мне понравилась гораздо больше
протестантской, ведь «она такая красивая».
Ближе к концу каникул нас повезли в город в профессио-
нальную фотомастерскую, чтобы сфотографировать в на-
ших итонских костюмах: два застенчивых мальчика, брат,
как обычно, сдержан, а я беспокоен и несколько сентимен-
тален. Мама отправила эту фотографию отцу, она хранилась
у него до самой смерти. В письме к Роберту Россу из Берне-
валя он писал: «Я получил весточку от жены — она присла-
ла фотографии мальчиков, такие славные, оба в итонских
пиджаках, но она не обещает мне встречу с ними. Она го-
ворит, что будет приезжать ко мне два раза в год, но я-то
хочу видеть моих мальчиков». Мне кажется, это последняя
студийная фотография моего брата, из более поздних его
снимков у меня есть только любительские или групповые
фотографии. Я сам в течение двенадцати лет не фотографи-
ровался, за исключением общих групповых снимков31. Ду-
маю, причина в том, что никто из тех людей, с кем нам раз-
решено было общаться, не интересовался нами настолько,
чтобы просить наши фотографии.
Летние каникулы пронеслись мгновенно, и мы вернулись
в Нойенхайм. Так один из счастливейших отрезков моего
детства сменился одним из самых ужасных. Дело в том, что
брат, который был для меня героем, далеко превосходив-
шим меня как в физической силе, так и в знаниях, поте-
рял ко мне всякий интерес, и мне даже казалось, стал меня
явно недолюбливать. Я остро ощущал перемену в его отно-
шении. У меня не было друзей в школе, и мне казалось, что
любая рука готова меня ударить. Удивляюсь, как я вообще /0/
ГЛАВА IJJ
пережил тот семестр. Думаю, дело здесь в том, что в детст-
ве несчастья переживаются острее, чем во взрослом возрас-
те, когда появляется философский взгляд на многие пробле-
мы, но способность противостоять несчастьям в детстве,
все же, сильнее.
Семестр начался с несправедливости и разочарования.
Мама дала мне пять марок на первое время. Это были
практически все мои деньги, и для меня этих денег было
вполне достаточно, потому что сладости, лимонад, пирож-
ные и спички были очень дешевы. Мне еще не было и де-
сяти лет, и пять марок для меня были целым состоянием.
На следующий же день после моего приезда, один их стар-
ших мальчиков, ему было около шестнадцати, попросил
меня одолжить ему пять марок на один день, так как он
еще не получил свои карманные деньги. Я отдал их ему без
всякой задней мысли, и после этого я своих денег не видел.
Он мне их просто не вернул. Я его спрашивал два или три
раза. Сначала он уходил от прямого ответа, а потом ударил
меня со словами: «Катись ты со своими пятью марками!»
Мне пришлось смириться с потерей, затаив в душе обиду
на все человечество.
Двадцать лет спустя я встретил того самого мальчика. Он
не узнал меня, мое имя ему ничего не сказало, а зрение он
потерял в аварии несколькими годами раньше. На какой-то
момент я ужаснулся от мысли, что это я со своими пятью
марками навлек на него такую страшную кару, еще я поду-
мал, а если бы он отдал мне эти деньги, то тогда, за много
лет до несчастья, мог ли он его предотвратить?
Как только мы вернулись в школу, мама уехала в Италию
к друзьям, и мы остались без ее моральной поддержки. Гра-
ницы между государствами разделяют людей сильнее, чем
расстояния. Пока мама находилась в той же стране, что и
мы, нам казалось, что она всегда рядом, но стоило ей пере-
сечь границу, как мы ощутили, насколько она далеко от нас.
В крикет больше не играли, наступило время регби. Не мо-
гу сказать, что мне нравилась эта игра. Как в любой анг-
лийской школе в то время, спортивные игры были хороши
только для тех, кто имел к ним способности, а для тех, кто
702 справлялся не так хорошо, это было сущее наказание. Один
JefiMOHUA
из наших учителей физкультуры, его имя я сознательно вы-
черкнул из памяти, был настоящим садистом. Ему очень нра-
вилось в холодные дни выгонять младшеклассников на поле
для «оттачивания техники захвата мяча». Это было самое
противное из всех школьных занятий: учитель бегал вокруг
с палкой и бил нас по ягодицам, чтобы мы активнее работа-
ли, как он говорил. Так продолжалось, пока один из мальчи-
ков не пожаловался старшему брату, а тот в свою очередь,
директору. Мучитель в самом скором времени был вынуж-
ден покинуть школу, но перед уходом он все же настаивал
на том, что ничего предосудительного он не делал, такие
занятия «делали мальчиков выносливее». Я от такого вы-
носливее точно не стал, наоборот, я приходил такой изби-
тый, что в изнеможении падал в угол и сидел там, пока боль
не проходила.
Немцы среднего класса лишь незадолго до того позна-
комились со спортивными играми, и поэтому отдавались
им со всей серьезностью. Люди дворянского сословья во-
обще не воспринимали никаких спортивных соревнований,
за исключением охоты, дуэлей и питья пива. Они презирали
любые тренировки и спортивные ифы, считая их время-
препровождением для деревенщины. Мы постоянно видели
студентов немецких университетов, с важным видом разъ-
езжающих в авто или прогуливающихся по городу неизмен-
но в сопровождении огромных немецких догов и с пере-
бинтованными головами, после очередной драки. Почти все
студенты принадлежали к той или иной группе, Korps, как
они тогда назывались. Каждая группа носила кепки, отли-
чавшие их от других. Драки между членами разных Korps
происходили практически ежедневно и по самым обыден-
ным причинам, которые скорее были просто поводами.
Студент, участвовавший в трех драках, получал ленту, цве-
та своего Korps, и с гордостью носил ее на груди. 14 потом
за каждые три драки он получал новую ленту, так неко-
торые носили больше десятка лент сразу-
Наиболее прогрессивные немецкие школы начинали про-
являть интерес к футболу. Однажды наш колледж получил
приглашение померяться силами с командой из Франкфур-
та-на-Майне, около пятидесяти километров к северу от Гей- /03
ГЛАВА 1Ц
дельберга. И мы приняли этот вызов, хотя умнее было бы
его отклонить. Команда из Франкфурта прибыла в Гейдель-
берг, около двух тысяч зрителей из местных жителей при-
шли смотреть на игру. Колледж Нойенхайм разбил про-
тивника с невероятным счетом 60:0. Немцы почувствовали
себя настолько униженными, что обвинили нас в нечестной
игре, что вообще-то было не без оснований. Негодующая
толпа стала бросать камни в здание школы, несколько окон
разбили. Толпа не успокаивалась, скорее наоборот, разъяря-
лась, и только появление пожарной бригады, угрожавшей
залить всех из шлангов, смогло успокоить разбушевавшихся
болельщиков. Это был единственный случай за время всего
моего обучения, когда наш колледж играл против немец-
кой команды.
Не стану много распространяться о перипетиях того ужас-
ного семестра, скажу лишь, что у меня в то время было
лишь одно желание — спрятаться и не попадаться на гла-
за кому-нибудь из старших. В Англии нас с братом называ-
ли бы Холланд-старший и Холланд-младший, здесь же нас
различали так: Холланд-айнс и Холланд-цвай. И я все время
боялся, что кто-нибудь крикнет «Холладн-цвай!», мне это
не сулило ничего хорошего. Кодекс чести запрещал мне жа-
ловаться учителям, это было как раз то время, когда мне
особенно нужен был отец, к которому я мог бы прибежать
за поддержкой. Когда настали рождественские каникулы,
я не выдержал и выплеснул все свои горести маме, она по-
няла меня и приняла решение о том, что дальше так про-
должаться не может.
Рождество мы встретили во Фрайбурге с Блэкерами32.
Это была одна из редких семей, которая знала наше про-
шлое и дружила с обоими родителями. Каникулы прошли
очень спокойно, зимой особо нечего было делать. Мы ка-
тались на лыжах и санках, ходили на прогулки по скольз-
ским улочкам городка. Карлос Блэкер водил нас с Сирилом
в Кафедральный собор, прекраснейший образец готической
архитектуры в Германии, с башней, высотой в 380 футов,
которая возвышалась над основным зданием собора на трид-
цать футов и придавала ему величественный вид. Он научил
104 нас разбираться в основных архитектурных стилях, показы-
Уфмания
вал нам на картинках, как готический стиль развился из нор-
мандского и раннеанглийского. По вечерам он развлекал нас
фокусами, на которые он был мастер.
Фрайбург — один из самых красивых городов Герма-
нии, но в то время его вид изрядно портили студенты уни-
верситетов, словно соревновавшиеся с молодыми солдата-
ми в искусстве нагонять ужас на гражданских, в основном,
на женщин и детей, которые при виде толпы студентов
шарахались с тротуаров на проезжую часть, уступая им до-
рогу. Здесь, так же, как в Гейдельберге, самые смышленые
студенты старались одеться как можно скромнее, либо бра-
ли с собой огромных датских догов. На улице часто дог за-
нимал больше места, чем хозяин.
Тогда, на каникулах, мама завела со мной разговор о ка-
толической церкви, которая так мне нравилась, когда я бы-
вал там с фрау Келер в Гейдельберге. Мама спросила, не хо-
тел бы я поучиться в итальянской католической школе, и
поскольку я уже достиг крайней точки, то готов был ехать
куда угодно лишь бы не возвращаться в Нойенхайм, я обра-
довался новой перспективе. Так мы с Сирилом вновь оказа-
лись в разных школах. Фактически, мы с ним больше вмес-
те не учились.
Думаю, что кроме моего недовольства Нойенхаймом,
на мамино решение повлияло еще одно обстоятельство:
наши имена, Сирил и Вивиан, были редкими, и могли наве-
сти на мысль о нашем происхождении, ведь работы отца
были очень известны в литературных кругах, к тому же,
этими именами папа назвал персонажей своей пьесы «За-
мыслы»33.
В любом случае, колледж Нойенхайм оказался слишком
жестким для меня в мои десять лет. Сирилу такая суровость
оказалась по душе, он уже поставил себе цель в жизни —
реабилитировать наш род, проявляя силу характера, пре-
одолевая собственные слабости и жизненные препятствия.
После отъезда из Нойенхайма я получил от него письмо:
«Я пишу тебе из подготовишки. Я славно подрался, и те-
перь всех высекут. Все это такая чушь. Твой любящий брат
Сирил». Я представил себе, что там произошло: именно
от этого я и хотел сбежать.
/05
ГЛАВА III
Брат проучился в Нойенхайме до лета 1898 года, до на-
шего возвращения в Англию. После Второй мировой войны
я пытался разузнать, что стало с колледжем Нойенхайм, но
ничего не узнал. Колледж периодически выпускал журнал
«Нойенхаймер», однако в Британском музее не нашлось
ни одного номера. Я достоверно знаю, что колледж рабо-
тал, по крайней мере, до 1939 года, тогда многие немец-
кие семьи отдавали туда своих детей, желая приблизить их
к английской культуре. И все же я не думаю, что английская
школа в Германии способна пережить две мировые войны.
Недавно я отправил письмо на адрес «Колледж Нойенхайм.
Директору» и вложил в него купон, подтверждающий опла-
ту ответа в мой адрес. Письмо вернулось ко мне вместе
с купоном и с надписью по-немецки: «Возвращено отправи-
телю. Колледж занят армией США».
Итак, Сирил остался в Нойенхайме, меня же в начале
1897 года мама отвезла в Монако и передала в руки иезуи-
тов в школу «Колледже делла Визитацьоне». Так, уже в ко-
торый раз, для меня началась новая, совершенно непохо-
жая на прежнюю, жизнь.
ГЛАВА IV
Монако
<Х|/*'Ожет показаться странным, что меня
было решено отправить именно в Монако для продолжения
образования. Частично этот выбор определялся тем, что
принцесса Монако Алиса была среди немногих верных дру-
зей, оставшихся на стороне отца. Она всегда выражала про-
тест против того, как с ним обошлись, называя это бес-
человечным. Будучи искренней католичкой она предложила
маме отправить меня в школу ордена иезуитов, обещая
присмотреть, чтобы меня там не обижали, и, кроме того,
приглашать в свою семью по воскресеньям и праздникам,
если мне самому этого захочется. Одно время мама серьез-
но интересовалась католической церковью, хотя так и не пе-
решла в нее окончательно. Отца также католицизм всегда
привлекал. В одном из писем к маме — которое вместе
с прочими было уничтожено мамиными родственниками —
отец писал, что было бы неплохо, если бы его сыновья были
воспитаны в католичестве. А также, кроме всего перечис-
ленного, Монако располагалось близко к итальянской гра-
нице, туда легко было добраться из Нерви.
Мама предложила нам с братом поехать в Монако вмес-
те, но Сирилу было хорошо и в Нойенхайме, он добился
определенных успехов и в учебе, и в спорте и поэтому не за-
хотел уезжать. Позже он говорил мне, что для него значе-
ние имели не столько все эти успехи, сколько уверенность
в том, что в Германии, на задворках неизвестной англий-
ской школы, его происхождение не будет раскрыто. Я же,
напротив, был так несчастен в Нойенхайме, что с радостью
/07
ГЛАВА IV
ухватился за возможность переезда. И вот в январе 1897 го-
да после отъезда Сирила в Нойенхайм, мы с мамой отпра-
вились в Монте-Карло. Мы остановились на два дня в отеле
«Бристоль» для того, чтобы прийти во дворец и поблаго-
дарить принцессу Алису. Затем я был передан на попече-
ние руководителям колледжа делла Визитацьоне, которые
встретили меня, протестанта, и, соответственно, неверно-
го, с таким же воодушевлением и радостью, с какими удав
встречает кролика. Мама еще несколько дней оставалась
в Монте-Карло; мы виделись каждый день, так мне было
легче привыкнуть к новым и непонятным условиям жизни.
Потом мама уехала в Нерви, она снова хотела быть побли-
же к Рани Маргарет.
Перспектива для меня вырисовывалась, мягко скажем,
не слишком привлекательная. Все учителя в школе были
итальянцами, так же, как и большинство учеников за исклю-
чением нескольких монегасков. Я неплохо говорил по-фран-
цузски, мог объясниться по-немецки, но итальянского я со-
всем не знал, кроме тех нескольких выражений, которые
я слышал от жителей Нерви и Сори. К счастью, почти все
учителя знали французский.
Здание школы было построено между 1665 и 1675 года-
ми. Изначально в нем располагался монастырь, в последую-
щие годы история здания была насыщенна и разнообраз-
на. Во времена французской революции в нем разместили
военный госпиталь, в 1816 году монахинь выселили из мо-
настыря, и здание отдали под казармы. В 1860-е годы там
открыли иезуитскую семинарию, и, наконец, в 1870 году,
когда Обществу Иисуса запретили заниматься обучением
в Италии, в семинарию стали принимать мальчиков из бла-
гочестивых семей, родители которых хотели дать детям
иезуитское образование. Итальянские иезуиты продержались
в здании до 1900 года, пока запрет не был снят, а потом
здание перешло к иезиутам-французам. Начиная с 1910 го-
да, колледж превратили в пансион, а учителя стали назнача-
ться французским правительством.
Это было большое, неправильной формы здание, выхо-
дившее фасадом на Плас де ла Визитацьон, площадь, у кото-
70(1 рой колледж заимствовал свое название. С одной стороны
Лоном
к зданию примыкала часовня, построенная в то же время,
что и монастырь, архитектурный стиль которой был близок
к барокко. Часовня Шапель де ла Визитацьон была открыта
для публики, вход в нее был со стороны площади. А в шко-
лу входили через боковую дверь, ведущую в центральный
коридор на первом этаже. Позади коридора располагался
внутренний двор, куда, казалось, никогда не проникало солн-
це. Окруженный широкими окнами с частым переплетом,
он был похож на тюрьму. Не знаю, какие из комнат вы-
ходили на площадь, но, очевидно, мальчикам ход в них был
закрыт. Комнаты учеников окнами выходили к морю. Та-
ким образом, ученики не могли даже взглянуть на людей
за пределами здания. Гулять за пределами школы без со-
провождения не разрешалось, и мне, привыкшему к свобо-
де и наслаждавшемуся ей в полной мере последние полто-
ра года, это было непривычно и неприятно. Когда я думаю
об этой школе, мне, прежде всего, вспоминаются ее тем-
ные комнаты и коридоры и постоянный надзор.
Все полы в здании были отделаны красной кафельной
плиткой. Единственный ковер, единственные стулья с мяг-
кой обивкой, вообще единственные признаки комфорта,
все были собраны в приемной, в той комнате, куда прихо-
дили родители повидать своих детей. Бесконечная тоска, на-
полнявшая мою душу в этой школе, усугублялась еще и тем,
что разговоры были разрешены только в классах и на спор-
тивных площадках. Мы должны были соблюдать тишину
в коридорах, ходить по которым можно было лишь гуськом,
один за другим, держась края стены. Даже в трапезной нам
разрешали говорить только по воскресеньям или большим
Церковным праздникам, В обычные дни кто-нибудь из стар-
ших учеников читал отрывки из жизнеописаний святых.
Конечно, мы перешептывались, но иезуиты обедали там же
и следили за нами орлиным взором, так что остаться неза-
меченным было очень сложно, а поскольку наказание сле-
довало незамедлительно, то благоразумные ученики предпо-
читали не рисковать.
Трапезная и часовня были единственными обществен-
ными помещениями, где все учащиеся собирались вместе.
Все ученики были поделены на четыре возрастные группы,
/09
ГЛАВА IV
и большую часть времени общение шло только со сверстни-
ками, Такой порядок характерен для иезуитской системы
воспитания по всему миру. Мы много времени проводили
в часовне, где все сидели на специально отведенных мес-
тах, естественно, все четыре группы сидели отдельно друг
от друга. Трапезная была, пожалуй, самым веселым местом
в школе. Здание стояло на крутом склоне скалы, как раз
над тем местом, где сейчас располагается Океанографиче-
ский музей. Из-за крутизны склона первый этаж фактиче-
ски располагался на двух уровнях. Трапезная была устроена
на нижнем уровне, ее окна выходили на спортивную пло-
щадку для старшеклассников, за которой начиналось море.
Ничто не мешало солнечному свету проникать в зал, если,
конечно, день был ясный, что случалось гораздо реже, чем
мы себе представляем со слов коренных жителей Ривьеры.
В трапезной было пять столов и кафедра для чтеца. Пер-
вый стол занимали учителя, за остальными столами по обе-
им сторонам на длинных лавках сидели ученики согласно
своей возрастной группе, во главе стола всегда сидел пре-
фект. Префектом был один из учителей, следивший за по-
ведением учеников и за соблюдением всех правил школь-
ного распорядка. Каждому ученику полагался небольшой
графин разведенного водой вина. Менять вино на мрамор-
ные камушки было строжайше запрещено. Обычные день-
ги были в школе запрещены, поэтому ученики изобретали
огромное множество видов местной валюты, мраморные
камушки были самым распространенным из них. Страш-
ное наказание ждало того, кто пытался использовать свой
винный рацион не по назначению.
В целом, питание было очень хорошим, особенно по воск-
ресеньям и праздникам, когда нам давали шоколад вместо
кофе на завтрак и курицу на обед. Это был прекрасный спо-
соб запечатлеть в наших душах важность церковных празд-
ников. Летом один из учителей стоял при входе в трапезную
и давал всем ученикам, идущим на завтрак, по десертной
ложечке серы и патоки. На вкус это было довольно прият-
но, поэтому никто не стремился уклониться от своей пор-
ции. Правда, нас всех потчевали с одной ложки, но, похоже,
ffO это никак не вредило.
JfoHOMl
Каждая возрастная группа имела собственный класс, от-
дельный кабинет для подготовки заданий и отдельный дор-
туар, ученики из разных групп не могли говорить друг с дру-
гом, исключение делалось только для братьев или для близ-
ких родственников. Даже купаться на пляж Ла Кондамин
каждая группа ходила в свое время. По иезуитской систе-
ме не было старост из числа учеников. При таком порядке
угнетение младших старшими становилось просто невоз-
можным.
В кабинете для подготовки заданий мы могли также
играть в дождливые дни или после наступления темноты.
Когда я приехал, меня определили в младшую группу, в ко-
торой было всего около двадцати пяти мальчиков. Учебная
комната вызвала у меня приступ страха, лишь только я туда
попал. Это была большая квадратная зала с рядами парт,
по периметру стояли перевернутые кверху ножками сту-
лья. Каждая парта имела выдвижной ящичек и высокую
спинку с полкой для книг и других вещей. Таким образом,
было практически невозможно общаться с другими учени-
ками, но префект, занимавший место на кафедре, между
двумя окнами, мог видеть нас как на ладони. Окна по обе-
им сторонам от кафедры были единственными источни-
ками естественного освещения в учебной комнате. Кроме
света из окон, комната освещалась одной единственной
лампой по центру потолка. Много лет спустя я прочел
«Полночь» Джулиан Грин34, в которой я нашел поразитель-
но точное описание атмосферы одной из подобных комнат.
Все ученики жаловались, что в комнате недостаточно света
для подготовки уроков, но никто не придавал значения на-
шим просьбам. Я знаю, что посадил зрение именно там, ведь
в полутемной комнате нам приходилось изучать карты, де-
лать копии с рисунков. Помню, как поднимал голову от сто-
ла, и все вокруг расплывалось. До этого у меня было пре-
красное зрение, но когда я вернулся в Англию, я уже носил
очки.
В свободное время в учебной комнате делать было прак-
тически нечего. Мы читали, играли в шарики, разговарива-
ли и откровенно скучали. Для подвижных игр там было /77
ГЛАВА IV
слишком тесно, мы играли в шашки, и там же я научился
играть в шахматы.
Санитарные условия были крайне примитивны. Рядом
с учебной комнатой был один небольшой туалет, который
сохранился, я уверен, со времени основания монастыря.
Водопровода не было ни там, ни в спальнях. В углу учебной
комнаты стоял большой глиняный сосуд с водой, на тот слу-
чай, если кто-то захочет пить. Время от времени появлялся
слуга с бидоном и подливал воду в сосуд.
Учебная комната соединялась со спальней большой об-
щей комнатой, разделенной деревянными перегородками.
В каждом отделении стояла кровать и железная стойка,
на которой стояла фарфоровая чаша с водой для умыва-
ния. Чистота не поощрялась и не в коей мере не считалась
за добродетель. Думаю, логика была такая же странная, как
скажем, в викторианской Англии, где считалось, что если
женщина моется чаще, чем раз в неделю, значит, она ве-
дет распутную жизнь.
В школе была только одна ванная, и та находилась в ла-
зарете. Я знал об этом, потому что мне разрешали помыть-
ся каждый раз накануне маминого приезда в Монте-Карло.
14 оберегая священное чувство скромности, мне выдавали
купальный костюм для того, чтобы я мылся прямо в нем!
Один раз в две недели по четвергам давали горячую воду,
чтобы вымыть либо ноги, либо голову, коротко по-арестант-
ски, подстриженную. Считалось, что для нас этого вполне
достаточно. Если учесть, что наши физические упражнения
не были такими напряженными, как в английских школах,
то думается, в целом, мы были не грязнее, чем наши анг-
лийские сверстники.
Нам всем выдавали форму, вплоть до белья и ночных со-
рочек. Мою пижаму забрали сразу по приезду и вместо нее
дали длинную хлопчатобумажную ночную рубаху с вышив-
кой красными нитками на груди и на рукавах. 14 ночной
колпак! Впрочем, он выручал меня холодными ночами, ведь,
как я уже упоминал, стригли нас очень коротко. Днем мы
ходили в нашей неудобной форме — длинные брюки и
однобортный пиджак с застежкой под горлышко. Зимой
/ /2 форма была черная, а летом крапчатая, перец с солью, обе
Лопала
с золотыми пуговицами. Под костюм и зимой, и летом на-
девали белье с длинными штанинами и рукавами. Зимний
вариант был просто слегка плотнее, чем летний. И зимой,
и летом мы носили резиновые ботинки, всегда слишком
тесные, которые очень сложно было натянуть, особенно,
если они были совсем новые. Наряд завершала форменная
школьная фуражка в военном стиле с вышитой над ко-
зырьком золотыми нитками монограммой, составленной из
начальных букв названия колледжа.
Режим дня был единым для всех учеников, и старших,
и младших. Старшие мальчики имели ровно столько же
свободы, сколько и мы, младшие, и за ними также усерд-
но наблюдали. Они ели ту же пищу, одевались в такую же
форму и жили в точно такой же мрачной и унылой атмо-
сфере.
К зданию колледжа с задней стороны примыкали по-
сыпанные гравием площадки, по одной для каждой группы.
Друг от друга площадки отделялись железными перилами,
к которым старались не приближаться, чтобы не быть запо-
дозренным в запрещенных разговорах с учениками из дру-
гой группы. Остается только удивляться, как мы не умерли
от скуки. Мячей у нас не было, самым близким подобием
игры в мяч были, пожалуй, наши игры с мраморными ка-
мушками. Из подвижных игр была, пожалуй, только одна:
нужно было перебежать с одного края площадки на другой
так, чтобы тебя не коснулся игрок из команды противни-
ка. Не слишком занимательно, а летом так еще и ужасно
жарко. Старшие мальчики часто гуляли в компаниях по трое
или четверо, гулять парами не дозволялось, во избежание
тайного сговора. Просто поразительно, что после десяти лет
такой школы, а многие проходили там полный курс обуче-
ния, ученики ухитрялись сохранять хоть какую-то индиви-
дуальность.
Иногда нас выводили на прогулки, мы шли гуськом, а пре-
фект замыкал строй. Обычно нас водили гулять на запад,
в сторону, противоположную Монте Карло. Дорога шла вдоль
Лоуэр Корниш роуд, по которой с ревом проносились не-
давно изобретенные автомобили на бешеной, как нам тог-
да казалось, скорости, виляя из стороны в сторону, выбра- 7/3
ГЛАВА IV
сывая клубы дыма и до смерти пугая лошадей. Извозчи-
ки в ярости пытались хлестнуть отважных автомобилистов
своими плетками. Пройдя по Корниш роуд, мы сворачива-
ли и поднимались вверх по холму, строй рассыпался, и каж-
дый сам пробирался сквозь оливковую рощу, срывая по
пути сладкие бобы рожкового дерева.
Иногда летом в особых случаях для нас организовывали
паломничество в какой-нибудь местный храм. В такие пу-
тешествия, достаточно продолжительные, мы отправлялись
в шарабанах, запряженных выносливыми горными пони.
Однажды мы посетили Святилище Богоматери Лагэ, цер-
ковь в горах, расположенную на высоте более чем 1100 фу-
тов. Путешествие заняло весь день, мы приехали в церковь
как раз к службе, а потом пообедали в ресторане. Безуслов-
но, эта поездка доставила нам море удовольствия. А иногда
нас возили в Аа Турби.
Если же мы отправлялись в сторону полуострова Кап
Мартен, то шли сначала по бульвару де Мулен, откуда было
видно на другой стороне парка порочное в своей сути ка-
зино. Казино было для нас символом и воплощением зла.
Монте-Карло в то время переживал свой расцвет и купался
в лучах славы самого престижного игрового курорта в мире.
Довиль был еще маленькой деревушкой. В Ницце и в Кан-
нах, равно как и на других морских курортах, играли в не-
затейливые petite chevaux и boule, а в Монте-Карло уже от-
крылись первые легальные игорные дома в Европе. В нашем
воображении рисовались дикие оргии бездуховности и язы-
чества, бушующие за зловещими стенами, откуда бесконеч-
ные вереницы заблудших душ низвергались прямо в глубины
ада. Мы ведь все были очень религиозны и искренне прини-
мали на веру самые зловещие картины ада, преподносимые
нашими наставниками.
Когда мама оставила меня в Монако, я почувствовал себя
совершенно покинутым. Мои познания в итальянском, как
я уже упоминал, были совершенно ничтожны, и поэтому
один из учителей получил задание в течение нескольких не-
дель преподавать мне основы итальянского. Но он должен
7/У был совсем скоро ехать в Англию, поэтому он использо-
Монако
вал меня, чтобы потренироваться в английском. «Как, —
спрашивал он меня, — должно звучать обращение приез-
жего итальянца к знатному англичанину «май-лорд» или
«ми-лорд» ?» Я не знал и наудачу выбрал «май-лорд». Все его
вопросы вертелись вокруг одного: как вести себя в присут-
ствии дворянства и знати. Я не знаю, удалось ему тогда съез-
дить в Англию или нет, но если удалось, то думаю, что знать
была приятно удивлена его манерами.
Тем не менее, детская память очень цепкая, особенно,
когда речь идет об отстаивании собственных интересов в кру-
гу сверстников. Я в два счета освоил итальянский настолько,
что меня определили в класс наряду с другими мальчика-
ми моего возраста, для которых итальянский был родным.
Я словно начал обучение с нуля: нужно было не только вы-
полнять задания на языке, который был все еще довольно
сложен для меня, но и сами задания были совсем не похожи
на то, к чему я привык.
Латынь в сочетании с сильным итальянским акцентом
превращалась в какой-то совершенно незнакомый язык.
Арифметические задачки, казалось, решались задом наперед.
История и география превратились в историю и географию
Римской империи, современной Италии и католической
церкви, казалось, что эти предметы были намеренно сос-
тавлены с целью заклеймить протестантизм, реформацию,
Генриха VIII и добрую королеву Бесс, представленную, как
воплощение нечеловеческой жестокости, как мучительницу
всех католиков.
Мое религиозное воспитание не осталось без внимания
и должного исправления. Я должен был выучить все молит-
вы на латыни, усвоить толкования мессы, святого розария
и бенедикций. И я, обычный английский мальчик, име-
ющий смутные религиозные представления, вдруг оказался
во власти католической церкви с ее обрядами, церемония-
ми и мистикой, подкрепленной описаниями святых мест
Италии, житиями итальянских святых, их гробницами и
мощами, святыми церквями и частицами Честного креста
Господня.
Итальянские иезуиты были самыми добрыми, мягкими
и приятными в обращении людьми, которых я когда-либо 7/5
ГЛАВА IV
встречал за пределами семейного круга. Особенно теплые
воспоминания я сохранил о трех из них. Во-первых, об отце
Доминико Жусте, префекте моей первой группы. От него
я не слышал ни одного грубого слова, за исключением тех
немногих случаев, когда я действительно заслужил выговор.
Во-вторых, это был отец Альфонсо Страделли, потомок ста-
ринного итальянского рода, мой первый духовник. (Духов-
ником назывался священник, к которому ученик мог совер-
шенно свободно обратиться за помощью и советом в случае
любых затруднений, будь то религиозного или этического
плана. За все восемь лет обучения в колледже иезуитов
я не встречал ни одного духовника, который не являлся бы
утешением и поддержкой для своих подопечных). Третий
священник, которого я вспоминаю с благодарностью, — это
отец Модесто Черутти, старший преподаватель классических
языков и настоящий друг. Он понимал мои трудности и бе-
ды, утешал меня, а также беспрестанно пополнял мою кол-
лекцию марок. Мы поддерживали переписку еще несколько
лет после моего возвращения в Англию, но постепенно
наша переписка прекратилась, когда он уехал из Монако
в Чиери, и у нас практически не осталось общих интересов.
Последнее письмо ему я отправил в январе 1907 года.
В колледже Делла Визитацьоне телесные наказания не
практиковались. Однако здесь были свои способы призвать
провинившихся к порядку. Наказание в виде легкой затре-
щины виновный получал без долгих разбирательств. Настав-
ники пользовались своим преимуществом перед учениками,
когда последние подходили поцеловать руку в знак привет-
ствия. В один момент рука, подносимая для поцелуя, меня-
ла курс и шлепала провинившегося по затылку. С другой
стороны, если ученик знал за собой какую-то провинность,
то мог предвосхитить шлепок своевременным кивком, спа-
савшим его от надвигавшейся кары. Тогда, по принципу анг-
лийского права, запрещавшего дважды наказывать за одну
провинность, наказание считалось исполненным.
Это было неформальное, нестрогое наказание. Настоя-
щие наказания были постыдными, но физически безболез-
ненными. Помимо исключения из школы, которое, по всей
776 видимости, существовало, но я не помню ни одного случая
Монако
за все время учебы, самым страшным наказанием было та-
кое: провинившийся ученик должен был принимать пищу
стоя на коленях перед столом, за которым сидели все на-
ставники. К нему, надо сказать, тоже прибегали нечасто,
я не припомню больше пяти-шести случаев. Кроме того, уче-
ника могли лишить положенного вина или посадить на хлеб
и воду, которые ему подавали в то же время, когда все
остальные получали полноценную еду.
Более серьезным наказанием было наложение обета мол-
чания на определенный срок, от получаса до полных суток.
Наложение обета молчания на сутки боялись не меньше,
чем коленопреклоненную трапезу на глазах у всей школы.
Также могли оставить сидеть за партой во время перемены
или поставить в угол на игровой площадке. Из всех учите-
лей, только священники могли налагать наказания. Любого
наставника-иезуита мы называли «отец», независимо от того,
был он рукоположен или нет, испытательный период был
долгим, и послушники становились священниками, когда
им уже было далеко за тридцать.
Моим лучшим другом в Монако был мальчик по имени
Чезаре Калчиати, племянник духовника. Он обладал удиви-
тельным даром зачаровывать птиц. Он закреплял коробку-
ловушку на палке, привязывал к ее верхнему краю вере-
вочку, цеплял на нее наживку из кусочка сыра и устанавли-
вал всю конструкцию на игровой площадке. Неосторожная
птичка схватывала наживку, коробка падала и накрывала
пленницу. Калчиати приподнимал краешек коробки, доста-
вал птичку, обычно ласточку, и уходил с ней в угол площад-
ки. Там он ей что-то нашептывал, поглаживал, и возвращал-
ся минут через десять, птичка уже сидела у него на пальце
совершенно беззаботно. Через несколько минут он подки-
дывал птицу в воздух с криком «Via!», и птица взмывала
ввысь и улетала.
Я много раз видел, как Калчиати это проделывал. Однако
наставники не поощряли эту забаву, а потом и совсем за-
претили под предлогом того, что это было жестоко по от-
ношению к птице. Но мне кажется, они опасались того, что
Калчиати обладал какими-то оккультными способностями,
возможно, связанными с понятием gettatura, то есть наве-
777
ГЛАВА IV
дение порчи или дурной глаз, которого все итальянцы под-
сознательно побаиваются. Несколько лет спустя мне пред-
ставился случай убедиться, что церковь относилась к таким
вещам чрезвычайно серьезно. Я был в Стаццеме вместе
с Чарльзом Скотт-Монкрифом, талантливым переводчиком
Пруста на английский. Мы оказались во время сиесты в ста-
ринной церкви тринадцатого века. У нас было время ос-
мотреться, и в одной из кабинок для причастия я увидел
инструкции исповедующему священнику о том, какие грехи
он может отпустить на исповеди, а в каких случаях должен
направить кающегося к вышестоящему священнику. Таких
случаев упоминалось пять: убийство, богохульство, неучас-
тие в таинствах больше года (за это полагалось отлучение
от церкви), развращение несовершеннолетних и, наконец,
спиритизм любого рода, в особенности gettatura. Почти
в то же самое время я наткнулся в букинистическом мага-
зине во Флоренции на книгу под названием «И vero Drago
Rosso» («Настоящий красный дракон»). Книга содержала
инструкции по спиритизму, колдовству и изготовлению сна-
добий, приворотных зелий и прочего. Иметь такую книгу
у себя с точки зрения церкви было серьезным грехом. Но
поскольку я не верю в колдовство ни на йоту, я позволил
себе читать ее, но итальянским друзьям ее не показывал,
чтобы не шокировать их.
Еще одним моим близким другом стал мальчик по имени
Морено. Он был монегаском, то есть гражданином Монако.
Получить этот статус всегда было очень трудно: не только
сам ребенок, но и оба его родителя должны были родиться
в княжестве. Отец Морено был крупье в казино, за такие
места держались и старались передать их своим детям.
Морено знал французский, итальянский и провансальский
языки. Поначалу нас сблизило то, что он говорил по-фран-
цузски. Мы собирали марки, я учил его английскому, а он
меня — провансальскому, в основном, по работам Фреде-
ри Мистраля, используя его поэму «Мирейо» как учебник.
Мы иногда говорили между собой на провансальском, что,
впрочем, не приветствовалось, так как не входило в рамки
778 учебной программы.
Монака
Через двадцать пять лет я оказался в казино в Монте-
Карло, невысокий человек подошел ко мне и спросил, не Хол-
ланд ли моя фамилия. Я ответил утвердительно, и тогда он
представился: «Морено». Он стал крупье, а крупье имеют
профессиональную память на лица. Я пригласил его на обед
в тот же день, и он рассказал мне удивительные истории
про казино. Он говорил, например, что существовал вер-
ный, но небыстрый способ выиграть в trente-et-quarante*
Некий австрийский синдикат годами пытался выиграть, ис-
пользуя этот способ: в казино постоянно находился кто-то
из членов синдиката, иногда за день не делая ни одной
ставки.
Мы с Калчиати и Морено в колледже были неутомимы-
ми филателистами. На переменах мы бесконечно разгляды-
вали свои коллекции, выпрашивали марки у наставников
или других учеников. Сирил тоже не потерял интереса к со-
биранию марок, мы часто писали друг другу о марках.
Передо мною письмо, написанное в ноябре 1897 года
и адресованное брату:
Дорогой Сирил!
У меня есть гашеные португальские марки, бывшие в обращении
всего 18 дней, и если ты мне пришлешь 1 шиллинг и 8И пенсов, то
я куплю тебе набор из 4 марок, или, может быть лучше будет тебе на-
писать письмо продавцу и выслать ему 1 марку и 8J4 пенсов (не знаю,
сколько это будет в пфеннигах), в любом случае, получается 1 шил-
линг и 6 пенсов за марки и 2 И за пересылку по почте. Эти марки
выпущены к 700-летней годовщине Св. Антония, это почтовые мар-
ки, и они очень редкие, одна из них похожа на ту, что я дарил маме,
помнишь? Хочешь марки на Рождество? Например, марки штата
Джохор и эти, португальские. Джохорские марки, по 4 каждого вида,
похожи на твои по 1, 2, 3 и 4 цента, мне они обойдутся в 2/11 И,
я могу подкопить и купить тебе. Новостей больше нет, и мне пора
закругляться. Твой любящий брат Вивиан Холланд.
В нашей переписке мы, почему-то, подписывались пол-
ными именами. Сейчас это кажется мне забавным.
В маминых письмах тоже довольно много места отводи-
лось филателии. Маме требовался весь ее такт, чтобы раз-
делить между нами то, что попадало ей в руки, ведь мы
* Красное и черное (фр.). — Прим. ред.
//9
ГЛАВА IV
ревностно боролись за каждую марку, как голодные птен-
цы за червячков. Мы оба приставали к маме, зная, что Рани
Маргарет получает письма из Саравака, голландской Ост-
Индии и Федерации малайских государств. Кроме того, ма-
мина двоюродная сестра, которая вышла замуж за британ-
ского консула в Иокогаме, также была надежным источни-
ком новых и необычных марок.
Я очень гордился своей коллекцией. Мне делалось дурно
от одной только мысли, что когда-нибудь в далеком буду-
щем я умру, и все мои марки попадут в чужие руки. Я даже
спрашивал, можно ли будет положить их со мной в гроб.
Похоже, это было единственное неприятное обстоятельст-
во, связанное со смертью: в школе нам так часто живописа-
ли красоты рая, что многие из нас, в том числе и я, с нетер-
пением ждали, когда же мы туда попадем. Мысль о том, что
мы можем быть отправлены в другое место, даже не при-
ходила нам в голову.
Занятия в школе начинались в конце декабря и продол-
жались до августа. Рождественских или Пасхальных каникул
у нас не было. Эти особенно важные церковные праздни-
ки мы должны были проводить в школе. Несколько дней до
и после праздника были свободными от работы и занятий,
по сути, это были каникулы в стенах школы.
Мама считала, что это было бы слишком жестоко, ли-
шить меня Пасхальных каникул, но иезуиты настоятель-
но потребовали, чтобы все ученики находились в колледже
в Пасхальную неделю, проникнутую своей особой печалью
и радостью и сопровождающуюся самыми торжественны-
ми службами. Мама договорилась, что меня отпустят в Нер-
ви в середине марта. Мы провели там три недели, я с удо-
вольствием практиковал свой свежевыученный итальянский
и безмерно гордился своими успехами. Как только я вернул-
ся в Монако, мама поехала во Фрайбург, чтобы погостить
у Блэкеров и успеть побыть с братом, когорого отпустили
на каникулы незадолго до Пасхи. В каком-то смысле, для
нее было так даже лучше: хотя бы кто-то один из нас двоих
был рядом с мамой на протяжении шести недель предше-
/20 ствовавших папиному освобождению 19 мая 1897 года.
jUohoko
Мама интуитивно ощущала, что освобождение отца —
это новый, серьезный кризис в ее жизни. Но вмешалась ее
семья и убедила маму не встречаться с отцом сразу после
его освобождения, а дать пройти какому-то времени. Она
должна была вернуться в Англию и позаботиться о папе,
а не оставлять его одного справляться со своими проблема-
ми. На деле же, мамина семья хотела раз и навсегда разо-
рвать связь между ними. Родственники настолько в этом
преуспели, что мама и отец так больше никогда и не встре-
тились.
Первый раз, когда я появился в княжеском дворце Мо-
нако перед поступлением в колледж, я просто поклонился
принцессе, как мне было сказано, но в последующие приез-
ды в сопровождении отцов-иезуитов меня всегда подводили
к принцессе для приветствия. Я должен был встать на коле-
ни и поцеловать ей руку. Сделав это, я отправлялся во двор-
цовый сад играть с детьми, которые все были немного стар-
ше меня. Сад был большой, и мы играли в прятки до тех
пор, пока нас не звали на чай.
Далеко не в каждый свой приезд во дворец я встречался
с принцессой. Она часто бывала в отъезде, в ее жизни было
достаточно забот и проблем. Принц был человеком неско-
лько своенравным, и принцесса старалась, насколько это
было возможно, везде его сопровождать. Много лет спустя
мы с другом путешествовали на машине по югу Франции.
Мы заехали в замок, в котором в то время, уже отойдя от
дел, жила принцесса Алиса. Она давно не говорила по-анг-
лийски, и когда мой друг представил меня «1е fils cadet d’Os-
car Wilde» (Младший сын Оскара Уайльда (фр.). — Прим,
перев.), она выразила удивление и заметила: «Tiens! J’avais
тёте oublie qu’Oscar avait eu des enfants!» (Подумать толь-
ко! Я совсем забыла, что у Оскара были дети! (фр.). —
Прим, перев.). Однако, когда я напомнил ей о том, что не-
когда учился в колледже в Монако, она просила простить
ее забывчивость и предалась воспоминаниям об отце, маме
и Рани Маргарет.
Прошла зима 1897 года, за ней и весна, и приблизил-
ся знаменательный для всех молодых итальянцев день —
21 июня, праздник в честь Святого Алоизия Гонзаги, день /-?/
ГЛАВА IV
первого причастия. Для меня же это был печальный день.
Поскольку одним из условий моего зачисления в колледж
было то, что я не буду принят в католическую церковь, то
я, такой же верующий, как и другие мальчики в школе,
не был допущен до принятия Святых Таин вместе со свер-
стниками. Я, конечно же, просил допустить меня, но это
не помогло. У меня не было никакого достоверного свиде-
тельства, какое бывает у всех католиков, о том, что я во-
обще был крещен, будь то в протестантской или в любой
другой христианской церкви. Таким образом я не мог быть
допущен к таинству, несмотря на мое горячее желание
причаститься. Я стоял на коленях в специально отведенном
месте, пока другие мальчики подходили к алтарю. Мне было
горько смотреть на таких нарядных мальчиков в расшитых
золотом белых нарукавниках, и я чувствовал себя среди них
изгоем.
В следующем 1898 году на проведение церемонии перво-
го причастия в колледж приехал епископ Туринский. И мне
снова запретили причащаться, но на этот раз в качестве
утешения мне было позволено сопровождать епископа до
алтаря и нести его посох. Другой мальчик был назначен не-
сти митру. Помню, мы немного повздорили на тему кто что
должен нести, потому что оба хотели нести посох. Нас чуть
было не отстранили от участия в церемонии, но в итоге я
победил. Меня представили епископу, я приклонил колени
и поцеловал его кольцо, он благословил меня и пообещал,
что на следующий год, если я все еще буду учиться в кол-
ледже, он причастит меня, несмотря ни на что.
Незадолго до этого, 19 мая, отец был освобожден из Ре-
дингской тюрьмы. Из Нью-Хейвена в Дьеп его сопровож-
дал старый друг Мор Эйди, во Франции35 их встретили Ро-
берт Росс и Реджинальд Тернер. По приезду отец взял себе
имя Себастьян Мельмот, так звали главного героя романа
«Мельмот Скиталец», написанного его двоюродным дедуш-
кой Чарльзом Мэтьюрином. Под этим именем он и был за-
регистрирован в отеле «Сэндвич» в Дьепе. В первые дни
ему было там, по всей видимости, довольно неплохо в окру-
722 жении друзей, многие из которых приехали из Англии, что-
Монако
бы повидаться с ним; со временем его инкогнито было рас-
крыто, и бывавшие во Франции англичане и американцы
специально приезжали в Дьеп, чтобы высказать ему свое
неодобрение, а зачастую и просто оскорбить. Через десять
дней он обосновался в отеле «Де ля Пляж» в маленьком ку-
рортном городке Берневаль-сюр-Мер, в пяти милях к вос-
току от Дьепа.
Люди, симпатизировавшие отцу, собрали некоторую сум-
му денег, чтобы помочь ему встать на ноги. Эти деньги по-
могли ему продержаться первое время, пока он не решил,
что будет делать дальше. Кроме того, мама обещала выпла-
чивать ему по 3 фунта в неделю и по этой договоренности
отправляла деньги до самой своей смерти36.
По странному совпадению, 21 июня, в тот день, когда
я так хотел принять первое причастие, отец устроил в Бер-
невале детский праздник, о котором 23 июня писал другу37:
Мой fete (праздник (фр.). — Прим, перед.) удался на славу; я уго-
щал 15 gamins клубникой со сливками, абрикосами, шоколадом, пи-
рожными и sirop de Grenadine (гранатовый сироп (фр.). — Прим,
перед.). У меня был огромный торт с надписью Jubile de la Reine
Victoria (юбилей королевы Виктории (фр.). — Прим, перед.), выве-
денной розовым сахаром и украшенной маленькими зелеными ро-
зочками, большой венок из красных роз обвивал все это великолепие.
Каждого ребенка попросили заранее выбрать себе подарок — и они
все выбрали музыкальные инструменты!
'к' 6 аккордеонов
в. 5 труб ।
4 рожка
Они пели «Марсельезу» и другие песни, водили хоровод, играли
f. «Боже, храни королеву»: они сами выбрали «Боже, храни королеву»,
и я не стал им перечить. У них в руках были флаги, которые я им дал.
Они были такие веселые и славные. Я провозгласил «La Reine d’Ang-
leterre» (королева Англии (фр-)- — Прим, перед.), и дети подхвати-
ли «Vive la Reine d’Angleterre!» (Да здравствует королева Англии
(фр.). — Прим, перед.). Потом я воскликнул «La France — mere de
f-' tons les artistes!» (Франция — мать всех художников! (фр). —
Прим., перед.)', и наконец «Le President de la Republique!» (Прези-
дент Республики (фр.). — Прим, перед.) — я подумал, что так будет
лучше. Дети закричали хором «Vivent le President de la Republique et
Monsieur Melmoth!!!» (Да здравствует президент Республики и мсье
Мельмот. — Прим, перед.). Так мое имя встало в один рад с именем
Президента.
7^3
ГЛАВА IV
Мы начали в 4.30, закончили к 7 часам, мы играли в разные игры,
а перед уходом я вручил каждому коробочку с юбилейным тортом,
подписанную и украшенную ленточкой.
Похоже, они двинулись всей процессией в Берневаль-ле-Гранд,
прошли мимо дома Мэра с криками «Vive Monsieur Le Maire! Vive
la Reine d’Angleterre! Vive Monsieur Melnioth!» — мое новое поло-
жение приводит меня в трепет.
Когда я стал больше понимать по-итальянски, то смог
следить за ходом церковной службы. Тогда меня поразило
одно понятие, по-итальянски оно называлось immodesta (не-
скромность (ит.). — Прим, перев.) и причислялось к са-
мым серьезным грехам, какие только мог совершить чело-
век, по сути, к смертным грехам. Я постепенно осознал, что
этот грех состоял в обнажении собственного тела, и это
привело меня в совершенное замешательство. В своей дет-
ской чистоте и невинности мне не приходило в голову, что
видеть обнаженное тело, чужое, а уж тем более свое, расце-
нивалось как грех. Я допускал неловкость подобных ситуа-
ций, но не греховность. Я впервые ощутил зло так близко.
Не могу представить ничего, более тонкого и действенно-
го, что пробуждало бы в ребенке нездоровое любопытство
в отношении собственного тела и его назначения.
Мой духовный наставник серьезно выслушал мой рассказ
о том, что в английских школах мальчики мылись наги-
шом все вместе, а иногда к ним присоединялись и учителя.
Он в ужасе всплеснул руками и произнес: «Peccato mortale!»
(смертный грех (ит.). — Прим, нерев.). Я пришел в отчая-
ние от понимания того, что совершал бесчисленное множе-
ство смертных грехов в течение нескольких лет, но добрый
священник заверил меня: раз я не знал об этом грехе, то и
не совершал его, но впредь должен быть более осторожен.
Мои надежды на спасение чуть было не рухнули. Чтобы из-
бежать этого впредь, в течение нескольких следующих при-
ездов домой я отказывался раздеваться при брате, а когда
он раздевался, я выходил, за что совершенно справедливо
получил прозвище невыносимого педанта.
Наконец-то наступили каникулы. Почти все мальчики
возвращались на каникулы в Италию, а поскольку многие
jUohcuo)
из отцов иезуитов уезжали в Рим, то им было не сложно
проводить меня до Нерви, который находился на прямой
железнодорожной ветке от Монако до Рима. На следую-
щий же день мы с мамой уехали во Фрайбург-им-Брейсгау.
Сирил уже ждал нас там, он приехал один из Гейдельберга.
Все вместе на разных видах транспорта мы добрались до не-
большой деревушки Хохеншванд, расположенной на одной
из возвышенностей Шварцвальда.
В Хохеншванде мы провели месяц. Славное время, за-
помнившееся мне цветами и грозами. Леса и луга потряса-
ли своим многоцветьем, мы возвращались в отель с огром-
ными охапками цветов и украшали ими мамину комнату.
И грозы были грандиозными. С той поры я перестал их
бояться: тот, кто пережил настоящую грозу на высотах
Шварцвальда, теряет всякое уважение ко всем остальным
грозам. Я помню одну, особенно сильную, когда удары гро-
ма раздавались один за другим без всякого перерыва прямо
над нашими головами, сливаясь в непрерывный рев, а мол-
нии сверкали по всему небу, как вспышки старого кино-
проектора. Все жители сбежались в церковь в уверенности,
что настает Судный день. У мамы всегда в грозу ужасно
болела голова. Она закрылась в спальне, задернула шторы и
легла спать, а мы с братом стояли у окна и смотрели, как
молнии играют вокруг громоотвода на шпиле храма, во-
круг телеграфных столбов, вокруг смотровой площадки, где
в хорошую погоду туристы любуются закатом. Это не было
бравадой, нам правда нравилась гроза.
Тогда, на каникулах, Сирил научил меня кататься на ве-
лосипеде. Поначалу я долго не мог освоиться, а потом по-
ехал по дороге, спускавшейся вниз по крутому склону и
на выезде из деревни потерял контроль над велосипедом.
Я летел вниз, вниз, вниз, пока не врезался в деревянный за-
бор на повороте. Я перелетел через забор и упал на кукуруз-
ное поле, к счастью, отделавшись несколькими синяками
и царапинами, а вот велосипед восстановлению не подлежал.
Хохеншванд расположен на высоте 3300 футов над уров-
нем моря, на такой высоте в сентябре уже начинает хо-
лодать, и мы решили вернуться во Фрайбург и провести ос-
таток каникул с Блэкерами. Там, во Фрайбурге, я впервые
/25
ГЛАВА IV
в жизни преступил закон. Гордый тем, что научился катать-
ся, я упросил маму взять для меня велосипед в аренду. До-
вольный, я гонял по тротуарам, пока полицейский не пре-
градил мне путь. Он спросил мое имя и адрес. Как оказа-
лось, с появлением автомашин, количество велосипедистов
на тротуарах резко увеличилось, и власти приняли реше-
ние езду на велосипедах по тротуарам запретить. Конеч-
но, я не попал под суд, но был оштрафован на пять ма-
рок, сумма, по тем временам для меня огромная, особенно
если учесть, что заплатить мне пришлось из собственного
кармана.
Каникулы пролетели как одно мгновение, и мы с Сири-
лом разъехались по своим школам. Перспектива безвылазно
просидеть следующие десять месяцев в колледже делла Ви-
зитацьоне совсем меня не привлекала. Чувствуя себя словно
у входа в бесконечный и мрачный тоннель, я написал маме
жалобное письмо с просьбой забрать меня из колледжа.
Я пользовался преимуществом перед другими мальчиками
в колледже, потому что был единственным, чьи письма
не прочитывались перед отправкой. На самом деле причина
была простой: я писал по-английски. Вся переписка про-
сматривалась, но поскольку в колледже никто не знал анг-
лийского, то мои письма единственные отправлялись как
есть. А запретить мне писать маме и брату тоже не могли.
Мама в ответ прислала мне утешительное письмо, я быстро
успокоился и втянулся в обычный школьный распорядок.
Мамино здоровье стремительно ухудшалось, прожива-
ние в гостиницах в Нерви стало ее угнетать. Кроме того,
она хотела создать что-то наподобие дома, чтобы сыновьям
не приходилось проводить каникулы, переезжая из гости-
ницы в гостиницу. Узнав, что на вилле Эльвира в Больяско,
в двух шагах от Рани, сдается в аренду квартира, мама сняла
ее на два года. Там, в первый раз после отъезда из Лондона,
она почувствовала себя счастливой. В письмах того периода
мама часто рассказывала о своих многочисленных занятиях.
Кроме Рани у нее появился целый круг друзей; она нашла
слугу, итальянца, который ее боготворил и ревностно сле-
126 дил, чтобы все в доме работало, как часы.
Монако
Сирил навестил маму в рождественские каникулы, я же
должен был оставаться в Монако и участвовать в празд-
ничных службах. Помню, как мне было мучительно стыдно,
когда я заснул на одной из ночных служб в Рождествен-
ский сочельник. Меня отнесли на руках в постель. Мне было
всего лишь одиннадцать лет, и я встал в семь утра, если не
раньше в то утро, но я думал, что если бы у меня было боль-
ше веры, или если бы я смог лучше проникнуться величием
службы, то этого бы не случилось.
Чтобы восполнить мне отсутствие рождественских ка-
никул, мама приехала в Монако на неделю в середине фев-
раля. Она обращалась со мной даже теплее, чем обычно,
все время мы проводили вместе. Мама даже получила для
меня увольнительное разрешение ночевать за пределами
колледжа, мы поселились вместе в отеле Бристоль. В кон-
це недели, когда один из наставников пришел за мной,
чтобы забрать меня в колледж, мама заплакала. Но ни она,
ни я в тот момент не знали, что это была наша последняя
встреча.
Ее здоровье становилось все хуже. Домашние проблемы
подорвали ее силы, а последствия падения с лестницы в доме
на Тайт-стрит оказались серьезнее, чем представлялось по-
началу. У мамы развился паралич позвоночника и правой
руки. Несколько последних месяцев ей было очень трудно
писать, и она стала использовать пишущую машинку для
личной переписки. Но однажды, в начале апреля, я полу-
чил от нее длинное письмо, написанное от руки, которое,
без сомнения, стоило ей огромных усилий. В письме она
упоминала отца. Она писала: «Постарайся не судить папу
слишком строго; помни, что он твой отец и он любит тебя.
Все его проблемы рождены ненавистью по отношению к его
собственному отцу; и за все, что он сделал, он уже дорого
заплатил». Это было ее последнее письмо ко мне. Вскоре
после этого письма, она переехала в лечебницу в Генуе, где
ей должны были сделать операцию, чтобы снять нагрузку
с позвоночника, причинявшую ей нестерпимую боль. Оба,
и Рани, и мой дядя, позже говорили мне, что мама не до-
гадывалась о приближающейся смерти. Но все же содержа- 727
ГЛАВА IV
ние последнего письма убеждает меня в том, что она пред-
чувствовала скорое освобождение от земных страданий.
В один из дней мой духовник, отец Страделли, пригла-
сил меня в свой кабинет. Вечерело, я подошел к его столу
и остановился, он спросил меня: «Мой мальчик, ты знаешь,
что твоя мама тяжело больна?» Я не знал, о чем он хочет
мне сказать, но интуиция мне подсказала страшную правду:
«La mia madre ё morta?» (Моя мама умерла? (ит.). —
Прим, нерев.). Отец Страделли помолчал, взглянул на меня
и сказал «Si, fanciullo»38 (Да, мальчик (ит.). — Прим, пе-
рев.). Я заплакал, а потом спросил об отце, я хотел знать,
где он. Наставник покачал головой и ответил, что не знает.
И опять руководствуясь интуицией, я задал вопрос: «Он
был в тюрьме, правда?» Опять молчание и затем ответ:
«Да. Но сейчас он на свободе». Долгое время я подозревал,
что отец в тюрьме, но никогда напрямую не спрашивал
об этом. Теперь же я удостоверился в своих догадках. Ка-
кое же облегчение мне принесли слова: «Но сейчас он на
свободе». На самом деле, он был на свободе уже почти год
и жил в то время в Неаполе.
Моя печаль по маме была искренней и глубокой. Я бого-
творил ее, с ее смертью, казалось, вся тяжесть этого мира
легла мне на плечи. Естественно, я искал ответа на вопрос,
может ли она, протестантка, быть допущена на Небеса.
Отец Страделли немедленно заверил меня, что может, и что
так оно и есть.
Первым делом я сел и написал письмо брату. К сожа-
лению, оно не сохранилось, но у меня есть письмо, которое
брат написал мне в то же самое время:
Дорогой Вивиан, как же это ужасно. Бедная, бедная мама! Не мо-
гу в это поверить. Она ведь всегда была рядом. Что же мы будем
делать на каникулах без мамы? Я вчера был в театре, мне очень по-
нравилось. Я купил револьвер. Он делает шесть выстрелов подряд.
Я заплатил за него 12 марок. Я купил его четыре недели назад, когда
мама прислала мне десятку за то, что я стал по учебе лучшим в клас-
се. Не забывай о маме и помни, что она видит все, что ты делаешь.
Твой любящий брат Сирил.
Лучшие слова о маме я нашел у Роберта Шерарда в его
128 книге «Жизнь Оскара Уайльда»:
Монако
Смерть разрешила Констанцию Уайльд от уз этого мира, оказав-
шегося слишком жестоким, для такого простого и доброго человека,
долго болевшего и никогда до конца не оправившегося от катастро-
фы, разрушившей ее семейную жизнь. Она умерла в Генуе через год
после освобождения мужа из заключения. Это была простая, краси-
вая женщина, слишком добрая, слишком хорошая для роли, которая
была уготована ей судьбой. Ее смерть отозвалась горем в любящем
сердце О.у. и усугубила его отчаяние. Его чувство к ней было чистым,
глубоким и трепетным.
На следующий день после того, как я узнал о смерти
мамы, вся школа выезжала на экскурсию. Меня тоже реши-
ли взять, надеясь, что поездка отвлечет меня от горя. Я по-
мню, что чувствовал себя в тот день невероятно далеким от
всего, что происходило вокруг меня, словно бы пустым, поч-
ти бестелесным. Я еще до конца не понял, как невероятно
много я потерял с уходом матери. У нас с братом всегда
было мало общего, но с того дня мы, как Мясник и Бобер
из «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла «по необходимо-
сти, не по доброй воле, шли плечом к плечу».
Через две недели, завершив все необходимое по органи-
зации маминых похорон, ко мне из Генуи приехал дядя
Отто. Он был добр и участлив, как обычно, однако, в этот
приезд он был погружен в собственное горе, причиненное
ему утратой любимой сестры, вместе с которой он вырос.
Кроме того, в Бевэ его ждала жена и дети, к которым он
спешил вернуться.
Пришли письма и от маминых родственников, сообщав-
ших, что они брали нас с братом под опеку. Я думаю, что
родственники были искренне тронуты трагическими обсто-
ятельствами, в которых мы с братом оказались, но также
чувствовалось их некоторое недовольство и озабоченность
нашей неблагополучной наследственностью по отцовской
линии.
Вся школа сопереживала мне, почти месяц с меня ни-
чего строго не спрашивали, не давали серьезных заданий
и водили на прогулки, как только у кого-нибудь из отцов-
иезуитов выдавалась свободная минута.
Незадолго до смерти мамы была опубликована «Балла-
да Редингской тюрьмы»39. Я не видел этого произведения 729
ГЛАВА IV
вплоть до поступления в Кембридж в 1905 году. Думаю, что
мама ничего о нем не знала. Пелена молчания вокруг отца
сделала свое дело — по всей видимости, никто не упоми-
нал о балладе при маме.
Основным моим занятием на какое-то время стала борь-
ба за возможность продолжить религиозное образование.
О том, чтобы остаться в Монако, не было и речи; но рек-
тор колледжа делла Визитацьоне написал ректору католиче-
ского колледжа Стонихерст в графстве Ланкашир и получил
в ответном письме буклеты и брошюры, которые я взял
с собой, возвращаясь в Англию.
Когда все разъехались на каникулы, я остался в коллед-
же, ожидая указаний от родственников относительно моей
дальнейшей судьбы. А потом незнакомый отец-иезуит отвез
меня в Англию. По дороге он беспрестанно читал молит-
венник и говорил со мной, только если я обращался к нему
с вопросом.
ГЛАВА V
возвращение
из ссылки
возвращении в Лондон я остановился
в доме маминой тетушки, миссис Нейпир, проживавшей
в районе Коттесмор Гарденс, Кенсингтон, с дочерью Элизой,
которую мы с братом обычно называли Лиззи. Отец-иезу-
ит, сопровождавший меня в дороге, доставил меня до две-
ри и на этом откланялся.
Эти две женщины стали для нас с братом in loco paren-
tis* У нас был и официальный опекун, распоряжавшийся
небольшим поместьем, которое осталось нам в наследство
от мамы и обеспечивало продолжение нашего образования;
прочие же обязанности, связанные с нашим воспитанием,
он не воспринимал всерьез. Мы его практически не виде-
ли, всю заботу о нас он переложил на миссис Нейпир и ее
дочь. Кроме того, мы числились под опекой канцелярского
суда, впрочем, это ничего не меняло. Судью, к которому мы
были официально прикреплены, звали мистер Джастис Ке-
кевич. Я видел его только один раз: он пригласил нас с бра-
том в свой кабинет в Линкольн Инн и прочитал небольшую
лекцию о правилах поведения.
Моя двоюродная бабушка Мэри Нейпир была очень эру-
дированным человеком, круг ее интересов был очень широк
и включал, кроме всего прочего, вопросы политики. Она
была страстным либералом. Рожденная еще во времена прав-
ления Вильгельма IV, внешне она напоминала королеву Вик-
торию. У нее было семь детей, все они уже достигли зрелого
737
Вместо родителей (лат.). — Прим. ред.
ГЛАВА V
возраста; на этом она считала свой долг перед человечест-
вом выполненным. Ее жизнь была устроена так, как ей
было удобно и приятно, и ничто не могло нарушить сло-
жившегося порядка. Все наше воспитание легло на плечи
Лиззи, ангельской женщины строгих правил, с чрезвычайно
сильным чувством ответственности.
Обе леди боготворили маму, но тень отца не давала им
покоя, что-то в нас пугало и настораживало их, заставляя
пристально следить за каждым нашим шагом, мы же были
двумя самыми обычными мальчишками, хотя и несчастны-
ми. У семьи Нейпир были шотландские корни, что состав-
ляло предмет их гордости. Мы же с братом были наполови-
ну ирландцами, и это ни в коей мере не помогало наладить
контакт. Нам строго-настрого запретили упоминать ирлан-
дских предков, потому что это могло раскрыть наше проис-
хождение.
Коротко подстриженный, в необычной для Англии школь-
ной форме, я, должно быть, представлял странное зрелище
для моих опекунш, так любивших все привычное и тради-
ционное. Интересно, что подумал бы отец, если бы встре-
тил меня в таком виде. Мой багаж был не менее странным:
школьная форма, запасная пара резиновых ботинок, несколь-
ко итальянских учебников, несколько разрозненных пред-
метов белья. Из той одежды, что покупали мне в Англии,
я давно вырос.
А еще я был счастливым обладателем краба, моего вер-
ного друга. Весь путь из Монако до Лондона мы проделали
вместе, и если в начале пути он был еще вполне живым, то
к концу дороги — безвозвратно мертвым.
Процесс моего превращения в обычного английского маль-
чика начался сразу по приезде: мне пришлось освежить ста-
рые привычки, вновь пересмотреть свои взгляды и ценно-
сти. Но для начала был полностью обновлен мой гардероб,
и это мне, конечно же, очень понравилось. Сирил приехал
на несколько дней позже, потому что до последнего наде-
ялся, что у кого-нибудь появится возможность его отвезти.
В конце концов, ему все же пришлось проделать весь путь
от Гейдельберга до Лондона в одиночку, а для тринадцати-
732 летнего мальчика это серьезное испытание смелости и са-
/Зозв/шщение из ссылки
мостоятельности. Мне же эта задержка сослужила добрую
службу. Если бы мы приехали в один день, то мне бы до-
стались поношенные вещи брата, а так мы оба получили об-
новки.
Я, конечно же, попросил вернуть мне старые игрушки.
Я думал, что они дожидаются меня в Англии, и как же
я был разочарован, когда понял, что они окончательно по-
теряны. Я был не просто расстроен, но страдал от острого
чувства несправедливости. Это были мои личные игрушки,
никто не имел права их терять, а тем более, ими распоря-
жаться. Лишать ребенка его любимых игрушек так же жес-
токо, как нарушать данное ребенку обещание. Это подрыва-
ет его веру в людей. В этом случае родственники, бесспорно,
не были виноваты в пропаже игрушек, и скорее всего, они
страдали оттого, что не могли мне объяснить всех обстоя-
тельств.
На первом этаже дома в Коттесмор Гарденс была сто-
ловая, служившая также библиотекой. Там я нашел книгу,
которую не видел больше трех лет, это был «Счастливый
Принц». Я очень обрадовался, увидев ее на полке, но ког-
да взял книжку в руки, то пришел в ужас — имя Оскара
Уайльда было стерто с обложки, а на титульном листе оно
было заклеено липкой бумагой. Это заставило меня снова за-
думаться о том, что же на самом деле произошло.
Вернувшись в Англию, я потратил немало усилий, чтобы
убедить моих до мозга костей протестантских родственни-
ков разрешить мне продолжить католическое образование.
Незадолго до смерти мама написала брату:
Вивиан как никогда воодушевлен католичеством; это религия,
основанная на законе и дисциплине, а поскольку Вивиану нехвата-
ет ни того, ни другого, то думаю, что это увлечение пошло бы ему
на пользу.
Как я уже упоминал, в колледже в Монако мне так и
не разрешили принять католичество, и это меня очень рас-
страивало. Итальянские мальчики принимают первое при-
частие в возрасте восьми-девяти лет, мне же не разрешали
причащаться вместе со всеми. Правда, со временем мне по-
зволили исповедоваться, ведь если бы не это, то я просто до-
733
ГЛАВА V
вел бы себя до психического расстройства, постоянно чув-
ствуя, что мои грехи накапливаются, а я лишен возможно-
сти очиститься.
Я был настолько религиозен в то время, что смотрел
на людей, живущих в миру, с жалостью. Я искренне удив-
лялся, что люди могут быть настолько слепы в отношении
собственной участи, чтобы не стремиться стать священни-
ками. И даже белое духовенство вызывало во мне некие по-
дозрения. Для меня не существовало полутонов; я не при-
знавал отступлений от церковного порядка. Я был уверен,
что обязательно стану иезуитом, когда вырасту.
По приезде в Лондон, я первым же делом передал Лиззи
проспекты колледжа Стонихерст, которые мне дали в Мо-
нако. Я был готов к долгой борьбе, но, видимо, мамино ре-
шение отправить меня учиться в Монако и мое серьезное
увлечение католичеством сыграли свою роль. Опекунши ска-
зали мне, что как только закончатся каникулы, я отправлюсь
в Стонихерст.
В то время как меня заботила возможность продолжения
учебы в католической школе, родственники больше пере-
живали о том, как бы стереть из нашей памяти даже мель-
чайшие воспоминания об отце и устранить любые зацеп-
ки, которые могли бы выдать нашу принадлежность к роду
Уайльдов.
Первым делом, нам дали понять, что отца нет в живых.
Нам не сказали об этом напрямую, ведь это было бы ло-
жью, а я уверен, что никто из родственников в своей жиз-
ни не произносил заведомой лжи. Но, тем не менее, такое
впечатление у нас создалось, и поскольку нас не разубежда-
ли, то мы приняли это как данность. Нам вновь напомнили,
что мы не должны упоминать имени отца и уж тем более
говорить о том, кем он нам приходится.
Дальше нас решили разлучить друг с другом. Намного
легче хранить секрет в одиночку. Если рядом есть еще кто-то,
кто знает твою тайну, то всегда существует опасность слу-
чайно выдать себя.
Подозреваю, что именно по этой причине, а не только
потому, что я был откровенно несчастен в Германии, меня
/_?7 отправили в Монако, а Сирила оставили в Гейдельберге. Все
/Зозё^гащение из ссылки
решения в отношении нас принимались своего рода семей-
ным советом. И в том, что я был отправлен в католический
колледж с указанием не принимать меня в ряды католи-
ков, мне видится своеобразный компромисс между реше-
нием семейного совета и велениями протестантской совести
его членов. В Стонихерсте такой компромисс поддерживать
было уже невозможно. И тот факт, что мы с братом теперь
принадлежали к разным ветвям христианства, был замеча-
тельным предлогом нас разлучить.
С раннего детства Сирил мечтал о флоте. Но на флот он
не прошел, это стало еще одним ударом для его детской гор-
дости. Тогда он поступил в Рэдли с тем, чтобы потом пойти
в армию, которая, в отличие от флота, не была столь раз-
борчива в отношении новобранцев.
Остаток каникул мы провели в обществе одного из сы-
новей бабушки Нейпир, солдата регулярной армии, размес-
тившегося вместе со своей частью в городе Уэймут, графство
Дорсет. Мы с ним очень подружились. Бывало, он вставал
на нашу сторону, когда женщины, его мать и сестра, не по-
нимали нас, мальчишек. Фраза «женский пол страшней
мужского» (Строчка из стихотворения Редьярда Киплинга
«The female of the species is more deadly than the male». —
Прим, перев.) была особенно верной в применении к Анг-
лии конца девятнадцатого века. Мужчины были в целом
более терпимыми и смотрели на вещи шире, но они не от-
важивались выступать с собственным мнением, поскольку
викторианский матриархат был в то время на подъеме.
Строгие правила и ограничения все больше ужесточались
в попытках пресечь либеральные настроения прогрессив-
ных представителей общества во главе с Принцем Уэль-
ским. Женщины твердой рукой заправляли всеми более или
менее значимыми делами. Одно слово из уст почтенной ста-
рой леди, и незамужняя девушка, или даже молодая мать
семейства, безжалостно выдворялась из светского круга, и
с этого момента ее переставали принимать в обществе.
Мужчинам было проще, они могли делать все, что угодно,
если только вели себя при этом достаточно скрытно и осмот-
рительно. Тем не менее, даже мужчины опасались ненаро-
ком затронуть интересы влиятельных матрон.
755
ГЛАВА V
Каникулы закончились, и мы с Сирилом разъехались: он
в Рэдли, я в Стонихерст. После тех каникул мы практически
не встречались. Семья с успехом разлучала нас, пользуясь
различиями в нашем религиозном воспитании как пред-
логом. Эта причина кажется еще более надуманной, если
учесть, что я проводил большую часть каникул с протестант-
скими семьями. Думаю, мои родственники просто боялись
забирать меня к себе надолго. По их мнению, от мальчика,
воспитанного отцами-иезуитами и воспринявшего так мно-
го от католиков, можно было ожидать чего угодно. Они счи-
тали, что два года, которые я провел, обучаясь в Италии, из-
менили меня в худшую сторону.
Еще одной причиной не давать нам быть вместе, было то,
что мы не слишком хорошо ладили. Но ссорились мы не боль-
ше, чем любые другие братья, и если бы мама была жива,
то мы непременно проводили бы каникулы вместе. И хотя
мы почти не встречались, родственники никак не могли по-
мешать нам писать друг другу. Мы регулярно переписыва-
лись и строили планы нашей встречи.
Бедный Сирил! Его детство было гораздо более несчаст-
ным, чем мое. Я терзался сомнениями, он же был раздавлен
знанием, которое оказалось тяжелее, чем он мог перенес-
ти. С того самого момента, как он узнал подоплеку плаката
с Бейкер-стрит, он пытался сформулировать свою жизнен-
ную позицию, и со временем ему это удалось. Он намекал
мне на это несколько раз, но впервые ясно изложил в пись-
ме из Индии в июне 1914-го, когда ему было двадцать де-
вять лет. Вот что он написал мне в ответ на письмо, в кото-
ром я спрашивал его про детство:
Вернувшись в Англию в 1898 году, я более ясно осознал наше по-
ложение. Постепенно мною овладело желание вернуть утраченное.
К 1900 году это желание окрепло и было принято мною как цель
жизни. Я говорил об этом Россу много лет назад. Я говорил ему,
что своими невероятными усилиями и самоотверженной работой он
практически осуществил то, что намеревался сделать я. Но исполнить
все до конца было ему не под силу. Все эти годы я жил одним же-
ланием — стереть позорное пятно, восстановить, если возможно, ка-
кими-то своими делами то доброе имя, которое некогда пользовалось
почетом и уважением в родной стране. Чем больше я думал об этом,
136
/Зозв/гсиценме из ссылки
тем больше укреплялся в мысли, что я должен быть прежде всего
мужчиной. Никаких причитаний декадентствующего художника, из-
неженного, женоподобного эстета, слабовольного дегенерата. Это пер-
вый шаг. Этому я отдал много сил, я трудился, не щадя себя. Когда
я в прошлом году месяц за месяцем изнурял себя на том ужасном
Тибетском плато, когда я час за часом, день за днем пробирался че-
рез непроходимые и опасные земли, когда я лежал один, изможден-
ный и больной дизентерией, я неизменно помнил о своей Цели, и ее
голос звучал у меня в голове: «Это Дело твоей жизни, это твое Пред-
назначение!». Много лет назад я усвоил печальную истину, сформули-
рованную в шекспировском «Гамлете»:
Намеренья, у памяти рабы,
Сильны рожденьем, прочностью слабы*
Это было моей целью на протяжении шестнадцати лет. Это ос-
тается моей целью и сейчас. Я часто отступал. Я отчаивался, прокли-
нал свою судьбу, покланялся ложным богам. Но эта цель и сейчас
со мной. Я не бездумный, увлеченный страстями, безответственный
герой. Я живу умом, а не чувствами. И я не желаю для себя лучшей
участи, чем умереть в достойном сражении за моего Короля и мою
Страну.
Я привел эти строки, чтобы показать, какой железный
стержень вошел в его душу. Его школьные успехи красноре-
чиво свидетельствуют, что ему действительно удалось избе-
жать обвинений в изнеженности и женоподобности.
В колледже Рэдли, известном своими спортивными до-
стижениями, он был среди первых спортсменов и всегда
выделялся на фоне мальчиков его возраста. В 1902 году, в по-
следний год его обучения в Рэдли перед зачислением в Ко-
ролевскую Военную Академию в Вулидже, Сирил выступал
за свой колледж в гребной гонке в Хенли, ему тогда было
семнадцать. Команда Рэдли победила в первом туре, обойдя
противников из колледжа Джизес, которые замыкали чет-
верку сильнейших среди всех команд Кембриджа. Во вто-
ром туре Рэдли уступил колледжу Юниверсити, чья команда
была лучшей в Кембридже и стала в итоге победителем этих
соревнований. В репортаже о гонке говорилось: «По общему
мнению, загребной команды Рэдли был одним из лучших
в сегодняшней гонке и показал великолепный для своего воз-
раста результат». В том же году брат был первым в ежегод-
* Шекспир У Гамлет. Пер. А. Радловой. — Прим, перев. 737
ГЛАВА V
ных соревнованиях в беге на милю, на полмили и в беге
с препятствиями и получил серебряную медаль как victor 1и-
dorum (победитель в игре (лат.). — Прим, перев.). Он
был лучшим пловцом колледжа. В Рэдли он, к тому же, был
префектом и старостой в цэуппе.
Те, кто учился вместе с братом, к примеру, Николас Хан-
нен и Луи Уилкинсон, уверяли меня, что никто из мальчи-
ков в школе даже не догадывался о том, кто был его отцом.
На самом деле, мы были вынуждены выходить в плавание
под чужими флагами, и это мешало нам заводить настоя-
щих друзей в школьные годы, поскольку залогом крепкой
школьной дружбы обычно бывает полное доверие и отсут-
ствие секретов между друзьями.
По сей день в официальном Списке учеников Рэдли, ко-
торый периодически пополняется, переиздается и содержит
сведения обо всех, кто когда-либо посещал колледж, имя
моего брата единственное, после которого слова «сын тако-
го-то» пропущены40.
В 1905 году брат пришел первым в забеге на милю и две
мили в соревнованиях между Вулиджем и Сэндхерстом —
один из редких случаев, когда Вулидж разбил Сэндхерст.
Позже он выступал в качестве загребного в составе четвер-
ки от полка Королевской Артиллерии в гребных гонках в
Хенли. В то время он был курсантом Королевской Военной
Академии, «Shop», как ее неофициально называли.
Несмотря на всю свою образованность, Сирил делал мно-
жество орфографических ошибок. Изучение правописания
он считал занятием педантов и пустой тратой времени. Од-
нажды я не выдержал и указал ему на то, что слово комар
по-английски нужно писать «gnat», а не «knat». На что он
мне ответил: «Какая разница? Ты ведь понял, что я хотел
сказать, а он не перестал кусаться». Мама, расстроенная
множеством ошибок, составляла для Сирила целые списки
слов, которые он писал неправильно. В одном письме она
предостерегала брата, что он рискует не получить допуск
к экзаменам из-за плохой офрографии. Иногда его письма
было сложно понять именно из-за ошибок в написании. Он
писал «were» (был), вместо «where» (где); «couch» (ди-
ван), вместо «cough» (кашель); пропускал букву «р» в гла-
Зозв[ющение из ссылки
голе «stopped» (остановился); корень слова «nuisance» (не-
приятность) писал через «new-» (новый).
Когда брат был зачислен в армию, я стал видеть его еще
реже; по сути, последний раз мы виделись за три года до его
смерти, незадолго до его отъезда в Индию в составе артил-
лерийской бригады. Он не пользовался особой популяр-
ностью среди других курсантов, считавших его высокомер-
ным и нетерпимым. Он не поддерживал обычные, ничего
не значащие разговоры, большей частью вертевшиеся вокруг
спорта, не интересовался сплетнями. Курсанты не могли
взять в толк, зачем он в свой законный отпуск путешество-
вал по Европе, изучал архитектуру, посещал художествен-
ные галереи, вместо того, чтобы охотиться, стрелять, ходить
на яхте или рыбачить. Он давал всем понять, что презирает
легкую атлетику, считая ее не более, чем способом поддер-
жать форму, но учитывая его спортивные достижения, ни-
кто не мог сказать, что он ругает то, что самому недоступ-
но, как лиса из басни Эзопа, которая называла виноград
кислым. Кроме того, он часто уезжал из части на спецзада-
ния, иногда его не бывало неделями. Исходя из того, что
он знал немецкий как родной, умел грамотно составлять
чертежи и иногда отращивал бороду, можно легко предста-
вить, какой характер носили его спецзадания.
В 1913 году Сирил был отправлен в одиночную шести-
месячную экспедицию, которая заканчивалась переходом
до Пекина через Тибет. В июне он прислал мне открытку
из Леха, франкированную маркой, стоимостью в одну анну
с портретом королевы Виктории, возможно, эта марка оста-
лась еще от экспедиции Янгхасбенда. А в августе я получил
от него длинное письмо из Балтистана. Это письмо пред-
ставляет собой необычное сочетание описаний природы,
философских замечаний и исследований самого себя, его со-
держание так характерно для Сирила, что, я думаю, было
бы уместно привести здесь небольшой отрывок. В начале
письма он упоминает о нескольких моих рассказах, напеча-
танных в газете «Морнинг Пост», и следом описывает пер-
вый, только что завершенный этап своего путешествия. Вот
что он пишет:
/39
ГЛАВА V
Природа смеется над нашими попытками передать ее красоту
словами. Самое лучшее, что у нас получается, это безжизненное опи-
сание застывшей картинки. Стоит мне сесть и попробовать выразить
переполняющие меня эстетические переживания, как я понимаю,
что мне не хватает слов. Слова могут передать суть идеи, понятия;
на слова опирается логика, наука. Но они бессильны, когда нужно
поймать дыхание жизни, они могуть только дать подсказку, намек
на тонкое чувство. Иногда мне кажется, что вот, я нашел фразу, ко-
торая выражает именно то, что нужно. Но уже через минуту я пони-
маю, что эта фраза стара, затерта и частыми повторами превращена
в стереотип.
И все же, эти фразы оказываются самыми подходящими. Au fond,
в общем и целом, человечество было и остается одинаковым. Способ-
ность к аналитическому осмыслению присуща всему человеческому
роду. Эстетика же, как убеждает нас своей печальной логикой Кроче,
есть одновременно и восприятие, и выражение. Основные свойства
жизни и природы отражены в знаниях, общих для всего человечества.
Если мы пойдем еще дальше и согласимся с Бергсоном, если мы при-
мем его понимание Времени и Пространства, мы придем к мысли
о тщетности поиска новых путей описания Природы во всех ее мно-
гогранных проявлениях. Нам не дано изменить Природу, хотя мы
можем изменить восприятие Вселенной человеческим умом. Я ду-
маю, Бергсон вынес на обсуждение самый верный и самый тонкий
материализм и эгоизм. Не менее интересные выводы можно сде-
лать из его теории о двигательной активности, дающей объяснение
очевидному парадоксу, который заключается в том, что человечество
способно развиваться и развивается практически без помощи Фило-
софии.
Говорят, и совершенно справедливо, что человек действующий —
это слуга и исполнитель для человека думающего, как Робеспьер для
Руссо. Ясно видно, что мысль, а не привычка и не рефлекс, пред-
шествует действию, мысль в данном случае используется нами в зна-
чении «выбор» или «суждение». Такая мысль рождает истинное дей-
ствие, а не теоретическое размышление. Мне думается, что Contrat
Social' — произведение часто цитируемое, но редко читаемое —
было лишь предлогом, доказательством post facto, этаким политиче-
ским выражением отношения к состоянию вещей, отношения уже
проявившегося, рожденного не абстрактными рассуждениями, но
самой жизнью.
Мы часто переосмысливаем свое прошлое подобным образом;
на самом деле, когда мы в настоящем сталкиваемся с чем-то, что
уже когда-то случалось, то мы, движимые целью вывести закономер-
ность, найти общее, ipso facto*' перестраиваем наши воспоминания
* Руссо Ж.-Ж. Общественный договор («Le Contrat social», 1762). —
Прим, перев.
/40 **В силу самого факта (лсгот.) — Прим. ред.
8оз(?/гащение из ссылки
о прошедшем, пересматриваем наши прежние суждения в свете но-
вого опыта.
Такие вот пустые размышления занимают меня, однако, они ред-
ко становятся темой для письма. Надеюсь, у тебя все благополучно.
Твой любящий брат Сирил.
Сирил задолго предвидел Первую Мировую войну. Он
хорошо понимал международную политику, как мне рас-
сказывал один из офицеров, служивший вместе с ним в Ин-
дии, когда на службе объявили об убийстве эрцгерцога Фер-
динанда, Сирил во всеуслышание заявил: «Это значит, что
в течение шести недель в Европе начнется война, в кото-
рую будут втянуты Англия, Франция, Германия и Россия».
«Откуда такая уверенность?» — спросил его командир пол-
ка. «Я проводил специальное исследование по европейской
политике». «Замечательно, но готовы ли Вы побиться об за-
клад?» «Конечно», — ответил Сирил. «Пять фунтов», —
предложил командир. «Нет, не стоит тратить время. Готов
поставить пятьдесят». Командиру было неловко отступать,
так брат выиграл пятьдесят фунтов.
Ближе к концу августа 1914 года Сирил получил сокру-
шительное известие, что их артиллерийской бригаде прика-
зано оставаться в Индии и обеспечивать оборону в случае
возможного вторжения. В то время считали, что при суще-
ствовавших видах вооружения война не может продлиться
больше трех-четырех месяцев, поэтому у тех, кого остав-
ляли на выжидательных позициях, казалось, не было шан-
сов принять участие в военных действиях. Брат, подключив
все возможные связи, добился для себя перевода из ар-
тиллерийской бригады в отряд кавалерии, отправлявшийся
из Индии во Францию для участия в сражениях. Перевод
стоил ему звания и девяти лет службы, поскольку в новый
полк он был зачислен младшим офицером. Такой поступок
сам по себе гворит о том, какие цели ставил перед собой
брат. В конце концов планы изменились, и все военные час-
ти Индии были отправлены на фронт, а на их позиции при-
слали из Англии солдат Территориальной армии. Брат при-
был во Францию с мирутской дивизией в 1914 году, а 9 мая
1915 года он был убит немецким снайпером.
/7/
ГЛАВА V
Когда я получил известие о его смерти, то сам был на
форнте, в каких-то трех милях от него. О смерти брата я уз-
нал из письма семейного адвоката, поскольку брат указал
его адрес для экстренных сообщений.
Когда Сирил учился в Рэдли, я был в подготовительной
школе при колледже Стонихерст. Школа находилась в миле
от колледжа и называлась Ходдер Плэйс. Фотографии с про-
спекта рождали в моем воображении романтические про-
сторы Стонихерста, в противовес зажатому со всех сторон,
тесному колледжу делла Визитацьоне. На деле же оказалось,
что дорога, ведущая к центральному входу в старинное зда-
ние Ширбурн-Холла и к примыкающим к нему корпусам,
была единственным красивым местом в Стонихерсте бла-
годаря виду на футбольные поля, открывавшиеся по обе
стороны здания и двум прямоугольным озерцам с лебедями
на воде прямо перед ним.
Школа Ходдер Плэйс являлась частью колледжа Сто-
нихерст: программа обучения определялась Стонихерстом,
там же проходили и все экзамены, однако директор и учи-
теля были в Ходдере свои. Когда я приехал, меня встретил
настоятель, отец Франсис Кассиди, священник средних лет,
исключительно приятный в общении человек. Младшие уче-
ники от семи до двенадцати лет его просто обожали. У него
был большой опыт общения с детьми, и он прекрасно их
понимал. Это дар, которым обладали, за редким исключе-
нием, все отцы-иезуиты. Они пытались понять учеников и
помочь; они не держали камня за пазухой и всегда были на-
шими друзьями, хотя временами и очень строгими. Отцы-
иезуиты не терпели никаких глупых шалостей, и горе было
тому, кто решался с ними шутить.
В школе Ходдер Плэйс мое обучение опять началось сна-
чала, с той лишь разницей, что теперь все уроки велись на
английском. Поскольку латынь считалась самым главным
предметом в колледже в Монако, то по сравнению с други-
ми учениками в Стонихерсте, я знал ее гораздо лучше, хоть
мне и нужно было приспособиться к непривычному про-
изношению, Мои познания в математике также были выше
среднего уровня, видимо потому, что мне нравился предмет,
/Зозё/ющенме из ссылки
в изучении которого мое незнание итальянского не могло
мне сильно помешать.
К моей большой радости, первая новость, которую сооб-
щил мне отец Кастиди, была о том, что меня принимают
в католическую церковь. Мне не требовалась никакая подго-
товка, единственное, что я должен был сделать, это выучить
английский вариант основных молитв, которые я привык
произносить на латыни. Уже через неделю я стал полноправ-
ным членом церкви, к чему изо всех сил стремился в по-
следние два года. Отец Кассиди крестил меня sub conditio-
ned \ и хотя я был абсолютно уверен в том, что в детстве
меня крестили должным образом, оставалось опасение, что
какая-нибудь важная деталь могла быть забыта или пропу-
щена, вследствие чего я мог отправиться на тот свет некре-
щеным и не попасть в рай.
Поначалу я не чувствовал себя уверенно в Ходдере,
так же, как в свое время в Монако. Дети часто ненави-
дят тех, кто не такой, как они сами. А я сильно выделялся
тем, что учился за границей, знал французский, немецкий
и итальянский. Ребята видели в моих знаниях и поведе-
нии что-то абсолютно несвойственное англичанам и даже
несколько несправедливое. Они относились ко мне с подо-
зрением и страхом, а возможно, и с завистью, потому что
учителям были всегда интересны мои рассказы о колледже
делла Визитацьоне.
Вскоре стало понятно, что я вернулся в королевство те-
лесных наказаний, правда, довольно мягких: в Ходдере нас
могли похлопать по рукам или по ягодицам. Это было не
столько больно, сколько страшно для того, кто помнил на-
казания, практиковавшиеся в Нойенхайме.
Еще одна причина недоброжелательного ко мне отно-
шения заключалась в том, что мои ровесники, а мне было
в то время двенадцать лет, провели в Ходдере год, а то
и два, я же только что поступил в школу, и в конце пер-
вого триместра сдал экзамены лучше всех и стал первым
в школе по учебе. Неудивительно, что меня считали вы-
скочкой. Кроме того, я считался новообращенным, мне еще
+ Под условием (лат.) — Прим. ред.
143
ГЛАВА V
только предстояло принять первое причастие, что также
было необычным для мальчика моего возраста. Это сбли-
зило меня с мальчиком по имени Антуан Селье, который,
хотя и был католиком от рождения, также еще не прини-
мал причастия.
Осенний триместр подходил к концу, я мечтал о канику-
лах, когда смогу, наконец, поехать с семьей на юг Англии,
но мои мечты разбились о суровую реальность: в поездку
взяли одного Сирила, а я был для родных просто обузой,
никто не захотел себя обременять. Вопрос о том, где мне
провести каникулы вскоре решился сам собой. Несколько
учеников из Ходдера и из Стонихерста не успевали съездить
домой на Рождество, тем более что каникулы были корот-
кие, двухнедельные. Нас было решено собрать вместе и от-
править в сопровождении отца-иезуита на какой-нибудь
курорт для отдыха и оздоровления.
Так я провел Рождественские каникулы в местечке Са-
утпорт, которое в летние месяцы, без сомнения, прекрас-
но. Нас всего было около двенадцати. Сопровождал нас по-
мощник ректора колледжа, отец Сидней Каннинг, который
практически предоставил нас самим себе. Ребята с островов
Вест-Индии, из Индии и Южной Африки были тихими и
держались в стороне, но кроме них, в группе было четыре
испанца и итальянец, все задиры по натуре, которые соби-
рались вместе и терроризировали младших.
Делать там было абсолютно нечего, от скуки мы ходи-
ли в Зимний сад — это было крытое сооружение с проте-
кающей стеклянной крышей, внутри которого росли дре-
вогубцы, стояли заброшенные баки с водой и несколькими
печальными рыбинами. Здесь же была концертная площад-
ка, где изредка небольшой ансамбль играл популярные ме-
лодии. Побережье было пустынным и унылым, половина
магазинов позакрывались. О нас так заботились и уделяли
столько внимания, что можно было бы с тем же успехом
провести каникулы в сиротском приюте. Другим мальчи-
кам хоть приходили письма из дома, а мне ничего. Млад-
шие ребята старались не попадаться на глаза обидчикам.
Тяжело остаться без родителей еще и потому, что где-то
/УУ в глубине сознания поселяется мысль о собственной ненуж-
Возв/гсиценме из ссылки
ности. Кажется, что на свете нет ни одного человека, для
которого именно ты был бы самым важным. Если ты ум-
решь, то никто не проронит и слезинки, никто о тебе даже
не вспомнит. Уверен, что мой папа постоянно помнил и ду-
мал обо мне, но мне дали понять, что его нет в живых,
и потому я просто не мог об этом знать.
Нам выдавали по два шиллинга в неделю на карманные
расходы, хватало их совсем ненадолго, особенно если мы
по вечерам или в дождливую погоду играли в vingt-et-un
Игра в «двадцать одно» — далеко не самое подходящее за-
нятие для подростков, особенно если она идет на деньги.
Но нам и в голову не приходило, что играть в нее нель-
зя, потому что отец Каннинг иногда присоединялся и играл
вместе с нами. Максимальная ставка — десять фишек, сто-
или они один пенс. Удваивать ставку не разрешалось, но
если все делали максимальные ставки, то можно было про-
играть три пенса сразу.
То, что оставалось после игры у нас отбирали испан-
цы, угрожая или запугивая. К своей радости они узнали все
о кодексе чести английских школьников и ловко играли на
этом. Но все же, они не до конца в нем разобрались. Они
знали, что мы не станем обращаться за помощью к учите-
лям, но обидчики не учли, что наши принципы не поме-
шают нам пожаловаться другим ребятам. Устав от постоян-
ных поборов, мы с одним мальчиком рассказали обо всем
одному из старших ребят, его звали Дэвис, из Сент-Люси,
он был старостой в Стонихерсте. Было серьезное разби-
рательство, после которого поборы прекратились. Я могу
также сказать не без удовольствия, что все наши обидчики
были, кто раньше, кто позже, исключены из колледжа.
Наконец-то каникулы закончились, мы вернулись в Ход-
дер и оставались там до лета. В то время в Стонихерсте
не было Пасхальных каникул, хотя, конечно, в Пасхальную
неделю занятия практически не велись. Все время мы про-
водили на службах в церкви или в часовне. Летний три-
местр был очень хорошим. В Стонихерсте не было никаких
глупых правил о том, что нельзя играть в спортивные игры
* Двадцать одно (фр.). . >.•
7У5
ГЛАВА V
по воскресеньям, поэтому после утренней службы, если по-
зволяла погода, мы весь день играли в крикет, чем иногда
раздражали местное протестантское население.
К началу 1899 года я был твердо уверен, что мой отец
мертв, хотя на самом деле в феврале того года он ездил
на могилу мамы в Геную41. Мне рассказал об этом Роберт
Росс много лет спустя. Также он сказал, что папа постоян-
но спрашивал о нас, хотел знать, где мы. Но нас тщательно
от него скрывали. Ни на какие вопросы о нашем место-
нахождении просто не отвечали. И никто из друзей отца
не знал, где мы.
Как я уже упоминал, в итальянских иезуитских школах
ученики принимали первое причастие 21 июня. Помимо
того, что это день летнего солнцестояния, это также и празд-
ник в честь святого Алоизия Гонзаги, который считается по-
кровителем молодежи. В Стонихерсте же первое причас-
тие было обычно приурочено к Празднику Тела Христова,
это переходящий праздник, который отмечается в четверг
после дня Святой Троицы. В 1899-м этот день пришелся
на 1 июня. Это был знаменательный день, я ждал его два
с половиной года. Два или три дня до таинства причастни-
ки проводили в уединении, чтобы соответствующим обра-
зом настроиться. Сам момент приобщения к таинству был
непередаваемо волнующим и возвышенным, чувство свято-
сти не покидало меня весь день. Я чувствовал себя освящен-
ным, защищенным от всякого зла, твердо стоящим на пути
спасения.
После окончания летнего триместра я вернулся в Лон-
дон с тремя призами; первый — за лучшие успехи в ма-
тематике, второй — за классические языки, третий — об-
щий, за то, что получил самый высокий общий балл за все
предметы. Я написал о своих успехах опекуну, но он даже
не сообщил мне, дошло ли до него это письмо. Мамины
родственники тоже не проявили особой радости. Не могу
отделаться от мысли, что их несколько раздражали мои
успехи, выделявшие меня из числа прочих учеников. Меня
утешало лишь то, что я знал, как гордилась бы мною мама,
746 и как радовался бы за меня папа.
Возв/иицение из ссылки
Постепенно о нашей с братом судьбе узнавали мамины
старые друзья. Рождественские каникулы 1899 года я про-
вел в Баббакомб Клифф в гостях у леди Маунт Тэмпл, кото-
рая к тому времени уже состарилась и не выходила из своей
комнаты. Она была исключительно добра ко мне, но очень
быстро утомлялась, поэтому я видел ее лишь по несколько
минут в день. Позже, летом 1900 года, у меня впервые по-
сле маминой смерти появилось ощущение дома.
Обо мне каким-то образом узнала добрейшая женщи-
на, моя тетушка Корнелия Кохрейн. Строго говоря, она
не была нам родной по крови: она вышла замуж за одного
из маминых родственников. Ее муж был верным последо-
вателем Англиканской церкви, сама же она была глубоко
верующей католичкой, членом Третьего ордена Св. Фран-
сиска. Тот факт, что я на тот момент был новообращенным
католиком, думаю, помог нам наладить контакт. Она при-
гласила меня провести летние каникулы в их доме, в особ-
няке Уиндлшэм хаус, недалеко от Бэгшота. Поначалу я чув-
ствовал себя неуверенно: мало того, что я вновь оказался
в незнакомой обстановке, так к тому же у меня высыпал
герпес и вскочил фурункул на ягодице. Если герпес скрыть
было невозможно, то вторую проблему я тщательно и ус-
пешно скрывал, пока не довел себя до такого состояния, что
не смог сидеть. И тогда уже взрослые заметили мою проб-
лему и занялись ею.
Тетушка Нелия, как я ее называл, взяла меня под свою
защиту от нападок англиканского семейства Нейпир; по су-
ти, она стала мне второй матерью. Тетушка любила маму
и так же, как мама, дружила с Рани Маргарет. Ее мужем
был знаменитый мореплаватель, адмирал Бэйзил Кохрейн,
а сама она принадлежала к роду Осборнов, прославивше-
муся выдающимися мореплавателями.
Она помогла мне раскрыться, я рассказал ей обо всем,
что было у меня в мыслях. Она меня успокаивала, мы об-
суждали даже такие вещи, как отношение ко мне со сто-
роны маминых родственников. Тетушка убедила меня не
расстраиваться так сильно. Она говорила, что все в конце
концов встанет на свои места.
/77
Г А АВА V
После таких приятных каникул я вернулся в школу пол-
ный сил, с ощущением, что все не так уж плохо, как каза-
лось. В тот год я провел много времени в спортивном зале,
обнаружив в себе способности к гимнастике и боксу, един-
ственные виды спорта, в которых мне удалось преуспеть
в школе.
Однажды, примерно через месяц после моего четырнад-
цатилетия, меня вызвал в свой кабинет ректор колледжа
Стонихерст, отец Джозеф Браун, чтобы сообщить мне, что
мой отец умер42. «Но как? — возразил я, — я думал, он
умер уже давно». Такое заявление озадачило отца Брауна,
который не мог знать, во что нас заставили поверить и ре-
шил сообщить мне новость по собственному усмотрению.
Он увидел сообщение о смерти отца в свежем выпуске
«Таймс», и не хотел, чтобы я случайно наткнулся на что-то
подобное. Он посмотрел на меня и сказал: «Нет, он умер
два дня назад в Париже. Он стал католиком незадолго до
смерти. Так что теперь, он, наконец, счастлив».
Удивление, замешательство, шок, так свойственные всем
молодым, когда они получают известие о смерти, перепол-
нили меня, и я разрыдался. Я безумно хотел задать ректору
вопросы о том, что же случилось с отцом, но не набрался
смелости. Отец Браун сказал: «Он писал прекрасные сказ-
ки». Я ответил: «Да, я знаю». Вот практически и все, что мы
сказали друг Другу, я вышел из кабинета и пошел на пло-
щадку к одноклассникам.
Детям свойственно соблюдать внешние атрибуты траура;
я немедленно раздобыл черную повязку и повязал на руку:
я так делал, когда умерла мама. Это естественно вызвало
кучу вопросов от ребят. Я отвечал, что умер мой отец. На это
мне резонно заметили, что раньше я говорил, будто отец
умер несколько лет назад. Мне было неловко, и я должен
был срочно представить рабятам хоть какое-то объяснение.
Пришлось подключить воображение, и я выдал, как мне
казалось, удачную и правдоподобную историю про то, что
мой отец был путешественником, его корабль потерпел
крушение, и все подумали, что он погиб; но совсем недав-
но его обнаружили на острове в Южном море, страдавшим
Возвращение из ссылки
от потери памяти. Его опознали, и вскоре после этого он
скончался. Думаю, мальчики мне поверили, потому как я
сразу стал героем.
Вскоре наступили Рождественские каникулы, и я вернул-
ся в Лондон. Я не пробыл в доме у тети и пяти минут, как
моя повязка была сорвана с рукава, и мне было сказано, что
я не должен, как другие мальчики, носить траур по отцу.
Мне объяснили, что в Англии для меня нет будущего и что
я должен строить свою судьбу где-нибудь в другом месте.
Тогда мне впервые удалось собрать достаточно мужества,
чтобы задать мучавший меня вопрос о том, что именно
произошло с отцом. Мне ответили: «Сейчас не время гово-
рить об этом».
Не сомневаюсь, что смерть отца принесла родственни-
кам по маминой линии огромное облегчение. Пока он был
жив, оставалась опасность, что он найдет способ связаться
с нами и тем самым расстроит их планы. Что касается
меня, то я абсолютно уверен, если бы отец написал мне,
я бы ответил, несмотря на любые ухищрения родных, и
если бы я это сделал, то ни одна живая душа не узнала бы
об этом.
Мы с Сирилом не написали друг другу ничего о смерти
отца. Мы словно держали друг от друга в секрете наше за-
поздалое открытие, что он был жив последние годы. Но и
в этот раз Сирилу было тяжелее, чем мне: он увидел объяв-
ление в газете и услышал, как старшекурсники обсуждали
эту новость за столом.
В это время Роберт Росс написал нам письмо и отпра-
вил на адрес нашего семейного адвоката. Тот переправил
письмо Сирилу, брат написал ответ, но я ничего не знал ни
о письме, ни об ответе вплоть до смерти брата, когда Росс
показал мне копию своего письма и ответ Сирила. Сирилу
тогда было только пятнадцать с половиной, позади остались
пять горьких лет. Вот что он писал:
Уважаемый мистер Росс!
Благодарю Вас за Ваше теплое письмо ко мне. С Вашей стороны
было очень любезно прислать нам цветы. Я рад, что он, как Вы гово-
рите, любил нас. Надеюсь, что перед смертью он искренне раскаялся
в том, что совершил; должен был, если, конечно, принял католичест-
/49
ГЛАВА V
во. Мое собственное мнение о Римской церкви сейчас лучше, чем
когда-либо. Очень трудно понять, особенно в моем возрасте, почему
же на нас, таких юных, свалились все эти несчастья. Сейчас я здесь
в окружении жизнерадостных приятетей, многие из которых не ис-
пытали и часа страданий, а я должен скрывать свое горе ото всех,
и никто не сможет утешить меня. Хотя я знаю, что мои друзья при-
шли бы мне на помощь, если бы только знали. Когда я печален и
не участвую в общих забавах, они пытаются меня развеселить и упре-
кают за грустный вид.
Конечно, я очень давно не видел отца, и все, что я помню о нем,
относится к тому счастливому времени, когда мы жили в Лондоне,
и он приходил к нам в детскую играть и строить замки из кубиков.
Надеюсь, его судьба послужит мне примером и убережет от ло-
вушек и опасностей, которые подстерегают нас на жизненном пути.
В субботу я ездил в Лондон к миссис Нейпир и вернулся в воскре-
сенье после обеда.
Я узнал о его смерти из утренней газеты. К счастью, никто не за-
метил, какую боль причинило мне это сообщение; иначе не знаю, что
бы я делал... А ведь обычно люди читают некрологи спокойно и от-
страненно.
Я не могу выразить словами все мои мысли, поэтому, лучше за-
кончу на этом.
С уважением,
Ваш Сирил Холланд.
Рождественские каникулы 1900 года я провел у одного
из сыновей двоюродной бабушки Мэри, и там со мной про-
изошел неприятный инцидент, который наложил отпеча-
ток на всю мою последующую жизнь. Неподалеку от дома,
где я гостил, жил старый генерал в отставке вместе с тремя
дочерьми и двумя внуками, мальчиками моего возраста.
Отец ребят воевал в Южной Африке. Генерал страдал по-
дагдрой и из-за болезни был крайне вспыльчив. Он всегда
сидел в кресле перед камином, поставив перебинтованную
ногу на невысокую табуретку, и играл в шахматы с одной
из дочерей.
К концу каникул, точнее за день до моего отъезда в Лон-
дон, а затем в Стонихерст, я был приглашен в дом генера-
ла, чтобы провести день в компании его внуков. Я подъехал
на велосипеде около десяти утра, как договаривались. Дверь
мне открыла одна из дочерей и сказала, что она приносит
извинения, но в дом меня не впустят. Я спросил почему,
/50 мне ответили, что причина в том, что я сказал что-то непо-
BostycuqeHue из ссылки
добающее одному из мальчиков. Тогда я спросил, могу ли
я зайти на минуту, чтобы попрощаться с ребятами. После
некоторого раздумья, меня впустили, и я узнал, что же та-
кое ужасное было мной сказано.
Накануне я общался с мальчиками и рассказал им глупый
стишок, услышанный мной от Сирила. Стишок оказался
двусмысленным, но я не смог уловить второе значение. Мне
он показался смешным, и я поделился им с мальчиками. Те,
в свою очередь, повторили услышанное в присутствии тету-
шек, которые немедленно решили, что я оказываю на детей
дурное влияние, и что племянников нужно срочно от меня
оградить. С точки зрения психологии, их вывод был в корне
неверным: если бы хоть один из нас понял, что стишок не-
приличный, разве стали бы мы рассказывать его взрослым?
Тот день я планировал провести в доме у генерала, но ког-
да все так неудачно обернулось, я оказался в затруднитель-
ном положении. Глупое четверостишие, которое, кстати,
цитировалось в одном из лондонских мюзиклов того вре-
мени, неожиданно приобрело скрытый смысл, о котором
я мог только смутно догадываться. Я вообразил себе что-то
совершенно ужасное, хотя на самом деле смысл стишка
был скорее просто вульгарным, чем непристойным. Тем
не менее, я должен был вернуться домой и дать какое-то
объяснение своему раннему возвращению. Это меня напу-
гало. Я снова почувствовал, что весь мир ополчился на ме-
ня, что, видимо, нашу семью преследовал какой-то чудо-
вищный рок, из-за которого я снова попал в число отвер-
женных. Я был уже почти на пороге, но чем ближе к дому
я подходил, тем медленнее были мои шаги, и, наконец,
я просто остановился.
Утром шел легкий снежок, теперь же снегопад разошел-
ся не на шутку. Мимо дома я промчался на велосипеде,
а потом снова спешился. Я шел, раздумывая, что же мне де-
лать. Дорога повернула в лес. Я решил, что мне лучше сразу
покончить со всеми неприятностями и не участвовать боль-
ше в схватке с жизнью. Я вычитал, кажется у Джека Лондо-
на, что в снегу можно заснуть и больше не проснуться и что
такая смерть вполне безболезненна. С этой мыслью где-то
в глубинах сознания я прислонил велосипед к дереву и по-
757
ГААВА V
шел вглубь леса. Когда я, как мне показалось, зашел доволь-
но далеко, то выбрал место на полянке, где ветер гнал снег
вдоль низкого берега замерзшего ручья, лег на снег и стал
вспоминать всю свою жизнь до настоящего момента. Мне
вспомнилась и наше раннее детство на Тайт-стрит, и все мои
дальнейшие скитания. Но больше всего я думал о родите-
лях, о загадке, связанной с судьбой отца, и размышлял о не-
счастной участи никому не нужного сироты. Я не чувство-
вал холода и, в конце концов, заснул.
Как выяснилось, прежде чем я появился в доме генерала,
одна из дочерей позвонила родственникам, чтобы отменить
мой визит. Я, к сожалению, в тот момент уже выехал, ни-
чего не зная об их настрое. Думаю, что когда я появился
у генерала, то мне могли бы рассказать о звонке и тем са-
мым избавить от таких мучений, но похоже, это никому
не пришло в голову. Меня ждали, но я не появлялся, а снег
шел все сильнее и сильнее. Родственники забеспокоились,
и когда через пару часов я так и не появился, они решили,
что пора действовать, и вышли на поиски.
Им не пришлось долго меня искать, так как оставленный
недалеко от дороги велосипед подсказал им, в какую сто-
рону я двигался. Меня нашли, принесли домой и положили
в теплую ванну. Варежки спасли мне руки, но вот уши ни-
чем прикрыты не были и я их отморозил, кроме того я про-
студил внутреннее ухо с левой стороны, что впоследствии
привело к операции, которая пришлась именно на тот
день, когда умерла королева Виктория. Операция была та-
кой серьезной, что из-за нее мне пришлось пропустить весь
1901 учебный год.
Но на этом мои несчастья не закончились. Полный отчет
о моем неподобающем поведении со всеми подробностя-
ми, включая непристойный стишок, а также комментарии
с воздеванием рук, возмущенным приподниманием бровей
и восклицаниями типа: «А что же еще от него ждать?», был
направлен тетушке Лиззи. Я еще не оправился от анасте-
зии, а ко мне уже пришли с выговором и нотациями, в ко-
торых не забыли упомянуть и отца; основная мысль была
такова — если я не буду впредь крайне осмотрителен, для
752 меня это добром не кончится; что если бы я не лежал боль-
Возращение из ссылки
ной, то меня бы выпороли, интересно, правда, кому бы вы-
пало это сделать. Уж, конечно, не тетушке Лиззи.
После болезни и операции я остался глухим на одно ухо.
Это обстоятельство, нисколько не мешало мне в обычной
жизни, однако, преградило путь в те профессии, где требо-
валось отменное здоровье или хороший слух. Оно же поме-
шало мне достичь основной в то время цели — поступить
в колледж в Купере Хилл и стать инженером-строителем.
Большую часть 1901 года я провел в блвгоприятном для
здоровья климате центральной Англии, проживая у одного
благонамеренного джентльмена, который когда-то был анг-
ликанским священником в одном из графств к юго-западу
от Лондона и получал очень неплохой доход. Уже в зре-
лом возрасте он перешел в католичество. С потерей прихо-
да он потерял и жалование. Пока его жена была жива, он
не мог стать католическим священником. И тогда он пошел
на компромисс: стал вести аскетический образ жизни и
проводить большую часть дня за чтением требника по като-
лическому образцу. Мне кажется, что эта первая часть про-
граммы не была особенно сложна для него. Но вот жена,
бедная женщина, изнуренная вынашиванием детей и при-
ходскими обязанностями, пребывавшая далеко не в расцве-
те молодости, отказалась принять новую религию мужа.
Она стала выпивать, а когда виски стоит по три шиллинга
за бутылку, то удержать серьезно настроенную любительни-
цу выпить практически невозможно.
Разместили меня в мансарде. Я очень боялся упасть, под-
нимаясь наверх и освещая путь ничем не закрытым пламе-
нем свечи, тем более, что лестница на мансарду была отде-
лена от других жилых помещений дверью. Но преимуществ
у такой жизни было гораздо больше. У меня был стол, стул
и книжная полка, между которыми я натянул ткань и уст-
роил что-то вроде берлоги, я представлял себя отшельником,
отдалившемся от суеты мира. Там я писал письма тетушке
Лиззи Нейпир и брату, там же я пытался слагать стихи.
Я стал много читать. Боюсь, среди моих любимых авто-
ров того времени были Мари Корелли и Уида, хотя в более
серьезном настроении я все же предпочитал Хенти и Фит-
четта. Больше всего я любил взять на прокат открытое каноэ /53
ГЛАВА V
и подняться на нем вверх по течению Лима. Там я находил
тихое местечко, останавливался и читал, либо выдумывал
героические истории о самом себе. За все это время мне
не попалось ни одной книжки, написанной отцом. Я сомне-
ваюсь, что в то время в книжных магазинах можно было
купить его книги, разве что, пожалуй, в букинистических.
На второй неделе января 1902 года я вернулся в Стони-
херст. За год отсутствия я стал гораздо выносливее и силь-
нее физически и, наконец-то, почувствовал вкус к школьной
жизни. Правда, в школе я никогда не был полностью счаст-
лив. Мне мешало тяжелое прошлое, да и впереди виделись
только проблемы. Ребята в школе, бывало, делились воспо-
минаниями о доме, о коротких визитах к родственникам,
об отдыхе на море; в целом, их жизни были очень похожи.
Но меня, пожалуй, даже больше, чем брата, жизнь гнала
словно перекати-поле, от одного временного пристанища
к другому.
Жизнь в Стонихерсте во многом отличалась от обычной
жизни других английских школ. К примеру, там, как и
в Монако, не было префектов из числа учеников, которые
бы имели право наказывать других. Вместо них были старо-
сты, которые присматривали за малышами, чтобы те не ба-
ловались на службах, и сообщали о серьезных нарушениях
дисциплины префектам из числа отцов-иезуитов. Префек-
тов было четверо, они отвечали за порядок и дисциплину.
Отцы-иезуиты обращались со всеми мальчиками одинако-
во и никого не выделяли. Это соответствовало принципам
жизненного уклада их ордена. Каждый из отцов-иезуитов
в один прекрасный день мог быть назначен Провинциалом,
обладающим полной властью над всеми членами ордена
в своей стране, а затем снова оказаться простым учителем
в одной из школ, при этом должность Провинциала могла
перейти к тому, кто еще вчера был безраздельно в его рас-
поряжении.
Я упомянул, что был расстроен существованием в Сто-
нихерсте телесных наказаний, которые свободно и часто
применялись и были сдерживающим фактором для учени-
Z5V ков с тонкой нервной организацией. Наказание состояло
Возращение из ссылки
в том, что нас били по ладошкам специальной линейкой,
ферулой, на школьном жаргоне ее называли «фолли». Это
был инструмент из гутаперчи, длиной в фунт, шириной
в два дюйма и высотой в полдюйма. Обычно назначали
по девять-двенадцать ударов, младшие ученики получали от
одного до шести ударов, не больше. Максимальное число
ударов за один день — восемнадцать, такое наказание назы-
вали «два по девять». Для того, чтобы чья-то личная враж-
дебность не сказывалась на силе ударов, тот кто назначал
наказание не мог сам приводить его в исполнение. Прови-
нившийся должен был сам пойти к одному из префектов
и хладнокровно произнести: «Я хочу получить двенадцать
ударов, по просьбе отца такого-то». Это была принятая для
таких случаев фраза, хотя слово «хочу» в ней крайне не-
уместно. Префект делал столько ударов, сколько ты ему на-
зывал, а потом вносил запись в специальный журнал. Это
был болезненный опыт, но разные префекты исполняли на-
казание с разной силой и скоростью. По правилам, мы мог-
ли сами выбрать, к какому префекту обращаться за испол-
нением наказания, и мы очень скоро вычислили, у кого
была самая легкая рука. Оказалось, что это был не самый
добрый из наставников. Самым добрым же, напротив, был
тот, кого мы больше всего боялись: он медленно наносил
сильные удары, как мы поняли, только для того, чтобы уче-
ник больше к нему не обращался. Я тоже получил свою
долю ударов, но вот «два по девять» мне назначали только
один раз, и к тому же, за чужую провинность: настоящий
виновник не сознался, хотя ему лучше было бы сознаться,
потому что то наказание, которое он получил от старших
учеников, было куда болезненней, чем мои «два по девять».
Говорят, что на каждое действие есть противодействие,
и я нашел действенный способ борьбы с резиновой линей-
кой, о которой никому не рассказывал, кроме самого близ-
кого друга. Электричество еще не провели, и поэтому все по-
мещения в школе освещались с помощью газовых горелок.
Если сначала постучать ладошками по щетинистой стороне
щетки, а потом подержать с полминуты над включенной,
но не зажженной газовой конфоркой, то это действовало
как своеобразная анестезия, после такой процедуры удары f55
ГЛАВА V
линейкой почти не ощущались. Даже сейчас я вздрагиваю,
когда думаю, какое бы наказание меня ожидало за подрыв
этой основы основ, если бы мой секрет был раскрыт.
За очень серьезные проступки или за систематические на-
рушения могли высечь розгами. Порка обычно сопровожда-
ла решение об исключении из школы. Меня никогда так
не наказывали, поэтому я могу судить о ней только с чужих
слов. Один мальчик рассказывал мне, что это целая церемо-
ния, на которой присутствует сам ректор, классный учи-
тель и префект по учебной части, то есть отец-иезуит, от-
вечавший за все академические вопросы. Пороли такой же
резиновой палкой, но только чуть длиннее, обычно делали
двенадцать ударов по голому телу. Интересно, мой способ
обезболивания в этом случае был бы также эффективен?
Драки в Стонихерсте считались серьезным проступком,
и за них всегда наказывали. А поскольку мы всегда нахо-
дились под присмотром одного из префектов, то остаться
незамеченным было практически невозможно. Это ставило
нас перед сложным выбором: быть наказанным было край-
не неприятно, но отказаться от вызова и заслужить презре-
ние одноклассников, было еще хуже. Похожий выбор вста-
вал перед прусским офицером, когда его вызывали на дуэль:
отказаться от дуэли, и тебя выживут из полка свои же со-
служивцы, или принять вызов — и тебя выгонит из армии
Военный Совет. Я дрался несколько раз и всегда попадался,
и всегда получал наказание.
Хочу подчеркнуть, что я описываю нашу жизнь в Стони-
херсте, какой она была пятьдесят лет назад. Как и в других
частных школах, многое кардинально изменилось с тех пор.
Наказания применяются значительно реже, строгий надзор
уменьшен, старшие ученики занимаются теперь в отдель-
ных классах. Я дал прочитать уже готовую главу о Стони-
херсте одному из сегодняшних отцов-иезуитов, который
учился в колледже примерно в одно время со мной. Вот что
он ответил:
То, что Вы пишете о Стонихерсте, безусловно, правильно, но так
было пятьдесят лет назад. Нам потребовалось время, чтобы изжить
привычки, которые мы усвоили за два века скитания за границей,
во Франции или в Бельгии.
/56
^оз^(гащен.ие из ссылки
Когда мне исполнилось четырнадцать, моя школьная прог-
рамма была изменена, занятия греческим были сокращены,
и эти часы были отданы другим предметам: математике,
иностранным языка и научным исследованиям. Думаю, что
это было сделано по просьбе опекуна. Если это так, то это
было крайне неразумно с его стороны. К тому времени
было уже понятно, что я буду продолжать обучение в уни-
верситете, а вступительный экзамен по греческому языку
был обязательным для поступления в любой университет.
Я узнал об этом позже, и мне пришлось приложить неве-
роятные усилия, чтобы наверстать упущенное. По всей ви-
димости, он принял решение отстранить меня от занятий
греческим из-за того, что отец был выдающимся знатоком
этого языка.
Результаты триместра определялись по итогам экзаменов,
и ученик, получавший наивысший суммарный балл, стано-
вился лучшим в школе. Самое большое количество баллов
давалось за экзамены по латыни и греческому. Так я с само-
го начала оказывался в невыгодном положении, потому что
отсутствие баллов за греческий мне нужно было компенси-
ровать высокими оценками по другим предметам. Несмот-
ря на это, я всегда заканчивал триместр в числе первых,
а в последний год учебы я был вторым учеником в школе.
Отец Колли, префект по учебной части, который всегда
ко мне хорошо относился и с которым у меня сложились
дружеские отношения, считал, что я слишком горжусь сво-
им знанием латыни и частенько критиковал мои сочинения
на латинском. Однажды я вставил в свое сочинение мало-
известный отрывок из речи Цицерона. Когда я показал со-
чинение отцу Колли, тот, как обычно, раскритиковал его,
назвав слишком многословным, цветистым и высокопар-
ным. Довольный своей уловкой, я указал ему на авторство
списанного отрывка. Ничуть не смутившись, отец Колли
мягко посмотрел на меня и сказал: «Любезный друг, то, что
простительно Цицерону, не простительно тебе!»
Наше внеклассное чтение тоже строго регламентирова-
лось. Каждая книга, которая попадала в школу, тщательно
изучалась, и если все было в порядке, то на форзаце стави-
лось два штампа: «СТОНИХЕРСТ» вверху и «РАЗРЕШЕНО» Z5Z
ГЛАВА V
внизу. Кто-то из учеников исхитрился пронести в школу
«Воскресение» Толстого и, понимая, что эта книга вряд ли
подходит для колледжа иезуитов, каким-то образом добрал-
ся до штампов и сам поставил нужные отметки на форза-
це. Прошло много времени, пока это жульничество было
обнаружено, к тому времени, книга прошла через столько
рук, что определить ее владельца было уже невозможно.
Даже сами ученики толком не знали, чья она. Тогда всех
учеников школы собрали, а это было утро свободного от за-
нятий дня, и не разрешали выходить до тех пор, пока ви-
новный не сознается. За такое могли выпороть и, вполне воз-
можно, отчислить, поэтому никто не хотел сознаваться в та-
ком проступке. Через полчаса стало уже ясно, что никто не
признается, нас отпустили, и лишь тот несчастный, у кото-
рого книга была обнаружена, получил свои «два по девять».
В 1902 году я впервые понял, что школьная жизнь не так
уж безрадостна. Я занимался гимнастикой и большим тен-
нисом. Футбол и крикет я никогда не любил и играл в них
только в школе. Я хорошо учился и по основным предме-
там — латинскому, французскому и математике — успеш-
но сдал экзамены на простой сертификат Оксфорда и Кемб-
риджа.
Летом 1903 года, мне тогда было шестнадцать с полови-
ной, я начал интересоваться девушками. Это были первые
невинные контакты, смешок, объятие, неловкий поцелуй,
а затем стремительное бегство и чувство неловкости при сле-
дующей встрече. Это все были юношеские опыты, оставив-
шие о себе приятные воспоминания. Иногда было и что-то
чуть большее, но столь же невинное.
Когда летние каникулы подошли к концу, я бросился
в церковь Кармелитов на Черч-стрит в Кензингтоне, чтобы
исповедаться, потому что мне было бы неловко признавать-
ся в своих похождениях отцам-иезуитам в Стонихерсте.
Тем не менее, меня терзало смутное чувство, что я посту-
паю не вполне честно и играю не по правилам. Угрызения
совести в сочетании с логическим складом ума привели меня
к убеждению, что я больше никогда не буду флиртовать.
В конце учебного года я сдал экзамен на сертификат бо-
75» лее высокого уровня, выиграл приз в пять фунтов по мате-
ВозЩшщение из ссьииси
матике и получил Praemium Primi Ordinis — награду, ко-
торую получали все ученики, сдавшие не менее двух третей
от всех предметов на высший балл. Все старались получить
Primi Ordinis. У меня она есть за каждый год учебы.
Уезжая в тот год из Стонихерста, я не мог и предпо-
ложить, что не вернусь туда на последний год обучения.
Мне ничего не говорили об этом, пока я не вернулся в Лон-
дон. Я считал, что опекун случайно забыл сказать об этом,
в то время это ему было очень свойственно. В течение всего
обучения ни я, ни брат ни разу не видели отчеты о наших
успехах из учебных заведений, хотя у каждого из нас их
должно было быть около пятнадцати. Думаю, их отсылали
на адрес опекуна, которому они не были интересны. Он
про них, видимо, забывал, а может, попросту выкидывал.
Он умер в 1904 году. Не скажу, что я слишком переживал,
ведь за шесть лет его опекунства я видел его только три
раза, и за все это время не получил от него ни одного
письма.
ГЛАВА VI
ЮнооОь
;:l г)‘
\ < U
Ш';г 1'1
№
м
•Д'
о
•1 Следи бы нам с братом разрешили общать-
ся со старыми и верными друзьями отца, то после смер-
ти мамы нам не было бы так тоскливо и одиноко; мы бы
смогли сохранить заряд природной уверенности в себе, ко-
торая так свойственна юности. Теперь же эта уверенность
мало помалу нас оставляла. А ведь многие из старых друзей
семьи не только не были против, но искренне желали при-
нять участие в наших судьбах. Они постоянно спрашивали
о нас, пытались узнать, где мы, но в ответ получали лишь
холодный ответ, что мы довольны и счастливы и что нас
не нужно беспокоить. Основной целью было отсечь нас от
всего, связанного с Уайльдами. Моя маленькая родственни-
ца Дороти Уайльд, дочь Уилли Уайльда, родилась примерно
в то время, когда мы с братом вернулись в Лондон43 Меня
не только не пригласили познакомиться с малышкой, но
и вообще не дали знать о ее рождении. Я не догадывался
о ее существовании, пока общий друг не представил нас,
Дороти на момент знакомства исполнилось двадцать два
года. А брат и вовсе не узнал о ней.
Если бы родственники могли каким-то образом стереть
память об отце из наших умов, то они бы получили огром-
ное облегчение. Понятно, что это было невозможно, но они
все равно прилагали невероятные усилия. Когда человек на-
чинает изучать право, то о нем делается запись с указанием
его полного имени и имени его отца; и потом, когда сойдет
семь потов и все экзамены будут сданы, имя отца также
заносится в списки коллегии адвокатов. В моем случае зна-
чилось «сын Уилса Уайльда, джентльмена».
/60
ЮмаЯь
Такое отношение родственников особенно расстраивало
Роберта Росса. 7 августа 1907 года, на следующий день пос-
ле нашей встречи, он писал мне:
Мне очень жаль, что мне не разрешали видеть ни тебя, ни Сири-
ла все эти годы после трагедии, которая так омрачила вашу жизнь
и которая, я знаю, причинила вам столько душевных страданий. Я ду-
маю, что сумел бы сделать ваше детство чуть более счастливым, и сам
я был бы счастлив, если бы смог проявить свою верность и предан-
ность вам, как сыновьям моего лучшего друга и величайшего литера-
тора последних лет ушедшего столетия.
Как любой мальчишка, я грезил большими достижения-
ми, но с самого раннего детства, стоило мне начать мечтать
о том, как я мог бы совершить что-то значительное и выда-
ющееся, как в голове прокручивались усмешки в адрес мое-
го происхождения и презрительное тыканье пальцем в мою
сторону. Я представлял всевозможные оскорбления. Отец
словно стоял у меня за спиной. С другой стороны, в глубине
души меня постоянно терзал вопрос: что подумали бы люди,
если бы узнали всю правду обо мне ? Они прогнали бы меня ?
Они посочувствовали бы мне? Это вечная тайна, спрятан-
ная в глубинах моего сознания, тайна, которой я не мог по-
делиться ни с одной живой душой и которую, как я тогда
думал, я должен был унести с собой в могилу.
Все документы отца были уничножены, так же, как и его
письма к маме, включая те, что были написаны незадолго
до ее смерти. Правда, некоторые из ранних писем и доку-
ментов попали в Америку и даже были там опубликованы.
Я лично не знаю никого, кто видел бы оригиналы этих
бумаг. Могу только сделать вывод, что это либо подделки, ли-
бо те письма и документы, которые были украдены с Тайт-
стрит во время распродажи имущества в 1895 году. Мама
хранила папины письма в замыкающемся синем кожаном
чемодане, я часто видел, как мама его открывала и перечи-
тывала письма. Чемодан тоже пропал44.
После смерти отца память о нем, не без помощи мами-
ных родственников, стала постепенно затухать и отходить
на второй план. Я не хочу огульно винить родных за несло-
жившиеся отношения. Все дело в их мировоззрении и жиз-
161
ГЛАВА VI
ненных установках: еще до катастрофы мамина семья иск-
ренне недолюбливала отца, потому что он воплощал все
то, что они в корне не одобряли.
В их маленьком мирке все должно было происходить по
заведенному порядку. Читать поэзию не возбранялось, не-
которые стихи были даже весьма популярны; но не сами
поэты. К художникам, особенно к портретистам, относи-
лись более благосклонно, поскольку они общались с теми,
чьи портреты создавали, но только если они не рисовали об-
наженную натуру. Драматурги были несколько лучше, чем
актеры. Мужчинам следовало владеть собственностью и уп-
равлять ею; кроме того, не теряя лица, они могли состоять
на королевской службе, заниматься политикой или рели-
гией, ну и самые либерально-настроенные могли выбрать
профессию врача или юриста.
Даже одежда подбиралась по строгим правилам и об-
разцам. Например, парадная рубашка должна была засте-
гиваться спереди только на одну запонку, причем исключи-
тельно золотую или украшенную одной жемчужиной. Две
или три запонки выдавали человека «не из высшего круга»
или же иностранца, переусердствовавшего с украшениями.
Использование любых других драгоценных камней или ме-
таллов на запонках или цепочках, кроме золота и жемчуга,
также считалось признаком дурного тона.
Отец время от времени беспардонно нарушал виктори-
анские каноны хорошего вкуса, поэтому и стал словно кость
в горле у маминых родственников. Его эксцентричность, не-
обычная одежда, которую он носил, когда только перебрал-
ся в Лондон и старался привлечь к себе всеобщее внимание,
его нетрадиционные взгляды на искусство и на священное
для английского высшего и среднего класса общественное
устройство, все это вместе делало его непонятным чужаком,
объектом ненависти и презрения.
Замечено, что англичане имеют такую общую черту ха-
рактера: они предпочитают не замечать какой-то нежела-
тельный факт или обстоятельство, притворяться, словно его
не существует. Хотя я не могу назвать себя стопроцентным
англичанином, но, все же, начиная с двенадцати лет меня
/62 воспитывали строго в английском духе, так что к окончанию
ЮнссЛь
школы в 1904 году я вытеснил память об отце в такие глу-
бины сознания, что даже перестал интересоваться подроб-
ностями его судьбы, и спокойно ограничивался стандарт-
ным набором фактов. Я знал, что он писал сказки и пьесы,
хотя и не помнил, какие именно. Кроме того, трагедия отца
все еще была покрыта тайной, и я не спрашивал об этом от-
части из такта, отчасти опасаясь всколыхнуть ужасный скан-
дал, который, казалось, к этому времени умер естественной
смертью. С другой стороны, я знал, что рано или поздно эта
тайна откроется мне.
Последний год в Монако и первые годы в Ходдере и Сто-
нихерсте я видел для себя единственный путь — стать
иезуитом. Большинство из религиозно настроенных учени-
ков, кто явно, кто тайно, стремились к тому же. Это была
спокойная, защищенная и достойная жизнь, практически
избавленная и от соблазнов, и от возможностей им под-
даться; кроме того, тот, кто служил ордену до последнего
дня, гарантированно попадал в рай. Наставники не особен-
но поддерживали меня в моем стремлении, скорее наобо-
рот. Мне говорили, что у меня нет призвания к такому слу-
жению, что я могу принести больше пользы, если останусь
в миру. Но я думаю, истинной причиной была история мое-
го отца. И хотя католики обычно шире смотрят на вещи,
чем англикане, но злоключения Оскара Уайльда еще слиш-
ком часто оказывались предметом обсуждения, а иезуиты
всегда очень внимательно изучали родословную кандидатов
в члены ордена.
Как бы там ни было, я должен был забыть о монашест-
ве и искать новое направление своей будущей деятельности.
Сначала, из-за склонности к математике и механике, я хотел
стать инженером. Мой опекун считал, что достойное инже-
неров образование можно было получить только в полуво-
енном Инженерном колледже в Купере Хилл. А поскольку
поступление туда предусматривало прохождение серьезно-
го медицинского осмотра, мне с моим дефектом слуха путь
туда был закрыт. Хотя ослабленный слух не помешал мне
быть призванным в армию в 1914 году. Второй мой выбор
пал на профессию врача. Но родственники быстро отмели /63
ГЛАВА VJ
эту перспективу: они боялись, что на этой стезе мое родст-
во с сэром Уильямом Уайльдом будет раскрыто, и все их
усилия пойдут прахом, кроме того, в таком случае не было
гарантировано достижение их основной цели — выслать
меня за пределы Англии.
Итак, решение было принято в пользу консульской служ-
бы в странах Восточной и Юго-Восточной Азии. Следуя за-
веденной традиции, мне не сообщали об этом решении
вплоть до моего возвращения из Стонихерста летом 1904 го-
да. По плану я должен был поехать на полгода в Швейца-
рию, затем на полгода в Германию, вернуться, сдать экза-
мен в университет по программе Министерства иностран-
ных дел — и прощай навсегда! Родственники приступили
к осуществлению первой части задуманного и отправили
меня в Лозанну, мне тогда было семнадцать лет.
Может показаться странным, что люди таких ограни-
ченных взглядов, как мои попечители, выбрали Швейцарию
для того, чтобы я мог подучить французский, но их выбор
объяснялся просто — там жила моя тетя Нелли. Дядя Отто
женился в первый раз примерно в то же самое время, когда
поженились мои родители; дядин брак не сложился, и пос-
ле развода тетя вышла замуж за швейцарца, доктора Анри
Гранжана, который работал в Лозанне.
Я уехал из Стонихерста в четверг 28 июля 1904 года и
уже в следующий вторник отправился в Швейцарию. В пят-
ницу было много дел и всякой суеты: я должен был подгото-
виться к новому жизненному этапу. Мой старый школьный
саквояж и ящик для игрушек были выброшены, вместо них
мне дали новехонькое портмоне и чемодан, на обеих ве-
щах стояли мои инициалы. Я купил новый велосипед и два
новых костюма, собака Нейпиров тут же испортила один
из них, разодрав штанину сзади. К счастью в тот момент
брюки были не на мне.
Я провел выходные в Уиндлшэме с семьей Кохрейн, и
когда после обеда адмирал предложил мне сигарету, я почув-
ствовал себя взрослым мужчиной. Во вторник я взял свои
новые вещи, новый велосипед и дубовый сундук, который
/64 я смастерил себе в школе, и отправился в путь.
Юноаль
Супруги Гранжан уже уехали в Шампери, летний курорт
в горах в трех с половиной часах езды от Сен Мориса в до-
лине реки Роны. Там я к ним и присоединился. Лето я про-
вел прекрасно: ходил в горы, играл в большой теннис, тан-
цевал. Ближе к концу сентября мы все вместе вернулись
в Лозанну и я поступил в дневную школу немецкого про-
фессора, доктора Кюммера в Уши.
Дисциплины в этой школе не было никакой, потому что
доктор Кюммер не пользовался авторитетом у учеников.
Единственное наказание, которое он мог применить — это
выгнать с уроков, а это как нельзя более устраивало маль-
чишек. Ученики были самые разные, все занимались по раз-
ным программам, что осложняло организационную сторону
процесса. Ученики в классе, особенно в небольшом заведе-
нии, должны быть подобраны согласно общим учебным ин-
тересам, так они и усвоят гораздо больше, и смогут обсуж-
дать пройденный материал, поспорить и, тем самым, помочь
друг другу в усвоении сложных тем.
Помимо других вещей, привезенных мною из Англии,
была и чистая книга для записей, в ней было около двухста
страниц, и я привез ее с намерением вести дневник. Собст-
венно, это я и делал в течение месяцев семи. Получился ин-
тересный в своем роде документ, показывающий силу чувств
и накал страстей влюбленного молодого человека. До по-
следнего времени я не открывал те записи, но, недавно пере-
читав их, я был потрясен простотой, искренностью и безум-
ными героическими порывами, которыми они наполнены;
в то же время в них странным образом сочетаются крайняя
самонадеянность и мучительная неуверенность в себе.
Объектом моей привязанности была молодая девушка,
которую я встретил на уроках танцев45. Ей было примерно
столько же лет, сколько и мне, она училась в Ecole Superi-
eure de Jeunes Eilles (высшая школа для девушек (фр.). —
Прим, перев.) в Лозанне. Мой дневник практически полно-
стью посвящен ей. Если на свете есть безответная любовь,
то это был мой случай. За те полгода, что мы были знакомы,
я так ни разу не поцеловал ее, тем не менее, память об этой
девушке мне очень дорога и приятна, даже теперь, столько
лет спустя. Самая большая трагедия Jeunes amours (юноше-
165
ГЛАВА VI
ские влюбленности (фр.). — Прим, перев.) состоит в том,
что они кажутся вечными и бессмертными, но в то же вре-
мя понятно, что они ни к чему серьезному не могут при-
вести, потому что нужно прежде утвердиться в жизни, а по-
том уже мечтать о женитьбе, а в восемнадцать лет молодые
люди задумываются о браке меньше всего.
Должно быть, моя бедная избранница с трудом перено-
сила такого зануду, как я. У нее, по всей видимости, была
своя печаль: ей нравился мужчина, несколько старше нас,
но он не отвечал ей взаимностью. Один случай, а точнее по-
ступок девушки, освободил меня от ее чар: я как-то увидел,
что она читает мои письма подружкам и смеется над ними
вместе со всеми. Сейчас я ни в чем ее не упрекаю: на самом
деле, у меня сохранились копии нескольких писем, самых
удачных, как я тогда считал, и там есть, над чем посмеяться,
ведь я равнялся ни больше, ни меньше на переписку Абе-
ляра и Элоизы.
Любопытно совпадение, что пока я переживал любовную
бурю и облекал свои чувства в неумелую прозу, в Англии вы-
шла в свет папина книга De Profundis. Я ничего не знал об
этой публикации и впервые увидел книгу только через де-
вять месяцев. И на той же неделе, когда вышла De Profun-
dis, тетя рассказала мне правду об отце46.
До восемнадцати лет на все мои вопросы, с которыми я
обращался и к маминым родственникам, и даже к Сирилу,
я получал ничего не значащие, уклончивые ответы. Но од-
нажды в Лозанне я напрямую спросил тетю об отце, и она,
женщина простая и не слишком тактичная, так же прямо
мне ответила. То, что она мне рассказала, не шокировало
меня, напротив, моим первым чувством было огромное об-
легчение. Скрытность маминых родственников в течение
многих лет только подстегивала мое воображение, чего я
только себе не напридумывал за это время. Я представлял
себе отца то вором, то грабителем. Иногда мне казалось,
что он двоеженец и что мы с Сирилом его незаконные дети,
на самом деле, этот страх часто посещал меня. Мне стало
легче, когда я узнал, что мы все-таки вполне законные дети
и что отец своим поведением не причинил вреда никому,
766 кроме ближайших родственников. В дневнике в тот день
ЮноаНь
я записал: «После чая тетя Нелли пришла ко мне в комна-
ту, чтобы поговорить об отце. Она была удивлена, как мало я
о нем знал и рассказала мне бею правду». Вот и все, что
есть об отце в моем дневнике.
Позже я узнал, что тетя, скажем так, снисходительная
к чужим недостаткам, считала всю эту таинственность во-
круг судьбы отца абсурдной. Она рассказала всем своим
друзьям в Лозанне, чей я сын. Она сама мне говорила, что
не может понять, к чему была вся эта скрытность. Думаю,
что эти сведения просочились за рамки семьи и достигли
круга моих друзей и даже дошли до моей возлюбленной,
которая написала мне: «Бедняжка, представляю, как тебе
пришлось нелегко».
Мое пребывание в Швейцарии окончилось неудачно. В Ло-
занне в то время проживало много англичан, был даже анг-
лийский клуб. Большинство англичан были из числа слу-
жащих, вышедших на пенсию, которые считали, что жить
в Швейцарии дешевле, чем в Англии. В Лозанне был фут-
больный клуб, за который я периодически играл, а также
как минимум два кафе, которые посещались исключительно
англичанами и американцами. Было также много и англий-
ских юношей, которые приезжали в университет, чтобы
выучить французский или немецкий. В конце сезона, когда
приходила пора возвращаться в Англию, устраивались про-
щальные вечеринки. У меня не было привычки к алкоголю,
я редко пил больше одного бокала вина за обедом или круж-
ки пива из автомата на площади Сан-Франсуа. Но вот од-
нажды в апреле на одну из таких вечеринок кто-то принес
виски. Я никогда раньше не пил крепких напитков и вис-
ки не пробовал, оказалось, что алкоголь действует на меня
не сразу, а через какое-то время. Пока я сидел в теплой
комнате, то чувствовал себя прекрасно, но как только со-
брался идти домой около десяти часов и вышел на свежий
воздух, как меня подкосило, и я уже не мог передвигаться
без помощи приятеля. Не слишком хорошо для репутации,
но думаю, это не смертный грех.
За несколько дней до этого, я пошел на учебу и забыл
дома ключи. Тетя немедленно воспользовалась моей оплош-
ностью и заглянула в мой сундук, где хранился дневник. Она
ГЛАВА VI
знала, что я веду какие-то записи и давно просила меня
показать их, чего я никак не желал делать. К сожалению,
в дневнике были записи и про тетю, ее образованность и
уровень интеллекта. Тетя отомстила мне, приписав черни-
лами грубые комментарии чуть ли не на каждой странице.
Особенно язвительные замечания касались моих любовных
излияний. Так поступить было просто отвратительно с ее
стороны. Когда я это увидел, я пошел в ее комнату и хлад-
нокровно высказал все свое возмущение по этому поводу.
Думаю, тетя все еще страдала от моего резкого выговора
и, увидев меня пьяным, решила, что само небо послало ей
шанс поквитаться со мной. Она написала длинное письмо
тетушке Лиззи в Англию, жалуясь на то, что я бездельничаю
(справедливо), веду себя аморально (несправедливо) и не-
воздержанно (справедливо по отношению только к этому
единственному случаю). Я не видел, что именно было в том
письме, но тетя Лиззи разразилась в ответ самой ужасной
тирадой, на какую только была способна: для ее викториан-
ской морали даже легкая невоздержанность была преступ-
лением, практически равным убийству. Я сохранил ее пись-
мо, как пример образа мыслей добропорядочной женщины
строгих викторианских правил. Вот что было в письме:
Мой дорогой Вивиан, хотелось бы знать, понимаешь ли ты, на-
сколько я шокирована и расстроена отчетом о твоем поведении, ко-
торый я получила от тети Нелли: в субботу вечером прохожие подо-
брали тебя на улице мертвецки пьяного и доставили домой.
(Но это две совершенно разные вещи — вернуться домой
с помощью приятеля и быть подобранным на улице незна-
комыми людьми, уверен, что тетя Лиззи просто повторила
то, что ей сообщили.)
Не думала, что мне придется слышать такое о тебе, Вивиан,
о тебе, для которого все возможное было сделано, чтобы научить
тебя и наставить на правильный путь, о тебе, у которого есть любя-
щие родственники и друзья, не безразличные к тому, что ты делаешь,
о тебе, которому мы так старались дать все сполна.
Осознаешь ли ты, какой отвратительный поступок совершил? Ка-
кой это большой грех перед Богом? Только подумай о Стонихерсте.
Вспомни, какие молитвы ты произносил в церкви, и вот теперь через
какие-то шесть месяцев после того, как ты уехал от святых отцов,
168 тебя подбирают на улице пьяным.
Юноапь
Вивиан, надеюсь, что ты сожалеешь о происшедшем и глубоко
раскаиваешься в своем грехе.
Конечно же, ты не хочешь опуститься в грязь. Но на деле ты игра-
ешь с огнем. Мой дорогой мальчик, если ты когда-нибудь искренне
исповедовался, то пойди и сделай это снова. И не утаивай ничего.
Прощение ждет тебя, надежда не умерла для тебя, если только ты
этого захочешь, если ты будешь их искать. Господь знает, как мы пе-
реживаем за тебя, как рады и благодарны мы будем, если ты отвер-
нешься от всего этого и отойдешь от дурной компании, в которой
ты, по всей видимости, оказался...
Дальше в письме говорилось, что я не готов к самостоя-
тельной жизни и что теперь речи быть не может о моем
обучении в Германии, что я должен немедленно возвращать-
ся в Лондон и отправляться в какое-нибудь учебное заведе-
ние со строгой дисциплиной.
Я возвращался в Англию в тревоге и смятении, мысль
о том, что у родственников довольно странная шкала цен-
ностей не слишком меня утешала. Помню, как за несколь-
ко месяцев до того тетя Лиззи прочитала мне длинную лек-
цию на тему богохульства, когда услышала из моих уст:
«Боже мой!». Мои опасения подтвердились: почти с порога
мне прочитали нотацию о грехе, бар, где хранились напит-
ки, стали демонстративно замыкать после каждой еды. Брат
Лиззи, военный, к тому времени уже получивший звание
майора, случайно приехал домой из Индии в отпуск. Ему
я рассказал в деталях, что произошло, и попросил замол-
вить за меня словечко. Он пожал плечами и сказал: «Что же
ты хочешь, двадцать пять лет назад девочек так воспитыва-
ли. Если я скажу что-нибудь в твою защиту, то пользы все
равно не будет. Лиззи или не поймет, или решит, что я та-
кой же грешник, как и ты, и только еще больше расстроит-
ся. Случай, конечно, неловкий, но ему суждено было выйти
на поверхность».
Поскольку швейцарская часть моей учебной программы
закончилась провалом, то мои опекуны решили отказаться
от запланированного обучения в Германии и отправить меня
прямиком в Кембридж. Что касается меня, то я хотел бы
учиться в Оксфорде, где учился мой отец, но мне не раз-
решили именно по этой причине. Мои опекуны, однако,
не предвидели одной сложности, которая возникла неза-
769
ГЛАВА VI
медлительно: прежде чем начать обучаться по программе
любого из этих двух университетов, нужно было сдать всту-
пительный экзамен или представить сведения о пройденном
обучении, на основании которых от экзамена могли осво-
бодить. И греческий был обязательным предметом. Если бы
в моем сертификате об образовании стояла оценка по гре-
ческому языку, то я был бы освобожден от вступительных
экзаменов (их также называли «литтл-гоу»). А так мне
пришлось сдать экзамен по всем обязательным предметам
и в придачу выучить греческий.
К счастью, летний триместр в Кембридже еще не на-
чался. Я, в любом случае, мог бы приступить к занятиям
только после летних каникул, таким образом, у меня в запа-
се был весь летний триместр, чтобы приготовиться к сдаче
экзаменов в июне. Меня отправили в Кембридж, чтобы я
мог заниматься под присмотром Джошуа Гудленда, с кото-
рым я делил комнаты на Тринити-стрит.
Гудленд был старше меня лет на двенадцать. Это был
очень приятный человек, который впоследствии стал одним
из моих лучших друзей. Но поначалу я отвергал все его по-
пытки наладить контакт. Я еще не был принят в универси-
тет и не знал никого из студентов, а он, напротив, получил
степень по юриспруденции за год до моего приезда и знал
в университете почти всех. Когда я сидел в нашей общей
гостиной, то мне казалось, что я ему мешаю, и я старался
проводить как можно больше времени в своей комнате.
Я много занимался, не курил и не пил. И также много не го-
ворил. Практически все время, свободное от лекций или от
занятий греческим и «Свидетельствами Христианства» Пали,
я читал у себя в спальне.
Однажды, примерно недели через две такой жизни, Гуд-
ленд решил за ужином поговорить со мной о причинах
моей замкнутости. Я честно признался, что чувствовал себя
лишним и хотел причинять как можно меньше неудобств.
Он сказал: «Послушай, тут какая-то ошибка. Когда я встре-
тился в первый раз с твоим опекуном, он сказал мне, что
с тобой очень сложно ладить, что ты по большей части без-
дельничаешь, чрезмерно выпиваешь и водишь дружбу с дур-
776? ными компаниями. Но я вижу, что ты много занимаешься,
ЮноаНь
отказываешься даже от кружки пива и не только не водишь
дурных знакомств, но вообще ни с кем не общаешься». Это
было так похоже на поведение моих родных, которым до-
ставляло удовольствие критиковать меня и доказывать себе
и всем остальным, как я ужасен.
Я так усердно готовился к вступительным экзаменам, что
перестарался и получил высший балл в первой части экза-
мена, включавшей греческий, и средний балл во второй час-
ти, хотя мне бы хватило простого зачета; я мог бы провести
больше времени, играя в большой теннис, которым я в то
время сильно увлекался.
Наступили летние каникулы, и вновь встал вопрос о том,
где я мог бы их провести. Гудленд собирался в путешествие
по Скандинавии вместе с Питером Уоллесом, с которым
они вместе учились в колледже Тринити Холл. Гудленд пред-
ложил взять меня с собой, и мой опекун принял его пред-
ложение и оформил мне разрешение от канцелярского суда
выехать за пределы Англии для путешествия по Норвегии,
Дании и Швеции.
На деле же, мы в последний момент передумали ехать
в Скандинавию, на русском грузовом судне мы переправи-
лись в Ригу по Кильскому каналу. После Риги мы побыва-
ли в Санкт-Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, затем
вернулись назад в Петербург, и оттуда на маленьком грузо-
вом пароходе в Стокгольм. Наш маршрут привел нас в не-
большую деревушку Байдален, в трехстах милях к северо-
западу от Стокгольма, где мы провели около месяца перед
возвращением в Англию. Я должен был держать в тайне
мое путешествие в Россию, потому что после расстрела на
Дворцовой площади ситуация в стране была неспокойной
и канцелярский суд никогда бы не разрешил мне туда ехать.
Все шло своим чередом, меня зачислили в Тринити Холл,
остаток летних каникул я провел в Сифорде вместе с Гуд-
лендом и еще одним преподавателем права. Там я имел не-
счастье освоить игру в гольф — пристрастие, которое завла-
дело мною надолго.
Тринити Холл специализируется в подготовке юристов
и регулярно пополняет коллегию адвокатов лучшими пред-
ставителями этой профессии. Итак, теперь я должен был /7/
ГЛАВА VI
изучать законы, моя жизнь вновь круто изменила направле-
ние. Я не только приступил к изучению совершенно новых
для меня дисциплин, но и вынужден был заняться греб-
лей. Тринити Холл славился своими успехами в гребле, этот
вид спорта фактически был обязательным для всех студен-
тов, и заниматься каким-нибудь другим видом легкой атле-
тики считалось чуть ли не предательством. Хотя в колледже
были команды по футболу и крикету, к ним относились
с неодобрением и даже с некоторой подозрительностью.
Когда я учился на первом курсе, команда Тринити Холл
заняла первое место в студенческих соревнованиях по греб-
ле и оставалась на этой позиции все время, пока я учился,
и вообще команда не опускалась ниже четвертого места
в течение почти что сорока лет. В последний год моей уче-
бы наша команда одержала пять побед.
Когда я говорю, что моя жизнь снова круто поменялась,
я не жалуюсь. Я не завидую тому, чье образование от под-
готовительных классов школы и до поступления на работу
шло в едином русле узкой специализации. Он начинает изу-
чать латынь в семь лет, затем чуть позже греческий, и че-
рез двенадцать лет он все еще изучает латынь и греческий
и пытается получить университетский диплом. То же самое
со спортом. Он играет в футбол или в крикет или зани-
мается греблей в школе и продолжает делать то же самое
в университете. Молодого человека ждет настоящий шок,
когда обучение закончится, и он выйдет из университета.
Моя жизнь в Кембридже была довольно однообразной.
Я старался, насколько возможно, быть таким как все: носил
ту же одежду, говорил на том же университетском слен-
ге, попадал в такие же переделки. У меня появились друзья,
я стал членом Питт-клуба, единственного стоящего клуба
в университете, как все студенты до и после меня, я наслаж-
дался своей свободой в полной мере.
Все студенты Кембриджа имели очень завышенное пред-
ставление о важности их университета в жизни общества.
Само слово «университет», казалось нам, происходит от сло-
ва «универсальный», всесторонний, имеющий всеобъемлю-
щее значение. Эта иллюзия в немалой степени подкрепля-
772 лась прессой, которая преподносила соревнования по гребле
ЮносЛь
между Оксфордом и Кембриджем как событие исключи-
тельной общественной важности. В первый год моей учебы
президент университетского клуба гребли стал даже одним
из героев комиксов в журнале «Вэнити фейр», честь, ко-
торой удостаивались лишь самые выдающиеся фигуры анг-
лийской общественной жизни. Мы искренне считали, что
вместе с окончанием университета полноценная жизнь за-
канчивалась, и начиналась скучная изнурительная работа по
добыванию хлеба насущного. И еще в то время нам каза-
лось, что дольше сорока вообще не живут.
Помню, как какой-то лондонский знакомый сказал, что
вальс-бостон больше не в моде и что ему на смену при-
шел какой-то новый танец. Без лишних раздумий я заявил
с важным видом: «О, нет, Вы ошибаетесь. В Кембридже
вальс-бостон на пике популярности!» По всей видимости,
во мне говорил обычный юношеский максимализм и здоро-
вый энтузиазм. Иногда мы удивлялись, чем вообще осталь-
ные люди занимаются и как проводят время, пока у нас
идет учебный триместр.
Вскоре после моего поступления в университет, я увидел
на полке у одного из моих новых друзей «Балладу Рединг-
ской тюрьмы». До этого я даже не знал о существовании
этого произведения. Может показаться странным, что тетя
Нелли ничего мне о нем не сказала, но думаю, она и сама
о нем не слышала. Я одолжил книгу у приятеля и сразу же
прочел.
Мое литературное образование к тому моменту было до-
вольно странным. Никто не руководил моим выбором книг,
и так сложилось, что мои познания в поэзии ограничива-
лись «Песнями древнего Рима» Маколея, «Охотой на Снар-
ка» и «Балладами Бэба» Гилберта и, пожалуй, еще несколь-
кими стихотворениями Суинберна и Бэрэма. Хотя с другой
стороны, я неплохо знал творчество Верлена, Бодлера и Ма-
ларме. Наложившись на мой довольно странный читатель-
ский опыт, «Баллада Редингской тюрьмы» произвела на меня
странное впечатление.
После первого прочтения поэма напомнила мне «Сон
Юджина Арама» Томаса Гуда. Кроме того, она показалась 7X5
ГЛАВА VI
мне чересчур трагичной. Тогда я вернулся к началу и про-
читал балладу еще раз. Ее красота и сила постепенно от-
крылись мне, я захотел найти и другие произведения отца.
До этого я видел только «Счастливого принца» в Коттесмор
Гарденс, причем имя автора было стерто с обложки.
Я вернул поэму владельцу и пошел в университетскую
библиотеку, и хотя в каталоге на фамилию Уайльд значи-
лось несколько книг, на полках их не было, за исключением
сильно потрепанного сборника «Замыслы».
Очерки из сборника «Замыслы» потрясли меня красотой
построения фраз и мелодикой. Особенно мне понравилось
эссе «Упадок искусства лжи», которое я перечитывал снова
и снова. Герои в нем названы нашими с братом именами,
и я переживал, что кто-то увидев меня за книгой, проведет
какие-нибудь параллели.
В те годы найти книги Оскара Уайльда было непросто.
Первое собрание сочинений еще не вышло в свет, новые
официальные издания стали появляться лишь через несколь-
ко лет. Можно было что-то найти в букинистических мага-
зинах, но большей частью это были плохо изданные неле-
гальные копии с большим количеством ошибок. Я написал
брату о моих открытиях, в ответ он выслал мне копию
De Profundis. Я прочитал ее в день моего девятнадцатилетия.
De Profundis в том виде, в каком он был напечатан в
1905 году, представлял собой отрывки из длинного письма,
написанного отцом Альфреду Дугласу из Редингской тюрь-
мы, в котором говорилось о роли Альфреда в катастрофе.
Письмо, из-за его содержания, не могло быть полностью
напечатано при жизни Дугласа. В 1905 году De Profundis
содержал в основном лишь самые мягкие отрывки, и когда
я прочитал его впервые, то оно показалось мне несколько
наигранным. Я чувствовал, что у письма был еще какой-то
глубинный смысл помимо красоты слога, но в урезанном
варианте казалось, что это скорее образец литературного
стиля, нежели искреннее выражение чувств страдающего
человека. Два года спустя, когда я встретился в Робертом
Россом, он показал мне письмо целиком, и я смог оценить
его истинное значение и понять, какое это удивительное
/77 произведение искусства. Я думаю, что было ошибкой печа-
ЮнОСИгЬ
тать сокращенный вариант в 1905 году, нужно было подо-
ждать, пока годы не смягчат происшедшее.
К этому времени мои однокурсники стали проявлять лю-
бопытство относительно моего происхождения. Кем был
мой отец? Чем он занимался, пока был жив? Почему меня
отправили учиться в Монако? Отвечать на такие вопросы
было непросто, особенно, если учесть, что первый вопрос
застал меня врасплох, и я, не задумываясь, ответил: «Пи-
сателем». «— Какие книги он писал?» «— Просто книги».
«—И все же, какие именно?» «— Вы все равно о них
не слышали». Мне пришлось вернуться к истории о путе-
шественнике-исследователе и сказать, что он писал сухие
трактаты по этнологии и антропологии, которые не пред-
ставляли большого интереса в любом случае.
Родственники не представляли себе, на что обрекли меня,
заставив поддерживать выгодный им обман, они бы ужас-
нулись, если бы узнали, какую тонкую паутину лжи мне
пришлось плести, чтобы не выдать себя. Думаю, что все
преподаватели знали о моем настоящем происхождении,
ректор моего отделения уж точно был в курсе. И хотя такое
большое количество людей были посвящены в мою тайну,
от меня скрывали и это, что ставило меня в чрезвычайно
неловкое положение.
Я провел в Кембридже большую часть летних каникул
после первого курса, изучая законы и начиная их постепен-
но недолюбливать. Ближе к концу каникул я съездил в Баб-
бакомб, в гости к Джулиет, приемной дочери леди Маунт
Тэмпл, унаследовавшей поместье. Там, впервые в жизни,
я оказался в окружении девушек и молодых женщин и мог
общаться с ними на равных. Я не беру в расчет мои зна-
комства в Лозанне, поскольку там я видел девушек два раза
в неделю на уроках танцев, да еще на редких чаепитиях и
домашних танцах. Я также не считаю несколько неестест-
венные и формальные встречи на университетских празд-
никах с молодыми родственницами моих однокурсников,
во время таких визитов мне всегда было неловко и неком-
фортно. Мне было в новинку, что я мог зайти к девушкам
пообщаться в любое время, мог играть с ними в гольф или
кататься на машине по окрестностям. В нашем распоряже- 7X5
ГЛАВА VI
нии был автомобиль ранней модели, кузов был похож на дву-
колку с сиденьями по бокам и маленькой дверцей для пас-
сажиров сзади. Конечно же, я влюбился в большинство де-
вушек сразу, но с каждым новым чувством я приобретал
и определенный иммунитет. Я быстро взрослел и уже со-
вершенно не был похож на того неопытного юношу, каким
был в Лозанне, каких-то полтора года назад.
В осенний триместр 1906 года в Тринити Холл поступил
новый студент — Рональд Фирбенк. Из всех колледжей
университета, за исключением, пожалуй, Пембрука, Трини-
ти Холл был самым неподходящим местом для человека его
характера и темперамента. Рональд был абсолютно неспор-
тивным, за учебой или за чтением я его тоже практически
не видел. Должно быть, он все же что-то читал, посколь-
ку из университета его не выгоняли* Его приезд произвел
настоящий фурор: он к тому времени не только писал, но
и издавался! Те из нас, кто мечтал о литературном поприще,
не откладывая, шли с ним знакомиться. Мы с ним легко
и быстро подружились. Он дал мне экземпляр своей опуб-
ликованной книги, состоявшей из двух рассказов: «Одетта
из Антревенна» и «Очерк о темпераменте». Книга была из-
дана в 1905 году Элкином Мэтьюсом, обложка была свет-
ло-голубая, цена была обозначена как «Один флорин, не-
тто». Как и мой отец в студенческие годы, Рональд также
издавался под своим полным именем. На обложке значи-
лось: «Артур Аннсли Рональд Фирбенк». Эти его ранние
рассказы переиздавались в 1916 году. Некоторые недостат-
ки, свойственные молодому возрасту, были в новом издании
исправлены, название книги теперь было просто «Одетта»,
имя автора также сократилось до Рональда Фирбенка. Даже
цена стала меньше, теперь книга стоила один шиллинг.
Когда появился Фирбенк, я был редактором универси-
тетского журнала «Полумесяц», названного так из-за судей-
ской горностаевой мантии в виде полумесяца, изображен-
ной в центре герба Тринити Холла. Журнал выходил в свет
*Я написал воспоминания о Рональде Фирбенке в период обучения в
Кембридже, они вошли в книгу Ифана Кирле Флетчера «Рональд Фирбенк:
Мемуары и личные воспоминания Лорда Бернса, В.Б. Холланда, Аугустуса
/76 Джона и Осберта Ситвелла». Дакворт, 1930.
Юноань
по окончании каждого триместра, это было не научное из-
дание, большей частью оно посвящалось спортивным до-
стижениям студентов нашего колледжа. Рональд прислал
мне свое произведение для публикации. К сожалению, его
стиль не понравился бы простым студентам, увлекающимся
греблей, любящим выпить и переброситься парой нелите-
ратурных словечек; когда Фирбенк принес мне для публи-
кации фантазию, выдержанную в присущем ему стиле, я,
из чувства самосохранения, отказался ее печатать. Жаль,
что я не сохранил рукопись, кажется, он так и не опубли-
ковал эту работу.
К концу летнего триместра 1907 года, то есть к кон-
цу моего второго курса в Кембридже, я думал, что если
семья все еще хочет отправить меня на дипломатическую
службу в Восточную Азию, то я напрасно теряю время, изу-
чая юриспруденцию. Я уже начал забывать предметы, кото-
рые необходимы для экзамена в Министерстве иностран-
ных дел.
Кроме того, изучение юриспруденции давалось мне с боль-
шим трудом. Мне было трудно накапливать усвоенные зна-
ния, потому что они вылетали у меня из головы в тот же
миг, как я закрывал учебник. Уголовное право, закон о пра-
вонарушениях и доказательственное право были на самом
деле интереснейшими предметами, правда, преподаватели
и экзаменаторы отдавали предпочтение институтам Юсти-
ниана и Гайя, конституционному и имущественному пра-
ву, процедурам, а также всей этой ерунде о различных су-
дах и судебных прениях, которые я мог заучить наизусть,
как попугай, но не больше.
У меня логический склад ума, и мне казалось, что при
тщательно продуманном и составленном своде законов, мож-
но было бы на девять десятых сократить работу всех граж-
данских судов. В других профессиях специалист может иног-
да допускать ошибки. Доктор может поставить неверный
диагноз, скальпель хирурга может дрогнуть, англиканский
пастор может перейти в католичество, но в целом и по боль-
шому счету они хорошие специалисты и выполняют свою
работу качественно. Но в суде каждый раз одна из сторон
проигрывает дело, а это означает, что половина адвокатов, 7Z7
ГЛАВА VI
какими бы выдающимися они не были, плохо выполняют
свою работу; а если дело отправляется на пересмотр в выс-
шую инстанцию, то значит еще и большая часть судей не
справляется с обязанностями.
Итак, сразу после недели гребных гонок в мае я попро-
щался с Тринити Холлом и со своими друзьями по универ-
ситету. Сейчас мне кажется странным, что мои ближайшие
друзья в Стонихерсте и в Кембридже, такие как Джошуа
Гудленд, Джеральд Селигман и Рональд Фирбенк, даже не до-
гадывались о моем происхождении. Но перед тем как уехать
из университета, я поделился своим секретом с парой вер-
ных друзей. Когда я рассказал обо всем Джошуа Гудленду,
он ответил: «Я всегда думал, что с тобой связана какая-то
загадка. Теперь я знаю, какая. Но разве это что-то меняет?
Твой отец был великим писателем». Его слова подбодрили
меня так, как ничто на свете.
В то лето я начал понимать, что все знали, кто я. Я сказал
об этом родственникам, но они отказались в это верить,
они убеждали меня, что единственным человеком, посвя-
щенным в мою тайну, была Джулиет Маунт Темпл, но она-то
точно никому бы не проговорилась! На самом деле, Джу-
лиет очень даже любила поболтать и не отличалась особой
тактичностью. Хранить чужую тайну в подобных обстоя-
тельствах означало бы для нее переступить через саму себя.
Тем не менее, родственники продолжали соблюдать конс-
пирацию даже друг с другом, хотя я думаю, они приходили
в ярость, когда видели, что все их усилия шли прахом.
После летних каникул я вернулся в Лондон и разместил-
ся в двух комнатах на верхнем этаже мрачного дома в вик-
торианском стиле на Эмперорс Гейт, в Кенсингтоне. По всей
видимости, это были комнаты для прислуги в то время, ког-
да мысль об удобстве собственных работников еще не по-
сещала умы хозяек. Там я и отметил свой двадцать первый
день рождения.
ГЛАВА VII
Впереди
счаси1ливые годы
в Ъъм&тря. на то, что тот район Эмперорс
Гейт, в котором я оказался, был довольно неприглядным,
я ощущал себя там очень счастливым. Впервые за многие
годы я почувствовал себя полностью свободным от пут по-
стоянной опеки: никто не контролировал моих передви-
жений.
Меня определили в «Скунз» — самое главное из всех
учебных заведений, где путем зубрежки готовили к сдаче
экзаменов для работы в Министерстве иностранных дел.
Оно находилось на Гэррик-стрит почти рядом с Гэррик Клу-
бом, и больше половины кандидатов на службу в Министер-
стве так или иначе проходили через него. У его преподава-
телей был необъяснимый инстинкт угадывать, что творится
в головах экзаменаторов, и заставлять своих учеников читать
именно те книги и учить непонятные филологические пос-
тулаты, по которым их впоследствии экзаменовали.
Я поступил в «Скунз» где-то в середине июля и сразу же
почувствовал себя как рыба на суше. Почти все остальные
ученики провели предшествующие два года за границей,
в университетах Германии и Франции. Я же вскоре обна-
ружил, что за последние два года практически забыл немец-
кий, а мой французский, хотя я и говорил на нем очень бег-
ло, был по большей части разговорным и непригодным для
письменной речи. Ситуацию усугубляло и то, что на меня
свалился совершенно новый предмет — политическая эко-
номия.
Если юриспруденция казалась мне лишенной логики, то
политическая экономия была просто бессмысленной. В то 779
ГЛАВА VII
время как половина экспертов по юриспруденции всегда
оказывалась не права, в политической экономии, казалось,
прав не был никто и никогда. У властей всегда были разные
теории, и они противоречили друг другу, что меня сильно
озадачивало. Единственное успокоение заключалось в том,
что если я провалю экзамены, меня не сошлют в Восточную
Азию. Однако меня очень беспокоила пустая трата време-
ни, и я уже перебирал в голове альтернативные варианты
трудоустройства.
Проведя в «Скунз» несколько дней, я познакомился с
сэром Колриджем Кеннардом, который должен был вско-
ре поступить на дипломатическую службу. Неделю спустя
он сказал, что знает обо мне и что его мать, миссис Хелен
Керью, которая жила в Хэнс Плейс, очень хотела бы встре-
титься со мной. Она была другом моего отца и сохранила
о нем очень теплые воспоминания. В тот вечер после заня-
тий я отправился в Хэнс Плейс с Кеннардом и остался там
на ужин. Миссис Керью говорила со мной об отце и о том,
каким замечательным человеком она его считала. Меня это
очень тронуло, поскольку, кроме замечания Гудленда, ко-
торое он сделал, когда я сказал ему, кто я такой, впервые
за двенадцать лет, прошедших с тех пор, как я покинул Анг-
лию, я услышал, что об отце говорили с уважением. Мне
было неловко слушать, как его называли художником и вы-
дающимся литератором, это приводило меня в смущение,
поскольку теперь к этому предстояло относиться как к пред-
мету гордости, а не сожаления.
Миссис Керью показала мне экземпляры книг отца, под-
писанные для нее его рукой. В них я и увидел впервые его
почерк. На самом деле я, должно быть, видел его довольно
часто, но забыл, как он выглядит.
В конце вечера миссис Керью заговорила о Роберте Рос-
се. Не буду ли я возражать против встречи с ним, так как
он тоже хотел бы познакомиться со мной и, если возможно,
с моим братом? Когда она поняла, что я не имею ни ма-
лейшего представления, о ком идет речь, она даже поверить
в это не могла и кратко рассказала, что он сделал для моего
отца за последние шесть лет. Я же посвятил ее в обстоя-
780 тельства своего воспитания. Думаю, она ожидала, что меня
Bnefiequ счастливые toqtn
настроят против друзей моего отца, и с облегчением узнала,
что я буду очень рад по возможности познакомиться с лю-
бым из них.
Именно миссис Керью Роберт Росс посвятил сокращенную
версию De Profundis, которую он опубликовал в 1905 году,
и именно она дала две тысячи фунтов на покупку участка
на кладбище Пер Лашез, куда впоследствии и был перене-
сен прах моего отца, и на создание Эпстайном памятника,
который сейчас там установлен.
На следующей неделе я снова ужинал с Миссис Керью
и познакомился с Робертом Россом, Максом Бирбомом и
Реджинальдом Тернером. Все они были близкими друзьями
Оскара Уайльда. Это была очень эмоциональная встреча,
и с момента знакомства с Робертом Россом я понял, что
и я приобрел истинного друга, который будет верным, пре-
данным и никогда не подведет меня. Впечатление, сложив-
шееся у меня в тот момент, оставалось со мной до самой
безвременной кончины Робби почти одиннадцать лет спустя.
Внешность Роберта Росса очень сильно отличалась от то-
го, как я ее себе представлял. В моем воображении он был
высоким, печальным, чисто выбритым мужчиной с копной
седых волос и при галстуке — мне представлялось, что он
должен быть похож на У.Б. Йетса. Он оказался маленьким,
опрятным, с аккуратными усиками. Из-за всех жизненных
передряг волос у него почти не осталось, но его лукавый,
почти мальчишеский взгляд сразу же очаровал меня. У него
был заразительный, очень непринужденный смех.
Первое время в «Скунз» я находился в крайнем отчая-
нии. После относительно успешной учебы в школе, я ничего
не делал в Лозанне и почти ничего не делал в Кембридже,
если не считать нескольких экзаменов по правоведению,
а теперь меня ожидал очень серьезный конкурсный экза-
мен. Я знал, что он был выше моих сил, учитывая то корот-
кое время, которое оставалось в моем распоряжении до его
сдачи. Мне необходимо было бы провести, по крайней ме-
ре, полгода в Германии и три месяца во Франции, изучая
языки, кроме того, освоить политэкономию и прочие пред-
меты, которые ждали меня в «Скунз». Экзамены были запла-
нированы на июнь следующего года — менее чем через де-
/<?/
ГЛАВА VII
вять месяцев. А я жил в двух мрачных комнатах на верх-
нем этаже дома в Кенсингтоне, куда мне неохотно прино-
сили еду на подносе, пока я штудировал политэкономию.
Но с появлением в моей жизни миссис Керью я уже че-
рез несколько дней почувствовал себя не одиноким жалким
созданием, которым я был многие годы, а человеком, окру-
женным Друзьями и доброжелателями из литературных и
артистических кругов Лондона.
Роберт Росс начал знакомить меня со старыми друзьями
отца, и я стал узнавать об Оскаре Уайльде и его удивитель-
ном обаянии. Первый визит был к мисс Аделе Шустер, ко-
торую отец в своих письмах называет «Уимблдонской леди».
Именно она дала ему тысячу фунтов, чтобы он смог обеспе-
чить себе защиту в Олд Бэйли, и она же помогла ему после
освобождения. Я как будто вернулся в детство: как только
я увидел лужайку, спускающуюся от дома к искусственно-
му пруду в конце сада, я вспомнил, как мы с Сирилом
детьми кубарем катились по этой лужайке и как я оказался
в пруду. Меня пришлось вылавливать и сушить.
Мисс Шустер показала мне стихотворения в прозе, кото-
рые мой отец читал ей, а она потом записывала их по памя-
ти. Она поделилась со мной своим восторженным отноше-
нием к его пьесам. К тому времени она была уже пожилой
дамой, и я часто навещал ее в красивейшем Уимблдонском
доме. Мой отец всегда очень сильно сожалел о том, что
не посвятил ей ни одной своей работы, и когда в 1908 году
был опубликован его первый сборник, Роберт Росс исправил
положение, посвятив ей «Терцогиню Падуанскую».
Еще одной дамой, с которой я подружился, была миссис
Ада Леверсон; отец называл ее «златовласым сфинксом с зо-
лотой памятью». Они с мужем приютили отца в период
между двумя судебными разбирательствами, и она стала од-
ним из его самых лучших друзей. Она была удивительным
человеком: все еще очень красивая с венцом золотистых во-
лос, благодаря которым у моего отца и возникло сравнение
со сфинксом. Она говорила низким, довольно глубоким го-
лосом с приводящими в замешательство паузами в конце
каждого предложения, служащими для оценки того эффек-
1*2 та, который ее слова производили на вас. Такие люди, как
ftnefiequ. счас^Яли£ые loqin
мисс Шустер и миссис Леверсон, позволили мне по-новому
взглянуть на жизнь и человеческую природу. Они расшири-
ли мой кругозор, покончили с моими предрассудками и
замкнутостью и, в конце концов, вытащили меня из скорлу-
пы, в которую я раньше пытался спрятаться.
Когда я впервые встретился с Робертом Россом, он, ко-
нечно же, захотел познакомиться и с моим братом. Я орга-
низовал встречу, и мы втроем отобедали в реформистском
клубе, членом которого был Росс. Я предупредил Росса,
что он может посчитать моего брата не таким сговорчивым,
как я, и он пообещал вести разговор в рамках безопасных
тем. Признаться, я немного боялся, что Росс скажет что-ни-
будь такое, что может вызвать негативную реакцию Сири-
ла, но за все время обеда об Оскаре Уайльде не упомина-
лось, и разговор шел в основном о литературе и искусстве,
относительно которых у всех нас были различные точки
зрения. Сирил и Роберт Росс впоследствии крепко подружи-
лись, и когда Сирил уехал в Индию, они долго переписыва-
лись. Я никогда не видел писем Росса, но те письма Сирила,
которые Росс показывал мне, были, я полагаю, адресованы
скорее потомкам, чем самому Россу.
Три месяца спустя после моего знакомства с Робертом
Россом наступило мое совершеннолетие. Со стороны моих
родственников по материнской линии не поступило никаких
предложений о каком бы то ни было торжестве. Я думаю,
они считали, что ничего каким-то образом связанное с моим
появлением на свет не служило поводом для праздника.
Однако Робби Росс исправил ситуацию и устроил в мою
честь замечательный ужин в доме 15 по Викаридж Гаденз
в Кенсингтоне. Это был очаровательный викторианский дом,
который он делил с Мором Эйди. За столом нас было две-
надцать человек, включая таких гостей, как Сэр Уильям
Ричмонд, член Королевской академии искусств, Чарльз Шен-
нон, Чарльз Рикеттс, Генри Джеймс, Реджинальд Тернер,
Уильям Ротенстайн, Сэр Колридж Кеннард, Рональд Фир-
бенк, Мор Эйди и мой брат Сирил. К сожалению, я потерял
меню того ужина, на котором расписались все присутство-
вавшие. Торжественные речи были произнесены, ужин за-
/83
ГЛАВА VII
кончился, и мы с Кеннардом и братом вернулись в дом Кен-
нарда в Хэнс Плейс, где засиделись далеко заполночь, об-
суждая философию, литературу и жизнь.
Прошел еще месяц, и однажды Джошуа Гудленд пришел
навестить меня и сообщил, что он с Питером Уоллисом,
с которым я путешествовал по России и Швеции, собира-
ются в Канаду поохотиться на севере Квебека. Я спросил,
могу ли я к ним присоединиться. Поскольку уезжали они
через неделю, у меня почти не осталось времени на подго-
товку. Но мир тогда был более открыт. Паспортов на аме-
риканский континент не требовалось, ограничений на ва-
люту не было, и все необходимые разрешения можно было
получить довольно просто. Но мне предстояло решить во-
прос с семьей, а это было не так легко. Однако по достиже-
нии совершеннолетия я получил небольшое наследство от
матери и был, по крайней мере, временно, сам себе хозяин.
Как я и предполагал, когда я сообщил новость о своей
предстоящей поездке своему бывшему опекуну и родствен-
никам, они не были рады такому решению и использовали
все возможные доводы, чтобы отговорить меня от этого по-
ступка. Только Сирил был на моей стороне после того, как
я объяснил ему, что два года, проведенных мною за изу-
чением права, сделали меня непригодным для экзамена,
который мне предстоял. Более того, я не хотел расставать-
ся со своими новыми друзьями и быть высланным из Анг-
лии в Азию и влачить там существование заурядного клер-
ка Министерства иностранных дел до тех пор, пока климат
или жуткое уныние не положат милосердный конец моей
жизни.
Те же самые аргументы оказались неубедительны для
остальных родственников, которые пустились в простран-
ные рассуждения, используя старую уловку, что им виднее,
и то, что они сделали для меня за последние годы, было лишь
на благо мне, а я сейчас готов был это разрушить. Я же счи-
тал, что поскольку теперь слишком много людей знали, кто я
такой, скрывать это не имело никакого смысла, и такое «стра-
усиное» отношение ставило меня в неловкое положение.
Итак, я преодолел все трудности, распрощался со «Скунз»
и с перспективой высылки в Восточную Азию. 22 ноября
fineftequ счааЯлийые гофп
1907 года я отправился из Ливерпуля на борту лайнера
«Викториан», принадлежавшего корабельной компании «Ал-
лан Лайнз», в порт Галифакс провинции Новая Шотландия.
Это путешествие в Америку заняло в общей сложности
пять месяцев, за которые я потратил довольно приличную
сумму денег, что едва ли мог себе позволить. Гудленд и Уол-
лис вошли во вкус и решили далее направиться в Японию.
Я же начал уже тратить неприкосновенные запасы и, чувст-
вуя, что наигрался вволю — lusisti satis, решил один возвра-
щаться в Англию. Мы расстались в Монтерее, и я поехал
поездом из Сан-Франциско в Нью-Йорк. У меня появилось
чувство вины и мысли о том, что к жизни нужно относить-
ся серьезнее и потуже затянуть ремень.
В поезде я простудился, и у меня болела грудь. Я был
уверен, что умру и написал множество писем, адресован-
ных разным людям, которые следовало разослать после моей
смерти. Прибыв в Чикаго и узнав, что мне предстоит трех-
часовое ожидание, я зашел к доктору, который сказал, что
у меня легкая форма бронхита и беспокоиться не о чем.
Я провел остаток поездки в относительно спокойном рас-
положении духа.
Мои средства теперь уже подходили к концу, и когда
я за 15 долларов приобрел билет второго класса до Англии
на борту парохода компании «Американ Лайн», каждый
цент у меня уже был на счету. Во время этого единственно-
го визита в Нью-Йорк я гулял по улицам города, восхищал-
ся небоскребами, посещал музеи и галереи в течение всех
трех дней, которые мне пришлось провести в ожидании от-
правления моего парохода. Смею заметить, что за эти три
дня я посмотрел в Нью-Йорке столько, сколько большин-
ству туристов удается увидеть за месяц.
Морское путешествие было ничем не примечательно.
Большую часть времени я проводил за бриджем, ставя по
десять центов на сотню, и выиграл почти двадцать долла-
ров, что позволило мне давать нормальные чаевые стюардам.
Когда я прибыл в Лондон, у меня осталось около тридцати
трех шиллингов — то немногое, что мне удалось не потра-
тить в путешествии от самого Сан-Франциско.
/<Р5
ГЛАВА VII
На следующий день после приезда я отправился к Ро-
берту Россу, который принял меня с радостью, но и с не-
которым осуждением моего бродяжничества и пустой тра-
ты времени в Америке. Его приветствие было типичным
примером его причудливого чувства юмора: «Ага! Я вижу,
транжира вернулся. Слышал, что ты обглодал жирненького
теленочка со всех сторон!»
Я решил, во что бы то ни стало, продолжить подготовку
к экзамену по юриспруденции. Ведь я заплатил за обучение,
съел пуд соли, изучая совершенно новые для меня дисцип-
лины, сдал несколько экзаменов. Мне было жаль затрачен-
ных усилий. Итак, я нашел себе маленькую необставленную
квартиру в Кенсингтон Пэлес Мэншенз, которая обходи-
лась мне в 75 фунтов в год, включая обслуживание, и при-
ступил к занятиям. Был уже конец апреля 1908 года.
В течение этих месяцев я часто встречался с Робертом
Россом и миссис Керью и познакомился с большинством
литературных и театральных знаменитостей того времени.
Из них у меня завязалась дружба с Генри Джеймсом, То-
масом Гарди, Сэром Уильямом Ричмондом, Г.Г. Уэллсом и
Арнольдом Беннетом. Наконец-то я вращался в той литера-
турной среде, к которой всегда хотел принадлежать. Я осо-
бенно подружился с Г.Г. Уэллсом, с которым встречался по-
стоянно вплоть до его кончины.
Позже у меня сложились очень дружеские отношения и
с Максом Бирбомом, и я, бывало, сидел в его комнате и бе-
седовал с ним в то время, как он рисовал свои карикатуры.
Однажды он сказал мне, что он был самым лучшим при-
мером торжества сознания над материей. Он пояснил, что
родился с маленькой головой и большими руками и нога-
ми, но путем бесконечного изображения на рисунках себя
самого и благодаря постоянной работе над собой, он добил-
ся таки своей цели, и теперь у него была большая голова
и маленькие руки и ноги.
Сводный брат Макса Бирбома Герберт Бирбом Три так-
же стал моим другом. Я встретился с ним в 1908 году, и
он вспомнил, что когда мне было семь лет, я сидел у него
на коленях в театре Хеймаркет и повторял нелестный ком-
186 ментарий о поставленной им пьесе «Женщина, не стоящая
Bneftequ счаайливые zoqin
внимания», который услышал от кого-то из взрослых. Он,
без сомнения, был самым выдающимся из всех, включая
даже Генри Ирвинга, театральным менеджером своего по-
коления. Однако он напускал на себя непробиваемо отсут-
ствующий вид для защиты от прилипал и зануд, которые
без устали преследовали его повсюду, и он переносил этот
отсутствующий вид на все сферы своей жизни.
Три сказал мне, что мой отец был «дьявольски надоед-
лив» во время репетиций «Женщины, не стоящей внима-
ния» в 1893 году. Он постоянно перебивал, высказывая свои
возражения и предложения до тех пор, пока за неделю до
премьеры пьесы Три не приказал ни под каким предлогом
не пускать его в театр во время репетиций. Двумя дня-
ми позже, прогуливаясь по Хеймаркет, мой отец случайно
столкнулся с Три прямо возле театра. Это был один из тех
теплых апрельских дней, которые предвещали раннее лето.
Три, одетый в сюртук, к которому была приколота гвозди-
ка, держал в руке свою шляпу-цилиндр полями вверх. В то
утро он надел эту новую шляпу в первый раз. Подкладка
у шляпы была ярко красного цвета. Мой отец посмотрел
на нее с восхищением и заметил: «Мой дорогой Герберт,
какая замечательная подкладка у вашей шляпы!» Три отве-
тил: «Мой дорогой Оскар, она действительно нравится вам?»
«Да», — ответил мой отец, — «я думаю, она — само совер-
шенство». «Тогда», — продолжил Три, запуская руку в шля-
пу, выворачивая подкладку и протягивая ее, — «она ваша!»
И он исчез в театре, избегая, таким образом, всякой дис-
куссии по поводу постановки пьесы.
Одному человеку меня так и не представили — лорду
Альфреду Дугласу. Самым подходящим случаем для этого
был бы один из вечеров, когда я ходил в театр с миссис Ке-
рью. Некто сидящий в ряду сзади нас привлек ее внимание
во время антракта и перекинулся с ней парой слов. Когда
спектакль закончился, она сказала мне: «Я не хотела пред-
ставлять тебя, потому что решила, что так будет лучше. Это
был Вози Дуглас».
Где-то в 1929 году я получил письмо от американского
автора, который раздумывал над написанием книги о Фрэн-
ке Харрисе. Он хотел знать мое мнение о книге Харриса
ГЛАВА VII
«Оскар Уайльд: жизнь и признания». Я ответил, что совер-
шенно ничего не знаю о ней, но слышал, что Роберт Росс го-
ворил, что хотя это была исключительно плохая книга, на-
писанная с единственной целью восхвалить самого Харриса,
в целом, она содержала некоторые элементы правды. Я ду-
маю, Роберт Росс имел в виду, что Харрис дал правильную
оценку Альфреду Дугласу. К сожалению, у меня не сохра-
нилось копии моего письма. Через шесть месяцев я получил
разгневанное письмо от Альфреда Дугласа. Поскольку это
и еще одно письмо на ту же тему были единственной кор-
респонденцией, которую я когда-либо получал от Дугласа,
я полагаю, что заключение их в эту книгу могло бы представ-
лять интерес* После 1895 года я первый и единственный
раз встретился с Альфредом Дугласом на первом светском
балу, данном для его внучатой племянницы Леди Джейн
Дуглас. Мы поговорили на общие темы примерно пять ми-
нут, а затем расстались. Больше я с ним не встречался.
Много лет назад я подружился с покойным лордом Ку-
инсберри, который написал о своем дяде Альфреде Дугла-
се в книге «Оскар Уайльд и черный Дуглас». Книгу эту он
посвятил мне, чтобы, как он сказал, «замкнуть круг». Но до-
вольно об Альфреде Дугласе.
Колридж Кеннард сдавал экзамен на дипломатическую
службу летом 1908 года, и когда все закончилось, мы с ним
вместе отправились в Венецию в небольшой отпуск. Я очень
усердно занимался и нуждался в отдыхе. Мы провели две
замечательных недели на курорте Лидо, а затем останови-
лись в «Гранд отеле» в Венеции и посвятили дни спокой-
ным прогулкам на гондолах и поездкам на дальние острова
на моторной лодке.
В Венеции Колридж Кеннард предложил, чтобы я назы-
вал себя Вивиан Уайльд в качестве эксперимента. Я так и
сделал, но это поставило меня в неловкое положение, по-
скольку меня все время разыскивали репортеры итальян-
ских газет для того, чтобы взять у меня интервью. Так что
я вскоре прекратил экспериментировать.
*См.: Приложение Д. С. 257.
Впереди лааНм^ие годы.
Спустя примерно месяц мы вернулись в Лондон через
Париж, куда для встречи с нами приехала миссис Керью.
Она показала мне Париж, отвела в отель «Эльзас», где умер
мой отец, и на кладбище Баньо, где он был похоронен. В от-
личие от того, что часто говорили люди, которым хотелось
создать впечатление, что мой отец умер в бедности и нужде,
отель «Эльзас» не был ни захудалым, ни убогим. Он был и
до сих пор остается маленьким, но очень приятным и уют-
ным отелем с внутренним двориком. В центре этого двори-
ка растет фиговое дерево, на которое выходили окна двух
освещенных солнцем комнат моего отца. До этого я был в
Париже только раз, да и то проездом на одну ночь, когда
примерно тринадцать лет назад мы с братом совершали то
кошмарное бегство в Швейцарию.
Когда я вернулся в Англию, мой брат сообщил мне, что
среди членов семьи ходят упорные слухи, что я каким-то
образом впал в немилость и руководство отчислило меня из
Кембриджа. Чтобы положить конец этой истории, я напи-
сал своему куратору в колледже Тринити Холл Г.Б. Ширру
и спросил, могу ли я вернуться еще на один год, объяснив
неловкое положение, в которое я попал. Он с готовностью
согласился. Итак, я оставил свою квартиру в Лондоне и вер-
нулся в Кембридж в качестве студента — in statu pupillari
к летнему триместру 1908 года.
После года полнейшей свободы было странно вновь воз-
вращаться к относительно строгой дисциплине колледжа.
Я обнаружил, что некоторые старые друзья все еще были
там. Я был особенно рад Рональду Фирбенку, который жил
в тех же комнатах и вел себя точно так же, как и два года на-
зад. Я думаю, что за это время он так и не приступал к рабо-
те. Я познакомился с Рупертом Бруком и А.С. Ландсбергом,
и мы устраивали поэтические чтения в комнате Фирбенка.
К сожалению, за мной не сохранили комнаты в колледже,
и я снял жилье с видом на сквер Мидсаммер Коммон.
Время от времени я на день уезжал в Лондон. Так я по-
бывал на ужине в честь Роберта Росса 1 декабря 1908 года
по случаю публикации полного собрания сочинений отца —
его любимого детища, на которое он тратил почти все свое
время в течение предшествующих двух лет. С самого дня
189
ГЛАВА VII
смерти моего отца Роберт Росс отчаянно пытался реабили-
тировать литературную репутацию друга. Его первым шагом
было добиться назначения себя управляющим литератур-
ным наследием отца. Само по себе это было настоящим
подвигом, учитывая, что он не был родственником и что
имущество отца было разорено. Он как лев боролся с со-
противлением, которое встречал повсюду, выбивая гонора-
ры из постановщиков пьес в Германии, которые не желали
платить.
На том ужине присутствовало более ста шестидесяти
гостей, а вел вечер Сэр Мартин Конуэй — знаменитый пу-
тешественник и писатель. Среди присутствовавших были
Графиня Сазерлендская, Лорд Говард де Уолден, Лорд Гримт-
роп, Мистер и Миссис Эдмунд Госс, Г.Г. Уэллс, Гертруда
Кинстон, Уильям Арчер, Оскар Браунинг, Герберт Тренч,
Сомерсет Моэм, Джордж Александр, Миссис Белок Лаундс,
Мистер и Миссис Лоренс Биньон и многие другие извест-
ные представители литературы, науки и искусства. Я сидел
рядом с Сомерсетом Моэмом. Мой брат тоже был там и
сидел между Уильямом Ротенштайном и Е.В. Лукасом.
В последний год, проведенный мною в Кембридже, у ме-
ня наступил период, который рано или поздно наступает
у большинства молодых людей, когда самым главным делом
и почти самым главным искусством в жизни становится
искусство общения. Мы, бывало, развлекались проведением
Сократовых споров на актуальные темы как для мира в це-
лом, так и для Кембриджа, льстя себе при этом, что наши
мысли глубоки, наше остроумие божественно, а наша сати-
ра разрушительна.
Однажды в мае Роберт Росс сказал мне, что собирает-
ся приехать в Кембридж на один вечер по делам, связан-
ным с музеем фитцвильяма, и что он надеялся пригласить
на ужин меня и тех моих друзьей, которым, на мой взгляд,
это было бы интересно. У нас с Рональдом Фирбенком были
свои идеи на этот счет, и мы сами устроили для него ужин.
Было решено, что я принесу еду из столовой колледжа,
а Рональд попытается раздобыть вина у своего отца, имев-
шего внушительный винный погреб. Вино оказалось «Moet
/90 et Chandon» 1884 года, и было слишком уж старым для
Bnefiequ. счаанмовые годы
1909 года, если, конечно, оно не хранилось в особых усло-
виях. Однако в то время мы мало понимали в винах и даже
гордились такой выдержкой. У меня до сих пор сохрани-
лось меню того ужина, подписанное всеми присутствовав-
шими. Гостями были Роберт Росс, Руперт Брук, Марио Ко-
лонна, Эрнст Голдсмит, А.С. Ландсберг, Ф.Г.у. Периш и еще
один гость, имя которого написано неразборчиво.
Рональд фирбенк окончил университет вместе со мной
в июне 1909 года. За все время, проведенное в Кембрид-
же, Рональд не только не сдал ни одного экзамена, но даже
и не попытался этого сделать.
Когда я вернулся из Кембриджа, Роберт Росс взял меня
с собой в Париж, чтобы я присутствовал при переносе пра-
ха отца с кладбища Баньо в Пер Лашез47 Процедура ослож-
нялась мелочными ограничениями и инструкциями. Необ-
ходимо было подписывать и переподписывать бесконечные
бумаги, уплачивать многочисленные налоги и прилагать со-
ответствующие квитанции. Одно из правил, несомненно,
созданное ради чьего-то приработка, гласило, что гроб для
переноса останков должен быть изготовлен на кладбище
Баньо. Это разгневало Роберта Росса, потому что он уже
заказал роскошный гроб, который теперь не мог быть ис-
пользован. Гроб же, изготовленный в Баньо, был из обыч-
ного дуба с серебряной табличкой на крышке, на которой
было выгравировано: «ОСКАРД УАЙЛЬД 1854—1900». Это
было последней каплей, и я думал, что Росс просто взорвет-
ся. Гробовщик достал долото и убрал лишнюю букву «Д»,
испортив при этом все, но исправив ошибку.
Когда церемония было завершена и склеп закрыт, гро-
бовщик подошел к Роберту Россу и, стараясь угодить, пред-
ложил, что пока не установят памятник Эпстайна, он мог
бы сделать «ине petite iusciption» — «небольшую гравиров-
ку». Робби отпрянул от него, в ужасе замахал руками в знак
протеста и закричал на своем довольно протяжном канад-
ском французском: «ОЪ, та foi, поп\ ksez. d4nscriptioiis\» —
«О, право же, нет! Довольно гравировок!»
ГЛАВА VIII
U inenefib
С^С-оему отцу было всего сорок шесть, ког-
да он умер, — возраст, в котором у большинства писате-
лей и художников наступает период самых значительных
достижений. Однако кроме письма лорду Альфреду Дугла-
су «De Profundis» и «Баллады Редингской тюрьмы», после
1895 года он ничего уже не написал. Искра гения была по-
тушена в нем тюремной жизнью, и зажечь ее снова было
невозможно. Он постоянно говорил о задуманной работе,
но когда дело доходило до написания, его начинали мучить
сомнения и проблемы: сомнения в том, как будет воспри-
нята любая его работа, и проблема самой возможности для
него воссоздать свою литературную карьеру.
Об Оскаре Уайльде было написано больше книг на боль-
шем количестве языков, чем о любом другом литераторе,
жившем в последнем столетии. Но по мере того, как люди
удаляются все дальше и дальше в прошлое, исторические
личности имеют склонность терять все человеческие чер-
ты. Когда о них пишут другие люди, они обтесывают их со
всех сторон, чтобы загнать их в собственные рамки, до тех
пор, пока не останется ни плоти, ни крови. Это особенно
справедливо в отношении Оскара Уайльда. Большинство лю-
дей, писавших о нем, относились к нему как к насекомому
под микроскопом, которого нужно изучать, препарировать
и анализировать как физиологическую проблему, а совсем
не как живого человека. Если они и говорили о каких-то
человеческих качествах, то всегда в скобках и с каким-то
792 даже удивлением или пренебрежением. Самой замечатель-
U ifrenefib
ной чертой характера моего отца, тем не менее, была его
удивительная человечность, его любовь к жизни, к людям,
его окружавшим, сострадание. Он был очень добрым и мяг-
ким человеком и не мог видеть, как кто-то страдает. Никто
из его биографов, включая даже Фрэнка Харриса, ни разу
не упомянул о каком-либо подлом или жестоком поступке
отца. Однако есть множество историй о том, как он помо-
гал людям в нужде, даже когда сам нуждался.
Отбывая наказание в Редингской тюрьме, он узнал, что
там же содержатся трое маленьких детей за «ужасное»
преступление — браконьерскую охоту на кроликов. На них
был наложен штраф, который ни они сами, ни их родители
были не в состоянии уплатить, и тогда дети были посажены
в тюрьму. Сейчас нам это может показаться неправдопо-
добным, но немногим более сотни лет назад их, вероятно,
повесили бы публично. Мой отец был сильно расстроен тем,
что с ребятишками, которые могли быть одного возраста
с его собственными детьми, общество обошлось так по-вар-
варски. Ему удалось передать записку охраннику, с которым
у него сложились хорошие отношения. В ней он спраши-
вал, не мог ли он помочь и оплатить штраф. «Пожалуйста,
сделайте это для меня», — говорилось в записке, — «Я дол-
жен вытащить их. Подумайте, как много будет значить для
меня то, что я смог помочь трем маленьким детям. Если
я могу сделать это, уплатив штраф, скажите детям, что завт-
ра благодаря одному другу, их отпустят. Попросите их по-
радоваться и никому не рассказывать об этом». И дети были
освобождены.
Моего отца упрекали в том, что ему не нравились все ви-
ды жестокого коллективного спорта, такие как охота, кри-
кет и футбол. Однако, как показывают его письма к Уорду
и Хардингу, во время учебы в Оксфорде он проводил кани-
кулы за охотой, рыбалкой или игрой в большой теннис. Он
был отменным пловцом, мне рассказывали, как он, словно
акула в штормящем море, бороздил волны в Уортинге, вы-
зывая восторг у всех, кто его видел.
Довольно странно также, что он был когда-то заядлым
игроком в гольф. Его биографы пытались представить дело 193
ГЛАВА VIII
так, что он лишь притворялся играющим в гольф, чтобы
объяснять свое отсутствие дома, и что он не мог отличить
драйвера* от путтера** Но самые первые клюшки для голь-
фа, которые я увидел и взял в руки, принадлежали моему
отцу. Они стояли в углу комнаты в нашем доме на Тайт-
стрит. Позже Роберт Росс убедил меня, что отец играл в
гольф с большим энтузиазмом, хоть у него и не совсем полу-
чалось — именно этот стиль игры я, кажется, от него уна-
следовал.
Стадии, через которые прошло отношение общества к ли-
тературному наследию отца за последние двадцать лет это-
го столетия, удивительным образом соответствуют тому,
как в эти же годы возрастало его значение для меня лично.
Мои чувства по отношению к памяти отца всегда были
сложными и смешанными. Я думаю о своей матери с глу-
бокой любовью и горечью. Я испытываю теплые чувства и
к семье матери, которая, пусть и совершая кучу ошибок,
все же пыталась воссоздать на зыбком фундаменте новую
жизнь для моего брата и меня. Но я также горжусь своим
отцом и тем местом, которое он занимает в английской ли-
тературе, хотя я думаю, что все дети знаменитостей, долж-
но быть, испытывают чувство неловкости оттого, что греют-
ся в лучах чужой славы.
Я запомнил его как улыбающегося гиганта, всегда изыс-
канно одетого, который ползал по полу в детской вместе
с нами и наполнял детскую ароматом табака и одеколона.
В последние годы жизни он постоянно думал о нас. Он про-
сил Роберта Росса попытаться разузнать что-нибудь о нас:
как мы себя чувствовали и как успевали в школе. Росс рас-
сказывал мне, что отец горько плакал, когда думал о том,
как он подвел нас и себя, и своих предков. К концу жизни
он понял, что, скорее всего, никогда больше нас не увидит,
и попытался передавать нам письма. Он даже просил на-
шего опекуна через Мора Эйди разрешить ему писать нам
письма, которые нам передали бы, когда мы станем совер-
* Длинная клюшка для гольфа (Прим, ред.).
194 **Короткая клюшка для гольфа (Прим. ред.).
U )ii£Mfib
шеннолетними. Но опекун ответил, что если такие письма
и будут отправлены, то их немедленно уничтожат. Единст-
венными напоминаниями о нас, сохранившимися у отца,
были две фотографии, снятые в 1897 году в Гейдельберге, и
пара писем, которые мы написали ему до 1895 года из под-
готовительных школ.
Расставшись с отцом навсегда, я прошел через страх,
смятение и разочарование. Страх и разочарование из всех
психических процессов наиболее разрушительны для спо-
койствия, и поскольку я связывал их со своим отцом, я по-
степенно начал вспоминать о нем с неприязнью. Это чувст-
во, усиленное отношением родственников моей матери, на-
растало по мере того, как я приближался к подростковому
возрасту.
Я боялся того, что могу однажды узнать об отце. Мое
разочарование подпитывалось постоянным вдалбливанием,
что я был не такой, как все, что я был изгоем, которому
не было места в мире, если только не считать его какого-
нибудь удаленного уголка.
Страх и разочарование — это два навязчивых состоя-
ния, от которых ужасно трудно избавиться. И если даже
за всю свою жизнь я не узнал ничего больше, я точно узнал,
что нельзя прятать свою голову в песок и быть счастливым
одновременно, что лучше всего плыть по жизни под своим
настоящим флагом и смотреть на мир смело и решитель-
но. Я думаю, именно это наша семья и должна была за-
ставлять нас делать, даже если бы это означало, что все об-
разование мы должны были бы получать за пределами Анг-
лии. В любом случае, все было так, как будто мы и не были
англичанами.
Одним из последствий той секретности, которая окружа-
ла меня в детстве, стала пожизненно мучавшая меня и ста-
вившая в неловкое положение стеснительность. Из-за моей,
выходящей за рамки нормального состояния, неловкости
мне „трудно заводить друзей. Это гораздо сложнее для по-
тенциальных друзей, чем для меня. Мое поведение всегда
нужно объяснять, почти извиняясь за него. Мужчины, осо-
бенно англосаксонской расы, обычно довольно консерва-
/Я5
ГЛАВА VIII
тивны. Женщины обычно более открыты. Может быть, по-
этому я всегда чувствовал себя раскованнее с женщинами,
чем с мужчинами. Настолько, насколько женщин вообще
можно понять, я понимаю их и знаю, что и они меня по-
нимают.
Мне было девятнадцать лет, когда я начал читать произ-
ведения моего отца •— в 1905 году. Всего лишь за несколько
месяцев до этого он был для меня не больше, чем именем,
окутанным тайной. Мне здорово повезло, что моя швейцар-
ская тетка просветила меня по поводу жизни отца, посколь-
ку в Кембридже его имя звучало часто. Многие упоминания
о нем были, мягко говоря, нелестными, но новое поколение
уже начинало ценить красоту его языка, а его работы стано-
вились основным предметом дискуссий в студенческих ли-
тературных кругах.
После прочтения «Замыслов», экземпляр которых я на-
шел в кембриджской библиотеке «Юнион», мне удалось
найти подержанный том «Портрета Дориана Грея». В то
время у меня как раз была пора активного интереса к пара-
нормальному, и я с жадностью читал книги Алджернона
Блэквуда и Артура Мэйчена. Я даже раздобыл издание нача-
ла шестнадцатого века Альберта Великого по магии, кото-
рую я пытался разгадать. Поэтому естественно, что «Дориан
Грей» сильно заинтересовал меня, и именно тогда я начал
ощущать гордость оттого, что я сын человека, написавшего
такую книгу. На этом мои знания произведений отца в то
время заканчивались, поскольку другие его книги найти было
невозможно. Тогда ни один справочник не давал даже спис-
ка его работ. И только два года спустя миссис Керью одол-
жила мне свои бесценные экземпляры, каждый из которых
был подписан для нее рукой моего отца.
До тридцати пяти лет единственной прочитанной мною
биографией отца была книга Шерарда, да и ее я только про-
листал. Я принял точку зрения, что отец вверг мою мать
в пучину страданий и стал причиной ее преждевремен-
ной смерти. Такое отношение, несомненно, культивирова-
лось во мне родственниками матери, на плечи которых лег-
796 ло все мое дальнейшее воспитание. Однако время, которое
U nientyb
притупляет боль и заглушает обиду, заставило меня занять
более терпимую позицию и убедило меня, что отец был
в большей степени жертвой обстоятельств, чем собствен-
ной слабости. В мои задачи не входит обсуждать те собы-
тия, которые привели к падению моего отца, но если бы
он не имел несчастье знать Лайонела Джонсона, который
познакомил его с Альфредом Дугласом, и если бы отец
Альфреда Дугласа не питал такую ненависть к своему сыну
и не использовал в качестве оружия Оскара Уайльда, можно
было бы рассказать совсем другую историю, и мир мог бы
обогатиться еще многими пьесами, подобными «Как важно
быть серьезным».
На протяжении долгих лет мне снился один и тот же
сон, что я снова встречаюсь с отцом. Все происходит до-
вольно тихо, в плохо освещенной комнате. Он нежно гово-
рит со мной и просит простить его за те несчастья, кото-
рые он причинил своей семье.
Я не пытаюсь оправдать поведение моего отца, но все же
думаю, что наказание, которое он понес, было излишне суро-
вым. Под этим я подразумеваю не только тюремное заклю-
чение. Я имею в виду фактическое запрещение его работ,
а также гонения и оскорбления, которые он вынужден был
терпеть на протяжении тех немногих лет, которые ему оста-
валось прожить. Худшие свойства викторианского лицеме-
рия уже исчезли, и сегодня моего отца уже бы не заклевали
до смерти, как это произошло с ним пятьдесят лет назад.
Самоуправство тех времен на самом деле было лишь при-
крытием собственного лицемерия, а люди, которые громче
всех выражали свое презрение моему отцу, часто оказыва-
лись теми, чья жизнь не выдерживала никакой критики.
Ничто не может разозлить грешника больше, чем чужие
грехи, совершенные его ближними, не считая, пожалуй,
грехов, подобных его собственным.
С другой стороны, многие глубоко религиозные люди по
натуре жестоки и считают, что вера и ритуалы освобож-
дают их от необходимости иметь прочие достоинства, осо-
бенно, милосердие. Когда мой отец лежал избитый на полу
тюремной камеры, была подготовлена петиция о сокраще-
нии его приговора, но большинство людей побоялись ее /97
ГЛАВА VIII
подписать. Среди тех, кто отказался подписать, был Уильям
Холмен Хант — один из основателей прерафаэлитов, кото-
рый почти всю свою жизнь создавал религиозные полотна,
в том числе «Свет Мира». Письмо Холмена Ханта с отка-
зом настолько типично и отражает общее отношение того
времени, что я привожу его полностью.
Лрейкотт Лодж,
Фулхэм,
18 ноября 1895 г.
Мой дорогой Сэр!
Я не мог не проанализировать малейшую возможность найти ка-
кие-нибудь твердые доказательства в деле, о котором из чувства глу-
бокой человеческой дружбы Вы так ходатайствуете, — получить со-
кращение срока для Оскара Уайльда. Однако я должен повторить
свою точку зрения, что правосудие поступило с ним чрезвычайно
снисходительно, а также отметить, что дальнейшее рассмотрение
фактов убеждает меня в том, что справедливости ради в отноше-
нии преступников, принадлежащих к другим общественным клас-
сам, присоединиться к участию в акции в пользу его досрочного осво-
бождения было бы равносильно призыву покончить со всякой личной
ответственностью за безнравственность. Хотя такое действие и мо-
жет показаться милосердным к правонарушителям, оно вряд ли было
бы таковым по отношению к дисциплинированным и законопослуш-
ным членам общества. Мне жаль, что поскольку я должен отказать
в подписании петиции, я тем самым выступаю против Вашего же-
лания, которое, несомненно, продиктовано самыми лучшими побуж-
дениями.
Искренне Ваш,
У Холмен Хант.
Это письмо адресовано Мору Эйди, который был дру-
гом обоих моих родителей. Было бы справедливо предпо-
ложить, что когда Холмен Хант писал это письмо, он забыл
цитату, которая вдохновила его на написание картины «Свет
Мира»:
Я знаю, что приду в этот мир лишь однажды. И поэтому я буду
сейчас творить то добро, на которое способен, и проявлять доброту
ко всякому ближнему созданию. Я не буду откладывать это на по-
том или пренебрегать этим, ибо я сюда уже не вернусь.
Я не устаю удивляться письмам, которые я получаю со
/9» всего мира от самых разных людей, выражающих восхище-
U tnenefib
ние творчеством моего отца и его философией. Я даже по-
лучил письмо на японском языке, которое направил на пере-
вод в Школу Востоковедения. На самом деле после публи-
кации полной версии De Profundis в 1949 году48 я получил
так много писем, что даже не смог на все ответить, как бы
мне этого ни хотелось.
Оскар Уайльд был, без сомнения, одним из наиболее вы-
дающихся людей своего времени. Он доминировал в лите-
ратурном и театральном мире начала девяностых годов, но
этим заработал себе много врагов-завистников. Его пьесы,
на поверхности кажущиеся легкими и воздушными, испол-
нены глубокой мудрости. Лучшим доказательством этому
служит тот факт, что при переводе на другой язык они
не утрачивают практически ничего. Я лично видел поста-
новки «Как важно быть серьезным» на полудюжине раз-
ных языков, а моя жена однажды видела постановку «Веер
Леди Уиндермир» в Южной Африке, где весь состав акте-
ров был темнокожим. Работы Оскара Уайльда переведены
на все основные языки мира. Практически в каждой евро-
пейской стране, включая и те, что за «железным занаве-
сом», они входят в школьную и университетскую програм-
му для изучения английского языка. Да и в самой Англии
вряд ли найдется театральное общество или академия, где
не ставили бы пьесы отца.
На этих страницах я попытался показать, каково быть
сыном Оскара Уайльда. В целом, моя жизнь была полна
скрытности и подавления. Мои потомки не будут страдать
так, как я, поскольку они все больше и больше удаляются
от самой трагедии. По мере того, как предки отодвигаются
в прошлое, они становятся более безликими. Не одна вели-
кая английская фамилия хладнокровно относится к факту,
что их предок много поколений назад был казнен в тюрь-
мах Ньюгейт или Тайберн за сексуальные извращения.
По жестокой иронии именно Оскар Уайльд был выбран
судьбой, чтобы страдать за все бессчетное количество твор-
ческих людей, которые как до, так и после него, имели та-
кую же слабость.
ГЛАВА VIII
В прошлом году сэр Треверс Хамфри, выдающийся судья
Высшего Суда, в статье о слушаниях по делу Оскара Уайльда,
в которых он сам принимал активное участие в 1895 году,
написал следующее: «При размышлении над событиями поч-
ти шестидесятилетней давности, один факт не требует дока-
зательств. Судебное преследование Оскара Уайльда не долж-
но было иметь место».
Теперь, когда Оскар Уайльд вернул себе позиции в лите-
ратуре, утраченные в 1895 году, я надеюсь, что его душа
обрела покой. И, пожалуй, он мог бы сказать о себе так, как
говорит Юный король в «Гранатовом домике»: «Одежды
мои сотканы на ткацком станке Скорби белыми руками
Боли».
п
ПРИЛОЖЕНИЯ
а Приложение A
Письма
тридцать три письма от Оскара Уайльда
Реджинальду Ричарду Хардингу (Котику)
и Уильяму Уэлсфорду Уорду
(Попрыгунчику)
(1876—1878)
лХ еджинальд Хардинг учился в Оксфорде в одно
время с Оскаром Уайльдом.
Уильям Уорд занимал комнаты на том же этаже, что и Оскар
Уайльд в колледже Магдалины. Он учился на курс старше Оскара
Уайльда и выпустился в 1873 году. Когда Уорд ушел из колледжа,
Оскар Уайльд занял его комнаты. Сейчас они известны как комна-
ты Оскара Уайльда.
Оригиналы писем Хардингу находятся у господина X. Монтго-
мери Хайда, члена Парламента. Письма Уорду в настоящее время
принадлежат библиотеке колледжа Магдалины в Оксфорде, кото-
рой они были подарены его дочерью, мисс Сесил Уорд49
с
1
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
28 июня 1876 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Среда
Дорогой Котик,
большое спасибо за твои восхитительные письма: это ста-
ло приятной традицией каждое утро к завтраку получать
от тебя письмо (говорю с сарказмом). На самом деле, ты
последний негодяй, что не пишешь нам, бросив нас в этом
пустынном колледже. Однако, несмотря на это, мы хоро-
шо проводим врелля и прекрасно обходимся без ваших про-
винциальных сплетен.
Родственники Попрыгунчика оставались до понедельни-
ка, о чем ты, думаю, уже знаешь из дурацкой телеграммы,
которую он, наверняка, тебе послал. Мы хорошо провели
время, съездили вместе в Рэдли и еще в несколько мест.
203
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Мне очень нравится миссис Попрыгунчик, и старшая
мисс П. тоже весьма очаровательна. Мы сводили их в Ол
Соулз, Уорстер и многие колледжи.
Мне все больше и больше нравится часовня Уорстер. Это
идеальный образец простого и вместе с тем художествен-
но красивого интерьера — и окна невероятно изысканные.
В понедельник мы ездили в Абингдон и остались там
на ужин. Во вторник мы были в Рэдли, пили чай и играли
в большой теннис. Сегодня мы ужинали в Митре. Мы были
все в веселом настроении, и Попрыгунчик, тебе будет при-
ятно об этом услышать, был сама доброта]
Завтра я еду в Линкольншир к своему дяде* Я полагаю,
ты слишком занят крокетом, игрой на органе и ничегонеде-
ланием, чтобы мне написать. На случай, если у тебя появит-
ся время, я буду в доме викария, Уэст Эшби, Хорнкасл,
Линкольншир.
На следующей неделе я приеду сдавать устный экза-
мен — возможно, во вторник или среду и, наверное, на-
прасно, так как высший балл** мне, видимо, не получить,
и остается только радоваться сомнительным почестям сред-
ней оценки.
Неделю я проведу в Ноттингеме с Майлзами, а затем
буду дома до сентября — после охоты на куропаток меня
ждет встреча с Папой, которого надеюсь увидеть примерно
1-го октября.
Пожалуйста, передай мои приветы миссис Хардинг и
твоей сестре.
Всегда твой, Оскар О’Ф.у. Уайльд
Надеюсь, Котеночек*** усиленно готовится получить выс-
ший балл. Привет ему от меня.
* Преподобный Джон Максвелл Уйльд, старший брат сэра Уильяма
Уайльда, викарий Уэст Эшби.
**0.у. получил высший балл за первый экзамен на степень бакалавра
в Оксфорде в летнюю сессию 1876 года.
***«Котеночек» — Джеймз Дж. Хардинг, старший брат Реджинальда
20 У Хардинга.
Лцсьма. i?:
2
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Июнь 1876 г. ^рм викария, Уэст Эшби
Воскресенье
Дорогой Попрыгунчик,
я в ужасе от прочитанного в сводке новостей полицей-
ского департамента Рейнольдз рассказа о «голодной смерти
молодого человека на острове Ланди». Как подумаю о за-
бытой тобою еде — надеюсь, она до тебя дошла в целости
и сохранности, я отправил ее утром во вторник, около
12 часов.
Когда я сюда приехал, была сильная гроза; с неба лило
так, как будто ангелы решили, что земля загорелась, и ста-
ли тушить пожар.
К счастью, в поезде я встретил людей, которые живут
здесь, в Мэнор Хаус, так что поездка, в целом, не была столь
утомительной; правда, две мили в двухколесном экипаже и
норовистая лошадь в проливной дождь не прибавили мне
хорошего настроения.
Меня здесь расцеловали, обласкали и попросили прове-
рить школы по географии! Я играл в теннис, много говорил
и пел и вообще вел себя как «bellus homo»’ приглашен-
ный на чаепитие. Мой дядя кроток, как никогда. Повто-
ряет по шесть раз на дню: «Послушай, мой дорогой, не ка-
жется ли тебе, что обычная дешевая почта была бы удобнее
телеграммы?» Оказалось, ему пришлось заплатить полкро-
ны за мою телеграмму — все вместе стоило 5/6 — в то
время как он...
(Окончание ^гиСьма отсутствует.)
Человек красивый (лат.) — Прим. ред.
205
ПРИЛОЖЕНИЕ А
3
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Начало июля 1876 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Среда
Дорогой Котик,
мне очень жаль услышать, что ты не встретился с нашим
бедным Попрыгунчиком; вот видишь, к чему приводит об-
щение с бесшабашными друзьями, которые так любят ро-
зыгрыши. Вчера я получил от него жалкий обрывок, кото-
рый он небрежно нацарапал карандашом, сидя на скалах
на острове Ланди. Надеюсь, с ним ничего не приключится.
Я очень хорошо провел время в Линкольншире, но было
так жарко, что мы ничего не делали, только играли в тен-
нис. Думаю, что Попрыгунчик тебе об этом расскажет, когда
вы встретитесь (я ему написал обо всем в подробностях).
Я проверял школы по географии и истории, пел песни, ел
клубнику и яростно спорил с дядей, который нашел спо-
соб отомстить мне в воскресенье утренними проповедями
о Риме и вечерними проповедями о смирении. Обе темы
мне одинаково «противны».
Вчера я съездил из Линкольна в город и привез Фрэнку
Майлзу* великолепную корзину роз из дома священника.
Я застал его набрасывающим портрет самой прелестной и
опасной женщины Лондона — леди Десарт. Она действи-
тельно восхитительна.
В понедельник вечером я вернулся и стал готовиться к уст-
ному экзамену, а вчера утром в десять часов меня разбу-
дил секретарь колледжа и сообщил, что мне уже пора сда-
вать. Я боялся, что мне достанется вопрос по Катуллу, но
в результате экзамен оказался просто восхитительным. Как
и экзаменатор. Вопросы были не по книгам, а по сравне-
нию Эсхила с Шекспиром, современной поэзии и драме,
и по другим вполне вразумительным темам. Экзамен про-
должался около часа, и я был весьма огорчен, когда он за-
кончился.
По богословию меня проверяли безжалостно.
*Ажордж Фрэнсис Майлз (George Frauds Miles) — один из известных
в то время художников.
206
Лисьма
В субботу я на неделю уезжаю в Бингхэм с Фрэнком
Майлзом и Р. Гауэром* Там находятся самые красивые со-
временные церкви в Англии и самые изящные лилии. Я тебе
напишу обо всем в подробностях.
Я остался без денег и поэтому до пятницы не смогу по-
ехать в город. Время здесь тянется ужасно медленно — осо-
бенно с тех пор, как уехал Попрыгунчик. Но сегодня вече-
ром начнутся экзамены на степень бакалавра. Скоро вывесят
список, и меня ждут поздравления. По правде сказать, меня
это особенно не волнует (сейчас это никого не волнует),
и я вполне готов получить средний общий балл из-за экза-
мена по логике •— но даже это не лишит меня звания са-
мого умного человека в колледже (ну я и нахал!).
Наверное, ты увидишь список в четверг или пятницу.
Учти, если я получу среднюю оценку, то буду ждать от тебя
письма, полного соболезнований. Если же мне дадут высший
балл, то просто напиши, что ничего другого ты и не ожидал.
Вот тебе результат того, когда нечем заняться — пись-
мо на десяти страницах!
Искренне твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
Начиная с субботы, пиши мне на адрес: Дом приходского
священника, Бингхэм, графство Ноттингемпшир. Надеюсь,
ты черкнешь мне пару строк, поделишься новостями о По-
прыгунчике.
4
УИЛЬЯМУ УОРДУ
10 июля 1876 г. Альберт-стрит 4, Саут-Вест
Дружище,
я знаю, ты будешь рад тому, что я получил высший балл.
Я приехал из Линкольншира в город в понедельник и отпра-
вился в тот же вечер в колледж Магдалины читать Катулла.
Во вторник утром, когда я лежал в постели с Суиберном
(книжкой), ко мне пришел секретарь колледжа узнать, по-
чему я еще не на экзамене. Я думал, что мой экзамен на-
Лорд Рональд Сазерленд Гауэр (Lord Ronald Sutherland Gower). 20V
ПРИЛОЖЕНИЕ А
значен только на четверг, около часа дня. Я спешно собрал-
ся, и меня сразу же стали безжалостно тестировать по бо-
гословию, а затем у меня был приятнейший экзамен, на-
чавшийся с вопроса по «Одиссее», где мы обсуждали эпиче-
скую поэзию, в целом, а так же собак и женщин. Затем был
вопрос о творчестве Эсхила, где мы затронули Шекспира,
Уолта Уитмана и поэтику. Экзаменатор долго комменти-
ровал мой очерк о поэтике из работы по Аристотелю и вел
себя, в целом, просто восхитительно. Конечно, я знал, что
получу высший балл и ужасно задирал нос.
На следующий день В.С. и я ужинали с Николсом в код-
дедже Крайст Черч. Список с оценками вывесили в семь
вечера, когда мы гуляли по Хай-стрит. Я сказал, что не пой-
ду в колледж (я ведь и так догадывался, что у меня выс-
ший балл и т.д.), чем ужасно всех разозлил. Свою оценку я
узнал в 12 часов следующего дня из утренней газеты, когда
развернул Таймс за завтраком в Митре. Я, конечно, ужас-
но важничал и задирал нос, но на самом деле я был очень
собой доволен. Моя бедная мама очень за меня радовалась.
В четверг все, кого я только знал, засыпали меня телеграмма-
ми. Как был бы счастлив отец! Я думаю, Господь обошелся
с нами очень жестоко. Он лишил меня большой доли радо-
сти от получения такой высокой отметки — моя вера в про-
видение не настолько сильна, чтобы я мог сказать, что все
делается к лучшему. По крайней мере, не в нашем с отцом
случае. Я боюсь возвращаться в наш старый дом, заполнен-
ный воспоминаниями. Сегодня я на неделю еду в Бингхэм
с семьей Майлз. А пока я остановился у Джулии Тиндэл. Она
в прекрасной форме. Вчера я был в кафедральном собо-
ре, где кардинал выступал с проповедью о милосердии. Он
как никогда восхитителен. Там я встретил МакКолла и Уиль-
ямсона, которые приветствовали меня с прямо таки чрез-
мерным дружелюбием. В таких ситуациях я чувствую, что
предаю самого себя, я должен уже на что-то решиться.
После этого я пошел в зоопарк с Джулией и двумя Пей-
тонами. Том почти что поправился. Маленький Стьюи ужи-
нал с нами в воскресенье. Он сказал, что, наверное, шоки-
ровал тебя своей непристойностью и обещал исправиться.
20» Я также узнал, что мы не ошибались, когда думали, что
Лиама
вызвали некоторое недовольство тем, что не уделяли им
достаточно внимания. В следующем триместре я исправлю
положение.
Надеюсь, ты встретишься с Котиком. Я получил от него
милое письмо о его первом публичном экзамене в Оксфор-
де. Мисс Киска* упала в моих глазах, если она и вправду
очарована Суоном, которого мужчины считают раздражи-
тельным, а женщины, я полагаю, просто невыносимым. Пи-
ши мне на адрес: Дом приходского священника, Ноттин-
гемшир.
Всегда твой, Оскар О’Ф.у. Уайльд
5
л УИЛЬЯМУ УОРДУ
(Бумага с печатью прихода Бингхэм, Ноттингемшир.)
17 июля 1876 г. Бингхэм
Понедельник
Дружище,
так я от тебя и не получил ничего, кроме той небрежной
записки, которую ты написал по прибытии на остров.
Однако я надеюсь обнаружить твои письма у себя дома,
когда вернусь.
Я провел здесь восхитительную неделю. И дом, и сад
очень красивы. Я никогда раньше не видел таких лилий —
белых, красных, золотистых. В этой семье практически все
хорошо рисуют. А миссис Майлз делает это просто мас-
терски. Ты, наверное, помнишь ее рисунки — я показывал
их тебе в школе Рескина в Оксфорде, когда мы туда хо-
дили проведать твоих сестер.
Мистер Майлз, рёге** — заметная фигура в англикан-
ской церкви, большой друг Ньюмена, Пьюзи, Мэннинга,
Гладстона и других английских богословов.
*Мггсс Киска — мисс Эми Хардинг, сестра Реджинольда Хардинга.
** Кэнон Майлз (Canon Miles) — священник в Бингхэме, отец худож-
ника Фрэнка Майлза, большого друга Оскара Уайльда по Оксфорду. Впо-
следствии Уайльд и Фрэнк Майлз вместе жили в Челси, в доме № 3 по
Тайт-стрит, известном как Дом Китса.
209
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Он очень умный и интересный, я много от него узнал.
Если ты хочешь почитать что-нибудь интересное, возьми
Pomponio Leto — это записи последнего Ватиканского со-
бора, потрясающая вещь, полная драматизма. Интересно
то, что в тот день, когда Папа провозгласил собственную
непогрешимость и непогрешимость Церкви, на Рим обру-
шилась ужасная буря, и две молнии ударили с небес. Это
мне напоминает о говорящем быке Ливия (bos locutus est)
или о кровавом дожде, непременных атрибутах подобных
событий.
Я не знаю, что и думать: мне бы хотелось, чтобы ты по-
ехал в Рим со мной и разобрался со всем этим, я боюсь
ехать один.
Я никогда не знал, насколько английская церковь близ-
ка к присоединению к Риму.
До провозглашения догмата о непорочном зачатии Пьюзи,
Лиддон и другие стремились к союзу с Римом; сейчас же
они больше склоняются в сторону греческой православной
церкви. Хотя я не думаю, что такое объединение реально,
к тому же, их стремление верить в то, что Святая Дева
была зачата во грехе, кажется мне странным.
Что касается дел земных, то у нас было несколько прият-
нейших вечеринок в саду и большой теннис в неогранчен-
ном количестве. Кроме всего прочего, эта местность славит-
ся великаном, наподобие Хонбла. Это Лассель, ему шест-
надцать лет, а ростом он уже 6 футов и 8 дюймов! Он
занимается с неким господином Сеймуром, местным свя-
щенником (отцом молодого Сеймура из Баллиола), и хо-
чет поступить в колледж Магдалины — как это будет забав-
но! — но он поступит не раньше, чем через два года, нас
к тому времени уже там не будет.
Насколько я понимаю, ты увидишься с Котиком после
твоего отъезда из Ланди. Будь добр, пришли мне свой ад-
рес. Мне пока можно писать на Меррион Сквер 1, Норт,
Дублин, до моего отъезда в Голуэй, который, я надеюсь,
не заставит себя ждать.
2/0 Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
Лисьма.
6
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Июль 1876 г. Приход Бингхэм, Ноттингемпшир
Дружище,
тысячу раз спасибо тебе за письмо. Удовольствие от получе-
ния высшего балла на экзамене удваивается, когда получа-
ешь такие замечательные поздравления — по правде гово-
ря, я действительно рад высокой оценке, хоть я и задирал
нос, делая вид, что мне это безразлично. На самом деле,
в среду я не пошел в колледж смотреть оценки — сказал,
что это совсем неинтересно — и не знал точного результата
до 12-ти часов четверга, когда прочитал об этом в «Таймс».
Мне особенно приятно, что мама так за меня рада. В чет-
верг я получил целую кучу телеграмм с поздравлениями из
Ирландии.
В пятницу я ездил в город, навещал Джулию Тиндэл. Мы
прекрасно провели время вместе.
В воскресенье мы ходили в зоопарк с Элджи и Томом
Пейтонами. Том уже поправился — у него был паралич
лица.
Я приехал сюда в понедельник, даже не думал, что здесь
так хорошо. Изумительный сад с белейшими лилиями и ро-
зовыми дорожками; не хватает только змей или яблок, будь
они здесь — это был бы просто райский сад. Церковь и
вправду хороша. Фрэнк и его мать, замечательная художни-
ца, расписали окна, украсили стены фресками с изображе-
нием ангелов, а одна из сестер вырезала из дерева пере-
городку и алтарь. Все красиво и просто и, главное, сделано
все своими руками.
Эти жуткие красные пятна — клубника, которую я ем
корзинами, в перерывах между партиями в теннис, кстати,
играю я просто великолепно.
В этой семье четыре дочери, все очень хорошенькие, осо-
бенно та, что сейчас пишет, сидя за столом напротив ме-
ня. Мое сердце разрывается на части от восхищения всеми
четырьмя; здоровье же мое ухудшается, так что я должен
возвращаться в Ирландию на следующей неделе. 277
ПРИЛОЖЕНИЕ А
У нас намечаются две большие вечеринки на открытом
воздухе сегодня и завтра, одна из них будет у графа Ратлэн-
да, который живет неподалеку.
Я веду себя так же мило, как всегда, и, надо сказать, по-
льзуюсь большим успехом. Мы дискутируем со священни-
ком Майлзом, который был хорошим другом Ньюмена,
Пьюзи и Мэннинга в Оксфорде, он очень заметная фигура в
англиканской церкви.
Будь добр, черкни мне пару строк.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
Я был на проповеди кардинала о милосердии в соборе Про
Катедрал в Кензингтоне. МакКолл тоже там был.
7
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
20 июля 1876 г. Меррион Сквер 1, Норт
Дорогой Котик,
тысячи спасибо за коллективное Поздравление — оно долж-
ным образом помещено в семейный архив. Лет через двес-
ти-триста, когда этот документ будет обнаружен одним
из потомков, увлекающимся естествознанием и повадка-
ми кошачьих, то вызовет оживленную дискуссию. И если
я буду объявлен банкротом, то как думаешь, смогу я выру-
чить какие-то деньги за автографы, особенно те, что остав-
лены «деткой Эми» и «Фройляйн» ?
Мне бы хотелось знать адрес Попрыгунчика; пожалуйста,
будь хорошим мальчиком, пришли мне его, пока не забыл.
Я получил кипу поздравительных писем от самых раз-
ных людей, телеграммы от Хаммонда и от нашего Мальчи-
ка, которые мама, конечно же, открыла и прочитала, и те-
перь сильно встревожена тем, что телеграмма начинается
словами «И вправду Оскар», и еще ей интересно, кто та-
кой С. Алоизий — не один ли из экзаменаторов?
Не забудь адрес Попрыгунчика.
272
(Подпись вырезана.)
Письма.
8
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Конец июля 1876 г. Меррион Сквер 1, Норт, Дублин
Дружище,
я послал тебе два очаровательных письма, одно из дома
Джулии Тиндэл в Лондоне, а второе из Бингхэма.
Ты их получил? Или литераторы острова Ланди изуча-
ют их как лучшие образцы эпистолярного жанра? Надеюсь
только, что письма эти не используются в качестве laxas tu-
nicas to «Scombri» (Свободная туника, небрежные покровы
макрели (лат.), Гай Валерий Катулл, стих 95; т.е. то, во что
заворачивали рыбу. — Прим, перев.) — каку нашего друга
Ювенала (смотри, что творится в голове после экзаменов).
Я приехал сюда вчера из Бингхэма. Я там замечательно
провел время — вся семья очаровательна. Мистер Майлз
знал твоего отца в то время, когда тот был священником
в церкви Св. Рафаэля в Бристоле. Майлз много рассказывал
мне о твоем отце, о его широких взглядах и преданности
церкви. Ему было очень интересно, когда я рассказывал ему
о тебе.
Я был очень рад такому количеству писем с поздравле-
ниями — это лучшая часть экзамена — от Марка и Джека
Барроу и еще от многих, от кого я и не ждал ничего по-
добного. Абсурдные телеграммы от Хаммонда и от нашего
Мальчика, открытые и прочитанные мамой, которая никак
не могла сообразить, какое отношение ко мне имеет С. Алои-
зий и к чему начинать телеграмму словами «И вправду Ос-
кар», когда отправление до двадцати слов стоит уже целый
шиллинг.
Я отправляюсь в Мэйо, возможно, уже на следующей
неделе, а оттуда в Голуэй, где собираюсь порыбачить. Наш
адрес здесь: Илланро, Аинейн Ко, Голуэй, но я еще точно
не знаю, где я буду, поэтому, надеюсь, ты мне напишешь
сюда и расскажешь о Котах из Кингз Клоуз.
Думаю, они тебе рассказали о поздравлении, которое под-
писало все кошачье семейство, включая крошку Эми.
Я собираюсь отредактировать незаконченную работу мо-
его отца о жизни художника Габриэля Беранже, хочу еде- 213
ПРИЛОЖЕНИЕ А
лать это к Рождеству, так что, занимаясь этой работой и
Ньюменом, я вряд ли смогу найти время для подготовки
по учебным предметам.
О Ньюмене я думаю, что его чувства протестуют про-
тив католичества, но ум заставляет его принять, как са-
мую логичную и рациональную из ветвей Христианства. Его
жизнь — страшная Трагедия. Боюсь, он очень несчастлив.
Я купил много его книг перед отъездом из Оксфорда.
К счастью, Беранже уже сделан на 3/4, надеюсь, с ним
не будет серьезных проблем — но все же, ответственность
очень большая, и мне придется постараться.
Надеюсь, у матушки и сестер все хорошо.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
9
УИЛЬЯМУ УОРДУ
25 июля 1876 г. Меррион Сквер 1, Норт, Дублин
Дружище,
признаюсь, я не прихожанин в Храме Разума: мужской ра-
зум — это самый ненадежный и сбивающий с толку про-
водник на белом свете, кроме, возможно, разума женского.
Вера — вот яркий фонарь, освещающий наш путь, но
она — экзотическое растение в саду человеческого разума,
и потому требующее постоянного и внимательного ухода.
Мама, возможно, была бы в этом вопросе на твоей стороне.
Кроме как для простых людей, которым, по ее мнению,
догма необходима, она отвергает любые формы подавления
и ограничений, особенно ей претят священники и церков-
ные таинства, которые стоят на пути между ней и Богом —
очень сильна ее вера в ту ипостась Бога, которую мы назы-
ваем Святым Духом, в тот Божественный Разум, которому
и мы на земле сопричастны. Именно в этом ее вера особен-
но крепка, хотя даже такая вера временами колеблется
из-за царящих в мире раздоров и дисгармонии — так слу-
чается, когда мама поддается пессимизму.
Последний из ее пессимистов, Шопенгауэр, говорит, что
в назначенный день весь человеческий род должен будет,
214
Лиама
выразив Господу свой вежливый, но решительный протест,
сойти в пучину морскую и исчезнуть в ней, оставив этот
мир необитаемым. Хотя, я думаю, несколько хитрых люди-
шек все же найдут способ затаиться, чтобы впоследствии
заселить этот мир снова.
Меня удивляет то, что ты не видишь красоты и величия
воплощения Бога в человеке, необходимого, чтобы помочь
нам ухватиться за подол Бесконечности. Признаю, что идея
искупления грехов не так уж проста для понимания, но, ду-
мается мне, что с пришествием Христа мертвый мир про-
будился ото сна. Мы живы с того момента, как Он оживил
нас; для меня лучшим доказательством христианского Бо-
говоплощения является вся совокупность порожденных им
благородных мужей и возвышенных мыслей, а не простой
пересказ исторических событий, причем, не всегда досто-
верных.
Думаю, что именно ты обязан (морально, прежде все-
го) признать, какими замечательными философами и каки-
ми добрыми христианами были Св. Бернар, и Св. Августин,
и Св. Филипп Нери — а также современные нам Лиддон
и Ньюмен. Это напомнило мне «Новую республику» Мэл-
лока, напечатанную в журнале «Белгрейвия» — бесспор-
но, умнейшее произведение, особенно хорошо ему удался
Джоуитт. Если у тебя есть расшифровка действующих лиц,
пришли мне, пожалуйста.
Вместе с этим письмом я отправляю тебе книгу — ин-
тересно, что ты откроешь раньше?
Это «Аврора Ли», кажется, ты говорил, что не читал ее.
Это одна из тех книг, что написаны сердцем, замечатель-
ным, добрым сердцем. Такие книги не надоедают, потому
что они искренни. Искусство может наскучить, особенно,
если слишком много сил отдавать нашим эстетическим уп-
ражнениям, но природа не надоест. Я считаю эту книгу ве-
личайшим произведением нашей литературы.
Я ставлю ее в один ряд с «Гамлетом» и с «In Memoriam»*:
она мне так нравится, что я не хотел отправлять тебе ее,
не пометив тех мест, которые, как мне кажется, ты смог бы
*В память... (лат.) — Прим. ре'д. 2/5
ПРИЛОЖЕНИЕ А
особенно оценить. Закончилось тем, что я разметил всю
книгу. Приношу свои извинения: это все равно, что полу-
чить в подарок готовый букет, вместо удовольствия сорвать
его самому. Но я не смог удержаться от этого искушения,
иначе мне пришлось бы писать тебе о каждом отрывке
в отдельности.
Единственный ее недостаток — слишком тяжеловесные
метафоры, и хотя отполированные эмоции никому не нра-
вятся, все же у нее иногда выходит слишком грубо для
литературного произведения. Как она сама говорит, она де-
ревянной битой вынимает вишневые косточки.
Надеюсь, ты найдешь время, чтобы ее прочитать; я не ве-
рю твоим мрачным предчувствиям относительно предстоя-
щих тебе выпускных экзаменов.
Я просил Котика дать мне твой адрес, и вот ваши письма
пришли одновременно. Что мыслей, что чернил у него хва-
тает не больше, чем на лист.
Иногда я выезжаю на прогулки по вечерам, в основном,
купаться. В море я всегда чувствую себя немного бессмерт-
ным, а здесь, к тому же чувствую себя немного еретиком:
хорошие мальчики-католики заходят в воду, не снимая кре-
стики и образки, чтобы св. Христофор помог им держаться
на плаву.
Я отправляюсь спать, прочитав главу из Св. Фомы Кем-
пийского. Думаю, полчаса ежедневного насилия над собст-
венной душой приведут меня прямым путем к благочестию.
Прошу тебя передать приветы матушке и сестре.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
10
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Август 1876 г. Меррион Сквер 1, Норт
Воскресенье
Дорогой Котик!
Ты, видимо, настолько занят чтением, что тебе совсем
не до писем. Я, кажется, давненько не получал от тебя вес-
тей, как, впрочем, и от Попрыгунчика, о котором я ничего
216 не слышу уже две недели.
Письма
В своих последних письмах он жалуется, что мать и сест-
ры совсем не дают ему читать, надеюсь, твои родные не
мешают тебе, а наоборот, всячески поощряют твое трудо-
любие.
Я жду брата, который сейчас в отъезде, и Фрэнка Майл-
за, который никак не выберется из дома, чтобы всем вме-
сте отправиться в Голуэй. Оба должны появиться завтра.
Мне уже слегка наскучило купание и теннис, и я рад, что
уезжаю 12-го — после таких дождей там будет хорошая
рыбалка.
Сегодня я веду в собор на службу одну восхитительно
хорошенькую молодую особу. Ей семнадцать лет, она, по-
жалуй, самая красивая, из всех, кого мне довелось видеть,
и к тому же, без гроша в кармане. Я покажу тебе ее фото-
графию, когда увидимся.
Приехали мистер Стратт с женой, или точнее, миссис
Стратт с мужем. Я собираюсь навестить их по пути.
Пожалуйста, напиши мне поскорее о себе и своих делах.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
И
УИЛЬЯМУ УОРДУ
5 августа 1876 г. Меррион Сквер 1, Норт
Воскресенье
Дорогой Попрыгунчик,
я почти уверен, что ты так и не получил книгу и письмо,
которые я отправил тебе дней десять назад. Уверен, если бы
ты получил их, то не стал бы отмалчиваться, а написал бы
мне, что пришел в восторг и от письма, и от стихов. Я от-
правил их на твой адрес в Клифф Корт. Если ты не получил
книгу, пожалуйста, спроси о ней на почте, мне будет ужас-
но жаль, если она к тебе не попадет, — это «Аврора Ли»
миссис Браунинг.
У меня готовы три стихотворения (или даже четыре),
1 сентября они будут напечатаны в разных журналах, чему
я весьма рад; я пришлю тебе одно из них, я бы хотел, что-
бы ты его прочитал. Оно идет без названия, но в качестве -£7Х
ПРИЛОЖЕНИЕ А
эпиграфа я выбрал тот замечательный стих aiZivov atZivov
cine, то 6' ev vikcctw* **
Я провожу много времени с нашим дорогим Махаффи.
У него замечательный дом на берегу моря, в месте, кото-
рое называется Хилл оф Хаут (на одном из двух изогнутых
мысов, на том, который загораживает Дублинский залив).
Это единственное место, находящееся рядом с городом, где
цветет желтый утесник, расстилаются дикий мирт, крас-
ный вереск и папоротник. Задержавшись на зачарованном
острове прихода Бингхэм, питаясь лотосами, цветами Люб-
ви, и моли’* травой забвения, я опоздал на одну славную
вечеринку на севере Ирландии. Там были Махаффи, Сейрз
из Куинз, издатель Академии Эпплтон и мой брат. Они
провели время по-королевски, но Цирцея и Калипсо удер-
живали меня, а потом было уже слишком поздно присоеди-
няться.
Скоро выйдет книга Махаффи «Путешествие по Гре-
ции». Я делал редакторскую правку и должен сказать, что
книга мне действительно нравится.
Надеюсь, что у тебя и у твоих родных все хорошо, —
я волнуюсь, потому что ты не пишешь.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
P.S. Надеюсь, ты не писал мне в Илланро? Письма туда до-
ставляют лишь раз в неделю]
12 ,,/
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Август 1876 г. Мойтура Хаус,
Среда
Дорогой Котик,
может, ты упал в колодец? Или, может быть, ты где-то за-
блудился? Что же ты мне совсем не пишешь? Или, может
быть, закончилась одна из твоих девяти жизней?
* Эсхил. Агамемнон 159: «Плач сотворите, но благо да верх одержит!»
(Перевод Вяч. Иванова).
**Моли — трава, которую согласно греческой мифологии Гермес дал
Одиссею, чтобы тот мог противостоять чарам Цирцеи.
Письма
Мы с Фрэнком Майлзом приехали сюда на прошлой не-
деле и роскошно проводим время под парусом. Мы на верх-
ней оконечности озера Лох Корриб, и если ты освежишь
свои познания в географии, то вспомнишь, что это озеро
30 миль в длину и 10 в ширину находится в самом живо-
писном уголке Ирландии. Фрэнк нарисовал несколько вели-
колепных закатов, с тех пор как приехал; он дал мне еще
несколько своих работ. Получила ли твоя сестра рисунок,
который он называет «Моя маленькая леди»: портрет ма-
ленькой девочки с густыми волосами, падающими ей на
лицо? Если у нее нет такого рисунка, то я хотел бы ей его
прислать в ответ на подписанные ею поздравления.
Фрэнк никогда не держал в руках винтовку (и говорит,
что не имеет к этому желания). Я его пока ничему не учил,
охотничий сезон начнется только в сентябре, но в пятницу
мы отправимся в Коннемару на нашу очаровательную за-
имку в горах, и там-то я заставлю его вытащить из воды
лосося и подстрелить пару куропаток. Я надеюсь, что сезон
в этом году будет хороший. Пиши мне сюда, если твои ко-
готки еще не подрезали, вот адрес: Илланро Лодж, Линейн,
графство Голуэй.
Привет брату, надеюсь, он много занимается.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
13
УИЛЬЯМУ УОРДУ
28 августа 1876 г. Илланро Лодж, Коннемара
Дорогой Попрыгунчик,
ну, наконец-то ты написал: я боялся, что тебе все еще не-
здоровится.
Не нужно объяснять, как я был расстроен тем, что ты
не можешь приехать к нам погостить, посмотреть наши
места. Ко мне приехали два приятеля — Дик Тренч и Джек
Барроу, они сняли домик недалеко от меня на весь июль
и приехали сюда недели три назад. Они оба отличные ре-
бята, Дик Тренч, пожалуй, мой самый старый приятель. Но
с ними я совсем ничего не читаю, вечерами играю в пул, 219
ПРИЛОЖЕНИЕ А
экарте, пью пунш из ирландского виски. Как жаль, что ты
не приедешь — мне для чтения нужна подходящая ком-
пания.
Впрочем, сейчас я занят двумя статьями: одна о Греции,
вторая об искусстве, они заставляют меня если не писать,
то хотя бы думать. Что касается подготовки к выпускным
экзаменам, то я ее отложил, в конце концов, есть и более
полезные предметы для изучения. Хотя я бы очень хотел
пройти хороший подготовительный курс и еще хотел бы
одолжить у тебя конспекты по философии: я знаю, как ты
ведешь записи и уверен, что они были бы мне очень полез-
ны — лекции по этике, политике (республика) и филосо-
фии. Ты сможешь мне их дать? Если да, то пришли мне их
в Дублин или, в крайнем случае, привези в Оксфорд к сле-
дующему триместру. И еще я попрошу твоего совета •—
я бы не принял его от старших, потому что их советы слиш-
ком смахивают на нотации, но от тебя, прошедшего огонь
и воду, совет мне просто необходим.
Погода стоит хорошая, но не совсем подходящая для ры-
балки, я поймал только одного лосося. Хотя вчерашний наш
улов включал в себя 12 морских форелей и 20 ручьевых, что
совсем неплохо. Мы также славно поохотились на зайцев,
но походы в горы никогда не были моей сильной стороной.
С той же почтой, что и твое письмо, пришло письмо от
мисс Флетчер, она все еще в Тироле, конечно же, передает
тебе приветы; она пишет так же хорошо, как и говорит,
она интересна мне во всех отношениях.
Пожалуйста, передавай привет сестре и наилучшие по-
желания в связи с предстоящей свадьбой — я очень хорошо
помню мистера «Витраж Св. Иоанна», надеюсь, когда-ни-
будь буду иметь честь узнать его поближе. Должно быть, он
очень образованный художник; а свадьба скоро? Представ-
ляю, в какой форме ты будешь1
Всегда твой, Оскар Уайльд
В пятницу я уезжаю на охоту в Лонгфорд.
Пиши мне на адрес: Клонфин Хаус, Гранард, Ко. Лонгфорд.
220
Лиама
14
УИЛЬЯМУ УОРЛУ
Сентябрь 1876 г. Илланро Лодж, Коннемара
Дорогой Попрыгунчик,
очень рад, что тебе понравилась «Аврора Ли» — это очень
насыщенная во всех отношениях вещь. Я сейчас пишу ре-
цензию на последнюю книгу Саймондса, я сажусь за нее,
как только выпадает свободная минутка или когда слишком
хорошая погода мешает рыбалке. Махаффи обещал ее по-
смотреть перед публикацией. Кроме того, к моему удоволь-
ствию, «я слишком занят удочкой и ружьем, чтобы удер-
живать перо» (неплохо сказано, в стиле Попа, правда?).
Я поймал только одного лосося за все это время, но и
множество морской форели, как она играет! Я еще ни разу
не вернулся с пустыми руками. Куропаток я подстрелил
всего несколько штук, но зато зайцев — в большом количе-
стве, на них я отлично поохотился. Надеюсь, в следующем
году вы с Котиком все-таки приедете и погостите у меня
хотя бы месяц (лунный). Я уверен, что вам понравится эта
дикая горная страна, ее близость к Атлантике и полное раз-
нообразие видов активного отдыха. Она во всех отношениях
превосходна, я здесь становлюсь значительно моложе, чем
записано в метриках.
Надеюсь, ты усердно занимаешься; если ты не получишь
высший балл, то нужно будет выгнать экзаменаторов.
Будь добр, напиши мне в дом Мойтура, графство Мэйо,
отсюда я уезжаю уже на следующей неделе.
Привет маме и сестрам.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
P.S. Здесь со мной Фрэнк Майлз. Он всем очень доволен.
22/
ПРИЛОЖЕНИЕ А
15
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Сентябрь 1876 г. Меррион Сквер, 1
Среда
Дорогой Попрыгунчик,
писчая бумага стала такой редкостью на западе, что при-
шлось отложить ответ на твое письмо и писать его уже
отсюда, из дома.
Я прекрасно провел время, отлично порыбачил и поохо-
тился, особенно, в последнюю неделю — охота была весь-
ма удачной, и я возвращался с достойной добычей.
Боюсь, я не поеду в Англию через Бристоль, говорят, суда
там совсем древние! Но вот в самом Бристоле я, возможно,
буду с Фрэнком Майлзом, я хочу увидеть собор и картины
Кливдона.
Мне бы очень хотелось повидать твою маму и сестер,
освежить нашу дружбу, я напишу тебе, если у меня появит-
ся возможность приехать.
Я оставил мысль о Риме на время: Рональд Гоуэр и Фрэнк
Майлз собирались ехать (какая бы из нас получилась восхи-
тительная троица!), но в последний момент у Рональда из-
менились планы, итак, я остаюсь в Дублине до 20-го, а по-
том поеду в Лонгфорд и надеюсь хорошо там поохотиться.
Я слышал много хорошего о твоем отце от разных лю-
дей, о его либеральных взглядах и благородном характере,
я думаю, ему будет интересен отчет, который я тебе от-
правляю: в нем говорится о госпитале, построенной моим
отцом, когда ему было всего 29 лет, и он был совсем небо-
гат — это настоящий памятник в его честь, а сейчас орга-
низовано целое движение за то, чтобы поддержать клинику,
сделать ее еще больше и лучше.
Я получил несколько милых писем от большого друга
моей матери, поэта Обри де Вера, образованного человека
(хотя и бесполого), поэта, недавно обратившегося в като-
личество.
Я должен тебе их показать; он очень интересуется мною
и собирается помочь опубликовать мои стихи в журнале
222 «Мане». Кстати, у меня выходят два в этом месяце: одно
Лисьма
в журнале Дублинского Университета, второе в ежемесяч-
ном издании «Айриш Мансли». Оба коротенькие и в мане-
ре Теннисона.
Надеюсь, ты усердно занимаешься, хотя, скорее всего,
тебе вряд ли удается «поразмышлять над параграфом» (что
бы ты там под этим не подразумевал) в одиночестве.
Я обеспокоен моими делами и нахожу, что в мире царит
«avapxia» (анархия (гр.). — Прим, переб.), и что мир сей-
час — это какая-то Тарпейская скала для честного человека.
Напиши, когда будет время.
Всегда твой, Оскар ф.О’Ф. Уиллс Уайльд
Мне нравится подписываться полным именем, как будто
это документ большой важности, я мог бы так подписы-
вать, например, такое: «отправьте два мешка золота с по-
сыльным», или «пусть герцог будет завтра же убит, а герцо-
гиня пусть ожидает меня на постоялом дворе».
Посылаю тебе одно из писем Обри де Вера. Думаю, оно
тебя позабавит.
Пожалуйста, верни его, когда изучишь.
16
РУДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
17 декабря 1876 г. Жермин-стрит 85, Лондон, Саут-Вест
Воскресенье
Дорогой Котик,
я не получал от тебя ни строчки с тех пор, как ты бросил
меня в Оксфорде в плачевном состоянии; знаю, ты не мо-
жешь никому писать, потому что, по всей видимости, чрез-
вычайно занят сочинением Рождественских гимнов.
Я прекрасно провожу здесь время: хожу в театры и на
званые обеды. В четверг я возил молодого Мэя в Виндзор,
мы провели замечательный день с Рональдом Гоуэром, у ко-
торого там новый дом (один из самых красивых домов, ка-
кие мне довелось видеть). Он водил нас в церковь Св. Геор-
га на вечернюю службу, должен сказать, наше пение лучше.
После службы мы едва успели на поезд, отправлявшийся
в 6.30. Мы поехали в Альберт Холл на «Сотворение мира». 223
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Исполнение Фоли, как всегда, великолепно, песнь о «си-
льном тигре и ужасном льве» была дивно хороша, но Лем-
менс Шеррингтон был ужасен из-за своей излишней манер-
ности,
Мне очень нравится Мэй — он очень мил и довольно
красиво рисует.
Он ужинал со мной вчера, а потом мы смотрели Генри
Ирвинга в «Макбете» и, конечно же, получили большое
удовольствие.
Я ничего не получал от Попрыгунчика в последнее время,
кроме бессвязной телеграммы о том, что ему дали степень.
Впрочем, он обещал написать из «дворца».
Ты ведь знаешь, что я переселился в его комнаты? Я ужас-
но этому рад.
Сегодня вечером я уезжаю в Ирландию, хочу заскочить
в часовню на службу в 3.30. Дански* уехал еще вчера, а в пят-
ницу мы с ним вместе ходили в театр Ройал Корт. Он мне
сказал, что Аанг действительно собирается принять като-
личество. Я должен с ним познакомиться в следующем три-
местре. Не говори никому.
Привет брату.
Всегда твой, Оскар Ф.О’Ф.у Уайльд
Не забудь, скоро Рождество, а в Рождество есть старая доб-
рая традиция дарить друг другу подарки. Тем более, что
я подарил тебе премилую статуэтку совсем недавно.
17
УИЛЬЯМУ УОРДУ ''
Январь 1877 г. Меррион Сквер, 1, Норт
Суббота
Дорогой Попрыгунчик,
я был очень рад твоему письму и твоим, как я и ожидал,
прекрасным конспектам по философии! Как здорово, что
*Сэр Дэвид Хантер Блэр, ставший впоследствии настоятелем в Дан-
22 У фермлайне.
Лисьма
кто-то прилежно занимается предметами, достойными при-
лежных занятий*
Кроме Марка, я почти не вижу тех, в которых трудо-
любие сочеталось бы с оригинальностью и яркостью мысли;
как жаль, что ты не соберешь свои материалы в книгу: для
того, чтобы получить высший балл, нужно проделать колос-
сальную работу, нужно сделаться гаваонитянами, «дровосе-
ками и водоносами от литературы».
Очень надеюсь, что ты решишь остаться и позаниматься,
чтобы получить стипендию молодого ученого, я пишу это
не столько из корыстного желания, чтобы ты был рядом,
если не в Оксфорде, то хотя бы где-то неподалеку, сколько
из убеждения, что ты получишь эту стипендию за год: если
ты эгхстс не сможешь, то кто тогда вообще сможет?
И поездка в Италию доставит тебе больше удовольствия,
если ты отправишься, уже получив то, что, на мой взгляд,
является большой честью. Через год тебе не захочется по-
вторять уже пройденный материал по философии, вполне
возможно, что ты просто будешь слишком уставшим, что-
бы вновь проделать путь, который уже был тобою однажды
пройден.
Невероятная красота Италии может отвратить тебя, как,
в свое время, меня, от любой тяжелой работы. Но имен-
но сейчас, пока ты полон сил и пока твои знания свежи, ты
мог бы поработать с большим удовольствием и отдачей.
В любом случае, ты сильнее меня, и, может быть, Италия
не охладит твой пыл к серьезной работе, к тому же, как
правило, редко кто прислушивается к советам друзей одно-
го с ними возраста. Ничто не добавляет столько веса аргу-
ментам, как морщины, седина или лысина.
Жаль, что ты не приехал в город после окончания три-
местра. Я замечательно провел неделю: я посмотрел все, на-
чиная с Нелли Бромли и заканчивая игрой Генри Ирвинга
и полихромной статуей Гебы Джона Гибсона, весьма, кста-
ти, неплохая работа, цветное окрашивание выглядит есте-
ственно и красиво. Я провел прекрасный день в Виндзоре
*Это относится к конспектам по философии, о которых Уйальд писал
в письме 13.
225
ПРИЛОЖЕНИЕ А
с Рональдом Гоуэром; я брал с собой Артура Мэя и, должен
сказать, давно не получал такого удовольствия от поездки.
После обеда мы сходили на вечернюю службу в церковь
Св. Георга, и, вернувшись в Лондон, едва успели на «Со-
творение мира» в Альберт Холл.
Я часто виделся с Артуром Мэем, он замечательный во
всех отношениях, и мы очень быстро сдружились.
В Дублине сейчас очень оживленно, но я что-то устал
от вечеринок, и предпочитаю ужинать дома, что намного
приятнее; здесь, в Дублине, меня почитают настоящим уче-
ным из колледжа Магдалины и ловят каждое мое слово.
Котик написал мне длинное письмо, зовет меня на свой
маскарад, но я уже обещал Майлзу быть в Бингхэме в то же
самое время, так что не смогу приехать. Дело в том, что я
сейчас очень занят и не могу так рано уехать из дома на ка-
никулы.
Я так рад, что твоим понравилось кольцо, было бы прос-
то здорово, если бы вошли те строчки на греческом, кото-
рые ты написал мне, но боюсь, что вместятся только наши
инициалы на внутненней стороне и фДСсщ pvripoobvov (в па-
мять о дружбе (гр.). — Прим, перев.) на внешней*
Кажется, я исписал 12 страниц! Бедный! Но я долго не по-
лучал от тебя письма, вот у меня и набралось так много
в ответ.
Каким замечательным сюрпризом было бы для меня твое
возвращение в Оксфорд; не стоит и говорить о том, как мне
будет тебя не хватать, если ты уедешь в Италию. В любом
случае, ждем тебя в гости в следующем триместре, обещаем
не называть тебя старым сухарем.
Передай мои поздравления с Новым годом матушке и
сестрам.
С любовью, Оскар Уайльд
P.S. Как можешь ты, молодой эстет, вырядиться в китай-
ский костюм и в таком виде показываться на глаза де-
вушке, которая тебе небезразлична? Лучше бы оделся,
226
Кольцо хранится сейчас в колледже Магдален в Оксфорде.
Лисьма
как Пико делла Мирандола, и взял книгу Платона под
мышку. Разве костюм Кота-в-сапогах не подойдет для
Кингз Клоуз?
18
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Март 1877 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Дорогой Котик,
я выезжаю в Рим в воскресенье, Махаффи поедет со мной
до Генуи. Надеюсь увидеть золотой купол собора Св. Петра
и вечный город во вторник вечером.
У меня сейчас переломный период в жизни, кризис; хо-
тел бы я взглянуть на всходы, которые появяться из тех се-
мян, что сеет сейчас Время.
И в Риме я буду помнить о тебе — поставлю за тебя
свечу перед образом Девы Марии.
Будь добр, пиши мне: гостиница «Англетер», Рим.
Всегда твой, Оскар
19
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Весенний триместр 1877 г.
(Длинное письмо на четырех листах, заполненных с
обеих сторон, первый из которых отсутствует.)
...Уэбби и Джек Барроу, и он превращается в гуляку,
хотя его карьере помешало то, что декан не допустил его
к защите из-за его поздних вечеринок. «Ум/ Ум/», как ска-
зал бы Марк в этой связи.
Среди первокурсников — Гор, один из приятелей Тома
Пейтона. Грэй — славный мальчик из Итона, и мы все не-
давно сошлись во мнении, что Уортон весьма приятен. Он
мне, действительно, очень нравится, недавно я предложил
его кандидатуру в ложу «Аполлона»; кроме него, я пред-
ложил Герхардта, с которым я пару раз ссорился из-за его
пьяно-шумно-еврейских манер, а также двух первокурс-
ников: Уинтора и Чанса, оба довольно случайные, на мой 227
ПРИЛОЖЕНИЕ А
взгляд, люди. Я сильно увлекся масонством в последнее вре-
мя, я в него верю — мне будет ужасно жаль, если придется
его оставить, когда я, наконец, отпаду от протестантской
ереси: посмотри, я завтракаю с отцом Паркинсоном, хожу
на службу в церковь Св. Алоизия, веду душеспасительные
беседы с Данлопом, одним словом, попался на уловки папиз-
ма, — может быть, я перейду в католичество уже на этих
каникулах. В мечтах я разговариваю с Ньюменом, прини-
маю причастие в новой церкви, и воцаряется покой и мир
в моей душе. Тебе не нужно объяснять, конечно же, что
мысли мои колеблются от дуновения ветерка и что я боль-
ше, чем когда-либо, занимаюсь самообманом.
Если бы я только мог надеяться, что католическая цер-
ковь пробудит во мне искренность и чистоту, я бы пере-
менил веру только из-за этого, считал бы это за роскошь и
не искал бы никаких других причин. Но едва ли это будет
так, переход в католичество заставит меня пожертвовать и
предать двух моих великих богов: «деньги» и «славу».
Временами мне так плохо, я так несчастен и беспокоен,
что в отчаянии готов бежать под кров церкви, которая так
меня привлекает.
Надеюсь, сейчас, в святом городе, ты, наконец, пробу-
дился от тьмы египетской, ослеплявшей тебя. Поддайся же
обаянию церкви, прочувствуй ее красоту и возвышенность,
дай свободу всем движениям своей души.
Спортивные соревнования в Оксфорде в разгаре, сейчас
идут гребные гонки, а завтра будут запускать голубей: чтобы
сбежать от всего этого, я собираюсь поехать в город смот-
реть картины старых мастеров, возьму с собой Котика —
ему очень хочется присоединиться. Бедный старший Коте-
нок приехал, выглядит несчастным, но с ним так же приятно
и интересно общаться, как и всегда. Он загорелся идеей по-
ехать со мною в Рим на Пасху, но я не знаю, смогу ли по-
зволить себе такую поездку: меня зачислили в клуб Св. Сте-
фана, и я должен уплатить 42 фунта в качестве взноса.
Я не думал вступать в клуб в этом году, но Дэвид Планкет
протолкнул мою кандидатуру за три недели, к моему, надо
228 сказать, неудовольствию.
Лисьма
Я бы все отдал за возможность поехать с тобою и Дански
в Рим. Такая поездка доставила бы мне огромное удоволь-
ствие, но я не уверен, что смогу поехать. Ты бы оградил
меня от нападок Дански.
В понедельник я сдаю экзамен на Ирландскую стипен-
дию’' Господи, сколько времени было потрачено впустую!
Оглядываюсь назад и вижу недели и месяцы сумасбродства,
пустой болтовни и откровенного безделья, от всего этого я
теряю веру в собственные силы — меня так легко отвлечь
от дела, ты знаешь — итак, я потратил время зря, теперь
мне стипендии не видать, и я буду очень об этом жалеть.
Если бы я занимался, то я бы точно ее получил, но я этого
не делал.
Мне ужасно нравятся твои комнаты: во внутренней ком-
нате фарфор, картины, портфель, пианино и, конечно, серый
ковер на крашеном полу. Вся обстановка вызывает вос-
торг и комплименты, а воскресными вечерами — еще и не-
злобные шутки. Комнаты лучше, чем я предполагал: солнце,
крики грачей, качающиеся ветки деревьев, легкий ветерок
в окна, это все просто восхитительно.
Я ничего не делаю, только пишу сонеты и кропаю стиш-
ки — я посылал тебе некоторые из них, хотя это, конеч-
но, дерзость с моей стороны, посылать что бы то ни было
в Рим, но тебе всегда были интересны мои попытки осед-
лать Пегаса.
Кроме Котика, моим хорошим приятелем здесь стал Гас-
си, он очень мил, несмотря на пробелы в образовании, он
«психолог», и мы часто беседуем с ним и много гуляем.
Остальные и-з компании Тома — хорошие ребята, но со-
всем еще дети! Говорят всякие глупости и непристойно-
сти. Мне, как всегда, очень приятно общество Котика, но
ему недостает характера, чтобы быть чем-то большим, чем
просто приятным малым. Он не побуждает меня к усилиям
ума — между его интеллектом и моим не возникает искор-
ки, которая разожгла бы во мне желание думать или гово-
рить, как было у нас с тобой, особенно, когда мы ездили вер-
* Стипендия декана, 50 фунтов в год. Предмет: Классическая програм-
ма и общие знания.
229
ПРИЛОЖЕНИЕ А
хом. по лесу (милые сердцу воспоминания). Я сейчас часто
выезжаю, в последнюю поездку я был верхом на ужасном
животном, которое умудрилось ловким прыжком сбросить
меня так, что я полетел головой вперед. Впрочем, я не по-
страдал и вернулся домой цел и невредим.
Иногда ко мне присоединяется священник, и мы гово-
рим о богословии — но чаще всего я выезжаю один, у меня
новые брюки — загляденье! Какое глупое получилось пись-
мо, перечитываю и вижу, какое оно бессвязное, как я пере-
скакиваю с одной темы на другую, но писать тебе — одно
удовольствие, поэтому я просто записал то, что пришло мне
в голову.
Твои письма удивительные, в том, что пришло с Сици-
лии — запах оливковых рощ, синее небо, апельсиновые де-
ревья, я словно читал Феокрита в нашем сером климате.
До свидания,
всегда с тобой, дружище!
Твой любящий друг Оскар Уайльд
У меня осталась пустая страница.
Я не буду писать тебе религиозных поучений, скажу лишь,
что если ты почувствуешь очарование Рима, то мне это до-
ставит огромное удовольствие, это поможет мне принять
решение.
На самом деле, подходить к католичеству с мерилом фор-
мальной логики так же плохо, как страдать протестантской
непоследовательностью.
Но я знаю, что ты очень отзывчив к красоте и призываю
тебя увидеть в церкви не только твороение рук человече-
ских, но и немного Божьих.
20
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Весенний триместр 1877 г.
Мой дорогой Попрыгунчик,
надеюсь, ты получил длинное письмо от меня, которое я от-
230 правил две недели назад до востребования. Я сдавал экза-
Письма
мен на Ирландскую стипендию, и, конечно же, не получил
ее: за шесть недель невозможно удостоиться награды, к ко-
торой другие готовиться по два-три года. Меня подвела фи-
лология, по которой нужно было написать большую работу,
по остальным предметам я справился неплохо. Как ужасно
со всех сторон слышать неловкие слова сожаления. Ско-
рее бы закончился триместр, я не буду о нем жалеть, хотя
на подготовку к большим выпускным экзаменам останется
всего год, но я надеюсь исправиться и, по возможности, за-
ниматься усерднее.
Мне очень жаль, но я никак не смогу приехать в святой
город Рим в эту Пасху: меня избрали в клуб Св. Стефана
и нужно выложить сразу 42 фунта, а это немало. Я поеду
сначала в город на неделю, потом в Бингхэм и, наконец, до-
мой. Я собираюсь встретиться с Ньюменом в Бирмингеме,
никак не успокоюсь, все мне мало. Ты помнишь здешнего
Мудреца? Он попался в сети «Женщины в красном». На-
писал Ньюмену письмо; получил самый очаровательный от-
вет и приглашение посетить его. Я ужасно хочу побеседо-
вать с ним, конечно же, не с целью поспорить, но просто
насладиться обществом божественного человека.
Я тебе опишу все подробности нашей встречи: только
боюсь, мне не достанет храбрости, и я не смогу достойно
противостоять Ньюмену.
В Оксфорде все как обычно, общие обеды ужаснее, чем
прежде; мы ведь с Джуппом не разговариваем, когда мы
еще разговаривали, я его удачно поддел: заходит это чудо-
вище в зал, сияя и улыбаясь, и сообщает: «Я так рад, что
у Джонса будет выставка» (сам представь отвратительней-
шую интонацию, с которой он это произнес). Я злобно бро-
сил в ответ: «Как?! Старина Джаггер Джонс будет делать
выставку? И, правда, свежая новость!» Ему стало нехоро-
шо, и он просто сказал: «Вряд ли, я имею в виду Уонсборо
Джонса». На что я ответил: «Не знал, что здесь такой есть».
Джупп провел остаток дня в своей грязной постели и сле-
дующие два дня не показывался на обеде.
В этом триместре в колледже появились довольно инте-
ресные студенты: Флетчер, он из Итона, и Армитаж, такого
типично греческого лица я никогда раньше не видел, и еще 237
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Бродбент: я держусь молодцом и стараюсь не уронить репу-
тацию наших с тобой комнат за завтраками, обедами и т.д.;
и все же нахожу все здесь довольно скучным, из разговоров
решительно нечего почерпнуть. В субботу перед экзаменом
на ирландскую стипендию мы с Котиком ездили в город,
где смотрели картины старых мастеров, от чего небольшая
склонность Котика к католичеству значительно укрепилась.
Ездил на чай к Фрэнку Майлзу, виделся там с Рональдом
Гоуэром и его сестрой, герцогиней Вестминстерской, она
совершенно очаровательна: роковая Цирцея, восхититель-
ная женщина, подобных ей редко встретишь в Англии —
слишком хороша для этих мест. Я писал тебе, что Марка
не допустили до экзаменов из-за поздних гулянок ? Так вот,
он надеется, что сдаст экзамены в тот же день, в который
пройдут университетские состязания по гребле.
Коллинз, Купер и старина Стьюи дают в городе три ужи-
на подряд в честь победителей в спортивных соревнованиях
и т.д., мы все собираемся там быть.
Наши университетские соревнования только что прошли,
все было как обычно, за исключением Баллока-Вебстера —
я никогда не видел такого красивого бега. Обычно бегунам
недостает грациозности, они бегут на негнущихся ногах,
выпятив грудь, как индюки, Вебстер же очень гибкий, у него
длинный шаг, он словно парит над землей. Его движения
так органичны, как будто это идет рысью породистый конь.
Такого я еще не видел: он состязался со Стивенсоном
в забеге на три мили, все время он отставал от Стивенсона
не больше, чем на ярд, и вот на последней четверти дис-
танции он вырвался вперед под неистовые крики болельщи-
ков. В Неаполе ты увидишь две бронзовые статуи молодых
греческих бегунов, посмотри на них и получишь представ-
ление о Вебстере.
Джаггер гостил у нас, пока совсем нам не наскучил: он
собирается приехать на весь летний триместр, чтобы пре-
подавать (!) и выступать с концертами.
Надеюсь получить от тебя длинное письмо с подробным
описанием твоих римских приключений.
Всегда твой, Оскар Уайльд
Лиама
21
' ' РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
2 апреля 1877 г. Корфу
Открытка *<,
В конце концов, я так и не попал в Рим! Ты, должно
быть, упрекнешь меня в непостоянстве, но мой старый учи-
тель Махаффи взял меня с собой, чтобы показать мне Ми-
кены и Афины. Мне так стыдно, но я не смог устоять, — за-
еду в Рим на обратном пути. Мы побывали в Генуе, потом
в Равенне, вчера вечером выехали из Бриндизи и ступили
на славную землю Греции в 5.30 утра. Завтра мы отправля-
емся на Занте, затем в Олимпию и потом через Аркадию
в Микены. Пиши мне в Афины до востребования.
/и).,., Привет брату, Оскар Уайльд
22
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Май 1877 г. Меррион Сквер 1, Норт
Вторник
Дружище,
спасибо за письмо. Я пришел к таким выводам, просто вни-
мательно изучив устав по дороге в Лондон, но я очень рад,
что мое скромное мнение поддержал сам администратор
колледжа.
Я прекрасно провел время с Фрэнком Майлзом и дру-
гими приятелями, вернулся домой в пятницу. Мама, конеч-
но же, в полнейшем удивлении от новостей и в крайнем
разочаровании от ужасной глупости наших университет-
ских профессоров, а Махаффи просто в ярости! Я никогда
не видел его настолько возмущенным — он воспринимает
их решение почти как личное оскорбление*
*О.у. ездил в Грецию с Махаффи в апреле 1877 года и по возвраще-
нии, опоздал к началу университетских занятий на месяц. За проступок он
был оштрафован на 45 фунтов и временно отстранен от занятий. В послед-
ствии, 45 фунтов были ему возвращены, когда он получил высший балл на
выпускных экзаменах. 233
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Погода стоит великолепная, Флорри* еще прекраснее, чем
всегда; я собираюсь прочитать две лекции о Греции студен-
ткам Александра-колледжа, таким образом, воспоминания
о грубой avaicrQrpia (бесчувственность (гр.). — Прим, пе-
рев.) Аллена и о жалком приспособленчестве старой клюш-
ки Декана быстро стираются из моей памяти.
Как и следовало ожидать, никто из моих друзей не пове-
рил в случившееся, даже брат, который сейчас остановился
в Мойтуре, пишет мне с пометкой «Лично» и спрашивает,
«что же на самом деле произошло, и почему меня отстра-
нили от занятий», мои объяснения он принимает за отго-
ворки.
Пожалуйста, напиши мне, что нового в университете: кто
оскверняет мои комнаты? Какой самый свежий скандал?
Когда приедет Дански, попроси его написать мне, пере-
давай приветы Дику и Гасси, и малышу Данлопу, и всем
кого ты любишь, или кого я люблю.
Всегда твой, Оскар
Надеюсь, мне удастся порыбачить в мае, хотя голова моя
занята делами самого разного рода.
Достань книгу миссис Браунинг «Аврора Ли» и прочи-
тай вдумчиво.
23
УИЛЬЯМУ УОРДУ
19 июля 1877 г. Меррион Сквер 1, Норт
Старина,
я слышал, ты вернулся. Ты получил мою телеграмму, отправ-
ленную в Лорд Уорден? Пожалуйста, напиши мне о турках.
Мне очень нравится их отношение к жизни, хотя и кажется
странным, что потомки диких арабов являют собой сиба-
ритов наших дней.
Я отправил тебе во Френчай** два журнала: один с ме-
муарами Китса, другой о религии.
*Мисс Флоренс Болкомб.
** Пригород Бристоля во времена Уильяма Уорда.
£37
Лисьма
Помнишь ли ты, как побывал на могиле Китса, к вяще-
му отвращению Дански? Бедный Дански: знаю, он считает
меня предателем; хотя я и так немало пострадал от своей
католической горячки, отразившейся и на образе мыслей,
и на кошельке, и на счастье.
На следующей неделе я еду на месяц или даже больше
в Коннемару, где постараюсь позаниматься. Я еще ни одной
книжки не раскрыл — все был занят делами и разными
вопросами. Я буду там один, не хочешь присоединиться?
С моей стороны будут рыбалка и красивейшая природа, за-
хвати свои книги и тетради для меня.
Мысль об экзаменах приводит меня в отчаяние.
Список неполный, но тебе обеспечены:
1) кровать;
2) стол и стул;
3) нож и вилка;
4) рыбалка;
5) прекрасные виды — закаты — купание — вересковые
склоны — озера;
6) виски и лосось в пределах досягаемости.
Напиши, когда сможешь приехать, и еще, пожалуйста,
сообщи мне немедленно имя и адрес той мисс Флетчер, с ко-
торой я катался в Риме, а также ее отчима. Я так и не вы-
слал ей обещанные статьи [Уолтера] Пейтера.
Я хочу, чтобы ты прочел мою статью о галерее Гросве-
нор в журнале Дублинского университета за июнь — это
мое первое эссе об искустве.
Я получил такие восхитительные письма от разных ху-
дожников, а также крайне приятные похвалы от Пейтера.
Я должен показать тебе его письма: я тебе их вышлю, а ты
мне их верни заказным письмом, следующей же почтой.
Не забудь!
Всегда твой, Оскар
Нет, я не могу отдать письмо Пейтера на милость почтальо-
ну, отправляю его копию:
Уважаемый мистер Уайльд,
Благодарю Вас за журнал и за письмо. Ваша статья о галерее Грос-
венор великолепна, я прочел ее с огромным удовольствием; я был бы 235
ПРИЛОЖЕНИЕ Л
весьма рад нашему знакомству, надеюсь, Вы зайдете ко мне сразу
по возвращении в Лондон.
Мне хотелось бы обсудить с Вами некоторые детали, хотя, в це-
лом, я нахожу Вашу критику справедливой и, к тому же, преподне-
сенной в очень приятной манере.
В статье проявляется Ваш превосходный, и для Вашего возрас-
та на редкость развитый вкус, а также блестящее знание огромного
числа прекрасных работ.
Надеюсь, Вы еще много напишете.
Искренне Ваш, Уолтер Пейтер
Ты же не сочтешь за высокомерие то, что я высылаю
тебе это? В конце концов, этим можно по-настоящему
гордиться.
о.Ф.у.
,т
24
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Июль 1877 г. Меррион Сквер 1, Норт
Дорогой Котик,
спасибо за приятнейшее письмо — я рад, что ты проводишь
время в окружении прекрасной природы и «Авроры Ли».
Я же, напротив, сейчас расстроен и подавлен: умер один
из наших родственников, к которому мы все были привя-
заны, причем умер внезапно, от простуды, которую подхва-
тил, катаясь верхом. Я ужинал с ним в субботу, а в среду
его не стало. Мы с братом всегда считались его наследника-
ми, но его завещание преподнесло нам неприятный сюрп-
риз, как, впрочем, часто бывает с завещаниями.
Он оставляет 8000 фунтов стерлингов отцовской боль-
нице, 2000 брату и 100 фунтов мне, и то при условии, что
на момент вступления в наследство я буду протестантом!
Бедный, он на дух не переносил католиков, и, видя, что
я «на грани», он просто вычеркнул меня из своего заве-
щания. Это меня ужасно расстроило; как видишь, мои ре-
лигиозные искания отражаются не только на моем образе
мыслей, но и на кармане.
В свое время отец передал ему долю в моей рыбацкой за-
«2% имке в Коннемаре, которая, несомненно, должна была вер-
Лисьма
нуться ко мне в случае его смерти. И что же? Даже это я
теряю, если перейду в католичество в течение пяти лет —
некрасивое решение.
Вообрази человека, готового предстать пред лицом Бога
и Вечности, находящегося во власти глупых протестантских
предрассудков и преданного им со слепым фанатизмом.
Ну ладно, не стану больше утомлять тебя своими де-
лами, которые расстроены настолько, что, боюсь, мне уже
не привести их в порядок.
Посылаю тебе небольшую заметку о могиле Китса —
я только что ее написал, думаю, тебе будет интересно. Я был
там вместе с Попрыгунчиком и с Дански.
Если тебе интересна моя статья о галерее Гросвенор —
дай знать, и я тебе ее вышлю. Пиши поскорее.
Всегда твой, Оскар Уайльд
Недавно я получил письмо от нашего Попрыгунчика из
Константинополя — пишет, что скоро возвращается домой.
Привет брату.
25
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
Август 1877 г. Илланро Лодж, оз. Лох Фи
Дорогой Котик,
как я рад твоему письму. Последние 3 недели я здесь ры-
бачу; ко мне приехали Джек Барроу и Дик Тренч, так что
мне совсем не одиноко, что, впрочем, неблагоприятно ска-
зывается на моей подготовке к экзаменам.
Рыбалка не так удачна, как обычно: я поймал только од-
ного лосося, весом около 7У2 фунтов; правда, морской форе-
ли много, в среднем в день у нас выходило не меньше че-
тырех, а уж ручьевая форель просто в изобилии, есть чем
поразвлечься. И если учесть, что в соседних озерах вообще
ничего не ловится, то можно понять, что я очень доволен.
Тем не менее, я сделался законченным мизантропом, в сле-
дующем триместре ты меня не узнаешь. -237
ПРИЛОЖЕНИЕ А
Я получил два забавных письма: одно от нашего Попры-
гунчика, он решил поскрипеть пером! А второе от Дан-
ски — пишет, что стал капитаном. Кстати, упоминал ли
я о восхитительном письме от Пейтера из колледжа Брей-
сноуз по поводу моей статьи «Галерея Гросвенор», рад, что
она тебе понравилась. Пейтер не скупится на похвалы,
из-за чего я доволен собой даже больше, чем обычно.
Еще неделю я проведу здесь, в прекрасном горном, вере-
сковом, озерном краю! Богатом зайцами и форелью! Потом
меня ждет охота на куропаток в Лонгфорде, а потом —
домой.
Привет брату,
твой Оскар
Пиши мне на домашний адрес в Дублин.
26
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
1877 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Вторник
Дорогой Котик,
спасибо за доброе письмецо. Я как маленький ребенок —
мне хочется букет цветов, каких угодно, только не жел-
тофиолей. Если ты выберешь время и достанешь для меня
букетик, то совершишь подлинный акт милосердия, счи-
тай, что накормишь алчущего или дашь зернышек погибаю-
щей от голода птахе.
Я так болен и несчастен, к тому же меня при первой же
возможности вышлют из Оксфорда •— так что моя подго-
товка к экзаменам окончательно провалена.
Если бы Таквелл и Уильям не были так бесконечно доб-
ры ко мне, я бы уже бросился в нашу грязную речку Чер-
велл —
Всегда твой, Оскар
Может быть, ты сорвешь для меня веточку с дерева, усы-
панного красными цветами рядом с новым зданием? Серд-
це просит свежести и красоты...
JlucMia
1П
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Осень 1877 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Понедельник
Мой дорогой Попрыгунчик,
надеюсь, ты скоро приедешь. Я усердно занимаюсь, готов-
люсь к заслуженной тройке на выпускном экзамене. (Вот
как глубоко падение великих!)
Я бы не вспомнил, что занимал у тебя 5 фунтов в Лондо-
не, если бы на днях не встретил Гризелла. (Цепь ассоциа-
ций) . Прошу, не считай меня легкомысленным. Пожалуй-
ста, обналичь приложенный чек, конечно, если твои банкиры
дадут 5 фунтов за имя Уайльда.
Сколько я тебе должен за греческие коврики? Надеюсь,
ты захватишь их с собой, когда приедешь?
Всегда твой, Оскар Уайльд
Дански грозится приехать в субботу.
28
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
1877 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Дорогой Котик,
ничто не могло бы утешить меня в болезни лучше, чем кор-
зина прекраснейших цветов и письмо от тебя.
Твои розы принесли мне ощущение мимолетной весен-
ней красоты и свежести — они прелестны.
Я слышал твои легкие, быстрые шаги сегодня утром —
я твой должник теперь, когда ты украл для меня ветки, усы-
панные розовыми и белыми цветами...
Я зарываюсь лицом в цветы и мечтаю о том, как будет
здорово наконец-то выйти отсюда.
Ты — милейший из всех котят.
Всегда твой, Оскар
ПРИЛОЖЕНИЕ А
29
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
1877 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Дружище,
ты, видимо, в церкви — в твоей душе такое божествен-
ное спокойствие...
Я же, несчастный, обречен на .провал — даже чаю не
нальют.
Твой Оскар
30
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Зима 1877—1878 гг. Меррион Сквер 1, Норт
Дорогой Уилли,
к сожалению, я не смогу приехать к вам на праздник: я воз-
вращаюсь в Оксфорд только завтра, и как бы мне ни хо-
телось, я не смогу снова просить разрешение уехать — это
будет нечестно по отношению к Милнеру. Мне очень жаль,
но с моей стороны было бы глупо покидать Оксфорд тогда,
когда я только что получил разрешение вернуться и поза-
ниматься.
Надеюсь, я буду у Вас этим летом, позднее, после того,
как, наконец, завалю экзамен.
В последнее время я не могу читать — слишком многое
хочется обдумать. Прошу, передай маме, как сильно я со-
жалею о том, что не могу принять ваше приглашение.
Без сомнения, всегда искренне твой, Оскар
31
РЕДЖИНАЛЬДУ ХАРДИНГУ
1878 г. Клуб Св. Стефана, Вестминстер
Дорогой Реджи,
в Кембридже я провел всего лишь один вечер — с Оскаром
240 Браунингом (я бы предпочел, чтобы его звали как-нибудь
Лисьма
иначе, только не Оскар) и на следующее утро уехал в Хикс
Бич, Гемпшир, пострелять фазанов, убить время и разогнать
тоску оттого, что я еще не перевернул мир.
Я как-нибудь приеду к тебе в гости, несмотря на то,
что ты не устаешь обличать меня в своих письмах...
Сегодня я и Рескин идем смотреть Ирвинга в роли Шай-
лока, а затем на бал к Миллесу. Невероятно...
Дорогой Реджи, всегда твой, Оскар
Привет; Тому Пейтону.
32
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Июнь 1878 г. Кл_уО G3. Стефана, Вестминстер
Четверг
Дружище,
почему не пишешь? Я ничего о тебе не знаю, как ты?
У меня все ужасно: против меня подан судебный иск,
и я боюсь, что меня заставят покрывать издержки, а это
значит оставить Оксфорд и корпеть на какой-нибудь жал-
кой работе, добывая себе кусок хлеба. Жизнь требует от
меня слишком многого.
Тем не менее, я побывал в Греции, провел там несколько
золотых деньков. Сейчас я возвращаюсь в Оксфорд на уст-
ный экзамен, а потом, думаю, удастся пройти на лодке
вверх по реке до города с Фрэнком Майлзом — составишь
нам компанию?
Твой Оскар
33
УИЛЬЯМУ УОРДУ
Июль 1878 г. Колледж Магдалины, Оксфорд
Старина,
ты — лучший из друзей, спасибо за поздравительную теле-
грамму! Твои слова для меня дороже всех похвал. Как же
ПРИЛОЖЕНИЕ А
это приятно — такой блестящий успех под конец учебной
программы. Я не могу понять, за что мне поставили выс-
ший балл, думаю, все же за эссе, которые были действитель-
но хороши. На устном экзамене я тоже неплохо отвечал.
Преподаватели потеряли дар речи от удивления: худший
из студентов, и вдруг такой блестящий результат! Меня
пригласили на торжественный ужин в честь выпускников,
там было сказано обо мне много лестного. Я теперь в самых
лучших отношениях с любым из преподавателей, включая
Аллена (!)*, который, мне кажется, сожалеет, что так суро-
во со мной обошелся.
А потом мы с Фрэнком Майлзом прошли на берестяном
каноэ (!) до Пангбурна, мы преодолевали пороги, проявля-
ли чудеса сноровки — изумительно провели время.
Боюсь, я не смогу пойти с тобой на яхте. Я так беспо-
коюсь о судебном иске — я выиграл дело, но все равно
мои издержки довольно велики; хотя суд и постановил взы-
скать их с проигравшего. Я должен быть в Ирландии.
Старина, как бы я хотел повидать тебя!
Всегда твой, Оскар
Преп. У.Д. Аллен, магистр, мл. Казначей колледжа Магдалины.
Приложение В
Oc/cafi Уайльд:
Восполсинания
об Оксфорде
у.у. уорд
^^дним из моих лучших друзей по Окс-
форду — и, безусловно, самым близким в последний год
обучения — был Оскар Уайльд. Я хочу, чтобы потомки име-
ли хотя бы отдаленное представление о его обаянии, могли
хоть на миг представить его таким, каким он был в те да-
лекие студенческие дни — смеющимся и чрезвычайно ин-
тересным.
Каким блистательным и ослепительным он бывал! Каким
веселым и очаровательным! Каким изменчивым было его
настроение, и как наслаждался он своим непостоянством!
Он открыто признавал, что им движут мимолетные при-
чуды. Теперь, изучая его характер в свете последовавших
событий, можно разглядеть зарождение тех наклонностей,
которые привели его к краху. Были в нем и тяга к пози-
рованию, и жажда самореализации, и самовлюбленность,
но они казались больше слабостями, чем изъянами, а его
откровенное сожаление или смех над самим собой искупа-
ли любую вину и растворяли обиду. Смею сказать, нас не-
сколько поражала его прямота и удивляла неожиданная
точка зрения на некоторые вещи. Мы видели нечто чужое
и, на наш взгляд, непоследовательное в его образе мыслей,
так же, как и в его едва уловимом провинциальном гово-
ре и непривычном построении фраз. Он обладал незауряд-
ными качествами, и мы, близкие друзья, не судили о нем
по общепринятым нормам. Конечно, было много тех, кто
его не любил, кого не могла не раздражать неординарность
его натуры и кого он не стремился расположить к себе. Но 243
ПРИЛОЖЕНИЕ В
в целом, во время моего последнего года в колледже Маг-
далины я видел, что он приобрел гораздо больше популяр-
ности, чем можно было бы ожидать. Это, полагаю, отчасти
объяснялось тем, что в маленьком колледже успех в обще-
стве ставился выше, чем личностное или физическое пре-
восходство. А Оскар Уайльд, несомненно, был выдающейся
личностью в социальном плане. В компании студентов его
нельзя было не заметить. Возможно, некоторые считали его
позером, тщеславным и жеманным человеком, однако он
был блестящим оратором и говорил умные вещи, и если
хотел, то мог очаровать любого. В колледже у него была ре-
путация незаурядного человека. Поэтому, говоря о време-
ни своего студенчества, я могу сказать, что Оскар был гор-
достью колледжа, и хотя некоторые его не любили, у него
было множество приятелей и круг близких друзей. Впослед-
ствии, однако, все изменилось. Полагаю, что его поведение
стало слишком напыщенным, старые друзья разъехались, по-
пулярность пошла на убыль, тем не менее, следует сказать,
что в 1876 году у него было несколько по-настоящему близ-
ких друзей и большое число приятелей, как в колледже, так
и за его пределами.
Недавно я перечитывал пачку старых писем, написанных
им в дни его учебы в Оксфорде, и в них он предстает именно
таким, каким я его запомнил — ослепительным и смешным,
нежным и непринужденным. Много было сказано о его со-
крушительном падении, но думаю, что отрывки из писем,
приводимых мной ниже, написанных Оскаром от чисто-
го сердца и наполненных свежестью юности, представят
его со стороны, которая была известна немногим, а сейчас
сохранилась в памяти лишь единиц. Эти письма, на мой
взгляд, сохранили толику его остроумия и обаяния, частич-
ку света его блестящего ума.
Из них также видно, что его окончательное решение най-
ти прибежище в лоне римско-католической церкви не было
внезапной попыткой тонущего схватиться за обломок по-
терпевшего крушение корабля, но возвращением к первой
любви, любви отвергнутой, это правда, но отвергнутой, по
24 Ч крайней мере, в ходе его трагической самореализации, той
Воспоминания oJ Оксфорде
любви, которая преследовала его с самых первых дней, ко-
торая притягивала его неотступно.
Мне хорошо запомнилось раннее утро в моих комнатах
в колледже Магдалины. Оскар, я и Хантер-Блэр, новооб-
ращенный католик, человек необычайно живой и увлека-
ющийся, проговорили всю короткую летнюю ночь напро-
лет, птицы уже запели на деревьях, растущих по берегам
реки Червелл, когда Оскар балансировал парадоксальными
рассуждениями на грани догмы и сомнения. Вдруг Хантер-
Блэр стукнул его по голове и воскликнул: «Ты будешь про-
клят, ты будешь проклят, ибо ты видишь свет и не идешь
на него!» «А я?» — спросил я. «А тебя спасет твое непо-
бедимое невежество», — последовал ответ.
(Дплее следуют многочисленные отрывки из писем, опуб-
ликованных в полном объеме в Приложении А.)
Бывало, я обедал с ним у Романо или в доме его мате-
ри, он рассказывал мне о своих делах — к примеру, как
он представил Рескина миссис Лэнгтри и тому подобное.
Он останавливался у меня во Френчае; в последний раз он
гостил у меня в Комбе, когда приехал читать лекцию в залах
Виктории незадолго до его турне по Америке. Помню, как
по пути в Линкольн Инн я заглянул к нему на квартиру и
нашел его все еще лежащим в постели, а гостиную в пол-
ном беспорядке. Он объяснил, что устроил накануне вече-
ром ужин, на котором присутствовала Сара Бернар, и что
та пыталась проверить, как высоко она сможет подпрыг-
нуть, чтобы написать свое имя углем на стене. Судя по ка-
ракулям чуть ниже потолка, она достигла значительного
успеха в своих стараниях.
Он был, выражаясь по-современному, артистической на-
турой in excelsis etprofundis (в вышних и бездне (лат.). —
Прим, перев.). Денег он желал, как никто другой, ибо их
отсутствие мешало его образу жизни, но зарабатывание их
долгим и упорным трудом ценой потерянной свободы —
это, считал он, было все равно, что принести цель в жертву
средствам. Какая польза от открытой дверцы птице, кото-
рая так долго просидела в клетке, что разучилась летать?
Из-за тяжелой, нудной работы, по его мнению, люди пере-
ставали быть самими собой, надевали маски, безрадостный 245
ПРИЛОЖЕНИЕ В
вид и безжизненность которых естественным образом пе-
редавались их лицам. Жизнь в его руках должна была стать
произведением искусства — он, свободный и счастливый
художник, должен был подарить ей форму и цвет своим ма-
стерством и по своему замыслу.
На протяжении нескольких последующих лет я видел его
только урывками, когда мне приходилось бывать в Лондоне,
затем наши пути разошлись, все близкие отношения иссяк-
ли, и под конец мы уже не встречались и не переписыва-
лись. В последний же раз я встретил его случайно на премь-
ере пьесы, написанной мисс Флетчер, той самой, о кото-
рой он упоминал в своих письмах: мы познакомились с ней
в Риме, и нас обоих заинтересовали ее одаренность и не-
обыкновенные обстоятельства жизни, такие как ее роман-
тическая помолвка с лордом Уэнтвортом, разорванная самой
невестой. Quantum mutatus аЪ illol (Как он изменился про-
тив прежнего (Вергилий). — Прим, перев). Тень надвигаю-
щейся катастрофы уже лежала на Оскаре. По крайней мере,
на мой взгляд, он потерял всю свою прежнюю природную
радость и душевную искренность, и его внешность изме-
нилась под влиянием каких-то иных сил, а не простого те-
чения времени. Я рад, что за исключением той мимолетной
встречи мои воспоминания о нем ограничиваются ярким
и счастливым периодом его ранней юности.
Наверное, размышлять о трагедии его жизни — пустое
занятие. Закон corruptio optimi (падение доброго — самое
злое падение (лат.). — Прим, перев.) делает свое дело, и
сам Оскар в своей неподражаемой манере поведал эту ис-
торию в De Profundis. Я знаю, что некоторые видят в этом
произведении фальшивые нотки жалости к себе — плач
Нерона «Qualis artifex регео!» (Какой артист во мне поги-
бает (лат.). — Прим, перев.). Я воспринимаю De Profun-
dis иначе. Оскар сознательно развил в себе такие несовмес-
тимые и противоречивые настроения, чувства, потребности
и образ мыслей, что в итоге его рассудок и самоконтроль
дали трещину. Он превратил свой разум в сцену, на кото-
рой постоянно менялись нелепые декорации, по которой
проходили в путанице безумного карнавала странные пер-
6 сонажи, и каждый становился главным героем на какой-то
Воспоминания oJ Оксфо/гуе
момент, в то время как сам он считал себя зрителем в пар-
тере, он словно наблюдал за ходом пьесы, испытывая при-
сущие моменту эмоции. Он превратил свой разум в лабо-
раторию, в которой мог производить опыты над своими
познаниями, и пал жертвой собственных экспериментов.
Ибо подобный поиск себя, yvd)0i oeavTov (познай самого
себя (грен.) — Прим, перев.') — индивидуализм самореа-
лизация, как он называл ее, стала для него философским
камнем или скорее Еленой, ради которой он лишился всего.
Он презирал роль «твари, носимой по мирам и не достиг-
шей реализации». Был только этот чудесный и прекрасный
мир, с одной стороны, и он — Оскар Уайльд — с другой,
и его призванием было реализовать в себе все, что только
возможно, за короткую человеческую жизнь. В это он ве-
рил с самой юности. Взгляд на жизнь героя стихотворения
Браунинга «Похороны грамматика» был диаметрально про-
тивоположен умственному настрою Оскара Уайльда. Для
него идея «сейчас» была первостепенной, безотлагательной,
оправданной всем тем, что от нее рождалось. Даже круше-
ние рая, что, собственно, и случилось с ним, не смогло по-
колебать его веру. Два года Редингской тюрьмы не ис-
коренили главного убеждения его жизни, а только подтвер-
дили его и придали дополнительный смысл. Бесстрашно
и стойко он защищал свой тезис о том, что самореализа-
ция — это единственная драгоценная жемчужина, начало
и конец жизни, прожитой не зря. Заблуждением, как он
полагал, было лишь то, что он искал ее исключительно в удо-
вольствии.
Это новое озарение пришло сквозь прутья тюремной ре-
шетки. Долгие бдения на нарах в камере сделали свое дело,
свое милосердное дело. Мудрость через страдание, сердце,
истекающее кровью от боли и раскаяния в часы сумрака —
вот то суровое милосердие, которым, по словам поэта, про-
тив воли одаривают людей царящие в мире высшие силы.
С неким благоговением он припадает к горькой чаше;
медленно осушает ее; дает вину унижения капля за каплей
скатиться по языку, чтобы ощутить его изысканный вкус во
всей полноте; он становится тонким ценителем страдания,
arbiter miserarum (несчастным судьей (лат.). — Прим, не- 247
ПРИЛОЖЕНИЕ В
рев.). Он ступает по шипам Via Dolorosa (скорбного пути
(лат.). — Прим, перев.), чувства его обострены, он погру-
жен в свои мысли больше, чем во времена прогулок по Пути
Наслаждений под звуки флейт. Он проходит через тюрем-
ные врата, как через janua vitae novae (новые врата жизни
(лат.). — Прим, перев.), тот же человек, все так же ищу-
щий самореализации, но с изумлением открывший новый
мир и — что более важно — нового себя, путешествующе-
го по неизвестным морям и под другим небом, insuetum
miratur limen Olympi (дивится теперь вратам незнакомым
Олимпа (лат.). — Прим, перев.). И как же долго продол-
жалось это состояние ума? Ах! Трудно задать этот вопрос —
трудно и дать на него ответ. Уверен, что в тот момент он
был искренен, но я не знаю и не могу сказать и едва ли по-
смею спросить.
Весной 1877 года я находился в Риме; здесь же был Хан-
тер-Блэр, на пасхальных каникулах к нам присоединился
и Оскар Уайльд. Вместе мы очень часто куда-нибудь выби-
рались: то кататься вместе с мисс Флетчер, которая тогда
писала под псевдонимом Джордж Флеминг, то в поход по
окрестностям с обедом в каком-нибудь итальянском ресто-
ране в обществе Гриссела и Огилви Феерли, которые, как и
Хантер-Блэр, были сторонниками католицизма. Оскар Уайльд
был близок к тому, чтобы стать католиком. Он был удосто-
ен личной аудиенции Пия IX, сочинил для него, кажется,
сонет, который был благосклонно принят; его приветство-
вали в утонченном и изысканном римском обществе.
Однажды Хантер-Блэр получил в подарок от безымянно-
го дарителя очень красивый неоправленный бриллиант. Он
нашел его на своем туалетном столике; дар был совершенно
загадочным, и мы предположили, что Хантеру-Блэру, че-
ловеку привлекательному и, безусловно, везучему, его по-
слал какой-нибудь поклонник. В конце концов, Хантер-Блэр
отдал камень Огилви Феерли с условием, что он будет по
обету пожертвован знаменитой Мадонне из церкви Свято-
го Августина, как только Оскар примет католичество. Про-
шли годы, и казалось маловероятным, что это условие бу-
дет когда-нибудь выполнено. Камень был вставлен в опра-
воспоминания о£ Otatyofiqe
ву, и его носила жена Феерли. Однако затем случилось то
самое сокрушительное падение. Оскар отбыл положенный
срок; а затем довольно скоро закончилась и недолгая жизнь
изгнанника — и весь мир узнал из газет, что Оскар Уайльд
умер католиком, получив у Церкви на смертном одре пол-
ное прощение. Бриллиант сейчас хранится у монахов со-
бора св. Августина и, безусловно, является одним из самых
драгоценных подношений, переданных церкви по обету, он
принесен в дар иконе Божией Матери Умиление в Сансо-
вино.
Когда я еду в Рим, то посещаю эту святыню. Во время
последней поездки я видел там распростертого на земле пе-
ред прекрасным и милостивым ликом, который смотрит
вниз с таким состраданием, грубого и сурового contadino
(крестьянина (ит.). — Прим, перев.), рыдавшего и молив-
шегося в какой-то душевной агонии. Казалось, что и он мог
бы сказать:
Orribil furon li peccati miei,
Ma la bonta infinita ha si gran braccia
Che prende cid, che si rivolge a lei.
) (Dante, Purgatorio, III, 121 — 3)*
*Мои ужасны были прегрешенья;
Но милость божья рада всех обнять,
Кто обратится к ней, ища спасенья.
Данте «Божественная комедия»,
Чистилище, III, 121 — 3.
(Пер. М. Лозинского)
Приложение С
НеопцЯлшсованшле
ctnuxtt в пр-озе ,
[гассказаншяе
Оскалом Уайльдом
поэт
С&эч жил в небольшом селении среди ле-
сов, среди лугов, но каждый день он ходил за много миль
в большой город, лежащий далеко за холмами в голубой
дымке. И каждый вечер возвращался назад. В густых сумер-
ках приходили к нему дети и взрослые, чтобы послушать
о чудесных существах, встречавшихся ему и в лесу, и у ре-
ки, и на вершинах холмов.
Он рассказывал им о маленьких коричневых фавнах, ко-
торые бросали на него любопытные взгляды сквозь густую
листву.
Он рассказывал о зеленовласых нереидах, поднимавших-
ся из зеркальной глади озера, которые пели и играли ему
на арфах.
Он рассказывал о великолепном кентавре, который встре-
чал его на вершине холма и со смехом уносился прочь, ос-
тавляя облако пыли. Об этих и многих других чудесных
вещах говорил он детям и взрослым, собиравшимся вокруг
него каждый вечер, когда сгущались тени и серые сумер-
ки окутывали землю. Он рассказывал им чудные сказки, са-
мые удивительные фантазии рождались у него в голове.
Однажды шел поэт из большого города через лес и увидел
маленьких коричневых фавнов, которые бросали на него лю-
бопытные взгляды сквозь лесную зелень. А когда подошел
он к озеру, то увидел, как зеленовласые нереиды поднялись
250 из зеркальной водной глади и пели ему, и играли на арфах.
Неощ&шкованльш аНихи в п/газе
А когда он достиг вершины холма, то великолепный кен-
тавр, смеясь, унесся прочь в облаке пыли.
В тот вечер дети и взрослые пришли к нему в туман-
ных сумерках послушать о том, что довелось ему увидеть
днем, но поэт сказал им: «Мне нечего рассказать вам сегод-
ня, я ничего не видел»; ведь в тот день его фантазии впер-
вые встретились ему наяву, а для поэта явь — это ничто,
мир фантазий — вот его реальность.
АКТРИСА
^✓огда-то давно жила на свете великая акт-
риса. Она достигла таких вершин мастерства, что весь теат-
ральный мир преклонялся перед нею и курил фимиам у ее
ног. За долгие годы дым славы настолько затуманил ее взор,
что она ничего больше вокруг себя не видела и не желала.
Однако пришел день, и она встретила мужчину, которо-
го полюбила всей душой. И тогда искусство, слава, роли и
триумфы потеряли для нее всякий смысл. Любовь теперь
стала смыслом ее жизни. Но, несмотря на эту перемену, ее
избранника охватила ревность: он ревновал к славе и к пуб-
лике, к тому, что уже перестало ее волновать.
Он просил актрису оставить работу и уйти со сцены на-
всегда. Она сделала это с легкостью, она говорила: «Любовь
выше искусства, выше славы, выше самой жизни». Итак,
она с радостью оставила сцену и все прежние победы ради
мужчины, которого полюбила.
Время шло, и год за годом таяла любовь в сердце мужчи-
ны. Женщина, отдавшая все во имя любви, знала об этом,
и знание накрывало ее холодом вечерних сумерек и оку-
тывало с головы до пят серым покрывалом отчаяния. Но
она была смелой и сильной, она смотрела своей беде прямо
в лицо и не отводила глаз. Она знала, что в ее жизни насту-
пил перелом и что это перевернет всю ее судьбу.
Она видела всю правду своего положения с жестокой,
четкой ясностью, которая пронзала ей сердце. Она пожерт-
вовала сценой ради любви. А любовь обманула ее. И если 25 f
ПРИЛОЖЕНИЕ С
она не найдет способа поддержать гаснущий огонек их чув-
ства, то скоро он совсем исчезнет, и она останется в оди-
ночестве посреди руин собственной разрушенной жизни.
Великая в прошлом актриса осознала, что мастерство,
которое должно было стать ее опорой и вдохновением,
обернулось слабостью и недостатком. Жизнь не давала ей
подсказок в виде указаний режиссера, готового сценария
или авторского замысла. А она не умела обходиться свои-
ми силами. Любая мысль, любая интонация, более того, лю-
бой жест был ей растолкован, ибо таково искусство актера.
И вот теперь, вынужденная думать, говорить и действовать
на свое усмотрение, она ощутила беспомощность и безыс-
ходность: так чувствует себя ребенок, столкнувшийся один
на один со сложной проблемой. Но с каждым днем необ-
ходимость действовать решительно и неуклонно возрастала.
Однажды, когда она ходила по комнате в отчаянии, ко-
торое нарастало с каждой минутой, к ней пришел гость —
управляющий театром, где она раньше играла. Он пришел
просить ее сыграть в пьесе, премьера которой должна была
состояться в самое ближайшее время. Она отказалась: к че-
му была ей теперь сцена, с ее игрой и масками, превра-
щавшая своих подвижников в марионеток, в беспомощных
кукол в руках режиссера и автора. Сегодня она столкнулась
лицом к лицу с реальной драмой собственной жизни, на
фоне которой театральные страдания казались кукольными
и жалкими.
Но управляющий настаивал. Ее участие сулило ему при-
быль, он кружил вокруг нее с назойливостью прилипчивой
осенней мухи. Может быть, она согласится хотя бы прочи-
тать пьесу? Она взяла сценарий, только чтобы управляю-
щий наконец оставил ее в покое, прочла и увидела, что опи-
санная в пьесе драма — это драма ее собственной жизни.
Ситуация была похожей, и решение было найдено. Судьба
пришла на помощь в виде театральной постановки. Она
сыграет, она отточит малейшие детали своего положения.
Она разучила роль и вскоре появилась перед публикой. Акт-
риса играла со всей страстью, играла лучше, чем когда-либо
в своей жизни. Гром оваций был ответом на ее игру, был
252 данью ее всепобеждающему таланту.
Неош1^лмсо6аншле ctnuxu. ё nfioae
Утомленная и оглушенная криками публики, продолжав-
шими звенеть у нее в ушах, она вернулась домой. Она от-
дала им все лучшее, что имела, всю силу и все сокровища
своей души бросила им под ноги. Ей осталось лишь бес-
силие и усталость. Она вернулась домой уставшая, с охап-
ками цветов. И вдруг увидела столик, накрытый на двоих,
и вспомнила, что именно сегодня ее судьба должна была
решиться. А она просто об этом позабыла. В эту минуту во-
шел мужчина, которого она любила, и спросил: «Я не опоз-
дал?»
Она взглянула на часы и ответила: «Ты как раз вовремя.
Но уже слишком поздно».
СИМОН КИРИНЕЯНИН г
с
Старик сидел, склонив голову и повернув-
шись усталой спиной к жене, которая осыпала его беско-
нечными обвинениями.
Беспрерывно, как шум водопада, сыпались ее упреки:
«Старая борода, и что бы тебе не быть порасторопнее!
Твой отец, отец твоего отца и все мужчины в твоем роду
были привратниками в Храме. Тебя позвали, и если бы ты
не замешкался в дороге, то тоже был бы назначен приврат-
ником. Но теперь выбрали другого, уж не такого копушу,
как ты!»
«Ты же, старый болван, задержался, потому что тебе
взбрело в голову помогать какому-то молодому плотнику,
преступнику и бунтарю, тащить его крест.»
«Твоя правда», — отвечал старик. «Я встретил молодого
человека, которого вели на распятие, и центурион повелел
мне нести его крест. Когда же я дотащил крест до верши-
ны холма, я задержался, потому что узник говорил, и в его
словах была горькая печаль, не за себя, но за всех людей.
Его слова поразили меня, и я забыл обо всем».
«Вот именно, ты точно обо всем позабыл, растерял ос-
татки своего скудного умишка! И пришел слишком позд-
но, когда другого уже назначили привратником в Храме. 253
ПРИЛОЖЕНИЕ С
И не стыдно тебе перед памятью твоего отца, отца твоего
отца и всех мужчин в твоем роду, что были служителями
Храма Господня и чьи имена золотыми буквами начерта-
ны на вратах. Всякий, кто будет входить в храм, прочтет
их имена и почтит их память. О тебе же, никчемный ста-
рик, забудут, и имя твое пропадет, как только ты умрешь.
Ну, кто, скажи мне, вспомнит, что жил на свете человек
по имени Симон Киринеянин?»
' ИЕЗАВЕЛЬ
^^арица стояла на мраморной террасе и
обводила взглядом земли, раскинувшиеся вокруг дворца. Ее
рыжие волосы с кровавым отливом, собранные в две тяже-
лые косы, обрамляли белое лицо. С головы до ног она была
окутана в платье из тончайшей золотой ткани, длинные
изумрудные бусы обвивали ее, сверкали и переливались, как
зеленые змеи. Ее длинные белые руки были украшены дра-
гоценными камнями, в своей безупречной и мертвенной
красоте она была похожа на идола, созданного для по-
клонения.
Из ее груди вырвался глубокий вздох, и царь Ахав об-
ратился к ней: «О чем вздыхаешь ты, прекраснейшая из ца-
риц? Есть ли что-нибудь на земле или на небе, чего твоя
душа могла бы возжелать? Разве не владеешь ты всем, что
золото может купить и что человек может создать трудом
рук своих? И если что-то есть, чего твоя душа могла бы
пожелать, разве я не здесь, чтобы бросить все к твоим но-
гам? Разве я, царь Сирии, не твой раб?»
И царица отвечала, роняя слова медленно и неспешно,
как тот, кто томим непреодолимой тоской, кто пресыщен
исполнением малейших желаний:
«Ты прав, о, мой царь, у меня есть все, что земля может
дать, драгоценности и золото, пурпурные ткани и серебря-
ные одеяния, мраморные дворцы, полные слуг, и девушки,
танцующие для моего удовольствия, все это принадлежит
254 мне. У меня есть и сады, полные душистых роз, и пальмо-
Неопц&лшсовсшные анизш в п/юзе
вые деревья, и апельсиновые рощи, где в жаркий полдень
воздух напоен густыми ароматами.
И верблюды, нагруженные всеми сокровищами вселен-
ной, бесконечной чередой, покачиваясь, идут через пусты-
ню, чтобы доставить мне все эти богатства. И над любым
человеком я имею власть, как над рабом, ведь я всемогуща,
благодаря моей красоте. И даже ты, царь Ахав, владыка Си-
рийского царства, даже ты преклоняешься пред моей кра-
сотой.
Но у ворот дворца есть виноградник, там трава зеле-
на и голуби летают, и он принадлежит не мне. Вот о чем
вздыхаю я».
И Ахав сказал:
«Не вздыхай, о Иезавель, будет твоим виноградник, где
трава зелена и голуби летают. Это владения Навуфея, моего
знаменосца и дорогого друга, он дважды спасал мне жизнь
в битве».
И повелел позвать к нему Навуфея.
Навуфей предстал перед царем, и было приятно смот-
реть на силу и стать двадцатилетнего воина.
Царь сказал: «Царица хочет получить твой виноградник.
Я выложу его золотыми монетами и драгоценными камня-
ми, и сколько возьмет твоя земля, столько отдам тебе за нее,
и сверх того, чего не пожелаешь, будь то богатства либо
почести, все дам тебе. Ибо царица хочет получить твой ви-
ноградник».
Но Навуфей отвечал: «Нет, мой царь, виноградник этот —
наследие моего отца, эта земля досталась мне от предков и
это все, что у меня есть. Я не могу расстаться с ним ни за ка-
кие сокровища земли».
И царица Иезавель сказала: «Оставь его, царь, это его
виноградник и да не будет отнят у него. Пусть идет с ми-
ром». Ахав ушел, с ним и Навуфей.
Позднее тем же днем царица позвала Навуфея снова, и
он явился по ее зову. Она сказала ему: «Подойди же и сядь
со мною рядом на трон из золота и слоновой кости».
Но Навуфей отвечал: «Нет, госпожа, я не могу сесть на
трон из золота и слоновой кости, ибо это трон Ахава, царя, 255
ПРИЛОЖЕНИЕ С
и никто не может сидеть на нем рядом с тобою, царица,
кроме него».
И был ему ответ: «Я Иезавель, царица, повелеваю тебе
сесть». И он сел рядом с нею на трон из золота и слоно-
вой кости.
И царица сказала ему: «Вот кубок из драгоценного аме-
тиста, выпей из него».
Но Навуфей отвечал: «Нет, госпожа, я не могу пить из
аметистового кубка, ибо это кубок Ахава, царя, и никто не
может пить из него кроме него самого».
И был ему ответ: «Я Иезавель, царица, повелеваю тебе
пить». И он выпил из аметистового кубка.
И царица сказала ему: «Я прекрасна и в целом свете нет
никого, прекраснее меня. Поцелуй меня».
Но Навуфей отвечал: «Нет, госпожа, ты жена Ахава, ца-
ря, и никто не может целовать тебя кроме него самого».
И был ему ответ: «Я Иезавель, царица, и ты поцелуешь
меня». И она обвила белыми руками его шею так, что он
не мог шевельнуться, и закричала: «Ахав! Ахав!» Царь услы-
шал ее зов, и, вошедши, увидел ее губы на губах у Наву-
фея, ее руки вокруг его шеи. В слепой ярости он пронзил
Навуфея своей пикой, кровь хлынула на мрамор, Навуфей
упал и умер. Царь увидел дорогого друга лежащего в кро-
ви, убитого его собственной рукою. Ярость оставила его, и
сердце царя наполнилось раскаянием, и душа его терзалась.
И он вскричал:
«О Навуфей, мой знаменосец и дорогой друг, дважды
спасший мне жизнь в бою, правда ли, что я своими рука-
ми убил тебя? Правда ли, что руки мои обагрены твоею мо-
лодою кровью? Аучше бы я лежал сейчас мертвый там, где
ты сейчас лежишь!»
Горем исполнилась душа царя, и стенаниями его напол-
нился в воздух. Но Иезавель, царица, улыбнулась странною,
сладкою улыбкой и голосом, мягким и тихим, как вечерний
бриз, сказала: «Нет, царь, напрасны твои стенания и тщет-
ны твои слезы. Ты должен радоваться, ведь теперь вино-
градник, где трава зелена и голуби летают, стал моим!»
Приложение D
Письма ло/tqa
Лльф/teqa Дугласа
Уважаемый мистер Холланд,
мне переслали из Америки копию выдержек из Вашего письма к не-
коему мистеру Герцу, собирающемуся выпустить книгу о Фрэнке
Харрисе. В письме Вы пишете, что (1) в книге Харриса «Жизнь и
признания Оскара Уайльда» правдиво освещены мои взаимоотноше-
ния с Вашим отцом. Хочу обратить Ваше внимание, что, во-первых,
Вы не имеете права судить об этом. Вы были слишком малы, ког-
да все это происходило, и не могли составить собственное мнение
на этот счет; во-вторых, сам Харрис признал, что его история обо мне
лжива от начала до конца. Правда, сейчас он пытается отказаться
от этого заявления, но факт остается фактом, он признался, что со-
лгал (ши ошибся, если Вам так больше нравится), и признание это
он сделал, увидев доказательства того, что я в различных случаях да-
вал деньги Вашему отцу. Эти доказательства существуют и могут быть
представлены в любой момент.
Вы также пишете, что Харрис не может вернуться в Англию
«по политическим причинам». Возможно, Вы просто не знаете, что
мешает Харрису приехать в Англию. Это не имеет никакой политиче-
ской подоплеки. Его разыскивает полиция. Мне известно, по крайней
мере, об одном ордере на арест, которому будет дан ход, как только
Харрис прибудет в Англию.
Пропускаю Ваши слова о Россе, хотя то, что Вы пишете, — не-
правда, я поберегу Ваше чувство преданности по отношению к это-
му человеку. Не вижу, впрочем, ни одной причины, по которой Вам
следовало бы сохранять преданность этому негодяю Харрису, украв-
шему у Вашего отца пьесу «Мистер и Миссис Дэвентри» и ставшего
причиной его смерти, вызванной или, по крайней мере, ускоренной
той яростью и негодованием, которые Ваш отец к нему испытывал.
Подробнее об этом эпизоде написал мистер Белл, личный секретарь
Харриса, который вскоре собирается опубликовать свои заметки.
Мне очень жаль, что Вы продолжаете испытывать вражду ко мне.
Я был ближайшим другом Вашего отца и также близким другом Ва-
257
ПРИЛОЖЕНИЕ D
шей матери. Я знал Вас ребенком. У вас сложилось неверное пред-
ставление обо мне и о моих отношениях с Вашим отцом. Да, это
правда, что я нападал на него в своей книге «Оскар Уайльд и я», но
меня подвигли на это ужасные обстоятельства, более того, впоследст-
вии я отказался от этой книги.
Разве Вы не можете изжить то враждебное чувство ко мне, ко-
торое Вы, по всей видимости, лелеете? У меня к Вам только самые
добрые чувства.
Искренне Ваш, АЛЬФРЕД ДУГЛАС
К счастью, у меня сохранилась копия моего письма к аме-
риканскому писателю. Я немедленно переслал ее Альфреду
Дугласу и приписал, что я слышал столько разных историй
об отце, столько противоречивых заявлений, опровержений
и отказов от собственных слов, что я стал всерьез сомне-
ваться в существовании такой исторической личности как
Оскар Уайльд! Я также добавил, что наша встреча, если бы
такая состоялась, не привела бы ни к чему хорошему, по-
скольку мы находимся в диаметрально противоположных
лагерях, взять хотя бы наше отношение к Роберту Россу.
На это письмо Альфред Дуглас ответил следующее:
Уважаемый мистер Холланд,
спасибо за Ваше письмо, которое проясняет все в отношении Вас.
Однако Герцу удалось создать неправильное впечатление о Ваших
высказываниях тем, что он цитировал вырванные из Вашего письма
куски и перемежал их собственными комментариями, на что я Вам
указывал в первом письме; в частности, он заставил меня поверить,
что Вы поддерживаете Харриса, выступающего против меня. Герц
же, как Вы заметили, чертовски неприятный тип. Он изводил меня
вопросами, которые я из чувства самозащиты никак не мог оставить
без ответа, так как он дал мне понять, что если я на них не отвечу,
то он напечатает лживое «Предисловие» Харриса без каких-либо
опровержений. Я, конечно, мог бы не отвечать ему, но он так все из-
вратил’. Совершенно очевиден его предвзятый, про-харрисовский на-
строй. Вас все это, конечно же, не касается. Единственное, я хотел
бы, чтобы Вы написали ему и попросили впредь не цитировать Вас
так, как он это сделал: словно Вы поддерживаете Харриса и высту-
паете против меня. Ваша угроза запретить ему публиковать Ваши вы-
сказывания в Англии, боюсь, не удержит его от публикации Вашего
письма в Америке.
Есть лишь одно утверждение в Вашем письме, на которое я не мо-
гу не возразить. Вы пишете: «после Ваших собственных заявлений,
сделанных по различным поводам, невозможно, чтобы кто-то из дру-
25»
Лисьма Mfiqa. jLibtftfieqa Difixaca
зей Роберта Росса оставался и Вашим другом». Но многие из быв-
ших друзей Росса теперь и мои друзья. Например, Реджи Тернер,
который написал мне трогательное письмо в ответ на публикацию
моей автобиографии, или Рой Кеннард, который настроен ко мне
исключительно дружелюбно после того, как мы снова встретились
в 1925 году. Могу назвать еще, как минимум, три имени. Еще не-
сколько друзей Росса, с которыми я не знаком, изменили свое отно-
шение ко мне после того, как прочитали мою книгу. Допускаю, что
Ваш случай совсем иного рода, хотя и понимаю, что не сделал ров-
ным счетом ничего, что могло бы помешать нашей дружбе.
Искренне Ваш, АЛЬФРЕД ДУГЛАС
Я последовал совету написать в Америку, но не получил
никакого ответа. Книга о Харрисе была выпущена своим че-
редом. Это такой образчик наглости, что ее автором вполне
мог бы быть и сам Харрис.
!•
Приложение Е
ОЯш^с/пвенное мнение
о ли/не/га/пд/гном
наследии
Oacafta Уайльда
,;Ч
этом году мы отмечаем столетие со дня
рождения Оскара Уайльда, и поэтому мне кажется умест-
ным представить в кратком обзоре, как изменялось отно-
шение общества к творчеству Оскара Уайльда и его месту
в литературе.
После судебных процессов 1895 года пресса единодушно
осудила все без исключения работы Уайльда, будь то пьесы,
стихи или литературные эссе.
«Эхо» (Ес/ю), одна из ведущих лондонских вечерних га-
зет того времени, в день вынесения вердикта по делу, воз-
бужденному маркизом Куинсберри, выступила со следую-
щим заявлением:
Итак, это весьма постыдное дело закончено. Лорд Куинсберри
празднует победу, мистер Оскар Уайльд «осужден, отныне с ним по-
кончено». Теперь для всех будет лучше навсегда забыть об Оскаре
Уайльде, о его постановках, о его эстетическом учении, его театраль-
ных работах. Пусть он будет предан забвению, и мы никогда боль-
ше о нем не услышим.
Обвинительный приговор был вынесен, и в следующий
понедельник «Дэйли Телеграф» {Daily Telegraph} опублико-
вала на первой странице большую статью, в которой были
такие строки:
Этот человек сейчас расплачивается за свой успех; он низвергнут
с пьедестала славы, которую так любил, и брошен в пучину забве-
ния и осуждения, которые ему причитаются. Пусть презрение и заб-
вение станут могильным камнем его глупому позерству, его пустым
причудам, его неисправимому тщеславию.
260
0&цеой£енное мнение...
В Порторской Королевской школе имя Оскара Уайльда
было снято с доски почета.
Приблизительно в 1933 году имя Оскара Уайльда бы-
ло восстановлено на доске почета директором Порторской
Королевской школы преподобным И.Г. Силом. В сентябре
1953 года преподобный Д.А. Грэм, бывший в то время ди-
ректором школы, писал мне: «Портрет Оскара Уайльда ви-
сит у нас в школе, в течение последних тридцати лет мы
время от времени ставим его пьесы на нашей школьной
сцене».
В 1895 году все книги Оскара Уайльда были изъяты из
книжных лавок и магазинов, его пьесы перестали ставить-
ся, газеты не упоминали о нем вплоть до выхода в свет «Бал-
лады Редингской тюрьмы» в 1898 году.
Как будто этого было недостаточно, издатели вульгар-
ных и непристойных книг, каких полно, к примеру, на
парижских бульварах, стали приписывать авторство своих
грязных книжонок Оскару Уайльду. Это особенно огорчало
друзей отца, которые отлично знали, что он никогда не на-
писал и не произнес ни одного грубого или непристойно-
го слова.
Вдобавок к унижению, которому он подвергся, в самом
скором времени после заключения он был объявлен банк-
ротом, и немедленно нечистоплотные издатели в Англии,
Франции и Америке начали переиздавать его книги и от-
крыто их продавать, невзирая на закон об авторском праве.
Ничто не могло помешать им так поступать. Литератур-
ное наследие моего отца перешло к официальному распоря-
дителю, который занял следующую позицию в отношении
его творчества: работы Уайльда не представляют какой-ли-
бо ценности, и если кто-то имеет глупость тратить на их
публикацию собственное время и деньги, то имеет полное
право поступать на свое усмотрение.
«Баллада Редингской тюрьмы» была воспринята прессой
с большой настороженностью, но, тем не менее, и «Эхо»,
и «Дэйли Телеграф», которые так ругали творчество Уайльда
три года назад, напечатали положительные отзывы. «Таймс»
проигнорировала появление поэмы.
26 f
ПРИЛОЖЕНИЕ Е
1 декабря 1900 года, на следующий день после смерти
отца, «Таймс» опубликовала длинный некролог, в котором
о его пьесах было сказано следующее: «Они изобилуют ост-
роумными замечаниями, талант и ум автора обеспечили
ему достойное место в литературном мире». Дальше сле-
дует продолжение: «Разоблачения, явившиеся в ходе судеб-
ного разбирательства 1895 года, привели к запрету на его
произведения на несколько лет». Тем не менее, пьеса «Как
важно быть серьезным» снова стала появляться в репертуа-
ре провинциальных английских театров.
В 1901 году, вскоре после смерти отца, Роберт Росс об-
ратился в Суд по банкротствам с прошением назначить его
управляющим литературным наследием отца. Чиновник сни-
сходительно улыбнулся и заверил просителя, что «работы
Уайльда никогда не вызовут к себе интереса». Разреше-
ние было выдано, названная за него цена была уплачена,
и этот момент стал для Роберта Росса началом затяжной
борьбы с издателями, нарушающими закон, и с официаль-
ным распорядителем. Именно об этой борьбе он упоминал
в своей речи в 1908 году на банкете в свою честь: «Призна-
юсь, я до конца так и не понял смысл закона о банкротст-
ве. Как показал мой собственный опыт, авторские права на
творчество обанкротившегося писателя принадлежат всем,
кому угодно, кроме его кредиторов, родственников и ли-
тературного управляющего, и так в течение сорока лет или
до тех пор, пока не кончится терпение официального рас-
порядителя».
Роберт Росс управлял делами настолько успешно, что
к середине 1906 года он рассчитался по банкротству и даже
удовлетворил требования всех французских кредиторов отца
согласно его завещанию.
К декабрю 1901 года пьеса «Как важно быть серьезным»
вернулась на сцену театра Коронет, а в 1902 году на сцену
театра Сэнт Джеймс, где она была поставлена Джорджем
Александром, выкупившим права на нее и на «Веер леди
Уиндермир» у официального распорядителя. С тех пор «Как
важно быть серьезным» ставилась в разных лондонских те-
262 атрах порядка двенадцати раз.
О&цеаЯвенное мнение...
В 1905 году Роберт Росс опубликовал сокращенный ва-
риант письма Уайльда к Альфреду Дугласу под названием
De Profundis. Это произведение было переведено на все ос-
новные языки мира и положило начало литературному воз-
рождению Оскара Уайльда; в 1908-м письмо было выпу-
щено издательством «Метуэн энд компани» ограниченным
тиражом в одну тысячу экземпляров, число подписавшихся
на это издание намного превысило тираж.
1 февраля 1910 года исполнилось двадцать лет, как
Джордж Александр возглавлял театр Сэнт Джеймс. В этот
знаменательный день был показан спектакль по пьесе отца
«Как важно быть серьезным», каждый зритель получил в
подарок книжку с пьесой, напечатанной специально к дан-
ному случаю.
В 1911 году было построено новое здание муниципали-
тета в районе Челси, и было принято решение расписать его
стены портретами жителей Челси, которые оставили свой
след в истории, науке, литературе и искусстве. Художники
соревновались за право выполнить эту работу. В число выда-
ющихся деятелей литературы, чьи портреты должны были
украшать стены муниципалитета, вошли Свифт, Смоллет,
Карлейль, Ли Хант, Сэнт Эвермонд, Оскар Уайльд, Джордж
Элиот и Чарльз Кингсли. Написание картины было пору-
чено Джорджу Вулвею. В районном совете Челси поднялся
было спор о том, стоит ли включать Оскара Уайльда в по-
четный список, но этот спор быстро замяли.
В период между двумя мировыми войнами по книгам
Оскара Уайльда снимались фильмы, все его пьесы ставились
на самых разных сценах, они вошли в постоянный репер-
туар как профессиональных, так и любительских театров.
В начале Второй мировой войны постановка «Как важно
быть серьезным» не сходила со сцены девять месяцев —
один из редчайших в Англии случаев.
11 апреля 1946 года при содействии Актерского пен-
сионного фонда имени короля Георга состоялось специаль-
ное представление спектакля «Как важно быть серьезным»
в театре Хеймаркет, на котором присутствовали король
Георг VI и королева Елизавета с двумя дочерьми.
263
ПРИЛОЖЕНИЕ Е
В ноябре 1950 года, в год пятидесятилетия со дня смерти
Оскара Уайльда, литературное приложение «Таймс» (The Ti-
mes Literary Supplement} посвятило три страницы Оскару
Уайльду, его творчеству и его месту в английской литера-
туре.
В текущем 1954 году, в год столетия со дня рождения
Уайльда, в его честь во многих странах проводятся различ-
ные мероприятия. Совет Лондонского графства установил
памятную доску на доме, где он жил на Тайт-стрит. Летом
этого года в библиотеке колледжа Святой Троицы в Дуб-
лине была открыта выставка рукописей Оскара Уайльда и
посвященных ему книг51.
дополнения
и исправления
>
1_ .-Г-
Г И
I.
1 К сожалению, романтической версии происхождения нашего
рода от голландского солдата удачи, приехавшего в Ирландию в
семнадцатом веке, нет никаких подтверждений. Истоки фамилии
Уайльд были изложены сэром Уильямом в статье для 85-го номера
журнала Дублинского университета (1875, с. 570—589). Посколь-
ку статья была напечатана при жизни автора, то факты, содержа-
щиеся в ней, не вызывают сомнения. Кроме того, о происхожде-
нии рода Уайльдов писал Брайан де Бреффни в статье «Предки
Оскара Уайльда по отцовской линии» для 5 номера журнала «Ир-
ландский предок» (1973, с. 96—99).
2 После первой публикации этой книги в 1954 году появи-
лось несколько дюжин биографий Оскара Уайльда. В большинст-
ве из них авторы тщательно избегают неточностей, допущенных
Шерардом, многие также активно используют «Письма» Уайльда,
опубликованные в 1962 году. В конце этой книги приведена крат-
кая аннотированная библиография.
3 На самом деле, сэр Уильям в 1844 году основал больницу
Св. Марка, которая была объединена с Национальным госпиталем
глазных и ушных болезней в 1890 году. Объединенная клиника по-
лучила название госпиталя Королевы Виктории.
4 Сэр Уйльям написал только первую из перечисленных работ
(1852); «Древние народности» представляют собой конспект лек-
ции, прочитанной в 1874 году. Кроме книг по медицине, он опуб-
ликовал также «Последние годы жизни декана Свифта» (1849),
«Красоты Бойна и Блэкуотера» (1849), «Озеро Лох-Корриб» (1867),
и самый серьезный его труд — «Описательный каталог экспонатов
музея Ирландской королевской академии» в 3-х томах (1857—1862).
5 Джейн родилась 27 декабря 1821 года; см. «Оскар Уайльд» Ри-
чарда Эллмана (1987, с. 6).
265
дополнения и исп[ил£ления
6 Имя Уиллс не было дано Оскару Уайльду при крещении, Оскар
присоединил его к своему имени позднее, причем само имя было
взято из имени отца.
7 Нет никаких доказательств тому, что упомянутая операция
имела место. Если бы это было так, то статья о ней непременно по-
явилась бы в журнале Дублинского университета (см. п. 1 выше).
Запрос в Шведский королевский архив также не привел к положи-
тельному результату.
8 Уилли, старший брат Оскара, не стал брать себе имя Уиллс;
он был крещен Уильямом Чарльзом Кингсбери.
9 Полное имя Вивиана — Вивиан Оскар Бресфорд, о последо-
вавших изменениях его имени см. с. 76 настоящей книги.
10 Полное имя Изолы было Изола Эмилия Франческа. Она ро-
дилась 2 апреля 1857 г., а умерла 23 февраля 1867 г. Конверт с ло-
коном сестры, красиво оформленный самим Уайльдом, был найден
в его личных вещах после его смерти в Париже в 1900 году.
11 Джой Мелвилл провел тщательное исследование и написал в
1994 году более точную биографию отца.
12 Вместо Эннискилл следует читать Эннискиллен.
13 Этого рисунка уже нет: комнаты Уайльда в 1950 году были
переоборудованы в зал для общих собраний, а само окно было раз-
бито во время проведения одного из университетских торжеств.
14 Констанция встретилась с Оскаром в 1881 г. См.: «Письма
Оскара Уайльда» / Под редакцией Руперта Харт-Дэвиса. № 3. 1962.
С. 152.
15 Чарльз Хемфилл был членом парламента от Либеральной
партии.
16 Мнение моего отца о Фрэнке Харрисе совпадает с мнением
многих других людей и является лишь его субъективной оценкой.
Однако полностью отвергать книгу Харриса «Жизнь и признания
Оскара Уайльда» (1916) так, как это делает отец, несправедливо.
Как и в других своих книгах, Харрис не пытается сгладить острые
углы, его открытое изложение всего, что связано с гомосексуаль-
ностью Уайльда, было воспринято обществом как проявление дур-
ного вкуса.
17 Уайльд все же упоминает Вивиана в De Profim dis. По иронии
судьбы, это упоминание сделано в связи с описанием того, как
Констанция выбирала опекуна для мальчиков: «Она выбрала Эдри-
ана Хоупа, человека благородного происхождения, образованного,
обладающего прекрасным характером. Он родственник Констан-
ции, ты его однажды встречал в нашем доме на Тайт-стрит. С ним
Сирил и Вивиан имеют все шансы на достойное будущее». Срав-
266 ните с тем, что пишет об этом человеке Вивиан (с. 149, 200).
дополнения н ucnfia&ieHUA
18 Глэдис Палмер вышла замуж за младшего брата Белого Рад-
жи Саравака и получила почетный титул «Дайанг муда». В своей
автобиографии «Отношения и трудности» (1929) она вспоминает
о визитах Уайльдов с детьми.
19 Большая часть домов на Тайт-стрит построены в 1870—1880 гг.
20 Интерьер дома Уайльдов на Тайт-стрит подробно описан бра-
том Констанции Отто Ллойдом в журнале «Земля: журнал об ис-
кусстве» № 4. Апрель 1917. С. 149—156.
21 См. иллюстрации.
22 Дж.П. Джейкомб Худ вместе с Уолтером Крейном иллюстри-
ровали книгу Оскара Уайльда «Счастливый принц и другие исто-
рии», опубликованную в 1888 году.
23 Памятная доска на доме 34 по Тайт-стрит от Совета графства
Лондон была торжественно установлена сэром Комптоном Мак-
кензи в день первой публикации этой книги 16 октября 1954 года.
Надпись гласила: «Здесь жил острослов и драматург Оскар Уайльд».
24 Эта песня относится к разряду ирландской мистической поэ-
зии, она назвается «Та me in no chodladh agus па duisigh те» и да-
тируется XVIII веком. В ней есть откровенно антианглийские строки:
«Поднимайся, мой народ, бери оружие, и пусть подлецы англичане
будут брошены обратно в море...», думается, Оскар услышал эту
песню от матери.
25 Сирил поступил в школу Бедалес в Сассексе, основанную
Дж.Х. Бэдли, которого Оскар Уайльд знал лично. Однако эта школа
не имела отношения к военно-морскому флоту.
26 Первый суд над Оскаром Уайльдом завершился 1 мая 1895 го-
да, и до 7 мая его не отпускали под залог. Половину залоговой сум-
мы в 5000 фунтов Оскару Уайльду разрешили покрыть из собст-
венных средств, остаток был внесен старшим братом Альфреда
Дугласа, Перси, а также преподобным Стюартом Хидлемом, хрис-
тианским социалистом, который посчитал, что Оскара Уайльда об-
винили поспешно, и хотел помочь обвиняемому получить запас
времени на подготовку своей защиты.
27 Констанция оставалась в Лондоне до окончания последнего
суда над Оскаром Уайльдом, что подтверждается письмами ее дру-
зей, адресованными ей в Лондон на имя миссис Холланд.
28 Несколько книг с дарственными надписями появились позд-
нее у американских коллекционеров. На распродаже, принесшей
300 фунтов, было продано порядка 2000 книг в общей сложности
на 130 фунтов.
29 Констанция вернулась в Англию 18 сентября и посетила Оска-
ра в тюрьме Уондсворт три дня спустя. Она писала об этом одно-
му из друзей Оскара, Роберту Шерарду: «Это было просто ужасно, 267
2)ополненмл и ucnfia&ie/uui
даже хуже, чем я могла бы себе представить. Я не могла его ви-
деть, мы не могли коснуться друг друга. Я едва говорила... Он был
не в себе последние три года, он говорил, что если бы только уви-
дел Альфреда Дугласа, то убил бы его».
3019 февраля 1896 года Констанция второй и последний раз на-
вестила Оскара в тюрьме, на этот раз она приехала к нему в Ре-
динг, куда его перевели в ноябре 1895 года.
31 На самом деле, Вивиан был сфотографирован в Лозанне зи-
мой 1904/05 годов. Эта фотография приведена в книге.
32 Отец немного ошибся, и это видно из писем Констанции к
брату. Они, действительно, приезжали к Блэкерам на каникулы, но
не в то время. Поскольку Констанция уже решила отправить Виви-
ана в Монако, и, думаю, для того, чтобы посвятить все время ему,
Констанция отвезла Сирила к брату Отто в Невшатель, а затем
продолжила путешествие с Вивианом до Вероны и дальше в Мона-
ко. Она устроила его в колледж делла Визитацьоне 2 января 1896 г.
и вернулась в Нерви 4 января.
33 «Замыслы» — это сборник из четырех эссе Уайльда, опубли-
кованный в 1891 году. Сирил и Вивиан (английское написание име-
ни Вивиан было слегка изменено) появляются как главные герои
эссе «Упадок искусства лжи».
34 Из скромности Вивиан не упоминает о том, что он не толь-
ко прочел «Полночь» Грин, но и сделал первый перевод на англий-
ский для публикации в 1936 году.
35 Уайльда освободили из Рединга вечером 18 мая и перевели в
Пентонвилль, откуда отпустили на следующее утро. Согласно рас-
порядку, заключенного должны были освобождать именно из той
тюрьмы, в которой он начинал отбывать наказание. В данном слу-
чае это обстоятельство помогло избежать лишней огласки. Стюарт
Хидлем и Мор Эйди встретили его и тем же вечером выехали вмес-
те с ним во Францию. На следующий день в Дьеппе их встретили
Росс и Тернер.
36 Констанция выплачивала Оскару по 150 фунтов содержания
под условием, что он не станет поддерживать отношений с людьми
«дурной репутации». Когда в сентябре 1897 года он решил посе-
литься вместе с Вози Дугласом в Неаполе, выплаты прекратились.
Констанция возобновила их, когда Бози и Оскар расстались в кон-
це того же года. Выплаты продолжались и после смерти Констан-
ции, до смерти самого Оскара в 1900 году.
37 Этим другом был лорд Альфред Дуглас. Возможно, точно
так же, из осторожности и от нежелания привлекать лишнего
внимания к гомосексуальности Оскара Уайльда и его тюремному
268 заключению, в конце второго абзаца этого письма отец опустил
Заполнения и исп[ил£ления
предложение: «Это было забавно, особенно если учесть, что едва
прошел месяц с того дня, как я вышел из тюрьмы». Также на
с. 58 — 59, причины тюремного заключения Оскара Уайльда отец
тщательно обходит. В 1954 году гомосексуализм был запрещен,
и становится горько при мысли, что гомосексуальные отношения
перестали считаться преступлением лишь за три месяца до смерти
отца в 1967 году.
38 Констанция умерла 7 апреля 1898 года.
39 «Баллада Редингской тюрьмы» вышла в свет 13 февраля 1898 го-
да. 19 февраля Констанция писала брату: «Я невероятно расстрое-
на этой удивительной поэмой Оскара, отрывки из которой я про-
читала в «Дейли Кроникл»... она ужасно трагична и заставляет чи-
тателя плакать. Позже в письме к Карлосу Блэкеру Констанция
спрашивала: «Ты читал его новую поэму? Его издатель переслал
мне экземпляр, думаю, что от него. Ты не мог бы узнать об этом
поточнее? И если увидишь его, то скажи, что поэма прекрасна».
40 Сейчас в официальном Списке учеников Рэдли после имени
Сирила значится «Сын Оскара Уайльда».
41 См. письмо Оскара Уайльда, написанное Роберту Россу в мар-
те 1899 года, об этой поездке («Письма», с. 783).
42 Оскар Уайльд умер в Париже 30 ноября 1900 года.
43 Дороти («Долли») Уайльд на самом деле родилась 11 июля
1895 года.
44 Единственное сохранившееся письмо Оскара Уайльда к Конс-
танции хранится в библиотеке Пьерпойнт Морган в Нью-Йорке.
Его текст приводится в «Письмах», с. 165.
45 Девушку звали Руби Дин.
46 De ProRm dis был опубликован 23 февраля 1905 года, а запись
в дневнике Вивиана датирована 7 февраля 1905 года.
47 Прах Оскара Уайльда был перенесен с кладбища Баньо в Пер
Лашез 20 июля 1909 года.
48 Издание De ProRmdis 1949 года, сделанное отцом по маши-
нописной копии, предоставленной Робертом Россом, как выясни-
лось позднее, было неполным и неточным. Только после того, как
в I960 году рукопись была выставлена Британским музеем для ши-
рокой публики, стало возможным получить точную копию письма.
Текст приводится в «Письмах», с. 423 — 511.
49 Письма Уайльда к Хардингу и Уорду с полной аннотацией
приводятся в сборнике «Письма», с. 11 — 53. Письма Хардинга хра-
нятся в Коллекции Хайда в Нью-Джерси.
50 Настоящее происхождение «Неопубликованных стихов в про-
зе» покрыто тайной. Эме Лоутер опубликовала их во флорентий-
ском журнале «Маска» в январе—октябре 1912 года, предварив 269
Ъополненил и исп/мблешся
комментарием: «Эти истории были рассказаны Оска-
ром Уайльдом Эме Лоутер, в то время маленькой девочке, и затем
записаны ею по памяти. Ранее несколько экземпляров этих сти-
хов печатались частным образом, но сейчас они впервые представ-
ляются на суд широкой публики». Частные экземпляры (пять или
шесть штук), по всей видимости, были опубликованы театраль-
ным историком и коллекционером миссис Габриэллой Энтовен,
которая также заявляла о том, что записала их за Оскаром Уайль-
дом по памяти. Оба текста повторяют друг друга слово в слово,
наводя на мысль о едином источнике обеих публикаций. Но кто
именно из этих двух женщин записал их — сказать невозможно.
См.: «Письма», с. 802.
51 После выхода в свет первого издания настоящей книги в
1954 году, памятные доски в честь Оскара Уайльда были установле-
ны во многих местах в Лондоне и в Дублине. 3 января 1995 года,
в честь столетия со дня премьеры пьесы «Идеальный муж» сэр
Джон Гилгуд торжественно открыл памятную доску «Английское
наследие» на здании театра Хеймаркет; 6 февраля 1995 года ми-
нистр культуры и искусства Ирландии Майкл Д. Хиггинс установил
памятную доску на доме номер 1 по Меррион Сквер; 15 февраля
1995 года в честь столетия со дня первого показа пьесы «Как важ-
но быть серьезным» в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве
было установлено мемориальное окно, посвященное Оскару Уайль-
ду; 28 октября 1997 года на Меррион Сквер напротив дома семьи
Уайльдов был воздвигнут полихромный памятник в виде статуи пи-
сателя; и 30 ноября 1998 г. скульптура «Разговор с Оскаром Уайль-
дом» была торжественно открыта на Аделаида-стрит в Лондоне.
избранная
бн&шог/гафия
Armor, Anne Clark. Mrs Oscar Wilde: A Woman of Some Importance //
Sidgwick & Jackson. London, 1983.
Тщательное и подробное исследование жизни Констанции Уайльд.
Coakley, Davis. The Importance of being Irish // Town House. Dublin,
1994.
В книге подчеркивается важность ирландского происхождения Оска-
ра Уайльда.
Douglas, Lord Alfred. Oscar Wilde: A Summing-Up // Duckworth. Lon-
don, 1940.
Последнее и наименее предвзятое повествование об Оскаре, написан-
ное Бози.
Ellmann, Richard. Oscar Wilde // Hammish Hamilton. London, 1987.
Наиболее полное, хотя и не безошибочное, жизнеописание Уайльда.
Harris, Frank. Oscar Wilde: His Life and Confessions //Constable, Lon-
don, 1938.
Яркая, не всегда достоверная, местами сенсационная биография, на-
писанная близким другом.
Hart-Davis, Rupert (ed.). The Letters of Oscar Wilde // Hart-Davis.
London, 1962.
Письма Оскара Уайльда — переписка с аннотациями энциклопедиче-
ского характера.
Hart-Davis, Rupert (ed.). More Letters of Oscar Wilde // John Murray.
London, 1985.
Дополнение к предыдущему.
Hyde, H. Montgomery. The Trials of Oscar Wilde // William Hodge.
London, 1948.
Стенограмма заседаний трех судов над Оскаром Уайльдом.
27/
ИзЯ/ганная Зиблиофафил
Hyde, Н. Montgomery. Oscar Wilde: The Aftermath // Methuen. London,
1963.
Первое подробное описание пяти последних лет жизни Уайльда от за-
ключения до смерти.
КоЫ, Norbet. Oscar Wilde: The Works of a Conformist Rebel / / Camb-
ridge University Press. 1989.
Глубокий анализ текста, сделанный заслуживающим уважения ученым.
Mason, Stuart. Bibliography of Oscar Wilde // T. Werner Laurie. London,
[1914]
Выдающаяся книга, полная дополнительных сведений биографического
и иного характера. Несмотря на неточности, это ценная работа, включаю-
щая информацию о ранних публикациях Уайльда, публикациях в перио-
дических изданиях, пиратских копиях и пр.
Melville, Joy. Mother of Oscar // John Murray. London, 1994.
Подробнейшее исследование жизни «Сперанцы» и ее влияния на сына.
Mikhail, Е.Н. (ed). Qscslt Wilde: Interviews and Recollections 2 vols //
Macmillan. London, 1979.
Воспоминания об Уайльде из первых рук.
Page, Norman. An Oscar Wilde Chronology. Macmillan. London, 1991.
Полезное, подробное жизнеописание на 100 страницах.
Pearson, Hesketh. The Life of Oscar Wilde // Methuen. London, 1946
Одна из лучших биографий, написанная до выхода в свет книги Эл-
лманна.
Raby, Peter. Oscar Wilde // Cambridge University Press. 1988.
Лаконичная книга, дает очень верное толкование работ Уайльда.
Schroeder, Horst. Additions and Corrections to Ellmann’s Oscar Wilde //
Braunschweig, 1989.
Автор исправляет многие неточности, допущенные Эллманном.
Sherard, Robert Harborough. The Life of Oscar Wilde // T. Werner Lau-
rie. London, 1906.
Sherard, Robert Harborough. The Real Oscar Wilde // T. Werner Laurie.
London, [1917]
Первый биограф Уайльда и его близкий друг. Много подробностей
из первых рук.
The Complete Works of Oscar Wilde // Harper Collins. 1994.
Наиболее распространенное «полное» собрание работ Уайльда с под-
боркой публицистики, лекций и пр.
Оскар Уайльд на взлете литературной карьеры в 1882 году
Констанция и Сирил около 1889 года.
Снимок сделан в студии «Камерон», основанной и работавшей
под руководством сына Джулии Маргарет Камерон
Вивиан в любимой
матросской форме
Вивиан и Сирил в «Эстетских костюмах»
Оскар Уайльд на руинах римского Форумн, апрель 1900 г.
Снято, возможно, на его собственный фотоаппарат
Констанция в Гейдельберге, 1896 год
Могила Констанции
на кладбище Стальено
в Генуе. Слова «Жена
Оскара Уайльда» были
добавлены в 1963 году
Вивиан в Гейдельберге,
Сирил в Гейдельберге,
1896 год
Сирил в колледже Рэдли, около 1902 года
Вивиан в Лованне зимой 1904—1905 гг.
Вивиан в возрасте 69 лет вместе с сыном Мерлином
в тот год, когда была написана книга «Сын Оскара Уайльда»