/
Author: Горбатов Б.Л. Прибытков В.С.
Tags: повести художественная литература литературный альманах издательство молодая гвардия серия подвиг
Year: 1970
Text
Б. Горбатов, «Непокоренные»
Появились связи, отряды, явки,
цепочка людей, знавших только пра-
вого да левого соседа. Степан знал
их всех, и земля, казавшаяся ему по-
сле ухода наших войск мертвой, сей-
час ожила, населилась людьми, гото-
выми к борьбе.
...Началось с июня 1941 года...
Случившееся потрясло... Оказа-
лось, разведчики противника только
ждали своего часа, чтобы ввести в
действие тщательно законспириро-
ванные, тщательно отлаженные и
мощные радиопередатчики! Оказа-
лось, они все долгие годы перед
схваткой с Гитлером только то и де-
лали, что готовились к регулярной и
бесперебойной связи!
Как профессионал, абверовский
капитан Граве вынужден был отдать
противнику должное. Ни одна раз-
ведка в мире не знала подобной раз-
ветвленной, продуманной системы
радиосвязи. Ни одна!
В. Прибытков, «...Завещаю вам
жизнь»
библиотека
ИПЩРЯЯ
я*тш
тЕ _
приложение к журналу
-сельская молодежь-
Scan Kreyder - 29.10.2014
STERLITAMAK
издательство цк влксм "мрлодая
гвардия" москва 1970
Ответственные за издание
О. ПОПЦОВ, В. ТОКМАНЬ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Все на восток, все на восток...
Хоть бы одна машина на запад!
Проходили обозы, повозки с се-
ном и пустыми патронными ящи-
ками, санитарные двуколки, квад-
ратные домики радиостанций; тя-
жело ступали заморенные кони;
держась за лафеты пушек, брели
серые от пыли солдаты — все на
восток, все на восток, мимо Острой
Могилы, на Краснодон, на Ка-
менск, за Северный Донец... Прохо-
дили и исчезали без следа, словно
их проглатывала зеленая и злая
пыль.
А все вокруг было объято тре-
вогой, наполнено криком и стоном,
скрипом колес, скрежетом железа,
хриплой руганью, воплями ране-
ных, плачем детей, и казалось, са-
ма дорога скрипит и стонет под
колесами, мечется в испуге меж
косогорами...
Только один человек у Острой
Могилы был с виду спокоен в этот
июльский день 1942 года — ста-
рый Тарас Яценко. Он стоял, груз-
но опершись на палку, и тяжелым,
неподвижным взглядом смотрел на
все, что творилось вокруг. Ни сло-
ва не произнес он за целый день.
Потухшими глазами из-под седых
насупленных бровей глядел он,
как в тревоге корчится и мечется
дорога. И со стороны казалось —
был этот каменный человек равно-
душно чужд всему, что сверша-
лось.
Но, вероятно, среди всех мечу-
щихся на дороге людей не было
7
человека, у которого так бы металась, ныла и плакала душа,
как у Тараса. «Что же это? Что ж это, товарищи? — думал
он. — А я? Как же я? Куда же я с бабами и малыми внуча-
тами?»
Мимо него в облаках пыли проносились машины — все на
восток, все на восток; пыль оседала на чахлые тополя, они
становились серыми и тяжелыми.
«Что же мне делать? Стать на дороге и кричать, разметав
руки: «Стойте! Куда же вы?.. Куда же вы уходите?» Упасть
на колени середь дороги, в пыль, целовать сапоги бойцам, умо-
лять: «Не уходите! Не смеете вы уходить, когда мы, старики
и малые дети, остаемся тут...»?
А обозы всё шли и шли — все на восток, все на восток —
по пыльной горбатой дороге, на Краснодон, на Каменск, за Се-
верный Донец, за Дон, за Волгу.
Но пока тянулась по горбатой дороге ниточка обозов, в ста-
ром Тарасе все мерцала, все тлела надежда. Вдруг навстречу
этому потоку людей откуда-то с востока, из облаков пыли по-
явятся колонны и бравые парни в могучих танках понесутся
на запад, все сокрушая на своем пути. Только б тянулась ни-
точка, только б не иссякала... Но ниточка становилась все тонь-
ше и тоньше. Вот оборвется она, и тогда... Но о том, что будет
тогда, Тарас боялся и думать. На одном берегу останутся Тарас
с немощными бабами и внучатами, а где-то на другом — Рос-
сия, и сыны, которые в армии, и все, чем жил и для чего жил
шестьдесят долгих лет он, Тарас. Но об этом лучше не думать.
Не думать, не слышать, не говорить.
Уже в сумерках вернулся Тарас к себе на Каменный Брод.
Он прошел через весь город — и не узнал его. Город опустел
и затих. Был он похож сейчас на квартиру, из которой поспеш-
но выехали. Обрывки проводов болтались на телеграфных стол-
бах. Было много битого стекла на улицах. Пахло гарью, и
в воздухе тучей носился пепел сожженных бумаг и оседал на
крыши.
Но в Каменном Броде все было, как всегда, тихо. Только
соломенные крыши хат угрюмо нахохлились. Во дворах на ве-
ревках болталось белье. На белых рубахах пятна заката каза-
лись кровью. У соседа на крыльце раздували самовар, и в воз-
духе, пропахшем гарью и порохом, вдруг странно и сладко
потянуло самоварным дымком. Словно не с Острой Могилы,
а с работы, с завода возвращался старый Тарас. В палисадни-
ках, навстречу сумеркам, распускались маттиолы — цветы, ко-
торые пахнут только вечером, цветы рабочих людей.
И, вдыхая эти с младенчества знакомые запахи, Тарас вдруг
подумал остро и неожиданно: «А жить надо!.. Надо жить!» —•
и вошел к себе.
Навстречу ему молча бросилась вся семья. Он окинул ее
широким взглядом — всех, от старухи жены Евфросиньи Кар-
повны до маленькой Марийки, внучки, и понял: никого сейчас
нет, никого у них сейчас нет на земле, кроме него, старого де-
да; он один отвечает перед миром и людьми за всю свою фа-
милию, за каждого из них, за их жизни и за их души.
Он поставил палку в угол на обычное место и сказал как
мог бодрее:
— Ничего! Ничего! Будем жить. Как-нибудь... — и прика-
зал запасти воды, закрыть ставни и запереть двери.
Потом взглянул на тринадцатилетнего внука Леньку и стро-
го прибавил:
— И чтоб никто — никто! — не выходил на улицу без
спросу!
Ночью началась канонада. Она продолжалась много часов
подряд, и все это время ветхий домик в Каменном Броде дро-
жал, точно в ознобе. Тонко дребезжала железная крыша, жа-
лобно стонали стекла. Потом канонада кончилась, и наступило
самое страшное — тишина.
Откуда-то с улицы появился Ленька, без шапки, и испуган-
но закричал:
— Ой, диду! Немцы в городе!
Но Тарас, предупреждая крики и плач женщин, строго
крикнул на него.
— Тсс! — и погрозил пальцем. — Нас это не касается!
2
Нас это не касается.
Двери были на запоре, ставни плотно закрыты. Дневной
свет скупо струился сквозь щели и дрожал на полу. Ничего не
было на земле — ни войны, ни немцев. Запах мышей в чулане,
квашни на кухне, железа и сосновой стружки в комнате Тараса.
Экономя лампадное масло, Евфросинья зажигала лампадку
пред иконами только в сумерки и каждый раз вздыхала при
этом: «Ты уж прости, господи!» Древние часы-ходики с порт-
ретом генерала Скобелева на коне медленно отстукивали время
п, как раньше, отставали в сутки на полчаса. По утрам Тарас
пальцем переводил стрелки. Все было как всегда — ни войны,
пи немцев.
По весь домик был наполнен тревожными скрипами, вздо-
хами, шорохами. Изо всех углов доносились до Тараса приглу-
9
шенный шепот и сдавленные рыдания. Это Ленька приносил
вести с улицы и шептался с женщинами по углам, чтоб дед
не слышал. И Тарас делал вид, что ничего не слышит. Он хо-
тел ничего не слышать, но не слышать не мог. Сквозь все щели
ветхого домика ползло ему в уши: расстреляли... замучили...
угнали... И тогда он взрывался, появлялся на кухне и кричал,
брызгая слюной:
— Цытьте вы, чертовы бабы! Кого убили? Кого расстреля-
ли? Не нас ведь. Нас это не касается, — и, хлопнув дверью,
уходил к себе.
Целые дни проводил он теперь один, у себя в комнате: стро-
гал, пилил, клеил. Он привык всю жизнь мастерить вещи —
паровозные колеса или ротные минометы, все равно. Он не мог
жить без труда, как иной не может жить без табака. Труд был
потребностью его души, привычкой, страстью. Но теперь никому
не нужны были золотые руки Тараса, не для кого было масте-
рить колеса и минометы, а бесполезные вещи он делать не умел.
И тогда он придумал мастерить мундштуки, гребешки, за-
жигалки, иголки, — старуха обменивала их на рынке на зерно.
Ни печеного хлеба, ни муки в городе не было. На базаре про-
давалось только зерно — стаканами, как раньше семечки.
Для размола этого зерна Тарас из доски, шестерни и вала сма-
стерил ручную мельницу. «Агрегат! — горько усмехнулся он,
оглядев свое творение. — Поглядел бы ты на меня, инженер то-
варищ Кучай, поглядел бы, поплакали б вместе, на что моя
старость и талант уходят». Он отдал мельницу старухе и сказал
при этом:
— Береги! Вернутся наши — покажем. В музей сдадим.
В отделение пещерного века.
Единственным, что мастерил он со страстью и вдохновением,
были замки и засовы. Каждый день придумывал он все более
хитрые, все более замысловатые и надежные запоры на ставни,
цепи, замки и щеколды на двери. Снимал вчерашние, устанав-
ливал новые, пробовал, сомневался, изобретал другие. Он совер-
шенствовал свою систему запоров, как бойцы в окопах совер-
шенствуют оборону, — каждый день. Старуха собирала устарев-
шие замки и относила на базар. Раскупали моментально. Вол-
чьей была жизнь, и каждый хотел надежнее запереться в своей
берлоге.
И когда однажды вечером к Тарасу постучался сосед, Тарас
долго и строго допытывался через дверь, что за человек пришел
и по какому делу, и уж потом неохотно стал отпирать: со скре-
жетом открывались замки, со звоном падали цепи, со стуком
отодвигались засовы.
10
— Дот, — сказал, войдя и поглядев на запоры, сосед. —
Ну чисто дот, а не квартира у тебя, Тарас. — Потом прошел
в комнаты, поздоровался с женщинами. — И гарнизон сурьез-
ный. А этот, — указал он на Леньку, — в гарнизоне главный
воин?
Соседа этого не любил Тарас. Сорок лет прожили рядом,
крыша к крыше, сорок лет ссорились. Был он слишком боек,
быстр, шумлив и многоречив для Тараса. Тарас любил людей
медленных, степенных. А сейчас и вовсе не хотел видеть людей.
О чем теперь толковать? Он вздохнул и приготовился слушать.
Но сосед уселся у стола и долго молчал. Видно, и его при-
давило, и он притих.
— Оборону занял, Тарас? — спросил он наконец.
Тарас молча пожал плечами.
— Ну-ну! Так и будешь сидеть в хате?
— Так и буду.
— Ну-ну! Так ты и живого немца не видел, Тарас?
— Нет. Не видел.
— Я видел. Не приведи бог и глядеть! — Он махнул рукой
и замолчал опять.
Сидел, качал головой, сморкался.
— Полицейских полон город, — вдруг сказал он. — Откуда
и взялись! Все люди неизвестные. Мы и не видали таких.
— Нас это не касается, — пробурчал Тарас.
— Да... Я только говорю: подлых людей объявилось много.
— Думают, как бы свою жизнь спасти, а надо бы думать,
как спасти душу.
- Да...
И опять оба долго молчали. И оба думали об одном: как же
жить? Что делать?
— Люди болтают, — тихо и нехотя произнес сосед, — немцы
завод восстанавливать будут...
— Какой завод? — испуганно встрепенулся Тарас. — Наш?
— Та наш же... Какой еще!
— Быть не может! Где же немец руки найдет?
— Тебя заставит.
— Меня? — Тарас медленно покачал головой. — Моими
руками завод строился, моими — разрушался. Не будет моих
рук в этом деле. Нехай отсохнут лучше.
— Могут заставить, — тихо возразил сосед.
Он поднялся с места, сгорбленный, старый, стал прощаться.
— Ну, бувай, Тарас. Живи. Сиди. Гарнизон у тебя сурьез-
ный, — грустно пошутил он уже на пороге.
Тарас тщательно запер за ним двери — на все засовы, на
11
все замки. «Нас это не касается!» — сказал он себе. Но это
была неправда. Весть, принесенная соседом, слишком близко
касалась его. Дверь запереть можно — душу как запрешь?
Семья и завод — вот чем была жизнь Тараса. Ничего боль-
ше не было. Семья и завод. Что же осталось? Семья? Где они,
сыны мои, мои подмастерья? Нет сынов. Одни бабы остались.
Сурьезный гарнизон. Завод? Где он, завод, цехи мои, мои ро-
весники? Нет завода. Развалины. Вороньи гнезда.
Что ж осталось? Одна вера осталась. Моими руками строи-
лось, моими рушилось, моими и возродится. Фашисты, как бо-
лезнь, как лихолетье, помучат и исчезнут. Это временное.
И сейчас впервые с ужасом подумал Тарас: «А что, как
надолго?..» И тотчас же отбросил эту мысль: «Того быть не
может!» Но она назойливо лезла в душу: «А что, как это на-
всегда? И завод задымит, как прежде? И, может, еще Гартман
объявится или его наследники? И словно ничего не было —
ни Клима, ни Пархоменко, ни Острой Могилы, ни эшелонной
войны восемнадцатого, ни голодной ярости двадцать первого, ни
штурмовых ночей тридцать первого?» Он ходил по комнате, ду-
мая все об одном и том же: «Неужели это навсегда? Неужели
подлые руки найдутся?» И отвечал себе: «Может, найдутся, да
не мои! Сыны мои в обороне не устояли. Я устою. Я дождусь».
И он все ходил да ходил по комнате, и ветхие половицы тихо
скрипели под его тяжелыми ногами. А с циферблата древних
часов, из-под копыта коня генерала Скобелева, с тяжким стуком
падали в вечность секунды, капля за каплей, капля за каплей...
3
Капля за каплей, капля за каплей...
Ровно в шесть часов утра пронзительно резко звенел будиль-
ник в комнате Тараса и будил его. Старик торопливо вскакивал
и вспоминал: торопиться некуда. Но он вставал и первым делом
сверял часы и переводил пальцем стрелки на ходиках, отстаю-
щих на полчаса. Начинался день, а с ним и тревоги. И каждый
новый день приносил новые тревоги.
Немцы объявили, что все работники бывших городских уч-
реждений обязаны немедленно выйти на работу на свои места.
Антонина, жена среднего сына Андрея, сказала об этом Тарасу.
Но он только отмахнулся рукой:
— Нас это не касается!
— Но меня касается... — робко возразила она. До немцез
она была бухгалтером жилотдела.
— Не касается, не касается! — свирепо закричал на нее
Тарас и не стал больше слушать об этом.
12
Через несколько дней Антонина получила повестку. Город-
ская управа строго предлагала ей явиться на работу. «Нача-
лось! — екнуло сердце Тараса. — Подлых рук ищут!» Он ото-
брал у Антонины повестку, скомкал ее и выбросил.
— Не будет моя фамилия служить врагу! Не будет! — за-
кричал он на Антонину, словно она во всем была виновата. —
И тебе не позволю. И себе не позволю. Так и знай!
А еще через несколько дней домик в Каменном Броде за-
трясся от ударов в дверь. Пришла полиция. Запоры Тараса не
помогли — пришлось отворять.
Они вошли в его дом как к себе в хату, прямо в комбаты,
в шапках, в черных шинелях. На Тараса и не поглядели. Сели
без спросу.
— Кто Антонина Яценко?
— Я, — дрожа всем телом, отозвалась Антонина.
— Паспорт!
Она отдала паспорт. Рыжий, кривой на один глаз полицей-
ский взял паспорт и сунул его в карман. Потом молча встал
и пошел к дверям.
— А паспорт? — кинулась к нему Антонина.
— Получишь на бирже.
Тарас, еле сдерживаясь от ярости, попробовал было всту-
питься :
— Не знаю, как величать вас, господин...
Но полицейский сверкнул на него единственным глазом:
— Ты сюда не касайся, старик. Твой черед будет. Ты у меня
ла заметке! — Потом рванул дверь так, что замки и цепи за-
гремели. — Ишь, запираются еще от власти! — и вышел.
Пять минут продолжалась эта сцена, а Тарасу показалось,
словно двадцать пять лет. Словно отбросило его на двадцать
пять лет назад, и опять ночные стуки в Каменном Броде, хрип-
лые голоса через дверь: «Телеграмма!» — и бряцанье шашек
о сапоги...
— А я думал, — сказал он, скривив губы и качая голо-
вой, — что так и умру, не услышав больше слова «полиция»...
Утром Антонина ушла за паспортом на биржу труда и вер-
нулась только к вечеру. Тарас взглянул на нее и ни о чем не
спросил. Спрашивать было нечего.
Антонина молча опустилась на лавку и словно застыла. Так
< вдела она в сумерках кухни, бессильно опустив руки, и мол-
чала. Бабка Евфросинья подсела к ней.
- Били? — шепотом спросила она.
- Только что не били, а то всего было, — отозвалась Ан-
тонина. — За всю жизнь на коленях наползалась.
13
'— Отпросилась?
— От Германии отпросилась, а на службу — идти.
— Идти? — всплеснула руками бабка. — Что старик ска-
жет? Да ты б им, поганым, в рожу плюнула...
— Плюнешь! Как же! Кровью плюют на этой бирже люди.
Сама видела. Нет, мама, не героиня я. Я ползала.
В эту ночь она плохо спала. Все чудились ей за стеной тя-
желые шаги Тараса. «Ходит и ходит. Ходит и ходит, — мучи-
лась ока. — Меня проклинает». А потэм мерещился Андрей,
весь в крови; он глядел не на нее, а куда-то сквозь нее, словно
была она пустая и прозрачная. Она падала на колени перед
ним. «Никогда я тебе не изменяла, Андрей, ни душой, ни по-
мыслом». Но он все глядел через нее и ничего не говорил, слов-
но ее не было. А за дверью все звучали шаги Тараса и чей-то
насмешливый голос дразнил: «Измена в твоем гарнизоне, Та-
рас! Измена!»
Утром, собираясь на службу, она старалась не встречаться
глазами с Тарасом, но всею кожей чувствовала, как он следит
за ней. Следит молчаливым, тяжелым взглядом — никуда от
него не скрыться.
И, уходя уже, взявшись рукой за щеколду двери, Антонина
умоляюще произнесла:
— Не судите меня, Тарас Андреич!.. Я... я не могу, когда
бьют...
4
«Я не могу, когда бьют». Она жила теперь в вечном страхе
и ожидании ударов. Каждый громкий окрик заставлял ее спину
вздрагивать. Спина была сейчас самой чуткой частью ее
тела. Все притупилось и одеревенело в ней. Только спина
жила.
День на бирже труда лишь оглушил и растоптал ее, все ос-
тальное пришло потом.
Служба в жилотделе управы сначала успокоила ее. Рабо-
тать никто не хотел. Сидели и грызли семечки. Шелуху спле-
вывали в пустые ящики письменных столов.
— Плюйте, девочки, плюйте, — говорила им Зоя Яковлев-
на, главбух отдела. — Только убедительно вас прошу, когда
немец войдет, делайте вид, что вы работаете. Делайте вид, убе-
дительно вас прошу.
Но появлялся комендант. Требовалось вставать, и кланяться,
и ждать, пока немец ответит кивком. Он медлил. Он нарочно
14
медлил. Обводил ледяным взглядом спины, ждал, пока скло-
нятся еще ниже.
— Ниже, ниже! — шептали Антонине подруги. Она не уме-
ла кланяться, она никогда не кланялась так. И спина ее начи-
нала дрожать, ожидая удара.
У старика архитектора была одышка. Когда он склонялся
в поклоне, кровь приливала к его дряблым щекам и его на-
чинал мучить кашель. Он давился им и склонялся еще ниже.
«Когда-нибудь я так и умру!» — думал он при этом.
Наконец комендант отвечал небрежным кивком и проходил
мимо, к себе. Антонина старалась не глядеть на подруг, подру-
ги не глядели на нее. Старик архитектор грузно опускался на
стул и принимался долго п мучительно кашлять.
Постепенно Антонина успокаивалась, только спина насторо-
женно вздрагивала при каждом стуке дверей. «Только бы не
били! Только бы не били!» Подруги успокаивали ее: «Дурочка,
кто эко станет нас бить? Мы уже служащие городской управы».
Городская управа казалась им убежищем.
Но однажды утром в жилотдел ворвался синий от злости
немецкий лейтенант. Брызгая слюной, он кричал что-то бес-
связное и все тыкал в свои часы. Инженер Марицкий попытал-
< ч объясниться с ним. Дрожа всем телом, он бормотал, что че-
Р<’.| полчаса, всего через полчаса, рабочие придут на квартиру
1 осиодина лейтенанта и сложат печь. Он сам, инженер, придет
н, если угодно, сам все сделает. Если он и опоздал на полча-
са — всего на полчаса, господин лейтенант, — то только пото-
му, что господин полковник приказал послать людей на его
квартиру, а рабочих рук нет, и хотя мы объясняли господину
полковнику, что господин лейтенант...
Лейтенант слушал его оправдания и медленно расстегивал
свой поясной ремень. «Что он хочет делать? — удивлялась Ан-
тонина. — Зачем он расстегивается?» И вдруг услышала свист
ремня в воздухе и крик. И тогда она сама закричала в ужасе
и закрыла лицо руками. Ее спина мучительно заныла, словно
это били ее. А в воздухе все свистел и свистел ремень и с тя-
желым стуком падал на что-то мягкое.
Все, кт' был в комнате, отвернулись или потупились, чтобы
не видеть, как хлещут ремнем большого, взрослого, всем в го-
роде известного человека. Было стыдно... Было невозможно смот-
реть. И только молоденькая Ниночка, счетовод, широко раскры-
тыми от удивления и ужаса глазами смотрела на эту сцену.
Впервые в своей жизни видела она, как бьют человека.
А немец все продолжал и продолжал хлестать Марицкого
ремнем, и теперь уже не со злобой, а методично, деловито, как
15
машина, по лицу, плечам и спине. Инженер стоял перед ним
согнувшись, большой, широкоплечий. Он не уклонялся от ударов,
не кричал, не плакал. Он только втянул голову в плечи,
съежился и старался руками закрыть лицо. Плечи его вздраги-
вали.
Странная тишина царила в комнате. Молчали люди у своих
столов. Молча бил немец, молча принимал удары инженер.
Страшное, постыдное молчание.
Потом немец спокойно и медленно надел ремень, одернул
мундир и вышел. Все продолжали молча стоять у своих столов.
Антонина плакала. Марицкий смущенно поднял глаза. Он по-
пытался улыбнуться, чтобы скрыть смущение и боль, но муску-
лы его лица судорожно дрогнули, не выдержали, и вместо улыб-
ки получилась жалкая, больная гримаса. Он закрыл лицо ру-
ками и разрыдался при всех.
С тех пор и стала вздрагивать спина Антонины при каждом
громком окрике, при стуке дверей, при звоне шпор на лестни-
це. Она не ходила теперь по улицам, а шмыгала. Прижималась
к стенам. Боялась перекрестков. Она теперь всех боялась, даже
Тараса. Ей было страшно в городе, вчера еще, до немцев, род-
ном и веселом. Ей было страшно дома, вчера еще, до немцев,
уютном и милом. Ей было страшно на земле.
Она плакала теперь часто и по всякому поводу. Плакала
на службе, плакала дома, глядя на Марийку, дочку, плакала
в постели, слыша шаги Тараса. Она подурнела и состарилась
от слез. Боялась глядеться в зеркало. «Нельзя плакать! — убеж-
дала она себя. — Я совсем стану старой. Как я покажусь Анд-
рею, когда он вернется?» Но при мысли об Андрее она снова
принималась плакать.
А за стеной всю ночь напролет шагал Тарас. Его шаги гул-
ко отдавались в скрипучей тишине домика. «Все ходит и ходит.
Все ходит и ходит. Меня проклинает».
Но Тарас теперь редко думал о ней.
5
Он думал теперь о Насте, о дочке. Он следил за ней тайком,
исподлобья, острым, внимательным взглядом. Она удивленно
спрашивала:
— Вы чего, папа?
— Ничего, — отвечал он и вздыхал.
Но какая-то тайная мысль мучила его, не давала покоя. Он
спросил однажды жену, недовольно морщась:
16
— Не пойму я, мать, вроде наша Настька красивой ста-
ла? А?
— Хорошая, — гордо ответила Евфросинья. — И похвалить
не грех — хорошая.
— Да-да... — горько вздохнул Тарас. — Ия гляжу...
В другой раз он спросил:
— А сколько ей лет... нашей Настьке-то?
— Восемнадцать, отец. Неужели забыл?
И опять он тяжко вздохнул.
— Да, восемнадцать, как забыть, помню. Ох-хо-хо!
Раньше Тарас и не замечал Насти среди других ребят, на-
полнявших дом. Своя и чужая детвора шумела и возилась во
всех углах, он глядел только, чтоб его инструмента не касались.
Всем остальным занимались школы да комсомольцы. Дети росли,
стаптывали сапоги, сами находили свое счастье. А сейчас нико-
го не было — ни комсомола, ни школы. Он был один, Тарас, —
глава фамилии. И судья и учитель. Он один отвечал за души
детей.
На беду, некстати, не ко времени вдруг расцвела и созрела
и эту горькую весну Настя. Налилось весенним соком тело, ста-
ло упругим и жадным. Пришла ее пора любить, страдать, ждать
< но<'го девичьего счастья.
Какого счастья? У Тараса сердце ныло, когда он глядел на
Настю. Ее дома не видно было и не слышно. Она ходила тихо,
и работала тихо, и разговаривала тихо, больше молчала. Ся-
дет у окошка, на лавку, и молчит. Сидит и молчит. «Почему
молчит?» — мучился он. Сидит и молчит. Сидит и молчит.
И странно так тяжко молчит, о своем думает. О чем? О каком
счастье мечтает? Молчит все.
Он следил за ее каждым шагом.
— Не ходи на улицу, — строго говорил он, заметив, что она
надевает платок.
— Хорошо, — покорно отвечала она, аккуратно скла-
дывала платок и садилась у окошка на лавку. А он
ходил тяжелыми шагами по дому и мучился. Потом на-
пускался на дочь.
— Ты чего сиднем сидишь? Пойди прогуляйся. Да старень-
кое платье надень, чего наряжаться не по времени!
И она покорно надевала старенькое, повязывала голову рва-
ным платочком, обувала стоптанные туфли. Но и из этих об-
носков, всему наперекор, неукротимо и победно рвалась ее мо-
лодая краса. И Тарас тревожно вздыхал: «Вот до чего дожил!
Красе родной дочери не рад!»
Но душа ее оставалась для него загадкой. «Что они за пле-
2 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
мя такое, что за народ эти молодые, нынешние?» Совсем он их
не знал. Незнакомое племя. Но и не зная, он сомневался в них.
«Где уж им! На папашины деньги учились, горя не видели,
с Александром Яковлевичем Пархоменко в поход не хаживали,
почем фунт лиха — не знают». И теперь он проклинал себя,
что раньше детьми не занимался, и как с ними говорить — не
знает, и как в их душу войти — не знает, а отвечать за них
перед людьми и миром придется ему.
— Ты чего молчишь? Чего молчишь все? — крикнул он
однажды на дочь.
Настя удивленно подняла глаза и, пожав плечами, ответила:
— А чего мне говорить, папа? Вы спрашивайте.
А он и не знал, о чем и как ее спросить. Он присматривался
к Настиным подругам строго и придирчиво. Всякие были, хо-
рошие и плохие. Но одну он люто невзлюбил, Лизку. Впрочем,
она уже называла себя Луизой.
Когда Тарас впервые заметил и разглядел это взбалмошное
существо, он от удивления даже рот раскрыл. И наряд на Луизе
был какой-то пестрый, крикливый, и юбка выше колен, и при-
ческа какая-то не русская — белобрысые локоны как-то смешно
и нелепо скручены на лбу, — и все в ней было и не русское,
и не немецкое, а какое-то обезьянье.
— Ты чья такая? — уставился на нее Тарас.
— Антона Лукича дочка... Луиза, — бойко ответила Лизка.
— Брысь, паскуда! — гаркнул Тарас. — Вот я твоему отцу,
старому дураку, скажу, чтоб он тебя выдрал. — Но тотчас же
опомнился и украдкой виновато глянул на Настю. Настя мол-
чала. Тарас хлопнул дверью и вышел.
Луиза, однако, продолжала бывать в доме Тараса. Сначала
она старика побаивалась, околачивалась где-то на кухне, по-
ближе к порогу, разговаривала с женщинами шепотом и все по-
глядывала с опаской на двери Тараса, — ее самое еще смуща-
ли и наряд и локоны; потом она осмелела, обнаглела даже.
А однажды набралась храбрости и напустилась на Тараса:
— Вы что ж, Тарас Андреевич, Настю на улицу не пускае-
те? Ее дело молодое, ей гулять хочется.
Тараса чуть удар не хватил от бешенства. Но он сдержался.
Подошел к Насте и посмотрел на нее грустным-грустным, дол-
гим взглядом.
— Тебе гулять хочется, дочка? — спросил он ласково, так
ласково, как никогда не говорил с ней, и голос его дрогнул.
Она удивленно подняла на отца глаза и тотчас же опусти-
ла их.
18
— Нет, папа.
— Слышишь? — обратился к Лизе Тарас. — Не хочется
ей гулять. Не такое, Лиза, время, чтоб гулять.
— Измена! — фыркнула Лизка.
— Измена, — так же коротко и серьезно ответил Тарас. —
Хуже измены. Вот умер бы у тебя отец, горе в доме, пошла б
ты гулять? А у нас нынче в каждом доме — горе. Не до гу-
лянок. Не простят нам наши, если мы гулять тут будем.
— Война все спишет!
— Нет! — убежденно покачал головой Тарас. — Нет, врешь,
Лиза. Не спишет. Все запишет война. Ничего не простит, ничего
не забудет. Поимей это в виду, девушка! Вернутся наши, поста-
вят нас перед собой и своими чистыми глазами в душу глянут.
В самую душу. И все увидят: кто ждал, кто верил, а кто —
продал, забыл.
— Когда ж они придут?
— Не могу тебе сказать, девушка. Но придут. И имей в ви-
ду — обязательно придут.
— А молодость пройдет! — вздохнула Лизка. — Самая луч-
шая пора пройдет. Наши вернутся и на нас, старух, и глядеть
не станут. Нет, — тряхнула она локонами, — уж лучше хоть
как-нибудь, а отгулять...
А Настя молчала.
Откуда-то из темноты вынырнул Ленька — главный воин
гарнизона Тараса — и, озорно усмехаясь, сказал:
— Дедушка! Тут про таких, — он сверкнул на Лизку гла-
зами, — песня сложена, в городе поют. Я всю знаю.
-— Какая песня?
— Называется «Позор девушке, гуляющей с немцем». —
Он встал в позу и мальчишеским звонким голосом запел:
Молодая девушка немцу улыбается.
Позабыла девушка о своих друзьях.
Только лишь родителям горя прибавляется,
Горько плачут, бедные, о милых сыновьях.
Молодая девушка, скоро позабыла ты,
Что когда за Родину длился тяжкий бой,
Что за вас, за девушек, в первом же сражении
Кровь пролил горячую парень молодой.
Где-то там над речкою, над широкой Волгою,
Был убит за Родину молодой герой.
Только ветер волосы развевает русые,
Словно их любимая теребит рукой.
Вымоет старательно дождик кости белые
И засыплет медленно мать сыра-земля.
Так погибли юные, так погибли смелые,
Что дрались за Родину, жизни не щадя.
Лейтенанту-летчику молодая девушка
2*
Со слезами в верности весною поклялась,
Но в пору тяжелую сокола забыла ты
И за пайку хлеба немцу продалась.
Под немецких куколок прическу ты сделала,
Красками накрасилась, вертишься иглой.
Но не нужны соколам краски твои, локоны,
И пройдет с презреньем парень молодой.
Да, вернутся соколы, смелые, отважные.
Как тогда ты выйдешь молодца встречать?
Ведь торговлю ласками и торговлю чувствами
Невозможно, девушка, будет оправдать.
Слушая эту песню, бабка Евфросинья вздыхала. Антонина
тихо плакала, Лиза краснела и ежилась, а потом вдруг сама
разрыдалась и выбежала вон.
А Настя побледнела и сказала:
— Не все девушки такие. И другие бывают.
Больше она ничего не сказала. И опять не мог понять Тарас,
что за этими словами скрыто, как не понимал раньше, что скры-
вается за ее молчанием. О чем она думает, о чем молчит, чего
ждет? «Ох-хо-хо! — вздыхал он. — Посматривать за нею надо,
посматривать!»
Да как уследишь за ними! Даже бабка Евфросинья ушла
тайком куда-то утром и вернулась только в обед, злая, весь
день плевалась и грохотала горшками.
— Ты чего плюешься, чего плюешься? — не выдержав, спро-
сил Тарас. — Ты где все утро была?
— В церкви.
— Ну?
— Тьфу!
— Что ж тебе не понравилось в божьем храме? — усмех-
нулся Тарас.
— Тебе, безбожнику, все одно.
Но вездесущий Ленька вылез и тут.
— Ей, дедушка, поп не понравился.
— Поп? Какой поп?
— А немцы своего попа поставили.
— Откуда ж взяли?
— А из сада. Костя, что в саду в бильярдной шары пода-
вал, теперь немецкий поп.
— Костя? Этот старый пьянчуга — поп? — удивился Тарас
и посмотрел на жену. Евфросинья молча двигала горшками
в печи. Тарас рассердился: — Над тобой издеваются, дура.
Над богом твоим, над храмом твоим и над верой твоей, а ты
ходишь. Молись дома, если надо, а к немецкому попу не ходи!
Слышишь?
20
В другой раз, вечером, вся в слезах пришла Антонина. Вы-
ла в кино. Пошла с подругами, чтоб не идти домой: в этот
вечер она особенно боялась Тараса, ее измучили его шаги за
стеной.
В кино показывали немецкую военную хронику. Под пронзи-
тельные вопли фанфарных маршей двигались по экрану немец-
кие танки, били немецкие пушки. По всем углам зала сидели
полицейские в черных шинелях и настороженно, как кобчики,
следили за публикой: боялись демонстраций. Но никто не кри-
чал, не свистел, не шикал. Случилось другое, странное: зал на-
чал плакать. И чем громче били пушки, тем горше рыдал зал.
Немцы никак не могли понять, отчего русские женщины
плачут, когда на экране так весело, совсем не как на войне,
бьют пушки. Офицеры злились на русских женщин, а русские
женщины плакали все громче и громче. Каждой казалось, что
это в ее мужа, сына, брата бьет немецкая пушка. И каждая
плакала о своем. Кричать было нельзя — они плакали.
Офицер из гестапо не выдержал, вскочил и заорал:
— Прекратить слезы! Здесь не похороны! Улыбайтесь!
Улыбайтесь же, русские свиньи!
Зажгли свет в зале. Из всех углов выползли полицейские.
Офицер, размахивая стеком, кричал:
— Улыбайтесь, ну! Улыбайтесь, свиньи, свиньи!
А женщины продолжали плакать...
— Что ж ты не улыбалась? — криво усмехнулся Тарас,
выслушав рассказ Антонины. — Раз уж пошла в немецкое ки-
но — улыбайся! А со своими слезами дома сиди. Не видишь
разве — издеваются фашисты над твоими слезами!
Они над всем издеваются — над Евфросиньиной верой, и
над Антонининым горем, и над молодостью Лизы-Луизы, и над
ее локонами; они всё топчут, они и Настю растопчут, если не
уберечь, и Леньку, и маленькую Марийку, — раздавят душу
каблуками своих кованых сапог и пройдут... Как уберечь, как
уберечь их?
— Каждый думает, как бы спасти свою жизнь, а надо бы
думать, как спасти свою душу.
6
Каждый думает, как бы спасти свою жизнь, а надо бы
думать, как спасти свою душу...
Тарас «спасался» в своем доме. Он по-прежнему сиднем си-
дел дома, за закрытыми ставнями. Что там творилось в горо-
де — того он не знал.
21
Но город властно тянул его, звал, мучил: ты видел меня
в славе, погляди — вот я распят на кресте. Коснись моих ран,
Тарас. Раздели мои муки.
Он не мог больше сидеть за замком, взял палку и пошел.
И вот открылся перед ним город на холмах, ни на какой
другой в мире не похожий, но такой, каким был всегда: кры-
ши и трубы, крыши и трубы; те же улицы, падающие с окра-
ин вниз, в центр; те же дома под железом и черепицей; те же
акации в городском саду. И так же в назначенную пору летит
с тополей веселый и легкий пух, кружится над улицами и
падает на крыши. Как снег. Как теплый розовый снег.
— Все как было? — горько покачал головой Тарас. — Все
как было!
А хозяином в городе — немец!
Оскорбленный и потрясенный шел Тарас по городу. «Что ж
это за люди? Что ж это за люди?» — гневно думал он и только
сейчас заметил, что людей на улицах нет. Пусто и тихо. Так
тихо, словно не в городе, а на кладбище. Словно у города вы-
рвали язык, и не может он ни кричать, ни петь, ни смеяться,
а только тихо стонет, как глухонемой, которому от его немоты
больно.
Какие-то тени мелькают вдоль заборов, торопливо перебега-
ют перекресток, скрываются в подворотнях. Где-то там, за за-
крытыми ставнями, шевелится, ворочается жизнь, но ни гром-
кий голос, ни песни, ни плач не пробиваются сквозь щели.
Даже дым из печей — тощий и бледный: может быть, оттого,
что топить нечем; может быть, оттого, что варить нечего. Ды-
мок подымается, дрожит в небе и тает быстро и пугливо.
Мимо Тараса пробежало несколько знакомых, он окликнул
их почему-то шепотом — словно и на него уже действовала
настороженная тоскливая тишина улиц, и он уже говорил ше-
потом в своем родном городе, — они не услышали его и не
обернулись. У людей появилось какое-то странное движение
шеей, такого и не было никогда: быстрое, испуганное от при-
вычки озираться. Люди боялись встреч.
Подле пепелища городского театра Тарас лицом к лицу
столкнулся с доктором Фишманом, лечившим всех его детей и
внуков. Тарас по привычке снял картуз, чтобы, как всегда, по-
здороваться, но увидел на рукаве Фишмана желтую повязку
с черной. шестиугольной звездой — клеймо еврея — и покло-
нился низко-низко, как не кланялся никогда.
Этот поклон испугал врача. Он отпрянул в сторону и
инстинктивно закрылся рукой. Тарас молча стоял перед
ним.
22
— Это вы мне... мне поклонились? — шепотом спросил, на-
конец, врач.
— Вам, Арон Давыдович, — ответил Тарас. — Вам и му-
кам вашим.
— А... да... да... — растерянно пробормотал Фишман. —
Здравствуйте... Мое почтенье... Как поживаете? Я — ничего се-
бе... — Но что-то сдавило вдруг его горло, он взмахнул руками
и вскрикнул: — Спасибо вам, человек! — и побежал прочь не
оглядываясь.
Тарас долго смотрел ему вслед. На пустынной улице все
маячила согбенная спина врача, подпрыгивала и дергалась...
А вокруг, как всегда: крыши и трубы, крыши и трубы; те же
дома под железом и черепицей; и улицы, падающие с окраин
вниз, в центр, и акации в городском саду. И так же, как все-
гда, в назначенную пору летит с тополей веселый и легкий пух,
кружится над улицами и падает на крыши, как снег.
«Куда же тебе еще пойти, Тарас? На что тебе еще погля-
деть? Не довольно ли видел?» Но он все шел да шел по мерт-
вым, распятым улицам города, из которого вырвали веселую
живую душу. Вырвали и растоптали. И нет ее, ничего нет —
город глухонемых и нищих.
Один Тарас идет, и громкий стук его палки о камни тротуа-
ра будит и скликает воспоминания. Они, как эхо, слетаются
к нему со всех сторон, от каждого камня, от каждого дома,
с каждого перекрестка. Здесь он родился. Здесь женился. Здесь
состарился. Бывало, здесь, на площади, шумели горячие митин-
ги. Клим говорил, потрясая рукой. Пархоменко уходил отсюда
в бессмертие. Комсомольцы пели «Паровоз» и делали паровозы.
И день и ночь висели над городом веселый звон железа, и пес-
ня за рекой, и детский смех в саду.
Нынче все стихло: задавили песню, расстреляли смех. Вос-
поминания — единственно живое, что оставалось здесь.
Тарас и не заметил, как нечаянно забрел на базар. Бывало,
скрипели тут возы и суетились, толкались люди; башни полоса-
тых арбузов высились рядом с горами теплого, дымящегося мя-
са; в горшечном ряду сияли глиняные солнца обливных макитр,
глечиков, кувшинов; продавец игрушек па все лады пробовал
свои свистульки, — незатейливая музыка вплеталась в базар-
ный гам; и, покрывая все шумы, голоса, свисты и скрипы, гре-
мел над базаром отчаянно ликующий, радостный, оголтелый
крик петухов из птичьего ряда — без петуха нет базара.
И хоть был Тарас заводской человек, базары он любил. Он
любил в воскресенье, после получки, приходить сюда с женой
и важно шествовать вдоль рядов, чувствуя себя хозяином всех
О‘Л
Ad
вещей, выставленных на продажу. Он все мог купить. Базар был
богат, но богат был и Тарас-мастер.
Сейчас покупать было нечего и не на что. У редких возов
стояли понурые очереди: постаревшие, осунувшиеся женщины
в стоптанных туфлях, небритые мужчины, обросшие седой ще-
тиной. На лотках одиноко лежали бородавчатые картофелины,
похожие на старушечьи лица, и сморщившаяся морковка, не-
доступная, как заморский апельсин. Здесь зерно продавали ста-
канами, картофель — штуками, сахар — кусочками — горь-
кою мерою нищеты.
Нищета разоренных сел пришла сюда, на базар, и встрети-
лась с голодной нищетой распятого города. Нищета принесла
на базар все, что еще можно было выскрести со дна заветных
сундуков. Подвенечное платье с увядшими цветами, кацавейку,
усыпанную серебряной мишурой нафталина, потертый коврик,
детское одеяльце с голубыми ленточками, последнюю рубаху
с тела. А те, у кого и этого не было, принесли на рынок со-
всем бесполезные, никому не нужные вещи: подсвечники, по-
ржавевшие от старости и плесени, зеленые самовары с побиты-
ми боками, детские игрушки — какого-нибудь облезшего плю-
шевого зайца или нелепо счастливую куклу.
Владельцы этих никому не нужных вещей и сами сознава-
ли их ненужность и даже не предлагали их покупателям. Мол-
ча стояли они весь день на рынке, вытянув перед собой свои
тускло-зеленые подсвечники, и с тоскливой мольбой глядели на
прохожих. И казалось, каждая вещь кричит за своего хозяина:
«Купите! Это последнее, что у него есть. Завтра он умрет с го-
лода».
Страшный язык нужды! Перед Тарасом словно вывернули
внутренности города, сведенного судорогой голода и отчаяния.
Он узнавал людей и вещи, тени людей, обломки вещей. Эти са-
мовары он видел некогда на чайных столах в палисадниках,
под тихими акациями; мирные, счастливые субботние чаепития!
Он узнавал коврики, безделушки с комодов, камчатные скатер-
ти, фарфоровые статуэтки, патефонные пластинки — символы
простого, сытого счастья. Он знал, что за этими символами
скрыта частная жизнь целого поколения. Нынче это за горсть
зерна продается на рынке. Нищий покупает у нищего, голод-
ный обменивается с голодным. Они делают это молча. На тол-
кучке не слышно былого шума, нет веселой суеты. Тишина
отчаяния. Какой-то пожилой человек в пенсне и с пустой
кошелкой долго стоит перед лотком с картошкой, потом мед-
ленно снимает с себя пиджак, вертит его в руках, зачем-то
встряхивает и отдает продавцу. Тарас узнает человека в пенс-
24
• .< и отворачивается. Это директор техникума, где учился Ни-
• цфор.
Тарас встречает здесь много знакомых — горькие встречи!
Люди не узнают друг друга, всем стыдно и скверно. Знамени-
чый мастер литейного цеха продает свой патефон-премию.
Химик из заводской лаборатории торгует самодельными
< иичками. Где-то здесь и Евфросинья меняет на хлеб
замки Тараса.
Тут же на базаре, под ногами живых людей, где-нибудь
у тротуара, лежат, скорчившись, мертвые. Живые осторожно
обходят их и отворачиваются, стараются не глядеть — в стек-
лянных глазах покойника им чудится их собственный завтраш-
ний день. В городе привыкли к мертвым.
Растрепанные цыганки в грязных цветастых платках при-
стают: «Дай погадаю!» Мужчины грустно отмахиваются. Бабы
соглашаются. Озираясь по сторонам, нет ли немца или поли-
цейского, гадалки бормочут страстным, убежденным ше-
потом:
— Твой сокол жив, голубушка. Жди, вернется. Многие му-
ки принял он. В реке тонул — не утонул, в огне горел — не
сгорел, враг его не убил, и пуля не взяла, и бомба пролетела,
не задела. Вернется он, голубушка, с первым снегом, по сан-
ному пути, ты надейся.
— Дай-то бог! — вздыхают и крестятся бабы.
Подле слепца, гадающего по выпуклой книге, особенно мно-
го баб. Слепец водит пальцами по невидимым буквам и проро-
чит. Бабам жутко.
— Кровавые реки прольются, — монотонно читает сле-
пец, — ив тех реках захлебнется враг рода человеческого.
И случится это... — он с усилием нащупывает выпуклые бук-
вы, а бабы, замерев от страха и надежды, ждут ответа.
Над базаром, как и над городом, висит больная, немощная
тишина: голосам и звукам не хватает силы, словно здесь не
люди бродят, а призраки. И только итальянские солдаты тор-
гуют шумно и весело. Они великолепны, эти королевские муш-
кетеры в шапочках с перьями, когда, обвешанные бабьими тряп-
ками и барахлом, кипят они в торговом азарте, продают
свое и ворованное, меняют, покупают и тут же прода-
ют купленное.
Но вдруг взламывается, раскалывается тишина базара. Кто-
то исступленно крикнул: «Облава!» — и все всполошилось и
заметалось вокруг. Мимо Тараса побежали люди. Он увидел ис-
каженные ужасом лица. Он услышал выстрелы и вопли. Кого-
то били головой о мостовую. Страшно кричала женщина с рас-
сеченным лбом, ее черные волосы слиплись от густой крови.
Над базаром низко и тревожно летали галки. Схваченный авто-
матчиками парень бился в железных лапах, не веря еще тому,
что схвачен. Он рвался из цепких рук молча и исступленно,
скрипел зубами, не желая тратить силу в бесполезных криках,
но все его большое тело кричало, выло о свободе и рвалось из
плена. Его били зло, ожесточенно, а он все рвался, все не ве-
рил, что это конец. И вдруг, обессилев, обмяк и затих. В по-
следний раз обвел парень страстно-тоскующим взором вольный
мир молодости. Все было кончено для него. Теперь Германия,
каторга и — вероятнее всего — смерть.
А мимо Тараса все бежали и бежали охваченные ужасом
люди. Они бежали, вины за собой не чуя. Вся вина их была
в том, что они — люди, а это охота на людей. И Тарас был
человек, и за ним охотились, и он бежал, хрипя и задыхаясь,
ожидая, что вот-вот лопнет, не выдержав, сердце. Он вбежал
в какую-то подворотню и там перевел дух. Мимо него пронес-
лась вся свора и где-то затихла вдали.
Под воротами и во дворе столпилось много людей. Все они
тяжело дышали. Кто-то сказал, сплевывая кровь:
— Автоматов бы нам! Автоматов!
— Ничего! — отозвался Тарас. — И топоры годятся.
По улице прошел эсэсовский патруль, и все затихли. В ти-
шине было слышно, как стучат о камни тротуара кованые са-
поги немцев. Казалось, камни стонут под сапогами, камни кри-
чат. А из всех окон, щелей, ворот глядят вслед глаза, горячие,
ненавидящие... Гитлеровцы идут по мертвым улицам. Пустынны
площади. Молчит глухонемой город. Страшная тишина висит
над ним — тишина затаенной ненависти. В этой тишине — как
проклятие, как кошмар, как бред — цокот кованых сапог о кам-
ни. И, заслышав этот цокот — днем ли, ночью ли, — испуган-
но замирает жизнь, прячется все живое, затихают дети, скры-
ваются в погреба женщины. Мужчины сжимают кулаки: не за
мной ли? не мой ли черед? Уже невозможно слышать этот тя-
желый, ненавистный стук сапог.
Над всем городом висит этот страшный солдатский запах —
запах казармы и вонючего табака.
Жить было невозможно.
7
Жить было невозможно.
На семью Тараса еще не обрушился топор фашистов. Нико-
го не убили из близких. Никого не замучили. Не угнали. Не обо-
26
ьрали. Еще ни один немец не побывал в старом домике в Ка-
менном Броде. А жить было невозможно.
Не убили, но в любую минуту могли убить. Могли ворваться
ночью, могли схватить средь бела дня на улице. Могли швыр-
нуть в вагон и угнать в Германию. Могли без вины и суда по-
ставить к стенке; могли расстрелять, а могли и отпустить, по-
смеявшись над тем, как человек на глазах седеет. Они все мог-
ли. Могли — и это было хуже, чем если б уж убили. Над до-
миком Тараса, как и над каждым домиком в городе, черной
тенью распластался страх.
Законов не было. Не было суда, права, порядка, строя. Бы-
ли только приказы. Каждый приказ грозил. Каждый запрещал.
Приказы точно определяли, каких прав лишен горожанин. Это
была конституция лишения прав человека. Человеческая жизнь
стала дешевле бумажки, на которой было напечатано: «Карает-
ся смертью».
Дом больше не служил убежищем человеку. Замки не обе-
регали ки его жизнь, ни его имущество. Люди редко жили или
спали в домах. Они прятались в погребах и сараях. Заслышав
цокот кованых сапог, они забивались в щели. Если б были пе-
щеры в городе, люди ушли бы в пещеры, зарылись бы в норы,
только б не жить под «новым порядком».
Вся жизнь обывателя состояла теперь в том, чтобы спрятать-
ся. Спрятаться от немца, посторониться, когда он шагает по
улице, укрыться, когда он входит к тебе в дом, уклониться,
когда он тебя ищет.
А гитлеровец шагал и шагал по городу, выпятив грудь, вы-
тянув, как цапля, ноги, надвинув на низкий лоб каску, шагал
с тупым воодушевлением автомата и все давил, мял, топтал, —
жить было невозможно.
Жить было невозможно, но надо было жить.
Как жить? От этою вопроса нельзя было отмахнуться. Нель-
зя было сказать себе: «Нас это не касается». Перед каждым
человеком в городе встал этот вопрос: как жить, что делать?
И каждый человек должен был сам его решить для себя и для
своей совести.
Теперь часто по вечерам приходил к Тарасу сосед, Назар
Иванович. Сорок лет прожили рядом, крыша в крышу, сорок
лет ссорились. А сейчас общая беда соединила их — сидели
все вечера вместе, курили, вздыхали...
Обычно разговор начинал Назар. Беспокойный человек, он
целыми днями слонялся по городу.
— Иду я сегодня по улице, — рассказывал он, — вижу,
тротуары чинят. Сердце у меня так и упало. Боже
27
ты мой, думаю, неужто навсегда, навеки упрочается
в нашем городе немец?
— Этого быть не может. Тротуары! — фыркал Тарас. —
Тротуары — видимость. Тротуар они могут переделать, а душу
мою переделать могут? Могут они меня или тебя в немцев пре-
вратить? Память мою они вытоптать могут? Нет! — он с силой
качал головой. — Нет, не хозяева они в нашем городе — при-
шельцы. Как пришли, так и уйдут.
Назар пожимал плечами.
— Давно и стрельбы не слышно и самолетов наших не ви-
дать. Хоть побомбили бы нас, что ли, все на душе веселее б
стало. Далеко фронт ушел, ох, далеко! Под Волгу.
— Фронт ушел, фронт и придет. Верить надо.
— Ох, верить, верить!
Махорочный дым полз по низкому потолку, бился о ставни...
— Как жить, Тарас Андреич? — тоскливо спрашивал На-
зар. — Нет, ты мне скажи: как жить? что делать?
— А это решай каждый, как совесть велит, — отвечал
Тарас.
— Совесть драться велит? А драться чем? Безоружные мы
с тобой старики, Тарас.
— Топор есть — стариковское оружие, верное. — Тарас за-
думчиво качал головой. — К партизанам бы путь найти! Хоть
и стары мы с тобой, Назар, а все послужили б! — Наклонялся
к Назару и шептал: — Надо выход душе дать, ой, надо! Тер-
петь, Назар, у меня мочи нет.
И каждый человек в городе о том же думал: как жить, бо-
же мой, как же жить, что делать?
— Если я правильно понимаю политическую обстановку, —
сказал своей жене Старчаков Яков Васильевич, бывший завхоз
треста, — сейчас настало мое время, время коммерции. Мы от-
крываем комиссионный магазин?
Жена не удивилась. Она знала, что в заячьем теле ее мужа
живет душа тигра. Может быть, и в самом деле настало время
Старчаковых — золотое время частной коммерции? В местной
газете появилось объявление: «С разрешения немецкого коман-
дования господин Старчаков открывает комиссионный магазин».
Объявление было набрано жирным шрифтом.
Ковры и подсвечники изменили свой маршрут, они плыли
теперь не на рынок, а в магазин Старчакова. Они плыли густой
и плотной массой, как бревна по реке в большую воду. Старча-
28
ков не успевал выписывать квитанции. Он ликовал. Он прини-
мал, щупал, ласкал, оценивал вещи. Ему казалось, что все эти
вещи принадлежат ему. Ему уж было тесно в этом городишке.
Он мечтал о магазине в Берлине на Унтер-ден-Линден.
Вещи запрудили маленький магазин. Старчаков объявил,
что прием вещей на комиссию прекращен. Теперь он ждал по-
купателей. Покупателей не было.
Он ходил по своему магазинчику, переставлял вещи в вит-
рине, ждал. Он ждал покупателей. Покупателей не было. Ком-
мерция не произрастала на скудной почве голодного города.
Комиссионера все чаще стало искушать странное желание: взять
и повеситься на антикварной люстре, среди текинских ковров,
которые все хотят продать, а никто купить не может.
В местной газете появилось новое объявление: «С разреше-
ния немецкого командования господин Старчаков ликвидирует
свой комиссионный магазин. Просьба ко всем сдавшим вещи на
комиссию получить их обратно». Объявление было набрано
бледным петитом. Между этими двумя объявлениями протекла
и отшумела вся недолгая карьера первого поднемецкого коммер-
санта: его величие и падение.
Когда владельцы вещей, сданных на комиссию, явились за
своими вещами, они увидели: магазин был пуст. Немцы «кон-
фисковали» вещи; ненужные переломали. Под ногами хрустели
осколки фарфора. На стене, на одном крюке, качалась распоро-
тая ножом картина: «Бой у Острой Могилы».
Эту картину написал местный художник. Он издавна жил
и работал здесь. Во многих дворцах культуры, клубах и школах
висели его панно. Каждое воскресенье, бывало, он ходил на сви-
дание с ними. Он надевал праздничный пиджак и шляпу.
«Я иду на свидание с моими детьми», — говорил он. Они жили
теперь своей жизнью — его картины, его дети. Каждая имела
свой возраст, свой характер, свою биографию. Одни дались ему
легко, другие, рождаясь, измучили его. Он любил их неодина-
ковой любовью — одних больше, других меньше. Были любим-
цы и были уродцы. Но все они были дороги ему.
Когда немцы обосновались в городе, он захотел узнать, что
сталось с его детьми.
И он их увидел. Растоптанные, загаженные, вырванные из
рам, они корчились и умирали на свалке; ему осталось только
плакать над их трупами.
Он хотел умереть в эту ночь, его спасли близкие. Кто-то су-
рово сказал ему:
— Вы должны жить, чтоб написать то, что видели. Страш-
ную картину должны написать вы для потомков.
29
•— Да, да... — бормотал он. — Надо жить... Надо жить...
Он не умер. Он остался жить, чтобы видеть и запомнить.
Он бродил по улицам, кладбищам, пустырям и видел страш-
ные картины. Но сейчас он не мог писать: его руки были в пле-
ну, его тело было в плену, и только память художника, горя-
чая, честная, была свободна и проклинала скованные цепями
руки.
Чтобы не умереть с голоду, он писал пестрые акварельки,
изображавшие украинский пейзаж, каким он никогда не был, —
но только это и покупали итальянские солдаты. Им нравились
акварельки, намалеванные художником. Они посылали их в Ита-
лию: вот земля, которую завоевал ваш сын.
Механически фабриковал художник эти мельницы, речки
и хатки, а в воскресенье на базаре продавал их поштучно и
оптом, как продают капусту. Надо жить, надо жить, говорил
он себе. Надо жить, чтобы видеть и запомнить.
Однажды его пригласили в гестапо.
— Нам нужны хорошие художники, — сказали ему
там. — Пишите для нас плакаты, и мы сделаем вам сытую
жизнь.
Он усмехнулся:
— Я не умею писать плакаты. Только акварельки... речка...
хатки...
— Жаль. Вы могли бы быть сыты.
— Я сыт, — задыхаясь, ответил он. — Я по горло
сыт. — И вспомнил свои картины, распоротые фашистскими но-
жами.
Он пришел к себе домой, в мастерскую, и там один, в пустой,
гулкой комнате, долго плакал. Плакаты? Да, я умею писать
плакаты. Я буду писать плакаты. Я сам буду развешивать их
на площадях. Я сам готов висеть рядом с ними. Страшные пла-
каты буду я писать!
Распятый, окровавленный город. Вокзал, омытый слезами.
Синие руки матерей. Зеленые вагоны с решетками. Черные то-
поля, заплаканные, как вдовы. И девушки, прощающиеся с От-
чизной, с молодостью, с волей. «Плач полонянок» — вот как
будет называться эта картина. Он станет ее писать немедля. Он
не может больше не писать.
Плач полонянок. Он стучится в его уши. Он стучится в его
сердце. Над всею Украиною звенит этот горестный девичий
вопль. Вдовий плач матерей. Горький крик полонянок.
Все чаще и чаще уходят на запад невольничьи эшелоны.
Все пустынней и пустынней становятся города. Из десятого
класса «Б», где до немцев училась Настя, шесть девушек уже
30
распростились с Родиной. Их везут сейчас в вагонах с решет*
ками. Что ждет их в неволе? Что ждет Настю? Что всех их
ждет, девочек из десятого «Б»?
Их было пятеро подруг, боевая пятерка: Настя, Лариса, Ли-
за, Галя, Мария. В эту весну они должны были окончить шко-
лу. Они ходили обнявшись по парку и мечтали. Жизнь каза-
лась им прямой и ясной, как эта аллея, небо — близким и до-
ступным, как вершина этого тополя, будущее — веселым и куд-
рявым, как эта береза.
Пришли немцы. Под тяжелыми гусеницами танков хрустну-
ли девичьи мечты и надежды. Девочки из десятого «Б» не успе-
ли даже собрать осколков. «Прощайте, девочки! — писала Га-
ля с дороги. — Крылья оборваны, руки скованы, надежд нет.
Прощай, жизнь, прощай, молодость, прощай, Родина!»
Чей завтра черед? Лариса, чтоб ее не угнали в Германию,
поступила в театр «Кабаре», открытый немцами. Она всегда
собиралась стать актрисой. У нее был нежный девичий голос.
Она пела грустные песенки и всегда, когда пела, плакала. И ее
подруги тоже.
Но Ларисе ни разу еще не удалось допеть до конца свою
песенку в театре — немецкие солдаты, шикая и свистя, прого-
няли ее со сцены. Им не нужны были ее песни. Им нужны бы-
ли ляжки. Они аплодировали только ляжкам. На холодной сце-
не окоченевшие девочки тоскливо плясали. Немцы недовольно
кричали: «Живей! Живей! Кобылы!» Офицер щелкал стеком,
как наездник кнутом. Девочки ожесточенней дрыгали синими
ногами. Только бы не угнали в Германию!
За кулисами все время толпились немецкие и итальянские
офицеры. Кулисы казались им цирковой конюшней. Они
бесцеремонно хлопали девушек по спине и приглашали
ужинать.
— Свиньи, свиньи! Боже, какие это свиньи! — с отвраще-
нием и ужасом говорила Лариса Насте. — Я умру, если один
такой приблизится ко мне. Лучше в петлю!
Лиза-Луиза перестала бывать у Насти в доме. Немецкий
офицер подарил ей кофточку. Великолепную кофточку из го-
лубой ангорской шерсти; ни у кого в городе не было такой.
Когда Лиза-Луиза прогуливалась по главной улице, на нее все
смотрели. Какая-то женщина неотступно следовала за нею три
квартала и глаз не отрывала от кофточки.
У этой женщины были сумасшедшие глаза, тоскующие, чер-
ные, Лиза-Луиза возмутилась. Это нахальство — идти за
ней и смотреть! Слишком много сумасшедших развелось в го-
роде.
31
— Вы что на меня смотрите? — прикрикнула она на жен-
щину.
— У вас красивая кофточка, девушка.
— Ну? А вам что?
— Ничего, — растерянно улыбнулась женщина. — Носите.
Носите. Это была моя кофточка. Мне когда-то подарил ее муж.
Потом его убили, и я перестала носить. К нам в дом пришел
немец и взял ее. И другие вещи тоже. Моя девочка Ирочка за-
плакала, глупенькая, и немец убил ее. Но это ничего, ничего.
Вы носите кофточку... Она красивая. На ней пятна Ирочкиной
крови, я потому и смотрю. Это очень красиво — красное на го-
лубом.
Луиза в ужасе отшатнулась от женщины и убежала. «Это
очень красиво: красное на голубом!» — кричала ей вслед жен-
щина. Луиза прибежала домой и разрыдалась. Она долго не
могла успокоиться. Кофточку она сняла. Но ей казалось теперь,
что и на юбке, и на чулках, и на ботинках черные пятна кро-
ви. И на губах не помада, а кровь. И на ногтях не лак, а кровь.
На всем ее теле — пятна, пятна крови...
— Что ж подружек твоих не видать у нас? — насмешливо
спросил как-то Настю Тарас. — Тихо даже стало. Небось
устроились?
— Да... — коротко ответила Настя. — Устроились.
— То-то я и гляжу — нет их. Куда же они устроились,
твои Катьки, Машки?
— Галю в Германию угнали.
— А-а!
— А Мария здесь устроилась лучше всех. — Настя груст-
но усмехнулась. — У немцев она теперь на всем готовом.
На казенных харчах.
— В тюрьме? — удивился Тарас. — За что ж такую девоч-
ку в тюрьму?
— Не знаю... Говорят, за листовки... — нехотя ответила На-
стя и отвернулась.
Тарас попытался вспомнить Марию. Вспомнилось что-то кур-
носое, веснушчатое, озорное... А может, он путал? Много их
тут, босоногих, бегало. «В тюрьме! — произнес он про себя. —•
Ишь ты!» В первый раз с уважением подумал он о незнакомом
молодом племени. А Настя? Какой путь изберет Настя, каким
пойдет? Путем Гали, Луизы или Марии?
Она молчала. Молчала по-прежнему: душа за семью замка-
ми. Но Тарас видел: она уже избрала свой путь. Только он не
знал — какой.
32
Каждый человек в городе искал свой путь для себя и для
своей совести.
— Как жить, как жить, Тарас Андреич? — тоскливо спра-
шивал сосед Назар. — Нет, ты скажи мне: как жить, что де-
лать? Терпеть?
— Не покоряться! — отвечал Тарас, и перед ним все мелька-
ло чье-то курносое, веснушчатое, озорное лицо. — Не поко-
ряться!
9
Не покоряться!
Фашистский топор повис и над семьей Тараса — старика
потребовали на биржу труда. Он не пошел.
— Я не хочу работать, — сказал он полицейскому, пришед-
шему за ним.
Первый раз в жизни произнес он эти слова: я не хочу ра-
ботать. Его руки тосковали по напильнику. Его легким нужен
был железный воздух цеха, его ушам — веселый звон молотов
в кузнице, его душе — труд. Но он сказал полицейскому:
«Я не хочу, я не буду работать». Сейчас труд был изменой.
Сейчас голодать — значило не покоряться.
С ним поступили так же, как со всеми: его заставили прий-
ти на биржу труда.
Только гитлеровцы умеют мирные слова наполнить ужасом.
Только они умеют все превратить в застенок. Застенком, где
пытали ребячьи души, была школа. Застенком, где немецкие
врачи на русских раненых пробовали свои яды, была больница.
Застенком был лагерь для военнопленных. Застенком были
театр, церковь, улица.
Но в рабочем городе, где жил Тарас, самым ужас-
ным застенком была биржа труда — первый этап невольничьего
пути.
Сюда никто не приходил по доброй воле. Сюда волокли схва-
ченных в облаве, изловленных на улице, вытащенных из погре-
бов и подвалов. Еще час назад у этих людей были имя, семья,
дом, надежды. Еще час назад этот мальчик играл с товарища-
ми, эта девочка прижималась к теплым коленям матери. Сей-
час все будет кончено для них. Вместо имени — бирка, вместо
дома — вагон с решетками, вместо семьи — чужбина. Только
надежда остается у раба. Надежда и ненависть.
Здесь, на бирже, происходило расставание людей — в судо-
рогах и борьбе. Людям казалось, что здесь, в воротах неволь-
ничьего пути, еще можно упереться, отсюда еще можно вы-
рваться. Можно вымолить себе волю, выползать на коленях, вы-
3 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
33
рвать зубами. Они с ужасом отталкивали от своей шеи ярмо.
Они кричали о своих правах человека, показывали мятые и
бесполезные справки, просили, доказывали, грозили, плакали.
Напрасно. Отсюда нельзя было вырваться. Здесь непокорную
шею сгибали, непокорную душу вышибали вон.
Тараса заставили ждать череда. Его еще не били, но вся его
душа была уже в синяках. Он видел стены, забрызганные кро-
вью, он слышал стоны и вопли.
Беременная женщина с большим острым животом валялась
в ногах чиновника и умоляла не забирать единственного сына.
Над нею стоял ее сын, четырнадцатилетний бледный мальчик,
и говорил:
— Встаньте, мама! Встаньте! Не надо! — По его губам тек-
ла струйка крови, он отирал ее рукавом и снова просил, и умо-
лял, и требовал: — Встаньте, встаньте, мама! Не надо!
Чиновника он ни о чем не просил.
Вдруг чиновник взвизгнул:
— Щенков плодите, а для великой Германии жалеете? Па-
даль! — и пинком сапога в живот отшвырнул женщину.
Дико закричала она и схватилась за живот. Ее крик уда-
рился о четыре стены комнаты, о стекла, о потолок и затих.
И снова поползла она по полу, бережно придерживая руками
живот, поползла к сапогам чиновника, к ножкам его дубового
стола, умолять, просить, плакать. Только смерть могла бы за-
ставить ее отказаться от борьбы за сына.
А перед чиновником уже стояла молодая пара: муж и жена.
Он говорил, она плакала. Он прерывал свою речь и утешал ее:
♦Что ж ты плачешь, Катя? Это ж ошибка, сейчас все выяс-
ним», — видно, слезы жены мучили его и мешали связно го-
ворить.
— Здесь ошибка, господин начальник, — убежденно дока-
зывал он. — Мы законные муж и жена. Вот документы. Мы —
законные... Как же нас разлучать? Мы согласны ехать. Но как
же врозь? Ведь мы законные... Ведь и ваш бог и наш бог оди-
наково за закон брака... Об одном только просим: не разлучай-
те нас!
— Странно, странно, майн готт! — смеялся чиновник. —
Но что же вам делать вместе в публичном доме? — И он хо-
хотал, хлопая себя по бедрам, и, изнемогая от смеха, падал
животом на стол.
Распахнулась дверь кабинета коменданта биржи, и оттуда
вышвырнули комок крови и мяса. Комок шлепнулся об пол.
Все в ужасе расступились. А комок корчился на полу и хрипел:
34
«*- Врешь! Врешь, не покорюсь!
И Тарас, сжимая свою суковатую палку, решал про себя:
«Бить я себя не позволю! Лучше смерть».
Но его и не собирались бить. Его пригласили, наконец,
в кабинет коменданта, и сам комендант биржи вежливо поднял-
ся ему навстречу. Тарас узнал в коменданте местного немца
Штейна.
— Садитесь, господин Яценко, — пригласил комендант.
Тарас подумал, подумал и сел. Палку он поставил меж ко-
лен и оперся на нее.
— Вам пришлось ждать, Тарас Андреич? Извините меня.
Дела!
— Ничего... — проворчал Тарас.
— Вы нам нужны, господин Яценко. Поэтому начну
прямо с дела. Немецкое командование решило восстановить
завод.
Тарас вздрогнул.
— Это грандиозная строительная задача. Мы с вами немо-
лодые люди, мы отбросим политику в сторону. Для мастера
нет политики, есть дело. Мы предлагаем вам дело, мастер. Вы
будете сыты, ваша семья обеспечена...
— Я не мастер, — тихо ответил Тарас. — Я черный ра-
бочий.
— Что? — удивленно уставился на него Штейн и расхохо-
тался. — А, хорошая шутка! Я понимаю. Шутка мастера.
— Я черный рабочий! — строго повторил Тарас.
Штейн посмотрел на него и увидел упрямые, суровые ста-
риковские складки у рта и острый подбородок, упершийся
в палку.
— Руки! — вдруг закричал он исступленно. — Покажи ру-
ки, свинья!
Тарас, усмехаясь, протянул ему свои руки. Сильные, жили-
стые руки в давних бугорках отвердевших мозолей, ладо-
ни, в которые навеки въелась железная пыль и машинное
масло.
— Это чернорабочего руки? — крикнул Штейн. — Это ру-
ки мастера, господин Яценко. Это золотые руки. Им цены нет.
Но Германия умеет ценить такие руки.
— Я черный рабочий! — опять повторил Тарас и встал,
опираясь на палку.
Штейн тоже встал. Их взгляды скрестились. Штейн был
здешний немец. Он хорошо понимал не только русский язык,
но и русский взгляд.
— Хорошо! «— задыхаясь, закричал он. — Чернорабочий?
3*
85
Отлично. Нам нужны и чернорабочие. Пойдешь чернорабочим.
Не пойдешь — понесут. Будешь упираться — живым закопаем
в землю.
Штейн сдержал свое слово. Теперь каждое утро за Тарасом
заходил полицейский гнать на работу. Тарас надевал какое-то
тряпье, брал палку и выходил. Ни разу он не надел своей спе-
цовки: «Я свой рабочий мундир не опозорю!» Полицейский об-
ходил еще несколько квартир, пока не собиралась вся партия
непокорных заводских стариков. Так, под конвоем, их и гнали
через город. Так, под конвоем, пригоняли на завод.
Они входили в старые, знакомые заводские ворота. Перед
ними лежал труп завода. Скорчившееся, обуглившееся железо.
Глыбы мертвого камня.
Старики шли по заводу... Высокой травой заросли дорожки.
На стенах выступил лягушечий мох. Черные вороньи гнезда
в стропилах. Хмурое дырявое небо. Рыжий бурьян бушует там,
где некогда бушевало раскаленное железо. Вдруг падает ржавая
балка: подпоры прогнили и рухнули. Облака бурой пыли поды-
маются над руинами. Испуганно взлетают вороны. Кричат хрип-
ло и тревожно. Бьются крыльями о стропила. И долго-долго еще
носятся и кружатся над развалинами цеха, как над трупом.
Мастера идут под конвоем по кладбищу завода, сами похо-
жие на скелеты. Все опустили головы: страшно глядеть на раз-
валины. Вокруг запах мертвого железа, тяжелая тишина. Толь-
ко шарканье ног по ржавым плитам.
Непокорных стариков пригоняют к развалинам электростан-
ции. Их заставляют разбирать полуразрушенные стены и расчи-
щать площадку. Ну что ж! Ломать стену они будут, строить —
никогда. Они делают это медленно и насмешливо. Немец-над-
смотрщик злится: русский не умеет работать! Русский есть ле-
нивый осел! Тарас усмехается: поглядел бы ты, немец, как рус-
ский «лентяй» шуровал здесь, когда сам себе был хозяином,
как ворочал тяжким молотом Петр Лиходид, какой азарт кипел
здесь, какой пот был на рубахах.
Когда немец уходит, старики сразу бросают «работу». Крях-
тя, усаживаются на камни. Закуривают. Знаменитые мастера
сидят тут на развалинах. Они сложили эти цехи. Они их и раз-
рушили. Кому из них доведется воскрешать?
— Сколько тебе лет, Тарас? — спрашивает старик Артамо-
нов, пенсионер.
— Шестьдесят, Пал Петрович, — почтительно отвечает
Тарас.
— Молодой еще! — вздыхает Артамонов. — Здоровый. Ты
доживешь.
86
И все с завистью глядят на ширококостого, кряжистого Та-
раса. Да, дожить, дожить бы! Дождаться! Дни, недели остались
до освобождения, у стариков каждый час — последний.
— Не доживем! — горько качает головой Назар. — Все ске-
леты стали, все скелеты. Гляжу я и удивляюсь: чем только
люди живы?
— Верой живы, Назар, — строго отвечает Тарас, — верой.
— Завод можно быстро пустить! — говорит старик Артамо-
нов. — Я б перво-наперво... — И он начинает выкладывать свой
проект. У каждого старика есть свой проект. Продуманный, вы-
страданный, выношенный, как мечта. Каждый начал бы восста-
новление завода со своего цеха. Они доказывают друг другу,
что так вернее. Они спорят, горячатся, сердятся. И все — меч-
тают.
Дожить. Дожить бы! Увидеть, как заструится первый робкий
желтоватый дымок над силовой... Услышать, как громыхнет
первый молот в кузнице...
Но ни один из них не перенес бы, если бы задымил завод
для врага. Нет, этого допустить нельзя. Лучше видеть родной
завод трупом, чем рабом. Пусть лучше лежит мертвый до поры.
Его не дадим унизить.
Бранясь, возвращался немец-надсмотрщик. Старики прини-
мались за работу. Медленно разбирали стену. Кряхтя, волочили
камни. Перекладывали кирпич с места на место. Битый кирпич.
Разрушенная стена. Мертвые камни, могильные плиты.
10
Мертвые камни, могильные плиты...
Умер старик Артамонов: волочил камень, упал и не поднял-
ся больше. Так и остался лежать, обняв камень старческими
руками. Артамонова похоронили тихо, торопливо, не так, как
хоронили бы на заводе. Немцы украли у старого мастера не
только почетную жизнь, но и почетную смерть.
Только девять стариков шли за его гробом. Беспокойный че-
ловек Назар по дороге на кладбище рассказывал страшные вес-
ти: на шахте Свердлова фашисты расстреляли семьсот человек
шахтеров, их жен, стариков и детей.
— Все шурфы трупами забиты. Такой, говорят, смрад над
шахтой стоит — горе! — И, качая головой, предсказывал: —
Всех истребят, помяните мое слово, всех. И до нас дойдет!
Сперва евреев изничтожат, потом нас.
Похоже было, что его слова сбываются. Однажды утром Та-
рас увидел, как по улицам гонят огромную толпу евреев.
37
Они идут, окруженные частоколом штыков, испуганные, раз-
давленные люди. Они не знают, куда и зачем их ведут: на
смерть, на дыбу, на каторгу? Но, обреченные, они покорно бре-
дут, куда их гонят. Не слышно ни криков, ни плача. Мокрый,
холодный ветер хлещет людей. Дождь, как кнут, падает на спи-
ны и плечи.
Женщины, спотыкаясь на мокрых камнях, несут больных де-
тей. Старики и калеки ковыляют в хвосте колонны и боятся
отстать и остаться один на один со штыками конвоиров. Упала
старуха и забилась в припадке на мостовой, но кричать и звать
на помощь боится. Молча бьется она на мокром булыжнике, су-
дорожно хватает руками воздух, а мимо нее бредут и бредут
обреченные люди. Сгибаются под тяжестью мокрых узлов. Во-
лочат пожитки. Все брошено — родной дом, очаг, добро.
От большой, годами сколачиваемой жизни только и осталось —
жалкий узел. Но людям сказали явиться с вещами, и они обра-
довались. Значит, не смерть. Значит, еще не смерть. И они цеп-
ляются за свои узлы, как за самую жизнь, как за образ тре-
петной и теплой жизни.
Только один человек идет без вещей, без пожитков, отрешен-
ный от всей суеты земной, — старый доктор Фишман. Ничего
у него нет с собой, кроме старенького докторского саквояжика.
Словно не на смерть он идет, а на утренний обход
больных.
Вокруг него бредут, задыхаясь под тяжестью вещей, его со-
племенники. Они не знают и не верят, что это их последний
день, последний час, последний туман над городом, последний
дождь на крышах. И они хлопочут о своих узлах, об одеялах,
о пуховом шарфике для простуженной дочки.
А он знал. Он знал, что это его последний путь. В послед-
ний раз шел он по городу, где родился и вырос. И был до го-
речи дорог ему этот русский мокрый ветер в черных тополях,
и запах русской земли, покрытой жухлой листвой, и русские
заплаканные крыши, и русский осенний дождь, падающий над
городом.
Тарас долго смотрел ему вслед. Молча колыхалась толпа,
даже дети стихли. Равнодушно, молча шли полицейские и ав-
томатчики. Падал туман, и дождь, как кнут, стегал да стегал
улицу...
— Прощай, доктор Арон Давыдович! — прошептал Тарас. —
Не осуди: ничем я тебя выручить не могу. Сами ждем
казни.
Евреев расстреляли где-то
за городом. Чудом уцелевшие оди-
38
ночки прятались в русских семьях. Русские люди охотно, не
страшась, прятали мучеников: это был долг совести.
Улица, на которой жил Тарас, прятала шестилетнюю девоч-
ку. Полицейские дознались о ней и рьяно искали. Этого даже
Тарас уразуметь не мог. «Неужто, — усмехнулся он, — герман-
ское государство рухнет, если будет жить на земле шестилет-
няя девочка?» Но полицейские продолжали рыскать по домам.
У них появился охотничий азарт. Они, как псы, вынюхивали
след. Улица не сдавалась.
Каждый вечер девочку, закутанную в темный платок, пере-
носили на новое место от соседа к соседу. В каждом доме был
освобожден для нее сундук и в нем постелька. Девочка и жи-
ла, и ела, и спала в сундуке; при тревоге крышку сундука за-
хлопывали. Ребенок привык к своему убежищу, оно больше не
казалось ему гробиком. От девочки пахло теперь нафталином
и плесенью, как от древней старушки.
Марийка от подружек узнала об этой девочке: детвора гово-
рила о ней шепотом. Когда ребенка принесли в дом Тараса, Ма-
рийка, замерев, спросила деда: «Это девочка из сундука?» —
и Тарас не знал, что ей ответить.
Девочка из сундука была бледненькой и хилой. В ее боль-
ших черных глазах жил испуг. Годы понадобятся, чтобы успо-
коить и развеселить такие глаза! Марийка вдруг обняла
девочку и прижалась к ней. Черненькая и беленькая
головки...
— Будем в куклы играть, — сказала Марийка и оглянулась
на Тараса. — Можно? Мы в сундуке будем в куклы играть! —
поспешила она прибавить, и Тарас отвернулся, чтобы смахнуть
слезу.
Ночью в домик Тараса ворвались полицейские. Они перевер-
нули вверх дном все комнаты и чуланы, нашли и взломали
сундук. Девочка спала. Она продолжала спать даже на руках
полицейского, безмятежно улыбалась во сне и тихонько чмока-
ла губами. Грубый толчок разбудил ее. Она увидела чужие
страшные лица и черные шинели. Она закричала, так закрича-
ла, что Тарас не выдержал и бросился на полицейского.
Когда, обливаясь кровью, Тарас поднялся, наконец, с пола,
он прежде всего вспомнил о девочке, о беленькой девочке, о сво-
ей, о Марийке. Он оглянулся на нее и увидел ее глаза. Огром-
ные, синие, они были расширены ужасом. «Что ж это? Что ж
это, дедушка? За что?» — спрашивали ее глаза.
Но слез в них не было.
Слез не было. Дети научились не плакать. Они отвыкли
смеяться и научились не плакать.
39
11
Дети старели. Они на глазах превращались в маленьких
старичков и старушек. Иногда Тарасу казалось, что они с Ма-
рийкой ровесники. Как маленькая старушка, нахмурив лобик
и сложив на животе ручки, сидела Марийка где-нибудь в углу
и думала. О чем она думала? Тарас боялся ее спросить.
— Дедушка, — спросила она однажды, — а скоро русские
придут?
— А ты кто ж, не русская? — рассердился Тарас.
— Нет. Немецкие мы теперь. Да?
— Нет! Русская ты! И земля эта русская. И город наш был
и будет русский. Надо так, Марийка, говорить: наши придут.
Наши скоро придут! Наши немца прогонят.
Он учил ее этим словам, как молитве. И она знала уже,
что слова эти надо держать в душе, немец их слышать не
должен.
В школу она не ходила. Она была там только раз и верну-
лась хмурая, заплаканная.
— Ты чего? — встревоженно спросил дед.
— Я больше... не пойду... в школу... — прошептала она так
горько, что Гарас вздрогнул.
Целый год мечтала Марийка о том, как пойдет первый раз
в школу. Старшие девочки много рассказывали ей о школе, но
запомнилось и в мечты вошло только одно: в школе дети поют
хором. А теперь пришла Марийка в школу, весь урок просиде-
ла, а песен яе дождалась. На переменке запели было девочки
сами, учительница прибежала и замахала на них руками:
«Тшш! Тшш! Нельзя петь!» — И школа померкла для Ма-
рийки.
— А ты пой одна, — посоветовал ей Тарас.
— Не, — покачала она головой, совсем как маленькая ста-
рушка. — Нельзя. Немец услышит.
Только перед сном, в постельке, она сама себя убаюкивала
песенкой, которую сама же и сочинила: «Придут на-а-аши... Де-
ти пойдут в шко-о-олу. Будем песни спива-а-ать...» И опять сна-
чала и много раз. «Придут на-а-аши. Дети пойдут в шко-о-олу...
Будем песни спива-а-ать...»
Леньке тоже не понравилась школа. Он пришел оттуда угрю-
мый, долго ходил вокруг деда, не зная, с чего начать. Наконец
сказал:
— Теперь, дедушка, школа платная будет. Вязанка дров
в неделю, два ведра угля и еще деньгами...
Тарас нахмурился, постучал пальцами по столу:
40
— А когда ж я вам средств жалел на науку? — спросил
он обиженно.
Ленька еще потоптался на месте и, глядя в пол, произнес:
— Только я, дедушка, все одно в школу эту ходить не буду.
Там на нас теперь смотрят как на одноклеточных. Или как на
скотину. Учить будут только читать, писать да считать. Вот и
вся нам наука.
— А каких тебе еще наук надобно? — сердито отозвалась
бабка Евфросинья.
Ленька презрительно посмотрел на нее и ответил:
— А мне, бабушка, многие науки надобны. Мне желательно
географию изучать про нашу страну, а также историю и физику.
Только этому нас немцы обучать не будут. — Он опять повер-
нулся к деду и спросил уже умоляюще: — Так я в эту школу
ходить не буду, дедушка? Мне... — он запнулся, хотел сказать:
«мне обидно», а сказал: — Мне совестно.
— Не ходи! — коротко ответил Тарас.
На этом и закончилась для Леньки и Марийки учеба,
в ребячьих душах прибавился еще один горький рубец.
Немцы теперь часто бывали в домике Тараса. Через город
на фронт под Сталинград сплошным потоком шли колонны.
Останавливались на короткий отдых, на ночь, иногда на день.
Немцы были хмурые, злые. Они боялись степи. Они боялись
самого слова «Сталинград» и произносили его неохотно, редко.
По ночам они вздыхали, ворочались, бредили во сне. Однажды
Тарас услышал даже, как немец плакал.
В эти дни Марийка редко выходила на улицу, сидела в угол-
ке на своей скамеечке, подперев кулачками подбородок, и дума-
ла. Вся душа ее была в кровавых рубцах. По ночам с ней ча-
сто случались странные припадки — припадки страха. Она на-
чинала кричать, плакать, метаться в постельке, ей мерещились
ужасы, кровь, девочка из сундука. Она успокаивалась только
на руках Тараса. Он один мог успокоить ее, словно от него ис-
ходила какая-то спокойная, уверенная сила. Марийка прижима-
лась к груди старика и, цепко охватив ручонками его плечи,
засыпала.
Он бережно клал ее в постельку, садился рядом на табурет
и так сидел часами.
«Все можно залечить, восстановить, поправить, — думал он,
глядя на сведенное в больной гримаске лицо девочки. — Война
кончится, и все раны зарубцуются, все заводы отстроятся, вся
жизнь обновится. Но чем вылечишь окровавленную, искалечен-
ную, оскорбленную душу ребенка?»
— Где же вы, сыновья мои? Где вы?
41
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
— Где же вы, сыновья мои? Где вы?
Было у Тараса три сына — нет вестей ни от одного. Живы
ли они? Он старался думать, что живы. Он ждал их.
Это было большое ожидание, в нем сроков нет, — это была
вера. Жива наша армия, живы и мои дети. Вернется армия,
а с нею вернутся и сыновья. Вернутся сыновья, а с ними и ар-
мия. Без армии они не могли вернуться. Врозь он и не ждал их.
Андрей пришел один. Он пришел осенью, поздними сумер-
ками, худой, бородатый, черный, — его и не узнали сперва.
И одежда на нем была чужая — какая-то серая крестьянская
свитка, таких и не носят теперь; и пыль на его лице, бороде и
лаптях — чужая, нездешняя, бог весть с каких дорог; и весь
он был чужой, незнакомый, горький. В синих впадинах
под глазами, в острых изжелта-черных скулах, в злых складках
у рта залегла горечь одному ему известных разочарований и
мук.
— Ну, здравствуйте! — сказал он, грустно усмехнувшись, и,
сняв шапку, осторожно стал стряхивать пыль с нее, как гость.
Страшно закричала Антонина, бросилась мужу на шею.
Заплакала бабка Евфросинья. Всполошились дети. Растерян-
ный Тарас так и застыл на пороге с коптилкой в руке.
— Это кто? — испуганно спросила Марийка у Леньки.
— Это папка твой.
— Не похожий какой папка! — огорченно сказала Марийка
и недоверчиво подошла к отцу.
Андрея провели в комнату, усадили за стол. Вокруг него
собралась вся семья. Испуганно прижалась к непохожему отцу
Марийка. То плакала, то смеялась Антонина, суетилась возле
мужа и, наконец, припав к его коленям, успокоилась и затих-
ла. У печи и стола хлопотала бабка Евфросинья.
Андрей сидел все еще чужой, нездешний, нерешительно гла-
дил волосы Антонины, неумело прижимал к себе Марийку, что-
то говорил, восклицал не к делу и не к месту, как все воскли-
цали сейчас, и бродил растерянным, но жадным взглядом по
комнате, словно спрашивал себя: верно ли, дома ли я, не по-
мерещилось?
И раньше всего пришли к нему знакомые с детства запахи:
запах мышей в чулане, квашни на кухне, железа и сосновой
стружки в комнате Тараса. Потом он увидел семейные фотогра-
42
фии, в рамках из ракушек, часы-ходики с генералом Скобелевым
на коне, горку с глечиками и обливными расписными тарелка-
ми, лампадку на медно-зеленой цепи перед киотом. Всё на месте,
ни единого пятна на стене.
— А у вас все — как было! — сказал он не то удивленно,
не то обрадованно.
Вокруг колебалось все, все было непрочно, неверно, шатко,
и самого Андрея мотало между жизнью и смертью; представ-
лялось ему, носит он в себе целый мир, мятущийся и окровав-
ленный, а оказалось — носил в своей душе только эту комнату.
Только о ней одной думал. Только к ней одной стремился. Что-
бы вот так сидеть у стола, а вокруг — знакомые стены, знако-
мые запахи, знакомые, дорогие лица, семья... Он и сам не знал,
что так любит свой дом.
Все пройдет — и война и колебание мира. Только это веч-
но: семейные фотографии на стене, запах квашни на кухне.
Он обрадованно, легко засмеялся, потер руки и в первый раз
почувствовал себя дома.
— Папка пришел, значит наши в городе? — шепотом спро-
сила Марийка у Леньки.
— Нет, это только твой папка пришел.
Тарас ни слова еще не сказал с тех пор, как Андрей при-
шел. Тяжелым взглядом следил он за каждым движением сы-
на, и когда тот сидел у стола, когда он стал мыться, радуясь
теплой воде и удивляясь, как быстро она побурела от грязи, и
когда чуть не заплакал, приняв от Антонины белье — свое, соб-
ственное, заждавшееся его, пахнущее крахмалом, домом, сун-
дуком, заботливыми женскими руками...
И только когда вымытый, переодевшийся и сияющий от пол-
ноты счастья Андрей уселся снова за стол, Тарас, наконец, на-
рушил свое тяжелое молчание.
— Ты откуда же взялся, Андрей? — тихо спросил он.
Андрей вздрогнул. Тарас снова настойчиво повторил свой
вопрос.
— Из плена... — чуть слышно ответил Андрей.
И вдруг стал торопливо рассказывать о плене. Антонина сжа-
ла его руку, вся семья притихла. А он, все больше и больше
возбуждаясь, рассказывал о том, что вытерпел в плену, и сам
теперь удивлялся, как он все это вынес и не погиб.
Но отец перебил его:
— Как же ты в плен попал, Андрей?
— Как? — невесело усмехнулся сын. — Как все попадают.
Ну, окружение... Налетели немцы... Я на винтовку поглядел:
что с ней делать? Бесполезное оружие!.. Я ее бросил и сдался...
43
— Сдался? — закричал Тарас. — Сдался, чертов сын?
Андрей побледнел. Наступило трудное молчание.
— Эх, дядя! — с досадой сказал Ленька, отводя от Андрея
глаза. — Как же это ты? Я б нипочем не сдался.
И тогда Андрей рассердился:
— Не сдался б? Ты! Щенок! Вояка! Все вы тут, погляжу,
вояки! Смерти не нюхали, немца не видели, а тоже... рассуждае-
те. Что ж, я один против немца? Их сила... А я?
— А умереть у тебя совести не было? — крикнул на него
Тарас.
— Умереть? — вскрикнула Антонина и обеими руками уце
пилась за Андрея. Словно его уж отрывали от нее и вели на
смерть.
— Умереть? — криво усмехнулся Андрей. — Легко вы гово-
рите, отец... Умереть я, конечно, мог... Это дело нехитрое... —
он обвел всю семью недобрым взором и прибавил: — Может,
и верно, лучше бы мне умереть!
Все молчали. Только Антонина еще крепче вцепилась в руку
Андрея.
— Вишь ты! — снова невесело усмехнулся он. — Из плена
шел... на крыльях... думал, дома ждут. Думал, радость домой
принесу. А вишь ты, принес... неудобство.
— Мы тебя не таким ждали, — сказал, качая головой,
Тарас.
— Несправедливый вы, Тара о Андреич! — вдруг дрожащим
от слез голосом произнесла Антонина. — Вы ко всем несправед-
ливы. Всегда. Что ж, он один за всех умирать должен? Хорошо,
что живой пришел, — и она оглянулась на женщин, ища в них
поддержки.
Бабка Евфросинья, как всегда, непонятно качала седой го-
ловой. Настя молчала.
— Квочка! — презрительно сказал Тарас. — Ты б лучше
детей уложила... Чего не спят? — закричал он, срывая на них
свое отчаяние. — Ну, приехал! Ну, живой! Представление кон-
чено! Спать!
Бабка Евфросинья и Антонина стали укладывать ребят. Ма-
рийка легла в постельку сразу — она была напугана и утом-
лена приходом непохожего отца. Ленька еще * долго бушевал и
спорил — не хотел спать. Андрей молча сидел у стола, катал
хлебные шарики... Вот он и дома, а дома нет. Тарас тяжелыми
шагами ходил по комнате.
— Если ты из плена ушел, — вдруг спросила молчавшая
все время Настя, — значит, уйти можно?
— Что? — очнулся Андрей и досадливо повел плечами.
44
Настя повторила вопрос. Подошла Антонина и села подле
Андрея. Взяла его руку в свою.
— Бабы выручили... — нехотя объяснил он. — Бабы нас
жалели... Чужие бабы жалели нас! — повторил он с упреком
и вызовом отцу. — Совсем неизвестные, темные бабы, а жале-
ли... — Но тут же вспомнил, как их жалели бабы: «несчастнень-
кими» называли их они, и это была горькая, презрительная жа-
лость к своим, но незадачливым мужикам.
А они шли через села горестной толпой, и вид у них теперь
был и не мужиков и не солдат, а — пленных. Черт его знает,
откуда появляется у пленного человека этот вид — шинель без
хлястика, без ремня, взгляд исподлобья, руки за спиной, как
у каторжан. Так они шли безоружной толпой через села. Через
те самые села, по которым еще месяц назад проходили строй-
ным и грозным воинством. Тогда их тоже жалели бабы, прово-
жали за околицу, плакали втихомолку. Только несчастненьки-
ми их не звали тогда, нет!
Вдруг он сказал отцу:
— Думаешь, мне этот плен легко дался? Я, может, сам себя
сто раз проклял, что не помер в бою. Помереть легче! Гнали нас
по большаку... Чуть отстанешь — бьют прикладами. И ноги
в крови и морда в крови, кровью умываешься. Много перемерло
нашего брата по дороге. Кто сам помереть не мог, того немцы
приканчивали... Потом пригнали нас в лагерь. Под Миллерово.
Просто пустырь обнесен колючей проволокой — вот и весь ла-
герь. Если дождь льет, значит под дождем живешь. Если холод,
значит в холоде. Спали на сырой земле. Ели... — он махнул
рукой. — Есть не давали. То, что бросят нам за проволоку бабы,
то и ладно. Дрались меж собой из-за куска. Как звери. И опять
тут много нас перемерло. А я, вишь, на беду, уцелел.
Он говорил теперь горячо и быстро, и перед ним вставали
страшные картины лагеря, и снова в его ушах хрипели пред-
смертные стоны товарищей, свист бича и вечный похоронный
звон колючей проволоки под ветром...
— А вокруг всего лагеря сидели бабы... И день сидели.
И ночь. Своих мужиков высматривали. Плакали ж они, бабы,
ох, страшно плакали! Выли! И мы начинали выть. Кто жить
хотел, тот выл. А были такие — умирали молча. И это страш-
ней всего. А я выл. Как волк воет. И все мне мерещился дом...
и Антонина... и Марийка... И чем горше становилось, чем смерть
ближе — тем больше я жить хотел. И жил. А как жил, чем —
теперь и объяснить не могу.
— Но как же ты все-таки из плена ушел, Андрей? — снова
со странной настойчивостью повторила свой вопрос Настя.
45
— Бабы и выручили. У немцев, видишь ли, политика хит-
рая. Нас в этих лагерях померло тысячи — этого никому не
видно. А они одного выпустят, он пока домой дойдет — об этом
звону, звону. Вот они и распорядились, что бабы могут, в слу-
чае если своего мужа или брата среди пленных разглядят, брать
его к себе, на волю. Ну, справка, конечно, нужна от старосты.
Да это дело легкое! Есть бабы, которые в разных лагерях до ста
♦мужей» вот этак-то освобождали. — Он усмехнулся. •—
Ну, а меня кто же выручит? Своих близко нет. А на волю, на
волю хочется!.. Чувствую, помру я здесь, как щенок слепой, и
никто не вспомнит. И проволока эта колючая так меня измучи-
ла, словно она мне в душу впилась, колючками душу рвет до
крови. Ну вот... Я и бросил бабам за проволоку записку. Выру-
чайте, мол, если добрая душа найдется! И свое имя, отчество,
фамилию, откуда родом... — Он остановился на минуту, заду-
мался и вдруг тихо, ласково улыбнулся. — Нашлась добрая ду-
ша, Лукерья Павловна... Луша... Высвободила... Взяла меня к се-
бе, в хозяйство... У нее без мужчины все покосилось, повали-
лось... — он запнулся, покраснел, потом, собравшись с духом,
закончил: — Ты меня, Антонина, суди как хочешь, только я
с этой женщиной жил... как с женой...
Антонина вздрогнула испуганно и как-то очень беспомощно
посмотрела на мужа и невольно выдернула свою руку из его
руки.
— Ведь я... — пробормотал Андрей, — я ведь не знал: жи-
вы ли? здесь ли?.. Все сейчас на земле пошатнулось, пошло
враскос...
— Ничего! Ничего! — зло расхохотался Тарас. — Чего,
брат, с женой стесняться! России изменил, так чего уж тут же-
на? Только вот что я тебе скажу, Андрей. Жена простит, она
существо бессловесное, кроткое. Простит ли Россия?
— А перед Россией моей вины нет... — глухо пробурчал
Андрей.
— Врешь! Врешь! — закричал на него Тарас. — Всех ты
обманул! И Россию, и жену, и меня, старого дурака, и мое ожи-
дание. — Он круто повернулся и ушел к себе, сильно хлопнув
за собою дверью.
Воцарилось молчание. Грустно сидела, опустив голову на ру-
ки, подавленная Антонина. Молчала Настя. Сжалась в комочек
безответная бабка Евфросинья, горько качала головой.
И чтоб как-нибудь развеять это невыносимое молчание, Анд-
рей спросил:
— Ну, а вы тут как живете?
Ему никто не ответил. Только Настя пожала плечами. Анд-
46
реи взглянул на склоненную голову жены и вдруг увидел: го-
лова седая. Он не поверил. Еще раз взглянул: под робким све-
том коптилки тускло блеснули серебряные нити. «Боже ты
мой! — ужаснулся Андрей. — Что же с ней сделали?» Он испу-
ганно оглянулся вокруг. Молчала Настя. Что-то бормотала себе
под нос мать. Молитву?
Вот дом — и нет дома! Те же бури и беды, что свистели
над ним, Андреем, ломали, корежили его тело и душу, прошу-
мели и над тихим домиком в Каменном Броде, Антонину со-
старили, Тараса ожесточили. Все здесь с виду осталось прежним:
и фотографии под тусклыми стеклами и тихий свет лампад —
а прежней жизни нет. И дома нет. И покоя нет. И счастья нет,
как не было.
Андрею вдруг захотелось потянуться к жене, обнять ее,
взять в ласковые руки ее бедную, усталую седую голову, при-
жать к своей груди, заплакать вместе: «Ну, что было — было!
Ничего! Ничего! Тоня! Теперь я здесь, теперь я с тобою. Про-
живем как-нибудь. Переждем войну, не навеки же». Но он не
сделал этого. Зачем? И сам он в свои слова не верит, и Тоня
не верит. Неправда его слова.
Нет, не вырвался он из плена! Вот она — колючая проволо-
ка. По-прежнему и он в плену, и семья в плену, и весь город
в плену у немцев. Душа его в плену. Все опутано колючей
проволокой. Колючки впились в душу.
А у старика, у отца, душа свободна. Ее в цепи не закуешь.
Ее колючей проволокой не опутаешь, бессмертную, ожесточен-
ную душу Тараса. И сын вдруг горько позавидовал отцу.
В эту ночь в ветхом домике в Каменном Броде никто не
спал...
2
В эту ночь в ветхом домике в Каменном Броде никто не
спал...
Как ни рано поднялся Андрей, многие встали еще раньше.
Скрипели половицы, изо всех углов ползли шорохи. Андрей
встал и оделся. Антонина сделала вид, что спит. Андрей по-
глядел на нее и вздохнул. Вот и прошла его первая ночь дома
после разлуки... Не так прошла, как мечталось... Ну что же! Все
теперь на земле не так... Он вышел умываться в сени.
Там уже возилась мать. В самодельную ручную мельницу
она засыпала зерна и молола их. Шестерни тоскливо
скрипели.
— Это отец смастерил, — объяснила мать, заметив, что сын
загляделся на ее работу. — И названье этому выдумал: агре-
47
гат. А по-моему, горе это наше, а не агрегат. Одно горе, больше
нет ничего...
Ставни были еще закрыты. Сквозь щели протискивался то-
щий и словно помятый утренний свет.
Открыть ставни, что ли? — вызвался Андрей. — Темно,
как в могиле.
— Так и живем! — отозвалась мать. — Глядеть не на что.
Теперь, утром, все дома показалось Андрею не таким, каким
было прежде. На него вдруг глянуло страшное лицо нужды,
вчера он ее не заметил. Он и сам не сумел бы объяснить, в чем
он ее увидел: в агрегате ли Тараса, в кислых лепешках, заме-
няющих хлеб, или в том, что самовар пылился в углу («Значит,
нет в доме ни сахару, ни чаю. Как же мать без чаю живет, ча-
евница?»), — но нужда хозяйничала здесь, это он увидел ясно
ц принял почему-то кам упрек себе. Словно он, Андрей, был ви-
новат в том, что война, и немцы в городе, и нет хлеба.
Понемногу к столу стала собираться семья — все хмурые,
молчаливые. Даже Ленька глядел на дядьку исподлобья, с яв-
ным неодобрением. Дольше всех не выходила Антонина.
А когда, наконец, вышла и, странно волнуясь, подошла к му-
жу, он понял, отчего задержалась она: пудрилась.
Но и пудра не могла скрыть, как постарела и осу-
нулась Антонина. Особенно постарели ее глаза, стали тусклыми,
испуганными. «Плачет много», — догадался Андрей и отвер-
нулся.
Завтрак прошел быстро и хмуро. Все молчали. Только ма-
ленькая Марийка щебетала и ластилась к Андрею.
— Ты в школу ходишь? — спросил он.
— Не... — удивленно ответила Марийка. — Теперь же
немцы!
— Да, да... — пробормотал он. — Я не подумал.
Он и это принял как упрек себе: словно он виноват, что те-
перь нельзя Марийке ходить в школу.
— Ну, я с тобой сам заниматься буду! — торопливо посу-
лил он дочке.
После завтрака Тарас стал собираться на завод. Торжествен-
но вытащил свое рванье, стал одеваться.
— Что, отец в заводе работает? — удивленно спросил Анд-
рей у сестры.
— Да... вроде... — усмехнулась та.
— Под конвоем дедушку водят на завод! — закричал Лень-
ка. — Вот! А без конвоя он не ходит.
Его голос услышал и Тарас у себя в комнате.
— Да, да! — отозвался он оттуда. — Почет! Почет мне на
43
старости лет от немцев за мое непокорство. Как губернатора,
меня ведут на завод. Под конвоем.
— И ты служишь? — спросил Андрей у Насти.
— Я? Нет!
— А что же делаешь?
— Я прячусь.
— Прячешься? От кого же?
— От всего. От Германии. От службы. От немецкого глаза,
— Как же ты... прячешься?
— А так... Хоронюсь, не высовываюсь. У меня теперь вся
жизнь в том, чтобы прятаться, — загадочно усмехнулась она.
И Андрей с удивлением и даже завистью подумал: «А они
тут свою войну с немцами ведут; малую, конечно, войну, но,
гляди-ка, какую непримиримую».
— Что-то мой полицай опаздывает! — сказал Тарас, выходя
из своей комнаты и поглядев на часы. Был одет Тарас в неопи-
суемое рванье, где только добыл такое! И Андрей понял: это
старик нарочно.
— Опаздывает полицай! — насмешливо повторил Тарас. —
Непорядок! Конечно, извинить можно — полицейских рук у них
теперь недостача. Непокорства в народе много, не управляются!
Он посмотрел на сына и спросил, словно невзначай, не-
брежно :
— Ты теперь в полицию служить пойдешь, Андрей, а?
Андрей побледнел.
— Как вы обо мне думаете, отец! — пробормотал он оби-
женно. — Даже странно!
— А куда же тебе еще идти? — беспощадно продолжал ста-
рик. — Ты свой путь выбрал. Теперь меченый... — Он сердито
фыркнул в усы. — Это мне на тебя обижаться надо, тебе на
меня обижаться не из чего.
В Андрее вдруг вспыхнула злость. Что это отец в самом де-
ле? «Не пряниками меня немцы одаривали — плетью... Вы и
во сне того не видели, что я пережил». Ему вдруг вспомнился
лагерь. Этого никогда не забыть! За это никогда не расплатить-
ся!.. Ему захотелось все это зло яростно швырнуть в лицо от-
цу. «Ну, давай, давай, старик, посчитаемся, у кого душа круче
заварена злобой, давай!» Но тут вдруг раздался стук прикладом
в дверь и голос: «Эй! Выходи!»
— A-а! Пришел-таки! — усмехнулся Тарас и надел кар-
туз. — Иду! Погляди и ты, Андрей, какой ноне старикам по-
чет. Иди, иди! — прикрикнул он на сына, видя, что тот остал-
ся на месте. — Тебе на это поглядеть надо.
Андрей послушно вышел за отцом на крыльцо. На улице
4 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. I
49
уже стояли старики, опершись на палки. «Словно пленные», —
подумал Андрей. Он узнал всех. Как не узнать! Мастера!
Несговорчивые старики, они много крови испортили Андрею
в былое время, когда он сам стал молодым мастером подле них.
Они всегда были для него стариками. Они всегда говорили ему
«ты», он им всегда «вы». Как не узнать! Их знали все. Акаде-
мики с ними советовались. Директора их побаивались. Новый
директор представлялся сперва им, потом обкому. Их
можно было убедить, реже — уговорить, приказать им было
нельзя.
Тарас занял свое место в ряду, полицейский махнул рукой,
и старики пошли.
Они шли, крепко опираясь на палки. И теперь было видно
Андрею: постарели, подались мастера. И отец сдал, самый мо-
лодой из них. Рваное пальто болталось на его тощих плечах
так беспомощно, так по-стариковски. Но каждый держал голову
высоко и прямо. Видно, из последних сил, из непокорства, ко-
торое самой силы крепче, старались они идти гордо и достойно.
Словно и впрямь был для них этот конвой почетом.
«Нет, это не пленные, — невольно подумалось Андрею. —
Это... это — непокоренные».
Тарас, как всегда, шел рядом с Назаром.
— Что, Тарас, — сразу же спросил Назар, как того Тарас
и боялся. — Не Андрея ли я на крылечке видел?
— Его! — буркнул Тарас.
— A-а... Значит, с гостем тебя, Тарас! С сыном! По старому
бы времени, магарыч...
— Не с чего!
— Да, да... Это так... конечно... Ну, и что ж рассказывает
Андрей? Как? Армия наша где?
— Теперь какие рассказы!
— Ну да... все-таки... Это так... — не унимался Назар. —
Он откуда ж пришел, Андрей?
— Кз окружения, — соврал Тарас. Слово «плен» выговорить
бы не смог.
— А! Ну да... да... Теперь многие из окружения выходят.
Вот и мы воевали в гражданскую, а такого слова чего-то не
помню, не слышал: «окружение». А? Али забыл?
Дальше шли молча.
— Да... — задумчиво произнес Назар. — Разбежались наши
кто куда... Окружение... Да без вести — неизвестные... Может,
и армии-то нашей больше нет, а, Тарас? Одни мечтания наши?
Может, вся она, как и твой сынок, разбежалась по окружениям
да по домам... а? А мы ждем.
50
Тарас сам об этом думал с тех пор, как Андрей пришел, но
теперь ничего не ответил Назару. Шли молча.
— Эй! Э! — закричал вдруг идущий в первом ряду старик
Булыга. — Эй, полицай, ты не той дорогой ведешь. Слышь-ка!
Молчать! — рявкнул на него полицейский и погрозил ему
автоматом.
Старики заволновались.
— Это куда ж нас ведут? — забеспокоился Назар. — Уж не
в тюрьму ли?
— Все одно! — отозвался Тарас.
— Да нет... Все-таки...
— Если на расстрел, — вдруг сказал литейщик Омельченко,
Захар Иваныч, — так я спасибо скажу. Все равно не
дожить нам до светлого дня. А чем так жить... —
он махнул рукой.
Но привели их не в тюрьму, не на расстрел, а на ремонтный
заводик. Это был маленький, почти кустарный заводишко,
его при эвакуации и не разрушали. Сейчас из его единствен-
ной трубы поднимался бледно-желтый дымок.
Полицейский ушел куда-то, недоумевающие старики остались
одни. Из цеха вдруг выбежал к ним какой-то человек в немец-
кой спецовке, в котором Тарас по виду признал русского масте-
рового.
А-а! — радостно закричал мастеровой, увидев стариков. —
Смена прибымши...
— Постой! — строго остановил его старик Булыга. — Ты кто
здесь?
— Я-то? — засмеялся человек. — Я мастер тут.
— Мастер! — пробурчал Тарас. — Сукин ты сын, а не мас-
тер... Иуда!
— Постой! — опять властно прервал Булыга. — А нас сю-
да зачем?
— Догадываюсь: за тем же... Мастера?
— Ну, мастера, допустим.
— Ну вот! Догадываюсь так: работать будете! Работа сроч-
ная есть...
— Мы работать не будем! — сказал Назар.
— Будете! Заставят! Боенный заказ! Тут разговоры корот-
кие, — вздохнул мастер в немецкой спецовке. — Видите ли,
пригнали откуда-то пропасть битых танков...
— Немецких?
— Конечно! Чьих же? То есть такую пропасть! Я и целых
у немцев столько не видал. Ну, а своих рук у них, видно, не
хватает. Которые танки поменьше побиты, те, конечно, в своих
4*
51
мастерских ладят. А эти — ну одно произведение искусства,
честное слово, так побиты! Стало быть, их нам в ремонт...
— Постой, постой! — прервал его удивленный Тарас. — Би-
тые танки! Кем же битые?
— Ну, не могу сказать, кем, — засмеялся здешний ма-
стер. — Догадываюсь, конечно: мастерами биты! Ну, теми,
с кем война идет! — Он оглянулся по сторонам. — Ну, как ска-
зать? Противником.
Из цеха к старикам торопливо вышел важный и толстый не-
мец в пенсне и в военной форме.
— А! — весело крикнул он. — Карашо! Вы есть русский
майстера? О! Да! Здравствуйт, русский майстера!
Старики негромко прогудели:
— Здравствуйте!
— Будем знакомы! — сказал веселый немец. — Я есть ин-
женер. Вы есть русский майстера. Очень карашо! И есть один
работ... О! Великий работ! Надо ремонтирт танки... Скоро!
Как это? А, да — срочно! Две недели! Нет — расстрел.
— Надо работу поглядеть, — негромко сказал Тарас.
— Что? А? Это есть справедливо! Майстер должен видеть
работ. — Инженеру нравилось, что он умеет хорошо говорить
по-русски с русскими мастерами. — Вы у вид а ль работ. Битте!
Стариков ввели в цех. Они увидели длинный ряд переломан-
ных, покореженных, побитых немецких машин. Это были уже
не те танки, что пугали их на городских площадях. Это было
беспомощное, бессильное, мертвое железо.
— Дас ист есть, — торжественно сказал веселый инже-
нер. — Как это? Могучественный немецкий техника. Он есть
сейчас больной. Мы с вами есть доктора. А? — засмеялся он
своей шутке.
— Аккуратная работа! — восхищенно сказал Тарас, разгля-
дывая пробоины в броне. — Ничего не скажешь! Чисто! Это
где же их так, сердешных? Под Сталинградом?
— Не ваше дел! — крикнул инженер, и его лицо стало баг-
ровым. — Молчайт! Молчайт! Молчайт!
— Я молчу, — пожал плечами Тарас.
— Молчайт! — еще раз, но уже тише крикнул инженер.
Он вспомнил, что умеет говорить по-русски с русскими мастера-
ми, и сказал уже спокойно: — Эти танки должны скоро идти
в бой. Нет — расстрел.
— Мы эту работу сделать не можем, — негромко сказал
старик Булыга.
— Вас? — закричал инженер. — Что? Как это... не можем?
— Не можем мы! — прогудели теперь все.
52
Немец остолбенело поглядел на них. Он не ждал отказа. Он
даже пенсне снял и зачем-то повертел в руках.
Вдруг он понимающе улыбнулся:
— А, да-да! Я понимай... Это есть справедливо... Майстер
должен кушайт... Вы, — он ткнул пальцем в худого Булыгу, —
вы есть скелет... Я буду кормиль майстера. Это есть справедли-
во... — Он два слова выговаривал особенно вкусно: «справедли-
во» и «расстрел».
— Нет, — усмехнулся Булыга, — нас уже не накормишь...
Сыты!..
— Мы эту работу сделать не можем, — твердо сказал Та-
рас, — мы не мастера.
— Как не майстера? — удивленно закричал инженер.
— Мы черные рабочие.
— Как черный рабочий? — завопил немец. — Мне сказаль:
майстера! — Он оглянулся на мастера в немецкой спецовке, но
тот, страшно побледнев и вспотев, отвернулся.
— Не мастера мы! — умильно сказал Назар, глядя прямо
в глаза немцу. — Самоучки... Невежество... Черные рабочие...
И потом, возьмите в рассуждение, господин, — какие мы работ-
ники теперь? Старики! Шкелеты! И кормить нас уж ни к чему,
только корму перевод... Так и живем, повестки ждем от смерти.
Увольте нас. Какие мы мастера.
Немец растерянно выслушал его, обвел взглядом всех:
— Все черный рабочий? — спросил он.
— Все! — хором подтвердили старики.
Немец посмотрел на них недоверчиво и даже обиженно.
— Я буду карашо кормиль! — нерешительно сказал он.
Мастера не шелохнулись. Они по-прежнему стояли молча и
покорно, склонив головы и не покорясь ни в чем, — и это боль-
ше, чем их слова, убедило немца в том, что эти работать не
будут.
— Марш! — исступленно закричал он тогда и замахнулся
рукой, словно хотел ударить. Потом круто повернулся и ушел
к себе.
Старики продолжали неподвижно стоять на месте.
— Что ж мне теперь делать с вами? — рассердился поли-
цейский. — Ну до чего ж вы, старики, вредные, скажу я вам!
И помереть никак не помрете! Куда мне вас теперь вести? —
Он подумал и махнул рукой. — Ладно, идите пока по домам.
А я господину коменданту доложу о вас, нехай распорядится.
Расстрелять вас всех надо, другого выхода нет.
— Спасибо за доброе слово, господин полицейский! — крот-
ко поклонился Булыга.
53
Уже у заводских ворот Тараса нагнал мастер в немецкой
спецовке. Он был бледен.
— Извините меня, — прошептал он, хватая Тараса за ру-
кав. — Уж вы извините меня за мою малую душу. Не сумел я
отказаться от этого ремонта, да и не подумал. А теперь уж
поздно... Только вы хоть то поимейте в виду, — торопливо при-
бавил он, — что я вас сейчас не выдал. Учтите хоть это!.. Ведь
я же знаю, какие вы мастера.
— Я не поп и не судья, — непримиримо покачал головой
Тарас. — Каждый человек живет по своей совести.
Дома Тарас застал только Андрея, женщин не было.
— Тебя-то мне и надо! — сказал Тарас сыну. — Садись.
Тот сел.
— Ты, Андрей, — начал Тарас, — хоть какой-никакой, а все-
таки человек военный... Так?
— Ну, так... — ответил сын и тоскливо подумал: «Долго
он надо мной издеваться будет? Иль это теперь навсегда?»
— Не вояка, конечно, об этом говорить не будем, — про-
должал Тарас, — а все-таки кое-чему тебя учили? Так?
— Ну, так.
— Вот ты мне и скажи: с какого расстояния надо гранату
кинуть так, чтобы танк разворотить?
— А вам зачем? — усмехнулся Андрей. — Кидать гранаты
собрались?
— А может, и собрался! Был бы помоложе — кидал бы.
В плен не сдавался б, будь спокоен.
— С пяти, с десяти метров вернее всего... — зло ответил
Андрей.
— Так близко? — удивился Тарас. — Это что ж — значит,
жди, пока на тебя танк наползет? Так, что ли?
— Ну, почти так...
— Большая смелость для такого подвига нужна. Тут надо
душу иметь железную!
— Д-да... Разумеется...
— И что же, — спросил Тарас, — находятся такие смелые
люди, а?
— Есть, конечно... Да вам-то что? — насторожился сын.
— Да-а... Есть... — вздохнул старик. — Счастливые те отцы,
у которых такие дети! Ну, ладно! Теперь другой вопрос: а бро-
ня? Броню танка гранатой ведь не возьмешь? Выходит, тут
пушкой надо брать? А?
— Ну, пушкой...
— И не всякой пушкой, заметь! Тяжелый танк легкой пуш-
кой не возьмешь?
54
— Конечно.
— Значит, должны тяжелые пушки, мощные быть? Так?
— Ну, так...
— Выходит, и пушки есть. Значит, есть! Есть! — торжест-
вующе крикнул старик и ударил ладонью по столу. — Есть,
чертов ты сын, наша армия! А я из-за тебя чуть веры не ли-
шился!
— Послушайте! в бешенстве вскочил Андрей.
— Нет! — оборвал его отец. — Теперь ты меня слушай.
Мой приказ. — Он встал из-за стола перед Андреем, грозя ему
черным узловатым пальцем. — Под Сталинградом или в дру-
гом месте, про то не ведаю, набито много немецких танков.
Немцы сюда их привезли. Чинить. Подлых рук ищут. Так вот
тебе мой последний сказ, Андрей. Ты что хочешь с собой мо-
жешь делать, хоть в полицию иди служить. Мне до тебя дела
нет! Я тебя из своей души вырубил. Но на завод... Слышишь?
На завод... — он остановился, захлебнувшись кашлем.
Бледный Андрей молча стоял перед отцом.
— Я тебя мальчонкой, — продолжал Тарас, — на завод при-
вел и к своему верстаку поставил. Я тебе, чертов ты сын, свой
напильник дал и показал, как его держать в руках надобно.
И объяснил я тебе, чертов ты сын, какой напильник к чему —
какой драчевый, какой личной, какой бархатный. Так? И если
ты, сукин сын, теперь отцовским напильником посмеешь... по-
смеешь... Я тебя сам, своими руками! А в остальном, — устало
махнул он рукою, — живи как сам знаешь. Что хочешь делай!
3
— Что хочешь делай! — сказал ему отец, а Андрей и не
знал, что ему с собой делать.
Сам лишенный всех человеческих прав, он не мог быть семье
ни заступником, ни кормильцем. Он был лишний рот, ничего
больше.
Его жизнь теперь не имела ни смысла, ни оправдания, ни
даже цели. Зачем ты живешь на земле, Андрей? На это ему
ответить было нечего.
Даже в плену у него была цель жизни: выбраться, вырвать-
ся из-за колючей проволоки. Ну, выбрался! Живя у Лукерьи,
он лелеял новую цель: добраться, во что бы то ни стало до-
браться до семьи! Ну, добрался! И повис на шее семьи тяжелым
грузом... Дальше что? Он не знал, что дальше...
Отец его, Тарас, жил, и терпел муки, и берег семью ради то-
го, чтоб дождаться прихода наших. Ждать, ни в чем не поко-
55
ряясь врагу, — вот ради чего жил, стиснув зубы, ста-
рый Тарас.
Андрей не имел права ждать. Ждать, пока тебя — здорово-
го человека военного возраста — придут и освободят? С каки-
ми же глазами ты к освободителям выйдешь?
Но и ждать было невыносимо: голод повис над семьей. Анд-
рей голову ломал над тем, как беде помочь, но придумать ни-
чего не мог. Идти на работу? Куда? Да и работа на врага не
кормит, а сушит. Не в полицию же идти служить в самом деле.
Полицейские пронюхали про возвращение Андрея. Долго вер-
тели его бумаги в руках. Придирались. Требовали, чтоб стал на
учет, определился на место. Андрей отговаривался болезнью.
Потребовали справку от врача, но намекнули, что можно обой-
тись и «по-хорошему» — взяткой. Но взятку давать было не из
чего. Андрей отдал полицейскому зажигалку, которую от нечего
делать смастерил для себя. Полицейский взял.
«К Лукерье в деревню пойти, что ли, добыть хлеба для
семьи?» — подумал как-то Андрей и долго потом носился с этой
мыслью. Но жене побоялся сказать. Ни слова не проронила то-
гда Антонина в ответ на его признание и потом не обмолви-
лась ни разу, но Андрей чувствовал: касаться этого не надо,
нельзя.
Лукерья Павловна сама пришла в дом Тараса. Неожиданно.
В полдень, когда дома были только бабка Евфросинья да Анто-
нина.
Робко отворила калитку.
— Что, Андрей Тарасович Яценко здесь проживает? — кон-
фузясь, спросила она у Антонины.
— Д-да... — удивленно отозвалась та и стала разглядывать
незнакомую гостью: ее деревенский наряд, узелок в руках.
— А его видеть... можно?
— Его дома нет. Но он скоро будет. Вы подождите.
— А вы кто же будете?.. — опасливо спросила женщина. —
Жена?
Что-то в ее голосе заставило Антонину ответить:
— Н-нет... Сестра.
— А! — обрадовалась женщина и облегченно вздохнула. —
Значит, дошел он? Живой? — И она радостно засмеялась.
Они все еще стояли у калитки.
— Вы Лукерья Павловна? — тихо спросила Антонина и
вдруг почувствовала, что все лицо ее заливается краской.
— Да! — удивленно ответила гостья. — А что, вам про ме-
ня рассказывал Андрей Тарасович?
— Да... Рассказывал... — не глядя на нее и комкая край
56
фартука, сказала Антонина. — Да вы что же стоите здесь? —
встрепенулась она вдруг. — Вы проходите, проходите в ком-
наты...
— Нет, ничего. Вы не беспокойтесь! Вы не беспокойтесь!
Я и тут подожду. Значит, живой? — снова повторила она и
опять радостно вздохнула.
Антонина ввела ее в комнату, усадила за стол. Лукерья Пав-
ловна осторожно повела взглядом вокруг.
— А где же жена?.. — спросила она, с трудом произнося
слова. — Что, нашел жену Андрей Тарасович?
— Н-нет... — запинаясь, ответила Антонина. — Жены у не-
го нет.
— Как нет? Он сказывал, жена есть.
— Д-да... Но она уехала... Эвакуировалась. Пропала без
вести... Так и нет вестей...
— А! — покачала головой Лукерья. — А уж он убивался
по ним как. по жене да по девочке! Он ведь знаете какой? —
застенчиво улыбнулась она. — Он ведь нервный да ндравный...
— Да, знаю...
— Значит, живой! — в третий раз повторила она и опять
тихо, счастливо улыбнулась.
В это время и вошел Андрей. Увидев Лукерью рядом с же-
ной, он испуганно отшатнулся. Потом подошел... Лукерья ра-
достно поднялась ему навстречу, краснея и прижимая руки
к горлу, но вдруг, случайно взглянув на Антонину, остановилась.
Что-то — она и сама не знала что — заставило ее догадаться,
что Антонина не сестра Андрею... Она опустилась на стул, оро-
бела и вся сжалась в комочек.
— Вы уж извините... — сказала она, болезненно улыба-
ясь. — Конечно, каждой бабе своего счастья хочется... хоть при-
близительно...
— Ничего, — грустно вздохнув, отозвалась Антонина. —
Горе у нас общее.
«Нехорошо как вышло! — подумал Андрей, садясь. — Очень
нехорошо! Некрасиво! А кто виноват? Я ли один, или уж вре-
мя такое... лихолетье, война?»
Неожиданно пришел Тарас. Ему, видимо, бабка уже сказала
о гостье. Он шагнул прямо к ней и низко-низко ей по-
клонился.
— Спасибо тебе, женщина! — сказал он, и голос его дрог-
нул. — За душу твою спасибо. За твое человечество. Только не
того ты человека спасла. Не стоит этот человек того... — Он
презрительно взглянул на сына и вышел.
Всем стало еще более неловко.
57
— Сердитый у нас дед... — извиняясь, сказала Антонина. —
Принципиальный... Вы уж не взыщите. Такой...
— Нет, я ничего... Ничего... — торопливо сказала Лу-
керья. — Я что же? Я ведь только поглядеть зашла, убедиться:
живой ли. А теперь я пойду, — заторопилась она.
— Куда же вы? — испугалась Антонина. — Оставайтесь
у нас. Переночуйте. Погостите. Как же так? Так нельзя, — и
она оглянулась на мужа. Тот стоял молча, потупившись.
— Нет, нет, спасибо, спасибо, не беспокойтесь... — засуети-
лась Лукерья. — Я тут у сродственницы. — Она встала и хоте-
ла уйти, но не знала, что делать ей с узелком, который все вре-
мя лежал у нее на коленях. — Извините, — нерешительно ска-
зала она, подымая узелок, — это я... в подарок, — она посмот-
рела на Андрея, потом на Антонину и протянула узелок ей.
— Нет, нет, не надо, что вы! — отшатнулась та и замахала
на нее руками.
— Не обижайте! — тихо проговорила Лукерья.
Андрей пошел провожать ее. Антонина молча смотрела
с крыльца, как шли они рядом. Она вздохнула и опустилась
на ступеньки...
— Какая женщина хорошая! — умильно сказала бабка Ев-
фросинья, развязывая узелок. — Вот подумала про нас. Гостин-
чик припасла. А семье — все поддержка.
Тарас услышал это и выбежал из своей комнаты, багровый
от стыда.
— Догони! — закричал он сердито. — Отдай! Что же, мы
нищими уже стали? Милостыню берем? — Но тут он увидел
Марийку: девочка бескорыстно счастливыми глазами, как на
чудо, смотрела на яйца. Тарас махнул рукой и вышел во двдр.
«Нищие! Хуже нищих!» — подумал он и, покачав головой4,
оглядел дом и хозяйство. Все покосилось... Сарай, как старик,
сгорбился, дом еле дышит... надо бы чинить, да где уж!.. «Че-
ловека тоска «&ст, металл — ржа, а дерево — черви. Так уж
заведено. Все прахом пошло. В пору для всей фамилии гробы
готовить. Да и на гробы, — горько усмехнулся он, — леса нет.
Только и есть всего три сосновые доски в хозяйстве».
4
Три сосновые доски... Из них даже гроба не сделаешь! Но Та-
рас и не собирался сколачивать гроб для себя. Он еще не хо-
тел умирать, он еще не лишился веры.
Из сосновых досок он сколотил ящик. Приделал к нему
колесо. Прибил ручки. Получилась тачка.
58
Бабка Евфросинья тревожно следила за работой мужа.
— Идти собрался, Тарас?
Он не ответил.
— Может, обойдемся? — нерешительно сказала она.
Он досадливо передернул плечами:
— Э! Пустые слова!
— Сам пойдешь?
— А кто же? Больше идти некому.
— Может, Андрей? — осторожно спросила она.
— Андрей до нас не касается! — хмуро отмахнулся старик.
Бабка Евфросинья грустно покачала седою головой.
— Не такие твои года, чтоб идти, Тарас... — вздохнула она.
— Да, — криво усмехнулся Тарас. — Не такая мне старость
причитается за мой труд на земле. Ну, да что толковать!
Не умели свое право защитить, не сумели своих сынов воспи-
тать — теперь обижаться не на кого.
Вечером бабка Евфросинья и Настя собирали Тараса в даль-
нюю дорогу. Вытаскивали из заветных сундуков платья, костю-
мы, белье, стряхивали нафталин, разглядывали вещи на свет:
возьмут ли в деревне, что дадут за них? О каждой вещи, выта-
щенной из сундука, бабка Евфросинья могла бы рассказать це-
лую историю: как откладывались из получки деньги, как долго
совещались все женщины дома и как потом, всей семьей, шли
покупать. Но об этом лучше было не вспоминать. Бабка Евфро-
синья и не вспоминала, а только вздыхала тайком от Тараса,
складывая вещи в тачку.
Но один сундук она долго не хотела отпирать. Все обходила
его и снова к нему возвращалась.
— Тут Настюшкино приданое, — сказала она наконец.
— Вот как! — удивилась Настя. — А у меня и приданое
было?
— А как же? — обиделась мать. — Не хуже, чем у доб-
рых людей.
— А я и не знала! — засмеялась Настя. — Ну, отпирайте,
мама! Женихов все равно нет. Не идут женихи, задержались
за Доном. Отпирайте!
Настюшкино приданое тоже пошло в тачку.
Ночью пекли Тарасу на дорогу лепешки из последней муки.
— Ты с рассветом пойдешь, Тарас? — осторожно спросила
жена.
— А что? — насторожился Тарас. Он и сам думал выйти
с рассветом.
— Днем, я думаю, некрасиво будет с тачкой пойти... Люди
нашу бедность увидят.
59
— А мне стыдиться нечего! — закричал Тарас.—
— Прежде ты бедности стеснялся...
— Прежде! — проворчал он. — Прежде тот беден был, кто
работать не хотел. А теперь мне стыдиться нечего. Днем пой-
ду! — закричал он в бешенстве. — В самый полдень. Пусть
все мою тачку видят!
И он, простившись с семьей и даже не взглянув на Андрея,
вышел из дому ровно в полдень.
Высоко подняв голову и раздув седые усы, пошел он, тол-
кая тачку, через весь Каменный Брод, через весь город, по са-
мым людным улицам. Знакомые молча глядели ему вслед.
А он шел, ни на кого не глядя. Торжественный и печальный,
весь черный от горечи, сжигающей его.
Так прошел он через весь город и вышел на большую доро-
гу. У перекрестка он остановился, чтобы разогнуть спину. Но то,
что он увидел на дороге, заставило его обо всем забыть.
Тачки, тачки, тачки — насколько хватал глаз, одни тачки
да спины, согбенные над ними. Спины и тачки — больше ниче-
го не было, словно то была дорога каторжников. Скрипя и дре-
безжа, катились тачки по камням и тащили за собой людей,
измученных, потных, черных от пыли. Казалось, это не люди
идут, а сами тачки с прикованными к ним человеческими ру-
ками.
Словно никогда не было на земле ни железных дорог, ни
автомобилей, ни пара, ни электричества и человек еще не при-
ручил лошадь; словно никогда не было на земле магазинов и
люди всегда брели за хлебом туда, где его сеют, словно никогда
ничего не было на земле — только тачки, да горбатые спины,
да пыльная дорога впереди.
Подле тачек устало и безнадежно брели люди. Старики и
женщины. Шли семьями. Муж и жена по очереди толкали тач-
ку. Восьмилетняя девочка несла на руках маленького брата и
прижимала его к себе бережно и любовно, как мать. В тачке
сидел малыш и навзрыд плакал, раздирая пальцами опухшие
от пыли глаза. Ничего уже не было на земле у этой семьи —
ни родного города, ни дома, ни своей крыши.
Для них не было ни высокого неба, ни крылатых облаков
на нем, ни зеленых верхушек деревьев. Клочок пыльной дороги
впереди — вот и все. И они проклинали дорогу. Они ощущали
солнце только затылком, немилосердное, злое солнце, — и они
проклинали солнце. Их плечи дрожали и ежились под внезап-
ными дождями — и они проклинали дожди. Их окровавленные,
стертые руки уже не могли толкать тачку — и они проклинали
руки. Но того, кто был единственным виновником их горя, нель-
60
зя было проклинать вслух. И они, измученные дорогой и тачкой,
проклинали Гитлера каждым вздохом усталой груди, каждым
плевком обметанного зноем и пылью рта, каждым стоном ре-
бенка.
Тарас стоял на перекрестке и растерянно глядел на дорогу.
«Боже ты мой! Боже ты мой!» — повторял он, качая головой.
Он и не представлял себе раньше размеров народного бедст-
вия. «Боже мой! Боже ты мой!» И пред этим океаном народного
горя свое горе показалось ему маленьким, ничтожным.
И как ручеек, откуда бы он ни бежал, в конце концов все-
гда вливается в море, так и старый Тарас влился в океан на-
родного горя — и растворился в нем...
Человеческий поток принял его, закрутил, согнул над тач-
кой и понес. Теперь и у него была только тачка да клочок до-
роги впереди. И для него уже не было ни неба, ни леса. Весь
народ шел, прикованный к тачке, шел и старый Тарас.
Через несколько часов он почувствовал, что устал. Поясница
нестерпимо ныла, руки, натертые деревом, горели. «Не привык
еще», — усмехнулся Тарас и свернул с дороги. В канаве отды-
хали люди. Какой-то юркий седоватый человек с веселыми гла-
зами тотчас же спросил Тараса:
— Откуда?
Тарас сказал.
— Куда же вы идете? — удивленно всплеснул руками юр-
кий человек.
— Как куда? — пожал плечами Тарас. — На Днепропет-
ровщину...
— А зачем?
Тараса рассердил этот вопрос, он не ответил.
— Если вы идете туда за хлебом, — торопливо сказал юр-
кий, — так я вас не понимаю! Я сам из города Днепропетров-
ска. Честь имею, Петушков, Яков Иванович, парикмахер. Если
бывали в нашем городе, то обязательно брились у меня. Знаете,
парикмахерская Красного Креста на...
— Нет, не бывал!
— Да? Жаль! И вы идете в Днепропетровск? — всплеснул
руками парикмахер. — Я иду оттуда. Это нищая область.
Тарас недоверчиво пожал плечами.
— Вы мне не верите? — обиженно вскричал Петушков. —
Вы сомневаетесь, как такая область могла стать нищей? Так я
вам скажу! — Но тут он вдруг спохватился и опасливо погля-
дел по сторонам. — Нет, я вам ничего не скажу! Иди-
те! Идите!
— Ваш город давно... э... под властью... э... фюрера? — по-
61
слышался вдруг голос из кювета, и оттуда приподнялся пожи-
лой человек в пенсне.
— Наш? — переспросил Тарас. — Четыре месяца.
— А-а! — загадочно усмехнулся человек в пенсне. — А мы
уже ровно год...
Тарас понял и опустился рядом со своей тачкой. Человек
в пенсне и парикмахер сочувственно смотрели на него.
— А вы куда идете? — спросил он глухо.
— К Дону, — ответил парикмахер. — Там еще должен
быть рай...
— Рай! Э... — усмехнулся человек в пенсне. — Мне доста-
точно и полного амбара.
— Рай! — закричал яростно Петушков. — Мне для моего
продукта обязательно нужен рай! На меньшем не помирюсь.
Тарасу было все равно, куда идти — к Днепру ли, к Дону.
Он вытащил тачку на дорогу и, подумав немного, зашагал на
восток. Теперь солнце было у него на затылке. Впереди мая-
чила верткая спина парикмахера, сзади тяжело дышал, сопел и
кашлял человек в пенсне, которого звали Петром Петровичем.
Вечер застал их в поле за Донцом.
— Здесь ночевать будем? — спросил парикмахер.
— Надо бы в село... — нерешительно сказал Тарас.
— В село? Э, нет. Туда нашему брату... э... бродяге, на ночь
хода нет... Запрет.
— Чей?
— Чей же? Их!
— Партизанов боятся... — шепотом произнес парикмахер и
тихо засмеялся.
На поле уже кое-где дымились костры тачечников, и, зави-
дев их мирный дымок, с дороги стали сворачивать люди. Выби-
рали себе место на поле, ставили тачку и валились подле нее
без сил.
Поле давно было вытоптано. В то жестокое лето через него
не раз перекатывались армии и народы. Повсюду были видны
следы боев и следы кочевий: сожженная трава, расщепленные
деревья, окопы, воронки, пепел, черные остатки костров...
Прокатились через это поле беженцы и рассеялись по лицу
земли. Только трупы павших лошадей у дороги остались да
следы повозок, глубокие и горькие, как морщины.
Прошли по этому полю армии, истоптали его, борясь, похо-
ронили покойников, подобрали раненых и прошли дальше, поля
этого не запомнив. Только раненые помнят: их кровь на этой
черной траве...
И вот раскинулся здесь теперь диковинный лагерь тачечни-
62
ков. Баба, сняв с себя ситцевую кофточку, стирает ее в воронке.
Вода ржавая. Говорят, от глинистой почвы. А может, и от кро-
ви? Дети спят в окопах. На остатках старых костров раздува-
ются новые. И уже ползет к небу горький сиротский дым... До-
горает закат невиданный, багрово-черный, словно впитал всю
кровь и все горе земли, пламя ее битв и дым ее костров. А с до-
роги приходят все новые и новые толпы людей с тачками. Уже
тесно на поле. Уже спят люди в кюветах. Жмутся один к дру-
гому. Из Харькова, из Полтавы, из Донбасса, из Запорожья.
Артемовцы с мешком соли на тачке, кременчугцы с краденным
на фабрике табаком, рубежане с банками краски. Словно весь
народ пошел кочевать за тачкой, искать хлеба. Хлеба!
«Украина ты моя! Украина! — горько покачал головой Та-
рас. — Бедолаги мы с тобой!»
Меж тем парикмахер раздул костер и теперь, любуясь, гля-
дел, как кучерявится и завивается пламя, словно то была луч-
шая прическа его работы.
Со всех сторон к огню потянулись руки. Человек в клетча-
том пальто и мягкой шляпе, сидевший в стороне, тоже неволь-
но потянулся к огню, но не подвинулся, не подошел.
— А вы, гражданин, откуда идете? — любезно крикнул
ему общительный парикмахер, как бы приглашая к огню и
к беседе.
— Простите... гм... — глухо отозвался человек в мягкой
шляпе. — Я на улице... гм... не разговариваю, — и уткнул лицо
в воротник пальто.
— Интеллигент, — обиженно сказал Тарасу Петушков. —
Интеллигент с высшим образованием! А коли ты интеллигент, —
крикнул он яростно, — так сиди дома, нечего на дорогу выхо-
дить.
— Простите... гм... — произнес человек в шляпе, — я вижу,
вы не поняли... Я — певец... Гм... Я должен горло беречь...
Здесь сыро...
Петушков расхохотался:
— Ну, голос надо было дома беречь!
— Мне выбирать не приходится, — кротко возразил актер.
— Да, выбирать не приходится, — вздохнул Петр Петро-
вич. — Если б мне два года назад приснился сон, что я, пожи-
лой человек, бухгалтер Востриков, стану... э... бродягой, — я
подумал бы: экой дурной сон! А вот... э... сбылся. Да вы под-
саживайтесь, подсаживайтесь! — крикнул он актеру. — Огонь
бесплатно!
— Благодарствуйте, — ответил тот, приподнимая шляпу, и
пересел ближе к огню.
63
— Что ж это вы так? — усмехаясь, спросил Тарас. — Го-
ворят, немцы артистов любят.
— Какая компания! — восхищенно воскликнул парик-
махер. — Какое общество собралось у нашего огонька! А, Петр
Петрович? И в хорошее время не каждый день соберешь такое
общество.
— Да... — мечтательно крякнул бухгалтер, — к этому об-
ществу да графинчик... с лимонной корочкой.
— С апельсинной... — коротко вставил актер.
— Зачем же с апельсинной? Общепринято с лимонной.
От дедов.
— Апельсины мягче. Иначе не могу... Простите... гм... голос.
Парикмахер подбросил веток в костер. Сырые, они корчи-
лись в огне, как клубок змей, и шипели.
— Яичница с помидорами, — сказал парикмахер, — вот мое
любимое блюдо, если угодно знать.
Ему никто не ответил. Он снова подбросил веток в огонь.
— А этот бурак можно варить, — послышался вдруг роб-
кий женский голос.
— Что? — обернулся парикмахер.
Бочком к огню, положив голову на свою тачку, сидела жен-
щина. Она повторила:
— Я говорю... вот бурак на поле... его можно варить.
— Позвольте, — всполошился актер, — но это кормовой бу-
рак. Это корм свиньям...
— Э, батенька! — возразил бухгалтер. — Чем же люди хуже
свиней? Ведь мы свинину едим?
— Ели, — поправил Тарас.
— Ну, ели! Значит...
— Только люди уж, видно, весь бурак повытаскали, — гру-
стно сказала женщина.
— А вот мы поищем! — воскликнул парикмахер и ринул-
ся в поле.
Он скоро вернулся, потный и всклокоченный.
— Да... — сказал он, выкладывая перед женщиной все, что
собрал. — Из-за бурака и то драка. Зверь стал народ.
— Голод...
— Ав чем же варить? — спросила женщина.
— Да, в чем же варить? Я и не подумал. — Парикмахер
беспомощно огляделся вокруг себя. Было темно, но от костров
падали наземь огненные пятна. — Э! Вот! — Он наклонился и
поднял что-то с земли. — Каска! — Он подал ее женщине. —
Вари в ней.
Женщина повертела каску и вдруг всхлипнула.
64
— Чго вы? — всполошились все.
— Пробитая... — она показала каску, и все увидели чер-
ную дырочку в звезде.
У костра стало тихо.
— Я другую найду! — нервно усмехнулся парикмахер и на-
чал шарить руками в траве.
Скоро бурак сварился. Тарас достал пол-лепешки, осталь-
ные — что у кого было.
— Смотрите! — удивленно сказал парикмахер. — Вкусный
бурак!
— Голод — лучший кулинар. Э-это известно... — засмеялся
Петр Петрович.
— Я не возражаю против голода! — вдруг взволнованно
сказал актер. — Артист должен быть немного голодным — ина-
че поет желудок, а должна петь душа. Но я не могу, когда лю-
ди жрут! — закричал он. — Чавкают! Я служил в харьков-
ской опере... Хорошо, пусть немцы. Я знаю немцев. У них был
Вагнер. Но это... это — не немцы! Нет! Не спорьте со мной!
Они заставляли меня петь у них на ужинах... и чавкали... и
кричали: «К черту Вагнера!» И требовали от меня песенок, ко-
торые поются у них в борделях, — он вдруг остановился, взял-
ся рукою за горло и зябко повел плечами. — Простите... гм...
я не должен волноваться. Голос. Должен беречь. Я еще наде-
юсь спеть Вагнера... Один раз в жизни... Когда... — он не до-
кончил, но все поняли и вздохнули.
— Вам сырые яйца надо глотать... — сочувственно сказал
парикмахер. — Каждый день сырые яйца... Я близкий к искус-
ству человек, я понимаю...
— Да, это хорошо... яйца... — расслабленно произнес актер.
— Мы найдем богатое село! — вдохновенно продолжал
парикмахер. — Мы найдем такое место, где еще есть яйца!..
И амбары, полные хлеба!.. И нас встретят как желанных го-
стей... и...
— Нет таких сел, Яков Иваныч, — покачал головой бух-
галтер.
— Есть! — закричал Петушков. — Должны быть! Для мо-
его продукта мне нужно село богатое, неразоренное, веселое...
— А что у вас за продукт? — спросил Тарас.
— О! У меня продукт психологический! — уклончиво отве-
тил парикмахер.
— Восемьдесят четыре картошки и сто семнадцать ложечек
муки, — вдруг тихо прошептала женщина.
— Что? — встрепенулись все и оглянулись на нее. Женщи-
на смутилась. Она не заметила, что произнесла это вслух.
5 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. I 05
— Нет, позвольте! — пристал к ней неугомонный Петуш-
ков. — Вы сказали что-то про картошку?
И он выпытал всю ее историю. У женщины — ее звали
Матреной — на шахте остались две девочки. Старшенькой —
десять, меньшенькой — пять лет. Она оставила им немного му-
ки и картошки, по счету. И приказала брать в день три карто-
фелины и класть в суп три ложечки муки. Старшенькая, Люба-
ша, поклялась, что не потратит больше. Теперь у них оста-
лось сто семнадцать ложечек муки и восемьдесят четыре кар-
тошки.
— А я еще и полпути не прошла, — вздохнула шахтерка.
— Да, и нас дома ждут голодные... — глухо сказал бухгал-
тер. — Сколько уж мы ходим, Яков Иваныч, с тобой...
— Так ведь не с пустыми руками ждут, с хлебом. Что мы
им без хлеба? Надо найти село богатое, неразоренное, чтоб об-
меняли мы свое барахло с пользой...
— Где же такое село найти? — вздохнул бухгалтер. —
И найдем ли?
— Найдем! — уверенно ответил парикмахер.
— Ну-ну!
И, переночевав подле тлеющего костра, они с рассветом все
вместе отправились искать землю неразоренную...
Поиски земли неразоренной... Никогда Тарас и помыслить не
мог, что наша земля так велика и бескрайна, что столько на
ней сел и станиц, хуторов в коричневом вишенье, одиноких лес-
ных избушек, столько дорог. И широкие, как бульвары, грейдер-
ные, с акациями в два ряда; и старые, травой заросшие чу-
мацкие шляхи; и новенькие, строгой профилировки, с кювета-
ми, полными воды; и горбатые проселки с навеки окаменевши-
ми колеями в грязи; и веселые, опушенные золотою соломою,
как казацкими лампасами, полевые дорожки; и бойкие, в рыт-
винах и ухабах, большаки, непроезжие в грязь; и робкие, пу-
таные степные тропки; и, как стрела тугие, прямые просеки
в лесу... Много дорог. По всем по ним прошли Тарас и его то-
варищи, а все еще не нашли земли неразоренной.
Неунывающий Петушков вел их и все сулил счастливую
землю впереди. Но не было этой земли на горизонте. Горели се-
ла, мычали угоняемые немцами стада, плакали бабы, качались
у дорог повешенные, их синие босые ноги не доставали травы.
И часто теперь к костру тачечников приходили искать при-
станища бабы с детьми из сожженных сел.
66
— Пустите погреться, люди добрые! Ничего у нас нема. Не-
ма хаты, нема добра. Одна душа осталась.
— Шестьдесят шесть картошек и девяносто девять ложечек
муки... — шептала Матрена, глядя на детей погорельцев.
Петушков теперь то и дело расспрашивал встречных тачеч-
ников про края, из которых они идут.
— Ну, как там, а? Меняют?..
— Да меняют... — неохотно отвечали люди, — Христа ра-
ди меняют... У самих ничего нет...
— То есть как нет? — удивлялся Петушков. — Куда же де-
лось?
— Куда, куда! Известно, куда девается... — и исчезали в до-
рожной пыли, безнадежно махнув рукой.
После таких разговоров было еще труднее идти и верить,
что есть на свете земля неразоренная.
— Нет ее, нет! — твердил Петр Петрович, но шел, как
и все...
— Должна быть! — кричал парикмахер. — Не могут же
фашисты такую жирную землю обглодать, как косточку...
— Фашисты все могут! — качал головой Тарас.
— Шестьдесят картошек и девяносто три ложечки муки, —
шептала, вздыхая, Матрена.
Дымил костер... Тлели старые, палые листья. И не было зем-
ли неразоренной.
Тарас почернел от пыли, похудел, стал совсем молчаливым.
Чем больше чужого горя видел он вокруг, тем меньшим каза-
лось свое. Ему было все равно, куда идти. Ему было все равно,
что есть — бураки, лесную ягоду, грибы, кору с деревьев. Спи-
на его сгорбилась над тачкой, кровавые мозоли на руках отвер-
дели. Он шел за одержимым мечтою Петушковым и сам
не знал, верит ли он, что есть земля неразоренная, или уже не
верит...
По ночам у костров Петушков вдохновенно рассказывал
о жирной, нетронутой земле, что ждет их впереди. Тарас мол-
чал, бухгалтер спорил. Актер сам загорался мечтой.
— Да, да!.. — говорил он. — Это прекрасно! — и с тревогой
заглядывал в глаза парикмахера. — Но дойдем ли, дойдем? —
Его пальто истрепалось в дороге, к нему пристали репей да
колючки, мягкая шляпа, в которой он спал, давно потеряла
форму. Он был худой и старый человек, небритый, с большим
кадыком: никто бы не узнал в нем знаменитого харьковского
баритона.
— Дойдем! — убежденно отвечал парикмахер. — За Доном
земля богатая. — И он принимался рассказывать об этой зем-
5*
67
ле, и чем дольше не было сел на их пути, тем Ярче и фанта-
стичнее были его рассказы.
— Таких сел нет и никогда не было! — спорил с ним бух-
галтер.
— Были, — защищал актер. — Мы давали концерт однаж-
ды, и я помню столы под вишнями... И горы душистого белого
хлеба. Кувшины с молоком. Золотистый мед в прозрачных ча-
шах... Яичница, как вечерний закат...
— Да, жили, жили! — вздыхал Тарас.
А Петр Петрович все никак не мог вспомнить, отчего он был
раньше недоволен жизнью.
— Определенно помню, — недоумевал он, — был я недово-
лен. А чем, отчего — хоть убей, не вспомню.
И никак не мог вспомнить, из-за чего не ладил со своим ди-
ректором.
— Я из-за него и не эвакуировался... Нет, говорю, не поеду!
Мне лучше с немцами жить, чем с вами, директор. А из-за че-
го ссорились? Э... не помню. Определенно помню: хам он был,
скотина. А теперь, доведись встретиться... э... расцеловал бы его,
хама! Честное слово, расцеловал бы!
— Да, жили, жили...
— Пятьдесят четыре картошки и восемьдесят семь ложечек
муки...
А земли неразоренной все не было.
Они вошли уже в донские степи. «Теперь скоро, скоро!» —
говорил Петушков. Он повеселел. Иногда, сгорбившись над тач-
кой, он свистел даже.
Они шли теперь по жирной, черной, доброй земле. По вече-
рам над нею поднимался такой густой и сытный пар, что Пе-
тушков уверял, будто его можно мазать на хлеб, как масло.
Но у них не было хлеба. Они, как воробьи, питались падали-
цей. Вокруг них на сотни верст осыпались и гнили пшеничные
поля, — тачечники собирали и ели гнилые зерна. «Теперь ско-
ро, скоро!» — уверял Петушков. Он положительно опьянел от
запахов жирной земли, клевера и гречишного меда. Он во всем
видел и угадывал приметы счастливой земли, как моряк в ту-
мане моря угадывает приметы близкого берега.
— Вишь какие станицы пошли! — говорил он. — Большие,
хозяйственные... — И он показывал на останки колхозных дво-
ров и тракторных станций, на веселые крыши под железом и
черепицей, на теплые, крытые скотные дворы. Его сму-
щало, правда, что не слышно тут ни рева стада, ни кудахтанья
птицы.
— Дальше, дальше все будет! — убеждал он. И все теперь
68
верили ему. Запах гречишного поля и гниющей пшеницы раз-
дувал их жадные ноздри...
На донских дорогах наши тачечники столкнулись с потоком
из России. Появились люди из Курска, из Белгорода, из воро-
нежских городов. Россия встретилась с Украиной, поставили ря-
дом тачки, сели, закурили цигарки из прошлогодней сухой тра-
вы, растертой тут же на кровавых от тачки ладонях.
— В большие станицы не ходите, — советовали они друг
другу, — там немецкие гарнизоны стоят... И достать ничего не
достанете, да еще и последнее немцы отымут.
- Да, уж после них ходить нечего... Аккуратно едят...
Как саранча...
— Ну, как у вас? — расспрашивал Тарас людей из Курска.
Те только рукой отмахивались в ответ:
— Да как и у вас! Похвастаться нечем...
— Лютуют?
— Об этом уж не будем говорить...
И Тарас задумался, толкая свою тачку: есть ли мера люд-
скому горю, есть ли сроки?
— Сорок восемь картошек и восемьдесят одна ложечка му-
ки, — тревожно шептала Матрена. — Боже ты мой, боже!..
А неразоренной земли все не было.
На другой день Петушков вывел их с большака на автомо-
бильную дорогу.
— Теперь скоро! — объявил он, словно ему было, как про-
року, дано видеть сквозь туманные дали. — Теперь скоро!
Они втащили свои тачки на крепкий, сухой, укатанный
грунт грейдера, и первое, что там увидели, была распростертая
женщина.
Она лежала у обочины, подле своей тачки, лицом вниз, на
запад...
— Мертвая! — удивленно сказал бухгалтер.
Они столпились над ней, растерянные и подавленные. Око-
ченевшие руки женщины цепко впились в куль зерна... Мешок
свалился с тачки и прорвался, из него высыпались наземь хлеб-
ные зерна, — казалось, мертвые руки женщины пытаются со-
брать их и собрать не могут.
— Не дошла!.. — тихо прошептала Матрена.
Осторожно, чтоб не задеть мертвую колесами, обошли тачеч-
ники труп и молча побрели дальше. И снова была перед ними
дорога, рыжая от пыли.
В эту ночь холодный дождь заставил их спрятаться в скир-
дах сена. К трем мокрым скирдам сбилось множество тачечни-
ков. Они облепили их жалким мушиным роем, забились в сено.
69
жались друг к другу, одинаково мокрые и дрожащие. Над скир-
дами стоял непрерывный кашель, хриплый, больной... Никто не
мог уснуть, А дождь падал и падал... Начиналась пора осенних
дождей, а все не было земли неразоренной...
И Петушков вдруг подумал: «А может, ее и нет вовсе? Од-
но мечтание?» Но сейчас же бросился к тачке: «Промокнет
продукт!» — и лег на тачку всем телом. А бухгалтер Петр Пет-
рович задыхался в кашле и думал: «Не дойду! Разве в мои го-
ды бродяжат?» Он давился кашлем и сплевывал густую, склиз-
кую мокроту. Всю ночь мерещилась Матрене мертвая женщина,
как лежала она, царапая окоченевшими пальцами землю, и все
пыталась собрать зерна, и не могла собрать... «А дома, поди,
как и у меня, голодные рты ждут. Теперь и не дождутся». Ак-
тер громко откашливался: «Гм! Гм!» Он хотел убедиться, что
есть еще у него голос. Он даже крикнул что-то хрипло, просту-
женно. А струйки все ползли по его телу. И всю ночь стояла
перед Тарасом мертвая женщина. Стояла во весь рост, протянув
к нему руки, как к судьбе. «Определи, Тарас, меру за мои му-
ки!» И он отвечал ей: «Такой меры, женщина, нет».
Утром дождь кончился, взошло солнце, на редкость молодое
и веселое. Петушков воспрянул духом.
— Я всю ночь не спал, думал, — торопливо сообщил он. —
И знаете, я нашел, отчего нам не везет!
Все молча смотрели на него.
— Мы все бьемся около больших дорог. Ну, ясно, тут —
немцы. После них нечего искать. А нам надо в глушь! — крик-
нул он. — В глушь! Куда нога не ступала!
Он говорил много и горячо, и ему опять поверили и пошли
за ним.
Они ушли с большой дороги и стали пробиваться напрямик,
к Дону. Петушков вел их. Одержимый лихорадкой мечты, сжи-
гающей его яростным пламенем, он торопил их, злился, кричал:
«В глушь! В глушь!» И они ползли за ним, опухшие, больные, —
спотыкались, падали, но ползли.
И вот однажды, в полдень, измученные тачечники вдруг
услышали то, чего уж давно не слышали: кричали петухи.
— Слушайте! — ликующе завопил Петушков и, подняв над
головой руку, замер.
Но все уж и без того услышали. И остановились. И тоже за-
мерли, не веря тому, что слышат.
Кричали петухи. Кричали так звонко, так весело, так неисто-
во, что на всех лицах невольно появилась теплая, застенчивая
улыбка, и каждый вдруг вспомнил самое лучшее, самое счаст-
ливое, что было в его жизни: кто детство, кто свадьбу, кто пер-
70
вую удачу. Городские люди, они вспоминали каждый свое. Пе-
тушков стоял на цыпочках, замерев от восторга, на его лице бы-
ли написаны счастье и гордость. Матрена сложила руки на гру-
ди, как перед молитвой. Актер снял шляпу. Так стояли они мол-
ча и благоговейно.
И вот из лесной чащи выплыла к ним счастливая земля.
Старые седые волы медленно тащили возы и глядели на мир
недоверчиво, исподлобья. И на возах вздыбились горы серебри-
стой капусты; тугие, как бубны, арбузы глухо гудели, ударяясь
друг о друга; из огромных мешков выпирала грудастая картош-
ка; помидоры сочились кровью; в клетках метались неистовые
петухи, солидно крякали утки; розовые поросята с тупым удив-
лением взирали на мир; хмурые мужики длинной хворостиной
сердито стегали волов; а подле возов медленно шагали немец-
кие солдаты и все жевали.
Обоз полз медленно и долго. Мимо тачечников всё плыли и
плыли высокие возы, проплывали коровы с печальными, покор-
ными глазами, бестарки с золотой пшеницей, хмурые мужики,
бабы с заплаканными глазами, жующие немцы... Проплывали
и исчезали вдали. Вот и последний воз скрылся в лесной чаще.
Прошла, прошумела и растаяла счастливая земля. Актер
медленно опустился на тачку и, уткнувшись в шляпу, за-
плакал.
— Как я их ненавижу! Как я их ненавижу! — сдавленным
шепотом произнес Петушков и сжал кулаки. — Я их и брить не
мог. Щеки брею — ничего. А как дойдет до горла...
— Тридцать три картошки и шестьдесят шесть ложечек му-
ки, — прошептала Матрена и заплакала. — Боже ж ты мой!
Больше никто ничего не сказал.
Матрена вдруг встала, вытерла рукавом глаза и низко по-
клонилась Петушкову, потом остальным.
— Спасибо вам, товарищи, за компанию, за доброту вашу.
Низкое спасибо!
— Ты что? — испуганно спросил ее Петушков.
— Нельзя мне! — строго сказала Матрена. — Назад пойду.
Мои последний запас едят.
— А... а хлеб как же? Что ж привезешь домой?
— Уж как есть. Обменяю где-нибудь или выпрошу за ради
Христа.
— Ну, иди! — тихо сказал Петушков и нерешительно обвел
глазами спутников. — А мы еще пойдем... немного...
Матрена взялась за тачку и вытащила ее на дорогу.
— Может, покойникам хлеб привезу... — сказала она, —
а все идти надо.
71
— Прощай, Матрена! — негромко сказал Тарас. — Тебе на-
до дойти.
— Авось дойду! — вздохнула шахтерка.
Тачечники долго смотрели ей вслед. Вот она скрылась...
— Ну-с! — как можно веселее сказал парикмахер и вдруг
увидел лицо актера. Тот сидел, закрыв глаза; дряблый подборо-
док его отвис и дрожал мелко и часто.
«А он не дойдет! — испуганно подумал парикмахер. — Он
никуда не дойдет».
— Вам что, плохо? — сочувственно спросил он, осторожно
трогая актера за плечо.
— А? Да... Извините... Ослаб! — сознался актер. Он по-
пытался, как всегда, улыбнуться, но улыбка не вышла. Он ви-
новато развел руками. — Вот ведь подлость какая! А? Изви-
ните...
Он извинялся за свою немощность, а Петушков вдруг в пер-
вый раз почувствовал свою вину перед ним и перед всеми.
♦Что же я тащу их, старых людей, неведомо куда? Может, и
нет на свете неразоренных сел?»
«А какая хорошая мечта была? Красивая!» — пожалел он
и, вздохнув, сказал:
— Ну что ж! Зайдем в ближнее село. Поглядим!
Ближнее село оказалось большой полупустой станицей. Мно-
го хат было заколочено досками, крест-накрест, еще больше
стояло без крыш и дверей, словно лежали среди села трупы
непогребенных.
Парикмахер выбрал хату побогаче и постучал в окошко. Вы-
глянула женщина с добрым и больным лицом. Увидев тачечни-
ков, она грустно покачала головою.
— Войти можно? вежливо спросил парикмахер.
— Та можно! — ответила женщина и отперла калитку.
Они вкатили свои тачки в широкий и пустой двор, весь усы-
панный желтой листвой, как ковром.
— Ну вот! — весело сказал парикмахер. — Принимай куп-
цов, хозяйка!
— Купцы пришли, а покупателей черт ма! — грустно отве-
тила баба.
— Нет, ты товар погляди, товар! — закричал Петушков. —
Ну, давайте! — и обернулся на актера. Тот обессиленно опу-
стился на тачку.
— Что же вы? — шепотом спросил его парикмахер. — Да-
вайте!
Актер только безнадежно махнул рукой в ответ.
72
— Ну, давайте тогда я... покажу ваше... — Петушков загля-
нул в тачку актера и вытащил оттуда узлы.
— Напрасно развязывать будете, беспокоиться, — сказала
7 сенщина. — Ничего у нас нет, извините.
— Нет, вы поглядите, поглядите! — не унимался Петушков
и, развязав узел, широким жестом распахнул перед женщиной
нее богатство его. Тут были костюмы актера, добротные, щеголь-
ские, сразу вызывавшие в памяти всех то далекое, довоенное
время, когда и они, тачечники, как люди, ходили в концерты,
покупали обновки, обсуждали с портным покрой костюма, как
судьбы мира.
— Богато ходили! Чисто! — почтительно сказала женщина
и с уважением пощупала сукно костюма.
— Это мой концертный фрак... — слабым голосом произнес
актер и отвернулся.
— Вы знаете, кто это? — прошептал Петушков, наклоняясь
к казачке. — Это артист! Его весь мир знает. Он сам эти ко-
стюмы носил. Ведь это только ценить надо.
— Сочувствую, — сказала женщина. — Всею душой сочув-
ствую... — Она с грустью посмотрела на костюмы и опять по-
щупала сукно. — Только нет у нас ничего, поверьте! Все за-
брали...
Актер дрожал теперь, точно в ознобе. Он поднял воротник
пальто и втянул плечи. Но его трясло и шатало от слабости,
старости и голода. Подбородок теперь прыгал, и актер никак не
мог совладать с ним.
Казачка испуганно посмотрела на него.
— Больны они? — спросила она шепотом.
Петушков только горько махнул рукой в ответ.
Женщина вдруг метнулась в хату и тотчас же вышла отту-
да, неся каравай хлеба, кувшин и тарелку с тоненько нарезан-
ными ломтиками сала. Она поставила все это перед актером. Тот
испуганно отпрянул.
— Кушайте, будьте добры! — поклонилась ему казачка. —
Не побрезгуйте. Корову взяли, так что только коза... уж изви-
ните...
— Нет, нет! — замахал на нее руками актер. — Я не могу
даром... Что вы?
— А денег я не возьму... — тихо сказала казачка.
Петушков жадно взглянул на еду. Давно, давно не
ели они печеного хлеба. Он проглотил слюну и подошел
к актеру.
— Ешьте! — убежденно сказал он. — Ничего! Ешьте!
На лице актера проступили багровые пятна.
73
— Но как же!.. — прошептал он. — Я — артист... Меня зна-
ют... Я горд... Я не могу милостыню... Спасибо, но...
Он взглянул на женщину. Она стояла перед ним, низко опу-
стив голову, и теребила руками фартук.
Актер медленно поднялся с тачки, снял шляпу, посмотрел
куда-то вверх, в сизое холодное осеннее небо, прижал шляпу
к груди — и вдруг запел. Из его горла вырвались слабые, хрип-
лые, больные звуки, но он не заметил этого и продолжал петь.
И Тарас с удивлением увидел, как на его глазах молодеет чело-
век и голос начинает крепнуть, вот уже звенит металлом. А мо-
жет, только показалось ему? Казачка благоговейно замерла на
месте и, сложив на груди руки, смотрела прямо в лицо актера,
не мигая. У плетня стали собираться соседи — мужчины и ба-
бы. Протискивались во двор. Бабы уже плакали, дивчата выти-
рали глаза косынками, старики опустили головы на палки и
сняли шапки... Актер все пел, протянув перед собой шляпу,
арии и песни — все подряд. Он благодарил казачку. И не за
вдовий хлеб ее — за добрую душу. Он всех благодарил своею
песней. Всех, кто слушал его, старого, больного русского артиста,
кто прощал ему простуженное горло и вместе с ним плакал над
его песнями, как только русские люди умеют плакать...
Он кончил и обессиленно опустился на тачку. Все молчали.
Только бабы все еще всхлипывали и вытирали глаза углами ко-
сынок.
Из толпы вдруг выступил старый дед и строго посмотрел
на всех.
— Этот человек кто? — спросил он, ткнув пальцем в сторо-
ну актера. Потом укоризненно покачал головой. — Этот чело-
век, граждане, артист. Вот кто этот человек. Не похвалит нас
наша власть, если мы такого человека не сберегем. Так я гово-
рю, га? — Он снова строго посмотрел на односельчан, потом
обернулся к актеру: — Вы у нас оставайтесь, прошу я вас. Ес-
ли сила есть, еще споете, а мы поплачем. А нет — живите
так... Га?
— Живите! — сказала актеру хозяйка-казачка...
— Ну-с? — спросил Петр Петрович, когда, простившись с ак-
тером, тачечники вышли из села. — Ну-с, а мы? Может, э... по
дворам пойдем? А? С рукой протянутой? — Он посмотрел на
Петушкова.
Парикмахер вдруг озлился.
— Мне что? — закричал он тонким, петушиным фальце-
том. — Я из-за кого стараюсь? Мой продукт в любом селе ба-
74
бы с руками оторвут. И, уж будьте уверены, полной мерой за-
платят...
— Что ж это за продукт? — недоверчиво спросил Тарас.
Парикмахер тихонько засмеялся и подмигнул всем.
— Пудра, — шепотом сказал он, — пудра, если угодно
знать.
— Пудра? — оторопел Тарас.
— Что? А? Хитро пущено? — ликовал Петушков. — А-а?
То-то! Психологический продукт! Вы скажете: война. А я вам
отвечу: женщина. Женщина всегда остается женщиной, ей все-
гда пудра нужна. — Он нежно поглядел на свою тачку. —
С руками оторвут.
— Да-а... — сказал бухгалтер. — Продукт — первый сорт.
Только... э... куда же дальше идти? Дальше... э... некуда.
Действительно, дальше было некуда. Они всю землю прошли
от Днепра до Дона, — не было неразоренных сел. Дальше начи-
налась обожженная прифронтовая полоса. Идти было некуда.
Теперь и Петушков понял это. Но он еще не хотел расста-
ваться с мечтой.
— К вечеру, — загадочно сказал он, — мы, наконец, придем.
Попутчики недоверчиво посмотрели на него, но пошли. К ве-
черу они вошли в станицу. Она была, как и сотни других остав-
шихся позади, такая же полувымершая, сонная, пустая, с тоск-
миво нахохлившимися избами, с мокрой соломой на крыше,
<• тощими дымками из труб, но Петушков сделал вид, что это и
• ( ть то, чего они искали.
- Ну, вот! — ликующе закричал он, украдкой погляды-
вая па попутчиков. — Вот оно, вот оно, то самое!
Они притворились, что верят и его словам и его радости.
Только бы уж конец, дальше идти некуда.
— А ну, налетай, налетай! — весело закричал Петушков ба-
бам у колхозного двора. — Прошу внимания. Имею предложить
красным девушкам, а также молодайкам секрет красоты и веч-
ной молодости. Вот! — ловко выхватил он из тачки свой ме-
шок. — А ну, налетай.
Его сразу же окружили девки и бабы, радуясь веселому че-
ловеку.
— Что это, что? — заверещали они.
— Это — пудра! — во всю силу своих легких крикнул Пе-
тушков.
Стало тихо.
Молодая простоволосая казачка, ближе всех стоявшая к Пе-
тушкову, недоверчиво покосилась на его мешочек.
— Пудра?
75
— Лебяжий пух! — ответил Петушков.
— Это что ж? — тихо спросила казачка. — В надсмешку?
— Нет, почему же? — растерялся парикмахер. — Я всей
душой...
— Над вдовьим горем нашим надсмеяться пришел? — пока-
чала головой казачка. — Ай-яй-яй-яй, стыдно тебе, пожилой ты
человек!
— Нет, ты скажи, для кого нам пудриться? — зло закрича-
ла пожилая баба и рванула с головы платок. — И без пудры
поседели от горя нашего!
Теперь зашумели все:
— Ты мужиков наших верни, а тогда — пудру...
— Ты нам прежнюю жизнь верни!
— Для кого нам пудриться, для немцев?
Они подступали к нему, яростные, беспощадные, как потре-
воженные осы, — он горе их разбередил. Петушков отмахивал-
ся от них обеими руками и бормотал.
— В городе нарасхват брали...
— Шлюхи брали! — закричала простоволосая казачка. —
А мы закон знаем, бесстыдник ты, срамник.
— Сам пудрись! А у нас — радости нет!
Тарас и бухгалтер подхватили парикмахера и чуть не на ру-
ках вынесли его из толпы.
Вслед им полетели комья грязи и глины...
— Так! — приговаривал Тарас, когда комок шлепнулся подле
них. — Правильно, бабы! Грязью нас, грязью! Мы вам грязь
принесли, и вы нас — грязью. Так!
Петушков, согнувшись, брел за своей тачкой...
— Ну-с! — как всегда насмешливо, начал Петр Петрович,
но, взглянув на Петушкова, только рукой махнул.
Ночевали на большой дороге...
Где-то, словно дальний гром, гремели орудия. Тарас снял
шапку, прислушался. По его лицу прошло легкое, счастливое
облачко...
— Хоть голос услышал, — сказал он. — Вот и недаром шел.
Какой-то человек, неподалеку от него, негромко говорил
людям:
— А вы слухам веры не давайте. Сталинград как стоял, так
и стоит, и стоять будет.
— А вам откуда известно? — спросил ехидный голос из
темноты.
— А что знаю, то говорю, — спокойно ответил человек, и
Тарас стал прислушиваться к его голосу. — У немцев под Ста-
линградом неустойка вышла. Крепок орешек, не по зубам!
76
Тарас обернулся к Петру Петровичу и тихо попросил его:
— Тому человеку, что говорит, скажите — пусть ко мне
подойдет.
Петр Петрович удивленно взглянул на Тараса.
— Убедительно прошу! — тихо, но взволнованно прибавил
Тарас.
Бухгалтер пошел и сейчас ясе вернулся с тем, кого звал Та-
рас. В темноте лица его не было видно.
— Кто меня звал? — сказал человек в темноту. — Зачем?
— Я звал, — негромко ответил Тарас. — Здравствуй,
Степан.
— А-а! — с секунду длилось молчание. Потом человек ска-
зал тоже негромко: — Здравствуйте, батя!
Это был старший сын Тараса, Степан.
6
Да, это был старший сын Тараса, Степан.
— Ну, здравствуй, отец! — снова удивленно повторил он. —
Что же ты тут делаешь... на дороге?
— Ищу землю неразоренную, — усмехнулся Тарас в усы.
— А! И не нашел?
— Нет! Отчаялся.
— Да-да... А неразоренная земля недалеко... За Волгой.
— Недалеко, а ходу туда нет.
Они сели в сторонке от людей — Тарас на пень, Степан пря-
мо так, на траву.
— Про тебя не спрашиваю, — сказал Тарас. — Я зем-
лю неразоренную ищу, а ты тут, гляжу, души неразоренные
ищешь?
— Да, — засмеялся Степан. — Пожалуй, что так.
— И находишь?
— Много.
— Много? — недоверчиво протянул отец. — Я не встречал...
— Значит, плохо ищешь...
— Я и не ищу! — отмахнулся старик. — Каждый по своей
совести живет. Я про свою душу знаю, а что до чужой — мне
дела нет.
— Вот оно и выходит: причина вся — все мы в одиночку
чистые...
Тарас не ответил. Они помолчали немного.
— А я тебя в армии считал, — сказал отец. — А ты, вы-
ходит, вот где?..
77
— Да... Так вышло...
— А мне говорил: в армию иду!
— Ну, отец, всего сказать нельзя было... — пожал плечами
Степан.
— Это отчего ж? — хмуро спросил старик.
— Да ведь дело-то мое... — ответил Степан, оглядываясь, —
секретное... партийное... Так вдруг и не расскажешь!
— Ав этом деле беспартийных нет! — сердито проворчал
старик. — Мог и сказать. Не чужому. Теперь все партийные!
Немцы выучили...
- Да, — засмеялся сын. — Теперь я бы сам сказал... И ме-
ня кой-чему выучили...
— Ну, а Валя где? Эвакуирована?
— Нет... Здесь...
— Где здесь? — удивился старик»
— Ну, вообще здесь... Тоже, как и я, ходит, — он наклонил-
ся ближе и прошептал: — Она сейчас там... на неразоренной
земле... У наших... Я ей навстречу иду... Должны встре-
титься.
— Скажи-ка! — протянул Тарас. — Вот те и Валя! Так
ведь она ж... женщина!
— Вот, как видишь!
— И не молоденькая!
— Я ей сам говорил... Вот тоже, как и ты, ответила: теперь
беспартийных нет. Так и ходит.
— Ходит! — воскликнул Тарас и ударил себя по коленям. —
А? Скажи пожалуйста. А мне хоть бы слово, хоть намек... су-
кины вы дети! Не прощу!
Степан усмехнулся, ничего не сказал.
— Что ж ты про сына не спросишь? — проворчал старик. —
И отца забыл и сына? Вот вы какие...
— Да я знаю о нем... немного... Жив ведь Ленька, здоров?
— Ну, здоров, — ответил Тарас и вдруг спохватился: — По-
стой, постой. Да ты от кого знаешь?
— Ну, от Насти... — неохотно выдавил сын. — Пишет она
мне... иногда... Люди приносят...
— Та-ак... — горько покачал головой Тарас. — Заговорщи-
ки! Ну, Степан, вовек я тебе этого не прощу. Не прощу, нет.
А Настю — приду — выпорю.
— Так ведь я ж свою ошибку признал, — засмеялся сын. —
Видишь вот, не таюсь.
— Не таюсь! Еще бы от родного отца таиться. Да кто тебя
человеком сделал, а? Да я, если хочешь знать, я тебя в боль-
шевики вывел!
78
— Тсс!
— Верно ведь? — шепотом спросил все еще злой Тарас.
— Верно, отец, верно. Все верно!
— Нет мне от сынов радости, чертовы вы дети! — провор-
чал он, не унимаясь. — Один в плен попал, еле выдрался. Дру-
гой от отца таится. От третьего вестей нет. Один я, как пень,
старый дурак, хожу по свету.
Он снова посмотрел на сына. В темноте было смутно видно
его лицо, только глаза блестели.
— Ну, давай! — дрогнувшим голосом сказал старик. — Да-
вай, как люди, поцелуемся хоть. — Он обнял голову сына, при-
влек к себе и прошептал прямо в ухо: — Спасибо, сын! Спаси-
бо, что не обманул... Я на тебя надеялся больше, чем на всех...
Спасибо! — И он поцеловал его, потом легонько оттолкнул и
добродушно проворчал: — Эть, бородатый какой! Только по го-
лосу тебя и признал. Голос — мой. Ну, пойдем! — сказал он,
подымаясь. — Покажу я тебе моих попутчиков.
Они подошли к костру, и Тарас представил Степана.
— Вот. Земляка встретил.
— А-а! — равнодушно отозвался Петр Петрович. — Ну, са-
дитесь, грейтесь!
Петушков скользнул по лицу Степана неопределенным взором
и тотчас же забыл о нем. Охватив голову руками, он раскачи-
вался над огнем, вздыхал, бормотал что-то...
— Вы что, больны? — вежливо спросил Степан.
- А? Да, да... Больной... больной я... — пробормотал па-
рикмахер. — Старый, маленький, глупый человек... Это я... По-
жалуйста... И мне ничего не надо на земле. Ничего... Только
гранату. Одну гранату. Больше я ничего не скажу.
Степан усмехнулся. Все разговоры на большой дороге кон-
чались тоской по гранате, это он отлично знал. Он за то и любил
большую дорогу, что люди здесь разговаривали вольно, не таясь,
не то что в городах и селах, где глядят на незнакомого челове-
ка недоверчиво и заранее боятся и того, что он скажет, и того,
о чем он умолчит.
На большой дороге всегда говорят о гранатах, и Степан не
раз думал, что если б каждое ненавидящее Гитлера русское
сердце швырнуло бы во врага одну гранату — только одну, —
от немецкой армии мокрого места не осталось бы. Но голая не-
нависть не швыряет гранат, это он тоже знал. Гранаты кидает
мужество.
Степан лежал сейчас у костра, глядел на огонь, а пе-
ред ним, шумя, проходили все эти месяцы борьбы и хождения
по мукам.
79
Хождение по мукам? Нет, так будет неправильно сказано.
Были, были муки. И сомнения были, холодные, колючие. И бы-
вало, схватывало за горло отчаяние. Все было! Но зато и мину-
ты восторга, необыкновенного, полного счастья, когда вдруг где-
нибудь на дороге, во мраке, встретишь незнакомого, но родного
человека, и он распахнет перед тобой, доверясь, все богатство
своей души, непокоренной, красивой русской души, и спросит:
«Как же быть, товарищ? Научи, что делать?» — и ты вложишь
оружие в его тоскующие руки. Нет, не хождение по мукам. Ста-
рик отец хорошо сказал: «поиски душ неразоренных». Да, по-
иски...
Когда в июле стояли они с женой на дороге и мимо них,
окутанные пылью, проходили на восток последние обозы, он
вдруг почувствовал на минуту — но долгой была эта минута, —
как у него из-под ног медленно и неотвратимо уползает земля...
— Валя! — сказал он, не глядя на жену. — Тебе еще не
поздно! А?..
Она тихо засмеялась.
— Отчего вы все, мужья, такие? Ей-богу, хуже матери. Мать
благословила бы...
А он чувствовал, как уползает, уползает из-под ног земля,
на которой было так легко и привычно жить.
— Ты бы уехала, Валя, а? И без тебя все сделается.
— А я не хочу, чтоб без меня, — сказала она, хмурясь. —
Сейчас беспартийных нет...
Он обнял жену за плечи, погладил ее седеющие волосы. По-
следние обозы проходили на восток и пропадали в пыли...
В тот же вечер Степан и Валя Яценко ушли в подполье;
это было как переселение в другой мир. Степану оно далось ку-
да труднее, чем Вале.
Он не сразу осознал, что произошло. Еще вчера ходил он,
Степан Яценко, по земле плотно, уверенно, властно — сегодня
должен красться тайком. По своей земле!
Эта земля... Он знал ее всю, на сотни верст вокруг, ее мор-
щины, ее складки и рубцы, ее видные всем богатства и извест-
ные только ему одному болезни и нужды... Он ставил на ней
города, прорубал новые шахты, он планировал, где и что ро-
жать полям, и стоял дад ними нежный, как муж, и забот-
ливый, как строитель. И за это облекла его она властью над
собой и над людьми, живущими на ней, и нарекла хозяином.
Он был беспокойным и строгим хозяином. Он любил во все
80
iiходить сам. Он ничего не прощал ни себе, ни людям. Часто
останавливал он машину ночью на дороге, вылезал из нее и
кричал: «Не так пашете! Не так мост кладете! Не так гатите
гать! Сделайте так и так. При мне! Чтоб я видел». И люди не
спрашивали, по какому праву приказывает им этот незнакомый
грузный человек. От его большого, могучего тела исходил ток
власти. В его голосе, густом и сильном, была власть. В его гла-
зах, цепких, острых, горячих, была власть. И люди послушно
ей покорялись.
А сейчас Степану надо согнуть свое большое тело. Надо
стать незаметным. Научиться говорить шепотом. Молчать, хо-
тя б душа твоя кричала и плакала. Потушить глаза, спрятать
в покорном теле свою непокорную душу.
Один только Степан знает, каких трудов и мук ему это
стоило. Да Валя знает. Никогда, за долгие годы семейной жиз-
ни, не были они так близки, как сейчас. Валя все видела, все
понимала.
— С чего же мы начнем, Валя? — спросил он в первый же
день их подпольной жизни. Спросил невзначай, небрежно, слов-
но и не ее, а самого себя вслух, а она услышала и поняла:
растерялся Степан, не знает... мучится...
Да, растерялся...
Раньше он всегда знал, с чего надо начинать, как запустить
в ход большую, громоздкую машину своего аппарата. И день и
ночь дрожал, фыркал у подъезда мотор запыленного, забрызган-
ного грязью «голубого экспресса». Трепетали барышни на теле-
фонной станции. Сотни людей были под руками, ждали прика-
заний.
А сейчас Степан был один. Он да Валя. Маленькая, худень-
кая женщина. Да где-то там, во мраке ночи, еще десяток таких,
как он, сидят, забившись в щели, ждут: придет человек, который
скажет, как начинать дело. Они не знают, кто этот человек.
Они знают только: он должен прийти.
Этот человек он — Степан.
Против него — враг сильный и беспощадный. У него, а не
у Степана власть. У него, а не у Степана земля. У него, а не
у Степана армия.
— Вот что, Валя, — нерешительно сказал он, — пожалуй,
поступим так... Ты оставайся тут... как центр... А я пойду
к людям.
— Ну что ж! — сказала она, внимательно на него глядя. —
Иди. Это правильно.
Они просидели до утра, рядышком, словно это была их пер-
вая ночь. Но о любви они не говорили. Они вообще говорили
6 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
81
мало, но каждый знал, о чем думает, и о чем молчит другой,
и о чем старается не думать. Из слов, сказанных в эту ночь,
немногое уцелело в памяти Степана, — да и не было их, значи-
тельных слов! — но навеки запомнилась рука Вали, теплая и
покойная; как лежала эта рука на его плече, и успокаивала,
и ободряла, и благословляла: иди.
Утром он пошел, а она осталась здесь, на хуторе, у своих
стариков. Прощаясь, он сказал ей:
— К тебе тут люди будут приходить... Так ты принимай их...
говори...
— Хорошо, — сказала она.
Все это он сказал ей и ночью раз десять.
Он потоптался еще на пороге.
— Ну, прощай, хозяйка!
— Иди!
Он пошел, не оглядываясь. Но, и не оглядываясь, знал он:
подняв руку, стоит жена на пороге. Он шел и думал об этой
руке.
Ему не надо было спрашивать дороги — он шел по своей
земле. Никогда не покидал ее. Был с ней и в пиры и в страду.
Вот он с ней в дни ее горя. Больше не был он ей хозяином —
что ж, остался ей верным сыном.
И земля отвечала ему теплой и тихой лаской. Словно вздох,
подымался над ней утренний туман и таял, и тогда открылась
перед Степаном вся степь без конца и без края. И звенела она,
и пела, и ластилась к его ногам. А он шел через серебристые
ковыли и жадно вдыхал ее запахи, густые, тягучие, жаркие.
Горькая полынь смешивалась с медовым клевером, кладбищен-
ский чабреп с нежной мятою, запах жирной, черной сырой зем-
ли с знойным дыханием степного ветра. А на горизонте синели
далекие острые конусы глеевых гор, оттуда приходил запах
тлеющего угля. Все детство в нем, в этом запахе, вся жизнь
в нем — для человека, рожденного на дымной донецкой зем-
ле. Она и в горе хороша, родная земля! В горе ее бережнее
любишь.
— Хальт! Хальт!
Степан остановился.
К нему подошли два немца.
— Где ишель?
— С окопов иду... Окопы рыл... — ответил он.
— Папир?
Он протянул бумаги. У него были хорошие, надежные справ-
ки. Он не боялся патрулей. Немцы стали вертеть бумажки. Сте-
пан молча ждал: «Вот они, немцы!»
82
— Сапоги! — сказал вдруг немец.
Степан не понял.
— Эй! Кидай! — нетерпеливо закричал солдат.
Степан снял сапоги. Немец, тот, что был побольше, приме-
рил их. Они были чуть великоваты ему, но он радостно сказал:
«Гут!» — и похлопал рукой по голенищам.
«Вот так они и в землю нашу влезли, как в мои сапоги, —
нахально! — с горечью подумал Степан и сжал кулак. — Схва-
тить вот этого за горло и задушить. Хоть одного из них! Хоть
этого!»
Но тут он вспомнил Валину руку и словно почувствовал на
своем плече ее теплые, покойные пальЦы. Он сгорбился и по-
шел. Немцы подозрительно смотрели ему вслед. Ему еще надо
учиться ходить.
К концу третьего дня он пришел, наконец, на шахту Сверд-
лова — в первый пункт своего маршрута. Он пошел по посел-
ку — здесь его знали. На площади на него вдруг упала огром-
ная, мрачная тень виселицы. Он невольно вскрикнул и поднял
глаза. На виселице стыли трупы, и среди них человек, к кото-
рому он пришел: Вася Пчелинцев, кучерявый комсомольский
вожак.
— А давайте-ка споем, товарищи, — говорил он, бывало, на
заседаниях, когда все осовело клевали носом от усталости, а во-
рох дел все не иссякал. — Ведь как это говорится: «Песня стро-
ить и заседать помогает». Ну? — и, не обращая внимания на
неодобрительные взгляды солидных товарищей, первый подымал
песню.
Вот он висит, кучерявый Вася Пчелинцев, скорчившийся, си-
ний, не похожий на себя...
— Как он попался? — спросил Степан у старика Пчелин-
цева, которого тем же вечером нашел.
— Выдали... — глухо ответил старик.
— Кто выдал?
— Предполагаю, Филиков.
— Как, Филиков? — чуть не закричал Степан.
— Больше некому. Филиков у них теперь служит.
— У немцев? Филиков?
Степану показалось, что покачнулся мир... Филиков! Пред-
шахткома! Еще бородка у него лопаточкой. Когда, бывало, Вася
запевал, Филиков первый подтягивал добродушным, дребезжа-
щим баском. Вот Пчелинцев висит, а Филиков служит фаши-
стам...
Это была первая виселица, которую видел Степан, и первая
измена, о которой он слышал. Потом их было много. На всем
С*
83
пути качались на виселицах его товарищи, глядели на него стек-
лянными глазами...
— Запомни, Степан, запомни, — скрипели виселицы. —
Помстись!
«Запомню, — отвечал он в душе своей. — И лица и име-
на... запомню».
Ему рассказывали об изменниках, о тех, кто отрекся от пар-
тии и народа, предал товарищей, пошел служить фашисту... Он
хмурил брови и переспрашивал:
— Как фамилия? — и повторял имя про себя. — Запомню!
— Вы машинистку у нас в исполкоме помните? Клаву Пря-
хину?
Он напрягал память, морщил лоб. Вспоминалось что-то ти-
хое, безответное... Действительно, когда приезжал он в этот ис-
полком, какая-то девица была... Он слышал, как она стучит на
своем ундервуде. Голоса ее он не слышал никогда.
— Когда ее вешали, — рассказывали ему, — она кри-
чала: «Не убить, черные вы гады, нашей правды. Народ бес-
смертен! »
— Клава Пряхина? — удивленно шептал Степан. А он и
вспомнить ее не может.
— А Никита Богатырев...
— Что, что Никита? — беспокойно спросил он. Никиту он
знал. Огромный, в сером пыльнике с балахоном, в сапогах, от
которых всегда пахло дегтем, он, бывало, шумел в кабинете
Степана: «Не боюсь я тебя, секретарь, никого не боюсь! А как
правду-матку резал, так и буду резать». Степан предполагал по-
ставить Никиту командиром партизанского отряда.
— Когда Никиту притащили в гестапо, — рассказывал, про-
тирая очки, сутуловатый Устин Михалыч, завучетом райкома, —
он по полу ползал, офицеру сапоги целовал, плакал...
— Никита?!
Значит, плохо ты людей знал, Степан Яценко. А ведь жил
с ними, ел, пил, работал... И повадки их знал, и характеры, и
капризы, и кто какой любит табак. А главного в них не знал —
души их. А может быть, они и сами про себя главного не зна-
ли? Клава считала себя робкой тихоней, а Никита Богатырев —
бесстрашным бойцом. Он нашей власти не боялся — ее бояться
нечего! — а перед врагом задрожал. А Клава боялась предсе-
дательского взгляда а врага не испугалась, плюнула ему
в лицо...
— Великая людям проверка идет! — качал головой Устин
Михалыч. — Великая огнем очистка.
— Что Цыпляков? — спросил Степан.
84
— Про Цыплякова не знаю! — осторожно сказал Устин Ми-
халыч. — Цыпляков особо живет.
— К тебе не ходит?
— Он ни к кому не ходит... Запершись сидит...
В тот же вечер Степан пошел к Цыплякову и долго стучал-
ся в его ставни и двери.
— Кто? Кто? — испуганно спрашивал Цыпляков через
дверь.
— Я это. Я! Отвори!
— Кто я? Я никого не знаю.
— Да это я, Степан.
— Какой Степан? Никакого Степана не знаю! Уходите!
— Да отвори! — яростно прохрипел Степан и услышал, как
испуганно звякнули и упали запоры.
— Ты? Это ты! — попятился Цыпляков, увидев его, и све-
ча в его руках задрожала...
Степан медленно прошел в комнату.
— Что же неласково встречаешь? — горько усмехаясь, спро-
сил он. — Гостю не рад?
— Ты зачем?.. Ты зачем же пришел? — простонал Цыпля-
ков, хватаясь за голову.
— По твою душу пришел, Матвей, — сурово сказал Сте-
пан. — По твою душу. Есть еще у тебя душа?
— Ничего нет, ничего нет!.. — истерически закричал Цып-
ляков и, повалившись на диван, заплакал.
Степан брезгливо поморщился.
— Что ж ты плачешь, Матвей? Я уйду.
— Да, да... Уходи, прошу тебя... — заметался Цыпляков. —
Все погибло, сам видишь. Корнакова повесили... Бондаренко за-
мучили... А я Корнакову говорил, говорил: сила солому ломит.
Что прячешься? Иди, иди в гестапо! Объявись. Простят. И тебе,
Степан, скажу, — бормотал он, — как другу... Потому что люб-
лю тебя... Кто к ним сам приходит своею волей и становится на
учет, того они не трогают... Я тоже стал... Партбилет зарыл,
а сам стал... на учет... И ты зарой, прошу тебя... немедленно...
Спасайся, Степан!
— Постой, постой! — гадливо оттолкнул его Степан. — А за-
чем же ты партбилет зарыл? Уж раз отрекся, так порви, порви
его, сожги...
Цыпляков опустил голову.
— А-а! — зло расхохотался Степан. — Смотрите! Да ты и
нам и немцам не веришь. Не веришь, что устоят они на на-
шей земле! Так кому же ты веришь, Каин?
85
— А кому верить? Кому верить? — взвизгнул Цыпляков. —
Наша армия отступает. Где она? За Доном? Немцы вешают.
А народ молчит. Ну, перевешают, перевешают всех нас, а поль-
зы что? А я жить хочу! — вскрикнул он и вцепился в плечо
Степана, жарко дыша ему в лицо. — Ведь я никого не выдал,
не изменил... — умоляюще шептал он, ища глаз Степана. —
И служить я у них не буду... Я хочу только, пойми меня, пере-
жить! Пережить, переждать.
— Подлюка! — ударил его кулаком в грудь Степан. Цып-
ляков упал на диван. — Чего переждать? A-а! Дождаться, пока
наши вернутся? И тогда ты отроешь партбилет, грязцу с него
огородную счистишь и выйдешь вместо нас, повешенных, встре-
чать Красную Армию? Так врешь, подлюка! Мы с виселиц при-
дем, про тебя народу расскажем...
Он ушел, сильно хлопнув за собой дверью, и в ту же ночь
был уже далеко от поселка. Где-то впереди и для него уже бы-
ла припасена намыленная веревка, и для него уже сколотили
виселицу. Ну что ж! От виселицы он не уклонялся. Но в ушах
все ныл и ныл шепоток Цыплякова: «Перевешают нас без поль-
зы; а верить во что?»
Он шел дорогами и проселками истерзанной Украины и ви-
дел: запрягли немцы мужиков в ярмо и пашут на них. А на-
род молчит, только шеей туго ворочает. Гонят по дороге тысячи
оборванных, измученных пленных — падают мертвые, а живые
бредут, покорно бредут через трупы товарищей дальше, на ка-
торгу. Плачут полонянки в решетчатых вагонах, плачут так, что
душа рвется, — а едут. Молчит народ. А на виселицах качают-
ся лучшие люди... Может, без пользы?
Он шел теперь придонскими степями... Это был самый север-
ный угол его округи. Здесь Украина встречалась с Россией,
границы не было видно ни в степных ковылях, одинаково сереб-
ристых по ту и по другую сторону, ни в людях...
Но прежде чем повернуть на запад, по кольцу области, Сте-
пан, усмехнувшись, решил навестить еще одного знакомого че-
ловека. Здесь, в стороне от больших дорог, в тихой лесистой
балке спряталась пасека деда Панаса, и Степан, бывая в этих
краях, обязательно заворачивал сюда, чтобы поесть душистого
меду, поваляться на пахучем сене, услышать тишину и запахи
леса и отдохнуть и душою и телом от забот.
И сейчас надо было передохнуть Степану — от вечного стра-
ха погони, от долгого пути пешком. Распрямить спину. Поле-
жать под высоким небом. Подумать о своих сомнениях и тре-
вогах. А может, и не думать о них, просто поесть золотого ме-
ду на пасеке.
86
— Да есть ли еще пасека? — усомнился он, уже подходя
к балке.
Но пасека была. И душистое сено было, лежало копною.
И, как всегда, сладко пахло здесь щемящими запахами леса,
липовым цветом, мятой и почему-то квашеными грушами, как
в детстве, — или это показалось Степану? А вокруг дрожала
тонкая прозрачная тишина, только пчелы гудели дружно и де-
ловито. И, как всегда, зачуяв гостя, вперед выбежала собака
Серко, а за ней вышел и худой, белый, маленький дед Панас
в полотняной рубахе с голубыми заплатками на плече и ло-
патках.
— А! Доброго здоровья! — закричал он своим тонким, как
пчелиное гуденье, голосом. — Пожалуйте! Пожалуйте! Давно
не были у нас! Обижаете!
И поставил перед гостем тарелку меду в сотах и решето лес-
ной ягоды.
— Тут еще ваша бутылка осталась, — торопливо прибавил
он. — Цельная бутылка чимпанского. Так вы не сомневайтесь —
цела.
— А-а! — грустно усмехнулся Степан. — Ну, бутылку давай!
Старик принес чарки и бутылку, по дороге стирая с нее ру-
кавом пыль.
— Ну, чтоб вернулись хорошая жизнь наша и все воины до-
мой здоровые! — сказал дед, осторожно принимая из рук Сте-
пана полную чарку. Закрыв глаза, выпил, облизал чарку и за-
кашлялся. — Ох, вкусная!
Они выпили вдвоем всю бутылку, и дед Панас рассказал Сте-
пану, что нынче выдалось лето богатое, щедрое, урожайное во
всем — ив пчеле и в ягоде, а немцы сюда, на пасеку, еще не
заглядывали. Бог бережет, да и дороги не знают.
А Степан думал про свое.
— Вот что, дед, — сказал он вдруг, — я тут бумагу напи-
шу, в эту бутылку вложим и зароем.
— Так, так... — ничего не понимая, согласился дед.
— А когда наши вернутся, ты им эту бутылку и передай.
— Ага! Хорошо, хорошо...
«Да, написать надо, — подумал Степан, доставая из карма-
на карандаш и тетрадку. — Пусть хоть весть до наших дойдет
о том, как мы здесь... умирали. А то и следа не останется.
Цыпляковы наш след заметут».
И он стал писать» Он старался писать сдержанно и сухо,
чтобы не заметили в его строках и следа сомнений, не приня-
ли б горечь за панику, не покачали б насмешливо головой над
его тревогами. Им все покажется здесь иным, когда они вернут-
87
ся. А в том, что они вернутся, он ни минуты не сомневался.
«Может, и костей наших во рвах не отыщут, а вернутся!» И он
писал им строго и сдержанно, как воин воинам, о том, как уми-
рали в застенках и на виселицах лучшие люди, плюя врагу
в лицо, как ползали перед немцами трусы, как выдавали, про-
валивали подполье изменники и как молчал народ. Ненавидел,
но молчал. И каждая строка его письма была завещанием.
«И не забудьте, товарищи, — писал он, — прошу вас, не забудьте
поставить памятник комсомольцу Василию Пчелинцеву, и шахте-
ру-старику Онисиму Беспалому, и тихой девушке Клавдии Пря-
хиной, и моему другу, секретарю горкома партии Алексею Ти-
хоновичу Шульженко — они умерли как герои. И еще требую
я от вас, чтобы вы в радости победы и в суете строительных
дел не забыли покарать изменников Михаила Филикова, Ники-
ту Богатырева и всех тех, о ком я выше написал. И если явит-
ся к вам с партийным билетом Матвей Цыпляков — не верьте
его партбилету, он грязью запачкан и нашей кровью».
Надо было еще прибавить, подумал Степан, и о тех, кто,
себя не щадя, давал приют ему, подпольщику, и кормил его,
и вздыхал над ним, когда он засыпал коротким и чутким сном,
а также о тех, кто запирал перед ним двери, гнал его от своего
порога, грозил спустить псов. Но всего не напишешь.
Он задумался и прибавил: «Что же касается меня, то я
продолжаю выполнять возложенное на меня задание». Ему за-
хотелось вдруг приписать еще несколько слов, горячих, как
клятва, — что, мол, не боится он ни виселицы, ни смерти,
что верит он в нашу победу и рад за нее жизнь отдать... Но
тут же подумал, что этого не надо. Это и так все про него
знают.
Он подписался, сложил письмо в трубку и сунул в бутылку.
— Ну вот, — усмехаясь, сказал он, — послание в вечность.
Давай лопату, дед...
Они закопали бутылку под третьим ульем, у молоденькой
липки.
— Запомнишь место, старик?
— А как же? Мне тут все места памятные...
Утром, на заре Степан простился с пасечником.
— Хороший у тебя мед, дед, — сказал он и пошел навстре-
чу своей одинокой гибели, навстречу своей виселице.
Эту ночь он решил пробыть в селе, в Ольховатке, у своего
дальнего родственника дядьки Савки. Савка, юркий, растрепан-
ный, бойкий мужичонка, всегда гордился знатным родственни-
ком. И сейчас, когда в сумерках заявился к нему Степан, дядь-
ка Савка обрадовался, засуетился и стал сам тащить на стол
88
все из печи, словно по-прежнему почетным гостем был для не-
го Степан из города.
Но они и сесть за стол не успели, как без стука отворилась
дверь и в хату вошел высокий пожилой мужик с седеющей бо-
родой и с глазами острыми и мудрыми.
— Здравствуйте! — сказал он, в упор глядя на Степана.
Степан встал.
— Это кто? — тихо спросил он Савку.
— Староста... — прошептал тот.
— Здравствуйте, товарищ Яценко! — усмехаясь, сказал ста-
роста и подошел к столу. Степан побледнел. — Смело вы по
селу ходите. Я из окна увидал, узнал. Ну, еще раз здравствуй-
те, товарищ Яценко. — И староста спрятал насмешливую улыб-
ку в усы.
«Вот и все! — подумал Степан. — Вот и виселица!» Но он
по-прежнему спокойно, не двигаясь, продолжал стоять у стола.
Староста грузно опустился на лавку под иконами и, поло-
жив на стол большие узловатые руки с черными пальцами, по-
смотрел на Степана.
— Сидайте, — сказал он, усмехаясь. — Чего стоять? В но-
гах правды нет.
Степан подумал немного и сел.
— Так, — сказал староста. — А вы меня не узнали?
Степан посмотрел на него. «Где-то видел, конечно, — мельк-
нуло в памяти. — Должно быть, раскулачивал я его... Не по-
мню».
— Та где там! — засмеялся староста. — Нас, мужиков, мно-
го, а вы — один. Як колосьев во ржи... А вы даже беседы со
мной имели — правда, в опчестве, — напомнил он, — наедине не
приходилось. Агитировали вы меня в колхоз. Шесть лет меня
все агитировали. А я шесть лет не шел. Несогласный я, кажу,
и все тут. Так меня с тех пор Игнатом Несогласным и зовут.
Савка подобострастно хихикнул. Степан теперь вспомнил это-
го мужика. Кремень.
— Несогласный я, — продолжал староста. — Это так. А на
седьмой год я сам пришел в колхоз. А отчего пришел? Га?
— Ну, сагитировал, значит... — пожал плечами Степан.
— Не-ет, — покачал головой Игнат. — Меня сагитировать
немысленно. Убедился я, потому и пришел. Сам убедился.
И так кинул, и так положил — выходит, в колхоз выгоднее.
И я согласился, пришел.
Степан не понимал, к чему ведет свой рассказ староста, и
нетерпеливо ерзал по лавке. «Будут селом вести — удеру, вы-
рвусь. Рук вязать не дам».
89
— Теперь немец нам листки кидает, — продолжал старо-
ста, — обещает землю дать в вечное и единоличное пользова-
ние. Как думаешь, — прищурился он, — даст?
— Не даст... — ответил Степан.
— Не даст? Гм... — пожевал усы Игнат. — Ия так думаю:
не даст! Обманет. Помещикам своим отдаст. Ну, а может, кой-
кому и даст, га? Для блезиру? Ну, старательным мужикам...
Опять же старостам... Даст, а?
— Ну, такому, как ты, даст, — ответил Степан со злостью. —
За усердие.
— Даст? Ага! — подхватил Игнат, делая вид, что тона Сте-
пана не понял. — Ия так прикидываю: такому, как я, даст.
А я не возьму! — вдруг торжествующе закричал он и хлопнул
ладонью по столу. — Не возьму я! Га?
Степан оторопело посмотрел на него.
— Не возьму. Ты это понять можешь? Э, — махнул он
вдруг рукой, — где тебе понять. Ты, товарищ, городской чело-
век. А я мужик. Я в эту землю корнями, когтями, душою врос.
Сухота моя — эта земля. И вся моя жизнь в ней же. И отцов
моих, и дедов, и прадедов. Мне без земли нельзя! А только, —
внезапно успокоившись, докончил он, — единоличной земли
мне не надо. Невыгодно мне. Не подходит. Морока. И мачта б
не тот. Моей хозяйской душе без колхоза теперь жизни нема.
— Постой, — ничего не понимая, пробормотал Степан. —
Нет, ты постой! Ты за что же стоишь?
— Я за колхоз стою, — твердо ответил староста.
— Ну, значит, и за Советы? За нашу власть?
Игнат вдруг лукаво прищурился, оглянулся на Савку, под-
мигнул Степану и сказал, усмехаясь в усы:
— Ну, поскольку нет на земле другой власти, согласной на
колхозы, окромя нашей, Советской, — так и для меня другой
власти нет.
Степан улыбнулся и облегченно вздохнул.
— Ты как, — тихо спросил, наклоняясь к нему, Игнат, —
сам от себя ходишь? Спасаешься? Или уполномоченный?
— Уполномоченный, — ответил Степан, улыбаясь.
— Бумаг мне твоих не надо, — махнул рукой Игнат. —
Знаю тебя. Ну, раз ты есть от власти нашей уполномоченный,
могу тебе сказать, а ты передай: колхоз наш, скажи власти,
живет! Как бы это сказать? Подпольно живет. Есть у нас и
председатель. Прежний. Орденоносец. Замаскирован нами. И сче-
товод есть, книги ведет. Книги могу показать тебе. И все добро
колхозное попрятано. Вот хоть у сродственника спроси. Так,
Савко?
90
— Так, так, истинно, — радостно удивляясь, подтвердил
дядька Савка. — Хитро сделано. Государственно.
— А немцы с нашего села ни зерна не взяли! — крикнул
Игнат. — Что сами пограбили, то и есть. А мы им ни зерна
не дали. А как? Про то моя спина знает, — он задумался,
опустив голову. Забарабанил черными пальцами по столу.
По губам его, прикрытым седыми усами, поползла усмешка. —
Староста. Немецкий староста я на склоне моих лет... Позор!
Кругом старосты звери и мироеды. Кулаки. А я людям кажу:
«Уважьте! Старость уважьте мою! У меня дети в Красной Ар-
мии». Не согласились со мной мужики, упросили.
— Всем миром просили, — вздохнул Савко.
— Не миром, — строго поправил его Игнат, — колхозом
просили меня. У тебя, говорят, Игнат, душа непокорная, несо-
гласная с неправдой. Постой за всех. И вот — стою. Немцы
мне кричат: где хлеб, староста? А я кажу: нема хлеба. А по-
чему рожь осыпается, староста? Нема чем убирать! А почему
скирды стоят, под дождем гниют, староста? Нема чем молотить!
Мы тебе машины дадим, староста. Людей, кажу, нема, хоть убей-
те! Ну и бьют! Бьют старосту смертным боем, а хлеба все нема.
— Не могут они его душу покорить, вот что! — проникно-
венно, со слезой сказал Степану Савка.
— Что душу! — усмехнулся Игнат. — Спину мою, и ту
покорить они не могут. Непокорная у меня спина, — сказал он,
распрямляясь. — Ничего, выдюжит.
— Спасибо тебе, Игнат! — взволнованно сказал Степан, поды-
маясь с лавки и протягивая руку. — И прости ты меня, бога
ради прости.
— В чем же прощать? — удивился Игнат.
— Нехорошо я о тебе думал... И не о тебе одном... Ну, в об-
щем — прости, а в чем — я сам знаю.
— Ну, бог простит, — улыбнулся Игнат и ласково обнял
Степана, как сына.
На заре староста сам проводил подпольщика до околицы.
Здесь постояли недолго, покурили.
— Если власти нашей, — тихо сказал Игнат, — или парти-
занам хлеб нужен, дай весточку — хлеб дадим.
— Хорошо. Спасибо.
— Не мне спасибо. Хлеб не мой. Колхозный. Расписку
возьмем.
— Хорошо.
— Ну, иди...
Степан протянул ему руку. Игнат взял ее, крепко зажал
в своей.
91
— Еще вот что спрошу тебя... — прошептал он, заглядывая
в глаза Степана. — Скажи — наши вернутся? Не спрошу тебя,
скоро ли и когда, бо того ты и сам не знаешь. Спрошу только:
вернутся ли вообще? Правду скажи! — И он впился в его глаза.
— Вернутся! — взволнованно ответил Степан. — Вернутся,
Игнат, и скоро!
— Ну вот! — облегченно вздохнул староста. — А спина моя
выдержит, не сомневайся! — И он засмеялся, пожимая в по-
следний раз Степанову руку.
Степан шел полевой дорожкой меж массивов осыпающейся
ольховатской ржи и всю дорогу весело ругал себя:
«Чиновник ты! Цыплякову поверил, а в народе усомнился,
чернильная твоя душа? Вот он, народ — непокорный, могучий.
Бюрократ ты, кресло потертое! Не молчит он — звенит!
Как сухое дерево, звенит ненавистью, по искре тоскует. А тебя,
бумажная твоя душа, сюда спичкой и поставили. Да нет, не
спичкой! Спичка чиркнула и погасла. Кремнем. Кремнем дол-
жен ты быть, Степан Яценко, чертова твоя душа! Чтоб от тебя
искры летели и раздувалось пламя народной мести».
Обо всем этом и рассказал Степан Вале, когда они, наконец,
встретились.
Они проговорили всю ночь.
У Вали тоже был ворох вестей для Степана.
— От Максима приходил человек, — сказала она.
— От Максима? — обрадовался он. Максим, как и он, был
поставлен обкомом для работы в подполье. — Ну, что Максим?
— Пока жив! — улыбнулась Валя. — Большие дела у него!
Шахтерских отрядов несколько... Три комсомольских...
— Вот как! — даже позавидовал Степан. — Это хорошо.
— Приходили от Ивана Петровича...
— Ну, ну?
— Толком ничего не сказали. Видно, меня опасаются. Но яв-
ку дали. Иван Петрович просит передать — у него в хозяйстве
урожай сам-семеро...
— А-а! — усмехнулся Степан. — Иван Петрович всегда был
мужик агротехнический! Ишь уродило как!
— Ну, это все вести от людей, тебе известных. А есть и
от неизвестных. Никому не известных.
Степан не понял.
— То есть как?
— В Бельске кто-то красный флаг поднял на парашютной
вышке. Целый день висел. Немцы боялись — заминировано.
Об этом флаге только и говорят вокруг!
— Кто же флаг поднял?
92
— Никто не знает! Я же тебе говорю: никому не известные
люди.
— Этих неизвестных людей надо найти.
— Немцы тоже ищут...
— Ну, немцы могут и не найти, — засмеялся Степан, — а
нам своих не найти совестно.
— Потом у нас — в нашем городе — тоже событие,— продол-
жала Валя.
— Что у нас? — всполошился Степан. Он любил свой город,
гордился им и всякую весть о нем встречал ревниво.
— Немцы на главной улице каждый день сводку вывешива-
ют. Народ читает, кто верит, кто нет, но у всех — уныние. И вот
стала каждый день под немецкой сводкой появляться другая.
Понимаешь? Написано детским почерком. На листке школьной
тетради. Чернилами. И даже, — улыбнулась она, — с кляксами...
— Что же в этих листках? — недоумевая, спросил Степан.
— Опровержение! Какой-то малыш каждый день — заметь,
каждый день! — опровергает Гитлера: «Не верьте Гитлеру — все,
собака, врет. Я слушал радио. Наши не отдали Сталинград. На-
ши не отдали Баку». Немцы срывают эти листки, ищут винов-
ника, а ничего сделать не могут. Опровергает малыш Гитлера
каждый день, и Гитлер с ним справиться не может! Об этом
весь город говорит.
— Кто ж он? — взволнованно спросил Степан.
— Никто не знает. Может быть, кто-нибудь из моих ма-
лышей...
Степан удивленно посмотрел на нее, не понял. Потом сообра-
зил, что она говорит о своих школьниках. Он всегда забывал
о том, что она не только жена.
— Да, может быть, кто-нибудь из твоих мальчиков... — ска-
зал он, извиняясь за свою забывчивость.
— Ия все думаю: кто? — продолжала Валя, сияя влажны-
ми глазами. — Это кто-нибудь из наших радиолюбителей. Но в
седьмом классе все мальчики увлекаются радио. И я не знаю,—
кто. Иногда мне кажется, что это Миша... А иногда, что это
Сережа...
Степан молча слушал ее. ,
— Сколько их таких, — задумчиво продолжала она, — маль-
чиков, девушек, стариков, подымающихся в одиночку. По при-
казу сваей совести.
— Найдем! — горячо сказал Степан. — Мы будем строить,
Валя, наше подполье, как строят пороховой погреб, — осторожно
и основательно.
И он стал строить подполье, как пороховой погреб.
93
Появились связи, отряды, явки, люди, цепочка людей, знав-
ших только правого да левого соседа. Степан знал их всех, и
земля, казавшаяся ему после ухода наших войск мертвой, за-
душенной, сейчас ожила, населилась людьми, готовыми к борьбе.
К Степану часто приходили связные от партизан, от под-
польных групп; приходили и с Большой земли, чаще всего де-
вушки.
— И вам не страшно, дивчата? — спрашивал он, искренне
удивляясь.
Некоторые обижались. Другие задорно отвечали:
— А чего же бояться на своей земле?
Стали действовать отряды Максима. Запылали немецкие ка-
зармы, полетели под откос поезда. Тихие ночи озарялись пла-
менем малых, но жестоких битв в тылу.
Немцы ответили виселицами. Где-то ждала виселица и Сте-
пана. О нем уже знали. Его искали. Но он не думал теперь
о смерти. Он снова чувствовал себя хозяином на своей земле.
Да, он здесь был хозяином, а не бургомистры и гаулейтеры.
Ему вручили свою душу люди, его приказов слушались, даже
и не зная его. И он ощущал себя сейчас, как и раньше, хозяи-
ном, военачальником, вожаком, а чаще всего — приказчиком
народной души. Душеприказчиком. Ему мертвые завещали не-
нависть. Ему живые вверяли свои надежды. Качающиеся на ви-
селицах товарищи поручили ему месть за них.
У него было теперь большое ♦хозяйство», куда более слож-
ное и богатое, чем раньше; все это хозяйство надо было дер-
жать в памяти, ничего не доверяя бумаге. Он должен был по-
мнить имена и адреса, даты и сроки, поступки и планы, черты
лиц и свойства характера, выражение глаз каждого человека
в минуту опасности. Он должен был знать, кому можно верить
целиком, кому наполовину, кому нельзя совсем. Кого надо обод-
рить, кого отругать, кого обнадежить, с кем помечтать вместе,
а кого при первом же случае уничтожить, как иуду.
На дорогах своих скитаний — а бродил он все время, то
один, то с Валей, — ему встречались тысячи людей. У случай-
ных костров люди говорят откровенно. Он прислушивался.
Старики тосковали по оружию. Молодые парни, бежавшие
из невольничьего плена, открыто спрашивали путь к партиза-
нам. Он присматривался к ним. Одним отвечал, пожимая пле-
чами:
— Та хто его знает! Як бы я знав, той сам бы пишов...
Других отводил в сторону, давал безобидный адресок — пер-
вое и простое звено длинной цепочки.
Потом он узнавал в отрядах своих крестников.
94
— Ну, как? — спрашивал он.
— Та ничего! Воюем! — браво отвечали хлопцы.
Ночи в партизанском отряде были для Степана и счастьем
и отдыхом. Здесь он был у своих. Здесь, на малой советской
земле, или — как у шахтеров — даже под землей, в забытой
шахте, он чувствовал себя легко и привольно. Можно было спи-
ну разогнуть. Можно было маску скинуть. Можно было вольно
засмеяться, назвать человека дорогим именем «товарищ».
Но засиживаться здесь ему было нельзя. Его ждала стону-
щая, мятущаяся земля — без него она сиротела.
— Может, на дело меня возьмете? — упрашивал он коман-
дира партизанского отряда. — Что ж это я? И моста не взо-
рвал, и гранаты не кинул. Придут наши, и похвалиться нечем.
— Иди, иди! — добродушно ворчал в ответ командир отряда
бурильщик Прохор. — Иди, свое дело делай. Без тебя тут упра-
вимся. Ты свои гранаты кидай!
Он шел и кидал свои гранаты — листовки, начиненные
страшной взрывчатой силой — правдой. Их читали жадно, как
дышат в подземелье, — лихорадочными глотками. Кто про-
чел — рассказывал соседям, а кто прочесть не успел — расска-
зывал свое, о чем самому мечталось. Как осколки гранаты, раз-
летались по всей земле обрывки фактов, лозунгов, идей, но и
они поражали самого страшного врага закабаленного народа —
безверие.
— Про листовку слышал? Ага! Значит, жива наша правда,
не потоптана! Значит, есть где-то люди! Значит, есть у них
с кем-то связь! Значит, и армия наша стоит нерушимая, скоро
придет на выручку.
Случалось и Степану во время скитаний читать свои листов-
ки. Он читал их так, словно впервые видел, — жадно, как все.
Наклеенная на заборе листовка вызывала и в нем новый прилив
веры. И он искал в ней между строк, им же самим написан-
ных, новые факты.
Смерти он не боялся. Он и не думал о ней теперь, будто ее
и не было вовсе, будто люди ее, как и бога, выдумали себе на
страх. Он не боялся, что его узнают на большой дороге. В се-
дом, бородатом, рваном мужике теперь не узнать Степана Яцен-
ко. Могут выдать? Ну что ж. Значит, плохо подобрал людей,
плохо воспитал, виноватить некого.
Он теперь редко бывал у себя в штаб-квартире, жил на боль-
шой дороге, на людях, среди тачечников и бродяг, внезапно по-
являлся на шахтах и в поселках и так же внезапно исчезал.
Иногда верным людям он назначал встречи на дороге и на сви-
дание всегда приходил в срок.
95
— А мы полицмейстера убили, — докладывал ему молодой
кучерявый паренек, чем-то очень похожий на Васю Пчелинцева.
— Убили? Ну, молодцы, молодцы!
— Нам бы теперь, дядя Степан, — захлебываясь от востор-
га, говорил парень, — нам бы с партизанами связаться. Такой
можно налет произвести!..
— Это подумать надо, — отвечал, почесывая щеку, Сте-
пан. — Так полицмейстера убили?
— Убили. Наповал.
— Хорошо, хорошо. Теперь, Василек, тебе придется идти
служить в полицию.
— Мне? — бледнел паренек и растерянно улыбался. — Вы
это шутите?
— Нет, Василек, не шучу. Серьезно, — отвечал он и нежно
глядел на юношу.
— Так меня... меня же все затюкают. Меня и отец про-
клянет!
— А это стерпеть придется.
— А наши придут, что ж я им скажу? — чуть не плача,
говорил юноша. — Все партизаны, а я — полицейский...
— А это я на себя возьму.
— Так ведь, дядя Степан... — сдавленным шепотом продол-
жал Вася, — ведь убьют!
— А смерти, Вася, нет. Ее выдумали. Есть капут для трусов
и бессмертие для героев, середины нету. — Он обнимал за пле-
чи Васю, привлекал к себе. — Жаль мне тебя, Василек, — тихо
говорил он, — жаль! А идти в полицию надо, больше некому
идти. Ты десятилетку кончил, по-немецки немного знаешь. Надо
идти. Надо!
И Василек шел служить в полицию. Теперь у Степана везде
были свои люди; они сообщали о немецких планах, выручали
подпольщиков, помогали партизанам.
Пожилой слесарь докладывал Степану о депо. Сидели тут же
у дороги, в стороне от поселка.
— Пустил немец депо! — огорченно вздыхал слесарь. —*
Вот ведь как!
— Да... неудачно это...
— Теперь мастеров ищет. Паровозы пришли, целое кладби-
ще. А мастеров нет.
—— Да...
— Ну, наши мастера не пойдут. Мы им так и сказали, и
молодым и старикам: если которая сука пойдет работать в де-
по — ну, проклянем без снисхождения!
— И не идут?
96
•— Не идут! — радостно-удивленно восклицал слесарь. —
Скажи-ка, а? Ни один человек!
— Хорошо. Очень хорошо, — потирал Степан щеку. — А ты,
Антон Петрович, пойдешь!
—- Я? — растерянно улыбался слесарь. — Нет, зачем же?
Обижаете... И я не пойду...
— Нет, пойдешь! На работу станешь. И паровозы возьмешь-
ся чинить. А готовые будешь калечить.
— Понимаю... — бледнея, отвечал слесарь. — Понимаю я.
Воля твоя, товарищ Степан, пойду. Убьют меня мастера за это
дело, а пойду. Понимаю.
И никто из людей, которыми двигал Степан, не спрашивал
ни его, ни себя, по какому праву распоряжается ими этот бо-
родатый, похожий на бродягу человек. Они знали, кто стоит
за ним. Родина? Нет, Родина стояла за всеми. Но только за ним
стояла партия. Партия вручила ему власть над их душой.
Представляя людям Степана, председатель подпольной сход-
ки говорил: «Этот человек пришел к нам от партии», — и все
подымали глаза на Степана. Этот человек пришел к ним от
партии. Он как посланец партии шел по этой вздыбленной, на-
бухшей гневом земле, — ему верили.
— Куда ты теперь идешь, Степан? — спросил Тарас сына.
Костер погас, только одна головешка все тлела, покрылась
синеватым пеплом и, как глазок, выглядывала из золы. Завер-
нувшись в мокрый плащ и съежившись, спал Петр Петрович.
Парикмахер ворочался во сне и стонал.
— Иду Вале навстречу, — ответил Степан, и на его лице,
как и всегда, когда он думал о жене, появилась теплая, светлая
улыбка.
Он расстался с ней семь дней назад, там, у самой линии
фронта. «Ну, иди!» — сказал он просто. Они всегда теперь так
прощались. Только эти два слова вслед тому, кто уходил, —
в них было все.
Припав к земле, Степан смотрел, как пробиралась Валя ко-
лючим кустарником. Вон там, за этим перелеском, — Большая
земля, наши. Он следил за темным силуэтом жены с тревогой
и... завистью. Сейчас Валя пройдет этот кустарник, потом овра-
жек, опять кусты, и... наши. Хоть бы увидеть разок! Но он зна-
ет: ему нельзя. Это дезертирство. И то уж нехорошо, что пошел
провожать Валю до этих кустов. Его место не здесь. Его место
там, на опаленной горем и гневом земле, в прифронтовых селах.
— Ну, сынок, — сказал Тарас, — что же дальше будет?
— Дальше? — засмеялся Степан. — Дальше наши придут.
Скоро.
7 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
97
Но Тарас вдруг рассердился на него.
— Я тебя не об этом спросил! Это я и без тебя знаю! И ты
меня не учи! — закричал он. — Ты еще молод меня вере учить.
Я тебя сам поучить могу, как свою душу в чистоте соблюдать.
Я тебя про другое спрашиваю. С чем мы наших встретим?
— Как с чем?
— Они к нам через кровь идут. А мы с чем выйдем?
У Степана вдруг радостно защемило в горле. «Что за отец
у меня! Что за старик!» Он с любовной гордостью посмотрел на
отца и почувствовал себя его сыном и услышал, как глубоко-
глубоко в этой земле шумят корни его рода.
— Хорошего мы с тобой рода, отец! — весело засмеялся
он. — Казацкого!
Старик удивленно посмотрел на сына.
— Мы не казацкого, с чего ты взял? Не казацкого — рабо-
чего. И прадед твой рабочий был, и дед, и дядья. Вся фамилия
наша рабочая.
Но Степан весело обнял его за плечи:
— Казацкого, казацкого! Ты не спорь, отец! — Он накло-
нился совсем близко к нему и сказал уже серьезно: — Я ска-
жу тебе, что делать, отец. Домой иди! По дороге по моим адре-
сам зайдешь, снесешь поручения. А придешь домой — покло-
нись матери, поцелуй Леньку, а Насте скажи, что приказал я
тебя вести к верным людям. Настя сведет.
— Настя? — сердито воскликнул старик.
— Да, Настя, — усмехнулся Степан.
Тарас разгладил усы.
— Хорошо, — сказал он. — Только сперва я ее выпорю.
Можно? А потом уж, ладно, скажу, веди, мол, меня, старика,
куда надо, Настя!
8
К Насте, запыхавшись, прибежала ее школьная подруга Зи-
наида.
— Ой, Настя! — закричала она с порога. — Павлик пришел!
Настя почувствовала вдруг, как сердце в ней оборвалось и
покатилось... покатилось... Но она даже с места не встала и
спросила спокойно, почти равнодушно:
— Павлик? Где же он?
Подруга смотрела на нее с жадным и откровенным любо-
пытством. «Ой, Настька!» — все время вскрикивала она. Рав-
нодушие Насти ее озадачило и даже обидело почему-то.
— Ох, бесчувственная ты, Настька! — сказала она, жеман-
98
но поджимая губы. — Тебя никто не будет любить. Я Павлика
на улице встретила, — прибавила она нарочито небрежно. —
Могла и не встретить. Подумаешь! — Но но выдержала тона
и закричала с восторгом: — Ой! Настька! Он тебе записку при-
слал.
Дай.
Настя взяла записку и почувствовала, что щеки у нее пыла-
ют. «Настя! Буду ждать тебя в пять часов возле школы. Ты са-
ма знаешь где. Павел».
— Какой он... стал? — тихо спросила она.
— Ой, Настя, черный весь! Страшный.
Настя попыталась представить себе страшного Павлика —
и не смогла. Он вспоминался ей синеглазым, холеным юношей
с румянцем во всю щеку. За этот нежный, девичий румянец
да за постыдную для мужчин, по мнению десятого класса «Б»,
страсть к поэзии мальчишки прозвали его «барышней». Его ни-
кто не звал Павлом, все Павликом — и родные, и товарищи, и
учителя.
Было без десяти пять, когда она подошла к школе. Павли-
ка еще не было. Настя нашла окна своего класса и через раз-
битое стекло заглянула туда. На нее пахнуло холодом и сыро-
стью пустого, заброшенного здания. У стены черной грудой
вздыбились переломанные парты. И ее парта там. Ее и Павли-
ка. Их парусная лодка, на которой плыли они вместе в жизнь.
Это было в стихах Павлика. Парусом он называл мечту.
Настя долго простояла у окна. Было грустно и одиноко, как
всегда бывает у развалин родного дома, где ты прожил свою
жизнь, — большую или малую, все равно. Наконец она ото-
рвалась от окна и пошла вдоль фасада школы. У парадного
подъезда стоял скелет из школьного музея и скалил на Настю
зубы. «Кто ж его вытащил сюда? — удивилась Настя. — Долж-
но быть, немцы... Зачем?» Она пошла вдоль забора школьного
сада. Деревья стояли голые, черные, заплаканные, как вдовы.
Мокрый осенний ветер качал их. Простонав, они медленно ва-
лились набок. Вот одно упало, вот второе... Настя испуганно,
ничего не понимая, заглянула через забор и увидела: немецкие
солдаты, сняв куртки, рубили школьный сад.
— Настя! — вдруг услышала она тихое восклицание за
спиной.
Она обернулась. К ней протягивал руки Павлик.
Она взглянула на него и отшатнулась. Боже ты мой, что они
с ним сделали! Павлик был худой, черный, оборванный. «Где
же твои синие веселые глаза, Павлик?» — чуть не закричала
она. От него пахло потом и горькой махоркой.
7*
99
Он восхищенно глядел на нее.
— Вот ты какая стала! — растерянно пробормотал он и
почтительно опустил руки.
— А ты... вот ты какой!
Он только сейчас заметил ужас в ее глазах и опустил го-
лову.
— Какой? — спросил он, глядя в землю. — Страшный?
— Д-да-а... страшный. Черный весь.
Он засмеялся отрывисто и горько.
— Это хорошо, что страшный, — улыбаясь, сказала она и
положила ему руки на плечи. — Страшный — значит, честный.
— Да, — горячо ответил он и жадно схватил ее руки. —
Я перед тобой чистый и честный, Настя.
— А перед всеми? — осторожно спросила она.
— И перед всеми.-
Она радостно засмеялась.
— А я? Страшная я?
— Ты? — восхищенно воскликнул он. — Ты стала боль-
шая... Красивая...
— Но я тоже... честная, — прошептала она, опуская глаза.
— Перед всеми?
— И перед тобой тоже.
Он тихо, благодарно сжал ее руку в своей. Теперь они стоя-
ли молча, не глядя друг на друга.
С тяжким стоном упало дерево в саду.
— Что это? — вздрогнул Павлик.
— Немцы сад рубят... — ответила Настя.
Ее лицо вдруг покрылось краской. Он покраснел тоже.
— Наш сад? — прошептал он. — Помнишь?
— Помню, — чуть слышно ответила она. Он не услышал
ответа, а почувствовал по губам, как тот первый и единствен-
ный поцелуй в саду.
— Там еще дерево было... — задыхаясь, сказал он. — По-
мнишь?
— Помню.
— Я вырезал на нем буквы: П. и Н.
— И сердце.
— Помнишь?
— Помню.
Опять завизжала пила, зло, исступленно...
— Вот они сейчас по этому сердцу... пилой... — нервно ска-
зал Павлик. — Черт! Не могу я этот звук слышать! Пойдем,
Настя!
Они пошли дальше вдоль забора и остановились у болыпо-
100
го камня под липой. Это было место их давних встреч, с вось-
мого класса. Настя села на камень. Павлик опустился подле нее
на желтую траву. Оба молчали. Чуть слышно, точно комариный
звон, доносилось сюда пение пилы. Настя смотрела прямо перед
собой в пустырь. Она все хотела спросить, где был Павлик, что
делал, но что-то мешало ей спросить, она и не знала — что.
— Ну, а где наши?.. Весь десятый «Б»? — спросил Павлик.
— Кто где...
— Да... Разбрелись, рассеялись. Где Федор? Помнишь, он
все мечтал конструктором стать? Изобрести вечный двигатель.
Смешной Федор!
— Он в армии. Вестей от него нет. Может, и убит.
— Счастливый!
— Что убит — счастливый? — усмехнулась Настя.
— Нет, что он там — счастливый. А если и убит, все счаст-
ливее нас. Мы все равно подохнем... пропадем, как бурьян...
Настя ничего не ответила.
— Ну, а подружки твои где? Маруся?
— В тюрьме...
— Галя?..
— В Германии...
— Лиза?
— Она теперь Луиза.
— Немцам продалась? — усмехнулся Павлик.
— Нет. Теперь она с итальянцами.
— Стерва!
Теперь где-то близко от них застучали топоры и с шумом
упало дерево. Забор задрожал. На ребят посыпались мокрые
листья и . щепки.
— Рубят! Рубят! — нервно сказал Павлик. — Все поколе-
ние наше рубят под корень...
— Не вырубят, — тихо сказала она.
— Может быть, — зло пожал он плечами. — Но искале-
чат — всё, — он встал и стряхнул с брюк листья. — Пойдем
походим?
Они пошли через пустырь.
— Ты, Павлик, горький стал... злой... — сказала она тре-
вожно и вдруг спросила, замедляя шаг: — Где же ты был,
Павлик, что делал?
Он усмехнулся и остановился.
— Это большой рассказ, Настенька, — сказал он, качая го-
ловой. — Ия тебе его рассказывал много-много раз...
— Мне? — удивилась она.
- Да. Мысленно, — засмеялся он, — Шел сюда и всю до-
101
рогу рассказывал, рассказывал тебе... А пришел — и не знаю,
с чего начать.
— С заметки в газете, — тихо, не глядя на него, сказала она*
Он вздрогнул.
— Ты читала?
- Да.
— И прокляла?
— Нет. Пожалела...
Он страдальчески сморщил мальчишеские брови.
— Это не надо... Это зачем? Жалеть не надо было. Это мне
обидно. Надо было понять.
— А как же это понять? — сказала она чуть слышно. —
Я пыталась...
— Понимаешь? — горячо сказал он и схватил ее руку. —
Понимаешь, все случилось как в дурном сне... толчками... Вот
были наши... вот их нет... и вот — немцы... Я растерялся...
Я ничего не успел сообразить. Что делать с собой, как жить?
И вдруг — повестка... Так неожиданно. Вызывают в редакцию
их газеты. Но почему меня? Я потом узнал от сотрудников, что
вызвали всех, кто работал в «Большевистской правде». Но ведь
я не работал там... Я только печатал иногда стихи. Помнишь?
Она кивнула головой и покраснела. Она вспомнила стихи
о школе и парусе. Они были посвящены ей. В газете так и
стояло: «Посвящается Н.». Только одна буква, но в десятом «Б»
все отгадали сразу. Настя рассердилась на Павлика. Они не раз-
говаривали тогда три дня.
— Это Иверский, хромой черт, меня впутал! — продолжал
Павлик. — Бездарный поэт... Понимаешь, такая бездарная сво-
лочь!.. А у немцев он стал главной фигурой редакции. Он-то и
впутал нас всех. Он и список составил. Ну вот. Что было де-
лать мне? Что было делать?
Он умоляюще посмотрел на Настю. Настя молчала.
- Да... — сказал он задумчиво. — Надо было не идти.
Но, понимаешь, я так растерялся... И мать, — он горько усмех-
нулся, — мать вцепилась в меня, плачет: иди и иди, убьют!
Ну и... я пошел. Пошел, чтоб отказаться, объяснить, что тут
ошибка, что я не газетный работник. Но меня никто и слушать
не захотел. В редакции сидел офицер из гестапо. Все ходили
на цыпочках. Иверский ткнул мне заметку и сказал: «Обра-
ботайте!» Ну я и... обработал. Безобидная заметка, пустая...
Пять строк. И подписывать такие не принято, а Иверский взял
и нарочно подписал мое имя и фамилию полностью. Когда я
увидел это в газете, — сказал он, кусая губы, — я сразу же
подумал о тебе, Настя...
102
Павлик опустил голову, стараясь подавить слезы. Настя
молчала.
— Так меня заклеймили, — продолжал он, проглотив ко-
мок, — и Иверский сказал мне, что теперь я должен написать
стихи — оду на приход немцев в наш город. Я ответил, что не
умею писать од. Он приказал: «Попробуйте!» Я сказал, что бы-
стро вообще не умею писать. Он дал мне три дня сроку и от-
пустил домой. И вот я остался один на один с собой... дома...
Я метался эти дни, Настя, метался так, что передать тебе этого
не могу. К бумаге я не прикоснулся. Я знал, что таких стихов
я написать не смогу. Вот я весь перед тобой, Настя, — сказал
он, глянув ей в лицо в первый раз за все время своего расска-
за. — Я все говорю, что было, хоть и горько это мне... заметку,
еще одну заметку я бы, может, и написал... но стихи! Стихи!
Они ведь сердцем пишутся, ты знаешь!
— Ну? — тихо спросила Настя.
— И тогда я решился бежать. Прочь из города. И убежал.
— Я знаю... а то бы я не пришла...
— Да? — усмехнулся он. — Я так и думал...
— Тебя искали...
— Да... Мать рассказывала мне... Ну вот. Я решил проби-
раться к нашим. Но у Дона меня схватили немцы, избили и
швырнули в вагон. А потом повезли. Куда — не знал я. Может,
в лагеря. Может, в Германию. Только далеко за Днепром я сбе-
жал из эшелона и остался один на чужой земле.
Он провел рукою по лбу.
Настя молчала.
— Неизвестные для меня места! — продолжал Павлик. —•
Тут давно уж и войны нет. И немцы в городах как у себя до-
ма. В Киеве по улицам кадетики бегают. Народ замучен, за-
бит. Я шел через все это как сквозь ночь и думал: а мне куда
же идти, что делать? Кто я такой, Павел Бажанов?
— Как кто такой? — сказала Настя. — Ты комсомолец.
— Да? — усмехнулся он и грустно покачал головой. — Это
еще неизвестно...
Она удивленно взглянула на него.
— А ты думала когда-нибудь, Настя, почему, почему ты, я,
наши ребята из десятого «Б» — комсомольцы? Думала?
И я нет. А тут задумался. И сильно.
— Не понимаю я... — мучительно вздохнула Настя.
— А ты спроси себя: «Почему я комсомолка?» Ведь и ты,
и я, и все просто так вошли в комсомол, без мучений, поисков,
выбора, а многие и без раздумья.
— Нужно... мучиться?
103
— Нужно! — убежденно сказал он. — Человек проходит
сквозь муку, как сталь сквозь огонь, и тогда становится чело-
веком. А мы сначала надели красные галстуки, потом комсо-
мольские значки. Очень просто. И стали мечтать о жизни.
И так мы о ней сыто мечтали, что даже вспомнить стыдно.
А тут, — грубо перебил он сам себя, — тут волчья жизнь вста-
ла передо мной. А я один. Никого нет. Понимаешь?
— Это-я понимаю... — прошептала Настя.
— Мы все остались одни, каждый наедине со своей совестью.
И каждый сам за себя должен был свой путь в жиз-
ни выбрать.
— Каждый думает, как бы свою жизнь спасти, а надо бы
думать, как спасти душу, — пробормотала она.
— Что?
— Это мой отец так говорит.
— Душа! — засмеялся он. — У нас в десятом «Б» о ней и
не вспоминали. Я и не знал, есть ли она у меня, душа-то, или
нет — пар... А как засочилась она кровью — тут я ее и
услышал.
— Что ж услышал?
Он не ответил. Он стоял, вытянув шею, и прислушивался
к чему-то.
— Опять пила? — спросил он неуверенно. — Или мне ка-
жется?
— Тебе показалось...
— Да! — Он нервно и смущенно усмехнулся. — Теперь бу-
дет пила! А там, за Днепром, мне все шаги чудились... Все каза-
лось мне: у меня за спиной — шаги... Да, так о чем же я? —
сморщил он лоб.
— Ты постарел, Павлик! — вдруг заметила Настя. — Ты те-
перь старый-старый...
— Да, восемнадцать лет.
— Больше! Тебе больше.
- Да, больше, — согласился он. — Семнадцать с половиной
лет и полгода под немцем. Да, так о чем же я? Да! Остался
один. Один, наедине со своей душой. — Он усмехнулся. —
Один! А я никогда раньше не был один. В кино мы и то хо-
дили коллективно, помнишь?
— Помню.
— А тут я — один, и много дорог передо мною. Да не до-
рог — пусть тропинок, тем выбирать трудней. И я должен был
сам выбрать.
— Выбрать? — спросила она.
— Да, выбрать. А что?
104
— Ничего... Ты говори...
— Видишь, там за Днепром, журналы выходят. По-русски
и по-украински. Брошюры. Газеты. В них расписывается всеми
колерами райская жизнь в Германии. Германия называется Ев-
ропой, а вы, мол, русские, — азиаты, и вы Европы не видели
и не знаете. И не смеете судить. И каждый день- в этих газетах
оплевывалось самое святое, что было у нас с тобой... И я чи-
тал... Понимаешь?
Она молчала и внимательно смотрела на него.
— Я все читал. Одно за другим. Я глотал это, как яд, и го-
ворил: попробуй отрави мою душу! Ну? И, проглотив, отбра-
сывал прочь. Не яд — рвотное. Тошнит. — Он сплюнул. —
Но были и другие брошюрки. Похитрей. Они были написаны...
как бы тебе объяснить?., шепотком. Понимаешь? Вкрадчивым
таким шепотком, в самое ухо... Они и о социализме шептали.
Очень туманно, чуть слышно, но все-таки! И больше всего
о культуре. Заманчивое слово! Да? Или об украинской нации.
Или о миссии молодежи. И в этих брошюрах нашему брату,
русскому молодому человеку, даже льстили. И это я читал.
И над этим сам один думал... Я не поседел? — вдруг спро-
сил он.
— Нет... Не видно...
— И мать говорит: «Нет! Это у тебя волосы выгорели».
Но заплакала все-таки... Да, так о журналах... Еще были жур-
налы литературные. Там можно было тиснуть стихи и не на
политическую тему. А так, ни о чем... Понимаешь?
— Нет, — сказала Настя.
Он засмеялся.
— И я не понимаю. Но, говорят, можно. Ну, о синем небе,
о голубых глазах. Ни о чем. Некоторые писали. И кушали.
А я голодал. Зверски голодал я, Настя, и рассказать даже труд-
но, как! Картофельная шелуха была для меня пиром. А помой-
ки... Знаешь, Настя, я теперь уважаю помойки. Чрево Парижа!
А со стен мне кричали плакаты: «Молодой человек! Тебя ждет
Германия!» А петлюровские клубы распахивали двери: «Моло-
дой человек! Иди веселись, танцуй и забудь, что у тебя душа
в крови!» А желудок урчал: «Пиши стихи в журналы, ну хоть
ни о чем, и кушай!»
— А душа? — тихо спросила Настя.
— Что душа?
— А душа что говорила тебе?
— О душе потом. Я хочу только сказать, что надо было вы-
бирать. И я выбирал. Я, как вожжи, взял в руки все эти доро-
ги, дорожки, тропинки — стал разбирать. Куда мне коня моего
105
дернуть. И вдруг оказалось, что дорог всего две. Тропинок, ту-
пичков много, а дорог, Настя, только две. Ия, — сказал он
тихо, — я выбрал.
— Что же ты выбрал, Павлик? — чуть слышно спроси-
ла она.
— Я скажу... Но сперва ты вспомни: я был один. И вокруг
меня волчья жизнь. И зверски голодал я. И душа и морда
в крови. И шаги за спиною. И все, что я считал святым, опле-
вывалось каждый день. И где-то далеко-далеко Красная Армия,
и даже неизвестно, есть ли она еще или нет... И я выбрал, —
сказал он, не глядя на Настю, тихо и проникновенно: — боль-
шевизм, Россию, комсомол.
Настя вдруг радостно и облегченно вздохнула.
— Павлик! — закричала она. — До чего же ты подлый,
Павлик! Можно ли так рассказывать? Я бог знает что уж ду-
мала о тебе.
— Только я теперь, — торопливо сказал он, — не такой
комсомолец, каким раньше был. Я теперь такой комсомолец,
который за свои убеждения умереть не побоится. Ты понима-
ешь, да?
- Да.
— И если бы теперь меня пригласили повесткой в их ре-
дакцию, — усмехнулся он, — я бы знал, что делать.
Он взял ее руки в свои и заглянул в глаза.
— Вот тебе, Настя, и вся повесть о моих скитаниях. А ты?
Теперь ты расскажи. Чем ты мучилась, как ты выбирала,
искала?
— А мне и рассказать нечего, — усмехнулась она. — Где
мне о таком думать! Это ты у нас в классе был самым умным,
еще тебя девочки философом дразнили. А я обыкновенная де-
вушка. Я просто живу, как совесть велит.
— Совесть! Хорошее слово, — сказал он, усмехаясь. —
Жаль, нам редко говорили его.
— А зачем ?го говорить? Совесть надо иметь, а говорить
о ней не надо...
Он посмотрел на нее нежно, внимательно.
— А ты тоже стала старше, Настя, — сказал он.
— Старая!
— Нет. Но ты все была девочка. А сейчас девочек нет...
— Да, нету...
— Я тебе много нежных слов нес, Настенька! тихо про-
говорил он. — Сколько есть в языке — столько нес, да еще мно-
го сам выдумал.
— Не надо! — испуганно сказала она.
106
— Я их так бережно нес, чтоб не пролить, не обронить на
дс ^оге.
— Не надо! — снова попросила она и закрыла лицо руками.
— Не надо? — грустно усмехнулся он. — Хорошо, я не
буду. — И он покорно опустил руки.
— Сейчас о своем счастье не надо думать... — прошептала
она. — Стыдно.
— А о любви?
— Ио любви... Не надо. Я и так знаю.
— А я?
— И ты знаешь.
— Настя! — рванулся он к ней.
— Не надо! — строго остановила она. — Сейчас не надо.
Потом.
— Потом? — горько засмеялся он. — Да будет ли оно для
нас, это «потом».
— Будет! Будет, Павлик!
— Хорошо! — сказал он обиженно. — Я не буду. Я ведь
только потому и хотел сказать тебе о... любви, что эта встреча
у нас: здравствуй и прощай. Ухожу я.
— Уходишь?
— Да. Завтра.
— Як нашим решил пробираться, Настя, — тихо сказал
он. — Мне восемнадцать, я уж могу драться.
Сияя гордостью, он посмотрел на нее и спросил:
— Правильно?
— Да-да, — нерешительно ответила она. — Правильно... Так
легче.
— Легче? — удивился он. Он не такого ждал ответа.
— Да, легче. Там дерутся в открытую, а если умирают —
так среди своих.
Он рассердился:
— А как же иначе? Иначе как?
— Как мы деремся, — коротко ответила Настя.
— Кто — вы?
— Подпольщики, — тихо прошептала она.
Он удивленно посмотрел на нее.
— А подполье есть? Есть? — спросил он шепотом.
— Есть, — пожала она плечами и, посмотрев на него, пока-
чала головой. — А ты, Павлик, всю Украину прошел и ни пар-
тизан, ни подпольщиков не встретил?
Он опустил голову.
— Я ведь рассказывал тебе, — сказал он, оправдываясь. —
Я искал, мучился, выбирал...
107
— А они дрались и умирали, — тихо докончила Настя.
И вздохнула. — Эх, Павлик!
Он молчал, не подымая головы.
Потом он спросил осторожно и тихо, все так же не глядя
на Настю:
— А мне к вам... можно?
Она радостно улыбнулась.
— Конечно, Павлик.
— Ты веришь мне?
— Как же не верить, — просто ответила она. — Ведь я же
тебе сказала: люблю...
9
Тарас возвращался в родной город... Он торопился. Три ме-
сяца не был он дома и вестей оттуда не имел. Живы ли еще
домашние, целы ли?
Где-то в пути и новый, сорок третий год встретил. Заря за-
нималась алая, кровавая... «Кровавый будет год! — покачал го-
ловой Тарас. — Кровью покорены, кровью и освободимся».
Трудны теперь стали дороги, которыми он шел. Настоящего
снега все не было, и осенняя грязь застыла мерзлыми кочками,
идти было тяжело. Хорошо, что захватил с собой для обмена
меховой пиджак: обменять не пришлось, зато самому приго-
дился.
Тарас торопился. Тащил он семье мешок зерна да немного
картошки — все, что сумел добыть в разоренных селах.
Но главное, нес радостные вести домой. Может быть, знают они,
а может, и не знают. Закупоренно живут... Вот он и расскажет
им, торжественно и неторопливо, что у немцев под Сталингра-
дом неустойка вышла. И есть слух: ударили наши на Дону.
Крепко ударили.
Он узнал об этом от людей на большой дороге, здесь вести
разносятся быстро. Подтвердили и те, к кому зашел он по Сте-
пановым адресам. Да и у самого Тараса глаза есть. Большая
дорога — как открытая карта, ее только надо уметь читать.
«Ишь заметались немцы, забегали!..» — злорадно примечал
Тарас.
Как-то ночуя в селе, услышал он голоса и суету на дворе.
Встал, вышел. Весь двор был полон полицейскими. Они суети-
лись и галдели подле брички, и Тарас догадался: удирают. Он
прислушался. «Господа, господа! — надрывался один. — Надо
начальника подождать. Он прикажет». — «Да чего там! — кри-
чал другой. — Нет, господа, поехали». — «Да нельзя же, гос-
108
пода!» Только и слышно было на все лады: «Господа! Господа!»
И Тарас не выдержал и расхохотался.
— Господа-то господа! — сказал он, лукаво прищурива-
ясь. — А товарищи... догоняют! А?
Эту весть он и нес домой, как самое дорогое: наши погнали
немцев.
Вот придет он домой, соберет своих и скажет: «Поздравляю
вас, семья моя! Идут наши!» И посмотрит на Андрея. Обяза-
тельно посмотрит. Ничего не скажет, а посмотрит. Пусть опустит
голову сын.
А потом призовет к себе Настю. Сперва выпорет... Ну, это
так, для слова сказано. Пороть он, конечно, не будет, а отру-
гать — отругает. «От отца, — скажет он ей, — ничего нельзя
таить: ни жениха, ни дела». А отругав, скажет строго: «При-
казал тебе, Настя, славный наш партейный секретарь, а мой
сын, а тебе он — брат, Степан Яценко, беспрекословно прика-
зал тебе свести и меня к верным людям, о которых тебе из-
вестно. Ну, веди!»
А уж потом обойдет стариков. Всех, кто жив еще, кто ещё
дышит. С каждым поговорит отдельно, осторожно, как Степан
учил. Но слова каждому скажет свои.
Скажет: «В одиночку-то мы все честные... Только честность
свою в сундуке хороним, как невеста приданое. Нет, ты чест-
ность свою на стол клади, в борьбу кидай!»
Но вот и город уже недалеко... Его еще не видно, он скрыт
туманом, но сердце уж чует его, торопит... Вот и трубы завод-
ские показались.
Тарас остановился и снял шапку.
Многотрубный город — как большой корабль. Трубы, трубы,
трубы... Сейчас они мертвы, и дым не волнуется ни над одной,
а, бывало, Тарас различал каждый дымок, знал каждый гудок
по голосу.
— Доживу! — сказал он, сжимая кулак. — Доживу! Зады-
мят, как прежде. Ничего. Доживу!
И он толкнул свою тачку вперед.
Расступились перед Тарасом окраины, побежали вниз, к цент-
ру улицы. Каждый камень здесь знаком Тарасу. Каждая кры-
ша. Он растроганно глядел на знакомые улицы.
— Все как было! — обрадованно улыбнулся он. — Все как
было. Как не может чужеземец душу нашу переменить, так не
может он и города наши и обычаи наши переделать на свое.
Все как было...
И только этого не было — виселицы. Тарас невольно оста-
новился.
109
Много виселиц было на его пути, мог бы и привыкнуть^
Но к виселице привыкнуть нельзя.
На этой виселице висела девушка. Тоненькая, худенькая,
словно подросток. Девичья головка ее беспомощно свесилась на
плечо и застыла.
Тарас шагнул ближе, всмотрелся и вдруг закричал так
страшно, что камни мостовой должны были б задрожать.
— Настя! — и грохнулся на мостовую без чувств.
...Он очнулся дома в постели, над ним склонилось заплакан-
ное, сморщенное лицо жены.
— Мать! — тихо позвал он. — Что же ты дочку-то? Доч-
ку-то?..
Она припала к его груди и заплакала.
Он провел рукой по ее седым волосам.
— Молчи, мать, молчи! — сказал он чуть слышно. — Насте
слез не надо, — и разрыдался сам.
Павлик стоял у дверей, опустив голову, — плакать он уже
не мог. Это он нашел и привез на тачке Тараса. Он узнал его
по страшному крику: «Настя!» Он и сам в первый день кри-
чал так.
А плакать он уже не мог. Два дня простоял он у виселицы,
подле Насти. Его никто не гнал, немцам теперь было не до него.
Он смотрел в синее лицо Насти, в ее глаза, подернутые тонкой
пленкой смерти, казалось ему: Настя с ним разговаривает. Она
всегда была молчаливая. Она всегда умела разговаривать молча.
«Ты отомстишь за меня, Павлик, правда?» — спрашивала она.
«Правда! — шептал он. — Научи, как отомстить за тебя, чтобы
ты довольна была!» Она молчала. Только чуть насмешливо кри-
вился ее скорбный рот. Она встретила смерть гордо. Она пала-
чам смеялась в лицо, а Павлику казалось: это она над беспо-
мощностью его смеется. «Только не стихами, Павлик. Стихов
не надо».
— Доченька! Доченька моя! — причитала бабка Евфро-
синья. — За что ж они тебя, невинную! Не украла, не обидела...
— Молчи, мать, молчи, — тихо шептал Тарас. — Настю не
обижай.
— Хоть похоронить бы дали! — плакала Евфросинья. — По-
целовать глазки ее синие... Обмыть...
— Молчи, мать, молчи! Не такие поминки Насте надо.
— За все отомстят, — тихо сказал Павлик. — Только на-
учите как, чтоб она довольна была.
— Это кто? — спросил Тарас, показывая на Павлика.
— Это Настин товарищ, — сказала Антонина. — Он и при-
вез вас домой.
110
— Мне моей жизни не жалко, — взволнованно сказал Пав-
лик. — Только что ни подберу — все для Насти мало. Ведь она
такая была... такая...
— За нее сыны мои отомстят! — проговорил Тарас. — На-
род отомстит, не забудет! — Он вдруг что-то вспомнил и обвел
глазами столпившихся у постели людей, словно кого-то искал. —
Где Андрей? — спросил он, хмуря брови. — Что ж его в на-
шем горе нету?
— Андрей? Андрея нет... — прошептала Антонина и вдруг
заплакала.
— А где же он?
— Ушел Андрей... Вскоре после вас и ушел.
— Куда?
— Не сказал. Только приказал: «Передайте отцу — он обо
мне еще услышит».
— Та-ак! — сказал Тарас. — Один я! — Он взглянул на
заплаканных женщин. — Что ж вы меня в постель уложили?
Мне сейчас лежать нельзя. Пустите.
Он встал и медленно разогнул спину.
— Палку мою дайте... — глухо сказал он. — Мне теперь
без палки... будет трудно.
Ему подали палку, и, опираясь на нее, он пошел через всю
комнату к Павлику.
— Как тебя зовут? — спросил он, останавливаясь перед ним.
— Павел.
Тарас долго и молча глядел на него. Потом тихо произнес:
— Проведешь меня к верным людям... Насти нет, ты меня
поведешь. Ничего. Кровью покорены мы, кровью и помстимся.
Ничего. Ничего...
На другой день Тарас пошел к Назару. Он нашел его лежа-
щим в белой рубахе под иконами.
— Ты это что, Назар? — испуганно спросил он.
Сосед медленно повернул к нему лицо.
— A-а, Тарас! — бледно улыбнулся он. — Вовремя! Застал.
Тарас сел у постели и осторожно взглянул на Назара. Был
сейчас сосед тих и светел, словно от него отлетело уже все зем-
ное и покинули его обычная суетливость и суесловие. Он уже
простился с землей. Дел у него тут не осталось.
— Нехорошо, Назар! — укоризненно покачал головой Та-
рас. — Плохое ты время выбрал.
— Не я выбирал. Смерть за мной повестку прислала.
— А ты не иди! Не покоряйся!
— Смерть не Гитлер, ей не покоряться нельзя, — кротко
возразил Назар и вздохнул. — О твоем горе слышал, сосед.
111
Всех они казнят, супостаты. Кого быстрой мукой казнят, а вот
нас — медленной...
— Нельзя тебе помирать, Назар! — снова сказал Тарас. —
Я к тебе с делом пришел.
— Я дела кончил, — тихо прошептал Назар. — В том про-
сти меня, сосед.
Они оба замолчали и задумались. «Вот и пожито на земле
много, — удивленно думал Тарас, — и корни пущены, а смот-
ри — уходит человек с земли легко, будто и не жил. Что ж,
она, смерть? Что ж ее бояться?»
— В чем грешен я перед тобой, сосед, — с тихой торжест-
венностью произнес Назар, — в чем обидел или оскорбил —
прости Христа ради, не осуди!
— Бог простит! — ответил Тарас. — А у меня на тебя, со-
сед, за сердцем ничего нету.
— В том спасибо!
Они опять помолчали.
— Бог? — сказал Назар. — Перед ним, ежели есть он, у ме-
ня грехов много. Налипло, по земле-то шествуя, как к колесам
грязи... Ну, в том я ему сам ответ дам. Ежели есть он. А не-
ту — черви не взыщут, простят... — и он перевел дух. — Суе-
тен был, корыстолюбив и злоязычен. Закона не соблюдал, в том
пусть баба моя мне простит и люди... — он опять перевел дух
и закончил: — А перед родной землей на мне греха нет.
— Нету, Назар, — сказал Тарас, — это все люди знают.
— Придут наши... Ты им скажи, Тарас.
— Скажу! Скажу!
— Так и скажи: жил Назар Горовой непокоренный и умер
не покорясь.
— Скажу, сосед. Это скажу!
— А что гранат я в немцев не кидал, — сказал он тихо,
виновато, — в том пусть простят мне... Стар... Да и гранат у ме-
ня не было...
Вдруг страшной силы взрыв потряс домик. Задребезжали
стекла. Посыпалась штукатурка с потолка.
— И умереть не дадут спокойно, — огорченно вздохнул
Назар.
Взрывы следовали теперь один за другим. Домик Назара
скрипел и стонал на все голоса, все доски в нем дрожали...
Вбежал запыхавшийся Ленька и крикнул:
— Ты здесь, дедушка? Немцы город рвут!
— Что такое? — не понял Тарас.
— Взрывают город немцы! — крикнул Ленька. — Уходят!
— Как уходят?
112
Тарас схватил свою палку и бросился вслед за Ленькой.
— А не давать им уходить! — крикнул он на ходу.
Он побежал по улице, барабаня палкой в ставни и крича:
— Эй, выходи, народ! Эй, немцы уходят! Не дадим же им
уйти! Эй, выходи, мужчины!
Подле него уже собирались люди.
— Та нехай уходят! — крикнул кто-то из толпы. — Мы ж
их не звали! Ну и черт с ними, и слава богу!
— Чего ты хочешь, Тарас!
— Не дадим уйти фашистам! — кричал он. — Перебьем
их тут!
— Без нас перебьют, Тарас!.. Мы ж не военные люди. Нас
это не касается.
— Как не касается? — заревел Тарас. — Как это нас не
касается? А кого ж? Фашисты целые уйдут — вновь заявятся
нас топтать, детей наших вешать. Не дадим им уйти! В землю
их! В землю!
Он побежал, размахивая палкой, в город, Ленька рядом
с ним. Отовсюду уже бежали рабочие, многие с оружием, бог
весть откуда попавшим к ним.
С автоматом в руке и гранатами бежал и Павлик. Пробегая
мимо виселицы, он оглянулся на Настю. В сумерках не видно
было ее лица, только скорбный силуэт синел в озаренном пла-
менем пожаров небе, но Павлик знал теперь, что Настя благо-
словляет его на бой и смерть.
— Эх, жаль, ружья нет! — горестно крикнул Тарас на бе-
гу. — Эх, ружья, жаль, нету, Ленька!
Они вбежали в центр города, на площадь, еще дымившуюся
после взрывов, и сквозь дым и гарь, сквозь тучи кирпичной пы-
ли, сквозь черное пламя, жадно лизавшее камни, увидел Тарас
свой город... Дома, вздыбленные в ужасе, скорчившиеся, смер-
тельно раненные, охваченные пожаром, падающие на его глазах
грудою черного камня...
Тарас остановился, потрясенный, подавленный новым горем.
— О-о-о-о! — простонал он, хватаясь рукой за сердце.
Что они сделали с городом! Что они сделали, варвары,
с сердцем Тараса! Вчера он увидел на виселице синий труп сво-
ей девочки, сейчас на костре перед ним корчился его город...
А сквозь дым тайком, как воры, пробирались отступающие
гитлеровцы. Их машины сгрудились среди развалин улицы, на-
ползали одна на другую, в панике бегали механики и солдаты,
из кабин высовывались офицеры и грозили кому-то пистоле-
тами...
Тарас увидел их.
8 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
113
— Вот они! — закричал он, показывая на немцев паль-
цем. — Вот они! Люди, видите их? Бейте же! Бейте их!
И он поднял над головой свою суковатую стариковскую пал-
ку. Был он страшен сейчас, грозен с этой палкой в руках, седой,
без шапки, озаренный пламенем горящего города...
— Дедушка! — услышал он голос Леньки. — Вот оружие,
дедушка! Бери!
Тарас обернулся на голос. Ленька склонился над чем-то.
— Иди, дедушка, бери!
Тарас подбежал и увидел труп немца и оружие при нем.
— Кто его? — хрипло спросил Тарас.
— Кто-то из наших... заводских...
— Ага! — зло захохотал Тарас. — Так, так! Давай и мы,
Ленька, как люди! Давай, — он склонился, поднял автомат и
гранатную сумку.
— А! — сказал он с досадой. — Жаль, не зыучплся я, как
ее, черта, кидают, гранату...
— Я знаю, дедушка! — торопливо отозвался Ленька. — Дай
покажу!
— На, Ленька, кидай! Кидай, внучек! Кидай, прошу я те-
бя! А я их из автомата.
Ленька размахнулся, зажмурился и швырнул гранату в гу-
щу немецких машин. Раздался взрыв и затем сразу же крики,
стоны, беспорядочные выстрелы...
— Кидай, внучек, кидай! Завыли? Кидай, я тебе говорю! —
Но тут он почувствовал, что его что-то ударило в бок, обо-
жгло. — О-о-о! — тихо простонал он и повалился наземь...
— Дедушка! — кинулся к нему Ленька...
— Ничего... ничего... ранило... Ты кидай, Ленька! Кидай,
прошу я тебя!..
А дома, в Каменном Броде, бледные женщины сидели за за-
пертыми ставнями и при каждом взрыве вздрагивали и крести-
лись.
— Господи, господи! — шептала бабка Евфросинья. — За-
щити старого и малого, от смерти укрой...
— И Андрея! И Андрея тоже! — просила Антонина. —
Где б он ни был, что бы ни делал — спаси, господи, раба твоего
Андрея и грехи его прости.
10
Андрей шел домой.
Он снова шел домой, но теперь не робко, не тропинкой, не
в крестьянской свитке, тайком, как беглец, — а широкой доро-
гой боев и наступлений, в армейской шинели.
114
Где-то у Богучар добрался он наконец до наших войск; он
сразу сказал командиру, что хочет опять драться. Он сказал
еще, что был в плену и что ему надо искупить свою вину перед
отцом и армией и вику эту он сам знает. Он хотел еще приба-
вить, что не с голыми руками пришел к ним, что, пробиваясь
сюда, он и в одиночку и с товарищами не раз нападал на обо-
зы отступающих немцев и бил их, и немало набил. Но, взгля-
нув на суровое, покрытое черной копотью боя лицо командира,
ничего не сказал. Что сказать им, стоявшим насмерть под Ста-
линградом, чем ему перед ними хвастаться? Он был должен
сейчас, как они, быть весь в крови и копоти, и чтоб от полу-
шубка пар шел, и на рубахе соль выступала от солдатского
труда и пота, и на сапогах снег и грязь всех дорог, от Волги до
Дона. Что ж он, чистенький, стоит перед ними, воинами? Ему,
беглому солдату, перед ними стыдно.
Андрея долго и строго допрашивали в особом отделе, но не
так строго, как он сам много раз допрашивал себя.
Он бы так спросил: «В чем вина твоя, Андрей, перед роди-
ной? — В том вина моя, что я смерти убоялся. — А еще
в чем? — А еще в том, что я веру потерял. — Отчего же слу-
чилось так, Андрей? — Оттого, что душа у меня была бед-
ная... — А теперь не боишься смерти? — А теперь не боюсь. —
Где ж ты смертного страха лишился, Андрей? — В рабстве.
Рабство горше смерти. — И там же веру нашел? — Нет. Нашел
ненависть. Она веры крепче. — Чего ж ты хочешь теперь, Анд-
рей? — Оружия прошу. И места в строю, товарищи. — Зачем
тебе оружие, Андрей? Чтоб прощение отца заслужить? — Мне
его прощения мало. — Чтоб вину свою перед Родиной иску-
пить? — Мне и этого мало. Для одного боя хватит. А я к вам
на все бои пришел. — Чтоб ненависть свою насытить? — Ее на-
сытить нельзя. Она — смертная. — Зачем же тебе оружие, Анд-
рей? — Чтоб до конца драться! До победы? На меньшем я не
помирюсь».
Так его не допрашивали в особом отделе. А может, и спра-
шивали, но другими словами, и, внимательно поглядев на не-
го — так, словно в душу глянули, — поверили и направили
в строй. Тут ему дали оружие. Он взял винтовку. Она была со-
всем такая же, как и та, брошенная им в кукурузу, когда сда-
вался немцам, — обыкновенная русская, трехлинейная, с золо-
тистой ложей и граненым штыком. Отчего же раньше была она
для Андрея бесполезным дрекольем, а сейчас показалась гроз-
ной силой?
Андрея поставили в строй. Но прежде чем повести пополне-
8*
115
ние в огонь, командир роты вывел новичков на поле вчераш-
него боя и сказал:
— Смотрите!..
Черным снегом было покрыто поле, все истоптанное и ис-
терзанное, сладковатый запах пороха еще витал над ним.
А повсюду, как дохлые кони, валялись немецкие танки, обго-
ревшие и исковерканные; немецкие пушки покорно подымали
вверх стволы, как пленные подымают руки; скрючившись и
окоченев, лежали околевшие враги, грязные рыжие волосы уже
примерзли к земле, в раздавленных касках застыл лед.
От всего поля, перепаханного трактором войны, от повержен-
ного в прах вражьего железа, от могучих следов гусениц наших
танков исходил густой и терпкий запах победы, и, глотнув его
полной грудью, Андрей подумал с завистью: «А меня тут не
было!»
Он сейчас завидовал тем неизвестным солдатам — может,
землякам, — что прошли здесь вчера со славою, громя немцев
на Дону, гоня их на запад.
— Смотрите! — строго сказал командир. — Смотрите, как
наши люди бьются! Как русские бьют.
— Что ж! — ответил Андрей, кусая губы. — Дайте и нам
подраться.
— Драки просим! Драки! — нетерпеливо закричали нович-
ки. Их будоражил вид и запах победного поля, и их кровь за-
жигалась пламенем победы.
— Будет вам драка! — усмехнувшись, сказал командир.
На заре они пошли в бой. Они влились в великий поток на-
ших войск, наступающих на врага, и Андрею посчастливилось
участвовать в том знаменитом зимнем марше от Волги до Днеп-
ра, о котором еще будут писать историки.
Они шли на запад... Навстречу попадались длинные, уны-
лые колонны пленных немцев. Немцы шли в зеленых шинелях
с оборванными хлястиками, без ремней, уже не солдаты —
пленные. И Андрей злорадно усмехался, глядя на них: «Ага!
Вот вы, непобедимые, ну-ну!» — и яростнее кидался в огонь.
Бывалые бойцы учили его ремеслу воина. Они знали теперь то,
чего не знал он и знать не мог, — он был в плену, а они в бо-
ях. Бой — лучшая академия. Зато он мог научить их ненави-
сти. Он рассказывал им о городах, стонущих под сапогом врага.
Он говорил им:
— Если б знали вы, с какой тоской и верой ждут нас там,
вы дрались бы еще злее!
Когда Миллерово было взято дивизией, где служил Андрей,
и села окрест очистились от немцев, Андрей показал товарищам:
116
— Вот здесь был лагерь смерти!
Он стоял, опаленный боем, окрыленный победой, и глядел
на этот пустырь. Еще болталась ржавая колючая проволока...
Снег лежал на ней... Он глядел на нее и чуял, как снова заки-
пает в нём жажда мести. Ее ничем не утолить. Под напором
советских войск один за другим освобождались города, но Анд-
рею всего было мало. Со смертной тоской ждут, может, об Анд-
рее и не думают — отец проклял, жена не простила. Ждут
штыка русского. Но вот штык в Андреевых руках. Ждут его
или не ждут — это он несет им свободу. Это он через дым и
кровь рвется домой.
Может, живой и не дойдет. Он не боялся смерти. Он не отле-
живался от нее. Командиру отделения, сержанту Власову, он
сказал в первый же день:
— Если убьют, сообщите родным. Адресок — вот он!
Ему повезло. Он дошел живой. Ранним утром — еще темно
было и город утонул в сером мраке — ворвался он одним из
первых в город. На знакомых, родных улицах докалывал он
последних фашистов.
Ему разрешили забежать домой. Он не постучал в окошко,
вошел стремительно, рванул дверь.
— Андрей! — закричала Антонина и бросилась к нему.
Он осторожно обнял ее. Он боялся быть нежным. Пламя боя
горело на его черных щеках.
— Папка пришел! — радостно завопила Марийка. — Пап-
ка наш совсем пришел!
— Не совсем, дочка! — ответил он. — Мне еще далеко идти.
Он обвел семью жадным, нетерпеливым взором, но отца не
нашел.
— Где отец? — хрипло спросил он.
— Он у себя лежит. Раненый, — торопливо ответила Анто-
нина.
Андрей вошел к отцу.
Тарас лежал в постели и на Андрея взглянул, как тому по-
казалось, насмешливо.
— A-а, Андрей! — усмехаясь, протянул старик.
Андрей со злостью сорвал что-то с груди и, зажав в кулаке,
сказал отцу:
— Здравствуйте, тату! И прощайте! А это, — он швырнул
что-то на стол; тускло звякнуло оно, как полтинник, — жив ли
буду, или погибну — берегите! — и выбежал прочь.
Тарас слабым голосом позвал жену.
— Покажи, что он там кинул!
Бабка Евфросинья подала ему медаль.
117
— «За отвагу», — прочел Тарас и опять усмехнулся. —
Убежал? Гордый черт, моей крови!
Вбежал Ленька, как всегда запыхавшийся, как всегда —
с новостью.
— Дедушка! — закричал он. — Наши идут и идут!.. Полный
город войск! И танки!
— Эх! — слабым голосом произнес Тарас. — Вот беда, не
могу я встать! Раненый... А то вывел бы я все свое семейство
перед бойцами и самому старшему командиру сказал бы: «Мо-
гу тебе, командир, прямо в глаза смотреть и всем твоим вои-
нам. У моей фамилии душа перед Родиной чистая...»
— А Насти нет! — прошептала бабка Евфросинья. — И от
Никифора сколько месяцев вестей не было.
Никифор, младший сын Тараса, еще осенью был ранен под
Сталинградом. Его увезли в госпиталь, за Волгу. Врач, опери-
ровавший его, сказал:
— Жить вы будете, а воевать уж нет — не придется.
Никифор заскучал и спросил врача:
— А что ж я теперь делать буду?
— Что до войны делали?
— Рабочий я. Металлист. Монтажник, — ответил Ники-
фор. — Домны я строил, например...
— Ну и очень хорошо! — обрадовался врач. — Будете дом-
ны строить!
Рядом с Никифором в палате лежало много бойцов. Соседом
по койке был примечательный человек, сержант Алексей Кули-
ков, родом пензенский.
— Я, брат, — сказал он Никифору, — в среднем ремонте не
первый раз. Починят — и опять пойду. На мне рана заживает
быстро.
И действительно, поразительно быстро заживали его раны,
даже врачи удивлялись. А Куликов усмехался:
— У нас, у Куликовых, шкура крепкая, к лечению способ-
ная. Деды без дохтуров жили, сами раны заживляли. А у меня
какие раны? Так, ранения!..
Никифору все было неловко, что с ним здесь так нянчатся.
Соскребли с него окопную грязь, отмыли, отбелили и положили
в чистые простыни, тихого и просветленного. Никогда и никто
так не заботился о его теле. Это тело любила мать и, бывало,
ласкали бабы, и сам он двадцать семь лет таскал его по греш-
ной земле; нынче, дырявое, все побитое осколками, оно доста-
лось чужим людям — врачам да сестрам. И вот, гляди-тко, они
ухаживают за ним так, точно он драгоценный сосуд.
118
Справа от него лежал боец без руки. Он все, бывало, вор-
чал, недовольный и едой, и врачами, и палатой. Алексей Ку*
ликов слушал-слушал, да и спросил однажды:
— Ты что, мил-человек, шорник сам?
— Это почему же шорник? — опешил тот.
— Али сапожник? — допытывался Куликов. — Который че-
ловек сидячего ремесла, тот поворчать любит. Работа скучная,
одинокая — он и развлекает сам себя.
— Ложечник я! — сердито закричал ворчун. — Ложки де-
лал! Вот кто я, если желательно знать. Может, я первый ло-
жечник был на всею Горьковскую область. Может, моей ложкой
вся Расея щи хлебала. А теперь меня самого с ложки кормят,
руки нет.
— Какой руки-то нет? Правой, что ли? — спросил Никифор.
— А хотя бы и левой! Лучше б мне герман обе ноги ото-
рвал. На что мне ноги? Не плясун. А без руки — куда же я?
— Была бы правая... — утешительно сказал Куликов. —
А без левой и приспособиться можно.
Но на безрукого добрые слова действовали мало, ворчал он
по-прежнему.
— Чего меня лечите? — бурчал он на врачей. — Меня ле-
чить без надобности. Отвоевался я. Вы Куликова лечите, он
еще гож для боя.
— Ну что ж! — отвечали врачи. — Куликова вылечим для
боя, а тебя для жизни.
Эти слова поразили Никифора, он их слышал. И Куликова,
видно, поразили они. Вечером Куликов подошел к соседу и
склонился над ним.
— Для жизни тебя лечат! — проговорил он. — Слышь, со-
сед, слова какие? Для жизни! Хорошие слова! Возьми, к при-
меру, машину, трактор. Переломай ты ему гусеницы, дифер,
кузов — что получится? Лом. Не машина это будет, а желез-
ный лом. Только всего. А у человека руки оторви, ноги вы-
дерни — он человек был, человеком и остался. Слышь? Потому
в нем душа есть, разум, — он совсем близко наклонился к со-
седу и дышал ему в лицо. — Не расстраивайся, земляк, слышь?
Живи. Очень я тебя прошу. Живи для жизни.
И, слыша эти слова, задумался о жизни и Никифор. Горько
было ему, что не доведется больше покурить с ребятами махор-
ки в блиндаже, не бежать ему вместе, рядом, в атаку, когда
смертельно весело грохочет артиллерийский гром, смерть жар-
ко дышит в лицо, и от ее дыхания жутко, и весело, и буйно на
душе... Он теперь знал, зачем остался жив на земле, зачем бу-
119
дет жить долго и плодоносно: для большой жизни остался он
жить, для труда. Выписываясь из госпиталя, он долго тряс ру-
ку Куликова.
— Домой идешь? — спрашивал сержант.
— Вроде домой, — улыбаясь, отвечал Никифор. — Собствен-
но дом-то еще под немцем. Но предполагаю так: освободят! А?
Как думаешь?
— Освободят! — уверенно отвечал Куликов. — Ну, иди. А я
еще за пулей схожу. Я еще драться не кончил.
— Ия б... пошел... — смущенно сказал Никифор. — Да вот
костыли не пускают...
— Ничего, ничего! Иди домой! Без тебя управимся, — он
опять потряс руку Никифора. — Домой идешь? Святое дело,
брат! Все мы отвоюем — домой придем.
В эти дни наша армия, разбив немцев на Дону, гнала их
донскими степями.
— На мой дом направление наши держат! — восклицал Ни-
кифор. — Как есть на мой дом, по курсу...
И он решил идти вслед за наступающей армией.
Попутные машины охотно брали его.
— Давай подвезем! Далеко? — спрашивали его шоферы.
— Оно и далеко и близко, — отвечал, пожимая плечами,
Никифор. — Вообще-то оно близко, а поскольку не в наших ру-
ках — далеко. Ну, думаю, пока на костылях дошкандыбаю,
возьмут, а?
— Раньше возьмут! — отвечали веселые шоферы.
— Ия предполагаю, раньше. Торопиться надо.
Он торопился. Он шел и ехал по освобожденной земле, но-
чевал в освобожденных селах. Его всюду пускали охотно, ему
уступали лучшее место.
— Это не мне, — догадывался он, — это костылям моим.
Это крови моей пролитой почет.
И он знал, что за это благодарить неловко, нельзя; вместо
благодарности он рассказывал хозяевам о Сталинграде. Он гово-
рил о Сталинграде и шоферам, подвозившим его, и бойцам, кор-
мившим из своих котелков. Его слушали охотно, — и он и его
костыли уже принадлежали истории.
Но чем дальше шел на запад Никифор по освобожденной
земле, тем все больше захватывали его другие заботы и мысли.
Он видел: вставала земля из пепла, непокоренная земля, не-
истребимая жизнь.
В поселках бабы в голубой колер мазали хатки.
— Эй! — кричал он им. — Больно рано, бабоньки. До пас-
хи далеко.
120
— Та хай ему черт! — смеясь, отвечали бабы. — Гибель-
штрассе замазываем... — И они показывали ему на немецкие
надписи на хатках: «Геббельсштрассе», «Герингштрассе»... Бабы
с яростью замазывали немецкие следы.
В селах озабоченные мужики из-под снега выкапывали кол-
хозное добро, из сокровенных ям доставали зерно — готовились
к севу.
Хмурый мужик по-хозяйски прилаживал к плетню вместо
калитки дверцу от немецкого автомобиля.
— Ты что ж это? — смеялся Никифор. — Трофеем обзавел-
ся в хозяйстве?
— А что ж? — спокойно пожал плечами мужик. —
Они у меня весь двор разорили...
В Вельске Никифор увидел первый торгующий магазин —
книжный. Все здания вокруг были сожжены и разрушены,
книжный магазин уцелел чудом. В витрине вовсе не было стек-
ла, но книги лежали аккуратными стопочками.
— Так покрадут же! Покрадут! — сказал продавцу Никифор.
— Не украдут! — убежденно ответил продавец. — Народ
под немцем жил, на их посулы не льстился. Что ж его теперь
сомнением обижать? Нашему народу верить можно.
Как на праздник выходили люди на постройку мостов и до-
рог: они стосковались по свободному труду, как по хлебу. Под-
ле обугленных заводских корпусов собирались рабочие. На шах-
тах, не ожидая приказа, откачивали воду. Мастера суетились на
кладбищах паровозов, рылись в снегу, по-хозяйски подбирали
болты и гайки. Женщины сносили в школы мебель. Из лесов
и балок возвращались партизаны. Все было охвачено жаждой
восстановления. Земля подымалась из пепла. Люди не хотели
ждать, не могли ждать, — в поле, где вчера прошел бой, сего-
дня выходили колхозники.
И Никифор почувствовал, как у него начинают нетерпеливо
гудеть руки. «Эх, работы сколько! Работы!» — жадно думал он,
глядя на мертвые цехи.
Это не усталый, больной солдат шел с фронта — это шел
строитель. Жадный. Нетерпеливый.
Перед ним лежала земля, как и он — тяжело раненная.
Над шахтами горько склонялись разрушенные копры. Железные
мосты вскарабкивались на деревянные костыли. Всюду кровото-
чили раны.
— Ничего! — говорил Никифор. — Ничего, брат, живем!
Эх, работы сколько! Работы! А костыли что ж? Костыли скоро
долой! А задымим, будьте любезны!
Потому что такова жизнь: раны заживают. Они заживают...
121
Памяти замечательной дочери
немецкого народа, героической со-
ветской разведчицы, кавалера орде-
на Красного Знамени Ильзы Штёбе
Глава первая
...Убрала со стола, отнесла посу-
ду на кухню. На газовой плите за-
кипала кастрюля с водой. Из-под
дребезжавшей крышки вырывался
парок.
Она убавила пламя горелки,
сняла кастрюлю с огня.
В столовой Карл включил ра-
дио. Передавали увертюру из «Тан-
гейзера».
Вагнер волновал по-прежнему.
Эрвин не упустил бы случая про-
цитировать Платона.
Она улыбнулась, сняла со сте-
ны алюминиевый таз, сложила
в него тарелки, чтобы обдать ки-
пятком, приподняла кастрюлю.
Тогда и раздался первый зво-
нок.
Она остановилась, держа каст-
рюлю на весу.
Была суббота, они с Карлом ни-
кому не давали новый адрес, нико-
го не ждали, а у дверей звонили.
Уверенно. Требовательно.
Она поставила кастрюлю на
стол, развязала фартук, положила
на табурет, поправила волосы.
На пороге столовой появился
Карл. Пытался застегнуть ворот
рубашки.
125
Звонок повторился.
Долгий, оглушающий.
Словно за дверью видели, как они стоят и слушают.
Все пять месяцев после исчезновения «Француза» она ждала
этого звонка. Но кто мог подумать, что придут днем?
Она сделала Карлу знак не открывать, быстро прошла в ка-
бинет, выдвинула верхний ящик письменного стола, взяла запи-
си последних дней.
Звонок звонил, не переставая.
Вернулась в переднюю, припала головой к плечу Карла, так
и не сладившего с пуговицей, шепотом сказала:
— Помни, ты ничего не знал!
Отстранилась, вошла в туалет, стала рвать записи.
Плотная бумага не поддавалась.
Звонок хрипел. В дверь ломились.
Она, наконец, справилась с блокнотными листками. Белые
клочья завалили унитаз. Вода, зашумев, поднялась, но смыла
обрывки. Клокоча, вновь заполняла бачок.
За шумом воды она не слышала, как отворилась дверь, раз-
личила только громкий чужой голос, о чем-то спрашивающий.
Вышла.
В передней, кроме Карла и растерянного владельца дома,
стояли еще четверо. Все в одинаковых пальто-реглан. Лица то-
же одинаковые: настороженность, ожидание подвоха.
Один сразу кинулся в туалет.
Двое подошли вплотную.
Агент с глазами-дырочками показал значок тайной полиции.
— Инга Штраух?
— В чем дело?
— Вы арестованы.
— Господа, это недоразумение! Карл!
— Молчать! — сказали глаза-дыр очки, заступая дорогу
к Карлу.
Вышел тот, что возился в туалете.
— Успела! — сказал он.
Досады в его голосе не слышалось. Он просто констатиро-
вал факт.
— Господа, я протестую! — сказала она.
— Пройдите сюда, — сказали глаза-дырочки и, крепко дер-
жа ее за руку выше локтя, повели в столовую. — Сядьте.
Не двигаться.
Карла усадили на стул возле окна.
— Приступайте, — сказали глаза-дырочки подручным.
Те начали обыск.
126
У домовладельца все время отвисала губа. Он спохватывал-
ся, подбирал ее, но губа отвисала снова.
— Это насилие, у вас нет никаких оснований, я буду жа-
ловаться! — сказала она.
Агент даже не посмотрел в ее сторону.
— Я государственный служащий! — услышала она хрипло-
ватый от волнения голос Карла. — Я журналист! Вы не имее-
те никакого права...
Ему тоже не ответили.
Словно она и Карл уже не существовали.
Агенты закончили обыск через час.
Осмотрели стол, шкафы, карманы костюмов Карла, даже
кухонную тумбочку.
Вещи не разбрасывали, аккуратно клали и ставили на
места.
Портфель Карла со служебными бумагами, письма и запис-
ные книжки уложили в чемодан.
Очень долго рылись в книгах.
— Нет, — сказал один из гестаповцев глазам-дырочкам.
— Все просмотрели?
— Все. Нет.
— Ладно, — сказали глаза-дырочки. — Потом. Взять арес-
тованных.
— Мне надо переодеться! — сказала она. — В этом платье...
— Не надо, — сказали глаза-дырочки. — Наденете пальто.
— Вы совершаете чудовищную ошибку, господа! — сказала
она.
— Не разговаривать!
На лестнице никого. Этажом выше отворили дверь, кто-то
перегнулся через перила и тотчас отступил на цыпочках.
Карл спускался первым.
На лестничных маршах поворачивал голову, смотрел, словно
старался запомнить. В повороте головы, в шаткой походке уга-
дывалось отчаянье.
Догнать Карла не позволяли.
— Господа, если б я мог предполагать... — шептал за ее спи-
ной домовладелец.
От испуга он шепелявил.
Ему тоже не отвечали.
Домовладелец умолк.
У подъезда ждали два черных «ситроена».
Карла впихнули в один, ее в другой.
На противоположном тротуаре тесно, не шевелясь, стояли
несколько прохожих.
127
Агенты уселись рядом, сдавив плечами.
Машины набрали скорость с места.
Она глядела вперед, на мокрый асфальт, на силуэты набе-
гающих зданий, на затылок Карла за стеклом передней ма-
шины.
На поворотах кидало в стороны.
Старалась удерживать равновесие, чтобы не прижимало
к агентам.
Машинально откидывала со лба каштановый локон.
Неужели все-таки «Француз»?..
Тогда, в мае, оказалось, что «Француз» ни при чем. Всему
виной майор, взявшийся оформить ей и Карлу документы для
поездки в Словакию. Штампы, добытые майором, были поддель-
ными. В гестапо хотели знать, сколько майор получил «за услу-
гу», сделали Карлу выговор и сообщили о проступке в минис-
терство. Других акций не последовало. Слежку сняли через
месяц.
Значит, «Француз» молчал.
Да ему и не следовало ничего говорить. У него имелась
отличная версия — дезертирство. Конечно, если его не запелен-
говали и не взяли во время сеанса.
А если взяли и «Француз» заговорил?..
Верить в это не хотелось.
Она не забывала январский холодный вечер сорок второго
года, полутемный билетный зал кинотеатра «Феникс» и унтер-
офицера ВВС с обветренным, худощавым лицом интеллигентно-
го мастерового.
— Фрейлейн Штраух? — коснулся козырька фуражки унтер-
офицер. — Час назад вам звонил я. Я товарищ Эрвина по
войне.
Он так и сказал «по войне», а не «по фронту», и она по-
няла, что это не оговорка, и с трудом подавила радость.
На Берлин падал частенький мокрый снежок. Редкие про-
хожие торопились добраться до дому.
— Собственно, вы меня знаете... — сказал унтер-офицер. —
Правда, под другим именем. Вы помните «Француза»?
— «Француза»?
— Это я. А вас я знаю как «Альфу».
— Вы меня с кем-то спутали все же... — сказала она.
Унтер-офицер кивнул.
— Мне приказано сослаться на Эрвина, назвать свой псевдо-
ним и ваш. У Центра не было другого выхода. Чтобы вы окон-
128
чательно поверили, я должен назвать день вашего прощания
с Эрвином. Это двадцать пятое сентября.
— Наконец! — вырвалось у нее. — Наконец! Вы видели
Эрвина?.. Нет?.. Но откуда?..
Унтер-офицер ласково сжал ее локоть. Глаза у него были
добрыми и печальными.
— Об этом долго рассказывать, — сказал он. — Лучше по-
говорим о моем задании.
Стало ясно: откровенничать «Француз» не уполномочен.
— Хорошо, — сказала она. — Ваша рация цела?
— Да.
— Документы?
— Пока в порядке... Видите ли, я нахожусь в отпуске.
Отпуск самый настоящий. Но через десять дней надо возвра-
щаться в часть. Я должен уйти с квартиры жены и устроиться
где-нибудь поблизости.
— Понимаю...
— Приказано передать: телеграммы были очень ценными,
помогли, Центр ждет новой информации.
— Спасибо, — сказала она. — Если бы вы знали, как я...
У нас столько сведений! Если бы не утрата связи, не ваше
исчезновение...
— Меня мобилизовали, — сказал «Француз». — А ведь
предупредить вас я не мог.
— Теперь вы будете не только забирать информацию, но и
передавать мне приказы Директора, — сказала она. — И поч-
товые ящики будут другими. А квартиру и документы я найду,
товарищ!
«Француз» снова сжал ее локоть.
Соблюдая правила конспирации, они больше не виделись.
Она убедилась, что «Француз» остался прежним: связь с Мо-
сквой работала бесперебойно.
Как же можно забыть тот холодный январский вечер?!
Как можно поверить, что «Француз» заговорил?!
Но отметать подозрения она не имела права, как вообще не
имела права на малодушную сентиментальность: пытать в гес-
тапо умели.
Машина вырвалась на площадь. Она узнала Александерплац.
Так. Значит, полицейпрезидиум.
Въехали под арку длинных, узких ворот.
Во внутренний тесный дворик.
Их машина была не единственной. Одетых как попало лю-
дей выталкивали еще из четырех.
Ни одного знакомого.
9 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
129
В ней сразу проснулась надежда.
— Быстро! — занервничал агент с глазами-дырочками.
От толчка в спину едва не потеряла равновесие. Сделала
несколько мелких шагов, выпрямилась.
Агент показывал дорогу.
Подняла голову, пошла за ним по черному, мокрому после
недавнего дождя асфальту к обитой коричневым дерматином
двери в красной кирпичной стене.
Полутемный коридор привел в огромную комнату, освещен-
ную тремя лампочками без абажуров. В комнате длинные кан-
целярские столы, деревянные скамьи без спинок. За столами по-
лицейские чиновники, на скамьях, охраняемые агентами, оде-
тые как попало люди.
Агент с глазами-дырочками указал на отдельную скамью,
подошел к пожилому чиновнику с блестящими залыси-
нами.
Чиновник при первых же словах агента поднял голову, по-
глядел на нее.
Поднялся.
— Одну минуту! — сказал он агенту.
Уходя, боком, по-птичьи, еще раз взглянул на нее.
Это обеспокоило.
«Они ничего не знают! — сказала она себе. — И не могут
знать!»
Сидела прямо, сжав губы.
Напротив скамьи, в простенке между узкими окнами, висел
поясной портрет Гитлера: правая рука судорожно сунута за
борт френча, в крысиных глазках ненависть и затаенный страх,
большинством принимаемые за решимость.
Портрет обреченного...
В комнату ввели высокую белокурую даму в норковом ман-
то и низенького упитанного мужчину в зеленой охотничьей
куртке поверх сиреневой шелковой пижамы.
Мужчина был незнаком, в даме она узнала одну из самых
модных танцовщиц.
Осторожно перевела дыхание, скрывая облегченный вздох:
хватают кого попало, значит, ничего опасного...
Танцовщицу повели в дальний конец комнаты, «охотника»
усадили неподалеку.
Они встретились взглядами.
«Охотник» посмотрел, словно сфотографировал. Сделал сни-
мок — стал безразличным, отвел глаза — чистые, серьезные.
Глаза товарища.
Что же случилось?..
130
Вернулся чиновник с блестящими залысинами. Не один.
За ним шагал худосочный юнец в черном мундире.
Агент с глазами-дырочками щелкнул каблуками.
— Эта? — спросил юнец, обшарив ее взглядом.
— Так точно, — отрапортовали глаза-дырочки.
— Бумаги изъяты?
— Все здесь...
Юнец провел рукой по гладким русым волосам.
— Идите за мной, — сказал юнец.
— Входите.
Она вступила в клетушку, некое подобие приемной, но совер-
шенно пустую, глухую. В клетушке имелась еще одна дверь,
и юнец нажал на ручку.
— Сюда.
За дверью открылся длинный кабинет. От порога в кабинет
вела серая дорожка. Дорожка утыкалась в широкий стол, перед
которым одиноко стоял обычный венский стул. В правом углу
кабинета — приземистый сейф, в левом — окно с решеткой, при-
крытое зелеными портьерами. У окна, спиной к нему, человек
среднего роста в штатском. Возле самой двери, слева, малень-
кий столик с табуретом для секретаря или как это здесь назы-
вается...
Лампы не горели. В кабинете плавали сумерки.
— Идите! — приказал юнец.
Сам он, прикрыв дверь, уселся за маленьким столиком.
Она осталась стоять на серой дорожке.
Человек у окна тоже не двигался, разглядывая ее.
Потом медленно поднял руку, щелкнул выключателем.
Под высоким потолком вспыхнула яркая лампа.
Она увидела, наконец, лицо человека у окна.
Серое лицо служаки, редко бывающего на воздухе. Редкие
серые волосы. Морщинистый кадык. Серые зубы, обнажившие-
ся в деланной улыбке.
— Ну, вот и мы, фрейлейн Штраух! — сказал человек с се-
рым лицом.
Он направился к столу, положил на зеленое сукно костля-
вые кулаки, выжидательно взглянул на нее, потом на венский
стул.
— Вы следователь? — резко спросила она.
— Совершенно верно. Садитесь.
— Я протестую против моего задержания и требую объяс-
нить, почему меня арестовали!
Ь* 131
Человек с серым лицом покачал головой:
— Не волнуйтесь, фрейлейн Штраух, — не повышая голоса,
сказал он и опять показал зубы.
— Я требую, господин...
— Хабекер. Рудольф Хабекер, фрейлейн Штраух.
— Я требую, господин Хабекер, немедленно предъявить до-
казательства моей мнимой вины.
Хабекер стоял и тер руки. Кожа у него была сухая, шелес-
тела. Потом следователь подергал себя за указательный палец
левой руки, щелкнул суставом, улыбнулся.
Она поняла: какие-то доказательства у следователя есть.
И сразу вспомнила совет Эрвина: в беде не мучить себя
догадками. Ни в коем случае! Полиции только того и надо,
чтобы человек начал метаться в поисках ответа, где совершена
ошибка» Нервы сдают, из тебя выкачивают все, что нужно,
а иногда и сверх того. Так тоже бывало.
Не метаться! Догадки — область госпожи Анны Краус *. На-
до ждать, пока нанесет удар гестаповская крыса. Тогда все ста-
нет ясно.
— Я просила предъявить доказательства, — еще раз твер-
до сказала она.
Глава вторая
Еще три дня назад, 9 сентября 1942 года, служащий IV-А
реферата II отдела госбезопасности Германской империи крими-
наль-комиссар Рудольф Хабекер даже не догадывался о суще-
ствовании некой Инги Штраух.
Как все сотрудники отдела, он, конечно, ощущал нервозность
обстановки. Видел, что начальника реферата советника юстиции
Редера непрерывно вызывали к телефону, знал, что руководи-
телей служб собирал рейхсфюрер Гиммлер, случайно подслу-
шал разговор, в котором упоминались шепотом имена Шеллен-
берга и Канариса, и, как все, догадался: случилось нечто
ужасное.
Откуда-то просочилось и пошло гулять выражение «Красная
капелла» **. Утверждали, будто так выразился рейхсфюрер и что
* Анна Краус — известная берлинская гадалка тех лет.
** «Красная капелла» — название, измышленное гитлеров-
цами для обозначения мифической, никогда не существовавшей
разведывательной организации. В настоящее время название
«Красная капелла» и бредни о ней подхвачены реакционными
кругами на Западе с целью разжигания шпиономании.
132
речь идет об огромной разведывательной сети русских, о рус-
ских радистах, засевших в узловых звеньях государственного
аппарата.
Но толком никто ничего не знал.
Утром 9 сентября Хабекер, как всегда, явился на работу
ровно в девять. Следствие по делу двух офицеров, подозревае-
мых в связи с Интеллидженс сервис, подходило к концу.
Хабекер подсчитал: сегодня среда, работа над обвинитель-
ным заключением займет остаток недели, стало быть, ему вы-
пали спокойные дни.
Однако во втором часу Хабекера неожиданно вызвали к со-
ветнику Редеру.
Редер, полный, седеющий, выглядел мрачным: пористая ко-
жа большого лица пожелтела, под глазами набрякли черные
мешочки.
Выслушав доклад, Редер не кивнул, выражая одобрение, и
не пошевелил бровями, выказывая недовольство, а лишь пере-
ставил на другое место бронзовое пресс-папье и неожиданно
приказал передать написание обвинительного заключения дру-
гому чиновнику.
Хабекер ощутил укол самолюбия, встал, чтобы сказать:
«Слушаюсь!», — но Редер взглядом остановил подчиненного.
— Вам будет поручена другая работа, — глухо сказал Ре-
дер. — Более необходимая и важная.
Хабекер выпрямился на стуле.
Редер из-под бровей изучал его немигающими глазами.
— Что вы слышали о «Красной капелле»? — в упор спро-
сил Редер.
Хабекер на миг замешкался.
— Не лгать! — предупредил советник юстиции.
— От штурмфюрера Гинце я слышал, будто речь идет о рус-
ских шпионах, — отрапортовал Хабекер.
— Точнее.
— Ничего больше, господин советник.
Редер несколько секунд продолжал смотреть Хабекеру в гла-
за, потом, видимо, поверил. Взял остро отточенный карандаш,
записал что-то на чистом листе бумаги. Наверное, фамилию
штурмфюрера Гинце.
С минуту смотрел на бумагу.
— Волей рейхсфюрера я назначен руководителем следствия
по совершенно секретному делу номер четыреста девяносто пять
дробь девяносто два, — сказал Редер. — Вы избраны мною в ка-
честве одного из помощников.
Хабекер встал и щелкнул каблуками.
133
Редер жестом приказал сесть.
— То, о чем я расскажу, и то, что вы узнаете во время
следствия, не подлежит разглашению, — сказал Редер. —
По всем вопросам, какие могут возникнуть, будете гово-
рить только со мной. Или, если понадобится, с высшими
чинами.
— Слушаюсь!
Редер снова оглядел криминаль-комиссара.
— Повторяю: никто не должен услышать от вас ни одного
слова, ни одного намека на существо дела, — сказал Редер. —
За полное сохранение тайны отвечаете жизнью.
— Да, господин советник, — сказал Хабекер и незаметно
облизал пересохшие от волнения губы: подобное вступление ни-
чего приятного не обещало.
— Речь идет о судьбе империи, — сказал Редер. — Совер-
шено преступление, каких не знала история. Врагу удалось на-
нести Германии тяжкий удар. Теперь только от нас зависит
решительно ликвидировать последствия этого удара и преду-
предить возможность нанесения новых...
Пока советник говорил общими фразами, но и от них веяло
зловещим холодком катастрофы. Впоследствии Хабекеру каза-
лось, что он ощутил этот холодок физически.
- Да. господин советник, — сказал Хабекер, чтобы ска-
зать хоть что-то.
Редер наконец опустил, но тотчас вновь поднял темные веки.
— «Красной капеллой» рейхсфюрер назвал мощную раз-
ведывательную организацию русских, раскинувшую свою сеть
по всей Европе, — сказал Редер. — К несчастью, в среде не-
мецкого народа тоже нашлись предатели, много лет работавшие
на Москву. И самое страшное, что эти предатели проникли
в государственный аппарат, в армию и промышленность, где
до сих пор пользовались полным доверием. Таким образом, они
регулярно выдавали противнику все наши планы, сводили на
нет все наши усилия и жертвы!
Хотя Редер, конечно, знал о том, что рассказывал, и расска-
зывал, конечно, не первый раз, он все же не мог сохранить
выдержки. Руки снова схватили и завертели пресс-папье.
— Теперь понятно, почему мы не смогли разгромить рус-
ских в сорок первом! — вырвалось у советника. — Но размеры
национального бедствия полностью еще не определены! Нас еще
ждут разочарования, младший штурмфюрер. Вот почему надо
проявить железную выдержку и железную веру! Ибо какими
бы страшными ни были итоги следствия, его мы доведем до
конца. Эту опухоль надо не вырезать. Ее надо вырвать. Пона-
134
добится — с живым мясом. Чтобы не осталось ни одного за-
раженного участка!
— Слушаюсь! — растерянно сказал Хабекер.
Редер достал носовой платок и вытер губы.
— Органы безопасности и абвер провели всю необходимую
предварительную работу, — уже тише сказал Редер. — После-
завтра в Берлине будут арестованы десятки вражеских агентов...
Да, я не оговорился. Вы будете поражены еще больше, узнав, кто
эти люди... Они не сумеют отвертеться: улики бесспорны.
Нс предстоит выявить все их связи, распутать узел до конца.
Иначе мы не гарантированы от новых предательств. Это вам
ясно?
— Да, господин советник.
— Вас не должны страшить ни звания, ни общественное
положение людей, чьи имена могут возникнуть в ходе следст-
вия, — сказал Редер. — Размеры бедствия, к несчастью, слиш-
ком велики, и на карту поставлено все. Проиграть войну с рус-
скими мы не можем!
На этот раз Хабекер не произнес своего: «Да, господин со-
ветник». Он только пошевелил губами.
— Вам будет поручено вести следствие по делу Инги
Штраух, — выдержав паузу, сказал Редер. — Все материалы
подготовлены, вы ознакомитесь с ними немедленно. К сожале-
нию, данные наблюдения и предварительного анализа не позво-
ляют судить о деятельности Штраух с необходимой полнотой.
Но по ряду причин оставлять ее на свободе больше нельзя.
Она будет арестована вместе с остальными.
Достав из письменного стола картонную канцелярскую пап-
ку, советник подвинул ее к Хабекеру.
— Материалы досье, — сказал он. — А также копия одно-
го документа, в значение которого вам следует вдуматься.
Я имею в виду телеграмму, приложенную к общим сведениям.
Эта телеграмма отправлена из Москвы в Брюссель почти год
назад. Восемнадцатого октября сорок первого года. В ней со-
держится поручение брюссельскому руководителю русских раз-
ведчиков немедленно найти в Берлине некоторых лиц и помочь
им всем необходимым.
Хабекер слушал внимательно.
— Существует предположение, что у берлинского подполья
отказала рация, — продолжал Редер. — Лично я в этом сом-
неваюсь. Мне кажется, что у них было несколько раций, рабо-
тавших из разных районов города. Во всяком случае, до самого
последнего времени запеленговать их не удавалось. Они все вре-
мя меняли места работы, часы выхода в эфир и даже частоты.
135
При наличии только одного передатчика подобная мобильность
почти полностью исключается. Впрочем, это область службы
радионаблюдения абвера, а они утверждают, что передатчик
скорее всего был один и что теперь он обнаружен.
Редер криво усмехнулся.
— После телеграммы от восемнадцатого октября найти ре-
зидентов и радиста было, бесспорно, значительно легче, — ядо-
вито сказал он. — Успехи службы радионаблюдения никого не
удивили. Тем не менее в ходе допроса вы обязаны, Хабекер,
узнать, кто именно работал на Ингу Штраух. Я имею в виду
радистов. Тут могут обнаружиться новые подробности.
— Понимаю, — сказал Хабекер.
Он ловил каждое слово Редера, каждый оттенок каждого
слова. Ему очень важно было правильно понять желание на-
чальства. Кроме того, он хотел знать подробности.
— Разрешите вопрос, господин советник?
— Пожалуйста, — сказал Редер.
— Телеграмма, о которой вы упомянули... Вне сомнения,
она была перехвачена?
— Да, конечно. Тогда же, в октябре прошлого года.
— Я могу узнать, когда ее прочитали?
Редер кивнул:
— Ее прочитали две недели тому назад.
Хабекер насторожился:
— Следует ли понимать вас так, что ключ к тексту обна-
ружен лишь в последнее время?
Редер отрицательно потряс крупной головой:
— Нет. Мы узнали шифр еще в декабре. Но количество пе-
рехваченных с начала войны телеграмм было колоссально.
— В упомянутой вами телеграмме, содержащей адреса, го-
ворилось, в чем именно Брюссель должен помочь берлинским
подпольщикам?
— Нет.
— Значит, мы имеем только адреса и фамилии некоторых
лиц?
Редер помолчал, разглядывая пресс-папье.
- Да, — сказал он после паузы. — Но и этого немало!
Видимо, русские находились в крайне затруднительном положе-
нии и у них не существовало другого выхода. Вспомните:
в октябре наши танки стояли в тридцати километрах от Мо-
сквы.
— Если бы в телеграмме содержалось конкретное зада-
ние... — сказал Хабекер. — Разрешите спросить, господин совет-
ник, в телеграмме имелись имя и адрес Инги Штраух?
136
— Да. Вы прочтете телеграмму.
— За Штраух, конечно, велось наблюдение?
— Да, Хабекер. Но, как я уже сказал, других прямых улик,
кроме телеграммы, против этой особы нет. Видимо, она опытная
разведчица. Или ее берегли на случай провала других.
Хабекер беспокоился все больше.
— Может быть, арест Штраух преждевремен? — спросил
он. — Может быть, следовало продолжить наблюдение?
Редер нахмурился. Он не мог рассказать подчиненному
о том грандиозном скандале, который разразился в самых вер-
хах рейха и службы имперской безопасности, когда стало
известно, что в июне сорок первого на территории Европы одно-
временно заработали более десяти подпольных радиостанций,
державших скорее всего связь с Москвой. Он не мог сообщить,
что попытки найти ключ к русским телеграммам успеха не име-
ли, и специалисты сошлись в мнении, что дешифровка теле-
грамм займет в лучшем случае около тридцати лет.
Невероятная удача в Брюсселе, где удалось запеленговать
русский передатчик, дала наконец службе безопасности нити,
ведущие в Париж и Берлин.
Началась лихорадочная расшифровка перехваченных ранее
телеграмм. Обнаружение адресов и имен русских разведчиков
в телеграмме от 18 октября окрылило гестапо. О телеграмме
тотчас было доложено рейхсфюреру Гиммлеру. Рейхсфюрер, над
которым давно сгущались тучи, не скрывал ликования. Он по-
спешил сообщить Адольфу Гитлеру, что советские шпионы из
«Красной капеллы» у него в кулаке и он раздавит эту банду
немедленно. Взбешенный затяжкой наступления на Сталинград,
убежденный, что военные неудачи результат одного лишь пре-
дательства, Гитлер уцепился за доклад Гиммлера, как утопаю-
щий за соломинку.
Он дал две недели сроку для наблюдения за обнаруженными
агентами. Он требовал немедленно выяснить их связи и немед-
ленно арестовать всех причастных к их деятельности лиц.
— Я знаю, что нарушаю правила игры, — сказал он Гим-
млеру. — Но я не могу позволить, чтобы русские продолжали
получать информацию в самый напряженный момент, когда
решаются наши судьбы! Сейчас одна лишняя телеграмма может
свести на нет усилия целой армии! Русские передатчики долж-
ны замолчать! И прежде всего берлинские передатчики!
Хватит!
Но и об этом советник Редер рассказать не мог.
Поэтому он ограничился сухим замечанием, что решение
об аресте Инги Штраух продиктовано высшими соображениями
137
имперской безопасности, и стал знакомить Хабекера с подроб-
ностями будущего дела.
Рудольф Хабекер узнал детали «брюссельской операции» и
услышал имена Генриха Лаубе, Отто Крамера, Танненбаха, Ада-
ма Коцюбинского, баронессы Мей, Фрица Винкеля и еще мно-
гих, многих людей, чьи судьбы отныне находились в руках
советника юстиции Редера.
Хабекер узнал также, что Москва получала благодаря этим
людям своевременные и точные сведения о планах высшего
германского командования, о передвижениях немецких частей,
о всех дипломатических интригах Риббентропа, а также данные
о новых образцах вооружения, будь то самолеты или танки.
Раскрывшаяся перед Хабекером картина оказалась столь
мрачной, что младший штурмфюрер вышел от советника юсти-
ции Редера ошеломленным.
Хабекер понимал: узнанное им — еще не вся правда, в хо-
де следствия разверзнутся новые бездны, и, может быть, по де-
лу № 495/92 пройдет лишь незначительная часть русских раз-
ведчиков.
Глава третья
Три дня, полученные Хабекером для изучения дела Инги
Штраух, оказались слишком небольшим сроком.
Изучая досье, Хабекер убедился, что не успеет ни собрать
дополнительный материал, ни опросить людей, которых можно
привлечь в качестве свидетелей, ни обдумать факты.
Из досье же следователь почерпнул весьма мало.
Хабекер еще раз внимательно просмотрел донесения аген-
тов, следивших последние две недели за Штраух и другими
лицами, подлежащими аресту. Между этими лицами и Штраух
не было никаких контактов. Если агентам удалось установить,
например, что Генрих Лаубе, лейтенант ВВС, служащий минис-
терства авиации, часто виделся с писателем Отто Крамером,
с баронессой фон Мей, из чьих апартаментов велись радиопе-
редачи на Москву, и с радистом Фрицем Винкелем, если агенты
с абсолютной точностью установили, что фабрикант Адам Ко-
цюбинский и советник коммерции Артур Танненбах также
принадлежали к числу близких знакомых Лаубе и Крамера,
то относительно Инги Штраух таких данных агентура не
имела.
В деле вообще не существовало свидетельств, что Инга
Штраух когда бы то ни было знала остальных членов раскры-
того подполья.
138
Круг ее близких и знакомых оказывался совсем другим, и
эти люди подозрений не вызывали.
А вместе с тем в телеграмме из Москвы имя Инги Штраух
упоминалось рядом с именами Крамера и Лаубе.
Значит, они все же осуществляли связь?!
В пятницу, 11 сентября 1942 года, Хабекер попросил аудиен-
ции у советника Редера.
Он доложил, что против Инги Штраух не имеется никаких
улик, кроме телеграммы от 18 октября 1941 года, и еще раз
просил отложить арест с целью продления наблюдения за подо-
зреваемой, но снова получил категорический отказ.
— С Генрихом Лаубе и компанией кончено, — заявил со-
ветник Редер. — На днях Лаубе получил ложную информацию
о типе нового истребителя и передал эту информацию в эфир.
Оставлять Лаубе и его подручных на свободе нельзя и не имеет
уже никакого смысла: они пойманы с поличным. Зна-
чит, следует арестовать и Ингу Штраух, хотя бы для того, что-
бы она не могла предупредить Москву о провале по другой
рации.
— Это ясно, — сказал Хабекер. — Но у меня нет конкрет-
ных данных об Инге Штраух. Совершенно очевидно, что она
будет отрицать свою принадлежность к этой банде, а мне не-
чем ее опровергнуть.
— Если упомянутый в телеграмме Генрих Лаубе оказался
действительно агентом Москвы, то и Штраух является таким
же агентом.
Хабекер наклонил голову:
— Видимо, так, господин советник. Но в мою задачу вхо-
дит, как я понимаю, раскрытие всех преступных связей Штраух
и пресечение деятельности ее сообщников...
— Имена ее сообщников вы выясните в ходе следствия.
Кроме того, заговорят и остальные.
— Надежда только на это, господин советник.
Редер пошевелил бровями:
— Однако у вас есть хоть какие-нибудь предположения?..
Вы можете догадаться хотя бы, когда была завербована
Штраух, кем и какие функции выполняла?
Хабекер медленно покачал головой.
— Я анализировал ее досье, господин советник. Само по
себе пребывание Штраух в странах Восточной Европы еще ни
о чем не говорит, хотя, если ее завербовали, то, конечно, еще
в тридцатые годы. Может быть, в Чехословакии, а может быть,
в Польше... Но среди ее польских знакомых нет врагов госу-
дарства. А ее собственная работа тех лет может быть расценена
139
лишь как положительная для рейха. Я просмотрел статьи
Штраух. Тут все в порядке.
— Хм... Может быть, ее привлекли к работе уже здесь,
в Берлине?
— Не представляю, кто бы это мог сделать и на какой
основе.
— Может быть, привычка к комфорту, к роскоши и недос-
таток средств?
— У Штраух имелось небольшое состояние, господин со-
ветник. Она никогда особенно в средствах не нуждалась.
— А шантаж на любовной почве? Она же собиралась заму яс,
а грешки наверняка были.
— Думаю, это исключено. Предполагаемый любовник, этот
доктор Хуберт, умер три года назад. Другие интимные связи
Штраух неизвестны. А с нынешним женихом она знакома
с тридцать девятого года.
— И три года не решалась выйти за него?
— К сожалению, этого не инкриминируешь.
Редер побарабанил по столу пальцами с толстыми
ногтями.
— Вы не думаете, что доктор Хуберт мог быть не просто
любовником?.. Или что главная фигура здесь — нынешний же-
них, этот Карл Гауф?
— На Хуберта я послал запрос, — сказал Хабекер. —
А Гауф... Правда, он католик, но... Выезжал из Германии толь-
ко в оккупированную Голландию и в Словакию по служебным
делам. С родственниками и друзьями все в порядке. Служебная
характеристика хорошая.
— Что он там делает в министерстве иностранных дел?
— Ведает Словакией в отделе информации. Его словацкие
встречи проверены. Ни с кем, кроме официальных лиц, отно-
шений не поддерживал.
Редер выбросил на стол сжатые в кулак руки:
— И все же имя Штраух упомянуто в московской теле-
грамме!
— Да. господин советник, упомянуто, но ведь этого мало!..
Господин советник, я убедительно прошу держать меня в курсе
всех показаний других арестованных!
— Само собой разумеется, Хабекер... Вы хотите спросить
еще о чем-то?
— Да, господин советник... Скажите, господин советник, а не
было ли сделано попытки дать ложную информацию Инге
Штраух?
— Такая попытка была. Один из сотрудников министерства
140
под большим секретом рассказал Гауфу о возможности посылки
секретной миссии в Лондон.
— И?..
— К сожалению, ни в одной из перехваченных телеграмм
этой информации для Москвы нет. Может быть, она еще по-
явится.
Хабекер пригладил серые волосы, слабо улыбнулся:
— Если вы позволите, господин советник... Я думаю, что
эта информация в эфир не пойдет.
— Почему?
— Я вспоминаю ваши слова, господин советник. Слова
о том, что Инга Штраух — резидент, которого берегли на слу-
чай провала остальных. И если это так, ей незачем выходить
в эфир до ареста группы Лаубе... Разрешите, я доскажу, гос-
подин советник? Простая логика... Допустим, Штраух завербо-
вана еще в тридцатые годы. Ей дают задание войти в полное
доверие видных лиц и ничего больше не предпринимать, пока
она не получит определенного сигнала... Группа Лаубе все эти
годы работает, давая достаточную информацию. Ингу Штраух
берегут. Затем где-то летом сорок первого года группа Лаубе
почему-то утрачивает связь с Москвой. Москва некоторое время
ждет, пытается, может быть, забросить связных, но эти попыт-
ки успеха не приносят. Между тем Советы задыхаются без раз-
ведывательных сведений. Сведения кажутся тем более необхо-
димыми, что во временном успехе зимней кампании под Мо-
сквой советские руководители видят залог будущих боевых
успехов.
Тогда они посылают телеграмму в Брюссель, дают приказ
тамошнему резиденту немедленно выехать в Берлин и устано-
вить контакт с Лаубе, а в случае провала Лаубе — с Ингой
Штраух, до сей поры глубоко законспирированной. Резидент, ви-
димо, посетил Берлин, господин советник. Но он убедился, что
Генрих Лаубе жив и здоров, что у него просто временно испорти-
лась рация, и, оказав помощь этой группе, не стал связываться
с Ингой Штраух. Ее опять оставили в резерве, господин советник!
Я не вижу другого объяснения тому, что знаю.
Редер уставился на взволнованного следователя.
— В ваших рассуждениях что-то есть,— сказал Редер.— Опре-
деленно что-то есть, Хабекер. Может быть, и так... Но где гаран-
тия, что у Штраух все же нет контактов с группой Лаубе? Где
гарантия, что она тотчас же не сообщит в Москву о провале под-
полья?
— Такой гарантии, конечно, нет, — согласился Хабекер. —
Но...
141
— Поэтому мы все же арестуем фрейлейн Штраух, — твердо
перебил Редер.— А над ее квартирой установим контроль. Если
на квартире удастся задержать связного или радиста — это сразу
даст вам в руки все козыри.
— Понимаю... Но у Штраух может оказаться совсем не та
агентура, что у Лаубе.
— Не беспокойтесь. Все лица, так или иначе связанные со
Штраух, уже взяты под наблюдение. Выезда из Германии никто
из них до окончания процесса не получит. А тех, кто проявит
нервозность, я пришлю к вам, Хабекер. Вас это устроит?
— Вполне, господин советник. Но у меня есть еще один
план...
— Какой же именно?
Хабекер подергал себя за сустав указательного пальца левой
руки:
— Все же телеграмма — страшная улика, господин советник.
Она может потрясти фрейлейн Штраух. И если мы не ошибаем-
ся, если она резервный резидент и до сих пор не принесла рейху
никакого вреда, то может быть...
Редер поднял голову:
— То есть, вы думаете...
— Я думаю, можно попытать счастья, господин советник. Ес-
ли фрейлейн Штраух согласится, служба безопасности получит
цепного двойника. А согласиться есть резон. Ведь можно сказать,
что текста телеграммы вполне достаточно для вынесения смерт-
ного приговора...
Глава четвертая
Тихий, теплый сентябрьский день обещал закончиться непо-
годой.
К вечеру над редким кучинским леском начали вспухать чер-
ные, с пепельными краями тучи. На поселковые улочки несколь-
ко раз налетал вихрь. Он сотрясал заборы и домики, срывал с
дощатых сарайчиков толевые крыши, взметал их до вершин по-
селковых сосен, но вдруг утихал, ронял клочья толя на землю.
Тучи стояли уже вполнеба.
А потом повеяло холодом, и, пока темнело, пока тучи как-то
неприметно слились с ночным небом, их разнесло и вверху за-
мерцали звезды.
В 22.30 на кучинском радиоцентре произошла смена. Места
у аппаратуры заняли «ночники».
Капитан Алферов приехал за пять минут до сеанса с «Р-35».
Радист уже проверил питание, положил перед собой журнал
записи телеграмм.
142
Алферов сел рядом.
Оставалось полторы минуты.
Радист щелкнул тумблером. Шкала диапазонов засветилась
нежно-лимонным светом.
Частотный режим?..
Настройка?
В порядке.
Тридцать секунд.
Двадцать.
Девять...
Радист не шевелился.
Алферов слышал: в эбонитовых наушниках мерно шумит,
иногда в них врываются свист, щелканье, потом снова мерный
шум, шорох, словно сыплют зерно из кузова машины.
Алферов ждал.
Незримая гора зерна росла и росла, а он ждал.
Ничего.
Только шорох зерна.
Алферову сделалось душно, будто он и впрямь дышал густой
хлебной пылью, забивающей нос и рот, закупоривающей легкие.
Ничего.
На часах двадцать три ровно.
Ничего.
В наушниках шум, писк чужой морзянки.
Последние минуты иссякали, как вода, вылитая на сухой
песок.
Последняя капля.
Темный след сырости.
Точка. Все.
Ровно в 23.00 радист выключил приемник, виновато по-
косился на Алферова и стал записывать в журнал, что «Р-35»
12 сентября на связь не вышла.
Подобных записей с мая накопилось слишком много. Навер-
ное, даже радист понимал: с «Р-35» неблагополучно.
Алферов вышел в коридор, долго курил, бросая окурки в зе-
леную уличную урну, поставленную в углу коридора, потом вер-
нулся в зал: в 22.30 начинался сеанс с «76».
На этот раз связь была точно в установленное время.
Повеселевший радист торопливо записывал длинные колонки
цифр, передаваемых неизвестным корреспондентом.
Алферов напряженно глядел на быстрый карандаш: не воз-
никнут ли на бумаге в самом конце передачи три страшные се-
мерки — сигнал опасности и провала.
Но семерки не появились.
143
Вместо них, как всегда, возникла привычная комбинация
цифр, означавшая для Алферова псевдоним корреспондента:
«Гела».
Алферов оглядел зал. Еще несколько радистов вели прием,
а другие либо продолжали передачи, либо готовились к ним.
Результаты их работы станут известны только утром. А до
утра придется терпеть. Ничего не поделаешь, придется терпеть,
Алферов поднялся со стула.
— Спасибо, сержант,— сказал он радисту.
Выбравшись на горьковское шоссе, шофер попытался обогнать
колонну грузовиков, но навстречу, мигая синими подфарниками,
шла другая колонна, и «эмке» пришлось притереться к обочине,
ехать в общем потоке.
Опустив боковое стекло, выставив наружу локоть, Алферов
рассеянно наблюдал за рубиновыми вспышками стоп-сигнала
передней машины.
Алферов не спешил, лишние полчаса ничего не меняли, но
медленный ход машины вызвал досаду. Автомобиль и медлитель-
ность — это было алогично, а Алферова возмущало все алогич-
ное, все противоречащее здравому смыслу, не отвечающее своему
назначению.
— Трудно тебе, брат, на свете жить! — говаривал майор Ва-
сильев. — Не умеешь ты принимать вещи, какими они есть.
Трудно!..
Шофер поерзал на сиденье, выглянул из машины.
— Чистая пробка! — сказал он. — Хорошо, не сорок первый,
а то немец сейчас дал бы прикурить!
— Да, да, — рассеянно ответил Алферов.— Ничего...
Он испытывал такое же чувство тревоги, досады и недоуме-
ния, какое пережил, когда «Р-35» впервые не вышла на связь
с Центром.
Это случилось на исходе первого месяца войны.
Точнее — 27 июля.
Да, это случилось 27 июля.
Не многие в те дни знали о положении на фронтах столько,
сколько знали Алферов и его товарищи по службе. И очень не-
многие, подобно им, знали, что еще с декабря сорокового сна-
чала «Альфа», а позднее Рихард Зорге — все сообщали о лихо-
радочной подготовке Гитлера к нападению на СССР.
6 февраля «Альфа» телеграфировала, что в Польше сосредо-
точено 120 фашистских дивизий, а запасные аэродромы в Восточ-
ной Пруссии и в других восточных областях Германии занима-
ются бомбардировочными эскадрильями. По сведениям, добытым
144
«Зеро», нападение на СССР намечалось на промежуток
между 15 мая и 15 июня.
Вплоть до роковой ночи 22 июня «Альфа» продолжала при-
водить новые факты подготовки гитлеровцев, раскрывала планы
окв *.
Перепроверка и сама жизнь подтверждали правильность ее
информации.
Если «Альфа» писала, что немецкое командование требует
у Гитлера отменить с целью маскировки передислокации воен-
ных частей совещание советско-германской комиссии по грани-
цам, — такое совещание действительно отменялось.
Если сообщала, что Гитлер, боясь нарушить тайну подготов-
ки к войне с СССР, намереваясь впоследствии разгромить и Бри-
танскую империю, резко высказывается против немедленного на-
падения Японии на восточные границы Советского Союза, наме-
рен потребовать от Японии активизации в районе Атлантическо-
го океана и нападения на Сингапур, — то выяснялось, что в То-
кио вскоре посылался государственный советник Вольтат для ве-
дения соответствующих переговоров...
Донесения «Альфы» день ото дня принимали все более
взволнованный характер.
25 апреля, известив, что германская армия в данный момент
насчитывает со вновь призванными 8 миллионов человек и что
из этих 8 миллионов 4,7 миллиона находятся в сухопутных вой-
сках, а 1,7 миллиона в авиации, приведя высказывание Каль-
тенбруннера о том, почему сейчас Германии необходимо напасть
именно на СССР, а не вторгаться на Британские острова, «Аль-
фа» написала:
«Во всем наблюдается подготовка к большому конфликту.
У вас не должно быть никаких сомнений. Гитлер иногда пере-
сматривает свои политические планы, но он никогда не провали-
вал и не пересматривал планов военных! Держите глаза откры-
тыми! Не обманывайте себя!..»
Брюссель, Париж и Цюрих тоже нервничали.
Майор Васильев глубокомысленно замечал:
— Похоже, на нас пытаются воздействовать громкими фра-
зами. Это настораживает.
Алферов пытался возражать:
— На нас пытаются воздействовать прежде всего фактами!
Васильев наклонял лобастую голову, водил карандашом по
блокноту:
* О К В — сокращенное наименование оберкоммандовермахт,
высшее командование вермахта.
i() Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
145
— Да, фактами... Которые, однако, подкрепляют громкими
фразами.
Отрывал разрисованный листочек, комкал, бросал в корзину,
устало смотрел Алферову в глаза:
— Слишком велика ответственность, возлагаемая на нас,
Сергей Владимирович! Нельзя тут с кондачка... А если это англо-
французская провокация?
В ту весну Васильев осунулся, научился курить.
Узнав в субботу, 21 июня, о звонке «Гнома» и его просьбе
немедленно встретиться, приказал идти на явку.
Алферов и «Гном» сошлись без пятнадцати шесть возле па-
мятника Пушкину.
«Гном» выглядел больным: в глазах лихорадочный блеск, ко
лбу прилипла русая прядь.
— Завтра,— сказал он и только после этого протянул руку.—
В два часа ночи.
— Прогуляемся,— сказал Алферов.
Они спускались по боковой аллее к Никитским воротам. Ска-
меечки были заняты разморенными жарой пожилыми. людьми.
Возле Камерного театра прохаживались молодые люди, ожидав-
шие приятельниц, толклись оставшиеся без билета. Ветер пере-
бирал листву старинных лип. По песку аллеи, по скамьям, по
прохожим бежала зыбь солнечных пятнышек. Возле большого
серого дома нагружали домашним скарбом грузовик: кто-то вы-
езжал на дачу.
— Доклад вложен в газету,— сказал «Гном», передавая но-
мер «Комсомольской правды». — В посольстве жгут документы,
готовятся к интернированию. Посол навестил сегодня Молотова.
Вернулся очень обеспокоенный. Но это конец. Приказ не отменят.
— Я сейчас же доложу начальству,— сказал Алферов.
— Мне остается верить, что эти годы не прошли даром. Что
наша группа сделала все возможное... Разбейте наци! Разбейте
сразу! Это позволит избежать лишних жертв!
— Я очень благодарен вам за самоотверженность...
— Надо покончить с Гитлером, и Германия возродится сво-
бодной! — не слушая, сказал «Гном».
— Да.
«Гном» отер лоб платком.
— Каков будет приказ? — спросил он.— Я должен возвра-
титься в Берлин или?..
— Я найду способ связаться с вами,— ответил Алферов,
у которого еще не было приказа.
Они постояли у газетной витрины, делая вид, что читают, по-
прощались, и «Гном» ушел первым, свернул направо, к трамвай-
146
ной остановке, затерялся в толпе, а Алферов пересек бульвар
и па углу, возле продмага, сел в служебную машину.
Васильев, прочитав доклад «Гнома», немедленно направился
к генералу.
Алферов вновь увидел его, встревоженного и мрачного, лишь
в первом часу ночи.
А в два, как и доносил «Гном», началось...
Внезапный перерыв в связи с группами «Альфы» и «Гела»,
случившийся почти одновременно, ничего хорошего не сулил.
Дни шли, связь не восстанавливалась.
Алферов каждое утро переставлял на карте фронтов алые
и черные флажки.
Алые приходилось отодвигать на восток. И если на севере и
на юге это передвижение выглядело почти незаметным, то в се-
редине карты они отодвинулись далеко. Черные флажки обсту-
пали Ленинград, перебирались через Волхов, вонзались в Вели*
кие Луки, Смоленск, Рославль и Новозыбков, в Днепропетровск
и Кривой Рог, в Херсон и Николаев, нависали с северо-востока
над Одессой.
Иногда Алферову казалось, что дуга алых флажков похожа
на тетиву гигантского, выбирающего цель лука. Тетива все на-
тягивалась, и должен был наступить когда-то момент, подходя-
щий для того, чтобы невидимая рука, держащая эту тетиву, от-
пустила ее...
Этого момента ждали, на него надеялись.
В двадцатых числах июля Алферов ехал в переполненном
трамвае от Зубовской к Арбату.
— Эти гитлеровские успехи ничего не значат, — доказывал
своему соседу пожилой мужчина, потрясая в воздухе свернутой
газетой.— Это стратегический ход нашего командования, если
хотите знать! Противника заманивают, отступая на заранее под-
готовленный рубеж. А как дойдут до старой границы — тут и
точка. Так вдарят, что Гитлер аж до Берлина покатится без
остановки! Правильно, товарищ военный?
Пожилой мужчина смотрел на Алферова, доверчиво улыбаясь
и ожидая немедленного подтверждения своим словам.
— Разобьем, разобьем! — с улыбкой же ответил Алферов, ук-
лоняясь от прямого ответа, и стал проталкиваться к выходу.
Не мог он сказать наивному пассажиру, что укрепления на
старой границе демонтированы, что надеяться на мифический
«рубеж Сталина», о котором толковали в Москве и в армии, не
приходится, что положение гораздо серьезней и опасней, чем
представляется многим.
10*
147
— Восстановили связь с «Гелой» и «Альфой»? — спрашивал
генерал.
Приходилось отвечать односложным — нет.
Генерал молчал, но это молчание было тягостным.
А черные флажки не стояли на месте.
Они надвигались, они подступали к самой Москве, и радио-
перехваты доставляли изложения речей Гитлера и Геббельса,
назначавших сроки падения советской столицы.
К вечеру над городом взмывали на стальных тросах аэроста-
ты воздушного заграждения. По ночам будили отрывистый гро-
хот зениток и разрывы бомб. На предприятиях и в учреждениях
еще остававшихся в Москве, спешно формировались отряды на-
родного ополчения. Ополченцы, одетые в пальто, ватники, полу-
шубки, вооруженные кто винтовками, а кто и дробовиками, ка-
зались сошедшими с полотен, написанных во славу бойцов вре-
мен гражданской войны. А год шел не восемнадцатый, год шел
сорок первый...
Тогда-то майор Васильев и настоял дать телеграмму «Аргусу»
в Брюссель с приказом найти группы Лаубе и Инги Штраух, пе-
редать им в случае необходимости новые рации и указать новых
радистов.
«Аргус», руководитель филиала фирмы, ведающей строитель-
ством «Атлантического вала» и поставками немецкой армии, без
труда нашел предлог для поездки в Берлин.
Он встретился с Генрихом Лаубе и Отто Крамером, помог им
наладить рацию, но Инги Штраух по указанному адресу не об-
наружил.
Квартирная хозяйка сказала, что фрейлейн Штраух выехала
и, кажется, в настоящее время покинула Берлин.
В конце ноября «Аргус» сообщил об итогах своей поездки,
но тогда же, в ноябре, появился «Француз»...
Алферова разбудили около пяти и сразу вызвали к генералу.
Генерал еще не ложился. Он сказал, что стрелок-радист сбитого
в районе Ельни бомбардировщика потребовал немедленной встре-
чи с кем-нибудь из руководителей советской разведки.
— Товарищ генерал, он назвал фамилию? — спросил Ал-
феров.
— Назвал.— Генерал взял листок бумаги, приблизил к гла-
зам — Гизеке. Густав Гизеке... Твой?
— Мой, товарищ генерал! — сказал Алферов.— Мой! Радист
«Альфы»! Но как же...
— Бери машину — и немедленно в Ельню, — приказал гене-
рал. — Узнаешь, что и как, — доложишь.
Под Ельней в разведотделе штаба фронта Алферов не стал
148
дожидаться, пока приведут Гизеке, сам пошел в сопровождении
фронтового начальства к землянке, где держали под охраной
странного немца.
Часовой, немолодой боец из комендантской роты, растерянно
вытаращил глаза на столь большое скопление чинов.
Гизеке встал с жердевых нар, вытянул руки по швам. В по*
лумраке землянки он не сразу узнал Алферова. А может, не
узнал потому, что никогда не видел в офицерской форме, в по-
лушубке и меховой шапке, перекрещенного ремнями полевого
снаряжения.
— Густав! — растроганно и счастливо сказал Алферов.
— Товарищ Петров! — вырвалось у Густава.
Часовой с удивлением глядел на странного капитана, весело
разговаривающего с фрицем, которого сбили второго дня и толь-
ко из жалости не шлепнули на месте.
Оставшись наедине с Гизеке, капитан Алферов услышал не-
веселую повесть о своем разведчике, внезапно призванном в ар-
мию. Гизеке не знал, как установить связь с «Альфой», не риск-
нул остаться в Берлине и явился на призывный пункт. Он на-
меревался дезертировать при первом же удобном случае, но не
воевать против Советского Союза. Впрочем, сначала он попал
в резервный полк во Францию, только оттуда — в Грецию, и
уже из Греции — на Восточный фронт.
Гизеке понимал, что не должен вызывать никаких подозре-
ний, и тянулся изо всех сил.
Он казался примерным службистом, и известный ас Франц
Миллер, у которого погиб стрелок-радист, сам попросил назна-
чить Гизеке в его экипаж. Теперь оставалось улучить момент.
И после одного из воздушных налетов на железнодорожные уз-
лы, когда полк Миллера уже возвращался с задания, Гизеке
воспользовался атакой советских истребителей. Заметив, что
один из «ястребков» ведет огонь по самолету, Гизеке застрелил
Миллера и штурмана, а сам выбросился из потерявшего управ-
ление бомбардировщика с парашютом...
— Остальное тебе, наверное, рассказали, товарищ Петров! —
сказал Гизеке. — Все. Я со своими. Больше мне ничего не надо.
Но Алферов уже во время рассказа Гизеке поймал себя на
заманчивой мысли...
Связаться с генералом было просто.
— Действуй! — сказал генерал.
И через день Густав Гизеке, он же «Француз», вместе с Ал-
феровым стоял в окопчике боевого охранения на одном из участ-
ков Западного фронта. Сюда же двое бойцов притащили пуле-
мет. Ночь выпала стылая, темная, ветреная.
149
— Ну... — сказал Алферов. — До свиданья. До победы, Гу-
став!
Они снова обнялись, и Гизеке выбрался на бруствер и по-
полз, волоча за собой пулемет.
До немецких позиций было метров шестьсот.
Алферов выждал пять минут, потом выстрелил из ракет-
ницы.
Тогда заговорили винтовки и пулеметы, заухали минометы,
ударила полковая артиллерия.
Огонь велся расчетливо: так, чтобы опоясать полосу, по ко-
торой полз Гизеке, но не задеть его самого.
Гитлеровцы ответили немедленно. Их ответный огонь стра-
шил Алферова: шальная пуля или дурацкий осколок могли
свести на нет весь замысел.
Три недели прошли в напряженном, терпеливом ожидании.
А в самый канун нового, сорок второго года, точно в назна-
ченное время на знакомой волне раздались почти забытые и
такие дорогие позывные «Р-35»!
— Я говорил, что с телеграммой в Брюссель поторопились,
пошли на ненужный риск! — сказал тогда Алферов майору
Васильеву.
— Кто же знал, что так повернется? — возразил Василь-
ев. — Задним умом, брат, мы все крепки! А не попади твой
«Француз» на Восточный фронт, не сумей связаться с нами, не
перейди линии фронта — что тогда?
— Тогда следовало бы еще что-то выдумать, но не телеграм-
му посылать! — сказал Алферов. — Мало ли что...
— У страха глаза велики! — рассердился Васильев.
А страхи Алферова были ненапрасными.
Несколько последних телеграмм «Аргуса» вызвали недоуме-
ние: в них проскользнули сведения, не совпадающие со сведе-
ниями других групп.
Само по себе это еще ни о чем не говорило. Данные, полу-
ченные из разных источников, конечно, могли не совпасть.
Но потом неточности стали очевидны.
В середине января эта печальная догадка подтвердилась: из
Парижа сообщили, что группа «Аргуса» захвачена во время
сеанса с Москвой, шифровальщица, радист и еще два офицера
арестованы, а сам «Аргус» избежал ареста только благодаря
чистой случайности и успел предупредить своих, появившись во
Франции инкогнито.
— Все правильно, — сквозь зубы заметил Васильев. — Гос-
пода из абвера пытались начать с нами радиоигру. Отлично,
сделаем вид, что верим им...
150
— Они получили ключ к нашему коду, — сказал Алферов. —
Ты понимаешь, что это значит?
— Да, конечно. Прочитают все ранее перехваченные теле-
граммы. Но господам фашистам придется попотеть! Телеграмм-то
более чем достаточно!
— А про телеграмму от восемнадцатого октября ты забыл?
— Нет, не забыл. Но она одна из многих. Пока еще до нее
доберутся!
— Боюсь, что до нее доберутся довольно скоро.
— Пессимист. Раньше мы войдем в Берлин. Теперь, после
удара под Москвой, немецкая армия не оправится. А летом мы
сами начнем...
Алферов отмалчивался.
Все корреспонденты сообщали о переброске на советский
фронт новых частей гитлеровской армии, о разработке в гене-
ральном штабе вермахта планов нового мощного наступления.
Телеграммы Центра, посылаемые «Альфе», содержали требо-
вания возможно быстрее и точнее установить, на какое время,
какими силами и на каком направлении намечают в оберкомман-
довермахт осуществление новых операций.
И к маю сорок второго года план весенне-летней кампании
фашистской армии, созданный в тайная тайных генерального
штаба Гитлера, в основных чертах стал абсолютно ясен.
В телеграммах «Альфы» перечислялись не только пехотные,
танковые и авиационные дивизии, сосредоточенные для броска
к Волге и захвата Кавказа, но и фамилии немецких военачаль-
ников, которым поручалось проведение операций, и предполагае-
мые места размещения гитлеровской ставки и других важней-
ших штабов немецкой армии.
Теперь крайне важно было узнавать о каждом изменении
в плане, которое могло возникнуть в ходе боев.
И как раз в это время связь с «Альфой», с «Р-35» прерва-
лась снова.
...Миновали тяжкие бои под Харьковом. С задержкой, но
немецкое командование начало наступление на Сталинград и на
Северный Кавказ.
— Как же быть с «Альфой»? — спрашивал Васильев.
Он понимал рискованность посылки еще одной телеграммы,
но предлагал Алферову подумать о засылке в Германию радис-
та для «Альфы».
— В свое время предлагалось сообщить ей адрес резервного
радиста и пароль к нему, — ответил Алферов. — Тогда эту
мысль почему-то отклонили. Это была первая ошибка. Второй
ошибкой я по-прежнему считаю телеграмму в Брюссель. Связы-
151
вать различные группы, давать в телеграмме адрес — значит
минимум утроить опасность для разведчика. Согласен — поло-
жение было исключительное. Но не стоит делать третьей ошиб-
ки. Если посылать радиста, то ему придется снова назвать по-
длинное имя «Альфы» и ее адрес. А если радист будет схвачен
гестапо?
— Все это ясно, — с досадой отвечал Васильев. — Но разве
есть другой выход?
— Я считаю, что надо выждать, — твердо отвечал Алфе-
ров. — Может быть, группа наладит связь без нашей помощи.
Надо выждать. Тем более что меня тревожат последние теле-
граммы «Гелы»...
— Связь нужна как воздух, — возражал Васильев. — Без
конца выжидать мы не имеем права. И давай без паники...
Алферов и не думал паниковать. Но в последние дни случи-
лось такое, что он не находил себе места. На сердце легли кам-
нем тяжелые подозрения. Они не давали покоя...
...Встречная колонна грузовиков, наконец, протащилась ми-
мо. Шофер пошел на обгон попутных. Бьющий в кабину воздух
стал упругим и холодным. Белые столбики шоссейного ограж-
дения, высвеченные синим, призрачным светом подфарников,
замельтешили вдоль обочин, из ничего возникая и в ничто уно-
сясь...
Глава пятая
Хабекер за восемь часов допроса так и не открыл своих карт.
Ходил вокруг да около.
Расспрашивал о работе в «Берлинер-тагеблатт», о жизни за
границей, о знакомых по Варшаве и Праге.
— Фрейлейн Штраух, — сказал он в самом начале, —
я хочу, чтобы вы рассматривали арест как желание государства
оградить вас от очень больших неприятностей. Лично я не сом-
неваюсь в вашей лояльности, больше того, — в вашей предан-
ности нации. Вы же чистокровная немка! И отзывы, кото-
рые я собрал, говорят в вашу пользу. Значит, вы можете и
должны помочь мне.
— В чем, господин следователь? — спросила она.
— В установлении истины, — сказал Хабекер. — Я хочу
понять, как и почему один из предателей узнал ваше имя и по-
чему он называет вас своей помощницей.
— Я могу узнать, кто это?
162
— Конечно, — сказал Хабекер. — Это некий лейтенант
ВВС Генрих Лаубе. Между прочим, внук адмирала фон Шенка...
Вы его знаете?
— Адмирала фон Шенка?
— Нет, его внука.
— Слышу его фамилию впервые. У меня нет столь аристо-
кратических знакомых.
— А этого человека вы никогда не видели?
Следователь достал из стола фотографию мужчины лет три-
дцати пяти. Фотографию явно любительскую, размером девять
на двенадцать. Лицо мужчины, закуривающего сигарету, снято
крупно, в трехчетвертном повороте. Высокий, чистый лоб, заче-
санные назад вьющиеся волосы, крепкие зубы, запавшие при
втягивании дыма щеки. Лицо интеллигентного человека.
И руки, прикрывающие огонек спички, — узкие, с длинными
пальцами.
— Это и есть Генрих Лаубе? — спросила она, открыто по-
глядев на следователя.
— Вы никогда не видели этого человека? — повторил свой
вопрос Хабекер.
— Никогда, — решительно сказала она.
Хабекер неторопливо спрятал фотографию в стол.
— Странно... — протянул он. — Очень странно!
— Господин следователь, — сказала она. — Если какой-то
предатель, как вы выразились, назвал меня сообщницей, он
должен был привести факты, подтверждающие чудовищное обви-
нение! Приведите эти факты мне. Я их без труда опровергну.
Хабекер провел рукой по серым волосам.
— Видите ли, фрейлейн Штраух, — задумчиво сказал он, —
мы тоже не сомневаемся, что Лаубе лжет... Но мы хотели бы
узнать, откуда ему стало известно ваше имя и, главное, ваш
адрес.
— Мой адрес?
— В том-то и дело. На допросе он назвал ваш адрес... Со-
гласитесь, что адрес совершенно незнакомого человека никто
не назовет.
— Уверяю вас, господин следователь, что я совершенно не
знаю этого Лаубе! — сказала она, стараясь понять, к чему кло-
нит Хабекер.
Они смотрели в глаза друг другу.
Хабекер — почти сочувственно, вроде бы озадаченный искрен-
ностью и спокойствием арестованной, она — с деланной озабо-
ченностью, внутренне успокаиваясь, ибо казалось, что следова-
тель находится на ложном пути: она действительно не знала
153
внука адмирала фон Шенка, никогда не видела его. Да и Ген-
риху Лаубе вряд ли известен ее адрес. Только в одном случае
Лаубе мог узнать что-то — если через него пытались установить
связь. Но почему в таком случае Лаубе не встретился с нею?
Слишком невероятно, чтобы он узнал имя и адрес в день арес-
та, когда уже не оставалось ни часа времени. Какое там неве-
роятно! Полностью исключено! Следователь лжет.
— Видите ли, фрейлейн Штраух, — медленно, совсем по-
дружески сказал Хабекер, — остается предположить только
одно...
— Что именно, господин следователь?
— Именно то, что Лаубе кто-то назвал ваше имя и ваш
адрес.
— У нас нет общих знакомых!
— Как знать, фрейлейн Штраух! Часто мы оказываемся
знакомы людям, о которых не имеем никакого представления...
Но человек, назвавший Лаубе ваше имя, знает вас, бесспорно,
очень хорошо. Так хорошо, что осведомлен о вашем местожи-
тельстве.
Она улыбнулась:
— Лаубе дал тот адрес, по которому меня арестовали?
Хабекер не позволил поймать себя.
— Нет, — сказал он.— Конечно, нет. Вы же переехали толь-
ко вчера. Он назвал ваш прежний адрес.
— Почему же меня не арестовали раньше? — спросила она.—
Вы противоречите себе, господин следователь. Вы следили за
мной? А говорите, что не сомневаетесь во лжи Лаубе.
Хабекер развел руками:
— Нам пришлось наводить справки. Без этого нельзя. Ге-
стапо не благотворительное учреждение, фрейлейн.
— Да, конечно.
— Ну вот видите!
Она понимала: следователь поставил себе целью заставить
ее говорить. О чем угодно, но говорить. То есть, признать, что
у гестапо имеется право арестовать ее и допрашивать. Однако
она не хотела ни осложнять отношений с этим серым чиновни-
ком, ни демонстрировать возмущение: истинно немецкая жен-
щина не станет возмущаться действиями гестапо и тем более
оспаривать право этой «почтенной» организации. Истинно немец-
кая женщина будет взволнована, огорчена, она постарается раз-
веять сомнения, постарается помочь...
— Все же я не поняла, чем могу быть полезна, — сказала
она.— и потом... Арест моего мужа... Если назвали мое имя,
то при чем тут мой муж?
154
— Ваш жених, фрейлейн, — поправил Хабекер. — Господин
Гауф ваш жених, а не муж.
— Мы подали заявление о вступлении в брак и завтра соби-
рались отпраздновать свадьбу. Мы сняли квартиру для совмест-
ной жизни.
— Но брак еще не оформлен... Впрочем, пожалуйста, я могу
назвать господина Гауфа вашим мужем... Его арестовали из тех
же соображений, что и вас, фрейлейн. Чтобы избавить от не-
приятностей.
— Вы полагаете, может быть, что-либо более неприятное,
чем арест?
— Я не думаю. Я это знаю, фрейлейн.
— В таком случае, может быть, вы объясните мне?
— Конечно!
Хабекер пощелкал суставом пальца.
— Представьте себе, фрейлейн Штраух, — сказал он, —
представьте себе, что в один прекрасный день вам позвонил
бы некто, кто хорошо знает ваше прошлое. Я имею в виду ваше
интимное прошлое. И этот некто пригрозил бы, что расскажет
господину Гауфу кое-что, о чем вы предпочли бы умолчать. А в
награду за молчание потребовал бы от вас некоторых услуг...
— Мой муж знает о моем прошлом. О моем «интимном про-
шлом», как вы выразились, господин следователь. Я ничего не
скрывала. Мне нечего бояться.
— Например, вашей связи с доктором Хубертом?
Хабекер вперил в нее острые глаза.
Господи, неужели они подозревают, что бедняга Хуберт хоть
в какой-то мере...
— Муж знает о докторе Хуберте, — тихо сказала она.— Это
был очень несчастный и одинокий человек, господин следова-
тель. И тяжело больной человек.
— Это не помешало ему влюбиться в вас, фрейлейн! Ведь
он любил вас? Чем иначе...
— Да, доктор Хуберт любил меня, — не дав следователю до-
говорить, сказала она. — Но это была не та любовь, о которой
вы подумали. Повторяю, доктор Хуберт был очень болен. Он...
Одним словом, он не мог бы жениться, господин следователь.
— Вы хотите сказать?..
— Я выразилась достаточно ясно.
— Хм!.. И вы полагаете, что я поверю, будто доктор Хуберт
оставил все свое состояние совершенно чужому человеку?
— Поверьте... Впрочем, я не была ему чужой. Он относил-
ся ко мне, как к дочери.
— Так, так,— сказал Хабекер. — А у него было много зна-
155
комых, у Хуберта? Я имею в виду не немцев и не швейцарцев.
Вы не замечали среди окружавших его людей никого из под-
данных других стран?
Она охотно пошла навстречу желанию следователя:
— У Хуберта было много знакомых. Чехи, англичане, ру-
мыны... Он вел какие-то дела.
— Вы не интересовались, какие именно?
— Нет. Не интересовалась. При мне доктор Хуберт деловые
разговоры не вел.
— О чем же он беседовал с вами?
— О, обо всем... О жизни, об искусстве, о политике.
— О политике?
— Да. Он ведь знал, что я журналистка и интересуюсь во-
просами политики.
— Он читал ваши статьи?
— Да. Мы говорили о них.
— В ваших статьях высказывались идеи национал-социа-
лизма.
— Но это естественно!
— Доктор Хуберт разделял ваши идеи?
— Не полностью. Но соглашался, что Европе необходима
консолидация и военная организация, чтобы противостоять
большевизму.
— Доктор Хуберт, если я не ошибаюсь, умер лишь в три-
дцать девятом году?
- Да.
— Значит, доктор Хуберт еще застал чешские и польские
события?
— Да-
— Как он к ним отнесся?
— С пониманием. Он полагал, что каждая нация имеет
право объединиться, что Германия должна получить свои искон-
ные земли. Кроме того, он понимал, что Германии нужен плац-
дарм для войны с Россией.
— Это любопытно.
— Доктор Хуберт был умным человеком, господин следова-
тель. Но он опасался, что политика Германии не будет понята
ни Францией, ни Англией. Так и произошло.
— Франция мертва, — сказал Хабекер. — Можно считать, что
такой страны не существовало. Такое же будущее ждет Англию,
вы в этом не сомневаетесь?
— Я не сомневаюсь, что вы читали мои статьи, господин
следователь.
Неужели Хабекер на самом деле вообразил, что бедняга
156
Хуберт был руководителем ее группы? Ничего нелепее нельзя
представить! Нет, вряд ли. Это, наверное, словесная паутина.
Болтовня о каком-то Генрихе Лаубе и Хуберте — паутина, кото-
рую следователь плетет, чтобы скрыть свои намерения. Только
«Француз» знал ее имя и ее адрес! Только «Француз»! Значит,
удар будет отсюда... А, может быть, эти намеки на «интимное
прошлое» как-то связаны с Эрвином? Нет, нет! Если бы геста-
повская крыса хоть что-то знала об Эрвине — крыса не болтала
бы! Она бы впилась всеми зубами.
— Почему вы так глядите на меня? — спросил Хабекер.
— Как, господин следователь?
— Так, словно рассчитываете, сказать мне о чем-то или умол-
чать.
— Вы ошибаетесь. Мне скрывать нечего.
— Абсолютно нечего?
— Абсолютно, господин следователь.
— Так,— сказал Хабекер.— Откуда же к преступникам по-
пал ваш адрес? Вы не догадываетесь?
— Не могу себе представить, господин следователь.
— Жаль,— сказал Хабекер.— Очень жаль... Скажите, а что
это за история произошла у вас в Праге? Ну, в тридцать пятом
году. Об этом писали в газетах...
Она сделала вид, будто не сразу вспомнила, о чем идет речь.
Потом облегченно вздохнула, кивнула:
— Ах, это про Бертольда? Какая-то глупость!
Но Хабекер не поверил, что история была пустяком. Он дол-
го и въедливо интересовался, знакома ли она с Бертольдом, ча-
сто ли виделась, догадывалась ли, что он агент абвера, а потом
вновь начал расспрашивать, с кем еще встречалась она за гра-
ницей, с кем поддерживала отношения? Знала ли такого-то?
В каких отношениях была с такой-то?
Иных людей, о которых спрашивал Хабекер, она действитель-
но знала хорошо и охотно рассказывала о них, про других лю-
дей слышала впервые и отвечала, что таких не знала.
И все время ждала, не назовет ли следователь фамилии ее
подлинных товарищей. И боялась, что не сумеет так же спокой-
но сказать то, что следует сказать по поводу каждого из них.
Но следователь не произносил фамилий ее товарищей, ее ру-
ководителей и членов ее группы.
Значит, ничего он не знал!
Но почему же он не назвал имени «Француза»?
Перемену в настроении следователя она почувствовала сразу.
Поняла: сейчас...
167
Но следователь вновь стал плести паутину. Теперь его
интересовали мельчайшие подробности знакомства с Кар-
лом Гауфом.
Разговор о Гауфе ее вполне устраивал. Скрывать она ничего
не собиралась. Да, познакомилась с Гауфом зимой сорокового
года, еще во Франкфурте. Гауфа представил главный редактор
газеты «Франкфуртер генераль анцейгер» доктор Кайзер. Гауф
являлся политическим редактором газеты... Зачем ездила во
Франкфурт? Но ведь она в течение ряда лет была постоянным
варшавским корреспондентом «Франкфуртер генераль анцейгер»!..
Доктор Кайзер считал Гауфа весьма способным журналистом,
предсказывал ему хорошее будущее... Да, это ей было прият-
но — Гауф ей нравился: человек ясных мыслей, искренний, с хо-
рошей внешностью... Конечно, она видела, что произвела впечат-
ление на доктора Гауфа. Но тогда ей пришлось вернуться в Бер-
лин: есть обязанности перед семьей, надо работать. Вдобавок
болезнь, необходимость находиться под наблюдением врача... Ви-
димо, господин Хабекер знает, что она часто посещала курорты.
Это из-за больных почек. Запустила болезнь еще в юности, при-
шлось расплачиваться... Когда снова увидела доктора Гауфа?
Кажется, в марте. Карл приехал в Берлин. По рекомендации
доктора Кайзера он нашел место в отделе информации министер-
ства иностранных дел. Позвонил, сказал, что хочет увидеть ее.
Они встретились... Вот и все... Как она попала в отделение ста-
тей министерства? По рекомендации Карла, конечно... К сожале-
нию, в октябре ей пришлось уйти с работы. Стало очень плохо
со здоровьем. Она даже намеревалась устроиться где-нибудь во
Франциенсбаде или в Егере... Нет, доктор Гауф не возражал про-
тив ее отъезда. Он, кажется, испытывал сложные чувства. С од-
ной стороны, вынужденная разлука его тяготила, а с другой —
он радовался: если господин следователь помнит, в ту пору шла
массовая эвакуация города из-за варварских англо-американских
бомбежек...
Да, она была близка с доктором Гауфом. Да, он предлагал ей
замужество. Но она не хотела сделаться обузой для этого чело-
века. Ведь она не могла из-за болезни стать матерью, не могла
создать настоящую семью... Правда, профессор Трауберг в декаб-
ре месяце обнадежил, сказал, что берется вылечить ее. Но про-
фессор сказал также, что лечение обойдется очень дорого. Вот
тогда она и стала искать хорошо оплачиваемую должность и на-
шла ее на заводах «Лингеверке» в Дрездене.
Почему она так часто ездила из Дрездена в Берлин? Но она
же говорила господину следователю, что лечилась... Кстати, про-
фессор Трауберг сдержал слово. Теперь она совершенно здорова.
158
Поэтому и согласилась на новое предложение Карла... Но этот
страшный арест!.. Она все-таки не понимает, чем может быть
полезна? Если кто-то говорит, что получил ее адрес и называет
сообщницей — не лучше ли спросить обо всем этом самого чело-
века?! Пусть укажет, кто ему дал адрес! И пусть попробует ука-
зать, где и когда он встречался с ней! Пусть попробует!..
— Не волнуйтесь, фрейлейн Штраух,— сказал Хабекер.— Спо-
койнее.
— По-вашему, я могу быть спокойной, если меня обвиняют
в каких-то страшных преступлениях?! Я не могу быть спокойной,
господин следователь!
Они снова смотрели в глаза друг другу.
И тогда рука Хабекера потянулась к серой канцелярской
папке.
Она следила за этой сухой, желтовато-серой рукой с тусклы-
ми квадратными ногтями.
Следила за тем, как рука подвинула к себе папку, как сухие
пальцы развязали черную тесемочку, достали из папки лист бу-
маги с машинописным текстом, подержали и протянули ей.
Она вопросительно взглянула на следователя.
Серое лицо Хабекера оставалось враждебно-замкнутым.
— Читайте, — сухо, отрывисто сказал Хабекер.
Она взяла протянутый лист бумаги.
«Показания «Француза»! — подумала она. — Теперь все и на-
чинается...»
Ее брови взметнулись и затрепетали, как крылья вспугнутой
перепелки.
Хабекер подметил в расширенных глазах растерянность.
Он хотел было улыбнуться, но дрогнувшие мускулы лица
вновь окаменели: в поднятых глазах арестованной летней мол-
нией мелькнула неудержимая радость.
Арестованная не имела причин радоваться!
Она не могла радоваться брюссельской телеграмме!
Ее должен был охватить ужас!
Но Хабекер ясно видел — в глазах Штраух сверкнула ра-
дость!
И на миг Хабекер растерялся.
А она успела подумать: «Это не «Француз»! Если даже они
схватили Густава — он остался человеком! Его не сломили?»
Но выдавать свое счастье, свою гордость за Гизеке было
нельзя.
Так же как и чувство своей вины перед Гизеке за то, что
посмела сомневаться и подозревать...
Она взяла себя в руки.
159
— Что это, господин следователь? — уже растерянно и по-
настоящему недоумевая спросила она. — Я не понимаю...
Хабекер прекрасно различал, когда в голосе допрашиваемых
звучит фальшь. В голосе Штраух он фальши не услышал.
Это опять сбивало с толку.
— Не понимаете? — спросил Хабекер, чтобы выиграть вре-
мя.— А мне кажется, очень хорошо понимаете!
Отрицательно покачав головой, она осторожно положила лист
бумаги на стол, отодвинула.
Хабекер наклонился вперед:
— Вы внимательно прочли текст?
— Да-
— Ваш прежний адрес указан верно?
— Да...
— И вы продолжаете утверждать, что ничего не понимаете?
— Я действительно ничего не понимаю!
Она уже все поняла. Гестапо каким-то образом перехватило
телеграмму к человеку, имевшему связь с Москвой. И прочитало
ее. Но кто этот человек? Кто эти люди, чьи берлинские адреса
также названы в телеграмме? Конечно, товарищи! Но кто они?
Хабекер сверлил взглядом.
— Я вам все объясню, фрейлейн Штраух, хотя предпочел бы
услышать эти объяснения от вас. Чистосердечное признание об-
легчит вашу судьбу. Больше того, я имею право заявить, что
признание может в корне изменить ваше будущее. Вам вернут
уважение и доверие...
— Но мне не в чем признаваться, господин следователь! —
прервала она Хабекера. — Поймите, не в чем!
— Не спешите, — сказал Хабекер. — Послушайте, с вами раз-
говаривают серьезно. Очень серьезно! Либо мы находим общий
язык, либо... Молчите! Текст, который вы прочли, — телеграмма
из Москвы. Она была послана брюссельскому резиденту русской
разведки, который посетил вас и вашего приятеля Крамера в
ноябре сорок первого года.
— Но я...
— Молчите! Вы получили от «Аргуса» ряд конкретных ука-
заний и рацию. Все это для нас бесспорно. «Аргус» сам во всем
признался, не беспокойтесь. И сейчас меня интересует очень
немногое. А именно: какие указания вы получили, откуда чер-
пали информацию военного и политического характера, а также
где находится ваша рация? Будьте любезны ответить на эти во-
просы.
От волнения она побледнела, но сузила глаза в усмешке.
— Фрейлейн Штраух, это не смешно! — с угрозой предупре-
160
дил Хабекер.— Одной этой телеграммы вполне достаточно, чтобы
приговорить вас к смертной казни!
Она выпрямилась.
— Господин следователь, чего вы хотите? Узнать правду?
— Да! — быстро сказал Хабекер. — Скажите правду, и вам
не только сохранят жизнь!
— Дело в том, господин следователь,— медленно сказала
она, — дело в том, что у меня создалось иное впечатление. Я все
время говорю вам только правду. Но именно это ожесточает вас...
Во всяком случае, благодарю. Теперь мне по крайней мере из-
вестно, в чем меня обвиняют. В государственной измене и шпио-
наже в пользу русских... Я поняла вас правильно?
— Вы поняли меня правильно.
— Спасибо. Я знаю, от чего защищаться... Вы сказали, гос-
подин следователь, что этот... «Аргус», да?.. Что этот «Аргус»
во всем признался? Я требую ознакомить меня с показаниями
«Аргуса» и устроить очную ставку с этим человеком. Если он
меня видел, если передавал мне какие-то инструкции, то должен
меня опознать, не так ли?
— Вопросы задаю я! — попытался оборвать Хабекер.
— Но вы же хотите знать истину, господин следователь! И я
хочу помочь вам докопаться до истины! Дайте мне показания
«Аргуса», устройте очную ставку, и вы убедитесь, что этот чело-
век лжет! Он толкает вас на ложный путь!
Она произнесла это с такой убежденностью и страстью, что
Хабекер заколебался. Тем более что показаний «Аргуса» у сле-
дователя не имелось.
— Полагаю, мне удастся удовлетворить вашу просьбу в са-
мое ближайшее время,— многозначительно сказал Хабекер.—
Но если «Аргус», Лаубе и Крамер вас опознают — а уж наши
побеспокоятся, чтобы эти типы не юлили! — если вас опознают,
Штраух, — будет поздно! Разговаривать с вами будут иначе.
— Вам не придется разговаривать иначе, — сказала она. —
Вы убедитесь, что эти люди меня не знают.
— Так! — сказал Хабекер.— Значит, телеграмма — недоразу-
мение? И подпись «Директор» вам ничего не говорит? И никако-
го «Аргуса» не знали? И Генриха Лаубе никогда не видели?
— Нет!
— Любопытно! А откуда же «Директор» и «Аргус» знают
вас и ваш адрес?.. Или вы полагаете, что вокруг дурачки и про-
стофили?
— Боже мой, господин следователь! Я ничего не понимаю!
— Не понимаете!.. В Москве, конечно, нет других дел, кроме
беспокойства о здоровье никому неизвестной Инги Штраух! Вот
11 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
161
просто так, взяли да и решили осведомиться, как поживает не-
мецкая патриотка, национал-социалистская журналистка Инга
Штраух, чей адрес прочитали в старой телефонной книге!.. Стран-
ные люди там, в Москве, а?
— Это какая-то мука!
— Мука? — неожиданно улыбнулся Хабекер.— Ну, что вы,
фрейлейн! Разве это мука? Вы плохо знаете еще, что такое на-
стоящее мученье! Уверяю вас!
— Боже мой, боже мой! Как доказать вам, что я не лгу!
Я никогда не видела никакого «Аргуса»! Я не встречалась с ва-
шим Генрихом Лаубе! Проверьте! Проверьте мои слова!
Она прижала к груди крепко сжатые ладони.
В голосе ее звучали усталость и отчаяние...
Глава шестая
Совещание представителей службы безопасности и абвера,
собранное по приказу Гитлера в связи с раскрытием разведыва-
тельной сети русских в Брюсселе, Париже и Берлине, подходило
к концу.
Группенфюрер Зейц, человек, близкий руководству герман-
ской политической контрразведки, встал, чтобы произнести за-
ключительное слово.
Пять человек, сидевших по обе стороны длинного дубового
стола, прекратили разговоры.
Штурмбаннфюрер Таубе захлопнул блокнот, его помощники
Ульрих и Швейцер повернули головы к Зейцу, руководитель
офицеров абвера майор Граве уставился на резные панели каби-
нета, а сопровождающие Граве капитаны Дитрих и Ремер при-
готовились писать.
Слова легко соскальзывали с языка Зейца, быстрые, ловко
пригнанные друг к другу, ни к чему не обязывающие, призван-
ные только к одному — разрядить атмосферу взаимного недове-
рия и недоброжелательности.
Майор Граве слушал, тая злую усмешку. Господа из службы
безопасности торопились увенчать себя лаврами! А где были они,
когда Граве, еще обер-лейтенант, обивал пороги генерального
штаба, доказывая, что в будущей войне радио сыграет решаю-
щую роль? Где были они, когда Граве правдами и неправдами
вымаливал субсидии на производство военных раций и на созда-
ние специальных подразделений для радиовойны? Их никто не
высмеивал, как глупых фанатиков и ограниченных специали-
стов, помешанных на маловразумительном деле. Им никто не
давал понять, что излишнее усердие иногда может граничить с
162
11('пониманием подлинных государственных интересов. А Граве
прошел через все это. Прошел! И только один человек в конце
концов понял его. Немолодой, невысокий человек со странной
фамилией Канарис. Кем он был, рано поседевший чернобровый
морской офицер, Граве сначала не знал. Предполагал, что Кана-
рис возглавляет технический отдел генштаба. Лишь в сороковом
году истина открылась для Граве и одновременно открылся путь
к карьере. Канарис, приняв капитана в своем домике в пред*
местье Берлина, предложил ему возглавить службу радиоподслу-
шивания абвера. Канарис дал деньги, дал людей, дал все, чего
можно было желать, взамен же потребовал только полного мол-
чания и полной преданности. Мог ли Граве ответить отказом
человеку, помогавшему воплотить в жизнь его самые сокровен-
ные мечты и желания?! Граве сказал: «Да!» И все годы рабо-
тал не покладая рук, занимаясь усовершенствованием аппарату-
ры, разработкой системы радиопеленгации, обучением офицеров
и солдат, которым предстояло вести войну в эфире.
Граве знал, что на него и на его радистов даже в самом аб-
вере многие поглядывают как на дармоедов: вражеские развед-
чики не пользовались радиостанциями, предпочитая обычные
формы связи: почту, телеграф, туристические и деловые поездки.
Но Граве верил: с началом войны, когда государственные грани-
цы будут перекрыты, когда прежние формы контактов
станут невозможны, разведчики врага немедленно применят
радиосвязь.
После вторжения немецких армий в Польшу и во Францию,
после захвата Голландии и Бельгии предположения Граве под-
твердились: пункты радиоперехвата абвера сразу засекли не-
сколько подпольных радиостанций. Часть из них работала, судя
по многим признакам, на Англию и Америку, а часть — на Со-
ветский Союз.
С помощью радиопеленгации абверу удалось засечь станции
в Лилле, Гавре, Гааге, Бухаресте и Брно. Граве сообщил о место-
нахождении подпольных радиопередатчиков адмиралу Канарису
и получил его благодарность. Через некоторое время все стан-
ции, обнаруженные Граве, прекратили работу, и капитан пола-
гал, что вражеские разведчики ликвидированы. Но радиостан-
ции, работающие на Англию, снова вышли в эфир, и теперь все
время меняли место работы, длину волн, частоты и диапазоны.
Замолчали только передатчики в Бухаресте и Брно. И хотя Гра-
ве ничего не мог сказать с определенностью, он смутно догады-
вался, что подпольные радиостанции во Франции и Голландии
вряд ли были разгромлены. Однако в обязанности Граве не вхо-
дило вмешиваться в планы адмирала Канариса. Тем более что
И- 163
Граве предполагал здесь возможность тонкой радиоигры, которую
могли вести без его помощи...
Но полное торжество Граве началось с июня 1941 года! Слу-
чившееся потрясло даже самого капитана. Оказалось, советские
разведчики только ждали своего часа, чтобы ввести в действие
тщательно законспирированные, тщательно отлаженные и мощ-
ные радиопередатчики! Оказалось, они все долгие годы перед
схваткой с Гитлером только то и делали, что готовились к регу-
лярной и бесперебойной радиосвязи с Москвой!
Как профессионал, абверовский капитан Граве вынужден
был отдать противнику должное. Ни одна разведка в мире не
знала подобной разветвленной, продуманной системы радиосвя-
зи. Ни одна! Но признание этого вызывало у Граве не восхище-
ние, а страх и озлобление. Ибо, как профессионал, знакомый
уже не только с радиоделом, Граве понимал и другое. Прежде
всего, он понимал, что радиостанции, введенные вражескими раз-
ведчиками в действие, еще не все, значительная часть должна
оставаться в резерве. А кроме того, стало совершенно ясно:
чтобы введенные в действие радиостанции работали, передава-
ли разведывательные данные, радистам нужно было эти дан-
ные откуда-то получать. Отсюда следовало, что иностранные
разведки располагают огромным числом людей, великолепно
осведомленных о том, о чем никому не полагалось бы знать!
Существовал только один путь обнаружения этих осведом-
ленных людей: поиски радиостанций, установление их место-
нахождения, выявление радистов, а через радистов — руководи-
телей разведчиков и их помощников.
Слушая масляную речь группенфюрера Зейца, майор Граве
вспоминал, сколько разочарований пришлось пережить ему и
его слухачам.
Он вспомнил, как долго и безуспешно пытались они засечь
радиостанции противника, работавшие из самого Берлина. Оде-
тые под почтовых служащих, Граве и его солдаты расставляли
фургоны с радиопеленгаторами то тут, то здесь, терпеливо жда-
ли, когда выйдут в эфир вражеские рации, спешили наложить
пеленги, но на следующий день станции начинали работать из
другого района, и надо было прокладывать новые пеленги, а
еще через день убеждаться, что станции сменили не только
место работы, но и время действия и длину волн.
Когда же показалось, что ловушка за разведчиками готова
захлопнуться, выяснилось, что радиопеленгаторы дают иска-
женный пеленг, и что на радиозаводах Берлина с недав-
него времени нет специалистов по локации — все они
взяты на фронт...
164
Граве отнюдь не возлагал надежд на группу обер-лейтенанта
Дитриха, отправленную в ноябре месяце в Бельгию, так же как
не возлагал надежд на обер-лейтенанта Ремера, выехавшего
в Париж. Граве даже возражал против посылки этих групп, по-
лагая, что распыление сил приведет к усложнению задачи.
Но адмирал Канарис приказал заняться Парижем и Брюс-
селем.
— ИнаЧо мы поступить не можем, — сказал адмирал. — Или
вы хотите, чтобы вас заподозрили в симпатии к западным союз-
никам
Дитрих в Ремер уехали. Каково же было удивление Граве,
когда в ког це ноября Дитрих сообщил о существовании под-
польной радиостанции на окраине Брюсселя, в Молеенбеке, ре-
гулярно ведущей передачи с одного места!
Граве бросился в Бельгию. Его сопровождали сотрудники
СД и СС.
Слова Дитриха подтвердились. Пеленги дважды прошли че-
рез виллу «Розина» в Молеенбеке. Вилла стояла отдельно от
других домов, сомнений быть не могло! Получив согласие Бер-
лина, Граве возглавил налет на виллу. Дождавшись, когда неиз-
вестный радист начал передачи, сотрудники гестапо окружили
район, а Граве и пятнадцать офицеров службы безопасности во-
рвались в виллу. Стальную цепочку на дверях перекусили спе-
циальными щипцами. Появившуюся в передней пожилую жен-
щину (впоследствии выяснилось — хозяйку виллы) сбили с ног,
заткнули ей рот и с оружием наготове устремились в дом.
На втором этаже горел свет. В большой гостиной, заслышав
топот солдатских сапог, пытались запереть дверь, но не успели.
В гостиной находились три человека: мужчина и две молодые
женщины. Граве бросился к пылавшему камину, пытался вы-
хватить из пламени почерневшие бумаги, но они рассыпались
в пепел. Граве обернулся. Агенты гестапо уже надели на оби-
тателей виллы наручники. А посреди стола стояла рация...
Граве старался не вспоминать, что творили с арестованны-
ми в казармах СС. Но по долгу службы и в интересах Великой
Германии он ни разу не уклонился от присутствия на процеду-
рах допроса. Он наблюдал, как арестованных пропускали через
ледяные ванны, добиваясь посинения лица и почечных колик,
как всем им забивали под ногти рук и ног стальные иглы, что-
бы они сказали, кто их руководитель, и назвали применяемый
при радиосвязи шифр.
Граве не мог понять, как арестованные выдерживают боль.
В глубине души он чувствовал, что сам бы не выдержал и ма-
лой толики выпавших на долю этих людей страданий...
165
Первым сдался радист, которому пригрозили раздробить мо-
шонку.
Он назвал имя руководителя, скрывавшегося под псевдони-
мом «Аргус», и сказал, что шифр знает только Роза Петрова.
Роза Петрова на последнем допросе стоять не могла. Ее под-
держивали под руки.
Штурмбаннфюрер Таубе подошел к арестованной, поднял
ее голову.
— Ну, шлюха, — сказал он, — будешь говорить? Ваш радист
раскололся. Мы знаем, что шифровальщица — ты.
Женщина молчала.
— Ладно, — сказал Таубе. — Сейчас я тебе кое-что покажу.
Приведите Рябчикова.
Солдаты ввели одного из русских.
— Слушай,— сказал Таубе женщине, — мы знаем, что ты
замужем и что твой муж Петров. Сейчас я тебе покажу, что
мы сделаем с твоим мужем, если будешь упорствовать.
Солдаты раздели Рябчикова.
Избитый, он выглядел страшно.
Рябчикова подвели к двери.
Таубе следовал за арестованным.
— Заставьте шлюху глядеть! — приказал он.
Один из солдат протянул руку вниз, и майор Граве отвел
глаза. Он бы и уши закрыл, чтобы не слышать удара двери и
нечеловеческого вопля, вырвавшегося у Рябчикова.
Солдаты отпустили Рябчикова. Он скрючился, рухнул на ка-
менный пол, задергался в конвульсиях. Под его животом рас-
ползалось черное пятно крови.
— Видела?! — крикнул, как пьяный, штурмбаннфюрер Тау-
бе. — Будешь молчать — твой муж станет таким же!... Давайте
Петрова!
Петров, высокий светловолосый мужчина с лицом, похожим
на кусок свежего мяса, войдя в комнату пыток, сразу понял,
что произошло.
— Раздеть! — крикнул Таубе.
Петров, с которого сдирали одежду, смотрел на жену.
Роза Петрова дергалась в руках солдат. С ее лицом проис-
ходило что-то странное. Граве вдруг понял, что женщина про-
кусила губу, чтобы не закричать, по ее подбородку текла струй-
ка крови.
Петрова подвели к двери.
Таубе поднял ногу, чтобы повторить удар.
И тогда Роза закричала.
— Нет! — кричала она. — Нет!
166
— Говори! — заорал Таубе. — Шифр!
— Молчи! — рванулся Петров к жене. — Молчи! Во имя..,
Его крепко держали, волокли к двери.
— Говори! — выл Таубе.
Женщина обвисла на руках солдат.
— Жизнь! — вырвалось у нее. — Ему и мне... Жизнь!
— Молчи, Роза!
— Мы подарим вам жизнь! Говори!
— Нет! — оглушительно крикнул Петров. — Нет!
Таубе нагнулся над женщиной.
Внезапно стало тихо.
И в этой тишине Граве услышал шепот женщины: «Чудо
профессора Ферамона...»
И страшный стон Петрова, подтвердивший, что его жена не
солгала, выдала шифр...
Нет, Граве не любил вспоминать этих сцен. Не любил вспо-
минать и тот день, когда, убедившись, что Роза Петрова правиль-
но назвала книгу, применяемую для шифровки телеграмм рус-
скими разведчиками, гестапо расстреляло ее и ее мужа. Не лю-
бил вспоминать, что даже перед смертью Петров не повернулся
к рыдающей, умолявшей простить жене. Поведение этого чело-
века вызвало в майоре Граве животный ужас. Угроза страшной
расплаты таилась в несгибаемой воле истерзанного русского
разведчика...
Но потом последовал арест выслеженного «Аргуса», захват
парижского руководства советской разведки и был, наконец,
запеленгован один из берлинских передатчиков... Граве старал-
ся забыть брюссельскую трагедию, он радовался удачам.
Он знал — удачи опять-таки являлись заслугой абвера, а не
господ из службы безопасности, ибо самую тонкую работу про-
делали люди Граве.
Теперь же их, по сути, пытались устранить от хода рассле-
дования, и сладкие слова группенфюрера Зейца призваны были
только подсластить пилюлю.
— Руководство службой безопасности находит необходимым
и впредь сохранять и усиливать контакт между органами без-
опасности и абвером, — продолжал между тем Зейц. — Я имею
указание информировать вас, господа, о тех подробностях и де-
талях расследования, которые могут помочь вашей дальнейшей
работе. Я уполномочен также предложить координацию дейст-
вий на ближайшее время с целью быстрейшего выявления всех
преступников. Представители абвера примут участие в конкрет-
ных акциях, которые мы продумаем. С другой стороны, служба
безопасности надеется, что ее люди будут получать все пере-
167
хваченные вашими радиостанциями телеграммы... Если у вас
нет возражений, господа, на этом мы могли бы сегодня закон-
чить.
И группенфюрер поглядел на майора Граве.
Граве поднялся и наклонил голову.
Но едва все встали и стали собирать бумаги, он повернул-
ся к Зейцу:
— Если вы не возражаете, господин группенфюрер, я бы
хотел переговорить с вами лично.
Зейц помолчал, и, пока он молчал, все присутствующие оста-
вались на местах.
— Пожалуйста, господин майор, — сказал Зейц.
Дитрих и Ремер, козырнув, вышли первыми. За ними —
представители службы безопасности.
Тяжелые, толстые двери закрылись.
— Итак? — спросил Зейц. — В чем дело, господин майор?
— Всего несколько слов, господин группенфюрер... Я бы хо-
тел знать, господин группенфюрер, как именно вы пред-
ставляете дальнейшие контакты? — начал Граве, глядя на
руки. — Разрешите, я поясню свою мысль... Вам известно,
конечно, что служба абвера имела далеко идущие планы ис-
пользования захваченных русских шифров и русских радистов.
Я имею в виду радиоигру, господин группенфюрер, и выявле-
ние с помощью радиоигры тех русских разведчиков, которые
могли остаться на свободе...
Зейц потряс рукой, гася спичку:
— Если кто и остался на свободе, господин майор, так это
ненадолго. Еще неделька — и мы загребем всех.
— Расследование идет так успешно?
— Да, господин майор. Вы, кажется, кое-что видели в Бель-
гии?
Глаза у Зейца оставались спокойными, чуть усталыми. Гра-
ве отвел взгляд.
— И... все признаются? — спросил он.
— Нет. Не все.
— Генрих Лаубе?
— Это сильный человек, господин майор. Но нам и не нуж-
но, чтобы признавались главари. Достаточно показаний других.
Кроме того, у нас есть неоспоримые улики. Суду этого хватит.
— Дело же не только в суде.
— Конечно. Но и в суде. Мы покажем немецкому народу,
чего стоят эти твари. Покажем, что все они были продажными
скотами, торговавшими родиной за наличные.
— Вам удастся?
168
— Удается то, чего хочешь, господин майор, и то, что не-
обходимо фюреру...
Граве щелкнул под столом каблуками сапог:
— Поздравляю вас, господин группенфюрер! Можно ли из
ваших слов сделать вывод, что все советские разведчики в руках
гестапо? Что вы держите в руках хотя бы все нити?
— Полагаю, что да.
— Еще раз поздравляю вас. Кстати, господин группенфю-
рер... А эта женщина, Инга Штраух? Ее связи тоже выявлены?
— Штраух? — Зейц почесал глаз, сделал вид, будто рас-
сматривает несуществующую соринку. — Ах эта!.. Да. Видимо,
это был третьесортный агент. Она только пыталась начать ра-
боту.
Граве упорно смотрел в полированную столешницу.
— Значит, она ничего не сказала, господин группенфюрер?
И вы не обнаружили ее связей?
Зейц пожал широкими плечами.
— Если бы у Штраух существовали широкие связи — мы
бы их выявили, — резковато ответил он. — Наблюдение за
Штраух велось давно.
— В ее квартире ничего не найдено?
— Нет.
— Телефонное подслушивание?
— Обычные разговоры.
— Допросы близких и соседей?
— Ничего, господин майор. Уверяю вас, мы свое дело
знаем.
Граве наклонил голову в знак глубочайшего уважения к про-
фессиональным способностям собеседника.
— У командования абвера, — сказал Граве, — в частности,
у моего шефа, существует другая точка зрения на Штраух.
Командование абвера полагает, что в Инге Штраух мы имеем
крупного советского разведчика.
Зейц вскинул голову, поднялся, прошелся по кабинету, рез-
ко остановился у окна.
— Любопытно! — раздраженно, с насмешкой сказал Зейц. —
Можно узнать, из каких фактов командование абвера делает
такие выводы?
— Можно, — холодно, сдержанно сказал Граве, поднимая
глаза и уже не отводя их. — Из того факта, что против Инги
Штраух до сих пор нет никаких улик, господин группенфюрер.
Зейц покачнулся на носках сапог, закинул руки за спину
и рассмеялся. Его полная, белая, стянутая воротником мундира
шея раздувалась.
169
— Ну, знаете! — прохохотал Зейц. — Следуя вашей логи-
ке, надо признать, что Генрих Лаубе — только подручный
у кого-то: ведь против Лаубе у нас десятки улик!
Но Граве не разделил веселья группенфюрера и не
смутился.
— Имя Штраух названо в телеграмме, — сказал Граве. —
Названо наряду с именем Лаубе. Значит, ее ценили не меньше.
А отсутствие улик — лишнее свидетельство тонкой работы и
огромного опыта.
Прекрасно! — сказал Зайц. — Почему же вы не засекли
ее радиста?
— Как знать, не засекли ли... — сказал Граве.
— Что-то новое?
— Нет, — признал Граве. — Но вот что любопытно. В ию-
не сорок первого одна из берлинских подпольных станций пре-
кращала работу до января сорок второго. В январе она снова
вышла в эфир и работала до мая. Потом опять умолкла... Мо-
жет быть, это и была рация Штраух?
Зейц опустился в кресло, скрестил руки на животе.
— Где доказательства? — спросил он. — Чем вы это дока-
жете?
Граве покачал головой:
— Эти доказательства можете добыть только вы, господин
группенфюрер.
— Каким образом, черт возьми?!
— Вам известно, что делала Инга Штраух в промежутке
между июнем и декабрем сорок первого года? — спросил Гра-
ве. — Где и как она жила в период с декабря по май? Что де-
лала после?
Группенфюрера раздражал этот дотошный майор, воображав-
ший о себе бог весть что. Но к словам Граве следовало прислу-
шаться, и Зейц понял это.
— Что мне даст знание поступков Штраух? — спросил он
как можно спокойнее.
Граве кашлянул, аккуратно вытер губы платком.
— Разведчик, потерявший связь, всегда проявляет признаки
беспокойства, — сказал Граве. — Это подтверждено всей прак-
тикой разведывательной службы. Вы это знаете, господин груп-
пенфюрер.
— Дальше.
— Если рация, замолчавшая в мае, принадлежала Инге
Штраух, то в период от июня сорок первого до января сорок
второго Инга Штраух должна была делать попытки установить
связь. То же самое она должна была делать после мая нынеш-
170
него года. В эти периоды ее поведение могло стать необычным.
Штраух наверняка утрачивала обычную осторожность.
Зейц поправил пряжку широкого ремня.
— Допустим, — сказал он. — Допустим, что мы выясним
какие-то перемены в образе жизни Штраух в названные вами
промежутки времени. Но что это добавит к уже известному?
Мы же не сомневаемся, что она принадлежала к советским раз-
ведчикам?
— Нет, не сомневаемся, — согласился Граве. — Однако,
проследив поступки Штраух в это время, узнав, с кем именно
она встречалась, мы можем напасть на любопытные следы, гос-
подин группенфюрер.
— Боюсь, что не нападем, — с иронией сказал Зейц. —
Я уже говорил вам, что ничего подозрительного за Штраух не
обнаружено.
— Хорошо, — сказал Граве. — И все же надо подсказать
следователю, где можно сбить Штраух. Это первое. А второе...
Скажите, господин группенфюрер, нельзя ли узнать, какие лица
были арестованы в конце апреля или в начале мая в Берлине?
Не имелись ли среди них люди, в какой-либо степени причаст-
ные к радиоделу?
— Вы надеетесь таким образом найти радиста Штраух? —
усмехнулся Зейц. — По-моему, это наивно, господин майор.
Я удовлетворю ваше любопытство, отдам приказ проверить май-
ские аресты. Но если бы тогда схватили хоть одного радиста,
все советские разведчики уже давно сидели бы за решеткой или
болтались на виселице!
— Справедливо, — сказал Граве. — Но схватить могли не
радиста, а просто какое-либо подозрительное лицо, которое
в действительности было радистом Штраух.
Зейц шумно вздохнул.
— На нашей работе нетрудно заболеть манией преследова-
ния, — сказал он. — Не обижайтесь, господин майор. Происхо-
дит такое, что и впрямь с ума сойдешь... У вас все?
— Нет, — сказал Граве. — Я уполномочен передать просьбу
командования абвера. Мы просим держать нас в курсе рассле-
дования дела Штраух. Со своей стороны мы готовы оказать
следствию всю возможную помощь.
— Хорошо.
— Это не все, господин группенфюрер. Мы просим держать
нас в курсе радиоигры, ведущейся от имени «Аргуса» и Лаубе.
— Соответствующее распоряжение уже дано.
— Благодарю. Последнее. Командование абвера предпола-
гает, что Москва сделает попытку забросить к Лаубе и Штраух
171
новых связных. В том случае, конечно, если вы решите времен-
но прекратить работу от имени Генриха Лаубе. По мнению
командования абвера, это было бы самым разумным.
— Мы рассмотрим ваше предложение, господин майор.
— Если у Штраух была отдельная рация и если Штраух
давно не имеет связи, то связной к арестованной может прибыть
в любое время.
— Логично...
— В этом случае, господин группенфюрер, на квартире
Штраух нужно иметь не тех людей, которых вы там держите
сейчас.
Зейц посмотрел на Граве исподлобья:
— А откуда вам известно, каких людей мы там держим?
— Я лично звонил на квартиру Штраух, — бесстрастно
сказал Граве. — Мне ответил грубый мужской голос, заявив-
ший, что разговаривать со Штраух нельзя, и старавшийся узнать,
кто звонит.
— Кем же вы назвались? — с досадой спросил Зейц.
— Я просто повесил трубку, — сказал Граве. — Ваши люди
ведут себя неуклюже, господин группенфюрер. Их надо оттуда
убрать.
— Они вели себя так, как полагалось, — отрезал Зейц. —
Но ваши слова настораживают...
— Мы служим одному делу, господин группенфюрер, — ска-
зал Граве, не обращая внимания на тон Зейца. — Командование
абвера предлагает провести совместную акцию на квартире
Штраух.
— Конкретнее!
Граве придвинул портфель, раскрыл, вынул плотный неболь-
шой конверт.
— Нам кажется, на квартире Штраух следует находиться
всего одному человеку, — сказал Граве и протянул конверт
группенфюреру. — Вот этой особе. Поглядите, пожалуйста.
Зейц взял конверт. Из конверта на стол выпала фотография
молодой, очень красивой женщины. Зейц удивленно приподнял
брови.
— Инга Штраух? — спросил он. — И вы предлагаете?..
— Вы ошибаетесь, господин группенфюрер, — сказал Гра-
ве. — Это не Инга Штраух. Это сотрудница нашего одиннадца-
того отдела фрейлейн Анна Рихтер... Похожа, не правда ли?
Зейц всматривался в фотографию.
— Сходство поразительное! — сказал он,
— На тот случай, если Москва пришлет человека, знающе-
го Штраух в лицо, — сказал Граве.
172
Глава седьмая
— Продолжайте, подполковник, — сказал генерал.
Васильев, ожидавший, пока генерал закончит телефонный
разговор, кашлянул, заглянул в раскрытый блокнот.
— Группа рассмотрела возможные последствия провала
«Аргуса», — заговорил Васильев. — Установлено, что радист
«Аргуса» попал в гестапо, и известно, что в конце декабря
рация «Аргуса» вышла на связь. Она передает явную дезинфор-
мацию, хотя гитлеровцы и пытаются сдобрить дезинформацию
верными, но устаревшими сведениями. Отсюда вывод — абвер
и гестапо получили ключ к брюссельскому шифру. Сейчас ко-
нец сентября сорок второго года, товарищ генерал. У немецкой
контрразведки имелось девять месяцев для прочтения ранее
перехваченных телеграмм брюссельской группы. По сообщению
же «Гелы» в этом бюро работают не менее шестисот человек,
руководимых опытными офицерами контрразведки. И есть мне-
ние, что гитлеровцы могли прочесть ту телеграмму, где «Аргу-
су» поручалось установить связь с берлинскими товарищами.
— Это ваше мнение? — спросил генерал.
— Нет, это мнение капитана Алферова, — ответил Василь-
ев, обернувшись в сторону Алферова. — У меня другое мнение:
гитлеровцы потонут в огромном количестве телеграмм. Не зная,
какая из них важнее, они начнут с самых первых. Стало быть,
чтобы добраться до телеграмм от октября месяца, им надо про-
честь телеграммы за весь сороковой год и за десять месяцев
сорок первого. Таким образом, вероятность быстрого обнаруже-
ния телеграммы с берлинскими адресами невелика.
Алферов, сидевший с края стола, пошевелился, и геперал
искоса глянул на него. Но Алферов молчал. Васильев же оста-
вался невозмутимым и уверенным.
— Во всяком случае, до последнего времени группа «Гелы»
не пострадала, — сказал он. — Длительное молчание «Альфы»
если и означает провал, то свидетельствует, что ее провал
с октябрьской телеграммой никак не связан. В противном слу-
чае, гестапо получило бы не только подлинное имя и адрес
«Альфы», но и имя и адрес «Гелы». А группа «Гелы» работает,
товарищ генерал! Правда, в телеграмме от пятого сентября
«Гела» дал сомнительные сведения. Я имею в виду информацию
о новом истребителе-бомбардировщике: небывалая скорость,
мощность вооружения и большая маневренность. Мы перепро-
верили информацию, и она не подтвердилась. «Гела» получил
приказ уточнить сведения, ответил, что приказ понял, но потом
173
замолчал. С девятого по пятнадцатое его радист Фриц Винкеле
в эфире не появлялся. Он вышел на связь только шестнадцатого
— Объяснил молчание порчей катода, кажется?
— Так точно, товарищ генерал! И это вполне вероятно.
А насчет данных об истребителе сообщил, что они не под-
твердились.
— Кого указал «Гела» в качестве источника уточненной
информации?
— Полковника Зеелова, товарищ генерал.
— Это из отдела новой техники у Геринга?
— Так точно.
— Н-да. Источник сведущий... Продолжайте, продолжайте.
Васильев отложил блокнот.
— Есть обстоятельство, тревожащее капитана Алферова, —
сказал он тем же ровным тоном. — Капитан присутствовал на
последнем сеансе с Винкелем. Ему показалось, что «почерк»
Винкеля не всегда был одинаков.
Генерал посмотрел на Алферова:
— Как понять — «не одинаков», товарищ капитан?
Алферов встал.
— Радист обратил внимание на отклонения от обычной ма-
неры Винкеля, — сказал Алферов. — Он сказал буквально сле-
дующее : — Чего-то сегодня сбивается корреспондент. То частит,
то медлит.
— Частит и медлит?.. Так. И что же вы думаете по этому
поводу?
Алферов облизал сухие губы:
— Разрешите подробнее, товарищ генерал?
— Пожалуйста.
Алферов помедлил, собираясь с мыслями.
— О существовании группы «Гелы» знали только «Аргус» и
шифровальщица бельгийской группы, — начал он. — «Аргус»
исчез. Видимо, попал в западню и арестован. Однако не в инте-
ресах «Аргуса» рассказывать гестапо больше того, о чем его
спросят. Значит, если гестапо не догадывалось о существовании
групп «Гелы» и «Альфы», то «Аргус» о них и не сказал.
Но гестапо могло не только догадываться. Оно могло бы и
узнать о берлинских товарищах. И сказать о них могла шиф-
ровальщица, раскрывшая гестапо ключ к нашей переписке.
— Совершенно верно! — поддержал Васильев. — Но она не
сказала.
— Да, — наклонил голову Алферов. — Она не сказала.
Иначе группа «Гелы» перестала бы существовать еще прошлой
зимой. Между прочим, это свидетельствует, что и ключ к пе-
174
рописке у Розы вырвали только под пытками. А поскольку счи-
тали, что получили главное и лечить Розу считали излишней
роскошью, то ее либо расстреляли, либо дали ей умереть без
медицинской помощи.
— Могли и в живых оставить, — бросил Васильев. — В ка-
честве платы за предательство, так сказать.
— Это несущественно для дела, — сказал Алферов. — Факт
остается фактом. Всю зиму, всю весну и все лето группа «Ге-
лы» работала безупречно. По сведениям самого «Гелы», гестапо
продолжало охотиться за Винкелем, пыталось засечь его рацию.
Зачем бы немецкой контрразведке делать это, если она имеет
имена и адреса берлинских разведчиков?
— Все правильно! — сказал Васильев. — Сомнений в груп-
пе «Гелы» нет, товарищ генерал. Все сведения «Гелы» точны и
совпадают со сведениями других групп. Здесь чисто!
— Слушаю вас, капитан, — сказал генерал.
— Сведения «Гелы» были точны до телеграммы от пятого
сентября, товарищ генерал! — возражая Васильеву, сказал
Алферов. — Пятого числа «Гела» впервые дал неверную инфор-
мацию. Я подчеркиваю это — впервые! «Гела» всегда был край-
не осторожен в сообщении тех или иных данных. Он всегда сам
перепроверял полученную информацию, пользуясь разными
источниками. А здесь ошибся.
— Слишком ценными представлялись сведения. И источник
был уникальный! — возразил Васильев. — Представитель фир-
мы «Мессершмитт»!
— Допустим, — согласился Алферов. — Но эта ошибка,
основанная на внезапном появлении «уникального» информато-
ра, а затем внезапная порча катода и внезапное изменение
почерка Винкеля меня настораживают, товарищ генерал.
— Не исключаете возможности провала? — спросил генерал.
— Да. Не исключаю, — твердо сказал Алферов.
Генерал поднялся из-за стола. Он был высок, широк в кости,
полноват. Закинув руки за спину, прошагал до окна, круто
обернулся. Вскинул крупную подстриженную бобриком голову.
Большие голубые глаза прищурились.
— Когда, по-вашему, произошел провал, капитан?
Алферов ждал этого вопроса.
— В первых числах сентября, товарищ генерал.
— Излагайте вашу версию.
— Слушаюсь, — сказал Алферов. — В конце августа или
немного раньше гестапо и абвер вышли на группу «Гела», то
есть раскрыли Генриха Лаубе... Произойти это могло либо в ре-
зультате прочтения нашей телеграммы «Аргусу», либо в резуль-
175
тате захвата рации Винкеля и самого Винкеля. В последнем
случае провалена только группа Лаубе. В первом же — и его
группа и группа «Альфы»... Дальше. К пятому числу фашист-
ской контрразведке удается изолировать Винкеля и Лаубе. От их
имени нам передают телеграмму о новом типе бомбардировщи-
ка-истребителя.
Информация, конечно, ложная. Получив наше требование
перепроверить данные, в фашистской контрразведке догадывают-
ся, что пересолили, и сообщают об ошибке. Затем наступает
трудно объяснимый перерыв в связи. Полагаю, что Винкель мог
отказаться работать дальше и его подвергли обычным в таких
случаях процедурам. Радист или погиб, или, не выдержав пыток,
снова стал работать на врага. Этим и объясняется необычный
почерк Винкеля. А может быть, радист дает понять, что с ним
произошло нечто плохое, пытается внушить мысль, что его
информации доверять нельзя... Конечно, не исключено, что на
волне Винкеля «стучит» фашистский радист, а самого Винкеля
нет в живых... Так я думаю, товарищ генерал.
Генерал молчал.
Он был опытен. В рассуждениях капитана Алферова при-
сутствовала железная логика. Странные происшествия с «Гелой»
не могли не настораживать. Что-то в Берлине происходило.
Но что?
Генералу больше чем кому-либо хотелось, чтобы все опа-
сения оказались ложными, но он меньше всех других имел прав
на самообольщение. Как, впрочем, и на боязнь.
— Значит, в конце августа... — медленно сказал генерал. —
Так. Но зачем немецкой контрразведке, заполучив шифр и ра-
диста, заставив Винкеля однажды выйти на связь с ложной
информацией, устраивать перерыв в радиоигре?.. Вы говорите —
Винкель мог одуматься и отказаться от участия в дезинформа-
ции Центра. Допускаю! Однако слишком длительное молчание
при начатой радиоигре — не в интересах господ из абвера или
гестапо, а молчание Винкеля длилось целую неделю! Как по-
вашему, капитан, немецкие контрразведчики не догадывались, что
перерыв в связи, наступающий сразу же за дезинформацией,
насторожит нас с вами?
— Полагаю, что догадывались, — сказал Алферов. —
Но если они хотели, чтобы работал сам Винкель, хотели сохра-
нить почерк Винкеля...
— Цена больно дорога! — возразил генерал. — Поставьте-
ка себя на место Канариса или этого типа, Шелленберга. До-
пустили бы вы, чтобы у противника зародилась хоть тень подо-
зрения? Нет, конечно. Стало быть, и перерыва в связи не до-
176
пустили бы. В немецкой службе радиоподслушивания против
группы «Гелы» наверняка работала специальная команда. Люди
из этой команды вполне могли изучить манеру работы Винкеля
и научиться более или менее удачно воспроизводить ее. Поэто-
му, арестовав Винкеля, ему немедленно подыскали бы дублера...
Что, наши радисты не заметили никаких отклонений в почерке
Винкеля пятого сентября?
— Я спрашивал их, товарищ генерал. Не заметили.
— Странно... Очень странно! — сказал генерал и задумался,
опустив голову.
Васильев пригладил пробор.
— Разрешите два слова, товарищ генерал? — спросил он.
— Да, пожалуйста.
— Я понимаю и разделяю тревогу капитана Алферова, —
сказал Васильев, волнуясь чуть больше обычного. — Но думаю,
что он сгущает краски. Я верю, что группа Лаубе цела. Един-
ственное, что необходимо, конечно, так это особая осторожность
по отношению к получаемой от «Гелы» информации, пока мы
не убедимся в неосновательности своих подозрений.
— Это само собой! — согласился генерал. — Теперь к ин-
формации «Гелы» нужен другой подход...
В голосе его невольно прозвучала досада.
— Наблюдайте за почерком Винкеля, — приказал гене-
рал. — Все телеграммы, направляемые «Геле», показывать мне.
В них не должно проскользнуть сомнение. Ясно?
— Так точно! — сказал Васильев.
— Что-то здесь не так, — сказал генерал. — Ив ваших
рассуждениях, капитан, — не обижайтесь! — тоже чего-то не-
достает. Не могу догадаться — чего, но чувствую... Это не мис-
тика, понимаете, а простое чутье... Подумать надо. Крепко по-
думать. Со всех сторон дело рассмотреть.
Вы не допускаете возможности провала «Гелы», товарищ
генерал? — напрямик спросил Алферов.
Это получилось грубовато.
Генерал открыто посмотрел на Алферова.
— Ваша версия, капитан, позволяет предположить, что
в службе безопасности противника сидят люди, не соответствую-
щие должности, — сказал генерал. — Но мы-то с вами знаем,
кто там сидит! В контрразведке они собаку съели. Вот почему
я не могу сейчас встать на вашу точку зрения. Вот почему
допускаю и то, что группа «Гелы» могла уцелеть.
— Ясно, — сказал Алферов. — Вы допускаете обе возмож-
ности.
— Совершенно правильно, — сказал генерал. — И вам при
12 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
177
дальнейших раздумьях надлежит также исходить из этих двух
возможностей. И подполковнику Васильеву, и вам. Давайте вы-
ждем и подумаем. Согласны?..
Алферов проснулся в пятом часу утра.
Глубокий сон освежил, но вчерашняя тревога оставалась по-
прежнему неуемно сильной и сразу прогнала остатки дремы.
Он не вставал, чтобы не разбудить детей и жену, только
повернулся на правый бок и осторожно поправил подушку.
Лежал и смотрел в предрассветный дождливый сумрак, не-
уверенно, на ощупь вступавший в комнату.
Вчерашнему разговору с генералом предшествовала целая не-
деля раздумий, сопоставления фактов, придирчивого анализа
собственных выводов. Высказывая мнение о провале группы
«Гелы», Алферов руководствовался отнюдь не желанием пере-
страховаться, а логикой самих событий, своим долголетним опы-
том работы в разведке.
Он и сейчас был убежден, что с группой «Гелы» неблагопо-
лучно.
Однако замечание генерала о немецких контрразведчиках
имело глубокий смысл. В самом деле, эти матерые волки вряд
ли могли, арестовав «Гелу», поступать так, как они поступили,
судя по неуклюжей дезинформации и истории с нарушением
связи.
Что-то здесь не сходилось. Чего-то здесь Алферов недопони-
мал. А понять следовало абсолютно все.
Он лежал и глядел в дождливый сумрак. Вновь и вновь вос-
станавливал в памяти последовательность происходившего
с «Альфой» и «Гелой».
Думал о судьбе «Аргуса». Сопоставлял различные вариан-
ты возможных действий разведчиков и фашистской контрраз-
ведки.
И не находил ошибки в своих выводах.
Зазвенел будильник, поставленный на 7.30.
Катя села, поправляя рассыпавшиеся волосы. Думая, что
муж еще спит, спрыгнула с тахты, остановила будильник. Зябко
передернула плечиками, стала будить Танюшку.
Наверху кто-то ходил.
За стеной включили радио. По интонациям левитановского
голоса Алферов догадался, что передают сводку Информбюро.
Танюшка побежала умываться. В ванной шумно заплеска-
лась вода.
«В чем же мой просчет? — думал Алферов. — В чем?»
178
Катя подошла к тахте, присела, положила руку ему
на лоб.
Он открыл глаза.
— Давно не спишь? — спросила Катя.
Свою ошибку Алферов понял шесть дней спустя. К этому
времени еще ничего не определили: работает ли на волне Вин-
келя из Берлина сам Винкель или его фашистский дублер?
Получаемая за подписью «Гела» информация оказывалась не
очень интересной, запоздалой, но и особых сомнений вызывать
не могла. Василиев, читая телеграммы, пожимал плечами.
— Всяко бывает... — неопределенно произносил он.
Васильев, видимо, тоже напряженно думал о группе «Гелы»,
уже не повторял на каждом шагу, что оснований для беспокой-
ства не существует.
Генерал вычеркивал из телеграмм, направляемых «Геле»,
каждое лишнее слово.
Доклады о работе с «Гелой» выслушивал каждый день, но
о своем решении не говорил.
А Алферов догадался об ошибке как бы внезапно. Заглянул
работник смежного отдела, попросил спички, пожаловался, что
сильно устал.
— Не прибедняйся, — сказал Алферов. — Говорят, вы здо-
рово поработали.
— Служим Советскому Союзу! — хитро подмигнул сосед и
улыбнулся довольной улыбкой.
Прикурив, он ушел, а Алферов подумал, что сосед, занимав-
шийся дезинформацией гитлеровцев, выглядит, несмотря на
усталость, счастливым.
И замер, глядя на закрывшуюся дверь...
Васильева на месте не было.
Алферов позвонил адъютанту генерала.
Генерал собирался уезжать.
— Очень срочно! — взмолился Алферов. — Скажи, что
очень срочно!
Целую минуту он томился возле телефона, пока не услышал
сдержанный голос адъютанта.
— Можете зайти, — сказал адъютант.
Алферов почти бежал.
Генерал ждал в шинели.
Поднял брови.
— Товарищ генерал! — сказал Алферов. — Разрешите до-
ложить...
— Новости? — спросил генерал.
12*
179
— Нет. Относительно ошибки с «Гелой». Товарищ генерал,
я, кажется, понял! Пятого сентября дезинформацию дал именно
«Гела». Понимаете, сам «Гела», товарищ генерал! И передал ее
Винкель. Не кто иной, как сам Винкель!
Генерал стоял и смотрел на Алферова.
Расстегнул шинель, снял, повесил на вешалку.
Вернулся к столу. Нажал кнопку звонка.
— В школу поеду через час, — сказал генерал адъютанту. —
Машину не отпускать. А ко мне Васильева. Немедленно.
Дождался, пока адъютант вышел, обернулся к Алферову:
— Садись...
Глава восьмая
Хабекер приветливо улыбнулся человеку с ровным пробором
в каштановых, явно подкрашенных волосах.
— Извините, что побеспокоил вас, господин советник. К со-
жалению, служба...
— Я понимаю, — спокойно сказал человек с ровным про-
бором. — Видимо, вам нужны какие-то сведения.
— Кое-что, господин Штейн, — кивнул Хабекер. — Надеюсь,
вы понимате, по отношению к вам никаких... э... претензий нет.
— Можете задавать вопросы, — сказал человек, названный
Штейном. — Я вас слушаю, господин... э-э-э...
— Хабекер! — сказал Хабекер и потер сухие руки. — Я рад,
что вы пришли, господин Штейн. Очень рад. Ибо надеюсь с ва-
шей помощью выяснить некоторые подробности... э... жизни на-
шей колонии в довоенной Варшаве.
— Колонии? — переспросил Штейн. — Вряд ли я могу быть
полезен.
— Но ведь вы были пресс-атташе в Польше, не так ли?
— Совершенно верно. С тридцать шестого по тридцать девя-
тый год. До начала войны. Однако я не сводил коротких зна-
комств с членами немецкой колонии. Положение дипломата...
— Понимаю! — сказал Хабекер. — И все же... Вы были
членом журналистского клуба в Варшаве?
— Да. Естественно.
— Значит, вы знали немецких журналистов, посещавших
клуб?
— Конечно!
— Не можете ли вы назвать хотя бы некоторых?
— Хм... Ну, Вольдемар Лейтц из «Фелькишер беобахтер»,
доктор Лауен из «Мюнхен нейзте нахрихтен», Инга Штраух из
«Франкфуртер цейтунг», еще кое-кто...
180
— Вы довольно часто встречали названных вами господ?
Доктора Лауена, например?
— Как сказать... Во всяком случае, регулярно.
— В клубе?
— Нет, не только в клубе. Иногда я приглашал их в по-
сольство. Советовал, как освещать события в Польше.
— Понятно, господин Штейн. Это входило в круг ваших
обязанностей, так сказать.
— Совершенно верно.
— Скажите, господин Штейн, можно ли из ваших слов
сделать вывод, что немецкие журналисты были постоянными
гостями нашего посольства в Польше? Что у них имелись в по-
сольстве знакомые и помимо вас?
— Видите ли... — Штейн помедлил. — Я не стану утвер-
ждать, что у журналистов не существовало в посольстве знако-
мых, кроме меня. Но эти знакомства не были близкими, пожа-
луй. Так, обычные официальные знакомства.
Хабекер понимающе покивал:
— Да, да, конечно... Скажите, господин Штейн... Вот среди
троих вы назвали Ингу Штраух... Она, кажется, была единст-
венной немецкой женщиной-журналисткой в Польше?
— Во всяком случае, в Варшаве — единственной, — сказал
Штейн и улыбнулся. — Единственной и весьма привлекатель-
ной, господин... э-э...
— Хабекер... Красивая женщина?
— Да. Очень.
— Вероятно, у нее имелись поклонники?
— Ну, господин криминаль-комиссар, в этом можно не
сомневаться!
— И среди членов посольства?
— Среди членов посольства? — поднял брови Штейн. —
Нет. Инга Штраух как раз очень редко бывала в посольстве.
На моей памяти всего два-три раза в дни общих приемов...
Вас интересует эта женщина?
— Постольку-поскольку, — улыбнулся Хабекер, снова пока-
зав серые зубы. — Значит, в посольстве она бывала редко?
Но вы-то ее запомнили, господин Штейн!
— Ингу Штраух я довольно часто видел в клубе, — сухо
ответил Штейн. — У нее была репутация активной национал-
социалистки.
— Понимаю, — погасив улыбочку, уже без игривости сказал
Хабекер, поставленный на место. — Извините, что я вынужден
задавать такие вопросы, но... скажите, Инга Штраух, бывала
в клубе одна?
181
— Нет, почему же! — возразил Штейн. — Обычно ее ви-
дели в обществе мужчин.
— С кем именно, не припомните?
— Ну, знаете ли!.. Иногда с ней появлялся Лейтц, иногда тот
же Лауен, иногда кто-нибудь из наших колонистов... А! Я видел
ее как-то с прежним фюрером варшавских немцев, с Бергамом.
Вас это интересует?
— Пожалуй, нет... А с иностранными журналистами она бы-
ла знакома?
— Там все были знакомы, господин следователь.
— Значит, с советскими журналистами Штраух тоже встре-
чалась? Там, в клубе?
Штейн пожал плечами.
— С советскими? — переспросил он. — Не замечал... Если
вас беспокоит эта сторона, то вряд ли... Вот с Мак Ляреном я ее
однажды видел.
— С Мак Ляреном?
— Дуайен клуба, — пояснил Штейн. — Агентство Рейтер.
Поговаривали, что он связан с Интеллидженс сервис... Позволь-
те, когда же я их видел? Кажется, зимой тридцать седьмого, под
рождество. Штраух пришла с каким-то швейцарским промыш-
ленником, а Мак Лярен попросил разрешения присоединиться.
Я сидел неподалеку, но о чем там говорили — не знаю. Вряд
ли о серьезном. Мак Лярен много выпил и все время пытался
рассказывать анекдоты. Кончилось тем, что Штраух и ее кава-
лер ушли.
— Н-да... — сказал Хабекер. — Это, конечно, любопытно...
Скажите, господин Штейн, а какое впечатление производила
Штраух лично на вас?
Штейн снова пожал плечами.
— Штраух была мне скорее симпатична, чем наоборот. Кро-
ме того, я изучал ее статьи. Полезные статьи, господин крими-
наль-комиссар. Эта женщина обладала, кроме красоты, еще и
тонким умом.
Лист глянцевой бумаги, лежавшей перед Хабекером, оставал-
ся чистым. Следователь подергал себя за указательный палец.
— Господин советник, — сказал он. — Я вынужден сказать
вам несколько больше, чем следует. Дело в том, что я веду
чрезвычайно важное расследование. И меня очень интересуют
варшавские связи Инги Штраух. Очень, господин советник! По-
жалуйста, постарайтесь вспомнить, не была ли Штраух особен-
но близка с кем-либо из сотрудников посольства, не слышали ли
вы чего-нибудь о ее близких связях с иностранцами? Это очень
важно, господин советник!
182
Штейн положил руки на подлокотник кресла, помолчал.
— Если я вас верно понял, Инга Штраух в чем-то замеша-
на? — спросил он после паузы. — Можете не отвечать, госпо-
дин криминаль-комиссар. Но, право, не знаю, что говорить!..
Штраух никогда ни у кого сомнений не вызывала. А круг ее
знакомств?.. У журналистов он всегда весьма широк!
— Меня интересуют связи Штраух с посольством, — настой-
чиво повторил Хабекер. — Ис иностранными журналистами.
Главным образом с советскими.
— Связи с посольством... Нет, хороших знакомых у нее в по-
сольстве, насколько мне известно, никогда не было. А с совет-
скими журналистами я ее не видел. Да они и не стали бы
встречаться с ней! Национал-социалистские взгляды Штраух не
секрет.
Хабекер вздохнул.
— Видите ли, господин Штейн, — сказал он. — Не хочу,
чтобы это выглядело подсказкой, но... Вы, конечно, хорошо зна-
ли графа фон Топпенау?
— Эриха фон Топпенау? Еще бы!
— В то время фон Топпенау был третьим секретарем посоль-
ства?
— Формально — да.
— Почему — формально?
— Видите ли, господин криминаль-комиссар, Эрих фон Топ-
пенау — личный друг посла Мольтке. Работали вместе в Кон-
стантинополе. Фон Мольтке и вызвал Эриха в Варшаву. Ну, и
фон Топпенау, занимая должность третьего секретаря, факти-
чески играл роль куда более важную. Он не только ведал про-
токолом, он являлся самым доверенным лицом посла.
Хабекер оживился:
— Вот как? Однако, по моим сведениям, между пос-
лом Мольтке и графом фон Топпенау пробежала черная
кошка?
— А! — сказал Штейн. — Нужно знать Эриха. Он ведь
мечтал быстро получать чины, а Мольтке его придерживал.
Не спешил представлять. Вот Эрих однажды и нажаловался ми-
нистру.
— Фон Риббентропу? — спросил Хабекер.
— Да, — сказал Штейн. — Они близко знакомы. В три-
дцать восьмом фон Топпенау ездил на партейтаг в Нюрнберг,
встретил Риббентропа и воспользовался случаем. Мольтке при-
шлось объяснять в Берлине, почему он тормозит продвижение
графа.
— И что же?
183
— Да ничего. Топпенау дали звание советника. Намечался
его перевод не то во Францию, не то в Бельгию, но потом собы-
тия повернулись так, что перевод отложили, а в тридцать девя-
том перевод вообще стал бессмысленным.
— Ага! — кивнул Хабекер. — Скажите, а этот случай не
повлиял на взаимоотношения посла и фон Топпенау?
— Почти не повлиял. Видимо, Мольтке не хотел портить
отношения. .
Хабекер вертел в пальцах карандаш.
— Скажите, что он за человек, граф фон Топпенау? — спро-
сил Хабекер. — Вы знали его в течение трех лет. Наверняка
у вас есть собственное мнение.
Штейн помолчал. Видимо, рассчитывал, не навредит ли себе,
высказав больше, чем необходимо. Снял руки с подлокотни-
ков, вздохнул.
— Видите ли, — сказал он, — граф принадлежит к нашей
лучшей аристократии... В прошлую войну служил в кавалерии,
воевал... Русских ненавидит с фронта, а слова «коммунизм»
вообще слышать не может... В партию вступил раньше многих
других дипломатов. Еще в тридцать третьем... Но...
— Но?! — подхватил Хабекер. — Не стесняйтесь, господин
советник. Все вами сказанное останется здесь.
— Я не стесняюсь, — недовольно возразил Штейн. — Я под-
бираю точное выражение... Граф несколько легко смотрит на
жизнь.
— Легкомыслен, — констатировал Хабекер. — В чем же
это выражается?
Штейн не спешил. Заговорил медленно, тщательно подбирая
слова.
— Видите ли, я понимаю, что некоторые взгляды и привыч-
ки воспитываются в человеке семьей, пребыванием в опреде-
ленном кругу общества, — начал он. — И мне ясно, откуда
у графа фон Топпенау тяга ко всему, что отдает архаикой.
Его преклонение перед бывшим императором, его склонность
многое прощать человеку, даже национальность, за одну только
принадлежность к родовой знати...
— Что вы имеете в виду?
— Дружеские связи Топпенау с польскими магнатами, —
сказал Штейн. — Они ни для кого не являлись секретом, кри-
миналь-комиссар. Наверное, вы слышали о скандале, который
случился в тридцать девятом?
— Пожалуйста, подробнее, — попросил Хабекер. — Я ниче-
го не знаю.
— Может быть, и не стоит вспоминать об этой истории? —
184
неуверенно сказал Штейн. — Собственно говоря, с ней давно
покончено...
— Пожалуйста! — повторил Хабекер.
Штейн почесал бровь.
— В конце тридцать девятого, после оккупации бывшей
Польши, графа послали в служебную командировку в Варша-
ву, — нехотя сказал он. — Фон Топпенау ехал в обществе весь-
ма уважаемых дипломатов и офицеров. И самым настоящим
образом шокировал их, возмущаясь результатами наших бом-
бардировок, а также поведением оккупационных властей, кото-
рые обошлись со многими прежними друзьями графа так, как
они этого заслуживали.
— Граф выражал недовольство арестами польской сво-
лочи?
— К сожалению, да, — кивнул Штейн. — Потом Эрих
объяснял свое поведение заботой об интересах рейха. Говорил,
что польских магнатов следовало привлечь к сотрудничеству,
а не превращать во врагов.
— Когда «потом»? — спросил Хабекер.
— Графа отозвали из Варшавы сразу же, — сказал
Штейн. — И некоторое время не допускали к делам. Вот тогда
он и писал объяснение фон Риббентропу.
— Понятно, — сказал Хабекер. — Но если я правильно по-
нял, фон Топпенау удивлял вас отнюдь не приверженностью к ро-
довой знати?
— Пожалуй, — сказал Штейн. — Эту глупость можно хотя
бы понять.
— А какие глупости графа понять было трудно?
Штейн снова повозился в кресле, уставился на носки лаки-
рованных ботинок.
— Фон Топпенау многие находили умным человеком, — на-
чал Штейн издалека. — Да и сам он был о себе высокого
мнения. Иногда в шуточку называл себя старой лисой... Когда
я приехал в Варшаву, меня предупредили, чтобы держал ухо
востро: фон Топпенау умный интриган, он может втравить в та-
кую склоку, что не сразу выберешься.
Штейн покачал головой, усмехнулся, исподлобья посмотрел
на Хабекера.
— Предупреждали не зря, — сказал Штейн. — Я довольно
быстро убедился, что фон Топпенау мастер передавать и сочи-
нять сплетни, способные рассорить людей насмерть. У него
просто страсть к этому занятию. И надо сказать, делал он свои
финты очень ловко. Комар носа не подточит. Благодаря Топ-
испау все сотрудники посольства смотрели друг на друга с по-
185
дозрением, а самого графа каждый считал доброжелателем.
Иной раз это выглядело смешно. Действительно смешно.
— Зачем это было нужно фон Топпенау, по-вашему, госпо-
дин советник? — полюбопытствовал Хабекер.
— Мне кажется, он не преследовал никакой особой, скры-
той цели, кроме единственной — поиздеваться над человечески-
ми слабостями, лишний раз убедиться в низменности человече-
ской натуры, — ответил Штейн. — А может быть, находясь
в довольно ложном положении — третий секретарь, но доверен-
ное лицо посла, — Топпенау испытывал потребность в подлин-
ной, а не мнимой власти над людьми и удовлетворял эту потреб-
ность подобным образом.
— Жажда власти? — задумчиво протянул Хабекер. — Так...
— Фон Топпенау честолюбив, — заметил Штейн. — Да, по-
жалуй, это была жажда власти. Впрочем, не исключено, что
ему просто хотелось независимости, какой он не обладал.
— Власть и есть высшая форма независимости, — сказал
Хабекер. — Власть и деньги... Кстати, вы не сказали, почему
посол Мольтке тормозил служебное продвижение графа. Вероят-
но, у посла имелись достаточно веские причины, чтобы не помо-
гать близкому человеку?
— Да, наверное, — согласился Штейн. — В свое время в по-
сольстве толковали об этом... Полагали, что Мольтке не видит
у графа настоящего служебного рвения, опасается его склоч-
ного характера, не одобряет его увлечений...
— Женщины? — спросил Хабекер.
— Да нет, — сказал Штейн. — Что там женщины...
Они могут быть у каждого мужчины, а фон Топпенау вдобавок
ограничивал свои связи кругом высшего варшавского общества.
Нет!.. Просто у графа существовала привычка к широкому обра-
зу жизни. А это требует соответствующих расходов. Я не говорю
о таких мелочах, как гардероб, туалеты жены, званые обеды,
хотя и они поглощают уйму денег. Ведь надо и квартиру иметь
получше, и автомобиль, и шофера содержать, если уж ты за-
просто принят у тех же Потоцких. Да и карманные у этих гос-
под побольше, чем у нас с вами, криминаль-комиссар.
— Разве у графа не было служебного автомобиля? — уди-
вился Хабекер. — Разве его квартиру не оплачивало государ-
ство?
— Служебным автомобилем пользовались все, — сказал
Штейн. — А государственная квартира фон Топпенау не устраи-
вала. Мала. Граф брал положенные квартирные, но приклады-
вал свои деньги и снимал квартиру значительно лучшую.
Он вечно нуждался в средствах. Занимал направо и налево.
186
— Вот как? Однако фон Топпенау состоятельный человек..,
— Да, у его отца имение в Пруссии, а за женой он взял
хорошее приданое. Но графиня фон Топпенау — женщина власт-
ная, а ее родные вовсе не дураки. В брачном контракте огово-
рено право графини на владение собственным имуществом. Та-
ким образом, к жениным капиталам граф доступа не получил.
Что же касается имения в Пруссии, то... Видите ли, фон Топпе-
кау-старший женился в начале тридцатых годов на молодой
женщин®, а в таких случаях сыновьям посылают меньше, чем
те хотели бы.
— Да, да, — согласился Хабекер. — История обычная!..
Значит, Эрих фон Топпенау был вовсе не так богат, как пред-
ставлялось другим?
— Ну, бедняком его не назовешь, — усмехнулся Штейн. —
Но нужду в деньгах граф испытывал. И пополнял свою кассу
всеми возможными способами. Его знали как крупнейшего игро-
ка на бегах. Картами граф тоже не брезговал. Как говорится,
клевал по зернышку, где только мог.
— Однако игрока подстерегает возможность проигрыша! —
заметил Хабекер. — Или фон Топпенау не проигрывал?
— Ну как не проигрывал? — возразил Штейн. — Еще как
проигрывал! Он же не шулер. Кстати, в посольстве узнавали
об очередном финансовом крахе графа на следующий же день.
— Каким образом?
— По особенной ядовитости графа. И конечно, по тому, что
он у кого-нибудь просил в долг.
— Ему охотно давали? — полюбопытствовал Хабекер.
— Только те, кто рангом выше. Тем, кто ниже рангом, фон
Топпенау отдавать долги забывал. И они, конечно, отказывали.
Хабекер исписал уже половину листа.
— Вы нарисовали довольно яркий портрет, — сказал он
задумчиво. — И много вы встречали таких дипломатов, госпо-
дин советник?
Штейн вынул платок и протирал пенсне.
— Дипломаты — тоже люди, криминаль-комиссар, — сказал
Штейн, дыша на стекла. — Но, конечно, фон Топпенау —
фигура неординарная. Однако судить о нем только по отрица-
тельным качеством не следует. Между прочим, это начитанный
человек, великолепный знаток международного права и настоя-
щий лингвист. Он владеет минимум шестью-семью языками...
Говоря о странностях графа, я просто хотел объяснить, почему
посол Мольтке не спешил с его продвижением.
— Благодарю вас, — сказал Хабекер. — Я понял. Все это
крайне интересно.
187
— Пожалуй, Мольтке смущало еще одно обстоятельство, —
не слушая, сказал Штейн и аккуратно водрузил пенсне на пере-
носицу. — Я имею в виду откровенную англоманию фон Топ-
пенау. Граф не стеснялся восхищаться английскими аристокра-
тами, их привычками, их умением оставаться у власти. Говорил,
что немецкая знать должна подражать сынам Альбиона. Мне рас-
сказывали, что дом у графа построен на английский манер.
— Знали об этом в Берлине?
— Конечно, — спокойно сказал Штейн. — Я писал об
этом.
— И это никого не смущало?
— Не знаю, — сказал Штейн. — Впрочем, у любого дип-
ломата вы найдете подобные же странности. Деловые качества
фон Топпенау гораздо более важный фактор, нежели его мелкие
страстишки.
Хабекер выглядел обиженным.
— Граф действительно хороший дипломат? — хмуро спро-
сил он.
— Достаточно ловкий, во всяком случае, — ответил
Штейн. — И прирожденный руководитель: он умеет всякого
заставить работать вместо себя. У фон Топпенау такой вид, что
никому из сотрудников не приходило в голову отказаться от
поручений, высказываемых самым вежливым, но и самым безо-
говорочным тоном. Потом-то спохватывались, ворчали, догады-
вались, что граф свалил на их плечи собственную работу, но
выполняли ее.
— Н-да, — сказал Хабекер. — Иными словами, трудиться
фон Топпенау не любил. И всегда находил послушных овечек.
— Учтите, он был другом посла, — напомнил Штейн. —
Люди воздерживались портить отношения с графом, чтобы не
испортить отношений с самим фон Мольтке.
— Понятно! — уныло сказал Хабекер.
Потеряв нить мыслей, он тупо уставился в стол. Его одоле-
вала усталость. Давнишняя работа сначала в полиции, а потом
в гестапо приучила, казалось, не реагировать на коррупцию, на
служебное подсиживание, на продажность государственных
чиновников, на их недобросовестность, а порой и на их готов-
ность к измене рейху. Но иногда криминаль-комиссара, как вот
сейчас, охватывало отчаяние. Где ни копни — обязательно до-
копаешься до навозной кучи. И конца этому не видно...
— Я вам еще нужен? — услышал Хабекер голос Штейна.
Следователь стряхнул тупое оцепенение.
— Извините, — сказал он. — Задумался...
Приходилось взять себя в руки, напрячься, не показать
188
Штейну своего истинного состояния, извлечь из разговора мак-
симум пользы.
— Скажите, господин Штейн, — спросил он, — вы не зиа?-
те, Инга Штраух была знакома с графом фон Топпенау в Вар-
шаве?
— Инга Штраух? — переспросил Штейн. — Поскольку она
бывала в посольстве... Но я не видел, чтобы они разговаривали.
— А вне посольства они не встречались?
— Не знаю... Не видел, криминаль-комиссар.
— В последнее время Инга Штраух работала секретарем
фон Топпенау, — пояснил Хабекер. — Я полагал, что их зна-
комство могло относиться еще к варшавскому периоду.
— Не думаю, — помедлив, сказал Штейн. — Не могу утвер-
ждать, но не думаю. Конечно, Штраух — красивая женщина,
но... Я уже говорил, что фон Топпенау ограничивал свои связи
польским высшим светом. И потом, если бы Эриха хоть раз
видели с Ингой Штраух, это стало бы известно в посольстве.
Мы наблюдали за знакомствами сотрудников посольства, крими-
наль-комиссар, а Инга Штраух не такая женщина, близость
с которой осталась бы незамеченной.
—- Значит, вы не думаете, что граф знал Ингу Штраух в по-
ру варшавской службы?
— Знать ее Эрих мог, но близки они не были. Это бесспорно,
криминаль-комиссар.
Хабекер чувствовал, что зашел в тупик. Длительные рас-
спросы Штейна ничего не принесли. А может быть, они и не
могли ничего принести?
— Н-да... — протянул Хабекер. — Странно... Все это очень
странно... Тем не менее, я весьма признателен вам, господин
советник. Простите, не дадите ли вы характеристику и другим
ведущим работникам посольства в Варшаве? И, если вас не
затруднит, немного об их отношениях с графом и с Ингой
Штраух.
Штейн переменил позу, закинул ногу на ногу, поджал
губы.
— Право, не знаю, с кого начать? — неуверенно начал он.—
Военный атташе Вольцов... Член партии. Кадровый военный.
Грубоват, но всегда искренен. Сейчас на восточном фронте. Гра-
фа фон Топпенау недолюбливал, но многое ему прощал как быв-
шему солдату... Постойте! Вот кто был знаком с Ингой Штраух!
Ну конечно же! Штраух дружила с его секретарем Соней фон
Шрейбер! Вольцов сам мне рассказывал, что раза два обедал
со Штраух и своей секретаршей!
— Минутку! — сказал Хабекер, черкая карандашом по бу-
189
маге. — Не так быстро, господин Штейн... Штраух дружила с
его секретарем. А кто такая фон Шрейбер?
— Ну как вам сказать?.. Ничего примечательного. Родом из
семьи крупного торговца зерном в Петербурге. И родилась там.
Между прочим, поклонница всего русского. Нет, нет, не совет-
ского, а именно русского. Самовары, калачи, цыгане и тому по-
добное. Но исключительно порядочна. Атташе Вольцов находил,
что Шрейбер можно доверить любую тайну и быть абсолютно
спокойным, что эта тайна останется погребенной, как в могиле.
— Означает ли это, что Вольцов доверял Шрейбер свои тай-
ны? — спросил Хабекер.
— Как секретарь военного этташе, Шрейбер, конечно, знала
довольно много. Но это касалось сведений о вооруженных силах
Польши, наверное.
— Не мог ли Вольцов сообщать Шрейбер наши планы в от-
ношении Польши?
— Не знаю. Конечно, мог. Но вряд ли он делал это. Он не
был болтуном, криминаль-комиссар.
— Хорошо. Когда примерно Штраух познакомилась со Шрей-
бер и Вольцовом?
— Полагаю, году в тридцать восьмом... Да, именно так.
— На какой почве?
— Это мне неизвестно.
— Однако существовало же что-то общее у Штраух и Шрей-
бер, что способствовало их сближению? Как по-вашему?
— Вероятно, что-то было... Может быть, занятия, которые ве-
ла Штраух с немецкими женщинами в Варшаве?
— Это по линии женского отдела партии?
- Да.
— Хм! — сказал Хабекер. — Конечно, могло и так случить-
ся... А где сейчас Шрейбер?
— По-моему, в военно-воздушном министерстве. Мне говори-
ли, она по-прежнему остается секретарем какого-то атташе.
— Ясно. Спасибо. Вы можете дополнить что-нибудь еще?
— Нет...
— Так. Пожалуйста, о других работниках.
— Хорошо, — наклонил голову Штейн. — Ну, например, совет-
ник по экономическим вопросам Кирфель... Тоже член партии.
Закончил университет в Берлине. Человек безупречный, мне ка-
жется. Знал фон Топпенау очень хорошо, вел себя по отношению
к нему сдержанно, но признавался, что граф ему антипатичен.
— Вам тоже признавался?
— Может быть, только мне и советнику Реннеру. У нас тро-
их взгляды на вещи совпадали.
190
Кирфель знал Ингу Штраух?
Не больше, чем я.
- Понимаю. А кто такой советник Реннер?
— Макс Реннер? Один из самых способных дипломатов, по-
жалуй, лакие находились в Варшаве. Дисциплинированный, ис-
ключительно работоспособный человек. В последние годы перед
мы вместе работали в Москве. Реннер сделал очень
много, господин криминаль-комиссар, чтобы заключить пакт
с Россией и заглушить сомнения русских.
— Как Реннер относился к фон Топпенау?
— Точно так же, как я и Кирфель. Он недолюбливал этого
человека.
— С Ингой Штраух был знаком?
— Как все остальные.
— Так. Продолжайте, господин Штейн. Кто еще работал в
Польше?..
Штейн принялся перечислять дипломатов. Но сколько он их
ни перечислял, Хабекер не смог услышать в характеристиках
Штейна ничего предосудительного, такого, что пролило бы свет
на интересующие его вопросы.
Иные из дипломатов плохо жили с женами, других подо-
зревали в излишней близости к полякам, третьи просто не со-
ответствовали должности, но никто из них не мог считаться
человеком, особенно близким фон Топпенау или Инге Штраух.
Хабекер мрачнел.
Его версия об особых отношениях Инги Штраух и ее тепе-
решнего начальника графа фон Топпенау рушилась, и рушилась
окончательно.
Сомнительней всех выглядели военный атташе полковник
Вольцов и его секретарша фон Шрейбер. Тем более, что фон
Шрейбер, если Штейн не ошибался, работала в том же мини-
стерстве, где и арестованный Генрих Лаубе.
«Может быть, нити ведут туда?» — спрашивал себя Ха-
бекер.
Занятый размышлениями, он сначала не обратил внимания
на одно имя, названное советником Штейном. Но Штейн про-
должал говорить, и Хабекер вдруг насторожился.
— ...Я-то застал уже другие времена, — говорил Штейн. —
Но раньше он посещал посольство запросто. Когда только хо-
тел. И мог прямо проходить к послу. А если Мольтке отсутст-
вовал — шел к фон Топпенау.
— Простите, — прервал советника Хабекер. — О ком вы го-
ворите? Я не расслышал имя.
— Я говорю об Эрвине Больце, — с оттенком недоброжела-
191
тельности в голосе сказал Штейн, — о совладельце юридической
фирмы «Хорст и Больц».
— Благодарю. Так что с этим Больцем?
— Больц являлся доверенным лицом Мольтке, — сказал
Штейн. — Во всяком случае, до тридцать шестого года.
— Почему до тридцать шестого?
— Выяснилось, что он нечистокровный ариец, — сказал
Штейн. — Не то прадед Больца, не то его прабабка с материн-
ской стороны были евреями. И естественно, посол отмежевался
от прежнего фаворита. Вход в посольство Больцу был запре-
щен.
— Так. Но почему вы о нем заговорили?
— Потому что о нем все говорили в Варшаве, — сказал
Штейн. — Ни для кого не являлось секретом, что и посол, и
фон Топпенау относятся к Больцу с полным доверием. Больц
много ездил по Европе. Его фирма занималась делами немец-
ких национальных меньшинств. Отсюда и поездки. Отсюда и
разнообразные знакомства.
— Не понимаю. Из каких кругов?
— Из самых различных. Он, например, был личным дру-
гом Бенеша, встречался с Хорти и с другими лидерами. Больц
всю подноготную восточноевропейской политики знал.
— Даже так?
— Да, именно так, криминаль-комиссар.
— Кому же он предоставлял информацию?
— Нашему послу в Польше, криминаль-комиссар, фон
Мольтке. Из-за этого Больца и считали чрезвычайно полезным
человеком. Потому и доверяли.
Хабекер озадаченно смотрел на Штейна.
— Но если сказанное вами истина, то Больц действительно
мог приносить пользу! — заметил Хабекер.
— Не знаю, — возразил Штейн. — Мой предшественник, как
мне хорошо известно, неоднократно обращал внимание мини-
стерства на чересчур тесные связи Больца с ведущими лицами
польского посольства. У моего предшественника эти связи вы-
зывали опасения.
— Почему? — спросил Хабекер.
— По той причине, что Больцу слишком уж верили, — отве-
тил Штейн. — И посол, и фон Топпенау доверяли ему содержа-
ние служебных документов. Больше того, Больцу поручали даже
составление официальных отчетов посольства в Берлин.
— Не может быть! — сказал Хабекер. — Это вопиющее на-
рушение правил!
— И тем не менее это так! — возразил Штейн. — В свое
192
время абвер, озабоченный утечкой некоторых сведений поли-
тического характера, запрашивал руководство НСДАП в Поль-
ше относительно Больца.
— И каким был ответ?
— Этого я не знаю, но, судя по тому, что Больца оставили
в покое, — благоприятным... Вообще-то Больц давал чрезвычайно
тонкие анализы экономики восточноевропейских стран и редко
ошибался в политических прогнозах.
— Могу ли я заключить из ваших слов, что вы тоже поль-
зовались информацией Больца?
— Нет! — излишне торопливо сказал Штейн. — Мне приходи-
лось слышать доклады Больца, но его информацию я не исполь-
зовал. В нем текла не арийская кровь... Вы же понимаете...
«Лжет! — подумал Хабекер. — Впрочем...»
— Где сейчас Больц? — спросил он.
— Не имею понятия, — сказал Штейн. — До тридцать девято-
го он жил в Варшаве. А теперь эмигрировал, наверное.
— Почему вы полагаете, что он эмигрировал?
— Хм! Человек с еврейской кровью!.. Если он был нежела-
тельным элементом даже в Польше, что могло его ждать в Гер-
мании? Такие всегда эмигрировали, если успевали.
— Так, — сказал Хабекер. — Ясно. Значит, в тридцать ше-
стом Больцу отказали в доверии. Что, после этого он встречал-
ся с послом и графом фон Топпенау?
— В посольстве? Никогда! — твердо сказал Штейн. — Но на
квартире посла бывал. Об этом знали. Мольтке заявил, что име-
ет право на частную информацию.
— А фон Топпенау? Он тоже продолжал видеться с Боль-
цем?
— По-мрему, нет. Узнав о происхождении Больца, граф сра-
зу отрекся от прежних отношений. Он сам отдал распоряжение
не пускать юриста в посольство. А потом надоедал всем и каж-
дому, жаловался на еврейскую хитрость, каялся, что сразу не
почуял в Больце израильтянина.
— Хм! — сказал Хабекер. — А в каких кругах вращался
Больц?
— В кругах промышленников, политиков, дипломатов, жур-
налистов.
— Немецких?
— Нет, вообще. Но и немецких.
— Наши журналисты его знали?
— Варшавские?
- Да.
— Больше понаслышке, наверное. Они для Больца интереса
13 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
193
не представляли, насколько я понимаю. Какую информацию
мог почерпнуть у них Больц?
— Но Больц для журналистов представлял, наверное, ин-
терес?
— Возможно. И может быть, поэтому сторонился пишущей
братии. Он, знаете ли, понимал: информация — тоже деньги.
— Может быть, для кого-нибудь Больц делал исключение? —
спросил Хабекер. — Вы не замечали?
— Нет, — покачал головой Штейн. — Если вы подозреваете
что-нибудь относительно Инги Штраух, то это исключено. Совер-
шенно разные круги общества. По-моему, они даже знакомы не
были. Как-то на ужине в клубе журналистов Больц любовался
Штраух. Мне показалось, он спрашивал о ней у своего собесед-
ника. Но когда тот ответил, Больц перестал поглядывать в сто-
рону запретного плода.
— Запретного? Вы полагаете, Штраух имела какую-то проч-
ную связь?
— Я хотел сказать совсем другое, — улыбнулся Штейн. —
Просто Больц услышал, наверное, о национал-социалистских
взглядах Штраух и сообразил, что успеха у нее иметь не будет.
— Ах вот оно что! — сказал Хабекер. — Ну конечно! А я-то
подумал... Значит, Штраух могла знать о происхождении Боль-
ца?
— Могла. О том, что Больцу запрещено посещать посольст-
во, и о том, по какой причине запрещено, говорили все.
— А он походил на еврея?
— Нисколько, — сказал Штейн. — На австрийца он походил.
Знаете, из тех, силезских. У него иногда и словечки особые
проскальзывали. Да он и родился в Силезии. Вот только не
помню уж где.
— Так, — сказал Хабекер. — Вы, кажется, говорили, что у
вашего предшественника Больц вызывал опасения? А у вас он
опасений не вызывал?
— То есть как не вызывал? — поразился Штейн. — Но ведь
я с того и начал, что единственным подозрительным лицом счи-
тал в посольстве как раз Больца! Вы просто не расслышали,
господин криминаль-комиссар!
«Теперь ты называешь меня господином! — подумал Хабе-
кер. — Ах ты свинья!.. Ну, ладно».
— Почему же вы считали Больца подозрительной лич-
ностью? — спросил он, выдержав паузу.
— Но... Посудите сами! Человек не имеет отношения к ди-
пломатической службе, а является своим среди работников по-
сольства! Добровольно помогает послу и графу Топпенау разби-
194
рать документы, составлять служебные бумаги в Берлин! С ка-
кой целью? Зачем?
— А как вы думаете — зачем?
— Я ничего не утверждаю, господин криминаль-комиссар, но
таким образом Больц мог получать информацию не менее цен-
ную, чем та, которую он привозил фон Мольтке! Именно об
этом я говорил и самому послу и руководителям министерства
иностранных дел в Берлине. Я-то и настоял, чтобы Больца вы-
дворили из посольства!
— Больц вызывал сомнения только у вас?
— Нет. У советников Кирфеля и Реннера тоже.
— Они тоже писали в Берлин?
— Не знаю. Но они Больцу не доверяли.
— Интересно, — сказал Хабекер. — То, что вы рассказали,
господин советник, крайне интересно!.. Значит, Эрвин Больц?..
А где его семья, не знаете?
— Прежде проживала в Хемнице, кажется. Я имею в виду
его родителей.
— Род занятий его отца вам неизвестен?
— По-моему, он тоже был юристом.
— Прекрасно... Что, Больц был женат?
— Нет, холост.
— В Варшаве у него были женщины?
— Поговаривали, что он содержит молодую певичку.
— Имя не помните?
— Что-то сугубо польское... Радзецкая, Раджевская... Или
Ружицкая... Оперетта. Этакая блондиночка с карими глазками
и миниатюрной ножкой.
— Прекрасно, — сказал Хабекер. — Блондиночка из оперет-
ты. Так и запишем.
Штейн вытащил из жилетного кармана массивные золотые
часы, щелкнул крышкой, взглянул на циферблат. Ровные бро-
ви советника приподнялись.
— Устали, господин советник? — любезно осведомился Ха-
бекер.
— Нет, нет, ничего. Просто текущие дела.
— Я вас долго не задержу, — сказал Хабекер. — Собствен-
но, я выяснил все, что хотел выяснить. Остались кое-какие фор-
мальности.
Улыбаясь, он вынул из ящика стола разграфленный лист
бумаги и протянул Штейну:
— Пожалуйста, заполните и подпишите, господин советник.
— Что это?
— Обязательство о невыезде из Берлина, господин советник.
Ill
195
Штейн оторопело смотрел на разграфленный лист бумаги.
— Но... почему? Надеюсь, вы меня ни в чем не подозре-
ваете?! И, кроме того, мое служебное положение! Если руковод-
ство пошлет меня...
— Руководство никуда вас пока не пошлет, — с той же улы-
бочкой сказал Хабекер. — Оно извещено... Мы вас не подозре-
ваем, господин советник, но профилактика есть профилактика...
Пожалуйста, заполните и подпишите.
Он наслаждался испугом этого молодящегося хрыча, кото-
рый, войдя в кабинет, делал вид, будто никак не может запо-
мнить твоей фамилии.
«Теперь ты ее запомнишь», — подумал Хабекер.
Штейн с оскорбленным видом заполнял графы обязательства.
— Все. Пожалуйста, — сказал Штейн, не глядя на следова-
теля. — Надеюсь, меня известят, когда это кончится?
— Благодарю вас, — сказал Хабекер, поднимаясь. — Вы да-
ли весьма интересный материал и были очень любезны, госпо-
дин советник. Если вы понадобитесь, мы вас вызовем... Ваш
пропуск?
Штейн вскинул было глаза, хотел что-то сказать, но промол-
чал и протянул пропуск.
Хабекер подписал пропуск.
— До свиданья, господин советник, — сказал он.
— До свиданья, — выдавил Штейн.
Хабекер с усмешкой наблюдал, как Штейн вышагивает
к двери, стараясь сохранить отсутствующее достоинство.
Дверь закрылась.
Хабекер опустил голову на руки.
Скосил глаза на исчерканный неровными строчками лист
бумаги.
Итак, просчет?
Инга Штраух не имела отношения к фон Топпенау до при-
езда в Берлин и устройства на работу? Граф только ширма для
этой энергичной дамы? Покровитель, избранный для отвода
глаз контрразведки? Но кто же тогда работает со Штраух?
Хабекер перечитывал записанные имена: фон Вольцов,
Шрейбер, Кирфель, Реннер, Больц... Кто? Один из этих людей
или кто-то, совершенно неизвестный, не названный Штейном?
Или ниточки, вопреки предположениям, тянутся к жениху
Штраух, к этому Карлу Гауфу?
«Может быть, я сделал ошибку, не допросив до сих пор Гау-
фа? — подумал Хабекер. — Может быть, как раз он прольет
свет на всю эту историю? Бывает, что самыми опасными оказы-
ваются те, кто выглядит наименее замешанным...»
196
Хабекер подошел к окну, открыл форточку. Долго дышал
свежим воздухом. День выдался ясный. Даже закрыв глаза, Ха-
бекер ощущал, как ярко светит солнце.
Потом он вернулся к столу, вызвал помощника.
— Запросите в нашей картотеке данные на господ, чьи име-
на записаны на этом листе, — сказал Хабекер. — Скажите, что
весьма срочно. И распорядитесь, чтобы завтра сюда привезли
с Принца л ьбертштрассе, 1, Карла Гауфа.
— Слушаюсь, — сказал помощник.
— Результаты поездок Гауфа в Голландию проверены?
— Так точно. Ничего подозрительного.
— А поездки в Бельгию и Голландию директора фирмы
«Лингеверке»?
— Так точно. Ничего подозрительного.
— Хорошо. Идите, — сказал Хабекер.
Он опять остался один.
Опять уселся за стол.
Засунул руки в карманы френча.
Сгорбился.
Уставился невидящим взглядом в щербинку на столешнице.
Застыл...
Глава девятая
Из штаба дивизии, где передали приказ выехать в Москву,
человек, отзывавшийся на фамилию Вильде, той же ночью до-
брался до штаба армии. Наступал четвертый час утра. В по-
литотделе все спали, кроме дежурного, коротавшего время за
чтением газетных подшивок. Дежурный не имел никаких ука-
заний относительно Вильде, заявил, что будить полковника не
станет, и посоветовал отдохнуть.
Вильде не стал спорить, тем более что дежурный любезно
указал на собственную чистенькую, с белыми простынями кой-
ку, снял пальто, прилег поверх одеяла и сделал вид, что за-
сыпает.
Но ему не спалось.
Он слушал разговор дежурною с офицером, который сопро-
вождал его от штаба дивизии, слышал, что его отрекомендова-
ли агитатором, слышал, как разговор перешел на какое-то ЧП,
случившееся в дивизии, и за которое кому-то угрожали «снять
голову», но разговор этот не касался сознания Вильде, не за-
печатлевался в уме, он был и одновременно как бы не был,
ибо мысли самого Вильде, а с ними и он сам находились очень
далеко от аккуратной армейской землянки, обшитой досками,
197
от дежурного, от толстой подшивки пожелтевших газет и от
койки с чистыми простынями...
Он был уже не очень молод, этот человек, лежавший на
койке дежурного по политотделу армии. Недавно ему исполни-
лось сорок три года. Возраст серьезный, особенно, если учесть,
что двадцать два года из сорока трех были отданы сначала под-
полью, а потом разведке. Но внешне этот человек выглядел еще
очень молодо. Ему нельзя было дать больше тридцати пяти —
тридцати шести лет. Русоволосый, сухощавый, похожий на зна-
менитого чемпиона Европы по теннису, с которым его порою
путали, когда доводилось ездить во Франциенсбад или в Виши,
он и впрямь обладал закалкой спортсмена, собирающегося сде-
лать феноменальную карьеру.
Он не курил; почти никогда, за исключением очень редких
случаев, не пил; ежедневно занимался гимнастикой; тщатель-
но, словно кинозвезда, следил за зубами и чистотой кожи.
Высокопоставленные приятели и знакомые в Германии счи-
тали его снобом и англоманом. На людей, принадлежащих
к средним и низшим слоям общества, он производил отталкива-
ющее впечатление ледяной сдержанностью и холеным видом.
Эрудиция этого человека вызвала удивление даже такого
энциклопедиста, каким был Герберт Уэллс.
Летом тридцать седьмого года они встречались в Лондоне на
приеме у баронессы Будберг.
Передавали, что Уэллс, расположенный к баронессе и не
скрывавший от нее своих мнений, выразился в том духе, что
знаний их собеседника хватило бы на нескольких британских
премьеров...
Человек, лежавший на койке дежурного по политотделу,
действительно был сведущ во многих сторонах человеческой
деятельности. Полученное им гимназическое, а затем универси-
тетское образование он постоянно совершенствовал, расширяя
круг знаний не только в профессиональной юридической работе,
но и во многих других областях, даже не смежных с юридиче-
ской. Прожив семь лет перед второй мировой войной в Варша-
ве, он собрал одну из наиболее обширных частных городских
библиотек, содержавшую не только редкие издания классиков
мировой литературы, но и свыше полутора тысяч томов различ-
ных книг по технике, сельскому хозяйству, истории, политэко-
номии и медицине. Когда он успевал читать — оставалось за-
гадкой даже для близких. По он читал, и читал с карандашом
в руках, делая выписки, оставляя на полях книг четкие помет-
ки для памяти. Если бы умный наблюдатель, задавшийся целью
проанализировать чтение етого человека, мог уловить в этом
198
•I тении какую-то систему, вдумавшись в карандашные пометки,
он догадался бы, что столь острый интерес к человеческому
знанию не был в данном случае всеядным и объяснялся не
только природными склонностями читавшего. Впрочем, даже
очень умный наблюдатель не догадался бы о цели, какую пре-
следовал этот человек, желавший, казалось, знать все обо всем.
А цель была предельно ясна и проста: этот человек не хотел
новых войн, он мечтал о торжестве человеческого разума, верил
в возможность справедливого мироустройства и подчинил жизнь
достижению своих идеалов.
«Милая родина» позаботилась о том, чтобы внушить ему не-
иссякающую ненависть ко всесилию золотого тельца, к униже-
нию человека человеком, к тупой военщине и идиотизму бюро-
кратического государства, где клика продажных парламента-
риев и зажиревших социал-демократических бонз делала все,
чтобы усугубить эксплуатацию трудящихся.
Юношей он пошел, вопреки воле родителей, на завод фирмы
АЭГ, чтобы лучше понять положение тех людей, которые сози-
дают материальную основу бытия общества. Он узнал, что такое
«жалованье рабочего», и что такое «права человека», гаранти-
рованные веймарской конституцией. Он испытал голод, оскорб-
ления мастеров, увидел, как вожди социал-демократии соверша-
ют сделки с хозяевами предприятий и государства. Он прини-
мал участие в рабочих демонстрациях, организованных в знак
протеста против дороговизны, против политического бесправия,
против антисоветской политики. Память об этих днях навсегда
закрепили в нем полицейские дубинки и штыки солдат. Тогда
он пришел к коммунистам. Партия ценила людей. Она прика-
зала ему учиться: будущему социалистическому государству
необходимы хорошие специалисты. Учебу в университете он со-
четал с партийной работой: выступал на митингах, руководил
забастовками, писал брошюры. Чтобы не вышвырнули из числа
студентов, пришлось взять чужое имя. Он стал для товарищей
по партии Генрихом Лоце... Так было до тридцать второго.
В тридцать втором Генриху Лоце угрожал арест. Тогда Генрих
Лоце исчез, чтобы стать Вольдемаром Воровски. Между тем пар-
тия Гитлера, поддержанная промышленниками и юнкерами, рва-
лась к власти. Безудержная демагогия фашизма, использующе-
го пагубные последствия всеобщего экономического кризиса,
игравшего на ущемленном чувстве национального достоинства
немецкого народа, на созданной фашистами легенде о так на-
зываемом «немецком социализме», позволила Гитлеру на вы-
борах в рейхстаг 31 июля 1932 года получить 13 779 тысяч го-
лосов, вдвое с лишним больше, чем на выборах 1930 года, и
199
захватить 230 парламентских мандатов. Председателем рейх-
стага, усилиями буржуазии и юнкерства, был избран один из
лидеров фашистской партии, Герман Геринг. А на следующий
день после избрания Геринга возглавлявший правительство фон
Папен предложил Гитлеру пост вице-канцлера, отвергнутый
бесноватым фюрером, который уже претендовал на пост канц-
лера.
Гитлеру пришлось недолго ждать. Промежуточный кабинет
генерала Шлейхера просуществовал лишь до января 1933 года.
Уже 30 января президент Гинденбург подписал указ о назначе-
нии Гитлера рейхсканцлером. Так свершилось чудовищное: са-
мая человеконенавистническая партия, партия самого подлого
предательства интересов рабочего класса и крестьянства, пришла
к власти...
Коммунисты знали: Гитлер — это война. Гитлер — это тра-
гедия для всех европейских народов и в первую очередь
для народа самой Германии. Вынужденная уйти в подполье,
компартия продолжала самоотверженную борьбу. А часть ее
членов, понимая, что главный удар фашизм обрушит на оте-
чество всех трудящихся, на первую в мире страну социализ-
ма — Советский Союз, приняла решение всеми средствами пре-
пятствовать нанесению этого удара, предотвращению его. Эти
люди ясно понимали — война с Советским Союзом приведет
Германию к чудовищным жертвам, унесет миллионы жизней
немецких юношей и девушек. Конечно, они верили: война при-
ведет к разгрому немецкой военной машины, к уничтожению
гитлеризма. Но ведь заплатить за преступления гитлеровской
клики, и заплатить кровью, предстояло немцам! Можно ли бы-
ло допустить это? Нет!
И люди, не хотевшие войны, не хотевшие напрасных жертв,
не желавшие видеть трагедию родного народа, пришли к выво-
ду: советское военное командование должно знать обо всех во-
енных приготовлениях гитлеровцев, обо всех их политических
и военных планах, о всем ходе подготовки Гитлера к войне
с СССР...
В те дни человек, лежащий сейчас на койке дежурного по
политотделу армии, забыл прежние псевдонимы. Он вновь стал
носить только одно, свое настоящее имя — Эрвин Больц. А для
советских товарищей он стал «Парижанином». Этот псевдоним
с течением времени сменился другим. Его называли «Розой» и
«Лорелеей», «Магом» и «Двенадцатым», «Лизой» и «Бароном»,
и чехарда этих псевдонимов вводила в заблуждение даже са-
мых изощренных мастеров контрразведки. Каждый раз, полу-
чив тонкую ниточку, обещавшую вывести на одного из самых
200
опасных врагов, фашистская сволочь вновь теряла концы и на-
чала, принималась наносить удары вслепую, искала нескольких
разведчиков там, где работал один, и одного — там, где рабо-
тали многие, подозревала собственных агентов и карала собст-
венных холуев. А Эрвин Больц, совладелец юридической фир-
мы, защищающей права немецких меньшинств за границами
«возлюбленного рейха», оставался в глазах окружающих «доб-
ропорядочным немцем», тонким и умелым дельцом, желанным
гостем посольства, салонов и раутов.
Он не терял даром ни одного часа. Он создал и закалил од-
ну из самых деятельных разведывательных групп Генерального
штаба Красной Армии. И хотя ему самому в тридцать девятом
году пришлось исчезнуть из объятой огнем Варшавы, тайно
перейти границу Литвы и приехать в Москву, созданная им
группа продолжала работу. Она работала и сейчас, в годы вой-
ны. Вот только связь с ней последнее время была утрачена.
И может быть, внезапный вызов из Москвы объяснялся тем,
что в Генеральном штабе хотели знать мнение Эрвина Больца
по каким-то вопросам или хотели с его помощью наладить утра-
ченную связь с группой.
Так или иначе вызов означал возвращение к привычной,
настоящей работе, возвращение к делу твоей жизни.
И лежа на узкой койке дежурного по политотделу, Эрвин
Больц чувствовал себя одним из самых счастливых людей на
земле...
В шестом часу Больц все-таки заснул и проснулся только в
начале девятого от настойчивого потрепывания по плечу и гром-
кого голоса, называвшего его по имени Вильде.
Будил Больца сам начальник политотдела армии. В конце
землянки узким, золотистым потоком, клубящим пылинки, па-
дал ясный солнечный свет.
— Заспались, товарищ Вильде! — добродушно сказал началь-
ник политотдела. — А погодка-то вон как разыгралась: ни об-
лачка. Как теперь поедете?
Начальник политотдела, как многие фронтовики в сорок
втором, находил солнечную погоду неважной, а дождливую,
снежную — хорошей, потому что авиация Геринга, повисая над
позициями и дорогами в ясные дни, бездействовала именно
в непогожую пору.
Но даже понимание опасности, какой он подвергнется при
поездке днем на машине в солнечную погоду, не могло испор-
тить праздничного настроения Больца.
Он извинился перед начальником политотдела за беспокойст-
во, вышел из землянки, сделал гимнастику, умылся до пояса
201
ледяной водой, оделся, принял приглашение позавтракать, рас-
сказал о вчерашней поездке на передний край, и, как только
доложили, что машина готова, попрощался, сел в закиданный
грязью «газик» и поехал в штаб фронта.
По дороге ему и шоферу дважды приходилось покидать
машину, отлеживаться в придорожных канавах при налете
«мессершмиттов», обстрелявших «газик» из крупнокалибер-
ных пулеметов, но во втором часу дня Больц все же добрался
до штаба фронта, расположенного в полуразрушенной де-
ревне.
У командующего фронтом шло совещание. Ни членов Воен-
ного Совета, ни начальника разведки Больц сразу не нашел.
Они освободились только в пятом часу. Но зато Больц сразу
же получил необходимые проездные документы и в начале вось-
мого — в свое распоряжение «эмку» начальника разведки, ко-
торая должна была довезти до самой Москвы.
Всю ночь Больц провел в пути. А ранним утром следующе-
го дня «эмка» уже катила по малолюдной улице Горького,
свернула на Тверской бульвар, где спускали аэростаты воздуш-
ного заграждения, и выехала на Арбатскую площадь. Больц
увидел здание, куда ему предстояло войти через несколько ми-
нут и где должно было решиться столь многое в его жизни и
жизни его друзей...
Глава десятая
Прошло полторы недели. Хабекер всего три раза за это вре-
мя съездил домой. Спал по пять-шесть часов на узкой койке
в комнате отдыха полицей-президиума, с тревогой убеждался,
что на допросах теряет необходимую выдержку, путается в ана-
лизах, и нервничал еще больше.
Перед ним прошла вереница людей: все родственники Инги
Штраух, хозяйки ее прежних квартир, редакторы газет, где пе-
чатались статьи Штраух, служащие министерства авиации и
министерства иностранных дел, тем или иным образом связан-
ные в прошлом с самой Штраух или с Лаубе.
Хабекер присутствовал на допросах Лаубе, принимал уча-
стие в пытках, надеясь вырвать у него признание в совместной
работе со Штраух.
Два раза допрашивал жениха Штраух доктора Карла Гауфа.
Запросил и перечитал колоссальное количество документов,
принадлежавших польской охранке и хранившихся в архивах
Берлина.
Встречался с доверенным лицом генерала Шелленберга,
202
iiiтурмбаннфюрером Таубе, и представителем абвера майором
Граве.
Вновь и вновь допрашивал саму Ингу Штраух, применив на
последних допросах методы физического принуждения.
Но с места не сдвинулся.
Мать Инги Штраух, пожилая, повергнутая в ужас женщи-
на, только всхлипывала. Хабекер избил ее, чтобы привести в чув-
ство. Фрау Фрида Штраух не сообщила следствию ничего ново-
го: о заграничных делах дочери она не знала. Соседи фрау
Штраух подтверждали, что мать и дочь никогда особенно
близки не были, даже переписывались редко.
Варшавская приятельница Инги Штраух, бывшая секретар-
ша военно-воздушного атташе полковника Вольцова фрейлейн
Соня Шрейбер, рассказывая о жизни в Польше, хвасталась зна-
комством со Штраух, бесконечно ссылалась на нее как на лицо,
способное подтвердить ее собственное безупречное поведение.
У секретарши подергивался левый глаз. Розовая воспаленная
кожа щек, дряблая шея, неуверенные движения рук и болтли-
вость выдавали алкоголичку.
Узнав, что Инга Штраух арестована по подозрению в госу-
дарственной измене, фрейлейн Шрейбер уставилась на Хабеке-
ра таким тупым взглядом, что следователю стало тоскливо.
— Не пыталась ли Штраух узнавать у вас сведения секрет-
ного порядка? — уныло спросил Хабекер.
— Фрейлейн Штраух? — пребывая в шоковом состоянии,
осведомилась Шрейбер и вдруг идиотски захихикала, стыдливо
потупила заплывшие глазки, запинаясь, поведала: — Мы гово-
рили... о женских болезнях... Мы обе... не могли иметь детей...
Она даже покраснела, старая дура!
Хабекер выписал ей пропуск на выход, предупредив, что
Шрейбер обязана молчать, и облегченно вздохнул, когда дверь
закрылась.
Попытка разыскать бывшего военно-воздушного атташе пол-
ковника Вольцова привела к появлению на столе Хабекера
официального документа, извещавшего, что полковник Вольцов
погиб при выполнении служебных обязанностей на восточном
фронте. Походило на то, что полковника ликвидировали пар-
тизаны.
Доктор Карл Гауф рассказал о знакомстве с Ингой Штраух
точь-в-точь то, что говорила сама арестованная. Поведение Гау-
фа на допросах, его слезы, жалкие крики при избиении, готов-
ность, с какой он рассказывал следователю, что действитель-
но часто сообщал Инге Штраух служебные новости, наводили
на мысль, что Гауф мог оказаться невинной жертвой.
203
Документы польской охранки никаких улик против Штраух
и других подозреваемых лиц не давали. Правда, документы со-
хранились только частично: еще в сороковом году в помещении
архива, где они хранились, вспыхнул пожар и значительная
часть папок погибла. Причины пожара в свое время установить
не удалось, но гестапо предполагало поджог. Теперь Хабекер
спрашивал себя, не сгорели ли во время пожара именно те пап-
ки, какие ему сейчас требовались? Но что пользы было зада-
вать подобные вопросы? Они же не могли возродить из пепла
донесения агентов дефензивы! *
Только одно знакомое имя нашел в папках польской охран-
ки следователь Хабекер: имя юриста Эрвина Больца, названное
пресс-атташе Штейном. Дефензива подозревала Больца в шпио-
наже, считала его агентом гестапо. Польские шпики доносили
своим шефам, что Больц время от времени встречался с подо-
зрительными иностранцами. Хабекер поначалу обрадовался, на-
деясь найти среди имен иностранцев русские имена. Но русских
имен в донесениях не приводилось. Среди «подозрительных»
знакомых Больца имелись только французы, чехи, венгры, гол-
ландцы, но отнюдь не русские. Напрасно искал Хабекер в этих
донесениях и указаний на встречи Больца с кем-нибудь из со-
трудников германского посольства. Таких указаний тоже не су-
ществовало. Может быть, и они сгорели?!
Но запросы, посланные о Больце, сразу же насторожили.
Выяснилось, что юрист в тридцать девятом году бесследно ис-
чез. Перед отъездом сотрудников германского посольства из
Польши Больца еще видели в Варшаве. Но после вторжения не-
мецких войск следы юриста пропадали. Выяснилось, что в род-
ной город он не вернулся. Родители Больца, немедленно арес-
тованные, так же, как другие ближайшие родственники юри-
ста, ничего о нем не знали. Местное отделение гестапо подтвер-
дило, что семья Больца утратила связь с сыном еще в тридцать
девятом году...
Через начальника отдела кадров министерства иностранных
дел советника Крибеля следователь Хабекер нашел возмож-
ность разузнать об Эрвине Больце у бывших сотрудников гер-
манского посольства в Варшаве, не вызвав у них никаких подо-
зрений.
Так, например, у советника Реннера вызнал о Больце его
бывший сослуживец по Москве советник Ламла. В частной бе-
седе, разговорившись, Ламла мимоходом спросил, не помнит ли
Реннер кого-либо из видных варшавских юристов. Реннер одним
* Дефензива — охранка в буржуазной Польше.
204
из первых назвал, конечно, имя Эрвина Больца. Но, к сожале-
нию, сведения Реннера не прибавили ничего нового к тому, что
уже знал Хабекер. Разве только что Больц побывал и во Фран-
ции и в Англии. Так же мало прибавили сведения других ми-
нистерских служащих, встречавшихся с Больцем.
Хабекер предпочел бы потолковать с каждым из этих людей
у себя в кабинете, но после допроса пресс-атташе Штейна ему
дали нагоняй, и руководитель следствия советник Редер катего-
рически запретил подобным образом обращаться с дипломатами.
— Вы можете следить за любым! — орал Редер. — Но я не
позволю таскать уважаемых людей на допросы только потому,
что вам так хочется! Какие были у вас основания допрашивать
Штейна?! Вы знаете, кто этот человек? У вас были какие-либо
основания подозревать его?! Нет? Так какого черта вы его до-
прашивали? И что это за идиотская история с подпиской о не-
выезде?! Вы вообще соображаете что-нибудь?!
И, успокоясь, добавил:
— Установите наблюдение за всеми, кто так или иначе был
связан с варшавским посольством. Это даже необходимо. Но без
крайней необходимости никого к себе не приглашайте. Есть же
другие пути!..
Конечно, эти «другие пути» существовали.
Но как мало они пока дали!
Крайне многообещающей оказалась только встреча со штур-
баннфюрером Таубе и майором Граве.
Их сотрудники провели огромную работу, выявляя среди
лиц, арестованных в начале войны, а затем в период с конца
апреля до середины мая сорок второго года, тех, кто имел хотя
бы косвенное отношение к радиоделу. Тут всплыла фамилия
дезертира Густава Гизеке, в прошлом члена Союза красных
фронтовиков, автомеханика, служившего в частях «Люфтваффе»
бортрадистом. Густав Гизеке был мобилизован в армию в кон-
це июня сорок первого года. В конце ноября сорок первого го-
да бомбардировщик Гизеке сбили неподалеку от Ельни. Из чле-
нов экипажа уцелел один радист. Он сумел перебраться через
линию фронта, убив русских пулеметчиков и притащив с собой
их пулемет. За совершенный подвиг командование наградило
Гизеке Железным крестом I степени и дало ему отпуск к семье.
Гизеке приехал в Берлин, явился к жене, прожил у нее весь
отпуск, а потом попрощался и уехал, как он говорил, обратно
на фронт. Однако в части Гизеке не появился. Уже тогда, до-
прашивая жену Гизеке, в полиции обратили внимание на одно
странное обстоятельство: бортрадист не разрешил жене прово-
жать его на вокзал, расстался с ней около станции метрополи-
205
тена. Стало ясно, что бортрадист просто-напросто дезертировал.
Объявили о розыске дезертира, сообщили его приметы во все
полицейские управления. Однако почти полгода найти Гизеке не
могли. Совершенно случайно сведения о нем дал один из офи-
церов авиаполка, где служил бортрадист. Этот офицер приехал
в отпуск, и, находясь в Берлине, проезжая в трамвае по Люд-
вигштрассе, внезапно увидел из окна человека, чрезвычайно по-
хожего на унтер-офицера, которого искали в полку. Офицер пы-
тался остановить трамвай, спрыгнул на ходу, но дезертир исчез.
Офицер тотчас отправился в по лицей-президиум. Он рассказал,
что тип, похожий на Гизеке, был одет в коричневый костюм и
шел в направлении к Баварской площади.
Через три дня полицей-президиум, устроив перепроверку всех
жителей Берлина, получивших прописку в период с января по
май, обнаружил в одном из районов некоего Вильгельма Раббе,
снимавшего комнату в частном доме по Лихтенбергштрассе еще
с декабря месяца. Тот факт, что Раббе прописался в декабре,
до сих пор оставлял его вне подозрений. Но сейчас внимание
агентов привлекла фотография этого человека, чем-то напоми-
навшая имеющуюся у них фотографию Гизеке. Правда, Гизеке
не носил усов, как Раббе, но и у того и у другого были одина-
ково внимательные глаза и одинаково искривленный нос.
Гестапо задержало человека, называвшего себя Раббе. Доку-
менты Раббе оказались в порядке. Но вызванная на очную став-
ку жена Гизеке сразу узнала мужа. Подтвердили личность
Гизеке и его соседи. Опознал дезертира и офицер из
его полка.
Гизеке понял, что запирательство бесполезно, и рассказал,
что задумал дезертировать, еще пробираясь по русским тылам.
Он говорил, что хотел жить, что не мог представить, как снова
поднимется в воздух. Тщательнейший обыск в квартире Гизеке
не дал никаких результатов. Во всяком случае, рации у него
тогда не обнаружили. А может быть, не обнаружили только по-
тому, что не искали, приняли версию о дезертирстве как истин-
ную. Гизеке судили. Он утверждал, что документы купил в од-
ном из ночных кабаков, но упорно отказывался называть, в ка-
ком именно. Это посчитали не самым важным обстоятельством
в деле. Суд приговорил Гизеке к расстрелу. Подсудимый умолял
о помиловании. Ходатайство о помиловании было отклонено.
Гизеке под стражей был доставлен в расположение своего пол-
ка и расстрелян перед строем летчиков 10 июня 1942 года.
Служба Шелленберга и абвер обратили внимание Хабекера
на одно немаловажное обстоятельство: одна из подпольных бер-
линских радиостанций прекратила работу в конце июня сорок
206
первого года, а еще одна подпольная радиостанция начала ра-
боту в начале января сорок второго года и перестала выходить
в эфир в конце мая сорок второго. Исчезновение первой стан-
ции совпадало по времени с призывом Гизеке в армию, а период
интенсивной работы второй совпадал с периодом пребывания
Гизеке в Берлине после отпуска.
Гестапо и абвер предполагали, что Гизеке являлся одним из
тех радистов, которые работали на берлинское подполье. Хабе-
керу предложили проверить, как вела себя Инга Штраух с июня
сорок первого по декабрь сорок второго и в период с мая сорок
второго по день ареста.
Хабекер обнаружил весьма любопытные факты.
В начале сентября 1941 года Инга Штраух вместе со своим
женихом Гауфом выезжала в Словакию и оставалась там пять
недель, хотя служебные дела Гауфа были, закончены уже через
три недели. Она много ездила по стране, воспользовавшись лю-
безностью шефа пропаганды правительства Тисо Тито Гаспара,
предоставившего очаровательной даме служебную машину.
Правда, установить, где побывала Инга Штраух, Хабекер не
мог. Но создавалось впечатление, что арестованная посещала
места, которые были ей знакомы и раньше, со времен тридца-
тых годов.
Зато в марте 1942 года, когда Гауф получил назначение
в Гаагу, Инга Штраух отказалась поехать вместе с ним, остава-
лась в Берлине, ссылаясь на ухудшение здоровья.
Но вот в конце мая, как раз после ареста Гизеке, здоровье
фрейлейн Штраух сразу улучшилось, и она отважилась на оче-
редную поездку в ту же Словакию.
А в конце июля подала просьбу о посылке ее в качестве
корреспондента на германо-советский фронт. Получив отказ на
том основании, что женщина не может быть военным корреспон-
дентом, вновь подала в гестапо просьбу разрешить ей поездку
п Словакию, теперь якобы для лечения...
Представитель абвера майор Граве, беседуя с Хабекером об
этих фактах, сказал:
— Смотрите, пока рация Гизеке выходит в эфир, фрейлейн
Штраух спокойно сидит в Берлине. Ее не соблазняет загранич-
ная командировка жениха, в которой ей предлагают принять
участие. Но сразу после ареста Гизеке, утратив контакты с ним,
фрейлейн Штраух проявляет подозрительную активность. Мо-
жет быть, желание поехать на восточный фронт — отчаянная
попытка самой установить прямую связь с русскими. А может
быть, Штраух надеется найти в армии кого-то из друзей, имею-
щих связь. Поскольку же Штраух напарывается на отказ, она
207
снова рвется в Словакию, где надеется обнаружить кого-либо
из старых знакомых.
— Вы уверены, что Штраух была связана с Гизеке? —
спросил Хабекер.
— Доказательств у меня нет, — признал майор. — С рас-
стрелом Гизеке явно поспешили... Но разве вы обнаружили ра-
диста Штраух?
— Нет...
— В этом и зарыта собака. Радиста у Штраух нет. Во вся-
ком случае, обнаружить его не удалось. Но бесспорно, что Ги-
зеке, очень опытный радист, на кого-то работал. На кого же?
Мне кажется, поведение Штраух дает основания предполагать,
что работал он именно на нее. Однако вам предстоит добиться
показаний Штраух. Никто иной — увы! — подтвердить их сов-
местную деятельность не может!
— Я надеюсь, она заговорит... — задумчиво сказал Хабе-
кер. — Оставьте мне фотографию Гизеке, пожалуйста.
Из колоссального количества малозначащих фактов и самых
различных имен, возникших при изучении жизни Инги Штраух,
Хабекер постарался отобрать самые важные.
Что он знал наверняка?
Инга Штраух была невестой доктора Карла Гауфа.
Карл Гауф устроил ее работать в реферат графа фон Топ-
пенау.
Граф фон Топпенау служил в Варшаве в то самое время,
когда Инга Штраух была тамошней корреспонденткой ряда не-
мецких газет, и мог знать ее хотя бы в лицо.
У графа фон Топпенау был весьма подозрительный знако-
мый — некий юрист Эрвин Больц, почти восемь лет подвизав-
шийся возле германского посольства в Польше, но исчезнувший
при оккупации этой страны.
По имеющимся сведениям Инга Штраух не знала Больца.
Однако имя Инги Штраух указано в одной из русских те-
леграмм.
Абвер и службы генерала Шелленберга предполагают, что
радист Густав Гизеке являлся радистом Инги Штраух...
Хабекер тер виски, принимался ходить по комнате
допросов.
Если предположить, что фон Топпенау давал Больцу какие-
то сведения, то при чем тут Инга Штраух?
Если Инга Штраух, как советская разведчица, сумела войти
в доверие к Топпенау и Гауфу, то при чем тут Больц?
Хабекер останавливал себя.
208
Начать следовало с другого. С выяснения, от кого Штраух
могла получать интересующие русскую разведку сведения.
Такими людьми могли оказаться прежде всего два человека:
тот же Гауф и граф Эрих фон Топпенау. Но Гауф — фигура
явно рядовая. Зато фон Топпенау представлял бы для русской
разведки огромный интерес! Связи у этого человека солидные,
он наверняка осведомлен о многом! Однако здесь существует
маленькое но: представить себе графа фон Топпенау советским
разведчиком просто невозможно. С тем же успехом можно за-
подозрить графа в принадлежности к тайной секте йогов, за-
мышляющих насаждение культа Джагернаута среди лапландцев.
И все же кто-то сведения Инге Штраух давал!..
Хабекер доложил о своих умозаключениях руководителю след-
ствия советнику Редеру.
— В перехваченных телеграммах значительное место отво-
дилось политической информации и экономическим сведениям, —
сказал Хабекер. — Никто, кроме дипломата и человека, близко-
го к руководителям имперской экономики, эти сведения полу-
чить не мог. А советник фон Топпенау, помимо всего прочего,
является, как выяснено, близким другом министра Шахта и его
любовницы...
— Вы подозреваете графа? — удивился Редер.
- Да, — сказал Хабекер. — Более осведомленного человека
в окружении Штраух нет.
— Это еще не довод! — раздраженно фыркнул Редер. —
Подумайте, чье имя вы назвали! Друг Риббентропа, родственник
Круппов — советский разведчик? Это уже чересчур.
Хабекер наклонил голову. Нельзя было понять — в знак
согласия или из упрямства.
— На какой почве он мог бы сотрудничать с русскими? —
продолжал Редер. — Общность идей? Чушь! Деньги? Но русские
не могли бы предложить Топпенау больше, чем тот имеет!
А если бы и предложили, граф не взял бы: кто же согласится
рыть собственную могилу?! Граф не так глуп, чтобы не пони-
мать, к чему приведет победа большевизма! Вы фантазируете,
младший штурмфюрер!
Хабекер подергал себя за сустав указательного пальца:
— Разрешите, господин советник?
- Да.
— Я думаю над всем этим дни и ночи... И вчера мне пока-
залось... Может быть, я ошибаюсь... Но...
— Говорите членораздельно!
— Я предположил, господин советник, что все может ока-
заться гораздо сложней...
!4 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
209
— Яснее!
— Слушаюсь!.. Действительно, вы правы: предположить,
что фон Топпенау сотрудничает с русскими... Но граф долго
жил в Польше... Его англо-французские и польские симпатии...
Может быть, ветер дует с другой стороны, господин советник!
Редер насторожился.
Хабекер, ободренный вниманием, спешил досказать.
— Граф может быть связан с Лондоном или Вашингтоном.
Мотивы — денежная заинтересованность и политические взгля-
ды. Предполагая, что мы потерпим поражение в войне с Вели-
кобританией и Францией, Топпенау способен был изменить еще
в тридцатые годы. Искал хозяев, старался заручиться располо-
жением будущих господ. А к деньгам граф неравнодушен.
Это подтверждают все, кто его знает.
— Неясно, — сказал Редер. — Какое отношение это имеет
к Инге Штраух, которой интересовались не Лондон и не Вашинг-
тон, а Москва.
— Вот этого я и не могу понять! — признался Хабекер. —
Тут возможна только одна догадка...
— Какая же именно?
— Конечно, это слишком тонко и почти невероятно...
Однако...
— Короче, Хабекер.
— Слушаюсь!.. Господин советник, если допустить, что фон
Топпенау могла завербовать английская или американская раз-
ведка, то ведь можно допустить, что об этом думали и русские...
Редер, ходивший по кабинету, остановился:
— Иными словами?.. Иными словами, вы хотите сказать,
что фон Топпенау мог попасть в ловушку?
— Вот именно, господин советник! Ему могли сказать, что
предлагают работать на Си-Ай-Си или Интеллидженс сервис,
а на самом деле...
Редер отмахнулся:
— Фантазия! Вы фантазер, Хабекер!
— Господин советник, другого объяснения имеющимся све-
дениям я найти не могу. Логика подсказывает только такой ход.
— Логика, логика! Какая может быть логика, если речь
идет о таком человеке, как граф?!
— Все-таки разрешите проверить банковские вклады фон
Топпенау.
— Вы понимаете, что играете с огнем, Хабекер? Тут оши-
баться нельзя!
— Я понимаю, господин советник.
— И потом... С каких это пор русские платят своим агентам?
210
— С фон Топпенау обстоит иначе, господин советник! Если
<чо приглашали от имени той же Си-Ай-Си, то и доллары пред-
ложили бы. А если банковские вклады графа не соответствуют
реальным доходам — дело нечистое.
— Почему же вы их до сих пор не проверили?
— Вклады, сделанные в имперские банки, я изучил, — ска-
зал Хабекер. — Я имею в виду вклады в банки других стран.
Прежде всего в швейцарские. Фон Топпенау часто ездил в Швей-
царию, господин советник. Кроме того, он не стал бы держать
деньги во Франции, скажем.
— Если ваша версия верна, то скорее всего деньги графа
лежат в лондонских или американских банках, — заметил
Редер. — А проверить эти банки сейчас сложно.
— Разрешите проверить швейцарские! — попросил Хабекер.
— И это непросто. Кроме того, это отнимет время. А след-
ствие затягивать нельзя. Рейхсфюрер недоволен.
— И все же другого пути нет, — упрямо сказал Хабе-
кер. — У меня пока нет никаких оснований для ареста графа
фон Топпенау. Никаких!
Редер снова принялся мерить кабинет медленными шагами.
Рассеянно глядя на сверкающие плитки паркета, раздумывал.
Казнить Ингу Штраух не составляло труда. Однако выявить ее
связи, источники ее информации просто необходимо. Никто не
поверит, что Штраух работала в одиночку. Кто-то должен стоять
за ее спиной! И кто-то, конечно, стоит! Граф фон Топпенау?
Больше чем сомнительно! Но этот сукин сын Хабекер выдвинул
целую теорию... Он напишет доклад... Значит, меры принять
необходимо. Конечно, с предельной осторожностью, чтобы не
навлечь гнева со стороны того же Риббентропа, если построения
следователя окажутся мыльным пузырем, который при первом
прикосновении...
— В Швейцарию придется посылать человека, — вслух по-
думал Редер. — Время мы потеряем, а принесет ли это поль-
зу... Неужели вы не можете добиться показаний от самой
Штраух?!
— Она все отрицает, господин советник! Я применил силь-
ные средства... Отрицает. А припереть ее к стене фактами я не
могу. Их нет, этих фактов!
Редер раздраженно прищелкнул языком:
— Поразительная беспомощность, младший штурмфюрер!
Ведь Штраух сделана не из железа!
— Да, господин советник, но она еще нужна... И кроме того,
пы сказали, что она должна фигурировать на процессе.
— На процессе, на процессе!.. Естественно, должна фигури-
И
211
ровать! Фюрер пожелал, чтобы был процесс... Хорошо. Я дого-
ворюсь, чтобы вклады фон Топпенау проверили. Если они суще-
ствуют, конечно. Но прошу никаких других акций против графа
пока не принимать.
— Слушаюсь! — сказал Хабекер.
— Выколачивайте правду из самой Штраух! — внезапно
заорал Редер. — Из самой Штраух и ее любовника, этого Гау-
фа! Из других выколотили, значит, можно выколотить и из
них! Любого можно заставить говорить, черт возьми! Не знаете
вы этого, что ли?!
— Слушаюсь! — сказал Хабекер.
Глава одиннадцатая
С помощью Клерхен — соседки по камере — она добралась
до койки. Клерхен молча вытирала мокрой тряпкой ее разби-
тые губы, осторожно сняла с нее мокрую рубашку, прикрыла
простыней. И сразу отошла к оконцу. Наверное, опять заплака-
ла, как плакала и раньше, видя, в каком состоянии возвращает-
ся с допросов соседка.
Она лежала пластом, остерегаясь пошевелиться.
Думать не могла.
Только одна мысль билась в сознании: «Жива... Они ничего
не знают... А я жива...»
И это вселяло надежду: пока гестаповцы ничего не знают,
они бессильны обвинить ее. Они бессильны, а друзья на сво-
боде.
На последнем допросе следователь Хабекер произнес, нако-
нец, имя Эрвина. Но ведь рано или поздно он должен был про-
изнести это имя! И она не отрицала, что знала некоего Больца.
Как многие другие жители варшавской колонии, естественно.
Нет, пожалуй, немного больше. Ей рассказывали историю этого
юриста, очень близкого посольству, но потом оказавшегося неже-
лательным элементом. Личное знакомство? Нет, лично она не
была знакома с этим человеком, хотя неоднократно видела его
в варшавском клубе журналистов... Как близко знал Больца
граф фон Топпенау? Об этом лучше спросить самого графа, на-
верное. Кажется, хорошо знал. Когда Больц познакомил ее
с фон Топпенау? Это провокация. Она не знала Больца, следо-
вательно, он не мог знакомить ее с кем бы то ни было... Графа
Топпенау она тоже близко не знала, поскольку в посольстве
бывала всего два-три раза. Это могут подтвердить все диплома-
ты, работавшие в Варшаве. В частности, пресс-атташе Штейн.
С фон Топпенау судьба свела ее в Берлине. Да, только в Бер-
212
пине, когда она искала работу... Нет, доктор Хуберт не знал
Вольца... Ну, как он мог познакомить ее с Больцем, если не
знал его?.. Нет!.. Нет!.. Нет!.. Она сказала все. Ей нечего при-
бавить.
— Нечего? — спросил Хабекер.
— Ничего.
— Ты забыла! — сказал Хабекер. — Мы поможем тебе
вспомнить!
Он кивнул подручным...
Серое ничтожество!
Бей!
Разве можно забыть хоть что-то? Помнится все. Все помнит-
ся! Только ты ничего не узнаешь.
Бей!
Не узнаешь...
Лежа на тюремной койке, приходя в себя после побоев, она
порою с такой ясностью представляла вдруг прошлое, что даже
пугалась: не начались ли галлюцинации?
Память почему-то воссоздавала с мельчайшими подробностя-
ми день ее первого объяснения с Эрвином, потом историю с вар-
шавской кухаркой и, наконец, свидание с «Зеро» в отеле «Ад-
лон>...
Объяснению с Эрвином предшествовала неделя горьких раз-
думий и ночных слез. До нее дошли слухи, что Эрвин перестал
появляться среди общих друзей, отказался выступить на про-
цессе в защиту двух рабочих парней, избитых наци, но обви-
няемых в нападении на этих подонков, что Эрвин намеревается
вступить компаньоном в какую-то юридическую фирму... Она от-
казывалась верить. Не может быть! Разве не Эрвин ядовитее
всех издевался над мелкими буржуа, готовыми бросаться из
крайности в крайность: на подъеме революционного движения
они исполнены решимости развивать мировую революцию, а при
первых неудачах кидаются в объятия реакции, лишь бы спасти
собственную драгоценную шкуру? Разве не Эрвин рассказывал
ей об основах марксизма, объяснял политику партии и говорил,
что для честного человека существует лишь один путь — путь
последовательной, бескомпромиссной борьбы с империализмом,
то есть путь коммуниста? Разве не Эрвин шел в первых рядах
первомайской демонстрации тридцатого года, и разве не Эрвина
тогда избили штурмовики?
Ей исполнилось двадцать. Она жила среди людей, превыше
псего почитавших личный успех, благополучие, лояльность.
213
И видела, что за это ее ближние готовы платить любой ценой:
ценой унижений, удушения человеческих чувств, надругательст-
ва над собственным «я», равнодушия к несчастью других.
Эрвин был с теми, кто хотел перевернуть этот мир. С теми,
кто жаждал справедливости. С теми, кто не хотел новой войны.
Эрвин рассказывал ей о советской России, о Ленине.
Разве мог Эрвин изменить?! Разве мог отречься от своих
взглядов?!
Человек, сообщивший ей о намерении Эрвина вступить в юри-
дическую фирму, которая будет заниматься делами немецких
национальных меньшинств в соседних с Германией странах, был
партийным функционером. Она встречала его на собраниях мо-
лодежи, слушала его горячие речи.
— Помни, Инга, — сказал этот человек, — каждого из нас
могут ждать разочарования в отдельных людях. Я знавал мно-
гих интеллигентов, на словах готовых идти с партией до пол-
ной победы, перенести с ней любые трудности, а на деле изме-
няющих, как только подвернется лакомый кусочек капитали-
стического пирога. Есть, к сожалению, такие болтуны. Но их
надо вырывать из сердца, Инга. Забывать о них. И не страдать
из-за какого-то ренегата. Ренегат не стоит того, чтобы пережи-
вать...
Но она-то страдала! Она не могла вырвать Эрвина из серд-
ца, забыть о нем!..
Встретиться с Эрвином сразу после разговора с партийным
функционером ей не удалось: внезапно Эрвин уехал в Чехосло-
вакию, позвонив ей только с вокзала. Две педели прошли в то-
мительном ожидании и внутреннем смятении. Наконец опа услы-
шала его голос:
— Здравствуй, маленькая! Это я! Приехал!
В приемной редакции царила обычная предвыпускпая суета.
Возле ее стола топтался с полосами в руках корректор, просил
доложить Вольфу, что хочет переговорить относительно статьи,
содержащей критику муниципалитета.
— Хорошо, — сказала она в трубку. — Мне необходимо
срочно увидеться.
— Мне надо хотя бы умыться, — шутливо ответил Эрвин.
— Я освобождаюсь в восемь, — сказала она. — Ты можешь
встретить?
Эрвин помолчал. Очевидно, его насторожила холодная сдер-
жанность тона.
Потом ответил, как всегда, весело:
— В половине девятого на углу, возле нашей «фотографии».
Устраивает?
214
— Устраивает, — ответила она.
Весной в половине девятого улицы Берлина кажутся прони-
занными голубоватой дымкой. Еще совсем светло, но сумерки
уже угадываются. Люди никуда не спешат: тем, кто кончил ра-
боту, хочется подышать воздухом, а безработным вообще некуда
торопиться... Их «фотографией» они с Эрвином называли ма-
ленькое ателье, где как-то снялись вместе, поделив полученные
карточки поровну. Эрвин уже стоял на углу, высокий, светло-
волосый, с плащом через плечо. Женщины оборачивались на не-
го. Ей хотелось броситься к Эрвину, обнять его, спрятать лицо
у него на груди. Она нарочно замедлила шаги. Если рассказан-
ное правда...
Эрвин увидел ее. Улыбнулся, но улыбка вышла тревожная.
— Алло! — сказал Эрвин. — Тебе нездоровится?
— Нет, все в порядке, — сказала она. — Как съездил?
— Что-нибудь случилось? — спросил он, беря ее под
руку.
— Пустяки, — сказала она. — Обычные редакционные
распри... Куда мы пойдем?
— Я бы выпил кофе, — сказал он.
— Нет, — сказала она. — Потом... Устала. Хочется побыть
на воздухе. Мне надо поговорить с тобой.
Она почувствовала, что Эрвин внимательно смотрит на нее.
Сделав несколько шагов, он сказал:
— Ну что ж... Мне тоже это необходимо.
Он остановился, подзывая такси.
— У тебя появились деньги? — спросила она.
— На такси хватит, — ответил он, открывая перед ней двер-
цу. — Разве мы не можем позволить себе хотя бы такую
роскошь?..
Шофер отвез их на Зальц-зее.
В аллеях парка, тесно прижавшись друг к другу, сидели мо-
лодые парочки, степенно прогуливались, чета за четой, пожилые
супруги.
За столиком кафе-молочной, расположенной на берегу озе-
ра, Эрвин положил ладонь на ее руку.
Она отняла руку, сделала вид, что разглядывает ленивых
лебедей, плавающих по тихой воде.
Официант принес взбитые сливки, маковые булочки и кофе.
— Итак? — спросил Эрвин. — Ты хотела о чем-то спросить?
Она прямо поглядела в его серьезные карие глаза. Неужели
эти глаза лгали и сейчас?
— С тобой что-то происходит, — сказала она. — Ты не зво-
нишь. Уезжаешь, не сказав, куда и зачем...
215
— Продолжай, — видя, что она колеблется, сказал Эрвин. —
Говори все до конца.
— Да, я скажу, — тряхнув головой и поправив упавшую на
глаза каштановую прядку волос, решилась она. — Ты не бы-
ваешь среди товарищей. Похоже, просто избегаешь прежних дру-
зей... Да!.. И ответь, пожалуйста, что это за фирма, которая на-
мерена заниматься делами немецких национальных меньшинств
за границей?
Эрвин мял в пальцах хлебный мякиш. Швырнул катышек
в озеро.
— Хорошо, — сказал он. — Я отвечу на все твои вопросы.
Но сначала я скажу тебе кое-что, чтобы была полная ясность...
Он смотрел ей прямо в глаза, и ей стало трудно выдержи-
вать этот открытый, честный взгляд, она взяла ложечку и стала
помешивать в чашке кофе.
— Ты сама знаешь, что происходит, — тихо, но твердо го-
ворил между тем Эрвин. — Наци рвутся к власти. Своей дема-
гогией Гитлеру удалось одурманить обывателя. Обыватель го-
лосует за национал-социализм. Обыватель пресытился посулами
господ социал-демократов. Ему хочется твердого курса марки,
ему хочется расторгнуть подлый «мирный договор», он устал от
беспорядков и готов поверить в классовый мир. Поэтому в бли-
жайшее время могут произойти нежелательные перемены.
Она вскинула голову:
— О чем ты?
— Достоверно известно, что Гитлер сговорился с промышлен-
ными и финансовыми магнатами, — угрюмо сказал Эрвин. —
Он обещал им ликвидацию коммунистической партии и рост
прибылей. Взамен он получит их поддержку на ближайших вы-
борах в парламент, а пока отхватил солидный куш на содержа-
ние своих коричневых банд.
— И ты полагаешь, что этого достаточно, чтобы захватить
власть?
— Я привык смотреть на вещи трезво, — резко ответил Эр-
вин. — Учти, что предательство в наш век явление такое же
обычное, как дождь или снег. Особенно для социал-демократи-
ческих бонз. По части продажи интересов рабочих это крупные
мастера!
— Кроме бонз, есть рядовые социал-демократы.
— Именно их и предадут в первую очередь. Их уже сейчас
предают, натравливая на нас. Тут иллюзий быть не должно. Ты
знаешь, к чему идет дело? На выборах социал-демократы с на-
ми вместе выступать не намерены. Это тоже факт! И это опас-
но, потому что народ изверился в кандидатах от социал-демокра-
216
тии! А Гитлер не скупится на обещания. Он и безработицу су-
лит ликвидировать, и Версальский мир пересмотреть, и вообще
сыплет направо и налево несуществующей манной небесной.
Но думаешь, ему не верят?
— Партия не допустит победы наци! — горячо возрази-
ла она.
— Да, если все будет зависеть только от партии и мы сами
не совершим ни одной ошибки! — с горечью возразил Эрвин. —
Но что случится, если мы потерпим поражение?
— Я не хочу думать об этом!
— Дешевый оптимизм! — властно сказал Эрвин. — Поли-
тический боец обязан рассчитывать последствия и самых худ-
ших вариантов. Самоуспокоенность — лучшая помощь врагу.
Она растерялась.
— Эрвин, — сказала она. — Ты лучше меня знаешь, ко-
нечно, как поступать... Но какое отношение к сказанному
имеет твое поведение в последнее время?
Он по прежнему твердо смотрел ей в глаза.
— Самое прямое, — сказал он. — Ты как-то говорила, что
пройдешь со мною весь путь до конца, верно?
Да, если...
Так я и сказал товарищам, — перебил Эрвин. — И по-
ручился за тебя. Поручился своей партийной совестью, своей
принадлежностью к партии.
— О чем ты говоришь, Эрвин?
— Я принял ответственное решение, Инга! —* сказал Эр-
вин. — И ты будешь помогать мне. Как обещала — до конца.
— Я не понимаю...
— Поймешь. Я скажу. Но не здесь...
На уединенной скамье пустеющего к ночи парка Эрвин
Больц рассказал ей о своей новой роли.
— Гитлеровцы хотят войны, — страстно сказал он. — Они
ее получат. И немедленно. Вот почему необходимо, чтобы во-
круг думали, будто я стал отступником, отошел от всякой
политической деятельности, использовал первую попавшуюся
возможность и делаю карьеру... Слушай внимательно. В бли-
жайшее время я уеду. Тебе предстоит некоторое время прожить
в Берлине. Дай понять окружающим, что у нас произошел пол-
ный разрыв. А когда люди попривыкнут к твоему одиночеству,
ты уйдешь из «Берлинер тагеблатт» и приедешь ко мне. Мы бу-
дем бороться рядом, Инга!
Она была потрясена признанием Эрвина. Говоря о своей бу-
дущей работе, он оказывал такое доверие, о каком нельзя было
и мечтать.
217
Тревога последних дней схлынула, уступив место огромной
радости и небывалой нежности.
Инга смотрела в темные, ласковые глаза Эрвина, и ей ка-
залось, что скамья, где они сидят, и черные деревья, и звезды
в просветах между листьями — все начинает медленно плыть,
кружиться, все отступает куда-то, и нет ничего, кроме этих
темных любимых глаз и счастья.
Припав к его груди, она замерла, боясь, что эта минута
может окончиться.
Эрвин обнял ее.
Они не слышали, как проходящий мимо господин в касто-
ровом котелке презрительно фыркнул в усики и постарался
поскорее увлечь свою супругу прочь от «распущенной моло-
дежи»...
На ней в тот день было синее платье, перешитое из мате-
ринского, и черный, в полосочку жакет. Единственный жакет,
который она носила и дома и на работе...
...Варшавскую кухарку звали Ядвигой. Ее порекомендовала
Инге соседка — жена оптового галантерейщика. У Ядвиги бы-
ла крепкая, ладная фигура, соломенные, крепко уложенные в
крендельки вокруг ушей волосы и проворные руки. Ядвиге
недавно исполнилось двдацать три года, но выглядела она
лет на тридцать, таким неожиданно помятым было ее продол-
говатое, с частыми морщинками лицо.
Положение иностранной журналистки, нехватка времени на
домашние дела вынуждали обзавестись служанкой.
— У меня есть на примете отличная девушка, — сказала
жена оптового галантерейщика, встретив Ингу на лестнице с
уймой свертков. — Она служила в очень приличном доме, но
у хозяйки подрос сын, вы понимаете... Ядвига ищет место, а
вам же неудобно заниматься самой всем этим...
И жена оптовика указала наманикюренным пальчиком на
свертки.
Ядвига появилась хмурым мартовским утром. Она принес-
ла рекомендации и паспорт. Ее условия показались Инге
приемлемыми. В тот же день Ядвига водворилась на кухне,
привезя расписной сундучок, одеяло и большой узел с бельем
и одеждой.
Девушка оказалась работящей и молчаливой. Прибирала
в комнатах, готовила завтраки и ужины, варила обед, ходила
на рынок. До вечера она успевала управиться со всеми делами.
А вечером неизменно появлялась на пороге столовой:
— Пани не возражает, если я пойду погулять?
Инга не возражала. Как раз в ту пору она была завалена
218
работой: Эрвин требовал, чтобы документы, взятые из посоль-
ства «Зеро» и «Зигфридом», фотографировались немедленно и
немедленно же проявлялись. Заниматься фотографированием
в отсутствие Ядвиги было, конечно, удобнее.
— Идите, милая, — разрешала Инга.
Ядвига возвращалась не позднее двенадцати. К этому вре-
мени Инга успевала спрятать документы и убрать аппаратуру.
В апреле, возникнув вечером, как и полагалось, на пороге,
Ядвига после разрешения уйти почему-то замешкалась.
Инга вопросительно посмотрела на служанку.
— Может, пани неудобно ждать меня? — глядя под ноги,
спросила Ядвига. — Если пани доверит мне ключ, она может
ложиться спать...
Инга помедлила с ответом. Осторожность подсказала пра-
вильный выход.
— Вы меня нисколько не затрудняете, милочка! — сказала
Инга. — Я не привыкла ложиться рано. Ступайте!
Ядвига ушла, попросив прощения за свою просьбу, ничем
не показав, что она обижена или расстроена, но голос служан-
ки, ее странный взгляд насторожили.
Инга поделилась своими сомнениями с Эрвином.
— Она просила ключ? — нахмурился Эрвин. — Н-да...
Конечно, тут может быть простое нежелание зависеть от тебя.
Может, ее ухажер недоволен краткостью свиданий. Но тут мо-
жет быть и другое... Кстати, ты когда-нибудь видела ее кава-
лера?
— Нет... Зачем?
— Знаешь что? Лучше перестраховаться, чем прошляпить.
Проверь ее.
— Ты полагаешь, гестапо?
— Вряд ли. Скорее дефензива. Но кто знает о связях де-
фензивы с гестапо?.. Ядвига никогда не спрашивала тебя о ро-
де занятий.
— Ядвига знает, что я немецкая журналистка.
— Из чего ты это заключаешь?
— Поступая на работу, она сама спросила, правда ли, что
я немецкая журналистка? Видимо, ей сказала соседка, галан-
терейщица.
— Понятно...
Последовав совету Эрвина, Инга занялась однажды печата-
нием обычных видовых снимков Варшавы. Инга возилась в
ванной, а Ядвига прибирала в комнатах. Как было условлено,
позвонил «Зигфрид». Ядвига позвала пани к телефону. Она
слышала разговор Инги с мужчиной, которого Инга ни разу
219
не назвала по имени. Видела, что Инга после разговора сразу
же стала собираться в город.
— Ядвига, я вернусь только к вечеру, — сказала Инга, на-
девая шляпку. — Обедать буду в гостях. Пожалуйста, истопи
часам к девяти ванну.
— Хорошо, пани...
Инга вышла из квартиры, спустилась по лестнице, вышла
на улицу, подозвала извозчика. Если Ядвига и наблюдала за
ней из окна, то могла убедиться, что пани уехала.
Но, проехав квартал, Инга потребовала повернуть.
— Боже! — воскликнула она. — Я забыла письмо!
Она поднялась по лестнице,. стараясь ступать неслышно.
Перевела дыхание. Осторожно вставила ключ в замочную
скважину, неслышно повернула.
В квартире было удивительно тихо.
В ванной горел свет.
Инга распахнула дверь в ванную.
Ядвига, растянув в руках проявленную пленку, вниматель-
но рассматривала сделанные снимки.
Заметив хозяйку, она бросила пленку. Глаза у Ядвиги ста-
ли острыми и злыми. Но мгновенье спустя она уже растерянно
охнула и потупилась.
— Тебя интересует фотография? — беззаботно спросила
Инга. — Скажи пожалуйста! Вот не знала!.. Я тебе как-нибудь
объясню. А сейчас, голубушка, отыщи мне чистый носовой
платок. Я ушла без платка! Понимаешь, какой ужас! Всегда
в спешке что-нибудь забываешь!
Поверила ли Ядвига в искренность такого объяснения, Ингу
не интересовало. Не интересовало ее и то, случайно ли оказа-
лась Ядвига в ванной или просматривала снимки с какой-то
определенной целью. Стало совершенно ясно — дольше дер-
жать эту девицу нельзя. Ее любопытство могло привести к пе-
чальным последствиям.
— С расчетом придется подождать, — досадуя, сказал
Эрвин. — Если Ядвига действует по указке дефензивы, что
восьма возможно, так как любая прислуга у иностранцев долж-
на доносить на своих хозяев, то немедленное увольнение заста-
вит шпиков насторожиться... Поживи с Ядвигой еще месяц, а
потом объяви, что переезжаешь и вынуждена отказаться от
ее услуг.
— А фотография?
— Придется прекратить пересъемку и печатание. Ничего
не попишешь... Пока не устроишься на новом месте, занимать-
ся фото буду я.
220
— У тебя же нет времени!
— Ничего. Не посплю лишний час-два...
Через месяц Инга переехала на новую квартиру.
Узнав, что ей дают расчет, Ядвига заплакала:
— Чем я не угодила ясновельможной пани? Почему вы
не хотите взять меня с собой?
— Я редко буду жить в городе, — сказала Инга. — Часто
буду в отъезде. Мне понадобится только приходящая служан-
ка... Ничего, Ядвига, я дам тебе прекрасные рекомендации!
И потом, ты же получила подарок? Разве это говорит о моем
плохом отношении?
...В те дни Центр настоятельно требовал фотокопий дипло-
матической переписки Мольтке с Берлином. Центру требова-
лись неоспоримые доказательства секретных переговоров герман-
ской дипломатии с тогдашними правителями Польши и Вен-
грии, чьи экспансионистские аппетиты Гитлер обещал удовлет-
ворить за счет Чехословакии. Больц нервничал. Решались,
может быть, судьбы миллионов людей. А ей приходилось уго-
варивать Ядвигу не плакать...
Свидание с «Зеро» в отделе «Адлон» относилось к более
позднему времени. К маю сорокового года. Гитлеровские пол-
чища нанесли удар армиям «союзников» через Бельгию и Гол-
ландию. «Странной войне» пришел конец...
12 мая «Зеро» позвонил ей на квартиру и пригласил к себе.
— Хотел бы побеседовать о нашей книге! — нервно ска-
зал он.
Это означало, что есть интересные сведения.
— Может быть, встретимся в городе? — предложила она.
— Чепуха! — возразил «Зеро». — Жена опять в Вене, а я,
как всегда, живу в новой гостинице. Приезжайте.
Она приехала к семи вечера.
«Зеро» принял ее по-домашнему, без пиджака. Поверх
безупречно белой рубашки зеленели полоски подтяжек, на но-
гах болтались шлепанцы.
— Извините за вид, — сказал «Зеро», — но мы, кажется,
слишком хорошо знакомы, чтобы считаться с условностями.
К тому же в таком одеянии я скорее сойду за вашего любов-
ника, чем в сюртуке.
— Зачем вы меня звали? — спросила она, усаживаясь в
кресло.
— Затем, что вы единственный человек, с которым я могу
поделиться наболевшим! — сказал он, запирая дверь, и проходя
п гостиную. — Хотите вина?
221
— Благодарю, нет.
— А я, с вашего позволения, налью себе... Как вам нравят-
ся последние события?
Она пожала плечами.
— Я отказываюсь понимать что-либо! — воскликнул «Зе-
ро». — Как могло случиться, что удар оказался неожиданным?!
— .Может быть, его ожидали... — осторожно заметила она.
— «Ожидали»! — саркастически ухмыльнулся «Зеро». —
Просто нам не поверили! Ведь мы предупреждали, что вторже-
ние решено, и даже назвали срок!
— Не отчаивайтесь! — сказала она.
— Катастрофа! — схватившись за голову, промычал «Зе-
ро». — Сталин теперь потирает руки от удовольствия! Еще бы!
Ему удалось добиться своего, втравить нас в войну на западе!
Ведь теперь не может быть и разговора о локализации военных
действий с Англией и Францией! Только теперь эти действия
и начнутся всерьез! Мы увязнем во Франции, мы растратим
силы, а потом нас поставят на колени. И кто же? Большевики!
— Говорите тише, — попросила она.
«Зеро» поднял голову, покосился на дверь, пригубил стакан
с вином.
— Меня обезоруживает медлительность Лондона и Пари-
жа! — почти шепотом негодующе произнес он. — Так войну
не ведут. У союзников имелся отличный шанс, зная намерения
Гитлера, поймать его в западню, приготовленную для них са-
мих! Не нужно быть полководцем, чтобы понять: сейчас флан-
говый удар по северной группировке вермахта отрезал бы тан-
ковые группы от основных сил, а это равноценно разгрому...
Гитлеровская армия потерпела бы жесточайшее поражение! Че-
рез две-три недели мы приветствовали бы войска союзников
в Берлине!
— Мы не знаем планов союзников! — возразила она. —
Все может быть гораздо сложней.
— А, чепуха! — раздраженно сказал «Зеро». — Чепуха!
Вообще, в первые же часы войны англичане просто обязаны
были разбомбить Рейнскую область и все мосты через Рейн.
А если бы бомбы не достигли цели, следовало пустить в ход
диверсии. Я не понимаю, что это за организация у нас с
вами, если она не имеет на каждом заводе рабочих, которые
могли бы подложить адские машинки куда следует?..
— Не могу ответить на ваш вопрос, — сказала она. —
Кроме того, я не уполномочена обсуждать действия руководства.
«Зеро» замолчал. Снова отпил вина. Закурил. Прошелся по
номеру.
222
— Знаете, к чему привели нынешние события? — спросил
он. — Среди моих коллег, разумеется?
— Естественно, не знаю.
— Вам надо знать!.. Они привели к тому, что больше никто
из дипломатов и крупных военных уже не осмеливается даже
шепотком критиковать Гитлера! Все предпочли занять ура-
патриотическую позицию как самую выгодную! Вот еще один
результат вторжения в Бельгию и Голландию. Передайте это
нашим друзьям. Пусть задумаются и сделают выводы! Кстати,
объясните им, что работа станет еще труднее.
Она внимательно посмотрела на собеседника, и тот догадал-
ся, о чем подумала Инга. Его усмешка была грустной.
— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я не торгуюсь. Пустое!
Сейчас не до этого... Сейчас надо помочь англичанам и францу-
зам любой ценой и при любых обстоятельствах. Сообщите, что
впредь я отказываюсь от какой-либо компенсации за сообщае-
мые сведения. Я буду передавать союзникам все, что знаю, до
малейших деталей. Надо дать им возможность свергнуть гитле-
ровский режим!.. Иначе конец всему...
В номере гостиницы «Ад л он» они договорились о плане бу-
дущей работы. Условились, что «Зеро» станет ежедневно делать
заметки обо всем, что видит и слышит, а она два раза в неде-
лю будет приходить за этими заметками и ставить интересую-
щие «организацию» вопросы. В случае получения чрезвычайных
известий «Зеро» согласился немедленно сообщить их, предупре-
див по телефону, что у него написана еще одна глава
книги.
— Вы могли бы фотографировать самые важные докумен-
ты? — спросила она.
— Конечно, — сказала «Зеро». — Но у меня нет подходяще-
го аппарата. Хорошо бы, чтоб он был размером с карманные
часы...
Через неделю «Зеро» получил фотоаппарат.
Аппарат ему понравился.
— Вот это настоящая культура! — сказал «Зеро». — Прият-
но иметь дело с цивилизованными людьми. Теперь все в поряд-
ке. Я обеспечу вас фотокопиями.
Нет, это не были галлюцинации. Это было ее прошлое. И она
помнила его ясно, с мельчайшими подробностями. Да она и
обязана была помнить все. Чтобы при случае правдоподобно
объяснить каждый свой шаг, каждое свое слово. Не из страха
побоев и пыток. Нет. Только тогда, когда следователь что-ни-
223
будь разнюхает стороной. Если разнюхает. А он может и не
узнать. Может ничего не узнать. Только бы и в следующий раз
дотерпеть до минуты, когда теряешь сознание...
Глава двенадцатая
— Давайте рассуждать, — сказал генерал. — Допустим,
капитан Алферов разгадал трюк, проделанный абвером, а мо-
жет быть, гестапо, с группой Лаубе. Допустим, что информация
о новом типе самолета действительно была подсунута нашим
товарищам, чтобы получить против них неопровержимые ули-
ки. Следовательно, как только телеграмма прошла в эфир, Ген-
рих Лаубе и Винкель были арестованы. Так?
— Очевидно, так, — сказал Васильев, вертя в пальцах спи-
чечную коробку.
— Мы не знаем судьбу остальных членов группы, — обво-
дя взглядом собравшихся в кабинете, продолжал генерал. —
Но имеются сведения о больших арестах, проведенных
в Берлине как раз в период молчания рации Лаубе. Стало
быть, не исключено, что под удар попали многие... Какой
вывод?
Он смотрел на Алферова.
— Вывод прежде всего тот, что группа Штраух, если она
уцелела, приобретает еще большее значение, чем прежде, —
сказал Алферов.
— Да. В том случае, если она уцелела, — хмуро сказал
Вольц.
Генерал повернулся к нему:
— Продолжайте, товарищ Больц.
— Все предельно ясно, — пожав плечами, сказал Больц. —
Гестапо могло получить и ее адрес. А ведь Инга не одна...
— Товарищ Больц опасается за графа фон Топпенау, — по-
яснил Алферов. — В случае ареста...
— Я слишком хорошо знаю фон Топпенау, чтобы питать
иллюзии, — сказал Больц. — Арест его потрясет.
Генерал подошел и сел рядом.
— Давайте смотреть в лицо фактам, — мягко сказал гене-
рал. — Я понимаю, как вам сейчас трудно, товарищ Больц.
Но если в гестапо прочитали нашу телеграмму в Брюссель или
добились показаний у Гизеке, самым тяжелым будет поло-
жение Штраух.
Больц смотрел, как закуривает Алферов.
— Телеграмма не доказательство, — сказал Больц, помед-
лив. — У Инги есть обусловленная еще в Варшаве версия —
224
попытка шантажа с моей стороны... Человек, которому послана
телеграмма, сейчас вне опасности?
— Сейчас — да.
— Это уже легче. Если иметь в виду телеграмму. Но остает-
ся Гизеке...
Генерал понял то, чего не договорил Больц.
— Другого выхода тогда не существовало, — просто сказал
генерал. — Зато Гизеке дошел, и мы получили данные о на-
ступлении под Воронежем и план захвата Сталинграда. Вы по-
нимаете, что это значило и значит, товарищ Больц?
— Да, я понимаю, — сказал Больц. — Но если Гизеке
признался, если гестапо проследило встречи Инги и вышло на
фон Топпенау, то дело плохо.
— Какой версии должен придерживаться фон Топпенау в
случае ареста? Вы обговаривали с ним подобную возмож-
ность? — спросил генерал.
— Он должен все отрицать, — сказал Больц. — В крайнем
случае может сказать, что иногда разбалтывал при Штраух
служебные секреты. И все.
— Гестапо установит, что вы были знакомы с фон Топпе-
нау, — покачал головой генерал. — Сопоставит этот факт с
фактом пребывания Штраух в Варшаве и ее теперешней рабо-
той в министерстве иностранных дел.
— Если граф не признается, что знал Штраух по Варшаве,
если скажет, что познакомился с ней только в Берлине, ули-
чить его будет невозможно. Штраух устроилась в министерстве,
как известно, по рекомендации Гауфа. Во всяком случае, тако-
ва официальная версия ее появления в реферате фон Топпе-
нау. Ведь я мог их и не познакомить, — возразил Больц. —
Главное, чтобы фон Топпенау не поддался панике, не поверил
возможным провокациям... Но вот тут-то и нет никаких га-
рантий.
— Разрешите, товарищ генерал? — спросил Васильев, при-
стукнув спичечным коробком по столу. Прочитал в глазах ге-
нерала одобрение и продолжил: — Опасения товарища Больца
резонны. Но только в случае провала «Альфы*. А таких дан-
ных у нас нет. Перерыв в связи? Это не доказательство. Пере-
рыв был и прежде. Из-за мобилизации Гизеке. А теперь пе-
рерыв может быть по техническим причинам. Разве это исклю-
чается? Нет! Значит, группа «Альфы» могла и уцелеть! Просто
у нее нет возможности связаться с Центром.
Генерал перевел взгляд на Алферова.
— Если арест Генриха Лаубе не связан с прочтением брюс-
сельской телеграммы, — сказал Алферов, — группе «Альфы»
15 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
225
опасность угрожать не может. Группа действительно могла уце-
леть.
— Следует убедиться, в каком положении находится груп-
па, — сказал Васильев.
Больц сделал протестующее движение:
— Еще раз пойти на страшный риск?! А если провал не
предположение, а реальность? Тогда на квартире Штраух связ-
ного будет ждать засада. Гестапо получит подтверждение
своим догадкам и живого свидетеля!
Алферов барабанил пальцами по отполированной столешни-
це. Васильев старательно гасил окурок. Генерал поднялся, ото-
шел к окну.
Там, за окном, моросил мелкий дождь, раскачивались, под-
нимаясь над высокой желтоватой оградой, верхушки лип Гого-
левского бульвара.
— И все же узнать положение группы «Альфы» необходи-
мо, — глядя на эти оголенные раскачивающиеся верхушки,
сказал генерал. — С одним условием, конечно. Если наша
попытка не усугубит положение товарищей, которые могли ока-
заться под подозрением. — Он повернулся к остальным. —
Только при этом условии!
Васильев и Алферов переглянулись.
Генерал вернулся к столу, сел в рабочее кресло, сцепил
пальцы больших белых рук.
— Приказываю разработать план заброса в Берлин связ-
ного к «Альфе», — сказал генерал. — Основная задача: прове-
рить, уцелела ли группа. В том случае, если уцелела — оказать
ей помощь в установлении радиосвязи и передать новый шифр...
Вопросы?
Алферов встал:
— Разрешите?.. Если группа уцелела, то как быть с рацией?
Посылать со связным или ввести в действие резерв?
— Думаю, лучше ввести в действие резерв. Рация обременит
связного. Впрочем, поразмыслите сами. Я изучу ваши предло-
жения.
Все поднялись.
— Медлить нельзя, — сказал генерал. — Даю сроку ровно не-
делю. Продумайте каждую деталь. И подыщите две-три канди-
датуры на роль связного. Немедленно. Ведь его придется гото-
вить, а нам каждый час дорог!
К исходу недели Васильев с Алферовым подыскали две кан-
дидатуры на роль связного и в общих чертах разработали план
засылки связного в Берлин.
226
Больц с самого начала отверг их вариант, предложил свой.
По замыслу Больца, связному следовало дать с собой фальшивые
фотокопии одной-двух телеграмм или письма Штраух к нему.
Больц считал, что в случае провала и задержания связного эти
фальшивые фотокопии сыграли бы полезную роль, запутали бы
следствие, внушили гестаповцам мысль, что Инга Штраух дей-
ствительно является жертвой шантажа.
— Она немедленно потребует экспертизы почерка, — говорил
Больц. — Ведь Инга знает, что нам незачем посылать никаких
компрометирующих ее документов! И экспертиза подтвердит, что
почерк Инги подделан. Спрашивается, зачем? Зачем нам подде-
лывать ее почерк, давать связному подобные копии? Ясно, для
того, чтобы запугать, заставить выполнять наши приказы и тому
подобное. Гестапо должно рассудить именно так.
Алферов покусал губу.
— Видишь ли, — сказал он, — для того, чтобы эти фальши-
вые копии попали в гестапо, необходимо, чтобы в гестапо попал
и наш связной. Так? Ты хочешь обречь человека на гибель?
— Почему «на гибель»? — запротестовал Больц. — Надо
придумать связному подходящую легенду! Например, условить-
ся с ним, что разыграет падение и полное признание. Дать связ-
ному ложный шифр, договориться о ложной радиоволне и лож-
ном времени выхода в эфир. Пусть связной в случае ареста
выдаст гестаповцам эту чепуху! А если группа цела — выйдет
с другим, настоящим шифром, на настоящей волне!
— Темна вода во облацех! — протянул Васильев. — Слиш-
ком опасно.
Но Больц не согласился с доводами товарищей и все же
предложил свой вариант плана.
Оба варианта были представлены генералу.
Генерал вариант Больца отверг.
— Во-первых, мы пошлем связного на гибель, — сказал гене-
рал. — А во-вторых, вы же сами говорили, что не уверены в
графе фон Топпенау. Представьте себе, что гестапо предъявит
эти фальшивые копии сначала не Штраух, а графу. Он посчи-
тает их неопровержимой уликой и может растеряться совер-
шенно! И заговорит! Нет, я категорически против ненужного
риска.
Зато вариант Алферова и Васильева генерал в принципе одоб-
рил. Он лишь предложил использовать для засылки связного
не выброс с самолета, а возможности партизан и обратил вни-
мание на то, что в документах, вручаемых связному, следует
сделать необходимые отметки.
— Ваш расчет на традиционное благоговение буржуа перед
15*
227
бумажкой, перед чинами правилен, — сказал генерал. — Но ч
любом удостоверении могут быть проставлены в самое послед-
нее время неизвестные нам штампы. Эти штампы должны ока<
заться и в удостоверении связного. Значит, эти штампы ему
должны поставить уже в Берлине. Ясно?
— Ясно, товарищ генерал.
— Когда представите кандидатуры на связных?
— Кандидатуры готовы.
— Почему же медлите? Представляйте!
Через день генерал сообщил Васильеву и Алферову, что
утверждена кандидатура капитана Ольгина.
— Готовьте его, — сказал генерал. — И обязательно привле-
ките к подготовке товарища Больца. Его помощь здесь будет
неоценима...
Через две недели через линию фронта отправился транспорт-
ный самолет ЛИ-2.
Экипаж корабля знал, что надо выйти в один из районов
Белоруссии, к партизанской базе соединения «Черного», сбро-
сить там парашютиста и мешки с грузом.
Зачем летит в самолете невысокий русоволосый человек с
ярко-синими глазами, назвавшийся просто капитаном, ни коман-
дир корабля, ни штурман, ни стрелок-радист не догады-
вались.
О том, что, кроме мешков с грузом, надо принять на борт
пассажира, экипажу сообщили в последний момент.
Капитана привезли на «газике» прямо к самолету. Сопровож-
дали его два человека в штатском. Довели до трапа, обняли,
расцеловались и подождали, пока капитан исчезнет в самолете.
Потом отошли к «газику» и оставались там, пока ЛИ-2 не
поднялся в воздух.
ЛИ-2 пришел в заданный район около пяти часов утра.
Командир корабля предупредил пассажира, что цель близка, по-
мог ему подогнать лямки парашюта. Потом показались костры,
выложенные партизанами «Черного». Завыла сирена — команда
к прыжку. Самолет сделал разворот, лег на левое крыло. Капи-
тан улыбнулся штурману, открывшему бортовую дверцу, втянул
голову в плечи и бросился в темноту, навстречу кострам...
Через двое суток полевой пост фельджандармерии, выстав-
ленный на дороге к городку Калиничи, остановил невысокого
ефрейтора с ярко-синими глазами. Ефрейтор предъявил удостове-
рение на имя Клауса Рейнгольда, 1910 года рождения, находив-
шегося в госпитале и направлявшегося в отпуск к семье.
228
— Ты полный кретин, что ли? — спросил старший жандарм,
просмотрев отпускное свидетельство ефрейтора. — Как тебя уго-
раздило одного переться по этой дороге?
— А что? — спросил ефрейтор. — Я рассчитывал на утрен-
ний поезд.
— А на партизан ты не рассчитывал? — спросил жан-
дарм. — Видали идиота?
Его подручные рассмеялись.
— Какие тут партизаны! — недоверчиво сказал ефрейтор. —
Я по пути за трофеями в деревню заглянул, в сундуках у одной
бабы пошарил, она как резаная орала, и то ничего...
— Ладно, иди! — сказал жандарм. — В рубашке ты родил-
ся, приятель. К жене?
— К жене! — улыбнулся ефрейтор. — Два года...
— Ну, ну! Покажи ей, что мы тут не все силы потеряли!
Жандармы заржали.
Ефрейтор обиделся.
— Я этого не люблю! — сказал он и протянул руку за удо-
стоверением.
Поддернув вещевой мешок, он зашагал в городок.
— Скажите какой нежный! — крикнул вслед жандарм.
Через час ефрейтор забрался в пассажирский вагон, перепол-
ненный отпускниками и ранеными. Сначала его не хотели пус-
кать, но он показал обтянутую брезентом вместительную флягу,
и ему протянули сразу несколько рук:
— Влезай!
Машинист вел состав с опаской. Солдаты, поглядывая в окна,
рассказывали истории о крушениях и взрывах. Если бы они зна-
ли, что их состав взят под особое наблюдение, что партизаны
очистили колею от мин до самого Бреста, они бы чувствовали
себя веселее. Или хотя бы так же спокойно, как ефрейтор, за-
бравшийся в их вагон в маленьком городке Калиничи...
Глава тринадцатая
После комедии «переговоров» в Виши, закончившихся, как
всегда, капитуляцией дряхлого Пэтена, немецкие дипломаты по-
лучили приказ вернуться в Берлин, но граф фон Топпенау подал
прошение об отпуске и остался в Париже.
Свидание с Францией и радовало и страшило. Последний раз
он посетил ее в тридцать восьмом, сопровождая Анну-Марию и
детей в Биарриц. Теперь он был в Париже один, без семьи, но
Париж был оккупирован, все в нем могло измениться, стать
враждебным и чужим.
229
По дороге с вокзала к отелю «Фонтен» граф с волнением и
тревогой приглядывался к улицам, домам и прохожим. Он не за-
мечал разительных перемен. Правда, среди дамских накидок,
мужских макинтошей, среди пальто и курток нет-нет да и мель-
кали серые мундиры и голубоватые шинели вермахта, но каза-
лось, на них никто не обращает внимания.
Шофер такси вел машину с равнодушным лицом. Возможно,
он не догадывался, что его пассажир немец.
— Странно видеть немецких солдат на шоссе д’Антен, —
сказал граф.
— Мне как-то не повезло: всю жизнь живу в другом райо-
не, — невозмутимо ответил шофер.
На душе сразу полегчало: если парижане сохранили юмор —
можно на что-то надеяться.
Хозяин отеля месье Тюрбо пополнел и поплешивел, но выгля-
дел по-прежнему импозантно. Графа он узнал сразу и улыбнулся
с прежней приветливостью, с готовностью немедленно выполнить
любое желание столь почетного клиента.
— Ваш приезд — большая честь для меня, — кланяясь, ска-
зал Тюрбо. — Ваша очаровательная супруга здорова? Дети, на-
деюсь, тоже?
Казалось, что вернулся в далекое прошлое, где нет ни войны,
ни постоянных тревог за жизнь...
В прекрасном номере лежал пушистый турецкий ковер, на
камине мелодично вызванивали четверти бронзовые часы с буко-
лическими фигурками на крышке, перед мраморным камином
светлел расшитый шелком экран, простыни на кровати сияли ту-
гой белизной, пахли фиалками.
— Me вуаля! — сказал Топпенау своему отражению в высо-
ком трюмо. — Иль е пробабль, ке ла вие се ревьен... *
Первые три дня он отдал ленивому, похожему на полуза-
бытье отдыху: много спал, подолгу завтракал, ходил пешком по
знакомым улицам, радуясь всему, что сохранилось в неприкосно-
венности от предвоенного времени. Его почти до слез умилила
витрина галантерейной лавочки на улице Савояров. Правый верх-
ний уголок витрины был заклеен белой бумагой точь-в-точь так,
как раньше. Топпенау ничего не требовалось, но он зашел и
купил дюжину подрубленных вручную носовых платков: хоте-
лось сделать приятное владелице лавки.
Погода стояла неровная: ясное, теплое утро сменялось холод-
ным, ветреным, дождливым днем, а дождливый день — неожи-
данно тихим и теплым вечером. В лужах мокли оборванные
* Ну вот! Кажется, жизнь вернулась... (франц.)»
230
осенью разноцветные листья. На набережных над книжными лот*
ками черными цветами распустились зонтики.
— Мосье скучает? — спрашивали молоденькие женщины, если
он подолгу останавливался на углу, рассматривая публику.
Вопрос был профессиональный, интонация чересчур искрен-
няя. Топпенау не интересовался «птичками», но отвечал им оте-
чески ласковой улыбкой: ведь «птички» тоже были из того почти
забытого, но тем более любимого мира.
На четвертый день он позвони мадам Арендт. В голосе ма-
дам, услышавшей голос Эриха, зазвучали флейты и тимпаны.
Она не скрывала восторга, и граф знал, что этот восторг искрен-
ний: он никогда не скупился.
— Если вы приедете не позже двух, вы увидите брильянт, —
сказала мадам Арендт.
Фон Топпенау приехал в половине второго.
Брильянтом оказалась двадцатилетняя бретонка с черными
как смоль локонами и пухлой нижней губкой.
В пять ей пришлось уйти: к шести возвращался с работы
муж.
— Вы довольны? — спросила мадам Арендт.
Граф положил перед мадам еще одну купюру сверх услов-
ленных.
— Я бы хотел видеться с мадам Женевьевой по средам и
пятницам, — сказал он.
Так постепенно он втянулся в беспечную, легкую, пьянящую,
как молодое вино, жизнь, и ему уже почти не приходилось де-
лать усилий, чтобы совершенно не вспоминать о войне, о Бер-
лине, о «мистере Смите» и прочих печальных реалиях этого кро-
вавого мира.
Кровавый мир напомнил о себе сам.
Однажды поздним утром коридорный, чистящий обувь, посту-
чав, передал фон Топпенау плотный почтовый конверт без обрат-
ного адреса.
Не вскрывая конверта, граф всмотрелся в штемпели. Письмо
отправили из Парижа вчерашним утром. Мадам Арендт послать
это письмо не могла: накануне Топпенау встречался с малюткой
Женевьевой, разговаривал с мадам, и та ни словом не обмолви-
лась о каком-либо послании. Женевьева тоже, конечно, не
писала. Тем более что не знала адреса.
Топпенау запер дверь на ключ, прошел в спальню, задернул
занавеси, зажег ночник. Положив плотный конверт на туалет-
ный столик, смотрел на собственное имя, написанное энергичным
незнакомым почерком. В груди возникло тошнотворное ощущение
пустоты, желудок инстинктивно втягивался, губы высохли.
231
Извещение из банка прислали бы в фирменном конверте.
Из военной комендатуры или из другого официального учрежде-
ния — с соответствующей отметкой. Нет! Это было не то. Ско-
рее всего письмо пришло «оттуда». И это было возмутительно!
Ведь он заявил, что не станет поддерживать никакой переписки!
Что не хочет получать никаких письменных извещений или по-
ручений! Что связь согласен поддерживать только через одно
лицо!
Первым побуждением было порвать конверт, сжечь обрывки,
немедленно уехать из Парижа, вернуться в Берлин и устроить
скандал. Однако граф сдержался. Он вспомнил полученный со-
вет: в непредвиденном случае не спешить, обдумать возможные
последствия опрометчивого шага...
Войдя в столовую, он налил из серебряного графина стакан
холодной воды с лимоном, медленно, смачивая губы, выпил
до дна.
Постояв, вернулся в спальню.
Сел на парчовую банкетку.
Закурил...
Если письмо действительно прислано друзьями «мистера
Смита», оно могло побывать в руках военной цензуры или в ру-
ках гестапо. Уже один тот факт, что на письме, направленном
немецкому дипломату, нет обратного адреса, должен был насто-
рожить тех, кому поручено проявлять бдительность. Значит, это
письмо взято на учет и наверняка прочитано. Что из этого сле-
дует?.. А из этого следует, что уничтожать письмо и тем более
немедленно уезжать из Парижа, прервав отпуск, нельзя. Это вы-
зовет подозрения даже в том случае, если письмо по внешней
форме и невинно...
Но стоит ли вскрывать конверт?
Могут спросить, зачем вы его распечатали, если почувствова-
ли неладное?
Стоп! Но ведь почувствовать неладное может только человек,
чья совесть беспокойна или нечиста. А совесть графа фон Топ-
пенау, советника министерства иностранных дел, члена партии
с 1933 года, близкого знакомого Риббентропа, приятеля фон Па-
пена, свояка Круппов фон Болена, бывшего офицера, кавалера
Железного креста П степени не может быть неспокойной или
нечистой!
Вывод?
Только один: письмо нужно распечатать.
Как вскроет письмо человек, который ничего не опасался?
Возьмет и надорвет конверт.
Небрежно.
232
Как попало.
И только потом, не поняв странного содержания, не поняв
каких-то намеков, будет охвачен волнением, станет рассматри-
вать конверт, вознегодует и примет необходимые меры, способ-
ные предохранить его в дальнейшем от каких-то странных про-
вокаций.
Пепел сигареты упал на полу халата.
Граф раздраженно смахнул пепел на ковер. Раздавил сигаре-
ту в фарфоровой пепельнице.
— Подлецы! пробормотал он в адрес друзей «мистера
Смита».
Взял конверт, надорвал край, расширил образовавшуюся щель
когтем мизинца, вынул из конверта сложенный вдвое лист белой
бумаги.
Внешняя часть сложенного листа оказалась чистой.
Топпенау развернул лист.
Пальцы рук мелко задрожали: внутренняя часть листа тоже
оказалась нетронутой. Абсолютно нетронутой. Белоснежной, как
вершина Юнгфрау в хорошую погоду.
Растерянный, он опять поглядел на внешнюю часть листа,
потом опять развернул бумагу.
Нигде ничего.
Тело под халатом покрылось липким холодным потом.
Осторожно положив «письмо» на столик, Топпенау, не глядя,
взял пачку сигарет, зажигалку, долго нащупывал колесико, вы-
секающее из кременька искру, не нащупал, бросил на зажигалку
раздраженный взгляд и увидел, что забыл открыть ее. Это выве-
ло из душевного равновесия: он понял, что плохо владеет собой,
впадает в панику.
Вдобавок внезапно явилась мысль, что сейчас могут посту-
чать, войти и застать врасплох.
Схватив письмо, он бросился было в столовую, на пороге сооб-
разил, что в столовой делать нечего, вернулся к постели, сунул
письмо под подушку.
Стоял и озирался, как загнанный зверь.
Дыхание стало прерывистым, шумным.
В левой лопатке и локте левой руки возникла неотвратимая,
злорадная боль.
Топпенау осторожно, боясь раздразнить эту боль, прошел в
ванную, достал из аптечки таблетки, проглотил.
Вернулся в спальню, обессиленный, лег на кровать.
Ждал, что сердце успокоится.
Лихорадочно убеждал себя, что терять голову нельзя.
Надо взять себя в руки.
233
Что, собственно, случилось?
Пришло загадочное письмо.
Он не представляет, кто бы мог такое письмо послать.
Но встревожен.
Может быть, это какой-то шантаж?
Или идиотская шутка?
Но у него нет друзей, способных на идиотские шутки.
Значит, это шантаж!
Да, именно так и следует заявить господам из гестапо, куда
он отправится сразу же, как полегчает с сердцем.
Боже мой, как издерганы нервы!
Но кто же все-таки послал письмо?
Друзья «мистера Смита»?
Зачем?!
Может быть, они давно не получали сообщений или нашли в
полученном материале ошибки и решили припугнуть?! Но тогда
они последние мерзавцы! Отъявленные негодяи, вот они кто!
Граф фон Топпенау вспомнил, как в тридцать восьмом «Эко
де Пари» выступила с сенсационной статьей, уличающей Интел-
лидженс сервис в использовании разведывательных данных для
ведения коммерческих дел. Тогда граф взорвался, бросился в
Варшаву и решительно заявил друзьям «мистера Смита», что
работать в дальнейшем на подобную «контору» отказывается.
Он полагал, что имеет дело с лучшей разведкой мира, а его, ока-
зывается, втянули в грязную лавочку! Сегодня они скандально
провалились с торговыми комбинациями, завтра провалят своих
людей, если это запахнет прибылью! Позор! Он умывает руки!
Пусть его навсегда оставят в покое!
Разговор получился тяжелый. Графа выслушали, но объясни-
ли, что в разведке либо дружат до последнего дня, либо немед-
ленно становятся врагами со всеми вытекающими отсюда послед-
ствиями.
Тогда он испытал страх.
И по трезвом размышлении согласился вести работу дальше,
однако твердо оговорив условия.
Одним из условий было доверие. Другим — взаимный отказ
от каких-либо угроз. Фон Топпенау условие это соблюдал. Поче-
му же друзья «мистера Смита» его нарушили?! Какую цель они
преследовали?! Тем более что он давал самую подробную инфор-
мацию, какую только мог! Ничего никогда не утаивал!..
Новая мысль ударила как ток:
«Гестапо!..»
Топпенау приподнялся на постели, сел.
Может быть, правда, гестапо? Может быть, что-то пронюхали,
234
и испытывают нервы? Но что они могли пронюхать? Когда он
уезжал из Берлина, все выглядело очень спокойным. Отношения
с отделом кадров, с министром, вообще со всеми оставались са-
мыми теплыми. «Польские грехи» забыты. О них никто не поми-
нал. Почему же гестапо должно заинтересоваться им сейчас?
Ни с того, ни с сего?
Но мысль о гестапо не уходила, так же, впрочем, как и
мысль о друзьях «мистера Смита». И Топпенау понимал: в лю-
бом случае надо немедленно, сегодня же идти в государствен-
ную полицию.
В первом часу он позвонил генералу, знакомому по вечерам
у фон Папена, просил устроить встречу со штурмбаннфюрером
Люгге. Объяснил, что причина для встречи сугубо личная, но
говорить о ней по телефону не хотелось бы.
— Сущие пустяки, — сказал генерал. — Вы у себя? Сейчас
я позвоню Люгге и дам вам знать, когда он примет.
Генерал позвонил через час. Прежней приветливости в его
голосе не слышалось.
— Люгге крайне занят и сам принять вас не может, — ска-
зал генерал. — Может быть, завтра вас примет... э-э-э... (Чувство-
валось, что генерал отыскивает записанную на ходу фамилию.)
Вот! Вас примет ротенфюрер Крамер. Его телефон... Звонить луч-
ше всего с девяти утра!
— Но мне вовсе не нужен ротенфюрер Крамер! — вырвалось
у Топпенау. — Мне нужен Люгге! Согласитесь, что я, как со-
ветник...
— Ничем не могу помочь, — сказал генерал. — Люгге крайне
занят. Извините, Эрих, у меня тоже дела.
Фон Топпенау ждал, что генерал по крайней мере пригласит
к себе, но тот, попрощавшись, повесил трубку.
Такая резкая перемена в поведении что-то означала. Видимо,
Люгге что-то генералу сказал. Но что же? Что?! Если случилась
какая-то беда...
Топпенау хотелось немедленно позвонить в Берлин, в минис-
терство. Он догадался бы о плохом по одному только тону
сотрудников реферата! Осторожность говорила: нельзя! Даже
Анне-Марии сейчас позвонить нельзя. Телефонные разговоры
могут подслушиваться. И даже самую невинную беседу могут
истолковать как попытку прощупать почву, вызнать новости.
Нет, звонить в Берлин нельзя.
По крайней мере сегодня.
А до завтра еще предстоит дожить...
235
В третьем часу ветер разогнал тучи, освободил солнце и
утих. Из окна номера фон Топпенау видел, как оживали улицы.
Сквозь стекла пригревало. В любой другой день граф не усидел
бы в отеле. Но нынче толпа вызывала отвращение.
— Стадо... Безмозглые муравьи... — пробормотал он.
Ему стало жаль себя.
Опять почувствовал себя одиноким.
Как тогда, шесть лет назад...
Глава четырнадцатая
Тогда, шесть лет назад, стояло испепеляющее лето тридцать
седьмого. Он собирался в Рим и Венецию, но пришло извеще-
ние, что в конце июля предстоит явиться в Германию для
прохождения военной переподготовки, и это смешало все планы.
Экскурсия в Италию отпала. Анна-Мария, встревоженная раз-
говорами о близком аншлюсе, уехала с детьми к отцу в Вену.
Он остался один. Варшавские знакомые, спасаясь от жары, по-
кинули раскаленный город, развлекались на курортах, засели
в родовых поместьях, поехать вечером было не к кому.
Он ходил по огромной пустынной квартире, пытался читать,
но романы раздражали морализированием, раскладывал пасьян-
сы, но не мог сосредоточиться и в сердцах смешивал карты.
Вставал у окна, смотрел, как густеют сиреневые душные су-
мерки, слушал, как грохочут высокие колеса извозчичьих про-
леток, как гудят редкие автомобили, как шаркает подошвами
и шумит праздная вечерняя толпа.
Кривил тонкие губы: люди жили как ни в чем не бывало,
хотя мирные дни были сочтены, война стояла у порога. Затяж-
ка генеральной репетиции в Испании ничего не значила: Евро-
пу все равно ждало то, что выпало на долю Валенсии и Мад-
рида...
Он звонил, лакей приносил чай. Лакея он вывез из Констан-
тинополя, чай был заварен так, как умеют заваривать только
на Востоке. Горький напиток — чашечка за чашечкой — не-
много взбадривал. После чая у сигарет появлялся особенный
вкус. Но, сибаритствуя, он ядовито усмехался: невелико уте-
шение!
Недавно ему исполнилось сорок. Товарищи по кавалерийско-
му полку — те, что уцелели, разумеется! — давно стали гене-
ралами или штабными полковниками. Ему военная карьера пре-
тила. Он считал себя организованным несколько более высоко,
чем это необходимо, чтобы подставлять лоб под пули. Война,
как и все на свете, оказалась жульничеством. Он еще в пятна-
236
дцнтом году понял: громкие слова об отечестве, о славе герман*
«•кого оружия, о народе существуют лишь как средство погнать
солдат в бой, как дымовая завеса, призванная скрывать дело-
вые и политические махинации сильных мира сего. Он готов
был признать, что это разумно, ему только не хотелось ока-
заться в кровавой игре разменной фишкой. С помощью отца
удалось перевестись в штаб корпуса. Здесь, не получив по ряду
причин повышений, он дотянул до конца войны. Крах вильгель-
мовской империи он воспринял со злорадством, хотя никому
своих чувств не высказал: этой империи он не был обязан ни-
чем, она отвела ему в своем механизме слишком незначитель-
ную роль. Но революция его испугала. Взбунтовавшаяся сол-
датня, взбесившиеся рабочие намеревались лишить его и ему
подобных преимущественных шансов, отнять наследство пред-
ков — усадьбы, земли, дома, фабрики. И если ранее, подавая
просьбу о переводе на штабную работу, он ссылался на тубер-
кулез, то теперь болезнь оказалась забыта. Он с готовностью
вступил в один из «добровольческих корпусов», сформирован-
ных Носке. Впоследствии, когда положение стабилизировалось,
а рейхсвер был распущен, участие в походе на Берлин зачлось
Эриху фон Топпенау: ему помогли сдать экзамены за курс уни-
верситета и устроиться в министерстве иностранных дел.
В 1924 году он получил свой первый пост — пост третьего сек-
ретаря германского посольства в Праге. Но на этом все и за-
мерло. В сорок лет он продолжал оставаться тем же, кем был
в двадцать шесть, — третьим секретарем посольства, только
вместо Праги теперь была Варшава.
Он подводил безрадостные итоги: здоровье начинает сда-
вать, карьера не удается, надежного капитала скопить так и не
удалось. Жалованье в полторы тысячи марок расходится по
мелочам, даже не уследишь — на что. Надежды на отцовское
наследство проблематичны: старик еще крепок, а мачеха совсем
забрала его в руки, если что-то и перепадает из Пруссии, то
неизвестно когда и только мелочь. Правда, в мае удалось вы-
годно продать доходный дом в Вене, полученный в приданое
за Анной-Марией. Из 350 тысяч шиллингов в Берлин он перевел,
для отвода глаз германской фининспекции, только 150 тысяч,
а 200 тысяч на случай положил в Цюрихский банк. Но все это
жалкие крохи, с которыми долго не протянешь... Нет, мир не
был милостив к последнему из графов фон Топпенау. Мир упор-
но не желал признавать его прав на место под солнцем. Упорно
отстранял его от своих благ. И становилось обидно от мысли,
что где-то — да почему где-то? Даже в этой провинциальной
Варшаве! — есть люди, приобщенные к сонму тех, кому все
237
дозволено и все можно, а ты должен будешь, видимо, дотяги-
вать остаток дней, оставаясь в категории третьеразрядных
личностей, пользующихся только объедками со стола их
пиршества!
Были ли те, кому все дозволялось, умнее, талантливее, чест-
нее его, графа фон Топпенау? Зная многих, он без колебаний
отвечал: нет! Просто каждому из них в один прекрасный день
выпал шанс, и каждый без колебаний ухватился за этот шанс,
если даже приходилось перешагивать при этом через нечто, име-
нующееся в обиходе моральными принципами...
Эрих фон Топпенау мерял шагами столовую.
Моральные принципы!
Какое великолепное созвучие!
Но оно даже для пипифакса не подойдет. Ведь даже для
пипифакса необходимо нечто более существенное, чем сотрясе-
ние воздуха словесами.
Да, людям выпадал шанс.
А вот ему до сих пор ничего не выпало.
И может уже никогда не выпасть.
Никогда!
Ибо мир, пока ты пытался упрочить свое положение в нем,
опять оказался на грани катастрофы...
Он был достаточно прозорлив, чтобы не придавать серьезного
значения начатой в последнее время мышиной возне вокруг
Малой Антанты. Намерения господина Дельбоса возродить бы-
лой союз балканских государств, Венгрии и Чехословакии вы-
глядели наивными: волкам, оскалившим зубы над кровавой
тушей, предлагали стать вегетарианцами. Ничего путного выйти
из этого не могло. Противоречия между Венгрией и Чехослова-
кией, Чехословакией и Югославией, Югославией и Польшей,
между всеми ими порознь и вместе не ослабевали, а нагнета-
лись с каждым днем. А политика Гитлера, требующего особых
прав для судетских немцев и недвусмысленно намекавшего на
возможное удовлетворение общих аппетитов за счет Праги,
только раздувала уже запылавший костер. Правда, Лондон
изредка высказывал неодобрение политике аннексии, но кого это
трогало? Ведь, на Даунинг-стрит делали вид, будто не слышат
заявлений фюрера насчет Вены и Данцига, и с сочувствием
относились к «судетской проблеме»! Стало быть, ожидать четких
акций со стороны Англии в случае локального конфликта
в Европе не приходилось. Франция же никогда бы не рискнула
238
•н м । у пить против Германии в одиночку, без своего британского
партнера. Таким образом, война могла начаться в ближайшее
время...
От этой мысли ему делалось неуютно и тоскливо.
Герман Геринг, приезжавший весною для переговоров с Бе-
ком, хвастливо заявлял, что теперь Красная Армия не представ-
ляет реальной угрозы. Никто всерьез слов Геринга не принял.
Даже такие правоверные наци, как советник Реннер и новый
пресс-атташе Штейн.
— Чтобы выиграть схватку с Россией, — доверительно ска-
зал после встречи с Герингом посол Мольтке, — надо еще пере-
вооружить армию, перестроить всю промышленность, накопить
экономический потенциал. А пока мы будем делать это — рус-
ские вырастят знающих генералов. Хотя бы из тех офицеров, что
проходят практику в Испании... Я не разделяю оптимизма рейхс-
фюрера. Германия должна быть очень осторожна.
Мольтке выглядел озабоченным и усталым. Ему приходи-
лось тратить немало сил, чтобы нейтрализовать действие неосто-
рожных высказываний руководителей рейха по поводу Данцига
и Познани: создавалось впечатление, будто кампания Гитлера
потеряла представление о реальной действительности и нарочно
делает все, чтобы отпугнуть польских друзей. Кроме того, ему
грозили личные неприятности: Герингу донесли о демарше гра-
фа Гюйна, и рейхсфюрер спросил, как мог Мольтке столько лет
терпеть в посольстве врага нации. Мольтке пришлось лгать,
уверять, что ничего подобного от Гюйна он не ожидал. Вряд ли
Геринг поверил. Ведь граф Гюйн еще за месяц до приезда рейхс-
фюрера заявил, что не подаст Герингу руки, так как в их роду
не принято обмениваться рукопожатиями с уголовными преступ-
никами. Заявление же об отставке Гюйн подал только за неделю
до приезда Геринга...
Но жалеть Мольтке не приходилось: маршалы и послы в лю-
бом случае как-то выкручиваются. Даже если проигрывают
войну. На худой конец их просто отсылают писать мемуары.
А что делать третьему секретарю посольства? Какая участь
ждет его?
Топпенау с раздражением думал, что теперь в гору идет
всякая сволочь, все эти мелкие лавочники, торговцы папироса-
ми врассыпную, вроде Штейна, который сменил графа Гюйна,
или этого самоуверенного Реннера, чей папаша содержит в Гам-
бурге зубоврачебный кабинет. Эта алчная, беспринципная шпана,
для которой понятия «интеллект» и «традиция» столь же туман-
ны, как современные физические теории, является самой на-
дежной опорой фашистского режима. Удивляться тут не при-
239
ходится: рыбак рыбака видит издалека, художник-недоучка
может доверять только таким же духовно неполноценным лю-
дям, как он сам. И наоборот, аристократы должны вызывать
у Адольфа Гитлера инстинктивное недоверие. Так что путь на-
верх закрыт. Да и не настолько уж он заманчив! Конечно, для
борьбы с большевизмом нужны именно такие типы, как Гитлер
и Геббельс. Эти ни на миг не задумаются, не станут колебаться,
пойдут на любое преступление в самом крупном масштабе, а на-
глости и политической изворотливости им не занимать. Но ведь
это авантюристы и непорядочные партнеры! С них станется
кинуться и на собственных доброжелателей. Нет никакой га-
рантии, что Гитлер не ввяжется в войну с Францией и Англией.
А вот это уже будет непоправимой ошибкой. Ибо большевики
не упустят случая и нанесут наци смертельный удар в тот мо-
мент, какой сами сочтут наиболее выгодным. И тогда Европа
рухнет. Тогда коммунисты возьмут власть везде: и в Варшаве,
и в Будапеште, и в Бухаресте, и в Белграде, и в самом Берлине...
Эрих фон Топпенау бродил по пустынной квартире, не нахо-
дя себе места. Чего доброго, на тебя самого скоро напялят мун-
дир и пошлют в числе прочих «завоевывать жизненное простран-
ство» для «тысячелетнего рейха», сокрушать Британскую импе-
рию. Ведь военную переподготовку проводят не для того, чтобы
господа офицеры запаса время от времени собирались делиться
воспоминаниями о прошлых походах!
Так что же? Идти умирать за фюрера?
Наступала ночь. Варшава затихала. Тишину нарушали толь-
ко цокот копыт запоздавшего лихача или визгливый смех пьяной
проститутки. Фон Топпенау не спалось. Он страдал из-за того,
что не может ни с кем поделиться беспокойными мыслями:
граф Гюйн давно уехал, получил, по слухам, назначение
в австрийское посольство в Лондоне, блаженствовал себе на бе-
регах Темзы и в ус не дул, а Эрвин Больц, последний из едино-
мышленников, тоже отсутствовал, тоже уехал в Лондон, наме-
реваясь вообще перебраться в Англию...
Что ж, Эрвин Больц твердо шел к своей цели: сколотить
капитал, открыть твердый счет в надежном банке и обезопасить
себя от любых превратностей судьбы.
При последней встрече в кафе «Жымска» Больц с присущей
ему прямотой и откровенностью сказал:
— Дорогой граф, вы были свидетелем моих искренних мно-
голетних усилий быть полезным родине. Но если родина на том
основании, что моя бабушка со стороны матери оказалась еврей-
кой, отказывает мне в доверии, я считаю себя свободным от
всяких обязательств,.. Видите ли, мои взгляды секретом для вас
240
и*’ ш1./1як)тся. Я одинаково ненавижу и мелкого буржуа и боль-
ше пи ков. Я считал и считаю, что Гитлер проложит путь боль-
шевизму в Европу. Только поэтому я старался делиться с вами
и послом Мольтке сведениями о политической жизни. Но теперь
я должен позаботиться о себе самом. И мне кажется, что лучше
всего я смогу преуспеть либо во Франции, либо в Англии.
Моя цель солидный капитал, открытый счет в банке какой-либо
нейтральной страны. Пускай мир сходит с ума, захлебывается
в собственной кровавой рвоте. Если я буду обеспечен, чихать
мне на войну и на все прочее. Когда начнется, куплю себе яхту
и отправлюсь куда-нибудь на Бермудские острова. Я там еще не
бывал, знаете ли!
— Я вам завидую, Эрвин, — так же чистосердечно ответил
тогда фон Топпенау своему собеседнику. — Вам гораздо проще.
Вы вольная птица. Я бы тоже хотел иметь открытый счет
в каком-нибудь банке нейтральной страны. Но — увы! — это
недосягаемая мечта! Мне придется влачить бремя дипломатиче-
ского существования до конца дней... Впрочем, окажись я на
вашем месте, я выбрал бы не Бермуды, а Таити. Говорят, таи-
тянки удивительно красивые женщины.
Они посмеялись.
— Что же вы намерены делать в Англии? — спросил он
Больца немного позже.
— Разыщу старых знакомых, — ответил Больц. — Там есть
кое-кто из берлинских журналистов, там сейчас граф Гюйн
в конце концов. Может быть, удастся с их помощью войти
в какую-нибудь юридическую фирму.
— У вас есть свободные деньги?
— Увы, считанные гроши. Поэтому я и вынужден спешить.
— Вы уезжаете навсегда?
— Нет. Даже в случае успеха я вынужден буду вернуться,
чтобы ликвидировать дела. Мы еще увидимся, граф... Что-нибудь
передать Гюйну?
— Скажите, что я ему завидую. Собственно говоря, есть
только две страны, где сейчас можно жить: Франция и Англия.
Там еще ценят культуру и оберегают аристократию. Гюйну
просто-напросто повезло...
Да, графу Гюйну повезло. Видимо, повезет и Эрвину Больцу:
такой умный и энергичный человек не пропадет, он что-нибудь
придумает. А ты сиди в этой раскаленной Варшаве, жди пере-
подготовки и терзайся тяжкими думами! Веселенькая жизнь!
Если бы можно было все бросить, забрать Анну-Марию и детей
и действительно уехать на край света, на те же Бермуды, черт
возьми, фон Топпенау сделал бы это, не задумываясь.
16 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
241
...Он обрадовался, когда 20 июля днем услышал по телефону
голос Больца.
— Послушайте, у вас наверняка множество новостей! —
сказал он. — Я хочу вас видеть! Как наши общие знакомые?
— Все живы-здоровы, — ответил Больц. — Передавали вам
привет. Знаете, оказывается, я соскучился по Варшаве больше,
чем предполагал.
— Не верю! — смеясь, возразил Топпенау. — Где вы?
— У себя дома.
— Что делаете вечером?
— Сегодня занят. Деловая встреча.
— Это не по-джентльменски! Вы могли бы прежде всего
посетить меня.
— Поверьте, не могу... Это связано с деньгами.
— Тогда понятно... А завтра?
— Завтра я к вашим услугам.
— Отлично! Приглашаю на обед.
Больц помолчал.
— Удобно ли? — осторожно спросил он. — Ваша супруга...
— Анна-Мария в Вене! — успокоил Топпенау. — Вернется
не раньше августа. Приходите, мы будем одни. Кстати, мне
привезли великолепное токайское! Не пожалеете.
— Сражен! — весело ответил Больц. — К семи?
— Как всегда, к семи!
Разговор с Больцем улучшил настроение. Зайдя в кабинет
Мольтке и дождавшись, пока выйдет советник Реннер, фон Топ-
пенау сообщил о возвращении юриста.
— Значит, его поездка оказалась удачной? — спросил
Мольтке.
— Судя по тону — да.
— Ну что ж. Можно только порадоваться... Он не обещал
позвонить еще раз?
— Я пригласил его завтра на обед.
— А! Отлично. Передайте, что я хотел бы послушать рас-
сказ о Лондоне. Пусть позвонит мне вечером на квартиру.
Фон Топпенау вздохнул:
— Все-таки изгнание Больца — ошибка, Гельмут.
Мольтке усмехнулся.
— Не стоит обсуждать этот вопрос, Эрих. Вы же знаете, что
я обговорил право пользоваться его информацией в частном
порядке. Ничего больше я сделать не мог... Как Анна-Мария?
Что думают в Вене о последней речи фюрера?..
...Больц обладал качеством, которого так не хватало самому
Эриху фон Топпенау, — он был точен. Ровно в семь раздался
242
: । тик нс и доложили о его приходе. Граф вышел навстречу гостю.
• >1>нии посвежел, загорел.
— Обдуло морским ветром, — сказал он. — Я возвращался
через Клайпеду.
За обедом болтали о том, о сем. Больц рассказывал новые
анекдоты об Англии, английском высокомерии и традиционной
английской невозмутимости. Топпенау хохотал от души. И все
же, несмотря на анекдоты, на внешнюю непринужденность Боль-
ца, граф чувствовал, что его гость чем-то взволнован, хотя и
умело скрывает волнение. Топпенау насторожился. Чутье еще
никогда его не обманывало. А Эрвин Больц принадлежал к чис-
лу людей, которых пустяками не взволнуешь...
После обеда перешли в домашний кабинет, уселись за кофе.
Граф отослал прислугу, запер дверь.
— Ну-с, теперь рассказывайте главное, — потребовал он. —
Что думают в Лондоне о нашей политике, что нас ждет в бли-
жайшее время? Но сначала — с кем вы встречались? Кого
удалось повидать? Вы добились своей цели?
Эрвин Больц приподнял руки:
— Помилуйте, граф! Столько вопросов сразу! Я растеряюсь!
— Полно, полно! Впрочем, рассказывайте-ка по порядку.
Вы же прекрасный рассказчик, Эрвин.
Прихлебывая кофе и изредка пригубливая рюмку с ар-
маньяком, Больц начал свое повествование. Живо передал мы-
тарства с переездом в Дувр через Вену и Париж. Но оказалось,
что главные неприятности ждали именно в Дувре. Там его под-
вергли часовому допросу, придирчиво проверяли документы, за-
подозрив в нем эмигранта из Германии, который не имеет
средств и хочет, пробравшись в Англию, остаться в ней на-
всегда.
— Я сказал им, что никогда не любил островов, так как,
по-моему, на них качает, — сказал Больц. — Похоже, англичан
убедило только это. Но так или иначе, а меня, наконец, впус-
тили. Кстати, спасибо, граф, за денежный перевод.
— Хм! Я перевел ваши же деньги. Услуга слишком незна-
чительная. А этот ваш друг, Рихард Фрейнд, получил перевод
вовремя?
— Да. Все тридцать восемь фунтов, два шиллинга и девять
пенсов. Но встретил он меня без энтузиазма. Его собственное
положение, видимо, не настолько прочно, чтобы благодетель-
ствовать старым друзьям.
— Между прочим, Больц, — только не сердитесь! — это
национальная еврейская черта: помогать ближнему только тог-
да, когда можешь...
16*
243
— Пустяки, граф. Это интернациональная черта. Впрочем,
я ведь и не очень рассчитывал на Фрейнда. Я надеялся на дру-
гих. И знаете, кто действительно помог мне?
— Догадываюсь. Ганс.
— Совершенно верно. Граф Гюйн. Я лишний раз убедился
в его человеколюбии.
— Как он устроился в Лондоне? Как его настроение?
— Устроился он великолепно, однако настроение у графа
подавленное. Его тревожит судьба родины.
— Видите ли, Эрвин, хотя я тоже отчасти австриец, я дол-
жен сказать, что в данном случае понимаю Гитлера: немецкая
нация должна стать единой... Подождите! Вы знаете, что я прус-
сак, но не люблю прусское дворянство, предпочитаю ему венское.
И все-таки я за аншлюс.
— Тем более, что в настоящее время это полезно не только
для Гитлера, — сказал Больц. — Австрия расположена восточ-
нее Баварии, не правда ли? А Европе нужны предмостные
укрепления.
— Да, следует учитывать и это... Бедняга Гюйн! Он ставит
не на ту лошадь...
— Человек, Он во всяком случае, доброжелательный, —
сказал Больц. — Он делал все, чтобы ввести меня в круг своих
знакомых и помочь хоть чем-нибудь. Вероятно, хорошо понимал
мое положение, столь близкое его собственному.
— Ганс в высшей степени порядочный человек! — сказал
фон Топпенау.
Разговор продолжался.
Но, вслушиваясь в слова Больца, повествующего о встречах
у Гюйна с советником румынской миссии бароном Стирчеа,
о вечере у русской эмигрантки баронессы Будберг, куда Больца
ввел все тот же Гюйн и где Больцу удалось познакомиться со
знаменитым Гербертом Уэллсом, с чехословацким пресс-атташе
доктором Крауссом, дипломатическим корреспондентом «Манчес-
тер гардиан» Фойгтом и целой кучей других дипломатов и жур-
налистов-международников, — вслушиваясь в слова обо всех
этих людях, граф фон Топпенау все явственнее ощущал, что
Эрвин Больц, давая меткие характеристики новым знакомым,
роняя острые замечания по поводу тех или иных ситуаций,
остается внутренне напряженным, чего-то не договаривает.
Это разжигало любопытство, которое приходилось скрывать за
незначащими вопросами, и заставляло предчувствовать что-то
необычайное, одинаково важное и для Больца, и для него, фон
Топпенау.
— Между прочим, барон Стирчеа на обеде с Гюйном сооб-
244
iii.li" мп<», ’ito их посольство получило сведения о предстоящей
пниунации Австрии, — рассказывал между тем Больц. — В ве-
не стало известно, что Муссолини отказался от влияния в Авст-
рии в пользу Гитлера, и посол барон Франкенштейн просил
Идена о встрече.
Однако Иден ограничился заявлением, что подобная инфор-
мация получена и министерством иностранных дел Англии. Ка-
ково?
— Во всяком случае, по-английски лаконично, — усмехнул-
ся Топпенау. — Но где гарантия искренности Муссолини?
— Барон Стирчеа прочитал нам любопытный документ, до-
шедший до лондонского посольства Румынии, — сказал
Больц. — Могу воспроизвести его содержание.
— С какой степенью точности?
— С довольно большой... В документе говорится, что фа-
шизм убедился в росте влияния и сил Германии. Поэтому-де
итальянский дуче решил не допускать никаких конфликтов
между Италией и Германией. Сделать это, мол, тем легче, что
интересы Италии лежат в области Средиземноморья и Балкан,
то есть не сталкиваются с интересами Германии в остальной
части Европы. Правда, с одной оговоркой: Венгрия. Но эта
оговорка якобы уже признана Гитлером. Я хорошо запомнил
одно из выражений этого документа, вернее, слова Муссолини,
там приводящиеся. Дуче сказал: «Граница по Бреннеру пере-
стала быть открытой раной, напротив, теперь она стала надеж-
ным мостом». А затем дуче высказался по поводу Малой
Антанты. Заявил, что общие интересы Германии и Италии тре-
буют ее уничтожения.
— Как отнеслись к этому Гюйн и Стирчеа?
— Оба обеспокоены... Между прочим, я спросил Стирчеа, не
согласуется ли новая внешняя политика Румынии с позицией
Муссолини? Он ответил категорическим нет. Румыния, по его
словам, заинтересована в сохранении Малой Антанты. Но барон
реалист. Он признал, что положение изменится, если Германия
оккупирует Австрию. Он полагает, что в этом случае германо-
итальянское давление на Румынию окажется очень силь-
ным и Румыния согласится на требование выйти из Малой
Антанты.
— А что Гюйн?
— Мрачен. Он считает, что поскольку Италия больше не
заинтересована в существовании Австрии как независимого
государства, то в Европе нет реальной силы, которая воспрепят-
ствовала бы Гитлеру оккупировать страну.
— Он не верит во Францию?
245
— Нисколько. Сказал, что Франция будет сопротивляться
еще меньше, чем при оккупации рейнской области.
— Англия?
— Гюйн понимает, что Англия без Франции не выступит.
Находит, что Гитлер медлит с оккупацией Австрии только
из-за Испании. А кроме того, надеется свалить правительство
Шушнига изнутри.
Неожиданно Больц засмеялся.
Граф поднял брови.
— Я вспомнил одну историю, — сказал Больц. — Она мог-
ла бы показаться гнусным анекдотом, если б не случилась
в действительности. Представьте себе, новый английский посол
в Берлине Гендерсон недавно обратился на банкете в Берлине
к австрийскому послу Таушицу с вопросом, почему, собственно,
Австрия так упрямо выступает против присоединения к Гер-
мании!
— Вы шутите! — воскликнул Топпенау.
— Нисколько! Таушиц повернулся к Гендерсону спиной и
немедленно покинул банкет. В тот же вечер он сообщил о слу-
чившемся в Вену. Вена через барона Франкенштейна запросила
Идена о поведении английского посла. Передают, что Иден по-
краснел как рак и от растерянности пролепетал, что Гендерсон
сказал непростительную глупость. Прелестно, не правда ли?
Министр иностранных дел признает идиотизм собственного посла!
— А Гендерсон? — спросил Топпенау.
— Что же Гендерсон? Он немедленно посетил Таушица и
уверял, будто Англия всегда твердо стояла на страже австрий-
ских интересов.
— Пикантно!
— Хорошо по этому поводу сказал граф Гюйн. Английские
послы, если их крепко выругают, так же послушно меняют
линию поведения, как и Риббентропы.
— Сказано точно. Но, милый Эрвин, что же остается делать
послам? Они тоже не боги!
И снова оба смеялись, и снова говорили, говорили об Испа-
нии, о конфликте Гитлера с рейхсвером, опасавшимся открытого
вмешательства в войну на Пиренейском полуострове, о герман-
ской и русской авиации, об укрепленных позициях под Мадри-
дом, о политике Парижа, о соотношении сил английского и гер-
манского флотов, и граф Топпенау снова чувствовал, что все
эти разговоры только флер, средство начать какой-то другой
разговор, на который юрист почему-то все не мог решиться.
Графу казалось, что он уже догадывается, о чем хочет и не
решается заговорить Больц. Особенно после рассказа юриста —
246
piM < кила скомканного, с неловким смешком! — о том, как заин-
। ’ ргсонали барона Стирчеа некоторые сведения о Германии и
Польше, сообщенные Больцем совершенно случайно.
— Знаете, что спросил Стирчеа? — вертя в руках рюмку и
по поднимая глаз, сказал Больц. — Он спросил: неужели я дер-
жу эти сведения про себя и никогда не хотел ими воспользо-
ваться? Конечно, я ответил, что мне это и в голову не прихо-
дило. Но, кажется, он не поверил...
Больц поднял было глаза, но тут же отвел взгляд. Граф отве-
тил нервным смехом:
— Похоже на то, что барон предлагал вам... э-э-э... своеоб-
разную дружбу!
Больц молчал. Отпил кофе.
— Да, — сказал Топпенау. — Таков уж мир. В бескорыс-
тие не верит никто. Да, пожалуй, бескорыстие и нелепо. Кто дей-
ствует на этой грешной земле во имя идеалов? Разве что мы
с вами, дорогой Эрвин. Но зато и результат налицо: я — третье-
сортный дипломат, вы — изгнанник, несмотря на все ваши
заслуги.
— Заслуги! — с иронией уронил Больц. — Их признают
или не признают в зависимости от того, выгодно это или не
выгодно тому, кто держит в руках все нити... Ни вы, ни я этих
нитей в руках не держим, граф.
— Увы!
— А нити наших судеб в руках проходимцев. Я имею в ви-
ду компанию Гитлера. Ведь он тоже пешка, вообразившая себя
ферзем. Подлинные хозяева не в Берлине, граф!
— Вы, как всегда, правы, Эрвин. И трагедия умных людей
заключается в том, что они понимают ситуацию, но не власт-
ны изменить что-либо.
Больц снова взял рюмку. Его крепкие, с холеными ногтями
пальцы немного дрожали, поворачивая ее. Казалось, юрист лю-
буется игрой света в хрустальных гранях.
— Эрих, — внезапно сказал он. — Я привык видеть в вас
человека, смотрящего на вещи без мещанской предвзятости, по-
настоящему широко... Надеюсь, вы правильно поймете мой рас-
сказ...
Топпенау почуял: вот оно!
— Кажется, мы всегда понимали друг друга... — мягко от-
ветил он. — Что-нибудь случилось?
— Как вам сказать...
Больц поднял голову, открыто посмотрел в глаза Топпенау.
Смущенная улыбка на миг тронула четко вырезанные губы, но
тут же рот Больца снова отвердел.
247
— Я не должен пока называть фамилий, — осторожно на-
чал он. — Впрочем, перед вами... В общем, я говорил вам
о знакомстве с главным редактором «Манчестер гардиан» Сприг-
ге. И поступил бы нечестно, не сказав, что побывал не только
в редакции, но и в загородной резиденции господина Спригге,
на приеме у его жены. Очаровательная женщина! Но речь пой-
дет не о ней. Дело в том, что у госпожи Спригге есть брат.
А у брата — друзья... Все они бывшие колониальные офицеры...
Знаете, в этих людях поражают спокойствие, абсолютная уве-
ренность в завтрашнем дне, глубочайшее чувство собственного
достоинства... Пожалуй, даже чувство превосходства над всеми
остальными людьми в мире... Понимаете, они выглядят, как
английские офицеры в фильме о Бенгалии!
Топпенау усмехнулся:
— Чему вы удивляетесь, Эрвин? На этих людях покоится
империя!
— Я не удивляюсь. Я завидую... Тем более что мое положе-
ние по меньшей мере неважно.
— Не считайте себя исключением, Эрвин, — сказал Топ-
пенау, — незавидным можно считать положение всех порядоч-
ных людей.
— Это так... Да, это так!
— Вы говорили о брате госпожи Спригге...
— Да... Вернее, о друзьях ее брата... Знаете ли, их тоже
весьма заинтересовали мои рассказы о Восточной Европе. В част-
ности, о германской политике в Польше... И один из них, сэр
Гарольд Бредлей, просил меня встретиться с ним тет-а-тет...
Топпенау, чтобы скрыть волнение, достал сигару, обрезал
кончик.
— Вы дали согласие на встречу? — спросил он как можно
спокойнее.
— Да, — помедлив, ответил Больц. — Граф, я верю, что
это останется между нами... Ибо разговор с сэром Бредлеем вы-
ходил за рамки обычных разговоров...
— Не беспокойтесь, — быстро сказал Топпенау. — Разве
вы не считаете меня своим другом?
— Считаю, граф... И поэтому... Вы понимаете, что с баро-
ном Стирчеа я не произнес бы и двух слов... Но сэр Бредлей
представляет Британскую империю... Одним словом, граф... Сэр
Бредлей беседовал со мной около двух часов. А в конце... В кон-
це сэр Бредлей сделал мне деловое предложение. Он хотел бы,
сказал сэр Бредлей, получать от меня сведения, подобные тем,
какими я поделился, не случайно, а постоянно... Он предложил
мне две с половиной тысячи франков ежемесячно.
248
’Г<»ц||<‘нпу старательно раскуривал сигару. Он был взволно-
|Ц|и. Эрпину Больцу удалось, кажется, добиться большего, чем
< >н донало ожидать от поездки по юридическим делам.
— Сэр Бредлей, очевидно, серьезный человек... — сказал
граф, чтобы сказать хоть что-то.
— Он произвел на меня очень благоприятное впечатление, —
торопливо сказал Больц. — Очень!
— Что же вы ему ответили?
— Я?.. Что же я мог ему ответить, граф? Я не заблуждаюсь
относительно собственных достоинств... Мои сведения!.. А что
я знаю?.. Я сказал сэру Бредлею, что, действительно, имею
в Варшаве одного знакомого, который имеет доступ к дипло-
матической переписке, но этим все и исчерпывается...
Фон Топпенау осторожно стряхнул пепел. В нем все напряг-
лось, но граф предпочел промолчать, выждать, посмотреть, что
будет дальше...
Больц поставил рюмку на стол.
— Сэр Бредлей засмеялся, — сказал Больц. — Он заявил,
что я могу спокойно рассказывать обо всем своему знакомому
в Варшаве и прибавить, что в Лондоне готовы на соответствую-
щую компенсацию...
Напряжение оказалось так велико, что граф не выдержал,
разразился нервным смехом и только покачал головой. Так вот
откуда дует ветер! Вот почему Больц все время чувствовал себя
не в своей тарелке! Долго же он шел к цели! Но сейчас важно
другое. Важно, что он пришел к ней... Значит, в Англии узнали
о фон Топпенау. А может быть, там давно узнали о нем?
Ведь Больц — хитрая штучка. И его осведомленность в тайнах
Бвропы чего-нибудь да стоит! К тому же Больц всегда получал
через него доступ к дипломатическим документам! «Это могло
начаться давно! А сейчас там, в Англии, могли потребовать,
чтобы Больц прямо связал их...
— Я не назвал вашего имени, — словно угадав мысли гра-
фа, сказал Больц. — Можете быть абсолютно спокойны, Эрих!
Я сохранил ваше инкогнито...
— Но беседу с сэром Бредлеем вы не прервали? — все еще
смеясь, осведомился Топпенау.
— Да, но... Такой человек... И кроме того, мое состояние...
Согласитесь, намереваясь обосноваться в Англии, я не должен
был с самого начала отталкивать дружескую руку!
— Понимаю...
— Кто я теперь? — с горечью спросил Больц. — Юрист без
фирмы. Банкрот. Человек, потерявший по милости ополоумев-
ших лавочников и прохвостов родину и сознающий, что родина
249
дорого заплатит за угар гитлеризма!.. Разве мы с вами не по-
нимаем в конце концов, кто выиграет в этой безумной игре?!
А сэр Бредлей рассуждает весьма трезво. Он говорил мне, что
цель империи весьма проста: борьба за мир и борьба против
большевизма. Он сказал, что англичане не против Германии,
какой ее понимают порядочные люди, но хотят удержать Гит-
лера от авантюр, чтобы он не перевернул порядок вещей и не
проложил Советам путь в Европу!
— Позиция правильная.
— Я тоже так полагаю, Эрих! Вообще, па мой взгляд,
Англия — единственная реальная сила в мире, которая может
обеспечить разумное существование общества.
— Пожалуй, вы правы...
— И все же я был в смятении. И думаю о предложении сэ-
ра Бредлея все это время... Отказаться? Но что я от этого
выиграю? Закрою себе путь в Англию. Обреку себя на недове-
рие тех, кто является подлинным хозяином положения. Это глу-
по! Кто же роет себе могилу?! Но, с другой стороны, я не имею
права обманывать таких людей. Если уж идти на союз с ними,
то нужно оправдать надежды, не так ли?
Топпенау было забавно наблюдать, как держит себя Больц:
с одной стороны, юристу, кажется, и хотелось бы стать другом
сэра Бредлея, а с другой стороны, он опасался этой связи, а еще
больше опасался, видимо, что не сумеет давать нужные сэру
Бредлею сведения. Все стало ясно. Больц прощупывал почву,
хотел узнать, в какой мере может рассчитывать на фон Топ-
пенау. А может быть, сэр Бредлей поручил ему выяснить, не
захочет ли граф, делившийся прежде информацией из друже-
ских побуждений, наладить подлинные контакты?
— Н-да... Такое дело имеет и положительные и отрицатель-
ные стороны, — скрывая возбуждение и не подавая вида, что
догадывается о переживаниях Больца, сказал граф. — И поло-
жительные и отрицательные...
Больц оказался, как всегда, деликатен и находчив.
— Во всяком случае, я хотел вам рассказать все как есть, —
сказал он. — Такое случается не каждый день, и я думал...
Если быть окончательно откровенным, я думал, вас это не оста-
вит равнодушным.
— Еще бы! Ведь это касается вас, моего друга! — сразу же
нашелся Топпенау, уходя от других ответов. — Ваша судьба
мне не безразлична... Однако вам не приходило на ум, что кто-
нибудь всегда узнает в один прекрасный день о таких связях?
— Сэр Бредлей не похож на болтуна, — твердо ответил
Больц.
250
- Вам виднее... Вы рассказывали об этой беседе Гюйну?
— Ну что вы?! У меня и сегодня была одна забота: на обе-
де* мог оказаться кто-нибудь еще. Тогда я и вам ничего не
рассказал бы!.. Кстати, Эрих... Извините меня... Я думаю, излиш-
не просить вас не говорить ни слова никому.... В особенности
вашей жене.
— Само собой разумеется.
— Я забыл сказать... Сэр Бредлей назвал и вторую сумму.
Для моего варшавского друга. Он предложил пять тысяч фран-
ков в месяц.
Топпенау опять покачал головой.
— Везде и во всем меркантилизм! — сказал он.
— Но сэр Бредлей добавил при этом, что я не должен смот-
реть на материальные выгоды как на решающий момент наших
отношений. Он объяснил, что для меня гораздо важнее и ценнее
само вступление в тесную связь § империей, ибо при известных
условиях это откроет безграничные возможности... Сэр Бредлей
считает, что тысячи людей были бы счастливы, если бы им
предложили подобный шанс.
Топпенау кивнул:
— Уж в этом-то можно не сомневаться!.. На чем же все-
таки вы расстались, Эрвин?
— Я не хочу ничего скрывать от вас, Эрих. Сэр Бредлей
предложил мне подумать и сказал, что я могу встретиться с его
человеком второго или третьего августа в Вене или восемнадца-
того и девятнадцатого августа в Цюрихе. Оба раза в десять утра
в бюро путешествий Кука. Меня узнают. Я должен твердо ска-
зать, готов ли сотрудничать.
— А вы... Вы говорили о том, как это должно делаться? —
осторожно спросил Топпенау. — Ну, передача сведений? Пись-
менно?..
— Нет. Насколько я мог понять, там ничего не делается
письменно. Эти люди такие практики! Им нужен только мате-
риал.
— Британия! — произнес граф, подняв рюмку и медленно
пригубив ее. — Уверенность, практичность, мощь... Ну, а что вы
сами? Вы хотите делать «это»?
Больц замешкался с ответом.
— Видите ли, — начал он, — я хотел сначала поговорить
с вами. Конечно, я не являюсь нечувствительным к выгоде.
У меня нет детских иллюзий относительно мира, в котором мы
живем... Видите, я не делаю из своих мыслей секрета.
— Да! — сказал граф. — Да, черт возьми! Этот мир...
251
По-моему, вам нечего терять, Эрвин. Я бы на вашем месте по-
думал о предложении сэра Бредлея.
Оба смотрели в глаза друг другу.
— Во всяком случае, моральных сомнений у меня нет, —
спокойно сказал Больц. — Это я могу заявить прямо, безо вся-
ких уверток. А кроме того, мне импонирует политика этих
людей — избежать войны и, следовательно, избежать неизбеж-
ной большевизации Европы.
Топпенау махнул рукой.
— Моральные сомнения — это, конечно, ерунда. Рождест-
венские сказочки для маленьких девочек. Господи, Эрвин, не-
ужели вы всерьез думаете, что я хочу Украину и Белоруссию,
Кавказ и Волгу? Я даже Данцигского коридора не хочу! Вот ес-
ли бы мне предложили Карлсбад или Рейхенберг, вообще все
богемские курорты, тут я еще задумался бы! Но глотать «восточ-
ные изюминки» Гитлера я не желаю! Пусть сам ими подавится!
Они смеялись.
— Я считаю английскую политику вообще единственной, ка-
кой должен придерживаться всякий уважающий себя европе-
ец, — сказал Больц.
— Возможно, — согласился Топпенау.
— Значит, вы не осуждаете меня, Эрих? Вы также считаете,
что с моей стороны было бы глупостью немедленно отказаться?
— Господи, это же ясно!
— Знаете, я хотел бы обсудить это дело с вами во всех де-
талях, — сказал Больц как бы вскользь.
— Да, пожалуй, на вашем месте я бы принял предложе-
ние, — словно не слыша, ответил Топпенау.
Больц облегченно вздохнул:
— Между V нами говоря, я думал то же самое... Кстати, сэр
Бредлей сказал, что суммы в две с половиной тысячи франков
и в пять тысяч франков не являются их последним словом. Он
сказал, что за особо важные сведения возможна выплата премий.
Топпенау сделал вид, что к нему эти слова не относятся.
— Ну что такое две с половиной тысячи франков! — усмех-
нулся он. — Это же всего три тысячи злотых. Для такой стра-
ны, как Англия, это ничто! Но вообще-то это приличная сумма,
которой, видимо, хватит, чтобы вы могли выступать в здешнем
обществе, совершать нужные поездки и все такое прочее. На ва-
шем месте, Эрвин, я бы согласился. Видите, я тоже откровенен!
Больц помялся.
— Да, конечно... — протянул он. — Однако, несмотря на на-
званные суммы, денежный вопрос остается открытым. Ведь все
зависит от того, какие сведения получат эти люди.
252
— Само собой разумеется! Вам предстоит подумать, что бы
вы могли им предоставить...
Быстро, исподлобья взглянув на уныло уставившегося в чаш-
ку Больца, Топпенау скороговоркой продолжил:
— Предположим, вы согласились. И предположим, что сэр
Бредлей будет думать, что за вашей спиной в Варшаве стоит
еще кто-то... Но ведь то, что знаем мы в посольстве, эти люди
знают из здешнего английского посольства! Во всяком случае,
на девяносто процентов!
Больц поднял голову.
— Конечно. Но, как я понял, речь идет об остающихся де-
сяти процентах, Эрих...
— Разве что так... — сказал Топпенау. — Разве что так!
Коньяк и кофе были допиты. Часы в углу пробили половину
одиннадцатого.
— Уже поздно, — сказал он, отходя к окну. — Завтра утром
я должен быть у посла...
— Мне было крайне важно знать ваше мнение, — поднима-
ясь, сказал Больц. — Все остается между нами. Я очень благо-
дарен вам за поддержку, Эрих. Спасибо. Я говорю от чистого
сердца.
Отодвинув портьеру и глядя на улицу, Топпенау сказал:
— Знаете, не торопитесь все-таки... Если хотите, мы можем
еще раз спокойно обсудить все вопросы.
Он обернулся:
— Я позвоню вам завтра, Эрвин. Вы будете дома?
— Да. Благодарю, Эрих.
— Не за что. В конце концов, мы всегда симпатизировали
ДРУГ другу, не так ли? И разделяли одни и те же взгляды...
Я провожу вас, Эрвин...
Граф фон Топпенау не сдержал ’ слова. Он не позвонил Боль-
цу на следующий день. Причиной тому была странная сумятица
мыслей и внезапно вспыхнувшие подозрения. Ему вспомнились
слухи об изощренных провокациях гестапо, вспомнились люди,
вдруг исчезнувшие с жизненного горизонта, хотя их никто ни
в чем, казалось бы, не мог заподозрить. Огромные связи Больца
в различных странах Европы, прежде импонировавшие графу,
сейчас представились загадочными и таящими в себе какую-то
опасность. Прекрасная осведомленность Больца в европейских
делах, его знание экономики Восточной Европы, его точные по-
литические прогнозы показались зловеще подозрительными. От-
куда шло все это? От ума и эрудиции? Или?..
253
Граф Топпенау плохо спал ночь и весь день нервничал»
Только вечером, уединившись, отключив телефон, он обрел спо-
собность рассуждать более или менее спокойно.
Взяв себя в руки, граф анализировал историю знакомства и
многолетних отношений с Эрвином Больцем.
Собственно говоря, Больц являлся своим человеком не у ко-
го-нибудь, а у самого Гельмута Мольтке. Топпенау всего-навсего
воспринял линию поведения посла. Мольтке всегда пользовался
сообщениями Больца для своих докладов в Берлин — Топпенау
стал делать то же самое. Мольтке поручал Больцу ознакомле-
ние с различного рода документами и привык считаться с его
мнением, — Топпенау поступал точно так же. Торопясь, посол
поручал иногда Больцу составление проектов отчета посольства
в Берлин, — Топпенау имел все основания следовать принципалу.
У Мольтке умный юрист никогда не вызывал сомнений — поче-
му же он должен был вызвать их у Топпенау? И за все семь
лет тесного знакомства Больц ни разу не подал повода заподо-
зрить себя в чем-либо предосудительном! Больше того, он не
раз выручал графа в денежных делах, ни разу не воспользовав-
шись положением кредитора, что непременно сделал бы на его
месте любой другой человек, тем более имеющий скрытые це-
ли! Видимо, у Больца и не существовало прежде этих скрытых
целей.
Был ли он агентом гестапо? Топпенау отогнал эту мысль.
Во-первых, если бы он являлся таковым, то в тридцать четвер-
том году, пытаясь расширить свою агентуру в Польше, гестапо
не поручило бы самому графу прощупать Эрвина Больца. А та-
кое поручение, чего греха таить, было. И Эрвин Больц его де-
ликатно отверг, доказав, что он не пригоден для роли шпиона
в стране, где держит филиал весьма уважаемой, но находящей-
ся под наблюдением дефензивы фирмы.
— Ведь я защищаю права немецкого меньшинства! — сказал
тогда Больц. — Наверняка за мной следят. Что же получится,
если шпики получат неопровержимые доказательства моей, мяг-
ко выражаясь, разносторонней деятельности?
Больца тогда не соблазнили даже большие деньги.
А гестапо не стало бы предлагать большие деньги человеку,
который уже работает на тайную полицию или на контрраз-
ведку.
Во-вторых, ни для кого не являлось тайной, что гестапо не-
сколько раз запрашивало посла и фюрера варшавских немцев
о персоне Эрвина Больца, будучи встревожено его близостью
к посольству.
О своем человеке не запрашивают.
254
В третьих, своего человека гестапо не отстранило бы от по-
сольства...
Стало быть, с этой стороны опасность не грозила.
Может быть, поляки?
Эту мысль Топпенау отверг сразу же: политические деяте-
ли Польши симпатий у Больца не вызывали, а прогерманские
настроения юриста, его работа на германское посольство в Вар-
шаве не случайно вызывали слежку дефензивы. О том, что за
Вольцем в Варшаве следят, знали и посол и другие сотрудники
посольства, и знали из достоверных источников.
Значит, не поляки!
Но тогда, действительно, оставалась только империя. И рас-
суждать приходилось только о том, как давно Больц работал
на империю? Правда ли, что он получил предложение от сэра
Вредлея (если таковой существует!) лишь при поездке в Англию,
или сама поездка была только предлогом, чтобы получить это
предложение и передать его Топпенау?
Сидя в глубоком кресле, граф крепко сжал губы.
Эрвин Больц вызывал у него восхищение ловкостью и де-
ловой хваткой. Уже много лет Больц был посвящен в тайная
тайных посольства. Никто и ни в чем его не подозревал. Счи-
талось само собой разумеющимся, что Больц любит родину, что
его тревожит положение родителей, живущих в Германии, и что
Вольц сделает все, чтобы только они жили спокойно, чтобы с
их головы не упал ни один волос. Но ведь и Больц знал, что
о пом думают! Стало быть, он уже давно мог воспользоваться об-
щим заблуждением и употребить оное себе во благо! Не исклю-
чено, что на счету Больца в каком-нибудь банке давным-давно
лежит кругленькая сумма, переведенная сэром Бредлеем или
тем, кто скрывается под этим именем. А теперь, когда положе-
ние Больца пошатнулось, когда закон о евреях распространил-
ся, несмотря на покровительство Мольтке, и на нашего милого
юриста, когда у него просто-напросто отняли большую часть пая
в фирме и лишили Больца представительства за границей, —
теперь сэр Бредлей захотел получить гарантии. Империя не лю-
бит бросать деньги на ветер. Она привыкла помещать их толь-
ко в надежные предприятия. И у Больца, наверное, потребовали
солидного обеспечения затрат. А таким обеспечением для
Больца, естественно, может служить только он, граф фон Топ-
п«жау.
Топпенау сделал быстрый подсчет. 5 тысяч франков ежеме-
сячно — это 60 тысяч франков в год. За пять лет сумма соста-
вит 300 тысяч франков. За 10 лет — 600 тысяч.
Он встал, прошелся по комнате, остановился перед копией
255
«Купальщиц» Курбе, висевшей на стене кабинета. Невидящим
взором уставился на могучие торсы и бедра женщин.
Хм! Пожалуй, сэру Бредлею не приходило на ум, что до
миллиона недостает всего-навсего каких-то 400 тысяч франков!
А миллион звучит несколько лучше, чем 600 тысяч.
Впрочем, миллиона не получится. Тысяч 200 уйдут на вся-
кие мимолетные расходы. Но и восемьсот тысяч — почти мил-
лион! По пословице — деньги к деньгам тянутся. 800 тысяч мож-
но положить в банк под хорошие проценты, скажем, пять годо-
вых, и они составят ни много, ни мало 40 тысяч ежегодно?
Почти три с половиной тысячи франков в месяц! Этого вполне
достаточно для спокойной жизни. Однако деньги можно и не
класть в банк. Их можно пустить в оборот. Провёсти выгодную
спекуляцию с акциями и мгновенно нажить капитал в несколь-
ко миллионов!..
Топпенау поймал себя на том, что ходит по кабинету слиш-
ком быстро.
«Мечты! — с издевкой над самим собой подумал он. — Рас-
поряжаюсь шкурой медведя, которого не собираюсь убивать».
И тотчас все в нем восстало против подобного сарказма.
А почему, собственно, он должен отказаться от выпавшего,
наконец, на его долю счастливого лотерейного билета?!
Кто посмеет упрекнуть его? И в чем его можно упрекать?
Разве он когда-либо относился к Гитлеру и прочей компании
серьезно? Он и в партию вступил случайно, если говорить чест-
но. Случайно поехал в тридцать втором в Вену, случайно встре-
тил фронтового приятеля, который оказался главой тамошних
штурмовиков, случайно напился с ним до полной прострации
и партийный билет-то получил не где-нибудь, а в публичном
доме. Совершенно ополоумевший от коньяка и шампанского, Ри-
хард выписывал ему документ на ягодицах голой девки... Как
ее звали, кстати?... Впрочем, чепуха. Просто это ярчайшее сви-
детельство глубины нацистских убеждений графа Топпенау.
Рассказать кому-нибудь — умрут со смеху. Больц, например,
хохотал до слез. И он же, кстати, не советовал никому говорить
о венской церемонии. Вообще, Больц порядочный человек, с
чувством юмора. И не предающий друзей.
Будь он врагом, он давно бы довел эту историю до сведе-
ния тех, кому следует. А Больц этого не сделал...
Итак, миллион франков.
Не сто, не двести тысяч, а именно миллион.
Свобода.
Полная независимость от кого бы то ни было.
Все дороги мира.
256
Жизнь!
И какой ценой?
Да если вдуматься, он не платит ничем.
Ведь если Больц и раньше работал на империю, то све-
дения, получаемые от Топпенау, он все равно передавал. Зна-
чит, разница будет лишь в том, что раньше деньги полу-
чал один Больц, а теперь империи придется платить и ему. Вот
и все.
Совершает ли он, граф фон Топпенау, измену?
Но, во-первых, изменить можно только тому, чему ты пре-
дан и во что веришь. А граф фон Топпенау не верит в бредо-
вые идеи нацизма, ненавидит эти ублюдочные мечты тупых
лавочников, как ненавидит и самого фюрера, этого истеричного де-
магога, ведущего Германию и всю Европу к катастрофе. А во-
вторых, если вдуматься, то подлинные интересы Германии ле-
жат именно на пути противоборства Гитлеру. Значит...
Фон Топпенау подумал о том, что все его близкие, начиная
с венской родни и кончая министерскими приятелями, в тес-
ном кругу всегда злословят насчет фашистских бонз. Их симпа-
тии, как и симпатии самого графа, на стороне французов и анг-
личан. Поговаривают, что и среди военной верхушки многие не
одобряют намерений Гитлера вести будущую войну на два фрон-
та. И молено не сомневаться, что империя имеет своих людей
где угодно — ив абвере, и в оберкоммандовермахте, а может
быть, и среди ближайшего окружения Гитлера. Ведь это импе-
рия! Это не доморощенные немецкие политиканы!
Как знать, может быть, от ответа на предложение сэра
Бредлея решится вся твоя судьба?
И не только твоя судьба, но и судьба нации?
Судьба мира?
Топпенау снова бросился в кресло.
Эрвин Больц вне подозрений.
Гитлер — это катастрофа.
Будущее принадлежит Франции и Англии.
Оттолкнуть протянутую руку?
Раз и навсегда обречь себя на роль нацистского холуя?
Раз и навсегда отказаться от манящей, открывшейся тебе
свободы?
— Никогда! — вслух произнес он...
На следующее утро Топпенау позвонил Больцу. Начал с пу-
стяков. Поболтал о намерении купить автомобиль, о предстоя-
щей поездке в имение князя Радзивилла. И только потом спро-
сил:
17 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
257
— Ну как, вы решили, когда отправитесь к друзьям? В на-
чале или в конце августа?
Больц сразу догадался, о чем спрашивает собеседник. После
небольшой паузы ответил:
— Думаю, второго августа будет лучше.
— Я тоже так думаю, — сказал Топпенау. — Конечно, все
отверстия должны быть закрыты. Это основная предпосылка...
Так?
Он не ждал, что тон Больца может внезапно стать таким
сухим.
— Извините, я занят. Могу увидеться только вечером. Позво-
ню сам, — сказал Больц и тотчас повесил трубку.
Граф густо покраснел и поначалу возмутился.
Но спустя полчаса понял, что Больц прав. О таких вещах
по телефону не говорят даже намеками. Могут подслушать.
Он проникся к Больцу еще большим уважением.
И когда тот при встрече начал с извинений, великодушно
прервал юриста:
— Не надо, дорогой мой! Я все понял! Вы были абсолютно
правы. Извинения обязан принести я... Итак, вы решились?
Они сидели за столиком в маленькой кондитерской, набитой
публикой. На них никто не обращал внимания.
— Мое решение ничего не стоит без вашего, — спокойно от-
ветил Больц. — Полагаю, вы это сознаете, Эрих!
Официант, шаркая, подлетел к ним, поставил на мраморный
столик замороженные сливки и пирожные, графин с крюшоном.
Исчез.
— Все это слишком неожиданно... — протянул Топпенау. —
Ничего подобного мне и на ум никогда не приходило. Все-таки
существуют определенные понятия. Например, присяга.
— Кому? — с усмешкой спросил Больц. — Вчерашнему ма-
ляру? Мне казалось, что прописная мораль не для нас с вами...
— Я говорю не о морали... Нет, вы не поймете, Эрвин!.. Не-
сколько поколений моих предков боролись за Германию...
— Вот именно. Боролись, — сказал Больц. — Но и у нас
речь идет о борьбе.
— Конечно! — сказал Топпенау. — Я только хотел знать, по-
нимаете ли вы это? Здесь не коммерция...
— Бесспорно. Личные выгоды — второстепенное дело.
— Рад, что наши мнения, как всегда, совпадают.
— Знаете что? — сказал Больц. — Давайте поговорим, когда
выйдем. Прогуляемся по городу и поговорим.
— Отлично.
В девятом часу они уселись на свободной скамье в Лазейках.
258
— Я решился, — сказал Больц. — И верю, что вы тоже ре-
шитесь, Эрих. Мы поступим умно с любой точки зрения.
— Пожалуй, вы правы, — вздохнув, ответил Топпенау. — На-
верное, это самый разумный выход для любого человека. Нель-
зя же пасовать, имея на руках козыри. Кроме того, наш парт-
нер самый надежный.
— Вот именно, — сказал Больц. — Итак, я могу сообщить,
что вы согласны?
— Да, но с одним условием.
— Слава богу! Но какое же условие?
— Небольшое. Вы не должны называть друзьям мистера
Бредлея мою фамилию.
— Только-то? Ну, думаю, их интересует вовсе не ваша фа-
милия, а ваши сведения. Я скажу, что вы предпочитаете сохра-
нить инкогнито... Вы меня обрадовали, Эрих! Ведь без вас я те-
ряю всякое значение!
— Дорогой Эрвин, я понял это уже из первого разговора.
— Что ж! Тем лучше... Итак, я сообщаю, что вы согласны
давать нашим друзьям интересующую их информацию.
— Да. Это уже твердо.
— Они могут спросить, в какой валюте, когда и где вы хо-
тели бы получать компенсацию. Что я могу ответить?
— Ах это... Пожалуй, я предпочел бы получать в швейцар-
ских франках. И не здесь. Лучше всего, когда я поеду в от-
пуск. Где-нибудь за границей. Может быть, в том же Цюрихе?
— Им, наверное, безразлично где.
— Кстати, коль скоро уж об этом зашла речь... Видите ли,
я не могу дать гарантии, что информация всегда будет перво-
классной... Вы же понимаете!.. То есть, надо сказать, что я бу-
ду сообщать все, но раз на раз может не приходиться... Наде-
юсь, сумма все-таки будет оставаться постоянной?
— Насколько я понял — да.
— Однако, может быть и другой случай... Послушайте, Эрвин,
коль скоро мы беремся за это вместе... Давайте откровенно... По-
нимаете, я узнал о вторжении в рейнскую демилитаризованную
зону почти ьа двое суток до событий... Я полагаю, такой случай
нам должны оплачивать особо... А вы?
— Я сообщу о вашем желании, Эрих. Пожалуй, оно спра-
ведливо.
— Не поймите происходящее как торговлю. Но ведь зевать
нам тоже не расчет!
— Согласен, Эрих! В конце концов мы совершаем большое
дело! Я займу на переговорах твердую позицию. Продешевить
было бы глупо.
17*
259
— С вами приятно разговаривать, Эрвин. Вы все схватываете
мгновенно... Итак, альянс?
— Альянс, Эрих!
В тот вечер по аллеям Лазенок бродило множество нежных
парочек. Приближение ночи, пряные ароматы цветов, крепкие
запахи травы и листьев кружили головы, пробуждали смутные
надежды, рождали сладкое томление. Парочки шептались, при-
жимаясь друг к другу. А граф фон Топпенау впервые за дол-
гое жаркое варшавское лето испытал удивительное чувство успо-
коенности. Он больше не ощущал одиночества. Вернее, теперь
одиночество было ему приятно. Потому что он начинал крупную
игру, а все козыри, по мнению графа, при сдаче выпали ему,
и первый удачный ход был, наконец, сделан...
...Стоя у высокого окна в отеле «Фонтен», граф фон Топпе-
нау медленно поднял руку и пригладил волосы. Из дальнего
далека донеслись до него вдруг пряные ароматы цветов, острые
запахи вечерней травы и листьев лазенковских газонов. Граф
слабо улыбнулся. Черт возьми, если варшавское одиночество
кончилось в свое время неожиданным крутым поворотом в судь-
бе, стало началом благополучия, то почему должно кончиться
иначе парижское?.. •’
Глава пятнадцатая
У дверей звонили...
Анна Рихтер, лежавшая на диване с книжкой Рильке, взятой
из библиотеки хозяев квартиры, приподнялась и опустила ноги
на пол, нащупывая туфли.
Первые дни, пребывая в роли Инги Штраух, сотрудница ад-
мирала Канариса еще волновалась, услышав очередной звонок,
не похожий на условные. Она знала, что одновременно со звон-
ком в квартиру Гауфа и Штраух раздается звонок в квартире
напротив, где сидят наготове дежурные охранники из СД, и все
же волновалась. Как знать, что сделает давно поджидаемый
гость, если заподозрит неладное?
Но за три недели Анна Рихтер привыкла к многочисленным
звонкам. Тем более что лица, звонившие в квартиру, оказыва-
лись совсем не теми людьми, ради которых устраивали засаду.
Первым явился точильщик ножей. Его задержали, но жиль-
цы дома подтвердили, что этот старик с бельмом на левом гла-
зу точит ножи обитателям квартала с незапамятных времен.
Следом за точильщиком явился почтальон.
260
Выяснилось, что это действительно местный почтальон и что
<ш не преследовал никакой иной цели, кроме намерения вру-
чить жильцам газету.
Больше хлопот было с водопроводчиком. Им оказался недав-
но демобилизованный по ранению солдат, в районе мало изве-
стный. Однако проверка показала, что водопроводчик водопро-
водчик и есть и ни к чему другому, кроме крановых муфт и
унитазов, отношения не имеет.
На восьмой день затворничества Анны Рихтер могло пока-
заться, что ловушка захлопнулась: под вечер пришел благооб-
разный господин в старомодной шляпе, назвавший Анну «фрау
Инга» и выразивший надежду, что она и Карл его не забыли.
Благообразного господина подвергли допросу. Он настолько
растерялся, что несколько минут не мог говорить, только шипел.
У благообразного господина имелись документы на имя
Вильгельма Миниха. Он проживал в Штутгарте и твердил, что
является редактором «Штутгартер нейе тагеблатт».
На вопрос, откуда он знает Ингу Штраух и Карла Гауфа,
задержанный ответил, что Штраух являлась одно время коррес-
пондентом его газеты, что их знакомство относится к тридцать
девятому году и что он просто хотел навестить старых зна-
комых.
Откуда взял адрес? Получил в справочном бюро...
Вильгельму Миниху пришлось два дня провести под аре-
стом. На третий день его отпустили: он являлся тем, за кого се-
бя выдавал.
Запутанней выглядела история с неким Гербертом Франком,
который заявил, что ищет своего старого друга Каспара Плотцке,
и утверждал, что этот адрес тоже получил в справочном бюро.
В конце концов разобрались и с Франком. Этот тип просто-на-
просто спутал названия улиц.
Казалось порой, что усилия майора Граве, тщательно проин-
структировавшего свою воспитанницу, отрепетировавшего с ней
каждое слово разговора с возможным «связным», возившего Ан-
ну Рихтер в тюрьму на Александерплац, показавшего ей Ингу
Штраух, заставившего выучить биографию арестованной и при-
думанную Граве же версию о перерыве в связи,— казалось по-
рой, что эти усилия пропадут даром. Но ни в абвере, ни в ге-
стапо надежды не теряли.
— Держитесь настороже, — предупреждал Граве. — Не раз-
магничивайтесь. И если нежданный посетитель спросит вас или
Гауфа — не торопите охрану. С охраной успеется. Постарайтесь
завязать с гостем доверительный разговор. И запоминайте все,
что он скажет. По возможности — буквально. Не исключено,
261
что мы таким образом выясним пароль русских к Штраух и
узнаем настоящую причину перерыва в связи.
— Я понимаю, господин майор, — отвечала Анна Рихтер.—
Я сделаю все именно так, как приказано!..
У дверей позвонили еще раз.
Анна Рихтер встала, по привычке придерживая широкий во-
рот домашнего халатика.
— Минуточку! — крикнула она.
Чувство тревоги, все же испытанное Анной Рихтер, оказа-
лось таким смутным, что не помешало уверенно повернуть руч-
ку замка.
Она встала в проеме двери — домашний халатик, вопроситель-
ная улыбка, в левой руке заложенный пальцем томик расска-
зов — ни дать, ни взять уставшая после работы, собиравшаяся
отдохнуть, удивленная странным визитом подлинная хозяйка
квартиры.
На лестничной площадке, любезно улыбаясь, стоял мужчина
в сером пальто и серой шляпе, в пестром шарфе, плотно при-
крывавшем горло.
Довольно молодое лицо, ярко-синие глаза.
Мужчина слегка опустил голову, то ли кивнул, то ли корот-
ко поклонился, — коснулся полей шляпы двумя пальцами затя-
нутой в коричневую перчатку руки:
— Виноват, могу я видеть господина Реница?
Анна Рихтер недоуменно подняла брови:
— Господина Реница? Здесь нет никакого Реница.
Мужчина вежливо возразил:
— Не может быть. Мне сказали, что Рениц проживает по
этому адресу... Ведь это Ахорналлее, 38, не так ли?
— Совершенно верно. Но может быть, вы спутали номер
квартиры?
— Виноват!
Мужчина торопливо полез во внутренний карман пальто,
достал зеленую записную книжечку, заглянул в нее.
— Хм! У меня записано, что номер квартиры шестнадцать...
Ведь у вас тоже номер шестнадцать?
- Да. И все же вы ошиблись, — сказала Анна Рихтер. —
Никакого Реница здесь нет.
Она услышала, как осторожно открывают замок в квартире
на противоположной стороне площадки. Мужчина растерянно
топтался на месте, все еще глядя в свою записную книжку.
— Странно... — бормотал он. — У меня записано совершенно
ясно...
Поскольку посетитель спрашивал кого-то постороннего, а не
262
Ингу Штраух или Карла Гауфа, продолжать разговор с ним
не имело смысла. О нем должны были позаботиться охран-
ники.
— Вы ошиблись, — повторила Анна Рихтер. — Извините.
И отступила, чтобы закрыть дверь.
— Это вы должны извинить меня! — спохватился мужчи-
на. — Но мне дали именно этот адрес...
Последнее, что видела Анна Рихтер, — это руку в коричне-
вой перчатке, снова вскинутую к полям шляпы, вежливую улыб-
ку и озабоченный взгляд синих глаз. Взгляд показался ей
очень пристальным, но Анна уже захлопывала дверь.
Задержалась на минуту, услышала шаги нескольких чело-
век и знакомый голос штурмфюрера Краузе:
— Стойте!
Посетитель Анны удивленно спросил:
— Это вы мне? В чем дело?
— Пройдите сюда, — приказал Краузе. — Быстро.
— Кто вы такой, чтобы мне приказывать? — резко спросил
посетитель.
Наступила пауза. Видимо, штурмфюрер показывал свой
значок.
— Очень мило! — с досадой сказал посетитель. — Ну, что ж.
Пожалуйста.
После этого опять послышались шаги, и дверь квартиры на
противоположной стороне площадки закрылась.
Стало тихо.
Анна Рихтер вернулась на диван.
Села.
Опять неудача?
А! Пускай теперь работает Краузе.
Она прилегла и, раскрыв Рильке, отыскала строчку, на ко-
торой ее прервал звонок...
— Зачем вы пришли на эту квартиру? — спросил Краузе,
усаживаясь на стул и не приглашая человека в сером пальто
присесть.
Двое охранников стояли по бокам задержанного.
— Я искал Адольфа Реница, владельца авторемонтных ма-
стерских.
— Обыскать! — приказал Краузе.
Человек в сером пальто послушно поднял руки.
— Вы проявляете излишнюю торопливость, господа! — раз-
драженно сказал он. — В чем дело в конце концов?
— Оружия нет, — доложил один из охранников. Второй по-
ложил на стол перед Краузе найденные в кармане пиджака до-
263
кументы, зеленую записную книжку, автоматическую ручку,
бумажник и белоснежный носовой платок.
— В чем дело, господа? — снова спросил задержанный.
— Никакой Рениц здесь никогда не проживал! — сказал
Краузе. — Откуда вы взяли этот адрес? Кто вам его дал?
— Я получил адрес на службе.
— Это мы быстро проверим, — сказал Краузе. — Не беспо-
койтесь!
— Я не беспокоюсь! — резко возразил задержанный. —
Будьте любезны заглянуть в мои документы!
— Заглянем! — сказал Краузе.
Он протянул руку к пачке бумаг, лежавших на столе. И сра-
зу заметил служебное удостоверение, один вид которого вызвал
у штурмфюрера такое чувство, словно его публично уличили в
непотребном поступке.
— Можете опустить руки, — буркнул Краузе, беря удостове-
рение и раскрывая его.
Краузе нарочито хмурился, чтобы выиграть время и опреде-
лить дальнейшую линию поведения. Ибо постепенно осознавал,
что вляпался в неприятнейшую историю, кажется. Удостовере-
ние было выдано главным управлением имперской безопасности.
Оно гласило, что предъявитель является сотрудником II отделе-
ния управления Гансом Эрбахом.
— Ваша фамилия, простите? — спросил Краузе, не подни-
мая глаз от удостоверения.
— Штурмбаннфюрер Ганс Эрбах! — отрезал задержанный.
Охранники покосились на него, потом уставились на Краузе.
Он ощущал их дурацкие взгляды всей кожей лица.
— Место работы?
— Ш-б реферат... Я не знаю вашего звания!
Краузе вынужден был поднять лицо и встать.
— Штурмфюрер Краузе! — щелкнув каблуками, отрапорто-
вал Краузе. — Приношу извинения, господин штурмбаннфюрер.
Но я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.
— Я могу это понять, — сказал человек в сером пальто. —
Однако, прежде чем обыскивать меня, вы могли бы просто по-
требовать документы.
— Прошу извинить. Мне приказано задерживать и обыски-
вать всех... И я вынужден задержать вас до выяснения лич-
ности.
— Что? — поразился человек в сером пальто. — Вам мало
удостоверения?
— В данном случае я не имею права принять решение само-
стоятельно. Я вынужден связаться с начальством.
264
нонен в сером пальто придвинул к себе стул и сел.
Еще лучше будет, если вы свяжетесь с моим начальст-
п.»м, штурмфюрер. Позвоните группенфюреру Даймлеру. Теле-
«|ю!1 вам известен?
Краузе колебался.
— Сначала я вынужден позвонить своему начальству! — ска-
зал он. — Это не отнимет много времени...
— Как хотите! — пожал плечами человек в сером пальто.
Он с досадой отвернулся от Краузе и забарабанил пальцами
по столу.
— Можете курить, — переступив с ноги на ногу, предложил
Краузе.
— Благодарю вас! — с сарказмом сказал задержанный. —
Вы могли заметить, что в моих карманах нет сигарет, и дога-
даться, что я не курю!
— Да. Прошу прощения! — сказал Краузе и, приняв деловой
вид, направился к телефону.
Случай представлялся щекотливым и необычным, поэтому
Краузе, подумав, решил связаться непосредственно с группенфю-
рером Зейцем.
Из приемной группенфюрера ответили, что тот на совещании
и будет не раньше чем через три часа.
— А что у вас стряслось? — спросил дежуривший в прием-
ной оберштурмбаннфюрер Либих.
Краузе объяснил.
— Хм! А документы у Эрбаха в порядке?
— Так точно! — сказал Краузе. — Он предлагает спросить
о нем у группенфюрера Даймлера.
— Так в чем же дело? — сказал Либих. — Позвоните Дайм-
леру.
— Вы думаете, этого достаточно?
— А по-вашему, нет? — спросил Либих. — Если люди Дайм-
лера подтвердят, что Эрбах их человек, значит, все в порядке...
А что он говорит? Чем объясняет свой приход?
— Искал владельца авторемонтных мастерских...
— Реница. Адольфа Реница! — подсказал со своего места
человек в сером пальто.
— Адольфа Реница! — повторил в трубку Краузе.
— Хм... Может, Рениц живет на другом этаже?
— В списке жильцов такого нет, — сказал Краузе.
— А откуда у Эрбаха этот адрес?
— Говорит, получил его на службе.
— Хм! — сказал Либих. — Мой совет — позвоните Даймлеру.
— Слушаюсь! — сказал Краузе.
265
Он повесил трубку и тотчас же снова снял ее.
— Дайте мне телефон группенфюрера, — попросил угрюмо
Краузе.
— С этого следовало начать! — сказал человек в сером
пальто.
Он назвал номер телефона.
— Канцелярия группенфюрера Даймлера? — спросил Крау-
зе. — Хайль Гитлер! Говорит штурмфюрер Краузе из службы
группенфюрера Зейца. Прошу прощения за беспокойство. Нами
задержан человек с удостоверением на имя Ганса Эрбаха... Есть
у вас такой?
— Вы что, с ума спятили? — спросил дежурный. — Ганс Эр-
бах служит в Ш-б реферате. Что с ним?
— Да ничего, — сказал Краузе. — Он явился на одну квар-
тиру и искал человека, который здесь не проживает...
— Не валяйте дурака! — сказал дежурный. — Документы
у Эрбаха в порядке?
— В полном.
— Посмотрите, есть ли на правой стороне удостоверения,
возле сгиба, кружок со стрелой?
Краузе заглянул в удостоверение.
— Так точно, есть, — сказал он.
— Тогда можете не беспокоиться. Этот штамп мы ставили
своим людям всего три дня назад... Кстати, где он, Эрбах?
— Здесь, у нас.
— Передайте ему трубку.
— Слушаюсь!
Краузе протянул трубку человеку в сером пальто:
— С вами хотят поговорить.
Задержанный подошел к телефону.
— Говорит Эрбах, — сказал он. — Кто это?
— Это штурмфюрер Редель, — сказала трубка. — Вы
должны меня знать, господин штурмбаннфюрер. Что слу-
чилось?
— Не понимаю, Редель! — сказал человек в сером пальто.—
Какая-то нелепость. Я ищу нужного мне человека, а меня за-
держивают... Вы-то меня знаете, надеюсь?
— Как же, господин штурмбаннфюрер! Столько раз видел...
Вы не волнуйтесь, я скажу, чтобы вас не задерживали... Только...
Вы извините, господин штурмбаннфюрер... Все-таки это лишь
телефон... Назовите мне имя вашего непосредственного началь-
ника.
— И вы туда же! — с досадой сказал человек в сером паль-
то. — Его зовут Макс Рейхенау.
266
— Все в порядке, господин штурмбаннфюрер! Еще раз из-
вините и передайте трубку этому Краузе... До свиданья, госпо-
дин штурмбаннфюрер!
— До свиданья! — сердито сказал человек в сером пальто.
Краузе взял трубку. Она была влажной.
— Можете не сомневаться, — сказал Редель. — С Эрбахом
псе в полном порядке. Отпустите его.
— Слушаюсь, — сказал Краузе.
Положив трубку, он повернулся к задержанному.
— Извините, господин штурмбаннфюрер! Надеюсь, вы пра-
вильно поймете... Иначе я поступить не мог... Можете взять ва-
ши документы. Вы свободны.
Человек в сером пальто молча рассовывал бумаги по кар-
манам.
— Желаю вам всего доброго! — неуверенно сказал Краузе.—
Хайль Гитлер!
Задержанный в упор посмотрел на Краузе. Похоже, он хо-
тел что-то сказать, но сдержался и лишь вскинул руку в ответ-
ном приветствии:
— Хайль Гитлер!
Он повернулся, чтобы идти.
— Я сам провожу вас! — сказал Краузе. — Сюда, пожалуй-
ста... Произошла ошибка, господин штурмбаннфюрер. Но я дей-
ствовал по приказу. Вы должны понять.
Человек в сером пальто подождал, пока отворят дверь.
— Всего доброго! — сказал Краузе.
— Прощайте! — отрывисто сказал человек в сером пальто.
Вернувшись в комнату, где сидели охранники, Краузе с по-
дозрением поглядел на их лица. Наверное, опять смеялись!
— Нечего на меня глазеть! — рявкнул Краузе. — Лучше
бы кофе сварили.
Один из охранников тотчас вскочил и направился на
кухню.
А Краузе подошел к приемнику и щелкнул переключателем.
Надо было хоть что-то делать, чтобы скрыть свое состояние.
Снова он попал впросак!
«Твой поцелуй так сладок и горяч!» — надрывалось радио...
Через. четверть часа кофе был готов. Краузе выпил две чаш-
ки подряд. Лег на кушетку. Закурил. Черт! Все-таки, если разо-
браться, ему не следовало торопиться и отпускать этого Эрбаха.
Конечно, документы у него в порядке и канцелярия Даймлера
подтвердила, что Эрбах свой, но торопиться не следовало. Хотя
Либих тоже советовал справиться у Даймлера... И все же...
267
Краузе внезапно вскочил с кушетки и опять снял телефон-
ную трубку.
— Канцелярия Даймлера? — спросил он. — Извините, Ре-
дель, снова я. Краузе... Будьте любезны, дайте мне домашний
телефон штурмбаннфюрера Эрбаха. Если вас не затруднит, ко-
нечно.
— А вы что, еще не отпустили Эрбаха? — строго спросил Ре-
дель.
— Да нет, после ваших заверений отпустил... Но я хотел бы
справиться, как он добрался, и еще раз извиниться.
— А! — сказал Редель. — Минуточку...
Видимо, он рылся в телефонном справочнике.
— Вы слушаете? — спросил, наконец, Редель. — Нашел. За-
пишите...
Записав номер телефона, Краузе закурил и снова взялся за
телефон.
— Квартира штурмбаннфюрера Эрбаха? — заискивающим го-
лосом спросил он. — Извините, нельзя ли попросить господина
Эрбаха. Говорит штурмфюрер Краузе... Да, я подожду... Госпо-
дин Эрбах? Это штурмфюрер Краузе,,. Простите, пожалуйста,
ио я хотел узнать, как вы добрались... Что? Откуда?.. Конечно,
от нас, господин штурмбаннфюрер... По... Да это я, Краузе!..
Как не знаете?.. Простите, господин штурмбаннфюрер, но разве
вы не были полчаса назад на Ахорналлее, тридцать восемь?..
Не выходили из дому?.. Виноват, господин штурмбаннфюрер!
Виноват!..
Краузе потерянным взглядом оглядел комнату. Рука, дер-
жавшая сигарету, мелко дрожала. Он ткнул сигарету в кофей-
ное блюдце. Сжал челюсти. На миг закрыл глаза. Казалось,
спишь и видишь начало страшного сна. Но Краузе пони-
мал, что не спит и что действительность может оказаться еще
страшнее.
— Докладывает штурмфюрер Краузе! — минуту спустя орал
Краузе в телефонную трубку. — Это вы, господин Либих?! Мы
только что упустили подозрительную личность! Может быть,
это тот самый человек, который нужен! Да, да, он назвался
Эрбахом, я проверил у людей Даймлера! Правильно! Но штурм-
баннфюрер Эрбах сегодня не выходил из дому! Я только что
звонил ему на квартиру!.. Но я выполнил ваш приказ, господин
штурмбаннфюрер! И приказ канцелярии Даймлера!.. Приметы?
Он одет в серое пальто и серую шляпу. Волосы светлые. Глаза
синие... Господин штурмбаннфюрер, я не виноват! Я выполнял
ваш приказ!..
268
Глава шестнадцатая
Выйдя из вагона на берлинском вокзале, граф фон Топпенау
п(‘лел носильщику найти такси и, мгновенье поколебавшись,
назвал шоферу адрес министерства.
Еще в Париже перед самым отъездом он узнал об арестах
и Берлине. Видимо, все-таки конверт и пустой лист бумаги в
нем Эриху фон Топпенау подослало гестапо. Хотели проверить
его нервы. Так по крайней мере он думал. Думал всю дорогу.
И теперь, находясь в состоянии, близком к шоковому, Топпе-
нау хотел прежде всего увидеть Ингу Штраух. Он надеялся, что
выдержка и самообладание секретарши, ее продуманные советы
и на этот раз вернут ему душевное равновесие, подскажут пра-
вильную линию поведения. Кроме того, Инга Штраух наверняка
знала больше, чем кто-либо другой. Она всегда знала больше
других, всегда имела поразительно точную информацию о про-
исходящих событиях. Фон Топпенау не спрашивал, откуда сек-
ретарша черпает сведения, понимая, что не получит прямого от-
вета. Ведь осведомленность идет от «организации». Вот этих
ясных, успокаивающих слов и жаждал граф.
Шофер остановил машину возле подъезда реферата. Швей-
цар, низко кланяясь, подхватил чемоданы и поздравил графа
с благополучным возвращением.
— Как жизнь, Фридрих? — с наигранной беспечностью спро-
сил фон Топпенау.
— Спасибо, ваше сиятельство, — ответил старик Фридрих,
волоча кофры в вестибюль. — Много ли нужно старохму солда-
ту? Живу...
Настроение графа поднялось. Он щедро дал шоферу на чай.
«Если бы что-нибудь стряслось, старик наверняка пронюхал
бы... — думал Топпенау, поднимаясь по ступеням. — Я напрас-
но тревожился!»
— Принесите чемоданы в мой кабинет, Фридрих! — приказал
он швейцару.
Сам он пошел вперед, не дожидаясь, пока Фридрих дотащит
багаж.
Стремительно шагая по лестнице, а потом по коридору, фон
Топпенау не встретил никого, кроме курьера, торопливо спус-
кавшегося вниз с потрепанным портфелем под мышкой, и мало-
знакомого асессора со сморщенным личиком шимпанзе, вежли-
во уступившего графу дорогу и низко ему поклонившегося.
Он не заметил любопытного взгляда, брошенного асессором
вслед самоуверенно шагавшему сановнику.
269
Но, взявшись за ручку двери собственной приемной, граф
убедился, что дверь закрыта, и это его неприятно поразило.
Еще не придавая этому факту никакого значения (Инга
Штраух могла выйти), фон Топпенау открыл дверь собственным
ключом.
Стоя на пороге, он окинул приемную быстрым взглядом.
Бее стояло на своих местах — стол Инги Штраух с накры-
той клеенчатым чехлом пишущей машинкой, кресла для посе-
тителей, вазочка для цветов.
Но что-то изменилось.
Что?
Сначала он ощутил несвежесть воздуха. Воздух в приемной
был такой, словно тут давно не открывали окон и не проветри-
вали. Потом заметил, что астры, стоящие в вазочке, осыпались
и порыжели.
Это был сигнал опасности.
Еще смутный, но сигнал.
И фон Топпенау принял его.
Почему-то торопясь, он открыл дверь в кабинет.
И здесь давно не проветривали.
А на столе лежал тонкий слой серой пыли.
«Откуда в запертых комнатах появляется пыль?»—рассеян-
но подумал фон Топпенау.
Он зачем-то сел за стол и попробовал ящики стола. Ящики
были закрыты.
«Надо вызвать кого-нибудь и узнать, где Штраух», — решил
Топпенау, но ему помешал швейцар. Старик дотащился, наконец,
до цели.
— Куда поставить чемоданы, ваше сиятельство? — отдуваясь,
спросил он.
— Поставьте у двери, — сказал Топпенау. — Нет, нет, не в
приемной. Занесите сюда... И ступайте, Фридрих... Да, подожди-
те... Вот... Выпейте за мое здоровье....
— Покорно благодарю, — поклонился красный и потный от
натуги швейцар. — Надеюсь, хорошо съездили, ваше сиятель-
ство?
— Да, да, — сказал Топпенау. — Ступайте...
Он почти вытолкал словоохотливого старика. Закрыл за ним
дверь. Увидел чемоданы. Поднял, чтобы отнести в угол каби-
нета, но на половине пути опустил.
«Надо вызвать кого-нибудь! — подумал он опять. — А я с че-
моданами...»
Чемоданы так и остались стоять на ковре между дверью и
столом.
270
— Доктор Вернер? — спросил он, когда по телефону ответи-
ли. — Да, это я*.. Зайдите, пожалуйста.
Доктор Вернер появился, словно чертик из коробочки. Беле-
сые глаза доктора смотрели на графа с такой жадностью, слов-
но увидели чудо.
— Проходите, Вернер, — раздраженно сказал Топпенау. —
Не торчите на пороге... Что за беспорядки у вас здесь? Фрей-
лейн Штраух отсутствует, кабинет не прибран... Она больна?
Вернер осторожно обошел чемоданы, вытянул тощую шею,
его глаза побелели еще больше.
— Разве вы не знаете? — заговорщическим шепотом спро-
сил Вернер.
— Чего я не знаю? — хотел крикнуть, но не крикнул, а не-
ожиданно тихо, осипнув, спросил граф. — О чем вы, Вернер?
— Ваша секретарша, граф... Я имею в виду фрейлейн
Штраух... И доктора Гауфа...
— Что с ними? — роясь по карманам, вытаскивая и снова
пряча сигареты и спички, делая вид, будто ищет нечто очень
важное, спросил Топпенау. Он даже нашел силы улыбнуться. —
Заболели оба?
Вернер почти касался лица графа своим желтоватым лицом.
— Арестованы как государственные преступники! — прошеп-
тал Вернер, и фон Топпенау почувствовал дурной запах изо
рта доктора. — Разве вас не известили?
— Меня?.. Ах, не известили?.. Да, я впервые... Это невоз-
можно!
— Уже третья неделя! — шептал Вернер. — Сотрудники пре-
дупреждены, чтобы не болтать... Такая неприятность, господин
граф!
— Я ничего не знал! — в отчаянии сказал фон Топпенау. —
Я совсем ничего не знал!
Получалось, что он жалуется Вернеру на чью-то несправед-
ливость, это унижало, но фон Топпенау не мог остановиться.
— Меня обязаны были известить! — бормотал он. — Я буду
жаловаться! Мне не остается ничего другого...
— Господин граф, успокойтесь! — прошептал Вернер. — Мы
понимаем, какой это удар...
— Я не допущу! — внезапно выкрикнул фон Топпенау. —
Вы слышите, Вернер? Я не допущу! Так и передайте... Идите.
Подчиняясь жгучей потребности что-то делать, что-то неме-
дленно предпринять, фон Топпенау выбежал из-за стола и чуть
не споткнулся о чемоданы. Тогда он заметил, что Вернер стоит
с открытым ртом и следит за ним как зачарованный.
— Идите! — распорядился фон Топпенау. — Я все выясню.
271
Мне должны будут объяснить!.. Тогда я скажу всем. Идите же,
Вернер! Чего вы ждете? Идите и работайте!
Но едва за Вернером затворилась дверь, Топпенау бессильно
опустился на чемоданы.
Тревога была так велика, что он даже не подумал, как вы-
глядит в эту минуту.
Он вообще не мог ни о чем думать.
Одно слово сверлило мозг: «Конец».
В кабинет кто-то вошел.
Фон Топпенау понимал: надо встать, но встать не мог. Вме-
сто этого он опять стал рыться в карманах. Только голову под-
нял.
— А, Реннер... — пролепетал фон Топпенау. — Это вы... Я с
дороги... Как видите, устал...
Реннер о чем-то спросил, но граф не расслышал.
Он пытался закурить, но спички ломались в прыгающих
пальцах.
— Такой ужас... — услышал фон Топпенау собственный го-
лос. — Вы знаете, арестована Инга... Мой секретарь... И доктор
Гауф.
Спички ломались.
Реннер щелкнул зажигалкой.
Фон Топпенау жадно прикурил, хотя с трудом удерживал
сигарету.
— Вам надо уехать домой, — властно сказал Реннер. — Вы
плохо выглядите. Поезжайте домой и вызовите врача.
Фон Топпенау отрицательно покачал головой.
— Я должен... — проговорил он. — От меня ждут... Прежде
всего — выяснить...
— Вы ничего не выясните, — твердо сказал Реннер. — По-
езжайте домой. И не придавайте факту ареста секретарши слиш-
ком большого значения. Какое она имеет к вам отношение? Она
не имеет к вам никакого отношения!
Властный голос Реннера гипнотизировал. Но если бы Реннер
знал, какое отношение в действительности имеет к фон Топпе-
нау его секретарь Инга Штраух!
— Да, да... — пробормотал фон Топпенау.
— Не вы один знали Ингу Штраух! — быстро продолжал
Реннер. — Ее знали многие «поляки». Я тоже. Но меня-то это
не волнует! Значит, не должны волноваться и вы!
— Да, да...
— Конечно, все это неприятно, но не более того... Послу-
шайте меня, поезжайте домой. Слышите?
Да, да...
272
~ Я ведь на минутку, — сказал Реннер. — Услышал, что вы
иорнулись, и заглянул. Спешу. Извините, что некстати... Дер-
житесь бодрее, Эрих. Всего вам доброго!
Реннер ушел.
Граф продолжал сидеть на чемодане.
Вытянутое лицо асессора Шафаршика он различил только
тогда, когда Шафаршик нагнулся, обеспокоенно спрашивая, не
может ли быть полезен.
— Нет! Нет! — сказал Топпенау. — Идите!
Бросил догоревшую сигарету на пол. Закурил новую. Уви-
дел телефон и добрался до него, снял трубку, но тут же по-
весил.
Нет, никому звонить нельзя!
Если гестапо что-либо заподозрило, то телефонные разгово-
ры подслушивают! Инга предупреждала...
Уехать!
Оставить чемоданы здесь, незаметно выйти, взять такси
и вернуться на вокзал. Билет взять куда-нибудь. В Вену, к же-
не. Или в Ранненбург, к отцу. Может же он поехать к жене или
отцу? А на полпути сойти и взять билет до швейцарской гра-
ницы...
Он понял, что это неосуществимо.
За ним наверняка следят и арестуют сразу же, как увидят,
что он направился на вокзал.
Ловушка!
Он в ловушке, откуда нет выхода!
Этот просторный, с кожаными креслами и ковром кабинет
не что иное, как беспощадная ловушка. И он сам зашел в нее!
Он должен был скрыться еще в Париже, как только почуял не-
ладное.
Фон Топпенау тяжело дышал.
Там, в Париже, ему приходила мысль о бегстве. Он не ре-
шился, представив себе Анну-Марию и девочек обритыми, оде-
тыми в полосатые арестантские халаты. Сентиментальный идиот!
Разве Анна-Мария и дети в чем-то виноваты? В крайнем случае
венская родня и фон Крупп сделали бы все, чтобы не допустить
репрессий в отношении своей родственницы. Они бы замяли де-
ло! Ах, как же он просчитался! Какую глупость совершил! Как
слепо понадеялся, будто берлинские аресты не коснутся Штра-
ух!.. А теперь Инга и Гауф в гестапо. И оба, конечно, могли
проговориться! Могли вообще рассказать правду! И это конец!
Конец! Конец!
Граф вздрогнул, когда зазвонил телефон.
Кто может звонить?
18 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
273
Зачем?
Он взял трубку только после третьего звонка.
Звонил начальник отдела кадров советник Крибель.
— Господин советник? — спросил Крибель. — Мне сказали,
что вы вернулись... Спуститесь. Мне надо с вами поговорить.
— Хорошо, господин советник, — сказал фон Топпенау, ста-
раясь придать голосу бодрость. — Когда к вам зайти?
— Пожалуйста, сейчас.
— Сейчас? Хорошо, господин советник!.. Правда, я соби-
рался...
— Прошу вас зайти сейчас же, — сказал Крибель. — Я жду.
Он повесил трубку, не ожидая ответа.
Фон Топпенау жалко улыбнулся телефонному аппарату. Ла-
донь, сжимавшая трубку, была мокрой.
Инстинкт говорил, что вызов в отдел кадров равносилен
приговору. Но слепая надежда на чудо и неистовая жажда жиз-
ни, владевшая фон Топпенау, изобретали утешительные догадки:
его хотят информировать об аресте Штраух, предупредить о
чем-то, сделать выговор...
Фон Топпенау вытер руки носовым плавком.
Провел рукой по тугому бобрику седёющих волос.
Выпрямился, стараясь принять обычную осанку.
Теперь, когда опасность стала зримой и неотвратимой, ког-
да она обрела материальную форму, прозвучав голосом хорошо
знакомого советника Крибеля, на душе фон Топпенау стало
спокойней.
Во всяком случае, он не был больше предоставлен самому
себе, ему предстояло что-то сделать, и ему уже не терпелось
скорее узнать судьбу...
В коридоре фон Топпенау встретилась фрау Мозер.
Эта глупая индюшка отшатнулась в сторону, будто узрела
привидение.
— Здравствуйте, фрау Мозер! — насмешливо сказал Топпе-
нау. — Если меня спросят — я у советника Крибеля. Когда вер-
нусь, зайдите ко мне.
И проследовал мимо, высоко держа голову.
Кабинет советника Крибеля располагался этажом ниже.
Секретарша, увидев входящего графа, сразу поднялась с ме-
ста и предупредительно указала на обитую черным дерматином
дверь.
— Здравствуйте, Эмми! — улыбнулся Топпенау.
— Пожалуйста... — пискнула Эмми, опустив глаза.
«Господи, куда я иду? Зачем?» — мелькнуло в мыслях графа.
Стараясь держаться все так же прямо, он ступил в тамбур
274
кабинета Крибеля, нажал на бронзовую ручку второй двери, от-
ворил ее и перешагнул порог.
Он сразу увидел: Крибель не один. В кабинете, возле стола
начальника отдела кадров сидел сухопарый человек в сером, а
не стульях вдоль стен расположилось несколько мужчин в оди-
наковых темных костюмах. Они сразу встали. Фон Топпенау
старался не глядеть на мужчин в одинаковых темных костю-
мах. Он старался глядеть только на Крибеля, вскинувшего и
тотчас ясе опустившего глаза.
— Здравствуйте, господин советник! — услышал фон Топпе-
нау собственный голос, доносившийся откуда-то издалека и та-
кой глухой, будто слова пробивались сквозь обитую
войлоком стену. — Вы просили меня зайти... Чем могу быть по-
лезен?
Он шел к столу, невольно замедляя, однако, и без того ко-
роткие шаги.
Крибель поглядел на человека в сером.
— Это граф Топпенау, — сказал Крибель отчужденно.
Фон Топпенау остановился, делая вид, что изумлен и не по-
нимает происходящего^
Человек в сером встал. У него было серое лицо служаки,
редко бывающего на воздухе. Редкие серые волосы. Морщини-
стый кадык. Под маленькими глазами чернели круги.
— Я не совсем понимаю... — начал фон Топпенау.
Человек в сером заложил руку за борт пиджака.
— Граф фон Топпенау, вы арестованы! — негромко, отчетли-
во сказал он.
Глава семнадцатая
В тот самый вечер, когда штурмфюрер Краузе поднял панику
и все полицейские службы Берлина получили описание примет
человека, появившегося на квартире Инги Штраух, в бакалей-
ной лавочке «Марга» на Аугсбургштрассе перед самым закрыти-
ем появился человек в сером пальто и сероц шляпе.
— Мы уже закрываем! — неприветливо сказал хозяин лавоч-
ки Адам Рипитш. — Разве вы не видите?
Поздний посетитель подошел вплотную к прилавку, где Ри-
питш отвешивал двести граммов колбасы пожилой даме в чер-
ном пальто с пелеринкой.
— Прошу меня простить за столь позднее вторжение, — ска-
зал посетитель. — Но Тедди не поймет, если я вернусь без кос-
точек.
Рипитш метнул на посетителя испытующий взгляд.
18*
275
— За косточками надо приходить пораньше... А что же ва-
ша жена?
— Ока немного прихварывает, — сказал человек в сером
пальто.
Рипитш протянул даме в черном пальто ее покупку:
— Пожалуйста, фрау Энзель. Благодарю вас. Спокой-
ной ночи.
— Спокойной ночи, господин Рипитш!
Дама пошла к выходу, Рипитш нагнулся, делая вид, что ша-
рит под прилавком. Звякнул дверной колокольчик. Хозяин ла-
вочки выпрямился.
— Проходите за прилавок и внутрь, — быстро сказал он. —
Я должен запереть...
Человек в сером пальто последовал его совету.
Внутренняя дверь вела из лавочки в коридор, соединявший
торговое помещение с жилым. В этом коридорчике человек в
сером пальто и остановился.
Хозяин лавочки появился через несколько минут.
— Запер, — сказал он. — Идемте.
— Вы один?
— Дома моя супруга. Но ведь она все знает.
— Предупредите ее все же.
— Да, конечно...
Рипитш вошел в комнаты первым.
— Марта, ты одета? — спросил он. — К нам гость...
— Гость? — раздался голос из соседней комнаты. — Кто же
это?
Вышла немолодая женщина в вязаной кофте и голубом кле-
енчатом переднике. Остановилась, испытующе оглядывая посе-
тителя.
Человек в сером пальто снял шляпу.
— Меня следует называть Клаусом, — сказал он. — Клаус
Рейнгольд.
— Товарищ пришел за косточками для Тедди, — взволнован-
но сказал Рипитш.
Марта протянула руку, нащупывая спинку стула, села.
— Для Тедди... — тихо произнесла она. — О господи! Пожа-
луйста, проходите... Мы думали уже, что никогда... Вам что-
нибудь грозит?
— Тише, Марта! — предупредил Рипитш.
— Что мне может грозить? — улыбнулся человек в сером
пальто. — Не беспокойтесь. Со мной все в порядке. По мне по-
требуется ваша помощь.
Марта внезапно поднялась со стула:
276
— Боже мой, да вы, наверное, голодны?! Я сейчас же по-
ставлю ужин! Вы любите кофе? Пьете с молоком?
— Благодарю вас, — сказал человек в сером пальто. — Я пью
кофе в любом виде. И с молоком и без молока. Но не беспокой-
тесь, пожалуйста!
— Как так— «не беспокойтесь»? А кто же еще о вас побес-
покоится? Одну минуту, я живо!
Марта вышла.
— Раздевайся, товарищ, — сказал Рипитш. — И не обращай
внимания на растерянность жены. Знаешь, мы четыре года не
видели никого...
— Я знаю, — сказал человек в сером пальто. — Знаю и по-
нимаю.
— Ты надолго? — спросил Рипитш, принимая его пальто и
шляпу.
— Нет. Дня на два. Переночевать у вас я смогу?
— Сможешь... Значит, вспомнили о старике Рипитше?
— Вспомнили, товарищ Рипитш. Да и не забывали никогда.
— Садись... Ты откуда? Или не надо спрашивать об этом?
— Не надо.
— Хорошо. Не буду.
— Твоя рация уцелела?
— Что ей сделается? Спрятана.
— Спасибо, товарищ!.. Вот что. Прежде всего понадобится
заменить мою одежду. В этом я появляться на улицах не могу.
— Роста мы примерно одинакового... — сказал Рипитш, оце-
нивающе оглядев посетителя. — Я куплю тебе вещи, Клаус.
— Это не понадобится, — сказал посетитель. — Тебе придет-
ся сходить по одному адресу и взять там чемодан. Откроет жен-
щина. Скажешь, что ты из Бремена, от Хорста.
— Понимаю. Когда это надо сделать?
— Лучше всего сейчас же. Возьми такси. Это не близко.
— Понял.
— Ну вот. На первый раз все... А теперь проводи меня на
кухню.
Рипитш и Клаус прошли на кухню, где возилась возле пли-
ты Марта.
— У меня все готово! — обернулась Марта.
— Спасибо, — сказал Клаус, — но мне надо проделать одну
маленькую операцию. Я могу попросить вас отойти на одну ми-
нуту от конфорки?
Из внутреннего кармана пиджака он достал удостоверение
личности, которое еще недавно держал в руках штурмфюрер
Краузе. Поднес сафьяновую книжечку к огню. Сафьян загорал-
277
ся медленно. Потом все же загорелся. Вскоре от удостоверения
осталась кучка пепла.
— Вот и все,— сказал Клаус. — Это надо было сделать
в первую очередь... А теперь я с удовольствием приму ваше при-
глашение и выпью кофе... К сожалению, ваш муж, фрау Ри-
питш, ненадолго покинет нас. Ему надо съездить за моими ве-
щами.
Марта посмотрела на мужа.
— Не беспокойся, я вернусь скоро, — сказал Рипитш. — Вы
ужинайте, а я скоро...
Поездка заняла у него, впрочем, около полутора часов. Ко-
гда Рипитш вернулся, его гость и жена мирно беседовали, сидя
за обеденным столом.
— Ваш чемодан, — сказал Рипитш. — Я бы не сказал, что
он тяжелый.
— Все прошло хорошо? — спросил Клаус.
— Да. Такси я отпустил, конечно. И подъехал не к самому
дому. Так что немного задержался.
— Спасибо! — сказал Клаус. — У вас найдется, где спрятать
мой теперешний костюм?
— Запихаю в подвал, — сказал Рипитш. — Никто не найдет.
— Лучше совсем избавиться от него, — сказал Клаус.
— И это можно, — сказал Рипитш.
— Тогда так, — сказал Клаус. — Запоминайте: я ефрейтор
артиллерии, вы знакомы с моей бременской семьей, я посетил
вас в Берлине, направляясь домой в отпуск.
— Ясно...
— С вашего разрешения, я хотел бы переодеться сейчас же.
На всякий случай. А этот костюм надо немедленно унести. Бу-
мажник, носовой платок, ручку — тоже.
— Да, я сожгу все в подвале, и дело с концом, — предло-
жил Рипитш.
— Это не привлечет внимания?
— Я частенько жгу в подвале всякую дрянь, — сказал Ри-
питш. — К этому здесь привыкли.
— Тогда действуй, товарищ...
Через час Рипитш вылез из подвала. Его гость уже ходил
по квартире, одетый в солдатский мундир.
— Мундир тебе тоже идет, — сказал Рипитш. — И сшит
словно на тебя.
— Старались! — засмеялся Клаус.
Он подождал, пока хозяин умоется.
— Послушай, товарищ, — спросил Клаус, — у тебя нет
знакомого шофера?
278
— Шоферов я многих знаю... А зачем?
— Передатчик у тебя где?
— Здесь, в доме. В подвале зарыт.
— Не стоит выходить в эфир из дому. Понимаешь? Могут
засечь. Лучше раздобыть машину и выехать куда-нибудь.
— А! — сказал Рипитш. — Но зачем же шофер? Разве мой
грузовичок не подойдет?
— У тебя есть грузовик?
— Разжился в прошлом году. Купил рухлядь у одного спе-
кулянта.
— Это больше, чем я ожидал, — признался Клаус. —
Это просто здорово, товарищ!
— Ты не представляешь, как я рад, что смогу, наконец, хоть
чем-то насолить этой свинье Гитлеру! — сказал Рипитш. —
Думаешь, я забыл, как штурмовики с нашим братом из Союза
красных фронтовиков расправлялись? Ничего я не забыл! И эту
войну я им не прощу! Не прощал и не прощу! Будь уверен!
Старик Рипитш еще на что-то годен!
— Завтра днем, часа в три, выехать сможем? — спросил
Клаус.
— Когда надо будет, тогда и выедем! — сказал Рипитш. —
Любой час назови! Дождались мы с Мартой все-таки! Ты не
можешь понять этого, товарищ, не сердись! Ведь я не из тех,
что могут сидеть и спокойно смотреть на безобразия. А должен
был сидеть и смотреть. И думал иногда, что так и по-
мру, ничего не сделав... Спасибо. Спасибо, что не забыли про
нас!..
На следующий день грузовичок Рипитша отъехал от лавоч-
ки, доверху нагруженный деревянной тарой.
— Далеко ли, герр Рипитш? — приподняв шляпу, осведо-
мился сосед, молочный торговец Пельше.
— Хочу сдать ящики, — ответил Рипитш. — Проходу от
них нет. Всю лавку загромоздили.
— Я свои каждую неделю сдаю, — важно сказал Пельше. —
Вам бы тоже делать это регулярно.
— Да покупатели, черт возьми! — сказал Рипитш. — Толь-
ко соберешься, непременно кого-нибудь принесет,.. До свиданья,
герр Пельше!
— Удачной поездки, герр Рипитш!..
На углу Аугсбургштрассе грузовичок остановил ефрей-
тор с синими глазами.
— Далеко едете, папаша? — спросил он. — До Вайсензее не
подбросите?
— Садись! — сказал Рипитш.
279
К трем часам грузовичок выехал за город. Рипитш поглядел
на Клауса:
— Тут справа будет лесочек. Место тихое обычно.
— Поглядим, — сдержанно ответил Клаус. — Съедете —
делайте вид, что мотор забарахлил.
— С этой колымагой чего проще! — усмехнулся Рипитш.
Проселочная дорога выглядела заброшенной. Колеи доверху
завалило жухлыми листьями.
Проехав метров шестьсот, Рипитш остановил машину.
— Пожалуй, тут лучше всего.
— А куда выведет эта дорога?
— Если пересечь лесок — на Потсдамское шоссе.
— Имейте в виду, что путь мы держали именно туда.
— Конечно!
— Помогите мне вытащить батареи и рацию. Только быстро.
Рипитш залез в кузов, вытащил из-под ящиков чемодан
с рацией, потом завернутые в листы толя сухие батареи. Пере-
дал Клаусу. Тот отнес аппаратуру и питание в кабину
машины.
— Антенну выкинем позже, — сказал Клаус. — Поднимайте
капот, Рипитш, и ковыряйтесь в моторе.
Забравшись в кабину, Клаус открыл чемодан, присоединил
провода батарей к поблескивающим клеммам, установил регуля-
тор на шкале «прием», покрутил ручку настройки и с удов-
летворением услышал, что в наушниках загремела музыка.
Рипитш поднял голову.
Клаус убавил звук и помахал Рипитшу: понял, все в по-
рядке.
Потом он вообще выключил передатчик, проверил, на месте
ли блокнот с подготовленной прошлой ночью телеграммой, и
взглянул на часы.
Было три часа десять минут.
Клаус вылез из кабины, подсоединил к передатчику моток
тонкой проволоки, огляделся. Метрах в четырех от грузовика
стоял кряжистый бук. Привязав к свободному концу проволоки
свинцовую гирьку, Клаус зашвырнул его на торчащий высоко
над головой сук.
— Если кто-нибудь появится, оборви проволоку, товарищ! —
сказал он Рипитшу. — Смотай и отшвырни в кусты. А сам —
за руль.
Рипитш кивнул.
Слышно было, как шуршат, трутся друг о друга уцелевшие
листья деревьев, как по шоссе проносятся машины.
Клаус снова забрался в кабину.
280
Положил слева от рации листок с текстом телеграммы.
И ровно в три часа пятнадцать начал работать ключом.
Передача заняла всего две минуты пятнадцать секунд.
Потом Клаус перешел на прием.
Ответ пришел через четыре минуты.
Клаус спрятал записанную телеграмму в карман, порвал и
сжег переданный текст, затем отсоединил рацию от батарей, за-
крыл чемодан и открыл дверцу.
— Помоги, товарищ!
Рипитш захлопнул капот, подбежал к кабине, принял аппа-
ратуру.
— Неси в лес, — приказал Клаус.
Рипитш растерялся:
— В лес? Зачем?
— Быстрей! — приказал Клаус. — Рация больше не пона-
добится. Ее надо бросить. Оторви провод!
— Бросить?! После одного сеанса?!
— Так надо, товарищ! Не волнуйся, все правильно. Скорей!
Он взял у Рипитша батареи и зашагал прочь от дороги.
Рипитш, помедлив, пошел следом.
— Ты уверен, что рация не нужна? — тревожно спросил он,
догнав Клауса. — Послушай, как же так?!
Клаус устало улыбнулся:
— Я выполняю приказ, товарищ.
Он заметил густые кусты, швырнул туда батареи.
— Давай! — сказал он Рипитшу.
Рипитш не мог решиться.
Клаус взял у него чемодан и тоже кинул в кусты.
— Вот так! — сказал Клаус. — А теперь быстро отсюда!
И выезжай на кольцевую. Если остановят, спросят насчет ме-
ня, ответишь, что подобрал на дороге, везешь по моей просьбе
в город.
— Ладно, — угрюмо оглядываясь на кусты, сказал Ри-
питш. — Ладно уж, поехали...
Но их никто не остановил. Рипитш благополучно сдал ящи-
ки и к пяти часам вечера они с Клаусом вернулись па Аугсбург-
штрассе.
Запершись в спальне хозяев, Клаус достал листок с колон-
кой цифр. Вскоре он прочитал ответ на свою передачу:
«Берлин. «Стрелку».
Поздравляем выполнением задания. Судьбу «Альфы» и «Зе-
ро» поняли. Берлине не задерживайтесь. Передайте благодар-
ность «Старику» и его жене. Выезжайте Гамбург.
Москва. «Директор».
281
Клаус, насвистывая арию из «Дон-Жуана», сжег телеграмму
в хозяйской пепельнице, растер хрупкие черные хлопья бумаги
в порошок и вышел в столовую.
Марты не было, она торговала в лавочке, а Рипитш ждал.
Сидел, сжав коленями кисти больших рук, опустив голову. Услы-
шав, как поворачивается ключ в замке, вскинул глаза.
— Все в порядке! — весело сказал Клаус. — Вам и Марте
передают горячий привет, благодарят за отличную работу.
Рипитш подошел, неуклюже обнял Клауса, смутился и мах-
нул рукой.
— Четыре года! — сказал он. — Ну, видно, так нужно...
А не сказали, как дальше?
Клаус помедлил.
— Ты остаешься с женой на прежнем положении, — сказал
он, поправляя ремешок от часов. — Видимо, пароль тот же.
Во всяком случае, мне ничего больше не передали.
Рипитш глядел исподлобья.
— А что же нам делать теперь без рации? — спросил
он. — Какой от нас прок?
— Центру виднее, товарищ! — возразил Клаус. — Дело
найдут. Ждал же ты четыре года! Будь уверен — не напрасно
ждал.
— Важное было дело?
— Да, товарищ, очень. Очень важное.
— Ну что ж, — сказал Рипитш, — тогда я рад. И Марта
будет рада. Я ведь могу ей сказать, что дело было важное?
— Можешь, товарищ! — сказал Клаус.
В тот же день, поздним вечером, Рипитш проводил Клауса
на Антгальский вокзал. Они ехали в вагоне подземки, набитом
рабочими ночных смен, солдатами и мелким чиновным людом.
Простились при выходе из подземки.
Рипитш видел, как Клаус поддернул вещевой мешок, попра-
вил пилотку, сверкнул белозубой улыбкой и слился с вокзаль-
ной толпой.
«Кто он на самом деле? Встретимся ли еще?» — думал Ри-
питш, возвращаясь.
Встретиться им не довелось. Ни гестапо, ни абвер супругов
Рипитш ни в чем не заподозрили. История с Клаусом и работой
на рации прошла для них бесследно. Но в сорок четвертом, во
время одной из очередных бомбежек, в лавочку «Марга» попала
пятисоткилограммовая бомба с Б-52. Спасательная команда на-
шла на месте развалин множество раздавленных и обожженных
тел, однако установить, кому принадлежат эти тела, оказалось
невозможным...
282
Глава восемнадцатая
Проведя не очень сложную операцию в Швейцарии, гестапо
еще за три дня до ареста фон Топпенау получило сведения
о вкладах графа в Цюрихский банк. Советник Редер обратил
внимание на два денежных перевода, пришедших из Соединен-
ных Штатов Америки в 1937 и 1938 годах. Родственников
в Америке у Топпенау не было. Переводы выглядели убийствен-
ной уликой.
Еще раньше, изучая биографию фон Топпенау и сопоставляя
данные о графе, полученные от различных лиц, следователь
Хабекер предположил, что имеет дело с натурой нервной, спо-
собной на волевые усилия лишь в случаях особого нравствен-
ного подъема.
Сцена в кабинете Крибеля убеждала: эти умозаключения
верны. Граф был потрясен, как может быть потрясен только
человек, знающий за собою нечто способное оправдать неожи-
данный арест.
Давать фон Топпенау передышку, позволять ему собраться
с духом не следовало. Хабекер потребовал немедленно доставить
графа на допрос.
Протесты фон Топпенау, высказанные срывающимся голосом,
он выслушал с неподвижным лицом, не мигая, и под его взгля-
дом граф фон Топпенау замолчал.
— Граф фон Топпенау, — мертвенным голосом сказал Ха-
бекер, — вы обвиняетесь в государственной измене. Протесты
бесполезны. Ваша связь с Москвой изобличена показаниями
Инги Штраух и Карла Гауфа, а также рядом других лиц. Со-
гласны ли вы дать добровольные показания?
— Я протестую! — закричал фон Топпенау. — Какая Мо-
сква? Меня знают как убежденного антикоммуниста! Я член
национал-социалистской партии?
— Ваши антикоммунистические взгляды следствию тоже
известны, — размеренно сказал Хабекер. — Это, бесспорно,
является смягчающим обстоятельством, ибо вы предстаете в ка-
честве жертвы. Суд учтет это, но лишь при условии вашего
полного раскаяния и подробного рассказа о деятельности Больца,
Штраух и Гауфа.
— Я член национал-социалистской партии! — упрямо, с от-
чаянием повторил фон Топпенау.
Хабекер раскрыл картонную папку с бумагами.
283
— Я хочу, чтобы вы правильно поняли мою цель, — по-
прежнему спокойно сказал Хабекер. — Я не хочу вас запуты-
вать и отягощать вашу совесть ненужной ложью. Попытки обма-
нуть следствие только усугубят вашу вину, граф. Я хочу вам
помочь.
— Я не нуждаюсь в чьей-либо помощи! — возбужденно
заявил Топпенау. — Я требую немедленно освободить меня!
Хабекер разгладил лежавший перед ним лист.
— Граф Эрих фон Топпенау, будьте любезны выслушать сле-
дующее... — спокойно сказал Хабекер. — Находясь на дипло-
матической службе в Варшаве и занимая пост легационного
секретаря имперского посольства, вы тесно познакомились с не-
ким Эрвином Больцем, выдававшим себя за юриста и являю-
щимся представителем весьма почтенной фирмы, занимавшейся
делами немецких национальных меньшинств за тогдашними
границами Германии. Поскольку Больц имел прочные связи
в промышленных, журналистских и политических кругах раз-
личных стран Восточной Европы, посол граф фон Мольтке на-
ходил возможным использовать информацию юриста в интере-
сах рейха и поощрял контакты Больца с сотрудниками посоль-
ства. Посол одобрял и ваши личные контакты с Больцем.
— И это вменяется мне в вину?! — воскликнул фон Топ-
пенау.
— Нет. Но вы не отрицаете факт тесного знакомства с Боль-
цем?
— Конечно! Однако после того...
— Отвечать только на мои вопросы! Доверяя Больцу, вы
беседовали с ним о различных аспектах германской политики
на Востоке, пользовались его услугами при составлении отчетов
в министерство...
— Нет!
— Я обязан предупредить вас, граф, что не потерплю,
чтобы меня перебивали! Не забывайте, где вы находитесь и
в чем вас обвиняют!.. Итак, вы пользовались услугами Больца
при составлении отчетов. Кроме того, вы неоднократно обсуж-
дали с Больцем общеевропейские проблемы и всегда сходились
во мнениях. В частности, вы осуждали политику фюрера, на-
правленную против Англии и Франции, так как считали, что
Германия не способна вести войну на два фронта.
— Господин следователь, я хотел бы сделать заявление!
— Не нужно. Я предвижу ваше возражение. Вы хотите ска-
зать, что в руководстве вермахта и в министерстве иностранных
дел такой же точки зрения придерживались многие. Да. Трусы
284
и скептики, не способные поверить в гений фюрера, существо-
вали и помимо вас. Но не все пошли по вашему пути!
— Господин следователь!
— Потрудитесь помолчать!.. Вы, граф фон Топпенау, сомне-
вались в возможности военной победы Германии. Переоценивая
мощь разложившихся режимов Франции и Англии, вы полага-
ли, что Германия потерпит поражение в будущей войне, если
выступит против западных держав.
— Господин следователь, если бы большевики...
— Молчите, Топпенау... Вы не собирались разделить судьбу
отечества, поэтому еще в тридцать пятом году стали переводить
свой капитал за границу. В частности, в швейцарские банки.
Это подтверждается выписками, сделанными из ваших счетов
в банкирском доме Меллони. Вот они, эти выписки. Можете озна-
комиться.
Хабекер протянул растерянному Топпенау несколько листков
бумаги, исписанных колонками дат и цифр, обозначающих сум-
мы вкладов.
Трясущимися руками граф принял эти листки и стал
лихорадочно просматривать их.
Хабекер выдержал паузу.
.— Факт сокрытия доходов от имперского управления фи-
нансов будет также вменен вам в вину, — сказал он минуту
спустя. — Но это не главное. Главное заключается в том, что
Эрвин Больц, зная ваши намерения, сделал вам в тридцать шес-
том году предложение, суть которого вы знаете лучше меня и
которое вы приняли, так как считали его выгодным и разум-
ным. Больц действовал от имени Интеллидженс сервис, и так оно
и было на самом деле. С этого времени вы регулярно получали
деньги за сведения, сообщаемые Больцу для Лондона. В выпис-
ках банка, как вы видите, указаны два перевода из Нью-Йорка.
Но в дальнейшем вы отказались от такой формы получения
вознаграждения. Вы предпочитали получать деньги лично от
самого Больца или эмиссаров Интеллидженс сервис при поезд-
ках в отпуск, который теперь проводили только в Швейцарии.
Убедитесь, что даты ваших вкладов точно совпадают со време-
нем ваших отпусков...
— Господин следователь, мне нетрудно...
— Потрудитесь молчать! Итак, все шло хорошо, пока втор-
жение имперской армии в Польшу не вынудило вашего настав-
ника и руководителя Больца исчезнуть. Кстати, сейчас он на-
ходится в Стокгольме... Вы этого, видимо, не знали... Но Больц
не оставил вас в одиночестве. Разведка не покидает своих подо-
печных! Зная, что вы уедете в Берлин, Больц приставил к вам
285
своего сотрудника Ингу Штраух. Вы знали эту даму и раньше,
хотя, может быть, и не догадывались о ее подлинной роли.
Вы получили приказ устроить Ингу Штраух на работу в ваше
министерство, чтобы она всегда находилась под рукой. Именно
Инге Штраух вы и сообщали все, что удавалось узнать как по
официальной линии, так и из разговоров в том высоком обще-
стве, куда вас допускали.
— Господин следователь...
— Характер вашей информации известен из показаний
Штраух. Она осуществляла вашу связь с Лондоном, а также
передавала вам новые требования Больца. Вы эти требования
выполняли. Вы предупредили, в частности, о готовящемся на-
ступлении через Бельгию и Голландию, выдали планы подготов-
ки к заключению договора о ненападении с Советским Союзом,
а затем подробно информировали о ходе дипломатической и
военной подготовки Германии к нападению на Россию. Это уста-
новленные факты, Топпенау, и опровергнуть их невоз-
можно. Все они подтверждены копиями имеющихся у нас те-
леграмм.
Хабекер лгал, выдавая догадки следствия за «истину >.
Но лгал расчетливо и умело. Пожалуй, эту ложь можно было
назвать вдохновенной. А направлял Хабекера, подстегивал его
сам фон Топпенау, потерявший контроль над жестами и ми-
микой.
Бледный, не способный сдержать нервный тик, он то при-
кладывал руки ко лбу, то хватался за шею, словно пытался
освободиться от невидимой петли, то вцеплялся в лацканы пид-
жака.
Листки, поданные Хабекером, он выронил.
У него были глаза сомнамбулы.
Хабекер отлично видел происходящее с арестованным.
— Однако вы не знали основного, Топпенау, — бесстрастно
сказал Хабекер. — Вы не знали, что уже больше года работаете
на разведку русских. Вас передали большевикам, Топпенау, так
как полагали, вероятно, что ваши сведения об усилиях Герма-
нии на востоке имеют наибольшую ценность... Инга Штраух
сообщила: Больц сомневался, что вы захотите сотрудничать
с красными, и запретил ставить вас в известность о вашей по-
длинной роли... Таким образом, вы были простой пешкой в игре.
Это не снимает вашей вины, я повторяю, но может облегчить
вашу участь, если вы поможете следствию выяснить некоторые
детали дела. Это все, что я хотел сообщить... Свои показания
вы дадите письменно.
Рассказ следователя ошеломил фон Топпенау.
286
Худшие предположения сбывались!
Кошмарные сны, преследовавшие графа пять долгих лет
в дни сомнений и тревог, сбывались наяву.
Кое в чем следователь был неточен. Но он знал о Больце,
знал об их договоренности летом тридцать шестого года, знал
о Лондоне, о переводах из Нью-Йорка и других деньгах! Значит,
он знал все! Инга Штраух, находящаяся в гестапо больше ме-
сяца, наверняка не выдержала! .Можно представить, что с Heii
делали!..
Граф фон Топпенау ощущал: тело покрыто липким потом.
Голос не повиновался ему.
Но инстинкт самосохранения восставал против признаний.
Признания означали смерть.
Смерть.
Бесследное исчезновение того, что было графом Топпенау и
не могло возникнуть и повториться уже никогда.
Все должно было остаться, а граф Эрих фон Топпенау исчез-
нуть.
Стать ничем.
Прахом.
Тьмой.
Немотой.
Горсточкой пепла в цинковой урне...
Граф фон Топпенау поднял голову.
— Нет... — хрипло сказал ор.
Звук собственного голоса, не пропавшего окончательно, все-
лил надежду.
— Нет! — уже отчетливей повторил Топпенау.
Мысль работала лихорадочно и жадно.
Слова полились потоком.
Да, он знал Больца. Да, он беседовал с ним о политике.
Но он первым порвал с этим человеком, узнав его происхожде-
ние. Ни о какой Ителлидженс сервис речи никогда не шло и не
могло идти. Больц не посмел бы! Что касается Инги Штраух...
Да, он знал ее еще по Варшаве. Как журналистку. Поэтому по-
мог ей потом, в Берлине. Она не вызывала сомнений. Может
быть, он бывал излишне откровенен со Штраух в разговорах.
Он готов это допустить. Но никакой информации он Штраух не
давал! Это ложь! И Гауфу не давал. Чепуха! А насчет денег
в швейцарских банках... Да, тут он виноват. Но хранение денег
за границей объясняется семейными отношениями, и только.
Он не хотел, чтобы жена знала о его личном капитале. Она по-
требовала бы положить эти деньги на ее счет. Тут долгая исто-
рия. Граф фон Топпенау слишком долго зависел от капиталов
287
жены, это наложило отпечаток на их отношения. Семейная
жизнь давно стала для него источником страданий. Если бы не
дети, он порвал бы брачные узы с безмерно властной, вообра-
зившей, что имеет на него особые права, скупой и подозритель-
ной женщиной. Чувство к ней давно иссякло, уступив место
ненависти. Вероятно, следователь знает, что граф Топпенау жи-
зет отдельно от семьи, проводящей большую часть времени
з Вене. И он имел право на собственные деньги. Что же касает-
ся переводов из Нью-Йорка, то здесь явное недоразумение. Дело
з том, что в свое время Топпенау одолжил большую сумму
своему давнему знакомому графу Гюйну, который покинул
дипломатическую службу в Варшаве и перешел на службу
австрийскому правительству. Гюйн получил возможность вер-
нуть эти деньги, когда находился в Лондоне. Перевод из Лон-
дона мог вызвать подозрения. Поэтому Гюйн вернул эти деньги
через Нью-Йоркский банк. Только и всего. Что же касается
других вкладов, то они делались фон Топпенау лично. Это пра-
вильно, как правильно и то, что, выезжая из Германии, он не
мог вывозить валюту. Эти деньги он действительно получал
в Швейцарии. Но это всего-навсего его доля доходов от свин-
цовых рудников Чили. Ибо он, граф фон Топпенау, еще с три-
дцать второго года состоит в числе акционеров «Гейманинг ком-
пани оф Чили». Доходы не столь уж велики: компания вы-
нуждена вести тяжелую борьбу с североамериканскими моно-
полиями. Да, сокрытие денег является преступлением. Он, граф
Топпенау, готов отвечать за это. Но он категорически протес-
тует против попыток приписать ему чудовищные злодеяния!
Штраух клевещет на него! Гауф тоже клевещет! Никакой Интел-
лидженс сервис, никакой Москвы! Все это грубая, подлая, гнус-
ная ложь!
Хабекер слушал, не прерывая.
Это придало Топпенау уверенности.
Его голос постепенно окреп.
Вытирая пот, он даже позволил себе улыбнуться.
— Вас вводят в заблуждение, господин следователь! — за-
явил он. — Вас обманывают! На меня наговаривают, чтобы
скрыть истинных виновников, если Штраух и Гауф преступ-
ники.
Настороженные глаза графа выискивали в лице следователя
подтверждение робкой надежде на то, что ему верят.
И кажется, нашли: Хабекер хмурился.
— Когда Больц познакомил вас со Штраух? — неуверенно
спросил Хабекер, листая бумаги.
— Ну, я не помню точно... — обрадованный проблеском
288
надежды, быстро сказал Топпенау и осекся так остро сверк-
нули глаза Хабекера.
— Почему вы замолчали? Отвечайте!
— Но... Это нечестно! Вы ставите мне ловушкй! Больц не
знакомил меня со Штраух! — спохватился граф.
— Лжете! Только что проговорились и снова лжете! Так ко-
гда? В тридцать пятом? В тридцать седьмом? В тридцать де-
вятом?
— Я протестую!
— Вы будете отвечать?
— Я отвечаю, но...
— Когда Больц познакомил вас со Штраух?
— Он меня не знакомил!
-=- Запутывая следствие, вы отягощаете свою вину!' Больц
был знаком со Штраух, и он познакомил вас. Когда?!
— Из факта их знакомства нельзя делать вывод, что
я тоже был знаком со Штраух и что нас знакомил Больц! Это
неверно!
— А кто вас познакомил со Штраух? Быстро!
— Но... Я не помню...
— Отвечайте на вопрос!
— Может быть, кто-нибудь из бывших сотрудников поль-
ского посольства...
— Кто именно? Где? Когда?
— Я сказал, что не помню.
— Вам придется вспомнить... Итак, вы утверждаете, что из
факта знакомства Больца и Штраух нельзя делать вывод, что
Больц знакомил вас с будущей секретаршей?
— Да, утверждаю!
— А откуда вам известно, что Больц был знаком со
Штраух?
— Но... вы сами сказали!
— Я этого не говорил! Вы опять лжете! Еще раз: когда
Больц познакомил вас со Штраух? Учтите, нам все известно!
Я лишь проверяю вашу искренность!
— Больц нас не знакомил!
Фон Топпенау понял, что рассчитывать на доверие нельзя:
он уже едва не попал впросак, обманутый сочувственной ми-
ной следователя. Еще одна такая ошибка — и конец!..
Но, вступая в поединок с Хабекером, отметая обвинения,
утаивая истину, фон Топпенау не мог совершить одного: пере-
стать быть самим собой. С самого начала допроса он бессозна-
тельно заботился не о том, чтобы выиграть схватку, а только
о том, чтобы вызвать сочувствие, расположить к себе, спасти
19 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
289
жизнь. Ничего, кроме собственной жизни! Самого дорогого, что
у него имелось.
Он чувствовал себя одиноким и покинутым.
Слова Хабекера, утверждавшего, будто он, фон Топпенау,
оказался всего-навсего игрушкой в руках Больца, служившего
в советской разведке, вызвали в душе графа полное смятение.
Он готов был поверить в возможность такого поворота событий.
Воображение услужливо нарисовало оскорбительную карти-
ну: Больц и Штраух, получив очередную информацию, смеются
над околпаченным простофилей!
Вспомнил: требования устроить встречу с представителем
Интеллидженс сервис постоянно наталкивались на твердый
отказ Больца. Тот заявил, что не в правилах английской развед-
ки устанавливать непосредственный контакт с агентом, зани-
мающим столь высокое положение. Нужно промежуточное
звено...
Фон Топпенау чувствовал себя раздавленным.
Ему казалось, что следователь глядит с брезгливой жа-
лостью.
А как еще можно смотреть на ничтожество?!.
— Вы молчите? — спросил Хабекер. — Так. Познакомьтесь
вот с этим...
Он протянул Топпенау пачку фотографий.
— Берите! — приказал Хабекер. — И смотрите.
Фон Топпенау подчинился.
Сначала он ничего не понял.
На снимках в разных ракурсах было запечатлено обнаженное
женское тело, покрытое темными пятнами. Внимание привлека-
ли именно эти пятна. Очевидно, они обозначали синяки и крово-
подтеки. Пятна расплывались на маленьких грудях, на впалом
животе, на тонкой спине, на бедрах, на голенях.
Фотограф снял тело валяющимся на полу, распластанным
на скамье, подвешенным за руки к не попавшей в кадр балке.
На тех снимках, где жертва гестапо снималась анфас или в про-
филь, ее голова была опущена и лицо закрывали волосы. Но пя-
тый снимок (размером девять на двенадцать) показывал, нако-
нец, самое лицо.
Фон Топпенау не сразу догадался, кому принадлежит это
лицо — залитое черными струйками крови, с заплывшим левым
глазом и скошенным, раздернутым в нечеловеческом стоне ртом.
Но он узнал прядку, спадающую на лоб...
С ужасом смотрел он на эту прядку.
— Совершенно верно, — подтвердил Хабекер, показывая се-
рые зубы. — Это Инга Штраух.
290
Он забрал снимки, перетасовал, разглядывая.
— Довольно удачно получилось... — сказал он. — Результат
<>с запирательства! Сначала она тоже не хотела говорить...
Хабекер сделал ударение на слове «сначала».
Спрятал снимки.
Медленно потер сухие руки.
— Очевидно, вы еще не поняли всей серьезности положения,
Топпенау, — скрипучим голосом сказал Хабекер. — Дело в том,
что Инга Штраух, стремясь выгородить себя, выставляет вас в
качестве руководителя. По словам Штраух, она только техниче-
ское лицо, занимавшееся передачей ваших сведений радисту.
И действовала она исключительно из страха перед Больцем. Она
утверждает, что Больц и вы заставили ее работать угрозами.
— Какими угрозами?! Это ложь! Ложь!
— Мне тоже кажется, что вы не главное лицо. Я уже гово-
рил об этом. Однако поверить могут именно Штраух. Посудите
сами — кто вы и кто она? Вы занимаете важный пост, вы зна-
комы со многими высокопоставленными особами в империи, а
Штраух всего-навсего журналистка и ваша секретарша. Естествен-
но предположить, что первую скрипку играли вы.
— Боже мой! Боже мой! — сказал Топпенау, пряча лицо в
ладони. — Я не переживу... Это кошмар!
— Штраух говорит, — продолжал лгать Хабекер, — что
Больц познакомил ее с вами в середине тридцать четвертого го-
да. Она ни о чем не подозревала. Знала вас как дипломата,
пользующегося расположением посла, и, конечно, отнеслась к вам
с полным доверием. С Больцем она состояла в интимной связи,
или, пользуясь ее собственным выражением, была в него влюб-
лена. Поэтому Штраух и соглашалась время от времени встре-
чаться с вами и забирать записки или небольшие свертки для
Больца. Штраух не видела в этом ничего предосудительного.
Но в феврале тридцать пятого года, в день ее рождения, вы при-
ехали с Больцем на квартиру Штраух и вот тут-то и объяснили
журналистке ее подлинную роль... Она была в ужасе, рыдала,
грозила сообщить в посольство, но Больцу и вам удалось без
труда доказать, что ей не поверят. Больше того, вы убедили
Штраух, что ваши встречи с ней зафиксированы английской раз-
ведкой, сняты на пленку, и, таким образом, в глазах гестапо
Штраух также окажется соучастницей. Молодая женщина —
ей было всего двадцать три года, граф! — впервые столкнулась
с подобной грязью. Она была потрясена, испугана, ей противо-
стояли двое мужчин, умудренных жизненным опытом, занимаю-
щих видное положение в обществе, способных, — Штраух это
видела! — стереть ее со своего пути, не задумываясь... Вдобавок
19*
291
в одного из этих мужчин несчастная женщина была влюблена!..
Знаете, Топпенау, это очень похоже на правду!.. И если бы не
определенные обстоятельства, я безоговорочно поверил бы
Штраух. Да! Поверил бы!
— Но вы не можете ей верить! — вскинул искаженное лицо
Топпенау. — Ведь она лжет!
— Я не могу доказать ее лживость! — резко сказал Хабе-
кер. — Доказать ее ложь может только один человек — вы.
Но вы отказываетесь помочь следствию!.. Тем хуже для вас.
— Но как? Как убедить вас, что я не виноват?! Какие факты...
— Отвечайте на вопросы искренне и правдиво. Больше ни-
чего.
— Я отвечаю искренне!
— Ложь! — повысил голос Хабекер. — Вы прикрываете
Штраух и Больца!
— Но в чем?
— Заявили вы, что познакомились со Штраух только в три-
дцать девятом году, уже в Берлине?
— Ну да...
— Неправда! Сотрудники польского посольства утверждают,
что вы были знакомы раньше! Вас видели разговаривающим со
Штраух на приемах в посольстве и в клубе иностранных журна-
листов!
— На приемах?.. Но... Я не знаю... Может быть, я разговари-
вал, но... Я со многими разговаривал!
— В посольстве не допускаются первые встречные! Инга Штра-
ух была не простой журналисткой! Она ведала вопросами культу-
ры и воспитания в женском отделе национал-социалистской
партии в Польше! Кроме того, она яркая женщина! И вы хотите уве-
рить меня, что не знали своей собеседницы?! Вы ведете себя как
мальчишка!.. Когда вы познакомились со Штраух?! Говорите!
Фон Топпенау поник.
В доводах следователя присутствовала неопровержимая логи-
ка. Кроме того, он располагал, оказывается, показаниями сотруд-
ников польского посольства. Отрицать очевидное было бессмыс-
ленно и опасно. А может быть, и не нужно? Может быть, частич-
ные признания помогут доказать вздорность поклепов, возводи-
мых Штраух и вырванных у ней под пытками?
— Собственно... — пробормотал фон Топпенау. — Господин
следователь, поймите меня... Да, да! Я был знаком со Штраух
еще в Польше! Да! Был!
— В каком году вы познакомились?!
— В тридцать... в тридцать...
— Не лгать!
292
— Нет, нет! Но я вспоминаю... Первый раз... Это нельзя не*
звать знакомством... Просто я случайно увидел ее с Больцем в
ресторане... Они обедали...
— Год!
— Это было в середине тридцать пятого... В августе. Да, со-
вершенно верно, в августе.
— А когда вы познакомились близко?
— Я бы не сказал — близко... В тридцать седьмом году
Штраух появилась в посольстве, и меня ей представили...
— Больц?
— Нет, нет! Верьте, господин следователь, нет! Кто-то другой.
Право, я не помню, кто.
— Больц присутствовал на этом приеме?
~ Да.
— Вы хорошо знали Больца и знали, что Больц знаком со
Штраух. Почему же вы обратились с просьбой представить вас
Штраух не к нему?
— Я обратился, но... Видите ли, Больц сказал, что почти
незнаком с этой женщиной.
— Незнаком?
- Да.
— Вас это не удивило?
— Конечно, удивило. Я даже напомнил Больцу обед в ресто-
ране. Он ответил, что я ошибаюсь.
— И вы поверили?
— Как вам сказать?.. Пожалуй, нет... Но ведь у каждого
мужчины могут быть свои тайны...
— Пожалуй, — признал Хабекер, которого вполне устраи-
вали заискивающие нотки в голосе графа. — Тайны могут
быть. Значит, вы подозревали интимную связь Больца и
Штраух?
Топпенау улыбнулся зябкой улыбкой.
— Но... Если мужчина встречается с женщиной наедине,
а на людях отрицает знакомство с ней, то, очевидно...
— Понял! — сказал Хабекер. — Почему вы не признава-
лись в знакомстве со Штраух с самого начала?
— Я... Я был ошеломлен... Я был испуган... — пробормотал
граф.
— Чем? Арестом Штраух?
- Да, господин следователь! Чем же еще?!
— А почему вас испугал ее арест?
— Но... Она была моим секретарем... На работу Штраух
принял я...
— Если ваша совесть чиста, вам нечего было бояться!
293
— Да, конечно, и тем не менее... Я вообще боялся этой
женщины!
— Боялись Штраух? Почему?.. Отвечайте, почему!
— Господин следователь, поверьте!.. Штраух была любовни-
цей Больца. А Больц оказался нежелательным лицом... Вы же
знаете!.. Штраух намекала, что Больц неоднократно говорил обо
мне. Конечно, он не мог сказать ничего плохого!.. Однако факт
остается фактом: Больцу очень долго доверяли. Я действитель-
но бывал с ним откровенен... А потом, в тридцать девятом, вы-
яснилось, что он исчез... Я боялся, господин следователь, как
бы Штраух не проговорилась о прошлом. Только поэтому и на
работу ее устроил!
Хабекер не отводил змеиного взгляда.
— Вы запутались, Топпенау! — зловеще сказал он, неза-
метно для графа нажимая кнопку звонка. — Вы плохо выучи-
ли свою роль! Но наговорили вы достаточно... И теперь скаже-
те все до конца!
Топпенау услышал, что дверь отворяют.
Услышал шаги нескольких человек.
Он не решался оглянуться.
Вошедшие остановились за спиной графа.
Хабекер кивнул.
— Что вы хотите делать? — закричал Топпенау. — Я не
позволю! Я все сказал!..
Через два часа граф фон Топпенау очнулся на цементном
полу подвала полицей-президиума. Он смутно понимал, что ва-
ляется здесь голый, отданный во власть профессиональных па-
лачей, совершенно беспомощный.
Сознание униженности, отчаяние исторгли у графа первый
стон.
Но застонав, он шевельнулся, и острая боль опять помутила
сознание.
Предметы расплылись, все стало серым.
Однако ненадолго.
Открыв глаза, он увидел, как из бесформенной серой массы,
помещенной прямо перед лицом, вырисовываются какие-то крас-
ные, плоские сочленения.
Когда Топпенау понял, что это его собственные, раздавлен-
ные каблуками сапог пальцы, его вырвало.
— Поднять! — различил он знакомый скрипучий голос.
Какие-то люди посадили графа на скользкую деревянную
скамью.
294
Чья-то рука, вцепившись в волосы, задрала его голову.
— С какого года ты работаешь на Больца?.. Кто радист
Штраух?.. Какой у вас шифр? — раздалось рядом.
Граф открыл помутившиеся от слез и страдания глаза.
— Ничего... — выговорил он.
Пытки страшили.
Но еще страшней было признаться.
Признание означало смерть!
— Ванну! — услышал фон Топпенау. — Он заговорит!
Графа фон Топпенау доставили в кабинет, вернее, притащили
под мышки двое эсэсовцев.
Облаченный в арестантское платье, граф бессильно обвис на
стуле.
Разбитое лицо, налитые страданием, исполненные напряжен*
ного ожидания нового почечного приступа глаза арестанта вы-
звали у Хабекера чувство удовлетворения.
— Вам плохо? — спросил Хабекер.
Топпенау смотрел на него с ужасом, не произнося ни слова,
как будто хотел догадаться, на какие еще пытки хочет обречь
этот серый, невзрачный человек, получивший власть над его
плотью.
— Не бойтесь, — сказал Хабекер. — Я не потребую взамен
никаких ложных свидетельств... Ай-ай, граф! Так рисковать здо-
ровьем, и из-за кого?.. Позовите врача!
Один из охранников удалился.
Хабекер уселся за стол. Направил рефлектор в лицо графа.
— Ничего, — миролюбиво сказал Хабекер. — Маленькая
неприятность... Я же предупреждал, граф, что лучше всего
искренность. Разве вы симпатизируете красным? Ведь нет! Вы
просто оступились. И никто, кроме нас, вам уже не поможет.
Нужно только проявить добрую волю. Немножко доброй воли
и максимум ненависти к красным. Вот и все. А случившееся
вы должны рассматривать только как попытку выручить вас из
беды. Грубую, грубую попытку, граф! Но что поделаешь? Вы же
не хотели понять моих намерений, не верили мне. А вот и врач!
Врач осмотрел Топпенау.
— Что-нибудь обезболивающее, — приказал Хабекер.
Врач достал шприц, охранники обнажили руку графа, игла
легко вошла в мышцы.
— Ну как? — спросил Хабекер через минуту. — Вы изви-
ните, я отвернулся. Не могу видеть, как делают уколы... Еще
не полегчало? Ничего, сейчас будет хорошо.
295
Фон Топпенау согнулся и зарыдал.
— Вы преступник, Топпенау, — раздался жесткий голос Ха*
бекера. — И спасти вас может только полное признание. Только
полное признание. Слышите? Полное признание! Ведь вы стали
жертвой Больца. Вам незачем защищать его!
— Моя семья! — прорыдал фон Топпенау.
— В случае вашего признания семья не пострадает, — ска-
зал Хабекер. — Мы не тронем вашей жены и ваших детей.
Но. если вы снова попытаетесь что-либо скрыть...
—. Хорошо! — истерически всхлипнул граф. — Я ска-
жу! Я все скажу! Меня запутали! Меня подло обманули! И я
скажу!
Пишущая машинка в углу кабинета затрещала.
•Она трещала до глубокой ночи.
Потом граф фон Топпенау трясущейся рукой подписал про-
токол допроса, где содержался его рассказ о знакомстве с Боль-
цем и Штраух, о его согласии работать на Интеллидженс сер-
вис и приводились сведения о методах передачи информации
Больцу. Граф признал, что сообщал Больцу содержание всех
дипломатических документов, а также доверительных бесед
с послом, представителями министерства и самим Риббентропом.
Он признал, что большую часть документов фотографировал сам
или приносил для снятия фотокопий Больцу. Сказал, что свое-
временно предупредил Больца о готовящемся нападении на
Польшу и что в тот же день Больц представил ему Ингу Штраух
как своего помощника и заместителя. Топпенау не отрицал, что
видел Штраух раньше. Но утверждал, что не догадывался о ее
истинной роли в Польше. Затем граф рассказал, какие сведения
сообщал Инге Штраух в период после тридцать девятого года.
Он только просил учесть, что не слишком доверял Штраух, тя-
готился своей связью с иностранной разведкой и старался сооб-
щать маловажные или устаревшие данные.
— Я вообще хотел порвать со Штраух, — утверждал Топ-
пенау, — но она угрожала мне...
Протокол составил восемнадцать страниц машинописного
текста.
В показаниях графа имелись противоречия и неясности. Ха-
бекер видел это. Но противоречия и неясности он надеялся
устранить при последующих допросах. Сейчас же было сделано
главное.
— Еще один вопрос, Топпенау! — вспомнил вдруг Хабекер. —
Какой была ваша кличка?
— Моя кличка была «Зеро», — равнодушно сказал граф. —
Ее клички я не знаю, а моя — «Зеро»... Я хочу спать.
296
— Ее кличка была «Альфа», — улыбнулся Хабекер. — Мы
узнали это уже давно. Из телеграммы. Впрочем, вы почти спи-
те. Можете идти.
Глава девятнадцатая
Она не понимала, почему перестали будить среди ночи, не
таскают в подвал, не бьют. Не понимала, почему вдруг присла-
ли врача и тот выписывает пилюли и прикладывает свинцовые
примочки, делает перевязки. Не понимала, почему разрешили
прогулку.
Клерхен высказывала робкие догадки:
— Ваше дело прекращают... Вы их убедили...
Инга отказывалась верить: иллюзорные надежды способны
ослабить волю.
Она пыталась понять тактику следствия. В чем ее хотят убе-
дить?
Что пытаются внушить, прекратив истязания и ослабив ре-
жим? Может, убеждают, что ее показания вовсе не нужны, что
суду хватит домыслов Хабекера? Может, рассчитывают на смя-
тение, которое вызовет новый поворот событий? Или странное
отношение к ней рассчитано на то, чтобы выставить Ингу Штра-
ух в глазах других заключенных в качестве предательницы, за-
служившей снисхождение тюремного начальства?
Последнее предположение казалось наиболее правдо-
подобным.
В тюрьме, где, казалось, царит полная немота, существовала
своя, неподвластная никакому начальству система обмена но-
востями.
Новости проникали с воли, новости проникали из одной ка-
меры в другую, новости доставлялись с Александерплац на
Принцальбертштрассе и обратно.
Совершенно необязательно знать — как.
Новости проникали, и все.
И может быть, по камерам берлинских тюрем уже ходила
весть о смягчении режима Инге Штраух, и товарищи тоже
строили догадки, почему ей делают поблажки?
— Теперь надо ждать лучшего! — говорила бедняжка
Клерхен.
Лучшего? О нет! Инга Штраух не уповала на гестаповские
благодеяния.
Она ждала худшего.
Худшее же могло подстерегать только с одной стороны.
Однажды, выведенная на прогулку, она увидела, что на-
297
встречу под охраной эсэсовца медленно бредет высокий человек
в полосатом арестантском халате.
Человек брел, заложив руки за спину, сгорбившись, и
все же...
Приблизившись, она резко остановилась.
Ее тотчас ударили в спину, но Инга не тронулась с места.
Заминка заставила высокого человека поднять седую, стри-
женную под бобрик голову.
Она увидела лицо графа фон Топпенау.
Рот графа дернулся, в глазах мелькнули страх и ненависть.
Он отвернулся и убыстрил шаг.
— Вперед! — приказал ей сопровождающий.
Гуляя по тесному дворику в цепочке заключенных, Инга
Штраух не различала лиц конвоиров, не следила за поведением
товарищей по несчастью. Невидящие глаза упорно смотрели
в спину идущего перед ней мужчины, на равномерно двигаю-
щиеся острые лопатки и неумело заштопанную прореху пони-
же левого плеча. Глаза все отмечали и ничего не видели.
Они арестовали фон Топпенау!
Почему?
На основании каких подозрений?
Как давно?
Что он сказал?
Почему отвернулся при встрече?
Почему в его глазах были ненависть и страх?
Означает ли это, что фон Топпенау пал?
Или он... Нет, он же не мог отрицать их знакомство! Но то-
гда...
Остаток дня она провела в ожидании вызова к следователю.
Клерхен раздражала своим слезливым шепотом, рассказами
о муже и первых годах семейной жизни.
Тюрьма все-таки повлияла на нервы, если раздражаешься по
пустякам!
Не надо раздражаться из-за Клерхен.
Пусть говорит.
Не слушать.
Понять, случайной ли была встреча с Топпенау в коридоре,
или это снова обдуманный ход Хабекера?
Понять, чем он сейчас располагает?
Признался ли граф полностью или следует обусловленной
версии?
— Вам скучно меня слушать? — жалобно спросила Клерхен.
— Нет, нет! — с улыбкой ответила Инга Штраух. — Просто
вспомнила маму и брата...
298
Выдавать свое состояние даже Клерхен нельзя было. Клер-
хен тоже могли спросить, как повлияла на соседку по камере
случайная встреча в коридоре.
Так как же повел себя фон Топпенау?
К чему надо себя приготовить?..
Наступил вечер.
Надзирательница принесла тюремную баланду и кусок серо-
го хлеба.
Потом миски забрали.
Пришла ночь.
После двенадцати Инга Штраух уснула.
Проснувшись, увидела светлый квадратик окошка, расчер-
ченный черными прутьями решетки.
День?!
Значит, ее не взяли на ночной допрос?
Почему?..
Адмирал Канарис любил цветы. Какое удовольствие полу-
чал этот человек, способный проводить в домашней оранжерее
долгие часы за высаживанием луковиц тюльпанов, за обильным
поливом причудливых орхидей и прополкой ящиков со скром-
ными ноготками, никто обычно не понимал. Цветоводческую
страсть начальника абвера его ближайшие сотрудники, допускае-
мые в оранжерею, посмеиваясь, объясняли чудачеством, которое
свойственно любому стареющему человеку. Адмирал это знап
и сам усмехался: никто не догадывался, что цветы, так же как
разведка, требуют постоянного внимания к каждой мелочи,
своевременности тех или иных мер, аккуратности и абсолютно-
го порядка. Никто не догадывался, что любимая оранжерея от-
нюдь не укромное пристанище, куда адмирал удаляется, чтобы
забыть о безобразиях мира, а своего рода тренировочный ринг,
где Канарис, занятый, казалось бы, совершенно не присущими
ему заботами, отдыхая, продолжает совершенствовать и оттачи-
вать те качества личности, которые считает самыми важными
для человека своей профессии: терпеливость, сосредоточенность
на том, что делаешь в данную минуту, аккуратность.
Не догадывался об этом и майор Граве, приглашенный в кон-
це октября в оранжерею для разговора с глазу на глаз.
Майор послушно ходил за адмиралом между трехъярусными
стеллажами, с деланным вниманием выслушивал пространные
ботанические пояснения, с отвращением вдыхал густой, влаж-
ный, смешанный с пряными запахами тропических цветов за-
пах земли, послушно нагибался, чтобы понюхать ту или иную
299
диковинку/ и проклинал того, кто однажды внушил его начал®*
нику столь нелепую причуду — разведение цветов.
Адмирал, нахмурив густые черные брови, приподнялся на
цыпочки, протянул руку и оборвал с какого-то цветка потемнев-
ший листок.
Поджав губы, рассмотрел его, покачал головой, но не бросил^
а спрятал в бумажку, которую положил в карман.
Адмирал что-то пробормотал, майор не расслышал, что имен-
но, видимо, выразил досаду. И вдруг, пристально оглядывая со-
седние горшочки с растениями, приказал Граве снять засаду
на квартире Штраух.
—• Снять? — спросил Граве. — Что-нибудь случилось, гос-
подин адмирал?
— Да, — ответил Канарис, двигаясь вдоль стеллажа. — Связ-
ной из Москвы посетил Штраух, но его отпустили.
Граве остановился и отстал, но тотчас же догнал адмирала.
— Отпустили?! Я не понимаю...
— Понимать тут нечего, — сказал Канарис, выдергивая из
очередного горшочка сорную травинку и пряча в ту же бумаж-
ку,' в какую спрятал пожухший листок. — Русские нас пере-
хитрили... Обратите внимание на эту туберозу, майор. Не прав-
да ли, настоящая красавица?
Граве смотрел на туберозу, ибо даже просьбы начальства он
всегда воспринимал как приказы, но ему было не до экзотиче-
ской красоты.
Последние недели Граве жил в предвкушении окончательно-
го служебного триумфа. Он каждый день внимательно слушал,
как дикторы хорошо поставленными голосами невразумительно
сообщают о тяжелых боях под Сталинградом с фанатически со-
противляющимся противником, и с каждым днем все больше
убеждался в очередном провале планов верховного командова-
ния. Рассуждая, он приходил к выводу, что теперь потребуется
максимум сил, чтобы не откатиться, как случилось под Москвой,
и удержать линию фронта по Волге и хотя бы по Северному
Кавказу. Однако наступала зима, и можно было не сомневать-
ся, что русские нанесут ответные удары и потеснят армии рей-
ха. А это грозит затяжкой войны еще минимум на полгода.
И это плохо. Плохо потому, что при условии открытия англи-
чанами и американцами второго фронта Германия окажется
в крайне трудном положении. Наступление на Востоке сделается
невозможным, большевики используют передышку и предпримут
наступление задолго до того, как удастся покончить с десантны-
ми войсками Рузвельта и Черчилля. Болыпевики-то , оттягивать
не станут! Сталину нужен реванш! Реванш любой ценой! Зна-
300
чит, остается уповать только на рассудительность правительств
Англии и Америки. Ведь сокровенные интересы этих стран тре-
буют обескровить Россию! А если так, то второй фронт десной
ворок третьего открыться не должен. И тогда не все потеряно.
Тогда можно предпринять еще одно усилие, сломать хребет
русской армии, одним ударом покончить с Англией, как воз-
можной базой союзников, и устремиться на Ближний Восток,
выйти на дорогу к Индии и другим британским колониям. Это
спутает карты западных держав. Испания закроет Гибралтар.
Вермахт захватит Суэц. Япония вышвырнет противника из Ин-
докитая. Американцы уползут в свою заокеанскую берлогу и
не посмеют носа высунуть. И тогда «новый порядок»,
воцарившийся в Европе и Азии, немедленно поглотит Африку.
Победа!
Граве верил, что Германия все-таки победит. Тем более что
после обнаружения советских передатчиков и ареста советских
разведчиков в Берлине уже никто, по его мнению, не мог бы
выдать военных планов рейха красным. Но в своих мечтах май-
ор Граве шел дальше. Он надеялся, что радиоигра, затеянная
абвером от имени Генриха Лаубе и захват связного, посланного
к Инге Штраух, откроют перед абвером невиданные до сих пор
возможности дезинформации противника.
Если советский Генеральный штаб и получит какие-то све-
дения, то это будут сведения, подсказанные абвером. Они обой-
дутся русским в миллионы жизней! И заставит их уплатить по
этому счету не кто иной, как майор Граве. Да, да! Никому до-
селе неизвестный майор Граве, человек, над которым так долго
смеялись те, кто терпит сейчас поражение за поражением на
фронте!
Оброненное как бы мимоходом замечание адмирала Кана-
риса о бессмысленности дальнейшего пребывания Анны Рихтер
на квартире Штраух, сообщение об исчезновении связного про-
звучали для Граве звоном похоронного колокола.
Он все еще смотрел на кроваво-красный, прихотливо изогну-
тый цветок, но взгляд у майора был растерянно-обиженный, глу-
поватый, как у щенка, прыгнувшего на птичку, а лапами пой-
мавшего пустоту.
— Но... как же могли упустить? — пробормотал Граве. —
Я надеюсь, что служба безопасности приняла все меры?..
Канарис, все так же внимательно оглядывая свои владения,
в нескольких словах дал майору понять, что именно произошло.
— Надо полагать, что поиски «штурмбаннфюрера Эрбаха»
окажутся совершенно бесплодными, — сказал Канарис. — Я ду-
маю, что документов на это имя вообще больше не существует.
301
Человек, приходивший с ними, разгуливает по Берлину
с другими бумагами. И, конечно, не менее надежно сделан-
ными.
— Однако внешние приметы...
— Людей среднего роста с синими глазами в Германии най-
дется больше чем достаточно, — возразил Канарис. — Какие
же это приметы?
— Что же делать? — тупо спросил Граве.
Канарис взглянул на своего начальника службы радиопод-
слушивания. Адмирал и прежде был не очень высокого мнения
о нем как о разведчике и ценил в Граве только хорошего спе-
циалиста. Но такого глупого вопроса адмирал от Граве все же
не ожидал.
Молчание длилось минуты две.
— Ваши посты не засекли в районе Берлина ни одной новой
рации? — спросил наконец адмирал.
— Нет.
— Следите за эфиром. Исчезнувший связной постарается со-
общить о провале Инги Штраух. Желательно его засечь.
— Слушаюсь, господин адмирал!
— Впрочем, может быть, он уже сделал свое дело. В тот же
самый вечер, майор.
— Так точно, господин адмирал!
— И все же следите за эфиром.
— Слушаюсь, господин адмирал.
Канарис опять разглядел какой-то сорняк.
— Как идет радиоигра от имени Лаубе? — спросил он не-
много погодя. — Тревожных симптомов не замечено?
— Никак нет. Русские отвечают регулярно. В последней те-
леграмме запросили сведения о строительстве Атлантического
вала.
— Что вы думаете по данному поводу?
— Я, господин адмирал? Я думаю, что русские ничего не по-
дозревают.
— Почему же тогда к Инге Штраух забросили связного?
— Связного, господин адмирал?.. Но, может быть, тогда,
в сорок первом, связь со Штраух не установили? Ведь в ноябре
Штраух на самом деле отсутствовала в городе. Она находилась
в Дрездене, господин адмирал.
Канарис поправил длинную плеть какого-то плюща.
— Значит, вы полагаете, майор, что «Аргус», приехав из
Брюсселя, не сказал Лаубе о существовании Инги Штраух? Что
Лаубе не получал адреса «Альфы» и приказа для нее?
Граве был захвачен врасплох.
302
— Я не знаю, — признался он. — Но если «Аргус* дал
адрес...
Канарис остановился и обернулся к майору.
— Так думают в гестапо, — сказал он. — Но наши друзья
ошибаются.
Ошибаются, господин адмирал?
— Поставьте себя на место русских, майор. Они утратили
связь с двумя группами разведчиков в Берлине. То, что групп
было две, явствует из наличия двух адресов, сообщенных
в Брюссель. Если бы Лаубе и Штраух принадлежали к одной
группе, то не существовало необходимости давать сразу два
адреса: найдя либо Лаубе, либо Штраух, связной из Брюсселя
находил обоих. Вы согласны?
Граве переступил с ноги на ногу. Его мутило от запахов
оранжереи, он еще не оправился от шока, нанесенного сообще-
нием об исчезнувшем связном, и соображал туго.
— Да, но кто-то мог оказаться в отъезде... — выговорил
майор.
— Допустим. И все же давать два адреса, если разведчики
входят в одну группу, бессмысленно. Обратите внимание: Моск-
ва назвала брюссельскому связному еще одно имя — доктора
Крамера, но адреса Крамера не дала. Почему? Да потому, что
Крамер, как мы теперь знаем, был хорошо знаком с Лаубе.
А вот адрес Инги Штраух связной получил! И получил он этот
адрес только по той причине, что Генрих Лаубе ее не знал.
— Действительно...
— Я скажу больше, — продолжал Канарис. — Я думаю,
что брюссельский связной и не имел полномочий связывать
Штраух с Лаубе. Дело не в том, что две изолированные группы
всегда имеют больше шансов уцелеть. В случае провала одной
другая остается неприкосновенной. Дело еще и в другом!
— Но мы с самого начала исходили из версии, что речь
идет о двух отдельных группах! — обрадовался возможности
вставить слово Граве.
— Правильно. Однако кое-чего мы не знали. Могу вас обра-
довать: граф фон Топпенау уже дал показания. Он говорит, что
завербован неким Больцем от имени Интеллидженс сервис.
— Значит, он признался?!
— Да. И видимо, он говорит правду. Приходится признать,
что русские и в этом случае проявили себя великолепными
мастерами нашего дела. Во всяком случае, психологию графа
они, конечно, изучили до тонкости. Да и сама идея блестяща —
использовать своего яростного противника, как самого надеж-
ного союзника. Это был гениальный ход, майор. Ведь граф, как
303
многие аристократы, относится к существующему режиму без
особого энтузиазма... Но сейчас речь не об этом. Речь о призна-
ниях графа. Они многое объясняют. В частности, почему мол-
чит Штраух.
— Я не совсем понимаю...
— Гестапо предъявило ей телеграмму из Москвы, не так ли?
~ Да.
— А Штраух тоже могла думать, что работает на Лондон,
майор. И считала эту телеграмму фальшивкой. Верила, что след-
ствие находится на ложном пути и не соберет никаких доказа-
тельств.
Канарис снова направился вдоль стеллажей. Граве последо-
вал за ним.
— Но если дезертир из «Люфтваффе», этот Гизеке, был пе-
реброшен русскими... — начал майор.
— Неужели вы думаете, что он докладывал Штраух о том,
кто являлся ее настоящим хозяином? — с иронией спросил Ка-
нарис. — Он наверняка ничего не сказал... Ах, как жаль, что
поспешили с расстрелом этого радиста! В разведке никогда
нельзя спешить, майор! Никогда!
— Мы предполагали, что именно рация Гизеке выходила
в эфир с января по апрель... — сказал Граве, чтобы сказать
хоть что-нибудь.
— Но ведь ее телеграммы не расшифрованы! — возразил
Канарис. — И неизвестно, когда будут расшифрованы... Поду-
майте лучше о другом, майор.
— Да, господин адмирал?
Канарис достал платок и вытер запачканную землей руку.
— Первое, — сказал Канарис. — Если Штраух и фон Топ-
пенау считали, что работают на англичан, то и ближайших
друзей этой пары надо искать не среди лиц, в прошлом близ-
ких к так называемой демократии, к социалистам и коммуни-
стам, а среди совершенно других людей. Но это не ваша забота,
впрочем. И второе. Связной к Штраух мог прийти не с пусты-
ми руками.
Граве опять ничего не понимал.
— Гизеке был арестован внезапно, не так ли? — спросил
адмирал, видя замешательство собеседника. — Внезапно. Значит,
сообщить Москве он ничего не мог, и Москва не понимает при-
чины перерыва в связи. А связь нужна и Москве и Штраух.
Во всяком случае, Штраух начиная с апреля проявляет бес-
покойство, а Москва только что прислала к ней своего человека.
Это бесспорно, не так ли?
— О да, господин адмирал!
304
— Существует одна любопытная деталь, — сказал Кана*
рис. — Связной, прибывший на квартиру к Штраух, не был об-
манут внешностью Анны Рихтер. Он спросил у нее о каком-то
владельце автомастерских... Как по-вашему, что это означает,
майор?
— Может быть, связной знал Штраух в лицо? — высказал
догадку Граве.
— Да нет, вряд ли. Скорее всего Москва опасалась провала
и связной проверял, нет ли на квартире засады. А вот если
учесть, что внешность Рихтер не сыграла никакой роли, то
молено подумать, что Москва и не слишком доверяла Штраух.
В самом деле, майор, ведь если Штраух не коммунистка, не
«идейный борец», как выражаются наши противники, а обычный
платный агент, которому внушили вдобавок, что он работает на
англичан, этих, по мнению русских, империалистов, то о каком
доверии к Инге Штраух со стороны Москвы может идти речь?
— Да, это бесспорно, господин адмирал!
— А из этого следует, что связной мог оказаться не рядовым
агентом, получившим задание восстановить радиосвязь, а фигу-
рой более важной. Не исключено, между прочим, что он имел
приказ и припугнуть Штраух и фон Топпенау, если понадо-
бится.
Адмирал сидел на корточках, подвязывая непокорную лиану.
— Но тогда у него имелись бы какие-то компрометирующие
Штраух или фон Топпенау материалы, — подумав, сказал Гра-
ве, глядя на адмирала сверху вниз.
Адмирал поднялся, отряхнул ладони.
— Совершенно верно, — сказал он. — Например, копия
письма Штраух или фон Топпенау к какому-нибудь третьему
лицу. Или копия телеграммы, посланной Штраух в Москву.
— Тогда там была бы подпись! — воскликнул Граве. — Мы
узнали бы клички Штраух и фон Топпенау!
— Их клички уже известны, — спокойно сказал Канарис. —
Фон Топпенау назвал их. Кличка Штраух — «Альфа», а само-
го фон Топпенау называли «Зеро». А вот копии письма
у нас нет.
На этот раз Граве сообразил.
— Но это же нетрудно сделать, господин адмирал! — широ-
ко улыбнулся Граве. — Однако принесет ли фальшивка пользу?
— Если Инга Штраух увидит подобную копию — а помнить
все посланные телеграммы она не может! — если она увидит
подобную копию и узнает, что посылала свои телеграммы не
в Лондон, а в Москву, то это может дать определенный психо-
логический эффект! — сказал Канарис. — Чувствуя себя обма-
20 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
305
нутой, страшась связи с большевиками, надеясь, что связь с анг*
личанами будет расценена как меньший грех, Штраух может*
наконец, заговорить. Вы понимаете меня, майор?
Граве понимал.
— Может быть, тогда она назовет и шифр и волну! — воз-
бужденно сказал Граве.
— Свяжитесь со службой Зейца, — приказал Канарис. —
Подскажите им наш вариант: у связного, задержанного на квар-
тире Штраух, изъята при обыске копия письменного донесения
Штраух ее хозяевам. Под копией стояла подпись «Альфа». Связ-
ной признался, что заслан русской разведкой, считавшей, будто
Штраух и фон Топпенау хотят отойти от работы. Он имел за-
дание припугнуть обоих. Вам все ясно, майор?
— Так точно, господин адмирал!
— Сами рук не пачкайте. Фальшивку пускай изготовят в ге-
стапо. Там тоже есть специалисты этого дела.
— Слушаюсь, господин адмирал.
— Вот и чудесно. А теперь, если не возражаете, я покажу
вам свою гордость — розы из крымского дворца графа Ворон-
цова... Впрочем, вы, кажется, устали, майор? В таком случае,
я вас не задерживаю. Можете идти... Ничего, ничего, Граве, мо-
жете идти. Я не обижен. Я знаю, что настоящих знатоков на
свете раз-два, и обчелся...
— ...Как? — спросил Хабекер.
— Это фальшивка, — сказала она, положив предъявленные
ей фотокопии на стол следователя. — Я требую проведения
экспертизы.
Хабекер посмотрел на фотокопии, потом на нее.
— Ты что? — спросил Хабекер. — Ты хочешь отрицать да-
же очевидное?
— Я требую экспертизы!
— Ах так? Экспертизы?! Больше тебе ничего не нужно?
— Я требую экспертизы.
— Не твой почерк?
— Я требую экспертизы.
Хабекер придвинул фотокопии к себе.
— Ладно! — сказал Хабекер. — Я пошлю письмо на экс-
пертизу! Но ты напрасно надеешься, что она поможет!
— Я требую экспертизы.
— Молчать! — взорвался Хабекер. — Экспертиза! Кому те-
перь нужна экспертиза? Мы знаем вещи почище этого письма!
Твое предательство установлено, и мне не требуется никаких
экспертиз!
306
Я требую экспертизы.
— Ты замолчишь, падаль?
Хабекер выскочил из-за стола и принялся хлестать ее по
щекам. Она не опускала головы, только закрыла глаза и стис-
нула зубы.
Задыхаясь, Хабекер оставил ее.
— Сейчас ты увидишь «экспертизу»! — пообещал он. —
Подожди немного, увидишь!
Он нажал кнопку звонка.
Больше он ни о чем не спрашивал, чего-то ждал, но мол-
чать не мог и теперь осыпал ее ругательствами. Методически.
Испытывая наслаждение.
Она смотрела поверх его головы, на простенок между макуш-
кой Хабекера и рамой портрета Гитлера.
Радист из Москвы?
Взятое у него письмо?
Что это?
Грубая уловка гестапо?
Но что же еще?!
Она твердо помнила: ничего похожего Эрвину никогда не
писала. А уж назвать в письме фон Топпенау хотя бы по ини-
циалам просто не могла! Это же недопустимо!
Значит, гестапо.
Тем более что Хабекер обмолвился насчет попытки принуж-
дения, якобы предпринятой советской разведкой.
Это ее, Штраух, хотели принуждать?!
Игра следователя шита белыми нитками.
Но какую линию защиты избрать?
Как отвести удар от себя и фон Топпенау. Как прикрыть,
если понадобится, «Гнома», «Зигфрида» и «Веру»...
Решать приходилось мгновенно.
Вот сейчас.
Сию минуту...
Она подумала: рассказать о ней мог только фон Топпенау.
Но если он уж начал говорить, то сказал, наверное, все, что
знал. Значит, версию о шантаже со стороны Больца применять
нельзя. Не поверят. Остается одно — подтвердить показания
Топпенау, взять всю вину на себя. Всю вину на себя, чтобы
спасти остальных. Только бы спасти остальных!
Однако Хабекер не собирался оставлять ее в покое.
— Ты, может, рассчитываешь, что мы подделали телеграмму
на твое имя? — спросил Хабекер. — А! Ты на это рассчиты-
ваешь! Ну так ты ошибаешься! Я же не мог предъявить суду
фальшивку! Фотокопии мы взяли у радиста, верно. Он попал
20*
307
в капкан, как кролик. И думал, что ты предательница. Поэтому
и выложил все. Даже новый шифр, хотя держал его в голове.
И волну, на которой хотел работать. Радист оказался поумнее
тебя! Он предпочел обойтись без серьезных разговоров. И пра-
вильно поступил! Во всяком случае, он спас свою шкуру!.. Ты
можешь тоже спастись. И для тебя не все потеряно! Только до-
кажи, что тебе стоит сохранить жизнь! Назови всех, с кем была
связана! Скажи всю правду! Поняла?.. Смотри в глаза!.. Тебе
что, мало досталось? Тебе не надоело там, в подвале?.. Назови
всех, слышишь? Скажи все! Слышишь?.. На свободу мы тебя
не выпустим. Но жизнь сохраним. А потом помилуем. Если, ко-
нечно, станешь помогать нам... Что ты уставилась, как змея?
Ты что, не хочешь жить? Ведь ты хочешь жить! Тебе же всего
тридцать лет! Ты еще молода!.. Опусти глаза, тварь!.. Слушай,
Штраух, тебе нет смысла молчать! Я устрою очную ставку
с радистом, засланным к тебе! Ты убедишься, что я не лгу! Он
расскажет, как ему приказывали припугнуть тебя и твоего граф-
чика!.. Неужели ты не понимаешь, что хозяева тебе не верили?
А с нами еще можно договориться!.. Посмотри еще раз на те-
леграмму, присланную «Альфе». Посмотри! Это ответ на теле-
грамму, посланную от твоего имени! Есть свидетели, которые
подтвердят под присягой, что она подлинный ответ из Москвы!
Тут чисто сработано, Штраух! Мы провели Москву! Пойми —
тут чисто, и говори! Для тебя это единственный шанс на спа-
сение!
— Я требую экспертизы...
— Ты подписываешь свой собственный смертный приго-
вор! — крикнул Хабекер.
— Я требую экспертизы...
— Тварь!..
Он снова ударил ее.
Теперь кулаком.
По голове.
Сверху вниз.
Со всей силой, на какую был способен.
— Ну, гадина! — прохрипел Хабекер. — Теперь пеняй на
себя. Я сделал все, что мог. Больше я тебя спасать не стану!
Она сжалась, ожидая новых ударов.
Но следователь, видимо, не собирался избивать, как прежде.
Ударил просто так, чтобы дать выход ненависти.
Неужели он говорит правду?
Неужели они схватили радиста?
Неужели тому действительно дали фальшивые фотокопии?..
И вдруг она поняла!
308
Вдруг она все поняла!
И как наяву услышала голос Эрвина:
— Мы живем только потому, что кто-то каждый час жертву-
ет своей жизнью!
Но теперь она не подняла головы, чтобы Хабекер ничего не
прочитал в её измученных глазах...
— Повернись! — приказал Хабекер. — Так. Узнаешь,
кто это?
Она пристально смотрела в лицо графа фон Топпенау, избе-
гавшего ее взгляда.
Графа усадили на стул возле двери. Он побледнел, осунулся,
плечи обвисли.
— Да, — сказала она. — Это граф фон Топпенау. Началь-
ник моего реферата.
— Отлично! — сказал Хабекер. — Граф, вам знакома эта
женщина?
— Это Штраух, — по-прежнему избегая ее взгляда, ответил
фон Топпенау.
— Прекрасно! — сказал Хабекер. — Это Инга Штраух, ваш
секретарь и лицо, приставленное к вам Больцем в тридцать де-
вятом году. Так?
- Да...
— Вы подтверждаете прежние показания, Топпенау?
- Да.
— Прекрасно! А вот Штраух все отрицает!.. Вы по-прежне-
му все отрицаете, Штраух, не так ли?
— Я не знаю, что сказал граф фон Топпенау, — ответила
она, не отрывая глаз от лица Топпенау.
— Я вам зачитаю показания графа. Слушайте их внима-
тельно!..
Хабекер читал долго.
И по мере того, как он читал, перед ней раскрывалась без-
дна, в которую фон Топпенау вверг себя самого и ее. Варшав-
ские встречи. Переезд в Берлин и встречи в Берлине. Характер
информации, сообщаемой фон Топпенау. Методы передачи ин-
формации. Пересказ разговоров, ведшихся с глазу на глаз,
о неудачах немецкой армии под Москвой, о необходимости от-
крытия второго фронта, о важности своевременной передачи све-
дений в Лондон...
И все же это было не самым худшим.
Не самым худшим!
Ибо фон Топпенау упорно отрицал всякую возможность свя-
зи с советской разведкой и не называл никаких имен. Кроме
309
ее имени. Но как жалко он выкручивался! Твердил об угрозах
со стороны Больца, о том, что Штраух преследовала его на каж-
дом шагу!.. Что вынудило его признаться? Страх? Пытки? Про-
вокация Хабекера, наверняка утверждавшего, что она все ска-
зала гораздо раньше? Наверное, все, вместе взятое... Малодуш-
ный человек!
Хабекер закончил чтение.
— Здесь все верно, Топпенау? — спросил Хабекер. — Вы ни-
чего не хотите прибавить?
Топпенау внезапно вытянул шею.
— Это она! Это они! — выкрикнул Топпенау, тыча рукой
в ее сторону. — Я ничего не знал!
— Ну, Штраух? — спросил Хабекер. — Вам достаточно?
Он был рад, Хабекер. Очень рад. Он торжествовал.
— Уведите его, — глухо сказала Инга. — Я не хочу гово-
рить при этом человеке.
— Мерзавка! — выкрикнул Топпенау. — Она должна ска-
зать все, господин следователь!
— Уведите его! — приказал Хабекер охранникам.
Он дождался, пока закрылась дверь.
— Видите? — спросил Хабекер. — А теперь я слушаю.
Но не вздумайте утаить что-либо, Штраух!
Она уронила голову на руки и вцепилась пальцами в во-
лосы.
— Пишите... — сказала она.
— Я любила, господин следователь. В этом моя беда и мое
несчастье. Я здесь по вине человека, которого любила.
— Это Больц? Вы знали его еще по Берлину?
— Да... Мы жили бедно... Моя должность секретаря оплачи-
валась невысоко, доходы матери от пансионата едва покрывали
расходы. А мне было только двадцать лет...
— Где вы познакомились с Больцем?
— В Тиргартене. Один из жильцов пригласил меня на
прогулку. Больц был его приятелем и случайно встретился
нам.
— Больц бывал в пансионате вашей матери?
— Один или два раза... Заглядывал ненадолго к своему дру-
гу... Потом мне казалось, что он избегает знакомства с моей
матерью...
— И вас это не насторожило?
— Тогда — нет... Я мало думала о матери. Я ненавидела
жизнь в доме. Меня тяготили вечные разговоры о квартирной
310
плате, о необходимости перешивать старые платья, о ценах на
масло и на керосин. Мне хотелось жить иначе!
— Понятно! — сказал Хабекер. — А Больц производил впе-
чатление состоятельного человека?
— О!.. Но он, кроме того, был внимателен. Я чувствовала,
что не безразлична ему... Конечно, меня одолевали сомнения.
Бедная девушка рядом с человеком, который делает хорошую
карьеру... Я боялась быть обманутой.
Она закрыла глаза, поднесла кулаки ко рту и вцепилась зу-
бами в костяшки пальцев.
— Дальше! — сказал Хабекер.
Она оторвала кулаки ото рта.
— Дальше?.. В тридцать первом году Больц уехал в Поль-
шу. Он мне часто писал...
— Вы сохранили его письма?
— Нет. Он потребовал уничтожить их...
— Он приезжал из Польши в Берлин?
— Да. Несколько раз. Говорил, что сколачивает состояние,
завоевывает положение в обществе и всячески расписывал мне
жизнь в Варшаве.
— Он не предлагал вам поехать с ним?
— В качестве кого? Он знал, что я не согласилась бы... Он
знал мои взгляды на брак...
— Каким же образом вы все-таки оказались в Польше?
— Я сделала глупость!.. Я же любила... И, кроме того, ино-
гда я печаталась... Так, маленькие заметки... Больц подсказал
мне заняться журналистикой. Я возражала, говорила, что у ме-
ня нет ни способностей, ни средств.
— Продолжайте.
— Теперь я понимаю, что сама хотела... Хотела, чтобы меня
уговорили... Я убедила себя, будто ничего необычного... Просто
я принимаю временную помощь... Но мои корреспонденции не
печатались... Почти не печатались... А я была одна... И ведь Эр-
вин обручился со мной...
— Иными словами, вы согласились стать любовницей Боль-
ца, не так ли? — перевел Хабекер сбивчивую речь подследствен-
ной на язык официального документа. — Когда это случилось?.
— В начале тридцать пятого года. В феврале.
— Больц содержал вас?
— Тогда — да... Он же согласился платить за мое обучение
в Пражском университете.
— Почему не в Варшавском?
— Он не хотел, чтобы у меня в Варшаве было много зна-
комых.
311
Вас это не удивило и не насторожило?
— Меня это оскорбило. Я предпочла бы не вспоминать об
этом.
— Можете не вспоминать... Однако вы утверждаете, что
любили Больца...
-г- Да, любила...
— Почему же, пользуясь его деньгами, обучаясь на его счет
и даже посещая некоторые европейские курорты, вы сочли воз-
можным встретиться еще с одним человеком?
— Вы имеете в виду доктора Хуберта?.. Это был бунт.
— Бунт?!.
— Нелепый, конечно... Хотела чувствовать себя самостоя-
тельной. Независимой... Однако я говорила вам правду. Доктор
Хуберт был очень больной человек. Он не стал моим любовни-
ком. Только другом. Единственным настоящим другом, который
ничего не требовал... Ничего!
— Вы хотите сказать, что в то время порвали с Больцем?
—- Если бы порвала!.. Нет. Я не могла уйти от него. Я еще
надеялась.
— Значит, вы остались с ним, — уточнил Хабекер. — Пре-
красно. А теперь я попрошу вас придерживаться существа во-
проса... Как началось ваше сотрудничество? Когда вас завербо-
вали?
Она молчала, закрыв лицо руками.
— Я жду! — напомнил Хабекер.
— В тридцать седьмом... — еле слышно сказала она. —
В сентябре...
— Как это было?
— Это было... Дело в том... Видите ли, каждый раз, получая
от Больца более или менее значительную сумму денег, я давала
ему расписки...
— Сколько вы ему были должны?
— Много... Около двадцати шести тысяч злотых... И я не
могла вернуть такую сумму...
— Но в это время вы уже печатались?
— Да, с помощью доктора Хуберта и Эрвина... Но этого не
хватало даже на приличную одежду, а я бывала в обществе...
— Что же, Больц потребовал у вас уплаты долга?
-г- Уплаты? Нет!.. Он не требовал... Но он давно вел разго-
воры о готовящейся войне, о том, что Германия не сможет
противостоять Англии и Франции, что большевизм затопит Ев-
ропу...
— Вы не. протестовали? Вы же немка!
— Я пыталась спорить, но он только смеялся... Приводил
312
цифры, рассказывал всякие истории. И однажды прямо предло-
жил оказывать ему помощь... В интересах одной великой дер-
жавы...
— Что же вы?
— Я была ошеломлена. Мне казалось — это злая шутка.
Глупая, злая шутка. Я рассмеялась и рассердилась... Но мне
объяснили, что так не шутят. Что это всерьез... Я сказала, чтоб
он шел прочь!.. Вот тогда он напомнил о моих расписках... Он
сказал, что ни один здравомыслящий человек не поверит, буд-
то я ничего не знала раньше. Жила с человеком, получала от
него огромные суммы денег — и ничего не знала... И сказал,
что эти расписки могут быть завтра же предъявлены куда сле-
дует, если я попытаюсь уехать или скрыться... Он сказал, что
меня найдут даже на дне морском...
-— Так! — сказал Хабекер. — Что же было дальше?
— Дальше?.. Сначала я плакала, умоляла не трогать меня,
убеждала, что я не способна... Это его не тронуло... Даже когда
я просила во имя нашей любви!.. Но он утешал меня! Я обяза-
на отдать ему должное, утешал! Он говорил, что не потребует
ничего особенного, что ничто, в сущности, не изменится... Гово-
рил, что мир страшен и не надо быть наивной, ибо все решают
в конечном счете только деньги... А денег он обещал немало.
Сразу после войны... И просил понять его: он, мол, тоже му-
чается, но не принадлежит себе. От него требуют, чтобы я стала
сотрудничать, и он обязан выполнить приказ... Разве мне не
жаль его?.. Но что я могла сделать, что?! Я была ошеломлена,
испугана, разбита... Мне казалось, я сошла с ума... Или весь
мир сошел с ума! Если нет ничего святого и даже такая лю-
бовь, как наша... О боже, боже мой! Боже мой!
— Вам следовало бы приехать в Берлин и явиться к нам, —
покачав головой, сказал Хабекер. — Вот что вам следовало сде-
лать!
— Я хотела жить! — страстно сказала она. — Понимаете,
жить! Кроме того, я надеялась, что рано или поздно покину
Больца, исчезну из поля его зрения!
— Минуту, — сказал Хабекер. — Чего потребовал от вас
Больц? Тогда, в тридцать седьмом?
— Ничего особенного... Он купил мне фотоаппарат и на-
учил делать снимки документов. Потом я переснимала эти доку-
менты.
— Больц рассказывал, откуда берет их?
— Нет. Но я догадывалась, что из нашего посольства. Это
же были дипломатические документы... Если вас интересует, ко-
гда меня познакомили с фон Топпенау, то я могу только под-
313
твердить показания графа. Это было уже в тридцать девятом,
накануне войны...
— Зачем?
— Мне было сказано, что Больц не поедет в Германию. Ему
нельзя. И что я должна буду вместо него осуществлять связь
фон Топпенау с теми людьми, которые нас найдут... Сам фон
Топпенау встречаться с ними не должен. Они не должны
знать его.
— Вы ни разу не назвали иностранной державы, для кото-
рой работали... Разве Больц вам ее не назвал?
— Назвал... Англия.
— Значит, в начале европейской войны, вернее, при вступ-
лении наших войск в Польшу, вы получили приказ ехать
в Берлин?
— Да. Он сказал, что я должна ехать следом за Топпенау.
— Вам не назвали других имен?
— Нет.
— И не дали адреса радиста?
— Адреса радиста?
— Вот именно!.. Ведь границы были закрыты, связь вы мог-
ли осуществлять только по радио!
— Мне не дали никакого адреса, — устало сказала она. —
Мне просто сообщили пароль... Я обязана была верить челове-
ку, который явится по этому паролю... И еще... Сведения, полу-
чаемые от графа, я должна была зашифровывать и оставлять
в условленном месте.
— Что это за место?
— Дом моей матери по Франкфуртераллее... Там на черной
лестнице, на втором этаже, стоит бак для мусора. По средам, от
восьми до девяти вечера, я должна была оставлять записки за
этим баком...
— Каким шифром вы пользовались?
— Ключ к шифру — в дате победы английских войск при
Трафальгаре. Дата выписывается по-немецки, словами. Каждая
буква имеет порядковый номер. В окончательном виде текст
выглядит как бессмысленный набор цифр.
Хабекер быстро протянул ей карандаш:
— Напишите ваш псевдоним... Как он выглядел в этом циф-
ровом обозначении.
— Вы мне не верите?
— Пишите! Вас это не может затруднить!
— Конечно!
Взяв карандаш, она написала на подсунутом листе бумаги
шесть цифр.
314
— Так, — сказал Хабекер. — А теперь — дату битвы при
Трафальгаре!
Она написала дату.
Хабекер сам подставил цифры.
Проверил: псевдоним был написан правильно.
— Хорошо, — сказал Хабекер. — Только не старайтесь
убедить меня, что вам не дали адрес радиста.
— Вам придется поверить, — ответила она. — Уезжая
в Германию, я предупредила Больца, что сама ни с кем встре-
чаться не стану. Он заверил, что это и не понадобится. Что мой
адрес организация даст кому-либо лишь в самом крайнем слу-
чае... Я даже не знаю, как осуществлялась связь. По радио или
как-нибудь еще... Я предпочла бы вообще не знать ничего из
этого.
— Допустим, — сказал Хабекер. — Как долго вы пользо-
вались тайником на Франкфуртераллее?
— До конца сорокового года. До ноября месяца.
— Почему прекратили пользование?
— Я убедилась, что мои записки никто не забирает. Три ра-
за я приносила их и три раза видела, что предыдущая записка
лежит на месте. Я поняла: что-то случилось...
— Когда вы восстановили связь?
— Я ее не восстанавливала. Не хотела восстанавливать.
Я вообще хотела уехать из Берлина, устроиться где-нибудь
еще...
— Но вам что-то помешало?
— Просто мне не хватило мужества... Я нашла хорошее ме-
сто в Дрездене. И лечилась, кстати... Но граф Топпенау однаж-
ды позвонил и спросил, куда я пропала. Он сказал, что хочет
видеть меня...
— Вы могли отказаться от встречи!
— Не знаю... Я боялась... Ведь у графа могли быть другие
связи... И я пошла к нему...
— Зачем?
— Узнать, чем грозит его звонок.
— И что же сказал граф?
— Он возмущался договором о ненападении, заключенным
с Россией. Критиковал английское и американское правитель-
ства. Говорил, что надо помогать союзникам... Я была возбуж-
дена и восприняла это как намек на собственное бездействие...
Спросила, что же мы можем делать? Граф ответил, что нужно
регулярно сообщать все политические новости.
— Политические?
— Да... Но ведь граф фон Топпенау дипломат!
315
— Продолжайте!
— Ну... Я промолчала. Граф спросил, передаю ли я его ин-
формацию. Я рискнула сказать, что передаю. И убедилась, что
он не знаёт о прекращении связи.
— Вы, конечно, сказали Топпенау, что связи больше нет?
— Нет, не сказала.
— Почему?
— Не знаю!.. Мне вдруг показалось, что самое страшное
позади. Что о нас забыли. Просто потеряли нас. Ведь идет вой-
на! В Германию никто не проберется, а человек, забиравший
записки из тайника, может быть, призван в армию и убит!..
И надо ли графу все знать? А вдруг он захочет опять устано-
вить связь и использует неизвестные мне возможности?.. И я ни-
чего не сказала. Сделала вид, что все идет по-прежнему.
— Вы хотите сказать, что обманули фон Топпенау? — спро-
сил Хабекер.
— Пусть так... Я не считала это более тяжким проступком,
чем то, другое... Вот и все... Но граф хотел, чтобы я осталась
в Берлине. Он выражал опасения по поводу моих частых отлу-
чек. Находил, что нерегулярность наших сообщений может быть
превратно истолкована. Я понимала, что возражать нельзя.
И согласилась на предложение фон Топпенау устроить меня
в министерство иностранных дел... Вот и все.
Хабекер потер руки.
— Вы могли бы сказать все это в первый же день своего
ареста! — сказал он. — Почему вы запирались? Почему пред-
почли терпеть страдания?
Она обхватила голову руками.
— Но вы же подсунули мне какую-то телеграмму из Моск-
вы! — почти простонала она. — Я надеялась, что тут ошибка,
и боялась, что меня могут провоцировать!..
— По той же причине вы молчали о Топпенау?
— Конечно! Какое отношение он мог иметь к Москве?!
Хабекер чувствовал, что продолжать допрос не имеет смыс-
ла. Собственно, он добился своего.
— Значит, вы признаетесь, что были завербованы Эрвином
Больцем для работы на Интеллидженс сервис в тридцать седь-
мом году. Признаетесь, что начиная с тридцать седьмого года
регулярно помогали Больцу в фотографировании различных
дипломатических документов, а с тридцать девятого года, пере-
ехав в Берлин, осуществляли связь между фон Топпенау и воз-
можным радистом. Признаетесь, что составляли шифрованные
донесения для радиста и оставляли их в тайнике. Вы признае-
тесь в этом?
316
— Да! — сказала она. — Но я ничего не знаю ни о каком
Брюсселе, ни о какой советской разведке! Я не имею к ним ни-
какого отношения!
— Подпишите ваши показания, — потребовал Хабекер. —
Можете прочесть.
— Наверное, вы записали правильно...
— Все-таки прочтите!
Она поставила подпись.
— Если понадобится, я вспомню все... сказала она. —
Я хотела... Я не понимала, как это страшно... Я. пыталась
уехать!
— Это вы скажете суду...
Он ей поверил, Хабекер!
Поверил всему, что она наговорила на себя!
Глава двадцатая
Жена встречала Алферова с тревогой.
— Ты нездоров, Сережа? — спрашивала она.
— Пустяки, — отвечал Алферов, но улыбка выходила не-
убедительная. — Немного сердце...
— Покажись врачу! Отдохни.
Он обнимал жену:
— На фронте каждый час умирают люди, Катя. Наши то-
варищи. О каком отдыхе ты говоришь?
— А если ты болен?
— Ничего серьезного. Обойдется...
Нельзя было рассказать Кате о делах в управлении. Все
нужно носить в себе и обо всем молчать. Знать и молчать. Или
вот ссылаться на сердце...
Капитан Ольгин выполнил задание. Добрался до Берлина,
до квартиры «Альфы», а потом и до лавочки Рипитшей. Теперь
Ольгин находился в полной безопасности. Со дня на день от не-
го ждали вестей из Танжера. А вот с Ингой Штраух обстояло
плохо.
По приказу генерала Алферов и Васильев рассмотрели все
возможные последствия ареста Инги.
Тот факт, что гестапо не начинало радиоигру, полностью
исключал какую бы то ни было вину Гизеке. Если бы провал
начался с Гизеке и тот рассказал бы правду, то Гизеке исполь-
зовали бы в качестве радиста сразу.
Значит, гестапо получило адрес Штраух из брюссельской те-
леграммы и никаких других доказательств у гитлеровцев пона-
чалу быть не могло.
317
Что же они знают сейчас?
Все это оставалось загадкой.
— Вряд ли гестапо арестовало «Альфу», не проследив ее
связей, — говорил Алферов товарищам. — Узнав ее адрес, ищей-
ки Гиммлера, конечно же, установили пристальную слежку.
И первым мог попасть под наблюдение фон Топпенау. Аресто-
ван он или не арестован? От этого зависит многое. Больц опа-
сается за него.
Так родилась мысль связаться с товарищами из Австрии.
Им поручили проверить, не случилось ли что-либо в семье фон
Топпенау, проживавшей в Вене. Ответ был неутешительный.
По сведениям австрийских товарищей, жена фон Топпенау вне-
запно выехала в Берлин. Ходит слух, что у ее мужа служеб-
ные неприятности.
— Это арест, — сказал генерал. — Все ясно. Фон Топпенау
взяли.
Генерал держался по-прежнему уверенно, но все понимали,
какой ценой достигается это внешнее спокойствие.
Перед ноябрьскими праздниками, выслушав очередной доклад
Алферова, генерал внезапно спросил:
— Вы следите за волной «Француза»?
— Да, — помедлив, ответил Алферов, удивленный неожи-
данным вопросом.
— Очень хорошо, — сказал генерал. — Идите.
Оставшись один, Алферов постарался проникнуть в ход мыс-
лей генерала. Неужели он допускает, что Гизеке уцелел? Конеч-
но, нет. Значит, думает, что Гизеке выдал шифр? Нет, вряд ли.
В этом случае гестапо начало бы радиоигру давным-давно! То-
гда что же?
«Видимо, он предполагает, что гестапо, зная волну «Фран-
цуза», на которой его могли засечь, все же попытается давать
нам дезинформацию, — думал Алферов. — Да, конечно, так.
Но гестапо может начать радиоигру только при том условии,
если получит шифр Гизеке и псевдоним «Альфы». Этот псевдо-
ним может выдать только фон Топпенау, как полагает Больц.
Но в таком случае граф вообще расскажет все, что он знал.
И погубит Ингу. А ей ничего не останется, как подтвердить
рассказ графа. Подтвердить и «выдать» тот мнимый шифр с да-
той битвы при Трафальгаре... Понял. Действительно, за волной
«Француза» надо следить очень внимательно. На эту удочку
гестапо может клюнуть».
Алферов поделился своими соображениями с Васильевым.
— А что? — спросил Васильев. — Даже очень может
быть... Знаешь, как они поступят? Они настучат телеграмму,
318
где попытаются объяснить внезапный перерыв в связи, и сразу
сообщат, от имени Инги, разумеется, что к ней приходил какой-
то подозрительный тип. Они будут просить совета, как посту-
пить. Помяни мое слово!
— Неужели они пойдут на такую грубую липу? — усомнил-
ся Алферов.
— А что им еще делать? Ольгина они упустили, факт! Дога-
дываются, что он дал знать о провале. Значит, терять им нече-
го. А тут — чем черт не шутит? — может, и выгорит? Может,
мы поверим их телеграммке? Подумаем, что Ольгин ошибся,
не так расценил свое задержание, напутал что-нибудь? Подумаем
этак, да и обрадуемся, а на радостях возьмем и отпишем в Бер-
лин, так сказать.
— Неужели рискнут?..
Гестаповцы вопреки сомнениям Алферова рискнули.
В самый канун двадцать пятой годовщины Октября радист,
следивший за волной «Француза», внезапно услышал знакомые
позывные. Он торопливо принялся записывать странные сигна-
лы, не похожие на прежние сигналы Гизеке.
Телеграмму расшифровали с помощью шифра, который Инга
Штраух должна была выдать в качестве настоящего.
В телеграмме значилось: «Москва. Центр. Получила воз-
можность восстановить рацию. Прежняя пришла в негодность
из-за неосторожности радиста, включившего ее в городскую сеть.
Беспокоюсь вашим молчанием. В октябре квартиру посетил че-
ловек, не знавший пароля и искавший несуществующее лицо.
При выходе из дому этот человек задержан гестапо. Опасаюсь
провокации. Сообщите, как вести себя данной обстановке. «Зе-
ро» нервничает. Остальных ни о чем не информировала. Надо
ли сообщить им о мерах предосторожности. Жду приказа. Позд-
равляю праздником». «Альфа».
— Вот так! — сказал Васильев. — Что и требовалось дока-
зать, как пишут в учебниках по математике. Ай-яй-яй, как не-
красиво работают господа! Прямо скажем, неряшливо работают!
Генерал, прочитав гестаповскую фальшивку, покачал головой:
— Н-да, неаккуратно сделано, — согласился он. — Насчет
Ольгина — топорно. На фу-фу хотят взять. Арапы.
— Как поступим? — спросил Алферов. — Будем отвечать?
— Много чести! — сказал генерал. — Обойдутся без ответа.
— Но не повредит ли...
— А чем? Шифр господа проверили, убедились, что «Аль-
фа» при его помощи прекрасно подписывается, чего же им еще?
Если ответим — подтвердим факт ее сотрудничества с нами.
Нет уж. Пускай Гиммлер и Канарис локотки покусают. Пусть
319
поймут, что их по носу щелкнули. Но печально, что опасения
Больца подтвердились. Топпенау выдал Штраух, и ничем ей по-
мочь мы не можем! Вот что печально. Одно остается — поза-
ботиться о других.
— Я не думаю, что Штраух назовет их имена! — сказал
Алферов.
— Я тоже так не думаю, — сказал генерал, -г- И гестапов-
ская фальшивка — прекрасное свидетельство этому. Ведь теле-
граммка-то говорит, что Штраух обусловленной версии держится.
А согласно этой версии она никого, кроме Больца и фон Топ-
пенау, не знала и не знает.
— Поверят ли ей? — спросил осторожно Васильев.
— Может быть, и не поверят. Но ведь мало не верить! Надо
хотя бы подозревать кого-то! А кого подозревать? — возразил
генерал.
— Надо выждать, — вслух подумал Алферов. — Если в ге-
стаповских телеграммах появятся ссылки на «Зигфрида» и дру-
гих — значит, точка. А если не появятся...
— Правильно, — сказал генерал. — И все-таки надо уже
сейчас думать, как установить связь с уцелевшими членами
группы. Потому что их сведения будут иметь огромную цен-
ность. Мы обязаны наладить надежную связь. Ясно?
Васильеву и Алферову это было ясно.
И вскоре они разработали план установления связи с чле-
нами группы «Альфы».
Приводить его в действие не спешили.
Выжидали.
Приходилось выжидать.
Выжидать, догадываясь, что происходит с друзьями в Бер-
лине.
И все-таки выжидать...
...Ее опять перестали водить на допросы.
Хабекер вызвал после очной ставки с Топпенау всего два
раза. Она стояла на прежних показаниях. Больше всего стра-
шило, что станут допытываться о товарищах. Но Хабекер не-
ожиданно удовлетворился заявлением, что никого, кроме Топ-
пенау, она не знала. Даже не пытал, как прежде. Настрочил
протокол допроса, заставил подписать и словно забыл о ее су-
ществовании.
Прошла неделя.
Другая.
Пришло 7 ноября — 25-я годовщина Октябрьской революции.
320
С утра чувствовалось, что тюрьма к чему-то готовится. Над-
зиратели чаще заглядывали в глазок. На прогулку с утра не
выводили. По коридору грохотали сапоги. Началось в полдень.
Запели где-то далеко. Но этажи подхватывали «Интернацио-
нал», и гордый гимн вскоре докатился до их с Клерхен ка-
меры.
Клерхен подбежала к двери.
Слушала, как поют, как лязгают замки, как кричат охран-
ники, как стонут избиваемые люди.
Она сидела на койке, обхватив дрожащие плечи.
Ей хотелось вскочить, рвануться к решеткам, запеть вместе
со всеми.
Наперекор судьбе!
Наперекор всему!
Наперекор самой смерти!
Но она не вскочила и не запела.
Молчала, стиснув зубы.
Ибо могли войти.
Могли увидеть.
Могли понять...
Дверь распахнулась. Трое эсэсовцев ввалились в камеру. Она
спокойно смотрела на них. Клерхен сжалась в углу.
— Тут тихо! — сказал старший из охранников. — Пошли!
Дверь захлопнули.
Она продолжала сидеть, не шевелясь.
Клерхен заплакала.
Она легла и отвернулась к стене...
Считая, что догадались еще перед очной ставкой с фон Топпе-
нау, что означали фальшивые фотокопии и какой ценой пытался
Центр облегчить ее судьбу, она пыталась думать о связном, кото-
рый мог попасть в засаду.
Какой он?
Сколько ему лет?
Наверное, тоже молод: ведь ему скорее всего пришлось пры-
гать с парашютом.
Знал ли он, на что идет?
Конечно, знал.
И все-таки решился...
В уголки глаз скатывались жгучие капельки слез — слез
нежных и благодарных.
Перед взором возникали лица товарищей: энергичное, сухое,
словно у легкоатлета, знакомое до каждой морщинки лицо Эр-
вина; крупное, холеное, гладкое, как будто отутюженное к па-
радному приему, живое только для друзей лицо Герхардта;
21 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т, 1
321
чеканное, как профиль на древнеримской монете, лицо Кур,
та — типичное лицо прусского генерала, сделавшего отличную
карьеру; широкое, кажущееся сонным и благодушным лицо
Лео — самого дерзкого и готового на любой риск; незабывае-
мое лицо Гизеке; нервное, беззащитное лицо Карла...
Вместе с друзьями она была приобщена к великому братст-
ву людей, ведущих сейчас борьбу с гитлеровской кликой, со
средневековым мраком и человеконенавистничеством, пытавшим-
ся завладеть миром.
Ее могли бы разъединить со слезливой Клерхен. Бросить
в одиночку. Заковать в кандалы. Но разве могли отнять у нее
чувство товарищества со всеми, кто насмерть дрался сейчас на
фронте, в тылах гитлеровских войск, день за днем приближая
окончательный крах фашистской империи?! Разве могли у нее
отнять чувство товарищества, сознание необходимости ее
жизни и ее дела, пусть не самого важного, для жизни и дела
всех?!
Не могли!
Это чувство не было подвластно хабекерам и редерам, Гейд-
рихам и гитлерам.
Гитлеры и гейдрихи могли выстроить концлагеря и тюрьмы,
сжигать в печах детей и женщин, научить обманутых солдат
убивать и насиловать, разрушать города и села, могли заразить
цинизмом и подлостью души слабых, отчаявшихся, разочаро-
вавшихся в собственных мещанских иллюзиях обывателей, но
отнять чувство товарищества у тех, кто встал на борьбу, гитле-
ры и гейдрихи не могли!
В этом было их бессилие, в этом таилась их гибель.
Близкая гибель!
Они сознавали ее близость.
Их жестокость обнаруживала это.
Но они ничего не могли!
И ей, Инге Штраух, рядовому огромной армии восставших
против мира насилия, предстояло сейчас доказать, что она до-
стойна этой армии. Ей предстояло выдержать свой последний
бой, еще раз утвердив товарищество и братство...
В двадцатых числах ноября она попросила у следователя
разрешение написать завещание.
По распоряжению Хабекера ей прислали бумагу, ручку и
чернила.
Пока она писала, в камере находилась надзирательница.
Приходилось обдумывать каждое слово: завещание первы-
ми прочтут гестаповцы.
Ее рука оставалась твердой:
322
«В том случае, если меня ждут несправедливый приговор
и казнь, моей полной наследницей назначаю мою мать — Фри-
ду Штраух. Поручаю ей распорядиться по своему усмотрению
всем моим имуществом, как движимым, так и недвижимым.
Управляющий моей дачей в Швейцарии (Фраценфельд, Кре-
дитное общество) Георгес Альт обязан выполнить распоряжения
моей матери в отношении этой дачи. Свой тонкий золотой брас-
лет я завещаю золовке Валли, серебряную пудреницу — нашей
подруге Рени, автоматическую ручку «паркер» — ее отцу Эдга-
ру Рихтеру. Наличные деньги в сумме 267 райхсмарок передать
моей матери Фриде Штраух, с тем условием, что она покроет
расходы на мое содержание в тюрьме, которые не превысят, ви-
димо, 250 рейхсмарок. Я не хочу быть должником государства...»
В конце она приписала: «Родные! Не печальтесь обо мне.
Я надеюсь, что заслужила не одну только печаль. И не только
траур: я умираю только потому, что ненавидела траур. Заве-
щаю вам жизнь».
Надзирательница взяла ее завещание с каменным выраже-
нием лица.
Хабекер на завещание не отреагировал.
Ее никуда не вызвали.
Просто в конце ноября зашел чиновник и сообщил, что вско-
ре состоится суд. Он осведомился, нет ли у нее каких-либо же-
ланий.
Она попросила дать ей свидание с арестованным мужем и
родными.
Через день тот же чиновник известил, что свидания разре-
шены.
Из этого она заключила, что гестапо удовлетворилось полу-
ченными признаниями и ее участь окончательно решена.
Сначала дали свидание с Карлом.
Оно происходило в огромной, совершенно пустой комнате
под надзором двух охранников.
Ее привели первой.
Карл вошел в противоположную дверь.
Улыбаясь, она пошла ему навстречу.
Карл тоже улыбался, но, приблизясь, растерялся: улыбка
уступила место выражению жалости и беспомощного гнева.
Она увидела себя глазами Карла.
И посочувствовала ему: бедняга, он всегда был впечатли-
тельным. Чересчур впечатлительным.
— Здравствуй, Карл! — сказала она.
21*
Может быть, Карл был последним из друзей, кого довелось
увидеть, и она вложила в приветствие всю нежность, какую не
успела истратить на него и на других товарищей, на всех лю-
дей, на весь огромный, прекрасный мир, которого ее хотели
лишить.
— Инга! — вырвалось у Карла. — Боже мой, Инга!
Он не решился обнять ее.
Она привстала на цыпочки, обвила его похудевшую шею и
поцеловала в лоб.
Карл держал ее за плечи, целовал в глаза. Она ощущала его
теплые слезы.
— Боже мой, Инга! — бормотал он.
Ей хотелось продлить объятие, но на свидание отводилось
только пять минут.
Она отстранилась.
— Карл, милый! — сказала она. — Я виновата перед
тобой.
— Нет, Инга, нет!
— Я так виновата! — повторила она, взглядом приказывая
слушать и запомнить. — Ты столько вынес из-за меня... Ты
должен знать правду, Карл.
— Эй! — предупредил охранник. — Об зтом нельзя!
— Тебе скажут, в чем меня обвиняют, Карл, — продолжа-
ла она. — Я скрыла от тебя, милый...
Карл понял.
— Мне сказали, — проговорил он, плохо владея голосом.
— Я уверена, что ты не виноват! — сказала она. — Мне
должны поверить — ты же действительно ничего не знал... Про-
сти меня, милый!
— Я рад, что встретил тебя, Инга, — сказал Карл. —
Я люблю. Я не поверю ничему. Ты не могла поступать плохо.
Не поверю!
— Милый, ты плохо выглядишь. Тебя тоже допрашивали?
— Да. Твой следователь. Три недели.
— Говорите громче! — занервничал охранник. .
— Скоро суд, — сказала она. — Ты знаешь?
— Да-
— Тебя оправдают, Карл. Помни обо мне.
— Я верю, что ты... что ты...
Они держались за руки, и она чувствовала, как дрожат паль-
цы Карла. Сжала эти дрожащие пальцы.
— Милый, для меня страшней всего, что страдаешь ты.
Я одна знаю, насколько ты невиновен, и не могу помочь...
— Я бы хотел до конца остаться с тобой. Разделить...
324
— Нет... Ты не понимаешь, о чем говоришь. Следователь
сказал тебе правду. Ты просто ничего не знал!
— Эй! — сказал охранник. — Три минуты прошло...
Она сжала пальцы Карла.
— Ты выйдешь на волю, — сказала она. — Я знаю, нель-
зя требовать... Но мне хочется, чтобы ты сохранил верность...
Нашей любви, Карл. Не мне. Нашей любви!
Карл, наконец, ответил на пожатие. Стиснул ее руки.
— Да! — сказал Карл. — Клянусь.
— Благодарю, — сказала она.
Ах, если бы можно было передать через Карла привет всем
другим!
Но даже Карлу она не могла называть ничьих имен.
— Доживи до победы! — просто сказала она. — Доживи!
Слышишь?
— Мы доживем оба! — сказал Карл.
— Нет! — возразила она. — Ты невиновен, и ты дожи-
вешь. Ты будешь с друзьями. Будешь счастлив. И вспомни обо
мне.
— Я ничего не забуду... — выговорил Карл. — Ничего!
Охранники уже шли к ним.
— Ты слышала? — быстро спросил Карл.
— Что?
— Сталинград. Фон Паулюс...
Охранники оттаскивали их друг от друга:
— Довольно! Конец!
— Дайте мне поцеловать мужа! — крикнула она.
Один из охранников заколебался.
Она воспользовалась этим, чтобы еще раз обнять Карла.
— Прощай, милый! — сказала она. — Прощай! Спасибо!
Прощай!
Карл пытался удержать ее за плечи, но охранники растащи-
ли их.
— Прощай, Инга!
— Прощай, Карл! Спасибо!
Фрау Фрида Штраух, увидев дочь, заплакала.
Обнимала исхудавшее тело, гладила грубый ворс арестант-
ского халата. Седая голова тряслась. Фрау Штраух заглядывала
дочери в глаза:
— Что с тобой сделали? За что? За что?!
Она успокаивала мать:
— Все хорошо, мама. Не волнуйся, мама. Произошла ошиб-
325
ка. Ты же знаешь — я была секретарем графа фон Топпенау,
а он оказался замешанным во что-то.
— Господи! — причитала фрау Штраух. — Я всегда была
против твоих устремлений... Мы простые люди... Обычные люди...
Надо было жить, как все... А ты стремилась выбиться... Неуже-
ли мы не прожили бы, как все?!
— Мама, я ни в чем не виновата. Меня скоро освободят. Ви-
дишь, мне дали свидание.
— Но ты так ужасно выглядишь!
— Это все почки... Ко мне никто не заходил, мама?
— Кого ты имеешь в виду?
— Знакомых, мама! Друзей!
— Господи, все заходят, все спрашивают. Я не знаю, что
отвечать... У нас был обыск.
— Тебя о чем-нибудь спрашивали, мама?
— О твоей работе в «Берлинер тагеблатт», о наших преж-
них жильцах. Они интересовались каким-то Больцем... Кто это,
Инга?
— Больцем?.. Не помню, мама.
— Говорят, он ходил в гости к кому-то из жильцов, ухажи-
вал за тобой... Ты всегда была скрытной девочкой, Инга!
— Ухаживал за мной?.. Здесь какая-то путаница, мама!
Фрау Штраух не могла успокоиться.
— Господи! — всхлипнула она. — Твой отец воевал за им-
ператора, твой брат ранен под Тобруком, ты писала такие
патриотические статьи... Я пожалуюсь! Я напишу господину
Риббентропу, я напишу самому фюреру!
— Мама, мама! Успокойся!.. Никому писать не надо! Все и
так хорошо. Можешь быть совершенно спокойна, я не соверши-
ла ничего, противного моей совести!
— Как же могло быть иначе! — жадно лаская ее волосы,
проговорила сквозь слезы фрау Штраух. — Как же иначе! Но я
все равно напишу!
— Нет! Ты не напишешь, мама! Ради меня — ни слова.
— Вот, вот, ты опять такая же властная, ты опять команду-
ешь матерью.
— Мама! Я люблю тебя, мама! Ты всегда так беспокоилась
обо мне... Но не надо писать, мама... Просто это не нужно...
Я была плохой дочерью. Я редко бывала с тобой. Ничего не
рассказывала. У меня вечно были дела... Прости меня за это,
мама!
— Почему ты просишь прощения, Инга? Ты не договарива-
ешь чего-то?
— Нет, нет! Просто здесь, в тюрьме, я поняла, как мало за-
326
ботилась о тебе. Но я хотела, чтобы всем нам было лучше, ма-
ма. Поверь мне! Чтобы всем было лучше!
— Ты что-то скрываешь, Инга!.. Посмотри мне в глаза, доч-
ка!.. Вот так... Ты, правда, ничего не скрываешь?.. Господи, я
совсем потеряла рассудок. Мне показалось, что... Я даже гово-
рить не хочу!.. Нет, нет... А теперь мне спокойно. Ты улыбну-
лась. Тебе правда ничего не грозит?
— Нет, мама... Нет! Как Роберт? Валли?
— Они здоровы... Очень волнуются за тебя. Хотели прийти.
Как ты думаешь, им разрешат?
— Я попрошу, мама... Рана Роберта совсем закрылась?
— У него же кость задета... Третьего дня опять чистили...
Молчит, но я вижу, как он мучается...
— Передай им всем привет, мама... А что вообще слышно?
— Ох, Инга... Такая беда... Тебе не дают газет?
— Не дают. Но я слышала про Сталинград... Это верно?
— Такая катастрофа, Инга! Подумать, что фюрер недавно
присвоил Паулюсу звание фельдмаршала... А теперь они окру-
жены... Они бьются, как львы... Но привозят столько раненых,
и они рассказывают такие ужасы...
— Мама, ты не ошибаешься?
— Как я могу ошибиться?.. О боже! Твой отец всегда гово-
рил, что нам нельзя сражаться с Россией, что это бессмыслен-
но... Но ведь фюрер...
— Не нужно об этом, мама!.. Дай лучше я погляжу на те-
бя... Ты плохо спала?
— Нет, нет... Меня взволновала встреча, и все... Тебе мож-
но принести что-нибудь из продуктов? Кормят плохо, на-
верное?
— Да нет, мама! Мне ничего не нужно.
— О господи, что за времена! Войне нет конца, тебя аресто-
вали... Я сойду с ума, Инга! Я сойду с ума!
— Мама, мама! Не плачь!
— Прощайтесь! — приказал охранник.
— Как? Уже? Инга, разве это все?
— Таков общий порядок, мама! Дай мне поглядеть на тебя.
Вот так. Вот так... И прощай. Прощай, моя родная...
— Девочка моя! Что ты говоришь?! До свиданья! Ты долж-
на сказать — до свиданья!
Фрау Штраух цеплялась за дочь.
Охранники держали ее, пока уводили арестованную.
— Инга! Дочка... Я буду ждать тебя, Инга! Мы ждем тебя
домой, девочка моя!..
327
’— Вы какая-то новая... Светлая! — сказала Клерхен. —
Ваше дело?..
— Я видела маму! — сказала она. — Вы не знаете, какая
у меня замечательная мама!
— А! — протянула Клерхен.
— Все наши здоровы, их никто не беспокоил, — сказала
она. — Рана брата совсем зажила. Вот так чудесно!
— Да вы помолодели! — позавидовала Клерхен. — А от
моих, как придут, ничего хорошего не услышишь. Только жа-
луются на трудную жизнь... Господи, вам хоть суд назначили!
А про меня словно забыли! Ну что я сделала, чтобы столько
страдать?!
Клерхен походила на своих родственников: она тоже люби-
ла жаловаться.
Инга делала вид, что сочувственно слушает ее.
А в ушах звучало одно: Сталинград!
Сталинград!
Ну что, господа? Объявленный вами крах Советского Союза
опять не состоялся? Вы опять просчитались, господа? Ваши би-
тые генералы, ваши вновьиспеченные фельдмаршалы больше
не хвастают триумфами? Они скулят? Капкан захлопнулся,
господа?! О, вас ждут еще не такие поражения! Вы не скулить
будете — выть! В бессильной ярости вы станете пожирать друг
друга! Вы, как скорпионы в огненном кольце, приметесь жа-
лить самих себя!.. Сталинград!..
И к удивлению Клерхен, она засмеялась...
Глава двадцать первая
Сталинградская катастрофа, окружение армии фон Паулюса
и угроза полного уничтожения 300 тысяч отборных солдат яви-
лись для заправил гитлеровского рейха полной неожидан-
ностью.
Провал летнего наступления на Восточном фронте объектив-
но означал окончательный провал всех военных планов в отно-
шении Советского Союза, а стало быть, и в отношении других
стран.
Гитлер и Кейтель, а с ними вместе другие высшие чины
войск СС, СД и армии надеялись, правда, что армия Паулюса
будет спасена, что вермахту удастся прорвать кольцо окружения
советских войск, восстановить коммуникации, подбросить шестой
армии резервы и не сдать позиций на Волге и на Кавказе.
Однако каждый новый день приносил все более безрадост-
ные вести.
328
Советские войска беспощадно уничтожали сталинградскую
группировку немецких войск, отражали все попытки пробиться
к ней или хотя бы улучшить снабжение окруженных боепри-
пасами и продовольствием. Армия Паулюса таяла. Вдобавок по-
явились симптомы подготовки нового мощного наступления рус-
ских, на этот раз под Ленинградом. Небывалую активность про-
являли и другие фронты русских, полностью сковавшие немец-
кие войска, стоявшие перед ними и вынужденные удерживать
оборону.
Гитлер требовал от оберкоммандовермахта принятия немед-
ленных мер для выручки шестой армии. Истеричность требова-
ний усиливалась оттого, что служба радиоподслушивания вновь
доложила о выходе в эфир подпольных радиостанций с терри-
тории Европы и самой Германии. А что еще могли сообщать
подпольщики, кроме тайных сведений о военных усилиях фа-
шистской верхушки?!
— Почему до сих пор не состоялся процесс над компанией
Лаубе и Штраух?! — набросился Гитлер в конце ноября на
Шелленберга. — Им давно пора болтаться на виселице! Пусть
все знают, что моя рука не дрогнет, если речь идет о расправе
с врагами империи! Смерть одних послужит уроком остальным!
Красные подожмут хвост! А нация увидит, что поражения про-
изошли не по вине наших солдат и генералов, а только по ви-
не предателей! Отправьте эту публику на виселицу, слышите?
И немедленно!
Шелленберг щелкнул каблуками:
— Слушаюсь, мой фюрер!
В первых числах декабря Гиммлер собрал совещание руко-
водителей контрразведки, куда были приглашены также адми-
рал Канарис и советник Редер.
Участники совещания понимали, возможно, что немедленное
завершение следствия и казнь арестованных не позволят до кон-
ца вскрыть все связи советских разведчиков. Но каждый из
присутствующих помнил о требовании фюрера «отправить эту
публику на виселицу», а кроме того, преследовал, вероятно, и
свои цели.
Шелленбергу и его подручным было крайне выгодно пред-
ставить работу гестапо в лучшем свете. Адмирал Канарис, не-
сколько обеспокоенный выявлением каких-то связей арестован-
ных с Великобританией, полагал, возможно, что скорейшее унич-
тожение Штраух и фон Топпенау не позволит гестапо выйти на
некоторых других английских агентов и на проанглийски на-
строенных офицеров вермахта, чье существование, по-видимому,
было Канарису известно и которых Канарис приберегал на
329
всякий случай, ибо начальник абвера не ставил в игре только
на одну карту...
Единодушие участников совещания, посчитавших, что след-
ствие можно закончить, объяснялось еще и тем, что советские
радиостанции в Берлине, Брюсселе, Париже и некоторых других
городах замолчали. Это молчание как бы подтверждало, что
виновные схвачены и изолированы.
Трудно допустить, что руководитель следствия советник Ре-
дер, что Шелленберг и Канарис, знакомившиеся с протоколами
допросов, не обратили внимания на отсутствие ясности в неко-
торых вопросах. Однако вполне возможно также, что следствие
потонуло в колоссальном количестве показаний, вырванных
у арестованных и полученных от свидетелей. Возможно, что ни
Редер, ни Шелленберг просто не имели физической возможности
прочитать все документы заведенных дел. Тем более у них не
было времени продумать каждую деталь показаний, тщательно
сопоставить эти детали и разгадать кое-какие странности.
Например, следствие так и не установило, имела ли Инга Штраух
собственную рацию. Сообщенный Штраух шифр не подходил ни
к одной из ранее перехваченных и пока не прочитанных теле-
грамм. Дешифровальное бюро гестапо также не нашло ключа
к шифру телеграмм, передававшихся той берлинской рацией,
которая, как предполагалось, принадлежала Штраух и ее груп-
пе. Загадочной оставалась вся история Штраух и фон Топпенау.
Знали ли они, что сообщают сведения в Москву, а не в Лондон?
Или действительно Штраух и Топпенау были завербованы совет-
ской разведкой от имени Интеллидженс сервис?
Однако и гестапо и абвер полагали, что подобные мелочи
в сравнении с общей картиной, раскрытой в ходе следствия, уже
не имеют решающего значения. Признания самих арестованных
были достаточными для суда и казни...
Еще в середине ноября Алферов вместе с Больцем разрабо-
тали новый план установления связи с членами группы Инги
Штраух. Оба верили, что гестапо не сумело выявить контакты
«Альфы» с «Гномом», «Верой» и «Зигфридом». Верили и в то,
что Штраух сама не назовет их имен.
Васильев отнесся к их плану скептически.
— Дело даже не в том, что мы пошлем связного почти на
верную гибель, — рассуждал он. — Дело в том, что появление
этого связного может стать уликой против «Гнома» и дру-
гих. Ведь гарантии, что товарищи не схвачены, не сущест-
вует?
330
— Раньше ты был не так осторожен! — не сдержался Ал-
феров.
— На ошибках учимся! — спокойно ответил Васильев. —
А вот вы, капитан, не хотите делать выводов из собственных
просчетов.
Он умел оставаться неуязвимым, Васильев! Всегда умел!
Алферов все-таки доложил свой план генералу.
— По последним сообщениям «Альфы», товарищ генерал,
«Вера» находился в Бухаресте, — говорил Алферов. — Его пост
слишком ответствен, чтобы назначать на него нового человека,
не обладающего знаниями и опытом «Веры». Вряд ли «Вера»
переведен в другую страну. Поэтому можно использовать одну
из румынских групп. Конечно, посылка телеграммы исключает-
ся. Но забросить к этой группе связного мы могли бы. Связной
проверил бы, на месте ли «Вера». Если на месте — значит
«Альфа» промолчала. И тогда связной использует пароль к «Ве-
ре», выйдет через него на «Гнома» и «Зигфрида». Останется
снабдить их рацией.
Генерал, подумав несколько дней, к радости Алферова и Боль-
ца, дал согласие на этот план.
И уже в пятых числах декабря румынский коммивояжер По-
песку посетил один из фешенебельных ресторанов Бухареста, где
за его столик присел человек в темно-синем костюме, с красным
галстуком-бабочкой.
За ужином случайные собеседники обменялись несколькими
незначащими фразами о ценах на продукты и видах на рыноч-
ную конъюнктуру и расстались. Но человек в темно-синем костю-
ме унес с этой встречи газету, принадлежащую Попеску. В но-
мере своей гостиницы человек в темно-синем костюме развернул
эту газету, нашел на третьей полосе статью, содержащую подчерк-
нутые чернилами цифры потерь русских войск в ходе весенне-
летней кампании сорок второго года, и, пользуясь этими цифра-
ми, по буквам другой статьи прочитал нужный ему адрес.
А еще через пять дней «Люфтваффе» засекла подпольную ра-
диостанцию, внезапно появившуюся на одной из коротких волн
и работающую с неизвестным шифром. Правда, поймать эту
радиостанцию на той же волне впоследствии не удавалось. Да и
работала она крайне редко, так что засечь ее служба радиопе-
ленгации не могла. А потом эта радиостанция замолчала вообще.
Алферов же положил на стол генерала сообщение «Семнадца-
того», что советник Кирфель, он же «Вера», по-прежнему нахо-
дится в Бухаресте, что встреча с ним состоялась, и «Вера» гово-
рит об отсутствии каких бы то ни было признаков слежки. «Ве-
ра» сообщил, что знает об аресте «Альфы» и фон Топпенау.
331
Он пережил трудное время, готовясь к неожиданному аресту или
по меньшей мере к нелегкому объяснению по поводу его польских
знакомств. Однако ни объяснения, ни тем более ареста не по-
следовало. «Вера» сказал, что по слухам, просочившимся из ми-
нистерства иностранных дел Германии, фон Топпенау обвиняется
в том, что, находясь в Варшаве, попал в руки красавицы поляч-
ки и был завербован ею для службы в польской разведке и раз-
ведках союзных с Польшей государств, в первую очередь англий-
ской. В чем обвиняется Инга Штраух — неизвестно. «Вера» не
рискнул допытываться, чтобы не навлечь на себя ненужных подо-
зрений. Он надеется со временем узнать подробности...
«Семнадцатый» запрашивал указаний о дальнейших дейст-
виях.
Генерал, изучив сообщение «Семнадцатого», вызвал Алферо-
ва и Васильева и приказал приступить к выполнению следующей
части плана.
— Будем надеяться, что «Альфа» жива, — сказал генерал. —
Во всяком случае, ясно, что гестапо пущено по ложному следу.
Это уже не мало. Похоже, Инга сохранит нам группу... Сколь-
ко ей лет, капитан?
— Тридцать один год, товарищ генерал.
— Совсем молодая, — тихо сказал генерал. — Совсем еще
молодая...
Всю ночь накануне суда она не смыкала глаз.
Думала о том, что скажет и как скажет.
Снова вспоминала товарищей и мысленно прощалась с ними.
Она понимала, сколько им пришлось пережить со дня ее
ареста. Ведь их жизнь все это время зависела только от нее.
Их жизнь? Нет, не только их жизнь! Еще тысячи жизней зави-
сели от нее. Советские солдаты так, наверное, и не догадаются,
почему их полк или дивизию внезапно перебросили на другой
участок фронта, почему их атака оказалась такой успешной,
а замыслы фашистского командования сорвались...
Война еще не кончена.
Ее друзья будут жить.
Они доделают то, что не сумела довести до конца, до побе-
ды она.
И это их предлагал ей предать Хабекер?! Ничтожество!
Не случайно на последних допросах Хабекера интересовало,
сколько ясе ей платили и где скрыты ее деньги. Он успокоился
лишь тогда, когда услышал, что у Штраух есть счет в англий-
ском банке. Он поверил, не колеблясь. Если бы он знал, что она
332
никогда, ни разу в жизни не воспользовалась даже дружеской
помощью, он бы стал в тупик... Но ему нельзя было бросить
в лицо это. Ведь гестаповцы уверены — без денег работают толь-
ко коммунисты! А она обязана выдавать себя за ту, за кого ее
приняли. Во имя друзей. Во имя общего дела. Во имя победы...
Она мысленно прощалась с друзьями.
Оставшись в живых, они поймут, как ей было трудно и что
пришлось вынести.
Оставшись в живых, они отплатят за нее и за всех, кто
погиб в гитлеровских застенках.
Они — ее единственная надежда, ее последнее страшное ору-
жие, ее последний вклад в борьбу.
И они останутся жить!
— Прощайте, товарищи! — шептала она. — Прощайте,
братья!..
В ту ночь она плакала.
Беззвучно.
Глотая слезы.
Оплакивая любовь к Эрвину, весенние дожди, что выпадут
на землю уже без нее; посвист лесных птиц, которых любила и
так мало слышала; горькое детство на вонючем дворе отчего
дома, теперь, издалека, казавшегося прекрасным; готические кры-
ши Варшавы и душистые горные луга Словакии, темную воду
Одера, буки Тиргартена, небо Померании и дороги Шварцваль-
да — все, что перестанет существовать для нее.
Желтая лампочка в проволочной сетке висела под самым
потолком.
Надзирательница заглядывала в глазок и отходила.
Клерхен похрапывала и стонала.
Огромный мир простирался за стенами тюрьмы на Алексан-
дерплац.
Огромный, прекрасный мир.
И она оплакивала любовь к нему.
Она позволила себе плакать этой ночью, ибо знала, что
после суда, после приговора, силы понадобятся не для слез...
Суд начался в девять часов утра 12 декабря 1942 года.
Ее привели в высокий, гулкий, пустой зал.
На скамьях для публики не было ни души, если не считать
мужчин в одинаковых штатских костюмах, занимавших ряд
стульев, и десятка три военных и дипломатов, среди которых
она узнала начальника отдела кадров министерства иностранных
дел Крибеля и посла доктора Бергмана.
333
Ни Крибель, ни Бергман в ее сторону не глядели.
Кроме нее, среди подсудимых находился фон Топпенау, пря-
тавший лицо в ладонях, Генрих Лаубе, его жена Маргарет и
писатель Отто Крамер. Их она знала по очным ставкам.
Судьи в черных мантиях и шапочках торжественно заняли
свои места. Председательствовал адмирал Бастиан.
Процедура началась...
Обвинительное заключение.
Она слушала сухое изложение «злодеяний» Лаубе и его това-
рищей: непрерывная информация советских разведывательных
органов о военном потенциале Германии, о состоянии ее воору-
женных сил, об экономике страны, о всех достижениях в об-
ласти военной техники; передача советской разведке сведений
совершенно секретного характера, относящихся к подготовке
войны в Испании, к связям гестапо с троцкистскими организа-
циями в Испании и других странах мира, к планам ведения
войны в Европе и, наконец, сообщение о начале войны с Совет-
ским Союзом, сделанное накануне 22 июня; организация система-
тического саботажа в производстве военной продукции, затягива-
ние решения важнейших вопросов в области самолетостроения и
радиодела, совершение диверсионных актов на военных заводах;
повседневная информация советской разведки о состоянии герман-
ского тыла, о переброске войск по тыловым коммуникациям,
о переформировании воинских частей, о потерях вермахта, поне-
сенных на советско-германском фронте, а также сведения об изме-
нениях в первоначальных планах верховного командования им-
перской армии...
Она смотрела на Генриха Лаубе и на его жену, смотрела на
Крамера.
Видно было, что эти люди доведены до крайней степени ис-
тощения и перенесли страшные физические страдания. Но они
держали головы прямо и высоко. Они не испытывали страха...
Ее, Ингу Штраух, и фон Топпенау обвиняли в работе сначала
на английскую, а затем на советскую разведки. Следствие счи-
тало, что граф фон Топпенау и Инга Штраух, завербованные
неким Больцем, начиная с тридцать седьмого года систематиче-
ски выдавали англичанам и русским все секреты германской
дипломатии, направлявшей усилия к разобщению западных союз-
ников и России, к изоляции Чехословакии, Польши и балканских
государств. Все планы, строившиеся германской дипломатией в от-
ношении Греции и Турции. Все перипетии переговоров с Японией.
Всю подноготную закулисной игры за спиной Советского Союза
после заключения в тридцать девятом году договора о ненападе-
нии между СССР и Германской империей.
334
— Топпенау и Штраух выдали противнику имена тайных дип-
ломатических эмиссаров на Балканах и в Греции, имена журна-
листов, публиковавших за деньги в печати своих стран статьи,
подготовленные для них специальным отделом министерства
иностранных дел Германии и ставящие целью дезинформировать
общественное мнение, оправдать политику Германии в отношении
евреев и коммунистов, а также в отношении движения Сопро-
тивления на оккупированных территориях, — говорилось в заклю-
чении. — Кроме того, используя свои связи в высшем импер-
ском обществе, фон Топпенау регулярно передавал через Штраух
врагам рейха добываемые им сведения о состоянии имперской
экономики и сведения, имеющие военное значение...
Топпенау выслушал обвинительное заключение, горбясь и все
так же закрывая лицо руками.
Она смотрела перед собой.
Краем глаза заметила взгляд Генриха Лаубе и мелькнув-
шую в его глазах измученную улыбку. Ей стало тяжело. Ведь
скоро Лаубе посмотрит на нее с презрением и умрет, не помня
о ней. Так же, как его жена. Как Отто Крамер...
Адмирал Бастиан вызвал свидетелей обвинения.
Их было немного. Все — чины армии и гестапо. По их по-
казаниям можно было догадаться, кто чем занимался. Она по-
няла истинную роль майора Граве, советника Редера, капитана
абвера Анны Рихтер, которую увидела впервые тут, в зале суда...
Но некоторые «свидетели» так и остались загадкой. Например,
тот сухощавый невысокий седой адмирал с черными бровями
и тихим голосом, обращаясь к которому председатель суда гово-
рил с особым почтением.
У седого адмирала была странная фамилия — Канарис.
Его спросили, можно ли назвать приблизительно цифру по-
терь армии фюрера — тех потерь, что вызваны деятельностью
обвиняемых?
Адмирал Канарис ответил, что затрудняется назвать какую-
либо точную цифру.
— В такого рода делах всякие подсчеты затруднены, —
тихо сказал адмирал.
Он удалился сразу же, как председатель поблагодарил за
показания.
Затем появился еще один свидетель.
Мужчины в темно-синих штатских костюмах сразу зашеве-
лились и выпрямили спины. Даже представители министерства
иностранных дел вздернули подбородки.
Председатель встал, приветствуя человека, носившего фами-
лию Шелленберг.
335
— На совести этих изменников — жизнь многих солдат и
офицеров фюрера, — звучным, уверенным голосом заявил Шел-
ленберг. — Я изучал их преступную деятельность! Они про-
никли всюду! Их люди работали в военном министерстве и
в министерстве авиации, в министерстве иностранных дел и
в министерстве имперской экономики, они сидели в министерстве
труда, в министерстве юстиции, занимали должности в армии,
проникли даже в дешифровальное бюро гестапо! Они владели
заводами, господа судьи! Они возглавляли ряд фирм, якобы
работавших на армию, а на самом деле вредивших нашей ар-
мии! Это доказано, и это неопровержимо! — Шелленберг возвы-
сил голос: — Но поглядите на этих людей, господа! Они же
не раскаиваются в своих злодеяниях! Они еще смеют смотреть
на нас, не опуская глаз! И это лучшее свидетельство их неис-
правимости!
— Благодарю вас, — сказал председатель.
Мужчины в синих костюмах, вскочив с мест, дружно гарк-
нули:
— Хайль!
Председатель не призывал их к порядку.
Свидетелей защиты не вызывали: таковых не предполагалось.
Вместо этого секретарь суда зачитал показания некоторых
членов группы Лаубе, подтверждавших свою антифашистскую
деятельность.
Чтение заняло без малого час...
Черным крылом взлетел рукав прокурора.
Прокурор начал хорошо поставленным голосом, с отрепети-
рованным пафосом.
Но не прошло и четверти часа, как рукав заметался, словно
грязная тряпка на ветру, а поставленный голос сорвался в визг.
Походило, что прокурор сам испугался нарисованной им кар-
тины.
«Бойся, бойся, гадина!» — подумала она.
Прокурор пил воду.
Вода выплескивалась на белый пластрон.
Закончил он требованием смертной казни для всех обви-
няемых.
Смертной казни через повешение.
— Это главари! — визгливо предупредил прокурор. — Для
них не может быть другой кары! Остальные тоже заслуживают
смерти, но для этих казнь должна быть соответственной их
преступлениям!
Прокурор говорил около трех часов.
330
Защите слово не предоставлялось, поскольку защитников на
этом процессе тоже не предусматривалось.
Однако судьи хотели полного торжества.
Право защиты они предоставили самим обвиняемым.
Встал Генрих Лаубе.
Весь зал повернулся в сторону человека в полосатом халате,
изможденного, с кандалами на руках.
Лаубе внимательно и сурово оглядел судей и зрителей.
— Всю свою сознательную жизнь я был марксистом, —
услышала Штраух негромкий, очень спокойный голос. — Я по-
нял, что революция пролетариата неотвратима и мир капита-
лизма обречен. В вашем фашистском режиме, в вашем фашист-
ском государстве я увидел воплощение всех язв и черных поро-
ков умирающего общества. Фашизм — это костлявые руки мерт-
веца, пытающегося задушить жизнь.
— Подсудимый! Вам предоставлено слово для защиты, а не
для демагогии! — застучал молотком председатель суда.
— Для защиты? Я никогда не считал, что от фашизма мож-
но защищаться словами. Защита от фашизма — борьба.
— Говорите по существу! Вы можете возразить против предъ-
явленных вам обвинений?!
— Ваши обвинения — лучшая защита в глазах всех по-
рядочных людей!.. Да, я подтверждаю, что все это время борол-
ся с вашим государством, с вашей подлой политикой и вашей
подлой войной! Лишь одно государство на земле, государство
рабочих и крестьян, Советский Союз, всегда было готово
к искренней дружбе с моим народом! Лишь одно государ-
ство не навязывало моему народу кабальных договоров, не
требовало у немецкого народа контрибуции, не посягало
на его свободу и на его будущее! Но Гитлер и его черная
банда...
— Я лишаю вас слова! — заорал председатель.
— Вы не имеете права! — повысил голос Лаубе. — Я за-
молчу только после казни, господин председатель! Запомните
это! Молчу я только под пытками! Ваши следователи убедились
в этом!
— Выскажите ваше последнее желание! — крикнул предсе-
датель. — Больше ни о чем говорить я не разрешаю!
Лаубе перевел дыхание.
— Вы трус, господин председатель! — с презрением ска-
зал он.
— Я лишу вас слова!
— Не посмеете!.. Но я и не намерен говорить много... Да,
у меня есть последнее желание. Я хочу, чтобы война закон-
22 Приложение к журналу «Сельская молодежь», т. 1
337
чилась быстрей, и закончилась полным поражением фашизма!
Ради этого я жил и ради этого умру!
Лаубе сел, не дожидаясь разрешения.
Судьи пребывали в полной растерянности.
Председатель прикладывал ко лбу носовой платок.
Даже у эсэсовцев вид был ошеломленный.
Тишина становилась невыносимо позорной.
Председатель засуетился.
— Я предупреждаю... Слово дается для опровержения...
В противном случае суд будет вынужден лишать... Маргарет
Лаубе... Есть у вас последнее желание?
Маргарет была высокой и стройной.
— Я повторяю все то, что сказал мой муж.
Она села.
— Отто Крамер! Вы!
— Я боролся вместе с товарищами. У нас одни мысли и
одни желания!
Она смотрела на троих людей, изможденных, измученных
и все же не сломленных, не покорившихся, бросивших вызов
смерти, чтобы сказать в последнюю минуту то, что они думали
всю жизнь.
О, как она завидовала им, их праву сказать истину, их пра-
ву выразить презрение этому суду, этим судьям и этим свиде-
телям!
С каким облегчением, с какой радостью она сказала бы то
же самое, так же открыто и так же беспощадно!
Она представила, каким бы тупым стало лицо Крибеля, как
поползли бы вверх толстые брови председателя, как зашевели-
лись бы остальные и с каким безумным страхом уставился на
нее Эрих Топпенау.
У нее задрожали руки. Пришлось вцепиться пальцами в лац-
каны жакета.
Нет.
Если палачи услышат правду, они вернут ее в ка-
меру. Они начнут допытываться, кто же ее настоящие
друзья-
Во рту стало сухо. Она хотела, но не могла облизать спек-
шиеся губы.
Только одно она позволила себе — кивнуть Маргарет, огля-
нувшейся на других подсудимых.
Кажется, Маргарет удивилась. Ну что ж...
Наступила очередь фон Топпенау.
Охране пришлось поддерживать его.
— Я... я раскаиваюсь... — еле слышно проговорил фон Топ-
338
22*
пенау. — Я был жертвой... Шантаж... Растерянность... Я про-
шу... учесть... Я чистосердечно...
Он зарыдал.
Ему подали воды.
Держать стакан он не мог.
— Я все признаю... — договорил граф. — Я надеюсь еще
принести пользу государству... Ради детей...
Он шевельнул губами, словно пытаясь сказать еще что-то,
но никто не услышал его слов, а Топпенау повис всей тяже-
стью на руках охраны, и его опустили на стул.
На скамьях эсэсовцев возник смешок — словно вздох облег-
чения вырвался.
— Инга Штраух! — провозгласил председатель.
Она встала, не чувствуя тела.
Вот и наступил самый тяжелый час.
Приготовленные слова возникли в памяти, трудно было лишь
произнести их...
— Я полностью подтверждаю данные мною ранее показа-
ния, — услышала она свой отчетливый голос. — Я раскаиваюсь
в слабости, побудившей к ошибкам... Но я повторяю, что не
совершила ничего, что было бы направлено во вред моему
народу. Требуя моей казни, прокурор требует свершения не-
справедливости.
Все лица повернулись к ней.
— Я вас не понимаю! — сказал председатель суда. —
Признавая свою вину, вы просите о снисхождении? Так?
Она глубоко вздохнула.
Все-таки сил сказать продуманное не хватило! Она не могла,
не могла разыгрывать из себя сломленную и кающуюся!
— Я повторяю, — сказала она. — Я не совершила ничего
плохого. Требуя моей казни, прокурор требует свершения не-
справедливости.
И отступила от барьера, села.
В зале возник шепоток.
Председатель совещался с членами суда. Те пожимали пле-
чами, кивали.
— Суд удаляется на совещание! — объявил председатель
и поднялся первым, словно спешил поскорее покинуть
зал.
...Приговор объявили через два часа.
Суд находил вину обвиняемых доказанной и присуждал всех
к смертной казни.
Они выслушали приговор стоя.
Фон Топпенау упал в обморок.
ггэ
Она повернула голову к товарищам. Они тоже смотрели
на нее.
— Увести осужденных! — торопливо сказал председатель
суда, собирая бумаги.
Ее повели не в камеру, а в какую-то комнату, пустую и
маленькую, где находился только один табурет.
Приказали сесть на табурет.
Появился небольшого роста человек в арестантском халате,
суетливый, с испуганными глазами.
Достал из кармана машинку для стрижки волос, приблизил-
ся со спины, и она ощутила прикосновение холодного металла
к затылку.
Увидела, как падают на пол локоны.
Тюремный парикмахер, взятый из заключенных, нервничал.
Машинка в его руке дергалась, причиняла боль.
— Аккуратней! — попросила она.
Рука парикмахера задержалась. Он засопел. Однако достриг
уже без боли.
Явилась надзирательница с косынкой и серым балахоном.
— Переоденься, — приказала она.
Ни охранники, ни надзирательница не глядели ей в глаза.
Отворачивались.
Она сняла полосатый халат, положила на табурет, натянула
неудобный балахон.
— Повяжи голову, — приказала надзирательница.
Она повязала голову.
Надзирательница забрала халат и ушла.
— Идите! — сказал один из охранников, пожилой и щуплый.
Он и отпер дверь новой камеры.
В камере не было стола. Только голая койка.
Она поправила косынку, поежилась: при стрижке волосы по-
пали на тело и покалывали.
Хотелось спать.
Безумно хотелось спать.
Закрыла глаза, прислонилась к холодной стене.
Вот и все.
Она сделала все, что могла.
И может спать...
Но ее мужеству предстояло еще одно испытание...
В десятом часу ночи камеру открыли два эсэсовца.
— Выходите! — приказал один из них.
У говорившего был чин оберштурмбаннфюрера.
340
Эсэсовцы повели ее в другое крыло тюрьмы.
Железные решетки распахивали перед ними, не требуя про-
пусков.
На втором этаже оказался коридор, выстланный красной
ковровой дорожкой. Дверей в коридоре было немного, все вы-
сокие, из темного дуба, с тяжелыми медными ручками.
Эсэсовцы отворили одну из этих дверей:
— Входите.
В большой, застланной ковром приемной ждала женщина
в черном мундире. Она оглядела Ингу Штраух и скрылась
за коричневой дверью тамбура. Через минуту появилась
вновь.
— Фрейлейн Штраух, пожалуйста.
Подождала, пока Инга войдет в тамбур, и осторожно притво-
рила за ней дверь.
За порогом тамбура в глаза ударил свет роскошной люстры,
играющий в полированных поверхностях столов и книжных шка-
фов, в плитках паркета, в позолоте багетов.
Она узнала человека, ожидавшего возле огромного письмен-
ного стола.
Это был тот, кого председатель суда называл Шелленбергом.
— Добрый вечер, фрейлейн Штраух! — ласково улыбаясь,
сказал Шелленберг, вертя в руках широкий нож для разреза-
ния книг. — Пройдите, пожалуйста, сюда. Садитесь...
Она прошла к столу, опустилась в мягкое кресло.
На Шелленберге были лаковые, отражающие свет сапоги.
— Всем осужденным разрешается обратиться с просьбой
о помиловании на имя фюрера! — услышала она красивый го-
лос Шелленберга. — Надеюсь, вы воспользуетесь своим правом...
Пожалуйста.
Он положил перед ней отпечатанный типографским спосо-
бом бланк-просьбу о помиловании. Она посмотрела на бланк.
Палаческая аккуратность! Даже это они заготовили впрок!
— Вы не хотите? — спросил Шелленберг.
Она взяла протянутую ручку: ведь она всего-навсего ма-
ленькая, во всем признавшаяся, сожалеющая о своих ошибках
секретарша графа фон Топпенау...
Шелленберг взял подписанный бланк.
— Я могу идти? — спросила она, глядя на лаковые сапоги.
Шелленберг отошел от стола.
— Выслушайте меня, фрейлейн Штраух, — сказал он. —
Я сейчас же лично доложу фюреру о вашей просьбе... Я при-
ложу усилия для сохранения вам жизни... Но мы одни. И ни-
каких записывающих устройств здесь нет. Вы должны мне по-
341
верить и поверите, потому что я признаюсь в том, в чем не
признался бы никому... Я не верю в ваше раскаяние, фрейлейн
Штраух!.. Вы слышите?.. Вы блестяще сыграли свою роль! Вам
поверили. Или делают вид, что верят, ибо ваша игра устраивает
всех... Не верю вам только я. Слышите?
Она подняла голову и пристально посмотрела в блестящие
на красивом, породистом лице глаза. Самодовольные глаза.
Шелленберг быстро подошел к пей.
— Мы могли бы договориться, фрейлейн Штраух! — вкрад-
чиво сказал Шелленберг. — Отлично договориться!.. Ведь вам
только тридцать один год! Впереди целая жизнь, а жизнь такой
красивой женщины будет, вне сомнения, наполнена радостью и
наслаждениями... Я добьюсь помилования. Слышите? Фюрер не
сможет отказать мне! Но при одном условии: вы назовете все
имена. Те имена, которые вы знаете и которых до сих пор не
назвали... Только мне, фрейлейн Штраух!
Она молчала.
— Я выдам вам одну тайну, — сказал Шелленберг. — Фю-
рер разгневан. Суд приговорил вас к отсечению головы. Однако
вам не отрубят голову. Вас повесят на железном крюке. Про-
бьют вам крюком горло и вы будете висеть несколько часов,
истекая кровью... Такова воля фюрера.. Неужели вам не жаль
самой себя? Неужели вы настолько фанатичны? Неужели вы не
немка в конце концов?!
— Я бы хотела жить... — проговорила она.
— Это зависит от вас одной! — обрадовался Шелленберг. —
Вы не могли работать только с фон Топпенау! У вас наверняка
есть другие люди! Кто они, Штраух? Назовите их — и вы по-
милованы! Даю вам честное слово! Назовите их!
Она покачала головой.
— Господин Шелленберг... Вы отнимаете у меня всякую
надежду. Если вы предполагаете, будто я настоящая разведчица
и опасный враг, значит меня не помилуют: ведь мне нечего
сказать вам... Боже мой! Мне нечего сказать вам!
Ей было трудно.
Умереть. И так страшно...
Слезы душили.
Но теперь можно было дать волю слезам...
— Вы отпихнули протянутую вам руку, фрейлейн Штраух! —
с деланной горечью произнес Шелленберг. — Мне очень жаль,
но вы отпихнули протянутую руку...
— Я прошу о помиловании! — сказала она сквозь слезы. —
Это все, что мне осталось...
Она не слышала звонка, слышала только, как отворилась
342
дверь, как вошла женщина в черном мундире и взяла ее за
плечо:
— Идите!
Эсэсовцы отвели ее обратно в камеру с голым топчаном.
Она упала на доски и закусила губы.
...О том, что ей отказано в помиловании, Инга Штраух узна-
ла на следующий день.
Вместо послесловия
В конце января 1943 года англо-американская авиация пред-
приняла очередной массированный налет на Берлин.
Зловещий вой сирен раздался внезапно. Люди бросились
в ближайшие бомбоубежища.
Советник Реннер, собиравшийся пройтись пешком от мини-
стерства иностранных дел до Унтер-ден-Линден, где назначил
встречу с супругой, вынужден был спуститься в подвал первого
попавшегося дома.
Бомбовый удар длился около часа.
Стены подвала ходили ходуном.
Плакали дети.
Сидевший рядом с Реннером на деревянной скамье пожилой
человек в черном драповом пальто и старомодной черной шляпе
шевелил губами: молился.
Реннер сидел, стиснув в коленях руки в замшевых перчатках.
Наконец гул разрывов утих. Земля перестала уплывать из-
под ног. Только песок еще сочился с потолка.
— Господи! Какой ад! — произнес человек в старомодной
шляпе. — Изверги! Они убивают людей! Мирных людей!
Реннер кивнул.
— Простите, я не представился, — сказал человек в старомод-
ной шляпе. — Директор отдела страхования «Альянс концерна»
Штаубе...
— Реннер, — сказал Реннер. — Советник Реннер.
— Очень рад, — приветствовал Штаубе, касаясь шляпы. —
В какое ужасное время мы живем, господин советник! В какое
время!
— Мы воюем! — сказал Реннер.
— Да, да, конечно! Но такие налеты... Столько трагедий!
Отбоя еще не давали.
— Ну мы тоже не щадим врага, — сказал Реннер. — До
войны я служил в Варшаве. Перед сентябрем тридцать девятого
года уехал. Потом довелось побывать в Варшаве еще раз... Там
камня на камне не осталось.
343
— В Варшаве? Вы служили в Варшаве?
— Да.
Директор отдела страхования замигал и придвинулся поближе.
— Если вы служили в Варшаве, то должны были знать графа
фон Топпенау, — тихонько сказал он. — Вы его знали, не прав-
да ли?
— Графа Эриха фон Топпенау? Да, знал... Он плохо кончил.
— Да, да! Говорят, оказался предателем! Кто мог подумать!
Знаете, я недавно видел его жену.
— Его жену? Анну-Марию?
— О, вполне достойная дама!.. Дело в том, господин советник,
что граф фон Топпенау имел в «Альянс концерне» страховой счет
на пятьдесят тысяч марок. И фрау фон Топпенау обратилась
к нам с просьбой выплатить эту сумму...
— Ей выплатили?
— Видите ли, я вынужден был обратиться с запросом в ге-
стапо. Ведь на счет Топпенау наложили арест... Но представьте,
гестапо разрешило выдать деньги. А поскольку требовалось сви-
детельство о смерти... э... графа фон Топпенау, мне прислали это
свидетельство. Так что я имел право выдать деньги на закон-
ном основании.
— Гестапо представило свидетельство о смерти? Любопытно!
В министерстве ходил слух, что граф казнен в десятых числах
декабря.
— О нет! — возразил Штаубе. — Я точно помню, что в каче-
стве даты смерти было указано двадцать третье декабря прошлого
года. У меня хорошая память на даты!
— Самому Топпенау от этого не легче, пожалуй, — сказал
Реннер. — Не так ли, господин директор?
— Конечно, но, знаете ли, точность... Точность — закон
моей профессии!
— Вместе с Топпенау казнили, видимо, его секретаршу, —
сказал Реннер. — Ведь она тоже была арестована.
— Как ее фамилия? — поинтересовался Штаубе.
— Не то Штальбах, не то Штраух... Точно не помню.
Директор отдела страхования пожевал губами.
— Нет... Счета Штраух или Штальбах у нас не имеется...
А она была замешана в его деле?
— Право, не знаю! — сказал Реннер. — Наверное, была его
любовницей. Вот и пострадала. Говорят, она была молода.
— Ай-ай-ай! — вздохнул Штаубе. — Какой ужас! И самое
страшное, что вокруг оказываются враги! Совсем не там, где
ждешь!
— Ну, подлинные друзья тоже оказываются не там, где их
344
иногда ждешь! — возразил Реннер. — Не падайте духом, госпо-
дин директор. Верьте в Германию!
— О конечно! — спохватился директор. — Я верю! Конечно,
я верю! Германия победит!..
...Через несколько дней после этого разговора Алферов дер-
жал в руках телеграмму из Берлина с указанием даты казни
графа фон Топпенау.
— Молодец Реннер! — сказал он Васильеву. — Выяснил все-
таки. Может быть, ему удастся узнать и судьбу Инги...
— Думаю, что надеяться не на что, — глухо сказал Ва-
сильев. — Наверное, Ингу казнили раньше, чем графа... Хоро-
шо, что Больц опять на фронте.
Алферов промолчал.
О судьбе Инги Штраух он узнал много позже, уже после
Победы.
В начале июля сорок пятого года в Москве собрались быв-
ший советник Реннер, бывший советник Кирфель, бывший гене-
рал Пауль Ринке, Эрвин Больц, капитан Ольгин и некоторые
другие их товарищи.
Реннер и Ольгин привезли из Германии дела, которые не
успели уничтожить гестаповцы.
Среди этих дел было одно с надписью «Инга Штраух».
Аккуратно подшитые и пронумерованные листы свидетель-
ствовали, что смертный приговор Инге Штраух был подписан
Гитлером 21 декабря сорок второго года, а приведен в испол-
нение 22 декабря в тюрьме Шарлотенбург, на Кенигсдамм, 7.
Врач, чья подпись осталась неразобранной, и палач Вернер
Шварц, не только обладавший каллиграфическим почерком, но
и оставивший свой адрес: Вайсензее, Лангханштрассе, 143, под-
тверждали, что «смерть наступила в результате отсечения голо-
вы ровно в 20 часов 37 минут».
Прочитав эти деловитые строки, Алферов долго не решался
поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Эрвином
Больцем.
Его опасения были напрасны: Больц сидел, спрятав лицо
в ладонях.
Кирфель молча положил руку на плечо товарища, но Больц
не пошевелился.
— Не каждый... — начал было Реннер, но голос его осекся,
и он не договорил начатой фразы и лишь минуту спустя ска-
зал совсем другое: — Все мы обязаны Инге жизнью...
— Не только мы! — отрывисто сказал Алферов. — Не толь-
ко мы!
345
ОБ АВТОРАХ
ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ ПРИБЫТКОВ родился в 1923 году
в Ташкенте. Он принадлежит к тому поколению писателей, чья
юность совпала с трудным для Родины часом великих испыта-
ний — войной против немецко-фашистских захватчиков. В гор-
ниле справедливейших из войн мужал и креп характер моло-
дого литератора. Печататься он начал в армейских газетах,
а время для раздумий и осмысления происходящего приходилось
урывать между жаркими схватками да в госпиталях.
Первые заметки, первые очерки о своих боевых товарищах,
о виденном и пережитом определили дальнейшую судьбу. Демо-
билизовавшись, Прибытков поступает в Литературный институт
имени А. М. Горького при ССП. В те годы в стенах всех учеб-
ных заведений страны, в том числе и в Литературном инсти-
туте, серая солдатская шинель была, можно сказать, неофици-
альной студенческой формой.
После успешного окончания в 1949 году Литературного
института Прибытков начинает работать над весьма сложным
историческим сюжетом о замечательном русском землепроходце
Афанасии Никитине. Однако уход в прошлое совсем не означал
для писателя отказа от современности, от животрепещущих
событий настоящего. В истории, в глубине веков, литератора
интересовали истоки величия и самобытности русского харак-
тера. Ведь, как правило, именно в замечательных биографиях
лучших представителей народа и открываются те особенные, не-
повторимые в личности и в то же время общие для народа
черты.
Повесть, опубликованная в 1956 году, имела большой успех.
Глубокое знакомство с русской историей, исключительность и
самобытность деятелей русского искусства и просвещения опре-
делили темы следующих книг — «Андрей Рублев» и «Иван Фе-
доров». Отрывочны и противоречивы были документальные
данные об этих людях — великом художнике и первопечатнике.
Но и та и другая повести не были лишь биографиями. А рас-
сказывали о времени и о людях.
Затем Владимиром Прибытковым были опубликованы повести
«Потерянный экипаж» и «Сквозь жар души».
346
Последние несколько лет писатель работал над повестью
«...Завещаю вам жизнь». О славной дочери немецкого народа
Ильзе Штёбе. Взяв за основу биографию замечательного чело-
века и коммунистки, писатель создал широкое, полное пафоса
борьбы произведение о работе антифашистов в то время, когда
клика Гитлера дорвалась до власти и развязала войну против
Советского Союза.
Для работы над произведением В. Прибытков более трех
лет изучал большое количество архивных документов и мате-
риалов, относящихся к истории борьбы советского народа и луч-
шей части немецкого народа против гитлеризма. В отличие от
ряда повестей и романов В. Прибыткову удалось на весьма
конкретном и локальном материале написать острое и психоло-
гически достоверное повествование.
На первый взгляд может показаться, что писатель в извест-
ной мере отошел от исторической темы, от жанра исторической
повести. Но зто только на первый взгляд. Дело в том, что исто-
рия, обращение к прошлому не было самоцелью. Главным для
В. Прибыткова оставалась кардинальная тема — героическое
служение человека своему народу, прогрессу, солнечному буду-
щему.
БОРИС ЛЕОНТЬЕВИЧ ГОРБАТОВ родился в 1908 году в Дон-
бассе. Тема родной земли — Донбасса прошла через все его
творчество: свою первую повесть «Ячейка» писатель посвятил
донецкому комсомолу. Свой первый роман «Мое поколение» за-
думал и выносил в родном крае.
Донбасс — мужественный и суровый край трудолюбивых
людей, край угля и металла, край кремневых и нежных харак-
теров, о нем Борис Горбатов постоянно думал с нежной, сынов-
ней любовью.
Писать Борис Горбатов начал рано. Сохранилась старая
фотография редакции артемовской газеты «Всесоюзная кочегар-
ка». В последнем ряду стоит небольшого ростика паренек из
отдела рабочей жизни. Это Борис Горбатов. Ему было всего
четырнадцать лет, когда он пришел в редакцию со своим первым
рассказом. Пришел и остался в редакции работать.
Позже Борис Горбатов скажет о себе: «Я никогда не был
беспартийным. Мне было двенадцать лет, когда я впервые при-
шел в комсомольский клуб записываться в детскую коммуни-
стическую группу. Мне было четырнадцать лет, когда комсомоль-
ский военорг впервые послал меня в чоновский караул к веще-
вому складу. Мне было восемнадцать лет, когда собрание ячейки
приняло меня в кандидаты партии. Я не успел быть беспар-
тийным.
С детства я привык быть в организации. Я привык к суровой
и требовательной дисциплине коллектива, к шумным собраниям и
молчаливой дружбе, к локтям товарищей и звонку председателя.
С детства я ощущаю себя патроном, зажатым в обойме и ожидаю-
щим нажима курка. Я не умею иначе жить».
Одной из первых корреспонденций, написанных юным сотруд-
ником «Всесоюзной кочегарки», была военная зарисовка «Призыв-
ники идут». С этой небольшой заметки начинается творческая
биография Бориса Горбатова, которая до самого конца пройдет
347
под знаком военной темы. Во многом этому способствовали
военная служба Бориса Горбатова. В 1930 году он служил красно
армейцем на Кавказе, на турецкой границе во 2-м Кавказском
горнострелковом полку. Его активная натура нашла себе занятие
по душе и здесь: будущий писатель участвовал в высокогорных
походах, редактировал полковую газету, сдал экзамен на коман-
дира взвода.
Постепенно боевая служба на границе, дружба с сослужив-
цами, командование своим подразделением — все это становится
ценным материалом для его документальной книги «Горный
поход». В книге есть фотография: в ущелье раскинулась поход-
ная армейская редакция полковой многотиражки. Молодой кур-
сант Борис Горбатов в полотняной солдатской фуражке, с блок-
нотом на коленях — пишет ли очередную заметку, или правит
материалы военкоров.
Книга «Горный поход» — творческий отчет курсанта Б. Гор-
батова, в который вошли самые ценные наблюдения из его жизни
на границе. Писатель видит, как дымятся рубахи уставших в гор-
ном походе бойцов, как мрачной цепью высятся горы Аджарско-
го хребта, и походные палатки дрожат на ветру, «припадая кры-
льями к земле, как распластанные птицы...».
Много внимания уделяет молодой писааель и своему 2-му Кав-
казскому горнострелковому полку, своей родной полковой школе,
которую он по праву называл красноармейским университетом.
Эта военная наука, которую прошел Б. Горбатов на Кавказе, за-
калила его, а десятилетие спустя — во время Великой Отечест-
венной войны — так великолепно отразилась во всей писатель-
ской деятельности Бориса Горбатова.
На газетных полосах — чаще всего в «Правде» — появлялись
очерки Бориса Горбатова после его службы в армии. Удивляла
прежде всего география того материала, который печатался под
рубрикой «От нашего специального корреспондента». Магнитка.
Донбасс. Арктика. Золотые прииски Севера. Кузбасс.
Борису Горбатову, казалось, трудно было усидеть на одном
месте, все, о чем бы он ни писал, он обязательно должен был
увидеть.
В 1935 году специальный корреспондент «Правды» Борис Гор-
батов полетел на Север по маршруту Москва — остров Диксон.
На острове Диксон обстоятельства сложились так, что экипаж
должен был прервать свой полет и вывезти с острова заболевших
полярников. Борис Горбатов настоял, чтобы и его место в само-
лете использовали для вывоза зимовщиков, а сам остался в Арк-
тике. Позже в дневнике записал: «Зимовал около года, о чем
ни разу не пожалел. Полюбил Арктику».
Заполярье увлекло писателя. Наравне со всеми он делил тя-
готы полярной жизни. Но вместе с тем он еще и как писатель
присматривался к жизни зимовщиков, учился понимать жизнь
человека, оторванного от родной земли, семьи, несущего свою
трудовую вахту в Заполярье.
Год зимовки на Диксоне дал ему очень много как писателю.
Вот как Борис Горбатов описывает свой отъезд на Большую зем-
лю: «...Отплыли мы как-то незаметно. Тихо заскользили по воде,
и только когда стал удаляться берег затуманенного Диксона, —
поняли, что уезжаем. Сжалось сердце. Словно расставались
с домом. Словно покидали милую Отчизну. Махали платками,
348
кепками. Катер с зимовщиками отходил от нашего борта —
на нем были те, кто оставался на острове. Было все это трога-
тельно — щемило в горле, мы все стояли на палубе, с наши-
ми радостями и печалями, и с нашими планами и надеждами,
мы стояли на палубе удаляющегося парохода и смотрели на
скрывающиеся в тумане мачты Диксона.
Я думал: вот и кончился мой «арктический этап». Куда
забросит меня судьба? Куда приведет меня теперь моя бродя-
чая профессия? Где клубится моя новая дорога? Что на ней?
Но что бы ни было на ней, куда бы она ни лежала — знаю:
будет чего посмотреть моим глазам, будет о чем подумать, бу-
дет где приложить руки.
Прощай, Диксон! Здравствуй, новая дорога!»
А через некоторое время, узнав, что Герой Советского Союза
В. Молоков готовит летающую лодку к перелету через всю
Арктику, он снова настоял, чтобы и его включили в состав эки-
пажа. Специальный корреспондент «Правды», он налетал 30 ты-
сяч километров! В записных книжках писателя можно найти
заметки обо всех зимовках Арктики, он побывал на Камчатке,
на Командорских островах, на Чукотке. Новые жизненные впе-
чатления стали основой книги рассказов «Обыкновенная Аркти-
ка». Эта книга была самой выстраданной и самой любимой
книгой Бориса Горбатова.
Когда-то он писал: «Больше дорог — больше сердечных
зарубок». На отсутствие сердечных зарубок и дорог Борис Гор-
батов никогда не мог пожаловаться: он совершал смелые полеты
в сложных метеорологических условиях на Север, зимовал на
острове Диксон, пробирался к золотым приискам на Лене, его
можно было встретить на стройке комсомольской доменной печи
на Магнитке или в забое в Донбассе.
Не было ни одной профессии, в которой не попробовал бы
себя Борис Горбатов, но, кажется, больше, чем своим писатель-
ским званием, он гордился своим воинским званием ПНШ —
помощник начальника штаба полка по разведке.
Когда началась Великая Отечественная война, Борис Горба-
тов был направлен во фронтовую газету «Во славу Родины».
С первого дня войны и до последнего он был военным коррес-
пондентом. Путь свой на войне он очерчивал так: от Черновиц
до Кавказских гор на восток, и от Кавказских гор до Берлина
на запад.
Много пришлось воевать Борису Горбатову и в родном Дон-
бассе. Именно там родились его знаменитые «Письма к това-
рищу» и «Рассказы о солдатской душе». Военная тема была для
Бориса Горбатова активным выражением его страстной любви
к Родине, понимания им своего воинского долга. «Письма к
товарищу» — это своеобразная исповедь солдата и писателя,
верного своему долгу. Писатель как бы торопится в нужную
минуту сказать бойцу суровое и правдивое, идущее от сердца
живое слово. Война обострила чувства людей, и Борис Горба-
тов — писатель фронтовой газеты, обращается как бы один на
один к солдату: «Товарищ!»
Первое письмо написано в дни самых тяжелых боев на
Южном фронте, под легендарной песенной Каховкой.
Замысел повести «Непокоренные» также возник на фронте.
Свою повесть Борис Горбатов начал писать на окраине Воро-
349
шиловграда, в поселке Каменный Брод, где он встретился со
своим главным героем — старым рабочим Тарасом Яценко.
Повесть «Непокоренные» переведена на все языки мира и
принесла ему заслуженную славу.
После войны Борис Горбатов побывал в Японии, на Филип-
пинах. Задумал написать книгу «Донбасс». В этой книге есть
знаменательные слова: «Я давно уже приметил, что историю
любого моего современника надо теперь непременно начинать
с его комсомольской юности: все начинали свою жизнь в ком-
сомоле».
К сожалению, Борис Горбатов не осуществил свой замысел
до конца.
350
СОДЕРЖАНИЕ
Б. Горбатов. НЕПОКОРЕННЫЕ.......... 5
В. Прибытков. «...ЗАВЕЩАЮ ВАМ ЖИЗНЬ» 123
ПРИЛОЖЕНИЕ К ЖУРНАЛУ «СЕЛЬСКАЯ МОЛО-
ДЕЖЬ*, том 1. М., «Молодая гвардия». 1970.
352 с.
Редактор-составитель Н. Коротеев
Оформление А. Шипова
Обложка В. Карасева
Рисунки В. Карабута и В. Чупрыгина
Художественный редактор Н. Михайлов
Технический редактор Л. Коноплева
Сдано в набор 2/IV 1970 г. Подписано к печати 10/VII
1970 г. А00704. Формат 84х108,/32. Бумага № 1. Печ. л. 11
(усл. 18,48). Уч.-изд. л. 22,4. Тираж 785 000 экз. Цена
74 коп. Заказ 537.
Типография издательства ЦК ВЛКСМ ^Молодая гвар-
дия». Москва, А-30. Сущевская, 21.
Читайте во втором томе приложения
«ПОДВИГ» произведения советских
писателей:
Михаил ШОЛОХОВ, Судьба человека
Юлиан СЕМЕНОВ, Семнадцать мгновений весны
Иван ПАДЕРИН, Комдив бессмертных
Эдуард ХРУЦКИИ. Девушка из города
башмачников