Великие реформы в России. 1856—1874
От составителей
Э. Глисон. Великие реформы в послевоенной историографии
РАЗДЕЛ I. ПОЛИТИКА РЕФОРМ
А. Дж. Рибер. Групповые интересы в борьбе вокруг Великих реформ
Д. Филд. 1861: «Год юбилея»
С. Хок. Банковский кризис, крестьянская реформа и выкупная операция в России. 1857—1861
РАЗДЕЛ II РЕФОРМЫ И ЭКОНОМИКА
Д. Крисчн. Забытая реформа оIмена винных откупов в России
Дж. У. Кипп. Русский военно-морской флот и проблема техническокого переоснащения экономический базис военно-промышленного развития 1853-1876 гг
РАЗДЕЛ III ПОРЕФОРМЕННЫЕ ИНСТИТУТЫ
А. К. Афанасьев. Присяжные заседатели в России. 1866—1885
Ф. А. Петров. Органы самоуправления в системе самодержавной России: земство в 1864—1879 гг
В. А. Нардова. Городское самоуправление в России после реформы 1870 г
Дж. Бушнелл. Д. Милютин и Балканская война испытание военной реформы
РАЗДЕЛ IV. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО
А. Линденмейер. Добровольные благотворительные общества в эпоху Великих реформ
Т. Тарановски. Судебная реформа и политическая культура царской России
С. Д. Кэссоу. Университетский устав 1863 г новая точка зрения
Text
                    RUSSIA'S
GREAT
REFORMS:
1856-1874
Edited by
Larissa Zakharova, Ben Eklof. John BushnelE
Moscow University Press
1991


ВЕЛИКИЕ РЕФОРМЫ В РОССИИ 1856-4874 Под редакцией Л.Г.Захаровой, Б.Эклофа, Дж.Бушнелла Издательство Московского университета 1992
ББК 63.3BL71 В27 Рецензенты: доктор исторических наук Б. Г. Литвак, доктор исторических наук В. А. Федоров Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета Великие реформы в России. 1856—1874: Сборник/Под В27 ред. Л. Г. Захаровой, Б. Эклофа, Дж. Бушнелла. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1992. — 336 с. ISBN 5—211—02222—X Предлагаемый сборник включает исследования российских и зарубежных, в основном американских, ученых, разрабатывающих проблемы одного из ключевых этапов русской истории — Великих реформ середины прошлого века. Это первая в современной историографии попытка рассмотреть все важнейшие преобразования в комплексе, их истоки, значение, экономический и общественный фон. Представлены новые, оригинальные подходы, не изучавшиеся ранее аспекты реформ, а также широкие концептуальные обобщения и выводы. Для специалистов-историков, научных работников, всех интересующихся проблемами реформ в истории России. 0503020300—103 В 30—92 077@2)-92 ISBN 5—211—02222—X ББК 63.3BL7 (С) II зд ателье г «о Московского университет, 1992 г.
От составителей 6 Э. Глисон. Великие реформы в послевоенной историографии ... 8 РАЗДЕЛ I. ПОЛИТИКА РЕФОРМ Л. Г. Захарова. Самодержавие и реформы в России. 1861 —1874 24 А. Дж. Рибер. Групповые интересы в борьбе вокруг Великих реформ 44 Д. Филд. 1861: «Год юбилея» 73 С. Хок. Банковский кризис, крестьянская реформа и выкупная операция в России. 1857—1861 90 РАЗДЕЛ II РЕФОРМЫ И ЭКОНОМИКА П. Готрелл. Значение Великих реформ в истории экономики России . 106 Д. Крисчн Забытая реформа оIмена винных откупов в России . . 126 Дж. У. Кипп. Русский военно-морской флот и проблема техническо- кого переоснащения экономический базис военно-промышленного развития 1853-1876 гг . 139 РАЗДЕЛ III ПОРЕФОРМЕННЫЕ ИНСТИТУТЫ И. Ф. Устьянцева Институт мировых посредников в крестьянской реформе . 166 А. К. Афанасьев. Присяжные заседатели в России. 1866—1885 . . 184 Ф. А. Петров. Органы самоуправления в системе самодержавной России: земство в 1864—1879 гг . .... 203 В. А. Нардова. Городское самоуправление в России после реформы 1870 г 221 Дж. Бушнелл. Д. Милютин и Балканская война испытание военной реформы . ... . 239 РАЗДЕЛ IV. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО А. Кимбэлл Русское гражданское общество и политический кризис в эпоху Великих реформ 1859—1863 260 А. Линденмейер. Добровольные благотворительные общества в эпоху Великих реформ 283 Т. Тарановски Судебная реформа и политическая культура царской России ... 301 С Д. Кэссоу Университетский устав 1863 г новая точка зрения . . 317
Памяти профессора Петра Андреевича Зайончковского посвящается ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ Предлагаемый вниманию читателя сборник является плодом совместных усилий российских и зарубежных, в основном американских, ученых, посвятивших свой многолетний труд исследованию одного из ключевых этапов русской истории: Великих реформ 60—70-х годов XIX в. Творческие научные контакты между отечественными и зарубежными историками были и прежде, и один из самых ярких примеров — школа профессора П. А. Зайончковского в Московском университете. Под руководством этого замечательного ученого проходили обучение и стажировку многие американские историки (их имена мы встретим и среди авторов данного сборника). Но в наши дни подобное сотрудничество приобретает не только новые формы, меняется сама его основа, его суть. Сближение историков различных стран, занимающихся одними проблемами, — это плодотворный путь взаимообогащения, реальная перспектива развития науки. Общий интерес к прошлому России, интерес к научному поиску своих коллег предполагает и дискуссии, различие подходов. Однако даже представленные в настоящем издании материалы дают возможность убедиться, сколь далек характер таких различий от сравнительно недавнего еще противостояния исторических школ, которое так памятно всем нам. Толчком к созданию сборника послужила научная конференция, посвященная Великим реформам, которая состоялась в Пенсильванском университете (Филадельфия) в мае 1989 г. Большинство статей представляет собой переработанные доклады ее участников. Конечно, для того чтобы охватить все важнейшие преобразования, представить ключевые исторические и концептуальные проблемы, потребовалось значительно дополнить материалы конференции. В то же время многое оказалось невозможно включить, в первую очередь по соображениям 6
объема (а это еще по крайней мере не меньше десятка только американских участников!). Составители сборника выражают особую благодарность за содействие в проведении конференции Центру по славянским и восточноевропейским исследованиям при Пенсильванском университете и его руководителю Эллиотту Моссмену. Получившийся таким образом труд является фактически первым в современной историографии опытом рассмотрения важнейших преобразований прошлого века в совокупности, во взаимосвязи, на их экономическом и общественном фоне. Необычно и то, что большинство включенных статей принадлежит перу американских и других зарубежных исследователей. Не сомневаемся, что отечественный читатель по достоинству оценит оригинальность, широту подхода, профессиональный уровень американской исследовательской традиции, впервые столь широко представленной по данной проблематике. Современная американская историография Великих реформ начала складываться в 60-е годы нашего века. Практически для всех представляющих ее ученых характерен первостепенный интерес к выявлению основополагающих долговременных тенденций общественного развития, к поиску факторов, которые обусловили своеобразие исторического пути России. Они обращались к реформам в рамках изучения социальных конфликтов, массового сознания, эволюции российской бюрократии, проблемы самосохранения «старого режима», структуры правящей элиты и т. д. Интерес к «гражданскому обществу», проявившийся во многих статьях американских авторов настоящего сборника, отражает популярность в среде западных историков идей Юргена Хабермаса, который одним из первых начал изучение независимого от государства и свободного от аристократической опеки общественного мнения. Политические изменения последних лет способствовали возрождению интереса исследователей к истории политических институтов, к проблеме реформ как альтернативы революции. Среди специалистов по экономической истории оживленная дискуссия по «протоиндустриализации» выдвинула на первый план вопрос о том, следует ли рассматривать экономическое развитие России в рамках теории постепенности и длительности изменений или же подходить к нему с позиций произошедшего резкого скачка, «прорыва» на новую стадию. Эти проблемы также занимают важное место во многих из представленных исследований. Перевод статей зарубежных авторов сделан Л. А. Гуреевой и А. А. Сидоровым.
ЭББОТ ГЛИСОН Университет Брауна, Провиденс (шт. Род-Айленд), США ВЕЛИКИЕ РЕФОРМЫ В ПОСЛЕВОЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ В прошлом разработка истории государств и народов была в основном уделом национальных историографии, т. е. писалась как бы «изнутри», «внутренними наблюдателями». История Франции большей частью была написана французскими savants, история Германии — немецкими Gelehrten. Они знают язык, культуру, как правило, лучше знакомы с архивными материалами. Именно они обычно создают исследовательские парадигмы или же по крайней мере выражают определенные установки, которые лежат в основе таких парадигм. В то же время весьма важная роль нередко принадлежит «внешним наблюдателям», поскольку они способны бросить вызов господствующему режиму, обратившись к таким проблемам, которые официальная школа предпочла бы проигнорировать. Так, значительный вклад в создание историографии современной Англии внес Эли Халеви1; англоязычные историки в свою очередь вели плодотворный диалог с немецкими исследователями по проблемам истории Германии со времен Бисмарка. Последний пример свидетельствует о том, что взаимоотношения между «внутренними» и «внешними» наблюдателями могут строиться на основе соперничества. Ярким проявлением этого стала борьба немецких историков старшего поколения и ряда иностранных ученых за главенствующее положение в германской историографии. Такая острая конфронтация была обусловлена двумя мировыми войнами и их последствиями. Кроме примера с историей Германии я знаю еще лишь один подобный, когда разногласия между «внешними» и «внутренними» наблюдателями были столь же глубоки, а соперничество и споры столь же ожесточенны: это противостояние советских и зарубежных ученых, в основном американских, занимающихся 8
русской историей. Ситуация оставалась неизменной более сорока лет, вплоть до последнего времени. Современные политические процессы вселяют надежду, что в следующем поколении многие раны зарубцуются, разногласия будут преодолены, в том числе — и между историками, изучающими Россию «изнутри» и «со стороны». Но процесс формирования единой историографии России будет нелегким. Сохраняются расхождения между представителями двух научных школ по вопросам методологии. В то время как ученые в России проявляют все больше желания принять идеал «объективности» в историческом исследовании (уже не отвергая его как «буржуазный»), американским историкам сама возможность «объективного» изучения представляется гораздо более проблематичной2. Кроме того, пути развития советской исторической науки и американской были весьма различны, а сейчас они, видимо, могут еще больше разойтись. В последние годы американцы уже отошли от изучения истории государственных институтов, и мало вероятно, что их интерес к этой области возродится. Внимание российских ученых, как можно ожидать, будут по-прежнему больше привлекать идейные течения, общественная борьба в России периода империализма, а не история государственных учреждений. Но предпринимаемые в наши дни в очередной раз усилия по созданию того, что принято именовать «гражданским обществом», соединяют в нашем сознании начало 1990-х годов и период русской истории, который традиционно называют эпохой Великих реформ. Значение этого фактора, безусловно, нельзя недооценивать. Американские историки серьезно приступили к изучению истории России только после второй мировой войны, в условиях начавшейся «холодной войны», что сильно сказалось на их работе. Прежде всего перед этими начинающими историографами современной России, среди которых были либералы, консерваторы, ряд радикалов, встала огромная задача — понять истоки и сущность русской революции. Исследования тех лет значительно отличались по своему уровню. Однако в то время как бЬльшинство советских историков пытались выработать такую версию событий, которая стала бы официально признанной и господствующей, западные историки создавали свои контрверсии, стремясь выяснить, как же все происходило на самом деле. С каких бы позиций они ни начинали свои исследования — либеральных, консервативных, фрейдистских или марксистских, сам факт «холодной войны» иногда сильно, а иногда и незаметно подталкивал их к выработке единой общей позиции. Они были склонны игнорировать исследования советских авторов и основывать свои взгляды на имеющей народнический оттенок либеральной русской историографии конца XIX — начала XX в., которая уделяла значительное внимание борьбе против царского режима. Они погружались в изучение работ таких историков, 9
как В. И. Семевский, А. И. Пыпин и А. А. Корнилов. Исследования, посвященные общественному и революционному движению, вскоре стали доминирующими в европейской и особенно в американской историографии, и эта тенденция сохранялась довольно долго 3. В последние два десятилетия американская и в меньшей степени западногерманская исторические школы наконец обратили свое внимание на государственные институты самодержавия и их представителей. При этом Великие реформы всегда считались одной из важнейших тем: это мнение было унаследовано от либеральных историков Российской империи. Реформам отводилось значительное место при исследовании предпосылок русской революции; поскольку многих американских историков занимал вопрос об альтернативах послереволюционному развитию, то вполне естественно, что эти размышления концентрировались вокруг Великих реформ, а также первой мировой войны. «Отмена в 1861 г. царем Александром II крепостного права,— писал в 1965 г. Артур Адамс, — может справедливо служить отправной точкой любого исследования того, как Россия шла к революциям XX века... В конечном счете эти революции произошли потому, что Россия не сумела достаточно быстро и адекватно отреагировать на все возрастающую после 1861 г. потребность перемен»4. Американские исследователи, занимавшиеся непосредственно историей России XIX в., также находились под сильным впечатлением от самого факта разрешения огромной задачи, каковой являлось освобождение крестьянства (несмотря на то что в конечном счете оно не было успешным). «Отмена крепостного права, — писал Т. Эммонс, — представляет собой, вероятно, самый яркий и единственный в своем роде пример социального переустройства под руководством государства в новой европейской истории до начала XX в.»5. В Советском Союзе действовали совершенно иные факторы, одни из которых способствовали изучению реформ, другие, напротив, сдерживали этот процесс6. Вероятно, ни один одержавший победу марксистский режим изначально не расположен уделять много внимания политической истории побежденного классового врага. Вполне естественно, что когда советские историки обратились к изучению XVIII и XIX столетий, они прежде всего проявили интерес к тому, как из этого, сравнительно недавнего, прошлого родилось настоящее. Для этого следовало выделить и изучить зарождение «прогрессивных» социальных групп, классов и формаций — интеллигенции, рабочего класса, а также самого капитализма. Затем исследователи обратились к проблеме угнетенного положения крестьян, а также (где это представлялось возможным) к изучению героической борьбы против этого гнета, т. е. крестьянского движения. Было показано, как развивалась «прогрессивная» общественная мысль, что связывалось либо с экономическим развитием, либо с оппозиционной деятель- ю
ностью новых классов7. Все это привело к чрезмерному, по мнению зарубежных специалистов, увлечению периодизацией: например, к стремлению установить точный момент, когда «феодализм» уступил место «капитализму»8. Что же касается изучения политической истории царской России, то ситуация здесь складывалась совсем по-другому. Обычно обращение к истории государственных учреждений своей страны сопровождается ощущением определенной преемственности или даже почтительности. Создать исследование действительно глубокое, фундаментальное, отличающееся проникновенным отношением к предмету (а именно эти качества ассоциируются в «буржуазном мире» с национальной историографией), невозможно, если не воспринимаешь государственные институты и деятелей прошлого как своих исторических предшественников. Но советским историкам государственные институты самодержавия представлялись давно похороненным, чуждым и далеким прошлым. Цари, их аппарат управления, мир эксплуатации — со всем этим было навсегда покончено в результате победного марша Истории. Феномен, получивший определение «пролетарская революция», обусловил полный разрыв между прошлым и настоящим, чему в истории Запада не было никаких аналогов. И даже если советские историки не осознавали до конца этого разрыва или никогда полностью не верили в него, все равно сам факт свершения революции серьезнейшим образом сдерживал изучение государственных учреждений царского режима, особенно в течение первых нескольких десятилетий после 1917 г. Однако, особенно в период после второй мировой войны, возрождение русского патриотизма и национализма, поддерживаемое и насаждаемое государством, постепенно изменило первоначальную «революционную» ориентацию советской историографии. Тем не менее лишь некоторые аспекты прошлого, связанного с царским режимом, были полностью «реабилитированы», по крайней мере до недавнего времени. Необходимость «патриотического воспитания» требовала сделать исключение для истории войн, завоеваний и дипломатии при сохранении в целом осуждения царского режима. Начиная с 30-х годов, после окончательной дискредитации школы М. Н. Покровского, было узаконено изучение того, что в широком смысле можно назвать «созданием Российской империи», с древних времен и вплоть до ее великолепного настоящего. Чем больше царскую Россию признавали в качестве предшественницы России Советской, тем выше могли превозноситься ее победы. Несмотря на неослабевающее прославление Октябрьской революции, это подчеркивание преемственности несколько уменьшило ее значение как точки отсчета новой эры. В то же время отчаянные реформаторские усилия, которые имели место на протяжении 60 последних лет существования царизма, отнюдь не представлялись такой же славной главой в 11
истории государства, как создание Российской империи9. В противоположность западным историкам советские ученые исходили из того, что поскольку феодальный строй неизбежно должен был смениться буржуазным, то все попытки реформ были бесполезны и бессмысленны. Д. Филд весьма проницательно заметил, что в контексте советской культуры результаты реформ 60-х годов XIX в. оценивались гораздо ниже, чем в нашем «буржуазном» мире: «Мы придаем большое значение правовым нормам и, таким образом, видим в реформах 60-х годов XIX в. принципы, аналогичные вехам на пути прогресса в нашем собственном прошлом...: замена рабства и кабалы гражданскими свободами, суды присяжных, выборные местные органы власти и всеобщая воинская повинность... Но в советском обществе движение вперед и перемены не зависят от принятия и введения в действие конституционных принципов» 10. В советской исторической схеме подлинное значение Великих реформ было трансформировано таким образом, чтобы они вписывались в общую картину перехода от феодализма к капитализму. Поскольку правящий класс обязательно должен был постараться отсрочить или предотвратить эти перемены, то, по мнению советских историков, реформы неизбежно представляли собой как бы проявление агонии. Поэтому если старый режим в России и сделал решительную попытку реформировать себя (даже при таком непросвещенном и упрямом монархе, как Александр II), то только под давлением внешних обстоятельств. Если действительно пытаться понять значение реформ 60-х годов XIX в. (продолжая эту линию аргументации), то надо изучить прежде всего основные тенденции экономического и общественного развития, а также то, каким образом эти тенденции повлияли в конце концов на царский режим. Именно такая логика привела к созданию парадигмы «революционной ситуации», которая до недавнего времени оставалась одним из ключевых понятий, определявших подход советских ученых к изучению реформ. Западные исследователи обычно исходят из того, что настоящее развивается из прошлого без каких-либо резких переломов или разрывов. В основном они рассматривали Советский Союз как особое, но в конечном итоге закономерно развившееся государственное образование, ставшее наследником российского самодержания. Для этих ученых вполне естествен вопрос, не может ли изучение реформ Александра II способствовать пониманию реформ Михаила Горбачева, а также сравнение реформ Александра II с реформами Петра I, С. Ю. Витте и др. 11 До недавнего времени у большинства советских ученых не было глубокого понимания непрерывности и целостности исторического процесса, хотя сейчас оно довольно быстро внедряется в сознание. Ярким примером может служить работа Н. Я. Эйдельмана «Революции сверху в России», представляющая собой великолепный образец популяризации истории. В ней рассматриваются 12
сложный комплекс традиций авторитарных «революций сверху» в России и их влияние на подданных, которые еще не достигли статуса граждан. Эта работа, несомненно, была написана с учетом современной ситуации в стране. Серьезным исследованием является статья Л. Г. Захаровой в журнале «Вопросы истории» A989). Основанная на научном анализе прошлого, она имеет явные выходы в современность. Это чувствуется не только в подчеркнутом внимании к использованию терминов «гласность» и «перестройка» (характерном для обеих эпох), но и в описании тяжелого наследия, оставшегося от эры застоя и репрессий. Захарова делает выводы о том, что слабость и неорганизованность общественных сил, поддерживавших реформы, дали возможность бюрократии и чиновникам, защищавшим старый режим, в значительной степени восстановить свои позиции, что только мощное демократическое движение может служить гарантом реформ. Совершенно очевидно, что она имеет при этом в виду не только XIX век 12. Хотя прошлое и настоящее в интеллектуальном мире советской историографии разграничены гораздо более резко, чем в западных, было бы упрощением говорить о полярном противостоянии советской и американской научных школ. В силу ряда причин историки всегда проводят параллели между некоторыми историческими событиями или деятелями и современностью, таким образом сближая их во времени; в то же время другие события как бы остаются вдали и их связь с настоящим остается неисследованной или неясной. Для советской историографии характерны, пожалуй, лишь большая тенденциозность и систематичность в выборе подобных аналогий. Если советский ученый обращался к революционному прошлому, в частности к революционному движению середины XIX в., то это прошлое (тот же 1861 год) в его исследовании неизбежно оказывалось «приближенным» к настоящему. Однако при исследовании вопроса, как государственные деятели Российской империи боролись за сохранение феодальной России путем реформ, 1861 год был отодвинут во временную даль. До выхода в свет недавней работы Л. Г. Захаровой13 Чернышевский воспринимался как фигура, гораздо ближе стоящая к современности, чем, например, Николай Милютин, в то время как для западных историков разницы практически не существует. Огромные скачки и драматические перемещения в устоявшейся исторической перспективе значительно более характерны для Советского Союза, чем для Запада, поскольку советские ученые намного резче и отчетливее ощутили на себе, как современная ситуация может влиять на интерпретацию историком событий прошлого. Хотя эпоха Великих реформ для советских ученых всегда отстояла гораздо дальше во времени, чем для западных, однако нынешнаяя приверженность идее плюралистического гражданского общества и правового государства будет способствовать 13
тому, что события 60-х годов прошлого столетия еще станут предметом пристального интереса. В силу следования марксистской исторической схеме феодальное прошлое также трактовалось как более ретроградное, чем принято считать на Западе. Чем ближе к «прекрасному настоящему», тем лучше становился мир, несмотря на сохранявшуюся мощь и давление реакционных структур. Многое в советской историографии можно квалифицировать как позднее проявление вигской исторической школы. Марксистская школа совершенно ясно была настроена против изучения ретроградных, «непрогрессивных» исторических явлений. Считалось, что в подобных исследованиях не было ничего актуального, так как нельзя почерпнуть ничего практически ценного, исследуя такие явления, как неудачные попытки феодальных или полуфеодальных институтов перестроиться или реформироваться. «Должен сказать, — писал академик Н. М. Дружинин, ведя дискуссию с Франко Вентури четверть века назад, — что я не считаю реформу 1861 года «великой»15. Принимая во внимание все различия, существующие в подходах советских и западных историков к изучению Великих реформ, весьма примечательно и, вероятно, даже удивительно то обстоятельство, что один советский ученый смог оказать огромное влияние на исследование реформ как в Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах. Но это именно так. Этим ученым был Петр Андреевич Зайончковский. Однако понять по-настоящему суть этого явления непросто. До какой степени, например, Зайончковский действительно был представителем советской исторической школы в широком смысле слова? Или же значение его творчества скорее в продолжении некоторых аспектов великой традиции, идущей из прошлого? Как считает Т. Эммонс, метод Зайончковского заключался «в прямом эмпирическом изложении фактов, основывавшемся на серьезнейшем систематическом изучении правительственных документов и архивов, а также личных архивов государственных деятелей». Это, по мнению Эммонса, было «новым явлением для советской историографии», но, конечно, не для европейской. Альфред Дж. Рибер отмечал, что Зайончковский рассматривал освобождение крепостных крестьян в «объективном контексте» и особо подчеркивал роль государства в этом процессе 16. Развивая свою интерпретацию реформы, Зайончковский, как пишет Рибер, «особенно выделял противоречие между развивающимися капиталистическими отношениями в деревне и феодальной структурой землевладения». Несомненно, с точки зрения марксизма это верная отправная точка. Исследуя отмену крепостного права, Зайончковский во всех своих работах подчеркивал роль государства; инициатива шла сверху как закономерная ответная реакция на социально-экономические потребности системы, реакция, которая, несомненно, отражала растущие, хотя еще не господствующие интересы капитала 17. 14
Нельзя определенно утверждать, многие ли из американских учеников Зайончковского признавали вслед за ним важность «растущих интересов капитала», однако его взгляды оказались, видимо, достаточно широки, чтобы уменьшить разногласия между марксистами и немарксистами. По мнению Рибера, марксистская интерпретация реформы Зайончковским смогла примирить подходы «государственной школы» и «социологической школы», прежде всего ее господствующей марксистской ветви. Вероятно, относительный успех этой попытки сблизить столь противоположные точки зрения — одна из причин влияния Зайончковского. Все американские ученики Зайончковского вспоминают о его необычайном знании источников, причем он настаивал на том, что для всех занимающихся серьезной исследовательской работой по какой-либо теме такое знание необходимо. Филд даже говорит, что для Зайончковского историческое образование практически означало знание источников — источниковедение... Такое отношение связывает Петра Андреевича с заповедями... корифеев XIX в. С точки зрения академической генеалогии связь Зайончковского с классиками несомненна. Он был учеником Ю. В. Готье, также великолепно владевшего источниками18, который в свою очередь был учеником В. О. Ключевского. Три первые монографии Зайончковского составляют стержень его исследований реформ: это его переработанная докторская диссертация по военным реформам 1860—1870-х годов и две книги об отмене крепостного права 19. В этих работах ему удалось сочетать экономический детерминизм с утверждением роли государства и восстановить значение таких крупных деятелей самодержавия, как Д. А. Милютин и П. А. Валуев, чьи дневники он опубликовал 20. Итак, под воздействием экономических изменений и угрозы крестьянского восстания правительство приступило к трансформации феодальной монархии в буржуазную. Ему пришлось начать с отмены крепостного права. По мнению Зайончковского, обеспокоенность правительства была чрезмерной: аморфное и неорганизованное крестьянское движение, слишком далекое еще от преодоления монархических настроений, не представляло собой большой угрозы. Но эта точка зрения не была единственной в советской историографии. Вскоре заявила о себе другая, значительно расходившаяся с позицией Зайончковского как в оценке важности крестьянского движения, так и в ряде других вопросов. Журнал «История СССР» за март—апрель 1958 г. информировал своих читателей об образовании «Группы по изучению революционной ситуации в России 1859—1861 гг.». Восемь ученых встретились на первом заседании 22 января 1958 г. под руководством своего организатора и лидера Милицы Васильевны Нечкиной21. Сообщение об этом заседании было в основном посвящено рассмотрению их новой парадигмы — «революцион- 15
ной ситуации». Выяснилось, что Маркс и Энгельс «уже упоминали» о существовании «революционной ситуации» в своих статьях и письмах конца 50-х годов XIX в., хотя и не использовали именно этот термин. Однако Ленин его использовал. Этот термин иногда употребляли и некоторые ученые, но теперь он приобретал новое значение. Несколько лет спустя появился первый сборник серии коллективных работ, и во вступительной статье академик Нечкина более четко определила свое понимание термина «революционная ситуация». Она отмечала, что в нескольких статьях Ленин делал предположение, что решающий революционный момент, по-видимому, наступает тогда, когда правящий класс понимает, что он не может править по-старому, а народные массы не хотят жить по-старому, однако важнейшим текстом Нечкина считала полемическую работу 1915 г. «Крах II Интернационала», где сформулированы известные три признака революционной ситуации 22. Исходя из этих трех признаков, Нечкина составила план исследовательской работы для себя и своих коллег, в соответствии с которым должно было изучаться положение в России конца 50-х — начала 60-х годов прошлого века. Необходимо было серьезно исследовать процесс созревания капитализма, приведший к экономическому кризису: недовольство низших слоев общества, выразившееся прежде всего в «крестьянском движении»; появление и эволюцию «революционеров 1861 г.», попытавшихся «возглавить движение народных масс»; и, наконец, «кризис верхов», причем это понятие охватывало все проявления реакции правительства на создавшуюся ситуацию, но основное внимание было сосредоточено на реформах, которые правительство было вынуждено провести. Все эти аспекты должны были рассматриваться в комплексе. Несмотря на убежденность Неч- киной в том, что реформы в «кризисе верхов» занимали центральное место, в первом сборнике о «революционной ситуации» в России A960) ни одной работы, посвященной этой проблеме, не было23. Два года спустя вышел второй сборник планируемой серии. В открывающей его статье Нечкина заявляет о своем несогласии с концепцией Зайончковского, даже заглавие статьи уже говорит само за себя: «Реформа 1861 года как побочный продукт революционной борьбы»24. Она отмечает, что это заглавие представляет собой ленинскую формулировку, которая была дана им в статье 1911 г. «Крестьянская реформа и пролетарско- крестьянская революция». В своей работе Нечкина утверждает, что реформа 1861 г. может рассматриваться только на основе концепции «революционной ситуации». После краткой критики дореволюционной историографии и суровой критики в адрес М. Н. Покровского за то, что он не использовал этого понятия в своих работах, она приступает к разбору концепции Зайончковского. Признавая, что его книга «Отмена крепостного права» 16
углубила исследования по этой проблематике, особенно в вопросе проведения в жизнь «Положений 19 февраля», а также «скрупулезного изучения» им тысяч уставных грамот на землю, она обвинила его в непонимании того, что реформа была «силой вырвана» у правительства, как понимал это Ленин. Радикальная интеллигенция и мятежно настроенное крестьянство, по версии Зайончковского, просто «помогли» правительству провести отмену крепостного права. Хотя понятие «революционая ситуация» присутствует в его работе, оно упоминается лишь один раз и как «абстрактная формула». Нечкина с возмущением отмечает, что Зайончковский не относился серьезно ни к народным массам, ни к созданию революционных организаций; даже Герцену и Чернышевскому он не уделил достаточно внимания. Несомненно, что концепция «революционной ситуации» содержит определенное рациональное зерно, и даже ученые, не согласные с ней, могут принять некоторые ее аспекты. Это в первую очередь мысль о том, что во второй половине 50-х годов XIX в. царский режим опасался за свое будущее и чувствовал необходимость провести преобразования, которые могли бы его укрепить. Затем: этот период действительно характеризовался крестьянскими волнениями и ростом революционных настроений среди интеллигенции. Более того, почти все западные ученые, исследовавшие историю России в последний период существования самодержавия, согласились бы с мнением Ленина о том, что отмена крепостного права сыграла важную роль в развитии предпосылок революции 1905 г. Тем не менее большинство западных историков не согласны с тем, что кризис старого режима ставил на повестку дня настолько серьезные и безотлагательные вопросы, чтобы его можно было определить как «революционная ситуация» и утверждать, что реформы были «вырваны» у режима под нажимом интеллигенции или крестьянства. Некоторые ученые даже отрицают, что Россия вообще стояла перед лицом «тяжелого кризиса»25. Наиболее серьезным аргументом некоторых американских ученых против концепции «революционной ситуации» является то, что она по-прежнему ориентирует историков на изучение революционного движения, крестьянских волнений, социальной борьбы и т. п., в то время как изучение самих реформ продвигается незначительно26. Некоторые из лучших статей в этой серии, отдавая должное формуле «революционной ситуации», очень мало подкрепляют ее своим текстом27. В американской историографии первой серьезной попыткой проанализировать генезис реформ 60-х годов в России явилась работа Альфреда Дж. Рибера «Политика самодержавия»28. Автор, прекрасно зная позиции Нечкиной и Зайончковского, отверг утверждение, что реформы были «вырваны» у царя, и выдвинул собственную точку зрения. Видимо, в силу своего глубокого интереса к вопросам внешней политики (Рибер опубликовал 42 письма Александра II князю Барятинскому) он поставил во главу угла именно эту сферу, попытавшись углу- 17
бить и конкретизировать «расплывчатый тезис о том, что поражение в Крымской войне показало слабость России и необходимость принять решительные меры для исправления положения». В своей достаточно серьезной, хотя и несколько умозрительной работе Рибер утверждает, что Александр II пришел к выводу, во-первых, о том, что оставляющие желать лучшего действия армии в Крымской войне и чрезмерно большие затраты на обеспечение этих действий поставили под угрозу само существование России, а во-вторых, что реформа в армии может быть проведена только в том случае, если будет изменена вся система ее комплектования, а для этого необходима отмена крепостного права. Два года спустя Теренс Эммонс опубликовал свою работу «Русское поместное дворянство и отмена крепостного права». В целом он соглашается с Рибером, что поражение в войне имело важное значение, но основной акцент делает на долговременно действовавших факторах социально-культурного характера. Это в первую очередь комплекс стыда в связи с сохранением крепостного права, развившийся в просвещенном русском обществе в результате полувекового воздействия западных идей; кроме того, рост влияния экономических теорий, связывавших развитие страны с необходимостью вложения капитала и рассматривавших крепостное право как одно из главных препятствий на этом пути, и т. п. В отличие от Рибера Эммонс, который работал в Москве с Зайончковским, придавал большое значение также фактору страха правительства- перед вспышкой крестьянских волнений и экономическим переменам, но и он отказывался принять тезис о том, что правящие круги были вынуждены провести реформы29. Эммонс особо подчеркивал, что побудительными мотивами царя и его советников было стремление к «социальной и политической стабильности», опасение, что крестьянство может подняться, если крепостное право будет сохранено. Эммонс, несомненно, более серьезно, чем Рибер, отнесся к официальному объяснению реформы 1861 г. (тем, что ухудшились взаимоотношения между помещиками и крепостными), но он также видел здесь элемент неискренности. В середине 70-х годов вышла книга Дэниела Филда «Конец крепостного права»30, где в основном рассматривался вопрос, почему произошла отмена крепостного права, что для Филда практически означало — как это произошло. Филд камня на камне не оставил от концепции «революционной ситуации», указав, что опасность крестьянских волнений стала фактором, влияющим на политику правительства, только после того, как решение об отмене крепостного права было уже принято31. По-видимому, его не очень интересовала подчеркиваемая Рибером и Эммонсом связь между поражением России в Крымской войне и решением освободить крепостных крестьян, и он указывает, что доказательства этой связи могут быть лишь косвенными. Он также не был склонен приписывать Александру II 18
честь именоваться освободителем крепостного крестьянства32. Он приходит к выводу, что к 50-м годам XIX в. «фундаментальные политические и идеологические структуры», на которых основывалось крепостное право, уже были разрушены. Как только государство, с колебаниями и оговорками, лишило институт крепостного права своей поддержки, он тут же рухнул. Это лишение поддержки нельзя рассматривать как единоличное решение царя, или же как решение царя и его советников-бюрократов; это был результат сложного политического процесса, длившегося около семи лет. Надо отметить, что политика разрядки сильно повлияла на воинствующую «революционность» Нечкиной и ее тенденцию рассматривать все в резко полемическом свете, с точки зрения «разделения на два противоположных лагеря»33. За прошедшие после завершения публикации многотомной серии «Революционная ситуация» годы разногласия между американскими и советскими учеными заметно сгладились. Это сближение отчетливо проявилось, например, в статьях Л. Г. Захаровой, особенна в ее работе «Самодержавие и отмена крепостного права». Как и ее учитель Зайончковский, Захарова принимает концептуальное понятие «революционаня ситуация»; она также считает, что реформа была «вырвана» у царского режима, однако, по ее мнению, ученым следует уделять больше внимания изучению «кризиса верхов», нежели исследованию «общественного движения», которое уже было изучено «достаточно полно». Захарова рассматривает отмену крепостного права как часть гораздо более длительного процесса реформ, начавшегося с «прибалтийской эмансипации» 1816—1819 гг. и закончившегося обязательным выкупом наделов в 1883 г. Однако центральное место в ее книге занимает исследование процесса подготовки самого законодательного акта в редакционных комиссиях34. В этой работе, а также в ее последних статьях традиции Зайончковского сказываются вполне определенно: при сохранении общего марксистского подхода акцент сделан на роли либеральной бюрократии и исследовании ее реформаторских воззрений; Н. Милютин рассматривается как лидер-реформатор. Как бы ни были важны и «кризис», и страх верхов (а Захарова показала действительную важность крестьянского восстания в Эстляндии в 1858 г.), отмена крепостного права была длительным и сложным процессом, который нельзя свести лишь к ответной реакции на «революционную ситуацию». В. Г. Чернуха в книге «Правительственная политика в отношении печати в 60—70-е годы XIX века» также принимает концепцию «революционной ситуации» в целом, но не соглашается с ее интерпретацией Нечкиной. Она дает тщательный анализ либеральной и консервативной прессы (а не только прогрессивных левых органов печати) и правительственной политики35. Эти исследования способствовали дальнейшему сближению позиции русских и американских ученых, прямо или косвенно 19
находившихся под влиянием Зайончковского. Воздействие его мощной индивидуальности сказалось прежде всего на историках среднего поколения, но пока не совсем ясно, какую роль оно сыграет в будущем 36. Можно ожидать, что в Соединенных Штатах в ближайшее время не будет наблюдаться интереса к истории государственных институтов. Представляется маловероятным, что он может сменить доминирующий ныне интерес к истории культуры и общества. Большинство лучших работ о реформах, написанных американскими учеными в последнее десятилетие, создавались в русле разработки проблемы формирования русской и советской бюрократии, рассматривавших ее с точки зрения выявления групповых интересов. Авторы сознательно противопоставили свои трактовки устаревшей концепции «государственной школы»; они также ощущали влияние Зайончковского, большое значение имел и начавшийся отход западных исследователей русского и советского общества от многих положений «тоталитарной теории» *37. Как и другие американские историки последнего периода, они стремились охватить политические процессы во всей их сложности и целостности, а не сводить все к распоряжениям и указам сверху. Однако, по-видимому, интерес к изучению бюрократического аппарата и чиновничества38 в основном уже иссяк, и теперь американские ученые, занимающиеся Россией XIX в., работают в основном над изучением проблем социальной истории. В самой России, напротив, можно, видимо, ожидать появления большого количества серьезных исследований в области политической истории царского режима, так как нынешние перемены в стране будут способствовать усилению чувства связи с прошлым. Нельзя не видеть аналогий между эпохой развития гражданского общества в России после 1861 г. и теми процессами, которые происходят в настоящее время. Гражданское общество последнего периода существования Российской империи выросло из реформ 60-х годов XIX в., будем ли мы считать их «великими» или нет. События, свидетелями которых мы стали в последние годы, помогают нам глубже осознать всю важность политических перемен для развития общества, по-новому, более пристально взглянуть на тот замечательный период русской истории, который мы не ограничиваем только «революционной ситуацией» 1859—1861 гг., но связываем с целым двадцатилетием — с 1855 по 1874 г. Для развития историографии России, необходимо участие как отечественных, так и зарубежных исследователей. Пусть все мы будем достойны этой грандиозной задачи. * Теория, которая появилась в 50-е годы и была особенно популярна в американской историографии. Ее сторонники исходили из того, что советский тоталитарный режим являлся прямым продолжением российского самодержавия. J20
1 См.: Халеви Э. История Англии в эпоху империализма. М, 1937. 2 Современная немарксистская историография и советская историческая !аука. (Беседы за круглым столом) //История СССР. 1988. № 1. С. 172—202. Сомнения в отношении принципа «объективности» высказывает автор недавно вышедшей книги: Scott J. W. Gender and the Politics of History. V Y., 1988. См. также по этой проблеме: Novick P. That Noble Dream: The «Objectivity Question» and the American Historical Profession. Cambridge; N. Y, 1988; Kloppenberg J. T. Objectivity and Historicism: A century of American Historical Writing//The American Historical Review. Vol. 94, N 4. October 1989. P. 1011 — 1030. 3 См. работы представителей первого послевоенного поколения американских историков,, в том числе М. Малия, Р. Пайпса, М. Раева, Н. Рязанов- ского, Л Хеймсона, С. Монаса, X. Роттера и др. 4 Adams A Imperial Russia after 1861; Peaceful Modernization of Revolution? Boston, 1965. P VI. См. также: Kennan G. The Breakdown of the Tsarist Autocracy//Revolutionary Russia: A Symposium/Ed. by R. Pipes. Garden City, 1969. P. 1—32; R i eb e г A. J. The Politics of Autocracy. Paris; The Hague, 1966. P. 15. 5 Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge, 1968. P. 414. 6 Чтобы убедиться, насколько поздно началось в советской историографии изучение освобождения крестьян, см : 3 а й о н ч к о в с к и й П. А. Советская историография реформы 1861 г.//Вопросы истории. 1961. №2. С 85—104; Литвак Б. Г Советская историография реформы 19 февраля 1861 т. //История СССР. 1960. №6. С. 99—120; Захарова Л. Г. Отечественная историография о подготовке крестьянской реформы 1861 г.//История СССР. 1976. № 4. С. 54—76. 7 «Во всех этих прекрасных книгах и статьях — пишет Д Филд в заключении к своему обзору советской историографии Великих реформ, написанному 15 лет назад, — внимание концентрируется на тех аспектах реформ, которые в первую очередь связаны с землей и соответственно не имеют прямого отношения к истории государственных учреждений и права. Они сосредоточились на изучении экономической части: размере земельных нгделов и повинностей, темпах и формах выкупа, т. е. на всем, что в тот момент имело чрезвычайно важное значение для миллионов русских крестьян; очевидно, земство, новые суды, новая система цензуры и университеты интересуют их гораздо меньше, чем когда-то самих крестьян» (Field D. The Reforms of the 1860s//Windows on the Russian Past/Ed by S H. Baron, N W. Heer Columbus, 1977. P. 101). 8 «Отмена крепостного права как историографическая проблема, — отмечал Т Эммонс, — стала в некотором смысле орудием неосхоластов, стремящихся дать «правильную» интерпретацию и периодизацию русской истории» (Emansipation of the Russian Serfs/Ed. by T Emmons N. Y ; Chicago etc 1970 См. также написанное им предисловие к английскому переводу работы П. А. Зайончковского «Отмена крепостного права» (Academic Intern. Press, Gulf Breeze, 1978 P. VIII—X). 9 Shteppa K. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick, 1962. P 21—206. 10 F i e 1 d D. Op. cit. P. 95. 11 Ge as on A. «Glasnost» in Russian History//Soviet News. Vol III. 1987. N 1. January 27. 12 См.: Эйдельмаы Н. Революции сверху в России. М., 1989; Захарова Л Г. Самодержавие, бюрократия и реформы 60-х годов XIX в. в России // Вопросы истории. 1989. № 10. 13 См : Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. 1856—1861. М., 1984. 14 Я использую этот термин в его общепринятом смысле, имея в виду телеологический тип исторического исследования, которое более или менее сознательно строится таким образом, что описание прошлого утверждает разумность и справедливость ныне существующего порядка. Первоначально этот термин был употреблен применительно к историкам провигской ориен- 21
тации — от Томаса Бэбингтона Маколея до Джорджа Тревильяна (Butter fie Id H. The Whig Interpretation of History. London, 1954). Несомненно, «вигские» элементы присутсгвовали и в работах американских ученых по советской истории во времена «холодной войны». Об этом пишет Стивен Коэн (Cohen S. Sovietology as a Vocation//Rethingking the Soviet Experience. N. Y.; Oxford, 1985. P. 19—27 & passim). 15 История СССР. 1963. № 4. С. 183 Видимо, ученый, занимающийся исследованием государственных институтов, более склонен к восхищению Великими реформами, чем историк, изучающий социально-экономическое развитие. То, что Н. М. Дружинин был историком крестьянской России XIX в. и соответственно меньше интересовался политическими воззрениями и деятельностью дворянства, несомненно, отчасти объясняет его отношение к реформе. Некоторые западные историки, специалисты по социально-экономическим вопросам, знакомые с положением русской деревни в период между 1861 и 1917 гг., могли бы согласиться с этим мнением. Видимо, советским историкам действительно по многим причинам труднее проникнуться мыслью, что реформы были «великими» Великие реформы никоим образом не улучшили благосостояния людей, которые не отличались особой предприимчивостью, склонностью к риску или просто удачливостью. Именно судьба широких народных масс является точкой отсчета для большинства советских историков (Field D. Op. cit. P. 96). 16 См. некрологи, написанные Альфредом Дж. Рибером (Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1985. Bd. 33. S. 313—316), Далиелом Филдом (Russian Review. Vol. 42, N 3. July, 1983. P. V—VII) и Тсренсом Эммонсом (Slavic Review. Vol. 42, N 4. Winter, 1983. P. 742—743). 17 См.: 3 а й о н ч к о в с к и й П. А. Отмена крепостного права в России. М, 1954. С. 75—77 и др. Д. Филд отмечал, что для Зайончковского «излюбленной темой были вопросы высокой политики, деяния монархов, генералов и государственных деятелей» (Russian Review. Vol. 42, N 3. July, 1983 P. VI). 18 The Time of Troubles. The Diary of Jurii V. Goi'e Moscow, July 8, 1917 to July 23, 1922/Ed by T Emmons. Princeton, 1988. P. 12 19 См . 3 а й о н ч к о в с к и й П. А. Военные реформы 1860—1870-х годов в России. М., 1952; Он же. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М, 1958; Он же. Отмена крепостного права в России. М., 1954. A960, 1968). 20 См библиографию: Петр Андреевич Зайончковский. К семидесятиле- тыо со дня рождения. М, 1974. 21 История СССР. 1958. № 2. С. 225—229. Этими учеными были: М В Нечкина, И. Я. Линков, А Ф Смирнов, С. В. Токарев, И И. Миллер, В. А. Федоров, И. С. Кобецкий, И. Н. Кобленц. 22 См: Ленин В И. Поли собр. соч Т. 26 С 213—214. 23 Помимо самих сборников см. также: A d 1 е г Ch С. The Revolutiona- r> Situation 1859—1861: The Uses of an Historical Conception//Canadian Sla- \ic Studies. Vol. III. N 2. Summer, 1969 P. 383—389; Kimball A. Revolutionary Situation in Russia A859—1863)//Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History. Vol. 31. Gulf Breeze, 1983. P. 54—57. Книга Д. Филда «Реформы...» содержит много тонких и острых наблюдений по проблеме «революционной ситуации» и ее историографии 24 Как отмечали Б. Г. Литвак и Альфред Дж. Рибер более двадцати лет спустя, основным предшественником Нечкиной в создании концепции реформы как результата давления снизу был Е. А. Мороховец, чьи взгляды по этому вопросу наиболее четко сформулированы в его работе «Крестьянская реформа 1861 г.» (М, 1937), хотя он и не использует ленинские формулировки. 25 См , например- Р i n t n e r W. Reformability in the Age of Reform and Counterreform, 1855—1894//Reform in Russia and the USSR: Past and Prospects / Ed. by R. Crummey. Urbana; Chicago, 1989. P. 86—103. 26 Помимо статьи Нечкиной, в которой утверждалось, что реформа 1861 г. была лишь «побочным продуктом», в восьми сборниках серии было всего 4 статьи о реформах: Ю. В Герасимовой «Кризис правительственной 22
юлитики в революционной ситуации и Александр II» (сб. 1962 г.); Э. Д. Днепрова «Проект устава морского суда и его роль в подготовке судебной реформы (апрель 1860 <г.)» (сб. 1970 г.); Р. Г. Эймонтовой «Революционная ситуация и подготовка университетской реформы в России 1852— 1861 гг.» (сб. 1974 г.); В. И. Неутюкоева «Податной вопрос в ходе реформы 1861 года» (сб. 1978 г.). 27 См., например, указ. статью Э. Я. Днепрова. 28 Rieber A. The Politics of Autocrasy. Paris; The Hague, 1966. В историографическом предисловии Рибер отмечает не только полемику между Зайоичковским и Нечкиной, «о также и недавнее возвращение Теодора фон Лауэ к более старой идее, поддерживаемой еще Энгельсом, что отмена русским самодержавием крепостного орава представляла собой «сознательное усилие преодолеть отсталость России» (Von L a u e Th. The Slate and the Economy//The Transformation of the Russian Society / Ed. by С Black. Cambridge, 1967. P. 209—225). 29 Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation. Cambridge, 1968. P. 3—52. 30 F i e 1 d D. The End of Serfdom. Nobility and Bureaucracy in Russia. 1855—1861. Cambridge, 1976. 31 В своем недавнем ответе Л. Г. Захаровой Филд допускает, что страх шред крестьянскими выступлениями играл несколько большую роль в подготовке правительством реформы по отмене крепостного права. Однако он про- дглжает оставаться при своем мнении, что этот фактор не смог подвигнуть «режим осуществить отмену крепостного права в 1857 г.» (Russian Review. Vol. 44,, N 1. January, 1985. P. VI). Он высоко отозвался о книге Захаровой, что было отмечено Н Г. Думовой в дискуссии «Современная немарксистская историография..» (История СССР 1988. № 1. С. 181)) 32 Это утверждение привлекло к себе внимание некоторых рецензентов. Критика этого положения (на мой взгляд, не очень убедительная), основанная на том, что кажущаяся недостаточная проницательность и нерешительность Александра II были лишь маской, содержится в статье: Peirera N. Alexander II and the Decision to Emancipate the Russian Serfs, 1855—1861// Canadian Slavonic Papers. Vol. 22. 1980. P. 99—115. 33 Так, интересный контраст между взглядами Нечкиной и других представителей советской исторической школы по проблемам декабристского движения отмечен Джоном Голдингом (Soviet Studies. Vol. XL, N 2. April, 1988. P 196—209). 34 См.: Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 137—221. 35 См : Чернуха В. Г. Правительственная политика в отношении печати в 60—70-е годы XIX века. Л., 1989. \/36 Один из учеников Зайончковского, И. В. Оржеховский, проводил исследования в области политической истории режима и в то же время не задался непосредственно изучением реформ (см. его работу «Из истории внутренней политики самодержавия в 60—70-х годах XIX века». Горький, 1974). 37 Среди важнейших работ назовем: Wortman R. The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago; London, 1976; McKenzie Pintner W., Rowney K-, don Russian officialdom. The Bureaucratization of Russian Society from the 17th to the 20th Century. Chapel Hill, 1980; Orlovsky D. T. The Limits of Reform: The Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802—1881. Cambridge, 1981; Lincoln R. B. In the Vanguard of Reform: Russia's Enlightened Bureaucrats, 1825—1861. De Kalb, 1982. См. библиографию за первые несколько лет существования этого направления в кн.: Orlovsky D. Recent Studies on the Russian Bureaucracy II Russian Review. Vol. 35 October, 1976. P. 448—467. 38 Среди немецких исюриков интерес к изучению бюрократического аппарата в России сохраняется См: Amburger E. Geschichte der Behorde- norganisalion Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966; Tor- ke H-J Das riissische Beamtentum in der ersten Halfte des 19 Jahrhunderts// Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 13. 1967 S. 7—345, Kaiser F В Die Riissische Justizreform von 1864 Leiden, 1972. 23
Раздел I ПОЛИТИКА РЕФОРМ Л. Г. ЗАХАРОВА Московский государственный университет САМОДЕРЖАВИЕ И РЕФОРМЫ В РОССИИ. 1861 — 1874 (К ВОПРОСУ О ВЫБОРЕ ПУТИ РАЗВИТИЯ) Современный интерес к опыту реформ в дореволюционной России, а также лакуны, оставшиеся в исторической литературе, ставят перед историком-профессионалом задачу еще раз вернуться к преобразованиям прошлого века. Необходимо осмыслить их в свете сегодняшних подходов, разрабатываемых исторической наукой. Важнейшие проблемы, которые требуют рассмотрения, следующие: проблема выбора пути развития — альтернатив; формирование общей концепции реформ, их взаимосвязь (крестьянской 1861 г., земской и судебной 1864 г., городской 1870 г.); характер государственной власти — самодержавия, провозгласившей и осуществлявшей эти реформы. * * * Отмена крепостного права явилась «перевалом», «поворотным пунктом» русской истории. Так осознавали это крупнейшее историческое событие современники — сами законодатели, классики русской литературы Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков-Щедрин, так оценивали его исследователи и мыслители разных поколений. Однако переворот этот, по своим последствиям сопоставимый с европейскими буржуазными революциями, совершился сверху, по инициативе и при решающей роли государственной власти. Причины, побудительные мотивы действий самодержавия, самого царя и бюрократии — одна из важных проблем истории реформ, еще не вполне выясненных в исторической науке. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ИНИЦИАТИВА ПРОВЕДЕНИЯ РЕФОРМ И ЕЕ ПРИЧИНЫ Есть хрестоматийные факты, общепризнанные в литературе,— и той, которая считает Александра II «Освободителем», и той, которая это отвергает. Александру II принадлежат слова, 24
произнесенные в речи перед предводителями дворянства в Москве 30 марта 1856 г.: «Гораздо лучше, чтобы это (освобождение крестьян — Л.З.) произошло свыше, нежели снизу». С его личного согласия новый министр внутренних дел С. С. Ланской и товарищ министра А. И. Левшин вели переговоры с предводителями дворянства во время коронации в Москве в августе 1856 г. о подаче дворянством адресов на имя царя с просьбой об освобождении крестьян. Инициатива самодержавия, хотя и робкая, очевидна. Но каковы непосредственные мотивы, вынудившие крепостническую монархию приняться за отмену крепостного права? Александр II, в отличие от своего брата вел. кн. Константина Николаевича, не был человеком либеральных убеждений. До воцарения он в течение 15 лет участвовал в государственной деятельности, гражданской и военной, в русле реакционной политики Николая I. Он председательствовал в самых реакционных комитетах по крестьянскому делу 1846 г. и 1848 г., способствовал учреждению Бутурлинского цензурного комитета 1848— 1855 гг. Его речи в Государственном Совете 19 февраля и перед дипломатическим корпусом 23 февраля 1855 г. не сулили никаких изменений. Однако здравый ум, который признавали в нем его учителя и все современники, способность быстро оценивать и остро схватывать ситуацию в целом, видеть главное, полученное под руководством В. А. Жуковского воспитание, в котором общечеловеческие ценности превалировали над идейно-политическими установками, отсутствие фанатизма помогли сориентироваться в сложной внутри- и внешнеполитической обстановке. Прежде всего в связи с поражением в Крымской войне возникло понимание несостоятельности внешнеполитического курса николаевской системы, стремление преодолеть изоляцию. Забота о европейском общественном мнении, идущая вразрез с амбициозной идеологией «официальной народности», проявилась в первых шагах правительства Александра II, еще до постановки крестьянского вопроса. В середине 1855 г. создается новое заграничное издание — газета «Le Nord» в Бельгии. Цель, как формулирует ее Ланской, — «знакомить Европу с действительным положением России», «стремиться к уничтожению неосновательных, ложных понятий о нашем отечестве». И тут же последовал циркуляр начальникам губерний с указанием поддержать распространение «столь полезного издания». Не случайно первая заявка правительства на реформы выражена в Манифесте 19 марта 1856 г. о Парижском мире. Когда в ноябре 1857 г. будет принят рескрипт В. И. Назимову, он сначала будет опубликован в «Le Nord» и только позже в России. Сближение России с Францией — свидетельство разрыва с прежней традицией распавшегося Священного Союза — ассоциировалось в глазах европейского общественного мнения с поворотом к либеральному курсу во внутренней политике Александра II. Особенно наглядно это отразилось в письме-ответе 25
Александра II папе римскому Пию IX в 1859 г. Отбиваясь от упреков в излишней доверчивости и благосклонности к Наполеону III, Александр II писал: «Что же касается до зловредных реформ, которые, как В. Св-во говорите, он мне внушил, на это я могу сказать только одно: что совершеннолетию моему исполнилось уже много лет, и хотя я не имею претензии на гениальность, но чувствую в себе довольно здравого смысла, чтобы не следовать чьим бы то внушениям, без собственного убеждения в пользе совета! Какие же зловредные реформы я допускаю в своем государстве? Если В. С-во намекаете на мою решимость уничтожить крепостное право, то неужели верховный христианский пастырь может назвать это зловредным? ...Если же по заключении мира император Наполеон убеждал меня приступить к этому делу, может быть несколькими месяцами ранее, нежели я думал, то мое государственное здание нисколько не потерпело» 2. Необходимость восстановить утраченный Россией престиж на международной арене вынуждала Александра II и его правительство искать новые пути, принимать новые решения. Значение внешнеполитических факторов в истории отмены крепостного права в России более других в современной литературе осветил Д. Филд, но он взял один аспект — влияние идей, здесь рассматривается та же проблема, но на другом материале и в. ином срезе. Другим важным стимулом действий Александра II и правительства стало понимание кризиса внутриполитического курса николаевской системы. Запрет, наложенный Николаем I на печатное слово, доведенный в «мрачное семилетие» 1848—1855 гг. до «цензурного террора», был сметен страстной, неудержимой потребностью общества выговориться, т. е. привел к противоположным результатам: к распространению в невиданных ранее масштабах рукописной литературы (записки П. А. Валуева, А. И. Кошелева, К. Д. Кавелина, Ю. Ф. Самарина, Б. Н. Чичерина и др.). Гласность возникла стихийно, не «по манию царя». Правительство шло в хвосте событий, отказавшись от чрезвычайных цензурных запретов. Это позже оно возьмет гласность на вооружение, в арсенал средств своей политики. Чутко уловил ситуацию А. И. Герцен. Он понял потребность своей родины в правдивом слове после длительного периода молчания и фальши, он основал Вольную типографию в Лондоне A853), «Полярную звезду» A855), «Голоса из России» A856), «Колокол» A857)—издания, известные всей читающей России, не исключая царя и царицы. «Гласность», как и «оттепель», — слово-понятие, слово-символ, в котором воплотится 1856 год. Гласность обличала, но пафос ее был в созидании, в конструктивных предложениях и проектах, и потому она несла здоровый заряд оптимизма и светлых надежд. Она побуждала правительство к действиям. С гласностью стал вытесняться страх, сущностный признак николаев- 26
кой системы. Раскрепощение духовных сил общества предшествовало и стало предпосылкой приступа к реформам. Был и еще один мощный стимул — экономический. То, что вольнонаемный труд выгоднее крепостного, что крепостничество тормозило развитие земледелия и товарного производства хлеба, было достаточно известно правительству и раньше. Тем более что кризисные явления не характеризовали именно данный момент. Экономика не разваливалась, 1856 г. был урожайным, страна экспортировала хлеб. Но симптом несостоятельности существующей крепостнической системы хозяйствования грозно заявил о себе в сфере, особенно чувствительной для правительства,— в финансах. За время с 1853 по 1856 г. общая сумма дефицита выросла с 52 млн до 307 млн руб. сер., уменьшилась золотая обеспеченность бумажных денег более чем на 50%, среди статей дохода вырос удельный вес винных откупов — с 1/3 в 1845 г. до 43% в 1853—1856 гг. Известный экономист Л. Тен- гоборский в своей записке (январь 1857 г.) пришел к заключению: «Необходимо принять неотложно самые решительные меры к сокращению расходов..., ибо в противном случае государственное банкротство неминуемо»3. Постоянно растущий дефицит бюджета поставил страну на грань финансового кризиса, вынуждая «верхи» к преобразованиям. 9B1) марта 1857 г. Александр II писал брату вел. кн. Константину Николаевичу, который являлся членом Финансового комитета, за границу: «Теперь меня крайне озабочивает положение наших финансов, оно таково, что нам надобно всеми средствами стараться из него выйти». В ответных письмах и дневнике Константин Николаевич в свою очередь выражал крайнюю озабоченность «катастрофическим положением финансов». Катастрофическим было и положение банков. За два года, с июля 1857 до июля 1859, наличность банковых касс упала с 150 до 13 млн руб. Правительство признавало наличе кризиса в состоянии и деятельности банков4. Смена царствований совпала с острым проявлением стихийной и осознанной необходимости коренных преобразований, продиктованных внешними и внутренними обстоятельствами, с кризисом всей николаевской системы. «Прежняя система отжила свой век» — таков приговор одного из идеологов этой системы М. Н. Погодина, произнесенный им через три месяца после смерти Николая I. Отказ от прежней системы означал и отказ от ее идеологического обоснования — теории «официальной народности». Новизна внутренней политики выражалась в снятии множества запретов: разрешении свободной выдачи заграничных паспортов (с 1856 по 1859 г. выезд увеличился в 4,5 раза: с 6 тыс. до 26 тыс. человек в год), ослаблении цензурного гнета и различных стеснений в университетах, содействии российским подданным «упрочить торговые наши связи с иностранными государствами и заимствовать оттуда сделанные в последнее время в Европе усовершенствования в науке»5, уничтожении военных поселений, сокращении армии, сложении не- 27
доимок и освобождении на три года податных сословий от рекрутских наборов. И, что особенно важно, к коронации в августе 1856 г. была объявлена амнистия политическим заключенным — оставшимся в живых декабристам, петрашевцам, участникам польского восстания 1831 г., 9 тыс. человек освобождались от административно-полицейского надзора. Любопытные сведения о восприятии этих первых мер царствования Александра II европейским обществом сообщает Д. А. Милютину А. В. Головнин, сопровождавший вел. кн. Константина Николаевича в его заграничном путешествии летом 1858 г.: «Я виделся в Париже с некоторыми из моих прошлогодних знакомых французов, выбирая тех, кто поумнее, и много говорил о здешних делах и о России. Взгляд их на наши обстоятельства меня особенно интересовал. Они поражены многими мерами, которые у нас приняты... Они чрезвычайно хвалят это и предсказывают России в будущем необыкновенное развитие. Видно, что в настоящее время именно это внутреннее развитие дает ей вес в делах европейской политики»6. Не менее интересно восприятие новых веяний и новых правительственных мер Д. Милютиным, посетившим Петербург после годичного отсутствия. Он писал на Кавказ своему начальнику кн. А. И. Барятинскому 28 октября 1857 г.: «Здесь вообще нашел я поразительное явление: стремление к преобразованиям, к изобретению чего-то нового обуяло всех и каждого; хотят, чтобы всё прежнее ломали тут же, прежде чем обдумано новое»7. Ощущение приближающихся крупномасштабных перемен, необычности, чрезвычайности складывавшейся в стране кризисной ситуации характерно для общественного сознания той эпохи. Не случайно Лев Толстой сравнивал это время в истории России с Великой французской революцией 1789 г. АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ ОТМЕНЫ КРЕПОСТНОГО ПРАВА И РАССТАНОВКА СИЛ Выступив с инициативой решения крестьянского вопроса, правительство еще не имело определенного плана действий или программы преобразований. Подготовка первой и главной из реформ — отмены крепостного права — начиналась вполне традиционно. Открылся очередной Секретный комитет 1857 г. в Зимнем дворце. И действовал он также традиционно, как и прежние секретные комитеты в царствование Николая I, пытаясь ограничиться расширенным применением таких паллиативных мер, как указы 1803 г. и 1842 г. о вольных хлебопашцах и обязанных крестьянах. Однако в новых общественно-политических условиях наступившей оттепели и всеобщего ожидания перемен этот рецидив реакции был вскоре преодолен. Первый документ, с которого принято начинать историю отмены крепостного права, — рескрипт 20 ноября 1857 г. виленскому генерал- губернатору В. И. Назимову — не содержит даже следов этого 28
первоначального плана Секретного комитета. Однако и он фактически имеет в основе уже апробированные в прошлом два варианта решения крестьянского вопроса, реализованные в локальных пределах. Это инвентари 1848 г. в Юго-Западном крае и освобождение крестьян в трех Прибалтийских губерниях в 1816—1819 гг. Рескрипт свидетельствовал о признании правительством в данный момент какого-то промежуточного варианта между инвентарями и «остзейским опытом»: вся земля оставалась в собственности помещиков, крестьяне получали право выкупа только усадьбы и пользования полевым наделом за повинности; вотчинная власть сохранялась за помещиком, правовое положение крестьян определялось неясным термином «улучшение быта»; окончательные цели и задачи реформы оставались неопределенными. И локальные рамки рескрипта, и его основные положения свидетельствовали о том, что первая правительственная программа реформы больше ориентировалась на уже апробированные модели, чем на радикально новое решение крестьянского вопроса. То принципиально новое в правительственной политике, что означало отрыв от прежней практики, была гласность. В срочном порядке рескрипт был отпечатан и разослан губернаторам и предводителям дворянства во все европейские губернии России. В этой акции были заявка на повсеместность реформы и одновременно обращение к дворянству за поддержкой, которая должна была выглядеть как его собственная «инициатива». Через неделю рескрипт появился в заграничном официозе «Le Nord», 5 декабря Александр II дал рескрипт на имя петербургского генерал-губернатора П. Н. Игнатьева, а затем оба рескрипта были опубликованы в ведомственном журнале Министерства внутренних дел и в столичных газетах, издаваемых на французском и немецком языках. Слово было сказано, рубикон перейден. Подготовка реформы вышла из стен Секретного комитета и канцелярий. С этого момента, хотя и продолжая контролировать события, правительство далеко не все могло в них рассчитать и предусмотреть. Дворянство в массе своей было против реформы, однако под нажимом правительства вынужденно выступило с «инициативой» повсеместного распространения рескриптов в губерниях. В течение 1858 — начале 1859 г. в Европейской России открылось 46 дворянских губернских комитетов и 2 комиссии (всего около 1,5 тыс. человек). Это был новый, нетрадиционный механизм проведения реформы. Начало деятельности губернских комитетов выявило в среде дворянства наличие фракций, почти в каждом из них образовались либеральное «меньшинство» и консервативно-реакционное «большинство». В комитетах встретились представители разных поколений и разных общественно- политических течений: амнистированные декабристы и петрашевцы, славянофилы и западники, сторонники и противники отмены крепостного права. Не дожидаясь инструкций, вводилась 29
публичность заседаний дворянских комитетов, литографировались журналы их заседаний, шла фракционная борьба, между комитетами разных губерний стали налаживаться связи, особенно через либеральных лидеров, таких, как А. И. Кошелев, Ю. Ф. Самарин, А. М. Унковский, В. А. Черкасский и др. Учились обсуждать и решать государственные вопросы, учились приемам политической борьбы, учились начаткам конституционности. Гласность приобретала неожиданные для правительства формы и последствия. Пресса набирала силу, цензура не успевала ориентироваться в событиях. Развернувшаяся на местах борьба дворянства «исключительно из-за меры и формы уступки» (В. И. Ленин) была борьбой за различные варианты реформы (сохранение всей земельной собственности и вотчинной власти за дворянством, т. е. обезземеливание крестьянства, или же обязательный выкуп части надельной земли крестьянами, отмена вотчинной власти дворянства, проведение комплекса реформ, закладывавших основы правового государства). Главный комитет (бывший Секретный) оказался втянутым в водоворот неожиданных событий, на которые обязан был реагировать. Правительство бдительно следило за ситуацией в стране: не только за дворянством, общественным мнением и прессой, но также и с еще большей настороженностью за крестьянством, напряженно ожидавшим решения своей участи. После первых рескриптов, с декабря 1857 г. до отмены крепостного права в феврале 1861 г., министр внутренних дел по требованию Александра II делал еженедельные доклады о настроениях дворянства и крестьянства, о «слухах» и «толках» на местах, о деятельности губернских комитетов и обязательно обо всех случаях крестьянских волнений 8. В советской литературе, конечно, есть преувеличение роли крестьянского движения в истории отмены крепостного права. Традиция эта восходит к 1930-м годам. Преодолевая ее, не следует, однако, впадать в другую крайность. Несмотря на неорганизованность, стихийность, слабость протеста, крестьянство «успело наложить на реформу неизгладимое клеймо свое» (Салтыков-Щедрин, 1863 г.). Еще в конце Крымской войны в ответ на призыв правительства к созданию морского и сухопутного ополчений, всколыхнувший в крестьянстве надежду на освобождение, возникло перемещение масс крепостного населения, «угрожающее порядку и спокойствию». А в июне 1856 г., после заключения мира, 12 тыс. крепостных двинулись в Крым, подогреваемые слухами об освобождении крестьян, «повсюду распространяемыми»9. Гласный приступ правительства к подготовке реформы на первых порах не вызвал опасных последствий. Напряженное ожидание свободы не нарушалось сколько-нибудь крупными волнениями. Массовый протест крестьянства проявится позже, в 1859 г., в форме «трезвенного движения». Но еще ранее опасность возникла с неожиданной стороны. В апреле 30
1858 г. в Эстляндии, где крепостное право было отменено за 40 лет до того, вспыхнули крестьянские волнения в связи с реализацией нового закона, ничем не облегчившего положения безземельного крестьянства. Волнения длились более трех месяцев, стали массовыми и перешли в вооруженную борьбу («война в Махтре»). Эти события имели значение не столько сами по себе, сколько в контексте с общероссийской общественно-политической ситуацией. Волнения были подавлены, но «остзейский вариант» в глазах Александра II оказался развенчанным, позиции многочисленных сторонников этого варианта в правительстве ослабли. Этому в значительной степени способствовали и «Колокол» Герцена, разоблачавший «государственных мужей», которые по примеру Прибалтики пытались провести обезземеливание крестьян во всей России, и «Современник» Н. Г. Чернышевского, отстаивавший освобождение крестьян с землей. И хотя не было непосредственной угрозы восстания, память о прежних крестьянских войнах, особенно о Пугачеве, об участии европейского крестьянства в революциях многократно усиливала страх «верхов» перед «низами». На этом фоне развернувшейся в дворянских комитетах борьбы «меньшинства» и «большинства», крестьянских волнений в Эстляндии, пошатнувших авторитет «остзейского опыта», в официальной правительственной политике начинает пробиваться и быстро завоевывает приоритет новое направление, которое видит конечную цель реформы в превращении крестьян в собственников своих наделов, в уничтожении вотчинной власти помещиков и приобщении крестьянства к гражданской жизни. Это направление представлено либеральной бюрократией во главе с Н. А. Милютиным, который с середины 1858 г. приобрел решающее влияние на подготовку отмены крепостного права и реформу местного управления. Либеральная бюрократия (в американской литературе больше признается термин «просвещенная бюрократия») начала формироваться еще в 40-х годах в среде министерств и ведомств, но не изолированно, а в содружестве с либеральными общественными деятелями, литераторами, учеными. Это содружество укрепилось с созданием в 1845 г. Русского Географического общества под председательством вел. кн. Константина Николаевича, который поддерживал либеральную бюрократию; по штатам и статусу Географическое общество находилось при Министерстве внутренних дел, в котором активность либеральной бюрократии проявлялась с особенной энергией. Здесь в качестве директора хозяйственного департамента служил Н. Милютин, с апреля 1859 г. до апреля 1861 г. он был товарищем министра, правда «временно-исполняющим» должность. В 1856 г., когда наступила «оттепель», Н. Милютин был готов к решению крестьянского вопроса. Свои взгляды он изложил в записке об освобождении крестьян в имении вел. кн. Елены Павловны (тетки Александра II) Карловка Полтавской губернии — записке, ко- 31
торая станет моделью реформы 1861 г., но которая накануне учреждения Секретного комитета была решительно отклонена Александром II. Милютин также владел и вопросом о местном самоуправлении, городском (реформа 1846 г. в Петербурге) и земском, который разрабатывался в министерстве с 1856 г. (при участии Салтыкова-Щедрина). Почти одновременно в среде юристов началась разработка основных положений судоустройства и судопроизводства. Еще ранее, в 1854 г., к реформам приступило Морское министерство по инициативе вел. кн. Константина Николаевича. Хотя общей программы всех предстоящих реформ, изложенной в каком-то одном документе, и не было, однако связь между разрозненными планами и проектами существовала. Она выражалась в общности принципов, программных установок либеральной бюрократии. Эти люди новой формации в среде бюрократии, люди 40-х годов, были готовы при благоприятных обстоятельствах взять дело преобразований в свои руки. Такой момент, такой перелом в «верхах» наступил осенью 1858 г. Либерализация правительственного курса в подготовке отмены крепостного права (а параллельно и других реформ) связана с личностью члена Главного комитета генерал-адъютанта Я. И. Ростовцева, самого близкого друга Александра II. Именно он, пользуясь полным доверием монарха, способствовал утверждению программы и позиции либеральной бюрократии в обстановке стремительно развивающейся в стране общественно- политической ситуации. Многое испытав, продумав и прочувствовав, он отказался от варианта безземельного освобождения крестьян и признал либеральные цели и идеи реформы, которые еще в апреле 1858 г. запрещались и преследовались правительством (опала К. Д. Кавелина за статью о выкупе надельной земли крестьянами в «Современнике»). Причины превращения Ростовцева в «ревностного прогрессиста и эмансипатора» различны и достаточно известны. Но главная, думаю, заключалась в мотивах личного характера: в стремлении освободиться от обвинения в измене друзьям-декабристам и реабилитировать себя перед теми из них, кто вернулся из ссылки, перед своими сыновьями, перед обществом. Особенно потрясла Ростовцева предсмертная просьба младшего сына летом 1858 г. «помочь делу освобождения крестьян» и тем восстановить честь их фамилии. Тема «покаяния» не нова в нашей исторической традиции, хотя в разные эпохи она выражалась далеко не однозначно в жизни общества, во взаимоотношениях «отцов и детей». Накануне реформ 60-х годов XIX в., в период общественного подъема и светлых надежд, покаяние объединило отца с сыном, преуспевающего бюрократа с отторгнутыми от общества и вернувшимися через 30 лет декабристами, «покаяние» вливалось в общий процесс, завершившийся отменой крепостного права. Через Ростовцева, через декабристов — членов губернских комитетов в истории реформ Александра II выявляется одной из своих 32
многочисленных граней проблема значения декабризма, имеющая еще много аспектов. Хорошо известные по литературе четыре всеподданнейших письма Ростовцева из-за границы (август—сентябрь 1858 г.) с изложением новых взглядов на крестьянский вопрос по решению Александра II обсуждались в Главном комитете. Сначала Ланскому удается отстоять ходатайство либерального большинства Тверского комитета о распространении выкупа усадьбы и на полевые земли. Затем под нажимом Александра II, разделившего взгляды Ростовцева, принимается новая правительственная программа крестьянской реформы 4 декабря 1858 г. с установкой на образование класса крестьян-собственников, т. е. на выкуп надельной земли у помещиков и образование двух типов хозяйства: крупного помещичьего и мелкого крестьянского. Большинство членов Главного комитета против, но Александр II пресекает дебаты и объявляет вопрос решенным. Эти драматические страницы истории Главного комитета отражены в дневнике кн. П. П. Гагарина 10. Принятие новой программы, которую, кстати, правительство не решилось публиковать подобно рескрипту, неизбежно вело к усилению либеральной бюрократии, олицетворявшей творческое начало, творческий потенциал существующей политической системы. Отказ Александра II в октябре 1856 г. одобрить предварительный план освобождения крестьян Карловки не остановил Н. Милютина. Работа продолжалась два года, при участии Кавелина, Черкасского и других. К концу 1858 г. проект был готов, обсужден в Главном комитете и подписан Александром II 1 февраля 1859 г.11 Теперь либеральной бюрократии предстояло самое трудное — перенести локальную, приватную модель на общее законодательство. Эта задача требовала завоевания новых позиций в расстановке сил в «верхах». И случилась еще одна метаморфоза (после скачка от секретности к гласности и от рескрипта к новой программе), на этот раз в самой структуре высшей государственной власти: было создано новое, нетрадиционное учреждение — Редакционные комиссии, — метаморфоза временная, но решающая в истории отмены крепостного права, а в конечном счете и других реформ. ЛИБЕРАЛЬНАЯ БЮРОКРАТИЯ В СТРУКТУРЕ САМОДЕРЖАВНОЙ МОНАРХИИ И КОНЦЕПЦИЯ РЕФОРМ Масштабы, которые приняла подготовка крестьянской реформы, превзошли возможности Главного комитета и вообще традиционных институтов самодержавной монархии. Оказалось, что фракции «меньшинства» и «большинства» в губернских комитетах составляют отдельные проекты, так что ожидалось их не 48, а. около сотни. Еще большая сложность заключалась в том, что комитеты руководствовались рескриптами, а правительство 4 де- 2 Зак. 251 33
кабря 1858 г. приняло уже новую программу, отказавшись, вместе с тем от отдельного локального законодательства для каждой губернии и постепенности его реализации с запада на восток. Предстояло создать общий для всей Европейской России закон, новый, отличный от законодательства прошлых десятилетий— работа непосильная для престарелых членов Главного комитета. Нужны были силы созидания и творчества, единая концепция преобразований, нужны были новые люди. 17 февраля 1859 г. Александр II санкционировал создание нового учреждения— Редакционных комиссий, с единственным условием, чтобы председательствовал лично ему преданный Ростовцев. Вскоре к Редакционным комиссиям будет приковано общественное мнение России и Европы. Современники характеризовали Комиссии как учреждение, «доселе небывалое в России», независимое и самостоятельное. Нетрадиционность нового учреждения заключалась в первую очередь в том, что большинство состояло из либеральных деятелей, выработавших единую платформу, единую концепцию реформы при руководящей роли либеральной бюрократии. Эта были люди одного поколения (в основном от 35 до 45 лет), многие из них являлись видными государственными или общественными деятелями: Ю. Ф. Самарин, П. П. Семенов-Тян-Шанский, В. А. Черкасский, Н. X. Бунге. Лидером Комиссий, по общему признанию, был Н. А. Милютин, человек государственного ума, огромной целеустремленности, страстного темперамента и самоотверженности в деле. Конечно, в Комиссиях были представлены и крепостники, крупные землевладельцы, но они оказались в меньшинстве. Факт создания либерального большинства в Комиссиях приобретал особое значение ввиду расстановки сил в губернских комитетах и в дворянстве в целом, в среде бюрократии, в высших и центральных органах власти и в местном управлении, где либералы составляли меньшинство. Комиссии были нетрадиционным учреждением не только по своему составу, но и по характеру деятельности. Они использовали гласность как метод государственной практики, ее новый инструмент. Журналы Комиссий срочно набирались в типографии и рассылались в количестве 3 тыс. экземпляров. Гласность сознательно использовалась для укрепления либеральных сил в стране, для распространения программы реформы. Милютин говорил своим соратникам по Комиссиям, когда возникали внутренние трения: «Сейчас не время для разногласий. Хорошо, если успеем бросить семя». Темпы работ Комиссий были стремительные, обычная медлительность, вялость отброшены, преодолены. Другая характерная черта — научная обоснованность трудов Комиссий и высокая ответственность за дело. Члены Комиссий сознавали свою причастность к определению исторических судеб России. Они видели себя перед лицом соотечественников и общественным мнением Европы, перед судом потомков и историков. Их подписи стояли в опубликованных журналах. 34
В системе высших органов власти Редакционные комиссии занимали особое место, подчиняясь через своего председателя непосредственно императору и представляя «как бы отдельное в государстве временное учреждение». Они были «инкорпорированы», как тогда говорили, в государственную систему самодержавной монархии в момент «кризиса верхов». Чужеродность Редакционных комиссий существующему государственному строю выразилась даже в том, что они никогда не были допущены в помещения, предназначенные для правительственных учреждений, а также в их неожиданном закрытии в октябре 1860 г. Учреждение, подобное Редакционным комиссиям, никогда больше в России не создавалось. Проекты и концепция, ими разработанные, легли в основу «Положений 19 февраля 1861 г.» и во многом определили характер других реформ. В концепции либерального большинства Редакционных комиссий крестьянская реформа — это заключенный в единый законодательный акт процесс переворота, начальная стадия которого— освобождение помещичьих крестьян от личной крепостной зависимости, конечная — превращение их (всех) в мелких собственников-хозяев при сохранении значительной части дворянского землевладения и крупного помещичьего хозяйства. Осуществление этой цели мыслилось мирным путем, минуя революционные потрясения, характерные для стран Западной и Центральной Европы. В объяснительной записке к кодифицированным проектам Комиссий отмечалось: «В этом отношении Россия счастливее. Ей дана возможность воспользоваться опытом других земель..., обнять сразу весь предстоящий путь от первого приступа к делу до полного прекращения обязательных отношений посредством выкупа земли»12. Используя опыт аграрного развития Франции и Пруссии, авторы концепции и проектов создали самобытный вариант решения крестьянского вопроса, основанный на внутренних условиях, особенностях и традициях, например сохранении общины. Этот российский вариант нового аграрного строя состоял в сосуществовании двух типов хозяйства — крупного помещичьего и мелкого крестьянского — и должен был исключить раскрестьянивание, образование пролетариата и связанные с ним революционные потрясения. В этой концепции сочетаются реальные и конкретные цели с утопией и иллюзиями, очень характерными для той эпохи вообще. Либеральные члены Редакционных комиссий верили в возможность направлять исторический процесс, конструировать будущий строй, воздействовать на определение пути развития страны, стоящей «на пороге новой жизни». Реализация этих идей привела к тому, что Редакционные комиссии, как нигде в Европе,- создали закон, жестко регламентирующий будущее развитие. На эту особенность обратил внимание Т. Эммонс в предисловии к американскому изданию книги П. А. Зайончковского. Эта жесткая регламентация в значительной степени объяснялась тем, что либеральная бюрократия действовала в рамках 2* 35
крепостнической монархии и вынуждена была считаться с непреодолимыми препятствиями, например с решительным отказом Александра II признать обязательный для помещиков выкуп крестьянами полевой земли или с безусловной неприкосновенностью прерогатив монарха. Редакционные комиссии создали внутренний механизм реформы, который обеспечивал непрерывность и неукоснительность движения от начального этапа — личного освобождения крестьян, через временнообязанные отношения, к конечной цели — переходу на выкуп: пользование наделом признано «вечным», а повинность, однажды установленная,— «постоянной». В условиях отмены крепостного права, меняющейся рыночной конъюнктуры на землю и хлеб, при острой нужде помещиков в деньгах для переустройства своих заложенных и перезаложенных имений вечность пользования наделом и неизменность повинности за него должны были вынуждать помещика к выкупу, делали выкуп единственной развязкой туго затянутого государством узла. Для крестьян также не оставалось свободы выбора. Боясь, что тяжесть экономических условий, пользования и приобретения земли в собственность приведет к значительному обезземеливанию крестьянства, законодатели прибегли к такой искусственной мере, как запрет отказа от земли. Этой же цели во многом служило сохранение общины, затруднительность (хотя и не запрет) выхода из нее. Система выкупа, включая роль государственной власти как кредитора, ложилась тяжелым бременем на крестьян. Расчет на «вынудитель- ность» выкупа сработал безотказно: к 1881 г. 85% крестьян перешли на выкуп, а для остальных он был признан обязательным. В сфере правовых отношений концепция реформы была более последовательной и решительной. Уничтожение личной крепостной зависимости сочеталось в конечном итоге с утратой помещиками вотчинной власти. Создавалось крестьянское самоуправление: волостное и сельское (общество на основе общины), с выборными от крестьян должностными лицами, со сходом. Она явилось основой для участия крестьян в других реформах — в земстве, суде присяжных. Защищая интересы крестьян от вчерашних крепостников, оно, однако, было поставлено под контроль местной администрации, что усиливало роль государственной власти. Этот вариант отмены крепостного права опирался на один из важнейших постулатов либеральной бюрократии — ставку на инициативную роль монархии в предстоящих преобразованиях. В общей концепции реформ инициативная роль монархии являлась своего рода гарантом и осуществления отмены крепостного права, и проведения связанных с ней преобразований. Инициативная роль монархии была символом веры либеральной бюрократии, ее credo, своеобразной заменой конституции, которая в данный исторический момент не входила в ее программу, делая эту программу приемлемой для монархии. 36
Программа Редакционных комиссий подверглась критике с разных сторон, но одинаково нетерпимой. На нее обрушились сначала крепостники внутри самих Комиссий. Затем прибывшие в Петербург для обсуждения трудов Комиссий депутаты губернских комитетов: либералы, консерваторы, реакционеры. Одни были против выкупа полевой земли крестьянами, их самоуправления и уничтожения вотчинной власти помещиков; другие — за выкуп, но урезанного вполовину надела, однако за широкие реформы местного управления, суда, системы просвещения. Но все без исключения энергично нападали на присвоенную государственной властью функцию арбитра в делах сословий, на усиление ее роли в социально-экономической сфере. Устойчивую оппозицию встретили проекты Комиссий и в высших органах государственной власти, но Александр II не принял ее в расчет, подписав мнение меньшинства Государственного совета 13. Хотя Редакционные комиссии были изъяты из государственной системы самодержавной монархии как чужеродный ей элемент, их проекты в целом не были пересмотрены. Даже шеф жандармов В. А. Долгоруков, который сначала тормозил реформу, в 1860 г. предупреждал, что промедление невозможно, так как «терпению при ожидании есть предел». Механизм торможения реформы не остановил ее, но все-таки существенно откорректировал проекты Комиссий, особенно в земельном вопросе; отрезка составила в результате 20% всего надельного фонда, повинности увеличились, что удорожило стоимость выкупа земли. Выкупная операция всей тяжестью легла на крестьянство, но оказалась прибыльной для государства. Перспектива разорения значительной части крестьянства, которую так силились избежать составители проектов, приблизилась, стала неизбежной. И без того обремененный феодальными нормами и пережитками вариант аграрного развития, разработанный большинством Редакционных комиссий, с этими поправками вышел еще более противоречивым, половинчатым, тяжелым особенно для крестьяства, но и для дворянства также. Монархия же вышла из кризиса обновленной и усиленной. Такой исторический акт, как отмена крепостного права («Положения 19 февраля 1861 г.»), с абсолютной неизбежностью требовал преобразований в различных сферах жизни, органически связанных с крепостничеством. В первую очередь это касалось государственной и удельной деревни. С началом работ Редакционных комиссий вопрос был принципиально решен, их программа должна была стать основой для всех аграрных реформ, о чем в первых же заседаниях провозгласил Ростовцев. Более того, реформы удельных крестьян 1863 г. и государственных крестьян 1866 и 1886 гг. полнее осуществили общую цель Редакционных комиссий — создание мелкой крестьянской собственности и самостоятельного мелкого хозяйства, так как крестьянские наделы здесь были значительно больше, чем у помещичьих крестьян. 37
С упразднением вотчинной власти дворянства и приобщением крестьянства к гражданским правам не мог оставаться прежним весь строй местного управления и судоустройства. В марте 1858 г. при Министерстве внутренних дел была создана Комиссия под руководством Н. А. Милютина для разработки законодательства об уездном и губернском самоуправлении, т. е. земстве. Ее органическая связь с Редакционными комиссиями и концепцией крестьянской реформы выражается в том, что Комиссия Милютина работала и над проектом законодательства о мировых посредниках — нового института, создававшегося для реализации «Положений 19 февраля», как часть их. Хотя институт мировых посредников был сословным, дворянским по составу (вопрос о выборности и участии в нем крестьянства ставился, но не мог быть решен до отмены крепостного права и поэтому отложен на три года), либеральная бюрократия реализовала в нем такие принципы будущих судебных уставов, как независимость, несменяемость, гласность делопроизводства. Выборность и всесословность Комиссия Милютина сделала фундаментом будущего земства, что стало возможным только благодаря введению крестьянского сельского и волостного самоуправления в 1861 г. Всесословность достигалась через сословность, сословная крестьянская организация помогала вчерашним крепостным выйти в широкий и неведомый еще мир всесословности, новое достигалось через преодоление старого, а не через его революционную ломку. Цельность и органичность замысла крестьянской и земской реформ в программе Милютина и либеральной бюрократии подтверждаются такой же цельностью противоположной программы П. А. Валуева, рьяного и неутомимого оппонента Редакционных комиссий, который отстаивал сохранение всего землевладения и основанных на нем привилегий за дворянством, безземельное освобождение крестьян, создание земства на основе дворянских собраний, фактически без крестьян. Осуществление земской реформы сделало неотвратимым создание городского самоуправления также на началах выборности и всесословности по закону 1870 г. Идея перерастания института мировых посредников в мировых судей, которую лелеяли члены комиссии Милютина и Редакционных комиссий, стараниями П. А. Валуева, принявшего Министерство внутренних дел в апреле 1861 г. и открывшего буквально поход против первого призыва мировых посредников, набранного в основном при Милютине и Ланском, была парализована. Но более общая цель связи отмены крепостного права с судебными преобразованиями оправдалась. «Судебные Уставы 20 ноября 1864 г.», разработанные лучшими и прогрессивными юристами страны в соответствии с современными достижениями науки и юриспруденции передовых стран Европы, дали России новый суд: бессословный, гласный, состязательный, с адвокатурой, выборностью мирового суда, с несменяемостью коронного, с судом присяжных, представленным многими сословиями и со- 38
циальными группами, с большим удельным весом крестьянства, в чем особенно наглядно проявилась связь с крестьянской реформой 1861 г., — «суд улицы», как тогда же окрестили его враги. Так, по 20 губерниям (без столицы) в 1883 г. в числе присяжных было: дворян и чиновников 14,9%, купцов 9,4%, мещан 18,3%, крестьян 57% (см. статью А. К. Афанасьева). «Судебные Уставы» были самой последовательной и радикальной из реформ 60-х годов XIX в. в России. Они не только создали новый, современный, буржуазный суд, но в определенной степени установлением норм правового порядка в сфере юридической несколько ограничивали самодержавную монархию. Были приняты и другие реформы: народного просвещения во всех его звеньях, цензуры, военные, финансов, статистики, государственного контроля (публикация расходов и доходов) и другие. Все пришло в движение. Только высшие органы государственной власти, центральная администрация, власть монарха и всесилие бюрократии остались вне этого общего процесса перестройки. И в этом заключалась угроза самим реформам, так решительно начатым, подготовленным и принятым правительством в условиях общественного подъема и пробуждения. МОНАРХИЯ И ВОПРОС О КОНСТИТУЦИИ Отмена крепостного права явилась рубежом в истории России. Крепостничество как определенный строй, как система социальных и общественных отношений пало, хотя многие его черты и пережитки сохранились в законодательстве, а еще больше в жизни, не были преодолены первой революцией 1905 г. и дожили до революций 1917 г. Это в первую очередь относится к государственности и политической культуре феодальной самодержавной монархии в России, которые обнаружили большую устойчивость и живучесть. Даже в период общественного подъема, впервые наступившей гласности после поражения в Крымской войне и краха николаевской системы, даже в самый разгар подготовки отмены крепостного права и других реформ самодержавная монархия проявляла свою неограниченную, самодовлеющую власть. Одновременно с рассекречиванием Секретного комитета и превращением его в Главный комитет по крестьянскому делу, одновременно с открытием губернских дворянских комитетов и публичностью их заседаний был создан Совет Министров под личным председательством Александра II, который воплощал не идею коллегиального, единого правительства, а усиление неограниченной власти самодержца. В течение нескольких первых лет он не имел своего статуса, каждый раз созывался по личному распоряжению царя, не имел протоколов заседаний, своего отдельного делопроизводства, заседания его часто прерывались на полуслове, если царствующему председателю становилось скучно или утомительно 15. Именно это учреждение воплощало характерную для России традиционную госу- 39
дарственность, а не Редакционные комиссии 1859—1860 гг., с их сплоченным вокруг либеральной программы отмены крепостного права большинством, с привлечением общественных сил, с новыми методами государственной практики (гласностью, публикацией трудов, высоким профессионализмом и опорой на науку), яркой вспышкой озарившие старорежимную феодальную государственность, которая только окрепла в результате отмены крепостного права, хотя и в несколько модернизированном виде. Весьма симптоматично, что именно этот Совет Министров похоронит «Конституцию» М. Т. Лорис-Меликова 8 марта 1881 г. и на этом фактически прекратит свое существование. Александр II, так решительно поддерживавший отмену крепостного права, упорно и последовательно отрицал необходимость и возможность конституции для России. Прослушанный в годы учения полуторагодичный курс лекций М. М. Сперанского «Беседы о законах», где один из первых в прошлом конституционалистов России доказывал незыблемость «чистой монархии», дал ростки. Если можно говорить об убеждениях Александра II, то это прежде всего относится к его вере в самодержавную монархию как лучшую и наиболее органичную для русского народа форму правления. Сохранилось довольно много свидетельств о его отношении к конституции. В цитированном выше письме Александра II папе Пию IX он «пишет с укором и сожалением о прусском короле (своем дяде): «Он боялся конституции, которую имел слабость допустить». Осенью того же 1859 г. с гневом и раздражением он реагирует на всеподданнейшие адреса дворянства, в равной степени — либеральные и реакционные, содержащие намек на конституцию. Особенно ярко он выразил свой взгляд на конституцию и либеральные учреждения в России в беседе 10 ноября 1861 г. с прусским послом О. Бисмарком. Александр II сказал: «Во всей стране народ видит в монархе посланника бога, отеческого и всевластного господина. Это чувство, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной зависимости от меня, и я охотно думаю, что я не ошибаюсь. Чувство власти, которое дает мне корона, если им поступиться, образует бреши в нимбе, которым владеет нация. Глубокое уважение, которое русский народ издревле, в силу прирожденного чувства окружает трон своего царя, невозможно устранить, я без всякой компенсации сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает, куда мы вообще придем с делом крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие» 16. Аналогичный взгляд высказывал Александр II спустя два года в беседе с Н. Милютиным (накануне его отправки в Польшу) : для того чтобы «восстановить у поляков сейм и конституционную хартию», необходимо «созвать Земский собор в Москве или Петербурге, а между тем он находит, что русский 40
народ еще не созрел для подобной перемены». Причем Александр II относил это не только к «простому народу», который считал «самым надежным оплотом порядка в России», но и к высшим классам русского общества, которые «не приобрели еще той степени образованности, которая необходима для представительного правления»17. Те же доводы повторил Александр II предводителю дворянства Д. П. Голохвастову в 1865 г. Давление общественных сил было недостаточно сильным, чтобы вынудить власть к уступкам. Когда же наконец Александр II, казалось, уже склонился к уступке и 1 марта 1881 г. дал согласие на созыв Совета Министров для обсуждения проекта «Конституции» Лорис-Меликова, в тот самый день он был убит народовольцами. В трагическом конце реформатора и конец эпохи реформ. Вместо конституции Россия получила сначала манифест «О незыблемости самодержавия» 29 апреля 1881 г., а затем «Положение о мерах к сохранению государственной безопасности и общественного спокойствия» 14 августа 1881 г. По этому «Положению» в любой местности могло быть введено чрезвычайное положение, каждый ее житель подвергнут аресту, сослан без суда на 5 лет, предан военному суду. Местная администрация получила право закрывать учебные заведения, торговые и промышленные предприятия, приостанавливать деятельность земств и городских дум, закрывать органы печати. «Положение», изданное как «временное» на три года, возобновлялось по истечении каждого трехлетия и действовало вплоть до февральской революции 1917 г., являясь «фактической российской конституцией» 18. Это «Положение» стало заслоном на пути первых шагов к буржуазному правопорядку и судоустройству, которые вводились реформами 1861—1874 гг. Контрреформы 80-х — начала 90-х годов станут еще одной преградой наметившейся модернизации государственного строя. Самодержавная, феодальная государственность и политическая культура получили мощное законодательное подкрепление. Пора гласности и участия общественных сил в обсуждении (частично и в решении.) государственных вопросов оказалась очень недолгой. «Незыблемое самодержавие» оставалось запретной зоной для критики. Гласность не была даже в период реформ в полной мере проявлением буржуазного правопорядка, она вынужденно допускалась или даже использовалась самодержавием, она была чужда традиционной политической культуре и государственности страны. Достаточно вспомнить официальную правительственную политику в период наивысшего проявления ее либерального курса на отмену крепостного права, когда принятая 4 декабря 1858 г. новая программа не была оглашена, когда Александр II писал вел. кн. Константину Николаевичу в феврале 1859 г. за границу о «необузданности нашей безрассудной литературы, которой давно надо было положить узду»19. И это — одновременно с учреждением Редакционных комиссиий, с публикацией и рассылкой их 41
материалов и т. п. О более позднем времени говорить не приходится. «Самодержавие, — писал в 1920 г. В. Г. Короленко А. В. Луначарскому, — истощив все творческие силы в крестьянской реформе и еще нескольких за ней последовавших, перешло к слепой реакции и много лет подавляло органический рост страны»20. И потому нет ничего удивительного, что судьба реформ оказалась тяжелой, драматичной. Сами по себе половинчатые и непоследовательные, они тут же по принятии вырывались из рук составителей и передавались для реализации их врагам. Концепция реформ, разработанная либеральной бюрократией, оказалась под ударом с первых лет их проведения, механизм гарантий был уязвим и слаб, напротив, традиционная государственность сильна. Крестьянская реформа 1861 г. не решила земельного вопроса, завязав новый «гордиев узел», который не разрубили даже две буржуазно-демократические революции. Это вовсе не противоречит тому факту, что отмена крепостного права и другие реформы явились в истории России рубежом, переворотом, осуществленным «сверху». Описывая в своем дневнике 19 февраля 1861 г. акт подписания Александром II Манифеста и всех «Положений» крестьянской реформы, вел. кн. Константин Николаевич заключал без поддельного пафоса: «С сегодняшнего дня, стало быть, начинается новая история, новая эпоха России. Дай Бог, чтобы это было к вящему ее величию»21. Действительно, угроза потерять роль великой державы в семье цивилизованных европейских стран была преодолена. Авторитет России и государственной власти, мирно свергшей крепостное рабство, поднялся высоко не только в Европе, но и в Америке. Россия быстро пошла по пути социально-экономического и общественного прогресса. Но путь этот был очень тяжелым и разорительным для народа, чреватым бедствиями и потрясениями. * * * В результате реформы 1861 г. власть государства над экономикой усилилась, а это значит, что усилилась и его власть над обществом. Таковы условия приобщения основной массы населения, миллионов крестьянства к гражданской жизни. То, что для монархии было «откупным торгом» (т. е. освобождение крестьян и другие реформы), воспринималось либералами как инициативная роль, творческий потенциал самодержания, его способность к прогрессу. Действительность не оправдала этих надежд. Реакционные тенденции в правительственной политике после осуществления основных реформ, особенно после 1866 г., стали усиливаться; напротив, позиции либеральной бюрократии ослабли. Либерализм утрачивает свое лидирующее положение сразу после отмены крепостного права — уже в 60-е, тем более в 70-е и 80-е годы XIX в., уступая место крайним течениям. Отказ от проекта «Конституции» Лорис-Меликова подвел черту 42
эпохе реформ, так и не получивших своего завершения. СамС державие навсегда теряет инициативную роль не только в реальной политике, но и в сознании современников, тех, кто верил в прогресс, даруемый монархией. Последние либералы 60-х годов— творцы Великих реформ — сошли со сцены, наступила эпоха контрреформ, складывалась новая расстановка сил, в ко* торой либерализм принял новые формы и содержание. Проводя линию от 1861 г. к 1905 г., надо учитывать, что наследие реформ было обременено контрреформами, что крепостничество, как тогда же подметил Салтыков-Щедрин, еще раз показало свою живучесть. С другой стороны, когда мы сегодня справедливо ставим проблему «реформы 60-х годов XIX в. и 1917 год», мы должны видеть все витки этого пути: не только реформы и контрреформы, но и 1905 год, и столыпинское законодательство. Цель деятелей реформ — избежать, в отличие от Западной Европы, революции на 500 лет (Кавелин) оказалась чистой утопией. 1 ЦГИА CGCP. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 1933. Л. 1 об. 2 Там же. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 336. Л. 7—8. Копия с копии в переводе (не единственная). Письмо Пия IX Александру II публиковалось впервые в 1866 г. в Италии. 3 Там же. Ф. 565. Оп. 14. Д. 152. Л. 493—497; ЦГАОР СССР. Ф. 722. Оп. 1. Д. 928. Л. 266—271. 4 ЦГАОР СССР. Ф. 722. Оп. ,1. Д. 681. Л. 65; Д. 928. Л. 184—201, 221, 266—271; ЦГИА СССР. Ф. 563. Оп. 1. Д. 9. Л. 1—7. ; 5. ЦГИА СССР. Ф. 1284. Оп. 66. Д. 11. Л. 1—10; Ф. 563. Оп. 2. Д. 135. Л. 6, 6 ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 61. Бд. хр. 25. Л. 34 об. 7 Там же. Карт. 13. Ед. хр. 12. Л. 188. 8 ЦГИА СССР. Ф. 1180. Оп. XV. Д. 25. , 9 Там же. Ф. 1284. Оп. 66. Д. 8. Л. Па. 10 ЦГАОР СССР. Ф. 728. Оп. 1. Д. 2197. Ч. 6. Л. 16, 31 об., 38, 41, 43, 58, 60, 67. 11 ЦГИА СССР. Ф. 1180. Оп. XV. Д. 38. Л. 1-69; Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Т. I. Пг., 1915. С. 333—336. 12 Материалы Редакционных комиссий. Ч. 18. Спб., 1860. С. 3—8. 13 См.: Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. 1856—1861. М., 1984. С. 179—232; Eadem. Autocracy and the Abolition of Serfdom in Russia, 1856—1861 //Soviet Studies in History. 1987. N 2. 14 ЦГАОР СССР. Ф. 109. Секр. архив. On. 85. Д. 23. Л. 130. 15 ЦГИА СССР. Ф. 1275. Оп. 1. Д. 4. Л. 40—46; Д. 5. Л. 17—18; ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 14. Ед. хр. 1. Л. 23—24; Чернуха В. Г. Совет Министров в 1857—-»1861 гг. // Вспомогальтеные исторические дисциплины. Выл. V. Л., 1973. С. 120—137. 16 Die politischen Berichte des Furften Bismarck aus Petersburg und Paris A859—1862). Bd 2. Berlin, 1920. S. 130. 17 L e г о у - В e a u 1 i e u. A. Un homme d'Etat Russe (Nicolas Milutine)'. Paris, 1884. P. 163, 168—169. 18 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 21. С. М4. 19 ЦГАОР СССР. Ф. 722. Оп. 1. Д. 85:1. Л. 103 об. 20 Новый мир. 1988. № 10. С. 217. « ЦГАОР СССР. Ф, 722. Оп. 1. Д. 851. Л. 103. ^3
АЛЬФРЕД ДЖ. РИБЕР Пенсильванский университет, Филадельфия, США ГРУППОВЫЕ ИНТЕРЕСЫ В БОРЬБЕ ВОКРУГ ВЕЛИКИХ РЕФОРМ В эпоху Великих реформ был заложен фундамент русской политической культуры новейшего времени. До реформ, даже в царствование Николая I, несмотря на существование развитой бюрократической системы, политическая жизнь была сосредоточена при императорском дворе. Здесь, вокруг облеченных государственной властью лиц, влиятельных семейств и их ставленников, образовывались придворные «партии», которые соперничали между собой. Во внутренней политике Московского княжества в допетровское время центральное место занимали религиозные и культурные проблемы, в XVIII в. главным полем битвы между придворными группировками стала внешняя политика. Именно в этой сфере честолюбивым царедворцам, стремившимся сделать карьеру проконсулов империи, предоставлялась возможность немедленно и наиболее полно удовлетворить личные амбиции. Лишь иногда, в периоды кризисов, связанных с престолонаследием, как, например, в 1730 и 1825 гг., группировка, представлявшая определенную часть дворянства, образовывалась для того, чтобы защитить свои права или привилегии. К началу XIX в. уже сложились некоторые структуры — предшественники новых организационных форм политической жизни, расширившие ее институциональные рамки и увеличившие число участвующих в ней людей. Создание министерств, формирование профессиональной бюрократии, открытие высших учебных заведений — все это положило начало медленному процессу деперсонализации борьбы в высших эшелонах власти, перехода ее в идейно-политическую плоскость. На протяжении всего периода Великих реформ правящая элита оставалась относительно небольшой, но ее внутренняя структура и взаимоотношения с остальным обществом становились все более сложными. В центре политической жизни продолжает оставаться самодержец. Его родственники благодаря своей многочисленности начинают заполнять коридоры власти; возникает институт великих князей. Однако все больше и больше профессиональных чиновников проникает на тот высший уровень, где делается политика. Придворные продолжают пользоваться исключительными социальными привилегиями, близостью к царю, однако они уже не обладают достаточными знаниями и навыками, чтобы управлять экономическим комплексом и обществом. Офицерское звание и военная карьера больше не являются единственно необходимым или даже сколько-нибудь важ- 44
ным условием для продвижения по служебной лестнице к высшим должностям. Придворные группировки не исчезают со сцены; однако центр политической жизни теперь смещается от царского двора к министерствам. Создание министерств, положившее конец коллегиальности в деятельности высших должностных лиц, при отсутствии системы единого кабинета министров, предоставило каждому из министров колоссальную автономию. Он становится как бы самодержцем в своей сфере, окруженным множеством верных сторонников, профессионально подготовленных и преданных своему департаменту. Потенциально каждый министр является главой своей собственной «партии», или группировки. ФОРМИРОВАНИЕ ГРУППОВЫХ ИНТЕРЕСОВ И РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ СИЛ В период царствования Александра II впервые в истории самодержавия на политической арене появляются группировки, представляющие определенные, достаточно широкие интересы. Эти политические группировки, продолжая оставаться принадлежностью правящей элиты, формировались из представителей высшего и среднего слоев общества, стремящихся защищать и отстаивать те направления в общественной и политической жизни, которые соответствовали их идеологическим убеждениям и материальным потребностям. Эти формальные или неформальные объединения складывались либо на основе общности профессиональной деятельности, либо на основе общности взглядов и убеждений. «Профессиональные группы» концентрировались вокруг министерств; иногда даже трудно отличить этот новый тип группировки от традиционного — с влиятельным министром-патроном во главе преданного отряда его подчиненных-клиентов. Разница заключалась в том, что «профессиональные группы» ставили перед собой определенные задачи и цели, т. е. стремились проводить свою политическую линию, а это уже далеко выходило за рамки личных амбиций какого-либо министра и не ограничивалось сроком его пребывания на своем посту. Подобной группе было присуще особое самосознание — этос, глубокая приверженность таким абстрактным ценностям, как профессиональная гордость и служебный долг. Однако политические традиции и формы отмирали очень медленно; придворные фракции не представляли собой исключения. Вследствие этого принципиальных различий между традиционными и новыми группировками выделить нельзя. Группировки второй категории — идеологические — объединяли людей независимо от рода занятий или профессиональной принадлежности. В основе такого объединения могло быть единство взглядов по проблемам социально-экономического и поли- 45
тического развития, причем взгляды членов группировки обычно не совпадали с общепринятыми в их среде. В конце концов в этих группировках оказались представлены самые различные сферы деятельности, включая правительственные круги. Здесь разрабатывались политические программы— по одному или нескольким направлениям, причем обычно это был довольно широкий круг вопросов, превышающий компетенцию какого-либо одного ведомства. В период реформ объединения, представляющие групповые интересы, не были оформлены организационно — в основном в силу того, что самодержавие питало глубокое недоверие к организациям, которые могли иметь хотя бы малейшую политическую направленность. В XVIII в. существовало лишь несколько обществ, официально признанных правительством, крупнейшим было Вольное экономическое общество. Законом от 8 апреля 1792 г. были установлены строгие правила для организаций подобного рода и порядок осуществления государственного контроля над ними. Короткий период расцвета деятельности общественных организаций в царствование Александра I вызвал серьезные опасения; в 1822 г. это привело к принятию закона о запрете тайных обществ и закончилось волной репрессий после декабристского восстания. В царствование Николая I было основано около 20 новых обществ, однако все они занимались проблемами экономики (в основном сельским хозяйством), образования и благотворительности. Лишь Русское Географическое общество имело реальный политический потенциал. Но как только оно робко вступило на путь его реализации, это принесло ему — даже в реформаторские 60-е годы — серьезные неприятности: Министерство внутренних дел упразднило его политико- экономический отдел за то, что он организовал обсуждение вопросов текущей политики. Даже акционерные компании не могли быть образованы без соответствующего законодательного акта. Все попытки добиться принятия закона об объединениях закончились неудачей. Из организаций, представляющих групповые интересы, первыми получили официальный статус в 60-е годы Российское Технологическое общество и Общество содействия российской промышленности и торговле. Технологическое общество ставило своей главной целью развитие технического образования в России, а Общество содействия промышленности и торговле вело интенсивную «лоббистскую» деятельность, добиваясь установления покровительственных тарифов, а также отмены монополий и правительственного вмешательства в отечественную промышленность. Несмотря на критическое отношение к политике правительства, эти общества носили почти официозный характер — как вследствие ограниченности своих уставов, так и в силу принадлежности большинства членов к аппарату министерств. Наиболее влиятельным объединением подобного рода в период реформ был Московский союз предпринимателей (его деятель- 46
ность проанализирована автором в ряде работ), представлявший собой неформальную организацию2. Гораздо более кратковременной и ограниченной по характеру была деятельность подобных группировок в губерниях, куда обычно входили представители местной элиты — чиновники, крупные землевладельцы, а также некоторые купцы и промышленники. Они стремились отстаивать собственные экономические интересы, причем в период реформ эти интересы концентрировались вокруг строительства железных дорог. Земства были слишком неопытны в экономических вопросах, чтобы эффективно выступать в подобной роли. Весьма неоднозначной представляется роль сословных организаций. В эпоху реформ они узурпировали некоторые функции, которые правительство не намеревалось им передавать. Дворянские и купеческие корпоративные организации стали выдвигать определенные требования, превратившись, можно сказать, в «группы давления» на правительство. Из всех общественных организаций они были наиболее репрезентативными по своему социальному составу, однако их статус был весьма неопределенным. Пользуясь самоуправлением и выполняя ряд государственных функций, они обладали потенциальной возможностью стать политическими организациями в полном смысле слова. Дворянские собрания были особенно активны в период подготовки и обсуждения закона об освобождении крестьян, именно тогда дворянство начало открыто играть политическую роль. Купеческие организации в свою очередь (такие, например, как Биржевое общество), активно участвовали в дискуссиях по вопросам торговли и тарифов в 60-е и 70-е годы. Огромные массы городского и сельского населения не принимали никакого участия в политической жизни. Даже после создания земств и городских дум избиратели, принадлежавшие к мещанскому и крестьянскому сословиям, не стремились создавать каких-либо политических объединений или партии ни на местном, ни на губернском уровне. Лишь в нескольких случаях можно говорить о признаках согласованных политических действий, таких, например, как редчайший эпизод «бунта» мещанства против интеллигенции на выборах в Московскую думу в 1879—1880 гг. Нелегальные политические организации, претендовавшие на то, чтобы представлять интересы народных масс, не играли непосредственной роли в политической жизни. Их значение для истории рассматриваемых нами группировок — косвенное, связано оно с тем, что фактор угрозы существующему строю безусловно учитывался в политической борьбе в правительственных кругах: прямая апелляция к «красной угрозе» была довольно обычным приемом. Процесс эволюции политических институтов в эпоху реформ был медленным, но неуклонным, в то же время структуры, обеспечивающие связь и взаимодействие политических институтов, 47
претерпели весьма резкие и значительные изменения. С самого начала царствования Александра II процессы в области выработки законодательства активизировались и усложнились, хотя и не стали более систематизированными. Образование Совета Министров было направлено на обеспечение лучшей координации действий отдельных министерств, однако старый Комитет министров не был упразднен. Возникло множество специальных совещаний, комитетов и комиссий для рассмотрения отдельных вопросов; они работали годами, медленно и неторопливо, производя на свет горы документации. Это началось с создания Секретного, впоследствии Главного, комитета для выработки закона об освобождении крестьян; позже были образованы комиссия для пересмотра фабричного и ремесленного уставов, комиссия для исследования железнодорожного дела в России. Государственный Совет превратился в некое подобие прото-пар- ламента. Приданная ему Государственная канцелярия, состоявшая из нескольких департаментов, где работали специалисты, стала еще одним важным органом, призванным обеспечивать более успешное осуществление административной и законодательной деятельности3. Все эти государственные структуры, выполнявшие частично пересекавшиеся и не четко определенные функции, расширили тем не менее спектр политической активности, в большой степени способствуя сближению политических союзников и образованию группировок. Поистине небывалым, удивительным явлением стало рождение массовой общероссийской прессы, что еще шире раздвинуло границы политической жизни. Это произошло в силу как политических, так и технических предпосылок, сложившихся к 60-м годам XIX в. На протяжении 10 лет после ослабления цензурного террора российское законодательство по печати пребывало в состоянии «полнейшей анархии»: не было ни общих подходов к контролю над прессой, ни последовательности в действиях администрации. Репрессивные меры проводились наугад, зачастую не достигая цели, что обнадеживало наиболее смелых и предприимчивых. С другой стороны, технический прогресс в области полиграфии позволил выпускать периодику значительно большими тиражами. Разрешение печатать коммерческую рекламу позволило снизить стоимость подписки, а растущая сеть железных дорог способствовала расширению читательской аудитории. Телеграф и железные дороги обеспечивали быструю, иногда практически мгновенную передачу информации из европейских стран. В правительственных кругах быстро поняли, что массовую периодическую печать можно использовать в собственных политических интересах. Унылые и скучные ведомственные официозы трансформировались в органы со своей собственной позицией, отстаивающие ее в острой полемике с конкурирующими изданиями других министерств и частной прессой. Война в печати 48
стала неотъемлемой частью межфракционной борьбы внутри бюрократии. Однако поистине феноменальные изменения претерпели частные издания, в первую очередь такие, как «Московские ведомости», «Голос», «Сын Отечества» и «Санкт-Петербургские ведомости». Под руководством своих владельцев — крупных деятелей прессы — М. Н. Каткова, А. А. Краевского, А. В. Старчев- ского, А. С. Суворина, эти газеты вышли на массовый рынок. До 1855 г. наибольший тираж ежедневной газеты составлял приблизительно 3500 экземпляров; к середине 60-х годов «Московские ведомости» Каткова печатались тиражом 12 000 экземпляров, а «Сын Отечества» — тиражом 20 000. Политические фракции в правительстве стремились привлечь сторонников разными способами: убеждением, субсидиями или угрозами, но это им удавалось далеко не всегда. Пресса могла стать главным козырем в этой игре. Групипровки, представляющие определенные интересы, стремились создавать собственные печатные органы или же добиться поддержки какого-либо из уже существующих изданий. Политика правительства, и в особенности экономическая политика, горячо обсуждалась на страницах газет и журналов. Информация и ход дебатов в прессе оказывали влияние на принятие решений по большому спектру проблем, например, связанных с национальным вопросом (особенно в Польше и в Прибалтийских губерниях), образованием, со строительством железных дорог. Даже царь следил за публикациями. В нескольких случаях обвинения министров его правительства (были ли они инспирированы врагами этих министров или же журналистами—любителями сенсационных разоблачений) привели к тому, что царь настоял на прекращении внутриведомственной борьбы, а одного из министров даже заставил подать в отставку4. Несмотря на расширение гласности (термин «гласность» широко использовался в то время), политические игры в основном были скрыты от взоров общественности, и велись эти игры без всяких правил. Поскольку в России не было единого законодательного органа (парламента), то отсутствовали и нормы, регламентирующие выработку и принятие законов, а за неимением Кабинета министров отсутствовал механизм формирования правительственного консенсуса. В узком, ограниченном кругу правящей элиты царил произвол: сменяющие друг друга коалиции и союзы, интриги, личная месть... Все это в значительной мере осложняло проведение беспрецедентных по масштабам преобразований в обществе, которое отличалось косностью и консерватизмом. Основная цель маневров заключалась в том, чтобы привлечь на свою сторону самодержца. Существовали два основных способа проникновения в главную цитадель власти. Первый заключался в формировании «объединенного правительства». В этом случае ставились следующие задачи: создать мощный 49
-фракционный плацдарм в бюрократическом аппарате, заручиться поддержкой прессы, а также проникнуть внутрь других ведомств и «колонизировать» их для того, чтобы в конце концов заменить министров-конкурентов своими надежными сторонниками или протеже. Такой тактики придерживались, например, великий князь Константин Николаевич в первые годы царствования своего брата Александра II и граф П. Шувалов в конце '60-х — начале 70-х годов. Другой способ состоял в том, чтобы стать «eminence grise»* императора, суметь убедить его полностью положиться на одного из министров, который задавал бы тон, определяя генеральную политическую линию для всего правительства в целом. П. А. Валуев и в несколько меньшей степени Д. А. Милютин были склонны придерживаться именно такой тактики и сожалели, что царь не шел им навстречу5. Царь, несомненно, стремился избежать подобных сетей и ловушек. Он не хотел лишиться своих самодержавных прерогатив: это была ответственность, возложенная на него Богом, бремя которой он должен был нести сам и распоряжаться ею по своему усмотрению, даже если он не всегда точно знал, как именно следует действовать. Конечно, царь был подвержен влияниям и даже манипулированию, особенно в подходе к таким проблемам, как финансовая стабильность, национальная оборона и общественный порядок. Но иногда эти фундаментальные интересы государства входили в противоречие друг с другом, и царю приходилось делать выбор. Эти моменты были для него чрезвычайно 'болезненны. Нельзя свести понимание сложных процессов взаимодействия между политическими группировками лишь к наклеиванию на :них традиционных идеологических ярлыков. Здесь существует несколько проблем — структурного и лингвистического характера. Политический язык, использовавшийся как в XIX в., так и большинством историков, начиная с того времени и до сих пор, сформирован на основании опыта западноевропейских стран. Если его применять в контексте русской истории, то это лишь сбивает с толку и уводит в сторону от истины. Традиционная терминология несет на себе политическую нагрузку. Чаще всего определения — «либеральный» или «консервативный», «красный» или «реакционный», «буржуазный» или «феодальный» — используется для характеристики политических противников, а не друзей или сторонников. Такой метод анализа не заслуживает доверия. Так что же должно быть основным критерием при употреблении подобных терминов? Для России ответ на этот вопрос найти будет особенно сложно, поскольку здесь существовали особые политические институты и особая социальная структура. Если речь идет о требовании конституционного представительства и защите частной собственности, тогда «либералами» нужно объявить дворян. Если мы возьмем * «Eminence grise» (фр.) — «серый кардинал». 50
свободу прессы, свободу слова и реформу образования, опирающуюся на гуманистические ценности, тогда либералом можно назвать Каткова. Или, например, можно ли рассматривать бюрократическую централизацию и великорусский шовинизм как явные признаки реакционности? Тогда братьев Милютиных следует причислить к сторонникам именно этого лагеря. А как квалифицировать Валуева, который отстаивал не только военную реформу, принцип национальной автономии, экономический прогресс и созыв совещательного собрания, но наряду с этим вотчинное право над крестьянами, дворянские привилегии и ограничение свободы прессы и университетов? Едва ли удовлетворительным решением будет называть подобных деятелей либерально-консервативными. Точно так же невозможно прийти к какому-либо определенному суждению по этому поводу на основе абстрактных, «объективных» критериев, так как это предполагает существование некоего единообразного процесса изменений в обществе, что не соответствует исторической реальности. Таким образом, для описания политической жизни России требуется совершенно иная терминология. Особенности политики самодержавия в России в XIX в. проистекают из искажений и отклонений при воплощении в жизнь программы реформ М. М. Сперанского. Попытка создания законодательного органа, даже с совещательными полномочиями, закончилась неудачей; вследствие этого на неопределенный срок отодвигался созыв общенационального форума для обсуждение различных вопросов (что, несомненно, способствовало бы развитию политической культуры элиты и всего просвещенного общества). Повторные попытки восполнить этот пробел, предпринимавшиеся в 60-х и 70-х годах и завершившиеся созданием проекта М. Т. Лорис-Меликова, также встречали сопротивление со стороны монарха. На выполнение своего давнего обещания — создать совещательный орган — монархия неохотно пошла лишь под нажимом вооруженного восстания 1905 г., но было уже поздно. Самодержавие так и не смогло примириться с реальным продвижением к парламентаризму — созданием Государственной думы, а всеобщее избирательное право (на основе которого были избраны ее депутаты) никак не сочеталось с самим институтом самодержавия. Под влиянием дворянства произошел также отход, от принципов, внедрявшихся Сперанским в отношении государственной службы: это прежде всего высокие требования к тем, кто поступал в государственные учреждения, продвижение к высшим чинам только при условии определенных заслуг и т. п. То, чта осталось от его системы, — это министерская форма управление и ряд высших учебных заведений, однако взаимосвязь между ними, которая предполагалась достаточно тесной, не была осуществлена в полной мере. Вследствие этого Российское государство застыло в своем развитии где-то на дальних поступах к 51
тому этапу, который М. Вебер охарактеризовал как правление иерархически, рационально организованной бюрократии, осуществляемое посредством закона. В правительственных кругах России сохранялся традиционный тип отношений покровителей и протеже. Налицо были два -сосуществующих политических стиля: протекционизм и профессионализм, которые иногда могли сливаться— в случае, если занимавшие высокие посты официальные лица или придворные брали под свое покровительство какую- либо группу чиновников-профессионалов. В середине 60-х годов в России можно выделить четыре основные бюрократические «партии», сложившиеся на основе общности групповых интересов: «экономисты», «инженеры», «военные» и фракция Шувалова. Ярким примером переходной формы от сообщества «клиентов» влиятельного покровителя к группировке, отстаивающей политические интересы, являлись «константиновцы» — либерально настроенные чиновники, сплотившиеся вокруг брата императора великого князя Константина Николаевича. Эта группировка была наиболее влиятельной в первое десятилетие царствования Александра П. В документах и источниках того времени она известна также под названием «орлы Константина Николаевича». Многие из них пользовались, кроме того, милостями и покровительством просвещенной тетки царя — великой княгини Елены Павловны. Константин Николаевич имел сильное влияние на царя вплоть до восстания в Польше и располагал возможностью определять своих протеже на должности министров: А. В. Головнин стал министром просвещения, Д. Н. Замятнин — министром юстиции', адмирал Н. К. Краббе возглавил руководство военно-морским флотом и М. X. Рейтерн — Министерство финансов. Помимо этих лиц в число его протеже входила большая группа чиновников среднего ранга, разрабатывавших и проводивших в жизнь закон об освобождении крепостных крестьян, реформы в области судопроизводства, университетского образования, печати и финансов, а также большую программу строительства железных дорог6. Константин Николаевич потерял свое влияние, будучи наместником Польши, так как крах его политической линии, направленной на примирение с поляками, стал причиной широкомасштабного восстания. Вслед за этим попытка покушения на царя в 1866 г. дискредитировала и его внутреннюю политику гласности и законности, которую сменила политика более жестких полицейских мер. Большая часть его «орлов» слетела со своих мест, сохранить положение удалось лишь Рейтер- ну. Хотя Константин Николаевич, после двухлетней добровольной ссылки, и приступил к обязанностям главы Государственного Совета, ему не удалось восстановить утраченное положение, ни тем более вернуть себе роль лидера группировки. Однако к этому времени его «орлы» уже оперились и готовы были взмыть вверх без его помощи. 52
ГРУППИРОВКА ЭКОНОМИСТОВ Первую группировку, которую мы выделяем, можно назвать «экономистами». Она состояла из крепкого ядра специалистов в области финансов, статистики, экономистов-теоретиков и журналистов, объединившихся вокруг министра финансов М. X. Рей- терна. Им удалось пережить закат звезды Константина Николаевича, а это было верным признаком того, что они представляли собой нечто большее, чем традиционную систему протеже, которая обычно прекращала свое существование после падения или смерти своего покровителя. Полагаясь на профессиональные знания и опыт бюрократической борьбы, они упрочили свое положение в аппарате чиновничества и сумели пережить даже отставку своего лидера в конце 70-х годов. «Экономисты» установили тесные связи с группами предпринимателей на местах; они разработали собственную долгосрочную программу экономического развития России, основанную на принципе смешанной экономики. Эта программа предусматривала сочетание государственных и частных интересов под патронажем Министерства финансов и Государственного банка, что должно было обеспечить кораблю экономики устойчивое положение в бурном море капиталистической экспансии и индустриализации. После периода проб и ошибок их программа в области налогообложения, финансов, банковского дела, тарифов, железных дорог и внешней торговли постепенно стала официальным курсом государственной политики. Когда им приходилось отстаивать свою политическую линию, они могли рассчитывать на некоторые отечественные издания — «Санкт-Петербургские ведомости», «Биржевые ведомости», а за рубежом (что было особенно важно, поскольку высокая репутация российской финансовой политики была неотъемлемым условием успешной реализации их планов экономического развития)—на субсидируемый русским правительством «Le Nord». Вначале к числу сторонников этой группировки принадлежал и М. Н. Катков, который предоставил страницы своего толстого журнала «Русский вестник» для публикации их предложений в области экономики. Однако позже он порвал с ними — из-за расхождений по поводу Польши и Прибалтийских губерний. Осуществление внутриполитической программы «экономистов» было невозможно без поддержания стабильных отношений со странами Западной Европы, в особенности с Великобританией и Францией, так как именно там предполагалось разместить российские железнодорожные и другие правительственные займы. Вследствие этого они выступали за политику согласия в Польском Королевстве и сохранение автономных прав Прибалтийских губерний, чтобы не нарушать отношений с местными деловыми и коммерческими кругами, тесно связанными с европейским рынком. Они также старались не задевать интересов влиятельных общин польских эмигрантов в Париже и Лон- 53
доне. Такая позиция вызывала враждебное отношение к «экономистам» в определенных правительственных кругах, особенно со стороны фракции военных, которые считали, что автономия западных приграничных земель ставит под угрозу безопасность государства 7. Наибольшим испытаниям на прочность позиции «экономистов» подверглись в период, когда начались попытки вырвать у них из рук контроль над финансовой политикой на уровне губерний. Это подтолкнуло Рейтерна к созданию его знаменитой записки 1866 г. Она получила высочайшее одобрение, разрушив планы противников Рейтерна, и легла в основу экономической политики России, проводившейся вплоть до времен графа С. Ю. Витте. Записка Рейтерна 1866 г. отражала не только его собственный осторожный подход к экономическим проблемам: она отвечала также сдержанным воззрениям Александра П. Рейтерн с сожалением констатировал, что не существует быстродействующих и абсолютно эффективных средств для излечения больной российской экономики; он считал, что только трезвая и хорошо продуманная политика накоплений и инвестиций, потребующая больших жертв, сможет обеспечить медленный, но неуклонный ее подъем. Россия находилась на переходном этапе, новые институты не упрочились еще настолько, чтобы полностью взять на себя удовлетворение потребностей общественного развития. Растущая необходимость капиталовложений в сферу средств производства требовала форсированных накоплений. Рейтерн считал основными их источниками ограничение непроизводительных займов и повышение налогов. Первая мера наносила удар по дворянским привилегиям, а вторая — по жизненному уровню крестьянства. Рейтерн был убежден, что было бы неприемлемо политически— возложить всю тяжесть этой ноши на дворянство и в то же время пагубно экономически — обременять только одних крестьян. Рейтерн уже настроил против себя дворян-землевладельцев и приобрел врага в лице графа П. Шувалова, главы продворянской группировки в правительстве. В Главном комитете Рейтерн поддерживал большинство, возглавляемое Константином Николаевичем и защищавшее крестьянство от притязаний помещиков в период после отмены крепостного права. Он выступал против предложения Валуева о создании дворянского земельного банка и делал попытки ограничить продажу алкогольных напитков, что еще больше сократило бы доходы многих крупных землевладельцев. Все это отчасти и послужило причиной его вступления в 1866 г. в борьбу с фракцией Шувалова. В своей записке Рейтерн стремился найти компромиссное решение, однако политически беспомощному крестьянству как всегда пришлось принять на свои плечи основное бремя. По оценкам Рейтерна, в период между 1831 и 1865 гг. прави- 54
тельство и помещики получили займов на 2 миллиарда рублей, причем продуктивные капиталовложения составили лишь незначительную часть этой суммы. Все остальное пошло на разорительные войны и поддержание высокого уровня жизни дворянства. «Если бы даже половина этой суммы была израсходована на продуктивные капиталовложения, — писал он с оттенком упрека, — Россия покрылась бы сетью железных дорог и имела бы тяжелую промышленность, оживленную торговлю, зажиточных граждан и процветающие финансы». Согласно его предложениям дворянство больше не должно получать ссуд на цели потребления, однако он не считал возможным введение налога на землю. В качестве вынужденной меры он предложил увеличить подушный налог на пятьдесят копеек, что ударило по беднейшим слоям населения. Сам он не отрицал этого8. Основные рекомендациции записки Рейтерна содержались в трех пунктах и представляли собой, по сути, политическую программу: 1) остановить отток капитала за границу, укрепив доверие к правительству посредством безотлагательного применения основных принципов реформы в гражданских отношениях, а также предоставления гарантий, что Россия не намерена вмешиваться в политические разногласия других держав; 2) уменьшить правительственные расходы, а высвободившиеся средства направить в наиболее прибыльные сферы инвестирования; 3) брать займы только для производительных капиталовложений, «среди которых железные дороги занимают первое место». Для Рейтерна строительство железных дорог являлось основным средством, которое позволит России увеличить экспорт и, следовательно, обеспечить активный баланс торговли и получить валютные средства для дальнейших инвестиций. Это стало краеугольным камнем экономической политики Рейтерна и эпицентром политических бурь следующего десятилетия. Царь одобрил основные положения записки Рейтерна и вновь подтвердил его полновластие в решении финансовых вопросов; Валуев понял, что пора заключать перемирие и налаживать взаимоотношения с министром финансов9. Вокруг каждой железнодорожной концессии, предоставляемой правительством, велась упорная борьба, в ней сталкивались группировки «экономистов» и «инженеров», «военных» и «шуваловцев». План Рейтерна предусматривал, что государство и частные предприниматели должны стать партнерами в этом деле. Государство должно было определить, какие железнодорожные линии необходимо построить; затем выбрать одно из предложений, поступивших от частных компаний, и установить цену; авансировать одну треть всех затрат, а на сумму оставшихся двух третей выпустить облигации. Компания, взявшаяся за строительство дороги, должна продать эти облигации (т. е. 55
собрать две трети необходимого капитала), построить дорогу и: далее осуществлять ее эксплуатацию. Для того чтобы упрочить финансовое положение правительства и обеспечить ему возможность вести на равных переговоры с предпринимателями, Рейтерн предложил создать специальный фонд для финансирования железнодорожного строительства. Первым шагом Рейтерна в этом направлении стала организация им продажи Аляски, а следующим — продажа в руки одной из частных компаний Николаевской железной дороги, принадлежавшей государству. Переговоры о продаже Аляски велись в обстановке чрезвычайной секретности. За исключением самого Рейтерна, а также канцлера Горчакова и главы Морского министерства адмирала Н. К. Краббе (одного из «орлов» вел. кн. Константина Николаевича), никто из министров даже не знал об этом плане; они были поставлены в известность лишь через несколько дней после подписания договора с Вашингтоном. Шувалов и Валуев были потрясены, когда узнали об этом 10. Дело о продаже Николаевской железной дороги решить подобным образом было невозможно, оно стало предметом широкого обсуждения и привело к серьезным политическим столкновениям. Защищая свое предложение, Рейтерн приводит следующий аргумент: строительство любой железной дороги совершенна необходимо не только потому, что это улучшит финансовое положение, но и потому, что каждая дорога усиливает мощь государства. Придавая одинаково важное значение и вопросам экономики, и вопросам безопасности государства, Рейтерн затронул две наиболее чувствительные струны в душе своего господина. Казне по-прежнему не хватало средств даже на выполнение своих предыдущих обязательств, как, например, строительство двух государственных железных дорог (Москва — Курск — Киев и Одесса — Харьков), на которое необходимо было выделять в течение трех лет по 30 миллионов рублей ежегодно, и это помимо 30 миллионов рублей, предусмотренных в бюджете на 1867 г. на помощь в финансировании строительства железнодорожных линий частными компаниями. Ни заграничные, ни внутренние кредиты не могли обеспечить такой огромной суммы. Оставался лишь один способ получения средств — приватизация государственных железных дорог. Предвосхищая критику в отношении того, что такая жизненно важная артерия, как Николаевская дорога, перейдет во владение частного лица, возможно даже иностранца, Рейтерн высказывал твердое убеждение, что каждая дорога, принадлежащая частной компании, будет служить интересам государства так же эффективно, как и любая государственная11. Он приводил аргументы, доказывающие: пока Российское государство будет оставаться сильным и стабильным, нет никаких причин опасаться того, что любое, даже важнейшее национальное, 56
достояние, приобретенное иностранцами, может стать средством политического давления или контроля. Этот взгляд последовательно отстаивался преемниками Рейтерна вплоть до революции 1917 г. Основным противником плана Рейтерна стала группа инженеров-путейцев. Министр путей сообщения П. П. Мельников считал, что Николаевская дорога должна служить образцом, на который следует равняться при строительстве и эксплуатации других железнодорожных линий. Эта дорога выполняла такие важные социальные функции, которых нельзя было ждать от частных линий: она осуществляла дешевые перевозки строительных материалов для других железных дорог и предоставляла билеты третьего класса по самым низким в стране расценкам. Мельников возлагал большие надежды на то, что ее дальнейшее развитие будет иметь значение для улучшения условий жизни всего общества. Частные же владельцы, по его мнению, будут выжимать из железной дороги все возможное, поднимут плату за перевозки до такого уровня, что это приведет к ухудшению общего благосостояния. В то же время государство, управляя ею, могло бы способствовать развитию торговли, снизив тарифы до самого низкого уровня, и даже, если это будет необходимо, пожертвовать доходами, чтобы обеспечить укрепление безопасности или увеличение государственных доходов в других областях 12. В обсуждение предполагаемой продажи Николаевской дороги довольно быстро включилась пресса, выразили свое отношение и другие политические группировки. «Инженеры» объединили свои усилия с группой «московских предпринимателей» и передали информацию о будущей сделке представителям славянофильской прессы Ф. В. Чижову и Ивану Аксакову. Со стороны правительства Военное министерство начало кампанию в защиту государственных железных дорог, обеспечивающих безопасность государства. Рейтерн проиграл первое сражение, когда подавляющее большинство Совета Министров проголосовало против его плана. Тогда он сумел перенести дальнейшее обсуждение вопроса в Финансовый комитет, находившийся под его контролем. План Рейтерна получил сильную поддержку со стороны специалистов комитета, что дало возможность царю успокоить свою совесть и одобрить продажу 13. После этого еще более ожесточенная борьба развернулась вокруг вопроса, кто станет покупателем дороги — русская или иностранная компания. Двумя основными претендентами на покупку были акционерное общество «Grand Societe de chernins de fer russes», которое поддерживали «экономисты», и группа «московских предпринимателей», поддерживаемая практически всеми остальными группировками. Добиваясь того, чтобы выбор правительства пал на них, московские предприниматели вели кампанию в трех направлениях: в думах и земствах тех губерний, для которых желез- 57
ная дорога имела наибольшее значение, — в Нижнем Новгороде, Москве, Твери и Санкт-Петербурге; в прессе, где они использовали главным образом издания Ивана Аксакова «Москва» и «Москвич»; кроме того, они пытались найти подходы к отдельным министрам через купцов, чье участие в государственных лицензионных мероприятиях (например, в производстве крепких спиртных напитков) давало возможность личных контактов с высокими официальными лицами. К немалому беспокойству «экономистов» московская группа смогла привлечь на свою сторону большинство членов Совета Министров. Однако опыт тактической борьбы принес победу Рейтерну. Александр II еще раз поддержал мнение меньшинства, и в результате железнодорожный фонд был увеличен более чем на 100 млн рублей14. Для закрепления этого успеха необходимо было заменить министра путей сообщения П. Мельникова, поскольку, несмотря на то что общий политический контроль был прерогативой Рейтер- на, каждая концессия превращалась в перетягивание каната, за один конец которого тянули «экономисты», а за другой — «инженеры» и «военные». Военный министр Д. Милютин был неуязвим. Поэтому была сплетена интрига с целью смещения Мельникова. Распространялись компрометирующие его слухи, ошибки в управлении и эксплуатации железных дорог получали необычайно громкую огласку и широко обсуждались в органах печати, находившихся под контролем «экономистов». Царь, убежденный, что репутация Мельникова небезразлична для финансовой респектабельности правительства, попросил его подать в отставку. Рейтерну удалось добиться назначения графа В. А. Бобрин- ского, одного из своих друзей, пользовавшегося также покровительством великой княгини Елены Павловны, на пост главы Министерства путей сообщения A869—1871) 15. Рейтерн вместе со своим союзником В. А. Бобринским разработал проект новой сети железных дорог, состоящей из 18 линий: этот проект предоставлял предпринимателям так много возможностей прибыльного размещения капитала, что для строительства линий политического и стратегического значения (на чем настаивали «инженеры» и «военные») просто не нашлось желающих. «Экономисты» умело манипулировали гибкими правилами о концессиях, чтобы отдавать контракты своим фаворитам из числа предпринимателей, в основном прибалтийским немцам и евреям (среди них — фон Дервиз, фон Мек, Поляков), которые имели хорошо налаженные связи с европейскими финансовыми рынками. «Экономисты» убедили царя продать все остальные государственные железные дороги частным компаниям. «Инженеры» вели арьергардные бои, чтобы приостановить разрушение дела всей своей жизни. Однако судьба по- прежнему благоприятствовала Рейтерну. В 1871 г. исчезло последнее препятствие на пути проведения его финансовых операций: умер государственный контролер В. Татаринов. Рейтерн добился назначения на этот пост еще одного из членов своей 58
фракции — А. А. Абаза, также находящегося под покровительством Елены Павловны, крупного помещика. Несмотря на волну скандалов и спекуляций, Рейтерн остался непревзойденным в проведении государственной экономической политики 16. ГРУППИРОВКА ИНЖЕНЕРОВ «Инженеры» представляли собой вторую по величине и значению политическую группировку в правительственных кругах. Особенности их профессиональной подготовки, сфера деятельности, исполнительские по преимуществу функции делали их идейно-политические воззрения несколько более ограниченными по сравнению с «экономистами». Однако, в отличие, например, от английских и американских инженеров, они имели достаточно широкие философские и моральные представления. Можно сказать, что они создали свой собственный вариант «моральной экономики» (т. е. экономики, ориентированной на удовлетворение потребностей общества, а не на извлечение прибыли). Здесь сказались главным образом традиции петровского времени, утвердившего взгляд на российского инженера как на слугу государства, а также влияние французской модели профессии инженера. Соответственно они считали общественные работы мощным инструментом как социальных, так и экономических преобразований. Их учителями были несколько французских политехников — Ламе, Клайперон и Рокур, которые жили, работали и преподавали в России в те годы, когда создавался Институт инженеров путей сообщения; их портреты и сейчас украшают стены этого учебного заведения в Санкт-Петербурге. Французские инженеры и их русские ученики были сторонниками оригинальной политэкономической концепции Сен-Симона, в которой особый упор делался на созидательную роль государства. В интерпретации таких французских последователей Сен-Симона, как Мишель Шевалье и братья Перейра, государству уже не отводилось такого исключительного места, и именно в этом варианте теория Сен-Симона в 40-х и 50-х годах XIX в. проникла в Россию, оказав большое влияние на взгляды «экономистов». Но русские инженеры в основном оставались приверженцами более старой традиции, т. е. выступали за экономическое развитие под полным контролем государства, в то время как «экономисты» придерживались теорий более позднего сенсимонизма, отдававшего предпочтение смешанной экономике, или регулируемому капитализму. В 40-х годах русские инженеры были на переднем крае фронта общественных работ, начатых «инженером» из Зимнего дворца— Николаем I. Но царь не воспользовался возможностью стать русским Сен-Симоном в седле. Присутствие в России французских инженеров всегда вызывало у Николая I беспокойство, особенно после того, как они выразили сочувствие полякам во время восстания 1830 г. Несмотря на то что царь в об- 59
щем был сторонником технического прогресса, Институт инженеров путей сообщения не пользовался его симпатией, так как считался «рассадником свободомыслия». Как и во многих других высших учебных заведениях России, после 1848 г. здесь была введена строгая военная дисциплина. Полицейский террор позволил сдержать, но отнюдь не сломить сен-симонистский дух российских инженеров 17. Поколение инженеров, сформировавшееся перед Крымской войной, отстаивало два основных требования: чтобы изучение строительства железных дорог было введено в программу института и чтобы само это строительство находилось полностью в руках государства. Они последовательно стремились выражать свои взгляды по проблемам стратегического и экономического характера, но до поры могли это сделать лишь на страницах ведомственного органа («Журнала Министерства путей сообщения»), а также в отчетах и записках на высочайшее имя. После завершения строительства первой магистральной линии в России— Николаевской дороги Москва—Петербург они испытывали законное чувство профессиональной гордости и выполненного долга. Хотя главным инженером-конструктором ее был американец майор Уистлер, но исполнителями работ на месте были русские офицеры П. Мельников и Н. Крафт. Последующая критика в отношении строительства этой дороги никоим образом не затрагивала технической стороны дела; напротив, эта линия действительно являлась самой лучшей и надежной железной дорогой в России. Единственной проблемой была ее высокая себестоимость за одну версту пути. Если французская инженерная школа обеспечила теоретическую базу в подготовке русских специалистов, то практической моделью строительства железнодорожных магистралей послужил опыт американцев. Мельников в 1839 г. совершил длительную поездку в Соединенные Штаты (вместе с Н. О. Крафтом), готовясь к проектированию и прокладке Николаевской железной дороги. Глубокое впечатление от этой поездки он сохранил до конца своей жизни. «Американцы — это в основном индустриальный народ», — писал он; они сразу оценили, что у использования пара в движении паровозов по железным дорогам огромное будущее. Железные дороги позволили Соединенным Штатам освоить огромные малозаселенные пространства, наличие которых могло бы замедлить темпы экономического роста. Стремительное расширение сети железных дорог превратило Соединенные Штаты в опасного конкурента России как поставщика зерна для Европы. Описывая удивительные изменения, привнесенные железнодорожными линиями в жизнь американцев, он заявлял: «Мы вскоре обнаружили, что те же самые основания для расширения сети железных дорог, только еще в большей степени, существуют и в России...». Мельников и его коллеги хорошо понимали значение рационально спланированной общегосударственной сети железных 60
дорог для обеспечения сбалансированного экономического развития различных регионов и быстрой переброски войск в случае войны из внутренних районов страны в пункты сосредоточения на границах. Основные железнодорожные магистрали располагались в виде большого креста: вертикальная линия от Москвы до Севастополя и горизонтальная линия от Саратова до Динабурга. По мнению Мельникова, такая схема облегчала товарный обмен зерна из южных и восточных районов, угля из Донецкого бассейна, соли из Крыма, льна и пеньки из Прибалтийских губерний и Центрального сельскохозяйственного района, мяса, сала, шерсти и табака с берегов Черного и Каспийского морей, на промышленные товары, производимые в центре страны 18. Не всегда удавалось достичь согласия относительно конкретного месторасположения железнодорожных линий; некоторые из «инженеров» придавали больше значения стратегическим, а не экономическим соображениям. Например, М. С. Волков, опытный специалист, много лет проработавший на железных дорогах и преподававший в Институсе инженеров путей сообщения, считал, что линия Петербург — Севастополь должна была проходить через западные регионы, где лояльность населения «по меньшей мере представляется сомнительной»; пересекаясь с главной магистралью, идущей с востока на запад в направлении границы, она дает возможность оперативно осуществлять переброску войск 19. Но каковы бы ни были разногласия между инженерами, все они были едины в том, что государство благодаря строительству железных дорог должно стать основной движущей силой экономического развития, обеспечивающей политическую интеграцию и военную безопасность. До 1862 г. голос инженеров был слышен слабо, так как ключевых постов в правительстве они не занимали. Но с назначением П. П. Мельникова министром путей сообщения инженеры оказались на переднем крае государственного планирования.. Мельников предпринял решительные меры для профессионализации штата своего министерства и всего корпуса инженеров.. По его настоянию Институт инженеров путей сообщения из военного был преобразован в специальное высшее учебное заведение, что подняло его престиж и сделало инженерную карьеру более привлекательной. Таким образом, инженеры из офицеров, превратились в гражданских специалистов. Была также проведена административная реорганизация в самом министерстве, что позволило преодолеть разобщенность различных департаментов и дало возможность каждому из них заниматься всем спектром проблем, связанных со сферой его деятельности20. Благодаря такой профессиональной структуре инженеры смогли создать первый проект широкомасштабной сети железных дорог для европейской части России. Будучи результатом более чем двадцатилетних разработок, этот проект включал пять магистральных линий, которые, по мнению инженеров, были необходимы, чтобы связать основные производящие регионы страны, 61
и в то же время отвечали стратегическим потребностям. Следующее поколение призвано было воплотить в жизнь этот замысел. Хотя Мельников вынужден был покинуть свой пост в 1871 г., а Рейтерн одержал верх по всем статьям, все же это не стало окончательным поражением «инженеров». Их союз с фракцией военйых помог отстоять некоторые важные магистрали экономического и стратегического значения, хотя было очень сложно изыскать средства для их строительства. Некоторые из наиболее политически дальновидных инженеров признавали необходимость пересмотра узкопрофессиональных подходов, характерных для этой группировки, поиска союзников на более широкой идейной основе. Они стали инициаторами создания Российского Технологического общества. В то же время группировка чиновников в министерстве по-прежнему выступала за то, чтобы государственное железнодорожное строительство было в центре правительственной политики. В начале 70-х годов «инженеры», во главе специальной комиссии, начали разработку грандиозного проекта Транссибирской магистрали (который увенчался сооружением государственной железной дороги уже при С. Ю. Витте). Когда министром путей сообщения был назначен адмирал К. Н. Посьет, «инженеры» обрели нового лидера, открывшего огонь критики по системе Рейтерна и сумевшего добиться образования комиссии по исследованию железнодорожного дела. Однако эта комиссия, во главе с Барановым, контролировалась в основном «экономистами»; она проработала 8 лет без каких-либо конкретных результатов. Все же организованная «инженерами» кампания критики не осталась без последствий. После окончания русско-турецкой войны 1877—1878 гг. группировка «военных» стала все более настойчиво требовать строительства государственных стратегических железнодорожных линий. В докладной записке А. А. Ли- вена о состоянии государственных шахт и металлургических заводов содержались рекомендации по выработке более систематизированной государственной программы строительства железных дорог, связанной с развитием Донецкого угольного бассейна. Под этим нажимом Министерство путей сообщения, возглавляемое уже одним из «экономистов», было вынуждено наконец уступить, признав, что необходима новая правительственная программа государственного железнодорожного строительства, отвечающая насущным потребностям обороны и промышленного развития страны21. Началась новая эра государственного строительства. ГРУППИРОВКА ВОЕННЫХ Группировка военных, часто выступавшая в тесном союзе с «инженерами» по вопросам железнодорожного строительства, преследовала гораздо более далеко идущие политические цели. <62
Как и «инженеры», «военные» сплотились в основном на основе общности профессиональных интересов. Ядро группировки составила небольшая группа офицеров — выпускников и преподавателей Николаевской академии Генерального штаба и Инженерной академии. Как и в третью военную академию, Артиллерийскую, в эти учебные заведения поступали сыновья менее богатых, зачастую безземельных, дворянских семейств, а отнюдь не отпрыски аристократов, которые обучались в Пажеском корпусе, а затем служили в привилегированных гвардейских полках, овеянных романтической славой. Хотя в военных заведениях так же, как и в инженерных, в николаевское время царила мертвящая атмосфера, из этих стен вышли мыслящие офицеры, будущие архитекторы военных реформ и ведущие стратеги 60— 70-х годов XIX в., занимавшие высшие военно-административные посты до конца царствования Александра II. Выпускной класс Николаевской академии был невелик — от 25 до 28 человек, но это были весьма талантливые, мыслящие люди. Лидер фракции «военных» Дмитрий Милютин, в 1862—1881 гг. военный министр, закончил Академию в середине 30-х годов и позже преподавал в ней, став непримиримым противником чересчур схоластичного, далекого от практики метода обучения в Академии 22. В первые годы пребывания Милютина на посту министра все помыслы и энергия сторонников реформ были почти полностью отданы решению проблем, связанных с восстановлением статуса России как первоклассной военной державы: с реограниза- цией центральных и местных военно-административных органов на территориальной основе, созданием системы запаса, перевооружением и улучшением подготовки войск. Лишь позже они в полной мере осознали значение фактора технологической отсталости, его влияние на боеспособность армии. Принадлежа к суворовской школе военной мысли, они уделяли особое внимание моральному фактору. К середине 60-х годов группировка военных сделала вывод, что перестройка вооруженных сил требует выхода к новым перспективам, она невозможна без решения широкого круга экономических проблем. Программы, связанные с совершенствованием артиллерии, строительством стратегических железных дорог, имели следствием вовлечение «военных» в дебаты по финансовой и промышленной политике правительства. В то же время они были втянуты и в более глубокие политические разногласия, касающиеся Польши и Прибалтики. «Военные» высказывали опасение, что в этом регионе центробежные силы могут нанести урон обороноспособности империи; стратегической контрмерой в ответ на давление Запада в этом вопросе должны были стать, по их мнению, решительные действия в Центральной Азии. И наконец, обсуждение проектов реорганизации военных академий и училищ вовлекло эту группировку в дискуссии по реформе системы образования. Рупором их взглядов стал 63:
официальный орган военного министерства «Русский инвалид», который превратился в общественно-политическое издание с твердой и независимой позицией по большинству проблем внутренней и внешней политики. Основные разногласия, которые имелись у «военных» с другими группировками, касались: с «экономистами» — финансовых проблем, с фракцией Шувалова — реформы образования, крестьянского вопроса и роли дворянства в совещательных правительственных органах. Первое столкновение с группировкой экономистов произошло в 1862 г., когда Министерство финансов впервые объявило о публикации бюджета. Но критический момент наступил в 1866 г., когда Рейтерн потребовал сократить военный бюджет на сумму от 15 до 20 млн рублей, что привело Д. Милютина в ярость. Реакция Александра, оказавшегося между двумя министрами- реформаторами в их споре по важнейшим для него самого вопросам — финансовой стабильности и военной безопасности, была достаточно характерной. Он настоятельно рекомендовал всем министрам приложить усилия, чтобы уложиться в предложенный Рейтерном бюджет, а затем в личной беседе заверил Милютина, что он даст разрешение только на такое сокращение бюджета, которое ни в коей мере не повлияет на существующую структуру армии и не ослабит ее боевой мощи23. Подобные столкновения имели место и по поводу планов Рейтерна о предоставлении концессий на строительство железных дорог. Милютин считал предпринимателей-капиталистов мошенниками и негодяями, которые набивают карманы сотнями тысяч рублей, украденных из государственной казны. Он обвинял их в том, что они взвалили на плечи России неподъемный груз — плохо построенные, не приносящие дохода и не имеющие достаточной пропускной способности железные дороги, которые с самого начала нуждаются в ремонте, а помимо этого требуют еще выплаты процентов на вложенный капитал. Впрочем, в этом вопросе Александр отчасти пошел навстречу Милютину, включив в планируемую сеть железных дорог несколько линий стратегического назначения. Но по существу все дело осталось в руках Рейтерна, так как строительством все-таки должны были заниматься частные компании, которые в конкурентной борьбе добивались наиболее выгодных заказов. Военное ведомство также активно участвовало в грандиозном сражении за реформу системы образования. Оно, по сути дела, создало альтернативную структуру среднего образования—военные училища и гимназии, функционировавшие параллельно с гражданскими средними школами, находившимися в ведении Министерства народного просвещения. Военная гимназия быстро завоевала себе отличную репутацию благодаря новой методике преподавания, введенной педагогами-реформаторами Николаем Пироговым и Константином Ушинским. Наиболее серьезное противодействие образовательным реформам Д. Ми- ^.4
лютина оказывала группировка Шувалова. Граф Дмитрий Толстой, министр народного просвещения, ставленник Шувалова, выступал против автономии военных школ, а также вообще против провозглашенной Милютиным демократизации образования и армии. Реформаторы-военные были весьма уязвимы в одном пункте: было известно, что в их средних учебных заведениях и академиях ведется радикальная агитация. Когда в 1867 г. начались беспорядки в Петербургской Медико-хирургической академии, Толстой и Шувалов развернули кампанию, пытаясь связать деятельность некоторых профессоров и «агитаторов» с неудавшимся покушением Каракозова в 1866 г. на жизнь царя, дискредитировать таким образом Д. А. Милютина, а затем передать Академию под юрисдикцию Министерства народного просвещения. Усиливая нападки, они обвинили и Каткова, который в газете «Московские ведомости» защищал Милютина 24. Тянувшаяся 7 лет полемика вокруг Медико-хирургической академии была частью общей дискуссии о контрреформах в области просвещения — противоборства сторонников классического и реального образования. Милютин заявил, что дело об Академии является его личным делом, иными словами, он собирался уйти в отставку, если оно не будет решено так, как он считает нужным 25. В этом вопросе он, как военный министр, несомненно, находился в пределах своих полномочий, и Александр II в конце концов согласился с ним. Но в целом в дискуссии об образовании «военные» все же потерпели поражение, поскольку здесь они совершенно явно вышли за официально установленные границы своей бюрократической компетенции. ФРАКЦИЯ ШУВАЛОВА В отличие от рассмотренных выше группировок, фракцию Шувалова трудно квалифицировать однозначно. В ней сочетались элементы традиционной связи «патрон—клиенты» и политического альянса нового типа, выражающего определенные групповые интересы. Состоявшая в основном из представителей высшего дворянства, объединившихся вокруг графа Петра Шувалова (вельможи, занимавшегося политической деятельностью), эта группировка ближе, чем какая-либо другая, подошла к созданию объединенного правительства под своим контролем. В этом отношении она схожа с группировкой «константиновцев», также возглавляемой патроном-аристократом и стремившейся в начале царствования Александра II во все министерства поставить своих сторонников. Группировка Шувалова сформировалась из членов так называемой «партии плантаторов», которых не устраивали условия освобождения крепостных крестьян. Первоначально в нее входили такие аристократы, как отец Шувалова граф Андрей Петрович, еще один их родственник — предводитель петербургского дворянства граф Петр Павлович Шувалов, князь В. А. Долго- 3 Зак. 251 65
руков, граф Ф. И. Паскевич, князь А. С. Меньшиков. Однако молодой Шувалов был гораздо дальновиднее всех этих высокопоставленных старцев. Он чувствовал, что нельзя открыто идти наперекор духу своего времени. Его главной идеей было добиться участия дворян в представительных органах власти, но без какого-либо ущемления власти самодержца. К концу десятилетия он стал одним из самых влиятельных и могущественных (после царя) людей в России. Шувалову было только 33 года, когда Александр II, потрясенный каракозовским покушением, вызвал его из Риги в столицу, чтобы сменить князя Долгорукова на посту шефа жандармов и начальника III отделения. В накаленной атмосфере того времени честолюбивому человеку было довольно легко превратить службу в системе безопасности в трамплин для прыжка к вершине власти. На протяжении следующих семи лет Шувалов использовал свое положение, чтобы сблизиться с царем и распространять свое влияние на всю администрацию. Постепенно он собрал вокруг себя группу своих приверженцев из охранительных органов (Валуев называл ее иронически «Комитетом общественного спасения»). Шувалов быстро установил контроль над теми министерствами, которые были непосредственно связаны с охраной общественного порядка. Через два года он сумел заменить «константиновцев» А. В. Головнина (на посту министра народного просвещения) и Д. Н. Замятнина (министра юстиции) Дмитрием Толстым и графом К. И. Паленом. Когда Валуев ушел из Министерства внутренних дел, Шувалов добился назначения на этот пост одного из своих бывших заместителей А. Е. Тимашева. Шувалову удалось также заменить ставленника Рейтерна на посту министра путей сообщения В. А. Бобринского графом А. П. Бобринским A871—1874), что стало постоянным источником раздражения для министра финансов. В отличие от своих аристократических предшественников, Шувалов прекрасно понимал роль прессы в политической борьбе. Аристократическая газета «Весть» оказывала Шувалову неизменную поддержку, однако иногда он находил, что тон статей слишком холоден и равнодушен, а взгляды слишком ограничены. В связи с этим он «обрабатывал» Каткова, старался выказать себя его защитником и, с большим или меньшим успехом, принимал на себя роль посредника между редактором и царем26. Шувалов обладал таким же честолюбием, как Дизраэли и Бисмарк, но в нем было слишком много от интригана и слишком мало от государственного деятеля, чтобы он мог достичь их уровня. У него не было ясных политических принципов, но в одном он был убежден твердо — в необходимости упрочить позиции аристократии, не входя при этом в конфликт с самодержавием. Он видел угрозу своему классу с двух сторон: слева (ему угрожали демократия, социализм и нигилизм, а справа — бюрократический абсолютизм. В поисках альтернативы он сде- 66
лал ставку на плодотворные, по его мнению, идеи Валуева — «notre doyen»*, как ласково называл его Шувалов. Программа Валуева, с некоторыми модификациями принятая Шуваловым, строилась на двух, казалось бы, противоположных принципах правительственной политики: министерская централизация и права губерний. Но противоречие было только кажущимся. И Шувалов, и Валуев предполагали сохранить рычаги политической власти за высшими должностными лицами, назначаемыми царем, по возможности, такими же аристократами, как они сами, предоставив при этом выборным представителям от местного дворянства совещательную роль. Они ставили цель возродить дворянство как политически активный класс, изолировать революционеров, склонив на свою сторону общественное мнение, и укрепить связь беспокойных приграничных регионов с ядром Российской империи, или, по словам Валуева, дать России возможность сделать еще один шаг — через Польшу — по дороге, ведущей к развитию государственных институтов, заставить западные земли повернуться лицом к Москве и спиной к Польше; «без каких бы то ни было представительных учреждений тяготение окраин к центру невозможно» 27. Фракция Шувалова оказывала огромное влияние на процесс реализации Великих реформ в период с 1866 по 1874 г. Толстой на посту министра народного просвещения настоял на административной централизации и сохранении классического образования; эти два принципа оставались определяющими в структуре средних учебных заведений вплоть до революции 1905 г. Пален в должности министра юстиции также был неизменным сторонником административной гегемонии и оказывал поддержку губернаторам и полиции в их последовательной борьбе с независимым судопроизводством. Тимашев, менее способный, чем его коллеги, был одержим идеей ужесточения цензуры и проведения городской реформы 1870 г. на основе принципа приоритета государственной власти. И все же ни одному из них не удалось отменить важнейших реформ своих предшественников. По многим важным пунктам противники реформ были вынуждены либо пойти на компромисс, либо полностью отказаться от планов пересмотра законодательства28. Они стали «жертвами» политики, рожденной новой эпохой. Громоздкий процесс принятия законов давал возможность предпринимать тактические маневры, с тем чтобы отложить обсуждение или «размыть» положения законопроектов. Политическая оппозиция внутри министерств, все еще удерживавшая позиции второго эшелона, фракционная борьба в Совете Министров, Государственном совете — все это были методы противодействия не только реформам, но и контрреформам. В конце концов влияние фракции Шувалова ослабло из-за внутренних политических разногласий. Наиболее упорное и успешное сопротивление идее объединенного правительства под барственной эгидой Шувалова ока- * «Notre doyen» (фр.) — зд.: наш староста. 3* 67
зывали «экономисты» и «военные». Рейтерн и его коллеги сумели отразить попытку восстановить прежние полномочия генерал-губернаторов в области местного судопроизводства и финансов. Это, писал Рейтерн царю, ввергло бы губернии в административный хаос, породило бы бесконечные споры и разбирательства, привело бы к уменьшению доходов государства... Рейтерн, как и Шувалов, знал слабые места своего господина. Он апеллировал к его страху перед экономическим хаосом, который уравновешивал страх перед революционной анархией29. Экономисты обошли Шувалова и в вопросе о налогообложении. А в случае, если бы им пришлось отступать в железнодорожной политике, они были готовы взять реванш, потребовав смещения министра путей сообщения Бобринского — креатуры Шувалова30. Когда Шувалов в 1874 г. ушел со сцены, система Рейтер- на осталась незыблемой. Безуспешны в целом были и попытки Шувалова уменьшить влияние Милютина. Ему удалось лишь подрезать крылья «Русскому инвалиду». Но атака на милютинскую военную реформу 1874 г. закончилась неудачей, несмотря на то что ее поддержали аристократы, например фельдмаршал князь А. И. Барятинский; один из близких друзей царя. В то же время Шувалов пытался организовать политическую кампанию, которая стала для него последней: в начале 70-х годов он вернулся к давно лелеемому им проекту введения представителей дворян в центральные органы власти. Он собирался сделать это под видом избрания членов земств для участия в двух специальных правительственных комиссиях. В последовавшем за этим бюрократическом «ближнем бою» Шувалов как политический деятель проявил все слабости, характерные для его класса. Критикуемый Рейтерном и Милютиным, в данном случае защищавшими принцип бюрократического централизма и опасавшимися олигархической направленности этого проекта, а с другой стороны, шумно обвиняемый противниками «конституции», шуваловский план провалился31. Вслед за этим стала рушиться и его политическая карьера. Из его последних битв можно извлечь весьма поучительные уроки. Несмотря на очевидные сомнения и неуверенность, Александр II оставался удивительно последовательным в своей поддержке лидеров «экономистов» и «военных». Именно они, по мнению царя, наиболее успешно обеспечивали непоколебимость двух столпов самодержавия: первого — стабильности финансов и экономического роста, второго — боеспособности армии и нерушимости империи. Вполне понятно было, что этих целей нельзя достичь без преобразований всего общества. Но на этом обширном и неровном пространстве практически не было ясных и четких разграничений. Поэтому именно здесь Шувалов и его «Комитет общественного спасения» могли действовать хотя и не без помех, но, в общем, достаточно свободно. В каких бы случаях «экономисты» или, гораздо чаще, «военные» ни пытались действовать вне строго определенной сферы своей профессио- 68
нальной компетенции, они оказывались обстреляны и отброшены назад. Но такой же отпор встречали и органы безопасности, если они пытались проникнуть на «территорию», контролируемую «экономистами» или «военными». В конечном итоге последнее слово всегда оставалось за самодержцем. Но часто — даже слишком часто, по мнению многих, — он годами мог колебаться, решая, где и как надо установить границы полномочий, в то время как вокруг шли ожесточенные бюрократические бои. По мере развития экономики, эволюции структуры общества и увеличения количества политических столкновений Александр II все больше и больше принимал на себя роль третейского судьи в спорах между группировками. Однако такой стиль управления лишь способствовал появлению и росту все новых политических группировок. В конце концов царю приходилось вершить третейский суд при полной неразберихе и путанице взаимоотношений соперничающих политических сил. Самодержец начал терять контроль над процессом управления; сами же группировки были слишком слабыми и раздробленными, чтобы взять этот контроль в свои руки. Новый стиль управления представлял собой весьма значительный сдвиг в эволюции политики самодержавия. Прошли те времена, когда министры и генерал-губернаторы выступали в роли нераздумывающих исполнителей воли царя. Великие реформы создали новые институты, дали толчок к выявлению групповых политических интересов и породили такие социально- экономические процессы, которые самодержец уже не мог ни остановить, ни замедлить, а в некоторых случаях даже и контролировать. Валуев, с присущей ему прямотой, указал царю на первые признаки ограниченности его абсолютной власти. «Одного почерка пера Вашего Величества достаточно, чтобы отменить весь Свод законов Русской империи, но никакое высочайшее повеление не может ни поднять, ни понизить курса государственных кредитных бумаг на Санкт-Петербургской бирже»32. На протяжении двух следующих царствований самодержцам вновь и вновь приходилось убеждаться на горьком опыте, что существует все больше вопросов, которые они не могут решить одним росчерком пера. Таким образом, Великие реформы создали новое, более сложно организованное общество. В этом смысле они были необратимы. По приказу царя уже нельзя было вернуть крепостное право, замедлить темпы развития индустрии, ликвидировать железные дороги. Даже контрреформы 80-х годов не уничтожили важнейших результатов Великих реформ. Можно было заменить реформаторов другими людьми на высших административных постах, но проведение подобной чистки на уровне среднего чиновничества парализовало бы работу государственной машины. Чиновники среднего звена слишком глубоко внедрились в аппарат Государственного совета, министерств, в университеты, земства и редакции газет и журналов. Заняв эти плацдармы, они 69
сопротивлялись, уклонялись от проведения контрреформ, тормозили этот процесс, точно так же, как их противники двадцатью годами раньше пытались противостоять реформам. Политическая борьба продолжалась. В разные периоды царь отдавал предпочтение то одной, то другой группировке, однако он скорее мог урегулировать конфликты внутри бюрократии, чем устранить их. С развитием индустриализации и урбанизации, повышением социальной мобильности и уровня грамотности, увеличением иностранных капиталовложений и ростом внешнеторгового оборота шел процесс выявления и организационного оформления групповых интересов—социально-политических, этнических, региональных. Царь был бессилен остановить это размежевание или хотя бы контролировать этот процесс. Но в стране не существовало каких-либо институтов, в рамках которых противоборствующие интересы могли бы искать согласия, разрешения возникающих конфликтов. Не было национальной политической культуры, но отсутствовали и те средства, которые ее создают. В пореформенный период самодержец неуклонно терял контроль над процессом управления, а правительственные группировки были слабы и недостаточно влиятельны. Когда в 1917 г. настал час решающих испытаний, никто из них не сумел удержать в своих руках государственную власть. 1 Специальных исследований, посвященных общественным организациям дореформенного периода, нет, однако весьма ценные сведения можно почерпнуть из статьи «Общество» в Энциклопедическом словаре Брокгауза к Ефрона (Спб., 1897. Т. 42. С. 607—628). Издание общества естествоиспытателей «Bulletin de la Societe imperiale des naturalistes de Moscou. Seance extraordinaire solonelle du 28 dec. 1855...» (Suppl. . Vol. 29, M., 1856) содержит сведения об основных научных обществах Российской (империи; о законе 1836 г. об акционерных компаниях см.: Шепелев Л. Е. Акционерные компании в России. Л., 1973. С. 46—54; О Русском Географа ческом обществе см.: Берг Л. С. Всесоюзное географическое общество за сто лет. М., 1946. С. 180—182; о благотворительных обществах см.: L i n- denmeyr A. Public Poor Relief and Private Charity in Late Imperial Russia. Ph. D. dissertation. Princeton Univ., 1980. 2 Выводы сделаны на основе изучения «Записок» Российского технологического общества и «Трудов Общества содействия российской промышленности» О Московской группе предпринимателей см.: Rieber J. Merchants and Enterpreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, 1983 (espec. ch. 4, 5); Owen Th. Capitalism and Politics in Russia. Cambridge, 1981 (esp. ch. 2, 3). 3 Yaney G. The Systematization of Russian Society. Urbana, 1973; Whelan H. W. Alexander III and the State Council. New Brunswick, 1982. О комиссии Штакельберга см.: Z e 1 n i k R. Labour and Society in Tsarist Russia. Stanford, 1971. Ch. 4; исследований о комиссии Баранова нет; OP ГБЛ. Ф. 169 (Милютин). Карт. 37. Ед. хр. 18. Комиссия для исследования железных дорог в России (ред. Е. Т. Баранов). Август 1882 г. «Общий доклад Комиссии». 4 См.: Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры A700—1863 гг.). Спб., 1892. С. 398—407, 421—443, 490; Лемке М. Эпоха цензурных реформ 1859—1865 годов. Спб., 1904. С. 202; Собрание материалов о направлении различных отраслей русской словесности за последнее 70
десятилетие и отечественной журналистики за 1863 и 1864 гг. Спб., 1865. С 216—217, 244—245; Ruud Ch. Fighting Words: Imperial Censorship and the Russian Press. 1804—1906. Toronto, 1982. Ch. 7, 8; Твардов- <кая В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М. Н. Катков и его издания М, 1978. 5 ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 14. Ед. хр. 2. Л. 111; Валуев П. А. Дневник. Т. I М., 1961 С. 301, 358, прим. 93. Князь В. А. Долгорукий придерживался сходного мнения по этому вопросу (там же. С. 292). 6 О карьере и биографиях «константиновцев» см.: L i n с о 1 п В. In the Vanguard of Reform. Russia's Enlightened Bureaucrats. 1825—1861. DeKalb, 1982; об их участии в процессе освобождения крепостных крестьян см.: Field D. The End of Serfdom. Cambridge; Mass., 1976; о судебной реформе см.: Wort man R. The Development of a Legal Consciousness. Chicago, 1976. P. 215, 246—252; о военно-морской реформе см.: Kipp J. Consequences of Defeat: Modernizing the Russian Navy. 1856—1863//Jahr- b'icher fur Geschichte Osteuropas. Bd. 2. June, 1972. S. 210—225; по вопросам цензуры см.: Ruud Ch. A. V. Golovnin and the Liberal Russian Censorship, January—June, 1862//Slavonic and East European Review. Vol. 50 April, 1972. N 119. P. 119—129; Idem. The Russian Empire's New Censorship Law of 1865//Canadian and American Slavic Studies. N 2. Summer, 1969 P. 235—245. 7 Биографические сведения о некоторых из «экономистов» см. в работе: Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия во второй половине XIX в. Л., 1981. С 44—52; см. также серию статей в «Русском вестнике»: Гегемейстер М. Взгляд на промышленность и торговлю России A857. № 7) {подчеркиваются особенное!и пути России к индустриализации, необходимость освобождения крепостных крестьян); Бунге Н. О месте, занимаемом политической экономией в системе народного образования и об отношении его к практической деятельности A856. №3); Вернадский И. О внешней торговле A859. Л? 2). О субсидировании «Le Nord»: ЦГАОР. Ф. 722 (Мраморный дворец). Он. 1. Д. 459. Отношение Константина Николаевича к А. М. Горчакову ог 13 января 1858 г. 8 См.: Куломзин А. Н., Рейтерн-НолькенВ. Г. М. X. Рейтерн. Биографический очерк. Спб, 1910. С. 64, 71. 76. 9 Там же. С. 82, 98, 100; Валуев П. А. Дневник. Т. II. М., 196!. С. 149 153 154. 10 В а л уев П. А. Дневник. Т. II. С. 195; ОР ГБЛ. Ф. 120 (Катков). Карт. 25. Ед хр. 32. Письмо Маркевича Каткову от 23 марта 1869 г. " ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 37. Ед хр. 12. М. X. Рейтерн. О средствах к образованию фонда сооружения железных дорог, 3 февраля 1867 г. Л. 1—5, 7, 8. 12 Там же. Ед. хр. 13. П. П. Мельников. Записка от 17 февраля 1867 г- Л. 1—6. 13 ОР ГБЛ Ф. 332 (Чижов). Карт. 25. Ед. хр. 4. Письма Дельвига Чи- *гву от 2, 8, 15 марта 1867 г.; Валуев П. А. Дневник. Т. И. С. 191 (прим. 266), 484—485; ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 16. Ед. хр. Л. 32—34. 14 ОР ГБЛ. Ф. 332. Карт. 25. Ед. хр. 5. Письма Дельвига Чижову от • 4 и 27 декабря 1868 г., Карг 73. Ед. хр. 8. Записка к Дельвигу; Ед. хр. 10. Товарищество по приобретению Николаевской железной дороги. Записка на имя министерства М. X. Рейтерна. (Ответ по вопросу), январь 1868 г.; Валуев П. А. Дневник. Т. II. С. 228, 264; Кислинский Н. А. Наша железнодорожная политика, по документам архива Комитета министров. Т I. Спб., 1899. С. 305, 312—315, 320—321. 15 ОР ГБЛ. Ф 169. Карт. 16. Ед. хр. 2. Л. 223—224; Валуев П. А. Дневник. Т. I. С. 198; В итте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. I. С. 85—87. 16 См.: Кислинский Н. А. Наша железнодорожная политика. Т. IL С 39—42, 64—69, 54, 58—60, 79—80; ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 16. Ед. хр. 13; Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. С. 216—217. 17 Rieber A. J. The formation of «La Grand Societe des chemins de fer rubses» I/ Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Bd. 21. June, 1973. 71
18 Библиотека Института инженеров путей сообщения. Рукописный отдел (далее — БИИПС РО). П. П. Мельников. О железных дорогах. 1856 г. С. 4—5. Официальный отчет Мельникова о путешествии в Америку см.: Красный архив. 1936. № 3 G6). С. 127—144. 19 БИИПС РО. М. С. Волков. Петербургоко-Севастопольская железная дорога. 1857 г. Л. 1—2. 20 Краткий исторический очерк развития и деятельности ведомства путей сообщения за сто лет его существования A789—1898 гг.). Спб., 1898. С. 121 — 128; К и с л и н с к и й Н. А. Наша железнодорожная политика. Доклад Мельникова Александру II от 7 июля 1863 г.; прилож. № 51 к документам Совета Министров. 21 ЦГИАЛ. Ф. 678. Оп. 1. Ед. хр. 683. Всеподданнейший отчет статс- секретаря Ливена о состоянии государственных шахт и казенных горных заводов. 1880 г. Л. 27—90; Краткий исторический очерк... Ведомства путей сообщения. С. 168 и далее; Погребинский А. П. Строительство железных дорог в пореформенной России и финансовая политика царизма F0— 90-е годы XIX в.)//Исторические записки. 1954. №47, 167—170; С о л о в fa- ев а А. М. Железнодорожный транспорт России во второй половине XIX в М., 1975. 22 См.: Зайончковский П. А. Военные реформы I860—1870-х гг. в России. М, 1952. С. 213—236; Меньков П. К. Записки: В 3 т. Спб., 1898 23 ОР ГБЛ. Ф. 169. Карт. 15. Ед. хр. 2. 1865 г. Л. 260—262; Ед. хр. 3. 1866 г. Л. 269—273; Обручев Н. Н. Обзор деятельности Военного министерства в последнее пятилетие, финансовых его средств и нужд армии// Военный сборник. 1865. Октябрь — ноябрь; Валуев П. А. Дневник. Т. I. С. 155—156. 24 См.: Зайончковский П. А. Военные реформы. Гл. 6; Miller F. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia. Vanderbilt, 1968. Ch. 4; OP ГБЛ. Ф. 120. Карт. 36. Ед. хр. 30—32. Л. 31—34. 25 См.; Милютин Д. А. Дневник. 1873—1875 гг. М., 1947. Т. I С. 197—203. 26 ОР ГБЛ Ф 120 (Катков). Карт 19. Ед. хр. 1. Письма Шувалова Каткову от 1 октября 1866 г., 3 февраля 1872 г., 14 марта [1867 г."|, 13 декабря F/г); Ед. хр. 46. Письмо Каткова Шувалову, октябрь 1866 г. Л. 105а—107. 27 См • Валуев П. А. Дневник Т. I. С 123, 310, 329. прим 32; Т II С. 132. О роли Валуева см.: Зайончковский П. А. Военные реформы. С. 3. Новый материал представлен в следующих работах: Чернуха В. Г. Проблема политической реформы в правительственных кругах России в начале 70-х годов XIX века // Проблемы крестьянского землевладения и внутренняя политика России в дооктябрьский период. Л., 1972. С 130—191; OrlovskyD The Limits of Reform. Cambridge, 1981. P. 63—84. 28 О контрреформах в области образования, суда, административного управления см.: S i n е 1 A. The Classroom and the Chancellery State Educational Reform under Count Dmitrii Tolstoi. Cambridge, 1973; Wartman R. Op. cit. P. 276—283; Orlovsky D. Op. cit. P. 84—93, 154—157, 163—164. 29 См.: Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. III, ч. 1. Спб., 1902. С. 138—139; Валуев П. А. Дневник Т. II. С. 467—469; ОР ГБЛ. Ф. 169. Ед. хр. 3. Л. 205—206. 30 См.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX в. Л., 1978. С. 233—235; Кислин- ский Н. А. Наша железнодорожная политика. Т. II. С. 117—118,127, 131 — 135, 139—159. 31 См.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика. С. 94—95, 97—100, 101; Милютин Д. А. Дневник. Т. I. С. 140—141; Валуев П. А. Дневник. Т. II. С. 299—300; ЦГИА. Ф. 722 (Мраморный дворец). Оп. 1. Д. 106. Л. 22, 24—25. 32 В а л у е в П. А. Дневник. Т. I. С. 325.
ДАНИЭЛ ФИЛД Сиракузский университет (шт. Нью-Йорк), США 1861: «ГОД ЮБИЛЕЯ»* . . Вострубите трубою по всей земле вашей; ... и объявите свободу на земле всем жителям ея; да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя. Третья книга Моисея, 25 : 9—10 Близится царствие Божие и будет год юбилея. Духовная песня американских рабов XIX в. Мне хотелось бы начать свой очерк проведения крестьянской реформы 1861 г. в России с восприятия этих событий самими крестьянами. Калужский губернатор В. А. Арцимович, усердный реформатор, зная отношение чиновников на местах к отмене крепостного права, опасался, что радостная весть дойдет до крестьян в искаженном виде. Поэтому для оглашения и объяснения им наиболее важных статей «Положений 19 февраля 1861 г.» он направил в уезды своей губернии 167 «вестников воли» из числа своих подчиненных. Одним из них был Н. В. Сахаров, который оставил яркие воспоминания об этих событиях. Он писал, что крестьяне приняли его вежливо, но проявили «поразительную сдержанность». Казалось, вековая неволя лишила их способности выражать свои чувства. Мужчин прежде всего интересовали размер надела, который они получат, и условия пользования им, о чем некоторые осмелились спросить Сахарова. Когда же он объяснил, что наделы и повинности относятся к компентенции еще не назначенных мировых посредников, крестьяне отошли, о чем-то тихо переговариваясь. Однако крестьянки выказали заметную радость. «Положения 19 февраля», касавшиеся наделов, повинностей и выкупа, должны были вступить в действие только после двухлетнего переходного периода, но право помещиков на получение с крестьян «столовых запасов» (ягод, грибов, яиц, а также тканей и т. д.) отменялось немедленно. «Столовые запасы» были нелегкой повинностью и исполняли ее главным образом женщин'ы. Сахаров заметил, как они молча переглядывались и улыбались. Одна из них, «не молодая уже, видимо, разбитная, тетка Лукерья, не * Я хотел бы выразить благодарность П. Кольчину, Л. Г. Захаровой, а также членам семинара по европейской истории Сиракузского университета за замечания по первоначальному варианту данной статьи. Я также очень признателен участникам конференции в Филадельфии за их замечания и предложения. 73
выдержала и с радости, очевидно, не доверяя себе, спросила у меня: — Что же, теперь и курочку отдавать господам шабаш? — Теперь уж шабаш! — И яички шабаш? — И яички шабаш! — И тальки прясть на господ шабаш? — И тальки шабаш! — И ягоды и грибы собирать для господ шабаш? — Да, все шабаш. — А когда же шабаш? — А вот с этой минуты все и шабаш. Вчера еще можно было, а вот сейчас уж нельзя. — Значит, как лето придет, можно уж не ходить по грибы к по ягоды на господ? — За деньги отчего же, ходи себе, или если будет твоя добрая воля. — Да ты не нарочно? — Нет, взаправду. Вот в этой законной книге написано. — И, бабочки милые! Что ж это такое к нам привалило! — воскликнула радостно тетка Лукерья, обернувшись к женщинам. — Значит, нашей Александре Сергеевне вот теперь что! — И она бесцеремонно послала масляный шиш по направлению к барскому двору». Ее сразу же «осадили» и выругали мужчины, а один «обозвал ее балалайкой», но она не смутилась и бойко крикнула: «Я теперь вольная!». Сахаров отметил: «И надо было видеть этот радостный блеск в глазах, это разлитое по всему лицу чувство самоудовлетворения, когда она выкрикнула это: «Я теперь вольная!». «Вы уж не обезсудьте ее, — сказали мне некоторые крестьяне, шокированные ее развязностью и извиняясь за нее.— Видите, какая она у нас. Потому, значит, по городам жила по работницам» 1. Хотя законодательное «освобождение» не обеспечивало полной свободы и 1861 г. отнюдь не стал библейским «юбилейным годом», оно избавило от крепостной зависимости 22 миллиона крестьян. «Положения 19 февраля», другие реформы 1860-х годов, а также административные меры, связанные с их осуществлением, ограничивали права крестьян, их географическую и профессиональную мобильность, возлагали на них финансовые и экономические тяготы. Тем не менее сама суть крепостного права— произвол помещиков, их почти неограниченная власть над своими крепостными—отменялась навсегда. И Лукерья, в отличие от односельчан, быстро осознала произошедшую перемену. Крестьяне (мужики) сосредоточились на основных экономических положениях реформы, касавшихся земельных наделов и повинностей. Но перед тем, как их рассматривать, обратим вни- 74
мание на поведение крестьян в присутствии Сахарова. Сам он считал себя другом мужиков, но те воспринимали его как чужого, «не нашего». Он был помещиком, чиновником, а для крестьян приезд в деревню что того, что другого предвещал беду. В их присутствии следовало быть осторожным, проявлять почтительность, которую и не замедлили выказать Сахарову односельчане Лукерьи. Поведение их, которое повторялось в тысячах российских деревень, ставит перед нами вопрос о социальной иерархии. Обнародование Манифеста и «Положений 19 февраля 1861 г.» уничтожило крепостную зависимость крестьян от помещиков, но почти не затронуло верховенства над ними поместного дворянства, чиновников и вообще представителей других сословий. Одна из основных целей крестьянской реформы (по сути, реформ) была достигнута и одно из главных опасений режима было, как представлялось, устранено. Но необходимо было для сохранения этого верховенства решить еще одну задачу, ближайшую: предотвратить социальный взрыв в ответ на сообщение об отмене крепостного права. Казалось бы, устранение вековой несправедливости должно было не возбудить, а обрадовать народ, но, по укоренившимся понятиям государственной мудрости, самым опасным моментом был бы тот, когда государь формально откажется признавать практически единственную власть, которая существовала вне пределов уездных городов,— власть помещиков. Николай I выразил эту мысль в 1842 г. в речи на заседании Государственного совета. Отмена крепостного права, сказал он, была бы благом, но в отдаленном будущем; «в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства. Пугачевский бунт доказал, до чего может доходить буйство черни»2. Его преемник Александр II в 1858 г. высказал аналогичное опасение, определив три непременных условия уже готовившейся тогда крестьянской реформы, одним из которых было то, «чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, от чего ни на минуту же и общественный порядок не нарушался»3. С целью предотвратить повторение пугачевского бунта (возможность которого, учитывая относительное спокойствие, с каким крестьяне приняли реформу, была маловероятной) царский режим использовал как традиционные, так и новые институты. Прежде всего он опирался на церковь и армию. Обнародование реформы было намеренно отложено до начала Великого поста, когда православные должны воздерживаться от употребления крепких напитков, которые часто подогревали народные выступления. Правительство обратилось к церковным иерархам, чтобы они дали указание приходским священникам объяснять крестьянам необходимость выполнения их обязательств перед помещиками и властями. Один митрополит велел своим подчиненным проповедовать, что свобода «равносильна необходимости и... 75
состоит в исполнении требований человеческой природы и общественного порядка, а не требований плоти и страстей»4. Усилия духовенства были поддержаны армией. В помощь гражданским властям по стране были рассредоточены части 80 полков5, Несмотря на имевшие место случаи кровопролития в 1861 г., первостепенная задача войск состояла не в вооруженном подавлении народа, а в том, чтобы при неповиновении властям внушать крестьянам благоговейный страх и смирение, уравновешивать столь несопоставимые в численном отношении силы сторон (а именно это всегда определяло их взаимную стратегию). В большинстве сельских уездов России в середине XIX в. находилось всего два-три чиновника, а кроме них еще лишь несколько лиц, не принадлежавших к сельскому состоянию6. Крестьяне поэтому избегали насилия или прямых угроз, полагаясь на внушительное воздействие своей колоссальной массы, единой и упорной в требованиях. При этом они хорошо понимали, что невозможно применить уголовное наказание к сотням и тысячам людей, занятых производительным трудом. Власти, со своей стороны, стремились разрушить это единство, хватая, иногда наобум, отдельных крестьян и обвиняя их как «зачинщиков» и «подстрекателей»; те подвергались немедленной экзекуции, а позже иногда и уголовному наказанию. Тем самым для остальных крестьян открывалась возможность принять официальную версию, что они якобы были обмануты арестованными, покаяться, разойтись по домам и выполнять требования властей. Иногда на такой путь их толкали массовые наказания. Без помощи взвода солдат исправнику с парой его помощников было бы затруднительно выпороть пять сотен крестьян, чтобы вернуть их в привычное для властей покорное (хотя бы внешне) состояние. Если подобный способ не достигал цели, то солдат использовали в другом качестве: их оставляли квартировать в непокорной деревне до тех пор, пока она не уступит. Проживание в каждой избе солдата, пользовавшегося тем немногим, что имела крестьянская семья, было обузой, которую едва ли долго могла выдержать любая деревня. Каждая сторона, таким образом, обладала собственным набором средств воздействия, но в распоряжении правительства были солдаты. Однако в виду того, что ситуация в 1861 г. носила чрезвычайный характер, режим не ограничился применением обычных методов. Правительство сделало одну из редких попыток использовать монархические иллюзии крестьян. В каждую губернию, где число крепостных было значительным, царь направил одного из своих личных адъютантов — свитских полковников и генералов, выделявшихся среди других офицеров царским вензелем на эполетах. Затея оказалась бесполезной. В большинстве случаев адъютанты царя просто смешались с обычными чиновниками, за которыми должны были наблюдать; ни один из них не сообщил случая, когда бы ему довелось сыграть какую-то особую 76
роль и когда бы «печать величия», которую он принес с собой из Петербурга, способствовала «просвещению» крестьян. Адъютанты были отозваны сразу же, как только стало возможно7. Предлогом для их отзыва послужило введение института мировых посредников, на которых непосредственно возлагалось проведение крестьянской реформы. Они составляли низший и наиболее важный уровень в иерархии новых органов, вершиной которой был Главный комитет об устройстве сельского состояния в Петербурге. Создание такого института отчасти было вызвано огромной численностью крестьян. Даже если должностные лица на местах были достаточно компетентны и сочувствовали реформе, они не располагали возможностью наблюдать за ее выполнением во всех поместьях. Миссия мировых посредников предполагала хорошее знание законов, проведение прямой инспекции каждого поместья, а также терпеливое разъяснение нового порядка как помещикам, так и крестьянам. Она еще более осложнялась тем, что как те, так и другие склонны были считать себя обиженными и зачастую выказывали упорное непонимание, притворное или искреннее. Например, чувства Лукерьи по поводу немедленной отмены «столовых запасов» хорошо дополняет реакция одной из тамошних помещиц, которая сетовала Сахарову: «Ах, господи! Да что же это такое? Какие же мы стали теперь господа? То получали все, получали, а то вдруг и ничего. Да какая же это такая воля? Нельзя уж и распорядиться своими рабами... Это вы все сочиняете. Это все Арцимович ваш сочинил». В таких важнейших вопросах, как размеры наделов и повинностей, условия реформы оказались гораздо более благоприятны для крестьян и более жестки но отношению к помещикам по сравнению с тем, что предлагали губернские дворянские комитеты год или два назад8. Мировые посредники назначались из дворян, но не подчинялись корпоративной организации дворянства — дворянскому собранию. По замыслу законодателей это должны были быть люди с твердым характером, которые проявили себя как активные сторонники реформ9. Таких людей вообще было трудно найти в российской глубинке, но еще более осложнял дело высокий имущественный ценз. Посредники подчеркивали свою объективность и беспристрастие, особенно когда подвергались нападкам своих же собратьев-дворян. «Напрасно старались в некоторых уездах дружескими внушениями и напором извне обратить мировых посредников, если не de jure, то de facto, в какое-то домашнее, дворянское учреждение, перед которым голос дворянина значил все, а голос крестьянина ничего... Как люди независимые по своему положению, мировые посредники предпочли остаться независимыми, и по духу, по направлению, стать выше сословных интересов... и проводить в исполнение положение 19 февраля в том самом духе, который создал его» 10. fcL. 77
Многие из посредников, вероятно, не были «идеалом» в смысле беспристрастности и приверженности реформе, но та злобная критика, которую щедро расточали в их адрес помещики, является хотя и косвенным, но довольно веским подтверждением их добросовестности. О том же свидетельствуют отчеты губернаторов, которые имели основания предвзято относиться к людям, не находящимся у них в подчинении. Введение института мировых посредников, по мнению смоленского губернатора, обусловило разительную перемену: «...на вопросы и недоумения крестьян им перестали кричать «молчать», грозя прикладами и штыками, а читали и разъясняли закон, действовали силою убеждений. С этого времени вызова воинских команд не было, редко приглашалась и земская полиция». Позднее он сообщал, что крестьяне его губернии, «встретив в посредниках терпеливых и беспристрастных толкователей нового закона, не затруднявших их бумажным производством и беспрестанными призывами в суд, возымели к ним полное уважение и доверие» 12. Представляется, что реформа 1861 г., учитывая накал страстей и глубину затронутых интересов, осуществлялась удивительно спокойно и последовательно, и немалая заслуга в этом принадлежит посредникам. С позиций Санкт-Петербурга сохранение верховенства помещиков в сословной иерархии означало предотвращение любого социального взрыва — ликования или недовольства, обеспечение нормальных условий для сева и сбора урожая 1861 г. Находящиеся же в гуще крестьянской массы помещики и чиновники на местах не просто разделяли такую озабоченность, но преследовали еще другую, более деликатную и далеко идущую цель. Необходимо было дать понять крестьянству, что времена сильно не изменились, сословное неравенство сохраняется и внешне, и по существу. Крестьянам, которые встретили манифест выражением: «Ныне не прежняя пора»13 сразу продемонстрировали, что старый аппарат по-прежнему на месте. Вот как проводились в жизнь «новые порядки» в одной из деревень неподалеку от Минска: «...крестьянам этим по приводе в полицию поодиночке в присутствии сего административного места приставом Двораковским читаны были ...главнейшие правила высочайшего «Положения», после чего каждый подвергался соразмерному при бытности властей наказанию» 14. Крестьяне по-своему поняли и оценили новый закон. Вот как это происходило в селе Молостовка Казанской губернии, находившемся неподалеку от печально известной деревни Бездна. Крестьяне «отказались от исполнения повинности по уставной грамоте, желая непременно работать по-старому, запретили сельскому старосте исполнять распоряжения мирового посредника по введению в действие грамоты; упорство их основано на распространившемся слухе, что через два года будет им полная свобода с даровой землей, и на ложном понимании высочайшего манифеста, в котором сказано, что в продолжение 2-х лет, дан- 78
ных на приведение в исполнение Положений, в имениях должен оставаться существовавший порядок». Староста и шесть «выбор ных» из Молостовки были вызваны в столицу губернии с тем, чтобы предстать перед губернским судом по крестьянским делам15. Здесь «по надлежащем внушении и объяснении им их заблуждения они вполне сознали свою вину, чистосердечно рас каялись и дали подписку, коей обязались на будущее время в точности исполнять как повинности по уставной грамоте, так и все, что потребует от них местное начальство»16. Судя по многим документам подобного рода, «надлежащее внушение и объяснение» означало угрозу наказания. Показательна та готовность, с которой крестьяне отреагировали на «внушение» и раскаялись17. Столь быстрый поворот—а это имело место и в, других уездах — особенно удивителен потому, что их сопротивление основывалось на тексте самого закона, только что изданного царем 18. Многие крестьяне впали в такое же заблуждение, и произошло это из-за того, что они сосредоточились на одной фразе манифеста 19 февраля и игнорировали другие его положения. Типичным является случай в Сумском уезде, описанный харьковским губернатором: «...крестьяне на коленях просили мирового посредника и помещика оставить их до истечения двухлетнего срока на трехдневной барщине, обещая добросовестно выполнять все работы и выражая надежду, что по миновании этого срока они перейдут на «царское положение», т. е. на выкуп. При совершенной покорности крестьян никакие убеждения и доводы не могли склонить их к принятию уставной грамоты». Ожидание нового закона, или «настоящей воли» 19, в конце двухлетнего переходного периода было, так сказать, местной разновидностью широко распространенного среди крестьянства мифа. Продолжая свой доклад, харьковский губернатор писал: «Другие крестьяне, отказываясь от всех со стороны помещика предложений для составления грамот, объявляют решительное намерение остаться при настоящем порядке вещей «до слушного часа», который в понятии некоторых совпадает с окончанием двухлетнего срока и другими объясняется таинственным словом «жданное». По мнению их, с наступлением этого ожидаемого часа прекратятся обязательные отношения к помещикам и земля будет отдана крестьянам безвозмездно. Немногим помещикам удается при помощи посредников с значительною жертвой собственных выгод убедить крестьян согласиться на какую-нибудь сделку; но весьма также часто случается, что по происшествии незначительного времени они отказываются от своего намерения и данных обещаний вследствие какого-нибудь нелепого слуха, нечаянно до них дошедшего чрез прохожих или даже преднамеренно выдуманного одним из их же собратий для отклонения общества от заявленного им согласия. Такое почти общее настроение крестьян, плод неразвития и непонимания важности для них же самих новых законоположе- 79
ний, ставит мировых посредников в горестную необходимость действовать при введении уставных грамот принудительно» 20. Доклад губернатора интересен и заслуживает доверия, причем удивительно, как, будучи вдали от деревни, он сумел попасть в самую точку. Как смог он верно уловить таинственные, сокровенные и основанные на мифах чаяния скрытных крестьян?21 Однако частично в своем анализе он исходил не из наблюдений, а из идеологических посылок, на которые опиралось крепостное право и которые пережили его. Одна из них состояла в том, что крестьян может вывести из их естественного и благотворного состояния покоя только внешний («прохожий») или внутренний подстрекатель; это было частью мифа о крестьянине. Такое представление было широко распространено и лежало в основе политики в отношении деревни. В частности, циркуляр министра внутренних дел 1 июля 1861 г. предусматривал безоговорочную высылку «подстрекателей», если против них не было собрано достаточных улик для привлечения к уголовной ответственности. Циркуляр был явно направлен против представителей других, некрестьянских, «податных сословий», включая как пришлых, так и местных зачинщиков22. Хотя губернатор, по всей видимости, обошел острые и неоднозначные вопросы, его доклад полностью подтверждается другими источниками. Таким образом, ожидание некоего «слушного часа» после объявления реформы — один из очень немногих в новое время примеров, когда безрассудная и парализующая вера охватывала огромные массы народа. Крестьяне в Сумском, как и в Спасском, уезде отказались подписывать уставную грамоту или каким-либо образом участвовать в ее составлении. Грамота не являлась договором двух сторон. Закон поощрял добровольные соглашения между бывшими крепостными и помещиками, причем некоторые из них даже шли для этого на непредусмотренные законом уступки. Если же соглашения достигнуть не удавалось, то мировой посредник вводил в действие установленные законом нормы как в отношении помещика, так и крестьян; представители обеих сторон обязаны были подписать грамоту, но их согласие уже не требовалось23. Когда крестьяне отказывались подписать грамоту или даже осматривать поля вместе с посредником, они не столько выражали свое несогласие с ней, сколько пытались избежать какого- либо участия в действиях, которые могли быть истолкованы как уклонение от истинной царской воли, лишающее их права на будущее вознаграждение, уготованное «верным» крестьянам. Для них выполнение «Положений 19 февраля» являлось как бы проверкой лояльности или же источником заразы, избежать которой необходимо любой ценой. Как объяснял это один жандарм, многие крестьяне пребывали «в опасении бессознательном приложить руку, считая подпись какою-то кабалою и обязательством» 24. 80
На 1 января 1862 г. было одобрено и вступило в действие лишь 2796 грамот, что составляло 3% от предполагавшегося общего числа; они охватывали наиболее «исправных» крестьян иi помещиков. Более трети из них не были подписаны крестьянами25. Год спустя, за 2 месяца до истечения крайнего срока, учитывалось уже 78 185 грамот (около двух третей общего количества), немногим меньше половины их было подписана крестьянами. Доля неподписавших варьировалась от самой низкой — 20,4% в Полтавской губернии до самой высокой — 99,8% Минской, а в среднем по стране составляла 42%. Здесь не существует какой-либо закономерности (в соседней с Полтавской Черниговской губернии соотношение подписавших и неподписавших оказалось почти противоположным), за исключением того, что этнические различия, видимо, усугубляли опасения крестьян26. Результат зависел прежде всего от усердия и таланта чиновников на местах: одни посредники смогли убедить крестьян, что Положение «является подлинным и окончательным», другие уступили «тягостной необходимости» принуждения крестьян к подписанию27, остальные просто вводили грамоты в действие без всяких крестьянских подписей. Приведенные цифры весьма красноречивы. Ведь по закону крестьяне не имели веских оснований для отказа от подписания грамот и под сильным нажимом вынуждены были делать это, а кроме того, поставить подпись за всю общину мог любой крестьянин или посторонний человек, уполномоченный сходом. Эти цифры свидетельствуют об удивительно широком распространении невероятного разочарования и безрассудных надежд, которые возлагались (хотя лишь отчасти) на далекого царя. Ответ Александра II прозвучал в одном из его выступлений. 15 августа 1861 г. он объявил собравшимся в Полтаве крестьянским старостам: «...ко мне доходят слухи, что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, как та, которую я вам дал. Исполняйте, чего требуют закон и Положение. Трудитесь и работайте. Будьте послушны властям и помещикам». Двумя неделями позже министр внутренних дел П. А. Валуев разослал циркуляр, предписывавший каждому мировому посреднику довести суть этой и других подобных речей до уездных старост в подведомственном им округе23. Таким образом, крестьяне, отказываясь подписывать уставные грамоты в надежде получить «новую», «подлинную» волю в 1863 г. и ожидая «слушного часа», предавались утопиям. Вместе с тем их поведение вполне соответствовало укорененному правосознанию. Понятие владения (в отношении земли) в России имеет свои особенности по сравнению с Западной Европой. Тем не менее в XVIII в. императорский режим принял концепцию земельной собственности, установленную римским правом и известную на Западе, а в прошлом столетии русские государственные деятели, как и их коллеги повсюду в Европе, исходили из того, что право 81
собственности лежит в основе прочного государственного устрой ства и экономики, а его защита является главной обязанностью государства. В соответствии с этим Манифест 19 февраля про возгласил помещичье «право собственности на все земли, при надлежавшие им»29, хотя положения реформы, касавшиеся на дела и выкупа, фактически нарушали его. Русские крестьяне, как известно, полностью отвергали правительственную трактовку земельной собственности30. По их понятиям, предъявлять претензии на владение пахотной землей в том смысле, как кто-то владеет топором или шапкой, было столь же абсурдным, как претендовать на владение солнечным светом или Волгой. Земля принадлежит тому, кто ее обрабаты вает, но является «собственностью» Бога, царя или (что в сущности одно и то же) ничьей31. Исходя из этого, пахотная земля принадлежала крепостным крестьянам, которые ее обрабатывали, даже несмотря на то, что сами они принадлежали помещику. Абсолютная несовместимость двух концепций собственности была одним из проявлений той культурной пропасти, которая отделяла крошечную космополитичную элиту — «общество» от «народа», в основном состоявшего из крестьян. Образовалась она преимущественно вследствие сословных различий, связанных с окончательным оформлением крепостного права в Соборном Уложении 1649 г.32 Эта пропасть значительно углубилась и расширилась благодаря реформам Петра I, и не только потому, что он ввел европейские культурные нормы для элиты (в то же время позволив крестьянам носить бороды), но и потому, что им были систематизированы и закреплены различия между сословиями. Чем больше унижались крепостные, тем упорнее цеплялись они за традиционные нормы отчасти по стратегическим соображениям самосохранения, отчасти, чтобы утвердить собственное достоинство. В выражении «мы — ваши, а земля — наша», с которым крепостные крестьяне обращались к своим господам33, выражение покорности переплеталось с утверждением своего права. В 1861 г. крестьяне, с одной стороны, и помещики с чиновниками— с другой, как противостоящие стороны исходили из совершенно различных систем ценностей. С точки зрения крестьян, требование выкупных платежей за землю было более вопиющей несправедливостью, чем само крепостное право. В. И. Ленин отмечал, что «1861 г. породил 1905 г.», а революция 1905 г. явилась «генеральной репетицией» 1917 г.34 Действительно, существует причинная связь между крестьянской реформой 1861 г. и Октябрьской революцией. Но можно также сказать, что 1649 г. породил 1861 г., т. е. что антагонизм, взаимное недоверие и непонимание, которые сопровождали вступление России в новую эру, были следствием крепостного права. Однако, как мы увидим, рассмотрев основные аспекты реформы, наследие крепостного права выходило за рамки социальных отношений и противоположности культурных ценностей. 82
Положения законодательства о реформе значительна варьировались по губерниям. Его авторы прежде всего хотел» удовлетворить интересы поземельного дворянства. Поэтому в нечерноземных губерниях предполагалось сделать крестьянские наделы относительно круговыми, но дорогими: поскольку земля здесь не являлась большой ценностью, помещики должны были получить деньги. К югу, по мере того как ценность земли возрастала и помещики стремились удержать ее за собой, участки были меньше, но (в пересчете на рыночные цены) не столь дороги. Большинство крестьянских семей не смогли бы свести концы с концами, полагаясь только на продукцию своих усадеб и земельных наделов, потому что либо надел был слишком мал, либо слишком большая часть продукции должна была идти на выплату налогов и выкупных платежей. Пореформенное урегулирование усложнялось из-за существования ряда особых категорий зависимого населения. Так, на большей части Украины не было общинных переделов. В 1863 г. реформа распространилась на удельных крестьян, а в 1866 г.— на государственных, причем условия их освобождения были более благоприятны, чем крепостных, т. е. для самодержавия более приемлемым оказалось пожертвовать интересами казны, нежели помещиков. Большинство дворовых людей — категории, включавшей мастеровых, домашнюю прислугу и т. п. и составлявшей около 7% крепостных, — не пользовались правом на наделы пахотной земли. Если же оставить в стороне эти и иные особые случаи и рассматривать положение большинства великорусских крестьян, можно оценить значение реформы, сравнив созданный ею порядок с той системой, которая существовала при крепостном праве. A) Власть помещика. Сущность крепостного права состояла в подчинении крепостных почти неограниченной власти их господ, которые могли посылать их на любую работу, переселять на новое место, разрушать их семьи, подвергать уголовному наказанию, сдавать мужчин в солдаты. Помещики могли покупать, продавать, закладывать, дарить или проигрывать крепостных. Многие из них подвергались физическому или половому насилию. Законы, определявшие права помещиков, были немногочисленны, неопределенны и редко выполнялись, но в некоторых: отношениях помещиков, вероятно, сдерживало не правительство, а обычай. Произвол помещиков был полностью уничтожен законодательством 1861 г. Но освобожденные крестьяне вскоре вновь почувствовали власть над собой (хотя и в другой форме) класса помещиков. По новому закону поместное дворянство полностью доминировало в местной администрации, включая органы, осуществляющие проведение отмены крепостного права35. Большинство бывших крепостных уже в качестве арендаторов, наемных работников или издольщиков вынуждены были обращаться к местному землевладельцу (хотя необязательно к своему прежнему господину). ЯЗ:
B) Прикрепление к земле. Вторым элементом крепостного права было приписывание, или прикрепление к земле. Крепостной крестьянин мог даже на время покидать родную деревню лишь с письменного разрешения своего господина. Он мог провести вне села несколько месяцев, подрядившись бурлаком, или несколько лет, работая на фабрике, но все равно рассматривался законом как член сельской общины и от него требовалось выплачивать свою долю налогов и выполнять другие общинные повинности. С отменой крепостного права крестьяне оставались «приписанными», но полномочия регулировать их передвижение перешли от помещика к общине. Теперь она выдавала паспорта, дававшие крестьянам возможность поиска работы по найму. Крестьяне, имеющие паспорт и обязанные посылать часть заработка общине, к которой они были приписаны, составляли основную массу наемной рабочей силы в промышленности, на транспорте и строительстве. Получить паспорт было нетрудно, ибо многие крестьянские общины не могли выполнять возложенные на них повинности только на основе сельскохозяйственного производства, поэтому прикрепление не слишком препятствовало притоку рабочей силы в промышленность36. Правительство рассматривало прикрепление к общине как подстраховочное средство: уволенный рабочий обязан был вернуться в деревню и оставался там до тех пор, пока вновь не понадобится предпринимателю. Многие крестьяне, которые, по сути, являлись уже рабочими, предпочитали возвращаться в деревню в праздники или для того, чтобы помочь с урожаем. Но это средство было все же недостаточно действенным, чтобы поддерживать мир в трудовых отношениях. Р. Джонсон показал, что московские рабочие, сохранявшие тесные связи с родными деревнями и с сельским хозяйством, были более расположены к забастовкам или другим способам противодействия предпринимателям, чем собственно пролетарии37. C) Социальный статус. Законодательство о реформе повысило статус бывших крепостных, объявив их «свободными сельскими жителями», но не устранило социальной иерархии. Более того, в правовом отношении, за исключением нескольких областей, таких как уголовные преступления и судебные тяжбы с представителями иных сословий, крестьянин чаще выступал субъектом местного, обычного права, нежели государственного законодательства. Были и другие средства поддержания сословных различий. Например, крестьяне получили право входить в состав созданного судебной реформой 1864 г. суда присяжных, но установленный имущественный ценз давал возможность выполнения этих обязанностей, помимо должностных лиц крестьянского самоуправления, лишь немногим богатым крестьянам. Но наиболее резко ограничивали свободу бывших крепостных экономические условия реформы, а не формальные запреты. Большинство крестьян получили (через общину) земельный надел и обязаны были выполнять соответствующие повинности. :84
Освободиться от своего надела и тем самым избавиться от повинности на практике было почти невозможно38. Даже во Владимирской губернии, где была относительно развитая промышленность и имелись многочисленные крепостные капиталисты, к 1880 г. от общины отделилось лишь полпроцента бывших крепостных. Большинство крестьян не желали порывать с общиной или с землей. А главное, лишь немногие из тех крестьян, которые, подобно переселенцам в Америке, хотели (или вынуждены были) сниматься с места и начинать новую жизнь, реально могли это сделать. D) Экономика. Для крепостного сельского хозяйства характерны были четыре основных признака. Первый — это господство крупных поместий. В среднем поместьи было, как правило, больше крепостных (около сотни лиц мужского пола), чем рабов на плантации в Америке, за исключением самых крупных. Эти поместья редко использовали весь свой потенциал для эффективного и продуктивного ведения сельского хозяйства, поскольку большинство из них были просто агломератами крестьянских деревень. Простые орудия труда и тягловый скот, которыми обрабатывалась помещичья земля, принадлежали крестьянам и применялись также на крестьянских наделах. Способы обработки земли и выбор культур определяли не агрономические предписания и требования рынка, а прежде всего крестьянский обычай. Второй особенностью была поземельная община. Крестьянская семья из поколения в поколение владела усадьбой, огородом, но пахотные земли находились во владении общины и периодически перераспределялись. Цель перераспределения состояла в том, чтобы обеспечить соответствие земельного надела потребительским нуждам семьи во избежание голода, но особенно важно было то, чтобы надел соответствовал трудовым ресурсам каждого хозяйства. Община распределяла и перераспределяла налоги, повинности и другие обязательства перед помещиком и государством, а также пахотную землю. И помещики, и правительство настаивали на сохранении системы круговой поруки, когда за должников платила вся община. Поэтому в интересах каждой семьи и общины в целом было наделение хозяйств пахотной землей пропорционально их производственным возможностям, важнейшей составной частью которых был человеческий труд. Как и на американской ферме, главной производственной единицей была семья. При крепостном праве она владела тягловым скотом и инвентарем, которые перешли в ее собственность по закону 1861 г. Помещик же, владевший тысячами десятин земли и сохранивший большую ее часть после реформы, чаще всего не располагал тягловой силой и орудиями труда. Третьей характерной особенностью крепостной экономики было внеэкономическое принуждение. Экономические отношения между господином и крепостным не определялись условиями 85
рынка — предложением и спросом на землю, рабочую силу и сельскохозяйственные продукты. При крепостном праве определение размера земельных наделов крепостных, их трудовых повинностей или денежного оброка зависело от воли помещиков, точнее сказать, от их представления о том, как надо вести дела. Правительство поддерживало их требования, вплоть до посылки армейских частей в случае сопротивления. Наконец, при крепостном праве было две основные формы повинностей: оброк, или денежные выплаты, и барщина, или трудовая повинность. В целом характерные черты крепостной экономики сохранились в измененном виде и после уничтожения крепостного права, их разрушение проходило очень медленно. Одной из причин этого была нерешительность и инерция вчерашних душевладель- цев. Они могли купить лошадей и инвентарь, нанять работников для возделывания своей земли, превратившись таким образом в предпринимателей. Но большинство предпочитали не вкладывать средств, не рисковать, а воспользоваться трудным экономическим положением бывших крепостных, чьи земельные наделы были так малы, а повинности так высоки, что при опоре лишь на имеющиеся у них ресурсы они не могли бы свести концы с концами. Многие помещики прибегли к русскому варианту издольщины, называемому «отработки»: крестьянская семья, используя своих лошадей и инвентарь, обрабатывала определенную часть помещичьей земли, а взамен могла обработать другой, более мелкий участок для собственного пользования. Эта очень походило на барщину. Однако основной причиной медленного развития сельского хозяйства России была вполне определенная позиция, занятая самодержавием и воплотившаяся в законодательстве о реформе. Для того чтобы сделать переход более плавным, авторы реформы приняли в качестве своего отправного пункта основы экономического устройства, характерные для крепостничества. Так, установленный законом размер земельных участков определялся, исходя из размера надела при крепостном праве. Реформаторы сохранили общину, хотя считали ее серьезным препятствием на пути прогресса сельского хозяйства 39: они, как и помещики, предпочитали использовать ее в качестве «промежуточного звена», избавлявшего режим от необходимости иметь дело непосредственно с 22 млн бывших крепостных. «Положения» представляли собой попытку, хотя весьма непоследовательную, уменьшить экономическую зависимость бывших крепостных от своих прежних господ. Этому должен был способствовать выкуп надела. По закону он был необязательным, предполагал соглашение между помещиком и крепостным. Переход крестьян на выкуп происходил постепенно, растянулся на 20 лет (в 1883 г., когда оставалось около 15% не перешедших на выкуп крестьянских хозяйств, он был объявлен обязательным). До перехода на выкуп крестьяне считались «временнообязанными»: сам термин 86
подчеркивал сохранение их подчиненного положения. В рамках, установленных законом, они обязаны были выполнять повинности (оброк или барщину) в качестве эквивалента платы за земельные наделы. Медленные темпы перехода крестьян or временнообязанного состояния на выкуп еще больше сгладили остроту переходного периода. В целом отмена крепостного права была скорее упорядочением, приведением в систему старого, чем введением нового. Но само это упорядочение уже являлось громадным шагом вперед, ибо произвол душевладельца (и поддержка его власти государством) составлял суть крепостного права. То, что реформа сохраняла многие социально-экономические черты крепостничества, видимо, означает, что режим переоценивал значение своих благих намерений, слишком уповая на «силу слов». Самодержавие ожидало получить великие блага просто уже вследствие того, что нашло мужество объявить низложенным базовый институт русской жизни — крепостное право. Противоречивый характер крестьянской реформы также выявляет сложные побуждения царского правительства. «Положения 19 февраля 1861 г.» не могли быть и не стали непосредственным стимулом для экономического развития. Царизм в XIX в. придавал больше значения социально-экономической стабильности, процветанию поместного дворянства и благосостоянию крестьян, чем развитию экономики. Царь и его советники сильнее опасались хаоса, чем желали прогресса. Таким образом, результатом реформы было обеспечение видимой стабильности, сохранение неравноправного положения крестьян при открывшейся возможности постепенного выхода из социальных и экономических форм крепостничества. 1 Сахаров Н. А. Из воспоминаний о В. А. Арцимовиче//В. А. Арця- мович. Воспоминания-характеристики. Спб., 1904. С. 439. О количестве «вестников» см.: Корнилов А. А. Крестьянская реформа в Калужской губернии при В. А. Арцимовиче//Там же. С. 265. 2 Цит. по: К о р ф М. А. Император Николай в совещательных собраниях: Сб РИО. Т. XCVI1I Спб, 1896. С. 115. 3 Высочайшее повеление 26 октября 1858 г.//Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян. 3-е изд. Т. 1 Спб., 1869. С. 31. Министр внутренних дел С. С. Ланской отреагировал на такие опасения, начав свой первый доклад о ходе осуществления реформы словами: «Полное спокойствие и тишина встретили манифест...» (Отмена крепостного права. Доклады министров внутренних дел о проведении крестьянской реформы 1861 — 1862 гг./Под ред. С. Н. Валка. М.; Л., 1950. С. 7). 4 Зайончковский П. А. Проведение в жизнь крестьянской реформа 1561 г. М., 1960. С. 47—49. 5 См.: Зайончковский П. А. О правительственных мерах для подавления народных волнений в период отмены крепостного права // Исторический архив. 1957. № 1. С. 151—193. s В XIX в. русские люди часто сетовали на «язву чиновничества», однако С Старр показал, что, наоброт, проблема состояла в нехватке чиновников. В середине прошлого столетия соотношение числа должностных лиц на граж- 87
донской службе и численности населения в России было в три раза меньшим, чем во Франции или Англии (Starr S. F. Decentralization and Self- Government in Russia, 1830—1870. Princeton, 1972. P. 48—49). 7 Доклады царских адъютантов были опубликованы Е. А. Мороховцом в книге «Крестьянское движение в России после отмены крепостного права» (М.; Л., 1949). Указ об их отзыве см.: Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян, вышедших из крепостной зависимости. Т. II, ч. 1. Спб., 1867. С. 49. 8 О позиции дворянства см.: Field D. The End of Serfdom. Cambridge; Mass., 1976. P. 339—443. 9 Циркуляр министра внутренних дел губернаторам см.: Сборник правительственных распоряжений. Т. II, ч. 1. С. 99—102. 10 Их положение являлось «независимым», поскольку их смещение не могло производиться губернаторами или даже министром внутренних дел, не говоря уже об их собратьях — дворянах, а лишь специальным актом Сената (см.: Устьянцева Н. Ф. Институт мировых посредников в оценке современников (по материалам газеты «Мировой посредник») // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8. 1984. № 1. С. 72; Она же. Институт мировых посредников в системе государственного строя России A861—1863 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1984. Менее полезной в данном случае является работа- Rose J. W. The Russian Peasant Emancipation and the Problem of Rural Administration: The Institution of the Mirovoi posrednik. Ph. D. dissertation. Univ. of Kansas, 1976. 11 Цит. по: Будаев Д. И. Крестьянская реформа 1861 г. в Смоленской губернии. Смоленск, 1967. С. 116. 12 Со слов П. А. Валуева (Отмена крепостного права / Под ред. С. Н. Валка. С. 58). В своих еженедельных докладах царю в мае—июле Валуев почти не упоминает о мировых посредниках, кроме тех случаев, когда в его отчетах речь шла о создании институтов крестьянского самоуправления, что являлось первоочередной обязанностью посредников; очевидно, доклады, подобные цитированному, вынуждали его быть более благосклонным. 13 См., например: Крестьянское движение в России в 1857 — мае 1861 гг.: Сб. документов / Под ред. С. Б. Окуня, К. В. Сивкова. М., 1963. С. 327. 14 Там же. С. 399. 15 Владельцами деревни являлись помещики Молостовы, одним из них был, вероятно, предводитель дворянства В. В. Молостов, который встречался с генералом Апраксиным накануне штурма села Бездна, а затем в панике бежал в Казань (Field D. Rebels in the Name of the Tsar. Boston, 1989. P. 77, 70). ™ Несмотря на раскаяние, староста и многие его односельчане по возвращении домой были наказаны (Крестьянекое движение в России в 1861 — 1868 гг. Сб. документов. М., 1964. С. 51). 17 Иногда полицейские чиновники информировали начальство, что кто-то из крестьян в округе продолжает упорствовать, но я никогда не встречал доклада о притворном раскаянии, оно всегда характеризовалось как «искреннее» или «чистосердечное». 18 Конечно, ссылка крестьян на закон была, видимо, проявлением их способности умело обставлять свое сопротивление властям. Они «ослушание свое прикрывают личиною скромности «и простоты, зная,, что тем избавятся от наказания», — заметил о некоторых непокорных крестьянах из Александровского уезда владимирской губернатор (Крестьянское движение в России в 1861—1868 гг. С. 132). 19 Многие представители других сословий считали, что крестьяне понимают «волю» как право на безделье и в особенности как свободу от налогов, повинностей и иных обязательств. 20 Крестьянское движение в России в 1861—1868 гг. С 112—113. В ежегодном докладе царю глава III отделения сообщал, что слухи о «новой* полной воле» по истечении двух лет «циркулируют повсюду», но утешительно добавлял, что непокорными крестьянами «постоянно выражалась неколебимая вера в царскую волю. Одно опасение уклониться от нее и вновь подвергнуться крепостной зависимости доводило их к ослушанию...» (Кресть- 88
янское движение в России в 1827—1869 гг./Под ред. Е. А. Морвхввца. М., 1931 С. 21—22). 21 Нельзя, однако, охарактеризовать эти надежды как подобные ожиданию тысячелетнего царства Христа. Название данной статьи указывает, во- первых, на то, сколь глубок был контраст между ожиданиями крепостных и законодательством 19 февраля 1861 г, а во-вторых, сколь различны по характеру были ожидания крепостных в России и рабов в Соединенных Штатах. Земной, житейский характер надежд крестьян на «слушный час» явно далек от религиозных упований американских рабов. О последнем см.: Strickland J S Across Space and Time Chapel Hill, 1992. 22 Сборник правительственных распоряжений. Т. II, ч. 1. С. 53—54. Б итоге в 1861 —1862 гг. виновными в возбуждении крестьянских беспорядков было признано 913 человек, а за участие в них взято под стражу 990 крестьян (Крестьянское движение в России в 1827—1863 гг. С. 17, 19, 40, 44) 23 См.: ст. 36, 49 и 69 Великороссийского положения // Крестьянская реформа в России 1861 года: Сб. законодательных актов / Под ред. К. А. Соф- роненко. М., 1954. С. 169—175. 24 Крестьянское движение в России в 1861 —1868. С. 78 25 См.: Зайончковский П. А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. С. 103. Близкой проблемой был отказ крестьян участвовать в качестве свидетелей при подписании грамот в соседних деревнях (Архив законодательных дел. Журналы Главного комитета об устройстве сельского состояния Т. I. С 5 марта 1861 года по 28 декабря 1862 года. Петроград, •1918. С. 438—442). 26 Самой низкой доля подписанных грамот была в трех губерниях (Ко- венской, Гродненской, Минской), в которых большинство помещиков составляли поляки-католики, а большинство крестьян были восточными славянами и православными (Отмена крепостного права. С. 287). Для 31 великорусской и левобережной губернии не существует статистически значимой коррекции между долей подписавших и любой переменной, касающейся крепостного права, которую мы имеем на соответствующем уровне обобщения: средний земельный надел крепостного, удельный вес крепостных в составе населения губернии, среднее количество крепостных мужского пола на поместье, доля крестьян на оброке. 27 Все крестьяне деревни, отказавшейся подписывать грамоту, были под конвоем доставлены в губернскую столицу — Новгород — и высечены на площади (см.: Дружинин Н. М Русская деревня на переломе 1861 — 1880 гг. М, 1978 С. 48, Отмена крепостного права. С. 76). 28 Пятнадцать месяцев спустя царь произнес похожую речь на собрании крестьянских представителей; затем она была зачитана во всех уездах и, по сообщению главы III отделения, «положила конец ложным надеждам» (Сборник правительственных распоряжений. Т. II, ч. 2. С. 46—47; Крестьянское движение в России в 1861—1868 гг. С 553; Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. II. Спб., 1903. С. 407; Крестьянское движение в России в 1827—1868 гг. С. 27). 29 Крестьянская реформа в России 1861 года. С. 32. 30 Несмотря на неоднократные попытки вынудить их сделать это, наиболее существенной из которых была, конечно, столыпинская реформа 1906— 1911 гг. По своей терминологии законодательство 1861 г. представляло собой подобную же попытку. Законы классифицировали начавших выкупной процесс крестьян как «крестьян-собственников», хотя их собственнические права на наделы были ограничены, вероятно, в расчете на то, что они сами привыкнут считать себя собственниками. 31 Один помещик в 1861 г. пытался убедить своих крестьян освободиться or высказанного ими «самого коммунистического понятия о собственности», проводя аналогию между владением одеждой или домашним скотом и владением землей (см.: Носович С. И. Крестьянская реформа в Новгородской губернии. Записка С. И. Носовича. 1861—1863 гг.//Историческое обозрение. Спб., 1899. Т. X—XII. С. 19). 89
32 H e 11 i е Я Enserfment and Military Change in Moscow. Chicago, 1971. P. 247. Э. Кинэн считает, что в XVI столетии в Московии были три различные политические культуры — царского двора, бюрократии и деревни. Если соединить его взгляды с интерпретацией Р Хелли (что не одобрил бы ни тот, ни другой), мы может сказать, что к началу XVIII в. придворная культура и культура бюрократии слились в одну, которая на протяжении века все более отдалялась от культуры деревни (Keen an E. L. Muscovite Political Folkways//Russian Review. 1986. Vol. 46, N 4. P. 123—145; сравните: Н el lie R Edward Keenan's Scholarly Ways//Russian Review. 1987. Vol. 47, N 2. P. 111 — 190). 33 Об этом свидетельствовал, например, Дмитрий Самарин в статье «Уставная грамота» (День. 1861. №7) (цит. кн: Корнилов А. А. Деятельность мировых посредников//Великая реформа. Русское общество л крестьянский вопрос в прошлом и настоящем: В 6 т./Под ред. А. К. Джи- вслегова и др. М., 1911. Т. V. С. 243). 34 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 20. С. 177. 35 Авторы законодательства определили, что мировые посредники будут избираться из числа местных дворян крестьянами; но в итоге они назначались губернатором по представлению предводителей дворянства и за)ем утверждались Сенатом (см.: Захарова Л. Г. Крестьянство России в буржуазных реформах 60-х годов XIX в.//Социально-политическое и правовое положение крестьянства в дореволюционной России / Под ред. В. Т. Пашуто D др. Воронеж, 1983. С. 203; Положение о губернских и уездных по крестьянскому делу учреждениях. Гл. 1, ст. 13//Крестьянская реформа в России 1861 года. С. 137; Устьянцева Н Ф. Институт мировых посредников в системе государственного строя. С. 16). 36 Если мы признаем, что на начальной стадии индустриализации заработная плата фабричного рабочего приблизительно равнялась прожиточному минимуму, тогда прикрепление, помимо всего прочего, было дополнительным бременем для возникавшей русской промышленности: заработная плата должна была покрывать расходы на поддержание жизни самих рабочих плюс на выполнение их обязательств перед общиной. 37 Johnson R. E. Peasant and Proletarian: The Working Class of Moscow at the End of the Nineteenth Century. New Brunswick, 1979. P. 158. 38 К данному вопросу относятся статьи 140—143 Великороссийского положения (Крестьянская реформа в России 1861 года. С. 212). 39 F i е 1 d D The End of Serfdom. P. 444. СТИВЕН ХОК Университет Айовы, США БАНКОВСКИЙ КРИЗИС, КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕФОРМА И ВЫКУПНАЯ ОПЕРАЦИЯ В РОССИИ. 1857—1861 * Большинство работ о Великих реформах посвящено исследованию мотивов, побудивших царский режим провести отмену крепостного права, а также процессу реализации законодательства, т. е. ходу освобождения. Эти исследования многое дали для углубления нашего понимания политики реформ, но они не * Данная статья является сокращенным вариантом публикации в: American Historical Revue. June 1991. SO
до конца объясняют специфику самого принятого закона. Недооцененной оказалась роль кризиса банковской системы, который стал бичом реформы. Именно он определил условия освобождения и ослабил, таким образом, последующее экономическое развитие страны. В 1859 г., когда правительственные чиновники начали разработку законодательства по крестьянской реформе, они оказались перед лицом кризиса: растущий государственный долг, инфляция, отрицательный платежный баланс, неблагоприятный климат для внешних займов, невозможность восстановить обратимость рубля и, наконец, крах государственных кредитных учреждений. В этих условиях и готовилась реформа. Центральным, определяющим моментом в ее разработке стал для правительства банковский кризис 1859 г. В конце 1858 г. в качестве краеугольного камня политики крестьянской реформы был принят принцип освобождения крестьян с полевой землей за выкуп с компенсацией для дворянства. Однако банковский кризис, разразившийся через несколько месяцев, хотя и не ослабил приверженности правительства реформе, в значительной степени ограничил реформаторов, когда они попытались обратить политические намерения в законодательные нормы. Положения закона 1861 г. о выкупе земли (если не касаться намерения превратить крестьян в земельных собственников) не могут быть поняты без рассмотрения вопроса о крахе государственных кредитных учреждений. Банковский кризис сделал необходимой резкую перестановку в приоритетах финансовой политики правительства. Это не позволило ему субсидировать приобретение крестьянами земли в собственность, как было сделано в Пруссии и Австрии. Это на многие годы обременило крестьян высокими процентами на их выкупные долги, существенно увеличившими ежегодные выкупные платежи. Это оказалось на руку тем, кто стремился свести к минимуму размеры крестьянских земельных наделов. Это стало дополнительным аргументом в пользу того, что выкуп должен быть постепенным, а не единовременным и обязательным. Это сделало необходимым ограничить обращение кредитных бумаг, выпущенных для помещиков, к ущербу их держателей. В целом огромная выкупная операция и жесткие условия, в которые она поставила крестьян, явились не просто результатом того, что помещики успешно отстаивали свои интересы. Это было следствием финансовых трудностей, вызванных крахом государственных кредитных учреждений. В России после Крымской войны стремление к реформам вызвало существенные изменения в системе государственных финансов и частном капитале. Финансируемые из внутренних ресурсов акционерные компании, которые долгое время запрещались, вдруг были разрешены. Хронический государственный бюджетный дефицит, десятилетиями покрывавшийся из внешних займов или монопольных государственных банков, теперь был 91
покрыт выпуском внутренних облигаций. Вековая политика предоставления помещикам на льготных условиях ссуд на их личные расходы была отброшена. Развитие транспорта стало приоритетным в инвестиционной политике, а дворянство было оставлено без доступа к кредиту. В Европе 50-е годы XIX в. были десятилетием появления и распространения важных финансовых нововведений. Создание в 1852 г. акционерного банка «Креди Мобилье» позволило Франции преодолеть застарелый дефицит на рынках капитала. В это десятилетие были основаны крупные инвестиционные банки в Германии и Австрии, обеспечившие привлечение капитала как в железнодорожное строительство, так и в угольную и легкую промышленность. Даже в Англии с ее высокоразвитыми рынками капитала это было десятилетие значительных изменений. Для историков заметим, что именно исследование вовлечения банков в процесс экономического развития легло в основу известной «теории относительной отсталости» А. Гершенкрона. Гершенкрон разработал различные модели участия государства в развертывании процесса индустриализации в условиях отсталости. Так, в Германии, стране средней отсталости, инвестиционные банки взяли на себя роль, которую ранее в Англии сыграл частный предприниматель. В России же «недостаток капитала... был таков, что никакая банковская система не смогла бы обеспечить предоставление достаточных сумм для финансирования широкомасштабной индустриализации»2. Здесь государству пришлось использовать собственные финансовые ресурсы, т. е. сделать то, что в других странах делали банки. Одним из негативных свойств отсталых обществ является тенденция полностью заимствовать неприложимые для данных условий политику, идеи и учреждения, вместо того чтобы надлежащим образом реформировать существующие институты. В конце 50-х годов XIX в. Россия стремилась создать новые финансовые учреждения и орудия кредита, чтобы приступить к решению назревших проблем. Но в середине века Россия имела неразвитый рынок капитала. Идеи, заимствованные из опыта западноевропейского финансового капитализма, были практически неприменимы, так как общество не было готово эффективно их использовать. В отличие от принятой в конце столетия политики государственного вмешательства в экономику, в конце 50-х годов российское самодержавие, хотя и стесненное недостатком национального капитала и развитых финансовых рынков, стремилось опереться не на государственные, а на частные ресурсы. Идя по этому пути, правительство спровоцировало финансовый кризис — следствие избытка акций частного, транспорта. В конечном счете попытка самодержавия обеспечить капитал противоречила его цели — создать свободных крестьян-собственников. Государственные кредитные учреждения в России были созданы во второй половине XVIII столетия, для того чтобы обес- $2
печить помещиков дешевым и надежным источником долгосрочных займов. Сроки закладных займов часто менялись, однако к концу 1850-х годов большинство помещиков имели долг 28- или 30-летней давности. Все государственные кредитные учреждения были обязаны принимать деньги как вклады до востребования и платить по ним проценты. Предоставляя долгосрочные займы и одновременно обслуживая вклады до востребования, такая банковская система имела серьезный структурный недостаток: чтобы избежать массового изъятия вкладов правительство было вынуждено ограничить другие возможности инвестиций. Частные коммерческие банки были запрещены, а несколько разрешенных акционерных компаний должны были получить свой капитал из-за границы. Эта политика часто приводила к тому, что государственные кредитные учреждения держали излишек вкладов, по которым они должны были выплачивать проценты, но для которых не могли найти заемщиков. Это существенно сокращало их доход. В 1820-е годы государственная казна решила проблему сосредоточенного в ее руках мертвого капитала путем займа денег у себя самой на покрытие бюджетного дефицита. После Крымской войны проблема превышения вкладов над займами вновь всплыла на поверхность. Чтобы финансировать войну, правительство прибегло к печатанию значительного количества бумажных денег. Не имея никаких возможностей для вклада, бумаги вскоре сосредоточились в государственных кредитных учреждениях. К концу 1857 г. эти учреждения держали более 180 млн руб. неиспользованного капитала, в то время как. накануне войны его было 20 млн руб. Чтобы сократить убытки от мертвого капитала государственных кредитных учреждений и небольшого Государственного коммерческого банка, правительство разрешило им переводить эти средства в Государственный заемный банк. Последний, таким образом, должен был выплачивать к 1857 г. по неиспользованным вкладам более чем 6 млн руб. в год. Однако в конце ответственность ложилась на казну, так как гарантом всех: выплат была она. В 1857 г. правительство приступило к главному вопросу, который поставила на повестку дня Крымская война: необходимость создания новой транспортной системы, отсутствие которой предопределило военное поражение России. В январе было объявлено об образовании гигантского Главного общества российских железных дорог с уставным капиталом в 275 млн руб. Большая часть капитала должна была быть получена из внутренних ресурсов. Затем правительство объявило о своем намерении содействовать образованию и других подобных акционерных фирм. В результате между 1857 и 1859 гг. было разрешено образовать 75 акционерных компаний, в большинстве железнодорожных и пароходных. Все вместе они могли собрать капитал около 140 млн руб. • 9а
Вследствие финасового кризиса в большинстве стран Европы в 1857 г. первые русские акции за границей не были полностью проданы. Чтобы привлечь капитал к покупке акций внутри страны, 20 июля 1857 г. правительство объявило о понижении процентов по вкладам в государственных кредитных учреждениях3. Процент по вкладам частных лиц был сокращен с 4 до 3%, а по займам — с 5 до 4%. Однако за этим актом правительства стояли и другие мотивы. В результате войны тяжелым бременем стало погашение задолженности. Сокращая выплату по государственным займам на 1%, казна сохранила бы более 5 млн руб. в год. К тому же, «если бы из банков можно было вывести мертвый капитал, правительство сохранило бы еще от 6 до 7 млн руб. Таким образом, цель понижения процента заключалась в перемещении излишков капитала из государственных кредитных учреждений, направлении этих денег в акционерные компании и сокращении государственных расходов. Единственным скептиком был Ю. А. Гагемейстер, управляющий Особой канцелярией кредитного отдела. Он опасался, что «выталкивание вкладов» из государственных кредитных учреждений приведет к катастрофическому изъятию средств, «гибельному для казны»4. Чтобы выплачивать проценты по вкладам, правительство будет вынуждено печатать деньги или брать внешние займы на невыгодных условиях5. Как и предсказывал Гагемейстер, ситуация быстро ухудшилась. Е. И. Ламанский, главный участник решения вопроса о банковском кризисе, вспоминал в своих мемуарах, что «в исходе 1858 года и в начале 1859 года обнаружились уже все признаки банковского кризиса, выдвигавшего на очередь вопрос о коренном преобразовании действовавшей тогда банковской системы»6. За 18 месяцев до этого банки буквально были наводнены деньгами, сейчас им угрожало банкротство. Таким образом, одна из первых Великих реформ — использование крупных частных ресурсов для финансирования железнодорожного строительства и пароходства — вызвала необходимость следующей: ликвидацию государственных кредитных учреждений. А. М. Княжевич, назначенный министром финансов в 1858 г., не участвовал в решении 1857 г. о понижении процентных ставок и не был особенно опытным в финансовых делах. Но он осознал необходимость перестройки существующей структуры банковских вкладов и привлек к этому несколько человек, которые стали определять финансовую политику России в последующие три десятилетия. М. X. Рейтерн и Н. X. Бунге — будущие министры финансов, Е. И. Ламанский, вскоре назначенный управляющим Государственным банком, впервые заявили о себе благодаря участию в разрешении банковского кризиса. Вместе с Гагемейстером и Н. А. Милютиным, временно исполняющим должность товарища министра внутренних дел, они составили 5 из 8 членов будущей комиссии по реформе банков. 34
Хотя этих людей историки часто называют просвещенными бюрократами, они имели узкий взгляд на вещи, рассматривая ешение проблем, стоящих перед Россией, преимущественно через фискальные рамки. Они были захвачены идеей железных орог и в не меньшей степени враждебны к помещичьей расточительности, которую они презирали. Все они выступали за налоговую реформу и упорно противостояли дефицитному бюджетному финансированию. Большинство из них много вращались в вропейских финансовых кругах и были в курсе недавних ново- ведений в области коммерческого кредита. Первая рекомендация этой группы была реализована 13 марта 1859 г., когда правительство объявило о выпуске бессрочных блигаций, или билетов непрерывного дохода. Это была первая из двух попыток перестроить структуру банковского долга, т. е. перевести вклады до востребования в долгосрочные облигации. Идя на эту меру, правительство было не совсем искренним и старательно избегало слов «кризис» или «банкротство», чтобы сохранить спокойствие на рынке. В финансовой прессе Бунге и Ламанский опубликовали ряд статей, призывающих частных лиц покупать новые облигации. Они объяснили, что выпуск новых облигаций не потребует правительственных расходов, но банки должны будут расстаться со- своими доходами. 4%, которые помещики будут платить по займам, покроют 4%, которые предполагается выплачивать по билетам непрерывного дохода. Выгода заключалась в том, что эти- облигации более соответствовали структуре существующего долгосрочного долга помещиков7. Несмотря на эти усилия, объявление о выпуске 4%-ных облигаций вызвало панику и наплыв в банки желающих изъять, свои вклады. В апреле, чтобы сократить количество денег, изымавшихся из банков, правительство прекратило выдачу новых займов под залог поместья и запретило изменение сроков выплаты существующего долга. Правительство объяснило, что в связи с предстоящей реформой и земельным переустройством будущие долгосрочные займы должны предоставляться на основе ценности земли, а не численности крепостных. В действительности количество проданных облигаций было недостаточно, чтобы спасти банки. В те дни, когда правительство приостановило выдачу ссуд помещикам, оно предприняло шаг по реформированию банковской системы п ликвидации государственных кредитных учреждений. Гагемейстер, Бунге, Ламанский, Рейтерн и Милютин были назначены членами правительственной комиссии по банковской реформе. В июне 1859 г. Княжевич был вынужден сообщить в Совете государственных кредитных учреждений, что банки пребывают «в довольно тяжелых обстоятельствах в настоящее время». Чтобы покрыть спрос на изъятие денег из банков, правительство санкционировало выпуск 100 млн руб. Образование новых акционерных компаний было приостановлено. В июле 1859 г. 9S
опекунские советы перестали быть самостоятельными банков скими единицами и были подчинены министру финансов. 1 сентября 1859 г., будучи в состоянии полной паники, правительство объявило о второй и значительно более дорогостоящей попытке превратить вклады до востребования в долгосрочные ценные бумаги. Планировалось выпустить 5%-ные облигации, которые должны быть погашены в течение 37 лет. Таким образом, помещики платили 4% по займам в банках, а те в свою очередь выплачивали 5% держателям облигаций. Необычным при объявлении этого указа было откровенное обсуждение необходимости банковской реформы. В своем докладе министр финансов Княжевич писал о крайне неблагоприятных последствиях понижения процентных ставок в 1857 г. На 1 июля 1859 г. банки имели в наличии только 23 млн руб., в то время как 365 млн руб. «могут быть востребованы во всякое время». И эти вклады «могут порождать затруднения... крайне тягостные для правительства»8. Более полную картину он нарисовал через год. «С августа 1859 года перевес возврата вкладов против взноса денег, в течение 22 месяцев, достиг до 143 млн руб., а наличность банков, составлявшая в июне 1857 свыше 150 млн руб., понизилась в июне 1859 года до 20 млн руб.» Княжевич предвидел на оставшиеся месяцы 1859 г. изъятие еще до «50 млн руб. компанейских капиталов» и угрозу значительно больших изъятий, если существующие акционерные компании выпустят все акции, которые им разрешено продать. Он опять говорил о «трудной ситуации» в банках. На самом же деле они были просто банкротами9. Опасаясь, что и во второй раз не удастся привлечь вкладчиков к приобретению долгосрочных облигаций и, следовательно, придется печатать еще больше бумажных денег или, что еще хуже, приостановить выдачу вкладов до востребования, Банковская комиссия стремилась сделать новые 5%-ные банковские билеты особенно привлекательными и удобными в обращении. Реакция на новые 5%-ные облигации была медленной. Так как это была новая для России форма инвестиций многие боялись, что обещанные условия погашения не будут соблюдены. Как и предыдущей весной, Бунге и Ламанский начали компанию в прессе для привлечения вкладов в новые облигации. Оба были откровенны относительно стоимости перестройки структуры долга. Ежегодный ущерб, предполагал Бунге, достигнет приблизительно 6,75 млн руб. Прогнозы Ламанского были менее определенными, он констатировал только, что реформа действительно будет довольно дорогостоящей 10. Крайний срок приобретения 5%-ных облигаций пришлось продлить, но в целом перестройка оказалась успешной. К сентябрю 1860 г. 272,6 млн руб. вкладов были использованы для покупки 37-летних билетов. К концу 1860 г. почти 148 млн руб. ограниченных вкладов от государственных и частных организа- J96
ций были обращены в билеты непрерывного дохода. Таким образом, более 43% всех вкладов в государственные банки было обменено на долгосрочные облигации. Денежные изъятия были покрыты выпуском бумажных денег и двумя внешними займами, один из которых на довольно невыгодных условиях. Затраты на реформу в первый год составили 10,1 млн руб., что было значительно больше оценок Бунге. Общие затраты за все время существования облигаций, как ожидалось, составят примерно 200 млн руб. Ближайший кризис был, таким образом, преодолен. Но в течение весны и лета 1859 г. образовался сложный клубок проблем: перестройки структуры долга, развития транспорта, подготовки крестьянской реформы, сельскохозяйственного кредита. Вот как это выглядело на практике. В декабре 1858 г., когда стал очевидным финансовый кризис, правительство приняло программу освобождения крестьян с землей. В феврале 1859 г. царь постановил о создании Редакционной комиссии для разработки проекта законодательства. В это самое время группа финансовых советников боролась с банковским кризисом, что привело к выпуску в марте 4%-ных билетов непрерывного дохода. К апрелю стало ясно, что введение этих бессрочных облигаций только обострило проблему, государственные кредитные учреждения были на грани краха; была создана Банковская комиссия. А 27 апреля была образована специальная Финансовая комиссия для разработки закона о выкупе крестьянами земли (что требовало специальной квалификации, которой не было у членов Редакционной комиссии). И Банковская, и Финансовая комиссии включали по 8 членов. Бунге, Ламанский, Гагемейстер, Рейтерн и Н. А. Милютин состояли в обеих. 10 июля правительство объявило о создании еще одного учреждения— Комиссии по устройству земельных банков, которая должна была разработать законодательство о восстановлении долгосрочного сельскохозяйственного кредита. Среди 14 членов этой комиссии было несколько юристов. Но для финансовых дел правительство призвало ту же группу из пяти человек. Гагемейстер был назначен председателем. Первый проект закона о выкупе был подготовлен Финансовой комиссией к 12 августа. 25 августа начала свою работу Комиссия по устройству банков и продолжала ее до декабря. Банковская комиссия вернулась к составлению устава нового Земельного банка. 1 июля 1860 г. открылся Государственный банк с Ламанским на посту вице-директора. Правительственные финансовые эксперты продолжали свою работу над законом о выкупе на протяжении всего 1860 г. В конце ноября он был готов к утверждению. Для многих проведение крупномасштабной выкупной операции, требующей множества кредитных обязательств, сразу после выпуска 275 млн руб. свободно обращающихся 5%-ных облигаций казалось невозможным. Однако члены Финансовой 4 Зак. 251 97
комиссии приложили значительные усилия, чтобы приспособить закон о выкупе к условиям банковского кризиса. Вначале правительство намеревалось оказать значительную финансовую поддержку выкупной операции. В феврале 1859 г. Я. И. Ростовцев, председатель Редакционной комиссии, предполагал, что можно выделять на эти цели из бюджета 5 млн руб. в год. Однако члены Финансовой комиссии были непоколебимы в том, что выкупная операция должна быть чистой кредитной сделкой, полностью самоокупающейся. Они были против каких-либо новых правительственных расходов, кроме как на развитие железных дорог. Комиссия была тверда в вопросе о правительственной помощи реформе. «В видах финансовой осторожности, следует принять за правило, что выкупная операция, так сказать, питает сама себя, не обременяя Государственное Казначейство новыми постоянными расходами»11. Все процентные и основные выплаты, все административные и непредвиденные расходы должны были покрываться за счет крестьянских платежей. В Пруссии правительство оплатило значительную часть выкупа и все административные расходы, а в Австрии государственная помощь была еще больше. Многие ожидали, что в России выкупная операция будет построена на тех же основаниях. Однако комиссия сочла необходимым ограничить миссию правительства ролью посредника, а не дающего субсидии. Царское правительство не потратило ни копейки на проведение великой реформы по превращению более 20 млн бывших крепостных крестьян в собственников. Такая финансовая расчетливость дорого стоила крестьянам. Закон о выкупе устанавливал, что, становясь собственниками, крестьяне вступают в 49-летнюю кредитную операцию. Правительство компенсирует помещикам стоимость земли, переходящей к крестьянам, через 5%-ные облигации и 5%-ные выкупные свидетельства. Новые банковские билеты были обозначены второй серией (чтобы отличать их от 37-летних облигаций, выпущенных для перестройки банковских вкладов). Что касается выкупных свидетельств, то каждые 5 лет после заключения договора о выкупе одна третья их часть должна была обмениваться на банковские билеты (облигации), пока через 15 лет у помещика не останется ни единого свидетельства. Все облигации планировалось погасить в течение 49-летнего периода. В 1862 г. было объявлено, что должны быть выпущены 5,5%-ные ренты для земель, которые первоначально не подлежали выкупу (барщинные). В свою очередь крестьяне должны были платить правительству ежегодно 6% от всей суммы выкупа, причитающейся их бывшему владельцу. 5 или 5,5% из них должны были покрыть выплаты по выкупным свидетельствам, 0,5% шли на погашение основной суммы выкупа. Оставшиеся 0,5% от выплат по банковским билетам и выкупным свидетельствам шли на административные расходы и в счет неуплаты (недоимок). То есть один: 98
из 12 рублей, полученных правительством обратно от крестьян, пошел не на выплату процентов или основной суммы, а на покрытие административных и непредвиденных расходов. И кроме того, большинство выкупных сделок принесли 5%-ный доход. Правительство получило больше того, что требовалось для покрытия процентов и основного капитала. Это превышение особенно четко демонстрирует, что казна не субсидировала выкупную операцию. В целом крестьянский выкупной долг нес высокие процентные ставки. Причиной было воздействие банковского кризиса на рыночные процентные ставки и на возможность правительства субсидировать выкупную операцию. По условиям закона о выкупе компенсация помещикам и соответственно размер крестьянских платежей не были связаны со стоимостью выкупаемой земли: для этого необходимо было бы составить кадастр, что отсрочило бы реформу на годы. Выплаты устанавливались, исходя из оброка, т. е. способности крестьян платить. Если крестьяне и помещики не могли достигнуть соглашения по сумме оброка, должны были вводиться установленные законом региональные нормы. Чтобы получить приблизительную стоимость земли, сумма оброка умножалась на коэффициент 16,67. Однако проблема была в том, что в действительности ценность земли, полученная крестьянами, не всегда соответствовала ее капитализированной стоимости. Финансовая комиссия предполагала, что в районах, где были распространены несельскохозяйственные промыслы, оброк, вероятно, отражал и эти дополнительные источники дохода. Комиссия решила данный вопрос так, как сделал бы любой современный банк: крестьянам ссужалась не вся сумма выкупа, а 75 или 80% капитализированного оброка в зависимости от обстоятельств. Таким образом, как объясняла Финансовая комиссия, «для большей осторожности и ввиду устранения всякого риска для государственного кредита» было необходимо обеспечить 20- или 25%-ный запас (маржу) при залоге земли в ходе выкупа 12. Самой трудной проблемой для Финансовой комиссии была следующая: как достигнуть цели и сделать крестьян собственниками посредством кредитной операции в 800 млн руб. без угрозы для кредитных рынков, находящихся и без того уже в напряженном состоянии. В своих мемуарах Ламанский вспоминает, что «другие члены комиссии, и в том числе М. X. Рейтерн, опасались, что появление в обращении такой массы процентных бумаг убьет денежный рынок, в особенности при непривычке вообще России к крупным кредитным операциям. Указанные опасения послужили, между прочим, основанием для всяческого сокращения на первых, по крайней мере, порах выкупных сделок» 13. В 1866 г. Рейтерн описывал свои опасения: «Великие Реформы... застали нас с разрушающеюся системою кредитных установлений, расстроенным денежным обращением и недостаточным народным капиталом». Решение Финансовой комиссии 4* 99
заключалось в том, что выкуп должен быть медленным, постепенным и добровольным процессом. Выпуск кредитных бумаг и обращение на рынке уже выпущенных должны быть ограничены. Россия не пошла по пути Австрии и Пруссии с их непосредственным, обязательным выкупом крестьянских наделов. Финансовая комиссия подчеркивала: «Вообще обязательный выкуп был обыкновенно следствием политической необходимости, которая требовала решительных мер для успокоения земледельческого населения». Такой ситуации, утверждала комиссия, в России не было. Что касается финансовых проблем, то комиссия предупреждала правительство: «Обязательный выкуп требовал бы внезапного выпуска кредитных бумаг в громадных размерах, что произвело бы самые пагубные последствия и для всего внутреннего кредита, и для самих землевладельцев». Боясь наводнения рынка выкупными бумагами вскоре после выпуска первой серии банковских билетов (облигаций), комиссия заявляла, что «охранение внутреннего кредита от всяких, хотя бы и временных колебаний, и даже от малейшего риска, вызовет некоторые меры к удержанию выкупных сделок в пределах строгой постепенности» 15. В результате закон не распространял выкуп на барщинных крестьян (пересмотрен в 1862 г.) и ограничил размер надела, который правительство должно было взять взаклад. Многие дворянские губернские комитеты, рассматривая проект законодательства, выразили несогласие с тем, что барщинные имения не подлежали выкупу. Несколько помещиков предложили принять меры для разрешения выкупа барщинных имений. Однако комиссия осталась при своем мнении, и принцип постепенности процесса выкупа, ограничивающий поток кредитных бумаг на рынок, был введен в закон. Эти же соображения повлияли на ограничение размера надела, который правительство должно было принять в заклад. Выкуп главным образом должен был быть добровольным соглашением, сами помещики и крестьяне определяли его начало, размеры надела и ценность земли. Правительство устанавливало нормы только в том случае, если соглашение не могло быть достигнуто и помещик настаивал на выкупе. В связи с этим Финансовая комиссия предостерегала: «Необходимо установить правила для определения высшего... размера выкупной суммы...» 16. Комиссия опасалась, что добровольный процесс без ограничения количества земли, которое обе стороны могут включить в выкупную сделку, мог бы привести к гораздо более крупной выкупной операции, чем желало правительство, и к неконтролируемому выпуску кредитных бумаг. Таким образом, в противоположность Редакционной комиссии, которая на своих первых заседаниях выразила желание, чтобы большинство крестьян сохранили свои существующие наделы, Финансовая комиссия стремилась ограничить максимальный 100
надел из фискальных соображений, и в конце концов это и было сделано. По закону о выкупе помещики и крестьяне были свободны в достижении соглашения о количестве земли, приобретаемой крестьянами, и о цене, которую они должны были платить. Однако максимальный размер надела, который мог быть выкуплен через государственную кредитную операцию, был ограничен. Точно так же был установлен максимальный оброк для исчисления капитализированной стоимости земли. Результаты оказались разорительными. Многие дворяне, хотя и желали, чтобы их бывшие крепостные приобрели земли сверх установленного максимума, отказались от этого, так как не имели правительственной гарантии регулярного получения платежей. Правительство пошло дальше, чтобы уменьшить количество выкупных бумаг в обращении. Закон требовал, чтобы все существующие закладные долги в государственные кредитные учреждения были вычтены из общей суммы выкупа, полагавшейся помещикам; новые кредитные бумаги должны выдаваться только на сумму этой разницы. Финансовая комиссия предполагала, что «это обстоятельство существенно облегчает операцию выкупа... при этом потребовалась бы от Правительства одна лишь гарантия долга Банковым Установлениям без выпуска новых кредитных бумаг, представляющих наиболее затруднений в настоящем деле»17. Таким образом, выкуп был массовой и добровольной выплатой долгов помещиков кредитным установлениям. Пользуясь официальной терминологией, дворянские долги в банке «были переведены» в выкупную операцию. Этот так называемый «перевод» имел и другие аспекты фискальной предосторожности. Вспомним, что в 1857 г. процентные ставки на займы были снижены, с этого времени помещики платили 4%. Чтобы погасить долг, они платили дополнительно 2% в течение 28 лет или 1,5% в течение 33 лет. Когда долги были переведены в выкупную операцию, правительство должно было получать от крестьян 6% в течение 49 лет. Что Финансовая комиссия предлагала сделать с прибылью, поступающей в течение 16 лет или 21 года? «Означенная разность должна обратиться в пользу самой выкупной операции, усиливая запасный капитал ея, а с тем вместе обеспечивая и ускоряя правильный исход выкупа»18. Никто не подал мысль сократить размер крестьянских платежей с самого начала, в предвидении этих дополнительных доходов. Из 948 млн руб., по оценке комиссии, стоимости помещичьей земли, переданной в наделы крестьянам, правительство получило бы взаклад максимум 758,5 млн руб. Из них следовало вычесть 425 млн руб. помещичьего долга, остальные 333,5 млн руб. выпустить в кредитных бумагах. Так как выкуп был ограничен только оброчными крестьянами, комиссия полагала, что вряд ли в первые пять лет начнут выкупать свои земли более чем 2,5 млн крестьян, поэтому требовалось выпустить в этот период 101
не более 50 млн руб. в кредитных бумагах. И кроме того, выпущенные выкупные бумаги должны быть ограничены в обращении, чтобы защитить кредитные рынки. Закон предполагал, что с началом выкупа дворянин-помещик останется хотя и с меньшим, но вполне достаточным количеством земли, при этом он будет свободен от долгов и получит облигации, которые частично сможет обратить в деньги, в то время как другая часть будет приносить ему ежегодный доход. Обратимые облигации вкупе с новыми формами долгосрочного кредита, предложенного вслед за этим, дали бы помещику капитал, необходимый для перестройки хозяйств на коммерческий лад. Если выкупное соглашение было добровольным, помещик мог также получить часть денежных платежей непосредственно от крестьян. Намерение Финансовой комиссии заключалось в том, чтобы удержать вне рынка большую часть кредитных бумаг, выпущенных для выкупа. По закону большинство помещиков должны были получить как 5%-ные банковские билеты, так и выкупные свидетельства. Выкупные сделки до 1000 руб. должны были осуществляться исключительно в банковских билетах. Для больших сумм только от 1/5 до 1/20 должны быть в банковских билетах, а остальные — в свидетельствах. Вторая серия банковских билетов, или облигаций, могла свободно продаваться на рынке и поэтому быстро обращаться в деньги. Выкупные же свидетельства, напротив, не должны были выпускаться достоинством меньше 3000 руб. и в любом случае не меньше чем 300 руб. Выкупными свидетельствами запрещено было торговать на бирже. Они должны были выпускаться как именные акты и передавались только в соответствии с процедурами, регулирующими обращение недвижимой собственности, т. е. только посредством купчей крепости. Крупное денежное достоинство и ограничение обмена, по утверждению комиссии, были необходимы «для прочности внутреннего кредита, ибо одновременный выпуск новых облигаций на огромную сумму мог бы иметь неблагоприятное влияние на их курс... и помешал бы успешному развитию всей операции»19. Финансовая комиссия опасалась, что 5%-ные гарантированные правительством выкупные бумаги, выброшенные на рынок и продаваемые существенно ниже своей номинальной стоимости, будут конкурировать с другими возможностями для вложения капитала. Такое вливание свободного капитала в выкупные бумаги будет препятствовать развитию железнодорожных компаний, плачевно скажется на правительственных займах и еще больше поднимет процентные ставки. В целом крестьянская реформа не имела высокого финансового приоритета. Правительство отказалось субсидировать приобретение земли крестьянами, оно не предполагало также сокращать из-за выкупной операции потребности государственного или транспортного кредита. Ограничение выкупного займа 80-ю 102
процентами закладной стоимости и перевод банковского долга на крестьян значительно ограничили количество кредитных бумаг, которые предстояло выпустить. Вместе с высокими процентами, возложенными на крестьян, перевод долга обеспечил возможность возместить капитал с излишками. Чтобы защитить кредитный рынок от внезапного выпуска бумаг так скоро после банковского кризиса, выкуп должен был стать добровольным и не включать барщинных крестьян, чтобы быть постепенным. Рынок одержал победу над законодательными ограничениями, хотя правительственное регулирование не было безрезультатным. В период между 1862 и 1866 гг. легко обменивавшиеся на деньги банковские билеты сохранили свою стоимость, в то время как ограниченные в обращении бумаги продавались с большой скидкой. В мае 1863 г. банковские билеты могли быть реализованы за 97—98% их номинальной стоимости, выкупные свидетельства — только за 80%, а 5,5%-ные ренты, выпущенные позднее для выкупа барщинных имений, приносили только 78%. Чтобы быть уверенным, что выкуп не принесет такого большого ущерба помещикам, что те откажутся заключать любой выкупной договор, правительство было вынуждено ослабить ограничения на продажу свидетельств. Хотя свидетельства никогда не обращались так же свободно, как банковские билеты, к середине 1864 г. разница в их рыночной стоимости приблизилась, по грубым подсчетам, к половине того, что было до этого. Банковский кризис вызвал выпуск более чем 420 млн руб. в долгосрочных облигациях и билетах непрерывного дохода. Многие компании при первоначальной продаже акций в 1857 и 1858 гг. рассчитывали, что банковский капитал будет привлечен к их предприятиям. Однако банковские вклады были обращены прежде всего в 5%-ные билеты. Поэтому акционерный рынок претерпел перемены, наступил период безденежья. Ламанский убедительно утверждал, что огромный выпуск бумажных денег в течение Крымской войны временно покрыл нехватку капитала, которую испытывала Россия20. В Англии и Франции только малая часть капитала была связана с акционерными предприятиями, когда разразился кризис 1857 г. Но в России с ее неразвитым рынком капитала подобное нововведение оказалось опасным. Несколько транспортных компаний потерпели банкротство, а другие были вынуждены сокращать масштабы своей деятельности. Вера в частное предпринимательство через акционерные компании была подорвана на долгие годы. К концу 1860-х годов эта попытка применить зарубежные методы частного финансирования открыто критиковалась. Когда стали реализовываться условия выкупа, кредитные бумаги, которые пришлось выпустить, углубили кризис и продлили время безденежья. Обещание новых форм долгосрочного закладного кредита для дворян-помещиков не могло быть выполнено. Таким образом, системе организации сельскохозяйст- 103
венного производства, которую предусматривали великие реформаторы,— наемный труд с использованием современного земледельческого инвентаря — не суждено было осуществиться. Даже помещики, склонные к сельскохозяйственным усовершенствованиям, были скованы финансовым кризисом. В целом выкупная операция и жесткие условия, навязанные крестьянам, были в значительной мере результатом финансовых трудностей, вызванных крахом государственных кредитных учреждений. Это было роковое решение самодержавия — возложить на неразвитый рынок частного капитала финансирование развития транспорта, решение, которое затормозило экономический рост, подняло процентные ставки, снизило стоимость выкупных бумаг и на десятилетия обременило крестьян высокими годовыми платежами. Провал этой политики способствовал возвращению России к автократическим традициям вмешательства государства в жизнь общества. Все же государственное вмешательство в экономику на ранних этапах индустриализации в условиях исключительной отсталости требовало, чтобы политическая воля была новаторской и искала альтернативы. Необходимо было выработать политику индустриализации исключительно для России, а не просто переносить сюда зарубежные методы финансирования, признать шире социальные и экономические факторы развития, а не идти по пути финансовых ограничений. Только тогда политика отвечала бы экономической необходимости. Однако именно такого видения реформ не имели реформаторы. 1 Field D. The End of Serfdom. Nobility and Bureaucrasy in Russia, 1855—1861. Cambridge, 1976. a Gerschenkron A. Russia: Agrarian Policies and Industrialization, 1861—1914//Idem. Continuity in History and Other Essays. Cambridge; Mass., 1968. P. 140—248. 3 ПСЗ. Собр. 2. Т. 32. № 300812 B0 июля 1857). См. также: Журнал для акционеров. 1857. 29 октября. № 44. 4 Цит. по: Погребинский А. Государственные финансы России на- кан^е реформы 1861 года//Исторический архив. 1956. №2. С. 101. 5)См.: Гагемейстер Ю. О финансах России // Исторический архив. 195в^№ 2. С. 115. 6 Журнал для акционеров. 1860. 28 сентября. № 194; Л а м а н- ский Е. И. Из воспоминаний Евгения Ивановича Ламанского A840— 1890 гг.)//Русская старина. 1915. № 3. С. 584—685. 7 См.: Ламанский Е. И. Вклады в банках или билетах непрерывного дохода//Русский вестник. 1859. №3. С. 221—224; Он же. Государственные четырехпроцентные, непрерывно-доходные билеты // Указатель политико- экономический. 1859. 4—6 апреля. С. 317—324; Бунге Н. X. Непрерывно- доходные четырехпроцентные билеты//Журнал для акционеров. 1859. 30 апреля. № 120; Он же. Лучше ли для государства иметь процентный долг в 500 млн руб. или же на 500 млн бумажных денег?//Журнал для акционеров. 1859. 7 мая. № 121. 8 ПСЗ. Собр. 2. Т. 34. № 34852 A сентября 1859). 9 Текст речи в Совете государственных кредитных учреждений см.: Отчет государственных кредитных установлений за 1859 г. Спб., 1861. С. 4-Ч>; Указатель экономический. 1860. 1 октября. № 40; Акционер. 1860. 23 сентября. № 38; Журнал для акционеров. 1860. 14 сентября. № 192. 104
10 См.: Ламанский Е. И. Несколько слов объяснений по поводу пятипроцентных банковых билетов//Указатель политико-экономический. 1859. 26 сентября. № 39; Б у н г е Н. X. Преобразование русских банков // Журнал для акционеров. 1859. 24 сентября. № 141. 11 Первое издание материалов Редакционных комиссий для составления «Положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» (далее — ПИМ): В 18 т. Спб., 1859—1860. Т. XI. С. 217. 12 ПИМ. Т. XI. С. 161; ПСЗ. Собр. 2. Т. 36. № 36659 A9 февраля 1861). Ст. 66. *3 Л а м а н с к и й Е. И. Из воспоминаний... № 3. С. 586—587. 14Рейтерн М. X. Доклад в Совете Министров. 16 сентября 1866// М X. Рейтерн. Биографический очерк /Под ред. Б. Г. Рейтерн. Спб.в 1910. С. 135. См. также: Биржевые ведомости. 1862. 22 декабря. № 4. 15 ПИМ. Т. IX. С. 133; Т. XI. С. ,136; Т. III. С. 15—16, 26. 16 ПИМ. Т. III. С. 19. 17 ПИМ. Т. III. С. 22. См. также: ПСЗ. Собр. 2. Т. 36. № 36659. Ст. 143; Кованько П. Реформа 19 февраля 1861 года и ея последствия с финансовой точки зрения (выкупная операция 1861 г. — 1907 г.). Киев, 1914. С. 299. 18 ПИМ. Т. XI. С. 194. 19 ПИМ. Т. III. С. 23. 20 Биржевые ведомости. 1861. 21 февраля. № 43.
Раздел II РЕФОРМЫ И ЭКОНОМИКА ПИТЕР ГОТРЕЛЛ Факультет экономической истории Университет Манчестера, Англия ЗНАЧЕНИЕ ВЕЛИКИХ РЕФОРМ В ИСТОРИИ ЭКОНОМИКИ РОССИИ В историографии утвердилось мнение, что «большой» XIX век в России A800—1914 гг.), как и XX, был отмечен несколькими переломными моментами, самые драматичные из которых — реформы 1860-х годов и революция 1905 г. В какой степени трактовка десятилетия реформ как периода крутого перелома может быть приемлема с точки зрения истории экономики? Убедительных свидетельств того, что реформы обусловили какие-либо крупные изменения тенденций экономического развития, нет. Да и сама концепция, утверждающая, что периоды равномерного поступательного развития сменяются резкими подъемами, «прорывами» на новую качественную ступень, все чаще ставится под сомнение учеными, исследующими историю европейской экономики. Идея перерыва постепенности в хозяйственном развитии получила широкое распространение в 1950—1960-е годы, в частности она нашла выражение во влиятельной теории «подъема к самообеспечивающемуся росту» известного американского экономиста Уолтера Ростоу*. В настоящее время доверие к этому подходу во многом утрачено, ибо имеются неоспоримые свидетельства структурных сдвигов и роста экономики в предшествующий «подъему» период. Показательно, что даже историки, разделяющие эту концепцию, нередко расходятся относительно хронологии «подъема» в каждой отдельной стране. Чем больше накапливается сведений о значительном повышении производительности труда еще до «рывка», о крупных инициативах в сфере экономической политики или предпринимательской деятельности, тем труднее согласиться с идеей революционного разрыва с прошлым. * Здесь имеется в виду теория «стадий экономического роста». Как известно, У. Ростоу выделял пять таких стадий, которые, по его представлению, охватывали всю экономическую историю человечества: 1) традиционное общество, 2) переходное общество, 3,) стадия подъема, 4) стадия быстрого созревания, 5) век высокого массового потребления. В данном случае речь идет о третьей стадии, которую Ростоу относил к прошлому столетию (см.: Ростоу В. Стадии экономического роста. Нью-Йорк, 1961. С. 20—21). 106
Альтернативный подход допускает, что на определенном этапе происходит ускорение темпов экономического развития, но отрицает возможность ограничения этого «рывка» рамками одного или двух десятилетий. Такая схема не предполагает резкого «скачка» на более высокую ступень, она представляет линию развития в виде кривой, которая постепенно все круче уходит вверх. В последнее время в историографии экономического развития Европы начался сдвиг в пользу концепции «ускорений роста», идея непрерывности хозяйственного развития европейских стран в течение длительного времени приобретает все большее влияние2. Какой же из двух моделей соответствует развитие экономики России в эпоху Великих реформ? Каждый, кто знаком с историографией проблемы, признает значимость концепции нарушения непрерывности в модели развития русской экономики, предложенной Александром Гершенкроном. То, что сама по себе крестьянская реформа не смогла создать благоприятных условий для экономического роста, заставило, по его мнению, правительство искать другие меры для преодоления отсталости, которые в свою очередь и явились причиной «рывка» 1890-х годов. В последующих исследованиях, однако, отмечается, что масштаб этого «рывка» явно был преувеличен. Как мы видим ниже, в последней трети прошлого века происходило ускорение развития на основах, заложенных еще в дореформенную эпоху3. Историку экономики следует начинать свое исследование с определения количественных параметров экономических процессов, без чего любая зависимость между хозяйственным развитием страны и реформами останется чисто умозрительной. В первой части статьи рассматриваются общие тенденции хозяйственного развития в XIX в., основное внимание уделяется динамике основных экономических показателей в период с 1855 по 1875 г. Во второй части ставится задача определить, в какой мере эпоха Великих реформ обусловила фундаментальные изменения в структуре и развитии экономики. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ В XIX В. Первостепенным требованием при анализе тенденций экономического роста в XIX в. является создание адекватной базы статистических данных. К сожалению, мы не располагаем данными для определения таких базовых показателей, как объем сельскохозяйственного производства, валовое промышленное производство, занятость населения и капиталовложения. Скудными являются также демографические сведения. Наиболее доступным и вполне приемлемым источником, находящимся в нашем распоряжении, является статистика внешней торговли. Для других совокупных экономических показателей приблизительно до 1885 г. достоверные данные отсутствуют. Лишь весьма приблизительную картину можно составить там, где затра- 107
гиваются такие важные показатели, как рабочая сила, капиталовложения и мелкое промышленное производство. Тем не менее в отношении развития крупной промышленности мы можем получить вполне приемлемые цифры. Сложнее обстоит дело с сельскохозяйственным производством. Однако и здесь имеются последовательные данные о зерновом производстве начиная с 1850 г. Статистика внешней торговли, как отмечалось выше, также позволяет делать сравнения до- и послереформенного периодов4. Для анализа темпов роста промышленного производства в распоряжении специалистов имеется два различных ряда данных. Один из них, рассчитанный в 1926 г. Н. Д. Кондратьевым и 30 лет спустя переработанный Раймондом Голдсмитом, основывается на физическом объеме производства 21 наименования товаров. Ряд Кондратьева охватывал период с 1885 до 1913 г.; используя те же источники, Голдсмит продлил его вплоть до 1860 г. Он также вывел оригинальный индекс промышленного производства, используя собственную методику. В результате Голдсмит пришел к выводу, что прирост продукции крупной промышленности в 1860—1900 гг. ежегодно составлял в среднем 5 с небольшим процентов. Индекс промышленного производства может быть также рассчитан на основе стоимостных показателей объема продукции тяжелой индустрии. С 1860 по 1900 г. средний прирост промышленного производства в текущих ценах составил 4,6% в год. Поскольку оптовые цены на промышленную продукцию на протяжении 1870-х годов в целом снижались, то рост промышленного производства в постоянных ценах будет, вероятно, немного выше. Таким образом, близкая к 5% величина, каким бы способом она ни была получена, представляется наиболее обоснованным показателем темпов прироста промышленного производства России в 1860—1900 гг.5 Ускорение промышленного роста происходило в период после 1875 г., а затем вновь после 1888 г. В этом смысле статистика подтверждает общепринятое положение, что индустриализация в России набрала темпы к концу столетия. Но едва ли убедительны доказательства того, что приблизительно с середины 1880-х годов здесь начался «большой рывок». Голдсмит сам весьма осмотрительно относился к идее резкого перелома в тенденциях экономического развития в то время. Равномерный, последовательный, а не взрывной рост, — видимо, такое определение наиболее точно характеризует процесс индустриализации в России. Если же принять во внимание быстрое увеличение населения к концу XIX в., то выраженный в показателях на душу населения рост промышленного производства становится еще менее впечатляющим. Скептики могут возразить, что С. Ю. Витте и его современники считали, что живут в эпоху стремительной индустриализации страны. Но современники всегда склонны преувеличивать степень изменений, которые они испытывают, 106
и лишены возможности точно распознавать долговременные тенденции 6. В дореформенный период промышленное производство также увеличивалось, хотя темпы его роста не поддаются точному измерению. Судя по стоимостным показателям в 1823—1843 гг., рост промышленной продукции был умеренным. Он ускорился в течение двух десятилетий после 1845 г. М. И. Туган-Баранов- ский связывал такое ускорение с расширением мелкого производства, доказывая (не совсем убедительно), что фабричное производство в это время вступило в полосу длительной стагнации. С. Г. Струмилин, напротив, утверждал, что крупное производство динамично развивалось. В 1845—1855 гг. выпуск продукции на одного занятого в крупной промышленности вырос в серебряных рублях на 25%, а в 1855—1863 гг. — на 85%. Однако, как мы увидим ниже, не все крупные предприятия внесли свой вклад в этот прирост7. Состояние русского сельского хозяйства отнюдь не определялось только урожаями зерновых; в конце прошлого века они составляли лишь половину всей сельскохозяйственной продукции. К сожалению, мы не располагаем адекватными данными о других ее компонентах, поэтому последующие оценки базируются на данных о производстве зерна. Его падение, сопровождавшееся увеличением сельского населения в первой половине XIX в., хорошо документировано И. Д. Ковальченко, А. С. Нифонтовым, С. Д. Уиткрофтом. Производство на душу населения сократилось приблизительно на 8% между 1802—1811 и 1841 — 1850 гг. и оставалось примерно на том же уровне в следующие два десятилетия. В 1870—1880-е годы можно говорить лишь о небольшом улучшении, и в течение последнего десятилетия XIX в. производство зерна на душу оставалось ниже уровня, достигнутого столетием раньше8. Анализ положения в отдельных регионах выявляет существенные различия в их развитии. В Северном потребительском регионе длительное снижение производства зерна на душу населения было прервано непродолжительным подъемом в 1880-е годы9. В 1802—1811 гг. на долю этого региона приходилось 37% общего урожая по стране, а к 1851 —1860 гг. лишь 28%. Однако нельзя сказать, что этот регион находился в состоянии кризиса. Экономическая активность здесь все более концентрировалась на несельскохозяйственном производстве, регион мог рассчитывать на ввоз зерна из других мест. Развивался процесс региональной специализации. Гораздо более тревожным было снижение в первой половине столетия производства зерна на душу населения в Центральном регионе, где в 1850-е годы началось новое падение, которое не было остановлено вплоть до 1870-х годов10. С быстрым ростом населения ситуация еще более ухудшилась в 1880—1890-е годы, «кризис центра» к тому времени стал острым. 109
В противоположность неблагополучной ситуации в центральных областях возросло производство зерна на душу населения в Восточном производящем регионе11. Однако его вклад в валовой сбор зерновых оставался скромным: 12% в 1850-е и 15% в 1890-е годы. Весьма важным было последующее улучшение положения в Южном производящем регионе, где к 1880-м годам производство зерна на душу населения на 20% превысило уровень, зафиксированный в начале столетия, и на 30% —достигнутый в 1850-е годы. В 1802—1811 гг. Юг давал менее пятой части производимого зерна, его доля не изменялась в середине века, но к 1890-м годам она составила уже треть общего объема12. Без учета указанных региональных различий невозможно создать более детализированную картину состояния сельского хозяйства до и после отмены крепостного права, которая позволила бы точнее оценить не только застой производства (в расчете на душу населения) в густонаселенных центрально-черноземных губерниях и на Нижней Волге, но и динамичное развитие других районов, а также начало региональной специализации еще до освобождения крестьян. Этот процесс набрал силу после 1860 г. с заметным ростом сельскохозяйственного производства на Украине и расширением во второй половине XIX в. межрегиональных зерновых перевозок. Главная проблема зернового производства состояла в том, что на протяжении первой половины столетия урожайность существенно не увеличивалась. По утверждению И. Д. Коваль- ченко, в 1850-е годы средние урожаи только на 5% превышали уровень полувековой давности. Эта фактическая стагнация плодородия земель компенсировалась ростом посевных площадей, что, однако, не смогло обеспечить рост производства зерна на душу населения. В течение второй половины столетия производство зерна возросло на 65%. Урожайность увеличилась почти на 50%, а засеваемые площади расширились на 12%. Рост урожайности пришелся в основном на 1870—1890-е годы, в десятилетие реформ она росла довольно слабо. Общенациональная картина вновь скрывает интересные региональные различия. На Севере во второй половине века наблюдался устойчивый рост урожаев. На Юге резкое повышение урожайности произошло лишь к концу указанного периода: еще в 1860—1870-е годы урожаи здесь падали, а рост производства до 1880 г. происходил в основном за счет расширения посевных площадей. В Центральном районе площади под зерновыми культурами остались неизменными, однако, вопреки устоявшемуся мнению, урожайность постепенна повышалась. Наконец, развивалось земледелие на Востоке, где, как и на Юге, было еще немало неосвоенных земель. Таким образом, поступательное развитие сельского хозяйства в России в прошлом столетии характеризовалось региональными различиями, расширением площадей под зерновыми культурами и весьма умеренным повышением продуктивности зе- по
мель. Освоение новых земель, внедрение новой техники, развитие специализации сельскохозяйственного производства были составляющими длительного процесса, который прямо не зависел от сохранения или отмены крепостного права. Немаловажную роль также сыграли рост населения, расширение рынков, строительство железных дорог, способствоваших освоению новых земель 13. Статистика внешней торговли представляет еще один индикатор экономических тенденций в России XIX в. С трехлетия 1850—1852 гг. по 1870—1872 гг. экспорт в среднем возрастал на 6,3% в год. В 1860—1870-х годах этот показатель подскочил до 11,6%, т. е. почти в три раза превысил уровень, характерный для середины столетия (данные за 1840—1842 и 1860—1862 гг.). Впоследствии темпы резко упали: в течение двух последних десятилетий они составили приблизительно 2% в год. Несколько отличными были тенденции в развитии импорта. Несомненно, после 1850 г. его прирост увеличивался, хотя далеко не такими темпами, как экспорт. После 1870—1872 гг. здесь также наблюдалось резкое снижение, свидетельствующее о том, что последняя четверть века не характеризовалась быстрым расширением внешней торговли, которое пришлось, таким образом, в основном на третью четверть прошлого столетия. Приведенные цифры подтверждают, что хозяйственный рост наблюдался еще в дореформенный период. Они также показывают, что быстрый рост экспорта в третьей четверти века был связан с увеличением спроса на русский хлеб. Строительство железных дорог, связавших русские порты с зернопроизводящи- ми регионами страны, способствовало громадному расширению экспорта. В начале 1860-х годов зерно составляло около трети всех экспортных поставок, а уже десятилетие спустя его доля возросла до половины. Однако увеличение объема экспорта не привело к соответствующему росту других связанных с ним поступлений, например с перевозкой товаров, которая в основном осуществлялась иностранными торговыми судами 15. Хотя импорт за 1860—1870-е годы увеличивался не так быстро, как экспорт, в этот период произошли важные изменения в его структуре. Россия, в частности, стала ввозить рельсы, паровозы и другую продукцию тяжелой промышленности в гораздо больших масштабах, чем прежде. В конце 1860-х — начале 1870-х годов эта практика привела к устойчивому дефициту торгового баланса. В начале 1860-х годов ввоз металла, металлоизделий и механизмов составлял 10% общего объема импорта, а к концу 1870-х годов их доля удвоилась. Такая пропорция была нарушена в 1880-е годы, когда стал быстро расти импорт хлопка-сырца. Только в конце 1890-х годов, когда капиталовложения в промышленность и железнодорожный транспорт достигли более высокого уровня, начался новый подъем импорта промышленных полуфабрикатов и средств производства. ill
Важную роль в расширении экспорта России играли внешние факторы, особенно увеличение спроса на русское зерно в Европе. Правительство, поддерживая строительство железных дорог, косвенно способствовало увеличению вывоза зерна за границу и ввоза оттуда средств производства. Оно также оказывало влияние на импорт посредством тарифной политики. Если в 1822—1850 гг. сохранялись высокие пошлины, то эпоха реформ характеризовалась более низкими тарифными ставками (их понижения были проведены в 1850, 1857 и 1868 гг.) и либерализацией торговли с европейскими странами. Дальнейшее развитие наметившейся в те годы тенденции было нарушено несколькими повышениями тарифов в 1877—1891 гг. Подобные меры отражали реакцию царского правительства на неблагоприятный торговый баланс 1870-х годов. Уже к 1891 г. пошлины на ввоз хлопчатобумажных тканей были в два раза выше, чем в 1868 г., пошлины на ввоз керосина утроились, на рельсы и паровозы они возросли в четыре, а на чугун — в десять раз16. Принятые государством меры и благоприятные внешние факторы в совокупности способствовали увеличению объема торговли в третьей четверти XIX в. В тот период правительство придерживалось политики либерализации торговых отношений, давая России возможность воспользоваться наблюдавшимся тогда расширением европейской торговли, и поощряло строительство железных дорог, облегчая тем самым перевозки зерна. Впоследствии, исходя в основном из фискальных соображений, царское правительство, напротив, установило высокие тарифные барьеры. Это привело к снижению темпов роста импорта. В то же время правительство стремилось поощрять вывоз зерна, хотя темпы прироста экспорта в стоимостном выражении продолжали падать вследствие снижения цен на сельскохозяйственную продукцию на мировом рынке 17. Анализ базовых экономических показателей, таким образом, не обнаруживает сколь-нибудь существенного перелома в развитии долговременных экономических тенденций в десятилетие реформ. Нет оснований говорить и о «великом рывке» конца столетия. Напротив, факты свидетельствуют, что в третьей четверти XIX в. произошло ускорение экономического роста и что оно продолжалось и в последней четверти. Реформы 1860-х годов проводились на фоне длительного экономического роста. Кажется маловероятным, что сами по себе институциональные реформы стимулировали ускорение хозяйственного развития, хотя, вероятно, они и сыграли в нем определенную роль. При объяснении причин быстрого роста экономики в указанный период в большей степени следует учитывать такие факторы, как повышение спроса на русское зерно на международном рынке, либерализация торговли, рост населения и его урбанизация, которые способствовали увеличению потребления, а также первую волну железнодорожного строительства. Политика либерализации торговли и строительства железных дорог свидетельствова- 112
ла об изменении отношения к экономике в некоторых правительственных кругах. В этом смысле «дух реформы» — фактор, который нельзя игнорировать, изучая экономическую историю. Исследование динамики хозяйственного развития позволяет выявить непосредственное воздействие реформ на процессы в экономике. К сожалению, историки экономики уделяли слишком мало внимания колебаниям экономической активности, за исключением показателя сбора зерновых. С определенной уверенностью можно констатировать, что экономическое положение в 1860—1865 гг. было довольно сложным, особенно по сравнению с благоприятными условиями, характеризующими вторую половину десятилетия. В промышленности период быстрого роста 1858—1861 гг. сменился спадом производства, который продолжался вплоть до 1866 г. Освобождение подневольного труда поставило промышленность в тяжелую ситуацию. Резкое (хотя и непродолжительное) сокращение заработной платы в первой половине 1860-х годов обусловило снижение массового потребления промышленных товаров. Восстановление уровня промышленного производства произошло только к концу десятилетия, но и позже правительственные субсидии и распоряжения служили поддержке предпринимателей. Состояние капиталовложений и экспорта на протяжении четырех лет после 1861 г. также было неудовлетворительным вследствие неустойчивости рынка. К счастью, это были урожайные годы. Проведение реформы в сельскохозяйственных районах России, несомненно, привело к сокращению посевов зерновых в 1861 —1863 гг. Однако оно было компенсировано высокими урожаями. Главным фактором здесь, вероятно, были погодные условия. Сохранение высокой урожайности благоприятствовало перестройке сельского хозяйства России: лишь урожай зерновых 1865 г. дал серьезные основания для беспокойства 18. Эти краткие наблюдения приводят к выводу, что быстрый хозяйственный рост и структурные изменения в экономике — это два процесса, которые не совпадали друг с другом непосредственно. Только к концу 1860-х годов экономическое развитие приняло более стабильный характер. Эта проблема явно требует дальнейшего исследования. ОРГАНИЗАЦИЯ ЭКОНОМИКИ И ВЕЛИКИЕ РЕФОРМЫ Экономическое значение реформы не следует оценивать исключительно с точки зрения роста хозяйственных показателей в ближайшей и в долгосрочной перспективе. Следует также принять во внимание изменения в организации и функционировании экономики и поставить вопрос о том, в какой степени сдвиги в этой области явились следствием институциональных реформ. Начать, безусловно, надо с крепостного права и его отмены. 113
Освобождение крестьян не было единовременным законодательным актом, а представляло комплексный процесс. Его проведение осложнялось характером господствовавших до 1861 г. взаимоотношений между помещиками и крепостными. В отличие ют Западной Европы, где обязательства крестьян по обработке господской земли и выплате ренты имели тенденцию становиться фиксированными (либо по обычаю, либо по закону), в России помещик имел почти неограниченное право устанавливать размер барщины или оброка. Он мог варьировать феодальными обязанностями по собственному желанию, исходя из менявшихся экономических условий. На практике, однако, его воля была ограничена главным образом невозможностью проследить за всеми крестьянами даже в том случае, когда они выполняли повинности на его землях. Задолженность по оброку также свидетельствует о том, что русские помещики, как и их прусские собратья, не всегда уапешно справлялись со сбором возросших оброчных платежей 19. Утвердилось мнение, что большинство русских помещиков не могли хорошо управлять своими поместьями при крепостном праве и не сумели извлечь крупных экономических выгод после его отмены. В подобных взглядах на дворянское предпринимательство есть немалая доля правды. Однако величина и бремя дворянской задолженности в период до 1861 г. несколько преувеличены. До реформы помещики держали в государственных банках значительные вклады, которые рециркулировали в виде займов владельцам крепостных и государству. Русские крепостники далеко не в полной мере пользовались своим правом на получение займов. Б. Г. Литвак установил, что в шести черноземных губерниях помещики, располагая возможностью получить в виде займа до 70 руб. серебром за душу, фактически имели займов в среднем вполовину меньше. По последним оценкам, общая стоимость недвижимого имущества, находившегося в руках помещиков накануне освобождения крестьян, равнялась 2,1 млрд руб., а их долг в 1859 г. в целом составлял 425 млн руб. Такое соотношение долга и собственности отнюдь не представляется чрезмерным. Мало вероятно к тому же, чтобы эти долги были лишь следствием прямого расточительства помещиков. Так, известно, что владельцы усадеб, чьи крепостные находились на оброке, склонны были брать займы отчасти и для того, чтобы употребить эти средства на финансирование несельскохозяйственных промыслов. Следует, видимо, воздать должное помещику за то, что он был куда более рачителен, чем считалось до сих пор20. Крепостное право явно стесняло предпринимательскую инициативу крестьян, однако, несмотря на это, крепостные предприниматели ухитрялись накапливать значительные состояния. Над этим богатством всегда висела угроза со стороны ненасытного помещика, но в его же интересах было укреплять, а не подрывать источник собственного дохода. Удавалось ли разбога- 114
тевшим крепостным сохранять дополнительную прибыль? Ситуация здесь была неоднозначной. И. Д. Ковальченко показал, что оброк не являлся прогрессивным налогом на прибыль и чта доходы более предприимчивых крестьян росли. С другой стороны, он также описывает тактику, посредством которой помещик мог попытаться «вырвать» часть или даже весь полученный его крепостным доход. Это делалось, например, путем получения взятки за освобождение годных к военной службе молодых мужчин от рекрутской повинности. Крепостное право, таким образом, предоставляло крестьянам некоторый простор для сбережений, но одновременно давало помещику возможность подрывать накопление капитала в деревне21. Процесс перевода крестьян на оброк во второй четверти XIX столетия советские исследователи рассматривали как показатель разложения и трансформации крепостного права. Традиционным феодальным мерам принуждения шла на смену экономическая система, в которой деньги стали играть все более важную роль, земельный надел постепенно терял свое значение как средство к существованию, а крестьяне могли стать более самостоятельной экономической силой. Некоторые западные историки согласны с такой оценкой, связывая распространение оброка с «протоиндустриализацией» — процессом, речь о котором пойдет ниже22. Не следует полагать, что отмена крепостного права автоматически предоставила русским крестьянам большую самостоятельность и лучшие экономические возможности, чем прежде. Практически реализация положений законодательства об освобождении означала сохранение некоторых особенностей крепостнического устройства, наименее благоприятных для экономического прогресса, а кроме того, создание нового финансовога бремени, которое ограничивало возможность крестьянских накоплений. С точки зрения помещика, требовалось, чтобы перевод крестьян из крепостных в свободные осуществлялся без ущерба для дохода их бывшего владельца и для производственного потенциала поместья. Помещик столкнулся с необходимостью восполнить потерю сельскохозяйственного инвентаря и рабочего скота, которые прежде предоставлял крестьянин, обрабатывающий помещичьи земли. Однако главной целью помещика являлось сохранение дохода. В черноземных губерниях, где преобладала барщина, бывшие крепостники, стремившиеся воспользоваться расширением зернового рынка, столкнулись со значительными трудностями. Регулировать по своему усмотрению временные обязанности крестьян так же, как в прошлом их трудовые повинности, они уже не могли. В таких условиях и с началом предусмотренного в 1862 г. перевода на оброк их более всего устраивало быстрое развертывание процесса выкупа, с тем чтобы получить достаточный оборотный капитал, необходимый для найма работников,. 115
покупки скота и инвентаря. Впоследствии у них появилось опасение, что крестьяне не справятся с выплатой нового оброка; в таком случае будет лучше, если правительство, а не поместное дворянство возьмет на себя бремя крестьянских долгов. И действительно, крестьяне черноземных губерний, районов Нижней и Средней Волги испытывали затруднения при выполнении их новых денежных повинностей23. Напротив, в тех регионах, где преобладала оброчная система, помещики предпочитали по-прежнему получать оброк, а не связываться с процедурой выкупа. Размер оброка здесь был уже увеличен. Часть крестьян могла продолжать нести свои повинности, работая вне деревни. Лишь позднее, в начале 1870-х годов, рост недоимков убедил этих помещиков, что в их интересах заключить с крестьянами выкупные соглашения, переложив, таким образом, проблему крестьянских долгов на правительство 24. Отмена крепостного права предоставила новые возможности русскому поместному дворянству. В шести черноземных губерниях, изученных Б. Г. Литваком, бывшие крепостники получили почти две трети общей суммы выкупных платежей, остальное пошло на погашение их задолженности государственным финансовым учреждениям (которая в 1861 г. составляла около 320 млн руб.). Современники полагали, что этих средств более чем достаточно, чтобы модернизировать помещичье хозяйство и определенная реконструкция, несомненно, имела место. Неверно считать, что выкупные платежи были для помещиков чем-то типа случайного выигрыша, который они тут же стали безрассудно тратить. Русские дворяне вкладывали свои деньги в строительство железных дорог, покупали и продавали недвижимость в городах. Некоторые наиболее состоятельные землевладельцы активно включались в развитие промышленного производства25. Законодательная отмена внеэкономического принуждения, безусловно, представляла собой крупный шаг вперед для крестьянства в целом. Однако для него процесс приспособления к новым условиям был более болезненным, чем для помещиков. Положения закона 1861 г. ставили крестьян в невыгодные условия во многих отношениях. В дополнение к налогам, возложенным на них центральными и местными властями, бывшие крепостные были обременены выкупными обязательствами. Кроме того, необходимо было возместить отрезанные в результате реформы земли: рост сельского населения (его сокращение частично может быть связано с указом об освобождении) вынуждал арендовать дополнительные участки земли. Вздутая арендная плата съедала их доходы от земледелия или других занятий. Финансовое бремя, которое вынуждены были нести на своих плечах крестьяне, сужало их возможности накопления. Наконец, наиболее предприимчивые крестьяне не могли развернуться из-за общинных переделов земли и других ограничений, а такие
же из-за круговой поруки, которая возлагала на них долги экономически несостоятельных общинников. Повинности временнообязанных крестьян и выкупные платежи, безусловно, были очень тяжелы для бывших крепостных. Но ставили ли такие платежи крестьян в худшее положение, чем то, в котором они находились ранее? Оброк, который крестьяне должны были временно платить, сохранялся на существовавшем до освобождения уровне, хотя, конечно, сокращение наделов означало его фактическое увеличение. Вместе с тем в основном в нечерноземных губерниях крестьянам, которые оставались «временнообязанными», в некоторых случаях удавалось уклоняться от выполнения требований по оброку. Гораздо сложнее было уклониться от выкупных платежей. Их размер исчислялся в соответствии с повинностью временнообязанных крестьян (в основе которой — дореформенный оброк) и не соотносился с рыночной стоимостью земли. Выкупные платежи превышали доходы от земледелия, что приводило к накоплению значительной задолженности. Но следует помнить, что положение не было одинаковым в разных регионах; в 1883 г. ежегодная сумма обложения была сокращена. Крестьяне в плодородных губерниях Средней и Нижней Волги получили так называемый «нищенский», или даровой (четвертной), надел и не вносили выкупных взносов. Более состоятельные из них впоследствии арендовали дополнительные участки земли. Крестьяне, располагавшие помимо сельского хозяйства другими источниками дохода, находились в лучшем положении. Некоторые имели прибыль от ремесленных промыслов и торговли, хотя после 1880 г. доходы от отходничества упали, вследствие того что из-за высокой конкуренции на рынке рабочей силы заработки уменьшились26. Однако весьма важным моментом в отношении выкупных платежей за земельный надел является то, что крестьяне, несмотря на накопившуюся задолженность, как члены сельского общества имели гарантию владения. Выделенные им участки земли могли быть хуже по качеству и меньше по размеру, чем те, которые они обрабатывали до освобождения, но они были неотчуждаемы от крестьян 27. Многочисленные положения закона об освобождении представляли бывшим крепостникам возможность сокращать выделяемые крестьянам земельные наделы, произвольно устанавливать их границы, ограничивать доступ к непахотным землям. Все это усиливало потребность крестьянства в увеличении наделов. Она еще больше обострялась из-за быстрого роста населения. Для восстановления размеров и границ своих прежних участков — компенсации отрезков — крестьяне вынуждены были заключать на невыгодных для себя условиях краткосрочные соглашения, прибегать к аренде земли, вследствие чего возникли различные формы издольщины. Крестьяне, часто без разрешения, пасли свой скот на землях помещика, ловили рыбу в его реках, охотились в его лесах. Налагавшиеся на них за наруше- 117
ние прав собственности штрафы, а также дополнительные договоры об условиях пользования угодьями воспринимались крестьянами как восстановление прежних зависимых отношений. Это подтверждает ту точку зрения, что между двумя разделенными реформой периодами в развитии страны существовала глубокая преемственность28. Освобождение крестьян усилило экономическую и административную роль традиционной сельской общины. Она осуществляла контроль за распределением земельных наделов среди ее членов, определяла повседневную практику землепользования, организовывала артели для выполнения различных сельских работ. Община взяла на себя ряд административных обязанностей, таких, как контроль за передвижением ее членов, что прежде осуществлялось помещиком. К ней также перешли фискальные функции. Община обеспечивала крестьянам определенную поддержку в случае бедствий и неурожаев. Отмена крепостного права положила конец тому положению, когда крестьяне могли рассчитывать на помощь и покровительство помещика; ответственность за нуждающихся отныне легла на общину. В этом плане ее возросшие полномочия покрывали крупный изъян в пореформенном устройстве села: истощение ресурсов деревни во время голода или иных бедствий ограничивало возможности инвестиции капитала в сельское хозяйство29. Б. Н. Миронов четко выделил противоборствующие силы внутри пореформенной сельской общины, которые содействовали либо, напротив, препятствовали накоплению капитала. Освобождение крестьян отнюдь не давало широкого простора для развития капиталистических отношений в деревне. Помехой для накопления капитала служили осуществлявшиеся в соответствии с законодательными положениями 1861 г. действия поземельной общины с характерным для нее периодическим перераспределением земли. В то же время предпринимательские элементы боролись за освобождение от ее оков так же, как ранее этого добивались, несмотря на воздвигнутые крепостным правом барьеры, крепостные предприниматели. Крестьяне покупали недвижимость, включая земли, которые не попадали под контроль и юрисдикцию общины30. Но приобретшие ненадельную землю крестьяне страдали уже не из-за общинных ограничений, а из-за недостатка сельскохозяйственных кредитов. Царское правительство, при всем своем реформаторском рвении, так и не сумело улучшить кредитование фермеров, которое поощряло бы их покупать семена, сельскохозяйственный инвентарь, домашний скот. Создание в 1883 г. Крестьянского земельного банка, а 10 лет спустя кредитных кооперативов расширило возможности крестьян в покупке земли, но новые институты ничего не сделали для того, чтобы стимулировать приобретение столь необходимых дополнительных средств производства. Отсутствие системы сельскохозяйственного кредита стало упущенной возможностью, существенным изъяном реформы31. 118
Уничтожение внеэкономического принуждения также повлекло за собой крупные изменения в организации и функционировании промышленности. Но даже не углубляясь в проблемы ее развития, можно установить, что резких различий между дореформенной и послереформенной эпохами не было. Конечно, реформа посессионных предприятий была связана с глубокими переменами в организации металлургических и металлообрабатывающих производств. Правительство отменило также труд приписных крестьян на военных заводах. Однако реформы 1860-х годов не внесли существенных изменений в организацию и управление вотчинных предприятий. Еще до 1861 г. здесь уже широко использовался наемный труд и были основательно подорваны традиционные отношения между помещиком и крепостным. Вотчинная мануфактура, возможно, даже кое в чем обогнала другие предприятия. В конце XIX столетия наиболее передовые промышленные предприятия Европы основывались на бюрократической системе управления. Организация русского вотчинного предприятия уже была будто бы специально приспособлена к новым условиям32. Масштабы вызванных реформой перемен не следует преувеличивать. Одни отрасли промышленности ощутили ее воздействие больше, другие — меньше. В 1863 г. дворяне утратили монополию на винокурение; дворянские предприятия в других секторах экономики, таких, как изготовление тканей, свечей, ковров, испытывали серьезные трудности. С другой стороны, в основном благодаря помощи правительства улучшилось положение сахарозаводчиков. В целом устойчивость дворянского промышленного предпринимательства подтверждают такие данные: из 2 тыс. принадлежавших дворянам предприятий, функционировавших в 1903 г., одна пятая часть была основана до 1861 г.33 Мелкотоварное промышленное производство еще до 1861 г. охватывало значительное число ремесленников, занятых в различных отраслях. Их численный рост отражал распространение оброчной системы главным образом в нечерноземном регионе. Особенно быстро этот процесс развивался во время спада в торговле, когда владельцы вотчинных предприятий предпочитали свертывать собственное производство и переводить рабочих на оброк. Тенгоборский подсчитал, что в 1850-е годы валовой объем производства мелкой промышленности составлял 23% всего промышленного производства. Разумеется, этот показатель не отражает весьма серьезных региональных различий. Надомный промысел получил широкое распространение в Центральном промышленном регионе и нечерноземных губерниях. На Украине, напротив, мелкотоварное производство давало не более 10% всей промышленной продукции, хотя его низкий удельный вес в значительной степени обусловливался тем, что вотчинным фабрикам — особенно производившим сахар и спирт — удавалось сохранять свой рынок34. 119
Мелкотоварное производство, обеспечивавшее расширявшиеся городской и сельский рынки, вполне удовлетворяло потребности крестьян в дополнительных заработках и круглогодичной занятости. С другой стороны, доходы от крестьянских промыслов удовлетворяли и запросы крепостников, а также государственных сборщиков налогов. Но в долгосрочном плане развитие мелкотоварного производства не зависело от помещиков и государства. Кустари зависели от расширения рынка, развития межрегиональной торговли сырьем и полуфабрикатами, возможностей получения кредита, т. е. факторов, которые не были впрямую связаны с крепостным правом или его отменой. Кустарная промышленность сохранилась и после освобождения крестьян, в условиях распространения крупных предприятий и еще в начале XX столетия продолжался ее быстрый рост. Во многих отношениях фабрика уступала мелкому производителю, который мог изготовить более дешевые и качественные полуфабрикаты, такие, как железо, ткани, лесоматериалы. Отливы и приливы в мелкотоварном производстве в каждом регионе, вероятно, больше зависели от конкуренции со стороны мелких же товаропроизводителей других частей страны. Такая тенденция прослеживается начиная с 1870-х годов, когда расширение транспортной сети включило прежде изолированные области в орбиту тех регионов, которые обладали определенным преимуществом в производстве того или иного продукта. Например, изготовители упряжи и ремней в Курской губернии были вытеснены не фабрикой, а конкурентами из более северных областей35. Дореформенная Россия, таким образом, являла собой устоявшуюся модель «протоиндустриального» развития, которая почти без изменений вошла в XX век. Развитие русской промышленности отражало активное участие в мелкотоварном производстве крестьян, иногда отдававших кустарным промыслам часы досуга, а иногда посвящавшим им все свое время. По словам Эрика Джунса, в рамки традиционного представления о «подъеме» никак не укладываются результаты изучения сельской промышленности, которые показали, насколько широко она была распространена и насколько длительным и последовательным был ее рост. Развитие кустарного производства в России в XIX в. переживало спады и подъемы. Но эпоха реформ не обозначила кардинального перелома в его эволюции36. В какой степени эпоха реформ связана с крупными изменениями в организации государственных финансов, в банковской системе, в законодательстве о компаниях? Реформы и финансы оказались неразрывно связаны отчасти вследствие того, что все преобразования стоили денег, а отчасти потому, что изменения в бюджетной практике уже сами по себе стали пробным камнем реформы. Коммерческие банковские операции получили стимул уже в период преобразований, однако банковская практика в ее современном виде так и не укоренилась еще в течение не- 120
скольких десятилетий. Законодательство о компаниях сохраняло некоторые архаичные черты, что, впрочем, не препятствовало широкому внедрению принципа акционерной организации предприятий. Реформа имела свою цену. Государство взяло на себя издержки по ликвидации задолженности старым финансовым институтам, а также организацию кредитной операции по отмене крепостного права. К 1881 г. правительство выделило на обеспечение процесса выкупа 750 млн руб., из которых 300 млн предназначались для погашения задолженности помещиков, а еще 350 млн пошли на выпуск выкупных свидетельств и банковских билетов*. За время пребывания на посту министра финансов М. X. Рейтерна A862—1878) в результате различных займов правительства (в том числе и связанных с войной) государственный долг возрос до 3 млрд руб. Правительство гораздо более решительно, чем прежде, выходило на внутренний и внешний валютные рынки37. Потребность в займах, отчасти обусловленная крестьянской реформой, привела в свою очередь к признанию необходимости дальнейших преобразований. Наиболее важная инициатива касалась изменения бюджетной практики. Подготовленный в 1858 г. В. А. Татариновым доклад предусматривал систематическое предоставление министерствами данных о своих бюджетах, тщательную проверку бюджета истекшего года при одобрении новых смет и т. п. В конечном итоге Государственный совет согласился упорядочить, таким образом, бюджетную практику министерств. Сам Татаринов в 1863 г. стал Государственным контролером, отвечавшим за проверку и согласование представляемых министерствами финансовых отчетов. С образованием этого нового правительственного ведомства прожектор гласности был направлен на государственный бюджет. Более широкий доступ общественности к обсуждению бюджета и уверенность в его достоверности ускорили продвижение реформы38. Некоторые инициативы так никогда и не были осуществлены. В пореформенное десятилетие не произошло никаких значительных изменений в налоговой политике. Подушная подать сохранялась вплоть до 1883 г., хотя ее фискальное значение упало задолго до 1860 г. Были отвергнуты предложения о введении подоходного налога; вместо этого правительство сделало упор на косвенные налоги. Крупные изменения в налоговой системе относятся уже не к 1860-м, а к 1880-м годам. Другая неосуществленная, но необходимая реформа касалась сферы валютной политики. В 1862—1863 гг. активно разрабатывались планы установления в России золотого стандарта, но из-за кризиса, порожденного восстанием в Польше (а позже в связи с крайним напряжением бюджета, вызванным русско- * Выкупные платежи крестьян, которые растянулись до 1906 г., с лихвой возместили государственные кредиты (прим. ред.). 121
турецкой войной), они были отложены. Прошло три десятилетия, прежде чем правительство одобрило введение золотого стандарта и тем самым открыло России выход на международные валютные рынки39. Дореволюционные специалисты утверждали, что образование в 1860-е годы акционерных банков представляло поворотный пункт в развитии финансовой системы России. Трудно полностью согласиться с такой оценкой значимости этого институционального изменения. Первый коммерческий банк в России был создан в 1864 г. Поскольку он являлся акционерным предприятием, его устав должен был утверждаться правительством. Однако последнее приняло гораздо более широкое участие, предоставив до половины первоначального капитала. Вслед за созданием первого коммерческого банка начали быстро возникать другие: с 1864 по 1873 г. открылось 60 банков. В обстановке конкуренции новые институты предлагали высокие дивиденды, с тем чтобы привлечь держателей акций. Утверждалось, что тем самым банки отвлекали капиталы от инвестирования в товаропроизводящем секторе. Однако такой аргумент не слишком убедителен, ибо на той стадии обрабатывающая промышленность не требовала значительных вложений в основной капитал, зато банки предоставляли промышленности остро необходимые ей оборотные средства40. Однако в целом роль коммерческих банков в развитии экономики в 1864—1881 гг. не следует преувеличивать. Другие финансовые институты, особенно Государственный банк, отнюдь не меньше привлекали вкладчиков. В середине 1870-х годов, когда по общему признанию коммерческий сектор переживал нелегкие времена, в Государственном банке находилось 30% всех текущих и депозитных вкладов, в коммерческих же банках было 40%. В 1881 г. он продолжал сохранять свою долю, тогда как удельный вес коммерческих банков снизился до 28%. Схожие тенден- ци могут быть выявлены в деятельности русского финансового сектора и по таким показателям, как предоставление кредитов и учет векселей; здесь особую значимость приобрели, в частности, муниципальные банки. Лишь после 1880 г. коммерческие банки начали постепенно выдвигаться на первый план во многом благодаря их согласию давать ссуды под акции и другие обеспеченные бумаги, а также вследствие повышения интереса в обществе к ценным бумагам41. Начало систематизации русского законодательства о компаниях относится к 1836 г., когда в свод законов были внесены условия регистрации и принцип ограниченной ответственности компаний. Акт 1836 г. был весьма примечателен не столько тем, что в нем прослеживалось очевидное намерение сосредоточить запретительные функции в руках центрального правительства, сколько тем, что он законодательно закреплял принцип ограниченной ответственности. Стоит отметить, что в Англии этот принцип был введен спустя два десятилетия, а в Германии лишь 122
во время грюндерства 1860-х годов. Основные положения закона 1836 г. оставались в силе до конца столетия. Попытки упростить его условия, предпринятые в 1867 и 1874 гг., разбились о непоколебимую скалу бюрократизма. Либерализация законодательства имела мало шансов на успех. Тем не менее, несмотря на препятствия образованию компаний, в конце 1850-х — начале 1870-х годов появилось немало преуспевающих предприятий. Существенную поддержку они получили благодаря налоговой системе42. Упомянутые выше сдвиги сопровождались изменением отношения государства к частному сектору. В пореформенный период правительство содействовало росту частных предприятий, в металлургии и машиностроении. Конкретные меры включали «не предусмотренные законом» займы отдельным фирмам и железнодорожным компаниям, более крупные, чем прежде, заказы (на тех же выгодных условиях) и даже приобретение акций. Делать подобные шаги царское правительство, вероятно, побуждала прагматическая заинтересованность в развитии частных фирм в период ускоренного строительства железных дорог43. * * * Уничтожение внеэкономического принуждения, которое составляло сущность освобождения крестьян от крепостной зависимости, явилось крупным шагом вперед. 1861 год открыл новые возможности для двух пятых населения страны. Но для истории экономики главное значение имеет то, что многие важнейшие процессы начались еще в период до 1861 г.: постепенное разложение крепостного права (рост наемного труда; возможности, которые давала крестьянину оброчная система), а с другой стороны, некоторые элементы внеэкономического принуждения сохранились после его отмены. В сфере организации промышленности, как показывают факты, десятилетие реформ не обозначило какого-либо качественного перелома: посессионные фабрики к этому времени уже находились в состоянии упадка, вотчинные предприятия развивались за счет наемного труда, а мелкие производители продолжали функционировать во многом так же, как и до 1861 г. В результате реформы производственные отношения в России не подверглись коренной трансформации. С другой стороны, взгляды и политика определенных кругов царской администрации, видимо, претерпели такие изменения, что стало возможным развитие более современных финасовых институтов. Такой сдвиг в политике, в свете приверженности правительства к аграрной реформе и железнодорожному строительству, был связан с острой потребностью в средствах. Значение строительства железных дорог не следует недооценивать, ибо не менее важным с точки зрения последующего экономического развития было «освобождение» России от специфических 123
трудностей, обусловленных протяженностью ее территории, чем крепостных от помещиков. Традиционно в исследованиях по экономической истории России придается большое значение реформам 1860-х годов. Для советских историков эпоха реформ стала своеобразным водоразделом, отмечавшим переход от феодализма к капитализму. Для многих зарубежных исследователей она ознаменовала переход от традиционного общества к современному. В данной статье предлагается иная интерпретация. Она состоит в том, что реформы совпали с периодом ускорения экономического роста, а не положили ему начало. В дореформенные годы этот рост отчасти был связан с некапиталистическими формами производства, наиболее ярким проявлением которых был подневольный труд. Вместе с тем уже в то время возникали новые производственные отношения и институты — наемный труд и акционерные предприятия. Дореформенная эпоха обнаруживала признаки экономического прогресса, такие, как технические сдвиги в промышленности, расширение мелкотоварного производства и начало региональной экономической специализации. Несомненно, реформы имели большое политическое и социальное значение. Но их экономическое влияние следует оценивать весьма осторожно. Значимость реформы начинает меркнуть, когда она рассматривается на фоне длительного экономического развития. Воздействие географических и других неинституциональных факторов на хозяйственное развитие приобретает большую важность, чем институциональные ограничения, такие, как крепостное право, которые можно было преодолеть усилиями людей. В такой интерпретации внешние факторы — мир в Европе на протяжении «большого» XIX в. и рост мировой экономики, сопровождавшийся распространением товаров, капиталов и технологий, — занимают центральное место. 1 R о s t о w W. W. The Stages of Economic Growth: A NonCommunist Manifesto. Cambridge, 1960; O'Brien P. K. Do We Have a Typology for the Study of European Industrialization in the Nineteenth Century?//Journal of European Economic History. 1986. Vol. 15. P. 291—333. 2 Crafts N. F. British Economic Growth During the Industrial Revolution. Oxford, 1985; Good D. F. The Economic Rise of the Habsburg Empire, 1750—1914. Berkeley, 1984. 3 Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge; Mass., 1960. См. также: Crisp О. Studies in the Russian Economy before 1914. Macmillan, 1976. Ch. 1; Rudolph R. L. Agricultural Structure and Proto-industrialization: Economic Development with Unfree Labor//Journal of Economic- History. Vol. 45. 1985. P. 47—69. 4 Статистические данные см.: Массовые источники по социально-экономической истории России периода капитализма. М., 1979. 5 Goldsmith R. W. The Economic Growth of Tsarist Russia, 1860— 1913 //Economic Development and Cultural Change. 1961. Vol. 9. P. 441—475; Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России и СССР. М.> 1966. С. 380, 423, 428—429, 434—438, 442, 445. 124
6 С r a f t s N. F. R. et al. Economic Growth in Nineteenth-Century Britain: Comparisons with Europe in the Context of Gerschenkron's Hypotheses// University of Warwik, U. K. Department of Economics. Discussion Paper. 1988. N 308. 7 См.: Струмилин С. Г. Указ. соч. С^ 380, 387; Tugan-Baranov- sky M. I. The Russian Factory in the Nineteenth Century. Howemood, 1970. Ch. 1, 7. 8 См.: Ковальченко И. Д. Русское крепостное крестьянство в первой половине XIX века. М., 1967; Нифонтов А. С. Зерновое производства России во второй половине XIX века. М., 1974; Wheatcroft S. D. Grain Production and Utilization in Russia and the USSR before Collectivization. Ph. D. Dissertation. University of Birmingham, 1980. 9 Северный потребительский регион соответствует Центральному промышленному району, Северу, Северо-Западу и Белоруссии. 10 Центральный производящий регион включает Центрально-Черноземный район, Нижнее и Среднее Поволжье. 11 Восточный производящий регион составляют Урал и Западная Сибирь. 12 Южный производящий регион охватывает юго-западные районы России и Малороссию. 13 Gatrell P. W. The Tsarist Economy, 1850—1917. London, 1986. Ch. 4; Lowe H.-D. Die Lage der Bauern in Russland, 1880—1905; WirtschaftHche und soziale Veranderungen in der landlichen Gesellschaft des Zarenreiches. St, Katharinen, 1987. 14 Показатели экономического роста рассчитаны по данным: Хромов П. А. Экономическое развитие России в XIX—XX веках. М. 1950. С. 437, 439, 453, 455. 15 Там же. С. 252. 16 С г i s p О. Op. cit. P. 98. 17 См.: Китанина Т. М. Хлебная торговля России в 1875—1914 гг. Л., 1978. 18 См.: Мендельсон Л. А. Теория и история экономических кризисов и циклов. Т. 2. М, 1959. С. 398. 19 Исключения, о которых идет речь, составляли законодательство 1832 г.. и введение инвентарей в Северо-Западном крае в 1840-х годах (см.: Улащик Н. Н. Предпосылки крестьянской реформы 1861 г. в Литве и Западной Белоруссии. М., 1965. С. 453; Yaney G. L. The Systematizatiorr of Russian Government: Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia. Urbana, 1973. P. 169. См. также: Ковальченко И. Д. Указ. соч. С. 106—108, 154; Domar В., Ma china M. On the Profitability of Serfdom//Journal of Economic History. 1984. Vol. 44. P. 919—955). 20 См.: Литва к Б. Г. Русская деревня в реформе 1861 г.: черноземный центр. 1861—1892. М., 1972. С. 380, 384. 21 См.: Ковальченко И. Д. Указ. соч. С. 285; Rosovsky H. The- Serf Entrepreneur in Russia // Exploration in Entrepreneurial History. 1954. Vol. 6. P. 207—229. 22 См.: Рындзюнский П. Г. Утверждение капитализма в России. 1850—1880. М, 1978. См. также: Yaney G. L. Op cit. P. 152—153. 23 См.: Дружинин Н. М. Русская деревня на переломе, 1861 — 1880 гг. М, 1978. С. 64—67. 24 Там же. С. 253—254; Л и т в а к Б. Г. Указ. соч. С. 399—400. 25 См.: Литвак Б. Г. Указ. соч. С. 385—387; Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России, 1861—1904. М., 1979. С. 106—122; 3 а й- ончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 296— 298; Лоситский А. Б. Выкупная операция. Спб., 1906. С. 13, 44, 54—55. 26 См.: Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 255—256; Зайончков- ский П. А. Указ. соч. С. 233—236, 301—305. 27 С г i s p О. Peasant Land Tenure and Civil Rights Implications before 1906//Civil Rights in Imperial Russia / Ed. by O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford, 1989. P. 33—64. 28 См.: Ковальченко И. Д. Указ соч. С. 156, 160—161, 219; Kerb lay В. La reform de 1861 et ses effets sur la vie rural dans la provin- 125
-се de Smolensk//Le statut des paysans Liberes du servage. 1861—1961/Ed. by R. Portal. Paris, 1963. P. 267—310. 29 Mironov B. N. The Russian Peasant Commune after the Reforms of the 1860s//Slavic Review. 1985. Vol. 44. P. 438—467. 30 Ibidem; S h a n i n T. The Aukward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing Society. Russia 1910—1925. Clarendon Press, 1972. Подход Ленина был совершенно иным, см.: Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Поли. собр. соч. Т. 22. 31 См.: Корелин А. П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце XIX —начале XX в. М., 1988. 32 Tugan-B ar a novsky N. I. Op. cit. P. 249—251; Bradley J. Guns for the Tsar: Technology Transfer and the Small Arms Industry in Nineteenth-Century Russia. DeKalb, 1990. 33 См.: Корелин А. П. Дворянство... С. 107—108, 390. ; 34 См.: Мельник Л. Г. К вопросу о начале промышленного переворота в России//Проблемы генезиса капитализма. М., 1979; Яцун- с к и й В. К. Социально-экономическая история России, XVIII—XIX вв. М., 1973. С. 97. 35 См.: Дружинин М. Н. Указ. соч. С. 97. м Цит. по: Н a g e n W. Capitalism and the Countryside in Early Modern Europe: Interpretations, Models, Debates//Agricultural History. 1988. Vol. 62. P. 13—47. 37 Министерство финансов, 1802—^1902. Т. 1. Спб., 1902. С. 444—445, 452. См. также статью С. Хока в данном сборнике. 38 См.: К о н я е в А. И. Финансовый контроль в дореволюционной России. М., 1959. С. 69. 39 См.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX в. Л., 1979. Гл. 3; Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия во второй половине XIX в. Л., 1981. С. 86—87. 40 См.: Г инд ии И. Ф. Русские коммерческие банки. М.; Л., 1948; Crisp О. Op. cit. P. 123, 141. 41 См.: Гиндин И. Ф. Указ. соч. С. 43; Шепелев Л. Е. Акционерные компании в России. Л., 1973. С. 86, 91—92; Crisp О. Op. cit. Ch. 5. 42 См.: Шепелев Л. Е. Акционерные компании... С. 54, 66, 80—81, 92—93, 99, 116. 48 См.: Гиндин И. Ф. Государственный капитализм в России домонополистического периода // Вопросы истории. 1964. № 9. С. 72—95. ДЭВИД КРИСЧН Университет Мак-Куэри, Сидней, Австралия ЗАБЫТАЯ РЕФОРМА: ОТМЕНА ВИННЫХ ОТКУПОВ В РОССИИ 1 января 1863 г., менее чем через 2 года после отмены крепостного права, русское правительство ввело в действие чрезвычайно сложный по своей структуре и терминологии закон, состоявший из 279 статей. Впервые законопроект был опубликован 4 июля 1861 г. под малопримечательным названием «Положение о питейном сборе». Однако смысл он имел весьма важный: правительство намеревалось изменить способ взимания налоговых сборов с виноторговли. Единая система налогообложения, при которой с винокуров взимались акцизы, а с оптовых и розничных 126
продавцов патентные сборы, пришла на смену довольно запутанной системе откупов. К тому же виноторговля в целом была освобождена от большинства существовавших в то время форм государственного регулирования. Эта новая система просуществовала лишь до 90-х годов XIX в., когда государство начало осуществлять непосредственный контроль над виноторговлей. Поэтому в ретроспективе реформа 1863 г. выглядела как аберрация, некий уклон в сторону легкого флирта с идеей «laisser- faire» *, который заставил русское правительство на некоторое время ослабить узы, от века связывавшие его с монопольной экономикой. Фискальные реформы такого рода — далеко не самое захватывающее историческое событие, а когда они к тому же представляются столь эфемерными, то могут просто «затеряться». Вполне понятно поэтому, что историки, занимавшиеся периодом 60-х годов прошлого века, обычно не изучали реформу 1863 г., а концентрировали свое внимание на других преобразованиях, которые традиционно относят к числу Великих реформ. В данной работе делается попытка доказать, что реформа 1863 г. заслуживает более серьезного исследования, так как она привела к отмене системы откупов. Это событие было столь же важным и значительным в истории государственной власти и экономики России, как и упразднение в 1791 г. системы «Генеральных откупов» во Франции. Что касается финансовой стороны дела, то в результате этой реформы была проведена успешная реорганизация наиболее важного для русского правительства источника дохода — налогов с питейной торговли. Она в значительной мере способствовала финасовой стабильности правительства России не только на протяжении всего периода Великих реформ, но и в дальнейшем. Следствием этой реформы явилась и заметная переориентация капиталовложений российских предпринимателей — купцов и дворян — с такой малопродуктивной сферы коммерции, как питейные откупа, на банковское дело, железнодорожное строительство, грузовые перевозки, нефтяные промыслы, т. е. сферы, где эти капиталовложения могли существенно способствовать развитию экономики России. В результате проведения реформы был также устранен наиболее значительный источник бюрократической коррупции в России — а это, как хорошо понимали все современники, было необходимой предпосылкой для любой серьезной попытки установить правопорядок в стране. И наконец, реформа ознаменовала собой глубокие перемены в. сфере экономических прав господствующего класса, элиты России, так как наряду с отменой крепостного права она означала конец эры традиционных сословных привилегий. Все статьи доходов правящего класса (за исключением доходов самого госу- * «Laisser-faire» (фр.), — «предоставить самому себе»: общий принцип невмешательства. 12Г
дарства) обрели чисто коммерческие формы: ренты, ссудного процента или прибыли. Тем самым данная реформа положила конец российскому фискальному «ancien regime»* — с этого момента Российское государство смогло наконец установить свою монополию в сфере налогообложения, что заставило русскую аристократическую и купеческую элиту неохотно, но бесповоротно приобщиться к неуютному миру современного капитализма. Поэтому, я считаю, что, несмотря на явно ограниченные цели, которые преследовала реформа 1863 г., она явилась важной составной частью процесса «перестройки» конца 50-х — начала 60-х годов XIX в. РЕГЛАМЕНТАЦИЯ ПИТЕЙНОЙ ТОРГОВЛИ В РОССИИ ДО 1863 Г. Система регламентации и налогообложения питейной торговли до 1863 г. была довольно сложной, к тому же в ряде регионов имела свои особенности2. Два основных региона составляли: первый — 30 великорусских губерний, старинные земли княжества Московского — сердца Российской империи; второй — Прибалтийские губернии и 16 губерний, расположенных вдоль западных границ империи (включая Польшу) и пользовавшихся определенными привилегиями. В Северо-Западных, Юго-Западных губерниях и Польше местная знать и некоторые другие социальные группы (казаки, жители некоторых «заштатных» городов) пользовались старинным «пропинационным» правом — правом свободного изготовления и продажи собственных спиртных напитков. В результате контроль правительства за питейной торговлей и его доходы были ограничены. Даже после введения здесь в 1851 г. «акцизных откупов» сумма, полученная в этом регионе от продажи спиртных напитков, составила лишь третью часть соответствующего дохода в великорусских губерниях, хотя потребление водки в западных губерниях было более чем в полтора раза выше3. Эти цифры наглядно демонстрируют чрезвычайно большое значение фиска в великорусских губерниях. Здесь правительство осуществляло более сильный контроль, как политический, так и фискальный, над питейной торговлей с самого момента ее зарождения в Московии, т. е. примерно с начала XVI в. Вначале правительство пыталось регламентировать питейную торговлю, осуществляя прямой контроль над кабаками, которые первоначально и изготавливали и продавали спиртные напитки. Но вскоре в виноторговле стала вводиться система откупов, которая в 1767 г. была распространена на всю территорию великорусских губерний. Эта система и просуществовала до реформы 1863 г. * «Ancien regime» (фр-) — «старый режим», добуржуазный порядок. 128
В данной статье проблема рассматривается главным образом на материале великорусских губерний, потому что именно на этих территориях система откупа процветала и давала наибольшие доходы. НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ В ПИТЕЙНОЙ ТОРГОВЛЕ И ВИНОКУРЕНИИ И ИСТОРИЯ ОТКУПНОЙ СИСТЕМЫ В РОССИИ Несмотря на всю его значимость, система откупов — это предмет, которым почти полностью пренебрегали все исследователи новой истории России4. Откупа являлись одной из разновидностей коммерческого предпринимательства: откупщики, обычно частные лица, один или несколько, заключали договор с правительством, по которому выплачивали ему установленную сумму, а взамен получали право взимать питейные сборы в свою пользу, получая прибыль от предоставляемой им монополии. Откупа — это старинная система фиска, известная еще со времен античности. Однако особенно широкое распространение она получила в Европе в XVII—XVIII вв.; в XVIII в. французские откупщики были среди самых известных и влиятельных людей в торговых кругах Европы. Откупа рассматривались как одно из неотъемлемых составных частей «ancien regime» во Франции; их отмена была одной из первых революционных мер (закон от 27 марта 1791т.) 5. В России откупа как форма сбора налогов также появляются с развитием денежного обращения. Как отмечает Ричард Пайпс, московские князья пришли к власти, действуя как хорошие откупщики по сбору дани для Золотой Орды в XIV в., причем наибольший успех в этой сфере сопутствовал Ивану Калите A325—1340) 6. Упрочив свои позиции независимости и суверенитета, московские князья обнаружили, что им в свою очередь также выгодно предоставлять другим право сбора дани. Возникает система «кормления» — порядок, при котором за правительственным наместником закреплялась определенная территория, получая доход с которой он мог содержать себя; при этом ему вменялось в обязанность осуществление административных функций на этой территории, а также сбор налогов для княжеского двора, что, по сути, представляет собой форму откупа. С появлением в 1555 г. указа о формальной отмене кормления откуп налогов приобретает более современные формы: во многих местностях на откуп стало предоставляться право сбора пошлин. Откуп налогов в питейной торговле как одна из форм сбора налогов появляется к концу XVI столетия7. К началу XVII в. на откуп были отданы некоторые виды налогов, включая пошлины, соляной и питейный сборы, но уже тогда питейный сбор становится одним из важнейших видов откупа, оттесняя сбор пошлин на второй план8. В конце XVII в. большое значение приобретает также соляной сбор, но в середине XVIII в. 5 Зак 251 129
правительственный контроль за соляной торговлей ослабевает, и в то же время во всех великорусоких губерниях вводятся винные откупа9. Таким образом, если во Франции откуп налогов прежде всего ассоциировался с налогами на соль, то в России откупная система в период своего наивысшего развития ассо- цировалась главным образом с налогами в виноторговле («питейный откуп»). Откуп питейных сборов в России стал синонимом всей системы откупа, и само слово «откупщик» стало означать фактически «винный откупщик». Период 1767—1863 гг. в России был временем расцвета откупной системы и соответственно временем процветания винных откупщиков. Именно в эти годы наиболее ярко проявляется значение питейных откупов для увеличения финансовой мощи и стабильности русского правительства, развития экономики России. К середине XVIII столетия питейный сбор уже был основным видом косвенных налогов; к 30-м годам XIX в. он стал важнейшей формой налогообложения в фискальном арсенале правительства и доходы от него намного превышали поступления от основных видов прямых налогов — подушной подати и оброка с государственных крестьян. В период с 1767 по 1863 г. налоги от питейной торговли давали в среднем 33% всех доходов правительства, а в 50-х годах XIX столетия эта цифра увеличивается до 40% 10. В этот период поступления в казну от виноторговли в значительной степени покрывали немалые военные расходы, необходимые для поддержания статуса России как великой европейской державы. Правительство настолько сильно зависело от колоссальных сумм винных откупов, что если бы в какой-то момент в XIX в. все русские внезапно решили бы бросить пить водку, то государственной казне грозило бы полное банкротство. Но у правительства были и другие причины благосклонна относиться к винным откупам. При существовавшей системе сбор налогов с виноторговли обходился чрезвычайно дешево, так как большую часть административных расходов откупщики брали на себя. В XIX в. около 80% общего дохода, получаемого от продажи спиртных напитков, поступали в казну, в XVIII в. эта цифра была лишь немногим ниже11. Доходы от виноторговли являлись одной из наиболее надежных составляющих правительственного бюджета. Государственный казначей Ф. А. Голубцов вскоре после окончания войны с Наполеоном отмечал, чта ни один из значительных государственных доходов «не поступает в казну с такой определительностью, исправностью и удобностью, как откупной, который, повсюду поступая по известным числам каждый месяц, облегчает тем самым выполнение правительственных расходов»12. И после окончания Крымской войны стабильность поступления доходов от налогообложения виноторговли оставалась неизменной. Это составляло поразительный контраст с другими видами налогов, которые либо сократились, либо перестали расти в связи с войной, в то время как питей- 130
ные сборы продолжали увеличиваться, спасая правительство от банкротства. Сами масштабы, размах виноторгового дела в России также определяли его большое экономическое значение. Водка была необходимым атрибутом жизни русского трудящегося населения как в городе, так и в деревне, и, следовательно, те, кто продавал водку, мог рассчитывать на огромный, непрекращающийся спрос на свой товар 13. Наиболее точной оценкой объема товарооборота в этом деле можно, видимо, считать данные, представленные правительственной комиссией, которая подготавливала реформу 1863 г.; по подсчетам этой комиссии для Российской империи в целом за период с 1859 по 1863 г. он составлял 180—220 млн руб. в год14. Если учесть, что, по оценке Н. М. Дружинина, в 1850 г. общий товарооборот на внутреннем рынке России составил около одного миллиарда рублей, то это означает, что виноторговля давала 20% этой суммы 15. Питейная торговля была одной из важнейших сфер коммерческой деятельности в середине прошлого века, а крупнейшие виноторговцы были влиятельнейшими капиталистами. Д. Е. Бе- нардаки, самый богатый откупщик конца 50-х годов прошлого столетия, со своих доходов, получаемых от виноторговли, в период с 1859 по 1863 г. ежегодно выплачивал правительству около 19 млн. руб.16 Еще 27 откупщиков платили свыше 1 млн. руб. в год, 30 откупщиков — более 500 тыс. руб. ежегодно. 145 из 216 откупщиков выплачивали каждый более 100 тыс. руб. в год17. Большинство из этих 145 откупщиков F3%) были купцами; но в виноторговлю были инвестированы и капиталы многих людей, принадлежащих к другим классам и сословиям русского общества, в котором область приложения капитала была еще очень ограничена. Около 20% среди этих откупщиков составляли правительственные чиновники, еще 10%—отставные армейские офицеры и 4%—дворяне. Однако фактически в системе откупов было инвестировано гораздо больше дворянских капиталов, так как многие дворяне принимали участие в деле, вкладывая свои капиталы от имени других лиц или на паях 18. Были и дворяне, такие, как, например, либерал А. И. Кошелев, которые открыто занимались виноторговлей. ПРЕДПОСЫЛКИ РЕФОРМЫ 1863 Г. Почему же русское правительство, которому была, несомненно, выгодна система откупов, решилось все-таки отменить ее? Дело в том, что наряду с многочисленными преимуществами у этой системы были и серьезные недостатки. Больше всего правительство было обеспокоено тем, что система порождала широкомасштабную коррупцию. Правительство попало в затруднительное положение: с одной стороны, ему были необходимы доходы, получаемые в результате энергичной, но вызывающей недовольство деятельности откупщиков, но с другой — оно раз- 5* 131
деляло принципы «моральной экономики»* земельных аристократов — помещиков и в связи с этим чувствовало необходимость сохранять некоторую дистанцию по отношению к такому грязному делу, как питейные откупа. Был принят ряд законов, регулирующих деятельность откупщиков. Однако уже давно стало ясно, что требовать строгого соблюдения этих законов, в которых детально регламентировались цены, качество и т. п., было хорошо лишь с точки зрения морали, но отнюдь не интересов дела. Поэтому почти в течение целого столетия, с 1767 по 1863 г., правительство шло на компромиссы, издавая строгие указы и при этом понимая невозможность их исполнения. В результате виноторговцы и нанимавшие их откупщики были вынуждены прибегать к различным способам «коммерческой коррупции», т. е. обмана покупателя, из-за того, что им в свою очередь приходилось ограждать себя от «сверхбдительных» чиновников при помощи различных видов «бюрократической коррупции», или, иначе говоря, взяток 19. (Представляется вполне вероятным, что в конце 50-х годов XIX в. откупщики давали большинству высших губернских чиновников такие взятки, которые практически равнялись жалованью, получаемому этими чиновниками от правительства.) Именно этот компромисс между приверженностью правительства принципам «моральной экономики» и фискальными интересами и привел к тому взяточничеству, которое снискало откупам столь дурную славу. Коррупция в таких размерах имела как моральные, так и финансовые последствия; ведь правительство никогда не могло быть уверено, что оно получает надлежащую долю прибыли от питейной торговли, где реальные масштабы торгового оборота были скрыты завесой взяточничества. Как писал один из чиновников Министерства финансов в 1818 г., «количество проданного вина, равно и действительный сбор, делались для правительства тайной, известной одним откупщикам, и казенный доход с питий зависел, так сказать, от их произвола»20. Эти серьезные недостатки откупной системы вызывали постоянное недовольство правительства. На короткое время она отменило систему откупов в 20-х годах XIX в., а в 40-х годах велись серьезные дискуссии по поводу ее альтернатив. К концу 40-х годов большинство членов правительства понимали, что откупную систему, так же как и крепостное право, придется в конце концов отменить. И все же, как и в вопросе о крепостном праве, несмотря на бесконечные обсуждения, правительство никак не могло отважиться на решительный шаг, поскольку было крайне зависимо от этой системы. То, что в конце 50-х годов оно все же приступило к решению этой проблемы, определялось рядом взаимосвязанных факторов. * «Моральная экономика» — термин, введенный современной западной историографией для обозначения типа хозяйства, целью и стимулом которого является не получение максимальной прибыли любой ценой в условиях рынка, а обеспечение жизненных потребностей 1Я9
По-видимому, главным явилась отмена крепостного права, которая определила отношение правительства и к остальным пережиткам «старого режима». Но сыграли свою роль и некоторые другие, более специфические факторы, наиболее важными из которых стали: — резкое увеличение размеров взяточничества в питейной торговле в 40-е и 50-е годы; — осознание помещиками — производителями спиртных напитков того факта, что их прибыль растет гораздо медленнее, чем получаемые незаконными способами доходы откупщиков; — все более возрастающее стремление самих членов правительства уничтожить традиционные сословные монополии; — и наконец, активные выступления в 1859 г. потребителей, недовольных коррупцией, которая так глубоко укоренилась в питейной торговле. Возрастающие прибыли от продажи спиртных напитков в 40-е и 50-е годы, столь выгодные государственной казне, особенно в период Крымской войны, были в основном результатом постоянно увеличивавшихся масштабов коррупции, незаконных способов получения прибыли за счет разбавления спиртных напитков и неоправданного увеличения цен на водку21. Но все эти факторы в свою очередь увеличивали зависимость питейной торговли от подкупа правительственных чиновников, а соответственно— стремление официальных лиц игнорировать проявления коррупции. Как только правительство приняло решение провести реформы и одновременно позволило прессе более широка обсуждать предстоящие преобразования, масштабы коррупции в виноторговле сразу стали больной темой. То, что прибыль откупщиков все чаще извлекалась за счет разбавления спиртных напитков или незаконного увеличения цены, означало, что дворяне— производители спиртных напитков не имеют своей доли в этих прибылях. Хотя прибыли откупщиков все время росли, количество водки, закупаемой у ее производителей, и количества зерна, закупаемого у других помещиков производителями водки, оставались почти неизменными. Отметим, что правительственные закупки водки в 1859 г. были лишь незначительно выше уровня 1819 г., т. е. уровня сорокалетней давности22. По этой причине к концу 50-х годов и производители водки, и вся помещичья среда, по крайней мере в великорусских губерниях, были в основном настроены отрицательно по отношению к системе откупа. Этими настроениями сумела воспользоваться группа более молодых, «прогрессивных» бюрократов, которые были принципиально против большинства видов монополий, включая и использование труда крепостных, и продажу водки. Именно сочетание их теоретических доводов против системы откупов в питейной торговле и не столь бескорыстной враждебности к ней дворян-производителей и обусловило тот критический тон, который преобладал в длительной дискуссии, развернувшейся на 133
страницах многих «толстых журналов» во второй половине 1858 г. Эта дискуссия в свою очередь открыла шлюзы волне недовольства потребителей, поскольку они также страдали от взяточничества откупщиков, платя все более высокие цены за продукт, качество которого постоянно ухудшалось; фактически питейные сборы на водку в великорусских губерниях увеличились с 1,68 руб. на человека в 1855 г. до 2,41 руб. в 1859 г., в то время как количество алкоголя, которое соответствовало этим суммам, уменьшилось23. Поскольку расходы на водку всегда были неотъемлемой частью крестьянского бюджета, то увеличение цен на спиртные напитки имело для них такие же серьезные последствия, как если бы были увеличены основные налоги или оброк. В конце концов, в первой половине 1859 г. недовольство потребителей достигло угрожающих размеров: сначала оно приняло форму бойкотирования потребления водки, охватившего всю страну, а затем с мая 1859 г. начались погромы питейных заведений24. Эти выступления, направленные против винных откупов, были весьма многочисленны: в 1859 г. они составляли 68% от общего числа «беспорядков» F36 случаев из 938) различного рода, зарегистрированных полицией 25. Немаловажно было влияние и такого фактора, как возрастающая приверженность сторонников реформы в правительстве идее «законности»: ведь сохранение откупов предполагало дальнейшее процветание коррупции и взяточничества в колоссальных размерах, т. е. системы, отрицавшей сами понятия «правопорядок» и «законность». Наиболее влиятельными сторониками такой позиции были великий князь Константин Николаевич и генерал Я. И. Ростовцев. Именно Ростовцеву удалось в феврале 1860 г. заручиться обещанием императора, что проблемой откупа налогов правительство займется сразу же после освобождения крестьян. Наконец, настроенные в пользу реформы чиновники, среди которых наибольшим влиянием пользовались К. К. Грот и А. П. Заблоцкий-Десятовский, смогли убедить правительство (несмотря на традиционное недоверие его к собственным чиновникам), что если реформа будет проведена надлежащим образом, то государственные служащие смогут собирать деньги (которые будут поступать в результате нового акцизного сбора) умело, честно и аккуратно26. Они также убедили обеспокоенное Министерство финансов, что эта реформа не вызовет падения доходов от виноторговли. Таким образом, к 1860 г. внутри правительства уже сложилась мощная коалиция, настроенная крайне отрицательно в отношении питейного откупа и вооруженная вескими аргументами в пользу необходимости покончить с ним. Вскоре эта коалиция одержала победу в Государственном совете, на рассмотрение которого император передал вопрос об отмене откупа налогов в 1859 г. В ноябре 1860 г. по предложению Государственного со- 134
вета была создана специальная комиссия во главе с А. П. Заб- лоцким-Десятовским, которая и подготовила основные положения реформы. Но, несмотря на все это, решение об отмене откупа откладывалось, так как в 1862 г. сильной группировке откупщиков удалось убедить Министерство финансов в том, что необходимо тщательно изучить их предложение: откупщики продолжали бы собирать акциз со спиртных напитков на территории всей страны и одновременно брали на себя обязательство перед правительством построить разветвленную сеть железных дорог протяженностью около 2800 верст27. И только после того как Министерство финансов, которое теперь возглавлял один из сторонников реформ М. X. Рейтерн, посоветовало императору отклонить это предложение, участь винного откупа была наконец решена. ЗНАЧЕНИЕ РЕФОРМЫ 1863 Г. Реформа унифицировала чрезвычайно сложную систему законодательства, регламентирующую питейную торговлю на территории Российской империи, и отменила одну из традиционных сословных монополий. В великорусских губерниях была уничтожена торговая монополия откупщиков, а в землях, пользовавшихся привилегиями, было покончено с традиционным «пропи- национным правом» — прерогативой в основном местного дворянства. В результате нового закона налоги на прибыль от продажи спиртных напитков были заменены акцизом, получаемым от производителей: по 4 рубля за каждое ведро чистого спирта, что составляло приблизительно 1,60 рубля за каждое ведро стандартной, сорокаградусной водки (одно ведро=12,3 литра). Реформа имела большое финансовое значение. Огромная зависимость правительства от доходов, получаемых от виноторговли, особенно после Крымской войны, требовала чрезвычайно осторожного вмешательства в эту сферу. Отмена откупа налогов в 1863 г. была проведена без каких-либо неблагоприятных последствий для финансов. После небольшого падения валового дохода до уровня, несколько ниже, чем в 1859 г., он снова стабилизировался и продолжал увеличиваться вплоть до введения государственной монополии в 1894 г., способствовавшей его дальнейшему росту. С отменой пропинационното права в Прибалтийских и западных губерниях правительственный контроль за торговлей водкой значительно усилился на всей территории Российской империи. Таким образом, реформа 1863 г. обеспечила финасовую стабильность правительства как в период проведения Великих реформ, так и в последующие десятилетия. Эта реформа внесла также значительный вклад в экономическое развитие России в пореформенный период. Как уже было отмечено, уничтожение системы винных откупов высвободило огромные средства для более продуктивного капиталовложения. Например, Василий Кокорев после некоторых затруднений в начале 135
60-х годов вложил свой капитал в «железные дороги, пароходы, банковское дело, нефтеочистительные заводы, внешнюю торговлю, сельскохозяйственные опыты, искусство и недвижимость»; в некоторых из этих видов деятельности вместе с ним принимали участие и другие бывшие откупщики28. Их капиталы сыграли большую роль в развитии культурной жизни России конца XIX столетия, так как именно средства, нажитые в результате винных откупов, стали основой для создания первых больших коллекций произведений русского искусства. Так, Савва Мамонтов использовал свои капиталы для того, чтобы вновь сделать Москву центром культурной жизни России29. Таким образом, в результате реформы 1863 г. весьма значительная доля отечественных капиталов была извлечена из инертной, коррумпированной и довольно непродуктивной отрасли и направлена в сферы более эффективной экономической деятельности, что способствовало росту экономики России в конце XIX в. Реформа 1863 г. имела большие последствия и для развития правопорядка: она ознаменовала собой конец практики систематической коррупции, связанной с винным откупом. Конечно, критики всегда отмечали, что после этого возникли новые формы коррупции. Производители спиртных напитков постоянно находились в состоянии войны с акцизными чиновниками, скрывая реальное количество водки, произведенное ими, чтобы иметь возможность продавать какую-то часть без уплаты акцизного сбора30. Реформа не смогла устранить и мелкую коррупцию содержателей питейных заведений: разбавление и недолив спиртных напитков и некоторые другие виды порочной практики прежней системы. Обвинения вновь были предъявлены виноторговле в конце 70-х — начале 80-х годов. Но в результате реформы удалось покончить с систематической практикой крупномасштабной коррупции, существовавшей в 50-х годах. Система откупа налога вынуждала откупщиков защищаться при помощи взяток, а чиновников — брать эти взятки и действовать в сговоре с откупщиками. С введением новой системы виноторговцам уже не надо было давать взятки, а правительству не было необходимости закрывать глаза на практику коррупции. Обман и коррупция в торговле стали лишь одной из возможных коммерческих стратегий; но она больше не являлась жизненно важной и неотъемлемой частью всей системы. Реформа внесла чувствительные перемены в привычные для губернских чиновников порядки, способствовала укоренению в сознании мысли о необходимости соблюдения законов31. Отмена системы откупа налогов имела и еще одно, весьма важное значение. Основной характеристикой «старого режима» и государственного устройства (или «оброчного, податного общества», как назвал его Эрик Вулф) было то, что при нем право налогообложения не являлось монополией правительства и было поделено между несколькими группами внутри правящей элиты32. Такое государство могло взимать подати или налоги 136
натуральными продуктами, трудом, деньгами (и даже, как в случае с воинской повинностью, людьми). Но точно так же поступали и дворяне, и купцы, и организации, например церковь. В противоположность этому при современном устройстве общества лишь государству принадлежит исключительное право собирать любые подати или налоги; в то же время высшие слои и классы общества получают доход (по крайней мере в капиталистическом обществе) через механизмы рынка, в виде рент или прибылей. Откуп налогов представлял собой весьма запутанную и сложную переходную форму между «оброчной системой» и рыночной. Государство как бы отдавало в аренду свои фискальные полномочия, которые осуществлялись купцами, получавшими от этого коммерческие прибыли. Но сам элемент оброка хотя и в скрытом виде, но оставался. Как признал в 1859 г. министр финансов А. М. Княжевич, прибыли, получаемые от откупа, фактически являлись формой оброка с торговли водкой33. С отменой системы откупа налогов в России в 1863 г. (как и во Франции в 1791 г.) купечество было полностью отстранено от сбора налогов в любой, даже косвенной, форме, каковую и представлял собой винный откуп. В западных губерниях другие сословия были лишены подобных прав, в том числе и «пропинационного права», которое практически являлось правом взимания подати. Вместе с отменой в 1861 г. другой важнейшей формы взимания дани — крепостного права — можно сказать, что эти изменения привели к уничтожению последних видов податей, которые господствующие классы России получали непосредственно. Теперь как дворянству, так и купечеству надо было «зарабатывать» свои доходы. Купечество смогло успешно пройти через эти испытания, внеся в свою деятельность некоторые коррективы после первоначальных затруднений. Гораздо сложнее пришлось дворянству, весь образ жизни которого был основан на получении дани и оброка. Например, дворянам — производителям спиртных напитков в западных губерниях теперь пришлось конкурировать с более высококапитализированными производителями; при этом они лишились традиционных гарантированных рынков сбыта как в своих собственных, так и в соседних имениях. В результате многие были разорены. В 1862—1863 гг. в Российской империи было 4017 производителей спиртных напитков; к 1876—1877 гг. их осталось 2566 человек34. Таким образом, реформа 1863 г. явилась важной стадией того процесса ликвидации сословных привилегий, на которую были направлены и другие Великие реформы. Итак, реформа 1863 г. ознаменовала окончательное установление монополии государства: отныне лишь оно обладало правом сбора налогов. Реформа 1863 г. означала переход русского общества к более современным формам государственного уст- 137
ройства, по крайней мере в фискальном отношении. Эта реформа означала, что с фискальным «ancien regime» в России было покончено. 1 ПСЗ. Собр. 2. Т. 42. И 37197. «Положение о питейном сборе». Данная статья базируется на обширном исследовании виноторговли в России в начале XIX в., которое автор опубликовал в 1990 г.: Christian D. Living Water: Vodka and Russian Society on the Eve of Emancipation (Oxford). Автор выражает благодарность Линде Боумэн и Джону Бушнеллу за помощь при подготовке данной статьи. 2 О ранней истории виноторговли см.: Smith R. E. F., Christian D. Bread and Salt: A Social and Economic History of Food and Drink in Russia. Cambridge, 1984. 3 Сведения о питейных сборах. Ч. 3. Спб., 1863. С. 6—7, 10. 4 В последней книге А. Кахана (The Plow, the Hammer and the Knout. Chicago, 1985), где подробно рассматриваются система налогообложения, понятие «откуп налога» даже отсутствует в указателе. Одна из последних статей на английском языке на эту тему: Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming and Merchants in Sixteenth-Century Russia//Slavic Review Vol. 37, 1978, N 3. P. 381—398. 5 Классическим исследованием системы откупов во Франции является работа: Mattews G. Т. The Royal General Farms in Eighteenth-Century France. N. Y., 1958. 6 Pipes R. Russia under the Old Regime. London, 1974. P. 60—61. 7 В u s h k о v i t с h P. Op. cit. P. 385, 390—392. 8 Очерки истории СССР XVII в. / Под ред. А. А. Новосельского. М., 1955. С. 424; В u s h k о v i t с h P. Op. cit. P. 397. 9 Об откупе соляных налогов см.: Введенский Р. М. Соляная регалия и учреждение вольной продажи соли в России // История СССР. 1985. № 1. С. 171—181. 10 Подсчитано по материалам: Министерство финансов. 1802—1902: В 2 т. Спб., 1902. Т. 1. С. 616—621, 624—629. 11 Подсчитано по материалам: К ah an A. The Plow, the Hammer and the Knout. P. 324—325; Сведения о питейных сборах. Т. 3. С. 6—9, 10; Министерство финансов. Т. 1. С. 616—619, 624—627, 632—635, 640—641, 646—647. 12 Министерство финансов. Т. 1. С. 110. 13 О потреблении водки см.: Christian D. Traditional and Modern Drinking Cultures in Russia on the Eve of Emancipation// Australian Slavonic and E. European Studies. 1987. Vol. 1, N 1. P. 61—84. 14 Труды комиссии Высочайше учрежденной, для составления проекта положения об акцизе с литей: В '2 ч. Ч. 1, вып. 12. Спб., 1861. С. 12—13. 15 См. об этом: Рындзюнский П. Г. Утверждение капитализма в России. М., 1978. С. 10. 16 Бенардаки ссужал деньги еще Н. В. Гоголю в 1839 г. Высказано предположение, что он являлся прототипом добродетельного откупщика Муразова во 2-<м томе «Мертвых душ» (Magarshak D. Gogol: A life. N. Y., 1969. P. 178, 183). 17 Сведения о литейных сборах. Т. 3. С. 61—66. 18 Наилучшим примером этого может служить С. П. Шипов, чья карьера описана в исследовании: R i e b e r A. J. The Moscow Entrepreneurial group: The Emergence of a New Form in Autocratic Politics // Jahrbiicher fur Ge- ¦sclrichte Osteuropas. 1977. Bd. 25. S. 5—6. См. также: Русский биографический словарь. Т. 23. Спб., 1911. С. 296-,299. 19 Об этих определениях и о коррупции как явлении в целом см.: Christian D. Vodka and Corrumption in Russia on the Eve of Emancipa- iion//Slavic Review. 1987. Vol. 46, N 3/4. P. 471—488. 20 Сведения о питейных сборах. Т. 1. С. 37. 21 Christian D. Vodka and Corrumption... 22 Сведения о питейных сборах. Т. 4. С. 214. 138
23 Подсчитано по: Сведения о питейных сборах. Т. 4. С. 70—74, 266-269. 24 О протестах потребителей см.- Christian D. The Black and the Geld Seals: Popular Protests Against the Liquor Trade in the Eve of Emancipation II Peasant Economy. Culture and Politics in European Russia. 1800— 1917/Ed. by E. Kingstone-Mann, T. Mixter. Princeton, 1991. 25 См.: Федоров В. А. Крестьянское трезвенное движение. 1858— 1859 гг. // Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг. Т. 2. М., 1962. С. 125; Крестьянское движение в России в 1857—>1861 гг. Документы / Под ред. С. В. Окуня. М., 1963. С. 736. 26 См.: Семенов П. П. Некролог К. К. Грота//Русская старина. 1898. Т. 4. С. 220. См также: Семенов-Тян-Шанский П. П. Эпоха освобождения крестьян в России A857—1861 гг.) в воспоминаниях: В 4 т. Т. 1. Спб., 1911. С. 418—439. Помощник Ростовцева П. П. Семенов утверждал, что Ростовцев сам предполагал заниматься проблемой отмены винных откупов (К. К. Грот как государственный и общественный деятель: Материалы для его биографии и характеристики: В 3 т. Т. 1. Петроград, 1915. С. 160). 27 Это предложение было опубликовано в газете «Московские ведомости» A862. № 124—126, 8—10 июня). 28 Lieberman P. L. V. A. Kokorev: An Industrial Entrepreneur in Nineteenth Century Russia. PH. D. Thesis [Диссертация]. Yale Univ., 1981. P. III. Chs. 4, 5, 29 Rieber A. The Moscow Enterpreneur Group. .. P. 11 —12. 30 Эти сложные операции подробно описаны в книге: Березин П. В. На службе злому делу. Хроника из жизни на винокуренных заводах. М., 1900. См. также: Фридман М. М. Винная монополия: В 2 т. Т. 2. Петроград, 1916. С. 70—74. 31 См.: Краткий очерк 50-летия акцизной системы взимания налога с крепких напитков. 1816—1913. Спб., 1913. С. 11,1. 32 Подробнее об этой концепции см. в фундаментальном труде: Wolf E. Europe and the People without History. Univ. of California Press, 1982. 33 См.: Герцен А. И., Огарев Н. П. Колокол: В 11 т. (факсимил. изд.). Т 2. М, 1962. С. 455 A ноября 1859). 34 Ф р и д м а н М. М. Указ. соч. Т. 2. С. 91—92. ДЖЕКОБ У. КИПП Отдел изучения Советской Армии Фт. Ливенворт, Канзас, США РУССКИЙ ВОЕННО-МОРСКОЙ ФЛОТ И ПРОБЛЕМА ТЕХНИЧЕСКОГО ПЕРЕОСНАЩЕНИЯ: ЭКОНОМИЧЕСКИЙ БАЗИС ВОЕННО-ПРОМЫШЛЕННОГО РАЗВИТИЯ. 1853—1876 ГГ.* В середине XIX в. Западная Европа, в первую очередь- Англия, начала постепенно переходить к промышленному способу производства вооружений, что явилось следствием дина- * Взгляды, высказанные в данной статье, являются точкой зрения автора и не могут быть истолкованы как мнение министерства обороны и департамента армии Соединенных Штатов Америки. 139
мичного развития экономики в целом. В Англии и Франции сдвиги в военно-технической области прежде всего проявились в морском деле, где переход от парусных к паровинтовым боевым кораблям вызвал гонку морских вооружений, в ходе которой обе державы стремились быстрее заменить парусные линейные корабли и фрегаты винтовыми судами. К началу Крымской войны Англия уже явно и решительно одерживала верх в этом соперничестве. В основе успеха Англии лежал комплекс причин, и во многом этот успех определялся наличием тесных связей между ее динамично развивавшейся гражданской экономикой и Адмиралтейством. Хотя на протяжении всего XIX столетия страна содержала крупные военно-морские силы, ее частные кораблестроительные верфи и машиностроительные заводы — благодаря наличию большого торгового флота, расширению мировых рынков сбыта британских товаров и заказам на строительство боевых судов — почти не зависели от Королевских военно-морских сил. Последние находились в завидном положении: они располагали собственными доками для строительства крупных военных кораблей и вдобавок могли рассчитывать на всю сеть частных верфей, которые в случае необходимости подлежали мобилизации. Частные верфи во многих отношениях превосходили те, которые находились в ведении флота, по части использования в судостроении новой техники и технологий. Частные верфи первыми наладили производство стальных корабельных корпусов; частные механические заводы прокладывали путь в совершенствовании парового двигателя. Английские пароходные линии первыми приобретали такие суда. Располагая самым крупным в мире торговым флотом и львиной долей в мировом промышленном производстве, Англия могла надеяться на то, что военно- морской флот надежно защитит морские коммуникации империи и тем самым обеспечит ее процветание. Экономическое благополучие не давало верфям и мастерским попасть в зависимость от заказов Адмиралтейства. Когда пар, а позднее винтовые двигатели сменили парус, в Великобритании имелись прекрасные условия для переоснащения своего военного флота. В англо-французском морском соперничестве конца 1840-х — начала 1850-х годов Англия с ее смешанной системой государственных и частных судостроительных верфей оказалась более сильной, чем Франция с ее централизованными, бюрократическими, находившимися в собственности государства кораблестроительными заводами. И этот урок был усвоен русскими реформаторами2. Экономическое могущество, по утверждению Пола Кеннеди, стало основой морской мощи Англии в период Pax Britannica 3. Положение России, как показала Крымская война, было гораздо более худшим. К середине XIX в. страна отставала в экономическом и техническом отношении от передовых европейских держав. Если в XVIII столетии ее металлургическая промышленность находилась на уровне, обеспечивавшем ей место среди J40
ведущих производителей железа, то к 1850-м годам она уже не могла конкурировать с ними. Россия практически не имела собственного торгового флота. Единственная железная дорога страны связывала лишь Москву и Петербург, а производство паровозов, вагонов и рельс только зарождалось. Вплоть до Крымской войны русские государственные деятели, за редким исключением, не отдавали себе ясного отчета в том, какое значение имело относительное ослабление экономических позиций империи для ее политического статуса как великой державы. Поражение в войне заставило это понять. На Альме колонны русских войск, вооруженных гладкоствольными ружьями и холодным оружием, буквально растаяли под огнем винтовок врага. К своему стыду царское правительство обнаружило, что Англия и Франция, особенно на более позднем этапе войны, могли лучше снаряжать свои войска в далеком Крыму. Отсутствие общенациональной сети железных дорог, связывавших густонаселенные промышленные центры империи с южным театром боевых действий, пагубно сказалось как на снабжении войск, так и в стратегическом отношении. Не располагая современными винтовыми судами', русские адмиралы вынуждены были либо держать свои корабли под прикрытием орудий береговых укреплений, либо затопить их, так как не могли пойти на риск открытого сражения с англо-французским флотом4. Уже в ходе войны реформистски настроенные русские государственные деятели признали необходимость осуществления радикальных преобразований для восстановления позиций империи в качестве великой державы. По их мнению, на время проведения программы реформ, которая включала широкий комплекс мер, начиная с освобождения крепостных крестьян и вплоть до реорганизации правительственных и экономических структур, Россия нуждалась в установлении общеевропейского мира. Как отмечал в 1857 г. американский посланник в Петербурге, «политикой тех, кто правит Россией, является мир во всех ее внешнеполитических отношениях, ибо сейчас она должна больше полагаться на развитие новой международной системы и ее внутренних ресурсов — обширных лесных районов и рудников — ее промышленности и средств связи, заселение ее громадной территории и искусство переговоров, чем на войну»5. Российское самодержавие, таким образом, приступило к осуществлению программы реформ «сверху» — реформ, которые вновь сделали бы империю великой державой. Вместе с тем оно проводило сдержанную внешнюю политику и сокращало свои вооруженные силы. Вследствие постоянных финансовых затруднений, с которыми царское правительство столкнулось после завершения Крымской войны, Александр II сократил численность армии до уровня значительно ниже, чем в 1840-е годы, и стремился ограничить военные расходы. Русские государственные деятели, такие, как 141
Л. В. Тенгоборский и М. X. Рейтерн, подчеркивали необходимость сокращения военного бюджета с тем, чтобы поправить финансовое положение и увеличить объем капиталов, которые могли бы вкладываться в промышленность, торговлю, сельское хозяйство. Подъем экономики в целом казался реформаторам ключом к хозяйственной модернизации России и усилению ее международных позиций6. Подобные настроения разделяли и сторонники преобразований в русском военном флоте. Генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич в письме к главнокомандующему Кавказской армией князю А. И. Барятинскому указал на насущную необходимость глубоких внутренних реформ для стимулирования экономического развития страны и заявил, что после войны должен наступить период внутренних преобразований и финансовой экономии. Военно-морской флот, по его мнению, должен полагаться на качество, а не количество боевых кораблей и моряков. Отметив, что пришло время, когда нужно «пожертвовать многими прекрасными надеждами», он особо подчеркнул важность поощрения экономического развития: «В то же время необходимо изыскать новые и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами: ибо мы и слабее и беднее первостепенных держав и что при том беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации»7. Так что же дало толчок военной модернизации, которая началась в России в данный период? Некоторые историки, в частности Альфред Дж. Рибер, полагали, что преобразования в военной области проистекали в основном из общей приверженности Александра II к внутренним реформам. Однако при всей ее простоте такая интерпретация подверглась острой критике даже в приложении к освобождению крепостных крестьян, т. е. краеугольному камню всех остальных гражданских реформ8. О справедливости подобной критики говорит масса фактов, в частности то, как медленно проходила реформа в русской армии. Большинство исследователей, вероятно, согласятся с мнением П. А. Зайончковского о том, что до назначения в 1861 г. военным министром Д. А. Милютина существенные изменения в ней так и не начались9. Рассматривая образование альянса между Военным министерством и частными предпринимателями, П. А. Зайончковский делает весьма важное наблюдение, отметив, что министерство с большой неохотой вынуждено было пойти на поддержку частных оружейных заводов и замену крепостных на наемных рабочих в своих собственных оружейных мастерских и арсеналах 10. До середины XIX в. русские вооруженные силы строились на институциональных устоях, которые были заложены еще в начале XVIII столетия Петром Великим в ходе борьбы за преобразование империи по западному образцу. Петр I осуществил 142
широкую программу реформ «сверху», чтобы сделать Россию достойным противником Швеции, и вплоть до Крымской войны его последователи продолжали опираться на выработанные тогда принципы военного строительства. Успехи русского оружия не раз подтверждали надежность этих принципов. Даже накануне Крымской войны европейские государственные и военные деятели находились >в плену представлений об огромной военной мощи России11. Система, давшая возможность России создать большую постоянную армию и сильный парусный флот, предполагала реорганизацию высшего служилого сословия по западному образцу, крепостное состояние огромного большинства населения страны, рекрутский набор и почти пожизненный срок службы солдат, создание российской военной промышленности на основе ручного труда ремесленников и приписных работников 12. В доиндуст- риальном мире с его относительной технической стабильностью эта система позволила России стать великой державой. При таких условиях самодержавное государство было в состоянии выделять большую часть своего военного бюджета на содержание многочисленной постоянной армии и флота, насчитывавших в 1840-е годы соответственно 800 и 100 тыс. человек, при относительно небольших затратах на вооружения, срок службы которых мог исчисляться несколькими десятилетиями 13. Крымская война выявила серьезные недостатки самих основ военной системы в России и наиболее серьезными были отсутствие механизма, позволяющего быстро и значительно увеличивать численность армии в случае войны, и неспособность военной промышленности наладить производство оружия новейших образцов или получить его с Запада 14. Первый недостаток можно было определить как неспособность использовать такой мобилизационный потенциал, который вскрыла выдвинутая во время Великой французской революции концепция «вооруженной нации». В социально-политическом плане это ставило вопрос о переходе от армии, основанной на сословных принципах, к армии, основанной на всеобщей воинской повинности граждан. Второй недостаток — несоответствие вооружения русских войск последним достижениям в этой области Англии и Франции — был более новой проблемой, которая затрагивала экономические основы военной мощи, была связана с изменениями в военной доктрине, стратегии и тактике, и предъявляла новые, более высокие требования к обучению и подготовке личного состава. В русской армии этот вопрос возник сразу после 1856 г., причем его обсуждение сосредоточилось в основном на трех взаимосвязанных (что не вполне осознавалось) проблемах: солдафонском духе николаевской армии, преимуществах разомкнутого боевого строя перед сомкнутым, издержках и темпах перевооружения армии нарезным оружием 15. В русском военно-морском флоте даже ограниченный тактический опыт боя с использованием паровых судов, полученный в 143
ходе Крымской войны, уже вызвал глубокие сдвиги. Контрадмирал Г. И. Бутаков, который командовал построенным в Англии колесным пароходо-фрегатом «Владимир» в успешном трехчасовом сражении с аналогичным по типу турецким кораблем «Перваз-Бахри» 5 ноября 1853 г., сразу по окончании войны приступил к систематическому изучению зарубежных работ по тактике боя паровых судов. Он начал размышлять о перевороте в ведении боевых действий на море, связанном с тем, что сложные маневры стали вытеснять обычное линейное построение кораблей. Создание учебной эскадры в составе 40 винтовых канонерок, которая в 1860—1862 гг. под его руководством каждое лето проводила учения в финских шхерах, стало первым практическим шагом в этом направлении. В 1863 г., анлизируя опыт сражения между «Монитором» и «Мерримаком»*, Бутаков писал, что «пар должен сделать в морской тактике такой же переворот, какой произошел в сухопутной тактике в конце прошлого столетия» 16. ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ВООРУЖЕНИЯ Необходимость производить современные вооружения для осуществления этого переворота стала во время Крымской войны отправной точкой в развитии новой военной промышленности. В довоенном производстве России — комплексе казенных заводов, арсеналов, верфей, располагавшихся в обеих столицах (Петербурге и Москве), Туле, на Урале и юге страны — все еще применялись различные формы крепостного труда. Поскольку такая рабочая сила, состоявшая из государственных крестьян, приписных рабочих и ремесленников, была хотя и дешевой, но весьма непроизводительной, хозяйственные функции государства сводились в основном к принуждению работников выполнять их трудовые обязанности, при этом мало внимания уделялось техническим новшествам. Поэтому, хотя некоторые русские морские офицеры довольно рано поняли значение новейшей паро- винтовой техники и строительства кораблей из металла, казенная военная промышленность оказалась медлительной и неповоротливой в налаживании их выпуска. Ее критики особо отмечали несоответствие мануфактурной организации производства в России появлявшейся машинной технике, применявшейся тогда в Америке и Западной Европе. Для повышения эффективности работы государственных верфей и заводов реформаторы выступали за замену приписной рабочей силы наемными работниками и при этом подчеркивали преимущества рынка труда в поддер- * Морской бой, о котором идет речь, произошел в период Гражданской войны в США 1861—1865 гг. 9 марта 1862 г. бронированный корабль северян «Монитор», вооруженный двумя 280-мм орудиями во вращающейся башне, нанес поражение броненосцу южан «Мерримак» (прим. ред.). 144
жании трудовой дисциплины в рамках фабричной системы пе~ ред бюрократическо-полицейскими методами 17. Хотя лесковский «косоглазый мастеровой из Тулы» смог подковать шеффилдскую механическую блоху, Россия, для того, чтобы сравняться с Шеффилдом и Манчестером, нуждалась в «капитанах индустрии». Неотъемлемой частью решения проблемы преодоления хозяйственной отсталости России, по мнению реформаторов, являлось свободное предпринимательство18. Оно было мощным двигателем общественного производства и экономического прогресса. Образцом такого предпринимателя был американский капиталист с его лозунгом «иди вперед без колебаний», желавший поставить на карту все ради преобразования континента. Такие силы были бы высвобождены только тогда, когда значительно укрепились бы государственные финансы, денежная система и банки и были бы созданы благоприятные условия для капиталовложений. Сторонники реформ в русском военном флоте хорошо знали, что в основе этого механизма — корыстолюбие и жадность, но они считали, что гласность и общественный контроль помогут обуздать их 19. Поддержка частного предпринимательства во имя восстановления сил страны и упрочения ее обороны не означала, что флотские реформаторы намеревались посредством установления новых отношений между государственными и частными верфями и заводами создать большой военный флот. Основной упор они делали не на количество, а на качество. Действительно, поверхностное знакомство с фактами привело бы к заключению, что первые годы после Крымской войны являлись периодом упадка морской мощи России. В 1850 г. империя имела 40 линейных кораблей и 100 тыс. матросов в составе двух флотов, а к 1860 г. эти показатели снизились до 8 линейных судов, 54,5 тыс. моряков и одного флота. В 1856—1859 гг. бюджет Морского министерства приблизительно равнялся 19 млн руб. в год, В 1860 г. он увеличился до 21,4 млн руб. Однако, если принять в расчет инфляцию, это будет несколько меньше, чем бюджет 1853 г.20 В период быстрых технических сдвигов подобные сравнения весьма обманчивы. В 1853—1860 гг. русский военно-морской флот осуществил переход от парусных к паро-винтовым судам. Более того, благодаря демилитаризации Черного моря и решению прекратить строительство военных кораблей в Архангельске судостроительная программа империи оказалась сосредоточенной главным образом в Кронштадте и Санкт-Петербурге. Прекратив постройку парусников и демобилизовав часть личного состава, Морское министерство заметно увеличило ту долю своего бюджета, которая шла на приобретение новых судов. В целом это была крупная судостроительная программа, которая оказала весьма значительное влияние на экономику Петербурга и близлежащих районов21. 14S
ВОЕННЫЙ ФЛОТ И ЧАСТНЫЕ ВЕРФИ ВО ВРЕМЯ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ Истоки тесного сотрудничества русского военного флота и частной промышленности следует искать в технических сдвигах конца 1830—1840-х годов. Тогда впервые со времени царствования Петра I перед руководителями флота встал вопрос его технического переоснащения, поскольку они понимали, что в той или иной форме необходимо воспринять новые изобретения. Хотя первый паровой военный корабль был построен в России в 1826 г., внедрение новейшей техники стало насущной проблемой только в конце 1830-х годов. На начальной стадии Морское министерство намеревалось использовать для строительства паровых судов, в основном для Балтийского флота, казенные верфи и мастерские. Однако оснащать пароходами Черноморский флот при отсутствии современных стапелей и крупных машиностроительных заводов на юге оно предпочло путем закупки их в Англии. Для заключения с частными верфями и заводами по производству двигателей договоров о постройке таких судов в Америку и Англию были направлены коммерческие агенты и морские офицеры. Военно-морские миссии начали вести, пока еще не систематическую, разведку новой техники22. Специально ,для наблюдения за поставкой новых кораблей Морское министерство образовало Пароходный комитет, призванный выполнять функции как планирующего ведомства, так и органа по обработке разведывательной информации23. Одновременно делались попытки вербовать на русскую службу морских инженеров и механиков. Началась работа по обновлению верфей в Кронштадте, Николаеве и Ижоре. Однако сделанного было явно недостаточно, все это скорее обеспечивало возможность ремонта, но не производства новейших деревянных и железных корпусов, двигателей и винтовых механизмов24. Приобретение судов в Англии, оправданное с точки зрения возможностей русского кораблестроения и машиностроения, имело много недостатков. Начать с того, что коммерческие агенты получали комиссионное вознаграждение в зависимости от общей стоимости корабля и посему имели стимул к заключению контрактов на сумму, превышавшую рыночные цены. Часто оказывалось, что за аналогичные боевые суда Россия платила больше, чем другие государства25. Более серьезным недостатком была зависимость от зарубежных поставщиков. В случае с Англией это означало, что потенциально враждебная держава может прервать доставку современных военных кораблей, что и проявилось во время Крымской войны. Накануне ее, когда русско- английские отношения дошли до открытой конфронтации и были на грани разрыва, британское правительство конфисковало двигатели и механизмы, заказанные Россией предприятиям Роберта Непира и Пенна для нескольких линейных кораблей и фрегатов. Впоследствии англо-французская морская блокада 146
Балтики помешала доставке построенных в Америке крупных, винтовых судов, на которые русский флот заключил договор. Подобные действия оттянули окончание постройки современных кораблей до конца войны и стали серьезным предупреждением руководству морского ведомства о необходимости обеспечить независимость от иностранных верфей и заводов в производстве новейшей техники26. До Крымской войны русский военный флот не добился больших успехов в освоении паро-винтовых судов. В 1846 г. морской инженер полковник Амосов был назначен наблюдать за постройкой фрегата «Архимед»-с двигателем в 300 л. с. В 1850 г. во время шторма у Борнхольма корабль погиб. Морское министерство не спускало на воду другой винтовой фрегат — «Полкан» — вплоть до 1853 г., а винтовые линейные корабли «Выборг» и «Орел» так и не вошли в строй даже в начале войны27. Итак, в то время как Англия и Франция развернули гонку морских вооружений, соревнуясь в численности винтовых линейных кораблей и фрегатов, Россия едва лишь вступала на этот путь. Правда, в тот же период морское ведомство снизило темпы строительства новых военных судов на русских верфях и выделило средства для тимберовки (ремонта корпуса) старых парусных кораблей с целью продления срока их службы28. Во время Крымской войны Морское министерство предприняло первые шаги по устранению зависимости от заграничных поставок и обратилось к частным русским фирмам. Как только ведомство извлекло урок из конфискации британским правительством двигателей от Непира и Пенна, оно предложило отечественным машиностроительным заводам заключить контракт на их производство. Поскольку один экземпляр непировского двигателя уже прибыл, министерство сочло возможным использовать его в качестве образца. В результате проведенных торгов заказ на производство трех двигателей и винтовых механизмов- непировского типа стоимостью 592,5 тыс. руб. и сроком исполнения не позднее весны 1856 г. получил Э. Нобель. Он, однако, оговорил в договоре, что выполнение сроков обусловливается возможностью ввезти некоторые механические части из-за границы. Объявление Англией войны России и последующая блокада сделали это невозможным. Более того, и Морское министерство, и Нобель вскоре с сожалением обнаружили, что избранная модель была дорогостоящей ошибкой. Установленный на «Выборге» подлинный непировский двигатель оказался весьма ненадежным, подверженным частым поломкам. Отсрочки в поставке заказанных двигателей и споры о стоимости их перепроектирования закончились судебной тяжбой, которая затянулась на все 1850-е годы и отравила отношения между Нобелем и Морским министерством29. Пока Нобель занимался изготовлением двигателей, министерство стало готовить корпуса для них. В ноябре 1853 г. она заключило с купцом I гильдии С. Г. Кудрявцевым контракт на 147
408 тыс. руб., по которому он обязался построить 2 новых линейных корабля и переделать 2 парусника. Заказ выполнялся на государственных верфях из казенного материала, но мастерами, нанятыми Кудрявцевым. Бывшие парусники, перестройка которых велась в спешке и из плохих материалов, имели серьезные конструкционные и строительные недостатки 30. К счастью для реформаторов русского военного флота, лучше обстояло дело с производством на частных предприятиях менее мощных двигателей. Пенновский двигатель оказался более надежным. Во время и после Крымской войны он использовался в качестве образца для производства русских двигателей для фрегатов и корветов31. Обеспокоенное англо-французской экспедицией в Балтийское море в 1854 г., Морское министерство приступило к усилению своего флота для действий в шхерах Финского залива путем замены галер пароходами. Два образца винтовых канонерок появилось летом 1854 г., а в конце года после анализа их конструкции Пароходный комитет составил собственный план постройки судов такого типа. Уже в январе 1855 г. начались работы по строительству 32 канонерских лодок. Двигатели (в 50— 75 л. с.) для них изготавливали многие петербургские фирмы: 5 винтовых механизмов и котлов делал Александровский завод. Предприятия Томпсона, Ишервуда, Фрике доставили 19 двигателей, в то время как заводы Берда, Семенова, компания «Ашворт и Стивене» сделали котлы для 19 канонерок. Ижорский казенный завод изготовил 6 двигателей и котлов. К маю 1855 г. было готово уже 23 механизма и 26 котлов32. В этом предприятии руководители морского ведомства, в частности его глава великий князь Константин Николаевич, «обратился к частной промышленности и поручил дело доверенным лицам вне обыкновенного бюрократического порядка»33. Безусловно, главным «доверенным лицом» был Н. И. Путилов, которого великий князь сделал своим полномочным представителем. Человек незаурядной энергии и предпринимательских способностей, Путилов участвовал в издании периодического листка, сообщавшего новости с фронта и ведшего патриотическую пропаганду34. Теперь же он взял на себя задачу координации производства механизмов для канонерок на частных и казенных заводах. Получив кредит в сумме 640 тыс. руб. с условием поставки 32 комплектов оборудования по цене 20 тыс. руб. за каждый к лету 1855 г., Путилов приступил к найму рабочих и управленческого аппарата. За несколько месяцев число рабочих механических цехов и заводов Санкт-Петербурга по производству паровых котлов увеличилось в 20 раз. В конечном счете Путилов сумел поставить все 32 комплекта оборудования общей стоимостью 619 870 руб., сэкономив для казны 20130 руб.35. В 1855 г. Морское министерство решило использовать те же методы при реализации более крупной программы, предусматривавшей строительство 35 канонерок и 14 корветов. В этот раз .148
Путилов взял в кредит 1470 тыс. руб. и привлек к выполнению заказа десять частных заводов. Самые крупные подряды получили Гальванопластический, Александровский заводы, предприятия Нобеля, Берда, Томпсона, Фрике, фирма «Ашворт и Стивене» и завод Мерщанского36. Пока Путилов занимался приобретением двигателей для канонерок, С. Г. Кудрявцев силами своих рабочих на государственных верфях и из казенных материалов взялся построить 20 канонерских лодок по цене 5,5 тыс. руб. за штуку и 14 корветов стоимостью 27 750 руб. каждый. Еще 15 канонерок он обязался сделать из своих материалов по цене 13 250 руб. каждая. Общая стоимость программы 1855 г. доходила до 2125 тыс. руб.37 СОЗДАНИЕ ВИНТОВОГО ФЛОТА Рождение русского винтового флота в годы Крымской войны было, таким образом, связано с развитием тесных отношений между частными верфями и заводами Петербурга и Морским министерством. После войны флот стремился превратить существовавшие прежде эпизодические контакты с частными предприятиями в постоянное сотрудничество. В течение многих лет русские моряки выражали неудовлетворенность спускаемыми с казенных стапелей боевыми судами и обвиняли в этом строителей и некачественные материалы. Сразу же после Крымской войны реформаторы в морском ведомстве начали трансформировать эту систему, освободив к 1860 г. адмиралтейских крепостных работников в Охте близ Петербурга и поселениях под Николаевым. Одновремено они сократили число приписных рабочих на других принадлежавших флоту верфях и к началу 1860-х годов принудительный труд был заменен наемной рабочей силой двух категорий: кадровыми квалифицированными рабочими, составлявшими постоянный штат верфей и заводов, и массой неквалифицированных работников, которые нанимались на определенное время38. В период перехода от одной системы организации труда к другой для обеспечения казенных верфей рабочей силой Морское министерство широко пользовалось услугами подрядчиков типа Кудрявцева, предоставляя им доки на Галерном острове. При такой системе подрядчик сам нанимал квалифицированных рабочих, организовывал постройку корабля, а иногда и доставлял какую-то часть необходимых для нее материалов, тогда как за техническими и конструкторскими аспектами проекта наблюдал морской офицер-инженер 39. После Крымской войны русский военный флот ускорил переход от парусных кораблей к паро-винтовым. В организационном плане Морское министерство заменило Пароходный комитет двумя самостоятельными органами: Кораблестроительным департаментом, имевшим полномочия решать финансовые вопросы всех строительных проектов, и Кораблестроительным техниче- 149
ским комитетом, который следил за техническими достижениями за рубежом, составлял планы постройки каждого нового судна и переделки старых кораблей40. При новой организации, которую Александр II ввел весной 1855 г., генерал-адмирал Константин Николаевич взял на себя прямое наблюдение за технической стороной морского дела. Для объединившихся вокруг него морских офицеров главным стал лозунг: «Чтобы министерство служило флоту, а не флот министерству». После окончания войны великий князь направил несколько способных молодых офицеров из своего окружения за границу41. В отличие от предвоенного периода Морское министерство стало последовательно придерживаться политики использования заказанных за границей боевых кораблей и механизмов преимущественно в качестве образца. Французский морской инженер Арман построил в Бордо обшитый железом фрегат «Светлана». В Нью-Йорке под наблюдением капитана I ранга И. А. Шестакова, с чьим именем позднее, в 1880-е годы, связана вступление русского флота в эпоху стальных линкоров, был завершен 70-пушечный фрегат «Генерал-адмирал»42. Одновременно министерство продолжало размещать заказы на производство новейших более мощных двигателей среди частных фирм Англии. Но во всех случаях заказы ограничивались только одним экземпляром, который затем мог быть использован Кораблестроительным департаментом в качестве образца для российских заводов. К концу 1850-х годов эта система начала приносить значительные дивиденды. Доступ к зарубежным моделям и продолжавшееся поступление заказов позволили петербургским машиностроительным заводам самим наладить производство самых крупных корабельных двигателей. В 1859 г. морское ведомство заключило контракт с Бердом на изготовление двигателя в 800 л. с. для фрегата «Дмитрий Донской», а другой такой же для фрегата «Александр Невский» заказало Ижорскому государственному заводу43. Изготовление судовых двигателей предполагало расширение петербургской металлургической промышленности. В 1859 г. Морское министерство заключило контракт с бывшим своим чиновником Путиловым о переработке на его литейном заводе листового железа в котельные листы44. Долговременная программа строительства крупных паровых кораблей, корветов, клипперов полностью обеспечила работой государственные и частные судостроительные предприятия и верфи в России и Финляндии45. Министерство не ограничивало своих отношений с частной промышленностью строительством кораблей и изготовлением двигателей. Столкнувшись с необходимостью демилитаризации Черного моря, оно стремилось увеличить остававшийся там торговый и транспортный флот, поощряя создание Российского общества пароходства и торговли. Генерал-адмирал добился для 150
него субсидий из государственной казны и передал ей припасы и имущество, которые оставались в военных доках и портах юга России46. Для стимулирования пассажирских перевозок в Средиземноморье он отправил Б. П. Мансурова, одного из своих чиновников, в Палестину, где тот должен был наблюдать за содержанием постоялых дворов для православных паломников в Святую Землю. Так, нововведение XIX в. — туризм — опосредованно стало служить интересам военного флота 47. Реформаторы в военно-морском ведомстве проявили серьезную заинтересованность в развитии русского торгового флота; они собирали статистические сведения по данному вопросу, предлагали различные варианты организации государственных и частных заведений для подготовки моряков торговых судов. К I860 г. около 200 отставных морских офицеров были переведены в торговый флот48. Однако, несмотря на все усилия, так и не удалось преодолеть те громадные экономические и социальные барьеры, которые стояли перед русским торговым флотом, и он продолжал оставаться далеко позади торговых флотов других морских держав. Подавляющее большинство морских перевозок осуществляли маленькие парусные каботажные суда. Без щедрых субсидий и заказов государства, а также учитывая степень риска, пароходные компании не обеспечивали прибылей, достаточных для привлечения частных инвесторов. Чего действительно добились реформаторы флота, так это создания de facto военно- морского резерва на Черном море, который мог эффективно использоваться в военное время, как случилось с судами Российского общества пароходства и торговли в период русско-турецкой войны 1877—1878 гг., когда Россия еще не имела здесь крупного военного флота 49. ПЕРЕХОД К БРОНЕНОСНОМУ ФЛОТУ Послевоенное сотрудничество с частной промышленностью, пробудившее так много надежд среди флотских реформаторов, в 1860-е годы переросло в тесный союз, поскольку в этот период Морское министерство оказалось перед лицом следующего этапа переворота в военно-морской технике, начало которому положило строительство во Франции и Англии первых броненосцев— «Ла Глуар» и «Уорриор»50. В октябре 1860 г. один из ведущих экспертов флота по артиллерии Р. Мусселиус заявил в «Морском сборнике», что появление броненосцев угрожает сразу же сделать устаревшими новейшие винтовые деревянные корабли всех флотов. В гонке морских вооружений начался новый виток, и Мусселиус предвидел быстрое улучшение качества корабельной брони, а также совершенствование артиллерии51. Его статья стала первым выстрелом в сражении, начатом Морским министерством с целью получения финансовых средств для строительства русских броненос- 151
цев, — борьбе, которая велась в правительственных кругах в течение двух лет. В 1858 г. Константин Николаевич обратил внимание царя на броненосцы как на принципиально новое явление в области военного кораблестроения. Он следил за развитием французских и английских «бронированных плавучих батарей» в течение Крымской войны и теперь был встревожен, когда Франция объявила о намерении построить броненосный фрегат. В 1859 г. он запросил у Государственного совета выделения дополнительных средств на постройку одного такого корабля, но вследствие продолжавшегося финансового кризиса запрос был отклонен52. Спустя год генерал-адмирал включил в смету министерства расходы на строительство трех таких судов и отстаивал их в Государственном совете. На заседании 29 ноября 1860 г. он в резких выражениях обрисовал угрозу, которую представляют собой такие корабли: не может быть никакого сомнения, заявил он, что «окованные фрегаты являются судами, которые в морском сражении и особенно при обороне берегов дадут решительный перевес над всеми известными до сего времени кораблями»53. Он предупреждал, что дальнейшие отсрочки сделают беззащитными Кронштадт и Петербург. Одновременно он сообщил Александру II мнения морских экспертов о том, что «будущность военных флотов — в железных броненосных судах, вооруженных артиллериею самого большого калибра и дальнего полета»54. Хотя великий князь и другие сторонники тяжелой морской артиллерии недооценивали тактические проблемы, связанные с наводкой и стрельбой из крупных орудий в бою на море, они прекрасно понимали взаимосвязь между совершенствованием брони и артиллерии. После двухлетней проволочки, несмотря на возражения некоторых чиновников, ссылавшихся на финансовые трудности, император санкционировал покупку в Англии первой русской броненосной батареи 55. Пока Государственный совет обсуждал, а морские инженеры подготавливали технические характеристики броненосной батареи, верфи продолжали работать. Завод компании «Карр и Мак- ферсон» в Петербурге в сотрудничестве с Кораблестроительным техническим комитетом построил 270-тонную бронированную канонерку «Опыт». На Балтийской верфи на нее был установлен изготовленный фирмой «Томпсон и К°» двигатель мощностью 70 л. с. Спущенный на воду в октябре 1861 г., «Опыт» с 4,5-дюймовой носовой броней воплотил в себе все лучшее, что могла тогда сделать промышленность России в этой новой области. Его броня, из-за невозможности отлить плиты такой толщины на русских литейных заводах, была получена из Англии 56. С самого начала Морское министерство преисполнилось решимости изменить такую ситуацию. «Первенец», 3277-тонная броненосная батарея, построенная на стапелях Темзы, станет первым и последним русским кораблем такого типа, сооруженным за границей. Направленная в Лондон для наблюдения за 152
его постройкой группа, состоявшая из морских инженеров, конструкторов, корабельных техников и механиков, отчасти осуществляла надзор, а отчасти вела разведку57. Предполагалось, что на лондонских верфях русские специалисты ознакомятся с новейшей техникой, применявшейся в строительстве металлических судов и броненосцев. В 1862 г. военно-морское ведомство, заключив с английским кораблестроителем Митчеллом контракт о постройке второй броненосной батареи «Не тронь меня» уже в самой России, сделало важный шаг по пути создания производственной базы для сооружения металлических судов. По условиям договора министерство обязалось передать в распоряжение Митчелла кораблестроительный завод на Галерном острове и модернизировать верфи. Митчелл в свою очередь согласился нанять английских инженеров и техников и обучить русских специалистов58. Одновременно Морское министерство, следуя примеру британского флота, решило переоборудовать в броненосцы два новых деревянных фрегата «Севастополь» и «Петропавловск». Переоснащение кораблей было поручено фирме «Карр и Макферсон» и казенным верфям Семянникова и Полетики59. В то время как Митчелл на Галерном острове продолжал работы над второй броненосной плавучей батареей, министерство в 1863 г. передало Семянникову и Полетике подряд на третий и последний корабль такого класса — «Кремль»60. За 3 года Морское министерство смогло перейти от закупок броненосцев за рубежом к постройке их в России, в значительной степени опираясь в этом деле на частные верфи Петербурга. Однако на той стадии броненосное кораблестроение России все еще сохраняло зависимость от умения организовать дело и знаний иностранцев, от поставок заграничных материалов. В первом случае соглашение министерства с Митчеллом сулило изменение положения в не столь уж далеком будущем. Но материалы все еще оставались проблемой в 1862—1863 гг. Русские литейные заводы были пока не в состоянии изготавливать броню для новых судов, поэтому броневую обшивку для всех пяти кораблей изготовила фирма «Браун и К°» из Шеффилда61. Дух космополитизма, присущий той эпохе, несомненно, способствовал выполнению программы строительства русского броненосного флота. Британская металлургическая компания «Темз Айрон Уоркс», так же как и фирмы Мессеров и Берда из Мес- сисайда, не считала продажу броненосцев иностранцам, даже русскому царю, предосудительной, и контракт Митчелла был не более чем проявлением подобной позиции. В самой России многие компании, с которыми имело дело морское ведомство, тоже могли считаться иностранными: «Берд», «Карр и Макферсон», «Томпсон», «Ашворт и Стивене» и т. д. Позже других обосновавшаяся в Петербурге машиностроительная фирма «Берд» наняла за границей несколько инженеров и в их числе Джона 153
Скотта Рассела, сына известного конструктора военных судов62. Наука и техника, как заметил М. X. Рейтерн, не имеют отечества и могут быть поставлены на службу любому обществу, которое признает преимущества свободного труда и частного предпринимательства63. К тому же в тогдашней Англии ограничений практически не было. Самоуверенно убежденное в исключительности своей страны — «мастерской мира», британское общество, а также правительство Ее Величества не видели особых причин для уменьшения благ, которые свободная торговля, даже боевыми кораблями, приносила империи. Если международные осложнения создавали угрозу безопасности страны, то правительства должно было принимать меры. Но в конечном счете это рассматривалось как исключительная ситуация. Такое положение, однако, вскоре возникло вследствие ухудшения взаимоотношений Англии с царским правительством в связи с польским восстанием 1863 г. Чтобы предотвратить конфискацию сооружавшегося на британских верфях «Первенца», Морское министерство перевело корабль в Кронштадт, где он был окончательно завершен в августе того же года64. МОНИТОРНАЯ ПРОГРАММА СУДОСТРОЕНИЯ Незадолго до этих событий произошедшее в 1862 г. в ходе Гражданской войны в США сражение между бронированным судном северян «Монитор» и кораблем конфедератов «Вирджиния», привлекло внимание руководителей морского ведомства России к американскому бронированному флоту. Кораблестроительный технический комитет направил в Америку большую' группу специалистов. Группа, в состав которой входили капитан I ранга С. С. Лесовский, 'инженер-кораблестроитель Н. А. Арцеулов, специалист по артиллерии Ф. Н. Пестич, по возвращении представила восторженный доклад о многочисленных преимуществах «Монитора» как корабля береговой защиты65. Небольшой размер, малая осадка и тяжелая артиллерия, установленная во вращающейся башне, делали его идеальным судном для действий в шхерах Финского залива и защиты Кронштадта и Петербурга. В начале 1863 г. Арцеулов вернулся в Россию с чертежами «Монитора» и в своем отчете Кораблестроительному техническому комитету особо подчеркнул преимущества, которые сулило применение американского слойного метода производства броневых плит посредством соединения однодюймовых плит. Такой способ позволял выпускать корабельную броню на русских литейных заводах и тем самым уменьшить зависимость судостроительной промышленности империи от Англии 66. Размер «Монитора» и относительная простота его постройки заинтересовали адмирала Н. К. Краббе, исполнявшего обязанности морского министра в отсутствие генерал-адмирала. Стоимость монитора была значительно меньше, чем бронированных 154
батарей или перестроенных фрегатов, а сооружен он мог быть намного быстрее67. Постройка первого судна такого типа — от закладки киля до приемки — заняла лишь 100 дней. Финансовая экономия была также громадной. «Первенец» обошелся в миллион рублей, а общие издержки на бронирование и переоснащение одного фрегата приближались к 1,5 млн руб. Русские же мониторы стоили около 575,6 тыс. руб. каждый 68. В условиях вероятности войны с Англией и Францией Морское министерство делало ставку на «Монитор», что получило благоприятный отзыв со стороны специального комитета по обороне Кронштадта и Петербурга во главе с генералом Крыжа- новским69. Данный тип корабля не предназначался для борьбы за господство на море или для крейсерских операций, а потому не посягал на гегемонию британского флота. Однако он был прямым потомком петровских галер и джефферсоновских канонерок. Для континентального государства его значение состояло в контроле за прибрежными водами. К лету 1863 г. военные приготовления набрали лихорадочный темп. По наблюдениям американского консула в Петеребурге, «Россия ведет прекрасную подготовку к войне. Работы на укреплениях Петербурга, Кронштадта, Свеаборга, Выборга и других портов продолжаются день и ночь. Быстро вступают в строй новые мониторы»70. В то время когда русские солдаты и матросы укрепляли оборонительные сооружения Финского залива, Морское министерство в глубокой тайне подготовило выход в море лучших винтовых судов. Адмирал Н. К- Краббе приказал контр-адмиралу С. С. Лесовскому перевести его эскадру через Атлантику в американские порты, а контр-адмирал А. А. Попов по собственной инициативе перевел тихоокеанскую эскадру в Сан-Франциско. Угрожая при косвенной поддержке Североамериканских штатов британским торговым коммуникациям на Атлантическом и Тихом океанах, русское правительство тем самым прибегло к военно-морскому сдерживанию. Между тем фрегат «Генерал-адмирал» направился в Англию, для того чтобы эскортировать в Кронштадт незавершенный броненосец «Первенец». Руководство русского военного флота прилагало все усилия для улучшения морских позиций империи до начала боевых действий и предотвращения повторения ситуации, которая в годы Крымской войны вынудила флот искать защиты у крепостных батарей71. Новая техника способствовала формированию принципиально новой морской стратегии России. За одно десятилетие, прошедшее с начала Крымской войны, Россия значительно продвинулась в техническом отношении. Она вступила в войну, располагая на Балтике флотом уже безнадежно устаревших галер, а вышла из нее, обладая флотилией винтовых канонерских лодок. Каждая из них стоила менее 40 тыс. руб. В 1861 г. Морское министерство с помощью фирмы «Карр и Макферсон» построило первую русскую бронированную канонерку «Опыт». К 1863 г. для выполнения тех же функций. 155
которые всего лишь 10 лет назад возлагались на галеру, оно взяло на вооружение монитор. Принятая в 1863 г. программа создания броненосного флота привела к увеличению расходов на судостроение до 7,9 млн руб., включая чрезвычайный кредит в размере 3,6 млн руб. Благодаря этим средствам флот получил 10 однобашенных мониторов, двухбашенный корабль «Смерч» с установленной на нем башенной системой капитана Ч. П. Кольза, 13 бронированных паромов и уже упоминавшуюся броненосную батарею «Кремль». Для выполнения столь крупной и перспективной программы Морское министерство мобилизовало все наличные кораблестроительные мощности — казенные заводы, частные верфи, иностранные компании. Два монитора были построены в Новом адмиралтействе, два — Кудрявцевым на Галерном острове, два — на верфях «Карр и Макферсон», два — на Невских верфях Семянникова и Полетики, а части еще двух были изготовлены в Бельгии и доставлены в Кронштадт для сборки. «Смерч» сооружался Митчеллом на Галерном острове72. С нарастанием угрозы войны контакты Морского министерства с частными кораблестроительными верфями и механическими заводами стали более тесными. В 1863 г., несмотря на сильные возражения военного ведомства, при содействии флота на основе Александровских мастерских в Петербурге было создано первое в России частное предприятие по производству артиллерийских орудий — Обуховский сталелитейный завод. Он был образован в результате соглашения между полковником П. М. Обуховым, бывшим директором казенного орудийного завода в Златоусте, его партнером Путиловым и Кудрявцевым и Морским министерством специально для того, чтобы снабжать военно-морской флот мощной стальной нарезной артиллерией, способной пробивать* новейшую броню. Один из горячих сторонников этой идеи в морском ведомстве Р. Мусселиус, ком* ментируя создание Обуховско>го завода, писал, что такое предприятие гарантирует России внутренний источник получения новейших типов артиллерийского вооружения и сократит расходы и задержки в оснащении боевых кораблей крупными орудиями, а его сталелитейные мощности могут использоваться в интересах дальнейшего развития российского судостроительства, железных дорог и промышленности вообще73. После «польского кризиса» 1863 г. руководители флота пришли к заключению, что свободное предпринимательство представляет собой ключ к решению долгосрочных задач морской обороны империи. Журнал «Морской сборник» напечатал ряд статей о металлургической индустрии Петербурга, авторы которых почти не сомневались, что альянс между военно-морским ведомством и частной промышленностью возможен74.
ДАЛЬНЕЙШЕЕ ВЛИЯНИЕ ТЕХНИЧЕСКИХ СДВИГОВ Основание Обуховского завода и осуществление мониторной программы 1863—1864 гг. были «медовым месяцем» для русского военного флота и промышленности. Возникшие под влиянием развития зарубежной техники, непосредственной угрозы войны и веры в экономический потенциал свободного предпринимательства, новые программы способствовали установлению тесных связей между Морским министерством и ведущими предпринимателями Петербурга. После 1864 г. попытки министерства углубить проводимый им курс натолкнулись на серьезные трудности. Взаимозависимость артиллерии и брони вызвала новую гонку вооружений, в ходе которой появление каждого нового образца орудия требовало улучшения брони, а повышение качества брони стимулировало производителей артиллерийских средств к созданию орудий большей пробивной силы. Подстегнутое усилиями Англии по созданию океанских броненосцев, Морское министерство в 1864 г. приняло программу, которая предусматривала строительство восьми броненосных кораблей. Завершить ее предполагалось к 1869 г.75 Реализация нового проекта, следовавшего сразу же за мониторной программой 1863 г., дала мощный толчок развитию индустрии Петербурга. За период 1863—1866 гг. Морское министерство потратило на сооружение кораблей, механизмов и артиллерии свыше 37 млн руб. Большая часть суммы пошла на строительство броненосцев и была израсходована в Петербурге76. Еще в самом начале, добиваясь выделения средств для финансирования этой программы, генерал-адмирал Константин Николаевич привел массу доводов как экономического, так и технического характера. Он указывал на выгоды, которые принесет передача подрядов петербургским частным верфям и государственным кораблестроительным заводам. Во время выполнения мониторной программы в столице были бы сконцентрированы материалы и рабочая сила. Новые контракты на более продолжительный период сохранили бы производственные мощности судостроительной промышленности, особенно квалифицированных рабочих. Наконец, программа укрепила бы потенциал металлургической, кораблестроительной и машиностроительной промышленности Петербурга, развитие которой, по утверждению генерал-адмирала, было жизненно важно для обороны страны 77. Морское министерство вскоре, однако, вынуждено было отречься от высказанного косвенным образом генерал-адмиралом обещания непрерывного финансирования. Новый финансовый кризис сильно ударил по ведомству. В 1867 г. его бюджет сократился с 24 до 17,5 млн руб.78 Сочетание кризиса финансовой системы с падением политического веса самого Константина Николаевича после покушения на Александра II (которое многие консерваторы связывали с либеральными настроениями, исхо- 157
дившими из Мраморного дворца, резиденции генерал-адмирала) •оказалось непреодолимым. Уменьшение расходов на флот не оставило морскому ведомству иного выбора, кроме как сокращение основных программ. У него не было, например, излишка рабочей силы, которым оно могло бы пожертвовать. Расходы министерства на судостроение снижались вплоть до конца десятилетия и в 1869 г. достигли низшей отметки в 5,5 млн руб. В следующем году они немного увеличились, но все же были меньше ежегодных ассигнований в период пика броненосной программы. Сколь серьезным было положение, видно уже из показателей затрат на изготовление корабельных двигателей и механизмов: в 1869 г. они составили всего 267 230 руб.79 Неоднократные сокращения бюджета вынуждали Морское министерство затягивать строительство броненосцев. В результате они устаревали уже ко времени спуска на воду. Последствия такой экономии оказались очень серьезными. Для недавно еще процветавших частных кораблестроительных заводов она, по словам Нобеля, означала банкротство80. Одни фирмы смогли переключиться на производство иной продукции, в частности материалов для субсидировавшихся государством железных дорог, а другие — нет81. Компания «Карр и Макфер- сон» разорилась во время экономического кризиса 1870-х годов, а принадлежавшая ей Балтийская верфь была реорганизована. Пострадали не только частные верфи. Когда военно-морское ведомство вновь оказалось в состоянии размещать заказы, оно обнаружило сужение производственных возможностей и ухудшение качества продукции. В середине 1870-х годов генерал- адмирал угрожал разорвать давние связи с фирмой «Берд» по причине снижения качества выпускаемых ею корабельных двигателей 82. Русские машиностроители и корабелы, столкнувшись с внезапным и длительным прекращением контрактов со стороны военно-морского флота, не имели ни внутренних, ни зарубежных заказов, на которые могли опереться. Русский торговый флот был слишком мал и беден, чтобы приобретать изготав- лявшиеся Балтийской и Невской верфями металлические пароходы. Положение здесь не изменилось даже к концу века 83. Поощрение Морским министерством свободного предпринимательства не принесло тех результатов, на которые рассчитывали творцы этой политики. Экономическая отсталость и изменившийся курс правительства сделали их надежды на быстрый подъем экономики нереальными. Когда было объявлено об основании Обуховского завода, эти люди рассуждали о «мечах» и «оралах», но в результате он выпускал продукцию в основном для армии и субсидируемых государством железных дорог. Да и сам он стал казенным предприятием, после того как со смертью Обухова и Кудрявцева распалось образовавшее его товарищество, задолжав министерству 1,3 млн руб.84 В кораблестроительной и машиностроительной промышленности альянс 158
военно-морского ведомства с частными предпринимателями также оказался весьма непрочным. Большие издержки на производство новой техники вкупе с сомнениями в прибыльности такого дела отпугивали предпринимателей от вложения в него капиталов. Те, кто вкладывал, рисковал потерей независимости и возможным разорением. Единственным действительным энтузиастом военно-морских проектов среди петербургских промышленников был Н. И. Путилов, который, наряду с участием в управлении Обуховским заводом, создал собственное предприятие по производству рельс для переживавшего в то время периода бума железнодорожного строительства. Путилов продолжал испытывать интерес к морским делам, и в 1870-х годах его увлечение постройкой глубоководного канала между Кронштадтом и Петербургом стоило ему состояния 85. Тот же технический толчок, который побудил флотских реформаторов воспользоваться услугами частной промышленности в годы Крымской войны и «обхаживать» ее в начале 1860-х годов, теперь усиливал экономическую зависимость русских частных верфей и заводов от государственных контрактов. В двух случаях, когда морское ведомство добилось явного успеха,— программах строительства канонерок во время Крымской войны и мониторов в 1863—1864 гг. — частные предприятия привлекались для постройки серийных и относительно дешевых судов, выпуск которых не требовал немедленного и крупного вложения капиталов. Общая стоимость корпуса и механизмов одной канонерской лодки не превышала 40 тыс. руб. Но уже для монитора этот показатель вырос более, чем в 12 раз. Принятие в 1864 г. программы строительства крупных мореходных броненосцев вызвало радикальное увеличение стоимости единицы продукции. В 1870-е годы Морское министерство истратило свыше 5,5-млн руб. на сооружение броненосного корабля «Петр Великий», спроектированного известным русским кораблестроителем А. А. Поповым в противовес строившемуся одновременно с ним в Англии броненосцу «Девастейшн» 86. Позднее, вследствие скудости флотских ресурсов и хронического финансового кризиса в государстве, броненосцы могли сооружаться лишь в малом количестве, не обеспечивающем полную загрузку казенных и частных верфей. Немногочисленные правительственные подряды стали вопросом жизни и смерти для частных судостроительных заводов Петербурга. Их положение еще более ухудшилось в 1870-е годы, когда Россия получила возможность восстановить Черноморский флот: после 1876 г. Морское министерство выделяло значительные средства на развитие кораблестроения на юге. Экономический кризис способствовал дальнейшему усилению зависимости частных предприятий от государства87. Несмотря на эти проблемы, реформаторы в русском военно- морском флоте расценивали установление альянса между государством и частной промышленностью как успех. В 1880 г. генерал-адмирал Константин Николаевич утверждал в докладе 159
Александру II, что основные цели достигнуты: «Без сомнения в сей сложнейшей области [в политике] не обошлось без срывов и отступлений, но все же они оказали своевременную услугу и не только русскому флоту, но также всему механическому делу в России. Существование тех [заводов], что пережили этот трудный период, сделало нас теперь независимыми от иностранцев не только в кораблестроении, но и в иных важных областях металлургии и машиностроения» 88. ВЫВОДЫ Таким образом, Морское министерство, столкнувшись в середине XIX в. с проблемой экономической и технической отсталости, пошло по пути сотрудничества с частными кораблестроительными верфями, машиностроительными и металлургическими предприятиями Петербурга. Наиболее заметных успехов министерство добилось в тех случаях, когда необходимая техника могла быть легко изготовлена и быстро приспособлена к потребностям морской обороны России. Яркими примерами этого были програмы строительства канонерских лодок во время Крымской войны и мониторов в период «польского кризиса» 1863 г. Политика морского ведомства была направлена на поиск «золотой середины» между зависимостью от поставок иностранной техники, как это было до Крымской войны, и экономической автаркией, которая нарастала вопреки его расчетам на рынок, нововведения и прогресс. Особенности русской кораблестроительной промышленности того периода едва ли имели что-то общее с английской или американской. Три главные черты определяли специфику России в этом плане: она была в экономическом отношении отсталой, в политическом — самодержавной, в географическом — континентальной державой. Экономическая отсталость обусловила стремление русского государства руками морского ведомства преодолеть явную техническую несостоятельность в важных для обороны страны областях путем импорта техники и использования частного предпринимательства в интересах страны. Такая политика создавала тепличные условия для развития отдельных отраслей промышленности в Петербурге, но в то же время изолировала их от остальной национальной экономики и тем самым способствовала усилению их экономической и политической зависимости от государства. Для них характерны более совершенная техника, самые высокие издержки производства, большая прямая зависимость от государственных субсидий и заказов. К этой категории относилось производство современных морских двигателей, броневой обшивки и тяжелой нарезной казенно-зарядной стальной артиллерии для флота. Непродуманные эксперименты с производством современных систем вооружений внутри страны, нередко основанные на не- 160
проверенных иностранных и отечественных идеях, обходились дорого. Так было в случае с броненосцами береговой обороны типа «Минин», сооруженными по образцу английского судна «Кэптен» по проекту Ч. Кольза, и «поповками», предназначавшимися для использования на Черном море. Оптимальным вариантом оказалось приспособление судов лучших зарубежных и русских конструкций для определенных стратегических потребностей и задач: канонерок и мониторов для береговой обороны и фрегатов для линейного боя. Морскому министерству постоянно приходилось сталкиваться с проблемой малых технических «революций», проходивших в рамках промышленного переворота. Самодержавная политика Александра II, особенно его привычка стравливать одного министра с другим, означала, что политика Морского министерства, несмотря на ее значение для обороны и экономики России, не координировалась с другими министерствами и не поддерживалась ими. Вместе с тем продолжительный срок пребывания на посту генерал-адмирала брата императора Константина Николаевича обеспечил непрерывность руководства, а тесные связи с Александром II усиливали позиции военно-морского флота в течение первых десяти лет его царствования A855—1866). Наконец, хотя особое отношение к военно-морскому делу в России после Крымской войны и привело к временной концентрации мощностей по производству судовых двигателей, артиллерийских орудий и строительству кораблей в Петербурге, все же львиная доля бюджета предназначалась для армии. Самое большее, чего могло добиться Морское министерство, — это временное следование мудрому принципу Петра I: «Монарх, у которого есть армия, имеет одну руку, а если у него есть флот, то он имеет две руки». Деятельность Морского министерства проливает некоторый свет на связь экономической политики царского правительства в эпоху Великих реформ и того, что Александр Гершенкрон назвал «петровским меркантилизмом» 89. Очень верно один критик генерал-адмирала Константина Николаевича и его сподвижников охарактеризовал их как людей, каждый из которых собирался стать «Петром I XIX века»90. Здесь верно схвачена суть, а именно, что они стремились импортировать с Запада новую технику и совершенно иные способы организации производства с целью высвобождения экономического потенциала России и в то же время использовать все это в интересах государства. Как представители самодержавия, флотские реформаторы стремились сохранить инициативу в руках правительства даже тогда, когда превозносили свободное предпринимательство, наемный труд и фабричную систему. Такое господствующее влияние государства, столь соответствующее российским традициям и столь отличное от обстановки на индустриальном Запа- 6 Зак 251 161
де в середине XIX столетия, является парадоксом развития российского военно-промышленного комплекса и экономического базиса реформ. 1 Hamilton С. I. The Royal Navy, Seapower and the Screw Ship of the Line, 1845—1860. Ph. D. Dissertation. University of London, 1974. 2 См.: Рейтерн М. X. Опыт краткого сравнительного исследования морских бюджетов английского и французского // Морской сборник. 1854. № 1. Учен.-Лит. С. 1—36. О взаимосвязи между индустриализацией и модернизацией военно-морского флота см.: Т г е u e W. Der Krimkrieg und seine Be- deutung fuer die Entstehung der modern Flotten. 2nd Ed. Herford, 1980. 3 Kennedy P. M. The Rise and Fall of British Naval Mastery. Malabar, 1982. P. 149 ff. 4 К i p p J. W. Consequences of Defeat: Modernizing the Russian Navy, 1856—1863//Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Bd 20. 1972. N 2 (June). S. 210 ff. 5 National Archives of the United States. Record Group 59. Departament of State. Dispatches from the U. S. Ministers to Russia (далее - RG 59). Vol. 18. N11. September, 1858 (n. s.). 6 OP ГПБ. Ф. 208 (А. В. Головнин). Д. 10. Л., 266; Д. 67. Л. 1—12 «Докладная записка в. кн. Константина Николаевича о финансовом положении России» (Paris, 8B0) нояб., 1857). 7 См.: Зиссерман А. Л. Фельдмаршал князь Барятинский // Русский архив. Т. XXVII. 1889. Кн. 1. С. 131. См. также: Павлов-Сильванский Н. П. Великий князь Константин Николаевич//Соч. Спб., 1910. Т. 2. С. 330—331. 8 Rieber A. J. The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to» Prince A. I. Bariatinskii, 1857—1864. Paris, 1966. P. 15 ff.; Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855—1861. Cambridge, 1976. P. 51 ff. 9 См.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860—1870-х годов в России. М., 1952; Miller F. A. Dimitrii Miliutin and the Reform- Era in Russia. Charlotte, 1968; Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1973. 10 См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 138—148. О подходе Военного министерства к модернизации своего арсенала см.: В г a d- I е у J. The Russian Small Arms Industry and the Introduction of the American System of Manufactures, 1855—1881. DeKalb, 1991. "Constantin de Grunwald. Tsar Nicholas I. Transl. by Br. Patmore. London, 1954. P. 255. 12 Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М., 1958* С. 74—96, 344—364, 635—637. 13 См.: Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. С. 277— 2D3, 330—343. 14 См.: Бескровный Л. Г. Русское военное искусство в XIX в. М., 1974. С. 224; Curtiss J. Sh. Russia's Crimean War. Durham, 1979. P. 299— 341, 425—471. 15 Несколько замечаний по поводу статьи: «Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну», помещенную в 1-м номере «Военного сборника»// Военный сборник. 1858. № 6 (сентябрь). Отд. II. С. 271—288. 16 Бут а ков Г. И. Новые основания пароходной тактики. Спб., 1862. С. 1—3. О сражении «Владимира» с «Перваз-Бахри» см.: Вице-адмирал Корнилов/Под ред. Н. В. Новикова, П. Г. Софинова. М.. 1947. С. 210—212. 17 См.: Мансуров Б. П. Охтенские адмиралтейские селения: Историческое описание. Ч. III. Спб., 1856. С. 15. Б. П. Мансуров в исследовании по истории охтенских адмиралтейских мастеровых сделал вывод, что их освобождение от крепостной зависимости полностью отвечает интересам Морского министерства, самих поселян и правительства. В более общем плане Мансуров заключил, что наемный труд в кораблестроительной промышленности был бы более производительным. В целом сторонники вел. кн. Кон- 162
стантина Николаевича — «константиновцы»— поддерживали максимально воз- мсжное расширение свободного предпринимательства в экономике страны. Более полное изложение их позиции см.: Рейтерн М. X. Влияние экономического характера народа на образование капиталов //Морской сборник. I860. № 5 (апрель). Ч. неоф. С. 64. 18 ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 2. Л. 149; ОР ГБЛ. Ф. 169 (Д. А. Милютин). Д. 42. Карт. 15. Л. 7—8. 19 К i p p J. W. M. Kh. Reutern on the Russian State and Economy: A Liberal Bureaucrat during rhe Crimean Era, 1854—1860 //Journal of Modern History. Vol. 47, 1975. N 4. P. 438—459. 20 Отчет по морскому ведомству з^, 1859 г. Спб., 1860. О влиянии инфляции на стоимость рабочей силы и судостроительных материалов см.: ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 23. Л. 7—9. 21 Краткий отчет по морскому ведомству за 1856, 1857 и 1858 гг. Спб., 1860. с. 22. 22 ОР ГПБ. Ф. 413 (М. П. Лазарев). Д. 5. Л. 1—80. 23 Обзор деятельности морского управления в России в первое двадцатилетие царствования Г. Имп. Александра Николаевича (далее — Обзор). Т. 1. Спб., 1880. С. 414—415. 24 ОР ГПБ. Ф. 413. Д. 5. Л. 1—180. 25 Там же. Л. 32—42 (письма капитана Истомина адмиралу Лазареву; Лондон, 2A4) февр. 1842). 26 Краткий отчет по морскому ведомству за 1853—1854 гг. Спб., 1860. С. 8-9. 27 См.: Мордовии Н. Русское военное судостроение в течение последних 25 лет//Морской сборник. 1880 № 11 (август). С. 111—120; Краткий отчет по морскому ведомству за 1853—1854 гг. Спб., 1860. С. 6—7. 28 Деятельность адмиралтейств в царствование Императора Николая I // Морской сборник. 1869. № 11 (ноябрь). €. 1—28. 29 Краткий отчет по морскому ведомству за 1853—1854 гг. С. 198—'202. 30 См.: Воеводский А. В. Отчет директора кораблестроительного департамента за 1858 г. //Морской сборник. 1860. №5 (апрель). С. 70—81; Краткий отчет по морскому ведомству за 1856, 1857 и 1858 гг. С. 107—108. 31 Краткий отчет по морскому ведомству за 1853—1854 гг. С. 205. 32 Краткий отчет по морскому ведомству за 1856, 1857 и 1858 гг. 33 ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 2. Л. 149; Краткий отчет по морскому ведомству за 1855 год. С. 54—55. 34 Сборник известий, относящихся до настоящей войны, издаваемый с Высочайшего соизволения Н. Путиловым. Т. I. Спб., 1854. С. 1 и далее. 36 ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 2. Л. 149. 36 Краткий отчет по морскому ведомству за 1855 год. С. 55. 37 Там же. С. 58—59. 38 Там же. С. 56—57. 39 Обзор... Т. II. С. 200—207. 40 См.: Воеводский А. В. Отчет директора кораблестроительного департамента за 1859 год//Морской сборник. 1860. №5 (апрель). С. 60—78; Краткий отчет по морскому ведомству за 1856, 1857 и 1858 гг. С. 29—^34. 41 Общее образование управления морским ведомством. Спб., 1859. С. 28 и далее. 42 ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 52. Л. 1—4 A7B9) июля 1856). 43 Краткий отчет по морскому ведомству за 1856, 1857 и 1858 гг. С. 105; ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 23. Л. 96-97. 44 Отчет директора кораблестроительного департамента за 1859 год // Морской сборник 1860. № 5 (апрель). С. 64—65. 45 См.: Воеводский А. В. Отчет о действиях Кораблестроительного департамента морского министерства за 1860 год. Спб., 1861. С. НО—111. 46 Отчет директора кораблестроительного департамента за 1859 год. С. 60—78. В 1859 г. на стапелях находились следующие паровые суда, предназначавшиеся для военного флота: 1 линейный корабль, 7 фрегатов, 2 клиппера и 1 колесный пароход. Строительство 6 из них — линейного корабля, четырех фрегатов и корвета — велось в районе Петербурга по большей 6* 163
части на казенных верфях частными подрядчиками. Три корабля — корвет и два клиппера — строились в Архангельске, но их механизмы впоследствии устанавливались в Петербурге. Дополнительно к фрегатам «Светлана> и «Ге- нерал-Адмирал»,, которые были построены во Франции и Соединенных Штатах, Морское министерство заключило еще один зарубежный контракт с лов- донской компанией «Темз Айрон Уоркс» на постройку двух шхун с металлическими корпусами. Большинство паровых двигателей для строившихся в России кораблей поставляли петербургские заводы Берда и фирмы «Карр и Макферсон» и казенный завод в Ижоре. 47 Отчет о мерах,, принятых к улучшению быта русских православных паломников в Палестине. Спб., 1860. С. 1 и далее; ОР ГПБ. Ф. 208. Д. 10. Л 192. См. также: Mosse W. E. Russia and Levant. 1852—1862: Grand Duke Constantine Nicolaevich and the Russian Steam Navigation Company// Journal of Modern History. 1954. Vol. XXVI. P. 39—48. 48 См.: Вольдемар Х. Русский торговый флот, в особенности балтийский, его состояние, развитие и будущность//Морской сборник. 1860. № 4 (март). Ч. неоф. С. 109—132; Мельницкий В. Русский коммерческий лот по 1—3 января 1858 г.//Морской сборник. 1859. №3 (март). Ч. неоф. .213—247; №4 (апрель). С. 487—500; №5 (май). С. 171—188; №6 (июнь). Ч. неоф. С. 349—354. См. также: Б .а р б а ш о в Н. К истории мореходного образования в России. М., 1959. С. 161 и далее. 49 См.: Скальковский К. Русский торговый флот и срочное парОг- ходство на Черном и Азовском морях. Спб., 1887. С. 508—554. 50 S a n d 1 е г S. The Emergence of the Modern Capital Ship. Newark, 1979. P. 15 ff. Об экономических аспектах «броненосного переворота» см.: Р u g h Ph. G. The Cost of Sea Power: The Influence of Money on Naval Affairs from 1815 to the Present Day. London, 1986. 51 См.: Мусселиус Р. О броненосных судах//Морской сборник. 1860. Х° 11 октябрь). С. 349—361. 52 Краткий отчет по морскому ведомству за 1859 г. С. 48. 53 ОР ГПБ. Ф. 208. Д. '23. Л. 5^6. 54 Там же. Д. Q2. Л. 9—11; Д. 23. Л. 7-20. 55 Отчет по морскому ведомству за 1860 год. Спб., 1862. С. 18—21. 56 Отчет по морскому ведомству за 1861 год. Спб., 1862. С. 18—21. 57 Там же. С. 86—90. 58 См.: Чернявский С. В. Отчет о действиях Кораблестроительного» технического комитета в 1862 году//Морокой сборник. 1863. №8 (августI. С. 166—173; Отчет о действиях Кораблестроительного технического комитета в 1863 году//Морской сборник. 1864. № 8 (август). С. 58—61. 59 См.: Чернявский СВ. Отчет о действиях кораблестроительного технического комитета в 1862 году. С. 166—A73. 60 Отчет о действиях Кораблестроительного технического комитета в- 1863 году. С. 61—65. 61 Отчет Кораблестроительного департамента за 1862 год. С. 5. 62 Е m m e r s о n G. S. John Scott Russell: A Great Victorian Engineer and Naval Architect. London, 1977. P. 291. 63 См.: Рейтерн М. X. Влияние экономического характера народа на образование капиталов. Ч. неоф. С. 65. 64 Переход из Англии в Кронштадт броненосной батареи «Первенец» // Морской сборник. 1863. № 9 (сентябрь). Ч. офиц. С. 1—9. 65 Отчет о действиях Кораблестроительного технического комитета в- 1863 году. С. 65—67. 66 Там же. С. 67-^68. 67 Мордовии Н. Русское военное судостроение в течение последних 25 лет//Морской сборник. 1881. № 10 (октябрь). С. 67—68. 68 Там же. 69 Там же. С. 73. 70 RG 59 Consular Despatches: St. Peterburg. Vol. 11 July 20, 1863 (n s.). 71 Переход из Англии в Кронштадт броненосной батареи «Первенец». С. 1—9. Об эскадрах Лесовского и Попова см.: Гончаров В. Американская экспедиция русского флота в 1863—1864 гг. //Морской сборник. 1913«. t 164
№9 (август). С. 25—58; Бело/мор А., Конкевич А. Г. Вторая тихоокеанская эскадра//Морской сборник. 1914. № 10 (октябрь). Ч. неоф. С. 509—517. 72 Отчет о действиях Кораблестроительного технического комитета в 1863 году. С. 61—81; Обзор... Т. I. С. 509—517. 73 См.: Мусселиус Р. О сталелитейном производстве // Морской сборник. 1862. № 9 (сентябрь). Ч. неоф. С. 21Q—211. 74 Металлические заводы, фабрики и размещение заведения в С.-Петербурге и его окрестностях в 1863 г. //Морской сборник. 1864. № 10 (октябрь). Ч. неоф. С. 187—208; Адмиралтейства и заводы Балтийского флота//Мор- ской сборник. 1864. № 11 (ноябрь). Ч. неоф. С. 210—1211. 75 Отчет по морскому ведомству за 1864 год. Спб., 1865. С. 26—36. 76 См.: Воеводский А. В. Извещение... 1865 год // Морской сборник. 1866. № 8 (август). С. 7; Отчет Кораблестроительного департамента за 1866 год. С. 8—10; Отчет по морскому ведомству за 1870-^1873 гг. С. 51—53. 77 Отчет по морскому ведомству за 1864 год. Спб., 1865. С. 28—36. 78 См.: Огородников С. О. Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за 100 лет его существования. Спб., 1902. С. 215. 79 См.: Воеводский А. В. Извещение... 1865 год. С. 10; Отчет Кораблестроительного департамента за 1866 год. С. 8—'10. О корабле «Минин» см.: Отчет по морскому ведомству за 1868 год. С. 21; Отчет по морскому ведомству за 1870—1873 гг. С. 59—63; Отчет по морскому ведомству за 1874—1878 гг. С. 32-^33. 80 Записки русского технического общества. Вып. X. Спб., 1876. Прилож. С 233—234. 81 Наша железнодорожная политика по документам архива Комитета министерств. Исторический очерк. Т. IV. Спб., 1902. С. 225. Цит. по* Гиндин И. Государственный банк и экономическая политика царского правительства. М., 1960. С. 35. 82 Отчет по морскому ведомству за 1874—1878 гг. С. 33—34. 83 Брокгауз-Эфрон. Энциклопедический словарь. Т. XLIII. Спб.г 1901. С. 603—604; Lloyd's Calendar. London, 1898. P. 123. 84 Обзор... Т. II. С. 84—85. 85 См.: Мительман М., Слебов Б., УльянскийА. История Пу- тиловского завода. М., 1961. С. 18—27. 86 Ведомость о сравнении кредитов, открытых по сметам Морского министерства на 1862—1884. Спб., 1885. 87 О морской политике в этот период и взаимосвязях военно- морской стратегии, структуре и обеспечении боевыми судами см.; Kipp J. W. Tsarist Politics and the Naval Ministry, 1876—1881: Balanced Fleet or Cruiser Navy?//Canadian-American Slavic Studies. Vol. 11, 1983. N 2. P. 151—179. 88 Обзор... Т. II. С. 111—112. 89 Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror: Four Lectures in Economic History. Cambridge, 1970. P. 94 ff. 90 Долгоруков П. В. Петербургские очерки: Памфлеты эмигранта, 1860—1867 гг. М., 1927. С. 115.
Раздел III ПОРЕФОРМЕННЫЕ ИНСТИТУТЫ Н. Ф. УСТЬЯНЦЕВА Институт культуры, Челябинск ИНСТИТУТ МИРОВЫХ ПОСРЕДНИКОВ В КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЕ Середина XIX в. в России — время коренной перестройки экономических отношений. Старая система хозяйства, основанная на принудительном труде и господстве внерыночного механизма, отжила свой век и была обречена. Переворот произошел «сверху» и начался с самого больного вопроса — отмены крепостного права. Характер преобразований во многом зависел от механизма проведения реформы, ибо самое прекрасное дело в условиях тогдашней России можно было легко спустить на тормозах или даже совсем похоронить. Поэтому вопрос о том, в чьи руки отдать проведение реформы на местах, стал одним из важнейших и вызвал немало споров. Лидер либеральной бюрократии Н. А. Милютин, руководитель комиссии, готовившей проект мировых учреждений, отмечал: «Что бы мы здесь ни писали... как бы ни старались оградить интересы ныне бесправного крестьянского сословия, весь успех великого дела будет зависеть от того, как оно будет приводиться в исполнение. Исполнение может исказить и обратить в мертвую букву лучшие намерения законодателя». Проводником буржуазных идей выступала либеральная бюрократия. Именно она, в условиях обострения ситуации в стране, была призвана правительством для разработки реформ. В свою очередь, либеральная бюрократия при проведении реформы стремилась опереться на либеральное дворянство, не выпуская весь процесс из-под своего контроля. В начальный период подготовки реформы ее реализация возлагалась на поместное дворянство в лице губернских дворянских комитетов. Однако довольно скоро правительство было вынуждено пойти на более радикальное решение крестьянского вопроса, принципиально изменив исходную программу реформы. В частности, было создано специальное учреждение по реализации реформы на местах — институт мировых посредников2. Всего в 1861 г. в 444-х уездах 44-х губерний России было назначено около 1700 посредников. Мировые посредники вместе 166
с «членом от правительства» составляли уездный мировой съезд. Причем в проекте комиссии Милютина председателем мирового съезда предполагалось сделать одного из посредников по выбору их самих. Реакционная поправка, заменившая посредника уездным предводителем дворянства, была принята при прохождении проекта через Государственный совет3. Кроме посредников и уездных мировых съездов для введения в действие «Положений 19 февраля 1861 г.» в каждой губернии учреждалось губернское по крестьянским делам присутствие в составе губернатора, управляющего палатой государственных имуществ, губернского предводителя дворянства, прокурора, двух членов по выбору дворян и двух — по назначению правительства, но обязательно из числа местных помещиков. Всего посредников вместе с кандидатами, «членами от правительства» мировых съездов, членами губернских присутствий от дворян и правительства — насчитывалось до 5 тыс. человек. За 13 же лет существования института через все эти должности прошло около 9 тыс. человек4. Главной фигурой являлся, безусловно, мировой посредник, на котором лежала основная работа по проведению реформы. Мировыми посредниками могли стать местные потомственные дворяне, владевшие не менее 500 десятин земли (или 250 для окончивших высшие учебные заведения). Личные дворяне могли назначаться лишь при нехватке потомственных дворян и при условии двойного ценза5. Имущественный ценз посредников, согласно закону, учитывал всю землю помещика в уезде, включая и отданную в пользование крестьянам, а при ее недостатке в других уездах и даже губерниях. Кроме того, в счет ценза допускалось включать землевладение родителей и жены, что значительно расширяло круг претендентов. Для еще большего его расширения «высочайшим повелением» 18 февраля и циркуляром губернаторам от 26 февраля 1861 г. разрешалось находящимся на военной и государственной службе отлучаться в свои губернии, если они будут назначены «исправлять должности по крестьянскому делу». В этом случае за ними сохранялись все права и преимущества действительной службы, они лишь не получали жалованья по своему ведомству. Офицеры либо отчислялись в запасные войска, либо увольнялись в бессрочный отпуск, гражданские же или сохраняли за собой старые должности, или оставались причисленными к своему ведомству6. Все эти меры позволяли создать широкое поле выбора: в среднем по России один посредник назначался из 10—15 претендентов. Единый ценз, правда, не учитывал особенности мало- и многоземельных губерний, и если в Ковенской губернии один посредник назначался из 21 претендента, то в Курской — из 9. Даже в одной губернии были существенные различия. Имущественный ценз для посредников примерно соответствовал цензу на право непосредственного голоса в губернском 167
дворянском собрании, «отсекая» мелкопоместное дворянство. Ценз, впрочем, не имел определяющего значения, так как при отборе вступали в силу другие факторы, и в первую очередь отношение к самой реформе. Именно за выполнением этого, неписаного в законе «ценза» особенно пристально следила либеральная бюрократия, руководившая подготовкой и первыми шагами реформы. В циркуляре министра внутренних дел С. С. Ланского начальникам губерний от 22 марта 1861 г. перечислялись качества, которыми должны обладать назначаемые в посредники лица: беспристрастность, искренняя преданность делу освобождения крестьян, образованность, доверие крестьян. Особо обращалось внимание как на членов бывших губернских комитетов, так и на прочих местных помещиков, известных «несомненным сочувствием к преобразованиям и хорошим обращением с крестьянами»7. Комиссии Милютина в ходе подготовки проекта удалось отвергнуть реакционные претензии предоставить выбор посредников корпоративным органам дворянства. Однако и на всесословный выбор бюрократия не пошла, мотивируя тем, что «в первое время, по освобождении крестьян, в предлагаемых собраниях или высшее сословие возьмет перевес над менее образованным своим умственным превосходством, или, наоборот, необразованная масса одержит верх своею численностью, и тогда образованные классы не будут иметь надлежащего влияния, или, наконец, дворяне будут считать для себя уничижительным участвовать наравне с крестьянами, и поэтому будут уклоняться от участия в общественных делах»8. В итоге было принято решение: на первые три года поручить назначение посредников начальникам губерний, а окончательное решение отложить. Такой порядок сохранился до конца существования института, лишь каждое трехлетие правительство продляло срок полномочий посредников. Назначенные губернатором, посредники утверждались Сенатом, который, не вмешиваясь в дело по существу, следил лишь за соблюдением уста* новленной законом процедуры назначения. Списки всех дворян уезда, удовлетворявших условиям имущественного и возрастного (не моложе 21 года) цензов, составлялись уездным предводителем дворянства и рассматривались дворянским собранием. Заметим, что право местного дворянства составлять и поверять списки для назначения посредников в значительной степени являлось простой формальностью, так как в списки вносились все без исключения лица, а при поверке исключались лишь опороченные по суду или состоящие под судом или следствием. Относительную возможность влиять на формирование института дворянство получило через право совещания предводителей с губернатором. Однако, во-первых, решающее слово оставалось за губернатором, во-вторых, неопределенность формулировки закона (по совещанию, а не по соглашению) не обязывала гу- 168
бернаторов учитывать мнение предводителей. Тем самым «Положение» до предела ограничило участие дворянской корпорации в подборе деятелей мировых учреждений, особенно в первые годы. Еще при прохождении проекта через Государственный совет крепостническое его большинство C1 человек) заявило, что назначение посредников губернатором ограничивает право дворянского собрания одной лишь формальностью и «вовсе не дает дворянам действительного участия в самом избрании Мировых Посредников... Одно совещание губернатора с предводителями, как предположено в проекте, не представляет для дворянства никакого поручительства в том, что будут назначены в Мировые Посредники именно те лица, которых само дворянство находило достойными, ибо совещание это не есть обязательное»9. Однако Александр II утвердил позицию меньшинства A3 человек), отстаивавшего определенный проектом порядок назначения. После обнародования «Положений 19 февраля», когда встал вопрос о конкретном подборе посредников, борьба разгорелась с новой силой 10. Так, например, жандрамский офицер Ходкевич доносил из Псковской губернии 18 апреля 1861 г., что «недовольных (реформой. — Я. У.), конечно с разными оттенками, 99 на 100, поэтому умы помещиков теперь заняты главным образом избранием посредников. При этом дворянство очень недовольно, что избрание этих посредников Правительство предоставило губернаторам, а не ему»11. В Холмском уезде дворянское собрание просило о назначении вместо трех посредников с жалованьем двенадцать без жалованья, но избранных дворянами. Помещики Чернского уезда Тульской губернии предложили так увеличить число посредников и кандидатов, чтобы ими стали все имеющие право голоса в дворянском собрании 12. Дворянство как высшее сословие, всегда игравшее главную роль в местной жизни, не могло, да и не хотело поверить, что в столь важном деле, затрагивавшем к тому же его собственные интересы, оно отодвинуто на второй план. Именно поэтому оно настойчиво пыталось повернуть назначение в русло традиционных выборов. Комплектование института на местах проходило в различных условиях, зависевших от соотношения сил реакционного и либерального дворянства, от степени влияния либеральной оппозиции, роли губернатора и его взглядов на крестьянскую реформу. В этих условиях либеральная бюрократия рассчитывала в основном на себя. Важным шагом на этом пути стал уже упоминавшийся циркуляр от 22 марта 1861 г. Он возлагал на губернатора ответственность за контроль по составлению списков и предварительный подбор лиц, отвечающих видам правительства. При этом министерство обещало помощь указанием на «образованных и благонадежных лиц дворянского сословия, служивших в Санкт-Петербурге и не всегда лично известных губер- 169
наторам». В заключение содержалась просьба сообщать в министерство обо всех распоряжениях относительно посредников. Вслед за циркуляром, под грифом «секретно», последовали из министерства списки лиц, предпочтительных на должности посредника. А. Н. Куломзин, бывший посредником, впоследствии крупный государственный деятель, вспоминал: «В то время был такой порядок: хотя официально назначение мировых посредников зависело от губернатора... но Милютин старался иметь по возможности в каждом уезде, по крайней мере, по одному человеку из лиц вполне надежных, т. е. искренне сочувствующих реформе. Этих лиц из Министерства указывали губернатору, и они были назначаемы» 13. Из 166 рекомендованных министерством было назначено 112, или около 70%, т. е. значительная часть указаний была учтена губернаторами. Подобные конфиденциальные письма посылались и для представления кандидатов в члены «от правительства» на мировые съезды. Назначенные губернатором и утвержденные Сенатом, посредники могли отстраняться от должности только последним и лишь за нарушения, влекущие передачу дела в суд. На практике этот принцип несменяемости посредников давал им возможность противостоять давлению местной дворянской корпорации. Недовольство посредниками проявилось, в частности, на дворянских выборах в конце 1861 г. Так, в Смоленской губернии, несмотря на усилия губернатора (вплоть до угрозы закрыть собрание), ненависть помещиков к мировым учреждениям прорвалась наружу. Они требовали «избавления дворян от опеки и надзора мировых посредников», уменьшения числа посредников, «составляющих бремя губернии», сокращения более чем вдвое жалованья и баллотировки членов губернского присутствия, избираемых от дворян. Вельские помещики пошли еще дальше. Они требовали избрания двух дворян в состав мирового съезда. Лишь тогда, по их мнению, права обоих сословий не будут ущемлены, ибо мировые посредники, как адвокаты крестьян, будут продолжать защищать их интересы, а избранные дворянами лица станут «медиаторами» высшего сословия 14. Новый министр внутренних дел П. А. Валуев, сменивший отправленного в конце апреля 1861 г. в отставку С. С. Ланского и неприязненно относившийся к институту мировых посредников в том составе, как он был сформирован Н. А. Милютиным и его соратниками, вынужден был отклонять подобные просьбы как незаконные. Либеральная бюрократия прежнего состава министерства успела «бросить семя». Что касается П. А. Валуева, то его отношение к мировым учреждениям красноречиво характеризуют строки его письма А. Г. Тройницкому в августе 1862 г.: «Я настаиваю на общем принципе, что посредникам не следует давать ни одного лишнего шага, а, напротив, убавлять их ход где можно. Я не люблю друзей наших врагов, и пока у нас не 170
будет несменяемых судей, я не понимаю несменяемости посредников, которым хотят придать административное значение» 15. Посредники обладали довольно широким кругом полномочий как в административных, так и в судебно-нотариальных делах. Основным их занятием было регулирование поземельных отношений двух сословий: введение, а в определенных случаях и составление уставных грамот, разверстание