М. Винавѳръ.
АДВОКАТУРА
ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО.
Оттискъ изъ газеты „ПРАВО“.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Т-ва «Общественная Польза», Вол. Подмч., 39.
1906.
Адвокатура и правовое государство Ч.
Въ теченіе сорока лѣтъ, прошедших'ь со дня введенія судебныхъ уставовъ, ноябрьскіе дни всегда справлялись у пасъ, какъ праздникъ русской общественности. Па праздникѣ атомъ старцы вдохновенно разсказывали о пережитых ъ нѣкогда минутахъ душевнаго подъема, и воспоминанія ихъ казались тогда волшебною сказкою намъ, людямъ другого поколѣнія, неспособнымъ вѣрить, какъ никогда не испытавшимъ чуда.
Поминки по великимъ принципамъ справлялись 'въ дни годовщинъ торжественно, но въ тѣсномъ кругу близкихъ людей—тѣхъ, которымъ ввѣрена была охрана дорогихъ останковъ. Ибо казалось, что это уже только останки, охраняемые доживающими свой вѣкъ ветеранами... И когда отходилъ въ вѣчность одинъ изъ вѣрныхъ стражей, оставшіеся собирались и воодушевляли себя и насъ картинами великаго прошлаго и блѣдными надеждами на возможное воскрешеніе ихъ въ будущемъ. Но это будущее все болѣе отходило вдаль, и самые терпѣливые перестали ждать. „Не вѣрьте, господа, не вѣрьте (говорилъ сво-
*) Рѣчь, произнесенная въ Годовомъ Собраніи С.-Петербургскаго юридическаго общества 20 марта 1905 г.
1
4
имъ товарищамъ Спасовичъ въ концѣ 1880-хъ годовъ), — до васъ доходятъ слухи, что насъ, адвокатовъ, поднимутъ, облагодѣтельствуютъ, что будемъ мы точно въ раю, обѣщанномъ судебными уставами. Не вѣрьте: будутъ послѣднія горше первыхъ. Насъ въ нашемъ самоуправленіи такъ обрѣжутъ, такъ низко кланяться заставятъ за всякую подачку, что, право, лучше оставаться при старомъ,— при существующей формочкѣ. Тітео (іапаоз еі бола (егепіез. Не трогайте только насъ и забудьте". Но насъ и не забывали и больно трогали: „формочки" одна за другою теряли свои очертанія. Впереди мракъ становился все гуще. И великій старикъ, проведшій весь вѣкъ въ адвокатурѣ, любившій ее какъ наиболѣе свободный творческій порывъ судебныхъ реформаторовъ, восклицалъ съ отчаяніемъ человѣка,задыхающагося отъ предсмертнаго удушья: „Я охотно пожертвую всѣмъ положеніемъ о присяжныхъ повѣренныхъ и всѣми благами, которыя оно можетъ принести, за одинъ лучъ свѣта въ окружающей насъ кромѣшной темнотѣ, за одинъ шагъ впередъ, а не назадъ, а то іаейеі ѵіѵеге, тоска жить... Дай-то Богъ дожить еще до перывхъ предвѣстниковъ занимающагося разсвѣта послѣ полуночи"...
Такъ было сорокъ лѣтъ.
А на сорокъ первый годъ наступилъ разсвѣтъ послѣ полуночи.
И уже намъ было въ этомъ году не до ноябрьскихъ поминокъ здѣсь, въ старой обычной обстановкѣ.
Нашъ праздникъ справлялся въ собраніяхъ, на банкетахъ, среди людей разныхъ званій и профессій—его справляло шумно, среди криковъ юнаго восторга и надежды, все русское
— 5 —
общество. И насъ влекло туда, на улицу, въ эту шумную, ликующую толпу. Надъ нею, казалось, опять носится духъ живой. Не до прошлаго тутъ было —хотѣлось думать, мечтать о будущемъ—о томъ, каковъ будетъ нашъ новый домъ, какъ мы перенесемъ въ него все, что для него приготовлено было сорокъ лѣтъ тому назадъ, какъ все это, бережно сохраненное, добро подойдетъ къ стилю новаго дома, какъ мы быстро безъ труда приведемъ все, что искомкалось отъ времени, въ прежній видъ, какъ заполнимъ бреши и изъяны, а гдѣ нужно— и достроимъ.
Что судебная реформа была только частью болѣе крупной обще-государственной реформы— это фактъ всѣмъ извѣстный. Общая реформа не осуществилась, но то, что сдѣлано, оказалось настолько само по себѣ законченнымъ, что оно въ художественной связности отразило въ себѣ весь типъ недостроеннаго зданія. Въ основу своихъ построеній составители уставовъ положили принципъ, настолько общій, что на немъ, какъ па прочномъ фундаментѣ, могло бы удобно выситься все зданіе политической свободы, съ разнообразными ея гарантіями. Это принципъ обособленія властей. Составители уставовъ усматривали первый органическій недостатокъ стараго порядка въ „смѣшеніи властей административной, судебной и закопо-дательпой“, и со свойственною имъ наивною ясностью указывали, что „если одна и та же власть и предъявляетъ требованіе, и сама же обсуждаетъ послѣдствія его неисполненія, то очевидно, что обвиняемые не могутъ имѣть никакихъ огражденій отъ неправильнаго пре
— 6 —
слѣдованія ихъ“. При этомъ обособленіе властей представлялось имъ „одинаково необходимымъ для достиженія цѣлей каждой власти". „Въ судахъ не можетъ достаточно развиться и утвердиться ни сознаніе правъ, ни соотвѣтствующее ему сознаніе отвѣтственности, если и право, и отвѣтственный трудъ судебнаго дѣла принадлежитъ не судьѣ исключительно, а вмѣстѣ съ тѣмъ и другимъ органамъ управленія и власти... Равнымъ образомъ, слѣдственное начало, господствующее въ пашемъ судопроизводствѣ, открываетъ суду возможность, не довольствуясь общими путями правосудія, входить въ область законодательной власти".
И наконецъ, порокъ самый коренной: „примѣненіе закона къ частному случаю, исключительно принадлежащее суду, предоставляется той же власти, которою установленъ самый законъ".
Обособленіе властей, „необходимое для достиженія цѣлей каждой власти", есть основной законъ правового государства. Государственная власть рѣзко разсѣкается на три раздѣльныя части. Власть, въ принципѣ едп ная, выступаетъ въ лицѣ трехъ разрозненныхъ группъ живыхъ персонажей, роли которыхъ строго распредѣлены и смѣшиваемы быть не могутъ. Государство законодательствуетъ, правитъ и судитъ. Законодательствуя, оно фиксируетъ назрѣвшія внѣ его, въ общественномъ сознаніи, нормы отношеній общества и индивида. Въ этой роли своей оно возвышается надъ дѣйствующимъ закономъ. Но государство правящее—то, которое болѣе всего и чаще всего соприкасается съ жизнью гражданъ, которое изо дня въ день, изъ часу въ часъ не въ теоретическихъ обобщеніяхъ, а въ
живой дѣйствитольностп изображаетъсобой, подъ видомъ охраны правопорядка, интересъ соціальный, противополагающій себя интересу гражданина, то государство, непрерывность и разнообразіе функцій котораго грозить наибольшею опасностью свободѣ гражданина—ото государство подчиняется закопу наравнѣ съ грая,Даниномъ. Оба они—и гражданинъ и власть— одинаково субъекты нравъ и обязанностей: законъ отмежевываст'ь власти предѣлы, за которыми открывается иестѣсияемая свобода гражданъ. И гражданину дается пр (во требовать отъ государства, чтобы оно оставалось въ предѣлахъ, ему отведенныхъ закономъ, и не вторгалось въ сферу его свободы. Споръ между ражд-типомъ и властью рѣшаетъ судъ, независимый отъ правящей власти. Таковъ первый этапъ на пути къ правовому государству. Онъ достигается отдѣленіемъ власти судебной отъ исполнительной.
Этотъ этапъ былъ нами пройденъ сорокъ лѣтъ назадъ. Возвращаясь вспять, шатаясь, урѣзывая роли однихъ изъ дѣйствующихъ персонажей, незамѣтно прикидывая эти роли другимъ, а иногда и просто переряжая ихъ въ чужіе костюмы, мы все-таки въ теченіе1 сорока лѣтъ формально съ этого поста пе сходили.
По за эти сорокъ лѣтъ мы убѣдились, что стояніе на этомъ посту недостаточно, что намъ необходимо пройти и второй этапъ: иначе цѣль—правовое государство—все будетъ далеко впереди, и всѣ надежды на его осуществленіе будутъ иллюзорны. Ибо что толку въ подчиненности власти закопу и СУДУ, если она же—власть, никѣмъ не сдерживаемая и не контролируемая, издастъ для себя на потребу дня самый законъ? Всѣ гарантіи
8
обособленія исполнительной власти и подчиненія ея закону падаютъ, если подъ плащемъ исполнителя кроется законодатель. Природа процесса созиданія закона такъ глубоко разнится отъ природы его исполненія, а внѣшняя близость этихъ двухъ функцій такъ заманчиво соблазнительна, что тутъ необходимо самое-рѣзкое и явное разграниченіе. Законъ, который высится и надъ судьею, и надъ властью правящею, и надъ гражданиномъ, долженъ и созидаться на высотахъ, рѣзко отдѣленныхъ и отъ судьи, и отъ исполнителя. Органъ, созидающій законъ, не можетъ быть просто отдѣленъ отъ разновидной правительственной массы, какъ часть отъ большого цѣлаго,—онъ долженъ быть сотканъ совершенно изъ другой ткани, онъ долженъ быть непосредственно взятъ изъ лона самого народа. Только такое отдѣленіе законодательной власти отъ исполнительной вѣнчаетъ зданіе правового государства.
Такого увѣнчанія недоставало зданію, воздвигнутому сорокъ лѣтъ тому назадъ. Необычайнымъ напряженіемъ всѣхъ внутреннихъ силъ, среди отчаянной борьбы съ подавляющею силою сопротивленія, оно лишь медленно и незамѣтно созидалось въ глубинахъ народной жизни. И не было ни одной живой общественной силы, которая бы въ теченіе всѣхъ этихъ долгихъ лѣтъ не таскала кирпичей на этотъ, въ тиши творимый, исполинскій трудъ. Литература, публицистика, наука, дѣятельныя общественныя силы въ разныхъ комбинаціяхъ—все это смыкалось въ одну невидимую рать, сознательно или безсознательно двигающуюся по направленію къ одной цѣли. И въ переднихъ рядахъ этой рати, на одномъ изъ самыхъ видныхъ мѣстъ, стояла адвокатура.
9
Вліяніе ея не было ни шире, пи глубже вліянія другихъ общественныхъ факторовъ,-скорѣе наоборотъ. Но оно было непосредственнѣе, прямѣе—потому, что оно Основывалось на самой основной и существенной функціи адвокатуры-функціи, которую она могла исполнять гласно, подъ защитою закона. Эта функція есть защита правового начала.
II.
Адвокатура нигдѣ и никогда не имѣла политическихъ цѣлей въ истинномъ смыслѣ слова, но она вездѣ и всегда—по свойству своей основной функціи—оказывалась союзницей тѣхъ политическихъ партій, девизомъ которыхъ являлось раскрѣпощеніе человѣческой личности отъ гнета власти. Этотъ гнетъ не всегда происходилъ въ столь .элементарной формѣ, какъ мы его себѣ представляемъ теперь, и не всегда борьба съ нимъ происходила при помощи тѣхъ процессуальныхъ орудій, которыми пришлось бороться намъ. Форма гнета н форма борьбы мѣнялись. Мѣнялась и та оболочка, въ которой выступало самое защищаемое право: то личность, какъ таковая, во имя принадлежащаго ей права, вырывалась изъ когтей направляющейся на нее власти, то отстаивалось право ея на самоопредѣленіе въ качествѣ члена класса, союза, національной или культурной группы, то шла борьба за освобожденіе личности отъ соціальнаго давленія касты пли мелкой группы во имя ея раскрѣпощенія въ формахъ болѣе общей, свободной соціальной группы. Но вездѣ, на всѣхъ этихъ позиціяхъ, шла одна и та же борьба, подъ, однимъ лозунгомъ: борьба за право во имя интересовъ личности противъ давящей ее громады. Таковъ лейтъ-
! ордена Лв.>
— 10 —
мотивъ исторіи всей міровой адвокатуры. Двѣ, три страницы изъ исторіи той адвокатуры, которая совершила полный циклъ историческаго развитія—адвокатуры Франціи,—представятъ въ этомъ отношеніи поучительную иллюстрацію.
Подчиненіе личности власти громады никогда не было такъ сильно, какъ въ средніе вѣка.
Организованныя сословныя группы, являясь первоначально орудіемъ борьбы съ единою властью, превращаются со временемъ въ орудіе угнетенія для элементарной ячейки, въ нихъ входящей—для человѣческой личности. Личность поглощается всецѣло союзомъ; у нея нѣтъ ни своихъ правъ и обязанностей, ни самостоятельнаго гражданскаго облика: и нрава, и обязанности, и все ея гражданское бытіе относятся къ ней лишь, какъ къ части союза. Разрушеніе этой связности обозначало собой первый шагъ къ освобожденію личности. И борьба за это освобожденіе личности изъ путъ гнетущей ее сословной, корпоративной жизни ведется подъ лозунгомъ борьбы за право. Для этой борьбы не были уготовлены правильные процессуальные пути,—наоборотъ, пришлось ихъ добывать въ условіяхъ самаго рудиментарнаго средневѣковаго процесса. Но орудіемъ въ борьбѣ послужило универсальное римское право, съ рѣзко очерченнымъ признаніемъ человѣческой личности.
Римское право, которое, какъ мы теперь понимаемъ, не является всеисцѣляющимъ, должно было представиться тогда, въ глазахъ личности, чувствующей тиски разлагающихся средневѣковыхъ союзовъ, правомъ общегосударственнымъ, общимъ правомъ, правомъ диапсі-шёше. И это общее право, римская идея сво
— 11 —
бодной отъ союзовъ личности подтачивали всѣ клѣтушки средневѣковой жизни, пачпііа:і съ огромной, всеподавляющей и самодовлѣющей, равно-государственной церкви и кончая мелкими ленными отношеніями, цехами, братствами.
Единое право для всѣхъ—таковъ былъ лозунгъ эпохи. Но этотъ лозунгъ, заманчивый въ идеѣ, былъ только еще теоретическимъ построеніемъ. Изъ него надо было выковывать приспособленныя къ жизни нормы: цѣпи рабства не таяли подъ вліяніемъ великихъ словъ— ихъ надо было день за день разбивать желѣзнымъ молотомъ. И этотъ трудъ взяли па себя легисты-адвокаты.
Освобожденіе личности мыслилось тогда не иначе, какъ въ формѣ подчиненія гражданина объединенной, покрывающей всѣхъ гражданъ широко распростертымъ крыломъ, королевской власти. И легисты-адвокаты всею силою своихъ талантовъ поддерживаютъ эту слабую, необѣщающую имъ даже элементарной защиты, власть противъ страшныхъ своею силою феодаловъ и еще болѣе страшной своимъ внутреннимъ авторитетомъ церкви.
Величайшій церковный автократъ Григорій VII нашелъ самыхъ яростныхъ и опасныхъ противниковъ въ лицѣ двухъ скромныхъ французскихъ адвокатовъ (Ріегге Лея Еопіаііиъ и Опу ГонсаиН); Бонифацію VIII въ отвѣтъ па буллу къ королю Филиппу, начинающуюся съ грозныхъ словъ: „Страшись Бога и исполняй его приказанія. Мы хотимъ, чтобы ты зналъ, что ты подчиненъ намъ какъ въ духовныхъ дѣлахъ, такъ и въ свѣтскихъ.—французскій адвокатъ Ріегге (1е Сн^піёгез имѣлъ мальчишескую дерзость отвѣчать отъ имени короля слѣ
— 12 —
дующимъ образомъ: „Филиппъ, милостью Бо-жьею король французскій, мнимому папѣ небольшой или даже никакой привѣтъ. Да знаетъ твоя величайшая глупость, что мы никому не подчинены въ свѣтскихъ дѣлахъ..., что мы будемъ поддерживать всею нашею властью тѣхъ, которыхъ мы назначили и будемъ назначать. Тѣхъ, которые будутъ другого мнѣнія, мы объявляемъ глупцами и безумцами41.
А королевскій адвокатъ Ріегге йе Воіз даже объявилъ папу еретикомъ, если онъ не покается публично л не дастъ такимъ образомъ удовлетворенія королю.
То же было и въ отношеніи къ свѣтскимъ владыкамъ.
Упорная борьба адвокатуры съ формами средневѣковаго строя наводитъ одного изъ старыхъ историковъ французскаго краснорѣчія, бёгихех, на слѣдующія необыкновенно характерныя размышленія:
„Во всѣ времена адвокаты являлись предметомъ злобныхъ насмѣшекъ со стороны военныхъ и духовенства. Всѣ проповѣди, со времени Бернара и до Мено, не щадятъ для нихъ ругательствъ. Кажется, будто всѣ сословія государства съ ужасомъ увидѣли, какъ слово поднимается въ качествѣ силы, соперничающей съ освященными вѣками учрежденіями. Это какъ бы таинственное предчувствіе грядущаго ихъ паденія;—ибо краснорѣчивый пролетарій долженъ, въ концѣ концовъ, разрушить при помощи слова владычество силы... Всегда слово плебея было средствомъ разрушенія стараго строя, и есть нѣчто пророческое въ ненависти клира и дворянства къ адвокатурѣ".
Благодаря содѣйствію королевской власти, адвокаты достигли въ странѣ небывалой силы.
13 —
Оии одни имѣли право по именовать себя профаннымъ именемъ „корпораціи": какъ рыцари закона они образовали сословіе (огсіге); жилище ихъ было неприкосновенно, когда въ него вступалъ ищущій защиты: оно было ограждено отъ вмѣшательства всякой власти, даже отъ власти судебнаго пристава. Самъ адвокатъ, когда онъ отправлялся въ профессіональномъ костюмѣ въ судъ и когда возвращался изъ суда, пользовался правомъ личной неприкосновенности. Книги адвоката объявлены свободными даже отъ частнаго взысканія. Его спокойствіе охранялось мелочными до смѣшного предписаніями: шумливые сосѣди — особенно ремесленники— могли быть выселяемы изъ квартиръ во первому его требованію; анналы французскихъ судовъ сохранили множество забавныхъ случаевъ изъ области нарушенія адвокатскаго покоя. Положеніе адвокатовъ въ парламентѣ (то есть къ верховному суду), отношеніе къ нимъ магистратуры, весь судейскій обиходъ, вплоть до деталей костюма и внѣшнихъ церемоній,—все подчеркивало особенную самодовлѣющую силу сословія. Но адвокаты даже на вершинахъ своего величія не забывали того, чему они обязаны своимъ возвеличеніемъ; въ нихъ никогда не угасало сознаніе общественной ихъ функціи.
Еііеппе Раздиіег, адвокатъ XVI вѣка, говоритъ:
„Наша независимость не есть уступка нашей гордости; она не установлена и въ интересахъ насъ, какъ кучки гражданъ. Она требуется для всѣхъ, какъ самая серьезная, быть можетъ, гарантія безопасности и справедливости въ гражданскомъ обществѣ".
14 —
„Независимость адвокатуры—поясняетъ эту мысль другой—будетъ всегда для каждаго гражданина убѣжищемъ противъ гнѣва и покушеній власти, противъ несправедливыхъ преслѣдованій. Всего можно опасаться, когда она изуродована; ничего не страшно, если она держится и умѣетъ заставить уважать себя".
Проникнутая такими убѣжденіями, адвокатура исполняла свой долгъ и въ тѣ времена, когда она въ борьбѣ за права личности шла рука объ руку съ королевскою властью, и тогда, когда королевская власть, окрѣпши, вздумала выступить противъ недавняго своего союзника и противъ тѣхъ принциповъ, которые они вмѣстѣ отстаивали. Исторія французской адвокатуры знаетъ коллизіи между адвокатурою и королевскою властью, доходившія до полнаго отказа адвокатуры отъ исполненія обязанностей: и забастовки эти всегда кончались побѣдою адвокатуры.
Первая забастовка разыгралась на почвѣ борьбы за профессіональныя привилегіи. На королевскій ордонансъ, пытавшійся урѣзать одну изъ привилегій адвокатуры, 307 парижскихъ адвокатовъ отвѣтили забастовкою, и король долженъ былъ уступить имъ.
Двѣ слѣдующія забастовки адвокатовъ носятъ уже иной, не профессіональный характеръ: адвокаты оба раза' выступаютъ противъ королевской власти въ борьбѣ за общественную свободу.
Въ 1659 году, въ пору полнаго расцвѣта абсолютистской монархіи Людовика XIV, былъ заарестованъ—„въ административномъ порядкѣ", какъ бы у насъ сказали,—генеральный адвокатъ Омеръ Талонъ. Талонъ не былъ адвокатомъ; титулъ „генеральнаго адвоката" присвой-
— 15 —
вался представителю обвинительной власти— пыиѣ Прокурору. Но, судя по сохранившимся о немъ свѣдѣніямъ, Талонъ былъ человѣкъ, умѣвшій „царямъ съ улыбкою правду говорить"; онъ имѣлъ мужество обратиться къ Людовику XIV’ съ слѣдующимъ, увѣковѣчившимъ его, обращеніемъ: „Для короля должно быть важно, чтобы мы были людьми свободными, а не рабами; величіе его монархіи и достоинство его вѣнца измѣряются качествомъ тѣхъ, кто ему повинуется".
Арестъ 'Галона вызвалъ забастовку всей парижской адвокатуры. И не считая себя въ силахъ творить правосудіе безъ адвокатовъ, правительство уступило: Талонъ былъ освобожденъ и возстановленъ въ своей должности: тогда адвокаты прекратили забастовку.
Въ 1774 году, когда воздухъ уже былъ, казалось бы, насыщенъ парами близящейся революціи, королевская власть, все тѣснѣе и тѣснѣе баррикадируя себя въ своихъ владѣніяхъ, вздумала бросить вызовъ исконному французскому судебному учрежденію, парламенту, носителю традицій судебной независимости. Деклараціею 22 февраля 1774 года, вслѣдствіе конфликта королевскаго канцлера Мопу (Меанреои) съ парламентомъ, парламентъ былъ упраздненъ и взамѣнъ его создано новое учрежденіе „Королевскій Совѣтъ (Сопзеіі би Коі), получившее шутливое прозвище: Ье Рагіеіпепі Меанреои".
Въ предвидѣніи протеста со стороны адвокатуры парламента, новому совѣту дано было право назначать своихъ адвокатовъ, которые могли вести дѣла наравнѣ съ адвокатами парламента. Адвокатура парламента дѣйствительно запротестовала: она отказалась защищать передъ новымъ судилищемъ, — и
— 16 —
первымъ дѣломъ вступившаго въ это именно время иа престолъ Людовика XVI было: возстановить парламентъ и совершенно упразднить вновь назначенныхъ адвокатовъ королевскаго совѣта.
Революція смела съ лица земли адвокатуру. Поиимаеиіе ея освободительной миссіи оказалось слишкомъ тонкимъ для рубящихъ съ плеча тогдашнихъ вершителей судебъ Франціи. Адвокатура предстала, передъ ними какъ союзъ лицъ, пользующихся привилегіями,—и только. Потому она и подлежала упраздненію. Она напоминала собою къ тому же еще одну разновидность неравенства—неравенство знаній; временное правительство не могло помириться съ мыслью о томъ, что могутъ быть одни люди,— знающіе законъ, другіе, незнающіе. Надо сдѣлать законъ яснымъ для всѣхъ, и тогда можно упразднить, за ненадобностью, касту людей, весь смыслъ существованія которыхъ кроется единственно въ темнотѣ закона.
Но и тогда, среди общаго стихійнаго потока разрушенія,—одинъ изъ самыхъ безжалостныхт. крушителей престоловъ понималъ, что здѣсь, въ этомъ актѣ разбушевавшейся стихіи, нѣтъ справедливости, что здѣсь собираются сокрушить одинъ изъ устоевъ того самаго порядка, во имя котораго велась вся освободительная борьба. Рѣчь Робеспьера, сказанная въ защиту адвокатуры, осталась самымъ блистательнымъ подсчетомъ заслугъ, оказанныхъ адвокатурою Франціи принципу защиты права.
„Одна эта профессія, говорилъ онъ, ускользнула отъ фискальныхъ законовъ и отъ абсолютной власти монарха. Вполнѣ допуская, что даже она не была изъята отъ злоупотребленій, которыя всегда будутъ сокрушать народы, не
17
живущіе подъ свободнымъ режимомъ, я принужденъ, но крайней мѣрѣ, признать, что адвокатура, повидимому, носила въ себѣ послѣдніе слѣды свободы, изгнанной изъ остальной части общества; только въ ней сохранилось еще мужество истины, которое осмѣливалось провозглашать права слабой жертвы противъ могущественнаго угнетателя ея. Вы не увидите больше въ святилищѣ правосудія этихъ людей, воспрім-чивыхъ и способныхъ воспламеняться интересами несчастныхъ, а потому достойныхъ защищать ихъ; эти люди, безстрашные и краснорѣчивые, опора невинности и бичъ преступленія, будутъ устрашены слабостью, посредственностью, несправедливостью и вѣроломствомъ. Они отступятъ, и вы увидите на ихъ мѣстѣ грубыхъ законниковъ, равнодушныхъ къ своимъ обязанностямъ и побуждаемыхъ къ благородному занятію только низкимъ расчетомъ. Вы извращаете, вы унижаете дѣятельность, драгоцѣнную для человѣчества, необходимую для духовнаго прогресса общества; вы закрываете эту школу гражданскихъ добродѣтелей, гдѣ таланты и доблесть научились, защищая дѣла гражданъ передъ судомъ, въ одинъ прекрасный день выступить въ защиту интересовъ народа передъ законодателями".
Адвокатура пала въ развалинахъ старой Франціи. А когда затѣмъ, послѣ революціонной интермедіи, на развалинахъ этихъ вознесся тронъ Наполеона, императоръ содрогнулся при одной мысли о возможности воскрешенія адвокатуры: „Проектъ объ адвокатурѣ нелѣпъ, писалъ онъ раздражительно канцлеру, оиъ ие оставляетъ никакого средства противъ адвокатовъ; они мятежники, виновники преступленій и измѣнъ; пока я буду
18
носить шпагу, я не подпишу подобнаго декрета; я хочу, чтобы можно было отрѣзать языкъ всякому адвокату, который употребилъ бы его противъ правительства**.
Этотъ рескриптъ, написанный, какъ говорили французы, языкомъ „алжирскаго бея, а не французскаго императора**, обнаруживаетъ очень глубокое пониманіе миссіи адвокатуры,—гораздо болѣе глубокое, чѣмъ то, которымъ руководились члены учредительнаго собранія 1790 года, когда подписывали декретъ объ упраздненіи касты людей, весь смыслъ существованія которыхъ въ темнотѣ закона.
III.
Приведенныя событія изъ исторіи Франціи являются для пасъ, быть можетъ, болѣе чѣмъ иллюстраціею. Комбинація псторическихъ фактовъ никогда съ точностью не повторяе тся и, во всякомъ случаѣ, не вездѣ теченіе ихъ въ одно время заканчивается. У насъ не было никогда ни средневѣковой группировки сословій Западной Европы, пи борющейся съ ними королевской власти. У насъ адвокатура вмѣстѣ съ судебными уставами возникла въ лонѣ полицейскаго государства,—съ примѣсью просвѣщеннаго и всякаго прочаго абсолютизма, на порогѣ государственнаго преобразованія, пе -рваннаго на полупути. Борьба за право и пошла у насъ иными путями. Когда отошелъ моментъ строительскаго вдохновенія 1860-хъ годовъ, и возведенная часть постройки оказалась одинокою среди громадъ стараго реяшма, — на общество, на судъ, на адвокатуру взвалилась задача гораздо болѣе сложная, чѣмъ можно было думать. Правовое государство не осуществилось. Провозглашенъ былъ принципъ от-
— 19
дѣленія исполнительной власти отъ судебной— гражданину дано было орудіе, которымъ онъ можетъ ограждать свои права отъ гнета произвола власти, но не было дано самыхъ правъ, эти права приходилось добывать и добывать въ. борьбѣ съ уцѣлѣвіпимъ и слѣпо, съ отчаяніемъ необходимой обороны, защищавшимся строемъ. „Субъективныя права гражданина по отношенію къ государству" — такихъ нравъ у насъ мало было начертано на страницахъ свода законовъ, а тѣ, которыя были, пропадали— задавленныя йодъ грудою неисчерпаемыхъ прерогативъ административной власти. Надо было шагъ за шагомъ изрыть весь дореформенный, да и пореформенный, административно - полицейскій строй, проникнутый насквозь безраздѣльнымъ сцѣпленіемъ личности съ властью, выводить наружу всѣ его затаенные ходы и всюду — въ маломъ и великомъ — исторгать жертву изъ рукъ власти. Только путемъ такой борьбы можно было претворить орудіе, данное уставами, въ животворный общественный факторъ.
Крохи субъективныхъ правъ, добытыхъ такимъ упорнымъ трудомъ непосредственно изъ закона, поражали своею мизерностью, и потому борьба сразу пошла на болѣе широкихъ основахъ— отстаивались непрописанныя въ сводѣ, но диктуемыя общимъ культурнымъ правосознаніемъ элементарныя права личности: право ' личной неприкосновенности, право на свободу мысли и слова, право на свободу организаціи.
Въ этой борьбѣ приняла участіе адвокатура. Огромную услугу въ этомъ оказалъ ей тотъ строй, который ей былъ данъ судебными уставами. Рядомъ съ независимымъ судомъ уставы дали сугубо-независимую адвокатуру.
2
— 20 —
Какъ явилась у насъ эта независимость, никто и сказать не сумѣетъ. Вы тщетно стали бы искать въ мотивахъ уставовъ опредѣленныхъ указаній, почему профессіи судебныхъ защитниковъ, являвшейся на смѣну печальной памяти ходокамъ и стряпчимъ, нужно было предоставить привилегію независимости въ совершенно невиданныхъ у насъ размѣрахъ. Составители уставовъ говорятъ о необходимости „вѣрныхъ ручательствъ нравственности, знанія и честности убѣжденій, о сознаніи нравственной отвѣтственности передъ правительствомъ и передъ обществомъ “.Однако, всѣ эти качества требуются и отъ другихъ органовъ суда — отчего же не облечь и адвокатовъ въ чиновничьи мундиры, отчего не расчитывать, что и въ этой оболочкѣ они проявятъ достаточную степень нравственности, знаній, честности убѣжденій и нравственной отвѣтственности передъ правительствомъ и обществомъ? Кое кто даже рекомендовалъ эту мѣру, недвусмысленно намекая на политическую опасность отъ обособленія адвокатуры въ независимую организацію.
„Во Франціи — говорится въ проектѣ 11 отдѣленія собственной Его Императорскаго Величества канцеляріи—адвокаты образуютъ отдѣльное сословіе, которое состоитъ изъ лицъ, нми самими избираемыхъ, и оно подчинено вѣдомству и надзору старшинъ, также назначаемыхъ ими изъ среды ихъ. При такомъ устройствѣ, подъ вліяніемъ обстоятельствъ необыкновенныхъ и особливо сильныхъ въ самомъ составѣ гражданскаго общества потрясеній и измѣненій, адвокаты во Франціи достигли политическаго значенія, несогласнаго съ дѣйствительнымъ ихъ призваніемъ... Полезно бу-
— 21 —
детъ — заключаетъ проектъ — удалиться отъ основного учрежденія адвокатовъ во Франціи. „Свойство и положеніе защитниковъ или адвокатовъ" должны быть „почти совершенно одинаковы съ положеніемъ чиновниковъ судебнаго вѣдомства. Имъ будетъ дано право получать за ихъ службу эмеритальныя пенсіи, но вмѣстѣ съ тѣмъ они и подчинены тщательному, такъ сказать, личному и ближайшему, нежели гдѣ либо, надзору предсѣдателей судебныхъ мѣстъ и прокуроровъ".
Всѣ эти чаянія у насъ не осуществились— адвокаты оказались у насъ не въ чиновныхъ рангахъ и безъ эмеритальныхъ пенсій. Они образовали вольную дружину, опредѣляющую свои судьбы по собственному произволенію, на верхахъ только связанную — и то не очень крѣпко—съ судомъ и прокуратурою.
И все это построено было безъ дальнихъ соображеній, безъ обстоятельной критики контръ-проектовъ, по непосредственному творческому вдохновенію строителей, чувствовавшихъ, что для такой функціи нужно такое орудіе.
Судьбы нашей адвокатуры, участіе ея въ борьбѣ за свободу личности не поддаются пока точному изображенію, — огромная часть этой дѣятельности осталась упрятанною за закрытыми дверьми судебныхъ засѣданій. Изъ-за этихъ закрытыхъ дверей къ намъ проникали кое какія рѣчи—и то не совсѣмъ прямыми путями,— но за ними остались навсегда погребенными самые драматическіе моменты судебной борьбы—болѣе интересные, '[ѣмъ заключительныя рѣчи. А такъ какъ главные участники этой борьбы изъ стараго поколѣнія сошли въ могилу, то у насъ нѣтъ даже надежды, что
*
— 22 —
эти моменты когда нибудь, когда воцарится у насъ свобода слова, будутъ воскрешены.
Трагизмъ закрытыхъ дверей не прекращается и донынѣ; о фактахъ вчерашняго дня, еще не исчезнувшихъ изъ памяти тѣхъ, кто ихъ пережилъ, еще нельзя говорить: на устахъ все еще печать. Для исторіи факты эти еще не безвозвратно пропали, но они мертвы для сегодняшняго дня. Когда нибудь, когда печати съ устъ будутъ сняты, быть можетъ, намъ удастся здѣсь еще, у этой каѳедры, использовать этотъ матеріалъ въ болѣе конкретной,— и наиболѣе въ данномъ случаѣ убѣдительной,— формѣ. Теперь можетъ быть рѣчь только объ общихъ характеристикахъ съ многоточіями,— не болѣе.
Единственный лучъ свѣта въ эту область падаетъ отъ двухъ небольшихъ книжекъ, изданныхъ не такъ давно за границею. Эти книжки русскія и содержатъ собраніе рѣчей величайшаго русскаго уголовнаго адвоката—Спасовича. Въ одной изъ нихъ содержатся семь рѣчей по политическимъ дѣламъ въ періодъ съ 1877— 1887 г. Вторая озаглавлена: „Застольныя рѣчи". Изъ году въ годъ, въ теченіе 18 лѣтъ, въ день избранія совѣта присяжныхъ повѣренныхъ, Спасовичъ говорилъ на обѣдѣ рѣчь. Собраніе этихъ рѣчей и составило книжку. Почему эта книжка, каждая страница которой блещетъ умомъ, талантомъ и глубокимъ пониманіемъ профессіональнаго общественнаго долга адвокатуры,—книжка, свободная отъ всякихъ спеціально-политическихъ цѣлей, должна была узрѣть свѣтъ за границей послѣ того, какъ пролежала десятки лѣтъ въ рукописи у автора, — остается совершенно непонятнымъ. Если не считать упоминанія въ одномъ или
— 23 —
двухъ мѣстахъ о „давящемъ насъ толстомъ слоѣ всемогущей бюрократіи", да еще о сочувствіи благородному армянину Лорисъ-Ме-ликову, — въ книжкѣ нѣтъ и тѣни политическихъ тенденцій. Но за то въ каждой рѣчи слышится живой откликъ на окружающія событія, — въ нихъ чувствуется тонъ переживаемой минуты, и съ этой точки зрѣнія „Застольныя рѣчи" представляютъ для исторіи нашей адвокатуры до 1890-хъ годовъ совершенно исключительный интересъ.
Всю дѣятельность адвокатуры нашей я бы разбилъ, съ интересующей насъ точки зрѣнія, на два періода, отдѣленныхъ другъ отъ друга обширнымъ пустыннымъ пространствомъ. Политическіе процессы семидесятыхъ годовъ выполняютъ первый періодъ.
То было утро нашихъ дней. Общество воспрянуло отъ долгаго сна и жаждало слова живого. Всѣ наболѣвшіе вопросы, ждавшіе и не дождавшіеся разрѣшенія въ эпоху реформъ, съ особенною настоятельностью выдвигались и литературою, и общественнымъ движеніемъ.
Уголовные процессы давали живой непосредственный матеріалъ для демонстрированія всѣхъ язвъ общественной жизни, и адвокатура со всею энергіею принялась за нихъ.
Политическіе процессы были только однимъ звеномъ во всей этой цѣпи. Но въ нихъ борьба съ властью происходила вплотную,—столкновеніе интересовъ личности и власти обнажалось съ элементарною наглядностью.
Государственное преступленіе направляется къ ниспроверженію существующаго строя. Борьба съ существующимъ строемъ покоится на
— 24 —
разницѣ убѣжденій. Убѣжденія же сами по себѣ ненаказуемы,—наказуемы только дѣянія. Такова основная теорема. Но легко себѣ представить, что именно въ области государственныхъ преступленій, затрогивающихъ наиболѣе коренные жизненные вопросы строя, разграничительная линія между преступными мыслями и преступными дѣяніями въ глазахъ власти чрезвычайно легко стирается. Власть, преслѣдуя непосредственное на нее нападеніе, обрушивается на виновнаго въ цѣломъ; она склонна, въ поискахъ за корнями вредоносныхъ дѣйствій, читать въ душахъ и вытравливать иномысліе рессурсами уголовнаго уложенія. Здѣсь именно представлялся для адвокатуры наиболѣе рѣзкій случай борьбы съ тенденціей безраздѣльнаго подавленія личности, борьба могла происходить на почвѣ уголовнаго закона, '— и адвокатура изо всѣхъ силъ во всѣхъ политическихъ процессахъ отвоевываетъ подсудимому—и въ лицѣ его гражданину вообще—прежде всего элементарную свободу мыслей, свободу изложенія своихъ мнѣній. „Блужданіе мысли— формулируетъ это положеніе Спасовичъ въ процессѣ 193—блужданіе мысли вещь нигдѣ и никогда ненаказуемая съ римскихъ еще временъ: Со&ііаііопіз роепаш пето раііівг. Оно и у насъ ненаказуемо, какъ политическое преступленіе “.
„Сочувствіе идеямъ и цѣлямъ движенія—говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ (по дѣлу Вѣры Фигнеръ)—и не наказуемо, и непреступно. Однимъ своимъ заявленіемъ передъ властью человѣкъ заговорщикомъ не сдѣлался. Хотя бы онъ хотѣлъ, наскучивъ жизнью, покончить съ нею и попасть на висѣлицу, однако, не попадетъ; не всяком.у дается каторга, она слишкомъ дорого стоитъ".
— 25
Политическіе процессы скоро окончились. Двери засѣданій стали все чаще и чаще закрываться, а затѣмъ исчезли и самые процессы. Гласность, участіе адвокатуры и, вѣроятно, еще кое-какіе реквизиты судебныхъ уставовъ признаны были несоотвѣтствующими государственнымъ интересамъ; и хотя государственныя преступленія не переставали совершаться, процессы о нихъ исчезли изъ судебныхъ мѣстъ и перешли въ вѣдѣніе особой, подземной, во тьмѣ совершаемой, юстиціи. Адвокатура лишилась самой видной платформы для своей дѣятельности и вмѣстѣ съ нею лишилась общественнаго сочувствія. Въ предѣлахъ, имъ отведенныхъ жизнью, адвокаты продолжали по-прежнему исполнять свою функцію, отстаиваніе права: борьба за права личности происходитъ и въ каждомъ паимельчайшемъ дѣлѣ— борьба эта приноситъ плоды, незамѣтно зрѣющіе въ общественномъ созпаніи. Но близорукое общество не въ состояніи оцѣнить такой разницы въ перспективѣ,—оно требуетъ фееріи, оно готово было отречься отъ тѣхъ, кого вчера еще величало.
Острый періодъ разочарованія адвокатурою прошелъ, впрочемъ, довольно скоро.
Признаки возбужденія въ началѣ 1880-хъ годовъ вновь возбудили довѣріе къ адвокатурѣ. „Съ каждымъ поворотомъ отъ реакціи къ прогрессу, ободрялъ Спасовичъ своихъ товарищей въ маѣ 1881 года, отъ застоя къ живому движенію общественному къ намъ возвращается частица утраченнаго какъ будто бы нашего значенія. Къ намъ начинаютъ возвращаться политическіе процессы. Къ намъ могутъ возвратиться процессы печати, борьба за свободу печати, борьба за свободу слова... Господа то
— 26 +-
варищи, надо держаться вкупѣ и образовать, отстрѣливаясь на всѣ стороны, плотное карре. Положеніе наше единственное въ своемъ родѣ: средины нѣтъ, а предстоятъ только два пути, расходящіеся въ безконечность подъ прямымъ угломъ".
Этими словами превосходно обрисовано все общественное настроеніе момента и начертана почти пророчески программа ближайшаго будущаго: два расходящіеся пути намѣчались на фонѣ русской жизни все ярче и ярче, плотное карре образовывалось. Это карре образовывалось въ самомъ обществѣ,—адвокатура принимала въ немъ пока участіе только какъ составная часть общества.
Восьмидесятые и девятидесятые годы были эпохою внутренняго, незамѣтнаго соціальнаго сплоченія. Первые годы послѣ введенія судебной реформы общество, увлекаясь призраками, опьяненное надеждою па скорое воплощеніе идеала, не видѣло передъ собою того тернистаго пути, который постепенно раскрывался передъ нимъ съ 1880-хъ годовъ. Ближайшимъ сверстникамъ реформы идеалъ казался достижимымъ непосредственно, путемъ простого логическаго вывода изъ всего случившагося,—при помощи разрозненныхъ единичныхъ силъ или политическихъ группъ. Сообразно съ этимъ, слишкомъ высоко оцѣнивались и результаты, уже достигнутые. Оцѣнивалось слишкомъ высоко и политическое значеніе адвокатуры. Открытіе въ странѣ сплошного безмолвія первой публичной каеедры вызывало по неволѣ представленіе объ адвокатахъ, какъ о . народныхъ трибунахъ; да и адвокаты наши сами не прочь были драпироваться въ тогиГракховъ и настраивать свои рѣчи на высокій общественный ладъ по вся
- 27
кому даже не весьма значительному поводу. Но разочарованіе въ политическихъ силахъ наступило быстро.
Жизнь потекла но гораздо болѣе тихому, но глубокому руслу. Въ теченіе двадцати лѣтъ шла незамѣтная внутренняя работа, направленная къ организаціи общественныхъ силъ. Соціальный вопросъ выдвинулъ совершенно новые факторы общественной борьбы, и эти вновь образовавшіеся элементы, отталкиваемые инороднымъ для него бюрократическимъ строемъ, даютъ новый, гораздо болѣе богатый, чѣмъ прежніе политическіе процессы, матеріалъ для борьбы во нмя защиты права. Здѣсь уже отстаивается не свобода мнѣній и слова, а нѣчто новое: свобода организаціи фактическихъ силъ для осуществленія особыхъ задачъ. Уголовныя лѣтописи послѣдняго десятилѣтія все чаще и чаще наполняются процессами о рабочихъ безпорядкахъ, объ аграрныхъ волненіяхъ и,такъ называемыхъ, сопротивленіяхъ властямъ. Достаточно просмотрѣть отдѣлъ отчетовъ любой юридической газеты за послѣднія 5—6 лѣтъ, чтобы убѣдиться, какъ все дальніе отодвигаются процессы, связанные съ драмами изъ личной жизни, и сколько вниманія привлекаютъ къ себѣ процессы общественные...
И процессы эти все чаще и чаще направляются не заурядными случайными защитниками, по назначенію или соглашенію, а опредѣленными лицами или группами лицъ, сдѣлавшими своею общественною задачею отстаиваніе групповыхъ интересовъ противъ незаконныхъ ихъ стѣсненій со стороны правительственной власти. Организація общественныхъ защитъ выливается, наконецъ, въ особенно опредѣленную форму въ дѣятельности образовавшагося нѣсколько лѣтъ
— 28 —
тому назадъ Московскаго кружка адвокатовъ, примѣру котораго послѣдовали затѣмъ такіе же кружки во многихъ городахъ Россіи.
Изъ числа процессовъ, въ которыхъ рѣзче всего выступаетъ борьба въ защиту правъ личности, наиболѣе элементарными, конечно, являются обвиненія въ оскорбленіи власти и въ сопротивленіи властямъ. Канва этихъ процессовъ совершенно ясна—сопротивленіе власти рождается чаще всего на почвѣ злоупотребленій со стороны власти. Но здѣсь характерно возрастаклцее количество процессовъ: оно является мѣриломъ укрѣпившагося правосознанія, протестующаго противъ произвола власти, не взирая па угрозу наказанія. Всѣми этими процессами пользуется молодая адвокатура и шагъ за шагомъ выводитъ на свѣтъ Божій подчасъ совершенно неизвѣданныя области примѣненія административнаго произвола.
Рабочіе безпорядки, стачки даютъ случай поставить ребромъ вопросъ о свободѣ союзовъ и о дозволенныхъ средствахъ экономической борьбы. Процессъ борьбы въ этой части заслуживалъ бы наибольшаго, пожалуй, вниманія; но, увы, въ этой именно области мы остаемся пока въ наибольшей мѣрѣ еще въ области многоточій. Скажемъ потому кратко. Полицейское государство, стремящееся подчинить своей опекѣ всѣ движенія ввѣренныхъ ему душъ, является замятымъ врагомъ всякихъ проявленій экономической самостоятельности со стороны входящихъ въ составъ его группъ.
Борьба здѣсь идетъ самая ожесточенная, сила сопротивленія оказывается слишкомъ значительной, и власть постепенно уступаетъ часть занятыхъ позицій; мало того: она перестраиваетъ по образцу вражескихъ свои соб
— 29 —
ственныя позиціи. Уступки начинаются съ мелочей. Допускается къ обращенію робкая мысль о возможности существованія групповыхъ интересовъ; запретныя слова „соціализмъ44, „марксизмъ44, „классовая борьба44 становятся но столь страшными и даже разрѣшаются къ произнесенію публично и на столбцахъ печати. Кончается же эта полоса организаціею рабочихъ силъ со стороны самого правительства для своихъ особенныхъ цѣлей, по типу тѣхъ самыхъ союзовъ, съ которыми оно только что боролось.
Аграрныя волненія обнажаютъ язву крестьянскаго безземелья и патріархальнаго хозяйничанья опекающихъ народъ земскихт, начальниковъ; эта помѣсь исполнительно-судебной власти, созданная въ дни самой мрачной реакціи, все болѣе отдалявшая населеніе отъ истиннаго суда, и вызвала стихійное исканіе справедливости. Оно выливалось въ дикую форму самосуда—протеста массы противъ прегражденія ей доступа къ суду истинному.
Нападеніе одной части населенія па другую вскрывало язву безправія и потаеннаго административнаго воздѣйствія по отношенію кч> массѣ, наиболѣе обездоленной.
Наконецъ, всѣ эти движенія—къ какой бы категоріи они ни относились—давали возможность вскрывать основной нервъ всего соціальнаго движенія послѣдняго времени. Масса, руководимая идейными или пол'уидейными побужденіями, исторгалась изъ рукъ власти, стремившейся подвести всякое движеніе подъ дѣйствія законовъ о корыстныхъ посягательствахъ на чужія права. Такая тенденція низведенія массовыхъ движеній, руководимыхъ—истинно или ложно понятыми,—но общественными побужденіями, проникала, увы, и въ наши суды.
30 —
Одною изъ краснорѣчивыхъ иллюстрацій этой тенденціи суда можетъ служить недавній сравнительно процессъ алапаевскихъ крестьянъ. Алапаевскіе крестьяне напали на сосѣдній рудникъ, какъ говорилось въ ихъ воззваніи, не какъ воры, а какъ голодные люди: „мы голодны какъ волки, и только неволя заставляетъ насъ воровать". Нападеніе рѣшено было на сходкѣ, на которой говорилось о систематическомъ пониженіи заработной платы на заводахъ, о сокращеніи числа рабочихъ, обрекаемыхъ на голодовку, о притѣсненіяхъ со стороны администраціи, о рѣдкихъ расчетахъ,—произносились и общія агитаціонныя рѣчи на тему о борьбѣ труда съ капиталомъ. Подъ вліяніемъ такихъ побужденій толпа двинулась. И судъ, признавая, что толпа дѣйствовала по побужденіямъ экономическаго свойства, и что картина преступленія въ главныхъ чертахъ соотвѣтствуетъ 2691 ст., тѣмъ не менѣе примѣнилъ къ дѣяніямъ подсудимыхъ статьи закона (1629 и 1632 ст. уложенія), карающія за разбой— только потому, или именно потому, что нападеніе не было случайное, стихійное, а организованное,—организованное же нападеніе съ по сягательствомъ на чужое имущество подводится подъ разбой. Эту конструкцію и разрушалъ въ талантливой рѣчи одинъ изъ нашихъ молодыхъ товарищей въ Сенатѣ, доказывая, . что судъ извратилъ всю общественную перспективу явленія.
„Движенія народной массы, говорилъ онъ, всегда запечатлѣны у насъ сознаніемъ массы о своей нравственной правотѣ и всегда направлены къ осуществленію идеи справедливости. При такихъ условіяхъ, въ этихъ грандіозныхъ зрѣлищахъ, въ этихъ грозныхъ схват
— 31 —
кахъ общественныхъ слоевъ между собою, мародерство всегда представляется явленіемъ случайнымъ. Дѣяніе, учиняемое скопищемъ, составившимся изъ побужденій экономической вражды, не есть посягательство на блага, отдѣльнымъ лицамъ принадлежащія. Его объектъ—иной, его объектъ—общество, общество въ томъ видѣ, въ какомъ къ данному моменту сложилась его политическая и соціальная жизнь. Это—посягательство на государственный порядокъ, поскольку въ этихъ формахъ отлились внутреннія соотношенія общественныхъ слоевъ. Что общаго тутъ съ разбоемъ? Разъ на-лицо объединеніе всѣхъ виновниковъ общими политическими или соціальными побужденіями—суду не уйти отъ 269‘ст.ул. о нак.“.
Сенатъ согласился съ этимъ воззрѣніемъ, которое,—нельзя не отмѣтить,—судъ первой степени (судебная палата съ сословными представителями) призналъ въ устахъ защитника „неприличнымъ"; такъ гласитъ судебный отчетъ.
Дѣятельность адвокатуры во всѣхъ указанныхъ направленіяхъ не могла не обратить на себя вниманія той власти, противъ тенденцій которой направлялась вся борьба. Еще въ былыя времена, въ годы первыхъ политическихъ процессовъ, Спасовичъ писалъ по поводу только что окончившагося процесса 193:
„Мы кое что сдѣлали, не щадя живота, о чемъ можно судить индуктивно но тому вою цѣлыхъ стай шакаловъ, которые тоскуютъ по вырванной имъ изъ пасти добычѣ... Мы пришлись не по нраву всей фарисейской синагогѣ. Насъ ненавидятъ всѣ волки, и тѣ, которые по полю рыщутъ, скаля зубы, и тѣ, которые надѣли на себя овечьи шкурки".
— 32 —
Волки, надѣвшіе овечьи шкурки, были тѣ, которые, скрывая внутреннее озлобленіе,становились въ морализаторскую позу и роняли общественное значеніе адвокатуры дешевыми обвиненіями въ сребролюбіи, въ двуличіи. Но такихъ становилось все меньше. Все больше рыскало по полю открытыхъ волковъ; и самая волчья тактика становилась все совершеннѣе. Она даже не останавливалась уже на злобномъ урѣзываніи правъ сословія, какъ цѣлаго; она запускала зубы непосредственно въ живое мясо живыхъ людей.
Адвокатъ, исполняющій свой долгъ, отстаивающій законъ, борющійся въ рамкахъ этого закона, опирающійся твердо на начала, провозглашенныя судебною реформою, не спасается уже этимъ, однако, отъ непосредственнаго грубаго воздѣйствія административнаго произвола. За исполненіе своихъ непосредственныхъ адвокатскихъ обязанностей онъ подвергается административнымъ взысканіямъ; высылкамъ, тюремному заключенію, воспрещенію въѣзда, запрещенію выѣзда.
Дальше идти было некуда, но въ этотъ именно моментъ пронеслась новая жизнь,—борьба переходитъ на новое поле.,.
Такъ русская адвокатура въ теченіе сорока лѣтъ вела борьбу за принципы, защита коихъ составляетъ жизненную ея задачу. Такъ она, въ согласіи съ прочими общественными силами, но своими особенными путями, прокладывала путь грядущему правовому государству. Пути эти оказались въ условіяхъ нашей жизни особенно плодотворными. И не потому только, что, оперируя надъ исполненными драматизма жизненными столкновеніями, она тѣмъ самымъ больше привлекала къ себѣ общественнаго
— 33 —
вниманія, а потому, что она призвана была непосредственно, въ живой дѣйствительности, формулировать основы правового государства— и, формулируя въ жизни, на конкретныхъ доступныхъ всѣмъ явленіяхъ, въ обстановкѣ и условіяхъ, которыя сама власть санкціонировала, въ которыхъ сама она, бокъ о бокъ съ нами, дѣйствовала,—адвокатура непосредственнѣе, чѣмъ кто-либо, подходила къ вопросу о несовмѣстимости основъ правового государства съ строемъ, зиждущимся на йодномъ смѣшеніи законодательной и исполнительной власти.
И чѣмъ чаще нераздѣленная меледу законодателемъ и исполнителемъ власть обращалась въ борьбѣ съ наступающими на нее элементами правового государства къ сверхзаконнымъ мѣрамъ пресѣченія, чѣмъ чаще приходилось ей прибѣгать къ мѣрамъ экстраординарнымъ въ порядкѣ законодательномъ, къ урѣзыванію законовъ дѣйствующихъ и къ созиданію ай Іюс законовъ исключительныхъ, тѣмъ рѣзче обозначалось, что зданіе, сорокъ лѣтъ тому назадъ начатое, осталось неувѣнчаннымъ, — и что увѣнчаніе его возможно только при полномъ отдѣленіи законодательной и исполнительной власти. Каждый шагъ въ борьбѣ за право обозначалъ собою приближеніе къ тому идеалу, который теперь засіялъ передъ всѣмъ русскимъ обществомъ въ такомъ цѣлостномъ, законченномъ видѣ.
Когда около сорока лѣтъ тому назадъ въ Австріи совершилась та самая реформа, стремленіемъ къ которой мы всѣ теперь исполнены,— люди, заботливо озирающіеся на будущее и ищущіе силъ, которыми могъ бы быть укрѣпленъ вновь созидаемый и нуждающійся въ бережномъ уходѣ строй, формулиро-
— 34 —
вали свои опасенія и надежды слѣдующимъ образомъ: „На пути нашего дальнѣйшаго политическаго развитія и преуспѣянія стоятъ еще мощныя, перерастающія къ намъ изъ среднихъ вѣковъ противоборствующія начала; побороть ихъ составляетъ задачу нынѣшняго момента. Эти начала — дворянскія традиціи, клиръ, армія и бюрократія. Имъ необходимо противопоставить, какъ самый крѣпкій оплотъ права и свободы: свободную общину, свѣтскую школу, независимый судъ и свободную адвокатуру".
Не слышатся ли вамъ, господа, въ этихъ словахъ отзвуки нашихъ пѣсѳнъ?—Не слышите ли въ нихъ отзвука и тѣхъ размышленій стараго историка адвокатуры—размышленій о вѣковѣчномъ антагонизмѣ адвокатуры съ клиромъ' дворянствомъ и всякими, вообще, формами сословнаго господства? Повсюду однѣ и тѣ же силы на обѣихъ сторонахъ: сословность и бюрократія на одной, свобода и право на другой. И повсюду адвокатура на сторонѣ свободы и права.
М. Винаверъ.