Spwiqpf.
ДЕТГНЗ—I960
Государственное
Издательство
Детской Литературы
Министерства Просвещения
РСФСР
Ленинград
1980

И. МЕТТЕР
Ссплуьиыш
Рассказы
Рисунки Н. Лямина
В книгу входят семь рассказов. Вы узнаете о маленькой
хозяйке района — Жене; когда она работает на коммутаторе,
ее побаиваются даже взрослые; познакомитесь с Толей Крав-
цовым, которому все на свете было скучно; выясните, кто
такой Семка и каких только дел не натворил этот «красавец».
Героями рассказов являются ваши сверстники — ребята,
а также взрослые- молодой учитель, директор, комсорг. Все
они делают первые таги на своем трудовом пути и встреча-
ются с трудностями, не предусмотренными никакими про-
граммами.
очки
Никогда нельзя было заранее сказать, что именно
взбредет Семке в его дурацкую башку. У него был мерз-
кий характер: он очень любил выпячивать свое «я». Веро-
ятно, он чувствовал свою незаменимость, и от этого
в Семке развилось такое самомнение, что весь наш кол-
лектив ничего не мог с ним поделать.
Я-то лично всегда говорил, что нужно поменьше во-
круг него танцевать, но старший мастер, Павел Гера-
симович, авторитетно грозился:
— За Семку, ребята, вы мне отвечаете головой!
И приводил цифры, во сколько Семка обошелся учи-
лищу. Но я его все равно буквально не переваривал.
Особенно после того, как он покалечил Тузика. Если бы
меня тогда ребята не удержали, я бы этого Семку измо-
лотил. Они меня оттащили на озеро и стали поливать
водой; у меня зубы скрипели, говорят, я на психического
был похож. Потом мне уж ребята рассказывали, что
Павел Герасимович велел за мной следить: он боялся,
что я Семке в рацион нам'' чаю толченого стекла.
Тузика мы выходили, нам девочки помогли из группы
овощеводов, но только он до сих пор волочит заднюю
правую ногу. И это бы еще ничего, — бывают и люди
инвалиды, — но главное — он стал какой-то пуганый.
Раньше у него хвост был бубликом, а сейчас всегда под-
жатый, и на это больно смотреть. Ходит такой печаль-
ный, голову свесит до земли и все озирается, вздрагивает.
Он раньше во сне всегда рычал, потому что щенкам
снятся взрослые сны, а пожилым собакам, наоборот,
видится детство, поэтому они во сне повизгивают. А те-
перь у него в голове все спуталось...
Я не очень-то люблю, когда собака лижет руки хо-
зяина. Мне кажется, что это ее немножко унижает.
Поскольку собака — друг человека, то друг не может быть
рабом. Пес должен слушаться человека, как старшего
товарища. Тузика мы так и воспитывали. Он у нас был
добрый, но гордый и обидчивый. А после истории с Сем-
кой у Тузика в душе что-то поломалось. Он стал жить
так, как будто его окружали враги. И хвост он опускал
для того, чтобы показать, что он навсегда сдался.
Некоторые ребята совершенно махнули на него ру-
кой. Володя Сатюков, из группы животноводов, сказал:
— Самое противное — смотреть на чужое унижение.
Он даже предложил продать Тузика в медицин-
ский институт для опытов. Потом, когда нас уже
разняли, Володька утер расквашенную губу и при-
знался:
— Насчет продажи я, конечно, хватил... А даром его
вполне можно отдать.
Он вообще-то парень не злой, Володька, но только
ему кажется, что если животное не доится или не дает
шерсти, то его можно пускать на мыло.
Мы с ним сколько раз спорили. Я говорю:
— Как же ты собираешься обращаться с животными,
если ты их не любишь?
— Целоваться, во всяком случае, не собираюсь, —
говорит Володька. — Мое дело — взять от коровы по-
больше молока.
— А как она не даст?
— Не даст молока, возьму котлеты, — смеется Во-
лодька.
Он вообще у нас на скотном дворе старается все
делать исключительно по-научному. И ласки принципи-
ально не признает.
— Это все сопли, — говорит Володя Сатюков.
6
Но он однажды здорово сел в лужу.
От Туфельки Валя Катышева всегда таскала по три
ведра в день, а Володька в свою смену стал приносить
по полведра, и то не каждый раз.
Павел Герасимович вызвал их двоих, спрашивает:
— В чем дело, Сатюков?
— Моя точка зрения, — отвечает Володя, — что у нее
недостаточно массированное вымя.
— А вы как располагаете, Катышева? — спрашивает
Павел Герасимович.
Валя Катышева у нас шепелявит. Она поэтому разго-
варивает осторожно, выбирая такие слова, чтобы там не
было буквы «ш». Валя говорит:
— Вот новости! Туфелька давно раздоена.
— В чем же тогда суть? — спрашивает Павел Гера-
симович. Валя вся покраснела и говорит:
— Без песен она молоко зажимает.
Володька, конечно, разбушевался и даже стал обзы-
вать Валю, но Павел Герасимович остановил его и го-
ворит:
— Между прочим, Сатюков, такие случаи на прак-
тике бывают.
Они пошли в коровник, Валя взяла подойник со ска-
мейкой, протягивает Володе.
Он пристроился, набрал в руку вазелина, стал мас-
сировать вымя. Корова стоит спокойно, хвостом бьет
мух. У Володьки аж пот выступил на лбу. Начинает
доить... Пустой номер. Нету молока. Начисто.
— Картина ясная, — сказал Павел Герасимович.—
Теперь вы, Катышева.
Садится Валя на скамейку, чешет корове бок, чтобы
она успокоилась, и тихонько затягивает:
Гори, гори, моя звезда!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда!..
Корова перестала бить мух, повернула голову на го-
лос, слушает. Володька Сатюков крутит носом.
А Валя поет.
— Почем билеты в оперу? — спрашивает Володька.
Тут она как взялась за вымя, молоко как ударит
в подойник — и пошло, и пошло... Павел Герасимович
тут же авторитетно сказал:
— Вот, Сатюков, что значит индивидуальный подход
К живому организму. Такую же картину мы имеем с Сем-
кой. Белов, Константин, попрошу тебя снять очки.
Я снял свои очки, понимая, что мы сейчас пойдем
мимо- Семки. Дело в том, что он ненавидит очки. От них
он становится как припадочный. Семке три раза в жизни
вставляли кольцо в ноздри. И все три раза это делал
наш кузнец в очках. С тех пор у Семки в голове бук-
вально все мутилось, когда он видел очки.
Вообще-то у нас в училище из-за него было уже
много неприятностей. Но Павел Герасимович очень
ценил его за породу. После того как Семка поднял на
рога очкастого заведующего чайной и закинул его за
дрова, стоял вопрос о переводе Семки в другой район.
Но Павел Герасимович повсюду ездил и доказывал:
— В крайнем случае выгоднее перевести завчайной,
чем племенного быка.
В конце концов и сам пострадавший забрал свою
жалобу, училище заплатило ему за порванный пиджак,
а суда он боялся: были свидетели, что Семка поднял его,
когда завчайной лежал нетрезвым на территории нашей
усадьбы.
Сейчас, когда мы проходили мимо Семкиного стойла,
он положил свою короткую, грузную морду на перекла-
дину и зло переминался с ноги на ногу. Черная шерсть
на его гладком каменном туловище лоснилась. Я-то
лично не уважаю такую тупую силу, восхищаться тут
особенно нечем. Не велика заслуга покалечить нашего
доброго Тузика. Сила есть —ума не надо. Но Павел
Герасимович, наверное, придерживался другого мнения.
Он сказал, проходя мимо Семки:
— Красавец!
. Семка стрельнул в него маленькими бешеными глаз-
ками и промычал: «Поговори, поговори у меня!..»
Мы все с благодарностью посмотрели на толстую
цепь, которая, свисая из кольца в бычьем носу, обматы-
вала его переднюю ногу.
Не думал я, что в тот же вечер мне придется встре-
титься с Семкой на воле.
Пошли мы с Володей Сатюковым накосить клевера
для молодняка. Сперва было здорово жарко, а потом
солнце стало униматься. В наших северных местах земля
остывает быстро, особенно в низинах: туда раньше всего
8
заползает холод и гонит с земли пар, туман. Косили мы
на взгорье, на холме. А холм спускался к маленькому
озерку. Берега у него были тряские, топкие: станешь на
траву и трясешься, как на пружинном матраце.
Клеверу на холме было не так чтоб много: только
полакомиться телятам. Над ним гудели и ныли пчелы.
Мы лежали на скошенной траве. Рядом на кусте висела
густая паутина. Она была выткана в форме правильного
многоугольника, словно паук решал трудную геометри-
ческую задачу. Я сказал об этом Володе. Он удивленно
на меня посмотрел:
— Неужели ты можешь думать о такой чепухе?
Володя попал в мое самое больное место: я действи-
тельно часто замечал, что думаю о разной ерунде. Мне
уже давно хотелось научиться думать на серьезные
темы. И, главное, уметь высказывать свои мысли. На
наших комсомольских собраниях это просто была мука:
я совершенно не умел выступать. Иногда еще у меня
получалось, когда я разозлюсь, когда с кем-нибудь не-
согласен. А если человек говорит правильно, то добавить
я уже ничего не мог и только жалел, что это не я дога-
дался сказать.
Сейчас, лежа на скошенном клевере, я искренне
пожаловался Володе на этот свой недостаток. Мы не
были близкими товарищами, но недавно я расшиб ему
губу из-за Тузика, и теперь мне невольно захотелось
показать, что нисколько на него не сержусь. Выслушав
меня, Володя сдвинул брови домиком и сказал:
— Ты знаешь, это странно. По-моему, на собрании
гораздо легче говорить, если ты согласен с предыдущим
оратором.
— Почему? — спросил я.
— Потому что ты развиваешь и продолжаешь его
правильные мысли. Представь себе, я делаю доклад по
какому-нибудь вопросу. Ведь я же готовлюсь, читаю ли-
тературу, советуюсь со старшими... А ты вышел и ру-
бишь с кондачка!
Я начал было ему возражать, но у него вдруг сдела-
лись круглые глаза: он смотрел поверх моей головы.
— Здрасьте, пожалуйста! — перебил меня Володя и
поднялся с травы.
Я обернулся, перекатившись через спину.
 К нам шел Семка.
$
— Сними очки, — быстро сказал Володя.
Теперь Семка был совсем близко. Мы видели, что из
ноздрей у него медленно каплет наземь кровь: очевидно,
он вырвал кольцо из носу и удрал. На ходу он тряс го*
ловой, не замечая нас.
— Пожалуй, пройдет мимо, — сказал Володя.
Семка огибал холм ниже того места, где мы косили.
Боль и злость гнали его куда глаза глядят.
— Вот черт! — выругался Володя. — Ведь он же сей-
час утонет в трясине...
Сперва мы заметались на одном месте, не зная, как
помочь беде, а потом бросились к быку.
— Семка! Семка! Семка! — кричали мы на бегу.
Он даже не обернулся. До топи оставалось метров
сто. Мы догнали быка, забежали с двух сторон вперед
и фальшиво-ласковыми голосами попытались его задер-
жать:
— Семочка, Сема!..
Он пошел на нас, как танк. Мы брызнули врассып-
ную. Судя по тому, что у Володи лицо было испуганное,
я, вероятно, тоже представлял собой неважную картину.
— Надо бежать за помощью, — торопливо сказал
Володя.
— Но кто-нибудь из нас должен остаться и задер-
жать его, — сказал я.
— Само собой разумеется, — сказал Володя. — Я ми-
гом домчусь.. .
И вот я остался с Семкой.
Пока мы рассуждали, он ушел еще метров на шесть-
десят вперед. Я хорошо знал берег этого подлого озерка:
стоило Семке пройти мимо одинокой сосны, как в десяти
шагах он провалился бы.
И тут я вспомнил про свои очки. Нацепив их на бегу
дрожащими руками, я отчаянно заорал:
— Стой, Семен! — и оказался перед самым его окро-
вавленным носом.
Он поднял голову.
Мне и сейчас еще становится жутко, когда я вспоми-
наю его морду. Увидев мои очки, он так рассвирепел,
что мне показалось, будто у него из ноздрей повалил
пар. Все это продолжалось одно мгновенье. В следую-
щую секунду я уже мчался прочь, слыша за собой тя-
желый топот и сопенье Семки.
10
Я не знаю, что должен чувствовать человек, находясь
в смертельной опасности. Я лично ничего не соображал
и не чувствовал. И кажется, я что-то кричал от страха,
но слов не помню.
Он меня уже настиг, ткнувшись носом в мою раз-
вевающуюся гимнастерку, но тут я увидел сосну и
метнулся за нее. Семка тяжело проскочил мимо и тотчас
остановился. Задыхаясь, я взобрался на дерево. Это
была молодая, совсем не толстая сосна, а сучья у нее
были и подавно тонкие. Мне бы в жизни на нее не взо-
браться, если бы не ужас, который меня гнал наверх,
к небу.
Услышав треск ломающихся подо мной сучьев,
Семка повернул свое бронебойное туловище, увидел
меня и заревел от ярости. Сосна задребезжала от его
рева.
Он подбежал к дереву, остановился, забил копытом
оземь и, наклонив голову, ударил своим каменным лбом
по стволу.
Меня сильно тряхнуло. Исцарапав себе лицо, живот
и руки, я прилип к сосне
веселое это дело — висеть
злобной скотиной, как
Семка!
Но все это еще пустя-
ки, самое худшее было
впереди.
Минут через десять
ему надоело бушевать
подо мной, и он пошел
прочь.
Сперва я было обрадо-
вался, слез с дерева, стал
обтирать кровь со своих
саднящих царапин. Одна-
ко, посмотрев вслед уда-
ляющемуся Семке, я чуть
не заплакал: он снова
перся к болоту!
Ох, как я его ненави-
дел! .. Но что же мне было
поделать, когда я знал,
что училище заплатило за
и чудом удержался... Не-
в метре над такой тупой,
и
него такие громадные деньги.
Побежав за ним следом, я
стал швырять в него палки и
камни. Я обзывал его такими
словами, что, наверное, если
бы наши девочки их услыша-
ли, никто бы из них не стал со
мной дружить.
А Семка все шел и шел к
трясине.
Тогда мне пришлось снова
забежать вперед и показать-
ся ему в своих очках. И опять
я летел, не чувствуя под собой
земли, а эта дрянь топотала
за моей спиной своими ножи-
щами, мечтая достать меня и
разнести в клочья.
Не знаю, сколько времени
все продолжалось и сколько
раз я удирал от него, взби-
раясь то на одно дерево, то
на другое. Теперь-то я могу
сознаться, что даже плакал:
от злости, от усталости и от
страха. Когда прибежал Павел
Герасимович с нашими масте-
рами и рабочими, мы оба уже
устали — и Семка под сосной,
и я на сосне.
Его довольно легко увели,
обмотав цепью рога. А я ска-
зал, что должен полежать на
траве и отдохнуть. Мне стыдно
было являться в училище в та-
ком растерзанном виде.
Назавтра у нас было общее
собрание. Обо мне говорили,
что я поступил, как настоящий
комсомолец.
Володя С атюков тоже вы-
ступал. Он присоединился к
предыдущим ораторам.
ПЕРВЫЙ УРОК
1
Он пришел как-то в субботу вечером к Наташе и
встретил ее во дворе: она шла под руку с высоким строй-
ным моряком. Они чему-то смеялись, когда поравнялись
с Мишей.
— А это мой друг детства, Мишка Новожилов, —
представила его Наташа.
— Дима Пахомов, — протянул руку моряк.
Что-то привычно кольнуло Мишу в сердце, но он так
давно и так часто испытывал муки ревности, что сты-
дился и умел подавлять их.
— Мы налево, а тебе куда? — нетерпеливо спро-
сила Наташа, когда они втроем дошли до ближайшего
угла.
— Пожалуй, я тоже пойду налево, — сказал Миша.
Он шел рядом молча. Моряк рассказывал о том, как
г. прошлое воскресенье чуть было не выиграл в училище
гоцку на швертботе. Наташа все время смеялась и та-
ким странным ненатуральным смехом, что Миша не-
сколько раз покосился на нее.
13
«Что это она? — удивлялся он. — Ничего ведь смеш-
ного в этом рассказе нет...»
В одном месте он не понял морских терминов и спро-
сил Диму, что значит «оверштаг». Тот начал было охотно
объяснять, но Наташа перебила его и сама закончила
объяснение таким тоном, словно Миша спросил нечто
в высшей степени элементарное, что уже граничит с не-
приличием.
Ему тоже захотелось рассказать что-нибудь интерес-
ное, и, воспользовавшись паузой, он рассказал, как
вчера была его очередь в общежитии готовить на всю
комнату обед, а он положил макароны в холодную воду
и они совершенно раскисли. Ребята страшно ругались,
только студент-румын, который живет с ними в одной
комнате, вежливо хвалил, радуясь, что ему хватило для
этого русских слов.
Миша отлично помнил, как все это было смешно
вчера и с какой благодарностью он смотрел на румына,
но сейчас, рассказывая, он никак не мог добраться до
конца и тоже смеялся ненатуральным смехом.
Моряк слушал внимательно, но глаза его были по-
хожи на глаза врача из студенческой поликлиники, того
самого врача, который считал, что студента нельзя
оставлять наедине с градусником.
Очевидно, желая выручить Мишу, Наташа, не дожи-
даясь конца рассказа, погладила его вдруг по голове и
сказала:
— А наш Миша совершенно не умеет рассказывать
анекдоты.
— Это не анекдот, — смутился Миша. — И я их ни-
когда не рассказываю, потому что не запоминаю.
В фойе кинотеатра, куда они попали в тот вечер,
Миша ходил по одну сторону Наташи, а Дима по дру-
гую. В большом стенном зеркале было видно, какая она
красивая и какой крепкий, статный блондин этот моряк.
Поглядев на себя в зеркало, Миша тоже выпрямился и
снял с головы мятую кепку. Он подумал, что со следую-
щей стипендии надо будет непременно купить новый
галстук.
Они втроем подошли к стойке буфета, и Дима взял
из вазы три большие шоколадные конфеты. Миша полез
в задний карман брюк, где лежали деньги их студенче-
ской коммуны, и, на ощупь выбрав бумажку в двадцать
14
пять рублей, потянул ее, по-
ложил на стойку перед бу-
фетчицей и попросил три
плитки дорожного шокола-
да. Моряк купил еще моро-
женого, а Миша — две бу-
тылки лимонада.
Потом они сидели рядом
в темном зале, и Миша
сбоку увидел, как Наташа
положила свою руку на ру-
кав курсантской шинели
моряка. Плитка шоколада
стала мягкой и теплой в
Мишиной ладони. На экра-
не кто-то сперва ходил по
комнате, потом откуда-то
взялся поезд, затем прошло
стадо коров, все было не-
связано; ему захотелось
встать и незаметно уйти —
так захотелось, что уже на
мгновение показалось, буд-
то он, пригнувшись, идет по
проходу, — но вместо этого
он досмотрел картину и
отвез на такси сперва Ната-
шу, а затем и моряка.
Когда Наташа выходила из машины, Дима крикнул
ей вдогонку:
— Бабке передавай привет!.
Она помахала рукой и исчезла в подворотне.
«Вот уже и бабушке кланяется», — с горечью поду-
мал Миша.
Машина отъехала, моряк уселся поудобнее и спросил:
— А ты в общежитии живешь или дома?
— В общежитии.
Мише стало полегче оттого, что курсант обратился
к нему на «ты».
— Я вообще дома никогда не жил, — сказал Дима.
Он, очевидно, хотел добавить что-то еще, но вдруг при-
стально посмотрел на Мишу и спросил: — А ты чего день-
гами бросаешься? У тебя батька есть?
15
— Нет.
— А мать?
— Тоже нету.
Курсант дотронулся до плеча шофера и сказал:
— Останавливайте. Мы приехали..
Миша думал, что они действительно подъехали к учи-
лищу, но, когда вылез, увидел, что машина затормозила
у моста. Курсант хотел расплатиться, но Миша опере-
дил его.
— Передо мной-то чего щеголять? — спокойно сказал
курсант, пряча деньги в карман.
— Никто и не щеголяет, — обиделся Миша.
Они пошли через мост. В сущности, ему не нужно
было идти этой дорогой, но, идя рядом с Димой, он слов-
но не расставался еще с Наташей. Ему хотелось, чтобы
Дима заговорил о ней, и хотя, возможно, из этого раз-
говора выяснились бы какие-нибудь болезненные для
Миши подробности, все-таки это было бы яснее и лучше,
чем так...
— Дело хозяйское, — примирительно сказал кур-
сант.—Ты в каком институте?
— В педагогическом.
— Это надо нервы иметь, — сказал Дима. — У нас
в детдоме была одна учительница, я ей до сих пор
пишу... И как только у нее сердца на всех хватало!..
Я так считаю: учитель и врач — это самые человече-
ские профессии. Я бы им столько платил, чтобы никто
столько не получал... Но уж и спрашивал бы с них!..
Если человек по своей совести не подходит для этой
профессии, он может много народа покалечить на всю
жизнь...
— Дело не только в совести, — сказал Миша. — Дело
еще в способностях, в призвании...
— Как тебе сказать? — остановился Дима. — Тут
главную роль играет натура человека. С плохой натурой,
будь она трижды способной, а лучше не лезть в доктора
или в педагоги. Вообще, я тебе скажу, я по комсомоль-
ской работе знаю: разбирают чье-нибудь дело, а оно не
укладывается в протокол. И так сформулируешь и этак,
а точнее всего было бы записать: «Дрянной парень. На-
тура дрянь. Характер паршивый»..
— Это тоже не точно, — сказал Миша. — Нужно
знать, какая именно черта характера плохая. Нечестный
16
человек—это одно, плохой товарищ — другое, худо отно-
сится к девушкам — третье...
— Ты Наташу давно знаешь? — быстро спросил
Дима.
— С седьмого класса.
— А я недавно... У нее дом хороший...
— То есть как дом? — спросил Миша.
— Ну, семья... Я у них люблю бывать... Только вот
увольнительную редко дают... Ну, я пришел. Будь
здоров.
Он изо всех сил пожал Мишину руку, улыбнулся и
вошел в здание училища...
По дороге к общежитию Миша Новожилов старался
вспоминать о Наташе только плохое. Шагая по вечер-
нему городу, он упрямо вспоминал, не давая себе опо-
мниться, словно заучивал наизусть, все то, что ему в ней
не нравилось. К этому усилию над самим собой он при-
вык уже давно.
«Легкомысленная, легкомысленная»... — настойчиво
повторял он про себя, делая большие шаги и не глядя по
сторонам, чтобы не отвлекаться. — Учится неважно...
Грубая... Петь не умеет, слуха нет. В волейбол плохо
играет...»
Стараясь вызвать в себе раздражение против нее, он
уже думал всякую чепуху, понимал, что все это чепуха,
но защищался ею как попало. И когда казалось уже,
что воздвигнута высокая толстая стена из недостатков
Наташи, эта стена стала вдруг прозрачной и уплы-
ла, как театральный занавес, куда-то вверх, а за
ними появилась живая, необыкновенно ослепительная
Наташа.
И тогда сам Миша представился себе жалким и не-
счастным. Шли вокруг, навстречу и рядом, прохожие,
они были все подряд счастливые, и Нева была счастли-
вая, а он один шел нелюбимый и заброшенный.
Когда он пришел домой, в комнате все спали, кроме
румына; тот сидел за столом в майке, вокруг него ле-
жали конверты и бумага.
— Пишу невесте, — шепотом сказал румын. — Про
макароны пишу..
Он тихо засмеялся. Миша молча быстро укладывал-
ся спать; румын спросил:
— А у тебя невеста есть?
2 И Меттер
17
— Есть.
— Скоро женишься?
— Не знаю.
— Как не знаешь? — удивился румын. — Ты любишь,
она любит...
— Я люблю, она не любит, — ответил Миша, и ему
стало страшно оттого, что он это произнес.
Румын положил перо на стол, сделал большие глаза,
наморщил лоб, как бывало с ним на трудной лекции, и
сказал:
— Не понимаю. Объясни, ЛАиша...
— Завтра. Спать хочется, — ответил Миша и накрыл-
ся одеялом с головой, чтобы не мешал свет и чтобы
можно было думать в одиночестве.
Румын еще посидел немножко, полистал словарь и
написал невесте, что русский язык очень сложный и
смысл самых простых фраз иногда ускользает от него,
несмотря на то, что каждое слово в отдельности совер-
шенно понятно.
2
Недели две он не ходил к Наташе и не звонил ей.
Было очень трудно миновать будку телефона-авто-
мата, стоявшую в длинном институтском коридоре. Не-
сколько раз за это время он входил в нее — здесь прон-
зительно пахло духами: в пединституте училось много
девушек, — набирал Наташин номер и, когда она откли-
калась, зажимал микрофон в кулаке и слушал ее голос,
раздраженный его молчанием.
К счастью, подоспела в это время горячая пора сту-
денческой практики. Для Миши она была особенно вол-
нующей: его группа проводила практику в той самой
школе, которую он три года назад закончил.
В седьмом «Д» классе мгновенно разнесся слух, что
один из уроков по математике будет давать Миша Ново-
жилов, бывший ученик их школы.
Его очередь пришла не сразу. И покуда он вместе со
своей группой студентов сидел в классе на задних пар-
тах (это называлось «пассивной практикой») и слушал
урок, проводимый кем-нибудь из однокурсников, все ка-
залось ему несложным. Он легко улавливал промахи
товарищей и даже порой удивлялся тому, что друзья не
18
могут их избежать. Казалось бы, столько времени было
потрачено на составление конспекта урока, подбор при-
меров и задач, столько раз все это обсуждалось и согла-
совывалось с методистом, со школьным учителем, а вот
поди ж ты, выходит девушка к преподавательскому сто-
лику, раскрывает классный журнал, и лицо ее покры-
вается кирпичными пятнами, глаза становятся паниче-
скими и голос неузнаваемым.
К своему первому уроку он готовился тщательно.
Все было предусмотрено, даже возможный шум в клас-
се и то, каким уничтожающим замечанием следует его
унять.
В это утро он поднялся раньше, чем обычно, начи-
стил в умывалке общежития туфли, аккуратнее, чем
всегда, повязал галстук, пришил в две нитки болтаю-
щуюся на пиджаке пуговицу, вставил в карман авто-
ручку и толстый красный карандаш. Брюки были вы-
глажены за ночь под матрацем. В умывалке же он
сперва сильно намочил волосы и зачесал их на косой
пробор, но потом, решив, что с сегодняшнего дня начи-
нается новая жизнь, переменил прическу и причесал
волосы наверх.
Вспомнилась несколько раз за утро Наташа. Ничего
огорчительного в этих воспоминаниях, к его удивлению,
не было. Если бы под рукой был телефон, то в нынеш-
нем состоянии духа Миша вполне мог бы ей позвонить
как ни в чем не бывало.
Он уложил в портфель все, что требовалось, а требо-
валось очень немногое — тоненький задачник, учебник и
тетрадь, где был записан конспект урока. Портфель вы-
глядел совсем пустым, и Миша сунул в него для виду
толстый учебник психологии.
Он совсем не волновался. Вместо волнения его охва-
тило чувство какой-то праздничности.
Стоя на площадке мчащегося трамвая, он словно
принимал парад. Все, что проносилось сейчас мимо,
имело отношение к тому, что нынче он даст свой пер-
вый урок. Бежали через улицу школьники. Шли по тро-
туарам родители... На проводах над мостовой висели
дорожные знаки: равносторонние треугольники, круги,
прямоугольники; казалось, город приветствовал его, бу-
дущего учителя математики, развесив, как знамена,
геометрические фигуры...
О*
19
В школьном гардеробе он разделся в том отделении,
где полагалось раздеваться преподавателям. Рядом шу-
мели ученики. Миша нахмурился. Ему не нравилось, что
они шумят. Он не понимал, почему нужно так бурно
сдавать свои курточки и пальто. Десять лет подряд все
это представлялось ему совершенно обыденным и необ-
ходимым, а нынче, в одно утро, он сразу перестал пони-
мать это.
Проходя по коридору, где помещались десятые
классы, Миша заметил, как двое старшеклассников ку-
рили в форточку. Смутившись, он хотел сделать вид, что
не замечает их, но один из них, очевидно, нарочно громко
сказал:
— Это Мишка Новожилов. Практикант. Ему сегодня
в седьмом «Д» дадут жизни...
Он замедлил на секунду шаг, хотел придумать, что
сказать им в ответ, но, не найдясь, быстро пошел
вперед.
«Вот был бы на моем месте Макаренко!» —-.пронес-
лось у него в голове.
Настроение стало уже не таким праздничным, каким
было с утра. Сворачивая на лестницу, он заметил в глу-
хом конце коридора двух девочек-старшеклассниц: они
о чем-то шептались и хихикали, глядя на него.
«Наверное, тоже обо мне, — огорчаясь, решил
Миша.— Нет, лучше проходить практику в чужой
школе»...
Подойдя к у штельской, он приоткрыл дверь, спросил:
«Разрешите?» — и тотчас же подумал, что сейчас уже
можно этого не делать. За большим столом сидела
худенькая седая учительница немецкого языка, Вера
Евграфовна, и исправляла ученические тетради. Время
было раннее, до звонка на первый урок оставалось с пол-
часа.
— Здравствуйте, Миша Новожилов, — сказала Вера
Евграфовна, не подымая головы. — Ужасная морока
с этими тетрадями!
Она подняла на мгновение маленькое аккуратное ли-
чико и быстро, но внимательно оглядела своего бывшего
ученика.
— Волнуетесь?
И сразу же, не давая ему ответить, тихонько засмея-
лась.
20
— Ну-ну, так я вам и поверила!
Миша вспомнил вдруг, как несколько лет назад — ка-
жется, в седьмом классе — Вера Евграфовна не могла
попасть на свой урок, потому что он запер дверь класса
на замок изнутри. Она стучалась, ребята, зажав руками
рты, притихли и не отпирали. Потом пришел завуч со
слесарем. Потом было классное собрание. Потом он
бегал смотреть в щелку учительской, как Вера Евграфов-
на пила валерьянку. ..
И сейчас, через столько лет, душа его вдруг заныла
от жалости к этой худенькой старушке, на уроках кото-
рой играли в военно-морской бой и очень громко и глупо
острили... Ему захотелось сказать ей сейчас, что это он
тогда запер дверь класса и, как ему казалось тогда, что
это очень остроумно придумано, а сейчас ему стыдно и
он боится, как бы ученики не поступили с ним точно так
же. И оттого, что он представил себе орущий класс, бес-
смысленно разинутые рты и себя стоящим у преподава-
тельского столика, у него тоненько задрожало что-то вну-
три и уже не переставало дрожать и биться до самого
звонка.
Комната постепенно заполнялась учителями. Миша
сел в угол у радиатора. Учителя разбирали из шкафчика
классные журналы, делали в них пометки, разговарива-
ли; увидев Мишу, они приветливо улыбались, говорили
ему торопливо-ласковые слова. Он каждый раз при этом
вскакивал и вытягивался.
До него доносилось все издалека, но обостренный
волнением слух улавливал каждое слово. Кто-то расска-
зал у стола, что долго не мог попасть в троллейбус,
кому-то в воскресенье посчастливилось: были найдены
первые подснежники; толстый учитель географии громко
объявил:
— Товарищи, имейте в виду: в аптеке рядом появил-
ся боржом.
И Миша удивился, что они могут говорить о таких
пустяках.
Минут за десять до звонка пришли, наконец, Мая
Петровна, методист пединститута, и Николай Павло-
вич — школьный учитель.
— Вот и молодец, Миша, что сидите здесь, — сказал
Николай Павлович. — Привыкайте! А ваши студенты
бродят по коридору и боятся сюда заглянуть. — Он по-
21
трепал его по плечу. — Все будет отлично, только не ста-
райтесь быть чрезмерно серьезным...
— Главное, Новожилов, не идите на поводу у клас-
са,— сказала Мая Петровна.
— Вот сколько лет преподаю, — развел руками Ни-
колай Павлович, — а никак не могу привыкнуть к пра-
вильной методической терминологии. Как это у вас, Мая
Петровна, называется, когда учитель входит в класс и
говорит: «Здравствуйте, дети!».
— Организующий момент.
— Вот-вот... Я в прошлом году временно совмещал
в двести тринадцатой школе, и там, знаете, получил вось-
мые классы. Прихожу в первый раз на урок, открываю
дверь, здороваюсь, а в ответ несется вопль: «А-а-а!» Они,
оказывается, условились каждого нового преподавателя
встречать таким звериным криком...
— Ну, и что из этого следует? — сухо спросила Мая
Петровна.
Она укоризненно показала глазами на Мишу, давая
Николаю Павловичу понять, что подобные рассказы при
начинающем педагоге неприличны.
В это время длинно зазвонил звонок и Миша не услы-
шал, что ответил Николай Павлович.
В коридоре к ним присоединились Мишины одно-
курсницы. Седьмой «Д» помещался ниже этажом. Когда
спускались по лестнице, Миша попросил Тоню Куликову:
— Минут за десять до звонка ты, пожалуйста, потро-
гай себя за ухо, а то, у меня часов нету... Надо успеть
на дом задать...
Тоня закивала головой и, как всегда, быстро-быстро
заговорила, но Мцша уже не слушал ее. Последний раз
у него мелькнули фразы из подробного конспекта: «Тема
урока... Цель урока» .. «Здравствуйте, ребята»... «Что
и требовалось доказать».
Мелькнул в памяти аккуратно вычерченный им план
расстановки парт в классе; «Первая колонка у окна»,
«вторая колонка», «третья колонка у двери».
Процессия уже входила в класс. Студентки и мето-
дист Мая Петровна пошли налево к пустым задним пар-
там, а Миша двинулся вслед за Николаем Павловичем
к столику.
Николай Павлович представил ученикам Михаила
Кузьмича Новожилова и сел рядом с Маей Петровной.
22
С «организующим моментом» получилось нелепо:
учитель уже поздоровался с классом, и здороваться вто-
рично было бы глупо.
Когда Миша начал говорить, ему показалось, что он
снова обрел спокойствие. Единственное, что его удив-
ляло, —в классе как-то странно не было видно отдель-
ных лиц учеников, они сливались воедино, как на
групповой фотографии, словно не хватало времени от-
печатать в сознании хотя бы одного из них. Да еще
удивительно было слышать со стороны свой голос: нази-
дательно-ровный, лишенный привычных интонаций, точно
Миша подражал кому-то.
«Все-таки нельзя так, надо на кого-нибудь смо-
треть»,— быстро подумал Миша. — Я, кажется, начинаю
терять связь с классом...»
Усилием воли он заставил себя отыскать глазами
в первой колонке у окна, на второй парте слева, Веру
Соболеву. Секунду он смотрел на выражение ее лица;
она почему-то улыбнулась ему, он смутился, отыскал
третью колонку у двери, нашарил Андрея Криницына и,
впившись в него, говорил минут пять, утомив этим и
Криницына и себя.
Когда пришло время чертить на доске, он повернул-
ся спиной к классу, но тотчас же вспомнил, что именно
в таком положении легче всего нарушается дисциплина;
делая чертеж, он поминутно оборачивался. Как назло,
тряпка оказалась плохо выжатой, доска была чересчур
мокрой, мел скользил по ней с душераздирающим писком,
а линии получались рахитично бледные. Он с испугом
увидел вдруг, как Тоня Куликова прижала ладони
к ушам — неужели оставалось всего десять минут до
конца урока!
Торопливо доведя запись теоремы до конца, он вдруг
радостно сообразил, что ведь Тоня Куликова не выносит
скрипа...
«Дура! Вот я ей покажу! Зачем она меня пу-
тает?». .. — подумал он.
Прохаживаясь поперек класса от стены к стене, он
видел, словно в зеркале, что движения его стали плавны-
ми и уверенными. Было приятно, что, когда он шел на-
лево, глаза всех учеников поворачивались за ним на-
лево, а когда сворачивал вправо, взгляды ребят следо-
вали за ним неотступно.
23
Если бы еще удалось хоть на минуту присесть на
стул, победа была бы полной! ..
— А сейчас, — громким голосом сказал Миша, — мы
посмотрим, как вы усвоили доказательство этой теоремы.
И он сел.
Вызвать надо было кого-нибудь из намеченных по
конспекту, но уже минут десять, как казалось Мише,
ему не давало покоя хмурое лицо одной ученицы, там,
в дальнем конце класса. Это лицо как-то странно при-
тягивало его, хотя он старался не смотреть на него.
«Вот я сейчас ее и вызову», — решил Миша.
Быстро прикинув в уме план расстановки парт, он
хотел вспомнить ее фамилию, — она не вспоминалась.
Тогда, посмотрев на нее в упор, он сказал:
— Ну вот, например, попросим вас выйти к доске.
Следя за направлением его взгляда, весь класс обер-
нулся, лицо ученицы, к которой Миша обратился, стало
зло удивленным, и тут же он мгновенно понял, что вы-
зывает к доске методистку Маю Петровну...
Содрогнувшись от своей ужасной ошибки, Миша хо-
тел было извиниться, но поднялась вдруг и пошла
к доске, словно именно ее и вызывали, Зоя Столя-
рова (третья колонка у двери, пятая парта, левая
сторона).
Миша знал, что это была лучшая ученица в классе, и
видел по ее доброму, умному и жалостливому лицу, что
она хочет его выручить, но он так же хорошо знал, что
вызывать к доске лучших учениц не полагается; так по-
ступают недобросовестные учителя, если на их урок
приходят обследователи из гороно.
Зоя уже бойко стучала мелом по доске, доказывая
теорему, когда на первых партах поднялся вдруг лег-
кий шум, ученики задвигались, шум донесся и из кори-
дора; шепот пронесся по классу, и Миша понял, что про-
звенел звонок, которого он не услышал.
Сознавая, что теперь все пропало и вряд ли ему по-
ставят хорошую оценку за проваленный урок, он сказал
Зое Столяровой:
•— Садитесь, пожалуйста. Вы доказали теорему пра-
вильно, но я вас не вызывал.
Затем он быстро продиктовал классу номера задач,
которые следовало решить дома.
У дверей к нему подошла Тоня Куликова,
24
— Ты только, пожалуй-
ста, меня не жалей!—дрожа-
щими губами сказал Миша.
Она испуганно на него
посмотрела: у него было бе-
лое лицо и потный лоб. Обо-
гнав ее, Миша пошел по ко-
ридору, ни на кого не глядя.
У лестницы он замедлил шаг:
на нижней площадке, окру-
женный плотной толпой уче-
ников, стоял Николай Пав-
лович. Сверху было видно,
как он пытался продвинуться
к ступенькам, и толпа ребят,
не расступаясь, подавалась
вслед за ним. До Миши до-
неслись громкие голоса:
— Николай Павлович,
что вы ему поставили?
— Честное слово, мы хо-
рошо поняли!
— Поставьте ему пять,
Николай Павлович!..
Миша быстро свернул в
сторону и взбежал ПО' лестнице наверх; здесь, на пустын-
ной темной площадке, он простоял всю перемену.
После звонка он спустился в учительскую. Обсужде-
ние урока началось тотчас же. Студенты сидели за боль-
шим столом; практиканту полагалось говорить первым.
Держась за спинку стула и глядя на большой крюк,
на котором висела рама с расписанием, Миша сказал:
— Я провалил урок.
Мая Петровна постучала толстым карандашом по
столу.
— Конкретнее, Новожилов. Нас интересует анализ
урока, а не ваши эмоции.
— Да что ж тут анализировать, — уныло ответил
Миша. — Потерял связь с классом, лиц не видел, звонка
не услышал, приготовленный материал не успел изло-
жить. ..
— Все? — спросила Мая Петровна.
— Все.
25
Он устало, боком опустился на стул.
Мая Петровна открыла блокнот.
— Выступление Михаила Кузьмича Новожилова, —
сказала она, — было самокритичным, но недостаточно
конкретным. Я позволю себе остановиться на целом
ряде деталей...
С холодным жаром, свойственным молодым методи-
стам, она начала разбирать детали урока, пересыпая
свою речь излюбленными выражениями: «Я позволю
себе» и «Я мыслю себе». Фразы ее были какие-то шаро-
образные, они словно выкатывались из ее маленького
круглого рта и лопались тут же над столом, как пузыри.
Миша исподлобья, украдкой поглядывал на Николая
Павловича. Учитель дергал свои густые выцветшие
брови и тихонько покашливал; этого жеста и этого звука
хМиша побаивался еще в седьмом классе.
— Позвольте! — гудящим голосом сказал вдруг Ни-
колай Павлович. — Я не понимаю, что происходит... Ты
в самом деле убежден, что дал плохой урок? — Возму-
тившись, он обратился к своему бывшему ученику на
«ты». — Да я временами любовался тобой!.. Велико-
лепно объяснил теорему, свободно расхаживал по классу,
умудрился сесть на стул, ведь ты даже улыбался, черт
возьми!
— Урок все-таки не спектакль,— тонко заметила Мая
Петровна.
— Хороший учитель всегда немножко артист, — резко
сказал Николай Павлович; увидев ее испуганное лицо,
он вежливо добавил:—Между прочим, это придумал
не я, а Макаренко... Что касается звонка, Миша, то дей-
ствительно, он застал тебя врасплох. Но ведь я на своем
первом уроке выпалил весь приготовленный материал
за пятнадцать минут и остальные тридцать стоял и та-
ращил глаза на детей!.. Брр! Даже вспомнить страшно...
— Аналогичный случай был во вторник в шестой
группе, — кивнула головой Мая Петровна.
— Теперь насчет конспекта, — продолжал Николай
Павлович; он подумал секунду, очевидно, выбирая вы-
ражения.— Насчет клеточек и всякой там терминоло-
гии. .. Это все очень нужные вещи. Необходимейшие! —
сердито прогудел он. — Да главное-то не в этом... Пе-
ред вами на партах сидят люди, и какой бы ты предмет
ни преподавал, ты для них учитель жизни, а это ни
26
в какие клеточки и ни в какую терминологию не уме-
щается. . А мы ужасно любим всякую чепуху! «Первая
колонка у окна», «вторая колонка»... Да не колонки это,
а дети! И извольте любить их, узнавать их не по номеру
парты, а по душе, по сердцу, по характеру...
Глядя влюбленными глазами на своего старого
учителя, Миша испытывал такое острое, захлебы-
вающееся чувство благодарности к нему, какое бывает
только в юности. И, как это бывает в юности, ему захо-
телось быть во всем похожим на Николая Павловича:
обладать таким же гудящим голосом, завести желтова-
тые трепанные брови, научиться так же закладывать
винтом ногу за ногу, угрожающе покашливать, — при-
обрести привычки, которых, к сожалению, у Миши еще
не было. Он уже забыл свои переживания в классе.
И уже не важна была ему оценка урока. Он чувствовал,
что и Николай Павлович хвалит его, в общем-то, на-
половину зря, лишь бы досадить методистке; борьба шла
поверх него, поверх его жалкого, неумелого урока.
И, несмотря на то, что именно так он думал о своем
уроке, по мере того, как учитель говорил, Миша выра-
стал в собственных глазах. Ему казалось, что он понял
вдруг то, о чем так нескладно и так редко думал.
В мелкой институтской суетне, в стремлении сдать
сессию, дртянуть до стипендии он забывал о том, ради
чего жил. Как много глупых и тусклых слов он произ-
носил в общежитии, на собраниях, В аудитории! Какие
мелкие чувства его волновали! .
Ему представилась неведомая школа; она стояла по-
чему-то в снегу, трешат дрова в классной печке, распа-
хивается свежевыструганная дверь, он входит в класс...
И дальше открывается мир, где нарушены все обыденные
пропорции...
— Я попросила бы вас, Михаил Кузьмич, — услышал
он оскорбительно-вежливый голос методистки, — уча-
ствовать в обсуждении вашего урока. Улыбки здесь со-
вершенно неуместны..
3
Вечером он пошел к Наташе. На душе у него было
легко, он даже съехал, как в детстве, по перилам лест-
ницы. Внизу стоял комендант общежития в своей неиз-
27
менной кепочке, надвинутой на глаза, и в ярко начи-
щенных сапогах. Комендант грозно крикнул:
— Товарищ студент!
Но Миши и след простыл.
Он шел по улице, раскатываясь на ледяных дорож-
ках и сбивая бородатые сосульки с подоконников пер-
вых этажей. С грохотом обрушивался лед в водосточных
трубах; в краткие секунды городского затишья слыша-
лись вдруг журчанье воды и крики воронья.
От этого грохота, журчанья и птичьих тревожных
криков Мише было весело; ему казалось, что у него
внутри тоже что-то обрушивается; он шагал в распах-
нутом пальто, и ему представлялось, что идет по улице
сильный, мускулистый молодой человек, которому все
позволено и который всем необходим. Его распирало от
приветливости к людям. Он жалел старушку, испуганно
остановившуюся на краю тротуара; она пошла через
мостовую, едва передвигая ноги. Миша смотрел ей вслед
и никак не мог понять, почему ей не удается шагать про-
ворнее.
Какой-то прохожий спросил у него, как пройти на
Петроградскую сторону, и Миша долго вдохновенно
объяснял ему, что сперва будет такая-то улица, потом
Марсово поле, мост, Петропавловская крепость. Киров-
ский проспект. Прохожий уже отошел на несколько ша-
гов; Миша крикнул вдогонку:
— Там еще мечеть красивая!
Навстречу двигалась нахальная франтоватая компа-
ния; она загородила весь тротуар, но Миша не уступил
ей дороги, а врезался в середину и пошел дальше, как
ни в чем не бывало. Лохматый парень нагнал Мишу,
схватил его за плечо и повернул к себе.
— Мальчик, — сказал парень, — по губам захотел?
Миша посмотрел на него добрыми веселыми глазами.
— Так вы же идете, как лошади!
Он так искренне рассмеялся, что парень недоуменно
открыл свой глупый рот, помигал ресницами и повернул
к друзьям.
Необыкновенно легко думалось о Наташе. Вспоми-
нались школьные вечера, казавшиеся тогда такими зна-
чительными. Мишина школа помещалась в одном зда-
нии с женской Наташиной. Огромная с аркой дверь
соединяла два актовых зала. Эта дверь была заколоце-
28
на крест-накрест досками и заперта с двух сторон на
висячие замки. В праздники два директора — муж-
ской и женской школы — договаривались о совместном
вечере.
И вот зажигался яркий свет в двух актовых залах;
играли два оркестра; бегали по коридорам нахмуренные
и нарядные члены двух родительских комитетов; торго-
вали лимонадом два буфета. И наступало, наконец, то
мгновение, о котором давно мечтали старшеклассники.
С двух сторон заколоченной двери, держа в руках ключи,
в сопровождении школьных сторожей, которые несли
топоры, приближались две директриссы. Отдирались
с визгом доски, щелкали ключи в ржавых замках, и
двери распахивались настежь.
Секунду длилась пауза, словно порог был заговорен-
ный, затем толпа мальчишек, подталкивая друг друга,
вкатывалась в женский актовый зал, где, дрожа от не-
терпения, чинно прогуливались с безразличным видом
девочки...
Потом он танцевал с Наташей, и две школы знали,
что он смертельно влюблен в нее...
Восьмой, девятый, десятый классы... Внезапная, не-
привычная пустота после аттестата зрелости. Еще стоял
школьный гул в ушах, а школы уже не было.
Потом они лихорадочно готовились к экзаменам в
институт. Убористым почерком, на маленьких клочках
папиросной бумаги, Миша написал ей восемьдесят шпар-
галок по всем предметам. На Марсовом поле прыщавые
пронырливые подростки торговали предполагаемыми те-
мами экзаменационных сочинений. Он скупил их по пять
рублей за штуку и принес Наташе.
Ошалев от обилия возможностей, она металась, не
зная, куда подавать заявление. Он робко уговаривал ее
идти в педагогический. Она поступила в институт холо-
дильной промышленности.
Встречаясь с Наташей, Миша видел, что они отда-
ляются друг от друга. Ему казалось, что он виноват, что
это происходит от его занятости, оттого, что ему всегда
некогда. С детских лет он привык прощать ей так много,
что ока уже и не могла его надолго обидеть. Он словно
прирос к ней.
Нынче, идя к Наташе, он особенно сильно укорял
себя: из-за пустой ревности они не виделись две недели.
29
Подумаешь—положила руку на рукав Димкиной ши-
нели! .. Миша нарочно мысленно называл малознакомо-
го курсанта Димкой: это ставило их в те дружеские
простые отношения, которые исключали подлость и кон-
куренцию.
Смешно же требовать от Наташи, чтобы она ни с кем
не виделась. Феодализм какой-то, честное слово! Он
чуть было не рассмеялся оттого, что нашел удачный
научный термин, определяющий его глупое поведение
в кино. Где-то в глубине души у него пошевелилась тре-
вога, но теперь она уже не разъедала его, он не давал ей
распрямиться.
Первое, что Миша увидел, войдя в прихожую Ната-
шиной квартиры, была черная курсантская шинель и
морская фуражка на вешалке.
Словно темно,, облако нависло над прихожей. Он
почувствовал, будто становится ниже ростом, что-то съе-
жилось у него внутри. Не появись Наташа на пороге
своей комнаты, он, пожалуй, удрал бы тотчас.
— Здравствуй, пропащая душа! — весело сказала
Наташа.
Она была в каком-то новом красном платье, на высо-
ких каблуках, — хотелось зажмуриться, как от яркого
света, глядя на нее.
В углу комнаты, в старом разбитом кресле сидел кур-
сант Дима. У него была странная манера, здороваясь,
изо всех сил пожимать руку, как силомер в парке куль-
туры и отдыха. Миша выдержал это крепкое рукопожа-
тие. Наташа стояла рядом.
— А я уж спрашивал, куда ты девался, — сказал
Дима.
— У него характер такой: он любит исчезать...
И оттого, что Наташа произнесла эту фразу знако-
мым небрежным тоном, его охватило холодное, упрямое
спокойствие. Он сел на диван и уверенно заложил ногу
за ногу. Никакая сила не сдвинула бы его сейчас с ме-
ста. Он вдруг почувствовал, что должен сидеть здесь на-
смерть— это его право и обязанность.
Ожесточение, охватившее Мишу, сперва мешало ему
участвовать в разговоре. Он слушал шутливую болтов-
ню Димы, поглядывая на его простодушное подвижное
лицо. Ему хотелось бы увидеть моряка Наташиными
глазами. Он знал таких парней и по институту, и по
30
школе и иногда немножко завидовал им, — их распола-
гающей к себе легкости. Сейчас зависти не было.
Он вспомнил, как моряк в первый день их знакомства
сказал, что любит бывать у Наташи. «У нее дом хоро-
ший. Только вот увольнительную редко дают»...
И, глядя на Диму, он думал, как же мало тому нуж-
но от Наташи. Вот сидит он со своей увольнительной
в кармане, смеется, ему весело, знаком он с Наташей
какой-нибудь месяц, не страдал, не мучился, а она смо-
трит на него блестящими глазами. Взять бы ее за руки
и сказать шепотом: «Ведь я же люблю тебя с седьмого
класса!..» Ему казалось, что, если он отыщет такие
слова, которые объяснили бы ей всю силу его любви, она
пошла бы за ним, не раздумывая.
Он начал внимательно вслушиваться в то, что говорил'
моряк; тот доплел какую-то смешную историю, начало
которой Миша пропустил, и потом сказал:
— А ты чего такой сердитый?
— Я? — удивился Миша. — На кого мне сердиться?
— Может, на меня? — пошутил Дима.
— Нет, — ответил Миша. — Просто задумался.
— Я давным-давно читала какую-то легенду, — ска-
зала Наташа, — про человека, у которого были волшеб-
ные очки. Наденешь их—и сразу видно, что думают
люди... Вот бы иметь такие стеклышки!
— Зачем? — спросил Миша. — Думать разучились
бы... Самое интересное — представлять себе, какой ха-
рактер у человека, чего он хочет...
— Очки все-таки вернее, — сказал Дима. — Вранья
меньше было бы.
— Плохо, если его надо выводить стеклами. Чтобы
человек говорил правду, нужно ему верить, любить его..
— Ну вот, например, я тебе верю, — тряхнула голо-
вой Наташа. — Откуда же мне знать, о чем ты ду-
маешь?
— Со мной просто. Если иметь в виду не мелкие
мысли, а главную
— И все-таки я не знаю, о чем вы оба сейчас ду-
маете.
— Со мной просто, — повторил Миша. — Я думаю
о тебе.
Она посмотрела на курсанта; тот смутился и, чтобы
скрыть смущение, рассмеялся.
31
— Чепуха какая-то! Даже рассказывать не о чем. . .
Ну их к богу, эти очки!..
Он встал и прошелся по комнате. Миша видел, что
Наташа следит за движениями моряка, но это почему-
то не причиняло ему боли. Он был рад, что некоторое
время длилось молчание: оно словно подчеркивало зна-
чительность сказанного им. День был необыкновенно
длинный: в него вошло все, чем он жил.
Когда, уходя, они вдвоем прощались с Наташей, она
вдруг сказала:
— Какие вы все-таки разные!
— Разные — хорошие или разные — плохие? — спро-
сил Миша.
Оглядев их обоих — курсанта, молодцевато затяну-
того в шинель и бывшего мальчика Мишу, — она отве-
тила:
— Разные — разные.
Из окна ее комнаты еще долго было видно, как две
знакомые фигуры шли через пустую площадь; под фона-
рями они становились ясными, потом расплывались и
возникали уже дальше такими же четкими, но меньше
ростом.
И Наташа горестно подумала, как просто все было
в школе: казались вечными звонки на урок, классные со-
брания, милые подруги, всезнающие учителя; казалось,
что все это навсегда.
А Миша уже совсем не такой, как был, и обо всем
ей надо думать наново.
СЕРДИТЫЙ БРИГАДИР
1
Женя приехала в Молдавию в сорок восьмом году.
Мать умерла в войну, когда Жене было пять лет. Она
прожила в детском доме до тех пор, пока отец, отвоевав,
не вернулся домой, в Ленинградскую область; только
через полгода ему удалось разыскать дочь.
Они жили под Лугой; отец заведовал районным отде-
лением связи, или попросту почтой. Ему было тяжело
жить в том доме, где когда-то вела хозяйство молодая
жена, и он просил начальство перевести его в другое
место, лучше всего куда-нибудь на юг; дочь прихвары-
вала в ленинградском климате.
Его перевели в молдавское село Р.
Село было не маленькое, дворов на полтораста; кре-
стьяне только второй год как объединились в два кол-
хоза: «Красный садовод» и «Ворошилов». Попадались
здесь еше и единоличники; их всегда можно было узнать
по заезженным клячам, впряженным в рассыпающиеся
телеги, и по упрямому, насупившемуся лицу.
3 И. Меттер
33
В центре села на базарной площади, окруженный
замшелой каменной стеной, стоял монастырь. Его коло-
кольню было видать еще из Тирасполя, километров за
пятнадцать. На воротах монастыря висела мраморная
доска с надписью, рассказывающей, что он выстроен
в 1909 году по высочайшей милости царя Николая II. От
этой надписи сейчас стыдливо отворачивались даже
пыльные монахи в пропотелых рясах. Были года три
назад в этом монастыре и молодые послушники-сироты,
но настоятель, скорбя, жаловался на текучесть: накану-
не пострига все отроки удрали в Кишинев, в ремеслен-
ные училища.
На этой же площади, в самом центре, против мона-
стырских ворот висел на столбе репродуктор; он жил,
как соловей. Даже столб, на котором он висел, был не
столбом, а деревом: в селе Р. только год назад поста-
вили телеграфные столбы; их вырубили в лесочке на бе-
регу Днестра и врыли в землю; но то ли климат здесь
был особенный, то ли земля благодатная — столбы стали
прорастать, появились в двух — трех местах тоненькие
веточки, на них затрепетали робкие листья.
По воскресеньям над базаром в безоблачной мол-
давской выси происходил поединок между монастырем
и репродуктором. Бой завязывался с самого утра; базар
по многу раз переходил из рук в руки, и наконец мо-
настырь сдавался, воздев свою беспомощную колоколь-
ню вверх.
На первый взгляд казалось, что все преимущества на
стороне монастыря. Ему было много лет, у него был опыт
старого хитреца и обманщика, он был красив, у него
в этом селе были большие связи.
Начинали бой грохочущие колокола — орудия глав-
ного калибра. Перебивая и налезая друг на друга, они
угрожающе и назойливо повторяли одно и то же.
И вдруг раздавался веселый человеческий голос:
— С добрым утром, товарищи!
С этого приветливого восклицания разгоралось нерав-
ное, жестокое сражение.
Село Р. не районный центр. Газеты приходят сюда во
второй половине дня из Бендер и Тирасполя. Под стол-
бом. на котором живет соловей-репродуктор, скаплива-
ются люди. Гудят толстые колокола. Вступают в строй
подголоски. Высокими, пронзительными голосами сплет-
34
ниц они набрасываются на диктора. Люди переминаются
с ноги на ногу, виновато-досадливо косясь на коло-
кольню: виновато, ибо они не откликаются на ее зов,
досадливо — звон мешает им слушать, что делается
в стране и на земном шаре..
Вот в это-то село и переехала двенадцатилетняя
Женя из Лужского района Ленинградской области.
Она легко сходилась с людьми и быстро обжилась
на новом месте. Ее новые друзья не выезжали дальше
Тирасполя или Бендер, а Женя много раз бывала в Ле-
нинграде и иногда злилась на себя за то, что не может
достаточно ярко рассказать о жизни большого города.
Она была самой старой пионеркой в своей новой школе.
По дороге в Молдавию она проезжала Москву и стояла
минут пятнадцать на Комсомольской площади, против
станции метро; мимо проходили люди, проносились ма-
шины, одна за другой, в несколько рядов, — их было так
много, что у Жени закружилась голова.
Жила она с отцом рядом с почтой. Несложное хо-
зяйство Женя привыкла вести давно; готовила обед на
два дня и кастрюли летом на ночь опускала на веревке
в колодец, а зимой выносила в сени.
Узнав своего отца поздно, она полюбила его не только
привычной любовью дочери, но еще испытывала к нему
благодарность за то, что он, наконец, нашелся. Он тоже
встретился с ней уже тогда, когда у Жени был кое-какой
жизненный опыт; все годы войны, тоскуя по семье, он
представлял себе дочь тем беззаботным ребенком, с ко-
торым ему пришлось расстаться в июне сорок первого
года. И отец и дочь старались вознаградить друг друга
за долгие годы разлуки.
Они не произносили каких-нибудь особенно нежных
слов, отношения у них были серьезные. Может быть, да-
же по своему положению в семье Женя была выше отца.
От нее зависел быт, хозяйство, и отец слушался ее в до-
машних мелочах. Он отдавал дочери свою получку, остав-
ляя себе только на папиросы. Иногда Женя подсовы-
вала ему в карман какие-нибудь сэкономленные деньги;
отец делал вид, что не замечает этого.
Когда у него изнашивались вещи, одежда или обувь,
Женя шла с ним в сельпо и выбирала то, что было нужно
ему и’ возможно по их средствам. Она заставляла его
3*
35
внимательно примерять ботинки, щупала рукой, не жмет
ли, и даже говорила:
— А теперь пройдись. Ну, как, хорошо? Удобно?
Иногда настойчиво просила его:
— Пожалуйста, не донашивай носки до таких дыр.’
Как немножко протерлось, снимай сразу, я заштопаю.
Зимой на почте легко справлялись со своей работой,
а летом, в страдную пору, приходилось туго: появлялось
в селе много приезжих, привозили из Бендер огромные
брезентовые мешки с письмами, чаще верещал коммута-
тор, — рук не хватало.
Еще под Лугой Женя привыкла помогать отцу,
и здесь, в Р., в свободное от занятий время она стара-
лась выпросить для себя мелкие служебные поручения.
Сортировать письма и стучать штемпелем по конвертам
было не так уж интересно, а вот заменять телефонистку
на коммутаторе Жене нравилось. Эта работа была ей
по душе, и делала она ее, пожалуй, не хуже, чем настоя-
щая телефонистка, которая одновременно принимала
на почте переводы и посылки.
С полу ей было не достать до штепселей, и поэтому
приходилось стоять на стуле, что сперва очень смущало
ее, но потом она привыкла. Наушники и микрофон рас-
считаны на взрослых: все было велико для Жениной го-
ловы. Как она ни подгоняла ремешки, приборы сползали
на сторону.
Жители села постепенно привыкли видеть девочку на
коммутаторе. Забегая на почту, они говорили ей те слова,
которые и положено говорить телефонистке, когда надо
срочно получить разговор.
Иногда толпились перед барьером несколько человек
и все наперебой просили разными голосами:
— Как там Бендеры: отвечают?
— Женя, будь человеком, дай мне срочно райпо-
требсоюз!
— Женечка, мы же вчера пармен начали снимать,
мне же тара нужна!
Бывало, что в это же время звонили из монастыря и
бархатный голос настоятеля заполнял трубку:
— Не откажите в любезности соединить меня с кише-
невским собором.
Маленькие руки летали по коммутатору, как воробьи.
Правая вертит ручку индуктора, левая вставляет и вы-
36
нимает штепселя. Женя работала с жаром. Волнение
клиентов передается и ей.
— Бендеры! .. Бендеры! .. Да что ты, заснула?
— Райпотребсоюз, отвечайте «Красному садоводу»!..
— Кончили? Надо совесть иметь. У людей пармен
начали снимать!
— Товарищ настоятель, сейчас даю Кишинев... По-
просите, пожалуйста, чтоб у вас на колокольне потише
звонили, совершенно невозможно работать.. .
Она знает все, что делается в районе. Имена отлични-
ков урожая, фамилии лодырей, прогульщиков, цифры,
проценты, планы — все это проходит через ее руки. Да-
леко не каждому в районе известно, что ей двенадцать
лет. Это позволяет Жене разговаривать по телефону
очень независимым тоном. Да и не только по телефону...
Бывает, что еще с порога человек слышит пронзи-
тельный Женин голос:
— До каких пор вы будете задерживать сводки? Уже
три раза из района звонили.
— Товарищ Чубаров, что ж у вас яблоки осыпаются?
Неужели трудно было, как в «Ворошилове», подпорки
поставить?
— Мы, Женечка, ставили, — извиняющимся тоном
говорит рослый бритоголовый председатель «Красного
садовода». — Ветер, понимаешь, ночью поднялся, их и
осыпало.
— Сколько яблок побило! — сурово выговаривает
Женя.
— Так мы ж не нарочно. . .
— Теперь, небось, придется пускать все на компот?
— На компот, на варенье, на повидло, — вздыхает
Чубаров.
Женя любит и компот, и варенье, и повидло, но она
говорит:
— Безобразие какое!
2
В тот год урожай винограда и яблок был необыкно-
венно велик. Он спутал все планы уборки: яблоки поспе-
вали раньше срока, поздние сорта наступали на ранние,
да и самое количество фруктов ошеломляло людей. Ка-
залось, что на деревьях нет листьев: настолько они были
37
усеяны яблоками. Гнулись подпорки, некоторые стволы
раскалывались пополам от тяжести ветвей.
Все чаще по утрам земля была усыпана «падалкой»—
опавшими за ночь яблоками, — их не успевали собирать;
они лежали поначалу свежие, желтые, краснобокие, золо-
тистые, затем на них начинали появляться пятна, в воз-
духе стоял густой, дурманящий запах.
В «Красном садоводе» работали с раннего утра до
поздней ночи. Все, что положено было сдать государству,
давно сдали, а деревья стояли отяжелевшие от плодов,
и казалось, не будет конца уборке.
Чубаров часто звонил из правления колхоза в район
и передавал сводки.
Женя хорошо знала голоса своих абонентов и даже
по тону научилась распознавать их настроение Уже дней
десять подряд она слышала, как Чубаров глуховатым,
севшим голосом сообщает в Бендеры столбцы цифр.
Однажды после очередного звонка она спросила:
— Кончили?
Слышно было, как Чубаров вздохнул в трубку, а по-
том ответил:
— Кончил.
— А вы не расстраивайтесь, дядя Петя.
Чубаров помолч-ал, потом спросил:
— В «Ворошилове» сколько убрали?
— Восемьдесят три процента.
— Ну вот видишь, а ты говоришь, — не расстраи-
ваться. Мы еще до семидесяти не дотянули.
— У вас же народу меньше, — попробовала успо-
коить его Женя.
— Старая песенка, — сварливо сказал Чубаров, слов-
но не он был председателем колхоза, а Женя.
— Что же теперь делать? — спросила Женя.
— Главное, чтоб ветра не было.. . А ты, собственно,
кто такая, чтоб у меня отчет спрашивать?
Женя не поняла, шутит он или говорит серьезно. Она
обиделась:
— Я вам всегда Бендеры вне всякой очереди даю.
Мне вас нисколько не жалко Мне яблок жалко.
— Для тебя, племянница, на всю зиму хватит, —
уныло пошутил Чубаров. — Приходи завтра в кладовую,
угощу.
Очень нужно! Как будто я для себя! В «Вороши-
33
лове» вон восемьдесят три убрали, а у вас до семиде-
сяти никак не дотягГут.
— Ну, это, знаешь, не твое дело! — рассердился вдруг
всерьез Чубаров.— Каждая девчонка будет указывать! ..
Давай мне еще раз Бендеры!
Он услышал, как что-то зашуршало и защелкало
в трубке, а затем тоненький Женин голос сказал:
— Бендеры! .. Бендеры! . . Тоня, дай первого секре-
таря райкома товарища Глущенко. . .
— Ты что делаешь? — испуганно спросил Чубаров.—
Мне Глущенко не надо, мне исполком надо..
Но в трубке снова защелкало, и послышался далекий
голос бендерской телефонистки:
— Товарищ Глущенко? Вас вызывает «Красный са-
довод».
— Привет, Николай Михайлович, — сразу вспотев,
сказал Чубаров.
— Здравствуйте. Давненько не звонили. И все не пой-
мать вас, товарищ Чубаров.
— Да я, Николай Михайлович, на месте не сижу. Бе-
гать приходится высунув язык.
— А вы не высовывайте, — посоветовал Глущенко. —
Без этого легче. Как у вас дела?
— Помаленьку движутся. С государством рассчита-
лись. . .
— А посвежей сведения есть? — спросил секретарь.
Чубаров секунду помолчал, стискивая трубку в руке:
— Плохо дело, товарищ секретарь. Не управляемся
с уборкой.
— Это я тоже слышал.
— Народу у нас маловато. А уродилось, сами знаете,
сколько.
— Интересно, — сказал Глущенко. — Получается, то-
варищ Чубаров, что плохой урожай вам больше подхо-
дит, чем хороший?
Чубаров молчал. И вдруг вместо его хрипловатого го-
лоса Глущенко услышал тоненький голосок телефо-
нистки:
— Можно в воскресенье субботник устроить.
— Это кто предлагает? — спросил секретарь.
— Я предлагаю. С коммутатора. И не обязательно
только в воскресенье. Сейчас вон какие длинные дни:
можно двадцать раз успеть уроки сделать.
39
— Какие уроки? — не понял секретарь.
— Странно! — сказала Женя.—"Какие бывают уро-
ки? По арифметике, по письму, чтению...
— Николай Михайлович, — вмешался в разговор Чу-
баров. — Это почтаря дочка. Она у нас в школе учится.
— В каком классе?
— В будущем году перехожу в пятый, — быстро ска-
зала Женя, боясь, как бы Чубаров не ответил, что она
сейчас учится в четвертом. — У них в «Красном садо-
воде» тары хватает: во второй бригаде тысячу двести
ящиков позавчера под яблоки и груши привезли, а пер-
вая бригада может пока в ушатки складывать. . .
— А виноград как? — спросил Чубаров не то секре-
таря, не то Женю.
— Виноград может подождать, — ответила Женя.—
Растрепу вы уже сняли, а европейские сорта могут по-
висеть.
— Что скажете, товарищ Чубаров? — спросил Глу-
щенко.
— Цифры она говорит правильные, — ответил Чуба-
ров. — А насчет винограда недопонимает. Европейские
сорта должны всю зиму лежать, их надо снимать не сов-
сем поспевшими...
— Я не об этом говорю, — перебил его секретарь. —
Могут вам школьники реально помочь?
— Конечно, могут!—крикнула в трубку Женя.—
Дядя Петя, у вас же вчера лимонный кальвиль извели
на сухофрукты!
— Не трещи, —• попросил ее Чубаров. — Без тебя
знаем!
Он сказал секретарю, что сегодня же созовет правле-
ние артели, а Глущенко пообещал к вечеру приехать
в село и зайти в школу.
3
Женя поднялась в этот день до света. Она долго во-
рочалась, поглядывая на окно — в то место, где должен
был появиться просвет между занавеской и рамой. От-
туда, из окна, доносились изредка ночные звуки: взды-
хала корова, привязанная на ночь во дворе; гремела
цепью собака, и по звону цепи можно было догадаться,
что собака чешется; повизгивал беспокойный поросенок,
40
и сразу вслед за этим раздавалось строгое хрюканье
свиньи: она как будто уговаривала его спать; он затихал,
а потом снова начинал возиться.
Тихонько встав с постели, Женя надела в темноте
платье задом наперед, но не стала переодеваться, чтоб
не разбудить отца.
Она вышла на крыльцо и прежде всего посмотрела
вверх. Луна висела в пустом предутреннем небе. Подбе-
жала собака, и, чтобы она не гремела цепью, Женя от-
пустила ее. Собака не ушла, а села рядом и тоже посмо-
трела на луну, а потом зевнула во всю пасть. Беспокой-
ный поросенок примчался, легонько стуча точеными нож-
ками на высоких каблучках, и ткнулся в Женину руку.
Она взяла из сеней кукурузу, сунула ему, чтобы он от-
стал. Он начал грызть продолговатый початок, початок
покатился по земле, а поросенок потрусил вслед за ним,
повизгивая от жадности.
Женя тихонько засмеялась. «Каждый день буду так
рано вставать», — подумала она. Погладила корову, ле-
жащую на земле, как огромный осколок скалы, и шеп-
нула ей на ухо:
— С добрым утром, Тамарка.
Корова в ответ шумно выдула из ноздрей воздух.
Легкий предрассветный ветерок принес из-за дома
запах чернослива; там, под навесом, стояли в ряд длин-
ные, низкие печи, на которых круглые сутки сушилась
слива.
Выйдя со двора, Женя обогнула дом и подошла к су-
шильне. На земле перед топками дремал в тулупе ста-
рик. Около него кучами сложены были толстые, корявые
поленья.
— Дедушка, — сказала Женя. — Проснитесь. Дрова
погасли.
— Тлеют, — ответил старик, не открывая глаз. —
Слива на большом огне горит. Ты чего поднялась чуть
свет, стрекоза?
— Я бригадир, — сказала Женя.
— Твоя бригада еще не родилась.
— Странно рассуждаете! — обиделась Женя. — Это
потому, что вы еще молодой колхозник. Сколько вы клас-
сов кончили?
— Во второй ходил.
— А я в четвертом.
41
— Ишь, какая,— спокой-
но сказал старик и подло-
жил сырое уродливое поле-
но в тлеющие угли; оно
тотчас же зашипело. — За-
хотела со мной образова-
нием равняться!.. От горш-
ка три вершка!.. Я сто лет,
стрекоза, прожил!..
Она посмотрела на ста-
рика и попыталась предста-
вить себе, какой же он был
молодым. Сто лет — это как
расстояние до луны...
— За сто лет ни разу
бригадиром не был, — про-
бормотал дед и задремал.
Вернувшись к себе во
двор, Женя поплескалась у рукомойника, прибитого к де-
реву. На плеск воды прибежали утята; крылья у них
еще не отросли; для скорости на бегу они взмахивали
ими, как обрубками. Закричал петух и франтовато вы-
шел из сарая. По его крику все преобразилось: над
лесочком у Днестра посветлело небо, побледнела луна,
она стала лишней, будто ее забыли потушить.
Оставив отцу в сенях завтрак, жуя на ходу, Женя по-
бежала собирать свою бригаду. Густая пыль под босыми
ногами была сверху приятно прохладная, остывшая за
ночь, а поглубже — теплая.
Со двора тропинка вела через кукурузное поле. По-
спевшая кукуруза шелестела над Жениной головой, бо-
родатые початки тяжело висели на стеблях. Тропинка
вытекла на дорогу, как ручеек в реку. Дорога шла
вдоль небольшого, но густого и старого леса; там уже
возились птицы; они запевали чистыми утренними го-
лосами.
Сразу за лесом пошли дома; подле некоторых ворот
стояли ребята, поджидая своего бригадира. У девочек
были в руках узелки с завтраками, мальчишки беззабот-
но собрались на работу с пустыми руками.
Поспорили, какой дорогой идти: вдоль Днестра или
садами.
— Через Днистро ближе, — сказал Коля Ситкин;
42
у него от загара шелушились
нос и кончики ушей, брови вы-
горели добела, а волосы были
черные и всегда мокрые: он
очень любил купаться в Дне-
стре. И сейчас Коля предлагал
идти дорогой, ведущей к реке:
ему хотелось кинуться с какой-
нибудь коряги в воду, да еще
потом забросить у этой коряги
донку на леща. Донка лежала
смотанной в кармане штанов,
а жирные черви в спичечной
коробке за пазухой.
Спорили долго и ожесто-
ченно; девочки говорили, что
ближе идти садами.
— Давайте так, — предло-
жил Коля: — девчонки пойдут садами, а мы на Днистро.
Посмотрим, кто быстрее дойдет!
И он опасливо посмотрел на Женю, единственную де-
вочку, которой побаивался.
— Бригада разбиваться не будет, — сказала Женя. —
А если хочешь купаться, давай я тебе из колодца полью.
— При чем тут купаться? — ответил Коля. — Я хотел
ближней дорогой...
В последнюю минуту прибежал Миша Погорелов
с барабаном. Построились, поставили Мишу вперед. Он
выбивал на барабане первые такты походного марша.
Взошло солнце Пошли садами, то скрываясь в тени
фруктовых деревьев и наступая на солнечные блики, то
появляясь на широкой дороге, освещенной во всю силу
разгорающегося солнца.
Под высоким длинным навесом второй колхозной бри-
гады были сложены штабели ящиков, остро пахнущих
свежим деревом и ослепительно белых. Рядами стояли
огромные плетеные ушатки в рост ребят. Тут же, с краю
навеса, подле десятичных весов, стоял обыкновенный
канцелярский стол, очень странно выглядевший в саду.
Все свободное пространство под навесом было зава-
лено яблоками. Горы яблок разных сортов. Оттого, что
их было так много, они даже не воспринимались как
настоящие. Коля Ситкин подумал, что хорошо бы
43
взобраться на одну из этих гор и съехать на заду вниз.
Он тотчас беспокойно взглянул на Женю: не поняла ли
она его мыслей — и сделал на всякий случай озабочен-
ное лицо.
Чубаров, сидевший за столом — он считал что-то на
счетах,— поднялся навстречу ребятам.
— Мы первые? — спросила Женя.
— А вот и нет, — ответил Чубаров. — Старшие клас-
сы уже с час как работают.
— Все из-за тебя! — со злостью обернулась Женя
к Коле Ситкину. — Обязательно тебе надо спорить!
— У вас кто будет старший?— улыбаясь, спросил Чу-
баров.
— Она, — указал пальцем на Женю барабанщик
Миша.
— Товарищ председатель колхоза, бригада школь-
ников в составе шестнадцати человек прибыла в ваше
распоряжение, — с опозданием отрапортовала Женя.—
Больше никогда в жизни Кольку к себе не возьму,—
добавила она. — Из-за таких малявок одни неприят-
ности.
— А ты его воспитывай, — засмеялся Чубаров.
— Дамся я ей! — проворчал Коля. — Дядя Петя,
вы лучше сразу скажите при ней: можно нам яблоки
есть или строго запрещается?
— Ешьте, но чтоб потом животы были в порядке.
— А план вы нам дадите? — спросила Женя, бросив
на Колю Ситкина испепеляющий взгляд.
— Какой план?
— Ну, сколько убирать.
— План у вас будет такой, — сказал Чубаров, потре-
пав ее по плечу, — уберете, сколько сможете. Правление
артели полагается на вашу колхозную совесть. Фрукты
не швыряйте, осторожненько кладите, чтоб боя не было.
Коня я вам пришлю, выделишь кучера, будет возить
сюда на весы. Вопросы есть, товарищ начальник?
— Нету вопросов, — ответила Женя. — А старше-
классники тоже без плана? — подозрительно добавила
она.
Но Чубаров уже сидел за письменным столом и что-то
считал.
— Бригада, строиться! — скомандовала Женя. —
Миша, давай марш на барабане.
44
— Я только начало знаю, — покраснев, сказал Миша.
— Давай начало.
На участке, выделенном председателем, Женя ска-
зала, чтобы ребята обождали ее. Она быстро обежала
участок, посчитала деревья. Вернувшись, приказала
бригаде разобрать поровну приготовленные колхозни-
ками ушатки и лестницы.
Для справедливости Женя выбрала себе огромное,
развесистое дерево, на котором росли крымские яблоч-
ки— продолговатые, небольшие, краснощекие, — ими
было гораздо труднее заполнять ушатки, чем, например,
юнатаном или кальвилем.
С дерева сквозь ветви виден был Днестр. Прямо
внизу, под высоким берегом, река сворачивала в сто-
рону; здесь течение было причудливым: ближе к берегу
вода неслась в одну сторону, подальше — в другую, а по-
средине вертелась на одном
месте длинная щепка: она ни-
как не могла выплыть из водо-
ворота. Перезревшее яблоко
сорвалось из Жениных рук,
полетело вниз и, стукнувшись
о торчавший корень, покати-
лось-покатилось к обрыву; оно
описало в воздухе дугу и шлеп-
нулось в реку рядом со щепкой.
Женя посмотрела, как яблоко
вертится в водовороте, и по-
думала: «До каких же пор оно
будет вертеться, кто его вы-
ручит?»
Отсюда, с дерева, весь мир
выглядел иначе. Ближе были
облака, далеко вправо и влево
поблескивал Днестр; Тирас-
поль раскинулся у горизонта.
Хотелось сидеть на толстом
суку и смотреть, смотреть без
конца.
Рассердившись на себя, она
принялась рвать яблоки. Руч-
ная корзинка заполнилась бы-
стро; казалось, что яблок в ней
45
целая куча, но когда Женя высыпала их в бездонную
ушатку, то они оскорбительно ничтожно выглядели в ней,
даже не покрыв ее дна.
— Мамочки! — прошептала Женя.
Она мгновенно вскарабкалась на самый верх и при-
нялась быстро, без всякого порядка, срывать яблоки. Ей
показалось, что она уже давным-давно сидит на дереве,
солнце высоко, ушатка пуста.
Она, может быть, заплакала бы, если бы не раздался
вдруг неподалеку голос:
— Бригадир! Эй, кто тут бригадир!.. Принимай коня!
Соскользнув с дерева, Женя побежала на голос.
В стороне под грушей стоял тот самый столетний ста-
рик, что разговаривал с ней на рассвете. Он и теперь
был в тулупе и в бараньей шапке.
— А лошадь, дедушка, где? — спросила Женя.
— Скажи пожалуйста, опять стрекоза!—удивился
старик. — Откуда ты такая взялась?
— Дедушка, мне некогда! — нетерпеливо перебила
его Женя.
— Ну, прямо начальник,-—сказал дед.— И торо-
пится, и торопится! . . Иди, принимай коня.
Она пошла вслед за ним. Телега стояла на тропинке.
Лошадь отмахивалась от слепней — хвост ее ходил, как
маятник у ходиков. Один слепень сидел на хребте, его
было не достать хвостом, по коже коня пробегала рябь.
Старик снял слепня, раздавил его каменными паль-
цами, потом вытер их о полушубок.
— Распрячь умеешь? — спросил он.
— Умею. Я сейчас кучера назначу. Можете идти, де-
душка.
Она повернулась, но дед остановил ее за руку:
— Постой. Как коня зовут, знаешь?
— Нет.
— А называешься бригадир. Как же ты с ним разго-
варивать будешь?
Не изменяя тона, он сказал:
— Коська, поди сюда.
Скрипнула телега, лошадь подошла к старику и поло-
жила свою длинную морду ему на плечо.
— Останешься, Коська, тут. Будешь яблоки возить
во вторую бригаду. Эту девчонку слушайся, она тебя
в полдень покормит.
46


— Дедушка, — засмеялась Женя, — он же не может
понимать слова!
— Обязательно понимает, — сказал дед. — Это конь
особенный.
Когда старик ушел, Женя, с уважением глядя на
Коську, привязала его вожжами к дереву и побежала
к своей яблоне. Она хотела было посмотреть, как рабо-
тают ее друзья, но решила, что до тех пор, пока сама
не почувствует, что дело у нее идет на лад, она не имеет
права командовать ребятами.
4
Наконец-то ушатка полна почти доверху! Огромная
развесистая яблоня изрядно обобрана. Как будто была
елка, увешанная игрушками, а сейчас ее оголили.
Немножко болят ноги оттого, что приходится стоять
на тонких ветвях... Ну и что ж, что болят!.. Вот, напри-
мер, эти два яблока, которые висят плотно прижатые
друг к дружке, она сейчас сорвет и положит в кор-
зинку. .. Они будут потом лежать в новом беленьком
ящике в соломе. Ящик погрузят в вагон. Свистнет паро-
воз, машинист помашет из окошка паровоза рукой. Ле-
жат два яблочка, сорванные Жениной рукой, а под ними
грохочут колеса вагона. Поехали, поехали, поехали. ..На
станциях выходит дежурный в красной шапке, дает от-
правление. Сидят телефонистки на вокзальном коммута-
торе, втыкают штепсели, разъединяют, соединяют. «Поезд
номер такой-то принимайте на первую платформу». При-
нимайте Женины яблоки. Может быть, добежит вагон
до Лужского района, в село Озерное. Женя даже улыб-
нулась от радости. Вот выгружают ящики, пришла
машина из сельпо; дядя Костя, заведующий сельпо,
в брезентовом плаще, бегает с накладной в руках: у него
всегда в руках какие-нибудь бумажки, которые он на-
зывает накладными... Наконец-то яблочки добрались до
полки в магазине. Клава, продавщица в толстом пуховом
платке, повязанном крест-накрест на груди, перебирает
фрукты большими красными руками. В сельпо много на-
роду. Может быть, туда забежала после школы Женина
подружка Катька — купить сто граммов конфет «дюшес»;
48
без них ей трудно засесть за уроки. Ну и удивилась же
она, увидев такие чудесные маленькие крымские яблоч-
ки! .. А может, и сама учительница Софья Петровна по-
просила взвесить полкило. «Кушайте на здоровье, Софья
Петровна, — это я, Женя Малыгина, сорвала для вас.
Помните, вы поставили мне тройку за чтение в четверти,
я тогда очень плакала у доски, но я на вас не обижаюсь...»
Все! .. Кажется, не осталось на ветках ни одного. Те-
перь можно бежать к ребятам.
Прихрамывая на ходу — ноги затекли, — Женя загля-
нула в ушатки, стоящие под ближайшими деревьями. Ни-
чего. Прилично. Правда, у них сорт юнатан, каждое яб-
локо раза в четыре больше крымского... Вот приятно бу-
дет рассказать отцу, как потрудилась на славу ее бри-
гада! Пожалуй, можно собирать ребят на погрузку. Но
вдруг Женя замерла: дерево, на котором должен был
находиться Коля Ситкин, пустовало. Оно было похоже
на недостриженную голову человека — в нескольких ме-
стах беспорядочно обобраны яблоки.
Женя даже охнула от возмущения. Она хорошо зна-
ла, где искать этого треклятого Кольку Стоило влезть
на дерево на самом берегу реки и раздвинуть ветви, как
Колька сразу же нашелся: вон он сидит, согнувшись
над водой, у поворота.
Она не стала искать тропинки с высокого сыпучего
берега, а прямо скатилась вниз. От толчка — как она ни
тормозила пятками о землю — они оба чуть не свали-
лись в воду.
— Ой! — вскрикнул Коля.— Кого это принесло?
— Меня принесло, — сказала Женя, отряхиваясь.
— А я рыбу ловлю, — сообщил Коля. — Сейчас
клюет здорово.
И он посмотрел очень осторожно, краешком глаза, на
Женю.
— Покажи, что поймал, — попросила она.
Суетясь от радости и предвкушения возможного под-
воха, он ухватился за колышек, вбитый у самой воды,
и потащил за нитку — она была привязана к колышку
под водой.
— Гляди. Во...
На нитке, пропущенной через жабры в рот, болта-
лось десятка полтора бычков. Одна рыба побольше, пло-
ская, как тарань, смотрела на Женю выпуклым глазом.
4 И. Меттер
49
Женя с силой дернула нитку к себе, вырвала ее вме-
сте с колышком и, размахнувшись так, что связка рыб
шлепнула Колю по плечу, швырнула ее далеко в реку.
— Ты что? — прошептал Коля, и глаза его сузились
от злого удивления.
Ни слова не говоря, она повернулась к нему спиной
и полезла вверх, в гору. Ей казалось, что сейчас сзади
раздастся сопенье Коли, он нагонит ее, ухватит за ко-
сички и потянет вниз. Нестерпимо хотелось оглянуться,
чтобы предупредить нападение, но самолюбие не позво-
лило ей сделать это.
Она услышала громкий всплеск воды позади себя,
обернулась, держась за сухую траву, и увидела, как Ко-
ля прямо в штанах и рубахе плывет к тому месту, куда
она швырнула его улов.
Теченье было быстрое, Колю сносило; он загребал
руками изо всех сил.
— Вернись! — испуганно закричала Женя. — Сейчас
же вернись! ..
Он медленно и упорно продвигался вперед.
Она сбежала вниз и начала снимать платье. В этот
момент Коля посмотрел на берег, увидел ее, мечущуюся
у воды, и крикнул:
— Имей в виду. полезешь в речку, я тебя спасать
не буду!..
Он нахлебался воды, пока произносил эту длинную
фразу, но, к счастью, был уже у цели.
Держа нитку в зубах, Коля плыл обратно. По дороге
он схватил яблоко, вертевшееся вокруг длинной щепки,
хотел прихватить и щепку на всякий случай, но побо-
ялся, что с таким разнообразным грузом будет трудно
плыть.
Чем ближе к берегу он подплывал, тем больше зли-
лась Женя. И когда Коля, отфыркиваясь, промокший до
нитки, вылез из воды, Женя надела свое платье и снова
полезла в гору.
Теперь он пыхтел неподалеку сзади и бормотал, по-
спевая за ней:
— Хозяйка какая нашлась! .. Восемнадцать бычков
швыряет! .. Что я, для себя ловлю, что ли? .. Я хотел на-
шей бригаде ухи наварить... Знаешь, как сейчас кле-
вало? Может, раз в жизни так берет!
Женя не отвечала. Он хотел, чтобы она сказала хоть
50
одно слово, к которому можно было бы прицепиться,
спорить, доказывать, не сдаваться.
И только когда они взобрались на высокий берег,
Женя сказала:
— Сейчас погрузим ушатки, повезешь на весы во
вторую бригаду.
Он радостно улыбнулся, но встретил холодный, яро-
стный взгляд Жени.
— Рыбак! Малявка! — прошептала она. — Прогуль-
щик на мою голову!..
— Я же хотел как лучше, — сказал Коля. — Я думал,
костер разведем, уху сварим, песни будем играть...
Они подошли к ребятам, стоящим около лошади.
У Коли был жалкий вид в прилипшей к телу одежде. Он
готов был провалиться сквозь землю и подумал, что
если Женя начнет сейчас при всех попрекать его, то он
еще не знает, что именно сделает, но сделает что-нибудь
оглушительное.
— Давайте грузиться, — коротко сказала Женя.
— А кто повезет? — спросил Миша.
— Он повезет, — ответила Женя, кивнув на Колю. —
Обсохнул бы ты поскорей, — добавила она брезгливым
тоном.
Лошадь повели под уздцы к ближайшей ушатке. Двое
колхозников пришли помочь ребятам. Огромную кор-
зину облепили со всех сторон. Она поддавалась с тру-
дом. Тогда Коля взобрался на телегу и стал пригова-
ривать:
— Раз, два — взяли! Раз, два — дружно! Раз, два —
еще раз!
Наконец-то корзина взобралась на телегу. Кто-то за-
хлопал в ладоши и закричал: «Ура!»
— Не в театре, — сказала Женя. — Поехали дальше!
Повели коня к следующему дереву. Вторую ушатку
погрузили уже быстрее. Теперь приговаривали «Раз,
два — взяли!» хором, нараспев.
Когда на телеге установили вплотную шесть ушаток,
Женя дала Коле вожжи и сказала:
— Трогай.
Потом погладила коня по морде и попросила его:
— Вези осторожней, Коська.
Телега выехала на дорогу. Справа и слева тянулись
сады «Красного садовода». Коля шел рядом с телегой,
4*
51
весело посвистывая. Он хотел, чтобы ему сейчас по-
встречалось как можно больше знакомых людей.
К ремешку у него была привязана нитка с бычками;
на солнце они немножко усохли. Придется их отмачи-
вать, прежде чем чистить. Конечно, он зря удрал на реку,
и, наверное, ему еще влетит: эта Женька никому ничего
не спустит, — но зато нынче каждый может увидеть, как
он везет сдавать урожай во вторую бригаду. Жаль
только, дорога пустынная, никто не попадается на-
встречу.
Коля запел во все горло. До полдороги слов хватило,
а потом он просто тянул разные мотивы, неизвестно от-
куда появляющиеся в душе. Проезжал он мимо участка,
на котором работали старшеклассники. Увидев хлопцев
и девушек, собирающих фрукты на деревьях, у дороги,
Коля остановил лошадь и стал поправлять хомут, ко-
торый и так был в исправности. Потом взобрался на те-
легу, свистнул в два пальца, хлопнул вожжами Коську
по бокам и заорал:
— Н-но, милая!.. Но-но, хорошая!.. Давай, давай,
давай!..
И ему показалось, что он вихрем понесся по дороге.
Трижды в этот день он возил яблоки в бригаду. В по-
следний рейс за груженой телегой пошли все ребята.
Шли уставшие, загребая ногами пыль. Когда вдалеке
с пригорка показался навес, Женя посмотрела на рас-
тянувшуюся цепочку своих друзей. Никто не подал
команды строиться, но Миша Погорелов ударил вдруг
в барабан. Шагая в ногу, забыв усталость, они пошли
впереди телеги...
ДИРЕКТОР
1
Поля работала в Грибковской школе двадцать пять
лет. При ней сменилось много директоров, она всех их
помнила.
В школе Поля называлась «техничкой». В коридоре
нижнего этажа у нее был шкафчик под часами-ходиками,
в шкафчике стояли чернильницы-невыливайки и лежал
большой медный колокольчик. Чернильницы Поля выда-
вала по утрам старостам, в колокольчик она звонила
в положенное время.
Спала Поля в кухне директорской квартиры. По суб-
ботам она уходила с вечера домой за пятнадцать кило-
метров, ночевала у матери и возвращалась в воскресенье
к ночи.
Здание школы было старое; его достраивали время
от времени в разные стороны, и поэтому оно было при-
чудливой формы, несмотря на небольшую величину.
Середина здания была одноэтажная, а пристройки —
в два этажа.
Когда-то здесь помещалась двухклассная деревен-
ская школа, в которую один год ходила девчонкой
53
Поля, потом классов сделалось
четыре, затем семь, а перед вой-
ной школа стала десятилетней.
Последний новый .директор
приехал из Ленинградского пед-
института в начале осени.
Поля только вымыла полы
после отъезда Алексея Федоро-
вича и вынесла на крыльцо ведро
с грязной водой, когда к дому по-
дошел юноша, держа в руке ма-
ленький чемодан. За спиной у
юноши висел рюкзак. На улице
шел дождь; молодой человек был
без шапки, и мокрые волосы
свисали ему на лоб. Он подо-
ждал, покуда Поля выплеснула
воду из ведра, и сказал:
— Здравствуйте. Будем зна-
комы. Моя фамилия Ломов.
Поля ответила:
— Алексей Федорыч уехавши
в Курск.
— Если не ошибаюсь, это
квартира директора? — спросил
молодой человек.-—Я приехал сюда с направлением.
— Взойдите в избу, — сказала Поля и опустила по-
доткнутую юбку.
Ломов вошел. Поле понравилось, что он на пороге
вытер об тряпку ноги и дальше кухни не пошел. Она
расстелила в комнате половичок, надела старенький
ватник и перед уходом в школу на всякий случай
сказала:
— Если пойдете из дому, дверь замкните и ключ по-
ложите под балясину на крыльце.
Ломов сидел на корточках и вынимал из чемодана
книги.
Поля постояла с минуту и пошла в школу звонить на
большую перемену.
До вечера она несколько раз видела нового дирек-
тора; он проходил мимо нее в учительскую и в свой ка-
бинет. Нина Николаевна, завуч, улучила минуту и спро-
сила Полю:
54
— Ты с новым директором разговаривала?
— Беседовали, — ответила Поля.
— Уж очень он молод, — покачала своей маленькой
головкой Нина Николаевна. — Ты, Поленька, если что-
нибудь заметишь, непременно мне скажи... Мы с тобой
давно здесь работаем, и для нас важнее всего судьба
детей.
Убрав после занятий классы, Поля пришла в дирек-
торскую квартиру. На улице уже стемнело; Ломов си-
дел в полутьме за кухонным столом и хрустел горбуш-
кой черствого городского батона, запивая водой из ков-
шика.
— Не мог найти лампу, — сказал он.
Поля принесла керосиновую лампу из сеней и засве-
тила ее. Ломов сказал:
— Мне, наверное, будет здорово трудно здесь.
При керосиновом свете
лицо его было худеньким, тени
лежали под глазами. Поля
заметила, что на пальцах у
него заусеницы, как у маль-
чишки.
— На деревне можно до-
стать молока, — сказала По-
ля.— Дрова у нас/запасены на
зиму: еще от Алексея Федоро-
вича оставшись.
Перед сном он крикнул из
комнаты:
— Спокойной ночи, Поля.
— И вам также, — ответи-
ла она.
Поднимался Ломов рано.
Растапливая плиту, Поля слы-
шала из кухни, как он пыхтит
в комнате, приседая и подпры-
гивая; потом она видела его
ребристую грудь и цыплячьи
ключицы, когда он в холодных
сенях обтирался полотенцем
до красноты. Деревенские де-
сятиклассники были плотнее и
шире своего директора. Ел он
55
не как полагается мужику, а протянет руку к сковороде,
не глядя, что берет, и долго потом жует с оттопыренной
щекой. И еще у него была привычка разговаривать
во сне. Ночью голос у него был громкий, быстрый и
сердитый.
Сперва Ломова и не слышно было в школе.
Всеми делами по-прежнему управляла завуч Нина
Николаевна. Ребята ее боялись.
Никаких новых порядков Ломов не заводил, как пола-
гается новому директору, попросил лишь Полю снять со
стены школьного коридора старый плакат «Все на вы-
боры!» и сказал, чтобы она после уроков не запирала
в шкаф чернильницы-невыливайки.
2
Ломову было трудно.
Потом, через много времени, когда он вспоминал пер-
вые месяцы своего директорства, ему уже представля-
лось, что все шло разумно и последовательно, по зара-
нее обдуманному плану. На самом же деле он не знал,
с чего начинать.
В ушах его еще стоял знакомый и привычный гул ин-
ститута. Огромный, с высокой спинкой, клеенчатый диван
в комсомольском бюро, диван, на котором обсуждались
мировые проблемы и личные судьбы, ныне издалека ка-
зался игрушечным.
Пять беспечных студенческих лет подряд он убежден-
но думал, что жизнь его еще не началась. Впереди све-
тилось много неизведанных радостей, из которых самой
желанной была самостоятельность.
Когда на комиссии по распределению Сереже Ломову
вручили направление в Грибковскую среднюю школу, он
взял бумажку в руки и, ничего не произнеся, поднялся
со стула. Представитель министерства просвещения раз-
драженно спросила:
— Вы не удовлетворены своим назначеньем?
Сережа удивленно посмотрел на нее.
— Конечно, у вас где-нибудь есть дядя, тетя, невеста,
мама? И, вероятно, вы хотели бы поехать к ним?
— К сожалению, у меня нет родственников, — отве-
тил он.
56
Представитель министерства торжествующе посмо-
трела на студентку, которая стояла у окна и сморкалась
в носовой платок.
— Берите пример, Антонина Докукина, с товарища
Ломова. Он едет туда, куда его посылает Родина.
Сереже стало неловко оттого, что она так сказала.
Он хотел было объяснить, что у Тоси живет в районе
старуха мать, и, вероятно, имеет смысл направить Доку-
кину в этот район, где тоже есть средняя школа, но
к столу комиссии уже подошел следующий студент, и
Сережа вышел из комнаты.
Собрался в дорогу он быстро. Был вечер прощанья,
произносили речи в актовом зале, потом топили в Мойке
старые, отслужившие срок конспекты; белой ночью долго
были видны на воде распластанные тетради; они уплыли
под мост, появились дальше, и над ними печально покру-
жилась чайка.
В общежитии Митька Синицын с филфака, раз-
махивая длинными руками, лез ко всем целоваться,
потом вырвался на улицу и побежал к «Медному
всаднику».
Всходило солнце над Васильевским островом. Город
был чистый, пустой. Стали вдруг видны дома снизу
доверху. Как всегда в хорошее рассветное утро, каза-
лось нелепым, что люди в такой час спят.
На этой бывшей Сенатской площади, и потом у Зим-
него, Сережа с необыкновенной ясностью понял, что он
еще ничего в жизни не совершил. Здесь стояло карре де-
кабристов, предательски опаздывал Трубецкой, Кахов-
ский выстрелил в Милорадовича, картечь Николая...
Все, что Сережа учил и знал, сейчас расставлялось на
этих площадях...
Страстное нетерпение охватило его этой ночью и неж-
ность к городу, к друзьям, к незнакомым людям, спящим
в своих постелях и не ведающим, что он, Сергей Ломов,
получил сегодня диплом учителя, нежность к зданию
пединститута, которое столько раз бывало постылым,
и какая-то оглушительная веселая неизвестность
впереди, где он сам себе хозяин.
Перед отъездом он купил карту. Грибкова на ней не
оказалось. Являться следовало в Курское облоно.
В Курск Ломов приехал под вечер. Старенький трам-
вай с грохотом качало на рельсах. Сперва по обочинам
57
широкой улицы, похожей на пыльный большак, шли ред-
кие деревянные одноэтажные дома, потом вагон пропры-
гал по длинному узкому мосту и пополз в гору! После
горы началась, очевидно, главная улица. Большие новые
здания стояли вперемежку со старыми, вросшими в зем-
лю, каменными особняками.
Пока он получил койку в гостинице — маленьком
домике, отодвинутом в глубь двора, — быстро, по-юж-
ному, стемнело. Ломов посидел на стуле посреди боль-
шой комнаты общежития; на одной из постелей спал
одетый человек, прикрыв лицо кепкой; остальные кро-
вати пустовали.
Спать Ломову не хотелось. Он вышел на улицу.
Было приятно бродить по незнакомому городу. Глядя
на прохожих, хотелось узнать, как они прожили свою
жизнь и чем живут сейчас; куда торопится вот этот па-
рень в голубой футболке и о чем он думает; кто такая
вон та девушка, что стоит с портфелем на трамвайной
площадке. Трамвай дернулся, побежал, девушка исчезла,
и он никогда в жизни не увидит ее и ничего о ней не уз-
нает. И никому из этих людей нет дела до того, что бро-
дит сейчас по улице Сергей Ломов, прибывший из Ленин-
града, двадцати трех лет, учитель русского языка и ли-
тературы. . .
Нынче, в порыве юного дружелюбия, ему казалось,
что есть что-то очень несовершенное в отношениях между
людьми. Можно спросить у незнакомого человека: «Ко-
торый час?» — или: «Как пройти на Пушкинскую?», но
нельзя сказать ему: «Здравствуй. Давай поговорим...»
Только дети умеют делать это.. .
Утром, освещенный солнцем, город уже не казался
таким загадочным. Все было просто. Магазины, аптека,
почтамт, кино, государственный банк в удивительно ма-
леньком здании. Люди торопились по своим привычным
делам, а Сережа Ломов шел в облоно.
Не искушенный еще посещениями начальства, он ду-
мал тотчас же попасть к заведующему. Кабинет был за-
перт. Ломов заглянул в комнату, на дверях которой ви-
села табличка: «Сектор школ». Здесь стояло штук шесть
письменных столов; они были сдвинуты по два, тыльной
стороной друг к другу, так что инспектор, сидящий за
одним столом, поднимая голову и задумываясь, видел пе-
ред собой, как в зеркале, другого задумавшегося инспек-
58
тора. В центре комнаты, на полу, в огромной кадке рос
до потолка фикус.
Когда Ломов отрекомендовался молоденькой полной
женщине, сидящей за ближайшим столом, она привет-
ливо улыбнулась, потом сделала неумело строгое лицо и
показала глазами на дальний стол за фикусом.
— Вам надо к Валерьяну Семеновичу
Заведующий сектором школ, седой, стриженный ежи-
ком мужчина, в украинской рубахе навыпуск, в белых
брюках и белых парусиновых туфлях, проставлял какие-
то цифры на большом листе, разлинованном в клеточку.
Проглядев первый же из поданных документов, Ва-
лерьян Семенович внимательно посмотрел на Ломова
и спросил:
— Приехали?
Сергей кивнул.
Валерьян Семенович долистал документы до конца,
вынул из кармана брюк маленькую гребенку в чехле,
причесал свой ежик и посмотрел гребенку на свет; потом,
дунув на нее, сказал:
— У нас имеется относительно вас одна идея. Как бы
вы посмотрели на то, чтобы занять должность директора
школы?
— Но я ничего не умею, — развел руками Сережа.
— Поможем, — сказал Валерьян Семенович. — Чело-
век вы молодой, энергичный, вкус к административной
работе у вас есть...
Валерьян Семенович снял телефонную трубку, назвал
какой-то номер и внушительным голосом доложил:
— С Грибковской школой в порядке, Андрей Михай-
лович! Я тут подыскал одного человечка, с учетом дело-
вых и политических признаков.. . Хорошо. Непременно...
Заканчиваю, Андрей Михайлович. Все материалы собра-
ны, осталось только оформить конкретные предложения...
Повесив трубку, Валерьян Семенович взглянул на
свои карманные часы, лежащие на столе, и сказал:
— Сегодня Андрей Михайлович делает доклад на сес-
сии исполкома. Думаю, что лучше всего, если вопросы
будут возникать у вас в рабочем порядке. Мой совет: по-
старайтесь возглавить коллектив педагогов и учащихся.
В Грибковской школе очень дельный завуч—Нина Ни-
колаевна Шебунина. Консультируйтесь с ней... — Он по-
тер лоб, вспоминая, чем бы еще напутствовать нового
59
молодого директора. — Да, вот еще: пожалуйста, не за-
держивайте сведения!
Затем Валерьян Семенович встал — аккуратный,
чистенький, весь в белом, от него пахло мятным зубным
порошком, — пожал руку Сергею и произнес:
— Поздравляю вас, товарищ Ломов! Как устро-
ились? ..
Все это свершилось настолько быстро, что Сергей не
успел опомниться. И когда завсектором школ движеньем
своей пухлой ручки передал его инспектору Угаровой,—
той самой молоденькой полной женшине, что сидела за
фикусом, и она тихим голосом стала объяснять ему, как
проехать сперва в Поныри, в роно, а оттуда в Грибково,
Ломов записывал, кивал головой, даже задавал вопросы,
но его не оставляло ощущенье, что происходит это сей-
час не с ним, а с кем-то другим, и он, Сергей, обязан
вмешаться, объяснить, что все это чушь: какой же из
него директор...
В поезде, по дороге в Поныри, страх отпустил его...
Привыкать надо было ко всему. После неуютной ком-
наты студенческого общежития, где под окном стояла
узкая койка Ломова, у него вдруг оказалась своя квар-
тира— две комнаты и кухня, — свой кабинет в школе, да
и все несуразное здание школы принадлежало нынче ему,
он отвечал за него.
Над столом в его кабинете висел телефон. Звонили
из роно, из рика, из райкома. Первые дни он внутренне
вздрагивал, когда просили к телефону директора школы.
Казалось, что сейчас кто-нибудь задаст ему вопрос, к ко-
торому он неряшливо подготовился, и он позорно сре-
жется.
На тысячу километров в окружности здесь не было
ни одного человека, который называл бы его привычным
именем — Сергей, Серега, Сережка. Всю его длинную
двадцатитрехлетнюю жизнь его учили, и даже распоря-
док этой жизни был определен не им. Ему читали лекции,
он сдавал зачеты и экзамены, заседал в курсовом коми-
тете, получал стипендию, дежурил в комнатной студен-
ческой коммуне, дружил, спорил, ссорился с товарищами
и вечно торопил время, дожидаясь того часа, когда он
выплывет на простор.
Докучливость опеки порой надоедала ему. Когда кто-
нибудь из старых профессоров грустным голосом гово-
60
рил им, что завидует привольной студенческой жизни,
Сережа думал: «Это он нас воспитывает».
Бывало, что на бюро вызывали нерадивых ребят. Ло-
мов толково и горячо выступал, корил студентов, произ-
нося с полной искренностью все полагающиеся слова
о том, каким должен быть настоящий воспитатель-педа-
гог, и постепенно привык к тому, что сам-то он отлично
знает, как жить, как думать и как работать.
Он хорошо учился, любил свою профессию учителя-
словесника, и если бы в Грибкове встречались ему только
те случаи, которые он изучал и к которым был готов, то
Ломов непременно выходил бы победителем из любого
затруднительного положения.
Проще всего оказалось именно то, чего он больше
всего опасался на последнем курсе. Проще всего было
на уроке.
Ему даже нравилось слышать свой убедительный
голос со стороны, нравилось выслушивать ответы уче-
ников и чувствовать при этом, что именно он выучил
их разумно и складно отвечать на вопросы.
Гораздо сложнее оказались взаимоотношения с людь-
ми — то, к чему он был совсем не готов. Эти люди появи-
лись в его нынешней жизни не постепенно, а сразу все.
О них надо было судить, с ними надо было жить и ра-
ботать.
А он все еще не отвык от той юной, легкой, студен-
ческой манеры, когда судят быстро, но неточно:
— Хороший парень!.. Дрянная девчонка!.. Славные
ребята!
Все, что он узнал в институте, заколебалось вдруг
и повисло.
Часто среди дня мелькали в голове заученные в ин-
ституте фразы: «Организация учебного процесса», «Мето-
дика воспитания», «Культура умственного труда»; он
видел даже перед своими глазами страницы учебника,
где все это подробно объяснялось и рассматривалось, но
стоило прийти в школу, как оказывалось, что решать
надо тысячу дел тотчас же, и не было времени сообра-
зить, какое дело к которой главе относится.
Его кабинет — фанерный ящик с окном — был отго-
рожен от учительской. Через фанеру слышно было, как
на переменах учителя смеялись, разговаривали, играли
в шахматы. Когда в учительской становилось особенно
61
оживленно, ему хотелось выбежать из своего ящика и ве-
село крикнуть:
-— Ребята, а вот и я!..
Этого делать нельзя было, и он уставал от собствен-
ной солидности.
Первые дни учителя ждали, что новый директор как-
нибудь проявит свой никому не известный характер,
и сразу станет ясно, с кем они имеют дело. Но никаких
приказов или распоряжений не было. Нина Николаевна
вывешивала расписание уроков, к ней обращались в слу-
чае необходимости. Бывало даже, что заходили к нему
в кабинет, когда там сидела Нина Николаевна, и, поздо-
ровавшись с директором, разговаривали по делу с зав-
учем. Ломов, смущенно краснея, переводил глаза
с одного собеседника на другого.
Нина Николаевна щадила при этом самолюбие ди-
ректора. Она часто произносила в его присутствии:
— Сергей Петрович считает.. Сергей Петрович на-
стаивает. ..
И Ломов иногда и сам узнавал, что он считает и на
чем настаивает.
3
Неприятности начались неожиданно.
Жизнь сельских учителей на виду. Грибковская
школа стояла на холме. У подножия холма проходил
разбитый большак, а за ним простирались колхозные
поля.
Ранним утром со всех сторон света ползли к холму
маленькие фигурки учеников. Кто топал из самого Гриб-
кова — село расположилось вдоль большака, а кто — из
окрестных деревень, за пять, за семь километров. Были
ребята и более дальние. Колхозники побогаче снимали
для своих детей углы в грибковских избах. Малосемейные
женщины пускали в избу по нескольку учеников и при-
кармливали их. Попутный эмтээсовский шофер забросит
из дому куль картошки, вилки капусты, огурцы, а паре-
нек или девочка в воскресенье сбегают за двадцать кило-
метров к родным и принесут в тряпице драгоценное сало.
Хозяйка наварит чугун картофеля в мундире, оставит
в русской печи, — вот три дня и сыты. С хлебом в Гриб-
кове было туго: возили его из Понырей.
62
Вокруг школьного здания, тут же по склонам холма,
разбросаны были домики учителей. Кто работал давно, —
жили отдельным домом, а приехавшие недавно занимали
по комнате на двоих.
Из окон своей квартиры Ломов часто видел, как во-
зится около двух ульев рыжий физик Лаптев. Над его
головой летали разноцветные пчелы: он их красил для
каких-то опытов. Иногда из кустов раздавались голоса
ребят:
—• Геннадий Семеныч! Синяя совсем дура!..
— Геннадий Семенович! Красная нашла блюдце!..
У домика учительницы начальных классов, Антонины
Ивановны, росла перед окнами аллея акаций и тополей.
Здесь были и вовсе молодые деревья-прутики, и потре-
скавшиеся старики — тополя.
Антонина Ивановна уже давно завела такой порядок,
что каждую осень малыши-новички сажали на холме
деревца-одногодки. Были в этой аллее тополя десяти-
классники, были студенты, были солдаты, погибшие на
войне.
Ранним утром, когда занимался рассвет, появлялась
в дверях своего ладного дома простоволосая Нина Нико-
лаевна. В рваном ватнике и высоких кирзовых сапогах,
она шла кормить свиней и доить Соньку. Корова мычала,
заслышав шаги хозяйки, а свиньи сотрясали носами низ-
кую дверь хлева.
Распахивалось опрятное окошко в комнате Татьяны
Ивановны Гулиной; на подоконник вспрыгивал голу-
бой кот.
С утра Ломов ходил на уроки учителей. Он садился
на последнюю парту, как во времена студенческой прак-
тики, но только тогда инспектировали его, а нынче он
сам был начальством.
Школьные предметы еще были свежи в его памяти;
он с интересом слушал их и иногда, к концу урока,
с ужасом замечал, что промахи учителей прошли
мимо него.
Случалось и так, что урок озадачивал его. Побывав
у Антонины Ивановны, он вышел из класса ошалевшим;
за партами в одной комнате сидели одновременно
школьники первых четырех классов. Этого Ломов в ин-
ституте не проходил. Оказалось, что детей нужного воз-
раста в селах было мало, по пять — шесть человек на
63
чем, вы убедите
на чужое мнение.
класс, и поэтому их пришлось объединить. Какие уж он
мог сделать методические указания старой учительнице,
которая умело справлялась с таким разноголосым ор-
кестром! ..
Завуч просила его при посещении занятий обра-
тить особое внимание на классы Татьяны Ивановны
Гулиной.
— Низкая успеваемость и дурное влияние на школь-
ниц, — сказала Нина Николаевна.
Ломов удивленно посмотрел на нее.
— В облоно уже об этом известно... Взаимоотноше-
ния с учениками фамильярные. Поведение на педсоветах
заносчивое и грубое. Очень трудный характер; впро-
сами, я не люблю заранее влиять
— Так ведь вы уже влияете,—
простодушно улыбнулся Ломов.
На другой день он сказал Гу-
линой:
— Если позволите, я хотел бы
сегодня посидеть на вашем уроке.
— Директор не обязан спраши-
вать разрешение.
Она своенравно дернула плечом.
— А мне было б неприятно, если
кто-нибудь, не предупредив меня,
ввалился на мой урок.
— Пустая формула вежливо-
сти,— резко сказала Гулина.— Вам,
вероятно, уже докладывали, что я
груба?
Она стояла против Ломова в
опустевшей учительской, вздернув
курносое миловидное лицо, вспых-
нувшее сейчас, словно ее оскорбили.
И оттого, что она была так же
молода, как и он, и, вероятно, так
же неопытна, ему захотелось ска-
зать ей что-нибудь очень дружеское,
от чего им обоим станет тотчас же
свободнее и легче.
«Да что с тобой, честное сло-
во?» — хотел было спросить ее Ло-
64
мов, но, вспомнив, что он дирек-
тор, а она учительница в его шко-
ле, взял себя в руки.
Как назло, именно в эту ми-
нуту вошла Нина Николаевна.
Она быстро пальнула в них свои-
ми зрачками-гвоздиками и сухо
доложила:
— Сергей Петрович, звонили
из сектора школ. Требуют сведе-
ния об успеваемости...
— Да я же только начал ра-
ботать — и уже требуют!.. — за-
смеялся Ломов.
— Не вижу в этом ничего
странного, а тем более смешно-
го,-— заметила Нина Николаев-
на.— Успеваемость учащихся — это лицо педагогического
коллектива. Не правда ли, Татьяна Ивановна?
Гулина буркнула что-то невнятное и, взяв классный
журнал, быстро вышла в коридор.
Ломов пришел к ней на урок.
Первое, что бросалось в глаза при взгляде на девятый
«А», — это подчеркнутая опрятность девочек. На секунду
даже показалось, что в классе пахнет духами. И покуда
Ломов соображал, плохо это или хорошо, Татьяна Ива-
новна вызвала к доске Романенко.
С последней парты поднялся дюжий парень — он
словно поднимался на ноги в несколько приемов — и по-
шел загребая ногами, обутыми в новые блестящие
калоши.
Когда парень повернулся к классу, Ломов увидел
широкоскулое лицо, пухлые румяные щеки, толстые губы
и маленький круглый подбородок, заросший, как трав-
кой, редкой светлой бородой. Лицо парня излучало доб-
родушие и такую искреннюю не скрываемую лень, что
хотелось потянуться и всласть зевнуть, глядя на него.
— Выучил? — коротко спросила учительница.
— Так вы же знаете, Татьяна Ивановна... — ответил
Романенко, переступая хрустящими калошами.
— Что знаю?
•— Мне никак не выучить...
— А ты пробовал?
Б И. Меттер
65
— He, — сказал Рома-
ненко.
По его открытому лицу
было видно, что ему и врать-
го лень.
Татьяна Ивановна нерв-
но прошлась по классу.
Когда она проходила мимо
Романенко, он с насмешли-
вой вежливостью посторо-
нился.
— Я совершенно не могу
представить себе твоей пси-
хологии. .. Для чего же ты
ходишь в школу?
— Батька велит...
— Ну, а ты объяснял
ему, что не хочешь учиться?
— Сколько раз...
— А он что?
— Дерется.
Ломов предполагал, что
в классе засмеются. Но это-
го не случилось. Видно было,
что парень надоел всем до
смерти.
— Садись, — сказала Татьяна Ивановна.
Вздохнув, Романенко пошел на место. Он плюх-
нулся на парту, как человек, рубивший дрова три
часа кряду и, наконец, получивший возможность пере-
дохнуть.
Несмотря на то, что Татьяна Ивановна вызвала его
явно преднамеренно — это Ломов понимал, — она долго
еще не могла прийти в себя, и в классе царила та тя-
гостная атмосфера, когда ученики чувствуют раздражен-
ность учителя, знают, что они не виноваты, и чувствуют
себя виноватыми.
Опытный, умелый преподаватель вызвал бы для кон-
траста лучшего ученика и обрел бы душевный покой
в толковых разумных ответах. Но Гулина, словно боясь,
что ее могут заподозрить в подстроенности урока, про-
должала вызывать кого попало. Она уже понимала, что
делает нехорошо, видела даже удивленное и огорченное
66
лицо старосты, Нади Калитиной, но не могла остано-
виться.
Она презирала сейчас этого маленького щуплого ди-
ректора, который сидит на последней парте и даже ни-
чего не записывает, а потом выбежит из класса и доне-
сет завучу, и завуч монотонно, жестяным голосом
станет рассказывать, какая она, Гулина, отвратительная
учительница, и директор будет сокрушенно поддакивать.
Она так ясно представляла себе все это, что после
звонка не пошла в учительскую.. .
Вечером к Ломову приехал заведующий конторой
«Заготзерно» Корней Иванович Романенко. Сидя в ком-
нате, Ломов сперва услышал ржанье жеребца, затем ти-
хий голос Поли в палисаднике и топанье ног на крыль-
це. Хлопнула входная дверь, и кто-то громко, весело
спросил:
— Хозяин принимает?
На пороге комнаты вырос, подпирая притолоку, в
задубеневшем брезентовом плаще, в резиновых сапогах
и военной фуражке, плотный мужчина с крупным мяси-
стым лицом.
— Ну и зловредная баба! — сказал он, указывая на
Полю, которая вошла вслед за ним в кухню. — А все по-
чему? .. Директора сменяются, а она остается. Рома-
ненко, Корней Иванович... Может, слышали?
Он произнес это подряд, одним и тем же тоном, про-
тягивая Ломову руку и улыбаясь.
— Садитесь, пожалуйста, — попросил Ломов.
— Может, неудобно, что я к вам на дом? Да у нас
тут на селе служба — по законам природы: от росы до
росы...
Романенко сел на узкий деревянный диван, с трудом
разместив около себя длинные ноги.
— Я так полагаю, что вам лет двадцать пять? —
спросил он.
— Примерно, — ответил Ломов.
— В двадцать пять лет я ходил в лаптях. Между
прочим, должен заметить, — из хорошего липового лыка
неплохая обувка для деревенского обихода. Куда лучше
наших резиновых тапочек. Только что слава у этих лап-
тей худая. Верно?
— Мне трудно судить, — сказал Ломов, — Я их ни-
когда не видал.
5*
67
— Нынешняя молодежь признает полуботиночки. Мо-
его обалдуя в лапти не обрядишь... Вы моего хлопца
знаете? — спросил Романенко.
— Сегодня познакомился.
Романенко подождал, выскажет ли директор свое
впечатление от этого знакомства, но Ломов молча смо-
трел на него. Гость нетерпеливо покашлял и с ви-
дом человека, решившегося говорить все начистоту,
сказал:
—• Ясно. Теперь такой вопрос. В семнадцать лет —
погибать хлопцу? .. Наше время сурьезное — без обра-
зования никак нельзя.
Директор все еще молчал, и Романенко начал раздра-
жаться.
— Один сын, — сказал он. — В мои года другого за-
водить поздно. Врать не буду, он свою пользу понимает
из-под ремня. Надаешь по заду — войдет в голову. А ду-
ша у него хорошая. Если говорить по совести, то я душу
на образование не променяю. Верно?
— А почему бы вам не забрать его из школы? — спро-
сил Ломов.
— То есть, как это забрать? — нахмурился Рома-
ненко.
— Учиться он не хочет, двоек у него много, аттестата
ему, вероятно, не осилить. Зачем же зря мучить парня?
Пошел бы работать...
— Ясно, — сказал Романенко. — Это мы тоже в газе-
тах читали. Труд пастуха почетен. Однако вы, товарищ
директор, в пастухи не подались?
— Нет,—улыбнулся Ломов. — Лично меня эта про-
фессия не привлекала.
Романенко громко расхохотался и крикнул:
— Поля! Дай попить!..
Поля принесла воду; он выпил стакан до дна.
— Смотри, пожалуйста! Раньше из ковша хлебали,
а нынче завела посуду... Ты зачем моего хлопца ве-
ником огрела?
— А чтоб не баловался куревом.
— На то есть отец с матерью. А рукам воли не давай.
— Я не учитель, мне можно, — сказала Поля.
Она вырвала у него из рук стакан и вышла вон. Ро-
маненко встал, смешно покрутил головой; лицо у него
было добродушное.
68
— Вот и познакомились. Если что надо для школы,
чем можно — помогу. Учтите, — я в родительском коми-
тете. Нина Николаевна говорила, что у вас есть мечта
организовать питание для детишек.
—• Безобразие! — сказал Ломов. — Ребята проводят
в школе по полдня и не могут выпить стакана чаю.
В младших классах доходит до головокружения. Неуже-
ли трудно привезти хлеба, пирожков? ..
— Да, господи! — сказал Романенко. — Об чем речь?
Дворцы строим, а тут — пирожок!..
Он пожал руку директора, задержал ее на мгновенье
в своей и, пригнувшись в дверях, вышел. Из кухни до-
несся его смех, хлопнула дверь, заржал жеребец
у крыльца, но стука копыт не раздалось.
Через полчаса к Ломову прибежала Нина Никола-
евна. С тех пор, как он поселился здесь, она не бывала
в этом доме. Сейчас она вошла, сохраняя на лице то су-
хое официальное выражение, которое носила в учитель-
ской.
— Я предполагала, — сказала Нина Николаевна,
остановившись посреди комнаты, — что решения дирек-
тора должны быть согласованы со мной. Если учитывать,
конечно, что я продолжаю быть заведующей учебной
частью.
Он растерянно посмотрел на нее, поднялся с дивана
и застегнул воротник рубахи.
— А разве я...
— Вы собираетесь исключить из школы ученика де-
сятого класса, абсолютно не представляя себе всех па-
губных последствий этого поступка. Мы учили мальчика
девять лет. Коллектив несет полную ответственность за
его воспитание...
Сквозь раскрытую дверь она увидала тумбочку во
второй комнате, полотенце на гвоздике и изголовье нике-
лированной кровати. Все это было расположено в том
же знакомом порядке, что и при Алексее Федо-
ровиче.
У нее зашумело в ушах и сильно застучало сердце.
И, чтобы перекричать этот стук, она не стала слушать,
что говорил Ломов. Ненавидя его за то, что он живет
в этом доме, Нина Николаевна сказала:
— Вам не дорога честь школы! Вы не знаете ее тра-
диций.,.
69
Вероятно, у нее дрожали губы, потому что лицо Ло-
мова ста;ло участливым.
— Да я ничего не собирался делать без вашего ве-
дома,— сказал он совершенно искренне. —Я только
убежден, что честь школы и ее традиции не украшаются
Петей Романенко.
— Время покажет, кто украшает школу и кто ее
уродует!
Сказав громким голосом еще несколько колкостей
и обретя в этом спокойствие, она ушла.
«Сам виноват, — с тоской думал Ломов. — Не умеешь
себя поставить, вот на тебя и орут...»
Увидели бы институтские ребята, друзья по комитету,
как Сережка Ломов, которого все они считали принци-
пиальным и дельным парнем, позорно теряется в присут-
ствии своего завуча. Наверное, они сказали бы что-ни-
будь вроде того, что новое всегда борется со старым, что
именно в этом и заключается диалектика нашей жизни,
а Митька Синицын с филфака, размахивая длинными
руками и переполняя комнату гудящим голосом, произ-
нес бы речь о том, как должен вести себя герой нашего
времени.
Лежа в постели, в темноте, Ломов стал придумывать
речь против себя, вроде бы ее произносил Митька Сини-
цын. Там было и угрожающее раздвоение личности, и бо-
язнь трудностей, и потеря принципиальности...
«Дурак ты, Митька!» — рассердился вдруг Ломов
и вскоре заснул.
4
Оказывается, нисколько не легче, когда знаешь, как
называются твои собственные недостатки.
Пошли дожди. Из мутного неба лилось не переставая.
Задувал ветер, холодный и сырой.
Как Поля ни старалась, а к концу дня полы в школе
были изгвазданы грязными сапогами. Мокрые курточки
и пальтишки ребят висели в классах на вешалке; они
просыхали за время уроков, и от этого в классе стоял
кисловатый запах вымоченной шерсти.
Пока Ломов находился в школе, время шло быстро.
Он давал свои уроки, подписывал ведомости, банковские
чеки, прикладывал к разным бумагам печать, которую
70
носил в кармане в круглой металлической коробочке,
отправлял отчетную документацию в Курск, в Поныри,
звонил по телефону, — словом, занимался всем тем, чем
положено заниматься директору школы.
И, что бы Ломов ни делал, он слышал шипенье дождя
на улице, словно там бесконечно жарили что-то на сково-
роде.
Учителя уже привыкли к новому директору и не за-
мечали его. Он отлично видел это; даже походка и го-
лос его стали какими-то тихими, вроде бы он и сам ста-
рался быть незаметным.
Часам к пяти школа пустела.
Нырнув с крыльца в мокрые и грязные сумерки, Ло-
мов прибегал домой.
Поля ставила на стол кастрюлю с чаем, сковороду
жареной картошки, липкие конфеты в блюдце. Он ел
молча, нехотя, задумываясь.
— В Ленинграде, наверно, кушали разносолы, — го-
ворила Поля.
Она зажигала керосиновую лампу и вешала ее над
столом. Сперва в кухне делалось вроде бы светло, но за-
тем глаза привыкали к свету и утомлялись от его малой
силы.
В окружающей глухой тишине шум дождя становился
слышнее. Ветер посвистывал в сенях и ухал железом на
крыше; подрагивали оконные рамы; сквозь стекла не
было видно ни огонька, ни звездочки на небе.
Поев, Ломов тут же за столом читал газеты. Огромная
жизнь обрушивалась на него, — перекрывали Волгу, ра-
ботали на льдине, побеждали на всемирных фести-
валях. ..
Он сидел в этой кухне на краю земли, и ему было
стыдно, что он думает, что сидит на краю земли. Он вы-
искивал в газетных листах сообщения и корреспонденции
о Ленинграде. Как бы они ни были скучны, даже одни
названия знакомых улиц и тешили его и заставляли
тосковать.
Не получалось у него с работой. Все было не так, как
он предполагал.
И золотушная керосиновая лампа, и на многих избах
соломенные крыши — на них лежали старые колеса,
куски рваного железа, чтобы ветер не разметал соло-
му — и этот бесконечный унылый дождь, и отсутствие
71
учебников, и то, что для дальних ребят нет интерната,
и Нина Николаевна, и тысяча других неприятных неожи-
данностей, все это не вязалось с тем, что он видел в ки-
но, проходил в институте, читал в романах.
Он перелистывал толстую книгу — «Справочник ди-
ректора школы», где на пятистах страницах были напе-
чатаны приказы министра просвещения и, как сказано на
титульном листе, — «другие руководящие материалы».
Из этих руководящих материалов Ломов узнал, что
буквы в тетрадях ребят должны писаться под углом
в 65—70 градусов, расстояние от классной доски до пер-
вой парты должно быть 200—275 сантиметров, а в школь-
ных буфетах следует осуществлять контроль за качест-
вом имеющихся продуктов.
Ломов ходил по комнате, садился за стол, читал, ду-
мал, а вечер все длился и длился, и дождь все шлепал
и шлепал за окном.
Он научил Полю играть в шашки; она сидела против
него со слипающимися глазами, зевая во весь рот, и про-
игрывала одну партию за другой.
— Вы бы хоть думали! — сердился Ломов. — Я же
три штуки беру сразу...
В один из таких вечеров Ломову стало вдруг страшно.
Он вскочил со стула, накинул пальто, висевшее на ве-
ревке над плитой, и выбежал на улицу.
Тьма стояла непроглядная. Скользя ногами по грязи
и придерживаясь рукой за холодные и мокрые доски сво-
его дома, Ломов обошел его и посмотрел в том направле-
нии, где были дома учителей.
Часто, как пулемет, затявкала собачонка из-под
крыльца Нины Николаевны. Света в ее окнах не было.
Подальше, справа, светилось окошко Татьяны Ивановны.
Проваливаясь в лужи, он добрел до ее дома, нащупал
рукой дверь и постучался. Никто не ответил. Он нажал
на щеколду, толкнул дверь. В сенях было темно. Слышно
было, как в комнате громко разговаривают. В темноте
Ломов с грохотом опрокинул табурет, на котором что-то
стояло и, упав, покатилось по полу.
— Кто там? — спросил испуганный голос, и на осве-
щенном пороге показалась Татьяна Ивановна.
— Это я, — сказал Ломов. — Кажется, я тут наделал
делов... Извините, пожалуйста...
В комнате за столом пили чай рыжий Лаптев и ста-
72

рушка, его мать. Очевидно, у директора был очень смеш-
ной вид, потому что физик рассмеялся.
— Завтра, Таня, приходите обедать к нам: супа ва-
шего уже нету!..
Ломов совсем растерялся и забыл ту выдуманную
причину — кажется, попросить чернила, — по которой ре-
шил зайти в этот дом.
— Вы его не слушайте, — сказала старушка. — Он
у меня озорник.. Танечка, я налью гостю чаю.
Лицо Татьяны Ивановны было нелюбезное, но у Ло-
мова не хватило силы уйти отсюда. Здесь было светло —
лампа, что ли, была больше — и сидели люди, с которыми
он мог поговорить.
— А я как раз нынче о вас рассуждал, — сказал фи-
зик, когда Ломов сел за стол. — Мама, ты меня не тол-
кай ногой, я ничего лишнего не скажу... Поживете вы
у нас, Сергей Петрович, наломаете дровишек и махнете
отсюда...—И, рассердившись, словно это уже случилось,
Лаптев добавил:—Только ехали б уж поскорее, го-
лубчик!
— Геннадий, уймись сейчас же! — строго сказала ста-
рушка.
Физик посмотрел на мать; лицо его стало мягким, он
улыбнулся и погладил ее по руке.
Ломов не обиделся. Как ни странно, оттого, что Лап-
тев набросился на него с ходу и сделал это с таким не-
прикрытым раздраженьем, Ломов почувствовал вдруг
расположение к этому пожилому рыжему физику, кото-
рый так ласково побаивался своей дряхлой матери.
— Вы убеждены, что я непременно уеду? — спросил
Ломов.
— Мама, ты видишь, он сам!.. — сказал физик.
— И почему наше Грибково такое несчастное!—во-
скликнула вдруг Татьяна Ивановна.
Рыжий физик поперхнулся чаем и закашлялся. Ста-
рушка ударила его маленьким кулачком по спине.
— Потому что черт знает чему и как учат в институ-
те! — сказал он, утирая слезы — Надо полагать, ваши
друзья в Ленинграде провожали вас сюда, как героя?
Как же, в село поехал! Курская губерния, край непуга-
ных птиц!.. У нас любят вокруг нормального закономер-
ного поступка юноши создать ореол героизма. Приучили!
На меньшее, чем на геройство, у молодого человека
74
и рука не подымется! Мараться, видите ли, неохота...
Один — Чапаев, другой — Нахимов, третий — академик
Павлов... А не желаете ли, голубчик, быть просто Ива-
ном Ивановичем Ивановым? Ежели Иван Иванович по-
рядочный человек и честный работник, то это не мало! ..
Внушили юношеству, что каждый может греметь на всю
страну. Он с пеленок и готовит себя к этому грому. А по-
том головой вниз — кувырк!. . Уезжайте вы отсюда, го-
лубчик. Смотреть на вас в школе тошно, — каким-то жа-
лобным тоном закончил он.
— Мне и самому тошно, — сказал Ломов. — Только
я думал, что это со стороны не так заметно...
— Заметно, заметно, — успокоил его Лаптев. — На
моей памяти у нас в школе не первый директор, при-
выкли разбираться..
— И при всех директорах вы громко разговариваете
дома за чаем и молчите на педсоветах?
Лаптев дернулся на стуле, словно его толкнули в спи-
ну. Старушка тихо сказала: «Получил?». Татьяна Ива-
новна хмуро посмотрела на Ломова.
— А вам известно, товарищ директор, мнение началь-
ства об учителе Лаптеве? — спросил физик. — Поинтере-
суйтесь моим личным делом. И ежели что останется не-
ясным, то дополнительный материал соберете у завуча
и в Курске у Валерьяна Семеновича Совкова... Веро-
ятно, они расскажут вам, как я неоднократно порочно
выступал на районных и областных конференциях.
Правда, мамаша?
Он наклонился и поцеловал у старушки руку.
Почувствовав, что его присутствие становится тягост-
ным, Ломов встал, поблагодарил за чай и спросил, нет
ли у Татьяны Ивановны чернил.
На улице все так же лил дождь.
5
Порой бывает так, что хочешь отремонтировать в ма-
шине какую-нибудь мелочь, и вдруг выясняется, что все
главные узлы никуда не годятся.
Ломов еще не освоил всего механизма Грибковской
школы, он еще бродил в потемках, замечая только то,
обо что стукался лбом.
75
Ему было больно видеть, как плохо устроена жизнь
многих ребят, живущих по шесть дней в неделю без
семьи. Сам не избалованный щедрым детством, он
в душе удивлялся тому, как удается этим детям хорошо
учиться и с каким сокрушительным желанием они это
делают.
Иногда по утрам он стоял у порога школы и смотрел
на ребят, взбирающихся со всех сторон по гребням холма.
Часто попадались на глаза маленькие фигурки младше-
классников. В старой отцовской или материнской обуви,
иногда без чулок, малыши размахивали драными поле-
выми сумками, парусиновыми портфельчиками, связками
книг и весело кричали еще издалека:
— Здравствуйте, Сергей Петрович!
Быть может, странно, что именно в эти минуты,
когда Ломова одолевали грустные мысли, он больше
всего радовался, что избрал профессию сельского
учителя.
А невеселые мысли приходили потому, что нестерпимо
хотелось тотчас же одеть этих ребят, хорошенько умыть,
накормить их чем-нибудь особенно вкусным...
С завучем отношения портились. Даже когда она
к нему не обращалась, он чувствовал на себе ее тяже-
лый, язвительный взгляд. Нина Николаевна считала, что
молодой директор запустил учебно-методическую работу
и чрезмерно увлекается бытовыми и внешкольными во-
просами. ..
На одном из педсоветов в конце первой четверти за-
вуч резко возразила против воскресного похода старше-
классников в лес за грибами.
— Мы выпускаем не путешественников, Сергей Пет-
рович, и не клубных затейников, а грамотных людей.
В старших классах двадцать процентов двоек, а они
у вас в хоре поют.
— У нас скучно, — сказал Ломов.
— У нас не цирк, а школа, — отрезала завуч. — По-
лучается так, что ученик, желая попасть в какой-нибудь
танцкружок, наспех исправляет свою двойку, не вклады-
вая в это никакого смысла. Он старается не потому, что
это нужно Родине, а затем, что это сулит ему развлече-
ние. И еще я хотела сказать вам, Сергей Петрович,
в присутствии всего учительского коллектива: ваше лич-
ное участие в школьной самодеятельности безуслов-
76
но подрывает авторитет. Если директор будет танце-
вать вприсядку под баян, основы воспитания колеб-
лются. ..
Вскоре после этого педсовета Ломова вызвали в об-
лоно. Его не было в кабинете, когда звонили из Курска,
и вызов передала ему Нина Николаевна. Хотя она и ска-
зала, что не знает, по какому поводу его требуют в го-
род, но ее блеклые глаза торжествовали.
На другое утро Ломов шел по травянистой обочине
большака, выбирая места посуше, когда его нагнал Ро-
маненко в своей рессорной бричке.
— Хозяину привет! — крикнул он, сдерживая жереб-
ца. — Куда путь держим?
— На станцию, — ответил Ломов.
— Бедность наша, — сказал Романенко. — У дирек-
тора школы коня нету! Обзаводиться надо, товарищ Ло-
мов. ..
Он легко на ходу выпрыгнул из брички, швырнул
вожжи на сиденье и пошел рядом.
— Пройдемся маненько. . .
Они шли некоторое время молча.
— Как с интернатом? — спросил Романенко. — Лес
достали?
— Пока нет, — хмуро ответил Ломов.
— Фондовый товар, — вздохнул Романенко. — Я так
полагаю, городскому человеку в наших условиях трудно.
По Ленинграду не скучаете?
— Нет.
•— Был я один раз в Ленинграде. Четыре года назад.
В сорок шестом. Культурный город. Каждый камень по-
мнит исторические события. С харчами было в сорок
шестом туговато. А нынче, я полагаю, всего — за-
вались? ..
От Романенко душно пахло луком и тем стойким за-
пахом вина, который уже не зависит от того, пил ли он
час назад или неделю назад.
— Теперь такой вопрос, — сказал он, как всегда за-
гадочно, перескакивая с одного на другое, — привезут тут
на той неделе в одно место телеграфные столбы. По
стандарту они не подойдут. А лес сухой, выдержанный,
в аккурат для вашей пристройки...
— Послушайте, — остановился Ломов. — Вы для чего
мне все это рассказываете?
77
Романенко тоже остановился; наклонив голову, он вы-
сморкался в грязь.
— Исключительно для пользы дела.
Лицо у него было привычно добродушное и бесхит-
ростное.
— Если вы думаете, — сказал Ломов, — что теле-
графные столбы могут повлиять на успеваемость вашего
сына...
— Боже спаси! — крикнул Романенко, замахал ру-
ками и рассмеялся. — Та разве ж я не понимаю?..
И думки такой не було!
— Вот и хорошо. А теперь я хотел бы побыть один.
Мне нужно собраться с мыслями.
— Бувайте, — сказал Романенко.
Он всегда переходил на полурусский-полуукраинский
жаргон, когда у него что-нибудь не удавалось.
Бричка исчезла за бугром.
В поезде Ломов составил список дел, которые ждали
его в Курске.
С ним происходила странная вещь: он сам чувствовал,
что, чем больше реальных осложнений возникало на его
пути, тем он становился упрямее. Обнаружилось вдруг,
что, разозлившись, Ломов гораздо больше владеет со-
бой, своими мыслями, чем в обычном состоянии. Он ви-
дел, что с тех пор, как ему удалось определить своих
друзей и врагов, жизнь в Грибкове стала осмыс-
леннее.
Обежав в Курске до обеденного перерыва все необхо-
димые места и нагрузившись покупками для школы,
уставший и голодный, он пришел в облоно. На лестнице
его встретила толстенькая инспекторша Угарова. Не за-
метив его, она спускалась по ступенькам, низко наклонив
голову, словно рассматривая носки своих бот.
— Здравствуйте, Елизавета Михайловна! — весело
крикнул Ломов.
Она вздрогнула и подняла заплаканное лицо.
Угарова изредка бывала в Грибковской школе. Ло-
мову нравилась ее застенчивость и то, что она не кор-
чила из себя начальство.
Увидев сейчас ее заплаканные глаза, он участливо
спросил:
— Что с вами, Елизавета Михайловна?
Она попыталась улыбнуться.
78
— Ничего... Просто так. Поругалась... Мало рабо-
таю с вами...
•— Со мной?
— Двоек у вас много, вот мне и влетело.
— От Валерьяна? — спросил Ломов.
Угарова кивнула.
— Гораздо легче поймать за руку вора, — со злостью
сказал Ломов, — чем ограниченного человека. Они ка-
кие-то шарообразные, не за что ухватиться...
— Я сама сколько раз об этом думала, — сказала
Угарова; слезы уже высохли на ее румяных шеках.
Она пошла вниз и, спустившись до следующей пло-
щадки, крикнула:
— Держитесь! Сейчас и вам влетит...
В просторной комнате сектора школ столы инспекто-
ров пустовали. Только за кадкой с фикусом сидел Ва-
лерьян Семенович. Он был, как всегда, опрятен, в ярко
начищенных ботинках; на столе перед ним лежали остро
отточенные карандаши.
— Прошу садиться, — сказал он Ломову и подождал,
покуда тот сложил свои покупки на пол и сел боком
у стола. — Ну-с, рассказывайте.
— Что именно? — спросил Ломов.
— Мы направили вас, как молодого специалиста, на
руководящую работу. Помнится, что перед вашим
отъездом я дал вам ряд советов...
— Возглавить коллектив, — подсказал Ломов.
Валерьян Семенович удовлетворенно наклонил седой
ежик.
— Консультироваться с завучем, — подсказал Ломов.
Валерьян Семенович снова кивнул.
— Картина, которую мы имеем, — он придвинул к себе
и раскрыл одну из папок, — после двух с половиной ме-
сяцев вашего руководства, крайне неутешительная. Про-
цент неудовлетворительных оценок учащихся угрожаю-
щий. Я уже имел беседу с инспектором Угаровой, кото-
рая так же несет полную ответственность. ..
— Угарова тут ни при чем, — сказал Ломов.
— ... за положение, сложившееся в вашей школе, —
продолжал Валерьян Семенович.— Главным мерилом,
которым мы пользуемся при оценке работы учителя,
является успеваемость учеников в его классе. И с этих
позиций работа Гулиной и Лаптева подлежит серьезней-
79
шему осуждению. Вы же, вместо того, чтобы поставить
своевременно вопрос на педсовете и дать ему должную
оценку, пошли на поводу у отсталой части коллек-
тива. ..
Валерьян Семенович говорил ровным накатанным го-
лосом, словно текст был давно заучен им наизусть, и
только в некоторых местах ему приходилось вставлять
фамилии, как делается это в повестках, где для фамилий
оставляются пустые места.
«Да что ж это такое!—думал Ломов. — Почему я
должен слушать весь этот вздор?»
И ему припомнился вдруг чеховский рассказ «Спать
хочется». От мысли, что он похож сейчас на замученную
девчонку, которая может броситься на заведующего сек-
тором школ, ему стало и горько и смешно.
Он стал смотреть, как закрывается и открывается рот
Валерьяна Семеновича. Очевидно, Ломов пропустил не-
сколько фраз, потому что услышал внезапно фамилию
Романенко.
— ... исключение Романенко, имейте в виду, не ут-
вердим. А ваше чрезмерное увлечение внеучебными и бы-
товыми вопросами может повлечь за собой серьезные
последствия, вплоть до строгого выговора на первых
порах.
Валерьян Семенович передохнул.
— Я могу ехать? — спросил Ломов, наклоняясь за
своими покупками.
— То есть, как ехать?
— Мне показалось, что вы закончили.
— Допустим. Но я не слышу вашей реакции, вашего
отношения... — Вынув гребенку из чехла, Валерьян Се-
менович причесался, посмотрел ее на свет, дунул на нее
и спрятал в карман.
— Вам нужны проценты для отчета,— неожиданно
грубо сказал Ломов. — Судить об учителе по количеству
двоек — это вздор. Лаптев отличный преподаватель, он
ставит двойки потому, что честен...
— Я попросил бы вас выбирать выраженья, — про-
изнес Валерьян Семенович, и Ломов увидел выпученные,
оскорбленные и испуганные глаза заведующего.
— Я еще совсем не умею работать. Это очень труд-
но — быть директором. И выговор я наверняка заслу-
жил. q. Но только вовсе не за то... Вы меня не научите
80
врать. У нас нет при школе интерната. По-вашему, это
просто «бытовой вопрос». Вечерами ребятам некуда
деться, нечем заняться, и это у вас называется «вне-
учебный вопрос»... А если есть учителя, которых все это
беспокоит, у которых это болит, и они хотят, чтобы детям
лучше, разумнее жилось, то вы бросаетесь к ведомости
и считаете двойки! .. Романенко надо выгнать из школы!
И не только потому, что он бесполезен, а потому, что он
вреден. Ложь складывается из тысячи мелочей. Если ре-
бята каждый день видят, что рядом с ними сидит такой
ученик, то они не верят ни мне, ни вам. Они понимают,
что это не зря. За этим тоже ложь! Они видят, как его
батя вертится вокруг директоров. .. Ну как вам не со-
вестно! Ведь вы же все это знаете лучше меня!.. Для
того, чтобы зло искоренить, надо его назвать. И не толь-
ко по фамилии, как частный случай, а как явление! ..
— Интересно мы заговорили, — сказал Валерьян Се-
менович.— Видимо, товарищ Лаптев успел провести
с вами серьезную работу.
Завсектором встал и оперся длинными пальцами
о стол.
— К сожалению, я сейчас не располагаю временем
полемизировать с вами. Очень жаль, что кадры ленин-
градского пединститута так легко поддаются чуждым
влияниям. Мы постараемся сделать из этого соответству-
ющие выводы.
Он произнес это царственно-глупым голосом. Ломов
быстро собрал свои пакеты и вышел не попрощавшись.
6
Вероятно, можно по-разному прийти к тому, что, по-
пав в новое место, начинаешь ощущать его своим домом.
Проще всего, если человек удачлив на новом месте; все
идет гладко, он быстро привыкает к людям, к своей ра-
боте, к окружающей природе. И он начинает любить свою
удачу, но ему кажется, что он привязался не к ней, а к
новой жизни.
Если так случается, то эта привязанность непрочна и
недолговечна.
С Ломовым было иначе. Общепринятое понятие
«дома» вообще не играло большой роли в его жизни. Лет
6 И. Меттер
81
с девяти, с воины, он жил сперва в детских домах — ро-
дители погибли в блокадном Ленинграде, — а затем в ин-
ститутском общежитии. Он привык за долгие годы к мно-
голюдности вокруг себя.
Пустота, в которой он оказался поначалу в Грибкове,
ошеломила его.
Здесь тоже было многолюдно, но как-то безлично:
казалось, что никогда не удастся запомнить каждого че-
ловека в отдельности. Ломов поздно сообразил, что
с этим не надо торопиться, и поэтому много времени
у него пропало зря. Торопясь, он даже записывал в свою
карманную книжку против фамилий учеников и учителей
их внешние приметы:
«Рыжий», «Толстый», «Маленький», «Длинная». ..
Это ничего не давало; он запутался и бросил.
Увидев вокруг совсем не то, к чему он был готов, Ло-
мов дрогнул. Его испугала собственная беспомощность.
Ему казалось, что людям органически свойственно
стремиться к хорошему и осуждать плохое. Столкнув-
шись с Ниной Николаевной, он сперва не понял ее, потом
медленно удивился, что она такая, и только затем сооб-
разил, что она — зло.
Это зло было трудно уловимо, потому что опиралось
на правила, в которых Нина Николаевна была сильнее,
чем Ломов.
Когда в школу приезжали представители из района
или из области, Нина Николаевна водила их по зданию,
удивительно умело рассказывая. Если они интересова-
лись пионерской работой, то завуч приводила их в ма-
ленькую комнатку, где на книжном шкафу стоял боль-
шой пароход, склеенный из папиросных и спичечных ко-
робков. Школьный лаборант когда-то, давным-давно
склеил на глазах у ребят этот линкор, и с тех пор он
являлся символом пионерской работы.
Из шкафа добывались толстые тетради; каждая тет-
радь была литературным журналом класса за год.
В журнале было по два стишка: одно к первому мая,
другое — к седьмому ноября. Передовая статья посвя-
щалась началу нового учебного года, заключительная —
подготовке к экзаменам. В середине была заметка о Па-
рижской Коммуне и о том, что на уроках стыдно пользо-
ваться шпаргалками. На последней странице был нари-
сован почтовый ящик.
82
— Литературные журналы — это наша традиция, —
объясняла Нина Николаевна.
Затем она вела гостей в школьные теплицы; они на-
зывались опытными. Здесь росли огурцы, помидоры и ка-
пуста. Помещение было маленькое, поэтому представи-
тели, наклонив голову, останавливались в дверях. Зимой
от печурки было жарко. Топила печурку Поля. Ухажи-
вала за овощами тоже она: завуч боялась, что ребята
помнут рассаду.
— Теплицы —это наша традиция, — объясняла Нина
Николаевна.
Она показывала на ульи Лаптева, на деревья под ок-
нами учительницы начальных классов, на старый сад,
высаженный здесь еще во времена двухклассной деревен-
ской школы. Как вода, которая принимает форму любого
сосуда, куда она налита, так и Нина Николаевна, разго-
варивая с начальством, умела «наливаться» в желаемые
формы. Она была на хорошем счету, ибо во всем, что она
произносила, ничто не беспокоило слуха.
Выговор не заставил себя ждать. Дней через десять
после приезда Ломова из Курска в школу пришел при-
каз, напечатанный на папиросной бумаге, где за под-
писью завоблоно объявлялось, что директору Грибков-
ской средней школы ставится на вид за то, что он «не
сумел возглавить коллектив и мобилизовать его на
борьбу за повышение успеваемости учащихся».
— Ну вот и первое боевое крещение, — сказал Лап-
тев. — Поздравляю вас, Сергей Петрович! . . Гораздо по-
четнее получить от Совкова выговор, чем благодарность.
Эта папиросная бумага не произвела на Ломова того
впечатления, которое ожидала завуч.
Прочитав приказ, директор спросил у нее:
— Я, к сожалению, не в курсе дела: это полагается
вывешивать в учительской?
— Этим полагается руководствоваться, — ответила
Нина Николаевна.
Вечером был созван педсовет.
Поля подметала коридор и слышала, как Ломов чи-
тал приказ. Она села у дверей учительской под часами-
ходиками, но слушать мешал топот ног во втором этаже:
там собрались ребята.
Голоса из учительской доносились урывками. Что-то
длинно и быстро говорила Нина Николаевна. Потом раз-
6*
83
дался хрипловатый голос Лаптева; Поля слышала, как
он сказал:
— Наша святая обязанность — не осуждать Сергея
Петровича, а поддержать его. Циркуляры подобного
рода очень часто ведут к тому, что сведения, посылаемые
в область, становятся лживыми. Для того, чтобы угодить
начальству, мы повышаем оценки. И это уже не борьба
за успеваемость, а дело совести учителя. Так же как дело
нашей совести — условия, в которых находится школа...
По лестнице со второго этажа, осторожно ступая,
спустились несколько старшеклассников. Они пошепта-
лись, мешая Поле слушать, потом, так же на цыпочках,
подошли к ней, и староста десятого класса, Надя Кали-
тина, шепотом спросила:
— Тетя Поля, Сергею Петровичу попало, да?
— Через вас мучается, — сказала Поля.
— Я говорила! — яростно обернулась Надя Калити-
на. — Это все Нинка наделала...
Поля замахала на них руками — она знала, что Нин-
кой старшеклассники называют завуча — и прогнала их
от дверей...
Ломов вышел из школы позднее всех. Он нарочно дол-
го возился у себя в кабинете, чтобы успокоиться после
педсовета. Его приглашали пить чай и Гулина, и Лаптев,
и тихая учительница начальных классов, но ему хотелось
побыть одному.
Прежде чем выйти из школы, он обошел классы
в первом этаже. Несмотря на то, что парты были
пусты и начисто вытертые доски блестели, освещенные
луной, он вдруг почувствовал, что стоит перед лицом на-
рода, которому обязан всей своей жизнью и которому
еще ничего не отдал взамен. В голову лезли высокие
слова, но от них не становилось жарко спине. И было,
к сожалению, ясно только одно: работать он еще не
умел.
На улице, когда Ломов сошел с крыльца, — из-под
акаций двинулись к нему фигуры ребят. Он не различал
их лиц в полутьме. Чей-то знакомый голос сказал:
— Сергей Петрович, можно вас спросить?
И, не дождавшись ответа, тотчас же взволнованно
спросил:
— Сергей Петрович, вы не уедете от нас?
ЗАЯЦ
1
В шестом «В» классе на контрольной по русскому
языку случилась неприятность. Толя Кравцов подсунул
учительнице изложение рассказа «Хамелеон», написанное
не на уроке, как полагалось, а заранее, дома.
Узнав об этом от ребят, старшая пионервожатая вы-
звала к себе председателя совета отряда.
— Что у вас происходит с Кравцовым? — спросила
она, как только Вася Нилин переступил порог комнаты.
— Лодырь, — сказал Вася. — Он нам весь отряд
портит.
— Ты у него дома был?
— Очень мне нужно к нему ходить! Я таких людей
не перевариваю.
— Ты брось! — строго оборвала его Катя. — Что зна-
чит «перевариваю» или «не перевариваю»? Ты — предсе-
датель совета отряда.
— Яс ним тыщу раз говорил.. . Он нормального раз-
говора вообще не понимает... Екатерина Степановна, —
85
неожиданно тоненьким, умоляющим голосом завел
Вася, — вы у нас в школе недавно... Это не только я про-
шу, все ребята просят: переведите его в шестой «Б». Там,
знаете, какой сильный отряд! Там ему дохнуть не
дадут...
— Глупости! — сказала Катя. — Подумаешь, какая
сила Толя Кравцов, сладить с ним нельзя! .. Вы просто
пасуете перед трудностями.
— Никто не пасует, — обиделся Вася. — Мараться
неохота...
Катя пристально посмотрела на Нилина, и он, покрас-
нев, опустил глаза.
— Мне очень не нравится, как ты разговариваешь.
Кажется, я начинаю понимать, почему у тебя в отряде
слабинка.
— Я пошутил, — мрачно сказал Вася.
— «Мараться», «не перевариваю»... — еще раз же-
стко повторила его слова Катя. — Может, ты устал быть
председателем совета?
— Я не устал, — испуганно ответил Вася.
— Ты руководитель коллектива. А самый слабый кол-
лектив сильнее самого сильного человека.
«Ой, кажется, это не очень правильно, — подумала
Катя. — Надо будет справиться в райкоме комсомола».
— Мы его в газете продернули, — сказал Вася. —
Специально в отделе «Колючки». У него, знаете, Екате-
рина Степановна, какая главная беда? Он — маменькин
сынок. С ним не так-то просто, Екатерина Степановна.
— Ис тобой не просто, — ответила Катя. — И со
мной не просто.
— Ну да! . . Вот уж нет! Со мной проще пареной
репы. Мне только объясни...
— Не хвастай. — Катя поморщилась. — Вы Кравцова
на совет отряда вызывали?
— Мы его драили в прошлой четверти.
— Не «драили», а обсуждали поведение, — снова по-
правила его Катя, хотя ей самой и нравилось это выра-
зительное морское слово «драили».
— Никак не отучусь, — сознался Вася. — Засорил
язык. .. Может, Екатерина Степановна, вы поговорите
с Кравцовым сами? Я могу сейчас его позвать.. .
Он рванулся к дверям, но Катя остановила его.
— Погоди. Вот как мы сделаем. Назначь на завтра
86
совет отряда. Поставьте всего один вопрос: о поведении
Анатолия Кравцова. Только подготовься, Вася, как сле-
дует, серьезно...
— Я могу отругать его без всякой подготовки.
— Сделаешь так, как я тебе говорю. Совет отряда
собери не в школе, а у Толи дома.
—• Где?—не понял Вася.
— Дома у Кравцова. Предупреди его, что завтра
в шесть вечера вы придете к нему домой.
— В гости? — выпучил глаза Вася.
— Не в гости, а провести совет. Повестку дня не
объявляй ему заранее.
— Ой, Екатерина Степановна, я что-то не понимаю! ...
У него же мать дома. Как же мы при ней? .. Она нас как
шуганет!
Он поспешно поправился:
— Прогонит.
— Не прогонит. Пригласи ее присутствовать, попроси
высказаться. И чтоб завтра же он извинился перед Еле-
ной Яковлевной. Справишься? — спросила Катя, глядя
ему прямо в глаза.
— Не справлюсь, — ответил Вася.
— Только попробуй! — погрозила она ему пальцем.
Он вышел из пионерской комнаты злой и мрачный,
как черт. Эта новая вожатая на ветер слов не бросает.
Еще поставит вопрос на совете дружины — можете не
сомневаться! Из-за этого Тольки будешь отдуваться, как
миленький... Завтра, значит, не придется обедать вместе
с отцом; сегодня же надо предупредить его, что борщ бу-
дет за окном, а жаркое в духовке. Будь он неладен, этот
Толька!
Вася тяжело вздохнул. Через год он собирался пода-
вать заявление в комсомол. Подашь с этим Кравцовым,
как же, он тебя так подведет, что не обрадуешься! ..
А насчет коллектива она правильно сказала; может, за-
писать это в ту тетрадку, где он собирает разные выдаю-
щиеся мысли?
Мимо пробежал по коридору Петя Новиков. Вася
схватил его за рукав:
— Стой!
Петя, очевидно, очень торопился — он вырвался из
рук и побежал дальше.
«Хороша дисциплинка!—горестно подумал Вася
87
Нилин. — Останавливаешь редактора стенной газеты,
а он летит как угорелый».
До звонка на последний урок оставалось минуты три.
Вася медленно шел к своему классу, и все, что он встре-
чал по пути, ему нынче не нравилось. Малыши из млад-
ших классов подвертывались под ноги. Одного из них
Вася остановил и строго спросил:
— Ты зачем орешь?
Вася был большого роста, а первоклассник совсем
маленький, конопатенький, щуплый.
— Дяденька, — взмолился он, — я не ору, я пою...
— Певец нашелся, — проворчал Вася. — Чтоб я этого
крика больше не слышал, — понял?
Малыш кивнул два раза подряд, чинно отошел шага
на три, потом обернулся, показал язык и задал такого
стрекача, что Вася сокрушенно улыбнулся.
«Возни с ними! — подумал он. — А Тольку Кравцова,
пропади он пропадом, я лично недосмотрел»..,
2
Узнав от сына, что вечером к нему придут товарищи,
Анна Петровна обрадовалась и всполошилась. Толя,
правда, сказал, что дома состоится какой-то сбор совета,
но Анна Петровна не обратила на это внимания. Она
знала только одно: придут дети, и надо их как следует
принять.
К Толе редко заходили друзья. Забегали случайно
кто-нибудь со двора или из школы, Толя показывал им
свои марки, велосипед, духовое ружье; приводил из
кухни старенькую собаку — лайку Кляксу — и демон-
стрировал все, что она умела делать. Мальчики выра-
жали свое удивление и восторг, но дружба не кле-
илась.
Да Толя и не чувствовал никакой особенной необхо-
димости в постоянных друзьях — он любил слушателей.
До тех пор, пока ребята удивлялись его рассказам и
проделкам, они были ему интересны; если же у него не
было никаких сногсшибательных новостей, которыми он
мог бы поразить приятеля, Толе становилось скучно. От
скуки он начинал привирать; врал замысловато, но не-
умело. Его безжалостно ловили на бессмысленном
88
вранье, он отбивался, сколько мог, однако приятели,
с презрительной усмешкой, редели.
Порой, выйдя из дому в школу с твердым намере-
нием начать новую жизнь, он неожиданно для себя сво-
рачивал в сторону; сами ноги несли его не туда, куда
нужно. Разумеется, для этого тут же всегда подбирались
веские основания. Так уж невольно получалось, что от
дома до школы ему приходилось преодолевать невероят-
ные препятствия.
Накануне контрольной по русскому языку Толя, на-
свистывая, спускался утром по парадной лестнице; свой
портфель он вел по перилам, чтобы зря не таскать тя-
жести. Перед тем как выйти на улицу, он заглянул во
двор: там фырчал грузовик, дворник сбрасывал с ма-
шины березовые дрова. На каменной тумбе у ворот сидел
трубочист. За широким брезентовым поясом у него тор-
чала круглая ложка с длинной ручкой и свисал на ве-
ревке черный шар.
— Вы у нас на крыше были? — вежливо спросил
Толя.
Трубочист повел на него белками глаз и сухо от-
ветил:
— Много будешь знать, скоро состаришься.
Толя хотел было спросить, сколько метров в веревке
трубочиста и страшно ли на крыше, для того, чтобы по-
том рассказывать ребятам, что он туда лазал, но у тру-
бочиста был такой свирепо-черный вид, что Толя не ре-
шился.
За углом в переулке знакомая девочка выгуливала
молодую овчарку.
— Плохо дело с твоей псиной, — сочувственно ска-
зал Толя.
— А что?
— Левое ухо лежит.
— Ну и что, ну и пускай.
— Охота была держать дворнягу.
— А я ее люблю, мне совершенно неважно.
Она погладила щенка и отошла в сторону.
— Дело твое, — крикнул вдогонку Толя. — Но учти,
что на той неделе дворняг будут отбирать: от них блохи
в городе разводятся.
До школы оставалось три квартала. Мимо промча-
лась большая, крытая фанерой машина, оставляя после
89
себя сдобный запах. Потом, тарахтя и пыля снегом, про-
шел по трамвайным рельсам снегоочиститель, вертя пе-
ред собой по земле длинную, круглую колючую щетку.
Подле углового дома тротуар был загорожен дос-
ками: с крыши сбрасывали толстые сосульки. Толя
пролез под досками и пробежал по опасному тротуару,
чтобы испытать свое мужество.
«Только я прополз, а оно как жахнет сзади и перед
самым моим носом!» — шептал он фразу, которую
скажет ребятам тотчас же при входе в класс.
Из ворот выносили обернутый рогожей рояль. Толя
положил свой портфель у стены и примостился помогать
с краю. Когда он понатужился и взялся за дело, работа
пошла спорее.
Рояль взгромоздили на машину, шофер сказал Толе:
«Не болтайся под ногами» — просигналил и уехал.
Теперь до школы оставалось два квартала.
Из-за угла, широко шагая, вышла рота солдат. Бара-
банщик гулко ударил в барабан, пронзительно запели се-
ребряные трубы, и сразу стало похоже на праздник;
праздник уходил все дальше и дальше и наконец печаль-
но затих.
У края тротуара стоял слепой, легонько постукивая
палкой по обочине и прислушиваясь, как птица, к город-
скому шуму. Толя взял его за локоть и перевел на дру-
гую сторону.
— Спасибо, товарищ, — сказал слепой. — Это что,
сейчас саперы проходили?
— Саперы, — ответил Толя, желая сделать слепому
приятное.
Толя пропустил его вперед и потом, закрыв глаза, по-
пробовал шагнуть, раз, другой. Он сразу же споткнулся.
Быстро нагнав слепого, Толя снова взял его за локоть:
— Я вас провожу, хотите?
— Да нет, не надо, мне больше дороги не пере-
ходить.
До школы оставался один квартал.
Пустой троллейбус стоял неподалеку. Водитель, под-
прыгивая на мостовой, дергал соскочивший бугель за ве-
ревку, пытаясь навести его на провод. Водитель взо-
брался, наконец, по лесенке на спину троллейбуса, но,
когда уже был наверху, веревка выскользнула из его
рук. Толя подбежал и помог поймать веревку.
90
— Садись, подвезу, — предложил водитель. — Я в
парк. Машина испорчена.
— Да мне, собственно, в школу, — медленно сказал
Толя.
— Дело хозяйское.
Водитель уже шагнул в кабину, когда Толя вдруг по-
думал, что это не очень вежливо отказывать человеку,
пожелавшему отблагодарить тебя за услугу. Он вскочил
в троллейбус почти на ходу. Мимо, подпрыгивая, про-
плыла школа. Толе даже показалось, что он заметил в
окне Екатерину Степановну; у него вдруг заныло под ло-
жечкой.
Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и
сел сперва на заднее сиденье, потом перешел на середи-
ну, затем, балансируя, добрался до кабины водителя.
Пустой троллейбус мчался без остановок, город косо
расступался перед ним.
У ворот парка он вылез из машины. И снова показа-
лось, что праздник кончился, а Толя любил, чтобы празд-
ник начинался с утра и кончался перед самым сном.
Он подошел к мальчику, стоявшему перед булочной.
— Ты чего?
•— Ничего.
— Ну и я ничего. У тебя велосипед есть?
— Нету.
— Давай — кто кого перетянет?
Они запыхтели.
Мальчик попался крепкий. Упершись короткими тол-
стыми ногами в землю, он стоял как вкопанный, да еще
вдобавок пальцы у него были какие-то цепкие.
Споткнувшись и поднимаясь с земли, Толя сказал:
— Я недавно болел. А то б ты у меня летел до того
угла.
Толя ждал, что мальчик скажет в ответ что-нибудь
обидное, но тот миролюбиво засмеялся и пошел прочь.
Побродив по городской окраине, Толя дошел до зоо-
сада. Здесь он любил бывать, особенно в те дни, когда
не дежурила одна дотошная старуха-служительница.
Каким-то непостижимым образом она всегда догады-
валась, что Толя удрал с уроков. Куда бы он ни направ-
лялся, старуха следовала за ним и шипела:
— Вот срам-то!.. Непременно узнаю адрес — матке
расскажу... Выдрать тебя обязательно надо!
91
Сейчас, как назло, дежурила именно она.
Войдя в зимнее помещение, Толя уййдел ее у дальней
клетки. Бабка была какая-то бесстрашная; открыв
дверцу клетки, она вошла ко льву и, швыряя толстые
куски мяса на пол, приговаривала ласково;
— Сегодня я тебе баранинки припасла... Любишь,
дурень, пожрать!..
Дурень вертел своим твердым хвостом, бил им по
полу и жмурился на бабку. Вид у него был такой мир-
ный, будто его царская мускулистая шея была повязана
шелковым бантиком.
Толя знал из «Пионерской правды», что несколько
лет назад старуха выкормила этого льва молоком из
рожка.
Рядом со львом, у клетки с волчатами, стояли двое
подростков. В руках у них были портфели, на которых
лежали записные книжки. Мальчики посматривали на
волчат и что-то записывали.
Когда Толя подошел к ним, старуха, выйдя из клетки,
ворчливо сказала:
— Общее собрание прогульщиков считаю открытым.
— Мы из Дворца пионеров, — крикнул один из маль-
чиков .— Мы к млекопитающим... Честное слово! Вот
справка. Кружок юннатов...
Старуха приблизилась, взяла в руки справку, прочи-
тала, вернула мальчикам.
— А ты? — спросила она Толю.
— У нас скарантина, — пробормотал Толя. Он спер-
ва хотел сказать «карантин», потом «скарлатина», и по-
этому у него получилось такое глупое слово.
Мальчики громко рассмеялись, и Толя, обидевшись,
ушел.
Проболтавшись часов до трех дня, он вернулся
домой.
Первые десять минут, как всегда в таких случаях, он
опасался, как бы мать не догадалась по его лицу, что он
прогулял школу; ему казалось, что это ясно написано
на его носу. Разговаривать надо было очень осторожно:
сгоряча легко проговориться. Ляпнул же он однажды
что-то про медведя, а потом торопливо вывирался, рас-
сказывая матери, как учительница естествознания при-
несла в класс медвежонка и они изучали его инстинкты.
Чтобы не отвечать на утомительные расспросы мате-
92
ри, Толя решил пустить в ход самый действенный спо-
соб: сняв в прихожей пальто, он сразу же взялся за
горло и сказал матери с порога комнаты;
— Почему-то больно глотать...	v
Анна Петровна, громко причитая, подвела его к свету;
он разинул рот до ушей, прогнусавил: «А-а-а», чувствуя
уже, что горло и в самом деле не в порядке.
— Я же говорила, что тебе еще рано выходить на
улицу, — сказала Анна Петровна.
— Ничего не рано. Пройдет.. Вот только завтра
у нас контрольная по русскому. Ребята говорили, изло-
жение могут дать, «Хамелеон», рассказ Чехова...
После обеда он лежал на диване, перелистывая
«Огонек».
Была измерена температура и оказалось самое не-
приятное — 36,7.
— Я так и знала! — всплеснула руками Анна Петров-
на.— Бестемпературный грипп! Голова болит? Только не
скрывай от меня.
— Ого! — сказал Толя. — Пополам раскалывается...
Его отец уже полгода был в командировке в Китае, а
в отсутствие мужа Анна Петровна чувствовала себя
беспомощной и особенно беспокоилась о здоровье сына.
Не пустить его завтра в школу она все-таки не реши-
лась. Весь вечер он так и пролежал на диване, укрытый
одеялом. Мать названивала знакомым докторам, узнавая
точные симптомы бестемпературного гриппа, затем бе-
гала в аптеку за лекарствами и поила Толю горячим мо-
локом, которого он терпеть не мог.
3
Четверо членов совета собрались, как было услов-
лено, у школы в половине шестого.
По дороге к Кравцову снова возник спор, начавший-
ся еще утром.
— Я все-таки недопонимаю, — сказал редактор Петя
Новиков, раскатываясь по ледяной дорожке тротуара.—
Чего ради мы идем к нему на квартиру? Это же, ребя-
та, неудобно...
— Верно! — поддержала его звеньевая Соня Петрен-
ко. — Получается какая-то семейственность. Я — против!
93
И она, забывшись, подняла руку, словно тут же на
улице собиралась голосовать.
— При чем тут семейственность? — холодно спросил
Вася. — У тебя, между прочим, дурацкая манера упо-
треблять слова, о которых ты не имеешь представле-
ния. — И он тут же объяснил: — Семейственность — это
когда хвалят почем зря, а мы, кажется, не собираемся
хвалить Тольку Кравцова.
— Тем более как-то неловко; заявиться к человеку и
наговорить ему неприятностей...
Сказав это, Соня сняла неожиданно запотевшие очки,
обнаружив большие, добрые и выпуклые глаза.
Хотя она, в сущности, высказала Васе почти то же
самое, что тот говорил вожатой вчера, эти доводы сейчас
уже показались Нилину раздражительно-глупыми.
— Мы должны побеседовать с ним при его матери.
Она нам поможет, как старший товарищ. Понятно?
Или тебе надо повторять двадцать раз?..
Второй звеньевой, Митя Сазонов — в его-то звене и
числился Кравцов — поддержал председателя. «Пусть
посмотрят, что это за тип, Толька Кравцов, тогда они
иначе запоют!» — думал Митя не без злорадства.
У Толиного дома Вася предупредил всех:
— Только давайте, ребята, так: не миндальничать,
резать все начистоту.
— Это ясно. Чего там, — согласилась Соня. — Раз
уж пришли.
— Сейчас тебе ясно, а потом будет неясно. Я твою
привычку знаю; чуть что — в кусты... Добренькая
очень! — Вася подозрительно посмотрел на нее. — Слу-
шай, Сонька, может, лучше тебе вовсе не идти?
— Почему это не идти? — захлебнулась Соня. — Не
ты меня выбирал...
На лестнице, у самых дверей квартиры, Вася осмо-
трел своих друзей и рукавом почистил Сонино плечо —
оно было вымазано мелом.
— Значит, так, я звоню! — предостерегающе прошеп-
тал Вася и протянул руку к кнопке. Но рука его на се-
кунду застыла. — В случае чего, отступаем организо-
ванно, все вместе.
— Ты про что? — наклонилась к нему Соня.
•— Ну, мать прогонит, мало ли...
Дверь открыла Анна Петровна.
94

Она приветливо улыбнулась и сказала:
— Здравствуйте, дети! Заходите, заходите, мы вас
ждем.
Ребята прошли в просторную прихожую.
— Толенька, где же ты? — крикнула Анна Петров-
на. — Принимай гостей.
Из кухни показалась пожилая домработница; сложив
на груди руки, она остановилась на пороге, разглядывая
ребят.
Вышел наконец Толя.
— Здорово! Давайте раздевайтесь, — сказал он.
Мать хотела погладить его по голове, но он уклонил-
ся, строго на нее посмотрев.
Прошли в столовую.
Здесь был накрыт большой обеденный стол, лежали
пироги с глянцевой рыжей корочкой и сладкие блинчики;
в центре, в высокой вазе горой насыпаны мандарины.
Около каждой тарелки — свернутая трубкой салфетка,
маленькие нож и вилка.
Из-под стола вышла старенькая добрая лайка и,
виляя пушистым хвостом, доброжелательно обнюхала
гостей.
— Песик! — сказала Соня, присела перед собакой на
корточки и погладила ее. — Песичек!..
— Между прочим, очень умное животное, — сообщил
Толя. — Клякса — барьер!
Он поставил перед собакой стул, она перемахнула
через него.
— Сидеть!
— Лежать!
— Лапу!
— Умри!
Глядя влюбленными глазами на Толю, Клякса охотно
проделала все, что ей было велено.
— Она только одного меня и слушается, — объяснил
Толя.
— Дети, садитесь к столу,— пригласила Анна Пе-
тровна. — Сынуля, ты даже не замечаешь, что твои гости
стоят.
— Мы, собственно, не гости, — преодолевая жесткое
смущение, и потому сурово сказал Вася Нилин. — Разве
Митя не поставил тебя в курс? — спросил он у Крав-
цова.
96
— Что-то говорил, — небрежно ответил Толя. — Но я
в точности не помню...
— Ты меня предупредил, — перебила его Анна Пе-
тровна, — что сегодня к тебе придут твои друзья и вы
устроите какое-то очень важное совещание. — Она улыб-
нулась.— Даже дети играют в совещания! .. Но я в ваши
дела не вмешиваюсь. Я только советую вам сначала по-
пить чайку, а потом начинайте свою официальную часть.
И она вышла из столовой распорядиться по хозяй-
ству.
— Ребята, даю слово, я его предупреждал про сбор!
Предупреждал или нет? — угрожающе подступил к Крав-
цову Митя Сазонов.
— В общем, да.
— Есть у тебя для этого
дела помещение? — спросил
Вася, досадливо оглядывая
накрытый стол. — Кажется,
можно было побеспоко-
иться. ..
«Отец уже пришел с за-
вода, — подумал он, — си-
дит, бедняга, один за сто-
лом, борща как следует себе
не нальет...»
Вошла Анна Петровна с
чайником. По лицам маль-
чиков она догадалась, что
ее сыном недовольны.
— У него гланды, — ска-
зала она. — Он недавно пе-
ренес тяжелую ангину.
— Мама, перестань,—
прошипел Толя,-— Пойдем-
те, ребята, ко мне в комна-
ту. Я говорил, что они чаю
пить не станут. Вечно ты со
своим чаем.
В соседней комнате,
проходя мимо велоси-
педа, стоявшего в углу, ff*
Толя нарочно заце- А.
пил звонок на руле—
7 И. Меттер
97
Звонок был особый, переливчатого звука,— но машина не
привлекла внимания гостей.
Было что-то в их поведении такое, что пугало Толю и
заставляло насторожиться. Он сел вместе с ними за свой
маленький письменный стол, но оказался на углу; хотел
было пересесть на диван, однако не сделал этого, боясь
окончательно отрезать себя от ребят и очутиться в оди-
ночестве.
Тихо вошла Анна Петровна с вязанием в руках.
— Можно? — шутливо спросила она.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал Вася. — Мы все
равно хотели вас пригласить.
Он раскрыл тетрадь, принесенную с собой, сурово
осмотрел товарищей и объявил:
— Сбор совета отряда шестого «В» класса считаю от-
крытым. Петя, веди протокол.
— Ох, даже протокол! — улыбнулась Анна Петров-
на. — Совсем как у взрослых.
Сын умоляюще посмотрел на нее; она замолчала.
— На повестке дня у нас один вопрос, — продолжал
Вася. — Слушаем персональное дело ученика нашего
класса Толи Кравцова.
Вася отлично знал, что на пионерских сборах не го-
ворят «персональное дело», но именно потому, что ны-
нешний сбор происходил в необычной обстановке, пред-
седателю захотелось придать всему особенно деловую,
суровую форму.
— Кравцов, встань! — велел Вася.
Толя неохотно поднялся.
— Почему ты без пионерского галстука?
— Я дома,— пожал плечами Толя.
— Конечно, это неважно, — сказала Анна Петровна,
торопливо подавая сыну галстук, хотела даже повя-
зать его, но Толя оттолкнул ее руку и повязал сам.
Ребята молча смотрели на него. Соня облегченно
вздохнула, когда галстук наконец-то оказался на месте.
— Слово предоставляется звеньевому Мите Сазо-
нову, — слишком громким голосом объявил предсе-
датель.
То, что выступать надо было не в классе, а в обыкно-
венной комнате, где стояла обыкновенная кровать, ви-
села на стене большая фотография, не Мичурина, не
Дарвина, не Пушкина, а Толи Кравцова — мальчик лет
98
пяти сидит в матроске на деревянной лошади, — все это
ужасно смущало Митю.
Он растерял внезапно все свои заготовленные мысли.
Если бы здесь не было Анны Петровны, он, вероят-
но, попросту заявил бы, что не желает говорить пер-
вым; они бы долго и нудно спорили, кому же высту-
пать первым, а потом он, может быть, и собрался бы
с мыслями.
От волнения и неловкости у него пересохло в горле.
И тут вдруг Митя увидел, что Толя Кравцов еле за-
метно ухмыльнулся. Это взорвало Митю, и от злости он,
хотя и нескладно, но заговорил:
— Ну чего ты, Толька, улыбаешься? Думаешь, так
приятно с тобой нянчиться? Я вообще, ребята, не могу
понять, чего он хочет. По-моему, самое важное — к чему
человек стремится. . . Вот, например, Кравцов, к сожале-
нию, в моем звене. Знаете, какое у него самое главное
слово? «Скучно». Ему все скучно... Я тебя в последний
раз спрашиваю: долго ты будешь дурака валять?
Митя сел.
Уже сидя, он ворчливо буркнул:
— Уроки мотает, контрольную содрал, в классе шу-
мит. .. Откуда ты взялся, честное слово!.. Не станет он
извиняться, я вам точно заявляю...
— Теперь я скажу, — вскочила Соня Петренко, взвол-
нованно поправляя на своем маленьком, тонком носу
очки. — Мне не понравилась речь предыдущего оратора.
Нельзя так ставить вопрос, что нам неохота нянчиться
с нашим товарищем. Все равно мы будем с ним нян-
читься— это наш пионерский долг... Нельзя так гово-
рить, будто Толя Кравцов — пропащий человек...
— Начинается! — прошептал Вася. — Я же предупре-
ждал, что Сонька у нас добренькая...
— Ты не шипи, — оборвала его Соня. — Ругаться все-
гда легко... А если мы имеем дело с человеком, который
не дорос, отстал.
— Чем это я не дорос? — обиделся вдруг Толя.
— Ну, конечно же, ты отсталый, — ласково пригла-
шая согласиться с ней, сказала Соня. — Ведь правда же?
Ты же ничем не интересуешься! Ведь условия у тебя,
Толенька, исключительно хорошие. У нас в школе вовсе
не у всех ребят живы родители. Я, например, вообще
живу у тетки. Васька живет с отцом, мать убили еще на
7
99
войне, он ее и не помнит вовсе... Я бы очень много дала,
чтобы моя мама сидела сейчас тут...
Соня говорила быстро, запинаясь и жестикулируя.
Она даже вышла из-за стола, подошла вплотную к Толе
и, приветливо заглядывая своими близорукими глазами
сквозь запотевшие очки в его лицо, спросила:
-— Нет, в самом деле, Толенька, в чем дело? Почему
ты такой отупевший?
Толя стоял глядя в пол. Из одной паркетины, у самых
ног, торчала шляпка гвоздя. Выдвинув незаметно вперед
ногу, он наступил на эту шляпку и вдавил ее в пол.
— Ты, главное, не молчи,— настойчиво попросила его
Соня и даже легонечко потеребила за рукав. — Ты вы-
скажись.
— Слово предоставляется Толе Кравцову, — объявил
Вася.
В комнату, стуча узенькими тонкими лапами, вбежа-
ла Клякса. Она радостно осмотрела всех, словно говоря:
«А вот и я, товарищи! Сейчас нам будет ужасно весело!»,
затем подбежала к своему хозяину, выгнула дугой бок и
закружилась на месте, ловя свой хвост.
Толя неприметно оттолкнул собаку ногой.
— Клякса тут совершенно ни при чем, — рассерди-
лась Соня. — Зачем ты ее ударил? Поди сюда, песик...
Но собака, лизнув Толину повисшую руку, легла
у его ног, положив свою острую морду на лапы.
— Нет, так у нас ничего не получится! — вскочил
с места Вася Нилин. — Ну, мы уговорим Кравцова, ну,
он еще раз скажет: «Я больше не буду», и все пойдет по-
старому. Я это ненавижу, когда взрослый парень гово-
рит: «Я больше не буду!»... Что это такое, в самом
деле?.. Ты не рассчитывай, Толька, что мы поговорим и
разойдемся. Мы тебе такую жизнь устроим, что не обра-
дуешься! Нас много, а ты один...
— Почему это я один? Похуже меня есть...
— Ну, ребята, ну что он мелет?—жалобно спросил
Вася. — Ему нравится, что похуже его есть! Равняться на
худших... Где ты откопал такой дурацкий лозунг?
Чтобы не пачкать протокол, редактор Петя Новиков
быстро записал на отдельном листке Толины слова, не-
медленно решив завтра же выпустить классные «Колюч-
ки» под названием «Кривцов призывает равняться на
худших!»
100
Он так увлекся этой заманчивой мыслью, что пропу-
стил несколько Васиных фраз. До него вдруг донеслось:
— Я даже не понимаю, как ты живешь! У тебя же ни
одного друга нету. Тебе кажется —ну, подумаешь, ерун-
да! А вот и не ерунда... Нам сейчас уже по двенадцать
лет. А ты чего-нибудь достиг? Через два года школу кон-
чаем. С нас теперь, знаешь, как спросят? Отец сказал,
им всякая шантрапа на заводе совершенно не нужна.
Они хотят выбирать. Ну куда мы тебя денем при комму-
низме? ..
Вася вытер рукавом взмокший лоб.
— Хоть бы ты заплакал, что ли! — горестно улыбнув-
шись, сказал он. — Я б тогда увидел, что тебя проняло...
И вдруг заплакала Анна Петровна.
Первой заметила это Соня. Она увидела, что Анна
Петровна как-то странно и часто сморкается, закрывая
платком все лицо. Не успела Соня сообразить, в чем
дело, как редактор Петя Новиков уже дергал председа-
теля за локоть и торопливо шептал:
— Васька, довольно! Вася, хватит!..
Растерявшись, Вася замолчал, и в наступившей ти-
шине отчетливо послышались всхлипывания.
— Это я написала для него контрольную! — всхлипы-
вая, говорила Анна Петровна. — Ну что ты стоишь, как
истукан? Расскажи им, как ты меня мучишь!
Она выбежала в соседнюю комнату и, рыдая, упала
на постель.
— Доволен? — тихо спросил Вася у Кравцова. — По-
шли, ребята...
Они двинулись по коридору на цыпочках, как в боль-
нице, и, столпившись в прихожей, начали торопливо оде-
ваться.
Добрая Соня от волнения все никак не могла по-
пасть в рукав пальто. Она уронила на пол очки; все ста-
ли нашаривать их, Вася привычно шипел:
— Вечно с тобой, Сонька! И сама ревешь, как
дура. •
— Я не могу смотреть, когда плачут, — виновато
оправдывалась Соня. Очки наконец нашли. Быстро оде-
лись.
В дверях кухни снова выросла пожилая домработ-
ница; она сложила на груди руки и сказала мужским
голосом:
101
— А я-то старалась, пироги пекла...
Открыв входную дверь и пропустив вперед товари-
щей, Вася обернулся к Толе, стоящему на пороге своей
комнаты:
— Завтра в классе извинишься перед Еленой Яков-
левной.
Домработница сказала:
— Как же, держи карман шире! У нас воспаление
самолюбия.. .
И, махнув рукой, исчезла в кухне.
После ухода ребят Толя с полчаса просидел у себя
в комнате. В углу стоял постылый велосипед. Духовое
ружье висело на стене. Клякса спала на диване, быстро-
быстро перебирая во сне лапами.
Из окна видно было, как по бульвару, шагая рядом,
шли четверо Толиных гостей. Вася размахивал руками и
что-то доказывал; Соня, разбежавшись, прокатилась по
ледяной дорожке, потом толкнула Петю Новикова
в снег, навалилась сверху и они, смеясь, забарахтались
в сугробе..
Толе стало обидно и одиноко сидеть в своей комнате.
Сперва он решил не думать о том, что с ним произо-
шло, но это никак не получалось. Сейчас было бы хорошо
совершить какой-нибудь поступок, чтобы доказать им
всем, что он вовсе не такой, как они о нем думают.
Он выходит, например, к доске и говорит учителю:
— Николай Иванович, можно — я вам отвечу сейчас
по физике?
И тут же начинает писать на доске очень красивым,
крупным, круглым почерком все законы и формулы.
— Позволь, Кравцов, — останавливает его изумлен-
ный учитель, — этой формулы я что-то не припомню.
— Возможно, — отвечает Толя. — Ведь эту формулу
я сам сочинил сегодня утром.
— Прекрасная формула! — восхищается физик. —
Великолепная формула. Поздравляю тебя, Кравцов,
с научным открытием. Пожалуй, тебе следует заняться
созданием нового искусственного спутника. Тем более,
что у тебя есть для этого дела собака лайка...
Разгоряченный этой воображаемой картиной и даже
почти поверив в нее, Толя вскочил со стула и беспокойно
прошелся по комнате.
Клякса проснулась на диване, сладко, по-старушечьи,
102
зевнула во весь рот и, соскочив на пол, затрусила к сво-
ему хозяину.
Толя погладил ее по горбатой спине и тихо спросил:
— Полетишь, Клякса?
Потом осмотрел комнату, словно вернувшись сюда
сию минуту, и тяжело вздохнул.
— Никуда ты, дура, не полетишь...
За стеной на постели лежала Анна Петровна.
Она слышала, как хлопнула входная дверь — ушли
ребята, как сын прошел к себе и затих.
За то время, что Анна Петровна просидела в углу на
диване с вязаньем в руках и слушала друзей сына, она
обо многом успела подумать и многое вспомнила.
Когда-то, давным-давно, она ведь тоже была пионер-
кой, и тоже сидела на сборах, и так же яростно набрасы-
валась на прогульщиков, лодырей и шалопаев. А теперь
Анна Петровна горестно слушала, как ребята честили ее
собственного сына.
Сперва она хотела вступиться за него, по материн-
ской привычке, но почему-то не посмела. Когда его ру-
гали взрослые — муж, учителя, директор школы, —
у нее всегда хватало сил и решимости хоть в чем-нибудь
противоречить им, выискивая оправдания.
Нынче же, именно потому, что поведение Толи обсу-
ждали его сверстники, Анна Петровна сидела молча,
съежившись в углу дивана.
Сын стоял посреди комнаты, свесив длинные праздные
руки, тупо уставившись в пол, и изредка молол постыд-
ную чепуху, — все это было мучительно.
Господи, ведь это же ее сын, двенадцать лет ее
жизни! ..
И в голове ее мелькнуло, как много лет назад — ему,
кажется, было года три, — Толя стоял на кровати и
бросал на пол резинового зайца; он бросит, а она на-
гнется и поднимет: он снова нарочно уронит, а она снова,
. меясь, поднимет. И старая нянька, поглядев на это,
сказала:
— Ох, Петровна, Петровна! Гляди, дорогонько тебе
встанет этот зайчишка! ..
Толя вошел в комнату матери, когда она уже лежала
с сухими открытыми глазами.
— Мама, ну чего ты? — севшим от долгого молчания
голосом спросил Толя. — Мама, перестань, пожалуйста...
103
Анна Петровна молчала.
— Ты не плачь. . . Я не терплю, когда ты плачешь. ..
— Я не плачу, — тихо сказала Анна Петровна. —
Зачем мне плакать? Я сама во всем виновата. Ведь я же
написала за тебя сочинение...
— Ни капельки ты не виновата. — И вдруг, захлеб-
нувшись собственным благородством, он быстро продол-
жил: — Вот увидишь... Ты только поверь мне. Они пра-
вильно про меня говорили. Они еше не все знают. Я им
завтра все расскажу... Ты только поверь мне, мама. Ну,
хочешь, ну, в последний раз. Ну, в самый последний!
— Хорошо, — сухо ответила Анна Петровна. — Я по-
стараюсь поверить, хотя это очень нелегко.
Она поднялась и поправила растрепавшиеся волосы.
— И больше я не стану поднимать зайцев.
Последнюю фразу она произнесла совсем тихим го-
лосом.
Толя хотел было спросить, о каких зайцах говорит
мать, но у нее было непривычно злое лицо, да и он сам
решил, что, вероятно, ослышался: зайцы, по его мнению,
здесь были совершенно ни при чем.
ДВА ДНЯ
Если бы Маша Корнеева загодя меня предупредила,
что в шестой группе имеются нездоровые настроения, я,
может, как-нибудь подготовилась к ним. Но Маша была
вне себя оттого, что выходит замуж, и поэтому, сдавая
мне дела, сияла на всю комнату. Через окошко было
слышно, как ходит около клумбы Машин жених, моло-
денький лейтенант: он скрипел новыми сапогами по
гравию.
Должно быть, ей казалось, что в такой день все обя-
заны быть счастливыми и на свете все прекрасно устро-
ено. Я даже немножко растерялась, потому что впервые
видела Машу в таком настроении. Мы встречались с ней
редко — пожалуй, только на пленумах райкома комсо-
мола; там она была сдержанной, выглядела старше, и
кое-кто даже побаивался ее выступлений.
— Ну, Корнеиха поехала! — говорили наши девчата.
А тут вдруг передо мной оказалась совсем другая
Маша. Она часто смеялась, иногда даже я не понимала
почему, движения у нее стали порывистыми, как у дев-
чонки.
105
Она вынула из шкафа папки с протоколами и пла-
нами работ, групповые договора на соревнование, рас-
катала около меня на столе рулон старых стенгазет — это
все содержалось у нее в образцовом порядке, который
как-то не вязался с ее нынешней возбужденностью и
легкомыслием.
Я тоже волновалась, но только совсем по другому по-
воду. И поэтому меня злил Машкин беспричинный смех,
вертлявость и то, что она все время прислушивалась
к скрипу гравия за окном, словно там играл для нее
лично духовой оркестр. Вдобавок ко всему лейтенант
начал что-то насвистывать.
— Тебе здесь будет замечательно! — сказала Маша,
обняв меня за плечи.
Мне стало ее жалко.
— Ладно Иди, — сказала я. — Будем считать, что
я все поняла.
— Да я ни капельки не тороплюсь... Может, у тебя
есть какие-нибудь вопросы?
Она произнесла это, уже надевая плащ, но на по-
роге остановилась и совершенно серьезно предупре-
дила меня:
— Только потом чтобы не было разговоров, что ты
принимала дела впопыхах. Печать лежит в верхнем ящи-
ке стола, налево...
Из окна было видно, как она повисла на руке лей-
тенанта, а он сменил ногу, приноравливаясь к ее
шагам.
Комната была пуста, если не считать меня. Я еще как
следует не успела ее разглядеть. На стенах висели таб-
лицы и диаграммы. На столе лежали журналы и стоял
горшок с цветами.
Зазвонил телефон. Чей-то глухой голос сказал:
— Комсорга мне.
— Она только что ушла.
— А кто со мной говорит?
— Комсорг, — вспомнив, кто я такая, ответила я.
В трубке сердито хмыкнули.
— Это у вас такие шутки?
Растерявшись, я молчала и только громко дышала
в трубку.
— Зайдите ко мне.
Я сразу догадалась, что это директор училища.
106
Он грузно ходил по кабинету, когда я вошла к нему.
Может, потому, что я сама маленького роста, меня не-
множко подавляют рослые люди. А директор был такой
громадный и полный, что я даже не смогла его сразу це-
ликом рассмотреть. Протянув мне молча большую, пух-
лую руку, он кивнул на кресло, приглашая садиться. За-
тем, обернувшись, сурово сказал:
— Надеюсь, все ясно?
Только теперь я заметила двух девушек, стоявших
у двери. Обе они были в форме ремесленниц. Одна из
них, круглоголовая, черноволосая, держала руки в кар-
манах шинели и смотрела в сторону, в окно. Вторая,
худенькая, с большими, блестящими глазами на малень-
ком остром лице, откинула тоненькую светлую косичку
с плеча за спину и звонко ответила:
— Ясно.
— Идите, — отпустил их директор.
Мне было ужасно неудобно сидеть в кресле: я в нем
буквально провалилась, та-
кое оно было податливое.
— В шестой группе фо-
кусничают, — сказал дирек-
тор, отыскав меня глазами в
кресле. — Кстати, это по ва-
шей комсомольской час-
ти. .. — Он сел за стол и
подпер свое тяжелое лицо
кулаком. — Давайте знако-
миться. Как вас зовут?
— Клава.
— Не пойдет, — сказал
директор. — «Клава» — это
пускай мама вас называет.
Отчество?
— Петровна.
— Утверждаем, — одоб-
рительно кивнул он. — Дол-
жен сказать прямо: ваша
предшественница авторите-
том не пользовалась. Замуж
не собираетесь?
Мне пришлось даже не-
вольно фыркнуть:
107
— Нет.
— Я почему спрашиваю? За три километра — воин-
ская часть. Кавалеров, с увольнительной до двенадцати
ночи, хватает. В старших классах у нас полно невест. На-
род трудный. Имеются иждивенческие настроения... Вы
до нас в совхозе работали?
— В совхозе.
— Освобожденным секретарем?
— Нет. Овощеводом.
Директор покачал головой и пристально посмотрел на
меня.
— Нелегко вам придется... В случае чего, обращай-
тесь прямо ко мне.
— Спасибо.
Он поднялся и протянул мне руку.
-— Главное — не распускайте их, держитесь автори-
тетно, а то они на голову сядут. Это такой народ, всегда
ищут, где у человека слабинка...
На прощанье директор сказал мне, что сегодня при-
езжает в училище представитель Управления трудовых
резервов и ему будут показывать усадьбу.
— Приходите, быстрее войдете в курс...
Я успела забежать в свою комнату, открыть чемодан
и повесить на гвоздь два своих платья, а то они были
очень уж мятые. В комнате осталась от Маши кровать,
маленький столик и два стула. За печкой лежали дрова,
но топить мне уж было некогда.
Я только посмотрела, где здесь выключатель, чтобы
в темноте можно было его нашарить и зажечь свет.
И еще приколола к стене фотографию нашего школьного
выпуска. На фотографии я совсем маленькая, только го-
лова торчит, как булавка, в заднем ряду. Посмотришь на
эту карточку и думаешь: «До чего ж ты в школе спокойно
жила, Клавка! .. И время-то как летит, не успеешь огля-
нуться,— то первое мая, то седьмое ноября»...
Я, конечно, смешно говорить, совершенно не суевер-
ная, но фотокарточку всегда вожу с собой и, первым
делом, на новом месте пришпиливаю ее к стене. Все-таки
сначала не так одиноко. Сидит в центре на карточке
Андрей Николаевич, у него глаза очень хорошо получи-
лись, ну, буквально как в жизни: с какой стороны ни
зайдешь, а он все смотрит на тебя.
Когда я пришла через полчаса на скотный двор, там
108
заканчивали уборку. Девочки торопливо домывали полы
и коровнике. Я еще удивилась, потому что у нас в сов-
хозе никогда этого не делали. Коровы испуганно озира-
лись на свои хвосты, к которым были подвязаны банты.
Я сперва подумала, что девчонки над ними созорничали,
и спрашиваю одну:
•— С чего это вы так принарядили скотину?
А она улыбается и отвечает:
— Велено было.
Я только хотела было выяснить, в чем дело, но тут
появляется директор с представителем Управления. Это
оказалась женщина, в руках у нее был большой желтый
портфель.
Директор стал водить ее по коровнику; около некото-
рых коров он останавливался, пояснял, сколько они дают
молока, какой рацион питания, когда собираются те-
литься.
Я хожу сзади и слушаю.
В животноводстве я мало чего понимаю. Мне только
немножко неловко, что у директора все так получается,
вроде это не коровы дают молоко, а он сам лично.
Я часто думаю: неужто люди сами не замечают сво-
их очевидных недостатков? Например, человек врет. Он
же прекрасно знает, что врет, так неужели ему трудно
удержаться? Или, например, он хвастает. Ведь ему
должно быть непременно совестно, что все понимают, что
он хвастает. Какое же он при этом может получать удо-
вольствие? .. Конечно, мне тоже приходилось в жизни
говорить неправду, но я всегда в такие моменты ужасно
боялась, что это будет заметно, и мне был противен мой
страх, и вся я себе была противна. Когда-то в школе
Андрей Николаевич приводил нам одну хорошую восточ-
ную поговорку: «Самая лучшая ложь — это правда».
И вот, слушая, как директор училища дает пояснения,
я посматривала на женщину с портфелем. Мне очень хо-
телось, чтобы она вдруг сказала:
— Да перестаньте говорить все «Я» и «Я»! •. Это же
нет никаких сил слушать!..
Но женщина молчала. У нее было усталое лицо, — до
нас трудно добираться из города. Вероятно, она за-
мерзла в своих туфлях на сыром полу, да еще и дуло из
дверей.
Когда мы перешли в свинарник, там как раз шло
109
кормление поросят. Девочки вынимали их за задние
ножки из ящиков, по двое сразу, и быстро подкладывали
к соскам лежащих матерей. Поросята от жадности да-
вились молоком, расталкивая друг друга, повизгивали,
а мать укоризненно хрюкала.
В одной из загородок упрямо стояла длинная свинья.
Две девочки чесали ей бок. Они тихо, наперебой, угова-
ривали ее:
— Ложись, Пашка... Ложись, пожалуйста.. .
В ящике визжали голодные поросята. Подкладывать
их под стоящую свинью девочки боялись.
— Я же вас, кажется, инструктировал, — строго ска-
зал им директор.
Затем он обернулся к представителю и указал паль-
цем на жерди, низко прибитые вдоль каждой загородки.
— Это усовершенствование я ввел для того, чтобы
свиноматки не давили свое потомство. У них есть такая
манера — неожиданно валиться на бок, прямо на поросят.
Я дал команду протянуть жерди, и теперь поросятам ни-
чего не страшно. ..
Тут я не выдержала и сказала:
— А у нас в совхозе давным-давно так делали.
— Прошу познакомиться, — кивнул в мою сторону
директор. — Секретарь нашего комсомольского комитета.
Опыта еще маловато, но вкус к общественной работе уже
есть. Будет работать с огоньком.
Я удивилась, откуда это ему все известно, покраснела
и подала представителю руку.
За моей спиной послышалась вдруг какая-то возня,
топот ног, и рядом со мной оказались те самые две де-
вочки, что стояли днем в кабинете директора.
— Вера Федоровна, — сказал директор, — к вам же-
лают обратиться ученицы шестой группы.
Круглоголовая, черноволосая девочка шагнула впе-
ред, и за ней, словно связанная одной ниточкой, тотчас
же двинулась худенькая; и снова, как давеча в кабинете,
черноволосая смотрела куда-то в сторону, а худенькая
звонко произнесла:
— В группе механизаторов хочут с вами поговорить.
— Не «хочут», а хотят, — поправила ее Вера Федо-
ровна.
— А у них все на свой манер, — сказал директор.
— Я охотно зайду к вам, — сказала Вера Федоров-
110

на, — но если это по тому же вопросу, о котором мы
с вами уже беседовали, то вряд ли мне удастся вам по-
мочь.
— Тогда и заходить не требуется, — хриплым голосом
бухнула черноволосая.
Я увидела, как худенькая толкнула ее локтем, но та
круто повернулась и быстро пошла прочь.
— Красиво? — спросил директор.
Худенькая девочка молчала, глядя ему прямо в лицо
своими большими, незамутненными глазами.
— Можете идти, — сказал ей директор; и, когда она
ушла, он вздохнул: — Молодо — зелено, Вера Федо-
ровна. .. Их тоже надо понять: увидят слабинку и нач-
нут фокусничать...
В тот день я освободилась поздно и, хотя все время
помнила, что надо выяснить какое-то недоразумение
в шестой группе, у меня до нее руки не дошли.
Вечером я решила обойти общежитие, иначе долго
пришлось бы ждать, пока со всеми перезнакомишься:
ведь комсомольцы видели меня только один раз, когда
выбирали.
Вообще-то я, кажется, не очень робкая. У меня даже
был план первой беседы, то есть я его не писала, но он
у меня был составлен в голове. Смущало только не-
множко, что комнат в общежитии много, а план-то
у меня всего-навсего один.
«Ну да ничего, — думала я, — изменю его в рабочем
порядке».
Кстати, я заметила, что это выражение очень прилип-
чивое. Когда неохота что-нибудь срочное довести до кон-
ца, мы говорим: решим в рабочем порядке.
Застряла я в первой же комнате. Никаких вопросов,
согласно плана, мне не удалось задать. Может, я держа-
лась недостаточно авторитетно, но получилось так, что
девочки больше спрашивали меня, нежели я их.
Начало было довольно глупое. Я вошла и сказала:
— Здравствуйте, девочки. Я пришла к вам в гости.
Одна ученица читала книгу у парового отопления.
Двое вышивали. А трое остальных сидели за длинным
столом и писали что-то. Сперва они показались мне все
на одно лицо.
Кто-то придвинул для меня табурет и спросил:
— Вы вместо Марьи Константиновны?
112
я сначала даже не сообразила.
— Это кто же Марья Константиновна?
— Наш бывший секретарь.
— Да, — ответила я, — вместо нее.
А сама в это время думаю: «Вот с ума сошла Машка!
Приучила величать себя по имени-отчеству...»
— А вас как зовут?
— Клава.
Тут я заметила, что девочка, которая сидела у паро-
вого отопления, заложила пальцем страницу и улы-
бается.
— А правда, что Марья Константиновна вышла
замуж за офицера?
— Правда.
— По-моему, она его и не любит вовсе.
Я не успела ответить: одна из девочек, что сидела за
столом, прищурилась на свою подругу.
— Ну что ты, Тонька, мелешь? С чего б она тогда вы-
ходила замуж?
— А надоели мы ей все, — уверенно тряхнула голо-
вой Тоня.-—Она ж сама говорила... И потом, какая
же это любовь, если у них не было никаких препят-
ствий?
Я удивилась:
— Ну, а какие же препятствия могут быть?
— Мало ли...
Она неопределенно усмехнулась.
— Тонька мечтает, чтобы из-за нее дрались на дуэ-
ли,— сказала девочка за столом. — А за это нынче дают
пятнадцать суток...
Мне хотелось перевести разговор на другую тему.
У меня была намечена для первой беседы тема: «Любовь
к своей профессии», но они меня сбили. Я попыталась
закруглить их спор.
— Доказать свою любовь дракой легче всего. Каж-
дый дурак сумеет... Сколько хороших людей из-за этого
погубили!
Наверное, я сказала это слишком резко.
Все замолчали.
Тоня снова заложила пальцем книгу.
— А Марья Константиновна была противная!
Не знаю почему, я вдруг спросила:
— Хочешь, я угадаю, на какой постели ты спишь?
8 Ц. Меттер	ИЗ
И сразу же указала на ту кровать, над которой ве-
ером были приколоты фотографии киноартистов.
Все девочки оживились и стали просить, чтобы я уга-
дала и про них тоже.
— Не смогу, — призналась я.
— А как же вы про меня угадали? — спросила Тоня.
— По фотокарточкам.
Я не заметила, что в комнату вошли еще девочки.
Они столпились за моей спиной. Оттуда, из-за спины,
я услышала голос:
— А вы надолго к нам?
— Еще с полчасика посижу, — обернулась я.
— Да нет, я не про сейчас, я вообще, надолго ли?..
Это спрашивала та самая худенькая ученица, с кото-
рой мы нынче уже дважды встречались. Мне показалось,
что она смотрит на меня при этом как-то нехорошо...
— А ты как хотела бы? — ответила я и тотчас поняла,
что сморозила глупость, потому что никто меня здесь со-
вершенно не знает.
— По мне, живите, — равнодушно сказала худень-
кая. — Мы никого не гоним, от нас сами уезжают...
— Да нас особенно и не спрашивают, — добавила ее
черноволосая подруга, высунувшись из-за плеча, но не
глядя на меня.
— Вы так все время вдвоем и ходите? — спросила я.
Они мне ничего не ответили, а Тоня сказала:
— У них разочарование в жизни...
— Хватит! — грубо оборвала ее черноволосая; она
потянула подругу за рукав: — Пошли, Катя!..
Катя развязно улыбнулась, сказала: «Извините, по-
жалуйста» — и они обе ушли.
Мне бы, конечно, надо было не отпускать их и выяс-
нить, в чем же дело, или порасспросить девочек в этой
комнате, но, во-первых, я боялась потерять свой автори-
тет, а во-вторых, во что бы то ни стало хотела провести
беседу на подготовленную тему: «Любовь к своей про-
фессии».
Беседа в тот вечер так и не получилась. Меня начали
спрашивать, откуда я приехала, где училась, нравится ли
мне артист Кадочников, верю ли я в дружбу с мальчи-
ками, бывает ли любовь с первого взгляда, — я только
успевала поворачиваться в разные стороны и отвечать.
Наверное, я нагородила много чепухи. Во всяком случае,
114
мне долго в ту ночь не спалось. Я даже громко вздыхала,
вспоминая, как глупо отвечала на некоторые вопросы.
«Не получится из тебя вожак!» — горестно думала
я, ворочаясь в постели.
Назавтра, в обед, за мной прибежала сторожиха
и сказала, что меня кличет директор.
Когда я вошла к нему в кабинет, он разговаривал по
телефону.
— Меня держат водопроводные трубы, — говорил
он. — Полтора дюйма... Корпус я сдам к праздникам.
Отчет отправил вчера...
Он протянул мне раскрытый классный журнал, ле-
жавший перед ним на столе, и ткнул пальцем в страницу.
— Полюбуйтесь, — шепнул директор, прикрыв рукой
трубку.
Я стала рассматривать указанную страницу. На ней
было много ровно выведенных, одинаковых двоек, словно
кто-то практиковался, выводя их одну под другой.
Я даже ахнула.
Директор уже повесил трубку. Он поднялся, громад-
ный, с сердитым лицом.
— Ознакомились? .. За такие фокусы будем исклю-
чать из комсомола. Сегодня же соберите комитет, вызо-
вите заводил и гоните вон. Формулировка — анти-
общественное поведение. По линии административной...
— А что случилось? — спросила я.
Директор навис надо мной, опершись кулаками
о стол.
— В шестой группе на уроке тракторовождения не-
сколько человек отказались отвечать преподавателю.
Когда я срочно прибыл в класс, мне дали понять, что
и в дальнейшем по этому предмету задания выполняться
не будут...
— Хорошенькое дело! — поднялась я из кресла. —
Я сейчас же пойду к ним и поговорю...
— Отставить! — резко остановил он меня. — Неужели
вы предполагаете, что беседа с вами возымеет больший
результат, чем со мной? Сейчас надо действовать. Иначе
они почувствуют слабинку. Заводил, зачинщиц — немед-
ленно, сегодня же выгнать из комсомола! ..
Вероятно, он увидел на моем лице растерянность, по-
тому что уже мягче и тише добавил:
— Кстати, ваш авторитет от этого только подымется.
8*
115
Они почувствуют твердую руку. — Он как-то болезненно
сморщился (я даже подумала, не болит ли у него чего-
нибудь) и прошептал: — Срам-то какой, господи!..
Мне стало на секунду жаль его, такой он был помя-
тый, несчастный и замотанный. Но все-таки я спросила:
— А если комитет не согласится?
— Что, не согласится?
— С моим предложением исключить их...
Он посмотрел на меня так, будто я на его глазах вы-
прыгнула в окно.
— Боюсь, — сказал директор, — что вас рановато вы-
брали комсоргом училища.
Зазвонил телефон, и я, потоптавшись, ушла.
На душе у меня было ужасно нехорошо. Прошло
всего ничего, как я начала работать в училище, и уже
сразу не знаю, как мне поступить.
Я пошла к себе в комитет. По дороге со мной здоро-
вались; девочки весело и шумно пробегали по залу —
была переменка, — а я шла и думала: вот они все, на-
верное, считают, что идет их новый секретарь, которому
ясно, как надо жить. Я хорошо помнила по своим школь-
ным годам, что больше всего завидовала свободе взрос-
лых людей; я погоняла время, чтобы и мне поскорее вы-
расти, а там уж я сама себе хозяйка.
В комитете я занялась своим столом, — надо же было
познакомиться с бумагами, оставленными Машей.
Вынув папку протоколов заседаний комитета, я стала
читать их. Может, в тот момент у меня было такое на-
строение, но только протоколы показались мне мертвыми.
Все эти «слушали — постановили», конечно, очень нуж-
ны, но по ним совершенно невозможно было представить
себе жизнь. Теперь-то я понимаю, что я тогда торопи-
лась, у меня вообще дурацкий характер, мне все хочется
побыстрее, сразу. У себя в совхозе я уже всех ребят хо-
рошо знала и они меня знали, а тут я внезапно оказалась
наедине со своим письменным столом. В одном из ящи-
ков мне попалась под руку печать комитета, собственно,
даже не печать, а штампик «Уплачено», для членских
взносов. Дунув на него, я стала механически, как завод-
ная, шлепать им по чистому листу бумаги: «Уплачено»,
«Уплачено», «Уплачено»...
И вдруг мне сделалось страшно. Я сижу одна, никто
ко мне не заходит, никому я не нужна. А вечером на ко-
116
митете я должна ставить вопрос об исключении девочек,
которых совершенно не знаю. Вероятно — я не хотела
даже себе сознаваться, — меня мозжило именно это.
Девчонки поступили безобразно,— растравляла я себя
против них, — черт знает как поступили! В конце концов,
когда человек ведет себя антиобщественно, у нас есть
все основания обойтись с ним сурово. Училище не может
ждать, пока я узнаю всех комсомольцев в лицо. Да
помимо меня имеются члены комитета, они-то в курсе.
Никому неохота переносить такой срам безнаказанно.
У меня даже заворошилась нехорошая мыслишка, что
вот как удачно получилось, что я только недавно сюда
пришла, и, значит, безобразный поступок девчонок из
шестой группы еще не ложится пятном на мою личную
работу. Конечно, стыдно, что я так подумала, наверное
это и называется — «пережитки прошлого». Со мной уже
бывали такие случаи, что я определенно ловила себя на
разных пережитках, и всегда, между прочим, удивлялась,
каким же образом, откуда я ими заражаюсь? Автобио-
графия у меня очень хорошая — я сирота, росла в дет-
доме, прошлое мы проходили только по книжкам, какое
же оно должно быть липучее, если я его все-таки где-то
подцепила!
Но это все между прочим. Главное, я себя уговари-
вала, что директор прав, не велев мне ходить в шестую
группу. Меры надо было принимать срочно, а разо-
браться одной с налета мне все равно не удастся.
Доказывала я себе это очень честно и старательно, но,
когда раздался звонок с уроков, я вдруг вскочила и,
ругая свой характер на чем свет стоит, оказалась в кори-
доре у дверей шестой группы.
Они уже собрались уходить, когда я вошла в класс.
Даже посторонний человек наверняка почувствовал
бы, что здесь, в шестой группе, творится что-то неладное.
Они возились подле своих парт, как отяжелевшие осенние
мухи. Друг на дружку девочки смотрели не прямо в гла-
за, а сбоку, с каким-то ожесточенным унынием. Конечно,
не все это так подробно я сразу заметила, когда влетела
к ним в класс, но теперь-то мне определенно кажется,
что подавленность девчонок я почувствовала тотчас.
— Садитесь. Мне надо с вами поговорить, — сказала
я, еще толком не зная, что буду произносить дальше.
На первую парту, прямо передо мной, медленно опу-
117
стились две знакомые девочки: худенькая, с острым ли-
цом, и большеголовая, черноволосая.
Остальные нехотя, вразнобой, стали тоже лениво уса-
живаться.
— Своим возмутительным поступком, — сказала я,—
вы позорите честь комсомольцев...
И сразу я почувствовала, что не так начала. Должно
быть, не нужно было с ходу набрасываться на них, это
им не понравилось. Но, в конце концов, я прибежала сюда
вовсе не для того, чтобы заискивать перед ними. И я про-
должала говорить, все шибче ожесточаясь на свой не-
верный тон и на девчонок, которые довели меня до этого.
Они сидели безучастно. Мои слова увязали, как в бо-
лоте. Я забиралась в своей речи все выше и выше — по-
моему, я даже сказала что-то насчет спутников — и окон-
чательно оторвалась от земли.
Все это было произнесено одним духом. Худенькая
девочка на первой парте зевнула во весь рот. Может, это
была и нервная зевота, но я от нее оробела и пришла
в себя.
•— Вот, — сказала я. •— Допрыгались! Во всем учи-
лище единственная группа механизаторов сельского хо-
зяйства, а трактора не усвоили... Как же вы, интересно,
собираетесь работать?
— Вприглядку. По картинкам, — громко ответила
черноволосая с первой парты.
Кто-то невесело рассмеялся. Я ничего не поняла.
— По каким картинкам?
— А по которым нас учат водить трактор.
Она указала пальцем за мою спину.
Оглянувшись, я увидела на стене штук десять цветных
таблиц; на них был изображен трактор в целом виде и
по частям; стрелки пронизывали каждую деталь; детали
были пронумерованы; под номерами, на полях, написаны
названия.
— Ну и что? Замечательные наглядные пособия, —
сказала я. И, посмотрев в глаза худенькой Кати, доба-
вила:— А ты думала: раз-два — и сразу за баранку?
— Так баранки-то как раз и нету, — тихо сказала
Катя.
И снова кто-то рассмеялся.
Катя быстро обернулась:
— Да перестаньте! Вы же видите, человек ничего
118
не понимает... — Она поднялась и, ковыряя пальцем
парту, сказала: — Это они не над вами. Не расстра-
ивайтесь, пожалуйста... Нам самим не сладко, мы сами
замучились... Можно, я вам сейчас поясню?
Через час я вышла из класса такая злая, что об меня
можно было чиркать спички.
Директора в кабинете не оказалось: уроки давно кон-
чились, он отправился домой.
Я еле добралась до своей квартиры: уже стемнело, и
все дома были похожи друг на дружку. Шел тонкий, сы-
пучий дождь, он даже не шел, а висел в воздухе. Свет
из окон не дотягивался до дороги, затихая в палисад-
никах.
Я шла, глупо вытянув перед собой руки, чтобы не
наткнуться на сосны. Небо было густо закрыто быстрыми
тучами, луна бегала за ними, испуганно показываясь
то тут, то там.
В моей комнате было еще сырее, чем на улице. Печку
не топили, вероятно, с лета; из всех щелей пополз дым,
когда я подожгла щепки. Я дула на них до головокру-
жения. Огонь, наконец, заладился. Сидеть против откры-
той дверцы было приятно; постреливали дрова, от неожи-
данного тепла я цепенела.
На пустой стене, над кроватью, висела фотография
моего школьного выпуска. Свет из топки прыгал по кар-
точке. От этого прыгающего света у Андрея Николаевича
дергалась щека.
«Сидишь? .. Ну, сиди», — говорил он.
А ребята, окружавшие его, сказали:
«Здорово, Клавка! Как живешь?»
Я прикрыла печку и пошла искать квартиру дирек-
тора.
Он сам отпер мне дверь и даже не удивился, что я
вдруг явилась.
— Вот это, я понимаю, комсорг! — громко сказал он,
обернувшись в комнату.— Сразу видно живинку в деле!..
Ольга, поставь еще тарелку.
Я не успела опомниться, как директор ввел меня
в дом.
За столом пила чай представитель Управления Вера
Федоровна. Жена директора жарила на плите яичницу.
Пахло так вкусно, что я проглотила слюну. Мне не надо
было садиться за стол, я стала отказываться, но они, на-
119
верное, решили бы, что я выламываюсь, поэтому я все-
таки села.
Будь это в кабинете, я бы, конечно, сразу начала тот
разговор, из-за которого пришла, а тут получилось так,
что я вроде гостья. Да еще этот мой дурацкий аппетит!
Я ужасно много ела. И чем больше ем, тем мне хуже
не нравится, как я выйду из положения.
Жена директора все подкладывает мне, лицо у нее
доброе, толстое.
— Грибы покушайте. Я сама собирала.
Директор посмотрел на меня, улыбнулся и сказал
Вере Федоровне:
— Позавидуешь им, честное слово! Своим хребтом
добыли им счастливую жизнь...
— Они это не всегда ценят, — сказала Вера Федо-
ровна.
— Со временем поймут, — сказал директор. — Когда
из нас лопухи вымахнут, может, и помянут добрым сло-
вом. .. Молодежь нынче капризная, все ей подавай го-
товенькое. ..
— Иждивенческие настроения,— сказала Вера Федо-
ровна.
— Это точно. По совести сказать, горя они не
знают... Вертишься тут с новым корпусом: то лимиты
не спустили, то счет в банке арестован, то труб недо-
хватка. Истинно вам повторяю, Вера Федоровна, я опа-
саюсь за сроки. ..
Должно быть, они уже беседовали об этом до моего
прихода, потому что у нее сделалось скучное лицо.
— Не будем рядиться, Степа-н Палыч. Срок сдачи за-
писан с ваших же слов.
— Ну, все! — сказал директор. — Крест. Мое слово —
закон. .. Вот, комсорг, видала, как меня поджимают? ..
И все для кого? Для наших девушек. Для их светлого
будущего. А они еще фокусничают, крутят носом. .. —
Он повернулся к Вере Федоровне, привалившись грудью
к столу.— Я тут, Вера Федоровна, подсказал нашему
комсоргу исключить двух заводил шестой группы из ря-
дов комсомола. Думаю, — правильно?
— Конечно. — Она тактично зевнула, прикрыв рот
ладошкой. — Потом, пожалуй, можно будет их восстано-
вить, но, по крайней мере, они сообразят, что вели себя
непозволительно.
120
Я спросила:
— Как же это понять: сперва исключить, а потом вос-
становить? Значит, они не заслуживают исключения?
— Есть такая воспитательная мера, — пояснила Вера
Федоровна. — Секретарю комитета она должна быть из-
вестна.
— Ав Управлении известно, что уроки тракторовож-
дения проводятся без трактора?
•— Мы знаем.
Она внимательно на меня посмотрела.
Директор скрипнул стулом.
У меня, как назло, упала вилка, я стала ее поднимать
и снизу, из-под стола, сказала:
— Какие ж это будут механизаторы, курам на
смех! . .
Когда я выпрямилась на стуле, их двоих было не
узнать. Они уже сидели за обеденным столом, как за
письменным, и чудно было видеть под их авторитет-
ными лицами чашки, тарелки, ложечки.
Директор хотел что-то сказать, он даже разинул рот
и выпучил глаза, но она его остановила:
— Погодите, Степан Палыч. Комсорг должен знать
историю вопроса.
Говорила она в нос, так что мне все время хотелось
высморкаться; мне казалось, что это станет заметно по
моим глазам, и поэтому я смотрела к себе в тарелку.
Вера Федоровна объяснила, что нынешний выпуск ме-
ханизаторов — первый и последний, больше их в учи-
лище не будет, да и возникли они, оказывается, слу-
чайно, три года назад, по недосмотру бывшего дирек-
тора.
— Это профиль не ваш. Училище выпускает полево-
дов, овощеводов и животноводов. Я полагаю, ясно?
Все время, пока она говорила, Степан Павлович ко-
лотил в такт каблуком по полу.
Я сказала:
— Спасибо. История мне совершенно понятна, только
девочки здесь при чем? Кто-то наколбасил...
Директор шумно выпустил из надутых щек воздух.
— Вот интересные новости!. . Девчонки устраивают
безобразие, а комсорг пристраивается к ним в хвост!
В дверях показалась его жена с миской в руках.
— Отведайте свеженькой капустки.
121
Увидев наши лица, она гихо поставила миску на стол
и пошла прочь к плите.
Я ответила, что, по-моему, шестая группа защищает
свои справедливые требования, но делает это неправиль-
ным, совершенно непозволительным путем.
— Какие такие у них могут быть требования! — ска-
зал директор. — Кормим, поим, одеваем, обуваем...
Меня разобрала обида.
— А чего вы, Степан Палыч, все время попрекаете их
куском? Хлеб, между прочим, им дает государство. А вот
трактора не даете вы. Это большая разница. .. Они не
телята, что можно подвязывать им банты на хвосты..
— Какие банты? — спросила Вера Федоровна.
— А те, что специально для начальства привязывают
коровам на скотном дворе.
У директора лоб сделался бурый, у Веры Федоров-
ны — белый.
Она сказала:
— Я их даже не приметила, эти банты.
— Вы, может, и не приметили, а молодежь обо всем
составляет свою точку зрения.
— Чересчур грамотные стали! — крикнул дирек-
тор.— Ты сперва заработай на свою точку зрения...
— Кричать, Степан Палыч, совершенно ни к чему, —
остановила его Вера Федоровна. — Товарищ комсорг мо-
лода, неопытна, и наш долг — разъяснить ее заблужде-
ния. Клавдия Петровна, несомненно, путает государст-
венный подход к делу с личным. Шестая группа механи-
заторов в данном конкретном случае противопоставила
свои интересы — общественным. Комсомолец не имеет
морального права думать только о себе. Разве сотни ты-
сяч комсомольцев, по первому зову отправившиеся на
целину, не пренебрегали подчас собственной выгодой,
удобствами, карьерой во имя общих интересов? Разве
наши молодые полярники, рискующие жизнью на дрей-
фующих льдинах...
Меня стало укачивать.
Распялив глаза, я смотрела Вере Федоровне в рот,
чтобы не обидеть ее, и она на моих глазах то увеличива-
лась до потолка, то уменьшалась, словно я пролетала
мимо нее на качелях.
Директор снова барабанил каблуками по полу.
Лучше бы уж она молчала, а он орал на меня, тогда
122
я знаю, как отвечать; а когда мне говорят такие слова,
какие произносила своим ровным голосом, в нос, Вера
Федоровна, то я всегда немножко теряюсь, все слова в
отдельности очень сильные, и картина из них получается
крупная, но зато и девчонки, и я сама выходим по срав-
нению с этими словами, как букашки. До того я при этом
становлюсь букашкой, что даже неохота руками шеве-
лить: никто все равно меня не заметит и совершенно ни-
какого значения я не имею.
Но, подумав так, я всегда сперва теряюсь, а потом
начинаю злиться. Что ж это такое, на самом деле! Мы
стараемся, хотим как лучше, а Вера Федоровна пере-
ехала через нас этими правильными словами и даже
с земли не подняла...
Я вежливо дождалась, пока она закончит, встала со
стула и сказала:
— Извините, Вера Федоровна, если я не так скажу,
но наше училище не на льдине. И получить один трактор
для учебы — это не вопрос. А раз уж Степану Палычу не
с руки, то мы обратимся в райком партии...
— Девчонка! — крикнул Степан Павлович. — Утри
нос. Когда вы в люльке пеленки пачкали, я строил госу-
дарство! ..
Вера Федоровна сказала:
— Не надо, Степан Палыч, противопоставлять ста-
рое поколению молодому.
Я ничего ему не ответила, поблагодарила за угоще-
ние и ушла.
У директорской калитки, из темноты, шагнули за
мной какие-то две фигуры и пошли рядом.
В потемках, да еще со свету, я ничего не разобрала.
Только слышу: то одна фигура чихнет и высморкается,
то другая. Идут с двух сторон и молчат. Я немножко
испугалась, а потом думаю:
«Ладно, спорить не буду, отдам ватник, он у меня
старенький. А часы ни за что не отдам, пусть хоть режут,
они у меня именные, от совхоза...»
Идем так — они молчат, и я молчу. Я даже постепен-
но успокаиваюсь.
«Нет, — думаю,—ватник тоже не отдам. С какой
стати! ..»
Еще немного прошли, вдруг слышу тихий голос:
— Вам за нас попало, да? .,
123
Надо же!.. Да это худенькая Катя со своей больше-
головой подружкой Лидой. Я чуть было не бросилась
их целовать, но вовремя сдержалась, чтобы не уронить
авторитет.
— Конечно, — говорю, — попало. А вы откуда знаете?
— Догадались.'
— Не ври, — чихнув, сказала Лида. —Мы в форточку
слышали.
— Случайно, что ли?
— Случайно.
Лида опять чихнула.
— Не ври. Мы за вами давно идем, еще когда вы
к директору пошли... У Катьки все ноги промокли. ..
Я ничего им не ответила, потому что ругаться —
у меня искренне не получилось бы, а хвалить было не
за что.
У себя в комнате я заставила их снять туфли и по-
сушить у печки ноги. Шинели у них были тяжелые от
дождя. Угли еще мигали, сухие поленья охватило огнем.
Уперев босые ноги в печку, Катя сказала:
— А ведь, между прочим, вы у нас второй день. Фак-
тически Марья Константиновна должна за нас от-
вечать. ..
— А ты кто, чушка? — сказала Лида.
— Все-таки меня еще надо воспитывать.
Я спросила:
— И тебе не совестно?
— Было б не совестно, мы б за вами не шли.. .
Назавтра я пришла к ним на урок.
Я нарочно так подгадала, чтобы явиться в класс
прямо к звонку. Забравшись на последнюю пустую пар-
ту, я так волновалась, будто это меня сейчас станут вы-
зывать к доске и я осрамлюсь на весь мир.
Педагог долго листал журнал; не глядя на учениц,
сделал перекличку. Было видно, что он зол и обижен на
группу. А может, ему и самому было противно препода-
вать тракторовождение по картинкам. Он тер свою боль-
шую желтую лысину, словно хотел оттереть ее добела;
потом тихим голосом назвал какую-то фамилию.
В середине класса быстро вскочила девочка; лица ее
я не видела.
Держа над журналом перо, педагог спросил;
— Будем отвечать?
124
— А чего ж, конечно, — громко сказала девочка и
стала выбираться из-за парты. ..
На большой перемене я из учительской позвонила
в райком партии. Секретарь уехал в колхоз, я попросила
передать, что Завтра хотела бы попасть к нему на прием.
Как раз в это время в учительскую вошел директор. Я не
сразу увидела его, но почувствовала, что кто-то тяжело
смотрит в мой затылок.
Когда я повесила трубку и обернулась, он сказал:
— Попрошу вас зайти ко мне.
Он разговаривал со мной в своем кабинете стоя.
— Думаю, Клавдия Петровна, — сказал директор,—
что нам трудно будет сработаться...
Я молчала.
— Мне пришлось, к сожалению, через голову комсо-
мольской организации, погасить возмутительное безо-
бразие в шестой группе. Я проделал ту воспитательную
работу, которую обязаны были сделать вы. Нашему учи-
лищу нужен опытный комсорг, делающий свое дело
с огоньком, с живинкой, настоящий вожак молодежи.
Если вы не приложите достаточных усилий...
— А как насчет трактора? — спросила я.
Директор бешено посмотрел на меня.
— Это для нас не проблема, — сказал он. — Сегодня
вечером его отгружают в адрес училища.
ЛЕНА И СЕМИНАРИСТЫ
Лена Синицина жила на улице Конных уланов.
Это была единственная улица в курортном поселке
Воршан. Здесь, в самом центре, стоял высокий костел
с острой крышей и пикообразной колокольней. К южной
стене костела прислонилась двухэтажная гостиница,
в которой и жила Лена со своей матерью, Марией Пет-
ровной Синициной.
По улице Конных уланов ходили босые крестьяне
в рваных соломенных шляпах и пешие курортники, съе-
хавшиеся в Воршан лечить больные желудки.
Густой овражистый лес подступал к самой улице.
В лесу были разбросаны здания санаториев. На их сте-
нах еще красовались старые названия, написанные латин-
скими буквами.
Два раза в день — идя в школу и возвращаясь до-
мой — Лена громким шепотом читала эти причудливые
слова:
— «Стефания», «Лодзианка», «Мулен-Руж»...
Слова были непонятные, они казались Лене не только
иностранными, но словно взятыми из другого мира, из
другой жизни.
Многое из того, что обступило здесь Лену, представ-
126
лялось ей удивительным. Идя по улице, она порой даже
вздрагивала от неожиданности, когда, обращаясь друг
к другу, прохожие говорили:
— Пан!.. Панна! ..
Для Лены слово «пан» — «господин» — было одним
из самых оскорбительных и унизительных слов. Да и,
по правде сказать, ей было смешно и горько видеть,
как два оборванных человека важно величают себя
«господами».
На ближайшей к улице Конных уланов опушке леса,
среди невысоких гипсовых колонн, соединенных аркой,
стояли на подставке два сверкающих металлических ци-
линдра с кранами. Они были накрыты выпуклым стек-
лянным колпаком и походили на модель двухтрубного
парохода, которую когда-то Лена видела во Дворце пио-
неров.
Из этих цилиндров через краны текла минеральная
вода.
На каменной арке высечено было название всего этого
сооружения: «Зрбдло матки бозки».
Лена знала, что три эти польских слова в переводе на
русский язык обозначают: «Источник божьей ма-
тер и».
По утрам у кранов толпились курортники; вместе
с ними приходили к источнику ксендз и два семинариста.
Худощавый, желтощекий ксендз лечил водой желудок,
а румяные семинаристы пили горькую щелочную воду
с религиозной целью.
Все трое, так же как и Лена, жили в гостинице при
костеле.
Под островерхой крышей ютились голуби. Когда
громко звонил колокол, они стремительно вылетали на
простор и возмущенно кружились над костелом до тех
пор, покуда он не умолкал.
В гостинице было десять комнат. В далекие времена,
когда все местечко Вбршан вместе с его домами и зем-
лями принадлежало богатому графу, пану Студзинскому,
гостиница была построена им для приезжих коммерсан-
тов. Граф, вероятно, считал, что купцам будет приятно
после удачной сделки срочно замаливать свои торгаше-
ские плутни тут же рядом со своим домом.
Но коммерсантов не очень тянуло в местечко Вбршан
и раньше, до установления советской власти, а осенью
127
тысяча девятьсот сорокового года в гостинице жили со-
ветские служащие и, кроме них, ксендз и два семина-
риста.
Семинаристам было по девятнадцать лет, они были
сиротами и попали в духовную семинарию из приюта.
Семинария в тот год временно была закрыта, однако ста-
рательный ксендз продолжал учить молодых людей бо-
гословию на дому.
Мария Петровна Синицина, которую судьба занесла
в Вбршан с далекого Урала, служила в местечке при по-
селковой больнице медсестрой. Отец Лены погиб в этих
местах, освобождая с Красной Армией Западную
Украину.
Чаще, нежели остальные жильцы гостиницы, Мария
Петровна встречалась с семинаристами: они ежедневно
виделись на кухне.
Над большой белой кухонной плитой юноши повесили
черное распятие и раз в неделю украшали его цветами.
Пар из кастрюль и сковородок поднимался к обнажен-
ному спасителю, как будто борщ, молоко и котлеты при-
носились ему в жертву.
Семинаристы выходили в кухню в черных суконных
штанах казенного образца, в белых рубахах с крахмаль-
ной грудью, наглухо застегнутых под самым кадыком, и
в черных подтяжках.
Когда Мария Петровна увидела их в первый раз, они
стояли молча возле кухонного стола и приготовляли
обед. Один из них размешивал муку, а другой подливал
в нее воду и бережно из бумажного фунтика сыпал
сахар.
— Здравствуйте, — сказала Мария Петровна.
— Здравствуйте, — ответили семинаристы.
— Здесь духовка хорошая?
— Хорошая, — сказали семинаристы.
Они отвечали тихим хором.
— Надо будет пироги спечь, — сказала Мария Пет-
ровна. — А вы что, тесто делаете?
— Мы приготовляем суп с клецками, — вежливо и
подробно ответили семинаристы.—Из всех возможных
супов мы любим больше всего именно этот.
— А жены где? В командировке?
Молодые люди покраснели одинаково быстро и оди-
наково сильно.
128
— Мы не женаты,— сказали они. — Мы семинаристы,
— Это другое дело, — смутилась Мария Петровна,
хотя она и не совсем точно представляла себе, что это
значит.
— У меня тоже дочь в школе учится, в шестом
классе.
В кухне они встречались каждый день. Мария Пет-
ровна удивлялась тому, как ловко и споро они стряпают.
Пожалуй, лучше всего это видно по тому, как мужчина
чистит картошку. Семинаристы срезали кожуру за один
прием, почти не отнимая ножа от картофелины. И блю-
да,, которые они приготовляли, были не простыми блю-
дами холостяков — яичница, чай, сосиски, — а сложной
поварской едой. Свеклу в борщ они нарезали звездоч-
ками, к рыбе делали белый соус. По всему видно было,
что они научились готовить впрок: жениться им запре-
щено религией, а на прислугу—это еще когда зарабо-
таешь!
Первое время тринадцатилетняя Лена Синицина не
заговаривала с семинаристами. Но, узнав, что они где-
то учатся, она спросила:
— А математику у вас преподают?
— Нет, — ответил Стефан.
Во время приготовления пищи он делал самую
главную и важную работу: заправлял суп и пробо-
вал его.
— А какие предметы у вас учат?
— Богословие.
— Это на что похоже? — спросила Лена. — На исто-
рию или на географию?
— Про богословие так не принято говорить, — по-
краснел Стефан.
— Странно, — обиделась Лена. — Я же не понимаю!
Когда наступили холода, она приходила со своими
учебниками в кухню и, садясь на теплую печь, готовила
уроки. Семинаристы вежливо рассматривали книги и
тетради. Они брали их в руки, как маленькие дети бе-
рут невиданного доселе жука или растение. Сначала
Лена боялась, что они заметят в ее тетради какие-нибудь
ужасные ошибки.
— Пожалуйста, не думайте, что это чистовик, — го-
ворила она, хотя тетрадь была действительно чистовая. —•
Это я списывала с доски, а в это время кто-то прошел по
9 И. Меттер
129
коридору и я ошиблась. Тут должно быть написано «пи-
текантроп», от которого произошел человек, а устно я хо-
рошо отвечала...
— Человека создал бог,— строго сказал Стефан.
— Была такая точка зрения, — сказала Лена, — но
она неправильная. Земля оторвалась от Солнца. Это
сказал Лаплас. А Наполеон говорит ему: «Почему же
вы ничего не говорите про бога?» Тогда Лаплас отве-
чает: «Мне эта гипотеза совсем не нужна». Гипотеза —
это предположение, а Наполеон — французский импера-
тор, — торопливо пояснила Лена.
Несмотря на размолвки, между ней и юношами уста-
новились дружеские отношения. По вечерам они иногда
вместе решали задачи. Семинаристы были не очень силь-
ны в математике. Обычно на другой день они с тревогой
спрашивали Лену, верно ли была решена вчера задача.
Если оказывалось, что решение было неправильным, Сте-
фан говорил:
— Простите, пожалуйста, Лена. Мы приносим вам
свои извинения.
Самым страшным для них предметом было естество-
знание. Если Лена готовила уроки по естествознанию,
семинаристы не подходили к ней. Они возились у пли-
ты, гремя посудой, раздраженные и злые друг на
друга.
Стефан обратился однажды к Лене:
— Я бы на вашем месте не стал читать такие книги:
они развращают человеческую душу. Все, что там напи-
сано, неверно.
— А что же верно?
— Жизнь на земле сотворил бог. Если бы вы верили
в это, то всякое явление природы было бы очень просто
и красиво объяснено.
— Хорошо, — сказала Лена. — Начнем с простоква-
ши. Почему молоко превращается в простоквашу?
— Это обидный вопрос, — сказал семинарист. —
Нельзя, рассуждая о боге, брать простоквашу.
— Значит, у вас в богословии не проходят молочно-
кислые бациллы. И это очень жаль, — сказала Лена. —
Возьмем другое. Углеводороды у вас проходят?
— Нет, — ответил Стефан. — Это слишком светский
предмет.
130
— А белки? — спросила Лена. — Не может же быть,
чтобы у вас ничего не говорили про белки!
— Лена, — горестно воскликнул семинарист, — вы
требуете невозможного! Простокваша, белки — богосло-
вие выше этого!
На другой день, после очередного урока естествозна-
ния, Лена пришла домой радостная и возбужденная. Она
дождалась в кухне прихода семинаристов и, едва они
показались, спросила их:
— Раз так, скажите мне, пожалуйста: отчего в кипя-
ченой воде появляются бактерии?
Семинаристы переглянулись, поговорили шепотом по-
польски, и Стефан быстро поднялся наверх к ксендзу.
Через десять минут он вернулся и сказал:
— Бактерии, так же как моллюски, черви и членисто-
ногие, были созданы богом на шестой день творения. Они
появляются сами по себе там, где этого хочет всемо-
гущий.
— Хорошо, — сказала Лена. — Все в порядке.
Она взяла кастрюлю, налила в нее воды и поставила
на огонь. Когда вода закипела, Лена перелила ее в две
бутылки.
— Значит, так, — сказала Лена. —-Тут кипяток, и тут
кипяток.
Семинаристы смотрели на нее, как на фокусника.
Она заткнула одно горлышко толстой пробкой из
ваты, а вторую бутылку оставила открытой.
Потом Лена сказала:
— Вы возьмете сосуды к себе в комнату. Вы дадите
мне честное слово, что поставите их на окно и ничего не
будете бросать туда. Они будут стоять у вас неделю...
Теперь каждый в отдельности пусть даст честное слово.
Семинаристы растерянно поклялись. Бутылки они
взяли с собой.
Целую неделю Лена не разговаривала с ними об этом.
Юноши же, очевидно, решили воздействовать на ее за-
коснелую душу каким-нибудь особо сильным сред-
ством.
Они пригласили ее посетить вместе с ними костел.
Случилось это под вечер, на улице стемнело, службы
в этот день в костеле не было.
Переступив порог пустынного, полутемного здания и
глядя на притихших, торжественных семинаристов, Лена
9
131
и сама ощутила какую-то скованность — она стала го-
ворить шепотом.
Свет в костеле шел из-за карнизов — лампочек не
было видно, — свет разливался по стенам, не достигая
пола.
У колонн, справа и слева от входа, стояли, раскинув
на кресте белые каменные руки, два босых Христа.
Ступни их, грудь и ладони были прибиты к кресту гвоз-
дями; из-под гвоздей сочилось по три капли крови.
И гвозди и кровь были нарисованы художником очень
похоже.
Семинаристы сперва опустились на колени перед од-
ной статуей, поцеловали холодные каменные ноги, затем
то же самое проделали и перед второй статуей.
Ноги эти, должно быть, целовало множество людей,
подумала Лена, потому что ступни и весь белый ка-
мень до колен были захватаны руками прихожан и за-
салены их поцелуями.
Она прошла вперед; семинаристы тихо следовали
за ней.
Остановившись перед одним из простенков, Лена
рассматривала огромную мраморную доску, сплошь уве-
шанную серебряными бляшками. Бляшки эти были
похожи на какие-то неведомые ордена. Но, всмотрев-
шись, Лена заметила, что на каждом таком ордене вы-
давлена была какая-нибудь часть человеческого тела:
глаз, ухо, рот, рука, колено...
— Что это? — шепотом спросила Лена.
Семинаристы, тоже шепотом, перебивая и дополняя
друг друга, объяснили: если верующий человек заболе-
вает— у него, например, болит ухо или глаз, — то он
молит божью матерь, чтобы она излечила его от недуга.
Выздоровев, он, в благодарность ей, заказывает такую
бляшку, на которой изображается исцеленная часть его
тела. Бляшку прибивают к мраморной доске в ко-
стеле.
— У нас даже в поликлиниках этого не делают,—
сказала Лена.
Семинаристы возмущенно переглянулись. Костел не
произвел на нее должного впечатления.
Через несколько дней она оставила в кухне, в пустой
кастрюле Стефана, записку:
«Завтра чтоб вы были здесь в семь часов вечера
132

по московскому времени. Будет продолжение опыта
с водой».
Из школы она пришла с ящичком, который несла пе-
ред собой бережно, как цветы. В семь часов семинаристы
принесли в кухню бутылки. Лена подозрительно посмо-
трела сначала на семинаристов, потом на бутылки, но
ничего не сказала.
Она вынула из ящика микроскоп.
— Пока я буду подготовлять, можете посмотреть на
свои пальцы, — строго сказала она.
Семинаристы стали рассматривать в микроскоп своп
пальцы. Юноши были, в сушности, наивны и просты, и
им было интересно смотреть в микроскоп.
Лена приготовила два стек-
лышка. На одном была капля из
открытой бутылки, на другом —
из закрытой.
Семинаристы по очереди по-
смотрели в микроскоп.
Капля, взятая из открытой бу-
тылки, кишела живыми сущест-
вами. На другом стеклышке не
было ничего.
— Миленькие! — сказала бак-
териям Лена; она очень вол-
новалась. •— Смотрите, какие ми-
ленькие!
И тут она сразу стала очень
серьезной:
— Луи Пастер был гений.
Повторяйте за мной, потому что
вы проиграли. Луи Пастер был
гений. Он открыл, что даже бак-
терии не могут самозарождаться.
Повторите!..
Ксендз стоял с портфелем на
пороге кухни. Он вежливо улы-
бался.
— Панове семинаристы! —
сказал ксендз, не переставая
улыбаться. — Прошу вас на ми-
нутку к себе. Простите, пожа-
луйста, мадемуазель Лена.
134
Двое юношей поплелись за священнослужителем.
Лена осталась в кухне ждать их. Чтобы не было скучно,
она рассматривала в микроскоп все, что попадало под
Руку.
Семинаристы не пришли.
Ночью, сквозь сон, Лена слышала, как под окнами
фыркала и топталась лошадь.
А утром под дверью она нашла записку: «До свида-
ния, Лена. Приносим свои извинения».
Больше она их никогда не встречала.
Ксендз отправил семинаристов в далекий маленький
городок: он думал, что там не будет девочки Лены и се-
минаристы по-прежнему станут верить, что моллюски,
черви и членистоногие были созданы богом па шестой
день творения.
СОДЕРЖАНИЕ
Очки ; . . ........................  5
Первый урок........................13
Сердитый бригадир	............	33
Директор. (Переработано	для	детей)..53
Заяц .............g	» 85
Два дня . ... ,................ .	. 105
Лена и семинаристы . , ............126
ДЛЯ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ВОЗРАСТА
Меттер Израиль Моисеевич. «Сердитый бригадир»
Ответственный редактор Г. В. Антонова. Художник-редактор Н. Д. Полозов..
Технический редактор 3. П. Корешок. Корректоры Л. К- Малявко и
А. К. Петрова.
Подписано к набору 11/1 1960 г. Подписано к печати 23/VI 1960 г. Формат
84	lOS1/^. Печ. л. 4’|v Усл. п. л. 6,98. Уч.-изд. л. 6,88. Тираж 30 000 экз.
М-34670. Ленинградское отделение Детгиза. Ленинград, наб. Кутузова, 6.
Заказ № 5. 2-я фабрика детской книги Детгиза Министерства просвещения
РСФСР. Ленинград, 2-я Советская, 7. Цена 3 р. 05 к.

Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ
Музей детских книг DjVu/PDF
sh eba.spb.pu/bi в